Book: Сердце дьявола



Сердце дьявола

Иван Сербин


Сердце дьявола

Она совершенно не понимала, что с ней происходит, а для литературного героя это просто великолепно…

С. Жапризо

Слушайте, здесь дело идет о человеческой шкуре.

Г. Бургав

К моменту появления Волина под аркой собралась настоящая толпа. Оно и неудивительно. Первым, как водится, примчался наряд ППС, удостоверились в том, что труп действительно труп, а не какой-нибудь пьяный ханыга, связались с отделением и оцепили место происшествия. Проще говоря, перекрыли арку. Следом за ними прибыли двое местных оперов и — на кой ляд он тут понадобился? — кинолог с собакой. Затем приехали криминалист и судебно-медицинский эксперт. Волин и Костя Махотин, вечный фотограф-оператор, таскающий на себе целую фотовидеостудию, закрыли «список гостей». Опера успели подобрать двоих понятых. Убийство нынче штука не особенно редкая, процедура осмотра давно всем знакома и даже, более того, набила оскомину. Волин поздоровался сдержанно с понятыми, подошел к стоящему у стены печальному участковому, представился:

— Добрый вечер, лейтенант. Следователь Волин, районная прокуратура.

— Я помню вас, — жухло улыбнулся тот. — Месяцев шесть назад встречались на вызове. Поножовщина у вокзала, помните? Волин посмотрел на него отсутствующе, напряг память, но так ничего и не вспомнил. Однако кивнул:

— Помню, как же. Та-ак, — оглянулся на понятых. Двое. А где же третий? Тот, кто обнаружил труп. Должен быть здесь, но его нет. Странно. — Кто обнаружил труп, лейтенант? Лейтенант помрачнел еще больше.

— Понимаете, позвонили в дежурную часть, сообщили о трупе — и с концами. Вообще-то, оно понятно, — сразу же принялся развивать мысль участковый. — Это ж волокиты часа на четыре. Пока там осмотр, съемка, эксперты поработают, протокол, то да се. А уж без малого полночь. — Хлюпнул синюшным носом, пожаловался: — Сейчас такое часто случается. Наткнутся, позвонят — и дай бог ноги. Не сыщешь.

— Понятно. Волин вздохнул. Вот дельце начиналось. Единственный свидетель и тот смотался. А как насчет гражданской сознательности? Ау, товарищи, где вы? Он прошел под низкой аркой, ощущая, как эхо шагов обрушивается со сводов на голову, шагнул во двор и огляделся. Двор напоминал поле боя. Люди давно покинули окружавшие его дома, увозя скарб, как павших, оставляя прочее на милость победителя, имя которого — время. В выбитых окнах свистел ветер. Где-то в глубине дома монотонно скрипела и хлопала дверь, да громыхал в черной небесной вышине отставший от крыши ржавый железный лист. Вот и все звуки. Единственный выход из двора — узкий арочный проулок — был совершенно безлюден. Мелкая изморось висела в воздухе серебристой пылью и плескалась о стены, а налетавшие порывы ветра раскачивали тусклый одинокий фонарь, непонятно зачем горящий над заколоченным подъездом. Казалось, что вместе с плавающим мутноватым светом раскачиваются и блеклые, покрытые влажными потеками и плесенью стены домов. В самом темном углу обстоятельно догнивал остов допотопного горбатого «Запорожца». В выбитых рамах, на болтающихся истлевших уплотнителях, висели капли дождевой воды. Иногда они срывались и звонко разбивались об пол отсыревшего салона. «Запорожец» утопал в мусоре. Двор вообще был завален хламом: пустыми бутылками, тряпьем, газетами, осколками кирпича. Словом, всем, что не могло пригодиться местным бомжам. Здесь раз и навсегда воцарилось безвременье. Здесь не было других запахов, кроме запахов тоски и тлена. Здесь никто не жил. За исключением дождливой печали, разумеется. Тоскливость усиливали бурые пятна, темнеющие в самом центре двора, у мусорной кучи. Скорее всего это была кровь, наполовину размытая дождем. Точнее определят эксперты. Красно-коричневые подтеки виднелись и на мусоре. По одной из стен тянулись черные кровавые дорожки. На светлом фоне они выглядели особенно зловеще. Очевидно, сюда упали брызги и сползли до земли. У Волина возникла ассоциация с бойней. Идеальное место для убийства. Если бы какой-нибудь современный режиссер надумал снимать жуткий триллер — лучшей натуры не нашел бы. Волин осторожно пошел вперед. Труп он увидел сразу. Точнее, это были ноги, от середины ступней до кончиков пальцев. Обернутые полиэтиленом, они торчали из мусорной кучи, в двух шагах от пережившего свой век «Запорожца». Понятно. Умышленное убийство, вне всяких сомнений. Ни о каком несчастном случае или самоубийстве речи быть не могло. Волин повернулся к арке. Один из оперов — Саша Смирнитский — уже приготовил для записей «Карту неопознанного трупа». Второй — Лева Зоненфельд, курчавый, похожий на молодого Пушкина парень, курил в сторонке, разговаривал тихо с ребятами из ППС. Волин оперативников знал. Доводилось сталкиваться по работе. Эксперты стояли особняком, в сторонке. Врач мерзляво кутался в плащик — не по сезону одеты товарищи, отметил Волин мимоходом, — криминалист, худощавый бородач усталого вида, то и дело запахивал на груди короткое пальтишко и старательно втягивал голову в воротник. Ветер под аркой гулял — будь здоров. Как в печной трубе.

— Костя, — позвал Волин, — расчехляй аппаратуру, начнем помаленьку. Саша, Смирнитский, — добавил он, — ведешь протокол осмотра.

— Хорошо, Аркадий Николаевич, — отозвался тот. Честно говоря, Волин с самого начала подумал, что дело окажется из категории потенциальных «висяков». Двор глухой, пустынный. В то же время — самый центр города. Народ мимо шляется толпами. Повезло бы еще, если бы труп оказался «горячим», но и здесь — ежу понятно — они пролетели. Судя по состоянию мусора, тело пролежало не меньше двух-трех дней. Вывод: если даже кто-то что-то и видел, то уже успел забыть. Экспериментально установлено: через сорок восемь часов непосредственные свидетели убийства забывают девяносто процентов деталей произошедшего. Таковы особенности человеческой психики. А здесь непосредственных нет. Здесь, собственно, вообще никаких нет. Так что…

— Ну, — Волин повернулся к экспертам и оперативникам. — Приступим, господа. Предварительный осмотр места происшествия — занятие чрезвычайно нудное и для неподготовленных крайне утомительное. Необходимо детально описать местоположение трупа и всех более-менее значимых предметов, сделать привязку к местности, дать масштабировку, отдельно зафиксировать первоначальное положение трупа и возможные случайные изменения, указать время суток, в которое проводился осмотр, погоду, освещенность, ветер, метки на одежде и личных вещах. Понятые сперва заинтересованно поддакивают и с видом завсегдатаев подобных «вечеринок» качают головами. Через полчаса их интерес тускнеет. Они начинают откровенно скучать, зевать и демонстративно поглядывать на часы. Волин не любил проводить осмотр на улице. Неблагодарная это работа. То ли дело в квартире. Тоже, конечно, хлопот навалом, но все легче. По крайней мере, ничего не меняется. Дождь не капает, ветер не дует. Длинный, нескладный, как фотоштатив, Костя Махотин грустно ходил следом за Волиным, снимая на видеопленку каждую мелочь и горестно матерясь себе под нос, когда под ногами внезапно осыпа 35 prime›лась очередная подгнившая куча. На то, чтобы запротоколировать результаты предварительного осмотра, понадобилось полтора часа. Не так уж и мало, если учесть, что было давно за полночь. Теперь пришла очередь экспертов. Волин мог перекурить несколько минут, стоя под аркой и укрывшись от мелкого противного дождя. Он махнул рукой: «Приступайте» — и, подняв воротник пальто, нырнул в темный проулок. Достав из кармана пачку «Честерфилда», принялся выуживать сигарету. С пальцев текло, потому что текло с рукавов. Сигареты мгновенно намокли. Противно. Волин вздохнул, поднял руку к свету, намереваясь заглянуть в пачку и найти хотя бы одну сухую импортяжную сигаретину, но в этот момент за спиной послышался голос медицинского эксперта:

— Аркадий Николаевич, подойдите, пожалуйста. Волин повернулся, бросив быстрый взгляд на понятых — молодого парня и женщину средних лет. Оба нервничали. Наверняка проклинали и труп, и собственную неосмотрительность. Отказались бы помочь «родной милиции», сидели бы дома, попивали чаек или смотрели бы десятый сон. А теперь вот ждут, пока кто-нибудь соизволит откопать преставившегося замшелого бомжа или дешевую проститутку, павшую в ходе сутенерских разборок. А что поделаешь? Но пожалел, буркнул:

— Потерпите, пожалуйста, осталось недолго. Максимум полтора часа. Я дам указание развезти вас по домам.

— Ничего, ничего, — буркнул молодой, отчаянно лязгая зубами. — Не беспокойтесь. Волин кивнул и побрел к куче мусора, вокруг которой собрались оперативники, эксперты и Махотин со своей камерой.

— Посмотрите, Аркадий Николаевич, — как-то неожиданно тихо сказал Лева Зоненфельд. Волин наклонился над разворошенной грудой мусора, заглядывая в пахнущий тухлятиной и гнилью провал… Налетевший порыв ветра ударил по железному плафону сиротливого фонаря. Качнулись дома, качнулся ствол лысого продрогшего тополя, качнулся съеденный ржавчиной остов «Запорожца», качнулись мусорные кучи. И качнулось вместе с ними нечто, лежащее само по себе, отдельно от тела, жуткое, бывшее когда-то человеческим лицом, а теперь ставшее черной окровавленной маской с белым, страшным оскалом зубов и выпученными глазами.

* * *

К середине ночи Маринку потянуло в сон. Нормальное состояние. Основной поток работы приходится на промежуток с двенадцати до двух. Дальше идет на убыль, под утро вообще звонят мало. Хорошо, если раз в час. А спать хочется, и думаешь только об одном — закончить поскорее смену, добраться до дома, принять душ, рухнуть на кровать и провалиться в здоровый… хотя нет, все-таки не вполне здоровый сон. В последнее время Маринка не раз просыпалась от того, что и во сне «отрабатывала заказы». Ее преследовали голоса. Не аморфные «шизофренические», — случалось, кстати, кое у кого из коллег «крышу срывало», — а реальные. Голоса звонивших клиентов. Они были разными. От неуверенных, ломких подростковых тенорков до взрослых, вальяжно-спокойных, с легким налетом заинтересованности, как правило, быстро переходящей в скуку. Их много, и каждый не похож на предыдущие. Это только поначалу они кажутся похожими, сливаются в один нескончаемый вздох-стон. Чем дальше, тем больше голоса различаются. Тренькнул зуммер, замигал яркий желтый сигнал. Вызов. А Маринку в сон клонило — застрелиться можно. Еще в полудреме она протянула руку, сняла трубку и, стараясь придать голосу томную бархатистость, протянула:

— Здравствуй… Он молчал. Это бывает. Среди звонящих попадаются странные люди. Случается, что и с причудами.

— Я ждала тебя… Ее стандартное начало. Время даром не теряем, кое-чему учимся. У клиента оплата поминутная. У нее тоже. Чем больше она заработает для фирмы, тем больше фирма заплатит ей. Надо уметь «подержать» или, как говорят некоторые девчонки, «подвесить» клиента. Молчание — хорошее начало. Можно «раскручивать» звонящего не торопясь. А денежки капают, капают, капают…

— Какой ты? Расскажи о себе, — предложила она.

— Зачем? Какая тебе разница? — отозвался звонящий. «Странный у него голос, — подумала Маринка. — Безликий». Она уже научилась более-менее точно угадывать по голосу возраст. У этого клиента возраста не было. В ее воображении возникла некая бесформенная тень, еще не успевшая обрасти плотью. Это произойдет позже, в процессе «сеанса». Собственно, все зависит только от воображения.

— Я думаю, ты высокий, сильный, голубоглазый блондин. — «Господи, какая пошлость», — пронеслось ветерком в голове. — Мне нравятся такие мужчины. При одном только взгляде на тебя в моей груди загорается огонь желания. Но сейчас я тебя не вижу, потому что в комнате темно. Только ощущаю твои руки. Сильные, властные, жадные руки.

— Это хорошо, — отреагировал клиент. — Одна неувязка. Я не высокий, не голубоглазый и вовсе не блондин. Он засмеялся, словно ему доставляло удовольствие сбивать Маринку со взятого тона. «Ладно, — подумала она, гася вспыхнувшее вместо „желания“ раздражение. — Это даже к лучшему. Пусть говорит». Каждое сказанное им слово стоит денег, которые, в конце концов, упадут в Маринкин карман.

— Как тебя зовут? — полюбопытствовал он.

— Наталья, — не задумываясь, ответила Маринка.

— Нет. Тебя зовут Алла. Тебе двадцать три. Ты высокая, стройная брюнетка. На правом бедре татуировка — маленькая бабочка. «На правом бедре, — подумала Маринка. — Пикантно. Разговор предполагает, что он УЖЕ ВИДИТ мое бедро. Ладно. Зачем спорить? Клиент всегда прав».

— Хорошо. А как зовут тебя?

— Никак. Мое имя тебе не понадобится. Хорошенький получался разговор. Многогранный.

— Расскажи, какой ты? Главное, не дать себя сбить, не потерять нить беседы. Этому учат, это мастерство. Не просто телефонный «акт», а крохотный спектакль. От первого до последнего слова.

— Ты все равно не увидишь меня, — медленно проговорил клиент, и Маринка ощутила в его голосе нечто, похоже на… Она не могла даже сказать, ЧТО это было. Первая параллель, возникшая в ее воображении, — разгорающийся огонь. Почти незаметный, он все-таки был. Маринка его чувствовала.

— Почему? Ты хочешь оставаться в темноте?

— Нет. Конечно, нет, — он снова засмеялся. Сухо, словно падал пепел от сгоревшей бумаги. — Совсем не поэтому.

— Ты так и будешь стоять у меня за спиной? Тебе не хочется, чтобы я видела твое лицо?

— Ты просто НЕ СМОЖЕШЬ его увидеть.

— Почему?

— Потому что, когда я переверну тебя на спину, ты будешь уже мертва. Маринка снова сбилась с интимного тона. Она оказалась не готова к подобному разговору, хотя и пыталась заранее настраиваться. Знала ведь, что рано или поздно ЭТО случится. И девчонки не раз предупреждали, что иногда клиенты оказываются извращенцами. Сразу ведь не определишь. Попадались садисты, мазохисты, один даже оказался зоофилом, но вот о некрофилах Маринка не слышала. Честно говоря, она растерялась. Что прикажете делать в подобной ситуации? Что говорить клиенту, когда клиент тебя уже «убил»? По логике вещей, дальше должен говорить он. А ты сидишь себе милым таким «трупиком» и вникаешь в подробности собственной смерти. Наверное, конформистам это показалось бы забавным. Некоторое время в трубке висела тишина. Очевидно, клиент ждал от нее какой-то реакции, а Маринка представить себе не могла, какие слова ей следует говорить. Она боялась промахнуться. Произошло то, что обычно называют нештатной ситуацией. Маринка несколько секунд размышляла, а затем произнесла, не слишком, впрочем, решительно:

— И что же ты станешь со мной делать? Этот вариант подходил больше других.

— Отрежу голову, — спокойно сказал он.

— Ты получишь от этого удовольствие? Маринка всеми силами старалась принять игру и удержаться в ее рамках. Незнакомец помолчал, затем ответил, но крайне равнодушным тоном:

— Всему свое время.

— Что ты имеешь в виду?

— Потом поймешь. А пока подумай вот над чем: «Было семь, стало шесть». Щелчок. Лампочка погасла. Разговор закончился. Маринка еще с минуту сжимала трубку. Не то чтобы она слишком разволновалась или разнервничалась. Было просто противно. Наверное, если бы этот сумасшедший описал убийство во всех подробностях, Маринка испытывала бы омерзение, а так остался лишь мутный неприятный осадок. Она повесила трубку, откинулась в кресле и потянулась за сигаретой. Подумалось: «Дай бог, чтобы этот психопат был единственным в моей жизни. И что произошло? Ничего. Ровным счетом. Ну, позвонил, брякнул пару фраз. Неприятно, конечно, но это не самое страшное. Случаются вещи и пострашнее. Опять же, этот псих так ничего толком и не сказал». Маринка придвинула к себе пепельницу, закурила, взглянула на телефон. А ведь он, и правда, ничего ей не сказал. Зачем тогда звонил?

* * *

— Итак, что мы имеем на данный момент? Волин тяжело плюхнулся в кресло, вытащил из кармана пачку сигарет, зажигалку, потер глаза. Бессонная ночь, что тут поделать. Засыпаем, братцы, засыпаем.

— Женщина, рост сто семьдесят два — сто семьдесят пять, брюнетка, возраст ориентировочно, двадцать — двадцать пять лет. Смерть наступила около двух суток назад от множественных колото-резаных ран в области груди и шеи. Особая примета: на правом бедре татуировка — бабочка. Размер два на три сантиметра. — Лева Зоненфельд выглядел бодрым и свежим. Как, впрочем, и всегда. Эта его фантастическая способность вызывала у Волина едва ли не мистическое уважение. — Голова отделена от тела острым предметом, предположительно ножом. Одежда с трупа сорвана, но прямые признаки насильственного полового акта отсутствуют. В пяти метрах от места обнаружения трупа, в куче мусора, найдены женский костюм, на подкладке пиджака знак фирмы «Версаче», блузка с тем же знаком и женское кашемировое пальто со знаком «Пако Рабанн». Бирок прачечных или химчисток не обнаружено, как и следов ремонта.



— Такие вещи не ремонтируются, — заметил Саша. — Они носятся, а потом выбрасываются.

— Вещи уже отправлены на лабораторное исследование. На воротнике и груди пиджака, блузки и пальто, — продолжал, не обращая внимания на реплику коллеги, Лева, — обнаружены порезы, идентичные местоположению порезов на теле жертвы, и бурые пятна, внешне похожие на кровь…

— Кровь и есть, — снова проворчал Саша. — Левушка, ты же не протокол составляешь. Давай называть вещи своими именами. Этот придурок заманил девчонку в глухой двор, несколько раз ткнул ножом в грудь, полоснул для верности по горлу, содрал одежду и отрезал голову. Вот как раз этого-то я и не могу понять. Зачем ему понадобилось отрезать ей голову? И еще, на кой ляд он завернул труп в целлофан? — Саша неуместно вольготно закурил и, спохватившись, поинтересовался: — Можно, Аркадий Николаевич?

— Да кури уж, — махнул рукой тот, чувствуя непреодолимое желание грохнуться физиономией на крышку стола и закрыть глаза. Саша посмотрел на Леву, словно ожидая, что тот выдаст сейчас конкретный ответ, но немногословный Лева чертил на листке замысловатые узоры и отвечать явно не собирался. Саше ничего не оставалось, кроме как самому ответить на собственный вопрос:

— Целлофан, чтобы запах не пошел. А то ведь бродячих собак в округе — как грязи. А голову отрезал, потому что не хотел, чтобы ее опознали.

— Тогда почему не унес? — поинтересовался у стола Лева. — Голову-то? Зачем положил вместе с телом? За столом невозмутимо молчали. Зато Саша кинулся в бой:

— А куда бы он ее девал? А? Ну скажи, куда? Выбросил бы? Так ведь рано или поздно нашли бы! Зато риск какой — отрезанную голову с собой таскать. А если милиция на улице остановит? Спросит: «А что это у вас в сумочке? Товарищ, заляпанный кровью с головы до ног, мы к вам обращаемся». Что он им скажет? Мол, вот только что одну бабенку «мочканул», граждане хорошие, сувенир домой несу. На память, блин. Так, по-твоему? Волин выудил из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой.

— Саша, ты прав в одном: этот тип должен был вымазаться в крови с ног до головы. Получается, идти через город в окровавленной одежде он не испугался, а голову унести побоялся. — Волин поморгал, пытаясь совладать с резью в глазах. — Нет, здесь дело вовсе не в личности убитой. Не боялся он, что ее опознают. Тут что-то другое. Кстати, ты заключение внимательно читал?

— Ну да, — Саша кивнул. — Пропустил, что ли, что-то? Так вы поделитесь, товарищ следователь.

— Там написано: «Срез гладкий». Убийца действовал не спеша, резал аккуратно. И место это он давно подобрал, все прикинул, рассчитал.

— Почему вы так думаете? — Лева поднял взгляд. Волин устало вздохнул, помассировал пальцами переносицу.

— У него не могло быть уверенности в том, что кто-нибудь не заглянет во двор. Бомжи, например, или помочиться какому-нибудь алкашу приспичит. Так вот, если бы у убийцы имелись на данный счет хоть малейшие сомнения, он не стал бы расчленять труп. Ему ничего не стоило просто размозжить жертве лицо. Вместо этого он спокойно отрезает голову. Вывод: убийца заранее подыскал место, понаблюдал за ним, выяснил, что во двор никто не заходит, и только после этого привел туда жертву.

— Откровенно говоря, в данный момент меня больше интересует не то, почему он изуродовал жертву, — заметил задумчиво Лева, — хотя это и любопытно, а то, ради чего он вообще ее убил? Следов насилия не обнаружено. На пальце жертвы золотое кольцо, в ушах золотые сережки, в найденной сумочке — триста долларов. Таким образом, ограбление исключается. Тогда зачем? И за каким чертом эта девица пошла с убийцей во двор? Не тащил же он ее силком?

— Значит, так, выдаю на-гора версию, — предположил недосыпно-развязным тоном Саша. — Первое: дело происходило глубокой-глубокой ночью. Второе: девица — проститутка. Скорее всего вокзальная — другие по руинам не шмонаются, — но из «элиты», потому как чистая. Доводы в пользу данной версии: вокзальные проститутки не слишком разборчивы. При полном отсутствии клиентов могут пойти с кем угодно и куда угодно, лишь бы заплатили. Ну и, наконец, полное отсутствие клиентов чаще всего случается именно глубокой ночью. Отсюда полный швах в плане свидетелей. Это три.

— Глубокой ночью «элита» занята, — скептически заметил Лева. — Глубокой ночью «элита» выпивает и с клиентами развлекается.

— Ну, не судьба, — развел руками Саша. — Не сняли ее в тот вечер. Точнее, сняли, но не тот, кто ожидался.

— Домыслы, — подал голос Волин.

— И все-таки не мешало бы прокатиться по вокзалам, — заметил Саша. — Побеседовать с орлами-«железнодорожниками», поякшаться с «контингентом». Глядишь, кто-нибудь нашу пропащую душу и опознает.

— По телу? Или по отрезанной голове? — скептицизм Левы граничил со здоровым цинизмом и был поистине неисчерпаем.

— Зачем? По возрасту. По росту. По волосам. По одежде.

— Не имеет смысла, — возразил Волин.

— Почему? — запальчиво вскинулся Саша.

— Потому что татуировка, — сказал Волин, вытаскивая из папки четкую фотографию: на белой коже распластал крылья крохотный татуированный мотылек, удивительно похожий на живого. — Смотри. Это тебе, Саша, не «Жизнь, паскуда, перелицевала». Рисунок какой четкий. Тени, контуры, все. Профессионал колол. Такие татуировки делают в салонах, за соответственную плату. Вокзальным проституткам подобная роскошь без надобности. У них жизнь попроще. И потом, Саша, убитая девушка не просто чистая. Она ухоженная. Как говорится, почувствуйте разницу. — Он повернулся к Зоненфельду. — Лева, займись татуировкой. Пока убитая не опознана — нечего и думать поймать убийцу.

— Хорошо, Аркадий Николаевич, — согласился тот. — Сегодня же займусь.

— Отдохни сперва. Саша вздохнул, покрутил головой, кряхтя, помял шею, прогнулся в пояснице, сообщил:

— Да уж, — покосившись на часы, добавил: — Половина девятого, однако. — И уже себе под нос: — Спать пора, спокойной ночи.

— Кстати, Саша, — Волин повернулся к оперативнику. — Ты займись отпечатками пальцев убитой и слепками зубов. Выясни у экспертов, когда и где могла лечить, дальше, поинтересуйся насчет швов, оставшихся после оперативного вмешательства, следов переломов, ожогов и прочего.

— Правильно, — усмехнулся Саша, старательно лупая красными глазами. — Как Лева — так татуировки на бедрах стройных девочек, а как Саша — так «переломы, ожоги и прочее». Ничего себе, разделеньице труда. Налицо факт явной дискриминации, гражданин начальник.

— Свободны, товарищи, — Волин через силу улыбнулся, подавив богатырский зевок. — На данный момент все. Он с нарочитой обстоятельностью взял со стола фотографию, раскрыл папку и невольно посмотрел на карточку, лежащую сверху: черная маска запекшейся крови на мертвом женском лице. Подумалось со злой натянутостью: «Хорошо вам, граждане писатели, гордиться, что не пишете вы, разлюбезные, про „расчлененку“. Не хочется вам нарушать тонкую душевную организацию массового потребителя „бумажной жвачки“. А каково этой девушке? Расскажите-ка ей про нежную, ранимую душу читателя…» Лева и Саша нестройно задвигали стульями, а Волин продолжал рассматривать «лицо» мертвой девушки. Полезли в голову и вовсе мрачные мысли. «А что, если этот сумасшедший — маньяк? В смысле, настоящий, полноценный псих? Тогда плохо. Тогда жди беды. Тогда этот труп — не последний». Он торопливо, словно именно от живости его движений зависело, как обернется дело, накрыл черную маску белой плотью, украшенной изящным рисунком. «Надо бы посоветоваться с психиатром, — мелькнуло в голове, пока Волин убирал дело в несгораемый шкаф, стоящий слева от стола. — И побыстрее».

* * *

В понимании Бори слово «сумасшедший» означало: «слюнявый кривляющийся дегенерат». Поэтому себя ненормальным он никак не считал. И даже, напротив, полагал, что его интеллектуальный уровень слишком высок. А что порой Борю охватывала злоба, смешанная с тоской, то он не приписывал это сумасшествию. Для злости и ненависти у него имелась четкая и веская причина. Кстати, до смешного примитивная: «Он непозволительно зависим». И от кого? От того, кто переломал ему всю жизнь. От того, кто сбросил всю мерзость мира на его, Борины, плечи, оставаясь при этом в стороне. Понимание приносило потребность как-то изменить существующее положение дел. Боря мучился, выдумывая и отвергая один план за другим. Помнится, как-то он даже воспылал бредовой идеей плюнуть на все и свести счеты с жизнью. Это было бы убийственной местью. Смешно, но подобная мысль действительно пришла ему в голову. Правда, всего один раз. Боря переступил через собственное малодушное отчаяние. Глупо умирать, даже не пожив толком. Нет, он должен быть сильнее обстоятельств. Сильнее окружавшего его ублюдочного мира. Самоубийство — предательство по отношению к самому себе. Решение пришло неожиданно легко, однажды ночью, во сне. И Боря лежал в полудреме, ворочаясь, не в силах справиться с охватившим его возбуждением. Осуществить задуманное оказалось труднее, чем представлялось сначала. Первая попытка провалилась. И не потому, что он плохо «сработал», а напротив, потому, что «сработал» слишком хорошо. Второй раз ему пришлось тщательно готовить собственные «промахи», чтобы они выглядели убедительными и абсолютно естественными. И что же? Провинциальные «сыскари», допуская идиотские промашки, рванули не по тому следу и взяли ни в чем не виноватого мужика. Зачуханного инженеришку, от которого мгновенно отказались дети и жена. Это ведь его «расшлепают» согласно приговору выездной сессии областного суда, а им еще жить да жить. Среди людей, между прочим, не среди слонов. А люди, они ум имеют и память. Периферия, даже не центра, а глубокой провинции. Что с них взять. Показательный процесс и приговор по максимуму. «Вышка». Боря, внимательно следивший за ходом процесса, периодически кривился от пафоса прокурора, фальшивой наивности и всамделишной тупости свидетелей, благодушной предвзятости судей и кристальной подтасованности доказательств. Но не мог же он пойти в милицию и сказать: «Не того взяли, граждане милицейские товарищи. Ох, не того. Ой, как стыдно-то вам будет под старость». Вернувшись с показательного процесса, Боря помянул будущего скорого покойничка стаканчиком, закусил огурцом и лег спать. Так он поступал всегда. Покойник, стакан водки, огурчик на вилке и долгий, почти бесконечный сон с редкими сновидениями. Потом, проснувшись, Боря понял, что придется начинать все с самого начала. И он начал. Только теперь сделал ставку на то, что в столице не перевелись еще толковые сыскари. Не всех разогнали, не всех «ушли». Вчерашняя жертва была первой в теперешнем списке. Он подбирал девушек долго, терпеливо, старательно, с оглядкой на собственное, слишком уж удачливое прошлое. Семь фамилий, одна из которых была уже вычеркнута черным маркером смерти. Осталось шесть девушек. Последняя — самая значительная. Та, ради которой Боря карабкался по источенному термитами дней древу жизни. Марина Рибанэ. Ее Боря не просто ненавидел. Его чувство лежало далеко за границами человеческого понимания о ненависти. Это был степной пожар, испепеляющий все на своем пути. Цунами, смерч, ураган, землетрясение. Временами Боря даже пугался этой ненависти. Вернее, того, что ненависть застит ему глаза и он допустит ошибку. Успокоившись, он снова и снова обдумывал свой план и не находил в нем изъянов. В этот раз все должно пройти гладко. Не слишком просто, чтобы ни у кого не возникло подозрений в подстроенности, и одновременно не слишком сложно. Пусть те, кому надо, наконец-то докопаются до истины. К большому Бориному облегчению. Сейчас Боря спал. Как обычно. Он долго спал после того, как «приватно встречался» с очередной жертвой. Потому что слишком, слишком уставал.

* * *

Зажав перчатки в зубах, Маринка вставила ключ в скважину, повернула и налегла плечом на дверь. Словно брала штурмом вражескую крепость. Честно говоря, тот еще видок у нее был. «Монументальная работающая домохозяйка времен славных семидесятых». Только что «драгоценного ожерелья» туалетной бумаги на шее не хватало, а так все в порядке. В руках по пакету, набитому продуктами, фруктами и зеленью. Из правого торчит блок «Фила Морриса», из левого — пучок сочной зелени. В первом — телятина, во втором — пиво. Телятина — Мишке, пиво — обоим. Хорошо после смены бутылочку холодненького «Левенброя» потребить. Сразу понимаешь, прав был революционный поэт. Жить хорошо, и жизнь хороша. Маринка почти ввалилась в прихожую. Поставила пакеты у стены и принялась стаскивать плащ, сапоги. Шнуровка высокая, неудобно. Раздевшись, прошла в кухню, разобрала пакеты. Мясо в миску, вечером жарить, жарить, жарить. Сколупнула пробку с бутылки пива, сделала первый, самый сладкий глоток прямо из горлышка. «Хорош-ш-шо», — прошипело в бутылке пиво. Нет, действительно неплохо. Маринка пошла в спальню, сдернула с двуспальной тахты покрывало. На прикроватной тумбочке фотография — она и Мишка. Юг, жаркое солнце, романтический балкончик «Ласточкиного гнезда». Это через три месяца после знакомства. Прошлый сентябрь. Загорали в шезлонгах, плавали в пустующем по случаю «бархатного сезона» бассейне. Уютно, мило, тихо. Никто не мешает. Хочешь — плавай, хочешь — занимайся любовью. А этим летом они ездили в Америку. Мишка показывал Марине мир. Конечно, сама она никогда не купила бы тур в Штаты, даже при своей вполне, кстати сказать, приличной зарплате. Маринка воткнула кассету в видеомагнитофон, включила телевизор и, стянув свитер, плюхнулась на тахту — дешевый буржуйский штамп, взятый из голов отечественных кинорежиссеров. В большинстве российских «боевиков» — даже пристойные не исключение — изнывающая от безделья героиня валяется в гаремном халатике на необъятном «сексодроме», тупо уставясь на экран, по которому носятся придурковатые «сожители» — Том и Джерри. Однако же, черт побери, как хорошо. Валяться, не загружая мозги «интеллектуальщиной», и просто пить пиво. Нет, Достоевского Маринка читала, Чехова, Аксенова. Феллини смотрела, Бергмана, не часто, конечно, но тянуло временами. Только не после смены. Вообще-то, это правильно. Не пытайтесь читать литературу «для ума» после бессонной ночи, если, разумеется, не поставили перед собой цель выработать рвотный рефлекс на классику. Пиво в этом отношении куда предпочтительнее. «Надо принять душ, — подумала она. — Вот сейчас опустошим бутылку — и в ванную». Пиво закончилось гораздо быстрее, чем Маринке хотелось бы. Выключив телевизор, она сбросила блузку, джинсы, маечку и, оставшись в одних трусиках, направилась в ванную. Помнится, первый раз оказавшись в квартире Мишки и заглянув в ванную, она пережила легкий шок. Ей таких видеть еще не доводилось. Оборудованный по последнему слову импортной, разумеется, техники, сей «храм чистого тела» мог повергнуть в священный трепет любого. Кроме разве что, фаната космической фантастики. Что уж говорить о Маринке, привыкшей к совмещенному санузлу в родительском доме и воспринимавшей как благость раздельные клетушки, навязчиво напоминающие размерами собачью конуру. Маринка сбросила трусики и вошла в душевую кабину, отрегулировала температуру и напор воды на специальной панели, с удовольствием подставила сильное, гибкое тело под теплые струи воды, прикрыла глаза. В этот момент ей показалось, что в комнате звонит телефон. Маринка чертыхнулась не без раздражения. Опытным путем установлено: телефоны имеют гнусную привычку звонить именно в ту секунду, когда вы заняты больше всего. Например, подносите ко рту ложку с горячим еще супом. Бывают и более курьезные случаи. Она прислушалась. Точно, звонит. Выбираться из душа не хотелось. Можно было пойти мокрой, но кто как, а Маринка чувствовала себя полной идиоткой, когда выскакивала из ванной, торопливо заворачивая тело в полотенце, бежала по коридору, оставляя за собой мокрые следы. Плебс, граничащий с кичем. Ничего, подумала она, перезвонят. Или, если очень нужно, надиктуют на автоответчик. Маринка спокойно вымылась. За это время телефон звонил еще дважды, а может быть, даже трижды. Она упрямо не обращала на звонки внимания. Выключила воду, вытерлась, накинула огромный Мишкин халат, вышла в комнату, вытирая волосы. Теперь можно было отдать должное телефону. В окошке автоответчика мигала по-японски строгая двоечка. Маринка нажала кнопку «воспроизведение». Первый звонок был от Мишки. Он очень удивлялся, что Маринки еще нет, — разочарованное «я думал, ты уже дома…», — затем, подумав, сообщил, что у них в офисе сегодня намечается вечеринка по поводу дня рождения одного из сотрудников, вот он и хотел бы лицезреть свою дражайшую «почти половину». Можно без вечернего платья. А вообще-то он, Мишка, еще перезвонит попозже, на случай, если Маринка спит. За теплым, почти родным голосом послышался гундосый японско-микросхемный гудок, а затем… О, нет, только не это… В комнату вплыл размытый, чуть неуверенный голос ее начальника. «Мариночка, это Каляев…» Она так и поняла. И, конечно, сразу же догадалась, зачем он звонил. Неуверенный тон мог обмануть только новичка. Маринке все объяснили в первый же день. «…вас нет, а я рассчитывал побеседовать лично. Мариночка, видите ли, в чем дело, девочка из ночной смены заболела. Заменить некем. Вы же знаете, сезон отпусков. В общем, я хотел попросить вас отработать сегодня». Маринка присела на край тахты, бросив полотенце на колени. Вот это сюрприз. И попробуй откажись. Каляев, любезнейший Сергей Сергеевич, отказов не терпел. Можно и без места остаться. Маринка своей работой дорожила, несмотря на то что Мишка зарабатывал более чем достаточно. Нет, она хотела оставаться независимой. Девушка с тяжелым вздохом — а куда деваться? — достала из сумочки записную книжку, нашла номер начальника, сняла трубку.



* * *

Эксперт, худосочный, нескладный мужчина с грустным, как выдохшаяся газировка, лицом, аккуратно положил на стол Волина заключение, отодвинул стул, присел на краешек.

— Вот. Это то, что нам удалось установить на данный момент, — буднично сообщил он. Его спутник — благодушный, улыбчивый дядька лет сорока пяти, дородный, спокойный — смотрел на Волина. Тот кивнул, указал на второй стул:

— Добрый день. Вы ведь психиатр? Я правильно понял?

— Совершенно правильно, — подтвердил улыбчивый. — Наум Яковлевич Чигаев, с вашего позволения.

— Присаживайтесь, Наум Яковлевич, — пригласил Волин. — Для начала, если не возражаете, я просмотрю заключение эксперта.

— Пожалуйста, пожалуйста, — улыбнулся Чигаев. — Я не тороплюсь. Он присел, откинулся на спинку стула, сложил руки на округлом животике. Волин придвинул к себе заключение, скользя взглядом по строчкам, спросил:

— Вы практик?

— Консультант. Хотя некоторых пациентов приходится вести самому.

— Превосходно. Превосходно. Превосходно. — Волин перевернул страницу, не поднимая взгляда на экспертов, пробормотал: — Значит, смерть наступила между половиной двенадцатого и половиной первого ночи, со вторника на среду. В таком случае, их должны были видеть. В это время в центре еще народу полно. А убийца не мог расправиться с жертвой в другом месте, позже перетащив труп во двор?

— Исключено, — со слоновьей медлительностью покачал головой эксперт. — Девушку убили именно в этом дворе. Расположение луж, подтеков, брызг крови подтверждает данный вывод.

— Да я и не сомневался, — Волин поджал губы. — Спросил для порядка. Кстати, — он оторвался от чтения и посмотрел на эксперта, — вы абсолютно уверены, что жертва не была изнасилована перед или сразу же после смерти?

— Абсолютно, — ответил тот грустно, словно сожалел о том, что жертву не успели изнасиловать. — Абсолютно.

— Неужели убийца не оставил вообще никаких следов?

— Кровь на одежде совпадает с группой крови убитой. Других пятен нет. Мы изучили подногтевое содержимое, надеясь обнаружить кусочки кожи и следы крови убийцы — обычно таковые присутствуют, — но в нашем случае их не было.

— То есть в момент убийства девушка не сопротивлялась, — подытожил Волин.

— Совершенно верно. И даже ясно почему. В крови убитой обнаружены следы алкоголя и кемитала.

— Кемитала? — переспросил Волин.

— Барбитурата. В сочетании с алкоголем, даже в малых дозах, барбитураты дают эффект отравления. Вплоть до летального исхода. Человек засыпает. Будучи разбуженным, пассивен и практически не контролирует собственных действий.

— Понятно, — Волин серьезно кивнул. — Иначе говоря, убийца угостил жертву алкоголем, подсыпав в него кемитал, так?

— Скорее всего просто дал ей таблетку под благовидным предлогом, — поправил эксперт. — Может быть, вместо обезболивающего. Затем, воспользовавшись невменяемостью девушки, отвел ее в пустой двор, где и убил. Естественно, жертва не могла оказать сопротивления, поскольку практически все время спала.

— Кемитал сложно достать? — задал Волин следующий вопрос.

— В Москве в любое время суток и без особых хлопот можно разжиться героином. Что уж говорить о барбитуратах.

— Ясно. В любом случае, чтобы угостить жертву алкоголем и тем более наркотиком, убийца должен был ее знать.

— Разумеется, это не сиюминутное знакомство.

— Понятно, — Волин закрыл заключение, отложил его в сторону. — Проштудирую позднее. — Он повернулся к Чигаеву: — Наум Яковлевич, я бы хотел узнать ваше мнение относительно возможных мотивов данного преступления. Само собой, с точки зрения современной психиатрии.

— Боюсь, — Чигаев развел руками, демонстрируя открытые ладони, — ничего определенного сказать не смогу. Слишком мало информации. Объект ваших поисков, несомненно, человек с психическими отклонениями, но вот насколько эти отклонения сильны и как часто они проявлялись раньше, определить невозможно.

— Вы полагаете, убийца — сумасшедший?

— Сумасшедший — слишком размытое понятие.

— В каком смысле? — нахмурился Волин. — Ваши ответы слишком абстрактны. Не могли бы вы выражаться конкретнее?

— Постараюсь. — Чигаев монолитно устроился на стуле, скрестил руки на груди. Он производил впечатление человека «на своем месте». — Видите ли, существует целый ряд эндогенных заболеваний психики, при которых возможен выплеск зачастую совершенно немотивированной агрессии. Например, параноидальная, гебефреническая либо циркулярная шизофрения, маниакально-депрессивный психоз. Больной может страдать манией преследования, с паранойяльным бредом в стадии кристаллизации и вербальными галлюцинациями. Ему кажется, что окружающие желают его смерти. И тогда он начинает защищаться. В том числе и при помощи убийства тех, кого он считает своими врагами. Защита, вполне адекватная угрозе. В понимании больного, конечно. Далее, эпилептический психоз. Кстати, у эпилептиков часто случаются кратковременные «сумеречные помрачения сознания», при которых больной не может контролировать собственные действия.

— В таком случае, этот человек должен состоять на учете в психоневрологическом диспансере?

— Безусловно. Однако состоит или нет — большой вопрос. Вы можете мне не поверить, но в славные «застойные» годы основной процент больных, страдающих психопатологиями, выявлялся вовсе не дома, а… да, да, верно, в рабочем коллективе. Обращали внимание на различного рода «странности», сообщали начальству, и больного успевали отправить на лечение, пока болезнь не приняла еще социально опасные формы. Теперь же, когда шестьдесят процентов работающих сидят по домам, в неоплачиваемом отпуске, выявлять подобные «странности» стало некому. Хорошо еще, если такой больной проживает с семьей. Но ведь зачастую болезнь распознается в самой поздней стадии. — Чигаев с сожалением покачал головой. При этом вид у него был такой, словно в нынешнем упадке экономики виноват был именно Волин и никто другой. — Аркадий Николаевич, голубчик, вы даже представить себе не можете, сколько в Москве невыявленных душевнобольных. Мы с вами живем в городе, на сорок процентов населенном, как вы выражаетесь, сумасшедшими. Они свободно гуляют по улицам, не вызывая подозрений. Кстати, ваш убийца вполне может оказаться иногородним. На то, чтобы поднять картотеки психоневрологических диспансеров и психиатрических клиник только Москвы и Московской области, вам понадобится года полтора-два. При этом существует еще и второй вариант модели поведения.

— Какой же?

— Убийца может вовсе не иметь отклонений в психике. Допустим, жертва знала о нем нечто важное и пыталась шантажировать. Ваш подопечный расправляется с ней, а затем пытается замаскировать все под действия маньяка. Волин хмыкнул. О подобном повороте он пока не думал.

— Если наш убийца — сумасшедший, — продолжал тем временем Чигаев, — то рано или поздно он попытается совершить следующее убийство. Это только вопрос времени, поверьте. А вот если он нормален… Тут опять-таки возможны два варианта развития ситуации. Либо убийца удовлетворится содеянным, либо попытается утвердить версию «маньяка» и совершить еще два-три аналогичных преступления.

— Почему именно два-три? — спросил Волин.

— Меньше нецелесообразно. Чтобы убедить вас в существовании убийцы-психопата, одного прецедента явно недостаточно. Маньяки, как правило, не останавливаются на двух жертвах. Но и более трех убивать рискованно. Можно наследить. Так что два-три — самое вероятное число. Психиатр улыбнулся с довольным видом. Похоже, ему понравилось собственное объяснение.

— М-да. Задали вы нам задачку, — пробормотал Волин, взъерошив волосы на затылке.

— За что боролись, — философски протянул Чигаев.

— Его можно как-то вычислить? — поинтересовался следователь.

— Вычислить можно любого человека. Совершенно любого. Сумасшедшие не исключение. Это только кажется, что в их поступках отсутствует логика. На самом деле логика есть. Важно только понять ее.

— Каким образом это можно сделать? Чигаев хмыкнул, посмотрел в окно, затем перевел взгляд на Волина и дернул округлым плечом.

— Для начала необходимо определить критерии и систему отбора жертв. Выбор никогда не бывает случаен. Жертва обязательно обладает определенными признаками, которые и привлекают убийцу. Не претендую на истину в первой инстанции, но, возможно, в данном случае это либо телосложение, либо лицо.

— Ну да, — согласился Волин. — Убийца пытался привести труп в соответствие с какими-то своими стандартами. Вы это имеете в виду?

— Похоже на то. Он «облагородил» труп, убрав «неподходящую» часть. Голову либо тело. Осмысливая сказанное, Волин неторопливо взял со стола пачку, достал сигарету, закурил.

— Кстати, — подал голос эксперт. — Убийца отрезал голову жертвы очень осторожно. С минимумом повреждений.

— Вот, — удовлетворенно хмыкнул Чигаев. — Тело и лицо. Далее, место убийства. Подумайте: почему убийца умертвил жертву именно в этом дворе? Зачем он тащил ее куда-то, рискуя привлечь к себе внимание прохожих? Почему не убил на месте, там, где они выпивали, там, где он накормил ее кемиталом? Судя по заключению, убитая девушка не производила впечатления подзаборной ханыги. Она не стала бы распивать спиртное в подворотне с первым встречным. И тем более принимать таблетки. Значит, либо ресторан, либо квартира. Не думаю, что убийца повел бы ее в ресторан. Если он — не психопат, подобный поступок граничит с самоубийством. В ресторанном зале куча свидетелей. Посетители, официанты, метрдотель, бармен. Показаться там в обществе жертвы — все равно, что явиться в милицию с повинной.

— Мы проверили содержимое ее желудка на предмет остатков пищи, — вступил в разговор судебный медик. — Убитая почти ничего не ела перед смертью. Зато пила довольно много шампанского.

— Не очень похоже на ресторан, правда? — Чигаев улыбнулся, растянув губы в тонкую полоску. — Сумасшедшие же предпочитают уединение по иной причине. Как правило, им необходимо сосредоточиться. Они замыкаются на будущей жертве. Им сложно работать на «два фронта». Другое дело — квартира. В квартире нет лишних глаз. Там тихо и спокойно. Никто не отвлекает от задуманного. Нет, он берет пребывающую в прострации жертву и везет ее в центр, где еще полным-полно народу. А убив, не старается скрыть следы, что характерно для «нормального» убийцы. Он зарывает труп в мусор, но при этом даже не пытается уничтожить многочисленные пятна крови. Где же здесь логика? Почему он поступает именно так, а не иначе? Зачем он потащил жертву в центр города? — Чигаев поднял обе руки. — Нет, нет, нет. Не спешите с ответом. И уж тем более не говорите, что выбор места случаен. Маньяки-убийцы ничего не делают случайно. Ничего. Уверяю вас, выбор места, как и выбор жертвы, строго обусловлен одним-единственным фактором. Этот фактор — цель убийства. Именно эта девушка и именно это место. Вывод: вы должны определить привлекающий признак и понять, какую цель ставит перед собой преступник. Тогда, и только тогда он окажется у вас в руках. Волин задумчиво потер подбородок. На словах все просто, а попробуйте осуществить это на практике.

— Я где-то то ли слышал, то ли читал, — начал он, — что маньяки подсознательно хотят, чтобы их поймали. Это правда?

— Часто, — согласился Чигаев. — Но не всегда. Видите ли, это зависит от многих причин. Немаловажную роль играют форма и течение психического расстройства. Скажем, у больного маниакально-депрессивным психозом подобные желания могут отсутствовать вовсе. Он ведь не нападает, он защищается. Для него важно не убийство как таковое, а возможность избежать опасности. Мнимой, разумеется. В собственном понимании он не делает ничего противозаконного. Значит, и раскаиваться ему не в чем.

— Но это не наш случай, — покачал головой Волин. — Если бы это была работа «защищающегося», то он не стал бы прятать труп. Зачем, если, как вы говорите, он не совершает ничего предосудительного?

— Да, верно, — психиатр усмехнулся.

— Значит, мы имеем дело с убийцей-«агрессором».

— Скорее всего.

— Какова вероятность того, что этот человек вернется на место преступления, если не будет знать, обнаружен ли труп? Психиатр задумался. Его и без того объемная фигура на несколько секунд расслабилась, словно обтекая стул, отчего стала казаться еще объемнее.

— Думаю, крайне мала. Скорее, он пойдет дальше. Действия людей, страдающих острыми формами психических расстройств, всегда… или почти всегда подчиняются строго определенной цели. Цель же диктует и все прочее: орудие убийства, время суток, пол жертвы. Обнаружен труп или нет, не имеет значения. Важна цель, и только цель.

— Но если все-таки допустить, что для него важен и факт обнаружения тела?

— Полагаю, он не вернется и в этом случае. Хотя найдет способ узнать, обнаружен ли труп. Волин хмыкнул. Доводы психиатра были логичны. Настолько логичны, что походили на правду. Конечно, его утверждения строятся на предположениях, а те, в свою очередь, базируются на опыте, но… В главном Волин был убежден: психиатр подсказал ему основную линию, которой следует придерживаться. Признак. Место и жертва. Возможно, их что-то объединяет. По какой-то причине убийца соотнес жертву и место преступления. Над этим стоит поломать голову.

— И вот еще что. — Чигаев снова скрестил руки на груди. — Если наш подопечный — человек, страдающий каким-то психическим заболеванием, то, возможно, это преступление у него далеко не первое…

* * *

Разговор вышел не очень гладким. Маринка попыталась отбиться от внеплановой «ночнухи», но Сергей Сергеевич настаивал, нажимал с мягкой настырностью моржа:

— Мариночка, — всех сотрудниц он почему-то называл именно так, уменьшительно-ласкательно: Мариночка, Любочка, Наташенька. — Мариночка, но вы поймите и меня. Мне-то, мне что делать? Ну что? Закрыть линию? Мариночка, вы не можете так со мной поступить. Маринка хотела ответить, что очень даже может, переживет как-нибудь это несчастье и Сергей Сергеевич, не умрет. И спать он будет спокойно, и кушать с аппетитом. С его-то фигурой. Но… Каляев принадлежал к той породе непробиваемых зануд, которым легче сказать «да», чем отказать.

— Сергей Сергеич, у моего… мужа сегодня день рождения!

— У мужа, — с облегчением протянул Каляев. — Мариночка, золотко, сколько их еще будет в вашей долгой супружеской жизни. Муж — категория непреходящая. Мужья, они, как тараканы, заводятся однажды и навсегда. Не избавитесь. Я сам муж, знаю. А тут, можно сказать, судьба целой организации висит на волоске.

— Врете, Сергей Сергеич, — с мрачной решимостью заявила Маринка. — Вы — холостяк. Все девчонки об этом знают. И потом, если судьба целой организации от меня одной зависит, чего же тогда вы мне такой скромный процент положили?

— Вру, Мариночка, вру, — радостно засмеялся Каляев, пропуская «процент» мимо ушей. — Истинный крест, вру. Но ведь только для пользы дела. Мариночка, вы мне необходимы! Давайте договоримся так: вы спокойно отмечаете день рождения своего драгоценнейшего супруга, потом берете такси и едете на работу. Девочка из дневной смены вас дождется, я распоряжусь. Такси оплачиваю из своего кармана.

— Сергей Сергеич, дело ведь не в такси, — попыталась возразить Маринка.

— Э-э-э, не скажите, голубушка, — мгновенно перехватил инициативу Каляев. — Как же не в такси? И в такси тоже. Вы ведь, если мне не изменяет память, где-то рядом живете? На Кутузовском? Так тут совсем близко. Значит, договорились, такси за мой счет. Хорошо?

— Сергей Сергеич…

— Вот и славненько. Мариночка, золотко, вы меня, можно сказать, из петли вытащили. Только долго не засиживайтесь и сильно не того… одним словом, не выпивайте чрезмерно. Договорились? Вот и чудненько. И славненько. И хорошо. Всех благ вам, Мариночка, — щебетал Каляев. — Отличненько. И не забудьте поздравить супруга от моего имени. Всего доброго.

— Не забуду, — вздохнула Маринка в нудящую короткими гудками трубку. Она откинулась на подушку, тяжело глядя в экран, на котором два мордоворота самозабвенно увеличивали друг другу и без того широкие физиономии. Ногами. «День насмарку, — подумала Маринка. — И не один день, а целых два. Сегодняшний и завтрашний». Тяжелый вздох вырвался у нее сам собой. Надо поспать, иначе ей ночь не высидеть. А ведь еще придется «заниматься страстной любовью» с этими вечно голодными ребятами, засевшими в телефонной трубке, как в противотанковом доте. Иногда, хотя и не слишком часто, Маринка ненавидела свою клиентуру. Всю, без исключения. Априори. Кипящая в груди злость мешала уснуть. Маринка сползла с тахты, прошлепала в кухню, достала из холодильника бутылку пива, откупорила и сделала несколько жадных глотков. Покатила по телу приятная ватная расслабленность, мягко ударил в голову сладкий и густой солодовый хмель. Быстро «зацепило». После бессонной ночи, что ли? Но пивная прохлада залила злость, остудила раскаленную занозу. Маринка вернулась в комнату, прилегла, щелкнула зажигалкой, раскуривая сигарету, и потянулась за телефонной трубкой. Надо было позвонить Мишке, «порадовать». Он, наверное, расстроится. Маринка сделала еще один глоток и негнущимся пальцем ткнула в нужную цифру на светящейся панасониковской клавиатуре.

* * *

К середине дня Волин успел провернуть кучу работы. Во-первых, связался с отделением милиции, к которому относился злосчастный двор. Распорядился насчет опроса жильцов ближайших домов. Мера, конечно, более чем сомнительная в смысле результата — если бы кто-нибудь что-нибудь видел, уже позвонили бы, — но обязательная практически при любом расследовании. Во-вторых, сходил к прокурору, получил разрешение на использование в разыскных мероприятиях средств массовой информации. Это было очень непросто. Начальство не любит выносить сор из избы. Основным доводом против было: «Прошло слишком мало времени, чтобы рассчитывать на серьезные результаты. Давайте наберемся терпения и посмотрим, как будет развиваться расследование». Волину пришлось пустить в ход все свое красноречие, дабы убедить собеседника: промедление может стоить кому-то жизни. В конце концов, прокурор согласился, хотя и с неохотой. Затем Волин отправил «Карту неопознанного трупа» на проверку по учету лиц, пропавших без вести, и разослал соответствующие запросы в отделения милиции. Его интересовали заявления, поступившие в течение последней недели и касающиеся исчезновения девушек, подходящих по возрасту и телосложению. Сразу после этого Волин заказал сводку аналогичных нераскрытых преступлений по Москве и Московской области за последний год. Потом связался с газетой, дал информацию, — процедура, ставшая в последнее время вполне обычной. Без фотографии, разумеется. Затем еще полчаса дозванивался до телевидения. Одним словом, утро напоминало бег с препятствиями. Заявлений об исчезновении в течение последней недели не поступало, а сводка по аналогичным преступлениям оказалась не просто большой. Впечатляюще огромной. Сорок четыре листа. И это только Москва и область. Волин подумал о том, что если убийца — приезжий, по этому списку вычислить его вряд ли удастся. А еще он ощутил нечто похожее на разочарование, смешанное с растерянностью. Похоже, Чигаев прав. Сумасшедших в этой стране больше, чем Волин мог себе даже представить. Он просматривал сводку, вычленяя более-менее похожие случаи и потихоньку дурея от обилия чужих смертей. Правда, отрезанных голов Волин больше не обнаружил, но это ничего не означало. Убийца мог быть из другого города, другой области, а то и, еще лучше, из «братской» страны Украины, Белоруссии, Молдовы, мог «выйти на большую дорогу» впервые, а еще мог изменить «почерк». Смена «стиля» хотя и не характерна для сумасшедших, однако и не так редка, как может показаться на первый взгляд. Чаще всего это обусловлено прогрессом заболевания и соответственно регрессом личности больного. Это ему тоже объяснил Чигаев. Волин выделил несколько убийств, напоминавших их случай, — молодые высокие брюнетки, тела которых были обнаружены в людных местах, — подчеркнул красным карандашом. Надо поднять всю информацию по этим происшествиям, подумал он. Абсолютно всю, до самых незначительных мелочей. Никто не может проконтролировать ВСЕ. Как правило, в любом случае существует пусть крошечная, но зацепка. Важно ее отыскать. Обдумывая преступление, убийца стремится избежать больших ошибок и не замечает маленьких. Эти-то «маленькие» просчеты подчас могут дать следствию больше, чем крупные и значимые улики. О крупных ошибках подследственный может вспомнить, а вот мелочи упрямо ускользают из памяти, не даются, смущают. Человек нервничает и начинает допускать все новые и новые ошибки, одну за другой. Тут-то его и ловят. Волин отложил нужные страницы сводки, остальные бумаги убрал в шкаф. В этот момент в дверь постучали. Затем створка приоткрылась, и в щели появилась голова Саши Смирнитского:

— Разрешите, Аркадий Николаевич? Волин приглашающе махнул рукой:

— Заходи, Саша. Заходи. Он потер красные глаза, поерзал, встал и прошелся по кабинету, отгоняя предательски подкрадывающийся сон. Саша аккуратно прикрыл за собой дверь, прошагал к столу, присел. Волину тоже пришлось занять свое начальственное место. Не стоит расхаживать, когда человек говорит. Если, конечно, ты не хочешь его сбить.

— Ну, рассказывай, что у тебя? Саша достал из кармана небольшой дешевый блокнотик, полистал, нашел нужную запись, крякнул с удовольствием:

— Вот. Мы проверили дактилокарту убитой по межведомственной картотеке. К уголовной ответственности она не привлекалась.

— Угу, — Волин кивнул. Новость, в сущности, была никакой. Нет «пальчиков» — нет личности. Лучше было бы наоборот. С другой стороны, если в картотеке МВД не было «пальчиков» убитой, то практически со стопроцентной уверенностью можно было исключить мотив нанесения посмертных увечий как способ избежать опознания жертвы.

— Что еще? — спросил Волин.

— След оперативного вмешательства имеется, но он вряд ли нам поможет. Старый шрам от удаления аппендицита. Аппендицит вырезан у восьмидесяти человек из ста. Больше ничего. Ни ожогов, ни переломов. Никаких других патологий. — Саша перевернул страничку, прищурился, вчитываясь. — Что это?.. Во почерк… — Он усмехнулся. — В школе «бананы» по письму хватал регулярно. Училка наша ругалась на чем свет стоит. Матушку в школу дергали раз в неделю, строго. Царапал я как курица лапой. Ох, мне и доставалось. Батя у меня тот еще воспитатель. Чуть чего — за ремень, и вся недолга. Говорил: «Скажи спасибо». Мол, его дед оглоблей охаживал. Волин ждал. Он чувствовал раздражение, хотелось одернуть оперативника, сказать, чтобы тот перестал пороть чушь, поторопить, но раздражение это было следствием бессонной ночи и не стоило давать ему выхода.

— Во понаписал, — Саша усмехнулся. — Сейчас разберусь… Ага, понял. Пломбы на зубах. Я, кстати, схему принес. Эксперты сказали, что работа очень качественная. Слепок челюстей готов. В лаборатории. Если надо, могу принести.

— Пока не стоит. Обойдемся схемой.

— Как скажете. Оперативник выложил стоматологическую карту. В широких графах, помеченных специальной аббревиатурой, стояли сочные крестики.

— Сейчас за деньги даже в районной поликлинике могут сделать «голливудскую» улыбку, — заметил Волин и снова потер глаза. Спать хотелось немилосердно. Он взял со стола схему, туманно пересчитал помеченные ячейки. Восемь.

— Э-э-э, не-ет, — расплылся довольно оперативник. — Тут не все так просто.

— Саш, очень хочется спать, — посетовал Волин. — Смекаешь, к чему клоню?

— А то. Ясное дело, — Саша закивал понимающе. Мол, и самому хочется. Три часа — это разве сон? Так, баловство одно. — Короче говоря, эксперты считают, что она совсем недавно лечила пародонтоз. Это с деснами что-то такое. В общем, чертовски неприятная штука. Оперативник улыбнулся, демонстрируя два ряда отличных белых зубов, словно показывая Волину: лично ему, Саше Смирнитскому, все эти кариесы, пародонтозы и прочие «прелести» глубоко до лампочки. Или по барабану. Что одно и то же. И без всяких там «Диролов» с «Орбитами».

— Саш, не томи. Недавно — это когда?

— Максимум три месяца назад. Пародонтоз у нас лечат — действительно лечат — только в институте стоматологии. В остальных клиниках под ту же дуду просто убирают зубной камень.

— Отлично. — Волин откинулся в кресле, закурил. Впервые за весь день он испытал облегчение. Появилась не просто зацепка. Замаячил свет в конце тоннеля. Пусть слабый, но это лучше, чем никакого. — Ты связался с институтом?

— Попытался.

— И что тебе сказали?

— Что у них институт стоматологии, а не красоты. В общем, по приметам они никого опознать не могут. Про бабочку я у них даже и спрашивать не стал. Побоялся, что обидятся. — Он хохотнул коротко над собственной остротой, но, заметив, что Волин не разделяет веселья, смолк и закончил уже на деланно-траурной ноте: — Короче, гражданин начальник, нужно ехать, смотреть медицинские карты, сопоставлять пломбы-прикусы и другие кариесы. Саша звонко захлопнул блокнотик. Вид он имел самый довольный. Волин кивнул. Работа действительно была хорошей. С момента обнаружения трупа прошло всего полдня. Иной раз приходилось возиться по году, а некоторых так и вовсе опознать не удавалось.

— Когда ты намерен этим заняться?

— Ну-у-у, — Саша вальяжно развалился на стуле. — Надо параллельно еще и свое дерьмо разгребать. У нас с этим строго. Центр все-таки, не хухры-мухры. Иностранцы там всякие шастают, городское начальство опять же. Так что мы на особом контроле. Хочешь не хочешь, а приходится поворачиваться. Да и не обедал я еще сегодня.

— Счастливый, — вздохнул Волин. — Я еще и не завтракал. Ладно. Во второй половине дня занимайся своей работой, а завтра в восемь я жду тебя в этом кабинете.

— А институт?

— Сам съезжу.

— Вай нот, как говорят французы, — раскатисто гаркнул Саша, снова расплываясь в довольной улыбке. — Что в переводе означает: «Съездите, конечно, гражданин начальник, если вам время позволяет».

— Позволяет, позволяет, — Волин поморщился. — И не французы говорят, а англичане. В общем, оперативник ему нравился. Характер хороший, да и работник дельный, ответственный. Был у Смирнитского только один яркий недостаток: временами его становилось слишком уж много. В такие моменты он заполнял собой все свободное пространство.

— А мне не по фигу? — засмеялся Саша. — Французы, англичане. Какая разница? Они пожали друг другу руки. Когда за оперативником закрылась дверь, Волин взглянул на часы. Начало третьего, а от Левы Зоненфельда пока ни слуху ни духу. Видать, нашел что-то, иначе уже объявился бы. Или хотя бы позвонил. Не поднимаясь, Волин дотянулся до стоящего рядом со столом кейса, положил его на колени и, открыв крышку, бросил в ненасытную «дипломатическую» утробу принесенную Смирнитским схему.

* * *

До института Волин добрался только к половине четвертого. Не то чтобы слишком поздно, но день уже покатился под уклон и люди стали нервознее. Понимая скоротечность времени, торопились закончить начатое. Автобусы покатили чуть быстрее. Прохожие ускорили шаг и сомкнулись плотно, как солдаты в строю, плечо к плечу. Поглядывали в основном себе под ноги, но иногда и на идущих рядом — эй, кто там пытается вырваться вперед? Левой, левой, р-раз — два — три! Левой! Вечер, дождь и полетевший от туч тусклый бесформенный снег сделали свое дело. Город стал серым, мутным и холодно-надменным, как похмельное утро. Стряхивая с пальто снег, Волин толкнул стеклянную дверь института и нырнул в теплое фойе. У регистратуры небольшая, в пару спин, очередь. Гомонили, но ненавязчиво. Лоточки, палаточки, киоски, набитые книгами, журналами, косметикой, снедью какой-то экзотической. У дежурящего на входе обязательного охранника Волин выяснил, где находится кабинет директора, прошел к лифтам. Он очень надеялся, что процедура установления личности больной не займет слишком много времени. Хотелось бы. Время дорого. Бессонная ночь давала о себе знать. Волин ощущал ватность в коленях. От яркого света люминесцентных ламп рябило в глазах. Потому и шел он не слишком твердо. Как самоубийца по минному полю. У лифтов четверо врачей оживленно обсуждали между собой специфично-медицинские проблемы. То ли болезнь, то ли способ ее лечения. От обилия терминов кружилась голова. Волин остановился рядом, но чуть в сторонке. Деликатно. Подходили медсестры, молодые ребята — практиканты? — мужчины и женщины в возрасте и в халатах. Створки раскатились. Волин, а за ним и врачи вошли в кабину. Сколько нас народу, братцы? Не повезет ведь, зараза. Двенадцать? Тогда повезет. Кому какой этаж? А вам? И пятый нажмите, пожалуйста. Спасибо. Волина прижали лопатками к стене. Окруженный белыми халатами, он, в своем темно-сером пальто, чувствовал себя обычной вороной, затесавшейся ненароком в стаю ворон-альбиносов. Кабина мгновенно разгонялась до сверхзвуковой скорости и так же стремительно останавливалась. Волин бледнел и судорожно сглатывал. Врачи мило трепались, не обращая внимания на критические лифтовые перегрузки. Привыкли. Нужный этаж оказался на редкость ухоженным. Чистым до стерильности, похожим на тысячи других административных «лежбищ» в десятках тысяч госучреждений кастрированной страны. Кожаные кресла, темный импортный телевизор, вечнозеленые декоративные растения в пузатых бочонках по углам и медные, начищенные до прозрачной белизны таблички на дверях. Волин быстро отыскал нужную. Секунду постоял, отгоняя коматозное оцепенение, свойственное подавляющему большинству посетителей стоматологических заведений, затем решительно толкнул дверь. Директор — молодцеватый, улыбчивый мужик в шикарном костюме и невероятно элегантной сорочке — внимательно выслушал Волина, подумал, повернулся к стоящему на столе компьютеру, пробормотав:

— Тэ-экс, посмотрим, посмотрим, — пощелкал клавишами. — Пародонтоз, говорите? Волин утвердительно покачал головой, завороженно глядя на мерцающий экран. Странно, в данную секунду он думал вовсе не о своей «подопечной», а о том, играет ли этот франт в «Тетрис» на работе. Наверное, играет. Зачем еще нужен компьютер в кабинете?

— Ну вот, — сообщил директор. — Сорок две фамилии. Теперь отбросим мужчин. Двадцать восемь женщин лечили пародонтоз в последние три месяца. Нас интересуют девушки в возрасте до двадцати пяти лет. Так?

— Совершенно верно, — согласился Волин. — Интересуют.

— Тэ-экс. Таких восемнадцать. У нас два врача, специализирующихся на пародонтозе. Я запишу вам номера кабинетов. Медицинские карты в регистратуре.

— Спасибо. Волин с некоторой дрожью подумал: выдержит ли он еще одно путешествие в местном лифте. Решил не рисковать и спустился по лестнице. Благо недалеко, всего два этажа. А там… прямо по списку и пойдем. Тот, кто отвечает за везение, видно, решил сжалиться. Первый же врач, к которому обратился Волин, посмотрев схему, кивнул:

— Брюнетка. Лет двадцати трех, да? Высокая такая. Ну, как же, помню. Внешность потрясающая. Голливуд отдыхает, — он заглянул в бумагу, как в прошлое, и повторил: — Конечно, помню. Такие женщины запоминаются на всю жизнь. И захотите забыть — не получится.

— Хорошо, что помните, — пробормотал Волин. Врач, продолжая крутить схему в пальцах, посмотрел на посетителя:

— С ней что-то случилось?

— Вообще-то случилось. Эту девушку убили несколько дней назад. Лицо врача вытянулось и застыло, словно его залили невидимым цементом.

— Да что вы? — Дрогнули и опустились уголки губ, что, по-видимому, должно было означать сожаление. Он машинально принялся складывать схему. Сперва пополам, затем еще раз пополам, затем еще и еще, пока не остался крохотный неровный квадратик. — Надо же. Обидно-то как. В глазах врача появилась странная отрешенность. Такое выражение Волину приходилось видеть и раньше. У людей, которым довелось невольно прикоснуться к чужой смерти. Свидетельство того, что человек вспомнил о бренности бытия и слепом случае.

— Надо же, — повторил врач. — Такая красавица, — вздохнул и добавил: — Была. Прямо в голове не укладывается. Неужели такое возможно?

— Возможно, возможно, — ответил Волин жестче, чем ему хотелось бы. Он достал из чемоданчика фотокарточку: снятое крупным планом лицо убитой девушки. — Посмотрите внимательно. Это она? Врач несколько секунд вглядывался в залитое кровью, обрюзгшее лицо. Пальцы его все мяли и мяли схему. Наконец он медленно пожал плечами:

— Черт его знает. Вроде.

— Вроде или она?

— Трудно сказать. Смерть так меняет человека…

— Понятно, — Волин положил фотографию на стол. Здесь ему «не светило». Стоматолог, в общем-то, прав. Смерть меняет человека. Иногда до неузнаваемости. — Скажите, вы заносите в медицинскую карту фамилию, адрес, телефон?

— Да, — рассеянно ответил врач и снова посмотрел на карточку. — Конечно. Заносим.

— Мы можем посмотреть карту этой девушки? Врач шумно вздохнул, с удивлением посмотрел на схему, превратившуюся в неопределенного цвета шарик, перевел взгляд на Волина и пробормотал:

— Извините.

— Ничего, — Волин не без интереса наблюдал за ним. — Она мне больше не понадобится.

— Да-да, — кивнул врач и поднялся. — Сейчас я принесу вам карту. — Он осторожно положил шарик на стол, пояснил: — Фамилия и инициалы есть в компьютере, а адрес и телефон заносятся только в персональную карту. За ней придется идти в регистратуру. Волин взял со стола шарик, тщательно расправил и спрятал в карман. Пока врач ходил в регистратуру, он осматривал кабинет. До чего же это не было похоже на стоматологию его детства. Попав сюда, сразу убеждаешься — наука сделала гигантский шаг вперед. Огромный. Тотальная коммерциализация общества коснулась и такой весьма далекой от коммерции области, как зубная боль. Врач вернулся минут через десять. Ему удалось взять себя в руки, и теперь он выглядел гораздо спокойнее.

— Вот, — врач положил на стол пухлую карту.

— С вашего позволения… Волин тщательно переписал в толстый ежедневник адрес, место работы, телефон и фамилию, значащиеся на первой странице. Он надеялся, что нашел именно ту девушку, которую искал. Врач наблюдал за ним, как безнадежный больной за гробовщиком. Волин убрал ежедневник в кейс.

— Спасибо. У вас удивительная память.

— У меня? — Врач усмехнулся с налетом мрачности. — Это профессиональное. Зубы, прикусы, пломбы. Уже во сне снятся.

— Тем не менее.

— Пожалуйста. Не за что.

— Последний вопрос, — Волин постучал пальцем по карте девушки. — Эта девушка лечилась платно?

— Да, — врач кивнул. — Платно. Мы не лечим пародонтоз в некоммерческих отделениях. У нас все-таки не районная поликлиника, а институт. Только если попадаются любопытные случаи, сопровождающиеся пародонтозом.

— Лечение дорогое?

— Для кого как. Для учителя или библиотекаря, конечно.

— Спасибо. Это все, что меня интересовало, — Волин протянул руку.

— Да ради бога, — пробормотал хозяин кабинета, отвечая на рукопожатие. — Но настроение вы мне испортили безнадежно. Волин не нашелся, что на это сказать.

* * *

Вечеринка удалась. Честно говоря, Маринка думала, что будет хуже. Банковские празднества ассоциировались у нее с дешевыми плебейско-барскими замашками, с поведением «как в лучших домах», с шампанским — залпом, на выдохе, и икрой — ложками, братцы, ложками. С тарталетками — килограммами и хорошей водкой — но рекой, до нажора. Музыку — на всю. А ну, подать сюда тазик оливье, я буду падать в него мордой. «Как жизнь, Вася?» — «Удалась». Лососины!!! Ло-со-си-ны!!! Что-то такое из отечественных кинофильмов, изображающих разудалый нэповский угар. Нет. Было весело. Никто не потрясал бумажниками и не швырял в воздух крупные купюры. Посидели, выпили, закусили. Очень просто, по-домашнему, но с небольшой коррекцией в сторону сегодняшних финансовых перемен. Картошка, котлетки «по-киевски», салатики, колбаска, горы фруктов, зелени и море выпивки. Коммерческий директор, веселый, бородатый, довольно молодой и обаятельный мужик, одетый — подумать только! — в свитер и джинсы, играл на гитаре и душевно, с накатывающей ностальгией, пел каэспэшные песни. Кое-кто подтягивал. Маринка в том числе. Забавно, она-то думала, что «фрегат давным-давно утонул», ан нет, плывет еще, родимый, плывет. Застолье времен «кухонных» семидесятых, перенесенное вдруг в конец девяностых.

— Ну как тебе? Мишка наклонился к ней. Он нетвердо улыбался. Выпито было уже изрядно, даже для стойкого Мишки. Маринка улыбнулась в ответ:

— Здорово. Я боялась, что будет по 35 prime›шло.

— Вот поэтому многие и решили обойтись без жен, — Мишка мотнул головой в сторону директората. — Женщины, понимаешь, выходят замуж за банкиров, а не за каэспэшников с физтеха. Банкирши, — он засмеялся тихо. — Высший свет, блин. Понимаешь?

— Да, — кивнула Маринка. — Но действительно странно. Директор банка, поющий Визбора. По сегодняшним меркам это нонсенс.

— Просто он уже настолько богат, что может позволить себе быть тем, кем хочется, — тихо сообщил Мишка. — Ты бы посмотрела на него пару лет назад. Еще шампанского?

— «Он утром проснулся, достал сигарету и комнату видел сквозь сон, — пел тем временем бородач. — Губною помадой на старой газете записан ее телефон…»

— Знаешь, у меня сумасшедшая идея, — прошептал нетвердо Мишка. — Полетели на юг, а? Прямо сейчас. Возьмем такси и в аэропорт. Сядем в самолет, два часа — и мы в Крыму. Говорят, море еще теплое. Можно купаться. Маринка едва заметно усмехнулась. Мишка был странным влюбленным. Доисторическим. Таких, наверное, осталось два на миллион. Розы и кофе в постель по утрам. Он старался сделать каждый день необычным, запоминающимся. Легко, с улыбкой, совершал сумасшедшие глупости. И не только когда выпивал. Чаще как раз наоборот.

— Нет, Миш, — Маринка сжала его ладонь. — Не могу.

— Почему? Он уже загорелся. Нельзя сказать, что идея была плохой. Но Маринка понимала: сейчас решения принимаются под воздействием алкоголя. Можно легко сделать что-то такое, о чем впоследствии придется сильно пожалеть. Неисповедимы пути господни.

— Мне на работу нужно. Я же говорила.

— Да брось ты эту работу, — горячо зашептал Мишка. — Нет, серьезно. — Разговор принял опасное направление. Единственным поводом для разногласий в их безоблачной жизни была именно Маринкина работа. — Ну зачем тебе вся эта головная боль?

— Миш, не надо, ладно? — попыталась предотвратить рецидив Маринка. — Мы уже обсуждали данный вопрос.

— Знаю, знаю. Когда Мишка выпивал больше определенной дозы, из него, как из рога изобилия, начинали сыпаться различного рода грандиозные идеи. И, если идеи эти отвергались — независимо от того, обоснованно или нет, — он становился агрессивным и дико высокомерным. Единственное утешение — происходило подобное не слишком часто.

— Сейчас опять начнется вечная песня о независимости, да? — Мишка скривился. — Чем измеряется твоя независимость? Деньгами? Я лично буду платить тебе вдвое больше, чем ты получаешь на этой своей работе! — последнее слово он выдохнул едва ли не с презрением. — Или тебя помимо денег волнует что-то еще? Вот этого ему говорить не следовало. Год назад, когда Мишка предложил ей переехать жить к нему, Маринка поставила условие: аспекты ее работы обсуждению не подлежат, в том числе и нравственные. Она знала, что многие относятся к сексу по телефону примерно так же, как к проституции, хотя ничего общего тут не было. Тем не менее на своей работе Маринка научилась воспринимать многие вещи более терпимо. Ту же проституцию, кстати говоря. Тогда Мишка согласился, и ей казалось, что он все понимает правильно. Но потом разговор о ее работе стал «всплывать» все чаще и чаще. В основном, конечно, после застолий. Мишка то ли ревновал, то ли подозревал ее в чем-то.

— Если ты немедленно не прекратишь этот разговор, я уйду. Маринка изо всех сил старалась сохранить самообладание.

— Думаешь, я не знаю, чем вы там занимаетесь? — продолжал упрямо талдычить свое Мишка. — Я все знаю. Все. Поэтому ты и ехать не хочешь! Обычный пьяный треп. Хотя от этого он не становился менее обидным. Маринка подхватила сумочку, поднялась.

— Мне пора. Мишка смотрел на нее снизу вверх, и в глазах его плавала дурная пьяная муть. Хорошо еще, что застолье в самом разгаре, никто не обращал на них внимания, не прислушивался к разговору. Пирушка достигла той стадии, когда каждый был занят собой и ближайшими соседями. Поэтому данный конфликт останется достоянием только двоих. Маринка не любила выносить сор из избы. Она прошла к выходу. В операционном зале горел ночной свет. Двое камуфлированных охранников трепались у дверей с директорскими телохранителями. Вряд ли они сильно радовались вечеринке. Чем дальше начальство, тем спокойнее. Маринка кивнула им, улыбнулась, хотя на душе у нее было погано. Стряхни смурь, подруга, сказала она себе. Необходимо настроиться. Клиенты не виноваты в том, что у тебя проблемы. Они платят деньги и вовсе не горят желанием беседовать с выжатым лимоном вместо женщины. Итак, улыбнемся. Плевать нам на ублюдочные коленца судьбы. Покажем «фатуму» фигу. Здоровенный такой кукиш. Суперкукиш. Кукиш-гигант. И скажем: «На-кася, выкуси». Чтобы понял: тут ему не светит. Зубы обломятся. Мы все равно сильнее, верно, подруга? Итак, переоденемся, приведем себя в порядок, выпьем кофейку — и вперед. Нас ждут трудовые подвиги! На улице было прохладно. Осенний ветер легко выдул из головы хмель. Маринка вдохнула полной грудью и шагнула в ночь. Фонари щедро изливали оранжево-сочный свет. На голых ветвях деревьев горели золотые нити иллюминации, что несколько сглаживало впечатление массового сиротства тополей. В ответ на поднятую руку причалило к бровке тротуара такси с веселым огоньком на крыше. Маринка забралась в салон.

* * *

Боря проснулся от сладкого томления в груди. Пробуждение всегда давалось ему непросто. Он боялся услышать звуки прошлого и поэтому позволял себе несколько минут полежать с закрытыми глазами. Чтобы окончательно прийти в себя и убедиться: ему уже нечего бояться. Роясь в памяти, червивой, зиявшей черными дырами, Боря скользил по прошлому, приближаясь к тому дню. Самое яркое воспоминание детства, подчинившее себе все последующие годы Бориной жизни. Он помнил висящие в воздухе хлопья табачного дыма, омерзительный запах кипятящегося белья и тусклую вонь, идущую от засаленной обивки раскладного дивана. А еще он помнил запах алкоголя и пота, слышал нестройный гул голосов и густой, как сметана, смех. Сквозь щель между дверью и притолокой пробивалась узкая полоска света, в которой клубился душный дым. Звенели вилками по тарелкам. Ржали громко, в голос, усердно бряцали на ненастроенной дешевой гитаре. «По ту-ундре-е, по железной доро-оге-е…» С тех пор Боря ненавидел застолья, не ходил в рестораны, не выносил людных мест. Гул голосов, звон вилок и железное дребезжание гитарных струн вызывали у него неприятные ассоциации. В такие моменты он вновь ощущал себя маленьким перепуганным мальчиком, лежащим в темноте комнаты, сочащейся страхом. Тогда ему казалось, что от этого безграничного страха можно спрятаться, накрывшись одеялом по самую макушку, но, как выяснилось, это не спасало. Ни капельки. Боря резко открыл глаза и сел. Довольно. Все уже в прошлом. В далеком-далеком прошлом. Он абсолютно не помнил, куда положил вещи, хотя по опыту знал, что чаще всего они отыскиваются в шкафу. Бытовая рассеянность была для него нормой. Одежда мало интересовала Борю. Тем более что в связи с его «специфической деятельностью» вещи приходили в негодность слишком быстро. Оставив этот вопрос на потом, Боря направился в ванную. Обстоятельно умывшись и почистив зубы, пригладил мокрыми ладонями короткие волосы. В зеркале маячило размытое цветное пятно — его, Бори, лицо. Он был страшно близорук и, выходя на улицу, надевал очки, предпочитая их самым лучшим контактным линзам. Вернувшись в комнату, Боря первым делом полез в шкаф. Так и есть: джинсы, рубашка, свитер — все здесь. На нижней полке. Одевшись и подхватив со стола футляр для очков, он прошлепал в коридор. Натянул кроссовки и мешковатую кожаную куртку. Абсолютно не запоминающаяся одежда, делающая безликой внешность ее носителя. Оставались «рабочие детали туалета», а именно плащ-дождевик, резиновые перчатки и нож, но они были спрятаны совсем в другом месте. Боря не носил их домой. Однако вовсе не из соображений безопасности. Просто, когда придет время, все должны безоговорочно поверить: убийца тщательно заметал следы. Пока же… Он осторожно приоткрыл дверь и несколько минут стоял, прислушиваясь к тишине, царящей на лестничной площадке. До определенного момента никто не должен его видеть. Убедившись, что в подъезде никого нет, Боря выскользнул за дверь и аккуратно прикрыл створку. Кроссовки скрадывали его шаги. Спустившись на первый этаж, он оглядел улицу через стекло подъезда. Мимо прошла женщина с сумкой. Какой-то парень, беседуя сам с собой, нырнул в закуток, над которым красовалась вывеска: «Пункт обмена валюты». Чуть поодаль, слева, у овощной палатки, собралась короткая очередь. Боря несколько раз вздохнул, успокаивая дыхание, открыл дверь и вышел на улицу. От подъезда он решительно зашагал вправо. Может быть, в очереди стоит и кто-нибудь из жильцов их подъезда. А народ-то нынче любопытный и злой. Привыкаем потихоньку к капиталистическим джунглям, подумал Боря, засовывая руки поглубже в карманы и поднимая воротник. Он свернул за угол и перевел дух. Не потому, что боялся, просто не хотел торопить события. Все должно выглядеть безупречно. Чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения в подлинности происходящего. Боря принялся насвистывать замысловатую мелодию, так, насвистывая, подошел к припаркованной неподалеку машине, отключил сигнализацию и забрался в салон.

* * *

— Аркадий Николаевич, — окликнул Волина дежурный. Тот остановился посреди лестницы, повернулся, посмотрел на застекленное «гнездо» дежурного сверху вниз. — Аркадий Николаевич, тут к вам приходил этот… оперативник. Кудрявый такой парень. Лева Зоненфельд, понял Волин. Спросил:

— Где он?

— Ушел, — ответил дежурный. — Позвонил в отделение и сразу ушел. Там у них что-то случилось.

— Он ничего для меня не оставлял? — поскучнел Волин.

— Оставил записку. Спросил, звонили вы или нет, я сказал, что пока нет. Волин спустился к «дежурной части», остановился, навалившись локтем на узенький деревянный карниз. «Бардак, — думал он, пока дежурный рылся в столе. — Ну зачем, кому понадобилось такое „разделение труда“? Расследует следователь прокуратуры, а помогают „опера“ из отделений. По идее, оперативники должны работать на данном деле и все, но если этот закон соблюдать беспрекословно, отделения завязнут в рутине. А в отделениях свое начальство, которому, понятное дело, приходится постоянно отчитываться перед вышестоящими. Ему, этому начальству, плевать, как движутся дела у родной прокуратуры. Ему, этому самому начальству, важны собственные показатели. А также погоны, звездочки, премии и должности. Вот и получается, что ни у тех нормальной работы, ни у этих».

— Вот, — дежурный хлопнул на карниз несколько сложенных листов.

— Спасибо. Волин взял листы, пошел к лестнице, на ходу пробегая изящные, совсем в духе Левы, строчки глазами. Четыре маленькие фирмы, занимающиеся «тату». В частности, татуируют бабочек. Работа шаблонная, не спецзаказ. Таких бабочек заказывают две трети из всех обращающихся девушек. Основные места нанесения татуировок: бедра, ягодицы и плечи. Отчетность в фирмах ведется плохо. По фотографии опознать девушку не удалось. Фамилии клиенток, сделавших соответствующие татуировки, Лева списал с многочисленных квитанций. Прилагается. Волин так и думал. Он развернул второй лист и, хмыкнув, качнул головой. Мелко, да в два ряда. Сколько же их? По самым скромным подсчетам, выходило, что никак не меньше полутора сотен. Волин поднялся в свой кабинет, первым делом бросил на стол сигареты, зажигалку. Присел, разложил листы, достал ежедневник. Закурил обстоятельно и, открыв собственные записи, принялся водить пальцем по испещренным фамилиями листкам, отыскивая нужную. Заглядывал в ежедневник, морщился, если дым заползал в глаза, поругивался тихо, когда пепел падал на стол, сметал его в пепельницу. Нужная фамилия располагалась примерно в середине списка. Та самая девушка. Та-а-ак. Волин отчеркнул ее красным маркером, откинулся на стуле. Отличная работа, что и говорить. Невероятно быстро и легко все получилось. Оставалось убедиться в том, что найденная девушка и та, чей изуродованный труп был обнаружен этой ночью в мусорной яме, — одно и то же лицо. Волин потянулся за телефонной трубкой, но в этот момент телефон зазвонил сам. Это был дежурный.

— Аркадий Николаевич, — голос его звучал немного натянуто и растерянно, — срочный вызов.

— В чем дело? По тону дежурного он уже понял, В ЧЕМ дело, но надеялся, что ошибается.

— Труп молодой женщины. Похоже на вчерашнее убийство. «Да, — подумал озлобленно Волин, — этот парень зря времени не теряет». Удар был силен.

— Где?

— На улице Кедрова. Это рядом с метро «Академическая». Труп обнаружен на территории детского сада.

— Кем?

— Сторожем. Прибывший наряд задержал на месте происшествия троих подростков.

— Понял, — Волин закрыл ежедневник, прижимая трубку плечом, раздавил в пепельнице окурок. — Машина где?

— Я вызвал. У подъезда должна ждать.

— Хорошо. Выхожу. Он быстро сложил листы, убрал их в несгораемый шкаф вместе с ежедневником. Сигареты и зажигалку сунул в карман. Постоял, растерянно озираясь. Мысли пустились в галоп, и тело просто не успевало за ними. Надо идти? Надо, конечно, но что-то пришло на ум, затормозило. Волин, как сомнамбула, двинулся к двери, рассуждая на ходу вслух, но шепотом, помогая мыслям:

— Почему сегодня? Два убийства с разрывом в два дня — слишком часто даже для маньяка. С места в карьер? Почему? Должна быть какая-то причина. Это «почему» гудело в голове тревожно, словно набат. Что-то в нем было. Странное, едкое и… пожалуй, насмешливое. Словно бы убийца издевался над ними. Не успел Волин обрадоваться результатам поисков, как психопат подбросил им очередную жертву. Что там говорил психиатр: «Он ничего не делает просто так»? Если принять его слова на веру, то у столь скорой расправы тоже имеется свой скрытый смысл. Может быть, соревнование? Волин надел пальто, вышел из кабинета, закрыл дверь на ключ, широко зашагал по коридору. Соревнование? А что? Во всяком случае, это выглядело бы вполне логично. Я подкидываю тебе загадку за загадкой, не давая времени опомниться. Каждая минута твоего промедления — мой шанс и чья-то потерянная жизнь. Помни об этом и не разевай зря рот. Так? Возможно. А может, и нет, кто знает. Одно важно: третий день — новая жертва. По этой логике, еще через два дня их будет ждать третий труп. И… нет, не укладывается. Если он хотел, чтобы труп нашли, зачем прятал его в заброшенном дворе? Вниз по лестнице. Кто-то поднимается навстречу. «О, Аркадий, здорово». — «Привет». — «Что-то давно тебя не видно. Ты болел, что ли?» — «Да нет, не болел. Здесь я был, работал». — «А, ну слава Богу, а то я уж подумал… Ну и как?» — «Что „и как“?» — «Ну, работа твоя». — «Да хреново, откровенно говоря. Извини, старик, тороплюсь». — «Снова запарка, да? Ну, беги». Волин выскочил из подъезда и направился к черной «Волге». У них по старинке. Юстиция — дама незрячая, ей иномарка ни к чему. Она все одно этого не оценит. Водитель, сидя за рулем, читал затертый детективчик. Ему мало? Волин забрался на переднее сиденье, скомандовал коротко:

— Поехали.

* * *

Со второй жертвой он управился куда быстрее, чем с первой. Боря удивился, насколько легко все прошло. Большинство девушек, с которыми ему приходилось иметь дело, даже не пытались сопротивляться. Не отбивались, не звали на помощь. Дуры. Все они поголовно считали, что ему нужно от них лишь ЭТО. Идиотки, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО полагающие, будто все счастье мира заключается у них между ног. Им казалось, мужчина может пойти на убийство ради того, чтобы завладеть их «драгоценностью». Два дергающихся потных тела. Мысль об этом не вызывала у Бори ничего, кроме омерзения и тошноты. Ну и еще, пожалуй, смеха. В своих мыслях, мечтах и желаниях они никогда не поднимались выше постели, хотя и пытались делать вид. В его понимании, женщины были похожи на безмозглых пресмыкающихся, чьи поступки направляются исключительно инстинктом. У подавляющего большинства одним: сексуальным. Или, как его стыдливо именуют «книжные черви», инстинктом размножения. Привлечь наиболее сильного самца — вот основополагающая их жизни. Даже перед лицом смерти они не могут думать ни о чем другом. Правда, пару раз Боре попадались более разумные жертвы. Они считали, что помимо ЭТОГО его интересуют еще и деньги. И, конечно, ошибались. Деньги Борю не интересовали тоже. Об этом он думал, паркуя машину на свободном месте, с торца дома. Ближе места не было. Как всегда вечером. Местные автолюбители жили по правилу: «задницу поднял — место потерял». Скоты. Каждый норовит приткнуть свой рыдван у самого подъезда. Боря скривился, затянул «ручник», взял с соседнего сиденья сумку-баул. В ней таился его самый большой секрет — дождевик, нож и перчатки. Они были перепачканы чужой кровью, и, прежде чем спрятать, их предстояло отмыть. Кроме того, в сумке бултыхались только что купленная бутылка водки «Смирновской» и банка маринованных болгарских огурчиков. Крепеньких, хрустящих, с перчиком и лаврушечкой. Маринованные. МАРИНованные. Марина. Ненависть вспыхнула в его мозгу молнией, разветвленной, как ствол баобаба. Рваная, зазубренная, словно лезвие старого, проверенного ножа, она вонзилась в его мозг, выдавливая глаза и сводя мышцы. Сердце захлебнулось черной протухшей кровью, забилось медленнее и, наконец, остановилось вовсе. В пустоте разлагающегося тела остались только ржавые мысли, нанизанные на сияющее отточенное лезвие безумия. Боря зажмурился от боли. Время бежит. Скоро, уже скоро придет и ее час. Осталось совсем немного. Успокойся. Боль улеглась так же внезапно, как и возникла. Сердце трепыхнулось жалко и забилось снова. Поначалу медленно, затем все быстрее и быстрее. Боря перевел дух. Лезвие в его голове провернулось с хрустом, кроша мысли на осколки, выскабливая их из памяти, как мертвый плод из чрева. И сразу стало легче. Боря открыл глаза и несколько секунд сидел неподвижно, прислушиваясь к собственным ощущениям. Похоже, и правда закончилось. Прошло. Он осторожно, страшась каждого движения, взял сумку и медленно выбрался из салона. Ничего. Действительно все. Уже бодрее захлопнул дверцу, включил сигнализацию и зашагал к своему дому. Поворот… Он невольно остановился. Возле подъезда, деловито забросив руки за спину, прогуливался милиционер. Принесла же нелегкая в такой-то час. Или… Или не нелегкая? Но ведь еще слишком рано. Он прокололся? Не может быть. Володя уверял его, что план гладкий. И Боря был убежден, что не допустил ни единой ошибочки. Все сделал, как оговаривалось. Гладко. Скрывая смятение, он поставил сумку у ног, снял очки и, достав из кармана бархатку, принялся протирать стекла. Милиционер — лейтенант или старший лейтенант? — теперь виделся ему бесформенным пятном. Пятно это, темно-серое, как грозовая туча, маячило на прежнем месте, у подъезда. Боря старательно прищурил глаза. Пятно обрело некие очертания, отдаленно напоминающие человеческую фигуру.

— Это не за тобой, — произнес кто-то за спиной. Боря вздрогнул и обернулся. Это был Володя. Вероятно, гулял, ждал Борю, чтобы попасть в квартиру. Ключей-то у него нет. Володя жил вместе с Борей, был ему лучшим другом и единственным доверенным лицом. Володе Боря рассказывал все. О жертвах, о своем тщательно разработанном плане. Володя выслушивал его, хоть и с неохотой, но внимательно, отмечал промахи, если, конечно, таковые случались, иногда даже помогал разрабатывать детали. Он, несомненно, был умнее, тоньше и гибче Бори. В интеллектуальном смысле. Если бы не Володя, Борин план был бы совершенно иным. Более грубым, прямолинейным и… жестоким. При появлении приятеля Боря почувствовал большое облегчение.

— Думаешь, не за мной? — спросил он, косясь на стоящего рядом Володю, исподлобья наблюдающего за лейтенантом.

— Конечно, нет, — ответил тот. — Если бы тебя вычислили, то не стали бы «светиться», а устроили бы засаду в подъезде или в квартире.

— Да, наверное.

— Не наверное. — Володя не скрывал раздражения. — Не наверное, а точно. Оставь эту идиотскую манеру говорить «наверное». В жизни ничего не бывает «наверное». Рождаются точно. Умирают точно. Точные дни рождения, свадьбы и похороны. Твое «наверное» — обычное словоблудие. Пошли. Нечего торчать тут, как три тополя на Плющихе. Только внимание привлекаешь.

— Думаешь?

— А тебе часто встречаются идиоты, протирающие очки под карнизом, с которого течет, как из душа? Только тут Боря сообразил, что стоит точнехонько под козырьком крыши, а с этого самого козырька, и правда, льет будь здоров. Сочные капли звонко разбивались о его голову и плечи.

— Надевай очки и пошли, — продолжал напряженно Володя. Боря послушно подхватил сумку, нацепил очки на нос, и они зашагали к подъезду. Милиционер наблюдал за ними. Боря с облегчением отметил, что в заинтересованности лейтенанта не проглядывает профессиональная настороженность. Только насмешливое любопытство. Наверняка он невольно сравнивал себя, подтянутого, плечистого, атлетично-красивого, с расплывчато-нефигуристым чудаковатым очкариком.

— Будешь проходить мимо, — почти не разжимая губ, произнес Володя, — улыбнись и скажи: «Приветствую вас».

— Приветствую вас, — улыбаясь «интеллигентно», проще говоря, ущербно-идиотски, послушно повторил Боря, слегка кланяясь лейтенанту.

— Здравия желаю, — откликнулся тот привычно. Рука его автоматически пошла к шапке, но изменила направление. Лейтенант поправил воротник форменной куртки и сказал: — Здравствуйте. Конечно. Грешно издеваться над убогими. Боря потянул дверь подъезда, и одновременно с этим кто-то толкнул ее изнутри. На лицо лейтенанта словно набросили вуаль идиотской восторженности. Из гулкой темноты подъезда выпорхнула белобрысая стройненькая девчоночка. Боря знал ее. Она жила на втором этаже. А лейтенантик уже сиял, как начищенный пятак. Девчоночка бормотнула Боре «Здрась» и юрко ухватила своего мускулистого кавалера под локоть. Они пошли по двору быстро и в ногу.

— А? — спросил Боря, глядя вслед удаляющейся парочке. — Как тебе? Хороша?

— Симпатичная, — отозвался Володя задумчиво и глухо. Он мгновенно изменился. В нем не осталось и капли той силы, которая присутствовала две секунды назад.

— Может, заняться ею, когда все кончится? А? Как думаешь? Боря улыбнулся и покосился на собеседника.

— Оставь меня в покое, — вдруг резко ответил тот, но тут же снова сбился на плаксивость. — Это не смешно.

— Да? — Боря зло усмехнулся. — Ну, если это не смешно, то тогда, наверное, смешно бросать меня на произвол судьбы перед каким-то зачуханным ментом, да? Это, по-твоему, смешно?

— Если ты еще раз повысишь тон или скажешь «наверное», — истерично, зажмурившись, выпалил Володя, — я уйду и никогда больше не вернусь.

— Ты не уйдешь, — огрызнулся Боря, нажимая кнопку вызова лифта. — Мы оба это знаем. Кстати, насчет тона, ты сам виноват. Меня вполне могли поймать.

— А разве ты не на это рассчитывал?

— Но не сейчас, — ответил Боря жестко. Как раз открылись двери лифта, и они вошли в кабину. — Еще рано.

— Рано, — обреченно согласился Володя.

— Между прочим, порадуйся. Ты сегодня спас жизнь человеку. Володя встрепенулся, посмотрел на Борю. Лицо его осветилось надеждой.

— Ты не убил ее? Боря захохотал, громко и счастливо:

— Не-ет. Ее-то я как раз убил. Ее я убил, да так ловко, что она даже пискнуть не успела. В глазах Володи погас огонек ожидания. Он снова помрачнел и уставился на Борю из-под тонких бровей.

— О ком ты тогда говоришь?

— Об этом придурке. — Боря пошлепал ладонью по плечам и показал два оттопыренных пальца. — Как, по-твоему, что мне пришлось бы сделать с ним и его подругой, если бы этот урод полез ко мне со своей идиотской «ксивой», а?

— Н-не знаю.

— Посмотрите-ка на него, — язвительность в голосе Бори стала резкой, как бритва. — Он не знает. Не знает! Ты меня удивляешь. — Володя потупился. — Теперь даже дети знают такие вещи. А уж тебе с твоим умищем и подавно надо бы знать. Попытайся отгадать с трех раз. Даю наводящий вопрос: что у меня в сумке?

— Вещи. Володя отвел взгляд, а Боря снова загоготал. Ему нравилось происходящее. Он ненавидел своего сожителя. Ненавидел, потому что зависел от него. И эту свою ненависть ему приходилось выплескивать, чтобы не сойти с ума. А еще Боря чувствовал, что, если позволит этому дохляку Володе выпрямиться, перестанет подавлять его как личность, тот, пожалуй, сам раздавит его, Борю. Выпрямится и раздавит. Не в прямом, конечно, смысле. Но найдет способ загнать Борю в ловушку.

— Вещи, — повторил Володя, отстраняясь.

— Какие именно вещи?

— Плащ, перчатки…

— Плащ, перчатки и нож, — закончил Боря за него.

— Да. И нож, — обреченно подтвердил тот. Кабина лифта дрогнула, остановившись. Боря спокойно вышел, роясь на ходу в карманах, отыскивая ключи. Володя покорно шагал за ним.

— И ты говоришь, будто не знаешь, что делают в таких случаях? — вещал, не оборачиваясь, Боря. — Разве ответ не напрашивается сам собой? — Он вставил ключ в замочную скважину, повернул четыре раза. Щелкнул, открываясь, замок. Боря посторонился, пропуская вперед своего «забитого» спутника. Сам неторопливо вошел следом. — Иногда на тебя бывает жалко смотреть. Давай.

— Что? Боря стянул куртку. Забросил в ванную сумку с окровавленными вещами, заткнул слив и пустил воду.

— Садись, устраивайся поудобнее, — гаркнул, перекрывая шум воды, бьющей в фаянсовую стенку ванны. Ритуал уже стал привычным. Боря усаживал Володю в кресло и подробно, в деталях, рассказывал ему о том, как расправился с очередной жертвой. Володю это мучило. В такие минуты он выглядел, как ипохондрик Родион, вспоминающий умерщвленную посредством топора бабульку. Впрочем, Боре не было дела до душевных мучений приятеля. Сам он получал от этих рассказов непередаваемое удовольствие. Вытянув из сумки плащ, Боря взял кусок мыла и принялся старательно намыливать ткань. Он знал, что сейчас Володя, с обреченностью приговоренного, поднимающегося на эшафот, прошаркал в комнату и рухнул в могучее, обитое плюшем кресло. Боря набрал в грудь побольше воздуха и… начал рассказывать.

* * *

Без пяти двенадцать Маринка уже входила в свой крошечный кабинетик. Сменщица — закаленная в телефонно-любовных «баталиях» бой-баба, малярша, рельсоукладчица, с дивным, похожим на лепесток орхидеи, голосом, — заканчивала «обслуживать» очередного клиента, томящегося бессонницей и неразделенной любовью. Между томными стонами и сдавленным, на выдохе: «Да, еще-еще», она подмигнула Маринке. Та улыбнулась в ответ. Забавно наблюдать со стороны за работой телефонной «барышни». А что настроение у нее препаршивое, так это надо за дверью оставлять. Они ведь как актеры: вышел на сцену — о болячках забудь. На пике «страстной любви» сменщица потянулась за сигаретой и состроила гримаску — «достало». Маринка сняла пальто, присела на диванчик, вопросительно двинула бровями: «Скоро?» Сменщица закатила глаза и прошептала одними губами, беззвучно, зато вполне отчетливо: «Х… его знает». Не стеснялась она в выражениях. Маринка невольно засмеялась. Охи-вздохи продолжались еще минут пять. Наконец сменщица положила трубку, повернулась и громко, с непередаваемым выражением, заявила:

— Заводной, б… Четверть часа мурыжил, представляешь? Лучше бы бабу себе нормальную нашел.

— Тогда бы мы с тобой остались без работы, — ответила Маринка. — Сергей Сергеевич здесь?

— Умчался, наверное, благодетель. — Сменщица налила из термоса кофе, отхлебнула, закурила с наслаждением, поинтересовалась: — А что такое?

— Он мне такси обещал оплатить.

— Мне тоже. Я с него стребую, — заявила она уверенно, и Маринка ни на секунду не усомнилась, что действительно стребует. В отличие от нее. Сменщица откинулась на диван, выдохнула шумно: — Фу-у-у. И после такого, — «выстрел глазками» в телефон, — да к мужу! А он как полено, повернется ж…й и сопит в две дырки. Как быть, а, подруга? Выход один — е…я приличного искать. Чтобы уж не ходить, как сикуха тринадцатилетняя. На фиг мне такой мужик нужен? Ни денег от него, ни траханья. Верно? Маринка пожала плечами. Сменщица была женщиной странноватой. К жизни относилась философски. В смысле, пинала ее, жизнь, под зад. Не унывала и прибегала к ненормативной лексике, а проще говоря, к мату, при любом всплеске эмоций, независимо от причин.

— Ладно, поплыву я, — заключила она. — Еще такси ловить. В наше-то Митино сейчас не каждый повезет. Серега, скотина. Дорого ему мое дежурство обойдется. На панели телефона в очередной раз вспыхнула лампочка, замигала призывно. Сменщица, натягивая кожаное пальто, усмехнулась и, сообщив: «Твоя очередь, подруга. Становись в позу, иметь будут», — засмеялась, безумно довольная собственной, вполне соответствующей ситуации, хотя и солдафонской шутке. Местный юмор был довольно однобоким, что называется, «с уклоном в…». В основном «цепляли» сексуальную несостоятельность сильного пола да обсуждали забавные случаи «из практики». Маринка заняла «рабочее место» и, уже потянувшись за трубкой, кивнула на прощание уходящей сменщице.

— Давай, давай, — засмеялась та, открывая дверь, — клиент простынет.

— Я ждала тебя, — стандартно начала Маринка. Фраза годилась как для «новичков», так и для «повторюшек».

— Серьезно? Это был вчерашний «странный» клиент. Телефонный убийца. Пепел сгоревшей бумаги. Столько голосов, но этот запомнился особо. То ли перерыв был слишком маленьким, то ли голос слишком необычным.

— Значит, ты меня ждала. Почему?

— Ты мне понравился, — Маринка усмехнулась. Хорошо, что она слегка приняла на вечеринке. Иначе говорить было бы противно. А так вроде бы и ничего.

— Чем?

— Ты не похож на других.

— Я не похож на других, — медленно повторил он и после паузы поинтересовался ровно: — Как ты называешь себя сегодня? Ладно, подумала Маринка. Хочешь менять правила на ходу, будем менять. Этот человек звонит сюда не ради «телефонной любви». Отнюдь. Ему нужно что-то другое. ЧТО, она не понимала да и не горела желанием, но, раз он позвонил, пусть разговаривает. Занимались они любовью или нет, дирекцию фирмы не волнует. Важно, что человек позвонил. Счетчик включен. «Тайм из мани», как говорят англичане. Не самые глупые, кстати, ребята. В их фирме, да еще, пожалуй, в МГТС, сия пословица обретает буквальный смысл.

— Вчера звали Аллой, — ответила Маринка. — Хотя, если мне не изменяет память, вчера я умерла.

— Алла умерла, — подтвердил незнакомец. — Но при чем здесь ты?

— Насколько я помню, речь шла обо мне.

— Не-ет, — он усмехнулся. — Ты жива-здорова, сидишь у телефона, а Алла лежит в морге.

— Действительно? Маринка невольно напряглась. Незнакомец говорил иначе, чем прошлой ночью. Сегодня он не пытался ассоциировать ее с другой женщиной. Напротив, подчеркивал, что именно она, Маринка, включена в какие-то его игры. И как понимать последнюю фразу? Что это? Грубая угроза? Или, может быть, разговор — своеобразная патологическая «прелюдия» к телефонной любви?

— Разумеется. Так как ты называешь себя сегодня?

— Какая разница? Тебя ведь интересует не мое имя?

— Конечно, нет, — он засмеялся. — Я и так его знаю. Я знаю о тебе даже больше тебя самой. Точнее, я знаю о тебе все.

— И как же меня зовут? Он не мог знать ее имени. Согласно договору, заключенному с фирмой, дирекция не имела права раскрывать данные своих работниц кому бы то ни было без их на то письменного разрешения. Маринка же такого разрешения не давала.

— Что ты молчишь? В ее голосе послышалось торжество. Не знает и тянет время. Пытается то ли отгадать, то ли сделать одному ему понятные умозаключения.

— Думаю, — ответил незнакомец. — Как же тебя зовут? Наташа? Галина? Люба? А может быть, Марина? Марина… допустим… Рибанэ. А что? По-моему, вполне подходящее сочетание. Марина Рибанэ. Звучит. Он снова засмеялся, и от этого смеха по Маринкиной спине пробежали мурашки. Это уже не было похоже на шутку. Более того, это были даже не телефонные угрозы, что случается, и не психически неполноценный «клиент». Дело обстояло куда серьезней. Незнакомец действительно знал ее. Фамилия. Он назвал фамилию. Рибанэ — гораздо менее распространенная фамилия, чем, скажем, Иванова, Петрова или Сидорова. Вероятность простого угадывания равна нулю целых и нулю десятых.

— Кто вы такой? — спросила Маринка, чувствуя, как в груди поднимается мутная волна то ли страха, то ли паники. — Что вам нужно?

— Тебе трудно это понять? — В голосе незнакомца вновь начал разгораться огонь. — Я считал, что ты умнее тех, остальных.

— Каких «остальных»?

— Других. Тех, которые были, и тех, которые будут.

— В каком смысле?

— В прямом. Было шесть, осталось пять. — Огонь в его голосе набрал силу и теперь полыхал пожаром. В нем сплавились торжество и ненависть. Вместе с тем тон незнакомца оставался на удивление ровным. — Ты в самом низу. У тебя есть еще неделя. Постарайся потратить ее с толком. Короткие гудки. Маринка почувствовала, как капля пота стекла от виска по щеке. Она положила трубку на рычаг. Ей стало страшно. Как назло напарница ушла. Посидела бы еще пять минут, попила кофе, можно было бы обсудить с ней этот странный звонок, но… Маринка не знала, что ей делать. Верить или нет сообщению о смерти неведомых ей женщин. Возможно, это — блеф. Просто какой-нибудь ненормальный получает удовольствие, пугая других. Встречается ли такая форма психических расстройств? Господи, какая чушь. Маринка едва не засмеялась. Конечно, никого звонивший не убил и убить не мог.

— Психопат чертов, — пробормотала она с облегчением. Это всего лишь дурацкая шутка. Ну зачем бы убийце — настоящему убийце — звонить ей? Ведь, если она сообщит о странном незнакомце в милицию, не составит труда установить его адрес. По номеру телефона. Номер-то фиксируется! Что с того, что она не запомнила время звонка? Наверняка его не сразу соединили. Значит, ему пришлось бы звонить несколько раз, слушать голос, а затем вешать трубку. Нужно только проверить, с какого номера звонили несколько раз подряд. Кстати, хорошо бы пойти к Сергею Сергеевичу и поинтересоваться, откуда этот ненормальный «шутник» узнал ее имя и фамилию. Впрочем, ей-то понятно откуда. От драгоценного Сережи. Сергея Сергеевича Каляева. Больше неоткуда. Странно, Маринка не ощущала ни злости, ни раздражения. Только облегчение. Если хорошенько подумать, любому, даже самому невероятному происшествию можно найти рациональное объяснение. Ничего страшного не произошло. Маринка потянулась за сигаретами. В этот момент замигал световой индикатор на телефонном аппарате. Очередной клиент или же… Помешкав секунду, она сняла трубку.

* * *

Труп лежал посреди беседки. Обнаженное тело восково, мертвенно-серо белело в лучах переносных софитов, провода от которых тянулись к двухэтажному зданию детского сада. Руки мертвой девушки разбросаны крестом, ноги вытянуты. Явно искусственная поза. На дощатом полу большая лужа темной, загустевшей крови. Отрезанная голова лежит сантиметрах в пяти от тела. Вокруг столпились люди — местные ребята из патрульно-постовой службы, судебно-медицинский эксперт, криминалист, седоголовый мужчина в штатском, очевидно, следователь из районной прокуратуры, оператор с видеокамерой, понятые. Отдельно, чуть в стороне, участковый снимал показания с троих подростков, подсвечивая себе электрическим фонариком. По обеим сторонам от мальчишек «несли караул» двое бдительных патрульных с резиновыми дубинками в руках. Заметив приближающегося Волина, угрюмый сержант-пэпээсовец торопливо зашагал навстречу.

— Так, — негромко и веско начал он, — гражданин, попрошу покинуть место происшествия.

— Все нормально, сержант, — Волин предъявил удостоверение.

— Что у нас тут?

— Убийство, — коротко ответил тот. — Похоже, с изнасилованием. Они вместе вошли под крышу беседки.

— Это кто? Штатский недовольно повернулся к Волину. Тот понимал следователя. Неприятно, когда посторонние лезут в твое дело. А Волин был здесь, как ни крути, посторонним. В чужом-то районе. Хотя… Теперь дело передадут в Следственное управление МВД, подумал он. Обычно серийными убийствами занимается Петровка. Слишком уж велик разброс мест происшествия. Скорее всего здесь все закончится тем же. Волин представился. Штатский посмотрел на него без приязни и потребовал предъявить удостоверение. Убедившись, что перед ним действительно коллега, вздохнул, поглядел на обезглавленный труп и сообщил:

— Нам только этого не хватало.

— Девушка не изнасилована, — негромко сообщил медик, осматривая труп.

— Вы уверены? — быстро спросил Волин.

— Молодой человек, — эксперт даже не повернулся, продолжал заниматься делом. — С абсолютной уверенностью я смогу сказать это только после вскрытия, но, как правило, при изнасиловании остаются следы в виде царапин, рваных ран и кровоподтеков. В конце концов, остается сперма убийцы. В нашем случае никаких следов физического насилия нет. Когда эту девушку убивали, она даже не сопротивлялась. По крайней мере, под ногтями нет фрагментов крови или кожи. На губах и в ротовой полости кровь присутствует, но она той же группы, что и кровь убитой. Очевидно, это результат внутренних кровотечений.

— Вам что-то известно? — насупился седоголовый, поворачиваясь к Волину. — Если да, я хочу знать, что именно.

— Три дня назад на нашем участке произошло похожее убийство, — ответил тот.

— Ну и что? — Седоголовый несколько секунд смотрел на него в упор, а затем невесело усмехнулся. — Думаешь, эти пацаны кочевали по разным районам и убивали девчонок?

— При чем здесь пацаны?

— При том, что это, — он двинул подбородком в сторону трупа, — их рук дело.

— Ты серьезно так считаешь?

— Куда уж серьезнее. У них в карманах обнаружены деньги и ценности убитой девушки. Часики там, сережки, трали-вали. На вещах кровь. — Седоголовый хмыкнул и скривился, не скрывая отвращения. — Хочешь еще поспорить?

— Хочу, — ответил Волин, не понимая враждебности коллеги.

— Ну, валяй, спорь, — безразлично пожал плечами седоголовый.

— Как, по-твоему, им удалось убить девушку и при этом не извозиться до самых ушей в крови?

— Все просто. Судмедэксперт сказал, что, помимо колото-резаных ран и отчлененной головы, других телесных повреждений не обнаружено. О чем это говорит? О том, что убитая знала убийцу, пошла с ним — или, что вероятнее, с ними — в этот садик и даже не сопротивлялась. А пацаны эти, между прочим, с убитой хорошо знакомы и даже не скрывают этого. Что же касается крови, то наверняка у них на руках были перчатки. — Седоголовый снова кивнул на стоящих в стороне подростков: — По прибытии наряда ППС пытались скрыться. В смысле, перелезали через забор. Мотив, как говорится, «на лице». Выпили ребятишки, захотели поразвлечься, пригласили девушку. Потерпевшую то есть. Она отказалась с ними «перепихнуться». Тогда они ее убили и решили расчленить труп, чтобы спрятать части тела в разных местах и таким образом запутать следствие. Но тут, к счастью, как раз появился наряд. Парни, ясное дело, сдрейфили и попытались удрать, да не тут-то было. Взяли всех троих, как миленьких.

— Именно троих?

— Ну, может, кто-нибудь и ушел, не знаю. — Седоголовый покосился на подростков и добавил: — Пока не знаю. Но выясню в ближайшее время. Волин тоже повернулся к подросткам. Обыкновенные мальчишки, лет семнадцати. Хотя, наверное, на деле им несколько меньше. Они сейчас все такие… акселерированные. Но бледные, поняли уже, во что влипли.

— Орудие убийства нашли? Перчатки? — спросил он. — Хоть что-нибудь, кроме ценностей? Седоголовый поморщился:

— Нет, но это ничего не значит. Они вполне могли выбросить и нож, и перчатки. Мои парни прочесывают территорию по ту сторону забора.

— Одежду убитой девушки обнаружили?

— Конечно. Вещи они бросили вон там, — седоголовый указал на темный закут между забором и беседкой.

— Отпечатки сняли? Седоголовый усмехнулся неприязненно, ответил, не скрывая сарказма:

— Слушай, кто здесь старший? Может, ты? Так бери дело в свои руки. Подожди только, пока я уволюсь, а ты получишь официальный перевод. Волин смотрел на него в упор. Штатский не собирался делиться с ним информацией, это ясно. Но вовсе не из жадности, а потому, что никакой информации у него не было. Не было отпечатков пальцев, не было орудия убийства, не было окровавленных перчаток.

— Кто вызвал наряд?

— Ночной сторож. Он дежурит в помещении детского сада. Заметил, что кто-то разгуливает по территории, вот и вызвал.

— Показания со сторожа уже сняли?

— Слушай, у меня, между прочим, народу не дивизия здесь. Снимем, когда время придет.

— Понятно.

— Что понятно-то?

— Все. В общем-то, Волин действительно понял стратегию поведения седоголового. Понял, почему тот не слишком обрадовался присутствию постороннего и тем более известию о похожем убийстве. Рушилась стройная версия. Пропадала большая жирная галочка в отчете, причем в графе «раскрытые убийства». Неудивительно, что тот испытывал чувство досады. Волин подошел к подросткам, скомандовал стоящему рядом сержанту:

— Дай фонарь. Сержант вопросительно посмотрел на седоголового и, поскольку тот не отреагировал, протянул фонарь. Волин щелкнул кнопкой. Яркий луч ударил под ноги подросткам. Белое пятно быстро проползло по кроссовкам, по джинсам, по курткам…

— Подняли ноги и показали мне подошвы, живо. — Подростки послушно поднимали ноги, демонстрируя обувь. — Теперь вытянуть руки перед собой. — Те вытянули руки. Волин сосредоточенно осмотрел дрожащие пальцы, ногти, лацканы и обшлага курток. Выключил фонарь, спросил, глядя в белые пятна лиц: — Кто из вас его видел? Все трое? Или кто-то один?

— Все вместе, — пробормотал плечистый рыжий парень.

— Что вы-то здесь делали?

— Это… выпить зашли. Чтобы, значит, это… никто не мешал.

— Когда заметили убийцу?

— Ну, когда они пришли, сразу, — взял слово второй парнишка, — худенький, щуплый интеллигент. — Мы вон там сидели, — он повернулся и указал на темную беседку.

— Девушка сама шла? — продолжал допытываться Волин. — Убийца не тащил ее?

— Нет, — твердо ответил интеллигент. — Она сама.

— Эти двое сразу прошли в беседку?

— Сразу, — паренек шмыгнул носом. — Они так шли, ну… как будто гуляли. Мы подумали, что… просто… ну…

— Думали, он ее трахать собирается, — проворчал третий. — Хотели поржать.

— Зачем забрали кошелек, часы, ценности? — жестко поинтересовался Волин.

— Так это… — рыжий смутился. — Подошли посмотреть, а она уже того… готовая, короче. А портмоне, часы и сережки… это… лежат вместе с ее одеждой. На этом… на перилах, в общем. Ну и… мы подумали, ей уже не понадобится. Взяли, одним словом. А тут это… машина как раз. Мы шугнулись, полезли через забор. Да ваши догнали. Седоголовый хмыкнул, неопределенно шевельнул бровями, прокомментировал громко:

— А ты думал, они тебе что-нибудь другое расскажут? Им только дай — столько лапши на уши понавешают, год снимать будешь. Волин выключил фонарик, протянул сержанту, пробормотал:

— Значит, так, сержант, позовите сторожа, — затем повернулся к участковому: — Теперь вы, лейтенант. Сейчас займитесь составлением словесного портрета убийцы. Понятно?

— Так точно, — ответил тот. Волин подошел к седоголовому:

— Это не они. Хочется тебе или нет, а мальчишек придется отпустить.

— Почему это?

— Потому что на их одежде нет следов крови. И на обуви нет. И на руках.

— И что с того?

— Ничего. Тебя их адвокат живьем сожрет и не подавится. Посмотри на лужу. Она слишком большая. Кровь натекла равномерно, по обе стороны от трупа. Это означает, что тело положили на спину и больше не трогали. Убийца не смог бы раздеть девушку и отрезать ей голову, не наступив в кровь.

— Серьезно? — седоголовый указал на большую лужу крови, чистую, без единого отпечатка. — Как видишь, ИМ это удалось. Девушка раздета, голова отрезана, но следов, однако, нет. Пацаны эти говорят, что убийца якобы прошел к воротам вокруг детского сада. Но и на асфальтовой дорожке тоже нет отпечатков обуви. Так что… — он многозначительно ухмыльнулся. — Никакого убийцы не было, если, конечно, этот парень не Карлсон с пропеллером в заднице.

— На луже следы есть, — ответил Волин. — Только их уже залило. Экспертиза подтвердит, увидишь. И на дорожке они должны быть. Просто твои люди невнимательно смотрели.

— Мои люди всю дорожку носом перерыли, — оскорбился тот. — Можно новый асфальт класть. Следов там нет.

— Должны быть. Нужно осмотреть еще раз. Седоголовый огляделся по сторонам, затем тяжело уставился на Волина, спросил тихо, сквозь зубы:

— Чего ты хочешь, а? Чего тебе нужно? Твое-то какое дело, возьмем мы этих заср…ев или отпустим? Своих забот мало? Вот поезжай и займись работой в своем районе, а в наши дела не лезь. Волин тоже понизил голос, ответил в тон, зло и сдавленно:

— Слушай меня внимательно, коллега. Ты можешь, конечно, сейчас взять этих ребят под стражу, отвезти в отделение и «получить» от них «чистосердечное», затем «найти» нож и окровавленные перчатки. На их одежде и обуви могут вдруг «обнаружиться» пятна крови убитой девушки. Убийство с отягчающими — это верная «пятнашка» всем троим. А то и под «вышку» покатятся. Но девчонку убили не они, и тебе это известно не хуже, чем мне. А потом мы поймаем настоящего убийцу. Не знаю, будет ли стыдно тебе, но мне не нравится, когда кто-то говорит: «Менты, суки, гребут всех, кто под руку попадает». Понимаешь?

— Ну и что? — седоголовый с вызовом уставился на него, однако голоса не повышал, и это было хорошо. Значит, не знало его «окружение» о планах «главного», не решил еще следователь, что ему делать. И слава богу.

— Давай не станем совершать опрометчивых шагов, коллега, — предложил ему Волин и… подмигнул. Седоголовый несколько секунд смотрел на него, затем засмеялся:

— Ну черт с тобой. Раз у вас похожее убийство, значит, дело скинут в Городскую прокуратуру или, на крайняк, в Следственное управление. Создадут сводную группу. В общем-то, мне плевать, главное, что у нас его заберут. «Висяк» с возу, как говорится. Не пойму только, зачем тебе это нужно?

— Да так, знаешь. Интересно.

— Ну раз интересно… — седоголовый развел руками. — Только есть одно условие.

— Давай.

— Значит, так, — седоголовый кивнул на троих подростков, заговорил тихо, деловито и быстро: — Эти пацаны мои, мол. Не знаю уж, помогут они тебе или нет, но если помогут, то ты в отчете укажешь, что, мол, удалось выйти на след убийцы благодаря проявленной бдительности товарища такого-то из такой-то районной прокуратуры. Ну и заодно отметишь всестороннюю помощь и поддержку. Идет?

— Лады, — согласился Волин.

— Внеочередное за это, конечно, не дадут, но благодарность и премию — обязательно, — продолжал улыбаться седоголовый.

— Нет вопросов, старик. Если поймаем — обязательно укажу.

— Ну и хорошо. Тогда работай, сыщик. Командуй. Он деликатно отошел в сторонку. Благо что подбежал сержант. Посмотрел вопросительно на седоголового. Тот кивком указал на Волина:

— Докладывай, сержант.

— Значит, так. В помещении тихо. Огней нет. На стук никто не отзывается. Похоже, внутри никого. Волин повернулся к седоголовому:

— Можно вызвать заведующего детским садом?

— Только не заведующего, а заведующую. Женщина у нас тут работает. А в принципе запросто, — ответил тот. — Сержант, бери патрульную машину и пулей за заведующей. Адрес выясни у участкового. И чтобы через десять минут были здесь.

— Так точно. Сержант потрусил вдоль здания к железным воротам, а Волин повернулся ко второму патрульному:

— Необходимо еще раз тщательно осмотреть дорожку и клумбу. Патрульный кивнул:

— Хорошо. Волин отметил: не «так точно», а «хорошо». Не признавал его патрульный. Да и согласился неохотно. Неприятная работа, от которой нельзя отказаться. Что-то вроде субботника. Плевать. Главное, чтобы сделал. Волин поднялся по деревянным ступеням веранды, подошел к телу. Остановился у границы кровавого пятна, спросил криминалиста:

— Что скажете?

— В принципе все более-менее ясно. Сначала он, стоя за спиной жертвы, перерезал ей горло. Брызги крови долетели до перил, а ведь здесь никак не меньше трех метров. Потом, очевидно, для верности, несколько раз ударил ножом в грудь и шею, после чего отчленил голову от тела. Несомненно, убийца обладает необходимыми навыками обращения с ножом. Думаю, он совершал что-либо подобное и раньше.

— Мясника исключаете? — предположил седоголовый. Криминалист обернулся, посмотрел на него немного рассеянно, кивнул:

— Нет. — Подумал и добавил: — Хотя это маловероятно, конечно. У человека и коровы сложение все-таки разное. Да и пользуются мясники в основном топорами. С другой стороны, кто может помешать мяснику оставить топор и научиться «работать» ножом?

— Это он, — пробормотал Волин. — Это снова он. — Поинтересовался: — Отпечатки пальцев удалось получить?

— Н-нет, — криминалист грустно покачал головой. — К сожалению, ни одного четкого отпечатка. Этот тип носит резиновые перчатки. И вы, пожалуй, правы. Убийца должен был наступить в кровь. Придется поработать, но, надеюсь, нам удастся «проявить» отпечаток. Волин посмотрел на седоголового:

— Я рассчитываю на вашу помощь, коллега.

— О чем речь, — ответил тот. — Как только, так сразу. Заурчал у ворот «УАЗ». Из темноты во двор ударили лучи фар. Они скользнули по темному зданию детского сада. Проползли по голым стволам диких груш и яблонь, по сырым кустам сирени.

— Ну, наконец, — пробормотал седоголовый. Двигатель смолк. Громко и отчетливо хлопнули дверцы. На дорожке, под одиноким, невероятно ярким фонарем проплыли два темных силуэта: подтянутый — сержанта и размытый, бесформенный — заведующей.

— Резкая бабенка, — предупредил Волина седоголовый. — Ты учти. С ней надо аккуратно, не то раздавит. Броненосец «Потемкин», а не женщина. Энергии и напора — на троих. Сержант и заведующая приблизились. Дама оказалась не просто большой — гигантской. От нее веяло танковой мощью, гастрономным хамством и упрямством стенобитной машины.

— Так. Что здесь происходит? — с пяти метров дала она первый «залп». — В чем дело? Волин смотрел на нее из-под бровей. Знал он эту породу. Приходилось сталкиваться.

— Аркадий Николаевич Волин, следователь районной прокуратуры, — представился он, не уточняя, какого именно района. — Как вас зовут? Валентина Дмитриевна? Отлично. Валентина Дмитриевна, пройдите, пожалуйста, на веранду. Вот сюда. Позвольте, я вам помогу. — Волин впился пальцами в округлый монолитный локоть, потянул заведующую за собой. — Сюда, пожалуйста. Заведующая поднялась по ступенькам и тут же увидела труп. Охнула странно, с задыхающимся хрюком, замерла, оглянулась, спросила не то у Волина, не то у окружающих вообще:

— Что это?

— Труп, с вашего позволения, — ответил холодно Волин. — Женский труп.

— Как он здесь оказался?

— Это мы и собираемся выяснить. Заведующая проглотила фразу, переварила, тараща пустые глаза на обнаженное, окровавленное тело, затем поинтересовалась:

— А кто все это будет убирать?

— Что именно?

— Ну… вот это, — она ткнула пухлым пальцем в кровавое озерцо. — Это ж завтра дети придут. Как им тут гулять, играть?

— Хороший вопрос, — пробормотал не без сарказма криминалист. — Действительно, как? Заведующая снова смолкла, запыхтела, очевидно, прикидывая расстановку сил: кому убирать и какое время это займет.

— Поручите сторожу, — предложил Волин. — Он у вас все равно всю ночь сидит, ничего не делает.

— Нету. Уволила я его. Пил, зараза, по-черному. И деньги не выделяют на сторожей, — огрызнулась женщина с таким видом, будто именно Волин споил несчастного сторожа, а заодно и зажал деньги, предназначенные ценному работнику.

— Давно уволили? — осведомился тот деловито.

— Недели две уж будет. Волин повернулся к седоголовому:

— А? Слышал? Недели две.

— Тогда кто вызвал милицию? — озадачился седоголовый.

— Он сам. Убийца.

— Зачем?

— Хотел, чтобы вы нашли труп.

— Зачем?

— Возможно, затем, чтобы контролировать ситуацию. Допустим, он хочет точно знать, когда и при каких обстоятельствах обнаружено тело.

— Нет, ну а убирать-то кто будет? — повысила голос заведующая. — Я что, должна среди ночи сюда людей тащить?

— Песком закидаем, — пообещал седоголовый через плечо. — А с утра ваши люди заметут.

— Да, заметешь тут, — возмущение вылилось ревом корабельного гудка. — Тут заметать неделю. Капремонт придется делать. Это ж поди впиталось уже все, — брезгливый тычок в сторону кровавой лужи. — Вон сколько натекло.

— От нас-то вы чего хотите? — огрызнулся раздраженно седоголовый, оборачиваясь. — Чтобы мы это вымыли?

— Я не знаю, кто это будет мыть! — без паузы, сардонически вторил ему корабельный гудок. — Я знаю, что детям нужно где-то играть!

— Сил моих больше нет. — На лице седоголового отразилось отчаяние. — Сержант, проводите гражданку до ворот.

— Кстати, — Волин взглянул на участкового лейтенанта, — где тут ближайший телефон-автомат?

— У остановки, на углу, — ответил участковый.

— Нужно осмотреть все ближайшие телефоны-автоматы и снять отпечатки пальцев.

— Надо же, — седоголовый посмотрел на Волина с уважением. — Я вот не допер. Тот пожал плечами:

— Я допер, ну и что? Убийца — человек осторожный. И отпечатков своих скорее всего он нам не оставил, но проверить надо.

— Обязательно, — согласился седоголовый.

* * *

Во сне Боря вновь проваливался в алкогольный дурман, в запах дешевых папирос, сырости и тлена. Его мутный разум сжимался до размера пуговицы. Детский мирок, уродливый, словно сгоревший лес под луной, быстро заполнялся страхом и жгучей ненавистью. Разговоры клочьями всплывали в прокуренной темноте. Боря хотел сжаться, подтянуть колени к подбородку, но не мог. Он не контролировал собственное тело. Так случалось всегда после ПЛОХОГО поступка. За плохим поступком следовало неотвратимое наказание. Страх, не ледяной, а испепеляюще-горячий, обжигал лицо, руки и грудь. Бесплотный, но от этого не менее ненавистный голос резанул по глазам, заставив зажмуриться:

— Ты опять это делал? Да? Я все знаю. Ты снова это делал? Боря превратился в муравья, в пылинку, в микроба. Незаметного, безвольного, терзаемого лишь инстинктом выживания. Он должен спастись. А для этого нужно только молчать.

— Сколько раз тебе говорить: этого делать нельзя! Запрет впитывался в кровь, однако какая-то часть истерзанного Бориного «я» отказывалась повиноваться. Она была сильнее. Наверное, потому, что ей ничто не угрожало. Эта часть существовала сама по себе, вне страха. Она вообще была вне Бориного мира. Боря ненавидел ее не меньше, а может быть, и больше, чем весь этот несправедливый мир. За нее он расплачивался унижением и болью. По ее вине все происходило.

— Ты снова это делал? Я тебя отучу этим заниматься! Страх разрастался, накрывая весь мир, словно черное истлевшее одеяло. Вранье, что под одеялом можно спрятаться от беды. Нельзя. Одеяло — это всего лишь прямоугольный кусок байки или простеганной ваты. Разве оно может защитить хоть от чего-нибудь? Тем более от беды. От беды спрятаться нельзя. Боря рано это понял и, поняв, усвоил на всю жизнь. Но каждый раз все равно прятался под одеяло с головой, надеясь на чудо. И каждый раз чуда не происходило. Он чувствовал, как уверенная рука собрала одеяло в горсть, рванула, открывая его тщедушное голое тело. Черный чудовищный силуэт на фоне тускло-желтого прямоугольника дверного проема. Это был монстр. О нем не знал никто: ни мать, ни сестра, ни отчим. Он появлялся только в те вечера, когда Боря совершал плохой поступок. Монотонные голоса, доносящиеся из кухни, становятся чуть отчетливее. Фигура, горой нависающая над диванчиком, покачивается. Голос на самом деле вовсе и не голос, а жаркий сдавленный шепот-рык:

— Значит, опять за свое, да? Значит, опять? Боря распахивал рот, чтобы что-то сказать, но не мог выдавить ни единого звука. Шершавый, сожженный страхом язык царапал небо. Последнее, что он воспринимал, — широкую, шершавую лапу, ложащуюся на его лицо, закрывающую нос и разверстый в беззвучном крике рот. Больше не было ничего, кроме боли, ужаса и стыда.

* * *

— Нашел, — сержант выглядел запыхавшимся, взволнованным, но довольным.

— Что нашел-то? — прищурился седоголовый.

— Отпечаток. Похоже на кроссовку. Вон там, под стеной здания, полоска асфальта. Так он прошел по ней.

— «Он прошел по ней», — передразнил седоголовый. — Кто прошел по ком?

— Убийца прошел по дорожке, — простодушно поправился сержант.

— След четкий? — поинтересовался Волин, старательно подавляя зевок. Все-таки вторая бессонная ночь пошла.

— Не очень, — ответил патрульный, добросовестно пожимая мускулистым плечом. Волин обернулся к криминалисту:

— Займитесь.

— Конечно, — вздохнул тот. Не улыбалось ему всю ночь здесь торчать. Трудового энтузиазма хватает ненадолго. Спать и кушать хочется независимо от возраста, звания и рода деятельности. Но работа есть работа. Куда от нее денешься. — Разумеется, — подтвердил он.

— Хорошо. Пока вы закончите, мы побеседуем с мальчишками. Во всяком случае, это уже сдвиг. Пусть крохотный, но все-таки. Не такой уж этот парень предусмотрительный. Отпечаток — промашка. Значит, возможны и другие ошибки с его стороны. Надо только внимательно смотреть под ноги. Седоголовый наблюдал за Волиным. Тот правильно оценил взгляд. Понятно, о чем коллеге думалось: слишком много улик удалось «нарыть». С такими уликами уже можно проводить толковые следственные мероприятия. Выстраивать тактический план поиска. Это тебе не мертвый «висяк». Но… пока все эти улики «уплывают» в другой район. Вот и прикидывал седоголовый, а не отыграть ли ему все назад, не погнать ли «пришлого» со «своих земель», не попробовать ли раскрутить дело самому. Помощь — хорошо, похвально, но раскрытая «серийка» — это ведь совсем другой коленкор.

— Что? — спросил у него, упреждая первый удар, Волин.

— Ничего, — седоголовый улыбнулся и покачал головой. — Работай. Участковый уже закончил снимать показания, прятал густо исписанный бланк в папку. Волин остановился рядом, доставая из кармана блокнот и ручку, оглядел подростков. Седоголовый пристроился сбоку и чуть сзади, словно подчеркивая главенствующую роль «чужака».

— Ну что, ребята, рассказывайте, как выглядел этот человек.

— Так… — Участковый глянул на него с удивлением. — Я ведь уже все записал…

— И хорошо, — отреагировал Волин, не сводя взгляда с подростков. — Только ведь пока бумаги официально из района в район перешлют — три года пройдет. — И снова смущенным мальчишкам: — Давайте по порядку. Рост, телосложение, во что одет. Приметы. Цвет волос, глаз, форма лица. Все, что помните. Вперед. Начнем с тебя, — Волин кивнул рыжему. — Что ты видел?

— Так это… Мы ж за кустами сидели и еще… это… темно было, — рыжий смущенно оглянулся на друзей.

— Ну что-то вы все-таки видели?

— Ну, это… что-то видели, конечно. Но хорошо не рассмотрели. Это… ну, вот такой он… — рыжий поднял руку, отмечая рост убийцы. — Примерно. — «Метр семьдесят — метр семьдесят два», — записал Волин. — И еще, в куртке он был и штанах. Или это… в джинсах, может. Потом, значит, плащ надел. Длинный такой.

— Очки у него, — сказал «интеллигент». — В очках он был.

— Отлично, — пробормотал Волин, быстро записывая. — Что-нибудь еще? Возраст? Телосложение?

— Не, — третий паренек потряс головой. — У него куртка такая была, широкая. В ней не поймешь. А насчет возраста — мы же далеко сидели. Лицо толком не рассмотрели.

— Еще сумка у него была в руках, — вновь вступил «интеллигент». — Баул. Черная или темно-синяя. Толком не разобрал. И бейсболка на голове. Он, когда… ну, голову ей отрезал, кепку козырьком назад повернул. — Паренек поднял голову и посмотрел в небо, словно вместо облаков проплывали там обрывки его воспоминаний. — На кепке эмблема какая-то. А еще нож у него такой длинный был, как в фильме ужасов. С острым концом. Это я заметил, когда он уже выпрямился. Нож-то у него в руке был. А плащ он сразу снял и сунул в баул. И еще… Он замялся. Волин взглянул на него внимательно:

— Что?

— Не знаю… Мне показалось, что у него фигура такая… — паренек попытался облечь ощущения в слова. — Такая… странная, что ли.

— Рыхлая? — выпалил седоголовый.

— Может быть, — неуверенно тряхнул головой «интеллигент». — Трудно сказать.

— Почему тебе так кажется? — быстро спросил Волин. Паренек смутился, неуверенно пожал плечами:

— Не знаю. Не могу сказать. Просто показалось.

— Ну ясно, — оборвал седоголовый. — Что-нибудь еще?

— Да все вроде, — ответил рыжий.

— Понятно, — седоголовый махнул рукой. — Все, свободны. Идите по домам. Когда понадобитесь, вас вызовут. — Он с минуту смотрел вслед уходящим пацанам, затем вздохнул: — Насчет фигуры и роста можно смело пропустить мимо ушей. Во-первых, парни успели хорошенько поддать. Это потом уж они со страху протрезвели, а когда их взяли, те еще были свидетели, я тебе скажу. А вот куртка, очки, бейсболка и плащ — это интересно. Это уже факты. Фактики, — он посмотрел на Волина. — Ну что, коллега, будем закругляться? Ты все выяснил, что тебя интересовало?

— Похоже на то, — ответил Волин. — Во всяком случае, я больше ничего не вижу. Подожду, пока эксперт закончит со слепками работать, и поеду. Черт, нет. Едва не забыл. Как зовут потерпевшую-то? Давай я данные запишу…

* * *

Телефонный звонок Маринка услышала еще из-за двери. Чертыхаясь, она сунула ключ в скважину, подергала его вправо-влево, но старенький английский замок упрямо стоял на своем. В том смысле, что отпираться не желал. Маринка снова покрутила ключ. Ничего. Звонок продолжал заливаться издевательски-насмешливо. Это был Мишка. Точно, Мишка, больше некому. Никто из Маринкиных знакомых не держал трубку подолгу. Пять, от силы шесть звонков, а там — не подходит, значит, либо нет дома, либо спит после работы. Опять же, всем известно, что она последнее время живет у Мишки. Если и звонили бы, то именно туда. Мишка же наверняка хотел помириться. Подобные ссоры случались, хоть и не слишком часто. Мишка, как правило, звонил первым, а Маринка, как правило, его прощала. Замок соизволил открыться точнехонько под последнюю телефонную трель. Маринка даже не рванулась к телефону. Остановилась посреди темного коридора. Дома. Строго говоря, эту снимаемую квартиру нельзя было назвать «домом», но она позволяла Маринке чувствовать себя независимой. В достаточной степени. Сменив сапоги на тапочки, она прошла в комнату, огляделась. Странно было вновь оказаться в этой крохотной клетушке после Мишкиных хором. Странно и тревожно. Маринка не приезжала сюда уже месяц, а то и полтора. Даже деньги в последний раз она относила на «ту квартиру», ввиду отменной поддатости как хозяйки, так и сожителя. Чувство тревоги не отпускало. Маринка прошлась по комнате, заглянула в кухню. Что-то было не так. Что-то… Внезапно Маринка остановилась как вкопанная. Она поняла, что именно НЕ ТАК. На телевизоре, на мебели, на дверцах шкафа не было пыли. Либо в их районе — где пыль обычно копилась с фантастической быстротой и в фантастических же количествах — дружно встали все предприятия, а дворники начали мыть улицы шампунем, либо… Маринка растерянно огляделась. В ее отсутствие здесь кто-то был. Хозяйка квартиры, старая опухшая алкоголичка, проживающая у своего синюшного сожителя, конечно, могла заглянуть в поисках спиртного, но с чего бы ей вдруг воспылать страстью к чистоте? Маринка рванула трубку телефона, набрала номер. Слушая длинные, раскачивающиеся в телефонной пустоте гудки, она поймала себя на мысли, что подсознательно ждет голодного клацанья замка за спиной. Напряжение сковало плечи и руки, заставило плотнее сжать трубку.

— Алло? — нетвердо произнес явно «плывущий» голос хозяйки. — Говорите. Слушаю.

— Доброе утро, Вера Алексеевна, — поздоровалась Маринка.

— А-а-а, — хозяйка обрадовалась, алкогольно-туманно, но вполне искренне. — Добрень-кое утро, золотко. Д-добренькое. На этом поток хозяйкиного красноречия иссяк. А Маринка почти физически ощутила, как прорывается сквозь телефонную пустоту свежий водочный перегар. И запах черствеющей хлебной корки и высохшей луковой четвертушки, пришпиленной к тарелке, словно копьем, смятым папиросным окурком.

— Вера Алексеевна, простите, вы не заходили в квартиру в мое отсутствие? Вопрос был глупым. Изначально между Маринкой и хозяйкой существовала договоренность, что вторая не станет приходить в квартиру в отсутствие первой. Хозяйка, однако, не слишком строго соблюдала данный «пакт», но категорически, на пьяном голубом глазу, отрицала все Маринкины «наветы» и «нападки».

— У-о-о-у, — «мутно» тянула хозяйка. — К-как вы мог-гли про-а меня-а… нас… так гово… подумать.

— Вера Алексеевна, голубушка, — натянуто прервала пьяные излияния Маринка. — Я не думаю, я спрашиваю. Не заходили ли вы в квартиру в мое отсутствие?

— А-оуф-ф-ф, — Вера Алексеевна задумалась, затем ответила:

— Не-е-ет. Ну не-е-ет. Вот… эа-эа-эа… када-а брат ваш был дома, тада за-аха-хадила…ли. Мы.

— Какой брат, Вера Алексеевна? — невольно понизив голос до шепота, спросила Маринка, чувствуя, как шевелятся на голове волосы. — Какой брат? У меня нет братьев!

— Ну-у-у-у… Ваш брат. Так и ска-азал: «Брат я». Маринка заполошно оглянулась. Вроде бы все на месте, ничего не пропало. Подхватив телефон, она подошла к шкафу, открыла. Вещи здесь. Все здесь.

— Вера Алексеевна, как он выглядел, этот «брат»?

— Ну-у-у такой… такой… приятный такой. Обхо… охо… дительный. — Слово далось хозяйке с большим трудом. — На вас очень даже по… охо… хожий. И выпить налил… Еще бы, подумала Маринка зло. В таком состоянии все на всех похожи. А уж когда наливают «на халяву», так и вовсе на одно лицо. Мы с фонарем — близнецы-братья!

— Он что-нибудь говорил?

— Посидели, погово-орили. Как водится. Он еще деньги за-апла-атил. Это уж и вовсе смахивало на бред сумасшедшего. Кто-то приходит, забирается в Маринкину квартиру, а когда появляются хозяева, платит деньги. И не мало. Триста баксов. С чего бы вдруг? «Домушник»-альтруист? Мало похоже.

— А что конкретно говорил этот мой «брат»? Может быть, представился, сказал, откуда он, зачем зашел?

— Боря. Боря его зовут. Обхо… охо… дительный, — вставила Вера Алексеевна понравившееся слово. — Выпить налил. Понятно, подумала Маринка. Пошли на второй круг.

— Еще он говорил что-нибудь?

— Сказал, что-о вы скоро съедете от нас.

— В каком смысле?

— Ну-у-у… Вам лучше… знать. А-а-а он так и сказал, мол, через две недели как съедет, тада, мол, я у вас по-о-оселюсь. А мне что? По мне так хоть век живи, коли человек хороший, — закончила хозяйка сакраментальной дворнической фразой. Две недели, подумала Маринка. Почему две? Если это был странный телефонный знакомец, то почему две недели, а не одна? Если Маринке не изменяет память, то разговор сегодня шел именно об одной неделе, а не о двух.

— Вера Алексеевна, а когда это произошло?

— Эта-а? Ну-у-у-у, с неделю уж будет. С неделю.

— С неделю, — повторила механически Маринка и добавила уже про себя: «Всего, выходит, как раз две недели». — А как он все-таки выглядел?

— Ну-у-у, невысокий та-акой. С вас, может, росточком. Или повыше. Не разобрала… я. И сидели мы все время. А лицо такое, в очках. И волосы длинные такие, с «хвостом». Сзади. Белые, вот что. А сам в куртке он был. С щетиной, как у Вовки моего. А вообще, не скажу. Помню плохо, — хозяйка хохотнула с легким налетом смущенности. — Выпили мы в тот вечер шибко. Что было, то было. Еще этот ваш брат аж несколько бутылок поставил. Не жадный. И деньги дал, аккурат за две недели.

— Понятно, — Маринка была обескуражена и, что скрывать, слегка напугана. — Спасибо, Вера Алексеевна.

— Да не за что, золотко. Не за что. Вы… звони, ежели что не так. Я ж завсегда вам рада. Что-то глухо брякнуло. Видимо, хозяйка шмякнула трубку на рычаг. Маринка положила свою и еще раз огляделась. Это уже не было похоже на шутку. Даже на дурную. Какой-то психопат забрался к ней в дом. Зачем? Что ему было нужно? Брать здесь нечего. Хотел напугать? Оставил бы записку. Подбросил бы, в конце концов, дохлую кошку или что-нибудь в том же духе. Маринка прошла в кухню, заглянула в шкафы, проверила полки, бормоча на ходу:

— Не волнуйся, подруга. Это нервы. Нервишки шалят. Не бойся. В голове же крутилось совсем другое: «А что, если это псих действительно решил меня убить?» Ну, предположим самое худшее. Тогда, может быть, он приходил, чтобы отравить пищу? Съест Маринка кашу, макароны, картошку, не важно что, — и, пожалуйте, вперед ножками, прямиком в районный морг. Как тебе, подруга, подобная перспектива? Маринка решительно распахнула дверцы шкафов и принялась выгребать с полок продукты, сваливая их в мусорное ведро. Коробки, пакеты, пластиковые мешки, все, что попадалось под руку. В какой-то момент она выпрямилась, чтобы перевести дыхание, и увидела в оконном стекле… собственное отражение. И испугалась. Несколько минут Маринка смотрела на себя, всклоченную, с перекошенным от напряжения лицом, а затем засмеялась. Сперва слабо, потом все громче и громче. Нервное напряжение нашло выход. Маринка опустилась на пол, села, привалившись спиной к шкафу, зажимая руками живот. Дошла, молнией промелькнула в голове шальная мысль. Дошла. Совсем «чердак поехал». Не много же, однако, тебе надо, подруга. Всего-то пять минут разговора с пятидесятилетней алкоголичкой — и готово. Это же бред. Настоящий бред сумасшедшего. «Белая горячка». Сколько они тогда выпили? По собственному признанию хозяйки — изрядно. Чему же тут удивляться? Странно еще, что у них тут Боря сидел, а не маленькие зеленые человечки. Или не черти какие-нибудь. А если серьезно… Никого, конечно, здесь не было и быть не могло. Никто сюда не приходил. Многоуважаемая Вера Алексеевна выпила, что-то у нее замкнуло в головушке, а в результате хозяюшка, по доброте душевной, скоренько вылепила из Маринки очередную клиентку «пятнашки» или «Кащенко». Или «Белых столбов». Суть не меняется. Хоть «кремлевским санаторием» назови, а «психушка» — она и в Африке «психушка». Маринка поднялась, несколько раз глубоко вздохнула, успокаивая рваное дыхание, утерла слезы со щек и взлохматила волосы.

— Все, — громко сказала она вслух. — Все. Ничего не было. Просто так совпало. Неудачно. В этот момент тренькнул телефон. Коротко. И тут же забился в электрической истерике. Хороший был аппарат. И звонок ничего себе. Мертвого из могилы мог поднять. Маринка посмотрела на ведро, забитое продуктами, вздохнула и пошла в комнату. Сняла трубку, плюхнулась в кресло.

— Алло?

— Марин, это я, — услышала она виноватый голос Миши. — Слушай, я тебе вчера нахамил, да? Насчет работы что-нибудь, да? — Замялся, повисла неловкая пауза. Маринка молчала. Временами в ней просыпалась маленькая ехидная стервочка. Просыпалась и молчала себе, от души упиваясь чужой униженностью. — Ты извини. Принял я вчера солидно, конечно. Клянусь, больше не повторится. — Он усмехнулся грустно. — Самое смешное, что я против твоей работы ничего не имею. Честно. Но вот прет из меня иногда какая-то дикая придурь. Сам себя убил бы за это. Маринка подумала, что надо бы его еще подержать на «строгом поводке», но потом рассудила: «Зачем?» Извинился человек. Решила расставаться — расставайся и нечего тянуть, а уж если надумала прощать — так прощай, не кобенься. Сама же потом в дурное положение попадешь. Да и запоминается унижение, что, естественно, не добавляет тепла в дальнейшие «супружеские» отношения. Как говорится, все хорошо в меру.

— Знаешь, Миш, — медленно сказала она, — если уж у тебя не получается пить и держать себя в руках, то ты, будь добр, выбери, что больше нравится. Но первое — без меня.

— Да я уж выбрал, — вздохнул он. — Честно. Как встал сегодня, так на белый свет смотреть не хочется. Ощущаю себя последней скотиной.

— Ладно, забыли. — Маринка дотянулась до сумочки, выудила из пачки сигарету, щелкнула зажигалкой. — Ты почему не на работе?

— Да я только до обеда договорился. Потом помчусь.

— За мной заедешь?

— Конечно, — в голосе Мишки прозвучало облегчение. — Конечно, заеду. Часиков в семь. Поужинаем в ресторане каком-нибудь, потанцуем.

— Хорошо. Маринка посмотрела на часы. Уже без пяти одиннадцать. Время летит — не успеваешь оглядеться.

— До вечера.

— До вечера, — ответила она спокойно и положила трубку. А дел-то еще, дел. В магазин сходить, прикупить продукты. Мясного на раз, да на гарнир чего-нибудь, что не портится. Что можно оставить, вдруг снова «Боря заявится». Маринка усмехнулась. Надо при встрече за хозяйкой внимательно приглядывать. Не ровен час, укусит. Поспать бы еще. Шесть часов за двое суток — не срок. Глаза сами собой закрываются. Маринка поискала взглядом пакет. Вроде бы в столе был, в кухне. Телефон зазвонил снова. Или в прихожей, думала Маринка, снимая трубку. Точно, в прихожей, в ящике для хозяйственных мелочей.

— Алло. Слушаю.

— Сюрприз. Маринка задохнулась. Ее вдруг бросило в жар. Пальцы сами собой плотнее стиснули трубку. Этот человек знал ее домашний телефон. Более того, ему было известно, что она сейчас здесь, в этой квартире.

— Я слушаю, — повторила Маринка машинально.

— Ты видела мой подарок?

— Что тебе нужно? — в голосе сами собой прорезались панические нотки. В голове — «вот тебе и „белая горячка“». — Почему ты преследуешь меня?

— Ты видела мой подарок?

— Что тебе нужно?

— Ты видела мой подарок? — не без раздражения переспросил незнакомец. — Ты видела его?

— Какой подарок? — растерянно прошептала Маринка. Она почему-то решила, что это обязательно будет труп. По закону банальных киноужасов. Где-нибудь под кроватью. — Что ты имеешь в виду?

— Посмотри в шкафу. Он бросил трубку. «Боря». Бред спившейся хозяйки. Сумасшедшая фантазия алкоголика. Незнакомец обрел плоть, из телефонного призрака превратился в живого человека. Странного, страшного, но живого. Маринка шагнула к шкафу, распахнула дверцы… ничего. Ни трупа, ни отрезанных рук-ног, ничего из того, что так любят изображать в своих «нетленках» режиссеры-писатели. Да и откуда им тут взяться? Только что ведь заглядывала. Маринка перевела дух. Если бы в шкафу все-таки оказался труп, она, наверное, грохнулась бы в обморок. Но, слава богу, ничего. Ничего. Боязливо, осторожно Маринка тронула вещи, лежащие стопками на самом дне платяной утробы. Хотя и видела, что в вещах не рылись. Ее рукой сложены. Чемодан чистый, ни пятнышка. Маринка глубоко вобрала в себя густой невкусный комнатный воздух. Мысли сменялись, как узоры в детском калейдоскопе. А что, если это все-таки шутка? Если незнакомец узнал ее имя-фамилию, почему бы ему не узнать и домашний телефон? Кстати, при поступлении на работу она написала в анкете именно этот номер. Ну, Сергей Сергеевич. Ну, добродушный вы наш. Если окажется, что не обошлось без вашего вельможно-братского участия, — держитесь. Ходить вам без головы. Подумав об этом, Маринка испытала некоторое облегчение. Опять же, с чего это ей пришло в голову, будто незнакомец точно знает, что она тут? Просто набрал Мишкин номер, подошел совсем не тот, кого он ожидал услышать. Тогда незнакомец позвонил сюда и… попал. Черт, глупо-то как. Как глупо. Она решительно сдвинула платья, пиджаки, плащи, куртки, все, что не носилось или носилось редко, по сезону, время от времени. Тяжело. Вещей скопилось прилично. Выбрасывать жалко, может быть, отдать часть хозяйке? — подумала Маринка, а мгновением позже застыла, словно соляной столб. Рука ее непроизвольно поднялась и легла ладонью на приоткрытый рот, сдерживая поднимающийся из легких крик. На задней стене шкафа жирными бурыми мазками была выведена цифра: 5.

* * *

Волин даже смутился от собственной поспешности, пролегающей в одной плоскости с мальчишеством. Но вот завелся и ничего не мог с собой поделать. Давно с ним подобного не случалось. И ведь знал же, знал, что не сегодня завтра приедут ребята из горпрокуратуры — и прощай дело. Хорошо еще, если в объединенную группу возьмут, а то ведь и того не будет. Скажут: «Спасибо, товарищ», — руку пожмут из вежливости, и все. А у него прямо свербело, зудело, гудело где-то под ложечкой. И если к первому убийству он отнесся с вполне понятной приевшейся рутинной скукой, то на втором «завелся». Всерьез «завелся», не на час. Этот парень, убийца, вроде как наступил на его, Волина, любимую мозоль — профессиональную гордость. Да и дела, подобного этому, у него еще не было. Нет, убийства ему расследовать приходилось, и подступался к ним Волин с не меньшей серьезностью и ответственностью, чем к двум последним, но вот пожара внутри не ощущал очень давно. Потому и вскочил ни свет ни заря — только-только шесть пробило, — сна ни в одном глазу, и пошел… да что пошел, побежал в ванную. На ходу завернул в кухню, поставил на плиту чайник. Большую кружку кофе. Нет, не большую, огромную. И горячего. Кипятка. А в голове уже крутилось-вертелось. Невысокий мужчина в куртке, джинсах и очках. Поднять бы картотеку на всех этих шизофреников-параноиков, но прав психиатр, прав. Ничего это не даст. Чтобы проводить глобальный поиск, понадобится народу в тысячу раз больше, чем он может сейчас привлечь. Счет-то идет даже не на дни, а на часы. Потом успокоится у этого придурка в голове, заляжет он на дно, уйдет в тину, и ищи его, жди, пока новый труп всплывет. Плеснул Волин ледяной водой в лицо, ухнул от удовольствия. Еще раз и еще. Схватил щетку, выдавил пасту.

— Ты чего это в такую рань вскочил? — прозвучал за спиной сонный голос жены, Люси. — Тебе же к восьми вроде? Он замычал, объясняя жестами, мол, дело срочное и отлагательств не терпит. Совсем не терпит. Жена смотрела на него, и по мутному туману, плывущему в ее взгляде, Волин понял: спит еще жена. Седьмой сон досматривает. А то, что стоит, разговаривает, так радио тоже разговаривает, если включить.

— Ну ты даешь, Волин, — грустно оценила жена его выдающиеся артистические потуги. — Чего налить-то тебе?

— Кофе, — прошамкал он, зажимая щетку зубами. Получилось «кохэ», но Люся поняла, запахнула поплотнее халат и пошла в кухню, шаркая задниками безразмерных тапочек. Дочка, Катька, еще спала. Одиннадцатый класс. Раньше восьми теперь не встаем-с. Как успевает умыться, одеться, красоту навести, да еще и на урок не опоздать — загадка, ответ на которую одному только богу и ведом. Хотя, может, и опаздывает. Просто родителям, «комодам» старым, добросовестно вешает на уши лапшу. А те и рады. Лапшичку эту осклизлую, слипшуюся, недосоленную, — стандартное варево современно веселящейся молодежи, — без масла и соуса «хавают». И еще кивают. Молодцы, мол, смена подрастающая. Так держать. Выйдет и из вас толк со временем. Или повара. Специалисты по лапше. Вытерся Волин мохнатым махровым полотенцем и свежий, бодрый, дрожащий от нетерпения вышел на кухню. Присел к столу, схватил кружку керамическую, шестисотграммовую, потеющую паром. Хлебнул и аж зажмурился от удовольствия.

— Я смотрю, у тебя, Волин, отличное настроение, — заметила жена, тоже попивая кофеек. Туман у нее в глазах уже рассеялся, хотя легкая отрешенность на лице еще осталась. — Что, присвоили очередное звание? Или начальство на пенсию провожают?

— Ни то, ни другое, — отреагировал он. Отпускать ответные остроты Волин не хотел. Зачем портить настроение? Да и шутки у него, честно говоря, всегда получались какие-то убого-громоздкие, корявые и совершенно не смешные. Во всяком случае, в подобных разговорах. И вопросы жена задавала не потому, что интересно, а чтобы потом можно было сказать подругам с чистой совестью: «Я к нему со всей душой, а он…» И подруги понимающе закачают своими бестолковыми головками-тыковками: «Да. У самих такие же. Испаскудился нынче мужик. Обмельчал. Вот раньше…»

— А что? Халтурка подвернулась? — продолжала допытываться жена.

— Почему халтурка? — не любил Волин разговаривать с ней о работе. — Дело подвернулось.

— Хорошее дело-то?

— Нормальное.

— Наверное, всей прокуратурой теперь одиноких старушек через улицу переводите? Все как обычно. Сарказм в голосе, намекающий на его, Волина, умственную несостоятельность, насмешливый взгляд из-под полуприкрытых ресниц. Господи, неисповедимы пути твои. Сжалился бы, объяснил, за что она ненавидит? Почему ты молчишь, господи? Не знаешь или не хочешь объяснять?

— Почему? — Волин уставился в кружку. Так ему было легче разговаривать. Не видя «расстрельных» глаз жены. — Убийства расследуем. Как всегда.

— Это называется «нормальной работой», да? Ты поэтому такой радостный?

— Нет.

— Надо заметить, Волин, у тебя искривленная жизненная планка. Он глотнул еще кофе, отставил кружку и поинтересовался:

— Что-нибудь случилось? У тебя зубы болят? Или ты встала не с той ноги?

— Нет, ничего не случилось, — покачала головой жена, тоже отставила кружку и добавила: — Убийство стало для тебя рядовым событием. Грустно, Волин. — Она словно подвела черту под разговором. — Пойду еще посплю. Волин посмотрел вслед жене, прислушался к ее шагам. Вот закрылась дверь в их комнату. Скрипнули пружины дивана. Интересно, подумал он, стали бы наши семейные отношения прочнее и лучше, если бы я регулярно вываливал на обеденный стол подробности своей работы? Отрезанные головы, расчлененные, разложившиеся тела, выбитые пулями мозги на асфальте. Лужи крови, горы мяса. Понравилось бы это ей? Наверняка нет. Но должна же она понимать, что работа следователя и работа инженера — в корне разные вещи. Разное окружение, разное отношение к жизни и уж тем более к смерти. Как следствие разные жизненные ценности. О чем он должен рассказывать вечером, придя с работы? О внутренних прокуратурских интригах? Люся — не будем говорить о дочери — уснет же первой. Не интересно ей это. Ей вообще другое нужно. Вот ведь жизнь, а? Что ни женщина, то Жанна д'Арк. Или уж, на худой конец, Джордано Бруно. Каждая «приносит себя в жертву» на алтарь мученического брака. И страдает. И сама же упивается этим своим страданием. Им не важны отношения. Им важно страдание, как блаженный процесс самопожертвования. Нация «джорданов брунов», патологических мазохистов, истязающих самих себя и с любопытством поглядывающих вокруг: «Заметили ли? Оценили?» И шагают «страдательницы» чугунной поступью Железного Гостя, возвышаясь над жизнью и не глядя под ноги. Не остановишь. Так уж сложилось, что он работал и работает как проклятый. Иногда задерживается допоздна. Но ведь это работа. Что, надевая кольцо ему на палец, Люся не знала, что дело будет обстоять именно так? Знала, конечно. Так на что же она обижается? С рождением Катьки в ее жизни появился собственный смысл. Еще один повод для жалости. «Я одна все тащу на себе, стираю, готовлю, за ребенком смотрю». Детский сад под боком. В ведомственный можно было устроить, предлагал же. Нет! «Там скарлатина, дифтерия, корь, коклюш и так далее, читай медицинскую энциклопедию. Я сама!» С подтекстом: «Буду нести свой крест!» «А ты…» Хорошо, не добавила: «Сатрап и деспот». Как же она не хотела делиться этим новообретенным смыслом с кем-либо, включая Волина. Замкнула Катьку на себя и сама замкнулась на дочери. Они создали свой собственный маленький мирок, в котором Волин просто не умещался. Как медведь в теремке. Собственно, он и не пытался. Попробовал пару раз, но бдительные «часовые» не дремали, осадили еще на подступах арктической холодностью и вздернутыми в недоумевающей брезгливости бровями. «Во-олин, Во-олин». У женщин это получается виртуозно. Они не станут делиться «плахой» с кем бы то ни было, чтобы, чего доброго, не стали их страдания хоть чуточку меньше. Домохозяйственные эмансипе. Бросил Волин это дело. Так они и жили, по схеме «2+1». Их двое, он один. Спираль времени скручивалась, превращаясь в тугую пружину, отталкивающую их друг от друга. Катька взрослела, а отношения оставались прежними. С женой — искренними, с ним — формальными. «Привет, Волин». «Пока, Волин». С легкой Люськиной руки и дочь начала звать его по фамилии. Не «папа», а «Волин». То есть слово «папа» напрочь исчезло из Катькиного лексикона. Словно он в ее жизни — жилец случайный, залетный, незваный гость на один день. Зачем обращать на него внимание? А что с разговорами пытается лезть, так это он просто чудит сдуру. Успокоится. Перебесится. Пройдет. Мысли пошли невеселые. Мрачные пошли мысли. Волин поставил кружку в раковину и побрел — уже не побежал, а просто побрел — одеваться. По ходу дела он пытался составить наиболее рациональный план следственных мероприятий на сегодня. Но не клеилось. Засела в голове какая-то мыслишка, не дающая ему покоя. Крутилась веретеном где-то в ворохе других мыслей и вылавливаться не желала. Черт с ней, подумал Волин. Себе дороже. Потом само вспомнится. Он накинул пальто, замотал горло индийским мохеровым шарфом, подхватил «дипломат» и шагнул за порог. Словно вынырнул из чужого странного мира. Наверное, с подобным чувством астронавт возвращается после долгого полета на привычную Землю. Только у него эти «полеты» ежедневные. И действительно, расступилось, вытолкнуло, выкинуло. Родился он, Волин, заново. В другую жизнь, отличную от жизни близких и любимых им людей. И теперь уже строилось в голове, складывалось, кирпичик к кирпичику, привычное: «Сашку Смирнитского к первой жертве, Леву Зоненфельда к родителям вчерашней девчонки, самому пообщаться с медиками, просмотреть заключения, отослать запросы, подбить, подравнять, прикинуть…» Его мир был миром чужого страха, чужой боли и чужой смерти. В его мире жил и бродил в темноте убийца-маньяк. Психопат, «серийник», «мыльница». На автобусной остановке жиденькая толпа. Выстроились вдоль тротуара, вытянув по-петушиному головы, и в глазах нет зрачков, один только больной вопрос: «Когда же?» Метались в грязных предрассветных сумерках пустые глазницы фар, но не автобусных, циклопьих, а мелких, автолюбительских. Не стал Волин дожидаться наземного транспорта, рванул к метро по прямой, через дворы, куперовский Следопыт мегаполисного розлива, — дворами близко, дойти дешевле, чем доехать, — и уже через двенадцать минут вскочил в переполненный вагон отечественного «сабвея». Затрясся на стыках в такт вагону, блаженно сдавленный чужими телами, до «Маяковки», с одной пересадкой на «Пушкинской», через время, расстояние и мысли. Ворох мыслей. Кипу, громаду невесомой «макулатуры», порожденной «серым веществом». Этот психопат не мог возникнуть из ниоткуда. И криминалист вчера подтвердил: «Есть у парня опыт». Умеет он обращаться с ножом. Умеет. Где-то когда-то он уже выплывал из темноты времени, чтобы оставить след — ножевые росчерки на чужой плоти. Их нужно только найти, заметить и рассмотреть внимательно. На «Маяковке» Волина подхватило и понесло к дверям. Первая волна «центровой эмиграции». Толпа у эскалатора, как капкан. Попал — не выбраться. Налево и по крутой лестнице наверх, к свету, к утреннему смогу Садового кольца, к бесконечным, как змеи-анаконды, пробкам, к шакальему вою клаксонов. Вылетел Волин из метро, успел только глянуть на часы, вмурованные в самую высокую точку площади — сталинско-строгий шпиль «Пекина», а сзади уже толкали, заставляя двигаться дальше. Бежать, трусить, галопировать. Забег начался, ставок больше нет, господа. На крыльце прокуратуры стояли Саша с Левой, курили и раскланивались со знакомыми. Лева задирал воротник своей студенческой кожаной курточки на «рыбьем меху» и старательно втягивал голову в плечи, так что над воротником торчала только шапка курчавых волос. Саша, напротив, ловил широкой грудью ветер, раздувавший полы его фасонистого кашемирового пальто. Нос Сашкин маячил алой нашлепкой на веснушчатом лице, «тлели» пунцово уши. И вообще, мерз Сашка, но виду не показывал. Еще бы. Столько молоденьких, симпатичных секретарш мимо пробегает, а он парень холостой — не женатый, да и бабник знаменитый. Свет, конечно, видывал бабников и покруче, но мало. Стало быть, приходилось марку держать.

— Приветствую, коллеги, — кивнул Волин на ходу. — Пойдемте.

— Доброе утро, Аркадий Николаевич, — ответили оперативники, отправляя окурки в крохотную урну у крыльца. В кабинете Волин устроился за столом, Лева рядом, Саша привычно приземлился пятой точкой на подоконник.

— Значит, так, коллеги, — объявил Волин, закуривая, — вчера обнаружен еще один труп. Судя по почерку, оба убийства совершены одним и тем же лицом. Саша и Лева переглянулись. Смирнитский шмыгнул оттаивающим носом и громко заметил:

— Ну и чудно. Теперь дело передадут в горпрокуратуру. Организуют сводную группу. Я правильно понимаю?

— Правильно, — кивнул Волин.

— Отлично. Так, значит, теперь нет смысла задницу рвать, правильно?

— Как тебе сказать… Волин посмотрел на Леву. Тот молчал, рассматривая свои бледные тонкие пальцы. Умница Лева, всегда десять раз отмерял, прежде чем хвататься за ножницы.

— Нет, ну а чего? — гнул свою линию Саша. — «Сводники» ведь все одно с самого начала пойдут. Зачем зря время тратить? У нас и своей работы невпроворот. Верно, Левушка? Лева молчал. Он ждал, что скажет Волин. А Волин, подумав, сказал следующее:

— В общем, так, братцы-кролики. Что там решит начальство, нам не ведомо. Рапорт я, конечно, подам, но, пока бумажка эта проплывет по всем инстанциям, пройдет дней пять, а то и все семь. По сегодняшней схеме, наш «дружок» успеет за это время убить еще двух-трех девушек. Не знаю, как тебе, Саша, но мне подобный расклад не слишком нравится. И, поскольку до момента официальной передачи дела в горпрокуратуру вы оба находитесь в моем распоряжении, придется как следует поработать. Сашка сразу поскучнел, дернул кашемировым плечом, поправил гордо белоснежное свое кашне, произнес безразлично:

— Как скажете, Аркадий Николаевич. Вы — старший. С бугра вниз виднее.

— Ну и отлично, — Волин полез в несгораемый шкаф, выудил ежедневник, открыл на нужной странице. — Саша, задание тебе: поедешь вот по этому адресу, — записал на листке адрес.

— Банк «Кредитный»? — удивился тот. — А что в нем?

— В этом банке, возможно, работала первая убитая девушка. Алла Викентиевна Ладожская. Проработай как следует ее контакты. Поговори с подругами, съезди к родителям. Если она была знакома с убийцей, то кто-нибудь должен был его видеть.

— А если никто не видел?

— Тогда кто-нибудь слышал. — Волин уже записывал второй адрес, домашний. — Среди подруг всегда найдется одна, самая близкая, которой поверяются даже самые страшные тайны. Твоя задача: эту подругу отыскать. Понял?

— Чего же тут не понять. Не дурак, чай.

— Кто ж сомневается, Саша. Знаю, что не дурак. — Волин протянул второй листок Леве. — Лева, то же самое, но со второй убитой девушкой. Ориентировочно: убийца — мужчина среднего роста. — Насчет телосложения Волин все-таки промолчал. — Носит очки. В момент убийства был одет в джинсы, кожаную куртку, бейсболку и кроссовки «найк». Носит с собой темную сумку-баул. Размер обуви — тридцать восемь — сорок один.

— Откуда информация? — мгновенно сделал стойку Саша. Лева тоже перестал разглядывать пальцы и с интересом посмотрел на Волина.

— Его видели трое подростков, — объяснил тот. — Как раз в момент убийства. Жаль только, что отпечаток кроссовки оказался смазанным.

— Лицо, конечно, не рассмотрели? — констатировал Саша.

— Мало того, они его еще и не поймали. И в отделение не доставили, — усмехнулся Волин. — А то бы и вовсе лафа была. Сиди себе, благодарности от начальства пожинай.

— Да это я так, — вздохнул опер. — Возможно, от их показаний зависела чья-то жизнь.

— Ладно, парни, по коням, — пресек дальнейшие разговоры Волин. — Времени у нас в обрез. Работаем.

* * *

Мишка примчался через сорок минут после звонка, выскочил из своего «Форда». А Маринка сидела у подъезда, зажимая трясущиеся ладони между коленками, бледная, перепуганная, пребывающая в прострации. Смотрела прямо перед собой и покачивалась, с монотонностью часового маятника, вперед-назад. Рисованная бурая цифра почему-то напугала ее похлеще любых телефонных звонков. Руки ходили ходуном, словно поворочала она отбойный молоточек, пудовый асфальтовый «карандаш».

— Что случилось, Мариша? Мишка выглядел встревоженным. В плаще, без пиджака, без галстука. Сорвался, полетел, плюнув на все. Маринка подняла на него взгляд. В глазах растерянность:

— Миша, там… в квартире… кто-то был.

— Ну-ну-ну, — успокаивающе пробормотал он, опускаясь на корточки. — Все в порядке. Все нормально. Пойдем посмотрим. Пошли?

— Миша… — бледные губы Маринки дрогнули. — Я боюсь.

— Чего? Не бойся, я же с тобой. Пойдем. Он подхватил ее под руку, помог подняться с лавочки, повел к подъезду. Маринка механически-послушно шла за ним.

— Не волнуйся, — бормотал Мишка. — Тебе нечего бояться. Сейчас поедем ко мне, а сюда я пришлю пару человек из нашей службы безопасности. Ребята толковые, все из бывших, милиция, гэбэ. Они быстро разберутся, кто приходил, зачем приходил. Не волнуйся. Считай, что этот парень у нас в кармане. По узкой лестнице они поднялись наверх. Гудя и поскрипывая, ползла вниз лифтовая кабина. Надрывно и жалостливо мяукала где-то наверху кошка. Выла на весь подъезд музыка. Бухтел за соседской дверью телевизор. На площадку Маринка поднялась первой, шагнула к дверям квартиры и… тут же снова отступила, впилась Мишке в запястье.

— Что такое?

— Он там, — прошептала едва слышно.

— С чего ты взяла?

— Я… По-моему, я закрывала дверь, когда выходила.

— Да? — Мишка с сомнением посмотрел на чуть приоткрытую входную дверь. — Ты ничего не путаешь?

— Миша, — не в силах справиться с бушующим в груди страхом, закричала Маринка. — Я закрывала дверь! Он там!!!

— Так, — Мишка посмотрел вверх-вниз по лестнице, скомандовал, понизив голос: — Только спокойно. Если этот умник действительно в твоей квартире, я его заломаю. Ты стой здесь. В квартиру не входи, пока не позову. Поняла? Маринка закивала. Лицо ее стало белее мела. Мишка бесшумно приоткрыл дверь и нырнул в темноту прихожей. Четырьмя этажами ниже громыхнули створки лифта. И разом в подъезде стало тихо. Смолкла музыка. И кошка заткнулась. Лишь продолжал что-то вещать теледиктор, размеренно и четко. Но его голос не нарушал всеобщей тишины, а наоборот, только подчеркивал ее. Маринка отступила на шаг. Ей вдруг показалось, что сейчас тот, кого Мишка назвал умником, — жуткий уродливый горбун с черным лицом, — выскочит из квартиры и заорет, распахнув гнилую, окровавленную пасть. Громко и страшно. Настолько громко и страшно, что она, Маринка, потеряет сознание. Минуты отмеряли вечность. Секунды — года. Маринка совершенно потеряла счет времени. Стрелки часов наматывали на циферблат века. Небо за окном окаменело и посыпалось вниз гранитным крошевом дождя. Облака мелькали свинцовым серебром, сменяя день за днем, ночь за ночью. А Маринка все стояла на пустынной площадке, зная, что за дверями соседских квартир люди рождаются, мгновенно взрослеют, еще быстрее стареют и умирают. Тела пергаментно мумифицируются, оставаясь лежать там, где их хозяев обогнала смерть. Шаги за дверью. Она попятилась, зажимая рот ладонью, чтобы не заорать истошно на весь подъезд. Дверь распахнулась. На пороге стоял Мишка. Маринка прикрыла глаза. Сказать, что она испытала облегчение, значит не сказать ничего. Девушка перевела дух. Рука сползла от губ к груди, сдерживая предынфарктный бой сердца. Мишка несколько секунд внимательно смотрел на нее, затем сказал:

— Здесь никого нет.

— Миша, как ты меня напугал, — выдохнула она.

— Заходи, — он шагнул в сторону, пропуская Маринку в прихожую. — Покажи мне надпись. И по его тону, по голосу, по собачьей настороженности во взгляде Маринка поняла: что-то случилось. Но ответила, стараясь не выдать давящей растерянности:

— Она в комнате, в шкафу, на задней стенке.

— Покажи мне, пожалуйста, сама.

— Господи, пожалуйста, — Маринка прошла в комнату, остановилась у шкафа, решительно распахнула створки, рывком сдвинула платья, костюмы, плащи в сторону. — Смотри. И, подавившись последним слогом, застыла, охваченная внезапно подступившей паникой. Задняя стенка шкафа оказалась абсолютно чистой. Цифра исчезла.

— О боже! — прошептала Маринка, протянула руку и осторожно коснулась пальцем холодного отшлифованного дерева. — Она была здесь. Я видела ее.

— Может быть, тебе показалось? — мягко спросил Мишка тем самым ублюдочно-увещевающим тоном, которым врачи разговаривают с буйными сумасшедшими. — Просто упала тень от пиджака или платья. Вот и померещилось.

— Мне ничего не мерещилось! — истерично повысила голос Маринка. — Кто-то написал ее вот здесь, в середине. И это была не тень! Не тень, ясно тебе? Кто-то написал ее, а потом, пока я ждала тебя внизу, стер!

— Ты думаешь, что он все это время ждал тебя в подъезде? Караулил, пока ты выйдешь? Мишка не издевался. Он спрашивал вполне серьезно, но Маринка сейчас не принимала ничего, кроме безусловной веры. Вопросы означали либо издевку, либо подозрение.

— Я не знаю! Не знаю!!! Мишка еще несколько секунд разглядывал ее, затем кивнул:

— Хорошо, сейчас поедем домой. Там ты будешь в безопасности. А сюда я пришлю парочку наших ребят и приставлю к тебе телохранителя. — Он взял ее за руку, слегка сжал. — Не волнуйся, с этой минуты тебе ничего не грозит. В конце концов, он не профессиональный киллер, а просто какой-то сбрендивший дурак. Против хорошего телохранителя ему не потянуть. Только, чур, больше не паниковать. Договорились? Все в порядке?

— Договорились, — тихо ответила Маринка и повторила: — Все в порядке. Ей стало гораздо легче. Мишка всегда держал слово, и если он сказал, что с ней ничего не случится, значит, можно не сомневаться, так и будет.

— Точно? — Мишка взял ее лицо в свои ладони и заглянул в глаза. — Все прошло? Ты успокоилась?

— Точно, Миш. Со мной все нормально.

— Хорошо. Тогда пойдем. Они вышли из квартиры, и Маринка под бдительным присмотром Миши заперла дверь на оба замка.

— На какой срок снята квартира? — поинтересовался Миша, пока они ждали лифта.

— Осталась оплаченная… неделя.

— Сегодня же позвони хозяйке и откажись от квартиры. Если потребует компенсацию — скажи, что деньги я ей завезу завтра. Оплату за следующий месяц. На большее она может не рассчитывать. И пусть начинает подыскивать нового квартиранта. Кстати, составь список вещей, я зайду — заберу.

— У нее уже есть новый квартирант, — Маринка встрепенулась. — Слушай, ведь хозяйка, Вера Алексеевна, сказала, что заходила, когда он был в квартире. Этот парень ей и сожителю выпивку поставил.

— Серьезно? — Мишка сдвинул брови домиком. — Ну, так это вообще отлично. Дело упрощается. Я скажу ребятам, чтобы заглянули к твоей хозяйке, выяснили, как выглядел этот псих, ну и всякое такое. Думаю, они найдут его быстрее, чем он успеет досчитать до трех. Найдут и навсегда отобьют охоту шутить подобным образом.

— Хорошо бы, — вздохнула Маринка.

— Так и будет, поверь мне. Наши ребята свое дело знают. Они вышли из подъезда. Мишкин «Форд» стоял посреди дорожки, перекрывая подъезд. Ему в хвост пристроились белые «Жигули», оглашая двор истошным воем клаксона.

— Уже идем, — махнул рукой Миша. — Не нервничай. На пожар, что ли, опаздываешь? Забрались в салон. «Форд» запыхтел, мягко взял с места и, провожаемый возмущенным механическим завыванием «жигуля», покатил по подъездной дорожке.

* * *

Для начала Волин отослал запросы по аналогичным преступлениям, значащимся в сводке. Уточнял места происшествия и способ убийства, возраст и внешность жертв, время. Данные убийцы, когда задержан, на какой срок осужден. Когда закончил отбывать наказание, где проживает сейчас. Вариант: признан ли невменяемым, если да, то где проходил лечение и выпущен ли из клиники. Когда. Кипа бумажной работы. «Суровые героические будни». Битва богов с титанами. В смысле, следователя с бумажным болотом. А дальше, как в бодрой дурацкой песенке: «кто-то», «кое-где», «порой». «Икс», «игрек» и «зет». Хотя в их случае «зет» известен. Вычислить бы еще «икс» с «игреком». Вот и старался Волин, работал, высунув от усердия язык, пыхтел добросовестно, заполняя бесконечные бланки и бумажки, теребя протоколы, справки, заключения. Желая найти ответы на два вопроса: «Что общего у двух убитых девушек?» и «Что общего между двумя местами происшествия?». «Икс» и «игрек», замкнутые в систему. Почему убийца привел именно эти жертвы именно в эти места? Девушки абсолютно разные. Тут нахрапом не справиться. Тут надо разбираться плотно и вдумчиво. С местами происшествия проще. Все на виду. Что на виду? Дома? Разные. На первом месте — между «Динамо» и «Белорусской» — сталинские, на «Академической» — «хрущовки», хоть и кирпичные. Мусор? В детском саду нет мусора. Чисто там. Зеркальное отображение тоже не годится. «Академическая» чуть правее. Да и нет смысла в зеркальном отображении. И тут мелькнуло, всплыло: а что, если он «ходит конем»? Как в шахматах? Волин широким барским жестом сдвинул бумаги в сторону и полез в стол. Была же где-то тут линейка. Алюминиевая, неприятного такого цвета. Цвета беды. Ага, нашел. Вскочил — и к настенной карте. Вымерять, прикидывать, подсчитывать, щурясь и закусывая губу. Волин бормотал что-то невнятное, помечая отдельные улицы, ругался себе под нос, снова отмерял, уточнял, записывал. Через двадцать минут на его столе лежали шесть аккуратных прямоугольничков, совсем недавно составлявших блокнотный лист, на каждом из которых значился адрес: 1. Сад ЦДРА, со стороны Большой Екатерининской улицы. «Ничего себе местечко. Иди угляди его тут. Центр, народу полно, хоть и не лето». 2. Район Рязанского проспекта. Между Газгольдерной и 1-м Грайвороновским проездом. «Тоже та еще задачка. Промышленный район. На километр вокруг — одни предприятия». 3. Очаково. Улица Озерная, в районе Востряковского кладбища. «Подходящее местечко. Многозначительное». 4. Печатники. Между Шоссейной и улицей Песчаного карьера. «Опять предприятия». 5. Битцевский лесопарк, со стороны проезда Карамзина. «Час от часу. В Битцевском лесопарке можно сорок лет партизанить, не боясь, что поймают». 6. Южное Чертаново. Железнодорожная полоса в районе Дорожной улицы. «И снова хорошо. Жилых домов окрест — раз, два и обчелся. Где прикажете засаду прятать? Разве что под рельсы маскировать. Или под паровоз. Тот, что вперед летит». И все-таки стрелка на барометре настроения Волина медленно, но верно ползла вверх. Его умозаключения, конечно, были интуитивными, но уж лучше такие, чем вообще никаких. Он уже заканчивал «колдовать» над списком, когда зазвонил телефон. Волин снял трубку:

— Волин. Слушаю.

— Аркадий Николаевич? — Это был эксперт-медик. — Мы исследовали окурки.

— Какие окурки? — озадачился тот.

— Ну те, что вы направили на анализ.

— Я ничего не направлял на анализ, — возразил Волин, чувствуя все нарастающее изумление. — А об окурках вообще впервые слышу.

— Окурки из подъезда, — терпеливо продолжал объяснять эксперт. — Прислали из отделения. Сказали, что нашли в результате осмотра соседних домов. И еще сказали, что вы выпишете постановление чуть позже. Волин вздохнул, покачал головой:

— Бардак.

— И не говорите, — охотно подхватил эксперт. — Так что, заключение прислать?

— Пришлите. А что с этими окурками?

— На них следы слюны. Мы взяли образцы. Когда поймаете убийцу, проведем сравнительный анализ.

— «Когда», — повторил Волин. — «Если», а не «когда».

— Ну «если», — согласился собеседник. — Значит, я подошлю заключение, а вы мне выпишете постановление вчерашним числом.

— Хорошо. — Волин нажал на рычаг и тут же набрал номер отделения. — Алло? Дежурный? Волин, райпрокуратура. Слушай, голуба, выясни-ка, что это за история с окурками.

— Сейчас, товарищ следователь. — Дежурный с кем-то разговаривал, затем долго звал какого-то Семушкина и разговаривал с ним. Наконец он выдохнул в трубку: — Товарищ следователь, вы слушаете?

— Слушаю, слушаю, — буркнул Волин.

— Окурки были обнаружены в подъезде, на площадке между третьим и четвертым этажами. Их там много валялось, говорят. Штук пятнадцать. Ребята собрали и отправили их на экспертизу.

— Зачем?

— Они сперва решили, что это из жильцов кто-нибудь курить выходил, опросили всех на этаж выше и ниже. Безрезультатно. Гостей, говорят, тоже не было. А из окна, с этой самой площадки, хорошо просматриваются все подходы ко двору, где был обнаружен труп.

— Та-а-ак, — протянул Волин. — Что за окурки? От каких сигарет?

— «Прима». Моршанская.

— А почему сразу не сообщили? Дежурный помялся:

— Хотели, товарищ следователь, протокол вам отослать, да закрутились. Забыли. Отправим немедленно.

— Ну вы даете, братцы-кролики, — ошарашенно пробормотал Волин и повесил трубку. Теперь оставалось только ждать. Собрав бумаги, Волин отправился к главному прокурору района. Тот, слава Богу, оказался на месте. Никуда не ушел, по важным делам не уехал, сидел за столом, просматривал пухлое «дело», заключенное в серую казенную папку, и пил чай из стакана с эмпээсовским подстаканником. На волинское: «Разрешите» — глянул поверх очков, кивнул:

— А-а-а, Аркадий Николаевич, — приглашающе махнул рукой, закрыл «дело». — Заходи. Как раз хотел поинтересоваться, что там у нас с убийством этой… дамочки. Ну, той, что позавчера ночью нашли. Это ведь твое дело, нет?

— Мое, — подтвердил Волин. — Я к вам как раз по этому поводу.

— А-а-а, — «Главный» откинулся в кресле и снова стрельнул в Волина многозначительным взглядом. — Ну давай, докладывай, что там у тебя? Волин коротко рассказал о беседе с психиатром, о разосланных запросах, об оперативниках, отправленных к «потерпевшим», о своей версии «хода конем». И, чем дольше он говорил, тем яснее понимал, насколько малоубедительно звучат его слова. Для «Главного», разумеется. Тот скучнел с каждой секундой все больше и больше. Округлое, чисто выбритое прокурорское лицо с отвислыми белыми брылями вытягивалось, в глазах прорезалось безразличие. И, погоняемый этим безразличием, как кнутом, Волин помимо желания заговорил чуть быстрее, торопясь закончить, пока не прервали. И, конечно, не успел.

— Одним словом, Аркадий Николаевич, — перебил его «Главный», — никаких сдвигов в деле у тебя нет, так?

— Не совсем. Какие-то есть. И потом, слишком мало времени прошло, — заметил Волин. Он уже все понял. Не хочет «Главный» вешать такое преступление на свою обрюзгшую шею. Не хочет навлекать головную боль на розовую блестящую лысину, сияющую из венчика седых волос. Особенно теперь, когда появилась такая хорошая возможность спихнуть не сулящее скорых дивидендов дельце на горпрокуратуру. Пусть у них голова болит да шея гнется.

— Вот именно, — пробормотал «Главный» задумчиво. — Вот именно.

— Поэтому-то я и хотел попросить вас связаться с руководством МВД, чтобы они выделили людей для патрулирования указанных мной районов, — закончил Волин. — Существует определенная вероятность, что следующее преступление маньяк планирует совершить в одном из этих шести мест. Расчет его был прост. Дело все равно придется передавать. Соображения волинские примут форму отчета о проделанной работе. В горпрокуратуре решат, что, за отсутствием других версий, патрулирование имеет смысл. Ситуации оно не ухудшит, а при большом везении еще и улучшит. Опять же, создается видимость целенаправленных действий. А уж дальше, как говорится, дело случая. Точнее, везения. В случае успеха лавры пожнет тот, от кого исходила непосредственная инициатива. Если маньяка задержит патруль, затребованный райпрокуратурой, то райпрокуратура вообще и «Главный» в частности смогут поставить в квартальном отчете жирную галочку. С другой стороны, если патруль будет от горпрокуратуры, то и похвалы достанутся ей. С третьей — недельное патрулирование, не давшее результатов, вряд ли вызовет большой гнев начальства. В худшем случае, пожурят по-отечески. Что лично он, «Главный», теряет? Ровным счетом ничего. А пойди «волна» посерьезнее, всегда можно «перевести стрелки» на Волина. У него, «Главного», и своих забот невпроворот, времени вникать в детали каждого дела нет, а тут следователь доложил о… ну и так далее. Взял «Главный» со стола волинский список, просмотрел, покачал головой задумчиво, почмокал губами, прикидывая в уме все «за» и «против», обозрел укрепленную на стене карту, бормотнул без особой охоты:

— Многовато народу потребуется, а?

— Много, — согласился Волин. «Главный», лукавый старец, снова вперился взглядом в карту, пожевал собственные мысли, вздохнул тяжко, по-бурлацки, на долю свою незавидную. Качнулся плавно блестящий круг розовой лысины.

— Ладно, Аркадий Николаевич, посмотрим, что тут можно сделать, — и сразу же оговорился: — Но ты должен понимать, последнее слово остается за руководством. У нас с тобой свои соображения, тактические, так сказать, у начальства — свои. Если мне прикажут немедленно передать дело в горпрокуратуру, то тут уж, сам понимаешь, я возражать не смогу.

— Разумеется, — кивнул Волин, подивившись неказистости попытки «Главного» сыграть одновременно в двое ворот.

— Ты бумажки свои оставь. Я позже просмотрю, разберусь. Волин кивнул.

— Только время не терпит. Следующее убийство может произойти когда угодно, в любой момент. «Главный» поднял взгляд на визитера. Колыхнулись мешки под «бычьими» глазами, сошлись грозно седые брови, качнулись недовольно брыли.

— Разберусь. Не хуже твоего понимаю, что к чему.

— Можно идти?

— Иди, — «Главный» величаво махнул медвежьей лапой. — Иди. Появится новая информация — докладывай лично.

— Обязательно. Волин вышел из кабинета, отпустил узел галстука. Вздохнул полной грудью. Постоял несколько секунд, переваривая разговор. Плохой, надо сказать, разговор получился. Отвратительный. Чем дольше «Главный» будет «разбираться», тем вероятнее появление очередного трупа, а очередной труп — лишняя морока на плешивую голову «лукавого старца». И, стало быть, постарается он сбагрить мутное дело, чтобы не получить по шапке от непосредственного руководства. «Поплывет» дело по инстанциям, как лодочка по штормовому морю. И пока оно «к суше прибьется», этот психопат, маньяк чертов, успеет таких бед понаворочать и в таком количестве, — у самых бессердечных инфаркт случится запросто. Волин прошел в кабинет, тяжело плюхнулся в кресло, оглядел заваленный бумагами стол. Где-то тут, в ворохе отчетов и сводок, притаилось окровавленное прошлое конкретного человека — убийцы, носящего очки и бейсбольную кепку.

* * *

— Алла Викентиевна Ладожская, — таинственно, как пароль, произнес Саша и улыбнулся. Геракл, облаченный в форму внутренней охраны банка, покосился на управляющего — дородного типа с необъятной фигурой и круглым блиновидным лицом, — и положил лопатообразную ладонь на кобуру, из которой выглядывала жалостливая рукоять «макарова».

— А в чем, собственно, дело? — поинтересовался блинолицый управляющий и на всякий случай улыбнулся тоже.

— В шляпе, голубчик, в шляпе, — Саша достал из кармана пиджака «корочки», раскрыл, давая возможность охраннику и управляющему прочесть все до буковки и внимательно рассмотреть фотографию. — С кем Алла Викентиевна общалась наиболее близко?

— Э-э-э-э, — управляющий оглянулся, указал на окошко с цифрой 6. — С Наташенькой… Гхэ… В смысле, с Наташей Раменской общалась. Подруги они. — Он вдруг замолк, посмотрел, щурясь, на визитера. — А почему вы сказали «общалась»? С Аллой что-то произошло? Саша посерьезнел, убрал удостоверение в карман, предупредил, понижая голос:

— Произошло, произошло. Только давайте не будем кричать на весь зал, товарищ. Хорошо?

— Хорошо. Не будем, — лицо управляющего вытянулось и сменило оттенок с «наливной персик» на «летнее небо перед грозой». — Ее… — оглянулся через плечо, прошептал: — …убили, да?

— Почему вы так решили? — быстро поинтересовался Саша.

— Ну как… — управляющий растерялся. — Вы же сами сказали…

— Я ничего такого не говорил.

— Как не говорили?

— Да вот так. Не говорил и все. Я сказал: «произошло», а «произошло» вовсе не предполагает убийство. Алла Викентиевна могла попасть под машину, утонуть, отравиться газом. — Саша подался вперед, почти прижался к управляющему и, приблизив лицо к белесому «блину», едва не коснувшись носом носа собеседника, понизил голос уже даже не до шепота, а до почти неразличимого выдоха: — Так откуда вы знаете, что ее убили? Именно убили?

— Ничего я не знаю! — взвизгнул управляющий, испуганно отшатываясь.

— Я так сразу и подумал, — спокойно и уверенно заметил Саша, выпрямляясь. — Любому ясно: вы — честный человек. По нашей линии. А с остальным разберется налоговая инспекция, — и обаятельно поинтересовался: — Так как, вы сказали, зовут подругу Аллы Викентиевны? Наташа? Чудесное имя. Значит, пойду теперь побеседую с Наташей.

— Рабочий день ведь, — тоскливо брякнул в широкую кашемировую спину управляющий. — Клиенты. Саша резко развернулся на каблуках, вскинул удивленно брови:

— Что вы сказали, простите?

— Ничего, — быстро заверил его блинолицый. — Я нем, как рыба.

— Да? Значит, мне показалось, — кивнул Саша и зашагал к нужному окошку. Наташа оказалась очаровательной девушкой. Как раз в Сашином вкусе. Она изучала какие-то данные, появляющиеся на мониторе компьютера, что-то выписывала в широченную ведомость, что-то, наоборот, набирала на клавиатуре. Получалось это у нее чрезвычайно ловко. Оперативник навалился локтем на стойку, растянул губы в улыбке то ли Жерара Филипа, то ли Луи де Фюнеса, поздоровался:

— Добрый день, Наташа.

— Здравствуйте. — Девушка на секунду оторвала взгляд от монитора, но тут же вновь вернулась к работе. — Вы насчет карты? Подождите секунду, пожалуйста, я сейчас освобожусь. Саша почувствовал себя уязвленным. Еще бы, такая улыбка даром пропала.

— Вообще-то я не насчет карты, — буркнул он. — Даже если это — прикупной туз. Сомнительного качества острота «утонула» следом за игривой улыбочкой.

— Да? — слегка рассеянно спросила девушка.

— Да. — Саша привык, что дамы обращают на него внимание. Исключения нарушали его хрупкое душевное равновесие. — Кстати, вы не устали работать? Может быть, прогуляемся, пообедаем где-нибудь?

— Нет, спасибо. — Наташа набрала очередную команду, щелкнула по клавише «Enter», повернулась к собеседнику и вежливо поинтересовалась: — Слушаю вас.

— Вот так вот, — разочарованно произнес себе под нос оперативник. — Она, оказывается, меня даже не слушала. — Он кашлянул и попробовал воспроизвести коронную «бронебойную» улыбку еще раз, но ничего не вышло. Наташа терпеливо ждала. Тогда оперативник вздохнул и примирительно произнес: — Вообще-то я из милиции. И мне необходимо с вами поговорить с глазу на глаз.

— Вообще-то, — в тон ему ответила девушка, — перерыв у меня только через сорок минут.

— Вы из-за этого толстяка, что ли, беспокоитесь? — Саша стрельнул глазами на управляющего, бестолково-выжидательно мнущегося поодаль. — Так вы не волнуйтесь, я с ним уже договорился, — и, обернувшись, состроив вопросительную физиономию, показал на пальцах: «Мы тут отлучимся ненадолго? Как вы смотрите?» Управляющий быстро-быстро закивал. На лице его отразилось непередаваемое облегчение, смешанное с абсолютно искренней радостью. Мол, и пожалуйста, и на здоровье вам, идите себе, идите, идите, найдется, кем подменить, и вообще, это не проблема, даже не берите в голову. Господи, пустяки какие. Кстати, его, управляющего, ни капельки не затруднит посидеть за стойкой полчасика-час, а если надо, так он может и больше… Не дожидаясь окончания этого исполненного страсти и небывалого творческого подъема мимического монолога, Саша вновь повернулся к Наташе:

— Я же говорил. Он совсем не возражает. Наташа пожала плечами, легко поднялась с казенного стула. Фигурка у нее была под стать личику. Саша млел. Накинув пальто, девушка вышла из-за стойки, остановилась, выжидательно глядя на «расплывающегося» кавалера:

— И где вы намерены разговаривать?

— Меня Саша зовут, — сообщил оперативник и, непонятно почему, покраснел.

— Мое имя вам известно, — кивнула девушка. — Так где же мы будем разговаривать?

— Да где угодно… Госп… Где угодно! — По Сашиному лицу было видно, что он, не медля ни секунды, пригласил бы спутницу в ресторан и разговаривал бы там до самого вечера, а то и до ночи, но, во-первых, служба, во-вторых, романсы, которые навязчиво мурлыкали в кармане те самые, бумажные. — Пойдемте в скверик, что ли? Покурим. Наташа засмеялась звонко, прикрывая тонкой ладошкой рот и откидывая голову. Волосы у нее были длинные, прямые, цвета начищенной латуни. Саша судорожно сглотнул и подумал о том, что в безумно нудном процессе, именуемом «работой со свидетелями», иногда вдруг открываются довольно приятные стороны. Под бдительным взглядом Геракла в форме они вышли на улицу. Погодка не располагала к сидению по скверикам, но Наташа послушно следовала за Сашей. Они присели на узенькую, застеленную газетками лавочку, достали сигареты. Саша — «Мальборо», Наташа — тонкого валютного «Давыдова». Оперативник донжуанисто щелкнул зажигалкой. Закурили, помолчали, переваривая первые, самые вкусные затяжки.

— Наташа, у меня к вам большая просьба, — нарушил затянувшуюся паузу Саша. — Расскажите мне поподробнее про Аллу.

— Ладожскую?

— Именно. Наташа вдруг прямо и внимательно посмотрела на оперативника.

— Что-то не так?

— Да нет, все нормально. Так это из-за вас Алка не ходит на работу?

— С чего это вы взяли? Наташа еще несколько секунд разглядывала его, затем шевельнула тонкой ладонью.

— Ерунда. В любом случае с Алкой у вас ничего не получится, не тратьте зря время.

— Почему не получится? — навострил уши Саша. — Я что, не в ее вкусе?

— Да нет. В ее.

— Тогда почему не получится? Девушка вздохнула и отвернулась, словно разговор стал ей неинтересен.

— Потому, что Алка ждет не милиционера, а принца.

— В смысле? Романтик, что ли?

— Романтик, да, — Наташа усмехнулась. — Розовые замки Алке не интересны. Ей интересны замки вообще. Желательно старинные, несколько и в самых живописных уголках белого света. Так достаточно понятно?

— Вполне, — разочарованно протянул Саша. — Не дурак.

— Я так и подумала. — Девушка бросила сигарету в урну, отряхнула ладошки, взглянула на часы, поинтересовалась: — Это все, что вы хотели узнать?

— Наташа, — Саша полез в карман пальто, где у него лежала одна-единственная фотокарточка. — Вы сядьте, успокойтесь, расслабьтесь. Он говорил это таким ненатурально-беспечным голосом, что девушка сразу встревожилась.

— Что случилось? С Алкой что-нибудь произошло, да? Почему вы сразу не сказали?

— Да успокойтесь вы! — прикрикнул на нее Саша и сразу же почувствовал себя в своей тарелке. — Еще неизвестно, ваша ли это подруга, — солгал он. У самого-то сомнений уже не оставалось. Несколько дней не была на работе. Куда уж тут сомневаться. — Сейчас я покажу вам фотографию, а вы скажете мне, Алла это или нет. Хорошо?

— Хорошо, — не слишком уверенно кивнула Наташа. Оперативник вытащил из кармана карточку. Мертвенная бледность залила лицо девушки, дрогнули губы. Ответ уже не требовался. Саша спрятал фото в карман пальто и вздохнул.

— Значит, все-таки она. Алла Викентиевна Ладожская.

— Да, это Алла, — едва слышно прошептала Наташа. Она торопливо отвернулась, плечи ее затряслись. Плакала девушка совершенно беззвучно и оттого особенно жалобно. Саша приобнял ее.

— Ну, ну, ну. Все, все. Успокойся, успокойся. Ну? Успокойся, говорю. — Наташа шмыгнула аккуратным носиком, достала из нагрудного кармана платок, промокнула глаза. Саша внимательно наблюдал за ней. — Ну все? Молодчина.

— Даже не верится, — пробормотала девушка. — Два дня назад сидели вместе на кухне, болтали, планы строили и вот… Глаза ее снова наполнились слезами, и Саша, опасаясь нового приступа рыданий, жестко приказал:

— Прекращай это дело. Все. Стоп. Никаких слез. Слезами тут не поможешь. — Наташа посмотрела на него, всхлипнула и снова полезла за платком. — Ты, чем рыдать, лучше вот что… Лучше про ухажеров ее расскажи. Кто возле нее крутился в последнее время. Короче, обо всех знакомых твоей подруги. Тем более что, насколько я понял, их было не так уж и много. Наташа трясущимися пальцами достала еще одну сигарету, закурила, затянулась глубоко и жадно.

— Да. Алла жила довольно замкнуто. Никогда никому не рассказывала о своих проблемах. Нет, знакомые у нее были, но все… полезные, что ли. С девчонками в банке мало общалась. Да и я с ней познакомилась только потому, что сидела рядом. Просто так бы никогда не заговорила. Поначалу она казалась мне немного высокомерной.

— А чем Алла занималась в банке?

— Обслуживала кредитные карточки. Не самая интересная работа.

— Понял, — Саша посмотрел в небо, подумал. — Скажите, Наташа, Алла жила с родителями?

— Нет. Она сама из Солнечногорска. В Москве снимала квартиру. Однокомнатную. На «Щукинской». А насчет знакомых… Я с Аллой дружила. Девчонки общались, но по необходимости. Все. — Наташа подумала и добавила: — Любовников у нее не было. Во всяком случае, мне об этой стороне ее жизни ничего не известно.

— Что, такая женщина и не интересовалась мужчинами? — прищурился саркастически оперативник. Наташа усмехнулась язвительно:

— Знаете, Саша, как представителю сильного пола, я бы могла наговорить вам тысячу не самых лестных вещей, но не стану этого делать.

— Почему?

— Потому что все равно не поймете. Что же касается мужчин, то Аллу интересовал только один мужчина. Тот, который должен был стать ее мужем. Ради этого она и сидела в банке сутками. Понимаете, Алла была не из тех, кто меняет планы по ходу дела. Обычно, сделав ставку, она жестко придерживалась выбранной линии. И вообще, была девушкой независимой. У родителей денег никогда не брала, наоборот, сама старалась помогать. В меру возможностей, конечно, — Наташа вздохнула. — Ей ведь надо было еще и выглядеть.

— А не видели ли вы среди знакомых Аллы Викентиевны мужчину среднего возраста, рост примерно метр семьдесят пять. Носит очки, кепку-бейсболку, джинсы и кожаную куртку? Саша внимательно наблюдал за собеседницей. Девушка даже не задумалась.

— Нет. Алла не интересовалась «бандерлогами».

— Кем?

— Ну… Есть такой сорт мужчин. Раньше они носили тайваньские спортивные костюмы, теперь джинсы, «кожу», бейсболки, кроссовки. Такие, знаете, любят изображать из себя сильно «крутых». Ходят с «пластилиновыми» телефонами, пальцы — как хвост у павлина. И разговаривают через нос. Наташа попыталась изобразить «бандерлога». Саша засмеялся.

— Похоже. Я знаю таких ребят. Они «крутые» до того момента, пока у них на запястьях не защелкнут «браслеты» или не ткнут «пушкой» под челюсть.

— Вот-вот. Грязь, одним словом. Нет, к таким мужчинам она старалась даже не приближаться. Но вообще тип в очках крутился возле нее.

— Да? — Саша насторожился. — А как он выглядел?

— Довольно молодой. — Наташа прикрыла глаза, вспоминая. — Знаете, плохо помню. Честно говоря, когда он приходил, я внимания на него не обратила. Аллу многие мужики пытались «склеить». И очередь к ней выстраивалась именно поэтому, — она смутилась, объяснила: — Это ведь только первое время клиентов разглядываешь. Потом устаешь. Все эти ребята в костюмах от Хьюго Босса начинают восприниматься как банкоматы. Что-то такое неживое, но дающее деньги. А этот… Он был какой-то незапоминающийся, хотя я и не присматривалась. В очках. Пальто хорошее, дорогое. На голове… то ли кепка, то ли шляпа… Нет, скорее кепка. Иномарка у него, темная.

— Модель не запомнили? — быстро поинтересовался Саша.

— Нет. Я и видела-то ее всего один раз. Когда он заезжал за Аллой после работы. Вечером дело было. У банка всегда машин много, так что… — Наташа посмотрела на оперативника. — А знаете, похоже, что Алла от него зависела.

— Почему вы так думаете?

— Я только сейчас сообразила. Когда мы вышли, Алла увидела машину, попрощалась и пошла к этой иномарке. Я решила: посмотрю хоть, что за мужик. Думала, он выйдет помочь ей. Не тут-то было. Этот парень открыл дверцу, не выбираясь из салона. — Наташа прищелкнула пальцами. — Если бы так поступил мужчина, который для Аллы ничего не значил, она бы просто прошла мимо. Понимаете? Такой… поступок абсолютно не в ее характере. Но Алла села в машину, и они уехали.

— Так, так, так, — пробормотал Саша. — Значит, кавалер Аллы Викентиевны катается на темной иномарке.

— Да. Широкая такая машина, не малолитражка.

— Угу. А когда, вы говорите, это было?

— Два дня назад, — уверенно сказала Наташа. — Я запомнила, потому что вчера Алла не вышла на работу. Подумала еще: «Закрутилась».

— Тогда почему вы решили, что я — кавалер Аллы Викентиевны?

— Это выглядело вполне логично. Вы — хозяин, а тот парень — ваш шофер. Манеры у него, прямо скажем… Тогда и покорность ее становилась понятной. На «неумытость» шофера она тоже не обратила бы внимания.

— Скажите, а где Алла Викентиевна познакомилась с этим человеком?

— В банке. Он приходил насчет кредитки. — Наташа подумала и добавила: — Наверное, у него должна быть крупная сумма на счете. На маленькую Алла не купилась бы. Она в этом кое-что понимала. Ее нельзя было провести «на мякине».

— Владелец кредитки и иномарки, — пробормотал про себя Саша. — Отлично. — Он поднялся. Наташа смотрела на него с интересом. Ощущение было такое, словно у оперативника извлекли позвоночник и вставили вместо него жесткую пружину, которая толкала тело вперед, не позволяла ему находиться в покое. — Пойдемте, Наташа. Я провожу вас.

— Вам не дадут фамилии, — покачала головой девушка, вставая. — И тем более счета.

— Дадут, — хмыкнул с пуленепробиваемой уверенностью Саша. — Мне дадут. И то, и другое. Но не сейчас, а когда я вернусь с ордером.

* * *

Протокол осмотра подъезда, того самого, в котором нашли окурки, и заключение судебно-медицинской экспертизы по трупу Аллы Викентиевны Ладожской Волин получил только к обеду. Два листа, «сшитые» канцелярскими скрепками, — все, что осталось от когда-то красивой, жизнерадостной девушки. Впрочем, насчет жизнерадостной — это были догадки. Эти убористо исписанные странички вместили в себя все. Ужас грядущей смерти, боль, отчаяние, мольбу в глазах. И кровь. Волин взял заключение, пробежал глазами первую страницу. Смерть наступила между десятью и одиннадцатью часами, в ночь с понедельника на вторник. А сегодня у нас… Волин взглянул на календарь. Пятница. Пятница! Он хлопнул себя по лбу. Черт, у Люськи же сегодня день рождения. А он, олух, забыл. То-то она взъелась с утра. Ну, теперь жди грозы. Настрополит Катьку, и будут обе смотреть волчицами. Надо бы пораньше с работы уйти, цветочков там купить, тортик, шампанского, что ли. Или водки? Впрочем, Катьке водку рановато. Обойдется шам… Без стука распахнулась дверь, в кабинет ввалился Саша. Лицо его сияло, как нимб над головой святого.

— Аркадий Николаевич, — гаркнул оперативник от дверей. — Нужен ордер! Волин отложил заключение.

— Так, Саша, спокойно. Расскажи мне, что произошло. Оперативник, пританцовывая от нетерпения, пересказал Волину разговор с Наташей.

— Сколько там фамилий? Сотня? Две? Ну, допустим, даже три сотни, — вопил он. — Из них человек двадцать с темными иномарками. Мы его вычислили! Пройдемся по списку, проверим алиби на вчера и… когда там? Три дня назад… вторник! И на вторник! Опс — готово! Через день этот ублюдок будет у нас в руках! Тепленьким!

— На понедельник, — поправил Волин. Новость, в общем, была хорошей. Однако он не разделял слишком уж бурного Сашиного оптимизма. — Ладожскую убили в понедельник. Так написано в заключении. Оперативник на мгновение застыл на месте, принялся что-то прикидывать в уме, наконец усмехнулся, покачал пальцем:

— Не-ет, Аркадий Николаевич, во вторник! В понедельник Наташа еще сидела с Аллой Ладожской на кухне. Во вторник Алла вышла на работу. Этот психопат забрал ее у банка вечером. Вы меня не путайте.

— Кто тебя путает? — Волин нахмурился, полез в заключение. — Ну? Вот ведь, черным по белому написано: «Между десятью и одиннадцатью часами, в ночь с понедельника на вторник». Это ты, друг мой, меня в заблуждение не вводи.

— Где написано? Где? — вскинулся Саша.

— Вот. Оперативник отыскал нужную строчку, прочел, хмыкнул, прочел еще раз.

— Фигня какая-то получается, — бормотнул озадаченно. — Это что же выходит? Ладожскую убили, затем она попила с Наташей чайку, вышла с утра на работу, просидела за стойкой до вечера, потом уехала и только в машине померла окончательно. Так? Неужели никто не заметил, что она уже мертва?

— Саша, прекращай юморить, — не без раздражения прервал его Волин. — Не будь циником. Терпеть этого не могу. Ты все-таки говоришь о покойнице!

— Так ведь и я о том же, — не сдержался оперативник, но тут же осекся, сказал уже серьезно: — Извините, Аркадий Николаевич.

— Давно бы так, — буркнул Волин. — Кто-то ошибается. Лично я склонен доверять экспертам.

— Аркадий Николаевич, — вздохнул Саша, — если бы вы увидели Наташу лично, то от вашей уверенности не осталось бы камня на камне.

— Не думаю.

— Аркадий Николаевич, так как насчет ордера?

— Да, — Волин достал бланк постановления, заполнил, поднялся: — Надо завизировать у «Главного». Посиди пока.

— Я покурю? Можно?

— Кури, — ответил Волин и вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

* * *

Резкая трель рванула в тишине квартиры, словно граната. Маринка вздрогнула и посмотрела в сторону прихожей. Последний час она сидела в абсолютной тишине, снова и снова переживая испуг сегодняшнего дня. Вспоминая таинственно исчезнувшую цифру на стенке шкафа: 5. Не требовалось много ума, чтобы понять смысл этих зловещих «было — стало». Число жертв. Будущих жертв. Маринка переместилась с далекого седьмого на более престижное пятое место. Она зло скривилась. Интересно, подумалось ей сумрачно, а остальные четверо знают о своем месте в этой страшной очереди? Или нет? Звонит ли этот психопат им, чтобы насладиться чужим страхом, брызжущим, как сок из перезрелого граната? Да? Предположим, да. В таком случае, что они предпринимают? Обращаются в милицию? Бегут, куда глаза глядят? Что? Может быть, и ей стоило бы пуститься в бега? С Мишкиными возможностями она вполне могла бы «переждать» весь этот ужас где-нибудь за границей. В этот момент у нее появилась уверенность, что никакая «заграница» не спасет от лап убийцы-маньяка. Таинственного Бори. Психопата. Это можно назвать предчувствием, или предвидением, или еще Бог знает чем, важно, что Маринка была убеждена: расстояние не способно защитить ее. Что угодно, но только не бегство. По какой-то непонятной причине психопат Боря решил, что ему необходимо убить Маринку. И он это сделает. Пойдет за ней на край света. Но она станет седьмой жертвой. Господи, какой ужас. Маринка поежилась и зябко обняла себя за плечи. Именно в эту секунду и прозвучал звонок. Она вздрогнула и посмотрела в сторону прихожей. Сердце подпрыгнуло к горлу, забилось, разрывая гортань. Липкий, холодный пот пополз по спине. Звонок прозвучал еще раз. Долго и настойчиво. Кто-то очень хотел, чтобы его впустили в квартиру. А что, если это он? Боря? Несколько секунд Маринка сидела совершенно неподвижно, затем медленно, не производя ни малейшего шороха, поднялась и на цыпочках пошла к двери. Кто-то стоял там, на лестничной площадке, и ждал, пока она, Маринка, откроет дверь. Встревоженный голос утомленного рассудка вопил из-под многотонной толщи страха: «Дура! Подумай сама! Это не он! Он не стал бы звонить!» По мере приближения к двери голос этот тонул, становясь все тише и невнятнее, пока не смолк окончательно. Маринка уже была не в состоянии думать не только нормально, но даже просто думать. Ею управляли инстинкты, которые подсказывали: надо вести себя тихо. Тогда он подумает, что никого нет, и уйдет. Если же она обнаружит себя хотя бы легким шорохом, Боря сломает дверь, войдет и расправится с ней. Дверь у Мишки была не просто стальная, а бронированная, с каким-то там специальным наполнителем. Выбить ее плечом не удалось бы даже слону, но Маринка свято верила в то, что БОРЕ это удастся. Он всесилен. Она включила телеглазок. Новомодная, но чрезвычайно полезная штука. На маленьком черно-белом экранчике справа от двери появилось изображение высокого мужчины в пальто, костюме и галстуке. Он явно не подходил под описание, данное квартирной хозяйкой, славной Верой Алексеевной. Маринка протянула руку к интеркому, замешкалась, но все-таки нашла в себе силы надавить клавишу.

— Что вам нужно? — спросила она, надеясь на то, что говорит достаточно уверенно. — Кто вы? Мужчина кашлянул, взглянул на вмонтированный в стену динамик, спокойно ответил:

— Добрый день. Меня прислал Михаил. Я должен обеспечивать вашу безопасность.

— Только не здесь, — категорично потребовала Маринка. — В квартире я хочу находиться одна. Мужчина хмыкнул. На острых скулах заиграли желваки, однако голос его остался ровным и дружелюбным.

— Хорошо, но я должен убедиться, что в квартире вам ничто не угрожает. А для этого мне необходимо ее осмотреть. Маринка колебалась. Да, Мишка говорил, что пришлет охранника, но… В ней все еще жило «но», хотя первая жгучая волна ужаса уже схлынула. Если это, и правда, телохранитель, лучше позволить ему осмотреть квартиру. Маринка решительно повернула ключ, открыла дверь.

— Хорошо. Входите, осматривайте. Телохранитель улыбнулся мягко и шагнул в прихожую, пробормотав: «Спасибо». Он прошелся по комнатам, выглянул во все окна, осмотрел карнизы и стены под ними. Маринка бродила за ним, как собачка. Этот человек излучал спокойствие и уверенность. Время от времени охранник указывал на что-то и спрашивал: «За стеной мусоропровод? Лифтовая шахта примыкает к вашей квартире? К соседней? Хорошо. Дом через дорогу жилой?» И так далее, в течение примерно получаса. Закончив «экскурсию» посещением ванной, туалета и кухни, он повернулся к Маринке и сообщил негромко:

— Михаил изложил мне суть вашей проблемы. Уверяю вас, ни через окна, ни тем более через дверь этот парень войти не сможет. Если, конечно, вы сами ему не откроете.

— Я не открою, — быстро заверила его Маринка. Телохранитель улыбнулся:

— Ну и отлично. Успокойтесь, вам абсолютно нечего бояться. Единственное пожелание: зашторьте окна в спальне. И не открывайте их ни при каких обстоятельствах.

— Вы думаете, он может выстрелить через стекло?

— Не думаю, но совсем исключать подобную возможность не следует. Дальше, — он достал из кармана пальто передатчик. — Я или мой напарник будем вести круглосуточное наблюдение за вашим подъездом. Вы сможете связаться с нами в любое время при помощи этого передатчика.

— А почему не у двери? В подъезде теплее и…

— Россия — не Америка, — спокойно объяснил охранник. — Представителей милиции наше присутствие сильно нервирует. Да и у жильцов возникают неприятные ассоциации. У нас ведь до сих пор действуют правила социалистического общежития. Тут уж ничего не поделаешь. Мы остановились на наиболее удобном варианте — машина у подъезда. Чтобы подняться в квартиру, нам понадобится не больше десяти секунд. Вам не о чем волноваться.

— Я надеюсь, — вздохнула Маринка.

— Теперь насчет передатчика. Он уже настроен на нужную частоту, тумблеры не трогайте. Если нам понадобится что-то узнать у вас, вызовем по рации. Вы услышите. Пользоваться умеете? Нет? Смотрите, — охранник объяснил Маринке, на какую клавишу и в какой момент нужно нажимать. — И последнее. Ни при каких обстоятельствах, что бы ни случилось, не открывайте входную дверь, если не увидите в глазок меня. Или напарника, конечно.

— А если придет Миша?

— Если придет Миша, один из нас поднимется вместе с ним. Вы все поняли?

— Все, — кивнула Маринка.

— Больше не открывайте никому! Никому! Ни соседям, ни друзьям, ни знакомым. Никому. Если кто-нибудь будет звонить в дверь — вы немедленно связываетесь с нами. Услышите возню на лестнице…

— Немедленно свяжусь с вами.

— Правильно.

— А… — Маринка замялась.

— Что? — Телохранитель кивнул. — Спрашивайте, не стесняйтесь.

— У вас есть оружие?

— Разумеется. Хотя мне еще ни разу не приходилось его использовать, — мужчина улыбнулся. Маринка кивнула. Она почувствовала себя гораздо лучше. Ей даже стало немного стыдно за страх, испытанный раньше. Рядом с этим парнем она вдруг ощутила, насколько бессмысленна была ее паника. Девушка улыбнулась. Впервые за несколько часов. Затем поинтересовалась:

— А хозяйка? Вера Алексеевна? Она что-нибудь рассказала?

— Как только ребята что-нибудь выяснят, сразу дадут знать. — Видимо, на лице Маринки слишком явно отразилось разочарование, поскольку охранник рассмеялся. — Не волнуйтесь, — сказал он. — Все будет нормально.

— Думаете?

— Уверен.

* * *

Серый «Москвич-2141» притормозил у кирпичной пятиэтажки, из салона выбрались двое ребят исключительно крепкого сложения. Оба с бычьими шеями и короткими стрижками. Оба в серых костюмах и пальто. Третий парень, сидящий за рулем, вытащил из «бардачка» бутылку водки, протянул приятелям, буркнул:

— Фуфырь не забудьте. Без фуфыря хрен что она вам расскажет.

— Забыл, — согласился первый, подхватил бутылку и сунул в карман. Затем достал из нагрудного кармана пиджака сложенный вдвое лист, развернул, сверился с адресом и двинул массивной челюстью: — Квартира тридцать шесть. Четвертый этаж. Напарник ничего не сказал. Просто зашагал по слякотной дорожке к подъезду. Первый потянулся за ним. Оба поднялись на нужный этаж, остановились у зашарпанной двери.

— А они точно дома? — поинтересовался первый невнятно, словно жвачку жевал. — Рабочий день все-таки.

— Точно, — ответил напарник. — Такие не работают. Такие только отдыхают. Я-то знаю. Полжизни с этой шушерой валандаюсь. Он поднялся на пару ступенек, поглядел вверх, словно хотел убедиться, что никто не подслушивает их разговор, стоя площадкой выше. Лестница была пуста. Тем временем первый протянул руку к болтающемуся на проводке звонку, но вдруг остановился и втянул ноздрями воздух. Белесые брови его сдвинулись к переносице.

— Чуешь? — спросил он. Напарник тоже принюхался и уверенно заявил:

— Газом воняет.

— Точно, газом, — поддержал первый, слегка бледнея. — Во, блин. И как меня угораздило на кнопку не нажать, а? Полетели бы мы с тобой в разные стороны, как, блин, грачи по осени.

— Хорош болтать, — хмуро отозвался напарник. — Иди милицию вызывай и аварийку.

— А ты?

— А я здесь побуду пока. Прослежу, чтобы какой-нибудь умник спичкой ненароком не чиркнул. Весь дом поднимет на воздух.

* * *

Лева сидел неестественно прямо, и вид у него был, как у комбайнера во время жатвы, то есть очень озабоченный. Он перелистывал блокнот, просматривал записи. Контраст между ним и Сашей поражал. Хотя оно и понятно. Ведь Смирнитскому не пришлось общаться с родителями убитой Аллы Ладожской. За него это сделают другие люди. Участковый, например. Волин рылся в бумагах, давая возможность оперативнику успокоиться и подготовиться к разговору.

— Кстати, — нарушил он молчание. — «Главный» связался с горпрокуратурой. Начальство договорилось с МВД о выделении патрулей.

— Хорошо, — бесстрастно заметил Лева.

— Но нам велено подготовить дело к передаче по инстанции. Оперативник поднял голову, посмотрел на Волина и задал один-единственный вопрос:

— Когда?

— Думаю, дней через пять. Пока группу соберут, пока утвердят состав… Подтекст был ясен: «За пять-то дней, глядишь, уже и ловить никого не придется. Сами управимся». Лева удовлетворенно качнул курчавой головой:

— Уложимся. Если постараемся.

— Я тоже так думаю. Оперативник открыл первую страничку, облизнул губы — видно, давил в себе неприятные воспоминания, — и очень буднично начал читать:

— Со второй жертвой дело обстоит следующим образом. Анастасия Сергеевна Пашина, семнадцать лет. Учащаяся ПТУ. Третий курс, швея-мотористка. Училась более чем средне. Дворовый ребенок. Родители целыми днями на работе, девчонка была предоставлена сама себе. Иногда пропадала на сутки. Пили, ясное дело, — Лева оторвался от записей, пояснил: — Они там во дворе сколотили компанию, человек десять-двенадцать. В основном мальчишки, но было и несколько девочек. По показаниям подруг, примерно две недели назад Настя познакомилась с каким-то молодым человеком. Произошло это в центре. Точнее, на Театральной площади. Она звонила по телефону-автомату, он стоял за ней в очереди. Разговорились, познакомились. Убийца пригласил Пашину в ночной клуб. Поужинали, обменялись телефонами. Номера, разумеется, никто не запомнил. Но Настя говорила, что ее «ухажер» — мужик с «крутой» машиной, «крутыми» деньгами и абсолютно без комплексов.

— В каком смысле? — не понял Волин.

— Во всех смыслах, Аркадий Николаевич.

— Они что, спали вместе? Лева усмехнулся одной стороной рта:

— Аркадий Николаевич, современная молодежь начинает жить полноценной половой жизнью, еще не успев выбраться из пеленок. Чему тут удивляться? Волин подумал о Катьке, хмыкнул, бормотнул: «М-да».

— Он покупал ей что-то из шмоток, несколько раз водил в ночные клубы. Компания, понятное дело, обижалась. Потребовали, чтобы девчонка приносила им спиртное со своих вечеринок. Она дважды принесла. Три бутылки водки. Сказала: «Папик откупается». Кое-что из купленных им вещей я изъял, — Лева положил на стол пластиковый пакет.

— Протокол составил? — поинтересовался Волин. — А то ведь не зарегистрируют.

— Конечно, — следом за пакетом на стол лег бланк протокола изъятия. — Все в порядке. Понятые засвидетельствовали. Необходимо как можно скорее передать вещи на экспертизу, возможно, убийца оставил «пальцы».

— Обязательно передам, Лева, обязательно, — заверил оперативника Волин. — Я, кстати, получил заключение экспертов по вещам Ладожской.

— Есть что-нибудь?

— Ничего путного. Вещи фирменные. Микрочастицы есть, но их слишком много и практически нет характерных. Кровь на одежде принадлежит убитой. Вот, собственно, все. Оперативник сразу потерял к заключению всякий интерес, посмотрел в окно и вздохнул:

— И ведь что самое интересное: казалось бы, этот тип не мог не «засветиться». Вокруг ведь уйма народу. Целая армия, можно сказать. Так нет. Он ни разу не зашел к Пашиной домой, не заехал во двор. Никто из всей компании не может сказать, как он выглядит. Правда, однажды ребята решили посмотреть на кавалера и пошли к метро.

— Почему к метро?

— Ну он подъезжал за Настей к метро. Но увидеть его мальчишкам так и не удалось. Этот гад даже не вышел из машины. Просто открыл дверцу. Мальчишки, конечно, заметили машину, темную иномарку, но даже не сумели определить модель. То ли «Пежо», то ли «Шевроле».

— Ничего себе разница, — хмыкнул Волин.

— Вот именно, — с тяжелым вздохом заметил Лева. — Денежный парень на темной иномарке — отличная «зацепка». На темных иномарках пол-Москвы катается.

— Да, но «Пежо» и «Шевроле» все-таки меньше, чем «Мерседесов» или «БМВ», — заметил Волин. — Хотя, с другой стороны, будет крайне трудно доказать, что ухажер Насти и убийца-психопат — одно и то же лицо. Лева опустил блокнот на колени.

— Он очень хитер, этот сукин сын. Никто его не видел, а значит, никто не может опознать.

— Кое-кто все-таки видел, — Волин в двух словах рассказал Леве о том, что удалось выяснить Смирнитскому. — Без всяких сомнений, это один и тот же парень. Денежный, на темной иномарке. Кассирша из банка может его опознать. Пацаны из детского сада.

— Ну и что? — по мере разговора Лева распалялся все больше и больше. — Аркадий Николаевич, вы же следователь, знаете лучше меня: ни один суд не примет данное обстоятельство в качестве доказательства. Ну да, был знаком с обеими убитыми девушками. И что с того? Это ведь не доказывает, что именно он убил их. Мальчишки эти тоже не свидетели. Все трое находились в состоянии алкогольного опьянения, вы сами говорили.

— Мало ли что я говорил? — помимо желания произнес вдруг Волин. — Я много чего говорю. Были — не были, какая разница? Сегодня были, завтра не были. Главное, что они его видели.

— Нет, не главное, — произнес вдруг Лева тихо. — Аркадий Николаевич, вы сейчас говорите, как Жеглов в том фильме. «Плевать, как сядет Кирпич, главное, что сядет».

— Никогда не любил этот момент.

— Я тоже.

— И тем не менее. Временами «способ Жеглова» становится единственным оружием против этой швали, — вздохнул Волин.

— Помните, что ответил Шарапов? «Если начать законом дыры в следствии затыкать, то это будет уже не закон, а кистень».

— Слушай, Лева, заканчивай со своей демагогией. Я этот фильм наизусть помню. Все, кому не лень, цитируют.

— Иногда полезно напомнить.

— Думаешь, будет лучше, если мы, поймав этого ублюдка, разведем руками и скажем: «Иди, дорогой, гуляй. Режь дальше. Поскольку мальчишки-свидетели у нас того… выпивши были». С родителями будущих жертв ты сам пойдешь объясняться? Или на участковых переложишь? — Волин прищелкнул языком. — Они очень обрадуются, уверяю тебя.

— Я и не отказывался. С родителями Пашиной беседовал.

— И что? Ты им тоже рассказывал про Жеглова с Шараповым? Лева серьезно посмотрел на Волина и упрямо сказал:

— Мальчишки были пьяны. Мы это знаем. Даже если они укажут на него пальцем, это будет обман. Подтасовка. Суд не примет их показаний, если выяснится, что они в тот вечер пили. И это мы тоже знаем. Получается, любой гад может убивать кого вздумается и когда вздумается, не боясь возмездия.

— Если экспертиза докажет, что этот парень вменяем, он получит «вышку», — спокойно ответил Волин. — Думаешь, этого мало? Или ты смертную казнь вообще не воспринимаешь как возмездие?

— В данном конкретном случае — нет, — продолжал гнуть свою линию оперативник. — То, что вы предложили, — не возмездие, а произвол.

— Тяжело с тобой, парень. «Твоя беда, Лева, в том, что ты не можешь привыкнуть к смерти, — подумал Волин. — Такие, как ты, не удерживаются на нашей работе. Либо попадают к психиатру, либо увольняются».

— Я хочу, чтобы суд получил реальные — реальные! — доказательства его вины, — упрямо твердил тем временем Лева. — Доказательства, а не подтасовку. Тогда и только тогда возмездие будет возмездием.

— А я, по-твоему, этого не хочу? — Волин навалился грудью на стол, чтобы заглянуть собеседнику в глаза. — Я, милый мой, хочу этого не меньше, а возможно, даже больше, чем ты! И вообще, успокойся. Этот парень все равно проколется, тут-то мы его и возьмем. Идеальных преступлений, как известно, не бывает. Оперативник замолчал, почему-то глядя на Волина. На лице его застыло странное выражение: смесь недоумения, горечи и отчаяния.

— Опять что-то не слава богу? — спросил Волин.

— Мы что, будем ждать, пока он проколется?

— Лева, ты с ума сошел? Я, по-твоему, кто? Садист? Или дегенерат? Ничего мы ждать не будем. Нам просто надо оказаться в нужное время в нужном месте. Понял? Мы возьмем этого гаденыша за задницу в тот самый момент, когда у него в руках будет нож. Тот самый нож. Такое доказательство тебя удовлетворит?

— Вполне, — оперативник улыбнулся. — Извините, Аркадий Николаевич. Я вспылил.

— Нормально, — отмахнулся Волин. — Значит, вот что мы сейчас сделаем. Поезжай-ка в ГАИ и возьми у них список владельцев всех темных иномарок. Не только «Пежо» и «Шевроле», а всех, понял? И чтобы одна нога здесь, другая там. Ясно?

* * *

Миша въехал во двор, вывернул руль, намереваясь запарковать «Форд» на любимом пятачке, у самого подъезда, — если не нашелся кто-нибудь порасторопней, — и… едва успел нажать на тормоз. Заняли, конечно. Да кто! Миша медленно повел машину в дальний угол двора. Поставил у мусорного контейнера, едва не уткнувшись бампером в осклизлый темно-зеленый бок стального короба. Чертыхнулся. Местечко — хуже не придумаешь. Надо было парковаться за углом, там место всегда есть. Но уж очень не хотелось разворачиваться. Хлопотно это в переполненном автомобилями дворике. Жильцов много, машин, соответственно, тоже, а места мало. Маловато местечка-то. Миша выбрался на улицу, захлопнул дверцу, нажал клавишу на брелке. Пискнула сигнализация, сами собой опустились штырьки за темными тонированными стеклами, глухо «сглотнули» замки. Миша удовлетворенно кивнул и зашагал вдоль дома к подъезду, поглядывая на знакомую «четверку» цвета «коррида». Ту самую, что так нахально красовалась у подъезда. Приблизившись, хлопнул ладонью по капоту, окликнул громко, со смешком:

— Ау, служба, просыпайся. Злодея проспишь. Сидевший за рулем телохранитель вылез из машины, поднял воротник пальто.

— Холодает, — заметил спокойно. Сна в его голосе и близко не бывало. Не спал он. Глаза ясные.

— Ну? — поинтересовался Миша, закуривая. — Как дела?

— Все тихо, — ответил тот. — Миша, если бы этот тип появился, ты бы узнал об этом вторым.

— Почему вторым?

— Потому, что первыми были бы я и клиент. Миша кивнул. Ему понравилось это «клиент». Бесполое слово, начисто лишенное как симпатии, так и антипатии. Универсальное. «В качестве клиента для меня все равны!» Нет друга, нет врага, есть клиент.

— Ребята съездили по адресу, который я им дал?

— Разумеется, — кивнул телохранитель.

— Им удалось что-нибудь выяснить об этом парне?

— Ничего. Когда они приехали, хозяйка и ее сожитель были мертвы.

— Как? — Миша застыл с приоткрытым от удивления ртом.

— Отравились газом. Выпили хорошенько, поставили на огонь кастрюлю с макаронами и уснули оба. Вода закипела, пена поднялась, пошла через край, погасила огонь. Вот так. Очень просто. Несчастный случай. Телохранитель тоже закурил. Миша несколько минут рассматривал огонек сигареты, обдумывал новость, покашливал, бормотал тихо: «М-да. Так-так-так-так-так. Ага». Сигарета истлела до самого фильтра. Миша подержал окурок, отпустил, и тот плавно упал к его ногам. Наступил мыском, припечатывая алый огонек к асфальту, растер в грязно-серый комок, спросил задумчиво:

— Ты тоже думаешь, что это был несчастный случай?

— Во всяком случае, выглядит вполне правдоподобно, — ответил охранник, продолжая спокойно покуривать. — Хотя я лично не верю в подобные совпадения. Очень уж ко времени они решили макарон покушать.

— А что милиция говорит? Они нашли отпечатки пальцев? — спросил Миша и тут же оговорился: — Чужие, я имею в виду. На кастрюле, например.

— Квартира — притон для жаждущих и страждущих. — Телохранитель поднял голову и посмотрел на окна Мишиной квартиры. — По отпечаткам можно жизнь всех алкашей района изучить. А вот на кастрюле отпечатки только одни. Самой хозяйки. Схема проста до гениальности. Убийца приходит «в гости». Со своей выпивкой, само собой. Судя по количеству пустых бутылок на столе, приняли они изрядно. Сам убийца не пил вовсе или пил очень мало. А хозяевам много и не понадобилось. Утро — вечное похмелье. «Взяли на грудь» рюмочки по три-четыре и уснули. Тогда убийца берет кастрюлю, прижимает ручки к пальцам спящей хозяйки, идет в кухню, наполняет эту самую кастрюлю водой, ставит на плиту, включает газ на всю катушку, бросает макароны и спокойно уходит.

— А если бы вода не «побежала»? Или огонь бы не залило? Телохранитель докурил, затоптал «бычок», вздохнул:

— Придешь домой, попробуй, налей в кастрюлю воды до самого верха, брось в воду макароны и включи плиту. Посмотришь, чем кончится. Стопроцентно гарантированный результат. Если, конечно, нет системы автоотключения подачи газа. Он очень хитрый, этот парень. Очень. И это меня настораживает.

— А что, если хозяйка и ее дружок действительно отравились в результате несчастного случая? — спросил Миша, мрачнея. Он уже понял, к чему ведет охранник.

— Тогда это самое невероятное совпадение из всех, которые я знаю, — ответил тот. — Хорошо бы, конечно. Нам мороки меньше, но… Меня учили в первую очередь рассматривать худший вариант.

— И что же это за худший вариант?

— Ему удастся осуществить угрозу.

— Каким образом?

— Если бы я знал его планы, то не мерз бы тут, а пошел в нужное время в нужное место и надрал бы этому поганцу задницу как следует. Миша вздохнул, тоже посмотрел на плотно зашторенные окна, из-под которых пробивалась слабая полоска света, спросил:

— Может быть, еще пару ребят выписать, а? Как ты считаешь?

— Не стоит. Чем больше народу — тем выше вероятность «засветки». Физически я с ним справлюсь. Но если он придет и обнаружит здесь «почетный караул», то изменит планы. Где его тогда ловить? Повисла пауза, во время которой каждый из мужчин думал о своем. Наконец телохранитель кивнул в сторону подъезда.

— Пойдем?

— Пожалуй, — согласился Миша, хмурясь. Он первым поднялся на низенькое крыльцо, первым вошел в сумеречный, гулкий, как колодец, подъезд, первым подошел к лифту и нажал кнопку вызова. Кабина с лязгом поползла вниз. Где-то наверху резко хлопнула дверь квартиры. Миша вздрогнул.

— Расслабься, — посоветовал стоящий рядом телохранитель. — У нас есть время.

— Ты уверен? Охранник пожал плечами:

— Насколько я понимаю, прежде чем прийти сюда, он должен убить еще четырех человек.

— А если это уловка?

— Мне так не кажется. Короб лифтовой кабины миновал второй этаж. Гудел, надрываясь, мотор. Телохранитель, не глядя на Мишу, сказал негромко:

— Я обдумывал сложившуюся ситуацию, и у меня появились кое-какие соображения…

* * *

Саша вернулся часа через три, шлепнул на стол компьютерную распечатку — добрая сотня листов убористого текста. Присел, потер лоб, бормотнул:

— Облом. Волин придвинул распечатку, раскрыл на последней странице. Завершал список номер две тысячи пятьсот семьдесят семь.

— М-да, — в его голосе отчетливо прозвучало разочарование.

— Три сотни, говоришь? — Саша подавленно молчал. — И что, все значащиеся в списке люди — клиенты «нашего» банка?

— В том-то и дело, — ответил Саша. Задору у него явно поубавилось. — Оказывается, банк «Кредитный» обслуживает не только своих клиентов, но еще и клиентов других ведущих банков. Причем, — он указал на распечатку, — в списке только владельцы карточек, по которым зарегистрированы финансовые операции в течение последнего месяца. Полный список был бы раз в пять больше. Если не в десять. Одним словом, пролет, Аркадий Николаевич. Конкретный пролет. Волин пошелестел страницами, взял со стола красный маркер, принялся зачеркивать одну фамилию за другой, комментируя свои действия вслух:

— Так, для начала исключим всех женщин и мужчин, у которых на счете небольшие суммы. Убийца — человек богатый. Алла Ладожская наверняка в этом убедилась. Так-с, так-с, так-с… Пятнадцать тысяч долларов большая сумма?

— Ладожскую не устроила бы.

— Я тоже так думаю. — В течение получаса маркер вычеркивал строки. Некоторые страницы, сплошь покрытые красным, откладывались в сторону, для контраста. — Закончили, — наконец возвестил Волин. — Смотри-ка, не так уж много их и осталось. Процентов семьдесят выбыло. Теперь проведем «возрастной отбор». По показаниям подруги…

— Наташи, — подсказал Саша. Оперативника словно реанимировали. На щеках заиграл здоровый румянец, в глазах вновь зажегся огонек азарта.

— Наташи, — кивнул Волин, — и троих подростков. Наш «подопечный» довольно молод. Остановимся на возрасте… ну, скажем, двадцать пять тире сорок лет. Как говорится, мужчина «в самом расцвете сил». — И снова маркер пошел «гулять» по строчкам. — Посмо-отрим. — Волин перелистал ощутимо «похудевший» список. — Сколько осталось? Человек триста?

— Примерно, — подтвердил Саша, взирая на внушительную стопу «отработанных» страниц.

— Ты не туда смотри, — Волин хлопнул ладонью по стопке и потряс оставшимися листами. — Ты сюда смотри. Те нас уже не интересуют. Убийца вот здесь, — он снова тряхнул списком. — Часть отсеется после того, как Лева привезет сводку из ГАИ. Выбросим владельцев отечественных машин…

— А что, среди богатых есть и такие?

— Встречаются. Затем исключим хозяев иномарок светлых оттенков, лимузинов и малолитражек. Останется, думаю, около двух десятков потенциальных кандидатов в маньяки. — Волин посмотрел на оперативника. — Как тебе расклад?

— Шикарный, — искренне похвалил Саша. — Скорее бы уж Левка вернулся. Да, кстати, я поинтересовался и у управляющего, и у девиц в зале. Все в один голос утверждают, что во вторник Ладожская была на работе. Так что эксперты облажались. Намылили бы вы им шею, Аркадий Николаевич. Они ведь своим заключением нам все дело развалят.

* * *

— Я не хочу! — заявила Маринка бескомпромиссно. — Слышите? Не хочу! И не стану этого делать! Ни за какие коврижки! Она расхаживала по комнате, а Миша стоял, привалившись плечом к стене, и курил, уставясь в пол. Он никак не ожидал, что предложение, высказанное телохранителем, вызовет столь бурную реакцию. Охранник стоял в дверях, вид у него был совершенно спокойный.

— Но почему? — спросил Миша. — Тебя повсюду будет сопровождать телохранитель. Никакого риска!

— Расскажи об этом моей домашней хозяйке. «Никакого риска!» От кого я это слышу? — Маринка остановилась и повернулась к мужчинам. — Сколько еще народу должен убить этот психопат, чтобы вы наконец поняли: он опасен! По-настоящему, смертельно опасен!

— Мы прекрасно это понимаем, — подал голос телохранитель.

— И именно поэтому предлагаем вам продолжать ходить на работу.

— Я тоже понимаю и именно поэтому говорю: ни за что! Пока он не будет пойман, я и шагу не сделаю за порог квартиры.

— Позвольте мне закончить, — не повышая голоса, продолжал охранник. — Дело в том, что этот «Боря» хитер, осторожен и очень умен. Вы ни разу не задавались вопросом, зачем он звонит вам? Зачем он приходил в вашу квартиру? Зачем назвал свое имя в беседе с покойной хозяйкой? Зачем он написал цифру на стенке шкафа? Маринка смотрела на него, скрывая за возмущением растерянность. Ей ни разу и в голову не пришло задуматься: если этот тип, «братец Боря», действительно решил ее убить, то зачем вся эта комедия с телефонными звонками, цифрой и прочим бредом?

— Чего он добивается? — продолжал размеренно и тихо вещать телохранитель. — Я вам скажу. Он хочет напугать вас. И напугать так, чтобы вы забились в какой-нибудь темный угол, вроде этой квартиры, и не показывали оттуда носа. И тут само собой возникает следующее «зачем». Зачем ему ваш страх? Он умен и хитер, а значит, ничего не делает зря. «Боря» — не ваш знакомый. Иначе ему ничего не стоило бы разыграть случайную встречу в «большом городе», под этим соусом заманить вас в тихое, безлюдное место и там преспокойно убить. Он не ваш враг «по жизни» — насколько мне известно, до приезда в Москву вы жили в глубинке. Вряд ли у вас имеется такой враг, который ради мести, или что уж им движет, поехал в другой город. «Братец Боря» слишком умен, чтобы допустить подобную ошибку. Во-первых, он сразу же лишается даже самого шаткого алиби, во-вторых, у него здесь нет ни друзей, ни знакомых. Никого, кто мог бы помочь ему. А ведь «Боря» сумел выяснить, где вы живете, узнал имя и фамилию, расписание работы, привычки. Он точно знает, на какие рычаги надо нажать, чтобы причинить вам максимальную боль. «Братец Боря» ждет вашего страха. Почему? Да потому, что у него уже есть план относительно вашей смерти. И базируется он именно на страхе. На вашем страхе. Чтобы поймать этого парня, мы должны перехватить инициативу, взять ситуацию под контроль, заставить «Борю» играть по нашим правилам. А для этого необходимо действовать вопреки его плану. Маринка вяло опустилась в кресло, достала из пачки сигарету и принялась катать ее в пальцах.

— «Боря» хочет вас напугать? — продолжал телохранитель. — Отлично. А вы не боитесь. Ждет, что вы запретесь на семь замков? Превосходно. А вы продолжаете ходить на работу, как будто ничего не произошло. Проще говоря, ваши реакции должны быть неадекватны тем, на которые он рассчитывает. Необходимо, чтобы «Боря» растерялся. Растерянный человек уязвим. Преступник — тем более. Он подумает, что в его расчеты закралась ошибка и что информация о вашей жизни неверна. Дальше у «Бори» будет два выхода: либо действовать наобум, либо собрать о вас дополнительные сведения. Для этого ему придется подойти к вам вплотную, крутиться рядом. Что и будет самой крупной его ошибкой. Стоит «Боре» появиться в поле нашего зрения, — телохранитель щелкнул пальцами, — он готов. Я об этом позабочусь. Маринка потянулась за зажигалкой, взяла ее, щелкнула клапаном и несколько секунд смотрела на подрагивающий желто-голубой язычок огня. Она обдумывала услышанное. В рассуждениях охранника, безусловно, присутствовала логика. Что да, то да. Вообще-то подобные трюки у рыбаков называются ловлей «на живца». И она, Маринка, предлагается в качестве червячка. Приманки. Неприятное это занятие, надо заметить. Очень неприятное. Присутствует в нем гадостное ощущение манипуляторства. Ты — спорная шашка, которую двигают по доске сразу два игрока.

— Я все время буду находиться рядом с вами, — добавил телохранитель, видя сомнение на ее лице. — Хотя, не стану обманывать, небольшой процент риска в нашем плане все-таки есть. С другой стороны, вы же не собираетесь провести всю жизнь за закрытой дверью? И, кстати, боюсь, что у «Бори» уже имеются соображения относительно того, как вас достать. Однако я лично даже представить себе не могу, каким образом он собирается это осуществить.

— В нашем плане? — скривилась Маринка. — Я к этому плану не имею ни малейшего отношения. Абсолютно.

— Я не совсем точно выразился, — согласился телохранитель. Миша отлепился от стены, прошелся по комнате и ткнул пальцем в наглухо затянутое плотными портьерами окно.

— Посмотри на это. Возможно, ему так и не удастся добраться до тебя. Но также возможно и то, что нам не удастся его поймать. Предположим, этот «брат», или кто уж он там, откажется от своего плана. И что будешь делать ты? — Миша распалился. Лицо его пошло красными пятнами. То ли от волнения, то ли от негодования на Маринкину непонятливость. — Сидеть и дрожать от страха? Сколько? Месяц? Год? До того момента, пока он не позвонит и не скажет, что твоя смерть откладывается? — От такого натиска Маринка растерялась еще больше. Миша подошел к креслу, опустился на корточки и заглянул ей в глаза. — Мы должны его поймать, понимаешь? Тогда, и только тогда ты сможешь спокойно спать и ходить по улицам, не оглядываясь через плечо!

— А если «Боря» все-таки перехитрит охрану и убьет меня? — спросила Маринка, но уже без язвительности в голосе. Ей были очень нужны ободряющие слова. Она хотела, чтобы ее убедили в том, что ни один психопат в мире, будь он даже семи пядей во лбу, не сможет добраться до нее. Миша покачал головой:

— Мы ему этого не позволим. Все вместе.

— Если вдруг я почувствую, что дело неладно, мы организуем хорошую бригаду и поставим по человеку на каждом углу вашего дома, на каждом этаже вашего подъезда и в каждой комнате вашей квартиры, — поддержал Мишу телохранитель. — Сделать это не составит труда. Десять минут — и сюда примчится компания крепких симпатичных ребят. Вроде меня, — он улыбнулся. — Но мне кажется, что вы преувеличиваете способности фальшивого братца. — Маринка попыталась что-то ответить, но телохранитель поднял руку, предупреждая колкость. — И это лишний раз доказывает, что вы очень напуганы. Значит, в данный момент «Боря» на верном пути. Его расчет оправдывается. Маринка переводила взгляд с одного мужчины на другого. Наконец, она вздохнула и едва заметно кивнула:

— Хорошо. Давайте делать то, что вы считаете нужным. Только, я вас очень прошу, будьте внимательны. Мне не хочется умирать.

* * *

Волин разложил перед собой оба списка. Тот, что остался от банковской распечатки, и тот, что принес Лева. Оперативников он отпустил. На сегодня их работа закончена. Вещи, принесенные Левой, отправил на дактилоскопическую экспертизу. Не мешало бы еще проверить их на следы крови и семени, но это потом. Дактилоскописты пообещали напрячься и закончить экспертизу к завтрашнему утру. Если, конечно, не случится чего-нибудь экстраординарного. Волин надеялся, что не случится. Он открыл первую страницу списка. Сотни фамилий. Глаза разбегаются. Как и говорилось утром, для начала он вычеркнул всех владельцев отечественных машин, лимузинов и малолитражек. Затем исключил хозяев светлых иномарок. Работа заняла больше двух часов. Приходилось сличать сразу два списка. В конце концов, в банковской распечатке осталось чуть больше тридцати фамилий. Мужчины в возрасте от двадцати пяти до сорока лет, у каждого иномарка темной расцветки. Среди них один «Шевроле», модели «Каприс». «Пежо» вообще не оказалось. Волин подчеркнул фамилию владельца «Шевроле» двумя жирными красными линиями. Кандидат номер один. Необходимо выяснить, чем этот человек занимался вчера вечером и ночью с понедельника на вторник. В памяти всплыл утренний разговор с Сашей. «Свидетельница сказала, что во вторник утром Алла Ладожская была на работе. Но экспертизой установлено, что ее убили в ночь с понедельника на вторник. Неладно что-то в датском королевстве», — размышлял Волин. Он потянулся к телефону, снял трубку. Вращая диск, второй рукой искал на заваленном бумагами столе медицинское заключение. Отыскал, положил перед собой. Ответили быстро.

— Алло? — услышал Волин в трубке энергичный голос.

— Добрый день, Волин из райпрокуратуры беспокоит. Я могу поговорить с экспертом Колеваевым?

— Минуточку, — в трубке повисла долгая пауза, нарушаемая лишь далекими шагами, невнятными разговорами и прорывающимся сквозь потрескивание помех сочным мужским баском, распекающим неведомого Огаенко за то, что тот не прислал в срок машину с пиломатериалами. Огаенко то ли молчал, то ли его линия «не брала», но второго голоса Волин не слышал. Наконец что-то щелкнуло и в трубке возникло унылое:

— Да. Добрый вечер. Колеваев. Слушаю вас.

— Добрый вечер, — ответил Волин. — Сегодня днем мы получили ваше заключение по поводу убитой девушки.

— Какой девушки? У нас тут этих девушек… Напомните.

— С отрезанной головой. На бедре татуировка. Бабочка.

— А, да. Отправляли такое заключение, было дело. И что? Что-нибудь не в порядке? Не так оформили?

— Да нет, все нормально. И оформили как положено. Но возникла одна проблема.

— Что за проблема?

— В заключении написано, что потерпевшую убили в ночь с понедельника на вторник, а свидетели утверждают, что во вторник убитая еще была на работе.

— Да? Хм… Подождите, я проверю. — Колеваев отсутствовал минут пять, в течение которых Волин узнал очень много интересного и о пиломатериалах, и о заказчике строительства, и обо всех родственниках Огаенко, вплоть до Адама. — Вы еще здесь? — наконец возник басок Колеваева.

— Здесь.

— Так вот, никакой ошибки в заключении нет. Вашу потерпевшую убили между десятью и одиннадцатью в ночь с понедельника на вторник.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. В гниющем мусоре возникает так называемый парниковый эффект. Трупные явления, включая реакцию зрачков на атропин и пилокарпин, протекают несколько медленнее обычного. В принципе я могу допустить погрешность в час. Самое большее, в полтора. Но никак не в сутки. Смерть наступила приблизительно в половине одиннадцатого вечера в понедельник. Плюс-минус тридцать минут. Можете считать это официальным подтверждением заключения.

— Спасибо.

— Не за что, — довольно сухо ответил эксперт и повесил трубку. Его можно было понять. Обиделся за «своих». Волин задумался. Он привык верить экспертам. Суд тоже привык верить экспертам. Все привыкли верить экспертам. Тогда получается, что по количеству отъявленных лжецов на квадратный метр площади этот банк занимает первое место в городе. Что-то тут не вязалось. Если допустить, что Аллу Ладожскую убили именно в понедельник, а не во вторник, как утверждают свидетели, то кто же был вместо нее на работе? Кто мог так сымитировать человека, что даже близкие друзья не сумели отличить фальшивку? Можно было, конечно, предположить, что Ладожская вовсе не Ладожская, но убитую опознали подруга и зубной врач. При желании можно отправить запрос по месту прежней прописки, поручить участковому предъявить снимки убитой девушки соседям и родителям, но результат — в этом Волин почему-то был свято уверен — окажется прежним. Убита именно Ладожская. Во всем этом было некое иррациональное зерно, которое, как ни крути, объяснению не поддавалось. Разве что присутствием сверхъестественных сил, но Волин в мистику не верил. Зато верил в ленивую народную поговорку: «Утро вечера мудренее». Или, говоря иначе, «если хочешь поработать, ляг поспи и все пройдет». Волин собрал бумаги в стопку, сложил их в несгораемый шкаф, запер на ключ и поехал домой. Трясясь в вагоне метро, он пытался отыскать ответ на вопрос, ставший в его понимании едва ли не сакраментальным: что общего между банковской служащей, двадцати пяти лет, отменно сложенной брюнеткой, с большими жизненными амбициями и семнадцатилетней дворовой девчонкой, учащейся ПТУ, блондинкой, выдающимися внешними данными не обладающей? Ответ напрашивался сам собой. Ничего. Абсолютно ничего общего. Внешне, во всяком случае. А может быть, их объединяет некий общий факт биографии? Что это за факт? Могли они встречаться раньше? Едва ли. Слишком уж велика разница в интеллектуальном уровне и жизненных интересах. И все же их судьбы должны были пересечься в какой-то определенной точке. Работа? Банковский клерк и швея-мотористка. Почти коллеги. Общие знакомые? Подруга Ладожской… как бишь ее?.. Наташа сказала, что Ладожская вообще была малообщительным человеком. Да и вращались убитые девушки в разных кругах. Учеба? Ладожская не москвичка. Наверняка в ее родном городе ПТУ имеется. И не одно. Хоть удавись, а Волин не видел точек пересечения. Смерть — вот единственное, что роднило двух совершенно разных людей. Обе девушки погибли от рук одного и того же человека. На нужной станции Волин поднялся и пошел к двери. Платформа была почти пуста. Поздновато. Одиннадцатый час. Ларьки в переходе уже закрыты. Черт! Про день рождения жены он все-таки забыл. Хотел ведь пораньше поехать домой, цветов купить, шампанского. Растяпа. Ладно, подумал Волин. С шампанским как-нибудь организуемся. На улице-то палатки еще работают. А вот с цветами вышло совсем плохо. Он выбежал на улицу, подставившись предательскому порыву ветра, зажмурился, отвернулся. Быстро зашагал к стоящим чуть в стороне ларькам. Напитки на любой вкус и в любое время суток. В голове у него сработала дурная ассоциация. Убийца тоже, наверное, покупал водку в палатке. Ту самую водку, в которую потом добавил кемитал. Волин на ходу достал из кармана бумажник, раскрыл, пересчитывая наличность. Коробку конфет надо бы еще купить, раз уж с цветами такая промашка вышла. Выудил из бумажника две пятидесятитысячные купюры, шагнул к ларьку и наклонился к закрытому окошку. В это момент у обочины притормозил мощный, как носорог, джип. Из салона выбрался верзила, облаченный в джинсы и кожаную куртку. Из-под расстегнутого воротника отливала тусклой желтизной массивная золотая цепь. Волин искоса посмотрел на верзилу, а тот подошел к ларьку, бормотнул: «Мужик, я возьму быстренько? Тороплюсь очень». Волин кивнул завороженно. Верзила постучал костяшками пальцев по стеклу.

— Значит, так, — сказал серьезно на услужливо-опасливое «здрась» продавца. — Водочки, бутылочки три. Тока «туфту» не суй, да? Давай хорошее че-нибудь. «Кристалл»? Знаю я этот «Кристалл». Сам небось гонишь дома? Нет? Ну смори. Теперь, че это у тебя там? Че за пиво? Ну, давай банок шесть, так? И вот это, «джин с тоником», тоже шесть. Теперь, это че, ветчина? Свежая хоть? Ну пару банок кинь. Теперь… А Волин продолжал смотреть на верзилу. Точнее, на его руку. В руке у того покоился сотовый телефон. Закурлыкал уютно зуммер. Верзила потыкал в клавиши.

— Да. — Между делом он продолжал показывать продавцу на бутылки, банки, коробки. — Скока? В пакеты мне положи. Тыща — не тыща, ты ложи, раз тебе говорят. Одной рукой полез в карман, выгреб горсть купюр. Продавец отсчитал причитающееся, остальное верзила снова засунул в карман, сграбастал пакеты и пошел к машине, не прерывая телефонного разговора. Вот оно, думал Волин. Вот оно и есть, точно. Что же это за делец, который стоит в очередь к телефону-автомату? А если у него контракт на пять миллионов долларов горит, он будет носиться по улицам, разыскивая работающий таксофон? Конечно, нет. Что за чушь? У него должен быть сотовый телефон. Но, если у него есть телефон, тогда зачем он стоял в очереди? Ребята сказали, что Настя Пашина, пэтэушница, познакомилась с убийцей у таксофона. Волин едва не хлопнул себя по лбу. Убийца заранее подбирал жертв, а потом просто инсценировал случайное знакомство! И Аллу Ладожскую он «купил» точно так же. Этот человек, убийца, какое-то время наблюдал за девушками, выяснял, чем они живут, привычки, пристрастия, пытался вникнуть в каждую мелочь. Наблюдал и делал выводы. Потом он пошел в банк и вроде случайно сделал так, что Ладожская заглянула в его счет. С Пашиной ему было гораздо проще. Семнадцатилетняя девчонка просто «поплыла» при виде «крутого» мужика. Ему ведь ничего не стоило сводить ее в дорогой кабак, купить хорошую шмотку. Волин понимал, что версия эта вполне может оказаться и ошибочной. Слишком уж в ней было много натяжек. И аккумулятор мог сесть в телефоне, и в банк убийца мог зайти просто так, по делу, но… Волину очень не хотелось отбрасывать такую ладную, гладкую, логичную историю, потому что история эта собирала известные уже факты в некое подобие системы. Психопатическую систему отбора жертв. По ней выходило, что убийца видел своих жертв раньше. Возможно, даже всех сразу. И бывших, и будущих.

— Алло, — позвал продавец и побарабанил ладонями по прилавку. — Покупать что-нибудь будем? Или можно закрывать? Дует ведь.

— Да, конечно, — Волин никак не мог собраться с мыслями. Мозг усиленно работал в ином направлении. И домой идти не хотелось. Хотелось поехать на работу и начать терроризировать экспертов телефонными звонками, выписывать повестки и постановления, — словом, работать. — Пожалуйста, бутылку шампанского и коробку конфет. Продавец лениво кивнул, вытащил из недр своей коммерческой сокровищницы темно-зеленый «огнетушитель» и большую яркую коробку. Волин расплатился, не особенно вникая в запредельно высокую цену. Зашагал к дому. Еще издали он услышал рикошетящие между домами звуки музыки. Ну да, подумалось ему. Завтра ведь суббота. Выходной. Гуляем. У подъезда Волин остановился, закурил и поглядел на окна. За тонкими занавесками мелькали тени. Конечно, пришли подруги с работы, друзья, многочисленная компания, в которой Волин никого не знает и в которой никто не знает его. Они неинтересны ему, он — им. Кто-нибудь начнет приставать с дурацкими пьяными вопросами, Волин не захочет отвечать, поскольку с пьяными вообще разговаривать не любит, Люська распсихуется, и хлынет лавина упреков. Все вспомнится: от испорченных праздников и обиженных друзей до вечного волинского «хамства», вечного же Люськиного терпения и ночей, проведенных в одиночестве. «У всех мужья как мужья, а у меня… За что мне такое наказание?!» И театрально-трагичная поза а-ля княжна Тараканова. Медленно, словно крадучись, во двор вползла милицейская машина. Белый «жигуленок» с синей полосой остановился у подъезда, в двух шагах от Волина. Из салона выбрался молодой парень, сержант. Звали его Сергей. Встречались несколько раз. То в отделении, то просто на улице.

— Здравь желаю, Аркадий Николаевич, — поздоровался сержант.

— Здравствуй, Сережа.

— Ваши гуляют? — Неловко было сержанту. Ох, неловко. К коллеге приехал, не к алкашу какому-нибудь пьяную драку разнимать.

— Мои, — кивнул Волин. — Вызвали?

— Старушка из дома напротив позвонила. Уснуть из-за музыки не может. Аркадий Николаевич, вы уж скажите там, чтобы сделали немного потише. Первый час все-таки. Волин снова посмотрел на колышущиеся за занавесками тени. Прислушался к хохоту. Представил, как он станет увещевать Люську, а та начнет огрызаться в ответ. И вся эта поддавше-нажравшаяся компания будет наблюдать за ним с плохо скрываемым любопытством, стараясь не упустить ни единой мелочи, чтобы завтра позвонить, выразить соболезнования, ну и заодно уж старательно перемыть Волину все косточки. До единой. «Но каков он у тебя, мать. Монстр, зверюга. Как же тебя угораздило за такого-то… Ну да, там уж ничего не изменишь, конечно. А развестись не пробовали?.. Тоже верно. Пропадет. Хоть и такое, а жалко. Вторую такую дуру где он найдет, чтобы и по дому все, и за ребенком… И я говорю. Вот именно. Вот именно. Ну, тогда держись, мать. Не падай духом». Как будто живет Люська по меньшей мере в концентрационном лагере. Волин — изюминка праздника. Люська будет старательно «играть» на гостей. А он, чувствуя себя полноценным ублюдком, начнет уговаривать ее, стыдясь собственных слов и нагловато-бестактного присутствия всей честной компании. И от его стыда Люська заведется еще сильнее. А там уж… Он плавно облизнул губы и, вдруг повернувшись к сержанту, сказал:

— Значит, так, сержант. Поднимитесь и наведите порядок.

— Как?.. — Тот растерялся, от растерянности сдвинул на затылок серо-голубую шапку, спросил, хлопая смущенно глазами: — А как же…

— Сержант, правил социалистического общежития у нас пока никто не отменял. Работайте. Второй патрульный хмыкнул. Сержант повернулся к нему и нерешительно скомандовал:

— Ну… пойдем, что ль, тогда?

— Погодите-ка, — Волин сунул в руки сержанту бутылку и конфеты. — Передайте хозяйке.

— Так точно, — озабоченно ответил сержант. — Может быть, сказать чего?

— Ничего не надо, — отрезал Волин.

— А вы?

— Пойду пройдусь. В самом деле, размышлял он, шагая по тротуару в сторону метро, какая им разница? Нет, конечно, представление будет подпорчено, но не отменится вовсе. Напротив. Такого они еще не видели. Вот и повод для долгих разговоров. Но без него. За спиной резко смолкла музыка, и Волин вдруг улыбнулся. Ему стало непередаваемо легко. Словно свалился с души огромный мешок, плотно набитый песком, не дававший дышать. Он расстегнул пальто, ослабил галстук, вздохнул полной грудью, остановился и посмотрел на звезды. Как их много, и как же они, оказывается, близко. У обочины тормознул милицейский «жигуль». Сержант, высунувшись из окна, спросил:

— Аркадий Николаевич, вы куда теперь-то? Может, подвезти? Волин подошел к машине, оперся о капот, поинтересовался:

— У тебя закурить есть?

— Конечно, — сержант протянул пачку, дал огоньку.

— Как дела?

— А, как в сказке. Что ни день, то сто килограммов сюрпризов. Вчера вот Скворцова у магазина подрезали. Сегодня весь день под вашими окнами проторчали.

— Что, рано гулять начали? — удивился Волин.

— Да нет, какое там. Соседи ваши, Финогеев с Веркой, газом отравились.

— Насмерть, что ли?

— Натурально. Поставили кастрюлю на огонь, а сами закемарили. Ну и… — сержант выразительно махнул рукой. — Полдня, почитай, разбирались. Сыскари с Петровки приехали.

— А им-то что понадобилось?

— Да интересовались, не нашли ли чужие пальчики на кастрюле.

— Не понял? — Волин почувствовал профессиональное любопытство. — Есть подозрение на убийство?

— Да кому они нужны, эти алкаши? Тоже мне, банкиры-подпольщики. Воротилы теневого капитала. Бутылки по утрам сдавали, вот и забогатели, — сержант засмеялся. — Тоже мне, «Преступление и наказание» нашли.

— Но раз наводки на убийство не было, то чего же они пальчики искали? Им заняться нечем? Работы мало?

— Вот и мы спросили. Мол, скажите хоть, из-за чего пыль поднялась? Поможем. Район-то свой, у нас все криминальные личности на заметке. А они отвечают, мол, поступила оперативная информация, что Финогеев с Веркой продавали наркотики. И, мол, по этой причине их могли «замочить». Наши, понятное дело, в смех. Никогда Верка наркотиками не занималась. Даже рядом не стояла. А занялась бы, так мы б раньше клиентов узнали и меры соответствующие приняли. Тоже мне, наркокартель нашли. Попросили бы по-людски, мы бы их по всем злачным местечкам района с закрытыми глазами провели. Так и сказали. А они знай себе скалятся да говорят: не ваше, мол, дело. Вы, мол, пальчики «катаете»? Вот и «катайте» себе на здоровье. И в дела начальства поменьше вникайте. И ведь не уехали, гады, пока все насчет пальцев не узнали.

— Ну и что? Нашлись пальчики? — спросил Волин, бросая окурок под ноги.

— Какое там, — сержант даже отвернулся, показывая, насколько он возмущен действиями настырных сыскарей. — Никаких отпечатков. Только…

— Что «только»?

— Что-то же они искали? Правда, нам об этом все равно не расскажут, — сержант махнул рукой.

— Ну да, — кивнул Волин, размышляя. Была все-таки наводка, была. Только не наркота. Это они, конечно, «грузят». Волин поскреб пальцем щеку, спросил: — А кто позвонил насчет несчастного случая?

— Они и позвонили, — ответил сержант. — Говорят: приехали, а из-под дверей газом прет — хоть святых выноси.

— Вон как? — Волин усмехнулся. — Интересные парни. Смотри, как складно все получилось. Прискакали они раньше вас и как раз наткнулись на два свежих трупа? Интересно. Фамилии, звания записали?

— Проверили уже, — ответил сержант. — С Петровки они, точно.

— Дай-ка я тоже запишу, проверю по своей линии. Попробую выяснить, что они тут искали.

— Да зачем вам лишняя головная боль, Аркадий Николаевич? — Сержант потянулся за рацией.

— Давай, давай. Мне интересно. Я вообще любопытный. От рождения.

— Ну разве что. Сержант пощелкал тумблерами, вызывая «Базу». Волин наблюдал за ним, размышляя насчет пришлых сыскарей. Нет, не то чтобы он горел желанием взваливать на себя чужую работу, но ему и в самом деле стало интересно. Кто приезжал, зачем. Все-таки его район, его дом… И отчета за эту работу с него никто не требует. И в квартальную сводку она тоже не войдет. А вдруг что-нибудь интересное наклюнется? Заодно и местным отделенческим парням поможет.

— Аркадий Николаевич, — сержант протянул Волину лист, на котором неровным почерком были записаны фамилии. — Если что-нибудь любопытное там выплывет, вы уж нашим звякните. По-соседски, так сказать.

— Обязательно, — пообещал Волин.

— Вот и хорошо. Так вас подвезти?

— Спасибо, я пройдусь, пожалуй.

— Ну как знаете, Аркадий Николаевич. Тогда мы поехали?

— Счастливо, — кивнул Волин. «Жигуленок» резко ушел вперед, на перекрестке развернулся и помчался в противоположную сторону. Проезжая мимо, мигнул фарами. Волин в ответ махнул рукой и широко зашагал к метро.

* * *

К утру слегка приморозило. На лужах образовались тончайшие, прозрачные ледяные корочки. Сразу захотелось жить, а не топиться в дурной осенней сырости. Тоскливо зябли во дворах собаки. Ежились, позевывая, их хозяева. Сонные родители вели в школу сонных детей. Волин посмотрел в окно. Колючий, цвета ранней вишни рассвет ножом вонзился в сероватое небо, располосовав его надвое. К солнечной погоде. В течение вот уже пятнадцати минут Волин излагал оперативникам возникшую вчера версию. Саша, сидя за столом, клевал носом и старательно таращил глаза кролика-альбиноса, делая вид, что вовсе и не досыпает по ходу дела, а слушает и очень даже внимательно. Вот только… Ой, заболел, что ли? Глаза прямо сами закрываются… Надо бы спички вставить, да нету их, спичек-то. Зажигалка только. А она большая, не влезет, да и одна всего. Второй глаз, значит, все равно закрываться будет. Лева, как всегда неестественно бодрый и свежий, делал пометки в дешевом блокнотике.

— Вот такая версия, — Волин продолжал наблюдать за тем, как сине-рыжий поддавший дворник весело метет двор. — Она, может быть, и ошибочна, но более стройной пока нет.

— В случайный выбор вы, стало быть, не верите, — сдерживая могучий зевок, пробормотал Саша.

— Нет, — Волин повернулся к нему.

— Правильно. Я тоже, — закивал оперативник, отгоняя сон. — Для случайности этот выродок действует слишком уж целенаправленно.

— Насколько я понял, — Лева говорил спокойно и размеренно, — вы полагаете, что раньше, возможно, в недавнем прошлом, убийца видел обеих девушек.

— Да, — подтвердил Волин.

— Где могли оказаться вместе две настолько разные девушки?

— Возможно, театр или концерт, — предложил Саша. — Тусовка какая-нибудь.

— Сомневаюсь, чтобы Пашина посещала тусовки, дорогие магазины и театры, — возразил Лева. — Скорее уж ночные дискотеки. И то крайне редко. У нее своя компания. Дворовая. Дешевые шашлычные, поддельная водка, «травка» в подъезде. Музыку послушать. Ладожская даже близко не подошла бы к тем заведениям, где бывала Пашина. Головой ручаюсь.

— Вот это и есть ваша задача на сегодня, ребята, — сказал Волин. — Необходимо восстановить все более-менее важные события из жизни Ладожской и Пашиной за… ну хотя бы за полгода и хотя бы в общих чертах. Детализировать будем потом. То, что заинтересует.

— А если ничего не заинтересует? — Саша все-таки не удержался, зевнул, смутился: — Извините, Аркадий Николаевич.

— Ничего. А если ничего не заинтересует, тогда будем копать еще глубже. Год, два. Три, если надо.

— Ух, — Саша в деланном отчаянии схватился за голову. — Андрей Николаевич, устроите по блату перевод в прокуратуру? Все равно до конца службы теперь здесь работать. Иначе меня начальство поедом съест. С потрохами.

— Саша, — Волин нахмурился. — Не я тебе эту работу выбирал. Не я составляю законы и правила. Придется работать до конца службы — будешь работать до конца службы.

— Да я пошутил, Аркадий Николаевич.

— Сейчас утро, Саша. А утром я не особенно расположен к шуткам.

— Понял, понял.

— А раз понял — за работу! Саша поднялся, размял плечи. Лева закрыл блокнотик, сунул в карман рубашки. Он о чем-то думал и выглядел рассеянным. Саша, натягивая пальто и небрежно набрасывая на шею шелковое белое кашне, поинтересовался:

— О чем задумался, Левушка? Тот посмотрел на коллегу так, словно только что очнулся ото сна:

— Что?

— О чем задумался, спрашиваю?

— Об убитых девушках, — ответил Лева медленно. — Кажется, я знаю, где они могли встречаться.

— И где же? Лева покачал головой:

— Сперва я должен убедиться в том, что мои догадки правильны. Ты, Саш, у нас парень впечатлительный, легко увлекающийся… Извини уж.

— Да ладно. Чего там, — засмеялся Саша. — Действительно, бывает, заносит меня.

— Вот-вот. Не хочу сбивать тебя с рабочего настроя. Они скрылись за дверью. Волин видел, как оперативники появились на пороге прокуратуры, спустились по крутым ступеням и направились к выходу со двора. Несколько секунд он наблюдал за ними. Видел, как дворник учтиво поклонился оперативникам, приподняв за козырек кепку. Лева кивнул в ответ. Саша предпочел пропустить приветствие «почетного метлоносца». Волин прошел к столу, потянулся к телефону. В данный момент ему нужно сделать два звонка. Первый — в газету, получить подтверждение тому, что заметка об убитой Алле Ладожской вышла в сегодняшнем номере, как и оговаривалось. Это заняло три минуты. Выпускающий редактор заверил его, что все в порядке, они ничего не забыли, статья вышла. Волин может убедиться в этом лично, если купит свежий номер и просмотрит восьмую полосу. В колонке «Городская хроника». Кстати, хорошая фотография получилась. Художник немного поработал над снимком, подретушировал, пофокусничал. Получилось просто заглядение. Волин поблагодарил редактора. Сказал, что со своей стороны они готовы оказать газете всестороннюю ответную помощь. Если возникнет нужда, пусть не стесняются, звонят. Редактор тут же сообщил, что позвонят, конечно, не постесняются, тем более что проблемы у них возникают регулярно, а свежая информация иной раз ценится дороже золота. На том и порешили. Второй звонок Волин сделал своему знакомому, Грише Соеву. Когда-то они вместе учились, потом судьба развела. Волин оказался в прокуратуре, Соев ушел на Петровку. Где и работал до сих пор. Благополучно, надо заметить, работал. Имел благодарности от начальства и даже был представлен к внеочередному. Они дружили семьями, ездили друг к другу в гости. Поначалу часто, потом все реже и реже. Быт заедал. Однако в том, что касается товарищеской — служебной — взаимопомощи, отказа не было. Волин помогал Соеву, Соев — Волину. Не слишком часто, но случалось.

— Привет, Аркадий, — обрадовался Соев. — Сколько лет, сколько зим.

— Не больше, чем я тебя, Гриша, — ответил в тон Волин. — Как дела?

— Нормально. Как обычно. А ты как? Все на следственной ниве подвизаешься? Или нашел работенку поспокойнее и поденежнее?

— Где ж такую найдешь, — Волин засмеялся. — За такой работенкой, как ты выразился, очередь на пять лет вперед стоит. Если, конечно, не туфта.

— Смотря какая работа. Бывает и туфта, — согласился Соев. — Ты по делу или просто так?

— Что в нашей жизни бывает просто так? — усмехнулся Волин.

— Резонно, — заметил Соев. — Что за дело-то? Важно-срочное небось?

— Да не то чтобы очень, но…

— Короче, ясно. Излагай давай, пока у меня время свободное есть.

— У нас в районе вчера произошел несчастный случай.

— В районе? А поконкретнее можно?

— В моем доме, в соседнем подъезде. Примчались ваши парни.

— На фига?

— Вот об этом я и хотел узнать. Понимаешь, местные ребята забеспокоились. Думают, в их огороде происходит что-то важное, а они ни ухом, как говорится, ни рылом.

— А это точно были наши? Твои ребята часом ничего не напутали? — озадачился Соев. — Наши на такую мелочевку не выезжают. У нас и поважнее работы навалом.

— Да я знаю. Поэтому и удивился.

— Ладно, постараемся прояснить ситуацию. Адресок продиктуй, — Волин продиктовал адрес соседей-алкоголиков. — И фамилии наших сотрудников, выезжавших на место. Записали, надеюсь?

— А как же, — Волин перечислил фамилии.

— Все, зафиксировал. Ты вот что, Аркадий, — серьезно сказал Соев, — позвони-ка мне вечерком. Скажем, часиков в девять. Думаю, к этому времени смогу удовлетворить твое любопытство. В девять нормально будет?

— Нормально. Спасибо.

— Брось ты. Было бы за что. Вы лучше бы с Люськой в гости заглянули как-нибудь. А то вас дозваться, как призывника в военкомат. Волин вздохнул, потянулся за сигаретами.

— Понимаешь… С этим трудности.

— Поссорились, что ли?

— Есть маленько, — Волин предпочел скрыть истинные масштабы катастрофы.

— Ничего, это временное. У нас тоже иногда случается. Помиритесь.

— Наверное. Ладно, тогда я в девять звякну.

— Давай. Соев повесил трубку. Волин сдвинул в сторону бумаги. О семейных делах думать не хотелось. Помиритесь. Как будто это так просто. Дело ведь вовсе не в банальной ссоре, а в образе жизни, в отношениях вообще. Волин тряхнул головой, отгоняя неприятные мысли, словно наваждение. Займемся убитыми девушками…

* * *

Маринка проснулась и, не открывая глаз, провела рукой по одеялу. Мишки уже не было. Девушка вздохнула и открыла глаза. Банковская работа. Вечная болезнь всех без исключения деловых людей — дефицит личной жизни и хроническая нехватка времени. Маринка отбросила одеяло, села, свесив ноги с кровати. В комнате царил полумрак. Мишка не стал отдергивать шторы. Правильно. Так безопаснее. Маринка встала, пошла в ванную. Совершив утренний туалет, решила сварить кофе. В кухне на столе — кипа газет. Мишка выписывал их пачками, прочитывать, как правило, не успевал, и в результате тонна «желтой прессы», собранная за месяц, щедро отправлялась в мусорное ведро. Исключение составляли только специализированные издания: «Коммерсант», «Деньги», «Известия» с вкладышем «Финансы». Включив кофеварку, Маринка подсела к столу, взяла «Комсомолку», раскрыла на первой странице. Проглядывая по диагонали статьи, ловила себя на мысли, что совершенно не вникает в содержание. Думала она о сегодняшнем вечере. Работа, «трудовая вахта». Запищала кофеварка, подавая сигнал: «Хозяйка! Киплю, хозя-айка!!!» Маринка налила кофе в большую кружку, сделала бутерброд с сыром, взяла следующую газету. На первой странице журналисты, купленные одними политиками, били другим политикам физиономии. Видимо, стыдясь собственной купленности, они делали это добросовестно, с искренней ненавистью и азартом. Вторая страница — интервью с известной певицей. Неплохая певица, но читать не хотелось. Не потому, что Маринка не любила ее, а потому, что наверняка начнется все та же «лапша». Такие мы бедные, несчастные, так нам плохо. Вот на Западе… А у нас… Третья страница. Никогда не сбывающиеся гороскопы и прогнозы погоды, телепрограмма. Время проставляется для проформы. Включил телевизор — ощущение такое, словно застрял во вчерашнем дне. Передачи другие, и фильмы совсем не те. Далее юмор, от которого становится грустно и стыдно. Четвертая страница. «Икорная официальщина». «Наш корреспондент отработал сутки официантом в ресторане интуристовской гостиницы». Да. Это интересно. Особенно тем официантам, которые благодаря присутствию корреспондента лишились обязательного «приварка» к жалованью и «чаевым». А что это у нас граф Суворов ничего не ест? Поешь тут у вас, пожалуй… Хроника происшествий. Бумажный вариант прозекторской. Маринка собралась было уже отложить газету, но взгляд ее зацепился за фотографию в самом низу статьи. Аккуратную, небольшую, обведенную жирной траурной рамкой.

— Черт! — прошептала Маринка. Строчки поплыли перед глазами. «Труп неизвестной девушки с признаками насильственной смерти. На вид: 25–27 лет… Просьба гражданам, видевшим… позвонить по телефону… Конфиденциальность звонков…» Маринка почувствовала, как по спине у нее побежали мурашки. На фотографии четко выделялась полоса разреза, тянущаяся поперек шеи убитой девушки. Вот и доказательство. Отрежу голову! Надо позвонить в милицию или… куда там? Что это за номер телефона? Судя по первым цифрам — центр. О господи, что же ей делать? Маринка метнулась в комнату, где на тумбочке, в изголовье кровати, лежал передатчик. Схватила, надавила на клавишу «вызова» так, что побелел ноготь. Через секунду услышала голос:

— Что случилось?

— Доброе утро, — поздоровалась Маринка и осеклась, подумала: «Чего же в нем такого доброго». — Я… Вы не могли бы подняться? У меня есть новости.

— Сейчас поднимусь. Маринка с облегчением перевела дух. От одной мысли, что эта страшная проблема переляжет на плечи кого-то другого, ей стало гораздо легче. Не готова она была к психологическому противостоянию с сумасшедшим. Боря в более выигрышном положении. Его ход всегда первый и всегда неожиданный. Все равно, что играть с шулером крапленой колодой. Занятие не только пустое, но еще и опасное. Она отнесла газету в комнату, разложила на журнальном столике. В эту секунду прокурлыкал дверной звонок. Маринка вышла в прихожую, включила телеглазок. На площадке стоял давешний знакомый. Маринка повернула ключ в замке, открыла дверь.

— Входите.

— Доброе утро, — поздоровался телохранитель. — По вашему лицу видно, что новости не из лучших.

— Так и есть. «Не из лучших» еще слабо сказано. Из худших.

— Рассказывайте, — телохранитель прошел в комнату. Маринка заперлась на все замки, вошла следом за охранником, указала на газету.

— Вот. Это и есть новость.

— Здесь много новостей, — заметил телохранитель, взял газету со столика: — «Икорная официальщина». «Наш корреспондент отработал сутки официантом в ресторане интуристовской гостиницы…» — хмыкнул, с интересом взглянул на Маринку: — Что же тут плохого, хотел бы я знать? Вы что, обедали в этой гостинице?

— Черт! — возмущенно воскликнула она. — Вы издеваетесь? При чем тут гостиница? Фотография в колонке криминальной хроники!

— Злость — не самая плохая из эмоций, — улыбнулся телохранитель. — Вот вы и ожили. А фотографию я заметил, как только вошел. Кто эта девушка? Ваша подруга?

— Она работала у нас в фирме. Мы познакомились на тестировании.

— На каком тестировании?

— Ну, при приеме на работу устраивается что-то вроде теста. Кандидат садится за телефон, а девчонки изображают «клиентов». «Колют», стараются вывести из себя, загнать в тупик, имитируют нестандартные ситуации в разговоре. Я тестировала эту девушку. Ее, кстати, зовут Алла.

— Так. Пойдем по порядку. Вы ее тестировали, это я понял, — кивнул телохранитель. — В какой фирме?

— В службе «Секс по телефону». Ну, это мы его так называем. Официально — «Служба 777».

— Эта девушка работала в службе «Секс по телефону»?

— Да. В ночной смене. По совместительству. Днем она подрабатывала где-то еще. Я не знаю точно.

— Ясно, — телохранитель казался озабоченным. — Интересно. Вы думаете, это имеет отношение к вашему случаю?

— Я уверена в этом.

— Почему?

— Видите ли. Этот психопат, Боря, дважды звонил мне на работу.

— Звонил вам? — брови охранника поползли вверх.

— Да. Я рассказывала об этом Мише. Он разве вам не говорил?

— Нет, не говорил. И что же? Этот психопат позвонил вам и?..

— И сказал, что первую убитую девушку звали Аллой и что он отрезал ей голову. Эту девушку, — Маринка показала на фотографию, — зовут Алла. И у нее, как вы можете убедиться, отрезана голова.

— Вы полагаете, Боря имел в виду именно эту Аллу?

— Конечно. Посмотрите на дату. Тело нашли три дня назад. И Боря первый раз позвонил мне тоже три дня назад. Для совпадения слишком невероятно.

— Пожалуй. Ну что же. Одно мне ясно: Боря — человек последовательный. — Телохранитель подумал, поинтересовался: — А он случайно не говорил, как собирается убить вас?

— Так же, как и остальных. Отрежет голову.

— Вон что. Ну, будем надеяться, что он именно так и попытается поступить.

— В каком смысле?

— В самом что ни на есть прямом. Чтобы отрезать голову, убийце необходимо подойти к жертве вплотную, достать нож. Опять же, он не сможет сделать этого при народе. Значит, ему понадобится заманить вас в безлюдное место. Маринка обхватила плечи руками, словно надеялась таким образом защититься от преследующего ее психопата.

— Может быть, позвонить в милицию? — спросила она.

— Не сейчас, — покачал головой охранник. — Возможно, мы это сделаем, но несколько позже.

— Когда?

— Вечером или завтра утром. Или завтра вечером. Или послезавтра. Когда поймем расклад. — Охранник достал сигарету, размял в пальцах, закурил. — Ваше знание — козырь. Мелкий, правда, но все лучше, чем никакого. И использовать его нужно сообразно моменту. Теперь мы знаем, что помимо нас Борю ищет еще и милиция. Я попрошу знакомых ребят выяснить, что известно следственной группе. Возможно, мы получим интересную информацию. А вот когда расстановка фигур окончательно прояснится, решим, как лучше использовать ваше знание.

— Но почему не позвонить сейчас? — Маринка вновь посмотрела на фотографию убитой девушки. — Милиция нам поможет.

— Если не навредит, — возразил телохранитель. — Никогда нельзя сказать заранее, какая муха их может укусить. Возможно, они решат сами сопровождать вас, рассчитывая таким образом поймать Борю. Он, разумеется, это заметит и придумает новый план. В качестве охраны наша доблестная милиция никуда не годится. Поверьте мне. Большая часть сотрудников не умеет толком обращаться с оружием. О рукопашном бое я уж и не заикаюсь. Этот парень им не по зубам. Он — крепкий орешек. Его за рупь двадцать не купишь.

— Откуда вы знаете?

— Чувствую, — телохранитель усмехнулся. — Я всегда чувствую. И, кстати, ведь ваша контора должна фиксировать номера звонящих абонентов, не так ли? Счет за услуги куда-то посылается, правда?

— Не знаю, — откровенно призналась Маринка. — Должны, по идее. Если номер неизвестен, абонента не соединят.

— Выясните, пожалуйста, когда, где и кем фиксируется номер.

— Я постараюсь.

— Постарайтесь, — телохранитель затушил сигарету. — Возможно, от этого будет зависеть ваша жизнь.

* * *

— Мне нужно больше людей. — Волин упрямо посмотрел на «Главного».

— Больше… — рассеянно повторил тот, перебирая папки, сложенные стопкой на столе. — Больше… Больше — это сколько? Сколько народу тебе нужно? Три человека? Пять?

— Десять, и это как минимум.

— Сколько? — «Главный» наконец обратил внимание на Волина, снял очки. В глазах его проклюнулось некое подобие интереса. Словно смотрел он на неведомую птицу. При том, что не любил пернатых. — Эк, куда ты хватил, Аркадий Николаевич. А тебе не кажется, что это уже чересчур, а? Ты знаешь, сколько у меня дел в производстве? А я вынужден носиться с тобой, понимаешь, как с писаной торбой. То тебе патрули подавай, то десять человек в группу выдели. — «Главный» закусил дужку очков, изумленно покачал седомудрой головой. — Кстати, сколько за тобой дел числится, Аркадий Николаевич?

— Семь, — ответил Волин, глядя на начальника исподлобья. — В конце концов, я же не танковую дивизию у вас требую.

— Еще не хватало, — оценил неприхотливость подчиненного «Главный». — А где я возьму десять человек? Об этом ты не подумал? У нас, между прочим, с работой завал. Тут каждый сотрудник, понимаешь, на вес золота, а тебе десять подавай. Нехорошо, Аркадий Николаевич. Нехорошо. Скромнее надо быть. Соразмерять надо… э-э-э… свои запросы, понимаешь, с моими возможностями. — «Главный» снова водрузил очки на нос. — Значит, так. Ты, вместо того чтобы людьми разбрасываться, займись-ка старыми делами.

— Послушайте, речь ведь идет о людях, — попытался было нажать Волин, но под твердым взглядом начальника осекся.

— А в других шести делах о ком? Или ты, может, думаешь, что родственники потерпевших уже и не люди?

— Люди, конечно, — согласился Волин. — Кто ж спорит? Но им не грозит смерть. А в случае, о котором сейчас идет речь, каждый день чреват новым убийством. Если срочно не предпринять самые жесткие меры, то количество таких родственников у нас будет возрастать в арифметической прогрессии каждые три дня.

— Слушай, Аркадий Николаевич. — «Главный» снова содрал с носа очки. — Твое дело уже одной ногой в горпрокуратуре стоит. Оставь его и займись лучше чем-нибудь полезным.

— А я и занимаюсь, — уперся тот. — Полезным. Или, по-вашему, ловить убийцу-маньяка — дело бесполезное?

— Волин, — понизил голос «Главный», — ты меня достал. Я тебе точно говорю. Он пожевал серыми губами, прикидывая, каковы шансы того, что прыткий подчиненный «стукнет» руководству о его, «Главного», нежелании заниматься делом о психопате-убийце. Малы были шансы, но и того достаточно. Это ведь только дураки думают, что в их ведомстве, как, собственно, и во всей стране, за последние десять лет что-то кардинально изменилось. Нет, все осталось по-прежнему. «Застой» не только не исчез, но стал еще «застойнее». А в «застое» главное что? В «застое» главное — уважать мнение руководства, не высовываться и не давать начальству повода для гнева. Волину чего бояться? Уйдет отсюда, устроится еще где-нибудь. Следователи сейчас в цене. Хоть в коммерческих структурах, хоть в государственных. А ему, «Главному», куда податься, случись чего? Ведь до пенсии всего год остался с небольшим.

— Ладно, — наконец буркнул он. — Так уж и быть. Дам тебе людей. Но на десять человек можешь не рассчитывать. Пять. И учти, я делаю это вовсе не из симпатии к тебе, а потому, что наша задача — следить за соблюдением правопорядка в стране. «Бросьте, — подумал Волин. — Вы не на митинге». Но не сказал этого вслух. Пять человек — хорошо. Зная «Главного», он на пятерых и рассчитывал. Своего добился, а большего и не надо. Ссориться Волин не собирался.

— Спасибо.

— Это все? Тогда иди. Я дам команду, чтобы сотрудники подключились. Они к тебе зайдут к… Сейчас сколько? — «Главный» посмотрел на часы. — Половина одиннадцатого. Значит, к одиннадцати и зайдут, — он строго посмотрел на подчиненного. — И учти, Волин, через месяц, кровь из носу, ты мне должен сдать два раскрытых дела. Все, свободен. Волин вышел из кабинета, улыбнулся. Нет, что бы там ни говорила пресса, а в неповоротливой чиновничьей глыбе есть свои плюсы.

— Аркаша? — высунувшись в коридор, позвал дежурный. — Тут тебе какая-то дама звонила.

— Какая дама?

— Не представилась. Скорее всего это была Люська, но… Волин допускал и редкий сюрприз. Случайная свидетельница первого убийства. Хорошо бы.

— А что сказала?

— Сказала, что позже перезвонит.

— Хорошо. Спасибо.

— Да ради бога, — дежурный вновь исчез за стойкой. Волин же пошел в свой кабинет. Предстояло разбить список кандидатов в маньяки на пять частей, по районам, чтобы люди не мотались через всю Москву понапрасну, не теряли зря времени. Проверить алиби трех десятков — уйма времени. А время — это единственное, что сейчас в дефиците.

* * *

Боря положил в сумку свой личный «джентльменский набор». Нож, дождевик, резиновые перчатки. Володя стоял посреди комнаты и молча наблюдал за действиями сожителя. Вид у него был несчастный. Он всегда страдал, когда Боря уходил «на работу». Придурок слабохарактерный. Идиот малахольный.

— Что? — поинтересовался Боря с язвительным смешком. — Опять совесть мучает? Выпей аспирин.

— Послушай… Послушай… — на лице Володи отразилось смятение. — Ты не можешь больше так поступать.

— Почему это? — оскалился тот. — Очень даже могу. Еще как. Хочешь поспорить?

— Не хочу, — ответил Володя. — Только сумасшедший спорит на человеческую жизнь. Или чудовище.

— Я знаю, — Боря улыбнулся еще шире. Он поднял сумку, повесил ее на плечо. — Надеюсь, ты будешь послушным мальчиком.

— Я не могу больше, — печально признался Володя. — Мне страшно.

— Когда тебе не было страшно? Ты всегда боишься. Всегда. Ведешь себя, как слюнтяй. На тебя тошно смотреть.

— Ты не должен этого делать, — повторил Володя. — Просто ты не понимаешь…

— Нет, это ты не понимаешь, — Боря почувствовал, как в груди вскипает бешенство. Это было плохо. Он не имел права выходить из себя. — Ты ничего не понимаешь. Тебе не пришлось вытерпеть и сотой доли того, что вытерпел я по вине этой твари. — Он поставил сумку на пол, подошел к собеседнику, заглянул тому в глаза. Володя не выдержал взгляда, отвернулся. — И теперь ты обязан мне помогать. Обязан!

— Я и так помогаю тебе, — промямлил Володя.

— Я вижу. Стоишь тут, распускаешь нюни, как трехлетний сопляк. Не мешай мне. Я делаю то, что делаю. Володя посмотрел на собеседника. Боря с вызовом уставился на него. Он был сильнее и знал это. Никогда еще, ни разу, Володя не мог выдержать ответного взгляда. Характером не вышел. Так случилось и на этот раз. Боря поздравил себя с очередной маленькой победой.

— И никогда больше не заикайся об этом, — медленно и веско проговорил он. — Твое дело молчать и помогать. Помогать и молчать. Этим и занимайся, если не хочешь нажить крупные неприятности.

— Ты хочешь сказать, что… можешь убить меня?

— Вот именно, — солгал Боря. Он-то знал, что никогда не сможет убить Володю. Не потому, что жаль, а просто они слишком сильно привыкли друг к другу. Привязанность, переросшая в нечто большее. Володя стал неотъемлемой частью Бориной жизни. Что-то вроде любимой игрушки, талисмана, вещи, к которой привыкаешь настолько, что не решаешься выбросить, даже когда в ней отпала необходимость. Володя хранил в себе воспоминания. Для Бори он олицетворял собой освобождение. Разрушенный кокон одиночества. В нем было все. Родительская забота. Братская любовь. Безграничная дружба. Даже то, что Володя постоянно ныл, не могло отвратить от него Борю. Напротив. Именно за счет этого нытья Боря самоутверждался. Ощущал себя ПО-НАСТОЯЩЕМУ сильным человеком. Убитые шлюхи в счет не шли. Овцы. Грязь под ногами. Давя таракана, силу не почувствуешь. Только отвращение. Когда же Володя исчезал, Боря маялся, хотя никогда не говорил об этом. Володя был ему необходим.

— Вот именно, — повторил он. — Легко. Помни об этом и старайся не злить меня понапрасну. Просто будь хорошим, послушным мальчиком.

— Я постараюсь, — вздохнул Володя. — Честно, постараюсь.

— Молодец. — Боря прошел к двери, поднял сумку, забросил на плечо. — Надумаешь выйти на улицу, не забудь запереть за собой дверь.

— Хорошо. Конечно, он пойдет на улицу, думал Боря, направляясь в кухню. Володя часто встречал его у подъезда. Но только не сегодня. Сегодня все будет иначе.

— И не торчи больше у дома. Своей страдающей рожей ты привлекаешь слишком много внимания.

— Хорошо. Как скажешь.

— Уже сказал, — отрубил Боря. Он выглянул в окно. Осмотрел проулок, очередь у овощного ларька. Машины перед подъездом. Интересно, подумал Боря. Если бы вчерашний лейтенантик узнал, кто прошел мимо него, как бы он запрыгал? Небось ругал бы себя последними словами. Был шанс прыгнуть в старлеи, а то и в капитаны. Прозевал ты свой шанс, летёха. Боря прошел в прихожую, приоткрыл дверь, послушал глубокую подъездную тишину и выскользнул на площадку. Через несколько минут он уже выходил на улицу. Сегодня придется обойтись без машины. Не стоило слишком часто «мелькать». Иномарки все-таки приметней отечественных авто, а неосмотрительность порождает подозрительность.

* * *

Саша вошел в главный операционный зал банка «Кредитный» и остановился, озираясь, отыскивая взглядом Наташу. Девушка сидела за конторкой, на месте Аллы Ладожской. Перед окошком выстроилась небольшая очередь. Саша расплылся в улыбке. Нравилась ему Наташа. За спиной оперативника выросла могучая фигура охранника:

— Добрый день, я могу вам чем-то помочь? Саша повернулся. На лицо охранника набежала тень озабоченности. Несомненно, он еще не успел забыть вчерашнюю встречу.

— Можешь, голубчик, можешь. Управляющий на месте? Мне надо бы с ним пообщаться. Приватно. Охранник озаботился еще больше:

— Здесь управляющий. Пойдемте. Они прошли через зал. По пути Саша поймал заинтересованный взгляд Наташи и приосанился. Для солидности. Кабинет управляющего располагался в дальнем углу зала. Хороший был кабинет, не очень большой, но со вкусом обставленный. Когда охранник открыл дверь, управляющий как раз разговаривал по телефону. Увидев входящего Сашу, он несколько переменился в лице, бормотнул: «Перезвоню позже» — и, повесив трубку, повернулся к посетителю. Спросил с ледяным официозом в голосе:

— Слушаю вас?

— Да вы меня, похоже, не признали, — «изумился» Саша. Он нисколько не смутился холодным приемом. — Вот уж не думал, что у управляющих крупными банками такая короткая память. Я приходил вчера к вам по делу. Неужто запамятовали?

— Я все помню, — отрубил управляющий. Очевидно, за вчерашний день он успел переговорить с руководством и, по совету, не иначе, держался крайне независимо и даже с некоторым снисхождением. — Что вам угодно? У меня мало времени.

— Мне угодно снять показания с вашей сотрудницы.

— С которой конкретно?

— С Наташи Раменской.

— Вот оно что, — управляющий отрицательно покачал головой.

— Даже не думайте. У нас тут не государственная богадельня. Раменская сейчас особенно загружена работой. В связи с отсутствием Ладожской.

— Но ее наверняка можно кем-то подменить? — Саша плюхнулся в кресло, улыбнулся и подмигнул управляющему. — Незаменимых людей в этой стране нет. Кто сказал?

— Мне все равно, кто это сказал, — отрезал тот. — В данный момент меня волнует только нормальное функционирование вверенного мне учреждения. Так что придется вам вызывать Раменскую после работы.

— Вы ошибаетесь, — еще шире улыбнулся Саша. — У меня с собой повестки. В одну я сейчас впишу фамилию Раменской. Во вторую — вашу.

— На каком основании? — насторожился управляющий.

— На том, что вы пытаетесь воспрепятствовать проведению следственных мероприятий. А ведь речь идет об убийстве. Даже об убийствах. Нам будет любопытно узнать, каковы причины такого горячего желания затормозить ход следствия. — Саша раскрыл сумку-«визитку», вытащил несколько чистых бланков. — Я выпишу… Который сейчас час? Десять минут двенадцатого? Хватит вам полчаса на то, чтобы добраться до прокуратуры? Отлично. А поскольку у меня имеется подозрение, что косвенной причиной убийства могли быть финансовые махинации во «вверенном вам учреждении»… Таким образом, я временно, до решения суда, арестовываю банковские счета, прекращаю любые финансовые операции и вызываю бригаду экспертов из ОЭП и налоговой полиции. Пусть проверяют, чем вы тут занимаетесь. Уверяю, не позже завтрашнего утра вы поймете, что незаменимых людей все-таки нет. И вас это касается в первую очередь.

— Я буду жаловаться!

— Как вам будет угодно. Ваше законное право.

— Это произвол, — пробормотал управляющий.

— Разумеется. Еще какой, — согласился Саша и расплылся совсем уж неприлично. — Ну так что? Насчет Раменской?

— Черт с вами, — зло ответил управляющий. — Надолго вы ее забираете?

— Кто знает, — философски заметил Саша. — Расследование убийства — штука серьезная.

— Ну да. Я так и думал.

— Спасибо за сотрудничество. — Оперативник поднялся из кресла, шагнул к двери, но на пороге обернулся: — Кстати, хочу сразу предупредить. Если вдруг выяснится, что Раменская уволена в связи с нашим сегодняшним разговором, у вас лично будут крупные неприятности. Это я обещаю официально. Можете мне поверить.

— Я верю, — управляющий помрачнел еще больше. — Слушайте, идите, а? Забирайте свою Раменскую и не мешайте работать.

— Уже ушел, — ответил Саша и вышел, наказав по пути охраннику: — Враг не дремлет. Бди. Он прошел в операционный зал, остановился у Наташиного окошка, обратился к очереди:

— Товарищи, я очень сожалею, но вам придется подождать несколько минут, пока не подойдет другая сотрудница. — И, повернувшись к Наташе, добавил: — Вас вызывает управляющий. И верхнюю одежду захватите. Наташа несколько секунд смотрела на него, затем молча поднялась, взяла из стенного шкафа плащ и сумочку. Саша с удовольствием наблюдал за ее точеной фигуркой, лениво отбрыкиваясь от возмущенных клиентов:

— Спокойно, товарищи, спокойно. Всего несколько минут. Приношу вам свои личные извинения за причиненные неудобства. Производственные вопросы. Товарищ, ну я же извинился. Что еще вы от меня хотите? Чтобы я сделал себе харакири? Наташа вышла из-за конторки, остановилась в ожидании. А к окошку уже спешила другая сотрудница.

— Ну? Видите? — взывал Саша, направляясь к выходу. — Все уже улажено. Сейчас вас обслужат. Ничего страшного не случилось.

— Слушайте, вам что, заняться больше нечем? — спросила Наташа, когда они с оперативником вышли на улицу.

— Почему это нечем? Очень даже есть чем, — совершенно не обиделся тот.

— По вашей милости меня могут уволить.

— Не уволят. Я об этом позаботился, — беспечно отмахнулся Саша. Наташа вздохнула:

— У вас, в органах, все сотрудники такие?

— В смысле? Какие это «такие»? Обаятельные? Симпатичные? Мужественные? Выражайтесь конкретнее.

— Наглые, настырные, развязные.

— А-а-а. Нет. Только я один. Остальные скромные, — оскалился Саша.

— Что вам от меня нужно на этот раз? — Наташа посмотрела в сторону банка. — Говорите быстрее, и я пойду. Рабочий день в самом разгаре, а у нас не государственная богадельня.

— Где-то я уже это слышал, — пробормотал Саша. — Знакомые такие интонации.

— В чем дело сегодня? — девушка не была расположена к светской беседе.

— Оговорюсь сразу. Десятью минутами вы не отделаетесь.

— Я так и думала, — Наташа поджала губы. — Слушайте, товарищ из органов, оставьте меня в покое. Так понятнее?

— Ну зачем же грубить? Вам это не идет.

— Что поделать, если вы другого языка не понимаете.

— Наташа, я, между прочим, тоже тут не у тетки на блинах прохлаждаюсь, а выполняю свою работу. Мне поручено снять с вас показания. Официально. И приобщить их к делу. Так что, хочется вам этого или нет, а поговорить со мной придется.

— Официально? — задумчиво повторила девушка.

— Вот именно.

— В таком случае, пришлите мне повестку. С датой, со временем и указанием кабинета. Без повестки ни на какие ваши вопросы я отвечать не намерена. Наташа резко развернулась и зашагала к банку.

— О-одну минуточку, — окликнул ее Саша, суматошно вытаскивая из «визитки» бланк. — Сейчас, сейчас.

— Что такое? — Наташа остановилась, посмотрела на него.

— Черт, ручка замерзла. У вас есть ручка? — Девушка, все еще недоумевая, протянула оперативнику ручку. — Спа-асибо. Который сейчас час-то у нас? Ага. Ну вот, — Саша протянул повестку, — официальная повестка. С датой, со временем. Правда, номер кабинета отсутствует, поскольку у меня в прокуратуре своего кабинета нет. Пока. Но, может быть, появится. А в остальном — официальный документ. Между прочим, откажетесь идти, пришлю за вами наряд. Честно, честно. И нечего тут мне улыбаться, я при исполнении.

— Я вам улыбаюсь? — опешила от такого нахальства девушка. — Да вы с ума сошли.

— Улыбаетесь, улыбаетесь. Я заметил.

— У вас неоправданно завышенное самомнение.

— Да нет, просто я наблюдательный. Наташа взяла повестку, покрутила в руках, поинтересовалась:

— Ну и что мне теперь делать? Ехать в прокуратуру?

— Зачем? Считайте, что прокуратура приехала к вам. — Саша огляделся. — Есть тут какая-нибудь кофейня поблизости? Кофейку хочется горяченького.

— За углом, — кивнула девушка и тут же осведомилась не без язвительности: — Вы прямо в кофейне собираетесь показания снимать?

— А что вас не устраивает? — состроил удивленную гримасу Саша. — Хорошее, спокойное место. Опять же, напитки подают. Не то что у нас в прокуратуре. Так как, пойдем?

— Ну пойдемте, — согласилась со вздохом Наташа. — Только кофе за ваш счет.

— Договорились, — согласился радостно Саша и согнул руку крендельком.

* * *

Волин разбил список подозреваемых на пять частей. В каждой — по шесть-семь фамилий. Пятерым сотрудникам, выделенным «Главным» в помощь следственной группе, предстояло установить и проверить алиби этих людей. Правда, на скорый результат рассчитывать не приходилось. Работы минимум на неделю. Хотя кто-то будет «отваливаться» в процессе, значит, и круг подозреваемых медленно, но верно станет сжиматься. Лева позвонил ближе к трем часам дня.

— Аркадий Николаевич, — голос оперативника дрожал от возбуждения. — Я проверил Пашину. В их ПТУ нет отделений, на которых могла бы учиться Ладожская. Никаких бухгалтерских и прочих курсов. Но… Две приличные зацепки. Первая: около полугода назад Пашина пыталась устроиться на работу.

— И что? — Волин пока не видел повода для особой радости.

— В службу «777». Вы знаете, что это такое?

— Понятия не имею.

— Сексуальные услуги по телефону.

— Пашина? В «Секс по телефону»? — Волин не поверил своим ушам. — Да ей семнадцать лет всего. Какой может быть, на фиг, «секс по телефону»? Это же уголовщина чистейшей воды.

— А по существующему законодательству устраиваться на работу разрешено с пятнадцати. А на некоторые виды работ даже с четырнадцати.

— Ну, я надеюсь, сексуальные услуги в эти виды не входят?

— Нет, конечно, — не принял юмора Лева. Он напал на след, и жажда возмездия приняла масштаб стихийного бедствия. — Но Пашина при приеме заявила, что ей восемнадцать, это раз. Второе: служба не оказывает физических сексуальных услуг, стало быть, не попадает под действие уголовного кодекса. Третье: на работу ее все-таки не приняли.

— Почему?

— Потому что семнадцать лет. Конкурс-то она прошла.

— У них там и конкурс еще?

— А как же. Платят-то очень приличные деньги. Побольше, чем вам, раза в три-четыре.

— За это самое дело по телефону?

— Ну да.

— Я, наверное, очень старый, — Волин сделал пометку в ежедневнике. — Ладно. То, что ты мне тут рассказал, это, конечно, замечательно. Ну а дальше-то что?

— Аркадий Николаевич, помните, я сказал, что знаю, где могли встречаться Ладожская и Пашина?

— Помню, Лева, помню. Но Ладожская, к твоему сведению, работала не жрицей любви в службе сексуальных услуг, а клерком в банке.

— Да. Это я помню. Но мне бросилось в глаза, что Ладожская очень уж дорого одета. «Версаче», «Рабанн». Настоящие фирменные шмотки, даже не коллекционные, знаете сколько стоят? Не по клерковским доходам. Любовников, судя по словам свидетельницы, она не держала. Откуда тогда деньги? Вот я и решил, а не подрабатывали ли обе девушки в качестве «ночных бабочек»? Кстати, напарницы у проституток — тоже проститутки, а вовсе не клерки и не пэтэушницы. И «соседство» двух потерпевших было бы вполне оправданно. Я расспросил ребят во дворе, но они в один голос уверили меня, что Пашина никогда проституцией не занималась. Тогда я подумал, что общим местом встречи мог быть банк, но оказалось, что Пашина и близко к банкам не подходила. Работа уборщицы ее не устраивала, а в остальном ей там было нечего делать. А когда выяснилось про «777», меня как током ударило: а что, если Ладожская работала в этой службе, прежде чем устроиться в банк? Или пыталась получить работу?

— Как-то мне в это не очень верится, Лева, — с искренним сомнением сказал Волин. — Не похожа Ладожская на проститутку, пусть и телефонную.

— Проституция и секс по телефону — разные вещи, Аркадий Николаевич. «777» ближе к театру, чем к панели. В любом случае, единственной точкой пересечения между Пашиной и Ладожской могла быть только работа. В остальном же эти девушки не имеют ничего общего. Абсолютно.

— Погоди, погоди, Лева, — Волин потер лоб. — Не гони лошадей. Во-первых, еще не известно, работала ли Ладожская в «777». Во-вторых, даже если убийца увидел Пашину и Ладожскую именно там, он не мог не понимать, что рано или поздно нам станет известно и об этой службе, и о том, что девушки туда обращались. По-твоему, он настолько глуп, что сам сует голову в петлю?

— В том-то и дело, что Пашина не работала в «777»! — воскликнул Лева. — И о попытке поступить на работу подруга Пашиной вспомнила совершенно случайно. Очевидно, убийца рассчитывал на то, что мы растеряемся! Две девушки, олицетворяющие полную противоположность друг другу! Я ведь до «работы» тоже не сразу додумался. Сначала-то решил, что он их случайно подбирает. Где-нибудь на улице. Волин потер лоб.

— Ты вот что, Лева. Поезжай-ка в эту самую службу, проверь их бухгалтерию. Поинтересуйся фамилиями и адресами сотрудников. В первую очередь нас интересуют мужчины. И обязательно запиши должности. Заодно насчет Ладожской выясни.

— Хорошо, Аркадий Николаевич. Когда Лева хватал удачу за хвост, он готов был бежать хоть на край света. Волин благодарил бога за то, что в органах еще остались энтузиасты. Не много, но есть.

— Постой, Лева. А что со второй зацепкой?

— Со второй? Аркадий Николаевич, не думаю, что стоит уделять этому слишком много внимания.

— Лева, выкладывай. Лева помолчал секунду и выложил:

— Год назад родители возили Пашину в институт стоматологии исправлять прикус.

— Та-ак, — Волин почувствовал, что голова у него идет кругом.

— Но, Аркадий Николаевич, это «пожарная» версия.

— Я понимаю, что «пожарная». «Хотя… Понимаю ли?» — подумал он. Версия с институтом казалась ему более подходящей, чем «Секс по телефону». Во всей этой истории с «777» была куча натяжек. А вот с институтом подобных натяжек не просматривалось. Во всяком случае, навскидку.

— Так как, Аркадий Николаевич? С «777»? Мне ехать туда? Или…

— Поезжай, — ответил Волин, роясь в бумагах. — Поезжай. А в институт я Сашу отправлю.

— Хорошо. В трубке запищали короткие гудки. Волин выудил список владельцев машин из-под кипы бумаг. Как звали того врача? Ну, того… стоматолога, спеца по пародонтозу. Черт, эклер подкрался незаметно. Стареем, брат, стареем. Владимир… Или не Владимир? Фамилия — Баев, а звать… То ли Владимир Андреевич, то ли Владислав Антонович. Волин вел пальцем по строкам, отыскивая нужную фамилию. Агеев… Астахов… Базин… Вот! Баев Владимир Андреевич!!! Темно-синий «Форд», выпуск 1983 года. Развалюшка, конечно, но при надлежащем уходе… А счет? Есть ли у него счет и кредитная карта? Волин придвинул второй список. Баев Владимир Андреевич. Семьдесят пять тысяч долларов! Ого! Богато нынче стоматологи живут. А пессимисты говорят, мол, нищает народ. В счета банковские загляните! Семьдесят пять тысяч! С ума сойти. Ему, Волину, столько за всю жизнь не заработать. Надо послать Сашу, пусть проверит алиби врача! Как следует проверит, пробойно. Взгляд на часы. Ничего себе! Начало пятого. Волин чертыхнулся в уме на излишнее обаяние Саши. Конечно, иногда оно позволяло Смирнитскому выуживать прямо-таки феноменальные показания, но времени на это уходило — пропасть. Другой бы давно уже позвонил, Саша же, наверное, болтает со своей свидетельницей. А Волина пекло уже. Пекло. Не то что перекусить спокойненько — усидеть на одном месте не мог. Вскочил, прошелся по крохотному кабинету из конца в конец. Взмолился мысленно, глядя на телефон: «Зазвони!» Телефон безмолвствовал, словно пушкинская толпа. «Да зазвони же ты, черт тебя дери!» Видать, бог в это время спал, поскольку «кнопочное чудо двадцатого века», производства японской фирмы «Панасоник», закурлыкало вдруг горлово, на манер японских же журавлей. Волин кошачьим прыжком оказался у стола, рванул трубку, гаркнул:

— Саша? Саша, это ты? Ничего не слышно, Саша! Перезвони! Волин отчаянно задул в трубку, словно надеясь этим своим дуновением «пробить» отечественные телефонные линии. Надул. Трубка помолчала секунду, а затем выдавила голосом Люськи:

— Волин, что происходит? Волинское внушение сработало на всю катушку, только слегка не в том направлении. Вот уж кого он хотел сейчас слышать меньше всего, так это жену. И потому угас сразу, как огонь без кислорода.

— В смысле?

— Почему ты не пришел домой? — спросила жена и тут же сама ответила: — Волин, у тебя что… появилась другая женщина, да? Ты скажи, Волин, я все пойму. Появилась. Как будто женщины из воздуха материализуются. Тоже мне, святой дух. Появилась. И ведь категорично как. Она все поймет. Нет, другую женщину-то Люська поймет, в этом Волин не сомневался. А вот как насчет остального?

— С чего это ты взяла?

— А… тогда почему ты не пришел, Волин? Она думала, что у них до сих пор все в порядке. В плане семейных отношений. Какие, в задницу, отношения? Ничего нет. Развалины. Руины. Пепелище. Семья называется. Домик погорельца. Волин представил себе, как они сидят на кухне: Катька с Люськой, Люська с валокордином и телефонной трубкой. Вздохнул. Не любил он «душевных» разговоров. Терпеть не мог.

— Слушай, давай не будем, а? — не без труда произнес Волин. — Катька дома сейчас?

— Да. Она даже в школу не пошла. Мы всю ночь глаз не сомкнули, думали, случилось чего. Думали, ты под машину попал. Или убили тебя где-нибудь. Вообще-то это называется: надеялись на благоприятный исход.

— Рядом сидит?

— Кто?

— Да Катька же. Рядом?

— Да. Здесь. Ну, ясно. Пока Катька дома, разговора и вовсе не выйдет. Выйдет: «Ах, какой плохой у нас папа. У-тю-тю-тю-тю».

— Давай потом поговорим.

— Волин, ты что, нас бросил? Извечно корректный женский вопрос. Почему «нас», а не «меня»? Как же любят они ткнуть под дых. И побольнее. «Нас». Да таким тоном, чтобы понял, сволочь: бросил одну, с младенцем новорожденным на руках! Теперь с голоду помрем! Загнемся. Все из-за тебя, зараза. Пусть проймет его, до печенок, до колик в кишках. Удавись, гад, фашист проклятущий. И от кого же мы это слышим? Катьке семнадцать. Как убитой Пашиной, услужливо подсказала память. Люська молодая, здоровая. Специальность в руках — дизайнер. Зарабатывает раз в десять больше Волина. Ей же легче. Лишний рот с воза упал. Счастливая жизнь начнется, без мужа-тирана. Одно плохо: о чем с подругами теперь говорить?

— Люсь, я тебя очень прошу. Не будем, ладно? Потом поговорим. С глазу на глаз.

— Нет, ты ответь, Волин. Бросил? Давай. Я выдержу. Лучше горькая правда, чем все остальное. Ох, мужики, не дай вам бог в такой момент резануть эту самую горькую правду-матку. Вовек потом не утретесь. Хотя… Если никогда не слышали боевого клича воинствующих монахов, можете попробовать. Волин пробовать не стал.

— Позже поговорим. Я на работе и жду важного звонка. Все, пока. Волин бросил трубку — что, естественно, будет расценено как слабость и трусость — и не без облегчения перевел дух. Опустился в кресло, словно высосали из него все силы. Закурил, отметив, что пальцы все-таки слегка подрагивают. Телефон затрезвонил снова. Настырно, с вызовом. Волин снял трубку.

— Аркадий Николаевич Волин? — возник в пустоте незнакомый мужской голос.

— Слушаю.

— Аркадий Николаевич, вас беспокоят из следственного управления Московского уголовного розыска.

— Слушаю вас, — в груди у Волина что-то оборвалось. Вот и все, подумал он. Ребята из горпрокуратуры оказались куда более поворотливыми, чем ожидалось. Наверняка этот парень из сводной группы. Откуда ж еще?

— Моя фамилия Пилюгин. Капитан Пилюгин.

— Как, простите? Я не расслышал. Волин почувствовал, как по спине у него, от шеи к пояснице, прокатилась капля пота. Он принялся разгребать бумаги на столе. Где этот чертов список? Здесь ведь только что был… Где?! Твою… Вот он.

— Пи-лю-гин, — произнес по слогам незнакомец. Волин тем временем отыскал нужную строчку. «СУ МВД. Капитан Пилюгин, Виктор Павлович». Эту фамилию продиктовал ему сержант Сережа. Капитан Пилюгин Вэ Пэ вчера одним из первых прибыл на место убийства соседки Веры и ее пропитанного алкоголем сожителя. Вот так так? Подобные совпадения из области невероятного.

— Аркадий Николаевич, вы меня слушаете?

— Да-да, — ответил Волин, суматошно пытаясь решить в уме, что могло понадобиться от него этому «левому» сыскарю. Только пусть не уверяет, будто позвонил потрепаться о погоде. — Внимательно слушаю.

— Аркадий Николаевич, я вас, собственно, беспокою по делу.

— Конечно. А как же иначе?

— Аркадий Николаевич, насколько нам стало известно, именно вы ведете дело об убийстве Аллы Викентиевны Ладожской.

— Совершенно верно, — Волин навострил уши.

— Надеюсь, вы понимаете, что теперь, после второго убийства, дело будет передано в сводную следственную группу, подконтрольную горпрокуратуре и МВД.

— Разумеется.

— Предполагается, что я и еще несколько сотрудников нашего отдела войдут в данную группу. Нам бы не хотелось терять времени попусту. Сами понимаете, пока приказ будет официально подписан, пока он перекочует из ведомства в ведомство, пройдет немало времени, а убийца, конечно, не станет дремать. Полагаю также, что и вам выгодно скорее передать дело нам. Как говорится, с плеч долой, из сердца вон, — Пилюгин деланно засмеялся. — Так вот. Я хотел бы подъехать, ознакомиться с материалами. Пока, как говорится, в неофициальном порядке, но с прицелом на ближайшее будущее. Со своей стороны могу обещать вам всестороннюю помощь на данном этапе расследования. Надеюсь, вы не станете возражать?

— Нет, конечно, — ответил Волин, внезапно почувствовав глубинное бескрайнее спокойствие. — Но только после того, как вы ответите на один вопрос.

— Если он не входит в тайну следствия, — Пилюгин снова засмеялся.

— Откуда вам известно, что убитую девушку звали Алла Викентиевна Ладожская?

— Ну… — Пилюгин засмеялся еще искусственней, чем прежде. Он вообще был похож на оживший манекен. — Аркадий Николаевич, я не ожидал, что вы станете задавать подобные вопросы.

— А я стал, — Волин подобрался, словно перед дракой.

— Аркадий Николаевич, это некорректно.

— Вы будете отвечать или можно повесить трубку?

— Ну, если вы настаиваете…

— Настаиваю.

— Аркадий Николаевич, надеюсь, вы понимаете, у каждого свои источники информации. Иногда это неприятно осознавать, но… Наш начальник созвонился с вашим начальником. Дальше можно не объяснять?

— Да нет, Виктор Павлович, объяснять придется. Мой, как вы выразились, начальник не знал имени-фамилии убитой. Их вообще никто не знал, кроме меня и двоих сотрудников, работающих в группе. Данные Аллы Викентиевны Ладожской пока даже не приобщены к делу. Попробуйте-ка еще раз ткнуть пальцем в небо. Может быть, что-нибудь и получится. Пилюгин было хмыкнул, но осекся, сообразив внезапно, что собеседник назвал его по имени-отчеству, которых он не называл.

— Я вижу, мы с вами не нашли общего языка, — сухо сказал Пилюгин. — Очень жаль.

— А мне, представьте, ни капельки. Было бы куда хуже, если бы я нашел с вами общий язык.

— Ну что же, всего доброго, — по степени сухости голос Пилюгина можно было сравнить с каракумским песком. Да и то, сравнение оказалось бы не в пользу последнего.

— И вам, дорогой мой. И вам. Эти «сыскари» интересовали Волина все больше и больше. Он уже не сомневался, что троица каким-то образом привязана к данному делу. Ни с того ни с сего подобное любопытство не просыпается. Вопрос номер один: кто они? Вопрос номер два: откуда им известна фамилия Ладожской? Кто поставляет им информацию? В Саше и Леве Волин был уверен, как в себе. Лева вообще не горел желанием сдавать дело. Он жаждал вцепиться психопату в горло собственными руками. На этапе «зависа» «петровцы» не получили бы от него ни единой крупицы информации. Потом — да, выложил бы все, что знает и о чем догадывается. Но не сейчас. Смирнитский, конечно, не особенно рад «ишачить на дядю», но, раз уж приходится, делать это будет добросовестно. На все сто. Так что тут сыскарям тоже обломилось бы. Откуда же тогда у них сведения? Свидетель? Свидетель позвонил бы Волину. Номера телефонов-то в газете прокуратурские. Что же остается? А остается некто, знавший Ладожскую, почему-то не желающий «светиться» перед официальными властями. Звонок Пилюгина официальным уж точно никак нельзя назвать. Даже с большой натяжкой. Чем дальше, тем интереснее и интереснее. Вопрос номер три: как связано вчерашнее убийство двух алкоголиков спально-районного масштаба с маньяком-убийцей? И связано ли вообще? На кой ляд ему понадобилось убивать Веру и ее сожителя? Какую опасность могли представлять для него алкаши? Допустим, Вера его знала. Откуда? Крутой мужик, выпивающий на «блатхате» вместе с пропитыми синюшными ханыгами? В понимании Волина это как-то плохо увязывалось со сложившимся уже образом убийцы. Не стал бы этот парень пить с кем ни попадя. Не тот калибр. Почему же убил? Хотя, может быть, это и не он вовсе. Но тогда зачем приезжали сыскари? Спутали «почерк»? Какой там «почерк»? Несчастный случай, чистейшей воды. Бытовое отравление. При чем тут маньяк? У Волина голова пошла кругом от всей этой канители. Никак не желали «увязываться» многочисленные «хвосты». Ладно, подумал он. Подождем. Послушаем, что выяснит Соев.

* * *

Бухгалтерия службы «777» располагалась в небольшой комнатке. Четыре стола, стоящих почти вплотную друг к другу, стеллажи, заваленные папками, на корешках которых значилось: «Договоры», «Счета», «Баланс» и еще два десятка бирок, малопонятных простому смертному. Стопки справочников, касающихся законодательства и налогообложения. За столами чинно восседали три дамы, на лицах которых давно осела «бумажная пыль», и круглолицый очкарик лет двадцати пяти. Парень явно скучал, грыз ручку, смотрел в окно. Дамы самозабвенно гоняли чаи. Очевидно, Леве посчастливилось попасть в обеденный перерыв. Директор «777», румяный, пышущий здоровьем и оптимизмом толстяк, Сергей Сергеевич Каляев, обвел кабинет рукой.

— Вот. Это и есть наша бухгалтерия. Сказал так, словно хвастал: «А это наши угодья. Пшеничка нынче уродилася — загляденье».

— Я понял, — спокойно ответил Лева и добавил, обращаясь ко всем присутствующим: — Здравствуйте. Дамы механически повернули головы на звук. Напоминали они древних черепах, которым между шейными позвонками насыпали канифоль. Неживые какие-то были дамы. Странные. Парень прекратил глодать ручку, сонно посмотрел на Леву, кивнул:

— Добрый день. Следом за ним кивнули и дамы. Дружно, в унисон. Странно, но нафталин из причесок не посыпался и позвонки не заскрипели.

— Товарищ, можно сказать, из органов, — вещал в это время Каляев. — Ему необходимо что-то уточнить. Для дела. Попрошу оказать всяческую помощь. И улыбнулся персонально Леве, словно бы спрашивая: «Хорошо? Больше ничего не нужно? Стоит вам мигнуть — и сразу все будет».

— Только не «можно сказать», а из органов, — поправил Лева. На лицах бухгалтерских барышень зацвели квелые улыбки. Атрофия лицевых мышц — побочный эффект долгой канцелярской работы. Отучаются люди полноценно улыбаться. Ничего с этим не поделаешь. «Ручкогрыз» тоже уставился на визитера. Без симпатии, впрочем. Просто как на средство скоротать безумно нудный рабочий день.

— Значит, вы тут работайте. Девушки вам помогут, — урчал по-кошачьи Каляев. — А если что, сразу ко мне. «Без обиняков, запросто, — добавил про себя Лева. — Так и скажите: мол, к Иван Алексанычу Хлестакову-с». Директор колобком проскочил в приоткрытую дверь. И от бабушки, значит, ушел, и от дедушки, как ни странно, тоже ушел. «Девушки» мгновенно приняли охотничью стойку, уставились преданно на «ах, какого жениха». А Лева, оглядевшись, спросил:

— Простите, где я могу присесть?

* * *

Лишние минуты ожидания копились, словно металлолом, истлевая ржавчиной раздражения. Боря злился, поглядывал на часы. Очередная жертва опаздывала уже на десять минут. Маленькая женская слабость, порождающая большие проблемы. План Бори, рассчитанный до минут, давал сбой. Подобное случалось и раньше, и каждый раз он испытывал жгучее желание беспочвенного убийства. Его абсолютно не волновало, что, в конечном итоге, жертва опаздывала на собственную смерть. Разве это имело значение? Ему хотелось достать из сумки нож и, вымещая душную злобу, перерезать горло первой же встречной девице. Ведь по сути все они олицетворяли одну и ту же женщину. Прошлое, которого Боря боялся до умопомрачения. Пятнадцать минут. А если она вообще не придет? Тогда все повалится в тартарары. Боря тихо выругался. В площадной ругани прозвучал такой пыл, такая безграничная ненависть, что случайно оказавшаяся рядом пожилая дама рубенсовской комплекции испуганно шарахнулась в сторону и посмотрела на Борю. В глазах ее застыл сплав презрения и испуга.

— Молодой человек…

— Пошла вон, — отреагировал он, чувствуя, как ярость раскаленным шипом вонзается в мозг. Женщина быстро пошла прочь, бормоча что-то себе под нос, а Боря мысленно поблагодарил судьбу. Еще секунда — и он окончательно потерял бы над собой контроль. А уж тогда… Жертва — кругленькая, веселая, светящаяся изнутри девушка в тонких изящных очках — появилась в дверях метро «Новослободская», заметила его и помахала рукой. Он тоже увидел ее, старательно выдавил ответную улыбку.

— Заждался?

— Ничего.

— Ты сегодня без машины, — заметила девушка, беря его под руку. «Очень проницательно», — едко подумал Боря.

— Сломалась. В сервис отогнал. К понедельнику сделают. Она отстранилась, с любопытством посмотрела на спутника.

— Ты расстроен? Это из-за того, что я опоздала, да? У нас троллейбусы плохо ходят. Говорят, авария какая-то на линии.

— Ерунда, — рассеянно отмахнулся он. — Ты сегодня работаешь?

— Нет. У меня отгул. Я специально взяла. — Девушка приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щеку. — Ну не дуйся. Женщины должны немного опаздывать.

— Я знаю, — ответил Боря. Они пошли по Селезневской, в сторону сада ЦДРА.

— Куда ты меня ведешь? — поинтересовалась девушка.

— Увидишь. Сюрприз.

— Что-то случилось? — Жертва почувствовала неладное. Это происходило практически каждый раз. Они физически ощущали близость смерти. Совсем как лошади, бараны или собаки. В понимании Бори, это лишний раз доказывало их близость к животным.

— Ничего не случилось. Все в порядке, — ответил он, невольно оглянувшись через плечо. — Все в полном порядке.

— Что-то все-таки случилось, — уверенно заявила девушка.

— Все нормально. Боря вновь ощутил, как обжигающая волна раздражения поднимается из живота, подобно изжоге. Однако он умудрился выжать из собственных губ еще одну улыбку. Квелую, блеклую, как долька засохшего апельсина, но все-таки улыбку. Девушку она встревожила еще больше.

— И все же? Куда мы идем?

— Я хочу тебе кое-что показать.

— А ты не можешь показать здесь?

— Нет. Здесь не могу, — ответил Боря. Они пересекли Суворовскую площадь и, оставив слева звездно-пятиконечный театр, а справа гостиницу, углубились в рыже-коричневый, с серыми проплешинами сад. Золотая листва упрямо липла к мокрому асфальту. По дорожкам прогуливались родители с детьми. В честь субботнего дня народу было довольно много. Но этот момент Боря продумал заранее. Одной рукой он расстегнул «молнию» на сумке, второй указал на деревья:

— Смотри, какая красотища. Девушка удивленно огляделась.

— Ты привел меня сюда, чтобы показать парк?

— Странно, правда?

— Не очень, конечно, — она взглянула на него. — Только…

— Что?

— Ты совершенно не похож на романтика. «И даже больше, чем ты думаешь», — добавил Боря про себя и улыбнулся.

— Здорово, верно?

— Красиво, — согласилась она и еще раз посмотрела вокруг. — Странно, что мы пришли именно сюда.

— Почему? Стоя за спиной жертвы, Боря стянул кожаные перчатки, достал из сумки тонкие резиновые, коротким выверенным движением надел их и нацепил кожаные поверх.

— Мы ездили в этот сад на выпускной вечер. Встречали рассвет, — девушка улыбнулась. — Как будто вчера все было. Мальчишки пили вино прямо из бутылок и курили, — она засмеялась. — Такие важные все были. Школу закончили. Взрослыми стали. Боря украдкой оглянулся. Никто не наблюдает? Родители заняты детьми. Толстяк на лавочке, метрах в пятидесяти, читает газету, ничего не замечая вокруг. Двое парней в широких куртках и свободных штанах неспешно прогуливаются по дорожке. Якобы увлечены беседой, но пиво не пьют, не смеются, то и дело посматривают по сторонам. Милиция, что ли? Боря прищурился. Короткие стрижки, бычьи шеи, спортивные фигуры, даже под объемистыми куртками заметно. Точно, милиция. Он усмехнулся. Интересно. Только пусть не говорят ему, что Петровка здесь всем составом послеобеденный променад совершает. Ничего подобного. Чекистят, сволочи. Прыткий следователь попался, головастый. Не обманул Бориных надежд. По следу прет, как бульдозер. Упорно и мощно. Быстро, однако, сориентировался, надо отдать ему должное. Быстро. Впрочем, может быть, эти двое здесь совсем по другому делу. Мало ли нынче в большом городе преступлений совершается. Завались.

— …Никого не видела, — продолжала тем временем девушка. — Разлетелись все. Быт заел. А какие планы были грандиозные. Каждый год собираемся… Один раз собрались. Да и то не все. Осталась компания — человек пять. Вот так.

— Пойдем-ка, — потянул ее за собой Боря.

— Куда? Она размякла от собственных воспоминаний, как зачерствевшая горбушка на пару.

— Пройдемся. Погуляем.

— А-а-а, пойдем. Они побрели по дорожке в сторону Музея Вооруженных сил. Чем дальше, тем реже становился парк. Сквозь стволы деревьев уже проглядывали бронекорпуса стоящей перед музеем боевой техники. Время от времени Боря посматривал через плечо. Двое бугаев топтались на дорожке, глядя им вслед. Значит, все-таки по его душу, решил он. Ориентировочка, наверное, есть. Странно, что сразу не подошли. Нет, не то чтобы Боря сильно уж боялся проверки. С документами у него все было в порядке. Просто до определенного момента ему не хотелось бы входить в непосредственный контакт с правоохранительными органами. Когда что-то идет вразрез с первоначально намеченным планом, неизбежно возникают сомнения, а сомнения — первый шаг к пропасти. Бугаи отвернулись и зашагали в противоположную сторону. Боря улыбнулся удовлетворенно, затем всмотрелся в блеклый фон парковых деревьев:

— Ух ты… — пробормотал он изумленно.

— Что? — Девушка вглядывалась в черные росчерки голых стволов.

— Смотри-ка. Не дожидаясь очередного вопроса, Боря пошел по рыже-коричневому ковру мокрой листвы в глубину парка. Подальше от пешеходных дорожек, а значит, и от самих пешеходов.

— Что? Девушка оглянулась на мам-пап, а затем нерешительно пошла за кавалером. Выглядела она, как Фома, ступивший следом за Спасителем на зыбкую водную гладь. Боря продолжал уверенно идти вперед. Он даже ни разу не обернулся, поскольку был уверен: жертва, как привязанная, последует за ним. Этим нехитрым приемом Боря пользовался регулярно. Любопытство сгубило кошку. Разве им этого не объясняли? А чем они отличаются от кошек? Пожалуй, только большим любопытством. Девушка послушно шла за Борей, еще не догадываясь, что там, впереди, среди деревьев, точит свою и без того острую косу жуткая старуха в бесформенном черном балахоне.

* * *

Саше понадобилось не слишком много времени, чтобы понять: на самом деле о личной жизни Аллы Викентиевны Ладожской Наташе известно очень и очень немногое. Очевидно, Ладожская умела держать на расстоянии не только мужчин, но и подруг. При иллюзии полноценного общения Наташа практически ничего не могла рассказать о внутреннем мире Ладожской. Чем она занималась, оставаясь одна? Каков был круг ее интересов? С кем общалась помимо банковских служащих? Саша не очень верил, что человек способен жить абсолютно оторванно от мира. Особенно когда речь шла о молодой, красивой девушке. Вывод: существовала вторая сторона жизни Аллы Ладожской, о которой она не рассказывала никому. Даже близким приятельницам. На вопросы Наташа отвечала либо слишком размыто, либо вообще отделывалась общими фразами. Саша был склонен связывать это с практицизмом убитой. Чем меньше о тебе знают, тем меньше смогут рассказать, а значит, тем проще создавать придуманный тобой образ. Как работала? Хорошо работала. Можно даже сказать, отлично. Нравилось? Наташе кажется, что нет, хотя поручиться за это, разумеется, нельзя. Алла никогда не жаловалась. Сидела себе, помалкивала. Хотя время от времени складывалось ощущение, что ей безумно скучно. Зато у начальства она всегда была на хорошем счету.

— Так то у начальства, — сказал Саша, подумал и добавил: — Деликатный вопрос: вы не замечали за Аллой каких-нибудь странностей? Может быть, не всегда, а только в последнее время.

— Например? — Наташа покачала в чашке кофейную гущу.

— Еще кофе? — спохватился оперативник.

— Нет, спасибо. Достаточно. — Подтекст читался вполне явственно: «Ваш кофе скоро начнет у меня из ушей выплескиваться».

— Так как насчет странностей? — настаивал Саша.

— Ничего такого, что выходило бы за рамки общепринятых норм.

— В каком смысле? В наше время понятие «общепринятые нормы» становится все более туманным.

— Алла не употребляла наркотиков, практически не пила, разве что рюмку по особым случаям, проституцией не подрабатывала. Вы эти странности имели в виду? Или что-нибудь другое? — Саша вздохнул. Наташа оценила его вздох, усмехнулась. — Да нет, попыток суицида за ней тоже не замечалось. Саша снова вздохнул, еще тяжелее, чем прежде. Наркотики и проституция интересовали его в первую очередь. Проституция как реальная «подкладка» фальшивого существования — дальше в своих фантазиях Саша не пошел, — наркотики как повод к принятию барбитуратов. Точнее, кемитала.

— Ну, ясно, — разочарованно пробормотал он. — Просто ангел, а не девушка. Говорящая кукла. Ладно. — Саша поднялся. — Мне нужно позвонить.

— Допрос окончен? — Наташа взяла сумочку, запахнула пальто. — Я могу идти?

— Почему допрос? — обиделся оперативник. — Не допрос, а снятие свидетельских показаний.

— Называйте как угодно, — мило улыбнулась девушка. — Суть от этого вряд ли изменится.

— Не уходите, — безапелляционно скомандовал Саша.

— Почему?

— Я вас провожу.

— Спасибо, думаю, сама доберусь. Здесь не так уж далеко.

— И все-таки. Наташа пожала плечами:

— Как хотите. Она вновь опустилась на стул, а оперативник направился к стойке. Телефон обнаружился у бармена, чему Саша очень обрадовался. Не сильно-то грело его шарахаться по всем районным закоулкам в поисках исправного таксофона. Бармен поставил аппарат на стойку и деликатно отошел в сторону. Оперативник набрал номер прокуратуры. К этому моменту Волин уже совсем отчаялся дождаться звонка, и посему разговор носил исключительно конструктивный характер с легким уклоном в генеалогию. В основном по материнской линии. Закончив плодотворную беседу, Саша вернулся к столику, присел и озадаченно поскреб в затылке.

— Что-нибудь случилось? — вежливо поинтересовалась Наташа.

— А? — оперативник вник в смысл вопроса, с деланной беспечностью махнул рукой. — Пустяки. Ерунда. «Цэу» от начальства поступило. — Он расплатился с официанткой за кофе, принялся сосредоточенно застегивать пальто, спросил между делом: — Кстати, вы знаете, что Ладожская посещала институт стоматологии?

— Знаю, — кивнула девушка и после короткой паузы добавила: — Мы вместе туда ходили.

— Как? — Саша приоткрыл от изумления рот. — Как вместе?

— Ну, вместе, понимаете? — Наташа улыбнулась натянуто. — Как вам объяснить, чтобы попроще. Вместе, это когда не один, а с кем-нибудь. За компанию, например. Вдвоем, одним словом.

— Слушайте, прекратите строить из меня дурака, — возмутился оперативник. — Что вы, в самом-то деле! Мы, между прочим, о вашей подруге сейчас разговариваем. Убитой, кстати.

— Не может быть! — удивленно воскликнула Наташа, но тон ее тут же сменился на серьезный и злой. — Я, к вашему сведению, давно уже это поняла. И, кстати, не я строю из вас дурака, а вы сами. Ведете себя, как… гусар в доме терпимости. Саша несколько секунд смотрел на нее, затем хмыкнул:

— Ладно. Извиняюсь. Значит, вы посещали институт стоматологии вместе с Ладожской, так?

— Именно.

— В один день?

— Да. В этом смысле Алла была жуткой трусихой. Зубных врачей боялась до обмороков. Все время кого-нибудь уговаривала с ней сходить. В первый раз я поехала, но потом ей пришлось кататься самой.

— Часто?

— Что?

— Ездила часто?

— Не помню точно. Несколько раз. Может быть, два или три.

— И все к одному врачу, верно?

— Вы удивительно проницательны.

— В общем, так. Сейчас вы не пойдете ни на какую работу, а отправитесь домой, запретесь и не будете никому открывать. Никому. С вашим начальством я все утрясу.

— Совсем никому не открывать? Наташа говорила с прежними, слегка насмешливыми интонациями, но в глазах у нее внезапно проявилась тревога.

— Совсем. Только мне и никому больше.

— А, значит, вам я могу открыть. Ну, слава Богу. А то бы, наверное, умерла с голоду.

— Наташа, — очень четко, раздельно произнес оперативник. — Я хочу, чтобы вы уяснили, как «Отче наш». Возможно, вам грозит большая опасность. Девушка несколько секунд смотрела на него, словно решая в уме, насколько серьезны слова собеседника. Наконец кивнула, ответила уже без тени иронии:

— Хорошо. Я не стану открывать дверь.

— Кто бы ни пришел и что бы ни говорил.

— Хорошо.

— Отлично. Значит, сейчас я отвезу вас домой, а ближе к вечеру заеду узнать, как дела. Или позвоню. Все зависит от результатов.

— Хорошо.

— Ну и чудненько, — сказал Саша неоправданно живо, переводя дух. — Кстати, мне нужен номер вашего домашнего телефона.

— Зачем?

— Мало ли что может произойти. Возможно, мне понадобится срочно связаться с вами.

— Хорошо, — Наташа продиктовала номер, спросила: — Это действительно настолько серьезно?

— Возможно, даже серьезнее, чем мне кажется, — ответил Саша.

* * *

Волин помял подбородок и огляделся. В стороне от остальной группы скучающе жались двое патрульных. Здоровенные лбы, каждый из которых, наверное, мог свалить быка одним ударом, стояли, словно нашкодившие мальчишки. Рядом с суровым видом возвышался капитан с Петровки, поглядывал многообещающе на своих подопечных. Росточком небольшой, но неимоверно широкий в плечах, он был похож на бульдога. Место происшествия давно оцепил отделенческий наряд. Над телом колдовали эксперты. Молодцеватого вида участковый снимал показания с единственного свидетеля — седоголового, практически беззубого старичка затрапезного вида: грязные брюки, грязные резиновые сапоги, плащ с надорванным воротником. Старик опирался на железную палку, между ног у него стояла сумка, битком набитая пустыми бутылками. Волин подошел ближе. Старик заметил «большого начальника» и специально заговорил погромче, чтобы тот слышал:

— …Вот и подумал, может, они пивка решили выпить? Культурно, стал быть, отдохнуть на природе. Вроде пикника. Только мы людям мешать никогда не станем. Мы ж не то что шаромыги какие. Понятие, стал быть, имеем. Над душой-то стоять да в рот человеку заглядывать, это ж разве дело? Не-ет, у нас все культурно, взаимно, как говорится, вежливо, по-людски. Так и решили, стал быть, пока пройтиться, посмотреть, может, кто где еще отдыхает. — Старик почему-то старательно говорил о себе в третьем лице и во множественном числе, чем, конечно, слегка раздражал. — Вернулись-то полчасика спустя, ан тут вон какое дело, — он повернулся и указал на торчащие из голых кустов женские ноги. Участковый посмотрел на Волина, ожидая вопроса, но тот только кивнул: «Продолжайте». Лейтенант сразу приосанился, посерьезнел, напустил значительности, спросил веско:

— То есть вы видели убийцу. Я правильно понимаю?

— Не-е-ет, этого нехристя мы не видели. — Старик прищурился и покачал темным узловатым пальцем перед самым носом лейтенанта. — Кавалера ейного видели, точно. А кто уж убивец, так это, стал быть, вам виднее. Коли вы милиция. Власть, стал быть.

— Как выглядел этот кавалер?

— Как выглядел? — Старик задумался, задрал вверх щетинистый подбородок, посмотрел голубыми подслеповатыми глазами в небо. — Так ведь он спиной стоял, мы, стал быть, лица-то не рассмотрели.

— Фигуру рассмотрели? Как одет, рассмотрели? Рост рассмотрели? — сатанел потихоньку участковый.

— А как же? Это мы в лучшем виде, — выкатывал дымчатые глаза «державный» старик. — Значит… Росточком он примерно с вас будет, — вежливый кивок в сторону Волина. — В руке, стал быть, сумка такая. Курточка темная, брюки… эти… Дажинц.

— Джинсы, — поправил лейтенант, быстро записывая.

— Может, и так, — согласился со степенной важностью свидетель, вдруг разом осознав собственную бесценность. — На ногах белые такие кеды.

— Кеды? — удивленно переспросил участковый. — Может, кроссовки?

— Верно говоришь, батюшка. Разве ж тут все упомнишь, када такое вот, — снова полуоборот к трупу, — повидать доведется-то. Кому хошь память отшибет.

— Телосложение не заметили?

— Сложение-то? Нормальное. Вон как у вас, — снова взгляд на Волина. — Не хроменький. Чего не было, того не было.

— Волосы какие? Светлые? Темные? Короткие? Длинные?

— Волосы-то?

— Волосы, волосы, — вздохнул лейтенант.

— Так… Их и вовсе не было. Вон ведь какое дело.

— Волос не было?

— Волос, батюшка.

— Он что, лысый? — не понял участковый.

— Может, и так.

— Что значит «может, и так»?!! Раз волос нет, значит, лысый!

— Может, и так, — легко согласился старик. — А только под кепкой мы не приметили.

— На нем кепка, что ли, была надета?

— Так, батюшка. Кепка.

— Твою мать, — процедил сквозь зубы лейтенант. — Точно кепка, а не шапка, скажем?

— Не шапка. Кепку-то мы верно приметили, — обиделся старик.

— Какая кепка? «Аэродром»? Как у грузин? Или типа «пирожка»? Вроде пилотки?

— Нет, такая… с большим козырьком.

— Бейсболка, что ли? Как в кино иностранном?

— Это мы не знаем, батюшка. В кино-то поди уж лет десять не были, а то и поболе. Участковый посмотрел на Волина, развел руками, словно говоря: «Видите, с каким контингентом приходится работать». Волин кивнул. Он уже услышал все, что хотел услышать. Несомненно, это был его подопечный, психопат-убийца. И ведь главное, словно в насмешку, совершил убийство в людном месте и средь бела дня. Народу в парке — как в летнюю жару на пляже. Полным-полно потенциальных свидетелей. Но его это не остановило. Волин прошел мимо парней из оцепления, приблизился к трупу, посмотрел на мертвую девушку. Как и в предыдущем случае, никакого сходства с первыми двумя жертвами. Шатенка, волосы короткие, стрижка «каре», полненькая, хотя и не толстая. Фигуру никак не назовешь идеальной. Рядом, в густой темной луже, лежат очки. Тонкая золотая оправа. Судебно-медицинский эксперт, сидящий на корточках рядом с трупом, повернул голову, посмотрел снизу вверх.

— Ну как? — спросил у него Волин. — Можете сказать что-нибудь определенное?

— Определенное? — Медик поднялся, стянул тонкие резиновые перчатки. — Практически ничего. Разве что… Похоже, он пользуется импортным кухонным ножом для разделки мяса. Такие… знаете, с зазубренным лезвием.

— Почему вы так думаете?

— Характерные повреждения кожного покрова и форма ран. Мне совсем недавно пришлось иметь дело с ножевым ранением. Точно такой же порез. Очень необычный. Пришлось полюбопытствовать. Сомневаюсь, что вам доставит большое удовольствие, но все же посмотрите. — Волин послушно наклонился и вгляделся в черную рану. — Видите? — Честно говоря, ничего Волин не видел. Зато почувствовал тяжелый запах смерти. Свернувшейся крови и разложения. — Ну, видите? — допытывался эксперт.

— Как вам сказать…

— Видите, у задней стенки шеи белое пятнышко? Вот оно. — Медик, не касаясь тела, указал на нужный участок. — Теперь видите?

— Теперь вижу, — честно сказал Волин и с непередаваемым облегчением выпрямился. — И что это?

— Расчленяя труп, убийца полоснул не между позвонками, а по хрящу. Но срез удивительно ровный. Без заусенцев и зазубрин. О чем это говорит?

— И о чем же это говорит? Сейчас Волину было совсем не до загадок. Он усиленно решал другой вопрос: как удержать в желудке три пирожка, съеденных вместо обеда и запитых стаканом кофе.

— О том, что он рассек хрящ одним ударом. Очень острое лезвие, весьма приличная физическая сила и, безусловно, определенный навык.

— Много времени у него ушло на то, чтобы отрезать жертве голову?

— Совсем немного. Не больше тридцати секунд. Волин оглянулся в сторону пешеходных дорожек. С той точки, где лежал труп, их практически не было видно, заслоняли деревья. Психопат выбрал наилучшее место из всех возможных. Лучшее, в смысле малолюдное. Безопасное. Малолюдное место внутри многолюдного места. Где здесь логика? Почему он пришел сюда? Рискуя быть замеченным и пойманным. Психиатр был прав. Для этого сумасшедшего крайне важно место. Настолько важно, что он пошел на безумный риск. Настолько важно, что он плюнул на собственную безопасность. Это не то место, которое указал в своей ориентировке Волин. Оно близко, но не то. Убийца выбирает место преступления, исходя из иной логики. Никакого «хода конем» нет. И совпадение чисто случайно. Тут что-то совсем другое. Что-то, что связывает все три точки: пустынный двор, детский сад и парк. Обстоятельства всех трех убийств складывались в некий непонятный пока «узор». И, чтобы его понять, требовался более глубокий и тщательный анализ. Волин кивнул:

— Когда вы сможете подготовить заключение?

— Постараюсь к завтрашнему утру. Хотя не могу обещать вам этого на сто процентов.

— Речь идет о серийном убийце, — напомнил Волин.

— Я помню, — медик нахмурился. — Но у меня есть определенные обязательства и по отношению к другим потерпевшим. Их дела тоже расследуются, а убийцы ходят на свободе.

— Тем не менее постарайтесь сделать все возможное.

— Разумеется, — отрезал эксперт и отвернулся. Волин не стал ничего объяснять ему. Конечно, медик не был жестокосердным чинушей или идиотом. Идиотов в их службе не держат, что же касается жестокосердия… Жесткий тон еще не подразумевает безразличия к чужой смерти. Хотя количество трупов и накладывает своеобразный отпечаток на поведение человека. Но в данном случае холодность и жесткость — способ психологической защиты. Волин это понимал. Он направился к стоящим в стороне патрульным. Остановился в двух шагах и, глядя себе под ноги, спросил:

— Каков ваш маршрут патрулирования?

— Мы должны были контролировать парк на отрезке улица Дурова — улица Советской Армии, — четко доложил один из патрульных. Капитан уничтожающе «стрельнул» в него взглядом. — Но мы патрулировали, как и оговаривалось на инструктаже, наиболее людные места.

— Вы обратили внимание на эту девушку и ее кавалера?

— Так точно, — кивнул второй. — Но они выглядели вполне мирно. Не ругались, ничего не нарушали. Просто прогуливались. Девушка не проявляла беспокойства.

— Ну да. Мы хотели проверить у них документы, но как раз в этот момент с площади Суворова подошла группа туристов. У гостиницы возникла толчея и… — патрульный посмотрел на напарника, словно ища поддержки, — поскольку в ориентировке указывалось место от Самотечной до Дурова, то мы и пошли к гостинице.

— Тут ведь довольно многолюдно, — добавил второй. — Особенно в обед. Кто же знал, что он решится на такое.

— Вам удалось рассмотреть лицо мужчины? — спросил Волин.

— Никак нет. Они прошли метрах в ста пятидесяти от нас.

— Но убийца довольно молод, — прибавил первый патрульный.

— У него походка такая… — он прищелкнул пальцами, — …легкая.

— Понятно. — Волин подумал, спросил уже у капитана: — Личность убитой удалось установить?

— Пока нет, — ответил тот. — В кармане девушки обнаружен документ, но его почти целиком залило кровью. Похоже на пропуск. Мы, собственно, ждали, пока вы приедете, выпишете постановление на фотоанализ.

— Разумеется. — Волин поднял кейс и откинул крышку, заполняя постановление, сказал негромко: — Насчет патрулей. — Капитан поднял взгляд. — Можете снимать своих людей. В указанных точках он не появится.

* * *

К вечеру погода испортилась окончательно. Поволокло по улицам белесую марлевую поземку. Ветер горстями подхватывал колючую снежную пыль и швырял в лица прохожим. Маринка вышла из подъезда и посмотрела на красную «четверку», за лобовым стеклом которой маячил темный силуэт. Телохранитель кивнул ей ободряюще, а она, вопреки всем инструкциям, невольно оглянулась. Это было проявлением страха. Того самого дикого страха, который Маринке полагалось скрывать. «Четверка», урча отлаженным двигателем, выползла со двора и остановилась на углу. Маринка решительно вышла на тротуар, подняла руку, останавливая такси. Мгновенно возникла очередь из частников и государственных «извозчиков». По голодному времени каждый норовил отнять хлеб насущный у своего четырехколесного собрата. Первый же водитель — темный старенький «фордик» дремучей модели — согласился подвезти за весьма умеренную плату. Впрочем, и ехать тут было недалеко.

— Садитесь, — кивнул он. Маринка забралась на переднее сиденье, захлопнула дверцу. — Погодка, а? — пробормотал себе под нос водитель, явно намекая пассажирке на светский разговор.

— Да уж, — согласилась Маринка. — Погодка. «Форд» резко взял с места, ринулся влево, подрезая белую «трешку» и лихо втираясь во второй ряд. Сзади возмущенно загудел клаксон. Маринка оглянулась. «Четверка» повторила маневр «Форда», с той лишь разницей, что телохранитель проделал все гораздо виртуознее, чем и вызвал лавину клаксонного воя. Машины разделяло несколько корпусов. На шоссе плотный поток несколько рассосался, и «Форд» увеличил скорость. «Четверка» тоже.

— Что-то случилось? — поинтересовался спокойно водитель. — Это ваш знакомый?

— Что? — Маринка повернулась к нему.

— В «четверке». Ваш знакомый? Или ревнивый муж?

— Нет. Не муж, не знакомый.

— Он вас преследует?

— Нет, вам показалось.

— Да? Ну, может быть, — водитель покосился в зеркальце заднего вида. — Хотя мне редко кажутся подобные вещи. Не первый год за рулем. Если желаете, можем от него оторваться.

— Не стоит.

— Как знаете. Вам виднее, конечно. Меня, кстати, зовут Володя. А вас?

— Марина.

— Я так и думал. Маринка посмотрела на него:

— Почему?

— Да просто, — водитель улыбнулся и пожал плечом. — Мне сразу показалось, что у такой девушки должно быть звучное, необычное имя. Не Наташа — Таня — Света. А что-то более экзотическое. Марина. Олеся. Алла. Что-нибудь эдакое. Алла? Ведь это имя первой жертвы. Той девушки, которая работала в их службе. Что это? Случайность? Или?.. Маринка почувствовала, как по спине у нее поползли ледяные «мурашки». Она невольно вжалась в спинку кресла и, словно бы невзначай, коснулась пальцами ручки двери. В случае чего можно выпрыгнуть. Скорость, конечно, приличная, но это лучше, чем получить удар ножом. Маринке очень хотелось обернуться и посмотреть, где «четверка» телохранителя, однако она боялась проявить испуг. Если водитель — Боря, то паника жертвы только подзадорит его. Маринка снова покосилась на собеседника. Лет тридцать пять — тридцать семь. Покойная хозяйка вроде бы говорила, что Боря молод. Ее, Маринкиного, возраста. Значит, ему должно быть около двадцати пяти. Десять лет — солидная разница. И голос вроде не слишком похож. Хотя трудно утверждать категорически.

— Что вы так нервничаете? — поинтересовался водитель. — Не волнуйтесь, он отстал.

— Кто? — спросила Маринка.

— Этот, на «четверке». Еще на светофоре. Мы-то успели проскочить, а он застрял. — Водитель засмеялся. Радостно и абсолютно неуместно. Маринка все-таки не сдержалась, оглянулась. «Четверки» не было. — Да нету его, нету, не беспокойтесь. — Он ударил по газам, и машина, с неожиданной для ее лет резвостью, полетела по вечернему проспекту к залитой огнями башне мэрии. — Значит, вас зовут Марина? — Маринка кивнула. Честно говоря, ей не хотелось даже двигаться. Тело затекло от страха. Шею и грудь словно набили старым тряпьем. — А чем вы занимаетесь? Маринка ничего не слышала. Она в мыслях проклинала собственную глупость и недальновидность. Угораздило же ее согласиться на предложение этих двух кретинов — Миши и охранника. Джеймс Бонд ср…й. Где его хваленая подготовка?

— Задумались?

— Что?

— Задумались, спрашиваю?

— А, да, — торопливо кивнула Маринка. — Да, задумалась.

— Ничего, это бывает. Я тоже люблю думать, — водитель снова хохотнул. — Только когда не за рулем. Смотришь себе на огоньки, размышляешь. Хорошо. Маринка закашлялась. Ей было трудно говорить. Хотелось сидеть неподвижно и молчать. Зачем он все время болтает? Это утонченная форма издевательства? «Форд» проскочил мост, вылетел на Арбат и, сбросив скорость, покатил в общем потоке к Кремлю. Слева замаячил куб телефонного узла, в котором и размещалась служба «777». Она подумала, что, если посчастливится, ей удастся выпрыгнуть и при этом не покалечиться. Главное, сразу позвать на помощь. Вокруг полным-полно народу. Кто-нибудь да вмешается. Во всяком случае, убить ее так просто не получится.

— Я высажу вас у «Праги», ладно? — спросил вдруг водитель. — А то тут разворот искать затаришься. По центру придется полчаса крутиться.

— Конечно, — Маринка была готова выйти прямо здесь, посреди дороги. Она все еще никак не могла поверить, что все обошлось. Неужели ей повезло?

— А там как раз переход подземный есть.

— Я знаю.

— Телефончик оставите?

— Зачем? — вполне искренне удивилась Маринка.

— Ну как, — водитель ухмыльнулся, легко переходя на «ты». — Сходим куда-нибудь вместе. Кофейку попьем, шампанского. Потанцуем. А? Как смотришь? «Форд» остановился у «Праги».

— Кофейку? Маринка изумленно посмотрела на водителя, прикрыла рот ладошкой и вдруг засмеялась. Сказалось нервное напряжение. Ей никогда не приходило в голову искать «амурные похождения» на стороне. Вполне хватало Миши. Но в данной ситуации предложение попутчика было не просто нелепым, а смешным до истерики. Маринка смеялась и никак не могла справиться с этим безудержным смехом.

— Чего ты? Я же на полном серьезе предлагаю. Водитель тоже усмехнулся, затем захохотал. Он никак не мог понять причины столь странного веселья пассажирки.

— Простите, — Маринка прижала руку к груди, стараясь успокоить смех. — Боюсь, что ничего не получится.

— Зря, — прокомментировал, впрочем, ничуть не обидевшись, водитель. — Классно провели бы время. Маринка достала из сумочки кошелек, расплатилась и выбралась из салона.

— А может, передумаешь? — весело поинтересовался водитель.

— Нет? Ну и зря. «Форд» рванул по Арбату. Маринка проводила машину взглядом, повернулась и… Сердце ее ушло в пятки, а улыбку словно стерли с лица ластиком. Прямо перед ней стоял телохранитель. Он был абсолютно серьезен.

— Черт! — Маринка снова схватилась за грудь, но уже совсем по иной причине. — Как вы меня напугали.

— Все в порядке?

— Вы еще спрашиваете? Кто обещал, что со мной ничего не случится?

— А с вами что-то случилось?

— Слава богу, нет. Но только не благодаря вашим стараниям. Этот тип на своем замухрыжном «Форде» обставил вас, как ребенка. Вы потеряли нашу машину!

— Кто вам сказал подобную глупость? — прищурился телохранитель.

— Как кто? Я сама видела.

— Что вы видели?

— Вашей машины не было!

— Где?

— Сзади!

— Разумеется. Я ехал впереди.

— Как впереди? — изумилась Маринка.

— Очень просто. То, что вы не видели меня, не означает, что я не мог видеть вас. Я решил, что спереди будет удобнее следить за тем, что происходит у вас в салоне, и одновременно контролировать ситуацию, — объяснил телохранитель. — Если бы я заметил, что водитель пытается причинить вам физический вред, мне было бы достаточно нажать на тормоз. И потом, потенциально, до этого перекрестка, — он указал пальцем в землю, — вам ничто не угрожало.

— Так вы все время нас видели?

— Естественно. — Маринка молчала, обдумывая слова телохранителя. — Я все время нахожусь рядом с вами. Кстати, вы не забыли передатчик?

— Нет, — Маринка прикоснулась к сумочке.

— Не доставайте его. Я припаркуюсь на углу. Вон там, — он указал место, где именно поставит машину. — Перед тем, как выйти, свяжитесь со мной.

— Я помню.

— Отлично. Только помните еще вот что: вы не должны покидать здание до тех пор, пока я не разрешу. Маринка нахмурилась и вдруг поняла:

— Он здесь?

— Я его не видел, — уклончиво ответил тот.

— За нами следили?

— Поток был слишком плотный. Машины практически все время двигались в одном направлении. Если он и ехал за вами, у меня не было возможности его вычислить.

— Но тогда…

— Не надо рассуждать, — остановил ее телохранитель. — Просто делайте то, что я вам говорю. Если, конечно, хотите выжить.

— Вы еще спрашиваете?

— Нет. Предупреждаю.

— Хорошо. Я все поняла.

— Отлично. Идите, — телохранитель улыбнулся. — Все будет нормально.

— Надеюсь. Маринка спустилась в переход, зашагала вдоль ряда ярких, пестреющих всеми цветами радуги витрин. Милиционер, болтающий с продавщицей, лениво повернул голову и невидяще посмотрел на нее. Маринка толкнула стеклянную дверь, поднялась по припорошенным снегом ступенькам и оказалась рядом с железобетонным кубом телефонного узла. Здесь она оглянулась. Телохранитель наблюдал за ней с противоположной стороны улицы. Их взгляды встретились. Он едва заметно кивнул и улыбнулся. Войдя в холл, девушка почувствовала себя в относительной безопасности. Здесь было много народу. Охранники, обслуга. Только самоубийца отважился бы осуществить покушение при таком количестве свидетелей. Маринка предъявила пропуск вахтеру, перекрывавшему лестницу на третьем этаже, поднялась на четвертый и уже через несколько минут вошла в свой «кабинет». Здесь ковром висел табачный дым. Сменщица попивала кофе, смолила «Яву» и между делом листала «Вумен». «Час пик» еще не начался.

— А, смена караула, — оживилась она. — Серегу не встретила?

— Нет, — ответила Маринка, разгоняя дым рукой. — Ну ты и накурила, мать. А что с Серегой?

— Не в духе, — охотно поддержала разговор сменщица, смачно кроша сигарету в пепельнице.

— Что-нибудь случилось?

— А ты еще не в курсе?

— Откуда? Только что пришла.

— Ну ты даешь. Все девчонки уже знают. Тут же сегодня полдня менты шарились.

— Ну и что?

— Кем-то из наших интересовались. Я так кумекаю, что Серегу нашего сажать собрались, не иначе. А то чего бы ему с постной-то рожей бегать да на всех рычать? Маринка насторожилась: «Кем-то интересовались? Уж не Аллой ли?» Напустила на себя безразличный вид и спросила скучно, сбрасывая пальто:

— Ушли?

— Менты-то? — сменщица засмеялась громко. — Не знаю, может, здесь еще. Я одного видела. На этого… поэта… Пушкина похож. Кучерявый такой, жиденочек. Если б Серега его не пас в четыре глаза, обязательно затащила бы сюда. Такой миленький. И все при нем.

— Ты-то откуда знаешь? Маринка вытащила из сумки деревянный гребешок и, встав перед настенным зеркалом, принялась расчесывать волосы.

— Я их кучерявую породу знаю. Если сам худенький, а задница подтянутая, значит, и с размером все в порядке, и в постели как трактор пашет. Не то что мой. В плечах целый метр, а вместо хрена — гулькин клюв, — она снова засмеялась. Маринка тоже улыбнулась, но не скабрезности, а причудам природы. Наделила же матушка этот центнер мяса таким чудесным смехом. Они еще смеялись, когда на панели телефона мигнула лампочка и в крохотную комнату вплыла резкая трель. — Подруга, — хитро заблажила сменщица, — это тебя. Я всех своих уже оттрахала.

— Семь минут еще, — ответила Маринка, протягивая руку за трубкой. Сменщицу не переспоришь. Она — кого угодно, ее — никто. — Халтуришь?

— Я халтурю? — возмутилась та. — Да я сегодня столько этих уродов переимела, хватило бы дивизию укомплектовать. — Она забилась в притворном оргазме, застонала: — Еще, еще… Ты настоящий зверь! — и тут же скорчила брезгливую физиономию. — Козел. Хоть бы один зашел. Маринка улыбнулась, сняла трубку, выдохнула привычно:

— Я ждала тебя. Сменщица, уже надевая шубейку, закатила глаза и усердно задвигала бедрами, изображая половой акт. «Колола», стервоза. Маринка с трудом удержалась, чтобы не засмеяться во весь голос, и тут же побледнела, услышав в трубке знакомый ядовитый голос:

— Было пять, стало четыре.

* * *

Саша рысью взбежал по служебной лестнице и оказался на административном этаже института. В отличие от Волина оперативник не испытывал почтения к начальственному шику. Да и просто к начальству не испытывал тоже. Если, конечно, оно не было непосредственным. Поэтому он и вломился в кабинет директора без стука, распахнув дверь едва ли не ногой. За длинным столом сидели какие-то люди — очечки, бородки, типичные «ботанические сухарики», — и все они смотрели на Сашу, как на пришельца с другой планеты. Директор восседал во главе. На лице его играла целая гамма чувств. От недоумения до растерянности, плавно переходящей в ярость.

— Молодой человек, в чем, собственно… — начал было директор, но Саша легко перебил его.

— Мне нужен, — заглянул в бумажку, — врач. Тот, который лечит пародонтоз. Владимир Андреевич Баев.

— Стоп, — директор нахмурился, — во-первых…

— Во-первых, я из милиции. — Саша вскинул руку с удостоверением, как мухинский рабочий — молот. — Во-вторых, у меня мало времени. Поэтому зовите сюда этого вашего лекаря — и дело с концом.

— Какая наглость, — пробормотал кто-то тихо.

— А я вообще стоматологов не люблю, — подхватил Саша, вперившись взглядом в директора. — Ну так что? Насчет доктора? Я ведь не гордый, могу и сам сходить. — Последнюю фразу он произнес таким тоном, что всем присутствующим стало абсолютно ясно: если развязный гость напряжет свои драгоценные ноги, их всех расстреляют сегодня же ночью. Директор буркнул что-то вроде: «О Господи. Только этого мне и не хватало», и потянулся к компьютеру.

— Сейчас проверим, работает ли сегодня Баев. — Он потыкал в клавиши и произнес не без злорадства: — Какая неприятность. Оказывается, Владимир Андреевич заболел.

— И правда, трагедия, — бесцеремонно пригибая профессоров, Саша полез к директорскому месту. — И давно его сморило?

— Владимир Андреевич заболел три дня назад.

— Надо же, как он вовремя слег, — процедил оперативник, заглядывая в монитор. — Вы можете это распечатать?

— Разумеется, — директор пощелкал «мышкой». Ожил стоящий на столике принтер. Бесшумно пополз лист, на котором темнели отпечатанные строки. — Это все?

— Нет. — Саша выдернул лист из принтера, принялся перечитывать, одновременно продолжая говорить: — К понедельнику приготовьте мне официальную справку. С какого дня и по какой причине Владимир Андреевич Баев не выходит на работу. И не забудьте заверить ее в отделе кадров. Еще мне понадобится характеристика на этого самого Баева за вашей подписью и результаты последней диспансеризации.

— Диспансеризации чьей? — помотал головой директор.

— Ну не вашей же. Баева. Баева, Владимира Андреевича.

— Слушайте, что вы несете? Какая диспансеризация?

— Сотрудники всех медицинских учреждений обязаны каждый год проходить диспансеризацию, которая включает обязательное заключение невропатолога и справку из психоневрологического диспансера. Меня интересуют результаты последней диспансеризации. — Саша сложил лист и сунул в карман. — Вот и все. Бумаги, кровь из носа, должны быть готовы к понедельнику. Это понятно? Директор вздохнул:

— Понятно. Теперь вы оставите нас в покое?

— Теперь оставлю, — согласился Саша и тут же спросил: — Кстати, где у вас здесь телефон?

* * *

К половине десятого следовательская группа проверила алиби восемнадцати человек из банковского списка. Остальное пришлось отложить до завтра. Людям не очень нравится, когда к ним врываются посреди ночи и учиняют допрос. Волин вычеркивал фамилию за фамилией, снова и снова перечитывал редеющий список. Он ждал звонка от Левы или Саши. От нервного напряжения чесались руки. Причем в буквальном смысле. Ожидание материализовалось невидимой грозовой тучей и висело под потолком, окутывая плафон казенной люминесцентной люстры, густое и сочное. С каждой минутой оно становилось все более осязаемым, и, когда телефон все-таки закурлыкал уютно и тактично, это показалось едва ли не неуместным. Волин рванул трубку:

— Слушаю!

— Аркадий Николаевич, — рявкнула трубка восторженно-громким Сашиным голосом, — Баев уже три дня как не ходит на работу! В институте уверены, что он заболел! Три дня? Значит, стоматолог не вышел на работу уже на следующий день после визита Волина в институт. Для случайности слишком шикарно. Собственно, Волин только и делал, что сталкивался с подобными «случайностями». Где был Баев эти три дня? Чем занимался? Не он ли посетил парк ЦДРА сегодня днем, в компании неизвестной пока девушки? А что? Под описание Баев подходит как нельзя лучше. И рост, и телосложение. Все среднее. Даже среднее от среднего. Как жаль, что экспертам до сих пор не удалось установить личность третьей жертвы. Сейчас бы Саша проверил, посещала ли она институт и у кого лечилась. Впрочем, Баев мог «отыскивать» жертвы и в институтском коридоре, и в кабинете у кого-нибудь из коллег, и в регистратуре. Да и вообще, совсем не обязательно, что он видел их именно в институте. Но… Фамилии убитой девушки нет, значит, и проверить ничего не удастся.

— Сделай-ка, Саша, вот что, — сказал Волин. — Возьми в институте адрес Баева…

— Уже взял, Аркадий Николаевич, — оперативник продиктовал адрес. Баев жил в Царицыне.

— Молодец. Поезжай туда, но в квартиру пока не суйся. Постой у подъезда, посмотри. Я свяжусь с МВД, попрошу выделить людей для наблюдения за Баевым. Подъеду минут через тридцать-сорок.

— Хорошо. Понял. Оперативник повесил трубку. Волин открыл несгораемый шкаф, достал кобуру, в которой дремал «ПМ», принялся натягивать ее на плечи. Одновременно он пытался просеять в голове крупицы имеющейся информации. Ему казалось, что корявый костяк общей схемы убийств уже проступил из тумана таинственности. Вот только никак не удавалось провести верные мостки между островками фактов. Волин надел пиджак, затем пальто. Снял трубку телефона, набрал номер дежурного:

— Дежурный? Волин из райпрокуратуры. Нам необходимы люди в группу наружного наблюдения. Четыре человека. Капитан, не сегодня-завтра дело передадут в Следственное управление МВД, но только к этому времени на плечах ваших людей будет висеть еще один труп. Мы же даем вам убийцу практически в руки и теплым. Нужно только дождаться, пока он пойдет на очередное дело, и взять его с поличным. Это понятно? Связывайтесь. Я подожду. — Пока дежурный связывался с начальством и уточнял, можно ли направить людей по вызову из райпрокуратуры, Волин дожидался у телефона. Наконец вопрос был решен. Причем положительно. — Отлично. Записывайте адрес и отметьте время. — Продиктовал. Дежурный записал, повторил, проверяя правильность записанного. — Все верно. Да, мы их встретим. Все, отбой. — Волин нажал на рычаг и тут же набрал следующий номер, сказал коротко: — Волин. Дежурную машину к подъезду. Он повесил трубку, прошел к двери, погасил свет и собрался уже шагнуть в коридор, когда телефон зазвонил снова. Волин чертыхнулся. Это могло быть начальство, которому срочно понадобилось уточнить, зачем Волин связывался с МВД и как это вообще могло произойти без его начальственного ведома и благословения. Конечно, Волин мог не отвечать на звонок, но с той же степенью вероятности это мог быть Лева. Или, скажем, эксперты по поводу личности третьей жертвы. Волин подошел к столу, снял трубку:

— Слушаю.

— Здравствуй еще раз, Аркадий. — Это был Соев. Волин так увлекся версией стоматолога, что совсем запамятовал об утренней договоренности. — Просьба еще актуальна?

— Конечно. Тебе удалось что-нибудь выяснить?

— Самую малость. — Волин услышал, как приятель шелестит записями. — Значит, так. Ребята, которыми ты интересуешься, действительно работают у нас, в оперативном отделе. Тут все чисто, можешь не сомневаться.

— Я и не сомневался. Меня больше интересует другое.

— Догадываюсь, — усмехнулся Соев. — По поводу твоих убитых алкоголиков. В нашей картотеке на них ничего криминального нет. Я проверил, это точно.

— Так они туда по собственной инициативе приехали, что ли? Вроде субботника или шефской помощи? Так получается?

— Аркадий, ты должен понимать, я не могу подойти к ним и спросить: «А что это, парни, вы там делали?» Тем более что никакого криминала за ними не замечено.

— Ясно. Волин понял, что с этой стороны он «тянет пустышку». Никакой более-менее отчетливой информации на этом огороде нарыть не удастся. Одни догадки. Да и те весьма размытые. Однако почему-то эти ребята приехали на место происшествия первыми. И звонили сегодня днем ему, Волину, пытались получить информацию о психопате-убийце. Гайдаро-тимуровское опекунство тут не проходит. На альтруистов-патриотов они тоже не слишком похожи. Остается трудоголизм, но у трудоголиков с Петровки и своей работы за глаза, чтобы еще за чужую хвататься. Вывод? Никакого вывода. Ни черта ему не ясно.

— Я так думаю, что они «внеурочные» под нашей крышей отрабатывали.

— Какие это «внеурочные»?

— Ну, эти ребята в свободное от основной работы время подвизаются в одном солидном банке.

— Как называется этот банк? — спросил Волин, чувствуя, как в груди рождается неприятный холодок.

— «Кредитный», — ответил Соев. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, подумал Волин. Ладожская тоже работала в «Кредитном». Есть во всем этом что-то странное. Как-то все должно увязываться. Где-то тут узелок. И в центре этого узелка — убийца-психопат.

— Да ладно, Аркадий, ничего в этом противозаконного нет. Ты же знаешь, сейчас у половины наших есть побочный приработок. Иначе семью не прокормишь. И хорошо еще, если сможешь устроиться в банк. Некоторые в коммерческих палатках продавцами сидят.

— Подожди, подожди, — Волин потер лоб. — Они охранниками работают? В каком-нибудь филиале? Он намеренно не стал называть филиал. Для чистоты эксперимента, так сказать.

— Ты о нас уж слишком низкого мнения, — хмыкнул Соев. — Они, между прочим, профессионалы. В головном отделении эти ребята работают, консультантами.

— Консультанты, значит, — пробормотал Волин. — Понятно, спасибо.

— Да не за что.

— Есть, Георгий. Есть за что. Волин повесил трубку и пошел к двери, пытаясь быстро, навскидку, выстроить цепочку: «жертвы» — «Баев» — «банк» — «оперативники». Алла Ладожская, Настя Пашина и — в этом Волин практически не сомневался — третья жертва бывали в институте стоматологии, где работал Баев. — Баев имел счет в банке «Кредитный». — Ладожская работала в «Кредитном», но Настя Пашина к банку не имела никакого отношения. — Оперативники тоже работают в «Кредитном», но не имеют отношения к Пашиной. — Алкоголичка Вера и ее сожитель вряд ли даже слышали о существовании «Кредитного», а заодно уж и об институте стоматологии, но оперативники примчались к ним первыми. К тому же соврали относительно причин своего любопытства. — Один из этих оперативников звонил сегодня Волину насчет дела «психопата», что, по законам элементарной логики, не могло быть случайностью. Цепочка выстраивалась. В ней было лишь два слабых звена. И если одно из них держалось хотя бы на честном слове, то второму объяснения не находилось. Первое: какой смысл оперативникам искать убийцу Насти Пашиной? Положим, они его и не ищут. Допустим, они ищут убийцу Ладожской, которая, при всей своей скромности, вполне могла быть любовницей какого-нибудь босса. Девица-то очень и очень броская. Заодно же «крутят» линию Пашиной. Шатко, конечно, но логика в этих рассуждениях все-таки присутствует. А вот какое отношение к данному делу имеет алкоголичка Вера? Лишняя подпорка в стройной версии. В какой точке она пересекалась с Баевым, «Кредитным» или Ладожской? С Пашиной, на худой конец. Может быть, она тоже лечила зубы в институте стоматологии? Да нет, вряд ли. Счета в банке у нее тоже нет, и в «Кредитном» она не работала. Единственная возможность получить объяснение всем непонятностям в деле алкоголиков — взять за жабры пронырливых сыскарей и пообщаться с ними в приватной обстановке на полном серьезе и без дураков. Волин прошел по малолюдному коридору. Вечер. Кзотовский рабочий день исчерпал себя три часа назад. Счастливчики, закончившие дела на сегодня, разъехались по домам. Ему повезло меньше. Даже когда все дела закончатся, ехать будет некуда. Эти дурные мысли все чаще всплывали в голове. Странно. Пока жили семьей, он почти никогда не думал о доме в рабочее время. Стоило разбежаться — и на тебе. Волин вышел на улицу. Прокуратурский «рафик» уже пыхтел у подъезда. Волин забрался в салон, назвал адрес. Машина, набирая скорость, покатила по вечерним улицам.

* * *

Маринка швырнула трубку на рычаг. Лицо ее превратилось в бледную, напряженную и абсолютно неподвижную маску. Напарница, уже застегнувшая полушубок, спросила озабоченно:

— Что там такое? Хамят, что ль? Так ты их на х… посылай. Мне тоже звонил один такой. Послала пару раз — как отрезало. Маринка посмотрела на нее, спросила быстро:

— Кто фиксирует звонки?

— Да брось, подруга, — махнула пухлой рукой сменщица. — Не связывайся. Себе дороже. Ну, узнаешь ты телефон, а что толку? Поедешь разбираться, а там «шкаф» какой-нибудь квадратный. Еще и морду набьет.

— Кто фиксирует звонки? — упрямо повторила Маринка. Сменщица укоризненно покачала головой, вздохнула:

— Черт с тобой, пошли. Они вышли в коридор, поднялись этажом выше. Сменщица двигалась деловито и уверенно.

— И на фига мне все это нужно? — бухтела она. — Все время так. Приходится чужие проблемы разгребать. Маринка не слушала ее. Сменщица была большой любительницей поворчать. Они свернули в небольшой закут. Сменщица толкнула дверь. В крохотной комнатке, перед стойкой с аппаратурой, сидели телефонистки — две девицы неопределенно-молодого возраста. Сменщица без тени смущения протиснулась в комнатку, прикрыв Маринку собственным необъятным телом.

— Привет, девчонки. У нас тут наметилась небольшая проблемка. Требуется ваша помощь. Какой номер сейчас соединяли с двадцать третьей? Телефонистки переглянулись.

— А в чем дело? — спросила одна из них. Сменщица взглянула на нее.

— Представляете, какой-то г…юк повадился звонить моей напарнице, — кивок за плечо, — и нести разную х…ю. Девчонка молодая, ее это нервирует.

— На двадцать третий? — переспросила телефонистка, сморщившись от площадного словечка, как от зубной боли. — Мы сообщим Сергею Сергеевичу. Он разберется.

— Слушай, ты не это… не того… Короче, не болтай лишнего, поняла? — нахмурилась сменщица. — Я что, попросила тебя Сереге сообщить? Я тебя попросила сказать номер. А разобраться с этим козлом у нее, — снова кивок на Маринку, — и так есть кому. Можешь мне поверить. Телефонистки дружно посмотрели на бледную Маринку, затем переглянулись.

— Мы не имеем права называть номера телефонов клиентов, — безапелляционно заявила первая. — У нас гарантируется конфиденциальность звонков. Сменщица даже задохнулась от возмущения.

— Ну ты даешь, мать! — гаркнула она. — А если бы тебе стали так звонить, а? Или вон ей вон? — движение увесистым подбородком в сторону второй телефонистки. — Тоже бы сидела да «мурлом» торговала? «У нас гарантируется…» — передразнила сменщица и тут же взяла еще на полтона выше: — Ты свои сказки сикухам молоденьким рассказывай, поняла? А нам эту байду на уши не вешай! Тоже мне, Арина Родионовна выискалась! Этот урод девчонку до истерики каждую смену доводит, она уже ночами не спит, а ты нас тут своей ср…й конфиденциальностью «нагружаешь»! Во, блин, ни стыда ни совести у людей.

— Что, серьезно достает? — с сочувствием поинтересовалась у Маринки вторая телефонистка.

— Еще как, — завопила сменщица, поддерживая безмолвный Маринкин кивок.

— Дай им номер, — вторая телефонистка повернулась к подруге.

— Да? — встала на дыбы та. — А до начальства дойдет, кто отвечать будет?

— Я отвечу, — заявила вторая.

— Ты, мать, — надвинулась на первую телефонистку сменщица, — должна бы за своих глотки грызть, а не гов…ься, как целка-переросток. Телефонистка посмотрела на нее ненавидяще, но все-таки пощелкала клавишами компьютера. По экрану побежали строчки: номера телефонов, адреса, даты и время разговоров, суммы.

— Вот он, ваш «клиент», — первая ткнула пальцем в экран. — Но учтите, я этого не видела. Меня вообще здесь не было.

— А то! — вопила сменщица, переписывая номер и адрес. — Спасибо, девочки. Бутылка и конфеты с нас. Они вышли в коридор. Сменщица вручила лист Маринке:

— Учись.

— Спасибо, — пробормотала та.

— Ерунда. Вот я, помню, квартиру выбивала у предрайисполкома, это было да. Картина маслом. Полдня орала, пока ордер не выписал. У него чуть инфаркт не случился. Маринка почти не слушала болтовню сменщицы. Она рассматривала неровные цифры, вчитывалась в адрес и никак не могла поверить, что психопат Боря у нее в руках. Все оказалось гораздо проще, чем ей представлялось. Если бы она догадалась пойти к телефонисткам сразу, после первого же звонка, возможно, это спасло бы кому-то жизнь. У дверей кабинета сменщица хлопнула Маринку по плечу.

— Не бери в голову, — бодро и уверенно заявила она. — Эти сволочи не стоят наших нервов. Кстати, при встрече плюнь этому му…у в рожу и от меня. Лады?

— Хорошо, — кивнула Маринка.

— Ну, все тогда. Я побежала. Сменщица с достоинством океанского лайнера поплыла к лифтам, томно покачивая неохватными бедрами. Маринка проводила ее взглядом и вошла в кабинет. На панели телефона истерично моргала сигнальная лампа. Раздраженно билась в стены рассыпчатая трель. Меньше всего Маринке сейчас хотелось работать. Однако ничего не поделаешь. Надо. Она присела в кресло, в глубине души надеясь, что освободится другая линия и клиента перебросят, но лампочка продолжала моргать. Маринка протянула руку и сняла трубку.

— Я ждала тебя…

* * *

Перед метро «РАФ» одолел пологую горку и выехал на параллельную улицу. Нужный дом был вторым. Саша прогуливался по тротуару, до угла и обратно. Заметив подъезжающий микроавтобус, он остановился. Волин выбрался на улицу, спросил:

— Ну что? Какие новости?

— Похоже, Баева нет дома. И довольно долго, — ответил Саша и, повернувшись, указал на темные окна третьего этажа: — Вон его квартира. Я тут прошвырнулся, побеседовал кое с кем из местных. Обычно Баев ставит машину прямо под окнами. Жильцов с первого этажа такой расклад не устраивает, и периодически по этому поводу случаются скандалы. Неделю назад Баев сообщил, что купил гараж-«ракушку», которую доставят на днях. Площадку за домом он уже «застолбил». Сказал: как только привезут «ракушку», сразу же станет убирать машину, а пока, мол, извините. «Ракушку» привезли позавчера. Водитель прождал полдня, звонили Баеву на работу, ломились в дверь, но никто не открыл. «Форд» отсутствует уже несколько дней. Свет в квартире тоже не включается. Одним словом, по-моему, Владимир Андреевич сделал по-тихому ноги. Вопрос: «С чего бы это?» Волин посмотрел на темные окна.

— Предложения?

— Выпишите ордер на обыск, позвоним в местное отделение, в РЭУ, возьмем пару понятых и будем ломать дверь. Если Владимир Андреевич не имеет отношения к данному делу, то поймет нас правильно. А если имеет, то, сдается мне, теперь его придется ждать до второго пришествия. Раньше он не появится.

— Хорошо, — кивнул Волин. — Бери машину, смотайся в отделение и в РЭУ за слесарем, а я покараулю. На всякий случай. Минут через десять подъехали оперативники с Петровки. Поздоровались не то чтобы с большим восторгом, хотя и без неприязни. Впрочем, их можно было понять. На ночь глядя тащиться к черту на рога, мерзнуть до утра у подъезда — не самая лучшая перспектива. И ладно бы еще по своему ведомству работа была, а то ведь на прокуратурского дядю горбатить приходится. А прокуратура к МВД отношение имеет такое же, как Российская Патриархия к римскому папе. Вроде бы и одно дело делают, а у каждого свой огород. Каждый сам по себе и сам за себя. Постояли, поговорили, обсудили положение. «Слышали они про маньяка?» — «Слышали, конечно. Кто же не слышал? Все уже слышали. Так это он дело ведет? Класс. Ну и как успехи? Что, вот прямо в этом доме и живет?» — «Ну, не точно, но имеются такие подозрения». — «Так надо было не оперов, а группу захвата вызывать». — «Рано пока еще группу захвата». Услышав о маньяке, оперативники оживились. Работа, она, конечно, и в Африке работа, но все-таки интереснее, чем с алкашами-«бытовушниками» разбираться. Хотя, разумеется, и опаснее тоже. Еще минут через двадцать подъехал Саша, выгрузил из микроавтобуса здорово наподдававшегося уже слесаря, трезвого и оттого, наверное, злого сотрудника РЭУ, участкового, сложением напоминающего сибирского медведя, и присланного в качестве подмоги молоденького светлоусого сержантика с наивным взглядом пионера в Мавзолее и внешностью деревенского киномеханика. Понятыми вызвались быть те самые соседи, которых Баев донимал своим «Фордом». Седая уже пара, ему лет пятьдесят пять, ей чуть меньше. На лицах обоих застыла печать угрюмо-злорадного торжества гэбэшных стукачей образца тридцать седьмого года. Вот, мол. Получи, вражина народа. И на тебя управа нашлась. Видать, крепко их Баев допек, подумал Волин. Ох, крепко. Дружной ватагой взобрались на третий этаж. Рассредоточились по площадке, попрятались, как нашкодившие пацаны, чтобы не попасть в поле зрения глазка. Участковый приблизился к двери, закрывая «наблюдательную оптику» героическо-богатырской шинелью, и активно нажал на кнопку звонка. В тишине громко и отчетливо икнул пьяненький слесарь. По площадке заструился водочный перегар.

— Изиняюсь, — выдавил через губу слесарь и икнул еще раз.

— Похоже, никого нет дома, — повернувшись, сообщил участковый. — Был бы дома — откликнулся бы. Всегда откликался.

— Ну что, товарищи? — работник РЭУ ожесточенно тряхнул белыми, чисто выбритыми брылями. — Будем ломать?

— Л-ломать — здоровью вредить, — нетрезво выдал философскую квинтэссенцию происходящего слесарь. И, поскольку все дружно повернулись к нему, добавил поспешно: — Изиняюсь.

— Действительно, — прогудел участковый. — Чего ждать-то? Тем более и ордер у товарищей из прокуратуры имеется. Шуму вот только много будет, — и, указав на обшарпанную дверь, через площадку от баевской, сообщил доверительно: — Старуха Вострякова снова жаловаться будет. Я к ней почитай каждый божий день бегаю. Все жалуется, жалуется.

— Ничего, — благоволяще кивнул представитель РЭУ. — С гражданкой Востряковой мы уладим. — И, тяжело уставившись на слесаря, скомандовал: — Ломай.

— Ломай, ломай, — мстительно подхватили понятые.

— Поэл. Слесарь вытащил из-под полы телогрейки топор и, покачиваясь, шагнул к двери. Вид у него был такой, словно он намеревался кинуться с этим топором на танк. Выглядело очень патриотично. Вставив лезвие между косяком и створкой, слесарь что было сил потянул за топорище. Из каких, собственно, соображений он исходил, решив тянуть, а не нажимать, так и осталось для всех загадкой. На лице выпивохи отразилось нечеловеческое напряжение. В эту секунду слесарь выглядел атлантом, товарищи которого ушли на перекур. Затрещало дерево. Участковый всем телом подался вперед, чтобы получше рассмотреть плоды титанических слесарных усилий. Дальше произошло непредвиденное. Со словами: «А коробочка-то дубовая, изиняюсь», — слесарь налег на топорище. Лезвие выскользнуло из щели, и покрытый ржавчиной обушок смачно впечатался участковому точно промеж глаз. Тот, заливаясь кровью, рухнул как подкошенный. Форменная кокардистая шапка свалилась с головы, прочертила в воздухе дугу и покатилась вниз по ступенькам. Слесарь же, так и не сумев удержать равновесия, запрыгал на одной ноге по площадке, размахивая топором, словно боевой секирой. Присутствующие бодро рванули в разные стороны, пригибаясь, стараясь не угодить под зловеще свистящее в воздухе лезвие. Даже пятидесятилетние понятые молодецки помчались вверх по лестнице, прыгая сразу через три ступеньки. Один из «петровских» оперов поскользнулся на шапке участкового, плюхнулся на задницу и поехал вниз, охая на каждой пройденной ступеньке. Звучало это так, как будто кто-то строчил из пулемета. Слесарь сделал пару неуверенных шагов и, запнувшись о ноги уже лежащего участкового, рухнул спиной вперед, угодив аккурат в дверь востряковской квартиры. Под грубым натиском мешковатого, отягощенного топором тела дверь распахнулась настежь, и слесарь ураганом влетел в прихожую. Что-то опрокинулось с грохотом. Стоящий уже на следующем лестничном пролете сотрудник РЭУ прикрыл рот ладонью и, забыв о присутствующей в компании даме, тихо выдавил: «… твою мать». А из разгромленной прихожей донеслось невнятное слесарское: «Во поск-льзнулся-то. Изиняюсь». Саша быстро поднялся на площадку, опустился на одно колено рядом с раненым участковым, при этом невольно заглянув в востряковскую прихожую. О глобальности произведенных слесарем разрушений можно было судить по его изумленному: «Вот это да-а-а». У дальней стены прихожей громоздилась поваленная вешалка, обломки старой калошницы, раскуроченный в щепки телефонный столик и груда пропахших нафталином вещей. Из-под этой самой груды и показалась помятая физиономия. Завидев оперативника, «взломщик» сосредоточенно кивнул и серьезно сообщил:

— Не бзди, начальник. Ща все сделаем.

— Спасибо, ты меня утешил. А то я уж прямо и не знал, как нам быть, — пробормотал тот и принялся осматривать все еще лежащего участкового.

— Что с ним? — спросил, опасливо приближаясь, сотрудник РЭУ.

— Производственная травма. Нос сломан, а в остальном все нормально. Жить будет. Участковый замычал что-то нечленораздельное и, судя по тону, матерное. Мало-помалу на площадке собралась вся группа. Понятые потрясенно молчали. Стоящие пролетом ниже оперативники с Петровки сдавленно ржали в кулаки, даже не пытаясь сохранить приличествующий моменту траурный вид. Слесарь выбрался из груды старухиного барахла, с трудом поднялся на ноги и, покрепче ухватившись за топор, сообщил:

— Сь-кундочку. Уставившись на баевскую дверь, как бык на тореро, он с отчаянной обреченностью зашагал вперед. Весь его вид говорил о необычайной целеустремленности и полнейшей самоотдаче, невиданной даже во времена ударных трудовых пятилеток. Всем сразу стало ясно: если понадобится, слесарь сокрушит баевскую дверь заодно с домом.

— Стоп, стоп, стоп! — Волин перехватил выпивоху на середине пути. — Хватит, старина. Довольно. Еще не до конца оправившийся от полета, слесарь мутно посмотрел на собеседника и сурово поинтересовался:

— Д-маешь?

— Уверен. — Волин мягко изъял из рук выпивохи «инструмент», повернувшись к представителю РЭУ, поинтересовался: — Где вы раздобыли этого Терминатора? Аж зависть берет. Нам бы такого в группу захвата, — и добавил громко: — Полагаю, если этим займется кто-нибудь из менее заинтересованных лиц, получится гораздо быстрее и, что немаловажно, без потерь.

— Разрешите мне! — Пионеристый сержантик подхватил у Волина топор, подошел к двери и, сунув лезвие в щель, сказал: — А коробка-то, и правда, дубовая. В эту секунду из востряковской квартиры донесся истеричный визг, и на пороге возникла бесформенная фигура в белой комбинации и с седым пучком на голове. В руке старушка Вострякова держала сковороду. Пока представитель РЭУ увещевал бьющуюся в истерике пострадавшую, расписывая ей бесконечные блага абсолютно бесплатного ремонта, — за слесарский, разумеется, счет, — шустрый сержантик успел вскрыть дверь. Получилось у него это очень ловко. На уважительную похвалу Волина парнишка зарделся и сообщил:

— Так я же деревенский. После армии в милицию подался. А у нас, в деревне то бишь, все привычные. Руками-то. Волин уже было кивнул поощрительно, но вдруг застыл, медленно повернулся к Саше и произнес:

— У этого парня есть дом в деревне. Или дача. И он жил там довольно продолжительное время. Возможно, даже родился.

— Я слышал, — ответил недоуменно оперативник. — Он это сказал вслух. Только что.

— Убийца. Я имел в виду убийцу, остолоп! Помнишь, в заключении судмедэксперта написано, что жертв расчленили очень быстро и что у убийцы есть навыки обращения с ножом, так? Вряд ли это врачебный навык, — медики не отрезают пациентам головы. И не мясник! Мясники разделывают туши топорами. Что остается?.. — Волин повернулся к сержанту. — Скажи, сержант, ты мог бы отрезать голову поросенку?

— Какому поросенку? — Паренек несколько растерялся.

— Не важно. Любому. Свинье. Или корове. Уже забитой, конечно. Мог бы?

— Могу, — кивнул тот. — Я крови не боюсь. Мы в деревне, бывало, и поросят, и бычков резали.

— Я не о крови, — отмахнулся Волин. — Физически смог бы?

— Вообще-то я не очень люблю это дело, — замялся сержант, — но если нужно — могу.

— Как быстро? Паренек задумался, поскреб крепкой пятерней в затылке, хмыкнул:

— Могу быстро. Если нож хороший взять, охотничий, какой у моего дядьки, да одежка старенькая, чтобы не жалко, или, к примеру, фартук резиновый, так и за полминуты управлюсь.

— Вот! — Волин посмотрел на Сашу и поднял указательный палец. — Соображаешь, к чему я?

— Соображаю, — кивнул оперативник.

— Вообще-то, я не очень хорошо управляюсь. У нас мужики и быстрее могут. Вот хотя бы дядька мой. Он охотник, привычный. Его вся деревня уважает, — добавил сержант, простецки радуясь, что сумел помочь хорошим людям.

— Спасибо, родной, — улыбнулся парню Волин. — Слушай, Саша, тут, по-видимому, ничего интересного уже не будет, так что сделай-ка вот что. Бери участкового, отвези его в ближайший травмпункт. И этого, Терминатора отечественного, прихвати. Пусть ему там нашатыря дадут понюхать, что ли, я не знаю. На обратной дороге заскочи в отделение и попроси их связаться с Петровкой. Надо проверить по межведомственной базе, есть ли у Баева дом или дача в деревне. И сделать это нужно как можно быстрее. Ответ пусть сообщат дежурному, на мое имя. Потом позвони в прокуратуру. Когда Лева вернется, пусть оставит список, а сам идет домой отдыхать. Утром он мне понадобится свежим и бодрым.

— Так Левушкин у нас всегда свежий и бодрый, — вздохнул деланно Саша. — Вот везет же некоторым. И домой первыми отправляются, и от пьяных придурков с топорами им бегать не приходится. За что же мне такая пруха, а, Аркадий Николаевич?

— Кстати, хорошо, что напомнил, — Волин посмотрел на часы.

— Вернешься, доложишься и рысью домой, спать. Понял?

— Во! — расплылся довольно Саша. — Как говаривал кот Борис: «Это дело».

— Иди, иди, кот Борис, — кивнул ему Волин и, повернувшись к представителю РЭУ, сержанту и понятым, сказал: — Ну что, товарищи, приступим к осмотру?

* * *

Охранник обошел третий этаж, проверяя, надежно ли заперты двери. Рабочий день уже закончился, и до утра здесь никто не появится. Оставались четвертый и пятый этажи, где размещалась служба «777», но они «квартиранты» спокойные, особенно не шастают. Вот первый и второй этажи — другое дело. Переговорный пункт работает допоздна, и народу хватает. Кому позвонить, кому телеграммку отбить, кому факс получить. Случаются и неприятности. Вот давеча у одного «нового» отказались факс принимать из-за матерных слов. Так он такой дебош устроил — беда. Пришлось всю смену на подмогу звать. А у этого «нового» — трое охранников, каждый поперек себя шире. Тоже, ясное дело, вмешались. Ну и пошла потеха — заглядение. Пока наряд не приехал — не успокоились. А в отделении-то стали проверять, у этих охранников пушки под пиджаками. Вот тебе и служба. Охранник «догулял» до конца коридора, проверил туалет, развернулся и пошел обратно, к лестнице, выключая свет. По мере его продвижения коридор погружался во тьму. Последний ряд выключателей. Щелчок. Лампы мигнули и погасли. Теперь коридор освещался только с лестницы. Охранник спокойно двинулся вперед. Внезапно желтый прямоугольник перечеркнула черная тень. Кто-то вошел на этаж. Охранник невольно сбавил шаг и положил левую руку на коробочку рации. Правую опустил к кобуре. Сбросил большим пальцем клапан.

— Кто здесь? — спросил он громко. Фигура вынырнула из-за угла и остановилась. Она была четко видна на фоне желтого пятна света.

— Покиньте этаж, — потребовал охранник. — Посторонним вход запрещен.

— Простите, — нерешительно произнес незнакомец. — Похоже, я слегка заблудился. Служба «777» здесь находится?

— Этажом выше. А что вам нужно?

— У меня там работает знакомый. Охранник приблизился, остановился метрах в пяти. Он чувствовал себя гораздо увереннее, оставаясь в полумраке.

— Спуститесь на первый этаж, на стене, слева от лестницы, висит служебный телефон. Справочная — 5-24. Позвоните, узнайте, работает ли сегодня ваш знакомый. Если работает, пусть закажет пропуск.

— Хорошо, конечно. Посетитель вновь скрылся за углом. Охранник убрал руку с кобуры и зашагал вперед. Нормально. Не буйный попался. А то ведь такие экземплярчики встречаются — кошмар. Приходится за шиворот с лестницы стаскивать. Пока шею не намылишь, ни фига не поймут. Вообще-то, у него на вахте тоже стоял служебный аппарат, но тут вот какое дело: разрешишь позвонить одному, за ним обязательно придет второй, потом третий. Если первому можно, то почему им нельзя? Тут надо так: или уж всем разрешай, или никому. Охранник свернул за угол и… нос к носу столкнулся с давешним незнакомцем. Тот стоял, привалившись плечом к стене, и смотрел себе под ноги.

— Черт, — охранник вздрогнул. — Вы меня напугали. Взгляд незнакомца, обращенный на охранника, был тусклым, почти безжизненным. Он медленно поднял руку, и охранник увидел покрытое мелкими зубчиками широкое лезвие. Отличный импортный нож для разделки мяса.

— Что… — охранник невольно попятился. Незнакомец растянул губы в тонкой улыбке, которая не затронула блеклых глаз. Он чуть наклонил нож, так, чтобы луч света скользнул по голубоватому лезвию. Была в этом блеске странная, почти магическая притягательность. Охранник попятился, медленно опуская руку, сжал пальцами рукоять «макарова». Незнакомец очень быстрым змеиным движением отлепился от стены и шагнул вперед. Он смотрел охраннику прямо в глаза. Охранник задышал часто, судорожно дернул пальцами, стараясь скинуть клапан кобуры и вытащить пистолет, прежде чем произойдет непоправимое, но убийца был уже совсем близко. Его скрюченные сильные пальцы впились охраннику в лицо, закрывая нос и рот, вскидывая голову вверх. Тот замычал, забился в тщетной попытке вырваться. В глазах его отразился ужас. Не отводя взгляда, незнакомец спокойно поднял нож и полоснул по широкой, чисто выбритой шее, чуть выше адамова яблока. Прошептал тихо:

— Чш-ш-ш-ш. Кровь хлынула на пятнистый комбинезон. Охранник захрипел перерезанным горлом, захлебываясь собственной кровью. Незнакомец продолжал вглядываться в быстро затягивающиеся поволокой смерти глаза жертвы, шепча: «Чш-ш-ш-ш. Чш-ш-ш-ш». Как будто убаюкивал засыпающего. Глаза охранника закатились. Колени подогнулись, по мышцам пробежала волна судорог. Убийца мягко опустил мертвое тело на пол, осторожно закрыл убитому глаза и выпрямился. Вытерев лезвие о штанину жертвы, убрал нож. По полу быстро расплывалась черная лужа. Боря несколько секунд смотрел на нее, затем вышел из коридора и прикрыл дверь, ведущую на этаж.

* * *

Многие думают, что во время «сеанса» оператор получает не меньшее удовольствие, чем клиент. Жаль, что этим многим не довелось испытать это самое «удовольствие»: посидеть ночь за телефоном, когда дико, до неимоверности, хочется спать. Постонать в пылком «оргазме», в то время когда жутко болит голова или, например, зуб. Полчаса выслушивать от подвыпившего скота, утопающего в животной злобе и слюнях, грязные угрозы, после того как отказываешься приехать к нему домой и «прямо сейчас трахнуться по-нормальному». Это ведь клиент может закончить разговор, когда ему вздумается, а оператор обязан выслушивать все, что бы ему ни сказали, пока у звонящего не пропадет охота говорить. Нет, поначалу «сеансы» забавляют. Испытываешь нечто, похожее на эйфорию, от возможности говорить об «этом» открыто, прямым текстом. Но к новизне ощущений довольно быстро привыкаешь. Она просто растворяется в буднях. Остается лишь неприятная сторона дела, довольно скучная работа, рутина. Кое-кто начинает ненавидеть клиентов тихой, но лютой ненавистью. Другим приходится лечиться. После года работы они физически не могут заниматься нормальным сексом. Перемыкает какие-то «контактики» в голове. Да мало ли что еще случается. Человеческая психика — очень тонкий агрегат. Чтобы вывести его из строя, совершенно не обязательно лупить кувалдой. Иногда бывает достаточно и легкого щелчка. В этой работе дольше всех удерживаются либо откровенные «пофигисты», готовые вечно ржать и над клиентами, и над собой, и над работой, либо равнодушные. Маринкина сменщица была «пофигисткой», Маринка — равнодушной. Она вообще не испытывала эмоций. Ни «до», ни «во время», ни «после». Вот и сейчас, повесив трубку, Маринка потянулась за сумочкой, выудила передатчик и пачку сигарет. Нажимая клавишу вызова, она одновременно прикуривала. Пальцы тряслись, и огонек «зиппо» выплясывал перед кончиком сигареты разудалую джигу.

— Что случилось? — послышался в динамике голос телохранителя, расщепленный треском помех.

— Он снова звонил.

— Когда? Маринка посмотрела на часы и даже присвистнула от удивления. Последний клиент оказался на редкость разговорчивым типом. Хотя ему, в общем-то, не требовался секс. Скорее возможность поплакаться. Встречаются и такие мужчины. Обычно «деловые», «крутые», «новые». Они не могут показать слабость в обычной жизни, но отдушина им нужна не меньше, чем всем остальным. Толковых психоаналитиков в достаточном количестве у нас пока нет, обратиться к психиатру не позволяет гордость. Для них оператор службы «777» — самый благодарный слушатель. Вроде священника. Лучше самых близких друзей. Он никому и ничего не расскажет. Тебе не придется встречаться с ним каждый день и отводить глаза, стыдясь проявленной слабости. Говори что хочешь и сколько хочешь. Только не забудь потом оплатить. Тебя выслушают, посочувствуют. Оператор обязан быть доброжелательным и мягким, подстраиваться под настроение клиента. «Плаксы» ведут разговор сами, оператору остается лишь поддакивать. А иногда не требуется даже этого. Сиди себе, слушай. Таких клиентов девчонки называют «перекуром». В этот раз Маринка успела даже придремать. Сказывалось нервное напряжение.

— Больше часа. Точнее, час двадцать.

— Когда? — по голосу телохранителя было ясно, что он недоволен. — Почему вы не сообщили раньше?

— Не могла, — окрысилась Маринка. — Я, между прочим, на работе. У меня был звонок.

— А вы не могли пустить этот звонок побоку или закончить его побыстрее?

— Не могла. У нас очень жесткий контроль. Три жалобы — и тебя автоматически увольняют. И, кстати, мы не имеем права заканчивать разговор первыми. Это — привилегия клиентов.

— Ладно, оставим данный пункт за кадром, — сказал телохранитель. — Он что-нибудь сказал?

— Одну фразу. «Было пять, стало четыре».

— Хм, — озадачился телохранитель. — Вы узнали, где расположен ваш телефонный узел?

— Я даже взяла телефон и адрес.

— Вот как? — в голосе охранника прозвучали уважительные нотки. — Продиктуйте-ка, я запишу. — Маринка торопливо продиктовала адрес и номер телефона, с которого звонил Боря. — Отлично. Теперь слушайте. Сейчас я проверю этот адрес по милицейской картотеке, наведу справки о жильцах. Возможно, придется туда съездить. Пока я с вами не свяжусь — не спускайтесь вниз, ясно? Даже если скажут, что пришла ваша мама.

— Я и так никуда не могу выйти. У меня рабочая ночь впереди. И, между прочим, моя мама умерла, когда я была еще совсем маленькой.

— Извините, я не знал.

— Ничего.

— Тем не менее. Пока я с вами не свяжусь, вы не выходите из здания ни в коем случае.

— Хорошо.

— Значит, договорились. Отбой. Маринка положила передатчик в сумочку и откинулась в кресле. Ей очень хотелось спать. Такова была дурная особенность ее психики. В стрессовой ситуации — или непосредственно после — Маринка совершенно теряла ощущение времени. Она словно наблюдала за собой со стороны. Иногда, если потрясение было особенно сильным, засыпала и могла проспать сутки подряд. Но только не сейчас. Сейчас она не могла позволить себе подобной роскоши. Придется держаться. И дело даже не в работе. Маринка выбралась из кресла, налила себе чашку исключительно крепкого кофе. Глоток, еще один. Глаза слипались. В качестве тонизирующего ей подошла бы эмоциональная встряска. Скажем, если бы сейчас в комнату влетел Сергей Сергеевич и заорал, что она, Маринка, уволена, — во-о-он!!!! — это бы помогло. Резкая трель разорвала уютную тишину, как зазубренный нож мешковину. «Пора за работу, — орал телефон. — За работу!» — др-р-р-рзынь! — «Клиент ждет!» — др-р-р-рзынь! — «Он не должен ждать!» — др-р-р-рзынь! — «Он всегда прав!» — др-р-р-рзынь! — «Снимай трубку, стерва!!!» Сердце екнуло и, сжавшись до размера сушеной горошины, покатило к горлу, забилось под челюстью с сумасшедшей скоростью. На лбу сразу выступили градины холодного пота. Зато сон, и правда, отлетел, как по мановению волшебной палочки. Маринка заполошно рванулась к столику, расплескав кофе. И, уже протянув руку, вдруг поняла, что не мигает сигнальная лампочка, а это означало, что звонок идет не через коммутатор, а по внутренней линии. Кому это она понадобилась в такой час? Маринка, унимая тяжелое дыхание, сняла трубку. За весь срок работы по внутреннему ей звонили всего два раза. Первый — во время тестирования. Второй — вызывал Сергей Сергеевич. И то, и другое — в первую неделю службы.

— Рибанэ, слушаю, — сказала Маринка. На том конце провода молчали. Это не было поломкой на линии. Сквозь легкое потрескивание помех отчетливо различалось чье-то дыхание. — Слушаю вас. Звонящий засмеялся, и Маринка почувствовала, как волосы на ее голове шевелятся от ужаса. Смех был тихим, похожим на шорох сожженной, гонимой ветром листвы. Она не спутала бы этот смех ни с каким другим. Так смеялся Боря, когда звонил ей в первый раз. Только теперь он был где-то рядом. Боря смеялся все громче и громче. Маринка почувствовала тот же безграничный ужас, который ей пришлось испытать вчера утром, стоя на лестничной площадке, пока Миша осматривал квартиру. Она немо открывала рот, стараясь разорвать стальной обруч, сдавливающий грудь и мешающий дышать. Вот и все, билось в голове. Ловушка, подстроенная Борей, оказалась безупречной в своей простоте. Очевидно, он специально звонил ей, рассчитывая, что рано или поздно Маринка додумается «снять» номер телефона и сообщить о нем телохранителю. И теперь, когда она осталась в одиночестве, Боря пришел, чтобы убить ее. Смех внезапно смолк.

— Что… тебе нужно? Почему ты преследуешь меня? — выдохнула Маринка.

— Почему? Ты знаешь почему, сука! — рявкнул Боря, и она вдруг услышала в его голосе нечто большее, чем просто злость. Это была ненависть. Звенящая, как перетянутая струна, глубокая, будто ночное небо, ужасающая своей мощью и разрушительным потенциалом, сметающая остатки разума, словно ураган. Даже если Боря не был психопатом раньше, он неизбежно сошел бы с ума под гнетом собственного раскаленного добела чувства. — Ты, мать твою, знаешь почему!!!

— Но я… даже не знаю тебя, — прошептала Маринка. — Никогда не слышала о тебе раньше! За что ты меня ненавидишь?

— Знаешь, сука! — От ярости Боря задыхался, шипел, словно плавящийся жир на горячей сковороде. — Знаешь и очень хорошо. А теперь ты знаешь еще кое-что. Как бы ты ни пряталась, что бы ни делала, какой бы охраной ни окружила себя, — ничто не поможет. Однажды я приду за тобой, и тогда тебе останется только молиться! Ты поняла?!!

— Оставь меня в покое, сумасшедший ублюдок! — завопила в ужасе Маринка. — Слышишь? Оставь меня в покое!!!

— Слышу, — крик Бори вдруг скомкался, завял. Маринке показалось, что он внезапно устал. Ненависть, пылавшая безудержным лесным пожаром, стихла, хотя и не исчезла совсем. — Я оставлю тебя в покое. Оставлю. После того как ты умрешь.

* * *

Квартира оказалась пустой. Осмотр занял немногим более часа. Понятые, как водится, заскучали к двадцатой минуте обыска, но продолжали послушно переходить из комнаты в комнату, наблюдая за тем, как Волин и пионеристый сержант роются в личных вещах Баева. К моменту перемещения всей группы в спальню сотрудник РЭУ занял место в коридоре и брезгливо скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что он к произволу властей, а именно, обыску в квартире честного гражданина, никакого отношения не имеет и, более того, презирает как этот самый произвол, так и людей, его творящих.

— Товарищ следователь, — пробормотал, подходя к Волину, сержант. — Мебель. Вы заметили?

— Заметил, сержант. Заметил, — ответил тот. Волин действительно отметил мебель. Добротную, дорогую. Не ДСП какое-нибудь, а натуральное дерево. Врачам такая едва ли по карману. Даже хорошим. Любопытно живет товарищ Баев. Счет в банке немаленький, мебель. И жертвы среди пациенток. Пока сержант перетряхивал постель, Волин осмотрел бельевой шкаф. Десяток костюмов, батарея сорочек на вешалке, четыре пары туфель. Хорошо как у нас врачи живут, обзавидуешься. А еще говорят об упадке отечественной медицины. Вот заглянешь ненароком в квартиру простого российского стоматолога и сразу поймешь: лжет пресса. Прямо-таки нагло и пошло лжет. Волин перекладывал из стопки в стопку белье, проверял одежду, рылся в содержимом ящиков.

— Товарищ следователь, — он обернулся. Сержант стоял, согнувшись в три погибели и запустив руку под толстый матрас. — Товарищ следователь, тут что-то есть.

— Так, — Волин повернулся к двери, скомандовал громко: — Понятые, подойдите поближе. Смотрите внимательно. Сейчас, в вашем присутствии, мы достанем спрятанный под этим матрасом предмет. Начинайте, сержант. Сержант кивнул послушно. Вот что значит деревенское воспитание, подумал Волин. Сказали «начинайте» — будем начинать. Не сказали — так и останемся стоять, свернувшись в бараний рог. Сержант сунул руку поглубже под матрас и вытащил пластиковый пакет, перетянутый резинкой. Гордо передал пакет Волину.

— Понятые, подойдите еще ближе. Сержант, у вас почерк хороший? Тогда займитесь протоколом. Значит, пишите. Такого-то числа, месяца, года, по такому-то адресу, в присутствии понятых, гражданина такого-то и гражданки такой-то, проживающих по адресу… Паспортные данные потом запишете. Пойдем дальше…Извлечен пакет из-под кефира, перетянутый резинкой красного цвета. В пакете… — Волин стянул резинку, развернул пакет и извлек из него пухлую стопку «полароидных» фотоснимков. Рассыпал их по кровати. — Товарищи понятые, попрошу внимательно осмотреть и пересчитать снимки. Заинтересованный представитель РЭУ оставил свой пост в коридоре и тоже подошел ближе. Теперь весь его вид говорил: «Я всегда рад помочь советской милиции вывести поганого преступника на чистую воду».

— Цветные фотоснимки, — продолжил диктовку Волин, — в количестве… раз, два… ого… восемнадцати штук, сделанные при помощи фотоаппарата «Полароид». На снимках изображены обнаженные и полуобнаженные девушки… — Волин перебирал карточки. Фотографировали в квартире Баева. Точнее, в этой самой спальне и на этой самой кровати. В роли фотографа скорее всего выступал сам хозяин. Все интереснее и интереснее. — …В возрасте от… примерно от двадцати до тридцати лет. Фотографии выполнены в кустарных условиях при бытовом освещении с использованием вспышки. Оп-па! Последнее восклицание вырвалось у Волина непроизвольно, когда понятой не без интереса сдвинул одну из карточек. На открывшемся снимке была изображена девушка лет восемнадцати, брюнетка. Анастасия Сергеевна Пашина. Собственной персоной. Вторая жертва.

— Позвольте-ка. Волин повернулся и, не слишком вежливо потеснив понятых, принялся перебирать фотографии. Одну за другой. Брал и откладывал в сторону. Снимка Ладожской не было. Как не было снимка и третьей жертвы. Впрочем, это ничего не значило. Мог существовать и второй пакет. Или, скажем, Ладожская, в отличие от остальных, отказалась фотографироваться. Надо проконсультироваться с психиатром. Можно ли расценивать увлечение подобными фотографиями как показатель психических отклонений? Волин пошлепал карточкой Пашиной по ладони, повернулся к сержанту:

— Берите понятых и осмотрите третью комнату и кухню.

— Так точно, — козырнул тот и, зардевшись, даже не приказал, а попросил пару: — Пойдемте, пожалуйста.

— А как же фотографии? — с сомнением и большим сожалением спросил понятой, кивая на рассыпанные по одеялу снимки. — Придется же, наверное, опознавать… гхэ… этих девушек? Или как?

— Порнография, — оценила презрительно понятая и, злобно зыркнув на мужа, добавила: — Иди уже, козел старый. Тебе еще на этих девок заглядываться. Постеснялся бы. Сержант стушевался, переводя взгляд с мужчины на женщину.

— Сержант!

— Слушаю, товарищ следователь, — отозвался тот.

— Посмелее, посмелее, — понизив голос, ободряюще кивнул Волин. — Не тушуйся, парень.

— Так точно, — сержант кашлянул. — Товарищи понятые, попрошу прекратить базар и следовать за мной. Волин едва заметно улыбнулся. Ничего, пообтешется со временем.

— Аркадий Николаевич, — послышалось от двери.

— Заходи, Саша, — отозвался Волин. — Я здесь. Оперативник заглянул в комнату.

— Докладываю, участкового в травмпункт отвез. Камикадзе этого нетрезвого медикам сдал. Запрос насчет дачи-деревни отправил, но готов будет не раньше завтрашнего утра. Там в какие-то реестры надо лезть. Муть, короче, сплошная. Позвонил в прокуратуру, Левка еще не возвращался, но я передал все, как вы сказали. А у вас что? Что-нибудь интересненькое нашли?

— Да есть кое-что, — кивнул Волин. — Подойди, полюбуйся. Наш стоматолог, оказывается, тот еще пострел. Саша протопал через комнату, оставляя на ковровом покрытии грязные следы. Остановился у кровати, оценил одним взглядом количество фотографий, кивнул одобрительно:

— Силен дядя. Для стоматолога, я имею в виду. — Взял одну карточку, покрутил в руках. — А ничего себе девица. У этого Баева со вкусом все в порядке. Саша взял вторую карточку, затем третью, внезапно лицо его вытянулось.

— Что? — заинтересовался Волин. — Знакомую увидел?

— А? — Оперативник взглянул на него, затем принужденно рассмеялся. — Да нет, показалось, что на одноклассницу похожа. Но эта, пожалуй, помладше будет. Да и замужем моя одноклассница. Все у них с мужем вроде в порядке. Чего бы ей на сторону-то бегать?

— Да? — Волин взял из рук оперативника карточку, посмотрел. Симпатичная девушка, лет двадцати пяти, хрупкая, но не худая. Стоит на цыпочках у окна, вполоборота, вытянувшись в струну, забросив руки за голову. Кажется, еще секунда — оторвется от земли, взлетит. И, в отличие хотя бы от той же Пашиной, видно, что эту девушку нагота вовсе не смущает. Она осознает красоту своего тела, потому и смотрится не пошло, достойно. К лицу ей нагота. Хорошая фотография. Трогательная, беззащитная. Нет, прав Саша. Есть у Баева вкус к женщинам. — Знаешь, Саша, а ты все-таки поинтересуйся у этой своей одноклассницы, не посещала ли она институт стоматологии. Риск все-таки немалый. Одному господу известно, что этому психопату взбредет в голову завтра. Глядишь, останется муж этой дамочки безутешным вдовцом. Так что не поленись, спроси.

— Хорошо, Аркадий Николаевич, — кивнул оперативник. — Спрошу.

— Нет, не «спрошу», а обязательно спроси.

— Обязательно спрошу.

— Молодец.

— Товарищ следователь, — в спальню заглянул пионеристый сержант.

— Нашли что-нибудь?

— Пойдемте, посмотрите сами. Соседняя комната, судя по всему, служила Баеву кабинетом. Обитые деревянными панелями стены, пол, затянутый ковром. Посредине — зубоврачебное кресло и софит на высокой треноге. У стены сервировочный столик на колесиках и обшарпанный медицинский шкаф. На стальных, застеленных марлей полках выстроились какие-то пузыречки, флакончики, аккуратно разложены стоматологические инструменты. Увидев все это богатство, Саша неожиданно побледнел и поежился.

— Ты что, Саш? — удивленно поинтересовался Волин.

— Вот не люблю я этого, — пробормотал оперативник. — Знаете, Аркадий Николаевич, что страшнее зубной боли?

— Нет. И что же?

— Врач-стоматолог. Волин хмыкнул. По их-то версии выходит, что врач-стоматолог — причем конкретный врач, Баев, — страшнее не только зубной боли. Понятые топтались в сторонке, а сержант стоял посреди комнаты с видом Колумба, осознавшего вдруг, что довелось ему ненароком открыть самую индустриально развитую страну.

— Ну, сержант, хвастайтесь, что тут у вас.

— Во-первых, вот, — тот указал на деревянные панели над письменным столом, оклеенные желтыми бумажками-«памятками». Листки испещрены ровными строчками. Правда, почерк у Баева был мелковат, это Волин заметил еще при первой встрече. Ему пришлось подойти к самой стене и наклониться, чтобы прочесть. «ХХХ-8893. Катя. Готова на все 25 часов в сутки»; «ХХХ-7167. Лена. Это что-то!!!»; «ХХХ-2513. Мурзик»; «ХХХ-5414. Верунчик. Берет-дает». Следующие записки так же не радовали разнообразием. Судя по количеству «памяток», Баев был редким бабником. Даже еще более редким, чем Саша Смирнитский. Катя, Лена, Мурзик, Верунчик…

— Вот это парень, — усмехнулся Саша. — Не мужик — клад. — Волин покосился на него. — Гад, конечно, — торопливо поправился оперативник, — но кобель-то первостатейный. Против правды не попрешь. Листков оказалось гораздо больше, чем «спальных» фотографий.

— Так, — скомандовал Волин. — Саша, ты смотри с той стороны, я — с этой. Ищем Ладожскую.

— Понял. — Оперативник принялся рассматривать листки. Бормотал себе под нос: — Зараза, одни только номера да имена. Не мог фамилии записать. Опс. Нашел!

— Где? — Волин метнулся к нему. На листке значилось: «ХХХ-4071. Аллочка. Золото».

— Она? — спросил оперативник.

— Она. Алла Викентиевна Ладожская. — Волин повернулся к сержанту. Конечно, листки так или иначе обнаружили бы, но похвалить все равно стоило. Парень из кожи лез, чтобы угодить. — Молодцом, сержант. Глазастый. Давай свое «во-вторых». Сержант зажмурился, как кот, которого принесли с мороза и угостили сметаной.

— Во-вторых, вот, — он указал на записную книжку, лежащую на столе. Обычную, черную, с лубочной картинкой на обложке. — В ящике была спрятана. Под бумагами. Я платком брал, отпечатков не осталось, можете не волноваться. Посмотрите, товарищ следователь.

— Аркадий Николаевич, — поправил Волин. — А насчет платка, молодец, что догадался. Волин осторожно, не поднимая со стола, открыл записную книжку. В принципе она представляла собой дубликат записок-«памяток». Те же номера и имена, только без дурацких комментариев. Присутствовали здесь и телефоны мужчин, очевидно, сотрудников института, друзей, знакомых. Встречались женские имена, рядом с которыми уважительно значились отчества. Но преобладали «Киски», «Мурзики», «Ленки», «Катеньки», «Бабочки» и так далее. Каталог скоротечных романов, романчиков и просто случайных связей. По баевской записной книжке можно было бы написать десяток-другой любовных «нетленок», объединенных общим главным героем. «История головокружительных похождений повесы-маньяка». Обчитаешься, если не стошнит. Саша, заглядывавший в книжку через волинское плечо, пробормотал:

— Этот Баев, похоже, на бабах помешанный. Волин перелистнул страничку с буквой Н. Настя. Нет, номера Пашиной нет. А на П? Две записи, одна из которых тщательно замазана черным маркером.

— Видел? — спросил Волин Сашу.

— Пусть меня буржуи застрелят, если это не Пашина. А на Л?

— Сейчас посмотрим. — Страничка, другая. К. М. — Черт, промахнулся. — Л. — Ага, вот. — Еще один номер, заштрихованный так же, как и первый. — Ну что, Саша, — Волин закрыл книжицу, положил на стол, — вызывай криминалиста, потом позвони дежурному по ГУВД, объявляй Баева во всероссийский розыск. Книжку эту отправим на анализ, пусть установят номера вычеркнутых телефонов. И записочки надо собрать. Кстати, — он оглядел стену. — Интересно, зачем Баеву понадобилось клеить записки, когда у него записная книжка под рукой?

— Может, ему лень было в стол каждый раз лазить. А тут так удобно. Я вот еще о чем подумал, Аркадий Николаевич. С записной книжкой более-менее ясно. Завалилась за стол, затерялась. Но, если Баев и есть тот самый психопат, то почему не уничтожил фотографии и записки, прежде чем сбежать? С такими уликами любой суд ему «пятнаху» навесит на «раз». Как с куста.

— Кто его знает, — пожал плечами Волин. — Чужая душа — потемки. Вот поймаем, тогда и выясним. Иди, звони. Поздно уже. Отдыхать тебе пора.

— Успею еще наотдыхаться, — серьезно ответил Саша и громко поинтересовался: — Кто-нибудь покажет мне, где в этом доме телефон?

* * *

Маринка рванула из сумочки рацию, заполошно нажала кнопку «вызов». Одновременно она ухватила за спинку тяжелое кресло и потащила к двери. Нужно забаррикадироваться, чтобы убийца не смог войти. Рация молчала. Очевидно, телохранитель уже уехал. Маринка отшвырнула бесполезный передатчик в угол. Надо что-то делать, пока Боря не пришел и не перерезал ей горло. Она вцепилась обеими руками в спинку кресла, подтащила его к двери, опрокинула на пол и тут же метнулась к столику, на котором стояли кофеварка и телефон. Схватилась за крышку. Кофеварка с грохотом покатилась по полу. На линолеум хлынула остывшая коричневая жидкость. Следом, жалобно звякнув, свалился телефон. Трубка соскользнула с рычагов, и в комнате повис тонкий, как комариный писк, гудок. Маринка подтянула столик к двери, грохнула его поверх кресла. Перевернула тяжелую стальную вешалку. Конечно, этого было мало. Подобная баррикада, наверное, смогла бы остановить женщину, но не физически крепкого мужчину. Если бы Маринка могла, она заблокировала бы дверь диваном, но у нее не хватило сил даже сдвинуть его с места. Телефон! Ей еще ни разу не приходилось пользоваться служебной линией. Маринка не знала даже номера охраны. Тем не менее она схватила трубку и, с ужасом глядя на дверь, начала набирать первые попавшиеся цифры. Наконец в трубке что-то щелкнуло и сонный голос ответил:

— Справочная слушает.

— Девушка, вызовите охрану на четвертый этаж!

— Вахта «3-15», — «справочная» девушка повесила трубку.

— Твою мать, — выдохнула с отчаянием Маринка, набирая номер. Ответили мгновенно. — Охрана? — закричала она. — Поднимитесь на четвертый этаж. Здесь маньяк! Он хочет убить меня!!! — Человек на том конце провода молчал. — Охрана!!! Вы слышите меня?

— Никого нет дома, — произнес механически-ехидный голос Бори. — Никого нет дома. Никого нет дома. Он захохотал, и хохот этот, визгливый, исполненный безумного торжества, заставил Маринку закричать. Она в ужасе отшвырнула трубку, словно скользкую ядовитую гадину. Теперь ей стало абсолютно ясно: ни один человек в мире не сможет защитить ее. Боря убьет любого, кто встанет у него на пути. Он всесилен, как сам Сатана. Умные разговоры об охране не стоят и выеденного яйца. Никакие телохранители не могут противостоять ему. Он слишком умен. Его не остановить. За дверью послышались чьи-то шаги. Маринка съежилась от ужаса, забилась в угол, между стеной и боковой стенкой дивана. Человек остановился, прислушиваясь. В эту секунду ожила валяющаяся в противоположном углу рация:

— Охрана. Ответьте. Маринка быстро, на четвереньках, по-собачьи, поползла через комнату. Ей почему-то казалось, что прятаться надо именно за диваном. На открытом пространстве она совершенно беззащитна. Схватила рацию и стремглав кинулась назад.

— Ответьте охране! Что случилось? — Телохранитель явно встревожился. — Что случилось? Маринка нырнула за укрытие и перевела дух, нажала на клавишу вызова.

— Скорее на помощь! Он здесь! Помогите!!! В дверь забарабанили кулаком.

* * *

Телохранитель выпрыгнул из машины и побежал ко входу в переговорный пункт. На бегу нащупал ребристую рукоятку пистолета. «Макаров» — оружие слабенькое, для серьезной переделки не годящееся, но телохранитель и не собирался палить во все стороны, как потерявший от страха голову новобранец. Он собирался бить, а в качестве кастета «ПМ» вполне подходил. Дверь оказалась запертой. В холле спокойно топтался дюжий детина. Метра два ростом и очень косая сажень в плечах. Килограммов сто двадцать, оценил телохранитель, барабаня по двери. Ничего себе, гвардия тут. Охранник повернул голову и зычно крикнул:

— Закрыто уже! Завтра приходи! Телохранитель выматерился и, оскалившись зло, еще раз грохнул кулаком по толстому стеклу.

— Ну, чего ломишься? — упрямо выпятил чугунную челюсть детина. — Сказано тебе: «закрыто», нет, ломится.

— Открывай, б… — выдавил с ненавистью телохранитель и добавил громче: — РУОП.

— Удостоверение есть?

— Есть. Открывай! — Телохранитель сделал вид, что ищет удостоверение во внутреннем кармане куртки. Охранник верил в свои могучие мышцы, как во всевышнего. А еще он верил в оружие. Не меньше, чем в мышцы. Поигрывая неохватным бицепсом, бугай скинул запирающую скобу и, положив вторую руку на кобуру, приоткрыл дверь. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы можно было спокойно разговаривать.

— Ну чего? Нашел удостоверение-то?

— Нашел. Телохранитель слегка отклонился назад и что было сил ударил ногой по створке. С ног охранника он, конечно, не сбил, — попробуй свали эдакую тушу, — но толкнул хорошо, удачно. Бугай неловко отступил на пару шагов, размахивая руками, как утка крыльями. Именно этого телохранитель и ждал. Ворвался в холл и на ходу грохнул рукоятью пистолета в плоское массивное переносье. Охранник охнул, присел на корточки, схватившись за нос, и тогда телохранитель ударил еще раз, по коротко стриженному, с проседью, бугристому затылку. Точно между двух макушек. Бугай хрюкнул и грохнулся на бок. Совсем как собачка, выполняющая команду «умри».

— Лежи тихо, — пробормотал телохранитель, снимая с пояса битюга ключи и запирая входную дверь на три оборота. — Все, ублюдок. Ты попался.

* * *

Стук не прекращался. Он нарастал, выворачивая наизнанку мир. Он смешивался с визгом молний, пронзающих небо от верхушки купола и до самой земли. Хотя, наверное, это были вовсе не молнии, а человеческие голоса, но голоса картонные, неживые, ненастоящие. Маринка легла на пол, заткнула уши руками, прижала колени к груди и закрыла глаза. Она закуклилась в своем страхе, поплыла в нем, словно нерожденный младенец в теплой черноте материнского чрева. Ничего не видела, не слышала и не воспринимала. Ужас смерти перерос в абсолютное, спокойное равнодушие. В нем оказалось уютно, и Маринке не хотелось рождаться заново. Даже когда она услышала, как кто-то выбивает дверь. Жуткой силы удар и грохот рассыпающейся баррикады. Плевать. В ласковой темноте не было ничего и никого, кроме нее самой. Крупица жизни, уже неразделимая со смертью. Беспамятство, в котором сознание танцевало медленный фокстрот.

— Вы живы? Она сжалась еще сильнее. Кто-то здесь был. И этот кто-то хотел вытащить ее на свет, как половую тряпку из-под ванны. Нет, ее нет. Она умерла. Для всех, кроме себя.

— Мариночка, с вами все нормально? — голос Сергея Сергеевича. Они собрались, чтобы понаблюдать за процессом родов. Не надо. Положите тую на могилу и оставьте зарастать травой.

— Она в шоке, — это был голос телохранителя. — Эй, кто-нибудь, принесите нашатырь! Так, теперь ты. Драться умеешь?

— Приходилось.

— Отлично. Вот тебе ключи от входной двери. Иди на первый этаж и вызови наряд милиции. Попробуй, кстати, привести в чувство этого бычка внизу. Все, вперед.

— Но…

— Я сказал, бегом!!!

— О, Господи. Только этого мне и не хватало, — искренне огорчился Сергей Сергеевич. — Она придет в себя?

— Не знаю. Всяко бывает.

— Ну за что, за что мне такое? — причитал Сергей Сергеевич. — А вы что собрались? Заняться нечем? Быстро все… по рабочим местам.

— Ни в коем случае. — Это снова телохранитель. — Никому из комнаты не выходить. И прикажите остальным сотрудникам не покидать кабинетов и не открывать двери на стук. Это понятно?

— А в чем дело?

— Дело в том, что где-то внутри здания прячется сумасшедший. Убийца-маньяк. Он понимает, что шумиха уже поднялась и что скоро здесь будет милиция, поэтому вполне может попытаться пересидеть суматоху в одном из кабинетов.

— А… то есть как? — голос Каляева дрогнул.

— Просто. Убьет какую-нибудь девицу и запрется вместо нее.

— О боже мой. О боже мой. Маньяк внутри здания. Господи, что же мне делать?

— В первую очередь кончайте ныть. Вы здесь главный. К тому же один из немногих мужчин в этом цветнике. Постарайтесь вести себя соответственно. Принесли? Отлично. Аптечка? А в ней есть нашатырь? Прекрасно. Дайте его сюда. Дайте, говорю, все пальцы осколками порежете с непривычки… А ну-ка, просыпаемся. Мрак беспамятства лопнул, словно воздушный шар. Резкий отвратительный запах ударил в голову, заполнил легкие, разорвавшись внутри, как вакуумная бомба. Маринку тащили к свету, а она сопротивлялась отчаянно, давясь собственным криком, корчась от боли. Ей не хотелось возвращаться. Ей хотелось умереть, но самой по себе. Без помощи этих горячих, властных рук. Или остаться там, в чернильной пустоте, плыть блаженно по глубинным волнам собственных чувств, оставляя позади мысли, панцирем окольцовывающие рваное тело ужаса. Резкая пощечина отбросила ее голову назад и вбок. Маринка всхлипнула и открыла глаза. С губ сам собой сорвался сдавленный крик. Она не чувствовала боли. Крик был подсознательным отголоском недавнего кошмара. Маринку колотила нервная дрожь. Телохранитель приподнял ее, прижал к себе, погладил по волосам, прошептав:

— Тихо, тихо, тихо. Все кончилось. Все уже кончилось. Он ушел. Его нет. Вы в безопасности. Маринка увидела стоящего посреди комнаты Сергея Сергеевича. Толстяк растерянно улыбался, еще не веря, что все закончилось благополучно. Сотрудница, дура чокнутая, пришла в себя. Значит, не нужно будет оплачивать производственную травму. А что? Любой психиатр мигом докажет, что «крышу сорвало» у девочки только благодаря тяжелым психологическим условиям.

— Мариночка, — елейным голоском пропел Каляев. — Вы очнулись? Ну, слава Богу. Слава Богу. А мы-то, мы-то как переволновались все. Телохранитель повернулся к нему, сказал негромко:

— Я отвезу Марину домой. Надеюсь, вы понимаете, что ни о какой работе теперь не может быть и речи.

— Конечно, конечно, — всплеснул пухленькими ручками Сергей Сергеевич. — Пусть Мариночка побудет дома денек-другой, отдохнет, оправится. Мысль его была тривиальной и понятной, как шлагбаум: «Надо держать эту психопатку подальше от фирмы». Телохранитель посмотрел на Маринку:

— Вы можете идти? Она кивнула, оперлась рукой об пол, попыталась подняться. Однако колени подогнулись, и Маринка вновь оказалась на полу.

— Осторожно, осторожно, — приговаривал телохранитель, бережно поддерживая ее поперек спины. — Встаем, медленно, не торопясь. Вот так. Аккуратно. Голова кружится? Ноги как будто ватой набили, да? Ничего страшного. Нормальная реакция организма на избыток адреналина в крови. Это пройдет. — Он покосился на толстяка. — Когда приедет наряд, скажите им, чтобы перекрыли все выходы из здания. Я позвоню на Петровку, через десять минут здесь будет группа захвата. До их прибытия никому из комнат не выходить.

— Хорошо, хорошо, — торопливо закивал Сергей Сергеевич. — Не беспокойтесь. Все сделаем. — Он словно перекладывал ответственность за жизни своих сотрудников с собственных пухлых плеч на плечи этого молодого, здорового парня. И, надо сказать, делал это Каляев с большой охотой. Ему было страшно не меньше, чем всем остальным. — Я сейчас же… Немедленно…

— Пойдемте, — мягко сказал охранник Маринке. Он провел ее по коридору, по лестнице. Они спустились до третьего этажа. Здесь Маринка остановилась, указав трясущейся рукой на телефон. Трубка, покачиваясь, висела на шнуре у самого пола.

— Он мне звонил. Боря мне звонил.

— Вы уже говорили, — напомнил телохранитель.

— Нет, он звонил еще раз… — Маринка с трудом сглотнула тягучий горький комок, застрявший в горле. — С этого аппарата. Уже… уже после того, как вы уехали.

— Вон как? Телохранитель, не отпуская Маринку, чуть подался к прикрытой двери, ведущей в темный коридор третьего этажа, и пнул ее ногой. Створка распахнулась, с пушечным грохотом ударившись о косяк. Желтый прямоугольник света упал на квадратики линолеума, выхватил из мрака лежащее на спине тело. Белые скрюченные пальцы, тусклый ободок обручального кольца, задранный к потолку острый подбородок, под которым страшно зияет фальшивая улыбка. И большая, черная, похожая на языческий нимб, лужа вокруг головы.

— Этот ублюдок опаснее, чем я думал, — пробормотал телохранитель, увлекая Маринку за собой. — Мы его недооценили. На первом этаже молодой квадратный парень с растерянной усмешкой, выдававшей испуг, караулил дверь. Рядом с ним, зажимая разбитое лицо, сидел на полу «пятнистый» бугай. Увидев телохранителя, он поморщился, буркнул:

— Ну ты даешь, начальник.

— Извини, некогда было объясняться, — ответил тот. — В следующий раз сначала проверь документы, а уж потом открывай дверь.

— Ладно, запомню.

— У тебя пушка заряжена? Или так, для вида?

— Две обоймы, — снова поморщился бугай.

— Вытащи ее из кобуры и до прибытия милиции держи под рукой. — Он повернулся к молодому: — Наряд вызвал?

— Сейчас подъедут.

— Молодец. Смотрите в оба, ребята. По зданию бродит вооруженный ножом психопат. Он уже перерезал горло охраннику с третьего этажа и, конечно, не задумается, если придется прикончить еще двоих парней. Понятно? Бугай кивнул серьезно, достал из кобуры «макаров» и передернул затвор, пробурчав: «Пусть только сунется». Молодой же побледнел и заулыбался панически. Телохранитель и Маринка вышли на улицу, зашагали к припаркованной на углу «четверке», забрались в салон. Охранник запустил двигатель и включил печку. Теплая волна покатилась в салон. Маринка, кутаясь в пальто, отвернулась к окну и слепо уставилась сквозь стекло на пустынную, залитую светом фонарей улицу. По Арбату с ревом проносились машины. Телохранитель достал из кармана сотовый телефон, набрал номер.

— Алло, — сказал негромко, не желая лишний раз беспокоить пассажирку. — Это я. Как дела? Та-а-ак. Я же говорил, что это очень хитрый и очень опасный ублюдок. Вот что, парни, подъезжайте-ка на Арбат. Здание телефонного узла, напротив «Праги». Этот гад где-то внутри. Надо его «выкурить». Нет, не уйдет. Я поставил двоих местных у входа. Они его не выпустят. Да, ствол у них есть. Один, правда, но этого хватит. И наряд сейчас подъедет. Потом отзвони. До связи. Телохранитель отключил телефон, сунул его в карман, хмыкнул.

— Номер, который вам дали, «липовый». Мы проверили. Никакого Бори, конечно, в квартире не было. Благопристойная семья. Мама — учительница, папа — ветеринар, сын — школьник. Наш «друг» просто подключил свой аппарат напрямую к распределительному щиту. Не сомневаюсь, что и все предыдущие разы он пользовался этой маленькой уловкой. По номеру нам его не поймать. Маринка даже не пошевелилась. Просто сидела и смотрела в окно.

— Ладно, — сказал телохранитель. — Ребята поставят все здание вверх дном, но его найдут. Никуда этому уроду теперь не деться. Можно считать, он у нас в руках. Телохранитель нажал на газ. «Четверка» взвизгнула колодками, разворачиваясь, рванула по темной Поварской, резко свернула в Борисоглебский переулок, пронеслась до Арбата и пошла вправо, к Кутузовскому. На протяжении всего пути телохранитель поглядывал в зеркальце заднего вида. Проспект казался почти пустынным, ночь все-таки. До дома они домчались за четверть часа. Машина остановилась на углу. Телохранитель заглушил двигатель.

— Во дворе сейчас не приткнешься. Ну да ничего. Я провожу вас до квартиры. В любом случае за нами никто не следил. Это точно. Маринка, всю дорогу смотревшая в окно, вздохнула, выпрямилась, сказала, глядя прямо перед собой:

— Знаете, я подумала и решила… Не нужно больше меня охранять. Телохранитель внимательно посмотрел на нее, затем пожал плечами:

— Позвольте спросить, почему?

— Вы не можете его остановить. Никто не может его остановить. — На лице Маринки застыло ледяное спокойствие. — Вы не просто недооценили этого человека. Вам даже невдомек, насколько ваше представление о нем не совпадает с действительностью.

— Тем не менее он всего-навсего человек и, как все люди, смертен. Маринка повернулась к спокойному, как скала, телохранителю:

— Хотите сказать, что… убьете его?

— Вы схватываете на лету, — подтвердил тот. — Скорее всего этот разговор вообще не имеет смысла. Девяносто девять и девять десятых за то, что вашему мнимому «братцу» как раз сейчас надевают наручники на запястья, но, на всякий случай… Разумеется, речь идет только о самозащите. Не более.

— О вашей самозащите.

— О моей, о вашей. — Он потянулся за сигаретой, закурил. — Вы можете заключить договор с моим охранным агентством. Тогда я буду официально отвечать за вашу безопасность. Правда, вам придется оплачивать мои услуги, но такой договор даст мне право использовать оружие в случае, если ситуация выйдет из-под контроля.

— То есть если моей жизни будет угрожать опасность?

— Совершенно верно.

— Она мне уже угрожала, — холодно отрубила Маринка. — Сегодня. И вы ничего не смогли сделать. Не сможете и впредь. Всего доброго, — она потянулась к дверце, но телохранитель цепко схватил ее за плечо.

— Сначала выхожу я, потом вы.

— Я, кажется, сказала, что больше не нуждаюсь в ваших услугах. Можете ехать домой.

— Одну секундочку. Я должен вам кое-что объяснить, — спокойно сказал телохранитель, рывком усадил Маринку в кресло и, бросив окурок на тротуар, захлопнул дверцу. — В данную секунду я отвечаю за вашу жизнь. Не вы меня пригласили, не вам меня и прогонять. Поднимитесь наверх, обсудите данный вопрос с Мишей. Он знает номер моего сотового телефона. Если вы решите, что мне здесь больше нечего делать, пусть позвонит и скажет об этом сам. Я уеду. Но прежде подумайте: Боря не собирался вас убивать. Если бы он пришел за вашей жизнью, то не стал бы звонить. Согласен, я допустил большую ошибку, недооценив этого парня. Но зачем он устроил весь этот спектакль сегодня?

— Не знаю, — тихо, почти беззвучно прошептала Маринка. — Я уже ничего не знаю, правда. Я устала.

— Потому что вы напугали его.

— Я?

— Конечно. Когда вышли на работу. Наш расчет оправдался. Он забеспокоился. Очевидно, этот тип следил за нами от самого вашего дома, видел, что вас сопровождает охрана. И тогда он проделал виртуозный трюк с телефонным звонком. Я не могу не уважать его изобретательность. Но надо верно оценивать факты. Боря испугался. Он понял, что не способен контролировать ситуацию. События начали развиваться иначе, чем планировалось. Этот хитроумный ублюдок все взвесил и нашел единственно верное решение. Он решил напугать вас. Причем напугать так, чтобы руки-ноги отнялись от ужаса. Как видите, ему это удалось.

— Как получилось, что вы бросили меня? — вспыхнула вдруг Маринка. — Как ты мог уехать и бросить меня одну? Ты же обещал! Ты обещал, что все время будешь рядом, что мне ничто не угрожает. Я поверила тебе! Телохранитель вздохнул:

— Я никуда не уезжал. Просто в этой стране до сих пор не перевелись идиоты. Хочешь, чтобы я объяснил, как все получилось? Пожалуйста. В тот момент, когда ты связалась со мной по рации, мимо проезжал милицейский «бобик». Парней в погонах вид человека с передатчиком возбуждает не меньше, чем параноика — картины Рубенса. Они вытряхнули меня из машины и стали проверять документы. Знаешь, как это делается? Сначала просят предъявить паспорт, потом документы на машину, потом руки за голову, откуда пистолет, где разрешение на ношение служебного оружия, то да се. Был бы повод, а уж устраивать «разбор полетов» эти ребята умеют. Короче, оторвались по полной программе. Арбат — правительственная трасса. И, как назло, должен был проезжать кто-то из наших «бугрястых шишек». Вот и приняли меня за террориста. В общем, они бы мурыжили меня еще часа три, если бы я не упросил их вызвать знакомых ребят с Петровки. — Он снова закурил. — Передатчик эти моральные уроды бросили на сиденье «бобика». Я слышал, как ты меня вызывала, но ничего не мог сделать. В салоне повисло напряженное молчание. Маринка обдумывала рассказ телохранителя. Если дело обстояло именно так, как он рассказывал, то иного выхода у него не было. Он поступил так, как должен был поступить. В противном случае его скрутили бы и увезли в отделение. Неизвестно еще, чем бы все закончилось, не появись телохранитель вовремя на этаже. Возможно, Боря решил бы воспользоваться случаем и изменить очередность жертв. Маринка вдруг вспомнила, как телохранитель прижимал ее к себе. Бережно и нежно. Как гладил по волосам и шептал на ухо что-то ласковое и успокаивающее. Она неожиданно подумала о том, что у этого плечистого парня самая неблагодарная из всех неблагодарных работ.

— А если бы он оказался у моего кабинета? Ты бы убил его?

— Постарался бы обойтись без стрельбы. Маринка посмотрела ему в глаза:

— И ты согласился бы умереть вместо меня? Телохранитель усмехнулся криво. Видимо, эта мысль уже приходила ему в голову не раз и не два.

— Моя работа заключается не в том, чтобы погибнуть за клиента, а в том, чтобы спасти клиента и, по возможности, себя.

— Ты не ответил. — Их лица сблизились. Губы почти соприкоснулись. Они чувствовали дыхание друг друга. Жаркое, прерывистое. Голоса снизились до едва различимого шепота. — Ты бы умер за меня?

— Если бы вопрос стоял так: ты или я…

— Я или ты… Маринка осторожно коснулась губами его щеки, поцеловала, легко скользнув по коже кончиком языка. Он повернул голову, ища ее губы своими губами.

— Я бы умер… Горьковатый привкус табака и едва различимый — мяты запекся на Маринкиных губах. Она провела языком по его сухим, горячим губам. Он сжал ее плечо. Прикосновение было приятным. Сильным. Пальцы его едва заметно подрагивали от возбуждения. Маринка отстранилась, чтобы увидеть глаза телохранителя. Карие, с расширившимися зрачками. Не зря говорится: «Глаза — зеркало души». По ним можно абсолютно точно сказать, что человек чувствует в данный момент. Маринка стряхнула с плеч пальто, расстегнула верхнюю пуговицу на блузке. Ей даже не приходилось фантазировать. Она просто проигрывала в реальности свой обычный «телефонный» сценарий. Телохранитель протянул руку и коснулся шершавой ладонью ее щеки. Кончиками пальцев провел по щеке, подбородку. Наклонился вперед и коснулся губами ее шеи. Маринка запрокинула голову. Он не торопился, не набрасывался, как Мишка, жадно, словно это последняя секунда жизни. В нем ощущалась сила и чувственность. Его губы, как раскаленное тавро, обжигали кожу. Пальцы скользили по груди легко, воздушно. Маринка чувствовала, как, сокрушая шаткую стену рассудка, вырастает в ней вьюн желания. Она хотела этого мужчину. И в ее желании отсутствовала жажда измены. Ни намека на банальный животный секс. Это и не должно было быть сексом в физиологическом смысле. Не акт — символ акта. В том, что происходило сейчас, присутствовало нечто гораздо большее. Более интимное и, как ни странно, духовное. Человек, каждую секунду готовый отдать за тебя свою жизнь, становится не просто близким. Он превращается в часть тебя. Он роднее матери и отца. Родители дарят жизнь, он — сохраняет ее. Именно это и ощущала Маринка. Потребность слиться с ним, стать единым целым. Довериться этому человеку более, чем кому бы то ни было. Его пальцы отыскали пуговицу на блузке, расстегнули ее, сползли ниже, еще ниже, еще.

— Почему ты молчишь? — шепотом спросил он.

— Ты хочешь, чтобы я что-то говорила? Маринка, сияя необычной, светящейся улыбкой, сбросила пиджак, блузку. Закинув руки за спину, расстегнула лифчик.

— Нет, — ответил он. Голос его стал хрипловатым.

— Тогда зачем спрашивать? Маринка протянула руку, мягко обхватила его за голову, прижала к груди и, вздрогнув, почувствовала, как его губы смыкаются вокруг соска. Она опустила руку, нащупала ремень на его брюках, потянула, скидывая застежку. Телохранитель, не прекращая целовать ее грудь, закинул руки за спину, сбросил куртку. На боку у него болталась кобура. Маринка потянула ремни. Кобура шлепнулась на пол, куда-то под ноги. Сейчас его можно было взять голыми руками. Разве это не символ высочайшего доверия? Отстранившись, он стянул рубашку через голову и тут же снова подался вперед.

— Опусти сиденья, — прошептала Маринка. Телохранитель посмотрел на нее, облизнул губы.

— Черт, что мы делаем? — пробормотал он. — Что мы делаем? Маринка, не переставая улыбаться, расстегивала его брюки.

— Тебя мучает совесть?

— Я чувствую себя ублюдком. Застежка «молнии» с легким треском пошла вниз.

— Почему? Он посмотрел на нее.

— Зачем ты это делаешь?

— А зачем ты это делаешь?

— Не знаю. Она потянула его брюки вниз.

— А я знаю абсолютно точно, — наклонилась, поцеловала его грудь, коснулась языком соска, скользнула губами по животу, коснулась пениса и тут же выпрямилась. Его лицо почти касалось ее лица. — Опусти сиденье, — прошептала в самое ухо. Ее пальцы легли на его промежность, скользнули вверх-вниз по пенису. — Успокойся. Я сама этого хочу.

— Черт, — таким же сдавленным шепотом ответил он. — Все. Давай остановимся, пока не поздно. Я не могу. Я, правда, не могу.

— Правда? — Маринка улыбалась. Она хорошо представляла себе, что он чувствует и за какой границей мужчина теряет контроль над собой. — Можешь. Тебе это так же необходимо, как и мне. И ты знаешь об этом не хуже, чем я. Опусти же это чертово сиденье. — Продолжая ласкать его одной рукой, второй она нащупала между креслами рычаг, освобождающий спинку, нажала на него. — Так лучше. Теперь я буду хранить твое тело. Маринка потянула телохранителя к себе, легко опрокинула спиной на сиденье. Продолжая ласкать его, она опустилась на колени.

* * *

Лева сидел на стуле у окошка дежурного и спал, привалившись к стене. Посапывал сладко, даже жалко было будить, ей-богу.

— Давно он приехал? — спросил Волин дежурного.

— Часа два ждет. Волин кивнул.

— Никто мне не звонил?

— Прислали заключение насчет трупа.

— Насчет какого трупа?

— Неопознанного. — Дежурный протянул бумагу. Это было заключение, касающееся Ладожской. В нем говорилось, что девушка с подобными приметами в розыске не значится. Заявление об исчезновении в течение двух последних недель не регистрировалось. Спасибо, братцы, вовремя. — И вот еще одно. Насчет фамилии на документе.

— Дай-ка, — Волин схватил заключение. Оперативно сработали эксперты, молодцы. Посмотрим, что у нас тут. — Пропуск в служебное здание телерадиокомплекса «Останкино», выписанный 5 января сего года на имя Тамары Гавриловны Галло, сотрудницы радиостанции «103.3». Должность: ведущая программы новостей. Галло, странная какая фамилия. Внезапно Лева вздрогнул и открыл глаза. Первый раз Волин видел его сразу после пробуждения: бессмысленный взгляд, сдвинутые к переносице брови, на лице явное непонимание происходящего. Где он, что с ним. А почему на стуле, а не в постели? А-а-а…

— Извините, Аркадий Николаевич. Сморило.

— Ничего. Ты почему не ушел? Саша должен был передать. Лева вздохнул, почмокал губами, не без труда поднялся со стула.

— Он передал.

— А чего же не уехал?

— Да вот… Решил вас дождаться. Подумал, может быть, какие-нибудь подробности понадобятся.

— Ну раз так, пойдем. Забрав у дежурного лабораторное заключение, Волин направился к своему кабинету. Казалось бы, сейчас работать и работать. Такие интересные наметки. Надо проверять факты, сопоставлять мелочи, узнавать подробности, а поди позвони в такой час «смежникам»: «рабочий день закончен, райком закрыт, все ушли на фронт».

— Лева?

— Да, Аркадий Николаевич, — бодро, словно и не спал только что, отозвался оперативник.

— Ты радио слушаешь?

— Бывает. Редко, правда.

— Радио «103.3» знаешь?

— Может, слышал. Не помню точно. Этих радиостанций сейчас — как тараканов в пятиэтажке.

— Я вот тоже не слушаю.

— А надо? Вопрос повис в воздухе. Они остановились у дверей кабинета.

— Да, кстати, — пробормотал Волин. — Похоже, мы его вычислили.

— Кого? — Лева выглядел ошарашенным. — Вы нашли маньяка? Отпирая дверь, Волин рассказывал о том, что им удалось обнаружить дома у Баева. Оперативник слушал серьезно, вдумчиво. Лева обладал аналитическим складом мышления. Он умел интерпретировать факты даже лучше самого Волина. Крутил их, вертел, разглядывал со всех сторон и, как правило, отыскивал такой угол зрения, который Волину даже в голову не приходил.

— Я не уверен, что это Баев, — наконец сообщил он, входя в кабинет.

— Лева, факты говорят сами за себя.

— Какие факты, Аркадий Николаевич? Записная книжка? Это не доказательство. Вычеркнутые фамилии? Возможно, он просто решил порвать с этими девушками. Или девушки решили порвать с ним. Представьте, у Ладожской появился богатый жених, у Пашиной — кавалер. Допустим, она тоже рассчитывала «дотащить» его до свадьбы. Зачем им Баев? Ясно же, что у него к женщинам чисто спортивный интерес. Он — коллекционер. Телефонная книжка — список женщин «на всякий случай». Никаких далеко идущих планов там и близко не было. Как только появляется завидный жених, девушки «обрубают хвост». Баев вычеркивает обеих из записной книжки. Его стоит рассматривать только в качестве подозреваемого. Волин стянул пальто, пиджак, с наслаждением сбросил кобуру и убрал оружие в несгораемый шкаф.

— А фотографии?

— А что фотографии? Снимки на память. Если сами девушки не возражали, почему бы и нет? — Лева пожал плечами. — Я лично не вижу в этом ничего криминального. Он же не порнографией занимался. Нормальные фотографии. Некоторые такие же снимки отправляют на конкурсы. И даже побеждают иногда, между прочим. Аркадий Николаевич, судя по всему, Баев — молодой обаятельный мужик. Ловелас. Вроде Сашки. Это нормально. Никаких психических отклонений в этом нет. Мы же не в семидесятых живем, когда «у нас секса не было». Волин посмотрел на оперативника, усмехнулся, покачал головой:

— Ты, Лев, уж извини, какой-то слишком… как это сейчас говорят… подвинутый?

— Продвинутый.

— Вот именно. Для оперативника. Иногда мне трудно тебя понять. — Лева вздохнул, развел руками, словно говоря: «Что тут поделаешь». — Я не сказал тебе кое-что еще. В кухне Баева мы нашли набор импортных ножей. Девять штук. Так вот, на коробке нарисовано десять ножей, а не девять. Нож для резки мяса отсутствует.

— Потерял, — сказал спокойно Лева. — Подарил. Отдал какой-нибудь из своих дам. Одолжил соседям. — Он поднял руки ладонями вверх. — У нас на него ничего нет. Абсолютно ничего. Фук. К тому же этот врач не имеет отношения к службе «777».

— А при чем здесь служба «777»?

— Там работала Ладожская. В ночную смену. Точнее, ночь через ночь. Туда же устраивалась Пашина.

— Это все хорошо и гладко, — сказал Волин. — Но есть одно «но».

— Какое?

— Тамара Гавриловна Галло там не работала.

— Кто это?

— Третья жертва. Она работала на студии «103.3». Ведущей раздела новостей. Лева хмыкнул:

— А я сейчас в списке сотрудников посмотрю.

— Посмотри, посмотри. Он у тебя с собой?

— Конечно, — Лева достал из кармана свернутый вчетверо лист, развернул, разгладил ладонью. — Так, Галло. На Г. Смотрим на Г. Нет, — разочарованно произнес он. — В списке сотрудников ее нет.

— Вот так, Лева. И никогда не спорь со старшими товарищами. По званию.

— Ладно, — вдруг бодро кивнул оперативник. — Согласен. Я не прав. В списке сотрудников «777» Тамары Гавриловны Галло нет. А в «списке трофеев» Баева она есть? Теперь настал черед Волина озадачиться.

— А черт ее знает.

— Так проверьте. Волин достал из кейса пакет с листочками-«памятками», принялся перебирать их, бормоча:

— Галло, Галло, Галло… — потянулся за телефоном, набрал номер. — Лаборатория? Вам сейчас записную книжку принесли. Там фамилии зачер… Она самая. Точно. Она самая, да. Проверьте, пожалуйста, на букву Г. Фамилия Галло. Или на Т. Тома, Тамара, короче, производные от Тамары. Ага, спасибо. Да, спасибо. Буду ждать. — Он повесил трубку, пробормотав: — В записной книжке у Баева нет фамилии Галло, а страничка на Т вообще пустая.

— Кому теперь морду бить будем? — деловито осведомился Лева. — Есть у нас в запасе подходящие кандидатуры?

— Ладно, — вздохнул Волин. — Остри, остри. Юморист. Во-первых, Галло он мог видеть и в институте. То, что ее фамилии нет в книжке, еще не означает, что они не знакомы. Во-вторых… Дай-ка список посмотреть.

— Вот, — Лева протянул список. — Сто тридцать два человека. Из них двадцать четыре мужчины.

— Так много?

— Но по трудовой работают всего четверо. Остальные — по договору.

— В смысле? Тоже, что ли, по телефону… того самого?

— А вы думали, этим одни женщины занимаются?

— Ну, откровенно говоря, да. Лева засмеялся.

— Аркадий Николаевич, мужикам время от времени тоже кушать хочется. Работа как работа. Не хуже и не лучше любой другой. Мужчины-модели вас ведь не удивляют.

— Ты сравнил. Там одни эти работают… гомосексуалисты.

— Кто вам сказал? Мне пришлось пообщаться как-то. Нормальные мужики с абсолютно нормальной ориентацией. Такие же, как вы и я. За исключением, может быть, двух-трех человек. Ну так где их нет?

— Ладно. Бог с ними. — Волин разложил на столе три списка.

— Давай лучше посмотрим, что у нас здесь. — Он взял маркер. — Посмотрим, посмотрим. Та-ак… У этого нет машины. Ага, у этого нет счета. Так… — Маркер безжалостно вымарывал одну фамилию за другой. — Кто у нас остался? Стоп, — Волин полез в соседний список. — Что за черт?

— Что? — Лева тоже заглянул в список.

— Кто такой Газеев? Ты его видел?

— Да. Помню. В бухгалтерии мальчишечка сидит.

— Вот, в списке сотрудников он «Б. П.», а в банковском — «М. П.» Это что, опечатка?

— Нет. В «777» работает Борис, а в банке его брат, Михаил. Борис — младший, Михаил — старший. Он, кстати, в «Кредитном» большая «шишка». То ли один из директоров, то ли один из соучредителей. Бог его знает. Я в этом не очень разбираюсь. А поскольку они братья, то оба, соответственно, Петровичи. «Б. П.» и «М. П.»

— А у Михаила черный «Форд», — многозначительно произнес Волин. — Так?

— Да, — кивнул Лева.

— Хорошо. Итак, на данный момент у нас четыре фамилии: Каляев, братья Газеевы и некто Никитин. Каляев — директор. Ты ведь с ним разговаривал? Какое он производит впечатление?

— Сергей Сергеевич, — оперативник невольно улыбнулся. — Толстенький, забавный такой. Живчик. Кстати, Каляев — протеже Газеева-старшего. Михаил Газеев помогал ему взять кредит на обустройство «777». Иначе ходить бы Сергею Сергеевичу по сей день в эмэнэсах. И помещение выбил тоже Газеев. «Кредитный» выделил деньги на ремонт — это телефонный узел на Новом Арбате, — за что получил в аренду два этажа сроком на пять лет и сдал их в субаренду Каляеву. Счет у «777», понятное дело, в «Кредитном». И у самого Каляева тоже. Поэтому младший Газеев работает в бухгалтерии. Странный такой парнишка. Ощущение, что ему эта бухгалтерия до фени.

— Еще бы. Удивительно было бы, если бы он еще и работал при таком-то братце. А вообще, Лева, — уважительно сказал Волин, — тебе надо было идти работать в ФСБ или, в крайнем случае, в налоговую полицию. Способности у тебя к добыванию информации.

— А мне здесь нравится, — ответил в тон Лева.

— Слушай, а тебе не показалось, что настоящий владелец «777» именно Газеев-старший, а Каляев — всего лишь прикрытие? Зиц-председатель.

— Есть и такая вероятность, — согласился оперативник. — Но данное обстоятельство вряд ли имеет отношение к убийствам.

— Как сказать. — Волин обвел фамилии Каляева и Газеева жирной чертой, замыкая в кольцо, а под «Газеев» еще и приписал: «брат». — С этими ребятами более-менее ясно. А кто такой Никитин? Лева заглянул в список.

— Один из «телефонных мальчиков». Не знаю, я его не видел.

— Надо будет навести справки об этих четверых.

— А с Баевым как быть?

— Искать. Работу ты провернул замечательную, ничего не скажешь, но, по твоей же собственной логике, любой из этих четверых может оказаться маньяком-убийцей. И ни на одного из них у нас нет доказательств.

— Да, верно, — согласился Лева, помялся и предложил: — Аркадий Николаевич, у нас действительно нет доказательств, и мы идем на поводу у этого психопата. Нам будет трудно поймать его, пока за ним остается право первого хода. Получается, что он убивает, и только после этого мы можем что-то предпринять. А что, если нам пойти первыми? С «козыря».

— Ты имеешь в виду, «заслать казачка»?

— Именно.

— Я уже думал об этом. Ничего не получится.

— Почему? Это же классно. Выберем одну из наших девчонок, приоденем в крутые шмотки, чулочки-носочки, сделаем причесочку по всем правилам, надушим, поднатаскаем и отправим в «777» наниматься на работу. Она «засветится» перед всеми кандидатами, и нам останется только ждать, пока этот психопат сам прибежит в наши объятия.

— Теперь послушай меня, Лева. Первое: если маньяку удастся перехитрить нас, то по нашей вине погибнет один из сотрудников. Не знаю, как ты, парень, а я к этому морально не готов. Второе: нам неизвестно, где и при каких обстоятельствах убийца знакомится со своими жертвами. Не забывай, что Тамара Гавриловна Галло не работала в «777». Ну и, наконец, третье…

— Аркадий Николаевич, — взмолился Лева, подаваясь всем телом вперед. — Убийца имеет отношение к «777», я чувствую. Эту Галло он мог увидеть совсем в другом месте, в теленовостях, например… ах да, она же работала на радио.

— Вот именно.

— Ну не знаю, еще где-нибудь видел. Но Ладожская-то работала в «777», и Пашина пыталась устроиться туда же.

— А днем Ладожская работала в банке. И еще они вместе лечили зубы в институте стоматологии. Лева, это сказка про белого бычка. Мы так можем до завтра спорить. Я тебе — красное, ты мне — круглое. Кстати, ты меня перебил.

— Извините, — смутился Лева, но тут же добавил: — И все-таки я бы попробовал «сработать подсадку».

— Третье, и самое главное, — повысил голос Волин. — Нам неизвестно, что именно привлекает убийцу в потенциальных жертвах. Помнишь случай Назарова? К нему подослали «казачка», но он не отреагировал. А помнишь, почему?

— Назаров «клевал» только на девушек в колготках и коротких юбках.

— Правильно, а «подсадку» одели в джинсы, исходя из соображения, что под ними удобно прятать ножную кобуру. В подобных случаях, Лева, любая мелочь имеет вес.

— Я понял.

— Нам ничего не стоит послать туда хоть целый полк девиц, но ждать результата мы можем до посинения. Было видно, что Лева расстроился. При своем богатом воображении он наверняка уже представлял себе, как хватает психопата-убийцу под белы рученьки и тащит в КПЗ. Честно говоря, Волин мечтал о том же. Но он не хотел рисковать понапрасну жизнью человека.

— Не расстраивайся, Лева. Мы его поймаем. Оперативник, угрюмо рассматривая свои «музыкальные» пальцы, осведомился:

— Чем будем заниматься завтра?

— Завтра-то? Поедем на пикник, шашлычок сообразим, водочки выпьем. Лева удивленно посмотрел на Волина. Тот умехнулся.

— А ты расслабься. Сидишь, как бирюк. Завтра, с утра пораньше, начнем обзвон баевских «трофеев». Нужно выяснить, не знакомился ли кто-нибудь из них совсем недавно с молодым человеком, носящим очки, кожаную куртку, мешковатые джинсы и кепку-бейсболку.

— Борис Газеев носит очки и мешковатые джинсы.

— Что он делал сегодня с трех до четырех дня, этот твой Борис Газеев?

— Около четырех я видел его в бухгалтерии.

— Был он запыхавшимся, взволнованным, нервничающим?

— Н-нет. Нормальный парень. Сидел себе у окна, скучал.

— Вот видишь. А в начале четвертого «наш» маньяк совершил убийство Галло в саду ЦДРА.

— За час он бы с лихвой успел добраться от Новослободской до Арбата.

— Не сомневаюсь. Допустим, у него все в порядке с нервами. Он убивает девушку, затем спокойно возвращается в контору, садится за стол, жрет бутерброды и запивает их пивом. И тут в комнату вваливается интеллигентный мент в штатском. То есть ты. По-твоему, это не повод для волнения?

— Он даже глазом не моргнул, — сказал Лева.

— Вот видишь.

— Вы его исключаете?

— Нет. Возможно, он действительно настоящий псих. Настолько настоящий, что ему было плевать на твое появление. Подобная вероятность все же существует. Нет, — серьезно повторил Волин. — Я окончательно исключу сразу четверых, но только когда мы защелкнем наручники на запястьях пятого. Каляев, братья Газеевы, Никитин и Баев. У нас все еще слишком богатый выбор.

— Каляев не подходит под описание.

— И все-таки я хочу удостовериться в его невиновности на сто процентов. К тому же один Каляев погоды не делает. — Волин откинулся на спинку стула, потянулся. — Знаешь что, Лева, поезжай-ка ты домой, ложись спать. Завтра нам предстоит тяжелый день.

— Хорошо, — оперативник поднялся, застегнул курточку. — Во сколько приходить?

— Как сегодня, к восьми.

— Хорошо. Лева направился к двери, и по его фигуре, по тому, как он шел, Волин понял: не хочется ему уходить. Лева предпочел бы остаться и работать, пахать, вкалывать. Как у Стругацких. Понедельник начинается в субботу. Иначе на ушах начинает расти шерсть. Иногда Волин жалел, что в природе существуют такие понятия, как «день» и «ночь».

* * *

— Почему ты не сказала мне, что была… э-э-э… в общем, очень близко знакома с Баевым? — серьезно спросил Саша. Пожалуй, даже слишком серьезно. Оперативник стоял посреди единственной комнаты Наташи и, уперев руки в бока, смотрел на девушку. В праведном негодовании, пальто, кашне и носках он выглядел довольно забавно. Поначалу Наташа смотрела на него с легкой улыбкой, но после первого же вопроса, выпаленного Сашей еще с порога, глаза ее стали серьезными, а улыбка мертвой. Она поплотнее запахнула толстый махровый халат, развернулась и ушла в комнату. Оперативник, прыгая на одной ноге, стаскивал туфли, а стащив, направился следом. Полы его пальто развевались, словно мушкетерский плащ. Всю дорогу он матерился сквозь зубы, ругал Наташу, называя ее самыми непристойными словами, выращивая в себе ярость. Слава Богу, в квартире Баева ему быстро удалось справиться с растерянностью. Саша даже удивился тому, насколько сильные чувства он испытал, увидев фотографию обнаженной Наташи. Никогда еще ему не было так досадно и больно. От одной только мысли, что другой мужчина вожделенно и нагло разглядывал по вечерам этот снимок, у Саши что-то переворачивалось в груди. Ему казалось, что его обманули в лучших чувствах, предали, плюнули в душу. Он держался с апломбом собственника — первым признаком слабости.

— Почему ты не рассказала мне о своих отношениях с Баевым? — повторил Саша, чувствуя себя апостолом Петром, разбирающимся с грешником. Наташа, продолжая улыбаться неживой, бесцветной улыбкой, дернула плечом.

— А никаких отношений и не было. Встретились, выпили шампанского.

— Переспали, — не без сарказма заметил Саша.

— Переспали, — легко подтвердила Наташа. — Иногда это случается. Кстати, если ты не в курсе, именно благодаря этой тонкости в отношениях между мужчиной и женщиной на свет появляются дети.

— Да знаю я, как появляются дети! Но почему ты не рассказала мне об этом?

— О чем? О детях или о тонкостях?

— При чем здесь дети? — Саша никак не мог найти нужный тон, подобрать верные слова. Как разговаривать с этой девушкой? Наезженный репертуар «плейбоя» здесь не годился. Да и не в том он пребывал состоянии. На каждую его патетическую фразу тут же следовала ответная оплеуха. — Например, о фотографиях голых женщин у него в спальне? Или, по-твоему, это тоже нормально? Не заслуживает внимания?

— А по-твоему, этот факт обязательно нужно сделать достоянием общественности? Так ты скажи, я книжку напишу: «Фотографии голых баб в спальне моего любовника». Бестселлер.

— Что ты несешь?

— Нет, дорогой, что ты несешь? Почему я должна что-то тебе рассказывать? Какое ты вообще имеешь право говорить со мной в подобном тоне? Я тебе кто? Жена? Невеста? Сестра? Или, может быть, ты — инспектор из отдела по надзору за нравственностью? Ворвался в одиннадцатом часу ко мне домой и задаешь дурацкие вопросы о вещах, абсолютно тебя не касающихся!

— Значит, не касающихся?

— Нет. Моя личная жизнь касается только меня. И я не собираюсь обсуждать ее ни с тобой, ни с кем-либо другим.

— Вот как?

— Да уж, вот так.

— Не собираешься?

— Нет.

— Так. Ладно. Хорошо. Раз так — хорошо. Я не буду разговаривать в «таком» тоне. Я вообще не буду разговаривать.

— Как ты меня напугал. Саша огляделся:

— Где мои туфли?

— В прихожей, — насмешливо ответила девушка.

— Ага. Очень хорошо. Я сейчас вообще уйду. Надену туфли и уйду.

— Счастливого пути.

— Да, я уйду, но ты… ты можешь очень крупно пожалеть! — Саша погрозил ей пальцем. — Учти!

— В самом деле? О чем же?

— Об этом вот.

— О чем «об этом вот»?

— Вот об этом… О своем поведении. — Саша направился в прихожую, но тормознул на пороге, развернулся на сто восемьдесят градусов. — Ничего не хочешь сказать? Нет? — Наташа вдруг засмеялась, прикрыла рот ладонью. — Очень смешно. Прямо обхохочешься.

— Подумать только. Первый раз в жизни у меня такое.

— Какое это «такое»? — подозрительно спросил Саша. — Что конкретно ты имеешь в виду? Объясни-ка.

— Мужчина, о котором я еще вчера знать не знала, приезжает среди ночи, чтобы закатить мне сцену ревности.

— Я? Сцену ревности? — на лице Саши обозначилось искреннее негодование. — Я???

— Ты, — кивнула Наташа.

— Вы, мадам, меня с кем-то путаете.

— Ну конечно. Оперативник с гордостью оскорбленного монарха прошествовал в прихожую. Наташа пошла за ним. Он взялся за ручку финского замка, попытался повернуть, но ничего не вышло. Еще одна попытка. Тщетно.

— У тебя что-то с замком, — громко объявил Саша, досадуя, что эффектный уход с презрительным хлопком дверью не удался.

— Просто он открыт, — сказала Наташа, с любопытством глядя на оперативника.

— Ты с ума сошла? Я же велел тебе запереться на замок.

— Он и был заперт. До твоего появления. Ты входил в квартиру последним.

— Да? — Саша смутился. — Значит, просто забыл.

— Разумеется. Туфли надеть тоже забыл? Или ты у нас, вроде графа Толстого, любишь ходить по улице босым?

— Это же надо? — с горечью усмехнулся оперативник, словно изумляясь собственной наивной глупости. — Я, как дурак, еду к ней, волнуюсь, а она…

— Что «она»? — серьезно спросила Наташа.

— А ты издеваешься надо мной, как над пятилетним пацаном.

— А ты прекрати вести себя, как пятилетний пацан.

— По-твоему, я веду себя, как пятилетний пацан? — спросил Саша, отлично понимая, что именно так он себя и ведет.

— Конечно. Ты ведь не хочешь уходить? — едва заметно улыбнулась девушка.

— Еще как хочу, — буркнул Саша.

— Нет, не хочешь. У тебя на лице написано. Ты ищешь предлог остаться.

— Не ищу.

— Ищешь.

— Не ищу.

— Ну, раз не ищешь, тогда иди, — Наташа с улыбкой наблюдала за ним.

— И уйду.

— Иди. Он преувеличенно бодро надел правую туфлю, демонстративно затопал ногой.

— Только потише, пожалуйста. Соседи уже спят.

— Ничего. Как проснутся, так и уснут. Вторая туфля. Снова потопал, но уже тише, осторожнее, стараясь все-таки не разбудить соседей. Сунул руки поглубже в карманы пальто.

— Я пошел.

— Иди.

— Дверь, значит, не заперта?

— Нет.

— Хорошо. Закрой за мной.

— Обязательно. Он вышел на площадку, остановился, достал из кармана пачку сигарет, закурил, посмотрел на безразличные двери соседних квартир.

— Вот так, граждане, — произнес себе под нос. Прислушался. Замок так и не щелкнул. Саша подождал еще несколько секунд, затем решительно отшвырнул окурок и толкнул дверь Наташиной квартиры. Она стояла посреди прихожей, глядя на него, и улыбалась. Точно так же, как и в ту секунду, когда он вышел.

— Ты забыла запереть дверь, — сказал Саша.

— Если бы я заперла ее, как бы ты вошел?

* * *

Миши дома не оказалось, и это было странно. Не то чтобы Маринка не доверяла ему или ревновала. В конце концов, Мишка ничем ей не обязан, как, впрочем, и она ему. Но, раз уж они решили жить вместе, между ними не должно быть недомолвок. Конечно, сегодня и Маринка не собиралась приезжать домой, однако… Маринка приняла душ, погасила свет — везде, кроме прихожей, на случай, если Мишка вернется, чтобы лоб не разбил, — подошла к окну и, отодвинув занавеску, выглянула на улицу. «Четверка» стояла у дома напротив, на углу. Маринка улыбнулась, подумав о несправедливости мироустройства. Она снова чувствовала себя в безопасности. Благодаря ему, и только ему. Телохранитель, человек, оберегающий ее спокойствие и жизнь, будет сидеть в машине, смоля одну сигарету за другой, ерзать на сиденье, стараясь размять затекшие ноги, не спать до самого утра. И все это ради того, чтобы она, Маринка, могла сейчас спокойно забраться под одеяло и закрыть глаза. Ей стало немного жаль его. Наверное, стоило бы предложить ему подняться в квартиру, но Мишка, вернувшись, истолковал бы это по-своему. Хотя во многом он оказался бы прав. Маринка продолжала улыбаться, глядя на темное лобовое стекло «четверки». Вот в темноте салона вспыхнул огонек сигареты, повисел секунду в пустоте и поплыл к приборному щитку. К пепельнице. А следом за ним… вдруг возник еще один уголек. Ярко-красный, он двигался по короткой дуге, слева-направо и обратно. Очевидно, человек, сидящий на переднем пассажирском сиденье, говорил, зажав сигарету в пальцах. Вот огонек замер, вспыхнул ярче — курящий затягивался — и тотчас уплыл в темноту. Маринка почувствовала, как сердце ее забилось чаще и сильнее. Кто этот второй? Он пришел через несколько минут после того, как она ушла. Это не могло быть случайностью. Ведь телохранитель сейчас должен был караулить ее у телефонного узла, на Арбате. Никто не успел бы приехать настолько быстро, если только не знал заранее, что телохранителю придется везти Маринку домой. А знать об этом мог только один человек. Боря! Она невольно попятилась от окна. Не хватало еще, чтобы Боря ее заметил. В голове вновь проявились и заплясали в безумном танце старые страхи. Само собой всплыло в голове: «Вот тебе ключи от входной двери. Иди на первый этаж и вызови наряд милиции. Попробуй, кстати, привести в чувство этого бычка внизу. Все, вперед». И растерянный голос Сергея Сергеевича: «А вы что собрались? Заняться нечем? Быстро все… по рабочим местам». И снова он: «Ни в коем случае. Никому из комнаты не выходить. И прикажите остальным сотрудникам не покидать кабинетов и не открывать двери на стук». Борю не смогут поймать в здании телефонного узла, потому что его там нет. Бессмысленно было выставлять посты. Он должен был уйти незамеченным, и он ушел, ни у кого не вызвав подозрений. Выводя ее, Маринку, на улицу. И никакая милиция его не проверяла. Он просто не воспользовался рацией. Боря — двулик, как Янус. Собственно, никакого Бори не существует в природе. Есть два человека, действующие, как один. Телохранитель и его помощник. Человек, звонящий по телефону и называющий цифры. В этом-то и заключался гениальный план Бори. Ему не надо было подбираться к жертве. Она, то есть жертва, и так все время рядом. Каким-то образом ему удалось обмануть Мишу. Он устроил так, чтобы Миша сам привел его к Маринке, дождался, пока напарник довел жертву до паники, а затем предложил свой «гениальный» план. Теперь она, Маринка, послушно плясала под его дудку. Шла туда, куда хочет мнимый телохранитель, делала все, как он приказывает. Дура. Надо же быть такой дурой!!! Как ей это сразу в голову не пришло? Одно целое! С собственным убийцей! Маринка облизнула губы. Осторожно, на цыпочках, словно те двое могли ее услышать, она подошла к креслу, вытащила из сумочки рацию и, вернувшись к окну, нажала «вызов». Второй рукой Маринка отодвинула краешек портьеры.

— Слушаю, — немедленно отозвался передатчик голосом телохранителя. Маринка видела, как он наклонился вперед и посмотрел через лобовое стекло на окна спальни, словно хотел убедиться в том, что за ними не наблюдают. Через секунду передняя дверца машины раскрылась. Из салона выбрался мужчина. Одет он был в широкую куртку и свободные штаны. На голове красовалась кепка-бейсболка. Мужчина быстро зашагал мимо припаркованных машин через дворик. Он был недостаточно хорошо освещен и к тому же слишком быстро исчез из поля зрения. Маринка не успела даже рассмотреть его. Тем не менее у нее возникло ощущение «узнавания». Она уже видела эту походку. Эту фигуру. Было что-то знакомое в посадке головы, в том, как он двигался, как держал руки в карманах. Еще бы долю секунды — и Маринка узнала бы его. Но этой доли секунды у нее не было.

— Что-то случилось?

— Ничего. Все нормально, — она сама удивилась тому, насколько легко далась ей ложь. — Просто я подумала, что тебе должно быть скучно… одному.

— Я привык быть один, — ответил он. — В одиночестве лучше думается.

— И о чем ты сейчас думаешь? Если это не секрет, конечно.

— Не секрет. О тебе. Кто в этом сомневался? Конечно, думает. Еще бы.

— Я тоже думаю о тебе, — искренне сказала Маринка. Вот и все. Самое страшное доказано. — Ты не связывался со своими знакомыми? Удалось им поймать Борю? На несколько секунд в эфире воцарилась тишина, нарушаемая лишь слабым потрескиванием помех. Наконец он ответил, медленно, словно через силу:

— Мне хотелось бы порадовать тебя, но… Этому ублюдку удалось ускользнуть. Ума не приложу, как он это проделал. Если только не прошел сквозь стену. «Ты лжешь, сволочь! — захотелось заорать ей. — Я знаю, КАК он ускользнул!»

— Прямо Гуддини в натуре. Парни на первом этаже сказали, что здание никто не покидал, — продолжал озабоченным тоном телохранитель. — Других выходов нет. Если тебя интересует мое мнение, то лично я считаю, что Боря вообще не покидал здание. Он — один из сотрудников. Я попросил своих бывших коллег навести справки обо всех мужчинах, работающих в фирме. Все-таки мы его достанем, хотя это и займет немного больше времени, чем я рассчитывал. «Немного больше времени? Ровно настолько, чтобы хватило убить меня?» Маринка едва сдержалась, чтобы не выпалить это в микрофон передатчика, но взяла себя в руки, пересилив ненависть, грызущую ее изнутри. Стоит ему догадаться, что он раскрыт, и Маринка умрет через несколько минут.

— Но тебе не о чем волноваться. Я все время рядом. Разумеется, он все время рядом. На этот счет у нее не было ни малейших сомнений.

— Хорошо, — едва слышно произнесла Маринка. — Я доверяю тебе. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. Хороших снов. Она отпустила клавишу, но еще минуту стояла у окна, глядя на «четверку». Что ей теперь делать? Первым порывом было — бежать. Одеться, выскользнуть из подъезда и… и что потом? Если она сбежит, эти двое сразу поймут, что ей что-то известно. У телохранителя большие возможности. Он, например, может подключить к поискам милицию. Как долго Маринке удастся продержаться? Пару дней? Неделю? Две? Ей некуда идти. Рано или поздно ее найдут. Не сами «Бори», так милиция. Для Маринки оба варианта заканчиваются смертью. С другой стороны, если бы эти двое хотели убить ее прямо сейчас, то сделали бы это без особых проблем. Возможностей у них — хоть отбавляй. Значит, какое-то время у нее есть. Вот бы еще знать, сколько его, этого времени? Маринка закусила губу. Должен быть какой-то выход. Путь к спасению. Она отошла от окна. Сообщить Мишке? Что это даст? «Борям» ничего не стоит убить и его за компанию. К тому же телохранитель имеет прекрасные возможности для маневра. Он может рассказывать Мишке все, что угодно. Почему Мишка должен верить ей, а не ему? Возникнет путаница, которой, конечно, не преминет воспользоваться напарник телохранителя. Маринки не станет, а значит, проблема отпадет сама собой. Что же делать? Она закусила губу. Надо найти выход. Его не может не быть. Даже из самого безнадежного тупика всегда ведет пусть очень узенькая, но тропка. Убить его первой? Ерунда. Она не сможет убить человека. На этот счет Маринка не обманывалась. В детстве ее тошнило от одного только взгляда на мертвую лягушку. Что уж говорить о человеке. О господи, неужели это тот самый «Абсолютно Безвыходный» вариант? Маринка повернулась, взгляд ее упал на журнальный столик. Утренняя газета все еще лежала, свернутая вчетверо. Обведенная черной траурной рамкой Алла Ладожская безразлично смотрела в потолок. Вот же оно, ее спасение. Маринка схватила телефон, газету, начала набирать напечатанный под заметкой номер, но спохватилась. Ночь же. Там, наверное, никого уже нет. Все разошлись по домам. Позвонить «02»? Ее не станут слушать. Отошлют по какому-нибудь другому номеру, а там опять же скажут: «Звоните утром». Может, кто-нибудь все же снимет трубку? В любом случае, что она теряет? Маринка решительно набрала последнюю цифру. Гудок. Еще один. И вдруг в трубке что-то щелкнуло, а затем раздраженный заспанный голос произнес:

— Волин, слушаю. Маринка почувствовала, что у нее пересохло в горле. Она судорожно сглотнула и хрипло сказала:

— Я знала ту девушку.

— Какую еще девушку? — со все нарастающим раздражением спросил мужчина. — Вы куда звоните? Похоже, он все еще не проснулся. Странно, Маринке ни разу не приходилось слышать, чтобы милиция давала свои домашние телефоны в газете. Или они уже ночуют прямо на работе?

— Сегодня в газете была напечатана фотография девушки, которую нашли мертвой несколько дней назад. Под фотографией — номер телефона, по которому нужно звонить. — Маринка продиктовала номер. — Извините. Я, видимо, ошиблась.

— Не ошиблись. — Мужчина проснулся окончательно. — Это я что-то… Не сразу сообразил. Простите. Значит, вы были знакомы с погибшей?

— Да. Она работала в службе «777». Зовут Алла. Фамилия — Ладожская.

— Хорошо. Еще что-нибудь? — в его голосе Маринка не услышала большого энтузиазма.

— Да, — она помедлила секунду, а затем выпалила: — Я знаю, кто ее убил.

* * *

Выбор был самый что ни на есть широкий: спать на стульях или на столе. Со стола еще предстояло убирать, стулья же надо было только сдвинуть. С другой стороны, стульев всего два, а стол вот он, огромный. Можно сказать, бескрайний. Оставалось выбрать между временем и удобством. Волин выбрал время. Поставил два имеющихся стула посреди кабинета, бросил сверху пальто. Вместо подушки пойдет замечательная ондатровая шапка. Помнется, правда, ну да и фиг с ней. Шиковать так шиковать. Волин погасил свет, лег на стулья, поерзал, устраиваясь поудобнее. Положение оказалось даже более катастрофичным, чем он ожидал. Существовало три варианта неудобства: свешивались либо голова, либо ноги, либо пятая точка. Уже через три минуты Волин ощущал себя путником, угодившим на ложе карлика Прокруста. Через четыре — батоном колбасы, туго перетянутым бечевкой. В конце концов, ему удалось найти наименее болезненное положение: ноги и руки скрещены, колени упираются в спинку стула, «мадам сижу» свисает, голова запрокинута. Ничего. Рано или поздно сморит. Слоны, вон, стоя спят и не жалуются. И бессонницей не страдают. Постепенно Волин свыкся с мыслью, что ему предстоит ночевать подобным образом не день и даже не неделю. Может быть, месяц-другой. Пока еще он подыщет себе квартиру. Мысли о квартире оказались приятно многообещающими. Нормальная кровать… В следующее мгновение Волин провалился в сон. Усталость брала свое. И приснилось ему, будто сидит он за столом и роется в бумагах. И якобы есть в этих бумагах что-то такое, что необходимо найти. Волин перечитывает списки снова и снова, но это хитрое «что-то» каждый раз ускользает от него. И вдруг, когда он уже впадает в отчаяние, все встает на свои места. Туманная мысль оформляется в некую идею, важную, стоящую. Вот только ему так и не удалось понять, что же это за идея, поскольку как раз в этот момент затрезвонил телефон. Волин вздрогнул, потянулся за трубкой и… свалился со своего ложа. Грохнулся копчиком об пол, да так, что потемнело в глазах. Взвыл во весь голос. А телефон звонил и звонил, тварь настырная. Волин поднялся, морщась и проклиная все на свете, похромал к столу, рванул трубку:

— Алло?

— Волин?.. — Опять «Волин». Ну кто еще мог позвонить ему среди ночи, кроме жены. Мало у него головной боли? — Волин, это ты?

— Я. Что тебе нужно? — спросил, и самому стало стыдно. Чего рычит? Она волнуется, наверное.

— Волин, кончай дурить. Приезжай домой. Я мяса нажарила, как ты любишь. — После батона с пакетом молока упоминание о мясе воспринималось как неприкрытое издевательство. — И Катька про тебя спрашивала.

— Поздно уже, я спать лег. Завтра позвоню.

— Где ты спать лег, Волин? — не поняла жена. — В прокуратуре?

— В «Метрополе»! — гавкнул он. — В президентском люксе!

— Почему ты на меня кричишь, Волин?

— Потому что нечего будить человека среди ночи и задавать дурацкие вопросы!

— В общем, так, Волин, — сухо сказала жена. — Если ты твердо намерен разводиться — тебе виднее. В конце концов, ты взрослый человек. Но развод не означает, что ты должен ночевать в кабинете. Приезжай домой, занимай любую комнату. Ни Катька, ни я беспокоить тебя не будем. Все. Надумаешь приехать, позвони сначала. Нас может не быть дома. Она повесила трубку. Вот так. Теперь попробуй усни. И дома-то, в нормальной постели, после такой вот «побудки» ворочался по часу, что уж говорить об этих чертовых стульях. Волин вздохнул. Взял пепельницу, поставил у своей новой «постели», закурил. Улегся, прикрыл глаза ладонью. С улицы в окно бил фонарь, а шторы в прокуратуре мало того, что тонкие, так еще и узкие. Как ни задергивай, все одно остается щель в полметра. Волин докурил, пристроил окурок в пепельнице, поерзал, подтягивая колени. Попробуй теперь найди то самое, заветное, положение. Нашел, вздохнул, подсунул кулак под голову. Ничего, спать можно. Закрыл глаза, задышал ровно и старательно, подманивая сон. Постепенно расслабился. Странно. Дома ворочался бы не меньше часа, а тут уже через три минуты сопел, как младенец. Наверное, в волинской родне имелась какая-то веточка, тянущаяся к известному химику. Во всяком случае, второй раз за ночь сработало благодушно подсознание. Он вдруг понял, какое отношение имеет алкоголичка Вера к маньяку-убийце. Все было просто, как яйцо вкрутую, и даже еще проще. Волин улыбнулся во сне. В это мгновение телефон зазвонил снова.

— Черт, — восклицание было непроизвольным, но очень эмоциональным. — Черт, черт, черт! На сей раз ему удалось не слететь со своего «насеста». Раскинув руки, словно орел на вершине горы, он осторожно сполз со стульев, подошел к телефону.

— Волин, слушаю. На том конце провода молчали, но, когда Волин уже готов был гаркнуть что-то раздраженно-злое, хрипловатый женский голос вдруг выдавил:

— Я знала ту девушку.

— Какую еще девушку? — все-таки он очень хотел спать. — Вы куда звоните?

— Сегодня в газете была напечатана фотография девушки, которую нашли мертвой несколько дней назад. Под фотографией — номер телефона, по которому нужно звонить. — Судя по голосу, девица была либо смущена, либо напугана. Волин почувствовал, что ему абсолютно не хочется спать. Сон прошел. Понедельник начался. В ночь с субботы на воскресенье. Девица продиктовала номер и добавила: — Извините. Я, видимо, ошиблась.

— Не ошиблись, — быстро, пока она не успела повесить трубку, произнес Волин. — Это я что-то… Не сразу сообразил. Простите. Значит, вы были знакомы с погибшей?

— Да. Она работала в службе «777». Зовут Алла. Фамилия — Ладожская. Волин испытал разочарование. Ради такого «обилия» информации не стоило сползать с «ложа пыток». Это ему и так известно. С другой стороны, звонящая девица все же знала Ладожскую лично и почему-то посчитала нужным позвонить. Значит, ей известно что-то важное. Относительно важное, разумеется. Хотя Волина интересовала любая мелочь, способная навести на след психопата-убийцы.

— Хорошо. Еще что-нибудь? Девица помедлила. Похоже, каждая следующая фраза давалась ей труднее предыдущей.

— Да, — сказала она наконец. — Я знаю, кто ее убил. Шок — слишком мягкое слово, чтобы описать эмоции Волина.

— Вы… что? Повторите, пожалуйста. Я, похоже, что-то не расслышал.

— Мне известен человек, убивший Аллу. Точнее, один из них.

— Один из них? Убийц несколько?

— Да, — теперь она говорила ровно и довольно спокойно. — Их двое. Вернее, я видела двоих.

— Вы их видели на месте преступления? Волин смел со стола бумаги в поисках своего ежедневника и ручки. Где они? Черт, вон, на полу. Он их смахнул вместе с бумагами. Пришлось корячиться, удерживая трубку у уха и одновременно пытаясь дотянуться до противоположной стены, у которой лежала толстая тетрадь. Шнур, зараза, слишком короток. Кто эта девица? Говорил же «Главному», умолял же, давайте поставим определитель номера. Нет средств. На то нет средств. На это нет средств. Не средств не хватает, а желания.

— Нет, не на месте преступления, но… поверьте мне, это они.

— Хорошо. Давайте я запишу вашу фамилию и — сейчас у нас сколько, без двадцати двенадцать? — минут через тридцать пришлю за вами машину. Вы ведь все равно не спите, правда?

— Я не хочу называть вам своего имени, — заявила девушка, и по ее голосу Волин понял: давить бесполезно. Хотя попробовать-то можно?

— Почему? Вы чего-то боитесь?

— Я должна стать одной из его жертв. Бах! Как дубиной по голове! Вот это да! Если эта девица не заурядная сумасшедшая, невесть как попавшая в банк или в службу «777», то… это и называется «хорошим шансом».

— Откуда вы знаете?

— Убийца звонит мне. Он называет себя Борей. Звонит и рассказывает об убитых девушках. Первой была Алла, потом еще одна девушка. А сегодня он сказал, что убил третью жертву. Правда, имени ее Боря тоже не назвал.

— Он звонит вам в «777»?

— Нет, я не работаю в «777».

— Кстати, вторую жертву звали Настей, а третью — Тамарой, — сказал Волин. — Тамара Галло. Она работала на радио. Вела выпуски новостей. Вы слышали о ней когда-нибудь?

— Нет. Никогда. Я не слушаю радио.

— Хорошо. Итак, он звонит вам после того, как убьет очередную девушку. Я правильно понял?

— Да. Правильно.

— Этот Боря… он еще что-нибудь вам рассказывал? Припомните, может быть, упоминал какие-то факты своей биографии? Или, скажем, причину убийств?

— Нет. Ничего такого он не говорил. Сказал только, что мы знакомы и что я в его списке седьмая.

— Почему именно седьмая? Проявив недюжинную ловкость, Волин все-таки умудрился дотянуться до ежедневника и ручки, пристроился на краешке стола, начал торопливо записывать.

— Не знаю. Просто сказал, что я в самом низу. И что я буду седьмой.

— В самом низу чего?

— Наверное, списка жертв.

— Понятно. Так вы сказали, что знаете убийц или убийцу.

— Да. Один из них сейчас сидит в машине, красной «четверке». — Девушка назвала адрес.

— Скажите, а почему вы решили, что именно этот человек и есть «Боря»?

— Долго объяснять. Но это он, поверьте мне.

— Да я вам верю. — Волин записал в блокнот адрес, марку и цвет машины. — И все-таки, может быть, вы скажете, кто вы? Думаю, мы сумели бы вам помочь. Защитить вас от «Бори».

— У него очень большие связи.

— В каком смысле?

— Боря — бывший сотрудник милиции или какого-то другого силового ведомства. У него много знакомых в ваших структурах. Прежде чем сказать вам, кто я, мне необходимо убедиться в том, что вы действительно в силах защитить меня.

— Что мы должны сделать?

— Арестуйте его.

— Боюсь, что ничего не выйдет, — ответил Волин. Он сочувствовал этой девице, понимал ее состояние. Когда тебе угрожают убийством — нервы становятся ни к черту. Даже взрослые, здоровые мужики «ломаются» в подобных ситуациях. Невроз — вот одно из последствий огромного психологического напряжения. — В нашем распоряжении нет фактов, доказывающих, что он — убийца. По закону, не имея конкретных доказательств, максимум, что мы можем, это задержать его на трое суток до выяснения личности. Потом этого человека все равно придется отпустить. Но, если у него действительно большие связи, он окажется на свободе уже через несколько часов после задержания.

— И убьет меня, — потухшим голосом закончила девушка. — В таком случае дальнейший разговор с вами не имеет ни малейшего смысла. До свидания. Простите, что побеспокоила.

— Одну минуточку, — быстро сказал Волин. Ситуация складывалась критическая. Ему не хотелось обманывать девушку. Но позволить ей бросить трубку и исчезнуть он не мог. — Хорошо. Если вы не хотите называть себя — я не могу настаивать, хотя это, возможно, здорово помогло бы нам в изобличении убийцы. Но… на нет и суда нет. Я хотел попросить вас об одной услуге. — Девушка молчала, и это уже было неплохим знаком. Могла и трубку бросить. — Запишите следующий разговор с Борей на магнитофон. Это не сложно?

— И что потом? Вы предъявите запись в качестве доказательства? Я не хочу, чтобы он знал о моем контакте с вами. Или вы собираетесь установить за мной слежку, когда я принесу вам запись?

— Это было бы глупо. Вы знаете, что такое «закладка»?

— Нет.

— Фильмы шпионские смотрели когда-нибудь? Пауза. Она замолчала, как будто пыталась вспомнить, смотрела ли когда-нибудь подобные фильмы.

— В детстве.

— То, что кладется в тайник, и называется «закладкой».

— Понятно.

— Вы можете передать кассету подобным образом. Прячете ее куда-нибудь или отдаете человеку, которому доверяете, потом звоните и сообщаете, где мы можем забрать запись.

— Н-не знаю, — нерешительно ответила девушка.

— И еще, — нажимал Волин, не давая ей опомниться. — Вы ведь знали Ладожскую.

— Да.

— Скажите, как по-вашему, в чем сходство между нею и вами? Какое качество в вас обеих могло привлечь Борю? — Она задумалась. — Вторая жертва, Настя Пашина, абсолютно не похожа на Ладожскую. Но она примерно полгода назад тоже пыталась устроиться на работу к вам, в «777». Кстати, вы не помните ее? Насте было семнадцать. Невысокая такая, брюнетка. Не очень привлекательная, но с хорошей фигурой. Волосы длинные…

— Нет. Она «прокололась» и даже не заметила этого. Волин усмехнулся одними губами. Эта девушка работает в «777». Кстати, голос у нее действительно хороший. Мягкий, низкий, грудной. Наверное, когда она не нервничает и начинает «играть», мужики тают. Три жертвы из одной и той же фирмы. Для случайности что-то слишком уж много.

— И вот еще что. Вы не лечили зубы в институте стоматологии?

— Нет.

— И не бывали там?

— Однажды… Я отвозила туда… подругу. Она боялась ехать одна.

— Как зовут вашу подругу, если не секрет? — Снова долгая пауза. «Ладожская, — захотелось сказать Волину. — Ее звали Алла Ладожская. Иначе не имеет смысла скрывать имя». Однако он не сказал этого. И не потому, что пожалел, а боялся, что слишком сильным нажимом испугает девушку. — Поймите меня правильно. Возможно, вашей подруге угрожает серьезная опасность.

— Не думаю. Она недавно уехала. Вообще, мне не хотелось бы впутывать ее во все это. И потом, я же назвала вам убийцу.

— Да, но вы также сказали, что «Боря» — это два человека. Даже если мы задержим одного из них, второй останется на свободе, и неизвестно, что он может натворить. Волин пытался наладить с ней контакт, пробудить доверие. Если Боря действительно хотел убить ее, то девушку можно было использовать в качестве прототипа «казачка». Подобрать сотрудницу с похожими физическими данными — не проблема. Было бы с кого «рисовать». А если не с кого? Хотя при большом старании найти-то ее можно. По голосу, например. В «777» она, наверное, не одна с таким богатым контральто, но Волин сомневался, что девушек с таким вот сочным тембром слишком много. Опять же, отыщет ее Волин, и что дальше? Если она наотрез откажется сотрудничать, не за ремень же хвататься. Да и глупо это. Волин давно уяснил: свидетели, в отличие от подозреваемых, коли уж упираются, то сдвинуть их невероятно трудно. А заставлять — себе дороже. От таких свидетелей вреда больше, чем пользы.

— Так что вы думаете насчет сходства? Может быть, вы внешне похожи на Ладожскую?

— Ничего общего, — ответила девушка не раздумывая.

— Тогда, может быть… — Волин вдруг осекся.

— Что? — спросила она своим красивым глубоким контральто. Нет, сегодня, положительно, был богатый на подсознательные идеи день. Секунду назад он сам назвал то, что может роднить убитых женщин. И не работающая в «777» Тамара Галло вписывалась в эту его идею как нельзя лучше. Что может быть общего у внешне абсолютно разных девушек? Почему Боря обратил внимание на Галло? Конечно, это была всего лишь догадка, не получившая подтверждения, но ведь именно она все и объясняла.

— Послушайте, вы случайно не помните, какой голос был у Ладожской?

— Мммм… Низкий, грудной. Контральто. Волин прищелкнул пальцами. Есть. Вот оно — общее. Голоса! Следственная группа могла сутками рыть носом землю, выяснять детали биографий убитых девушек, искать что-то общее и не находить. Глубокое грудное контральто. Этот психопат подбирает девушек по голосам! Правда, догадка не являлась доказательством и ни на шаг не приближала к личности убийцы, но это только пока. Волину нужно было подумать, разложить все по полочкам. И… Пока заняться личностью человека, которого назвала звонящая девушка.

— А что такое?

— Ничего, — ответил Волин. — Просто к слову пришлось. Не берите в голову.

— Что вы намерены делать?

— Проверим мужчину, о котором вы говорили. Этого, в «четверке».

— Хорошо, — она подумала, добавила: — Возможно, я вам позвоню. И на том спасибо. Уже прогресс. В трубке повисли короткие гудки. Волин нажал на рычаг, быстро набрал номер:

— Дежурный? Поднимай усиленный наряд ППС. — Продиктовал адрес. — Водитель «РАФа» у тебя? Чай пьет? Пусть допивает и быстренько бежит двигатель прогревать. Я сейчас спущусь. Поправляя лямки кобуры, Волин пытался прикинуть расстановку сил. Что им известно? Пятеро подозреваемых. Теперь еще всплыл какой-то мужчина в вишневой «четверке». Пассив: этот «четверочник» в поле зрения следствия до сих пор не попадал. Вывод: нельзя исключить самый худший вариант — они взяли ложный след. Что в активе? Теперь им известно, по какому признаку убийца подбирает жертвы. Можно попробовать сработать «подсадку». Но только после того, как они выяснят относительно голосов Пашиной и Галло. Волин натянул пиджак, пальто, постучал по ладони приплюснутой шапкой, пытаясь вернуть ей первоначальную форму. Ничего не вышло. Так и осталась ондатра «пирожком». Ну и бог с ней. Волин натянул шапку до самых ушей и, застегивая на ходу пальто, двинулся к выходу.

* * *

Маринка повесила трубку и подошла к окну. «Четверка» все еще стояла на углу. За лобовым стеклом снова тлел уголек сигареты. Сообщник липового телохранителя так и не появился. Ладно, пусть этот Волин, или как его там, арестует хотя бы одного из двоих. Может, им удастся получить какие-то доказательства, пока Боря будет сидеть в КПЗ. Самое главное, что она не выдала себя. Но впредь надо звонить только с сотового. Этот следователь не сможет выдать ее Боре по той простой причине, что ему и самому невдомек, с кем он разговаривал. А насчет голоса — хорошая идея. Маринке ничего подобного в голову не пришло. Действительно, у Аллы и у нее очень похожие голоса. Может быть, и у остальных убитых девушек тоже. Только что ей это дает? По улице, мимо въезда во двор, медленно прополз милицейский «УАЗ». На углу он притормозил и сдал назад, блокировав «четверке» выезд. Из фургона вылезли двое парней в форменных куртках и таких же брюках цвета тоски. Следом за ними с заднего сиденья выбрался невысокий коренастый мужчина в длинном темном пальто и странной, какой-то перекошенной шапке. «Тот самый следователь», — решила Маринка. Все выглядело очень естественно, хотя и разочаровывающе. Просто ехал себе мимо милицейский патруль. Заметили машину, а в ней человека. Остановились поинтересоваться, проверить документы. А то ведь угонов сейчас — по сто случаев на дню, сами знаете. Да и не только угонов. Примерно так представляла себе Маринка разговор телохранителя с патрульными. Он выбрался из салона, говорил что-то, спокойно и уверенно. В его позе не было заметно и тени напряжения. Протянул патрульным документы. Один принялся листать, второй подошел к багажнику, прикрыв ладонью стекло, заглянул в салон. Сказал что-то. Видимо, попросил открыть багажник. Телохранитель махнул рукой, мол, открывайте, не заперто. Следователь стоял чуть в стороне, осматривая двор, окна соседних домов. Он напускал на себя скучающий вид, но — Маринка это отметила — ни разу не повернулся к Боре спиной. Телохранитель терпеливо отвечал на вопросы патрульного, затем кивнул, пожал плечами и сунул руку за отворот куртки. В следующую секунду на него уставились стволы двух «АКСов» и «макарова». Патрульные и следователь держались настороже. Маринка улыбнулась торжествующе. Попался? Телохранитель предостерегающе поднял одну руку вверх, двумя пальцами второй вытащил из кобуры пистолет и осторожно положил на капот. Его мгновенно поставили к машине — руки на крышу, ноги на ширину плеч, — обыскали. Следователь достал из кармана небольшой пластиковый мешочек, осторожно взял с капота «макарова» и опустил внутрь. Пока один из патрульных держал телохранителя на мушке, второй осматривал салон «четверки». Минут через десять он выбрался из машины и, глядя на штатского в ондатровой шапке, отрицательно качнул головой. Ничего. Штатский повернулся к раскоряченному у машины телохранителю и что-то сказал, кивнув в сторону «УАЗа». Телохранитель спокойно отлепился от «четверки» и пошел к фургону. Забрался в отсек для задержанных. Патрульный захлопнул дверцу и устроился на переднем сиденье. Следователь полез на заднее. Второй патрульный сел за руль «четверки». Фыркнули двигатели, и обе машины выехали со двора. Маринка задернула занавеску. До утра Боре не удастся воспользоваться своими связями, а второго она не боялась. Дверь ему не выбить, а открывать Маринка не стала бы никому. Она должна выспаться. Теперь ей придется постоянно быть настороже, а на это нужны силы. Спать, спать, спать… Маринка пошла в кухню, взяла из сушки большой шинковочный нож, вернулась в спальню и положила оружие на столик в изголовье кровати. В случае чего она легко сможет дотянуться до ножа. Забралась под одеяло, забросила руки за голову и вздохнула с облегчением. За четыре последних дня она ни разу не чувствовала себя в большей безопасности, чем теперь, когда «телохранителя» Бори не было рядом. Напряжение вечера дало о себе знать. Глаза слипались, словно на веки положили гири. Она уснула практически мгновенно. Просто темнота вдруг сгустилась, окутав разум ватным одеялом. Полумрак внезапно расцвел яркими пятнами, словно распустились громадные пестрые цветы. И посреди этих цветов выросла черная фигура. Маринка не видела лица, хотя и не сомневалась, что за темным пятном кроется нечто уродливое и жуткое. Зловонная пасть, зияющая сгнившими обломками зубов, и пустой провал носа. И еще громадные, пылающие глаза с ножевыми пробоинами зрачков. Черная фигура дернулась, зашевелилась, не двигаясь с места. И тотчас же раздался скрипучий визгливый голос, повторяющий с монотонностью сломанного механизма: «Снимай это! А ну, снимай это! Снимай это!!!» В какой-то момент Маринке захотелось проснуться, но усталость оказалась сильнее. Момент, когда она еще могла справиться со сном и вынырнуть из вязкого болота кошмара, был упущен. Оставалось только покориться уродливым фантазиям подсознания.

* * *

— Эксперты приехали? — спросил Волин, быстро выходя из оперативной части в предбанник отделения.

— Так точно, уже здесь, — сонно ответил сержант и зевнул. Посмотрел в сторону и предложил, исключительно из вежливости: — Хотите кофе?

— Спасибо, немного позже. Не нравилась им вся эта суматоха. Хлопотно больно. И прокуратурский следователь заезжий. К тому же «своего брата» сажает. Пусть и бывшего. Делал парень свою работу. Охранял кого-то там. Ничего не нарушал, сидел себе тихо, так нет же. А что «пушка» у него, так ведь разрешение на ствол имеется. И вообще, они, прокуратурские, «крысы кабинетные», «полевых» всегда недолюбливали, вот и «вешают». Первый раз, что ли? И не такое случалось. Волину на их косые взгляды было плевать с высокой колокольни. Он выскочил на улицу. Оранжево-белый «РАФ» стоял у самого крыльца. Вишневая «четверка» чуть поодаль. Рядом с ней неспешно покуривал сержант из патрульно-постовой службы. Эксперты зевали, поплотнее запахивали пальто, сонно промаргивались. Ночь все-таки. Спать хочется.

— Приветствую, — поздоровался Волин.

— Доброй ночи, — кивнул криминалист. Слава Богу, знакомый приехал. Хоть не придется «контакт налаживать». — Припозднились вы нынче, Аркадий Николаевич. Три часа уже.

— Я знаю. Дело срочное. О маньяке-убийце нет смысла рассказывать, каждый, наверное, уже слышал.

— Ну как же, — серьезно кивнул криминалист.

— Тема дня, — подтвердил второй эксперт.

— Так вот. Похоже, нам удалось «выйти» на этого психопата. Вишневая «четверка» его. Но он, сволочь, так хитро обставляет каждое дело, что у нас нет на него ни единой зацепки. Мы задержали этого парня для установления личности. Он — бывший милиционер. Скорее всего утром его придется отпустить. Если к тому времени у нас не появится повод задержать его на более длительный срок. — Волин оглянулся на окна первого этажа. В предбаннике собралось несколько человек из ночной смены. Делали вид, что курят, а сами наблюдали за экспертной группой и за ним, Волиным. Переживали за «своего». — У нас в запасе максимум четыре часа. За это время надо полностью осмотреть машину. Ищем любую мелочь, которая может иметь отношение к делу. Особенно обратить внимание на пятна, которые могут оказаться следами крови. Важно найти повод задержать его еще хотя бы на трое суток.

— Ну это-то понятно, — пробурчал медик. — А как насчет постановления о проведении досмотра транспортного средства? Без него мы, сами понимаете…

— Братцы, я не могу сейчас выписать такое постановление, — мрачно ответил Волин. — У меня нет юридических оснований назначать досмотр. Этот парень не просто прохожий с улицы. Он бывший милиционер. У него есть серьезные связи на Петровке. С ним «на дуру» не проедешь. Если вы найдете хоть что-нибудь, что может иметь отношение к делу, я выпишу постановление задним числом. Победителей, как известно, не судят. В крайнем случае, получу разнос за самоуправство.

— А за досмотр без постановления прокуратуры с нас голову снимут, — напомнил криминалист.

— Я выпишу ордер, как только запахнет осложнениями, обещаю, — твердо сказал Волин. — Но вы должны понять: мы имеем дело с убийцей. И не с «бытовиком», а с маньяком. «Серийником». На его совести смерть трех девушек, и еще четверых он грозится убить. Возможно, мы ошиблись и хозяин машины — вовсе не тот, кого мы ищем. Но если это он и утром его выпустят на свободу, то…

— Ну да, — вздохнул криминалист. — Ладно. Семи смертям не бывать, как говорится, — «черно» скаламбурил он, даже не заметив этого. Дернул подбородком в сторону курящего сержанта. — Нам позволят осмотреть машину?

— Разумеется, — ответил Волин. — Начинайте, а я пойду понаблюдаю за ходом допроса. Телохранителя поместили в кабинет дознавателя. Он сидел напротив двери, с любопытством озирался, держался без тени смущения или волнения. Напротив, всем своим видом давал понять, что произошло досадное недоразумение, что он все понимает, сам только недавно из органов уволился, и что никаких неприятностей данный инцидент за собой не повлечет. Разумеется, только в том случае, если его немедленно выпустят и не забудут извиниться. Дознаватель, худощавый молодой парень с внешностью школяра-пианиста, крутил в тонких музыкальных пальцах ручку и смущался. Ему было страсть как неловко. Особенно от телохранительской доброжелательности. Вот если бы тот орал, топал ногами, грозил всеми карами небесными, тогда да, хоть и свой, а получил бы. Хамить сотрудникам при исполнении непозволительно никому. Особенно «своим», как раз потому, что «свои». А тут сидит, улыбается, вспоминает славное милицейское прошлое. Волин знал подобные психологические приемы, сам временами пользовался и давным-давно отучился «покупаться» на такую дешевку. Об одном он жалел: нельзя вызвать Сашу или Леву. Им-то доподлинно известно, что представляет собой этот человек. Они не стали бы с ним светские беседы вести. Поднесли бы разок по сусалам — и вся недолга. Хотя Лева, пожалуй, не стал бы подносить, а вот Саша — всенепременнейше. Да и с местными им было бы легче найти общий язык, чем ему, Волину. А попробуй Волин по сусалам — тут же все отделение сбежится, в каталажку засунут, это уж как пить дать. Он придвинул стул так, чтобы сидеть напротив, но немного сбоку от телохранителя. Теперь тому приходилось крутить головой, «работая на два фронта». А это сбивало.

— Ну что у нас тут имеется? — спросил дознавателя дружелюбно и в то же время ободряюще. Подчеркивая: ты здесь главный и все делаешь правильно.

— Да, собственно… — протянул дознаватель. Ясно. Анекдоты травили? За жизнь рабочую разговаривали? Волин улыбнулся телохранителю. А ты не промах, парень.

— Что с установлением личности?

— Паспорт у товарища в порядке, — развел руками дознаватель. — Документы на машину есть. Права тоже. Не просроченные. Разрешение на ношение служебного нарезного оружия имеется. Удостоверение сотрудника охранной фирмы подлинное, не просроченное. Мы проверили. Надо товарища отпускать.

— Вон как? Значит, полный набор документов с собой возим? — «удивился» Волин.

— Да вот так уж, — в тон ему улыбнулся телохранитель.

— Какой, однако, вы предусмотрительный человек. Даже завидно.

— Так ведь время такое, — развел руками тот. — Будучи наслышан о произволе сотрудников районных прокуратур, решил подстраховаться.

— Похвально, похвально. А насчет подлинности удостоверения сотрудника охранной фирмы откуда известно? — ласково улыбнулся Волин. Телохранитель тоже улыбнулся и покачал головой, словно говоря: «Ох, товарищ следователь, товарищ следователь». — Охранные агентства, по-моему, только утром открываются.

— Утром, — с тяжелым вздохом подтвердил дознаватель.

— Ну вот. А говорите, проверили, — в голосе Волина прозвучала мягкая укоризна.

— Так мы через Центральную его «пробили», — возразил, смутившись, дознаватель. Телохранитель кивнул утвердительно, с видом тренера, наблюдающего за спаррингом своего лучшего ученика. Мол, хороший удар. Грамотный. С интересом перевел взгляд на Волина. Ваша очередь. «Но каков сукин сын, — восхитился тот. — Ни тени смущения».

— В Центральной фиксируется только выдача документа, но не подлинность, — парировал Волин. — Речь-то все-таки об огнестрельном оружии идет. Это вам не газовый баллончик. — Телохранитель оценил ответный удар и снова кивнул. — Судя по документам, товарищ в недавнем прошлом сам из органов. Надеюсь, не обидится за чрезмерную бдительность.

— Что вы, что вы, — ответил тот, и глаза его засияли «ленинской» добротой. — Конечно, нет. Но только если утром вы представите юридическое обоснование моего задержания и передадите его в суд. Иначе говоря, если вам удастся доказать, что я нарушал общественный порядок. В любой форме. В противном случае я просто буду вынужден подать жалобу вашему непосредственному начальству. И думаю, что мои товарищи с Петровки обязательно ее поддержат. Сан Саныч, например. Александр Александрович Бакунин был одним из замов начальника Московского уголовного розыска. «Залп» хороший. Увесистый. Будь Волин лет на десять помоложе, обязательно спасовал бы. Но не сейчас. Сейчас плевать ему на подобные угрозы. А дознаватель слегка с лица сбледнул. Проняло, видать. Напугался. Брось, парень. Не тушуйся. Козырять фамилиями больших чинов может любой дурак. Фамилии эти каждый день в газетах печатают. Начитается какой-нибудь Тютькин статей да интервью — и вперед! «Сан Саныч», «Пал Палыч». Ну прямо друзья-товарищи. В кабинет дверь ногой открывает. Каждый день за одним столом вместе сидят, водочку под маринованные грибочки да шашлычок кушают. А начнешь проверять — «Сан Саныч» и «Пал Палыч» о Тютькине никогда и слыхом не слыхивали. Классическая книжная «лапша». Сколько неглупых ребят на такие сказки попались — не пересчитать. Волин и сам по молодости да от нехватки опыта налетел. Сейчас даже вспомнить стыдно, а тогда рот раскрыл, уши развесил и съел всю эту байду за милую душу. Еще и ручку своему Тютькину пожал. Мол, ошибочка вышла, вы уж извините. А Тютькин, бандит-рецидивист, что только по плечу его не похлопал покровительственно. Едва успели на вокзале перехватить. Он уже билетик до Симферополя справил. В СВ, между прочим. Так вот, брат.

— Ну что же, — вздохнул с деланной озабоченностью Волин. — Надо доказать — обязательно докажем. Пьяный дебош с битьем окон подойдет? До пятнадцати суток по решению суда.

— До пятнадцати? Нормально. Всю жизнь мечтал поучаствовать в пьяном дебоше и именно с битьем окон, — закивал телохранитель. С нервами у него, надо сказать, все было в порядке. Понял, что до утра все равно не отпустят, и вел себя соответственно ситуации. Нагловато, но обаятельно.

— Кстати, — поинтересовался Волин. — Если не секрет, чем вы занимались вчера, с двух до четырех часов дня?

— Конечно, секрет. Военная тайна.

— А что так? — вздернул брови Волин, не переставая сахарно скалиться.

— Да так, знаете, товарищ следователь. Вот вы сперва составьте официальный протокол о взятии гражданина такого-то под стражу, укажите причину, объясните, в чем меня обвиняют, пригласите адвоката, на которого, кстати, я имею юридическое и конституционное право, позвольте ему ознакомиться с материалами дела и бесспорными доказательствами моей вины, и вот тогда-то, — телохранитель назидательно поднял палец, — и только тогда будете проводить допрос и проверять мое алиби. А до тех пор я отказываюсь от дачи каких-либо показаний. Вот, кстати, и свидетель вашего произвола, — он кивнул на дознавателя. — Вы, товарищ следователь, грубейшим образом нарушаете все уголовно-процессуальные нормы. Мало того, что работаете за пределами подведомственной вам территории, так еще и хватаете честных граждан без всяких на то оснований. Нехорошо. Даже, я бы сказал, обидно. Вот из-за таких, как вы, население и не любит милицию.

— А вас, как я погляжу, голыми руками не возьмешь, верно? — улыбнулся еще шире Волин.

— А вы как думали?

— А я думал, мы поладим.

— А я разве давал вам повод так думать? — насмешливо спросил телохранитель. — Что-то не припомню. — Он выдержал театральную паузу, а затем заговорил, как бы для себя, но так, чтобы слышали Волин и дознаватель: — Досада, а? Так хотелось дельце гнилое на фраера ушастого навесить, да незадача — не получается. И стараемся, из кожи лезем, а все никак. Ручонки, стало быть, коротковаты. Фраер-то не такой уж и фраер, как выяснилось. Ну не понимает, дурак, своего счастья. Не хочет на зону, и все тут. Хоть ты тресни.

— Да уж, и правда. — Волин демонстративно зевнул, поднялся. — Вы, значит, пока в камере для временно задержанных подремлете, а с утра мы вместе все и выясним. Что «навешивать», за что «навешивать».

— Это верно. Утро вечера мудренее, — согласился телохранитель и кивнул дознавателю. — Ну веди, голубчик.

* * *

Наташа потянулась к Сашиному плечу, потерлась о него щекой. Движение было кошачьим, мягким и удивительно нежным. Он улыбнулся.

— Здорово.

— Что?

— Ну это вот. Она поднялась на локтях, посмотрела на него:

— Слушай, а почему ты пришел именно сегодня? Почему не завтра или не послезавтра?

— Как раз сегодня я был готов морально, — ответил он, не открывая глаз.

— Значит, дело в морали?

— Вот именно. Я вообще жутко моральный человек.

— Я так и поняла. — Наташа взяла его руку, подняла, положила голову на ладонь.

— Это хорошо. Будешь хорошо себя вести, когда выйдешь замуж.

— За тебя?

— Если это предложение, то я согласен. — Наташа засмеялась и шлепнула его по плечу. Саша расплылся в довольной улыбке. — Вот. Женщина еще не успевает поставить подпись в книге регистрации, а уже начинается рукоприкладство. Тренькнул стоящий у кровати телефон. Наташа хмыкнула.

— Кто это? — Саша открыл глаза.

— Ума не приложу, — она посмотрела на часы. — Половина четвертого. Все мои знакомые в такой час уже спят. Может быть, ошиблись номером?

— Не бери трубку, — оперативник снова закрыл глаза. — Завтра позвонят.

— А вдруг что-нибудь важное? — Наташа протянула руку, сняла трубку. — Алло? Да, я слушаю. Кто? Какой Боря? — прикрыла трубку ладонью. — Какой-то Боря.

— Скажи, что ты сегодня вышла замуж и что я завтра найду этого Борю и отболтаю ему правое ухо. И левое тоже. Скажи, что оба уха отболтаю. Наташа улыбнулась:

— Так и сказать?

— Так и скажи, — со зловещей угрозой сказал Саша. — Вот прямо сейчас и скажи. Чтобы не расслаблялся.

— Что? — спросила Наташа уже телефонного собеседника. — Кто передал? Хорошо. Завтра? Во сколько? Хорошо. Ничего страшного. Спокойной ночи. Она повесила трубку, легла, положила голову на мускулистое Сашино плечо.

— И что было нужно этому Боре?

— Один общий знакомый уехал, оставил посылку, попросил этого Борю передать. Сказал, что срочно.

— А что, утром нельзя было позвонить? Если этому Боре не спится, так теперь и все остальные должны полночи козлами скакать?

— Ты опять ревнуешь?

— Ни капельки.

— Нет, ревнуешь. — Наташа повернулась на бок, чмокнула его в щеку. — Просто этот Боря очень ответственный человек. Ему сказали срочно, он прямо с вокзала и позвонил, — она прильнула к Саше всем телом, забросила ногу на его бедро, погладила живот, опустила руку еще ниже.

— Эй, эй, эй! Полегче, полегче. Мне же вставать в шесть, — «возмутился» Саша.

— А если очень хочется? Вдруг ты завтра жениться раздумаешь? — прошептала Наташа серьезно. — И я тебя больше не увижу?

— Я? Да никогда. Мое слово — кремень. Можешь у вашего управляющего спросить. Он знает. — Саша открыл глаза. — Значит, так, ты завтра во сколько заканчиваешь?

— В пять, — Наташа улыбнулась, но в улыбке этой было больше задумчивости, чем радости. — В воскресенье у нас короткий день.

— Завтра в пять я заеду за тобой, и мы поедем в загс подавать заявление. Надеюсь, ты с этим Борей не после работы встречаешься?

— Нет, утром, по дороге в банк.

— Вот и отлично. Загс где-нибудь поблизости есть у вас?

— Одна остановка на автобусе, — по-прежнему серьезно ответила она.

— Во повезло-то, — он засмеялся. — Значит, еще и на автобусе прокатимся? Класс. Только паспорт не забудь взять, а то заявление не примут.

— Как скажешь, — ответила Наташа и прижалась к нему еще теснее.

* * *

Маринка проснулась от жуткого ощущения присутствия постороннего. Кто-то был в квартире. Кто-то чужой. Не Мишка. Его бы она узнала. Да и с чего бы Мишке прятаться? А этот человек прятался. Он не производил ни малейшего шума, однако Маринка кожей чувствовала его присутствие. Ей не хватило смелости сразу открыть глаза. Она только приподняла веки. Ровно настолько, чтобы сквозь завесу ресниц увидеть комнату. Через узкую щель между шторами пробивалась острая полоска серого света, рассекающая спальню, словно лезвие фантастического ножа. На столике моргали секундами электронные часы, показывая половину шестого утра. В комнате, кроме нее, никого не было, и все же Маринка несколько секунд лежала абсолютно неподвижно, напряженно вслушиваясь в тишину. Вот скрипнула половица в коридоре. Или ей это показалось? «А может, это всего лишь отголосок кошмарного сна?» — подумала она вдруг. Никто не смог бы проникнуть в квартиру совершенно бесшумно. А уж если бы кому-нибудь приспичило копаться в замке, она бы непременно проснулась. Сон у нее всегда был чутким, а уж в таком состоянии тем более. А может быть, это не отголосок сна, а сам сон? Что, если она все еще спит? Маринка медленно открыла глаза, повернула голову. Нож лежал там, куда она положила его ночью. Осторожно протянув руку, Маринка ухватилась за пластиковую рукоять здоровенного, мощного тесака, потянула к себе и… замерла. Что это? На зеркальной поверхности лезвия, словно трещины, разбежались засохшие коричневатые дорожки. Крохотные зубчики — фирменная импортная заточка — забиты чем-то белым. Это кровь? Откуда? Что происходит? Маринка отбросила одеяло и села. Пружины матраса заскрипели. Негромко, но все-таки. Тот, кто находился в квартире, должен был как-то отреагировать на пробуждение хозяйки. Попытаться сбежать или… или напасть на нее. Второго Маринка не очень боялась. Нож в руках придавал ей уверенности. Страх наполнял отчаянной, безумной отвагой. Странно, Маринке никогда еще не приходилось резать даже кур, но сейчас она без колебаний вонзила бы широкое лезвие в любого, кто попытался бы приблизиться к ней. Она сбросила ноги с кровати и встала. Вид у нее был не то чтобы грозный — пижамный костюм не слишком способствует созданию устрашающего облика, — но достаточно решительный для того, чтобы заставить незваного гостя задуматься: а стоит ли? Первым делом Маринка подошла к окну и, отодвинув край занавески, опасливо осмотрела улицу. Честно говоря, больше всего она боялась, что вернулся телохранитель. «Четверки» не было. Если бы Боря уже вернулся, то скорее всего поставил бы машину либо в самом дворе, либо на углу. Ему ведь нужно контролировать подъезд. Он побоялся бы парковаться слишком далеко, чтобы ненароком не упустить жертву. Значит, Боря все еще сидит в милиции. Тогда кто находится в квартире? Второй? Но как ему удалось войти? Маринка осторожно, на цыпочках, пошла к двери спальни. Вроде бы снова что-то скрипнуло? Страх сдавил горло когтистой лапой. Он был холодным и мерзким, как раздавленная лягушка. Маринка судорожно сглотнула и снова пошла к двери. Поджилки у нее тряслись. Перед глазами плыло от страха. Ее всегда удивляли импортные триллеры. Она никогда не понимала, почему герой или героиня, прекрасно осознавая степень опасности, не бежали сломя голову, а шли вперед, как полные кретины? Зачем они лезли в жуткие, заросшие паутиной и пылью подвалы и заброшенные дома? Ей казалось это глупым и надуманным. Теперь она поняла, «зачем» и «почему». Поведение героев оказалось даже более точным, чем она могла себе представить. Их страх был настолько мощным, что не позволял стоять на месте. Надо было идти вперед, пока не столкнешься с неведомой опасностью лицом к лицу. А потом драться, чтобы победить или умереть. Но только не стоять пассивно, даже не зная, с какой стороны подкрадывается смерть. Лучше идти. Так создается хотя бы слабое ощущение того, что ты способен контролировать ситуацию. Стоять на месте стократ страшнее. Поэтому шли они. Поэтому же шла Маринка. Выставив перед собой нож, дрожа от ужаса, каждую секунду вытирая рукавом катящийся по лицу пот. Достигнув двери спальни, она толкнула створку, и та, постукивая колесиками по алюминиевым направляющим, откатилась в сторону, открывая гостиную. Теперь Маринка поняла, откуда взялось это ощущение чужого присутствия. По гостиной плыл табачный дым. И это был дым не ее любимого «Фила Морриса» и не Мишкиного «Парламента», а чего-то невероятно дешевого и потому особенно вонючего. Воспоминание детства. Так, или примерно так, пахла «Прима», которую смолил ее «любимый» папочка. «Беломор», «Прима», «Астра». Вот что это было. Дерьмо. И пахло оно, как дерьмо. Маринка ненавидела этот запах. Он ассоциировался у нее с запахом грубых мужских рук, срывающих с нее одежду, кислой, протухшей капусты и железнодорожных шпал, пропитанных гудроном. С запахом животной злобы и кипятящегося в огромном тазу белья, вечной нищеты и бессмысленного отчаяния, водки и бесстыдной, разнузданной похоти. С запахом детства. Именно им сейчас и пахло в дорого обставленной гостиной. Детством. Чистилищем. На журнальном столике стояла большая хрустальная пепельница. В ней дотлевала сигарета. Маринка подошла ближе. Без фильтра. Сигарету прикурили, положили в пепельницу, и она тлела, наполняя комнату душным омерзительным запахом. Рядом с пепельницей квадратная красная пачка из дешевого картона. По красному полю безвкусно-убогие, отвратительные своей претензией на эстетство, буквы: «Прима». Те самые сигареты. Маринка выпрямилась. Похоже, она сходит с ума. Этого не могло быть. Просто не могло быть. Ее отец не знал, не мог знать, где она. За восемь лет Маринка не написала ему ни одного письма. В кухне заскрипел стул. Он был там, хотелось ей этого или нет. Непонятно как, но ему стало известно, где она. Он вернулся, и ад вернулся вместе с ним. Маринка подняла нож на уровень груди и сказала, стараясь, чтобы голос ее звучал сильно и ровно:

— Уходи! Снова скрип стула. Так скрипят края сломанной человеческой кости, когда их трут друг о друга. Она-то это знает. Помнит. Крадущиеся шаги в коридоре. От кухни до комнаты ровно восемнадцать шагов.

— Оставь меня в покое! Уходи! Маринка вдруг с безнадежной обреченностью поняла: если он сразу не пройдет к двери и не уберется вон, ей придется его убить. Иначе просто не получится. Она не может снова впустить его в свою жизнь. Что угодно, но только не это. Если он не уйдет… Если он хотя бы заглянет в комнату… Шаги все ближе и ближе…

— Я прошу тебя, уходи! — помимо желания в ее голосе прорезались умоляющие нотки. — Оставь меня в покое! Он уже был за дверью. Тень его легла на порог. Еще шаг и… Маринка растерянно опустила нож. Миша стоял, засунув руки в карманы пальто, и пристально смотрел на нее.

— Это ты? — спросила Маринка растерянно. — А где?..

— Кто? — холодно поинтересовался он. — Кого ты ждала?

— Я… никого… — Маринка перевела взгляд на истлевшую окончательно сигарету, на открытую пачку «Примы». — А чьи это сигареты?

— Хороший вопрос. Я тоже хотел бы знать, чьи это сигареты? Кто здесь был? — Он улыбнулся жестко и безжизненно. — Я вообще хотел бы понять наконец, что происходит в моем доме? И чем скорее, тем лучше.

— Ты имеешь в виду эти сигареты?

— Да, черт возьми! Их тоже! Но не только.

— А… что еще?

— А ты, конечно, не догадываешься? — саркастически спросил он.

— Нет.

— Брось нож. — Вид у Миши был жуткий. Напряженный, страшный. Маринка послушно разжала пальцы, и нож с глухим стуком упал на ковер. Миша быстро подошел к ней, наклонился, поднял нож с пола. Посмотрел на отливающее ртутным серебром лезвие, затем взглянул на Маринку. — Зачем тебе понадобилось вооружаться?

— Я подумала, если придется защищаться…

— От кого? — вдруг заорал он. — От кого защищаться? Здесь стальная дверь, три сейфовых замка! Их невозможно открыть, не имея ключей! От кого здесь, — Миша обвел рукой вокруг себя, — защищаться, скажи мне? Маринка смотрела на него со страхом. Ее трясло. Она вдруг разглядела в нем знакомые черты. Черты детства. «Снимай это!!! Немедленно снимай!!!»

— Я только… — прошептала она.

— Что ты «только»? У тебя «крышу сорвало»! Ты это понимаешь или нет? Защищаться! А может, нож тебе понадобился вовсе не затем, чтобы защищаться? Маринка отступила, смятение на ее лице сменилось откровенной паникой.

— Я не понимаю…

— Ах, ты не понимаешь? Ты не понимаешь? Так я тебе сейчас объясню! — Миша схватил ее за запястье, сжал так, что кисть мгновенно онемела. Даже пальцы перестали шевелиться. — Пошли, я сейчас все тебе объясню! — Он потащил Маринку за собой в коридор, мимо ванной и туалета, к кухне. — Смотри! Вот что я имею в виду! — Миша ткнул пальцем, но Маринка и сама уже увидела. Все вокруг — стены, пол, мебель — в зловещих бурых потеках. По кухне разбросаны изрезанные куски мяса. Кровавые дорожки, словно неведомые змеи, сползали по белым деревянным панелям вниз, до пластиковых плинтусов, собираясь кое-где в небольшие лужицы. А на противоположной стене — Маринка сразу уперлась в нее взглядом — плясала небрежная корявая цифра: 4.


— Теперь понимаешь? — продолжал орать Миша, тыча ножом в сторону стены. — Вот об этом я говорю! Об этой дерьмовой цифре и об этом дерьмовом мясе! Посмотри, — он ткнул нож едва ли не Маринке в лицо, — лезвие в крови по самую рукоять! Этим ножом резали мясо! То самое мясо, мать его, которое валяется сейчас во всех углах! Маринка медленно повернула голову и посмотрела на его перекошенное яростью лицо.

— Он хочет свести меня с ума, — тихо сказала она. Настолько тихо, что не расслышала даже сама себя. Зато Миша расслышал очень хорошо.

— Он? Кто это он? Опять всемогущий Боря? Перестань морочить мне голову! Никакого Бори не существует!

— Прекрати на меня кричать, — вдруг четко и очень спокойно произнесла Маринка, глядя в пол.

— Что? — Миша даже задохнулся от возмущения. — Это ты мне говоришь?

— Тебе, — ответила ровно она. — Не смей повышать на меня голос.

— Вот это да! — праведному возмущению Миши не было предела. — Вот это я понимаю! Нормально! Я возвращаюсь домой и что же вижу? Моя квартира залита кровью от пола до потолка, в пепельнице догорает чей-то окурок, но вместо «извини» мне говорят «не ори»! Не произнося ни слова, Маринка повернулась и пошла в спальню. Достав чистое белье, она переоделась, натянула джинсы и джемпер, вытащила из-под кровати объемистый баул и начала собираться. Абсолютно молча Маринка извлекала из недр шкафа свои вещи и запихивала в сумку.

— Ты куда это? — Миша появился на пороге спальни. Маринка, не обращая внимания на его присутствие, продолжала набивать сумку вещами. — Я с тобой разговариваю. — Никакой реакции. — Ты никуда не уйдешь, пока я не получу ответов на все вопросы. Маринка застегнула «молнию» на сумке, не без труда взвалила баул на плечо и пошла к двери. Скомандовала на ходу, негромко, но решительно:

— С дороги. Миша криво ухмыльнулся:

— Поставь сумку и сядь. Сначала ты мне скажешь, кто здесь был, чьи сигареты лежат на столике в гостиной и куда подевался твой телохранитель? Маринка продолжала идти к двери с таким видом, будто Миша был сделан из воздуха и она могла запросто пройти сквозь него. С прежней недоброй ухмылкой на губах он подождал, пока Маринка окажется на расстоянии вытянутой руки, и ленивым движением, почти не размахиваясь, закатил ей звонкую пощечину. Маринку отшвырнуло к стене. Баул сполз с ее плеча. На уголке губы выступила алая капелька крови. Кончиками пальцев она растерла кровь по подбородку.

— Так понятнее? — спросил Миша. — Попробуешь еще раз демонстрировать характер — прибью, как муху. Ты с кем, думаешь, дело имеешь, тварь психованная? Маринка подняла баул. Двигалась она со спокойствием и обстоятельностью хорошо отлаженного механизма. На лице ее не осталось и следа от недавнего страха. Придерживая сумку одной рукой, Маринка вновь шагнула к двери. В этом движении вдруг мелькнуло нечто такое, что по спине у Миши поползли неприятные мурашки. Однако он ничем не выказал своего страха. Наоборот, ухмыльнулся еще шире и, поигрывая ножом, сказал негромко:

— Не нарывайся. Если не хочешь, чтобы я еще раз тебя ударил, поставь сумку на пол и отойди к кровати. Или, может быть, тебе нравится, когда делают больно? Маринка подошла ближе и, почти не сбавляя шага, точно и очень сильно ударила его кулаком свободной руки в пах. Миша с шумом выдохнул. Глаза его полезли из орбит, колени подогнулись. Нож вывалился из разжавшихся пальцев. Миша опустился на корточки, зажимая промежность обеими руками. Маринка остановилась и футбольно ударила его ногой в лицо. Миша охнул. Из носа у него, заливая губы и подбородок, хлынула кровь. Он упал, грохнувшись затылком о буковый наборный паркет. Маринка наклонилась, подобрала нож и сунула его в сумку. Опустилась на одно колено, схватила хлюпающего разбитым носом Мишу за волосы, приподняла, прошептала очень спокойно и очень страшно:

— Запомни хорошенько, ублюдок. Никто — слышишь, никто! — не имеет права прикасаться ко мне, если я этого не хочу. Ты понял? — Ошалевший от боли Миша только послушно тряхнул головой. — Вот так. — Маринка разжала пальцы, и он снова стукнулся затылком. — Попробуешь подойти ко мне еще раз — шею сверну. — Она поднялась и пошла через гостиную в коридор. На пороге Маринка остановилась, повернулась и поинтересовалась спокойно: — Кстати, дорогой, где ты сегодня ночевал?

— Я… В гостях, — промычал Миша невнятно.

— Теперь принято выгонять гостей в пять утра? Не дожидаясь ответа, Маринка вышла в коридор, сняла с вешалки пальто, надела сапоги. Отперев хваленые сейфовые замки, она вышла на лестничную площадку, прикрыла за собой дверь и нажала кнопку вызова лифта.

* * *

— Никаких следов крови ни в салоне, ни в багажнике не обнаружено, — негромко докладывал эксперт. — На сиденьях присутствуют микрочастицы одежды, но это вам вряд ли поможет. Мы, конечно, могли бы провести лабораторное исследование частиц и сделать сравнительный анализ. Допускаю даже, что частицы эти с вещей одной из жертв, но, — эксперт вздохнул, — вам не удастся построить обвинение, опираясь только на косвенные улики. Опять же, исследование и анализ займут не меньше двух суток. Волин уже понял, что проиграл. Задержанного придется выпускать. Нет даже формального повода для дальнейшего содержания телохранителя под стражей. Ни малейшей зацепки.

— Я понял, — сказал он. — Спасибо за помощь.

— Не за что, — ответил эксперт. — Как быть с анализом частиц? Вы выпишете постановление о назначении экспертизы или…

— Конечно, — кивнул Волин. Он понимал: даже если удастся доказать, что жертвы садились в машину, что дальше? Телохранитель тут же заявит, что «левачит» в свободное от охранной деятельности время. Подвозит и женщин, а как же? Ему не все равно? Лишь бы платили. Может, и этих девушек подвозил. Что тогда вменить ему в вину? Нарушение налогового кодекса и закона об индивидуально-трудовой деятельности? То-то он повеселится. На косвенных доказательствах дела не «сошьешь». Опять же, кто и когда назначал экспертизу? На каком основании? Где постановление? Телохранитель был прав. Любой мало-мальски грамотный адвокат тут же докажет, что в ходе расследования были допущены грубейшие нарушения уголовно-процессуальных норм, положения о назначении судебных экспертиз и — до кучи, чего уж там — злоупотребление служебным положением. При соответственной поддержке сверху подсудимого освободят из-под стражи через пять минут после начала судебного заседания. Нет, на этом его не поймаешь. Тут нужны доказательства покрепче микрочастиц. И все же соответствующее постановление Волин выписал. Если им удастся получить веские доказательства причастности телохранителя к убийствам трех девушек, «четверку» все равно будут досматривать. Тогда заключение экспертов может послужить неплохим подспорьем. Эксперты забрались в свой «РАФ» и уехали, а Волин направился в дежурную часть. Телохранитель уже сидел на деревянной лавочке, закинув ногу на ногу, с крайне независимым видом. Покачивал мыском туфли и болтал с дежурным за конторкой. При появлении Волина он радушно улыбнулся и громогласно объявил:

— О, вот и товарищ следователь пожаловали. Доброе утро. Как спалось? Ах, да. Вы же всю ночь глаз не сомкнули. Все корпели над обвинительным заключением. Надеюсь, оно удалось? Волин остановился за низкой оградкой.

— Не совсем, к сожалению. Приношу вам официальные извинения за необоснованное задержание. Вы свободны. Жалобу можете направить в райпрокуратуру, на имя главного прокурора. Всего доброго.

— Райпрокуратура, — повторил телохранитель, поднимаясь и застегивая куртку. — Почти как просто рай. Небожители. — Он поплотнее замотал шею шарфом. — Вообще-то, я уже думал никакой жалобы не направлять, но раз вы сами настаиваете… — Телохранитель посмотрел на дежурного, затем перевел взгляд на Волина. — Это ведь вы ведете дело о маньяке? Не так ли?

— Откуда вам это известно? — быстро спросил тот.

— Мне много чего известно, — хмыкнул телохранитель. — Давайте выйдем на улицу, перекурим. Волин пожал плечами. Что он потеряет, поговорив с этим парнем? Ровным счетом ничего. Зато найти может очень и очень многое. Все зависит от того, как пойдет разговор.

— Пойдемте. Они вышли на улицу, остановились рядом с «четверкой». Телохранитель через стекло осмотрел салон, усмехнулся.

— Что вы искали у меня в машине?

— С чего вы взяли, будто мы что-то искали?

— Бросьте, Волин. Я же бывший мент. Неужели вы всерьез думали, что ваши люди сумеют перетрясти мой рыдван и я этого не замечу? Что вы искали? Следы крови? Нож? Лоскутья одежды? Женские волосы? Волин смотрел на телохранителя и молчал. То, что этот парень знал, с кем имеет дело, и ничем не выдал этого на протяжении ночи, явилось для него, Волина, полной неожиданностью. Откуда он знал фамилию, понятно. От тех же сыскарей с Петровки. О машине либо догадался, либо у него действительно имелся в загашнике ловкий фокус. Волоски между сиденьями и прочая ерунда. Это значения не имело. Но вот то, что он пошел на разговор…

— Вы думаете, что этих девушек убил я? — продолжал телохранитель.

— Ну зачем же так сразу?

— Думаете, думаете. Не тратьте понапрасну время. Я их не убивал.

— У вас есть алиби?

— На какой день? На вчерашний — нет.

— Вечер понедельника.

— На какой час?

— С десяти до двенадцати вечера.

— Понедельник, с десяти до двенадцати вечера… — Телохранитель прищурился. — Где же я был-то? Ах, да. В понедельник я весь вечер просидел в гостях у одного из бывших коллег.

— Он может это подтвердить?

— Надеюсь. Мы не слишком много выпили. Телохранитель продиктовал телефон и фамилию приятеля. Волин записал в ежедневник.

— Что искали ваши друзья в квартире погибшей алкоголички Веры и ее сожителя? — поинтересовался он.

— А, — он безнадежно махнул рукой. — Ничего не искали. Хотели задать ей пару вопросов. Но опоздали.

— Относительно чего? Телохранитель задумчиво пожевал губами.

— Мне кажется, справедливости ради, вопросы должны быть обоюдными. И вообще, вы передо мной в долгу.

— Это еще почему?

— Ничего себе! Ни за что ни про что продержали всю ночь в клетке, в компании каких-то дегенератов, и еще спрашиваете?

— Но существует такое понятие, как тайна следствия. Я не могу отвечать на ваши вопросы.

— Да? Ну как знаете. В таком случае, и я не могу отвечать на ваши. — Телохранитель обошел машину, забрался за руль, опустил стекло. — Вас подвезти? Волин покачал головой:

— Я на служебной.

— Тогда всего хорошего.

— И вам всего доброго. «Четверка», презрительно фыркнув бензиновым выхлопом, покатилась по узенькой улочке. Волин несколько секунд смотрел ей вслед. Странная складывалась ситуация. В принципе он был заинтересован в сотрудничестве. Телохранитель что-то знал. Обмен информацией мог оказаться полезен, но Волин сначала должен был проверить алиби этого человека. Почему-то же телефонная незнакомка назвала именно телохранителя Борей. Какие-то причины должны быть. Подобными обвинениями просто так не бросаются. Волин посмотрел на часы. Начало девятого. Он прошел к микроавтобусу, забрался на переднее сиденье. Шофер сопел сладко, привалившись головой к стеклу. Волин намеренно сильно хлопнул дверцей. Шофер мгновенно выпрямился, залупал глазами.

— Поехали, — сказал Волин и вздохнул.

* * *

«Четверка» свернула с проспекта во двор. Телохранитель поспешно выбрался из салона и побежал к нужному подъезду. Хорошо еще, что жильцы не успели обзавестись домофоном. Никого он еще не спасал, но хлопот… Он вбежал в подъезд, помчался вверх по лестнице. Несколькими секундами позже телохранитель уже стоял перед дверью и давил на звонок.

— Кто? — донесся из динамика гундосый голос Миши. Телохранитель поднял голову, давая возможность миниатюрной телекамере запечатлеть свое лицо.

— А, это ты… — Щелкнули замки. Миша, прижимая к переносице мокрый платок, шагнул в сторону, пропуская телохранителя в квартиру. — Заходи.

— Где она? — спросил тот.

— Кто?

— Марина.

— Хрен ее знает. Посмотри, что эта полоумная дура сделала с моим лицом. Миша повернулся к свету, убрал от лица мокрый платок. Переносица его превратилась в плоскую лепешку, глаза заплыли. Вокруг них наливались благородной чернотой внушительные синяки.

— Солидно, — оценил «моральный и материальный ущерб» телохранитель. — Чем это она тебя? Кастетом, что ли?

— Ногой врезала, стерва, — буркнул Миша, снова пряча разбитое лицо под платком.

— За что?

— Да так, поскандалили малость.

— По причине?

— Ты в кухню загляни. Телохранитель прошел в кухню, остановился на пороге, присвистнул.

— Это серьезно. И куда она пошла?

— Черт ее знает. — Миша поморщился от боли. — Я даже ничего сделать не успел. Собрала вещи, хлопнула дверью, и все. Сказала, если я еще раз к ней подойду, она меня убьет.

— Ты ее ударил? — Телохранитель посмотрел на Мишу в упор.

— Что?

— Я спросил, ты ее ударил?

— Слушай, не лезь не в свое дело. Я твой начальник и не обязан перед тобой отчитываться. К тому же это наши проблемы.

— Ты ударил ее? Миша смутился и, старательно скрывая свое смущение, принялся промокать платком все еще слегка кровоточащий нос.

— Ну, переборщил немного. Но ты меня-то тоже пойми, я возвращаюсь от знакомого, вхожу в квартиру, в пепельнице дымится сигарета. «Прима», представляешь? В кухне все кровищей забрызгано, и Маринка с тесаком посреди комнаты. Нож весь в крови, у нее глаза квадратные, несет что-то… Я думал, она меня хочет порезать. Струхнул маленько, вот и сорвался. Дал пощечину. Тоже мне цаца, уже и по щеке шлепнуть нельзя. Телохранитель поджал губы, произнес медленно, с расстановкой:

— А ты помнишь, как в позапрошлом году пошел слушок, что кто-то тебя «заказал»? Помнишь?

— Ну и что? — проворчал Миша. — Это же совсем другое дело.

— Ты прав, это совсем другое дело, — прошипел вдруг охранник, меняясь в лице. — Ты помнишь, как звонил мне среди ночи, умолял привезти побольше людей и рыдал, когда я сказал тебе, что троих парней вполне достаточно? Помнишь, как ты собрал вокруг себя роту здоровенных «быков» с пушками и все равно боялся из дома даже нос высунуть? Помнишь? — С каждым сказанным словом голос телохранителя набирал силу, становился все громче и злее. — А помнишь, как ты орал, если кто-то обращался к тебе с вопросом? Как ты жрал водку литрами, сидя на этой самой кухне, чтобы заглушить страх, и вопил, что лично «завалишь» этого парня, если он хотя бы на километр подойдет к твоей квартире, а потом обмочился в штаны, когда один из моих ребят слишком сильно хлопнул дверью? Ты это помнишь?

— Меня «заказали» профи, — тоже повысил голос Миша и старательно захлюпал носом. — А тут какой-то мозгляк…

— Не было никакого «профи»! Никто тебя не «заказывал»! Это ты тоже помнишь, надеюсь! А «мозгляк», охотящийся за твоей подругой, уже отрезал головы троим женщинам, убил квартирную хозяйку и ее кавалера. А сегодня ночью он перерезал горло здоровому бугаю в «777» и едва не добрался до Марины! Если бы ты видел, в каком она была состоянии, когда я привез ее домой, то не посмел бы ее и пальцем тронуть! Мишка помолчал, утирая кровь, пробормотал угрюмо:

— Я же не знал. Телохранитель прошелся по комнате, присел в могучее кресло, посмотрел на стоящего у дверей Мишу:

— Тебе хоть известно, куда она могла пойти?

— Понятия не имею. Просто хлопнула дверью, и все.

— Подруги какие-нибудь у нее есть? Знакомые, у которых она может переночевать?

— У нее сегодня рабочий день. То есть ночь. Она две через две работает.

— Это я знаю. — Телохранитель выглядел хмурым, как грозовая туча. — Только боюсь, что «Боря» доберется до нее раньше, чем она — до работы.

— Вас послушать, так этот Боря прямо гений злодейства. Откуда ему знать, куда она пошла? Даже я этого не знаю.

— Поверь, «Боря» знает о ней гораздо больше нас. И куда она пошла, ему тоже известно, уверяю тебя.

— Ты-то откуда знаешь, что ему известно?

— Чувствую. Я всегда чувствую.

* * *

Боря, прямо в куртке и кроссовках, плюхнулся на скрипучий ветхий диванчик, с наслаждением вытянул руки вдоль тела. Он слышал, как ходит по квартире Володя. Слоняется от нечего делать из кухни в комнату и обратно. Вот подошел к дивану, остановился, посмотрел на лежащего Борю. Нервно поинтересовался:

— Ты уверен, что она придет?

— Уверен, — ответил Боря равнодушно.

— Ты попадешься, — вдруг сказал Володя, развернулся и снова пошел в кухню. — Там слишком много народу.

— Не каркай. Вчера не попался и сегодня не попадусь. Ты ведь все хорошо продумал. Или нет? Боря даже головы не поднял, просто чуть заметно повысил голос, придал ему угрожающие интонации. Володя вернулся, снова подошел к дивану.

— Я-то хорошо все продумал. А вот ты подведешь нас под монастырь. Что ты все время лезешь на рожон? Зачем ты убил этого охранника вчера?

— Он мне мешал.

— Теперь там постоянно будет крутиться милиция.

— Ну и что?

— Ты сорвешь нам весь план. В конце концов, это не только твое дело, но и мое. Эта шлюха мешает мне не меньше, чем тебе.

— Тебе, — брезгливо протянул Боря. — Ты — никто. Урод. Если бы не я, до сих пор бы сопли по роже размазывал. Ты ничего не можешь. Сколько там времени? Володя послушно метнулся в кухню, посмотрел на часы-ходики, так же трусцой вернулся обратно.

— Десять минут девятого. Тебе не пора?

— Успею. Боря еще немного полежал с закрытыми глазами. Ему действительно было пора, но он не спешил, чтобы этот мозгляк, Володя, понял, кто тут старший. Временами он становился слишком уж самостоятельным. Борю это раздражало. Посчитав, что в достаточной степени проявил твердость характера, Боря открыл глаза и сел. Володя стоял рядом и выжидательно смотрел на него.

— Где моя сумка?

— Вот, — Володя указал на лежащую у дивана сумку.

— Червяк, — раздраженно сказал Боря. — Ты — червяк, Вовчик. Первый раз он назвал своего сожителя по имени. Володя вздрогнул и посмотрел на него, пытаясь понять, что скрывается за этим обращением. Боря равнодушно зевнул, наклонился, подхватил сумку, похлопал по карманам, пробормотал:

— Куда я ключи задевал? А, вот они. Достал связку — на тонкий кожаный ремешок были нанизаны ключи самого разного профиля и размера. Небольшой английский — от первой квартиры, которую снимала эта шлюха, четыре внушительных, сейфовых, — три от квартиры педика Миши и один от этой, среднего размера — от машины… Боря встал, потянулся, привычно забросил сумку на плечо и вдруг подмигнул Володе.

— Сколько осталось? Всего-то навсего четыре. Четыре поганые сучки. Было бы о чем говорить. Какие-то ср…е три дня, и все. — Володя улыбнулся, Боря улыбнулся тоже. Впрочем, улыбка тут же сползла с его губ. — Я пошел, — сказал он. — Через сорок пять минут эта шлюха будет у банка. А ты никуда не выходи. Будь здесь.

— Хорошо, — пробормотал Володя.

* * *

Наум Яковлевич Чигаев, психиатр, дожидался Волина в дежурной части. Саша и Лева стояли по другую сторону окошка и разговаривали негромко, обсуждая вчерашний обыск в квартире Баева. Судя по всему, к единому мнению относительно наиболее вероятной кандидатуры убийцы они так и не пришли. Лева настаивал на версии «сотрудник „777“», Саша же утверждал, что наиболее вероятный кандидат — Баев. Чигаев с серьезным видом слушал доводы обеих сторон, вникая в ситуацию. Волин вошел в фойе, впустив волну холодного воздуха. Лева, Саша и Чигаев дружно повернули головы.

— Здравствуйте, — кивнул им Волин. — Пойдемте в кабинет. На ходу он взглянул на электронные часы, висящие над конторкой дежурного. Двадцать восемь минут девятого. Если бы не чертова пробка у Маяковской, удалось бы приехать минут на пятнадцать раньше. Волин терпеть не мог опаздывать. Войдя в кабинет, он сразу направился к столу. Чигаев и Лева устроились на стульях, Саша привычно взгромоздился на подоконник. Достав из шкафа посмертные фотографии трех убитых девушек, Волин протянул их психиатру.

— Меня очень интересует ваша оценка происходящего. Попробуйте дать психологический портрет этого человека. Не просто заключение относительно его психического состояния — оно уже не вызывает сомнений, — а полную, развернутую оценку. Насколько это возможно, конечно.

— Разумеется, — кивнул психиатр, рассматривая снимки. Тем временем Волин повернулся к оперативникам:

— Значит, так, парни. Нам удалось установить возможный признак, по которому психопат отбирает жертв. Голос. Низкий грудной голос. Контральто с легкой хрипотцой. Лева, пока мы побеседуем с Наумом Яковлевичем, ты свяжись с родителями Пашиной и с радиостанцией… как ее?… «103.3» и выясни, какие голоса были у Пашиной и Галло. Затем позвони в «777». Нас интересуют все девушки с контральто. Узнай, кто и в какую смену работает. И запроси межведомственную базу. У кого из пятерых наших подозреваемых есть дача или дом в деревне. Все. Можешь приступать. Телефон в соседнем кабинете.

— Хорошо, Аркадий Николаевич, — Лева вышел из комнаты.

— Теперь ты, Саша. Возьми список женщин Баева и обзвони всех. Проверь голос. Тех, у кого нужный нам голос, спроси: не звонили ли им в последнее время незнакомые мужчины. Может быть, ошибались номером или представлялись знакомыми Баева, а потом вовлекали в беседу с целью знакомства. Если такие случаи обнаружатся, записывай адрес и сразу сообщай мне. Нужно отправлять туда наших ребят из «вспомогательной группы». Все равно проверять алиби автовладельцев теперь уже незачем. Саша, ты меня слышишь? Казалось, до оперативника не сразу доходят слова Волина. Он витал где-то в собственных мыслях. Но после оклика вздрогнул:

— Что? А… Насчет обзвона… Да, я все понял. Сейчас займусь.

— Что с тобой, Саша? О чем ты думаешь?

— Извините, Аркадий Николаевич. Просто…

— Что?

— Да, в общем-то, ничего особенного, наверное, но… у одной девушки… Она есть в баевском списке… как раз такой голос. Низкий, грудной. Все, как вы говорили.

— Что это за девушка? — насторожился Волин.

— Наташа, подруга Ладожской.

— Подруга Ладожской? Где она работает? В «777»?

— Нет, в «Кредитном».

— Понятно, — Волин кивнул. Для него в этом сообщении действительно не было ничего особенного. Девушек с похожими голосами наберется наверняка никак не меньше десятка. Эта ничем не отличалась от остальных. — Надо ее проверить. Свяжись с ней, узнай насчет звонков. В случае чего, отправь кого-нибудь из ребят. Пусть присмотрят.

— Ладно. Саша устроился за столом, снял трубку телефона. Волин же повернулся к Чигаеву, придвинул стул.

— Ну как, Наум Яковлевич. Есть соображения?

— О «подделке» уже речь не идет. Убийца-маньяк. Мужчина в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет. — Чигаев, откинувшись на спинку, перебирал фотографии. — Либо единственный, либо младший ребенок в семье. В последнем случае, рано потерял обоих родителей и воспитывался под присмотром старшего ребенка, скорее всего сестры. В детстве он постоянно подвергался издевательствам и насмешкам. Подобные патологии чаще всего возникают еще в раннем детстве. Очевидно, не женат. В обычном общении может быть мягок и даже податлив — следствие приученности к постоянному давлению со стороны доминирующего лица, но это ощущение обманчиво. Время от времени он становится демонстративно властен и даже жесток. Любит риск. Возможно, убийца — брокер. Финансист. Что-нибудь, связанное с риском. Удачлив.

— Может быть, бандит?

— Нет. Для бандита он слишком неуравновешен. Это первое. Второе: будь убийца бандитом, у него не было бы нужды в этих убийствах. Он мог бы удовлетворять свои психопатологические потребности иными способами. Далее. Предпочитает все броское. Машина, обстановка в квартире, одежда.

— Свидетели говорят, что убийца был одет неприметно.

— Во время совершения преступления — очень может быть. В жизни же он одевается иначе.

— Скажите, а зачем ему звонить и рассказывать о совершенных преступлениях?

— Кто звонит? Чигаев заинтересованно посмотрел на Волина. Саша тоже обернулся.

— Сегодня ночью мне позвонила девушка, близко знавшая Ладожскую, и сказала, что этот человек звонит ей после каждого убийства и предупреждает о том, что убьет ее седьмой. Причем убийца сказал, что они знакомы.

— Он рассказывает этой девушке о совершенных преступлениях во всех подробностях?

— Насколько я понял, нет. Только об отрезанных головах.

— Хм, — Чигаев отложил снимки, скрестил руки на груди. — Ну что же, это только подтверждает мои предположения. Он покорно сносил издевки матери или старшей сестры. Именно тогда зародилась и начала развиваться его патология. Повзрослев, этот человек скорее всего попытался найти противовес собственной слабости. Патология требовала выхода, и он женился, но брак просуществовал недолго. Жена подала на развод из-за жестокого обращения. Возможно, после развода убийца прибегал к помощи продажных женщин. Он либо убивал их, либо калечил. В любом случае, это продолжалось недолго, поскольку не приносило ожидаемого облегчения, — психиатр поерзал, устраиваясь поудобнее. — Убийца начал подбирать жертвы, обладающие максимальным сходством с сестрой или матерью. Разъезды, поиски, знакомства требовали немалых сумм. Да и не все выбранные женщины шли на контакт. Полагая, что все дело в отсутствии средств, он начинает усиленно зарабатывать деньги. В силу своей внутренней жестокости и склонности к риску ему удается заработать большую сумму и в довольно короткие сроки. При этом убийца продолжает убивать, но ведет себя крайне осмотрительно и не оставляет следов. Вся его жизнь подчинена только одной цели — мести. Практически со стопроцентной уверенностью можно сказать, что личность-доминант уже умерла, иначе он попытался бы убить ее. Ввиду же отсутствия данной личности психопат ищет кого-то, способного заменить ее. Девушка, которая вам звонила, и есть такой лжедоминант. Очевидно, она обладает не только похожим голосом, но и ярко выраженным сходством с той самой личностью. Скорее всего убийца уже абсолютно соотносит эту девушку и доминанта. Маньяк мстит ей. Хочет, чтобы она пережила то же, что пришлось пережить ему.

— И все это вы узнали, рассматривая фотографии? — изумленно спросил Волин.

— Не все. Только отправные и ключевые точки. Построить же всю цепочку, с определенной долей вероятности, разумеется, не так уж сложно, — улыбнулся не без удовольствия Чигаев. — Скажем, неудачный брак встречается практически в ста случаях из ста. Психопат пытается обрести собственность, игрушку для удовлетворения своих патологических наклонностей. Вещь, с которой можно делать все, что вздумается. Проститутки в качестве жертв — тоже довольно стандартный ход. И, надо заметить, последовательный. Вспомните хотя бы Чикатило. Он так же выбирал в качестве жертв девушек и женщин, готовых пойти на половой контакт. Не всегда, конечно, но ведь у Чикатило и патология имела иную форму. Он был старше и воспитывался в иной среде.

— А рисковость? Жестокость? Бизнес? — поинтересовался Волин.

— Поиски порождают нехватку средств. Но убийца не работал, иначе его слишком частое отсутствие заметили бы и рано или поздно сопоставили бы с датами убийств. Но он не берет у жертв даже денег. Если бы оставлял только ценные вещи, это можно было бы объяснить осторожностью, но деньги… И посмотрите на убитых девушек. Во всяком случае, Ладожская и третья… Галло вряд ли приняли бы ухаживания рядового инженера. Посмотрите, как он совершил третье убийство. Налицо явный вызов, риск на грани фола и в то же время точный расчет. У него острый аналитический ум.

— Может быть, в таком случае, вы знаете, почему он выбрал именно этих девушек? Ведь контральто — не так уж и мало.

— Конечно, — согласился Чигаев. — Я полагаю, что убийца «собирает» нужный образ. Понимаете? Один признак обязателен у всех — голос. Но помимо голоса каждая из убитых девушек обладает еще каким-то внешним признаком личности-доминанта. У одной — ноги, у второй — грудь. У третьей — руки, цвет волос, форма лица и так далее. Хотя это — не более чем предположение.

— А места убийств? — спросил Саша. — По какому признаку он выбирает место? Чигаев повернулся к оперативнику, посмотрел на него, пожал плечами:

— Юноша, я все-таки психиатр, а не волшебник, ясновидящий или господь бог. На ваш вопрос могу ответить лишь одно: не имею понятия. Но подумаю, подумаю. — Психиатр снова взглянул на Волина: — И кстати, могу сказать вам с достаточной долей уверенности: он не остановится даже после того, как расправится с лже-доминантом. Убийство уже стало его вторым «я». Это засасывает хуже наркотика. Правда, маньяк изменит «почерк». Он найдет иную систему отбора жертв. Будет убивать уже не ради мести, а ради чистого психического допинга. Кстати, вполне возможно, что он и раньше менял «почерк». Не для того, чтобы запутать следствие, а пытаясь получить наибольшее моральное удовлетворение от процесса казни.

— М-да, хорошая перспективка. Значит, нам придется начинать все заново, — пробормотал Волин.

— Не обязательно вам. Между циклами убийств должно пройти какое-то время, прежде чем этот человек осознает, что необходимость убийства сохранилась и продолжает развиваться в нем. Но до этого он будет испытывать определенный психологический комфорт.

— И каков может быть этот отрезок времени?

— Месяц, полгода, год, два, три. Сколько угодно. Все будет зависеть от внешних факторов.

— Понятно. «Седьмая жертва» сказала мне, что убийц двое.

— Сомневаюсь, — покачал головой Чигаев. — Это практически невозможно. Два человека с абсолютно одинаковым психическим отклонением, да еще и выполняющие одну задачу… Нет. Она что-то путает.

— Я тоже так думаю. — Волин вздохнул. — Звонившая девушка назвала мне имя убийцы — Боря. Оно даже совпадает с именем одного из подозреваемых — Бориса Газеева. Но описанный вами человек не имеет с ним ничего общего. А брат Бори Газеева — Михаил — вовсе не самый младший ребенок в семье. — Телефонная трубка глухо стукнулась о стол. Волин посмотрел на побледневшего вдруг Сашу. На лице оперативника застыло мертвое выражение осознания смерти. — Да что с тобой сегодня, Саша? Оперативник медленно поднялся:

— Боря? Вы сказали, его зовут Боря? Волин пожал плечами:

— Во всяком случае, так утверждает звонившая мне девушка. А что? Саша опрометью бросился к выходу. Чигаев, проследив за ним взглядом, спросил озадаченно:

— Что это с ним?

* * *

Сегодня предстояло много работать. Все уже почти закончилось, и от одной этой мысли Боря чувствовал небывалый подъем. Он ни на секунду не усомнился в том, что дело завершится именно так, как запланировано. И все же старался соблюдать максимальную осторожность. Как и напутствовал сожитель. Самое смешное, что в какой бы момент ни закончилась эта история, финал не менялся ни на йоту. В любом варианте Боря добивался своего. Однако ему хотелось довести этот элегантный, чертовски красивый и изящный план до самого конца. Не от необходимости, а просто ради удовольствия. Ему нравилось убивать шлюх. От чужой смерти Боря получал наслаждение не только моральное, но и физическое. Чувство, близкое к оргазму, только гораздо насыщеннее, острее и сильнее. Эту серую «копейку» он присмотрел давно, еще когда выбирал девиц. Машина была идеальной. Есть «колымаги» и «развалюхи», «рыдваны» и «тачки». Эта умудрялась сочетать в себе все насмешки и презрение, вложенное в смачные жаргонные словечки. Она выглядела настолько похабно, что на нее было больно смотреть. Хотелось отвернуться, если уж нельзя пристрелить ее сразу и окончательно. По воскресеньям машина всегда стояла в углу зачуханного грязноватого двора, загнанная за солдатскую шеренгу «ракушек», впритык к помойке. Соседи должным образом оценили ее внешний вид и отвели самое подходящее место. Хозяин «копейки» — узколицый, бледный, похожий на ожившую поганку дохляк, очевидно, стыдясь этого уродца цвета «плохо отстиранной белой ночи», все выходные сидел дома. Поэтому-то Боря и не боялся, что машины хватятся. Вскрыть дверцу и запустить движок оказалось плевым делом. Никаких тебе сигнализаций и прочих премудростей. Узколицый хозяин здраво рассудил, что его шикарный «Кадиллак» никому не нужен и задаром. Боря выехал со двора. Времени у него оставалось впритык. С другой стороны, не придется слишком долго «светиться» у банка. Все должно выглядеть максимально естественно. Омерзительно-серая «копейка» влилась в поток машин. Никому и в голову не придет разглядывать водителя. Перед тем как забраться за руль, Боря натянул старенький потертый плащ и замызганный берет. Вкупе с очками наряд его вызывал примерно те же чувства, что и автомобиль. Сумка лежала на заднем сиденье. Остановившись на светофоре, Боря повернулся и расстегнул «молнию», запустив руку внутрь. Перчатки мешали чувствовать. Вот под руку ему попался свернутый полиэтиленовый лист, тряпка. Наконец он нащупал то, что нужно. Рукоять ножа. Достав «орудие казни», Боря спрятал его под сиденье. Единственное, о чем он жалел, так это о том, что эту суку ему придется убить быстро. А Боря так хотел насладиться ее смертью. Эта Наташа была слишком красива и слишком женственна. Таким везет всю их ср…ю жизнь. К тому же она здорово походила на ту, к которой Боря испытывал настоящую ненависть. Серые «Жигули» двигались к банку «Кредитный».

* * *

Саша вылетел из кабинета и побежал по коридору к выходу. Кто-то шел ему навстречу. Оперативник оттолкнул человека, врезался в дверь плечом, распахнув ее настежь. Волин крикнул ему вслед:

— Саша, ты куда? Что случилось? На объяснения времени не было. Саша взглянул на часы. Без двенадцати девять. Скатился по ступенькам во двор. Здесь стояло несколько машин, принадлежащих сотрудникам прокуратуры. Но в них, конечно, нет ключей, а на то, чтобы запустить движок «напрямую», уйдет несколько минут драгоценного времени. Эх, не мог Волин сказать, что убийцу зовут Боря? «Какой-то Боря», — прозвучал у него в голове голос Наташи. «Какой-то Боря». «Какой-то Боря». Водитель дежурного «РАФа» сидел за рулем, почитывая книжку. Дверца машины была открыта, двигатель работал. «Какой-то Боря». Саша подбежал к микроавтобусу. Водитель косо глянул на него, стал опускать книгу, явно намереваясь спросить, что случилось. Оперативник не стал пускаться в объяснения. Просто коротко и резко ударил его в шею. Не слишком сильно, чтобы не убить и не покалечить, но вполне достаточно, чтобы вывести из строя минут на десять. Водитель обмяк, опрокинулся на соседнее сиденье. Саша ухватил его за шиворот, рывком вытащил из салона и уложил на припорошенный сухим снегом асфальт. Сам забрался на водительское место и ударил по газам, одновременно выворачивая «баранку». Микроавтобус, фыркнув, развернулся почти на месте и, повинуясь сидящему за рулем человеку, рванул вперед, рыча захлебывающимся от ярости двигателем. Распахнулась дверь прокуратуры. Волин выбежал на крыльцо. За ним показались Чигаев и Лева. Микроавтобус, истошным ревом оглашая окрестности, уже вырвался из капкана двора и, визжа колодками, свернул на кольцо. Наглый маневр прошел под клаксоновое «браво».

— Черт! Волин в сердцах плюнул под ноги и коротко, но увесисто выматерился. Чигаев хмыкнул. Лева поморщился. Он терпеть не мог мата.

— Угон служебного автотранспорта, — прокомментировал мрачно Волин и выматерился еще раз.

— Может, обойдется? — спросил Лева. — Вы же знаете Сашку. Наверное, стряслось что-то серьезное.

— Да. Я знаю Сашку, — прежним могильным тоном ответил Волин. — Я-то его знаю. Но вот наш «Главный» о нем понятия не имеет. К сожалению.

— Саша сможет объяснить свой поступок, я уверен, — продолжал настаивать Лева.

— Да смочь-то он сможет. Насчет этого я не беспокоюсь. Но захотят ли слушать его объяснения?

* * *

Наташа остановилась у самой кромки тротуара и оглянулась. Здание банка с золотой надписью «Кредитный» и роскошной красно-золотой эмблемой на фронтоне маячило метрах в ста. Мимо проходили сотрудники. Спешили на работу. Кто-то здоровался, кто-то интересовался, как дела, и Наташа честно отвечала, что замечательно. Кто-то просто немо кивал, проходя мимо. Наташа вспомнила о словах Саши по поводу сегодняшней «росписи». Забавный парень. Она снова увидела его стоящим посреди прихожей, в пальто, кашне и носках. Усмехнулась. Бывает же так. Этот компанейский опер понравился ей сразу, как только она его увидела. Только виду не подала. Странная штука жизнь. Кто бы мог подумать, что они встретят друг друга благодаря такому мрачному поводу, смерти Аллы, царствие ей небесное. При мысли об Алле у Наташи вдруг испортилось настроение и отчего-то защемило под сердцем. Алка, безумно одинокая, страдающая дефицитом общения в этом… гм… банке, где многие посматривали на нее искоса и здоровались сквозь зубы. Почему? За что? Наташа никогда этого не понимала. Может быть, из-за странной Алкиной молчаливости, за которой скрывались расчетливость и ум? Но чем эти качества плохи? Странно, подумала Наташа, почему я вспомнила об Алле? В такой день? Нехорошие мысли. Не надо бы об этом. Сегодня ей стоит быть счастливой и беззаботной. Хотя возможно ли это, работая в банке? Не «Скорая помощь» все-таки. Из-за поворота показалась серая «копейка». Наташе довелось повидать много машин, но эта выглядела как-то на редкость уродливо. Гротескный персонаж разношерстного автомира. «Копейка» притормозила у обочины рядом с Наташей. Неужели это и есть Боря? О, Господи, лучше бы никакой посылки не было. Вчера Наташа не стала говорить Саше о том, что посылка была от ее странного «любовника». Владимира Баева. В свое время тот сделал не одну фотографию Наташи, и ей вовсе не улыбалось, чтобы эти снимки попали в руки кого бы то ни было. И в руки Саши особенно. Учитывая же, что милиция почему-то заинтересовалась Владимиром, последний исход казался наиболее вероятным. В принципе Наташе было наплевать на то, что ее обнаженное тело увидит десяток «сурово-героических» мужчин в «мышиной» форме, но ей не хотелось, чтобы это происходило при Саше. А ведь так оно и будет, можно не сомневаться. Потому-то она и согласилась на эту встречу. Теперь же пожалела. Надо было послать и Борю, и Баева, и эти снимки подальше. Пусть себе разглядывают, коли неймется. Саша понял бы все правильно. Сидящий за рулем «копейки» мужчина наклонился и, опустив стекло со стороны пассажира, спросил:

— Вы — Наташа? Прелестно. Я — Боря. — И, открыв дверцу, добавил: — Садитесь, пожалуйста. О, Боже. Только этого ей и не хватало. Наташа заколебалась. Ей не хотелось садиться в эту машину, липкую, тоскливую, грязную, как сама смерть. Вот, снова. Почему на ум все время приходит это дурацкое сравнение?

— К сожалению, у меня мало времени, — жалко улыбнувшись, предупредил Боря, поднимая стекло.

— Да-да, конечно. — Наташа наклонилась, потянула дверцу. Водитель наблюдал за ней с каким-то странным любопытством. Было в его глазах что-то такое, из-за чего Наташа снова замешкалась. — Я не могла видеть вас раньше?

— Нет, — покачал головой водитель и снова улыбнулся. — Я бы вас запомнил.

— У меня такое чувство, что мы уже встречались.

— Нет, — он снова покачал головой. — А вообще-то… Вы в институт стоматологии к Володе не ходили? Если ходили, то могли видеть меня там. Хотя и я бы обратил на вас внимание, точно. Даже не знаю. Наташа кивнула. Объяснение не то чтобы полностью удовлетворило ее, но с достаточной долей вероятности объяснило возникшее вдруг чувство «дежа вю». А к подобным неуклюжим комплиментам она привыкла и пропускала их мимо ушей. Девушка забралась на переднее сиденье.

— Прихлопните, пожалуйста, дверцу. В салоне холодно. Я печку включу. Наташа хлопнула дверцей. Под обивкой что-то лязгнуло. Нет, все же машина вызывала у нее отвращение и даже подспудный страх. Она повернулась к водителю и замерла. За ту секунду, пока Наташа занималась дверцей, с ним произошли странные изменения. Практически не различимые глазом, но все же вполне отчетливые, наделявшие зачуханного очкарика зловещими чертами. Он улыбался самыми уголками губ. В этой улыбке-усмешке слились воедино удовлетворение, жестокость и торжество. Наташе стало не по себе.

— Кажется, вы говорили о посылке, — напомнила она, зябко поводя плечами. — Я тороплюсь. У меня начинается рабочий день. Да и вы, кажется, спешите.

— Спешил, верно, — Боря оскалился, показав два ряда идеально белых, отличных зубов. — Теперь не спешу. И посылочка для тебя есть, это верно. Внезапно Наташа почувствовала, как у нее по спине, от шеи, между лопаток к пояснице, ползет отвратительный холодок.

— Я точно вас знаю, — прошептала она, щурясь. — Вы… Ее взгляд остановился на перчатках. Дорогих, хороших, кожаных. Разительно выпадающих из общего облика «несчастного Бори». Постепенно приходило узнавание. Наташа перестала замечать потертый плащ и идиотский берет, натянутый до самых ушей. Она вдруг увидела то, что скрывалось под внешней мишурой. Борю. А увидев, Наташа медленно завела руку за спину, пытаясь на ощупь открыть дверь и выпрыгнуть из машины.

— Вы… Это вы?

— Это я, — охотно подтвердил Боря.

— О, Боже… о, Боже… — прошептала Наташа враз побелевшими губами.

— Вы мне льстите. Но все равно спасибо, — заметил Боря и, посмотрев на заведенную за спину руку девушки, поинтересовался озабоченно: — Что это вы делаете? Наташа отыскала пальцами ручку, попыталась нажать на замок, но тот никак не хотел поддаваться.

— Не работает? — с деланным сочувствием спросил Боря. — Вот незадача-то. — Он наклонился ближе. Наташа замерла от ужаса. Убийца, почти касаясь ее лица, втянул носом легкий аромат духов, лизнул щеку. Его губы замерли в нескольких миллиметрах от ее уха. Девушка чувствовала горячее дыхание на коже. — Как ты думаешь, — прошептал он, — может быть, кто-то заклинил ее скрепкой? — Наташа не двигалась, боясь даже коснуться этого страшного человека. — Наверняка, — закончил Боря. — Что же нам теперь делать? Наташа осторожно попыталась нащупать ручку, опускающую стекло. Можно крикнуть, позвать на помощь. Вокруг много народу. В банке полным-полно охранников. Ее услышат.

— Упс, — Боря состроил скорбную мину. — Забыл предупредить, — он достал из кармана ручку от оконного подъемника и продемонстрировал ее Наташе. — Не машина, а настоящий хлам. Рассыпается по частям. Хорошо, что она не моя. Иначе я бы давно уже покончил жизнь самоубийством.

— Вы еще не опоздали, — пробормотала девушка, отчаянно борясь с охватывающей ее паникой. — Я охотно куплю эту машину и подарю вам.

— Спасибо. Но, к сожалению, ты уже ничего не купишь и ничего никому не сможешь подарить. Боря опустил руку под сиденье и достал нож. Широкий серебристый клинок ловил серый свет, льющийся в салон через лобовое стекло. Наташа в панике огляделась. Стекла «копейки» покрывала коричневая корочка дорожной грязи. Шансов на то, что кто-то увидит происходящее в салоне и вызовет милицию, было ничтожно мало. Девушка прижалась спиной к дверце. Если бы ей удалось выбраться из машины или хотя бы выбить стекло…

* * *

«РАФ» летел по центру, лавируя в потоке машин. Удерживая руль одной рукой, второй Саша достал пистолет и, положив его на сиденье, прижал ногой. Ему была нужна поддержка. Он не сомневался, что Боря попытается сбежать. Для перехвата, особенно в центре города, потребуется несколько нарядов ППС. Но как вызвать подмогу, если в машине нет рации, а на остановку и объяснения нет времени? Впереди желтым глазом маячил светофор. Вместо того чтобы нажать на тормоз, Саша ударил по газам и направил машину на встречную полосу. Взревел клаксоном «Икарус», поспешно сворачивая в сторону. Оперативник мельком взглянул в зеркальце бокового вида. Водитель нажал на тормоз, и автобус начало разворачивать поперек дороги. Хорошо, что на светофоре уже вспыхнул красный. Позади «Икаруса» не было машин. Тем не менее автобус, продолжая вращаться вокруг своей оси, зацепил темно-синий «Чеви-Вагон». От удара микроавтобус покатился назад и ткнулся в передок темно-зеленой «девятки». Скрежет и звон разбитого стекла. Саша плотнее стиснул зубы. До заветного бульвара оставалось совсем немного. Пара кварталов и поворот. «РАФ» проскочил боковой поток машин. Лишь счастливая случайность позволила микроавтобусу избежать столкновения с бежевым «Стейблом» и «Волгой», идущими слева, и «Москвичом», мчащимся справа. Саша молился о том, чтобы микроавтобус не попал в аварию и не встал. Остановка означала бы конец всего. Где-то позади взвыла сирена. На заднем стекле микроавтобуса промелькнули отблески «маячков». «РАФ» уже прорвался через перекресток и летел к следующему, на котором фыркали двигателями десятки машин, стоящие в четыре плотных ряда. Саша посмотрел в зеркальце. По пятам шли два приземистых «Форда». Из-за поворота вынырнули еще две машины. Голубые всполохи запрыгали по стенам домов, отражаясь в оконных стеклах и громадных витринах. Надсадный взлетающе-сползающий вой повис над проспектом, словно полог. «РАФ» приближался к перекрестку, а на светофоре все еще горел красный. Впрочем, Саша отлично понимал: даже если сейчас красный сменится зеленым, машины не успеют набрать достаточную скорость. Микроавтобус «врубится» в плотный поток, как утюг, и неизбежно остановится. А этого допустить нельзя. Подоспеют гаишники, положат мордой в грязь — хотя и будут правы, — но Боря уйдет, а на его счету прибавится еще одна жертва. Наташа. На светофоре загорелся зеленый. Саша утопил педаль до самого пола. Оперативник прижал микроавтобус к разделительной полосе. Он хотел посмотреть, удастся ли ему переждать поток и уйти на встречную, избежав тарана попуток. Через перекресток ползло несколько машин. По центральной — грузовик, слева от него «Жигули», справа приземистый спортивный «Альбар». За ними виднелись крыши следующих авто. Всего два или три ряда. Они уже выкатились на середину перекрестка, а попутные только-только тронулись. Придется останавливаться либо… Либо что? Вылетать на тротуар? Гнать, сбивая бампером фруктово-овощные столики, мусорные бачки и снося ларьки? А как быть с пешеходами? Это только в фильмах им благополучно удается выскочить из-под самых колес. В жизни за «полоумным ездоком» тянулся бы длинный красный след. Сзади уже подходили модерновые гаишные «Форды». А, чтоб тебя! Саша резко вывернул руль и ушел влево, на встречную. «Форды» мгновенно повторили маневр. Над площадью взметнулся усиленный мегафоном голос: «Водитель машины „ХХХХ“, остановитесь! Водитель машины „ХХХХ“, приказываю остановиться, иначе открываем огонь на поражение». Ну, это-то дудки. В толпе, по быстро движущейся мишени? Кишка у вас тонковата, парни. Не обучены вы подобным номерам. Тем более со своими «АКС». Это же мясорубка. Прицел толком не возьмешь. Пули полетят, как бог на душу положит. Встречные машины останавливались. Водители не понимали, что происходит. А «РАФ» летел на полной скорости к стихийному автозаслону, словно намеревался протаранить все три ряда машин и вырваться из клещей. «Форды» сбросили скорость, справедливо полагая, что «угонщику» теперь уже никуда не деться. На тротуар не свернешь — деревья вдоль обочины, и плотно. Кроме как под прямым углом к стене не проедешь. Но для такого удалого маневра «РАФ» развил слишком высокую скорость. Проскочить между машинами и деревьями тоже не выйдет. Слишком мало расстояние. Между встречной и попутной полосами — еще меньше. Влип парнишечка. «РАФ» продолжал лететь вперед, даже не думая сбавлять скорость. В какой-то момент бородач, сидящий за рулем «Жигулей», запаниковал, оглянулся и выскочил из машины. Через несколько секунд то же самое сделал и водитель «Альбара». Единственным человеком, сохранявшим относительное спокойствие, был шофер грузовика. Он просто подтянул колени к груди, чтобы при столкновении не защемило двигателем ноги. В том, что столкновение неизбежно, никто уже не сомневался. Саша вел себя с отчаянием камикадзе, выжимая из двигателя немолодого уже «РАФа» все, на что тот был способен. От автозаграждения микроавтобус отделяло уже меньше тридцати метров. «Форды» остановились. Гаишники выбирались из салонов и, приоткрыв от изумления рты, наблюдали за сумасшедшим ездоком. Микроавтобус развил предельно возможную скорость. Двигатель завыл надсадно и тонко, выбиваясь из сил. «РАФ» налетел точно на плоский передок «Альбара». С душераздирающим лязгом колеса микроавтобуса подмяли низкий капот спортивного автомобиля, выдавили лобовое стекло, а через секунду уже оторвались от крыши. «Альбар» послужил своеобразным трамплином. «РАФ» взмыл в воздух. Зрелище выглядело фантастическим. На мгновение над площадью повисла неестественная тишина. Казалось, что кто-то заставил разом умолкнуть и сотни двигателей, и милицейские сирены, и людей… Зеваки на тротуаре стояли, открыв рты. У гаишников отвисли челюсти, а глаза полезли на лоб. «РАФ» пролетел метров десять. Колеса его вращались в воздухе. Микроавтобус приземлился задними колесами на багажник стоящих в третьем ряду «Жигулей». От удара бампер микроавтобуса оторвался и со звоном покатился по асфальту. Саша почувствовал, как трещат шейные позвонки и натягиваются струной мышцы. Громко и отчетливо лязгнули зубы, а рот начал быстро заполняться кровью. Оперативник охнул. С оглушительным пушечным хлопком лопнула правая передняя шина. Микроавтобус осел набок. А Саша все продолжал жать и жать на газ. «РАФ» тяжело, словно танк, сполз с багажника «Жигулей» и покатил дальше, хлопая об асфальт рваной резиной. И тут же прорвало плотину тишины. Мир наполнился звуками. Вновь завопили сирены, но никто даже не подумал нажать на клаксон. Все были слишком ошарашены увиденным. Гаишники запрыгивали в салоны. «Форды» уходили в переулки, намереваясь зажать камикадзе в «коробочку». «РАФ» «дохромал» до поворота на бульвар. Эмблема «Кредитного» уже маячила над лысыми головами деревьев. Позади, из узкого переулка, вынырнули два заливающихся сиренами «Форда». Через секунду еще один появился впереди. Микроавтобус повернул на бульвар и быстро покатил в сторону банка. Причалив к тротуару, «РАФ» остановился. Саша выпрыгнул из салона и, прихрамывая, побежал к банку, на ходу вытаскивая из кобуры пистолет, а из кармана красную книжицу. Он отчаянно крутил головой, стараясь разглядеть Наташу, стоящую, быть может, на другой стороне улицы. Заметив приближающегося вооруженного человека, из банка выскочили двое охранников. В руках у каждого — помповый «мосберг».

— Стоять! — заорал один из них, вскидывая оружие.

— Милиция! — орал в ответ Саша, вскидывая удостоверение и переходя на шаг. — Наташа пришла? Оператор Наташа уже пришла? Охранники переглянулись. Пока один из них держал оперативника на мушке, второй заглянул в фойе банка, что-то спросил и, оглянувшись, покачал головой:

— Не было еще.

— Черт, — Саша опустил оружие и схватился за лоб. Он озирался, бормоча непрерывно: — Черт… Черт… На лице оперативника было написано отчаяние. У обочины, визжа тормозами, остановились три «Форда». Гаишники высыпали из салонов и тут же взяли оперативника на мушку. А Саша продолжал оглядываться в тщетной попытке увидеть Наташу живой и невредимой. Она ведь могла просто опоздать. На бульваре ее нет. Стоят какие-то люди, несколько банковских иномарок, чуть поодаль — серые «Жигули»-«копейка».

— На землю! — кричал кто-то из гаишников. — Брось ствол и ложись на землю!

— Черт, а? Черт! — продолжал механически повторять Саша.

— На землю, б…! Сухо хлопнул предупредительный выстрел.

— Ложись, иначе стреляю на поражение!!! Выстрел привел Сашу в себя. Он разжал пальцы, и «макаров» плюхнулся в небольшую лужицу. Оперативник медленно опустился на колени, оперся ладонями об асфальт и лег лицом вниз. Серые тени кинулись из-за машин к лежащему человеку, удерживая его под прицелом. Через секунду на запястьях Саши защелкнулись наручники.

— Вставай, б…! — рявкнул гаишник, хватая Сашу за плечо и рывком поднимая на ноги. — Доездился. Лет на восемь ты накатал, сука.

— Здесь маньяк-убийца, — прошамкал окровавленными губами Саша. — Он только что похитил девушку… Сотрудницу банка…

— Разберемся, — гаишник толкнул Сашу к одному из «Фордов». Тот невольно сделал несколько шагов, поскользнулся и едва не упал, повернул голову, намереваясь что-то сказать гаишнику, и в этот момент увидел Наташу. Она сидела в «копейке», повернувшись лицом к заднему стеклу. Боря предусмотрительно протер заднее стекло, чтобы видеть происходящее на площадке перед банком. У горла девушки тускло поблескивало лезвие. На плечо Саши легла рука гаишника. Оперативник рванулся, закричал:

— Вон он! Вон он!!! Не трогай ее!!! Отпусти ее, сволочь!!! Он видел глаза Наташи. Огромные, наполненные слезами. Лезвие дернулось справа налево, пересекая бледную шею девушки. По коже мгновенно протянулись черные дорожки. Наташа дернулась, схватилась за горло и мягко опрокинулась на дверцу.

— Не-е-е-ет!!! — завопил Саша, диким, страшным усилием вырываясь из рук гаишника. Он успел сделать два шага, прежде чем его догнали и ударили рукоятью «макарова» по затылку. Оперативник споткнулся, сбился с шага, рухнул на асфальт, ударившись лицом. Серая «копейка» заурчала двигателем и покатила к выезду с бульвара.

* * *

Психиатр уехал, сославшись на занятость, и Волин пожалел, что нельзя задержать его на весь день или, — что было бы совсем уж хорошо — включить в группу. Чем дальше, тем чаще Волину требовались профессиональные советы Чигаева.

— Вот что, Лева, — он зажал виски ладонями, прикрыл глаза.

— Сколько у нас девиц с контральто?

— Четверо, — четко отрапортовал оперативник. — И… я выяснил относительно голосов Пашиной и Галло. — Волин на мгновение открыл глаза, посмотрел на него. — Контральто. Слабо выраженная хрипотца.

— Я так и думал, — Волин уперся ладонями в колени, поднялся. — Жди меня здесь, я скоро вернусь. Пока, кстати, отправь ребят из «вспомогательной» группы к этим девицам. На всякий случай. Скажи, я приказал.

— Хорошо, — мгновенно отозвался Лева. Волин вышел в коридор и решительно направился в сторону кабинета «Главного». Постучал и, дождавшись громового, внушительного «да», толкнул дверь. «Главный» сидел за столом и разговаривал по телефону. Выглядел он не просто мрачным, а перенасыщенным эмоциями. Увидев Волина, указал пальцем на стул, буркнул:

— Он как раз у меня. Да. Конечно. Конечно. Я понимаю, понимаю. Да, понимаю. Разумеется. Так точно. Волин не воспользовался приглашением, остался стоять. Так легче разговаривать в жесткой манере. А что разговор предстоит очень жесткий, сомневаться не приходилось. Он пока не знал причин Сашиного поступка, но — как говорил один из его знакомых — виноваты одни, а кричат почему-то всегда на других. Впрочем, в данный момент Волин являлся непосредственным начальником Саши и нес определенную ответственность за его поступки. «Главный» покивал, побормотал грозно-угодливые обещания и, положив трубку, принялся листать бумаги. Несколько секунд в кабинете царила тишина. «Главный» пытался выстроить линию «обвинения», Волин — тактику защиты.

— Ну что же, докладывайте, — тоном, не предвещавшим ничего хорошего, приказал «Главный». — Обо всем и в подробностях.

— Наша группа провела плодотворную работу, — Волин едва заметно поморщился. Он не любил служебно-бюрократический лексикон, но «Главный» приветствовал доклады в прежнем, патриотически-оптимистичном ключе. Поскольку Волин сейчас находился в невыгодном положении, то предпочел не лезть на рожон понапрасну. — Нам удалось сузить круг подозреваемых до пяти человек. В связи с последними событиями считаю необходимым использование подставного агента.

— Хорошо. Представьте подробную служебную записку и подготовьте дело к передаче, — ледяным тоном отрезал «Главный».

— Согласно приказу Генерального прокурора по Москве и области дело передано в объединенную следственную группу.

— Мы подобрались к этому психопату почти вплотную, — ответил Волин. — Сейчас нельзя передавать дело. Оно наше. Мы начали его и практически довели до конца.

— Предоставьте мне решать, что можно, а что нельзя! — вдруг рявкнул «Главный» и хлопнул ладонью по столу. Испуганно звякнул стакан, до половины наполненный чаем. Покатилась и упала на пол ручка. — Что позволяют себе ваши люди? Этот ваш… как его… — «Главный» заглянул в листок. — …Смирнитский. Вам известно, что он натворил сегодня? Создал аварийную ситуацию на дороге. Подверг опасности жизни людей. По его вине покалечены четыре машины, принадлежащие частным лицам. Вы представляете себе, какие последствия может иметь подобный поступок? Угон служебного автотранспорта! Это же уголовное дело.

— Мой сотрудник Александр Смирнитский выполнял прямой приказ непосредственного начальства, — твердо и спокойно заявил Волин. «Главный» откинулся в кресле, прищурился, протянул:

— Та-а-ак. Чей же это был приказ?

— Мой.

— Угу. И что же именно вы приказали своему сотруднику?

— Взять служебный автомобиль и отправиться к точке, в которой, по нашим расчетам, должно было состояться очередное убийство.

— Вы отдали такой приказ? — брови «Главного» поползли вверх.

— Именно, — Волин выглядел едва ли не безмятежным. — Под свою ответственность. Он никогда не действовал необдуманно и сейчас четко осознавал, что рискует куда меньше Саши. Одним из «пунктиков» «Главного» был показатель моральной устойчивости. Он старался лишний раз не выносить сор из избы. Но вовсе не потому, что привык решать проблемы самостоятельно, а потому, что боялся державного гнева начальства. Вот и сейчас «Главный» постарается замять дело с угоном служебного автотранспорта, чтобы не подставлять своего сотрудника и тем самым не портить отчетность прокуратуры в целом. Другой вопрос, что с этими авариями Саше придется разбираться со своим начальством самому. И все-таки это проще, чем отбиваться от угона. Хотя, если быть до конца честным, Волин рассчитывал на программу-максимум. А именно: «Главный», обладая, как большинство верных оруженосцев, немалыми связями в московских юридических кругах, постарается и вовсе спустить все на тормозах, чтобы фамилия Волина, как старшего группы, не фигурировала в пересудах.

— Волин, ты хоть понимаешь, чем может обернуться для тебя эта «своя ответственность»? — спросил «Главный» с тихой угрозой в голосе. — Подумай. Тут не просто выговором пахнет. Тут пахнет уголовным делом. Волин развел руками. Что поделаешь? Пахнет так пахнет. Хотя лично он, Волин, никакого запаха не чувствует.

— Ну-ну, смотри. Я хотел как лучше.

— Я понимаю, — ответил тот и быстро поинтересовался: — Так что насчет «подсадки»?

— Какой «подсадки»? — округлил глаза «Главный».

— Я же только что вам докладывал. Моя группа добилась хороших результатов по делу этого маньяка. Нам необходима «подсадка». «Главный» откинулся в кресле и сложил ладони на животе.

— Ты, по-моему, недослышал, Волин. Никакого дела уже нет. Точнее, в нашей прокуратуре нет. И группы никакой нет. Отпускай своих архаровцев по отделениям и готовь все материалы к передаче в сводную группу. Кстати, можешь изложить свои соображения о «подсадке». — «Главный» наклонился к столу и углубился в бумаги, давая понять, что разговор закончен. — Думаю, им будет интересно.

— Мы не можем передавать дело сейчас, — терпеливо сказал Волин. — Не можем. Это даже не радение за честь коллектива, а беспокойство за живых еще пока девушек.

— Ты хорошо слышал, что я сказал, Волин? — «Главный» даже не посчитал нужным оторваться от чтения. Буркнул так, не глядя, словно отмахнулся. — Готовь материалы к передаче. Переоформи постановления о проведении экспертиз, по которым пока еще не получены результаты.

— Мы не можем этого делать! — Волин наклонился к столу. Он почувствовал, как волна злости перехватила горло.

— Я сказал: все. Дальнейшие разговоры бесполезны. Начальству виднее, что ты, Волин, можешь, а чего не можешь. Если вышестоящие товарищи отдали такой приказ, значит, они считают это целесообразным.

— Пока сводная группа изучит все обстоятельства дела, пока они вникнут в ситуацию, пока поймут, в каком направлении вести поиски, маньяк убьет всех нужных ему девушек и заляжет на дно. — Волин чувствовал: еще немного — и он сорвется.

— И слава Богу, — механически заметил «Главный».

— …А через какое-то время он начнет все заново. И нам тоже придется начинать все заново. Этот психопат очень умный. Он меняет «почерк», поэтому мы не можем проследить цепочку убийств, совершенных им ранее. Наверняка, то же самое произойдет и на этот раз.

— Какое-то время, какое-то время, — пробурчал «Главный». — Уж не такие беспомощные наши органы, как тебе кажется, Волин. Поймаем как-нибудь этого маньяка. Никуда он от нас не денется. Сколько веревочке ни виться, а конец будет.

— Мы не можем передавать дело в данный момент!!! — заорал вдруг Волин и грохнул рукой по столу точно так же, как это сделал «Главный» несколько минут назад. — Я не собираюсь передавать дело!!! Слышите? Не со-би-ра-юсь!!! И смотрите на меня, когда разговариваете! «Главный» оторвался от чтения, поправил очки на мясистом носу, посмотрел поверх, прищурился недобро.

— Вы что это себе позволяете? Я отстраняю вас от ведения дела. Так понятнее? И если вы позволите себе еще одну выходку, подобную той, которую устроили только что, я вас уволю за служебное несоответствие. Ишь, орать он выучился. Я тебе поору! — «Главный» распалился. Лицо его пошло красными пятнами. Глаза засверкали и полезли из орбит. — Я тебе не мальчишка какой-нибудь сопливый! Я работал следователем, когда ты еще пешком, понимаешь, под стол… Голос он повышать на меня будет…

— Тем более, — совершенно спокойно заметил Волин. — Дайте нам время до завтрашнего утра. Вы ничем не рискуете. Никакого приказа не нарушаете. Мне ведь нужно время, чтобы подготовить дело к передаче. — «Главный» смотрел на него, тяжело дыша и утирая вспотевший лоб белоснежным платочком. — Если маньяк скроется и начнет убивать снова, в этом будет и ваша вина. «Главный» поджал губы, спрятал платочек в карман, пригладил волосы, осмотрел стол.

— Все разбросал. Знаешь, как квалифицирует Уголовный кодекс то, что ты сейчас тут вытворял, Волин? Хулиганство. До двух лет, между прочим. Мало тебе угона?

— Завтра утром я передам дело.

— До двенадцати ночи ты официально ведешь дело. Уложишься — молодец, нет — не взыщи. После двенадцати не вздумай даже пальцем шевельнуть в этом направлении. А к девяти часам утра подготовленное к передаче дело должно лежать у меня на столе, — с тяжелым вздохом согласился «Главный». — В девять и ни минутой позже. Опоздаешь хоть на секунду, оформлю на тебя рапорт вверх по инстанции.

— Конечно, — кивнул Волин.

— Доконаете вы меня. В могилу сведете. До пенсии не доживу.

— Вы еще на наших могилах лезгинку станцуете, — улыбнулся Волин.

— Иди, иди, — проворчал «Главный». — Лезгинку ему. Кордебалет из Большого выпишу по такому случаю.

— А как быть с Сашей?

— С каким еще Сашей?

— Со Смирнитским? Он член моей группы и необходим мне для подготовки дела.

— Слушай, Волин, ты не наглей. Есть желание — вытаскивай его сам. Он в местном сидит.

— В местном, говорите? Может быть, все-таки позвоните? Происшествие-то наше…

— Иди, Волин, иди. Не мешай работать.

— Вам ведь проще. Вас знают, уважают, — продолжал гнуть свою линию Волин.

— Слушай, ты меня достал, Волин. Я тебе серьезно говорю. Позвоню я в отделение, но под твою ответственность. Получишь своего Смирнитского для снятия показаний, понял?

— Понял. Спасибо. И еще… Мне нужно больше людей.

— У нас нет свободных сотрудников. Все при деле.

— Можно попросить в МВД. «Главный» снял очки, отложил, спросил негромко:

— Ты что, Волин? Обалдел совсем? После того, что твой опер устроил? Нет уж. Крутись как хочешь, делай что хочешь. Я больше никуда звонить не буду. Никакого МВД. Ты передаешь дело, а я для тебя людей цыганю