Initiatory fragment only
access is limited at the request of the right holder
Купить книгу "Человек, который знал все" Сахновский Игорь

Book: Человек, который знал все



Игорь Сахновский


Человек, который знал все

Купить книгу "Человек, который знал все" Сахновский Игорь

Роман


Дело не в смерти, дело в печали и в чуде.


Ч.Б.

Часть первая


Глава первая

СТАРОВАТЫЙ ЮНОША


Денег не было ни на что, даже на сигареты. Нет, он, конечно, мог спуститься со своего четвертого этажа к ночному киоску – в трех шагах от подъезда – и купить у заспанной девушки самые дешевые, без фильтра, которые неизбежно вызывали у него изжогу и тошноту. Пачка более дорогого курева посягала на две завтрашние трамвайные поездки. "Назло кондуктору пойду пешком", – ему оставалось только иронизировать над собственной бедностью.

С тех пор как от Александра Платоновича Безукладникова ушла жена Ирина, потребности в покупках сузились до воробьиных размеров. Он слегка гордился, что ему так мало нужно, видя в этом лучшее доказательство независимости. Ему нравился рассказ о Диогене, к которому заявился царь Македонии, чтоб исполнить любую прихоть нищего. Та еще была картинка – на все времена. Легендарный бомж загорает лежа на песке, и без того прокопченный до черноты. Покоритель мира приближается с огромной свитой, во всем божественном блеске, нависает, как облако, дарит пару лестных фраз и наконец предлагает: "Выполню любое желание!" Диоген, привстав неохотно, цедит через губу: "Одна большая просьба – отойди в сторонку, солнце не заслоняй". Пляжник, одним словом. Любопытный финальный кадр: выражение лица Александра Македонского, когда он уходит восвояси…

Зарплаты младшего научного сотрудника, пусть убогой, все-таки хватало бы на существование – если бы платили в срок. Об этом уже никто и не мечтал. Все мечтали о новой работе или, на худой конец, о халтурах. Ради самого тощего приработка были готовы срываться с места и нестись хоть в другой конец города, хоть на край света. Раньше казалось – в крайнем случае всегда можно пойти рабочим на завод. Заводы, знаменитые своей пролетарской несокрушимостью, первыми впали в хроническую дистрофию.

Когда прямо из голодного асфальта стали проклевываться ларьки с невиданными прежде бутылками и лакомствами, Безукладников совершил попытку внедрения. Люди, засевшие в окошках, по ту сторону зарешеченных витрин в обрамлении цветных ликеров, индийских бус, шоколадных трюфелей, выглядели редкими счастливцами, сумевшими чудом проникнуть в этот рождественский, елочный рай, где нужда побеждена, как черная оспа.

Он, может, не обратил бы внимания на бумажку с объявлением:

"Требуется ночной продавец", если бы не вздохи Ирины насчет порванных зимних сапог, купленных еще при царе Горохе, – их дважды носили в починку. Но та же Ирина его как могла отговаривала, вплоть до ссоры, – он все-таки пошел, отдал свой паспорт Руслану, пухлому мальчику с боксерским загривком, и отправился в ночную смену, снабженный пакетиком Ирининых бутербродов.

Для начала райской планиды потребовался скрупулезный пересчет сокровищ, загромождающих конуру киоска. Это называлось приемом товара. "Считай-считай! Жвачек – двести семьдесят три". – Дневная продавщица Анжела, сдавая смену, оранжево накрасила губы и, не стесняясь, подтянула черные колготки. Перед уходом успела похвастаться: "Сейчас пойдем с девчонками сухонького накатим". Потом заехал Руслан за выручкой, придирчиво оглядел витрину и на прощанье пошутил: "Короче, девствуй!"

Ночь прошла без происшествий. За первые три часа торговли выручка составила половину его месячной зарплаты в Институте истории. После полуночи покупательский напор ослаб. В четыре утра подошел мужик в рваной кожаной куртке в обнимку с рыдающей теткой и затребовал "самого дорогого".

– Что именно? – не понял Безукладников.

– Ну, блин, самое дорогое по цене!..

Самым дорогим был французский коньяк "NAPOLEON", предположительно, польского разлива. Тетка рыдала без передышки. Парочка удалилась, а через полминуты неподалеку прозвучал удар бутылки об асфальт.

Наутро выяснилось, что Александр Платонович почти ничего не заработал, поскольку – недостача. Сменщик Володя, видя его подавленность, хмыкнул: "Обычная херня. Ты за Анжелкой считай получше".

В следующую торговую ночь, при всем арифметическом усердии, финансовый крах повторился в точности, один к одному. Причем в обоих случаях суммы недостач совпали – стоимость бутылки сухого вина.

– Я тебя просила, не суйся туда! – Ирина была убита. – Теперь тебя заподозрят.

Она достала из шкафа розовый мускат – их общую драгоценную заначку со времен доисторического отдыха в Крыму.

– Пойди отдай. И, пожалуйста, больше не ходи к ним!

Он долго пытался всучить Руслану эту бутылку, чувствуя себя героем спектакля "Раскаянье вороватого завхоза". Руслан от муската решительно отказался и отдал без лишних слов паспорт. На этом торговая карьера Безукладникова себя исчерпала. Зато какие два утра были у них с Ириной, когда он, вернувшись после ларька, залезал к ней под одеяло и она, сонная, буквально плавилась, обтекала его. Потом одеяло сбивалось к ногам, Ирина усаживалась верхом, и он не переставал счастливо поражаться "неправильности" ее тела: полновесные груди над худыми ребрышками, узкие плечи и пышный низ.

Обычно же по утрам жена была неприступно хмурой и терпеть не могла, если Безукладников своими нежностями мешал ей краситься перед работой. (Хотя зачем, думал он, так уж приукрашиваться, работая в детской библиотеке?)

Впрочем, позывы к нежностям – взаимные или односторонние -становились такой же редкостью, как и денежные поступления;

Александру Платоновичу уже не казалась кощунственной мысль, что между этими вещами есть прямая зависимость. Мужчина без гроша в кармане терял право на женскую приязнь, считаясь как бы и вовсе не мужчиной. Конечно, Ирина ничего такого не высказывала и скорей всего не думала, но от этого было не легче.

Все чаще Безукладникова мучила, словно кислотой разъедала, жалость к жене, бедно одетой, лишенной по его вине – по чьей же еще? -приличной обуви, нарядов, не говоря уже о поездках к морю или за границу. Зудящая реклама замечательных, нужных вещей на подслеповатом экране "Горизонта" порождала у супругов общую мысль, всегда одну и ту же: "это не для нас".

Беда была не в том, что Александр Платонович вообще не мог заработать, а в том, что он не мог заработать много. Деньги, добытые репетиторством или сочинением рекламных статей под заказ, тут же уходили на латание бессчетных дыр – привести в чувство захандривший холодильник или позвать на помощь высокомерного сантехника.

Ровно год назад августовским вечером под безжалостно яркой лампочкой (так и не собрались купить абажур) они молча курили на кухне.

– Хорошо хоть я детей с тобой не нарожала…

Что вокруг могло измениться от этих Ирининых слов? Бабочка толстым тельцем все так же билась в оконную сетку от комаров. Надрывисто мычала ржавая водопроводная труба. Жена и муж все еще сидели за общим столом, стряхивая сигаретный пепел в одну жестяную плошку.

– Понимаешь… – Ирина хотела смягчить сказанное, но лишь углубила открывшийся перелом. – Самое страшное, что уже ничего не изменится. Так и будем…

Готовый переубеждать ее, даже умолять отказаться от этих мыслей, он все же молчал. Александра Платоновича одолевала стыдная раздвоенность: лично ему безденежье почти не мешало жить – так, досадное неудобство, которое легко выпустить из виду, избывая ночь с книгой в теплом молочном свете настольной лампы или выуживая из гробницы библиотечных каталогов визитную карточку жителя Атлантиды. Но в присутствии Ирины диогеновская самодостаточность трещала по швам, а зачатки тревоги, страха перед будущим взбухали и множились, как раковые клетки.

И чего ради ей вздумалось именно в тот вечер поведать про Сережу-босса, Сергея Юрьевича? Разведенный юноша, владелец фирмы. Богатый обожатель, который, оказывается, еще с марта встречает Ирину после работы и подвозит домой на своем "Форде". Нет, у них ничего не было. Нет, не было. Но он уговаривает переезжать к нему, в трехкомнатную на улицу Рокоссовского. Твердит, что такая женщина не должна работать, и все в этом духе.

– Переезжай, – сказал Безукладников севшим голосом.

Она обозвала его дурачком, но постепенно разговор принял такое направление, словно двое терпящих бедствие обсуждают хитрый способ -как спасти хотя бы одного из них, более слабого. Они даже пошутили, не без натуги:

– Значит, выхожу я за Сережу строго по расчету и начинаю тебе гуманитарную помощь высылать – нелегально.

– Точно. И я нелегально, под покровом ночи, несу эту помощь на помойку.

Спать легли, стараясь не касаться друг друга.

А через неделю, пряча глаза, бледнея, Ирина о т п р о с и л а с ь у него съездить в отпуск в Анталью. Резоны были такого рода: "Как я еще смогу за границей побывать?"

– Ну теперь-то где угодно побываешь. Только непонятно, почему сразу именно в Турцию…

Конечно, домой она уже не вернулась. То есть приехала раза два за вещами – и конец. Наспех переодеваясь, бегала из комнаты, от шифоньера, в ванную и обратно, а по квартире летал ветер дорогого парфюма. Полуголая, она сияла импортным загаром, лоснилась, как полированный солнцем орех, и мучительней всего для глаз были незагорелые укромности, подбритые, словно ради показа.

Внезапно беготня прекратилась и стало тихо. Ирина, еще не одетая, стояла, заслонясь дверцей шифоньера, и смотрела на бывшего мужа. Он знал этот взгляд, это выражение сладкой бессмысленности -полуоткрытый рот, радужки, безвольно заплывающие под приспущенные ресницы. Это означало, что Ирина хочет его "приставаний", хочет немедленных вторжений, даже с оттенком грубости.

И, конечно, неплохо они смотрелись, торопливые петух с курицей, когда чуть не свалились друг на друга, потные, в недра шифоньера. А Сережа-босс ждал внизу, в автомобиле, вколачивал пальцами в руль свое нетерпение, бурчал по мобильному, что задерживается, "начинайте без меня", покуда возлюбленная Ирина Олеговна рыдала, сидя на полу, сдутая, как резиновая игрушка, с трясущимися грудями, и твердила своему никчемному супругу, что она никуда не уйдет, пусть он только ей прикажет: "Останься!" Но этот интеллигентный балбес, вместо того чтобы прямо изъявить свою волю или, например, просто сказать жене:

"Пошли пить чай", удосужился лишь поднять ее с пола и напомнить, что он не вправе приказывать – мол, она же сама потом ему не простит… Вот и поимел счастье наблюдать в кухонное окно, как непривычно смуглая, роскошная красотка, выйдя из дома поступью осторожной косули, садится в иномарку цвета ультрамарин, уже готовую к вертикальному взлету.

После этого Безукладников, по правде сказать, три дня спасался у Лени Ламерчука перепонками грецких орехов на спирту, то есть напивался до потери сознательности, хотя всегда справедливо считался непьющим, в отличие от того же Лени.

– Вот ты говоришь про мертвых, что они, типа, все знают…

Ничего такого Александр Платонович не говорил. Но Леня под выпивку всегда порывался возобновить их давнюю дискуссию.

– Ты говоришь, "сигналы от умерших". Ладно, допустим, кое-какие сигналы имеют место. Но это на самом деле – не от мертвых, а от нас самих! Мы же сами себя ни фига не помним. Это уже вопрос оперативной памяти. Нам для жизни хватает "кэша" первого уровня – и все. Остальное по барабану…

Пьяный Безукладников удрученно мотал головой. Его невнятные попытки возразить звучали и впрямь как сигнал от умершего.

Если компьютерщики вообще способны умилить Бога, то Ламерчук был компьютерщиком божьей милостью. Он ухитрялся, нигде не служа, верстать на домашнем "пентиуме" одновременно с десяток заказных еженедельных газет, прихватывая пару-тройку журналов. Разложенные где придется газетные полуфабрикаты норовили перекричать друг друга. Одно издание вещало: "Губернатор Стилкин – имя нашей надежды!" Другое позволяло себе толстые рифмованные намеки: "Мафии на выборах нужны подстилки! Под кем вы, Генрих Стилкин?" Третье сулило моментальный крах "всенародно избранной оккупационной власти", попутно обольщая "почасовым элитарным досугом в сауне".

В те дни Безукладников боялся идти домой, возвращаться в свое неприбранное одиночество, оттягивал уходы. Но, когда холостяк Леня предлагал остаться переночевать, он сразу же вскакивал и наспех прощался, чтобы, шатаясь, бежать к себе, на улицу Кондукторскую, словно его там ждут не дождутся…

За год, прожитый без Ирины, в квартире ничего не изменилось, не считая того, что в ней появились две-три тропы, которыми, собственно, и ограничивались внутриквартирные маршруты Безукладникова. Тропинки шли от стола к потертому дивану, от дивана в прихожую, с короткими ответвлениями в сторону кухни и ванной. Участки на обочинах постепенно превращались в нежилой, то есть практически необитаемый пейзаж.

Не то чтобы Александр Платонович был таким уж грязнулей – у него даже случались приступы борьбы за чистоту, но избыток запыленности на нехоженых квадратных метрах все же имел место, врать не будем. А иначе – как бы однажды, вернувшись домой, он заметил следы чужих ног на полу возле шифоньера, к которому вовсе не подходил? Это случится довольно скоро, но уже в следующей жизни.

Свою одежду он предпочитал развешивать на стульях. Сегодня, например, вывесил стираные джинсы и бежевый джемпер, сравнительно новый, – поверх черного заношенного, в котором было бы неприлично завтра ехать к Нахимову. Одежда со спинки стула свисала погибельно и безвольно, как шкура убитого животного.

Иные мелочи этого непритязательного быта уже потеряли всякую надежду обратить на себя внимание. Литровая банка с недопитым квасом второй месяц кисла на кухонном подоконнике. Рядом пылились остатки забытого лекарства от еще февральского гриппа. Впрочем, название медикамента – "интерферон человеческий", машинально читаемое жильцом по утрам и вечерам, как-то непостижимо обнадеживало.

Дома он ходил в чем попало: в синих обвислых трико, дряхлой Ирининой кофте, а то и голый, как в этом душном августе. Он настолько свыкся со своим диковатым одиночеством, так нечасто оглядывал себя со стороны, что едва не предстал в одних носках перед соседкой Луизой, забежавшей в половине одиннадцатого за щепоткой соды. Спохватился, когда уже приоткрыл дверь, но вовремя сдернул с вешалки плащ и потом суетливо перебирал банки на кухне с лицемерными возгласами: "Куда ж я ее задевал-то!..", якобы всей душой погрязший в домашнем хозяйстве. "А! Вот она!.." "Спасибо, Александр Платоныч, но это крахмал". Яркоглазая Луиза пахла фруктовым шампунем и свежей выпечкой. Закрыв за ней дверь, он сбросил плащ, под которым успел вспотеть, и полез в ванну облиться. Вместо холодной воды из крана скупо выдаивалась теплая, как бульон.

Не вытираясь, он добрел по магистральной тропе до дивана. Он не надеялся быстро уснуть – хотя бы собрать себя из обломков. Почему-то вертелось в голове отвратное выраженье: "небо в копеечку" (подобие базарного ценника), заставляющее вообразить, будто сидишь, всеми брошенный, ободранный до крови, на дне черного колодца, такого глубокого, что небо кажется блестящей монеткой.

"Что со мной стряслось?" – спрашивал себя Безукладников. Застенчивый мальчик из учительской семьи, приученный всегда все делать правильно, заподозрил вопиющую неправильность то ли в мировом устройстве, то ли в собственной судьбе. Староватый юноша, успевший похоронить своих бедных, замотанных родителей и уступить неизвестно кому любимую жену, до сих пор глубоко интересовался лишь тем, что принято звать "любовью" и "смертью" (два пустотелых сосуда, куда каждый наливает все, что заблагорассудится). Он заглядывал в эти бездонные емкости с жаждой, которую, казалось, утолить нельзя… Но соблазнительное, страшное, отдающее морозом по коже – теперь опустело, высохло, уподобилось прошлогодним новостям из желто-серых газет, приготовленных на выброс, но залегших мертвым грузом в прихожей на антресоли.

"Ну? И что нас теперь интересует?" – спросил он сам себя вслух как можно развязней. И тут же сморщился, покоробленный ненатуральностью тона. Он согнал себя с дивана, встряхнувшись, как мокрый пес, и пошел назад в ванную, распинывая темноту, расшибаясь о воздух, щелкая на ходу выключателями, пока не встретил в зеркале над умывальником того, кого меньше всего сейчас желал видеть. "Здрастемордасти, – промычал Безукладников, толкая в рот зубную щетку. – Глаза бы мои на вас не глядели!" Однако скользнул придирчивым взглядом от небритого подбородка по тяжеловатому бледному торсу, дичающему в низу живота, и молча повторил свой вопрос. Его голый собеседник, вынув щетку изо рта, ответил без душевного подъема, тихо, но решительно:

– Теперь нас интересуют деньги.



Глава вторая

САМОУБИЙСТВО


Нахимов был адмиралом. Не в том смысле, что он командовал флотом. А в том, что мог бы им командовать спроста. Хоть военно-морским, хоть космическим. Но подходящий бесхозный флот Нахимову на жизненном пути не подвернулся, и он вынужден был командовать государственным имуществом срединного Горнозаводского региона. Несмотря на скучную чиновничью должность, Нахимов лелеял в груди одно романтическое свойство, которое можно для краткости назвать комплексом крутизны.

Его призванием было дарить изумруды блондинкам, напиваться с Фрэнком Синатрой и водить самый крутой автомобиль. Насчет блондинок история умалчивает из уважения к прекрасной шатенке Тане Нахимовой. Синатра не успел выпить с Нахимовым по чистой случайности. Но с автомобилем все было замечательно. И незачем подозревать Нахимова в тривиальном пристрастии к чему-то вроде 600-х "Мерседесов", стадами загромождающих улицы российских городов. Потому что его угольно-черный зверь назывался "Олдсмобил" и на горнозаводских обветренных просторах, с охватом в двадцать одну Голландию, аналогов просто не имел. Изумрудов здесь было страшно сказать сколько. Зато "Олдсмобил" – всего один.

Некогда Нахимов с Безукладниковым вместе служили в Институте истории и в солидарном унынии писали тезисы научных докладов о великой, плодотворной роли колхозов. В новые времена у Нахимова проявился редкий дар аукциониста, затем – аудитора, затем – адмирала как такового. Он резко ушел в стратосферу, напитанную деловым озоном. А Безукладников остался писать тезисы докладов о роли колхозов – теперь уже трагически вредоносной.

С тех пор они почти не виделись. Изредка Александр Платонович встречал на улице Таню – влажнея дивными глазами, она жаловалась на дороговизну запчастей для "Олдсмобила", которые приходится закупать в Эмиратах. Безукладников сочувственно кивал.

В середине августа он позвонил Нахимову и бодро сказал:

– Гена, извини, что беспокою. Я уже тут спекся. Помоги мне найти другую работу.

– Приезжай через пару недель. Что-нибудь сочиним, – ответил тот.

Позвонить Нахимову его заставил ничтожный вроде бы случай – явление бомжа в час пик на трамвайной остановке. Бомж, как водится, был грязен и вонюч. Неподвижный среди юркой, деловой толпы, он будто экономил свои несвежие силы для бесконечных бытовых испытаний. Вокруг бомжа стоял невидимый, но прочный санитарный кордон, обтекаемый нормальными людьми. "Это понятно, – думал Безукладников, – шарахаются ведь не только от грязи. Всех пугает неблагополучие -оно прилипчиво, заразно". Разглядывать бомжа не хотелось, но какая-то подробность вдруг зацепила взгляд. Александр Платонович всмотрелся и даже немного оторопел: этот человек был обут в его, безукладниковские, туфли. То есть в точно такие же. Они их покупали еще вместе с Ириной, выстояв очередь в магазине для молодоженов, -не самые дешевые, крепкие, цвета мореного дуба. Конечно, обувка бомжа выглядела несравнимо более грязной и стоптанной, но все же. Это был слишком откровенный намек на возможное близкое будущее Безукладникова. И вот тогда он позвонил Нахимову.

В 16-этажном Доме губернского правительства шел сокрушительный ремонт. Еще не старое здание скоропостижно меняло начинку и внутреннюю облицовку, достигая вершин мирового стандарта. Александр Платонович минут двадцать топтался внизу под приглядом охранников, пока с невидимых высот не дошел телефонный сигнал: "пропустить".

Согласно табличке на двери кабинета, Нахимов был вторым или третьим лицом в Департаменте имущества. Сам кабинет выглядел как ценный импортный сувенир, затерянный в мусорном кавардаке советской стройплощадки.

– Садись, дорогой! – Нахимов смотрелся шикарно и трагически, словно бескомпромиссный рокер, которого лютая необходимость вынудила ровненько подстричься и втиснуться в строгий костюм.

В кожаном кресле у Безукладникова неприятно вспотела спина.

Минут тридцать Нахимов рассказывал о стране Швейцарии, откуда вернулся только что. Самой вкусной швейцарской подробностью был королевский лобстер, начиненный салатом типа "оливье", – Нахимов его купил в супермаркете, уложил в гостиничный холодильник и потом доедал несколько дней.

Неожиданно покончив со Швейцарией, Нахимов спросил:

– У тебя есть опыт продаж?

Александр Платонович припомнил две ночи в коммерческом ларьке и ответил максимально честно:

– Опыт есть, но мало. А в чем дело?

– Надо продавать заводы и комбинаты, – пояснил Нахимов. – Грубо говоря, приватизация. Пойдем обедать?..

Стены и пол в правительственном коридоре напоминали о штурме рейхстага. Из четырех лифтов работал один. Остальные, без кабин и дверей, зияли ярко освещенными шахтами.

Они спустились в столовую, где Безукладников поспешил сознаться, что не голоден, и взял себе только апельсиновый компот, о чем сразу пожалел, – за эти же деньги можно было купить три стакана чая.

– Ты любишь катера и яхты? – осведомился адмирал, слегка опаленный харчо.

– Еще бы! – зачем-то солгал Безукладников.

– Я бы осенью сходил куда-нибудь в Эгейское море… – Нахимов погрустнел, видимо, вспомнив о непроданных комбинатах.

Александр Платонович глотал компот фармацевтическими дозами и прикидывал, на какое количество нахимовских блюд сможет растянуть свой кисло-сладкий 200граммовый стакан.

Между тем Нахимов, опустив голос до туманных низин, начал излагать условия как бы тайного заговора, согласно которым Безукладникову надлежало сочинить блистательное резюме на самого себя, красиво напечатать его на компьютере и передать Нахимову лично в руки…

Путь к яхтам и королевским лобстерам, в принципе, не мог быть простым, поэтому Александр Платонович сию секунду вообразил все мыслимые и немыслимые усложнения. План действий выглядел впечатляюще: сначала скопить денег на компьютер, для чего потребуется лет восемь. Или двенадцать. Потом освоить купленную технику – еще год-полтора… К тому моменту, когда уже постаревший Безукладников наконец приступил к сочинению ослепительно прекрасного резюме, Нахимов успел завершить многолетний обед, они вернулись на восьмой этаж, дошли до его сувенирного кабинета и адмирал начал официальную церемонию прощания.

– Сделаю все, что в моих силах, – строго пообещал Нахимов. – Но и ты. Должен пройти свою часть пути. Дорогу, сам знаешь, осилит идущий.

Заговор скрепили рукопожатием, и затуманенный Александр Платонович поплелся назад, сквозь ремонтную разруху.

Рабочих не было видно, словно ремонт совершался как-то сам собой. Единственный ходячий лифт закрылся прямо перед носом и уплыл. Рядом три пустые шахты светились так ярко, что вызывали желание заглянуть в них и обнаружить на донышке подпольное земное солнце. Безукладников заглянул, но был застигнут легкой мутью головокружения и оцарапал плечо об острые электрические кишки, торчащие из-за растерзанного косяка.

Ему вдруг на ум пришла мысль о том, что смерть, которую принято со страхом и почтением рядить в загадочные мрачные покрывала, в сущности, тривиальна и доступна – как старушка-лифтерша или тот зевающий охранник с потертой кобурой. Что гибель караулит не где-то в умозрительном будущем, а буквально всюду, куда ни плюнь. Ничто не мешает ему сейчас шагнуть за порог этой шахты и тем самым пересечь таинственный Порог. Хотя нет. Грохнуться с восьмиэтажной высоты в строительный мусор – исход несуразный, даже анекдотичный. Куда проще и опрятней, например, воспользоваться электричеством.

Вот в таком, почти гамлетовском, настроении он взялся левой ладонью за острый конец косо обрубленного провода, любуясь его свежим блеском. И, разумеется, не случилось ничего.

Здоровый скепсис экспериментатора – вот что ощущал Александр Платонович Безукладников, когда придирчиво высматривал в пучке одинаковых обрубков еще один провод – для правой ладони. Невозможно поверить, что ЭТО так легко…

Удар был настолько мощным и жестким, что самоубийца расстался с самим собой навсегда – на долю секунды раньше того, как 380 вольт, принявшие стройную форму дуги, равнодушно швырнули его прошибленное тело на мраморный пол.

Лифт, вызванный Александром Платоновичем еще при жизни, осклабился дверями у его раскинутых ног, и транзитная дама со свежеокрашенной малиновой прической, везущая свое ледяное достоинство на обеденный перерыв, прострелила весь восьмой этаж навылет кумулятивным воплем, от которого несчастный Безукладников, будь он жив, немедленно умер бы снова…

Коридор наполнился административным персоналом. На фоне общей чинной контузии выгодно выделялся – молниеносной решимостью и хищной сноровкой – второй заместитель министра Геннадий Валерианович Нахимов. Он успевал одновременно, в одну суматошную минуту, раздавать ценные указания, нашаривать пульс на еще теплом безукладниковском запястье и выкрикивать в мобильный телефон вызов, похожий на угрозу всей мировой медицине. Так что, пока тело заносили в лифт и спускали на первый этаж, к Дому правительства уже подлетала с мерзким воем карета "скорой помощи", отряженная Областной спецбольницей № 3, чей фасад на Пролетарской набережной белел, как халат сестры-сиделки, в заботливой близости к цитадели власти.

Документ, который я собираюсь процитировать, никогда не публиковался на русском языке. Он так и лежал бы среди заурядных медицинских бумажек, если бы некто Лексунский, независимый журналист, зависимый лишь от ежедневных алкогольных вливаний, не продал однажды мятый исчерканный бланк на рыхлой бумаге, явно выдранный из истории болезни, московскому корреспонденту "Saturday Revue" Джеймсу Риордану за пятьсот американских долларов, хотя вначале запрашивал пять тысяч. Позднее сам Риордан без смущения признавался, что перепродал оригинал за шестьдесят две тысячи долларов, впрочем, не называя покупателя. Впервые документ был опубликован в "Saturday Revue" на английском языке.

Эпикриз

Пострадавший Безукладников А.П., 36 лет, доставлен машиной "скорой помощи" в приемный покой больницы без сознания. На обеих ладонях -продолговатые ожоги II степени (предположительно, метки электротока). Диффузный акроцианоз. Зрачки широкие, на свет не реагируют. Пульс на сонной артерии не определяется. начаты реанимационные мероприятия: наружный массаж сердца, произведена катетеризация подключичной вены. Начата инфузия раствора преднизолона, 120 мг. Сделана попытка провести искусственную вентиляцию легких с помощью мешка Амбу – не эффективно. Произведена интубация трахеи, начата ИВЛ аппаратом РО-6 в режиме гипервентиляции, до 10 литров.

Ввиду асистолии решено провести дефибрилляцию.

Предварительно внутрисердечно введен адреналин, 1,0 мл.

Единичный разряд в 2000 вольт и продолжающаяся вентиляция легких дали положительный эффект. Электрокардиограф показал появление сердечных импульсов. Возникла слабая, затем более сильная пульсация на сонной артерии. Цианоз уменьшился. Зрачки сузились.

Состояние позволяет надеяться на восстановление функций организма.

Старший врач отделения реанимации Е.

Глава третья

ТОНКОСТИ ЧАЕПИТИЯ


В 1947 году на территории штата Нью-Мексико, США, произошло событие, едва ли не самое таинственное в мировой истории, которое не успело стать сенсацией только потому, что сразу было старательно засекречено американскими военными. Позднее различные источники (увы, не самые компетентные) отстаивали версию гибели инопланетного корабля и даже публиковали снимки мертвых пришельцев – запомнилась плоскогрудая женщина с головой наподобие мятой луковицы и четырехпалыми куриными лапками вместо рук, распластанная навзничь на столе армейского морга…

В остатке мы имеем лишь засекреченный миф. Хотя здесь уместно спросить: какой резон в засекречивании выдумки? Миф – он и есть миф.

Я вспомнил горемычных инопланетян в связи с тем, что через пятьдесят с лишним лет после их малоудачной посадки в общественном сознании мы стали свидетелями возникновения еще одной сверхсекретной легенды. На этот раз она имела заурядную земную внешность, паспорт, прописку и сыроватую русскую фамилию Безукладников, труднопроизносимую для большинства международных специалистов, чья нелегальная карьера целиком зависела, в частности, от того, чего захочет или не захочет безукладниковская левая нога… Допускаю, что их осведомленность выше всяких догадок.

Мои мотивы куда проще и не притянуты служебными инструкциями, как собачьим поводком. Я просто водил знакомство с Безукладниковым, хотя и не самое близкое.

Однажды он попросил у меня взаймы. Мы все тогда хранили свои невзрачные накопления в наличных американских долларах – на рубли и российские банки надежда была хилая. Он взял у меня несколько зеленых купюр, бережно уложил их в нагрудный карман застиранной фланелевой рубашки и благодарил дольше, чем нужно, повторяя, что я могу быть спокоен, он обязательно вернет – как только, так сразу! Уже задним числом я подумал, что деньги возвращать ему, в сущности, неоткуда, что долг этот гиблый. Но и напоминать не спешил: с честностью Безукладникова могла тягаться только его непрактичность.

Позже до меня дошли туманные слухи о каком-то несчастном случае -

Безукладников, сказали, угодил в больницу, даже в реанимацию. Я услышал об этом в конце августа, а в сентябре он вдруг позвонил мне на работу и странным сонным голосом известил, что хочет вернуть долг. Мой вопрос, вполне уместный, о самочувствии Александр Платонович пропустил мимо ушей. Вместо ответа он пригласил зайти к нему в гости – когда мне удобно, сославшись на то, что сам почти не выходит из дому.

Та осень застряла у меня в памяти ожиданием беды. Любимая женщина, с которой мы то жили душа в душу, то ссорились насмерть и вообще никак не жили, однажды утром, спустив с плеча ночную рубашку, показала мне уплотнение на груди: словно кто-то спрятал темную горошину под кожу, пониже левого соска. Я настаивал на срочном обследовании, а она обнимала меня так, будто уже прощалась навсегда. В нашем обиходе возникли слова "маммография" и "гистология".

Вечером после работы я заехал к Безукладникову. Он обитал на предпоследнем этаже старой пятиэтажки на улице Кондукторской. В квартире стоял нежилой запах. Рядом с измученным диваном и прочей понурой мебелью странное впечатление производила новейшая модель телевизора "Panasonic" с размером экрана в пол-окна.

На запустелой кухне Безукладников затеял в мою честь чаепитие. Выглядело оно так. Сначала он выложил на стол кулек ископаемого печенья и выставил пустую кружку. Затем опустил в нее чайный пакетик. Потом установил чайник на газовую плиту. После десяти минут неловкого ожидания он затопил пакетик кипятком и принялся наблюдать за ним, как химик, изготовляющий уникальный раствор. Этот бурый мешочек, который Александр Платонович выудил из кружки за хвост, как утопшую мышь, и, побродив нерешительно по кухне, бросил в какой-то случайный стакан, чтобы вторично залить кипятком, показался мне символом то ли придурковатой скаредности, то ли героической нищеты.

Словно угадав мои мысли, Безукладников вдруг заговорил о деньгах. С ребяческой настырной горячностью он начал спрашивать – нужны ли мне деньги. А что бы я стал делать с большими деньгами? Ну то есть с очень большими деньгами. Ну а все-таки?.. И так далее.

Я отделывался общими словами, подавляя в себе раздражение. Разумеется, да. То есть, конечно, нужны. А кому они не нужны? Что бы стал делать… Ну, наверно, путешествовать. Писать в свое удовольствие, не заботясь о заработке. А слишком крупные деньги -нет, лучше без них. Чересчур хлопотно и опасно.

У Безукладникова было такое лицо, будто я не оправдал его надежд на вложение солидных капиталов. Он отхлебнул своего спитого чая и вдруг совершенно серьезно спросил, какую ежемесячную сумму я бы счел достаточной для себя. Это становилось почти забавным.

– Значит, можно рассчитывать на любые деньги? – Я уже не скрывал сарказма.

– Думаю, практически на любые… – Безукладников был непробиваем.

И мне наконец надоело. Я сказал ему прямо, что терпеть не могу пустопорожние маниловские фантазии. Что это, как ни обидно звучит, наш типично русский промысел – сидеть на кухне с тремя копейками в кармане и делить воображаемые миллионы.

– Ну зря вы так… Я ведь вам доверяю больше других.

Он откровенно загрустил. Но, погрустив с полминуты, подошел к затрапезного вида газовой плите и открыл дверь духовки. Духовка была полностью, до отказа набита банковскими бледно-зелеными упаковками. Они там едва умещались – две-три пачки долларов выпали на пол, и Безукладников просто запнул их под плиту.

– Н-да уж… – сказал я. И больше ничего не сказал.

Безукладников закрыл духовку и виновато развел руками: дескать, извините, так получилось.

– Может, еще чаю?

– Нет, спасибо! – Я допускал, что он может заварить все тот же пакетик в третий раз.



Мне оставалось вежливо полюбопытствовать, каким образом в наше время грабят банк. Натягивают ли, к примеру, на голову черный чулок, или это уже не модно?

– Банк? – Он так оживился, будто я подкинул ему свежую идею. Но сразу погас. – При чем тут банк?.. Вы не понимаете. Я вам действительно доверяю, и я мог бы рассказать о таких вещах, от которых у вас, простите, волосы дыбом встанут.

– Пустые хлопоты – я не тот слушатель. Мне "таких" вещей по телевизору хватает, в уголовной хронике. Доверьтесь кому-нибудь другому.

Пока мы препирались, в дверь позвонили, и Безукладников впустил молодую полноватую блондинку в уютном фартуке на бретельках и в домашних туфлях без задников. "Луиза, моя соседка". "Я на минуту! У меня сырники свежие зря пропадают, а вы, наверно, пустой чай пьете, как всегда?" С появлением Луизы в этом тусклом логове зацвели невидимые азалии, затеялось плодоношение цитрусовых, потянуло кулинарным раем, глаженьем, прохладным постельным бельем – и я вспомнил, что меня ждут дома.

Соседка, слегка смущенная, и впрямь ушла через минуту, я только успел заметить необычайную яркость глаз, почти аметистовых, да нежные босые пятки.

Я засобирался. Но Безукладников, судя по всему, был остро озабочен продолжением разговора. Казалось, ему страшно оставаться один на один со своей тайной, которая меня лично интересовала не больше, чем дежурная сводка криминальных новостей.

И все-таки я остался – не знаю, почему. Застрял на два с лишним часа, чтобы выслушать с открытым ртом сумасшедшую, ни на что не похожую исповедь – и не поверить ни одному слову. Но эти полторы сотни минут и последующий ночной звонок Александра Платоновича ко мне домой фактически решили дело… Если всерьез называть делом составление этой заведомо неправдоподобной книги о Безукладникове, которую я пишу сейчас урывками по вечерам, после работы, подгоняемый договоренностью с шеф-редактором престижного издательства.

Пока он рассказывал, мы съели машинально все до одного Луизины сырники, докурили мой "Честерфилд" и безукладниковский "Парламент", наконец, широким жестом утопили еще одну чайную мышь.

Расставались молча. В прихожей он вдруг вспомнил, что так и не отдал мне долг; сбегал на кухню, громыхнул газовой плитой, вернулся, распечатывая на ходу пачку и отщипывая несколько бумажек с терпеливым породистым Франклином.

…Стоило торопиться домой, чтобы сразу оказаться по уши виноватым.

Она уже собралась уходить и чуть не плакала. Потому что меня носит неизвестно где – она сидит здесь одна, никому не нужная, как дура, готовит на ужин мою любимую рыбу, все давно остыло, телефон молчит, тушь на щеках, и никакой радости в жизни. Да, звонил с работы, предупреждал – и, значит, можно на все наплевать?! Такие надрывные, отчаянные мотивы у нее появились недавно, одновременно с подозрениями на опухоль. Анализы требовали времени, хождения по кабинетам. Неопределенность длилась второй месяц, нарастала, в иные дни виноваты и подозреваемы были все окружающие, особенно я. Любая беда постигается проще, когда есть виновник. С самого начала она вытребовала у меня обещание, что не проболтаюсь ни одной живой душе об ее "уродстве" (так она обзывала болезнь). Слово я сдержал, но она, бедная, и тут пыталась меня в чем-то уличить. Я научился быть безответным и невозмутимым, как глухая тетеря. В тот вечер мы еще немного поборолись за ее кремовое демисезонное пальто, которое она не хотела снимать, желая немедленно уехать к черту на рога в свой спальный район; отпустить ее было невозможно; я заявил, что холодный ужин правильнее всего есть в одетом виде, поэтому я тоже сейчас оденусь. Вот так, в пальто и в куртке, мы с полчаса посидели на кухне. За это время ей расхотелось уезжать, я предложил пофыркать друг на друга в знак сильного недовольства, она согласилась. Пофыркать полезли в ванну, наскоро стряхивая с себя одежду. И в этот момент, когда мы уже стояли голые и мыльные под тугим душем, зазвонил телефон.

– Мы спим. У нас глубокий сон.

– Я принесу.

Она выскользнула из ванной, как рыбка, милым виляющим манером и через три секунды протянула мне верещавшую трубку.

Это был Безукладников, опять на мою голову.

– Простите, ради бога. Знаю, что не вовремя. Совсем забыл сказать.

Я с трудом удержался, чтобы не нагрубить. Еще немного, и он сядет мне на шею.

– Вы скажете, это не мое собачье дело, и будете правы. Но я все-таки хочу вас успокоить. Ей ничего не грозит…

– Кому??

– …Это не опухоль. Это мастопатия. Пройдет само через месяц-полтора. Даже операция не понадобится.

Она стояла рядом, озябшая, с мурашками на шее, на грудях, и смотрела на меня такими страшными глазами, как будто сейчас по телефону ей выносится приговор.

Глава четвертая

ЯИЧНИЦА-ГЛАЗУНЬЯ


Тот день Безукладников запомнил до ничтожных подробностей.

Выйдя в десять утра из больницы на воздух, он первым делом заново убедился в том, насколько мало окружающая жизнь зависит от его личного существования. Он мог исчезнуть, выпасть, как использованный трамвайный билет из пальцев деловито-рассеянного пассажира, а мог остаться в живых, чтобы форсировать сейчас вот эту лужу на тротуаре, расцвеченную палой листвой, – разница была пренебрежимо легка, словно шелуха от математической дроби, подгоняемая ветром далеко позади запятой…

В трамвае, притулившись у входа, он еще досасывал, как леденец, глуповатую детскую мысль о том, что, если уж в прорве билетного тиража попадается номинально "счастливая" бумажка, ее не рискуют выбросить сразу – не то чтобы в надежде на "счастье", а скорее с оглядкой на скупость и обидчивость фортуны.

Лица пассажиров, казалось, были подернуты одним общим выражением: "Я согласен быть самым обыкновенным". Но ведь каждый, подозревал

Безукладников, буквально каждый, будучи подростком, точно знал о себе, что он особый, эгоистично светился этой особостью, ради которой, очевидно, и стоило появляться на свет…

Трамвай тащился еле-еле, и Александр Платонович сошел на одну остановку раньше. Ему хотелось поскорее домой, к дивану, чтобы остаться наедине – что называется, переспать – со своей случайно вернувшейся, новенькой жизнью. В сущности, ее было некуда девать.

Почему-то Безукладников был уверен, что, пользуясь необъявленным отсутствием, его уже уволили с работы. Оставалось лишь удостовериться в этом и ни о чем не жалеть. Он даже не пытался представить, как будет жить дальше, но чувствовал себя в какой-то новой роли, приятно незнакомой. В то же время зеркало магазинной витрины бегло отобразило сомнительного субъекта с потерянным взглядом и забинтованными пястями (ладони, обожженные током, тихонько саднили, а второй свежести бинты, похожие на перчатки с оторванными пальцами, позволяли вообразить некоего разоренного графа, носителя продрогшей чести и вот этих, вчера еще белых перчаток). Витрина все же не отпугнула субъекта – он вошел на минуту в тепло, озаренное люминофорами тридцати с лишним японских телеэкранов, где один и тот же ликующий тенор, утопая в объятиях полуголого кордебалета, грозился моментально умереть от своей несчастной любви, а все никак не умирал.

Двухметровая продавщица с фигурой фотомодели и топорным, плебейским личиком застукала странного, бедно одетого посетителя, когда, переключая каналы на самом большом телевизоре, он уже отправил тенора за кадр и наобум предоставил слово знатной феминистке из породы "могу и пришибить"…

– Что вы трогаете тут своими руками?! – вскипела фотомодель. – Все равно не купите! Больно дорого для вас.

– Разве это дорого?.. – с надменной печалью молвил граф, игнорируя шестизначный ценник. Но руки в бинтах убрал, заметно стушевался и как-то боком вышел из магазина.

В почтовом ящике белели уведомления о просроченной квартплате и неминуемом отключении телефона по вине должника. С телефона Безукладников и решил начать: надо было заново привыкать жить. Но сперва он отлежался на своем диване в сладкой нерушимой прострации -на правом боку в позе зародыша, потом откинувшись на спину, точно усталый пловец, потом опять на правом.

Он проснулся в четвертом часу, покурил на голодный желудок и припал к телефону.

– Раиса Алексеевна, я тут немного приболел, – доложил он секретарше и бессменной подруге начальника.

– Опять простыли? Сейчас все гриппуют… Александр Платоныч, но вам бы лучше подъехать на работу, когда сможете. Вы еще не в курсе? У нас опять сокращение штата. Саш! Только ты не психуй очень! Только не нервничай. В общем, так… Пока никто не слышит. Он тебя увольняет.

Воевать даже не пытайся. Он твою ставку уже прибрал. Правда, гад? Ты еще не знаешь, сколько я от этого кобеля терплю…

– Ах, какое дикое несчастье! – удовлетворенно вздохнул Безукладников и положил трубку.

Сейчас он понял, что нестерпимо нуждается в Ирине.

Чтобы вернуть себя в чувство, ему хватило бы и голоса жены. Только бы она была дома. Ну то есть не дома, а там – на территории Сергея Юрьевича. Она оставляла ему тамошний телефон и просила: "В крайнем случае обязательно звони!" Вроде как служба спасения или дежурная врачиха. "Спасибо. В крайнем случае – все равно не позвоню", -ответил он тогда.

Что она сейчас делает? Пришедшая на ум картинка была изумительно яркой. Он представил Ирину лежащей в ванне, в горячем сугробе мыльной пены, чуть бледную без макияжа, с полузакрытыми глазами -она любила так лежать, иногда подолгу. В воображении Безукладникова жена не изменилась, хотя немного похудела и чересчур коротко остригла негустые русые волосы.

Набирая номер, он волновался так, что путался в цифрах и трижды начинал заново.

– Да. – Она ответила мгновенно, будто ждала звонка.

– Привет. Не помешал?

– Нет… Но я в ванне.

– Я так и думал, что ты в ванне… Какие новости?

– Никаких. Месяц назад ушла с работы. Сижу дома, жарю котлеты. Что у тебя?

Он молчал.

– Что-то случилось??

– Я хочу тебя.

– Повтори! Плохо слышно…

– Я тебя хочу.

Теперь молчала она.

Он впитывал ее молчание, накрепко зажмурясь, будто ждал удара по лицу. Но при этом он видел совершенно отчетливо, как она выгибает поясницу и позволяет гладким подводным животным всплыть из-под пены, подаваясь навстречу узкой полудетской ладони. Там, в ванной, горел яркий свет, усиленный зеркалами, и мокрая белизна блестела под ним, и ужасающе алые, длинные капли ногтей плавно стекали по бедрам, по мыльному лону в жаркий сугроб.

Наконец у нее нашелся достойный ответ:

– Я не могу спать с двумя мужчинами. Между прочим, тебе я тоже никогда не изменяла!

Ей было неприятно это говорить. В разнеженном голосе даже позвякивали слезы.

– Ну вот и ладно. И черт с ними, с двумя! – Безукладников уже проклинал свою несдержанность. – Как ты сейчас выглядишь?

– Как я могу выглядеть? Я вся голая.

– Ты сменила прическу?

– Я подстриглась – почти как мальчик. Говорят, очень идет. Откуда ты знаешь – ты меня где-то видел? Тебе понравилось??

C этого момента он лишь рассеянно поддакивал, уйдя в себя.

Разговор остался лежать и черстветь, как надкушенный бутерброд.

– Но ты ведь еще позвонишь? – загрустила Ирина. – Часов до восьми я всегда одна.

Он заверил почти машинально, что скоро позвонит, и вновь поплыл к дивану.

Спустя несколько минут полного оцепенения лежащий открыл глаза – и тут же вскочил, как ошпаренный. Новый паралич настиг его в положении стоя. Со стороны могло показаться, что Безукладников тронулся умом.

Часы показывали без десяти четыре. Очень тихо, едва ли не крадучись, он опять подошел к телефону. Соратница шефа была на месте.

– Раиса Алексеевна, это снова я. Можно глубоко интимный вопрос?

Она хмыкнула. Ей нравились такие подходы.

– Вот эту, извините, юбку…

– Какую юбку?

– Темно-зеленую, в которой вы сейчас… – Он подождал, не будет ли возражений. Их не было. – Вы сами шили?

– Безукладников, ты мне грубо льстишь. Это коллекционная вещь от Маши Ведерниковой. Ползарплаты вынула.

– Давно купили?

– В пятницу. А, кстати, когда ты успел разглядеть? Тебя же не было…

Он сидел, уронив трубку на колени, и насвистывал мотивчик из Моцарта.

Следующие полчаса были отданы безудержному экспериментированию. На этот раз обошлось без телефона. Безукладников подходил к шкафу, распухшему от разномастных книг, выбирал наугад взглядом молчаливый томик и спрашивал вслух, чуть форсируя голос, как если бы в квартире присутствовал кто-то еще:

– Здесь, помнится, где-то было про обезьяну в Индокитае… Какая же это страница?

Впрочем, он мог не напрягать голосовых связок и вообще молчать.

Ответ приходил немедленно. Безукладников снимал книгу с полки и без лишних листаний убеждался в абсолютной точности подсказки, полученной неизвестно от кого. Пришедшая на ум сто сорок девятая страница безошибочно оказывалась именно сто сорок девятой, с неопровержимым третьим абзацем снизу:

" – Видите ли, – отвечал Фальтер, – в Индокитае, при розыгрыше лотереи, номера вытягивает обезьяна. Этой обезьяной оказался я. Другой образ: в стране честных людей у берега был пришвартован ялик, никому не принадлежавший; но никто не знал, что он никому не принадлежит; мнимая же его принадлежность кому-то делала его невидимым для всех. Я случайно в него сел".

Довольный экспериментатор усложнял задачу – выбирал сто лет не читанную книгу (когда-то громкое восхищение этим романом было частью обязательной школьной программы) и наугад "заказывал" номер страницы, интересуясь ее содержимым. В тот же миг его бедный разум засевали какие-то пыльные аграрные показатели:

"По плану площадь весенней пахоты в Гремячем Логу должна была составить в этом году 472 гектара, из них 110 – целины. Под зябь осенью было вспахано – еще единоличным порядком – 643 гектара, озимого жита посеяно 210 гектаров. Общую посевную площадь предполагалось разбить по хлебным и масличным культурам следующим порядком: пшеницы – 667 гектаров, жита -210, ячменя – 108, овса -

50, проса – 65, кукурузы – 167, подсолнуха – 45, конопли – 13. Итого

– 1325 гектаров плюс 91 гектар отведенной под бахчи песчаной земли…"

Затем он утыкался в желтоватую страницу – и не верил своим глазам.

В конце концов, отойдя от шкафа, Безукладников изволил полюбопытствовать, сколько денег в его распоряжении. Нельзя сказать, что это был чисто спортивный интерес: последний раз он ел в больнице утреннюю кашу. Точный размер наличных финансов – 13 рублей 81 копейка – Александр Платонович выяснил, не открывая кошелька. Однако, тихо надеясь на ошибку, открыл и пересчитал. Тринадцать восемьдесят одна. Этой суммы не хватило бы даже на скромный ужин в соседней пельменной.

Он вовремя вспомнил, что в холодильнике оставалось несколько сиротливых яиц и удручающе пожилой маргарин.

(Эпизод с яйцами Безукладников рассказывал мне с особым комическим энтузиазмом, давясь нервными смешками. Вообще смех у него был странный, похожий на маскируемые приступы астмы. Смеясь, он как будто страшился одновременно двух вещей – сболтнуть лишнего и задохнуться.)

Прежде чем проникнуть в холодильник, голодный естествоиспытатель мысленно осведомился, сколько яиц ему сейчас предстоит съесть. Выходило огорчительно мало – всего два. Насвистывая и перевирая того же Моцарта, он приоткрыл дверцу и осекся. Яиц в холодильнике было три.

– Ага! – вскричал Безукладников с таким злорадством, словно засек прокол в манипуляциях факира. Не прошло и полминуты, как он выронил и вдребезги раскокал об пол одно яйцо. В результате ему все-таки пришлось довольствоваться двуглазой яичницей, как назло еще и подгоревшей.

…Вечер прошел в мучительстве от непрошеной ревности и закончился леденящей новостью.

Как ни запрещал себе Александр Платонович заглядывать в теперешнюю личную жизнь Ирины – он не сумел отказаться, и счастливее от этого он точно не стал. Теперь он знал, что его единственная желанная умница, его "дурочка", его "слоник", его ненаглядная "синичка" и "белочка", лежа в одной постели с Сергеем Юрьевичем, выдыхает горячим шепотом те же самые драгоценные слова, которые были навсегда подарены ему, Безукладникову, и так же беспомощно стонет в блаженстве, и тому подобное. Что, впрочем, не мешает ей хотеть встречи с бывшим супругом, простодушно и чувственно скучать по нему. К тому же Сергей Юрьевич в последнее время возвращался домой все позже, разговаривал с женой все реже и был необъяснимо, беспросветно мрачен. Узнать причину этой мрачности Безукладников пожелал только потому, что она вызывала сильную тревогу у Ирины.

Сергей Юрьевич Немченко импортировал из Восточной Европы недорогие лекарства, для чего арендовал, а затем выкупил в полную собственность симпатичный грузовичок "Вольво". Попутно время от времени он выполнял приватные, чисто конкретные просьбы своего бывшего одноклассника Коли Шимкевича – ныне владельца сети автозаправочных станций, одного из авторитетных лидеров уктусской группировки и по совместительству депутата Государственной думы. Колины просьбы выглядели ничуть не обременительно: увезти-перевезти через границу портфельсаквояж-коробочку – и все. Зато размеры благодарности депутата-авторитета иногда были сопоставимы с месячной прибылью фармацевта-оптовика. В путешествиях с Колиной "начинкой" Сергей Юрьевич, как правило, участвовал лично; обычные же поездки доверял одному водителю.

В сентябре Немченко предложили соблазнительную сделку. Был хороший заказ на партию дорогих и редких медикаментов, был замечательно надежный поставщик. Но теснили сроки, и требовалось прямо сейчас 320 000 долларов – таких финансовых масштабов Сергей Юрьевич еще не достигал. Ошеломительную щедрость вдруг выказал Коля Шимкевич, душа-человек. Легко дал всю сумму в долг, даже без расписки, а на вопрос о процентах махнул рукой – дескать, пустяки, сочтемся.

В том, что произошло с плотно груженным "Вольво" на обратном пути неподалеку от Лодзи, уже вторую неделю разбиралась польская полиция. Но, по всем признакам, водитель не справился с управлением либо заснул за рулем и, завалив машину в кювет, погиб от черепно-мозговой травмы еще до возгорания бензобака. Покалеченный, выгоревший грузовик ремонту не подлежал. Незастрахованный груз превратился в золу и горелый мусор. Сергей Юрьевич – теперь отчаянный должник – боялся глядеть в глаза Шимкевичу, а тот вел себя так, будто ничего не случилось.

В субботу Коля пригласил Немченко с женой попариться в сауне и там, накачавшись коньяка, сорвал с Ирины купальник. При этом он вполне вменяемо подмигнул Сергею Юрьевичу:

– Познакомь друга с женой, а?

Ирина еле слышно сказала: "Скотина", заплакала и ушла переодеваться. Немченко не произнес вообще ни слова. Так и сел за руль в полном молчании. Ему очень хотелось думать, что Коля просто перепил – с кем не бывает. Но уже в воскресенье утром Шимкевич, громко зевая, заявил по телефону, что страсть как соскучился по своим деньгам, и предупредил: "Давай не тяни резину, а то будешь, как Луцкий, в морге мух кормить. Заодно подумай про свою кобылу сисястую!"

Весь город знал: ресторатора Луцкого застрелили дома, прямо в постели, причем изуродовали так, что вдова просила на похоронах гроб не открывать. Конфликт между Шимкевичем и Луцким тоже ни для кого секретом не был.

Всю эту информацию, неизвестно откуда явившуюся, Безукладников проглотил в один миг – и чуть не отравился. Печальная участь Сергея Юрьевича Немченко смущала его меньше всего, но ближайшее будущее Ирины внушало реальный страх.

За десять минут до полуночи Александр Платонович оделся и отправился на соседнюю улицу в круглосуточный магазин "Продукты". На свои оставшиеся копейки он купил буханку серого хлеба и пачку самых дешевых сигарет без фильтра.

В эти минуты в другом конце города под одним одеялом с его женой лежал молодой человек, давясь от ужаса перед завтрашним днем, но делая вид, что спит. Безукладникову показалась курьезной эта мысль:

"Теперь у нас обоих нет денег".

Чахлая, моргающая лампочка над его подъездом могла бы служить иллюстрацией скорого конца света. На лестничной площадке между третьим и четвертым этажами Александр Платонович встал, чтобы собраться с духом и мысленно сформулировать вопрос.

Если отсеять ужимки, оговорки и остроты человека, привыкшего иронизировать над собственной бедностью, вопрос этот выглядел так. Может ли он, Безукладников, стать обладателем суммы в полмиллиона долларов – причем в кратчайший срок? Ответ обескураживал бесцветной, бездоказательной краткостью: может.

Он взялся бы уточнять более горячо и дотошно: "Где? Когда?", если бы хоть немного больше верил в происходящее. Вместо этого, похохатывая, заигрывая с ночной пустотой, он в усталом кураже опрашивал ступеньки серой лестницы, бредущей ему под ноги: "И что? Куда прикажете явиться за деньгами? А паспорт брать? А сколько телохранителей?.."

И не суть важно, чего он еще там болтал, поскольку, дойдя до своей двери, он уже знал совершенно определенно, что спустя ровно сутки ему надлежит прибыть по странному адресу: на маленькую асфальтированную площадку, лежащую в прогалине между шеренгами гаражей, в ста сорока метрах к юго-востоку от конечной остановки автобуса № 55 на Привокзальном шоссе.

Глава пятая

ПОЛМИЛЛИОНА ДОЛЛАРОВ


Виталик Сурин смолоду опасался умереть. Можно даже сказать, он смертельно боялся смерти. А жизнь во многих позициях Виталику бесконечно нравилась. Он приспосабливал ее под себя, примерно как свой загородный коттедж или как девиц по вызову, которых оценивал преимущественно по росту, отдавая предпочтение маленьким и вертким.

И чтобы смерть не казалась такой страшной, Виталик ее тоже стал потихоньку приспосабливать под себя. Попробовал он это делать еще лет в семь, когда от сердечной болезни умер его дедушка, уважаемый ветеран. Дед был строгим при жизни, а теперь лежал в гробу посреди квартиры с растерянным выражением лица. И, как только взрослые ненадолго выходили из комнаты, заставленной венками, храбрый Виталик, оставаясь один на один с мертвым дедом, щелкал его по носу и хлопал по холодным щекам.

В восьмом классе Виталик задушил одноклассницу Любу Высоцкую, которая, по слухам, давала себя всем желающим мальчикам, а Сурину с насмешкой отказала, пояснив, что он коротышка и плохо пахнет. Виталик с неделю обнюхивал свои руки и подмышки, затем приготовил зимние вязаные варежки (дело было в мае) и после уроков пошел к Любе домой – якобы списать задание. Варежки он надел у входной двери. "Сурин, у тебя что, ручонки замерзли?" – "А может, я тебя убить хочу". – "Тоже мне, Фредди Крюгер нашелся!" – Люба фыркала, но в глазах мелькало любопытство. Он душил ее старательно и долго, чуя, как под варежкой ломается горловой хрящ. Прежде чем уйти, зачем-то пнул оголившееся бедро, а еще потом, холодея, сообразил, что девочка могла быть дома не одна… Любу Высоцкую хоронили всей школой. Виталик Сурин плелся в самом хвосте процессии, чувствуя себя вождем и организатором всего этого действа. С тех похорон ему запомнилась острая зависть к оркестрантам, исполнявшим гундосый марш с каким-то особым, хозяйским пониманием смерти.

Больше в свои школьные годы Виталик никого не убивал, если не считать двух соседских кошек и одного раненого голубя.

Туманную юность наметим пунктиром.

Аттестат зрелости, навсегда утерянный сразу же в день вручения. Краткая безответная страсть к фигурному катанию на коньках. Попытки сдавать в аренду обустроенные площадки для рэкета. Тяжелое алкогольное отравление в туристической поездке по культурным центрам Европы. Изнасилование пожилой проводницы в купейном вагоне поезда "Симферополь – Москва", замятое благодаря двухсотдолларовой компенсации и ползанью на коленях в тамбуре с клятвенным признанием в любви. Угон пожарной машины непосредственно с места пожара. Два принудительных визита в органы дознания, где Виталик сразил всех умением запудривать мозги и уходить в глухую несознанку. Вот, собственно, почти полный список личных рекордов Сурина в молодые годы.

Однако своего творческого зенита Виталик достиг уже в рядах влиятельной уктусской группировки. Он не был лидером, но талантливо исполнял самые нужные, по его мнению, функции – инкассатора и уборщика.

Коля Шимкевич, которому он подчинялся напрямую, отлично знал, что Виталик, доставляя нужным людям энные суммы, время от времени аккуратно отстегивает коечто лично для себя, так сказать, "округляет" в свою пользу. И Колю это устраивало, поскольку означало, что инкассатор Сурин скорей всего не убежит сегодня-завтра с набитой сумкой в далекие поля.

А в качестве уборщика Виталик уже имел весомые заслуги. Он убирал часто и с удовольствием. Хоть иногда и шумно, с дурными спецэффектами, зато наверняка. И ни разу не влип. Таможенника Лешу, например, он убрал идеально чисто – просто выронил с балкона, с девятого этажа, заставив написать прощальную записку. Но с Луцким явно перестарался. Когда Сурин со стволом вошел к нему в спальню, тот начал орать как резаный и заслонять лицо руками, пухлыми ладошками наружу. Вот эти ладошки почему-то и взбесили Виталика: сперва он их прострелил насквозь, а потом крошил и расквашивал до неузнаваемости уже мертвое лицо. Жена Луцкого сидела по-мышиному тихо, запертая в ванной. О ней Сурин даже не вспомнил. С этой уборки он уехал грязнющий, словно трудился на скотобойне.

Как-то раз у Шимкевича в депутатском офисе гостил важный партийный босс. Пили "Хеннесси". Разговор, понятно, шел о партийном строительстве.

– А х…ли он зал…ается! – восклицал гость.

– Тоже правильно! – отвечал Шимкевич. – Х…ли зал…аться?

Назревало взаимопонимание.

...

Купить книгу "Человек, который знал все" Сахновский Игорь


Initiatory fragment only
access is limited at the request of the right holder
Купить книгу "Человек, который знал все" Сахновский Игорь

home | my bookshelf | | Человек, который знал все |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 11
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу