Book: Брак поневоле



Брак поневоле

Барбара Картленд

Брак поневоле

Глава 1

Наверху что-то затрещало, потом послышался грохот, и леди Лэмберн, дремавшая в кресле, вздрогнула от неожиданности.

– Боже мой! Что это может быть? – с тревогой спросила она.

Ее дочь Камилла оторвалась от шитья, поднялась со своего места у окна и, подойдя к матери, успокаивающе положила руку ей на плечо.

– Боюсь, мама, это потолок в гобеленовой спальне, – сказала она, – после недавних дождей туда протекла вода и штукатурка намокла. Старый Уитон предупреждал, что штукатурка может обвалиться, но никто так ничего и не предпринял.

– Это уже третий потолок! – воскликнула леди Лэмберн, – У меня такое ощущение, что дом рушится прямо у нас на глазах.

– Для ремонта нужны деньги, – тихо произнесла Камилла, – как и для всего остального.

Леди Лэмберн посмотрела на свою дочь, и ее утомленные глаза наполнились слезами.

– Камилла, что с нами будет? – спросила она. – Видит Бог, у нас уже не осталось ничего, что можно было бы продать. Я говорила твоему отцу еще до его отъезда в Лондон, что эта поездка будет бесполезной.

– Я тоже этого боялась, – ответила Камилла, – но милый папа всегда так оптимистичен. Он был совершенно уверен, что встретит кого-нибудь, кто сможет помочь нам.

– Сэр Гораций всегда был таким, – вздохнула леди Лэмберн. – Он никогда не переставал надеяться, даже когда, казалось, все было против него. Но сейчас у нас просто отчаянное положение, и когда Джервез вернется на берег, он найдет нас в долговой тюрьме.

– Нет, нет, мама, этого никогда не случится! – попыталась утешить ее Камилла.

– Я думаю об этом каждую ночь, – горестно продолжала леди Лэмберн. Если бы только я не была так слаба и так беспомощна, возможно, я смогла бы обратиться к кому-нибудь, кто знавал нас в прежние дни. Столько людей приходило в наш дом, когда твой папа был послом. Я считала, что у меня больше друзей, чем у всех других женщин на свете, о где эти друзья сейчас?

– Действительно, где? – эхом отозвалась Камилла, и в ее голосе прозвучала нотка горечи. – Ведь не только мы потеряли все деньги, когда в прошлом году закрылись банки, то были ужасные дни для тысяч таких же, как мы. Папа говорит, что среди надписей, выбитых на надгробиях за многие столетия «Год смерти 1816» будет встречаться чаще других.

– Мы, по крайней мере, хотя бы живы, – прошептала леди Лэмберн, – но порой я думаю, надолго ли.

– Мама, ты не должна огорчаться, – взмолилась Камилла, опускаясь перед матерью на колени и обнимая ее. – Может быть, Джервез вернется домой разбогатевшим, и тогда ты сможешь поехать на воды и поправишься. Я знаю, что горячие источники очень полезны для твоих ног.

– Я бы предпочла иметь достаточно денег, чтобы ты могла ездить в Лондон и развлекаться там, как подобает девушке твоего возраста, – возразила леди Лэмберн. – Камилла, ты не должна сидеть здесь взаперти.

– Не беспокойся обо мне, мама, – быстро перебила ее дочь, – ты же знаешь, что, когда я была в Лондоне в начале прошлого года, я не очень-то хорошо провела время, хотя тетя Джорджина была необыкновенно добра ко мне. Все, чего я хочу, – это жить здесь с тобой и папой и знать, что у нас есть еда и крыша над головой.

– Сейчас все это кажется едва ли возможным, – с тоской проговорила леди Лэмберн. – Мне так стыдно, что слуги не получали жалованья уже почти шесть месяцев. Я не могу смотреть в глаза Агнесс, когда она приносит мне чай или изо всех сил чистит серебро, за которым, бывало, следили дворецкий и три лакея.

– Агнесс не имеет ничего против, – с улыбкой заявила Камилла, – она прожила у нас всю жизнь, и ты прекрасно знаешь, что она уже стала частью семьи. Знаешь, только вчера вечером она сказала мне: «Когда мы снова станем богатыми, мисс Камилла, мы еще посмеемся над всем этим». Наши беды – это ее беды, наше счастье, когда оно придет, – ее счастье.

– Когда оно придет! – воскликнула леди Лэмберн. – Почему же задерживается твой отец? Будем молиться, чтобы он не занял золота у какого-нибудь старого друга и не попытался увеличить его количество за игорным столом.

– Папа вовсе не игрок, – заверила ее Камилла. – Ты же знаешь, что все деньги, которые он скопил за годы дипломатической службы, были вложены. Папе просто не повезло, что большую часть своих сбережений он обратил во французские франки.

– Мы лишились почти всего, что у нас было, из-за этого чудовища Наполеона, – всхлипнула леди Лэмберн. – Когда в прошлом году банки закрылись, это был настоящий удар. А мы думали, победа принесет нам богатство. Это жестоко, Камилла! Я чувствую себя такой беспомощной!

– Я тоже, – ответила Камилла, целуя мать в щеку. – Но мы ничего не можем сделать. Только молиться. Помнишь, мама, ты всегда верила, что молитва может помочь там, где все остальные средства бессильны.

– Раньше я всегда в это верила, – призналась леди Лэмберн, – но сейчас, моя дорогая, я боюсь.

Камилла тихо вздохнула и вернулась на свое место у окна. Апрельское солнце, проходившее через стекло решетчатого окна, согревало ее маленькое заострившееся личико. Истончившаяся фигурка дочери, силуэт которой вырисовывался на фоне окна, потрясла леди Лэмберн.

«Камилла слишком худа», – подумала она, и это было неудивительно: запасы еды в доме уменьшались день ото дня. Они задолжали деревенскому мяснику, а в доме не осталось ни одного егеря, который мог бы принести кроликов или голубей, служивших основной пищей семьи в эту трудную зиму. Слуги покинули дом. Остались только Агнесс и Уитон, прослуживший в доме больше пятидесяти лет. Сейчас, полуослепший и страдающий ревматизмом, он буквально ползал, выполняя свою работу.

Леди Лэмберн на мгновение прикрыла глаза и вспомнила выдающихся людей, толпившихся в их доме, когда она и сэр Гораций вернулись из Европы накануне войны. Как посол он пользовался особым вниманием других дипломатов при Сент-Джеймском дворе, которые буквально стекались, чтобы увидеться с ним, и, в нетерпении ожидая новостей из Европы, шумно приветствовали снискавшего столь громкую известность Горация и его красавицу жену.

Они приносили подарки Камилле, дорогие безделушки, но девочка часто находила их менее интересными, чем старые игрушки, горячо любимые ею с самого детства. Уже тогда она была очень красива, дитя из сказки с золотыми волосами и глубокими голубыми глазами, которые внимательно изучали собеседника.

– Она будет красавицей, в честь которой станет провозглашать тосты весь город, – говорили дипломаты леди Лэмберн. – Через несколько лет ваш дом будут осаждать толпы пылких поклонников.

Леди Лэмберн не могла не признать, что они говорили правду, и с годами прелестный ребенок превратился в ослепительную красавицу. Но сейчас у семьи не было денег на модные платья, не было дома в Лондоне, а только разрушающийся елизаветинский особняк и приходящее в упадок поместье с полями, заросшими сорняками и крапивой, потому что некому было на них работать.

– О Камилла, какие я возлагала на тебя надежды! – воскликнула леди Лэмберн; казалось, ее слова вырвались из самого сердца.

Камилла не слушала мать. Она подняла руку, как бы прося тишины.

– Мне кажется, мама… нет, я почти уверена, что это звук колес, – закричала девушка и выбежала из комнаты.

Леди Лэмберн услышала, как торопливые шаги Камиллы эхом отозвались в зале, а затем звук открываемого запора на входной двери. Не в состоянии передвигаться самостоятельно в своем кресле на колесах, леди Лэмберн могла только сжать руки и почти неистово молиться.

– Господи, прошу тебя, пусть мой дорогой супруг принесет нам какие-нибудь надежды на будущее.

Послышался звук голосов, дверь гостиной, которую Камилла оставила приоткрытой, широко распахнулась, и на пороге появился сэр Гораций.

Несмотря на годы, это был необычайно красивый мужчина со стального цвета волосами, зачесанными назад с его высокого лба. В щегольски завязанном галстуке, безукоризненно чистом и неизмятом, несмотря на дальнюю дорогу, и многоярусном дорожном пальто, которое он не успел сбросить, он выглядел неестественно высоким и в то же время элегантным.

В том, как он на секунду застыл в дверях, было что-то торжествующее, и ему ничего не нужно было объяснять, потому что жена видела выражение его лица.

– Гораций! – Ее голос понизился. – Гораций, любовь моя!

Сэр Гораций прошелся по комнате, и, когда он нагнулся, чтобы поцеловать жену, она протянула ему свои дрожащие руки. Ее пальцы, хотя и изуродованные болезнью, сохраняли следы былой красоты, а отполированные ногти и накрахмаленные изысканные кружева, охватывавшие запястья, говорили о том, как тщательно она продолжала ухаживать за своими руками.

– У тебя все удачно?

Леди Лэмберн едва могла говорить, так сильно билось ее сердце.

– Более чем удачно! – заявил сэр Гораций, и его голос, казалось, разнесся по всей комнате.

– О папа! Рассказывай же скорее!

Камилла стояла рядом с отцом, не отрывая от него глаз, и ее белокурые локоны словно пританцовывали от возбуждения.

Уныние прошло, с приездом сэра Горация все вокруг ожило. Исчезла атмосфера беспокойства и отчаяния. Теперь – словно каждый угол наполнился светом – появились надежда и растущая уверенность.

– У тебя все в порядке, мой дорогой? – поинтересовалась леди Лэмберн. Когда бы ее муж ни возвращался из своих путешествий, она не забывала задать ему этот вопрос.

– О да, – успокоил ее сэр Гораций, – все в полном порядке, и мне просто не терпится рассказать вам обо всем. Но сначала, Камилла, прикажи слугам принести из кареты подарки, которые я привез вам обеим.

– Подарки, папа? Какие?

– Паштет для одной и баранью лопатку для другой, а также целый ящик отборного коньяка и лучший индийский чай для твоей мамы.

– Как замечательно! – воскликнула Камилла и выбежала из комнаты, зная, что Агнесс и Уитону понадобится ее помощь, чтобы перенести свертки в дом. У кучера будет и так много забот с лошадьми.

Когда Камилла ушла, сэр Гораций, поднеся руку жены к своим губам, сказал:

– Нашим несчастьям пришел конец, дорогая.

– Но как? Что случилось? – спросила леди Лэмберн. – Если это заем, разве его не придется возвращать?

– Это не заем, – начал сэр Гораций и неожиданно замолк, потому что в комнату возвратилась Камилла.

– Папа! – воскликнула она. – На козлах твоей дорожной кареты был лакей, и он сказал, что ты его нанял. Это верно?

– Конечно, верно, – ответил сэр Гораций. – У меня не было времени найти кого-нибудь еще, но, без сомнения, мы можем снова нанять в деревне своих старых слуг. Этот лакей был свободен, поэтому я привез его с собой.

– Откуда деньги на все это? – спросила Камилла.

Теперь, когда первое волнение улеглось, в ее глазах появилась тревога.

– Я готов все рассказать тебе, Камилла, – ответил отец. – Но можно, я сначала чего-нибудь выпью? Поверьте, я мчался сюда с такой головокружительной скоростью, что даже не останавливался напоить лошадей. Я хотел как можно скорее рассказать тебе и маме, что произошло.

– Я принесу бутылку твоего нового коньяка, – улыбнулась Камилла.

– Нет, – резко остановил ее сэр Гораций, – прикажи сделать это лакею. Тебе нет никакой надобности терять свое достоинство, как ты это делала последние месяцы.

Камилла снова улыбнулась, и на ее щеках появились ямочки.

– Я никогда не думала, что, ухаживая за тобой, роняю свое достоинство, – мягко проговорила она.

Сэр Гораций, забыв о своей жажде, взял руки дочери в свои и привлек ее к себе.

– Моя самая дорогая, самая любимая дочь, – начал он, – я потому столь взволнован новостями, которые принес, что они касаются тебя. А это для меня важнее всего на свете.

– Касаются меня? – Камилла казалась удивленной.

– Иди сюда и сядь рядом со мной.

Сэр Гораций уселся в кресло с подлокотниками в виде крыльев рядом с леди Лэмберн, Камилла устроилась на низкой скамеечке лицом к ним.

– Расскажи мне, папа, – взмолилась она, – я больше не в состоянии ждать.

– Я тоже, – вмешалась леди Лэмберн. – Ты, Гораций, не знаешь, что значит для меня снова увидеть улыбку на твоем лице. Ты уезжал совершенно несчастным, седым стариком, а вернулся и внешне и по голосу таким же молодым, как твой сын.

– Именно так я себя чувствую, – ответил ей сэр Гораций.

– Но, может, ты нам скажешь почему? – напомнила Камилла.

Сэр Гораций откинулся в кресле и откашлялся.

– Ты помнишь, Камилла, как я часто рассказывал тебе о Мелденштейне?

– Конечно, – ответила Камилла, – и княгиня, моя крестная мама, никогда не забывала о моем дне рождения с тех пор, когда я была еще ребенком. В прошлом году она прислала мне восхитительную кружевную накидку, словно специально сделанную для того, чтобы носить ее в Опере, но, к сожалению, у меня не было возможности посещать ее.

– Теперь все переменилось, – сказал сэр Гораций. – Тебе, мое дитя, понадобится эта твоя накидка, а может, и гораздо более роскошная.

– Почему? Что ты имеешь в виду? – заволновалась Камилла.

– Я начну с самого начала, – произнес сэр Гораций, но умолк, так как открылась дверь.

В комнату с подносом вошел лакей ростом более шести футов, в бордовой ливрее с отполированными до блеска пуговицами.

– Я думал, сэр, что после путешествия вы пожелаете бокал вина, – почтительно проговорил он.

– Благодарю, Джеймс, – ответил сэр Гораций и, повернувшись к леди Лэмберн, сказал: – Дорогая, это Джеймс. Я уже предупредил его, что некоторое время мы будем испытывать недостаток слуг в доме, но постепенно все так долго остававшиеся свободными места будут заполнены.

Лакей поставил поднос с графином около сэра Горация, наполнил бокал и, поклонившись сначала леди Лэмберн, а потом Камилле, удалился.

– Отличный парень, – проговорил сэр Гораций, когда лакей бесшумно закрыл за собой дверь. – Он был в услужении у герцога Девоншира и отлично вышколен.

Леди Лэмберн ничего не ответила, она лишь в изумлении посмотрела на дверь, которая закрылась за лакеем, и повернулась к мужу.

– Я начну с самого начала, – снова повторил сэр Гораций. – Когда я приехал в Лондон, я был просто в отчаянии. Знаешь, дорогая, хотя я и пытался сделать хорошую мину, у меня было такое ощущение, будто мы дошли до самого конца, и нет ничего, ничего, что я мог бы сделать, чтобы спасти нас от катастрофы. Я поехал в свой клуб – мне казалось, что в Уайте я наверняка встречу кого-нибудь из старых друзей, кто знал меня в прошлом и к кому я мог бы обратиться с нижайшей просьбой о помощи.

– Бедный папа, как ты, наверное, ненавидел саму мысль о том, что тебе придется просить, – пробормотала Камилла.

– Я думал лишь о тебе и твоей матери, – ответил сэр Гораций. – Так вот, я встретил там нескольких знакомых, но никого из них я близко не знал, и, пока я размышлял над вопросом, отважиться ли мне и потратить свои скромные средства на обед, позади меня раздался голос: «Сэр Гораций! Это именно тот человек, кто мне нужен!»

– Кто же это был? – нетерпеливо задала вопрос леди Лэмберн.

– Ты помнишь Людовика фон Хелма? – спросил у жены сэр Гораций.

Леди Лэмберн наморщила лоб.

– Людовик фон Хелм, – проговорила она, – Мне кажется, я помню это имя. Да, конечно, он был в Мелденштейне, весьма честолюбивый молодой придворный. Теперь я его вспомнила.

– Его честолюбивые замыслы воплотились в жизнь, – сказал сэр Гораций. – Он сейчас премьер-министр.

– В самом деле? – заметила леди Лэмберн. – Что-нибудь уцелело от Мелденштейна? Я думала, Наполеон опустошил все эти княжества.

– Фон Хелм говорит, что Мелденштейн пострадал очень мало по сравнению с другими государствами, – ответил сэр Гораций. – Они не оказывали никакого сопротивления Наполеону, поэтому им не нанесли большого ущерба. Жители были вынуждены принять на постой большое количество солдат, следовавших через страну по пути в Россию, но, что удивительно, в финансовом отношении Мелденштейн так же богат, как и до войны.

– Как же такое возможно? – поинтересовалась леди Лэмберн.

– Потому, моя дорогая, что, как тебе известно, княгиня – англичанка, и денежные средства княжества были размещены в Англии. Должно быть, у них было немало тяжелых минут во время войны, когда они думали, что Англия потерпит поражение от Наполеона. Но теперь мы победители, и деньги Мелденштейна не только в целости, но за годы войны их количество многократно возросло.

– Хорошо. Я рада, что кому-то война принесла пользу, – горько заметила леди Лэмберн.

– Вдобавок, князя Хедвига – ты помнишь его, дорогая, – не было в стране. Фон Хелм сказал мне, что он путешествовал по Востоку, когда разразилась война. Только после Ватерлоо он смог вернуться в свою страну, которой во время его отсутствия управляла его мать.

– Но она англичанка, – удивилась леди Лэмберн. – Как же Наполеон допустил, чтобы англичанка правила страной, которую он завоевал?

– Очевидно, княгиня очаровала его. Рассказы о слабости Наполеона к хорошеньким женщинам отнюдь не преувеличены. Он позволил княгине остаться, поместив, естественно, во главе государства своего ставленника, который также был очарован нашей дорогой княгиней. Это позволило ей и ее стране получить целый ряд концессий, чего были лишены менее удачливые княжества.



– Я рада, что все сложилось так хорошо для них, – сказала леди Лэмберн. – Элейн всегда была настоящим другом. Но скажи, какое все это имеет отношение к нам?

– Самое прямое, – ответил сэр Гораций, – потому что фон Хелм прибыл в Англию с поручением найти меня и узнать, согласится ли моя дочь – наша дочь – принять предложение руки его высочества князя Мелденштейнского Хедвига.

За этими словами сэра Горация на мгновение воцарилась абсолютная тишина, а затем слабым голосом, едва слышно Камилла спросила:

– Ты имеешь в виду, папа, что он хочет жениться на мне?

– Это именно то, чего он желает, – ответил сэр Гораций, – и едва ли мне нужно говорить, что означало это предложение в момент моего самого глубокого отчаяния. Мелденштейн всегда был моим вторым домом. Совсем молодым человеком впервые я приехал туда третьим секретарем в Британской дипломатической миссии – это был мой первый дипломатический пост. Князь и его прекрасная супруга были воплощением доброты. Меня посылали в Рим, в Париж, а затем снова в Мелденштейн, но уже в качестве посланника. Это было самое счастливое время в моей жизни.

– Но я никогда не встречалась с князем, – попыталась протестовать Камилла.

– Он приезжает в Англию? – спросила леди Лэмберн.

Сэр Гораций почувствовал себя неуютно.

– Вы должны понять, мои дорогие, – ответил он, – что в данный момент его высочество никак не может покинуть свою страну, проведя всю войну за ее пределами. Ему очень многое необходимо сделать, он должен встречаться со своими подданными. Их преданность ему и, я уверен, обожание нисколько не уменьшились. В то же время, как объяснил фон Хелм, князь не может отправиться в новое путешествие так скоро после своего возвращения. Именно поэтому фон Хелм приехал сам. Премьер-министр! Вы должны понять, это действительно большая честь, что человек такого положения приехал лично, чтобы выполнить просьбу своего монарха и сделать предложение от его имени.

Камилла поднялась со скамеечки, подошла к камину и встала около него, глядя на незажженный очаг.

– Ты принял предложение, папа? – тихо спросила она.

И снова сэр Гораций почувствовал себя не в своей тарелке.

– Естественно, я не ухватился за предложение, предварительно не обсудив его, – ответил он. – Но у премьер-министра все было заранее подготовлено. Он посвятил меня во все подробности брачного контракта. Рассказать вам, каковы они?

Камилла ничего не ответила, поэтому сэр Гораций продолжал, глядя на жену:

– Его высочество готов назначить своей невесте сто тысяч фунтов в день бракосочетания. Поскольку он понимает, что подготовка приданого для невесты потребует специальных серьезных расходов, премьер-министр был уполномочен вручить мне немедленно десять тысяч фунтов.

– Десять тысяч фунтов, – слабым голосом повторила леди Лэмберн. – О Гораций, какая огромная сумма!

– Именно такой щедрости и можно было ожидать от Мелденштейна, – восторженно проговорил сэр Гораций, но его глаза следили за дочерью, которая стояла к нему спиной и, будто в поисках опоры, ухватилась за мраморную каминную доску.

Какое-то мгновение в комнате стояла тишина. Затем сэр Гораций произнес уже другим тоном:

– Ты довольна, Камилла?

– Он никогда не видел меня, – ответила она, – как же он может хотеть жениться на мне?

– Там, где речь идет о членах королевской семьи, такие вещи всегда устраиваются подобным образом, – ответил сэр Гораций.

– Наверное… два человека, которых это касается, встречаются… прежде чем… все будет решено?

– Не всегда, – ответил сэр Гораций. – Как тебе известно, принц-регент не встречался с принцессой Каролиной Брауншвейгской, пока она не пересекла Ла-Манш.

– И это, конечно, был очень неудачный брак, – быстро отозвалась Камилла.

– Конечно, здесь не может быть никакого сравнения, – проговорил сэр Гораций, который понял свою ошибку – Мать князя Хедвига, англичанка по происхождению и твоя крестная мать, долгие годы была нашим хорошим другом. Все, что я слышал о его высочестве, говорит о том, что это очаровательный молодой человек.

– Сколько ему лет? – поинтересовалась Камилла.

– Тридцать восемь или тридцать девять, – ответил сэр Гораций неуверенно, будто каждое слово давалось ему с трудом.

– Почему же он не женился раньше? – спросила Камилла.

– Я уже объяснял это. – В голосе сэра Горация прозвучала нотка раздражения. – Он был на Востоке. И едва ли можно было ожидать, что он женится там. Теперь он возвратился, и его женитьба встретит всеобщее одобрение в Мелденштейне.

– Поэтому требуется найти невесту, – тихо проговорила Камилла. – Любая бы подошла, зачем же выбирать меня?

– Камилла, мне не нравится твой тон, – резко возразил сэр Гораций. – Нам была оказана величайшая честь. Одна и та же семья правит в Мелденштейне почти тысячу лет, и по традиции, сложившейся на протяжении трех поколений, правящий князь берет в жены английскую девушку. Это способствует установлению очень тесных связей между нашими странами. В действительности, нет ни одного государства, кроме Мелденштейна, где я пожелал бы тебе царствовать.

Камилла повернулась к отцу. По ее щекам разливалась бледность, а огромные потемневшие и испуганные глаза казались слишком большими для ее маленького лица.

– Я не хочу нигде царствовать, – страстно заговорила она. – Я не подхожу для такой жизни, и тебе, папа, это хорошо известно. Что знаю я о придворной жизни? Вы с мамой не такие. Ты, папа, всегда занимал важные дипломатические посты, вращался в обществе королей и королев, принцев и их семей. А я другая. С тех пор как стала взрослой, я все время тихо живу здесь. Единственный раз я ненадолго съездила в Лондон и чувствовала себя там потерянной и ничтожной. Я не смогу войти в королевскую семью, я буду там не на месте, и вы станете стесняться моего невежества.

Сэр Гораций встал со своего места.

– Камилла, ты не должна так говорить. – Он подошел к дочери и обнял ее за плечи. – Дорогая моя, ты очень красива. Где бы ты ни оказалась, мужчины будут отдавать дань твоей красоте, примут тебя как, без сомнения, самую прекрасную представительницу своего пола. Ты будешь счастлива в Мелденштейне, я уверен в этом. Его двор не подчиняется такому строгому протоколу, как двор Габсбургов в Вене или королевский двор в Испании, где достаточно просто вздохнуть, чтобы нарушить этикет. Люди в Мелденштейне простые и счастливые, начиная от князя и кончая самым незнатным из его подданных.

– Но откуда ты знаешь, что я буду счастлива с человеком, которого я никогда не видела, который старше меня на двадцать лет, которому я могу не понравиться, точно так же, как он мне, когда он, наконец, снизойдет до знакомства со мной? – спросила Камилла.

Сэр Гораций пристально посмотрел на дочь. Затем он убрал руки с ее плеч, и его лицо посуровело.

– Очень хорошо, – холодно произнес он. – Я вижу, что ошибся. Я думал, что тебя обрадуют перемены в нашей жизни. Я надеялся, ты почувствуешь, что быть правящей княгиней в таком месте, как Мелденштейн, – в одном из прекраснейших в мире небольших государств, – лучше, чем медленно умирать от голода в этом разваливающемся доме. Я был неправ.

Сэр Гораций прошелся по комнате взад и вперед и снова повернулся к Камилле.

– Я также вообразил, – продолжил он свой монолог, – ты обрадуешься, что твоя мать сможет поехать на воды и облегчить свои страдания, которые она так мужественно переносила все это время. Я думал, тебе будет приятно, что наш старый дом отремонтируют, а усадьбу к приезду Джервеза приведут в порядок. Но, оказывается, я ошибся.

Сэр Гораций сделал паузу, и в его голосе зазвучал сарказм.

– Тебя волнует, что ты не знакома с человеком, который готов вести себя так великодушно по отношению к тебе и твоей семье. Я напишу ему и сообщу, что моя дочь не считает его подходящим претендентом на ее руку, потому что он не готов пренебречь своими обязанностями по отношению к своей стране в этот важнейший момент ее истории и мчаться через Ла-Манш, чтобы броситься к ногам привередливой молодой девицы, которая, несмотря на свои высоко превозносимые прелести, еще не получила ни одного приличного предложения о замужестве.

Сэр Горации не повысил голоса, но его лицо было бледно, а дыхание прерывалось, как будто он бежал. С величайшим трудом сохраняя самообладание, он добавил более спокойным, но ледяным тоном:

– Может, Камилла, ты сделаешь мне одолжение и позовешь лакея, жалованье которому я теперь не смогу заплатить, и попросишь его принести мне перо и бумагу, чтобы незамедлительно отослать его высочеству князю Хедвигу Мелденштейнскому письмо с выражением твоих чувств.

Сэр Гораций кончил говорить, но казалось, что его голос, словно свист кнута, отзывался эхом в тишине комнаты. Леди Лэмберн всхлипнула и поднесла руки к лицу. Мгновение Камилла стояла в нерешительности, а потом произнесла бесцветным голосом:

– Все в порядке, папа, конечно, я выйду замуж за князя. У меня нет выбора, не правда ли?

– Право выбора, конечно, за тобой, дорогая, – сказал сэр Гораций, взял бокал с коньяком и залпом выпил его, как будто чувствовал необходимость подкрепиться.

– Ты совершенно прав, папа, – продолжала Камилла, – это великая честь, и я должна быть чрезвычайно благодарна. По крайней мере, дом будет отремонтирован, потолки починены, и мы сможем спать без угрозы промокнуть.

– Вот это разумная девочка! – сказал сэр Гораций, и краски вернулись на его лицо. – Я знал, что ты будешь благоразумна. А сейчас мы должны действовать очень быстро, потому что премьер-министр уже вернулся в Мелденштейн. Его светлость договаривается, чтобы его собственные представители прибыли сюда в следующем месяце и сопровождали тебя и, конечно, твою маму и меня на свадьбу.

– В следующем месяце! – как эхо, повторила Камилла. – Но это невозможно, я не смогу подготовиться так быстро.

– Свадьба будет отпразднована в июне, – пояснил сэр Гораций. – Это самый прекрасный месяц в Мелденштейне, и все королевские свадьбы там всегда происходят во вторую неделю июня. Это традиционно считается временем больших удач.

– Значит, премьер-министр уже уехал с твоим согласием на брак? – спросила Камилла. – И ты ни секунды не сомневался и был уверен, что я не смогу отказаться? Да, папа?

Какой-то момент казалось, что сэр Гораций ответит резкостью. Но пройденная им школа дипломатии заставила его действовать уговорами.

– Мое любимое дитя, я очень хорошо знаю, что ты чувствуешь, но какой еще ответ я мог дать? Тебе известно, зачем я поехал в Лондон. Неужели ты не понимаешь, в каком отчаянии я был из-за того положения, в котором мы оказались? У меня не было ни гроша, Камилла, ты можешь понять, что это значит? Не иметь денег в банке, продать все, что только можно?

Сэр Гораций взял руку своей жены.

– Посмотри на руки своей матери, – приказал он. – На них нет ни единого украшения. Посмотри на сейф, где почти не осталось серебра, на пустые стены, где раньше висели картины, на гостиную, из которой вывезена вся мебель, на конюшни, лишившиеся лучших лошадей.

Он сделал драматический жест руками, как хорошо обученный актер.

– Ты думаешь, – продолжал он, – я не испытывал стыда, месяц за месяцем не платя жалованья даже Агнесс и Уитону, увольняя работников с фермы, садовников и лесничих? И старому Гроувзу, прослужившему у нас сорок лет, я не смог назначить пенсион!

Он вновь положил свои руки Камилле на плечи и мягко сказал:

– Я никогда не был миллионером, Камилла, но прежде я жил, как подобает джентльмену. Я унижен пустотой своих карманов, зная, что мало людей понимает, как мучительна бедность. Даже ты, моя дорогая дочь, не догадываешься об этом. Поэтому, когда появился шанс исправить все несправедливости, нанесенные нечаянно и бедственно переживаемые теми, за кого я несу ответственность, я не мог поверить, что ты заставишь меня пожалеть об этом.

Нежность отцовского голоса и убедительность его слов вызвали у Камиллы слезы.

– Мне очень жаль, папа, – прошептала она, – прости меня. Просто на мгновение я испугалась того, что ждет меня впереди. Я выйду замуж за кого угодно, даже за самого дьявола, лишь бы ты был счастлив, а мама здорова. И кроме того, я люблю наш дом и хочу, чтобы его отремонтировали и привели в порядок к возвращению Джервеза с его службы во флоте. Я была неправа и вела себя очень эгоистично. Прости меня, папа.

Камилла подняла к отцу лицо, по которому текли слезы, и теперь, как раньше леди Лэмберн, он заметил, какой истаявшей и хрупкой выглядела его дочь. Он заключил ее в свои объятия.

– Моя дорогая, моя маленькая девочка, – произнес он, и голос его дрогнул. – Ты знаешь, что больше всего на свете я желаю тебе счастья, и поверь мне, это замужество сделает тебя счастливой, я клянусь в этом.

– Я счастлива, папа, счастлива, – сказала Камилла, как будто повторяя эти слова, она могла убедить себя в чем-то. – Это просто неожиданность и шок от того, что тебе пришлось сказать. Но теперь все в порядке, и, прошу тебя, прежде чем мы займемся чем-то другим, заплати, пожалуйста, Агнесс и Уитону и дай им гораздо больше, чем они ожидают.

Сэр Гораций прижал Камиллу к себе.

– Я сделаю это сейчас же, – сказал он, – и велю Агнесс приготовить к обеду седло барашка. Я клянусь, мы почувствуем себя гораздо лучше, если чего-нибудь поедим.

Он поцеловал мокрую щеку Камиллы, еще раз крепко обнял ее и вышел из комнаты. Мгновение Камилла смотрела ему вслед, потом, не говоря ни слова, опустилась на колени у кресла матери и положила свою белокурую головку ей на грудь.

– Прости, мама, я, должно быть, огорчила тебя.

– Нет, дорогая, – откликнулась леди Лэмберн, – я очень хорошо знаю, что именно ты сейчас чувствуешь. Все мы хотим встретить героя наших грез и влюбиться в него.

Она положила руку на мягкие волосы дочери.

– Ты еще никому не отдала своего сердца? Нет, дорогая? – Голос леди Лэмберн выдал ее беспокойство.

Камилла на секунду запнулась:

– Нет… нет, конечно, нет, мама.

Глава 2

Тонкие свечи в канделябрах уже догорали, когда по мраморной лестнице не спеша поднимался щегольски одетый джентльмен со скучающим и циничным выражением лица. Шум толпы гостей, заполнивших комнаты для приемов, навел его на мысль о клетке с попугаями в зоопарке.

Он остался равнодушным и к блеску драгоценностей женщин в платьях из прозрачного газа и шитого золотом муслина, и к усыпанным бриллиантами орденам мужчин, напомнивших ему стайку павлинов, распускающих перья в качестве прелюдии к брачным играм.

Несколько человек пытались заговорить с ним, но джентльмен проходил мимо с коротким кивком головы, пока наконец не нашел хозяйку дома, стоявшую в окружении мужчин. Каждая фраза, которую она произносила веселым живым голосом, вызывала у них взрыв смеха или льстивые восклицания.

Леди Джерси владела в совершенстве всеми женскими хитростями, с помощью которых можно вызывать у противоположного пола восхищение, соблазнять, приводить в восторг и порабощать. Крошечная, похожая на маленькую птичку с ярким оперением, леди Джерси многие годы удерживала внимание и привязанность принца-регента одной только настойчивостью, с которой она преследовала его.

Для принца-регента было совершенно новым и волнующим ощущением оказаться в роли не соблазнителя, но соблазненного. Когда же, в конце концов, их любовная интрига завершилась, леди Джерси, по-прежнему выглядевшая моложе своей дочери, но гораздо более опытная и бесконечно более хитрая, снова была окружена множеством поклонников, готовых поддаться ее чарам.

И хотя ее место рядом с принцем-регентом заняла леди Хертфорд, леди Джерси оставалась, несомненно, самым могущественным лицом при дворе, и пренебречь ею или обидеть означало навлечь на себя гнев и возмущение высшего света.

Именно поэтому, изменив выражение лица на более приятное, только что приехавший джентльмен с поклоном выступил вперед и поцеловал протянутую ему руку.

– Хьюго Чеверли! – воскликнула леди Джерси. – Я на вас очень сердита. Вы не задумывались, который сейчас час?

– Прошу вас простить меня! – ответил он. – Меня задержали.

– В каком-нибудь игорном притоне, я полагаю, – едко заметила леди Джерси. – Признаться, меня огорчает, что все, что я могу предложить вам, как радушная хозяйка, не может сравниться с возбуждением от потери за карточным столом тех небольших денег, что у вас есть.

– Вы ошибаетесь, ваша светлость, – ответил Хьюго. – Мне стоило немалых усилий добраться сюда из деревни. Если бы моя лошадь не была столь неосмотрительна и не потеряла подкову, я бы приехал гораздо раньше. Я полон раскаяния и прошу вас быть снисходительной ко мне.

Хьюго посмотрел сверху вниз на ее лицо, на котором выражалось сомнение. Возраст не имел власти над леди Джерси, несмотря на то, что она поздно ложилась и поздно вставала, а также находилась в постоянном напряжении, замышляя что-нибудь или ведя интриги, что, без сомнения, сказалось бы на любой женщине, обладающей меньшей жизненной силой. Быстрая смена настроений была одним из тех качеств, которые делали ее неотразимой в глазах поклонников, и теперь, стукнув гостя по руке веером, она сказала:



– Конечно, я прощаю вас, Хьюго! Какая женщина может устоять перед этим ленивым равнодушием, которое, я клянусь, действует необыкновенно возбуждающе на любую представительницу нашего пола.

Она улыбнулась, и Хьюго Чеверли, хотя все это уже ему ужасно наскучило, обнаружил, что улыбается ей в ответ. В леди Джерси было что-то дерзко-непосредственное, что всегда безотказно находило отклик у его чувства юмора. Когда он наклонился и снова поднес для поцелуя ее руку к губам, она проговорила с удивительной нежностью в голосе:

– Теперь, когда вы приехали, идите и заставляйте трепетать сердца маленьких жеманниц, ожидавших вас целый вечер. Вам не составит большого труда добиться их благосклонности.

– Я бы хотел как-нибудь поговорить с вами, – тихо сказал Хьюго. – Не здесь, не в присутствии этой подслушивающей толпы. Я заеду к вам завтра. Когда вы будете одна?

Леди Джерси рассмеялась.

– Разве я бываю когда-нибудь одна? – спросила она. – Ну, приезжайте к чаю, и мы посмотрим, что я смогу сделать.

Взмахом веера она отпустила его, и, когда он удалился, кто-то спросил:

– Кто это? Я не помню, чтобы я встречал его здесь раньше.

– Это капитан Хьюго Чеверли, и он только что приехал в Лондон с материка, из оккупационной армии, – ответила леди Джерси.

– Чеверли! – воскликнул придворный. – Его родовое имя Элвестон.

– Хьюго – кузен теперешнего герцога, – объяснила леди Джерси, – но бедный родственник и без перспектив стать преемником, потому что у Элвестона имеется два сына и большая вероятность рождения еще полудюжины.

– Я никогда не питал любви к герцогу, – воскликнул весь увешанный орденами армейский офицер. – Однажды он поучал меня, как следует выигрывать войну. Я всегда терпеть не мог этих критиков, сидящих в креслах.

– Вам просто повезло, что ваши критики говорили, сидя в кресле, – озорно сказала леди Джерси. – Там, где дело касается женщин, гораздо чаще это происходит в постели.

Последовавший взрыв смеха достиг ушей Хьюго Чеверли, когда он переходил из одной гостиной в другую. Ему казалось, что за пять лет, пока его не было, в Лондоне ничего не изменилось. Те же лица, те же легкомысленные, нарочито медлительные голоса, тот же вычурный блеск. И те же самые скандальные истории вновь передавались из уст в уста.

Проходя по залам, он слышал вокруг обсуждаемые шепотом сплетни, слишком хорошо знакомые ему. Долги принца-регента, слезы Марии Фитцхерберт, безумие короля, алчность леди Хертфорд! Казалось невероятным, что о ком-то из них можно сказать что-то новое.

На мгновение Хьюго Чеверли возненавидел их. Что знали эти пустые вертопрахи о войне или о людях, сражавшихся за них? Он больше не видел дорогого блеска, не слышал пронзительных звуков болтовни. Вместо всего этого ему представились великолепные всадники Монбрюна в битве при Фуэнтес, мчащиеся по полю с криками «Заряжай!» и время от времени подъезжающие очень близко к британским штыкам.

Уступающий по численности противнику, попавший в лопушку легкий дивизион был, казалось, обречен, и все равно кавалерия Коттома, несколько раз атакуя, сумела лишить французов возможности маневрировать. С небольшими потерями убитыми и попавшими в плен армия Веллингтона праздновала победу.

«Какое это имеет значение в Лондоне?» – спросил себя Хьюго Чеверли, и ему вспомнились люди, разорванные на куски, люди, томимые жаждой, с почерневшими и опаленными порохом, с запекшейся кровью лицами, люди с кровавыми мозолями на ногах, с песней и грубой шуткой идущие по дорогам войны.

Предположим, он рассказал бы этому сборищу страдающих ипохондрией аристократов о тех ужасах, которые он видел, о муках, испытываемых ранеными, о мертвых, успокоившихся навек, об умирающих, которые еще шевелятся, о фигурках в перепачканных землей и кровью красно-синих мундирах среди снятых с лафетов орудий, о разбитых вдребезги повозках с боевыми припасами и порванной конской сбруей… Кто его будет слушать?

Стояла теплая ночь, и от сотен зажженных свечей и толпы гостей, находившихся в постоянном движении, в салоне стало нестерпимо жарко. Увидев открытые стеклянные двери, Хьюго Чеверли направился туда и оказался на маленьком балконе, выходившем в сад, который был неярко освещен волшебными фонариками.

С балкона Хьюго мог видеть несколько хорошо известных личностей, прогуливающихся вокруг сверкающего брызгами фонтана, а за ними в тени с каким-то мрачным удовлетворением заметил несколько парочек, слившихся в страстном и нескромном объятии. Скрытые от публики и фонтана кустарниками и изобилием цветов, они совершенно забыли, что их можно наблюдать из верхних окон дома.

Зевнув, Хьюго Чеверли решил, что здесь нет никого, с кем бы он хотел поговорить, и как раз раздумывал, может ли он не заметно уйти, когда позади него кто-то тихо спросил:

– Неужели вам так скучно?

Он быстро повернулся, и перёд ним предстало сказочное видение, сверкающее рубинами и бриллиантами. На ее темных волосах была диадема из тех же камней, великолепное ожерелье охватывало ее лебединую шейку и каскадами спускалось на смело декольтированный корсаж ее вечернего платья. Рубины и бриллианты украшали ее запястья, и Хьюго подумал, что камни кажутся каплями алой крови на ее белоснежной коже, которая – он знал это, поднося ее руку без перчатки к своим губам, – была мягкой и гладкой, словно гардения.

– Я не ожидала встретить тебя здесь.

У нее был низкий голос, а русский акцент придавал ее словам какой-то тайный смысл.

Хьюго Чеверли высвободил руку, к которой она, казалось, приклеилась, и резко сказал:

– Я был уверен, что ты к этому времени уже уехала.

– Значит, ты пытался избежать встречи со мной. Мне так и показалось. Не потому ли ты так долго не возвращался в Лондон?

– Анастасия, это чрезвычайно глупый разговор, и ты это знаешь, – строго сказал Хьюго. – Прошло пять лет со дня нашей последней встречи. Нам больше нечего сказать друг другу.

Стоявшая перед ним женщина рассмеялась, но в ее смехе не чувствовалось веселья.

– А вот здесь, мой дорогой, ты ошибаешься. Мне очень многое нужно сказать тебе. Мы не можем разговаривать здесь, поэтому проводи меня домой. Я как раз собиралась уезжать и уже попрощалась с хозяйкой.

– Нет.

Односложный ответ прозвучал резко и почти грубо. Хьюго Чеверли посмотрел в сторону сада, его четкий профиль выделялся на темном фоне ночного неба.

– Хью-го, я должна тебя видеть, должна! Ты не можешь отказаться! Если ты откажешься, что это тебе даст? Мы оба в Лондоне и просто обречены встречаться на вечерах. Поэтому прежде всего мы должны поговорить друг с другом.

Ответ по-прежнему звучал непреклонно. Она протянула свою маленькую белую ручку и прикоснулась к руке Хьюго.

– Прошу тебя, Хью-го.

Она особым образом произносила его имя – и в этом было свое очарование – с небольшой паузой между слогами, паузой, неотразимо привлекательной для него.

– Это невозможно, все кончено, Анастасия. Ты знаешь это. Мы не можем повернуть время вспять.

– Я только хотела поговорить с тобой, и, конечно, ты не можешь отказать мне в этом. Всего несколько минут твоего драгоценного времени, Хью-го.

Белая ручка двигалась по его руке, и Хьюго ощутил кожей ее пальцы, мягкие, неотразимые, гипнотические. Как хорошо была ему известна сила этих маленьких, чувственных пальцев, которые могли выжать все из сердца мужчины, пока его любовь не исчерпает себя и не лишится жизненной силы.

– Нет, Анастасия, – сердито произнес он.

Потом Хьюго еще раз посмотрел на нее, в его глазах была твердость, на лице появилась циничная усмешка. Он добавил:

– Хотя почему бы и нет? Если я чему и научился на войне, так это не быть трусом перед лицом врага. Я провожу тебя домой.

Она взглянула на него из-под ресниц, ее алые губы вызывающе улыбались.

– Твоя галантность ошеломляет меня, – пробормотала Анастасия.

В ее словах не было сарказма, напротив, в них было что-то притягательное, и Хьюго снова улыбнулся, хотя презрительные складки придали его лицу почти сардоническое выражение.

Они вместе прошли через комнаты для приемов, которые сейчас были уже не так заполнены, как всего лишь короткое время назад. Гости уже расходились, и пока они спускались по большой лестнице в мраморный зал, ливрейные лакеи вызывали экипажи.

– Вашу карету, миледи? – спросил лакей в золоченых галунах.

Ему ответил Хьюго Чеверли.

– Карету графини Уилтшир, – произнес он неуместно громким голосом и как-то вызывающе.

Пока они ждали, Хьюго молчал и стоял рядом с графиней, а та раскланивалась, улыбалась и болтала с другими гостями, которые спустились в зал и ожидали, когда экипажи развезут их по домам или дальше веселиться.

Наконец лакей зычным голосом выкрикнул имя Анастасии, и к ним подъехал очень элегантный экипаж, запряженный парой гнедых лошадей с украшенными серебром уздечками, с нарисованным на дверце гербом, с двумя кучерами на козлах и двумя лакеями на запятках. Один из лакеев спрыгнул, чтобы открыть дверцу, спустить ступеньки и поддержать меховой полог, пока Анастасия будет располагаться в удобной, обитой изнутри карете, стоившей – мрачно отметил Хьюго – намного больше того, что он мог заработать за год.

На ноги им набросили полог, дверца закрылась, лошади двинулись вперед, и карета поехала удивительно плавно благодаря отличным рессорам.

– Ты всегда стремилась к роскоши, – сказал Хьюго Чеверли, и Анастасия не стала делать вид, что не поняла его.

– Я наслаждаюсь ею, – ответила она, – и ты прекрасно знаешь, что я не могу жить без нее.

– Время повернуло вспять, – заметил Хьюго, – я помню, что этот разговор происходил десятки раз и при различных обстоятельствах.

Она ничего не ответила, а он, через мгновение взглянув на нее, увидел в свете окон домов, мимо которых они проезжали, что она подняла на него свои темные глаза, а ее губы приоткрылись. Хьюго отвернулся.

– Это безумие, – сказал он, – и мы оба это прекрасно знаем.

– Как я ждала твоего возвращения, Хью-го. Ночь за ночью я мечтала встретиться с тобой где-нибудь.

– Ты просто попусту теряешь время, – сердито проговорил Хьюго Чеверли. – В том, что мы делаем, нет ни капли здравого смысла.

Анастасия молчала.

В этот момент они подъехали к дому на Беркли-сквер. Лошади остановились, и лакей слез с козел.

– Ну вот, мы снова повстречались друг с другом, – сказал Хьюго. – Спокойной ночи, Анастасия.

– Хью-го, ты не можешь просто так оставить меня. Я должна поговорить с тобой. Входи, в доме никого нет, мой муж в деревне.

– Тем более следует вести себя осмотрительно, – заметил Хьюго.

– Пойдем со мной, или я устрою сцену, – пригрозила Анастасия. – Ты же не захочешь, чтобы я закатила скандал в присутствии слуг.

Дверца кареты распахнулась, она спустилась по ступенькам и по дорожке, застланной красным ковром, направилась к дому. Хьюго последовал за ней. Какое-то мгновение он колебался, словно хотел уйти, но потом, слегка пожав плечами, вошел в дом. Он обратил внимание, что, несмотря на поздний час, у входа стояли четыре ливрейных лакея.

– Есть шампанское в малой гостиной? – осведомилась леди Уилтшир.

– Да, миледи, и сандвичи.

– Если мне что-нибудь понадобится, я позвоню.

Она величаво поплыла вперед. Ее платье сверкало и переливалось при свечах. Хьюго медленно шел за ней. Наконец они вошли в комнату, которая явно принадлежала женщине.

Кругом стояли лилии – как хорошо он помнил их острый, неотвязно преследующий аромат! Портьеры из кораллового атласа были идеальным фоном для ее темных волос и алебастровой кожи. Анастасия встала около камина и пристально посмотрела на Хьюго, словно пытаясь запомнить каждую черточку его лица. Потом она протянула к нему руки.

– Хью-го.

Он подошел к ней, но не сделал попытки дотронуться до нее.

– Послушай, Анастасия, – произнес он. – Ты сделала свой выбор, возврата к прошлому нет. Мы не можем возобновить нашу связь.

– Почему? – с неожиданной горячностью спросила она. Глаза ее сверкали, на лице появилась недовольная гримаса.

– Потому что ты замужем, – медленно проговорил Хьюго, словно пытаясь объяснить что-то непонятливому ребенку. – Потому что ты отказалась от любви ради денег. Ты сделала это сознательно, и теперь, когда у меня было время все обдумать, я понял, насколько ты была благоразумна. Я не смог бы подарить тебе эти великолепные украшения, которые тебе так идут. Я не смог бы платить жалованье даже одному из этих лакеев, готовых исполнить твою малейшую прихоть. Я не смог бы дать тебе ничего хотя бы отдаленно похожего на все это.

Он выразительным жестом показал на дорогие безделушки, расставленные на золоченых резных столиках, на картины, висящие на стенах, на всю эту вычурную роскошь, начиная с расписного потолка и заканчивая ковром на полу.

– Но ты по-прежнему любишь меня, – прошептала она, и в ее словах прозвучало торжество.

Хьюго Чеверли не спеша подошел к столу, на котором стояли выточенные из стекла графины и хрустальные фужеры. Он налил себе шампанского из бутылки, лежавшей в серебряном ведерке со льдом, и, не поворачиваясь к Анастасии, залпом выпил его, словно отчаянно нуждался в подкреплении.

– Я знаю, что любишь, – повторила Анастасия у него за спиной. – Женщина всегда это чувствует.

Хьюго повернулся к ней.

– Конечно, я люблю тебя, Анастасия, – тихо произнес он. – Я ненавижу и презираю тебя за то, как ты со мной поступила. Ты околдовала меня, связала по рукам и ногам и сделала самым несчастным человеком на свете. Но, слава Богу, я больше не твой раб. Когда я сегодня увидел тебя, я испугался, что ты снова сможешь причинить мне боль. Рана, которую ты нанесла мне, еще слишком свежа, чтобы я мог забыть о ней. Но, к счастью, того чувства, которого я так боялся, больше нет. Ты прекрасна, ты еще прекраснее, чем прежде. Богатство к лицу тебе, дорогая. В отличие от меня, твой супруг сумел вставить прекрасную картину в очень дорогую раму.

– Но, Хью-го, что ты мог дать мне, кроме своей любви? – спросила Анастасия.

– А тебе этого было недостаточно, не правда ли? – сказал он с кривой усмешкой, которой прежде она у него не видела.

Он отвернулся и налил себе еще шампанского.

– Итак, Анастасия, о чем же мы будем говорить? – произнес он, и было видно, что он полностью владеет собой. – С прошлым покончено, будущего у нас с тобой быть не может, а что касается настоящего, могу лишь еще раз сказать тебе, что ты изумительно красива, и эта диадема, которая, должно быть, стоит не одну тысячу фунтов, очень тебе к лицу.

– Остановись, Хью-го, или я возненавижу тебя! – воскликнула Анастасия.

Она подняла руки, сняла диадему с головы и без сверкающих камней, которые отвлекали внимание от ее обольстительных глаз и манящих алых губ, стала казаться моложе и еще привлекательнее. Она небрежно положила диадему на стол и подошла к Хьюго.

– Нам столько нужно обсудить, о стольком поговорить, – мягко начала она. – Не о прошлом, здесь ты совершенно прав, и не о будущем, а о настоящем. Мы снова вместе, и что бы ты ни думал, я уверена, между нами существуют неразрывные узы, и ты не можешь этого отрицать.

– К чему все это? – спросил Хьюго. – Ты не изменилась, Анастасия. Тебе всегда хотелось именно того, что трудно было получить. Теперь, когда у тебя есть все – деньги, положение в обществе, влияние, – тебе хочется по-прежнему владеть мной. Нет, слишком поздно, я больше не твой раб и не примчусь, когда тебе вздумается поманить меня пальцем, не брошусь униженно к твоим ногам, выпрашивая милостей, которыми ты можешь одарить меня, если я сумею угодить тебе, и которых ты можешь меня лишить, как только тебе покажется, что я их не заслуживаю. Я теперь свободен, Анастасия, хотя до сегодняшнего вечера и сам не знал об этом.

– Ты уверен?

В этом вопросе не было ни досады, ни раздражения, одно лишь любопытство. Хьюго понял, что, наверное, давно никто откровенно не говорил с этим прелестным, избалованным и испорченным до мозга костей созданием.

– Допустим, – предположила Анастасия, подходя ближе к нему, – ты снова обнимешь меня и поцелуешь с прежним пылом? О, каким сильным, одержимым… даже грубым ты иногда бывал! Разве тогда ты мог оставаться таким равнодушным? Можешь ли ты смотреть на меня с тем безразличием, которое я сейчас слышу в твоем голосе, но совсем не уверена, что вижу в твоих глазах?

Хьюго поставил свой фужер с шампанским на столик.

– Послушай меня, Анастасия, – начал он. – Я вовсе не являюсь другом твоего мужа, я с ним едва знаком, поэтому у меня нет обязательств там, где дело касается его чести. Но, хотя это может показаться тебе глупым, я никогда не стану соблазнять женщину в ее супружеской постели. Поэтому, хотя я и рискую показаться тебе невежливым, позволь мне пожелать тебе спокойной ночи. Иначе мы можем сделать то, в чем потом будем раскаиваться.

– Нет, Хью-го, мы ни о чем не пожалеем, – твердо сказала Анастасия. – Что же касается соблазнения в супружеской постели, то у меня больше нет мужа.

Она не двинулась с места, но Хьюго показалось, будто она приблизилась к нему, и он отступил на шаг.

– Что ты этим хочешь сказать, черт возьми? – спросил он.

– Только то, что тебе и так хорошо известно. Мой муж, лорд Уилтшир, старше меня на тридцать лет. Он гордится мной, дает мне все, что я только ни пожелаю, но он не особенно интересуется мной, как женщиной. Я для него – просто предмет роскоши, и если бы ему пришлось выбирать между мною и своими лошадьми, я не уверена, кого бы он выбрал.

– Это меня не касается, – резко ответил Хьюго.

Анастасия рассмеялась:

– Что с тобой случилось, Хью-го? Давно ли ты стал таким добродетельным? Твои многочисленные любовницы, та же леди Джерси, не поверили бы своим ушам, если бы могли слышать тебя сейчас. Что произошло с галантным кавалером, который норовил вскружить голову каждой встречной женщине, о чьих успехах у дам без устали сплетничали во всех гостиных? Мужчины никогда не меняются. Может быть, ты просто трус, пытающийся убежать, несмотря на все свои смелые речи?

– Нет, Анастасия, тебе больше не удастся приручить меня, – ответил Хьюго Чеверли. – Спокойной ночи, и катись к дьяволу. Ты сделала свой выбор пять лет назад. Слава Богу, в этом мире есть и другие женщины!

Он направился к дверям, но на пороге не удержался и оглянулся. Анастасия стояла у дальней стены комнаты, и Хьюго с удивлением обнаружил, что с одной стороны камина была отодвинута панель. Сквозь образовавшееся отверстие была видна лестница.

– Она ведет прямо в мою спальню, – пояснила Анастасия, увидев, куда направлен его взгляд. – Я обнаружила этот потайной ход, когда переехала в этот дом. Ты должен признать, что это чрезвычайно удобно.

Глава 3

Камилла стояла у окна и смотрела в сад. Сирень, белая и лиловая, была в полном цвету, розовые лепестки вишни трепетали на ветру, а жасмин наполнял воздух резким пьянящим ароматом.

Камилла почувствовала, что никогда не сможет вдоволь насмотреться на свой дом, который она так горячо любила. Завтра она уедет и покинет все, что ей было знакомо с детства, все, что составляло неотъемлемую часть ее жизни. Камилла попыталась преодолеть боль, которая сжимала ее сердце при одной мысли о разлуке.

Все это время, пока шла подготовка к отъезду, ей удавалось сохранять невозмутимый вид в присутствии отца. Она несколько раз ездила в Лондон, чтобы потратить целое состояние на платья, рединготы, шляпки, перчатки, туфли и сумочки. Некоторые из ее нарядов были столь великолепны, что Камилле казалось, она просто побоится их надеть. Однако эти туалеты были просто необходимы при том положении, которое она вскоре займет как царствующая княгиня.

Газ и кружева для вечерних туалетов, парча и атлас, бархат и шелк – теперь у Камиллы было все это великолепие, и в настоящий момент его упаковывали в большие кожаные чемоданы, с которыми она отправится в Мелденштейн.

«Я ненавижу все это, – подумала она, – Мне больше по душе мой старый выцветший муслин».

Тут же Камилла устыдилась собственной неблагодарности. Какая девушка ее возраста не пришла бы в восторг от такого сказочного приданого? Какая невеста осталась бы равнодушной при виде ее свадебного платья из белого атласа, отделанного настоящими брюссельскими кружевами, с длинным шлейфом, окаймленным горностаем, и диадемы, которая словно корона поддерживала старинную семейную кружевную фату.

Диадему доставили только сегодня днем под присмотром баронессы фон Фурстенбрук, которая должна была сопровождать Камиллу в Мелденштейн. Предполагалось, что во время путешествия она проинструктирует Камиллу, как ей следует вести себя во время тех церемоний, в которых ей придется участвовать по приезде.

Баронессе было лет пятьдесят. Сначала ее вид сильно напугал Камиллу, но потом девушка обнаружила, что баронесса была неисправимой болтушкой, единственным желанием которой было обучить ее множеству премудростей ее новой жизни.

– Вы будете прекрасны под венцом, моя дорогая, – сказала баронесса. – Его высочество будет гордиться вами, а народ Мелденштейна полюбит вас.

Эти слова слегка растопили лед, который, казалось, сковывал Камиллу при мысли о будущем. К тому же в последний момент выяснилось, что родители, по-видимому, не смогут сопровождать ее.

Леди Лэмберн чувствовала себя не очень хорошо. На прошлой неделе пришлось пригласить врача, и с тех пор он бывал ежедневно, но его отчеты о состоянии здоровья леди Лэмберн были не столь обнадеживающими, как рассчитывали сэр Гораций и Камилла. Врач и сейчас был у нее, поэтому, услышав звук открывающейся двери, Камилла повернулась, ожидая увидеть его, но вместо этого в комнату вошел сэр Гораций. Девушка бросилась к отцу.

– Как мама? – спросила она. – Я со страхом жду, что скажет доктор.

– Боюсь, у меня плохие новости, – ответил сэр Гораций. – Доктор Филлипс говорит, что нужно как можно скорее отвезти твою маму в Лондон на консультацию к одному из придворных врачей, который является, как он мне сообщил, лучшим специалистом по болезням сердца.

– Сердца? – удивилась Камилла. – Так, значит, мама…

– Твою маму беспокоит не только болезнь ног, – объяснил сэр Гораций. – Дело обстоит гораздо серьезнее. У нее всегда было слабое сердце, и теперь доктор Филлипс чрезвычайно обеспокоен ее состоянием.

– О папа, я этого не вынесу! – вскричала Камилла. – Может быть, я смогу остаться и поехать с вами в Лондон?

– Как раз это огорчит твою маму и меня больше всего на свете, – ответил сэр Гораций. – Нет, моя дорогая, не может быть и речи о том, чтобы отложить свадьбу. Все уже готово, и в Мелденштейне уже наверняка вывесили флаги в честь твоего приезда. Ты не должна огорчать будущего супруга.

– Но, папа, как можно думать о замужестве, когда мама так больна?

Лицо сэра Горация посуровело.

– Тебе еще предстоит узнать, дорогая, что в нашей жизни долг превыше всего, – сказал он строго. – Так принято в том обществе, в котором мы родились. В театре есть поговорка: «Занавес должен подняться». Это означает, что как бы ни был утомлен или даже болен актер, на суд публики он вынесет самое лучшее свое творение. Личная жизнь не должна влиять на его искусство. То же самое относится и к нам.

– Но это так тяжело, папа, – прошептала Камилла, с трудом сдерживая слезы. – Мне просто невыносима сама мысль о том, как страдает милая мама.

– Она станет страдать еще больше, – заявил сэр Гораций, – если будет думать, что ты поступаешь не так, как надлежит, и не выполняешь того, что от тебя требуется. Князь ждет, Камилла, и завтра ты отправляешься в Мелденштейн.

Он говорил резко, как будто боялся, что Камилла начнет протестовать, но у нее уже не осталось сил сопротивляться. Она закрыла лицо руками, и сэр Гораций нежно положил руку на голову дочери.

– Ты станешь очень важной особой, моя дорогая, – произнес он с удовлетворением в голосе. – Дни беззаботного детства прошли, и я уверен, что и твоя мама, и я будем очень гордиться тобой.

– Я надеюсь, папа, – только и удалось вымолвить Камилле, поскольку слезы душили ее.

Словно почувствовав раздражение при виде ее слабости, сэр Гораций подошел к секретеру и взял листок бумаги.

– Я попытался вспомнить основные обычаи Мелденштейна и правила этикета, принятые при дворе, и хочу, чтобы ты внимательно все прочитала. Я отдаю себе отчет в том, что ты начинаешь новую жизнь, в которой, как это ни прискорбно, ты совершенно несведуща. Но ты всегда была достаточно умна, поэтому, приложив усилия и ознакомившись с моими наставлениями, ты никогда не будешь испытывать неловкости или замешательства.

Камилла достала из-за пояса маленький носовой платочек.

– Спасибо, папа, – проговорила она, промокая глаза.

– Обед будет через час, – заметил сэр Гораций, доставая из жилетного кармана свои золотые часы. – Надеюсь, наш новый гость не опоздает?

– Какой гость? – спросила Камилла. – К нам кто-нибудь собирается приехать?

– Я говорил тебе о нем два дня назад, – ответил сэр Гораций, и в его голосе прозвучал упрек. – Как я и предполагал, Камилла, ты не слушала меня, когда я вслух читал письмо от ее высочества.

– Прости, папа, у меня было так много забот.

– Княгиня потрудилась устроить так, чтобы ее племянник Хьюго Чеверли вместе с баронессой сопровождал тебя в дороге. Княгиня проявила большое внимание и заботу, побеспокоившись о том, чтобы у тебя был английский эскорт. Ты должна быть благодарна, Камилла.

– Да, папа, я очень признательна княгине, – послушно ответила Камилла.

Она решительно вытерла глаза и засунула носовой платок за голубой пояс, охватывающий ее тонкую талию. Повязанный поверх нового муслинового платья, сшитого дорогим модным портным, пояс очень украшал Камиллу.

– По-моему, тебя не очень интересует джентльмен, в чьем обществе тебе предстоит провести почти неделю, – сказал сэр Гораций, слегка приподняв брови.

– Прости, папа, – извинилась Камилла, заставляя себя сосредоточиться на его словах. – Расскажи мне о нем.

– Он, как я уже говорил, племянник княгини. Его отец, лорд Эдуард Чеверли, был младшим сыном четвертого герцога Элвестона. Приятный человек, я хорошо помню его. Он скончался как раз перед войной, а его супруга, полагаю, умерла за несколько лет до этого.

Сэр Гораций сделал паузу, и Камилла, поняв, что отец ждет ее ответа, сказала:

– Как интересно, папа.

– Его сын, тот самый молодой человек, которого мы ожидаем сегодня, хорошо проявил себя на войне, – продолжал сэр Гораций. – Он служил в полку, который так доблестно сражался на Пиренейском полуострове и при Ватерлоо. Я сам не знаком с ним, но слышал о нем очень лестные отзывы. Тебе, Камилла, необходимо следить за тем, что ты будешь говорить нашему гостю и, конечно, баронессе. Можешь быть уверена, все сведения о нас будут сообщены в Мелденштейн.

– Я буду очень внимательна, папа, – пообещала Камилла.

– Как ты догадываешься, я приложил всю свою настойчивость и изобретательность, чтобы сегодняшний вечер прошел гладко, – сказал сэр Гораций. – Ради тебя самой, не говоря уже обо мне, я бы не хотел, чтобы князь подумал, что женится на девушке из обнищавшей семьи. Безусловно, это большая честь, что князь остановил свой выбор на тебе, но не следует забывать, что в нас самих течет благородная кровь и мы можем высоко держать голову. Я надеюсь, что сегодняшний вечер произведет впечатление на наших гостей.

– Никому, кроме тебя, не удалось бы с такой молниеносной быстротой отремонтировать дом. С покрашенными окнами и побеленными потолками он выглядит точно так же, как в те времена, когда я была ребенком.

– Да, мастера потрудились на славу, – согласился сэр Гораций. – Конечно, в других частях дома нужно еще многое доделать, но сегодня вечером это не будет бросаться в глаза.

– Сад тоже выглядит просто великолепно, – сказала Камилла. – И как приятно видеть, что на наших полях снова работают люди.

– А как тебе нравится наш новый управляющий? Я уверен, что такие работники – на вес золота. Правда, он запросил очень высокое жалованье, и к тому же мне пришлось пообещать ему сделать множество различных усовершенствований в доме, но я думаю, он оправдает эти затраты.

– Конечно, папа, – согласилась Камилла.

– Я слышал, но имей в виду, это пока только одни разговоры, что все, кто вложили деньги во Франции, получат возмещение, – продолжал сэр Гораций. – Если это так, я буду самым счастливым человеком на свете!

– О, как я рада, папа! – воскликнула Камилла, прижав руки к груди. – Это значит, что ты снова будешь богат?

– Не то чтобы богат, – улыбнулся сэр Гораций, – но я уверен, что если с твоей помощью мы сможем продержаться около года, то, по крайней мере, над нами не будет нависать угроза голодной смерти или долговой тюрьмы.

– Я хочу сказать… ты ведь знаешь, папа, все, что у меня есть, принадлежит тебе.

Сэр Гораций посмотрел на дверь, как будто опасаясь, что его могут подслушать, а затем подошел к Камилле.

– Дитя мое, – растроганно сказал он. – Я знал, что могу положиться на тебя. Мне очень не хотелось бы говорить с тобой об этом, но твоя помощь в течение этого года значит для нас с мамой очень и очень много.

– Ты же знаешь, что я помогу вам, папа. Как только у меня будут свои деньги, я пришлю вам столько, сколько можно будет отправить, не вызывая излишних разговоров.

– Нет никакой надобности торопиться, – сказал сэр Гораций, – От десяти тысяч фунтов, которые мне вручил фон Хелм на твое приданое, осталась еще достаточно большая сумма. Я бы не хотел, чтобы князь или его мать думали, что мы проявляем скупость там, где дело касается тебя, но, тем не менее, Камилла, я отложил немного денег, чтобы иметь возможность продержаться хотя бы несколько месяцев. Камилла встала на цыпочки и поцеловала отца в щеку.

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы с мамой были счастливы.

Сэр Гораций на мгновение привлек Камиллу к себе, а затем сказал:

– Я должен пойти распорядиться насчет вина. Не опаздывай к обеду, Камилла. Ты должна быть готова раньше, чем появятся наши гости.

Сэр Гораций вышел из комнаты, а Камилла снова вернулась к окну. Солнце в великолепном сиянии садилось за деревья, небо над садом было полупрозрачным. В парке на больших вязах устраивались на ночлег грачи. Кругом стояли тишина и покой, но Камилла чувствовала, что ее сердце разрывается от горя. Ей хотелось плакать, кричать о том, что она не может, не в состоянии покинуть все, что так дорого ее сердцу, и уехать в незнакомую страну, к человеку, которого она никогда не видела.

«Каждая девушка надеется выйти замуж за героя своих грез!» Камилла снова слышала мягкий голос матери, произносящий эти слова, и она знала, что сейчас прощается не только со своим домом, но и со своими грезами.

Она понимала, как это было смешно и нелепо, но все равно верила, что когда-нибудь снова встретится с человеком, которого видела шесть лет назад, когда они с отцом отправились на скачки.

Один из известных полков, она уже не помнила, какой именно, встал лагерем в сельской местности недалеко от Лондона и решил организовать скачки, в которых могли бы принять участие не только кавалеристы полка, но и местная знать. Слух об этом событии дошел до принца Уэльского, и он объявил о своем намерении посетить соревнования.

Это вызвало настоящий переполох среди местного дворянства. Все, кто получил приглашения от командира полка, в каретах и открытых колясках отправились в путь. Дамы вырядились в свои лучшие платья и ярко украшенные шляпки, а сопровождавшие их дети не могли усидеть на месте и задавали бесконечные вопросы.

Камилла помнила все так хорошо! Множество палаток; большие шатры, приготовленные для принца Уэльского и его гостей; флаги полка, развевавшиеся по ветру; красные мундиры солдат; лошади, которых водили по кругу перед зрителями. Камиллу не заинтересовали ни очаровательные женщины в модных туалетах, ни молодые денди, в щегольски сдвинутых набок цилиндрах, которые смело заключали самые сумасбродные пари и состязались в остроумии, стараясь вызвать улыбку принца Уэльского.

Она отправилась посмотреть на лошадей, и одна из них понравилась ей больше остальных. Это был горячий черный жеребец, который все время вставал на дыбы и вел себя так нетерпеливо, что конюх с трудом удерживал его.

Когда в загон вошли всадники, Камилла увидела, что к понравившемуся ей жеребцу подошел высокий красивый молодой человек и легко вскочил в седло. Она поняла, что сейчас начнутся скачки – самое важное событие дня. Направляясь к скаковому кругу, всадники смеялись и подшучивали друг над другом.

– Как ценится Аполлон? – крикнул всадник на черном жеребце человеку, принимавшему ставки.

– Поскольку вы скачете на нем, сэр, то всего лишь два к одному, – ответил тот.

– Ах ты, старый мошенник! – воскликнул всадник. – Ставлю десять монет!

– Ты понапрасну потеряешь свои денежки, – заметил другой, старший по возрасту всадник. – Первым придет Светляк.

– Готов спорить на пятьсот фунтов, что ты ошибаешься, – последовала самоуверенная реплика, но Камилла уже не слышала ответа на нее.

Она стояла и смотрела, как лошади приближались к месту старта. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы победил всадник на черном жеребце.

Это были скачки с препятствиями. В дополнение к естественным препятствиям на поле были построены новые изгороди. Скаковой круг был очень большим, но почти на всем его протяжении всадники были хорошо видны. И даже когда они находились очень далеко, Камилла могла различить ярко-голубой камзол всадника, скакавшего на Аполлоне.

К тому моменту, когда лошади преодолели три четверти скакового круга, Аполлон шел на третьем месте. Некоторые лошади падали, не сумев преодолеть препятствия, но черный жеребец перелетал через них, как птица. За полмили до финиша Аполлон начал постепенно нагонять двух скакавших впереди лошадей. Вскоре, перегнав одну из них, он мчался уже вторым.

– Ну давай же, давай! – шептала Камилла. – Ты можешь это сделать, я знаю, ты можешь!

У нее было такое ощущение, будто это она сама мчалась па коне. Она чувствовала, как Аполлон реагирует на звук ее голоса, повинуется ее прикосновению.

Две лошади, возглавлявшие скачку, вместе взяли последнее препятствие, и Камилла увидела, как одна из них упала. На мгновение она подумала, что это Аполлон, но потом увидела, что он справился с препятствием и плавно перешел в заключительный галоп. Когда Аполлон поравнялся с финишным столбом под аплодисменты и одобрительные возгласы зрителей, на лице всадника, пригнувшегося к шее коня, можно было видеть широкую радостную улыбку.

– Он победил! Он победил! – закричала Камилла.

Ей казалось, что это она одержала победу.

Аполлона взяли под уздцы и повели мимо именитых гостей. Всадник снял шляпу перед принцем Уэльским и раскланялся со зрителями.

– Отлично! Прекрасная езда! – похвалил сидевший рядом с Камиллой пожилой джентльмен и добавил: – Черт возьми, хоть я и потерял свои деньги, но не могу не восхищаться тем, как этот парень сидит в седле!

Сколько раз потом, подумала Камилла, она снова и снова переживала этот момент, когда напряжением каждого своего нерва направляла черного жеребца к победе. Ей достаточно было закрыть глаза, чтобы увидеть улыбку всадника в тот момент, когда он поравнялся с финишным столбом, и радостное удовлетворение на его лице, когда он поднял свою шляпу, приветствуя принца Уэльского.

С тех пор этот всадник стал неизменным спутником ее грез. Она твердила себе, что все это лишь детские мечты и когда-нибудь она забудет его, но все равно, когда она рисовала в своем воображении человека, который завоюет ее сердце, у него всегда было улыбающееся лицо всадника на черном жеребце.

«Прощай и ты, – подумала Камилла, глядя в окно. – Завтра у меня начнется новая жизнь, и все будет совершенно по-другому. Если я буду благоразумна, то стану думать о будущем, а не оглядываться на прошлое».

Это будет совсем не просто, осознала Камилла с болью в сердце. Ее взгляд еще раз задержался на зарослях жасмина, где она так часто пряталась от гувернантки, на деревьях, по которым она так любила лазать, за что ее частенько наказывали, на бассейне с фонтаном, где она своими маленькими детскими пальчиками пыталась поймать золотую рыбку.

Вдалеке виднелась аллея, куда она уходила, когда хотела побыть одна, куда ускользала грезить и мечтать и где находила убежище, когда чувствовала себя несчастной или испуганной или когда жизнь становилась невыносимо трудной.

Камилла услышала бой часов и с испугом поняла, что опаздывает. Отец велел ей быть готовой заранее. Она бросила последний взгляд на красно-золотой закат, и ей показалось, что вечерний небосклон сулит ей надежду на будущее.

– Я исполню свой долг, – сказала себе Камилла.

Она произнесла эти слова вслух, будто давая себе самой клятву. Звук открывшейся двери и зычный голос лакея заставили ее вздрогнуть. Лакей торжественно объявил:

– Капитан Хьюго Чеверли, мисс Камилла.

Камилла быстро повернулась. На мгновение ей показалось, что она грезит, снова живет в одной из своих фантазий, казавшихся более реальными, чем сама реальность. А потом она поняла, что это правда – он был здесь, человек, о котором она мечтала, который запомнился ей с той самой поры, когда она видела его мчавшимся на черном жеребце к победе.

Камилла почувствовала, как ее сердце замерло от волнения. Однако когда она подошла к гостю и взглянула на его лицо, то с удивлением обнаружила, что он смотрит на нее с каким-то странным выражением, похожим на презрение. Хьюго Чеверли приехал в дом Лэмбернов в чрезвычайно скверном расположении духа. Поскольку он опаздывал, он был вынужден гнать лошадей, чего он не любил больше всего на свете. То, что во всем ему следовало винить лишь самого себя, служило слабым утешением.

Он не собирался задерживаться у Анастасии, но, как всегда, она вынудила его сделать то, чего хотела она, а он, будучи совершенно околдован, не мог сопротивляться.

– Почему ты должен ехать? – с недовольной гримаской спросила Анастасия. – Мы были так счастливы эти несколько недель. А теперь ты собираешься уезжать, и Бог знает, что с тобой может случиться!

– Я не могу отказаться сопровождать эту девушку в Мелденштейн, – ответил Хьюго. – Моя тетя лично просила меня об этом. И это самое малое, что я могу сделать для нее к благодарность за заботу и ласку, которыми она щедро одарила меня после смерти моей матери.

– Но Мелденштейн так далеко, – настаивала Анастасия, – и потом, ты же только что вернулся в Англию!

Анастасия приподнялась на локте и, склонившись над лежащим на кружевных подушках возлюбленным, поцеловала его.

– Я буду скучать по тебе, – прошептала она. – Возвращайся скорее.

Хьюго прижал ее к себе.

– Я могу и не вернуться.

– Нет, ты вернешься, вернешься! – воскликнула она. – Ты сам часто говорил мне, что я ведьма. Я наложу на тебя заклинание, которое ты не сможешь разрушить, и, когда я позову тебя, ты обязательно придешь.

Хьюго засмеялся и властно поцеловал Анастасию. Он чувствовал шелковистость ее кожи, видел огонь страсти в ее глазах, ощущал любовный голод ее полураскрытых губ.

– Ты ненасытна, Анастасия, – сказал он. – Тебя может любить только сильный мужчина, но даже самому сильному нужен иногда отдых.

– А что, если я не отпущу тебя? – спросила Анастасия.

– Значит, впервые твои чары окажутся недостаточно сильными, потому что я сейчас ухожу, – ответил Хьюго.

– Мой великодушный, сильный, замечательный возлюбленный, – быстро заговорила Анастасия – У тебя есть все, что я так ценю в мужчинах. Как же я могу отпустить тебя к другой женщине? Меня будет терзать ревность!

– Для этого у тебя совершенно нет оснований, – заметил Хьюго. – Она невеста князя Мелденштейнского, и тебе это хорошо известно!

– Ей повезло, князь очень богат.

Не успев договорить эту фразу, Анастасия уже поняла, что совершила ошибку. Хьюго словно окаменел. Потом он решительно высвободился из ее объятий и встал с кровати.

– Это именно то, о чем мечтают все женщины, не так ли? – холодно спросил он.

– О Хью-го, я вовсе не это имела в виду, – запротестовала Анастасия. – Ну вот, ты снова надулся! Ну почему, почему ты так болезненно относишься к вопросу о деньгах? В тебе есть все, о чем только может мечтать любая женщина.

– За исключением денег, – ответил Хьюго, одеваясь с тщательностью человека, привыкшего обходиться без помощи слуги.

– Это не важно, – отпарировала Анастасия. – Если ты не можешь обеспечить женщине комфорт, всегда найдется тот, кто это сделает за тебя.

– И кому она будет обязана хранить верность, – заметил Хьюго, натягивая начищенные ботфорты поверх облегающих, как кожа, вязаных панталон, введенных в моду Красавчиком Браммелем.

– Ах, ты слишком консервативен, – пожаловалась Анастасия, поправив за спиной подушки. Ее длинные темные волосы каскадом струились по белым плечам. – В постели совершенно не имеет значения, есть у тебя деньги или нет.

– Мысль, – улыбнулся Хьюго, – которая была бы еще интереснее, если бы ты уточнила чью постель имеешь в виду.

Анастасия засмеялась:

– У тебя на все готов ответ, мой дорогой Хьюго. И хотя ты очень груб, все равно я умерена, что в глубине души ты меня все-таки немного любишь!

– В глубине души я храню немало крепких выражений в твой адрес, – ответил Хьюго. – Но совершенно бесполезно говорить их тебе. Во-первых, ты не станешь слушать, а во-вторых, не поверишь мне. Пока твоя красота не увянет, Анастасия, ты будешь из кожи вон лезть, чтобы кружить головы мужчинам, и, черт побери, ты преуспеешь в этом! Я недаром назвал тебя ведьмой – это самое подходящее для тебя слово!

– Мне нравятся твои комплименты, – улыбнулась Анастасия. – Я вижу, ты уже собрался. Иди сюда и поцелуй меня на прощанье.

И здесь, подумал Хьюго, мчась во весь опор, он совершал ошибку. Он нагнулся поцеловать Анастасию, и она обвила руками его шею. Ее тело было словно жемчужина в раковине шелковых простыней. Она снова искушала его, и у него не было сил противиться ее чарам.

– О Боже! Какой я глупец! – прошептал Хьюго Чеверли, погоняя лошадей.

Как сопровождающий будущей княгини Мелденштейнской, он должен произвести впечатление ответственного человека, а теперь это опоздание может сильно ему повредить.

«Глупец! Глупец!» – казалось, выстукивали колеса его фаэтона, а Хьюго Чеверли все еще слышался голос леди Джерси, говорившей ему почти то же самое.

– Ты ведешь себя, как глупец, мой дорогой мальчик! Рано или поздно Уилтшир обо всем узнает. Весь Лондон только об этом и говорит!

– Для разговоров можно было бы найти тему поинтереснее, – угрюмо сказал Хьюго.

– Что может быть более пикантной новостью, – спросила леди Джерси, – чем связь жены одного из наших богатейших пэров, которая своей красотой и полным пренебрежением приличиями вызвала ненависть всех женщин, с самым красивым молодым человеком в обществе?

– И самым нищим, – добавил Хьюго.

– Я согласна, очень плохо не иметь денег, – ответила леди Джерси, – но если бы ты был богат, то давно женился бы, и уверяю тебя, что все страдания, которые ты перенес в прошлом по вине леди Уилтшир, не шли бы ни в какое сравнение с теми муками, на которые она бы тебя обрекла, будучи твоей женой.

Сначала Хьюго попытался возразить, но с присущей ему честностью вынужден был согласиться с леди Джерси. Он лишь усмехнулся в ответ:

– Возможно, вы и правы.

– Конечно, я права, – резко ответила леди Джерси. – И самое лучшее, что ты можешь сделать, Хьюго, это немедленно покинуть Лондон. Пока ты не вернулся, все было тихо и благопристойно. Теперь же мы сидим на бочке с порохом. Как бы ни был Уилтшир занят своими лошадьми, это не тот человек, который будет терпеть подобное поведение своей жены.

– Анастасия говорит, что он не интересуется ею.

Леди Джерси рассмеялась.

– Анастасия! – воскликнула она. – Эта женщина – прирожденная лгунья, это у нее в крови. Так она тебе это сказала? Мой бедный, одурманенный, порабощенный Хьюго! Милорд Уилтшир сходит по ней с ума. Он может быть старым, у него могут быть другие интересы помимо занятий любовью – все это понятно, но Анастасия принадлежит ему, и, если бы он знал, чем она занимается, он скорее позволил бы дворнику скакать на его лошади в Ныомаркете, чем стал бы делить Анастасию с тобой!

Хьюго вскочил на ноги и, задыхаясь от гнева, вскричал:

– Это неправда!

– Мой дорогой Хьюго, не будь таким наивным, – сказала леди Джерси. – Пожилые мужчины могут быть очень умелыми любовниками.

– Сколько ему в самом деле лет?

– Его светлости еще нет шестидесяти, и он ни в коей мере не страдает старческим бессилием, – ответила леди Джерси. – Леди Хертингфордбери, которая была любовницей лорда Уилтшира до его женитьбы на Анастасии, очень высоко отзывается о его талантах.

Хьюго вспомнил, как он откинул голову назад и расхохотался. Он просто не мог удержаться. Говорить подобные вещи было вполне в духе леди Джерси. Ни одна знатная дама не осмелилась бы обсуждать эти вопросы даже в интимной обстановке собственного будуара. В то же время Хьюго испытывал такую злость, какой не чувствовал уже давно. В припадке ярости он тряс Анастасию, пока она чуть не задохнулась.

– Это неправда, – кричала Анастасия, топая маленькой ножкой. – Как эта старая карга может знать о том, что происходит в моих личных апартаментах? Говорю тебе, он больше мне не любовник. Может быть, он любит меня – это совсем другое дело! Но в постели я больше не замечаю его!

– Ты же говорила, что не спишь с ним! – возразил Хьюго.

На мгновение он подумал, что ему удалось привести ее в замешательство, но у нее на все был готов ответ, и он снова, потому что был совсем околдован ею, поверил ее лживым объяснениям.

Но теперь он спрашивал себя, а стоило ли снова поддаваться ее чарам? Боже! Как она заставила его страдать в прошлом! Он вспомнил Португалию, когда лежал ночи напролет без сна, всем своим существом страстно стремясь к Анастасии. Он томился по ней, ненавидел и презирал ее за то, что она предпочла выйти замуж за богачу, а не разделить бедность с ним. Думая об этом, он в кровь искусал себе губы. Он представлял Анастасию наедине с Уилтширом и чувствовал, что теряет рассудок.

В конце концов, он возвратился в Лондон, надеясь, что полностью освободился от ее чар. Он не доверял Анастасии, не уважал и не любил ее, но страсть, полыхавшая в ней, вызывала в нем такой ответный взрыв чувств, что желание просто лишало его рассудка.

В звуке колес Хьюго слышалась насмешка, он чувствовал себя глупым, слабовольным, лишенным гордости, потому что позволил женщине так легко обвести себя вокруг пальца. Он гнал лошадей быстрее и быстрее, пылая ненавистью ко всем женщинам, потому что они были неразборчивы в связях, потому что их интересовало лишь тело мужчины, а свое они были готовы продать любому, предложившему наивысшую цену.

Ему достаточно было вспомнить Анастасию, лежавшую на огромной кровати в благоухающей ароматом цветов комнате, туалетный столик, заваленный драгоценностями, чтобы почувствовать дикую ярость, бушевавшую в нем, как огонь. Часто он испытывал желание убить ее. Просто сжать руками ее длинную белоснежную шею, и никогда больше она не сможет воспользоваться своей властью над мим, а ему не придется плясать под ее дудку.

– Прости, Господи, я просто сумасшедший, – произнес Хьюго вслух и вдруг вспомнил, что позади него сидит конюх.

Хьюго выругался и снова хлестнул лошадей. Благодаря своему мастерскому умению править лошадьми он прибыл вовремя, однако переступил порог дома Лэмбернов далеко не в лучшем расположении духа, которое только ухудшилось, когда лакей ввел его в гостиную.

В гостиной не было никого, кроме молоденькой девушки. Хьюго заметил, что у нее белокурые волосы и она совсем небольшого роста. Когда девушка повернулась к нему лицом, он увидел, что она необычайно красива. В ее глазах Хьюго прочел удивление, которое, по его мнению, нельзя было объяснить его заурядным и не слишком элегантным внешним видом.

Глава 4

– Ее высочество сказала мне: «Мы должны найти красивую, хорошо воспитанную девушку, которая помогала бы князю Хедвигу управлять государством», – тараторила баронесса, энергично жестикулируя. – А потом ее высочество воскликнула: «Я знаю, кто нам нужен! Это дочь моего старого друга и поклонника сэра Горация Лэмберна! Я помню Камиллу ребенком, она была просто очаровательна!»

И баронесса коротко рассмеялась.

– Теперь вы понимаете, мисс Лэмберн, как происходят великие события в королевских кругах. Просто частная беседа между ее высочеством и мной, и вот начинается все великолепие исторического и захватывающего бракосочетания.

Камилла ничего не ответила. С тех пор как они покинули дом, баронесса говорила, не умолкая, но Камилла, поглощенная собственными мыслями, едва прислушивалась к ее речам.

Сначала Камилле было очень трудно бороться со слезами, которые готовы были хлынуть в любую минуту. Какое это было мучение прощаться с матерью и думать, целуя ее мягкую бледную щеку, увидит ли она ее когда-нибудь живой и здоровой.

– Береги себя, моя дорогая, – сказала леди Лэмберн немного хриплым от волнения голосом. – Я чувствую себя такой беспомощной, отпуская тебя. Если бы только мы с папой могли быть рядом с тобой! Но ты должна быть храброй, мое дорогое дитя, и постараться стать по-настоящему счастливой с этим обаятельным и умным князем, который полюбит тебя всем сердцем, я уверена в этом.

Камилла сдержалась и не произнесла слова, готовые сорваться с языка. Она решила не говорить ничего, что могло бы огорчить ее мать. Камиллу мучил вопрос, не дававший ей покоя все это время: почему все так уверены в том, что князь полюбит ее, а она – князя? В конце концов, это был брак по расчету, и ей снова захотелось закричать, что она не сделает этого, что она просто не сможет пройти через все это!

Появление Хьюго Чеверли никак не уменьшило переживаний Камиллы по поводу отъезда. Наблюдая за ним во время обеда, она подумала, что он, возможно, намеренно пытается усилить ее беспокойство.

Что-то в его безразличии говорило о том, что он тяготится своими обязанностями. Все тщательно продуманные приготовления сэра Горация не произвели на него ни малейшего впечатления.

– Стоит ли так беспокоиться, папа? – неоднократно спрашивала Камилла, обнаружив, что сэр Гораций нанял не только специального повара, но и дополнительных слуг для дома и конюшни.

Парни из соседней деревни и наиболее представительные из молодых садовников были приглашены в дом на этот вечер. Старые ливреи, которые с незапамятных времен лежали на чердаке, были вычищены, выглажены, а пуговицы на них отполированы. Новоявленных лакеев обрядили в эти ливреи, и их обязанности, насколько могла судить Камилла, заключались в том, чтобы просто стоять и придавать дому пышность и великолепие.

– Я знаю, папа, ты не хочешь, чтобы гостям показалось, что мы живем в крайней нужде, – продолжала Камилла, когда сэр Гораций ничего не ответил. – Но разве так уж необходимо, чтобы баронесса и капитан Чеверли думали, что мы богаты, как Крез? Только такой джентльмен, как ты, папа, мог нанять такое количество лакеев. А чем они будут заниматься, когда мы не будем наслаждаться обществом столь выдающихся гостей?

Сэр Гораций заговорщически подмигнул Камилле.

– Я, возможно, непредумышленно создал впечатление, что мы устраиваем у себя множество приемов, – ответил он. – Бывшие послы часто играют определенную роль в политической жизни страны. Будет вполне простительной ошибкой, если премьер-министр Мелденштейна подумает, что при Сент-Джеймском дворе я считаюсь хозяином одного из домов, где происходят официальные приемы.

Камилла засмеялась.

– Папа, ты просто старый обманщик! – воскликнула она. – По-моему, ты наслаждаешься театральными эффектами только ради них самих. Может, даже и хорошо, что ты не едешь в Мелденштейн. Клянусь, ты бы нарушил все их тщательно продуманные планы и по-своему организовал свадебную церемонию!

– Вряд ли бы мне удалось найти недостатки в том, что задумала княгиня, – улыбнулся сэр Гораций. – Это женщина необыкновенных способностей – я просто восхищаюсь ею! Не могу даже допустить, что ты не полюбишь ее так же, как я.

– Я надеюсь, папа, – покорно согласилась Камилла, подумав про себя, что любая невеста вряд ли будет мечтать о свекрови, наделенной такими дарованиями. – Разве князь не участвует в том, что затевается? – спросила Камилла. – Несомненно, он уже достаточно взрослый, чтобы иметь свою собственную точку зрения.

Как оказалось, узнать что-либо о князе было необыкновенно сложно. Сэр Гораций встречался с ним перед войной, когда тот был еще юношей. Он с большой теплотой говорил о князе, как о блестящем, умном, очаровательном молодом человеке, однако Камилла чувствовала, что в подобной ситуации любой отец изобразил бы своего будущего зятя в самом розовом свете.

Камилла думала расспросить о князе Хьюго Чеверли, но это было просто невозможно. Это не тот человек, решила она, с которым можно было бы вести откровенные беседы. Ее обидела манера, в которой Хьюго Чеверли соизволил ответить, когда к нему все-таки обратились с вопросом.

– Вы должны рассказать моей дочери о Мелденштейне, – любезно сказал сэр Гораций за обедом, когда после супа а-ля Рейн подали вареного карпа под итальянским соусом, цыплят по-террагонски, сервированных глазированной ветчиной, сдобный пирог с барашком и голубей на вертеле.

Следующая перемена блюд состояла из рейнского крема, сливового торта, красного желе с ранней земляникой, а также грибов на поджаренном хлебе, которые Камилла собрала в поле рано утром.

– Я мог бы написать книгу о прелестях этой прекрасной страны, – продолжал сэр Гораций. – Но я слишком пристрастен. Я провел в Мелденштейне самые счастливые годы. Конечно, сейчас я стар и отстал от жизни, поэтому расскажите моей дочери об этой стране с точки зрения молодого человека.

Капитан Чеверли даже не оторвался от груши, которую чистил с чрезвычайной тщательностью.

– Что она хотела бы узнать? – спросил он, и от его ледяного тона у Камиллы пробежал холодок по спине.

Она не могла даже представить, почему он не обратился прямо к ней, а предпочел говорить с ней через отца, словно она была ребенком или слабоумной.

– Ну, она хочет узнать все, что можно, – улыбнулся сэр Гораций. – Расскажите нам о князе Хедвиге. Наверное, для него было тяжелым испытанием быть вдали от родины все эти годы, когда его страна находилась под гнетом Наполеона.

Последовала небольшая пауза, затем капитан Чеверли согласился, что действительно это поставило его высочество в нелегкое положение.

– Князь был в добром здравии, когда вернулся? – поинтересовался сэр Гораций.

– По-моему, да.

– Вы разве не встречались с ним? – спросил сэр Гораций.

– Я видел его высочество всего несколько минут сразу же по его возвращении в Мелденштейн, – ответил капитан Чеверли. – Это было вскоре после прекращения сражений, и наш полк проходил через страну. Народ принимал нас с большим восторгом. Моя тетя, естественно, испытывала огромное счастье от того, что Европа больше не находится под пятой тирана.

– Ну конечно! – воскликнул сэр Гораций. – Я часто думал о княгине и о том, что она перенесла, когда казалось, что Наполеон непобедим. Мне известно также, что финансовое состояние Мелденштейна полностью зависело от победы Британии.

– Деньги всегда представляют чрезвычайную ценность как для государства, так и для частного лица, – сказал капитан Чеверли, слегка скривив губы. – Мелденштейн – по-прежнему богатая страна, и этим, без сомнения, объясняются многочисленные расточительные торжества, посвященные грядущему бракосочетанию.

Его тон заставил Камиллу взглянуть на него с изумлением.

«Почему он так резок? – подумала она. – Что заставляет его не просто цинично, а с открытой враждебностью относиться к моему замужеству?»

Позже, когда гости перешли из столовой в гостиную, сэр Гораций поднялся наверх проведать жену, а Камилла осталась наедине с баронессой и капитаном Чеверли. Он встал возле камина, и Камилла не могла не заметить, как великолепно он сложен. Его мундир, выкроенный, без сомнения, рукой мастера, сидел на нем как влитой, кончики воротника были жестко накрахмалены, галстук, завязанный замысловатым узлом, который назывался «математическим», был само совершенство. Вместе с тем, несмотря на подобную элегантность, в капитане Чеверли ощущались мужественность и сила.

– Я рассказывала мисс Лэмберн, как прекрасен будет Мелденштейн во время бракосочетания, – изливала свои чувства баронесса. – Повсюду цветы – в окнах домов, в садах, в венках на головах наших девушек. Цветы покроют наши горы, словно пестрый, изысканно сотканный ковер.

– Вы весьма поэтичны, мадам, – заметил капитан Чеверли.

Камилла подумала, что он насмехается над баронессой. По какой-то необъяснимой причине она снова почувствовала, что капитан Чеверли настроен крайне враждебно по отношению к ней. Он повернулся и посмотрел на нее. В его глазах, Камилла была уверена в этом, она снова увидела презрение, как и тогда, в первый момент их встречи.

Что было не так? Что она сделала? За что он презирает ее? Эти вопросы мучили ее всю ночь, когда она лежала без сна, терзаемая мыслями о будущем. Она пыталась убедить себя, что все это ей только кажется, что капитан Чеверли просто очень избалованный и неприятный молодой человек, раздосадованный тем, что ему приходится выполнять поручение своей тетки вместо того, чтобы кутить и развлекаться в Лондоне.

«В этом, должно быть, все дело», – подумала Камилла, поскольку другого объяснения не было.

Камилла вспомнила, как часто после победы капитана Чеверли на скачках она вспоминала о нем, и подумала, что грезы и мечты никогда не должны становиться реальностью, потому что могут принести только разочарование.

Наступил рассвет, и Камилла оделась побыстрее, чтобы успеть в последние мгновения попрощаться со всеми, кого знала и любила. Она прошлась по саду, долгим взглядом окинула свой дом и, наконец, пошла проститься с матерью.

Когда она спустилась, ее уже ожидала очень дорогая и модная дорожная карета, которую прислали из Лондона.

«Какое счастье, что нам не пришлось покупать ее!» – подумала Камилла.

Карета слишком мало могла бы пригодиться им в будущем, за исключением тех случаев, когда надо было отвозить леди Лэмберн на воды, поэтому сэр Гораций просто нанял ее на месяц вместе с четверкой хорошо подобранных чалых лошадей, мчавших экипаж с превосходной скоростью.

Карета, установленная на прекрасные рессоры, быстро катила по пыльным дорогам. В багажной коляске, следовавшей за каретой, ехали камеристка баронессы и молоденькая девушка по имени Роза, которую Камилла взяла с собой и Мелденштейн. Леди Лэмберн желала нанять кого-нибудь постарше, но Камилла настояла, чтобы с ней ехала ее сверстница.

Роза, добрая и участливая девушка со щеками, словно румяные яблочки, появилась в доме совсем недавно, однако успела доказать, что она не только отличная горничная, но и умелая камеристка. Она любила шить и обладала природным умением обращаться с платьями. Камилле захотелось, чтобы именно Роза была с ней на чужбине.

– Со мной должен быть кто-нибудь, с кем я могла бы говорить о доме, – сказала Камилла, когда леди Лэмберн возразила против сделанного дочерью выбора. – Роза – девушка из хорошей семьи, всю свою жизнь прожила в этой деревне. Ей знакомо все то же, что и мне. Я могу говорить с ней о местах и о людях, ничего не объясняя. Я не хочу брать с собой незнакомого человека туда, где я и так буду окружена чужими мне людьми.

Леди Лэмберн сдалась. Камилла настояла на своем. Глядя теперь на Розу, аккуратно и скромно одетую в черный костюм и черную соломенную шляпку, она не жалела о своем выборе.

Камеристка баронессы была немолодой и мало-приятной особой. Камилла подумала, что человек, перед которым испытываешь такой же трепет, как и перед людьми, с которыми ей предстояло встретиться, был бы слабой поддержкой для нее в незнакомой стране.

Кроме кареты, в которой должны были ехать они с баронессой, и багажной коляски, у парадных дверей Камилла увидела фаэтон с высоким сиденьем, в котором капитан Чеверли прибыл из Лондона, и это зрелище весьма позабавило ее.

– Вы поедете в одиночестве? – с некоторым удивлением спросил сэр Гораций.

– Я думаю, так будет лучше, если мне придется уезжать вперед, – ответил капитан Чеверли. – Этим мы сэкономим время на постоялых дворах и в других местах, где будем останавливаться. Конечно, это только до Дувра. А когда мы прибудем на яхту его высочества, я отправлю свой фаэтон в Лондон, а вашу карету и багажную коляску сюда.

– Весьма обяжете, – сказал сэр Гораций и повернулся, чтобы попрощаться с Камиллой.

Глаза ее затуманились слезами, и она не смогла бросить последний взгляд на дом, когда карета выезжала из ворот. Она также не увидела ни деревни с утиным прудом, ни зеленых полей, на которых пасся скот, ни маленькой серой церкви, в которой ее крестили.

Спустя некоторое время она пришла в себя и стала смотреть в окно кареты на окрестные деревушки, мимо которых они проезжали. Как же ей хотелось оказаться на солнце, а не быть запертой в тесной духоте кареты! Камилла видела, как мимо проехал капитан Чеверли, и хотя у нее не было ни малейшего желания оказаться в его обществе, все равно она предпочла бы ехать в открытой коляске. Камиллу раздражало, что ее постоянно беспокоили мысли о капитане Чеверли. Она отлично понимала, что, как любая женщина, она не успокоится, пока не выяснит, почему он настроен так враждебно по отношению к ней.

Они выехали рано утром, чтобы успеть за день добраться до Дувра. Когда наступил полдень, жара сделалась совершенно невыносимой, и Камилла почувствовала голод и жажду. Вскоре карета подъехала к придорожной гостинице. Первое, что она увидела во дворе, был фаэтон капитана Чеверли. Его лошадей чистили и поили водой под присмотром конюха. Жена хозяина гостиницы проводила Камиллу и баронессу наверх в очень удобную спальню, где они могли смыть с себя дорожную пыль. Она подала им пахнущие лавандой полотенца и налила горячую воду в умывальник с ярко расписанным тазом и фарфоровым кувшином.

– Какое очаровательное место! – воскликнула баронесса – В Англии действительно встречаются очень уютные гостиницы, хотя иногда еда там не столь изысканна, как на континенте.

– Мне понравится любой завтрак, какой бы ни подали, – улыбнулась Камилла, – Я ужасно проголодалась.

Баронесса рассмеялась. Весело болтая, они спустились по лестнице и вошли в небольшую гостиную, в которой капитан Чеверли приказал накрыть стол.

Он стоял, поджидая их, рядом с хозяином гостиницы. Капитан Чеверли выглядел чрезвычайно элегантно и представительно, но Камилла с упавшим сердцем заметила все то же циничное безразличие на его лице.

– Я заказал холодную закуску, – сказал он, обращаясь к баронессе, а не к Камилле. – Но хозяин говорит, что имеются также жареные свиные ножки, пирог с жаворонками и устрицами, а также овечья голова, если вы пожелаете.

– Вы должны прежде спросить у мисс Лэмберн, что она хочет заказать, – сказала баронесса, явно озадаченная тем, что он советуется с ней раньше, чем с будущей княгиней Мелденштейнской.

– Конечно, извините меня, – ответил капитан Чеверли. – Что вы желаете, мисс Лэмберн?

Камилла вдруг почувствовала, что больше не хочет есть. Все его слова, обращенные к ней, были пронизаны враждебностью, и это заставляло Камиллу испытывать неловкость и вызывало у нее желание обороняться. И хотя она не могла вспомнить ни одного конкретного случая грубости, на который можно было бы пожаловаться, ее давила сама атмосфера, которую создавал капитан Чеверли. Камилла отвернулась от него и заговорила с хозяином. Солнечный свет, проникавший через эркер, золотом горел на ее светлых волосах. Шляпку она сняла наверху.

Камилла неожиданно повернула голову и, застав капитана Чеверли врасплох, увидела в его глазах совершенно иное выражение. Уже пробудившаяся в ней женщина почувствовала его восхищение, которое он не мог скрыть. И сразу же Камилла испытала облегчение, словно поняла, что и он подвержен человеческим слабостям. И тут же у нее родилась озорная идея заставить капитана Чеверли считаться с ней.

– Расскажите мне о Лондоне, – попросила она. – По-прежнему ли светские фаты и щеголи так кричаще великолепны? Всякий раз, когда я их вижу, я понимаю, почему Господь Бог создал фазана более ярким и нарядным, чем тусклую серенькую курочку.

Хьюго Чеверли рассмеялся.

– Возможно ли, мисс Лэмберн, что вы с такой иронией относитесь к самым блестящим представителям лондонского общества? – поинтересовался он.

– А по-вашему, я должна быть в восторге от лицемерных созданий, которые целое утро проводят, завязывая свой галстук, а все ночи напролет накачиваются вином? – отпарировала Камилла.

– Вам придется следить за своей речью, когда вы прибудете в Мелденштейн, – сказал Хьюго Чеверли, но его чопорному тону совершенно противоречили чертики в глазах. – Хорошо воспитанные молодые леди и представления не имеют о таких словах, как «накачиваться вином»!

– Имеют, если у них есть братья! – улыбнулась Камилла.

Во время завтрака она непринужденно болтала, стараясь втянуть его в разговор, и он не мог не откликнуться на ее веселость и хорошее настроение. Спустя некоторое время Камилла заметила, что ее общество не только забавляет Хьюго Чеверли, но, без всякого сомнения, у него появился интерес к ней.

«В конце концов, может быть, у него какое-то тайное горе», – подумала Камилла и удвоила усилия, чтобы заставить Хьюго разговориться.

Она решила, что лучше не упоминать о Мелденштейне, а вместо этого поговорить о лошадях, и вскоре обнаружила, что эта тема одинакова близка как ей, так и капитану Чеверли. Она рассказала ему о деревенских ярмарках, на которые стекались торговцы лошадьми со всей страны, о том, как цыгане могут продать старую, больше не нужную им лошадь, которая с помощью различных трав и ухищрений будет выглядеть молодой и резвой.

Слушая ее рассказы и описания, капитан Чеверли, откинув голову, смеялся от всей души. В эти мгновения Камилле казалось, что она снова видит перед собой юного всадника, которого она так живо помнила все эти шесть лет.

– Если дамы закончили трапезу, мы не должны больше задерживаться, – наконец произнес капитан Чеверли, – нам предстоит еще длинный путь до Дувра.

– Сегодня мы будем ночевать на борту яхты? – поинтересовалась баронесса.

– Да, верно, – ответил капитан. – Я уверен, что там будет намного удобнее, чем в любой гостинице. И, кроме того, возможно, нам придется сразу же отплыть или дожидаться прилива. Конечно, это решать капитану яхты, но в любом случае ему будет гораздо удобнее, если мы будем уже на борту.

– Я понимаю, – согласилась баронесса. – Но как я мечтаю о том времени, когда нам уже нужно будет причаливать! Путешествие сюда было просто ужасным! Клянусь, я десятки раз думала, что яхта пойдет ко дну. Когда я наутро рассказала об этом капитану, он уверил меня, что это было всего лишь небольшое волнение.

Обе дамы засмеялись, а Камилла сказала:

– Для меня это, несомненно, будет новым ощущением. Я никогда не бывала на море, поэтому не знаю, подвержена я морской болезни или нет.

Карета подъехала к дверям, и Камилла задумчиво посмотрела на фаэтон капитана Чеверли. Ее интересовало, что сказали бы сопровождавшие ее лица, если бы она попросила капитана Чеверли взять ее в свой фаэтон. Однако, подумав, она решила, что для будущей княгини это был бы слишком легкомысленный поступок и к тому же оставлять баронессу в одиночестве было бы просто невежливо. Поэтому она послушно села в карету и с завистью проводила взглядом фаэтон, который, отъехав от гостиницы вместе с ними, быстро устремился вперед.

Камилла заметила, что капитан с большим мастерством управляет лошадьми. В бобровой шапке, изящно сдвинутой набок, сидя в своем быстроходном экипаже с желтыми колесами, он выглядел настоящим светским львом. Очень скоро его фаэтон умчался вдаль и превратился в едва заметное облачко пыли на горизонте.

От вина, выпитого за завтраком, баронесса почувствовала сонливость и вскоре перестала болтать и уснула в своем углу кареты. Камилла любовалась сельской местностью, по которой они проезжали. Страхи и мрачные предчувствия снова обступили ее, и она начала шепотом молиться, чтобы всё оказалось не так страшно, как она предполагает.

Они сделали еще одну, последнюю остановку, чтобы сменить лошадей. На этот раз, наслаждаясь с баронессой чашечкой шоколада и домашним кексом, они провели очень мало времени в обществе капитана Чеверли. Он быстро осушил стакан вина и исчез на конюшне, где, по всей видимости, разгорелся спор о лошадях, которых им предоставили и которые не совсем удовлетворяли капитана Чеверли.

Вскоре они снова были в пути, и на этот раз Камилла решила немного вздремнуть, воспользовавшись тем, что баронесса, едва они сели в карету, пристроилась в углу и закрыла глаза. Баронесса объяснила, что она пытается заснуть, чтобы непрерывное покачивание экипажа не напоминало ей слишком сильно о качке в море, которую им вскоре предстояло пережить.

Когда они, наконец, прибыли в Дувр, было уже почти семь часов. Карета проехала прямо в порт, и баронесса, торопливо вылезая, спросила:

– Мы приехали? О Боже, моя шляпка ровно сидит? Я забыла предупредить вас, что перед отплытием, несомненно, состоится небольшая церемония и мэр города захочет попрощаться с вами.

– Мэр! – воскликнула Камилла.

– Да, конечно. Мне следовало бы сказать об этом раньше, – проговорила баронесса. – Вы теперь очень важная особа, моя дорогая, и, естественно, ваши соотечественники захотят проводить вас и пожелать вам удачи.

– Боже правый! – заволновалась Камилла. – Жаль, что вы не предупредили меня заранее. А теперь я не знаю, что делать! Нужно ли мне говорить что-нибудь?

– Не думаю, – ответила баронесса. – Просто несколько любезных слов благодарности. Я и сама не знаю, чего следует ожидать, поэтому мало чем могу помочь.

– Я хорошо выгляжу? – спросила Камилла.

Она повернула взволнованное лицо к баронессе. Из-под соломенной шляпки с высокой тульей, отделанной незабудками, на баронессу смотрели огромные и слегка испуганные глаза. Шляпка была очень к лицу Камилле, а голубые незабудки прекрасно сочетались с голубым дорожным костюмом.

– Вы просто очаровательны! – сердечно и искренне заверила ее баронесса.

Выходя из кареты, Камилла старалась казаться спокойной. Увидев, что капитан Чеверли уже ждет ее, она почувствовала большое облегчение. Он подал ей руку и тихо произнес:

– Человек с цепью на шее – это мэр.

Несмотря на дикое желание рассмеяться, Камилла умудрялась очаровательно улыбаться, пока мэр – само великолепие в красной мантии и золотой цепи – произносил длинную и несколько напыщенную речь на тему о том, что потеря Англии будет выигрышем Мелденштейна.

Камилла старалась внимательно слушать. С моря дул ветер, и она не могла отделаться от мысли, что мех, обрамляющий мантии мэра и олдерменов и шевелящийся от порывов ветра, делает их похожими на пушистых кошек. Она заметила, что многие женщины в толпе с трудом удерживали свои головные уборы, чтобы их не унесло ветром в море, и была рада, что ее собственная шляпка завязывалась под подбородком голубыми атласными лентами. Ей стало интересно, сколько еще таких речей придется ей выслушать, пока она, наконец, не выйдет замуж. Размышления об этом действовали угнетающе. Когда мэр закончил свою речь, Камилла услышала шепот капитана Чеверли: «Скажите спасибо!»

– Я благодарю вас, господин мэр, – послушно произнесла она, – за все сердечные и любезные слова, которые вы высказали в мой адрес. Я очень тронута и долго буду помнить их, покинув эти берега. Я передам своему будущему мужу и всем гражданам Мелденштейна ваши добрые пожелания.

Раздалась буря аплодисментов, а затем, повинуясь внутреннему чувству, Камилла подошла к мэру и олдерменам и обменялась с ними рукопожатиями. Этот жест с ее стороны привел их в восторг, и они от всей души приветствовали Камиллу, пока капитан Чеверли вел ее по направлению к яхте.

Наконец она впервые увидела украшенный флагами и гирляндами цветов великолепный корабль, присланный специально за ней.

Капитан корабля встретил их у сходней. Это был приятный пожилой человек в очень живописной, и, как показалось Камилле, чрезмерно украшенной разнообразными знаками отличия форме. И сразу же в ее памяти всплыли слова отца, сказанные много лет назад:

«Чиновники в маленьких государствах и небольших княжествах всегда стараются выглядеть как можно более импозантно. Это один из способов привлечь к себе внимание. Всегда помни, что при общении с ними не следует скупиться на комплименты, которые доставляют им такое удовольствие. А их королям и королевам следует выражать подчеркнутое почтение, потому что они могут подумать, что ты смотришь на них несколько свысока».

В тот раз Камилла от души посмеялась над этими словами отца, подумав про себя, что вероятность ее встречи с коронованными особами очень мала. Сейчас же она вспомнила их и постаралась, с трудом преодолев естественную робость, быть как можно более очаровательной с капитаном и его офицерами.

Камиллу и баронессу проводили в предназначенные для них парадные каюты. Камилла заметила, что ее каюта больше, чем у ее компаньонки, и украшена цветами. К своей большой радости, она обнаружила там Розу, которая распаковывала ее вещи.

Для Камиллы явилось неприятным сюрпризом, когда в дороге ей сообщили, что пассажиры багажной коляски не будут останавливаться на отдых. Они меняли лошадей и мчались дальше, а если камеристки или кучера хотели есть, они вынуждены были делать это прямо в пути. Теперь, встретившись с Розой, Камилла была очень рада, и, как только дверь каюты закрылась, она подошла к Розе и крепко обняла ее.

– Как я рада тебя видеть! – воскликнула Камилла. – Путешествие не слишком тебя утомило? Я и не предполагала, что у причала нас будет ожидать сам мэр. Я надеюсь, что? казала все правильно и все остались довольны. Какая замечательная яхта! Должно быть, она такая же большая, как настоящий боевой корабль!

Роза что-то ответила Камилле, и через минуту обе девушки уже оживленно сплетничали и обсуждали все происшедшее, забыв обо всем на свете. Наконец Камилла спохватилась и стала переодеваться к обеду.

Войдя в салон, Камилла обнаружила, что все уже ждут ее – капитан корабля, его старший лейтенант, баронесса и капитан Чеверли. Впервые в жизни она увидела, что привлекала к себе такое повышенное внимание.

Все стояли, включая баронессу, пока Камилла не села на отведенное ей место. Обращаясь к ней, все кланялись, и атмосфера была бы, наверное, очень официальной и скованной, если бы Камилла, едва осознавая, что она делает, не бросила умоляющий взгляд на капитана Чеверли, пока капитан корабля, заикаясь от волнения, на ломаном английском языке произносил напыщенные комплименты в ее адрес.

Словно понимая затруднительность ее положения, капитан Чеверли начал разговор о море, о приливах, о морской службе. Вскоре, к облегчению Камиллы, о ней совершенно забыли, и она спокойно принялась за ужин, который поразил ее своим изобилием. Внимательные стюарды приносили одно блюдо за другим, пока Камилла не воскликнула:

– Я заявляю, капитан, что, если вы в Мелденштейне всегда столько едите, я скоро стану толстой, как бык-чемпион!

– Я рад, если вы довольны, мэм, – ответил капитан.

Когда ужин закончился, он сказал:

– Надеюсь, мэм, вы великодушно извините меня. Через час вода достигнет самого высокого уровня, и чем скорее мы отправимся в путь, тем лучше. Поскольку наша яхта очень большая, мы можем отплыть только во время прилива, а кроме того, мне были даны указания поторопиться.

– В таком случае спокойной ночи, капитан, – улыбнулась Камилла. – И спасибо вам.

– Если мы собираемся отплыть, я немедленно должна лечь в постель, – с тревогой произнесла баронесса. – Вы хотите, чтобы я вас проводила до вашей каюты?

– Нет, я сама найду дорогу, благодарю вас, – ответила Камилла, – Надеюсь, вы будете спать хорошо.

– Буду с вами откровенна и признаюсь, что собираюсь принять немного настойки опия. Хочу надеяться, что не понадоблюсь вам сегодня ночью.

– Нет, я уверена, что буду спать спокойно, – сказала Камилла. – Спокойной ночи и еще раз большое спасибо.

К удивлению Камиллы, баронесса сделала реверанс, после чего удалилась из комнаты. Когда дверь за ней закрылась, девушка посмотрела на капитана Чеверли. Удивление по-прежнему было написано на ее лице.

– Мне что, постоянно будут кланяться? – спросила она. – Я как-то не подумала об этом.

– Баронесса стала вести себя в соответствии с этикетом сразу же, как только оказалась на территории Мелденштейна, – объяснил Хьюго Чеверли. – Этого следовало ожидать, и вы скоро привыкнете.

– Надеюсь, – с сомнением проговорила Камилла. – Тем не менее, мне кажется странным, что все будут склоняться передо мной, поскольку я совсем не такая уж важная особа. Я считала, что этот жест принят только по отношению к лицам королевской крови.

– Вы забываете, что станете царственной особой, когда выйдете замуж, – сказал Хьюго Чеверли. – Жена принимает статус своего супруга.

Камилла прошлась по каюте. Потолок в ней был низким, и когда Хьюго Чеверли поднялся, ему пришлось следить за тем, чтобы не задеть головой дубовую балку. Но миниатюрность Камиллы позволяла ей двигаться совершенно свободно, не боясь удариться обо что-нибудь. Она подошла к иллюминатору и посмотрела на темнеющее море.

– На волнах белые гребешки, – заметила она. – Мы будем идти по бурному морю?

– Не настолько бурному, чтобы доставить беспокойство кому-либо, кроме баронессы, – ответил Хьюго Чеверли.

Последовала небольшая пауза, а потом Камилла поинтересовалась, долго ли продлится их путешествие.

– Завтра рано утром мы будем в Антверпене, – сказал Хьюго Чеверли. – Если, конечно, ветер будет попутным.

– А потом?

– Путешествие в Мелденштейн довольно продолжительно. Мы будем гнать лошадей во весь опор. Я надеюсь, что поездка не слишком утомит вас.

Она ничего не ответила, и он продолжал:

– Разрешите мне выразить свое восхищение вашим умением держать себя, которое вы проявили во время церемонии сегодня вечером. Теперь я понимаю, что князь выбрал самую подходящую невесту, которая будет восхитительно исполнять свои обязанности.

– Князь выбрал? – повторила Камилла. – Я думала, что его мать выбрала меня. Разве у него есть какое-либо мнение по этому вопросу?

В голосе Камиллы прозвучало раздражение, и Хьюго Чеверли слегка заколебался. Его ответ был весьма неожиданным.

– Разве имеет какое-либо значение, чье это было предложение? – осведомился он.

– Пожалуй, нет, – призналась Камилла. – Но если что-то пойдет не так, мне просто хотелось знать, кто будет в этом виноват.

– Если что-то пойдет не так? – повторил Хьюго Чеверли – А что может быть не так? Как я уже говорил, вы просто идеально подходите для этой цели. Вы девушка умная и красивая. Чего еще князю желать? Этим маленьким европейским княжествам не всегда удается заключить столь выгодную сделку, уверяю вас.

– Вы говорите так, словно я какой-то товар, – рассердилась Камилла.

Глаза ее засверкали, и ей показалось, что на губах Хьюго Чеверли появилась тень улыбки, прежде чем он учтиво, произнес:

– Если у вас сложилось такое впечатление из моих слов, то, конечно, я должен извиниться. В том, что я сказал, подразумевался комплимент.

– Вам не стоит извиняться, – ответила Камилла. – Это я должна просить у вас прощения, мне не следовало говорить то, что я сказала. Просто…

Она неожиданно умолкла и снова посмотрела в иллюминатор. Разве могла она признаться капитану Чеверли, что ей страшно, что даже сейчас ей хотелось убежать отсюда, вернуться домой, спрятаться от того, что ждало ее впереди – от этих пышных свадебных торжеств и от пугающей встречи с тем незнакомцем, который должен был стать ее мужем.

– Уверяю вас, мисс Лэмберн, – сказал Хьюго Чеверли, стоя позади нее, – все пройдет так гладко, как только возможно. Я вполне понимаю, как странно все будет казаться вам поначалу, ибо в Мелденштейне вы будете занимать положение чрезвычайной важности, будете облечены немалой властью и пользоваться всеобщим уважением.

– И вы думаете, они… полюбят меня? – Голос Камиллы звучал так тихо, что Хьюго Чеверли с трудом различал слова.

– Конечно, – быстро ответил он.

– Вы очень многословны, – с обидой сказала она и снова повернулась к нему лицом. – Вы действительно думаете, что народ полюбит меня, что… ему я тоже понравлюсь?

Это была мольба ребенка, и тем не менее лицо Хьюго Чеверли потемнело, а глаза стали холодными.

– Я убежден, что его высочество будет очарован прелестями своей английской невесты, – с уверенностью произнес он. – А вы, мисс Лэмберн, получите именно то, что хотели. И только это имеет значение.

Его голос прозвучал неожиданно резко, потом он повернулся и вышел из каюты, хлопнув дверью.

Камилла стояла и смотрела на закрытую дверь невидящими глазами. Она слышала, как замирает вдали звук его шагов, и в отчаянии думала, что хотя на какое-то мгновение ей показалось, что Хьюго Чеверли может быть ее другом, он, в конце концов, оказался ее врагом. Он ненавидел ее, Камилла была уверена в этом.

Глава 5

Проснувшись, Камилла сразу почувствовала, что корабль сильно раскачивает. Как только к ней заглянула Роза, она попросила ее постучать к баронессе и справиться о ее самочувствии. Вернувшись, Роза сообщила, что баронесса шлет свои извинения, поскольку она очень больна и будет не в состоянии выйти из своей каюты, пока море не успокоится.

Камилла не стала огорчаться, потому что предпочитала одиночество бесконечным рассказам баронессы о красотах Мелденштейна и о добродетелях княгини, перед которой та испытывала благоговение школьницы.

Камилла встала, оделась с помощью Розы и села писать письмо матери. Во время качки, когда яхта то поднималась, то опускалась, писать аккуратно оказалось очень сложно. Перед девушкой лежал плотный лист бумаги с выпуклым изображением герба Мелденштейна, увенчанного короной. Она подумала, что герб должен произвести благоприятное впечатление на леди Лэмберн, и постаралась, чтобы ни тоска по дому, ни тревога о будущем не вкрались в ее простой рассказ о том, что произошло во время путешествия. Она с теплотой отозвалась о баронессе, но чувствовала, что ничего не может написать о капитане Чеверли.

Мысли Камиллы постоянно возвращались к нему, и она с тоской пришла к выводу, что плохо понимает блестящую светскую молодежь, с представителями которой она сталкивалась во время своего визита в Лондон и о которой имела весьма поверхностное представление. Капитан Чеверли, решила Камилла, был типичным светским щеголем из окружения принца-регента. Они пили вино в клубе «Уайт», играли в карты, участвовали в скачках в Ньюмаркете, изучали искусство боксирования у «Джентльмена Джексона» и правили своими лошадьми с мастерством, неизменно вызывавшим восхищение.

«Восхищаться человеком за его умение управлять экипажем, – подумала Камилла, – это одно, а поддерживать с ним дружеские отношения – совсем другое». Чтобы сохранить спокойствие духа, лучшим выходом для нее было бы как можно реже встречаться с капитаном Чеверли – этим циничным, скучающим денди, в присутствии которого она всегда чувствовала себя не в своей тарелке.

В то же время она не могла не принять тот вызов, который он ей бросил, и с большим огорчением обнаружила, что завтрак был подан в салоне для нее одной. Еда была отменная, но Камилла чувствовала себя очень одиноко в компании одних лишь предупредительных стюардов, прислуживавших ей. Наконец, не в силах больше бороться с любопытством, она обратилась к главному стюарду, немного говорившему по-английски.

– Где капитан корабля? – спросила девушка.

– Он на мостик, мадам. Он оставаться на мостик весь плаванье.

– А не можете ли вы сказать мне, где найти капитана Чеверли?

– Он вместе с капитан. Он любить шторм и плохая погода.

Закончив трапезу, Камилла послала Розу за своим дорожным плащом. Это был единственный предмет одежды, который не был вновь купленным. Она носила его очень мало, приобретя для поездок в холодную погоду, когда, вопреки условностям, ей хотелось покинуть душный экипаж и ехать снаружи. По этому поводу между Камиллой и ее матерью постоянно возникали конфликты.

– Камилла, даме не подобает ехать на козлах кареты!

– Я знаю, мама, но кто меня может увидеть?

– Дело не в том, увидят тебя или нет. Хорошо воспитанная девушка будет вести себя осмотрительно, даже если находится одна.

– Конечно, мама, – соглашалась Камилла и все равно продолжала делать по-своему, пока даже отец не сказал, что она похожа на отчаянного сорванца.

Плащ был сшит из теплой и толстой изумрудно-зеленой шерсти, а капюшон отделан мехом, отчего ее лицо казалось очень маленьким, а глаза, наоборот, огромными. Плотно закутавшись в плащ, Камилла вышла на палубу.

От ветра у нее перехватило дыхание. Скользя по мокрым доскам палубы, она добралась до поручней и крепко вцепилась в них. Они двигались с огромной скоростью, паруса были наполнены попутным ветром, а нос корабля покрывался водяной пылью, когда яхта разрезала морскую гладь.

Камилла почувствовала, как ее охватил внезапный восторг. Это было новое, неизведанное ею ранее ощущение, и оно ей нравилось. Каждые несколько минут раздавался тяжелый шлепок. Это волна бросалась в атаку и заставляла весь корабль содрогаться. В промежутках между волнами они снова двигались вперед, снасти скрипели, а матросы пытались перекричать шум моря. Камилла чувствовала, как ветер трепал ее кудри, ощущала вкус соли на губах. Вдруг знакомый голос раздраженно произнес:

– Что вы здесь делаете, мисс Лэмберн? Немедленно спускайтесь вниз!

Она повернула голову и улыбнулась капитану Чеверли. Ему тоже досталось от ветра – обычно тщательно уложенные волосы были в полном беспорядке, пальто плотно застегнуто, а кисточки его начищенных ботфорт качались в такт движению корабля.

– Это великолепно! – воскликнула Камилла. – Я никогда не думала, что море может быть таким!

– Вам опасно оставаться на палубе, – предупредил ее капитан Чеверли, но, увидев ее пылающие щеки и сияющие глаза, понял, что она не обратила внимания на его слова.

– Теперь я понимаю, почему Джервез хотел быть моряком! – прокричала Камилла, зная, как тяжело ее расслышать из-за хлопанья парусов и стремительного движения воды под ними.

– Джервез? – переспросил он.

– Мой брат, – пояснила Камилла. – Он сейчас где-то в море. О, как я хотела бы быть вместе с ним! Мне хотелось бы, чтобы это путешествие никогда не кончалось, чтобы мы плыли вокруг света!

Ей показалось, что ее восторг вызвал у него улыбку.

– Если вы сейчас упадете за борт, – сказал он, – спасти Вас будет почти невозможно.

– Не упаду, – пообещала Камилла и добавила со смехом: – Вы оказались бы в затруднительном положении, если бы пришлось признаться, что вы не смогли доставить свой тюк с товаром, а потеряли его где-то в открытом море!

– Очень затруднительном, – согласился капитан Чеверли, находя ее слова забавными.

Огромная волна заставила корабль накрениться. Камилла пошатнулась и неожиданно оказалась в объятиях Хьюго Чеверли.

– Ради Бога, будьте осторожны! – предостерег он ее.

– Ради вас или ради меня? – поддразнила его Камилла.

К ее удивлению, порывы ветра, казалось, унесли прочь ее робость и сдержанность по отношению к Хьюго Чеверли. Она больше не чувствовала страха перед ним, а лишь решимость стереть цинизм и безразличие с его лица.

– Ради вас самой, – ответил Хьюго, – и ради тех, кто ждет вас.

Впервые мысль о будущем не встревожила ее.

– Возможно, мы никогда не попадем туда, – беспечно сказала она. – Может быть, мы оказались в заколдованном море, где наши души будут вечно парить в солнечном свете счастья.

Она говорила о своих фантазиях, забыв, с кем разговаривает, и вдруг услышала его почти грубый ответ:

– Вас ждет ваш жених.

Камилла поняла, что он намеренно пытается испортить ее радостное настроение. Однако на этот раз он не преуспел в этом. Она просто рассмеялась в ответ.

– Вы так же мрачны и унылы, как проповедь в страстную пятницу! – воскликнула Камилла. – Почему мне не дали в качестве сопровождающего кого-нибудь повеселее? Что бы ни ждало меня впереди, всего этого вы у меня не отнимете.

Порыв ветра сорвал капюшон с головы Камиллы, разметав ее волосы цвета спелой пшеницы и обнаружив ее точеный профиль и идеальную форму маленьких ушек. Даже не глядя в его сторону, она чувствовала на себе взгляд Хьюго. Ей показалось, он не одобряет, что матросы и офицеры видят ее такой растрепанной, но это ее не заботило.

«Это мои последние мгновения свободы», – подумала она, чувствуя себя парящей над водой птицей, которая по своему желанию поднимается в небеса или устремляется вниз, не встречая преград.

Камилла хотела было снова заговорить со стоящим рядом с ней Хьюго, но увидела, как один из младших офицеров спускается с капитанского мостика.

– Капитан шлет вам свои комплименты, мэм, и просит вас спуститься вниз. Шторм усиливается, и поскольку капитан несет ответственность за вашу безопасность, он не может допустить, чтобы вы подвергались риску, оставаясь на палубе.

Камилла заколебалась, но услышала шепот Хьюго Чеверли:

– Вы не можете отказать ему в этой просьбе.

– Пожалуйста, поблагодарите капитана за его заботу, – сказала она, – и передайте ему мою признательность за то, что он беспокоится о нашей безопасности.

Она попыталась отпустить поручень, но передвигаться оказалось невозможно. Хьюго обхватил ее рукой за талию и помог добраться до трапа, ведущего вниз. Вцепившись в перила, Камилла запротестовала:

– Это несправедливо. Я получала такое удовольствие!

– Я говорил вам, что внизу безопаснее, – ответил Хьюго, помогая ей спуститься по ступенькам и открывая дверь салона.

Корабль так раскачивало, что было очень трудно удержать равновесие, поэтому Камилла быстро опустилась на стул, привинченный к полу. Она попыталась хоть немного привести в порядок свои мокрые, разметавшиеся на ветру локоны. Капитан Чеверли сел напротив нее.

– Я никогда не встречал женщины, которая получала бы удовольствие от шторма.

– В воде всегда есть что-то притягательное, – ответила Камилла. – Когда мы с братом были детьми, мы много времени проводили, катаясь на лодке по реке около нашего дома или купаясь в озере, хотя это было строжайше запрещено.

– Вы всегда делаете то, что вам запрещают? – спросил Хьюго Чеверли.

В первый раз он заметил ямочки, которые появлялись у Камиллы на щеках, когда она смеялась.

– А вы бы предпочли, чтобы я была маленькой послушной серенькой мышкой? – поинтересовалась она. – Возможно, именно так вы представляете себе провинциальных барышень.

– У меня весьма смутное представление о них.

– И, конечно, вы предпочли бы сопровождать молодую светскую даму, готовую упасть в обморок при виде первой же волны и приходящую в ужас, если дуновение ветерка потревожит ее тщательно уложенную прическу, – шутливо заметила Камилла.

Хьюго Чеверли засмеялся:

– Вы именно такими представляете себе светских дам?

– Я встречала таких, – объяснила Камилла. – Более мягкотелых людей трудно себе представить. Когда я была в Лондоне, я не могла найти девушки, которая согласилась бы ездить со мной верхом, если только ей не предлагали старую толстую клячу, сидеть на которой было так же безопасно, как на стуле.

– Вы так малы ростом, что вам впору ездить только на пони, – заметил Хьюго, и увидел, как вспыхнули ее глаза.

– Я могу ездить верхом на самых норовистых лошадях и брать любые препятствия!

Увидев его улыбку, Камилла быстро добавила:

– Вы просто пытаетесь заставить меня выйти из себя. Когда у нас будет возможность, мы с вами устроим скачки по пересеченной местности, и, уверяю вас, я даже смогу обогнать вашего Аполлона, если он все еще у вас.

– Аполлон! Что вы знаете об Аполлоне? – резко спросил Хьюго.

Понимая, что ненароком выдала себя, Камилла залилась краской.

– Я… просто слышала… что у вас была лошадь с таким именем, – пробормотала она.

– Вы увиливаете от ответа, – упрекнул ее Хьюго. – Скажите мне правду! Откуда вы знаете про Аполлона?

– Я видела, как вы выиграли на нем скачки около шести лет назад, – призналась Камилла. – Вы пришли первым, когда все думали, что победит другая лошадь. Я забыла, как ее звали. Кажется, Светляк.

– Я хорошо помню это событие, – улыбнулся Хьюго Чеверли. – Значит, вы были там? Но вы же тогда были совсем ребенком!

– Это был подарок к моему тринадцатилетию, – ответила Камилла.

– Так вот почему вы так удивились, когда впервые увидели меня, – медленно произнес Хьюго. – Я не мог понять изумления на вашем лице.

– Я никогда не думала, что снова встречусь с вами.

– Да, конечно, – согласился Хьюго, но его глаза неотрывно смотрели ей в лицо. – Это был великолепный конь, но те скачки были последними для него. Он был отправлен на отдых и, как мне говорили, произвел многочисленное потомство, среди которого было несколько жеребцов почти таких же хороших, как он сам.

– Вам говорили? – переспросила Камилла. – Вы имеете в виду, что это был не ваш конь?

– Я не мог себе позволить иметь такую лошадь, – признался Хьюго. – Мой полк размещался за границей, и мне трудно было платить за содержание Аполлона. Поэтому я продал его другу, которому я доверял и знал, что он будет хорошо заботиться о нем. Но больше я не хотел видеть, как он скачет.

– Должно быть, это причинило вам ужасную боль, – тихо сказала Камилла. – Это все равно что расстаться с другом.

– Это верно, – согласился Хьюго и добавил: – Странно, что вы помните Аполлона. Я сам часто думаю о тех скачках.

– Я тоже, – призналась Камилла, не подумав. – Мне показалось, что вы упадете у последнего барьера. На мгновение я даже закрыла глаза, но когда увидела, что вы благополучно преодолели все препятствия, я поняла, что вы победили.

– Вы действительно хотели, чтобы я выиграл? – спросил Хьюго, понизив голос.

– Я молилась об этом, – ответила Камилла просто. – Я так желала этой победы, что мне казалось, будто я сама скачу на Аполлоне.

Она говорила страстно, но вдруг поняла, что сказала слишком много. Глаза ее потупились, тень от длинных ресниц упала на щеки.

– Конечно, тогда я была еще ребенком.

– Но вы же запомнили меня так же, как и Аполлона, – настаивал Хьюго. – Наверное, вы не ожидали встретить меня в своей гостиной.

– Конечно, нет, – ответила Камилла. – Я… я думаю, мне следует вернуться в каюту и привести в порядок волосы.

Она собралась встать, но оказалось, что уйти почему-то очень трудно. Ей хотелось остаться, но молчание, воцарившееся в комнате, было каким-то неловким.

– Где баронесса? – спросил Хьюго Чеверли, будто он тоже внезапно осознал, что они с Камиллой оказались наедине.

– Ей было плохо ночью, – объяснила Камилла, – и сегодня она совсем не расположена покидать свою каюту.

– Вот несносная особа! – воскликнул в сердцах Хьюго. – Ей следует быть вместе с вами, вы не должны оставаться одна!

– Я совсем не против. Хотя завтракать в полном одиночестве было очень скучно.

– Я спустился бы к вам, если бы знал, – сказал Хьюго Чеверли, но затем добавил: – Нет, конечно, я не смог бы этого сделать! Было бы совершенно недопустимо, чтобы мы завтракали наедине!

– Значит, и обедать я должна тоже одна? – задала вопрос Камилла.

Какое-то мгновение стояла тишина, глаза их встретились.

– Вы прекрасно знаете, что это нарушит все условности, – произнес Хьюго, но его слова звучали неубедительно.

– А кто узнает и кого это интересует? – спросила Камилла. – В данный момент мы находимся на ничьей территории – мы уже покинули Англию, но еще не прибыли в Мелденштейн. Мы можем устанавливать свои собственные порядки.

– Я здесь для того, чтобы защищать вас, а не компрометировать, – заявил Хьюго.

– Неужели, если вы пообедаете со мной, это нанесет непоправимый вред моей репутации?

– Я думаю, будет разумнее отклонить подобное приглашение.

– А если это приказ? – поинтересовалась Камилла. – Вы говорили мне, что всего через несколько дней я буду обладать огромной властью. Конечно, я не могу приказать британскому подданному делать то, чего он не желает. Но разно, будучи гостем иностранного государства, он сочтет возможным отказаться?

Губы Хьюго Чеверли растянулись в улыбке, и вид у него уже не был ни циничным, ни скучающим.

– Я вижу, вы всегда намерены добиваться своего, – заметил он. – Очень хорошо, мэм, прикажите мне, и я подчинюсь.

– Я бы предпочла просто попросить вас, – мягко проговорила Камилла. – Капитан Чеверли, сэр, бывший владелец замечательного черного жеребца по кличке Аполлон, не откажетесь ли вы пообедать со мной?

Она хотела сказать это шутливым тоном, но почему-то неожиданно ее голос стал серьезным и трогательным. Глаза их встретились, и на мгновение Камилле показалось, что нее замерло вокруг.

– Я убежден, что делаю ошибку, – ответил Хьюго. – И, тем не менее, с превеликим удовольствием принимаю ваше приглашение на обед.

– Вот и прекрасно! – воскликнула Камилла, даже не догадываясь, как засверкали ее глаза от радости.

Она встала, но в этот момент корабль накренился, и она потеряла равновесие. Она упала бы, если бы капитан Чеверли не подхватил ее. Какое-то мгновение голова Камиллы покоилась на его плече, и она засмеялась над собственной беспомощностью. Но вдруг глаза их встретились, и у Камиллы перехватило дыхание.

Казалось, они оба были ошеломлены, оба были не в состоянии говорить или двигаться, а лишь чувствовали, что нечто непреодолимое промелькнуло между ними, нечто такое, что заставило Камиллу нерешительно произнести:

– Я… должна идти…

Она с трудом добралась до своей каюты и прилегла на кровать. В течение следующего часа шторм, казалось, усилился, а потом постепенно утих. Хотя море было еще бурным, она уже могла передвигаться по каюте, не натыкаясь па стены и на мебель. Когда раздался стук в дверь и объявили, что обед подан, она успела переодеться, а Роза примела в порядок ее волосы.

Камилла велела горничной распаковать одно из самых красивых новых платьев и, разглядывая себя в маленькое зеркало, пришла к выводу, что оно ей очень к лицу.

Платье было сшито из тончайшего газа, украшенного узорами в виде веточек с голубыми цветами. На тот случай, если в салоне будет прохладно, Камилла взяла с собой пелерину из нильского голубого бархата на лебяжьем пуху. Девушка чувствовала, что выглядит гораздо более изящно, чем когда-либо прежде. Она не хотела признаваться себе в том, как хочется ей еще раз увидеть восхищенный взгляд Хьюго Чеверли.

Когда Камилла вошла в салон, Хьюго Чеверли сидел там с мрачным и презрительным видом. Но, к ее великой радости, при ее появлении выражение его лица изменилось, он взял ее руку и галантно поднес к своим губам.

– Ваш покорный слуга, мэм.

Камилла сделала реверанс, но в этот момент корабль накренился, она потеряла равновесие, и ее смех растопил легкий холодок их встречи.

– Как там на палубе? – поинтересовалась она. – Мне очень хочется подняться и посмотреть самой, но я боюсь навлечь на себя недовольство капитана.

– Ветер стихает, и завтра к утру море будет спокойным.

– Я думала, мы должны были прибыть к месту назначения уже сегодня вечером, – сказала Камилла.

– Из-за шторма мы сильно отклонились от курса, – пояснил Хьюго, – поэтому капитан решил не спеша привести корабль в порт во время утренней вахты. Когда вы проснетесь, мы будем уже в Европе.

– Я рада, что мы можем сегодня пообедать на корабле, – просто сказала Камилла, когда они уселись за стол и стюарды принесли первое из длинной вереницы необычных блюд.

Они говорили об Аполлоне, о службе Хьюго Чеверли в армии, о Джервезе и о том, как он всегда любил море. Во время обеда Камилла не раз заставляла Хьюго Чеверли смеяться от души, но когда стол был убран, а стюарды ушли, в каюте повисла неожиданная тишина.

– Я в первый раз обедала наедине с мужчиной, – вдруг произнесла Камилла, следуя ходу собственных мыслей и вряд ли осознавая, что говорит вслух. – Оказалось, что гораздо легче вести беседу с одним человеком, чем участвовать в общем разговоре.

– Это еще зависит от данного человека, – предположил Хьюго.

– Возможно, – ответила Камилла. – Но поскольку у меня нет опыта подобного общения ни с кем, кроме вас, мне трудно судить.

– Вы не должны никому рассказывать, что обедали со мной наедине, – тихо произнес Хьюго Чеверли. – Очень важно, чтобы в ваш адрес не раздалось ни слова критики.

– Угнетающая мысль, не правда ли? – заметила Камилла. – Начиная с сегодняшнего дня я должна все время помнить: что бы я ни сделала и ни сказала, всегда найдутся глаза, которые увидят, и уши, которые услышат. О Боже, если бы только я могла остаться дома и быть просто мисс Никто.

– Это, безусловно, решать вам, – сказал Хьюго Чеверли.

Тон его переменился, и Камилла поняла, что опять чем-то вызвала его недовольство. От огорчения и разочарования она готова была расплакаться.

– Я вспомнил, что у меня для вас есть пакет, – сухо сказал Хьюго. – Было непростительно с моей стороны не подумать об этом раньше.

– Пакет?! – воскликнула Камилла. – Почему мне не отдали его сразу?

– Боюсь, это моя вина, – холодно ответил он. – Капитан вручил мне его прошлой ночью, но из-за шторма я совершенно забыл о нем.

Сказав это, Хьюго достал из бокового столика большой пакет, скрепленный в нескольких местах внушительного вида печатями. Он положил его Камилле на колени, а сам вернулся на свое место и взял в руки рюмку с коньяком, стоившую рядом с ним.

Рассмотрев пакет со всех сторон, Камилла попыталась вскрыть его. Но ее маленькие пальчики оказались слишком слабы, чтобы сломать печати. После нескольких тщетных попыток она передала пакет наблюдавшему за ней Хьюго.

– Вы не могли бы открыть его? – спросила она. – Или вы предпочитаете, чтобы я позвала стюарда?

– Я сам открою, – резко ответил Хьюго и разорвал бумагу.

Внутри оказался голубой кожаный футляр с выпуклым изображением короны. Хьюго бросил упаковку с печатями па пол и с преувеличенной любезностью протянул Камилле футляр. Чувствуя себя неуютно под его пристальным взглядом, она приподняла крышку и онемела от изумления. На белом бархате покоился восхитительный бриллиантовый гарнитур, состоявший из ожерелья, серег и браслета. К крышке футляра была прикреплена карточка с надписью: «Моей невесте. Хедвиг Мелденштейнский».

– Красивые побрякушки, – иронически заметил Хьюго, прежде чем Камилла смогла произнести хоть слово. – Несомненно, в вашем новом положении они будут вам очень кстати. С бриллиантами на шее и в ушах вы поймете, что и ветер, и ваше заколдованное море – это всего лишь иллюзии. Реальные ценности, уверяю вас, гораздо лучше мечтаний о несбыточном.

Камилла стремительно захлопнула шкатулку. Она чувствовала, что короткое послание всего из четырех слов – это довольно скромное приветствие от будущего супруга. Он мог бы, по крайней мере, написать ей письмо с несколькими словами ободрения и надежды на скорую встречу. Драгоценности были великолепны, но от них веяло холодом, и Камилла вдруг поежилась.

– Разве вы не собираетесь надеть эти украшения? – с усмешкой спросил Хьюго Чеверли. – Никакая женщина не устоит перед искушением увидеть, как она выглядит в бриллиантах, а особенно в таких, как эти.

– Меня не особенно интересуют драгоценности, – сказала Камилла. – Я думала, может быть, мне прислали что-нибудь еще?

– Что-нибудь еще? Что вы имеете в виду?

– Капитан вам больше ничего не передавал?

– А чего вы ожидали?

– Я думала, может быть, было письмо?

Последовала минутная пауза, а затем Хьюго Чеверли тихо произнес, и ни один из них не осознал, что он впервые назвал ее по имени:

– Камилла, зачем вы делаете это? Вы совершенно не подходите для той жизни, которую избрали. Вы слишком молоды, слишком чувствительны, слишком уязвимы. Прошу вас, передумайте, пока еще не поздно. Если вы прикажете, я поверну яхту назад. Я придумаю какой-нибудь предлог – скажу, что вы больны и должны вернуться. Но не делайте этой глупости. Это не для вас, и вы сами это знаете.

Камилла пристально посмотрела на Хьюго. Ей казалось, что он заглянул в ее душу и увидел там страх и отчаяние, которые она скрывала даже от себя самой. Нечеловеческим усилием воли она заставила себя отвести глаза.

– Нет… я не могу… все должно идти, как задумано.

– Вы не должны делать этого, вы знаете, что не должны, – настойчиво повторял Хьюго. – Сейчас еще не поздно, Камилла, но завтра утром уже ничего нельзя будет изменить. Прикажите мне повернуть назад. Я найду предлог, лишь прикажите.

Всего одно мгновение Камилла чувствовала, что должна дать ему тот ответ, которого он так ждал. Она сделает так, как он говорит, и вернется домой, к тому, что любит и знает с детства. И вдруг она вспомнила, что отец, и мать рассчитывают на нее, только она может спасти их.

– Я не могу, – пробормотала она так тихо, что он едва слышал ее слова. – Я должна ехать.

– Но почему, по какой причине? – спросил Хьюго. – Неужели для вас имеют такое значение богатство и положение? Вам и так уже многое дано, неужели вы хотите большего?

Губы ее приоткрылись, и она была уже готова рассказать ему всю правду, объяснить, что ее родители остались без гроша и вот-вот окажутся в долговой тюрьме. Но потом она вспомнила предупреждение отца – все, что она скажет баронессе или капитану Чеверли, станет известно в Мелденштейне. Она предстанет перед всеми нищенкой, а это было худшим из всех мыслимых унижений.

– Нет, – вскричала она, – нет, вы не должны так говорить со мной! Я сделала свой выбор. Я еду в Мелденштейн, что бы выйти замуж за князя.

Сказав это, она вскочила со стула, кожаный футляр с грохотом упал на пол, крышка открылась, и бриллианты рассыпались по полу, сверкая и переливаясь в свете ламп. Это показалось Камилле предзнаменованием ожидавшей ее в будущем блестящей, но лишенной тепла жизни.

Хьюго Чеверли тоже поднялся.

– Да, вы сделали свой выбор, – громко сказал он. – Вы очень мудры и благоразумны, меня обманули ваши рассказы о заколдованных морях и о бегстве в новую, свободную жизнь. Как бы вы ни были молоды, вы, как и все другие женщины, превыше всего ставите богатство. Я поздравляю нас, мэм. Из вас получится образцовая княгиня.

Его резкие слова и открытая насмешка были непереносимы. У Камиллы было такое ощущение, будто он ударил ее и оставил истекать кровью.

С рыданиями, которые она была не в силах подавить, ничего не видя, она выбежала из комнаты. Хьюго Чеверли стоял и смотрел ей вслед, а рассыпанные бриллианты лежали у его ног.

Глава 6

Камилла поднялась на палубу, чувствуя, что, несмотря на повое платье и отделанную страусовыми перьями шляпку, которые очень шли ей, выглядит плохо. Лицо ее было белым, под глазами легли глубокие тени. Прошедшей ночью она долго плакала, пока не заснула, испытывая щемящую тоску по дому и полный упадок духа. Но она ни за что не призналась бы себе, что в этом виновата ее стычка с Хьюго Чеверли.

Утром она проснулась с распухшими глазами. Здравый смысл подсказывал ей, что она делает из мухи слона. Разве имеет значение, что думает о ней какой-то безвестный англичанин? Он был послан лишь для того, чтобы сопровождать ее к жениху, и его поведение по отношению к ней с самого начала было достойно всяческого порицания.

Камилла была уверена, что и ее будущий муж не одобрил бы такого поведения со стороны человека, который к тому же даже не был гражданином Мелденштейна. Но она знала, что не расскажет князю о случившемся, а просто постарается в будущем не замечать капитана Чеверли и не обращать внимания на его странное отношение к ней.

«Какое он имеет право, – спрашивала она себя, – убеждать меня не выходить замуж, а вернуться назад, когда я уже приняла решение?»

Конечно, она понимала, что Хьюго Чеверли не могли быть известны ужасные обстоятельства, в которых оказались ее родители. Он лишь видел дом, полный лакеев в парадных ливреях, роскошный обед, такой же, как подавали в лучших лондонских домах. Как и задумывал сэр Гораций, у Хьюго Чеверли сложилось впечатление, что они богаты, и он не мог знать, насколько это впечатление обманчиво.

Но даже это, думала Камилла, никак не оправдывало его враждебного отношения к ней, холодного презрения в глазах и насмешки на лице.

«Я просто постараюсь не замечать его до конца путешествия», – пообещала себе Камилла, но все равно, выйдя на палубу, почувствовала странное облегчение, увидев, что он уже ждет ее.

Он был одет в военный мундир, который сидел на нем как влитой. Камилла прежде не видела его в форме и нашла, что она очень ему к лицу. Она подумала, что они вдвоем составляют очень элегантную пару. Хьюго Чеверли помог ей сойти вниз по сходням на причал, где, как заранее известила ее баронесса, их прибытия ожидала депутация жителей города во главе с мэром.

Среди встречавших присутствовал также молодой, взволнованный консул британского посольства, который, держа в руках громоздкий свадебный подарок, принес нижайшие извинения за отсутствие самого посла. Он отдал подарок Камилле, которая после слов благодарности вручила его баронессе. Баронесса передала сверток морскому офицеру, тот, в свою очередь, отдал его рядовому матросу, который после долгих безуспешных попыток избавиться от него навязал его Розе.

– Ну вот, господин нахал, у меня и без вашего груза все руки заняты! – услышала Камилла ее сердитый голос.

Она не могла сдержать улыбки, а по дрогнувшей руке Хьюго Чеверли поняла, что он тоже с трудом удерживается от смеха.

Мэр начал свою речь, в которой, как она догадывалась, прозвучали те же чувства и пожелания, что и в речи мэра Дувра, но на этот раз она не понимала ни слова из сказанного. Хорошенькая девочка, одетая в национальный голландский костюм и деревянные сабо, вышла вперед и вручила Камилле букет розовых тюльпанов, который прекрасно сочетался со светло-зеленым цветом ее нового платья.

Камилла была рада, что баронесса посоветовала ей надеть что-нибудь понаряднее. На ней было восхитительное платье с маленькими буфами, расшитыми розовым шелком, который по цвету гармонировал с оборками на ее юбке и с лентами на шляпке. Одобрительные возгласы и восклицания, зазвучавшие в толпе при ее появлении, в немалой степени относились к ее туалету.

Камилла была горда тем, что, едва вступив на территорию чужого государства, она создала такое благоприятное впечатление о себе. Время от времени она украдкой бросала взгляд на капитана Чеверли, надеясь увидеть блеск восхищения в его глазах.

Но он был мрачен, и, глядя на презрительные складки в уголках его рта, Камилла странным образом потеряла присутствие духа. Несмотря на всю свою решимость не обращать внимание на его поведение, она сбилась, произнося ответное слово мэру, и ее речь была не столь гладкой, как в Дувре.

Тем не менее, когда она закончила говорить, раздались громкие аплодисменты. Держа букет в одной руке и легко опираясь другой на руку капитана Чеверли, Камилла направилась мимо приветствовавшей их толпы к экипажу.

Это была самая большая и самая впечатляющая карета из всех, когда-либо виденных ею. В нее была впряжена четверка великолепно подобранных лошадей. Их серебряная сбруя ярко сверкала на солнце, а пышные плюмажи развевались на ветру. На козлах сидели два кучера в алых ливреях, расшитых золотыми галунами, два лакея стояли на запятках. Карету сопровождали четверо верховых, багажная коляска и запряженный четверкой лошадей экипаж, такой же внушительный, как и карета. Камилла также заметила, что конюх держал под уздцы еще одну лошадь.

Камилла догадалась, что этот горячий конь с примесью арабской крови предназначался для капитана Чеверли. Значит, он не будет ехать в карете вместе с ней и баронессой.

Когда девушка подошла к карете, приветственные восклицания стали громче, и Хьюго Чеверли впервые с момента ее появления на палубе обратился к ней.

– Горожане, вне всякого сомнения, оценят, если вы сделаете одолжение и помашете им рукой, мисс Лэмберн, – сухо сказал он.

Он говорил тихо, но Камилле в его голосе послышалась насмешка. Вспыхнув, она последовала его совету. Взмахами руки она вновь и вновь приветствовала собравшихся людей, а затем, сопровождаемая баронессой, села в карету.

Лакей закрыл дверцу, и экипаж сразу же тронулся с места. Камилла выглянула в окно и в последний раз взглянула на собравшихся, которые оказали ей столь радушный прием. Как бы ей хотелось испытать радость от этой встречи, но вместо этого взгляд ее устремился туда, где синее-синее море сливалось с безоблачным небом.

Она была на другой стороне Ла-Манша. Только корабль мог бы перенести ее назад в Англию к родителям, но она знала, что пройдет много-много времени, прежде чем это произойдет.

Скоро море скрылось из виду, и, бросив взгляд на не виденный ею доселе дом и канал с узеньким мостиком, через который они проехали, Камилла откинулась на подушки и обратилась к баронессе.

– Как вы себя чувствуете сегодня? – спросила она. Однако, посмотрев на лицо баронессы, торопливо воскликнула: – Но вы же совершенно больны! Вам не следовало вставать с постели!

– Со мной скоро все будет в порядке, – слабым голосом ответила баронесса. – Это морская болезнь. Теперь, когда я на берегу, слабость и тошнота пройдут.

– Вы слишком больны, чтобы путешествовать! – настаивала Камилла. – Я очень ругаю себя за то, что не зашла проведать вас сегодня утром. Розе понадобилось слишком много времени, чтобы причесать меня, и я боялась опоздать. Почему вы не послали за мной? Нам следовало бы хоть на день задержаться здесь.

– Как бы я посмела нарушить заранее подготовленные планы? – спросила баронесса. – Я надеюсь, что в течение дня мое самочувствие улучшится. Капитан Чеверли был очень внимателен ко мне и настоял, чтобы перед отъездом я выпила маленькую рюмку коньяка. Если бы не это, мне кажется, я не смогла бы сойти со сходней!

– О, простите меня! – снова воскликнула Камилла. – Конечно, это ужасно так страдать от морской болезни, но я слышала, что на твердой почве выздоровление наступает очень быстро.

– Я молю Бога о том, чтобы это было так, – ответила баронесса и закрыла глаза.

Она была такой бледной и измученной, что Камилла подумала, не следует ли ей настоять на том, чтобы они остановились в какой-нибудь гостинице до тех пор, пока баронессе не станет лучше.

Камилла взволнованно выглянула в окно, размышляя, не лучше ли обсудить это с Хьюго Чеверли, но увидела лишь всадников, сопровождающих карету. Очевидно, капитан Чеверли воспользовался возможностью ускакать от них, потому что ему было скучно ехать медленно на таком горячем жеребце.

«Очень непредусмотрительно с его стороны», – сердито подумала Камилла, однако решила, что вряд ли бы он откликнулся на ее просьбу разрушить все намеченные заранее планы, остановившись в Амстердаме.

Она прекрасно знала, что все их путешествие было продумано заранее, и еще утром вместе с чашкой шоколада Роза принесла ей памятную записку:

«9 часов 05 минут – прибытие в Амстердам, встреча с мэром и делегацией почетных горожан.

9 часов 15 минут – отъезд в Цутнеген».

Прочитав записку до конца, Камилла выяснила, что на час дня у них запланирован завтрак в гостинице в Цутнегене. С облегчением она обнаружила, что предстоящую ночь они проведут также в гостинице.

– Фрейлейн Йоханн говорит, что сегодня вечером мы устроимся не слишком шикарно, – сказала ей Роза, – но зато мы можем быть уверены, что завтра все будет просто блеск.

– А кто такая эта фрейлейн Йоханн? – поинтересовалась Камилла, улыбнувшись появившейся у Розы новой манере говорить.

– Камеристка баронессы, – ответила Роза. – Жалкое существо, мисс, только и печется о своем удобстве и вечно жалуется на то, что любая пища вызывает у нее несварение. Она ненавидит море, хотя желудок у нее луженый, и она не страдала от морской болезни. В каюте, где мы спали, она нашла массу недостатков, хотя я лично думаю, что там было очень уютно.

– По-видимому, фрейлейн Йоханн живет в Мелденштейне, – сказала Камилла.

– Она охотнее жила бы в каком-нибудь другом месте, – презрительно ответила Роза. – Вы бы только слышали, что она рассказывает о тех местах, где они останавливались с хозяйкой! Ее послушать – они ничем не лучше свинарника! Она сказала мне, мисс, что княгиня очень старалась подыскать роскошный дворец или замок, где бы вы могли остановиться на ночь. Но, к сожалению, все они находятся слишком далеко от дороги. Поэтому нам придется устраиваться в обычной гостинице.

– Что касается меня, то я очень этому рада, – заявила Камилла, подумав, что после длинной дороги было бы слишком утомительно знакомиться с новыми людьми и поддерживать с ними светскую беседу.

– Завтра вечером мы все приглашены в гости к какому-то высокородному дворянину, – объявила Роза. – Я не в состоянии произнести ни его имени, ни названия его страны. Фрейлейн Йоханн говорит, что у него великолепный дворец, но все же он не идет ни в какое сравнение с княжеским дворцом в Мелденштейне.

– А что она тебе рассказывала о Мелденштейне? – с любопытством спросила Камилла.

– Ее послушать, мисс, так можно подумать, что Мелденштейн больше Англии, – с презрением заявила Роза. – Камердинер капитана Чеверли, мистер Харпен, говорит, что Мелденштейн – это совсем маленькое государство и вовсе не такое уж значительное.

Камилла рассмеялась:

– Да, безусловно, у тебя была возможность выслушать самые противоположные мнения!

– Лично я скорее поверю мистеру Харпену, – продолжала Роза. – Он очень приятный человек и говорит, что он слишком стар, чтобы какие-нибудь иностранцы могли пустить ему пыль в глаза. И еще он говорит, что не одобряет, когда английские женщины выходят за них замуж.

Роза говорила, не задумываясь, но вдруг спохватилась и прижала руку к губам.

– О, простите меня, мисс, я вовсе не собиралась этого говорить! Мне не следовало повторять подобные высказывания.

– Ты можешь говорить мне все, что угодно, Роза, – успокоила ее Камилла. – И не бойся, что какие-нибудь твои слова могут меня обидеть. Я взяла тебя с собой, потому что мне очень хотелось, чтобы рядом со мной был человек, который будет прям и откровенен и с которым я могла бы поговорить по душам.

– Ну да! Моя мама всегда говорила, что я слишком много болтаю, не думая, – сказала Роза. – Поэтому вам придется прощать мне, мисс, если я скажу что-то не то. Мистер Харпен прежде бывал в Мелденштейне, и, естественно, я расспросила его о том, что это за государство и какие там люди.

– И что же он ответил? – поинтересовалась Камилла.

– Он сказал, что люди здесь довольно приятные и дружелюбные, – ответила Роза. – Когда он прежде был здесь, государством правила княгиня. Властная, как королева, говорит он, но не сумасбродная. Ну, конечно, она же англичанка, а мистер Харпен настроен очень патриотически.

– А что он говорил о князе? – задала вопрос Камилла. Она уже начала догадываться, благодаря кому так изменился словарный запас Розы.

Камилла знала, что ее мать сочла бы достойной порицания болтовню со слугами, но про себя решила, что Роза – это исключение. После заданного вопроса последовала небольшая пауза, и, к своему удивлению, Камилла обнаружила на лице своей горничной следы замешательства.

– Мистер Харпен не очень-то много рассказывал о князе, – в конце концов, пробормотала Роза.

Камилла забеспокоилась, что девушка что-то от нее скрывает. Пока она размышляла, стоит ли дальше обсуждать этот вопрос и уговаривать горничную, чтобы она рассказала ей все, что слышала, Роза, словно желая уйти от щекотливого предмета, быстро добавила:

– Мистер Харпен не встречался с его высочеством, и вообще он только что и говорит о своем хозяине. Он очень высокого мнения о капитане. И по его словам, мисс, этот джентльмен на поле битвы показал себя настоящим героем.

– Я думаю, Роза, мне уже пора одеваться, – сказала Камилла, и ей самой показалось, что ее голос прозвучал очень холодно. – Было бы чрезвычайно невежливо опоздать на встречу с мэром.

– О да, мисс, на улице уже собрались толпы народу. Мистер Харпен еще рано утром сошел на берег и теперь говорит, что все только и ждут, чтобы хоть одним глазком взглянуть на вас.

– Все почему-то любят глазеть на невест, – уныло ответила Камилла.

– Это всегда такое волнующее зрелище! – восторженно щебетала Роза.

Она вылила кувшин горячей воды в таз и, держа мягкое белое полотенце в руках, ждала, пока Камилла умывалась.

Как бы хотелось Камилле испытать хоть чуточку волнения и радости, но когда Роза стала укладывать ей волосы, из зеркала на Камиллу смотрело совершенно удрученное лицо.

– Мистер Харпен говорит, что здешняя суматоха ни в какое сравнение не идет с тем, что ждет нас в Мелденштейне, – болтала Роза, укладывая золотые волосы Камиллы в длинные блестящие локоны, обрамлявшие ее маленькое личико, и закалывая остальную массу волос в модный пучок на макушке.

– О Роза, я так надеюсь, что толпа будет не очень большая! – воскликнула Камилла.

– Меня бы обидело, если бы это было так, – отозвалась Роза. – А кроме того, мисс, они будут радоваться не только потому, что увидят вас, но и потому, что их князь наконец женится. Мистер Харпен говорит, что еще перед войной все пытались убедить его жениться, и это понятно, ведь стране нужен наследник престола.

Камилла на мгновение задержала дыхание. Ей не хотелось думать, какой смысл заключается в этих словах. Ей не хотелось заглядывать так далеко в будущее. Через несколько минут она должна будет исполнить свой общественный долг, но она не могла не понимать, какой переполох поднялся бы здесь сегодня утром, согласись она на предложение Хьюго Чеверли вернуться в Англию.

– В этом платье вы выглядите просто прелестно, – услышала она голос Розы и очнулась от своих грез, обнаружив, что горничная уже одела ее в новое платье и пристроила на голове модную шляпку, купленную на Бонд-стрит.

Камилла надела длинные белые перчатки и взяла в руки сумочку.

– Я готова, – проговорила она. – Смотри не отстань, Роза.

– Ни в коем случае, мисс, – улыбнулась Роза. – Этого никогда не произойдет. Только сегодня утром капитан Чеверли приказывал мистеру Харпену ехать как можно быстрее, чтобы мы не доставили вам неудобств, заставляя дожидаться. Очень он был сердит по этому поводу. Но разве вина мистера Харпена, что лошади для перевозки багажа не могут ездить так же быстро, как лошади, снаряженные для господ?

Камилла ничего не ответила. Она думала о том, что Хьюго Чеверли торопится добраться до места назначения, сбыть ее с рук и знать, что его обязанности на этом закончились.

«Он будет счастлив избавиться от меня», – прошептала Камилла и подумала, почему же она не испытывает радости от того, что ей не нужно будет больше терпеть его общество.

Теперь, когда баронесса заболела и могла понадобиться его помощь, Хьюго Чеверли повел себя по отношению к ним крайне невнимательно, умчавшись вперед. Камилла даже решила, что ему будет хорошим уроком, если она сейчас остановит карету и заставит его ждать и беспокоиться.

Она почти решила так и сделать из простого желания досадить ему, но потом вспомнила, что у баронессы наверняка будут неприятности, если произойдет сбой в заранее намеченных планах. Камилла вспомнила слова матери о строгом протоколе, принятом при дворе для фрейлин и других должностных лиц.

– Они должны стоять часами, бедняжки! – сказала как-то леди Лэмберн, описывая Камилле какой-то иностранный двор, при котором ее отец находился в качестве посла. – Клянусь, твой папа часто к вечеру был измучен не столько выполненной за день работой, сколько посещением одного из многочисленных приемов. А фрейлины? Мое сердце просто кровью обливалось, когда я видела, как они стоят, такие уставшие, не имея возможности присесть ни на минуту в течение многих часов.

– Но королева наверняка знала об этом? – спросила тогда Камилла.

Леди Лэмберн рассмеялась.

– При иностранных дворах короли и королевы редко беспокоятся о благополучии тех, кто несет службу при дворе, – ответила она. – В Англии все по-другому. Королева Шарлотта всегда так внимательна и любезна, и все окружающие безмерно преданы ей. У иностранцев не так развито сочувствие к окружающим, как у англичан. Твой папа рассказывал мне, что при дворе испанского короля женщины часто падали в обморок от изнеможения и, едва оправившись, вынуждены были снова возвращаться к своим обязанностям.

– Это бесчеловечно! – сердито воскликнула Камилла.

Леди Лэмберн вздохнула и ответила:

– Несмотря на все трудности и неудобства, знатные господа и дамы – в особенности последние – изо всех сил бьются за право быть допущенными к королевскому двору. Для них это означает все, и если по какой-то причине их отлучают от двора, они считают, что жизнь на этом закончилась.

– У тебя не было такого чувства, правда, мама? – спросила Камилла, глядя широко раскрытыми глазами.

Леди Лэмберн улыбнулась:

– Боюсь, дорогая, я никогда не верила во всемогущество королевской власти. Я всегда чувствовала, что какое бы положение человек ни занимал в жизни, он все равно остается просто мужчиной или женщиной – он страдает, волнуется, переживает или радуется так же, как и все.

Она вдруг рассмеялась, и Камилла спросила:

– Что тебя рассмешило, мама? Скажи мне, ну пожалуйста!

– Я вспомнила кое-что сказанное однажды твоим отцом. И хотя все, что он сказал, было чистой правдой, подобные заявления были для него совершенно не характерны.

– А что он сказал? – поинтересовалась Камилла.

– Когда мы жили в Париже, там был один очень напыщенный вельможа, который считал короля чем-то вроде божества. Он был готов буквально лечь на пол и позволить королю пройти по нему, если бы его величество пожелал. Он частенько читал твоему отцу проповеди о королевских привилегиях и прерогативах, очевидно полагая, что папа, как британский подданный, не проявлял должного смирения в присутствии короля. Но в один прекрасный день папа больше не выдержал его нравоучений. Когда этот государственный муж заявил: «Я уверен, господин посол, что вы понимаете, какой выдающейся личностью является его величество!», твой папа тихо ответил: «О да, но я также при этом не забываю, что, если он уколется булавкой, у него выступит кровь».

Камилла расхохоталась:

– Неужели папа действительно так сказал?

– Да, он сказал именно так, – ответила леди Лэмберн. – Этот вельможа так разгневался, что грозился сообщить о папином поведении английскому двору. Но потом понял, что будет выглядеть очень глупо, и замял этот вопрос.

Вспоминая теперь эту историю, Камилла подумала, что баронесса с ее преклонением перед княгиней не только не оценила бы юмора, но просто не поверила бы в то, что это правда. Баронесса готова была принести любую мыслимую жертву ради благополучия царствующей семьи, перед которой она просто трепетала, и если бы даже теперешнее путешествие стоило ей жизни, Камилла нисколько не сомневалась, что она все равно с готовностью взялась бы за это поручение.

– Могу ли я чем-нибудь вам помочь? – спросила Камилла, услышав, как баронесса застонала.

– От коньяка мой желудок, кажется, успокоился, – ответила баронесса. – Но моя голова! Она просто раскалывается от боли, и движение кареты так же невыносимо, как качка на море.

Было очевидно, что баронесса очень страдает. Поэтому Камилла, в конце концов, уговорила ее прилечь на заднем сиденье кареты, а сама села напротив. Затем она смочила носовой платок лавандовой водой, которую Роза так предусмотрительно дала ей с собой, и положила его на лоб баронессе.

Через некоторое время баронесса задремала, и Камилла снова погрузилась в свои мысли, глядя в окно. Лошади мчались так быстро, что из-под колес поднимался столб пыли, но несмотря на это, девушка решила не закрывать окна.

Когда они добрались до гостиницы, где им предстояло позавтракать, капитан Чеверли уже ждал их у дверей. Взглянув на часы, он выразил недовольство их опозданием и поинтересовался, что их задержало.

Однако, увидев серое лицо баронессы, которая с трудом передвигалась с помощью Камиллы, капитан изменил тон. Он бросился к ним и буквально внес бедную женщину в гостиницу.

– Нам лучше перенести ее наверх, – сказала Камилла капитану. – Ей следует прилечь. Пока мы будем завтракать, она хоть немного спокойно отдохнет. Она все еще чувствует себя, как на море.

Поднялась целая суматоха. Баронессу, сняв с нее шляпку и туфли, уложили на постель, а капитан Чеверли послал людей за бокалом коньяка, горячими кирпичами и холодным компрессом.

«Он, безусловно, знает, что нужно делать», – с благодарностью подумала Камилла.

Горничные с готовностью повиновались ему, и коньяк принесли почти в ту же минуту, как он отдал распоряжения.

– Вы должны хоть немного поесть, – убеждал капитан Чеверли баронессу. – Вы почувствуете себя лучше, обещаю вам, если что-нибудь съедите. Поэтому прошу вас, сделайте над собой усилие, иначе днем вам станет еще хуже.

Глотая коньяк, баронесса невольно застонала.

– Я останусь с вами, – предложила Камилла.

– Нет, дорогая, мне лучше побыть одной, – отозвалась баронесса. – Прошу вас, идите вниз и хорошенько поешьте. Никто не заметит моего отсутствия. Я не могу пошевелиться, мне слишком нездоровится.

Камилла уступила просьбе баронессы и направилась вниз в сопровождении капитана Чеверли, который проводил ее в уединенную гостиную.

– Баронесса слишком больна, чтобы ехать дальше. Я думаю, будет лучше, если мы задержимся здесь, пока она не поправится.

– Вы знаете, что это невозможно, – ответил капитан Чеверли. – Все уже подготовлено к вашему прибытию в Мелденштейн. В будущем вам придется очень нелегко, если сейчас вы заставите толпы народу ждать или хотя бы немного измените планы.

– Но это просто жестоко заставлять баронессу ехать дальше в таком состоянии! – сердито воскликнула Камилла.

Хьюго Чеверли пожал плечами.

– Будем надеяться, что она найдет силы взять себя в руки!

– Вы просто чудовище! – возмутилась Камилла. – Это ведь какая-то средневековая пытка заставлять больную женщину ехать с такой скоростью!

– Эти толстые, перекормленные клячи вряд ли в состоянии ехать по-настоящему быстро, – ответил капитан Чеверли. – В Мелденштейне на каждом постоялом дворе нас будут ждать свежие лошади из княжеской конюшни. Княгиня настоятельно требовала, чтобы вы провели в пути лишь две ночи.

– Я бы предпочла не трястись по этим ужасным дорогам, словно молоко в маслобойке, – заявила Камилла. – К тому же я беспокоюсь за баронессу. Я полагаю, вы не хотите, чтобы мы прибыли в Мелденштейн с бездыханным телом в карете?

– От морской болезни еще никто не умер, – резко ответил Хьюго Чеверли.

– Баронесса может оказаться первой, – парировала Камилла.

Неожиданно ей пришло в голову, что они препираются, словно школьники.

– Пожалуйста, не надо ссориться, – невольно вырвалось у Камиллы, на мгновение забывшей свою досаду на него. – Я действительно беспокоюсь о бедной женщине.

– А я беспокоюсь о вас, – ответил Хьюго. – Войдите в мое положение – я должен доставить вас в Мелденштейн, и если вы появитесь там на день позже без достаточно серьезных причин, только вообразите себе, что станут говорить!

На мгновение глаза Камиллы расширились, но потом вопреки ее желанию губы начали подрагивать от сдерживаемого смеха.

– Я думаю, что следовало бы в качестве сопровождающего послать какого-нибудь престарелого, напыщенного джентльмена с толстым животом, – сказала она.

Камилла знала, что ее слова рассмешили Хьюго Чеверли, и хотя в какой-то момент он пытался справиться с собой, но, в конце концов, не выдержал и расхохотался.

– Вы неисправимы, – заявил он. – Да, я согласен, что выбор был сделан недостаточно мудро, особенно при наличии у нас на руках компаньонки, которая слабеет на глазах и едва способна продолжать путь.

– Далеко ли отсюда гостиница, где мы должны остановиться на ночь? – поинтересовалась Камилла.

– Я планировал, что мы будем там в пять часов вечера, – ответил Хьюго Чеверли. – Но если из-за баронессы карета будет ехать медленнее, то мы попадем туда значительно позже. Конечно, это очень утомительно для вас, но что я йогу поделать?

– Ничего, – ответила Камилла. – Я не против присмотреть за баронессой. По дороге сюда я заставила ее лечь на сиденье кареты, и это, видимо, немного облегчило ее страдания. Предлагаю вам купить у хозяина гостиницы еще пару подушек. Баронессе станет удобнее ехать, и она, возможно, уснет. Я могла бы даже дать ей ложку настойки опия.

– Думаю, это неплохая идея, – согласился Хьюго Чеверли. – Мы не можем оставить ее здесь, вы сами это понимаете, а завтра вечером нам нужно быть в Мелденштейне. Вашим гостеприимным хозяином будет маркграф.

– Так вот каков его титул! – воскликнула Камилла. – Неудивительно, что Роза не смогла произнести его.

Хьюго Чеверли поднял брови.

– Роза?

– Моя горничная. Она знает все сплетни от камеристки баронессы и вашего камердинера.

– Слуги всегда в курсе происходящих событий, поэтому мы должны быть очень осторожны. Все, что мы делаем во время путешествия, станет известно в Мелденштейне.

Камилла сразу стала серьезной и сказала:

– Я знаю это.

Хозяин гостиницы, суетясь, внес в комнату завтрак, который заказал Хьюго Чеверли. Все, что Камилла съела, она нашла очень вкусным, но изобилие еды вызвало у нее некоторое замешательство.

– Вы выглядите утомленной, – сказал Хьюго Чеверли, и в его голосе прозвучало беспокойство. – Не лучше ли будет, если о баронессе позаботится ее камеристка? Я не могу допустить, чтобы вы истощали свои силы, еще не приступив даже к выполнению своих обязанностей.

– Нет, со мной все в порядке. Я просто не очень хорошо спала.

Произнеся эту фразу, Камилла опустила глаза. Она не хотела, чтобы Хьюго Чеверли услышал в ее словах упрек, и была рада, что он не сердился на нее.

– Я тоже, – неожиданно проговорил он. – Я поднялся на палубу и наблюдал, как корабль пришвартовывается. Это давалось нелегко, потому что после шторма было все еще сильное волнение. Но капитан управлял судном очень умело, и мы прибыли в порт точно по расписанию.

Последовала легкая пауза, а затем, будто он уже давно собирался сделать это, Хьюго Чеверли наклонился к Камилле и произнес:

– Я должен извиниться, мисс Лэмберн, за то, что я сказал вам вчера вечером. Это было непростительно с моей стороны, и у меня нет никаких оправданий. Я могу лишь просить у вас прощения.

Он произносил традиционные в подобном случае фразы, но у Камиллы было ощущение, что за его словами скрывается какое-то более глубокое чувство, которого она не могла понять.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, голубые глаза вглядывались в серые, словно Камилла взглядом пыталась убедить Хьюго не быть больше ее врагом. Когда ей показалось, что он готов сдаться, Хьюго поспешно встал из-за стола.

– С вашего позволения, мисс Лэмберн, я вас покину. На этой остановке мы меняем лошадей, и я должен проследить за тем, чтобы новая упряжка была хорошо выезжена.

Не взглянув на нее, капитан Чеверли вышел из комнаты. Камилла знала, что это был лишь предлог, чтобы оставить ее. Невольно она подняла руку, словно хотела остановить Хьюго, его имя трепетало у нее на губах. После того как он вышел из комнаты, Камилла обнаружила, что он даже не закончил свой завтрак, а бокал коньяка так и остался нетронутым. Она подождала несколько минут, надеясь, что он вернется, потом медленно поднялась наверх. Баронесса чувствовала себя немного лучше. Хьюго Чеверли оказался прав, заставив ее немного поесть. А может быть, коньяк оказал на нее благотворное действие, но, как бы то ни было, баронесса уже без труда могла встать на ноги, хотя и цеплялась нервно за столбик кровати, уверяя, что вся комната кружится у нее перед глазами. Но, несмотря на это, она без посторонней помощи спустилась вниз, и через несколько минут они тронулись в путь. Баронессу устроили на заднем сиденье кареты, подложив ей под голову несколько подушек. Приняв ложечку настойки опия, она заснула.

Уложив баронессу, Камилла опустила окно и, сняв шляпку, позволила ветру играть ее волосами. Было очень приятно ощущать на лице солнечное тепло. Единственное, о чем жалела Камилла, это о том, что она едет в карете, а не верхом, и что ей не с кем поговорить.

Собственные мысли пугали Камиллу. Ей чудилось, что она идет по узенькой дощечке через глубокую пропасть и в любое мгновение может поскользнуться и ввергнуться в темную пучину волн. Она знала, что, если это случится, она захлебнется в тех чувствах, в которых не смела разобраться.

Время тянулось бесконечно долго. Камилла чувствовала, что кучер старается ехать очень осторожно. Но даже если бы он гнал лошадей, баронесса, лежавшая неподвижно на заднем сиденье, укрытая роскошным меховым пологом, который, как догадалась Камилла, предназначался ей самой, вряд ли бы проснулась. Девушка не могла удержаться от улыбки, подумав, как бы все в Мелденштейне удивились, если бы увидели, какое заботливое внимание оказывает она своей попутчице, которая к тому же скоро станет ее собственной фрейлиной.

Часы тянулись медленно, пока, наконец, около семи вечера они не въехали во двор очаровательной старой гостиницы. Всю дорогу из Амстердама они ехали по равнинной, безлесной местности. Однако теперь пейзаж изменился, они въехали в лес, где уютно расположилась гостиница, которой было не менее ста лет. Вокруг витал дух гостеприимства и радушия, и Камилла с первого взгляда поняла, что здесь им будет очень удобно.

Разбудить баронессу оказалось очень не просто. Когда же она, наконец, проснулась, то оставалась еще очень вялой от настойки опия. Камилла препоручила ее заботам камеристки, которая, к ее радости, уже приехала вместе с Розой. Когда баронессу проводили наверх, Камилла обнаружила рядом с собой Хьюго Чеверли.

– Я думаю, будет лучше, если мы не станем обедать наедине, – тихо сказал он. – Если вы позволите, я распоряжусь принести вам что-нибудь в вашу комнату. Не хочу, чтобы слуги думали, будто мы в отсутствии баронессы нарушаем каким-либо образом принятые в обществе условности.

– А как же завтрак? – спросила Камилла. – Мы же были тогда одни?

– Все произошло так стремительно, что я не успел всего предусмотреть, – резко ответил Хьюго. – Я не сомневаюсь, мисс Лэмберн, что вы будете только рады избавиться от моего общества.

Слова Хьюго удивили Камиллу, но ей нечего было возразить. С чувством глубокого разочарования она сделала реверанс и покорно направилась в свою комнату.

Не было никакого смысла переодеваться, поскольку она собиралась ужинать в одиночестве, поэтому по предложению Розы Камилла приняла ванну, оделась в одну из новых прозрачных ночных сорочек, купленных леди Лэмберн ей в приданое, и устроилась в постели.

Роза принесла на подносе ужин, но Камилле совсем не хотелось есть. Она вспомнила свой обед с капитаном Чеверли накануне вечером и то, как до своей ссоры они разговаривали о разных вещах, которые интересовали их обоих. Камилла также вспомнила, как много ей хотелось расспросить об Аполлоне, но теперь у нее вряд ли еще будет возможность остаться наедине с ним, да и вообще с каким-либо другим мужчиной, кроме ее супруга.

Камилла не понимала, почему при этой мысли у нее упало сердце. Она сказала себе, что слишком устала, и отослала ужин, почти не притронувшись к нему.

– Если я вам больше не нужна, мисс, – сказала Роза, – я пойду в комнату для слуг и поем. Мне проведать вас?

– Нет, не беспокойся, – ответила Камилла. – Надеюсь, к тому времени я уже буду спать. А где твоя комната?

– Где-то поблизости. К сожалению, здесь нет звонка, чтобы в случае чего вы могли вызвать меня.

– Ничего страшного. Я уверена, что ты мне не понадобишься, – улыбнулась Камилла. – Разбуди завтра в семь утра.

– Комната баронессы справа от вашей, мисс, – сказала Роза, – а комната капитана Чеверли – слева, значит, вы будете под надежной защитой.

Камилла рассмеялась:

– Вряд ли кому-нибудь из нас потребуется защита в этом уютном местечке.

– Конечно, мисс. Мистер Харпен пригласил меня прогуляться по деревне, если вы не возражаете. Он очень воспитанный человек, мисс. Я сказала ему, что вы позволите мне пойти с ним.

– Да, конечно, иди, Роза, – ответила Камилла. – Желаю тебе хорошо провести время, может быть, тебе не представится другой возможности.

– Спасибо, мисс, мне никогда в жизни не было так весело, – заявила Роза, сияя от радости.

Дверь за ней закрылась, и Камилла осталась в одиночестве. Она немного почитала, потом помолилась и попыталась уснуть. Но удивительное дело, она больше не чувствовала усталости и лежала без сна, беспокойно ворочаясь на жесткой кровати.

Потом Камилла вспомнила, что ее мать, рассказывая о своих поездках с сэром Горацием в Европу, как-то заметила, что, если на кровать не клали перину, матрац обычно бывал жестким, как доска. Тогда она придумала маленькую хитрость: укладывала одну из подушек в центр кровати, а потом ложилась на нее.

В комнате Камиллы стояла большая двойная кровать. На ней было четыре подушки, и одну из них Камилла поместила в центр кровати и легла на нее, а две другие положила под голову. Стало гораздо удобнее, заметила она, но все равно никак не могла уснуть.

Прежде чем лечь, Камилла раздвинула шторы на окнах, как обычно делала дома. Ей нравилось, когда утром ее будило солнце, касаясь первыми лучами ее лица. Сейчас в окно был виден бледный серп луны, медленно плывущей по небу. Это был молодой месяц, и Камилла внезапно испугалась, увидев его сквозь стекло.

«Это дурной знак», – с тревогой подумала она и тут же устыдилась своей детской суеверности. Тем не менее, она семь раз наклонила голову перед этой луной и подумала, не стоит ли вылезти из кровати и перевернуть монету. Это было нелепо, но страх не отпускал Камиллу, и она чувствовала, что ей отчаянно нужна удача.

Смеясь над собственным ребячеством, она все-таки встала с постели. Зажигать свечу не было необходимости: свет луны, хотя и бледный, проникал в комнату. Она подошла к туалетному столику и вынула из ящика сумочку, в которой на всякий случай она носила две-три золотые монеты.

Она положила монеты в руку и перевернула их, а потом снова семь раз наклонила голову, на этот раз с большим смирением и глядя на луну не через оконный переплет, как в первый раз, а в открытое окно.

– Принеси мне удачу, – прошептала она, – принеси мне удачу и счастье.

Девушка положила сумочку на туалетный столик и решила выпить стакан воды перед тем, как лечь. Возможно, это поможет ей уснуть, подумала она.

Умывальник находился в дальнем конце комнаты, в углу. Было темно, но Камилла помнила, где стоят кувшин и стакан. Она подошла к умывальнику, нащупала стакан и, держа его в одной руке, другую руку протянула за кувшином. Вдруг ей показалось, что лунный свет в комнате потускнел. Она повернула голову и остолбенела. На фоне неба в окне был виден силуэт человека.

Окаменев, не в состоянии выдавить из себя ни звука, Камилла смотрела, как он пробирается в комнату. Быстро и совершенно бесшумно человек оказался возле ее кровати. Потом он поднял руку, и что-то зловеще блеснуло в лунном свете. Камилла увидела, как он изо всех сил нанес удар, и стакан со звоном упал из ее обессилевших пальцев.

Даже не оглянувшись, человек с невероятной быстротой бросился к окну, соскользнул с подоконника и исчез. Камилла попыталась закричать, но звук застрял у нее в горле.

Глава 7

Невидящими глазами Камилла смотрела в окно. Она словно окаменела. Изо всех сил пыталась она позвать на помощь, но голос ей не повиновался. Девушку охватил панический ужас, и с невнятным криком она распахнула дверь своей комнаты и бросилась в коридор. Совершенно не думая, движимая только желанием найти помощь, она ворвалась в первую попавшуюся дверь.

Хьюго Чеверли сидел у секретера. Он еще не успел раздеться, а только лишь снял мундир, под которым была только тонкая батистовая сорочка и галстук, завязанный модным узлом под названием «водопад». Сидя за столом, Хьюго Чеверли писал при свете двух тонких свечей в оловянных подсвечниках.

Когда дверь распахнулась, он повернул голову и, увидев Камиллу, поспешно вскочил на ноги.

– Мисс Лэмберн! – воскликнул он. – Что такое?

Камилла поднесла руку к горлу.

– Человек, – удалось произнести ей сдавленным голосом, – в… в… моей комнате…

С быстротой, которую Камилла сочла просто невероятной, Хьюго Чеверли одной рукой схватил пистолет, лежавший на столе у его кровати, а другой – один из подсвечников.

– Ждите здесь, – хрипло произнес он.

Его обычное ленивое безразличие исчезло. Перед Камиллой был человек действия, человек, сохранявший ясную голову в любой ситуации, готовый ко всем неожиданностям.

– Нет!.. Нет! – отчаянно взмолилась Камилла. – Вы… не можете… оставить меня… одну!

Но он уже выбежал из комнаты и направился вдоль по коридору к ее спальне. В испуге Камилла побежала за ним и догнала его на пороге комнаты.

Он открыл дверь и высоко поднял свечу, держа пистолет на взводе. Комната была пуста, как и ожидала Камилла, и, оглядевшись вокруг, Хьюго прошел вперед.

– Он… ушел, – объяснила Камилла, – он ушел… тем же путем… что и пришел, через окно, когда… я уронила стакан.

Она указала на лежавшие на полу осколки стакана, и Хьюго поднял свечу повыше, чтобы разглядеть их. Когда он поставил подсвечник на столик возле кровати, Камилла пронзительно закричала:

– Смотрите! Смотрите!

Хьюго Чеверли посмотрел туда, куда указывала Камилла. Посреди кровати под простынями он увидел возвышение от подушки, положенной туда Камиллой, а в центре этого возвышения – рукоятку глубоко вонзенного туда кинжала.

– Он… хотел… убить меня, – в ужасе воскликнула Камилла и, не сознавая от страха, что она делает, спрятала лицо на груди Хьюго Чеверли.

Инстинктивно Хьюго обнял ее. Он чувствовал, как ее била дрожь.

– Все в порядке, – попытался он успокоить ее, – этот человек ушел.

– Но он… хотел, чтобы я… умерла, – пробормотала Камилла. – Но почему, почему? Что я сделала?

– Возможно, это всего лишь ужасная ошибка, – сказал Хьюго, – кинжал мог быть предназначен для кого-то другого, может быть, для меня.

– Если бы я не встала, чтобы выпить воды, – прошептала Камилла, – я лежала бы здесь… мертвая или умирающая.

Камилла судорожно зарыдала и еще сильнее прижалась к Хьюго. Ее охватило чувство безопасности, которое, казалось, исходило от его широких плеч, от поддерживающих ее сильных рук, от уверенности, что он защитит ее, вздумай убийца, кем бы он ни был, вернуться.

– Вам больше ничто не угрожает, – убеждал ее Хьюго. – Уверяю вас, это скорее всего ошибка. Произошел действительно ужасный случай, но вы должны быть мужественной.

Его слова, казалось, развеяли ее страх, и неожиданно Камилла вспомнила, что на ней надета лишь прозрачная ночная сорочка, скорее подчеркивавшая, чем скрывавшая ее фигуру. Она почувствовала, как под тонким полотном рубашки бьется сердце Хьюго, и осознала, что впервые в жизни ее так близко прижимает к себе мужчина.

– Мне… я… простите меня, – удалось выговорить Камилле.

Она пошевелилась, и Хьюго Чеверли сразу же отпустил ее. Быстрым движением она схватила лежавший на кровати белый шелковый пеньюар, отделанный кружевами. В смущении она завернулась в него, просунув руки в широкие рукава. Пока Камилла одевалась, Хьюго Чеверли не смотрел на нее, а наклонившись над кроватью, пытался вытащить кинжал, который глубоко вонзился в подушку.

Наконец он выдернул кинжал, и на его ручке девушка увидела гравировку. Лезвие было длинное, тонкое, зловещее и могло без труда вонзиться в любую часть тела. Одного взгляда на кинжал было достаточно, чтобы всколыхнуть ее былой страх, но теперь Камилла уже достаточно владела собой, чтобы опереться о деревянный столбик кровати и устыдиться того, как она только что цеплялась за Хьюго Чеверли.

Хьюго вертел кинжал в руках, пытаясь рассмотреть гравировку на рукоятке.

– Хорошее оружие, – сухо произнес он. – На нем выгравированы какие-то странные знаки, но я не знаю, что они означают.

– Этот человек был китайцем, – сказала Камилла.

Она увидела его вопросительный взгляд. По выражению лица и по тому, как напряглось его тело, Камилла поняла, что напугала его.

– Почему вы так считаете? – спросил он.

– У него была косичка. Я видела его силуэт на фоне неба. У него была косичка, спадавшая с головы на спину.

– Вы уверены в этом?

– Совершенно уверена. А что, это вам о чем-то говорит?

Казалось, он хотел ей что-то сказать, но потом снова перевел взгляд на кинжал, который он держал в руках.

– Нет, ни о чем не говорит, – ответил Хьюго, и Камилла поняла, что он что-то скрывает от нее.

Он положил кинжал обратно на кровать.

– Я должен пойти и проверить, не прячется ли этот человек где-нибудь снаружи, – сказал Хьюго, и Камиллу снова охватил ужас.

– Нет, нет! – вскричала она. – Вы не можете оставить меня… одну. Я… не останусь… здесь…

– Вы не будете одна, – мягко сказал Хьюго. – Я позову вашу горничную. Пойдемте разбудим ее. Мне кажется, я знаю, в какой комнате она спит.

Он направился к двери, но Камилла жестом остановила.

– Подождите, – сказала она. – Вы думаете, это разумно?

– Что именно? – поинтересовался Хьюго.

Камилла заставила себя говорить с большим самообладанием.

– Если мы разбудим Розу, – ответила она, – а вы расскажете о случившемся хозяину гостиницы, представляете, какая поднимется суматоха, и в этом случае нам не избежать скандала.

Хьюго Чеверли вернулся назад.

– Я не подумал об этом, – признался он. – Возможно, вы и правы.

– Этот человек слышал, как я уронила стакан, – продолжала Камилла. – Он, должно быть, решил, что в комнате есть еще кто-то. Возможно, он думает, что выполнил свою миссию.

– Вы имеете в виду, что он вообразил, будто убил того, кто лежал на кровати? – уточнил Хьюго. – Это кажется весьма возможным.

– Я уронила стакан именно в тот момент, когда он нанес удар, – сказала Камилла. – Если он был сильно возбужден, то мог и не заметить, что его кинжал пронзает не тело, а подушку. Убийца скрылся через окно с немыслимой быстротой. – Она помолчала, а затем добавила: – И совершенно бесшумно! Я думаю, именно это и было самым ужасным! Он двигался так тихо, как будто бы не был существом из плоти и крови.

Хьюго Чеверли ничего не сказал, и Камилла продолжила:

– Это подтверждает мою догадку, что этот человек был китайцем. Разве не так? Я убеждена, что только человек с Востока может передвигаться подобным образом.

– Я считаю, что вы рассуждаете очень здраво, – мрачно произнес Хьюго Чеверли. – Начинать поиски было бы бесполезно. Ясно, что тот человек не стал дожидаться и поспешил скрыться. Он знает, что его кто-то видел, что кто-то был в комнате. Как вы предположили, убийца легко мог подумать, что там было два человека. Как бы мы ни усердствовали, мы не найдем его, а в гостинице поднимется небывалый шум, когда станет известно, что было совершено покушение на их самого почетного и высокопоставленного гостя.

– До сегодняшнего дня я была убеждена, что у меня нет врагов, – трогательно произнесла Камилла.

– Он охотился не за вами, – убежденно сказал Хьюго Чеверли. – Кто знает, какую смертельную вражду и кровную месть можно встретить в таких уединенных сельских деревушках? Человек скрылся. Я спрячу кинжал, и мы ничего не расскажем о случившемся.

– Нам лучше ничего не говорить о происшедшем, особенно баронессе, – согласилась Камилла.

– Безусловно, – подтвердил Хьюго. – Но Бог мой, как бы я хотел разыскать этого негодяя! Я бы показал ему, как пугать женщин!

– Не пытайтесь искать его, – взмолилась Камилла. – Я убеждена, что произошла ужасная ошибка. Мы можем только надеяться, что убийца считает свою попытку успешной и не будет искать какую-нибудь другую ничего не подозревающую жертву.

Камилла подошла к окну и закрыла его.

– Возможно, это моя вина. Я оставила окно открытым и раздвинула шторы, тем самым облегчив ему задачу. Но я всегда сплю с открытым окном и совершенно не выношу духоты.

– Вот говорит истинно деревенская девушка, – заметил Хьюго.

Камилла отважно сделала попытку улыбнуться, но вдруг неожиданно вспомнила о своем внешнем виде. Она попыталась привести в порядок волосы, которые рассыпались по плечам и бледно-золотистыми волнами обрамляли ее маленькое личико. Она даже не представляла, какой юной и прелестной она казалась с большими глазами, потемневшими от страха, и бледным лицом, хранившим следы пережитых волнений, от которых она все еще слегка дрожала.

– Я восхищен вашим мужеством даже больше, чем могу выразить, – тихо произнес Хьюго. – Большинство женщин просто бы упали в обморок, и их пришлось бы приводить в чувство с помощью нюхательных солей.

– Уверяю вас, я все еще очень испугана! – вое кликнула Камилла. – Как вы сами понимаете, очень неприятно обнаружить, что кто-то хочет лишить тебя жизни! Кроме того, это болезненный удар по самолюбию!

– Произошла ошибка, – повторил Хьюго Чеверли, словно пытаясь убедить себя в этом. – Кто может хотеть убить вас? Какую из этого можно извлечь выгоду?

– Может… – тихо произнесла Камилла, – может, это был… анархист?

Она дрожала от страха, была очень бледна и казалась маленькой и беспомощной. Она подошла к Хьюго Чеверли и спросила:

– Если это был анархист, он предпримет еще одну попытку, я уверена в этом. Возможно, даже во время свадебной церемонии.

Хьюго Чеверли сжал ее холодные пальцы.

– Вы не должны думать об этом, – пытался убедить он Камиллу. – Уверяю вас, в Мелденштейне подобных вещей никогда не случалось. Это самое тихое и благословенное место во всей Европе. Народ просто обожает своего монарха и его семью.

– Мой отец рассказывал об анархистах, – не могла успокоиться Камилла. – Они не имеют родины, они никого не любят и хотят лишь убивать, уничтожать, разрушать! О, Боже! Что же мне делать?

– Вы должны быть храброй, – сказал Хьюго Чеверли, и его голос прозвучал очень твердо. Именно так он стал бы разговаривать с дрожащим накануне сражения воином. – Если произойдет что-либо подобное, во что я ни на секунду не поверю, то вы, как настоящая англичанка, будете держаться так, чтобы своим поведением вселить спокойствие и уверенность в людей, способных поддаться панике.

– Предположим… что я сама… поддамся панике? – тихо запросила Камилла.

– Этого не произойдет, – успокоил ее Хьюго. – Вы очень мужественная девушка.

При этих словах щеки Камиллы порозовели.

– Возможно, это нападение было бы гораздо легче перенести, если бы оно не произошло ночью… так скрытно и так… бесшумно, – пробормотала она.

– Когда бы оно ни произошло, – ответил Хьюго, – я уверен, что у вас достанет мужества встретить его, не дрогнув.

– Как бы мне… хотелось… верить вам, – произнесла Камилла дрожащим голосом.

Он все еще держал ее руку, и девушка чувствовала, что это прикосновение дает ей силу и энергию. Она подняла глаза; на его лице было такое выражение сострадания и доброты, какого она никогда не рассчитывала увидеть.

– Постараюсь… сделать все, что от меня… требуется, – сказала она совсем тихо.

– Я был уверен в этом. Это не всегда может оказаться просто, но вы справитесь.

Его слова приободрили Камиллу. Хьюго Чеверли чувствовал, что ему удалось внушить ей уверенность в себе и она понемногу начала успокаиваться.

– Вы должны отдохнуть, – сказал он. – Завтра у вас трудный день, и я не хочу, чтобы вы переутомлялись.

Хьюго выпустил ее руку, но Камилла снова отчаянно вцепилась в него.

– Я… не могу, – запинаясь, пробормотала она. – Что бы вы ни думали обо мне… я не могу… спать в этой комнате.

– Ну конечно же, нет! – ответил он, пытаясь успокоить ее. – Я предлагаю вам перебраться в мою спальню. Я запру окна на засов и сяду снаружи у дверей. Если случится что-нибудь неожиданное – а я убежден, что ничего подобного больше не произойдет, – вам нужно будет только крикнуть мне. У меня в руках будет пистолет, и уверяю вас, вы будете в полной безопасности.

– Но вам тоже необходимо выспаться, – возразила Камилла.

Он улыбнулся:

– Когда мы участвовали в походе на Пиренейском полуострове, мне часто приходилось проводить ночи напролет без сна и отдыха. Поверьте, для меня не составляет труда обходиться без сна, и я так привык спать на голой земле, Что кресло покажется мне верхом удобства.

– Вы действительно не возражаете? Вы уверены? – спросила Камилла. – Если хотите, мы можем разбудить Розу. Я попрошу ее держать все происшедшее в тайне, и она никому ничего не расскажет.

В голосе Камиллы прозвучала неуверенность. Она знала, что Роза – ужасная болтушка, а покушение на ее хозяйку – слишком захватывающая история, чтобы удержаться и не рассказать о ней, снабдив различными комментариями, ахами и охами.

Хьюго Чеверли покачал головой.

– Ваша первая мысль о том, что следует держать все случившееся в тайне, намного лучше. Роза станет болтать, и баронесса, конечно, тоже. На рассвете я разбужу вас, и вы вернетесь в свою комнату раньше, чем проснутся все остальные. А сейчас, пока темно, вы будете в полной безопасности, потому что я буду охранять вас.

– Спасибо, – сказала Камилла. – Я вам благодарна, очень благодарна.

Она направилась к двери, но не могла удержаться и не бросить еще раз взгляд на кровать. Прикрытая простынями подушка создавала полное впечатление, будто в постели кто-то лежит. Вздрогнув, Камилла подумала, что, если бы не случайность, ее уже не было бы в живых.

Словно прочитав ее мысли, Хьюго Чеверли тихо произнес:

– Забудьте все. Это одна из тех вещей, которые лучше забыть и больше никогда не вспоминать.

– Я всегда буду помнить вашу доброту, – ответила Камилла.

– Доброту? – переспросил Хьюго и добавил тихо: – Я тоже сохраню воспоминания об этой ночи.

Камилла внезапно смутилась и отвела глаза. Она вдруг представила себе, в какой ужас пришла бы ее мать от одной только мысли, что ее дочь ведет задушевную беседу с мужчиной, с которым едва знакома, одетая лишь в ночную сорочку и атласный пеньюар.

Склонив голову, Камилла вышла из комнаты. Хьюго Чеверли последовал за ней, взяв свечу со стола. Поставив свечку около кровати, он перенес кресло, стоявшее возле камина, в коридор и поставил его возле дверей. Оно занимало почти весь проход, и никто не смог бы пройти мимо Хьюго, не задев его. Потом он закрыл окно, запер тяжелые деревянные ставни и задвинул засов.

– Теперь вы в безопасности. Готов поклясться, вас никто не потревожит, какими бы зловещими ни были его намерения.

– Я в этом уверена, – улыбнулась Камилла.

– Тогда спите спокойно. День действительно выдался тяжелый. Из-за болезни баронессы вы испытывали дополнительные неудобства в дороге.

Он помолчал мгновение, а потом добавил так тихо, что Камилла едва услышала:

– Я хочу, чтобы весь Мелденштейн увидел, как вы прекрасны.

Камилла с удивлением посмотрела на Хьюго, но, прежде чем она успела что-то сказать, он повернулся и вышел из комнаты, бесшумно закрыв за собой дверь. Девушка услышала, как он устраивался в кресле, потом решительно подошла к кровати и скользнула под простыни.

Камилла долго не могла уснуть. Перед ее глазами стоял Хьюго Чеверли. Один раз ей показалось, будто она услышала какое-то движение за дверью, но остальное время стояла полная тишина. Однако Камилла так явственно ощущала его присутствие, словно он сидел возле ее кровати.

Снова и снова повторяла про себя Камилла его последние слова. Значит, он все-таки думал, что она прекрасна! Несмотря на все его злые слова, несмотря на циничный и насмешливый вид, Хьюго Чеверли считал, что она прекрасна!

Эта мысль успокоила ее, и девушка уснула. Когда ее разбудил легкий стук в дверь, ей показалось, что она спала всего несколько минут.

Через щели в закрытых ставнях пробивался свет. Вставало солнце. Камилла поднялась, тщательно завернулась в халат и подошла к двери. Открыв ее, она увидела на пороге Хьюго Чеверли.

– Никаких злоумышленников, – сказал он с улыбкой, и Камилла, забыв свою робость, улыбнулась в ответ. – В вашей комнате никого нет. На конюшне вовсю кипит работа, и горничные уже встали. Вы можете больше не опасаться непрошеных гостей.

– Спасибо, – сказала Камилла. – Спасибо за вашу заботу обо мне.

Он ничего не ответил, но что-то в выражении его лица заставило ее быстро отвернуться и поспешить в свою спальню. Она закрыла за собой дверь и почувствовала, как сильно бьется ее сердце.

Подойдя к кровати, Камилла сразу же заметила, что Хьюго убрал лежавшую посередине подушку. Она решила, что это очень деликатно с его стороны – постараться сделать все возможное, чтобы ничто не напоминало ей о происшедшем. С другой стороны, возможно, он просто не хотел, чтобы горничные видели разрезанную подушку с высыпающимися из нее гусиными перьями. Камилле было интересно, куда он ее спрятал, но она чувствовала себя невыспавшейся и быстро скользнула в постель. Прежние страхи рассеялись, Хьюго был недалеко, готовый по первому зову броситься ей на помощь, и Камилла совершенно успокоилась.

В это утро они отправились в путь с задержкой из-за того, что Камилла опоздала к завтраку. Баронесса выглядела сонной из-за выпитой ею настойки опия и на этот раз была крайне неразговорчива. Когда Камилла спустилась вниз, выяснилось, что Хьюго Чеверли уже позавтракал и покинул гостиную. Еще в своей комнате Камилла не могла без замешательства и смущения думать о предстоящей встрече с Хьюго Чеверли. Как, должно быть, осуждал он ее за то, что она ворвалась к нему в спальню посреди ночи, да еще только в одной ночной сорочке! Со стыдом она вспоминала, как, охваченная страхом, не сознавая, что делает, она бросилась к нему в объятия!

Ночью это казалось совершенно естественным, но теперь, при свете дня, ее поведение должно было казаться ему верхом неприличия и бесстыдства. Однако, что ей еще оставалось делать в подобных обстоятельствах? Даже теперь, при одном лишь воспоминании о безмолвной зловещей фигуре, ее охватывала дрожь.

– Вы сегодня бледны, дорогая, – сказала баронесса. Она выпила две чашки кофе и теперь чувствовала себя немного бодрее.

– Я не очень хорошо спала, – уклончиво ответила Камилла. – А как вы провели ночь?

– Я спала как убитая, пока моя камеристка не разбудила меня. Какое счастье, что мы остановились в таком тихом месте! Я очень рада, что нам не пришлось ночевать в городе, потому что обычно я так плохо сплю!

Баронесса была еще очень слаба и одурманена настойкой опия, поэтому, когда они тронулись в путь, она не проявила ни малейшего желания вести светскую беседу.

Камилла обратила внимание, что сегодня Хьюго Чеверли не поехал вперед. Он скакал вместе с их маленькой кавалькадой, иногда устремляясь в поля, тянувшиеся вдоль дороги, но все время оставаясь в пределах слышимости. Зная, чем вызвано такое необычное поведение, девушка испытывала огромную благодарность к нему. У нее было спокойно на душе оттого, что он здесь, оттого, что он будет рядом с ней, если что-нибудь случится.

Поразмыслив на досуге, Камилла решила, что Хьюго Чеверли был прав: то, что убийца выбрал именно ее комнату, могло быть лишь случайностью. Но даже придя к такому выводу, она не могла забыть, каким напряженным и странным было выражение лица Хьюго, когда она сказала, что нападавший на нее человек был китайцем!

Камилла была крайне озадачена, но она не могла найти ключ к решению этой загадки, и у нее не было ни малейшего шанса обсудить эту проблему во время обеда. Выяснилось, что им предстояло остановиться на обед в замке, принадлежавшем двоюродному брату князя Хедвига.

В отсутствие хозяина их принимала и развлекала его мать, очень старая и почти совсем глухая. Однако еда была превосходной, а стены комнаты, в которой они обедали, были расписаны великолепными старинными фресками.

– По крайней мере, хоть их солдаты не могли унести, – сказала хозяйка Камилле, когда та выразила свое восхищение ими. – Все наши картины были украдены или уничтожены, а мебель, которую вы здесь видите, мой сын собирал по окрестным домам и фермам. Крестьяне нашли ее в кучах мусора, оставленного наполеоновскими солдатами, которые подчистую разграбили все дома в округе. К счастью, многое из награбленного добра они оставили.

Старая дама говорила с горечью. И прежде чем Камилла – успела выразить ей свое сочувствие, она продолжила:

– Я француженка. Моего отца гильотинировали во время революции, мой сын был призван на военную службу, когда страну захватил Наполеон. Вы в Англии и понятия не имеете, что мы перенесли за годы войны. Крестьяне были на грани голода, а Наполеона интересовали только мужчины, годные на пушечное мясо. Как мой сын остался жив, я просто не знаю, но я даже не надеялась когда-либо снова увидеть его.

– За рассказами об этих тяжелых временах обед прошел довольно тоскливо. Камилла была рада, когда они закончили трапезу и смогли вернуться в карету, в которую уже были впряжены свежие лошади. Кавалькада была готова снова отправиться в путь.

– Не забудьте, что мы останавливаемся на ночь у маркграфа Вестербалденского, – напомнил Камилле Хьюго Чеверли, когда они спускались по ступенькам к ожидавшей их карете.

– Я надеюсь, что он не так мрачно настроен, как эта дама, – заметила Камилла.

– Я разделяю ваши надежды, – ответил Хьюго, – но это правда, что многие небольшие княжества сильно пострадали от войны. Я это видел сам, когда после Ватерлоо был в Северной Европе.

– Вы знаете иностранные языки?

– В большинстве случаев достаточно, чтобы меня могли понять, – ответил Хьюго. – Я люблю общаться с крестьянами: на их долю выпало гораздо больше лишений, а жалуются они куда меньше, чем так называемые аристократы. Последних не так уж много осталось во Франции – об этом позаботились во время Революции, – но маркграф по материнской линии наполовину француз и, как я полагаю, сумел втереться в милость наполеоновскому режиму. И конечно же, материально он пострадал не так сильно, как многие его соотечественники.

– Значит, вы с ним знакомы? – заметила Камилла.

– Я встречался с ним, – ответил Хьюго. – Маркграф – один из тех людей, которые всегда умудряются быть в нужном месте в нужный момент. Предложив вам сегодня гостеприимство, он обеспечит себе место в первых рядах на вашей свадьбе. Помните об этом, когда он ошеломит вас сводим радушием!

Камилла не могла не рассмеяться при этих словах, но с укоризной сказала:

– Мне кажется, со стороны маркграфа было очень любезно пригласить нас.

Когда они добрались до Вестербалденского дворца, Камилла поняла, что маркграф не нуждался в ее защите. Дворец был огромен и стоял посреди обширнейшего парка, украшенного живописными озерами и водопадами. Посреди двора бил фонтан, а вокруг декоративных ваз с цветами летали белые голуби.

Внутреннее убранство дворца не уступало внешнему. По стенам были развешаны гобелены и картины в золоченых рамах, парчовые портьеры закрывали окна и двери, а покрытая инкрустацией мебель с мраморным верхом показалась Камилле восхитительной.

Маркграф оказался жизнерадостным толстяком с красным лицом. Он совсем не соответствовал традиционному представлению об аристократах, и Камилла не могла понять, как он умудрился снискать расположение Наполеона и новых французских властей.

– Добро пожаловать! Добро пожаловать! – приветствовал он на довольно хорошем английском языке. – Это большая честь и исключительное удовольствие для меня принимать вас при столь выдающихся обстоятельствах. Мне достаточно было лишь взглянуть на вас, чтобы понять, как счастлив мой друг князь Хедвиг, что у него такая красивая и обаятельная невеста, которая, без сомнения, завоюет сердца всех его соотечественников!

От подобных неумеренных комплиментов Камилла чувствовала некоторое смущение.

Дворец маркграфа произвел на нее огромное впечатление. Поднимаясь наверх, чтобы переодеться к обеду, она бегло осмотрела некоторые парадные залы.

– Величественный дворец, правда, мисс? – спросила охваченная благоговением Роза. – Как вы думаете, в Мелденштейне дворец больше, чем этот?

– Я даже не представляю, – ответила Камилла. – Но этот дворец мне кажется роскошным.

– Никогда не видела так много слуг, – продолжала Роза, – и все говорят, говорят, а я не понимаю ни слова из их тарабарщины.

– Думаю, мистер Харпен объяснит тебе все, что ты захочешь узнать, – с улыбкой произнесла Камилла.

Она так много слышала от Розы о мистере Харпене, что начала думать о нем, как о человеке, которого ни при каких обстоятельствах нельзя застать врасплох.

– Мистер Харпен умеет все, – с удовлетворением сказала Роза. – Но он не очень-то любит иностранцев – он называет их лягушатниками.

– Тише, Роза, – торопливо предупредила ее Камилла. – Нас могут услышать. Ты не должна говорить ничего такого, что могло бы обидеть людей, которые оказывают нам гостеприимство.

– Хорошо, но мы же победили их, правда, мисс? – спросила Роза. – Мистер Харпен говорит, что у здешних людей не хватило силенок, чтобы справиться с Бонапартом, как бы плохо он с ними ни обращался. А мы побили его вместе со всеми его прихвостнями без посторонней помощи.

– Да, действительно, мы победили Наполеона, – сказала Камилла. – А победители должны быть великодушны. Мы не должны постоянно напоминать Европе о своей победе, это было бы крайне невежливо.

– Не похоже, чтобы эти места кто-нибудь завоевывал, – возразила Роза. – Вы думаете, что они предложили мне, когда я приехала, мисс? Вина!

– Это обычное дело во Франции, – объяснила Камилла, – я полагаю, что и здесь тоже. Но я бы не стала пить слишком много, Роза. Тебе это не на пользу.

– Я и не пила эту дрянь, – поспешно ответила Роза. – Я попросила у них пива. Они, в конце концов, принесли его, но с таким видом, будто делают мне одолжение.

Камилла не могла удержаться от смеха. Она почувствовала, что с помощью мистера Харпена Роза легко сможет сохранить свои позиции в этом доме, на каком бы языке здесь ни говорили.

Искупавшись в серебряной ванне с водой, благоухавшей розами, Камилла сосредоточила свое внимание на том, чтобы как можно лучше выглядеть на предстоящем торжественном обеде.

Она была рада, что в ее гардеробе нашлось платье, которое по пышности и изысканности могло соперничать с великолепием самого дворца. Это было платье из серебристого газа, расшитое бирюзовым бисером. Тонкую талию охватывала бирюзовая лента, такая же лента украшала волосы. Роза закрепила ее бриллиантовой брошью – свадебным подарком Камилле от леди Лэмберн.

Это была небольшая и не очень дорогая вещица, но Камилле, пока она не увидела драгоценности, присланные князем, она казалась самой великолепной на свете. Она подумала, не надеть ли ей сегодня бриллиантовое ожерелье, но решила, что князь, возможно, предпочтет, чтобы она надела его подарок в первый раз в Мелденштейне.

Когда Камилла открыла футляр, она вспомнила, как эти бриллианты лежали на полу у ног Хьюго Чеверли, вспомнила, какую гневную отповедь он прочитал ей и какая горечь звучала в его голосе. Она резко захлопнула кожаный футляр.

– Я думаю, к этому туалету не нужны драгоценности, Роза.

– Даже бриллиантовое ожерелье, мисс?

Камилла отрицательно покачала головой и взглянула на свое отражение в зеркале.

– Не сегодня, – ответила она. – Боюсь, в Мелденштейне мне так часто придется его носить, что меня через какое-то время будет тошнить при одном виде бриллиантов.

Внезапно Камиллу осенила мысль, что это последняя ночь их путешествия. Завтра они прибудут на место, и Хьюго Чеверли сложит с себя полномочия почетного эскорта. Он вернется назад в Англию, а она останется в Мелденштейне.

Девушка попыталась отбросить эту мысль, омрачавшую ее настроение. Поблагодарив Розу за помощь, она не стала дожидаться баронессу, а спустилась в парадную гостиную, где все должны были встретиться перед обедом.

Камилла медленно шла по лестнице, сознавая, что в новом платье и с искусно уложенными волосами она выглядит превосходно. Слегка волнуясь, она думала, оценит ли Хьюго Чеверли ее старания. С замиранием сердца она увидела, что он уже ждет ее внизу, изысканно одетый в серый атласный фрак, сидевший без единой морщинки, в белых лосинах и галстуке, завязанном, без сомнения, рукой мастера.

«Никакой другой мужчина не мог бы выглядеть таким элегантным и в то же время таким сильным и мужественным», – подумала Камилла.

Словно прочитав ее мысли, Хьюго повернулся и взглянул на нее. На его губах играла улыбка, от прежнего безразличия и цинизма не осталось и следа. Камилла улыбнулась в ответ и, подавив желание броситься ему навстречу, продолжала плавно спускаться по лестнице.

Неожиданно на улице послышался стук колес, какая-то суматоха, и в дверях появилась элегантная дама в бруснично-алой амазонке, отороченной соболями. Шляпка с лентами такого же цвета обрамляла тонкое, красивое лицо с темными, слегка раскосыми глазами и алыми, капризно изогнутыми губками.

– Ты удивлен, увидев меня, Хью-го? – лукаво спросила дама, протянув к нему обе руки.

– Анастасия, откуда ты взялась? – воскликнул Хьюго, явно изумленный ее неожиданным появлением. – Что это значит?

Было видно, что Анастасию все это крайне забавляло.

– Я знала, что ты удивишься! – заявила она. – Я бы давно уже была здесь, если бы мой безмозглый кучер не заблудился.

– Но каким образом ты здесь оказалась? – в замешательстве спросил Хьюго.

– Я вспомнила, что князь Мелденштейнский – мой родственник, – ответила Анастасия. – Правда, дальний, но, тем не менее, кровное родство имеет значение. Поэтому я решила, что было бы крайне невежливо не пожелать счастья моему кузену в день его бракосочетания. Я отправила нарочного в Мелденштейн, чтобы уведомить его высочество о моем приезде, а также известила моего дорогого друга маркграфа, что я приложу все усилия, чтобы прибыть сюда сегодня одновременно с тобой.

– Но как ты узнала, куда я еду? – спросил Хьюго. – Клянусь, я тебе ничего не говорил!

Анастасия весело рассмеялась. Вытянув руку, она привлекла Хьюго к себе и заговорила очень тихо, так, чтобы никто, кроме него, не мог услышать ее. Но Камилла, которая с каждой ступенькой подходила к ним ближе и ближе, расслышала ее слова вполне отчетливо.

– Мой милый, простодушный Хью-го, – прошептала Анастасия, обратив к нему свое лицо. – Разве ты не знал, что женщины всегда читают письма, которые мужчины бросают где попало? Ты носил предписания княгини, мое дорогое невинное дитя, в кармане своего камзола!

Глава 8

– Мисс Лэмберн, примите мои поздравления по случаю вашей приближающейся свадьбы, – официальным тоном произнесла графиня Уилтшир, когда после обеда дамы собрались в парадной гостиной.

Камилла склонила голову и пробормотала слова благодарности. Экзотическая красота графини действовала на нее ошеломляюще.

На Анастасии было кроваво-красное атласное платье, так выгодно подчеркивающее ее фигуру, что по сравнению с ней все остальные женщины, находившиеся в комнате, выглядели бесцветными и неинтересными. В ее волосах и на длинной белоснежной шее сверкали рубины, и Камилла понимала, почему мужчины теснились вокруг нее и, казалось, больше никого не замечали.

Гостей было очень много, и почти все из них следовали далее в Мелденштейн, чтобы принять участие в свадебной церемонии, которая должна была состояться через два дня. Маркграф шумно и суетливо ухаживал за Камиллой. Вспоминая слова Хьюго Чеверли, она согласилась, что маркграф был одним из тех людей, которых можно встретить в любой стране и которые непременно должны принимать участие во всех выдающихся событиях, знать все новейшие сплетни и состоять в тесной дружбе со всеми, кто пользуется влиянием.

Благодаря своему будущему высокому положению за обедом Камилла сидела по правую руку от маркграфа, и он услаждал ее слух перечислением имен всех важных особ, с которыми он был лично знаком как в Англии, так и в Мелденштейне.

– Его высочество, ваш будущий супруг, – мой близкий друг, – хвастливо сообщил он.

– Расскажите мне о князе Хедвиге, – попросила Камилла. – Вы же знаете, что я еще даже не встречалась с ним.

– Это настоящий аристократ, в его жилах течет голубая кровь. Ваш брак будет очень счастливым, я убежден в этом, – ответил маркграф. – Его владения лишь немного больше моих, но я льщу себя надеждой, что вместе мы будем иметь значительный вес на проходящих сейчас переговорах о будущем Европы.

– Князь занимается международной политикой? – поинтересовалась Камилла.

– Разумеется.

– А когда вы в последний раз видели его?

Неизвестно почему, у Камиллы сложилось впечатление, что маркграф вовсе не был таким близким другом князя, как он пытался представить. Ее вопрос поставил его в затруднительное положение.

– Видите ли, – ответил он, – его высочество имел несчастье – а может, наоборот, это было удачей – уехать за границу во время короткого перемирия тысяча восемьсот второго года. Он не смог вернуться домой, когда в Европе снова неистовствовал Наполеон. Большое счастье, что в отсутствие князя его мать проявила себя как исключительно мудрая правительница. Если бы не она, я даже не могу представить, что могло бы случиться с этой восхитительной страной, где вы в скором времени будете царствовать.

– Вы встречались с князем после его возвращения? – осведомилась Камилла.

– Лично мы не встречались, – вынужден был признать маркграф. – Но, конечно же, мы поддерживали связь друг с другом. Всего несколько недель назад я написал его высочеству письмо по вопросу границ. Этот вопрос настоятельно требует нашего с ним совместного урегулирования прежде, чем какой-нибудь Совет Европы начнет диктовать нам, что мы должны делать, а чего не должны.

– Мне кажется очень странным, – задумчиво произнесла Камилла, – что после возвращения князя так мало людей виделись с ним. Мой отец, конечно, знал его до войны, и капитан Чеверли мальчиком часто бывал в Мелденштейне. Сейчас мне просто интересно узнать, изменило ли князя пребывание на Востоке?

– Изменило? С какой стати? – спросил маркграф. – Уверяю вас, моя дорогая мисс Лэмберн, что его высочество – благородный, славный молодой человек. Прежде мы с ним часто встречались и проводили время вместе, и я не сомневаюсь, что и впредь мы будем часто наслаждаться обществом друг друга. Но теперь еще к этому прибавится счастье лицезреть вас, и я надеюсь в недалеком будущем принимать вас в Вестербалдене в качестве своих гостей.

– Это очень любезно с вашей стороны, – сказала Камилла, размышляя про себя, что называть князя молодым человеком было несколько странно.

Теперь девушка была убеждена, что маркграф совсем не был так близок с князем, как он хотел показать. В то же время ей не давала покоя мысль, почему князь был столь неуловим, почему никто не мог сообщить ей о князе ничего, кроме того, что было известно о нем до его отъезда на Восток.

«Пятнадцать лет – большой срок, – подумала Камилла. – За это время можно полностью измениться и стать совершенно другим во всех отношениях человеком».

Хотя Камилла даже себе не осмеливалась признаться в собственных подозрениях, у нее появилось ощущение, что с князем связана какая-то тайна, нечто такое, что от нее усиленно скрывают. Но кому могло понадобиться намеренно обманывать ее?

Она посмотрела через стол на Хьюго Чеверли. Он сидел рядом с графиней Уилтшир, и по тому, как они разговаривали, было видно, что они очень старые друзья. Камилла почувствовала, как у нее сдавило горло. Внезапно у нее пропал всякий аппетит.

«Возможно ли, что графиня с ее чарующей красотой была причиной отчужденности и равнодушия Хьюго Чеверли, когда он впервые появился в нашем доме? – подумала Камилла. – Может быть, именно из-за нее он с такой явной неохотой взялся сопровождать невесту князя Мелденштейнского? Не из-за нее ли он открыто издевался над всеми женщинами, считая их жадными и меркантильными?»

После обеда, сидя в парадной гостиной, Камилла ждала появления Хьюго Чеверли. Наконец он вошел в комнату и собрался было направиться прямо к ней, но ему помешала леди Уилтшир.

– Хью-го, – позвала она его своим нежным, воркующим голоском, против которого, Камилла чувствовала это, не мог устоять ни один мужчина. – Ты мне нужен. Подойди сюда. Я только что рассказывала этим джентльменам последний анекдот о леди Хертфорд. Ты помнишь, что сказала поэтому поводу миссис Фитцхерберт?

Хьюго было совершенно невозможно отказаться. Даже если бы он хотел ускользнуть, ему бы это не удалось. Леди Уилтшир взяла его под руку и, смеясь, вовлекла в кружок молодых людей, готовых с удовольствием подчиниться любому ее приказу.

Пожилая дама, французская герцогиня еще донаполеоновских времен, села рядом с Камиллой.

– Кто эта увешанная драгоценностями полураздетая особа? – спросила герцогиня, поднося лорнет к усталым глазам.

Камилла не стала делать вид, что не поняла, о ком идет речь.

– Это графиня Уилтшир, мадам, – почтительно ответила она.

– Она не англичанка, не так ли?

– О, нет, мадам, она русская.

– Ах, русская! – В голосе герцогини слышалось презрение. – Мне следовало сразу догадаться. Эти монгольские полукровки никогда не умели вести себя, и она не исключение.

Камилла не смогла сдержать улыбку: властные нотки в голосе старой дамы делали ее слова жгучими, как крапива, а остроумие – разящим наповал.

– Полагаю, вы тоже едете в Мелденштейн? – продолжала герцогиня.

– Я невеста князя, мадам, – ответила Камилла.

– У князя хороший вкус, – одобрила герцогиня, – Это традиция в Мелденштейне, что правящая княгиня обязательно должна быть англичанкой. Вы очень хотите сесть на трон?

– Нет, – тихо ответила Камилла, – Меня все это страшно пугает. А еще, мадам, я, честно говоря, никогда прежде не бывала за границей и боюсь, что наделаю много ошибок.

– Вы достаточно красивы, чтобы с честью выйти из любого затруднительного положения, – сухо заметила герцогиня. – Но я понимаю, что для любой молоденькой девушки это было бы настоящим испытанием. Почему ваши родители не сопровождают вас?

– Моя мать, к сожалению, слишком плохо себя чувствует, чтобы путешествовать, – объяснила Камилла. – Папа повез ее на воды. Если бы не это, они с радостью сопровождали бы меня. Я бы хотела этого всем сердцем!

– Бедное дитя, мне вас очень жаль, – сочувственно проговорила герцогиня. – Позвольте дать вам один совет.

– Буду рада.

– Не позволяйте никому обращаться с вами пренебрежительно, – сказала герцогиня. – Я вышла замуж в знатную семью с большими претензиями. Я была молода, неопытна – из хорошего рода, заметьте, – но не соответствовала их запросам. Они превратили мою жизнь в ад, пока, наконец, я не решила, что больше не потерплю этого. Я восстала против них, стала бороться и, в конце концов, одержала победу.

Даже сейчас в голосе старой дамы звучало такое удовлетворение, что Камилла улыбнулась.

– Да, сейчас я тоже могу посмеяться, вспомнив об этом, – продолжала герцогиня, – но какие муки я испытывала, когда была молодой! Я была робкой и застенчивой и совершенно терялась в толпе волокит и прихлебателей, которые всегда крутятся около богатых людей. Я чувствовала, что задыхаюсь в их обществе, что я почти перестала существовать, но сила духа пришла мне на помощь.

– А что придавало вам мужества, мадам? – спросила Камилла. Она внимательно слушала эту величественную женщину, чувствуя, что ее советы могут в будущем ей очень пригодиться.

– Возможно, мне не следует вам всего рассказывать, – неожиданно ответила герцогиня.

– О, прошу вас, мадам! – взмолилась Камилла. – Вы даже не представляете, какую помощь вы мне оказываете! Нет ничего более разрушающего и уничтожающего для личности, чем страх! Но я постараюсь сделать так, как вы говорите, и не позволить растоптать себя, что бы ни ждало меня впереди.

– Молодец! – одобрила герцогиня. – Мне нравится ваш бойцовский характер! После Революции я несколько лет прожила в Англии. В англичанах есть какая-то внутренняя сила, которая поддерживает их в тяжелые времена. Помните, что эта сила внутри вас самой, если когда-нибудь она вам понадобится.

– Вы так и не рассказали, мадам, что же изменило вашу жизнь, – напомнила Камилла.

Глаза старой герцогини заблестели.

– Ну, хорошо, если вы настаиваете, – сказала она, – я скажу правду – я влюбилась! Не в своего мужа, конечно. Я уважала его, была признательна ему за то положение, которое он мне дал, за все, что он делал для моей семьи. Но я никогда не любила его – он был не очень привлекательный человек. Тот, кого я полюбила, был совсем другим.

– Каким? – мягко спросила Камилла.

Минуту герцогиня молчала. Казалось, она погрузилась в воспоминания. Потом, вздрогнув, сказала:

– Я думаю, мне не следует говорить об этом с молоденькой девушкой, готовящейся вступить в брак. Попытайтесь полюбить своего супруга, дитя мое. Это всегда самый мудрый и безопасный путь.

– Но если я не смогу? – прошептала Камилла.

Герцогиня довольно рассмеялась:

– С вашей внешностью вы легко найдете, чем утешиться. Но что бы ни случилось, не бойтесь. Держите выше нос! Старики всегда ведут себя деспотично по отношению к молодым, а когда ты молод, ты очень раним и чувствителен, я-то знаю! Когда-нибудь вы поймете, что кроткие вовсе не наследуют землю – всегда терпеть не могла этот стих в Библии!

Камилла громко расхохоталась, она просто не могла сдержаться. Будто услышав ее смех, Хьюго Чеверли повернул голову и посмотрел на нее. Она ответила ему взглядом, и он, словно подчиняясь ее воле, оставил леди Уилтшир и направился к ней.

– Я вижу, вы в хороших руках, мисс Лэмберн, – сказал он, поклонившись герцогине.

– Кто этот молодой человек? – спросила герцогиня, поднося лорнет к глазам.

– Позвольте мне представить вам капитана Хьюго Чеверли, мадам, – сказала Камилла. – Он был очень любезен и согласился сопровождать меня в Мелденштейн.

– Надо полагать, это было не слишком обременительно, – сухо произнесла герцогиня, когда Хьюго Чеверли наклонился, чтобы поцеловать ей руку. – Чеверли? Мне кажется, я слышала это имя, когда жила в Англии.

– Мой двоюродный брат – герцог Элвестон, мадам, – ответил Хьюго.

– А, теперь припоминаю, – воскликнула герцогиня, – но мне не слишком нравился герцог – скучный, надоедливый человек, да к тому же ханжа! Я вспомнила, кто вы, я была знакома с вашим отцом. Очень красивый мужчина. Вы делаете ему честь!

– Благодарю вас, мадам, – ответил Хьюго. – Уверен, что отец в свое время был вашим поклонником! Он всегда знал толк в хорошеньких женщинах.

Герцогиня довольно рассмеялась, придя в восторг от этого комплимента.

– Вам следовало бы поступить на дипломатическую службу, молодой человек, – сказала она. – Позаботьтесь об этой очаровательной девушке, хотя, я думаю, мне нет нужды говорить вам об этом.

– Безусловно, мадам, – ответил Хьюго, – но завтра утром мои полномочия заканчиваются.

– В таком случае я должна выразить вам соболезнование, – проговорила герцогиня.

Она тяжело поднялась на ноги и легонько похлопала Камиллу веером по плечу.

– Помните, что я вам говорила, – сказала герцогиня. – А когда вы совсем устанете от Мелденштейна, можете со своим супругом погостить у меня.

Камилла присела в глубоком реверансе.

– Благодарю вас, мадам, вы очень добры.

Герцогиня посмотрела на улыбающееся лицо девушки.

– В вашем возрасте я была очень похожа на вас. Постарайтесь полюбить своего супруга, дитя мое. Это избавит вас от многих проблем в будущем, – со вздохом сказала она и отошла от них, тяжело опираясь на трость с набалдашником из слоновой кости.

В глазах Хьюго Чеверли Камилла прочитала вопрос.

– Что она имела в виду? – спросил он.

– Она просто дала мне совет – совет одной женщины другой, – ответила Камилла. – Это секрет, и я не могу ничего сказать.

– Я слышал, она советовала вам влюбиться в вашего супруга, – настаивал Хьюго. – Она считает, что это было бы самым разумным. Вы не согласны?

Последовала минутная пауза, а затем в его глазах появилось странное выражение, и он начал:

– Мне кажется, что…

– Хью-го!

Рядом с ними появилась Анастасия. Странный, экзотический запах ее духов облаком окутал Камиллу и Хьюго.

– Вы покинули меня. – На лице Анастасии появилась недовольная гримаска, – Пойдемте, мы собираемся играть в «фараон».

– Я думаю, мне следует позаботиться о мисс Лэмберн, – ответил Хьюго, не спуская глаз с Камиллы.

Камилла отвела взгляд.

– Это очень любезно с вашей стороны, капитан Чеверли, – ответила она, – но я немного устала. Пожалуй, я лучше пойду к себе. Завтра нам предстоит тяжелый день.

– Это так, – согласился Хьюго Чеверли. – Но еще довольно рано. Может быть, вы желаете…

– Нет, нет, Хьюго, – вмешалась Анастасия, – вы не должны лишать мисс Лэмберн отдыха. Как она совершенно правильно заметила, завтра у вас трудный день. Без сомнения, мисс Лэмберн жаждет увидеться со своим суженым.

– Вы абсолютно правы, мадам, – сказала Камилла, делая легкий реверанс, – я удаляюсь немедленно.

Уходя, Камилла услышала голос Анастасии:

– Не будь таким глупым, Хью-го. Я не хочу отпускать тебя от себя.

«Почему графиня Уилтшир обращается с Хьюго Чеверли, как со своей собственностью?» – спрашивала себя Камилла и ненавидела ответ, который подсказывало ей сердце.

«Должно быть, он любит ее», – подумала девушка и внезапно почувствовала себя очень несчастной.

Роза поджидала ее в спальне.

– Хорошо прошел вечер, мисс? – спросила она.

– Роза, кто такая графиня Уилтшир? – спросила Камилла. Слова сорвались с ее губ прежде, чем она успела сдержаться.

– Она прибыла сегодня, вскоре после нас, – ответила Роза.

– Я знаю.

– У нее английская служанка, настоящая болтушка. С ней гораздо легче найти общий язык, чем с фрейлейн Йоханн.

– Она рассказывала тебе что-нибудь о графине? – поинтересовалась Камилла, пока Роза расстегивала ее платье.

Камилла знала, что не должна задавать подобных вопросов. Леди Лэмберн сочла бы ее поведение предосудительным, но все равно девушка не могла удержаться. Ей необходимо было поговорить об этом, а с кем же еще можно было это сделать, кроме Розы?

– У меня не было времени расспросить мисс Эндрюс, – ответила Роза, – но она успела сообщить мне, что они мчались сюда в большой спешке. Хозяйка решила ехать в последнее мгновение. «Укладывайся, Эндрюс, – скомандовала она, – укладывайся быстро. Мы едем в Мелденштейн». Мисс Эндрюс говорит, что это известие просто ошарашило ее, так она была удивлена. Ведь ее милость собиралась провести все лето в Лондоне.

– Мне кажется, она хорошо знает капитана Чеверли, – тихо сказала Камилла.

– Может быть, мисс, – ответила Роза, – потому что мисс Эндрюс спрашивала меня: «Не капитан ли Чеверли сопровождает твою хозяйку?». Когда я ответила, что он, она сказала: «Ах, вот как! У меня было предчувствие, что все дело в нем!»

– Она не говорила, что капитан Чеверли и графиня Уилтшир близкие друзья? – поинтересовалась Камилла.

– Нет, мисс, но я слышала, как мисс Эндрюс говорила мистеру Харпену, что его хозяин оставил свой кармашек для Часов в доме леди Уилтшир. Когда мистер Харпен поблагодарил ее, она ответила: «Я спрятала его в надежное место, чтобы никто не увидел».

– Что она имела в виду? – без всякой задней мысли спросила Камилла, однако, увидев выражение лица Розы, покраснела.

Она вспомнила истории, которые слышала, будучи в Лондоне, о различных любовных связях представителей высшего света: скандал по поводу князя Уэльского и Марии Фитцхерберт, разговоры о длинной веренице любовников леди Джерси, слухи о княгине Уэльской и сэре Сиднее Смите, а также о ее предполагаемых близких отношениях с приемным сыном Уилликином. Эти рассказы, а также множество других, вызывали хохот и насмешки и были предметом всеобщих обсуждений с утра до ночи.

Камилла припомнила, как неприятны ей были эти бесконечные интриги, из-за которых настоящая любовь начала казаться чем-то запятнанным и грязным. Она мечтала о любви, которую однажды найдет, о счастье, которое познает в объятиях любимого и любящего ее человека.

Ее раздражало, когда грязные любовные интрижки вторгались в мир ее грез, и теперь, вспоминая графиню Уилтшир с ее раскосыми глазами и алыми губками, Камилла чувствовала, что ненавидит ее. Как могла она вытащить письмо из кармана Хьюго Чеверли, а он об этом не подозревал?

– Графиня очень богата, – услышала Камилла голос Розы. – У нее самый модный экипаж из всех, что я видела, а мисс Эндрюс говорит, что в Англии у них большие конюшни с прекрасными лошадьми.

Услышав это, Камилла почувствовала, что ей стало трудно дышать. Так это были деньги леди Уилтшир, которые заставили Хьюго Чеверли говорить так страстно. Вот почему его возмущало любое упоминание о богатстве, вот почему он насмехался над присланными ей бриллиантами и прочитал ей целую отповедь, когда она не согласилась на его предложение вернуться назад в Англию.

«Должно быть, он очень ее любит», – с горечью подумала она, укладываясь в постель, и слезы навернулись ей на глаза.

Она чувствовала себя одинокой и потерянной, ей казалось, что она принимает участие не в приключении, а в каком-то кошмаре. Холодное отчаяние сдавило ей сердце. Когда Роза потушила все свечи, кроме одной, и тихо вышла из комнаты, Камилла поняла, что больше не в состоянии скрывать правду от самой себя – она полюбила Хьюго! Не было никакого смысла притворяться, что это только мимолетное увлечение: она любила его с того дня, когда увидела на скачках, с того дня, когда она молилась, чтобы они с Аполлоном одержали победу, оставив далеко позади всех остальных всадников.

– Я люблю его! – сказала себе Камилла и в отчаянии зарылась лицом в подушку.

Внизу Хьюго Чеверли покорно сопровождал леди Уилтшир в комнату для игры в карты. Старшие из гостей уже сидели за столами, и перед каждым высились столбики золотых монет.

– Ты это видишь? – кисло спросил Хьюго. – Мне это совершенно не по карману, как ты прекрасно знаешь.

– Да, я знаю это, – спокойно ответила Анастасия. – Я просто хотела оторвать тебя от этой кисейной барышни с бледным лицом. Роль няньки, должно быть, уже утомила тебя.

– Лучше не говорить подобные вещи в присутствии посторонних, – резко оборвал ее Хьюго Чеверли. – Особенно среди иностранцев. Тебе известно, какое значение они придают соблюдению всех правил этикета.

– Ох-ох, – рассмеялась Анастасия. – Брось свои великосветские замашки, Хью-го. Я сама иностранка, не забывай.

– Вряд ли мне удастся это забыть.

– Давай поищем какое-нибудь тихое местечко, – предложила Анастасия. – Я хочу поговорить с тобой.

– Нет, Анастасия, это неудобно, – ответил Хьюго.

– Ты опасаешься за свою репутацию? – уколола его она. – Полагаешь, что о нас еще не пошли разговоры? В любом случае мне все равно.

– А мне нет. Твой муж – англичанин, и я не позволю, чтобы из моего соотечественника делали посмешище.

– Ты хочешь сказать, что заботишься о репутации Уилтшира? – недоверчиво спросила Анастасия.

– О нет. Его жены. Я не желаю, чтобы люди говорили, будто ты приехала в Мелденштейн не для того, чтобы присутствовать на свадьбе своего кузена, а потому, что помчалась вслед за любовником.

В глазах Анастасии появился опасный блеск.

– Ты оскорбляешь меня, – высокомерно заявила она. И, вдруг внезапно сменив гнев на милость, добавила с улыбкой: – Но это правда!

– Я здесь при исполнении служебных обязанностей, – непреклонно сказал Хьюго Чеверли. – И пока мы в Мелденштейне, потрудись соблюдать приличия.

– На людях постараюсь, – уступила Анастасия. – Но никто не узнает, если ты придешь в мою комнату.

– Неужели ты веришь, что это возможно во дворце, где известно все и обо всех, где невозможно кашлянуть, чтобы какой-нибудь слуга моментально не сообщил об этом своему господину?

– Тогда чего ради я отправилась в это путешествие? – надувшись, спросила Анастасия.

– Да потому, что прочитала письмо, не предназначавшееся для твоих глаз, – сурово проговорил Хьюго. – Твой поступок, Анастасия, достоин всяческого порицания, и тебе это отлично известно.

– Ба! – ответила Анастасия с легкой гримаской. – Женщина не обязана вести себя по-джентльменски. Ты бы так никогда не поступил, я согласна, но я не училась в Итоне. Я всего лишь невежественная русская дикарка.

– Дикарка, может быть. Но запомни, Анастасия, пока мы в Мелденштейне, ты будешь вести себя прилично.

Анастасия взглянула на Хьюго краешком глаза и кокетливо надула губки.

– Ты готов поспорить? – произнесла она нежным голоском.

– Нам не следует стоять здесь, мы привлекаем внимание. Пойдем, Анастасия, я усажу тебя за карточный стол или, если хочешь, провожу к дамам.

В ответ Анастасия только подошла еще ближе к Хьюго.

– Через полчаса я отправлюсь в свою комнату, – мягко сказала она.

– Нет, Анастасия, – твердо сказал Хьюго, прежде чем она успела продолжить.

Глаза Анастасии сузились.

– Ты шутишь! Наши комнаты расположены на одном этаже, моя горничная уже узнала, где находится твоя спальня. Для тебя не составит труда отыскать меня.

– Нет, Анастасия.

– Что нашло на тебя? – гневно спросила она. – Ты никогда прежде не вел себя так.

– Я думаю о твоем добром имени.

– Это что-то новое. Прежде ты никогда не заботился о нем, – ответила Анастасия. – Почему это тебя мучают угрызения совести только относительно моей особы? А как же те женщины, которых ты любил до нашей встречи? А что ты скажешь о тех временах, когда ты, пренебрегая всеми условностями, пробирался ко мне по темным коридорам и длинным лестницам, когда в доме все уже спали?

– Все это в прошлом, – твердо сказал Хьюго. – Я тебе уже говорил, что не в нашей власти перевести часы назад.

– Почему мы не можем сегодня быть вместе? – настаивала Анастасия. – Все эти разговоры о моей репутации, о пребывании в иностранном государстве – все это напыщенный вздор! Я буду ждать тебя, Хью-го, и не заставляй меня томиться слишком долго, мой прекрасный, сильный, чудесный возлюбленный.

– Я не приду, – твердо сказал Хьюго.

Анастасия посмотрела на него с недоверием. Хьюго почувствовал, как ее пальцы впились в его руку.

– Что случилось с тобой? – спросила она. – Ты переменился. Я сначала не поняла этого, но теперь я вижу, что-то произошло. С того момента, как мы в последний раз виделись в Лондоне, ты стал совсем другим человеком. Ты часто злился на меня, но никогда раньше не мог устоять передо мной. Теперь же происходит что-то странное. Возможно ли, что ты влюбился в эту девчонку, в эту бесцветную деревенскую куклу, просватанную за моего кузена? Этого не может быть! И тем не менее, за столь короткое время ты так изменился. Ты влюбился, это правда, Хью-го?

Он попытался рассмеяться.

– Нет, конечно же, нет!

Но даже для него самого это возражение прозвучало фальшиво.

Глава 9

Раздался легкий стук в дверь, и Камилла подняла голову с подушки. Было около половины второго ночи, и она удивилась, кто мог беспокоить ее в столь неурочный час.

Стук повторился – негромкий, словно стучащий не хотел, чтобы его услышали окружающие. Девушка выскользнула из кровати и подошла к двери.

– Кто там? – шепотом спросила она.

– Это я, Хьюго Чеверли, – последовал ответ. Она приоткрыла дверь и пробормотала:

– Я уже сплю.

– Я должен поговорить с вами, – настаивал Хьюго. – Оденьтесь как можно быстрее.

Камилла не стала спорить. Вместо этого она прикрыла дверь и при свете догоравшей свечи торопливо надела платье, в котором была на ужине. Платье лежало на стуле, где его оставила Роза, чтобы утром упаковать в первую очередь.

Девушка подошла к зеркалу. Волосы мягкими локонами рассыпались по ее плечам, и она заколола их в пучок на макушке. Потом, решив, что прическа получилась недостаточно аккуратной, достала из ящика длинный шифоновый шарф и набросила его на голову.

Она ожидала, что коридор погружен в темноту, но, открыв дверь, увидела, что свечи в серебряных канделябрах ярко освещали его. Камилла посмотрела вокруг и на мгновение испугалась, что одевалась слишком долго и Хьюго не дождался ее. Но он появился из тени комнаты на другой стороне коридора и подошел к ней.

Выражение его глаз заставило забиться сильнее сердце Камиллы, а ее саму забыть все муки, которые она испытала за последние несколько часов, когда она горько рыдала, уткнувшись в подушку.

Хьюго взял ее за руку.

– Пойдемте, – тихо сказал он, – нас не должны видеть.

Он увлек ее за собой по коридору, двигаясь так быстро, что девушка едва поспевала за ним. Они миновали большую парадную лестницу и, спустившись вниз по другой лестнице, оказались перед стеклянной дверью, которая выходила, как догадалась Камилла, в сад. Дверь была заперта, но Хьюго открыл ее ключом, который затем положил в карман. В лицо пахнуло теплым ночным воздухом. Девушка вопросительно посмотрела на Хьюго:

– Куда вы меня ведете?

– Туда, где мы могли бы поговорить, – ответил Хьюго. – Я должен вам кое-что сказать.

Камилла послушно покорилась его воле. Взяв под руку, он провел ее по заросшей травой лужайке, обогнул цветущие клумбы и, наконец, привел в тихое, уединенное место, где их нельзя было видеть из окон дворца.

Здесь бил небольшой фонтан, окруженный живой изгородью из тиса, в которой скрывались беседки из зелени, увитые розами и жимолостью. Хьюго Чеверли повлек ее дальше мимо фонтана в благоухающий уют беседки, где стояла деревянная скамейка. Лунный свет заливал парк, и Камилла ясно видела выражение лица Хьюго Чеверли. Она взглянула на него широко раскрытыми от удивления глазами.

– Что случилось? – с волнением спросила она.

– Ничего особенного, – быстро произнес Хьюго. – Вам совершенно нечего бояться.

– Я и не боюсь, – не слишком искренне ответила Камилла. – Я только подумала, что, наверное, случилось нечто важное, и вы сочли необходимым сообщить мне.

– Никаких анархистов, никаких китайцев и никаких кинжалов, – улыбнулся Хьюго, – лишь одно желание увидеть вас наедине и попрощаться.

– Попрощаться? – повторила Камилла. – Но вы же будете здесь завтра.

– Да, я буду здесь, – ответил Хьюго. – Но вряд ли у вас найдется время поговорить со столь незначительной персоной, как я. Сегодня маркграф сообщил мне, что от его дворца до границы Мелденштейна вас будут сопровождать его кавалерийский полк, а на границе вас будут встречать премьер-министр и самые высокопоставленные сановники. Сквозь восторженные толпы народа вы проследуете до столицы.

Голос Хьюго звучал резко, почти гневно. Камилла чувствовала, что взгляд его снова полон того презрения, которое ее так пугало.

– Неужели так и будет? – по-детски спросила она.

– Конечно, – ответил Хьюго. – А чего еще вы ждали? – Вопреки ее воле, вопрос Хьюго, его тон снова вызвали у Камиллы слезы. Она отвернулась, но Хьюго успел заметить их. Осторожно взявшись пальцами за крохотный подбородок Камиллы, он повернул ее лицо к себе.

– Вы плакали, – сказал он с упреком. – Почему?

Она хотела отвернуться, но он крепко держал ее.

– Я… я скучала… по дому, – запинаясь, ответила девушка.

– И все?

Губы Камиллы задрожали, но она ничего не ответила. Мгновение спустя Хьюго отпустил ее и отвернулся, задумчиво уставившись на фонтан.

– Это безумие, – внезапно произнес он. – Я не должен был приводить вас сюда, но я бы, наверное, не вынес, если бы мы расстались, не объяснившись. – Камилла молчала, и после небольшой паузы Хьюго продолжил: – Я видел выражение вашего лица, когда вы пожелали нам спокойной ночи, и понял, что не смогу допустить, чтобы вы чувствовали себя несчастной.

– А если я буду… чувствовать себя несчастной… завтра, – еле слышно произнесла Камилла, – я уже не смогу… сказать вам об этом.

– Вы сделали свой выбор, – сказал Хьюго, и его лицо исказилось от боли. – О, моя дорогая, моя любовь, ну почему это должно было случиться?

От этих слов у Камиллы перехватило дыхание, ей казалось, что все вокруг озарилось ярким светом. Вся дрожа, она спросила:

– Как… как вы назвали меня?

– Проклятье! – страстно вскричал Хьюго – Я люблю вас, вы знаете, что я люблю вас и ничего не могу поделать, кроме как быстро и незаметно исчезнуть из вашей жизни. Я уеду сразу же после вашей свадьбы. Я бы уехал и раньше, но это может вызвать разговоры. Вы никогда больше меня не увидите.

– О нет, почему вы так говорите? – воскликнула Камилла, и казалось, эти слова шли из самого ее сердца.

Хьюго Чеверли посмотрел на нее, и выражение его лица было таким страдальческим, какого она прежде никогда не видела. Свет луны заливал ее, освещая нежное лицо, которое казалось необычно бледным, слезы, застывшие на кончиках ресниц, нежные полураскрытые губы и чудесные, сверкающие глаза.

– О Боже, как вы прекрасны! – воскликнул Хьюго, словно обращаясь к самому себе. – Я никогда не думал, что женщина может быть так прекрасна! И я привез вас сюда, что бы вы вышли замуж за человека, которого никогда не видели, который, насколько я слышал…

Хьюго неожиданно замолчал и так сжал кулаки, что суставы пальцев побелели.

– Как вы могли сделать это? – спросил он. – Вы?

Камилла посмотрела в сторону. Она чувствовала, что должна сказать Хьюго всю правду, невзирая на последствия.

– Я делаю это, – произнесла она едва слышно, – потому что предложение его высочества спасло нас всех – моих родителей и меня – от долговой тюрьмы.

Хьюго замер, потом схватил ее за плечи и повернул лицом к себе.

– Это неправда, – сказал он. – Вы пытаетесь обмануть меня. Разве может это быть правдой? Я сам видел ваш дом, я же был у вас!

– Вы видели наш дом, отремонтированный на деньги, присланные из Мелденштейна! Ливрейные лакеи, которых вы видели, – это помощники садовника и крестьяне из соседней деревни, одетые специально для этого случая в старые ливреи. Вы ели обед, приготовленный поваром, которого специально выписали из Лондона и которому также заплатили деньгами из Мелденштейна. Все это представление было рассчитано на то, чтобы обмануть вас, на то, чтобы вы не догадались, что невеста, которую вы с такими почестями сопровождаете, на самом деле всего лишь нищенка, которую стали бы презирать, если бы знали всю правду.

Камилла замолчала, а потом, с трудом подавив рыдание, добавила:

– Даже вы… теперь презираете… меня.

– О, Боже милостивый, что за тяжкая доля!

Хьюго отпустил Камиллу и схватился за голову.

– Простите меня, – сказал он.

– Вы не должны извиняться, – тихо ответила Камилла. – Вы не могли знать… всю правду… Вы и не должны были знать ее. Возможно, я поступила неразумно, рассказав вам все.

Хьюго поднял голову и спросил:

– Неужели вы думаете, неужели хоть на мгновение допускаете, что я осмелюсь причинить вам хотя бы малейшую неприятность?

Он с отчаянием посмотрел ей в глаза:

– Ответьте мне на один вопрос! Если бы вы не были разорены, если бы вы действительно отправились в Мелденштейн без принуждения, а по своей доброй воле, вы бы позволили мне, когда я спрашивал вас об этом, повернуть яхту назад? Ответьте мне, ответьте мне честно!

Ей не нужно было отвечать. Хьюго мог прочесть все, что он хотел знать, в ее глазах.

– Вы же сами знаете, – тихо сказала она, – что я умоляла бы вас об этом!

Хьюго отвернулся от Камиллы, как будто видеть ее ему было мучительно больно.

– Мне кажется, я полюбил вас в тот самый момент, – сказал он, – когда вошел в гостиную и увидел вас стоящей у окна. Заходящее солнце освещало ваши волосы, и вы казались такой маленькой, такой прелестной, словно создание из другого мира. Мне показалось немыслимым, что вы готовы продать себя за деньги, как это так или иначе делали все женщины, которых я знал. Я пытался ненавидеть вас, пытался излить на вас всю свою злобу и презрение к вашему полу. Но мне это не удалось, Камилла! Вы взяли мое сердце в плен, оно больше не принадлежало мне, и я не мог устоять перед вами.

– Я полюбила вас… намного раньше, – очень мягко проговорила Камилла.

– Вы любите меня!

Эти слова прозвучали как выстрел.

– С тех пор, как… я увидела вас… на Аполлоне, – ответила девушка. – Я грезила о вас… думала о вас… верила, что когда-нибудь встречусь с вами.

– О моя дорогая, моя единственная любовь! – проговорил Хьюго очень тихо, а потом добавил: – Я обожаю вас, но не смею даже прикоснуться к вам. Знайте, Камилла, если бы я дотронулся до вас, то уже ни за что не позволил бы вам уйти. Какие бы ни были последствия, я бы увез вас с собой. Вы бы стали моей, и я никогда не позволил бы вам ускользнуть от меня.

От этих слов Камиллу охватил трепет. Взгляд Хьюго остановился на ее губах, и девушке показалось, будто он целует ее. Должно быть, в порыве чувств она устремилась в его сторону, потому что он вдруг резко отвернулся.

– Я не могу смотреть на вас и не заключить в объятия, – горько сказал Хьюго. – Не искушайте меня, Камилла, потому что я всего-навсего мужчина и люблю вас больше самой жизни. Я мог бы умереть за один ваш поцелуй и был бы счастлив сделать это.

– О нет, вы не должны… говорить… подобные вещи, – испуганно произнесла Камилла. – Может быть, в один прекрасный день мы снова обретем друг друга. Кто знает, что сулит нам будущее?

– И вы согласны на это?! Я хочу быть с вами сейчас, я хочу, чтобы вы стали моей женой. Одна мысль о том, что к вам прикоснется другой мужчина, сводит меня с ума, хоть вы и не видели никогда друг друга.

– Не нужно… говорить об этом, – взмолилась Камилла. – Я была исполнена страха и дурных предчувствий еще до встречи с вами, до начала нашего путешествия, до того, как поняла…

Камилла замолчала.

– Продолжайте! – воскликнул Хьюго. – Скажите мне все, Камилла. Помните, это все, что у меня останется в будущем, – память о ваших словах и выражении ваших глаз!

– До того, как поняла, что люблю вас, – прошептала Камилла.

– А теперь?

– Я люблю… вас всем… сердцем. Я не думала, что любовь может быть такой, и не знаю теперь, как я буду жить, когда вас не будет рядом со мной.

– Когда вы прибежали ко мне прошлой ночью, напуганная, дрожащая от страха, я почувствовал, как трепетало ваше тело в моих объятиях. Вы доверились мне, потому что знали, что я встану на вашу защиту. И я поклялся, что буду делать именно это – защищать вас от всего мира. Именно поэтому, любовь моя, мы не должны делать ничего, что могло бы повредить вашей репутации. И именно поэтому мне придется защищать вас от самого себя, хотя видит Бог, мне это очень трудно!

Камилла затаила дыхание, и Хьюго снова мягким движением руки приподнял ее лицо.

– Я хочу запомнить ваш облик, – сказал он. – Я хочу хранить его в своем сердце, даже когда буду далеко от вас. Я люблю вас, Камилла, и именно поэтому я позволю вам чистой и непорочной уйти к другому мужчине.

Камилле хотелось крикнуть, что больше всего на свете ей хочется очутиться в его объятиях, почувствовать, как бьется его сердце, испытать исступленный восторг, который только он может пробудить в ней. Хьюго отпустил ее, но она продолжала безмолвно смотреть на него, зная, что никакими словами ей не выразить свою любовь и тот страх, который вызывала у нее мысль о предстоящей разлуке.

– А теперь я провожу вас в вашу комнату, – сказал Хьюго. – Если кто-нибудь нас увидит, то подумает, что вы возвращаетесь из игорного зала, где все еще продолжается игра.

– Нам… нужно идти? Побудем здесь… еще немного, – с мольбой прошептала Камилла.

– Моя дорогая, – ответил Хьюго, – я обещал защищать вас. С моей стороны было совершенно недопустимо приводить вас сюда, но я просто не мог оставить вас наедине с той печалью, которую увидел в ваших глазах, когда мы расстались сегодня вечером.

– Я… ревновала вас, – честно призналась Камилла.

– К Анастасии? О, дорогая моя, в этом совершенно нет нужды. Не стану скрывать, я был страстно влюблен в нее до моего отъезда с полком на Пиренейский полуостров. Я даже просил ее выйти за меня замуж. Но ей нужны были деньги. Богатство – вот что было главным для Анастасии, и я думал, что и для всех других женщин тоже.

– Включая меня? – тихо спросила Камилла.

– Включая вас, – согласился Хьюго. – Именно это причиняло мне боль, заставляло ненавидеть и презирать вас, как я ненавидел и презирал всех женщин до встречи с вами.

– Но мне кажется… леди Уилтшир… по-прежнему любит вас, – печально произнесла Камилла.

Губы Хьюго искривились в циничной усмешке.

– Моя маленькая невинная возлюбленная, – мягко сказал он. – Это не любовь. Это всего лишь физическое влечение, которое мужчина и женщина испытывают друг к другу и которое часто помогает нам скрасить нашу жизнь. Но это не то чувство, которое я испытываю к вам, а вы ко мне. Я хочу спросить вас кое о чем. Если бы это было возможно, если бы вы не боялись своим поступком доставить неприятности своим родителям, смогли бы вы прямо сейчас уйти со мной отсюда, зная, какой это вызовет скандал? Пошли бы вы на то, чтобы быть изгнанной из общества, возможно, на всю оставшуюся жизнь, или я прошу слишком многого?

Камилла не колебалась ни секунды.

– Да, я пошла бы с вами, немедленно, прямо сейчас, если бы вы позвали, – ответила она. – Неужели вы думаете, что мнение общества имеет для меня какое-то значение, да и что вообще может иметь значение, кроме нашей любви? Что же касается денег, то рядом с вами я довольствовалась бы и хижиной. Я была бы счастлива работать для вас, прислуживать вам. Разве нас волновали бы окружающие, если бы мы были вместе?

Хьюго Чеверли на мгновение прикрыл глаза, словно ему тяжело было смотреть на воодушевленное лицо Камиллы, и сказал хриплым от волнения голосом:

– Это и есть любовь, Камилла, но она не для нас.

– Я привыкла к бедности, – сказала Камилла просто. – Но боюсь, вам было бы нелегко сносить все эти неудобства.

– Моя обожаемая простодушная девочка, – ответил Хьюго. – Неужели вы думаете, что я всю жизнь купался в роскоши? Уверяю вас, в Португалии было не так уж много удобств! Не слишком большое утешение также знать, вращаясь среди людей с туго набитыми кошельками, что у тебя лишь жалкие гроши. Если бы только я мог поручиться, что буду в состоянии поддерживать ваших родителей, возможно, и сейчас было бы не поздно. Но, Камилла, у меня нет практически ничего, кроме долгов! Я подумывал было уйти в отставку, но теперь я останусь в армии и буду молить Бога, чтобы нас послали куда-нибудь, где идут сражения. Сейчас у меня лишь одно желание – ввязаться в какую-нибудь драку.

– Вы не должны рисковать, – торопливо сказала Камилла.

– Вам было бы жаль, если бы меня убили? – спросил Хьюго.

– Мне кажется… тогда я тоже… захотела бы умереть. Разве вы не понимаете, что, хотя мы и не будем видеться, каждый из нас все равно будет чувствовать, что другой где-то существует. В нас будет жить надежда, что однажды произойдет чудо и мы сможем быть вместе.

– О, моя любовь, когда вы говорите такие слова, я теряю рассудок при мысли, что не могу спасти вас от этой тяжелой, бессмысленной жертвы. Но что я могу поделать? Однажды, когда за мной особенно настойчиво охотились кредиторы, я обратился к герцогу, своему кузену. Мой отец был болен, я был не в состоянии помочь ему и надеялся, что кузен хотя бы сможет одолжить мне денег, чтобы мой отец провел последние годы своей жизни в относительном комфорте.

– И он отказал?

– Он сказал мне, что видит в больных родственниках не больше пользы, чем в одряхлевших старых пенсионерах.

– Какая жестокость! – воскликнула Камилла.

– Из его слов я понял, что он фактически отказывал в помощи пенсионерам, которым в поместье Элвестон во времена моего деда всегда были обеспечены уход и забота. Я сказал своему кузену все, что я думаю о его мелочной экономии, граничащей со скаредностью. Вероятно, я говорил очень убедительно, так как больше он не поддерживает со мной никаких отношений.

– Судя по вашему рассказу, это презренная личность! – воскликнула Камилла.

– Старые друзья позаботились о моем отце в последние годы перед его смертью, – добавил Хьюго. – Перед этими людьми я в неоплатном долгу. Для меня это долг чести, который я дал обет выплатить, что на самом деле я постепенно и делаю. Я рассказываю вам это, моя любовь, только затем, чтобы вы знали – у меня нет ничего, что я мог бы вам предложить.

– Для меня лично это не имеет никакого значения, – откликнулась Камилла. – Но точно так же, как вы хотели облегчить жизнь своему отцу, я должна позаботиться о своих родителях. Моя мать больна, и те деньги, которые я смогу присылать им, помогут облегчить ее страдания, а может, и на несколько лет продлят ее жизнь.

– Я понимаю, да, я все понимаю, – сказал Хьюго, – но это означает лишь одно, что мы с вами по-прежнему находимся в плену у проклятых денег! И хотя мне хочется закричать: «Будьте вы прокляты!», на самом деле мы ничего не можем изменить.

– И нам остается лишь сказать друг другу: «Прощай!», – произнесла Камилла, и у нее перехватило дыхание.

Она дотронулась до его руки и почувствовала, что от этого прикосновения Хьюго замер, а потом прильнул к ее ладони долгим, томительным поцелуем, заставившим ее затрепетать.

– В один прекрасный день… мы, возможно, будем вместе где-нибудь… в моем… заколдованном море, – пыталась сказать Камилла, но слезы, струившиеся по щекам, душили ее, и голос ее прервался.

– Единственное, что поможет мне сохранить рассудок, – сказал Хьюго, – это мысль о том, что когда-нибудь мы снова встретимся, но при иных обстоятельствах.

Хьюго поднялся со скамейки, не глядя на нее, и она почувствовала, что он больше не доверяет себе. Не произнося ни слова, они прошли через парк и подошли к дверям.

– Будет лучше, если дальше вы пойдете одна, – сказал Хьюго, когда они вошли внутрь.

На мгновение Камилла замерла. С очень бледным лицом и потемневшими от боли глазами она молча смотрела на Хьюго. Они стояли, словно окаменев, и казалось, что между ними протянулась какая-то невидимая волшебная нить, благодаря которой они, не говоря ни слова и не прикасаясь друг к другу, слились в единое целое.

– Прощай, моя маленькая возлюбленная, единственная из встреченных мною истинно безупречная женщина, – сказал Хьюго.

– Я люблю… тебя, – сквозь слезы прошептала Камилла, – я буду… любить тебя… вечно.

Не сказав больше ни слова, она развернулась и стала подниматься по лестнице. Она знала, что Хьюго смотрит ей вслед, и чувствовала, что если сейчас оглянется, то не сможет совладать с собой и, стремглав сбежав вниз, бросится к нему в объятия.

Камилла сознавала, что от Хьюго потребовалось сверхчеловеческое напряжение воли, чтобы не прикоснуться к ней. С ее стороны было бы недопустимо подвергать его еще большему соблазну. И все равно ей так хотелось быть рядом с ним, что она испытывала почти физическую боль, мучаясь при мысли о разлуке, которая ждала их впереди.

Девушка поднялась по лестнице и бесшумно проскользнула по коридору к дверям своей спальни. Она вошла в комнату, заперла двери и бросилась лицом вниз на кровать, трепеща от странного, смешанного с горечью сладостного чувства, которое вызывала в ней мысль о том, что он любит ее. Это чувство было невыносимо прекрасным, несмотря на то, что ей суждено было расстаться с Хьюго.

Когда Камилла скрылась из вида, Хьюго долго стоял внизу, глядя невидящими глазами на опустевшую лестницу. Неожиданно его охватила страшная усталость, словно его страсть и необходимость сдерживать себя отняли у него все силы.

Почувствовав жажду, Хьюго решил вернуться в игорный зал и выпить стакан вина. Но вдруг он понял, что не в силах вынести вид смеющейся и веселящейся толпы людей, беспечно швыряющих тысячи золотых монет на карточный стол.

Деньги! Деньги! Хьюго ненавидел самый звук этого слова. Это деньги отнимали у него единственного человека, который был ему дороже всего на свете. Именно из-за денег он так страдал, когда был до беспамятства влюблен в Анастасию. Сейчас Хьюго понимал, как с его стороны было по-юношески глупо хоть на одно мгновение подумать, что для Анастасии его любовь могла бы заменить хотя бы в малой степени то огромное богатство, которым обладал ее муж.

«Как же мы уязвимы в молодости», – пробормотал он про себя и, прогнав прочь воспоминания об Анастасии, стал думать о Камилле.

Погруженный в свои мысли, Хьюго миновал пустынный коридор и добрался до своей комнаты. Открыв дверь, он сразу почувствовал так хорошо знакомый ему аромат экзотических духов. Стоя в дверях, он увидел у кровати догоравшую свечу, бросавшую отблеск на темный полог большой резной двуспальной кровати.

Хьюго припомнил, что велел Харпену не дожидаться его. Харпен ни за что не оставил бы горящую свечу, ибо всегда считал это очень опасным. Да и аромат духов был легко узнаваем. Ступая на цыпочках, Хьюго прошел немного в глубь комнаты. Как и следовало ожидать, он увидел на подушках рассыпавшиеся веером черные, как смоль, волосы Анастасии. Было совершенно ясно, что она ждала его, но не дождалась и в конце концов уснула.

Хьюго вышел из спальни, бесшумно закрыл за собой дверь и пошел вдоль по коридору. Он помнил, что там была свободная спальня, та самая, в которой он ждал, пока Камилла одевалась. Утром, если возникнут вопросы, он скажет, что был настолько пьян, когда отправился спать, что совершенно забыл, где его комната.

«Возможно, это и отступление перед лицом врага, – подумал Хьюго, – но иногда следует любой ценой избегать открытого боя».

В пустой спальне Хьюго раздвинул шторы и открыл окно. При бледном свете луны он нашел постель, снял фрак и туфли и бросился на кровать. Он был уверен, что не сможет уснуть: ему хотелось снова и снова вспоминать чудесное выражение глаз Камиллы, когда она мягко произнесла: «Я люблю вас!».

Камилле тоже не спалось. Она сняла вечернее платье и положила туда же, где до этого его оставила Роза. Камилла старалась не думать о том, что будет завтра, что ждет ее впереди. Она отдалась мыслям о Хьюго, о его словах, тех самых, которые навеки запечатлелись в ее сердце. Наконец ее грезы, ее мечты, которые она лелеяла так долго, стали явью.

– Я люблю тебя, я люблю тебя, – шептала Камилла, и у нее было такое чувство, будто Хьюго слышит ее.

Наверное, она, в конце концов, все-таки уснула, потому что, когда утром Роза вошла к ней, Камилла с трудом вспомнила, где находится.

– Мы должны выехать очень рано, мисс, – сообщила Роза. – До границы еще далеко, и вас будут сопровождать солдаты. Только вообразите, мисс, ну прямо как короля!

Камилла встала с постели и подошла к умывальнику.

– Полагаю, от них будет много пыли, – пренебрежительно заметила она, – и я прибуду в Мелденштейн вся покрытая грязью, что меня вряд ли украсит.

– Я уверена, они приложат все усилия, чтобы не доставлять вам беспокойства, – заверила ее Роза. – Баронесса сказала, мисс, что сегодня вам следует надеть один из самых парадных туалетов и бриллиантовое ожерелье, которое вам прислал князь.

– Нет, – резко сказала Камилла, совершенно не подумав. – Нет, я не надену ожерелье.

Однако, увидев удивление на лице Розы, поспешно добавила:

– А впрочем, какое это имеет значение? Разумеется, я надену его.

– Его высочество, естественно, ожидает, что вы наденете его подарок, – укоризненно произнесла Роза. – Он будет очень огорчен, если подумает, что он вам не понравился.

– Мне нужно не забыть выразить свою благодарность за столь великолепный подарок, – со вздохом сказала Камилла.

Она подошла к окну и посмотрела на залитый солнцем парк. Неужели всего несколько часов назад они сидели в освещенной лунным светом беседке и Хьюго Чеверли говорил, что любит ее? Неужели это правда, или ей приснился чудесный сон?

Ее охватил трепет при воспоминании о выражении глаз Хьюго, когда он смотрел на ее губы, когда целовал ее ладонь, когда взволнованным голосом говорил, что не смеет прикоснуться к ней.

Голос Розы прервал ее мечтания.

– О мисс, мы не можем зря терять время, – сказала она. – У нас будут неприятности, если вы заставите лошадей ждать. И что будут думать в Мелденштейне?

– Я потороплюсь, – поспешно согласилась Камилла.

«Какое может иметь значение, – подумала она, – что теперь случится со мною?»

Она потеряла человека, которого любила, и знала, что никогда больше они не смогут быть наедине, беседовать, как они беседовали на яхте, в гостинице или вчера ночью.

«Теперь все равно», – сказала себе Камилла и позволила одеть себя, ни разу не взглянув в зеркало на туалетном столике.

Только когда раздался стук в дверь, девушка увидела, что на ней надето белое платье, изящно отделанное кружевами, с небольшим декольте, которое позволяло во всем блеске продемонстрировать великолепное бриллиантовое ожерелье. Голову ее украшала модная шляпка из белого крепа, отделанная небольшими бело-розовыми перьями, которые, вместе с бело-розовой лентой, повязанной вокруг талии, были единственными цветными штрихами в наряде.

– Войдите, – сказала Камилла, ожидая увидеть баронессу.

К удивлению девушки, в комнате появилась супруга господина фон Котце – церемониймейстера при дворе маркграфа.

– Доброе утро, мисс Лэмберн, – произнесла фрау фон Котце, склоняясь в низком реверансе. – Мой муж просил меня узнать, готовы ли вы к отъезду.

– О да, я готова, – ответила Камилла.

– Вы выглядите восхитительно, – ласково заметила фрау фон Котце, но на лице ее была написана легкая зависть. – Ни одно платье, которое можно купить в Мелденштейне, не сравнится с вашим.

– Мне казалось, что я, возможно, оделась слишком парадно, – с беспокойством сказала Камилла.

– О нет, нет, – ответила фрау Котце, – вы будете центром внимания сотен людей, и было бы жаль разочаровать их появлением бесцветной и плохо одетой особы. Королевы и княгини всегда должны играть главную роль, когда бы они ни появлялись перед народом.

Камилла тихо засмеялась.

– За исключением, конечно, тех случаев, когда рядом король или князь, – сказала она. – Они всегда затмевают нас, бедных женщин.

– Это верно, – согласилась фрау фон Котце. – И я совершенно уверена, что его высочество произведет на вас большое впечатление. Его ордена блестят просто ослепительно.

– Не сомневаюсь в этом, – улыбнулась Камилла.

У нее было чувство, что князь, не говоря о прочих его качествах, окажется весьма напыщенной и высокомерной особой. Отец говорил ей, что правила дворцового этикета в Мелденштейне не настолько строги, как при других королевских дворах в Европе, но Камилла была уверена, что наступает мгновение, когда дверца золотой клетки, куда она добровольно согласилась войти, вот-вот захлопнется, и даже будущее не сулит ей надежды на избавление.

Она вспомнила то время, когда привольно скакала верхом по полям и лугам, когда без разрешения плавала вместе с Джервезом в озере, когда лазала по деревьям или пряталась от своей гувернантки в лесу и испытывала пьянящее чувство свободы. Все это осталось в прошлом – теперь же она будет вынуждена строго следовать установленным правилам, всегда находиться в сопровождении компаньонок и, в сущности, жить, как в тюрьме.

– Мисс, вы выглядите, как настоящая княгиня, – услышала она голос Розы. – Все, чего вам недостает сейчас, – это короны.

Камилла засмеялась.

– Это уже настоящий рабский ошейник, Роза, – сказала она, не думая. – Однако не сомневаюсь, что скоро его наденут на меня.

Только увидев испуг и возмущение на лице фрау фон Котце, Камилла поняла, что допустила бестактность.

– Простите меня, – торопливо извинилась она. – Конечно же, я пошутила.

– Я передам мужу, что вы готовы, – сухо сказала фрау фон Котце.

Она снова сделала реверанс и удалилась из комнаты. Камилла постояла мгновение, как бы собираясь с силами перед тяжелым испытанием, затем медленно подошла к двери. У нее было такое чувство, что она идет на казнь.

Глава 10

Камилла сделала всего несколько шагов по коридору, как вдруг увидела спешившую навстречу ей баронессу. Девушка была удивлена тем, что баронесса не зашла к ней раньше, чтобы узнать, не нужно ли ей чего-нибудь и не хочет ли она обсудить какие-либо проблемы перед отъездом в Мелденштейн. Камилла подумала, что, вероятно, пожилая женщина все еще чувствовала себя нездоровой, однако сейчас, судя по поведению баронессы и по выражению ее лица, что та находилась в состоянии крайнего возбуждения.

– Мне необходимо поговорить с вами, мисс Лэмберн, – запыхавшись, сказала баронесса, подойдя к Камилле.

– Конечно, – согласилась девушка. – Прошу вас в мою спальню. Я отошлю Розу.

– В этом нет необходимости, – ответила баронесса. – У вас есть будуар, может быть, пройдем туда?

Она открыла дверь комнаты, смежной со спальней. Перед Камиллой предстала прелестная маленькая гостиная, которую она прежде не заметила. В комнате на столах стояли искусно составленные букеты, и девушка подумала, что с ее стороны было большим упущением не обратить внимания на этот специально предназначенный для нее будуар.

Баронесса закрыла дверь. Только сейчас девушка обратила внимание на ее изящное платье из бледно-сиреневого шелка, отделанное кружевами. Шляпка баронессы была украшена плюмажем, а длинные лайковые перчатки прекрасно гармонировали со всем ансамблем.

– Я глубоко обеспокоена, мисс Лэмберн, – начала баронесса, и по ее виду Камилла поняла, что это действительно так.

– Что случилось?

– Некоторое время назад маркграф послал за мной. Он сообщил мне, в какое расстройство и изумление привело его известие о том, что вчера, после того как я ушла спать, вы провели какое-то время в саду наедине с капитаном Чеверли.

Слова баронессы прозвучали совершенно неожиданно, но Камилле удалось выслушать их, ничем не выдав того ужаса, который они вызвали в ней.

– В самом деле? – холодно спросила она. – И что, в этом: есть что-то особенно предосудительное?

– Предосудительное? – переспросила баронесса. – Я не говорю, что это предосудительно, мисс Лэмберн, но, безусловно, это был чрезвычайно неосторожный поступок для девушки в вашем положении, тем более в самый канун приезда в Мелденштейн. Конечно, мне следовало сопровождать вас, я сама виновата в том, что случилось, но когда я увидела, как вы поднимались по лестнице, я была уверена, что вы отправились спать.

– Вы сделали самое естественное предположение, – заверила ее Камилла. – Я должна была пожелать вам спокойной ночи. Это большая оплошность с моей стороны. Но у меня болела голова, и я пошла к себе в комнату, чтобы поискать лавандовую воду.

– Это моя вина, – сказала баронесса. – Мне следовало бы зайти к вам и спросить, не нуждаетесь ли вы в моих услугах. Но, честно говоря, мисс Лэмберн, я все еще неважно себя чувствовала и была счастлива представившейся возможности покинуть душный и шумный зал.

– Кто посмеет вас в чем-либо упрекнуть? – беспечно произнесла Камилла. – Когда моя головная боль немного успокоилась, я решила, что мне неплохо побыть на свежем воздухе. Если вы помните, прошлой ночью было очень тепло. Капитан Чеверли был крайне любезен и проводил меня в парк. Я не вижу здесь ничего предосудительного.

– Маркграф всегда был сплетником и интриганом, – заметила баронесса. – Я не сомневаюсь, что, как только он прибудет в Мелденштейн, эта история будет немедленно доведена до сведения княгини. Она будет недовольна тем, что я пренебрегла своими обязанностями. Возможно, мне не удастся сохранить свой пост фрейлины при княгине и придется покинуть двор. Если это произойдет, жизнь моя будет кончена! Клянусь, мисс Лэмберн, мне тогда незачем будет жить!

Глаза баронессы наполнились слезами, и она принялась жалобно промокать их носовым платочком.

– Умоляю вас, не мучайте себя, – мягко произнесла Камилла. – Обещаю вам, я обязательно расскажу княгине о том, как я благодарна вам за ту доброту и заботу, которые вы проявили во время нашего путешествия. Нет никакой необходимости упоминать о вашем нездоровье, и я убеждена, что княгиня скорее прислушается к моему мнению, чем к мнению маркграфа.

– О, я в этом совсем не уверена, – с несчастным видом сказала баронесса. – Ах, мисс Лэмберн, как вы могли так пренебречь светскими условностями, да еще где – в этом дворце?

– Я не понимаю, какое маркграфу дело до того, что у меня возникло желание побеседовать со своим соотечественником, чьей защите и покровительству ее высочество сочла возможным вручить меня? Баронесса покачала головой.

– Ах, моя дорогая, вы так молоды, доверчивы и невинны! Вы даже не представляете, какими завистливыми и не доброжелательными могут быть люди при дворе! Они видят дурное в каждом поступке, каждом произносимом слове! Как я ругаю себя за то, что позволила вам совершить поступок, который, по вашему мнению, является естественным и заурядным, но который может быть совершенно не правильно истолкован людьми, желающими посеять смуту.

– Но зачем маркграфу причинять мне неприятности?

Баронесса сделала неопределенный жест.

– Он всегда испытывал чувство ревности по отношению к Мелденштейну, – пояснила она. – В настоящий момент, после победы над Наполеоном, многие государства в Европе сочли бы весьма престижным, если бы их монарх взял в жены англичанку.

Камилла улыбнулась:

– От ваших слов я скоро начну раздуваться от гордости.

Но баронесса не ответила на улыбку Камиллы.

– Вы вызовете ревность и зависть у многих царствующих особ, которые будут завтра присутствовать на вашей свадьбе, – сказала баронесса. – Не только потому, что вы англичанка, но и потому, что очень красивы.

Камилле пришла в голову идея.

– Послушайте! – воскликнула она. – Если я такая важная персона или стану ею, как только надену обручальное кольцо, то в моей власти решить эту проблему. Попросите капитана Чеверли немедленно подняться ко мне.

Баронесса была ошеломлена.

– Ни в коем случае! – воскликнула она. – Как вам в голову могла прийти подобная мысль? Совершенно недопустимо, чтобы вы с ним беседовали наедине!

Камилла упрямо вздернула свой маленький подбородок.

– Либо я важная персона, либо нет, – решительно произнесла она. – Я желаю поговорить с капитаном Чеверли, а маркграф может думать все, что ему заблагорассудится. Мне совершенно ясно, что он всего лишь злобный старый болтун, и я не потерплю, чтобы он расстраивал вас подобным образом!

– О моя дорогая, умоляю вас, подумайте, прежде чем поступить опрометчиво! – взмолилась баронесса.

– Я англичанка, – заявила Камилла, – и принятые в Мелденштейне или в Вестербалдене условности пока еще меня не касаются. Пригласите сюда капитана Чеверли, или я пошлю за ним Розу.

От этих слов баронесса пришла в крайнее возбуждение.

– Это недопустимо, совершенно недопустимо! – с трепетом воскликнула она. – Хорошо, я пойду сама и сделаю все, что от меня требуется, хотя, мисс Лэмберн, меня бросает в дрожь при мысли, какие это вызовет пересуды! Вы даже не представляете, какие пойдут разговоры!

– Пусть говорят, – решительно заявила Камилла, но баронесса в состоянии чрезвычайного волнения уже покинула будуар.

Камилла повернулась к окну и стала ждать Хьюго Чеверли. Словно сама судьба не позволила им расстаться на такой драматической и печальной ноте. Как прекрасно снова оказаться рядом с ним, хотя бы на несколько мгновений! Сердце Камиллы замерло при мысли об этом.

Как и любая женщина на ее месте, она подбежала к камину и, приподнявшись на носках, оглядела себя в зеркало. Шляпка, украшенная бело-розовыми перьями и лентами, была ей очень к лицу, но Камилла видела, что уголки ее губ были трагически опущены, а под глазами легли темные тени от пролитых ночью слез.

Именно в этот момент в памяти ее всплыли слова матери. Леди Лэмберн одевалась, собираясь ехать на какой-то прием, как вдруг неожиданно ее ногу пронзила острая боль. Камилла, увидев, как мать, надевая с помощью служанки платье, поморщилась от боли, воскликнула:

– Ты так страдаешь, мама! Разве тебе обязательно идти на этот прием? Это совсем не доставит тебе удовольствия, если ты себя плохо чувствуешь!

– Твой отец был бы очень огорчен, если бы я отказалась сопровождать его, – ответила леди Лэмберн. – Мужчинам быстро надоедает общество больных и унылых женщин.

– Но разве папе когда-нибудь было скучно с тобой? – запротестовала Камилла.

Леди Лэмберн улыбнулась.

– Когда я выходила замуж за сэра Горация, он был очень красивым мужчиной, – сказала она. – К тому же он умеет так мило ухаживать за дамами. Многие очаровательные женщины бросали на него влюбленные взгляды, но он никогда не обращал на них ни малейшего внимания. Если меня не будет рядом с ним, возможно, ему будет труднее устоять против их льстивых речей.

– Ах, мама, – смеясь, воскликнула Камилла, – какого же мнения ты о бедном папе!

– Бедный папа ничем не отличается от других мужчин, – ответила леди Лэмберн. – Любого из них так легко сбить с пути истинного.

– Но папа обожает тебя, – возразила Камилла.

– Я знаю это, – согласилась леди Лэмберн, и глаза ее засветились мягким блеском, – и я тоже люблю его всем сердцем. Именно поэтому, Камилла, и стоит немного потерпеть, главное, чтобы папа об этом не знал.

– Ты хочешь сказать, что не расскажешь ему о своем недомогании?

– Нет, не расскажу, если не возникнет необходимости, – ответила леди Лэмберн. – Я уже говорила тебе, Камилла, и ты должна запомнить на всю жизнь: мужчины любят, чтобы их развлекали, они обожают быть в центре внимания. Женщина, постоянно и надоедливо толкующая о своих недомоганиях и пытающаяся вызвать к себе сочувствие, им до смерти скучна.

– Ты еще говорила, что мужчинам также скучны несчастливые женщины? – спросила Камилла, пытаясь докопаться до сути.

– Посмотри на людей, собравшихся на какой-либо прием. Вокруг каких женщин мужчины вьются, словно глупые мотыльки? Вокруг веселых, занятных и остроумных. Они не обязательно должны быть красивыми, они могут вовсе не быть изящными, но если они забавны, это все, что требуется их восторженным поклонникам.

Камилла вспомнила слова матери, когда была в Лондоне. Наилучшие партии делали отнюдь не самые красивые девушки, а чаще всего те, которые обладали веселым нравом и живостью натуры, передававшиеся окружающим.

Камилла чувствовала себя тогда совершенно не в своей тарелке. Ей было трудно казаться забавной, когда все вокруг было так ново и непривычно. Она не знала последних сплетен и новостей, не знала даже порой, с кем разговаривает.

Только вернувшись домой после всех этих приемов и званых вечеров, Камилла осознала, так плохо ей удалось выполнить наказ матери. Одно дело было болтать с Джервезом, с отцом или с молодыми сквайрами, живущими по соседству, и совсем другое – найти, что сказать, глядя в вежливо-скучающее лицо светского щеголя и чувствуя ту снисходительность, с которой они относились к молоденьким девушкам.

– Боюсь, я выглядела как полная идиотка! – смеясь, рассказывала она матери. – Впрочем, для меня это не имеет никакого значения! У меня не было ни малейшего желания задерживаться в Лондоне и на званых вечерах нагонять скуку на разодетых джентльменов точно так же, как они нагоняли ее на меня!

– Не могу поверить, чтобы моя дочь или ее отец позволили кому-нибудь скучать в их обществе! – ответила леди Лэмберн. – Обещаю тебе, Камилла, в следующий раз светская жизнь тебе придется больше по вкусу.

Но следующего раза так и не случилось. Леди Лэмберн становилась все более беспомощной, а средства сэра Горация не только уменьшились, но его просто стали преследовать кредиторы. А потом наступил день, когда закрылись все банки в стране и денег не стало хватать даже на еду, не говоря уже о светских развлечениях.

Камилла смотрела на себя в зеркало, и перед ее мысленным взором проносились все эти события – несчастья, бедность, страх перед будущим.

– Я должна радоваться тому, что у меня есть, – сказала она себе.

Эти слова она произнесла вслух. Затем, еще раз взглянув в зеркало, она вздернула подбородок и заставила себя улыбнуться. Она знала, что делает это для того человека, которого ожидает.

В этот момент дверь отворилась, и Камилла быстро повернулась. В комнату вошла баронесса в сопровождении Хьюго Чеверли. По его глазам Камилла поняла, что он очень обеспокоен, не случилось ли чего-нибудь непредвиденного. С неожиданной для себя уверенностью девушка сказала баронессе:

– Я хочу поговорить с капитаном Чеверли наедине. Не будете ли вы так любезны проследить в коридоре, чтобы нам не помешали?

– Я не должна оставлять вас вдвоем, – ответила баронесса, которую просьба Камиллы сразу же привела в волнение.

– Знаю, – тихо проговорила Камилла. – Потому прошу вас подождать в коридоре. Если вы кого-нибудь увидите, вы сразу же войдете в мою комнату. Я бы не хотела, чтобы вас снова упрекали в том, что вы плохо выполняете возложенные на вас обязанности.

– Конечно, – согласилась баронесса.

Слова Камиллы поколебали ее, и она решила, что, возможно, большой беды не будет, если она подождет в коридоре.

– Я сделаю, как вы просите: подожду снаружи, – согласилась баронесса, и в ее голосе зазвучали истерические нотки.

Баронесса покинула будуар, плотно закрыв за собой дверь. Какое-то мгновение Камилла и Хьюго Чеверли молчали. Затем он быстро шагнул к ней и, взяв ее руки, поднес их к своим губам.

– Что-то случилось? – спросил он. – Мне не следует находиться здесь – вы же знаете.

– Я полагаю, баронесса довольно ясно дала это понять, – улыбнулась Камилла. – Но теперь мне все равно, что будут говорить или думать. Я не позволю этим людям давить на меня.

Прочитав вопрос в глазах Хьюго, Камилла продолжала:

– Нас видели прошлой ночью. Маркграф устроил баронессе большой скандал из-за того, что она покинула меня. Она вообразила, бедняжка, что я уже легла спать, что, в общем-то, я и сделала перед тем, как вы постучали в мою дверь.

– Значит, маркграф опять сует нос не в свои дела? – пробормотал Хьюго. – Он может доставить вам неприятности?

– Баронесса сообщила мне, что именно это он и собирается сделать. Поэтому я прошу вас поговорить с маркграфом. Не ради меня, нет! Меня ни в малейшей степени не интересует его мнение обо мне. Но если он сообщит, что баронесса пренебрегала своими обязанностями, она может лишиться своего положения при дворе. А этого мы ни в коем случае не можем позволить.

– Мы? – Хьюго Чеверли от удивления поднял брови.

Камилла улыбнулась, и на щеках у нее появились ямочки.

– В конце концов, именно вы и я поставили баронессу в столь затруднительное положение, – сказала она.

– Вы не должны упрекать себя. Это полностью моя вина.

– А я была добровольной сообщницей, – мягко заметила Камилла.

Хьюго заглянул в ее глаза и на мгновение забыл обо всем на свете. Потом, сделав усилие над собой, он отвернулся и спросил почти сурово:

– Что вы хотите, чтобы я сделал?

– Я хочу, чтобы вы выразили маркграфу свое крайнее изумление по поводу того, что прошлой ночью он не приставил ко мне для услуг ни одну из своих придворных дам. Он прекрасно знал, что баронесса уже немолода, да к тому же провела два дня в дороге. Со стороны маркграфа было бы весьма любезно и вполне естественно устроить таким образом, чтобы обязанности баронессы принял на себя кто-нибудь из его приближенных.

Неожиданно улыбка осветила лицо Хьюго Чеверли.

– Скажите ему, что я находилась в возбужденном состоянии, близком к истерике, – продолжала Камилла, – что вполне естественно для невесты накануне свадьбы. Я нуждалась в поддержке и утешении, кто-то должен был рассеять мои страхи по поводу предстоящих церемоний, не говоря уже о моей встрече с женихом, с которым я пока совершенно незнакома. Скажите маркграфу, что если бы не ваше вмешательство, я могла бы так разволноваться, что потребовала бы немедленно вернуться в Англию.

– Когда вы успели замыслить этот маленький заговор? – поинтересовался Хьюго, и в его глазах при этом запрыгали чертики.

– Прямо сейчас, – скромно ответила Камилла. – Я довольно изобретательна, не правда ли? И не забудьте добавить, что не собираетесь ничего рассказывать в Мелденштейне о его невнимательном отношении к будущей княгине. Это будет гарантией того, что он не станет торопиться с жалобами в адрес баронессы.

Хьюго Чеверли откинул назад голову и расхохотался.

– Я назвал вас неисправимой, – сказал он, – но лучше было бы назвать вас несравненной. На всем свете нет другой такой женщины.

– Вы и вправду так думаете?

– Конечно, я говорю чистую правду, – ответил Хьюго, став вдруг сразу серьезным. – О, моя дорогая, я не знаю, как я буду дальше жить без вас, ибо, клянусь вам, любая другая женщина по сравнению с вами покажется мне неинтересной и невыразительной.

– А я не знаю, как я стану жить, когда некому будет посмеяться вместе со мной. – На мгновение глаза Камиллы затуманились, потом она решительно добавила: – Я думала, что вчера, возможно, мы оба были немного малодушны. Мы слишком легко смирились с тем, что нам нужно отказаться от всего, что нам дорого, что всему пришел конец. У меня такое чувство, пусть безумное, нелогичное и не имеющее под собой никаких оснований, что мы должны верить.

– Верить? – переспросил Хьюго.

– Да, верить в себя, в наше будущее, – ответила Камилла. – Не может быть, чтобы наша встреча ничего не значила – это судьба.

– О любовь моя, если бы я только мог верить в это. С тех пор как мы расстались, я все время пытался найти какой-нибудь выход. Но у меня такое ощущение, что мы блуждаем в темноте, где нет и проблеска света, а только бесконечная пустота.

– Нет! Нет! – раздался протестующий возглас Камиллы. – Мы не должны предаваться подобным мыслям. Я знаю, что это глупо с моей стороны, но меня не покидает надежда, что мы снова встретимся. Если бы я не верила, что… – Камилла сделала паузу. Она видела, что Хьюго, глядя на нее, напряженно ждет окончания фразы. – Если бы это было так… я бы хотела умереть прямо сейчас, – тихо закончила она.

– Если вы будете говорить подобные вещи, – сказал Хьюго, – я заключу вас в свои объятия и, клянусь Богом, ни за что не выпущу.

По голосу Хьюго, который прозвучал почти исступленно, Камилла поняла, что подвергла его слишком тяжелому испытанию. Женское чутье подсказало ей, что она должна спасти Хьюго от самого себя. Тяжело вздохнув, девушка пересекла комнату и открыла дверь.

– Прошу вас, баронесса, – сказала она.

– Нам пора спускаться вниз, мисс Лэмберн, – торопливо произнесла та. – Маркграф будет ждать нас, и боюсь, что мы уже опаздываем.

Хьюго Чеверли не двигался. Не отрываясь, он смотрел на Камиллу. Его глаза горели, как раскаленные угли, как будто он задумал какой-то отчаянный поступок. Однако слова баронессы вернули его к действительности. Он посмотрел на каминные часы:

– Мы опаздываем на десять минут. Это совершенно недопустимо, и маркграф, без сомнения, поднимет по этому поводу ужасный шум. Я передам ему ваши извинения, мисс Лэмберн, и поговорю с ним на тему, которую мы только что обсуждали. Предлагаю вам подождать еще пять минут.

– Хорошо, – согласилась Камилла. – И я думаю, что бокал вина не повредит баронессе и мне перед дальней дорогой.

– О нет, нет, мисс Лэмберн! Я ни в коем случае не притронусь к вину в такой ранний час! – запротестовала баронесса.

Но когда распоряжение было выполнено и вино доставлено, баронесса выпила свой бокал без дальнейших возражений.

– Капитан Чеверли обо всем позаботится, – сказала Камилла. – Он поговорит с маркграфом, и обещаю вам, ни малейшего намека на то, что произошло прошлой ночью, не дойдет до ушей княгини. Все уже устроено.

– Но как вам это удалось? – с удивлением спросила баронесса.

– Всего лишь небольшая военная хитрость, – ответила Камилла. – После разговора с вами я начинаю думать, что, если мне хочется хоть немного сохранить свои позиции при дворе, я должна все время быть начеку.

– Я вовсе не хотела огорчить вас, – заверила ее баронесса, – или вселить в вас чувство неуверенности. В этом совершенно нет нужды, уверяю вас, коль скоро вы будете придерживаться определенных правил.

– Именно это мне всегда удавалось с большим трудом, – призналась Камилла и улыбнулась пожилой даме, которая в перьях и оборочках была похожа на взъерошенную курицу.

– У меня такое чувство, – добавила девушка, – что все будет не так страшно, как я думала вначале.

Она знала, что это любовь вселила в нее мужество, любовь рассеяла страхи перед тем, что о ней могут подумать при этом крошечном дворе. «Какое они имеют право критиковать или осуждать англичанку?» – спрашивала она себя.

Прежде Камилле казалось, что дверца клетки за ней захлопнулась навсегда. Однако теперь она начала верить в возможность избавления. Она не знала почему, но, спускаясь в зал к ожидавшей ее королевской процессии, чувствовала, что сердце ее наполняется надеждой.

Кавалерия маркграфа являла собой красочное зрелище: развевающиеся перья на шлемах, украшенные флагами пики, позвякивающие сбруи. Когда конники шли рысью на поворот, Камилла могла видеть, как играет солнце на их до блеска начищенном снаряжении.

Карета, в которой Камилла приехала из Амстердама, за ночь была украшена цветами. Теперь в нее была впряжена шестерка, а не четверка лошадей, и кучер был одет в новую, очень живописную ливрею.

Девушка обнаружила, что рядом с ней в карете поедет сам маркграф, а его адъютант и баронесса расположатся на сиденье напротив. Хьюго Чеверли снова ехал верхом сразу же за их экипажем. Вместе с ним экипаж сопровождал еще один эскадрон кавалеристов. Замыкали процессию несколько карет, в одной из которых ехала Анастасия.

Когда Камилла спустилась вниз, Анастасия и другие гости уже ждали ее. Несмотря на то, что в платье из кораллового шелка и в бриллиантовом гарнитуре Анастасия выглядела необыкновенно элегантно, а ее шляпка заставила многих из присутствующих дам позеленеть от зависти, было ясно, что она пребывала в дурном расположении духа. Когда все склонились в поклоне, приветствуя Камиллу, Анастасия даже не потрудилась сделать реверанс, а только заметила:

– Если бы вы задержались еще немного, мисс Лэмберн, у многих появилась бы мысль, что вы решились на этот брак против своей воли.

Слова эти были сказаны Анастасией весьма ядовитым тоном, глаза ее гневно сверкали, и Камилла подумала, не высказал ли маркграф свое мнение по поводу того, что произошло накануне, прежде чем Хьюго успел предостеречь его.

Теперь, когда Камилла, наконец, появилась, гости стали рассаживаться в поджидавшие их экипажи. Карету Анастасии уже подали, но она задержалась в зале и слегка приблизилась к Камилле.

– Оставьте его в покое, – проговорила она полушепотом, но так, что Камилла могла отчетливо слышать каждое слово.

На какое-то мгновение девушка пришла в замешательство, но потом с улыбкой обратилась к маркграфу, стоявшему в нескольких шагах от нее:

– Ваша светлость, леди Уилтшир жалуется, что должна ехать в одиночестве. Я надеюсь, ее просто ввели в заблуждение и кто-то обязательно поедет вместе с ней в экипаже.

– Ну, конечно, – ответил маркграф. – В каждой карете разместится четыре человека. Я позаботился об этом.

– В таком случае вашей светлости не о чем беспокоиться, – любезно сказала Камилла, но с той снисходительностью в голосе, которая не могла не произвести впечатления.

Анастасия бросила на нее полный ненависти взгляд и вышла на крыльцо. Там стоял Хьюго Чеверли, наблюдая за тем, как гости рассаживаются по экипажам. Камилла видела, как Анастасия положила руку на плечо Хьюго и заглянула ему в глаза. Ее прелестное лицо, обрамленное пышными перьями, было неотразимо.

О чем они говорили, Камилла не слышала, но неожиданно острая боль пронзила ей сердце. Когда Хьюго вернется в Англию, он непременно встретится с леди Уилтшир. Анастасия будет видеться с ним, разговаривать, кокетничать, как сейчас. А она, Камилла, останется в Мелденштейне пленницей в золоченой клетке.

Ей хотелось закричать от этой жестокости и несправедливости. Ей хотелось подбежать к Хьюго, взять его руку в свои, бросить вызов Анастасии. Ей хотелось показать Анастасии, кому на самом деле принадлежит Хьюго, хотелось навсегда избавиться от нее, чтобы она больше не могла ранить ее своими ядовитыми словами и враждебными взглядами. Но Камилла знала, что не сделает ничего подобного: все уже ждали, когда она сядет в экипаж, и маркграф предложил ей свою руку.

Усилием воли Камилла овладела своими чувствами и даже ответила с улыбкой на какое-то замечание маркграфа, хотя не имела понятия, о чем он говорил. Она села в карету, и под приветственные восклицания придворных и слуг, стоявших на ступенях, процессия тронулась. Скрип колес, цокот лошадиных копыт, побрякивание конской сбруи напомнили Камилле, что началась ее новая жизнь и обратной дороги нет.

Для столь многочисленной процессии они ехали довольно быстро. В дороге маркграф не замолкал ни на минуту, рассказывая о своем преклонении перед Великобританией, о будущем-процветании его страны. Рассказы эти навевали бесконечную скуку.

Голос маркграфа звучал очень монотонно, и Камилла заметила, что сидевшую напротив баронессу начало клонить ко сну, а адъютант, без сомнения слышавший эти речи много раз, давно перестал обращать на них внимание.

Камилла тоже перестала слушать и пыталась освежить в памяти те чудесные мгновения, когда Хьюго говорил ей о своей любви, и она поняла, как глубоко ее ответное чувство. О, как она желала, чтобы он отбросил свою щепетильность и заключил ее в объятия! Больше всего на свете Камилле хотелось ощутить прикосновение его губ, и она думала о том, что всю жизнь будет сожалеть, что ей не дано было узнать сладость его поцелуев.

Они ехали все дальше и дальше. Было жарко и так пыльно, что маркграф приказал адъютанту закрыть окна. После этого стало еще жарче, и Камилла почувствовала, что ей нечем дышать. В тот момент, когда ей начало казаться, что она вот-вот лишится чувств от недостатка воздуха, маркграф произнес:

– Сейчас мы пересечем границу.

Камилла увидела широкую реку, протекавшую под каменным мостом, по которому они ехали.

– Это наша граница, – сказал маркграф, – и вы, мисс Лэмберн, должны подготовиться к встрече с премьер-министром вашей новой страны.

Когда Камилла вышла из кареты, у нее появилось чувство, что она уже знакома с Людовиком фон Хелмом, настолько точно он соответствовал тому описанию, которое дал ее отец. Премьер-министра сопровождала огромная свита придворных и государственных мужей. Камилла внимательно слушала, пока премьер-министр зачитывал длинную приветственную речь. К счастью, он говорил по-английски. После окончания речи он представил Камилле свою свиту.

«Они кажутся совсем обыкновенными, – подумала Камилла, – и ничем не отличаются от политиков любой другой страны».

У нее лишь сложилось впечатление, может быть обманчивое, что они были несколько ниже ростом, чем англичане.

Камилле вручили букет, а затем, покинув уединенное место, где состоялась приветственная встреча, вся процессия, приветствуемая толпами ликующего народа, проследовала к красивому зданию, где их ожидал обед.

В комнате отдыха Камилла на несколько минут, пока остальные дамы не поднялись наверх, осталась наедине с баронессой.

– О мисс Лэмберн, капитан Чеверли говорит, что маркграф не станет упоминать о моей оплошности. Как мне отблагодарить вас за вашу доброту? Если я могу сделать для вас что-нибудь, клянусь, я в полном вашем распоряжении.

– Я рада, что вам не нужно больше волноваться, – ответила Камилла. – Начало моей жизни в Мелденштейне было бы сильно омрачено, если бы из-за меня мой первый друг в этой стране попал бы в немилость.

– Ваш первый друг, – проговорила явно растроганная баронесса, – Вы считаете меня своим другом, мисс Лэмберн?

– Ну конечно, – ответила Камилла. – Позвольте мне поблагодарить вас за вашу доброту, и, пожалуйста, помните, что в будущем я буду полагаться на вашу поддержку и помощь.

Камилла расцеловала баронессу, готовую дать волю слезам, и в это время в комнату отдыха вошли остальные дамы. Отряхивая от пыли свои шелковые и атласные платья, они жаловались на жару и, достав из сумочек крохотные флакончики, наполнили комнату ароматом своих духов.

Они напоминали стайку певчих птиц. Взгляд Камиллы был прикован к Анастасии. К своему облегчению, она обнаружила, что графиня была слишком занята своим отображением в зеркале, чтобы обращать внимание на что-либо другое.

– Давайте спустимся вниз, – шепнула Камилла баронессе.

Она боялась, что новая встреча с разгневанной русской дамой застанет ее врасплох.

– Конечно, – согласилась баронесса и, возвысив голос, произнесла: – Не задерживайтесь, пожалуйста, дамы. Мисс Лэмберн желает обедать, и мне уже сообщили, что из-за нашего опоздания время обеда будет сокращено.

Камилла услышала, как кто-то спрашивал, по чьей вине они опоздали, но она уже выходила из комнаты, полная желания скорее спуститься вниз и хоть мельком увидеть Хьюго Чеверли.

Он стоял, как Камилла и предполагала, в толпе других джентльменов, потягивавших вино в гостиной. Глядя на него, девушка подумала, как он красив. Хьюго выделялся бы в любой толпе. Здесь он казался представителем иного мира, и этим миром была Англия.

Наконец гости расселись в банкетном зале. Камилла маленькими глотками пила вино из стоявшего перед ней хрустального бокала. У нее было чувство, что пройдет еще немало времени, прежде чем они доберутся до дворца. Лежавшие перед премьер-министром записи, с которыми он постоянно сверялся, ясно говорили, что он намерен произнести еще одну речь, а взглянув на сидевших за столом гостей, Камилла поняла, что он будет не единственным оратором.

Она не ошиблась. Обед, состоявший из множества блюд, большинство из которых было неизвестно Камилле, протекал неспешно, и один за другим государственные мужи поднимались из-за стола. Большинство из них говорили на своем родном языке, которого Камилла не понимала, поэтому ей казалось, что время тянется бесконечно долго. В конце концов, слушатели начали терять терпение, и лишь ораторы казались чрезвычайно довольными собой и своими длинными торжественными речами.

Когда, наконец, банкет подошел к концу и гости направились к дверям, Камилла обнаружила, что порядок следования процессии изменился. Открытая коляска, украшенная гирляндами цветов, предназначалась для нее самой, премьер-министра, баронессы и Хьюго Чеверли. Радость оттого, что Хьюго будет сопровождать ее, так переполняла Камиллу, что настроение ее поднялось, и она смогла произнести несколько блестящих, остроумных реплик в ответ на замечания премьер-министра. Камилле было даже радостно приветствовать ликующие толпы людей, зная, что восхищенные глаза Хьюго Чеверли следят за каждым ее жестом.

У них не было возможности обменяться хоть несколькими словами наедине, но для Камиллы было достаточно знать, что Хьюго здесь, рядом с ней. Она понимала, что им следует быть чрезвычайно осмотрительными, но, чувствуя присутствие Хьюго, ощущала такой покой, что разглядывала виды Мелденштейна с удовольствием и интересом, которые вряд ли могла бы испытывать, не будь его рядом.

Местность, по которой они ехали, была довольно живописная – покрытая лесами, малонаселенная и обладающая естественной красотой, которой так не хватало равнинному государству, лежавшему на их пути из Амстердама.

Баронессу после плотного обеда клонило в сон, премьер-министр, произнеся две пространные речи, был не слишком разговорчив, поэтому Камилла после первых миль пути обнаружила, что ей нет нужды поддерживать разговор. Она была счастлива, то и дело бросая украдкой взгляд на Хьюго Чеверли и всякий раз испытывая такую близость к нему, словно он держал ее в своих объятиях.

Толпы народа становились все многочисленнее. По обе стороны дороги теперь стояли дома. Наконец процессия въехала в столицу государства.

Кругом были флаги и арки из живых цветов. «Желаем счастья невесте!» – было написано на полотнах, свисавших на мостовую и украшавших дома, а также прямо на стенах и мостах. Многие женщины в толпе были одеты в национальные костюмы. Камилла пришла в восторг от их длинных юбок из тяжелой ткани и черных бархатных корсажей, надетых на блузы с большими пышными рукавами. На головах у женщин были муслиновые чепчики с лентами и накрахмаленными кружевами, костюмы дополняли очаровательные кружевные фартучки. Некоторые женщины держали на руках детей, одетых в такие же костюмы, что делало их похожими на кукол.

Толпа народа росла, и ликующие возгласы становились все громче и громче. Камилла почувствовала, как начинает неметь рука, которой она приветственно махала встречающим, когда премьер-министр сказал:

– Взгляните, впереди показался княжеский дворец.

Камилла увидела огромные, богато украшенные золоченые ворота, которые лошади миновали спустя несколько секунд. Потом проехали по подъездной аллее, с обеих сторон окаймленной великолепными цветочными клумбами и множеством мраморных фонтанов, устремлявших в небо свои радужные струи.

Наконец их взорам открылся дворец, огромное здание из белого камня, с балконами по фасаду, резными деревянными ограждениями и огромной парадной лестницей, на ступенях которой собралась большая группа пышно одетых дам и джентльменов.

На какое-то мгновение Камиллу охватила растерянность – статуи на крыше дворца, сотни окон со сверкающими на солнце стеклами, гирлянды цветов на колоннах и стенах и развевающиеся повсюду флаги, в том числе и британский.

Все это великолепие и пышность вызвали у нее минутный испуг. Но, взглянув на Хьюго, она моментально забыла свои страхи – ведь он говорил ей, что у нее есть мужество, что в любых обстоятельствах она поступит правильно. Ну что ж, она не подведет его сейчас!

Камилла улыбнулась и, не обращая внимания на то, как отнесется к этому премьер-министр, наклонилась к Хьюго и протянула ему руку.

– Я бы хотела поблагодарить вас, капитан Чеверли, – произнесла она официальным тоном, – за то, что вы сопровождали меня в дороге. Вы оказывали мне всяческое внимание, так же как и баронесса, и я вам чрезвычайно благодарна.

– Это была большая честь, мадам, – ответил капитан Чеверли ровным голосом, но Камилла почувствовала, как он сжал ее пальцы.

Она страстно желала прильнуть к Хьюго, просить не оставлять ее одну. Но пока она умоляющими глазами смотрела на него, лошади повернули, и процессия остановилась у подножия лестницы.

Камилла почувствовала, как у нее пересохло во рту.

«Сейчас я встречусь с ним, – подумала она. – Я впервые увижу человека, за которого должна выйти замуж».

Дверца экипажа распахнулась. Хьюго Чеверли спустился вниз и встал по стойке смирно, пока Камилла с помощью ливрейного лакея сошла на красный ковер, застилавший ступени.

Камилла сознавала, что за ней с любопытством следят, не отрываясь, сотни глаз, и, поднимаясь, ступенька за ступенькой, туда, где ее ждали, она от робости опустила глаза.

Только на самом верху лестницы девушка осмелилась поднять глаза. Очень красивая женщина протягивала ей навстречу руки. На ней не было шляпы, но Камилла заметила, что в ее седых волосах сверкала великолепная диадема. Шею женщины украшали несколько ниток жемчуга, а на груди сияло множество орденов и знаков отличия.

Камилла присела в глубоком реверансе. Затем княгиня нагнулась и расцеловала ее в обе щеки.

– Добро пожаловать в Мелденштейн, моя дорогая! – сказала княгиня. – Для всех нас это особенное событие, и я рада приветствовать дочь моего старинного друга сэра Горация Лэмберна, к которому я всегда испытывала глубокую привязанность.

– Благодарю вас, мэм, – только и удалось робко вымолвить Камилле.

– А теперь, – продолжала княгиня, – вы должны познакомиться с Хедвигом, моим сыном, правителем Мелденштейна и вашим будущим супругом.

В первый раз Камилла посмотрела на мужчину, стоявшего рядом с княгиней. Она увидела белый мундир, украшенный множеством орденов с драгоценными камнями, прежде чем, наконец, ее полные тревоги глаза остановились на лице князя.

От неожиданности Камилла громко вздохнула, так громко, что испугалась, как бы стоявшие рядом с ней не услышали. Князь Хедвиг даже отдаленно не был похож на то, что она ожидала увидеть. Он выглядел старым – очень старым и больным.

Глава 11

Длинная вереница проходивших мимо Камиллы людей казалась бесконечной. Зычный голос, объявляющий имена и титулы, совершенно оглушил ее, и она не могла ни о чем думать, автоматически протягивая для приветствия руку, улыбаясь и скороговоркой произнося «спасибо» в ответ на поздравления. Все это повторялось снова и снова, По мере того как ей представляли все новых лиц.

– Барон и баронесса фон Люкденнер. Маркграф и маркграфиня фон Басхевитц. Граф и графиня де Мобелен…

Имена, нестройно звучащие в голове Камиллы, слились в одно, и все эти люди – высокие, низкие, толстые, худые, молодые и старые – были объединены одной общей чертой – все они с любопытством разглядывали ее, словно музейный экспонат.

Через четверть часа Камилла уже перестала обращать внимание на традиционные поклоны джентльменов и небрежные реверансы дам. Она понимала, что ей пока кланяются не так, как членам правящей семьи. Подобная честь будет ей пожалована лишь после завтрашней церемонии бракосочетания. Но, приседая перед княгиней, а затем перед князем Хедвигом, дамы буквально касались пола. Камилла не могла удержаться от мысли, что многие пожилые дамы выглядят в этой позе крайне нелепо.

Неожиданно в движении процессии произошла заминка – один из гостей, который мог передвигаться лишь с помощью двух костылей, задержал церемонию. Камилла повернулась к своему будущему супругу.

– У меня уже рука устала, – весело сказала она. – Интересно, сколько еще гостей придется приветствовать?

Князь Хедвиг смерил ее взглядом. А затем отталкивающе холодным, абсолютно лишенным всякого выражения голосом ответил:

– Пожатие руки – это варварский английский обычай. Никогда не следует прикасаться к незнакомому человеку.

Ответ князя был столь грубым, что Камилла изумленно посмотрела на него, потеряв на мгновение дар речи. Но прежде чем она нашлась, что ответить, голос объявляющего зазвучал вновь:

– Барон и баронесса фон Бидгенштейн.

В тот самый момент, когда Камилле начало казаться, что она и во сне будет продолжать пожимать протянутые к ней руки, процессия гостей подошла к концу, и теперь уже сама княгиня повела ее через комнаты для приемов, периодически останавливаясь, чтобы переговорить с тем или иным знакомым и еще раз представить его Камилле.

Князь шел позади них и, как заметила Камилла, не делал никаких попыток заговорить с кем-нибудь или просто быть любезным. Девушку интересовало, всегда ли князь держал себя подобным образом или его сегодняшнее поведение продиктовано отвращением лично к ней. Она понимала, что не мать князя, а именно он должен был проявить инициативу и представить ее своим подданным. Но с самого первого мгновения было ясно, что княгиня, как и предполагала Камилла, обладает гораздо более сильным характером.

Камиллу несколько сердило то, что в то время, как она все еще была в дорожном костюме, княгиня была одета в парадное платье и диадему и усыпана драгоценностями. Она выглядела не только весьма впечатляюще, но и казалась все еще очень красивой. В юности, подумала Камилла, она, вероятно, была прелестна. Одновременно с этой мыслью девушке пришла в голову другая, от которой ее настроение упало: возможно, через тридцать лет люди будут говорить то же самое про нее, когда придет ее черед выполнить такую же обязанность по отношению к своему собственному сыну.

Переходя из комнаты в комнату в сопровождении княгини, Камилла заметила, что не все из гостей удостаивались личного приветствия членов правящей семьи. Это подтвердилось в третьей гостиной, когда княгиня тихо сказала:

– Это горожане. Нам нужно поговорить лишь с некоторыми из них.

Девушка подумала, что эти люди выглядели более интересными и живыми, чем разодетые аристократы. Обменявшись несколькими словами с мэром и членами городской управы, весьма польщенными тем, что им довелось быть представленными членам правящей семьи, княгиня и сопровождавшие ее Камилла и Хедвиг прошли через огромные резные двери и оказались в длинном коридоре, где через каждые шесть ярдов стояли ливрейные лакеи, но не было видно гостей.

Княгиня оживленно повернулась к сыну:

– Церемония окончена, Хедвиг. Мы можем пойти в гостиную. Думаю, Камилла не откажется от чашечки английского чая.

– Мне жаль, мама, но я не смогу сопровождать вас, – ответил князь тем же лишенным выражения голосом, отчего казалось, что говорит полуживой человек. Княгиня нахмурилась.

– Я полагала, что мы обо всем договорились, – сказала она, и в ее голосе явно послышалось раздражение.

– Сожалею, но это невозможно, – ответил князь. – Я провожу вас в гостиную.

Княгиня, поджав губы, устремилась вперед. Было видно, что она очень рассердилась. Они вошли в комнату с выходившими в сад окнами. Комната показалась Камилле огромной, но княгиня сказала:

– Это моя маленькая личная гостиная. Как видите, в ней много дорогих мне вещей и портретов.

Их действительно было много. Портреты украшали пианино, туалетные столики и каминную полку. Многие из них были оправлены в серебряные рамы, увенчанные короной; на некоторых внизу стояли автографы.

На столике возле камина стоял сверкающий серебряный сервиз, типично английский. С чувством тоски по дому Камилла разглядывала чайники для заварки и кипятка, молочник, сахарницу и, конечно, чайницу, которые были очень похожи на те, которыми пользовалась ее мать.

Еще раз осматривая комнату, Камилла поняла, как все в ней было истинно по-английски. Княгиня могла править Мелденштейном, но в своих вкусах и привязанностях она оставалась англичанкой. Благоговейный страх Камиллы перед княгиней немного уменьшился, и она даже прониклась некоторой теплотой к своей будущей свекрови.

– Как все здесь восхитительно! – воскликнула Камилла и была вознаграждена улыбкой княгини.

– Ну же, Хедвиг, посиди с нами хотя бы недолго, – попыталась княгиня уговорить своего сына.

– Я уже говорил вам, мама, у меня другие планы.

– В таком случае весьма маловероятно, чтобы ты сегодня снова увиделся с Камиллой.

– Мы увидимся завтра, – равнодушно ответил князь, обращаясь к матери и даже мельком не взглянув на невесту.

Камилла с любопытством посмотрела на князя. Он действительно выглядел гораздо старше своего возраста. В свое время он, очевидно, был очень красивым юношей чисто германского типа. Камилла уловила черты фамильного сходства на портретах его предков, развешанных по стенам. У всех у них были квадратные лбы, белокурые волосы, которые у князя Хедвига начинали уже седеть на висках, и холодные светло-голубые глаза.

Но глаза князя Хедвига казались необычайно темными. Довольно трудно было понять, какого они цвета, поскольку обрамлявшие их ресницы были очень светлыми, а разговаривая с матерью, он прикрывал глаза, словно ему был нестерпим солнечный свет, проникавший сквозь окна.

Цвет лица князя также показался Камилле странным – он был болезненно-желтым. Камилла подумала, не заболел ли князь, когда жил на Востоке, и не лихорадка ли причиной тому, что его кожа была похожа на иссохший пергамент, что определенно его очень старило.

Снимая перчатки, Камилла слушала разговор княгини с сыном. Наконец, щелкнув каблуками, князь Хедвиг поклонился и поднес к губам руку матери, после чего повернулся к Камилле.

– Мы увидимся завтра, – сказал он официальным тоном и, наклонившись, также поднес ее руку к губам. Пальцы его были холодны как лед. «Словно прикосновение мертвеца», – подумала Камилла, с трудом подавив в себе отвращение.

Не промолвив больше ни слова, князь повернулся на каблуках и вышел из комнаты. Камилла с удивлением посмотрела ему вслед. Она уже готова была заговорить, когда раздался мягкий, успокаивающий голос княгини:

– Подойдите и сядьте, мое дорогое дитя. Я должна извиниться за Хедвига, но он слишком переутомлен. Последнее время у него было много хлопот и волнений, пришлось сделать массу приготовлений к вашей свадьбе. Камилла глубоко вздохнула и смело спросила:

– Простите меня великодушно, ваше высочество, но вы уверены, что князь Хедвиг действительно хочет на мне жениться?

Княгиня привлекла Камиллу к себе и усадила рядом с собой на диван.

– Моя дорогая, – сказала она. – Мне слишком хорошо известно, что вы сейчас чувствуете. Хедвиг порой действительно испытывает мое терпение, но дело в том, что он очень застенчив. Он очень скован в присутствии посторонних. Когда вы останетесь с ним наедине, вы увидите, он будет совсем другим.

– Я полагаю, что мы еще увидимся с князем до завтра? – поинтересовалась Камилла. – Как мы можем вступить в брак, не обменявшись друг с другом и парой слов?

– Когда я приехала сюда из Англии, я впервые встретилась со своим будущим супругом на ступеньках алтаря и, тем не менее, прожила с ним очень счастливую жизнь вплоть до его кончины.

– Я хочу знать, ваше высочество, действительно ли князь Хедвиг хочет, чтобы этот брак состоялся? – настаивала Камилла.

Княгиня открыла серебряную чайницу и засыпала ложку ароматного чая в чайник.

– Мой сын, – ответила она, помолчав мгновение, – в самых пылких словах выразил мне свое желание не просто жениться, а жениться именно на вас – Она закрыла крышку чайника и продолжала: – Бесспорно, у него был очень большой выбор невест, но именно вас он захотел взять в жены, как только услышал о вашей красоте и обаянии.

– Но кто мог рассказать князю обо мне? – спросила Камилла.

Княгиня тихо рассмеялась.

– Какая вы рассудительная девушка, – сказала она. – Я вижу, вы не только умны, но и обладаете искренним и открытым нравом, который с первой же встречи завоюет сердца ваших подданных.

Княгиня налила чай в чашку.

– Что вы желаете к чаю, – спросила она Камиллу, – лимон или молоко?

– Лимон, пожалуйста, – быстро ответила Камилла, пытаясь сосредоточиться на разговоре, важность которого она интуитивно ощущала. – Вы не назвали мне имя вашего осведомителя, ваше высочество, – подсказала Камилла.

Княгиня снова рассмеялась.

– Ваша настойчивость будет вознаграждена, – сказала она. – Во-первых, у меня много друзей и родственников в Англии, а во-вторых, когда не так давно оккупационная армия вошла в наше небольшое государство, многие английские офицеры говорили мне, что вы самая прелестная девушка во всей Англии. Теперь, познакомившись с вами, я вижу, что они нисколько не преувеличивали.

Камилла опустила глаза. Княгиня говорила не правду – у нее не было знакомых в оккупационной армии, которые могли бы рассказывать о ней. Но как она могла сказать об этом?

Словно прочитав мысли Камиллы, княгиня искусно увела разговор в сторону. Она стала говорить о дворце, о людях, которые были представлены Камилле во время приема, а также о пышности и великолепии завтрашнего торжества.

– На завтраке будет присутствовать двести гостей, – сказала княгиня. – Главным образом, конечно, члены семьи, а также главы соседних государств. А после завтрака вы с Хедвигом проедете по улицам города. Я не стану рассказывать о всех сюрпризах, которые приготовлены для вас. Но уверяю вас, моя дорогая Камилла, вы просто будете очарованы предусмотрительностью и радушием наших подданных. Их восторг по поводу женитьбы князя трогает до глубины души. Я не сомневаюсь, что скоро вы полюбите наших людей так же, как и князь.

Камилла сильно сомневалась, может ли князь вообще любить кого-нибудь, но, безусловно, она не могла высказать вслух подобные мысли.

Княгиня принесла портреты сына, на которых он был изображен младенцем, маленьким мальчиком и, наконец, молодым человеком, которого так любил сэр Гораций и который в те годы, бесспорно, был не только красив, но и полон обаяния. Картины изображали его смеющимся в окружении друзей на ступенях дворца, стреляющим, скачущим на горячем коне или правящим экипажем. В беззаботном, веселом молодом князе было очень трудно узнать бледного, стареющего человека, столь холодно встретившего ее.

Камилла мучительно размышляла, смеет ли она попросить о том, чтобы день бракосочетания перенесли и позволили ей поближе познакомиться со своим будущим супругом, когда княгиня поднялась.

– Я думаю, вы устали после длинной дороги, – сказала она. – Вам очень важно отдохнуть, потому что завтрашний день будет в высшей степени напряженным. Предлагаю вам отправиться в вашу комнату и прилечь. Обедать мы будем в половине восьмого вечера в тесном кругу родственников. Мой сын по традиции устраивает сегодня свою последнюю холостяцкую пирушку.

Княгиня позвонила в маленький серебряный колокольчик. Двери тотчас распахнулись, и в комнату суетливо вошли две пожилые дамы, очевидно, фрейлины княгини.

– Вы не могли бы проводить мисс Лэмберн в ее покои, графиня? – обратилась княгиня к одной из них.

– С удовольствием, ваше высочество.

Фрейлина присела почти до пола, и Камилла, сообразив, что от нее требуется, также сделала глубокий реверанс. Когда она поднялась, княгиня нагнулась и поцеловала ее в щеку.

– Вы и мой сын будете счастливы вместе, – сказала она. – У меня нет сомнений на этот счет, и я буду молиться за вас обоих.

Камилла в сопровождении фрейлины проследовала в отведенную ей огромную комнату. Колоссальных размеров кровать с золотым балдахином, обтянутая голубой парчой и покрытая бесценными кружевами, произвела на нее довольно устрашающее впечатление. Кровать стояла на возвышении и, казалось, занимала половину всей комнаты. Балдахин был увенчан резными купидонами, такие же купидоны украшали золоченые столики по обе стороны от кровати. Вся мебель в комнате была золоченой. Летящие купидоны украшали огромные зеркала и повторялись в узоре на вышитом ковре, застилавшем пол.

– Прелестная комната, не правда ли? – на ломаном английском спросила графиня.

– О да, она восхитительна! – сказала Камилла, пытаясь вложить в свои слова хоть немного радости.

В другое время она пришла бы в восторг от такой изящной спальни, но сейчас могла думать лишь о человеке, с которым ей предстояло делить ее.

– Ваш будуар находится рядом, – сказала графиня, – а так же небольшая комната с ванной. Только вообразите, комната для купания! Когда я впервые попала во дворец, я даже! Не слышала о такой удивительной вещи!

– Это действительно великолепно, – согласилась Камилла.

В этот момент она с облегчением увидела, что в комнату вошла Роза с охапкой ее платьев в руках.

– Я полагаю, вы желаете отдохнуть, – сказала графиня. – Я зайду к вам, мисс Лэмберн, за пять минут до обеда, чтобы, когда придет ее высочество, вы были уже в гостиной.

– Это будет очень любезно с вашей стороны, – ответила Камилла.

Графиня сделала реверанс и удалилась. Камилла подождала, когда за ней закроется дверь, и, посмотрев на Розу, спросила неуверенным и взволнованным тоном:

– Что ты думаешь обо всем этом?

– О мисс, все это так странно. Вы просто не поверите, кого я встретила сейчас в коридоре, когда вышла из помещения для слуг!

– Кого же?

– Китайца.

– Ки… тайца!

Камилла с трудом выговорила это слово.

Роза кивнула.

– С косичкой, – хихикнула она. – С длинной, длинной косичкой, мисс…

Обед тянулся так бесконечно долго, что Камилла боялась заснуть от скуки. Как и обещала княгиня, вечер проходил в кругу ближайших родственников. Их было восемь человек, и большинство из них столь преклонного возраста, что Камилле стало любопытно, как они вообще смогли добраться до Мелденштейна и выдержат ли завтрашние торжества. Все это были тетки и кузены князя Хедвига. Они ели очень медленно, а в перерывах между едой разговаривали высокими кудахтающими голосами, отчего их иностранная речь звучала еще менее внятно.

Когда они говорили что-нибудь важное, княгиня переводила их слова Камилле. В остальных случаях она, видимо, как и Камилла, находила их речи довольно скучными и пыталась убить время, рассказывая своей будущей невестке о красотах Мелденштейна и о доблестных деяниях предков своего покойного мужа.

Одна из кузин князя говорила по-английски. Это была старая дева примерно семидесяти лет. Она говорила о замужестве с такой игривостью, что Камилла испытывала сильное смущение, слушая ее.

– Мне кажется, мисс Лэмберн, вы хотели бы, чтобы ваш красавец жених был сейчас здесь рядом с вами, – сказала она Камилле неуместно лукавым тоном, от чего каждое ее слово казалось бестактностью.

Камилла чувствовала, что от нее ждут ответа, но, прежде чем она смогла что-либо произнести, прозвучал резкий голос княгини:

– Сегодня Хедвиг устраивает холостяцкую пирушку.

– Вас ввели в заблуждение, – ответила кузина в восторге оттого, что первой сообщает подобную новость. – Я слышала, что ваш непослушный Хедвиг отказался устраивать пирушку! Кузен Рудольф был очень рассержен, что его не пригласили, и когда он спросил об этом, Хедвиг ответил, что его не интересует подобная старомодная чепуха!

Раздались протестующие голоса гостей. Княгиня выглядела рассерженной.

– Хедвиг, безусловно, уже находится в таком возрасте, когда может распоряжаться своим временем, как сочтет нужным, – с раздражением произнесла она.

– Но отказаться от холостяцкого вечера с друзьями – это против всяких обычаев, – настаивала кузина. – Возможно, он предпочел бы находиться здесь со своей прелестной невестой? Вы приглашали его?

Княгиня поднялась из-за стола.

– Если вы закончили трапезу, – сказала она, – я предлагаю перейти в гостиную. У Камиллы был трудный день, а в преддверии завтрашних торжеств ей лучше лечь спать пораньше.

– Она, без сомнения, должна хорошо выглядеть… для свадьбы… и для медового месяца, – хихикнув, сказала кузина.

– Камилла с благодарностью последовала за княгиней. У подножия парадной лестницы она пожелала всем собравшимся доброй ночи и в сопровождении одной из фрейлин проследовала в свою спальню.

Было начало десятого, и, когда в комнату, выполняя отданное распоряжение, торопливо вошла Роза, Камилла сказала:

– Возвращайся через полчаса, Роза. Я хочу, прежде чем лягу спать, написать маме. Завтра у меня наверняка не будет времени.

– Конечно, мисс, – согласилась Роза. – Не хотите ли переодеть платье?

– Нет, я не буду переодеваться. Как только закончу письмо, я сразу же лягу спать. В будуаре я заметила секретер. Думаю, в нем есть бумага и перья.

– О да, мисс. После того как вы ушли на обед, приходила экономка проверить, есть ли у вас все необходимое.

– Я очень рада, что во дворце царит такой образцовый порядок, – улыбнулась Камилла. – Не могу представить, как я буду управляться с таким огромным домом.

Она приоткрыла дверь, ведущую в будуар, затем помедлила и оглянулась на Розу.

– Ты больше не видела китайца?

– Нет, мисс, ни слуха ни духа, – быстро ответила Роза. – Возможно, я ошиблась. Коридор рядом с помещениями для слуг не очень-то хорошо освещен.

Что-то в манере горничной и в том, как она отвернулась, чтобы не было видно ее лица, подсказало Камилле, что девушка не говорит ей всей правды.

Камилла почувствовала, что дальше обсуждать эту тему бессмысленно. Что из того, если и были китайцы или другие жители Востока в этом огромном дворце с грубым, неприступным князем и его скучными, утомительными родственниками? Неужели ей придется все вечера проводить в том же обществе, что и сегодня, или – еще хуже – коротать их наедине с мужем?

От этой мысли Камилла вздрогнула. Она поежилась, вспоминая князя, его голос, сразу же вызвавший у нее отвращение, его ледяные руки, странные глаза и темные круги под ними.

«Должно быть, он серьезно болен, – решила девушка. – Почему его мать не может честно сказать об этом? Она, наверное, думает, что я какая-нибудь простушка, которую можно обмануть рассказами о том, как он любит свой народ и как он робок только в моем присутствии?»

Камилла сказала себе, что не верит ни слову из того, что рассказывала ей княгиня, но потом с отчаянием подумала, какие у нее основания не верить ей? Ей не к кому было обратиться с вопросами, не с кем было обсудить все, что ее волновало.

Она знала, что даже думать о Хьюго Чеверли было опасно. Весь вечер она буквально заставляла себя не вспоминать о минутах, проведенных рядом с ним, о том, что он говорил ей прошедшей ночью. Но она также знала, что пытается обмануть себя. Хьюго стал частью ее жизни, и от этого ей было не уйти. Каждый ее вздох говорил ей, что он здесь, в ее сердце.

Камилла уселась за секретер и подумала, осмелилась ли бы она написать Хьюго. Перед ее глазами стояли строки на белой бумаге, украшенной гербом Мелденштейна:

«Мой дорогой… любовь моя… как я буду жить без тебя?»

Разве могла она написать подобные слова? Она прекрасно знала, что это было бы чудовищным нарушением всех приличий, но ее сердце томилось по Хьюго.

Неожиданно в дверь постучали. Камилла замерла, а потом, надеясь на чудо, подумала, неужели то, что она так нуждалась сейчас в его присутствии, привело Хьюго к ней? Вдруг ему каким-то образом удалось отделаться от шпионов и прийти сюда?

Стук повторился, и Камилла заставила себя произнести обычным голосом:

– Пожалуйста, войдите.

Дверь приоткрылась. Свечи в канделябрах не были зажжены, и будуар освещался только свечами, стоящими на секретере. На мгновение девушке показалось, что она грезит, ибо в комнату вошла невысокая женщина в богато расшитом национальном китайском костюме. В ее темных, зачесанных в высокую прическу волосах поблескивали декоративные гребни, что указывало на ее высокое положение.

У Камиллы промелькнула мысль, что это, возможно, одна из гостий, приглашенных на свадьбу. В полной тишине китаянка пристально оглядела девушку с ног до головы, что та сочла просто оскорбительным. Ее фарфоровое личико было лишено всякого выражения, а во всем облике чудилось что-то зловещее.

– Вы желали видеть меня? – запинаясь, спросила Камилла, охваченная внезапным страхом.

Черные узкие глаза женщины загадочно мерцали. Она ответила по-английски, но высокий певучий голос, несомненно, принадлежал жительнице Востока.

– Его высочество хочет видеть вас. Пойдемте.

– Сейчас? – спросила Камилла.

– Немедленно.

Камилла положила перо, которое продолжала держать в руке.

– Я думала, его высочество устраивает сегодня холостяцкий вечер, – заметила она только ради того, чтобы что-нибудь сказать.

Ее мучил вопрос, следует ли принимать подобное весьма странное приглашение. Ясно было, что китаянка явилась в ее комнату без ведома или одобрения княгини, которая наверняка ничего об этом не знала.

– Пошли!

Китаянка кивнула, и Камилла почувствовала, что не может не подчиниться ее распоряжению. В этот момент она пожалела, что здесь нет сопровождавшей ее фрейлины. Было ясно, что ее будущий муж изменил свои планы и решил побеседовать с ней перед завтрашней церемонией. В этом случае им вовсе не обязательно было испрашивать, как детям, разрешения княгини, чтобы встретиться.

Китаянка направилась вдоль по коридору. Пройдя некоторое расстояние, Камилла поняла, что покои князя находятся в отдаленном крыле дворца.

Наконец они подошли к большой двери, охраняемой двумя часовыми. Китаянка проследовала мимо, даже не удостоив их взгляда. Часовые стояли навытяжку, глядя прямо перед собой. Женщина постучала, двери мгновенно распахнулись, и Камилла увидела, что слуга, открывший их, тоже китаец.

Девушка вошла внутрь и едва удержалась от громкого восклицания. Комната была убрана в восточном стиле – черные стены, узорчатые цветные портьеры, огромные золоченые китайские драконы и всепроникающий аромат ладана. В помещении было темно, горел только один факел, вставленный в железное кольцо.

Перед ними была еще одна дверь. Китаянка остановилась и снова пристально оглядела Камиллу с ног до головы.

– Сейчас вы увидите человека, за которого собираетесь выйти замуж, – наконец произнесла она. Голос китаянки звучал так ужасно, что Камилла поняла: ее первое впечатление было правильным – эта женщина была воплощением зла.

Девушка хотела немедленно бежать отсюда, но было уже слишком поздно. Дверь бесшумно открылась, и она увидела, что представившаяся их взору комната освещена лишь двумя большими свечами в дальнем конце.

Между этими свечами на возвышении сидел человек в одежде китайского мандарина. Руки его скрывали широкие расшитые рукава. Где-то прозвучал гонг. Камилла замерла в удивлении. Постепенно глаза ее привыкли к полутьме, и она узнала человека, сидевшего перед ней. Это был князь!

– Вы посылали за мной? – Голос девушки прозвучал тихо и потерянно.

Запах ладана казался удушливым. В тусклом свете Камилла различила какое-то движение возле помоста и обнаружила, что в комнате было еще несколько китайцев. Они стояли на коленях и наблюдали за ней из полумрака.

«Они собираются убить меня!» – с ужасом подумала она, и ей захотелось бежать отсюда и оказаться рядом с Хьюго Чеверли.

Сама мысль о Хьюго придала Камилле мужества. Она не покажет им свой страх и не позволит князю или этой китаянке запугать себя. Ступая по мягкому ковру, делавшему ее шаги бесшумными, Камилла приблизилась к возвышению. Именно в тот момент, когда она подошла почти вплотную к князю, он встал на ноги.

– Как ты посмела приблизиться ко мне без моего позволения?! – закричал князь.

Голос его больше не был безжизненным и лишенным выражения, как раньше. Сейчас он звучал глубоко и сильно, грубо и жестко.

Инстинктивно Камилла остановилась, в изумлении глядя на князя. Он казался необыкновенно высоким, глаза его больше не были темными, они светились каким-то странным огнем, и все лицо князя преобразилось. Голову его венчала шапочка мандарина, похожая на темную корону, что придавало князю почти сатанинский вид.

– Я твой король, твой император, – кричал он, и его голос эхом разносился по комнате. – Ты не можешь даже пошевелиться без моего разрешения, а в моем присутствии должна стоять на коленях. На колени!

Это был приказ, и князь указал на пол около своих ног. Но Камилла стояла, глядя на князя, и даже не пыталась повиноваться.

– Я Камилла, ваша будущая жена, – проговорила она. – Разве вы не узнаете меня?

Она подумала, что он, должно быть, находится в состоянии транса, раз говорит с ней подобным образом.

– Я узнаю тебя, – ответил он. – Ты женщина и будешь повиноваться. На колени, перед тобой твой повелитель!

– Это нелепо, – ответила Камилла. Внезапно гнев уничтожил весь ее страх. – Я не собираюсь преклонять колени ни перед вами, ни перед каким-либо другим мужчиной. Если вы желаете поговорить со мной, я сяду и побеседую с вами. В противном случае я удалюсь.

– Ты будешь повиноваться мне.

На этот раз он не кричал. Он буквально выплевывал в нее каждое слово. Он щелкнул пальцами, и, к ужасу Камиллы, с обеих сторон от помоста появилось по китайцу. Они схватили ее за руки и силой заставили встать на колени. Камилла даже не успела оказать им сопротивления, настолько она была потрясена. Когда она уже стояла на коленях, китайцы отпустили ее руки, но так и остались стоять, словно часовые, справа и слеза от нее.

– Как вы можете допустить, чтобы эти люди прикасались ко мне? Как вы смеете обращаться со мной подобным образом?

– Наклони голову, – приказал князь.

Посмотрев в лицо князю, Камилла поняла, что он совершенно безумен. Только безумец мог разговаривать подобным образом, только у сумасшедшего могли быть такие пылающие диким огнем глаза и искаженное до неузнаваемости лицо.

– Я этого не сделаю, – ответила Камилла и поняла, что не только пренебрегает приказом склонить голову, но и оказывает неповиновение самому князю – человеку, вселяющему ужас и внушающему трепет, человеку, за которого она, проделав длинный путь из Англии, собиралась выйти замуж, человеку, который лишился рассудка и не может быть мужем ни для какой женщины.

Когда Камилла произнесла эти слова, она увидела, как в глазах князя вспыхнуло бешенство. Впоследствии она не была вполне уверена, что именно произошло. Ей показалось, что это женщина вложила кнут в руку князя. Китайцы, стоявшие рядом с Камиллой, вдруг упали ничком на пол, а затем она почувствовала, как длинный кожаный бич, наверное, такой же, каким египтяне хлестали своих рабов, щелкнул в воздухе и обвился вокруг ее обнаженных плеч.

От неожиданности и сильной боли у Камиллы перехватило дыхание. Затем кнут щелкнул снова, и она пронзительно закричала. Охваченная ужасом, лишившим ее способности думать, девушка смотрела на возвышающегося над ней князя. Рывком он поднял ее на ноги и, держа ее, совершенно беспомощную, одной рукой, другой рванул на ней платье, словно хотел сдернуть его. Она сопротивлялась и кричала, но была бессильна что-либо сделать. Князь держал ее мертвой хваткой маньяка. Она успела со страхом подумать, что он разденет ее донага, когда тихий голос произнес:

– Этого достаточно – на сегодня.

Слова эти принадлежали китаянке. Князь сразу же отпустил Камиллу, и она выскользнула из его страшных лап, словно марионетка. Упав на пол, девушка от перенесенного кошмара и ужаса тотчас же лишилась чувств. Когда она снова открыла глаза, ни князя, ни китаянки в комнате уже не было.

Подавив вырывающиеся из груди рыдания, девушка с трудом поднялась на ноги, чувствуя тошноту и головокружение. Она знала, что китайцы наблюдают за ней, но никого не видела и не слышала, пока, шатаясь, шла по комнате, придерживая на груди разорванное платье. Первая дверь открылась сама. Камилла проследовала дальше, и человек, до этого впустивший ее, открыл наружную дверь.

Когда Камилла снова очутилась в освещенном коридоре, она пустилась бежать. Рыдая от страха и боли, девушка стремилась как можно скорее добраться до своей спальни.

Лишь открыв дверь и увидев стоящую у туалетного столика Розу, она без сил рухнула на пол, не в состоянии больше двигаться.

– О мисс, что случилось? Что они сделали с вами? – вскричала Роза.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Камилла смогла что-либо произнести.

– Иди и приведи… его, – рыдая, сказала она, – приведи его… сюда ко мне… что бы они ни говорили… кто бы ни пытался… остановить тебя.

– Капитана Чеверли, мисс? Но я не могу оставить вас в таком состоянии!

– Иди… быстрее… Роза. Скажи ему… чтобы он пришел сюда… немедленно.

– Пожалуйста, позвольте мне прежде… помочь вам.

– Нет! Иди… иди! – в панике закричала Камилла.

Горничная бросилась из комнаты. Через несколько минут Камилла нашла в себе силы перебраться с пола в кресло. Она чувствовала такую слабость, что не смела даже пошевелиться. Она сидела, опустив голову, чувствуя, как на нее накатывают приступы слабости и дурноты, и ждала, ждала.

Когда ее прерывистое дыхание стало ровнее, она услышала какой-то звук, но доносившийся не из-за двери, а из окна. Камилла замерла. Неужели ей вновь угрожает опасность? Вдруг шторы раздвинулись, и в комнате появился Хьюго Чеверли.

– Это безрассудство, – сказал он. – Но из того, что мне передали, я понял, что случилось что-то серьезное…

Неожиданно Хьюго замолчал. Дрожа, Камилла поднялась с кресла, и он увидел ее белое лицо и разорванное платье. И прежде чем снова заговорить, он заключил ее в свои объятия.

– Заберите меня отсюда, – рыдала Камилла, в отчаянии прижавшись к Хьюго, и в голосе ее звучал такой ужас, какого он никогда раньше не слышал. – Заберите меня… отсюда, отвезите меня домой… Он сумасшедший… я… не могу выйти за него замуж… заберите меня… отсюда… пока… не слишком поздно.

Хьюго Чеверли еще сильнее прижал Камиллу к себе.

– Все хорошо, моя дорогая, – тихо произнес он. – Скажите мне, что вас так расстроило? Кто посмел довести вас до такого состояния?

Камилла уронила голову ему на грудь, и в этот момент Хьюго увидел на ее обнаженной спине страшные рубцы от ударов.

– О, дьявол! – в ярости воскликнул он. – Кто это сделал? Я убью их!

– Нет, нет, – рыдала Камилла, – заберите меня… отсюда, я не могу оставаться… здесь. Он… безумен!

Хьюго поднял Камиллу на руки, пронес через всю комнату и уложил на кровать, на мягкие подушки.

– Послушайте, моя дорогая, – сказал он. – Вы должны попытаться рассказать мне, что произошло.

Дрожащим голосом, заикаясь и все еще дрожа от пережитого потрясения, Камилла рассказала Хьюго о случившемся. Рассказывая, она все время льнула к нему, в отчаянии цепляясь пальцами за отвороты его фрака.

– Князь… безумен, – закончила она свои рассказ.

– Нет, одурманен наркотиками, – поправил ее Хьюго. – Боже милостивый, через что вам пришлось пройти! Мне следовало увезти вас сразу, как только я узнал обо всем.

– Так вы знали? – воскликнула Камилла.

– Я не подозревал, что князь находится в таком состоянии. Но прошлой ночью в Мелденштейне смеялись над его китайским гаремом.

– Китаец… в гостинице, – прошептала Камилла.

– Эта женщина – его любовница, и я понимаю ее желание избавиться от вас. Мне кажется, все, что произошло сегодня, – ее затея.

– И вам говорили… что… он принимает… наркотики?

– Намекали, но этого было достаточно, чтобы я понял и насторожился. Но как я мог действовать, основываясь на столь скудных сведениях, да и что я был в состоянии сделать?

– Вы увезете меня отсюда? – спросила Камилла затаив дыхание.

– Да, я обязан это сделать, – согласился Хьюго. – Но известно ли вам, что это очень рискованно? Мне это безразлично, ибо я охотно отдам за вас свою жизнь, Камилла, но если нас поймают, вас оставят в живых.

– Тогда я сама убью себя, – прошептала Камилла, – потому что не смогу так жить.

– Нет, нет, я не оставлю вас здесь, – ответил Хьюго, – но сейчас мы должны быть очень осторожны. Что бы ни случилось, нас не должны видеть.

– Вы увезете… меня… прямо сейчас? – взмолилась Камилла.

Хьюго наклонился и поцеловал ее в губы. От удивления Камилла не сразу ответила ему. А потом почувствовала, как внутри ее разгорается пламя, и, прильнув к Хьюго, поняла, что ничто не имеет значения, кроме их любви.

– Достаточно ли в вас сил, любовь моя, чтобы мужественно встретить все, что нас ждет впереди? – задал вопрос Хьюго, отпустив ее. – Бог мой, вдруг с вами случится что-нибудь!

– Ничего не случится, пока я с вами, – прошептала Камилла.

Хьюго оторвал от нее свой взгляд, и это далось ему огромным усилием воли.

– Нам надо многое успеть сделать, – резко сказал он. Открыв дверь спальни, Хьюго кивнул Розе, стоявшей снаружи.

– Как вам удалось пробраться сюда? – спросила у него Камилла.

– Через балкон. Никто не должен был видеть, как я вхожу в вашу спальню. Как мы убедились в Вестербалдене, все, что происходит во дворце, становится известным.

– Но балконы не соединяются друг с другом, – возразила Камилла.

– Я прыгнул, – улыбнулся Хьюго. – В этом я сильно преуспевал, будучи еще в Итоне.

– Вы могли разбиться! – ахнула Камилла.

– Но не разбился же. А теперь слушай меня, Роза. Пойди и отыщи Харпена. Скажи ему, что мне срочно нужны две оседланные быстрые лошади. Он должен все устроить таким образом, чтобы, когда мы доберемся до конюшни, все было уже готово. По дороге посмотри, есть ли кто-нибудь поблизости и может ли твоя хозяйка спуститься по черной лестнице незамеченной.

– Сейчас вокруг очень мало народу, сэр, – ответила Роза, – сегодня устроена вечеринка для всех дворцовых слуг и для работников конюшни.

– Удача на нашей стороне, – сказал Хьюго. – Отправляйся, Роза, а когда возвратишься, проводи свою хозяйку к маленькой лестнице, расположенной в конце этого коридора. К счастью, сегодня я поднимался по ней и знаю, что она ведет к наружной двери, через которую мы можем добраться до конюшни.

– Вы встретите нас там, сэр? – спросила Роза.

– Да, – ответил Хьюго. – А теперь поторопись, девочка, мы не можем терять ни минуты.

Роза исчезла.

– Наденьте амазонку, – обратился Хьюго к Камилле. – Вы сможете одеться сами?

– Обычно мне это удавалось, – с тихим смехом ответила Камилла.

Девушка вдруг почувствовала себя такой оживленной и счастливой, как никогда. Она уезжает с любимым человеком и уверена, что, в конце концов, им удастся избежать того зла и ужаса, с которыми она столкнулась во дворце.

– Я буду ждать вас, – сказал Хьюго. – Только поторапливайтесь!

Камилла поднялась с кровати. Хьюго привлек ее к себе и крепко обнял. Он не поцеловал ее, а только долгим взглядом посмотрел ей в глаза.

– Я обожаю тебя, – сказал он нежно. – Скажи, что не боишься уехать со мной.

– Я боюсь остаться, – ответила Камилла.

Он прижался губами к ее лбу, а затем подошел к окну.

– Будь осторожен! – взмолилась Камилла. – Любимый мой, будь осторожен!

Хьюго повернулся, с улыбкой посмотрел на нее и исчез. Какое-то мгновение Камилла не могла пошевелиться, со страхом ожидая услышать крик и звук упавшего тела. Но кругом было тихо. Она бросилась к шкафу и принялась отчаянно искать амазонку, которую привезла с собой в числе прочих вещей.

Когда Роза возвратилась, Камилла была уже одета. Вместо гармонирующей с амазонкой нарядной бархатной шляпки с цветным плюмажем она надела на голову темный шифоновый шарф, опустив его низко на лоб, чтобы лучше спрятать лицо.

– Ты нашла Харпена? – спросила Камилла у Розы, когда та вошла в комнату.

– Он даже не удивился, мисс, – ответила Роза. – Он предупреждал меня, что слышал о князе много дурного.

Камилла ничего не сказала. Какой теперь был смысл говорить обо всем этом?

– Харпен отвезет тебя домой, – обратилась она к Розе. – В моей сумочке ты найдешь немного золотых монет.

– Да, мисс. Не беспокойтесь, мистер Харпен позаботится обо мне.

– И не забудь оставить здесь бриллианты, – сказала Камилла, когда Роза открыла дверь.

– Идите быстрей, мисс, – торопливо заговорила горничная. – Вокруг ни души. Все сидят внизу совершенно пьяные и горланят песни.

– Будем молиться, чтобы никто не заметил нас, – пробормотала Камилла.

И она действительно молилась, пока они быстро шли вдоль по коридору, миновав сначала парадную лестницу, а потом две других, пока не добрались до узкого пролета черной лестницы, тускло освещенной единственной свечой.

Когда они спустились, вокруг была только тишина и темнота. У Камиллы сжалось сердце, вдруг что-то произошло не так, как они надеялись. Но потом из тени вышел Хьюго. Тихо вскрикнув от радости, Камилла протянула к нему руки.

– Лошади готовы, – тихо проговорил он. – Харпен сказал конюхам, что лошади нужны маркграфу, который приказал одному из своих адъютантов доставить домой в Вестербалдён заболевшую фрейлину, чтобы она не заразила приглашенных на свадьбу гостей.

– Звучит очень правдоподобно, – заметила Камилла.

– Будем надеяться, что обман раскроется не слишком быстро, чтобы мы успели уехать, – ответил Хьюго.

Камилла взяла его за руку.

– До свиданья, Роза, – сказала она тихо, – и спасибо тебе.

– До свидания, мисс.

Путь до конюшни, лежавший сначала вокруг одного из крыльев дворца, а потом по мощенной камнями дороге, оказался неблизким. В конюшне были сотни лошадей, а бесчисленные экипажи, принадлежавшие гостям, стояли посреди двора, поскольку места под крышей для всех не хватило.

В дальнем конце двора Камилла увидела двух оседланных лошадей. Она хотела было ускорить свой шаг, но Хьюго тихим голосом предупредил ее:

– Не так быстро, помните, что вы больны.

– О да, конечно.

В конюшне находились лишь пожилой грум, два помощника конюха, держащие в поводу оседланных лошадей, и нервно расхаживающий взад-вперед Харпен, вынужденный молчать, чтобы его английская речь не вызвала подозрений.

Обратившись к конюхам на их родном языке, Хьюго Чеверли поблагодарил их, а груму дал несколько монет. После этого он подсадил Камиллу в седло и сам вскочил на лошадь.

Камилла заметила, что Хьюго переоделся, и удивилась, как это его, в сером камзоле из тяжелого габардина и блестящих сапогах, могли принять за кого-то другого, кроме английского джентльмена, но потом решила, что конюхи не отличались большой сообразительностью, и, уж конечно, у них не вызвала особого интереса пара иностранных гостей, оторвавших их от праздничного застолья, к которому они, без сомнения, спешили вернуться.

Хьюго и Камилла медленно выехали со двора и направились вдоль дороги, идущей от задних ворот дворца.

– Мы не должны двигаться слишком быстро, – предупредил Хьюго Камиллу. – Нам не следует привлекать к себе внимание, а нет ничего более подозрительного, чем мужчина и женщина, во весь опор несущиеся на лошадях, словно за ними гонятся все дьяволы из преисподней.

– У меня такое чувство, будто действительно гонятся, – пробормотала Камилла.

Им повезло, что Хьюго бывал в Мелденштейне раньше. Он знал, как миновать главные улицы, запруженные людьми, глазевшими на праздничные флаги и гирлянды и уже занимавшими места на обочине дороги, чтобы получше разглядеть завтрашнюю процессию. Двигаясь по узким аллеям вдали от главных улиц, Хьюго и Камилла вскоре выехали из города.

– Теперь в поле, – сказал Хьюго, – и там мы сможем дать волю лошадям.

Ветер ударил в лицо Камилле, и она сбросила с головы шарф. Дневная жара спала. Воздух был напоен восхитительной свежестью и ароматом. При свете еще не до конца взошедшей луны дорога была прекрасно видна.

– Мы спасены! – воскликнула девушка, – Мы спасены!

– Еще нет, – поправил ее Хьюго. – Нам предстоит долгий путь, но клянусь вам, если это только в человеческих силах, я доставлю вас в Англию.

В этот момент они выехали на дорогу, и слова эти заглушил стук лошадиных копыт. Когда лошади их поравнялись, Хьюго посмотрел на Камиллу и закричал:

– Я люблю вас, Камилла! Черт возьми, вы были правы! Это судьба!

Глава 12

Через два часа они добрались до реки, по которой проходила граница с Вестербалденом. Здесь они спешились.

– Мост слева от нас. Я вижу огни, – сказала Камилла, удерживая свою разгоряченную лошадь.

– Я думаю, было бы неразумно воспользоваться мостом, – ответил Хьюго. – Мы должны попробовать перейти реку вброд ниже по течению.

– Они наверняка еще не обнаружили наше отсутствие! – воскликнула Камилла.

– Мы не можем быть уверены в этом. Когда ко мне подошел лакей и сообщил о желании Харпена срочно поговорить со мной, я беседовал с маркграфом. На его лице я увидел любопытство, и можно быть уверенным, что, когда я больше не появился, он наверняка попытался выяснить причину этого. После случившегося в его дворце он начнет подозревать, что я нахожусь вместе с вами.

– Вы думаете, они сразу же начнут искать нас? – испуганно спросила Камилла.

– Да! К сожалению, можно держать пари, что именно так и случится, – мрачно произнес Хьюго. – Поедемте. Мы не можем терять время.

Он направил свою лошадь по берегу вниз по течению. Камилла последовала за ним. Вскоре они добрались до места, где берега были не такими крутыми, и Хьюго остановил свою лошадь.

– Если мы будем переправляться здесь, это, несомненно, означает, что лошадям придется плыть. Но мы должны покинуть пределы Мелденштейна. Держитесь крепко за переднюю луку седла, чтобы не упасть, – течение здесь очень сильное.

Камилле прежде не доводилось переправляться верхом через реку, но она была достаточно опытной наездницей и смогла заставить лошадь войти в воду. Затем она крепко схватилась за седло, как велел Хьюго, чтобы ее не снесло течением.

К счастью, лошадям подобное упражнение оказалось знакомым, поскольку они добрались до другого берега без большого труда. Камилла и Хьюго слезли с лошадей, чтобы выжать одежду.

– Мы не должны задерживаться, – сказал Хьюго почти резко. – Я подсчитал, что нам придется ехать почти два часа. Вы сможете выдержать?

– Конечно, смогу, – гордо заявила Камилла, не желая, чтобы Хьюго думал, будто она слаба и дрогнет в трудную минуту.

Холодная вода освежила лошадей, и они резво тронулись в путь. Такая скорость могла оказаться весьма опасной, но луна прекрасно освещала дорогу, и лишь после двух часов быстрой скачки взмыленные кони начали замедлять свой бег. Хьюго Чеверли решил остановиться в небольшом лесочке.

Камилла была рада, когда Хьюго помог ей спуститься с лошади, потому что внезапно ее охватила непреодолимая слабость. На мгновение он прижал ее к себе, а затем начал расстегивать подпруги и снимать седла с лошадей.

– Мы собираемся здесь задержаться? – спросила Камилла, стягивая ботинки.

– У меня есть идея, как достать свежих лошадей, – ответил Хьюго. – Когда мы проезжали здесь в прошлый раз, я заметил, что неподалеку находится большой постоялый двор. Многие из гостей, направляющихся в Мелденштейн на свадьбу, будут менять здесь своих лошадей.

– Но вам, наверное, очень опасно появляться в гостинице?

– Лошади будут пастись в поле, а мне всегда говорили, что справедливый обмен – это не кража.

– Вы хотите сказать, что возьмете свежих лошадей и оставите наших взамен?! – воскликнула Камилла. – А вдруг кто-нибудь увидит?

– Я должен рискнуть, – ответил Хьюго.

Он сел около Камиллы под сосной и, стащив сапоги, вылил из них воду.

– Думаю, будет вполне безопасно развести небольшой костер, и, когда я уйду, вы сможете просушить свою одежду, – продолжал он. – Я ничего не смогу сделать, если вы вдруг свалитесь в лихорадке.

– Мне и раньше случалось промокать, – улыбнулась Камилла.

– Вы прелесть, – нежно проговорил Хьюго. – Но вам потребуются все силы, чтобы выдержать эту скачку. Это довольно серьезное испытание даже для мужчины, не то что для хрупкой женщины.

– Я не подведу, – мягко ответила Камилла.

Он взял ее руку и поднес к губам. От этого прикосновения девушку охватила дрожь. Вспомнив, что они оставили позади себя, она спросила:

– Нам грозит страшная опасность, да?

Она знала, что Хьюго скажет ей правду.

– Если нас поймают, – ответил он, – со мной, учитывая, что я британский подданный, произойдет какой-нибудь прискорбный несчастный случай.

Камилла поежилась и сжала руку Хьюго.

– Нас не должны схватить, – прошептала она. – Где мы будем в безопасности?

– В британском посольстве в Амстердаме. Это очень далеко, любовь моя.

– Если мы вместе, путь не покажется нам таким долгим.

Он снова поцеловал ее руку. Его губы запечатлели полный страсти поцелуй сначала на ее ладони, а потом на запястье, где под белой кожей пульсировали тонкие голубые вены.

– Мы сможем пожениться в Амстердаме? – спросила она.

– Вы же знаете, что именно этого я хочу больше всего на свете, – ответил Хьюго. – Вы подумали, что это может означать для вас? У меня нет ничего, что я мог бы предложить вам. Нельзя забывать и о ваших родителях.

– Они поймут, – страстно заговорила Камилла. – Я уверена, они поймут. Они любят меня и не захотят, чтобы я оказалась во власти сумасшедшего маньяка, который сегодня ударил меня. Почему, ну почему он такой?

– Я размышлял над этим. Возможно, объяснение заключается в том, что князь всегда страдал от того, что его мать обладает более сильным характером и подавляет его. Даже когда был жив отец князя, княгиня фактически правила Мелденштейном. Князь, видимо, всегда внутренне восставал против материнской тирании, а затем, оказавшись на Востоке, он обнаружил, что там мужчины полностью подчиняют женщин своей власти. Вы видели его любовницу. Осмелюсь предположить, что эта женщина по-своему любит князя, ибо, скорее всего именно она послала своего соотечественника убить вас, чтобы вы никогда не появились в Мелденштейне.

– Вы не думаете, что этот китаец имел какое-то отношение к князю?

– До меня доходили неопределенные слухи о том, что князь очень изменился к худшему после пребывания за границей. Это было одной из причин, почему я пытался возненавидеть вас, моя дорогая. Мне казалось, что вы продаете себя князю.

Последовала небольшая пауза, и Хьюго добавил:

– Но, как вы сами прекрасно знаете, возненавидеть вас оказалось невозможно.

– Но когда вы начали подозревать правду? – настаивала Камилла.

– В Вестербалдене я узнал от маркграфа, что у князя любовница, восточная женщина, – продолжал Хьюго, – но я не верю, что князь лично замешан в попытке покушения на вашу жизнь.

– Возможно, он и не участвовал в этом, – сказала Камилла, – тем не менее я уверена, что он способен на все, находясь в том состоянии, в котором я видела его сегодня.

– Должно быть, именно эта китаянка приучила князя к наркотикам. В своих собственных целях она потворствовала самым худшим его инстинктам, в том числе присущему всем германским расам желанию безраздельно господствовать над окружающими. Она также создала благоприятную почву для зародившегося у князя презрительного отношения к женщинам и желания унижать их.

Камилла почувствовала, что вся дрожит.

– Слава Всевышнему… что вы… спасли меня, – заикаясь, произнесла она, – иначе… какой могла стать… моя жизнь?

– Давайте не думать об этом, – поднимаясь, сказал Хьюго. – Оставим все это в прошлом. Позвольте, я разведу огонь.

Он разжег костер на поляне, со всех сторон, как часовыми, окруженной соснами. Затем, взяв обеих лошадей за уздечки, улыбнулся наблюдавшей за ним Камиллой:

– Я скоро.

– Будьте осторожны, умоляю вас, будьте очень осторожны, – просила его Камилла. – Если вы долго не будете возвращаться, я просто сойду с ума.

– Я вернусь очень скоро, – уверенно произнес Хьюго, уводя лошадей.

Камилла сняла юбку и расстелила ее около костра, чтобы высушить. Воду из ботинок она уже вылила, а мокрые чулки тоже положила поближе к огню. У нижней юбки был только влажный подол, и она просушила ее, держа над костром, а потом надела снова.

Ожидая, пока юбка просохнет, девушка прилегла на мягкую, покрытую мхом землю и не успела устроиться поудобнее, как глаза ее закрылись, и она крепко уснула, сказались и напряжение последних дней, и пережитые волнения, и четырехчасовая скачка.

Когда Хьюго Чеверли вернулся, Камилла еще спала. Освещенная пламенем костра, с разметавшимися в беспорядке волосами и руками, скрещенными на груди, она казалась очень юной и невинной, почти ребенком.

Хьюго смотрел на Камиллу, и в глазах его было такое благоговение, которого прежде не видела ни одна женщина. Он тихо опустился около нее на колени и поцеловал в губы. Камилла ответила на поцелуй, еще не проснувшись окончательно, а когда открыла глаза, увидела, что Хьюго держит ее в своих объятиях.

– Дорогая, мы должны ехать, – сказал он хриплым от переполнявших его чувств голосом.

– Вы вернулись! – воскликнула Камилла, и в глазах ее засветилась радость.

– Я вернулся, и, пока светит луна, мы должны отправляться, – торопил Хьюго, борясь с искушением прижать Камиллу к себе, говоря ей о своей любви.

С излишней резкостью он помог ей подняться. Она сонно посмотрела вокруг.

– Я… должно быть… уснула.

– Это пойдет вам на пользу, – улыбнулся Хьюго. – Быстро одевайтесь.

– О, моя юбка! – в смущении воскликнула Камилла и покраснела от стыда, что стоит перед Хьюго полураздетая.

– Я не буду смотреть, – с улыбкой пообещал Хьюго, – мне есть чем заняться.

Он начал седлать лошадей. Когда все было готово, Камилла спросила:

– Я не заставила вас ждать?

– О нет. Вы самая пунктуальная из женщин. Уже поэтому вы будете прекрасной женой.

Камилла засмеялась, Хьюго помог ей сесть в седло, и почти тотчас они тронулись. Лошади были отдохнувшие, и было заметно, что накануне ими не пользовались. Под Камиллой была кобыла с примесью арабской крови, отлично выезженная. Девушке нравилось, как она слушалась самого легкого прикосновения руки или шпоры.

Луна начала бледнеть, занималась заря. День обещал быть теплым и ясным, и Камилла попыталась представить, что почувствуют люди, выстроившиеся в Мелденштейне вдоль улиц, когда узнают, что свадьба не состоится. Будет ли переполох во дворце? Она пожалела, что не проинструктировала Розу, как именно ей отвечать на вопросы. Посетовав на свою забывчивость, Камилла подумала, что ее оплошность, без сомнения, исправил Хьюго Чеверли, сказав своему камердинеру, что должны говорить они с Розой.

Они были в пути уже три часа, когда Хьюго осадил свою лошадь и указал на маленькую ферму, уютно расположившуюся среди деревьев в весьма уединенном месте.

– Отважимся попросить у них завтрак? – предложил он.

– Я как раз размышляла, сочтете ли вы слабостью с моей стороны, если я признаюсь, что хочу есть, – ответила Камилла.

– Я голоден, как волк, – признался Хьюго. – Поехали, мы должны рискнуть. Даже если вслед за нами бросилась вся кавалерия Мелденштейна, они вряд ли станут искать нас здесь.

До фермы было около мили. Когда они приехали, Хьюго удалось объяснить хозяйке, что им требуется. Их провели в большую кухню с огромным, добела выскобленным столом и безупречно чистым выстланным плитами полом. На стенах были развешаны большие сковородки, а с потолка свисали связки лука. Вскоре в кухне аппетитно запахло яйцами и ветчиной, жарившимися в сковородке на открытом огне.

– Никогда не думала, что еда может быть такой вкус ной, – сказала Камилла, глядя на Хьюго, поглотившего полдюжины яиц и огромное количество ветчины.

После этого им подали ржаной хлеб, который крестьяне пекли для себя, и золотистого цвета сливочное масло. На этом их трапеза завершилась. Хотя хозяйка осталась чрезвычайно довольна полученными от Хьюго деньгами, Камилла подумала, что любого вознаграждения будет недостаточно за то удовольствие, которое им доставила простая, но прекрасная пища.

Они снова пустились в путь, и на этот раз Хьюго Чеверли не сделал ни одной остановки на отдых, пока наконец, когда солнце стояло уже высоко, они не заехали еще на одну ферму, чтобы пообедать.

На этот раз им повезло гораздо меньше. Еда оказалась посредственной, а хозяин – грубым и любопытным.

Камилла поняла, что он недолюбливал иностранцев. Он воевал на стороне Бонапарта, и ему казалось, что всем перенесенным им в армии страданиям виной те люди, которые затянули войну, мешая победам французской армии.

– Неприятный тип, – сказал Хьюго, когда они, покинув ферму, пустили лошадей легким галопом.

Он объяснил Камилле, которая не поняла, о чем шла речь за столом, что хозяин фермы возмущался по поводу лишений, выпавших на долю его страны, однако человек, навлекший все эти беды, не вызывал у него ни гнева, ни ярости.

– Я думала, они все ненавидят Наполеона, – сказала Камилла.

– Не все. Многие восхищались его храбростью, его непобедимостью. Каждый любит быть на стороне победителя, и никто не любит проигрывать.

– Мне отвратительна война и все связанное с ней. Ведь вы не останетесь в армии, правда?

– Ответ на это прост: я не могу позволить себе этого, даже если бы и захотел. Это невозможно, когда имеешь расточительную жену, которую нужно содержать.

– Я не расточительна, – горячо начала Камилла, но потом поняла, что Хьюго дразнит ее. – Значит, вы не возражаете против того, чтобы выйти в отставку?

– Я хочу лишь одного – быть рядом с вами, – ответил Хьюго. – Я постараюсь найти какое-нибудь занятие, которое будет приносить хоть немного денег. Когда мы окажемся в безопасности, нам придется хорошенько подумать над этим вопросом.

– Я тоже кое о чем размышляла. У моих родителей хватит денег до конца года. Папа сказал мне об этом перед моим отъездом. Не думаю, чтобы даже он счел необходимым, чтобы мы вернули в Мелденштейн те десять тысяч, которые были даны на мое приданое.

– Нет, конечно, нет, – согласился Хьюго. – Но мне кажется, что придется приложить немалые усилия, чтобы убедить в этом сэра Горация. Даже из непродолжительного знакомства с ним я вынес впечатление, что это необыкновенно честный и принципиальный человек.

– Я не позволю ему вернуть эти деньги, – решительно сказала Камилла. – В любом случае мама убедит его поступить наиболее разумно – ей всегда удавалось это.

– Надо полагать, вы будете иметь на меня такое же влияние? – спросил Хьюго.

Камилла улыбнулась ему, и на мгновение эта улыбка как бы объединила их, но разговаривать дальше не было времени. Они продолжали путь, слишком усталые, чтобы вести беседы, да и лошади начали заметно сдавать.

Вскоре на горизонте появилась еще одна почтовая станция. Это произошло уже после того, как они пересекли границу Голландии, и Камилла с несказанным облегчением подумала, что уже завтра они будут в Амстердаме. Когда они обнаружили гостиницу, Хьюго, как и в прошлый раз, оставил Камиллу в укромном месте в маленькой рощице. На этот раз, несмотря на огромную усталость, уснуть ей не удалось.

Всем своим существом Камилла чувствовала, что любимому человеку грозит опасность, и сидела, едва дыша от волнения, пока Хьюго не возвратился. Увидев его, она радостно бросилась навстречу.

– Я боялась – я так боялась, что вы не вернетесь! – воскликнула она, и вдруг ее радость сменилась ужасом: лицо Хьюго было в крови, кровь была и на его правой руке.

– Меня заметили, – сказал он просто, – пришлось хорошенько дать этому парню. Будьте уверены, он поднимет на ноги всю округу. Собирайтесь, мы должны ехать.

Хьюго оседлал похищенных лошадей, и они снова пустились в путь. Всю дорогу Камилла прислушивалась, не раздается ли сзади стук копыт, крики или свист пули.

Они были в пути почти час, когда Хьюго остановил лошадь и посмотрел в том направлении, откуда они приехали. Ничто не нарушало ночную тишину, и, мгновение помолчав, он сказал:

– Думаю, мы улизнули от них. Вы должны отдохнуть: подобное напряжение женщине не по силам.

– Я могу ехать и дальше, – уверила его Камилла.

Хьюго ничего не ответил. Посреди пустынного поля он обнаружил стог сена и заставил Камиллу лечь. Все ее тело болело от усталости, а рубцы от ударов кнутом жгли плечи, как огненные ленты. Но, несмотря на это, она сразу же уснула. Ей показалось, что она только что закрыла глаза, когда ощутила на своем плече руку Хьюго и поняла, что уже светало.

– Мы должны ехать, – сказал он.

Еще не вполне проснувшись, Камилла оказалась в седле. Лошади, которых в этот раз добыл Хьюго, оказались не так хороши, как предыдущие, но это были выносливые животные и легко проходили милю за милей. Вперед, вперед и вперед… пока, наконец, к радости Камиллы, Хьюго не остановился около извилистой речки, чтобы напоить лошадей.

– Мы не можем рисковать и заезжать на ферму, чтобы позавтракать, – сказал он. – Наши преследователи могут быть неподалеку. Вы очень голодны, дорогая?

– Я не буду думать об этом, – улыбнулась Камилла, а потом указала на землю: – Смотрите, вот наш завтрак!

У них под ногами были заросли дикой земляники. Они немедленно спешились и с жадностью начали поглощать спелые, сладкие ягоды, прекрасно утолявшие голод.

– Если я не раздобуду для вас какой-нибудь более существенной еды, – сказал Хьюго, подсаживая Камиллу на лошадь, – вы станете такой легкой, что просто уплывете от меня по воздуху. Вы действительно можете потерпеть, пока мы не окажемся в безопасности?

– Конечно, – смело пообещала Камилла, однако была очень благодарна Хьюго, когда он решил остановиться в маленькой гостинице, расположенной в крошечной деревушке вдали от большой дороги.

– Вряд ли наши ночные противники или Мелденштейнская кавалерия найдут нас здесь, – сказал он.

На владельца гостиницы произвели впечатление его новые гости, бывшие, без сомнения, знатными господами, несмотря на весь их растрепанный вид.

Когда Камилла поднялась в комнату, чтобы привести себя в порядок, она просто ужаснулась, взглянув в зеркало. Лицо ее было в пыли, волосы находились в полнейшем беспорядке, а амазонка покрыта грязью. Она быстро умылась, причесала и уложила волосы, а хозяйка, удивляясь роскошному бархату амазонки, с помощью щетки вернула костюму какое-то подобие его былого великолепия.

Хозяйка смотрела на Камиллу с большим любопытством. Какое счастье, что женщина не могла ни о чем спросить. В любом случае девушка была слишком голодна, чтобы вести беседы, и отчаянно торопилась спуститься в отдельную гостиную, где ее ожидала роскошная трапеза, приготовленная по распоряжению Хьюго Чеверли.

Они с аппетитом поглощали еду, пока, наконец, Камилла не призналась, что больше ни в состоянии съесть ни кусочка. Во время еды они почти не разговаривали, потому что оба были слишком голодны. Теперь же Хьюго, держа стакан с вином в руке, откинулся на спинку стула и сказал:

– Вы выглядите так, словно собрались на бал. Как вы можете выдерживать такую огромную физическую нагрузку и в то же время производить впечатление, что вам едва хватит сил, чтобы сорвать цветок?

– Неужели я действительно так выгляжу? Уверяю вас, на самом деле я очень вынослива. Я всегда перегоняла верхом брата, а когда мы, бывало, бродили по окрестностям, что мама считала очень неженственным, клянусь, к концу дня брат уставал сильнее, чем я.

– Такая тренировка сослужила вам сейчас хорошую службу, – сказал Хьюго. – О моя дорогая, я бы никогда не простил себе, если бы вы не смогли перенести всех этих тягот!

– Мы еще не в Амстердаме, – напомнила ему Камилла.

– Нам осталось проехать всего двадцать пять миль. Хозяин гостиницы пообещал дать нам свежих лошадей. Бог знает, что это будут за животные, но хозяин клянется, что они бодрые и отдохнувшие. Может быть, вы предпочтете, чтобы я нанял для вас повозку?

– Вы сошли с ума. Сами же говорили, что нас ищут кавалеристы. Поедемте, мы не можем больше задерживаться.

– Мне стыдно, что я так много требую от вас. Если вы свалитесь от истощения сил, в этом буду виноват только я.

– Давайте поторопимся, – настаивала Камилла. – Я не буду чувствовать себя в безопасности, пока не услышу английскую речь и не буду уверена, что в посольстве я нахожусь на территории Англии.

– Тогда в путь, – сказал Хьюго, поднимаясь из-за стола и подавая Камилле руку.

Камилла в ответ протянула свою и поднялась. И вдруг, движимые какой-то силой, они бросились в объятья друг другу. Камилла положила голову на грудь Хьюго, а он нагнулся, ища ее губы. На мгновение все вокруг исчезло, не существовало больше ничего, кроме чуда его прикосновения и всепоглощающего чувства, что она вся, без остатка, принадлежит ему.

– Я обожаю вас, – сказал Хьюго растроганно.

Губы их встретились и слились в долгом поцелуе. Потом они разжали свои объятия и направились к лошадям.

Теперь они ехали гораздо медленнее. Лошади двигались неторопливой рысцой, к которой привыкли, хотя на них пытались воздействовать уговорами, а то и ударами кнута.

Время после полудня тянулось бесконечно долго, и Камилла вдруг почувствовала, что все ее тело охватила невыразимая усталость. Она не осмеливалась признаться Хьюго, как сильно от длительного пребывания в седле у нее болят спина и ноги.

Когда родители Камиллы разорились, все лошади были проданы и в конюшне осталась только одна старая кляча, которую использовали лишь для того, чтобы послать кого-нибудь с поручением в деревню. Лошадь была слишком старой и неповоротливой для верховой езды, и, сев в Мелденштейне на настоящего коня, Камилла сразу же почувствовала, насколько потеряла форму.

Сейчас она знала, что только сила воли удерживает ее в седле. Простиравшиеся вокруг ровные зеленые поля, пересеченные серебристыми каналами, казались ей бесконечными. Неожиданно в страхе, что еще немного, и она упадет, Камилла вцепилась в переднюю луку седла, как тогда когда они пересекали реку.

Увидев, что происходит, Хьюго подъехал ближе и, взяв выпущенные Камиллой поводья, повел ее лошадь рядом со своей. Девушка не протестовала, она просто сидела, размышляя над тем, как долго еще сможет продержаться в седле, чтобы не подвести ехавшего рядом с ней человека.

И именно в это мгновение, с трудом подняв глаза, Камилла увидела, как впереди блеснуло что-то голубое. Это зрелище оживило ее, как глоток шампанского.

«Море!» – попыталась она сказать, но, задохнувшись от пыли, не смогла вымолвить ни слова.

– Мы приехали! – воскликнул Хьюго.

Теперь Камилла нашла в себе силы взять поводья, и лошади дружно застучали копытами по булыжным мостовым Амстердама.

До британского посольства было совсем недалеко, но дорога туда показалась Камилле бесконечной. Наконец они оказались у дверей большого здания с портиком, и Хьюго спрыгнул на землю. Камилла не двигалась: она точно превратилась в камень. Когда Хьюго снял ее с лошади, девушка почувствовала, что ноги ее онемели, а руки бессильно повисли. Поднявшись по лестнице с Камиллой на руках мимо удивленных лакеев, Хьюго вошел в зал.

– Мне нужно немедленно видеть господина посла, – заявил он мажордому. Однако, взглянув на побелевшее лицо Камиллы и ее закрытые глаза, передумал: – Нет, проводите меня сначала в спальню.

Камилла находилась в полуобморочном состоянии, но чувствовала, что Хьюго несет ее наверх. Она знала, что теперь находится в полной безопасности, а сильные руки Хьюго надежно защищают ее, унося прочь все ее страхи. Девушка почувствовала, как он опустил ее на мягкую кровать. Когда он выпустил ее из своих объятий, она хотела закричать, чтобы он остался, но силы покинули ее.

Некоторое время спустя Камилла обнаружила, что к ее губам поднесли бокал коньяка, а услышав звук льющейся воды, поняла, что ей готовят ванну. Она открыла глаза и увидела трех горничных.

– Выпейте это, мэм, – сказала самая старшая из них по-английски.

Камилла послушно проглотила коньяк и почувствовала, как огненная жидкость обожгла ей горло и вернула к действительности.

– И… извините меня, – пробормотала она.

– Вам совершенно не за что извиняться, мэм, – сказала горничная. – Его светлость просил меня позаботиться о вас. Как я понимаю, вы очень долго ехали верхом. Лежите спокойно, мэм, горячая ванна – это то, что вам сейчас нужно.

– О да, – согласилась Камилла. – Как глупо с моей стороны… было свалиться… в последний момент, но я почувствовала, словно мои ноги… больше не принадлежат мне.

– Еще глоточек коньяку, мэм, – сказала горничная тоном няньки, которая рассчитывает на полное послушание и твердо знает, что в данный момент лучше всего для ее подопечного.

Камилла допила коньяк, затем маленькими глотками выпила предложенный ей горячий бульон и погрузилась в ванну, приготовленную, как сказала горничная, со специальной солью одного из французских минеральных источников.

– Ее светлость всегда принимает ванну с этой солью после трудного дня, – пояснила горничная.

– Я должна поблагодарить ее светлость, – сказала Камилла, – я просто чувствую, как усталость покидает меня.

– Ее светлость сейчас в Англии, – объяснила служанка, – здесь только его светлость. Он ждет внизу, чтобы повидать вас, мэм, как только вам станет лучше.

Камилла вспомнила, кто будет ждать ее вместе с послом, и почувствовала, как к ней возвращаются силы и энергия. Она настояла на том, чтобы сразу же, вымывшись, покинуть ванну, и позволила одной из служанок вытереть ее мягким подогретым полотенцем, решив, что так будет быстрее.

– Где моя одежда? – спросила она.

– Я взяла на себя смелость, мэм, – ответила старшая из горничных, – принести вам одно из платьев дочери ее светлости. Она примерно ваших размеров, а с вашей амазонкой придется повозиться, чтобы привести ее в порядок.

– Это очень любезно с вашей стороны, – сказала Камилла и не смогла удержаться от восклицания, когда горничная добавила:

– Его милость сказал, что вы сегодня выходите замуж. Это платье самое подходящее для невесты.

– Оно прелестно! – воскликнула Камилла, зная, что платье из белого шелка, с отделкой из валансьенских кружев на рукавах и оборках юбки, будет ей очень к лицу.

В дверь постучали – это одна из молодых горничных принесла Камилле букет камелий. Старшая горничная перевела слова девушки, доставившей цветы.

– С наилучшими пожеланиями от его светлости! – улыбнулась она, – Это его любимые цветы. Ее светлости редко удается упросить его срезать для нее хотя бы один цветок!

– Как мило с его стороны! – пробормотала Камилла.

Горничная взяла три камелии из букета и украсила ими прическу Камиллы на манер диадемы. Цветы делали Камиллу похожей на нимфу, она была юной и свежей, как Персефона, возвещающая приход весны.

– Вы очаровательная невеста, мэм! – воскликнула горничная. Ее слова подтверждались сияющими восхищением глазами молодых служанок.

– Благодарю вас, – сказала Камилла. – Однако мне, наверное, следует поторопиться.

– Одну минуту, мэм, – остановила ее горничная, – Вот ожерелье из драгоценных жемчужин. Дочь ее светлости всегда надевает его с этим платьем. Я уверена, она хотела бы, чтобы вы сегодня надели его.

– О нет, нет, я не посмею больше ничего взять, – запротестовала Камилла.

– Не сомневаюсь, что вы хотели бы предстать перед джентльменами как никогда очаровательной. Я буду думать, что не справилась со своими обязанностями, если не сумею помочь такой прелестной молодой даме, как вы, выглядеть по-настоящему прекрасной.

Камилла улыбнулась и больше не протестовала. Ожерелье только подчеркивало красоту ее нежной шеи и оттеняло белизну кожи. Девушка страстно желала, чтобы Хьюго увидел ее во всем блеске. Они столько перенесли вместе, а сейчас она вдруг почувствовала смущение.

Как просто было говорить откровенно и даже страстно, когда оба они находились в смертельной опасности. Но теперь они вернулись к привычному английскому образу жизни, и Камилла с некоторым стыдом вспомнила, какую несдержанность проявляла, говоря столь откровенно о своей любви, – и все равно она любила Хьюго всем сердцем.

С пылающими щеками и бьющимся сердцем Камилла, прижимая к груди букет, спустилась вниз. Лакей, ожидавший ее появления, открыл дверь, и она оказалась в изящно обставленной гостиной, где Хьюго Чеверли, умытый, чисто выбритый и, так же как она, разодетый в новый, изысканный костюм, позаимствованный у хозяев, беседовал с почтенным джентльменом.

При появлении Камиллы оба они встали. Она в смущении опустила глаза перед Хьюго, а затем улыбнулась послу, взявшему ее за обе руки.

– Моя дорогая мисс Лэмберн, – сказал посол. – Я рад, что вас больше не беспокоят последствия того ужасного путешествия, о котором мне только что рассказал капитан Чеверли. Я знаком с вашим отцом и безмерно счастлив, что вы благополучно добрались сюда.

– Я должна поблагодарить вас за гостеприимство, ваше превосходительство, – ответила Камилла, – и за прекрасные цветы, которые вы мне прислали.

– Нам нужно поговорить, моя дорогая, – сказал посол, усаживаясь рядом с Камиллой на диван. – Капитан Чеверли просил немедленно обвенчать вас. Наш священник здесь, и церемония может быть совершена сразу же, как только вы пожелаете. Но сначала я обязан кое-что вам объяснить.

– Что такое? – спросила Камилла с трепетом.

– Мой долг, – ответил посол, – указать вам на те последствия, которые неизбежно возникнут, если вы выйдете замуж, а мне кажется, что вы желаете именно этого, за Хьюго Чеверли.

– Какие последствия? – испуганно спросила Камилла.

– Видите ли, моя дорогая, – начал посол, явно смущенный тем, что собирался сказать, – в высшем обществе люди склонны осуждать поступки друг друга. Здесь любят скандалы и всегда готовы извратить факты или выставить их в ложном свете.

– Что вы хотите сказать?

– Вы приехали в Европу, – продолжал посол, – чтобы выйти замуж за его высочество князя Мелденштейнского. Из рассказанного мне капитаном Чеверли следует, что вы имеете полное право отказаться от этого замужества, которое было бы губительным для вашего здоровья и чувства собственного достоинства. Если вы вернетесь в Лондон и расскажете отцу о том, что произошло, он сможет сделать в нужных местах несколько сдержанных намеков на истинное положение дел в Мелденштейне. В этом случае, я уверен, не может быть ни скандала, ни какого бы то ни было осуждения того, что вы в самый последний момент отказались от этого замужества, которое – сейчас совершенно очевидно – недопустимо. Напротив, вы вызовете сочувствие всех, кто узнает, что произошло.

– Я уверена, папа все поймет, как надо, – прошептала Камилла.

– Я также убежден в этом, – согласился посол. – Однако, с другой стороны, мисс Лэмберн, если сейчас вы выйдете замуж за капитана Чеверли, то ваш поступок – а именно, отъезд из Мелденштейна – может быть и будет истолкован совсем иначе.

– Вы имеете в виду, – тихо проговорила Камилла, – что все подумают… что мы уехали из Мелденштейна… потому что… полюбили друг друга?

– Именно это я и пытаюсь сказать, – подтвердил посол. – Поверьте, вам станет очень трудно жить, если вы будете изгнаны из общества, мисс Лэмберн. Я бы не выполнил свои обязанности по отношению к британскому подданному, а особенно по отношению к вам, дочери сэра Горация, если бы не разъяснил, какие последствия повлечет за собой ваш Поступок.

– Его превосходительство хочет сказать, моя дорогая, – раздался голос Хьюго Чеверли, молчавшего все это время, – что если бы я был какой-нибудь важной особой, то все было бы забыто и прощено. Но вы, Камилла, собираетесь замуж за бедного молодого человека, не имеющего значительного положения в обществе, который к тому же поссорился со своими более уважаемыми родственниками и не может предложить вам ничего, кроме своего сердца.

Камилла посмотрела на Хьюго, и, глядя в ее сияющие глаза, мужчины затаили дыхание.

– Именно этого я и хочу, – ответила она. – Неужели вы считаете, что все остальное имеет для меня значение? Я мечтаю только об одном – стать вашей женой.

Посол улыбнулся и положил руку Камилле на плечо.

– Нет нужды ничего более говорить, – сказал он. – Я пошлю за священником. Мне остается добавить лишь одно – после вашего прибытия около посольства лагерем встал отряд кавалерии Мелденштейна.

– Они не тронут нас? – со страхом спросила Камилла, инстинктивно протягивая руку Хьюго, словно ища у него поддержки.

Он нежно сжал ее дрожащие пальцы:

– О нет, пока мы находимся на территории посольства.

– Они спрашивали меня? – обратилась Камилла к послу.

– Они сообщили мне, что они здесь для того, чтобы препроводить мисс Лэмберн обратно в Мелденштейн, – ответил посол. – У меня такое чувство, что они могут покинуть Амстердам, если узнают, что о браке их князя и мисс Лэмберн больше не может быть речи, так как она стала миссис Хьюго Чеверли.

– Тогда давайте быстрее обвенчаемся, – взмолилась Камилла.

– Есть еще одна вещь, которую мне сообщили кавалеристы, – проговорил посол.

– Какая же? – спросила Камилла.

– В данный момент они в городской ратуше предъявляют обвинение некоему капитану Хьюго Чеверли.

– В похищении женщины? – заканчивая фразу посла, предположил Хьюго.

– Отнюдь, – ответил посол, отрицательна покачав головой. – Он обвиняется в конокрадстве.

– В конокрадстве! – воскликнула Камилла.

– Подобное обвинение весьма серьезно, – объяснил посол, – поскольку это преступление карается смертью.

– О нет! – вскричала Камилла. – Это была не кража, а обмен.

– Это предстоит решать судье, – ответил посол. – Однако не огорчайтесь, мисс Лэмберн, у меня есть неплохая идея. Я не могу допустить, чтобы солдаты иностранного государства угрожали британскому посольству, как это происходит сейчас. Поэтому я отправил посыльного к командиру полка оккупационной армии, который стоит в пригороде Амстердама. Это пятый драгунский полк.

– Мой собственный полк! – воскликнул Хьюго. – Вот так удача!

– Ваши однополчане и братья-офицеры, без сомнения, эскортируют вас на борт первого же английского корабля, зашедшего в гавань, – с улыбкой заметил посол. – А сейчас, если позволите, мне нужно сделать распоряжения относительно вашего бракосочетания. Священник ожидает в соседней комнате.

– О, благодарю вас, ваше превосходительство, благодарю от всего сердца! – воскликнула Камилла, присев в глубоком реверансе.

– Рад быть полезным вам, – ответил посол, – дочери сэра Горация. Я всегда восхищался вашим отцом, а однажды он оказал мне большую любезность, когда я был молодым и начинал свою дипломатическую карьеру.

С этими словами он вышел из комнаты. Хьюго Чеверли подождал, пока за ним закрылись двери, и нежно поднес обе руки Камиллы к губам.

– Вы абсолютно уверены, – тихо спросил он, – что хотите выйти за меня замуж?

– А вы желаете взять в жены меня, – откликнулась Камилла, – молодую девушку, которая так ужасно обошлась с правящим князем и поведение которой вызовет в Лондоне волну сплетен и кривотолков?

– Не думаю, что мы представляем интерес для кого-нибудь в Лондоне, – ответил Хьюго. – О моя дорогая, если бы вы только знали, какое это счастье – знать, что вы будете моей и никто, ни князь, ни любой другой мужчина в мире, не сможет отнять вас у меня!

С этими словами он заключил ее в объятия и принялся целовать с такой страстью, какой Камилла прежде не знала. Она не боялась, нет, а только чувствовала, что в порыве несказанного восторга отвечает ему. Ей казалось, что каждый поцелуй Хьюго открывает ей новый, блистающий мир, полный красоты и чудес, а вокруг не существует ничего, кроме всепоглощающего чувства единства с любимым человеком.

Когда дверь в комнату снова открылась, Камилла и Хьюго оторвались друг от друга, но не торопливо, а очень медленно, словно им была непереносима мысль разъединиться хоть на миг. Они повернулись, ожидая увидеть посла, но в дверях стоял молодой джентльмен, настоящий денди, одетый по последней моде. Кончики его воротничка доходили ему до подбородка, галстук был тщательно уложен замысловатыми складками, сапоги были начищены до зеркального блеска, а обтягивающие панталоны и превосходно сшитый кафтан не могли принадлежать никому, кроме настоящего законодателя мод.

Какое-то время они молча разглядывали друг друга, и наконец Хьюго воскликнул:

– Чарльз! Меньше всего я ожидал увидеть тебя здесь! Как ты попал сюда?

– На одном из кораблей его величества, как и полагается, – ответил гость и прошел в комнату, чтобы пожать руку своему другу.

– Но ведь это просто замечательно! – обрадовано сказал Хьюго. – Ты послан нам самим небом! Это именно то; что нам сейчас больше всего необходимо: корабль, идущий в Англию. Камилла, позвольте мне представить вам моего старого друга сэра Чарльза Фотерингдейла. Мы служили вместе на Пиренейском полуострове. И позволь сказать тебе, Чарльз, что я никого так не желал бы видеть своим шафером, как тебя.

– Твоим шафером! – воскликнул сэр Чарльз, кланяясь Камилле. – Ты собираешься жениться? Прямо сейчас? Если это так, то почему ты это делаешь в тайне ото всех?

– Это длинная история, – ответил Хьюго, – и в свое время я тебе все расскажу. А теперь скажи мне, что ты не шутил, когда говорил, что у тебя в гавани стоит корабль.

– Это правда, – подтвердил сэр Чарльз, – и могу сказать тебе, Хьюго, что я был послан, чтобы отыскать тебя.

– Отыскать меня? – повторил Хьюго. – По чьему же приказу?

– По приказу того, кому все должны повиноваться, – самого принца-регента.

– Боже милостивый! – воскликнул Хьюго. – Что это ему пришло в голову? Почему его королевское высочество пожелал видеть меня?

– Я полагал, что мне придется добираться до самого Мелденштейна, чтобы сообщить тебе новости, старина, – сказал сэр Чарльз, – и могу признаться, я весьма рад, что уже достиг своей цели и могу доставить тебя в Лондон. Если вы позволите мне дать совет, вам лучше перенести свое бракосочетание, чтобы принц-регент мог почтить своим присутствием эту церемонию. Он будет крайне раздосадован, если такое важное событие произойдет без его одобрения.

– Принц-регент на моей свадьбе? – удивился Хьюго. – Ты что, внезапно повредился умом? С какой стати у принца-регента появится желание присутствовать на моей свадьбе?

Сэр Чарльз покосился на Камиллу и, сделав бесстрастное лицо, учтиво произнес:

– Это вполне обычно, мой дорогой, когда дело касается герцогов.

– Герцогов! – воскликнул Хьюго, и лицо его побледнело под загаром.

– Да, герцогов, – ответил сэр Чарльз. – И позволь мне поздравить тебя, старина. Теперь ты – только сам дьявол знает, что ты этого не заслуживаешь, – его светлость герцог Элвестон!

– Мой кузен умер? – тихо спросил Хьюго. Сэр Чарльз кивнул.

– А его сыновья?

– Они все погибли при пожаре, – сказал сэр Чарльз. – Западное крыло дома загорелось. Очевидно, герцог пытался спасти мальчиков, находившихся на втором этаже. Крыша рухнула, и все были погребены под обломками.

– Какой ужас! – прошептала Камилла.

– Настоящая трагедия, – согласился сэр Чарльз. – Оказалось, что пожарная установка в поместье долгие годы не ремонтировалась.

– Это значит, что мой кузен позволил установке прийти в негодность из-за своей обычной скупости, – сказал Хьюго, – Боже мой, надо же такому случиться! Я всегда считал, что дом был надежно защищен от огня.

– Западное крыло дома спасти было невозможно, – продолжал сэр Чарльз, – хотя остальную часть дома огонь не тронул. Регент решил, что тебе следует немедленно вернуться и уладить все дела. Кроме того, он вдруг сразу же проникся к тебе особым расположением, и именно поэтому я уверен, что он пожелал бы танцевать на твоей свадьбе.

– Моя свадьба не будет отложена, чтобы принц или кто-то другой мог танцевать на ней, – твердо сказал Хьюго.

Он повернулся к Камилле и протянул ей свои руки.

– Конечно, только в том случае, если вы по-прежнему хотите выйти за меня замуж, дорогая.

Камилла посмотрела на Хьюго. На лице ее было написано беспокойство.

– Может быть… вы больше… не хотите… жениться на мне? – запинаясь, спросила она.

Он рассмеялся, глядя на нее, и глаза его искрились.

– Неужели ты можешь в это поверить, моя бесценная, обожаемая глупышка?

Камилла снова взглянула на Хьюго, и на мгновение они забыли, что они не одни и сэр Чарльз наблюдает за ними.

– Нет, – сказала она очень тихо, почти шепотом. – Я думаю, что все это… не имеет значения.

– Тогда давай поскорее поженимся, и я докажу тебе, мое дорогое сокровище, что в этом мире только одно имеет значение – наша любовь!


home | my bookshelf | | Брак поневоле |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу