Book: Отзывчивое сердце



Отзывчивое сердце

Барбара Картленд

Отзывчивое сердце

Глава 1

По длинной подъездной аллее Клеона Говард приближалась к Холлу, тщетно пытаясь угадать, зачем она так срочно понадобилась подруге.

В самом деле, грум привез записку, когда в доме викария еще никто не проснулся. Служанка, пышнотелая деревенская девушка, спала как убитая; разбудил ее только град камешков, стучавших по окну.

Девушка влетела в спальню Клеоны в криво застегнутой блузе, без чепца и передника.

– Там молодой Джарвис из Холла, мисс, – выпалила она, с трудом переводя дыхание после того, как с шумом одолела три лестничных пролета.

Клеона взяла у нее довольно помятую записку, развернула ее и прочитала написанные несколько строчек.

– Спасибо, Рози, – поблагодарила она. – Попроси Джарвиса передать мисс Мандевилл, что я постараюсь приехать как можно скорее.

Одеваясь, она услышала конский топот, доносившийся со стороны хозяйственного двора, и выглянула в окно как раз в тот миг, когда лошадь серой масти, поднимая пыль, исчезала на проезжей дороге. Клеона узнала одну из лошадей сэра Эдварда. Она почувствовала легкий укол зависти к молодому Джарвису: у него прекрасная лошадь, а вот ей приходится трястись на славной старушке Бетси, которую торопить бесполезно.

Однако чувство это было мимолетным. Когда Клеона подъезжала к дверям дома сэра Эдварда, украшенным большим портиком, ей и в голову не пришло сравнивать роскошное жилище подруги с ветхим, лишенным удобств домом викария.

– Ох, Клеона, как же я рада тебя видеть!

Голосок Леони дрожал, словно она была чем-то напугана. Клеона обняла подругу за плечи и почувствовала, что та вся дрожит.

Они были одного возраста с разницей лишь в несколько дней. Когда-то их матери, искренне привязанные друг к другу, решили: если у обеих родятся девочки – чему, конечно, лучше не бывать – они дадут им одинаковые имена.

Клеону Мандевилл, наряженную в брюссельские кружева, и Клеону Говард в простеньком батистовом платьице окрестили в одной купели. Однако то, что обе девочки откликались на одно имя, в повседневной жизни создавало путаницу. Вот почему, когда годовалая Клеона Мандевилл с детской картавостью назвала себя «Леони», имя это подхватили и родители и няньки. Таким образом, проблема была решена.

– Что такое, Леони, – спросила Клеона. – Что случилось?

– Мне нужно рассказать тебе что-то очень важное, – ответила Леони, – но не здесь.

Она обвела взглядом широкую лестницу с резными перилами, будто опасалась кого-то.

– Пойдем сюда – скорее!

Леони вложила холодные пальчики в теплую ладонь Клеоны и повела ее в Большой салон, а оттуда, через открытые стеклянные двери, на травяной газон.

Клеона тотчас поняла, куда они направляются: к беседке, построенной в виде древнегреческого храма. Они с Леони облюбовали ее для себя много лет назад, когда были совсем маленькими. Здесь они хранили свои игрушки, здесь шепотом делились друг с другом секретами и замышляли проделки, после которых их часто оставляли без ужина и заставляли заучивать наизусть трудные отрывки из Вергилия или молитву к следующей воскресной службе.

Леони шагала так торопливо, что до тех пор, пока они не оказались у беседки, разговаривать было совершенно невозможно. Войдя туда, Леони захлопнула дверь.

– Я умираю от любопытства! – воскликнула Клеона, плюхнувшись на один из диванчиков цвета дамасской розы,[1] которые расставила здесь Леони.

– Клеона, ты должна помочь мне!

– Конечно помогу, если ты объяснишь, в чем дело, – отозвалась Клеона. – Я никогда не видела тебя в таком состоянии. Уж не заболела ли ты?

– Я всю ночь не сомкнула глаз, – ответила Леони. – Часов около пяти я написала тебе записку и ждала в саду, когда появится Джарвис.

– Дорогая моя, но почему ты сама не пришла? Ты ведь знаешь: если тебя что-то беспокоит, мама примет тебя с большой радостью.

– Да, конечно знаю, – быстро проговорила Леони. – Просто мне нужно поговорить с тобой наедине, и я боялась, как бы кто-нибудь не услышал.

– Не услышал что? – спросила Клеона. – О Господи, Леони, говори толком! Чтобы так расстроиться, должно случиться нечто ужасное!

– Ну, в прямом смысле ужасным это не назовешь – и все таки так оно и есть, – пробормотала Леони. Подойдя к диванчику, она обеими руками крепко сжала руку подруги. – Клеона, поклянись всем, что есть для тебя святого: ты мне поможешь и не скажешь ни слова о том, что я тебе расскажу!

Это была старая клятва, которую они давали друг другу в детстве. Улыбнувшись, Клеона произнесла:

– Клянусь всем, что люблю и чем дорожу, умереть мне в мучениях, если нарушу свое обещание.

Леони чуть слышно облегченно вздохнула, затем, понизив голос, прошептала:

– Я выхожу замуж за Патрика О'Донована.

Клеона с изумлением уставилась на нее.

– Патрик О'Донован! – воскликнула она. – Да ведь ты не видела его несколько месяцев!

Леони смутилась.

– О Клеона, мне неприятно говорить тебе это, но я виделась с ним. Боюсь, ты обидишься, узнав, что я обманывала тебя, но теперь уже ничего не исправить; остается только сказать правду. Я встречалась с Патриком, но мы боялись довериться кому-нибудь. Я встречалась с ним в лесу днем всякий раз, когда удавалось улизнуть от мисс Бантинг, а иногда даже по вечерам.

– Как ты могла! – воскликнула Клеона. – А если бы узнал твой отец?

– Папа грозился застрелить Патрика, если еще раз увидит его где-нибудь поблизости, – ответила Леони, – но я должна была видеться с ним, должна! Я люблю его, и теперь мы решили убежать и обвенчаться.

– Но это невозможно! – вскричала Клеона. – Ты не можешь выйти замуж без согласия отца, пока тебе не исполнится двадцать один год. В последний день рождения нам с тобой исполнилось только восемнадцать!

– Да, верно, – нетерпеливо сказала Леони, – но этот глупый закон действует только в Англии. Мы с Патриком уезжаем в Ирландию.

– В Ирландию? – растерянно повторила Клеона.

Леони кивнула.

– Мы сговорились ехать завтра. Клеона, дорогая, прости меня! Тебе, конечно, обидно, но я просто не осмеливалась признаться. Патрик сказал, что тайна останется тайной, только если мы никому о ней не скажем.

– Он увозит тебя в Ирландию? – спросила Клеона.

– К своим родным. Там мы обвенчаемся, и я приму католичество. Если Патрик – католик, я тоже хочу стать католичкой.

Клеона прижала руки к щекам.

– Леони, ты не можешь так поступить. Это убьет сэра Эдварда!

– Папа скорее убьет меня, если поймает нас, – возразила Леони. – Он заявил, что скорее увидит меня мертвой, чем замужем за католиком. Ты же знаешь, только поэтому он и настроен против Патрика.

– Он также считает, что Патрик охотится за твоим приданым, – заметила Клеона.

– Глупости! – воскликнула Леони. – Семья Патрика небогата, в Ирландии мало кто богат, но у них большие земельные владения, огромный замок и множество других домов. Да если бы у него не было ни пенни за душой, я все равно бы его любила!

– А если бы у тебя не было ни пенни за душой, любил бы тогда тебя он? – задала вопрос Клеона.

С удивлением она увидела, как преобразилось лицо подруги. Оно похорошело и засияло счастьем.

– Я знаю, – мягко ответила Леони, – что Патрик полюбил бы меня даже в лохмотьях. Да у меня и на самом деле мало что останется, если я убегу с ним. Папа вычеркнет меня из своего завещания; но он не сможет лишить меня денег, которые положил на мое имя, когда я была ребенком, хотя я ничего не получу до двадцати одного года. Но все это не имеет никакого значения, Клеона. Я хочу только одного – быть с Патриком, стать его женой, тихо и мирно жить с ним. У меня нет никакого желания ездить на приемы, рауты и балы, заниматься всем тем, что прежде мне так нравилось. Я хочу быть только с ним.

– А тебе не кажется, что со временем ты смогла бы уговорить сэра Эдварда принять Патрика как зятя? – нерешительно спросила Клеона скорее оттого, что так полагается, нежели оттого, что была убеждена в этом.

– Ты же знаешь, каким бывает папа, если уж что-то решил для себя, – ответила Леони. – Он впадает в ярость при одном только упоминании имени Патрика. Когда Патрик сделал мне предложение, папа до того разгневался, что я думала, он и вправду отхлещет нас кнутом, как грозился. Патрик даже испугался за меня. Вот почему мы встречались тайком.

– Но как же вы доберетесь до Ирландии? – спросила Клеона. – Я знаю, сэр Эдвард в отъезде, но…

– Все устроено, – заверила ее Леони. – Патрик будет ждать меня в карете в конце подъездной аллеи. Мы постараемся как можно быстрее добраться до Холихеда, меняя лошадей на постоялых дворах, а оттуда на корабле отправимся в Ирландию. Патрик говорит, что с того момента, как мы сойдем там на берег, все будет очень просто. Его родители ждут нас, и, как только с формальностями будет покончено, я стану его женой.

– Но если сэр Эдвард все-таки узнает об этом, – возразила Клеона, – он вас догонит и вернет тебя домой.

– Папа отправился на скачки в Донкастер, – ответила Леони. – Он уехал вчера во второй половине дня. Я рассчитывала весь сегодняшний день собираться так, чтобы мисс Бантинг ни о чем не догадалась.

– Но разве ты сможешь каким-то образом помешать ей отправить к сэру Эдварду грума с письмом сразу после твоего отъезда?

– Именно это меня и беспокоило, – призналась Леони, – но на помощь пришло Провидение.

– Провидение? – переспросила Клеона. – Как это?

– Бедной Бантинг не повезло, – объяснила Леони. – Вчера днем она пожаловалась на плохое самочувствие и пошла прилечь. Выглядела она до того странно, что часов в пять я послала за врачом. Представь себе, выяснилось, что она заболела ветряной оспой!

– Боже мой! – воскликнула Клеона. – Должно быть, она заразилась от детишек Робинзонов.

– Вот именно, – ответила Леони, улыбаясь. – Когда она узнала об их болезни, то настояла на том, чтобы мы их навестили, дабы преподать мне урок милосердия. Мы захватили суп, студень из телячьих ножек, фланелевые нижние юбки, все это несла я! Уже на пороге я почувствовала что-то неладное. Боже, какой там стоял запах! Они, верно, годами не открывали окно.

– Я знаю, что папе неприятно заходить к ним, – отозвалась Клеона. – Только он человек праведный и никогда даже не упомянет об этом. Но мама, по-моему, иногда придумывает отговорки, чтобы не посещать старушку Робинзон. Та уже двадцать пять лет не встает с кровати, и, как мне кажется, ей ни разу не сменили белье.

– Что бы там ни было, Робинзоны наградили Бантинг ветрянкой, – сказала Леони. – Она лежит в комнате с зашторенными окнами, с перчатками на руках, чтобы не расчесать лицо, и стонет. Вообрази: в ее-то возрасте беспокоиться о внешности!

– Бедная мисс Бантинг! – сочувственно произнесла Клеона. – Красотой она никогда не отличалась, но кожа у нее на лице всегда была чистой и гладкой.

– Скажу откровенно: в общем-то я обрадовалась, когда доктор сказал, чем она больна, – призналась Леони – И словно в наказание за мою бессердечность полчаса спустя прибыло вот это письмо.

Она вытащила письмо, спрятанное на груди.

– Оно ведь не от Патрика? – с беспокойством спросила Клеона. Про себя она подумала: если этот красивый и довольно-таки легкомысленный ирландец, покоривший сердце подруги, теперь бросит ее, она сама, как и сэр Эдвард, готова его пристрелить.

– Конечно нет! Патрик уехал сегодня в Йорк нанимать лошадей и карету. Нет, это от моей бабушки.

– От бабушки? – удивилась Клеона. – А почему оно тебя расстроило? Ты же ее не знаешь. Только недавно у нас с тобой зашел разговор о том, что мы обе никогда не видели своих бабушек и дедушек.

– Это верно, но послушай, что она пишет.

Леони разгладила измятый листок, видимо скомканный в минуту досады, и начала читать вслух:

– 48, Беркли-сквер Лондон

«3 мая 1802 г.

Дорогая внучка, после того, как заключили мир с этим проклятым французом, Наполеоном Бонапартом, в Лондоне наступила пора балов и развлечений. Насколько я понимаю, тебе исполнилось восемнадцать и, стало быть, самое время начинать выезжать в свет и появиться в Beau Monde.[2] Следует подумать и о твоем замужестве. Посему я посылаю за тобой свою карету. Ты будешь жить вместе со мной здесь, в Линк-Хаусе на Беркли-сквер, и внук моего покойного мужа, нынешний герцог Линкский, будет лично сопровождать тебя. Под моим покровительством тебя примут в самых известных домах Лондона. Как и я, герцог с нетерпением ждет твоего приезда. Выезжай немедленно. Мои лошади быстро довезут тебя до места.

Остаюсь, дитя, твоей любящей бабушкой.

Магнолия, вдовствующая герцогиня Линкская.»

Клеона, не выдержав, рассмеялась.

– Очень решительное письмо, – заметила она. – Подожди, здесь в конце есть еще приписка, – сказала Леони. – Ты только послушай!

«Карета выезжает в полдень. У тебя она должна быть в четверг. Будь добра, не заставляй лошадей ждать, соберись до их прибытия. Твои платья, какими бы они ни были, для Лондона не подойдут, окажутся старомодными. Все, что тебе понадобится, мы купим на Бонд-стрит.»

– Похоже, твоя бабушка подумала обо всем! – воскликнула Клеона.

– Обо всем, но не обо мне! – с горечью сказала Леони. – Ты не понимаешь. Я почти наверняка знаю, для чего она посылает за мной. Как раз на днях папа говорил мне о ней. Он рассказывал, как все перед ней трепещут, как ее боятся. Он сказал: «Она давно пытается женить внука своего мужа, этого беспутного пьяницу! Я слыхал, что она пыталась обратить его внимание на самых хорошеньких девушек в Лондоне, но он на них и смотреть не захотел. Если он не закусит удила, то скоро спустит все состояние, а вдовствующей герцогине вовсе не хочется узреть такое».

– Не понимаю, – заговорила Клеона. – Почему нынешний герцог не доводится ей внуком?

– Потому что, овдовев, бабушка вышла замуж второй раз. Она была красавицей, и чего только о ней не рассказывали. В юности ее считали ветреной и легкомысленной. Отец выдал ее замуж за солидного пожилого джентльмена, чтобы усмирить ее нрав, но тот не долго прожил после женитьбы. Моя матушка была единственным ребенком от этого брака. Когда она умерла вскоре после моего рождения, бабушка, как и все остальные, рассорилась с папой. Поэтому здесь она никогда не бывала и никогда не приглашала меня к себе.

– А потом она опять вышла замуж? – спросила Клеона.

Леони кивнула.

– Она вышла замуж за овдовевшего герцога Линкского. У него был единственный сын. Но маркиз Берроу как его звали, вместе с женой погиб в дорожной аварии, так что после смерти старого герцога титул достался уже его внуку.

– И как давно это случилось? – поинтересовалась Клеона.

– По-моему, всего два или три года назад, – ответила Леони. – Похоже, что молодой герцог бездельник, но трудно судить наверняка, потому что папа ненавидит герцогиню. Он вечно собирает злые и отвратительные истории о ней и обо всех, кто с ней связан.

– Довольно-таки запутанная история, – заметила Клеона. – Только я никак не пойму, отчего ты так переживаешь. Когда прибудет карета, ты можешь отослать ее обратно.

– Что ты! Это опасно! – воскликнула Леони. – Моя бабушка, очень влиятельная особа. Карета прибудет завтра. Если она каким-то образом узнает, что я убежала с Патриком, то может перехватить нас и помешать уехать в Ирландию.

– Но ведь ей ничего не будет известно три или четыре дня, – запротестовала Клеона.

– А если корабль задержится в порту из-за шторма? – возразила Леони. – Патрик говорит, что такое часто случается. В это время года море нередко штормит. Он рассказывал, что однажды просидел в Холихеде целую неделю, ожидая отплытия корабля. Клеона, что мне делать?

– По-моему, ты напрасно беспокоишься, – отозвалась Клеона. – Разве твоя горничная не может сказать, что ты заболела и лежишь в постели, как бедная мисс Бантинг? Это позволит тебе выиграть время.

– Бабушкины слуги будут слоняться вокруг. Будь уверена, кто-нибудь из них обязательно дознается, что меня нет в доме. Да и потом я пыталась придумать, как сбить со следа мисс Бантинг. Если она обнаружит, что я убежала, то вполне может послать к папе грума с запиской. Тогда быть беде!

– А что ты собиралась ей сказать? – спросила Клеона.

– Я хотела сказать, что не хочу заразиться и поэтому поживу пока у тебя, – ответила Леони.

– Ты представляешь, что со мной будет, если мой отец узнает, что я замешана во все эти обманы и интриги? – спросила Клеона. – Конечно, ради тебя, Леони, я бы на все это пошла, но не думай, что это доставило бы мне удовольствие. Когда папа сердится, он не шумит и не впадает в ярость, как сэр Эдвард. Он говорит тихо, но сразу ясно, что он поражен до глубины души! Я чувствую себя при этом таким ничтожеством; хочется заползти куда-нибудь в укромное местечко и умереть.

– Да, я знаю, – вздохнула Леони. – В детстве мне всегда было легче вынести папину ругань, чем выслушать нравоучение от викария. Но тогда что же мне делать?

– По-моему, лучше всего тебе отправиться в Лондон, – сказала Клеона. – Разве Патрик не может встретиться с тобой там и убедить твою бабушку, что он подходящая партия? Быть может, она согласится на ваш брак хотя бы для того, чтобы досадить сэру Эдварду.



– Я думаю, бабушка хочет выдать меня замуж за своего ужасного внука, – ответила Леони. – Это читается в письме между строк. После того, что говорил папа, я в этом просто уверена! Правда, не исключено, что папа говорил это намеренно. Он вечно толкует о том, какой я стану богатой после его смерти и что только самые благородные и знатные мужчины достойны моей руки.

– Возможно, сэр Эдвард прав, – улыбнулась Клеона. – Подумай, сколько добрых дел ты могла бы совершить, разумно используя эти деньги.

– Не хочу я совершать никаких добрых дел, – проворчала Леони. – Все, что у меня есть, я намерена потратить на Патрика, и никто другой не получит из моих денег ни пенни.

– В таком случае, – отозвалась Клеона, – ничего не остается, как развернуть прибывшую карету и отправить ее обратно порожней.

– И поднять Бантинг на ноги, потому что меня нигде не найти и в доме переполох? – вскричала Леони. – Кто-нибудь обязательно сообщит папе. А ведь в его распоряжении великолепные гнедые, не говоря уже о вороных – да они в два счета догонят любых лошадей, каких удастся найти Патрику. К тому же мы собираемся нанять карету, запряженную только одной лошадью, чтобы не привлекать к себе внимания.

На мгновение наступила тишина. Затем Леони начала плакать.

– Что мне делать, что делать? – стонала она. – Я люблю Патрика, люблю всей душой. Если я его лишусь, то покончу с собой. Мне без него не жить. Клеона, помоги! Ты должна помочь мне!

– Дорогая, но как я могу помочь? – спросила Клеона. – Ты же знаешь, я готова сделать все, что в моих силах. Тут так все запуталось. До сих пор не могу поверить, что ты действительно собираешься выйти замуж за Патрика О'Донована.

– Может, еще и не выйду; может, я останусь здесь и постепенно зачахну, – зарыдала Леони. – Не поеду я в Лондон! Не желаю, чтоб меня выставляли напоказ только оттого, что мой отец богат. Я хочу иметь собственный дом вместе с Патриком, только с Патриком.

Леони плакала горько и беспомощно. Клеона обняла подругу и притянула к себе. Из них двоих она всегда была сильнее. Леони проявляла храбрость до известного предела, после чего падала духом. Клеона понимала: рядом с ней должен быть сильный и решительный человек, чтобы защищать и баловать ее. Она от всей души надеялась, что Патрик О'Донован способен на это.

– Не плачь, милая, пожалуйста, не плачь, – уговаривала она, – мы что-нибудь придумаем. Не верю я, что твоя бабушка и впрямь такая страшная. Ты наслушалась всяких рассказов о ней, вот и испугалась. В конце концов, ты давно с ней не виделась.

– Да, она видела меня только в младенчестве, – подтвердила Леони. – Ну с какой стати ей звать меня к себе, если она даже не знает, как я выгляжу?

Она всхлипнула, потом внезапно вырвалась из объятий Клеоны и воскликнула:

– Она ни разу не видела меня с тех пор, как я была младенцем! Понимаешь, Клеона?

– Да, ты уже сказала об этом, – отозвалась Клеона. – И что с того?

– Она не знает, как я выгляжу, – объяснила Леони. – Не имеет ни малейшего представления. И потом, если на то пошло, не так уж мы с тобой и не похожи.

– Ты о чем? – не поняла Клеона.

– Я говорю о тебе, – ответила Леони. Щеки ее еще были мокры от слез, но голос зазвучал громче, а в глазах засветилась надежда. – О тебе! Клеона, ты поедешь в Лондон вместо меня!

– По-моему, ты помешалась, – сказала Клеона.

– Ничуть. Я говорю очень разумно, – возразила Леони. – Мы с тобой одного возраста, у нас обеих светлые волосы и голубые глаза. Это единственное, что бабушке могли сообщить обо мне. Неужели не понимаешь? Тебе нужно побыть там только до тех пор, пока я не выйду замуж. Как только я стану женой Патрика, никто не сможет разлучить нас, никто!

– Это самый сумасбродный план из всех, какие мне доводилось слышать! – воскликнула Клеона. – Что, по-твоему, будут делать мои родители, пока я разъезжаю по Лондону?

Леони вскочила на ноги.

– Погоди, да погоди же! – вскричала она дрожащим голосом. – Все прекрасно устраивается. Мисс Бантинг больна, а я не могу ехать в Лондон одна, пусть даже с горничной. Кому-то нужно меня сопровождать; почему бы не тебе? Да же твои родители не будут возражать, если мы отправимся вдвоем, да еще в сопровождении моей горничной и доверенных бабушкиных слуг.

Невольно заражаясь ее настроением, Клеона согласилась:

– Да, это могло бы получиться. Кучеру можно велеть не подъезжать к дому, чтобы не заразиться. Кстати, можно было бы сказать, что у мисс Бантинг не ветрянка, а скарлатина. Затем можно было бы остановиться в Норке, а там ты бы получила письмо, где говорилось бы, что ты, поскольку тебе пришлось бы изображать меня, должна немедленно вернуться домой. А мне пришлось бы ехать в Лондон без сопровождающих, только с верными бабушкиными слугами!

– Конечно! – воскликнула Леони. – Ну вот, Клеона, теперь ты и сама видишь, что это возможно. Это в наших силах! Клеона, это в наших силах! И никто ни о чем не узнает, пока я не выйду замуж!

– Довольно. Это все лишь фантазии вроде тех историй, что мы придумывали в детстве, – остановила ее Клеона. – Леони, тебе нужно набраться мужества и либо объяснить бабушке, отчего ты не приедешь к ней в Лондон, либо отправиться туда и выдержать всю тамошнюю суету и ухаживания герцога, охотящегося за приданым.

– Я не собираюсь делать ни того, ни другого, – ответила Леони, – Сегодня в девять вечера я встречусь в лесу с Патриком и скажу ему, что ты едешь в Лондон вместо меня.

– Ну что ты такое говоришь? – рассмеялась Клеона. – Неужели ты воображаешь, что твоя бабушка или еще кто-нибудь хоть на мгновение примет меня за богатую мисс Мандевилл?

Леони встала посередине беседки, залитой утренними лучами солнца, и пристально, словно впервые, оглядела Клеону.

Она увидела овальное личико, окаймленное пышной копной вьющихся белокурых с рыжинкой волос. Волосы растрепались и спутались, поскольку Клеона ехала верхом без шляпы. В этот миг она отбросила их назад, и над большими голубыми глазами с темными ресницами над вздернутым носиком, усыпанным веснушками, открылся чистый лоб. Рот был чуть великоват, чтобы назвать его красивым, но губы дрогнули, и лицо осветила пленительная улыбка.

– Смотри как следует, – насмешливо сказала Клеона. – Ну как, похоже на то, что beau monde примет меня с распростертыми объятиями?

– Только не в этом выцветшем платье, – заметила Леони, – не с веснушками и не с загорелыми руками. Сколько раз я просила тебя надевать шляпу!

– А ради кого мне это делать? – запротестовала Клеона. – Старушке Бетси безразлично, что на мне надето, когда я сажусь на нее. Что же до папы и до мамы, ты и сама знаешь: их головы заняты мыслями о божественном. У них нет времени беспокоиться о внешнем виде своей дочери.

– Знаешь, что сказал о тебе Патрик? – спросила Леони. – Когда он увидел тебя впервые, я спросила, что он думает о моей дорогой, любимой подруге, и он ответил, что если б ты немножко привела себя в порядок, то была бы очаровательной. Правду сказать, после его слов я почувствовала ревность.

– Это очень великодушно с его стороны, – холодно ответствовала Клеона, – но твоя бабушка рассчитывает увидеть красавицу. Не забывай, даже в Йоркшире тебя всегда называют прекрасной мисс Мандевилл.

– Не была бы я богатой, едва ли кто-нибудь даже вспомнил обо мне, – язвительно заметила Леони. – Но сейчас речь не обо мне, мы говорим о тебе! В моих платьях, в конце концов, у нас почти одинаковые фигуры, с красиво уложенными волосами, да еще после того, как на ночь начнешь смазывать лицо лимонным лосьоном, ты станешь ничуть не хуже лондонских красавиц.

– Я не смогу! – воскликнула Клеона. – Это слишком опасно.

– Если ты откажешься, мне не удастся выйти замуж за Патрика. Меня поймают; я знаю, папа меня поймает. Если это случится, я покончу с собой! Вот когда я погибну, ты очень пожалеешь, что струсила и… вела себя отвратительно… ты, моя подруга, которой я до… доверяла и которая клялась всем с… святым по… могать мне!

Выпалив эти слова, Леони горько зарыдала и бросилась ничком на мягкие диванные подушки.

Клеона знала, что в таком настроении Леони будет плакать до тех пор, пока не обессилеет. Придется уложить ее в постель и напоить настойкой опия, чтобы она смогла заснуть или успокоиться. Клеона любила подругу, но знала ее слабости: задор и живость Леони были необычайно заразительны, когда все шло так, как надо, но переходили в черную депрессию, если что-то не ладилось.

– Без Патрика я умру… умру, – причитала Леони.

Клеона глубоко вздохнула.

– Ну хорошо, – пообещала она, – я поеду. Да поможет нам всем Господь! До такого сумасбродства мы еще не доходили.

Леони перестала плакать и села прямо.

– Ты не обманываешь? – сквозь всхлипы спросила она.

– Да, да, поеду, – повторила Клеона, – хотя уверена, что все раскроется, и тогда у сэра Эдварда будет полное право обрушить на меня свой гнев.

Последних слов ее не было слышно, ибо Леони повисла у нее на шее и осыпала поцелуями.

– Спасибо тебе, милая, добрая Клеона! – восклицала она. – Я знала, что ты меня не подведешь! Нам нужно все продумать… у нас так мало времени.

В течение следующего часа обе девушки сидели, вплотную приблизив друг к другу головы, и старались продумать, что необходимо сделать.

– Я должна ехать домой, – проговорила Клеона. – Нужно покормить цыплят. И потом, если не помочь Рози с домашними делами, она никогда их не кончит.

– Так ты скажешь родителям? – спросила Леони.

– Я скажу им, что ты просишь меня поехать вместе с тобой в Лондон. Только вот трудно будет уговорить маму, чтобы она позволила мне носить твои платья. Сейчас мы не можем позволить себе ничего нового. В прошлом месяце папе пришлось купить новую сутану. Его старая до того изъедена молью, что сквозь дырки были видны ноги.

Проговорив все это, она поняла, что Леони думала о своем и ничего не слышала.

– Сегодня вечером я увижусь с Патриком, – сказала она. – Он должен будет где-то перехватить карету и сообщить, что у нас в доме заразная больная. Но они, конечно, подъедут за мной к самому дому, тут уж ничего не поделаешь.

– А если папа придет проводить меня? – спросила Клеона. – Наверняка ему захочется этого.

– Нужно как-то отговорить его. Скажи, что мы отъезжаем позднее, чем на самом деле, а потом мы оставим ему записку, что лошадей, мол, невозможно было долго удерживать и что бабушка прислала еще одно письмо и велела ехать без промедления.

– Знаешь, Леони, – медленно заговорила Клеона, – я начинаю думать, что ты отъявленная лгунья. Никогда мне не доводилось слышать столько лживых домыслов. Вот уж не думала, что ты способна на такой обман.

Помолчав, Леони тихо сказала:

– Я это делаю не ради себя, а ради Патрика. Настанет день, когда ты полюбишь, Клеона. Вот тогда ты поймешь: ради того, кому отдано твое сердце, можно пойти на что угодно, как бы дурно это ни было. Дело не только в том, что, выйдя замуж за Патрика, я буду счастлива. Я знаю, что Патрик будет счастлив оттого, что женился на мне! Мы созданы друг для друга!

Леони говорила с полной искренностью, и лицо ее светилось от радости.

Клеона тихонько вздохнула.

– Вот уж не думала, что кто-нибудь из нас может так влюбиться. Мне казалось, такое случается только в романах.

– Когда-нибудь и ты так полюбишь, – предсказала Леони.

– Вряд ли, – улыбнулась Клеона. – Всем, кого я встречала до сих пор, даже твоему Патрику, я предпочла бы породистую лошадь.

– Ох уж эти твои лошади! В самом деле, Клеона, только о них ты и думаешь! Полюбуйся, на кого ты из-за этого стала похожа! Весь день у нас уйдет на то, чтобы попытаться хоть чуть-чуть привести в порядок твои волосы, хотя бы вымыть их для начала. Потом нужно начать отбеливать тою кожу. Поезжай домой, скажи родителям и к ленчу возвращайся назад. Только ради Бога, будь осторожнее в присутствии слуг. Все они страшно боятся папу. Если они догадаются, что я что-то задумала, то обязательно как-нибудь с мим свяжутся, опасаясь последствий своего молчания.

– Я буду очень осторожна, – пообещала Клеона. – А теперь мне нужно идти, иначе цыплята погибнут от голода.

Она обняла Леони:

– Мне будет ужасно тебя не хватать. Просто не представляю, как я останусь здесь без тебя. И поговорить будет не с кем.

– Но тебя здесь не будет, – возразила Леони. – Во всяком случае, какое-то время. Ты будешь в Лондоне кокетничать с принцем Уэльским и обязательно соберешь вокруг себя уйму поклонников.

– Хочешь, я скажу тебе, что случится, когда я приеду? Твоя бабушка бросит на меня один взгляд и тут же отправит назад в Йоркшир, – сказала Клеона. – Ты можешь себе представить, чтобы мой веснушчатый нос произвел в свете неизгладимое впечатление?

– На нем не останется веснушек, если ты будешь делать то, что я тебе скажу, – парировала Леони. – И, прошу тебя, Клеона, поторопись! У нас очень мало времени, а ведь нужно подобрать тебе платья, сообщить новости мисс Бантинг и уложить вещи. К тому же перед бабушкой тебе достаточно выглядеть прилично, а мне ради Патрика нужно быть красивой! Знаешь, что он сказала мне при последней встрече?

– Нет. Что? – с любопытством спросила Клеона.

Леони неожиданно смутилась.

– Нет, этого я не скажу даже тебе, – сказала она. – Ну, а теперь торопись, торопись, торопись! Пока мы будем собираться, может произойти что-нибудь ужасное! Например, папе занеможется, и он вернется домой! Этот кошмар преследует меня и днем и ночью.

– Все будет хорошо, – тихо произнесла Клеона. – Ты выйдешь замуж за своего Патрика.

У нее вдруг появилась уверенность в том, что Леони добьется своего.

– Ты вправду так думаешь? – спросила Леони, глядя на нее сияющими глазами. – Большего я и не прошу. Жить вместе с Патриком в Ирландии для меня все равно, что очутиться в раю!

Казалось, даже воздух звенел от излучаемой ею радости.

Возвращаясь домой, Клеона все еще слышала голос подруги.

Она действительно любит его, думала Клеона, пока Бетси трусила к дом. Она молила Бога о том, чтобы Патрик О'Донован оказался достойным такой любви и не забывал, что при всей своей импульсивности Леони, натура наивная и простодушная, никогда не ведавшая ни горя, ни забот.

– Ей нужно, чтоб ее любили, – вслух подумала Клеона. – А я сильная, я и так проживу.

Едва она произнесла эти слова, как ей почудилось, будто кто-то незримый смеется над ней. Девушка не могла понять, откуда взялось это неприятное ощущение. Быть может, она бросила вызов Судьбе, и та приняла его?

– Ну и пусть, все равно я не боюсь, – запальчиво сказала она, обращаясь к Бетси, поскольку больше говорить было не с кем. – Ради Леони я справлюсь с кем угодно, даже с беспутным герцогом!

Глава 2

Клеона пребывала в блаженном состоянии. Ее восхищала и будоражила быстрая езда, поражала пышность, с какой было обставлено путешествие. В каждый постоялый двор по пути продвижения кареты были заранее отправлены лошади из конюшни герцогини. Энергичные конюхи проворно выпрягали уставших животных и заменяли их свежими, чтобы впоследствии, дав им как следует отдохнуть, спокойно ехать на них обратно.

Все произошло чрезвычайно гладко. В карете, быстро мчавшейся к Лондону, Клеона наконец-то сидела одна. Ей с трудом верилось, что это не сон.

Перехватив карету по дороге к Холлу, Патрик О'Донован запугал кучера и слуг рассказами об опасной болезни, которой лучше остерегаться. Он направил их на постоялый двор в соседнюю деревню и велел приехать за мисс Мандевилл на следующий день к восьми утра.

Под тем предлогом, что она будет помогать собираться, Клеона уговорила родителей разрешить ей переночевать в Холле. Утром перед отъездом она оставила отцу записку: «К сожалению, Леони пришлось выехать раньше назначенного времени». Выводя на бумаге эти слова, Клеона испытывала угрызения совести оттого, что обманывала человека достойного и праведного, чьи уста, конечно же, никогда не осквернялись ложью. Но неприятнее всего ей было притворяться перед матерью.

– Дорогая моя, я очень рада, что ты едешь в Лондон, – сказала ей мать. – Единственное, что меня беспокоит, так это твоя одежда. Боюсь, родная, мы с отцом позабыли, что ты уже не дитя. Папа в этом не виноват. Мы с тобой знаем, его мысли редко заняты земными делами. Но мне то следовало помнить, что в твоем возрасте я развлекалась на балах и носила красивые платья. Тебе же я не могу дать ни того, ни другого; не представляю, как это можно устроить на папино жалованье!

– Не расстраивайся, мамочка, – ответила Клеона. – Я вполне довольна жизнью. У меня есть Бетси, чтобы ездить верхом, Леони, чтобы шутить и дурачиться, и столько разных дел, что просто некогда вздыхать по веселому обществу! Боюсь только, как бы мне не опозорить тебя. Ведь я совершенно не представляю, что от меня потребуется.

– В том-то и беда, – вздохнула миссис Говард.

Она внимательно пригляделась к дочери, отмечая спутанные волосы и веснушки на носу. Кожа Клеоны, чуть тронутая золотистым загаром, цветом напоминала лепестки чайных роз, что росли под окном кабинета викария и наполняли благоуханием весь сад.



– Я совсем забросила тебя, – почти про себя пробормотала миссис Говард. – Я забыла, что годы летят так быстро.

– Не беспокойся обо мне, мама, – уговаривала ее Клеона. – Тебе нужно заботиться о папе. Как ты сама прекрасно знаешь, на это у тебя уходит все время. Он пропадет без тебя!

– Это верно, – призналась миссис Говард. – Твой отец, Клеона, – святой человек, а святые не думают о повседневных, земных делах. Они до того погружены в мысли о божественном, что могли бы погибнуть от голода, не будь у них жен, дабы ухаживать за ними.

– Точный папин портрет! – Клеона засмеялась. – Но ты, должно быть, знала, что он собой представляет, когда убежала с ним из дома.

Миссис Говард покраснела, как девочка.

– Да, я знала, что он собой представляет, – мечтательно сказала она, – но в тот самый момент, как я увидела твоего отца, я поняла, что он для меня, единственный в целом свете. Кажется, я тебе рассказывала, что уже была помолвлена с другим джентльменом, лордом Барчестером. Правду сказать, это был приятный, обходительный человек, которого мой отец счел достойным и желанным зятем. Но все оказалось напрасно! Твой папа пришел к нам в дом на чашку чая, поскольку мой отец намеревался дать ему место священника в одном из приходов, которыми располагал. Мы взглянули друг на друга и поняли, что всю жизнь ждали этого мига!

– Ах, мамочка, это так романтично! – воскликнула Клеона. – Но скажи мне: разве тебе не хочется хоть иногда, хоть изредка снова очутиться дома, где у тебя было все – служанки, красивые платья, породистые лошади, выезды в свет? Не скучаешь ли ты об этом хоть немножко? Признайся откровенно, мама.

Миссис Говард улыбнулась.

– Если я скажу «нет», это будет звучать как заведомая ложь, – ответила она. – Было бы гораздо естественнее, если бы я с сожалением вспоминала кое о чем из того, от чего отказалась, когда убежала из дома, после полуночи, крадучись, спустилась по лестнице и по газону проскользнула в тень, где меня ждал твой отец, верно? Но клянусь тебе, я совершенно ни о чем не жалею. Я так счастлива! Пожалуй, с матерью у меня не было такой близости, как у нас с тобой. Отец мой был человеком суровым. При всем нашем богатстве и знатности мне всегда было очень одиноко. Поэтому я ни разу не пожалела о том, что убежала. Если б пришлось начать все сначала, я снова поступила бы точно так же! Вот только я начинаю думать порой, что хорошо бы и тебе познать радости и волнения, какие я переживала в девичестве.

– Мне это не нужно, – решительно объявила Клеона.

– Человек никогда не тоскует по тому, чего не испытывал, – возразила миссис Говард. – Нет, Клеона, молодость бывает только раз, и я рада; да, да, очень рада, что милая Леони берет тебя в Лондон. У нее доброе сердце. Вот только не стоило бы вам отправляться одним, без мисс Бантинг.

– Мы поедем в сопровождении слуг герцогини, – торопливо произнесла Клеона. Леони предупреждала ее о подобной реакции родителей. – Конечно же, у герцогини очень представительные слуги; Леони говорит, что они состоят у нее на службе уже не один год. Они сами по себе прекрасные сопровождающие!

– Да, наверное, так оно и есть, – с сомнением сказала миссис Говард. – Но такая спешка! Разве кучер не может подождать день-другой, чтобы мы собрали тебя в дорогу?

– Да мне просто нечего собирать, мама, – ответила Клеона. – Леони обещала одолжить мне все, что понадобится. Платья стали малы до неприличия, и потом вряд ли хоть одно из них годится для появления в свете.

– Да, боюсь, что это так, – удрученно спросила миссис Говард, а затем резковато добавила: – Клеона, пожалуйста, причешись и постарайся хоть немного отбелить загар на руках. Перед сезоном в Лондоне я каждый вечер мазала руки огуречным лосьоном. Правда, моя мама славилась умением приготавливать лосьоны. Боюсь, здесь я совершенно безнадежна.

– Какие глупости. Старая миссис Баггинс говорит, что твой чай из трав в прошлом году вылечил ее от бронхита, а твои припарки из льняного семени очень помогли старому Джарвису. Если бы не они, он бы, наверное, умер.

– Времени, времени мне не хватает! – воскликнула миссис Говард, махнув рукой. – Всегда столько всяких дел. Отец твой, благослови его Господь, не любит навещать бедных без меня. Сегодня он зовет меня с собой, чтобы зайти к миссис Петтифер с Вестсайдской фермы. Бедняжка потеряла своего десятого ребенка и теперь, говорят, безутешна.

– Мамочка, если папа собирается ехать на двуколке, пожалуйста, не давай ему править, – попросила Клеона. – Он или начинает о чем-то думать, или читает молитвы. На прошлой неделе он чудом не оказался в канаве, так мне рассказывал Нед.

– Лучше б тебе не слушать разговоры на конюшне, – сказала миссис Говард без особой, впрочем, настойчивости, словно понимала, что все увещевания здесь бесполезны.

– Так значит, ты отпускаешь меня в Лондон? – спросила Клеона.

– Ну конечно, дорогая, если ты хочешь этого, – ответила миссис Говард.

Клеона обняла мать.

– Ты самая смешная, самая замечательная и самая сумасбродная мама в целом свете, – заявила она. – Я люблю тебя и папу, хоть он часто забывает обо мне. Я уеду ненадолго, а когда вернусь, мне будет о чем тебе рассказать.

– Я обязательно выслушаю все твои рассказы, – отозвалась миссис Говард. – Ах, дорогая, этот разговор возвращает меня в дни моей молодости. Интересно, что сейчас в моде? В мое время носили кринолин и шелковые нижние юбки. Это было очень красиво.

Клеона поспешила в Холл, где Леони занималась сборами в дорогу. Она отбирала платья, которые собиралась отдать Клеоне, а ее горничная, стоя на коленях, укладывала вещи в дорожный сундук с круглой крышкой.

– Патрик сказал, чтобы я брала с собой поменьше багажа, он столько весит, но я не могу оставить ни розовое шелковое платье, ни синюю бархатную накидку с капюшоном, отделанную лебяжьим пухом. В Ирландии наверняка будет холодно.

– До прошлой недели здесь тоже было холодно, – заметила Клеона, – а сейчас уже цветут нарциссы, скоро вовсю распустится сирень.

Леони подошла к окну.

– Клеона, мне страшно, – тихо призналась она. – Страшно покидать родные места. Как ты думаешь, я буду счастлива с Патриком?

– Только ты сама можешь ответить на этот вопрос, – отозвалась Клеона.

Повернувшись к подруге, Леони взглянула на нее сияющими глазами.

– Я люблю его, так люблю, даже в груди больно, – проговорила она, – И в то же время иногда я думаю, что мало его знаю. А ведь если я уеду с ним в Ирландию, папа никогда не примет меня обратно.

– Как раз сегодня мы говорили с мамой, – отозвалась Клеона. – Она сказала – ты же знаешь, моя мама всегда говорит правду, – что никогда нисколько не жалела о том, что убежала с моим отцом.

– Я всегда считала их самыми счастливыми людьми на свете, – сказала Леони. – Иногда я наблюдаю за твоей матерью в церкви, когда твой отец читает проповедь. Она вся сияет счастьем, словно ей только что подарили все самое лучшее в мире.

– Так оно и есть, – подтвердила Клеона. – Они необычайно счастливы, словно молодожены во время медового месяца. Иногда я чувствую себя совершенно лишней. Я бы это чувствовала не так часто, если б они хоть помнили о моем присутствии, но в их мире есть место только для них двоих.

– У нас с Патриком будет то же самое, – убежденно заявила Леони, – я знаю. Так должно быть, потому что после отъезда из дома у меня останется только он.

Клеона обняла подругу за талию.

– Скажи, ты уверена, – спросила она, – ты совершенно уверена, что поступаешь правильно? Еще не поздно передумать. Поезжай сначала в Лондон. Поживешь у бабушки, увидишь свет. В конце концов, здесь ты встречала мало кого из молодых людей. Да, я знаю, ты – самая хорошенькая девушка в графстве, и все сквайры были у твоих ног, но ведь они такие скучные, правда? И потом, многих из них нельзя принимать в расчет, даже если б они набрались смелости и, невзирая на гнев сэра Эдварда, сделали тебе предложение. Леони, не торопись, подумай как следует. Сейчас у тебя есть такая возможность; больше ее не будет никогда.

– Может, у меня больше никогда не будет возможности убежать с Патриком, – возразила Леони. – Клеона, не слушай меня! Я все напридумывала только оттого, что так счастлива и боюсь поверить в собственное счастье. Я знаю, чего хочу – хочу быть с Патриком, стать его женой. Хочу жить с ним в Ирландии в старом полуразрушенном замке, который он называет своим домом. Он будет катать меня по озерам; я стану смотреть, как он удит рыбу в горных речках. Больше мне не придется бояться папиного раздражения и гнева! Или нет, придется! Я знаю, папа попытается застрелить Патрика, когда узнает, что произошло.

Леони поежилась.

– Что, если сегодня вечером вернется папа? – прошептала она. – Поторапливайся, поторапливайся, Эллен! Хватит укладывать вещи! Мне все равно, что брать.

– Вы возьмете с собой все, что полагается, мисс Леони, – спокойно ответила Эллен. – Мужчины вечно толкуют о том, что багажа слишком много и лошадям тяжело, но предложите им оставить хоть один нарядный жилет или взять с собой поменьше галстуков, и они тут же объявят, что об этом и думать нечего. Положитесь на меня, мисс Леони. Я уложу все, что нужно. Лучше подберите что-нибудь поприличнее для мисс Клеоны. Не ехать же ей в Лондон в том, что на ней сейчас.

– Конечно нет! – воскликнула Леони. – Ужаснее этой шляпки я ничего не видала. Снимай, я брошу ее в огонь.

– Ты не сделаешь этого! – запротестовала Клеона. – Не забывай, мне еще нужно сюда вернуться. Как по-твоему, что скажет мне твой отец? После этого для меня не будет никаких поездок ни в Лондон, ни еще куда-нибудь!

Леони закрыла лицо руками.

– Я и впрямь забыла, – призналась она. – Как же я не подумала! Бедная Клеона, на тебя обрушится папин гнев.

– Сделать он мне ничего не может, – заметила Клеона, – а его гнева я не боюсь. Ужаснее всего другое: мои родители расстроятся и будут переживать из-за того, что я им солгала. Это перенести будет гораздо труднее.

– Давай прекратим этот разговор, – попросила Леони, – а то ты и вправду передумаешь и откажешься. Смотри, Клеона, я выбрала для тебя вот это бальное платье из чудесного голубого шелка. Я надевала его только один раз. Откровенно говоря, оно мне не идет, хоть и стоило довольно дорого.

Клеона равнодушно смотрела на наряды. Она подозревала, что бледные пастельные тона, которые гармонировали с молочной белизной кожи Леони, ей не очень подойдут. Но она признавала свою неопытность в этих вопросах и была только рада, что не придется ехать в Лондон в поношенных платьях, которые деревенская портниха перешивала вновь и вновь. С каждой переделкой они все больше теряли цвет, и Клеона наконец начала понимать, что выглядит немногим лучше цыганок из табора, расположившегося неподалеку.

– Возьмешь мою старую амазонку, – говорила Леони, – новую я возьму сама. Слава Богу, размер ноги у нас одинаковый. Нет, если говорить честно, надо признать, что у тебя нога чуть поменьше.

– Рука тоже, – заметила Клеона. – Но я не могу позволить себе купить новые перчатки. Придется как-нибудь вытянуть пальцы и надеяться, что никто не заметит.

Было уже очень поздно, когда Эллен наконец заявила, что закончила, и на сундуках затянули ремни. Девушки отправились спать, но ни одна из них не сомкнула глаз. Утром первой встала Клеона. Она поднялась, когда еще только брезжил рассвет, и внезапно ее охватило желание проехаться верхом по парку. Но она знала, сколько еще нужно сделать, прежде чем в половине девятого подъедет карета. Во-первых, следовало уложить волосы и облачиться в платье Леони – это было куда сложнее, чем надеть какое-нибудь из своих собственных. Нужно было не забыть перчатки, сумочку и веер и, наконец, смазать свой носик огуречным лосьоном; даже более того, припудрить его фиалковой пудрой, которой Леони пользовалась лишь в особых случаях.

– Какая ты элегантная! – воскликнула Леони, когда Клеона была готова.

Сама Клеона была не столь благоприятного мнения о своем облике. Бледно-желтый цвет дорожного платья и плаща придавал загорелой коже неприятный болезненный вид; в соломенной шляпке, украшенной зелеными перьями, ей было неудобно оттого, что шелковые ленты врезались под подбородок. Но она не собиралась жаловаться подруге. Та, полуодетая, возбужденно носилась по спальне, требуя переделать прическу, и, чуть ли не плача, пыталась сообразить, не забыто ли что-нибудь важное.

Потом тонкий, почти истеричный голосок внезапно умолк. Когда Эллен объявила, что по подъездной аллее едет карета, вниз по лестнице спустилась очень бледная, очень тихая Леони.

В первое мгновение Клеона решила, что ее подруга передумала. Однако когда они ступили в холл, Леони заметила на столике адресованное ей письмо. Девушка взяла письмо, щеки ее порозовели.

– От Патрика, – прошептала она. – Должно быть, он приспал его сегодня утром с грумом.

Леони вскрыла письмо, прочитала три слова, размашисто написанные на пергаментной бумаге, и слегка вскрикнула от счастья. Я люблю тебя. Слова эти казались ей написанными огненными буквами.

Бросив на Леони один лишь взгляд, Клеона заметила, что из съежившейся испуганной девочки та внезапно преобразилась в ликующую женщину, идущую навстречу любимому. Леони прижала записку к груди, не оглядываясь вышла из дома и по ступеням спустилась к ожидающей карете.

Клеона вышла следом за ней и ахнула от восторга.

– Эскорт! – громко воскликнула она, не обращаясь ни кому в отдельности. На фоне серого утреннего неба двое верховых в бордовой с золотом ливрее, с фуражками на голове, на великолепных конях представляли величественное зрелище.

В легкую дорожную карету была впряжена четверка лошадей; кучер в толстом плаще и высокой касторовой шляпе с огромной кокардой держал в руках кнут с серебряной рукояткой. Слышно было, как нетерпеливо переступают лошади. К девушкам присоединилась Эллен, дверца закрылась, и карета тронулась.

– Мы едем! – зачем-то вдруг объявила Клеона.

– По мне, так лучше бы побыстрее, – ворчливо заметила Эллен. – Чем быстрей мы отъедем от Холла, мисс, тем легче станет у меня на душе. Мне все кажется, что вот-вот появится хозяин; в хороший мы тогда попадем переплет!

– Папа сказал, что уедет недели на три, – успокаивающе пробормотала Леони, но мысли ее явно были где-то далеко.

– Хозяин может сказать одно, а поступить по-другому, – загадочно высказалась Эллен. – Все эти годы, что я живу в Холле, он меняет свои решения с частотой флюгера.

– Ну, теперь и сторожка привратника осталась позади, – вмешалась Клеона.

Она наклонилась вперед, и внезапно перед ней промелькнула фигура привратника и его четырех детей, они стояли с раскрытыми ртами и смотрели на разукрашенную карету и великолепных сопровождающих.

– Эллен, ты заметила, какие замечательные лошади? – спросила она не потому, что ожидала услышать от Элен восторженный отзыв; просто ей нужно было как-то выразить свое восхищение.

Эллен не ответила. Леони снова и снова перечитывала записку Патрика.

Клеона смотрела на места, которые они проезжали. Никогда прежде она не ездила подобным образом. Плавный ход и быстрота движения кареты привели ее в полнейший восторг.

«Обязательно взгляну на лошадей поближе», – пообещала себе Клеона. Но такая возможность появилась у нее лишь после того, как Леони и Эллен оставили ее одну на постоялом дворе близ Йорка, куда карета прибыла около часу дня.

– Не забудь, что ты – мисс Мандевилл, – напомнила ей Леони, когда путешественницы спускались на землю, чтобы зайти в помещение.

– Постарайтесь долго не задерживаться, – сказала Клеона кучеру, как она надеялась, решительным тоном. – Перед самым отъездом из Холла моя компаньонка, мисс Говард, получила известие о болезни родственника. За ней пришлют экипаж, так что она останется ждать его на постоялом дворе. Поскольку она чувствует себя не настолько хорошо, чтобы путешествовать в одиночку, я решила оставить с ней мою горничную.

Если кучер и удивился, то ничем не выдал своего удивления.

– Очень хорошо, мисс, – отозвался он. – Ее светлость приказала доставить вас в Лондон со всей скоростью, на какую способны эти звери.

– Мы, действительно доедем очень быстро, если судить по скорости с какой мы ехали до сих пор, – улыбнулась Клеона. – Лошади у вас просто замечательные. Вы, должно быть гордитесь ими.

По лицу кучера было видно, что она отыскала путь к его сердцу. На следующий день в Грантеме, когда меняли лошадей, она все-таки поддалась искушению, с которым долго боролась, и обратилась к нему с просьбой.

– Мне как-то нехорошо в карете, – сказала она, выйдя из гостиницы. В карету уже впрягли свежих лошадей, и можно было отправляться дальше.

Кучер вопросительно посмотрел на нее. Она слегка покраснела, сообразив, какое неслыханное предположение собирается высказать.

– Думаю, мне будет гораздо лучше, если я сяду рядом с вами. Скоро стемнеет, и в этих местах едва ли кто-нибудь узнает меня.

– Как пожелаете, мисс, – отозвался кучер и сурово сказал лакею: – Помоги леди забраться на козлы, а сам сядешь в карету.

– В карету, мистер Джебб? – изумленно переспросил лакей.

– Именно! Ты не глухой. Да смотри у меня, не запачкай сапожищами коврик и не очень-то елозь по подушкам. Может, в дороге я тебя и не увижу, да потом все одно узнаю, чем ты там занимался.

– Да, мистер Джебб, – почтительно откликнулся лакей.

Он послушно попытался помочь Клеоне взобраться на козлы, но она опередила его, легко перепрыгнув с колеса на сиденье рядом с кучером и порвав при этом юбку из тафты.

– Ну надо же! – воскликнула она себе под нос, раздосадованная тем, что испортила платье Леони. Но тут она вспомнила, что скорее всего Леони никогда не узнает об этом, да вообще больше не увидит ни юбку, ни прочие наряды, которые ей отдала.

Ладно, раз эта юбка моя, тогда не страшно, приободрившись, подумала Клеона и решительно настроилась провести несколько часов с большим удовольствием.

Она разговорилась с Джеббом. Кучер охотно вспоминал о скачках, которые видел, и о лошадях, с которыми ему приходилось иметь дело. Не переводя дыхания, он перечислил родословные тех лошадей, которые оставили заметный след в разведении чистокровных пород, и даже показал ей, как править четверкой лошадей.

– Вряд ли его светлость правит своим экипажем, – с некоторым пренебрежением заметила Клеона. У нее уже сложилось не очень лестное представление о личности герцога.

– Да нет же, вы ошибаетесь, мисс, – ответил Джебб. – Его светлость отлично правит лошадьми. Правду сказать, говорят, он правит упряжкой цугом как никто другой.

– Да что вы? – удивилась Клеона. Образ изнеженного молодого герцога, прожигающего фамильное состояние за карточным столом, как-то не вязался с рассказом о человеке, искусно управляющим лошадьми.

– Так значит, он интересуется лошадьми? – спросила она.

– Его светлость – большой знаток лошадей, – ответил Джебб. – Сколько раз, бывало, купит он жеребенка на торгах и говорит мне: «Попомни мое слово, Джебб, это будущий победитель». Я-то все думал, он ошибается, но время показывало, что он прав. В том, что касается лошадей, человек – будь он хоть герцогом, хоть пахарем, – руководствуется чутьем. Если это не дано ему с рождения, тут уж ничего не поделаешь.

– Это верно, – согласилась Клеона.

Как ни была она увлечена разговором с Джеббом, однако выражение нескрываемого изумления на лице хозяина очередного постоялого двора, куда они подъехали, заставило ее вспомнить о приличиях.

«Нужно обязательно сесть в карету перед тем, как мы въедем в Лондон», – сказала она себе и тут же с улыбкой подумала, что вряд ли вдовствующая герцогиня будет встречать ее на пороге дома или, словно простая селянка, подглядывать в щелочку между шторами, чтобы узнать, кто приехал.

Ехали они быстро, и Джебб рассчитывал прибыть к Линк-Хаусу на Беркли-сквер часа в три пополудни. Однако когда они въехали в Бедфорд, оказалось, что из-за недавно прошедших дождей вода в реке поднялась настолько, что проехать по мосту стало невозможно. Пришлось делать крюк в дюжину миль, да еще коренник потерял подкову. Под досадливое ворчание Джебба ничего не оставалось делать, как искать кузнеца, чтобы перековать лошадь. Все это заняло много времени. Кроме того, им пришлось возвращаться обратно на основную дорогу, дабы отыскать постоялый двор, где нужно было в последний раз переменить лошадей.

Клеона вымыла руки, отказалась от жареной баранины и двух жирных голубей, предложенных хозяином, и заказала кусок холодной ветчины и чашку шоколада. Она справилась с едой настолько быстро, насколько позволяла скорость обслуживания, но все равно Джебб хмурился из-за вынужденной задержки.

– Не знаю, что скажет ее светлость, – бормотал он. – Не слушает она оправданий, никогда не слушает. Она ждет нас в три часа, а мы теперь прибудем вечером, после одиннадцати.

На самом же деле после полуночи они еще только подъезжали к лондонскому предместью. Клеона собиралась попросить кучера придержать лошадей, чтобы поменяться местами с лакеем, который скорее всего крепко спал в карете, но это задержало бы их еще больше. К тому же, убеждала она себя, кто будет бодрствовать в такой поздний час? Да и Лондон с козел был виден гораздо лучше, нежели через застекленные окна кареты.

Бледная луна, восходившая на небе, освещала серебристым светом узкие улочки, витрины лавок и серые крыши, простиравшиеся, как показалось Клеоне, до бесконечности. Лондон оказался огромным, гораздо больше, чем она себе его представляла. Ей почудилось разлитое в воздухе возбуждающее начало, убеждающее ее в том, что настоящие приключения еще впереди.

Они миновали Тайберн[3] и мчались по молчаливым улицам к Беркли-сквер.

– Да, мисс, – вздохнул Джебб, – опаздываем на девять часов. Одному Богу известно, что на это скажет ее светлость!

– Думаю, что в этот час ее светлость будет спать.

– Очень в этом сомневаюсь, – отозвался Джебб.

Он начал придерживать лошадей, и Клеона заметила впереди дом, освещаемый факелами. Факелы были вставлены в железные чаши ограды по обе стороны от входной двери. Джебб остановил взмыленных лошадей. В тот же миг двери отворились, и на мостовую упала золотистая полоска света. Клеона разглядела с полдюжины лакеев в ливреях. Ахнув, она торопливо поправила шляпку и подобрала юбки, чтобы спуститься вниз.

В это самое мгновение к дому на Беркли-сквер на огромной скорости свернул экипаж. Он остановился так резко, что тянувших его четырех лошадей едва не отбросило в сторону. Правивший ими джентльмен бросил волоки сидевшему рядом груму и ловко спрыгнул на мостовую. Четверо пассажиров в великолепных атласных фраках и панталонах до колен последовали за ним.

Послышалась невнятная речь; с упавшим сердцем Клеона увидела, что они входят в освещенный дверной проем. В состоянии совершенного замешательства она начала спускаться на землю. Величественного и надменного вида слуга с отвращением отвернулся, когда из кареты вывалился полусонный лакей, и с недоверчивым изумлением глядел, как Клеона спускается на землю.

– Позвольте помочь вам, мисс?

– Благодарю вас, я сама справлюсь, – выдавила из себя Клеона.

При виде явного неодобрения, написанного на его лице, она внезапно почувствовала смущение и растерянность и порывисто повернулась к Джеббу.

– Большое вам спасибо за то, что привезли меня, – сказала она. – Я получила огромное удовольствие.

Кучер приподнял шляпу.

– Рад услужить, мисс, – отозвался он.

– Прошу вас сюда, мадам, – высокомерно произнес дворецкий, или мажордом, или кто бы он там ни был, и оробевшая, точно школьница, Клеона последовала за ним. Они вошли в холл. Пятеро джентльменов стояли у самого входа. Когда она появилась, они замолчали и, как один, повернулись к ней. Только теперь она сообразила, хотя могла догадаться и раньше, что все они, как говаривали после охоты сквайры, «под мухой». Джентльмена в синем парчовом фраке сильно пошатывало. Другой, в зеленом атласном, смотрел остекленевшим взглядом, словно не совсем понимая, куда он попал. Третий, тот, что правил экипажем, все еще был в шляпе, лихо сдвинутой набок. Он вышел вперед и обратился к ней:

– Окажите любезность, позвольте познакомиться. По-моему, сегодня вечером у меня не было приема.

Клеона взглянула на него с некоторой нерешительностью. Он был высок, темноволос и хорош собою, пожалуй, красивее человека она еще в жизни не видала. Судя по съехавшей набок шляпе и помятому галстуку, он, должно быть, немало выпил, но при этом владел собою гораздо лучше своих друзей.

– Я – Клеона Ма… Мандевилл, – сказала она, слегка замявшись, когда называла фамилию. – Я приехала навестить ба… бабушку, герцогиню Линкскую.

– Ну конечно! Как же я сразу не догадался! – воскликнул высокий молодой человек. – Вы – та самая богатая мисс Мандевилл! Мы вас ждали, но вы прибыли очень поздно. Я не ошибаюсь, вы действительно путешествовали весьма не обычным образом, рядом с бабушкиным кучером?

Клеона покраснела. В его голосе звучала насмешка; видимо, он испытывал удовольствие от того, что сумел поставить ее в неловкое положение.

Времени на раздумья не было.

– Так путешествовать гораздо интереснее, сэр, – с вызовом ответила она.

Молодой человек рассмеялся. Слегка пошатываясь, он низко поклонился.

– Позвольте представиться, – произнес он. – Ни на что не годный приемный внук вашей бабушки!

Герцог! Клеона не удержалась от удивленного восклицания. Она представляла его бледным и изнеженным, а он оказался сильным, слишком уж широкоплечим, уверенным в себе, невероятно красивым и… пьяным. Сомневаться в этом не приходилось. Приседая в реверансе, она высоко вскинула голову и с осуждением поглядела на него. Он этого явно не заметил.

– Позвольте представить вам моих друзей, – продолжал он. – Сэр Энтони Джевингем. – Щеголь в синем парчовом фраке поклонился и едва не упал. – Лорд Чарльз Ковентри. – Джентльмен в зеленом с усилием попытался изобразить поклон. – Мистер Фредерик Фаррингдон и… – Клеоне показалось, что герцог на мгновение замешкался, – граф Пьер д'Эскур. Джентльмены! Внучка моей бабушки, богатая и очаровательная мисс Мандевилл из Йоркшира!

Герцог вел себя чрезвычайно невежливо, и Клеона это прекрасно понимала. Она сжала зубы. Может, он и герцог, но она не привыкла, чтобы над Ней насмехались. К тому же упоминание о деньгах было во всех отношениях оскорбительным и совершенно излишним.

Она взглянула на последнего человека, которого ей представили. Граф тоже был хорош собой, с черными, влажными глазами южанина и чувственными улыбчивыми губами. Он взял ее руку и поднес к губам.

– Enchante, Ma'm'selle.[4] Должно быть, вы устали после столь долгого путешествия и задержки, которая случилась en route.[5]

Клеона была благодарна ему за понимание и сочувствие.

– Мы задержались из-за того, что в реке поднялась вода и лошадь потеряла подкову, сэр, – ответила она. – Иначе мы бы приехали гораздо раньше.

– Я уверен, что ваша бабушка очень беспокоилась, – с трудом выговаривая слова, заявил герцог. – Джентльмены, идемте, вам пора на покой. Я должен позаботиться о своей Гостье.

Джентльмены послушно пробормотали слова прощания и нетвердой походкой направились к выходу; на улице Их уже ждал экипаж, чтобы развести по домам. После того, как лакей закрыл двери, герцог сказал Клеоне неожиданно трезвым голосом:

– Подозреваю, что, несмотря на поздний час, герцогиня ждет вас.

– Ее светлость в Голубой гостиной, – почтительно заметил мажордом.

– Позвольте проводить вас? – Не дожидаясь ответа, герцог направился в дальний конец холла. Дверь распахнулась, и Клеона увидела большую, изящно обставленную комнату со стенами обтянутыми голубой камчатной тканью. В кресле у камина очень прямо сидела маленькая фигурка.

Впервые с того момента, как девушка вошла в дом, сердце ее тревожно забилось. Бабушку Леони она представляла особой почтенной, но не такой устрашающе важной, какой показалась ей старая дама, в этот момент поднимавшаяся из кресла.

Герцогиня была очень старой, но глаза смотрели зорко и проницательно; создавалось впечатление, что она одна заполняет всю комнату. Она была одета очень изысканно, в шелка с отделкой из кружев и лент. На бледно-золотистом парике, шее, груди и длинных костлявых пальцах сверкали драгоценности.

– Итак, ты прибыла, дитя мое, – сказала она громким пронзительным голосом. – Давно пора! О чем думал этот лентяй кучер, так задержавший тебя в дороге?

Клеона, присевшая в глубоком реверансе, выпрямилась и торопливо сказала:

– Мадам, он не виноват. Мы задержались оттого, что в Бедфордшире река вышла из берегов, а потом одна из лошадей потеряла подкову.

– Не виноват? – возмутилась герцогиня. – Да как смеют мои лошади терять подковы?! Совершенное безобразие! Сильвестр, если б тебя так не одурманила твоя дурацкая страсть к картам, я бы попросила тебя поговорить с кучером.

– Играю я в карты или нет, бабушка, но дара речи еще не лишился, – отозвался герцог, едва заметно усмехнувшись.

– В таком случае объясни мне свое поведение сегодня вечером, – потребовала герцогиня. – Неужели ты забыл, что сегодня у нас обедал русский посол, не говоря уже об остальных двадцати четырех гостях?

Герцог схватился за голову, обнаружил, что до сих пор не снял шляпу, и, сорвав ее с головы, бросил на стул.

– Вот ведь безмозглая голова! – воскликнул он. – Совершенно забыл про посла!

– Ни за что не поверю, – резко возразила герцогиня. – Твой камердинер уверяет, что напоминал тебе о приеме, когда ты переодевался к обеду, а ты ему ответил, что только на полчасика съездишь в «Уайтс».[6] Ты поступил так намеренно! Не отрицай, Сильвестр, я ведь не вчера родилась! А у княгини[7] самый острый язычок в целой Европе! Ну как можно быть таким олухом?

– Когда садишься за карточный столик, как-то забываешь о времени, – ответил герцог, почти оправдываясь.

– Нет, я просто не понимаю, что на тебя нашло, – заявила герцогиня. – Позволь узнать, сколько ты проиграл за сегодняшний вечер?

– Почти ничего, сущие пустяки, – беспечно отозвался внук.

– Сколько? – настаивала герцогиня.

– Если хотите знать, не больше тысячи фунтов, – ответил герцог. – Я исправляюсь, верно, бабушка? Вчера вечером я проиграл десять тысяч, а позавчера – пятнадцать. Скоро я начну выигрывать, и тогда вы будете гордиться мною.

– Гордиться тобою! – Голос герцогини прозвучал, как удар хлыстом. – Гордиться тобою! Ты бросаешь на ветер доставшееся тебе наследство, словно глупый мальчишка, только что кончивший колледж!

Она собиралась еще что-то добавить, но внезапно вспомнила о Клеоне.

– Поговорим в другой раз, – с угрозой сказала она.

– Ничуть не сомневаюсь, – утомленно ответил герцог. – Ваши назидания становятся все длиннее.

– Довольно, – нетерпеливо прервала его герцогиня. – У нас в доме гостья; ее не интересуют наши семейные неурядицы.

– Вы в этом уверены? – вкрадчиво спросил герцог. Темные глаза его встретились с глазами Клеоны, и к своему глубокому изумлению в них она увидела выражение крайней неприязни. Ей показалось, будто ее коснулась ледяная рука. Она поежилась.

– Клеона проделала долгий путь, добираясь до нас, – сказала герцогиня, отворачиваясь от внука. – У тебя несколько растрепанный вид, дитя мое. Надеюсь, путешествие не слишком тебя утомило?

– Конечно нет, – быстро ответила Клеона и постаралась пригладить волосы, сообразив, что их растрепал ветер. После стольких часов, проведенных на козлах рядом с Джеббом, должно быть, она и впрямь представляла собой печальное зрелище.

– Обычно моя карета едет плавно, и подушек там предостаточно, – сурово сказала герцогиня, – так что я всегда в форме, сколько бы часов ни провела в дороге.

Сама того не сознавая, Клеона бросила на герцога умоляющий взгляд. Только бы он не выдал ее, рассказав герцогине, что она ехала на козлах рядом с кучером, оттого так и выглядит. К счастью для девушки, герцог лишь насмешливо глянул на нее. Конечно же, он прекрасно понимал, в каком затруднительном положении оказалась гостья.

– Я… мне стало… немножко нехорошо, мадам, – забормотала Клеона, – и я открыла окно. Поэтому и выгляжу так….. неопрятно.

– Да, поди, и устала, – добавила герцогиня. – Я велю принести горячего супу. Думаю, ты от него не откажешься. Но сначала, не хочешь ли ты пройти в спальню и привести себя в порядок?

– Да, мадам, очень хочу, – с благодарностью ответила Клеона.

Герцогиня взяла со столика рядом с креслом серебряный колокольчик и позвонила. Дверь тотчас отворилась.

– Проводите мисс Мандевилл к миссис Мэтьюз, – приказала герцогиня лакею.

Клеоне просто не верилось, что в такое позднее время в доме еще никто не спит. Экономка в шуршащем шелковом платье со связкой ключей на поясе отвела девушку наверх в просторную и роскошную спальню. В первый момент Клеона могла только молча взирать на постель под балдахином, мягкие ковры под ногами, украшенные герцогским гербом канделябры и огонь, горящий в камине за серебряной решеткой. Две горничные, стоя на коленях, уже распаковывали ее дорожный сундук. Ей подали душистую теплую воду для умывания; еще одна горничная стояла наготове, чтобы причесать и хоть как-то уложить волосы.

Пока служанка причесывала Клеону, к вороту ее платья подкололи свежую кружевную косынку-фишю и надели на ноги другие туфли. После этого экономка проводила ее до лестницы, откуда лакей довел ее до Голубой гостиной и бесшумно открыл перед ней дверь.

Перешагнув через порог, Клеона стала свидетельницей еще одной яростной перепалки между герцогом и вдовствующей герцогиней.

– Бабушка, оставьте меня в покое, – сердито говорил герцог. – Я сам в состоянии разобраться в собственных делах.

– Твой поверенный сообщил мне, что у тебя двести тысяч долгу, – возразила герцогиня. – Если для расплаты с долгами ты думаешь продать землю, то очень ошибаешься. Линкские земли – это неприкосновенная собственность, которую ты обязан оставить в наследство своим детям и внукам. По-моему, я уже говорила, что у тебя один выход.

– Бабушка, ради всего святого! Неужели вы и впрямь думаете, что я буду терпеть какую-то растрепанную деревенщину ради ее приданого? – в бешенстве выпалил герцог.

Герцогиня собиралась ему что-то ответить, но слегка повернула голову и заметила Клеону. На мгновение воцарилась неловкая тишина, а когда Клеона в некотором смущении медленно направилась к камину, герцог резко повернулся и пошел к двери в другом конце комнаты. Он вышел, громко хлопнув дверью.

«Отвратительный человек!» – сказала себе Клеона и впервые подумала, что, пожалуй, с удовольствием будет изображать Леони и, возможно, сумеет преподать этому невоспитанному молодому человеку хороший урок. Он этого вполне заслуживал.

Глава 3

Клеона пробудилась после глубокого сна. В первое мгновение она не могла понять, где находится; затем она вспомнила о Леони, надеясь, что та благополучно приближается к Холихеду.

До чего же было приятно лежать между прохладными, пахнущими лавандой простынями, а не качаться в такт движению кареты. Вновь она вспомнила свое вчерашнее прибытие на Беркли-сквер и подивилась тому, что почти не испугалась. Если бы еще неделю тому назад ей сказали, что она будет представлена четырем довольно пьяным джентльменам и не затрепещет от страха, она бы ни за что не поверила. Даже герцогиня оказалась не такой пугающей, какой она ее себе представляла. Теперь Клеоне было ясно, что больше всего она боялась разоблачения в первый же момент после прибытия. Этот страх пересиливал все прочее.

Первое испытание прошло благополучно. Она корила себя за трусость. В конце концов, как не раз и не два повторяла ей Леони, едва ли кто-нибудь из тех, кто посещал Мандевилл-Холд в Йоркшире, окажется на Беркли-сквер.

Клеона поглубже зарылась в подушки и с восторгом подумала, что сегодня увидит Лондон. Раньше она и представить себе не могла, что сможет совершить такое далекое путешествие, да еще с подобной роскошью.

Мать часто рассказывала ей, как весело проводила здесь время до замужества. Сколько помнила себя Клеона, она любила слушать эти рассказы на ночь, но всегда воспринимала их как волшебную сказку. Ей никогда и в голову не приходило, что с ней может такое произойти. И вот, пожалуйста, она в Лондоне. Правда, под чужим именем, во всяком случае, две-три недели можно радоваться жизни, пока ее не разоблачат или пока не дойдут сюда вести о замужестве Леони.

К счастью, Клеона весьма туманно представляла, как это произойдет. Возможно, Леони напишет герцогине или новости о замужестве дочери дойдут до сэра Эдварда, он приедет в Лондон, и тогда обнаружится, кто занял место его дочери… Клеона содрогнулась, представив себе, как сэр Эдвард обрушит на нее свой гнев и будет кричать, как кричал при ней на своих работников и слуг, а иногда даже на Леони. Ей сделалось нехорошо. Однако она, с присущей ей жизнерадостностью и оптимизмом, скоро успокоилась и решила не тревожиться раньше времени. Может, она сумеет убежать в Йоркшир, как только узнает, что свадьба Леони состоялась. По крайней мере, так она избежит некоторых объяснений и обвинений. Но что бы ни случилось в будущем, сейчас она будет наслаждаться жизнью. Пусть это хоть как-то оправдает гнев, а возможно, и наказание, которые ее ждут, когда обнаружится обман.

Нельзя терять ни секунды, нужно пользоваться каждым драгоценным мгновением, которое ей отпущено! Клеона села в постели. Она начала раздумывать, не вызвать ли кого-нибудь из слуг, но тут раздался осторожный стук в дверь; горничная в чепце почтительно сделала на пороге реверанс и внесла завтрак на серебряном подносе.

– Ее светлость осведомляется, как вам спалось, мисс, и просит быть готовой ровно через полчаса, чтобы не заставлять лошадей ждать.

– Через полчаса! – воскликнула удивленная Клеона. – Сколько же сейчас времени?

– Почти десять, мисс, – ответила горничная.

Чувствуя себя виноватой, Клеона торопливо проглотила завтрак и поспешила умыться. Она надела одно из самых очаровательных платьев Леони и решила, что никогда еще не выглядела так элегантно, соломенная шляпка красиво обрамляла ее лицо, а юбки из дорогого шелка приятно шелестели, когда она начала спускаться по парадной лестнице.

Герцогиню она нашла в Утренней комнате. Та была просто великолепна в шляпе с изумрудно-зелеными перьями, в шелковом платье с отделкой из лент такого же цвета и с ожерельем из сверкающих изумрудов на морщинистой шее.

– Может, в Йоркшире такое платье считается модным, но в Лондоне оно никуда не годится, – ядовитым тоном заявила старая дама.

– Возможно, мы немного отстаем от моды, – согласилась Клеона.

– Никаких «возможно»! – отрезала герцогиня. – Одета ты, девочка, просто ужасно! Нужно немедленно ехать к мадам Бертен и молить Бога о том, чтобы никто не увидел нас, пока ты не оденешься должным образом. Не понимаю, о чем думал твой отец? Отчего он доверился какой-то древней швее, а не заказал тебе платья в Лондоне?

Клеона захихикала. Она ничего не могла с собой поделать. Ей припомнилось, сколько денег истратила Леони на покупку нарядов в лучших лавках Йоркшира! Любопытно, что бы сказала герцогиня, если бы увидела ее, Клеону, в одном из ее собственных платьев, бесформенных, застиранных, которые она носила по многу лет. Откровенно говоря, трудно было вспомнить, когда у нее появилось новое платье в последний раз.

– Можешь смеяться, – мрачно сказала герцогиня, – но смею заверить тебя, дитя мое, это дело серьезное. Одежда чрезвычайно много значит. Даже хорошенькое личико становится неприметным, если его не подать в красивой оправе.

Они отправились в экипаже, запряженном парой прекрасно подобранных рысаков. С не меньшим восхищением Клеона взирала и на лошадей, попадавшихся им по дороге на Бонд-стрит.[8] Лошади везли фаэтоны, на которых восседали денди в слегка сдвинутых набок цилиндрах, кареты с разукрашенными стенками и различные экипажи. В каретах и экипажах ехали элегантные дамы, держа в руках зонтики, защищавшие белоснежную кожу от солнца. Попадались джентльмены верхом на великолепных лошадях; Клеона с радостью отдала бы все на свете, лишь бы хоть раз проехать на одной из них.

Герцогиня толковала о нарядах, перечисляя, какие платья понадобятся в дневное время, для балов, для посещения Воксхолла,[9] для приемов, музыкальных вечеров и верховых прогулок по Роттен-роу.[10] Она все еще говорила, когда Клеону поразила неожиданная мысль, и девушка резко спросила:

– Мадам, кто будет платить за все это?

– Твой отец, разумеется, – ответила герцогиня. – Денег у него предостаточно. Едва ли он пожалеет для своей единственной дочери несколько фунтов, чтобы она заняла достойное место в свете.

У Клеоны упало сердце. Что, если сэр Эдвард откажется платить за платья, заказанные герцогиней? Это вполне вероятно. Что случится тогда? Перед ней словно разверзлась бездонная пропасть. Вся затея выглядела уже не такой безобидной, как вначале, когда ее предложила Леони. Теперь вопрос стоял уже не просто о спасении подруги. Клеона оказывалась лично замешанной в это дело, причем настолько, что могла нанести своему отцу непоправимый ущерб, в лучшем случае, только финансовый.

В паническом страхе Клеона стиснула руки и несколько напряженным голосом сказала:

– Все не так просто, мадам. Как вам известно, мой отец был в отъезде, когда пришло ваше письмо. Он даже не знает, где я сейчас. Мне бы не хотелось без его ведома посылать на его имя счета на крупные суммы.

– Вздор! – резко отозвалась герцогиня. – Хоть я и считаю твоего отца ужасным человеком, но не поверю, что он допустит позора своей единственной дочери.

– Наверно, мне следовало спросить у него разрешения, прежде чем отправляться в Лондон, – медленно проговорила Клеона, пытаясь как-то выкрутиться. – Но в письме вы очень настаивали, и я не видела особых причин дожидаться возвращения отца. Поэтому я последовала вашим указаниям. Но мне не стоит пускаться на большие расходы.

– Мелочный человек! Я всегда это знала, – язвительно произнесла герцогиня. – Мелочный и совершенно непредсказуемый!

– Он… он может отказаться платить, – пояснила Клеона.

– Это меня ничуть не удивит, – бросила герцогиня. – Но себе нужны наряды, и они у тебя будут! Боже мой, девочка, неужели ты думаешь, что в таком виде, как у тебя сейчас, ты можешь привлечь взор хоть одного мужчины?

Клеона поглядела на шелковое платье, которое было на ней, и подивилась, почему бы и нет. В Йоркшире на Леони заглядывались многие, хотя большинство из них сэр Эдвард считал неподходящими женихами. То, что ее платье было не dernier cri,[11] для них не имело никакого значения.

– Сэра Эдварда я беру на себя, – величественно заявила герцогиня. – Я с ним справлюсь. И потом, к тому времени, как он приедет в Лондон, ты, может быть…

Она внезапно замолчала, явно сдерживая слова, рвущиеся с губ, но Клеона поняла, что она хотела сказать, и задрожала от страха. Что скажет герцогиня, когда выяснит, что тратила силы и средства на такую недостойную особу?

Однако в лавке мадам Бертен нетрудно было забыть об испуге. Клеона, никогда не интересовавшаяся нарядами, обнаружила, что восторгается изумительными тканями, большую часть которых только что доставили из Франции. Здесь был лионский бархат всех цветов, ленты, изготовленные там же, кружева и газ, тафта и шелк, вышивка, созданная не иначе как волшебницами. В дополнение ко всему прочему здесь предлагались совершенно очаровательные шляпки. Клеона даже позабыла о том, что терпеть не может головные уборы и предпочитает ходить с непокрытой головой.

Герцогиня заказала с дюжину различных ансамблей. Клеона, исчерпав все доводы против, чувствовала, что ей больше нечего сказать.

– А теперь, мадам Бертен, – приказала герцогиня, – подберите моей внучке что-нибудь из готовых платьев, в которых она сможет ходить, пока не будут сшиты заказанные. Мне просто стыдно находиться с ней рядом, когда она в таком виде, как сейчас.

– Ваша светлость, вы не правы, – замурлыкала мадам Бертен с сильным акцентом. – Мадемуазель молода и привлекательна; одежда для нее не столь важна, как для тех, чья весна уже миновала.

– Одежда важна всегда, – отрезала герцогиня.

Мадам Бертен провела Клеону в маленькую комнатку. Здесь ее одели по последней моде: завышенная талия начиналась под грудью, прямая узкая юбка спадала до земли, но при этом каким-то непостижимым образом подчеркивала фигуру гораздо сильнее, нежели юбка прежнего фасона, начинающаяся от талии.

– Eh bien![12] Этот фасон просто создан pour vous,[13] мадемуазель, – заявила мадам Бертен. – Было бы преступлением прятать такую фигуру под пышными юбками и тафтой, вышедшими из моды.

Клеона с удивлением смотрела на себя в зеркало. До сих пор она и понятия не имела, какой прекрасной формы у нее грудь, как изящно сложена фигура, дразняще проглядывающая сквозь тонкую газовую ткань платья.

Принесли шляпку, не имеющую ничего общего с той, в которой она прибыла в лавку. Впереди поля ее поднимались вверх почти на фут,[14] тулья была до смешного низкой, почти отсутствовала, а края полей украшали крошечные ярко-синие страусовые перышки.

– Test exquisite![15] – воскликнула мадам Бертен. – Mais regardez![16] На плечах и выше локтей у мадемуазель прекрасная кожа, но ее кисти и лицо – quelle horeur![17] – у нее даже веснушки на носу!

– Моя внучка живет в Йоркшире, – сдержанно пояснила герцогиня, словно это был сам ад, куда попадают лишь недостойные.

– Тогда все ясно, – отозвалась мадам Бертен. – Я пришлю к вам моего друга, мистрисс Рейчел. У нее есть лосьоны, которые пригодятся мадемуазель. Пока же даю вам румяна – их нужно слегка накладывать на щеки – и помаду для губ. Мои платья, ваша светлость, нельзя носить с лицом aux naturel.[18]

– Мне прекрасно известно об этом, – сказала герцогиня, – но моя внучка прибыла в Лондон только прошлой ночью. Я привезла ее к вам сразу же, как только она встала. Нам ещё нужно о многом позаботиться, вы и сами понимаете.

Два часа спустя Клеона почувствовала, что изнемогает.

Катаясь верхом или выполняя многочисленные работы по дому, она никогда не уставала. Здесь же из-за духоты и из-за того, что пришлось неподвижно стоять, пока платья подгоняли по фигуре прямо на ней, Клеона начала испытывать утомление. Она вздохнула с облегчением, когда герцогиня сказала:

– Пока достаточно. Возможно, к полудню мы вернемся, мадам, но сначала нужно купить обувь, перчатки, зонтик от солнца и многое другое.

– Merci beaucoup![19] Очень признательна вашей светлости за ваше посещение, – ответила мадам Бертен, приседая в реверансе, когда они покидали лавку.

Должно быть, лошади застоялись, ибо на обратном пути к Беркли-сквер кучер с трудом их удерживал.

Клеона напряженно сидела рядом с герцогиней, глядя на свое новое платье, и судорожно соображала, кто же будет платить за него. Раза два она расслышала цену, названную мадам Бертен, и душа у нее ушла в кончики новеньких атласных туфелек. Но что-то предпринимать теперь было слишком поздно; оставалось лишь продолжать этот маскарад!

На мгновение у нее мелькнула отчаянная мысль во всем признаться герцогине и уповать на ее милость, но вслед за тем она сообразила: до тех пор, пока Леони и Патрик не отплывут в Ирландию, их легко догнать. Почтовая карета едет медленно, и быстрые кони герцогини нагонят беглецов прежде, чем они доберутся до Холихеда.

Нет, она бессильна что-либо сделать. Ощущение радостного предчувствия, с которым она проснулась сегодня утром, уступило место тревоге и беспокойству.

– Мы задержались, – сказала герцогиня величественному мажордому, когда они с Клеоной вошли в холл особняка на Беркли-сквер. – Ленч готов?

– Да, ваша светлость, – ответила дворецкий. – Его светлость в библиотеке.

– В библиотеке? – с явным удивлением воскликнула герцогиня.

– Его светлость только что вернулся из парка, – пояснил мажордом.

Герцогиня проплыла по холлу, точно корабль на всех парусах. Лакей отворил дверь в библиотеку, и стало видно, что герцог стоит у окна, глядя на примыкающий к дому небольшой сад с журчащим в нем фонтаном.

– Сильвестр, какой приятный сюрприз, – заговорила герцогиня. – Но мы благодарны тебе за то, что ты нас подождал.

Он повернулся с улыбкой, оказавшейся неожиданно обаятельной.

– Доброе утро, бабушка, – сказал он, поднося ее руку к губам. – Не хочу вас обманывать: я думал, что вы уже поели.

– В таком случае тебя ждет разочарование, – отозвалась герцогиня. – Мы с Клеоной провели утро в утомительных разъездах и будем есть вместе с тобой.

Герцог взглянул на Клеону. Он явно заметил, как изменился ее внешний облик вплоть до мельчайших деталей.

– Позволительно ли мне сказать, что я рад оказаться в вашем обществе? – спросил он герцогиню. – И поверите ли вы мне, если я скажу это?

– За свою долгую жизнь, – ответствовала герцогиня, – я научилась принимать то, что говорит большинство людей, за чистую монету. Это позволяет избежать бесполезных раздумий и ненужного беспокойства.

Герцог засмеялся, откинув назад голову.

– Бабушка, вы неподражаемы! – объявил он. – Но для меня сейчас еще слишком рано пикироваться с вами. Я проехался верхом в Патни[20] и обратно и теперь голоден как волк. Мой новый конь пугался всего подряд, даже собственной тени.

Поглядев на него, Клеона отметила, что для человека, много пившего накануне, он прекрасно выглядит. «Должно быть, у него прекрасное здоровье», – подумала она.

Герцогиня направилась в столовую. Герцог сел во главе стола, усадив справа от себя герцогиню, а слева – Клеону. Девушка постаралась ничем не выдать своего удивления при виде великолепных золотых и серебряных тарелок, редких орхидей; украшавших полированный стол, не покрытый скатертью. Ей еще не приходилось видеть ничего подобного. На столе стояли хрустальные бокалы для вина, ели они из серебряных тарелок, украшенных герцогской короной, а севрский фарфор, на котором подавали закуски, был настолько прекрасен, что странно было видеть его на столе, а не в музейном шкафчике за стеклом.

Герцогиня бросила на нее взгляд и резко произнесла:

– Ешь, девочка; ты, должно быть, проголодалась!

Солнечные лучи, льющиеся сквозь окна, превратили волосы Клеоны в расплавленное золото. Старая дама разглядывала девушку.

– Никак не пойму, на кого ты похожа, – проговорила она. – Явно не на свою мать. У нее никогда не было волос такого цвета.

– Может, на кого-нибудь из дальних предков, – предположила Клеона, стараясь не подавать виду, что ее пугает этот разговор.

– Да уж, на вашем фамильном древе таких наберется предостаточно, – согласился герцог с несколько кислой миной. – Помню, как в наказание меня заставили читать о моих наиболее прославленных предках. С тех пор я их всех терпеть не могу.

– Будь уверен, твои внуки скажут о тебе то же самое, – раздраженно сказала герцогиня.

– Если они у меня будут, – отозвался герцог, взглянув на нее исподлобья.

Герцогиня посмотрела на него так, словно собиралась сказать в ответ что-то гневное, но передумала.

Клеона понимала, что он намеренно поддразнивает герцогиню, и ей захотелось сменить тему разговора. Однако трудно было заговорить с молодым человеком, который еще вчера грубо над ней насмехался только оттого, что слишком много выпил с друзьями.

Клеона вновь подумала, что он очень красив. Ей всегда казалось, что у мужчин, пьющих много и допоздна, на следующее утро под действием винных паров лица становятся бледными и опухшими. «Вино свою сбирает дань», – было написано в одной из прочитанных ею книг.

Размышляя о событиях предыдущей ночи, она вдруг вспомнила еще об одном и, стремясь снять напряжение, возникшее между бабушкой и внуком, быстро сказала:

– Знаете, мадам, в этом доме есть привидение!

– Привидение?

Ей действительно удалось привлечь их внимание. И герцог и герцогиня с удивлением повернулись к ней.

– Ну да, – подтвердила Клеона. – Прошлой ночью, когда я вернулась в спальню, она была заполнена дымом. Экономка объяснила, что, видимо, засорился дымоход, и пообещала утром послать за трубочистом. Но спать там было невозможно, поэтому она предложила мне переночевать в комнате напротив.

– Почему мне не доложили об этом? – перебила ее герцогиня. – Безобразие! Перед тем, как поместить гостя в спальню, миссис Мэттьюз обязана проследить за тем, чтобы дымоход в ней был прочищен.

– Ладно, бабушка, давайте слушать дальше, – вмешался герцог.

– Словом, я очень устала, – продолжала Клеона. – Как только горничная вынула из постели горячие кирпичи, я тут же забралась туда и совсем уже было заснула, но что-то меня потревожило. Я открыла глаза и возле окна увидела чей-то силуэт.

– Силуэт возле окна? – переспросил герцог. – Это невозможно! Такую иллюзию могут создать разве только отблески огня в камине.

– Нет, огонь едва горел, – возразила Клеона. – В комнате было жарко, и перед тем, как лечь, я раздвинула шторы. Туч не было, светила луна, и прямо на фоне окна я ясно видела силуэт.

– Мужской или женский? – спросил герцог.

– Точно не могу сказать, – ответила Клеона. – Просто темный силуэт. Затем призрак, если это был призрак, пересек комнату и исчез – да, да, исчез! – прямо в стене напротив. Дверей там нет, утром я проверяла!

Завершив рассказ, девушка сделала паузу, чтобы перевести дыхание, и в этот самый момент раздался грохот, заставивший ее подскочить. Один из лакеев уронил сложенные вместе тарелки, и те разлетелись на мелкие кусочки.

Герцогиня проигнорировала случившееся. Она даже не взглянула в направлении шума.

– То, что ты нам рассказала, действительно очень странно, дитя мое, – сказала она. – Никогда не слыхала ни о каких привидениях в этом доме. Если бы такое случилось в Линке, дело другое. Всем известно, что там обитает несколько призраков, слава Богу, все они безобидны!

– Нет, я никогда не слыхал, чтобы здесь водились привидения, – медленно произнес герцог. – Правду сказать, мне думается, что силуэт привиделся Клеоне во сне.

– Конечно, это возможно, – согласилась Клеона, – но все было уж очень реально. Я не испугалась, была слишком сонной. Правда, сегодня утром я вспомнила об этом происшествии, но, убедившись, что вся стена обшита белыми панелями и в ней нет никакой двери, я решила, что мне показалось.

– Полагаю, так оно и есть, – лаконично отозвался герцог, словно история эта больше его не интересовала.

Когда ленч закончился, Клеоне он показался нескончаемым, и герцогиня встала, чтобы выйти из столовой, Клеона услышала, как герцог сказал дворецкому:

– Я хочу поговорить с лакеем, который уронил тарелки. Как его зовут?

– Эдам, ваша светлость. Он у нас недавно.

– Я хочу поговорить с ним, – повторил герцог. – Направьте его в библиотеку и велите подождать меня там.

– Хорошо, ваша светлость.

Герцог проводил герцогиню в Голубую гостиную. Как поняла Клеона, здесь она обычно и проводила большую часть времени. Это была небольшая комната, залитая солнцем. Здесь стояла золотая клетка с попугаем; при их появлении он разразился неприятным смехом.

– Что за грубая птица, – заметил герцог, – Не понимаю, бабушка, как вы его терпите.

– Мне приходится терпеть много грубостей, – отозвалась герцогиня. Он обезоруживающе улыбнулся.

– Touchee, – ответил он. – Вы очень на меня сердитесь?

«Когда он захочет, то может быть обаятельным», – подумала Клеона, наблюдая, как он склоняется над морщинистыми пальцами герцогини.

– Ты бездельник и негодяй, – сказала герцогиня внезапно смягчившимся голосом. Клеона поняла, что она любит своего непутевого внука.

– Это верно, – согласился герцог. – Но вы должны принимать меня таким, каков я есть. Вам это всегда удавалось. Не представляю, что со мной станет, если вы совсем от меня отвернетесь.

– А я и не собираюсь, – заявила герцогиня. – Я спасу тебя наперекор тебе самому.

– Этого я и боюсь, – шутливо сказал герцог.

– Тогда, Бога ради… – начала было герцогиня, но, как бы спохватившись, закончила: – Поговорим об этом в другой раз. Ты сегодня пообедаешь с нами? Это доставит нам обеим большое удовольствие.

Герцог заколебался.

– Да, сегодня я пообедаю с вами, бабушка, – согласился он. – После обеда, как вы сами понимаете, я уеду.

– Завтра вечером я собираюсь вывезти Клеону в свет, – сообщила герцогиня. – В Девоншир-Хаусе будет бал. Я приглашена на него и уже отправила герцогине Девонширской письмо, в котором сообщила, что хотела бы привезти свою внучку. Ты, как я понимаю, не будешь нас сопровождать?

– Нет, бабушка, боюсь, что не буду, – ответил герцог. – Может, я загляну туда ненадолго, но это все, на что я способен. Большего от меня не требуйте.

– Завтра посмотрим, – несколько торопливо произнесла герцогиня. – Пока довольно и того, что сегодня ты обедаешь с нами.

– Какая жертва с моей стороны, не правда ли? – спросил герцог. Внезапно он повернулся к Клеоне и насмешливо сказал: – Вам не кажется, что я прекрасно веду себя по отношению к бабушке и, разумеется, к вам?

Клеона почувствовала, как кровь приливает к щекам. И сам вопрос, и тон, каким он был задан, были явно издевательскими. Но прежде, чем она успела что-нибудь сказать, дверь отворилась, и на пороге появился дворецкий.

– Простите, ваша светлость.

– Ну что там еще? – нетерпеливо спросил герцог.

– Лакей, ваша светлость, – пояснил дворецкий. – Он сбежал! Должно быть, испугался того, что натворил!

– Сбежал, – медленно произнес герцог. Казалось, это слово имело для него какое-то скрытое значение.

– Да, ваша светлость, – с беспокойством подтвердил дворецкий, точно здесь была и его вина. – Это был иностранец, ваша светлость, и работник не очень хороший.

– Что ж, теперь его нет. – В голосе герцога звучало полнейшее безразличие. – Ну да это неважно. Будьте любезны, прежде чем нанять кого-нибудь на его место, обсудите этот вопрос со мной.

– Хорошо, ваша светлость.

В голосе дворецкого прозвучало нескрываемое удивление. По-видимому, раньше такого не случалось. У герцогини тоже был озадаченный вид; старческие глаза сверкнули любопытством, и она спросила:

– Что, интересуешься хозяйственными делами?

– Да нет. Это меня утомляет, – ответил герцог. – Но мне говорили, что поблизости было совершено несколько краж. Я знаю, вы бы очень огорчились, если бы фамильное серебро, которое высоко ценили столь многие из моих прославленных предков, унесли прямо у вас из-под, носа.

Герцогиня в ужасе всплеснула руками.

– Воры и грабители! – воскликнула она. – Да, Сильвестр, ты действительно прав. Мне нужно будет переменить место, куда я прячу свои драгоценности. Горничная до того рассеянна, что частенько забывает убирать на ночь брошь или серьги.

– Чтобы не потерять ничего ценного, лучше заранее принять все меры предосторожности, – заметил герцог. Его тон вновь стал насмешливым.

Герцогиня протянула к нему руку.

– Сильвестр, не играй сегодня в карты, – попросила она. – Хочешь, поедем в Оперу? Или на концерт, устроенный леди Элизабет Фостер, – там будет кое-кто из твоих друзей.

Герцог улыбнулся старой даме. Клеоне даже показалось, что он поддался уговорам, но тут он коротко рассмеялся и отвернулся.

– Не пытайтесь держать меня в узде, бабушка. Я к этому не привык, – сказал он. – Я пообедаю с вами дома, а потом отправлюсь в «Уайтс» или «Уоттьерс».[21] Вы же знаете, у меня руки чешутся от нетерпения поскорее взяться за карты! Au revoir,[22] Клеона. Ваш покорный слуга, бабушка.

Уже на пороге он поклонился им обеим и вышел.

Герцогиня стояла и глядела ему вслед. Куда-то внезапно исчезли властность и сила; Клеона видела перед собой лишь усталую, преисполненную горечи женщину, ведущую безнадежную борьбу.

– Почему он играет в карты? – Вопрос, пожалуй, был дерзок, но девушка не смогла удержаться и не задать его.

– Не знаю, – ответила герцогиня. – Сильвестр никогда раньше таким не был. Он всегда был спокойным и разумным, но где-то с год назад его словно подменили. Это случилось… да, после того, как ему не позволили пойти в армию.

– Не позволили? Кто не позволил? – не поняла Клеона.

– Родственники и опекуны, – пояснила герцогиня. – Он хотел сражаться против Наполеона, но разве можно было это допустить? Он – единственный сын и наследник такого громадного состояния. Тогда-то он и пристрастился к карточной игре. Все бы ничего, но три месяца тому назад день за днем он начал проигрывать крупные суммы. Ну какое состояние это выдержит? В конце концов, молено растранжирить даже самое огромное. Многие говорили мне о его глупости, но что я могу поделать, что?

Голос герцогини дрогнул. Не задумываясь, Клеона обняла ее за плечи и помогла сесть. Словно бы устыдясь собственной слабости, герцогиня чуть тряхнула головой и вновь стала прежней.

– Я тут напридумывала Бог знает что! – резко заговорила она. – Мальчик сам разберется в своих делах. Ему двадцать пять или двадцать шесть? Просто в его жизни наступила такая полоса. Она минует, и Сильвестр поймет, какую он совершил глупость. Во всяком случае, сегодня он обедает с нами, а не с этой женщиной.

– С какой женщиной? – спросила Клеона, едва ли ожидая ответа на свой вопрос.

– О, просто певичка из Воксхолла. Мне говорили, что она красива, но сама я так не считаю. Эти южанки сейчас в моде, и с ними носятся, точно это новые аристократы. Шлюха она и есть шлюха, как ее ни одень и куда ни посади, – раздраженно проговорила герцогиня и добавила: – Но я не должна беседовать с тобой на эту тему. Забудь, что я тут наговорила. Должно быть, старею и начинаю болтать все подряд, не думая о последствиях. Ну да ты, по-моему, девочка разумная. Ты же понимаешь, что у всех мужчин бывают легкие увлечения на стороне. Никто не осуждает их за это, если дело не заходит слишком далеко.

– А что значит «слишком далеко»? – спросила Клеона, почти не рассчитывая на ответ.

– «Слишком далеко» – это когда заходит речь о женитьбе, – сказала герцогиня, поднимаясь на ноги. Голос ее стал почти таким же скрипучим, как у попугая. – Женитьбе на женщине не своего круга, низкого происхождения, которой следует помнить свое место.

Она приложила руку ко лбу.

– Голова болит. Пора пойти отдохнуть, – сказала она. – Позже мы поедем по магазинам, а сейчас я отправляюсь к себе.

Герцогиня прошествовала из комнаты с высоко поднятой головой, но Клеона знала, чего это ей стоило. Внезапно она рассердилась на герцога за то, что он так расстроил старую даму. Она слишком стара для сильных переживаний.

– Он отвратителен! – громким шепотом сказала девушка.

Она припомнила приятный голос, обаятельную улыбку и мимолетное выражение, появившееся в его глазах, когда он увидел, как она входит в комнату перед ленчем. Твердо решив не думать о нем, Клеона взяла со стола книгу и села в кресло. Но едва она успела прочитать страницу, как дверь распахнулась и дворецкий объявил:

– Ваша светлость, прибыл граф Пьер д'Эскур.

Клеона встала.

– Ее светлость удалилась к себе, – сказала она.

– Надеюсь, это не означает, что вы отошлете меня прочь, – раздался голос с иностранным акцентом, и граф Пьер д'Эскур вошел в комнату.

Он был хорош собою на французский манер – темноволосый, смуглолицый, с глазами, прикрытыми тяжелыми веками. Поднося руку Клеоны к губам, граф сказал:

– На самом деле я приехал, чтобы увидеть вас и попросить прощения за наше поведение прошлой ночью.

– Мне нечего прощать, – машинально ответила Клеона.

– Хотелось бы поверить, – произнес он. – Я всю ночь лежал без сна и вспоминал, каким презрительным взглядом вы окинули нас, когда мы подъезжали к дому, возвращала, от игорного стола. Не такой должна была быть ваша первая встреча с Лондоном.

– Я слишком устала в дороге, чтобы что-либо замечать, – сказала Клеона.

Сообразив, что граф все еще удерживает ее руку, она попыталась высвободить ее.

– Вы столь же добры, сколь и прекрасны, – пробормотал он и вновь поцеловал ей пальцы.

Внезапно у нее возникло странное ощущение: будто она играет в какой-то пьесе, а эта сцена заранее сочинялась и репетировалась и была такой же надуманной и не естественной, как плохое театральное представление.

– Да, вы прекрасны! – повторил граф, и Клеона почувствовала, как по ее телу пробежала легкая дрожь.

Глава 4

– Dites moi,[23] почему до сих пор вы ни разу не осчастливили Лондон своим приездом? – с доверительным видом спросил граф, усаживаясь, как отметила Клеона, рядом с ней на диван, а не на стул с высокой спинкой, на который она ему указала.

– Я живу в Йоркшире, – нерешительно ответила она. – Бабушка пригласила меня приехать в Лондон, и я, конечно, подчинилась.

– Naturellement,[24] – одобрил граф. – Но вы, свободный человек, а не рабыня, и у меня такое чувство, что обыкновенно вы не делаете того, чего не хотите.

При этом он пристально посмотрел ей в глаза, и Клеона с трудом заставила себя отвернуться.

– Не будем говорить обо мне, – проговорила она. – Расскажите мне о себе, это гораздо интереснее.

– Зачем утомлять такую юную и жизнерадостную особу, как вы, столь печальной histoire?[25] – тихо спросил граф. – Неужели вы и впрямь хотите услышать, как отправили на гильотину моих родных, конфисковали мои земли, разграбили и сожгли мой дом? Я бежал в Англию в чем был, радуясь тому, что остался в живых.

«Он говорит как-то уж слишком гладко, – подумала Клеона, – словно снова и снова повторяет одни и те же слова». Тем не менее, в ней шевельнулась жалость к этому человеку. Она догадывалась, что в беззаботном и веселом обществе, в котором вращался граф, мало кто проявлял интерес и сочувствие к его невзгодам.

– Сейчас вы вовсе не выглядите бедным, – мягко заметила она.

Граф улыбнулся.

– Неужели я должен говорить вам, что использовал собственную голову? – спросил он. – К тому же мне повезло с друзьями. Теперь я могу вернуться домой и спасти то, что еще осталось. У меня есть основания надеяться, что о моих делах хлопочут перед самим Бонапартом.

– Тогда вам действительно повезло, – заключила Клеона.

– Не настолько, насколько мне бы того хотелось, – сказал он вполголоса. Глаза его говорили красноречивее слов.

Клеона встала.

– Пожалуй, мне следует справиться, не нужна ли я ее светлости, – проговорила она.

– Helas![26] Мои слова чем-то обидели вас? – быстро спросил граф.

– Нет, конечно нет, – ответила она. – Просто…

Он взял ее за руку и вновь усадил на диван.

– Просто вы испугались, – сказал он. – Le suis fou…[27] На мгновение я позабыл о том, как вы молоды и простодушны. Вы такая прелестная, такая желанная, что это… как сказать по-вашему, ударило мне в голову. Мои чувства передались вам. Вы такая sympatique,[28] так все понимаете!

Клеона высвободила руку.

– Граф, вы слишком далеко заходите, – запинаясь, проговорила она. – Да, я смущена и, может быть, немножко… испугана.

Он засмеялся. Это был мягкий, ласкающий смех.

– Вы очаровательны, – сказал он. – Вы не возражаете против того, что я говорю? Ибо я буду говорить это и дальше! Никогда не встречал я существа столь очаровательного но всех отношениях. Вы пленили меня! С первой минуты, как я увидел вас…

– Нет, нет, это неправда, – вмешалась Клеона, перебивая его страстную речь. – Когда вы увидели меня впервые, я была грязной, усталой, растрепанной, и вы наверняка подумали: «Что это за деревенская девчонка и что она делает на Беркли-сквер?»

Граф засмеялся, откинув назад голову.

– Вы неподражаемы, – сказал он. – Нет, я так не думал. Я думал, как прелестно ваше бледное личико с огромными усталыми глазами под очень старомодной шляпкой, которая вам очень идет. Жаль только, что не я, а кучер ее светлости удостоился чести первым показать вам Лондон. Но здесь еще столько интересного, столько увлекательного! Мисс Клеона, позвольте мне познакомить вас с Лондоном так, как это может сделать лишь иностранец. Ведь эти англичане не чувствуют красоты собственного города, а часто – даже его веселья и возбуждения. Когда я прибыл сюда, все мне было внове и поэтому казалось таким excitant.[29] Таким я и хочу показать вам Лондон.

Его предложение звучало так искренне, что Клеона не могла не откликнуться.

– Вы очень добры, – вежливо сказала она, – но что скажет ее светлость?

– Ее светлости это не понравится – Граф чуть улыбнулся. – Но даже ее светлость едва ли рассчитывает на то, что герцог будет постоянно сопровождать вас. Он неуловим, наш веселый друг Сильвестр. Вы позволите мне сопровождать вас?

Он подался вперед и взял обе ее руки в свои. Лицо его оказалось совсем близко от ее лица. Клеона чувствовала, что он прилагает огромные усилия, чтобы очаровать, а быть может, и увлечь ее. Она говорила себе, что этот человек слишком прыток, что нужно быть осмотрительной и держаться от него подальше. В то же время ее волновала и восхищала сама мысль о том, что с ней флиртуют, за ней ухаживают так, как никогда бы и в голову не пришло тем немногим неуклюжим молодым людям, которых она встречала в Йоркшире, или даже более воспитанным деревенским сквайрам. Никто из них даже не взглянул на нее больше одного раза.

На мгновение она опустила глаза, по-женски понимая, как красивы длинные темные ресницы на фоне кожи, ставшей теперь нежно-розовой.

Затем она мягко сказала:

– Это очень любезно с вашей стороны, сэр.

Граф наклонил голову, и Клеона ощутила на тыльной стороне ладони его губы, горячие и требовательные. В тот самый момент, когда у нее мелькнула мысль, что это уж слишком, позади них отворилась дверь. Даже не поворачивая головы, Клеона знала, кто вошел в комнату.

– Черт возьми, – нетерпеливо произнес знакомый голос, – где моя бабушка? Пьер, ты погубишь репутацию девушки, если будешь сидеть с ней наедине!

Граф, ничуть не смущаясь, грациозно встал и ровным, без каких-либо особенных модуляций голосом ответил:

– Я только что попросил у мисс Клеоны позволения показать ей кое-какие уголки Лондона. Разумеется, когда ты будешь чем-либо занят. Мой дорогой герцог, я вовсе не пытался занять твое место, а только выразил желание стать ее добровольным гидом в твое отсутствие.

– Не сомневаюсь, что мисс Клеона, как ты ее называешь, – раздраженно бросил герцог, – с удовольствием примет твое предложение. Если кто-нибудь думает, что я собираюсь таскаться к старым памятникам или нянчиться с зеленой провинциалкой, у того с головой не все в порядке.

Он говорил нахмурившись и глядя на Клеону.

– Я уверена, – нервно сказала она, – что бабушка ни о чем подобном и не помышляла. Это граф думает, что, пока я здесь, мне следует осмотреть достопримечательности Лондона.

– Вы найдете их чертовски скучными, вот все, что я могу сказать, – грубо ответил герцог.

Он прошел через всю комнату и, подойдя к столику с напитками, налил себе портвейна.

– Пьер, хочешь вина? – спросил он, не поворачивая головы. – Или у тебя есть другие дела? Уверен, что уже сейчас тебя дожидаются в полудюжине салонов.

– Мой дорогой Сильвестр, ты, конечно, прав, – отозвался граф. – Не буду злоупотреблять твоим гостеприимством. Я зашел только засвидетельствовать почтение герцогине, а также передать тебе сообщение.

– Сообщение? – переспросил герцог.

– Да, – подтвердил граф, – кое-кто, чье имя я не назову, ждет тебя сегодня вечером в семь.

– Да, разумеется, – ответил герцог. – Передай, что я буду непременно.

Граф поклонился с кошачьей грацией, взглянул на Клеону с невыразимой тоской и вышел из комнаты, мягко закрыв за собой дверь.

Клеона нерешительно стояла возле дивана. Она не знала, то ли ей немедленно уйти, то ли дожидаться, когда герцог заговорит с ней. После минутного колебания она робко сказала:

– Ее светлость удалилась отдыхать, когда объявили о приходе графа.

Герцог повернулся к ней. Клеона заметила, что бокал с вином остался нетронутым. Он стоял и рассматривал ее, похоже, подмечая все до мелочей, ее новое платье, волосы, уложенные по последней моде, слегка подкрашенное лицо и даже маленькие ручки, увы, по-прежнему сохранившие загар, хотя их постоянно смазывали лимонным и огуречным соком.

– Зачем вы приехали? – спросил он.

Вопрос прозвучал резко, точно выстрел из пистолета.

– Герцогиня прислала письмо, – ответила Клеона. – Она предложила мне приехать без промедления. Сэр Эдвард – мой… мой отец – был в отъезде, а поскольку мне это показалось важным, я поступила так, как меня просили.

– А бабушка сообщила, зачем она приглашает вас сюда? – продолжал спрашивать герцог.

– Н… нет, – неуверенно ответила Клеона.

– Конечно, сообщила, – обвиняющим тоном произнес герцог. – Вы приехали сюда по ее приказанию, чтобы выйти за меня замуж. Я же не идиот. Я прекрасно понимаю, что замышляет ее светлость. Ну так позвольте сказать вам откровенно: я не собираюсь на вас жениться! Так что отправляйтесь-ка назад туда, откуда прибыли.

Он вел себя настолько грубо, что Клеона задрожала. Но тут она вспомнила, что он обращается не к ней, а к Леони. Ей было прекрасно известно, какая у Леони чувствительная натура и как глубоко ее ранит подобная грубость. При мысли об этом Клеону охватил гнев.

– Я считаю, что вы, ваша светлость, чрезвычайно грубый человек, – заявила она. – Не говоря уже о том, что самодовольны до отвращения! Неужели вы полагаете, что каждая встреченная вами девушка жаждет выйти за вас замуж?

Выстрели она в герцога из дуэльного пистолета, и то едва ли удивила бы его сильнее.

– Я полагал, что вы приехали именно по этой причине, – произнес он.

– Значит, вы очень ошибались, – отозвалась Клеона. – Я приехала, потому что хотела увидеть Лондон, потому что много лет прожила в йоркширской усадьбе, а там порою очень одиноко, поскольку соседей мало и заняться особенно нечем. Побывать в Лондоне, увидеть свет, получить в сопровождающие ее светлость, такому любая девушка может позавидовать. Может быть, ее светлость и рассчитывает выдать меня замуж за вас или за кого-нибудь еще, меня это не волнует. Могу заверить вас с полной откровенностью: я выйду замуж, только если полюблю, если отдам сердце человеку, который любит меня только ради меня самой.

Сомневаться не приходилось: она полностью завладела вниманием герцога. Хмурый взгляд исчез; он пристально поглядел на нее, а затем спросил:

– Как вы узнаете, что этот человек женится на вас только ради вас самой? Вы богаты, а это непреодолимое препятствие в том, что касается любви! Мой герцогский герб невероятно привлекает всех, кто строит матримониальные планы.

– Это относится только к корыстным женщинам, – возразила Клеона.

– А разве бывают другие? – устало спросил герцог. – Всем женщинам нужно только одно, они хотят завладеть мужчиной, взять у него все, что он в состоянии дать, а затем начинают искать другого.

– Это неправда, – невольно вырвалось у Клеоны. На мгновение она позабыла о том, что выдает себя за Леони, и заговорила от своего имени: – Я знаю, что моя… – Она одернула себя. – М… моя… знакомая бросила все, чтобы убежать с любимым человеком. Это случилось двадцать лет назад, и они до сих пор счастливы. Она была богата, знатна, принадлежала к аристократическому роду, а тот, кого она любила, был бедным, почти нищим священником. Когда они обвенчались, родные оставили ее без денег, друзья от нее отвернулись. Но все это не имело никакого значения! Можете вы это понять? Когда люди любят друг друга, остальное не имеет никакого значения, никакого!

Герцог постоял, с любопытством глядя на нее, а затем опустился в кресло.

– Продолжайте, – сказал он. – Расскажите мне еще о любви другого рода. Я читал о ней в книгах, но ни разу не встречал в жизни. Откровенно говоря, я убежден, что это выдумка.

– Убедить себя можно в чем угодно, – ответила Клеона. – Это просто. Гораздо труднее распознать правду и иметь мужество признать ее.

– Кто научил вас этому? – спросил герцог.

Клеона с трудом удержалась от того, чтобы ответить: «Мой отец». Вместо этого она сказала:

– Вы не верите в искренность моих слов, потому что не хотите этому верить. Быть может, из-за той жизни, какую вы ведете, вам не часто выпадала возможность понять, где же правда.

Лицо герцога внезапно помрачнело.

– Что вы знаете о моей жизни? – резко бросил он. – Если уж на то пошло, какое, черт возьми, вам до этого дело?

– Никакого! Совершенно никакого, – ответила Клеона. – Но вы сами завели этот разговор. Давайте вернемся к тому, с чего он начался. Вы мне предложили – нет, велели – отправляться обратно в Йоркшир.

– У меня действительно нет никакого желания видеть вас здесь, – ответил герцог. – Более того, именно сейчас чертовски неподходящее время для того, чтобы ее светлость занялась моим сватовством. От этого и впрямь можно сойти с ума!

– Мне кажется, герцогиня беспокоится из-за ваших долгов, – заметила Клеона. – Но не тревожьтесь, они не будут оплачены моими деньгами.

При этих словах она не смогла удержаться от улыбки. Собственно, из всего сказанного ею это была истинная правда.

– Единственное, чего я хочу, – чтобы меня оставили в покое, – раздраженно заявил герцог. – Если у меня пусто в карманах, других это не касается!

– Думаю, что в вашем случае это касается сотен других людей, – сказала Клеона. – Вашей бабушки, ваших родственников, друзей, тех, кто вам служит. Сколько людей работает у вас в поместьях?

– Откуда мне знать? – ответила герцог. – Да и потом, денег еще предостаточно. Мои прославленные предки скопидомничали не один десяток лет.

Клеоне показалось, будто говорит он без особой уверенности, точно намеренно пытается поддеть ее.

Совершенно неожиданно для себя она почувствовала, что теряет терпение.

– Я считаю, что вы бесчувственный эгоист, к тому же поразительно глупы, – сказала она обвиняющим тоном. – Что за удовольствие ночь за ночью терять деньги где-нибудь за карточным столом? Никогда не поверю, что в вашем поместье ничего не нужно делать. Там найдутся фермы, требующие починки, сырые и ветхие дома, арендаторы, которым нужна помощь, дети, которым нужны школы, старики, нуждающиеся в уходе. А как поступаете вы? Бросаете на ветер деньги, на которые можно столько сделать! Или для вас гораздо важнее открыть карты и обнаружить, что вам повезло больше, чем другому пустоголовому молодому человеку, которому тоже следовало бы позаботиться о своем поместье и своих делах?

Клеона кончила говорить, почти задыхаясь. Она чувствовала, как горят ее щеки и вздымается грудь, и это еще больше усилило ее смущение. Она вела себя непростительно невежливо! Герцог смотрел на нее словно зачарованный. Но вот он откинул назад голову и расхохотался.

– Браво! – воскликнул он. – Когда вы сердитесь, вы просто великолепны. А какая речь! Я вас поздравляю. Если б вы не были богаты, то могли бы выступать на сцене и заработать целое состояние.

Кровь отлила от ее лица. Клеона почувствовала себя обессиленной и опустошенной. Она отвернулась.

– Извините… меня, – запинаясь сказала она. – Я не должна была… так… говорить. Я… я… поддалась порыву.

– Пожалуйста, не извиняйтесь, – отозвался герцог. – Вы меня заинтересовали. Кто вас всему этому научил? Неужели поместье сэра Эдварда содержится в образцовом порядке? Или вы видите на своих землях столько недостатков, что заподозрили об их существовании и на моих?

– Извините, – опять повторила Клеона.

– Я же сказал, не нужно извиняться, – ответил герцог. – Не ожидал обнаружить такие глубокие мысли и познания о нуждах бедных у столь богатой и избалованной девушки, как вы. Откуда они у вас?

– Простите меня, ваша светлость, – заговорила она, делая реверанс – Мне нужно справиться, готова ли бабушка ехать. Мы должны посетить сегодня множество лавок.

– Поговорим в другой раз, – сказал герцог. – Пожалуй, вам не стоит возвращаться в Йоркшир. Вы занимаете меня своими идеями. Хочется услышать от вас еще что-нибудь.

– Уверена, что ваши друзья гораздо интереснее, – ответила Клеона. – Могу лишь просить у вашей светлости прощения за то, что говорила столь откровенно.

– В таком случае позвольте мне также быть откровенным. Держитесь подальше от графа Пьера д'Эскура. Знакомство с ним не принесет вам ничего хорошего.

Клеона уже направилась к двери, но тут замерла на месте и обернулась.

– По-моему, вы говорили, хотя, может быть, я и ошибаюсь, что он ваш друг.

– Большой друг, – подтвердил герцог, лениво глядя на нее и даже не пытаясь встать.

– В таком случае, – продолжала Клеона по-прежнему тихо, – думаю, что вы, ваша светлость, позволите мне самой выбирать себе друзей, как вы выбираете своих.

Не оглядываясь, она вышла из комнаты и, уже закрывая за собой дверь, услышала смех герцога.

– Отвратительный человек! – громко сказала она, поднимаясь по лестнице. – Отвратительный!

В то же время она не могла не признать, что разговор доставил ей удовольствие. Спор с герцогом и сознание того, что он удивлен ее словами, что мало кто осмеливался так с ним разговаривать, воодушевили Клеону.

«А все оттого, что мне нечего терять», – сказала она себе и поняла: да, именно это и придало ей мужество заговорить откровенно. Если бы она встретила герцога в собственном облике, дочери бедного викария, то никогда бы не осмелилась разговаривать на равных с человеком столь знатным. Если же на ее месте и впрямь оказалась бы Леони, той бы и в голову не пришло сказать такое.

Поднявшись на второй этаж, Клеона направилась к спальне герцогини. Перед дверью стояла ее горничная.

– Ее светлость спит, мисс, – сообщила она Клеоне. – Мне приказано разбудить ее через двадцать минут. После того, как ее светлость проснется, она не заставит себя долго ждать.

– Тогда я пойду к себе и надену шляпку, – улыбнулась Клеона.

Торопиться было некуда. Она дошла до дверей собственной спальни и остановилась, вспомнив о привидении. Конечно же, это был сон, но какой яркий; она словно вновь увидела темный силуэт на фоне окна. Повинуясь безотчетному порыву, Клеона отворила дверь загадочной комнаты. Все ее вещи уже перенесли в ее спальню, а мебель покрыли чехлами. Клеона прошлась по комнате. Разглядывать здесь было нечего, разве только белые панели и довольно интересную гравюру, портрет одного из герцогов Линкских.

Решив, что все-таки это был сон, девушка уже собиралась повернуться и уйти к себе, но внезапно ей пришла в голову неожиданная мысль. Она провела пальцами по всем краям и выступам панелей. Что, если здесь есть скрытая пружина?

Только она подумала, что это опять игра воображения, как вдруг ее пальцы нащупали какую-то выпуклость. Она сильно нажала на нее, и часть панели бесшумно отошла в сторону, словно была хорошо смазана.

Клеона тихо ахнула. Сквозь отверстие была видна крутая узкая лестница. Так вот, значит, каков секрет ее ночного призрака! Кто-то, не ведая, что из-за дымившего в другой спальне камина гостью поместили на ночь здесь, спустился по этой самой лестнице. Зачем он это делал и куда ведет лестница? Сейчас не было времени искать ответ на этот вопрос. Вот-вот герцогиня будет готова ехать с нею дальше. Нужно будет найти время и выяснить, где же заканчивается лестница и зачем кто-то пожелал ею воспользоваться.

Она вернула панель на место. Та закрылась совершенно бесшумно. Теперь ничто не напоминало о существовании потайной двери. Клеона решила, что «призрак», кем бы он ни был, видимо, позднее поднялся по лестнице и вышел из комнаты, даже не заметив ее присутствия. При мысли о том, что кто-то тайком ходит по дому, ей стало не по себе.

Клеона вспомнила о лакее, уронившем тарелки, когда за завтраком она рассказала о привидении. Но откуда лакею знать о существовании потайной лестницы? Знает ли о ней герцог? Клеона решила ничего не говорить ему, пока не разузнает все сама.

Она выскользнула из комнаты и заторопилась в свою спальню. Умом она понимала, что должна бы чувствовать радостное возбуждение при мысли о предстоящей покупке платьев, шляпок и всяческих аксессуаров, видимо необходимых для появления в светском обществе, но теперь гораздо больше ее занимала потайная лестница. Интересно, давно ли она здесь существует?

Особняк был старым, очень старым. Об этом ей говорила герцогиня. Первоначально он был возведен в годы правления Карла II,[30] достраивался при королеве Анне[31] и подновлялся каждым следующим герцогом вплоть до настоящего времени. Лестница эта, размышляла Клеона, могла вести в потайную каморку, когда-то служившую укрытием для католического священника; впрочем, могло найтись множество причин, по которым хозяевам дома потребовался потайной ход. Все это было чрезвычайно интересно: Она дала себе слово в свободное время обязательно почитать историю герцогов Линкских и попробовать отыскать ключ к этой тайне.

Пока же она решила никому ничего не говорить. Приятно было сознавать, что ей известно нечто такое, о чем не знает никто в доме кроме нее и «призрака», даже сам герцог.

– Ну, чем ты занималась, пока я спала? – спросила герцогиня, когда в мягко пружинящей карете они ехали по Бонд-стрит.

– К вам заходил с визитом граф Пьер д'Эскур, мадам, – ответила Клеона.

– Не доверяю я этому человеку, – резко сказала герцогиня, – несмотря на все его изысканные манеры.

– Почему ваша светлость ему не доверяет? – спросила Клеона.

– Не только потому, что он имеет наглость волочиться за любой женщиной любого возраста, лишь бы на ней была юбка, – отвечала герцогиня. – В нем есть что-то фальшивое. Может, слишком уж часто он вспоминает о своих благородных предках. Может, как я подозреваю, он преувеличивает размер и ценность поместий, которых лишился во время революции. А может, просто потому, что он, по-моему, плохо влияет на герцога.

– Плохо влияет? – удивилась Клеона. – Не верится, чтобы кто-нибудь мог повлиять на герцога.

– Вот тут ты как раз и ошибаешься, – раздраженно бросила герцогиня. – С тех пор, как Сильвестр подружился с графом, он стал еще безрассуднее и безответственнее. О, я знаю, по отношению к графу он часто ведет себя грубо и вызывающе, но они неразлучны. Судя по тому, что я слышала, а мне известно почти все, о чем толкуют в свете, именно граф познакомил моего внука с этой певичкой, которая отнимает у него столько времени.

– Граф предложил показать мне Лондон, – сказала Клеона.

Герцогиня хмыкнула.

– Он из тех, кто охотится за приданым, уж мне ли не знать эту породу! А у тебя очень большое состояние, девочка.

– Может быть, вы предубеждены против него?

– Я предубеждена? – воскликнула герцогиня. – Если б это не было правдой, я бы надрала тебе уши за такое предположение. Разумеется, я предубеждена против всех этих беспутных приятелей без гроша за душой, которые присосались к моему внуку. Будь я мужчиной, перестреляла бы их всех: графа Чарльза Ковентри, Энтони Джевингема, Фредди Фаррингдона. Все они глупы как пробка. Уж казалось бы, Сильвестр должен это сообразить.

Герцогиня говорила с такой горечью, что Клеоне стало ее жаль.

Она любит его, подумала девушка, и страдает из-за его безразличия и глупости.

– О чем еще говорил граф кроме того, что предлагал тебе свои услуги? – спросила герцогиня.

– По-моему, для этого он и заезжал, – ответила Клеона. – Ах нет! Я совсем забыла. Еще у него было сообщение для герцога.

– Что еще за сообщение? – нахмурилась герцогиня.

– Он сказал, – пояснила Клеона, чувствуя, что лучше бы ей не повторять эти слова, – что одна безымянная особа будет ждать его светлость в семь часов.

– Безымянная, как же! – ядовито сказала герцогиня. – Уж мне-то известно ее имя. Это та самая писклявая итальянская певичка. Значит, сегодня мы его больше не увидим. Я и впрямь надеялась, что он пообедает с нами. Черт побери этого графа! Я готова придушить его собственными руками.

Герцогиня долго пребывала в отвратительном настроении. Делая для Клеоны покупки, она критиковала каждую мелочь и придиралась к продавцам, едва ли не доводя их до слез. Только когда они возвращались домой, герцогиня соблаговолила почти что извиниться.

– У меня, старухи, отвратительный характер, дитя мое, – произнесла она. – Придется тебе мириться с этим.

– Мне очень жаль, что мои слова огорчили вас, – отозвалась Клеона. – Будь я умнее, не стала бы говорить о графе.

– Не сказала бы ты, сказал кто-нибудь другой, – возразила герцогиня. – И без того невесело быть старой. А если вдобавок еще и не знать, что происходит! Я люблю знать обо всем. Правду сказать, я решительно намерена знать обо всем, и если смогу что-то исправить, то сделаю это. Да что там, никаких «если»! Я обязательно сделаю это!

У герцогини был такой воинственный вид, что девушка не нашла в себе ни желания, ни мужества с ней спорить. Она понимала, что планы старой дамы обречены на провал. Любопытно, что бы подумала герцогиня, если б узнала о разговоре, произошедшем между нею и герцогом. Разумеется, герцогиня сочла бы неприличным то, что двое молодых людей обсуждают подобные темы. Ее бы это не просто рассердило, а возмутило. Герцогиня принадлежала к тому же поколению, что и родители матери Клеоны, считавшие, что молодые ничего не смыслят и должны с благодарностью соглашаться на наиболее подходящие и выгодные браки, устраиваемые для них, невзирая на их собственные чувства.

Карета остановилась. Выбежавшие лакеи расстелили красный ковер, открыли дверцу, помогли герцогине и Клеоне выйти и проводили в теплый и уютный дом. Казалось невероятным, что всего лишь несколько дней тому назад она, Клеона считала пределом роскоши жизнь в Мандевилл-Холле, а уж в своей полудеревенской жизни ничего подобного не видела.

Герцогиня прочитала записку, поданную дворецким на серебряном подносе.

– Прекрасно, – объявила она. – Поскольку его светлость явно не собирается сегодня вечером снизойти до обеда с нами, я написала графине Джерси, спрашивая, не можем ли мы приехать к ней на обед. Надень что-нибудь понаряднее, дитя мое, потому что после обеда мы поедем в Олмак.[32] Пора представить тебя в Лондоне кое-кому из влиятельных людей. Если мы прибудем без сопровождающего, леди Джерси обещает найти для нас кого-нибудь.

К герцогине вновь вернулось хорошее расположение духа.

– Это было бы замечательно, – отозвалась Клеона. – Если я вам сейчас не нужна, мадам, я хотела бы пойти к себе и написать письмо.

– Да, разумеется, – милостиво согласилась герцогиня. – И немного отдохни перед обедом. Я пришлю свою горничную причесать тебя. Твоя прическа все еще не совсем dernier cri.[33] Сегодня ты должна быть в лучшем виде.

– Да, конечно, мадам, и большое вам спасибо, – поблагодарила Клеона.

– Да не забудь что-нибудь сделать со своими руками, – крикнула ей вслед герцогиня, – Сейчас они больше походят на руки сборщика хмеля.

Клеона не смогла удержаться от смеха.

Придя к себе, она смазала руки лосьоном, купленным у мистрисс Рейчел по цене, которая показалась ей непомерно высокой, и наложила на лицо смягчающий крем.

– Вернусь домой, мама просто меня не узнает, – сказала она своему отражению, а затем села к бюро писать письмо.

Она намеренно старалась не вдаваться в подробности, да бы позднее, когда обман откроется, ее не обвиняли в том, что она лгала сверх всякой меры.

Письмо давалось с трудом, но Клеоне все-таки удалось с ним справиться. Она описала дорогу до Лондона, лошадей, лавки, герцогиню – словом, все, что касалось общих мест и не позволяло догадаться, что Леони с ней нет. Однако девушка понимала, что ее отцу все равно будет трудно простить ее.

На какое-то мгновение она пала духом. Не в ее натуре было скрытничать или обманывать тех, кого она любила. Но тут же с оптимизмом молодости Клеона улыбнулась. Что бы ни случилось в будущем, сейчас ее ждали неведомые приключения, и она не собиралась упускать ни одного из них.

Она посыпала письмо песком, чтобы высохли чернила, положила его на бюро и подошла к окну. Там, снаружи, находился Лондон, волнующий, волшебный город, о котором Клеоне предстояло узнать многое, прежде чем она вернется в далекий и пустынный Йоркшир.

Ей были видны цветущие кусты и аккуратные цветочные клумбы. Внезапно прямо под ее окном кто-то вышел из дома и направился к элегантному фаэтону, заворачивающему к особняку.

Это был герцог в цилиндре, слегка сдвинутом набок. По тому, как он вскочил в фаэтон и взял вожжи у грума, она поняла, что ему не терпится поскорее уехать. Рядом с ним уселся какой-то человек, одетый не менее элегантно. Клеоне показалось, что она узнала Фредди Фаррингдона, представившегося ей накануне ночью, но полной уверенности не было.

Грум сел позади. Герцог легонько стегнул лошадей, и они рванули с места. В лучах вечернего солнца поблескивали уздечки; хвосты и гривы колыхались в такт движению.

Внезапно Клеоне страстно захотелось оказаться в фаэтоне рядом с герцогом, наблюдать, как он управляется с вожжами, слушать стук копыт и ощущать скорость движения – так быстро ездить ей еще не приходилось.

Она открыла окно и высунулась наружу. Фаэтон завернул за угол и удалялся по Беркли-стрит. Никогда прежде ей не доводилось видеть столь элегантного и модного экипажа. Никогда не видела она таких великолепных лошадей и такого ловкого возницу. В самом герцоге, в коляске, да и во всем прочем было нечто надежное и внушающее доверие. Но вот экипаж скрылся из виду.

В этот миг Клеона едва удержалась от слез. Почему-то она вдруг почувствовала себя одинокой и покинутой.

Глава 5

Синьорина Дория ди Форно подбежала к открывшейся двери и картинным жестом протянула навстречу герцогу руки.

– Ваша светлость! Я так долго жду! – произнес грудной голос с ласкающей интонацией. Черные глаза, обрамленные густыми ресницами, смотрели на герцога почти с обожанием.

– Граф передал твое приглашение, – сказал он. – Не ожидал, что ты так скоро вернешься в Лондон.

– Cielo![34] Там был ужас! – с содроганием вскричала она. – Так скучно! Так тоскливо! Так пусто! Доктора говорят мне отдыхать, а не умирать со скуки.

– Все равно, выглядишь ты лучше, – заметил герцог. – Ну что, собираешься петь сегодня или подождешь до следующей недели?

Синьорина пожала красивыми плечами.

– Я думаю, – кокетливо сказала она, – больше не пою в Воксхолле никогда.

– Больше не будешь петь! – воскликнул герцог. – Но что случилось? Неужели этот негодяй Габор расторг контракт или мало платит?

– Нет, нет, он платить щедро. Каждый раз, когда я говорю с ним, он даст больше. Он знает, что я привлекаю публику. Публика любит меня, хочет слушать мой голос. Это другое.

– Тогда что же? – задал вопрос герцог.

Синьорина отошла от него и, встав у окна-фонаря, стала глядеть на улицу. На светлом фоне отчетливо вырисовывался ее силуэт, так что можно было любоваться скульптурной красотой шеи и плеч, тонкой талией и вздымающейся над ней хорошо развитой грудью, столь характерной для оперных певиц.

– Так что же случилось? – повторил герцог, поскольку итальянка молчала.

– Я думаю, я устала от Лондона, – тихо произнесла она. – Что здесь для меня хорошо? Только работа и деньги! Нет любви, нет… как это у вас говорят… восхищения мне – женщине.

– Ты же знаешь, что это не так, – отозвался герцог.

– Нет, так! – с внезапным гневом бросила она. – Ты приходишь, ты делаешь любовь, я – твоя любовница! Но ты был такой самый и с другими женщинами! Ты говоришь о свадьбе – говоришь, и что дальше? Ничего! Совсем ничего!

Голос синьорины поднялся в неожиданном крещендо. Герцог прошел в глубь гостиной и налил себе бренди. Бутылка стояла на подносе рядом с двумя бокалами.

– Мы уже говорили об этом, – несколько холодновато произнес он.

– Si, si, я знаю, – ответила Дория ди Форно. – Мы говорим и говорим. Ты делаешь мне любовь и уезжаешь домой, а я остаюсь одна. Одна в этой холодной неприветливой стране, где все чужие. Они хлопают, когда я пою, но для них я лишь развлекательница – и больше ничего!

Герцог сделал глоток и поперхнулся.

– Что это за гадость?

– Гадость? – воскликнула синьорина. – Тебе не нравится этот бренди? Этот лучший, что я могу позволить. Если ты, мой прекрасный герцог, хочешь другое вино, ты должен дать для него деньги.

– По-моему, я оплатил не одну, а множество бутылок, – негромко заметил герцог.

– Они кончились! Все кончилось! В подвале пусто! В кладовой ничего нет! Скоро платить за дом, а что ты? Разговариваешь и уезжаешь!

Герцог поставил бокал с бренди, подошел к маленькой разгневанной женщине и пальцем приподнял ее подбородок.

– Мне нравится, когда ты злишься, – сказал он. – Ты шипишь, как рассерженный котенок. Давай не будем ссориться Дория. Сегодня у меня хорошее настроение. – Он хотел поцеловать ее в губы, но итальянка увернулась.

– Хорошее настроение? – переспросила она. – Ты выиграл деньги?

Герцог покачал головой.

– Нет. Мне опять не повезло. Но удача вернется ко мне, так что не волнуйся понапрасну, Дория. Она вернется, и тогда ты получишь изумрудное ожерелье, которое тебе приглянулось. Я велю отложить его, чтобы не купил никто другой.

– Ты думаешь, они хранят его двадцать, тридцать, сорок лет? – гневно спросила Дория. – Эти проклятые карты!

– Не говори так, – запротестовал герцог. – Вчера вечером твой приятель граф сорвал крупный куш. Он сказал, что утром пришлет тебе цветы.

Синьорина скорчила гримаску.

– Maledizone![35] – воскликнула она. – Цветы! Какой толк в цветах, когда ты хочешь есть!

– Могу также сказать, что он выиграл двести фунтов.

– Двести фунтов! Ну и что? Он мне их не дать. Это ты должен стараться, чтобы – как ты говоришь? – сорвать куш.

– Да, конечно, – устало отозвался герцог. – И я делаю все, что в моих силах. Просто на данный момент фортуна отвернулась от меня.

– Почему ты не играть с кем-то другим? – предложила синьорина. – Граф мне говорить, ты всегда выбираешь одних трех приятелей. Они более умные, чем ты! Пригласи кого-то еще в клубе. Может, это даст тебе удачу.

– И оставить этим трем бандитам все мои деньги? – спросил герцог. – Дория, дорогая, я должен отыграться. Вот увидишь, удача вернется ко мне.

– А пока я должна быть довольна обещаниями? – спросила синьорина Дория. – Dawero![36] Обещания, ваша светлость, меня не кормят. Думаю, я уезжаю.

Она не сводила с герцога глаз, точно проверяла, как он отреагирует на ее слова.

– Куда же ты поедешь?

Синьорина пожала плечами.

– Куда угодно, – ответила она. – Рим, Мадрид. Но я думаю, я уезжаю в Париж. Наполеон Бонапарт – он покровитель искусству. Опера переполнена каждый вечер. Там собирается элита Парижа, Жозефина Бонапарт приходит в своих знаменитых драгоценностях. Новое общество наряднее, чем Версаль до революции. В Париже я буду с большим вниманием, так?

– А как же я? – спросил герцог.

Он заметил, как уголки красивых губ тронула улыбка, когда она, отворачиваясь, сказала с показным равнодушием:

– В Англии много красивых женщин.

– Но ты же знаешь, что я люблю тебя, Дория.

– Я не уверена здесь, – ответила она. – Возможно, когда я уехала, ты чувствуешь одиноко и, может быть… может быть, даже едешь за мной.

– Хорошая мысль, – одобрил герцог. – Можно сказать, чертовски хорошая мысль! Теперь стало модно ездить в Париж, говорят, Первый консул ежедневно дает аудиенцию восхищенным британцам, и те внимают каждому его слову.

– Я думаю, – медленно произнесла синьорина, – когда ты видишь Наполеона, он тебе тоже нравится. У него есть – как это сказать? – внушительность. Ты чувствуешь, что рядом с другими он – гигант.

– Верю тебе на слово, – мрачно отозвался герцог. – Так значит, ты решила меня покинуть?

У синьорины вырвалось негромкое восклицание.

– Нет, нет, я не хочу ехать! – заверила она и, приблизившись, обняла его. – Я люблю тебя, мой красивый герцог! Скажи, что мы женимся, и я не еду.

– Дория, мы уже тысячу раз говорили об этом, – устало ответил герцог. – Ты знаешь не хуже меня, что до двадцати семи лет я не могу жениться без согласия моих опекунов. Если я это сделаю, то денег у меня будет еще меньше, чем теперь.

– Но ты герцог – герцог! – воскликнула Дория.

– От этого у меня в кармане денег больше не становится, – возразил герцог. – Я в долгах, Дория. Никто не знает этого лучше, чем ты. Если опекуны прекратят ежемесячно выплачивать мне деньги, то на меня накинутся кредиторы, точно свора голодных собак.

– Твои опекуны, кто они? – спросила итальянка.

– Неприятные ворчливые старики, назначенные моим отцом. Он предоставил им право превратить мою жизнь в ад, – ответил герцог. – Моя бабушка, вдовствующая герцогиня, тоже входит в их число.

Синьорина воздела руки к небесам.

– А! Она страшная, эта женщина! Знаешь, как она вела себя последний раз, когда я петь в Воксхолл?

– Нет; как она себя вела? – с любопытством спросил герцог.

– Старая дама сидит в ложе у сцены. Когда я закончаю мою самую страстную, мою самую трудную арию, она громко говорить, так что все могут слышать: «Хороший голос, но я слыхала и получше». Maledizone! Если бы я имела в руке кинжал, я бы убивала ее! Вот твои англичане – холодные, черствые, без чувства. Если бы я пела в моей стране или даже во Франции, все были бы в слезах! Они бросили бы к моим ногам свои драгоценности, деньги, сердца. А твоя бабушка говорит холодные жестокие слова, и я хочу умирать, потому что меня не ценят.

В глазах герцога мелькнула тень усмешки, но он проговорил успокаивающим тоном:

– Моя бабушка – сама себе закон. Как известно, она выговаривала даже принцу Уэльскому; он ее просто боится. Не думай об этом, Дория. Я считаю, что у тебя удивительный голос. Как это о нем отозвался Фредди? «Ноты расплавленного золота».

– Фредди так сказал? – Синьорина Дория расплылась в улыбке. – Какой милый! Поцелуй его за меня и скажи: когда я его вижу следующий раз, я пою только для него.

– Он будет чрезвычайно польщен, – заверил ее герцог. – И, пожалуйста, давай покончим с этими глупыми разговорами об отъезде. Ты же знаешь, Дория, я не могу без тебя.

– Это правда? – Итальянка откинула назад голову и внимательно взглянула ему в лицо. – Я люблю тебя, люблю тебя всем сердцем, но ты меня мучаешь! Ты делать меня такая несчастная. Я не знаю, что сделать. Я думаю, что, если я оставаться здесь, я умираю от любви. Но, думаю, если уехать, это будет хуже, потому что мне не видеть тебя.

– Дория, ты такая милая! – произнес герцог и крепко прижал ее к себе. Их губы встретились. Вслед за тем итальянка взяла его за руку и быстро увлекла в надушенную темноту соседней комнаты.

Почти час спустя герцог в сдвинутой набок шляпе вышел на улицу, где в тени стоял его фаэтон. Достопочтенный Фредди Фаррингдон удерживал лошадей.

– Долго ты сегодня, – укоризненно заметил Фредди. – Лошади, черти, не стоят на месте. Пришлось три раза объехать парк и дать им слегка порезвиться.

– Надеюсь, ты не содрал краску с колес, – язвительно сказал герцог, усаживаясь в фаэтон и забирая у приятеля вожжи.

– Если ты считаешь, будто я способен поцарапать чужие колеса, то очень ошибаешься, – отозвался Фредди Фаррингдон. – Я ничуть не прочь проделать это с моими собственными, но позволь я себе такое с твоей коляской, мне бы несдобровать.

– Совершенно верно, – подтвердил герцог. – Но досталось бы тебе не от меня, а от моего главного конюха.

– Если хочешь знать, то я считаю, что Эббот много себе позволяет, – откликнулся Фредди. – Ему не очень-то нравится, как ты сам обращаешься со своими собственными лошадьми, что уж говорить о том, когда вожжи берет кто-нибудь из твоих друзей. Совсем недавно он повел себя просто непозволительно дерзко с Чарли, когда тот вернул твою гнедую со сломанной уздечкой.

– Чарльз был навеселе, – резко возразил герцог. – Если б я понял это, никогда бы не позволил ему править.

– Вот что я тебе скажу: я не желаю, чтобы Эббот переживал из-за меня. А посему в следующий раз, когда тебе захочется подольше задержаться у своей красотки, можешь захватить с собой грума.

– Ты же знаешь, нельзя допустить, чтобы он сидел позади нас с ушами торчком, как у насторожившейся собаки.

Фредди кивнул.

– Это верно. Осторожность никогда не помешает, – согласился он. – Ну, и как там Дория?

– Пуще прежнего настаивает на свадьбе, – ответил герцог. – Говорит, если я на ней не женюсь, она уедет во Францию. Мол, Бонапарт ее оценит.

Фредди рассмеялся.

– Итак, наконец-то все названо своими именами? – спросил он.

– Не совсем, – ответил герцог. – Только туманные намеки и, разумеется, предположение, что я последую за ней.

– А ты что сказал? – полюбопытствовал Фредди.

– Да, в общем, немного. Я сослался на то, что опекуны и бабушка не позволят мне жениться по меньшей мере еще год, и уверял, что буду тосковать по ней.

– Интересно, как она поведет себя дальше, – вполголоса заметил Фредди.

– Именно об этом я сейчас и думаю, – отозвался герцог, умело заворачивая лошадей в парк и подстегивая их.

Какое-то время они ехали молча; затем Фредди спросил:

– Она требовала от тебя денег?

– Конечно, – ответил герцог, – и очень ловко продемонстрировала, как она бедствует! Для меня была выставлена бутылка отвратительного пойла под названием «бренди», хотя эта дрянь достойна называться крысиной отравой. Бог знает, где она ее раздобыла.

– Полагаю, граф умеет заставить человека делать то, что тому вовсе не хочется, – пробормотал Фредди.

– Это мне напомнило кое о чем, – сказал герцог, приподнимая шляпу и кланяясь ослепительному видению в прозрачном белом муслиновом платье с розовыми лентами.

– О чем? – спросил Фредди, пытаясь сообразить, что герцог имеет в виду.

– Я обнаружил, что наш приятель обхаживает девчушку из Йоркшира, которую бабушка устроила у нас в доме, – пояснил герцог.

– Меня это не удивляет, – заметил Фредди. – Я слышал, она немалого стоит.

– Я тоже решил, что дело в приданом, – согласился герцог. – Это может все осложнить.

– Только не для нашего друга Пьера, – сказал Фредди. – Если есть возможность добыть богатую невесту, он обязательно этого добьется. Следовало бы посоветовать девушке держаться от него подальше.

– Я так и сделал, – мрачно ответил герцог, – а она набросилась на меня. Ты же знаешь женщин. Стоит только сказать, что этот человек негодяй, как они тут же начнут его защищать.

– Если Клеона девушка порядочная, она быстро поймет, что он из себя представляет, – сказал Фредди, – И все-таки мне было бы не по душе, если бы моя сестра, или кем она там тебе приходится, связалась с таким человеком.

– Черт возьми, она мне вовсе не сестра! – возразил герцог. – Я был единственным ребенком. Бабушка хочет, чтобы я на ней женился.

– Женился? – В голосе достопочтенного Фредди слышалось нескрываемое удивление. – С какой это стати твоя бабушка хочет женить тебя на никому не известной девице из Йоркшира? Мне казалось, что вдовствующая герцогиня будет гораздо разборчивее при выборе будущей супруги для герцога Линкского.

– Вдовствующая герцогиня, – тихо ответил герцог, – считает, что мои карманы пусты, и пытается их наполнить. К сожалению, Фредди, все не так-то просто. Она гордится мною, земельными владениями герцогов Линкских, моей герцогской короной и горностаевой мантией.[37] Правду сказать, мое положение для нее важнее всего на свете.

– Так вот, значит, откуда ветер дует? – воскликнул Фредди.

– Из-за этого я чувствую себя отъявленным негодяем, – с яростью сказал герцог.

С этими словами он хлестнул лошадей, и те понеслись вскачь. К тому времени, когда лошади успокоились и пошли шагом, Фредди Фаррингдону уже не нужно было ничего отвечать.

Однако в тот же вечер он припомнил слова герцога на балу у леди Джерси, куда он прибыл в качестве сопровождающего с Клеоной и герцогиней. Ненадолго отлучившись, он поначалу не обнаружил Клеону в бальном зале, но потом увидел ее и графа, сидящих на атласном диванчике в алькове.

Перед тем как уйти, он оставил Клеону на попечение толстого напыщенного графа Брайдлингтома, с которым она танцевала. Сочтя себя вправе ненадолго улизнуть, он отправился поужинать вместе с дамой, за которой когда-то ухаживал. И вот теперь с досадой наблюдал, как она увлеченно беседует с человеком, которого в компании приятелей он частенько называл «наичужайшим из всех чужаков». Правда, по причинам, которые Фредди не собирался разглашать, он всегда держался с графом вежливо и даже дружелюбно. Вот и теперь, раздвинув губы в улыбке, он подошел к алькову, легонько похлопал француза по плечу и сказал:

– Весьма признателен за то, что вы так внимательны к мисс Клеоне. Как вам известно, это ее первый бал. Она мало с кем здесь знакома.

– После сегодняшнего вечера эта оплошность будет исправлена, – отозвался граф. – Мисс Клеона пользуется succe's fou.[38] Герцогиня буквально только что сказала мне, что приглашения сыпятся со всех сторон.

Клеона сцепила руки вместе и взглянула на Фредди сияющими глазами.

– Разве это не замечательно? – спросила она. – Леди Бессингтон пригласила меня завтра вечером на обед, а княгиня Ливен обещала мне свое покровительство в Олмаке! Более того, в среду вечером герцогиня думает взять меня с собой в Кларенс-Хаус.[39] До чего же мне хочется там побывать!

– Силы небесные, только не говорите, что до сих пор еще не видели его, – торопливо сказал Фредди. – Принц на него ничего не пожалел. И цвет, и пышность на многих производят просто ошеломляющее впечатление.

– Я уверена, что он прекрасен, – заявила Клеона, – а вы просто завидуете тем, кто придумал или создал что-то новое, непохожее на обычное. Только вот лучше бы его королевское высочество заплатил строителям. Я слышала, что они не получили ни гроша из того, что им причитается.

Пораженный Фредди кашлянул и оглянулся, прежде чем ответить:

– Знаете ли, не следует говорить такое, во всяком случае в обществе.

– Действительно, не следует, – согласился граф и с улыбкой добавил: – Вас посадят в Тауэр; представляете, какой пустой станет наша жизнь без вас?

– Простите, – ответила Клеона. – Значит, о принце не принято говорить? Я считала, что все знают о его долгах. Разговоры о них ведутся даже в далеком Йоркшире.

– Разумеется, все мы знаем об этом, – согласился Фредди. – Принц задолжал не одну тысячу, а король отказывается платить. Однако никогда нельзя предугадать, кто может услышать и повторить сказанное. Это было бы катастрофой. Не так ли, граф?

– Да, конечно, – подтвердил граф. – Мисс Клеона должна держать свой очаровательный язычок за зубами. Принц очень не любит, когда его критикуют, особенно если это делают представительницы прекрасного пола.

– Я вовсе не собиралась говорить об этом его королевскому высочеству, – торопливо сказала Клеона.

– В Лондоне вы скоро поймете, – несколько назидательно произнес Фредди, – что сказанное в одной гостиной со скоростью лесного пожара доходит до полудюжины других и добирается до Китайской комнаты в Кларенс-Хаусе. Не то чтобы стены имели уши, мисс Клеона. Уши есть у людей, так же как и рты, которыми они повторяют услышанное.

Граф засмеялся довольно неприятным смехом.

– Если вы, мистер Фаррингдон, намекаете на то, что я люблю посплетничать, – сказал он, – то вы правы. Но я никогда не повторю того, что не подчеркивает очарования этого восхитительного создания, появившегося среди нас, и не представляет ее в самом выгодном свете. Завтра, мисс Клеона, за ваше здоровье будут поднимать тост в Сент-Джеймсе. Что же до меня, то я – ваш покорнейший и преданнейший раб.

Он поднес ее руку в перчатке к губам и встал.

– Завтра я приду к вам с визитом, – сказал он. – Пойду узнаю у вашей бабушки, в какое время это будет удобнее.

Он опять поцеловал ей руку и отошел. Фредди был вынужден признать, что в лазурно-голубом шелковом фраке, сшитом, должно быть, самим Шульцем, граф выглядел удивительно элегантно.

«Фигляр», – пробормотал он про себя, усаживаясь рядом с Клеоной.

Она была слишком возбуждена и не обратила внимания на обмен колкостями между мужчинами.

– О, мистер Фаррингдон, – сказала она. – Никогда еще мне не было так весело. Я ангажирована по меньшей мере еще на десять танцев.

– Зачем вы поощряете этого человека? – отрывисто спросил Фредди.

– Кого? Графа? – удивилась Клеона. – Он – сама любезность. До сих пор никто не говорил мне комплиментов.

– Позвольте вам не поверить, – возразил Фредди. – Неужели в Йоркшире все ослепли?

– Нет, – честно ответила Клеона, – но вы сами видели меня сразу после приезда. Теперь, когда я одета как следует, то и выгляжу совсем по-другому, не так ли?

– Просто вы были одеты не по последней моде, – не согласился с ней Фредди. – Полагаю, в Йоркшире ваши платья не выглядели устаревшими. Это вовсе не удивительно, ведь мода доходит до северных графств с опозданием.

– Дело не только в модной одежде, – призналась Клеона. – Нужно еще быть кем-то значительным, чтобы люди не думали обо мне как о богатой мисс Мандевилл.

– Гм, трудно винить их за интерес к вашему богатству, – заметил Фредди. – Это лишь придает девушке особое очарование. Разумеется, я не хочу сказать, что за вами ухаживают лишь из-за вашего богатства. Однако когда девушка так же хороша, как вы, да еще с деньгами, она становится вдвойне привлекательнее. Надеюсь, вы меня понимаете.

Клеона рассмеялась, откинув назад голову.

– О, мистер Фаррингдон, какой вы смешной! – проговорила она. – Кажется, вы и впрямь думаете, что я ищу себе мужа. Что ж, позвольте сказать вам чистую правду. Я не хочу, не собираюсь и никогда не выйду замуж. Во всяком случае, ни за кого из тех, с кем встретилась здесь.

Она замолчала и обнаружила, что достопочтенный Фредерик глядит на нее с изумлением.

Один из привилегированных клубов английских аристократов.

– Такого мне еще не приходилось слышать! – воскликнул он. – Ну и ну! Так не принято, знаете ли, и до добра не доведет. Воспитанные девушки действительно думают о поисках мужа и о том, чтобы выйти замуж, но не говорят об этом вслух.

Клеона опять засмеялась.

– Извините меня, мистер Фаррингдон, но я должна была сказать то, что думаю, и сказала правду. Теперь вы знаете, что я не пытаюсь женить вас на себе, и можете меня не бояться.

– Не пытаетесь… – На мгновение Фредди лишился дара речи, а затем тоже начал смеяться. – Вы невозможная девушка, вот кто вы такая, – заявил он. – Никогда еще мне не встречалась такая, как вы. Во всяком случае, с вами не скучно, как с большинством дебютанток. Я думал, что мне предстоит скучный вечер, но, честно говоря, я получил от него удовольствие.

– Если вы не надеялись повеселиться, зачем же вы поехали? – удивилась Клеона.

– Меня попросили.

– Кто? – спросила Клеона; лицо Фредди мгновенно утратило добродушное выражение и стало замкнутым.

– Я не должен был говорить этого, – торопливо произнес он. – Забудьте мои слова. Опять заиграла музыка; если ваш партнер не подойдет к вам в тот же момент, как мы выйдем в зал, не соглашайтесь танцевать с ним.

Чувствуя, что больше он ничего не скажет, Клеона не стала его расспрашивать. Ей удалось вернуть Фредди хорошее настроение; партнеры по танцам нашли ее безыскусной и прямодушной, что было им внове, а герцогиня к концу вечера совершенно искренне сказала:

– Ты добилась полного успеха, дитя мое. Не скрою, приглашая тебя из Йоркшира, я беспокоилась, какой ты окажешься. Ты вполне могла оказаться неуклюжей провинциалкой, особенно с таким отцом, как твой. Но ты прекрасно держишься. Следующие два месяца[40] никто из тех, кто устраивает балы, рауты или музыкальные вечера, не приминет прислать тебе приглашение. Довольна?

– За это я должна благодарить вас, мадам, – тихо ответила Клеона. – Как вы сами сказали, никто никуда бы не пригласил меня, если бы я носила те платья, которые привезла с собой из Йоркшира.

– Это верно, – согласилась герцогиня. – Красивые перышки не только красят, но и привлекают себе подобных.

– Если нас любят не за то, какие мы есть, а только за то, какими кажемся, – это даже как-то пугает, – задумчиво сказала Клеона, когда они возвращались в карете на Беркли-сквер. При свете фонаря со свечой, освещающего карету изнутри, герцогиня бросила на нее внимательный взгляд.

– Философствуешь, – сказала она. – Советую тебе следить за тем, что говоришь. Философию и книжную премудрость оставь джентльменам. В женщинах им это не нравится.

– Но вы в молодости, должно быть, отличались умом, – возразила Клеона. – Вы были веселой и дерзкой, но не пустоголовой, иначе не стали бы такой мудрой, как сейчас.

– Никак ты мне льстишь? – со смешком спросила герцогиня. – Да, я была веселой и, как ты выражаешься, дерзкой и оттого попадала в различные переделки, но все-таки ни о чем не жалею. В детстве я училась вместе с братьями и поэтому знала гораздо больше, чем многие девушки моего возраста. Но, уверяю тебя, всех интересовало не то, чем заполнена моя голова, а лишь то, как она выглядит снаружи. Самое важное – иметь хорошенькое личико. Не забывай об этом.

– Но ведь я вовсе не хорошенькая, – отозвалась Клеона. – Разве вы забыли, как были разочарованы, когда увидели меня?

– По-моему, я сказала, что красавицей тебя не назовешь, – ответила герцогиня, – но после сегодняшнего вечера я готова признать: в тебе есть нечто более важное. На тебя обращают внимание. Сегодня на балу присутствовало с полдюжины девушек гораздо красивее тебя, но разговоры велись о тебе точно так же, как много лет назад обычно говорили обо мне. Черт возьми, я становлюсь сентиментальной, но я горжусь тобою, девочка.

Она ласково коснулась руки Клеоны. Внезапно девушке стало стыдно. Она чувствовала, что начинает под чужой личиной завоевывать если не любовь, то привязанность старой дамы.

Ей вдруг страстно захотелось сказать герцогине правду, довериться ей и умолять продолжать притворство ради настоящей внучки до тех пор, пока та не выйдет замуж! Но вслед за тем с упавшим сердцем Клеона подумала, что одним словом может полностью разрушить иллюзию собственного обаяния, собственного успеха. И что тогда останется? Растрепанная озорная дочь викария, с позором отправленная обратно в Йоркшир.

Ради Леони, да и ради себя самой нужно продолжать игру. «Что бы ни случилось в будущем, – подумала Клеона, – какое бы наказание ни ждало меня впоследствии, со мной навсегда останутся эти волшебные дни, полные восторга и возбуждения! Я увижу блистательный мир знатных людей, экстравагантные приемы и экстравагантный образ жизни. Этого у меня уже никогда не отнимут!»

Оказавшись дома, герцогиня начала медленно подниматься по лестнице.

– Мадам, могу я взять книгу из библиотеки? – спросила Клеона. – Думаю, что завтра проснусь рано. Дома я привыкла вставать рано.

– Да, разумеется, – милостиво сказала герцогиня. – Спокойной ночи, дорогое дитя.

Клеона присела в реверансе, а затем через весь холл нетерпеливо устремилась в библиотеку. Несмотря на поздний час, она совершенно не чувствовала усталости.

Подавив зевоту, лакей в напудренном парике открыл перед нею дверь.

– Здесь зажжены свечи в канделябрах, мисс, – сказал он, – но если желаете, я принесу еще свечей.

– Да нет, думаю, в комнате достаточно светло, чтобы выбрать книгу, – отказалась Клеона.

Очутившись в библиотеке в первый раз, она отметила, что многие книги есть у ее отца; при виде же других, в прекрасных кожаных переплетах, у нее появилось желание непременно их прочитать.

Клеона надеялась найти здесь что-нибудь написанное Вальтером Скоттом и не ошиблась. Рукой она дотянулась до полки, где стоял целый ряд его романов, и взяла один из самых любимых, «Айвенго», но задержалась, чтобы проверить, не найдется ли что-нибудь новенькое. Только она решила, что для утреннего чтения все-таки больше всего подойдет «Айвенго», как позади нее с грохотом отворилась дверь. Повернув голову, девушка увидела, что в комнату кого-то вносят на руках.

Смутившись оттого, что оказалась в библиотеке в столь поздний час, она, не раздумывая, скользнула за длинные бархатные шторы, закрывавшие окна. Ее действия были вызваны инстинктивным желанием спрятаться от чего-то неприятного, но почти в тот самый миг, как Клеона там очутилась, ей пришло в голову, что делать этого не стоило. Нужно выйти и заявить о своем присутствии. Однако пока она колебалась, выходить стало поздно. Чей-то голос медленно произнес:

– Все в порядке. Вот ты и на месте. Теперь тебе будет удобно.

Клеона сообразила, что может увидеть происходящее сбоку, там, где кончалась штора. В человеке, которого, можно сказать, втащили в комнату и усадили в кресло у камина, она узнала герцога; над ним склонился граф.

Герцог явно был очень пьян. Клеона разглядела, что он лежит в кресле с закрытыми глазами, безвольно свесив руки и вытянув ноги.

– С тобой все в порядке, – повторил граф. – Я привез тебя домой. Сильвестр, ты меня понял? Ты дома.

Пьяным голосом герцог пробормотал что-то невразумительное.

«Он отвратителен», – сказала себе Клеона. Никогда прежде она не видела, чтобы джентльмен напился до такой степени, хотя, посещая с отцом дома бедняков, порой она встречала батраков, с шумом вываливающихся из деревенской таверны в пятницу вечером после получения денег.

– Что еще я могу для тебя сделать, дорогой мой Сильвестр? – спросил граф.

Вместо ответа раздалось мерное сопение. Герцог спал. Граф продолжал стоять рядом, глядя на хозяина дома, но теперь он слегка повернулся, и Клеоне стало видно его лицо. Красивые черты лица графа выражали не то чтобы отвращение, а скорее нечто другое, почти удовольствие. Губы его улыбались, глаза блестели. Клеона наблюдала за тем, как он повернулся и отошел от кресла.

Полагая, что граф уходит, она испытала облегчение оттого, что сможет выйти из укрытия и уйти к себе. Теперь она почувствовала смущение, но не за себя, а за герцога, вдруг ему станет известно, что она видела его в таком состоянии. Для человека его положения постыдно и унизительно оказаться беспомощным из-за чрезмерного употребления вина.

В комнате стояла тишина. Считая, что граф должен был уже уйти, Клеона передвинулась к центру окна и слегка раздвинула обе половинки штор, чтобы стала видна дверь. Она осторожно заглянула в щелочку и застыла на месте. Граф находился в комнате. Стоя возле письменного стола, он перебирал лежащие там письма и читал те, что его заинтересовали, поднося их к зажженной свече. Так продолжалось несколько минут, после чего он с довольным видом прошел к двери и вышел в холл.

Пораженная Клеона стояла не двигаясь. Ее одолевало множество вопросов, но ответа на них не было. Наконец, придя к выводу, что граф успел покинуть дом, она крадучись вышла из-за штор, задвинула их за собой и с тревогой взглянула на герцога.

Он по-прежнему лежал, развалясь в кресле и свесив голову на грудь. Девушка задалась вопросом, не нужно ли ему как-то помочь, но решила, что самое главное для нее, поскорее убраться отсюда. Будет лучше, если никто не узнает, что она была в библиотеке, когда сюда внесли герцога.

Клеона прошла мимо письменного стола, подавив желание взглянуть, что за письма заинтересовали графа, и уже почти дошла до дверей, когда голос позади нее вполне ясно и отчетливо спросил:

– Позвольте узнать, что вы здесь делаете в столь поздний час?

Едва не вскрикнув от неожиданности, она обернулась и увидела, что герцог более не лежит в кресле, а стоит на каминном коврике и смотрит на нее.

Внезапно Клеона почувствовала, что не в силах объяснить или вообще что-либо ответить. Не сказав ни слова, она повернулась и стремительно выбежала из комнаты, словно за ней гнались по пятам, хотя герцог не двинулся с места.

Она бежала что было сил по мраморному холлу и вверх по лестнице, пока не очутилась у себя в спальне. Здесь она бессильно опустилась на постель и задумалась, что все это означает.

Глава 6

Следующие два дня прошли в головокружительном вихре визитов, балов и приемов, так что у Клеоны едва ли оставалось время на раздумья.

В Букингемском дворце она была представлена королеве Шарлотте, появилась в Олмаке, где сама графиня Джерси любезно представила ей нескольких джентльменов, ставших ее партнерами в контрдансах. Она посетила музыкальный вечер, побывала на нескольких приемах, где в залах с сотнями зажженных в люстрах свечей ей показалось чересчур душно, и, наконец, присутствовала на ленче, устроенном в ее честь женой русского посла, княгиней Ливен.

– Дорогая моя, ты имеешь успех, – с гордостью произнесла герцогиня.

Клеона засмеялась:

– Мадам, они принимают не меня, а вас. Я слышала, как княгиня Ливен говорила, что не выносит молодых девиц, давно пыталась заманить вас на один из своих приемов.

– Не люблю я эту женщину, – убежденно сказала герцогиня, – но она бывает повсюду и знает всех. К тому же она достаточно умна и понимает, что молодые девицы, как бы они ни утомляли, выходят замуж и вот тогда часто оказывается полезными.

– Вы очень циничны, мадам, – осмелилась заметить Клеона. – Герцогиня хохотнула.

– Не столь цинична, сколько не прячусь от жизни и стараюсь видеть людей такими, какие они есть на самом деле. Человеческой расе в целом присущи жадность, скудость и алчность. Исключений очень мало. Надеюсь, ты окажешься одним из них. Признаюсь, мне приятно брать, тебя с собой.

Клеона тотчас почувствовала угрызения совести. Ей тоже нравилась герцогиня, и порой бывало мучительно стыдно при мысли о том, что она обманывает ту, которая отнеслась к ней с такой добротой. Отец научил ее быть внимательной к людям, и Клеона понимала, что герцогиня чувствует себя одиноко. Ей по-прежнему хочется жить полной жизнью, но она достаточно разумна и понимает, что состарилась и, как говорила она сама, молодым с ней скучно. А посему ее светлость до некоторой степени удалилась от общества. Теперь же ей явно доставляло удовольствие вводить Клеону в высший свет, поскольку это давало возможность принимать часть многочисленных приглашений, ежечасно доставляемых в почтовый ящик Линк-Хауса.

Слушать замечания герцогини, когда та перебирала присланные приглашения, для Клеоны было все равно, что побывать в театре.

– Леди Броуэм! – воскликнула герцогиня. – Я знаю, почему эта старая вешалка приглашает тебя на свой музыкальный вечер. У ее отвратительного сына обнищавшее поместье и пусто в карманах, так что всеми правдами и неправдами она старается раздобыть ему богатую наследницу!

Она взяла другое приглашение.

– Мистрисс Хьюго Стантилас. Она из тех, кто пытается пролезть в высший свет. Одному Богу известно, откуда она взялась. У нее есть деньги, и она жаждет стать своей среди элиты Сент-Джеймского дворца, но только не с моей помощью!

Герцогиня выбросила оскорбительное приглашение в корзинку для мусора и взяла следующее.

– Графиня Мелчестер. Да, я хочу, чтобы ты с ней познакомилась. Это моя давняя приятельница. Она куда немощнее меня, надеюсь, что такой никогда не стану, хоть и делает вид, будто была еще ребенком, когда я выходила замуж. Все женщины скрывают свой возраст, но я уверена, что графиня старше меня, по меньшей мере, лет на пять. Однако же она устраивает великолепные приемы, невестка у нее красавица, а дом полон сокровищ. Положи это приглашение к тем, что мы принимаем.

Эта маленькая церемония повторялась каждое утро после завтрака, и благодаря ей Клеона узнала множество тайн светского общества.

Порою герцогиня рассказывала и то, о чем вовсе не подобало говорить.

– Леди Роухэмптон! – восклицала она. – В молодости она была красавицей. Все величали ее Английской Розой. Теперь она состарилась и увяла, но все еще усердно старается удержать подле себя молодых людей. Увидишь, как они пытаются улизнуть от нее. Нет ничего унизительнее, чем видеть женщину, которая не понимает, что ее время кончилось.

Любовные связи, как узнала Клеона, в высшем свете не считались предосудительными, если они не афишировались и ограничивались своим кругом.

Страстная любовь принца Уэльского к миссис Фицхерберт послужила примером для многих, и среди молодых денди, лихо разъезжающих по паркам в элегантных фаэтонах, стало модным объявить о своей привязанности к какой-нибудь красивой замужней даме и считаться ее возлюбленным.

– Есть ли в Лондоне хоть одна счастливая семейная пара? – с грустью спросила Клеона после того, как герцогиня рассказала о леди Эдингтон, которая затрудняется сделать выбор между тремя поклонниками, тогда как ее муж пребывает в поместье, или не догадываясь, или не интересуясь любовными похождениями жены.

– А что ты подразумеваешь под словом "счастливая"?

Клеона вспомнила отца с матерью.

– Двух человек, которым хорошо вдвоем, которые думают не о тайных возлюбленных, а друг о друге и о совместной жизни, – ответила Клеона.

– Если бы они испытывали такие чувства, им явно был бы не нужен высший свет, – возразила герцогиня. – Однако большинство людей нашей среды женятся не по любви. Ты, верно, хочешь спросить, есть ли мужья и жены, которые любят друг друга?

– Да, конечно, об этом я и спрашиваю, – подтвердила Клеона.

– Ну так и не стыдись говорить прямо, – сказала герцогиня, – во всяком случае, когда разговариваешь со мной. Слава Богу, я не умею деликатничать на манер нынешнего поколения. Я говорю то, что думаю, а если это кому-то не нравится, пусть не слушает. Да, конечно, мужчины и женщины влюбляются друг в друга. Так было испокон века. И все-таки нельзя сказать, что это навсегда.

– А если не навсегда? – спросила Клеона.

– Тогда они ведут себя, как леди Эддингтон, находят другие развлечения, – ответила герцогиня.

– Я бы на это никогда не пошла, – убежденно заявила Клеона. – Если я когда-нибудь выйду замуж, в чем очень сомневаюсь, то только за того, кто любит меня и готов всю жизнь провести со мной и только со мной.

Герцогиня немного помолчала, а затем тихо сказала, не сводя с Клеоны проницательных старческих глаз:

– В жизни есть и другие интересы – поместья, богатство, власть. Что-то из них может если не осчастливить, то хотя бы утешить женщину.

– Все зависит от женщины, – упрямо отозвалась Клеона. – Я знаю, что мне нужна только любовь, хоть не надеюсь и не рассчитываю когда-нибудь ее дождаться.

– Почему это не рассчитываешь? – спросила герцогиня… – Ты очень привлекательна, за последние несколько дней ты сумела убедиться в этом. Мужчины, дорогая моя, не всегда женятся ради денег, хоть и предпочитают искать любви там, где они есть.

– Никто не женится на мне из-за денег, – искренне ответила Клеона.

Герцогиня хотела сказать в ответ что-то резкое, но сдержалась. Лицо ее неожиданно смягчилось, и после краткого молчания она мягко сказала:

– Что ж, мечтай. Я тоже мечтала, когда была молодой. В юности это свойственно каждому, и лишь с возрастом мечты уходят.

Клеона чуть слышно вздохнула.

– Иными словами, – сказала она, – вы считаете, что я говорю глупости. Вы уверены, что я выйду замуж, надеясь на лучшее, а когда будущее окажется не таким, как я ожидала, то постараюсь найти кого-то другого, кто будет занимать и развлекать меня.

– Ну а теперь кто ведет циничные разговоры? – задала вопрос герцогиня. – Любопытно, кто научил тебя размышлять так серьезно?

– Отец, – не задумываясь, ответила Клеона.

Едва она произнесла эти слова, как тут же поняла свою оплошность и почувствовала, что краснеет, когда герцогиня в изумлении воскликнула:

– Стало быть, сэр Эдвард и впрямь переменился! Насколько мне помнится, его занимали только скачки да стремление настоять на своем во что бы то ни стало, частенько самым недостойным образом.

– Давайте смотреть приглашения дальше, – предложила Клеона, пытаясь сменить тему разговора.

Герцогиня протянула руку.

– Поди сюда, девочка.

Клеона повиновалась. Длинными костлявыми пальцами герцогиня взяла ее за плечо.

– Не нужно презирать моего Сильвестра, – тихо сказала герцогиня. – На самом деле он хороший человек. Что-то случилось с ним за последние шесть месяцев. До этого он тоже был идеалистом. Воистину не представляю, что на него нашло, но я хорошо разбираюсь в людях и убеждена, что у вас с ним много общего.

Клеона ничего не ответила. Да и что она могла ответить? Разве могла она признаться герцогине, что терпеть не может ее внука, считает его беспутным мотом и что с момента ее прибытия в их дом он вел себя непростительно грубо.

Собственно, последнее время они почти не виделись, и Клеона испытывала облегчение. В его присутствии она чувствовала бы смущение оттого, что он застал ее в библиотеке. Она пролежала тогда всю ночь без сна, придумывая объяснения, одно другого нелепее и унизительнее. В конце концов, она была вынуждена признаться себе, что поступила неправильно. Нужно было сразу выйти из укрытия и заявить о своем присутствии. Но и герцог тоже виноват, вернулся домой до того пьяным, что любой порядочной девушке было бы неловко, застань она его в таком состоянии.

Странно, что граф просматривал письма и бумаги на столе у герцога; однако, поразмыслив, она решила, что он сделал это в интересах герцога. Быть может, он пытался удержать друга от слишком азартной игры. В самом деле, при каждой ее встрече с графом, тут Клеона поймала себя на мысли, что эти встречи случаются все чаще, тот с жаром говорил о своей дружбе с герцогом и о желании всячески услужить ему.

Во время бала у графини Мелчестер граф откровеннее прежнего заговорил о своих чувствах.

– Вы околдовали меня, – страстно произнес он, когда они вышли вдвоем из душного бального зала, чтобы пройтись по саду. В мерцающем свете крошечных свечей он казался волшебным. Разбросанные по саду маленькие ажурные беседки с удобными диванчиками и подушками позволяли укрыться от любопытных взоров.

– Подозреваю, что вы говорите это каждой, с кем танцуете, – беспечно ответила Клеона, усаживаясь в одной из таких беседок, увитой жимолостью. Ей нравилось кокетничать с графом. Девушка решила, что научиться этому совсем нетрудно. Нужно лишь усвоить правила игры. И вот теперь, довольная успехами в таком утонченном искусстве, она лишь пожалела, что Леони не видит, как она умеет себя вести.

– Mon Dieu![41] Как вы несправедливы! – обиженно воскликнул граф. – Я говорил вам тысячу раз, что увидев вас впервые, с моим сердцем случилось что-то странное.

– Судя по тому плачевному виду, в каком вы, джентльмены, находились в ту ночь, – отозвалась Клеона, – думаю, у вас было просто несварение желудка.

– У вас восхитительное чувство юмора, – сказал он, припадая губами к ее руке. – Хотя от слов, что произносят ваши хорошенькие губки, не знаешь – плакать или смеяться. Ma foi,[42] вы просто не принимаете меня всерьез.

Клеона попыталась высвободить руку, но граф крепко удерживал ее в своей.

– Мисс Клеона, выслушайте меня, – продолжал он. – Я знаю, в этой стране я – изгнанник, человек, чье состояние и поместья украдены во время революции, но у меня есть основания надеяться, что мне их вернут. Я вновь стану богатым. Мои претензии уже известны Бонапарту, и дело должно слушаться в суде. А посему нельзя сказать, что у меня нет видов на будущее, и я не стыжусь просить вас: окажите мне честь, согласившись стать моей женой.

На мгновение Клеона от удивления потеряла дар речи. Она догадывалась, что ухаживать за хорошенькими женщинами, основное занятие в жизни графа, и считала, что он просто волочится за ней. Но все оказалось не так. Не сразу ей удалось собраться с мыслями и осознать, что ей впервые делают предложение.

– Благодарю вас… – начала было Клеона, но замолчала, когда граф положил ей руки на плечи.

– Нет, нет, не отвечайте мне, – заговорил он. – Я знаю, что слишком поторопился. Я знаю, что плохо сумел сказать, но поверьте, прошу вас, я делаю предложение впервые в жизни. Мне не следовало высказываться так неуклюже, так по-английски. Я хотел сказать, что люблю вас! Я люблю вас, Клеона, я люблю в вас все: ваше очаровательное личико, вашу дивную фигуру, ваши руки, то, как вы смеетесь надо всем. Я люблю, люблю вас! Сделайте меня счастливейшим человеком в мире и скажите, что выйдете за меня замуж.

– Я не могу, то есть… – сбивчиво заговорила Клеона, но замолчала, когда граф привлек ее к себе. Прежде, чем она успела остановить его, он прижался губами к ее губам с исступленной, неистовой страстью, так что у нее перехватило дыхание.

Вначале она испугалась, затем ощутила гнев и отвращение. У него были горячие неприятные губы. С отчаянным усилием ей удалось увернуться от него.

– Нет!.. Нет!.. Нет!.. Не трогайте меня! – вскричала она.

– Скажи «да», скажи, что выйдешь за меня, – настаивал граф. – Я люблю тебя, Клеона, я буду повторять это вновь и вновь! Le t'adore.[43]

– Отпустите меня! Отпустите немедленно! – резко бросила Клеона, и почти тотчас он убрал руки.

– Я обидел вас! Я идиот! Le suis fou![44] Как я мог? Я, который любит вас до безумия?

Невозможно было усомниться в искренности графа. Он сидел, неотрывно глядя на нее, и в мерцающем свете свечей было видно, как волнение исказило его лицо.

– Клеона, не сердитесь на меня, – умолял он. – Я не мог не поцеловать вас. Вы разожгли во мне огонь, который не возможно погасить! Но я сожалею о своей опрометчивости. Смиренно прошу вашего прощения. Я больше не буду вас пугать.

В доказательство своих слов граф опустился перед ней на одно колено.

– Видите, я у ваших ног, – проговорил он. – Простите меня или я погружусь в пучину отчаяния.

Неожиданно у Клеоны появилось безумное желание захихикать. Все происходившее было так неестественно и напыщенно, так не похоже на все, с чем ей до сих пор приходилось встречаться.

– Я прощаю вас, – сказала она небрежно, – но вы не должны больше прикасаться ко мне, потому что мне это не нравится. Герцогиня будет просто потрясена, если узнает о вашем поведении.

– Вы ведь не скажете ей? – с беспокойством спросил граф. – Ma cherie,[45] подумайте лучше над тем, что мне хочется как можно скорее видеть вас моей женой.

– Не хочу понапрасну вас обнадеживать, – сказала Клеона. – Я благодарна за оказанную мне честь, но твердо и безоговорочно отвечаю «нет».

– Этого не может быть, – проговорил он застонав. – Почему? Чем я вас обидел? Я знаю, что поторопился с признаниями, но со временем вы полюбите меня. Моя любовь так сильна, что не может не пробудить ответное чувство. Милая Клеона, не отнимайте у меня надежду! Позвольте надеяться, что со временем вы отдадите мне свое сердце взамен того, что похитили у меня.

– Поймите и поверьте, – тихо ответила Клеона, – я никогда не выйду за вас замуж.

С этими словами она встала и хотела выйти из беседки, но граф преградил ей дорогу.

– Я заставлю вас полюбить меня, – сердито заявил он. – Более того, я намерен стать вашим мужем. Когда другие будут делать вам предложение, помните, что за мной право первого. Если вы не выйдете за меня, то не выйдете ни за кого другого.

Полос его зазвучал зловеще и угрожающе.

– Мне нужно вернуться в зал, – сказала Клеона и ухитрилась проскользнуть мимо, хоть он и протянул руку, пытаясь ее удержать.

– Клеона! – настойчиво позвал он, но девушка уже мчалась по травяному газону к освещенному дому. Подбегая к террасе, она с облегчением увидела герцога, со скучающим видом облокотившегося на каменную балюстраду.

Не раздумывая, она бросилась к нему.

– Значит, вы все-таки пришли, ваша светлость, – произнесла она, запыхавшись. – Герцогиня надеялась, что вы появитесь, и я…

Клеона с беспокойством оглянулась назад. Среди других гостей, гуляющих в саду, трудно было различить графа, но девушка чувствовала, что он наблюдает за ней.

– Что случилось? – спросил герцог. – У вас несколько взволнованный вид. Неужели один из ваших обожателей повел себя чересчур пылко?

– Это граф, – выпалила Клеона. – Он…

Она замолчала, ибо выражение ленивого безразличия на лице герцога внезапно исчезло.

– Что он сказал? Что сделал? – потребовал он ответа.

Голос его зазвучал чересчур громко, и Клеона положила руку ему на рукав.

Ничего – заговорила она. – Будьте осторожнее, он за нами наблюдает. По-моему, он немножко сумасшедший. Пойдемте в дом.

Герцог начал говорить, но сдержался. Предложив Клеоне руку, он повел ее вверх по каменным ступеням в один из роскошных салонов. Однако здесь он не пошел к парадной двери, ведущей в бальный зал, а через боковую дверь провел ее в небольшую восьмиугольную комнату, где никого не было. Он указал на обтянутый узорчатым шелком диван и после того, как Клеона уселась, сел рядом с ней.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего, – быстро ответила Клеона. – Ничего особенного.

– Не рассказывайте сказки, – воскликнул герцог. – Вы были очень напуганы, когда бежали по саду. Светские барышни не носятся на балах сломя голову, если на то нет особых причин.

– Наверно, я просто глупа, – сказала Клеона, – или же, как вы выразились, «растрепанная деревенщина», но…

– Я прошу прощения за свои слова, – прервал ее герцог, и губы его изогнулись в кривой улыбке. – Могу оправдаться лишь тем, что сказано это было до того, как я вас увидел, – вернее, мое первое впечатление оказалось не очень верным. Езда на козлах быстро мчащейся кареты обычно не придает красоты внешнему облику.

Клеона засмеялась.

– Должно быть, выглядела я ужасно, – согласилась она. – Мне и в голову не приходило, что в такой поздний час кто-то может еще не спать. Впрочем, я опять говорю как деревенщина!

– Я готов извиниться, – сказал герцог, – если вы пообещаете больше не повторять мои исключительно опрометчивые слова. Иначе я буду думать, что вы берете пример с бабушки – уж она-то никогда не дает мне забыть о моих промахах.

– Я прощаю вас, – ответила Клеона, – просто потому, что честно признаю: у вас были причины так говорить.

– В таком случае давайте начнем сначала, – предложил герцог. – Мы могли бы, к примеру, стать друзьями.

– Да, могли бы, – согласилась Клеона. – Позвольте только, ваша светлость, сказать откровенно, что у меня нет никакого желания выходить замуж ни за вас, ни за кого-то другого.

– «Кто-то другой» – это, по-видимому, граф? – спросил герцог.

– Наверно, веди я себя должным образом, мне бы не пришлось говорить об этом, – вздохнула Клеона, – но когда я отказала ему, он заявил, что я обязана выйти за него замуж, а если не выйду за него, то не выйду ни за кого другого. Он сказал это с таким угрожающим видом, что я испугалась.

– Так, счет растет, – произнес герцог почти что про себя.

– Какой счет? – спросила Клеона.

– Неважно, – отозвался герцог. – Я просто размышлял вслух. Послушайте, Клеона, вы можете оказать мне очень важную услугу?

– Да, конечно, – ответила Клеона, подумав, уж не ждет ли ее еще одно предложение выйти замуж.

– Просьба моя заключается вот в чем, – продолжал герцог. – Во время ваших встреч с графом, теперь, раз уж он заявил о своих намерениях, вам ни за что не удастся избежать их, не могли бы вы говорить обо мне что-нибудь хорошее?

– Хорошее о вас? – с удивлением переспросила Клеона. – Не понимаю.

– Вам и не нужно понимать, – ответил герцог. – Я лишь прошу вас об одолжении. О, мне известно, что вы думаете обо мне: я видел на вашем лице осуждение, в ваших глазах – презрение. Я неплохо умею читать чужие мысли и не такой уж бесчувственный, каким считает меня бабушка. Думайте, что хотите, но графу скажите, что считаете меня очень привлекательным.

– Для чего? Зачем это нужно? – спросила Клеона.

– Я не могу ответить на этот вопрос, – сказал герцог, – но уверяю вас, что прошу об этом не из легкомыслия и не преследую никаких целей, которые вы могли бы счесть предосудительными. Просто это помогло бы мне в данный момент. Могу я положиться на вас, Клеона?

– Да, конечно, если вы действительно этого хотите.

– Я хотел спросить, могу ли я положиться на вас в другом отношении, – пояснил герцог. – Прежде всего, не рассказывайте о нашем разговоре никому, даже моей бабушке.

Клеона смотрела на него в замешательстве.

– Что за странный вы человек, – проговорила она. – Так быстро меняетесь.

Герцог помолчал немного, а затем сказал:

– Вы тоже совсем не такая, как я ожидал. Я думал, что увижу пустоголовую глупенькую мисс, только что вышедшую из детской. У вас же есть голова на плечах, но не пытайтесь забивать ее размышлениями, во всяком случае на мой счет. Принимайте все так, как есть. Доверяйте своим глазам, старайтесь не мудрствовать. Это, кстати, приказ.

Клеона глядела на него широко раскрытыми глазами. Повелительный тон, каким это было сказано, не имел ничего общего с его обычной манерой говорить, лениво растягивая слова. У нее мелькнула мысль, что если бы в их первую встречу он был именно таким, властным и решительным, он мог бы ей понравиться. В следующий момент, к удивлению девушки, герцог поднялся с дивана.

– Вам нужно вернуться в бальный зал, – сказал он, – или ваши разочарованные поклонники воспылают желанием продырявить меня пулей. Вы можете пообещать мне, что никому не расскажете, о чем мы говорили в этой комнате?

– Ну конечно, – согласилась Клеона. – И в отношении графа я поступлю так, как вы просили, если, конечно, мне придется говорить с ним. Он насильно поцеловал меня, и мне противно даже думать о том, что он может снова ко мне прикоснуться.

– Что за свинья! – воскликнул герцог. – Это уже переходит всякие границы.

Лицо его потемнело от гнева, челюсти сжались, но он сделал над собой усилие и вновь повернулся к двери.

– Простите, Клеона, – медленно произнес он. – Вам придется справляться самой. Старайтесь по возможности избегать графа.

– Так я и сделаю, – отозвалась Клеона, но ей показалось, что герцог уже не слушает.

В салоне было многолюдно. Они подошли к небольшой группе людей с бокалами шампанского в руках, и герцог обратился к человеку, стоявшему с краю.

– Добрый вечер, Вудрам! – Язык его начал вдруг слегка заплетаться. – Дорогой мой, я хочу представить тебя очаровательной девушке. Приехала из Йоркшира. Клеона, сэр Вивьен Вудрам. Отличный малый, вам понравится, мисс Клеона Мандевилл. Ну вот, теперь все в порядке.

Не оглядываясь, он прошел сквозь толпу, оставив Клеону и сэра Вивьена в замешательстве смотреть друг на друга.

– Сэр Вивьен, мне хочется вернуться в бальный зал, – заговорила Клеона. – Думаю, мой партнер по танцу уже разыскивает меня.

– Позвольте мне проводить вас, – отозвался сэр Вивьен.

Он предложил девушке руку; они направились к двери, когда Клеона услышала, как одна из дам заметила со смешком:

– Сегодня герцог несколько навеселе, не правда ли? Да же не поздоровался. И куда это он так поспешно скрылся?

Ей что-то ответили, но Клеона не разобрала слов. Раздался взрыв хохота, и она поняла, что смеются над герцогом.

Она поискала его глазами, пока они пересекали холл по дороге в бальный зал, но он бесследно исчез. Уже во время танца Клеона почувствовала, что за ней наблюдают, и, оглянувшись, встретила горящий взгляд графа. Глаза его следили за каждым ее движением, губы сжались в жесткую линию. Она приостановилась, пропустила движение в танце и извинилась перед партнером. Когда танец закончился, она подошла к герцогине, сидевшей в дальнем конце зала вместе со своими приятельницами.

– А, вот ты где, девочка! – воскликнула старая дама. – Я совсем было потеряла тебя из виду.

– Я выходила в сад, – объяснила Клеона.

– Я сопровождал мисс Мандевилл, так что она была в полной безопасности, – добавил чей-то голос.

Она подняла глаза и обнаружила, что рядом стоит граф. Лицо его вновь приняло привычное выражение любезной угодливости. Склонившись над рукой герцогини, он выглядел таким же обходительным ничтожеством, каким казался всегда.

«Может, мне все это померещилось», – спросила сама себя Клеона.

– Позвольте пригласить вас на следующий танец, – произнес граф.

Клеона покачала головой.

– Мне очень жаль, но следующий танец я уже обещала.

– А следующий после этого?

– На него у меня тоже есть партнер, – ответила она.

– Вы пользуетесь большим успехом, – проговорил граф. – Боюсь только, что, уделив так много внимания герцогу, вы оставили разочарованным какого-нибудь несчастного…

– Стало быть, Сильвестр здесь? – перебила его герцогиня. – Я просила его прийти, но он сказал, что его ждут в другом месте.

– Да, он только что был здесь, – подтвердила Клеона. Вспомнив о просьбе герцога, она добавила: – Не правда ли, это любезно с его стороны? Его светлость сказал мне, что заехал сюда специально по вашей просьбе. Мы с ним прекрасно побеседовали.

– Я рада, что он приехал, – тихо сказала герцогиня.

– Я тоже, – ответила Клеона.

При этом она быстро взглянула на графа из-под ресниц и увидела, как деревенеет его лицо, превращаясь почти в маску. Затем взгляд ее упал на руку графа, лежащую на спинке кресла герцогини: он вцепился в обивку с такой силой, что костяшки пальцев побелели!

Глава 7

Остальную часть вечера Клеона никак не могла сосредоточиться на том, что ей говорили партнеры. Ее осыпали льстивыми комплиментами, но она уже не испытывала того удовольствия, с каким выслушивала их вначале.

Клеона, конечно, понимала, что расточаемые ей похвалы вызваны прежде всего ее предполагаемым богатством и положением в обществе, но ее женскому сердцу все равно было приятно их слышать. Она даже ущипнула себя несколько раз, чтобы удостовериться, не снится ли ей все это; неужели и впрямь та самая, когда-то растрепанная, бедно одетая Клеона Говард грациозно движется среди блистательной светской толпы и танцует с изяществом, какого в себе и не подозревала?

Она с благодарностью думала о родителях. Пусть в чем-то они были невнимательны, зато постарались дать дочери хорошее образование. Отец сам занимался с ней, а матери как-то удалось наскрести достаточно денег, чтобы ушедший на покой учитель танцев давал ей уроки.

Однако вскоре Клеона выяснила, что прослыть образованной считается в свете таким же недостатком, как и оказаться некрасивой.

– Вы ведь не книжный червь, верно? – с ужасом спросил у нее один молодой человек после того, как он неверно произнес древнегреческое имя, данное скаковой лошади, а она поправила его.

– Что вы, конечно нет! – поспешно ответила Клеона.

– Терпеть не могу этих образованных, – объяснил ей денди презрительным тоном. – А от женщин с мозгами бегу как от чумы.

– В отношении меня можете быть спокойны, – с серьезным видом заверила его Клеона, – Просто мне было интересно, почему этого коня назвали Пегасом.

– Тогда все в порядке, – успокоился ее кавалер. – Но мужчине не нравится, когда его поправляет представительница прекрасного пола. Вы должны помнить об этом.

– Да, конечно, – улыбнулась Клеона, но позднее спросила у герцогини: – Скажите, почему модно быть глупыми?

– Да потому что у большинства так называемых модников пусто в голове, – с пренебрежением ответила герцогиня. – В мое время считалось, что в человеке, закончившем Итон и Оксфорд, должна быть хоть капля разума, но нынче все молодые люди думают лишь о скачках да картах. Это такие тупицы, что многим не под силу счесть собственные долги.

Клеоне уже несколько раз приходилось слышать откровенное мнение герцогини о сегодняшней молодежи, и она не стала расспрашивать ее дальше, но невольно представила себе, в какой ужас пришел бы кое-кто из ее бальных партнеров, доведись им услышать, как она спорит с отцом по поводу истории античного мира или рассуждает о влиянии мифологии на современный христианский мир! Правда, приходилось признать, что вести серьезные разговоры на балу во время танца или возвращаясь в сопровождении кавалера на место, было невозможно. Гораздо проще легкомысленно кокетничать. Однако сегодня после ухода герцога она думала вовсе не об этом.

Что он имел в виду, когда сказал, что полагается на нее? Каким образом здесь замешан граф? Что означало странное выражение его лица, когда она хвалила герцога, – просто ревность или нечто иное?

– Что-то вы приумолкли, – поддел ее Фредди Фаррингдон, когда они покинули круг танцующих и медленно шли в сторону обеденного зала.

– Простите, извинилась Клеона. – Наверно, вам со мной ужасно скучно?

– С вами никогда не бывает скучно, – галантно ответил он, – но вы, похоже, о чем-то задумались? Могу я помочь?

– Да нет, пожалуй, – сказала Клеона.

Они оказались возле распахнутых стеклянных дверей. Клеона прошла на маленький балкон, выходящий в сад.

– Скажите, мистер Фаррингдон, – заговорила она, – герцог и все вы действительно большие друзья с графом?

– Если хотите знать мое мнение, то я считаю, что этот человек далеко не из высшего… – начал Фредди Фаррингдон, но тут же замолчал, точно осадил лошадь на полном скаку. – … О, для француза д'Эскур вполне приличный малый. Сильвестру он нравится. Жаль, что бедняга потерял свои поместья и все прочее. В революциях мало приятного!

– Да, конечно, – согласилась Клеона. – Что вы знаете о графе? Когда он появился в Англии?

Она заметила, что от ее расспросов Фредди Фаррингдону явно не по себе.

– Я не очень-то этим интересуюсь, – уклончиво ответил он. – У него масса друзей, он всюду вхож.

– Да, это мне известно, – кивнула Клеона. Она поняла, что Фаррингдон вовсе не собирается отвечать на ее вопросы.

Он, несомненно, испытывал к графу неприязнь. Клеона подозревала, что герцог относится к графу точно так же. Почему же тогда они всегда и повсюду вместе? Она хотела задать другой вопрос, но к ним подошел лакей в напудренном парике и великолепной униформе графа Малчестера, отделанной золотым галуном. В руках он держал золотой поднос с письмом.

– Мисс Мандевилл? – спросил он.

– Да, это я, – ответила Клеона.

– Один джентльмен оставил для вас это послание, – объяснил лакей. – Он просил отдать его незамедлительно, но я не мог вас найти.

– Благодарю вас, – ответила Клеона и взяла записку. Лакей поклонился и исчез.

– Что-нибудь случилось? – спросил Фредди Фаррингдон.

Прежде чем ответить ему, она еще раз перечитала коротенькое послание.

«Простите меня, но ваша красота меня опьяняет. Когда я рядом с вами, мне трудно себя сдерживать. Я люблю вас. Le t 'adore».

Подписи не требовалось. Сам стиль записки вызвал в ней еще большее недоверие к графу. Действительно ли он так любит ее или это сплошное притворство? Не скрывается ли за его заверениями в любви какая-то корыстная цель?

Она убрала записку в сумочку.

– Да нет, ничего особенного, – сказала она Фредди Фаррингдону, заметив в его глазах любопытство. – Не вернуться ли нам в зал?

– Нет, погодите, – остановил ее Фредди. – Мисс Клеона, я хочу кое-что вам сказать.

– Да? – спросила Клеона.

– Если вам будут грозить какие-то неприятности или что-нибудь начнет беспокоить вас, – сказал Фредди, тщательно выбирая слова, – скажите об этом мне, а еще лучше – Сильвестру.

– Герцогу? – с удивлением переспросила Клеона.

Фредди отвернулся от нее и поглядел в сад.

– Да, я знаю, со времени вашего приезда он ведет себя несколько странно, – согласился он. – Но это пройдет. Лично я обратился бы за помощью скорее к Сильвестру, чем к кому-нибудь другому.

– Вероятно, вам случалось видеть его светлость при более благоприятных обстоятельствах, – заметила Клеона.

– Вы имеете в виду ночь вашего приезда? – нерешительно спросил Фредди. – Видите ли, все мы были немножко навеселе.

– Мне вспоминаются и другие случаи, – отозвалась Клеона.

– Да, я знаю, – признался он. – Но если бы вы могли хоть на минутку забыть об этом… ну да неважно – если с вами что-нибудь случится, обращайтесь ко мне. Я разберусь.

Клеона улыбнулась.

– Благодарю вас, мистер Фаррингдон. Вы очень добры. Приятно знать, что в этом равнодушном мире у меня есть Друг.

– Не сомневайтесь в этом! – заверил ее Фредди и протянул руку. – Друзья, мисс Клеона?

– Друзья, – ответила она. – И большое вам спасибо.

– Не могу понять, зачем мне нужна ваша благодарность, – заметил он. – Черт возьми, не часто мне приходят на ум мысли о дружбе, когда я нахожусь рядом с такой очаровательной особой, как вы.

Клеона вытянула руку из его ладони и прижала ее к щеке.

– О, мистер Фаррингдон, прошу вас, перестаньте! – воскликнула она. – За последние несколько дней я выслушала множество комплиментов и чувствую себя так, словно объелась тортом с патокой. К тому же я не верю и половине услышанного.

– Вот это мне в вас и нравится, – признался Фредди с восхищением. – У вас голова крепко держится на плечах. Я так и сказал Сильвестру.

– И что ответил его светлость? – с любопытством спросила Клеона.

Фредди смутился.

– Не помню, – пробормотал он.

Клеона засмеялась.

– Ладно, мистер Фаррингдон, я не собираюсь допытываться. У вас свои секреты, у меня свои. Давайте вернемся к ее светлости.

Герцогиня уже позевывала от скуки и обрадовалась, когда Клеона предложила поехать домой.

– Можете проводить нас, мистер Фаррингдон, – произнесла она повелительным тоном. – Насколько я понимаю, моего внука нигде не видно?

– Боюсь, что так, миледи, – ответил Фредди.

– Верно, опять за карточным столом, – тяжело вздохнула герцогиня. – И когда это кончится?

Герцогиня внезапно превратилась в дряхлую старуху, до того убитую горем, что девушке захотелось ее обнять. Но вот герцогиня выпрямилась, встала с кресла и высоко вскинула голову.

– Превосходный вечер, – произнесла она. – Лучшего приема в Мелчестер-Хаусе не видывала никогда.

Они сошли по ступеням к ожидающей их карете. Герцогине помогли усесться. На какой-то миг Фредди задержал руку Клеоны в своей и, как ей показалось, искательно взглянул на нее.

– Не беспокойтесь, – проговорил он вполголоса.

– Я и не беспокоюсь, – ответила Клеона, раздосадованная тем, что либо он слишком догадлив, либо она не сумела скрыть своих чувств.

Фредди отступил назад и поклонился; в тот же миг карета тронулась.

– Ну как, тебе было весело, дитя мое? – поинтересовалась герцогиня.

– Чрезвычайно весело, – подтвердила Клеона. – Хотя, может быть, не так, как вчера.

– Да ты становишься blase,[46] – упрекнула ее герцогиня. – Жизнь ничуть не меняется, но человек может привыкнуть к чему угодно. Слишком много балов, как и слишком много pate de foie gras,[47] приводит к пресыщению!

Клеона засмеялась.

– До этого я пока еще не дошла, мадам. Просто… даже не знаю, мне не объяснить.

– Что тебе говорил Сильвестр? – спросила герцогиня.

– Его светлость был очень… внимателен, – ответила Клеона. – Я… я не могу в точности повторить его слова. С его стороны было очень любезно заехать на бал.

У герцогини вырвалось невнятное восклицание – полувсклик, полувздох. Когда же карета заворачивала на Беркли-сквер, она сказала:

– Перед смертью мне бы хотелось увидеть на тебе бриллианты Линков. Тебе очень пойдет диадема.

Слова эти вызвали у Клеоны яростный протест, тем более что она их совершенно не ожидала:

– Ни за что! Поймите, мадам, этого никогда не будет! Я не выйду замуж ни за кого из тех, с кем встретилась здесь, в Лондоне. Пожалуйста, выбросьте эту мысль из головы. Если вы приглашали меня, думая только о моем замужестве, тогда мне незачем было сюда приезжать.

– И что ты, собственно, имеешь против замужества? – холодно спросила герцогиня.

– Я не против замужества вообще, – пояснила Клеона, – а против некоторых кандидатов в мужья.

– Как я понимаю, мой внук относится к их числу. – Голос герцогини стал ледяным.

– Простите, мадам, но это правда. Я никогда не выйду замуж за герцога.

Расстроенная Клеона понимала, ничто не могло настроить герцогиню против нее сильнее этих слов.

Когда карета остановилась у Линк-Хауса, герцогиня молча быстро спустилась на землю, вошла в дом и, не пожелав ей доброй ночи, начала подниматься по лестнице.

Клеона стояла в холле и смотрела ей вслед.

«Я тупица, – говорила она себе. – Ну почему я не могла притвориться и доставить ей удовольствие?»

В порыве глубокого сочувствия к старой женщине, измученной заботами и беспокойством, она подхватила юбки и уже наверху догнала герцогиню.

– Простите меня, мадам, – проговорила она с раскаянием. – Я неверно выразилась. Просто… просто герцог невзлюбил меня. Он… он не скрывает этого с того момента, как я приехала.

– И у тебя нет иных причин относиться к нему с неприязнью? – спросила герцогиня. Клеоне хотелось сказать правду, но у нее не хватило духа погасить огонек надежды, внезапно засветившийся в проницательных старческих глазах.

– Да нет, мадам, – запинаясь, проговорила она. – Я… я считаю, что герцог очень красив.

Герцогиня улыбнулась и коснулась ее щеки веером.

– Ты славная девочка, Клеона, – сказала она. – Не тревожься за свое будущее, предоставь все мне. Все эти годы тебе недоставало матери. Я постараюсь заменить ее. Покойной ночи, дитя мое. Можешь поцеловать меня.

Теплыми губами Клеона прикоснулась к холодной морщинистой старческой щеке, и герцогиня, слегка улыбаясь, направилась в свою спальню. Поджидавшая хозяйку горничная мягко затворила за ней дверь.

Клеона прикрыла глаза рукой. Боже, какая путаница! И вместо того, чтобы упростить, она еще больше все осложнила. Но тут она припомнила, что, в конце концов, все это не имеет никакого значения. Герцогиня узнает правду, ее с позором отправят обратно в Йоркшир и в невесты герцогу найдут другую богатую наследницу, куда более сговорчивую.

Клеона уже ничего не узнает об этом. Она снова будет жить дома, кормить цыплят и выслушивать тихие, но от этого не менее суровые упреки отца и матери, а в Лондоне через несколько дней забудут о ее существовании. Мысль эта, как ни странно, подействовала на нее угнетающе. Клеона двинулась в сторону своей спальни и выронила сумочку. Подняв ее, девушка вспомнила о лежащей внутри записке.

Глупо опасаться графа или кого-то еще. Что они могут ей сделать? Да разве может она что-то значить в их жизни? Через несколько дней она, несомненно, получит от Леони весточку о том, что та благополучно добралась до Ирландии и вышла замуж, после чего сразу уедет.

– Я должна до конца использовать оставшееся время, – решила про себя Клеона. – Нельзя терять ни минуты, ведь воспоминаний об этих приключениях мне должно хватить до конца моих дней.

Она вдруг рассердилась на себя за то, что уехала с бала. Нужно было пользоваться каждой секундой и оставаться до самого рассвета, когда факельщики[48] погасят свои факелы. Что ждет ее завтра? А послезавтра? Она постаралась вспомнить, что испытывала, когда ее представляли королеве, перебирала в уме все, что видела и делала с того момента, как карета домчала ее сюда из Йоркшира, пока не поняла, что больше не чувствует усталости. Ей хотелось танцевать, кокетничать, вновь видеть в глазах партнера восхищение – ею ли, деньгами ли Леони или платьями, выбранными для нее герцогиней и еще не оплаченными, – какая разница? Важно лишь одно – время бежит, и скоро вся эта сумасшедшая эскапада закончится.

Тогда уже до конца жизни больше нечего будет ждать.

Она вошла в спальню и отослала уставшую служанку, которая ожидала ее, чтобы помочь раздеться. Широко распахнув окно, выходившее на Беркли-сквер, она стояла и смотрела на шелестевшие внизу деревья. Сколько она так простояла, Клеона не ведала. Она лишь знала, что легкий ночной ветерок принес ей успокоение; исчезли страхи и досада на самое себя.

Со стороны Беркли-стрит на площадь заворачивал фаэтон. Она наблюдала за его продвижением, отмечая, как высоко вскидывают ноги лошади, как при свете горящих у дома факелов сверкает их упряжь. Затем она сообразила, что экипаж останавливается у Линк-Хауса, и высунулась из окна. Дверца распахнулась, и на землю спрыгнул человек.

Клеона тотчас его узнала. Это был граф; нельзя было не узнать довольно экстравагантный покрои его атласного фрака. Он повернулся, чтобы помочь кому-то выйти из фаэтона. Но еще прежде, чем этот человек появился, Клеона уже знала, кто он.

Сначала из фаэтона показались ноги, а затем вывалилось почти безжизненное тело. Внезапно ее охватил гнев. Глупец! Безмозглый пьяница! Растрачивать свою жизнь на то, чтобы напиваться до бесчувствия!

Затем она заметила, что кто-то еще поддерживает герцога за плечи. Это была женщина. Клеона разглядела обнаженные руки, а когда та высунулась сильнее, – и темные волосы, удерживаемые в прическе гребнями со сверкающими в них бриллиантами.

Появившийся мажордом, помогая графу, поддерживал герцога с другой стороны, когда тот, пошатываясь, побрел к дому. Женщина вышла из экипажа на мостовую и стояла, наблюдая. Колье на ее шее переливалось при свете факелов. Платье, подчеркивающее каждый изгиб ее тела, имело глубокий вырез; Клеона, глядевшая сверху, видела темную ложбинку между грудей. В этот момент женщина, словно почувствовав, что за ней наблюдают, подняла голову и поглядела наверх. Клеона не шевельнулась. Она не знала, видят ее или она теряется в тени, поскольку окно не освещено, однако же сама отчетливо видела лицо женщины и сообразила, что это и есть Дория ди Форно, о которой говорила герцогиня.

Клеона отметила красивую лепку широких скул, резко очерченный подбородок, полные красивые губы, блестящие черные глаза и высокий лоб. «Она красавица», – призналась себе Клеона. Но когда женщина скользящим движением повернулась и скрылась в экипаже, Клеона поняла, что итальянка – исчадие зла и порока. Она не могла объяснить, почему так решила, но чувствовала это, как говорят в народе, нутром. Инстинкт, которым обладает, но не всегда пользуется каждая женщина, говорил ей, что Дория ди Форно и граф не принесут герцогу ничего хорошего.

Итальянка вновь сидела в экипаже, на мостовой не было ни души. Не задумываясь над тем, что делает, Клеона выбежала из комнаты на лестничную площадку. Сквозь балюстраду ей было видно, как граф и мажордом, поддерживая, ввели герцога в холл. Глаза его были закрыты, рот открылся, рубашка, безупречно чистая во время их разговора на балу, спереди была залита вином, а руки безвольно свисали, раскачиваясь в такт волочащимся по полу ногам.

– Все в порядке, сэр, – услышала она голос мажордома, обращавшегося к графу. – Оставьте его светлость на мое попечение. Я уложу его.

– Вы уверены, что справитесь? – осведомился граф.

– Да, сэр. – Это был вежливый и бесстрастный голос хорошо знающего свое дело слуги.

– Что ж, тогда желаю вам доброй ночи, – сказал граф и добавил: – Доброй ночи, Сильвестр. Спи крепко! Приятных тебе сновидений.

В голосе графа прозвучало нечто насмешливое и отвратительное, да так явственно, что мажордом взглянул на него с удивлением. В следующий момент француз уже быстро выходил из открытых дверей, двигаясь с грацией хищного зверя. Входные двери захлопнулись; мажордом с одним из лакеев повели было герцога наверх, но он отстранил их.

– Оставьте меня, черт побери! – сердито сказал он. Теперь, когда глаза его были открыты, он не выглядел слишком пьяным.

– Ваша светлость, позвольте мне проводить вас в спальню, – заговорил мажордом.

– Не позволю, – заявил герцог. – Я иду в библиотеку работать. Принесите мне что-нибудь поесть и кофе. Слышите? Кофе!

– Очень хорошо, ваша светлость.

Мажордом сделал знак рукой, и один из лакеев проскользнул в дверь, которая, как знала Клеона, ведет в подвальный этаж.

Герцог одернул фрак, выпрямился, сделал над собой усилие и медленно, слегка пошатываясь, направился в библиотеку. Клеоне было слышно, как он шагает по мраморному полу. Затем раздался звук мягко закрываемой двери. Клеона вернулась к себе в спальню.

Герцог явно был пьян, размышляла она, но не так, как тогда, когда граф вытаскивал его из фаэтона. Каким же образом он так чудодейственно протрезвел, лишь только оказался дома? Она вспомнила, что то же самое произошло и той ночью, когда она пряталась в библиотеке. Интересно, что за работу герцог находит в такую пору?

Все это было слишком таинственно и непонятно. Теперь, словно она только и ждала возвращения герцога, Клеоне захотелось спать. Она разделась и проскользнула между прохладными простынями, пахнущими лавандой. Она не стала снова задвигать шторы. Звезды в небе уже побледнели. Скоро начнет светать.

Ей припомнилось выражение лица герцога и интонации его голоса в тот момент, когда он спросил, может ли на нее положиться. Как удается ему в одно мгновение быть одним, а в следующее – беспутным и отвратительным? В маленькой гостиной Мелчестер-Хауса он ей почти понравился, но теперь, увидев, как этого человека с закрытыми глазами и раскрытым ртом вытаскивают из экипажа, Клеона вновь его возненавидела. А женщина, которая была с ним, – это она допустила, чтобы он дошел до такого состояния. Если герцог ее любит, почему она не имеет на него никакого влияния? А может, это не так и он вовсе не отдал ей свое сердце?

Совершенно неожиданно Клеона обнаружила, что с настойчивостью, удивившей даже ее саму, молится о том, чтобы герцогиня оказалась не права. Она чувствовала, что Дория ди Форно – дурная, порочная женщина, но ничего не могла ни сказать, ни сделать, чтобы предостеречь герцога в выборе друзей.

Сквозь окно спальни уже лился солнечный свет, превращая ковер в чистое золото, когда Клеона наконец заснула. Казалось, она едва прикрыла глаза и тут же, проснувшись, обнаружила возле постели горничную с чашкой шоколада.

– Сколько времени? – поинтересовалась Клеона.

– Больше одиннадцати, мисс. Ее светлость велели сказать, что через час вас ждут на ленче у графини Дерби.

– Нужно немедленно вставать! – воскликнула Клеона.

– Ваша ванна готова, мисс.

Клеона с улыбкой поблагодарила служанку, подумав про себя, до чего же все здесь, и разложенная наготове одежда, и ванна с водой определенной температуры, пахнущая фиалкой, и чашка прекрасно приготовленного шоколада, не похоже на неуклюжие старания Розы в родительском доме.

Клеона оделась и стояла в ожидании, когда герцогиня вышла из спальни. Лицо у нее постарело и сморщилось больше обычного. Девушка поняла, что она пролежала без сна, видимо, тревожась о внуке и размышляя об опасности, угрожающей его огромным владениям.

– Ты готова, дитя мое? – спросила герцогиня. – Эта шляпка тебе очень идет. Голубые перья в точности под цвет твоих глаз.

Клеона сделала реверанс.

– Благодарю вас, мадам. Вы хорошо спали?

– Плохо, – ответила герцогиня. – Идем посмотрим, не в библиотеке ли герцог. С раннего утра он отправился на верховую прогулку, но, должно быть, уже вернулся.

«Ей все известно, – подумала Клеона. – Наверняка она прекрасно знает, что случилось прошлой ночью и кто привез герцога домой».

Шелестя юбками, герцогиня первой спустилась по лестнице и подошла к библиотеке. Лакей отворил двери. Там, словно бы поджидая ее, спиной к камину стоял герцог с бокалом в руках. Он все еще был в костюме для верховой езды. Увидев входящих, герцог отставил бокал в сторону.

– Доброе утро, бабушка. Доброе утро, Клеона.

– Ты, как видно, не собираешься сопровождать нас на ленч к леди Дерби, – проговорила герцогиня, тоном своим давая понять, что это лишь первый выстрел в грядущей словесной перепалке.

– Мадам, вы совершенно правы, – подтвердил он. – Достаточно сказать, что леди Дерби надоела мне даже больше, чем ее муж.

– Сильвестр, так ли уж необходимо ссориться со всеми приличными людьми и искать развлечений только среди отребья? – посетовала герцогиня.

– Я не считаю своих друзей отребьем, – ответствовал герцог. – А если это даже и так, то, по крайней мере, они меня забавляют.

– Эти забавы тебе дорого обходятся, – заметила герцогиня. – Сегодня утром я получила от твоего поверенного записку; он опять просит выслушать его. Ты отлично знаешь, о чем он желает поговорить.

– Старина Добсон стонет и охает по любому поводу, – ответил герцог. – У него один припев: «Дайте денег». Отчего на наших фермеров, арендаторов и этих проклятых овец уходит столько денег, выше моего разумения. Бабушка, послушайте моего совета и прогоните его.

– Я не сделаю ничего подобного, – резко сказала герцогиня. – Сильвестр, ты прекрасно понимаешь, что такие действия ни к чему не приведут. Мистер Добсон имеет полное право доводить до моего сведения все, что происходит. Так дальше продолжаться не может.

– И не будет, – устало отозвался герцог. – Обождите немного. Об одном лишь прошу вас, как просил уже тысячу раз прежде: дайте мне время разобраться со своими делами.

– Разобраться? – перебила герцогиня. – Да как тебе в них разобраться? Ты только и делаешь, что тратишь, тратишь, тратишь! Деньги просто проскальзывают у тебя между пальцами, так что я начинаю думать, уж не повредился ли ты в уме. Неужели ты не понимаешь, что ты делаешь, – да не с собой, это дело второстепенное, – а со своими родственниками, с людьми, которые тебе доверились, которые на тебя работают и уже не одно поколение зависят от герцогов Линкских?

Герцог прикрыл глаза рукой.

– Бабушка, оставьте ваш драматический тон. Вы уже не раз повторяли все это.

– И снова повторю! – заявила герцогиня. Она громко стукнула об пол палкой из слоновой кости, на которую опиралась при ходьбе. – Это просто невыносимо!

– Совершенно с вами согласен, – заметил герцог. – Давайте закончим на этом. Не желаю больше ничего слышать.

– Ах ты, наглый щенок! – Герцогиня замахнулась палкой, явно собираясь ударить герцога, но в этот момент распахнулась дверь и зычный голос мажордома произнес:

– Граф Пьер д'Эскур.

Внезапно в комнате наступила тишина, как часто бывает, когда вновь пришедший прерывает бурную сцену. Вошел граф, как всегда изысканно одетый. Он улыбался, но от его глаз, как поняла Клеона, не укрылось напряженное выражение их лиц.

– Ваша светлость. – Он склонился над рукой герцогини. – Мисс Клеона. Enchante.[49] – После этого он повернулся к герцогу: – Сильвестр! – В голосе графа зазвучали глубокие и, как показалось Клеоне, нарочито трагические интонации. – Она уехала!

– Уехала? – Герцог поднял брови.

– Да, уехала во Францию. Она оставила тебе записку.

Граф протянул руку с посланием, но герцог даже не попытался взять его.

– Во Францию, – тупо повторил он. – Это катастрофа.

– Воистину так, – согласился граф. – Но, мой дорогой Сильвестр, я знаю, что делать.

– Знаешь? – В голосе герцога зазвучала надежда.

– Да, все очень просто. Мы отправимся вслед за ней. Почему бы не поехать в Париж? Я говорил тебе, что за меня хлопотали родственники, так что совершенно уверен в благосклонном приеме. Собственно говоря, мне обещано место при Первом консуле. Сильвестр, почему бы тебе не поехать со мной? Как раз сейчас тебе было бы полезно уехать из Лондона. Во Франции ты сможешь забыть о своих долгах, да и вообще обо всех заботах.

Клеона вознегодовала, заметив, что при этом граф бросил взгляд на герцогиню.

Наступило молчание. Затем герцог медленно произнес:

– Давно я не был в Париже.

– Ну так поедем со мной, – настойчиво повторил граф. – Ты сам говорил, что Лондон тебе наскучил. В конце концов, здесь вечно видишь одни и те же лица, встречаешь тех же самых людей. Даже игорные клубы одни и те же. В Париже я предложу тебе куда более интересные развлечения.

Граф говорил весело и вместе с тем вкрадчиво. У Клеоны возникло впечатление, будто он играет некую роль, намеренно произнося каждое слово так, что оно звучало одновременно и соблазном и вызовом.

– Это и впрямь неплохая идея, – медленно произнес герцог.

– Так ты намерен ехать? – спросила герцогиня, заговорив впервые с того момента, как граф вошел в комнату, взгляд ее встретился со взглядом герцога, и между ними словно вспыхнула искра враждебности.

– Да, бабушка; приятно будет почувствовать себя свободным, как только что сказал мой друг Пьер, от всех тревог, забот и конечно же упреков! Поехать в Париж – это заманчиво. К тому же там есть люди, которых я жажду увидеть, и более всех прочих – одну особу.

– Браво! – вскричал граф. – Вот это и впрямь великолепные новости. Мы отправимся в путь, как только камердинер уложит твои вещи. Давай, Сильвестр, принимайся за дело да вели запрячь самых резвых лошадей, чтобы они домчали нас до побережья. Мы можем сесть на корабль в Дувре.

– Минутку, – заговорила герцогиня ледяным голосом, охлаждающим восторженный пыл речей графа. – Может, фаэтоном ехать и быстрее, но я думаю, что мы с Клеоной отправимся в моей карете.

– В комнате воцарилась полная тишина. Затем граф произнес:

– Клеона и вы, мадам? Но… но…

– В самом деле, мы благодарны вам, граф, за приглашение, – заявила герцогиня. – Как и Сильвестр, я давно не была в Париже, но у меня там еще остались кое-какие вещи, если, конечно, они не погибли во время этой надоевшей всем революции.

– Но, мадам, это невозможно, – возразил граф. – Это небезопасно!

– Небезопасно? – вскинулась герцогиня. – Что за нелепость! Герцоги Девонширские, Фанни Берри и множество других моих друзей посетили Францию. В самом деле, мисс Берри очень хвалила Первого консула. Лорд Абердни был очарован его улыбкой. Мне самой хочется встретиться с ним. Будет странно, если меня с моими титулами не примут при новом дворе так же радушно, как принимали при жизни бедняжки Марии-Антуанетты.

– Но, мадам, вы не понимаете. Мы с герцогом…

– Будете сопровождать нас, как положено, – докончила за него герцогиня. – Кажется, вы собирались ехать завтра. Придется нам поторопиться, но, думаю, мы с Клеоной управимся. Сильвестр, дорогой, как рано ты предполагаешь отправиться?

Клеона отвела взгляд от растерянного лица графа и повернулась к герцогу. Она заметила промелькнувшую в глубине глаз насмешку и тень улыбки на его губах. Вмешательство герцогини, похоже, нисколько не сердило, а скорее забавляло его.

– Мы выедем часов в девять, бабушка. Вы сможете встать к этому времени? На резвых лошадях, я сегодня же вышлю их вперед, мы должны добраться до Дувра задолго, до полуночи. Моя яхта стоит в заливе. Если капитан последует моим указаниям, то мы сможем отплыть с вечерним приливом.

– Mais, Sylvester, c'est trop extraordinnaire![50] – запротестовал граф.

– Пусть едут, Пьер, – добродушно сказал герцог. – С какой стати нам одним наслаждаться пребыванием во французской столице? Насколько я знаю бабушку, она в два счета разберется, что представляет собой Первый консул.

Граф злился, но сказать ему явно было нечего.

– Прекрасно. Сильвестр, мы будем готовы к девяти утра, – объявила герцогиня. – Ты же знаешь, как строго пунктуален был твой дед, так что я никогда не опаздываю. До свидания, граф. С нетерпением будем ждать встречи с вами в вашей родной стране.

С этими словами герцогиня повернулась и вышла из комнаты. Клеона последовала за ней, но у самой двери оглянулась. Граф глядел им вслед с выражением разочарования и злости. У герцога же слегка подрагивали плечи, словно он посмеивался над какой-то шуткой, ведомой ему одному.

Глава 8

В холле герцогиня довольно хохотнула и, к удивлению Клеоны, взяла ее под руку.

– Мы спутали им все карты! – с ликованием заявила она. – То, что мы с тобой отправимся во Францию вместе с ними, – этого они никак не ожидали.

– А сможете ли вы, ваша светлость, завтра к девяти утра собраться в дорогу?

Герцогиня рассмеялась.

– В юности я привыкла путешествовать быстро и налегке. К тому же раньше обычно приходилось ездить верхом. Тогда и в помине не было ни удобных карет, ни хороших рессор, да и сами дороги были в ужасном состоянии. Нет, путешествие меня не путает, разве что некий сладкоречивый французик может столкнуть нас с утеса или подстроить так, чтобы мы утонули, пересекая Ла-Манш.

– Вам не нравится граф? – спросила Клеона.

– Закрой дверь, – велела герцогиня, когда они вошли в Голубой салон, и добавила: – Я никогда не забываю о том, что лакеи могут подслушивать за дверью. Несколько раз самолично заставала их за этим занятием. Кроме того, у меня есть подозрение, что кто-то очень интересуется всем, что говорится и делается в этом доме, но кто, понятия не имею.

Клеона раскрыла было рот, чтобы рассказать герцогине о потайной двери в стене, но поскольку та уже завела речь о Париже, она отложила свои откровения до лучших времен.

– Я не допущу, чтобы Сильвестр женился без моего согласия или поехал один, чтобы встретиться с этой шлюхой, мое присутствие не даст ему попасть в заварушку куда хуже прежней, – с горячностью говорила герцогиня. Клеона не сумела сдержать улыбки, слыша из уст старой дамы жаргонные выражения, чрезвычайно модные среди молодых щеголей.

Заметив ее улыбку, герцогиня сердито сказала:

– Вижу, ты считаешь меня старой дурой, но позволь сказать тебе, милочка, что я стреляный воробей и еще не впала в старческое слабоумие! Я не допущу этой свадьбы, пусть даже придется умереть.

– Но, может быть, герцог действительно влюблен в эту женщину, – осмелилась заметить Клеона.

Герцогиня громко фыркнула на весь салон.

– Влюблен? – презрительно бросила она. – Неужели ты и впрямь думаешь, что человек, занимающий такое высокое положение, как Сильвестр, может влюбиться в безграмотную итальянскую девку? Он может увлечься ею, но это, как всем известно, совсем не то, что полюбить. В любовной связи дворянина с особой легкого поведения нет и намека на любовь.

– Мне кажется, – медленно заговорила Клеона, тщательно выбирая слова, – несколько неловко сопровождать герцога в этом путешествии, если он считает, что его сердце принадлежит этой женщине, а вы, ваша светлость, твердо намерены погубить его роман.

– Роман! Еще чего! – отозвалась герцогиня. – Меня волнует лишь одно: не допустить, чтобы Сильвестр, который носит громкое имя и является главой великого рода, стал посмешищем, и я этого не допущу. Даже если мне придется всадить пулю в эту кривляющуюся певчую пташку.

На этот раз Клеона откровенно рассмеялась.

– Ваша светлость, вы великолепны, – призналась она. – В вас одной решимости больше, чем в пятидесяти мужчинах вместе взятых. Ей-богу, я предпочла бы, чтобы в минуту опасности меня защищали вы, а не один из изящных высокородных кавалеров, с которыми я познакомилась в Лондоне.

– Если я веду себя, как старая полковая лошадь, – сказала герцогиня, – так это оттого, что принимаю поведение Сильвестра близко к сердцу. В самом деле, не могу понять, что на него нашло. Прежде его так заботили дела поместья! Они были для него не пустым звуком. И вот теперь, буквально за несколько месяцев, он погубил абсолютно все, над чем с таким тщанием трудился мой муж всю свою долгую жизнь.

Клеоне захотелось утешить старуху.

– Может быть, когда мы окажемся в Париже, герцог образумится, – сказала она.

– На это я и надеюсь, – ответила герцогиня. – Ходят слухи, что Первый консул, а я полагаю, нам предстоит встретиться с ним, противник мезальянсов. Он создает новое дворянство, да поможет ему Господь. Хоть он и окружил себя армейскими выскочками, но, как мне говорили, стремится сохранить все, что было хорошего в старом режиме. Собственно, поэтому он и женился на Жозефине Богарне. По происхождению она значительно выше сына корсиканского крестьянина. Во всяком случае, если я буду рядом, Сильвестр не сможет все время проводить в игорных домах Парижа. Он носит герцогский титул, и если, как говорят, Первый консул принимает англичан с распростертыми объятиями, тогда к герцогу будет проявлено особое внимание, на что Сильвестр не сможет не откликнуться.

– Ваша светлость, вы все продумали, – с восхищением сказала Клеона. – Но не пора ли заняться укладыванием вещей?

– Времени у нас предостаточно, – холодно ответила герцогиня. – В этом доме служанок хватит на то, чтобы уложить вещи для целого полка, не говоря уже о двух женщинах. Тебе понадобятся все твои лучшие платья, а мне нужно взять мои лучшие драгоценности. Нельзя допустить, чтобы эти выскочки затмевали меня драгоценностями, награбленными из королевских сокровищниц всей побежденной Европы.

Несмотря на спокойную уверенность герцогини, оказалось, что за день нужно было сделать множество дел. Требовалось забрать платья, заказанные у мадам Бертен, приобрести новые ленты, перчатки, туфли и чулки. К вечеру на этаже, где располагались спальни, царила лихорадочная суета. С полдюжины служанок укладывали вещи, вынимали их и укладывали заново, ибо герцогиня раз десять меняла свое решение о том, что взять с собой, а что оставить.

В конце концов, они не пошли на прием, на который собирались отправиться вечером. «Мы будем слишком взволнованы, чтобы уловить нить разговора, – говорила Клеона герцогине. – И потом, когда я начну думать о том, какие туфли подойдут к платью из зеленого газа, плотно ли завернуты в бумагу ленты из серебряной парчи к моим лучшим шляпкам, не потускнеют ли они от морского воздуха, то музыка будет только раздражать меня». Решено было остаться дома.

Собираясь в дорогу, Клеона понимала, что если ее не будет в Англии, то исчезнет и опасность встречи с сэром Эдвардом или его приятелями. С самого первого дня своего пребывания в Лондоне девушка постоянно думала об этой опасности: ведь приятели сэра Эдварда по скачкам частенько останавливались в Мандевилл-Холле, о чем Леони благополучию забыла. Более того, во время поездки с отцом в Нью-Йорк Леони встречалась со многими людьми, которые могли запомнить ее внешность.

Клеоне часто приходило в голову, что до сих пор она чудом избежала разоблачения. За это время не возникло ни одного щекотливого момента, ничего такого, что нарушило бы ее покой; никто ни разу не усомнился в том, что она действительно богатая мисс Мандевилл.

Теперь, когда ей предстояло пересечь Ла-Манш, Клеона с благодарностью вспомнила мать, настоявшую на том, чтобы она научилась хорошо и бегло говорить по-французски. В соседней деревне жила старая француженка, спасшаяся от террора. Она поселилась у своего дальнего родственника, местного доктора. У нее не было ни гроша, так как все осталось во Франции, поэтому она охотно согласилась дважды в неделю за небольшую плату давать уроки Клеоне и Леони.

Девочки приезжали к мадам Дюма в одном из элегантных экипажей сэра Эдварда или в старой и ветхой двуколке, единственном средстве передвижения викария. Как бы там ни было, но уроки французского никогда не казались им скучными, особенно если удавалось уговорить мадам Дюма со всеми подробностями рассказать о гильотине, возведенной на Place de la Revolution; об оборванных старухах из толпы, не оставлявших свое вязание даже в тот момент, когда головы аристократов падали в корзину; о мужестве и храбрости тех, кто шел на смерть с высоко поднятой головой, с холодным и бесстрастным достоинством взирая на орущую чернь.

– Я бы ни за что не смогла держаться так храбро, если б меня вот-вот должны были обезглавить, – часто повторяла Леони, когда они возвращались домой.

– Я думаю, что в особых случаях на нас каким-то образом снисходит мужество, превосходящее наши силы, – обычно отвечала ей Клеона. – Так говорит мой отец.

– Твой отец – человек святой, – раздраженно бросала ей в ответ Леони. – По-моему, святые не так чувствуют боль, как простые смертные. Вспомни только, великомученики вовсе не обращали внимания на огонь, в котором их сжигали. Я знаю, что не перенесла бы этого. Я бы умерла от страха задолго до того, как нож гильотины коснулся моей шеи.

Клеона сочувствовала нервной и легковозбудимой Леони, но в глубине души считала, что мужество непременно дается тем, кто в нем действительно нуждается. И вот теперь, когда сборы наконец-то закончились, она подумала, что герцогиня проявляет мужество, которым можно только восхищаться. Клеона убедилась в этом, заглянув в комнату герцогини, чтобы пожелать ей доброй ночи. Старая дама лежала на подушках с очень бледным лицом. В руках она держала пузырек с нюхательной солью.

– Вам нехорошо, мадам? – обеспокоено спросила Клеона.

– Со мной все в порядке, девочка, – ответила герцогиня. – Дело в моем изношенном сердце. Временами беспокойства от него не меньше, чем от какого-нибудь бестолкового слуги. Кто же это сказал: «Дух бодр, плоть же немощна»?[51] Я старею, Клеона. Это чертовски неприятно, как ты и сама обнаружишь однажды.

– Надеюсь, в старости я буду хотя бы наполовину такой же решительной, как вы, – отозвалась Клеона.

Герцогиня улыбнулась.

– Молодец! Мы будем сражаться вместе, ты и я! Клянусь Небом, если мы и не одержим победу, то не сдадимся до конца!

– Откровенно говоря, я думаю, у герцога нет ни малейшего шанса победить, – сказала Клеона, – если его противник – ваша светлость.

Герцогиня протянула сухонькую костлявую руку и сжала пальцы Клеоны.

– Ты ведь поможешь мне, девочка, правда? – спросила она.

– Чем только смогу, – пообещала Клеона. – Но вы же знаете, как мало я могу.

– Вовсе нет, – возразила герцогиня. – Красивая женщина может многое. Когда ты остаешься наедине с Сильвестром, подольстись к нему. Говори, что он замечательный человек. Единственный способ отвоевать его у этой хищной интриганки, заставить понять, что она недостаточно хороша для него.

– Вы уверены, что она интриганка? – спросила Клеона. – Я не сомневаюсь в ваших добрых побуждениях, мадам, но ведь можно ошибиться, если считать, что женщина низкого происхождения не может быть искренне привязана к герцогу. Все может оказаться совсем наоборот.

– Мои осведомители приложили немало усилий, чтобы выяснить правду, – ответила герцогиня. – Надо сказать, это мне дорого обошлось. Синьорина Дория ди Форно появилась у нас в стране весьма странным образом. Собственно, никому неведомо, как и по чьей воле она оказалась в Лондоне. Благодаря успеху на сцене Воксхолла многие джентльмены были готовы искать ее расположения. Нет никаких сомнений в том, что ее самым услужливым другом является граф Пьер д'Эскур. Он-то и познакомил ее с Сильвестром.

– Как вам удалось узнать все это? – полюбопытствовала Клеона. – Я думала, джентльмены не обсуждают свои похождения в обществе леди.

– Так оно и есть, – мрачно ответила герцогиня, – но в моем возрасте я перестала быть леди, а стала просто бабушкой, которую тревожат дурацкие выходки внука, когда-то очень любимого.

– Любимого и сейчас, – мягко добавила Клеона.

– Глупости, – возразила герцогиня. – Никого я не люблю, но все еще горжусь, что принадлежу к роду Линков. Запомни, девочка. Даже если все пошло прахом, держись за свою гордость, она всегда тебя вывезет.

Герцогиня поднесла к носу нюхательную соль и добавила:

– Иди ложись спать. Нужно как следует выспаться перед тем, как отправиться в безумное путешествие, которое может завести нас неведомо куда. Ты едешь в своей новой кораллово-красной накидке?

– Конечно, – улыбнулась Клеона. – Как и вы, я хочу ослепить французов. Ну не досадно ли, что после стольких лет войны наши заклятые враги по-прежнему остаются законодателями моды? Мадам Бертен говорит, что дамы при дворе Наполеона затмевают всех, кто появляется в Кларенс-Хаусе.

– Не верю, – гневно заявила герцогиня, – и никто не сможет переубедить меня, пока я не увижу это собственными глазами.

– Теперь ждать осталось недолго, – засмеялась Клеона и, сделав реверанс, поцеловала руку герцогини. – Все это так интересно. Мне всегда хотелось побывать во Франции. Откровенно говоря, мадам, я чрезвычайно благодарна синьорине Дории ди Форно!

– Смотри только, чтобы джентльмены не слышали от тебя имени этой женщины, – резко сказала герцогиня. – Бог знает, что они могут подумать о порядочной девушке, которая не только знает о существовании подобных созданий, но и говорит о них вслух!

Улыбаясь, Клеона вышла от герцогини. Войдя к себе в спальню, она отпустила поджидавшую ее горничную и села к бюро. Она понимала, что до отъезда во Францию должна написать хотя бы матери. Письмо давалось с трудом. Употребив слово «мы», под которым подразумевала себя и герцогиню, она не лгала, хоть и прекрасно понимала: для матери это будет означать, что она и Леони едут в Париж в сопровождении герцогини.

Клеона посыпала строчки песком и запечатала письмо. Она надеялась, что никому не придет в голову удивляться, отчего мисс Мандевилл адресует письмо в дом викария, а не в Мандевилл-Холл. Впрочем, она тут же отбросила мысль о том, что слуги Линк-Хауса посмеют шпионить за кем-либо вообще, и уж тем более за близкой родственницей герцогини.

В то же время она помнила слова герцогини и свою собственную встречу с «призраком». Что, если это как раз и был соглядатай? И нет ли какой-нибудь связи между ним и лакеем, с грохотом уронившим тарелки и бесследно исчезнувшим из дома?

Клеона решила, что не покинет дом на Беркли-сквер, пока не раскроет секрет потайного хода в стене спальни, где провела первую ночь. Она взглянула на часы на каминной полочке. Было уже за полночь. Прихватив с бюро свечу в серебряном подсвечнике, она подошла к двери и выглянула в коридор. На лестничной площадке никого не было; в серебряных канделябрах догорали свечи.

Она тихо выскользнула из спальни и прикрыла за собой дверь. Остановившись в проходе, осторожно повернула ручку двери, ведущей в Лавандовую спальню, так называлась таинственная комната.

В темноте скрывалась огромная пустая кровать с пологом; свеча высветила чехлы на стульях и туалетном столике. Клеона бесшумно двинулась по толстому ковру и уже через несколько секунд нашла на панели пружину, открывавшую потайную дверь.

Узкая винтовая лестница круто уходила вниз. Держа свечу над головой. Клеона осторожно начала спускаться. Лестница была настолько узка, что полный человек просто не смог бы ею воспользоваться. Ступени заворачивали и спускались все ниже и ниже, пока неожиданно не закончились.

Клеона очутилась в крохотной комнатке, размером не более четырех квадратных футов,[52] которая, по-видимому, не имела выхода. Девушка почувствовала огромное разочарование. Чего-чего, а такого она не ожидала: лестница не вела никуда. Перед ней была кирпичная стена.

Должно быть, когда-то здесь находилось убежище католического священника,[53] а потом выход, возможно, заложили. Во всяком случае, делать тут больше нечего.

Девушка уже собиралась повернуться и идти наверх, как вдруг услышала голоса, да так близко, что даже подпрыгнула от неожиданности.

– Так ты что, действительно решился на эту безрассудную поездку? – спросил мужской голос – Надеюсь, ты не очень-то доверяешь этому типу?

Клеона узнала говорящего. Это был Фредди Фаррингдон. Невозможно было не узнать и голос того, кто ему отвечал.

– Разумеется, я ему не доверяю. Ты что, за простачка меня принимаешь? – спросил герцог. – Но ему показалось бы чертовски странным, если б я сейчас передумал.

– Не нравится мне это. Ей-богу, не нравится, – мрачно изрек Фредди. – А герцогине с чего вдруг взбрело в голову увязаться за тобой? Да еще тащить вместе с собой малышку Клеону? Вы просто спятили!

– Ничуть, – жизнерадостно откликнулся герцог. – Веснушчатый носик – это главный козырь в антураже. Все мы знаем, почему вмешивается вдовствующая герцогиня. Если не так-то просто будет убедить их в том, что я именно тот, за кого себя выдаю, то Клеона на самом деле такова, какой кажется, – простосердечная, безыскусная английская мисс, широко раскрытыми глазами взирающая на Первого консула во всем его величии.

– Черт возьми, Сильвестр, нельзя втягивать Клеону в эту ложь! Предстоит вовсе не театральное представление в Челтнеме,[54] сам знаешь. Если я не ошибаюсь, дело может оказаться чертовски опасным.

– Я знаю, – коротко ответил герцог. – Вот почему ты поедешь со мной. Если кто и в состоянии учуять ловушку на расстоянии пятидесяти ярдов,[55] так это ты, Фредди!

– Премного благодарен, – с удовлетворением ответил – Фредди. – Но у меня дела, и я не собираюсь их откладывать.

– Спорить бесполезно, – спокойно отозвался герцог. – Я уже написал Питту, что ты едешь с нами.

– Ах, вот как? – произнес Фредди. – Проклятье! Сильвестр, ты много на себя берешь.

– Извини, Фредди, – сказал герцог. – Мы отправляемся в девять утра. Предупреди Энтони и Чарльза. Весь день я пытался связаться с ними, но Хорек ходил за мной по пятам.

– Не нравится мне это, и все, – заявил Фредди. – Могу поклясться, все мы еще пожалеем, что ввязались в это дело.

– Может быть, – ответил герцог. – Но мы приложили столько усилий, чтобы добиться этого. И вот теперь, когда задуманное свершилось, я буду рад предпринять хоть какие-то действия. Мне смертельно надоело каждую ночь просиживать с Чарльзом и Энтони за карточным столом. Ты когда-нибудь замечал, как у Энтони подергиваются веки, когда он выигрывает?

– Ей-богу, Сильвестр, ты – само хладнокровие, – перебил его Фредди. – На твоем месте я бы сейчас готовил оружие. В этой поездке придется не только ручки целовать, и ты прекрасно знаешь это!

– Да, знаю, – спокойно сказал герцог. – Вот почему я чертовски рад, что больше не придется бездельничать. Собирайся, Фредди. Возьми лучшие наряды да постарайся припомнить свой французский, старина. Ты всегда говорил на нем ужасно, даже когда мы были в Итоне.

– Вот что я скажу тебе, Сильвестр, – с достоинством ответил Фредди. – Если ты рассчитываешь на своих друзей, то мог бы, по крайней мере, постараться вести себя поучтивее.

– Черт возьми! – воскликнул герцог. – А ты мог бы, по крайней мере, хоть как-то отреагировать. Нас ждет чертовски трудное дело, все мы знаем об этом. Мне б только взглянуть на этот список, большего я и не желаю.

– Можно мне сказать тебе кое-что?

– Конечно, – ответил герцог. – Говори.

– Я не верю, что у тебя есть хоть один шанс увидеть список или услышать хотя бы одну фамилию из него, – твердо произнес Фредди. – Об этом они не скажут ни слова. Может, тебе и удастся войти к ним в доверие, но не до такой степени.

– Ты пытаешься остановить меня, – сказал герцог, – но заявляю тебе, Фредди, именно здесь и сейчас: я достану этот список, даже если придется всунуть голову в петлю.

– Ставлю пятьсот фунтов против двух твоих вороных жеребцов, – предложил Фредди. – Идет?

– Идет, – согласился герцог. – Если со мной что-нибудь случится, они все равно твои. Я написал сегодня об этом моему поверенному.

– Ты серьезно? – спросил Фредди. – Черт тебя побери, Сильвестр, такая щедрость ни к чему. И ни к чему говорить так, будто в ближайшие сорок лет ты можешь отправиться в мир иной. Ей-богу, от таких разговоров мне не по себе.

– Извини, Фредди, – сказал герцог. – Но я все-таки принимаю твое пари! Однако учти, я не намерен расставаться со своими лошадьми!

– Да ты и впрямь хладнокровный человек, – заметил Фредди. – Ну, а теперь, раз я вынужден ехать с тобой, ты же прекрасно знаешь, что у меня духу не хватит сказать Питту, что я отказался, отправлюсь-ка я домой и заставлю своего камердинера уложить вещи. Полагаю, у тебя хватит места для багажа.

– Хватит, – подтвердил герцог. – Мы с тобой поедем в фаэтоне и попробуем добраться до побережья, побив рекорд принца.[56] Кстати, каков он? Четыре часа тридцать минут?

– Что-то вроде этого, – ответил Фредди.

– Бабушка и Клеона поедут в карете ее светлости, а слуги и багаж последуют за ними в другой карете. Разумеется, мы окажемся на месте задолго до них, так что у нас будет время предупредить капитана о скором отплытии и устроить еще одно-два дельца. Кстати, нужно заехать за Хорьком в Челси.[57] Придется тебе развлекать его, чтобы он не слышал того, что ему знать не положено.

– Боже правый! Он что, едет с нами? – воскликнул Фредди. – Не дает тебе сорваться с крючка, верно?

– По-моему, он совершенно уверен, что прочно прибрал меня к рукам. Фредди, у меня есть тост. За Францию, и пусть она обойдется тебе в пятьсот фунтов!

Наступило короткое молчание, а затем голос Фредди произнес:

– За Францию, и дай Бог мне не выиграть твоих коней, Сильвестр!

Внезапно раздался звон, заставивший Клеону вздрогнуть. Она догадалась, что мужчины бросили бокалы через плечо, и те разлетелись на мелкие кусочки. После этого они, должно быть, вышли из комнаты, ибо их голоса, толкующие о чем-то обыденном, зазвучали в отдалении и постепенно стихли.

Опомнившись, Клеона с раскаянием поняла, что подслушивала. Причем подслушивала намеренно и долго. Ей было стыдно за себя, но любопытство оказалось сильнее прочих чувств. Что все это значит? Что происходит? Один за другим в голове у нее родилось с дюжину различных вопросов, неразрешимость которых почти оглушила ее, лишая возможности подумать над ответами.

По узкой лестнице Клеона быстро вернулась наверх. Пока она поднималась, ее охватил страх: что, если она случайно захлопнула дверь и теперь не сможет выбраться? К счастью, потайная дверь оказалась открытой. Очутившись в спальне, она торопливо захлопнула ее.

На площадке перед спальней было пусто; никто не видел, как Клеона впорхнула обратно в свою комнату. Она постояла, прислонившись спиной к двери, затем медленно прошла через всю комнату, поставила свечу на бюро и, опустившись на коврик перед камином, прижала пальцы ко лбу.

Слово за словом она постаралась восстановить в памяти подслушанный разговор, но трудно было припомнить все сказанное. Ясно было одно: герцогу грозила какая-то опасность, навстречу которой он шел намеренно, разыскивая какой-то непонятный список. Но какой? И что могло быть в этом списке?

Во всяком случае, Фредди это знал, но не хотел ехать, пока герцог не упомянул имя Питта. Сначала Клеона не могла сообразить, кто это; затем точно молния сверкнуло: бывший премьер-министр! Блестящий молодой человек, который ушел в отставку и вернулся к себе в поместье, где теперь сажает яблони! Ну конечно, мистер Уильям Питт[58] был премьер-министром все годы, пока шла война с Францией.[59]

Она слышала, как один из приятелей ее отца говорил, что с наступлением мира Питту наскучила служба. Вот почему он уступил свой пост Аддингтону, своему ничем не примечательному протеже, которого никто особенно не желал видеть в этой роли.

Клеона напряженно думала. Что ей известно о мистере Питте? Она вспомнила, что как-то раз у них дома обедал член парламента от местного округа, старый друг отца, с которым тот учился в Оксфорде. Весь обед разговор шел только о политике. Девушке было довольно скучно; тем не менее, она прислушивалась к разговору, поскольку ее мать часто повторяла, что хорошие манеры требуют «выказывать интерес к тому, что интересует других».

Закрыв глаза, Клеона мысленно перенеслась в тесную, бедно обставленную столовую родного дома.

«Питт считает, – вновь услышала она слова члена парламента, – что Наполеон подписал Амьенский мирный договор только по одной причине: ему нужно выиграть время для создания военно-морского флота. Он понимает, что не сможет победить нас до тех пор, пока у него нет кораблей. Мой знакомый в прошлом месяце был во Франции и слышал, что Бонапарт приказал за год построить двадцать пять военных кораблей».

«Не верю, – возразил викарий. – По-моему, за девять лет Европа устала от войн. Народы жаждут мира и больше не возьмут в руки оружие».

«Аддингтон тоже так считает, – отозвался член парламента. – Как известно, через десять дней после подписания мирного договора, утверждая свой первый бюджет, он отменил подоходный налог, введенный Питтом. Большой флот, в Торбее,[60] расформирован, морская пехота распущена, а число военных кораблей, готовых к плаванию, со ста сократилось до сорока. В следующем месяце будет демобилизовано сорок тысяч моряков. Остается лишь молиться о том, чтобы самим себе не надеть петлю на шею».

«Я убежден, что вся Европа, вкусив однажды мира, никогда не пойдет на возобновление военных действий, – упрямо сказал викарий. – Народ воспротивится этому, как бывало прежде».

«Я часто думаю, – медленно произнес член парламента, – не даем ли мы тем самым Наполеону передышку? Через пять-шесть лет у него будет двести боевых кораблей и на море он станет так же непобедим, как на суше. Ты когда-нибудь встречал людей, которые не желают быть победителями, не рассматривают победу как личное достижение, ради которого стоит пойти на любые жертвы?»

«Я буду молиться усерднее прежнего, – с расстановкой сказал викарий, – чтобы, добившись мира, Великобритания смогла сохранить его».

«Аминь!» – отозвался член парламента, но Клеона поняла, что он остался при своем мнении. Ее мать молчаливо сидела на другом конце стола и с тревогой прислушивалась к разговору.

Припомнив теперь этот разговор, Клеона смутно догадывалась, что герцог как-то связан со всем этим. Иначе зачем ему было говорить о Питте? И что это за список, настолько ценный, что он готов поставить на него двух вороных? Клеона знала, о каких конях идет речь. Они были предметом радости и гордости старого Джебба. Будь её воля, она отдала бы все на свете, лишь бы владеть ими. Что же это за список? Почему он так важен для герцога? Зачем они едут во Францию и отчего Фредди так опасается за исход путешествия?

Вопросы роились у Клеоны в голове, дразня и совершенно выводя ее из себя, поскольку ни на один из них она не знала ответа. Тем не менее, девушка была совершенно уверена, что ключи ко всем тайнам находятся в руках одного – человека – графа Пьера д'Эскура. Она не сомневалась, что именно его Фредди и герцог называли Хорьком.

Глава 9

Поездка в Дувр могла бы стать для Клеоны увлекательным приключением, если б не два обстоятельства, помешавшие этому. Во-первых, ехать пришлось вместе с герцогиней в карете, хотя ей страшно хотелось мчаться в высоко поднятом фаэтоне, которым правил герцог.

Увидев этот экипаж с огромными желтыми колесами и высоким сиденьем, она с первого взгляда поняла, с какой огромной скоростью он будет двигаться, когда в него впряжены четыре идеально подобранные лошади серой масти, и пуще прежнего подосадовала, что родилась женщиной и вынуждена путешествовать подобающим слабому полу образом.

Досада ее ничуть не уменьшилась, когда она услышала, как герцог и Фредди Фаррингдон держат пари о том, сколько времени займет дорога в Дувр.

Во время поездки из Йоркшира в Лондон Клеоне казалось, что карета герцогини мчится с невообразимой скоростью, но теперь она знала, что высокие фаэтоны созданы специально для быстрой езды. Герцог ничуть не преувеличивал, пообещав побить рекорд, установленный принцем Уэльским в 1784 году, по меньшей мере минут на пятнадцать.

Радость ее омрачало еще одно обстоятельство. Едва они вышли из дома на Беркли-сквер, как пошел летний дождь. Он прибил пыль на дороге и крупными каплями ложился на небрежно сдвинутый набок цилиндр герцога.

– Фредди, дождь! – воскликнул герцог. – Это значит, что графу не захочется ехать с нами. Если есть на свете человек, который терпеть не может непогоду, так это наш друг д'Эскур.

– Разумеется, ты прав, Сильвестр, – отозвался Фредди. Глаза его насмешливо блеснули, и Клеона поняла: мысль о том, что граф не поедет с ними, не вызывает у него никаких сожалений.

– Вот что мы сделаем, мадам, – проговорил герцог, повернувшись к герцогине, которая отважно шагнула под дождь. – Мы с Фредди поедем вперед, дабы удостовериться, все ли готово к нашему отплытию. Не хочется, чтобы вы, дорогая бабушка, испытывали какие-то неудобства.

Герцогиню ничуть не обманул его заботливый тон.

– Не морочь мне голову, – отрезала она – Тебе не терпится помчаться куда быстрее, чем Богом назначено человеку, с риском свернуть себе шею. Что ж, отправляйся, но не пытайся обелить свои поступки. Меня не так-то легко провести.

– Верно, мадам, – согласился герцог. – В этом никто не сможет вас обвинить. У меня к вам просьба. Окажите любезность, заверните к дому номер пять по Чейни-Уок и пригласите графа д'Эскура составить вам с Клеоной компанию.

– О нет! – невольно вырвалось у Клеоны, но так тихо, что никто ее не услышал.

– Не люблю я этого твоего приятеля, – сказала герцогиня, – И все-таки присутствие мужчины, даже если это француз, никогда не помешает в дороге на тот случай, если нападут разбойники.

– Конечно, бабушка, вы совершенно правы, – подтвердил герцог. – Граф непременно сумеет вас защитить.

Клеона знала, что он над ними смеется. Разбойнику потребовалось бы немало мужества, чтобы напасть на кортеж герцогини, когда с людных улиц он выехал на большую дорогу. Впереди ехала дорожная карета, запряженная четверкой великолепных лошадей; украшенная герцогским гербом упряжь сверкала при каждом их движении. На козлах сидели кучер и лакей, на запятках, еще двое лакеев. Карету сопровождали четверо верховых в темно-красных с золотом ливреях и шляпах на напудренных париках. Позади, хотя и не с такой скоростью, следовала карета с личной горничной герцогини и двумя служанками. Их сопровождали еще три лакея и кучер, показавшийся Клеоне не менее опытным, чем Джебб.

– Вы всегда путешествуете с такой пышностью, мадам? – спросила она герцогиню.

– С пышностью? – удивилась та. – Я бы не сказала. Когда был жив мой муж, нас всегда сопровождало шесть верховых и вперед высылалась карета с нашим серебром и постельным бельем, чтобы можно было остановиться в любом месте, где нам вздумается. Покойный герцог всегда настаивал на соблюдении всех норм и правил. Боюсь, Сильвестр совсем не думает о своем положении в обществе, но это свойственно молодости.

Она опять оправдывала герцога. Клеона отметила, что герцогиня не прочь поговорить, и почувствовала раздражение, поскольку навязанное им присутствие графа мешало доверительной беседе.

Как вскоре выяснилось, граф не меньше ее был раздосадован тем, что герцог не заехал за ним.

– Вы хотите сказать, что Сильвестр отправился один? – недовольно спросил он.

– С ним мистер Фредерик Фаррингдон, – ответила герцогиня, – но он беспокоился о вас. Он знал, что вы не захотите испортить под дождем свое элегантное платье.

Граф окинул взглядом свой серебристо-серый дорожный плащ и замысловато уложенные складки накрахмаленного галстука.

– Ваша светлость, уверяю вас, погода меня ничуть не волнует, – произнес он до того неискренне, что Клеоне стало смешно. Во всяком случае, графу ничего не оставалось делать, как забраться в карету герцогини, сесть спиной к лошадям напротив Клеоны и смотреть на нее, как она определила для себя, «томными глазами избалованного спаниеля».

По дороге к Чейни-Уок девушка опасалась, что присутствие графа в карете будет смущать ее, но он слишком хорошо владел искусством галантного обхождения, и этого не случилось. Граф весело болтал, осыпая обеих дам экстравагантными комплиментами, рассказывая забавные анекдоты и сплетни, так что они успокоились и невольно начали с удовольствием прислушиваться к его болтовне.

Путешественники остановились перекусить на придорожном постоялом дворе близ Мейдстона. Пока герцогиня пила привезенный с собой шоколад, приготовленный ее собственными слугами, Клеона выяснила, что герцог миновал это место без остановки примерно три четверти часа назад.

В отдельной гостиной, предоставленной в распоряжение герцогини, граф заказал бутылку кларета и, попробовав, объявил, что хоть он и не высшего качества, но годен к употреблению.

– Присоединяйтесь ко мне, Клеона, – предложил он. Клеона покачала головой.

– Лучше я выпью шоколада, – ответила она.

– Обещаю в Париже напоить вас таким шоколадом, какого вам не доводилось пробовать прежде, – сказал он. – Это одно из кулинарных чудес моей страны, которым вы будете наслаждаться.

– Последний раз, когда я была в Париже, – язвительно вставила герцогиня, – шоколад показался мне отвратительным, а вот кофе очень понравился.

– Все меняется, ваша светлость, – учтиво произнес граф.

– Но не к лучшему, – ответила герцогиня. – Как это вы, аристократ, во всяком случае вы нас уверяете в этом, можете согласиться низкопоклонничать перед этим выскочкой, у меня в голове не укладывается. Вы хоть представляете, сколько страданий и лишений пришлось испытать миру из-за его чудовищных завоеваний?

– Но Великобритания сумела дать ему отпор, – возразил граф. – Пали все нации, кроме британской. Разве вы, Клеона, не гордитесь тем, что вы – англичанка?

– Конечно, горжусь, – ответила Клеона. Она не понимала, в чем дело, но тон, каким говорил граф, заставил ее почувствовать себя неловко. Она действительно гордилась своей страной, но признаваться в своих патриотических чувствах перед иностранцем – это ее смущало.

– Н-да, остается только надеяться, – заметила герцогиня, – что я сумею сдержаться и не выскажу этому генералу Бонапарту, что я о нем думаю. Если хотите знать, мне кажется чрезвычайно странным, что именно сейчас он выказывает такое расположение к англичанам. К чему, все эти приглашения посетить Францию? Лорд Блессингтон говорил мне, что его чуть ли не уговаривали приехать в Париж в качестве личного гостя Бонапарта и его жены.

– Война окончена, – мягко напомнил граф.

– Надолго ли? – резко бросила герцогиня в ответ. – Вот о чем я спрашиваю себя: надолго ли?

Чувствуя, что разговор начинает принимать опасный оборот и что за галантностью и комплиментами, которые граф продолжал расточать во время путешествия, что-то кроется, Клеона обрадовалась, когда вдали наконец-то показался Дувр.

На крутом холме возвышался замок, а за домами и лавками проглядывало лазурно-синее море, сверкающее в лучах послеполуденного солнца.

– Надеюсь, на море спокойно, – произнесла герцогиня, когда лошади спускались с холма к заливу. – Сама я переношу качку спокойно, но терпеть не могу зеленые лица тех, кому делается плохо. Клеона, запомни: если ты страдаешь от качки, сиди в своей каюте.

– Я уверен, что Клеона хорошо переносит качку, – мягко сказал граф. – Надеюсь, она будет стоять со мной на палубе и смотреть на очертания французского побережья. Для меня это будет чрезвычайно волнующий момент.

– Я никогда не бывала в море прежде, – отозвалась Клеона, – хотя не думаю, что от качки мне станет плохо. В детстве я любила качаться на качелях, и меня никогда не укачивало в дороге, как это случается со многими.

– Не знаю, есть ли на свете что-нибудь хуже старых карет, – заметила герцогиня. – Помню, когда я была маленькой и дороги были не такими ровными, как сейчас, каждый раз после дождя огромные и тяжелые кареты увязали в грязи. А уж как они раскачивались! Моя мать часто просила остановить лошадей в самый неподходящий момент.

– Моя мама часто говорила то же самое, – с живостью сказала Клеона, сообразила, что проговорилась, и торопливо добавила: —… во всяком случае мне так рассказывали.

Однако герцогиню интересовали только собственные воспоминания. Она говорила без умолку, пока лошади не остановились. Выглянув, Клеона обнаружила, что они подъехали к причалу.

Как только дверца открылась, девушка выбралась наружу. Она стояла, подставляя лицо морскому ветерку, и глядела туда, где всего в нескольких ярдах от причала слегка покачивался на волнах самый прекрасный корабль, какой она только могла себе представить. На борту царило необычайное оживление. Матросы лазали по мачте, устанавливая паруса. На палубе она разглядела герцога и Фредди Фаррингдона.

Сердце ее забилось от восторга. Плыть на корабле, а затем побывать во Франции – это еще интереснее, чем прибыть в Лондон и попасть в светское общество.

От возбуждения позабыв о хороших манерах, она побежала по причалу. В тот же миг герцог, увидевший их, поторопился спуститься по трапу, чтобы встретить герцогиню. Ступив на землю, он лицом к лицу столкнулся с Клеоной.

– Как замечательно… – начала было она и внезапно замолчала, сама не зная почему.

В тот момент, когда их глаза встретились, случилось нечто странное. Герцогиня и граф были где-то позади. Несколько мгновений они оставались одни, и, пока они стояли лицом к лицу, между ними произошло что-то необъяснимое; Клеона лишь знала, что слова ни к чему. Она собиралась сказать, как это много для нее значит, как это увлекательно, что корабль… но зачем? Она и так сообщила ему все, что чувствовала. Она знала: глядя ей в глаза, он все видел и понимал…

Затем это безмолвное чудо, если это было чудо, исчезло так же внезапно, как и возникло. Рядом появился граф, и призрачные чары развеялись, точно легкая паутинка, разорванная грубой рукой.

– Mon Dieu, Сильвестр, ты меня поставил в унизительное положение! – запротестовал граф. – Как ты мог посчитать меня малодушным? Если ты считаешь, будто меня испугают несколько капель дождя, то очень ошибаешься!

– По дороге нас настиг довольно-таки сильный дождь, – добродушно отозвался герцог. – Тебе бы это ничуть не понравилось!

– Увы, но мы все-таки здесь, – сказал граф таким тоном, словно считал, что его прибытию могли помешать.

– И это, разумеется, самое главное, – улыбнулся герцог.

Он отстранил графа и подошел к герцогине, чтобы помочь ей пройти по булыжной мостовой, скользкой от дождя.

– Как прошло путешествие, бабушка? – спросил он.

– Сносно, – ответила герцогиня. – Слишком много разговоров! Этот самонадеянный молокосос трещал, что твой попугай. Всю дорогу из Лондона я не сомкнула глаз.

– Каюта ждет вас, – предложил герцог. – Багаж уже должен скоро прибыть, иначе я уволю кучера. Когда подъедут ваши горничные, ложитесь отдыхать. Я не хочу, чтобы вы утомились прежде, чем начнете сражение с завоевателем Европы.

– Стало быть, между нами предполагается столкновение, а? – с удовольствием спросила герцогиня.

– Ну разумеется, – ответил герцог, и в его глазах мелькнул насмешливый огонек. – Вы просто не устоите и обязательно обрушитесь на него, ведь так, бабушка?

Герцогиня расхохоталась и позволила провести себя по трапу на борт яхты. Она поздоровалась с капитаном и матросами. Как поняла Клеона, все они служили на яхте с давних пор и часто плавали с покойным герцогом. После этого дамы отправились в свои каюты, оказавшиеся просторными и удобными. Однако же, припомнив размеры судна, Клеона не могла не задуматься о том, в каких условиях здесь размещаются простые матросы.

Позаботившись о герцогине и отослав юнгу за бренди, Клеона поспешила на палубу. Ей не хотелось упускать ни единого мига путешествия. Она прибыла как раз вовремя, чтобы увидеть, как поднимают якорь, отдают швартовы, как наполняются ветром паруса и с вечерним приливом корабль медленно выходит из бухты в открытое море.

Какое-то время она стояла у поручней одна, не желая ни с кем разговаривать; ей хотелось только смотреть. Ее взору открывались белые скалы Дувра, когда голос, раздавшийся рядом, заставил девушку вздрогнуть от неожиданности.

– Последнее «прощай» Англии? – спросил граф.

– Прощай? – переспросила Клеона, – Нет, только аи revoir.[61] Насколько я понимаю, в Париже мы пробудем недолго.

– Ну а если вам понравится Париж, если вы найдете там жизнь пылкую и жизнерадостную, найдете тех, кто может полюбить вас и кого вы полюбите тоже? Разве тогда вы не останетесь?

Клеона покачала головой.

– Я – истинная островитянка и хочу жить на родине.

– Похоже, вы хорошо знаете, чего хотите, – произнес граф. – Вот что я вам обещаю, ma cherie,[62] я намерен приложить все усилия, чтобы вы передумали. – Он не сдвинулся с места, но у Клеоны возникло такое впечатление, будто ее окружают и против воли берут в плен.

– Я не передумаю, – яростно сказала она. – Прошу вас, не теряйте понапрасну времени. Как вы сами сказали, я хорошо знаю, чего хочу. К тому же я очень упряма.

– Неужели вы не понимаете, как я люблю вас? – вполголоса спросил граф.

– Вы не должны говорить так, – возразила Клеона. – Мы плохо знаем друг друга. Нелепо говорить о любви тому, с кем вы встречались, быть может, с полдюжины раз.

– Нелепо? – повторил граф. – Не думаю, что вы сами в это верите. Оттого, что вы – это вы, оттого, что вы прекрасны и у вас мечтательный взгляд, вы, как и я, верите в любовь с первого взгляда.

– Когда это со мной случится, тогда и поверю, – ответила Клеона. – А пока скажу вам только, что подружиться с кем-то я могу лишь со временем. Знакомые – дело другое, но дружба рождается годами, а не за несколько случайный встреч.

– Разве речь идет о дружбе? – мягко спросил граф. – Я говорил о любви, ma petite.[63] Почему вы боитесь этого слова?

– Вовсе не боюсь, – с вызовом ответила Клеона.

– Конечно боитесь, – настаивал граф. – Я вижу страх в ваших глазах. Вижу, как вы отодвигаетесь от меня, словно боитесь не меня, а некоего чувства, которое я могу пробудить в вас. То, чего вы боитесь, само проснется в вас. Позвольте мне научить вас любви. Обещаю, больше вы никогда не будете ее бояться.

Голос завораживал. Чуть ли не с отчаянием Клеона почувствовала: если слушать его и дальше, граф сумеет уговорить ее не только поверить ему, но и выполнять все, что он захочет.

Она резко повернулась спиной к поручням.

– По-моему, ее светлость ждет меня, – сказала она.

Граф рассмеялся.

– Какое же вы дитя! Ищете отговорки, пытаетесь спастись бегством. Ma cherie, вам нет спасения! Я – ваша судьба. Как бы мы ни сопротивлялись, но чему быть, того не миновать.

– Я не верю подобной чепухе, – решительно заявила Клеона. – Мне нужно идти.

Она стремительно отвернулась, но на этот раз граф остановил ее. Протянув руку, он удержал ее в тот миг, когда девушка была уже у спасительной лестницы. Клеона попыталась высвободиться, но граф притянул ее к себе и заглянул в лицо.

– Вы точно маленькая птичка, которая бьется в сетях, – хрипло сказал он. – Я уже говорил, спасения нет.

Непонятно почему, но ее вновь охватил тот же панический страх, какой она испытала в саду Девоншир-Хауса. Все в ней взывало к отчаянному сопротивлению, словно в графе воплотились все силы зла.

– Отпустите меня, – негодующе потребовала Клеона, но лицо у нее побелело, а слова с трудом слетали с губ.

Он рассмеялся и отпустил ее, широко разведя руки в стороны в благородном жесте, хотя о благородстве здесь не могло быть и речи.

– Иди, – тихо произнес он, – но ты вернешься. Да, Клеона, ты ко мне вернешься, потому что я этого хочу.

Девушка убежала к себе в каюту. Закрывая дверь, она чувствовала, что у нее руки похолодели от страха, а сердце едва не выскакивает из груди.

– Это дурной и порочный человек, – сказала она себе. – Но почему я должна так думать? Какие у меня доказательства, что он не просто милый юноша, вообразивший, будто влюблен в меня?

С упавшим сердцем она вдруг поняла, что граф добивается ее не только ради денег. Здесь таилось нечто более глубокое, зловещее и отвратительное. Об этом говорили и его слова, и прикосновения руки. Повинуясь каким-то низменным побуждениям, он вознамерился подчинить ее себе.

Клеону настолько потрясла встреча с графом, что она не покидала каюту до самого обеда, когда судно было уже в открытом море.

Служанка помогла ей распаковать вещи и переодеться. Клеона была уже готова, когда пришла горничная герцогини и сообщила, что ее светлость утомилась после дороги и желает отобедать у себя в каюте.

Клеона торопливо прошла к герцогине.

– Ваша светлость, вы не заболели? – с беспокойством спросила девушка.

– Вовсе нет, – ответила герцогиня. Увешанная драгоценностями старая дама сидела в постели, откинувшись на кружевные подушки.

– Вы уверены? – настаивала Клеона. – Может, вам нужно принять что-нибудь?

– Я не больна, – резко сказала герцогиня. – Просто на сегодня с меня достаточно разговоров. От этого болтуна француза у меня начинается головная боль, да и Сильвестр в его присутствии ведет себя самым отвратительным образом. Так что сегодня я предпочитаю оставаться в одиночестве. Ступай, развлекайся, девочка. Так делать не принято. По-настоящему мне нужно было бы заставить тебя остаться рядом со мной, но я тоже когда-то была молодой и предпочла бы находиться в компании трех джентльменов, а не сварливой старухи.

– Если хотите, я с радостью останусь с вами, – предложила Клеона.

Герцогиня ласково взглянула на нее.

– Я верю тебе. Ты славная девочка, и я горжусь тобой. Ступай и выслушивай комплименты, которые будет отпускать тебе льстивый иностранец, но не верь ни единому слову.

– Конечно не верю. Я их просто ненавижу, – убежденно заявила Клеона.

– Одно могу сказать в твою пользу, – с одобрением заметила герцогиня. – У тебя есть голова на плечах, чего не скажешь о большинстве жеманных мисс, заполнивших Лондонские салоны.

– Теперь и вы говорите мне комплименты, – улыбнулась Клеона, наклоняясь вперед, чтобы поцеловать герцогиню в щеку.

С легким сердцем она вышла от герцогини. В большой кают-компании, занимающей почти всю корму судна, она нашла герцога и Фредди Фаррингдона.

При ее появлении оба джентльмена встали. Клеона с трудом сделала реверанс, ибо идущий против ветра корабль раскачивало из стороны в сторону, и сообщила, что герцогини за обедом не будет.

– Это меня ничуть не удивляет! – воскликнул Фредди. – Твоя бабушка, Сильвестр, человек выносливый, но все равно даже при быстрой езде путь сюда неблизкий!

– Думаю, ее светлость утомило не путешествие, – произнесла Клеона. – Герцогиня сказала, что устала от болтовни. Граф не закрывал рта от Лондона до самого Дувра.

Как Клеона и ожидала, мужчины рассмеялись.

– Вот где беда с лягушатниками, – заметил Фредди. – Но большинству женщин, похоже, нравится их слушать. Ума не приложу, отчего это.

– Быть может, оттого, что они ведут такие приятные разговоры, – лукаво сказала Клеона.

– Если приятными разговорами, – хмуро произнес герцог, – вы считаете приторные никчемные комплименты, которыми они осыпают каждое существо в юбке, тогда ради Бога, слушайте. Никак не возьму в толк, почему женщины любят слушать подобную чепуху.

– На самом деле это не так, – серьезно ответила Клеона. – Просто, по-моему, каждой женщине хочется слышать уверения в том, что она хорошо выглядит.

– Даже если это говорит тот, кто ничего для нее не значит? – спросил герцог.

– В любом случае это так же приятно, как получить букет цветов, – объяснила Клеона. – Но если это говорит человек, которого она любит, тогда для нее это важнее всего на свете.

При этом она подумала о своих родителях, и выражение лица ее смягчилось; девушка подняла глаза и встретилась со взглядом герцога. Вновь она испытала это странное необъяснимое ощущение, что они говорят друг с другом без слов. На мгновение все вокруг замерло. Затем дверь отворилась, и вместе с графом в каюту точно ворвался разрушительный вихрь.

Герцог не шелохнулся, но Клеона знала, что он внутренне подобрался. Повинуясь безотчетному порыву, она встала и подошла к иллюминатору.

– Надеюсь, я не заставил вас долго ждать, – произнес граф.

В парчовом фраке и панталонах до колеи он был просто великолепен.

– Конечно нет, – услышала Клеона голос герцога. – Выпей бренди. Только позвони, чтобы принесли другую бутылку. Эту мы только что прикончили.

Клеона обернулась. Герцог выливал в бокал остатки бренди.

– Может, хватит? – попробовал вмешаться Фредди. – К обеду подадут вино. Знаешь, Сильвестр, я пришел к выводу, что когда ты много выпьешь, то начинаешь затевать ссоры.

– Ни с кем я не ссорюсь, – возразил герцог, – но если я хочу выпить, никто меня не остановит. А ведь именно это ты и пытаешься сделать, Фредди.

– Ну что ты, Сильвестр, конечно нет, – извинился Фредди. – Я думал только о твоем здоровье. С тех пор, как мы поднялись на борт, это уже третья бутылка.

– Давайте откроем еще одну, – весело сказал граф. – Мне просто необходимо выпить. Во Франции мы будем еще не скоро, так почему бы не доставить себе удовольствие?

– Действительно, почему? – поддержал его герцог и поднял бокал. – Твое здоровье, дорогой друг, и пусть это путешествие завершится так же удачно, как и началось.

Вскоре в каюту внесли обед, но к тому времени пустая бутылка уже встала в ряд своих предшественниц.

Клеона с тревогой наблюдала за герцогом. Не первый раз задавалась она вопросом: зачем он много пьет? Она заметила, что в то время, как Фредди сделал одну-две неудачные попытки остановить герцога, граф только поощрял его.

Когда слуги удалились, именно граф наливал герцогу. Именно граф предлагал один тост за другим: за Англию, за Францию, за Клеону, за прекрасных парижанок, за «новую дружбу между нашими странами». Тостов было бесчисленное множество, и каждый раз, когда бутылка передавалась по кругу, бокалы наполнялись до краев.

Когда наступили сумерки и на небе появились звезды, налетел внезапный шквал. Громко прозвучала команда убавить паруса, однако корабль бросало из стороны в сторону. По каюте с грохотом каталось и двигалось все, что не было закреплено.

Несмотря на плотный обед, Клеона совсем не ощущала тошноты и поэтому с торжеством наблюдала, как граф позеленел, затем смертельно побледнел и, наконец, с невнятными извинениями вышел из-за стола и торопливо покинул каюту.

По-видимому, герцог и Фредди Фаррингдон не заметили, что их приятелю плохо, и теперь в замешательстве глядели ему вслед. Но вот дверь захлопнулась, и герцог захохотал.

– Его ахиллесова пята, – сказал он вполголоса. – Я так и думал, что она у него где-то все-таки есть.

– Сколько я его знаю, впервые вижу в таком виде, – согласился Фредди. – Ни изящных поклонов, ни пожеланий доброго здравия и спокойной ночи, лишь внезапное бегство к борту корабля! Что ж, как, бывало, говорил мой отец, море никого не щадит.

Герцог отодвинул свой бокал в сторону и повернулся к Клеоне.

– Сегодня вы неразговорчивы. О чем думаете? – спросил он.

– Я наслаждаюсь, – ответила она. – Мне нравится слушать ваши разговоры. Но скажу вам откровенно: я начала подумывать, не пора ли мне уйти. Не потому что меня укачало, а потому что вы все уже навеселе.

На мгновение наступила тишина, а затем Фредди захохотал.

– Вот это начистоту, а, Сильвестр? В самом деле, мисс Клеона, вам не следует, знаете ли, вести такие разговоры. Молодым девушкам не полагается об этом знать.

– О том, что мужчины бывают пьяными? – уточнила Клеона. – Или мне нельзя употреблять слово «навеселе»?

– Какое слово ни возьми, оно означает одно и то же, – заговорил герцог. – Фредди хочет сказать, что вы не должны были оказаться в такой ситуации, когда приходится думать: будем ли мы вести себя прилично или опустимся до того, что вам придется нас покинуть.

Он говорил с внезапно вспыхнувшей яростью, и это заставило Клеону внимательно посмотреть на него.

Неожиданно корабль резко переменил курс, отчего бокал герцога упал на пол и разбился вдребезги.

– Будь оно все проклято! – воскликнул он, не обращаясь ни к кому в отдельности, и встал. – Ни один человек в здравом уме не станет заниматься делами подобного рода и при этом еще возиться с женщинами.

Он взглянул на Клеону, поднял ее накидку, упавшую со стула, и накинул девушке на плечи.

– Идемте на палубу, – чуть ли не свирепо бросил он, словно кто-то насильно вытягивал из него эти слова. – На свежий воздух.

Клеона послушно последовала за ним. Лишь наверху, вцепившись в поручни корабля, рассекающего стремительно несущиеся волны, и ощущая на лице водяные брызги, она заметила, что Фредди нет с ними.

Герцог стоял рядом с ней, всматриваясь в темноту. Ветер был не холодным, но все равно Клеона была рада подбитой мехом накидке. Долгое время они молчали. Слышался только плеск волн, бьющихся о нос корабля, хлопанье парусов да скрип мачты. Но вот очень тихо, едва слышным голосом герцог сказал, словно самому себе:

– Вам не следовало ехать. Вы и сами это знаете, не так ли?

– Почему? – спросила Клеона.

– Не задавайте вопросов, – прозвучало в ответ, – но если представится удобный случай, скажите бабушке, что возвращаетесь домой.

– Вы все время отсылаете меня прочь, верно? – сказала Клеона. – Вы пытались отправить меня обратно в Йоркшир, а теперь отсылаете назад в Англию. Я хочу в Париж, можете вы это понять? Может, для вас это всего лишь обычная поездка, а для меня – самое невероятное, самое увлекательное приключение, выпавшее на мою долю раз в жизни.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил герцог.

– Я не обязана давать вам объяснения, – заявила Клеона. – Вы ведь тоже ничего мне не объясняете.

Герцог тяжело вздохнул, словно она вывела его из себя.

– Делайте то, что вам говорят, – настойчиво потребовал он. – Не зачем вам впутываться в это дело.

– Какое дело? – спросила Клеона.

– Проклятье! – воскликнул герцог. – Не задавайте вопросов!

Он повернулся к Клеоне с явным намерением сказать что-то резкое, но замер и просто смотрел на нее.

Свет фонаря освещал лицо девушки и огненными бликами вспыхивал в ее волосах. На мгновение он замолчал, а потом внезапно с его губ полились слова; он говорил резким, напряженным голосом, словно с трудом сдерживал ярость:

– Черт возьми! Делайте, что вам говорят, и отправляйтесь назад в Англию. Слышите? Придумайте, что хотите, но езжайте назад как можно быстрее!

Услышав его гневный голос, Клеона возмутилась.

– Не собираюсь делать ничего подобного, – объявила она. – Как вы смеете говорить со мной таким тоном! Как смеете ругаться при мне! Я не только отказываюсь подчиниться, но и пробуду в Париже как можно дольше хотя бы ради того, чтобы проучить вас!

Герцог сердито уставился на нее. Внезапно корабль качнуло, и они налетели друг на друга. Он схватил Клеону, чтобы удержать от падения, и на мгновение она очутилась в его объятиях; маленькие ладошки уперлись ему в грудь. Он поглядел на нее сверху вниз.

– Назойливая, любопытная дурочка, – сердито сказал он и поцеловал ее.

Глава 10

Прибытие в Кале, несомненно, произвело на герцогиню приятное впечатление. Несколько раз она ворчливо говорила Клеоне об опасности, которая наверняка подстерегает их на пристани при встрече с мерзким французским сбродом. Однако несмотря на свой оборванный вид, французы с явным восторгом приветствовали английских миледи и милордов. Они с готовностью помогли спустить трап и перенести на берег вещи. Pour boire[64] были приняты с благодарностью и едва ли не с преувеличенным почтением.

Нанятая графом карета по дороге в Париж проезжала небольшие города и деревушки, и повсюду Клеона видела дружелюбные лица, чистые улицы и опрятных людей.

Ее очаровали женщины в красных камлотовых блузах, красивых передниках, отделанных кружевом, и чепцах с длинными свисающими лентами. Они ходили в деревянных сабо с алыми кисточками, беспрестанно стучавших по булыжной мостовой. На рыночных прилавках рядом с деревенским сыром и длинными хрустящими батонами Клеона разглядела ярко раскрашенные яйца, приведшие ее в такой же восторг, как и обступавшие их дети.

Они ехали все дальше, и перед их взором расстилались хорошо возделанные поля. Не оставалось ни клочка заброшенной земли; у женщин и детей был цветущий и сытый вид. Но в глаза бросалось одно: нигде не было видно мужчин! Женщины ходили за плугом, пасли овец и загоняли коров; женщины занимались всеми хозяйственными делами, даже стояли в кузницах у наковален. Клеона заметила еще один зловещий признак. Деревенские церкви, шпили и башни которых уходили высоко в небо, стояли в запустении, могилы были осквернены, надгробные плиты перевернуты, окна выбиты.

– Атеисты и святотатцы! – сердито воскликнула герцогиня, увидев крест, скинутый с пьедестала, и осколки прекрасного витража, усыпавшие дорожку возле церкви.

– А я думала, что Наполеон ратует за возвращение религии, – заметила Клеона.

– Единственная религия, которой придерживается этот корсиканский крестьянин, – поклонение самому себе, – раздраженно ответила герцогиня.

Клеона подозревала, что длительное путешествие по морю и суше герцогиня находит чрезвычайно утомительным. Она была не в духе и не желала разговаривать, что вполне устраивало Клеону. Девушке хотелось подумать, а думать и разговаривать одновременно – дело трудное.

С того самого вечера на борту яхты она не могла забыть губы герцога, словно на ее губах отпечатался их след. Стоило ей закрыть глаза, и она вновь ощущала тот удивительный поцелуй, непостижимым образом изменивший все ее мысли и чувства. Клеона сама пока не до конца понимала, что произошло.

Когда его губы коснулись ее губ, она с гневом и ненавистью начала вырываться и кулачками колотить по его груди. Это не произвело на него ни малейшего впечатления. Притянув Клеону к себе, герцог целовал ее грубо и безжалостно, но гораздо большую боль ей причиняла оскорбительность его поведения.

Он впился в ее губы и обнимал ее с такой неистовой силой, что девушка была совершенно беспомощна, хоть и пыталась высвободиться. Затем прикосновение его губ стало иным. Они уже не подчиняли и не принуждали. Теперь они удерживали ее – властно, это правда, но с удивительной нежностью. Сама не зная почему, Клеона перестала сопротивляться.

Вместо этого она почувствовала, как ее охватывает дрожь. Внезапно внутри нее пробудилось пламя и, будто живой огонь, пробежало по всему телу, воспламеняя и возбуждая так, что теперь она была не в силах оторваться от него. Исчезли все желания, кроме одного, чувствовать, как рядом бьется его сердце, оставаться пленницей его губ. Но герцог отпустил Клеону, почти отшвырнув от себя, так же неожиданно, как и обнял.

– Проклятье! – воскликнул он.

В его голосе не было злости, звучало лишь глубокое отчаяние.

Клеона ухватилась за поручни, чтобы не упасть. Порыв ветра сдунул волосы на глаза и на мгновение ослепил ее; когда же она взглянула снова, герцога уже не было.

У себя в каюте она долго лежала без сна, чувствуя, как взволнованно стучит сердце и обжигает щеки кровь. Клеона явственно ощущала прикосновение его губ, словно он все еще был рядом, и понимала: он пробудил в ней чувство, в котором не осмелишься признаться даже себе самой.

С этого времени герцог избегал ее. В Кале их поджидала кавалькада почти столь же величественная, как и та, что сопровождала их до Дувра. Для нее и герцогини была подана карета. К своему удивлению, Клеона обнаружила, что один из фаэтонов герцога с высоко поднятым сиденьем прибыл на яхте вместе с ними.

– Мои лошади прибудут позднее, – услыхала она слова герцога, обращенные к грумам, когда те запрягали цугом в легкий экипаж трех великолепных рысаков.

При виде их у Клеоны упало сердце. Это означало, что герцог поскачет вперед, а они с герцогиней останутся позади и поедут в карете гораздо медленнее и спокойнее. Она не ошиблась. Правда, на этот раз они ехали одни; графа ожидала собственная коляска, запряженная лошадьми, вызвавшими восхищение даже у герцога и Фредди.

Они тронулись в путь при ярком солнечном свете. Три раза они останавливались на ночь, но герцог всегда уезжал прежде, чем они успевали прибыть в гостиницу. В дороге он менял лошадей, стремясь попасть в Париж раньше них. Это абсурдно, нелепо, убеждала себя Клеона, но оттого, что его не было с ними, солнце светило не так ярко, а путешествие перестало быть увлекательным приключением.

С приближением к столице герцогиня становилась все ворчливее. Даже великолепная новая дорога на подъездах к Парижу, проходящая через убогие предместья, Норманнские ворота с массивными колоннами, длинная аллея, обсаженная четырьмя рядами вязов, и, наконец, площадь Согласия и консульский дворец Тюильри не вызывали у нее никаких эмоций, кроме раздраженных слов:

– Это мужичье не должно спать в постели тех, кто выше их по рождению.

Но у Клеоны прибытие в Париж вновь пробудило покинувшие было ее волнения и надежды.

На подъезде к городу граф оставил свою коляску и, усевшись в их карету, начал рассказывать о прекрасном Париже, чудесным образом возродившемся из руин после ужасов революции.

– Многие дворцы бывших вельмож, – сказал он, – стали танцевальными залами и ресторанами. Вас, мисс Клеона, приведут в восторг новые магазины, торгующие шелками и бархатом, модной мебелью из красного дерева и золоченой бронзы, сказочными изделиями из бронзы и фарфора.

– Откуда вы все это знаете? – спросила Клеона.

На мгновение он смутился.

– Я расспрашивал своих друзей. Уже несколько месяцев тому назад они сообщали об этом, – ответил он. – Родные тоже писали мне о возрождении города, который я так люблю.

– А я думала, что вы предпочли бы вернуться к старым временам, – раздраженно бросила герцогиня.

– Я стараюсь заставить себя смотреть вперед, а не назад, – пояснил граф. – А поскольку Наполеон объявил, что мы, эмигранты, можем вернуться и предъявить права на то, что раньше принадлежало нам, то и я готов простить и забыть.

Считая, что вежливость обязывает в благодарность за удобное и спокойное путешествие быть с графом приветливее, Клеона обратилась к нему с вопросом:

– А мы сможем увидеть Лувр? Я слышала, что его галереи заполнены всемирно известными картинами и великолепной скульптурой.

– Все они ворованные, – сердито бросила герцогиня. – Награблены в сотнях сражений. Любопытно, смогут ли итальянцы смотреть на них так же спокойно, как англичане?

Граф засмеялся.

– Мадам, я думаю, что вы немножко несправедливы, – отозвался он. – Но я не буду пытаться примирить вас с новой Францией. Путь это сделает сам Первый консул. В Кале мне говорили, что и он, и его жена очень заинтересовались вашим приездом.

Герцогиня искривила губы в циничной улыбке, но ничего не сказала, пока не осталась наедине с Клеоной в очень элегантном особняке, подготовленном к их приезду.

– Мы прибыли как обычные туристы, – заметила она, – а нас принимают, словно коронованных особ или по меньшей мере послов дружественной страны.

– Вас это удивляет? – спросила Клеона.

– Все это мне очень подозрительно, – заявила герцогиня.

Неожиданно за дверью раздались шаги, и на пороге появился нарядно одетый герцог. Клеона тут же вспомнила, что пропиталась дорожной пылью и растрепана.

Отчего-то у нее сердце забилось в груди, когда по натертому полу он подошел к герцогине и поцеловал ей руку. Девушка смотрела на него и думала о том, до чего он красив; в его присутствии все прочие мужчины казались незначительными.

– Добро пожаловать в Париж, бабушка, – заговорил герцог. – Надеюсь, вы не очень устали в пути. Нам предоставили воистину один из лучших домов. Надеюсь, на вас это произвело впечатление.

– С какой стати они так стараются? – осведомилась герцогиня.

Герцог ответил не сразу, поскольку в этот момент кланялся Клеоне. Она присела перед ним в реверансе и со стесненным сердцем отметила, что он глядит на нее нарочито холодно и безразлично.

Герцог повернулся к своей бабушке.

– С какой стати? – переспросил он. – По-моему, это очевидно, мадам. Вы очень важная персона.

– Вздор, – отрезала герцогиня. – Я – английская герцогиня. В Англии это кое-что значит, но с какой стати этим выскочкам и революционерам с почтением относиться к моему герцогскому гербу, понятия не имею. Если я еще хоть что-то соображаю, это один из дворцов Бурбонов, и в прежние дни здесь останавливались лишь те, в чьих жилах текла королевская кровь.

– Времена меняются, – примирительно сказал герцог. – Сейчас во многих странах Европы Наполеон сажает на трон своих родственников, так что скоро редко у кого из приезжающих в жилах будет течь королевская кровь. Вы, бабушка, следующая по значимости после них.

– За этим что-то кроется, – убежденно заявила герцогиня. – Хотела бы я знать, что именно.

Герцог ответил не сразу. Клеона заметила, что он нахмурился. Неожиданно он прошел обратно к двери, открыл ее, выглянул в коридор и опять плотно закрыл, после чего вернулся к герцогине.

– Послушайте, мадам, – тихо проговорил он. – И вы, Клеона, тоже. Запомните то, что я сейчас скажу. У Фуше, возглавляющего наполеоновскую полицию, повсюду есть соглядатаи. Ему докладывают обо всем вплоть до мельчайших подробностей. Мне говорили, что в поисках хоть какой-нибудь информации по утрам на всякий случай обыскиваются даже мусорные корзинки для бумаг.

– Что же они надеются услышать от нас? – поинтересовалась Клеона прежде, чем герцогиня успела открыть рот.

– Понятия не имею, – ответил герцог, даже не взглянув на нее. – Я только предупреждаю вас обеих. О каждом вашем шаге – повторяю: о каждом! – кто-нибудь из этого особняка или за его пределами будет сообщать в департамент полиции. А посему постарайтесь, бабушка, попридержать свой язык. Каким бы добродушным человеком Бонапарт ни показался приезжим, он не терпит критики.

Клеона предвидела взрыв возмущения, но герцогиня рассмеялась и похлопала герцога по руке.

– Я рада, что ты предупредил меня, – сказала она. – Я старуха болтливая и люблю говорить напрямик то, что думаю. Постараюсь до возвращения в Англию держать свои мысли при себе.

Герцог снова поднес ее руку к губам.

– Я знал, что могу на вас положиться, – сказал он. – Думается, каждый человек в каком-то смысле является посланником своей страны. А Бонапарт очень старается продемонстрировать дружелюбное отношение к Британии, во всяком случае, сейчас.

– И что же за этим кроется? – спросила герцогиня.

Герцог пожал плечами.

– Политикой пусть занимаются те, кому это доставляет удовольствие, – ответил он. – Меня гораздо больше интересует Пале-Рояль, где в карты играют азартнее и рискованнее, чем у нас в Лондоне, а наряды в греческом стиле прикрывают дам до того скудно, что – ей-богу! – даже вы, мадам, были бы шокированы, если б могли их увидеть.

– Уж мне-то, слава Богу, не придется тратить время и деньги на Пале-Рояль, – заявила герцогиня, и при слове «деньги» голос ее зазвучал резче.

Герцог засмеялся и повернулся к двери.

– Кстати, бабушка, завтра вечером вас обеих ожидает великая честь. Первый консул и его жена приглашают вас в Мальмезон отужинать с ними в интимной обстановке.

– Почему это считается великой честью? – спросила герцогиня.

– Потому что туда они приглашают только самых близких и задушевных друзей. Большинство иностранных гостей они принимают в замке Сен-Клу или, конечно же, в Тюильри. Если вас принимают в Мальмезоне, это означает, что у Бонапарта к вам особое отношение, не так ли?

– Слышала я об этом дворце, – сказала герцогиня. – Любопытно будет взглянуть на него.

– Мне тоже было бы любопытно, если бы меня пригласили, – согласился он. – Но в приглашении совершенно определенно названы только вы и Клеона. Потом вы обязательно все мне расскажете.

– А что будешь делать ты?

– Бабушка, что за вопрос? – беспечно спросил герцог.

На пороге он поклонился, не обращая внимания на Клеону, и вышел из комнаты. У нее было такое чувство, будто он бросает их; ей хотелось кинуться вслед за ним, упрашивая поговорить с ними, побыть с ними еще, пусть даже совсем недолго. Но он уже ушел. Из окна ей было видно, как по фаэтон поворачивает по подъездной дороге, посыпанной гравием, и быстро выезжает через большие железные ворога с каменными геральдическими орлами.

– Черт побери этого мальчишку! – почти шепотом воскликнула герцогиня. – Мне хотелось побольше узнать о том, что происходит. Я приехала в Париж, чтобы быть с ним рядом, но он, похоже, собирается устроить нам кучу пышных приемов, а сам тем временем пустится во все тяжкие.

Клеоне так и хотелось ответить, что глупо ждать чего-то другого. Но она, как и герцогиня, тоже надеялась, что герцог будет с ними хотя бы до тех пор, пока они окончательно не устроятся в этом новом и незнакомом месте.

Правда, ей не пришлось беспокоиться о том, что они останутся в одиночестве или что никому нет до них дела. Едва они умылись и переоделись, как появились Фредди и граф. К тому же они не успели пробыть в доме и четверти часа, а посетители начали оставлять свои визитные карточки. Они закружились в вихре развлечений, приемов, поездок по достопримечательным местам, от всего этого у Клеоны перехватывало дыхание. Это был настоящий калейдоскоп красок, череда прекрасных и экстравагантных зрелищ, но повсюду ее преследовало странное чувство отчаяния, ибо герцога не было рядом с ними.

Один эпизод запомнился ей особо. Они возвращались из очередной поездки, когда услышали духовой оркестр. Граф, сопровождавший их, повернул лошадей на площадь Согласия и остановил карету возле собравшейся толпы. Они увидели множество торжественно марширующих солдат; парад явно был устроен с какой-то определенной целью. Очень скоро она стала ясна.

Верхом на лошади, прежде принадлежавшей покойному королю Франции, появился Наполеон Бонапарт в сопровождении дюжины генералов и адъютантов в великолепных мундирах разных цветов со сверкающими и позвякивающими знаками отличия. На фоне этого блистательного окружения крайняя простота мундира Первого консула лишь усиливала производимое им впечатление. Черная шляпа и простой синий мундир напомнили Клеоне форму английского морского капитана. Он объезжал ряды солдат, крупный нос и пристальный взгляд создавали такое впечатление, будто он вглядывается в каждого из них. При виде этого маленького человека с болезненно-желтоватым цветом лица Клеоне вдруг на ум пришел Цезарь; даже на герцогиню он произвел сильное впечатление.

Клеона украдкой взглянула на графа. Он смотрел на Бонапарта во все глаза и не заметил взгляда девушки. В выражении его лица было нечто, поразившее ее. Лишь впоследствии она поняла, что глаза его смотрели на императора с искренним, нескрываемым восхищением.

В тот вечер их принимали в Тюильри. Сновали сотни лакеев в зеленых с золотом ливреях, в комнатах горделиво расхаживали блюстители порядка в шитых золотом мундирах; бросались в глаза сверкающие золотые цепи и медальоны пажей. Мундиры генералов и адъютантов своим великолепием превосходили наряды самых именитых гостей. Первый консул отсутствовал, но гостей принимали члены семейства Бонапартов и министр иностранных дел.

В толчее герцогиня обнаружила нескольких старых знакомых. Впрочем, она быстро устала, поскольку не отдохнула как следует после путешествия, и, к разочарованию Клеоны, домой они вернулись рано.

– Никогда не думала, что придется увидеть такое великолепие, – призналась она, усаживаясь в карету рядом с герцогиней.

Герцогиня хмыкнула.

– Ты не заметила, что у них толстые шеи, а ноги почти без подъема, – ответила она. – Породы в них не больше, чем в стаде коров.

– Мадам, в вас говорит предубеждение, – запротестовала Клеона. – Я слышала, как ваша знакомая, мисс Берри, говорила, что Тюильри стал пышнее прежнего.

– Мисс Берри – старая дева, готовая восторгаться любым мужчиной, если он хоть сколько-нибудь отличился, – заявила герцогиня. – Стоит мне только подумать о голубой крови, пролившейся по вине этих выскочек и узурпаторов, и вместо золота, сверкающего у них на мундирах и шеях, я вижу кости бедолаг, погибших ради того, чтобы их возвеличить.

– Мадам, не говорите так, – умоляюще сказала Клеона. – Вспомните, о чем предупреждал вас герцог.

– В карете никто меня не услышит, – ответствовала герцогиня.

– Сегодня я видела господина Фуше, – сказала Клеона. – Мне показал его Фредди.

– Вот как? – отозвалась герцогиня, – Не могу себе представить, чтобы король Англии или даже принц Уэльский в число приглашенных включил полицейского.

– Он маленького роста, рыжеволосый, с бледным одутловатым лицом и серыми глазками, – продолжала Клеона. – Одет он был как-то странно: в синий бархатный мундир и гусарские сапоги. Обликом напоминает хорька, но показался мне не таким страшным, как я себе представляла.

– Полицейский на торжественном приеме! – хмыкнула герцогиня. – Совершенно ясно, к чему мы идем, если такие личности появляются в приличном обществе.

Карета остановилась у особняка, и она решительно двинулась вверх по ступеням, высоко подняв голову с римским профилем. Клеона задержалась, чтобы поблагодарить кучера, а затем, входя в дом, – лакея, державшего для нее дверь открытой.

У себя в спальне после ухода горничной Клеона сразу же закрыла глаза, чтобы обдумать все события прошедшего дня. Ей вспомнилось, что герцог как-то умудрился не встретиться с ней взглядом. При одной только мысли о нем к девушке тотчас вернулось воспоминание о прикосновении его губ. Когда она засыпала, ей чудилось, что он держит ее в объятиях…

Утром, едва они успели проснуться, их уже ждали цветы и приглашения; стали прибывать и визитеры. Герцогиня велела, чтобы ее не беспокоили и держались подальше от ее спальни, но Клеона не смогла противиться возбуждению и, быстро одевшись, спустилась вниз.

Граф должен был повезти их кататься в Буа, но когда герцогиня заявила, что слишком устала, девушка присоединилась к группе других английских путешественников, собиравшихся посетить Лувр.

Утро она провела в состоянии полнейшего восторга от созерцания произведений искусства, захваченных при разграблении дворцов эпохи Возрождения и средневековых монастырей. Затем ее повезли по магазинам, но девушке удалось удержаться от траты денег, хотя искушений здесь было гораздо больше, чем на Бонд-стрит.

Вместе с герцогиней они были приглашены на ленч, побывали на двух послеполуденных приемах, а затем после краткого отдыха переоделись в вечерние туалеты и приготовились ехать в Мальмезон.

– Кто нас будет сопровождать? – спросила герцогиня у неожиданно появившегося Фредди, который еще не переоделся в панталоны до колен.

– Понятия не имею, мадам, – ответил он, – но думаю, что Сильвестру это известно. Он сейчас внизу.

– Так Сильвестр здесь?

Усталое морщинистое лицо засияло от радости. Через мгновение герцог вошел в комнату, и старая женщина протянула ему навстречу руки.

– Гадкий мальчишка! – воскликнула она. – Я не видела тебя уже Бог знает сколько времени. Где это ты безобразничал?

– В дюжине мест сразу, разумеется, – ответил герцог, целуя ей руку. – Я рад, что вы без меня скучали.

– Почему ты сегодня не можешь поехать с нами? – спросила герцогиня.

– Как я уже говорил вам, меня не приглашали, – ответил герцог, – и я думаю, намеренно! Граф устраивает вечер в ресторане или клубе с восхитительным названием «Le Dernier Chien».[65] Бог знает, что нас там ожидает, хотя я немного догадываюсь.

– Карточная игра и женщины, – чуть слышно вздохнула герцогиня. – Неужели тебе ничуть не надоело?

– Ничуть! – заявил герцог. – Не думаешь же ты, бабушка, что я так быстро состарюсь? Хотя, конечно, такой день настанет; это случается со всеми.

– Но неужели ты не можешь… – начала герцогиня, но сдержалась. – Если наши дела тебе и безразличны, то мне – нет. Кто нас будет сопровождать сегодня вечером?

– С вами будут два джентльмена, – пояснил герцог. – Маркиз де Берси и генерал Сандо. Он вполне молод и, по-моему, очарователен. Клеоне он будет приятным компаньоном.

Он говорил спокойно, по-прежнему не глядя на нее. Клеона заметила это.

– Что ж, надеюсь, мы не подведем тебя, – сказала герцогиня. – Все наши старания, мой дорогой Сильвестр, только ради тебя. Думаю, мы тебя не опозорим.

В это мгновение Клеона увидела, что герцог смотрит на нее так, словно видит впервые. От его взгляда не ускользнула ни одна деталь ее наряда. Платье, сшитое из белого газа, по которому были разбросаны крошечные цветы из сверкающих бриллиантов, плотно облегало фигуру и под грудью было перехвачено голубыми лентами. Они каскадом спадали до земли, гармонируя с голубыми бальными туфельками, слегка выглядывающими из-под кромки платья.

Горничная зачесала ей волосы высоко вверх, скопировав прическу с картинки из модного парижского журнала. Поскольку своих драгоценностей у Клеоны не было, герцогиня одолжила ей два гребня, каждый из которых украшала остроконечная бриллиантовая звезда, сверкающая и переливающаяся под лучами света.

Заметив, что взгляд герцога устремлен на них, она смутилась и быстро сказала:

– Мне одолжила их ее светлость. Прежде они находились в ожерелье, которое когда-то носила ваша мать.

Герцог протянул руку, словно хотел дотронуться до них, но тут же опустил ее.

– Звезды у вас в волосах, – мягко проговорил он. – И ваши глаза всегда сияют, словно звезды.

Он говорил так тихо, что в первое мгновение Клеона засомневалась, верно ли расслышала; затем он отвернулся и громко сказал:

– Идем, Фредди. Ни к чему заставлять графа ждать. Сегодня мы будем упиваться красотой и пороком, какого мир не видывал со времен Нерона.

– Боже! – воскликнул Фредди. – Если нам предстоит такая ночь, то, пожалуй, завтра утром мне не удастся повезти Клеону кататься к Сене.

– По-моему, это совершенно невероятно, – беспечно подтвердил герцог.

У самых дверей он отвесил поклон.

– Желаю удачного вечера, леди, – насмешливо произнес он. И нам, порядочным, и нам, непорядочным. Au revoir ct bonne nuil.[66]

Слушая, как он смеется, проходя через холл, Клеона почувствовала, что в ней растет прежнее негодование. «Он отвратителен и таким был всегда», – сказала она себе и поняла, что ненависти уже не испытывает. Что бы он ни говорил, что бы ни делал, ничто больше не вызывало в ней яростного возмущения, а лишь каким-то, пока еще непонятным ей самой образом причиняло боль.

Они ехали в Мальмезон, весело переговариваясь с двумя сопровождающими. Маркиз, представитель старой аристократии, оказался вялым и довольно скучным собеседником. Генерал же был молод, энергичен, полон энтузиазма и не мог не понравиться Клеоне. Он горячо восхищался Наполеоном и вместе с тем не остался равнодушен к обаянию Жозефины Богарне. Генерал рассказывал, как она любит Мальмезон, она сама выбрала себе этот дом. Когда Наполеон уезжал на войну, она оставалась в этом маленьком замке, гуляла в парке, кормила собранных ею диковинных животных и ухаживала за цветами.

– В этом кроется одна из причин, почему ей так хочется увидеться с вами, мадам, – сказал генерал герцогине. – Она слышала, что ваш парк считается одним из красивейших в Англии, а цветники Мальмезона уже привлекли к себе внимание ботаников всего света. – Понизив голос, он добавил: – Построенные здесь оранжереи обошлись в девять тысяч восемьсот франков.

– Боже мой! – воскликнула герцогиня. – Разумеется, я слыхала о садах Мальмезона. Насколько мне помнится, только в прошлом году принц Уэльский вернул мадам Бонапарт растения, захваченные британскими военными кораблями, когда их везли во Францию.

– Это верно, – подтвердил генерал. – Великодушный жест его королевского высочества произвел на всех нас сильное впечатление.

Дворец оказался меньше, чем ожидала Клеона. Парадные комнаты были оформлены с необычайным вкусом. Каждая новая картина, каждый новый предмет обстановки были еще прекраснее увиденных прежде.

Их провели через несколько приемных комнат и, наконец, ввели в салон, где спиной к камину стоял Первый консул вместе с женой.

Первая мысль Клеоны была о Бонапарте: он еще ниже, чем она думала; вторая о Жозефине: она хоть и не красавица, но одна из самых пленительных женщин, каких ей довелось встречать в жизни.

После того, как было завершено представление, все за исключением Бонапарта уселись в кресла. Разговаривая, он ходил по комнате взад и вперед. Клеоне показалось, что он чувствует себя несколько неловко и, как это ни невероятно, герцогиня внушает ему некоторый страх.

С другой стороны, мадам Бонапарт, жестикулируя руками почти с неописуемой грацией, держалась свободно и естественно. Вскоре разговор вошел в дружелюбное русло и за обедом продолжался без тех неловких пауз, которые не редки на торжественных приемах.

Столовая была небольшой, а стол – узким, так что было легко разговаривать не только с соседями слева и справа, но и через стол. Подавались восхитительно вкусные блюда, и Клеона обнаружила, что ей трудно внимать любому из собеседников за исключением мадам Бонапарт. Все, что та говорила, казалось, завораживало находившихся рядом.

Когда обед закончился и мадам Бонапарт встала, собираясь выйти из комнаты, слуга объявил, что майор Дюан желает поговорить с Первым консулом по очень важному делу.

– Все дела, дела! – сердито заметила Жозефина. – Неужели от них никогда не будет покоя? Как хочется стать обыкновенными людьми, жить в поместье и принимать друзей без этих бесконечных вторжений!

– Дорогая, я ненадолго, – сказал Наполеон. – Через несколько минут я присоединюсь к вам.

– Я позабочусь о том, чтобы ты сдержал обещание, – ответила Жозефина и повела герцогиню и Клеону в салон.

Джентльмены, как это принято во Франции, последовали за ними. Герцогиня пожелала осмотреть спальню мадам Бонапарт, генерал и маркиз куда-то исчезли, так что Клеона осталась одна.

Она постояла, разглядывая расставленные на столе табакерки, украшенные бриллиантами, а затем через открытые стеклянные двери вышла в парк. Легкий ветерок, шелестевший листвой, разносил в воздухе аромат цветов. Девушка медленно шла по мягкой траве, то и дело останавливаясь полюбоваться красотой ярких цветов на клумбах вокруг дома. Она наклонилась, чтобы дотронуться до желтой азалии, и в этот момент услышала голос Наполеона, доносившийся откуда-то сверху.

– Как Фуше узнал об этом? – спросил он по-французски.

– Он посылал в дом герцога специального агента, топ General,[67] – ответил мужской голос.

– В Лондон? – спросил Наполеон.

– Да, mon General. В дом на Беркли-сквер.

Клеона на мгновение застыла на месте, а затем подошла чуть ближе. Голоса явственно доносились из открытого окна. Она сообразила, что Бонапарт, видимо, разговаривает с тем самым майором Дюаном, который приехал сюда «по важному делу».

– Продолжайте, – раздраженно сказал Наполеон. – Что произошло?

– Этот агент месье Фуше устроился в доме герцога лакеем, – говорил майор. – Он воспользовался потайным ходом и подслушал разговор герцога с одним из приятелей. То, что агент сообщил месье Фуше, совершенно ясно доказывает, что герцог обманывает графа Пьера д'Эскура, притворяясь, будто очень нуждается в деньгах.

Наступило минутное молчание.

– Mon Dieu! Ну почему у меня на службе состоят недотепы? – бросил Наполеон.

– Месье Фуше считает, что граф сделал все, что мог, но был обманут герцогом, – отозвался майор Дюан.

– Это очевидно, – отрезал Наполеон. – Что ж, ничего не поделаешь. Начинайте заново.

– Месье Фуше прислал вам, mon General, список агентов, которыми мы уже располагаем в Англии. Он думает, что стоит обратить внимание на одного из них, помеченного в списке особо, и просил вас высказать свои соображения по этому поводу.

– Да, да, я подумаю, но не сейчас, – отозвался Наполеон.

– Mon General, а что нам делать с герцогом?

– С герцогом? Боюсь, он уже слишком много знает. Такая опасность всегда существует, не так ли? – сказал Наполеон. – Избавьтесь от него, Дюан.

– Немедленно, mon General?!

– Немедленно, – подтвердил Наполеон. – Но учти, никаких следов насилия. Британцы ничего не должны заподозрить.

– Тогда что вы предлагаете, mon General?

– Глупец! Неужели я должен все растолковывать? – вспылил Наполеон. – Он ведь пьет, верно? Столкните его в Сену и подержите подольше голову под водой. Оступился в темноте, и все. Такое может случиться с каждым, кто перепил и не соображает, куда идет.

– Да, mon General. Все будет выполнено незамедлительно. А как быть со списком?

– Оставьте его на столе в библиотеке. Я должен вернуться к дамам.

– Да, mon General.

Клеона услышала, как хлопнула дверь; Бонапарт явно был в ярости, покидая комнату. Она постояла, дрожа, потом двинулась обратно в сторону салона. В этот миг она увидела майора Дюана. Он входил в другую стеклянную дверь на террасе, по-видимому, чтобы выполнить распоряжение Наполеона и оставить в библиотеке упомянутый список.

Она вспомнила разговор, который так же, как и агент Фуше, подслушала на потайной лестнице.

Подчиняясь внутреннему порыву, едва ли осознавая, что делает, Клеона обошла дом вокруг и оказалась у другого окна. Сквозь открытые рамы она увидела комнату, заставленную книжными полками, и майора Дюана, в этот момент выходившего оттуда. В одно мгновение девушка подхватила юбку и перелезла через низкий подоконник. Она схватила лист со списком с огромного стола красного дерева посередине комнаты, куда его положил майор. На кресле лежал темный плащ. Клеона взяла его, ибо, забираясь в комнату, порвала тонкую ткань платья.

Она вновь выбралась наружу и быстро вернулась к фасаду здания. Перед парадной дверью конюх держал под уздцы великолепного коня.

Клеона глубоко вздохнула и, перекинув плащ через руку, чтобы прикрыть прореху на платье, подошла к конюху.

– С майором Дюаном произошел несчастный случай, – сказала она тихо, чтобы не слышали караульные у дверей. – Он просит вас подойти к нему. Майор подвернул ногу в парке, и теперь ему неловко ковылять к дому. Помогите ему. Вы найдете его вон там.

Она указала на растущий в отдалении кустарник.

– Oui, oui, madame,[68] – немедленно откликнулся слуга, встревоженный случившимся.

Он огляделся вокруг, а затем двинулся вперед, ведя за собой коня.

– Я подержу вашего коня, – сказала Клеона. – Мадам Бонапарт не понравится, если он копытами сомнет траву.

Конюх отдал ей поводья и бегом бросился к кустам.

Медленно, словно бы прогуливая лошадь, чтобы ее успокоить, Клеона пошла по подъездной дороге. Еще по пути ко дворцу девушка заметила, что подъездная дорога идет не прямо, а поворачивает у больших кустов цветущего рододендрона.

Почти полминуты ушло у нее на то, чтобы неторопливо шагать до тех пор, пока она не скрылась с глаз караульных. После этого она накинула на себя плащ, подтянула повыше подол нарядного платья и вскочила в седло.

Отдохнувший конь мгновенно откликнулся на легкое касание пяток. Клеона поскакала по дороге, проехала ворота и повернула в сторону Парижа. Она скакала по мягкой обочине дороги; с такой скоростью ей еще не приходилось ездить верхом. Совсем не то, что на старушке Бетси.

Вскоре деревенскую дорогу сменила булыжная мостовая парижских улиц. Клеона не снижала скорость. Временами копыта лошади скользили, и они едва не падали. Они скакали вперед и вперед, пока Сена не оказалась наконец справа. Теперь они направлялись в сторону площади Согласия.

Клеона примерно представляла, где находится Пале-Рояль, поскольку по дороге из Лувра кто-то указал на него как на место разврата. Теперь она ехала среди экипажей. К счастью, их было не много, ибо уже темнело, так что за исключением нескольких любопытных никто не обращал на нее внимания.

Она галопом скакала по улицам. Военный плащ Наполеона Бонапарта скрывал великолепие сверкающего платья. Понукая коня, ободряя его, разговаривая с ним и выжимая из него все, на что было способно уже выбивающееся из сил животное, она отчетливо поняла: охвативший ее ужас объясняется не просто тревогой за жизнь герцога или стремлением спасти человека от убийства. Она боролась за того, кого любила всем сердцем.

– Я люблю его, – шептала она себе. – Господи, как я его люблю!

Глава 11

Несколько минут Клеона с отчаянием думала, что никогда не отыщет «Le Dernier Chien». Она расспрашивала с полдюжины прохожих, но те или просто качали головой, или, видя перед собой женщину, отвечали какой-нибудь непристойностью. Наконец старик указал ей на узкую улочку позади Пале-Рояль.

Сам Пале-Рояль найти оказалось нетрудно. Громадный дворец, превращенный герцогом Орлеанским в средоточие игорных домов и борделей Парижа, что, кстати, за ночь сделало его богатейшим человеком Франции, сиял огнями.

Вокруг дворца бродили женщины в прозрачных платьях на манер древнегреческих туник; были здесь и иные, чья откровенная нагота явно свидетельствовала об их профессии.

Франты в парчовых фраках и белых панталонах до колен слонялись из одного казино в другое или из одного винного магазинчика в другой. Улицы были запружены теми, кто надеялся чем-то поживиться в этой мекке разврата.

Скрипачи, танцоры и певцы соперничали с разносчиками сладостей и возбуждающих средств. Были здесь и более зловещие личности, по-видимому, сводники, занятые поисками охотников до непристойностей или чего-то необычного, и конечно же множество зевак, пришедших просто поглазеть на сомнительные развлечения невиданного размаха.

Клеона лавировала на уставшем коне среди толпы, пока, наконец, не очутилась на улице позади дворца и здесь, к огромному облегчению, увидела вывеску «Le Dernier Chien».

Девушка спрыгнула с коня и еще плотнее запахнула плащ Бонапарта, чтобы скрыть порванное платье. Откинув назад волосы, она подошла ко входу. Дверь открыл слуга в роскошной, но довольно замызганной ливрее.

Он оглядел ее и уже собирался закрыть перед ней дверь, но она сказала по-французски:

– Мне непременно нужно поговорить с герцогом Линкским. Приведите его сюда по возможности незаметно, чтобы его приятели не знали о моем приходе.

– Зачем это вам герцог понадобился? – спросил слуга таким тоном, каким никогда бы не осмелился заговорить с ней, будь она с сопровождающим.

Клеона с отчаянием поняла, что вызвать герцога будет непросто. Сделав над собой огромное усилие, она улыбнулась и сказала:

– Вы же понимаете, monsieur, здесь замешано сердце.

Слуга цинично улыбнулся и неторопливо ответил:

– Что ж, я, пожалуй, попробую, но думаю, если герцог здесь, то он очень занят.

Он стоял, выжидательно глядя на нее. Догадавшись, в чем дело, Клеона с ужасом вспомнила, что у нее нет с собой ни сантима. Лихорадочно соображая, что делать, она вспомнила о бриллиантовых звездах герцогини в своей прическе. Торопливо вытащив одну из них, она протянула ее лакею.

– Возьмите, – сказала она, – и покажите это герцогу. Он поймет, кто хочет говорить с ним. Видите, у меня две звезды. Они бесценны. Если он придет, вторая ваша.

Человек взял у нее бриллиантовую звезду, поглядел ее на свет, затем подышал на нее и потер о рукав. Очевидно, он остался доволен осмотром.

– Attendez,[69] – бросил он и ушел, закрыв за собой дверь.

Клеоне показалось, что прошла целая вечность, пока она стояла на улице, каждую секунду ожидая увидеть наполеоновскую кавалерию во главе с майором Дюаном. Она уже начала отчаиваться, решив, что лакей вовсе не собирался звать герцога, а просто оставил звезду себе. Но вот двери чудесным образом отворились, на мостовую легла полоска золотистого света, и на пороге возник знакомый силуэт. У нее вырвался слабый возглас облегчения.

Герцог двинулся навстречу Клеоне, с изумлением глядя на ее растрепанные волосы и накинутый на плечи кавалерийский плащ.

– Клеона, что все это значит… – начал было герцог, но замолчал, когда девушка перебила его.

– Наполеону все известно, – проговорила она. – У Фуше в Линк-Хаусе был агент. Они направляются сюда, чтобы… убить вас, у… топить в… Сене.

От волнения она говорила сбивчиво, задыхаясь и захлебываясь словами. В одно мгновение точно по мановению волшебной палочки беспечный ленивый аристократ превратился в энергичного, деятельного человека.

– Подите сюда, – резко сказал он. – Дайте вашу руку.

Она задержалась лишь для того, чтобы высвободить из полос бриллиантовую звезду и отдать ее лакею, стоявшему поодаль.

Тот поклонился:

– Merci beaucoup, madame.[70]

Но она была уже далеко. Держа Клеону за руку, герцог увлекал ее за собой вниз по узкой улочке; в другой руке у нее были поводья коня, на котором она прискакала из Мальме-зона.

Он не задавал никаких вопросов. Собственно, он не произнес ни слова. Улица закончилась, и они вышли на площадь, запруженную каретами, двух – и четырехколесными колясками и другими экипажами, поджидающими хозяев, которые развлекались в Пале-Рояль. К изумлению Клеоны, герцог вложил два пальца в рот и пронзительно свистнул, как это делают уличные мальчишки, так что свист эхом разнесся по площади. Внезапно в дальнем конце ее возникло какое-то движение, и несколько секунд спустя высоко поднятый фаэтон герцога, управляемый одним из его собственных грумов, помчался в их сторону.

Герцог подбежал к экипажу со стороны кучера, забрал вожжи и вскочил в него в тот самый момент, когда грум спускался на землю.

– Забери у мисс Мандевилл лошадь, – распорядился герцог, – и помоги ей сесть рядом со мной. Теперь возвращайся и разыщи в «Le Dernier Chien» мистера Фредерика Фаррингдона. Отведи его в сторону и сообщи, что мы с мисс Мандевилл тайно бежали вместе и он должен немедленно уведомить об этом ее светлость. Да смотри, чтоб ни одна душа не слышала твоих слов.

– Очень хорошо, ваша светлость, – бесстрастным голосом сказал грум. Он явно привык выслушивать необычные приказы хозяина, не задавая вопросов.

– И, Джейк… – добавил герцог, взмахивая кнутом.

– Да, ваша светлость?

– Возвращайтесь домой как можно быстрее. Ты понял?

– Да, ваша светлость.

Экипаж тронулся с места. Колеса стучали по булыжной мостовой; застоявшиеся лошади рвались вперед. Клеона с сожалением отметила, что их только две. Это была хорошо подобранная пара чистокровных рысаков, но лучше бы их было больше, ибо девушка без всяких объяснений понимала, что задумал герцог.

Они мчались по булыжным мостовым, так круто заворачивая на углах, что у Клеоны захватывало дух, но каким-то чудом не переворачивались. Наконец они оказались у парижских ворот. Впереди простиралась широкая дорога.

Золотая гинея перешла от герцога к стражникам, и через несколько секунд ворота были открыты. Клеона затаила дыхание. Что, если от них потребуют разрешение на выезд? Однако вопросов не последовало. Стражник, открывавший ворота, лишь улыбнулся и помахал рукой, когда через низкую арку они выезжали на проезжую дорогу.

Ей показалось, что лицо герцога несколько помягчело.

– Это был лакей, уронивший тарелки, верно? – спросил он, перекрикивая стук копыт; казалось, ветер срывает слова прямо с его губ.

– Да, – прокричала в ответ Клеона. – Он спускался по потайной лестнице.

– По какой потайной лестнице? – спросил герцог, не отрывая глаз от дороги.

Они мчались с такой скоростью, что отвечать было трудно, да, впрочем, видимо, и не нужно.

Дорогу освещал лишь тусклый свет луны. Клеона понимала, как опасно ехать в темноте без света, без луны, да еще по незнакомой местности.

Они проехали мили три или четыре, прежде чем герцог заговорил вновь.

– Как вы узнали об этом? – спросил он.

– Я подслушала под окном, – ответила Клеона.

У него дрогнули губы и насмешливо заблестели глаза.

Герцог спрыгнул на землю и протянул руки. Клеона почувствовала, как он обхватил ее за талию, и даже в этот короткий миг ощутила внезапный восторг; в жилах закипела кровь, в горле перехватило дыхание.

Голос его прозвучал резко и бесстрастно.

– Вы умеете ездить верхом? – спросил он.

– Конечно.

– Дальше мы поскачем верхом. Я рассчитывал, что со мной будете не вы, а Фредди.

– Вы рассчитывали на такое? – начала было она, но поняла, что он не слушает.

Хозяин постоялого двора торопливо вышел к ним с бутылкой вина и двумя бокалами. Герцог наполнил их и один вручил Клеоне.

Она отрицательно покачала головой.

– Спасибо, но мне не нужно, – сказала она.

– Не глупите! – Он говорил чуть ли не со злостью. – У нас впереди долгий путь. Одному Богу известно, хватит ли у вас сил.

Без возражений она осушила бокал. Вино обожгло ей горло, вернуло на щеки румянец, согрело холодные руки.

Герцог бросил на поднос с бокалами несколько монет, и вновь перед ними расстилалась дорога. Теперь они скакали еще быстрее. Под Клеоной была лошадь, о какой она всегда мечтала, чуткое резвое животное, которое откликалось на каждое касание ее руки.

Они ни разу не задержались с того самого мгновения, как отправились в путь. Разговаривать теперь было невозможно, оставалось лишь мчаться бок о бок в бешеной скачке сквозь ночь, в которой бушевали все стихии сразу. Они испытали и дождь, и ветер; на какой-то миг все стихло, показалась луна, и стала ясно видна дорога. Но тучи вновь затянули небо. Было несколько страшных минут, когда они сбились с дороги и пришлось возвращаться назад.

Клеона тревожно оглядывалась в сторону Парижа, но вокруг была лишь темнота да слышался неизменный топот лошадиных копыт. На постоялых дворах они меняли лошадей, сколько раз, она сбилась со счета. Каждый раз герцог трубил в охотничий рог, и после зычного «толли-хо!» – крика, каким традиционно науськивали гончих на лисьей охоте, – из конюшни торопливо выводили коней, конюхи подбегали к их собственным усталым животным и появлялся хозяин с вином.

Чем дальше в ночь, тем крепче становилось вино, пока Клеона не поняла, что пьет огненный коньяк, вонзавшийся в горло точно клинок. Но она была рада этому, ибо атласные туфельки насквозь промокли от дождя и ноги у нее до того закоченели, что она их просто не чувствовала.

Грубое седло натерло ей ноги, покрытые лишь тонкими чулками. Сообразив это, на одном из постоялых дворов герцог потратил несколько драгоценных минут, потребовав обычное седло на лошади Клеоны заменить дамским. Она была благодарна ему, но не смогла высказать это словами.

Вновь она порадовалась плащу Бонапарта. Теперь он прикрывал не только порванное и перепачканное платье, но и заляпанные грязью чулки, покрытые синяками ноги.

Еще на одном постоялом дворе им вынесли поесть, хрустящие, только что из печи, французские хлебцы с сыром. На какое-то время это частично сняло усталость, которая стала одолевать Клеону.

С наступлением рассвета девушку начал занимать вопрос, как долго им еще ехать, но не было сил задать его вслух. Скачка все продолжалась; казалось, ей не будет конца. Длинная пыльная дорога, обсаженная тополями, уходила в бесконечность. Еще один постоялый двор, и еще один. Повсюду наготове стояли лошади, единственная задержка была связана с переносом дамского седла на свежую лошадь.

В тот момент, когда всходило солнце, Клеона поняла, что больше не выдержит. Ей уже виделось, как она соскальзывает с лошади и падает на землю, а герцог продолжает мчаться вперед. Девушка цеплялась за луку седла, радуясь тому, что она существует, кусая губы, чтобы не заснуть, и глядя прямо на солнце глазами, которые нестерпимо болели.

«Одному Богу известно, хватит ли у вас сил» – именно эти слова герцога заставили ее дать себе клятву: она не будет жаловаться, не будет просить даже передышки, которой жаждало все тело. Не раз он выказывал ей свое презрение, ясно давая понять, каким ничтожеством считает ее. Ну что ж, по крайней мере, тут она ему покажет, что деревенская девушка способна вынести то, что не под силу знатным лондонским дамам.

Такая гонка не для женщины, он прекрасно понимал это. Раз уж она сюда попала, тем важнее выдержать. Нельзя дрогнуть или упрашивать избавить ее от этой изнурительной скачки, от которой болело все тело.

Все дальше и дальше. Снова бокал бренди и ломтик сыра – из-за усталости и распухшего горла она не могла проглотить ни кусочка – и снова в путь. Наконец она почувствовала, что наступил предел. Больше ей не выдержать. Где-то миль через пять после последнего постоялого двора герцог, видимо, сообразил, что происходит. Протянув руку, он забрал у нее поводья и теперь держал их вместе со своими, так что ей лишь оставалось обеими руками ухватиться за луку седла и молить Бога о том, чтобы не свалиться.

Ночью ветер сёк лицо, а теперь немилосердно жгло солнце. Синяки и ссадины на ногах, Клеона не сомневалась, что они превращаются в открытые раны, были страшно болезненными. Она уже с отчаянием думала, что нужно отказаться от безнадежных усилий, ибо все тело отзывалось мучительной болью, как вдруг увидела на горизонте ослепительно синюю полосу. Море!

Это зрелище подействовало на нее живительнее всякого коньяка. Ей хотелось закричать, сказать герцогу о том, что она видела, но голос не слушался. Клеона могла лишь неотрывно глядеть вперед, покачиваясь в седле, но не падая.

Они проскакали по городу, придержав лошадей возле оживленной рыночной площади. Клеона видела, что на них устремлены любопытные взгляды; женщины в красных камлотовых блузах показывали на них пальцами, дети кричали что-то грубое, но от усталости она ничего не понимала. Потом они очутились на узкой улочке, мощенной булыжником, ведущей к причалу.

«Сейчас я упаду, обязательно упаду!» – подумала Клеона, но – о чудо! – удержалась в седле. Но вот она огляделась вокруг, и у нее сжалось сердце от страха. Яхты нигде не было видно.

Повернувшись к герцогу, она взглянула на него широко раскрытыми испуганными глазами и тут увидела корабль, но не у пристани, где они оставили его. Он стоял на якоре на самом выходе из гавани. В этот самый миг она услышала пронзительный звук охотничьего рога.

Словно бы зная, что больше рог ему не понадобится, герцог завершил последнюю ноту и швырнул его в воду. Поразительно глухим и хриплым голосом он спросил:

– Кто довезет меня вон до того судна за золотой луидор?

С полдюжины рыбаков бросились вперед.

Герцог быстро спрыгнул с коня, взял Клеону на руки и обратился к ближайшему из них:

– Получишь еще один луидор, если довезешь меня туда меньше чем за две минуты.

Затем он повернулся к двум разочарованным мужчинам, стоявшим рядом.

– Отведите этих лошадей в ближайшую конюшню, – сказал он. – Скажете старшему конюху, что они принадлежат герцогу Линкскому. Он знает, что делать.

Герцог передал еще несколько золотых, после чего рыбак повез их на лодке через всю гавань. Помня об обещанной награде, он греб так стремительно, что лодка почти летела над водой. Когда они подплыли к яхте, якорь был уже поднят, паруса развернуты, и с полдюжины рук с готовностью помогли герцогу и Клеоне подняться на борт.

– Капитан Робинсон, отплывайте как можно быстрее, – приказал герцог.

– Да, сэр!

Сильный ветер с берега раздул паруса; рыбак не успел еще развернуться, а яхта уже тронулась с места.

Клеона стояла рядом с герцогом, держась за поручни. Она до того обессилела, что не могла шевельнуться и просто стояла там, куда ее поставил матрос, поднявший девушку на палубу. Было такое ощущение, будто и она, и стоящий рядом мужчина чего-то ждут, но чего – этого она не знала. Они молча стояли, глядя в сторону пристани; внезапно на булыжной мостовой, по которой они только что ехали, возникло какое-то движение и что-то засверкало на солнце.

Клеона почувствовала, что герцог шевельнулся, и проследила за его взглядом. Она мгновенно узнала наполеоновскую кавалерию. Красные мундиры и белые панталоны нельзя было перепутать ни с чем.

Солдаты с невероятной скоростью промчались по дороге, остановились у причала и неотрывно глядели на яхту, которая грациозно скользила в сторону открытого моря.

Издалека Клеона не могла разглядеть их лица, но знала, что они выражают досаду и злость.

– Мы победили! – вскричала она. Из горла вырвался сиплый звук, но в нем слышалось ликование. – Мы выиграли!

– Нет, мы проиграли, – тихо возразил герцог с неожиданной горечью. – Мы всего лишь сумели спастись. Это настоящий провал.

Оттого, что она любила его, ее поразило разочарование, с каким он произнес эти слова. Повернув голову, девушка взглянула на него, словно увидела впервые. Прежде ей слишком мешали ее собственные страхи.

Странно было видеть этого человека не в привычном для него элегантном виде. Лицо посерело от пыли; от усталости под глазами залегли глубокие морщины, волосы словно присыпало пудрой. Элегантный вечерний наряд был заляпан грязью. Белоснежный и накрахмаленный галстук, всегда завязанный тщательнее, чем у прочих щеголей, теперь превратился в изжеванную грязную тряпку.

Она любила его еще сильнее за то, что он так выглядит. Перед ней стоял настоящий мужчина, который умеет действовать; не франт, не испорченный и изнеженный аристократ, а мужчина, который смотрел опасности в лицо и одержал победу благодаря самому себе, собственному мужеству и, нужно было отдать ему должное, – великолепным организаторским способностям. Теперь она понимала, почему герцог и Фредди так опередили их на пути в Париж. Должно быть, во всех постоялых дворах они договаривались о замене лошадей, предвидя, что может случиться нечто подобное.

Это приключение, думала Клеона, она запомнит на всю жизнь. Даже в самых немыслимых своих фантазиях она и представить себе не могла, что ей придется спасать любимого от смерти.

Вновь она услышала голос Бонапарта, холодный и повелительный: «Столкните его в Сену и держите голову под водой».

Так должно было случиться, и она одна предотвратила это убийство. Клеона вновь вспомнила сумасшедшую скачку в Париж на лошади майора Дюана и долгий, долгий путь, который они проделали, спасаясь; теперь было ясно, что им удалось опередить солдат всего лишь на несколько минут.

Яхта уходила от берега все дальше, и гавань Кале уже скрылась за горизонтом.

– Что ж, с этим покончено, – произнес герцог. Очнувшись от воспоминаний, Клеона заметила, какой у него унылый вид. Причина была понятна: как он только что сказал, это была не победа, а поражение. Ведь ему не удалось выполнить то, ради чего все и затевалось.

«Нужно спросить его, что же это такое», – сказала себе Клеона. Чувствовала она себя так, словно голова у нее набита ватой. Не было сил ни думать, ни двигаться, хотелось только спать – этой роскоши она так долго была лишена!

Но тут она ощутила на груди что-то шершавое. Окоченевшая и дрожащая маленькая ручка вынула из декольте изодранного бального платья листок бумаги, взятый в библиотеке Наполеона. От долгого лежания на груди листок измялся и стал теплым. Клеона протянула его герцогу.

– Что это? – спросил он без особого интереса. Голос его по-прежнему звучал глухо и безжизненно, словно после страшного удара, от которого он никак не мог оправиться.

– Мне кажется, это то, что вам нужно, – ответила она. – Список. Вы говорили Фредди, что хотите заполучить его. Перед тем, как отправиться искать вас, я выкрала его у Наполеона из библиотеки.

– Выкрали! – недоверчиво воскликнул герцог. Взяв у Клеоны листок, он развернул его.

Какое-то время он неподвижно стоял, вглядываясь в написанные там фамилии, потом внезапно испустил торжествующий, радостный крик, обнял Клеону и прижал ее к себе так крепко, что у нее перехватило дыхание.

– Список! – воскликнул он. – Действительно, тот самый список! О Клеона, чудесная, удивительная девушка! Дорогая моя, любимая моя! Ну что я могу сказать?

Клеона слышала его слова, как во сне. Они взволновали девушку, но откликнуться на них не было сил.

– Клеона, милая моя, как тебе это удалось? И это ты сделала для меня, который так грубо обошелся с тобою!

Он обнимал ее прямо на открытой палубе. Если кто-то из матросов и поглядывал на них с любопытством, ему это было безразлично.

– Клеона, – снова и снова повторял он, и вдруг, поглядев ей в лицо, понял, что она его не слышит. Она заснула от изнеможения и усталости, словно ребенок, положив голову ему на плечо.

Подхватив ее на руки, он понес ее вниз в каюту, которую она занимала прежде. Там он опустил ее на постель, стянул с холодных ножек бальные туфельки, снял забрызганный грязью плащ и накрыл одеялами.

Когда он убирал руки, Клеона протестующе забормотала, словно у нее отнимали что-то дорогое и желанное. Она не проснулась, но даже в той темноте, куда она провалилась, почувствовала прикосновение его губ и попыталась пробудиться. Клеона ощутила, как по телу взметнулось пламя; затем сознание покинуло ее, и больше она ничего не помнила.

Глава 12

Клеону разбудило солнце. Сквозь иллюминаторы оно светило ей прямо в глаза. Первые мгновения она просто наслаждалась солнечным теплом, но внезапно вспомнила обо всем, что случилось накануне. Опасность была позади, а долгий и крепкий сон за ночь восстановил ее силы. С чувством радостного волнения Клеона вспомнила руки герцога, обнимавшие ее, и прекрасные, волшебные, безумные слова, которые он успел сказать прежде, чем она заснула в его объятиях.

На мгновение девушка засомневалась, уж не приснилось ли ей все это. Но даже теперь она ощущала на губах прикосновение его губ и отбросила сомнения: это не игра воображения, а реальность. Он любит ее так же, как и она его! Затем на ум Клеоне пришла еще одна мысль, и словно чья-то холодная рука сжала ее сердце. Она поняла: это конец!

Она быстро вскочила с постели, но едва ступила на голый дощатый пол, как почувствовала, что ее не держат ноги. Однако пол не качался и не было слышно шума на корабле – должно быть, они прибыли в порт.

Клеона подошла к иллюминатору и убедилась, что так оно и есть. Яхта стояла у причала в Дувре… Клеоне стало легче на душе: наконец-то они свободны от преследований Бонапарта. Отходя от иллюминатора, она случайно взглянула в зеркало и ахнула: на ней не было плаща, он лежал на одном из стульев, а значит, герцог видел ее перепачканное грязью лицо, покрытые пылью волосы и разодранные остатки того, что прежде было дорогим и прелестным вечерним платьем… Мысль об этом привела ее в ужас.

Она нетерпеливо позвонила в колокольчик, вызывая юнгу. Через несколько секунд он уже стучался в дверь.

– Входи, Джим, – откликнулась Клеона, припомнив розовощекого деревенского парнишку, прислуживавшего им, когда они плыли во Францию. Как она выяснила тогда, мальчик был из деревни, находящейся в поместье герцога Линкского.

– Доброе утро, мисс, – сказал он с явным деревенским выговором. – Оно и вправду на редкость доброе. Его светлость велели мне отдать вам это письмо, как проснетесь.

Он вручил Клеоне записку. Дрожащей рукой она приняла ее. Что случилось? Куда он отправился, если счел нужным написать? Она зачарованно глядела на записку и ругала себя за то, что долго спала.

– Его светлость сказали, мисс, – флегматично продолжал Джим, – чтоб вам подали завтрак и приготовили горячую ванну, когда проснетесь. Что желаете вначале?

– Ванну, пожалуйста, – рассеянно сказала Клеона.

Она не заметила, как ушел Джим, и даже не осознала, что несколько минут спустя он вернулся с жестяной ванной, установил ее в центре каюты и начал наполнять, таская горячую воду большими медными кувшинами.

Клеона не слышала и не видела ничего, кроме записки, которую держала в руках. Снова и снова она читала и перечитывала слова, написанные прямым, энергичным, четким почерком, как теперь она понимала, очень характерным для него.

«Любимая моя, умница моя, чудесная, замечательная Клеона! Я еду к мистеру Питту – он живет недалеко отсюда – и увожу с собой Нечто Чрезвычайно Ценное, то, что ты вручила мне вчера вечером. Как только придешь в себя и сможешь ехать дальше, незамедлительно отправляйся в Лондон. Я приказал подать тебе карету. То, что мы едем раздельно, даже к лучшему, не будет никаких пересудов. Я прибуду на Беркли-сквер следом за тобой.

Да благословит тебя Господь, душа души моей! С нетерпением жду нашей встречи».

Клеона читала записку со слезами на глазах. Раньше она и представить себе не могла, что кто-нибудь может написать ей такое или что любовь, вспыхнувшая в ней огнем, окажется взаимной. Затем, твердо сжав губы и чувствуя в душе отчаяние, она решительно стала готовиться к возвращению в Лондон.

Она выкупалась и вымыла голову, так что снова засияли рыжевато-золотистые волосы, а кожа стала свежей и чистой. Притом, что сердце ее сжималось от отчаяния, Клеона была голодна и поэтому съела завтрак. Джим, принесший ей яичницу с ветчиной, ухмыльнувшись, сказал:

– Ежели будет мало, так можно еще принести.

К счастью, ей не пришлось вновь облачаться во вчерашнее платье, превратившееся в лохмотья. Среди вещей, уложенных горничной для Парижа, оказалось платье, которое герцогиня сочла недостаточно нарядным. Поэтому его оставили на яхте. Шляпы к нему не было, но Клеону это не волновало. Она быстро оделась и вышла на палубу. В руке она несла плащ, в котором приехала из Парижа. Улыбнувшись, она вручила его капитану.

– Возможно, вы захотите сохранить этот плащ на память, – сказала она. – Он принадлежит Наполеону Бонапарту. Быть может, с годами, когда мы будем вспоминать долгую войну с Францией, он станет вызывать интерес.

– А по-моему, война еще не закончилась, – негромко отозвался капитан, принимая забрызганный грязью плащ.

– Вы считаете, что военные действия начнутся снова? – спросила Клеона.

– Уверен, мисс, – подтвердил капитан. – Пока мы ожидали в Кале его светлость и вас, я тут наслушался разговоров. Мне кажется, лягушатники не успокоятся, покуда не начнут вторжение в нашу страну. Что ж, пусть попробуют! До тех пор, пока у нас есть британский флот и адмирал Нельсон, мы им покажем! В конечном счете, победа будет за нами.

– Ваши слова вселяют в меня уверенность, капитан, – сказала Клеона. – Я встречалась с Наполеоном Бонапартом. По-моему, это безжалостный и самоуверенный человек, который не остановится, пока не завоюет весь мир.

– Нашу страну ему не завоевать никогда, – уверенно заявил капитан, – до тех пор, пока будет жив хоть один англичанин, способный стоять на ногах и сражаться пусть даже голыми руками.

– Я должна ехать в Лондон, – торопливо проговорила Клеона, сообразив, что затеянный ею из вежливости разговор может затянуться.

У причала ее ожидала карета герцогини и те же самые верховые, что сопровождали их во время путешествия в Дувр. С чувством облегчения Клеона заметила, что отдохнувшие лошади рвутся вперед.

Вскоре карета уже выехала из города и быстро помчалась по проезжей дороге. Было совершенно ясно, что, если в дороге обойдется без происшествий, в Лондоне они окажутся часов через пять.

Обнаружив, что лошадьми правит Джебб, она позаботилась о том, чтобы так и случилось, уговорив его на деле продемонстрировать резвость лошадей. К Линк-Хаусу они подкатили даже на десять минут раньше.

Клеона вышла из кареты и быстро спросила:

– Его светлость уже вернулся?

– Нет, мисс, – ответил мажордом. – Правду сказать, мы не ожидали, что вы и ее светлость вернетесь так скоро.

– Ее светлость задержалась в Париже, – сказала Клеона. – Она вернется примерно через день.

– А его светлость? – спросил мажордом.

– Он вот-вот должен приехать, – ответила Клеона. – Я хочу переодеться. Пришлите мне, пожалуйста, наверх поднос с холодными закусками.

– Да, мисс. Я немедленно позабочусь об этом, – отозвался мажордом.

Клеона взбежала вверх по лестнице. По дороге из Дувра она рушила переодеться в одно из платьев, в которых прибыла в Лондон. Однако уже беглый взгляд, брошенный на шкаф в спальне, сказал ей, что ее старомодные одеяния исчезли.

Она сняла платье, в котором ехала из Дувра. Оно было слишком неподходящим для нового путешествия. Пришлось надеть элегантный дорожный наряд бирюзового цвета вместе с плащом, подбитым перьями марабу и отделанным широкими бархатными лентами. Их качество явно говорило о том, что они из Франции.

Клеона быстро переоделась, ничего не объясняя помогавшим ей служанкам, потом подошла к маленькому бюро и написала записку. Ей пришлось бы мучиться над словами и комкать бумагу лист за листом, если бы не пять часов дороги, за которые она обдумала, что именно написать.

«Когда вы получите эту записку, меня здесь уже не будет. Пожалуйста, не пытайтесь меня отыскать. Я поступила очень дурно по отношению к вам и ее светлости, приехав в Лондон. Могу сказать лишь одно: я не та, за кого меня принимают. Со временем вы узнаете, что произошло с Леони Мандевилл, и, быть может, сумеете простить стыдящуюся и раскаивающуюся Клеону».

Она подписалась, встала, и тут ее поразила неожиданная мысль. Деньги! Ей понадобятся деньги! Ужасно, что придется еще раз обмануть тех, кто по отношению к ней проявлял одну лишь доброту. У нее не было при себе ни единого пенни.

Одну из служанок она послала к секретарю герцога.

– Передай мистеру Грейфрайару, что я еду за покупками, – сказала она, – и спроси, не может ли он одолжить мне пять гиней.

Пока одна служанка искала мистера Грейфрайара, другую Клеона отправила за книгой, которую якобы оставила в библиотеке. За время их отсутствия девушка вытащила из комода ночную сорочку, смену нижнего белья и свежую муслиновую шейную косынку-фишю для платья, добавила сюда туалетные принадлежности, щетку, гребень и несколько носовых платков, обшитых кружевом. Оставалось найти, во что положить все это, ибо просьба принести какой-нибудь саквояж несомненно вызвала бы подозрение. Внезапно она вспомнила, что перед самым отъездом в Париж мадам Бертен прислала ей новую шляпу. Распаковать коробку не было времени, и Клеона велела одной из служанок поставить ее на шкаф до своего возвращения. С облегчением она обнаружила, что шляпная коробка так и стоит там. Вытащив шляпу, она переложила ее на полку в шкафу.

При мысли о том, что никогда не наденет ее, никогда больше не будет выглядеть элегантной и модно одетой, Клеона невольно испытала сожаление.

«Я не должна жалеть о таких пустяках, – сурово сказала она себе. – Со всем этим покончено».

Она сложила вещи в шляпную коробку и как раз завязывала ее, когда вернулась служанка с деньгами от мистера Грейфрайара.

– Что-нибудь не так, мисс? – спросила она, увидев шляпную коробку.

– Боюсь, в этой шляпе нужно кое-что переделать, – беспечно ответила Клеона. – Я еду за покупками, так что завезу ее мадам Бертен. Спасибо, вы мне очень помогли.

Она вышла из спальни с коробкой в руках, несмотря на предложение служанки помочь ей.

Спустившись в холл, она с облегчением увидела, что мажордома там нет, а стоит лишь один из лакеев.

– Найдите мне, пожалуйста, наемный экипаж, – обратилась она к нему.

– Наемный экипаж, мисс? – Лакей был поражен. – Не лучше ли запрячь коляску? Ждать придется недолго.

– Нет, мне некогда ждать, – твердо сказала Клеона. – Наемный экипаж и побыстрее, пожалуйста.

Лакей подчинился. Он выбежал на Беркли-сквер и через несколько минут вернулся с экипажем, какие Клеона не раз замечала на улицах, когда ехала в карете герцогини.

Она уселась в экипаж, прекрасно понимая, что лакей, закрывший за ней дверцу, шокирован тем, что она едет одна. Она попросила его сказать кучеру адрес мадам Бертен, но как только Линк-Хаус скрылся из вида, Клеона постучала в окошко, чтобы привлечь внимание кучера, и велела ехать на каретный двор в северной части Лондона.

Она осознавала, что в такой поздний час пополудни найти дилижанс, отъезжающий в Йорк, будет непросто. Однако ей повезло. Когда она прибыла к шумному и оживленному месту, куда все дилижансы северного направления привозили пассажиров и набирали новых, оказалось, что дилижанс, обычно отъезжавший в полдень, задержался из-за того, что коренник потерял подкову. Вот-вот дилижанс должен был отправиться в путь.

Клеона торопливо заплатила за место четыре гинеи, сообразив, что придется экономить на еде в пути, дабы хватило денег нанять экипаж на последние несколько миль до дома.

Не успела она перевести дыхание, как дверцы захлопнулись, кучер протрубил в рог, и шесть лошадей неторопливо начали двигаться по улицам, где золоченые кареты знати двигались бок о бок с телегами угольщиков, с матерящимися ломовыми извозчиками и гуртами скота, пригнанного в город.

Высунувшись из окошка, чтобы взглянуть на Лондон в последний раз, Клеона видела и нищих, и опрятно одетых горожан, и глазеющих по сторонам провинциалов. Дилижанс проезжал мимо рынков на открытом воздухе, где можно купить кроликов, лаванду, цветы, овощи, испеченные фрукты, ленты и воду в ведрах.

Очень скоро лавки, гам, стук, шум и грязь Лондона остались позади.

«Все это я видела в последний раз», – подавленно сказала себе Клеона. Дилижанс уже выехал за пределы города. Мимо проплывали зеленые поля со зреющими хлебами, мирно пасущиеся огромные стада и фермеры на медленно движущихся тяжелых телегах.

– Все кончено, – прошептала Клеона. – Кончено навсегда.

Внезапно выдержка оставила ее, и на глаза набежали слезы. Никто не заметил ее подавленного состояния. Соседи по дилижансу, видимо, бывалые путешественники, уже начали готовиться ко сну. По исходившему от них запаху эля и бренди Клеона догадалась, как они коротали время, дожидаясь, пока перекуют лошадь, и вот теперь их клонило ко сну. Лишь маленький мальчик в углу, ковырявший в зубах, с враждебным видом рассматривал ее элегантный плащ.

Она сняла шляпу еще в наемном экипаже и повесила ее; на руку, чтобы не выглядеть чересчур нарядной среди сельских жителей и торговцев, обычно путешествующих в дилижансах.

В душной и жаркой карете, набитой людьми, Клеоне было холодно и одиноко, как никогда в жизни. Она вынула из сумочки записку герцога и развернула ее. Слова, написанные на бумаге, навсегда запечатлелись в ее памяти. Она могла прочитать их даже с закрытыми глазами. Очень скоро она спрятала записку и постаралась отвлечься, обдумывая, что скажет родителям, когда вернется домой.

Она была готова рассказать им правду, но знала, что даже им не поведает о своей любви к герцогу и его признаниях. Как могла она оказаться такой слепой, думала Клеона, и не сообразить, что он за человек. Она попыталась собрать воедино все разрозненные обрывки произошедшего, но разобраться во всем было слишком сложно. Она лишь знала, что он – вовсе не пьяница и мот, за которого она его принимала, а человек действия, не пожалевший ни жизни, ни чести ради любимой страны.

Она попыталась представить, что сказал мистер Питт, когда герцог привез ему список, украденный ею со стола Наполеона Бонапарта. Что вообще представляет собой этот список? В голове у нее роилось множество вопросов, на которые она не знала ответа и теперь не узнает никогда, так что всю жизнь ей придется мучиться от любопытства.

Дилижанс сделал остановку в Болдоке, а затем – в Бед>opfle, чтобы переменить лошадей. Солнце садилось, и не полыхало пожаром, когда они вновь тронулись в сторону Хантингдона. Должно быть, они проехали мили четыре, она услышала конский топот и, взглянув в окно, увидела, как мимо промчались запряженные цугом лошади, тянувшие за собой фаэтон с высоко поднятым сиденьем. Он показался ей знакомым.

Она успела кинуть лишь мимолетный взгляд, но при виде широкоплечего человека в сдвинутой набок шляпе, правящего фаэтоном, у нее упало сердце. Кровь прилила к щекам и тут же отхлынула, заставив ее смертельно побледнеть. Она твердила себе, что это глупо, но через несколько секунд внезапно заскрежетали тормоза, послышался крик кучера, и дилижанс резко остановился. Проснулись пассажиры.

– Это что ж такое? – со страхом спросила толстая женщина в углу, а мужчина с острыми чертами лица раздраженно сказал:

– Какого черта мы здесь остановились? Не езда, а сплошные остановки.

Снаружи послышались голоса, затем дверца дилижанса распахнулась, и один из кучеров спросил:

– Есть тут мисс Говард?

Клеона онемела от изумления. Если это герцог, а она почти не сомневалась в этом, тогда как он узнал ее фамилию?

– Так есть или нету? – опять спросил кучер. – Здесь какой-то джентльмен в фаэтоне говорит, что у него дело к мисс Говард. Так что ежели она тут, просьба выйти побыстрее.

У Клеоны вырвалось сдавленное восклицание. Тотчас на нее устремились глаза всех пассажиров.

– Это вы мисс Говард? – обратился к ней человек с острыми чертами лица.

– Да, это я, – еле слышно произнесла Клеона.

– В таком случае прошу вас, мадам, покинуть дилижанс как можно быстрее и позволить нам продолжать путь.

Ничего не оставалось, как только подчиниться. Трепеща, Клеона повесила шляпу на руку, пробралась между соседями и сняла с верхней полки шляпную коробку. Кучер помог ей выйти из дилижанса.

Она взглянула вперед. Посреди дороги, так что объехать его было невозможно, стоял фаэтон. Четыре вороные лошади грызли удила и слегка пятились назад.

Клеоне показалось, что она никогда не сумеет одолеть расстояние от дилижанса до фаэтона, но каким-то образом ей это все-таки удалось. Сидевший позади грум спрыгнул на землю, взял у нее шляпную коробку и помог взобраться на сиденье рядом с герцогом.

Клеона с отчаянием взглянула на герцога и увидела угрюмое выражение лица, твердо сжатые губы. Но разворачивая лошадей, он неожиданно улыбнулся ей, и Клеона растаяла. Она знала, что рядом с ним превращается в мягкий воск.

Какое-то время они ехали молча; герцог сосредоточенно правил лошадьми. Наконец он спросил:

– Почему ты убежала?

– Я должна была это сделать, – тихо ответила Клеона. – Вы не понимаете.

– Думаю, что понимаю.

– Как… как вы узнали мою фамилию?

– Когда я вернулся домой, меня ожидал сэр Эдвард Мандевилл, – сказал герцог. – Должно быть, вы разминулись с ним на несколько минут.

– Сэр Эдвард? – еле слышно выдохнула Клеона и прижала холодные пальцы ко рту.

– До него дошли слухи, – продолжал герцог, – о том, что его дочь Леони обвенчалась в Ирландии. Он искал некую мисс Клеону Говард, которая, как он считал, могла бы все ему объяснить.

– О! – Больше Клеона ничего не могла сказать. Она сидела словно парализованная. Произошло то, чего она и боялась.

– Быть может, – заговорил герцог суровым голосом, – ты сумеешь мне все объяснить, но потом, не сейчас. Сначала я должен показать тебе кое-что.

Он легонько коснулся кнутом лошадей, и они рванули вперед, полетели так, словно на ногах у них выросли крылья.

Клеона печально размышляла о том, с какой бы радостью она мчалась в высоком фаэтоне рядом с герцогом, подставляя ветру лицо, при других обстоятельствах. Даже теперь, несмотря на подавленное настроение, сердце ее восторженно забилось.

Герцог свернул с большой дороги и ехал теперь по узкой, которая внезапно вывела к утопающей в зелени деревушке; с уютного вида трактиром из красного кирпича, а затем к огромным кованым воротам, по обе стороны которых стояли каменные столбы и две маленькие аккуратные сторожки. Они въехали в ворота, проехали еще немного по аллее, после чего герцог остановил лошадей.

– Джексон, возьми вожжи, – велел он груму, спрыгнул на землю и, подойдя к фаэтону с другой стороны, подхватил Клеону и спустил ее вниз. На мгновение ей почудилось, что он не сразу ее отпустил, но девушка тут же с грустью сказала себе, что это всего лишь ее собственная неуклюжесть. К удивлению Клеоны, герцог повел ее по мягкой траве между деревьями и шагал до тех пор, пока аллея и фаэтон не скрылись из вида. Они стояли на небольшой полянке, глядя на лежащую внизу долину.

Клеона впервые увидела Линк. Девушка сразу поняла, что это он – громадный каменный дом с окнами, радужно переливающимися в лучах заходящего солнца. Его высокие трубы темным силуэтом выделялись на фоне вечернего неба. Рядом располагалось серебристое озеро. Все оказалось еще прекраснее, чем она себе представляла. Клеона неотрывно смотрела на открывшееся ей сказочное зрелище. Ей казалось, что это мираж, стоит только отвернуться, и он исчезнет. В этот миг она услышала негромкий голос герцога:

– Чинить постройки, заботиться об арендаторах, строить школы и не забывать о стариках. Разве не этого ты от меня хотела?

Клеона стиснула руки.

– Не смейтесь надо мной, – чуть не плача, сказала она. – Откуда мне было знать, что все это лишь притворство?

– Дорогая, ты не могла этого знать. Если бы знала ты, мог бы узнать и граф, а это была бы уже катастрофа, – ответил герцог. – Но мне нравится твое негодование и, конечно же, твое беспокойство обо мне.

– Я обманула вас, – произнесла Клеона, – и мне очень стыдно.

– А я обманул тебя и ничуть не стыжусь, – отозвался герцог. – Я горжусь – горжусь тем, что благодаря тебе моя миссия во благо Англии вместо полнейшего поражения увенчалась блестящей победой.

– Это правда? – тихим голосом спросила Клеона, по-прежнему глядя не на него, а на лежащее внизу озеро.

– Знаешь, что это был за список?

– Нет. Откуда мне знать? – ответила Клеона.

– Это был список тайных агентов Бонапарта в Англии. Мистер Питт с самого начала был убежден, что он согласился заключить мир только для того, чтобы выиграть время для строительства кораблей и разработать план вторжения в нашу страну. Он разослал своих шпионов с целью найти таких, кто ради денег и будущих милостей готов предать свою страну. Сложность заключалась в том, чтобы обнаружить предателей. Я взялся выполнить эту задачу и благодаря тебе успешно с ней справился.

– Я очень, очень рада, – тихо сказала Клеона. – А теперь, когда все закончено, могу я ехать домой?

– Ты действительно этого хочешь? – спросил герцог, глядя на опустившую глаза девушку, – Когда я провожал сэра Эдварда, он собирался ехать в Йоркшир, дабы выместить свой гнев если не на тебе, то на твоих родителях.

– Бедный папа! Это я во всем виновата. Ну почему я согласилась на такой сумасбродный план? Что нам теперь делать?

– Я уже думал над этим, – ответил герцог. – В моем распоряжении имеется, по меньшей мере, сорок приходов. Твой отец может выбирать любой из них, если ты согласишься исполнить мою просьбу.

– Какую именно? – В первый раз Клеона подняла на него глаза.

Лукавый, взгляд, улыбка и выражение, которому она не осмеливалась дать название, заворожили ее.

– Ты действительно хочешь, чтобы я сказал это? – негромко спросил он.

– Мне кажется, – дрожащим голосом проговорила Клеона, – что вы пытаетесь меня или подкупить, или шантажировать.

– Я готов и на то, и на другое, – заявил герцог, – лишь бы заставить тебя поступить так, как мне хочется.

– Не могу. Неужели вы не понимаете, что я не могу, – запротестовала Клеона. – Я – самозванка, лгунья, я вкралась в доверие к вашей бабушке, притворяясь той, кем никогда не была. Да, конечно, я сделала это ради Леони, она полюбила и желала только одного: выйти замуж за своего Патрика. Но все равно, я не должна была так поступать, да еще весело проводить время!

Герцог рассмеялся.

– Какое же ты еще дитя! – сказал он. – Неужели ты и вправду думаешь, что было бы лучше, если б ты мучилась каждую минуту пребывания в Лондоне?

– По крайней мере, тогда я бы чувствовала, что расплачиваюсь за свои грехи, – объяснила Клеона, – а не радуюсь им.

– Что ж, теперь тебе придется расплачиваться за них, – заметил герцог. – Я заставлю тебя за все полностью расплатиться. Ты выйдешь за меня замуж, будешь жить в Линке и подсказывать мне, как наилучшим образом распорядиться деньгами. Чарльз, Фредди и Энтони вернули мне все свои выигрыши до последнего пенни, разумеется, совершенно случайно.

– Я догадалась об этом, когда подслушивала на потайной лестнице, – сказала Клеона.

Герцог в изумлении уставился на нее.

– Подслушивала на потайной лестнице! – воскликнул он. – Бог мой, Клеона, есть ли конец твоим прегрешениям, твоей предприимчивости? Ты самая восхитительная из всех, кого я знаю! Я твердо уверен в одном, с тобой мне никогда не придется скучать, хотя временами наверняка захочется поколотить.

– Если вы намерены жестоко обращаться со мной, – сказала Клеона, – пожалуй, мне лучше вернуться в Йоркшир и предстать перед сэром Эдвардом.

– Ты специально дразнишь меня, – пожаловался герцог. – И, по-моему, Клеона, ты кокетничаешь со мной.

Клеона рассмеялась счастливым смехом.

– Может быть, – созналась она. – Но это так не похоже на то, что я пыталась проделывать до сих пор.

– И больше никогда не будешь пытаться, – решительно заявил герцог, – ни с кем, кроме меня. Ясно?

Клеона хотела ответить, но внезапно он обнял ее и приблизил свои губы к ее губам.

– Ты ненавидела меня, – заговорил он, – ты презирала меня и ничуть не скрывала своего презрения. А теперь я жажду услышать, что ты испытывала ко мне совсем другое чувство; мне страшно назвать его даже самому себе. Клеона, ты скажешь то, что мне хочется услышать?

В последний раз Клеона попыталась воспротивиться и его чарам, и желанию собственного сердца полностью подчиниться человеку, которого когда-то избегала.

Он все крепче прижимал ее к себе, и она слышала биение его сердца.

– Скажи мне, Клеона, – настаивал он. – Скажи, потому что я хочу быть уверен – абсолютно уверен, что ты выходишь за меня замуж не из-за титула.

Девушка понимала, что он ее дразнит, но страстная нотка, прозвучавшая в его голосе, заставила ее затрепетать. Оттого, что ему вообще могла прийти в голову такая нелепая мысль, Клеона почувствовала, что вот-вот рассмеется, но прежде дрожащим голосом она прошептала:

– Я л-люблю тебя, Сильвестр, л-люблю всем с-сердцем!

Примечания

1

То есть алого цвета. (Здесь и далее прим. перев.)

2

В высшем свете (фр.).

3

Место публичной казни в Лондоне, функционировавшее 600 лет, до 1783 г.

4

Я очарован, мадемуазель (фр.).

5

В дороге (фр.).

6

Старейший лондонский клуб аристократов. Основан в 1693 г.

7

Княгиня Ливен, жена русского посла в Великобритании.

8

Улица в Лондоне, известная модными лавками.

9

Парк в Лондоне, где проводились концерты.

10

Название аллеи для верховой езды в Гайд-Парке.

11

Последним криком моды.

12

Прекрасно! (фр.)

13

Для вас (фр.).

14

Около 30,5 см.

15

Изумительно! (фр.)

16

Но смотрите! (фр.)

17

Какой ужас! (фр.)

18

Здесь: с не накрашенным лицом (фр.).

19

Большое спасибо (фр.).

20

Южный пригород Лондона.

21

Названия великосветских клубов для мужчин.

22

До свидания (фр.).

23

Скажите мне (фр.).

24

Естественно (фр.).

25

Историей (фр.).

26

Увы (фр.).

27

Я глупец (фр.).

28

Здесь: чуткая (фр.).

29

Возбуждающим, волнующим (фр.).

30

Карл II (1630–1685) – английский король с 1660 г. С его приходом в Великобритании вновь была восстановлена монархия.

31

Анна Стюарт (1665–1714) – английская королева с 1702 г. последняя из династии Стюартов.

32

Олмак (Almack's) – одно из самых престижных великосветских собраний в Лондоне начала XIX в., учрежденное дамами высшего света, куда допускались лишь по именному приглашению.

33

Последний крик (фр.).

34

Небо (ит).

35

Проклятье! (ит.)

36

Вот уж действительно! (ит.)

37

Мантия, отороченная горностаем – символ власти; право носить ее давалось лишь судьям и пэрам.

38

Бешеным успехом (фр.).

39

Резиденция принца Уэльского, впоследствии Георга IV (1762–1830).

40

Время так называемого «сезона», когда в Лондоне собиралось светское общество; остальное время года многие проводили в поместьях.

41

Боже мой (фр.).

42

Честное слово (фр.).

43

Я тебя обожаю (фр.).

44

Я глупец (фр.).

45

Любимая (фр.).

46

Пресыщенной (фр.).

47

Паштета из гусиной печенки (фр.).

48

Фонарщики освещали прохожим улицы, шагая впереди.

49

Рад (вас видеть) (фр.).

50

Но, Сильвестр, это совершенно неслыханно (фр.).

51

Евангелие от Матфея, XXVI, 41.

52

Около 3,7 кв. м.

53

Во времена Генриха VIII, Елизаветы I и Якова I в Англии жестоко преследовали католицизм, и тайные католики в минуты опасности укрывали своих священников в таких потайных местах.

54

Курорт в графстве Глостершир.

55

Несколько менее 5 км.

56

Имеется в виду принц Уэльский, с 1820 г. – король Англии Георг ГУ (1762–1830).

57

Район Лондона.

58

Уильям Питт Младший (1759–1806) – премьер-министр Великобритании в 1783–1801 гг. и в 1804–1806 гг., один из главных организаторов коалиции европейских государств против наполеоновской Франции.

59

Действие этого романа происходит между 1802 г., когда был заключен мир между Великобританией и Францией, и 1803 г., когда возобновились военные действия.

60

Порт на юго-востоке Великобритании.

61

До свидания (фр.).

62

Дорогая (фр.).

63

Малышка (фр.).

64

Чаевые (фр.).

65

«Последняя собака» (фр.).

66

До свидания и доброй ночи (фр.).

67

Мой генерал (фр.).

68

Да, да, мадам (фр.).

69

Ждите (фр.).

70

Большое спасибо, мадам (фр.).


home | my bookshelf | | Отзывчивое сердце |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу