Book: ИМ ХОчется этого всегда



ИМ ХОчется этого всегда

Макс Нарышкин

ИМ ХОчется этого всегда

Купить книгу "ИМ ХОчется этого всегда" Нарышкин Макс

Первый признак порчи общественных нравов — это исчезновение правды.

Правда, которая ныне в ходу среди нас, — это не то, что есть в действительности, а то, в чем мы убеждаем других. Совершенно так же, как и с обращающейся между нами монетой: ведь мы называем этим словом не только полноценную монету, но и фальшивую.

Мишель де Монтень

Пролог

Деревья распустили листву еще в конце апреля, и теперь, спустя три месяца, зелени в городе было столько, что это казалось легкомысленным расточительством. Никто не знал, что готовит погода столице осенью, но временами уже начинал поддувать ветерок, на пару градусов ниже стоящей температуры, а потому все были уверены, что будет все-таки не так жарко, как летом. Асфальт дымил с утра, поливальные машины лишь добавляли пару. Словно кто-то брал ковш воды в сауне и плескал на камни. Фонтаны превратились в излюбленное место встреч мам с малышами, а Пушкин тоскливо отдыхал в одиночестве, уже целый месяц не слыша признаний и проклятий. В общем, заканчивалось очередное ненормальное лето.

Ненормальным было все. Потребление спиртного в тридцатиградусную жару, количество инфарктов по сравнению с апрелем, и радовала только мысль о том, что Олимпиаду в Сочи мы все-таки выиграем. Не саму, конечно, а хотя бы право быть причастными к ней больше, чем те, кто ее выиграет. Ненормальной была духота, с которой не справлялись ни кондиционеры, ни антиперспиранты «Леди Спид Стик» с невидимой защитой, гарантирующие отсутствие белых полос, ни боржоми областного розлива. Ненормальным было даже то, что никто не хотел в Италию, там плюс 45. Тот случай, когда в Италию не хочется. В редакции была суета еще больше, чем зимой, и когда Женя вошла в свой кабинет, она снова возненавидела день.

Не успела она поставить сумку на стол, как запиликал телефон. Кто-то видел, как она заходила в редакцию, и, вероятно, решил поздороваться. Но поскольку в принцип ненормальности включалось все без исключения, то звонившим оказался главный редактор.

— Женя, зайди ко мне, — сказал он.

— А где — «Здравствуй, Женя»?

— Заодно и поздороваемся.

Она вынула из сумки телефон, на тот случай, если позвонит тот ненормальный, что достает ее уже целый месяц и просит встречи, подумала, куда можно положить трубку, не придумала, да так и пошла с ней в руке. Сарафан и легкие, почти невесомые босоножки в офисах пришли на смену строгим костюмам, и даже телеведущие в конце лета одеваются так, словно сразу после прямого эфира собираются направиться на пляж. Женя отметила про себя тот факт, что худые мужчины и полные женщины чувствуют себя куда увереннее зимой. Ущербность мужиков и ожирение дамочек скрывают пуховики и пальто. С приближением лета начинается гон. Те и другие хотят прямо противоположного. Была бы возможность, одни забирали бы у других то лишнее, чего им недостает. В Жене лишнего веса не было ни на грамм.

— Привет!

— Привет.

Кто это был, она даже не заметила.

Дойдя до двери главного, она постучалась и тут же вошла. Марат Валентинович Боше сидел в кресле, изнывая от жары. Пиджака на нем не было, и его бы воля, он скинул бы и рубашку, и майку. Да и брюки заодно, оставшись в трусах и босиком.

— Как спала?

— А где — «Здравствуй, Женя»?

— Господи боже… Ну, здравствуй, Женя. Полегчало?

— Значительно.

— Так как спала?

— С каких это пор ты стал интересоваться моим сном?

— Я просто не знаю, с чего начать. — Боше дотянулся до сифона и выстрелил из него струей в стакан.

— Зайти попозже?

— Сиди. Пить хочешь? — он кивнул на сифон.

Женя помотала головой, и хвостик на затылке хлестнул ее по лицу. Так сильно не хотелось пить.

— И правильно. Дерьмо, а не вода. На, смотри, — и Боше, ловко выхватив из кипы бумаг на столе конверт, бросил его перед журналисткой.

— Что это?

— Ты что, читать разучилась?

— Ты сказал — «смотри».

Боше был явно не в духе. Женя понимала почему. Сто килограммов веса при росте в сто семьдесят сантиметров — сущая мука даже в декабре. А за окном лето… Он пил дерьмовую воду и, чтобы было не так обидно, предлагал ее другим.

Развернув конверт и вынув из него лист, она быстро пробежала его глазами.

«Главному редактору „Московского Слова“ Боше М.В.

Прошу прислать ко мне для интервью журналиста.

С уважением, Лисин И.И.»

— Не рассердишься, если я повторю вопрос?

— О Лисине слышала?

— О нем вся Москва слышала. Как до , так и после . Кажется, какой-то олигарх.

— Ну, до олигарха ему, конечно… В общем, в «Матросской Тишине» он. Этого Лисина подозревают в нескольких убийствах.

— Боюсь, что уже не подозревают. Если верить телевидению Москвы, то уже не подозревают, а предъявили обвинение и направили дело в суд.

Пропустив это мимо ушей как малозначимое, Боше с равнодушным лицом поискал сигареты, не нашел.

— Еще вчера за интервью с ним я заплатил бы организатору без раздумий. Но каждый раз, когда намеревался предложить это, всякий же раз убеждал себя в том, что Лисин не потерпит в тюрьме никаких журналистов. А тут нате… В общем, ситуация такова, что без профессионала не обойтись. Я так думаю, что разговор будет интересный, и если мы выхватим интервью с Лисиным, то хороший рейтинг нам обеспечен. Бери все, что тебе нужно, и прямо сейчас отправляйся.

— Марат Валентинович, — опешив, пробормотала Женя, — о каком интервью речь? Ты же знаешь, что нас никто не впустит туда.

— Впустят. Распорядились с Большой Дмитровки. Еще бы, для прокуратуры такой успех… Через неделю-другую ему объявят приговор. Я не знаю, какого черта нужно Лисину от моей газеты, но я точно знаю, что мне нужно от Лисина.

— Почему я?

— Нужен лучший… — Он выпил еще стакан и поставил неподалеку от себя. — А кто у нас лучший?

— А кто у нас по заграницам мотается в качестве специального корреспондента? — напомнила она.

— Трекалов, что ли? — Боше надул и без того пухлые губы. — Я не слишком хорошо его знаю, чтобы поручать серьезное дело.

— И все равно взял на работу.

— Ты знаешь, почему я взял Трекалова на работу. Точнее, почему мне его устроили… Пусть он лучше о колбасных праздниках в Баварии пишет, чем здесь сидит за столом и смотрит в стену.

— Но он же сейчас здесь?

— Да, он здесь. Сидит за столом, повторяю, и смотрит в стену. А муза все не летит. Она его потеряла на полпути в Россию.

— Но ты же всегда восхищаешься, когда читаешь его статьи?

— Я восхищаюсь тем, что он пишет их там, а не здесь. Трекалова я послать не могу. И точка. Своим творчеством он напоминает мне раннего Бунина. Очень раннего. Праздник пива — другое дело. Но интервью с убийцей-миллионером ему не по зубам, — сказал Боше так, чтобы в голосе не чувствовалось сомнения. — Мне не нужен в сенсационном материале художественный свист. Трекалов испортит все дело или выпустит Лисина на волю.

— Я думала, ты не слишком хорошо его знаешь.

— Достаточно, чтобы понять, что этот парень не для этой работы. В общем, звони в транспортный отдел насчет машины, а материал по взяточничеству передай Комарову… или нет, лучше Трекалову. Статья должна быть такой, чтобы не было понятно, то ли губернатор взял того, кто взял взятку, то ли губернатора взяли за взятку. Словом, чтобы было ясно только одно — губернатор замешан во взяточничестве. Как раз для Трекалова тема. Потом позвони в «Матросскую Тишину», сообщи, что едешь, чтобы тебе успели подготовить условия.

— Но сначала позвонить в транспортный отдел?

— Если, конечно, ты не можешь сделать три дела одновременно.

— Как насчет поездки в Анталью в сентябре?

— Ты ставишь меня в неловкое положение. Я не в силах тебе отказать, хотя точно знаю, что обязан это сделать… — Он постучал донышком стакана по столу. — И премия в тысячу долларов, если материал пойдет.

— Значит, ты не знаешь, что ему нужно от газеты?

— Женя… — Боше провел по ее лицу взглядом мудрого, понимающего в интервью с каторжанами человека. Ему нравилась эта девушка. И не только как сочинитель текстов. — Евгения, меня мало заботит то, что нужно Лисину. Но я понимаю совершенно ясно, что это интервью значит для «Слова». Ему еще не будет объявлен приговор, а мы уже нарисуем картину его последних дней на свободе в тех красках, которые больше импонируют Лисину.

Выйдя из кабинета Боше, Женя с довольной улыбкой пошла по коридору. Кондиционеры работали на полную мощь, и каждые десять шагов ее волосы весело взметались вверх под струями прохлады.

— Женя!

Обернувшись в сторону открытой двери кабинета, она вошла, хотя, если бы не задание, у нее не было никакого желания общаться с блатным журналистом. Блатного в нем было только то, что тесть Трекалова, ректор академии, где обучались сотрудники ФСБ, попросил Боше пристроить к себе малосведущего в вопросах журналистики зятя. Боше сдуру согласился, полагая, что ректоры академий ФСБ дерьмо в карман знакомым не кладут. Оказалось, что еще как кладут. И теперь решительный, но бестолковый паренек разъезжал по европейским спецкомандировкам только потому, что Боше, дабы урвать с паршивой овцы хоть шерсти клок, устроил к ректору на кафедру гражданского права только что отучившуюся в юридическом вузе и нигде не приглянувшуюся дочь. Надо полагать, что преподавала она в академии ФСБ ровно до тех пор, пока Трекалов был журналистом в «Московском Слове». Боше, профессионал и лауреат Пулитцеровской премии, сетовал на глупую дочь, на бестолкового Трекалова, однако делал это как-то обреченно, считая, видимо, что таковы сегодняшние реалии.

— Жень, как правильно пишется «Цеткин»?

— Не поняла.

— Ну, Цеткин, Цеткин, фамилия такая. Как правильно писать?

— Боже правый, — обалдела она, не сообразив сразу, что такие вещи нужно кому-то подсказывать, — возьми словарь и посмотри!

— Ладно, но на какую букву-то искать?

Оглянувшись, чтобы убедиться в том, что никто их не слышит, она перегнулась через плечо зарубежного спецкора и сдвинула в сторону стойку с вымпелом «Лучшему международному журналисту за 2006 год». Перед Трекаловым лежал конверт, который нужно было отправить по адресу, и беда заключалась в том, что адресат проживал на улице имени Клары Цеткин. Рядом лежал уже подписанный конверт, и там значилось: «Ул. К. Тсеткин, д. 32». Видимо, сама лингвистическая структура написанного вызвала у Трекалова какие-то сомнения, и он решил их развеять, попросив совета.

— Все правильно, — подумав, сказала Женя. — Клара — Тситкин, Эдуард — Тсеолковский.

Жара была ей уже не в тягость. Она ехала в служебной машине в «Матросскую Тишину», чтобы встретиться с человеком, сведения о котором она выудила из Интернета, задержавшись с выездом на час. Скупые сводки и газетные статьи в информационных электронных изданиях констатировали тот факт, что второго такого мерзавца, как Лисин, в Москве стоило поискать. Он представлялся ей высокого роста отморозком с бычьей шеей, употребляющим блатную речь вперемешку с нанотехнологическими понятиями. Оказалось же, что угадала только с ростом.

Игорь Лисин вошел к ней в кабинет для производства допросов, и она увидела хотя и высокого молодого человека, но без бычьей шеи и толстых пальцев. Он оказался мужчиной приятным, и лишь бледность от долгого пребывания в камере немного портила его интересную внешность. Чуть больше средней длины волосы были аккуратно зачесаны назад и открывали чистый, правильной формы лоб. Взгляд милый, немного потухший. Он окончательно разрушил в ней придуманный ею же образ кровожадного коррупционного тирана. А когда открыл рот, чтобы поздороваться, стало ясно, что он еще и голос имеет приятный и глубокий. Словом, он мало вписывался в образ злодея, с легкостью забиравшего чужие души, в образ, нарисованный коллегами из СМИ.

Переговорив на входе с женщиной в камуфляже и с бычьей шеей, размером с платяной шкаф, она выслушала правила нахождения здесь и, пропустив такие серьезные моменты, как, например, категорический запрет передачи подсудимому компаса и веревки, запомнила главное. У нее будет пять дней по два часа. За десять часов чистого времени обвиняемый в серии убийств владелец компании «Глобал» Лисин Игорь Игоревич должен начать и закончить общение с журналисткой. Пообещав не передавать так необходимый заключенному в московском СИЗО компас, она была потискана бабой, доказала, что в сумочке нет ножа и пистолета, и только после этого ее провели наверх. Через десять минут Лисина привели.

— У вас один час сорок минут, — сообщил надзиратель.

— Мне сказали, что у меня будет два часа.

— Время этапирования заключенного входит в этот период.

— Но почему тогда, черт вас побери, час сорок, а не час пятьдесят? — вспылила Женя, не замечая улыбки Лисина.

— Потому что мне заключенного еще обратно вести, — добродушно пояснил надзиратель и исчез.

— Не спорьте с ними, — попросил Лисин. — Это самое бессмысленное занятие после стояния в пробке на Кутузовском. Будем считать, что эти двадцать минут мы потратили на привыкание друг к другу.

— Мы получили письмо…

— Вот так бы мы, верно, и потратили эти двадцать минут, — перебил Лисин. — Я возьму на себя вступительную часть. Я обдумывал ее месяц, а у вас не было и трех часов, так что будем ценить время. Вас зовут Евгения…

— Просто Женя.

— А я Лисин. Игорь Лисин. С одной «с».

— Вы обещали сэкономить для нас время, так действуйте. Я бы и так не взялась писать вашу фамилию с двумя.

— Есть те, что пишут. Итак, я арестован за совершение нескольких убийств. Следствием моя вина доказана, доказательства собраны, и, как заверяет перед телекамерами помощник прокурора Москвы, они-то и легли в основу обвинительного заключения. Я хочу, чтобы вы слушали меня те пятьсот минут, что у нас есть, и перебивали лишь для уточнения непонятных вам моментов. Я же постараюсь говорить так, чтобы появление таких моментов исключить вовсе. Еще я хочу, чтобы статья с моим интервью вышла до того, как мне объявят приговор.

— Я думала, что интервью — это диалог, а не монолог.

— Поверьте, вы услышите ответы на все свои вопросы, даже на те, которые будут приходить к вам после прощания со мной. Знаете, такое бывает. Переговоришь с человеком, кажется, что больше и сказать-то нечего, а стоит разъехаться, как тут же вспоминаешь, что забыл поздравить его сына с днем рождения и передать игрушку, которая все это время лежала на заднем сиденье. — Он потер руки и вынул из кармана сигареты. — Вы готовы?

Женя в некотором сомнении выложила на стол диктофон, вынула блокнот, вооружилась ручкой и осмотрелась. Ее окружали серые стены, давящие сверху, снизу и со всех сторон. Яичная скорлупа толщиною в метр, и где-то там, за этими ста сантиметрами мертвой тишины — жизнь, троллейбусы, метро, проблемы с такси…

— Корпоративный подарок?

— Что?.. — встрепенулась она и посмотрела на руку. Меж пальцев ее был зажат «Паркер». — Да, шеф нам всем преподнес ко Дню независимости.

— Ко дню независимости чего?

— Ко дню независимости России.

— От кого?

— От… поляков, я полагаю.

— Да, поляки нам всю историю отравили. Представляю, как бы мы жили, если бы не поляки. Он у вас экономный малый, этот главный редактор.

— В чем дело? — обиделась Женя за Боше. — Это перо стоит тысячу долларов.

— Это перо стоит двадцать долларов, изготовлено как раз в Варшаве. Я бы не рискнул делать своим такие подарки, у них утонченный вкус… Тем более ко дню независимости России от Польши.

— Разве у сотрудников компании по производству корма для животных может быть утонченный вкус?

— Скоро вы сами в этом убедитесь, — пообещал Лисин, оценив ершистость гостьи. — Но не будем отвлекаться. Все началось в тот день, когда я приехал на работу, а там меня поджидали все сотрудники отдела продаж во главе с его начальником, Александром Коломийцем…



Глава 1

Утром меня ждал сюрприз. У дверей приемной столпился едва ли не весь штат отдела продаж во главе с его начальником Сашей Коломийцем. Нервное напряжение гуляло по замкнутому помещению, то и дело касаясь меня своим тугим хвостом. Пошарив взглядом, я обнаружил прижатого к стенке толпой Факина.

— Бунт? — уточнил я. — Где плакаты «Лисин, отдай нам наши деньги»?

— Нужно поговорить, Игорь Игоревич, — отказываясь от игривого тона, сказал Коломиец.

— Заходи, — тоном Верещагина произнес я, и Коломиец поплелся за мной.

— Вообще-то, мы все хотели поговорить…

— Я собрания организовываю только раз в месяц. Садись и говори, у меня нет лишнего тайма.

Коломиец очень огорчился, что не удастся поговорить всем, поэтому начал сразу:

— У меня сегодня утром пропала флэшка. У Гудасова сотовый. Все это случилось за два часа. У коллектива вопрос — кто бы это мог сделать?

— В смысле — схерить?

— За пять лет, что мы здесь работаем, кражи случались всего дважды. И оба раза в это утро.

— У вас, конечно, есть свои версии?

— Чтобы понять, почему происходит то, что не происходило ранее, нужно понять, что еще нового случилось из того, что ранее не происходило. Следствие не может возникнуть без причин, а потому нужно искать причину.

Скидывая пиджак, я покосился на него и уселся за стол.

— А ты бы не косил под Фрадкова. Не тяни кота за яйца, говори по делу.

— Из событий, которые мы выделяем в качестве причины, послужившей к краже, главным является человеческий фактор.

Выждав, я постучал пальцем по своим «Лонжин».

— Через две минуты я выставляю тебя за дверь.

— Пришел новый человек, и сразу стали пропадать вещи, — Коломиец понял, что я не шучу.

— Новый человек — это Факин?

— А больше никого не принимали. — И Коломиец, разведя руки, уставился на меня долгим взглядом. Он добился своего: не он говорил, что Факин — вор, я это за него сказал.

— Конечно, это серьезно, Саша, — согласился я, вынул из лотка чистый лист и толкнул по столу к нему. — Будем что-то решать с этим Факиным. Обрисуй-ка мне все в общих чертах.

— И за Гудасова? — вывинчивая перо из колпачка, оживился Коломиец.

Я смотрел и размышлял над тем, скольким людям губит жизнь вот такое выворачивание…

— Ну, если хочешь, и за него тоже. Он же тебе сообщил первому, так?

Через два часа у меня внешняя встреча, потом деловой обед. Но два часа есть, это я Коломийцу сказал, что времени в обрез, чтобы ни он, ни кто-либо другой не заподозрил, что у меня бывает по два часа свободного времени, да еще с утра.

Получив на руки заявление о пропажах, я кивнул головой и буркнул:

— Веди весь отдел в актовый зал.

Рома Факин сел на галерке, в стороне от коллектива. На нем были белые брюки и светлая рубашка. Куплено все, я уверен, на вчерашние подъемные, которые я велел выдать ему в бухгалтерии в качестве форы. Молодой человек потратил деньги не на пиво, празднуя победу, а на вещи для работы, это похвально. Дешевые вещи, паскудные по качеству — я бы сказал, но по цветовой гамме они подходили к тряпкам персонала компании, и, слава богу, работников впускали через парадное, не идентифицируя дресс-код. Словом, все старания Факина попасть в струю общего корпоративного настроения были налицо. И мне тут же пришла в голову мысль о том, что карманник, забираясь в автобус, тоже стремится идентифицировать себя с пассажирами. Оценив общую волну настроения, я заметил еще одну интересную деталь. Все переговаривались друг с другом, перегибаясь даже через ряды, на Факина же никто не обращал внимания. Если бы все сидели недвижимо и отдельно, как совы днем, можно было подозревать, что все в шоке и ответ, почему из офиса стали исчезать личные вещи, ими не найден. При таком же положении, когда все были сплочены и лишь Факин бедным родственником сидел на отшибе, у меня, у руководителя, не должно было и тени сомнения возникнуть, кто виноват в том, что начало рабочего дня сорвано. И тут я заметил третью интересную деталь — Факин тоже ни на кого не обращал внимания. Хотя, казалось, обратись сейчас кто к нему, и он тут же пойдет на контакт…

— Итак, Александр, коротко о главном, — и я снова посмотрел на часы. Дурацкая привычка: я делаю вид, что ужасно занят, а многим кажется, что у меня провалы в памяти.

Коломиец встал и, так же как у меня в кабинете, без упоминания имен, изложил самую суть. Из офиса пропали карта памяти и сотовый телефон, принадлежащие сотрудникам. И коллектив просит меня выступить в качестве царя Соломона, то бишь — справедливого арбитра.

Но я-то знаю, что происходит на самом деле.

Я без труда читаю мысли этих двух десятков людей сквозь их прозрачные, но невероятно крепкие черепные коробки на расстоянии, как если бы держал их в руках.

Случилось то, что обычно случается в компаниях, управляемых руководителем, слегка приспустившим вожжи. Налицо все признаки моббинга.

В прошлом году я, потратив порядка десяти тысяч долларов на поиск профессионала, принял заместителем главного технолога Егора Колчакова. Некая схожесть его фамилии с героем Гражданской войны оказала высококлассному специалисту дурную услугу. Он отдал концы за свою веру. Я положил ему немалое жалование, предложил ряд корпоративных привилегий, и когда через месяц адаптации работа завертелась и дела пошли на лад, он явился в мой кабинет и предложил подписать его заявление об увольнении. По собственному, понятно. Я был не в шоке. Меня потрясло состояние грогги. Я влупил в него бешеные бабки, предоставил возможность трижды в неделю ему и его жене посещать элитный клуб, а вместо благодарности эта скотина пишет заявление и отваливает. На выходном собеседовании он выглядел как утомленный возложенными на него обязанностями и походами в клуб лузер, говорил о том, что ухудшилось здоровье, в общем, сам дух компании для него отныне вреден и даже опасен. Отложив эпилог нашего с ним разговора на после обеда, я вызвал всех, кто мог прояснить ситуацию. Главный технолог отморозил меня цитатами, как только что Коломиец, буровил что-то о недостаточной квалификации Колчакова, но по тону его я понял, что уход Колчакова будет воспринят с удовлетворением всеми без исключения сотрудниками отдела вовсе не из деловых соображений.

Офисные сплетни, интриги — это шутки по сравнению с тем, что именуется моббингом. Сломать топ-менеджеру перед внешней встречей перо в «Паркере», чтобы тот обнаружил это в тот момент, когда будет одновременно с партнером по бизнесу под пристальными взглядами десятка видеокамер выкручивать ручку для подписания договора о намерениях, — это еще не моббинг, это пакость, достойная Паниковского. Моббинг способен уничтожить компанию в считаные месяцы. Как только пройдет первый ход, обычно это — проверка руководителя по мелочи, так сразу же последует второй. Уже более основательный. Главное, чтобы прошел первый. Когда я врубился, в чем дело, я уволил Колчакова, потом главного технолога, а после официально урезал жалование сотрудников технологического отдела до тех пор, пока в кассу компании не возвратились те самые десять тысяч долларов. Я делал это открыто, заявляя о том, что все, кому это не нравится, могут быть свободны по примеру Колчакова, а кому это не нравится, но он не хочет потерять место — жаловаться в профсоюз. Для того чтобы всем стало понятно, что моббинг я не люблю, я поставил последнюю точку. Одного из менеджеров, решившего-таки сыграть роль сексота в отношениях «Глобал» с профсоюзом, я уволил, предварительно влепив два выговора. Есть люди, которые не понимают или не хотят понять, что все, что они ни делают, — это плохо, а если и называется — хорошо, то только потому, что президент проснулся в добром расположении духа.

Попыток отвергнуть еще кого-то больше не было, я же, впервые столкнувшись с этой паскудной офисной проблемой, как следует ее изучил.

Подобно сифилису, который начинается прыщом на губе, а заканчивается провалом носа и отсыханием члена, моббинг зарождается тихо и незаметно, и так же, как и сифилис, от хорошей жизни. Когда делать нечего, когда стрельба по петухам на экране монитора порядком утомила умы тех, кто наиболее не удовлетворен тем, что у Абрамовича есть яхты, а у них нет даже более-менее приличного мокика, начинают действовать.

«Джон, мне нужно делать доклад о ноу-хау в изготовлении жидкого корма для кошек, где взять?»

«Я знаю одного автора, Толя, его семинары даже столяра превращают в гения животного пищеводства! У меня есть материалы, возьми…»

«Джон, ты мой спаситель! Слушай, у меня доклад в пять, пока я буду с материалом разбираться, не мог бы ты скинуть мне из сети подборку свежих данных?»

«Ноу проблем!»

В пять выясняется:

а) данные из сети не скачаны, потому что Джон был катастрофически занят;

б) материал Джона, прозвучавший на совете директоров, — позавчерашний день.

Из-за срыва доклада в пять президент не имеет материала для встречи с немцами в восемь, а еще к нему есть немного вопросов у членов совета директоров, и вот президент уже мчится на Толяна, как подстреленный вепрь.

Это — моббинг, потому что Толян был хорошим специалистом. Ну, если не очень хорошим, то лучше Джона — по всем показателям.

Компания потеряла сотрудника, то есть подорвана ее экономическая мощь, на что Джону по большому счету решительно наплевать, поскольку его зарплата от этого меньше не стала, и никто не узнает, что это он слил Толяна, потому что Толян умнее.

Мне неприятно об этом говорить, но Факин сейчас в чумовом положении. Ему уже подписали приговор, а поэтому в ход сейчас пойдут все методы. Его не будут замечать в кабинете и коридорах, но одному или нескольким будет поручено сыграть в приятелей, и эти «приятели» будут накачивать его дезой. Остальные распустят о нем дурные слухи — очень удобно его теперь окрестить, независимо от конечного результата этого собрания, «крысой», к примеру. Ему на сиденье кресла насыплют стриженых волос, и каждое его желание почесаться отныне будет официально трактовано как псориаз, что, без всякого сомнения, отобьет охоту общаться с ним даже у уборщиц.

ПРИДИ К НАМ, ДОРОГОЙ ДРУГ! НАША КОРПОРАТИВНАЯ СЕМЬЯ ВСТРЕТИТ ТЕБЯ ЗАБОТОЙ И ДРУЖБОЙ!

И он (она) пришел (пришла). Пн: «Мариванна, а как сделать вот это?» — «Татьяна, у меня сегодня дел невпроворот». Вт: «Мариванна, а как в компании принято писать вот это?» — «Татьяна, у меня сегодня дел невпроворот». Ср: «Мариванна, а где подписать вот это?» — «Татьяна, у меня сегодня дел невпроворот, спроси у Раислексеевны». «Раислексеевна, а как…» — «Тебя сюда Сидор Сидорович на учебу принял или работать?» Чт: «Сидор Сидорович, эта Татьяна мало того что ни с кем не советуется, так она еще в другие компании звонит и информацию сливает!» Пт: «Уволить Татьяну. Основание: заявление Татьяны».

Это — моббинг. Проблема не только в том, что Танечка не просто красивая девочка, куда красивее Машеньки и Раечки, проблема в том, что Танечка еще и невероятно энергична и умна. И кто поручится за то, что через месяц-другой она не выдавит Раечку и Машеньку? А все потому, что нельзя быть красивой такой…

Это — только прыщик на губе. Как только вариант с Таней прокатит, сифилис попрет дальше. И будет стегать организм доселе цветущей компании вдоль и поперек.

Вдоль он стегает обычно стаф, равный по значению. Стегает коллектив одинаковых одного непохожего. В роли последних обычно выступают Факины, только что прибывшие на работу в брюках фабрики «Северянка», но с немыслимым интеллектуальным потенциалом. Штаны-то он новые купит, а куда умище-то девать? — его не растеряешь, коли есть… Умище только окрепнет, и этот дуэт с новой парой от Версаче вскоре засияет новой звездой, снисходя лишь до того, чтобы бросать на остальных отражающиеся от себя солнечные зайчики. Никто не хочет быть поверхностью, по которой бегают зайчики, — не замечали? Засиял, паскуда, а теперь босс поднимает планку и заставляет сиять всех! Штаны-то, блин, есть у всех — а умище-то где брать?!

Но есть спасение! «Вам на помощь придет моббинг. Наш моббинг обосрет брюки всех неугодных!»

Поперек стегает сифилис, прыщ от которого вскакивает на лбу и прет к ногам или наоборот. То есть по вертикали. Мариванна, начальница Раислексеевны, выдавливает на лбу, чтобы ушло к ногам, а Раислексеевна давит между больших пальцев ног, чтобы перекочевало на переносицу. Где в конце концов созреет, там и отсекут.

Давят коллективно, давят индивидуально, латентно и открыто, искусно и топорно.

Вариант с флэшкой и сотовыми телефонами — грубо и открыто. Видимо, не разобравшись как следует в Факине, его решили опустить самым примитивным способом.

Виноват, конечно, я. Я уже давненько не болтал с нашей несравненной Анной Моисеевной, фамилия которой — Звон, с нашей любимой и ответственной кадровичкой, на которую возложены заодно функции и конфликтолога. При той зарплате, за которую она ежемесячно расписывается в ведомости «Глобал», ей следует шевелить булками, а не просиживать часами в своем эйчаре и не посвящать девок в тонкости засолки огурцов, которые им решительно по хрену и о которых они слушают только затем, чтобы не выглядеть умнее.

В общем, ребята, я уже давно не драл ваши задницы…

Глава 2

— У вас нет, видимо, подозреваемых, Коломиец, коль скоро вы привели ко мне весь отдел?

Коломиец рассчитывал на иную реакцию. По мнению начальника отдела продаж, если он пришел сюда со всем отделом, то у него как раз есть подозреваемые. И чтобы версия эта не выглядела авторской, то есть исключала возможность приема ответственности за нее на себя лично, он заручился поддержкой коллектива. Коломийцу сорок четыре года, он уже в зрелом возрасте захватил расцвет социализма, в середине восьмидесятых он был комсомольским вожаком, а потому умение выдавать коллективную вонь за единство духа развито в нем до совершенства.

— Инструкция гласит, что первым обо всех происшествиях в компании узнает президент. И только он принимает решение. И потом, Игорь Игоревич… на той карте памяти были мои разработки на следующий квартал. Адреса партнеров, объемы поставок… — Коломиец сморщился, как печеное яблоко (он в апреле загорелый, потому что бывает в солярии за мой счет), и по лицу его следовало догадываться, что некоторую часть вины за случившееся, но никак не больше того, что запланировано, он готов взять на себя. — Если карта попадет, скажем, в руки руководителей «Энимал-фуд» или «Дог-хот»… Словом, скверно…

Я поджал губы и покачал головой.

— У меня по утрам сбои, — посетовал я. — Еще раз, пожалуйста, Коломиец, о чем это вы?

— Я говорю о неприятностях, которые могут быть причинены нам флэшкой, которая окажется в руках конкурентов.

— Что вы имеете в виду?

Имею я право тоже хоть немного побыть идиотом?

— Ну, карта памяти, на ней данные… Руководители конкурирующих компаний могут сыграть на знании нашей стратегии…

— Вы так думаете или у вас уже есть подтверждения тому?

— Я выстраиваю логический ряд. Я предполагаю.

— Я правильно понял: вас больше тревожит не факт хищения принадлежащей вам вещи, а катастрофические последствия этого?

Коломиец затревожился. Небрежно законспирированная версия, которая могла стать для меня причиной срыва, обнажалась и принимала весьма непристойный вид. Я предложил ему дилемму, и он, не подумав, выбрал самое важное, на его взгляд, решение.

— Естественно, я беспокоюсь за последствия. Сама флэшка — грош ей цена. Но последствия могут быть разрушительными.

— Вы ясно понимаете то, что сейчас сказали?

По лицу Коломийца я догадываюсь, что не совсем.

— Ладно, решение я уже принял, — я взвалил локти на стол и, рассмотрев собственный мобильник, уложил его перед собой.

— Да что тут воду лить, — буркнул кто-то из толпы. — И так все ясно! Пять лет скрепки не пропадало, а тут нате… хрен в томате… Что тут непонятного…

— Все знают…

Эту фразу я поймал сразу, потому что ждал ее. Мгновенно выхватив взглядом одного из самых успешных менеджеров отдела Лукина, я ладонью приподнял его со стула.

— Что все знают, Виктор?

Он замялся. Если бы он был поумнее, то непременно отмазался бы от этого крестного хода. Благо, поводов у него было немерено — он постоянно на взводе, то есть в работе. Оттого и получает публично за мой счет то путевку в Анталью, то плазменный телевизор, предлагаемый Такеши Китано. Такой же телевизор у меня в холле компании. И вот только сейчас он начинает понимать, зачем Коломиец их привел. Привел-то всех, а говорить по сути одному Лукину. Самое смешное, что и промолчать теперь нельзя, потому что он ходит по отделу гоголем на правах старшего и дерзкого. Но и говорить тоже страшно — а ну да выяснится, что все то, что все знают, — шняга, да и кто ему говорил, что все думают так же, как и он?

— Мы работаем в отделе уже пять лет, — начал Лукин по примеру Коломийца. — Все эти годы мы знаем друг друга как близких. За пять лет не пропало и ручки со стола…



— Это что, урок истории? — врезался в его мутный диалог я. — Лукин, вы тут заверили меня и остальных, что все что-то знают. Я хочу услышать, что именно знают все и не знаю один я.

— Нас в отделе было девятнадцать человек…

— Почему было?

— Потому что сейчас нас двадцать…

— Не останавливайся.

— Пока нас было девятнадцать, у нас никто ничего не крал… — Лукин заговорил тише, потому что ему и самому ясно, что он выдает информацию, достойную дебила. — Но как только нас стало двадцать, тут же случилась кража…

Я раздраженно покусал губу. Еще один мудак, который заставляет президента лично называть фамилии. Еще ночью я обдумывал, как буду давить Факина. Я представлял эту игру долгой и трудной. Не успел я проснуться, как мне тут же предлагают беспроигрышный вариант. Остается только войти в тему и закончить ее. Но нет, ребята, это не то… Это как если бы я просто не принял Факина на работу.

И потом, помимо желания посоперничать, у меня возникла куда более серьезная проблема. Многое мною упущено из виду, коль скоро моббинг уже соскочил с губы моей компании и теперь заразой покрыто все тело.

— Лукин, ты — мужик?

— В каком смысле? — удивился Витя.

— В прямом! — сказал я это довольно громко. Эхо прокатилось под сводом актового зала и осыпалось на головы сидящих сухими брызгами. — Девятнадцать, двадцать!.. Я что, не знаю, сколько людей у меня работает? Кого вы привели ко мне в качестве подозреваемого?!

— У нас только один, кто вызывает сомнения…

Я был о Лукине лучшего мнения.

Теперь вы сами виноваты. Ублюдки хотят, чтобы я удовлетворил их каприз лично, но при этом не опускаются передо мной до того, чтобы изложить проблему по-человечески честно.

Откинув крышку телефона, я набрал номер. Были набраны всего две цифры, и народ заметно заволновался. Внутренние телефоны трехзначные, а московские городские… Словом, нажать нужно гораздо больше кнопок, чем две.

— Милиция? Я президент компании «Глобал», что на Пятницкой. В моем офисе совершена кража, я хотел бы вызвать группу.

Закончив с формальностями, соблюсти которые потребовала оператор 02, я захлопнул крышку и бросил телефон на стол.

— Вы этого хотели? Это случилось. И для этого не нужно было приходить сюда всем хором.

Кажется, такой вариант они не просчитывали. Да и не собирались — им было ясно, что тема прокатит.

— А теперь пойдем по списку, — я поднялся и, заложив руки в карманы, спустился в зал. — Первое…

Моя правая рука снова завладела трубкой.

— Алла Георгиевна?..

Алла Георгиевна Штольц — директор фитнес-центра на Большой Полянке. Один визит в этот элитный клуб стоит сто долларов, но за то, что я круглый год кормлю семью из пяти ее бассет-хаундов, она трижды в неделю принимает десять моих сотрудников, четверо из которых как раз сидят в зале. Их там, в фитнес-центре, парят, массируют, поят, подкармливают, качают, релаксируют, и все это комплексное удовольствие стоит мне восемь тысяч долларов в месяц. Должен сказать, что кормежка пяти штольцовских бассетов обходится мне куда дешевле, чем грязевые ванны моих сотрудников мадам Штольц.

— Алла Георгиевна, я приостанавливаю визиты своих сотрудников в ваш клуб. На сегодняшний день я единственный ваш клиент. Так что теперь, если кто явится и скажет, что он пришел от меня, убейте его. Что?.. Нет-нет, собачки питаются по прежней программе… В качестве бонуса я добавляю к их рациону еще и новую разработку сухого десерта.

Удовлетворенно покачав головой и прокашлявшись, я снова набрал номер.

Мне приятно чувствовать спиной и остальными частями тела, как закипает коллективный гнев и как он в нерешительности клубится под сводом зала. Этот клубок злобы не знает, на кого именно броситься: на Факина ли, на Коломийца или Лукина, который трепал, трепал президентовы яйца и наконец растрепал.

— Анна Моисеевна… Это Звон, — прикрыв трубку рукой, интимно сообщил я коллективу. — Анна Моисеевна, я отменял первый пункт приказа № 325?.. Что вы посмотрите? А без посмотреть у вас не получается? Я, к примеру, точно помню, что не отменял, а вы, которая писала этот приказ, не помните? Не отменял? Тогда почему вы не несете мне списки опоздавших на работу и не предоставляете их в бухгалтерию? Я своими глазами видел, как сегодня Гудасов и Пономарева заходили в офис в десять минут десятого. Где сводка? Так, разобрались… Пункт второй указанного приказа?.. Не отменял? Тогда почему в офисе снова появились компьютерные игры? Через два часа доложите обо всем и сразу. На всякий случай: за неисполнение распоряжения президента компании я лишаю вас премии по итогам апреля. Приготовьте приказ.

Как-то так получилось, что по лицу моему пробежала судорога. Я не боюсь офисных интриг только потому, что от них никуда не деться. И воспринимать их нужно с той же долей смирения, с какой воспринимают воскресный дождь, футбольное судейство и смерть. Если бы я был цветущей женщиной, я бы еще добавил: «И месячные». Но я боюсь моббинга. Он пожирает компанию, он уничтожает все благое, что накоплено, он заставляет опыт деградировать, а меня подчиняться пожеланиям так называемого коллектива. Коллектива нет. Есть люди, превращающие себя в коллектив. Но я-то точно знаю, что коллективной вины, как и правды, не бывает. Краснеть способен только один человек, а не группа людей, и Звездой Героя можно наградить только одного человека, а никак не город.

Пятнадцати из девятнадцати сидящих в зале решительно наплевать, будет Факин работать в их отделе или нет. Но они уже поражены болезнью, они уже страдают от нее, не догадываясь, что больны. Две-три жалкие суки сбили с пути праведного пятнадцать не самых глупых людей Москвы. Вот это и есть — моббинг. И теперь, вместо того чтобы гниль из себя давить да благодатью пропитываться, это стадо явилось ко мне, гудя, трубя и воя. Однако стоит поднять любого и заставить озвучить проблему с точным указанием имен, как этот любой тут же выпускает из пор пот и превращается в мразь.

Внутренняя конкуренция сотрудников — нормальное явление для моей компании. Пока нас еще не пронизала идея формирования компаний по западному образцу, в нас живет и будет еще долго жить дух социалистического соревнования. И разницы между нынешним соревнованием и прошлым нет никакой. Что тогда была прогрессивка, что теперь есть, да только в другой форме, что раньше премировали, так и теперь тоже ударников не забывают — DVD, плазменные экраны… Что раньше вручали переходящие знамена и вымпелки, так и теперь… Я думаю, что если те, кто работает в офисе, справятся у своей памяти, то подавляющее большинство из них вспомнит, что у них или стоят вымпелочки на столах, или дипломчики местного пошиба на стеночке в рамочках поблескивают… Хорошо, что вовремя вспомнил.

— Анна Моисеевна! — По голосу ее я понимаю, что она только что всплакнула. На ее месте я бы не всхлипывал, поскольку ее клонам в упомянутых Коломийцем «Энимал-фуд» и «Дог-хот» платят в полтора раза меньше. — Доску почета с первого этажа — на свалку! Фотки раздать изображенным, а доску — на парашу!

Когда я только начинал, мой друг, уже пожилой Женя Мартемьянц, он сейчас в Колорадо птицефабрику держит, представляясь всем в России при знакомстве: «Я работаю в аграрном секторе США», говорил мне волшебные слова:

— Игорек, беспрестанно секи за сварами. Склоки между сотрудниками — нормальное явление, если вектор его внутренней конкуренции ориентирован на положительный результат для компании. Если бы ты был хозяином шахты, я бы тебе сказал: «Если шахтеры сплетничают и втихаря сливают друг у друга масло из отбойных молотков, но количество добываемого угля от этого только растет, то сделай так, чтобы и те и другие хорошо питались. Эту войну нужно подогревать до бесконечности. Но если эти пидоры ломают молотки, чтобы они, а не другие получили к Рождеству позолоченные каски и волшебные фонарики, дави крыс». Как только в твоем офисе началось самоопыление по принципу «я — передовик, а вон тот — балласт», а у тебя как бы глубокие сомнения по этому поводу, это сигнал, что ты начинаешь погружаться в задницу капиталистического самоуничтожения. Таким типам все по хер. Компашка не его, его задача отхерить у тебя к Новому году материальные бонусы и максимум кайфовых привилегий на следующие двенадцать месяцев. А потому секи, Игорек, за сварами. От нормальной конкуренции до моббинга — одна сплетня. Не засечешь — тебя опустят активисты коллективного движения. Я вообще не люблю этих активистов… есть в них что-то от гомиков, ей-богу… Эти фраера занимаются не делопроизводством, а имитацией кипучей деятельности, а это означает, что компания занимается не развитием бизнеса, а выяснением внутренних отношений…

Перекинув телефон из правой руки в левую, я развернулся к потерпевшим от кражи.

— Я бы, конечно, предложил вам, Коломиец, и вам, Гудасов, самим обратиться в милицию. Надо полагать, что флэшка за пятьсот рублей и мобильник за несколько тысяч — вещи не из дешевых… Но Александр сообщил мне, что в его карте памяти заложена стратегия продаж… Это печально. Это гадко. Кто бы ни был вор, воткнув флэшку в комп, он тут же поймет, что можно выжать из материала. Дабы было понятно, о чем я говорю, выражу свою мысль проще: потратив тысячу баксов на покупку файлов карты Коломийца, «Энимал-фуд» просчитает свою политику на полгода вперед, и нам вряд ли стоит ждать суперприбыли… То есть премиальных, путевок на курорты и контрамарок на презентации блокбастеров… Такие дела.

Торжественно помолчав, я снова обратился к публике:

— Кажется, в нашей компании появился кто-то, кто придумал, как вынести из «Глобал» носитель информации, в который всажен чип.

Я рассмеялся, мне это показалось доброй шуткой. Всем известно, что вынести носитель информации из «Глобал» невозможно. Но об этом позже…

— Как же вор, по мнению Коломийца и Гудасова, собирался вынести украденное? Над этим стоит поломать голову. Вероятно, в системе безопасности моей компании появилась брешь. Значит, никто не будет обижаться на то, что я усилю бдительность? — И я окинул насмешливым взглядом притихший зал. Я из тех людей, которые всегда найдут объяснения своим поступкам. — Так и знал, что таких не найдется…

— Игорь Игоревич… — кажется, Коломиец понял, куда я клоню. Он сейчас готов язык себе вырвать. Я за суетой упустил контроль за компанией, да и начальник отдела продаж тоже, видимо, распустился за последнее время. Ему, прежде чем шокировать меня глобальностью последствий хищения, следовало вспомнить и принять во внимание, что я человек решительный и в компании у меня погоняло Морозко. Нет, не потому Морозко, что я девочкам под елочку подарочки складываю и отогреваю в холода. Я Морозко, потому что могу к ебени фене заморозить любого до той степени, когда процесс становится необратим, и охлажденного потом не отогреешь никакими абонементами в сауну. — Так, черновики…

— Я не о содержимом толкую, Коломиец. Я о том, что черновики ли то были, рисунки ваши, эротические фото или чертежи кораблей, — я о том, что карту нельзя вынести из «Глобал», что бы в ее памяти ни находилось!.. А вообще я так вижу: начальник отдела продаж закачал на карту материал для служебного пользования, материал, который рассматривается как коммерческая тайна, а потом бросил носитель информации на стол. На то его место, откуда не украсть просто невозможно. То есть начальник отдела продаж сдал конкурентам нашу стратегию до самого конца года, — выдавив из себя этот бред, я покусал губу и прошелся вдоль помертвевших рядов. — Вы пока отдохните, Александр, отдохните от должности… Пару месяцев поработайте с документами. Я полагаю, что вы должны через месяц представить мне новый проект политики сбыта готовой продукции в регионах. А через месяц будет видно… Лукин, через час доложите мне о том, что приняли текущие дела.

Отдел продаж оглушительно молчал, потому что персоналу достоверно известно, что из моей компании вынести служебную информацию нельзя. Но об этом позже…

Чаще всего в корпоративных войнах участвуют сотрудники отдела продаж. Я не против таких войн, лишь бы не было крови, а была бы прибыль. Для того чтобы война не прекращалась, я публично объявляю лидеров и публично же их премирую. Но в какой-то момент планового ведения своего хозяйства я расслабился и компания качнулась. «Коломиец, Гудасов, Лукин & К°» начали заниматься только тем, что отслеживали результаты друг друга, искали косяки у коллег и занимались анализом чужих ошибок, что их должностными инструкциями не предусмотрено. Этот процесс я поймал в самом начале, спасибо Факину! Если еще не слишком потекли через пробоину кадры и не выветрился командный дух, так это только потому, что пришел Факин и оказался лишним!

Барашки совсем забыли, что главный интриган в стаде — пастух. У него есть мозг и кнут. Да я просто не поверю, что Коломиец не счастлив оттого, что после сегодняшнего сбора получит в начальники, хотя бы и временно, главного своего конкурента — Лукина! А Гудасов, который не в блестящих отношениях с Лукиным, тот может просто взорваться от восторга. Если Коломиец начальник и с ним бодаться как бы не с руки, то с Лукиным Гудасов равнозначен по статусу, и во имя отколачивания бонусов по итогам отчетного периода оба они идут на такие паскудные приемчики, что глаза бы не смотрели. Еще вчера это шло мне на пользу, сейчас же они представляют для меня угрозу.

Чтобы ее отвести, сшибаем воинственно-хозяйствующие субъекты на встречном ходу. А за результат этого столкновения спросим. Теперь, мать-перемать, вам немного не до сплетен будет…

В криминалистике есть такое понятие — «разобщение организованных преступных сообществ». Разобщение! Не уничтожение! Куда проще и с большей пользой разобщить членов ОПС, организовать меж ними драчку, а потом принять израненных, беззащитных, издыхающих победителей. Ходи по полю, собирай чуть живые тела и что хочешь с ними потом, то и делай. И вот сейчас я начинаю разобщение. Коломиец спускается вниз, на что не рассчитывал. Лукин же в снах, вперемешку с эротическими пертурбациями, понимал себя начальником отдела, и я, как добрая фея, претворил его видения в жизнь. Сейчас он начнет рвать и метать, и за все бонусы «Роснефти», «ЮКОСа» и «Норникеля», вместе взятые, я бы не поменялся сейчас местами с Коломийцем. А Гудасову, тому вообще впору писать некролог. Что сейчас начнется…

Первый шаг к нормализации ситуации мною уже сделан. Доска почета — на свалке. Это только кажется, что улыбающиеся или, наоборот, озабоченные рожи в ряд на ярком щите приелись и вообще это эхо бюрократических веяний 80-х. На самом деле Доска почета играет важную роль в двигателе внутренних резервов стафа. Но когда слишком уж велика разница в опыте между сотрудниками, рейтинги и пышные празднества в честь победителей капсоревнования стимулируют не труд, а моббинг. Это доведение до крайности тех, кто сыграл от души, но в чем-то пролетел. Монструозные чествования отрыгиваются после их окончания в первую очередь в сторону руководителя. Начинается период мести за нереализованное, то есть неоплаченное, мастерство.

— Кочетков, пригласите ко мне начальника охраны, — велел я набирающему обороты менеджеру Сереже и, когда тот вошел, благо, за тридевять земель ходить не пришлось — офис моего начальника СБ по соседству с актовым залом, заговорил с ним по-простому, словно речь шла о шашлыках: — В связи с обострением криминогенной обстановки в офисе прошу вас уже сегодня расписать мне концепцию выхода и входа сотрудников компании в помещения. Вышел — отметился. Вошел — отметился. Я готов потратить на это некоторое количество денег. Пусть компания по производству хавчика для попугаев и морских свинок уже с завтрашнего дня выглядит как Пентагон. Захотела моя секретарь кофе выпить с начальником юротдела — встала, подошла к двери, чиркнула картой, дверь открылась, а в устройстве считался личный код и время. Дошла до юротдела, чиркнула. Попила кофе, чиркнула — вышла. Чиркнула — вошла в приемную. Я начинаю борьбу с хищениями.

— Господи, — донесся с заднего ряда перепуганный женский голос, — а если мне в туалет надо?!

— Значит, я буду знать, сколько раз вы писаете и сколько времени, — я передернулся. — Чуть не забыл! Начальнику охраны закупить еще десятка два видеокамер. Я хочу, чтобы на ваш монитор не выводилось только изображение унитазов.

— Игорь Игоревич!.. — закричала женская часть представителей обвинения.

— Да, да, я хочу знать, какие нынче прокладки в моде. Не исключено, что после подобных сбросов информации компании грозит банкротство и скоро мне придется приступать к выпуску средств гигиены.

— Но это!.. — И прозвучало никак не меньше десятка чисто женских доводов.

— А кто не хочет, тот может идти работать в другую компанию! В ту, где не воруют и новых сотрудников не гробят, если вы понимаете, о чем я говорю! — Я ткнул пальцем куда-то в галерку через мгновение после того, как довольный начальник охраны вышел из зала. — Сегодня к вечеру полный план мероприятий по пентагонированию компании «Глобал» должен лежать на моем столе!.. И вот еще что, начальник охраны… С сегодняшнего дня и до тех пор, пока я не дам отбой, вы начинаете учения. Тема: «Профилактика коммерческого шпионажа»! Вы слышите меня?

Это начальник охраны, конечно, услышал.

— Совещание закончено, коллеги.

Меня, естественно, выпустили первым. Проходя мимо Коломийца, смотреть на которого было страшно, я хлопнул его по плечу — в моей компании простые отношения:

— Ко мне — зайди.

Он думал, что я перебрал в своем выступлении лишку, и потому вошел посвежевшим. Думал, верно, что я верну все на круги своя… Пришлось испортить настроение этому парню окончательно. Выдвинув ящик, я вынул лист — неблагоразумно написанная им докладная записка о пропаже вещей из вверенного ему отдела тряслась перед ним в воздухе и свежо хрустела.

— Только не говори теперь ментам, что я вас с Гудасовым неправильно понял, — тряхнув листом, я запер его в сейф и, подкинув в руке ключи, спрятал в карман. — И убери с шеи ремешок от флэшки, если хочешь выглядеть перед следователем убедительно. А Гудасову вели отключить телефон, а то следователи, знаешь, бывают разные… Выяснит в эйчаре номер его сотика, пригласит для беседы да наберет под столом номерок… Вот смеху-то будет, когда в кармане обворованного менеджера заверещит трубка, а?

Глава 3

Женя не выдержала и вмешалась в тот момент, когда Лисин прикуривал.

— Я слушаю вас уже час. Если мы будем двигаться в том же ключе, тогда никто не узнает, в каких убийствах вас обвиняют.

— Вы торопитесь, — пыхнув дымком, сказал он. — Точно так же торопился и тот, кто сочинял обвинительное заключение. Несмотря на то, что лицо его было натянуто до предела и он постоянно мучился, отчего в меня закрались подозрения, что он страдает запорами, он торопил и торопил меня, пытаясь дойти до первого пятна крови на чистом листе моей истории.

— Следует ли понимать вас так, что вы так и не признались в совершенных убийствах?

— Вы снова торопитесь. Зачем мне кого-то в чем-то уверять? Я хочу, чтобы вы были моим соавтором, а не обвинителем. Вы жаждете крови, что ж, вам совсем недолго осталось ждать. Если бы вы сами не работали в компании — а газета есть самая что ни на есть корпорация, я бы начал еще более издалека. Чтобы понять и оценить суть произошедших событий, нужно хорошо знать предысторию и корпоративный мир. Я отказался разговаривать с Рысиным… — Лисин затянулся. — Он хотел услышать признания и ждал от меня ловкачества, а услышал тишину. Если вы тоже…

— Нет-нет! — взметнулась Женя, поняв наконец, что, и верно, спешит. — Я вас слушаю. Просто временами мне кажется, что после нескольких месяцев заточения вам захотелось поговорить с женщиной и…

— Разве я просил в письме прислать непременно женщину?

— Продолжайте, прошу вас. Начните с того, чего достигли Коломиец и тот его друг, Гудасов, кажется.

Лисин подумал и снова заговорил…

…Все, чего добились Коломиец и сотоварищи, это повесили на ни в чем не повинный местный райотдел два «глухаря». Если это то, чего они добивались, я их поздравляю.

— Не хотите написать явку с повинной? — усаживаясь за обедом за стол к Коломийцу, поинтересовался я. — Очистите совесть, Александр, не носите этот груз. Годы не те, чтобы таскать его за спиной. По этой говняной триста шестой статье УК все, что вам грозит, — это штраф от ста до двухсот минималок. Ну, на худой конец, двести сорок часов принудительно поработаете эвакуатором на Пятницкой. Хотите кефиру?

Коломиец с треском пожирал куриную ногу, не разбирая, где мякоть, где кость. Он меня презирал и, если бы мог дискутировать без того, чтобы не вызывать смеха, непременно предупредил бы меня о том, что я с этим Факиным горя еще хлебну.

— Я в РУВД сегодня звонил, — продолжал я голосом инквизитора. — Представляете, никто не взял трубку. Лишь через полчаса кто-то подошел к телефону и хрипло выдавил: «Никого нет. Все ищут карту памяти Коломийца и телефон Гудасова. Запомните, гражданин, — сказал он мне, умирая, кажется, — и передайте потерпевшим: мы делаем все, что в наших силах».

Временно отстраненный месяц назад начальник отдела продаж молчал и терзал птичью грудку фарфоровыми зубами. За этот месяц он осунулся и стал выглядеть еще старше. Такое впечатление, что его вывели из состава ЦК и отправили поднимать комсомольское движение в Молдавии. Я могу представить, как ему нехорошо. Лукин из демократично прессуемого наперсника вдруг превратился в начальствующего пидора и теперь требует отчетов по продажам каждый день. Я и Лукина понимаю. Он не раз приходил ко мне и с красными озлобленными глазами сдавленно кричал:

— Игорь Игоревич!.. Мне работать или отчеты составлять?! На чуя ему эти отчеты раз в три дня, если мы результаты по итогам месяца выводим?! Что можно понять по трехдневным данным?!

Я в работу отделов не вмешиваюсь, если результаты имеют положительный баланс. И сейчас не буду. За последнюю неделю продано продукции на два процента больше, чем за предыдущую.

Но больше всего портил настроение Саше Коломийцу, как мне кажется, менеджер Гудасов. Последний так привычно и непринужденно приступил к обговариванию с бывшим начальником отдела вопросов дискредитации и. о. начальника отдела, что Коломиец, искушенный в дворцовых интригах, не мог не догадаться, чем занимался Гудасов с Лукиным в то время, когда Лукин еще не был и. о., а Коломиец не был бывшим. Информацию об устремлениях лжепотерпевшего по факту телефонной кражи мне доносила, как и раньше, моя секретарь Риммочка Гольцова. Своими пентагоновскими акциями я несколько затруднил ей доступ в иные помещения, однако, несколько раз попробовав и не получив от меня нагоняя, она стала, как и прежде, бродить по кабинетам. В то время когда весь персонал терпел и сучил ногами, чтобы дотерпеть до обеденного перерыва, Риммочка была предоставлена самой себе. Из сотни коридорных «чирков» картами по устройствам в течение часа половину можно было смело записывать на счет моего секретаря. Но зато я знал все свежие новости, а другие нет.

И главной была та, что Рома Факин, вопреки всем моим прогнозам, вдруг прижился в отделе продаж. Полученную от меня фору он использовал с пользой и, когда до запланированной мною административной атаки оставалась неделя, стал проявлять признаки активности. Схватывая все на лету, он каждый день входил в офис с мягкой улыбкой, а когда та примелькалась, снова превратился в монолит. Но на монолит уже никто не обращал внимания, потому что все помнили улыбку. Каверза Коломийца и Гудасова всем казалась теперь неуместной — в компанию, в отдел продаж, пришел умненький мальчик, готовый всем помочь даже в ущерб собственному благополучию.

«Рома, поможешь закончить отчет?» — «Конечно, Тая».

«Ром, у меня комп висит!..» — И Рома бросает работу, которую ему только что поручили и обязали сделать к обеду, и с отверткой в руке отвинчивает крышку у машины.

Рома не просит ничего взамен. Он ведет себя так, словно прибыл для решения текущих личных проблем сотрудников своего отдела. Через две недели он помогает уже не только Мире и Тае, но и Гудасову, который хотел объявить его «крысой». И Гудасов из протестующего ветерана превращается в неплохого друга. А Тая, которая еще десять дней назад не таила к нему презрения, светлеет на глазах и частенько тусуется у Факиного стола просто так, без причин. Они вместе курят, вместе ходят на обед, и, когда заканчивалась третья неделя испытательного срока Факина, кто-то увидел их, отъезжающих в одном троллейбусе, следующем не в сторону севера, к дому Таи, а в сторону запада, в сторону Факиного дома… Всем известно, что Тая живет с мамой и папой на Большой Оленьей, а Факин живет один, на Мосфильмовской. И всем понятно, что если бы они следовали вместе составлять квартальный отчет, то мама и папа им вряд ли были помехой в этом деле.

Еще через неделю я стал то и дело слышать: «Факин считает, что…», «Факин думает, что…»

Я знаю, как Рома этого добился. Если ты вливаешься в рабочий коллектив, то те черты твоего характера, которые делали тебя популярным среди одноклассников в средней школе или институте, приобретают главное значение для твоего профессионального успеха. Достаточно компетентный и приятный в общении коллега привлечет куда больше внимания и участия к себе, чем яркий, но не умеющий себя подать специалист экстра-класса. Рома просто вспомнил, какими приемами он добивался популярности среди одноклассников, какие его черты очаровывали их, и сейчас успешно пользуется накопленным опытом. Невероятно, но он сознательно это делает. Он боится ушибить коллег багажом своих профессиональных знаний и занимается только тем, что изредка использует его для причинения кому-то удобств. В первую очередь — себе .

Объяснить это можно просто. Это я, Лисин, не сказав ни слова, все объяснил. Еще три недели назад я мог объявить Факина гадом и выбросить из компании. Но вместо этого я высказал мысль о том, что он невиновен. Как ни крути, а авторитет-то у меня непререкаемый… Лисин говорит на красное — синее, значит, синее и есть, а то, что кажется красным, так то зрение у персонала слабовато. Таким образом, я как бы выразил желание принять Факина правильным человеком. А как только кто-то слышит со стороны, что он правилен, так в нем обязательно начинается процесс, завершающийся появлением точки зрения. «С моей точки зрения…» — может говорить теперь укрепившийся с помощью президента Факин, и вот уже до меня доносится через приоткрытую дверь: «Факин считает, что…», «Факин думает, что…»

Словом, я упустил тот момент, когда фамилия «Факин» в мае 2007 года стала звучать в офисе чаще, чем слово «погром» в Одессе в середине 20-х.

Но об этом позже. Чуть-чуть позже. Сейчас же следует вспомнить эпизод, который случился за пятнадцать минут до того, как я вошел в свою приемную и увидел в ней Лукина.

Оказавшись в состоянии сытой лености, я прошел к офису начальника охраны и минут пять с удовольствием наблюдал за тем, как персонал компании «Глобал», вместо того чтобы предаваться сплетням и раскладыванием «Солитера», испытывает нечеловеческие трудности с электронными ключами. Теперь немалых забот стоило донести тяжелую папку от пункта А к пункту Б. Преимущественно по той причине, что дверь в пункт Б (как потом и в пункт А) открывается электронным ключом, а в памяти многих этому ключу не находилось места. И персонал разворачивался в обратную сторону и двигался уже быстрее.

Вжик! Вжик!.. Вжик-вжик!.. Вжик. Туда-сюда, туда-сюда, с картой, без карты, за картой, туда-сюда, туда-сюда…

Приятно посмотреть. Теперь я представляю, почему сотрудники Пентагона и ЦРУ никогда не поспевают за терактами.

Так вот, налюбовавшись вдосталь и поблагодарив начальника охраны за верную и безупречную службу, я развернулся и пошел по коридору первого этажа, чтобы подняться на свой этаж не на лифте, а по лестнице. Раньше я два или три раза в неделю поднимался пешком специально. Скажу по секрету, что никогда президент компании не услышит о себе столько нового, сколько услышит, беззвучно ступая по ступеням лестницы. Глупые, несчастные сотрудники, пренебрегая распоряжением о курении только в специально отведенных для этого комнатах на этажах, выходят на лестничные площадки. Они выходят туда именно потому, что им запретили туда выходить с дымящимися сигаретами в руках. Так уж устроен член корпоративного сообщества — он будет все делать наоборот от разрешенного. И я использую это для выявления революционно настроенных индивидуумов. Запретите сотрудникам ходить на лестницу для курения — и они обязательно будут там собираться, чтобы сказать все, что накопилось. Запрещенное для сбора место мгновенно обозначается в мозгах сотрудников как место конспиративное, поэтому они собираются там не для, того чтобы говорить о хорошем, а для того, чтобы говорить о плохом. (Гонорар за этот совет прошу перечислять в фонд борьбы с моббингом.)

Они все почему-то думают, что Лисин никогда не ходит пешком. Они продолжают так думать даже после того, как два раза в неделю я прочесываю эту криминогенную зону и пару-тройку молодых людей штрафую по полной. Но они все равно выходят на лестницу, чтобы быть пойманными, хотя до курилки куда ближе. В эти минуты я чувствую себя львом, ловящим, ловящим и ловящим коров одного и того же стада в одном и том же месте водопоя. Это происходит два раза в неделю, то есть девяносто шесть раз в год, размеры штрафов по сравнению с МРОТ потрясают воображение. Но это происходило ранее, происходит теперь и будет происходить в дальнейшем, и я вижу в этом укоренившееся в московских корпорациях не играющее ключевой роли микропротивостояние якобы либерально настроенных масс якобы деспотичному правящему режиму. Россия не умеет жить без классовых противоречий, и потому они всегда выдавливаются наружу, хотя бы и в таком кастрированном виде.

Так вот, сегодня мои размышления о революционной ситуации в «Глобал» носят более пространный характер, поскольку лестницей я воспользовался не потому, что неделя кончается, а еще никто не пострадал, а потому, что я забыл в кабинете электронный ключ (черт бы его побрал!). Надо было приказать начальнику охраны, чтобы тот для всех дверей заказал еще одно устройство. Оно должно реагировать на глаз президента. Посмотрел в дупло, а тебе оттуда: «Проходите, Игорь Игоревич, добро пожаловать. Это ничего, что вы тупой и ключ забываете, как нимфоманки из производственного отдела».

Поднявшись до второго этажа, я услышал приглушенный разговор на третьем. В этой ситуации я, как правило, делаю последний рывок, чтобы прыгнуть на спину зазевавшейся корове. Но сегодня я, наоборот, замедлил шаг. Всему виной было дважды произнесенное сказочное имя Морозко.

— Он не понимает, что творит. — Этот голос я узнал сразу, это был голос прибитого обстоятельствами Коломийца. Он был прибит настолько, что повторил: — Он не понимает, что делает… Он хлебнет с ним лиха.

Прислонившись к лестнице, я посмотрел вниз — не шлифуют ли поручни ладони бесшумно поднимающихся подчиненных. Не хотелось бы быть здесь застуканным. Одно дело лотошить куряк, что объяснить всегда можно попутным действием, и совсем другое — специально подслушивать на лестнице их разговоры. Для этого у уважающего себя президента крупной компании всегда должны быть под рукой несколько сексотов.

Когда Коломиец произнес:

— Он не ведает, что творит, клянусь, — я стал принюхиваться.

Мне известно, как пахнет дым канабиса. Именно им сейчас, при таком развороте диалога, и должно было пахнуть. Но никаких посторонних примесей в табачном дыме на лестничной клетке не присутствовало.

— А тогда зачем это ему нужно? — И по чуть шепелявому говорку я признал в невидимом мне собеседнике Коломийца уже раз шестнадцать оштрафованного Гену Гросса. Ему почему-то не курится на складе, хотя там курить тоже, между прочим, запрещено, его почему-то постоянно тянет в офис.

Я их ни разу не видел вместе, но мне понятно, что может связывать одного со вторым. Гросс постоянно на складе, ибо его заведующий, а Коломиец начальник отдела продаж. Одно неотделимо от второго, но Коломиец, насколько мне известно, никогда не опускался до того, чтобы заходить в места, где стоят поддоны с товаром. То есть он не мог иметь постоянной связи с Гроссом.

— Этот ублюдок погубит компанию.

— Кто, Лисин?

— Да почему Лисин? — вспыхивает Коломиец и тут же включает заднюю передачу: — Хотя получается, что именно Лисин и погубит…

— Откуда вообще взялся этот Факин?

— Не знаю. Не исключено, что это его протеже…

— Я об этом не подумал.

— Говорю тебе наперед — через месяц Факин задавит Лукина, и продажи рухнут. Ты бы видел, что он предлагает в качестве новой концепции сбыта продукции… Если Лисин не запланировал специальный ход, чтобы порубать меня и вывести за штат, и если Факин не его человек, который приглашен в качестве конфликтолога для «зачистки» штата, то он вскоре поймет, что дал маху. И тогда быстро вернет меня на место, но будет поздно.

— Это почему? — Я слышу, как Гросс пыхает дымком.

— Да потому, что Факин невероятно способный паренек!.. — Коломиец впервые повысил голос. — Он уже сейчас владеет объемом информации, которую обычный стажер всасывает за полгода!.. «А вот это откуда, Александр Львович?», «А это правда, что та-та-та, Александр Львович?»… И я тебе как своему скажу, Гена, — я впервые в жизни увидел, как пальчики выпускника техникума бегают по клаве компа с такой скоростью, что их даже не видно. Крутятся, как пропеллеры!..

— А Лукин…

— Лукин — дерьмо на палке! Он — лох! Факин играет с ним, как кошка с мышью! Так что Лука только и успевает работу Факина на весь отдел переписывать, сами же в это время запираются в моем кабинете, суки… и что-то пишут, пишут, перетирают… Я же вижу все через стекло! И как же быстро сошлись два этих мерзавца?.. Но Лука… Я не знал, что он настолько туп. Поверь мне, Гена, еще через месяц случится «японское чудо». Новичок-технарь задавит весь отдел и поставит его раком.

— Кого, Лукина?

— Всех!..

— Я вот сейчас слушаю тебя и думаю — если бы вы с Гудасовым не попытались тогда…

— Все было сделано правильно. Запомни, Гена: грамотный президент, если новый работник еще не успел себя проявить гением, всегда его уволит, если того требует коллектив. Я не знаю, что нашло на Лисина… Это какой-то амок…

Я бы сам закурил, но моя зажигалка с пьезоэлементом. Щелчок будет слышен даже на крыше. А подходить к Коломийцу со словами «Огонька не найдется?», после чего снова спускаться вниз, как-то неловко. Прислонив голову к пыльным перилам лестницы, я в четвертый раз за текущий месяц начал бросать курить.

Глава 4 как продолжение третьей

Коломиец насквозь пропитан ядом, но не как скорпион в брачный период, когда от него не знаешь, что ждать — соития или жала в спину, а как рыба-собака в озере Танганьика. Он так же раздулся в пузырь и своим ярко-желтым цветом предупреждает всех окружающих — внимание, опасность! Я не в обиде за то, что он называет меня Морозко, потому что в нем нет злобы. Он сокрушен ситуацией, которую сам же и создал. И теперь он в обиде на себя и весь остальной свет, а это делает его не опасным, а беззащитным.

Я понимаю трагизм его положения. Ни один менеджер в Москве в компании, подобной «Глобал», не получает три тысячи долларов. И ни один начальник отдела продаж не получает шесть. Свалив его с пьедестала, я урезал его заработок вполовину, и от одного этого можно впасть в отчаяние, я понимаю его… Я верну тебе должность, Саша, я верну тебе твои шесть штук, ты просто еще не знаешь об этом, но прежде чем это случится, ты должен понять одну простую вещь — никогда не иди против меня. Твои акции — это ВTL и АТL регионального масштаба, но никак не командование неустойчивыми корпоративными массами на месте. Отдохни, остепенись, получи небольшую дозу унижения, снова расставь приоритеты, и через три недели ты вернешься на свое место. У меня и в голове нет придумок заменить тебя кем-то другим, ты один такой, и именно поэтому в Москве никто из начальников отдела продаж не получает шесть тысяч…

— Может, тебе стоит переговорить с Лисиным? — слышу я из уст Гросса.

— Через неделю после публичного унижения? — усмехается Коломиец. — Лисин заряжен на подавление… Он не пойдет на контакт…

— А ты придумай какой-нибудь необычный ход, — советует недалекий, но услужливый Гросс.

Мысленно похвалив Коломийца за правильные выводы, я стал прислушиваться еще тщательнее. Не исключено, что сейчас речь пойдет о самом сокровенном, то есть о том, чего я не знаю.

— Понимаешь, Гена… — Коломиец замолчал, и я представил, как он привычно для себя трясет руками. — Простой пример. В кино существует тридцать шесть сюжетов. Тридцать седьмой придумать невозможно. Все, что ты видел за всю свою жизнь на экране, очерчивается тридцатью шестью сюжетами. Все, точка. Точно так же и в офисе. За все время существования бизнеса люди вычислили только пять стилей поведения в конфликтной ситуации.

Я слышу щелчки зажигалок, что свидетельствует о том, что моя жизнь без сигарет удлиняется минимум на пять минут.

— Я могу закуситься с Лисиным, начать конкуренцию, но какой в этом смысл? Я себя погублю.

«Обязательно», — подтвердил я.

— Во-первых, мне есть что терять, во-вторых, я не обладаю таким авторитетом и властью, как Игорь. Я могу пойти на компромисс, но это бессмысленно, поскольку Лисин не для того публично меня унижал, чтобы через недельку пойти на мировую. Это не тот человек, Гена…

«И это верно».

— Еще я могу предложить ему сотрудничество, поскольку нас объединяют давние взаимовыгодные отношения, но это нелепо, поскольку у нас разный удельный вес, и Лисин без труда добьется моего сотрудничества и без моих инициатив. А потому мне остается только приспособление и уклонение от конфликта. Силы не равны, и однозначна вероятность того, что он меня просто выставит вон, как Маликова, помнишь?.. Два выговора и — гуд бай, Америка… А потому мне остается уклонение и смирение… чтобы собрать побольше информации.

— По Лисину?

— Гена, мне нравится с тобой общаться. Чаще всего, я думаю, что случаях в восьми из десяти, ты соответствуешь своему реноме вдумчивого, доброго человека. Но вот эти два раза… Это катастрофа, Гена, держи, держи себя в руках и не дай себе разбежаться в разные стороны! Я ему о тридцати шести сюжетах в кино, а он мне — «По Лисину?»!.. По Факину, Гена, по Факину!.. Я хочу знать, откуда эта сволочь появилась и с какой целью. И когда мне будут известны ответы на эти вопросы, я пойду к Лисину и напомню ему о флэшке и телефоне как быстром решении проблемы, решить которую таким образом теперь невозможно!

— Быть может, Лисину просто нужно время, чтобы перебеситься? Пройдет месяц, и он, убедившись в том, что удовлетворен, вернет все на прежние места?

— Ты меня имеешь в виду? — с горькой насмешкой воскликнул Коломиец. — Тогда нужно еще добавить: «и Факина уволит, и книги контроля ликвидирует, и аппараты контроля за помещениями уберет». Но в ключи с чипами он вложил много денег, а продажи возросли на четыре процента! Люди стали заниматься делом, и в них поселилась боязнь, понимаешь? То есть реально кажется, что все ходы правильные! Но есть одна проблема…

— Одна проблема? — Гросс рассмеялся. — Мне кажется, она не одна…

— Ты напрасно веселишься. Она и тебя коснется. Догорая, свеча вспыхивает и освещает помещение. Но потом гаснет навсегда. Эти четыре процента — как раз и есть последняя вспышка. Очень скоро начнутся перемены, по сравнению с которыми моя и Гудасова попытка убрать Факина покажутся детской невинностью.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что Факин не тот, кто есть на самом деле. И я найду доказательства этому. Прямо сейчас.

— Ты, наверное, знаешь, где их искать… Слушай, Саня, мне кажется, тебе стоит взять отпуск и отдохнуть. Пока тебя не будет, Лукин доведет отдел до ручки, и они с Факиным за все ответят. А тебя нет, ты отдыхаешь, лечишь разорванные Лисиным нервы… Когда продажи рухнут, Морозко поймет сам, кто ему нужен.

— Я вчера видел, как наш…

— Почему ты замолчал?

После небольшой паузы я услышал осторожный голос Коломийца, обвинить которого в паранойе было невозможно:

— Мне показалось, что мы не одни на лестнице…

— Отдохни, Саня, отдохни! Я уверен — Лисин отпустит!

— Эти игры с телевизором в холле… Ты знаешь об этом?

— Боже мой! От тебя убудет, что ли? Ну, попросили тебя — ты прилепи! Лисин знает, что все шастают к плазме, потому что там шнур из гнезда вываливается! Слава богу, он главного, говорят, не знает… а то бы он за эти маневры задницу кое-кому разорвал…

— Не знаешь, выходит… Может быть, я просто обижен и оттого галлюцинирую, — невпопад забормотал Коломиец. — Но Гена… Я об авторе этих маневров и говорю! Тут что-то не так, и с этим связан, кажется, и Факин тоже! От всего этого — от новобранца, телевизора, от всего можно отмахнуться, но как быть с фактами?

У меня в голове шевелится месиво из мало вяжущихся друг с другом понятий: плазма, телевизор, маневры, карты, Факин, факты… О чем речь, черт возьми?

— Какими еще фактами?

— У меня уже есть о чем поговорить с Игорем…

— Ты сказал, у тебя уже что-то есть?

— Да.

— На Факина?

— К сожалению, нет. Но кто знает, не связан ли он…

— Ты имеешь в виду, что причина не в одном человеке, а в нескольких?

— Именно это я и хочу сказать.

— И ты говоришь, что у тебя на этих людей что-то есть? Какие-то доказательства их злого умысла, направленного на «Глобал»?

— Ты все правильно понимаешь. — Гросс довел Коломийца до того состояния, когда тот не выдержал и принял самодовольный вид.

Вот чего не выбить из Александра, так это его неумения постоянно оставаться простым. Стоит только дать ему понять, что в нем есть что-то, чего нет в остальных, в нем сразу начинается процесс, завершающийся появлением барского вида. И с этого момента нужно потратить немало сил для того, чтобы сбить с него эту уродующую его спесь и превратить в обычного Коломийца. Это его погубит когда-нибудь…

— Что-нибудь серьезное?

Снова наступила пауза, и мимо меня, вниз, полетел пепел. Я даже вижу Коломийца — он сейчас раздул щеки, принял вид Зевса, придумывающего новую проказу для Геркулеса, и точно знаю, что он не выдержит — ляпнет…

Так оно и вышло.

— Скажи мне, Гена, на что способна любовь?

— На многое, — соглашается Гросс. — Я, к примеру, третью неделю лечусь.

Моя нога соскальзывает со ступени, и раздается шарканье.

Разговор мгновенно прекращается.

Я тоже молчу. Мне нечего сказать по поводу того, что на складе готовой продукции у меня работает человек, которому место в кабинете врача кожно-венерического диспансера.

— Что это? — едва слышно спрашивает Коломиец у Гросса.

Тот менее подозрителен:

— Голубь, наверное, с подоконника снялся… Так о чем ты? А, Факин…

— Факин — в первую очередь!

— Перерыв заканчивается, — напомнил Гросс.

— Ладно, двигай к себе в амбар. Вечером сходим в «Сахар»?

— Я ставлю пиво.

Дверь хлопнула, ставя в разговоре точку.

— Интересно, почему пиво ставит кладовщик, а не Коломиец, чья зарплата в три раза больше, чем у Гросса? — пробормотал я, слушая, как затихает эхо и на задымленную лестницу спускается тишина.

Я уже почти оторвался от перил, как вдруг мне на плечо упал, выбив искры и больно кольнув одной из них в ухо, чей-то бычок.

Отшатнувшись, я быстро скинул пиджак и в ярости обнаружил, что брошенный кем-то окурок прожег мой «Зегна». Моя ярость удвоилась. Производитель этой марки уверяет, что костюму не страшны ни огонь, ни вода, и потом… я для кого, мать-перемать, приказы пишу?! Разве я не запретил дымить на лестнице, сукины дети!..

Я не успел толком подумать над тем, кто именно бросил окурок мимо банки из-под кофе — Коломиец или Гросс, как вдруг этажом выше той площадки, где они стояли, тоже хлопнула дверь, и стало тихо так же, как и прежде.

Это что получается?.. Пока я курил этажом ниже Коломийца, кто-то курил этажом выше его?

Я посмотрел на пиджак. Ему конец. Нужно побыстрее подниматься в кабинет и вынимать из шкафа запасную пару. Хозяин ста миллионов капитала Игорь Лисин с дыркой на плече выглядит столь же необъяснимо, сколь необъяснимо выглядел бы Боря Моисеев, если бы вдруг появился на вечеринке с женщиной.

Перекинув на руку уничтоженный нарушителем трудовой дисциплины пиджак, я посмотрел под ноги. Рядом с моей левой туфлей лежало орудие преступления — окурок, вытянутый почти до фильтра. Вздохнув, я присел и не без презрения поднял его.

KISS LIGHTS SUPERSLIMS.

Ба, женские!.. Тоненький, розовый бычочек, вынутый из блядских губок и убивший мой «Зегна» за две с половиной штуки!

«KISS… ТЕПЕРЬ ОН ТВОЙ» — звучит в моих ушах рекламный слоган, и это голос хриплой прожженной проститутки.

Да, сучка, теперь он мой, спасибо!..

Подкинув его и поддав ногой, я перекидываю пиджак через плечо таким образом, чтобы не было видно дырки, и иду вниз с сатанинской улыбкой на лице, являя собой лучший образчик демократически настроенного топ-менеджера. Никто не догадается, о чем я думаю, а думаю я таким образом: «Найду, убью суку».

«Нужно пригласить аудиторов, чтобы свели на складе дебет с кредитом. Никто не поручится за то, что в эти два случая из десяти Гена Гросс может не отдавать себе отчета в том, что делает. Я знавал одного кладовщика, не своего, слава богу. Тот крал товар у хозяина, чтобы продать, а бабки отправить в дом престарелых. Я не против помощи престарелым, я против расхищения своих денег».

На первом этаже меня встречает начальник охраны, и он удивлен. Я бы на его месте тоже удивился. Еще бы! Президент только что поднялся наверх, а сейчас он снова в холле. Начальник охраны знает, что я любитель внезапных проверок, и потому удивление на его лице уступает место напряжению.

— Что-то случилось? — спрашивает меня он, Старик, пенсионер СВР.

— Давно у этого телевизора проблемы?

Начальник охраны бросает на плазменный экран недобрый взгляд и мрачнеет на глазах. Его бы воля, он расстрелял бы этот телевизор из табельного «макарова».

— С месяц, наверное. Лезут в эту мудату своими кривыми ручками, лезут… — по движению его губ я заметил, что он добавил еще «суки», но не произнес. Я знаю, мой Старик органически не переваривает корпорации, подобные моей, но я хорошо плачу за любовь к нелюбимому. — Говорят, антенна вываливается из разъема.

Я направился к лифту в надежде, что кто-то подойдет к нему с ключом. На входе в лифтовую площадку я столкнулся с Зиночкой Пашковой. Когда двери разъехались и я предстал пред ней в исподнем, она ойкнула от неожиданности и залилась краской.

— Куда?

— Пятнадцать минут до конца обеда осталось, я хотела Катю посмотреть…

Во мне заговорил сыщик Третьего охранного отделения тайной полиции.

— Куришь?

Краска с ее лица ушла, ее место заняло молоко.

— Я только в курилке…

— Что куришь?

Она сунула руку в кармашек узких брючек и вытянула пачку с таким обреченным видом, словно это была прокламация.

VIRGINIA SLIMS. МИНИАТЮРНАЯ. НО С ХАРАКТЕРОМ.

Господи, что вы курите?!

Я спросил бы Зиночку, кто пользует KISS, но делать этого нельзя, потому что в этом случае уже через три минуты всем будет известно, что Лисин снова быкует — он ищет тех, кто курит KISS, и явно не для того, чтобы повысить зарплату. После этого KISS в офисе будет не найти.

Вместе мы поднялись на лифте, и я вернулся в приемную, где меня уже дожидался Лукин. Посмотрев на часы и убедившись, что перерыв еще не закончен, я прошел было мимо, но Лукин меня остановил.

— Игорь Игоревич, есть тема.

— Я запретил разговаривать о работе с тринадцати до четырнадцати и оставаться в офисе после восемнадцати, — напомнил я.

— Пока не поздно, — голосом сентиментального наемного убийцы предупредил он.

Опаздывать я не люблю, и они это знают. Если для проникновения в пещеру с сокровищами нужно произнести «Сим-Сим, откройся», то для того, чтобы стать объектом моего внимания, достаточно лишь предупредить о том, что я могу куда-то опоздать. Они это знают.

— Любимый, — я вытянул пиджак перед собой и с ненавистью рассмотрел его в последний раз.

— Что случилось, босс? — участливо поддержал разговор Лукин.

— Поднимался по лестнице, какая-то мерзавка швырнула окурок, и тот прожег мне плечо.

— Хотите, я лично займусь этим?

Во мне забушевали бесы. Я ненавижу лесть во всех ее проявлениях, и вот это «хотите» лишь убедило меня в том, что визит Лукина — не по делу.

Распахнув шкаф, я вытянул из упаковки фирменный пакет «Глобал», с раздражением запихал в него пиджак, пакет в сумку и сумку бросил под стол.

— Давай быстрее, что там у тебя?

Чувствую, что это мелочь: скорее всего, Лукин принес мне план мероприятий, которыми я должен проникнуться и изгнать навсегда Коломийца из компании, наверное, это какой-то компрометирующий Коломийца слух. Лукин спустя месяц окончательно убедился, что тянуть лямку тяжело, а Коломиец ему в этом деле не помощник, а потому нужно срочно что-то придумывать. Что-то неординарное. Я уверен в этом, но все равно киваю. Лучше потерять четверть часа перерыва впустую, чем потом пеплом посыпать голову, сожалея о совершенной ошибке. Не исключено, что Лукин помудрел за месяц и его осенило.

Не успел я сесть за стол, как помудревший Лукин сказал:

— Игорь Игоревич, как исполняющий должность начальника отдела, я считаю, что Факина…

Он на мгновение замолчал, и я уже было собрался мысленно закончить за него фразу сакраментальным"…нужно увольнять», как вдруг осекся, потому что услышал:

— …в общем, считаю целесообразным принять как факт, что его следует принять на работу, закончив тем самым его испытательный срок.

Теперь я точно знаю, кто оставил наскальный рисунок в туалете последним.

Месяц назад в нашем сияющем чистотой и богатством убранства мужском сортире, в средней из трех его кабинок, на одной из бледно-коричневых итальянских плиток появилось сообщение, исполненное белым маркером:

«У СОНИ К. ДЛИННЫЕ НОГИ, НО ОЧЕНЬ КОРОТКИЕ РУКИ».

Речь шла, по-видимому, о Софье Валентиновне Косторминой, финдиректоре.

Первого писателя я вычислил быстро. Мне и времени нечего было терять, чтобы догадаться, — автором является Герман Попович, ее подчиненный. Приблизительно в тот самый день, когда появился наскальный рисунок, она пыталась его уволить, для чего и явилась ко мне с предложением. Но я отказал, потому что второго бухгалтера Поповича стоило поискать.

Для того чтобы проверить, насколько хорошо справляется со своими обязанностями техничка тетя Даша, утром следующего дня я зашел в ту же кабинку и понял, что попал на форум.

Под старой маркерной мыслью светилась новая, только теперь уже красная:

«ТАМ, ГДЕ НАВОЗ, ВСЕГДА ВСЕ РАСТЕТ ЛУЧШЕ».

Промучившись над вопросом, у кого из сотрудников есть огород, я явился в ту же кабинку к обеду.

«ТОГДА ПОЧЕМУ У МАШИ ТАКИЕ ДЛИННЫЕ ВОЛОСЫ?» — прочел я синюю надпись, тоже без претензий на авторство.

Признаться, меня интересовала уже не халатность тети Даши, а сама постановка проблемы. Действительно, почему?

К этому следует добавить еще и тот факт, что писать на керамической плитке карандашом или ручкой, то есть теми предметами, которые могут находиться в кармане внезапно почувствовавшего нужду сотрудника «Глобал», невозможно. А это значит, что все, кто входил в кабинку, безоговорочно давали согласие на участие в этом ЖЖ и, позабыв о главной проблеме, на полусогнутых бежали в свой кабинет. Там они прихватывали пригодный для письма инструмент и только после этого возвращались, запирались и гадили. И в это время к ним приходили лучшие из мыслей.

«ГДЕ?» — прочитал я к концу рабочего дня.

«НА ГОЛОВЕ», — на следующее утро.

И к обеду: «СЧИТАЮ ЦЕЛЕСООБРАЗНЫМ ПРИНЯТЬ КАК ФАКТ, ЧТО У СОНИ ДЛИННЫЕ ВОЛОСЫ, ПОТОМУ ЧТО У НЕЕ ВМЕСТО ГОЛОВЫ ЖОПА».

— Лукин, не вы ли месяц назад стояли в актовом зале с транспарантом «Бей вора»?

— Это была ошибка, которую я, как руководитель, признаю.

Главное в ответе — «я как руководитель». Лукин и мысли не допускает, что скоро все перевернется. Как раз в тот момент, когда в отделе снова начнется брожение, которого я не наблюдаю уже неделю.

— И что же вас подвигло принять это как факт?

Лукин вынимает из папки документы и выкладывает на мой стол. Он, менеджер, мгновенно превратившийся в руководителя, почему-то считает, что президент компании Лисин тотчас бросится читать его писанину.

— Что там? — Я встаю, зеваю и, отходя к окну, вынимаю пачку. Я решительный противник запрета курения, но в кабинете позволяю курить только себе. Для всех остальных существует курилка, куда я время от времени направляю курящую Риммочку для сбора свежих новостей (если можно назвать свежими новости из курилки).

— Факин случайно высказал одну мыслишку, и она вдруг натолкнула меня на идею.

Я перевожу: «Мне, разбирающемуся в тактике, но ни хрена не соображающему в стратегии, новичок Факин разъяснил умнейшие вещи, и теперь я хочу получить патент на свое имя».

— Прежде чем погружаться в идею, зачатую от случайной мыслишки, я хотел бы расспросить вас, что из себя представляет Факин. Вы знаете его уже тридцать дней за вычетом выходных, так что это за человек?

Когда разговариваешь с сотрудником-карьеристом, временно поднятым из низов и думающим, что сделано это благодаря его непревзойденному профессионализму, следует принимать во внимание, что все, что он будет говорить, имеет двойной смысл. Он никогда не скажет правду, а потому выражаться будет штампами, дабы, не дай бог, не совершить ошибки и не дать повода усомниться в непревзойденности его профессионализма.

— Ну, этот человек способен решать любые проблемы.

«Факин обязательно найдет того, кто выполнит за него работу», — догадываюсь я, вспоминая истерику Коломийца.

Лукин решил один раз подумать долго, чтобы потом отвечать без запинок и не выглядеть тугодумом.

— Он демонстрирует интуицию, свойственную опытному работнику. — И в знак того, что это так, новоиспеченный начальник отдела даже покачал головой.

Это ясно. Рома Факин умеет держаться поближе к кухне, подальше от начальства и исчезать в тот момент, когда руководство занято поиском того, кто поедет на склад.

— Как ни странно, он довольно хорошо разбирается в работе отдела продаж.

«Еще ни разу серьезно не провалил вверенный участок работы — понятно, однако нет в этом ничего удивительного, если принять во внимание, что он всегда найдет того, кто выполнит за него работу».

— Быстро схватывает основные принципы работы то есть, — объясняет мне Лукин и добавляет: — Но больше всего мне нравится, что он лоялен. Он четко соблюдает все правила и инструкции.

«Это оттого, что его нигде больше не возьмут на работу», — объяснил бы я Лукину, если бы видел в нем человека, которому можно это говорить. Но он мое молчание понимает как глубокую задумчивость над его предложением.

— Словом, этот человек удивительно к месту пришелся.

— Вы считаете целесообразным принять как факт, что это решать вам, а не мне? — оторвавшись от затяжки, я склоняюсь над Лукиным.

По бегающим глазам и. о. видно, что он пытается сообразить, что из сказанного им лишнее.

— Он часто спрашивает совета у коллег, — мямлит Лукин, которому зачем-то позарез необходимо, чтобы я вставил Факина в штат. — Придерживается своих, но справедливых принципов…

— То есть всех уже доконал и ко всему еще и баран упрямый? — наседаю я, размышляя над тем, зачем все-таки Лукину понадобился Факин, находящийся в компании без году неделя. — Вы считаете, что меня возбуждают такие характеристики?

— Он нужен нам, — жалобно и безнадежно, но упрямо пробормотал Лукин и, вытянув плохо развитую шею, указал подбородком на папку. — И желательно, сразу в роли главного менеджера… Мы не пожалеем.

«Мы». Так скоро Лукин доберется и до моего кресла. И что же это за Факин такой, что через месяц надсмотра за ним у ВРИО начальника отдела возникает желание назначить на должность главного менеджера его, а не тех, кто проработал с Лукиным пять лет?

— Случайная мыслишка, гигантская идейка, — захватив папку, читать которую теперь, когда и. о. Лукин снова превратился в менеджера Лукина, можно и нужно, я стал перебирать листы. — Что это?

— Факин предлагает… В общем, я обдумал и решился высказать вам одну дерзкую, но, как мне кажется, перспективную идею… Игорь Игоревич, нам нужно закрыть все фирменные магазины «Глобал», избавившись от них, как от балласта, и увеличить объемы продукции, передаваемые на консигнацию…

И в этот момент в коридоре раздался истерический женский крик.

Последний раз я такой слышал четыре года назад в Египте, когда жена одного парня из «РАО ЕЭС» наступила на морского ежа.

Моя рука, давящая окурок в пепельнице, замерла.

Я машинально посмотрел на часы…

— Лукин, вы высказываете мне эту мысль вслух, зная, что фактически находитесь на испытательном сроке, могущем гарантировать вам место начальника отдела продаж?

Изумление мое было столь велико, что горячий пепел жег мои пальцы, а я заметил это только тогда, когда Лукин ответил:

— Я осознаю этот риск.

И только в этот момент я почувствовал острую боль.

Через минуту мне станет куда больнее, но я еще не знал об этом…

— …Игорь, — тихо позвала Женя. — Простите, что снова прерываю вас. Но я только что посмотрела на часы и поняла, что через четверть часа за вами придут. Мне бы хотелось закончить этот день логично. А логичным будет ваш рассказ об одном человеке. Вы многократно назвали фамилию «Факин», но я до сих пор ничего конкретного о нем не услышала. Между тем для меня уже очевидно, что он играет не последнюю роль в этой истории. — Я как раз собирался это сделать. — Лисин улыбнулся, и Женя поняла, что он не обманывает ее, будучи застигнутым врасплох и уличенным в непоследовательности. — Самое время говорить об этом человеке как об отдельном герое.

Глава 5

Так все-таки, ху из мистер Факин?

Откуда он взялся?

Я не знаю откуда, но знаю как.

У него уже тогда с документами было не все в порядке, я так думаю, что их у него вообще не было, а если и были, то такие, что лучше бы уж их у него действительно не было. Он пришел, когда за окнами расплывался лужами апрель, а в распахнутые настежь окна кабинетов проникал, словно вор, сочный, пахнущий ландышами воздух. Но стоило только выйти из кабинета в коридор, как становилось ясно, что зима еще в силе — свет горел даже днем, и офис был по-прежнему пропитан скучным запахом дешевых духов девочек-побегушек из числа рядового персонала. Через неделю техперсонал перейдет с искусственной вентиляции на естественную, и ветер вышибет из коридора застоявшийся и порядком подкисший букет контрафактных «Инсоленс», «Кензо Амур» и прочего, что через десять минут после нанесения на кожу пахнет, как средство против гнуса. Офис посвежеет, и это будет первым признаком того, что пришла весна.

В глазах его царила бесшабашная уверенность, хорошо маскирующая легкое волнение, он держал, словно для подачи на подпись, какие-то бумаги. Факин стоял и мялся у двери, словно был целкой-практиканткой, принесшей миску щей привезенному из сумасшедшего дома для опытов и теперь привязанному на хлипкую цепь извращенцу. Между тем за президентом «Глобал» Лисиным фактов кровавых разборок не помнилось, в дугу гнул — было дело, но с чего бы это ему понадобилось рвать в клочья только что прибывшего для собеседования новичка, которого и не видел-то до этого ни разу?.. Я смотрел на этого паренька с затравленным взглядом и понимал, что он в этой компании — не жилец. И, словно доказывая, что мир наш противоречив и подчас не поддается логике, как-то сразу в меня заползла и неприязнь. Кто он, откуда, зачем здесь? А не для того ли прибыл, чтобы меня перевели из теплого офиса в тьмутаракань, освободив мое кресло под эту мнущуюся у дверей задницу? Неприязнь к этому человеку, еще не причинившему мне никакого вреда, забралась под кожу и начала властвовать.

Что он ублюдок, я не мог сказать, так как не знал его, но что он мне не понравился с первого взгляда, было бесспорно. Если бы кто заставил меня в тот момент написать его внутренний мир, то преобладающим мотивом в портрете было бы спокойствие. Так выглядит умеющий держать себя статист из числа публики, которого дрессировщик попросил подержать крокодиловы челюсти, пока вставляет в них голову. Ни разу не видящий по телевизору, как крокодил отрывает головы у буйволов, этот человек слепо следует указаниям, уверенный в том, что мир — это порядок, и что каждый отвечает за свое направление этого порядка, и что если дрессировщик просит подержать челюсти, то это не прикол, а человеческая просьба, не выполнить которую невозможно. Что же касается его мира внешнего, то рассматривать его следует отдельно от внутреннего, настолько разные были эти форматы. Ледяное спокойствие с тревожными мазками удачно дополняет портрет адвоката, одетого в дорогой костюм от Армани, банкира в паре от Бриони, но никак не тот гардероб, что предстал пред моими глазами в то утро разгулявшегося апреля. Джинсы с барахолки, джинсовая курточка, а под нею — майка, а еще ниже — плохо вытертые в холле туфли — вот то, в чем счел возможным явиться на собеседование в компанию «Глобал» молодой человек лет двадцати пяти на вид. О том, что он не пиццу принес, а явился для устройства на работу, мне шепнула выскочившая из приемной секретарь Римма Гольцова. Шепнула и проскользнула мимо, оставив после себя шлейф аромата настоящих, привезенных из Франции МЕХХ.

Вскоре он зашел и через двадцать минут вышел. А еще через час наша кадровичка Анна Моисеевна представила отделу продаж нового сотрудника. Так в «Глобал» появился новый сотрудник, и имя его — Роман Факин.

Ничего, сказал я себе, с такой фамилией здесь долго не живут. И потом размышлял над тем, чему радуюсь. Во-первых, он вступил в должность менеджера отдела продаж, а никак не в совет директоров, во-вторых, я бы мог и не принимать его на работу, поскольку «Глобал» — это моя компания, и никакой угрозы для меня этот невозмутимый молодой человек представлять не может. Мы, топ-менеджеры, склонны к аллегориям. Для нас, тридцатилетних, двадцатипятилетние — молодые люди, не иначе. И в этом кроется гораздо больший смысл, чем просто возраст. Но вот это-то в первую очередь и настораживало: молод, да резв…

Я не мог его не принять, и объясню почему. В рядовом сотруднике с улицы, в человечке в турецких джинсах «Райфл», я впервые увидел личность, которую мне тут же захотелось обломать. Не сыграв по-мелкому, не применив обычную схему постановки ретивых в стойло, а именно — побороться. И уже не так важно было, что он действительно умен, начитан и невозмутим и для компании очень значим.

Дело в другом. Я понял, что этот человек прибыл по мою душу . Наверное, раз или несколько в карьере каждого руководителя бьют часы, и судьба предлагает ему проверить, насколько к лучшему или худшему он изменился за последнее время. И тогда к нему приходит такой вот Факин. Непонятный засланный казачок из неразъясненного ведомства — я склонен думать, что скорее из небесной канцелярии. Из ее отдела по планированию на Земле практической конфликтологии. Приходит и предлагает свои услуги в качестве стафа, на самом же деле вызывая на драку. Это что-то вроде аттестационной комиссии на адекватность президента, проверка его профессионального мастерства. Кому-то наверху, очень наверху, показалось, что президент ослаб умом, и следует немедля выяснить, так ли это.

История эта случается с каждым владельцем бизнеса в тот момент, когда тот вступает в конечную стадию своего становления крупного руководителя. Именно в тот первый день своего последнего срока, когда он начинает входить в свою компанию через парадное крыльцо уставшим более, чем выходя из нее. История подстерегает его в тот момент, когда он устает уже не на работе, а дома, без нее. И тогда появляется мистер Факин. И сразу, почуяв, что к чему и каковы могут быть последствия оного, можно пойти только одной из двух дорог: отказать Факину, чтобы он направился исполнять свою миссию в другую компанию, или принять его, чтобы уничтожить. В первом случае нужно готовиться к тому, что повторный визит его случится в недалеком будущем, и теперь уже распознать в новобранце Факина будет втрое сложнее, а последствия его появления вдесятеро разрушительнее. Переломив же его о колено при первой встрече, вмяв и обезвредив, ты гарантируешь себе положительный отчет и спокойствие на долгие годы.

Я выбрал второй путь, и не нужно требовать у меня объяснений, почему я так легкомысленно поступил, поскольку я их только что дал.

Он пропустил меня в приемную, а после вошел сам. Спросил, не я ли президент, после чего попросил разрешения войти и представился. В общем, делал все правильно. Я добавил бы еще: рассудительно и спокойно, но не буду этого делать, так как и без того уже понятно, кто таков Роман Факин.

— Я прочел в газете объявление об образовавшейся вакансии менеджера торгового отдела, — сообщил он и наконец-то опустил свои бумаги. — Опыта у меня никакого нет, но есть образование и трудолюбие. В газете было указано на обязательность отправки резюме по факсу. Но я решил, что меня сразу отбреют, если узнают, что у меня нет никакого опыта.

— И поэтому с первой минуты решил поступать вопреки требованиям компании, — закончил я за него. Откинувшись на спинку кресла, я посмотрел на него внимательным взглядом. Факин как Факин, ничего примечательного…

— Я рассуждал с позиций здравого смысла. Нарушить требования компании я не могу, поскольку сотрудником ее не являюсь, — сказал он. — «Глобал» — известная компания, и многие, наверное, хотели бы получить в ней работу. Таким образом, пока остальные будут демонстрировать мнимую лояльность организации и слать резюме по факсу, которое и читать-то толком никто не будет, я проявлю лояльность истинную — приду лично и произведу на руководителя впечатление.

— Вы уже произвели. — Я посмотрел на его белые на коленях джинсы. Белые не по замыслу дизайнера, а от старости. — И это впечатление не из тех, что толкают на подписание приказа о приеме на работу.

— Вы по внешнему виду судите, понимаю, — удивительно невозмутимо согласился Факин. — Но Толстой ходил босиком и в рубище, а Достоевский в общественных столовых крал бесплатный хлеб.

— Крал, заметьте, — выдержав паузу, чтобы его речь затихла в его ушах и смысл сказанного мною дошел до него быстрее, возразил я. — Не требуя его у заведующего столовой, а пряча себя за газетой. Впрочем, что это мы сразу с классиков… Вы в армии служили? — прошелся я по самой больной для нынешнего поколения молодых людей теме.

Он подумал — ровно столько, сколько требовалось для правильного ответа. И спросил тихо, осторожно, словно однажды уже бывал за это бит:

— Я же не в парашютно-десантный полк пришел записываться?

Тут я еще кое о чем вспомнил.

— Мы тут дипломами потрясали… У вас какого цвета и какого вуза?

— У меня не вуза. У меня — техникума, — он добавил к зажатым в руках бумагам корки неопределенного цвета. — Торгового техникума… Вот, пожалуйста!

— Благодарю, не интересует.

У меня за плечами еще недавно тоже был техникум, только строительный. О «верхнем» образовании я и не помышлял, и не потому вовсе, что не был в силах одолеть программу университета, а просто не видел в этом необходимости. Закончив технарь, я сразу организовал компанию и с этого дня ни разу не вспоминал о дипломе. Я знаю, что и в универе не научат ничему из того, что нужно, а любой диплом можно купить в метро за пятьсот баксов. Я знаю типа, который купил себе корки вуза имени Баумана за шестьсот и попросил сделать так, чтобы его в случае необходимости помнили еще пара профессоров. Попросили доплатить еще четыреста, он доплатил, и теперь его помнят. Но в какой-то момент иметь настоящий диплом стало модно, и мне пришлось поступать в МГУ. Естественно, помогли. Естественно, небезвозмездно. Но учился я сам, и пересдавал я тоже сам, и продолжалось это ровно столько, сколько запланировал Фурсенко. Словом, не было у меня удивления оттого, что кто-то имеет не высшее образование, а техническое.

— А вы представляете, чем должен заниматься менеджер отдела продаж?

— Нет. Но и вы лет пять назад не представляли, чем должен заниматься президент компании.

Именно в этот момент я и стал подозревать, что судьба подослала ко мне казачка.

— Сказать, что таким образом вы ориентированы на гораздо большее, чем должность менеджера, не значит слишком погрешить против истины?

— Мне нужно многому научиться.

Умный мальчик. Сейчас спросишь — «что это значит?» — и тотчас опустишься на пару пунктов ниже. Как и ожидалось мною изначально, мои первые попытки записать в его резюме минусы потерпели фиаско — минусы медленно, но уверенно перечеркивались и превращались в плюсы.

— А вы в курсе, что в «Глобал» нет учебного заведения, готовящего собственные кадры?

— Если человек хочет стать профессионалом, ему не нужны уроки, — на этот раз не думая, сказал Факин. — Человек обязан постигнуть все сам.

— Как Достоевский, видимо, который не учился в литературном вузе, — улыбнулся я лисьей улыбкой. — Но он работал на себя, и крал хлеб вовсе не во время приступов клептомании, а именно в те моменты, когда у него дела шли неважно. Но если вы думаете, что я возьму на работу человека, заведомо зная, что дела у него сразу пойдут неважно, и из-за этого весь персонал пойдет красть хлеб, чтобы не помереть с голоду, вы жестоко ошибаетесь. Быть может, потом, через сто лет, когда не будет ни Лисина, ни его «Глобал», кто-то скажет: «Вот Факин, какой был умище!», — но я не строю планов на сто лет.

Он посмотрел сначала на свои туфли, потом на мои.

— У вас неверно ориентирована политика продаж.

— Что? — бросил я, посчитав, что ослышался.

Он посмотрел в окно, потом на меня.

— «Глобал» производит корм для животных и имеет собственные магазины. Реклама по ТВ, растяжки, щиты — на них изображены либо лабрадорша Путина, либо терьер Буша. Ну, я видел еще дога, не знаю, чей он. Наверное, Грызлова. Между тем корм недорог, и его может купить своему любимцу любая старушка. Но входить в магазины с зеркальными дверями бабка не станет, поскольку подозревает, что этот корм куда дороже супового набора, что она покупает себе и деду. А в рекламе не сказано, что консервами можно кормить и дворняг. Очень жаль. Потому что пятьдесят процентов домашних питомцев как раз непородисты. «Глобал» теряет половину реальной выручки из-за неверной маркетинговой стратегии. Если вы не берете меня на работу, то не могли бы выплатить мне гонорар в сто долларов за неплохую идею? Я не Достоевский, но и хлеб нынче на столах не бесплатен.

Я обалдел.

— Быть может, светом разума вас осветили еще какие-то идеи?

— С какой стати я должен их перекачивать бесплатно? — невозмутимо (я все-таки не удержусь и еще раз упомяну это слово — «невозмутимо»! — и дальше клянусь его не произносить) спросил меня Факин.

— Из скольких компаний вас уже выставили?

— Из трех.

— Что вы там говорили? О логике личного появления, Толстом, Достоевском…

Дождавшись «армии», он остановил меня жестом руки:

— Вот именно здесь меня и выставляли.

Почесав висок и убрав со стола ноги, я припустил на лицо меланхолии. На самом же деле во мне бушевали демоны. Факин, этот безработный теоретик продажи собачьего корма, Факин, серьезный и желающий получать за труд справедливое вознаграждение, он еще не понимал, зачем столкнула нас жизнь. Я же был уверен, что скоро он поймет и впереди у меня большие хлопоты. И тем сильнее было мое желание уничтожить Факина сейчас, дабы он не явился ко мне в новом обличье в будущем. Тогда, когда я буду чуть слабее.

— Скажите, как вас… нет, имя я запомнил… Факин? Да, Факин. Так скажите, Факин, если бы я попросил вас выяснить путем опроса, что пожелали бы люди добавить к имиджу компании, как бы вы сформулировали вопрос?

Секунду подумав, он ответил:

— «Что вам не нравится в компании „Глобал“ или предлагаемых ею услугах?»

Я удовлетворенно качнул головой, потому что с первого раза попал в яблочко.

— И тут я вас сразу бы уволил.

— Почему?

— Потому что никогда нельзя задавать вопрос, ответ на который заставляет человека признать, что он совершил ошибку, выбрав компанию «Глобал». Люди, которым вы будете задавать этот вопрос, считают себя умными. Абсолютно все. Поэтому никогда не спрашивайте их, что им в вас не нравится. Они же вас, черт возьми, вас выбрали. Они что, ошиблись, то есть — идиоты?

Он даже не смутился. Просто переступил с ноги на ногу, мерзавец.

— Ладно, Факин… Возьмем ситуацию из жизни обычного менеджера отдела по продажам. В магазине слева отдел «Глобал», справа — отдел «Педигри». К вам, озираясь на «Педигри», подходит клиент и просит корм для собаки. Он не просит конкретный, он лишь указывает на вес пса. Что вы сделаете, чтобы он быстро купил товар и не отошел к «Педигри»?

— Я выложу перед ним все упаковки. Которые есть: с кроликом, индейкой, рыбой… С чем там еще? После этого ему глупо уходить к «Педигри».

— Статистика показывает, что именно после того, как вы усложните покупателю процесс принятия решения и запутаете его, он и отправится к «Педигри». И там сообразительный продавец выложит перед ним одну-единственную упаковку со словами: «С печенью едят все, от такс до шарпеев». Он же видит, что перед ним лох. Только дуры на вещевом рынке в Черкизово, наблюдая, как девчонка меряет юбку, достают другие и говорят: «А вот еще новые модельки, только пришли». После этого девочка натягивает свою старую и отваливает, не замечали?.. Вы усложняете жизнь нашему клиенту, Факин, узнав об этом, я вас сразу уволю.

— Ну, я бы мог поспорить с этим…

— Не нужно со мной спорить, Факин, потому что как только вы займетесь этим, вы мгновенно будете уволены.

Факин посмотрел на меня взглядом, которым, наверное, одаривал всех своих неслучившихся работодателей.

— Это был что, экзамен по маркетингу?

— Факин, вы такой умный, вы знаете, что Толстой босиком ходил. И при этом уверены, что я беру на работу всех, кто входит ко мне в приемную? Я похож на глупца? Или на Яромира Ягра, который в прошлом году, раздавая после Кубка Стэнли автографы, случайно подписал контракт с казанским «Ак Барсом»?

Рома помрачнел. Он все понял.

— То есть я не принят на работу? Как я понимаю, вы достаточно ясно убедились в том, что я абсолютно недееспособен?

— Отвечу на ваши вопросы в обратном порядке тому, в котором они поступили. Я только что убедился, что в том виде, в каком вы ко мне явились, вы моей команде не просто бесполезны, но и опасны, — дотянувшись до телефона, я нажал кнопку вызова и включил громкую связь.

Кадровичка тотчас отозвалась своим знаменитым контральто.

— Анна Моисеевна, сейчас к вам подойдет молодой человек по фамилии Факин… — Я еще раз подумал, правильно ли поступаю. — Так вот, на испытательный срок три месяца на должность менеджера торгового отдела с окладом согласно штатному расписанию.

— Объявление в СМИ снимать?

Я посмотрел на Факина, порозовевшего и оттого еще более помолодевшего. Он совал мне какие-то документы, словно предлагая убедиться в верности моего решения, и был так уверен в их силе, словно это была рекомендация от самого Анкл Бенса. Но я знал цену этим бумагам — ломаный грош.

— Не нужно, — глядя на Факина, велел я кадровичке. — Собирайте резюме, отберите пяток самых подходящих. Свяжитесь с авторами, скажите, что проверка займет три месяца. Если такой вариант им не понравится — скатертью дорога.

Не было у бабы проблем — купила козу. Если бы не лабрадор Путина, я бы все равно продолжил разговор и чем-нибудь зацепился. Я взял Факина, потому что не мог не взять. И будет лучше, если я обломаю этого менеджера отдела по продажам без образования сразу.

Глава 6

Действительно, зачем сегодня человеку высшее образование? Ведь речь идет вовсе не о накопленных за годы кропотливой учебы знаниях, а о наличии картонных корок, обтянутых коленкором синего или красного цвета. При этом красный цвет сейчас никого не возбуждает, поскольку из источников, заслуживающих доверия, известно, что чем краснее диплом, тем больше за него заплачено. Вот и льготы для золотых медалистов при поступлении в университеты отменяют постепенно, поскольку коммерческая тень пала даже на средние школы. Дети практически всех успешных родителей из школы выходят с золотыми медалями, однако это еще не те вероломные предприниматели, которые покупают дипломы в метрополитене, — это дети, уверенные в том, что умницы. Ради сохранения их хрупких настроений им не было сообщено, сколько цемента, компов или ковровых дорожек в директорский кабинет перетаскано их папами и мамами для того, чтобы по корочкам их аттестатов бегал зайчик от золотой медальки. И в МГУ (конечно, куда же еще двигать медалисту? — в МГУ да в МГИМО) они не вяжут слов и два не умножают на два, объясняя причины этого тем, что к ним чересчур придирчивы и не дают сосредоточиться. И только после того, как им укажут на дверь, они идут в метро, поскольку дипломы о высшем образовании без предложения два умножить на два можно получить только там.

Мода на дипломы высшего качества пришла одновременно с модой на стринги и имплантанты. Сисястые соски, выпускницы вузов, они имеют некоторое преимущество при поступлении на работу, поскольку работа их заключается как раз в том, чтобы убеждать сиськами там, где более убедительно смотрелись бы система декартовых прямоугольных координат или ряды Фурье.

Это они, дипломированные специалисты, креативные директора и менеджеры отделов по арт-проектам, повесили Девятого мая на Тверской, на двери «Мосгорсправки», скромный листок: «С Днем Победы!» И рядом, словно в продолжение своей креативной мысли — потрясающую по исполнению вывеску игрового клуба с огромными буквами: «Будет что вспомнить». Это они, выпускники фабрики высшего образования, ее очень заочной формы обучения, на пересечении Нового Арбата с Никитским бульваром прибили рекламный щит, левую половину которого занимало: «С праздником Победы!», а правую — реклама фильма «Царство небесное». И это они, а не посягающие на интеллектуальные изыскания молодые люди со средними способностями приколотили к ресторану «Старина Мюллер» объявление: «Старина Мюллер поздравляет с Днем Победы!» Поколение золотых и серебряных мальчиков и девочек деградирует в геометрической прогрессии, даже не представляя, что это такое, геометрическая прогрессия, а дипломы его представители покупают по дороге в ночные клубы, руководствуясь списком, составленным заранее:

1. Третьиковка (Джек).

2. Диплом. Менче… (зачеркнуто). Мирче… (зачеркнуто). Печатными буквами: МЕРЧЕНДАЙЗИНГ.

Подобное создание с некоторых пор периодически оказывается в моей постели. Я курю в потолок, а она рисует пальчиком на моем пузе кельтские узоры, и по всему чувствуется, что ей не о чем поговорить с таким дебилом, как я. Порой мне кажется, что я общаюсь с ней только потому, что одинок. Когда человек одинок, он, как ни странно, думает не о себе, а о том, что где-то есть такая же одинокая душа, нуждающаяся в тепле и понимании, в любви и ласке. И он начинает искать способы обогреть чужую душу, как если бы кто-то обогревал сейчас его. Он встречает на улице мокрую, продрогшую, голодную собачку или кошку и ведет в свой дом, чтобы сделать частью своей жизни, если она, конечно, не блохаста. Точно таким же образом в моем доме оказалась Сабрина. Около трех месяцев я считал, что это тусовочное погоняло, но потом у меня в руках оказалась ее зачетная книжка (в сумочке нашел, понятно), и там черным по белому было написано: Сабрина. Я привел ее домой с Шаболовки, с остановки, где ее пытались закадрить четверо нориков, сидящих в голубом «Ауди». Почему у нориков голубой «Ауди», а не черный — времени выяснять не было. Я тормознул рядом, свистнул и быстро показал Сабрине место рядом. Все получилось, как с той собачкой… Слава богу, она оказалась не блохаста. Я не нашел в сумочке ни кокса, ни канабиса, ни клофелина. И вот уже три месяца мы с Сабриной дружим. Вечерами, когда она не слишком занята написанием дипломной работы — Сабрина почти выпускница вуза, она приходит ко мне. Я думаю, что из чувства благодарности за увоз от нориков на голубом «Ауди». А еще я не озабочен сексуально, не извращенец, не нюхаю порошки и не курю траву, без пирсинга в ноздре и без тату во весь рост, но при этом без угрей на роже, и носки у меня не нокаутируют за версту. То есть я необычный молодой человек. Мы ужинаем, потом она идет в душ, потом иду я, а потом мы занимаемся любовью. Спим, а наутро я даю ей немного денег.

Не пройдет и двух месяцев, как Сабрина вольется в ряды соискателей места менеджера отдела маркетинга какой-нибудь крупной (как любят себя называть едва стоящие на ногах конторки) компании. Раз на тридцать четвертый, когда на ее резюме по факсу кто-нибудь обратит-таки внимание, ее пригласят на собеседование. Сабрина сядет перед алчным работодателем, закинет ножку на ножку так, чтобы было видно, что в резюме указаны далеко не все ее возможности, и скажет: «Я как бы специалист по рекламе». И Москва украсится еще парой щитов.

Она и вчера приходила.

— Странно, ты все молчишь, молчишь… — пуская дым мимо меня, почти каждый вечер говорит Сабрина. — А ты знаешь, я сегодня утром загадала: если мы сегодня не расстанемся, значит, будем вместе еще. Я прошлой ночью лежала, смотрела в потолок и думала: позвони, позвони… Но ты молчал. А в моих глазах стояли слезы. Они застыли, как озера, превратились в увеличительные стекла, и я видела луну…

— Ну, и как она?

— Кто?

— Луна.

— Глупый, это же мысли. Я не луну видела, я выражала то, что накопилось, — перевернувшись на живот, она, пахнущая гелем, забирается на меня и свешивает на мое лицо мокрые пряди.

Через пару минут, когда мы уже немного со сбитым дыханием и когда любой мужик перестает о чем-то думать, она вдруг начинает говорить.

— Лисин, — она всех называет по фамилиям, — Лисин, когда я кончу, ты возьмешь меня к себе на работу?

Из холеричного Homo erectus я мгновенно превращаюсь в меланхоличного Homo sapiens.

— Сразу, когда ты кончишь?

— Глупый, я об универе.

Выбравшись из-под нее, я встаю и шагаю к бару. Так нельзя с мужиками. Плеснув на три пальца в стакан, я выпиваю и с наслаждением чувствую, как мой желудок покрывается горячей пленкой.

— Нет, Сабрина, не возьму. У меня правило: близких людей в подчинение не брать. Я невыносимо строг к персоналу.

— Я стерплю! Можешь наказывать меня там по полной программе, можешь там пороть даже!

Она каким-то космическим (женским) чутьем догадывается, что если ее не возьму я, то не возьмет никто. Однако одно дело пригреть дворняжку, дав кров и пищу, и совсем другое пытаться выиграть с ней главный приз на выставке собаководства.

— Сабрина, давай лучше здесь?

Присев на край постели, я слышу:

— А мне вчера «хорошо» по бухучету поставили. А ты богатый?

Все, второй раз не получится…

Именно после этого разговора я вынул из домашнего сейфа, который казался мне оплотом неприступности, все документы из «Бэнк оф Нью-Йорк». Номера счетов, отпечатки моих пальцев — на тот случай, если я явлюсь в банк оборванным, голодным и без документов, пароли, коды — все это поместилось в тоненькую папочку и переехало в мой массивный шкаф фирмы Jewell, в офис.

Мой домашний «Сэйфтроникс» хотя и металлический, но я точно знаю, что варили его, как и остальные той же марки, не в Швейцарии, а в Словакии. И, хотя он умеет говорить мне унитазным голосом «Хэлло, босс», я знаю, что если как следует размахнуться или раскочегарить горелку…

Зато на работе у меня двухзамковый и неприступный, тоже болтун. После внезапного интереса к моему социальному статусу девочки, которую я накормил, обогрел и обласкал, к статусу, который и без того ясен, в мою голову стали заползать самые подозрительные мысли относительно ее нахождения в моей квартире. А не трюк ли это был с хачиками на голубом «Ауди»?.. Уж очень мне «Ауди» не понравился — голубой, более особой приметы просто не найти… Как бы то ни было, Сабрину я не выставил, а просто перенес документы. Если обнесут или, чего похуже, обчистят по схеме «кража с криком», то злодеям достанется в качестве трофеев лучшая аппаратура, лучшие шмотки, но никак не девяносто семь миллионов долларов со всеми инструментами для доступа к счету.

На следующее утро я приехал на работу, за обедом издевался над Коломийцем, потом подслушивал его разговор с Гроссом, а потом меня затащил в мой кабинет Лукин.

…А за минуту до того, как я после его сумасбродных слов обжег окурком пальцы, в коридоре раздался истерический женский крик.

Моя рука, давящая окурок в пепельнице, замерла.

— Лукин, вы высказываете мне эту мысль вслух, зная, что фактически находитесь на испытательном сроке, могущем гарантировать вам место начальника отдела продаж?

Изумление мое было столь велико, что горячий пепел жег мои пальцы, а я заметил это только тогда, когда Лукин ответил:

— Я осознаю этот риск.

И в этот момент я почувствовал острую боль. В приемной раздался суматошный цокот каблучков, и дверь влетела в кабинет, словно постучал ОМОН.

На пороге — Риммочка, и смотреть на нее страшно.

— Игорь Игоревич!..

Обычно она следит за собой и даже тренируется перед зеркалом так произносить некоторые слова, чтобы мимика не наносила ущерб правильным чертам лица. Но сейчас ей наплевать, что подумают. Следует подозревать, верно, что начался потоп, если Риммочке на это наплевать.

— Игорь Игоревич…

— Что, в принтере бумага закончилась?

— Коломийца… убили.

…Женя сидела, и чего меньше всего ей хотелось сейчас, так это каким-то неловким движением помешать Лисину. Когда он сказал, что Коломийца убили, она ждала продолжения довольно долго. И лишь когда стало ясно, что пауза вызвана не прикуриванием очередной сигареты, она моргнула и тихо спросила:

— И… дальше?

— А дальше ничего не будет.

— Как вас понимать прикажете? — опешила девушка.

Лисин втянул дым и посмотрел на ее часы.

— Через три минуты за мной придут. До завтра, Женя. Вы интересная женщина. И говорю я это вам не только потому, что пробыл в заточении несколько месяцев.

— Но как мне теперь уходить? — растерянно, как ребенок, не понимая на самом деле, как можно вот так встать и уйти после фразы «Коломийца убили», спросила Женя.

— Вы жаждали крови? Скоро она польется рекой. Завтра. В одиннадцать ноль-ноль, если вы не опоздаете.

Услышав в коридоре тяжелые шаги, она убрала в сумочку диктофон, спросила, не хотел бы Лисин увидеть утром перед собой хорошие сигареты, получила утвердительный ответ, и только когда в кабинете появился знакомый надзиратель, спросила:

— Игорь, вы рассказываете мне все или что-то оставляете для ношения в качестве тяжкого груза?

— Я не рассказываю только то, о чем не могу рассказать.

— Значит ли это, что вы не хотите рассказывать всего?

— У вас должна быть еще одна версия, как минимум.

Она подумала.

— Значит ли это, что вы не рассказываете о чем-то по той причине, что не можете об этом знать ?

— Чего вы добиваетесь, Женя?

— Я добиваюсь истины.

— Какой истины? — встрепенулся Лисин, убирая локоть от протянутой к нему руки надзирателя. — Я не хочу журналистских расследований, вы, верно, неправильно поняли мое предложение. Я рассказываю то, что хотел бы сказать. Всего лишь. Из двух версий вы можете выбрать любую. А потом сверить с другой. Кажется, только так можно добиться той истины, о которой вы говорите, если я правильно понимаю Дидро.

— А что сказал Дидро?

— Что истина — это соответствие наших суждений явлениям. Думайте. Сопоставляйте. Рассуждайте. До завтра, Женя.

Глава 7 О чем он не мог рассказывать

Войдя с лестницы в коридор, Александр Коломиец с тяжелой головой и рвущимся из груди сердцем направился к себе. «К себе» — теперь это не просторный кабинет, в котором дышалось легко и свободно и чувствовалась какая-то защищенность от всего, что находилось за стенами «Глобал». Теперь это еще более просторное помещение, в котором сидело пятеро сотрудников отдела продаж. Еще недавно они заходили в его офис, стучась и немного нервничая. Коломиец имел репутацию человека строгого и конкретного. С предложениями об увольнении сотрудников в кабинет Лисина он заходил так же уверенно, как и для получения премий.

Но теперь все изменилось. Корпоративный мир не знает пощады. Он возносит до небес с той же легкостью, как и низводит, превращая в ничто. За что с ним так?..

Коломиец не дошел до кабинета. Остановившись на полпути, он вернулся к лестнице. Ему не хотелось входить в офис и снова становиться объектом насмешек. Прошел месяц, почти месяц, а он все не может привыкнуть. Да и как привыкнуть? Сотрудники даже не зовут его по имени, обращаясь просто, как к прохожему. Почему он раньше не замечал настоящие черты этих лиц? Оказывается, все не так, как он думал, они вовсе не те, кто собирался в его кабинете на планерки. Почтительность и уважение — это на самом деле боязнь и лицемерие. Рассудительность — плохо скрытая глупость. А послушание — затаенная обида и откладывание мести на потом.

— За что это все?..

За то, что он почувствовал в Факине, человеке с улицы, опасность и решил от него избавиться? А разве не так делает сам Лисин? Неужели у него отшибло память и он забыл, как удаляет из компании всех, в ком заподозрит угрозу?

Факин — угроза. В первую очередь, конечно, для него, Коломийца. Рома оказался не по годам сообразительным мальчиком. Через месяц он переберется в кресло Лукина, жаль, что этот идиот того не понимает, еще через полгода Лисину ничего не останется, как ввести его в ближний круг. Он непременно сделает это, поскольку продажи возрастут в разы! Прокрутившись в каше маркетинга крупной компании, Факин уже сейчас имеет предложения, которые обязательно увеличат продажи. Раз так, то увеличится и производство — законы экономики работают независимо от чьих-то пожеланий. И с этого момента Лисин почувствует, что прежний штат не справляется с работой. Старики дышат по старинке, от них мало проку, и первый, с кем он посоветуется, будет малыш Факин. Коль скоро он мастак придумывать виртуозные схемы продаж, то что ему стоит назвать имена тех, с кем ему было бы удобнее реализовывать такие схемы на практике?

А так недалеко и до вопроса Лисина, с кем бы Факин эти схемы реализовывать не хотел…

Люди в корпорации — мусор. Главное — марджа. И если кто-то из тех, с кем ты годами работал, начинает мешать, босс выбирает марджу. Друзей в компании нет, есть сотрудники. И каждый из них готов пролить тебе на бумаги кофе или отключить факс, когда ты ждешь решающего для поворота карьеры документа. Мир пауков, находящихся в стеклянной банке, выжить в котором можно лишь присосавшись к крышке и наблюдая за всеми событиями без комментариев. Но без комментариев не получится. Твою задницу готов подставить каждый. Вот и Лисин не задержался…

Коломиец оперся рукой на косяк лестничной двери и опустил голову.

Он хотел быть честным с собой.

Кого он спасал, пытаясь вывести из игры Факина? Компанию? Увы…

Он спасал себя. Он действовал по тем же правилам, руководствуясь которыми пытались сожрать его. Факин представил для него угрозу, Саша почувствовал это сразу, едва увидел новичка. Первый же вопрос малыша: «А в „Глобал“ есть архив?» натолкнул Коломийца на мысль о том, что дела плохи. Новичок, только что поступивший в компанию и разыскивающий архив, а не туалет, есть гвоздь для задницы, и чья это задница, Коломиец понял как-то сразу.

Не было неловкости, которая присутствует на лицах вновь прибывших, не было робости, словом, складывалось впечатление, что человек сразу пришел работать, а на установление коллегиальных отношений, то есть на глупости, у него нет времени.

— Нужно что-то делать, — прошептали губы Коломийца. — И я знаю, что делать. Эту суку я вытащу на белый свет и заставлю во всем признаться…

Отвалившись от стены, он стиснул зубы и направился в свой… нет, не в свой, а в чужой кабинет. Там, где его брезгуют называть по имени, мстя за нанесенные обиды, где от него укрывают оперативную информацию, где ему отключают телефон и нервируют телефонными игрушками.

Он лично распоряжался о запрете этих пищалок, кряхтелок и визжалок, которыми в свободное время, а это было как раз то самое время, что называется рабочим, увлекались менеджеры. И сейчас, будто наслаждаясь его страданиями, все вокруг только и занимались тем, что пищали, визжали и кряхтели. Делалось это словно по команде, Коломиец даже засекал по часам — каждые полчаса в течение всего дня. Кто-то из них начинал катать шарики, включив звук на трубке на полную мощь, и, словно по команде, один за другим все вынимали свои трубочки и начинали играть в тетрис, стрелять монстров и… и Коломиец не выдерживал. Он поднимался и уходил, слыша хохот даже через закрытые двери. На самом деле он не слышал смеха, но был уверен в том, что тот звучал. Временами ему начинало казаться, что все из отдела, где он совсем недавно был начальником, приходят на работу именно для того, чтобы изгадить его и без того подломившуюся жизнь.

Можно было, конечно, уйти. Если тебе не нравятся законы страны, ты вправе уехать. Но если остался, не критикуй власти, иначе тебя уничтожат. Таковы законы общества. И Коломиец терпел, зная точно, что даже урезанной наполовину зарплаты — зарплаты в три тысячи долларов — он не получит ни в одной московской компании. Его, бывшего начальника отдела, посадят на испытательный срок, на восемьсот долларов, и никто не поручится за то, что вообще возьмут и посадят. Коломиец знал Лисина. Те, кто от него уходили не по его желанию, отправлялись в странствия по HR корпоративного мира столицы с измятыми выходными реноме. Скорее всего, поход закончится тем, что сам же и разнесешь о себе молву по Москве. Везде побываешь, и где бы ты ни побывал, боссы получат рекомендации Лисина держать Коломийца подальше от себя. Это как если оказаться в кустах шиповника. Чем быстрее идешь, тем больше у тебя ссадин.

Переезжать в Питер? В Новосибирск? Куда?

До любой точки планеты факс добирается за несколько секунд. Первое, что сделает руководитель любой компании, изучив трудовую книжку называющего себя спецом претендента, это посмотрит на последнюю в ней запись. «Начальник отдела продаж компании „Глобал“…

Телефонная связь тоже работает быстро. Сейчас еще быстрее, чем в те времена, когда ее впервые протянул тезка Коломийца Белл.

„Игорь Игоревич, ко мне тут подъехал некто Коломиец. Помните такого?.. Что можете о нем сказать?“ — „Хочешь компанию сохранить? Гони метлой“.

Так что лучше потерпеть, а там, дай бог, что-нибудь да изменится. Коломиец думает, что изменится сразу после того, как он кое с кем переговорит. И сделает это он уже сегодня, потому что каждый день в компании в офисе бывших подчиненных сокращает его жизнь на месяц.

Но Лисин… Как он мог? Пять лет вместе, он начинал с ним! Коломиец мог бы разворовать эту компанию, если бы… если бы у него хватало смелости, но он не сделал этого! Это подлость… Напрасно все думают, что гнев кипит только в Лисине. Гневом переполнен и он, Коломиец. И напрасно Игорь Игоревич думает, что помани он пальцем, Сашок тут же, роняя слюну, подбежит! Нужно время… чтобы утереться. Время… Все обмозговать, правильно сцепить друг с другом. И только после этого не с видом униженного и оскорбленного, а с видом спасителя, немного презирающего того, кого спасает, идти к президенту, который зарабатывает только потому, что Коломиец правильно торгует. Сейчас же, с пустыми руками, у него в офисе делать нечего. За пустыми руками Лисин тотчас увидит мольбу в глазах. Не пойдет… Не сейчас. Сию минуту он не готов к разговору.

Снова добравшись до той части коридора, от которой вернулся, он услышал:

— Саша?

Немного испугавшись этого голоса, Коломиец почувствовал, как у него повлажнели ладони.

У окна, в глубине пустующего посреди коридора чрева, стоял он. Не сводя с него глаз, Коломиец вошел в звонкую от пустоты комнату, которую в компании именуют то „аппендиксом“, то „зоной“, то „закутком“, — вошел и замер.

— Я хочу поговорить с вами.

— С чего вы взяли, что я хочу разговаривать с вами? — сдерживая себя, сказал Коломиец.

— Мне показалось. Или послышалось… Я уже не помню точно. Кажется, вам не нравится, как я веду себя?

— Это слишком философский разговор. Гудящая эхом комната не располагает к искреннему общению. Вызовите меня в свой кабинет, это самое лучшее место для профессиональных дебатов.

— У меня такое впечатление, Коломиец, что вы затаились для атаки. Выжидаете удобного случая?

— Ваше впечатление обманывает вас.

— Давайте начистоту. Что вы собираетесь делать? Вы же собираетесь что-то делать…

— Вам рано знать об этом.

— Когда будет самое время?

— Скоро.

— Я не могу находиться в состоянии постоянного ожидания, уж простите…

Коломиец не ожидал этого. Он не думал, что дойдет до такого. Поэтому, когда перед ним блеснул нож, он не сделал даже попытки защититься. Все было так нелепо, что не сработал даже природный рефлекс самосохранения. И лишь когда лезвие вошло ему в левую часть груди, погрузившись почти до рукоятки, он открыл рот для удивленного вскрика. Но крика не было. Нож пронзил легкое, и боль сдавила всю грудь.

Дикими глазами посмотрев туда, откуда торчит рукоять, Коломиец чуть отшатнулся назад и уперся спиной в стену.

— У меня нет возможности держать рядом с собой человека, у которого есть какой-то план, понимаете? Человека, который слишком много болтает и носит в себе планы!..

И лезвие ножа, выйдя из груди и выпустив струю алой крови, снова погрузилось в Коломийца.

„Сердце?“ — подумал он, вцепляясь обеими руками в пиджак убийцы.

Он цеплялся и цеплялся, он хватал слабеющими пальцами то воздух, то плечо своего убийцы, и лишь когда из горла в рот пошла горячая лава, он понял, что это конец.

Сползая по стене, он вглядывался в лицо убившего его человека, словно стараясь запомнить его для последующей жизни. Он уже сейчас готовил отчет для тех, кто встретит его наверху. Коломиец будет ждать. Он будет ждать там сколь угодно долго. Теперь ему спешить некуда.

Он был прав. Факин не один…

Глава 8

…На следующее утро ровно в одиннадцать часов Женя вошла в комнату для допросов. Со стороны могло показаться, что по этой девушке можно сверять часы, но к „Матросской Тишине“ журналистка приехала без четверти десять. Наверное, с таким запасом на свидание с мужчиной еще не прибывала ни одна девушка.

Остаток вчерашнего дня она разговаривала с Боше, покуривала, чем не занималась уже два года, смотрела в окно из спальни своей квартиры и думала о Лисине. Никто не может пересказать ее мысли, природа не изобрела сонар женского ума. И слава богу, иначе сколько бы тайн обрушилось сразу на мужчин. И вместо того чтобы искать на Марсе воду, а в Арктике шельф, они только и занимались бы тем, что вычисляли формулу, пользуясь которой женщина, стоящая у прилавка, выбирает „Либресс“ вместо „Белла“.

Ночь она провела спокойно. Женя спала и не видела никаких снов. Лишь под утро, разбуженная духотой, она встала, посмотрела на часы, убедилась, что стрелки показывают шесть, и больше уже не ложилась.

С трудом дотерпев до девяти, она отправилась в дорогу, надеясь на то, что некоторую часть времени до одиннадцати съедят пробки. Но они съели всего три четверти часа. Куря, отпивая из бутылки „Бонакву“, она высидела до нужного времени и в одиннадцать была уже в кабинете. Вскоре к ней привели и Лисина.

Они оба постарались в это утро. Несмотря на жару, вопреки своим убеждениям Женя накрасилась. Она приехала в симпатичном синем платьице в горошек, и одному только платяному шкафу в ее спальне известно, сколько времени она его выбирала среди двух десятков других нарядов. Лисин же поработал над прической, зачесав волосы еще глаже. Больше ему делать было нечего, свитер был тот же, спортивные брюки, что и вчера. Судя по тому, что в это утро он был выбрит с той же придирчивой тщательностью, что и в прошлое, Женя поняла, что уход за лицом не находится у этого мужчины в следственной зависимости от пола человека, с которым приходится общаться. Равно как и от места пребывания. Это импонировало.

Единственное, что омрачило ее радость встречи, это взгляд, которым Лисин одарил ее наряд. Он смотрел так долго на платье и так старательно пытался скрыть какую-то чудовищную неприязнь, что Жене стало казаться, не лучше ли будет и не спокойнее ли станет Лисину, если она платье снимет.

Но вскоре арестант забыл о частностях и с благодарностью принял из рук девушки вскрытую при досмотре пачку „Парламента“.

— Они странные люди, — поспешила она сказать, заметив, что Лисин уже начал рассказывать. — Они распечатывают и проверяют пачку сигарет, рассчитывая, видимо, обнаружить там записку, и при этом не обращают внимания на цифровой диктофон.

— Они ищут не записку, а яд или что-то в этом роде. Итак, когда я из уст Риммочки услышал: „Коломийца… убили“, я едва не ополоумел.

…Переворачивая стол, я бросился из кабинета. За мной, дыша тяжело и прерывисто, словно в запарке прихватил мой шкаф, мчался Лукин.

По крикам и направлению движения бегущих сотрудников, которые были в таком шоке, что толкали плечами меня, я быстро понял, о каком „закутке“ твердит Римма. Закуток — это пространство за лестничной клеткой на этаже, совершенно необъяснимый архитектурный изыск, понять смысл которого я не могу до сих пор. Это и не комната, потому что в широкий проем нельзя вставить дверь, и не коридор, поскольку пространство утопает в площади помещений, врезаясь в них сбоку. Там два окна, расположенных под углом в девяносто градусов по отношению друг к другу, и если бы я захотел разместить там кого-то из своих сотрудников, то мне пришлось бы здорово поломать голову над вопросом, кому из них было бы там удобно за работой. Не придумав ничего лучшего, я велел сделать в этом аппендиксе коридора ремонт, идентичный общему, и оставить так, как есть. Время от времени там обнаруживались приставленные к стене бутылки из-под колы и пива — кто-то давал подзаработать тете Даше.

Растолкав всех, кто столпился у входа, я львом вломился в помещение и зайцем замер на пороге.

Саша Коломиец имел ужасный вид. Агония его уже закончилась, он уже умер. Но на лице сохранилось такое живое выражение раздражительности, что, казалось, подойди я и спроси, что случилось, он плюнет на пол и рявкнет: „Да зарезали меня, что, не заметно?!“

— Коломиец, — шепнул я, присаживаясь к нему на пол.

Я и раньше видел трупы, но ни с одним из них не был знаком.

— А, Коломиец?.. Саша, вставай, ну…

Я говорил глупости, а глаза мои щупали его тело, как сонары.

Знакомый мне дорогой пиджак начальника отдела по продажам был залит кровью. Удивительно, сколько жидкости носит в себе человек… Ноги крест-накрест переплелись, и колени торчали вверх. Туфли — одна упиралась в пол подошвой, другая была развернута, так что я хорошо видел едва тронутую трением подошву. Коломиец любил хорошую обувь и ненавидел галстуки. И вот сейчас ненавистный ему яркий лоскут от Версаче был перекинут через плечо, как вещь ненужная ему даже в смерти.

Не знаю почему, я зацепил пальцем шнурок на его шее и потянул. Я знаю, что на нем он носил свою флэшку, и ожидал увидеть только ее и ничто иное. Но когда из рубашечного кармана выполз сотовый телефон, держащийся на карабине, я выпустил шнур и сел на пол.

Телефон…

А… флэшка где?

За моей спиной орали женщины. Они словно ждали того момента, когда президент компании лично проверит — действительно ли Коломиец мертв, и только когда по лицу моему стало заметно, что я проверил… тогда они подняли невыносимый визг.

— Кто ж тебя так, Саша? — тонущим в хоре голосов шепотом спросил я, разглядывая вспоротую материю дорогой ткани пиджака — под сердцем и на сердце. Розовая рубашка мертвеца теперь казалась пропитанной насквозь по всей площади. В центре — два черных пятна, вокруг — все красно, а что розовое — так это лишь слегка пропиталось. Но я-то точно знаю, что эта рубашка была розовой еще при его жизни…

Я стоял перед этим дурацким помещением и курил сигарету за сигаретой. Когда заканчивалась предыдущая, я вынимал из пачки новую и от окурка ее прикуривал. Продолжалось это немало времени, и я почувствовал облегчение, когда увидел шагающего по коридору дежурного следователя с группой. Очень странно, что он здесь. Насколько мне известно, труп — это блюдо для прокуратуры. Но вскоре я увидел и прокурорского. Он шествовал чуть позади и никуда не торопился. Наверное, хотел дождаться, пока ментовский следак начнет расспросы, а потом приблизиться, спросить: „Кто здесь главный?“, получить ответ: „Я“, и только после этого сказать: „Теперь нет“. Но оказалось, что у нас таких противоречий, какие обычно демонстрирует нам Голливуд, не существует. Оба приехали на одной машине, и только после того, как судмедэксперт констатировал факт смерти, следователь милицейский сказал:

— Ну, я поехал тогда, что ли?

И в самом деле уехал.

— Говорят, в вашей компании по производству хлопьев для попугаев в последнее время сплошные недоразумения, — сказал мне тот, что остался, когда Коломийца увезли и мы перешли в мой кабинет. — Меня зовут Рысиным, я старший следователь прокуратуры Центрального округа.

За дверью скопилось человек сорок. У меня складывалось впечатление, что все они ждут, что, когда следователь уедет, я выйду и расскажу всем длинную историю о том, как все начиналось, как возникли между Коломийцем и убийцей противоречия и каким образом и при каких обстоятельствах последний всадил нож в первого. И, самое главное, за что. Мне кажется, последний из вопросов волновал моих людей больше всего. Они стоят и ждут, из чего можно делать вывод о том, что они или слишком потрясены случившимся, или слишком хорошего мнения о прокуратуре.

— Говорят, в Твери кур доят, — сказал я, хорошо понимая, о каких противоречиях идет речь. По иронии судьбы приезжавший сегодня милицейский следователь оказался тем самым, который приезжал искать флэшку и телефон. По угрюмому виду Коломийца и Гудасова я догадывался, что их в отделе раскололи, но поскольку разборок по факту заведомо ложного доноса не последовало, я должен был догадываться еще и о том, что те решили этот вопрос некоторой суммой. Значит, успел уже поделиться информацией с прокуратурой…

— У него были враги? — спросил прокурорский.

— Вы мне нравитесь, — ответил я.

— Чем?

— У вас нестандартный подход. Знаете, бывают следователи, вопросы которых угадываешь за мгновение до того, как те звучат. С вами труднее. Черт его знает, что вас заинтересует в следующую минуту. Вот если бы вы были из них, то я наверняка услышал бы вторым вопросом: „Не происходило ли с Коломийцем чего странного за последнее время?“ Но я точно знаю, что вы об этом не спросите.

Поскольку именно об этом он и хотел спросить, возникла пауза, заполнить которую он взялся рисованием поля для игры в „крестики-нолики“ в проекции 3D. Как раз под записанной фразой: „Врагов не было“.

— Почему не было, были. — Я вытянул руку и прижал палец к листу как раз на заглавной букве „В“. — Неделю назад я снял его с должности и перевел в штат менеджеров, сократив тем самым заработок. Примерно на две ваши зарплаты. Но после этого мне не нужно было его убивать. Новый начальник отдела Лукин, бывший подчиненный Коломийца, стал к нему чересчур требователен. Я бы даже сказал, придирчив. Но и Лукину смерть Коломийца не принесла бы никаких дивидендов.

— Мне нужно поговорить с вашими людьми.

Я встал и подошел к двери. Одно движение — и створка отлетела в сторону. На перепуганного следователя смотрели сорок пар перепуганных глаз.

— Они ваши. А я вам еще нужен?

— Оставьте номер своего мобильного, когда понадобитесь, я сообщу… Да, еще! Видите высокого мужчину в очках?

Я посмотрел через головы подчиненных в глубину приемной.

— С конъюнктивитом и влажными губами?

— Он. Подойдите к нему и скажите, что это я вас направил.

Не подозревая о подвохе, я подошел к больному на вид мужику с чемоданом и произнес пароль.

Он тотчас засуетился, защелкал замками своего затрапезного чемоданчика, и уже через минуту я, с измазанными ваксой руками, послушно придавливал к чистому листу то подушечки пальцев, то все пальцы, то целиком ладони.

— Разуваться? — ядовито поинтересовался я, когда процедура с руками была окончена.

— Не надо, — серьезно и в нос (от насморка, полагаю) ответил он.

— Это была что, шутка? — Растолкав персонал, я приблизился к своему кабинету и захрустел вафельным полотенцем во влажных руках.

— Отпечатки я сниму у всех, — зловеще пообещал следователь.

— Я могу спросить, зачем это нужно, если у трупа не обнаружено орудие убийства?

— У трупа обнаружено кое-что другое, — и он с интересом посмотрел на меня и поправил на носу очки.

Забрав кое-что из вещей, я спустился вниз. В холле мне попался на глаза полутораметровый плазменный телевизор, по которому в режиме нон-стоп показывают ролики „Глобал“ для посетителей. Звук, как правило, выключен, поскольку, если это будет звучать целый день, я не поручусь за то, что мне не придется везти в институт психиатрии имени Сербского все смены охраны. Через неделю-другую, наслушавшись:

ВАША СОБАЧКА НЯМ-НЯМ, ХРУМ-ХРУМ! ОНА СКАЗАЛА БЫ ВАМ СПАСИБО, ЕСЛИ БЫ УМЕЛА! „ПРИЛЛ“ — КАР-Р, „ПРИЛЛ“ — КАР-Р, „ПРИЛЛ“ — КАР-РАШО! КОТЕНОК КИС, ТЫ ПОЕЛ БЫ РИС? — НОУ! ПРИНЕСЛА ОВСЯНОЙ КАШКИ — ОТВЕРНУЛСЯ ОН ОТ ЧАШКИ… ПРИНЕСЛА ЕМУ РЕДИСКИ — ОТВЕРНУЛСЯ ОН ОТ МИСКИ… ТАНЕЧКА, ДАЙ ЕМУ „КИСИ-КОТ“, С НИМ ОН ЕСТ ДАЖЕ РЕДИСКУ! — они точно подвинутся умом.

Но иногда, обычно под вечер или в обед, кто-то подсаживается, чтобы посмотреть хоккей или сериал. В дни чемпионатов мира я даю сотрудникам послабление — если матчи транслируются днем, то я сам организовываю просмотр. Это называется корпоративное единение. Но смотрят только те, кто интересуется, а таких вычислить нетрудно, поскольку разговаривают они в офисе лишь об этом, и не только в дни чемпионатов.

Покосившись на беззвучно мелькающие на экране ролики, я подумал, сколько мною затрачено на их создание. Вот это — КАР-Р и РЕДИСКА по Центральному ТВ стоит бюджета Белоруси. Но самое удивительное заключается в том, что благодаря именно этому маразму продажи растут и производство расширяется.

Сев за руль, я включил двигатель и поехал. Зачем я это делаю, куда еду — ответов у меня не было. Я машинально переключал передачи, притормаживал на перекрестках, по привычке пропускал выезжающие с прилегающих территорий дешевенькие авто, которые простояли бы еще с четверть часа, не останови я свой „Порше“ и колонну таких же снобов, как я сам, и ехал, ехал…

Я думал о том, что Коломиец, быть может, жил бы долго и счастливо, если бы не мои корпоративные методы воспитания, что мой „Зегна“ прослужил бы еще год, не упади на него окурок, словом, я думал в сослагательном наклонении, то есть не как хваткий топ-менеджер, наработавший сотню миллионов на хлопьях для попугайчиков. Остановил ход бессмысленных размышлений я только тогда, когда нашел себя на косе Нагатинского рукава в двухстах метрах от Академии водного транспорта. Я осматривался, как сомнамбула, пытаясь определить, куда меня занесло.

Корпоративные войны для меня не в диковинку. За пять лет руководства серьезной компанией я перевидал многое и многому научился. Порой мне кажется, что если бы война и меня, как дипломированного лейтенанта гражданского вуза, заставили командовать каким-нибудь подразделением, в моем подразделении дисциплина была бы лучшей.

Корпоративный мир — та же армия. И там и здесь, как ни крути и ни люби Родину, все служат за звания и ордена. В эпоху жесткой конкуренции в каждом новом сотруднике старожилы видят реальную или потенциальную угрозу. Он может работать лучше „дедов“. Значит, весь урожай бонусов уйдет к нему. Никто не поручится за то, что босс, узнав в новичке потенциал компании, не возьмет за правило ставить в наряды как раз старослужащих. А потому, оценивая свое будущее туманно и бесперспективно, а также давая понять, кому на Руси жить хорошо, последние делают все возможное для ликвидации новичка.

О ком это я сейчас рассуждаю? О Факине, что ли?..

Не он ли портит мне жизнь?

Ведь жертвой моббинга в первую очередь стал… я.

Это меня выбили из привычной колеи жизни, заставили совершить ряд поступков, которые ранее за Игорем Лисиным не замечались. Это мое страстное желание лоббировать нетипичные методы работы в компании встретили мощное сопротивление. Если никто не бастует у дверей кабинета и не говорит об этом вслух, так это только потому, что ситуация куда серьезнее, чем я предполагал.

Да неужели все началось с недоучки Факина?

Я многое перекроил сразу, не дав времени персоналу привыкнуть. Им очень сложно начать все с нуля, они забывают электронные ключи, не успевают, треплют нервы над журналами убытия и прибытия, словом, они, скорее всего, и сами не знают, что протестуют, но каждый их поступок, каждое намерение — вызов.

Я загрузил работой HR, запрудил привычное течение деятельности творческой части менеджмента, не связанной с машинальной работой, ввел новые санкции, урезал квоты. И все эти потуги укрепить дисциплину закончились обнаружением в офисе трупа. Какие выводы будут делать компетентные лица, мне неизвестно, более того, мне наплевать на эти выводы. Главное, что думаю я. Смерть Коломийца — это итог нововведений, автором которых являюсь я. Коломийца никто не резал пять лет, а тут… месяца хватило.

Увлекшись организационно-штатными перестановками в угоду собственному самолюбию, выражаясь проще — поступив так же, как Коломиец, я совершил чудовищную ошибку. Куда более чудовищную, чем ошибка Коломийца. И если сейчас, не заморачиваясь формальными подробностями, назвать их главное различие, то им будет финальный результат. Моя ошибка непоправима.

Я забыл главное правило топ-менеджера. Если ты что-то делаешь, то это должно быть понятно для стафа.

Вместо того чтобы понятно для Коломийца и Гудасова пресекать их попытки сломать установленные мною порядки и держать это в тайне для остальных, мне нужно было публично вывести их на чистую воду. При всех. В то утро, в том актовом зале. Чего мне стоило позвонить Гудасову и заставить его покраснеть? А выдернуть из-под воротника Коломийца проклятую флэшку? И всем стало бы понятно, за что их прессуют. Им же было сказано в самый первый их день, что мы — ОДНА БОЛЬШАЯ СЕМЬЯ? А семья терпит лишения сообща…

И все было бы ясно и понятно. Однако вместо этого теперь никто не понимает, отчего вдруг Лисин встал на защиту какого-то мрачного лузера в драных джинсах и унижает заслуживших авторитет старожилов.

Факин… Прав был в свой последний час Коломиец, когда твердил, что я не ведаю, что творю…

За месяц работы из глупыша технарь Рома превратился в юркого малого, и кто бы, черт его побери, мог этого ожидать?! Я знаю, что температура 36,6 в компании при средних показателях куда лучше, чем 37,7 во время неожиданного увеличения оборота. Обычно с гениями, которыми недоволен стаф, я расставался с легким сердцем. И сейчас я вспоминаю свои рассуждения о том, что Факина нужно принимать и давить, иначе впоследствии придет тот же Факин, да только куда хитрее и опаснее.

Фак ин!..

Так вот он и пришел! На место того Факина, которого я когда-то выставил с легким сердцем!

И он заставил меня совершить ошибку.

Я был обязан, прежде чем вбивать частокол репрессий, побеседовать со своими людьми. Когда я в последний раз расспрашивал их о проблемах? Кому из них повышал зарплату только потому, что у него больна мать? У Мерзлякова два месяца назад — говорила Риммочка, вернувшаяся из курилки, — неувязка с детским садом. Ребенка не берут, нужна внушительная взятка, и жена Мерзлякова была вынуждена уволиться и сидеть дома. Вчера мне Риммочка рассказывала, как тот рассказывал о домашних печалях: „Я ей — дура! А она мне — конечно, дура, был бы муж президентом, была бы президентшей!“

Почему я не помог? Почему я удовлетворился лишь выслушиванием этой новости? У Мерзлякова в доме скандалы и жена на взводе, а я вручаю ему электронный ключ от кабинета и лишаю его жену абонемента в фитнес-клуб. По большому счету, конечно, меня не должны интересовать сын Мерзлякова и его жена, бухгалтер в строительной фирме, ибо я занимаюсь не благотворительной деятельностью, а приростом собственного капитала, и Мерзлякова я не под стволом автомата вел в свой офис, а это он самозабвенно выигрывал конкурс на должность PR-менеджера. И выиграл. Но таких выигравших в „Глобал“ несколько сотен, включая технологов и биологов — лучших специалистов в Москве, и их удерживает от убытия в конкурирующую организацию только зарплата. Рано или поздно необъяснимый террор станет невыносим и плотность притеснений станет куда более весомым фактором при выборе нового места работы, нежели разница в зарплате. Впервые мои мысли приходят в голову запоздало. Только сейчас, с опозданием в месяц, и разницу в зарплате, и бонусы персоналу к Новому году я начинаю именовать уже не „корпоративными привилегиями“ сотрудника „Глобал“, а особой формой пеонажа — если я правильно понимаю значение этого слова. Но если пеонаж — это форма эксплуатации лица, находящегося в кабальной зависимости от хозяина, то я рассуждаю лексически грамотно.

Я, наверное, слишком потрясен, если философствую на берегу Нагатинского рукава…

Мне следовало думать об этом не напротив Академии водного транспорта, в день смерти Коломийца, а месяцем ранее, когда в компанию пришел Факин и его вторичное появление я принял за первое.

Факин… Не пора ли взять его в руки и рассмотреть внимательно?

— Гражданин!

Обернувшись, я увидел стоящих рядом с моей машиной сержантов с безразличными лицами. Как и в какой момент моих аналитических устремлений подъехал „уазик“ — убей меня бог, не вспомню.

— С вами все в порядке?

Этот вопрос хозяину „Порше“ задают двое людей, приехавших на чужом „уазике“. Я киваю и поднимаюсь с потеплевшей от моей задницы земли. Или я просто замерз до того, что разница температур меня уже не тревожит.

Через час, позвонив секретарше и сказавшись разбитым, я направился домой. Следователь меня отпустил, раз так, то мне нечего сегодня в офисе делать. Приняв душ и накатив как следует, я вынул телефон из базы и набрал номер Косторминой, финдиректора.

— Софья, это Лисин… Пошлите к вдове Коломийца своего сотрудника с тридцатью тысячами долларов. Пусть выслушает все ее просьбы и, независимо от того, будут они или нет, даст ей… черт, не даст, конечно… подарит… нет, и это не пойдет. В общем…

— Поможет тридцатью тысячами долларов и подтвердит, что и любые другие просьбы будут уважены? — подсказала Софья.

— Да, верно, — пробормотал я, вешая трубку и думая о том, что длинные волосы у Косторминой растут все-таки из головы, не прав Лукин…

Глава 9

Девочка в синеньком платьице, кривозубенькая, косая и со слюной в уголках рта, с грязными косичками, веснушчатая, с белесыми ресницами…

…да что же ты мне всю ночь снишься?!

Она преследовала меня всю ночь. Не отходила ни на шаг, и что бы я во сне ни делал, она шепеляво смеялась и шла следом. Я проваливаюсь в пропасть — она летит надо мной. Я еду на мотоцикле (каком мотоцикле? при чем здесь мотоцикл? — я сроду на мотоциклах не ездил…) — она сидит сзади и держится за мою спину. Перебирает коготками, сволочь, и этот скрип меня то и дело заставляет переворачиваться с боку на бок. „Спасибо за то, что выручили меня в тот раз“, — говорит мне неизвестно откуда появившийся Факин, а эта дрянь с притворной робостью, с доведенным до идиотизма почтением добавляет:

— Игорь Игоревич порядочный человек. Я-то знаю…

— Что это ты знаешь? — взрываюсь я. — Ты, вообще, кто такая?

И она поддакивает в самых разных интонациях, имеющих тот только смысл, что нет и не может быть сомнений в правоте Игоря Игоревича. И что действительно она ничего не знает, и она вообще никто…

Мой сон был пропитан перегаром, запахом потного женского тела, и в тех местах, куда я время от времени переносился, была одна и та же картина — с нее-то, по всей видимости, Верещагин и писал свой „Апофеоз войны“. И теперь я знаю, откуда мастер черпал свое вдохновение. Красивая женщина Гала тут не при делах вовсе — если какая муза и помогала парню с ворошиловскими усами рисовать такие картинки, то эта муза — редкозубая тварь в синеньком платьице и грязных носочках.

Гора черепов — улыбающихся, поддакивающих, качающихся в согласии, клацающих зубами — эта гора жила своей жизнью, а вокруг нее летали выбитые из черепов корпоративной тиранией зачатки его мыслей. Живая гора черепов — вот то, что виделось мне в первую очередь, когда по разработанному кем-то сценарию моего сна я переносился в новый его эпизод, и дрянь в синем платьице в горошек — во вторую.

Это бесполое существо — я все больше и больше склоняюсь к той мысли, что это именно она прожгла мой „Зегна“, бежит за мной и что-то клокочет. То забежит вперед и, спустив до коленей трусы, на которые глаза бы мои не смотрели, расставит широко свои кривые ноги, покажет мне что-то и прокричит:

— Прокладки Discreet! Я СБРОСИЛА ВСЕ ЛИШНЕЕ! ОСТАЛСЯ ТОЛЬКО КОМФОРТ! — то намажет морду чем-то красным и рычит: — ОБЪЕМ, С КОТОРЫМ ХОЧЕТСЯ СТОЛКНУТЬСЯ! БУГЖУА-А…

Я представляю, какое отвращение испытывал Боб Хоскинс, когда ему приходилось делать несколько дублей с такой тварью-мультяшкой в истории про Кролика Роджера.

Тьфу!..

И я снова встаю, чтобы выпить. Нужно напиться до той степени, когда возможность потерять сознание станет равновелика желанию трахнуть эту, в синеньком. Тогда, быть может, увидев меня таким, какой я есть на самом деле, она сама убежит.

Нечего и говорить, что просыпался я часто, принимал стременную за стременной, качался в седле с все большей амплитудой, но никак не мог отъехать. Лишь время от времени снова проваливался в бездну, но не навсегда, а лишь на секунду. И когда оказывался на дне ее (на дне бездны — ха!..), опять начинался пламенный кошмар. Но что бы со мной там снова ни происходило, два факта оставались постоянно неизменными — гора черепов и кривоногая тварь в синеньком платьице, цепляющая меня за рукав и не вытирающая пену с губ.

Когда я в своем сне дошел до ручки, я услышал звонок. Сначала мне показалось, что час пробил и меня наконец-то отволокут в ад, где в котле со смолой я могу в спокойной обстановке подумать и о черепах, и о девочке. Я ждал прилета парней с пятачками между глаз и вилами в копытцах, но они не летели, а звонок все звучал и звучал. В конце концов до меня дошло, что это звонок моей двери и это вовсе не черти, поскольку даже черт не беспокоит человека, когда тот пьет или спит.

Когда я, порядком поддатый и в халате нараспашку, отворил, на пороге стояли не черти, но я куда с большим удовольствием впустил бы сейчас чертей.

Хмурый следователь прокуратуры и с ним угрюмый дядька лет сорока стояли плечо к плечу, как два Колобка из мультфильма.

— Те же и незнакомец, — прохрипел я, откидывая руку в сторону и поднося ее к лицу, чтобы понять, что показывают стрелки на моих „Лонжин“. — Вы в курсе, что сейчас пять минут четвертого?

— Пройдем в квартиру, — сказал следователь, и он не просил, а приказывал.

Затворив за ними дверь, я поплелся следом, и полы халата развевались за мной, как туника Нерона.

— Ботиночки следовало бы снять, — поглядывая поверх коротко стриженных голов, заметил я, и на этом закончил формирование в себе едкой неприязни, которая теперь, я знаю, меня не покинет.

Швондеры сели в мои кресла без разрешения, я же предпочел остаться джентльменом и подошел к бару.

— Напитки какой крепости предпочитаете пить в это время суток? — Сыграв колокольчиком, дверца обнажила мои запасы. Клянусь богом, эти любители погулять по ночам не пили ничего из того, что сейчас видели.

Употреблять они не стали и мне не рекомендовали. На том основании, что разговор предстоит серьезный. Я надеюсь на это, потому что в противном случае просто не пойму смысла этого визита.

— Я повторю свой вопрос, который задал вам в офисе, Игорь Игоревич, — и следователь постучал коготками по подлокотнику кресла. — Были ли враги у Коломийца?

Присев на край кровати — больше присесть было некуда, разве что на пол, я улыбнулся:

— А я повторю свой ответ в офисе — вы мне нравитесь.

— Приберегите свои шуточки для других дураков! — взрычал вдруг его спутник, который, кстати, мне не представился, и из этого следовало, что я с ним мог вообще не разговаривать.

— Для других дураков у меня и шуточки другие.

— Он нарывается на неприятности, — объяснил сообщник следователя следователю.

— Я спал в своей квартире, вам своим храпом не мешал, однако вы вломились ко мне и говорите, что я нарываюсь на неприятности. Пошел вон отсюда, — как можно спокойнее сказал я угрюмому.

Следователь почувствовал непреодолимое желание вмешаться. Мне показалось, что он и сам несколько тяготился присутствием своего спутника. Положив руку на его плечо, следователь объяснил мне:

— Игорь Игоревич, это начальник уголовного розыска, мы все сегодня немного устали, и потому есть предложение закончить разговор быстро. Поверьте мне, вы нуждаетесь в этом даже больше, чем мы.

— Серьезно? Тогда давайте заканчивать. Меня заждалась маленькая шлюшка в синеньком платьице.

Начальник уголовного розыска с бешенством посмотрел сначала на следователя, потом на меня, а потом встал и направился в ванную. Из ванной он прошел во вторую комнату, пробыл там некоторое время — я слышал, как там из-под кровати выезжает мой отпускной чемодан, потом посетил туалет, после чего изучил кухню. Не найдя то, что искал, он вернулся на свое место.

Пока он гулял по моей квартире, я успел спросить у следователя: „Он идиот?“ — и получить ответ: „Вы сами себе жизнь портите“.

— Где она? — спросил угрюмый.

— Кто?

— Та самая.

— Шлюшка в синеньком платьице?

— Да, — он с ненавистью впился взглядом в мое заспанное лицо.

— Она придет, как только вы уйдете.

— Откуда она?

— Не знаю. Я шел по Шаболовке, она сидела в песочнице. Ее губы были разорваны, из носа текла кровь, перед собой она держала ладони, в которых лежали зубы. Увидев меня, она сказала: „Ни фуя себе, дяденька, как я чихнула!“ Я ее пригрел, и по пятницам она ко мне приходит, чтобы послушать сказку.

Мысленно пообещав забить меня до смерти, когда придет его очередь, — я только так могу понять выражение его лица, он затих и отвалился на спинку кресла. Следователь начал, как я понимаю, издалека:

— Были ли у вас в компании проблемы личного характера?

— У меня с кем?

— Не обязательно у вас. Вообще.

— Любая компания кишит личными конфликтами, — растерев лицо, я вздохнул. — Офис — это аквариум, в котором хозяин держит рыбок. Эти рыбки иногда дерутся из-за корма, за место под лампой, у компрессора… Из-за этого часто случаются недоразумения. И наиболее сообразительные рыбки ждут своего часа. Однажды утром вы просыпаетесь, подходите к аквариуму, а в нем несколько рыбок плавают вверх брюшком. Это те, кто не прижился в коллективе. Приходится брать сачок и, сожалея о вложенных в них деньгах, выбрасывать их в мусоропровод. Но это закон природы, с этим приходится смиряться.

— Оттого-то вы так невозмутимы?

— В каком смысле? — не понял я.

— Одна из рыбок по фамилии Коломиец всплыла вверх брюшком — ха, беда какая. Менты приедут, черпнут сачком и увезут в морг. А в аквариум впустим другую — верно? — спутнику следователя хватило несколько секунд, чтобы сказать это.

— Нет, не верно, — как можно спокойнее ответил я. — Коломиец был со мной пять лет. Все то время, что я возглавляю компанию. Даже если не касаться личных отношений, а руководствоваться лишь корпоративным соображением, я потерял специалиста. Плакать и рвать на себе волосы, вы правы, я не буду. Когда-нибудь и меня найдут мертвым. Не исключено, что в крови. Но чтобы не ронять случайную искру подозрения на сухие дрова ваших мозгов, скажу, что Коломийца я ценил.

— Вам все в нем нравилось? Между вами не было разногласий?

— Конечно, были. Но не разногласия. Между президентом компании и его подчиненным не может быть разногласий. Если подчиненный не желает видеть мир таким, каким его вижу я, он перестает быть моим подчиненным.

— Значит, между вами было непонимание?

— По-вашему, разногласия и непонимание — это не одно и то же?

Следователь поискал что-то в папке, нашел, прочитал, положил обратно.

— Игорь Игоревич, вы честолюбивый человек?

— Обязательно, — проглотив виски, торопливо согласился я. — Если бы я не был честолюбив, „Глобал“ прекратила бы свое существование еще несколько лет назад. Почему вы спросили?

— Вас часто можно увидеть на пресс-конференциях, на экране телевизора. Вы, наверное, возненавидели бы того, кто помешал бы вам видеть себя на экране?

Поставив стакан, я прошелся по комнате. Они сами виноваты в том, что молодой человек в домашнем халате собирается читать им лекцию по маркетингу.

— Один умный человек, имя его Курт Воннегут… не напрягайтесь, товарищи, это имя не значится в ваших базах данных… так вот, он однажды высказал мимолетную мысль, которая отныне и во веки веков является девизом всех бизнесменов. „Однажды большая сумма денег, — сказал он, — сменит своего владельца. Постарайся оказаться у нее на пути“. Взлетят ли активы „Глобал“, увеличатся ли продажи, может зависеть от того, кого я однажды встречу на вечеринке в министерстве или в электричке сообщением „Москва — Тербуны“. Любой босс, и я не исключение — мы не любим терять много времени на принятие решений, которые возникают внезапно. Поэтому работать над этим, совмещая приятное с полезным, мы начинаем загодя. Нам кажется, что люди приятной внешности, с харизмой, должны быть умнее и порядочнее, чем те, кто ведет замкнутый образ жизни. Одна положительная черта — приятная внешность и доступность для миллионов телезрителей сразу вызывает подозрение о присутствии в нас несметного числа добродетелей… Выступая на пресс-конференциях или давая интервью на ТВ, я демонстрирую людям свою приятную внешность, то есть одно из положительных качеств. А они придумывают мне еще сто и идут в „Глобал“ за покупками.

— Что-то я не заметил, как меня потянуло бы за покупками в магазины „Глобал“ после просмотра пресс-конференции с вами, — процедил начальник уголовного розыска.

— Я не уникален по своей природе, — продолжил я, не обращая на него внимания и обращаясь непосредственно к следователю. — Быть у всех на виду — главный принцип думающего бизнесмена. Мы даем возможность случаю пересечься с нами. Коломиец в этом отношении был исключением. Он не любил светиться под софитами, но все равно работал по принципу Воннегута. Просто ему не было смысла светиться, поскольку не президент. А еще, мне кажется, он стеснялся. Мне приходилось силой тащить его под камеры и отвечать на вопросы. Вот и все противоречия. С разногласиями, если вам угодно… А то, что вашего партайгеноссе не тянет за покупками в магазины „Глобал“, так это только потому, что он животных не любит. Да и людей, как я уже успел заметить, тоже.

— Как же вы работали вместе пять лет? — спросил следователь.

Я читал о перекрестном допросе. Не думал только, что и эти двое об этом тоже читали.

Я усмехнулся.

— Послушайте, вы пришли сюда в начале четвертого утра не для того ведь, чтобы высказывать глупые мысли? Что значит — „вы работали вместе“? Коломиец — наемный работник, которого я, если бы он мне не нравился, мог выставить из компании в любой момент. Однако не выставлял, что прямо противоречит существу заданного вами вопроса. Однако даже если чисто гипотетически представить, что мы были бы на равных… Судите сами… Даже вас раздражает человек, с которым вас должно связывать куда большее, чем меня с Коломийцем. Мы с Александром, по вашему мнению, заколачивали бабло, мы — буржуа, готовые продать друг друга в любой момент, но вы-то, конечно, родину защищаете, санитары общества… Очищаете мир от человеческих отбросов. Вот и посмотрите — вам, казалось бы, делить нечего, однако ваш спутник своим экстравагантным поведением портит всю обедню. То встрянет не к месту, то пытается выглядеть серьезным, когда вас больше устроила бы в нем кротость. То на детсадовскую шутку поведется, после чего о нем как о человеке серьезном думать не приходится… — Я выдержал паузу, чтобы заставить их напрячься. — Ваша бы воля, вы бы оставили его за дверью, то есть — внутренний корпоративный конфликт налицо. Но вы все равно претесь ко мне ночью вместе, заведомо зная, что разговаривать вам вдвоем со мной будет очень сложно. Так вот, если завтра вашего друга свалит шальная пуля, следует ли полагать, что причина этого кроется в ваших с ним отношениях — не совсем гладких и прозрачных? Почему бы вам не предположить, что причин таких много и дело вовсе не в вас? Не исключено, что ваш спутник довел до белого каления своим хамством другого вашего коллегу и тот пустил ему в голову девять граммов свинца… Если рассуждать так, как рассуждаете вы, то можно без труда предположить, что я конфликтую со всеми сотрудниками без исключения. Правила придумываю я, они не всем нравятся, но я плачу больше других работодателей. Мои законы суровы, оттого и жалование выше. Поэтому идут ко мне, планируя не бесконфликтную жизнь, а высокий доход.

— Скажите, а как вы планировали свой вчерашний день с тринадцати до четырнадцати часов? — встрял угрюмый, которому явно не пришлось по душе мое предвидение его ближайшего будущего.

— Это что за период такой?

— Это время, которое определил судебный медик как время смерти Коломийца.

— Как прикажете понимать это? — я посмотрел на следователя.

— Где вы были в указанный период времени? — нехотя поддержал угрюмого следователь.

— Зачем вам это нужно?

— Свидетели показывают, что вы сидели за обеденным столом вместе, — снова встрял угрюмый. — Значит, вы были последним человеком, который видел Коломийца живым.

— Нет, последним человеком, который видел его живым, был, я полагаю, его убийца, — подкорректировал я его предположение. — И если вы выслушаете меня внимательно, то вам станет ясно, что предпоследним человеком, который видел Коломийца живым, был, вероятно, заведующий складом Геннадий Гросс.

Просто немыслимо, как быстро в руках этих парней появляются блокноты. Если они таким же образом выхватывают и свои „макаровы“ из кобуры, то все, кроме меня, могут и дальше спать спокойно.

— Гросс, — пробормотал следователь, ставя точку. Очень уж короткое предложение у него получилось, как я заметил: „Геннадий Гросс“, и — жирная, со спичечную головку, точка.

— А откуда вам известно, что Гросс встречался с Коломийцем за несколько минут до смерти последнего? — спросил угрюмый.

— А я не говорил вам, что Гросс встречался с Коломийцем за несколько минут до смерти последнего. Если вы справитесь у своей памяти, то непременно вспомните мои слова о том, что Гросс был, по всей видимости, предпоследним, с кем Коломиец виделся. Между этими двумя предположениями существует очевидная разница.

— Расскажите, Лисин, — попросил следователь.

И я передал всю атмосферу тех приятных минут нахождения на лестнице, пока Гросс беседовал с Александром. Я рассказал все, за исключением того эпизода, когда Коломиец высказывал свои параноидальные предположения о подозрительных манипуляциях Факина за тыльной стороной плазменного телевизора в холле.

— А потому я и не понимаю, каким образом мое личное время с тринадцати до четырнадцати часов вчерашнего дня и ваш бесцеремонный визит в мой дом в начале четвертого утра могут хоть каким-то образом быть связанными со смертью Коломийца, — закончил я свой рассказ.

— Я не спорю, — пытаясь утихомирить мою раздражительность, согласился следователь, — быть может, они никак не связаны. Но мы сверяем факты. И, как видите, следуем верной дорогой. Побывав у вас, мы теперь знаем, что нужно непременно поговорить с… — он посмотрел в блокнот, — Гроссом и Лукиным. Гросс не может не пересказать ваш рассказ, а Лукин вряд ли откажется вспомнить, как вы демонстрировали ему прожженный пиджак.

— А вам не кажется, что вы сами-то не лучшим образом планируете свое время? Спроси вас, где вы находились сегодня между тремя и четырьмя часами ночи, вы вынуждены будете сказать, что вломились в квартиру человека, чтобы просто сверить факты!

— А у нас не как у вас, — по-прежнему ненавидя меня, поспешил вмешаться угрюмый, — с десяти до восемнадцати! Мы работаем круглые сутки!

— Мне кажется, что вам и этого времени не хватает, — с едва заметным сарказмом произнес я.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что, дослужившись до седин, своей манерой разговаривать с людьми вы только мешаете установить истину.

— Да? — иронично воскликнул он и поерзал в кресле. — И что же в моей манере, по-вашему, мешает установить истину?

— Отбрасывая мелочи, я бы выделил за главное неуважение к человеку.

— К человеку? — еще более иронично переспросил он, посмотрел на следователя, ища поддержку, и рассмеялся гадким хохотком. — Это уже становится смешным!

— Я счастлив оттого, что мне удалось повеселить вас в четыре часа утра.

— Быть может, вам покажется еще более веселым тот факт, что под сидящим на полу трупом Коломийца найдено золотое перо „Паркер“ с отпечатками ваших пальцев? — зловеще улыбаясь, угрюмый выдвинулся из кресла. — Горю от нетерпения узнать, как этот факт скажется на вашем умении шутить, господин Лисин!

Я посмотрел на следователя. По желвакам, шевелящим выбритую кожу щек, можно было предположить, что если бы не врожденная сдержанность, он уже сейчас встал бы и врезал папкой по голове угрюмого.

— Где ваше перо, Игорь Игоревич? — справившись с шоком, полюбопытствовал он.

— Мое перо?..

— Минуту назад мне показалось, что вас и более сложный вопрос не поставит в тупик.

— У меня готов ответ, я медлю, чтобы дать вам время на осмысление того, что вы от меня требуете. По-вашему, если в настоящее время у меня не найдется „Паркера“, то это я убил Коломийца?

— Я всего лишь спросил, где ваше перо.

— Что ж, извольте…

Поднявшись и дойдя до стола, я вытянул верхний ящик, вернулся с ним к оккупированному гостями столику и вывалил на него содержимое. Канцелярская мелочь, несколько презервативов в упаковке, пара компакт-дисков, еще что-то и пяток подарочных „Паркеров“ — все это, грохоча и перекатываясь, задробило по столу и постепенно замерло.

— Таким образом, алиби у меня достаточно еще на несколько трупов, господа. А то, что на ручке следы моих пальцев, то, если я напрягу память, я обязательно вспомню, как за час до смерти Коломийца я подписывал его пером какой-нибудь документ. Где-нибудь в коридоре, остановленный без пиджака. Или в туалете. Или в столовой, когда я сидел с ним за одним столом в тот самый день и в то самое время, которое вы ошибочно считаете за факт последнего контакта с живым Коломийцем.

Бросив ящик на кровать, я отошел к светлеющему окну и скрестил на груди руки.

— Как видите, я был с вами предельно честен и вежлив. А теперь, когда вами все факты сверены, не могли бы вы избавить меня от своего присутствия?

— Придется потерпеть еще некоторое время, Игорь Игоревич, — твердо возразил следователь и посмотрел на угрюмого.

Тот незамедлительно вынул из кармана телефон — какой-то тяжелый, как пистолет, „Нокиа“, набрал номер и стал командовать так, словно у меня в квартире был узел связи:

— Макеев! Срочно езжай к Лукину и расспроси, не показывал ли ему Лисин свой пиджак в кабинете. И что при этом говорил. А пока суд да дело, установи адрес некоего Гросса, он в „Глобал“ заведующий складом. Нажми и выясни, разговаривал ли он с Коломийцем на лестнице между часом и двумя. Мне нужно знать, о чем был этот разговор.

Черт возьми , пронеслось в моей голове, мне следовало об этом подумать! Мне срочно нужен…

— „Суд да дело“ — это бестолковое нахождение вас в моей квартире? — уточнил я.

— Каждый видит мир по-своему, господин Лисин, — чуть усмехнувшись, напомнил следователь.

Я отвалился от стены и направился к бару.

— Не следует этого делать, Игорь Игоревич, — немного тревожно заметил он, увидев, как стакан заполняется виски больше того уровня, который он считал за нормальную дозу.

— А вы меня заставьте.

Угрюмый и следователь промолчали. Они, видимо, думали о том, как со мной, невменяемым, разговаривать, если вдруг Гросс не припомнит разговора на лестнице, а Лукин пиджака.

Выпив, я отправился к компу и на всю катушку врубил „Смоуки“.

Heartbreak Angel

Heartbreak Angel

You’re the best I’ve ever known!..

— Лисин, мать твою, ты офуел?!

— Им больше нравится Агузарова, — объяснил я, тыча пальцем в стену.

Heartbreak Angel

Heartbreak Angel

Don’t leave me this way

Don’t leave me alone!..

— Лисин, я мусоров вызову!..

— Игорь Игоревич, вы же серьезный человек…

— „Heartbreak Angel“ Алана Силсона. Девяностый год. Моя любимая, — объяснил я, стараясь, чтобы мой голос звучал громче музыки. — Господа, когда мне свинством отвечают на порядочность, я веду себя соответственно представлениям этих людей о порядочности.

Когда в дверь зазвонили, а потом и забарабанили, я остался сидеть у стола, пощелкивая пальцами по клавиатуре и наслаждаясь музыкой.

„Старик“ — писал я в окне электронной почты, — где бы ты ни был, срочно появись в холле и вынь из-за мудаты то лишнее, что там есть!»

Когда конверт улетел, я отключил почту. Через мгновение после того, как письмо окажется на сервере, оно будет переадресовано на мобильник начальника СБ «Глобал»

Следователь тяготился звуками легендарной группы. Он посмотрел на угрюмого, и тот, бросив на меня пламенный взгляд, отправился открывать.

Товарищи… — донеслось до меня щебетанье угрюмого. — Милиция… оперативный эксперимент… прощения…

— Да ты охерел, что ли?! — совершенно отчетливо доносилось из коридора до того места, где мы со следователем сидели. — Выруби свой эксремент, пока я с тебя погоны не снял!..

В моем доме живут удивительно влиятельные люди.

Хлопнув дверью, угрюмый подошел к компьютеру.

— Выключи, — прорычал он, зависая надо мной.

— Объясни зачем.

Дернув щекой, он схватил мышь и стал с ней играть. Через несколько секунд музыка затихла.

— Вот таких президентов персонал обычно атакует и уничтожает. Я просто уверен в том, что ты уже давно бы командовал московской милицией, если бы в тебе было хоть чуть-чуть от руководителя. Но твое место среди стафа.

Не обращая внимания на мои слова, угрюмый уселся на место. Но кое-что его все-таки зацепило.

— Среди чего?

— Среди — «кого», а не «чего». Персонала низшего звена. Андроидов, которые функционируют только в рамках заложенной в них программы, — объяснять второе значение слова «стаф» — «отребье, хлам», я не стал, — и не склонны к творчеству. Ты делаешь, не объясняя, почему ты делаешь это именно сейчас и зачем это нужно вообще. Поэтому я тебя не понимаю. И когда между нами возникает конфликт, ты считаешь, что виной тому являюсь я. Между тем вам, входя в мою квартиру, всего лишь стоило извиниться и сделать то же самое, но с моего разрешения. И конфликт был бы улажен, поскольку не в моих интересах было вам отказывать — это же очевидно. Точно по такому же сценарию вы пытаетесь искать убийцу Коломийца. Но как вы его найдете, если его смерть — результат его профессиональной деятельности, а вы отказываетесь вникать в смысл корпоративных отношений? За одну минуту я продемонстрировал вам, что случается в компании, когда одни требуют, не опускаясь до объяснений, а вторые сознательно идут на конфликт, поскольку им есть что терять.

Следователь не без интереса посмотрел на меня, и я понял, что он не прочь послушать. Спиртное гуляло во мне, вдохновляло, и я был не против поболтать.

— «Сиди и говори», — пришли и сказали мне вы. «Не пей», — сказали. «Выключи музыку». А с какого чуя я должен в собственной квартире исполнять распоряжения каких-то лузеров, у которых штаны на заднице лоснятся и нагрудные карманы у пиджаков провисшие, словно они в них стаканы совали? Хотя бы и из прокуратуры…

— Полегче на поворотах, — побагровев, посоветовал угрюмый.

— А я и не думал сворачивать. Если бы я не хотел, чтобы нашли Сашкиного убийцу, я бы с вами вообще не разговаривал. И что бы вы мне сделали?.. Я знаю об убийстве не больше, чем моя техничка тетя Даша. Но она не объяснит вам того, что могу объяснить я. Сейчас мы с вами на равных. Я не ваш президент, а вы не мои начальники. Но история заставила нас общаться. Точно так же происходит и в офисе. Равнозначные должности занимают разнохарактерные люди, не подчиненные друг другу. И с этого момента они обязаны доказывать руководителю корпорации, что лучший он, а не другой. Конфликт неизбежен. Каждый хочет получать большую, чем другой, зарплату, лишние привилегии. Достигнуть этого можно двумя способами: работать на совесть и доказывать право на бонусы трудом, и другой способ — создавать помехи сопернику искусственно. Я, президент, понимаю это, и для того чтобы у этих двоих оставалось как можно меньше времени для создания искусственных препятствий другому, загружаю их работой по самые уши. Им некогда интриговать, потому что если заняться интригой, то упустишь фронт работ, а бонусы я выделяю лишь по результатам труда. Но рано или поздно приходит момент, когда вожжи ослабевают. Я не могу уследить за всеми. И тогда начинается моббинг.

У бара я налил себе еще.

— Мне, менеджеру Лисину, не нравится менеджер Иванов. И я делаю так, чтобы он выглядел некрасиво. Иванов только что стоял у двери и извинялся перед соседями за свинство. Он объяснялся, значит, он виноват. Раз попал… Потом я привел Иванова к тому, что он вынужден был проговориться о «Паркере», после чего я пошел к президенту компании и продемонстрировал ему десять «Паркеров» в качестве доказательства своей невиновности. Тему инициировал Иванов, значит, он виноват. Второй раз попал… В итоге Иванова никто не любит. Следователь, конечно, не президент, да и Иванов не менеджер… хотя и похож… но вам не трудно представить, что подумает об Иванове настоящий президент, если увидит гору «Паркеров» на своем столе и поймет, что Иванов в его компании мутит воду. Но больше всего президенту не понравится, что Иванов постоянно лезет с инициативами, которые президент был бы не против выдать за свои идеи, но в свое время . И третий раз попал… И бедный Иванов, который по сути абсолютно прав! — он резонно предъявлял мне претензии в виде отпечатков пальцев, и который к громкой музыке не имеет никакого отношения, оказывается в заднице! Повышение ему не светит, с коллегами у него отношения разлажены, и ему гадят все кому не лень. И тогда в нем закипает справедливый гнев. Он понимает, что честными способами соперничать с Лисиным невозможно, и он начинает мыслить аморально…. Вы, вообще, догоняете, о чем я сейчас толкую?

Следователь размял шею и уже устало спросил:

— То есть вы хотите сказать, что убийцу Коломийца следует искать среди его соперников по бизнесу?

— Нет, это я его убил, потому что он мне не понравился как начальник отдела продаж. Он так плохо работал, что я решил его не увольнять, а убить. Чем не версия? Ему нравится! — я кивнул в сторону угрюмого.

Рыкнуть на меня последнему помешала вдруг завывшая милицейской сиреной трубка.

— А версия о том, что менеджер убил менеджера за бонусы к Новому году, нам, по-вашему, должна нравиться больше? — спросил следователь, пока его спутник бубнил в трубку. — Президенту есть куда больше что терять, чем рядовому сотруднику.

— По вашему вопросу видно знатока. Но подумайте сами — зачем президенту убивать врага в собственной компании? Не лучше ли заплатить, чтобы его убрали в другом месте?

— А непредвиденные обстоятельства? Мгновенный шантаж — и вот президент потерял голову от страха. Он хватается за нож и…

— Ну, что же вы, продолжайте, — я улыбнулся. — Он хватается за нож, который всегда носит с собой, и режет Коломийца. Я ведь знал, что в это утро случится непредвиденный шантаж, и поэтому принес нож на работу. Я, признаться, всегда так делаю, когда чувствую, что меня собираются мгновенно шантажировать…

— Да ладно вам, — поморщился следователь, — понесло…

— Это вас несет куда-то… И еще хочу сказать, что равнозначная должности Коломийца должность вовсе не рядовая. Шесть тысяч долларов в месяц плюс премии, плюс проценты… Получается что-то порядка ста — ста десяти тысяч долларов в год плюс перспективы роста, то есть увеличение этой суммы еще на порядок. Уход из компании означает переход на совсем другой уровень жизни. Двадцать-сорок тысяч долларов в год и никаких перспектив первые пять лет. Вам трудно понять разницу между этими суммами, поскольку и сорок тысяч в год для вас слишком много. — Я кивнул на его спутника: — Посмотрите-ка на своего начальника уголовного розыска. Именно так и выглядит человек, зарабатывающий в год двадцать тысяч. Подержанный костюм, подержанная машина, квартира по ордеру, холодильник в кредит… Поверьте мне, если бы он почувствовал, как живется на сотню-другую, вы бы его из этой жизни никакими бубликами не выманили. А попробовали бы силой, я не поручусь за то, что он не воспринял бы это как угрозу жизни и не наточил бы нож…

Чем дольше угрюмому что-то наговаривали в трубку, тем мрачней он становился. Думаю, он посветлел бы от радости, если бы обо мне ему сейчас говорили плохо. Есть такие ублюдки, которые тем счастливее, чем хуже говорят обо всех людях, которых они знают лично. В головах таких людей всегда царит нравственный беспорядок, такой прочный и непоколебимый, что им самим он кажется порядком.

Закончив говорить, начальник уголовного розыска многозначительно посмотрел на следователя. В этой многозначительности я прочитал: «Зацепиться не за что». Прочитав то же самое, следователь постучал пальцами по папке.

— Откройте свой сейф.

— Чего ради? — возмутился я.

Следователь разозлился:

— Того ради, что я подозреваю, что там лежит окровавленный нож!

— А не мозги ли запасные ты там хочешь найти?

— Послушай, мальчик, — по лицу его пробежала судорога. Она перечертила обе его щеки, как в мультике. — Делай, что тебе говорят, если не хочешь, чтобы я тебя сейчас увез в райотдел! Открой свой долбаный сейф, чтобы я мог его осмотреть!

— Постановление на обыск, — я протянул руку.

— Он умный, — напомнил начальник уголовного розыска.

— Он не умный, он просто не дурак. Это разные вещи. — Я видел, как прокурорский пышет прорвавшимся гневом. Вжикнув замком и вынув из папки бланк, он стал его заполнять. — Нужно постановление, будет. Только теперь я переверну всю твою квартиру…

— Черт с вами, валяйте. — В мои планы не входило общение с ними до обеда, и я направился к мебельной стенке. Набрав на панели код, я выслушал: «Hello, boss», и распахнул дверцу.

— Выкладывайте! — приказал следователь, заметив, что сейф битком забит документами.

Я радовался тому, что пакет из «Бэнк оф Нью-Йорк» на работе и этим парням придется рассматривать лишь мои старые записи да считать охотничьи патроны.

Они читали документы так, словно точно знали, что их интересует. Но я-то понимаю, что таким образом они хотят меня, человека сонного, поучить уму-разуму. Им-то явно не до сна, так лучше уж сидеть в теплой квартире, чем в пахнущем пылью кабинете или провонявшей бензином тачке.

— Вон-вон, смотри, нож побежал!

Начальник уголовного розыска сначала действительно посмотрел себе под ноги. Потом успокоился и стал слюнявить пальцы дальше. Ненавижу типов, слюнявящих пальцы. Есть влажная подушечка, а нет подушечки под рукой — отщипывай страницы на изломе. Зачем мазать слюнями чужие бумаги, животное?..

Сейф они осматривали ровно сорок минут. За это время можно было обыскать всю мою квартиру. Мстительные какие…

Они поднялись, как по команде, и угрюмый, не прощаясь, естественно, направился в прихожую. Следователь же пожевал губами и, уже немного любя меня за то, что я им все время, оказывается, говорил правду, начал прощание так:

— На всякий случай, Игорь Игоревич…

— Я смотрю фильмы. Я не должен никуда выезжать из Москвы.

Он кивнул и, сказав «до свидания», тоже вышел вон.

Чего мне не хочется, так это нового свидания с ними.

Нечего и говорить, что остаток рассвета я провел в отвратительном настроении, с больной головой и неспособным ехать в офис. И тут я вспомнил, что сегодня, черт возьми, суббота и поэтому никуда ехать не нужно. Быть может, эти двое и приперлись ко мне потому, что боялись моего исчезновения на выходные?

Но тогда им стоило сообщить об этом, а не играть в премудрых тиранов. Так что все сказанное мною им выше — в силе.

Прежде чем вырубиться хотя бы на полчаса, я завалился на кровать и, не глядя, зацепил лежащую рядом трубку.

— Старик, ты был в холле?

— Я был там.

— Ты что-то нашел?

— Я нашел.

— И что это было, Старик?

— Это была карта памяти, прилепленная к корпусу телевизора жвачкой.

Я почувствовал, как к голове моей приливает кровь.

— И ты, конечно, уже выяснил, чья это карта…

— Это карта Коломийца.

Глава 10

Я много плачу за отказ персонала от привычек и слабостей. На выходе из компании стоит детектор, не позволяющий выносить из «Глобал» носители электронной информации. Попытка вынести на крыльцо компакт-диск, карту памяти или жесткий диск мгновенно фиксируется, и с нарушителем порядка начинает вестись долгий, нудный разговор, заканчивающийся, как правило, увольнением с запятнанным реноме. Следующий работодатель обязательно позвонит мне, а я скажу ему, что устраивающийся к тебе, коллега, человек крал из офиса информацию для продажи конкурентам. И этому человеку откажут под любым предлогом. Следующим местом его работы будет дворницкая.

Любой контакт в Интернете, прежде чем направиться привычной дорогой в Сети, проходит контроль в конторе моего Старика из СВР. Уволенные из отдела «К» и подобранные мною спецы фильтруют информацию и в случае сомнений в лояльности послания тут же сообщают мне. Участь человека, попытавшегося сбросить инфу, предрешена. Выход на другой компьютер из офиса запрещен. Сначала я держал это в тайне от персонала, но когда стало ясно, что в связи с немыслимым потоком уходящей информации придется расширять штат бывших сотрудников «К», я решил пойти другой дорогой. Я демаскировал спецустройства, и попытки вынести информацию тут же сошли на нет. Несколько раз, правда, мне приходилось устраивать показательные суды над непонятливыми, и теперь, дай бог памяти, за два последних года я не припомню ни единого случая, чтобы кто-то решился поиграть в шпионов. Сегодня, прежде чем послать поздравления по Интернету маме, проживающей в Германии, сотрудница десять раз подумает, есть ли в отделе кадров информация о том, что мама в Германии.

Таким образом, тот, кто решил бы украсть карту памяти у Коломийца, испытал бы немалые трудности с ее выносом из «Глобал». Все флэшки номерные, они закодированы и охотно работают с детектором. Единственная проблема, разрешить которую нереально, — это посетители. Им я не могу запретить приходить с компакт-дисками, флэшками и буками. Я еще не совсем сумасшедший и понимаю, как дорого стоит каждый клиент. Их аппаратура с моей не сотрудничает, однако если они понесут из холла ту же карту Коломийца, то их тут же остановят.

В холл со своими буками и карманными компьютерами входите — добро пожаловать. Но из холла в офис вы можете попасть, милые партнеры, только пройдя контроль. И на этом контроле вы оставите все свои прилады в камере хранения в том же холле.

Не потому ли «Глобал» процветает?

Сегодня суббота, и потому офис пуст. Работает только склад и несколько человек из отдела продаж. Есть еще бухгалтер, оформляющая финансовые документы, но все они находятся не в головном офисе. В будние дни в «Глобал» работает две сотни человек, так что при таких обстоятельствах можно смело утверждать, что сегодня офис пуст.

Все утро после бессонной ночи мне не хватало воздуха. Я распахивал настежь окна, включал кондиционер, вентилятор, но от этого я стал задыхаться еще сильнее. Когда я догадался, что принимаю гипервентиляцию за недостаток кислорода, я вырубил всю аппаратуру, нашел на кухне целлофановый пакет и надел его на голову. Несколько минут втягивания собственного углекислого газа привели меня в чувство и заставили сердце биться спокойно.

Но на улице я все равно освободил кабриолет от крыши и до «Глобал» добирался при свистящем в ушах ветре.

Старик уже был на работе, он ждал меня.

Мы зашли в его кабинет, он открыл сейф и мягким, но уверенным движением руки положил на стол флэшку.

— Мои люди считали код. Это карта Коломийца.

— Я ничего не понимаю! — чертыхнувшись, я вынул сигареты и закурил. — Я совершенно ничего не понимаю, Старик!

Мне пришлось изложить ему историю, рассказанную следаку и угрюмому, только теперь не опуская самое главное.

— Они были здесь, Игорь, — вынув свою пачку, он чиркнул «Зиппо», и в кабинете запахло его вишневыми сигариллами. Обычно он курит по одной-две в день, в особых случаях. В остальное время курящим я его не видел, наверное, скрывается от публики или дымит дома. Я думаю, что последние дни работы в своей Конторе он только и думал о том, как будет курить вишневые сигариллы. Денег у него, верно, хватало бы на них и в СВР, но кто бы там понял костюм от Бриони и собственный «Мерседес»? Разведчики, которые имеют свой «мерин» и костюмчики за две штуки баксов… как бы это сказать… подозрение вызывают у своих, что ли. — Я получил твое письмо и сразу приехал. И через минуту после того, как флэшка оказалась в моем кармане, явились двое. Они показали мне документы и, ни слова не говоря, направились к телевизору. Они-то и доломали антенну. И слава богу. Я больше не буду видеть эту херь.

— Старик, мы крутим ролики в записи. Для этого антенна не нужна.

— Тогда держи наготове пару машин с бугаями из экстренной психушки. Мои люди на грани. — Глубоко затянувшись — я не понимаю, какие легкие нужно иметь, чтобы так затягиваться сигарой, — он равнодушно заметил: — Ты сегодня в черных очках…

— Я не хочу видеть мир такими глазами. Я ужасно хочу пить, но боюсь.

— Тогда пей воду.

— Воду я и боюсь пить. Во мне килограмма два готовых к использованию дрожжей. Если на них ляжет вода, она тут же превратится в брагу.

— Добрый совет, — и он интимно зашептал, — берешь стопарь водяры, капаешь туда две капли нашатыря и накрываешь лимоном. Глотаешь сырое яйцо и следом заваливаешь готовую архитектурную композицию.

— Спятил?

— Игорь, так делают все разведчики мира.

— Я не разведчик, я тут же начну блевать.

— В этом-то и фокус. Через минуту твой желудок свободен и благоухает, как кошачий туалет «Чистюля».

Я покосился на плазму.

— Хорошо, я закажу на случай шухера две машины. Но убей меня, если я понимаю, зачем карту прятать в холле…

Подкинув флэшку в руке, я направился к выходу. В самых дверях, оказавшись в зоне действия детектора, я услышал мерзкий зуммер.

— Гражданин в сером костюме, задержитесь на минуту! — подобного здесь не звучало около двух лет.

Я остановился и посмотрел на Старика. Он не торопясь приближался ко мне.

— В холле можно работать с компьютером? — спросил он.

— Да, это я клиентам разрешаю.

— Я знаю, я просто так спросил. Так вот, приходит клиент, смешивается тут с толпой себе подобных, незаметно вынимает из-за телевизора карту, вставляет в свой комп и скачивает информацию. Работой с ноутбуком в холле «Глобал» никого не удивить, этим здесь занимаются постоянно. Потом клиент вынимает карту, лепит на жвачку изо рта и крепит на место, на заднюю панель телевизора. И проходит через зону электронного контроля. Детектор молчит.

Я бы догадался об этом сам, если бы спал в эту ночь.

Старик молча идет к телевизору и останавливается перед ним, как гид перед картиной «Грачи прилетели». А потом с гулом оттаскивает от стены тумбу и разворачивает экран ко мне тыльной стороной.

Чтобы лучше видеть, я снял очки…

Вся задняя часть плазменного телевизора была украшена жвачками…

Розовые, голубые, серые, белые… их было столько, что если экран сейчас поднять и прижать к стене, он прилипнет.

Глава 11

— Что тебе сказали менты? — не своим, с похмелья, видно, голосом выдавил я.

— Ничего не сказали. Посмотрели и уехали.

Положив руку на верхнюю часть экрана, я пригляделся. Жвачки хранили на себе прямоугольные отпечатки флэшек…

— Два последних года тебя обносят как мальчишку, и я не снимаю с себя вины за это.

Я покачал головой. Ерунда какая-то…

— Я не теряю прибыли.

— Тогда представь объем сливаемой информации, если то, что тебе оставляют, дабы не вызывать подозрений, ты считаешь сверхприбылью.

С минуту я прохаживался по холлу. Со стороны можно было, наверное, подумать, что президент компании погружен в раздумья — он разрабатывает план сверхмер. Но это было заблуждение. Мой мозг гудел, он был пуст.

Зарычав как волк, я бросился к телевизору, схватил и поднял над головой…

В пяти шагах от меня стоял начальник охраны и смотрел на то под своими ногами, что еще недавно было шикарным телевизором.

Смахнув с брови кровь от врезавшегося в нее твердого осколка пластика, я успокоился. До того, что захотелось пойти в комнату Старика и завалиться там спать. Наверное, этого широкого жеста стоимостью в пять тысяч долларов мне и не хватало всю ночь.

Теперь понятно, почему все знают о жвачной почте, а Гена Гросс нет. Он на складе, ему офисные дела до фонаря. Ему сказал кто-то, что гнездо у антенны сломано, и этого объяснения ему оказалось достаточно. Просто кто-то упомянул об этом всуе.

— Зря, — собирая осколки ногой в кучу, посетовал Старик. — С понедельника можно было начать охоту.

— Упущенного не вернуть. Зато теперь все будут знать — Лисин в теме.

Старик рассмеялся:

— Они будут прятать в другом месте!

Меня это резонерство взбесило.

— Черт, что же еще сделать… Раздевать их догола, что ли? Делать анальное зондирование?!

Старик прошелся по холлу мягко, как старая опытная пантера.

— Ты можешь даже кожу с них снимать, они все равно будут работать на два фронта. Они жили и будут жить двойной жизнью, чтобы удалась хоть одна. Они видят твой «Порше» и «Мерседес», прокачанный в AMG, они не видели, но представляют твою квартиру, дом на Рублевке, они знают, что номер их телефона короче, чем твои счета в банках. Они хотят жить так, как ты, и делают для этого все возможное. Это будет происходить всегда, и тебе нужно понять это, Игорь.

— Коломиец умер, — напомнил я ему.

Он помолчал, я так думаю, отдавая ему дань памяти, потом вдруг взял меня за плечо и твердо приказал:

— Пойдем.

Я шел за ним, как на привязи, и меньше всего сейчас был похож на руководителя крупнейшей в стране компании по производству корма для животных. Я был похож на корм, ею выпускаемый.

В пустующем отделе бывших спецов отдела «К» он вручил мне несколько компакт-дисков.

— Я занимался этим всю ночь и все утро. Антенну за телевизором поправляли все, кто так или иначе связан с информацией для служебного пользования. «Побегушкам» и кадровичкам здесь делать нечего… Просто удивительно, как всех информированных девочек заботило изображение на экране, когда давали «Рыбалку с Радзишевским», а всех мальчиков «Снимите это немедленно» с уродливыми коровами на экране. Но я не обнаружил у телевизора только одного человека…

— Коломийца?

— Факина. Того самого, о ком упоминал Коломиец на лестнице.

У меня заболела голова.

— Я ничего не понимаю…

— Ничего не нужно понимать. Нужно всех уволить.

Я присмотрелся к Старику, чтобы понять, не наступил ли тот момент, когда появление бугаев пришлось бы к месту.

— Старик, здесь не разведка…

— Была бы разведка, я бы посоветовал тебе дезавуироваться и перейти на другой канал связи с другой легендой. Я не специалист в области крупного бизнеса. Я и в малом-то не крепко смыслю… Но знаю толк в логике вещей, и она подсказывает мне, что «Глобал» хотят уничтожить.

— И как давно ты догадывался об этом? — вскинулся я.

— После твоего письма и просмотра видео. Тебе не кажется, хозяин, что ты в этой компании остался один?

— Как прикажете понимать сие?

— Компании «Глобал» больше не существует. Есть президент, и есть персонал, все устремления которого направлены на уничтожение президента и компании.

— Ты… с ума сошел?

— Быть может, быть может… Но тогда почему все без исключения рвут из компании информацию, зарабатывая на стороне? Я показал тебе телевизор! Тебя не удивило, что там жвачка на жвачке?! Очнись, босс! Все знают, что все прячут! Неужели ни один из тех, кто совал руку с картой за заднюю панель, не натыкался там на другую?!

Я молчал и смотрел на него.

— У каждого визитера есть свой абонентский ящик в твоем телевизоре! Флэшки прячут вот уже два года, и никто — я подчеркиваю: никто! — тебе об этом не донес!

— Почему два года? — хрипло бросил я.

— Потому что ровно два года назад ты начал заворачивать гайки. Те, кто крали по мелочи, обозлились и стали придумывать новые, но теперь уже более изощренные способы. Ты заворачивал и заворачивал, загоняя персонал в угол. В первый год они жили на тысячу баксов в месяц. В следующий — на две. К пятому году существования компании многие из них получают по шесть, и теперь им совершенно ясно, что они достойны куда большего! Им плевать, что в «Энимал-фуд» платят три! Для них это значит, что там зажимают. Но зажимает любой руководитель, и, по их представлению, если ты платишь шесть, значит, в состоянии платить десять! Чем выше зарплата, тем сильнее желание украсть, восстановив тем справедливость! Судьям повышают зарплату, чтобы они не брали взятки… Господи, чушь какая!! Просто теперь подросли размеры взяток! Очнись, приятель!..

Он впервые в жизни назвал меня приятелем. Другому, чтобы тот пришел в себя, он бы влепил пощечину. Меня же достаточно обласкать другим образом, более тактичным, но бьющим не слабее.

— Жаль, что я не могу дать тебе совет по существу. Я не знаю ничего про это существо. Я соображаю в бизнесе столько же, сколько ты в вопросах безопасности. Но ты же умнейший человек, Игорь Игоревич… И теперь ты знаешь даже больше того, что тебе нужно знать для спасения компании.

Развернувшись, он бросил на стол диски, которые я ему возвратил за минованием надобности.

— Мой компьютер включен, мой мобильный готов к работе, — напомнил он, снимая с полочки какую-то книжку, на которой я едва прочел истершееся имя автора: «Р…монд Чанд…р».

Удивительно, как такие умнейшие, рассудительные люди, как мой Старик, могут взахлеб зачитываться детективами Реймонда Чандлера. Я думаю, это ностальгия по незаконченным делам прошлого. Их отправили на пенсию, а мир, черт возьми, до сих пор в опасности.

— Любишь логичные ходы? — я кивнул на книжку.

— Он очень тонкий логик, — похвалил Чандлера Старик.

— Тогда объясни мне, любитель тонкой логики, такую странность. — Я вертел в руках флэшку, и мне не давала покоя простая мысль. — Быстро прилепить карту памяти к жвачке и сунуть ее за панель не так сложно. Но как можно ее быстро найти? Что, та же Тая звонит кому-то и говорит: «Квадрат В-2»? И потом, откуда клиент знает, какая из флэшек его, если он сует руку за панель и обнаруживает там их две или более?

Он оставил в покое очки, которые собирался нацепить на нос, и пожал плечами.

— Если атака на тебя организована, то и действия атакующих тоже спланированы. Они делают это по очереди, по расписанию, и будь чистоплотнее, они убирали бы свою жеванину с панели каждый раз. Но зачем это делать? Разве они привыкли на улице сплевывать жвачку в урны?.. Просто ты теперь знаешь, что имеешь дело со свиньями. Во всех отношениях — свиньями.

Он отложил и книгу. Осторожно взяв меня за рукав, он повел меня обратно, в холл.

— Вот ты удивился, Игорь, когда я тебе сказал — «всех уволить». А что тебе остается делать? Информация о компании передается регулярно, организованно, и я так думаю, Игорь Игоревич, что только в одном направлении. Я хотел, чтобы ты сам крутнул мозгами, но попробую помочь еще раз… учитывая твое дрожжевое состояние. На твоем месте я думал бы так: «Если есть десять-пятнадцать человек, имеющих доступ к конфиденциальной информации и организованно передающих ее, то логично было бы считать, что передают они куда-то в один адрес. Только в этом случае исключены сбои и путаница при передаче флэшек. Посмотри, — сказал бы я себе, — Старик, сколько тут жвачек! Скорее всего, Старик, дело обстоит так. Предатель приходит с картой памяти в руке и „Диролом“ в зубах, делает вид, что поправляет антенну, которая благодаря совместным усилиям была намеренно выведена из строя, и быстро крепит носитель информации к задней панели. Дело сделано. Происходит это, как правило, в обеденные часы, когда нахождение у экрана не послужит причиной нагоняя. После обеда приходит тот, кому информация предназначается. В холле толпится клиентура, и на него никто не обращает внимания. Охрана занята тем, что рассматривает прибывших на вахту, а не телевизор, который им осточертел. Адресат быстро проводит рукой по задней поверхности телика и нащупывает флэшку. Так как жвачка уже превратилась в цемент, ему легче оторвать флэшку от цемента, чем цемент от поверхности. Таким образом, — думаю я, — не исключается, что адресат один, а отправителей много».

— Почему бы тогда не предположить, что и отправитель тоже один? — тая надежду, спросил я, но он убедил меня, что это всего лишь надежда.

— Быть может, ты все-таки посмотришь диски?..

Я с тоской посмотрел на коробки. Зачем мне это? Их видел Старик, он может рассказать все быстро и с выводами.

— Ты не заметил, кто из посетителей появлялся в холле чаще необходимого?

— Чаще всего на видео присутствует мужчина лет сорока, в сером костюме и с кейсом, в котором лежит бук. С буками много кто приходил, но этот чаще всех. Он хромает, и если я не ошибаюсь, на правую. Он никогда ничем не интересовался, ничего не спрашивал, и, вероятно, это опытный конспиратор.

— Почему ты так решил?

— Я ни разу не заметил, как он вынимает что-то из-за телевизора. И прячет обратно. Видимо, он делал это в тот момент, когда камера отъезжала в сторону.

— Или он ничего не вынимал и ничего не прятал, — вздохнул я.

Я несобран. Это очевидно. Один факт у меня не цепляется за другой. И терпению Старика можно только позавидовать. Но я рискну и задам еще один вопрос, быть может, он глупым ему не покажется…

— Теория хороша. Но представим такую ситуацию. Антенну идет поправлять человек, не имеющий отношения к передаче корпоративной информации. И натыкается на флэшку. Кто возьмется предсказать его реакцию? А если он понесет ее мне и я в течение одной секунды вычислю ее хозяина? Это же мгновенное увольнение без расчета, с запачканным реноме!

— Если ты все-таки просмотришь диски и сделаешь это внимательно, то непременно обнаружишь, что сломанная антенна — это утопия. Каждый раз, когда включался телевизор для просмотра, антенна работала безупречно. Но все равно кто-то шел и поправлял ее. Кстати, это и есть ответ на вопрос, кто прячет. Сотруднику, который оказался в холле именно для просмотра передачи и для которого экран демонстрирует картинку без сбоев, нет нужды подниматься и идти поправлять шнур.

Взявшись за голову, я некоторое время бродил по мрамору огромного холла. Чудовищное открытие потрясало меня с каждым новым приступом логики Старика.

— НО ЗАЧЕМ? Зачем бить по руке, протягивающей тебе кусок хлеба?! Зачем уничтожать меня и «Глобал», которые платят в два раза больше, чем в любой другой аналогичной фирме?! И о чем это я — аналогичной?! В Москве нет похожей на «Глобал»! В Москве никто не заплатит Гудасову, Коломийцу, Лукину или кому другому больше, чем плачу я!.. Зачем отбирать у себя заработок?!

Старик снова приблизился. Он все утро только и занимался тем, что вытирал мне слюни и вправлял мозги.

— Игорь… Представим такую картину… Чисто гипотетически представим… У тебя есть конкурент. Ты мешаешь ему жить. Он уже давно снимал бы пенку с варенья, но ты всякий раз оказываешься у таза с ягодой первым. У тебя крепкие связи в правительстве, постоянные клиенты, отлаженное производство с большими мощностями… В общем, у тебя все, что хотел бы иметь твой конкурент. Ты зарабатываешь десять-двадцать миллионов в год, он — только три. И так из года в год, и причина тому только Игорь Лисин. Знаешь, даже когда речь идет о разнице в сто тысяч долларов при обороте в десять миллионов, это все равно напрягает. Это мелочь, пустяк, но известно, что именно мелочи отравляют человеку жизнь. Когда же разговор заходит о разнице в триста-четыреста процентов от общего дохода, тут работает уже не зависть, а теория об искусственном отборе…. — Он помялся и улыбнулся. — Ты прости, что я тебе объясняю очевидные для тебя вещи. Просто ты сейчас в таком состоянии, что…

— Самое удивительное, Старик, что я в таком состоянии, что эти вещи для меня не очевидны.

Он взбодрился.

— И первое, что делает твой конкурент, это лишает тебя доверительных отношений с персоналом. Он рубит ваши производственно-человеческие отношения. Предположим, он встретился с несколькими представительными на твоей иерархической лестнице людьми и заручился их поддержкой. Он гарантировал им восемь тысяч с процентами, то есть порядка ста пятидесяти тысяч в год. Поверь мне, пятьдесят тысяч — это та сумма, которая может стать причиной предательства… И вот эти несколько человек уже проводят необходимый объем работ, и компания смутьянов разрастается до десяти-пятнадцати. Все окрылены идеей лучшей жизни. И тогда конкурент начинает собирать в отношении Лисина компромат, заодно перекрывая русла его финансовых потоков. Делается это поначалу незаметно, чтобы не была чересчур велика разница меж прошлыми доходами и настоящими. И когда конкурент укрепит свои позиции, а твои станут уязвимыми, он нанесет решающий удар.

— Ты смотрел, что за материал на флэшке?

— Да, конечно. Это отчеты за позапрошлый месяц. Они были бы актуальны месяц назад, но не сегодня.

Я посмотрел на него. В жизни не видел такого спокойного и рассудительного человека. Завтра мне сломают хребет и отправят с сумой по миру, то есть он останется без работы, но вместо того, чтобы паниковать, он садится читать Реймонда Чандлера.

— Сколько ты у меня получаешь?

— Со всеми начислениями и вычетами три с половиной тысячи долларов, — ответил он не задумываясь.

— А если бы предложили пять?..

Он беззвучно рассмеялся и снова повел меня. Он сегодня водит меня, как корову на веревке.

— Сынок, я старый человек. Я работаю у тебя уже пять лет, и поверь, в шестьдесят у меня нет ни малейшего желания что-то менять, дабы получать не три с половиной, а пять. Мне и этого-то много, хотя старуха, конечно, без ума от моей новой зарплаты. И потом, ты ведь знаешь, где я работал, верно?.. Но не знаешь, сколько раз мне предлагали от ста тысяч до миллиона. И лучшее доказательство того, что я не взял, — эти часы.

Он отстегнул с запястья «Командирские» и протянул мне.

На внутренней их части, на крышке, я прочел: «За безупречную службу от директора СВР, 2002 г.».

— В мои годы люди становятся сентиментальны. И потому такие часы для таких, как я, стоят куда дороже миллиона.

Вряд ли я пойму эту теорию.

— Давай подведем итоги.

— А что тут подводить? — невозмутимо изрек он. — Ты покойник. В смысле, бизнес твой — покойник.

Я вышел на крыльцо, не обращая внимания на зуммер.

А я-то думал, что Факин пришел впервые. Интересно было бы сейчас вспомнить, когда Факин № 1 приходил ко мне, и я, не распознав в нем аудитора моей дееспособности, выставил его за дверь. Но зачем напрягать память, если теперь это не имеет никакого значения.

Когда я отъезжал от офиса, на моих плечах сидело по бесу. Один злорадно шептал мне в левое ухо: «Тебе каюк, чувак!», а второй, щелкая крышкой бутылки и пуская мне в нос пряный аромат, успокаивал: «Все будет COCA-СOLA!»

Все бы ничего, быть может, я доехал бы до дома и лимоном с нашатырем смыл бы их с себя, но на пересечении Сретенки и Даева переулка эти мерзавцы сцепились…

Глава 12

Конкурентов-бизнесменов убивают только в хреновых фильмах. Расстрел из автоматов, мина, гондон с марганцовкой в бензобаке — эти истории сочиняются теми безмозглыми авторами, которые сами бы отхерили от чужого бизнеса кусок, если бы знали, как это сделать правильно. Расстреливают, взрывают и травят тех, кто отказался поделиться. Или сам откусил от общака. Или не играет никакой роли в своей корпорации. Если бы внезапная смерть Гейтса, Баффетта, Кампрада или Абрамовича могла привести к чьему-то обогащению, они уже давно были бы мертвы. Еще одно, похожее мнение: не убивают справедливых судей — убивают проституток в мантиях, для которых поворот решения зависит от предлагаемой суммы. И потом, когда такую бесполую тварь пристреливают, как собаку, хор таких же проституток начинает петь гимн о том, что вот, мол, еще один сгорел на работе.

Не убивают бизнесменов — убивают «крыс» и предателей…

Я так трезво рассуждаю, потому что в моей голове свербит мысль, что, быть может, напрасно я вот так без охраны… Но потом снова вспоминаю бессмертных Баффетта с Абрамовичем и начинаю думать о текущих делах.

Суть этих дел мне понятна лишь отчасти, и то благодаря Старику. В момент досмотра тела Коломийца я не нашел флэшки, хотя рассчитывал. То есть она была у него украдена?

Не знаю, украдена или нет, но нашлась она спустя месяц после того, как была объявлена похищенной, и спустя сутки после того, как ее хозяина прирезали, за телевизором.

Как мне это понять, если теперь я точно знаю, что информация на ней давно потеряла оперативное значение для любого из моих конкурентов? В течение месяца за телевизор в холле был сброшен такой объем тщательно охраняемых мною данных, что теперь, в мае, жалкая статистика за март вряд ли кого может заинтересовать.

Старик советует срочно взять под контроль дела и начать контригру. Это хороший совет. Осталось только вычислить, на кого я могу положиться, если все, кого я знаю, уже придумывают дома, в кругу семьи, как будут тратить не шесть тысяч долларов, а восемь.

Коломиец, Коломиец… Зачем ты сдал Гроссу тему с плазмой?

Чем больше я об этом думаю, тем крепче моя уверенность в том, что за десять минут до смерти Саша находился в состоянии растерянности. Ему срочно нужно было сдать сговор, и он сделал это в глупом разговоре на лестнице. Он чего-то боялся и поэтому завел об этом разговор не в «Сахаре», за «Миллером», что выглядело бы разумнее, а сумбурно, на лестнице, ни с того ни с сего. Ждал смерти?

Вряд ли, потому что если бы он ее чувствовал, он пошел бы ко мне. Когда человек чувствует смерть, он идет на крайние меры. В эти минуты ему безразлично, что о нем подумают. Однако Коломиец помнил, к чему привела его мелкая интрижка с Факиным, и боялся снова выглядеть идиотом. Сначала флэшка, а теперь, Лисин, получи еще более навороченную историю… А если Лисин просто тупо психанет и вышвырнет Коломийца вон? Во-о-т… В этом-то и дело. Бойся Саша смерти, предчувствуй ее, ему по хер была бы мнительность или боязнь потери работы!

Но опасность какую-то он чуял. В противном случае нашел бы более разумный носитель информации, чем Гросс. Или ситуация дошла уже до ручки и ему просто некому было довериться, кроме как Гроссу?

Как хочешь, так и понимай это, Лисин…

Остановившись у незнакомого мне кафе, название которого я поленился прочесть, я сел за столик и стал крутить в руках ключи от машины. Подошел официант с меню, я отложил его в сторону и, несмотря на то, что меня давило желание заказать кружку ледяного пива, попросил чаю. Хватит пить, черт возьми…

Набрав номер, я прижал трубку к уху и попросил своего приятеля, который работает управленцем в компании сотовой связи, сделать мне распечатку последних десяти номеров, которые набирал на своем телефоне Коломиец.

— Сбрось мне номера на сотовый, а распечатку пошли на мой домашний адрес простым письмом.

Конечно, какое-то время мы потратили на пустую болтовню. Кого… сколько раз… где… обыграли в футбол. Мы вместе учились в универе, но не поэтому друзья, а потому, что я всю живность его знакомых потчую со стола своей компании. В обратку он сделал мне хороший жест по своим силам. У меня корпоративный тариф. Мои люди болтают по мобильникам за 1 цент в минуту. Еще один бонус, который ублюдкам показался недостаточно утешительным…

Ровно через восемь минут, когда я допил чай и попросил еще, моя трубка пискнула и на «морде» появилась иконка сообщения.

Десять номеров, пять из которых были городскими, значились последними среди тех, которые набирал Коломиец перед смертью. Пять последних и были городскими. Я быстро просмотрел предложенный список. Сотовые — Гудасов, Лукин и еще трое из «Глобал». Городские — один домашний Коломийца, второй — тоже домашний Коломийца… Такое впечатление, что за полчаса до гибели он никак не мог расстаться с домом. Третий номер — снова его домашний.

Четвертый…

И, наконец, последний. Чтобы проверить, не станет ли кто свидетелем моего изумления, я диковато осмотрелся. Всем было на меня наплевать.

Я еще раз просмотрел время звонков.

Это невероятно. Компания моего приятеля стала совершать ошибки? Или нарочно приписывает клиентам лишние звоночки, чтобы снимать с говна сметану?

Иначе подумать невозможно, поскольку звонил Коломиец два последних раза вечером дня, в обед которого его убили. То есть спустя семь или восемь часов после того, как его убили, Коломиец вспомнил, что не доделал на этом свете кое-какие дела, попросил патологоанатома придержать свой скальпель, нашел свою трубку и дважды, с промежутком в двенадцать минут, позвонил.

Я только так это могу представить.

Немного подумав, я набрал номер, который значился в двух последних строчках списка.

— Офис Рональда Гейфингера.

Ничего себе…

— Не могли бы вы меня соединить с ним… мисс?

— Как вас представить?

— Представьте, что я высокий загорелый мужчина, светловолосый, голубоглазый, с хорошо прокачанной мускулатурой, в узких плавках.

— Здесь работают серьезные люди, мистер.

— Георгий Бедоносцев. Бе-до-нос-цев.

— По какому вы вопросу?

— Детка, да какая тебе-то, на хер, разница?

По голосу моему должна была понять, что если положить трубку, то я приеду лично. И первым, с кем познакомлюсь, будет опять она. Поскольку изначально известно, что ей действительно нет никакой разницы, по какому я вопросу, она что-то включила, и я стал слушать музыку. Организаторы «ресепшн» почему-то уверены в том, что абоненту приятнее слушать музыку, чем гудки. Кто-то из дерьмовых психологов им сказал, что так устраняются негативные настроения в предстоящем разговоре. Я же, к примеру, когда слышу эти утробные напевы, убежден в том, что звучат они, чтобы я не слышал, как эти сучки в приемной договариваются с боссами о занятости последних, и от этого мои негативные настроения только набирают силу.

Однако на этот раз мои мрачные подозрения не оправдались.

— Рональд Гейфингер, слушаю вас.

— Здравствуйте, Рональд. Меня зовут Георгий Бедоносцев. Очень рад познакомиться, Рональд.

По секундному замешательству я понимаю, что Гейфингер соображает, как ему побыстрее избавиться от секретарши. Эта дрянь, по всей видимости, дерзит серьезным людям, из-за чего сама нарывается на неприятности и потом отравляет жизнь боссу жалобами. Ему доложили о каком-то хаме, а он разговаривает с вежливым мужчиной с приятным баритоном.

— Добрый день, Георгий. Чем могу быть вам полезен?

Он ждет от меня серьезного разговора, а у меня не получается его начать. В похмелье я очень зануден и больше думаю не о существе, а о частностях. Я, к примеру, уже рассуждаю о том, что знаю, почему Рональд работает не в Америке, где ему, казалось бы, самое место, а в России. Я объясняю это тем, что с фамилией Гейфингер в Штатах ему успех не гарантирован. Американцы очень честолюбивые люди, и менять фамилии, как русские, то есть оскорблять род, у них не принято. У них ни один не сменит фамилию Смит на Буш только потому, что ему мил последний. У нас забыть своих предков и назваться Путиным ничего не стоит. Госпошлина в ЗАГС до смеха мала. Но если Гейфингеру не менять фамилию, тогда приходится выбирать, где жить, поскольку, к примеру, Факин по сравнению с Гейфингером — это детский лепет. Если с Факиным все понятно, то Гейфингер — это «Палец Педика», или «Педиков Палец», если я хорошо помню английский.

— Рональд… Рональд, я Георгий Бедоносцев.

— Я знаю. Вы уже об этом говорили.

— Я работаю в компании «Глобал»… — признаться, что говорить дальше, я не знал. Мне очень хотелось, чтобы Гейфингер мне помог в этом.

— Как вы сказали? Значит, вы говорите, что в компании «Глобал»?

— Именно так.

— По-моему, мы с вами уже все обговорили.

— Я, кажется, с вами еще не разговаривал, Рональд…

Он тяжко вздохнул. Этот разговор был ему в тягость. Я так дышу, когда меня донимают маразмами.

— Какая разница, вы или кто-то из вас. Я объявил свое решение и не отступлю от него. Я получил гонорар, выполнил работу, и мы разошлись, как в море корабли. Но я выполню работу никак не раньше того, как получу гонорар. Это мой принцип работы. Поэтому, если у вас ко мне есть еще что-то, нужно платить.

Я занервничал:

— А кто еще вам звонил?

— Ваши партнеры, я так понимаю, кто же еще.

— Партнеры? А кто именно? Когда они вам звонили?

— У нас странный разговор получается, господин Бедоносцев… Вчера вечером один звонил. Можно даже сказать, уже ночью… А у вас какие полномочия? — с запоздалой подозрительностью вдруг спросил он.

— А как он назвался?

— Дайте вспомнить… Украинская фамилия такая… Так вы от кого выступаете, Георгий?

— Быть может, его фамилия была Коломиец?

— Точно, — не думая, ответил Гейфингер. — Именно так он и назвался: Коломиец.

— Значит, вы говорите, что прошлым вечером, почти ночью, вам звонил сотрудник компании «Глобал», назвавшийся Коломийцем?

— Именно так.

— А в каком часу он вам звонил?

— Не помню точно. Кажется, что-то около девяти вечера… Вы из службы безопасности?

— И он сказал вам, что его зовут Коломиец?

Некоторое время в трубке висела тишина.

— Это совершенно правильно, господин Бедоносцев, он позвонил поздно вечером и назвался Коломийцем. А в чем, собственно, дело? Это ваш подчиненный?

— Нет, — отказался я, — это один из моих партнеров по… работе с вами.

— Так зачем же мы с вами ведем этот разговор? Свяжитесь с ним и расспросите. Он вам и обрисует подробно мою позицию относительно вашего предложения.

— Нашего предложения?

Вашего. Или у каждого из вас в «Глобал» теперь отдельные предложения?

Я занервничал:

— Рональд, а от чьего имени звонил Коломиец?

— Я не буду с вами разговаривать, пока вы не скажете, что вам нужно и кто вы вообще такой.

— Я Георгий Бедо…

— Плевать, как вас зовут. Что вам от меня нужно?

— Просто мы нервничаем… Вышли с предложением, а конкретного ответа нет… Мы с вами крупные бизнесмены, поэтому должны сейчас понимать друг друга…

— Крупные бизнесмены? — переспросил Гейфингер. — Спасибо, Георгий, порадовали.

— А что именно он вам предлагал?

— Кто?

Я думаю, что в Штатах он не прижился не только из-за фамилии.

— Ну, Коломиец.

— Разве вы не помните, с каким предложением ко мне его послали?

Я чуть откатился назад. Глупый разговор идет — и пусть идет. Как видно, Гейфингер из тех, у кого много свободного времени.

— Рональд, Коломиец нам сообщил, что звонил вам два раза. С паузой в двенадцать-пятнадцать минут…

— Это верно.

— Вы не припомните, он называл в разговоре какие-то фамилии?

— Мне начинает казаться, Георгий, что этот ваш Коломиец пропал без вести вместе с вашими предложениями, и теперь вы пытаетесь вспомнить, что мне предлагали.

— Вы не так далеки от истины, как вам кажется. И все-таки, что он вам говорил в первый раз и что во второй? Мы с вами крупные бизнесмены, мы должны понимать друг друга.

Гейфингер меня, как крупный бизнесмен, понял.

— Георгий, когда Коломиец позвонил первый раз, он был немного взволнован. Речь его была путана, мысли скомканы, словом, парень нес какую-то чушь. Когда же он, спустя четверть часа, позвонил мне снова, мне показалось, что человека подменили.

— Что это значит?

— Это значит, что голос его был невероятно спокоен, и мне показалось, что человека подменили. Он и слова подбирал красиво, и речь была поставлена…

— В каком смысле?

— В том смысле, что в первый раз он показался мне перепуганным представителем стафа, если вы, как крупный бизнесмен, понимаете, о ком я говорю, а потом со мной разговаривал топ-менеджер, считающий возможным употреблять такие обороты, как «моя позиция такова, что», «считаю целесообразным принять как факт» и другое, чем нельзя не заслушаться.

— Это интересно… А вы не предполагаете, отчего вдруг произошло такое превращение?

— Я думаю, что ваш Коломиец — психопат, который подвергся влиянию сезонных катаклизмов. Я просто уверен в том, что после того, как он вторично получил отказ, он забыл о своем ледяном спокойствии и стал пробивать головой офисную стену из гипрока.

— В моем офисе все стены из стекла или кирпича.

— Тогда, я думаю, он выбрал кирпич.

— Это невероятно интересная история.

— Да, я тоже так считаю.

— Рональд… Видите ли, в чем дело… — Я переложил трубку из левой руки в правую, потому что она уже выскальзывала от пота. — Скажем так: у нас есть подозрение, что начальник отдела продаж Коломиец звонил вам вовсе не с тем предложением, с которым мы уполномочивали его выйти на вас…

— Следует понимать ваши слова так, что и в других сотрудниках «Глобал», которые ко мне прибывали, вы также не уверены на сто процентов?

— Других сотрудниках?..

— Я, конечно, могу повторить то, что только что сказал, но мне кажется, что представитель крупного бизнеса все расслышал с первого раза.

— К вам приезжал… Факин?

— Простите, сэр?..

О, вот как, оказывается, звучит оскорбленный голос потомка бродяг, выменявших Манхэттен у голландцев на Суринам!

— Факин — фамилия сотрудника. Фа-кин.

Такое деление по слогам Роминой фамилии моего собеседника устроило. Он спустил пар и заметил, проверяя, знаю ли я английский:

— Какая забавная фамилия, не находите?..

— Французский — мой не самый сильный козырь. Так — Факин?

— Нет, Георгий. Человек, который мне звонил, назывался Коломийцем. А человек, который приезжал, никак не назывался, поскольку он привозил мне от вас гонорар и уезжал.

— Я вас правильно понял — вы не знаете человека с фамилией Факин?

— Нет.

— И Коломийца вы в глаза не видели, а только разговаривали с ним по телефону?

— Правильно.

— И человек, который привозил вам от нас деньги, никак не назывался?

— Нет.

— Рональд, ваша работа была связана с намерением подорвать экономическую мощь «Глобал»?

— Нет.

— Значит, она была направлена на кого-то из сотрудников?

— У нас с вами смешной разговор. Да.

— На кого?

— Георгий, может ли быть такое, чтобы вы не знали, кто является вашей целью?!

Чтобы не останавливать покатившийся разговор, я машинально поинтересовался и испугался того, как по-журналистски пресно звучит мой голос:

— Рональд, а чем занимается ваша компания?

— У меня не компания. У меня офис. Я и секретарша. И этот творческий коллектив занимается выяснением различных фактов за вознаграждение. Если вы как крупный бизнесмен понимаете, что это значит.

— То есть вы…

— Совершенно верно. Я частный детектив.

Я посмотрел на часы:

— Рональд, я сейчас приеду к вам. Назовите адрес.

— Георгий, в последнее время у меня очень много работы, и мне с трудом приходится выкраивать время для пустых разговоров из плотного графика…

— Рональд, меня зовут Игорем Лисиным. Я президент компании «Глобал». Вы понимаете, что это значит?

После недолгой паузы моя трубка взорвалась шумами:

— Меня это не касается, я послал всех к чертям собачьим!

— Мне кажется, вас используют с какой-то целью, и это касается нас обоих.

Чтобы он не бросил трубку, я быстро заговорил:

— В моей компании убит человек. Дело, которым вы занимались, и звонки вам людей, представлявшихся моими подчиненными, связаны с этим убийством. Если хотите прекратить со мной общение, извольте, я тотчас звоню в прокуратуру. У меня… там есть знакомый… Если же контакт с прокуратурой не входит в ваши планы из-за плотного графика, вы меня дождетесь.

— Черт бы вас побрал… Я чувствовал, что затраты на выполнение этого заказа будут мне стоить дороже гонорара…

— Тогда, видимо, вам не стоило подряжаться на эту работу. Итак, вы готовы назвать адрес?

— Моховая… — он назвал адрес.

— О господи, я на западе у МКАД… Никуда не уходите, Рональд, это важно для вас.

— Я дождусь. Хотя уверен, что эта встреча будет не из приятных.

— Вы измените свое мнение, когда мы познакомимся, — пообещал я.

— …Вот и все, Женя… На сегодня все. У вас есть лишняя фотокарточка?

— Фотокарточка? — переспросила она, часто моргая.

— Да, я хотел попросить вашу фотокарточку. Если, конечно, вас не будет смущать тот факт, что она будет находиться в камере смертников…

— А Гейфингер…

— При чем здесь Гейфингер? Два часа прошли, теперь наконец я могу попросить у вас то, о чем молчал целые сутки.

Глава 13 О чем он не мог рассказывать

Когда над дверью в прихожей звякнул колокольчик, Рональд Гейфингер уже почти прекратил нервничать. Продумав как следует предстоящий разговор, он успокоил себя тем, что ничего страшного не произошло. Ему сделали заказ, он его исполнил. В подробности он не вдавался, а потому никто не может с уверенностью заявлять о том, что у него был умысел, совместимый по формату с умыслом людей, причинивших зло Лисину. Он просто снимал информацию с флэшек, прилепленных за телевизором в холле «Глобал», после чего систематизировал информацию и накапливал ее, как трансформатор накапливает электрическую энергию. После того как работа была закончена, он передал весь урожай заказчику. Получил гонорар, и на том закончили. Гейфингер — законопослушный человек.

Правда, был еще один момент…

Но о нем сейчас лучше забыть и Лисина этим не тревожить. Заказчика, Коломийца, он не видел. От него приезжал человек, назвавшийся Гудасовым, и предложил поработать, сказав, что шеф (Коломиец) свяжется с ним после. И сразу выложил на стол пять тысяч долларов. Если бы он не выложил, Гейфингер ни за что не стал бы слушать его дальше. Но Гудасов выложил. И не потребовал расписки. Это значит, что потом можно было смело заявлять, что к сбору информации о «Глобал» он, Рональд, не имеет никакого отношения.

Два последних месяца он только и занимался тем, что входил каждую среду и каждую пятницу в холл компании по производству корма для животных и снимал с задней панели плазменного телевизора прилепленную жвачкой флэшку. Там же, в холле, он вынимал из кейса ноутбук и скачивал содержимое в память компьютера. Закончив дело, вынимал флэшку и так же незаметно, как и вытаскивал, помещал ее обратно за телевизор.

За все время он ни разу не связывался с Коломийцем, он просто не знал его номера, и его никто не просил звонить. Но каждую среду и каждую пятницу за панелью обнаруживалась флэшка, и это значило, что работа продолжается. Гудасов приезжал еще дважды. В первый раз привез еще пять тысяч, а потом совершил визит, который Рональда немного удивил.

«Вы хотели бы заработать еще двадцать тысяч?..»

Нет, об этом лучше забыть сейчас. Тревога на лице может быть неправильно истолкована Лисиным, и тогда все пропало. Никто не знает, как поведет себя в этом случае человек, который заставляет представлять себя так, как разговаривает по телефону, — милым, общительным джентльменом.

Рональд понимал Лисина. В США производство кормов и средств ухода за домашними питомцами уступает только производству электроники. На жалкие 6 процентов. Рональд не знал, как обстоят дела в России, но знал, что в США ежегодно тратят 41 миллиард долларов на питание, содержание и уход за мопсами, персами, кенарами и галками. 41 миллиард… Только 60 стран в мире могут похвастаться тем, что их национальный бюджет выше этой суммы.

Этот Лисин, думал Рональд, невероятно умный человек. В то время, пока кто-то завоевывает строительные рынки и манипулирует ценными бумагами, он занял куда более выгодную нишу с куда менее подозрительным направлением бизнеса. Кому нужна жратва для пса?! — думают те, кто всеми силами старается присосаться к чужому делу. На самом деле много кому. И в США на это тратят 41 миллиард долларов. Когда русские сообразят, что подушечки с мясом кролика и крупинки «Трилл» — это золотые самородки и золотой песок, и когда кто-то только-только начнет понимать этот бизнес, король собачьего питания уже будет объявлен. Им станет Игорь Лисин, и с сим фактом придется смириться.

Президент компании «Глобал» стоит на вершине бизнеса, начавшего расти со стремительностью нечистой силы.

И вот сейчас этот человек звонил ему, Рональду, и Рональд понимал, что придется быть если не предельно откровенным и преданным, то очень похожим на человека, который не собирается причинить Лисину зла большего, чем уже причинил. У Рональда не было ни малейшего желания вступать в противоречия с российским законодательством, да и вообще, кто сказал, что он увидит прокуратуру? Русские не любят вмешивать в дело людей в погонах, когда речь идет об очень больших деньгах. Они просто убирают с дороги препятствия…

Колокольчик в дверях сыграл, и посетителем занялась секретарша. Рональд умел подбирать девушек для работы на телефоне. Первое, что видит клиент, заходя к детективу с благозвучным для русского слуха именем — молоденькую девочку, только что сходящую с подиума. И у посетителя сразу возникает вопрос: если у него (Гейфингера) на телефоне сидит такая прелесть, то как красиво, верно, он должен обтяпывать дела?

Лисин задержался в приемной ненадолго. Минуты две, не дольше. Наверное, пытался наладить отношения с секретаршей, или, напротив, ставил ее на место. Человек стоимостью в сто миллионов имеет на это право.

Когда в дверь постучали, Рональд понял, что Ирэн (Ирочка Мамалыгина) его идентифицировала с телефонным собеседником. И теперь Лисин имеет свободный доступ к детективу. Гейфингер машинально посмотрел на часы. Было без четверти три. Получается, что в момент разговора с ним Лисин находился не далее чем в пятистах метрах от офиса, хотя из слов президента «Глобал» было понятно, что тот на другом конце Москвы.

Наверное, он летел на вертолете, подумал Рональд. Он сразу догадался, почему Лисин прилетел, а не приехал. Человек, зарабатывающий в год по двадцать миллионов долларов, может позволить себе летать.

Но к чему такая спешка? Скорее всего, он почувствовал, что Рональд лжет. Он что-то поймал в его голосе, или пауза перед каким-то ответом тянулась слишком долго. Рональд обдуманно лгал Лисину, он твердо сказал ему «нет» на вопрос, который прозвучал. И теперь Лисин прилетел, чтобы выяснить, почему Рональд лгал. Но теперь уже все равно. Что сделано, то сделано. Придется выкручиваться дальше. Никому не известно, кто такой этот Лисин и на что способен. Никто не поручится за то, что поступает он так же интеллигентно, как разговаривает.

Гейфингер не сообразил сразу, что ошибся. Он переживал оттого, что сфальшивил, но не подумал о том, что полеты над Москвой летательных аппаратов запрещены, Москва не Майами.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошел высокий человек.

— Здравствуйте, Рональд.

Гейфингер напряг память. Похож ли этот глубокий голос на тот, которым с ним четверть часа назад разговаривали по телефону?

— Здравствуйте… Чем обязан?

Гость посмотрел за спину, секунду думал, после чего прикрыл дверь плечом.

— Мы недавно разговаривали с вами.

— Вы Игорь Лисин?

— А вы ждали еще кого-то?

— Ну… Вообще-то нет. Я вас ждал.

— Вы говорите совершенно без акцента.

— Моя мама долгое время прожила в России, — ответил Гейфингер. — У меня была русская гувернантка, я обучался у нее языку и еще кое-чему. Я вас слушаю…

Окинув гостя взглядом, Рональд обратил внимание на то, что правая его рука висит плетью и на кисть надета черная кожаная перчатка. Судя по тому, как Лисин то и дело придерживал локоть левой рукой, культя у него была очень короткой. Очень жаль. Гейфингер не понаслышке знал, как тяжело жить людям, немного отличающимся от других.

Лисин тем временем поджал губы и лег на спинку кресла.

— Рональд… Это я буду вас слушать. А вы будете говорить, и хотел бы я посмотреть на вас, когда вы откажетесь. Вы собрали и передали людям Коломийца большой объем информации. Вам не кажется, что стоит поговорить об этом?

— Мне неприятно, что так получилось, — поморщился Гейфингер. — Я думал, что это всего лишь моббинг в отношении кого-то из сотрудников среднего звена.

— Но вы только что спрашивали меня по телефону, может ли быть такое, чтобы я не знал, кто является целью Коломийца и его приятелей, — напомнил Лисин. — И спрашивали с ироничным подтекстом. Так может ли это, в свою очередь, означать, что вы не знали фамилии?

— Я этим не интересовался, — сказал Гейфингер, силясь вспомнить и другие подробности разговора. Как видно, Лисин здесь для того, чтобы поймать его на неточностях и выяснить то, что ему неизвестно. А известно ему, что бесспорно, очень мало. — Моей задачей было приходить в холл «Глобал» и скачивать информацию. Мне очень жаль, если она оказалась направлена именно против вас.

— Вы глупый человек, Гейфингер?

Рональд поежился. Впервые Лисин назвал его по фамилии.

— Я всегда думал, что я человек сообразительный…

— И вы складировали у себя информацию о «Глобал», не подозревая, что она может разрушить корпорацию?

— Вы меня загоняете в угол… Сколько вам лет?

Лисин подумал и стал играть брелоком от автомобильной сигнализации. Видимо, он тоже успокоился после телефонного разговора и теперь выглядел более сдержанным и менее любопытным.

— Рональд, я могу забыть о вас, а могу вас уничтожить. Причем последнее будет происходить в рамках российского законодательства.

— Вы напрасно пытаетесь запугать меня, — сказал Гейфингер. — Мне и без того страшно. Но вам, видимо, известно, что рамки российского законодательства вмещают в себя понятия о защите частной детективной деятельности?

Лисин закивал, как укушенная слепнем лошадь.

— О да, конечно. В этих рамках дается четкое толкование того, что называется коммерческим шпионажем.

— А у вас есть доказательство того, что я действовал в интересах конкурирующей с «Глобал» корпорации?

Лисин поднялся и подошел к окну. В его фигуре, напрягшихся плечах чувствовалась уверенность и спокойствие.

— Как вы думаете, Рональд, кто оплачивал вам работу?

— Я не знаю человека, который привозил мне деньги, я уже говорил вам об этом.

Не отрываясь от видов на Моховую, Лисин тихо произнес:

— Вы ни за что не угадаете, чем я занимался то время, что ехал к вам.

— Я и не собираюсь это делать.

— А напрасно. Я собирал сведения о вашей деятельности от тех, кто выступил вашим заказчиком… Вы приняли пять тысяч, потом еще пять. А после, обязавшись связать группу, возглавляемую Коломийцем, с американской корпорацией «Джейсон бразерс», взяли еще двадцать тысяч.

— Кто может доказать это? — вымученно улыбнулся Рональд.

Лисин нырнул здоровой рукой в карман пиджака и вынул компакт-диск. Так же развязно швырнул диск на стол и снова отвернулся.

— Здесь зафиксированы три ваши встречи с курьером, доставлявшим вам деньги. Хотите убедиться и послушать, о чем говорилось при этих встречах?

Россия… Мама, Галина Гейфингер, урожденная Мазаева, говорила, настаивала… Она умоляла сына Рональда не ехать в Москву. «Кто знает, что может там случиться?» — вопрошала она. Не напрасно вопрошала…

— Господин Лисин… Я могу помочь вам предотвратить крушение вашей империи…

Лисин наконец-то потерял интерес к Моховой.

— Каким образом?

— Я копил информацию, я собирал ее… Словом, я копировал ее, и у меня есть доказательства причастности известных вам лиц к хищениям информации. Вам, конечно, лучше меня известно, кто они и сколько их…

— Отдайте мне все, что у вас есть, и расскажите, какие еще вы совершали контакты, о которых неизвестно Коломийцу и его людям.

Когда Лисин вернулся к столу, взгляд его блестел от напряжения.

— Вы ведь собирались и сами продать информацию? Кому?

— «Тревел-хуч», в Детройте…

— Конкуренту «Джейсон бразерс», — и Лисин с горечью покачал головой. — Понимаю… Так я и думал. Вы уже успели сойтись с ними?

— Я собирался сделать это сегодня.

— И слава богу, что не успели это сделать, Рональд. — Несмотря на услышанную новость, Лисин не выглядел обрадованным — Гейфингер заметил это сразу.

— Я готов помочь вам, — заверил американец. — Я отдам контакты Коломийца и его людей, я отдам вам контакты с «Тревел-хуч», имена, адреса, собранную информацию…

— Тогда вам следует поторопиться, — и Лисин посмотрел на часы.

Двадцать минут назад Рональд попросил Ирэн приготовить кофе. Это был первый раз, когда девочка запамятовала о задании. Потому это и выглядело удивительным.

Выбравшись из кресла, Гейфингер направился к сейфу, но прежде чем отойти от стола, нажал кнопку и бросил в устройство:

— Ирэн, милая, ты позабыла о мокко?

Тишина была ему ответом, когда он открывал сейф.

Негодница снова отправилась курить свои «KISS» на улицу, подумал он. Гейфингер на дух не переносил запах табака и каждый раз, когда замечал на столе Ирэн розовые «KISS», страшно раздражался. Преимущественно из-за того, что вонючие сигареты названы «ПОЦЕЛУЕМ». Ему все время казалось, что поцелуй курящей женщины такое же безумие, как вылизывание пепельницы.

Каждое движение Рональда становилось все медленнее и медленнее.

752…

25…

0…

Набрав на клавиатуре панели шесть цифр из семи, он с неприятным чувством отметил, как потяжелела рука. Он опустил руку и оглянулся…

Лисин сидел на крае стола и следил за каждым его движением.

Рональд перевел взгляд с президента «Глобал» на дверь. Взгляд соскользнул и упал на просвет под дверью.

Точно под нею, выползши из-за косяка приемной, в лучах света грелась, точно покинувшая холодное убежище, тоненькая красная змейка.

Она сверкала еще не засохшей жизнью, но уже не шевелилась…

Через мгновение Гейфингер заметил, как к ней медленно протягивается широкая черная лужа. Еще через секунду лужа всосала в себя змейку и застыла на пороге…

Лисин немедленно посмотрел на то, чем так заинтересовался детектив, и поджал губы.

— Сколько цифр в коде, Рональд? — словно не имея никакого отношения к черной луже под дверью, поинтересовался президент «Глобал».

— Семь… — серыми, как сырые котлеты, губами выдавил Гейфингер.

— Тогда наберите последнюю.

Детектив качнулся и оперся на сейф.

Гейфингер… Знал бы кто, сколько мучений ему доставляла эта фамилия. Он был высок ростом и хром на правую ногу. Однажды он, ища какой-то документ в папке родителей, обнаружил извещение из полицейского участка. В нем говорилось, что «Рональд Фицжеральд Гейфингер, десяти лет, житель Нью-Джерси, сильно хром на правую ногу, глаза голубые, волосы светлые. Об обнаружении сообщить по адресу: Седьмая Южная улица, дом 1109, квартира 7а». Он тогда потерялся, и его поисками занималась вся полиция Джерси. В то время в пригороде орудовал какой-то ненормальный, он резал всех, кто оказывался у него под рукой младше пятнадцати, и мать с отцом уже попрощались с Рональдом. Но его нашли, и тогда, находясь в доме родителей, Гейфингер с раздражением читал строчку, где указывалось на то, что он «сильно хром». По мнению авторов ориентировки, человек может быть сильно хром, несильно и чуть-чуть. Кто определил, что он хром сильно? Хромой, с такой фамилией… А когда-то он мечтал стать копом. Чтобы особенно не отдаляться от своей мечты, он стал детективом, но частным. И как только подвернулся случай, уехал в Москву. Вся его деятельность была направлена на связи в США, и вряд ли Коломиец или кто другой обратился к нему, если б не знал, что он в силах организовать контакт с американскими бизнесменами.

Желая убедиться в том, что ему померещилось, он сжал веки и резко их распахнул. Лужа не исчезла.

У Рональда еще более потемнело в глазах, когда он заметил, как Лисин скрестил на груди руки. Еще недавно мертвая правая ему невероятно мешала при каждом резком движении, а сейчас вдруг она ожила и зашевелилась…

— До чего же вы все, детективы, требовательны к частностям, — заметил Лисин, соскальзывая со стола. — Рональд, я бы на вашем месте думал сейчас не о секретутке, а о себе. Наберите последнюю цифру!

— И сразу умру…

Нет, это невыносимо — смотреть на то, как пальцы в перчатке шевелятся и даже пощелкивают, кажется…

— Вы не хотите этого делать, не так ли?

— Вы убьете меня, как только я наберу последнюю цифру, — прошептал детектив. — Вы убьете меня из-за этой проклятой цифры…

— Рональд, — поморщился Лисин, — вам не кажется, что у меня достаточно оснований удавить вас и за многое другое? Если бы я не пришел к вам сегодня, завтра вы стравили бы мой бизнес в «Тревел-хуч», задолго до того, как мои подчиненные обратились бы с тем же предложением в «Джейсон бразерс». Наберите проклятую цифру!..

Рональд вспомнил, как дорого обошлось ему ношение отцовской фамилии и хромота. Его ломали везде, всегда и не стеснялись в выборе средств. Калека с неестественной фамилией почему-то вызывал у всех отвращение задолго до того, как выяснялось, что, в принципе, ее носитель неплохой работник и сообразительный малый.

— Я не сделаю этого, — ухватившись за край сейфа, твердо произнес Гейфингер.

Лисин сплюнул на пол. Его злоба была безмерна.

— Ты сделаешь это, — и он, забравшись куда-то за пазуху, медленно вытянул нож. Лезвие было вытерто, но кое-где остались едва заметные следы крови. Если бы Гейфингер не был погружен в раздумья о предстоящем разговоре, он непременно обратил бы внимание на то, что на лацкане пиджака вошедшего гостя и на правом его подоле виднеются крошечные темные пятна, которым хозяин ста миллионов долларов ни за что бы не позволил на себе находиться.

Он давно уже понял, к чему этот маскарад. Прийти в несусветную жару в перчатках, чтобы не оставлять отпечатков, — идиотизм чистой воды. Никто не вызывает подозрения более обоснованного, чем сотрудник «Горводоканала» и человек в перчатках в тридцатипятиградусную жару. А так, с одной перчаткой, все просто и никаких подозрений. Одна жалость… Этим «протезом» можно нажимать на звонок, браться за рукоять ножа…

— Я не открою сейф, — сказал Рональд. Он знал, что если он не уступит страху сейчас, то этого ему не удастся уже никогда. Это было очевидно. — Будь ты проклят. Вы измените свое мнение, когда мы познакомимся… Я его не изменю — будь ты проклят.

— Ты вор, Гейфингер. Ты хотел меня уничтожить, — Лисин говорил спокойно, но в глазах его бушевало пламя. — И будь я действительно проклят, если ты не наберешь эту цифру…

Глава 14

Она никогда не думала, что подбор фотки для вручения мужчине по времени может быть похожим на розыск следов скифов в Закарпатье. Сразу после тюрьмы она направилась не к Боше, который ждал ее и нервничал, поглощая воду из сифона, а домой. Она вынула из комода все семь своих альбомов ровно в четыре часа, стрелки на часах приближались к одиннадцати вечера, а из полутысячи фотографий она не могла выбрать нужную. Снимки были разложены в комнате, она сидела на них и перебирала каждый, рассуждая таким образом, как бы его поместить на обложку «Вог».

Она подняла одну и подумала, не пошла ли по второму кругу.

На снимке была она, она сидела на песке Майами, и сидела так, что трусиков от купальника не было видно вовсе, а бюстгальтер лишь чуть-чуть. Это была замечательная фотография. Она смеялась на ней — в тот момент, когда ее парень нажимал на спуск «Никона», проходивший мимо араб вытирал своей обезьянке нос. Он подрабатывал на пляже фотографированием, и в тот момент, когда шел мимо Жени, обезьянка ела мороженое. Заметив это, араб вытер ей нос — ну, совсем как ребенку. И Женя расхохоталась.

Решив, что дарить находящемуся в одиночной камере мужчине фотографию, хотя бы и свою любимую, но такую, где она обнажена, бессердечно, Женя отложила ее в сторону.

Не подошла и та, где она сидит за своим рабочим столом. Вряд ли Лисину будет приятно видеть в ней конторскую служащую. Он не потому просил ее снимок, что страдает ностальгией по офису.

Вспомнив, что все телефоны отключены, она заметила, что уже ночь, чертыхнулась и побежала в коридор. Схватила вилку со шнуром, вставила ее в гнездо, и тотчас в комнате запиликала трубка.

— Черт возьми, Женя! — кричал Боше. — Ты что, медитируешь?! Ты куда пропала?!

— Прости, я засиделась над материалом.

Боше тотчас поутих. Он любил людей, занимающихся работой дома.

— Получается что-то интересное?

— Надеюсь на то. А сейчас, если можно, не мог бы ты положить трубку? Я как раз занимаюсь сведением концов друг с другом.

— Надеюсь, это означает именно то, что ты работаешь с материалом Лисина.

— Никакая твоя пошлость не помешает моей работе.

— Завтра после интервью будь на работе. Я хочу видеть то, что ты там свела.

Попрощавшись, она бросила трубку на кровать.

Итак, какая?

Она решила больше не упрямствовать. Вытянув из кипы ту, где она была в коротком красном платье, без улыбки, такая как есть, она положила фото в сумочку и легла на кровать.

Следующим утром в одиннадцать часов и пять минут к ней привели Лисина.

— Я добавлю эти пять минут времени нахождения здесь, — зловеще пообещала она, обращаясь к надзирателю.

Тот не ответил, просто вышел.

— Я принесла, что вы просили, — и, щелкнув замочком, она выложила фото на стол.

Он долго смотрел на него, не касаясь, и она не могла понять, о чем он думает. Этот человек был непроницаем для взгляда, как свинцовая пластина для рентгеновского луча. Пора бы было начать разговаривать, но ей не хотелось его торопить. Ей нравилось, что он молчит и, не отрывая глаз от глянца, смотрит на ее лицо.

Но вдруг он сам отодвинул карточку в сторону и голосом, как будто не было ни снимка, ни самой Жени рядом, заговорил:

— Моховая. Дом, который назвал Гейфингер…

…Моховая. Дом, который назвал Гейфингер. На первом этаже этой старой, сталинской постройки виднеется небольшое крылечко. Скорее, не крылечко даже, а приступок, обозначающий крыльцо. Поручни длиной в метр, подчеркивающие особый статус этого крыльца, а вокруг тонированные окна, их два. Та часть фасада, что принадлежит офису Гейфингера, отделана сайдингом. Рядом с дверью неброская табличка с золотыми буквами: «Детективное агентство ГОЛДФИНГЕР». Я понимаю Рональда.

Поднявшись на крыльцо (сделав один шаг наверх), я увидел кнопку звонка и нажал. Звонок был мне хорошо слышен, а вот реакции на него мне услышать не пришлось. Я нажал еще раз. Ответом снова была тишина.

Смылся мерзавец , подумал я и взялся за ручку двери. Нажал ее вниз, и дверь распахнулась. Не понимаю, зачем крепить рядом с дверью звонок, если дверь открыта.

Потянув дверь на себя, я шагнул в прихожую и закрыл за собой створку.

Клацанье за моей спиной было достаточно громким для того, чтобы вернуть меня в сознание после шока.

Шок наступил сразу, едва я оказался в прихожей.

Нет, никакая это была не прихожая. И кабинет за дверью был вовсе не кабинетом. Просто однокомнатную полногабаритную переделали под офис, и получилось так, что прихожей, то есть приемной, стала кухня, а комната — офисом детектива Гейфингера. За его «офисом» был еще коридор, если я правильно представляю себе планировку сталинских квартир, и там, скорее всего, стоял диван, на котором от трудов праведных и не совсем отдыхал мистер Гейфингер, не исключено, что вместе со своей любопытной секретаршей. Для входа прорубили стену дома, замуровав настоящий вход в подъезде.

Секретарша, та самая, наверное, что каких-то шестьдесят минут назад выслушивала мои неучтивости по телефону, сидела в своем кресле. В левой руке она сжимала трубку, а на табло традиционного плоского «Панасоника» белого цвета чернела цифра «0». Глядя на нее, нельзя было с уверенностью говорить о том, что следующей и последней цифрой должна была быть двойка. Я бы на ее месте первым делом спешил набрать тройку.

Чтобы она не кричала, кто-то вонзил ей нож в правое легкое. И когда крик сорвался, он ударил девочку в шею. Рана была так глубока, что все вокруг секретарши — стена за ее спиной, стол, «Панасоник», репродукция картины Ярошенко «Курсистка» слева от стола, — все было залито кровью. Я так думаю, что одним ударом кто-то располосовал ей и сонную артерию, и яремную вену. После того, как первый алый гейзер затих, кровь стала сливаться под стул, там собираться в озеро и расплываться по всей прихожей. И теперь я смотрю в это озеро, но не вижу своего отражения, потому что озеро подернулось пленкой и помертвело.

Странно, но в этот момент я стал думать не о том, чтобы добрать правильную цифру на телефоне, и не о Гейфингере, в кабинет которого меня ноги вообще не несли. Я думал о курсистке, шагающей сквозь промозглый мрак улицы с подозрением в глазах. Темная улица, ни зги не видно, и в свете единственного фонаря выписан быстрый шаг девушки в темных одеждах, шагающей по тротуару с какой-то книжкой в руках и плохо скрытой ревизией во взгляде. Мне подумалось в этот момент, что секретарша за столом — не просто волнистый попугайчик, отвечающий привычными ответами на привычные вопросы. Мне кажется теперь, что в работе Гейфингера эта девочка принимала самое активное участие. За кем-то пройтись, кого-то дождаться, кому-то подсуропить…

Мой взгляд выхватил на почерневшем столе предмет, который выглядел настолько неуместно среди этого безумия, что я немедленно взял его в руку. Пачка сигарет KISS розового цвета.

Мои раздумья — ирония судьбы это или подсказка, посланная то ли сверху, то ли снизу, были прерваны зачастившими у крыльца шагами. Кто-то, я подумал, что это мужчина, торопился ступить на крыльцо. Бросив пачку, я кинулся к двери, стараясь не пачкать туфли разлившейся по всей приемной жидкостью. Взявшись за ручку, я бесшумно (слава те, господи!) провернул ключ, торчащий в замке.

И едва я успел отпустить ручку, как она затрепыхалась пойманной рыбой. Кому-то позарез нужно было попасть внутрь. Я стоял у двери не меньше минуты. А он, мужчина, все звонил и звонил в дверь. Не знаю, отчего он был так настойчив. То ли Гейфингер поклялся всеми святыми, что сейчас — я посмотрел на часы, — в половине четвертого, он обязательно будет у себя, то ли мужчина был из тех, кому всегда не слишком рады в гостях и открывают лишь после получаса его настойчивых требований, дабы не беспокоить соседей. Как бы то ни было, я оказался настойчивым более тех, кто ему открывал. Через минуту я опять услышал шаги, но на этот раз удаляющиеся.

Прильнув к окну, я раздвинул жалюзи и увидел коренастого, крепко сколоченного седовласого мужчину. Весь дерганый из себя, решительный, он уселся в серый «Ауди» и дал газу. Не исключено, что у Гейфингера наготове были снимки его молодой жены в объятиях какого-нибудь красавчика, и теперь заказчику не терпелось на них взглянуть. Еще через минуту в кабинете детектива зазвенел телефон. Я представил, каково будет мое самочувствие, если в мертвой тишине этого помещения я услышу через дверь: «Детективное агентство „ГОЛДФИНГЕР“, слушаю вас!»

Ступая на островки суши, разбросанные по всей прихожей, я добрался до его двери и толкнул ее. Она распахнулась, и мне стало еще хуже.

Нет ничего более ужасного, чем после ночи возлияний дышать человеческой кровью и смотреть ужасы не на экране, а любоваться ими воочию.

Я не знаю, чего хотели от Рональда Гейфингера. Не исключено, что это была месть. Еще один сгорел на работе. Так, кажется, говорят о людях, почивших в бозе в связи со своей профессиональной деятельностью. Вспоминая «Курсистку» Ярошенко, я подумал о том, что весь этот кошмар на Моховой вполне мог стать реакцией какого-нибудь психа на удавшуюся попытку жены доказать его невменяемость и отнять деньги или ребенка. Девочка и Гейфингер хорошо сработали, застали психа за мастурбацией в присутствии ребенка или за соитием с мужчиной, и главную причину своих несчастий псих увидел в людях, испортивших ему жизнь.

Гейфингер лежал на полу, и не было на нем, кажется, ни одного чистого места. Пиджак его, видимая часть рубашки, галстук, лицо — все было пропитано кровью. Даже зубы, которые, я уверен, при жизни детектива были белоснежны, теперь розовели на фоне черной дыры рта.

Помимо ножевых ранений, которых я насчитал на детективе не менее двадцати, а специалисты, я уверен, разыщут еще пару-тройку, у Гейфингера не хватало на правой руке трех пальцев. Остались большой и указательный. Судорога выпрямила их, и я машинально взглянул туда, куда показывал указательный.

Ничего, кроме распахнутого настежь сейфа, в том направлении я не обнаружил. Был сейф огромных размеров, точно такой же, как у меня в офисе, Juwell, дверца его была открыта, а все бумаги, которые там хранились — договора, пикантные фото, у которых в любое другое время я непременно бы задержался, — все было разбросано по полу. Казалось вероятным, если не очевидным, что кто-то что-то у детектива просил. Складывалось такое впечатление, что Гейфингеру задавали вопрос, а когда получали неправильный ответ, резали пальцы. Я уверен, что если бы такая система обучения укрепилась в вузах, каждый второй в нашей стране был бы академиком, и никто бы не служил в армии.

Сейф был пуст. И было уже не вероятно, а вполне очевидно, что тот, кто просил, желаемое получил. В этом нет никаких сомнений. Перекошенное лицо Гейфингера свидетельствовало о том, что он после безымянного пальца понял — убьют его все равно, так зачем терпеть такую боль.

Больше в этом офисе мне было нечего делать. Все сделали до меня. Кто это был — мне, конечно, неизвестно, ясно лишь, что человек этот был настроен более решительно, чем я.

Я заметил на подоконнике полотенце и вытер им сначала руки, а после все, чего касался — ручки дверей, оба стола и дверцу сейфа. Я бы стер и следы своих подошв, но как сделать это, когда весь пол залит кровью?..

Меня мутило. Закрывая за собой дверь и выхватывая из кармана темные очки, я с трудом сдерживал тошноту. Чтобы та не прорвалась неожиданно, как это всегда бывает, я прижал ко рту платок и быстро подошел к машине.

Это была не самая приятная из встреч, на которые я приезжал президентом компании «Глобал».

Я не знал, куда ехать, поэтому поехал в первый же подвернувшийся клуб. В офисе я сошел бы с ума от тишины. Дома — от одиночества. Мне было все равно, какой это будет клуб, и через двадцать минут я причалил к «Македонии» на Большой Никитской. Я был уверен, что в это время народу там будет немного, чтобы не сказать — не будет вовсе, и за рюмкой-другой водки, которые мне сейчас необходимы, я смогу обдумать то, что происходит.

Так и вышло. За стойкой скучал и протирал и без того сияющие алмазными гранями бокалы бармен, за столиком в углу сидели пятеро девочек. Здесь не было кричаще-яркого, сияющего иллюминацией освещения. Наверное, потому что был день. Клуб словно отсыпался после ночных делишек, которые по пробуждении и вспомнить-то не сможет. Пол был чист, и выпавшие из трясущихся рук таблетки экстази, пакетики с коксом и прочие прибамбасы, которые остаются после ухода посетителей, уже давно были подобраны персоналом и приготовлены для сегодняшней продажи. Я махнул бармену, чтобы тот послал ко мне официантку, и уселся в самый темный угол помещения. Говорили в баре одни девочки, так что мне хорошо было слышно, о чем речь.

Речь была об Англии. Точнее сказать, о том, что они о ней думают. Через минуту я понял, что стал свидетелем бредового хвастовства. Три девочки с серьезными лицами сидели напротив двух, разговор всей пятерки пестрил междометиями, не прерывался ни на секунду, и я быстро вычислил их бессмысленную тему. Все без исключения красотки всерьез вспоминали, когда же они в последний раз были в Англии. Даже сквозь муть в голове я сообразил, что три из них в Англии никогда не были, а двум оставшимся уличить их во лжи не удастся, поскольку в Англии они были, но видели ее только изнутри отелей и бутиков. Очень трудно познавать Англию, лежа в ониксовой ванне апартаментов. Разговор длился бесконечно, и я впервые в жизни обрадовался появлению на моем столе рюмки водки и блюдца с порезанным лимоном. Быстро выпив, я попросил еще.

Когда спиртное опустилось вниз, а после поднялось парами вверх и увлажнило жизнью мои пересохшие от потрясений глаза, я почувствовал себя способным рассуждать.

Три темы для меня были ясны, словно я был их автором.

Коломиец не мог звонить Гейфингеру вечером ни в первый раз, ни во второй, через двенадцать минут. К тому времени он уже шесть или семь часов был мертв. Таким образом, само понятие «группа Коломийца» приходится признать несостоятельным. Если Саша что-то и мутил в моей компании, то не в этот раз. Это значит, что если он и передавал информацию Гейфингеру, то не руководил бригадой, решившей связаться с «Джейсон бразерс», чтобы погубить мой бизнес. Звонил детективу кто-то другой, и я точно знаю, кто звонил во второй раз. У детективов есть одна особенность, без которой они, будучи детективами, будут не процветать, а ходить вечно голодными и злыми. Они способны подмечать важные частности среди лавы информации. И если Гейфингер сказал мне по телефону, что голос и умение рассуждать Коломийца, позвонившего в первый раз, отличались от голоса и умения говорить Коломийца, позвонившего спустя четверть часа, то у меня нет видимых причин детективу не верить.

Рональд Гейфингер был весьма способным детективом. Его слух быстро вычислил неестественные способности Лукина выражаться замысловато и серо. Я думаю, что детектив обратил на это внимание еще и потому, что первый звонок отличался эмоциональными красками и спешкой. На его фоне нельзя не удивиться рассудительности Лукина. Но я-то знаю, что если Вите Лукину что-то втолковать, он тут же начинает говорить внятно. До такой степени внятно, что становится даже противно.

Лично я представляю себе так схему его последних разговоров с Гейфингером. Кто бы ни был тот, по чьему указанию он звонил, он выслушал первый разговор Лукина с детективом и сказал Вите: «Лукин, у тебя все дома? Тебя о чем просили? А ты что говорил?» — и двенадцать минут этот неизвестный потратил на то, чтобы талантливому менеджеру по продажам Лукину объяснить простые истины. После того, как до Лукина дошло, он заговорил уже понятно и напыщенно. «Принять как факт» и т. д…

Я вынул из кармана телефон и посмотрел на него так, как смотрел, наверное, папа по фамилии Морозов на своего сына по имени Павлик. При нынешнем развитии электроники и серьезности намерений людей, взявшихся соединить мою компанию с «Джейсон бразерс» и выхлопотать тем самым теплое место, прослушивать мой телефон не составляет никакого труда. Остается только вспомнить, с кем и о чем я разговаривал еще по своей трубке. Ничего не припоминалось, и я залил в себя еще пятьдесят граммов.

Но что мне не успел рассказать Гейфингер?

Я думаю, что если бы я успел на встречу и прижал его, он добровольно отдал бы мне то, что кто-то вырвал из него пытками. Что же это было, черт возьми, если детектив сломался аж на четвертом пальце?..

Теперь не стоит мучить себя вопросами. Гейфингер не встанет и не заговорит. Связать его труп и труп его секретарши с делами в «Глобал» никто не сможет. Доказательства унесены — я видел открытый сейф, и никто не знает, что это он качал информацию.

И, наконец, третье.

Сделав дело, товарищи теперь подчищают помарки. Результат такого подчищения до сих пор перед моими глазами — два трупа в море крови. Это те, кто мог хоть что-то сказать. Их держали на контроле и оставляли им жизнь до тех пор, пока не стало ясно, что я вышел на детектива. И его тут же убрали. Но это был второй эпизод. Первый случился на лестнице между этажами. Через десять минут после того, как Коломиец сказал Гроссу, что собирается идти ко мне с разоблачением Факина, он умер. Его прирезали.

Сквозь паутину уже случившихся после смерти Коломийца событий я стал вспоминать разговор как единственную возможность разыскать какую-то зацепку. Совсем недавно я имел не зацепку, а целый информативный поток в виде Гейфингера. Но его мне перекрыли, и сделано это было с тем усердием, которое было ориентировано, несомненно, на то, чтобы я понял, насколько плохи мои дела. Кто знает, не соберу ли я после визита к детективу чемодан, не плюну на компанию и не умчусь в Англию с ониксовыми ваннами, довольствуясь тем, что у меня пока не отобрали, — сотней миллионов на счету в «Бэнк оф Нью-Йорк»? Для покусившихся на мой бизнес плохих парней это был бы идеальный исход. После моего исчезновения можно было смело травить меня Генпрокуратурой, заведомо зная, что та меня из туманного Альбиона не вытащит никоим образом, и делать с «Глобал» все что заблагорассудится.

Я уверен, в том разговоре с Гроссом Саша произнес какую-то фразу, которая его погубила.

Но как мне, перепуганному президенту, превратиться сейчас в рассудительного логика и восстановить услышанное? Если бы не окурок, упавший на мое плечо, я бы помнил сюжет куда лучше. Но дрянь, выплюнувшая бычок, ввела меня в ярость и вышибла из памяти нюансы. А мне нужно вспомнить именно нюансы, поскольку общий смысл я впитал хорошо.

Коломиец Саша, мой начальник отдела продаж, угнетенный невыносимой атмосферой, собирался идти ко мне и свидетельствовать против человека, который, по его мнению, мог погубить и меня, и компанию. Звучала при этом фамилия: Факин.

Коломиец говорил, что Факин быстро сошелся с Лукиным, об этом же мне говорила и мой секретарь, Риммочка. Впрочем, не стоит искать крайних — об этом говорили все. Как раз тот редкий в компании случай, когда говорят все , и это является истиной. Теперь мне припоминается и последний разговор с Лукиным, в котором примеривший себе корону начальника отдела менеджер ходатайствовал передо мной о назначении Факина своим заместителем. Он просил принять это как факт.

Господи, как же вспомнить тот разговор!..

Невероятно мешают шлюшки за тем столиком. Пять ртов трясут губами, и я уверен в том, что в случае необходимости этот рот не будет знать никаких ограничений в выборе слов.

Стараясь абстрагироваться от их бессмысленного щебетания — так трещат сороки над осколком стекла, я напрягаю память.

Говорю тебе наперед — через месяц Факин задавит Лукина, и продажи рухнут. Ты бы видел, что он предлагает в качестве новой концепции сбыта…

Помню, это помню. Но тут ни слова о том, что могло бы говорить о Коломийце как о носителе секретов.

Я имею в виду, что Факин не тот, кто есть на самом деле. И я найду доказательства этому. Прямо сейчас…

Да, Коломиец говорил это. Да только в этих его словах, напротив, доказательство того, что он ничего не имеет на Факина. Или на кого-то еще.

— …Мой босс, — доносится до меня, — сделал мне в Лондоне подарок. Он познакомил меня с Лагерфельдом.

— А Лагерфельд разве не немец?

— Березовский тоже не англичанин, а живет в Англии. Так вот, он познакомил меня с Карлом. Ниче так пацан. Есчесно, я себе его другим представляла. На гуманоида похож. Мы пожали друг другу руки, а с Каримом он переговорил о каком-то деле.

Я голову готов дать на отсечение, что в ближайших трех фразах телка непременно употребит выражение «я не думала, что». Для меня «я не думал, что» есть верный признак того, что человек говорит в несвойственной ему манере. То есть лжет.

— Они все как-то странно одеваются. Но блеск, не вопрос. И парфюм такой, знаете… помните, Прохоров в Куршевеле вечеринку в «Ле Кав» устраивал? Кажется, тот же букет. Я не думала, что этот терпкий аромат сейчас в моде…

Я хочу знать, откуда эта сволочь появилась и с какой целью. И когда мне будут известны ответы на эти вопросы, я пойду к Лисину и…

Ничего. Пустые слова.

Ты напрасно веселишься. И тебя коснется. Догорая, свеча вспыхивает и освещает помещение. Но потом гаснет навсегда…. Очень скоро начнутся перемены, по сравнению с которыми моя и Гудасова попытка убрать Факина покажутся детской невинностью…

И — очередное подтверждение того, что у Коломийца ничего не было. Стоит ли дальше напрягать память? Для меня два подряд доказательства одного факта уже есть канон истины, а тут их три. Едва я успел так подумать, как медленно, но отчетливо всплыло:

У меня уже есть о чем поговорить с Игорем…

Я дернул головой, пытаясь вытряхнуть из нее несуразицу, да заодно стряхнуть бред, оседающий на нее с соседнего столика.

Ты сказал, у тебя уже что-то есть?

— А мне тоже босс подарок к лету сделал. Мы в июле едем в Ниццу.

«Вот, сука! Ну, кто там тебя ждет?!»

Да.

На Факина?

К сожалению, нет. Но кто знает, не связан ли он…

Ты имеешь в виду, что причина не в одном человеке, а в нескольких?

Именно это я и хочу сказать.

И ты говоришь, что у тебя на этих людей что-то есть? Какие-то доказательства их злого умысла, направленного на «Глобал»?

Ты все правильно понимаешь…

— Мы будем кататься на яхте. Он мне говорил название, я не помню, — говорит еще одна сказительница, приготовившаяся следовать в Ниццу и повествующая об этом из кабака на Большой Никитской.

Ей только остается изумить всех новостью о том, что босс ее, яхтовладелец, как раз здесь с ней и познакомился. Он всегда так и живет — то в «Македонии» отдохнет, то в Ницце. В общем, богатый мужчина.

Я хороший руководитель, но плохой сыщик. У меня не было времени заняться оперативным образованием, а потому мне кажется, что я сейчас уловил что-то важное для дела, но, проворачивая этот короткий диалог снова и снова, я не нахожу видимых причин заподозрить хоть что-то.

Единственное, что снова вселяет в меня уверенность в важности того разговора на лестнице, это неадекватность Коломийца. Он то, словно боясь проговориться, говорит о том, что у него ничего нет, то вдруг срывается и оглашает новость, которую тогда я принял бы за паранойю, а теперь это для меня совсем не новость. Коломиец за несколько минут до своей смерти говорит о том, что «Глобал» угрожает группа людей. Сейчас я знаю, что так оно и есть, но Коломиец узнал об этом ранее. И об антенне, и еще о чем-то… Антенна — ладно, об этом действительно все знали, кроме меня. Но об угрозе «Глобал»?! А не сыграл ли здесь свою роковую роль случай? — Коломийцу нечем было крыть и, чтобы не выглядеть перед Гроссом, который не был инициатором этого разговора, маньяком, обиженным половинным жалованьем, спонтанно толкнул идею, которая пришла ему в голову как самая успешная и реальная? Саша на это способен, когда обстоятельства жмут…

— М-да… — бормочу я и заказываю кофе. На табличке перед входом написано: «Лучший кофе на этой улице». Если не знать прикола, то сие заявление явно не располагает к заказу. Но вся соль в том, что напротив тоже есть кафе, названия которого я не помню точно так же, как и нимфа за столиком напротив не помнит названия яхты своего босса, да только по другим причинам, и на вывеске этого кафе вывеска: «У нас лучшие сорта кофе в мире».

В мире, понимаете… А здесь — всего лишь на этой улице . Но я полгода назад впервые прочел и то, и другое и вошел сюда. Вот это я называю активной рекламой. И придумал это не креативный директор с высшим образованием и доходом в шесть тысяч в месяц, а, скорее всего, бармен с восемью классами из «Македонии», подрабатывающий на чаевых.

Так где же петелька в том разговоре, за которую я могу зацепиться крючочком подозрения?

Я приподнял чашечку и глотнул дымящийся напиток. Кофе был горячим. Больше о кофе ничего нельзя было сказать.

Ну, не могли, не могли они убить Сашку в таком экстренном режиме без этого разговора! Ничто к тому не располагало! Он умер через семь или десять минут после прощания с Гроссом, и тот, кто прожег мой «Зегна», этот разговор слышал! Он услышал в разговоре то, чего не услышал я, и мгновенно сообразил, что мероприятие по сдаче в плен «Джейсон бразерс» под прямой и явной угрозой.

Да что же испугало девчонку, курящую двумя этажами выше меня ненавистные мне «KISS»?!.

— …Так ты думаешь, у него к тебе любовь? — спросила та, что считает немцем Лагерфельда, у той, которая не считает Березовского англичанином.

— Есчесно, мне очень хочется в это верить. Я не думала, что все будет так серьезно.

И тут…

Рука моя дрогнула, чашка вырвалась из пальцев, и лучший кофе на Большой Никитской мгновенно впитался в кремовую скатерть.

Надо было сразу заказывать кофе. Это действительно лучший кофе в мире. Лишь глотнув его, я услышал в разговоре начальника отдела продаж с туповатым кладовщиком то, что убило Коломийца.

Оставив на столе деньги за выпивку и испорченную скатерть, я поднялся и быстро вышел из кафе.

Глава 15

Садиться за руль я не стал. Выйдя на дорогу, я просто поднял руку, и через секунду передо мной остановился «Рено» с шашечками на борту.

— Можете курить, — подсказал водитель, глядя, как я ощупываю свои карманы.

— Боже упаси, — ужаснулся я и назвал адрес «Глобал».

Моя компания, вопреки суждениям о целесообразности компактности и близости административного здания к производству, была разбросана по всей Москве. Офис и склад готовой продукции располагались вместе, само же производство было в другом районе, и это доставляло немало хлопот. Удаление от управляющего офиса, тем более в таком городе, как Москва, открывает перед сотрудниками-вольнодумцами немалые перспективы. Я даже слышу, как они говорят там, в цехах: «Ты на Лисина не ссылайся, здесь свои правила. До царя-батюшки далеко, а потому делай, что велят». И это «делай» чаще всего не вписывается в мою концепцию управления. С этим приходится смиряться, поскольку моя компания в этом смысле не уникум.

Однажды я был приглашен на пресс-конференцию, случилось это два года назад. Такие встречи с представителями прессы всегда являются палками о двух концах. С одной стороны, они самая что ни на есть реклама — после толково проведенной пресс-конференции могут резко подскочить показатели продаж, с другой — невероятный риск.

Каждый журналист, приглашаемый на подобные встречи, мечтает задать такой вопрос, чтобы интервьюируемого и организаторов согнуло в дугу. Не каждый президент компании глупее журналиста, но последний имеет бесспорное преимущество: никто не знает, о чем он спросит. Это была не первая моя пресс-конференция, я уже поднаторел в этом деле и потому следовал на встречу, уже не лелея мечту честно ответить на честно поставленные вопросы, как многие и представляют себе пресс-конференцию, а держа за голенищем нож. Если кто-то думает, что журналисты существуют для освещения непонятных обывателю тем, то я бы рискнул предположить, что сие есть неправда. Большинство этой пишущей братии прибывают на пресс-конференции, чтобы сверкнуть чешуей, и при этом их мало заботит освещение темы, то есть главная цель пресс-конференции.

Присутствующих на встрече, за исключением организаторов, разумеется, и тех, кто сидит за столом, можно смело делить на три категории. Помните, как мышонок Джерри делил кусок мяса? Отрезал 2/3 — это ему, оставшуюся треть разделил пополам и отдал Тому и бульдогу. По тому же принципу происходят все встречи категории «А». Большая часть прибывших если и имеет какое-то отношение к журналистике, то только потому, что умеет писать, еще какая-то часть собралась со всех концов Москвы, дабы действительно выяснить, кто такой Лисин и чем его «Мяусо» отличается от забугорного «Вискаса». Остальные — злотрепещущие существа, в очередной раз явившиеся для реализации никак не могущего выдавиться таланта борзописца.

Итак, большинство — это те, кто приехал пожрать, напиться у столиков с угощениями и увезти с собой. Желательно как можно больше. Эти «хорьки» тусуются перед входом заранее, и предпринимать какие-то меры для предотвращения их проникновения практически бесполезно. Будучи хорьками настоящими, они проникают сквозь щели в дверях, запертые складские помещения, договорившись с охранниками и теми, кто к встрече не имеет никакого отношения, но их окна выходят внутрь. Приготовив сумочки-раскладушки, маскируемые под дамские, оказавшиеся в холле хорьки рассасываются по всей площади и начинают отрывать куски от угощений. Палки колбасы, ветчина, сыр и прочее — все это погружается в сумки, и чем ближе начало пресс-конференции, тем объемнее выглядят в их руках сумки. Сумки словно беременеют, готовые вот-вот треснуть и разродиться мясными деликатесами. То и дело у столиков со спиртным слышится речь: «За сколько вы готовы продать коньяк?» Это хорек спрашивает девочку, стоящую на розливе. И она, разливая уже не впервые, отвечает ему: «У меня под столом пять бутылок „Арарата“, но я не знаю, как их вынести». — «Я подожду», — отвечает хорек и начинает ждать. Он будет ждать столько, сколько нужно, поскольку бутылку ему здесь вправят за пятьсот рублей, хотя в магазине такой коньяк стоит две тысячи. В зале хорьки спят, лишь изредка поднимая выпавшие из рук чистые копеечные блокноты, исписанные с обратной стороны, и ручки, которые заготовлены на тот случай, если кто-то серьезно станет проверять. В одиннадцать пресс-конференция закончится, и хорьки, подкрепившись и отоспавшись, начнут листать блокноты. На последних листах записано, где в Москве и в котором часу случится следующая пресс-конференция.

Другая группа — добросовестные журналисты. Им на самом деле интересно знать (я до сих пор не могу в это поверить), чем «Мяусо» отличается от «Вискас». Я ни за что не смогу убедить себя, что это реально способно вызывать чье-то здоровое любопытство. Это интересно только мне и кошке. Но каждый раз, являясь на пресс-конференцию по случаю открытия нового магазина или филиала «Глобал», я вижу всерьез интересующихся этими фактами людей. Отвечать на их вопросы еще проще, чем прерываться во время ответа на вопрос от стука, вызванного падением на пол ручки хорька.

Пресс-конференция — неотъемлемая часть любой PR-акции, запланированной твоим креативным директором, и относиться к ней нужно как к толчее в метро, то есть философски. Так же следует думать и о тех, кто пришел к тебе на встречу. Первые две группы присутствующих не способны навредить тебе априори. Самую же большую опасность для боссов, прибывших на встречу, представляет третья группа лиц. Это злобные, умело камуфлирующие свою ненависть к буржуа и конституционному строю России лузеры, направленные на пресс-конференцию конкурентами или действующие из личных соображений. К примеру, болонка одного из них добралась во время длительного пребывания на очередной встрече хозяина к огромному мешку моего «Дог-шоу» и сожрала все содержимое. К вечеру ее нос стал сухим, ее отнесли к ветеринару, тот спросил, чем кормят, и во время ответа на этот вопрос душа зверька улетела в собачий рай. Все псы попадают в рай, не слышали? «Дог-шоу» кормили…» — договаривает хозяин, глядя на агонию, и теперь он точно знает, что делать. С этого момента он будет искать Лисина по всей Москве. Умение блеснуть светлым разумом, выбраться на сцену и стать объектом пристального внимания своих коллег для участников пресс-конференций является главным. Такие встречи — не болтовня по схеме «вопрос-ответ», а хорошо продуманная некоторыми журналистами акция по схеме «наезд-накат». В результате такого базара любой босс может потерять ровно столько, сколько планировал выиграть от этой PR-игры.

Я говорю это для того, чтобы было понятно — я прихожу на встречу с этим трехголовым змеем не жизнерадостным болваном, а ко всему готовым малым. Почему, спрашивается, следователь прокуратуры ненавидит меня и нервно пил воду во время каждого допроса? Потому что он решил устроить со мной пресс-конференцию, выступив в роли представителя последней группы.

На пресс-конференции, как и при допросе следователем, нельзя совершать ошибок. Главная из них — ориентация на собственную систему представлений. Человек, который знает прикладную математику, никогда ни в чем не убедит слушателей, если они поэты. Физик никогда не поймет лирика, следователь — буржуа. Ориентируясь на это, следует помнить и о том, что употребление в речи профессиональных терминов не вызовет никакой реакции, кроме раздражения. Третье правило, цепляющееся за второе, заключается в добровольном отказе отвечать на заданный вопрос самому себе, и, как следствие, возникает четвертое правило — никогда нельзя следить за реакцией слушателя. Люди, старающиеся почерпнуть из твоего ответа больше, чем того предполагает вопрос, в твоем взгляде видят слабость. Мы всегда начинаем смотреть в глаза того, кого обманываем.

Один из пареньков на той пресс-конференции спросил:

— Вы открываете супермаркет для животных в Троице-Лыково. Хотите поразить ветеранов войны ценами на продукты для собак?

В таких вопросах есть как минимум два смысла. Совершенно благозвучный и беззлобный: «Хотите поразить ветеранов ценами на продукты для собак?», и второй, ориентированный на подкорку: «Сука, за тебя люди на войне умирали, а ты, вместо того чтобы открывать ветеранские магазины, где молоко на рубль дешевле, продаешь корм для собак!»

— Я не хочу поражать ветеранов. Вас, видимо, интересует, какие чувства испытывают люди, наблюдая за тем, как на стеклянных полках стоит дорогая продукция для животных. Вы, вероятно, имеете в виду малообеспеченные семьи. Я согласен с вами только в том, что Троице-Лыково действительно не Шестнадцатый округ Парижа, но уверен — появление таких супермаркетов в таких районах необходимо и важно. Они демонстрируют людям нынешний уровень жизни, к которому нужно двигаться. Мои магазины — дополнительный стимул для заработка.

Когда в зале раздался гул, рожденный почти одержанной победой над зарвавшимся боссом, я заговорил снова, и это было неожиданностью:

— Вы знаете, на память мне приходит один вопрос, он относится не к вам, а к тому, что я вспомнил. Занимаясь частным сыском в Интернете, я обнаружил сайт Гринфельда. Вот он-то и заготовил ответ на ваш вопрос. Был такой великий педагог Станислав Шацкий. Он еще в начале нашего века в очень запущенном районе Москвы, в Марьиной Роще, сумел на собранные деньги построить великолепный дворец, который был отдан детям рабочих. Какое-то время там успешно обучали детей. Но в результате доносов черносотенцев дворец был закрыт. В одной из черносотенных газет задавался вопрос: «К чему призывает детей рабочих господин Шацкий, показывая им недоступную роскошь?» И Шацкий отвечал на это: «Мы прививаем культуру». Так вот, я считаю мои магазины, в том числе и магазин в Троице-Лыково, вживлением культуры в быт.

Нейролингвистика. Хочешь или нет, мы подчиняемся ее законам с тем же смирением, с каким отказываемся от спора с законами Ньютона.

Обман конкурентов, посадка на задницы горлопанов, работа на подкорке — работа спецов в области нейролингвистического программирования стоит так же дорого, как работа толкового креативщика.

Как только я произнес «великий педагог Шацкий», все согласились со мной еще до того, как я закончил рассказ. Все слушали фразы о собачьем корме, им был неинтересен какой-то великий педагог Шацкий, но то, что пропустил их оперативно думающий мозг, хорошо расслышала подкорка. Она-то и подсказала всем, что спорить со мной можно, но спорить с великим русским педагогом бессмысленно, и с этого момента мои слова о том, что я открытием дорогих супермаркетов для животных прививаю культуру, было принято на веру.

Вам нужно сосредоточиться, но что-то вам мешает. Вы хотите взять себя в руки, но не можете. Выпустить джинна сомнений из бутылки и пустить дым в глаза врагу может не только уравновешенный человек с железными нервами, но и слабак, однако хорошо владеющий приемами нейролингвистики…

…Слушая, Женя вытянула из пачки сигарету и покрутила в руке зажигалку. «Интересный он, этот Лисин, — думала она, поднося язычок пламени к кончику сигареты. — Другой бы на его месте нервно смеялся, хватался за спасительную соломину, убеждал меня в чем-то, молил… А этот — нет. Ничего-то ему не нужно, кроме правды, которую в себе носить надоело. Однако интересно, чем все это закончится. Он, кажется, долго составлял план, прежде чем писать в редакцию».

— Вот видите, Женя… — сказал Лисин. — Я поднял со стола ваше перо, выдаваемое Боше за «Паркер», и посредством простого его применения заставил вас закурить. Как я сделал это, спросите вы? Очень просто… Я смотрел вам в глаза и стучал пером о стол, когда произносил нужные мне слова. Вы вряд ли ухватили цепь: «вам нужно», «взять» и «пустить дым», однако если вы справитесь у своей памяти, обязательно убедитесь в том, что я стучал ручкой о стол именно в момент произнесения этих слов.

От вас ничего не зависит. Работает ваша подкорка.

Когда я напрягался в баре, вспоминая разговор Коломийца с Гроссом, то есть заставлял работать мозг, моя подкорка тоже трудилась. И когда в бормотаниях за столиком, где сидели ни разу не видевшие Англии девицы, было произнесено то самое слово, что прозвучало в разговоре Коломийца с кладовщиком, подкорка сработала и подала мне сигнал.

«Любовь», — ляпнула какая-то из чертовок, и я мгновенно поймал связь этого слова с беседой, которую слышал на лестнице.

Скажи мне, Гена, на что способна любовь?

И я тут же рассчитался и вышел. Меня ждал офис. Пытаться найти в воскресенье на рабочем месте Анну Моисеевну — чушь несусветная, тем паче что я сам запрещал оставаться на работе после шести часов. Но помещение HR с собой не унесешь, и, признаться, будет лучше, если я сам покопаюсь в бумажках в присутствии одного лишь Старика.

Я набрал его номер и попросил приехать в «Глобал». Когда моя машина припарковалась на стоянке у входа, он был уже там и встречал меня на крыльце.

— Что-то серьезное?

— Возьми ключи от отдела кадров, сними кабинет с охраны и вели запереть входную дверь.

Через десять минут мы уже были у металлических стеллажей с личными делами сотрудников.

«ОТДЕЛ ПРОДАЖ», — прочел я на одном из стеллажей.

Если бы меня попросили назвать картину, которая соответствовала бы моим представлениям о корпорации, то я тут же направился бы в зал, где висит «Апофеоз войны» Верещагина. Но я об этом, кажется, уже говорил…

Корпорация — это не ровный ряд сияющих стеллажей с персоналом и не похожая на спираль ДНК конструкция, где каждое из звеньев прочно связано с последующим. Мой мир — это относительно правильной формы пирамида одинаковых черепов с открытыми ртами. Выцветшая земля, очень похожая на ворс коврового покрытия, сухие деревья гадко выполненной работы, канающие под декор, и где-то вдали, очень вдали — голубая полоска настоящей жизни, докатиться до которой этой куче нет никакой возможности.

С раздражением выдернув самый нижний ящик — а именно там я и надеялся найти досье на Таю, я обнаружил ровный ряд серых папок.

«Малькова», «Тынянов», «Поскотин»… Я был так раздражен, что не сразу подумал о том, что рядом с фамилией буква «Т» запросто может относиться как к Тае, так и к Татьяне с Тамарой, а фамилии подружки Факина я не знал.

Пришлось вытянуть из узкого ящика все папки, где значилась в инициалах первой буквой «Т», слава богу, таких нашлось всего четыре, и в третьей обнаружить то, что искал.

Тая Олеговна Мискарева, вот как, оказывается, она значится в моей компании.

Старик с врожденным любопытством заглянул мне через плечо.

— Я ее сегодня видел.

Аккуратно переписав на листок бумаги адрес: Большая Оленья, 39, я быстро нашел папку «Факин» и переписал оттуда: Мосфильмовская и — номер дома.

— Кого?

Истолковав паузу как мое презрение к важности предоставленной информации, он почесал мочку уха и ответил:

— Таю. Если только в деле, которое вы открывали, вклеена ее фотография.

— Ты видел Таю Мискареву?

— Не знаю, Мискарева, она или нет, но я видел девочку, фото которой сейчас передо мной мелькнуло, у офиса.

— В котором часу ты ее видел?

— Как только подъехал к «Глобал» по вашей просьбе.

— Ты говоришь, что около четверти часа назад рядом с офисом «Глобал» ты видел Таю?

— Мне обязательно повторять одно и то же?

— Ты не ошибся?

— Сынок, если бы я за последние тридцать лет хоть раз ошибся, мы уже давно были бы Соединенными Штатами Америки.

— Жаль, очень жаль, что ты такой безошибочный. — Я поставил папки на место и с грохотом задвинул ящик. — А почему ты только сейчас об этом сказал?

— А я должен был знать заранее, что вас интересует девочка Тая?

Я вышел из отдела кадров и теперь стоял, наблюдая, как Старик запирает дверь.

— С кем она была?

— Одна.

— Что она делала?

— Шла мимо. — Он чиркнул картой по двери, и на устройстве зажглась красная лампочка. — Она шла мимо, но раз уж вас это так заботит, то следует, верно, поспрашивать у моих пацанов, мимо она шла или, заметив меня, быстро спустилась с крыльца и сделала вид, что шла мимо.

— Девочка живет в другом округе, так может ли быть такое, что в воскресенье она оказалась рядом с офисом совершенно случайно?

Он молча направился к выходу из коридора. Я последовал за ним. В холле он встал посреди «розы ветров», выложенной мрамором, и поманил пальцем с интересом разглядывающего нас охранника. Молодой парень, имени которого я, естественно, не обязан знать, тотчас покинул свое место и оказался рядом с нами.

— Филипп, ты заступил ровно в девять.

— Это так.

— Сейчас около пяти, воскресенье.

— Верно, — ответил Филипп и зачем-то посмотрел на часы.

— Поскольку по моем прибытии ты не сообщил мне ничего из того, что могло меня взволновать, это значит, что ты вот около восьми часов сидишь в одиночестве и в твою голову уже начинают закрадываться мысли о мастурбации.

Филипп потоптался на месте, спорить не стал, из чего совершенно неясно было, закрадывалось ему что-то в голову или нет. С другой стороны, у меня не было ни малейшего повода не доверять интуиции человека, благодаря которому мы все еще не Соединенные Штаты.

— Я так понимаю, что если бы кто-то входил в «Глобал» вечером в воскресенье, то ты непременно доложил бы об этом чрезвычайном обстоятельстве?

— Конечно, — согласился Филипп.

Старик потопал носком туфли по мрамору.

— Иначе говоря, если я сейчас подойду к системе видеонаблюдения и отмотаю назад минут двадцать, то я не увижу на мониторе в холле никого, кроме Филиппа Зубрилова, дергающего себя за пипетку?

Филипп забеспокоился:

— Приходила девочка из отдела маркетинга… Но я действовал по…

— Заткнись, — поморщился Старик, и Филипп заткнулся. — Говори по делу.

— Я не думал, что это… — Он с опаской посмотрел на Старика и выпалил: — Она возвращалась за косметичкой…

— Ты уволен, — равнодушно произнес Старик. — Но сначала мы выясним, нужно ли сворачивать тебе шею перед вручением трудовой книжки.

— Но вы же…

— Заткнись, иначе на самом деле уволю.

Толкнув в спину охранника, который словно знал, куда нужно идти, — пошел в комнату контроля СБ, Старик посмотрел на меня и поморщился. Старик переживает, что дал маху. Хотя я понимаю, что ничего он не давал.

На экране так и было. Тая постучала в огромную стеклянную дверь, хотя этого можно было не делать, и Филипп подошел. Впустил, они долго о чем-то разговаривали, после чего Тая пошла не к лестнице и не к лифту, а в комнату охранника. Это единственное место, которое в «Глобал» не просматривается камерами.

Зловеще улыбаясь и посматривая на Филиппа, который находился в состоянии вора, задержанного с поличным, я потрогал Старика за рукав:

— Пари?

Он подумал, достал портмоне и, покопавшись в нем, вынул пять долларов.

— На минет.

Я вынул из кармана свою пятерку и окинул взглядом помещение вокруг себя. Кровати нет, стол узок.

— Сзади.

Старик кивнул.

Тая показалась живой и невредимой через пять минут. Волосы ее цвета спелой ржи были немного растрепаны. Свободной от сумочки рукой она надевала очки, без которых видела плохо, а необходимость видеть к ней вернулась только сейчас. Закончив с очками, она вынула из сумочки помаду и, глядя в зеркальную поверхность стекла ограждения, подкрасила губы.

Я чертыхнулся.

— И что характерно, — довольно сказал Старик, укладывая левый заработок в бумажник, — помню, работал участковым в середине семидесятых. К нам тоже девки бегали на работу, но те девки, наоборот, нам жратву носили. Как изменился мир, Игорь Игоревич, а все демократы…

— И как давно у вас тут функционирует такой пропускной режим? — спросил я у него. — Я, кажется, просил «пентагонировать» систему контроля, а не порнографировать ее.

— Я в первый раз… — Филипп не знал, куда себя девать. Если бы не мой звонок Старику, он заменил бы диск в устройстве, и никто не обратил бы внимания на сбой во времени записи. — Это была ошибка…

— Хотел бы я так ошибаться по десять раз на дню, — свирепо заметил Старик. — Ты вот что, Филя, сынок, если не хочешь, чтобы мы с президентом тебя сейчас накормили до икоты, ты уж скажи, милый, куда девочка потом пошла.

— В отдел маркетинга… Я дал ей электронный ключ, и она пошла.

— А что она говорила при этом?

— Косметичку…

— Это я уже слышал.

— Что у меня больше всех, с кем ей…

— Она у тебя что, и мозги тоже высосала? Ты не понимаешь, о чем я толкую? Зачем тебе было давать ей ключ, если у нее должен быть свой?

Филя напряг память так, что в какой-то момент мне показалось — еще секунда, и его брюки сзади разорвет страшной прорехой.

— Я как-то не подумал об этом. Она попросила, я дал… Наверное, она свой в косметичке забыла…

— И ты дал ей свой ключ?

До меня только сейчас стал доходить смысл упрямства Старика.

Она открыла двери ключом Филиппа, чтобы на устройстве считался и запечатлелся в памяти устройства его личный код. Если бы выяснилось, что она в выходной день проходила в помещения «Глобал», допроса в понедельник ей не миновать. Но коды охранников вопросов не вызовут. Охранник может войти в любое помещение в любой момент.

— Я не хочу тратить время на просмотр записи, поэтому спрашиваю в надежде на то, что ты поверишь, что потом я все равно проверю, — сколько времени она была в офисе? — и я шагнул к охраннику.

Он понял мое движение правильно.

— Около пятнадцати минут.

— А потом она спустилась?

— Да, вернула мне ключ и ушла.

— Ты сказал — «около пятнадцати минут», — продолжал трепать нервы охранника Старик. — Сколько времени нужно ходячему человеку на то, чтобы подняться на пятый этаж в отдел маркетинга, взять косметичку и спуститься?

— Пять минут от силы, — ответил я за Филиппа.

— И ты, гондон, не поднялся и не посмотрел, что она там делает столько времени? — Вытянув мощную руку, Старик взял охранника за шиворот и встряхнул, как котенка.

— Что теперь толку? — вмешался я.

— Я просто возмущаюсь. Если бы на его месте был я и мне делали минет, то через пятнадцать минут я бы поднялся и сказал: «Вот что, милая, еще два раза».

Добравшись до компьютера и оттолкнув в сторону Филиппа, который выбрал там позицию как самую удаленную, Старик сел в кресло и выдвинул из-под столешницы клавиатуру.

— Ты хочешь посмотреть, какую дверь она вскрывала на этаже?

— Именно, — ответил он мне. — Карточку, извращенец!

Филипп быстро сунул руку в карман.

Набрав на экране код ключа, начальник СБ ударил по Enter, и на экране высветилось трехмерное изображение коридора этажа, где находился отдел маркетинга. Двенадцать дверей, шесть напротив шести загорелись голубоватым светом, как если бы их никто не вскрывал.

Старик нажал Enter еще раз, и…

И случилось странное. Одна за другой двери стали краснеть, и на этом алом фоне высвечивался код ключа Филиппа, а под этими десятью цифрами — время контакта ключа с дверным устройством.

Все двенадцать дверей, как одна, сигнализировали о том, что были вскрыты начиная с 16.02 и заканчивая 16.03. Вскоре появились новые цифры. Они свидетельствовали, что эти же двери были заперты на электронный ключ Филиппа с 16.20 до 16.21.

— Это очень умная девочка, — стиснув зубы, пробормотал Старик. — Теперь придется потратить немало сил на то, чтобы понять, какая дверь ей нужна была на самом деле.

— Вряд ли Тая умна, — сказал я, ероша волосы. — Умен тот, кто ее сюда направил. Шеф, — обратился я к Старику, — ты как-то раз в компании делал ночь. Помнишь, парни из МЧС приезжали?

— Опусти, сукин сын, все шторы в компании, — через плечо буркнул Старик охраннику.

Филипп метнулся к пульту и врубил какие-то тумблеры. Над моей головой раздался мерный спокойный шум. Это означало, что съехались жалюзи на всех окнах моей высотки. Идея была Старика, моя фантазия до этого вряд ли добралась бы, вероятно, из своего далекого детства он внес в этот мир, испорченный демократами, воспоминания родителей о необходимости светомаскировки.

— Пойдемте со мной, — велел я Старику.

Когда мы вошли на лестницу, были сумерки. Когда поднялись в коридор второго этажа, там была уже ночь.

В «Глобал» пол моют два раза в день за исключением воскресенья. И это не протирка грязной тряпкой с целью сделать пол мокрым, то есть помытым. Пол в моей компании моют тщательно, полируя до блеска паркет и мрамор различной химией. Но сегодня выходной, а это значит, что пол не мыт уже более суток. Пыль имеет некоторые свойства и привычки, и то, что меня в ней раздражает, сейчас придется весьма кстати…

— Вы думаете, она шла в ваш кабинет?

— Нет, я так не думаю. Всем известно, что в моем кабинете ничего интересного не найдешь. Разве что она взорвала сейф…

— Но мы идем в ваш кабинет…

— Нет, мы идем в кабинет Коломийца… то есть Лукина.

Чиркнув ключом, я распахнул дверь, следом за мной вошел Старик.

У стола человека, любящего принимать некоторые свои мысли за факты, я задержался на минуту. Ровно столько мне потребовалось, чтобы вынуть из ящика портативный детектор купюр.

— Зачем вам это?

Молча я вышел в коридор, присел и включил лампу. На пол легло голубое пятно, в котором достаточно хорошо различались мазки щеток полотера. Я переместил пятно туда, где должны были остаться наши следы при входе. Никаких изменений, если не считать едва заметных царапин, блеснувших алмазными искорками.

— Что это? — Старик, поддернув штанины, присел рядом.

— Туфли ремонтировали?

— Два дня назад. Знаете, я привык к ним, почти новые… Но вот подметка у каблука что-то отслоилась…

— Снимите.

Старик молча сел на пол и стянул с ноги левый туфель. Я выхватил его из рук, посветил лампой на подошву и улыбнулся. Наверное, хищно, потому что Старик встревожился.

— В чем дело?

— Гвоздик на вашем каблуке чиркает металлические вкрапления в мрамор пола. Совсем недавно натирали пол, все следы стерты, но нас интересуют не отпечатки. Пыль за сутки легла на химию и покрыла царапины от женских каблучков покрывальцем микронной толщины. И все свежие царапины сейчас сияют куда ярче вчерашних. Вы помните, во что была обута Тая?

— Туфли со шпильками.

— Не просто в туфли со шпильками. А со шпильками на металлическом ходу. Так, попробуем поиграть в сыщиков.

Одинаковые по размеру и форме царапины, самые свежие и сияющие, очерчивали курсивом весь коридор этажа, двери которого умная Таечка вскрыла одни за другими. Но, вскрыв все по кругу, она совершила ошибку. Ей следовало разуться. А она в тех же туфлях вернулась к кабинету номер 212.

— А я думал, вы умеете только гайки закручивать… — пробормотал Старик, с недоверием посматривая на детектор.


— …Однако не хватит ли на сегодня, Женя?

Она подняла на него удивленный взгляд.

— Еще пятнадцать минут, Игорь Игоревич…

— Я чудовищно устал, Женечка. — Он откинулся на стену и прижал затылок к холодной «шубе». «Шуба» — так, кажется, арестанты называют грубо положенный на стену бетон, она помнила это после интервью с человеком, которого держали в Лефортове девять месяцев. Но тогда условия немного отличались от сегодняшних. Интервьюируемый находился за решеткой с палец толщиной, и на всякий случай Жене прислуживал надзиратель.

— Да, конечно, Игорь…

Он открыл глаза и посмотрел на нее грустным взглядом.

— Ни черта-то у меня не выйдет. Глупо все как-то заканчивается…

— Вы о чем?

— О жизни своей. Совсем недавно казалось — вот она, только началась… И словно все перечеркнулось. Одним движением. Кому это угодно, скажите, Женя? Богу? Ведь все, что происходит, подчинено законам божьим. Значит — богу? Но тогда вопрос — а за что он так со мной?

Если бы она знала… Образ этого рано ставшего мудрым мужчины плохо вязался с тем, о чем писали СМИ. Выкладки в Интернете тоже рисовали мрачные картины, и Лисин представал там в виде кровавого, очумевшего от праздности жизни монстра с влажным топором в руке.

Что он, вообще, хочет? Она до сих пор не могла найти ответ на этот простой вопрос, а он, как она ни просила, не собирался говорить. Минувшей ночью Женя лежала в кровати, смотрела в черный потолок и пыталась поставить себя на его место. Если бы ей понадобилось вызвать к себе журналиста, точно зная, что совсем скоро состоится суд, то зачем ей это могло бы понадобиться? Подумав над этим еще раз, она решила прослушать сегодня записи их бесед еще раз.

— Вам принести что-нибудь?

— То, что я хотел бы, вы вряд ли принесете, а то, что вы, Женя, принести в силах, у меня есть. Так что не теряйте время на частности.

Она подумала, что и в этих словах может быть что-то важное. Нет, определенно, нужно все тщательно прослушать…

— До завтра, Игорь Лисин.

— Я буду ждать вас, Женечка.

Он сказал — Женечка.

Глава 16

Боше требовал, значит, нужно повиноваться. Она приехала в редакцию и долго говорила с ним о Лисине. Боше заметно нервничал. Весть о том, что его журналистке разрешили разговаривать с Лисиным, быстро облетела московские издания. Говорят, уже были попытки договориться о встрече с Лисиным, но начальник «Матросской Тишины», узнав о том, что из вверенного ему заведения собираются делать Дом журналиста, рассвирепел. Говорят, он даже выставил у входа дополнительную единицу охраны, чтобы та отпугивала приезжавших репортеров.

— Женечка, пора бы уже начать писать и править, — настаивал по истечении каждых десяти минут Боше. И это «Женечка» она воспринимала уже по-другому. То есть не трогало. — Нам нужен этот материал, сама понимаешь.

Она понимала, но писать раньше, чем договорит с Лисиным, не собиралась.

— К чему такой практицизм? — удивлялся он. — Начни работу, а потом по ходу будешь менять, если понадобится.

Она предложила послать для заключительных встреч Трекалова, и Боше чуть остыл. «Пусть эта упрямая девчонка делает то, что считает нужным, — подумал он. — Забрать у нее материал и передать другому для шлифовки никогда не поздно. Хотя нет… Не поздно, но опасно. С этой красавицей нужно быть помягче… А, пусть делает, что считает нужным!» На том он и закончил размышления о статье.

Уже дома Женя забралась на кровать и обхватила руками колени.

Тоска. Так, наверное, назвал бы эту картину реалист Ярошенко. А от чего, собственно, тоска? Не от невозможности ли говорить с этим мужчиной за стенами «Матросской Тишины»? Она легла на спину и подумала, где сейчас ее фотокарточка. Вот так же, наверное, лежит на спине и он и вглядывается в черты ее лица. Она молода, интересна. Она нравится мужчинам, вот и ему пришлась по душе…

Понемногу лирические напевы в душе ее затихли, и мысли ее занялись поиском ответов на вопросы, которые возникали у нее с каждым днем. Решив оставить прослушивание на вечер, она просто думала о Лисине. Остаются две встречи, значит, большую часть того, что он хотел, рассказал. Что важного он успел передать ей за это время?

Большую часть времени Лисин гонялся за своими воспоминаниями о разговоре Коломийца и Гросса. Своими настойчивыми возвращениями в те десять минут, что он стоял на лестнице, он словно обосновывал для нее необходимость постоянно держать это на виду. Значит, это для него важно, помнить частности, которые могут не показаться главными… Значит, не такие уж это частности, если он считает главным ловить маловажные моменты его рассказа. Не исключено, что завтра они покажутся решающими. Мелочи для Лисина — это продукты и сигареты, которые она могла бы ему принести, но от которых он отказался, давая ей возможность заниматься главным.

Она не заметила, как уснула, а когда пришла в себя, за окнами висела штора сочного синего цвета. Приняв душ и сделав себе двойной кофе, Женя скачала содержимое карты памяти диктофона в компьютер, пропустила через программу очистки от шумов и, когда комп выбросил готовый диск, вставила его в музыкальный центр и надела наушники…

В два часа ночи, чтобы не выглядеть утром непривлекательно, а ей очень не хотелось выглядеть таковой завтра утром, Женя сняла наушники и натянула на себя покрывало.

Когда Лисина ввели, ей показалось, что он, в отличие от нее, не спал вовсе. Мужчине вовсе не обязательно выглядеть в тюрьме суперсексуалом. Ему достаточно просто оставаться мужчиной. Лисин был по-прежнему гладко выбрит, но вот эти мешки под глазами на бледном лице… Он не отдыхал, это очевидно.

Поздоровавшись, Женя включила диктофон.

— Начнем, Игорь?

— А на чем мы с вами остановились?

Это было для нее в диковинку. Ей и в голову не могло прийти, что этот расчетливый человек может запамятовать, на чем закончил свой рассказ. Раньше, во всяком случае, такого не случалось.

— Вы поднялись на этаж в офис, — напомнила она. — Со Стариком.

— Ах да, да… — рассеянно проговорил он. — И я приказал ему раздвинуть шторы…


— Вели Филе врубить свет.

Ночь была более не нужна. Старик поднес к губам рацию, и через несколько секунд шторы с гудением разошлись в стороны. Я зажмурился от солнечного света. После такой гнилой весны следовало ждать жаркого лета, но я, как и все, оказался к этому не готов. Мне постоянно жарко.

Кабинет 212. Когда-то это была вотчина Коломийца. Теперь здесь заправляет Лукин. Что нужно было Тае, чье рабочее место в кабинете 218, в другом конце коридора, если не ошибаюсь, в кабинете своего начальника?

Усевшись за стол Коломийца, я включил комп. Он начал грузиться, и я кивнул Старику. Тот послушно принялся священнодействовать с кофеваркой. Мне нужен горячий, тройной кофе. Очень горячий и тройной. Чтобы кровь ударила в голову, чтобы каждая извилина напряглась и давление сжало мозг.

— Здесь есть коньяк… — намекнул Старик, открыв шкафчик, где, по его разумению, должен находиться кофе.

Больше никакого спирта. Я чувствую, что трезв, и не хочу снова поплыть отчаянием.

Кликнув курсором «Пуск», я выбрал «Поиск», нашел стрелочкой «Файлы и папки», после чего дал задание найти все документы, которые использовались за текущие сутки.

Вывалилось пятнадцать. Я искал только те, что открывались в период с 16.00 до 16.15.

Достигнув желаемого, я опешил. Чтобы не ошибиться, я повторил операцию. Результат оказался тот же. В интересный мне период ни один документ не открывался. Я быстро сунул руку под стол и положил ладонь на машину. Она была холодна, но из этого не следовало, что она не включалась. Прошло почти полчаса после пуска. Если тот вообще производился…

— Не понимаю.

Старик обернулся и с дымящейся чашкой в руке посмотрел на меня немигающим взглядом.

— Что именно?

— Она не открывала ни один из документов.

— Тройной просил?

— Мне уже все равно, — приняв чашку, я стал прохаживаться по кабинету.

Умный ли я человек? Если вы спросите об этом у знающих меня людей, они вам скажут, что в бизнесе соображаю я получше других боссов, иначе с чего бы это вдруг «Глобал» была монстром? Но зато стоит поставить передо мной житейскую проблему, как то — плата за квартиру, те же знакомые скажут, что я жалкая посредственность. Я тут же путаюсь в цифрах и начислениях, для меня лес дремучий, что такое «пользование общей антенной», при том обстоятельстве, что у меня тарелка, что такое радио, которого у меня отродясь не бывало, — я так понимаю, что о настенном радио речь, о том, по которому передают надои по области и погоду. Женщине, чей бессмертный голос звучит из настенного радио, далеко за пятьдесят, то есть у нее наступил климакс, а я бы не очень доверял женщине, у которой климакс. Не это обстоятельство, конечно, заставило меня отрезать антенну, однако почему я за это должен платить, как если бы слушал? Все это мне непонятно, и я сразу превращаюсь в ребенка, которого хулиганы хотят облапошить в парке Горького на полтинничек.

Я все больше и больше неизвестного узнаю о своей известной компании. Но как только мои поиски упираются в границу, где заканчиваются компьютерные технологии, заканчивается и моя сообразительность.

Вынув пачку, я закурил. Стоя у форточки, я наблюдал за тем, как эвакуаторы воруют машины. Потом за тем, как один воробей трахает другого воробья. Возможно, вторым воробьем была воробьиха, но кто поймет? Кроме того, у меня было такое состояние, что я был просто уверен: тот, что снизу, — воробей.

В общем, Москва жила своей привычной жизнью.

Я знал, что Коломиец покуривает в кабинете. Курить на лестнице он стал с тех пор, как я выселил его в кабинет менеджеров. Раньше на той лестнице отирался Лукин, потому что тоже курящий. Значит, сейчас он пользуется привилегиями Коломийца, то есть дымит, сволочь, вопреки моим приказам, в офисе. Пепельница должна быть или где-то под столом, на тумбе, или в шкафу.

— В шкафу есть плевашка, Старик?

— Не видел. Кофе стынет.

Присев, я заглянул под стол и улыбнулся. Хрустальная пепельница стояла на тумбе. Ни один хитрец не догадывается, до чего предсказуем.

Я вынул ее, поставил на стол и вмял в нее свой окурок. Решив поглядеть, хорошо ли тиснул, я бросил скорый взгляд на свой бычок, мыслями уже пригубливая кофе, и замер на месте.

В пепельнице уже лежал окурок.

Он был розового цвета и деформирован до буквы Z.

Осторожно подняв его, я вчитался в смятые буквы.

KISS.

Она курила здесь. Она входила в этот кабинет, чем-то занималась и курила. Значит, нервничала. Настолько нервничала, что позабыла в пепельнице окурок. В понедельник придет Лукин и первым делом закурит. Будучи менеджером, первые пять минут рабочего дня он проводил именно в курилке. Вторые пять — за кофе.

Неужели — Тая?..

Неужели это она стояла этажом выше Коломийца и Гросса и неужели именно она прожгла мой любимый «Зегна»?

Через десять минут после того, как мне на плечо упал ее окурок, Коломийца убили. Кто?

Тая, Факин… Они теперь вместе ездят к нему домой… На Мосфильмовскую… Если это любовь, то… Скажи мне, Гена, на что способна любовь?..

Я спрятал окурок в карман и ничего не сказал Старику. Пусть пьет кофе и тоже думает. Слава богу, есть над чем.

Но зачем Факину Роме, способному мальчику, который уже сейчас выказывает все признаки будущего руководителя и который по-настоящему может стать национальным проектом, убивать Коломийца? Если исходить из того, что разговор слушала Тая и что это она потом кому-то сообщила подробности, то следует, верно, считать, что сообщила она тому, кому верит и от кого чего-то ждет. Если они ночуют у него дома, на Мосфильмовской, то есть готовят себе еду, занимаются любовью, строят планы на будущее, то следует, верно, быть уверенным в том, что содержание разговора она передала именно Факину. Разве я не логичен?

Если так, то имеется прямая связь между информированностью Факина о содержании разговора с Гроссом и смертью Коломийца. Они поговорили — Тая услышала и рассказала Факину — Коломиец умер от ножевых ранений. Вот она логическая цепь, отрицать которую столь же глупо, сколь отрицать факт того, что в «Глобал» можно зайти и без электронного ключа.

Но чего стоит вся эта логика, если, дойдя до конечного вывода о нежной женской тяге Таи к Факину, становишься свидетелем того, как Тая отсасывает у охранника только для того, чтобы тот запустил ее наверх, заведомо зная, что она будет заниматься там незаконными делишками? Я уверен, что если бы на втором этаже сидел второй охранник, то она бы и его «электронный ключ» использовала так, что у него после этого остались только приятные воспоминания.

Где логика? Или я отстал от жизни, правила которой диктуют новые офисные веяния?

Я выпил кофе, как водку. Слава богу, он остыл к тому моменту.

— Ты придумал?

— О чем речь? — застигнутый врасплох, я посмотрел на Старика.

— Может ли быть такое, чтобы ты думал сейчас не о том, что делала здесь девочка?

— Я могу предположить, что она взяла что-то из стеллажа. Могу допустить, что из стола Лукина… Возможно, у нее дома нет компьютера, а ей до зарезу хотелось раскинуть картишки на экране, а возможно, черт бы ее побрал, — я выкрикивал глупые предположения не задумываясь, словно меня, до этого момента молчащего, только что завели ключиком, — она действительно приходила за косметичкой, которую забыла у Лукина, когда делала ему минет!.. Я не знаю, что она, дрянь, здесь делала! Я не ясновидящий и не экстрасенс!!

— Что вы сейчас спрятали в карман?

Переход с «ты» на «вы» выглядел неожиданно. Еще более неожиданным был сам вопрос.

Я вынул из кармана и бросил на стол окурок.

— Не хотел отвлекать от дела… У меня с этой маркой сигарет связаны самые худшие воспоминания.

— Именно?

Я рассказал о разговоре на лестнице, ничего уже не тая. Пересказал его слово в слово, чтобы не отвечать на лишние вопросы.

Он оставил чашку с вновь налитым кофе на столике у двери, где сидел, встал и подошел.

Окурок его интересовал так же, как и меня, только, видно, разные мысли нас посещали, коль скоро он положил его на лист бумаги и сказал:

— Это курила не Тая.

Я рассмеялся и покачал головой:

— Нехорошо, Старик! Ай, нехорошо… Разве можно злоупотреблять своим авторитетом перед дилетантом? Я понимаю — тридцать лет, и слава богу, иначе бы — Соединенные Штаты… но это уже чересчур, поверь… Пахнет не Таей, что ли?

Не обращая внимания на эти уколы, а скорее, относясь к уколам босса с пониманием, Старик вернулся к кофе и вынул свою пачку.

— Еще на пятерку?

— Кто докажет, кто из нас прав?

— Видео на первом этаже.

Пятерку я доставать не стал, этак через час я выйду отсюда с пустым бумажником. Но порнушку с Филиппом в памяти прокрутил. Ничего примечательного не обнаружил, и не обнаружил потому, наверное, что не понимал, что именно нужно обнаруживать для того, чтобы быть уверенным в том, что курила в кабинете не Тая.

— Вы помните, что сделала девушка, когда появилась снова на экране?

— Очки надела.

— А еще губы накрасила.

Я беспомощно посмотрел на окурок. Губы Таи на снимке после поспешного макияжа сияли на черно-белом экране как смоль, окурок же был без пятнышка помады.

— Черт!.. — Снова закурив, я рухнул в кресло начальника отдела маркетинга. — Чтоб мне на месте провалиться, если я что-нибудь понимаю… Что делала здесь эта девчонка?! Кто убил Коломийца, мать вашу?! Кто убил Гейфин!..

— Кого?

Я заткнулся, и он тут же вцепился в меня взглядом.

Пришлось рассказывать и о посещении лавочки частного сыщика.

— Кровь кругом, ступить негде. Но самое главное, пальцы… у него были отрезаны пальцы, Старик… — бормотал я, дойдя до самого неприятного момента. Не знаю, почему самым неприятным мне не показалась шея секретарши детектива, я помнил только скрюченные окровавленные обрубки на полу рядом с телом Гейфингера. — В жизни не видел страшнее картинки. Лежит рука на полу, а рядом — пальцы…

— Быть может, вы еще где-то были, да я об этом не знаю?

Поднявшись, он подошел ко мне и присел рядом, на стол.

— Ваш буржуазный мир мне противен до предела. Я глубоко презираю вас и вам подобных… Но вы платите мне деньги, которые мне никогда нигде не заработать. Поэтому я не хочу потерять эту работу, и в некотором смысле это совпадает и с вашими планами тоже. Если вас прикончат или посадят, то у меня останется только пенсия. Так что мы в некотором смысле теперь одна команда… Я уже немного привык к хорошей еде и добротно сшитым вещам, а потому давайте договоримся так… — он соскочил со стола непринужденно, насколько это выглядело непринужденным в шестьдесят лет, и потер руки. — С этого момента вы ставите меня в известность о каждом своем шаге. Если в этой компании и есть кто-то, кто на вашей стороне, так это я. А сейчас подумаем вместе, чем занималась плутовка в этой комнате. О\'кей — как говорят у вас?

Мне полегчало. Не понимаю, с чего бы это вдруг, но в груди стало свободнее и пыл угас.

— Можно подумать, у вас есть какой-то план…

— Никакого плана у меня нет. У меня есть правильный ответ, — дойдя до окна, он щелчком выбросил окурок в приоткрытую створку.

Глава 17

— Она выпустила отсюда человека.

Смысл дошел до меня не сразу. Я растерянно посмотрел на Старика, так, чтобы он не мучил меня загадками.

— Если им нужно было что-то найти в этом кабинете, они не стали бы рисковать. Из вашего рассказа я понял, что если Лукин не предводитель этой шайки, то, несомненно, один из инициаторов ее сговора. Так зачем забираться в кабинет к Лукину с таким риском в воскресенье, если в понедельник Лукин сам может взять в своем кабинете все, что им нужно?

Кофе давил на мозг, но догадка не приходила.

— Логику вижу. Смысла — никакого.

— Кабинет Коломийца — Лукина — не место сокрытия информации, а просто место сокрытия. Ни в одном другом кабинете нельзя остаться на выходные, чтобы это не обнаружилось. Лукин же мог без труда оставить в своем офисе их человека, и в его отдельный кабинет никто бы не зашел.

— А если это придет в голову охраннику? От нечего делать он вдруг решит исполнить свои обязанности и пройдется по этажам?

— Я говорю не об охране, а о персонале. Если уж ты забираешься в чужой дом, ты должен быть готов встретить там собаку. Эта тактика из другой оперы, Игорь Игоревич… Главное — не стать объектом внимания персонала. Знаешь, как обносят супермаркеты? Перед самым закрытием в магазине остается один из воров, собирает самое ценное и снимает с вещей «маячки». Утром магазин снимают с охраны, он смешивается с толпой посетителей и уходит с сумкой, как ни в чем не бывало.

— Тогда почему бы человеку, который, как тебе кажется, здесь прятался, не дождаться понедельника?

— А вот на этот вопрос предстоит ответить.

— А еще неплохо бы понять, зачем ему понадобилось здесь прятаться. Что он делал, Старик? И потом, как он выбирался из офиса?

— Ты задаешь слишком много вопросов, сынок… Давай не будем спешить… Пока мы точно знаем, что Тая открыла все двенадцать дверей на этаже. Этого уже много для людей, которые не владеют информацией…

После помады рейтинг моего доверия к нему чуть повысился. Взяв меня за локоть — вот еще одна его устоявшаяся привычка, которую я ненавижу, он повел меня от кабинета Лукина.

— Это кабинет менеджеров, — сказал мне Старик таким тоном, словно я этого не знал.

Мы вошли в него, и мне сразу же пыхнуло в лицо жарким летом.

— Ну, вот и ответ на один из твоих вопросов… — пробасил он и быстрым шагом направился к окну.

У приоткрытой створки трепыхались жалюзи, и ветер качал ее, как лист фанеры.

Отворив окно, я увидел, что прутья решетки словно откушены стальными челюстями, а высота в пять метров для молодых костей не такая уж большая преграда.

— Пневматические ножницы… — услышал я за спиной. — Три щелчка, которые Филипп ни за что бы не услышал, и проход готов. Мы сейчас направимся к Гроссу.

— К кому мы поедем?..

— Ты достаточно точно передал мне содержание того разговора на лестнице?

— Ну, возможно, кое-что забыл, — ответил я, вспомнив, как тужился в баре. — А почему ты спрашиваешь?

Выйдя из кабинета Лукина, он дождался, когда выйду я, и захлопнул дверь.

— Потому что в том разговоре я услышал несоответствие. Видишь ли, меня забавляет один момент… Весь разговор, если ты передал его точно, Гросс ведет себя как недалекий малый: общие фразы, глупые высказывания… И вдруг — град конкретных вопросов, к которым прежний собеседник Коломийца, казалось бы, вовсе не расположен. «Ты сказал, у тебя уже что-то есть?», «Ты имеешь в виду, что причина не в одном человеке, а в нескольких?», «И ты говоришь, что у тебя на этих людей что-то есть? Какие-то доказательства их злого умысла, направленного на „Глобал“?» Согласись, босс, Гена-дурачок на протяжении всего разговора и придирчивый к мелочам Гросс в его конце — совершенно разные люди. Не находишь?

Я почесал макушку… Мы шли к выходу со второго этажа.

В Японии я со всем этим быстро бы разобрался. Там все нужно делать наоборот от последовательно появляющихся мыслей. С точностью до наоборот. За руль там нужно садиться справа, гору называть «ямой»… Там для стафа можно поставить в офисе босса — точную копию из музея мадам Тюссо, да только не восковую, а резиновую, и в момент ярости призывать персонал бить себя по роже.

— Да, с точностью до наоборот, — пробормотал я.

— Что ты сказал? — буркнул Старик.

С точностью до наоборот , подумал я, и по телу моему пробежали мурашки. Нет, не может быть…

Перепрыгивая через ступени, я мчался на свой этаж в надежде увидеть свой кабинет таким, каким оставил его в пятницу. Там, конечно, похозяйничал следователь, но следователь не мог вскрыть мой сейф!

— Стой!.. — услышал я вскрик, едва успев вставить свою карточку в щель устройства.

Запыхавшись, но ничуть не сбиваясь в речи, Старик отвел мою руку. Выдернув откуда-то сзади — из кармана ли, из задницы — рацию, он приказал страдающему внизу Филиппу:

— Проверь, когда в последний раз запиралась и когда отпиралась дверь в приемную президента!

Слушая ответ, я покачнулся…

— В девятнадцать сорок восемь… вчерашнего дня… отпиралась… — лепетал Филипп, и я, чтобы не упасть, оперся на косяк. Чем дальше говорил охранник, тем больше его состояние походило на мое. — И в пятнадцать часов шестнадцать минут… запиралась…

Вчера была суббота. Ни один человек в офис не входил и, стало быть, не выходил из него. Это невозможно, но спорить с электроникой тоже глупо.

— Открой эту чертову дверь… — прошептал я Старику.

Он отворил ее, и мы вошли. Приблизившись к своей двери, я чиркнул сам и рванул на себя дверь.

Сейф был передо мной. Он был распахнут настежь.

На полу перед ним, как и в кабинете Гейфингера, валялись бумаги, которые я когда-то положил в швейцарский ящик из-за их чрезвычайной важности, да так и позабыл, скоросшиватели, непочатая бутылка виски 1946 года, подаренная мне в США Майклом Уорреном, — все, что было в сейфе, хламом грудилось на полу. Все, за исключением того, что я положил в сейф 12 марта этого года.

Я потратил на поиск двадцать минут, ко мне присоединился бы, наверное, и Старик, если бы я был в силах рассказать ему о пропаже. Через двадцать минут стало ясно: документы, мои отпечатки пальцев, образцы моей подписи, пароли, номера счетов — все, что было связано с моими девяноста семью миллионами долларов в «Бэнк оф Нью-Йорк», — исчезло.

— Мне всегда казалось, Старик… что людская благодарность, так же… как и корпоративные устои «Глобал»… вечны.

— Вечны, Игорь Игоревич, только надписи на гаражах «Убрать до…»

Глава 18

— Juwell, — сказал Старик, похлопав его по корпусу, как по плечу, — славная техника. Главное, неприступная. Сколько я таких за тридцать лет… В Польше да в ГДР… Сверлим отверстие диаметром восемь миллиметров ниже клавиатуры на два сантиметра, и в дырочку тут же видим провода питания электромотора… Но это, конечно, на уровне космических технологий. Этот парень, кто бы он ни был, человек простой. Взять и высверлить насквозь четыре шурупа крепления… Тут ума никакого не надо. Я вам говорил, что из бухгалтерии все Juwell выкинуть нужно?

Да, я помню, как он говорил.

— Но чтобы у вас такой же стоял…

— Он говорил мне: «Хэлло, босс».

— Я знаю такое же говно — «Сэйфтроникс» называется. Тот тоже разговаривает, но это все, что он умеет делать. Я бы посоветовал вам срочно вызвать милицию и заблокировать счет в Нью-Йорке.

Уже в машине я набрал номер банка и тут же, сообразив о глупости этого, бросил трубку на сиденье. В Нью-Йорке, как и в Москве, сейчас воскресенье. Я не могу отправить даже факс!

И как я могу отправить факс и заблокировать счет, если все пароли в папке, которой у меня нет?!

Мы ехали к Гроссу. Нельзя сказать, что неожиданные подозрения Старика потрясли меня, но здравый смысл в словах начальника СБ чувствовался. Действительно, чего бы это Гена, дуркующий на протяжении всего разговора, вдруг стал задавать Коломийцу чересчур конкретные вопросы? Я ехал впереди, Старик на своем «мерине» следовал где-то сзади, Москва не тот город, где можно двигаться в колонне в режиме зрительной связи на протяжении всего пути. Трубка заверещала, и я схватил ее, едва не вписавшись в корму «Инфинити». Какая-то содержанка с Рублевки тревожно посмотрела на меня в зеркало и снова отвернулась.

— Игорь Игоревич, а если, охотясь за Гроссом, мы упустим Таечку? — спрашивал меня Старик. — У нас есть доказательства того, что документы вынес тот, кто прятался в офисе, а не она? У меня, к примеру, таких доказательств нет…

Ему недаром вручили часы стоимостью в пятьсот рублей. Он заслужил их по праву.

— Езжай на Мосфильмовскую! — рыкнул я, вдохновляясь. Наконец-то рядом со мной человек, который заполняет пустоты в моем мозге. — Скорее всего, она подастся к Факину. А я тем временем…

— Игорь Игоревич, я хотел попросить вас…

— Да?

— Просто представил: как бы я сейчас был зол, если бы у меня, а не у вас вынесли состояние.

— И что?

— Вы не могли бы с Гроссом… как бы это сказать… помягче, что ли? Его вина не доказана, и потом, если его напугать сейчас, то из него выйдет плохой помощник потом…

— Убью не задумываясь.

Я действительно задыхался от ярости. Ярость и страх — вот что вело меня сейчас к адресу, который мы со Стариком установили в том же HR.

— И все-таки я попросил бы вас…

Он сейчас заморочен больше, чем я. Полностью отстранившись от чувства юмора, он весь в работе. Да и юмор, надо сказать, у меня каторжанский…

— Ладно, ладно, — бормотал я, видя, как водительница (я ее иначе назвать не могу) «Инфинити» все чаще и чаще посматривает в зеркало, — ты смотри, чтобы тебя там Таечка не уболтала.

— Сынок, я в том цветущем возрасте, когда уболтать меня можно, лишь потратив на то кучу времени. Я думаю, к тому моменту, как это случится, наступит понедельник.

Я снова бросил трубку на сиденье.

Понедельник…

Я не могу даже предупредить управляющего «Бэнк оф Нью-Йорк» по электронной почте! Во-первых, чхал он на это письмо, во-вторых, пока оно до него доберется через фильтр инстанций, в-третьих… А что в третьих?

Я что-то разошелся.

Немного раскинув мозгами, я придумал и третье. В понедельник в десять часов утра в банк войдет человек с моими паролями и перебросит деньги на другой счет. Куда-нибудь на Кипр или в Камбоджу. «Бэнк оф Нью-Йорк» — это не «Сбербанк России», в нем операции производятся в течение часа. Я ненавижу Соединенные Штаты за их отлаженный механизм демократии! Пошли сейчас проклятия в адрес Колумба, тот только зевнет в гробу и скажет: «А я — что? Я только Колумбию открыл».

Я ударил по тормозам. Сучка в «Инфинити» или мечтает о том, чтобы я разнес задницу ее кроссоверу, или просто не может одновременно вести машину, смотреть в зеркало и бояться.

Из третьего ряда она, ничтоже сумняшеся, повернула направо и, я так понимаю, чтобы уйти от опасности — от меня, без предупреждения стала пересекать две правые полосы. Представляю состояние мужиков, которые сейчас бьют по тормозам обеими ногами. «Что же вы, милочка, делаете, — говорят они, приподнимая головные уборы. — Эдак и до столкновения недалеко».

— Мондавошка лупатая!.. — рыцарь на белом «Кайене» кричал еще что-то королеве турнира, но я проехал мимо и за звуками сигналов подробности пронеслись мимо моего внимания.

Я понимаю состояние хозяина «Кайена». Последний раз его машину так били по тормозам на тесте перед сходом с конвейера.

До дома Гросса я доехал, когда часы показывали ровно пять. Или шесть. Я был в таком состоянии, что на часы смотрел не с целью узнать время, а машинально, как делаю всякий раз, когда выхожу из машины.

Дом Гросса оказался восьмиэтажным зданием. Домофон у входа в подъезд присутствовал, но дверь была открыта настежь и привалена каким-то тюком. Четверо таджиков носили мебель из японского грузовичка наверх. У коробок, выгруженных на асфальт, стояла старуха размером со шкаф и вела себя так, как ведут телохранители во время выступления Буша на газоне перед Белым домом, — цепляла всех глазами. Ко мне она испытала антипатию как-то сразу. Видимо, я, выбравшийся из «Мерседеса» стоимостью в сто пятьдесят тысяч долларов, представлял наибольшую опасность вещам, стоящим перед ней. Особенно она ценила свой диван, кожаный, с валиками, увидев который я сразу вспомнил об «энкавэдэшных» застенках. Она подумала, как сделать, чтобы я его не стащил, и, не придумав ничего лучшего, села на него. Она была права. С таким грузом диван никто не возьмет.

Нечего было и помышлять о том, чтобы добираться до этажа на лифте, а потому я прошел мимо звонко говорящих грузчиков, вставляющих секцию стенки в кабину, явно для того не предназначенную, и зашагал наверх. На седьмом этаже, где и находилась квартира двадцать семь, я перевел дух и прижал ухо к замочной скважине. Так зарабатывают отит — свистящий сквозняк влетел в мое левое ухо и вылетел из правого.

В квартире сейчас могут даже петь, я все равно ничего не услышу.

Опершись на ручку, я протянул руку к звонку и от неожиданности едва не упал! Дверь открылась и поехала вперед. Выпустив ручку, я вошел в пахнущую мебельной полиролью прихожую и тихо позвал:

— Гросс!

Где-то в глубине квартиры играла музыка. Бобби Браун пел о будущем, каким он его себе представляет.

— Гросс!..

Посмотрев себе под ноги, я увидел то, что заставило меня напрячься.

Пневматические ножницы с длинными ручками и большая черная сумка лежали под зеркалом, и если во мне и было к тому моменту какое-то сомнение относительно предположений Старика, то сейчас оно превратилось в пар.

Ах ты, сукин сын, подумал я, шагая по длинному коридору. Я знаю, что работники складов воруют во всех компаниях, как раз тот случай, когда человек имеет то, что охраняет. Тот, кто ворует на копейку, а из других рук рвет на рубль, куда лучше, чем тот, кто ничего не ворует и ни за чем не следит, — это мой совет тем, кто собирается стать президентом компании и присматривает на роль завсклада подходящую кандидатуру.

— Гросс!

Толкнув дверь, я отшатнулся и тут же вышел в коридор…

Размяв виски, уже никуда не торопясь, вернулся в прихожую и закрыл дверь на все обороты замка.

А потом пошел на кухню. Быть того не может, чтобы у этого парня, что сейчас в спальне, не нашлось огненной воды в холодильнике. С трудом разыскав среди консервов и горой наваленных овощей плоскую бутылочку коньяку, я сорвал крышку и с наслаждением прильнул к горлышку.

Отпив половину и едва не задохнувшись, я лег локтями на стол и опустил голову.

Целый день и всю предыдущую ночь я пью. Я выпил за эти сорок восемь часов столько, что пора исключать спиртное из рациона следующего месяца. И что удивительно, алкоголь не действует на меня привычным образом, он просто непринужденно вводит меня в депрессию. Я говорю без заминок, глаза ясны и чисты, походка уверенна, и движения мои точны и расчетливы. Но с каждым новым часом мне становится все тяжелее жить на этом свете.

Каждая вещь имеет свое место и свой смысл, учил Ницше. Мужчина создан для войны, а женщина для отдохновения воина. А чем сейчас, хочу я вас спросить, занимается Гросс?

Тяжело выпрямившись, я прихватил со стола коньячную бутылочку и направился в спальню.

Гросс лежал там, где я его оставил пять минут назад. Подогнув под себя ноги и уперев в потолок взгляд, мой кладовщик мочил ковер. Из ран на его груди кровь стекала и впитывалась в ворс, и ее было столько, что вокруг Гены образовался непредусмотренный художником рисунок — огромное черное пятно. Не знаю почему, я вдруг стал думать о ковре. Мой папа работал на ткацкой фабрике, и волей-неволей мне приходилось слушать о том, что говорили дома. Это особенность семейного быта — хочешь ты или не хочешь, но все равно будешь погружаться в тонкости ненавистной тебе профессии. Каждый мужчина в семье думает, что его профессия самая важная. Без нее мир бы встал, гравитация исчезла и мы, отвалившись от поверхности Земли, полетели бы в космос. А еще отцы не любят, когда их сыновья занимаются не тем делом, что они, поэтому они с настойчивостью, достойной лучшего применения, заставляют понимать то, что сыновьям, казалось бы, вовсе ни к чему. «Пойми, сын, — говаривал он мне, принося домой очередной кусок опытного образца, — когда-нибудь ты поймешь, как это важно». Так я узнал, чем «караман» отличается от «ладика», «тавриз» от «келима», а «бергамо» от «саруки». На хера мне эти познания, я не мог понять тогда, и не знаю, трогая пропитанный Гроссовой кровью ворс «хамадана», зачем они мне сейчас. Вбивая в меня знания о способах создания ковров, мой отец добился лишь того, что спустя пятнадцать лет я сижу в спальне своего кладовщика и с профессиональным интересом разглядываю узор «хамадана». Спасибо, папа, но я, признаться, ожидал от тебя сейчас другого совета.

Гену Гросса убили минут за пятнадцать-двадцать до моего появления. Я не эксперт, но жить не могу без рыбалки. Так вот, такой взгляд, еще не мутный, но уже и не живой, имеет четверть часа назад взятый на блесну и брошенный на дно лодки окунь. Впрочем, у людей, быть может, по-другому…

Сунув руку в карман, я вспомнил, что телефон остался в машине.

Я хотел позвонить Старику с домашнего Гросса, и уже почти поднял трубку, но тут же отдернул руку. Даже самый последний дурак знает, что нельзя оставлять отпечатки пальцев в квартире, где произошло убийство.

Сунув бутылку в карман пиджака, я направился к выходу. В прихожей вспомнил, что трогал холодильник, вернулся и протер ручку. Потом прислушался.

Мальчик хочет в Тамбов…

Это не Бобби Браун, это я могу сказать точно даже в этом своем состоянии.

Гена Гросс, как и я, не любит альбомов. В каждом альбоме есть вещи, сделанные для того только, чтобы добить до необходимого объема диск. Некоторые тискают ремиксы, а вот Гена, как и я, качает на чистые диски понравившиеся композиции и делает свою жизнь в машине и дома постоянно приятной. И нет необходимости пропускать занудные файлы. Ему нравилась песенка про мальчика, который хочет в Тамбов… Сразу после Бобби Брауна… Воистину, никто не в силах познать до конца душу человеческую.

Клянусь папиной преданностью ткацкому ремеслу — я еще никогда так не хотел в Тамбов, как сейчас.

Выйдя из квартиры Гросса, я вынул из кармана темные очки, встряхнул и накинул на нос.

Бабка у подъезда еще раз посмотрела на меня и подтянула поближе какой-то узел.

Через пять или семь минут, немного успокоившись, я позвонил Старику, и он попросил меня немедленно убираться из квартиры. Я спросил перед тем, как отключить связь: «Ты мне веришь?» Он помолчал, и я услышал, как где-то там, в салоне его тачки, рвет душу гитарными струнами Гарри Мур. Он поет о своей любви, как он ее себе представляет, эту любовь…

— Конечно, верю.

Он мне не верит. Он мне не верит.

Глава 19

Семь лет назад, когда мне еще не пришла в голову идея о скором приближении эры милосердия к животным, я приторговывал ширпотребом и изредка выступал за посредника. Кому-то позарез нужны были заглушки на 12, а кто-то терял рассудок от желания от них избавиться. И тут появлялся я. За небольшие комиссионные я сводил двух идиотов вместе и сразу после этого начинал искать других двух идиотов. Большой капитал таким сводничеством не наживешь, сегодня, во времена всеобщей компьютеризации и бесплатных журналов, такая профессия, как «посредник», теряет смысл. Сейчас посредники поумнели и стали называть себя, людей, делающих деньги из воздуха — чужого, заметьте, воздуха, — мудреными именами. Риелторы, маклеры, дилеры — это те посредники, кто успел. Я и многие тысячи других не успели, потому что не хотели успевать. Я понял, что для того, чтобы иметь настоящие деньги, нужно не торговать чужим товаром, а производить свой.

Вместе со мной терзался поиском идеи и мой старый знакомый, Илюша Калугин. Я не могу сказать, что он был моим другом. Среди моих друзей никогда не было тронутых. И вот сейчас, то ли после коньяка Гросса, то ли от двух бессонных ночей, теперь, когда я наконец-таки задал себе вопрос, для чего живу, я вспомнил об Илюше Калугине.

Для чего я живу?

Профессионалы из одного известного мне сектора утверждают, что такой вопрос начинает тревожить после третьего за вечер косяка. Знатоки из другого сектора уверяют меня, что после шестого стакана водки. Сам я мучаюсь над разрешением этой загадки, когда утром вижу спину удаляющейся от моей кровати Сабрины.

Для чего я живу?

У меня давно есть все, о чем профессионалы первого сектора мечтают после четвертого косяка, а второго — после третьего стакана. Я миллионер, я правлю бал в этом государстве. Понятно, что лишь в рамках отведенного мне графства, но когда я вхожу в мэрию, меня узнают. Я заработал все, что мне нужно для безбедной жизни, еще несколько лет назад, так для чего я живу сейчас?

Я вспомнил Илюшу Калугина, потому что мне уже никогда не стать таким полоумным, как он. Но на вопрос «зачем я живу?» нормальный человек не найдет ответа никогда. Для этого нужно быть немного сумасшедшим. Жизнь этого человека сначала казалась мне падшей, потом я стал проникаться к нему доверием. Потому что он стал править балом с тем же успехом, что и я, а потом вдруг с ним что-то случилось. Сейчас мне кажется, что он долго терпел, перед тем как сдвинуться окончательно, и в какой-то момент не выдержал и сорвался.

Илюшу всегда считали дурачком. Даже когда он правильно решал задачи на уроках алгебры в нашем восьмом классе, все были уверены в том, что он просто запомнил этот материал с прошлого года, когда учился в том же восьмом классе. Память у него была, тут уж ничего не скажешь. А вот тяги к знаниям, как ни всматривались в него педагоги — ни на грош. Никакого анализа в этой пустой голове. Сплошные рефлексы. Уроки он дома учил, точнее, читал учебники, да и то только потому, что боялся расстроить мать, которая после развода с отцом на глазах чахла и все чаще ложилась отдохнуть на кровать. Чтобы пореже слушать материн плач, Илья почти все время проводил на улице. Однако все потому же, что его считали дурачком, он не играл в футбол с одноклассниками на хоккейной коробке и не общался со сверстниками в беседках детского сада, где мальчишки его возраста проводили время с девочками, трогали последних за бедра и называли любовь «дружбой». Он находился среди тех, кто дурачка в нем не замечал. Детишки дошкольного возраста и первоклашки были очень рады тому, что дядя Илья строит им ледяную горку, заливает детскую площадку водой, изготавливая для них каток, или катает с ними мяч. Но через пару лет они узнавали, что Илюша Калугин, оказывается, дурак, отсталый умом парень, и уже не радостно приветствовали его появление во дворе, а смеялись, непременно дразня.

Девчонки, а потом и девушки, его сторонились, прятали улыбку и перешептывались промеж собой на предмет того, случится ли когда с Илюшей самое главное откровение жизни или нет. Тема эта была интересна и заманчива для девочек, когда же они становились девушками, а потом и женщинами, они просто прекращали обращать на Илюшу внимание. Мол, ничего тут не попишешь, есть в жизни исключения, которые следует принимать безапелляционно. Как смерть, дождь или судейство. Не дано ему ни с мальчишками с детства общаться, ни девчонок в беседках тискать. Не исключено, что так и помрет дурак, не сунув никому ни разу.

Удивительное дело, но Илья никогда не тяготился своим отступничеством. Понимал, что что-то неладно в его жизни, знал — не заладилось и не меняется, но сам это что-то менять не собирался и жил жизнью, которая была. Больше всего он любил детей. Наверное, чувствовала это детвора, а поэтому и рада была, когда он выходил из подъезда с футбольным мячом или с лопатой для обустройства снежного городка. Дети тянулись к нему, он тянулся к ним, потом дети вырастали, узнавали, что Илюша дурак, и больше не радовались. Но вот те, кому еще нет и десяти, их не проведешь. Не обманешь. И не внушишь чуждого. Илюша не пьет, не курит, матом не загибает — какой же он дурак? Дураки — вон они, в детском саду… Хотя по возрасту уже давно там быть не должны.

Постучится к нему в квартиру соседка: «Илья, погуляешь с моим, мне в магазин сбегать нужно?»

Илюша улыбается, качает головой виновато и идет одевать пятилетнего Вождя Краснокожих рыжего Митьку Щеглова. С этим непоседой разве что Илюша-дурачок только и может справиться.

«А с кем это ты Митьку оставила?» — удивляется в гастрономе другая соседка, никак не ожидавшая увидеть молодую маму без чада.

«А, — отмахнется та, — с дурачком».

Тогда понятно. Тогда можно не волноваться. Дурак — он и в обиду не даст, и выгуляет как надо. Забесплатно.

Илюша никогда не обижался. Он жил своими мечтами, преимущественно химерами, главной среди которых было желание разбогатеть, излечить от хандры мать и уехать из города, принесшего ему так много несчастий. Туда, где не знают, что он дурак. Его мечты не были простыми причинными грезами. Проживая день за днем и год за годом, он вынашивал планы превращения себя, человека невидного и одинокого, в личность состоятельную. В лицо уважаемое. Чтобы никто уже не смел называть его ни в глаза, ни за спиною дураком и не считал конченым человеком.

Дурак — прилипло к нему, и с этим вторым именем он шествовал по жизни. Жил скромно, запросы его никогда не превышали имеющийся достаток, словом, жил всегда на свой счет, икрой не переедался, джинсов трех пар не имел, и специальность имел весьма заурядную — строитель-каменщик. Матери к тому времени уже не стало, на хлеб, хотя и с натяжкой, хватало, а мечта все сопутствовала его ходу, не оставляя ни на минуту. В двадцать шесть, у нас с ним дни рождения тремя днями разнятся, он не имел ни жены, ни семьи, да и квартиру пришлось отдать. После смерти матери, в начале девяностых, когда всех захлестнул «ваучерный бум», взял Илюша ссуду под залог жилья, скупил ваучеров и направился в Москву, где ценные бумаги удачно продал, нажил вдесятеро больше, чем было, и уже собирался вернуться, чтобы превратить мечту в реальность, как вдруг подвернулся скверный случай, испоганивший ему и без того нелегкую жизнь. В аэропорту «Шереметьево» подружился он с тремя кавказцами — это ему тогда казалось, что это он познакомился, а не с ним познакомились, да выпил чарку, друзьями предложенную. Выпил и захмелел некстати. В аэропортах хмель кстати никогда не бывает, но это он понял позже, когда уже все случилось. Когда же в себя пришел, то ни друзей, ни денег, пачками которых были плотно заполнены карманы, не оказалось. Вот тогда и понял Илья, что его обманули. Как всегда. А он-то полагал, что все изменилось… Ничего не изменилось. Глупость какая-то сплошь и рядом. Жизнь-сука наказывает за промахи без пощады.

С мечтой, равно как и с квартирой, пришлось расстаться и переехать в старенькое общежитие для строителей, где была одна уборная на восемь комнаток, кухня с проржавелой плитой и умывальником, из которого вечно сочилась вода. Срывалась с сопливого крана и громко барабанила по жестяной раковине, разносясь зловещим эхом по всему коридору.

Минул год. Ничего необычного в жизни Илюшиной не произошло. С утра до вечера: работа, магазин, простая еда и, как и положено, одиночество. Одна отрада — изредка, в выходные, выбирался дурачок во двор с мячом, за зарплату купленным (соседи по общежитию пальцем у виска крутили — ну, не идиот ли? — концы с концами едва сводит, а мячи покупает!), да играл с мальчишками. С теми, что помладше. Играл до исступления, поддавался, пропускал и доволен был, когда малыши радовались удачно забитому голу.

Однажды только беда приключилась. Один из мальцов с тяжелой ангиной в больницу загремел. Родители к нему вечером пришли в приемный покой, а Илюша уже там. С настольным хоккеем. Денег занял на работе (давали — знали, отдаст), купил, принес. А к малому не пускают. Спросили — вы кем ему приходитесь? Он возьми бы да соври — отец, а он, дурак, так и сказал — никто. А «никого» в палаты, как известно, не пускают. Родители такому факту удивились, конечно, несказанно, в смысле — факту появления с дорогостоящим подарком у палаты их чада совершенно незнакомого мужчины. И даже в милицию на всякий случай позвонили — дескать, может ли быть такое, чтобы взрослый человек имел благие намерения и чужими детьми до такой степени интересовался, чтобы к ним в больницу ходил с хоккеями?

Илюшу по звонку, конечно, приняли, как положено принимать в райотделах подобных фигурантов, однако, поскольку было совершенно невозможно доказать, что он мерзавец, выпустили. Но хоккей отняли. В дежурке вечерами бывает такая тоска, что изъятие орудия едва не совершенного тяжкого преступления пришлось весьма к месту.

За неделю пребывания на казенных харчах он помочился кровью с месяц и, хотя самочувствие было не очень, вышел на работу — есть-то на что-то все-таки нужно. Но в СМУ уже позвонили и сообщили, что каменщик Калугин ведет себя подозрительно, был замечен при неприятных обстоятельствах дружбы с малолетними, и хотя вменить ничего не получилось, осадок в душе сотрудников правоохранительных органов остался чрезмерный.

Получил Илюша расчет, вернул долг за хоккей и стал искать место для жизни, потому как его из общежития, хотя бы и неуютного, выселили. Общежитие, известно, ведомственное, а лицам без определенных занятий в ведомственных общежитиях делать совершенно нечего.

До весны дурачок жил в компрессорной близ СМУ. Сторож знал, что Илюша, хотя и дурак, но человек ответственный, а потому, если он будет всю работу делать, «то пущай живет».

Зима миновала, за ней проскользнула весна, и жизнь его стала понемногу налаживаться. От нечего делать стал ходить он на рыбалку и проводить у воды все дни. Рыба давала обед и ужин, никто не досаждал, никто не подозревал, и не было слышно этого сдавленного: «Смотри, дурачок идет…»

Мечта долго не возвращалась. Месяц. Ушла куда-то, забрела настолько далеко, что стоит только ей замаячить на горизонте, не явственно, а так, намеком, чаянием, как вдруг заноют отбитые старательными милиционерами почки, заноет под сердцем, и впереди опять — пустота…

Все произошло нечаянно. Неожиданно, как и все в Илюшиной жизни. Возвращался он как-то по трассе с садком, полным жерехов, как вдруг притормозила рядом машина, большая, как дом, и голос, чуть хриплый, бывалый, прогудел:

— Почем, браток?

«Так я, это…» — начал было он, собравшись уже сказать, что, если людям голодно, то какие уж тут могут быть деньги.

— Хватит?

И в открытое окошко увидел Илюша пятисотенную, какую аккуратно получал каждую неделю кладки кирпича на стройке.

Машина давно уехала, вместе с нею и садок, а он все стоял у обочины и с удивлением рассматривал купюру. И когда вернулся в компрессорную, вдруг все понял. И утром был уже на реке. А в обед, с сеткой, полной рыбы, на дороге.

К зиме на него ловили рыбу уже пятнадцать подрядчиков, а он имел с десяток договоров с магазинами и ресторанами.

Через год он имел в городе свой рыбный магазин. Через два — шесть по области, и называли его теперь Ильей Игнатьевичем.

Деньги шли к нему, как идут на магнит рассыпанные по полу иглы. Дело он держал крепко, воровать у себя не позволял, хотя никогда и не отказывал, если люди приходили в нужде. Дурачком его никто более не называл даже вполголоса. Только за спиной, на большом расстоянии, чтобы ветер ни слова не донес. «Повезло дураку», — сокрушались одни. Другие мудро замечали: «Дождался идиот своего часа. Навалилось. Теперь не упустит».

И Илюша не упускал. Большие дела требуют не столько большого ума — тем паче что откуда ему взяться-то, уму, сколько разящей хитрости — этого хватало. Он стал выдержаннее и проникновеннее. Соберется с кем дела делать, поговорит по душам, да и расскажет будущему партнеру какую правдивую историю из жизни своей в третьем лице. Расскажет, посмеется и выжидает, что ему скажут на это. Пойдет партнер на поводу, не разберется по существу, что к чему, скажет, мол — дурак он, знакомый ваш, вот тут и конец партнерству. Не любил Илья Калугин людей поверхностных, пустых, ненадежных. А задумается собеседник, промолвит: «Как тут судить можно — эту жизнь чужую почитай от начала до конца прожить нужно, чтобы поступок человека понять и рассудить», — считай, договор уже подписан. И редко когда дурачок ошибался. Вряд ли он тогда читал труды Миши Гринфельда, хотя мне известно, что в ту пору Михаил уже начинал зомбировать бизнес нейролингвистическим программированием, но действовал Илья-дурачок мастерски.

Два года назад он купил себе большой дом на Рублево-Успенском шоссе, взял жену с конкурса красоты, да беда вышла: не смогла она понести, как ни старалась. А он о ребенке думал, мечтал, как будет его на спине катать да в футбол во дворе дома играть. Вспоминал лица детворы в те годы, когда выходил из подъезда с новеньким мячом, и грезил о мальчугане, с которым теперь сможет играть до конца дней своих, не боясь того, что тот однажды дерзко рассмеется ему в лицо и назовет дурачком.

Я вот сейчас спрашиваю себя: «Для чего я живу?», понимая прекрасно, что вопрос риторичен, и думаю, имел ли когда Илья намерение кидануть конкурентов из «Рыб-столицы» или «Морпродуктов». Задвинуть тему, чтобы тем жилось несладко, прижать персонал, чтобы икал, а не петухов на экране расстреливал.

И больше склоняюсь к той мысли, что нет, не имел. Мне кажется, он знал, для чего живет.

«Краса России» оказалась на редкость бесплодной, и тем сильнее горе Илюшино было. Брось ее да уйди к другой, нормальной роженице — принесла бы ему целую футбольную команду, успевай только обеспечивать, — вот так и поговаривали за его спиной. Но не умел Илюша больно людям делать. Разве же виновна она, девочка эта, что не может ему сына родить?

Но он рук не опускал, возил молодую жену по докторам, по знахарям, и довозился до того, что однажды шепнул ему один добрый человек, что не в бесплодии дело, а в намерениях. Девочке этой фигуру портить, когда у нее на сотни тысяч контракты с журналами и косметическими фирмами… — ты что, Илья Игнатьевич, дурак, что ли, не понимаешь?

Не сказал ничего он жене, уехал на неделю в Ниццу, словно бы в командировку насчет рыбы — той дуре и такой отмаз прокатил бы за тему. А рыба Илью и не интересовала вовсе. Сидел он там на пляже и смотрел, как малыши-пузаны без плавочек от воды к мамам косолапят. Так и вернулся домой с ноющим сердцем, с болью не отходящей, с тоскою насевшей.

А через неделю он стоял на светофоре, ожидая, пока загорится зеленый, и смотрел, как воспитатели ведут через дорогу десяток детишек. Малыши в одинаковых, словно картонных, платьицах, шортиках и рубашках — не больно-то разоденешь малышей в детском доме. Засмотрелся Илюша и вдруг все понял. Как тогда, на дороге, с пятисотенной. Все оказалось столь просто… Еще проще, чем наловить рыбы. И бог с ней, с красавицей, даст он ей столько, сколько она и планировала изначально с дурачка взять… Да и пусть освободится от гнета семейного. А сам он воспитает мальчишку и без нее — к чему она, пустота бездушевная? Вырастит если не футболиста, то человека — точно. И не позволит голодать. И джинсов у пацана будет столько, сколько тот захочет. Господи, как он раньше не додумался до этого?.. Не к этому ли он шел, не об этом ли думал тогда, когда на мать отходящую смотрел и плакал?..

И увидел Илюша, как по встречной, не замечая красного, летит самосвал. Мчится и не думает тормозить.

А детишки — вот они, и половины дороги не перешли…

Десять холщовых рубашонок, накинутых поверх безгрешных душонок…

Выжал Илюша сцепление, ударил по педали газа. Вылетел из ряда навстречу грохочущему железу, схватился рукой за ручной тормоз и развернул свой «мерин» полукругом. Так, что в левом окошке ребятишки видны были, а в правом — радиатор «ЗИЛа». И фара его правая, круглая, пыльная, треснувшая наискосок…

Наискосок, до хруста. Как и вся жизнь.

— Дурак, честное слово… — рассказывал мне кое-кто потом, как ошалело прошептал стоявший в соседнем ряду на таком же черном «мерине» парень. Ранее он никогда не задумывался над тем, во что может превратиться новенький, сияющий лаком «шестисотый». — Ох, мать… Дурак ты проклятый… Они тебе что, родные были, что ли?..

Мне сейчас тошно от всего, что со мною стало. Я не пьян, я просто устал. Для чего я живу? Для экскурсий по местам, где режут сотрудников моей компании? Для бегства от прокуратуры? Для зарабатывания денег, которые потом у меня крадут из-под носа? Для чего я есть? Я бы хотел вот так, как Илюша-дурачок, чтобы раз — и навсегда! Чтобы потом дураком называли, а считали человеком. Человеком, чью жизнь прожить кишка тонка. Но смогу ли?! Предоставит ли мне Господь случай такой?!

Врезав ногой по педали газа, я рванул на себя ручной тормоз и раскрутил руль влево.

Визг, скрежет, резиновая гарь…

Отлетев в обратную сторону, я упал грудью на руль.

А кругом — ни души.

Где я, черт бы меня побрал?..

Глава 20

Лисин замолчал и стал смотреть куда-то мимо Жени. Поймать его взгляд было невозможно, она не могла зацепиться за него, рассеянный, как ни старалась.

— Игорь… Расскажи о себе, — шепотом попросила она, дотянувшись до его ладони и чуть коснувшись ее пальцами. — Не эту историю, другую. Есть время…

Он закурил и стал смотреть в крошечное, под потолком, окно. И столько тоски и боли лучилось в его глазах, что она, уже ничуть не боясь, положила ладонь на его руку.

— Я всегда считал себя человеком практическим, хорошо разбирающимся в бизнесе и мотивах поведения персонала. Моей идеей было создание коллектива без противостояний и грехопадений. Производство товара само по себе дело, лишенное чувств. За каждым производством кроется точный расчет. Я же хотел за товаром увидеть настроение. Товар — это нечто осязаемое. В его оценке участвуют все органы чувств. У тебя есть стиральная машина? Есть, конечно…

Ты можешь полюбоваться ею со всех ракурсов. Тебе нравится холодная, идеально гладкая поверхность покрытия, тебе по душе панель управления, тебе нравится, как интимно, словно догадываясь, что именно ей придется стирать, зажигаются цифры и слова на табло. Меж тобой и ею полная договоренность и никаких размолвок. Тебя умиротворяет ровное гудение ее двигателя, бесшумное вращение барабана… Этот мягкий щелчок закрываемой дверцы — не треск, похожий на тот, с каким ломается сук, а именно сочный, мягкий щелчок. Именно он, милый слуху, мог явиться причиной того, что ты выбрала эту машину, а не другую. Твое обоняние тоже работало во время покупки. Запах чрева машинки, когда тебя просили заглянуть внутрь, тебе показался более приятным, чем у той, которую ты осматривала минутой ранее. О предоставляемых этой машиной опциях твои органы чувств не могли сказать ничего.

И лишь когда машина ломается, ты понимаешь, что где-то ты промахнулась во впечатлениях. Если бы в твоих органах чувств присутствовало еще и провидение, то ты никогда не купила бы эту машину. Таким образом, производителю, который рассчитывает что-то продать в больших количествах, нужно обмануть органы чувств, опираясь на невозможность клиента определить ненадлежащее качество товара иным способом. В случае со стиральной машиной ты была лишена предвидения.

Но тут кроется опасность. Люди наделены даром общаться друг с другом. Весть о ненадлежащем качестве стиральной машины распространится очень быстро, и бизнес производителя рухнет.

Семь лет назад я сидел в пустой комнате на задворках столицы и думал над тем, как заставить людей отказаться от общения друг с другом. Тогда бы им можно было впаривать товар любого качества. И именно тогда, семь лет назад, я вдруг понял, что куда легче не людей лишать возможности обмениваться информацией, а продавать товар тому, кто обмениваться информацией не способен априори.

Я тебе открою один секрет, Женя. Собаки, кошки, попугаи и змеи не умеют говорить. Если бы они могли это делать, они обязательно рассказали бы своим хозяевам, что корма от Лисина немного отличаются от тех, что продаются в магазине не от Лисина. Они менее питательны, но более вкусны из-за добавок. В них есть железо, марганец, калий, кальций и минеральные вещества. То есть в них есть все, что есть в воде и хлебе. Берешь хлеб, воду, смешиваешь и сушишь. Остается только повесить ярлык с указанием, что это самый питательный корм в мире. Любая экспертиза это подтвердит, поскольку в корме есть железо, калий… Ну и так далее, по списку. А еще есть ароматизаторы, которые делают хлеб и воду похожими на мясо, рыбу и индейку. Через неделю питания такой едой собаки, попугаи и кошки, дай им Господь возможность заговорить, вскричали бы, и крик этот слышался бы от Камчатки до Калининграда: «А ты сам, сука, будешь жрать это каждый день?!» Но животные не гурманы. Они едят то, что съедобно. А в тех условиях, когда реклама доказывает их хозяевам, что корм от «Глобал» лучший, у животных нет альтернативы. Они просто не знают, как выглядит настоящая еда. Они сожрут и «Педигри», и «Вискас», но как хозяин узнает, что это вкуснее? Хрен кто скажет! Шерсть блестит? — блестит. Нос холодный? — холоднее не бывает, и еще влажный. Значит, корм от Лисина — то, что надо.

Обычно сразу видно, когда товар некачественен. Проигрыватель перестает играть, тормоза — тормозить, бензин пахнет ослиной мочой. Понять, когда нас подводит корм для животных, непросто. Да и — невозможно, поверь мне как специалисту… Поскольку то, что товар некачественный, так легко заметить и доказать, большинство товаров имеют гарантию. По отношению к корму для животных, прошедшему экспертизу, претензии исключены. Единственный косяк, который я допускаю, — сбыт товара с просроченной датой. Но за этим следить куда проще, чем разрабатывать новый двигатель для стиральной машины. В результате единственное, чего добивается владелец животного в случае его недовольства кормом, это нехорошие отношения с юристами «Глобал».

Корма для животных — особая статья. Питание для малышей мамы могут попробовать сами, мужья могу сказать женам, чтобы те больше не клали в суп эти «Буль-буль» от «Галины Бланки», но ни одна собака не посоветует хозяину самому попробовать свою еду, да и если сам он возьмется за это дело, то все равно не поймет, вкусно это или нет.

Все произошло случайно. Я встретил на улице маленькую собачку, которая стояла посреди улицы и тряслась от холода и голода. Я забрал ее, у нее не было сил даже бояться, привел к себе и накормил тем, что у меня было, — картошка, хлеб и вода. Она ела это целую неделю. И хочу тебе сказать, Женя, что всю неделю она ела так, что у нее хрустело за ушами, и внешне она изменилась только в положительную сторону. Ее шерсть заблестела, она стала более интересной, чем она была, когда я нашел ее на улице Вяземской.

Так я стал президентом компании «Глобал». Сначала это была небольшая конторка с производственным цехом. Через месяц все деньги, которые я заработал, я вложил в рекламу. И дело пошло.

Сейчас ты видишь перед собой человека, который, пять лет смешивая картофельное пюре, тесто и минеральную воду, заработал сто миллионов долларов.

Фокус в том, что, по существу, я продаю не товар, а услугу . Точно так же продают обещания адвокаты, аудиторы и страховые компании. Мой товар нельзя признать бракованным, поскольку нельзя заставить собаку говорить. Экспертиза бесстрастна, она находит в моем корме все, что нужно для поддержания жизни, но ни одна экспертиза не возьмется назвать ингредиенты, из которых этот корм приготовлен. Производство ценою в копейку приносит многие миллионы долларов.

Моя сила в том, что я нанес удар там, где меня никто не ждал. Пока рынок шевелился и занимался перегруппировками, я занял оборону, поднял флаг над фортом и перешел в наступление. «Эффект бабочки» сработал и на этот раз. Незначительный случай, мимолетное мгновение жизни привело к тому, что я стал известным в Москве человеком. Голодный студент привел домой собаку, чтобы накормить тем, что у него было, и благодаря своей доброте понял, как эту доброту можно использовать себе во благо. То же самое, верно, когда-то случалось и с Илюшей, но ему и в голову не могло прийти, что из мягкосердечия можно выжать деньги. Именно поэтому такие, как он, всегда оказываются между детьми и самосвалами, а такие, как я, — никогда.

Производители при изготовлении товара используют тщательно проверенные и постоянно контролируемые технологии, обеспечивающие качество каждого отдельного экземпляра. В сфере услуг получаемый вами «товар» представляет собой серию действий, которые крайне редко могут быть сведены к некой отработанной технологии. Никакой гений, к примеру, не смог бы разработать технологию, позволяющую обеспечивать исключительно качественную работу адвоката. То же самое и с кормом для животных. Когда меня на всю жизнь спрячут за решетку, этим займется кто-то другой. Дело в том, что я был первым в России, кто понял простую вещь. И сейчас я чудовищно мешаю тем, кто хотел бы взяться за это дело, да чувствует слабину своих позиций.

В моем производстве есть еще один плюс.

Товары, которые покупаете вы, ваши знакомые, Женя, были сделаны далеко от вас людьми, с которыми вы никогда не виделись. Поэтому вы редко воспринимаете плохое качество товара как личное оскорбление. Принятые вами услуги, наоборот, предоставляются специалистами, с которыми вы общаетесь лично. И когда этот специалист ловчит и не выполняет того, что обещает его реклама, вы имеете возможность взять его за шиворот. Я же, предоставляя по существу услугу , не рискую ничем.

Другое дело, что мой маркетинг должен быть основан на правильном понимании требований клиентов. Нос собаки должен быть сыр и холоден, шерсть должна блестеть. Попугай не должен постоянно спать, и у него не должен расслаиваться клюв. Кошка должна быть игрива, соловей обязан петь. Согласитесь, никаких проблем, чтобы понять, что нужно для этого ввести в корм, у меня нет. Таким образом, я действительно предоставляю не товар , а услугу . Я предоставляю хозяевам молчаливых, никогда не предающих меня существ любоваться их сияющими носами, наслаждаться их пением или игрой.

Вы понимаете, о чем я говорю, Женечка?

Мой маркетинг — это образ мышления.

У вас есть с собой телефон? Вы говорили, что у вас его не отнимают на входе. Позвоните в «Энимал-фуд». Я назову вам телефон.

Женя недоуменно вынула из сумочку трубку и, шесть раз взглянув на Лисина, нажала семь кнопок.

Через секунд двадцать слушания автоответчика и музыки связь наконец-то случилась.

— «Энимал-фуд», здравствуйте, — услышала она.

— Попросите менеджера по региональным продажам, — шепнул Лисин, и Женя отметила, что и в половине первого дня у него изо рта пахнет мятой.

«Минуточку», — сказала Жене девочка, и Женя снова стала слушать музыку. Через пятнадцать или двадцать секунд трубку подняли и сказали: «Энимал-фуд», здравствуйте». Женя попросила менеджера по региональным продажам. «А кого именно?». — «Любого», — сориентировалась она. «Витя! — раздалось в трубке. — Витя!! Куда ушел?.. Понятно… А вы не могли бы перезвонить через пять минут?» — «Конечно», — ответила Женя и отключила связь.

— И что дальше?

— Позвоните в «Глобал», — и Лисин снова назвал семь цифр.

— Компания «Глобал», здравствуйте!

— Я хотела бы переговорить с менеджером по региональным продажам…

— Через минуту я вас соединю, а пока хочу спросить вас, есть ли у вас домашний питомец?

— Нет, — ответила Женя.

— У кого-то из знакомых?

— У мамы кот.

— Каждому десятому позвонившему в «Глобал» мы дарим пакет корма для кошек «Хрям». Назовите свое полное имя.

Женя назвала…

— Вы можете забрать его в любое удобное для вас время. А сейчас я соединяю вас с менеджером по региональным продажам Петром Столетовым. Вы не назвали имени, поэтому я понимаю, что вам не нужен конкретный человек, — Женя не успела открыть рот, как услышала: — Петр, слушаю вас…

Она нажала кнопку отключения связи.

Устало проведя рукой по лицу, Лисин спросил:

— Куда бы вы поехали заключать контракт или просто купить пару мешков корма для добермана?

— И вы… действительно вручаете пакет с кормом каждому десятому?

— Нет, телефонистка вас обманула. Мы вручаем каждому позвонившему.

Женя опустила телефон на стол.

— Но ведь я могу так звонить каждый день…

— Звонить можете, но корма не получите. На экране монитора телефонистки на моем узле связи высветится ваш номер красным цветом, и она вам не предложит подарка. После того, как она вас связала с конкретным человеком, вам нет нужды снова звонить телефонистке, потому что тот же Петр свяжет вас напрямую с другим человеком, если вам нужен в «Глобал» все-таки не Петька Столетов. И потом, упаковка «Хряма» стоит тридцать рублей. Столько же потратит на метро человек, который будет каждый день ездить за кормом.

Женя рассмеялась.

— Часто обслуживание становится плохим из-за упрямой уверенности руководства компании в том, что дополнительные траты на улучшение обслуживания, такие, как повышение квалификации персонала, введение дополнительных бонусов для стимуляции труда, не принесут дохода. Куда проще «оптимизировать» и закручивать гайки. Чтобы повысить прибыль, компании сокращают расходы, параллельно до предела сокращая свои услуги и, естественно, притяжение к себе клиентуры.

Проблемы многих руководителей в том, что они сами и их сотрудники страдают комплексом Лейк-Уобегона. Так назывался вымышленный город в одном из американских спектаклей. В спектакле постоянно говорилось о том, что мужчины в Лейк-Уобегоне самые сильные, женщины самые привлекательные, а дети невероятного умственного потенциала. По статистике большая половина всех сотрудников компании, включая и их боссов, ставят себе девять баллов из десяти возможных по шкале способности общаться с людьми и убеждать их. Любой сотрудник любой компании, не говоря уже о президентах, носит в себе комплекс Лейк-Уобегона, и это невероятно мешает ему делать деньги.

Иллюзия собственного превосходства убивает бизнес, поэтому я всегда уверяю себя в том, что мой товар и мои услуги худшие в мире. Худшими в мире они от этого не станут, зато я всегда помню о том, что в любой момент могу быть убитым.

Вы просили рассказать о себе… Я думаю, что правильно вас понял. Вряд ли вас интересует та часть моей жизни, что проходила за школьной партой и на рыбалке. Вам важно понять, что привело такого человека, как я, человека, который знает о комплексе Лейк-Уобегона, в тюрьму. Поэтому я говорю только о том, что, по моему представлению, привести не должно было, да привело. Иного объяснения моего нахождения здесь я просто не вижу.

Почему я, не другой? У меня было время подумать над этим, и я нашел ответ, хотя и не считаю его верным. Такие, как Илюша, долго не живут. Они даже не успевают войти во вкус своего капитала. Другие, напротив, живут очень долго, и их состояние увеличивается день ото дня. Тот же Гейтс, если чисто гипотетически предположить, что он будет идти на работу по улице и увидит лежащую под ногами стодолларовую купюру, никогда не остановится на секунду, чтобы поднять ее. Дело в том, что секунда Гейтса на работе приносит ему порядка пятисот долларов. А потому, наклонившись и заработав сто, он потеряет четыреста. Я же нахожусь где-то посередине этих двух идеологий, «селф-мэйд» бизнесмен, который и на поступок не способен, и на глобальный расчет — тоже. Я тот, кто работает правильно, видит цель, — отсюда и название компании, и в то же время думает над тем, для чего жил Илюша и живу сам. Одно с другим несовместимо по определению, я обязан или погибнуть, или взлететь. Но я не хочу быть Илюшей, и мне никогда не стать Гейтсом. По этой причине я должен все потерять и остаток жизни искать ответ на вопрос, для чего живу.

Меня некому упрекнуть в ошибках.

В моей компании на стенах вы не найдете постеров с прейскурантом качества услуг для различных категорий клиентов. Если вы где увидите такие в другом месте, бегите прочь, вас охмурят.

Я никогда не опирался на чужой опыт. У меня не было предыдущего, но и в этом случае нельзя смотреть за спину. Это главное правило бизнеса. Любое дело нужно начинать с зоны зеро.

Я никогда не опираюсь на мнение друзей и близких. Посторонний человек никогда не скажет вам о ваших ошибках. Мои покупатели мне о них не сообщат, была бы у меня жена, она тоже не указала бы мне на мои огрехи, потому что она не видела бы истока и середины, перед ее глазами стояли бы последствия течения — «Мерседес», Лазурный Берег и особняк в Барвихе. А потому я не спрашиваю своих клиентов и друзей. У меня работает целый отдел, занимающийся сбором информации. Ничего не говоря вам, ваши друзья, близкие и покупатели будут постоянно говорить о ваших ошибках за вашей спиной. Им не будет давать покоя мой «Мерседес», Лазурный Берег и мой особняк. И тут уж они постараются на славу — искренность из них в ста километрах от меня будет переть на всю катушку.

И все это собирают, анализируют и обобщают пятеро легко входящих в контакт и очень общительных молодых людей и девушек. Эти пятеро помогают мне избегать ошибок и пустого хлопанья веслами по воде.

— Что значит — анализировать? — решила мягко вмешаться в повествование Лисина Женя. — Зачем анализировать сказанное в запале? В момент откровения люди выбрасывают из себя истину, и только.

— Ваши слова свидетельствуют о незнании вами еще одного принципа. Это правило Лоттермана. Оно заключается в том, что каждый человек по-своему представляет себе чужие ошибки. Я не исключаю, что, если вас спросить, какой корм больше нравится вашей кошке, «Китекет» или «Хрям», вы ответите, что «Китекет», потому что упаковка от него сильнее хрустит и это поднимает вашей кошке аппетит. Между тем хруст той же упаковки другую кошку приводит в истерику, и она теряет аппетит. Именно поэтому я никогда не произвожу опрос общественного мнения в письменном виде. Такие «хрусты» нужно немедленно убирать из поля зрения отдела маркетинга. В условиях, когда невозможно объяснить тому, кто высказывает мнение, его ошибки, может быть неверно избрана тактика продаж.

— Я не понимаю, почему вы здесь, — поймав возникшую паузу, сказала Женя.

На лице Лисина появилась тень сожаления того, что предыдущие встречи были напрасны, и Женя это отметила…

— Возможно, вам придется потратить некоторое время на поиск ответа на этот вопрос , — внимательно глядя ей в глаза, произнес он.

Она посмотрела на часы и снова положила руку на ладонь Лисина.

— Игорь… А где же вы оказались тогда?

Глава 21

Отлетев в обратную сторону, я упал грудью на руль.

А кругом — ни души.

Я не понимал, где нахожусь.

На сиденье заверещала трубка.

— Слушаю, — прохрипел я, откидываясь назад.

— Игорь Игоревич, где вы?

Я посмотрел по сторонам. Темень хоть глаз коли.

— Это какой-то район Москвы, который не освещается фонарями.

— Босс, ну перестаньте быть ребенком. Сориентируйтесь и скажите…

Зачем Старику нужно знать, где я? Развернув машину, я врубил дальний свет и увидел на краю дома табличку.

— Не то Староорловская…

— Пресвятая Богородица, что вы делаете в Солнцево?

Если бы я знал…

— Ищу пару пацанов, способных решить мою проблему.

Он понял меня правильно. То есть не придал моим словам значения. Вместо этого сказал:

— Не езжайте туда.

— Куда — туда? — очумел я. Мне показалось, что он меня видит и хочет, чтобы я стоял на месте.

— Вы знаете куда.

Я не знал.

— Я не знаю.

— А куда я сейчас поехал? — намекнул он.

— На Мосфильмовскую?

Он вздохнул так, чтобы я понял — из-за таких вот баранов, как я, Абеля и взяли.

— Вовсе не нужно говорить названия, если мы понимаем, о чем речь, Игорь Игоревич.

— А что случилось?

— Как я теперь могу даже намекать на то, что случилось, если вы языком метете…

— Старик, я тебе не говорил, что чтение Чандлера отрицательно сказывается на психике? Какого хрена ты луну крутишь?

— Езжайте к полководцу.

— Куда я должен езжать?..

— К полководцу.

— Я не совсем понял, кто это.

Я услышал в трубке лихорадочный вздох.

— Вы где живете?

— На Кутузовском, дом пять.

— Я знаю адрес. Я улицу имел в виду.

— Ну, Кутузовская. А… вы имеете в виду полководца… В смысле — дом? Дом — «Кутузов»? Я должен подъехать к «Кутузову» и встать на парковке?

— Игорь Игоревич, я бы с вами во внешнюю разведку не пошел.

— Почему?

— Вы тупой.

— Это потому, что я не сообразил сразу, что под полководцем вы имеете в виду дом на Кутузовском? — вспылил я. — Поэтому, да?

— Нет, потому что вы в эфире сотовой связи. Ладно, не езжайте к полководцу. Там уже вас ждут, наверное… Помните, где вы на Кутузовском в прошлом году урну сбили? Вот туда и езжайте.

— Да что случилось-то?! — вскипел я. — Зачем эти эсвээровские заморочки?

— Делайте, что вам говорят, Игорь Игоревич. Вокруг вас происходят странные события. Один за другим от вас увольняются начальник отдела, кладовщик, сыщик с секретаршей, а теперь еще и девушка-менеджер… И кружит над вами явно не дилетант, который загнул бы и четыре пальца детективу, а не три, если бы тот продолжал упорствовать.

Тая мертва , пронеслось в моей голове.

— А это можно говорить в эфире сотовой связи?

— У меня нет другого выхода, иначе вы меня не понимаете.

— Ладно, я тупой. Но где документы на мои девяносто семь миллионов, умник?! Не за их сохранность ли я тебе плачу?

Наверное, не нужно было так с ним, подумал я в тот момент, когда бросал телефон.

Трубка снова запрыгала на сиденье.

Туда езжай, сюда не езжай… Ничего не говори, понимай с полуслова… Ребята, я всего лишь продавец собачьего корма! Тупой я, как же…

Вывернув руль, я врезал по педали газа, и «мерин» с визгом чуть занесло в сторону. Распугивая тишину улицы ревом двигателя, я вылетел со Староорловской и уже через двадцать минут был на Ленинском проспекте. В пробке.

Старик взял какой-то след. Он на что-то напал. Возможно, его люди, которых он вызвал, сидят сейчас в квартире Ромы на Мосфильмовской и давят взглядами Факина. Меж ними пакет документов из «Бэнк оф Нью-Йорк». А Старик едет ко мне, чтобы посоветоваться, что с этим гадом и бумагами теперь делать.

Добравшись через Садовое к Кутузовскому, я не доехал до места, где снес полтора года назад урну, триста метров. Ровно столько я прошел тогда пешком до бара «Пещера», чтобы там скоротать время в ожидании ГИБДД. Триста метров. Вход в «Пещеру» сейчас был как раз напротив окна моего «мерина». Интересно, сколько времени нужно, чтобы на «Мерседесе», прокачанном в автоателье AMG, проехать эти триста метров? Учитывая, что первую сотню он возьмет за пять, вторую за три, а последнюю за две, получается на выходе десять секунд.

Кажется, ровно столько мне оставалось бы жить, если бы я не бросил машину, не вышел из нее, хлопнув дверцей, и быстрым шагом не направился обратно. Чтобы в толпе пешеходов быть еще менее приметным, я скинул пиджак и остался в рубашке.

Десять секунд.

А он говорил, что я тупой.

Он много чего сказал мне, я тоже ему много чего сказал, но разве среди того, что я ему говорил, я упоминал о том, что пальцев у Гейфингера было отрезано ровно три?

Я что-то не припомню этого. Я сказал — «у него были отрезаны пальцы». Вот это я помню.

Глава 22

Заметив желтую машину с жующим за ее рулем бородатым таксистом, я метнулся к дверце и уже через мгновение сидел рядом. Бородач посмотрел на меня молча, потом убрал пирожок в бардачок, вытер губы салфеткой и только после этого спросил:

— Куда?

— Протопоповский переулок, дом десять. — Подумав, я добавил: — Второй подъезд.

— Ага, — согласился тот. — Второй этаж. А по деньгам что?

Договорились мы быстро, потому что я не торговался.

Это все ерунда, что бывшие разведчики устанавливают на своих квартирах суперсистемы охраны, приклеивают волоски к притвору, минируют здание. И что живут они за городом или на брошенном заводе, в оборудованном по последнему слову техники помещении — тоже ерунда. Бывший разведчик жил в Протопоповском переулке, в полногабаритной трешке, неподалеку от центра. Поднявшись на этаж, я увидел обычную деревянную дверь, хотя и двойную. Понятно, что дверь деревянная только снаружи, изнутри она, конечно, бронирована. Но это все, чем охраняется вход в жилище Старика.

Мне очень хотелось, чтобы старухи в этот момент дома не было. С другой стороны, как я окажусь в квартире?

Нажав кнопку, я стал ждать.

К тому моменту, когда моя голова окончательно заполнилась сырым туманом безумия, в прихожей раздались шаркающие шаги. Мне задали обычный в таких ситуациях вопрос, на который ответил я совсем неожиданно:

— Президент компании «Глобал» Лисин. У меня дурные новости.

Вероятно, жена Старика привыкла к дурным новостям. Одно дело в кафе «Элефант» под музыку Таривердиева сидеть, смотреть на бессмертного мужа и размышлять, для какой цели он на ней женился, и совсем другое ждать его каждый день с работы. Когда шпион рядом, любая пакость всегда на виду.

Замок провернулся трижды, и дверь распахнулась. На пороге стояла тетя лет пятидесяти на вид, в домашнем фланелевом костюме и с собранными в хвост волосами. Пятьдесят, значит, он женился на ней, когда ему было тридцать, а ей — двадцать. Или когда ему было двадцать, а ей — десять. От разведки всего ожидать можно.

Я выбирал начальника СБ три месяца. Когда обороты компании достигли невиданных размеров и мой офис наполнился сотрудниками до отказа, я оказался в трудном положении. Мне нужен был человек, который бы следил за всем этим коллективом воров, мошенников и вымогателей. В министерстве мне предложили Старика, и я, просмотрев его послужной список, удовлетворился рекомендациями. Пять лет этот человек верой и правдой служил мне и был вхож в близкий круг. Я знал, где он живет, но ни разу не бывал у него дома. И сейчас я ничуть не жалел об этом, поскольку его жена была по-прежнему мне чужой человек, и это хорошо. Она понятия не имела, что я немного переживаю, когда причиняю знакомым людям неудобства. Особенно женщинам.

— Вы Игорь Игоревич?

— Верно, — подтвердил я, думая, как перейти от любезностей к скотству. — А вы жена моего начальника службы безопасности?

— Да.

Что-то не клеится наш разговор…

— А как вас зовут?

— Анастасия Николаевна.

— Анастасия Николаевна… — повторил я, сожалея о том, что не какая-нибудь Марта Богуславовна. С Мартой Богуславовной было бы полегче. А русская женщина, с русским именем… Нехорошо как-то. Ситуация осложнялась еще и тем, что я не знал, как выглядят нехорошие парни в такой ситуации. — Анастасия Николаевна, мы не могли бы пообщаться с вами в ванной?

Я услышал то, что сказал, и вспотел. Такое даже следователь с приятелем мне не предлагали, а уж пидорков похлеще их в Москве еще найти нужно.

— Да, да, конечно, — не раздумывая, согласилась она и пошла в квартиру. — У меня тут только не прибрано, воскресенье, стирка…

По дороге я прихватил стул и оставил его у входа в ванную.

— Зачем вы включили воду? — прозвучал мой изумленный голос на фоне грохота тугой струи.

— Ну, вы же поговорить хотели?

Черт, я совсем забыл, чья она жена…

— Анастасия Николаевна, у меня дурные новости.

— Что-то с Аркадием? — заволновались ее глаза.

— Нет, с Аркадием все в порядке. Дурные новости преимущественно для меня, а не для вас. У вас с собой, случайно, нет телефона?

— Есть, — ответила она и вынула трубку из кармашка фланелевого пиджачка.

Я попросил его, и она отдала.

— Видите ли, впервые в жизни мне приходится замыкать женщину в санузле, и оттого я немного волнуюсь. Мне это неприятно.

Она слушала меня внимательно, но не понимала.

Выйдя, я захлопнул дверь, прихватил стул и подпер им ручку двери.

— Вы что, обалдели? — услышал я, когда затихла вода.

— Анастасия Николаевна, когда вас потом будет спрашивать прокуратура, применял ли я к вам силу, когда втаскивал в ванную комнату, прошу вас вспомнить тот момент, когда вы включили воду.

— Вы точно Лисин?

Это резонный вопрос. Будь я на ее месте, я бы в первую очередь поинтересовался именно этим. Старик наверняка говорил ей, насколько я влиятельный и солидный человек. А в представлении любого человека влиятельные в Москве господа так не поступают.

— Да, я Игорь Игоревич Лисин. И чтобы сократить алгоритм нашего разговора, я сразу прошу вас ответить на несколько вопросов.

— А если не отвечу?

— Я вас понимаю. Но от ваших ответов зависит будущее вашего мужа. Да и вопросы не сложны. Я вас прошу просто подтвердить или опровергнуть кое-какие факты.

— И вы сразу уйдете?

— И выпущу вас, Анастасия Николаевна.

— Ну, давайте попробуем.

Я плохой разведчик, поэтому начал, как лох.

— Ваш муж говорил мне, что вчера днем был у Гейфингера и они с ним разговаривали. Это так?

— Да, это так.

Самое плохое, что теперь я понять не могу, чего добился.

— А сегодня днем он был у Геннадия Гросса?

— В котором часу?

— В половине пятого.

— Точно, в половине пятого он поехал к Гроссу. Говорит: «Нужно заскочить к Гроссу, а то как бы чего не случилось».

— Значит, он сказал вам, что поедет к Гроссу?

— Совершенно верно.

— Значит, он лежал на диване, читал газету, а потом вдруг встал и сказал: «Нужно заскочить к Гроссу, а то как бы чего не случилось»?

— Именно так. Но перед этим весь день ходил по комнате и твердил: «Интересно, как там Гросс? Волнуюсь я за него».

— Анастасия Николаевна, в принципе, я понимаю, что вы делаете, — сказал я, разглядывая по стенам натюрморты кисти, несомненно, Анастасии Николаевны. У жен разведчиков, я слышал, есть такая особенность: пока их мужья укладывают в тайники микропленки, они рисуют природу или ходят в театры. — Но что вы скажете, если я сообщу вам, что как раз в это время, когда ваш муж, с ваших слов, был у Гейфингера и Гросса, их убили?

Молчание в ванной продолжалось всего мгновение.

— Как вы сказали: Гурфиндеров и Кроссманов?

— Я сказал: Гейфингер и Гросс.

— Тогда извините, таких не знаю.

— Анастасия Николаевна, надеюсь, вы не будете на меня в обиде, если я подожгу вашу квартиру? К сожалению, я не имею сейчас возможности придумать что-нибудь оригинальнее.

— Какого черта вам от меня нужно?! — раздался грохот, и стул, подпертый к двери, качнулся.

Покусав губу, я поднялся и стал бродить по квартире. В дальней комнате, оборудованной под кабинет, я обнаружил сейф. Знакомый мне Juwell словацкой сборки. На столе — пепельница, полная окурков, я постоял над ней с минуту, ворошил найденным на столе карандашом бычки и в очередной раз дивился тому, что наш народ курит. Я бы, к примеру, в рот не взял эти сигареты, даже если бы умирал от желания затянуться. Моя догадка подтвердилась. Сигариллы мой старичок покуривал только в офисе, окутывая себя дымом солидности. Дома он сосал курево, на которое глаза бы мои не смотрели. Я вот только не понимаю, как мужики вроде него выходят на такие сигареты — пробуют все подряд и останавливаются на лучшем, что ли?..

Потом, вернувшись в прихожую, я обыскал шкаф. Мои старания были вознаграждены: в самом нижнем отсеке, под шинелью с полковничьими погонами и женским норковым манто с прикрепленным к нему пакетиками «Антимоли», я отыскал дрель.

Не удержался, вставил шнур в розетку у ванной и нажал на гашетку.

— Что это вы там делаете? — встревожилась Анастасия Николаевна.

— Ваш муж сказал мне: если эта глупая женщина не скажет шифра, сверли сейф к чертовой бабушке.

— Откуда я знаю шифр?! — взвилась она. — Мне запрещено даже спрашивать, сколько у него денег в кармане!

В одном Старик оказался прав. Если высверлить шурупы, которыми замок крепится к дверце сейфа, замок упадет внутрь.

Hello, boss!

Махнув сейфу рукой, я собрался было открыть дверцу, но вдруг в кармане запиликал мой телефон. Увидев на табло имя, я улыбнулся и прижал трубку к уху.

— Слушаю, Старик.

— Игорь Игоревич, где вы, черт возьми?

— В пробке. Где, вы думали, я могу находиться?

— Сколько вас ждать? Мне не очень-то улыбается здесь торчать под дождем.

— Разве вы не в машине?

— В машине. Но все равно не улыбается.

— А разве на улице идет дождь? — спросил я, открывая дверцу.

— А разве вы не на улице стоите в пробке?

— Видимо, туча еще не добралась до меня. Через полчаса, думаю.

Я быстро осмотрел содержимое. Наградной «ПМ», несколько стопок коробочек с правительственными наградами, рублей тысяч пятьдесят, долларов тысяч пять… В нижнем отделении какие-то потертые очки вековой давности и с круглыми стеклами — как бы не взятые на память после расстрела окуляры Берии, и несколько папок-секретарей. Распахнув одну за другой, я не нашел того, что искал. Но, приподняв нижнюю, совковую картонную папку, я увидел плексигласовую упаковку, и сердце мое забилось. Выхватив папку, я сломал кнопку — так дрожали мои пальцы, — и рассмотрел содержимое.

Это были документы из «Бэнк оф Нью-Йорк».

Сунув их под пиджак, я быстро пошел на выход. По дороге сбил ногой стул, удерживающий Анастасию Николаевну в плену, и вышел на площадку.

Уже на первом этаже я пришел в себя.

Мысли метались в моей голове, путаясь и грохоча. Я ничего не понимал. Мое тяжелое дыхание уходило под свод площадки первого этажа, как под купол храма. Я посмотрел наверх. Меня всегда потрясала архитектура этих сталинских зданий в центре Москвы. Гигантской площади холл, квадратные лестничные проемы, лифтовые шахты с сетками и лифты с дверями, которые нужно открывать руками.

Я не знаю, зачем это сделал. Во мне уже не жил человек разумный. Я действовал, как офлажкованный зверь. Приблизившись к стене, на которой в ряд на двух досках крепились почтовые ящики бежевого, как и весь интерьер, цвета, я вынул папку из-под пиджака и сунул ее между ящиками так, чтобы она вошла как раз меж досок.

Рванувшись на выход, я на ходу достал сигарету. Открыл дверь и посмотрел на кончик сигареты, чтобы совместить его с языком пламени.

И в тот же момент сильный удар в лицо, от которого я мгновенно потерял сознание, повалил меня с ног.

Клубы искр разлетались над моей головой на том месте, где моя голова совсем недавно находилась.

Ударившись затылком о мрамор пола, я пришел в себя и привстал. И в то же мгновение мощный удар ногой повалил меня обратно.

Откатившись в сторону, я попытался встать, но Старик навалился на меня всем телом и схватил за горло. Вместо того чтобы сталкивать с себя его грузное тело, я был вынужден удерживать его стальные руки, чтобы он не свернул мне позвонки.

— Знаешь, мерзавец, чем мой сейф отличается от твоего?.. — хрипел он мне в лицо и скалил фарфоровые зубы. — Тем, что его сигнализация выводится на мою трубку…

Поняв, что освободиться невозможно, я отпустил его руки и сунул свою правую в карман. И тут же волна удушения судорогой прошлась по моему телу. Мой начальник службы безопасности душил меня, как собаку…

Стараясь не потерять сознание до того, как появится шанс на спасение, я скручивал и скручивал с «Паркера» колпачок…

— Что ты сделал с моей женой, тварь?! — просвистел он, и я, из последних сил размахнувшись, всадил ему золотое перо в глаз.

Кровь хлынула на меня, как вода из крана в ванной его квартиры. Она заливала мне рот, глаза, лилась в уши, и я, чтобы не слышать, как орет Старик, оскалился, как волк.

Наверное, он хотел вынуть ручку из глаза. Он отпустил меня и занялся собой. И в тот момент, когда пальцы его взялись за «Паркер», я ладонью вбил ручку ему в голову.

Вывинчивание колпачка, это невинное занятие, способно одних поднять до немыслимых высот, а других низвергнуть…

Я не мог подняться еще около минуты. Просто удивительно, что до сих пор никто еще не вошел в подъезд.

Мое потрясение трудно измерить баллами, но если все-таки попытаться это сделать, можно было предположить, что я где-то между девятью и десятью по шкале Рихтера.

Я не помнил о папке, я помнил лишь хруст, с которым перо вошло в мозг Старика. Выбравшись на улицу, я выбежал на дорогу и только сейчас сообразил, что и пиджак мой, и рубашка, и лицо, и руки залиты свежей, еще теплой кровью…

В магазине я купил бутылку воды и смыл с лица следы убийства. Представляю, что обо мне думала продавщица, нажимая ножкой кнопочку сигнализации. Заметив это, я выскочил из магазина и с бутылкой в руке, расплескивая воду, бросился во дворы. Уже там, оказавшись в безопасности, каковой я себе ее представляю, я отдышался и успокоился. С рубашкой тоже пришлось расстаться. В майке, с пиджаком, свернутым в скатку и уложенным на плечо, я шел в черных очках по Протопоповскому переулку и прятал взгляд.

Не помню, на пересечении с какой улицей я купил рубашку с пиджаком, вышел на дорогу и поймал такси. Помню лишь, что назвал адрес: Мосфильмовская и — дом, в котором на ней жил Факин.

Через полчаса я вошел в квартиру, где нашел мертвую Таю. Естественно, она была убита ножом. Девочка лежала, глазами, полными удивления смотрела куда-то в сторону и в последнюю минуту своей жизни думала, наверное, о том, что же такое с ней все-таки случилось. Очень сюрреалистическая картина, которая не произвела на меня никакого впечатления. Минуту я думал, а потом вышел из квартиры.

Улица встретила меня пахнущим сыростью воздухом, тучи, которые еще четверть часа назад сгущались, но были где-то высоко и в стороне, на этот раз подтянулись и опустились.

Я быстро остановил такси и назвал адрес компании «Глобал». Эта поездка была самая долгая в моей жизни. Я сидел на заднем сиденье машины, болтовня таксиста неслась мимо меня, и я думал о том, какой большой город Москва. Он тянулся через всю страну… Когда я увидел крышу своей компании, точнее, огромные буквы G-L-O-B-A-L на ее крыше, я похлопал водителя по плечу. На дороге, рядом с парковкой моей высотки, я расплатился и стал взбираться по круче ступеней. Этот высокий, разрезаемый ступенями холм — моя идея. Только так, преодолевая проблему за проблемой, сотрудник «Глобал» может достичь пика карьеры…

Открыв дверь своим электронным ключом, я вошел в холл и сразу направился к зеркальному ограждению, разделяющему холл с помещением охраны.

Дверь не была на замке, она была чуть приоткрыта, она словно приглашала меня внутрь, чтобы убедиться в последней моей догадке. Я вошел и увидел Филиппа. Он полусидел-полулежал на диване, и рядом с ним переплетом вверх валялась книга Реймонда Чандлера.

На ней багровыми пятнами сияла кровь.

Приблизившись к стенду над его головой, я нашел то, что искал, — разработанный Стариком план учений и должностные инструкции на все случаи нештатных ситуаций. И чем дольше я читал, тем яснее для меня становилась картина произошедшего…

Скрип тормозов машин на улице за моей спиной совпал с окончанием моего ознакомления с работой службы безопасности.

Я спустился вниз и даже не удивился, увидев перед входом несколько машин. Из одной из них показалось полностью удовлетворенное лицо начальника уголовного розыска, и я снова не удивился, когда следом за ним из машины вышел следователь прокуратуры…

— …Время! — прогрохотал надзиратель, входя, как и положено надзирателю, по-хамски. Игриво поглядывая на Женю, он крутил в руке гигантские ключи.

— Послушайте, дайте мне еще пятнадцать минут…

— Сожалею, но не могу.

Женя посмотрела на него снизу вверх. Он не сожалел. Он радовался, что вот к красивому, статному мужику пришла красивая, статная девка, а он и не статен, и не богат, однако свидание этих красавцев может закончить в любой момент.

— Не переживайте, у вас есть еще одна встреча со мной, — успокоил ее Лисин.

— Последний вопрос, Игорь, — уже стоя, сказала Женя. Она надевала куртку медленно, а надзиратель не имел права заставлять одеваться быстрее. Другое дело, он мог взять и увести Лисина. Но он почему-то не торопился. Наверное, он удовлетворился тем, что и без того заставил их понервничать. — Последний вопрос… — Она покосилась на пятнистого кривоногого стража. — Почему прокуратура не вынула из схрона то, о чем ты говорил? Ведь это хотя бы и косвенное, но доказательство правоты твоих слов?..

— А я не говорил… Чего уши развесил? — рявкнул он в сторону пятнистого. — Я и не сообщал об этом прокуратуре, Женя… Ты… поможешь мне?

Она пошатнулась. Она не до конца понимала, что происходит.

— Папка… — начала она.

— Она там, где я ее оставил. И она действительно единственное, что может подтвердить мои слова. Женя, можно… разреши поцеловать тебя…

Побледнев от неожиданности, она окаменела и замерла на месте, а Лисин, выбравшись из-за стола и шагнув вперед, положил руки на ее плечи…

— Все, время! — прервал сержант. — На выход! Руки за спину…

Выйдя следом за ними в коридор, она посмотрела на ссутулившуюся спину Лисина. Пройдя еще шагов десять, он остановился и обернулся…

Их взгляды встретились, и она все поняла.


Папка! Выбежав на улицу, она бросилась к машине, запнулась, едва не упала и сломала каблук.

К черту туфли! Взмахнув ногами, она стряхнула их прямо посреди улицы, распахнула багажник и выдернула из-под пакетов кроссовки…

По дороге к Протопоповскому переулку ее останавливали дважды. За превышение и объезд пробки по тротуару. Оба раза она, построив глазки бдительным гаишникам, уезжала с чистым водительским реноме. Она давила и давила на газ, пока не увидела дом с номером, названным Лисиным. Проскочив его на скорости, она несколько минут разворачивалась на перекрестке, рискуя на этот раз нарваться окончательно и серьезно. Но обошлось и теперь.

Старик жил в приличном районе. В такие раньше расселяли если не партийную элиту, то партработников уровня райкома — точно.

Остановив машину у входа, она вышла и сразу направилась к крыльцу. Там она столкнулась с двумя хорошо пахнущими мужчинами — это единственное, что она могла запомнить из неожиданной встречи, поскольку все мысли ее были заняты почтовыми ящиками, а взгляд был устремлен перед собой.

Пока Лисин не лгал — стены, кабины лифтов и даже почтовые ящики перед входом на второй этаж были выкрашены в депрессивный бежевый цвет. Остановившись, она замерла — в просвете верхней лестницы были видны хлопчатобумажные чулки бледно-коричневого цвета и низ оранжевого полиэтиленового пакета. Какая-то старушка поднималась к себе в квартиру. И Женя решила дать ей возможность подняться без подозрений. Идет бабулька явно на второй этаж — был бы третий, воспользовалась бы лифтом…

Когда клацанье запираемого замка закончилось, Женя оглянулась, убедилась в полном одиночестве, подошла к почтовым ящикам и сунула руку в щель между досками, на которых они крепились.

Пусто.

Посмотрев еще раз по сторонам, она взялась за край последнего ящика и рванула его на себя.

Сил она приложила немало и не успела удивиться, как оказалась на полу…

Недоумевая, как могло получиться так, что она, слабая девочка, оторвала к чертовой матери все ящики вместе с досками, она поднялась и подошла поближе.

Никакой папки, конечно, не было. И не было ее, возможно, потому, что вся конструкция была выломана до приезда Жени. Три месяца назад или за минуту до ее появления — не важно. Главное, что пробки вместе с гвоздями были вырваны из пробуравленных гнезд стены, а потом аккуратно установлены на место.

Она посмотрела себе под ноги и недовольно фыркнула. Была бы она чуть хладнокровней, ей стоило бы посмотреть под ящики до того, как рвать их из стены. Тогда она, быть может, обнаружила бы известковую пыль или бетонное крошево. Это свидетельствовало бы о том, что ящики выламывали незадолго до ее приезда. Но теперь, благодаря ее активной жизненной позиции, крошева и пыли под ее ногами было достаточно для того, чтобы не понять, когда она там появилась — вчера или только что.

Папка…

Глава 23

…Я не знаю, зачем это сделал. Во мне уже не жил человек разумный. Я действовал, как офлажкованный зверь. Приблизившись к стене, на которой в ряд на двух досках крепились почтовые ящики бежевого, как и весь интерьер, цвета, я вынул папку из-под пиджака и сунул ее между ящиками так, чтобы она вошла как раз меж досок.

Рванувшись на выход, я на ходу достал сигарету…

Дальше можно было не слушать. Он сказал то, что его попросили запомнить. Надзиратель отошел от двери в кабинет, в котором журналистка разговаривала с Лисиным, и вынул из кармана телефон.

— Алло?

— Я вас слушаю.

— Он сказал ей, что папка в подъезде, на первом этаже, за почтовыми ящиками.

Ему не ответили, и он сунул трубку в карман. С такими людьми не прощаются, им просто дают указания и ждут от них скорых звонков.

Он покурил у выкрашенного в цвет стен ведра, на котором было написано «Окурки», и вернулся к двери…

Двое мужчин вышли из остановившегося у самого входа в подъезд дома в Протопоповском переулке серого «Фольксвагена» и, хлопнув дверцами, быстро поднялись на крыльцо и вошли в двери.

Их встретила оглушающая тишина, и когда за спинами их закрылась дверь, эхо поднялось наверх, как под купол храма.

— Видно что-то? — спросил один у того, кто пытался прижать голову к стене и посмотреть в просвет меж досками.

— Ничего не видно.

Скинув пиджак и отдав спутнику, он взялся обеими руками за ящик так, чтобы пальцы зацепили заодно и обе доски, прижал колено к стене и изо всех сил рванул на себя.

Раздался треск и грохот.

Просыпавшаяся штукатурка, известковая пыль с шуршанием рухнули им под ноги, но это было все, что выпало из-за ящиков.

Тот, что был без пиджака, грязно выругался.

— Он что, нас… — и он снова засквернословил.

— А не могли ли папку вынуть до нас?

— Какого черта?! Ты посмотри, сколько сил мне пришлось приложить! Эти ящики стоят здесь со времен Брежнева, наверное!.. А сунуть пальцы меж досок невозможно, ты сам видел!.. Последний ящик у выступа стены, заметить случайно что-то за ним нельзя, стена мешает! Он солгал!

Второй мужчина стиснул зубы и тяжело вздохнул.

Какая-то старушка с пакетом, на котором было написано «Эльдорадо. Территория низких цен», вошла в подъезд и замедлила шаг.

— Что, газетка не выходила?

— Ты, мамаша, иди своим ходом… Пока не понесли.

— Я сейчас 02 наберу, и ишо неизвестно, кого первого вынесут.

— Помощники депутата мы, мать!.. твою… Сигнал поступил — ящики в доме кто-то сорвал. Сейчас будем чинить, — и тот, кто отрывал их от стены, аккуратно вставил пробки в гнезда и постучал кулаком.

— Где-то я тебя видела, помощник, — подозрительно пробормотала старуха.

— До чего же вы все, старушки, внимательны и невнимательны одновременно, — не выдержал мужчина, принимая пиджак из рук приятеля. — Вам говорят — чинить пришли, а вы — ломать, говорите…

Уже на улице они, выходя из двери, столкнулись с какой-то девицей. Двадцатипятилетняя красотка с бледным как саван лицом торопилась домой, и было похоже на то, что она оставила дома включенный утюг.

— Что теперь?

— Теперь снова слушаем. Осталась последняя встреча.

Глава 24

Дождавшись разрешения, утром следующего дня Женя поднялась, как обычно, на этаж, куда ей в кабинет приводили Лисина, села и закурила.

Всю жизнь она опасалась приносить людям дурные вести. Заболела ли бабушка, побили ли камнем соседскую собаку, потеряла ли она ключи от квартиры — она каждый раз, когда приходилось сообщать об этом тому, для кого дурная новость предназначалась, чувствовала себя неуютно, словно это она повинна в том, что бабушка заболела, собаку избили, а ключи она сама выбросила по дороге домой, а не выронила случайно.

Вот и сейчас, с самого утра куря сигарету за сигаретой, она собиралась с силами и мыслями, чтобы сказать Лисину: «Парень, твое дело швах. Теперь у тебя нет даже косвенных доказательств своей правоты». Она сделала все, о чем он просил. Женя успокаивала себя в том, что поступила где-то даже нехорошо, укрыв от прокуратуры, завершившей следствие, сам факт своей поездки. Наверное, стоило сообщить об этом следователю, ведшему дело, и ехать туда с ним и понятыми… Словом, она выполнила его просьбу, и винить себя ей не в чем.

Но когда он вошел, она снова почувствовала, как внутри ее точит подлый, неразборчивый в выборе причин червячок вины.

Он сел и стал внимательно смотреть ей в глаза.

— Игорь, я была там…

— Здравствуй, Женя.

О, ей бы его невозмутимость!..

— Здравствуй, Игорь, так вот, я была там.

— У почтовых ящиков?

— Да.

— И что?

— За ними ничего нет.

— Не может быть такого.

Она вспыхнула:

— Доски, которыми ящики крепятся к стене, были оторваны! Я взялась за них руками, дернула и грохнулась о пол! Кто-то вынимал конструкцию до меня, понимаешь!

— А не было ли на полу доказательств того, что доски выдирали незадолго до твоего прихода?

Женя покраснела.

— Я подумала об этом, уже сидя на полу.

Он улыбнулся. Похлопав ресницами, девушка вгляделась в прищуренный взгляд Лисина.

Потом веселье его куда-то исчезло, он вздохнул и вытянул из пачки, лежащей на столе, сигарету.

— Сначала я очень огорчился оттого, что твой редактор прислал женщину. Мне бы хотелось, чтобы моим собеседником оказался непременно мужчина. Когда я писал письмо, мне почему-то не пришло в голову, что журналистом может быть как мужчина, так и женщина…. Но потом, после нашей первой встречи, я вдруг успокоился. Сначала успокоился. А потом потерял покой. Будучи уверенным в том, что эта тяга к тебе последствия трехмесячного одиночества и что дыхание при виде тебя спирает лишь потому, что ты молода, до неприличия красива и сексуальна, я часами раздумывал над тем, как перестроить разговор. Мне по-прежнему нужен был мужчина. Человек с сильными руками, могущий себя защитить, быстро и правильно думающий… И вскоре я понял, что занимаюсь пустой тратой времени… Пришла ты, и все изменилось. И даже если у меня ничего не получится… мне страшно думать об этом, мне боязно даже смотреть в этом направлении… но все-таки, если у меня ничего не получится и меня вычеркнут из списков живущих на этой планете, у меня останется кое-что, что будет хранить меня и на этом свете, и на том, наверное…

Женя слушала его и не замечала, что рука ее уже давно сжимает ладонь Лисина, что глаза ее не отрываясь смотрят на тонкие губы Лисина и что она слышит, как бьется его сердце…

— Теперь у меня есть ты. Смешно, наверное, слышать меня… Пошлостью отдает. Признания уезжающего в мир теней грешника…

— Игорь…

— Нет-нет, я знаю, что меня слушать забавно. Потенциальный смертник говорит вещи, которые мог бы сказать гораздо раньше и при других обстоятельствах, но почему-то не говорил.

— Но мы не могли встретиться раньше.

— От этого картина приобретает еще более юмористический характер. И мне невозможно сейчас объяснить, как близка стала ты мне за эти пять дней… Ты имеешь полное право мне не верить, и будь я твоей подружкой, я наверняка бы посоветовал тебе забыть все то, что говорит псих за решеткой. Но… у меня есть твоя фотография, и потому даже далеко от тебя я смогу говорить с тобой… — Он тряхнул головой, и волосы его рассыпались. — Ладно, я не хочу тратить твое время на выслушивание этих признаний. Ты не возражаешь мне только из соображений врожденной порядочности, из понимания того, что меня ждет в ближайшее время. Все женщины по природе своей немного мироносицы… А потому перейдем к делу…

Она готова была закричать «Не смей!», она хотела по-девичьи разрыдаться над собой, обиженной. Как объяснить ему, что они биты одной палкой? Он уверен в том, что она принимает его признания лишь из чувства сострадания, а она не может закричать «люблю» только потому, что он уверится в своей правоте еще пуще, и сострадание, в котором уверен, сострадание, а не любовь ее, примет и вовсе за цинизм. Они встретились не в том месте и не в лучшее для них время, и Женя не знала, что делать…

— Папки нет, значит, нет и доказательств правдивости моей истории. В следующий раз, когда ты увидишь меня, я буду сидеть за решеткой в зале суда. Это случится, конечно, в том случае, если ты придешь. Однако у меня осталось не так много времени, а я собираюсь рассказать тебе, что случилось со мной три месяца назад.

Все началось сравнительно недавно, если вести отсчет не от сегодняшнего дня, а от момента убийства Коломийца.

«Эффект бабочки». Ты наверняка знаешь, что это такое. Способна ли бабочка, взмахнув крылышками в Восточном полушарии, вызвать ураган в Западном? Да, говорят ученые, такое возможно. Мы всегда считали, что большие последствия способны вызывать лишь большие причины, а маленькие следствия, соответственно, малые. Но это была ошибка. Я долго думал над тем, кому могла понадобиться моя компания. «Энимал-фуд»? «Джейсон бразерс»? Я вспомнил о бабочке и уже здесь, на исходе третьего месяца заточения, понял, что все, что мне казалось откровением, на самом деле является ложью.

Мою компанию никто не хотел украсть. Мой бизнес никому не был нужен. И кружево потрясших меня событий не что иное, как отвлекающий маневр. Я догадался об этом, когда вместе со Стариком искал кабинет, в который могла зайти поднявшаяся в офис в нерабочий день Тая. Только один из моих сотрудников причастен к моим несчастьям. И догадался я об этом слишком поздно.

Идея завладеть всем, что я имею, вынашивалась, как я понимаю, давно. Но начать мероприятия по отъятию моего капитала эти трое смогли лишь после того, как я сам разрешил им это сделать.

— Ты? — прошептала Женя.

— Именно. Зайдя слишком далеко в своем желании подавить моббинг, я передал в руки негодяев карт-бланш. Так возникла схема учений, согласно которой одна часть сотрудников компании якобы передает коммерческую тайну на сторону, а вторая с этим борется. Мне нужно было иметь свежий рассудок, чтобы понять, что жвачки на задней панели телевизора — часть этих учений. Какой разумный вор будет действовать так глупо? Однако это был единственный способ передачи информации, и он был реализован. К делу даже был подключен, чтобы создать для меня видимость массового моббинга, детектив Гейфингер. На тот случай, если я вдруг что-то заподозрю. Им нужен был контакт за стенами «Глобал», дабы уверить меня в правдивости истории. Сидеть на двух стульях одновременно невозможно, поэтому я должен был или думать о бумагах в сейфе, или сохранять компанию. Но все вокруг меня было сплетено таким образом, чтобы я спасал «Глобал». И, пока я это делал, они утянули у меня второй стул. Тот самый, из-за которого они все и затевали. Не понимая, какую роль во всем этом играет, и даже не догадываясь о том, что вместе с согласием на сбор информации подписывает себе заочно смертный приговор, Гейфингер приходил в офис, собирал информацию и уносил к себе.

Единственным человеком, заподозрившим неладное, был Коломиец. Он-то и хотел предупредить меня об опасности, но не сразу, имея лишь подозрения, а когда поднакопится побольше доказательств. Случись такое за неделю до прихода в компанию Факина, я поверил бы ему на слово как одному из тех, кому на слово верить привык. Но Старик слишком хорошо знал меня, чтобы допустить промах. И он хорошо знал настроения компании. Люди аналитического склада ума вообще быстро находят свое место в любом коллективе.

Старик понимал, что я человек решительный, и для того, чтобы создалась благополучная среда для атаки на меня, нужно совершить поступок, который я идентифицирую как вызов. Ему нужно было мое безрассудство президента-тирана.

И он дождался появления Факина. Если бы я взял на работу Петрова, то следует считать, что он дожидался бы появления Петрова. Сидорова, Капустина, не важно… Словом, человека новенького, на которого вполне мог быть направлен моббинг коллектива. План Старика работает как часы. Сначала он крадет в кабинете Коломийца флэшку и телефон. Теперь ему остается только ждать реакции Коломийца и его отдела, и моей реакции, которая незамедлительно последует.

Коломиец тоже действовал по отработанной схеме. Он собрал отдел и привел его ко мне с просьбой уволить Факина. Так работает схема моббинга. Старик знал — если я принял на работу человека, то уже никакая сила не заставит меня изменить решение. А всех, кто выступит противником моего решения, я поставлю на место. Старик не был мне близок, поэтому рассуждал здраво. Коломиец работал со мной все то время, что цвел «Глобал», и потому в голову его нет-нет да и закрадывались мысли о том, что меня можно переубедить. Так он попер на рожон, будучи уверенным, что между Факиным и им я выберу его.

Флэшка и телефон действительно были похищены… О том, кто их украл, мне следовало подумать тогда, когда мы со Стариком встретились в холле и он протянул мне карту памяти Коломийца. Какой дурак, передавая информацию, спрячет флэшку за телевизор на выходные дни? А если уборщица придет пыль протирать?

Коломиец напал на след, я думаю, что он вычислил Старика и его связь с Гейфингером. И его путаная речь на лестнице — тому подтверждение. Он клял Факина, однако мне нужно было повнимательней отнестись к его словам. Ведь однажды он прямым текстом сказал, что Факин может быть связан… Факин все время вертелся у него на языке, потому что у Коломийца не было еще достаточно оснований называть имя Старика, а при таких обстоятельствах виноват был во всем, конечно, Факин, поскольку именно с его появлением в офисе и стали происходить загадочные события… Но он уже подозревал, что они не из разряда хороших. Он понимал, что происходит что-то неладное…

Дважды с похищенного телефона Коломийца звонил Лукин. Он хороший продавец, но его знание людей заканчивается там, где начинается другая сфера интереса людей, не торговля. Я просто уверен в том, что Старик даже в глубине своей души, даже в случае нештатной ситуации, даже по жизненным показаниям НИКОГДА не посвятил бы его в суть и тем более — НИКОГДА бы не сделал его своим сообщником. Лукин в сообщниках — это все равно что разговор двух резидентов МОССАДА на Красной площади через громкоговорители. Лукина подключили к учениям по той же схеме. С телефона (я уверен, знай он, чей это телефон, он бы рот себе зашил) Коломийца ему было велено позвонить какому-то типу Гейфингеру и предложить купить информацию. С первого раза не получилось, пришлось заставлять говорить второй раз. Я уверен, Старик сам не догадывался, что можно просить Лукина делать, а что нет. Потому-то Лукин и жив остался. Спроси сейчас, спустя три месяца, о чем и с кем он говорил, он обязательно ответит: «Полагаю возможным принять как факт, что если я куда и звонил, то только из интересов компании». Витя Лукин один из тех людей, кого возможность индивидуальной ответственности приводит в состояние анабиоза. Таким образом, врожденная тупость спасает жизнь.

Метилась схема: телефон украли, и теперь по нему кто-то звонит Гейфингеру. Конечно, это Факин, разве не он украл и разве не его подозревал коллектив? Я спросил Гейфингера, как звали человека, с которым тот разговаривал по телефону, и он ответил: Коломиец. Я спросил еще раз, и он снова сказал: Коломиец. Я спросил в третий, и он замялся, раздумывая над тем, стоит ли врать, если собеседник прямо наталкивает на то, что догадывается о лжи. И Гейфингер, словно в подтверждение этому, спросил, не из службы ли я безопасности. Он боялся. Он лгал. И не только в этом. По всему выходило, что имя он узнал так же, как я узнал о последних звонках Александра — через знакомых в той же компании сотовой связи, — имя человека, который занял место Коломийца в отделе продаж.

Жвачки за панелью — те самые учения, на которые я дал «добро» и которые стали для Старика желанным моментом начать на меня атаку. Теперь учения можно было запросто выдать за моббинг персонала. ДЛЯ МЕНЯ. Но детектив, не разобравшийся в устремлениях «Старика и K°», вдруг решил, что настал его звездный час. И он совершил ошибку. Вместо того чтобы довольствоваться тем, чем его, без сомнения, наградили, он превратился в активного деятеля. А кому за спиной нужен человек, который не с этой, так с другой стороны привлечет к истории внимание? И как только детектив начал связываться с кем-то еще, он тут же попал под колпак Старика. Телефон Гейфингера был поставлен «на уши» моего начальника СБ так же четко, как и мой. И едва Старик услышал, что я решил связаться с детективом, он тут же убрал его как ненужное звено. Гейфингер сделал свое дело, Гейфингер может удаляться…

Под общий замес попала и секретарша, манежиться с которой у убийцы времени не было, поскольку с минуты на минуту должен был появиться я…

Во время визита следователя и начальника районной «уголовки» я связался со Стариком, и это было ему сигналом, что я начинаю входить в предложенную мне им игру, то есть вхожу в нее дурачком. В «Глобал» он шокировал меня масштабом моббинга, направленного на меня, и я окончательно попал под его зависимость. С этого момента все, что он говорил, становилось для меня каноном.

Он совершил одну лишь ошибку. Главное правило толкового продавца — никогда не предлагать слишком широкий ассортимент товара. При богатстве выбора человек входит сам с собой в противоречия, в нем появляется больше критического начала, словом, он отказывается приобретать что-то вообще, в надежде на то, что потом все обдумает и примет решение не сгоряча… Старик хороший игрок, но не на моем поле. Он допустил промах, как только сообщил мне о том, что видел Таю Мискареву у входа в офис. Это было уже чересчур, но тогда сей факт лишь подтверждал его теорию о всеобщей мобилизации в отношении моей персоны. Ему нужно было как-то подвести меня к Факину, представив его причиной моих неприятностях, а о связи ее с Ромой он, конечно, знал.

Ее появление в этот вечер в офисе не случайно. Все было обдумано. В тот день играть в корпоративную забаву должна была Тая, и именно в ночь перед этим ко мне прибыли следователь и его дружок. Они проверили мой сейф, убедились в том, что документов в нем нет, и заставили меня искать помощи у Старика. Для них, конечно, новостью было, что я сразу попрошу Старика вынуть что-то из-за телевизора, но так даже лучше. Я сам лишил Старика возможности быть «автором находки жвачек». Сразу после их визита, когда стало ясно, что документов в квартире нет, он вскрыл сейф и забрал документы. Ему оставалось только дожидаться моего звонка и сообщить о том, что приходила Тая.

Филипп был убит чуть позже как свидетель его появления в офисе еще до моего звонка. Он мог рассказать о том, как его начальник гулял по офису в выходной день. Охранник разговорился бы раньше, да ему постоянно затыкал рот Старик. Что-что, а как происходило это , я хорошо помню.

Откуда мне было знать тогда, что по той же легенде учения кто-то из сотрудников должен был приходить в офис в выходные, праздничные дни, и каждый раз охрана должна была отрабатывать мероприятия, запланированные на этот случай!

Я вернулся в офис после драки со Стариком вовсе не для того, чтобы убедиться в том, что Филипп мертв. К тому времени я уже знал, что с охранником покончено, что меня ведут… но я хотел посмотреть на план учений Старика, который висел на стене вместе с должностными инструкциями. И когда я зашел в комнату охранника, я прочитал написанное черным по белому:

"…В целях профилактики проникновения подозрительных лиц в головной офис «Глобал» начальникам отделов определить график дежурств для прибытия сотрудников для участия в учениях…»

Я сам велел (публично!) не ставить меня в известность о планах Старика и сам делегировал ему полномочия планировать «профилактику». Если бы я в то памятное утро собрания отдела продаж думал о последствиях и помнил о том, что делегирование полномочий иногда превращается в передачу полномочий, я бы тоже зашил себе рот! И подчиненные Старику мои сотрудники носили за телевизор не информацию, а всякую дрянь — что было на карте памяти, то и несли, — как если бы это велел я. Чья очередь наступала, тот и шел…

Корпоративная глупость не имеет пределов, Женя. И подчас даже думающие люди превращаются в недоумков. Как тот муж, который не любит жену, не ладит с детьми и живет с другой бабой, но все равно пытается сохранить семью, руководители компаний совершают поступки глупые, но кажущиеся им правильными, зарождающими чувство родства между совершенно незнакомыми, а порой и чуждыми людьми. Но что бы ни делал мужик, рушащий свою семью, ничего кроме глупости не выйдет. Все подобные мне поражены комплексом страха. Не представляя, как это выглядит на самом деле, мы стараемся создать из корпорации семью. На самом деле создаем очередной экспонат для Кунсткамеры…

Президент одной из фармацевтических компаний в Японии распорядился устраивать каждые три часа работы оперные спевки персонала с педагогом по вокалу. Он считает, что это повышает тонус работников… В целях профилактики пожаров президент одной немецкой мебельной фабрики каждый четный день недели устраивает пожарную тревогу… В корпорации по производству электроники президент каждый день объявляет химическую тревогу… А в одной из американских компаний по продаже нижнего женского белья президент велит всем сотрудникам-мужчинам перед началом рабочего дня читать «Плейбой», а кто не читает, того наказывает…

Сколько их еще, умных и деятельных — президентов компаний?

Каждый из нас хочет быть богом, ведь только бог знает, что делает. Наш персонал не удивляется, когда случаются откровенные глупости, ведь ты работаешь в частной компании, и если тебе не нравится носить флэшки за телевизор или читать «Плейбой» — скатертью дорога. Персонал делает, что ему велят. И за этим безропотным повиновением происходят самые ужасные вещи… Каждый знает свои обязанности, каждый знает, что ему нужно делать, и каждый помнит, когда его очередь повиноваться капризам Большого Босса.

Раечка ничего не сказала мне о прятках Старика, потому что была уверена в том, что он действует от моего имени и по моему согласию. А Тая пришла в офис, потому что была ее очередь!

Чем она занималась с Филиппом в комнате для охраны, это их частное дело, а если предположить, что они должны были участвовать в учениях, а не заниматься сексом, то они на это запросто могут заявить, что они отрабатывали противодействие именно такому способу проникновения в офис! Так что мне стоило просто влепить Филиппу выговор и на этом закрыть тему, а не вестись на лукавство подчиненного — начальника службы безопасности. Я помню, как Старик обрывал объяснения охранника всякий раз, когда тот собирался мотивировать свое поведение, помню…

Девушка открыла все двери ключом Филиппа, потому что ей было указано это делать, и никакой косметички она не забывала. Шел банальный тренаж с использованием IQ не более 5. Она прошла, отперла все двери, посидела в кабинете Лукина (при всех открытых дверях я бы тоже поперся в комнату начальника, чтобы полистать там какие-нибудь бумаги), а потом ушла. Одним трупом больше, одним меньше — на фоне благополучия, гарантированного третьей частью моего капитала, смерть Таи была мелочью. Филипп потом все равно бы богу душу отдал, так чего манерничать? Ее смерть, как и другие, была предусмотрена планом троих друзей.

На сцене появилась Тая. Значит, к ней лепился Факин, а Гросса Старик решил сковать с историей тем, что именно у Гросса я должен был потом найти пневматические ножницы, которыми перекусывалась решетка на этаже. По версии старичка именно Гросс должен был вскрывать мой сейф и красть оттуда банковские документы.

Все очень удачно складывается: пока кто-то из его подельников режет Гросса и подкидывает ему в квартиру ножницы, Старик убеждает меня в том, что к кладовщику мне нужно ехать одному, поскольку кому-то нужно перехватывать Таю с Факиным. И как ненавязчиво, как заботливо звучит эта его фраза: «Я понимаю, в каком вы состоянии, но все-таки полегче там, с Гроссом…» Это говорил мне человек, который уже был информирован о смерти Гросса.

Я наследил в офисе Гейфингера, взяв в руки пачку сигарет девушки и оставив на ней свои отпечатки, — это теперь мне и вменяет прокуратура в качестве доказательств моей причастности к убийству детектива и его секретарши.

Я наследил в квартире Гросса, и это тоже доказательство моей вины. Старик, останься он жив, обязательно потом сказал бы: «Игорь Игоревич был в таком состоянии, что готов был убить Гросса. Я образно выражаюсь, конечно, вы понимаете…»

Имея запротоколированные отпечатки пальцев президента компании, следователь прокуратуры мог потом находить мои «пальцы» где угодно. Хоть в Алмазном фонде.

А в квартире начальника СБ мне и следить не нужно было. Его жена опознала меня сразу, впрочем, я не отрицал ни того, что запирал ее в ванной и обыскивал их сейф, ни убийства ее мужа из соображений самозащиты. Но какая может быть самозащита у человека, который уже погубил несколько жизней… Верно? К тому моменту я не знал, что убита Тая, а Факин…

Факин не появился потом ни в офисе, ни дома. Никто не знает, где он сейчас. Я могу объяснить это только одной причиной: он отправился в магазин за вином или пирожными, оставив девушку дома, вернулся, увидел ее труп, ополоумел и исчез… В отличие от меня он оказался более сообразительным, и ему не стоило труда понять, что, вызови он милицию, она сможет ему помочь только тем, что бесплатно подвезет до следственного изолятора.

План Старика сработал. Пока я занимался вычислением организаторов моббинга и ликвидацией его видимых последствий, он спокойно вошел в мой кабинет, высверлил замок и забрал банковские документы. Но прежде он убедился в том, что храню я их, действительно, на работе, а не дома…

Женя впилась взглядом в лицо Лисина.

— Я не верю в это…

— Я думал, ты уже давно сообразила, кто те двое, кого я помимо Старика вписываю в тройку умников…

— Я сообразила, но не верю. Этого не может быть, — решительно заявила она. — Это чересчур даже… при всем моем доверии к тебе.

— Зачем им был нужен мой сейф, когда они ввалились ко мне ночью? — В глазах Лисина блеснул огонек досады за упущенный шанс. — Они пришли, чтобы задать мне массу наиглупейших вопросов, которые могли бы потерпеть до утра, а один из них так зашелся в роли, что вылепил глупость с обнаруженным под трупом Коломийца «Паркером»! Я представляю, что потом, на улице, говорил следователь своему спутнику!.. Им нужно было убедиться в том, что в моем домашнем сейфе нет банковских документов.

— Да откуда им вообще знать об этих документах? — приглушив голос, вскричала Женя. — Ты что, ходил по офису и сообщал всем о том, что у тебя есть пакет документов из «Бэнк оф Нью-Йорк»?

— Об этом мог знать только один человек…

— Кто же он?

— Мой главный бухгалтер. Который занимался крайними перечислениями в Нью-Йорк через Кипр. О том, что время от времени я ношу к нему документы для выставления паролей, Старик мог узнать только от него. Но непонятно было, из дома я приношу документы или из кабинета. Я думаю, что именно тогда и появилась идеи обнести меня на сотню миллионов.

— Не слишком ли много подчиненных ты убил в припадке ярости?.. — подумав как следует, спросила Женя.

— Нет-нет, о смерти главбуха из офиса Косторминой мне ничего не известно. Во всяком случае, совсем недавно она допрашивалась прокуратурой. Но и без нее мне хватит, чтобы отправиться на всю жизнь в Мордовию. Коломийца я убил, потому что тот уже готов был совершить переворот… глупость какая… Гейфингера и его секретаршу, потому что тот взялся помогать Коломийцу… еще не лучше… Гросса за то, что тот обчистил мой сейф, Таю за то, что ему помогала. Вот так, по мнению прокуратуры, выглядят действия обезумевшего бизнесмена. Для того чтобы проверить, не сошел ли я с ума на самом деле, меня даже возили в вотчину дедушки Сербского. И там было установлено то, что я знал и без тестов, — я абсолютно светел разумом.

Лисин помедлил и уронил зажигалку на стол.

— Они все хотели сдать «Глобал» зарубежной компании — так, видимо, думал я, спятивший. Персонал подтвердил, что по заданию начальников отделов ходил и лепил флэшки на заднюю панель телевизора в холле. Зачем это нужно, они не знают и по сей день, считая это капризом Лисина и его главного охранника. В общем, если разобраться, то доказательства того, что я в вероятный час смерти всех умерших находился на месте убийства, имеются. Мои неприязненные отношения с Коломийцем подтверждают все. Доказательств о готовящемся перевороте у прокуратуры выше крыши. Как и доказательств того, что в последние дни я немного пил, то есть нервничал… Никто не будет разбираться, виновен я или нет. У суда мощная доказательная база, преступление резонансное, так что миндальничать со мной никто не будет.

Была еще какая-то надежда на папку… Но раз уж ее нет…

— Ты рассказал все это прокурорским, и они даже не проверили твои показания?! — ужаснулась Женя.

— Я ничего никому не говорил.

— Эта история, тобой рассказанная…

— Она рассказана только тебе.

Она широко распахнула глаза, и губы ее задрожали.

— Ты же… хоронишь себя…

— А кому я должен ее рассказать? — Лисин лег грудью на стол, и губы его почти коснулись щеки девушки.

Из-за угла тотчас появился надзиратель.

Игорь выдохнул и снова откинулся назад.

— Кому я должен был ее рассказывать? Следователю, который был в доле со Стариком? Начальнику «уголовки», который в теме? Кому?.. Я молчу и ничего не подписываю, я отказываюсь общаться даже с государственным адвокатом, а они что-то пишут, разговаривают сами с собой, проводят какие-то экспертизы, какие-то опознания… Единственное, в чем я признался сразу, это убийство шестидесятилетнего начальника службы безопасности «Глобал», который непременно сломал бы мне позвонки, не воткни я ему в его изощренный мозг золотое перо. И теперь, значит, папки нет… Это очень плохо, Женя, потому что в той папке имя человека, который мог бы подтвердить кое-что из моих слов. Но этого будет вполне достаточно, чтобы все остальное осыпалось прахом…

Она удивленно посмотрела ему в глаза.

— Там, на лестнице, у лифта… рядом с квартирой Старика, я держал в руках папку со своими документами… и вдруг вспомнил, как… написал имя этого человека на своей визитке и бросил в папку. А потом, как тебе уже известно, я сунул папку за почтовые ящики…

— Но там нет папки! — вскричала Женя.

— Нет, значит, нет…

— Время! — встрял в разговор надзиратель, привычкой которого, к удивлению Жени, было находиться в двух шагах от них за пустым проемом кабинета.

Она встала и почувствовала, как слабеют ее ноги. Это был последний раз, когда она может прикоснуться к этому человеку…

Уже ничего не тая, она бросилась ему на грудь, потом впилась губами в его губы, и когда воздух в легких закончился, Женя заплакала и, положив голову ему на плечо, ощутила на мочке уха нежный, почти невесомый поцелуй…

Они стояли так достаточно долго для того, чтобы пятнистый потерял всякое терпение.

— Ребята, вы же здесь для интервью, кажется, собираетесь?

— Собирались, — поправил Лисин, облизывая сухие губы. — Прощай, Женя.

Она не смогла сказать «прощай». И не смогла выйти, чтобы посмотреть ему вслед. Ее ухо горело, словно обожженное крапивой, и Женя, чтобы унять это ощущение, вынула из сумочки платок и приложила к мочке.

— Игорь! — прокричала она в проем двери не своим голосом. — Насчет следователя и того, другого, я не верю тебе!.. Не верю, прости!

Ответа не было.

Глава 25

На улице ей показалось, что она вот-вот потеряет сознание. Девушка оперлась на капот машины и несколько минут стояла недвижима.

— С вами все в порядке? — справился покуривающий у входа в дежурную часть офицер.

— Все, все в порядке, — заверила Женя. — В полном порядке!

Через минуту она уже ехала к тому самому дому в Протопоповском переулке, в подъезде которого отрывала от стены ящики. Вбежав в дверь и снова послушав эхо под плитами второго этажа, Женя поднялась по лестничному маршу до лифтовой шахты и прижалась к решетчатым дверям. Неужели, неужели она сможет?..

Распахнув дверь, она поставила одну ногу на пол кабины, вторую оставила на бетонной плите площадки. Присев, она посмотрела вниз.

Щель шириною в два пальца зияла рваной раной, и вряд ли что можно было рассмотреть, даже если бы она имела фонарик и направила луч вниз.

Черт возьми , пронеслось в ее голове, кто тут заведует этим хозяйством?

— Ты, милая, не колечко ли золотое туда обронила? — послышалось сзади.

Обернувшись, Женя увидела, как по лестнице, почти касаясь ступеней фирменным пакетом с надписью «Эльдорадо», шагает древняя старушка.

— Книжку записную, бабушка, — раздосадованная тем, что ее застали врасплох и напугали, огрызнулась девушка.

— Что-то вы цельный день что-то теряете, теряете… То ящики рвете, то в шахты заглядываете. Сдурели, прости господи…

— Ты, мать, иди, куда шла, не твое это дело.

— И ходють, и ходють… — ныла старуха, проходя мимо.

— Где лифтеры ваши обитают, скажите лучше!

— Во втором подъезде они обитают, когда тверезые, — донеслось сверху.

— А когда не тверезые?

— Тогда они обитать можуть где угодно…

Спустившись вниз, Женя вышла из подъезда и направилась к соседнему крыльцу.

Лифтеры были, видимо, тверезые. Потому что одного из них, нетвердо сидящего на стуле, она обнаружила сразу. Он смотрел в экран переносного телевизора «Шилялис» с морковкой в руке, и в какой-то момент Жене показалось, что он неживой. В кондейке витал заплесневелый запах прокисшего сыра, дешевого алкоголя и дешевого курева. Когда она постучала кулаком в стол, как в дверь, лифтер перевел взгляд с экрана на гостью.

— Вы лифтер? — усомнилась Женя.

Мужик посмотрел на нее тусклым взглядом, сплюнул в урну, откусил от морковки острие, молча распахнул ящик стола, вынул какую-то книгу и шмякнул ею о стол перед журналисткой.

Женя прочитала: «Книга жалоб и предложений». Машинально открыла на середине, там оказалась последняя запись от прошлого года: «Убивать таких лифтеров надо. На месте. Без суда и следствия. Д.ю. н. Пращинский, кв. 22».

— Что ж вы так с профессурой?

Он хрумкал морковью и умирал от тоски. Ему хотелось выпить. Это было очевидно.

— Я в шахту лифта папку уронила.

— Поздравляю.

— Вы, верно, неправильно поняли меня. Я пришла не похвастаться, а узнать, как мы с вами будем ее извлекать на свет божий.

— Мы с вами — вы сказали?

— Я не буду возражать, если вы сделаете это в одиночестве.

— А что за папка?

— Зачем это нужно знать человеку, который питается морковью?

Он отвернулся.

Женя стояла, слушала его и слушала то, что происходит за ее спиной. А за спиной была тишина.

— Ты сейчас пойдешь и достанешь мне эту чертову папку, — процедила она сквозь зубы.

— А ты меня заставь.

Секунду Женя смотрела на лежащий на столе нож, а потом вдруг вынула из кармана костюма оказавшуюся там пятисотенную и, похрустев ею, стала укладывать в вынутый из сумки кошелек.

— Пойду-ка я поищу дворника или слесаря.

— Это что сейчас было?

— Это была купюра.

— Сто или пятьсот?

— Сиди и жри свою морковь. Я обяжу слесаря принести тебе целую коробку из овощного.

— Подожди, подожди, так дела не делаются! Я ведь не обязан доставать всякие вещи, как вы понимаете… Случай не экстренный… Пятьсот — нет проблем, двигаем, — он дотянулся до щитка и опустил вниз ручку рубильника. — Это экстренный случай.

В подъезде раздался электрический стон, и все затихло.

Когда он открывал низкую дверь, ведущую в лифтовую шахту, над головой Жени раздался разъяренный вопль:

— Да вызовет кто этого долбаного лифтера или нет?

Кто-то сидел в лифтовой кабине, застигнутый лифтером врасплох. Женя сунула голову за порог двери и стала смотреть, как ее помощник, шаря лучом фонаря по полу, топтался на месте и кряхтел.

— А когда уронила? — донеслось до нее.

— Пять минут назад.

— А ты точно в щель уронила? И роняла ли вообще? Может, ты в трусики сунула, а после и запамятовала? От меня такая же ушла, рассеянная…

Женя переступила порог, вырвала из рук лифтера фонарь и стала водить лучом по полу. Там было все — окурки, сотни фантиков, пустые пачки из-под сигарет… там было все. Папки не было.

— А она не могла куда завалиться? — спросила она.

— Здесь же не катакомбы, милая, здесь шахта! Я бы хотел спросить насчет оплаты за неурочный труд…

Сунув ему пятьсот, Женя шагнула из шахты в подъезд и сразу почувствовала себя нехорошо.

Перед ней стояли два мужика в костюмах и не сводили глаз с ее рук. Она хотела пройти мимо, но один из них схватил девушку за локоть и остановил.

— Евгения, журналистка? — спросил он, сильно щурясь.

Решив дождаться, что будет дальше, она молчала и смотрела в стену между ними.

— Евгения, спрашиваю, журналистка?

Не дождавшись ответа, этот мужчина, чересчур уж дерганый какой-то, взял ее за рукав пиджака и гаркнул прямо в лицо:

— Не надо прикидываться глухонемой!

— Вообще-то я прикинулась мертвой, но разве вас проведешь.

Они молча развернулись и повели ее наверх. Женя чувствовала, как это унизительно, если тебя ведут за руку, как шкодницу, но протестовать пока не решалась. В конце концов, они ведут ее на свет, а не в подвал.

Когда они вышли на первый этаж, тот, что постарше, поспокойнее, вынул из кармана удостоверение и представился:

— Старший следователь по особо важным делам прокуратуры Центрального округа Рысин. А вы, кажется, Евгения, журналистка?

— Зачем повторять это три раза, если уже давно понятно, что я и Евгения, и журналистка? Что вам нужно?

— Женя, давайте я буду задавать вопросы. Что вы тут делали?

— Я уронила в шахту папку.

— Какую папку?

— Это вас не касается.

— Это касается не меня, правильно. Это касается уголовного дела, которое я передал недавно в суд. Зачем вас сюда направил Лисин?

Утверждать, что она не знает Лисина, было глупо. Проверяется это в течение пяти минут.

— Вряд ли папка, которую я ищу, может быть важна для материалов суда…

— Это не вам решать. Женя, лучше сотрудничать, чем враждовать. Я понимаю — свобода слова, все такое… Но даже в свете полной свободы слова и дела вы не туда нос суете. Что за папка?

— Моя папка. С рабочими документами.

— Значит, вы говорите, что вы ехали в лифте, у вас с собою была папка, и когда вы выходили из лифта, папка выпала из ваших рук и упала в шахту?

— Я сказала всего лишь — «моя папка».

— Женя, но то, что я сказал, — правильно? Или вы видите еще какой-то вариант падения папки в шахту лифта?

— Я просто уронила папку в щель.

— На каком этаже?

— На первом.

— А куда вы собирались ехать перед тем, как уронить папку?

— Никуда я не собиралась ехать, — чувствуя, что ее загоняют в угол, ответила она.

— Но вы ведь не зря подошли к лифту? Вы ведь подошли не затем, чтобы уронить в щель папку, а чтобы зайти в кабину. Или я неправильно размышляю?

Второй мужчина то погружал кулаки в карманы, то снова вынимал. По всему чувствовалось, что он является полной противоположностью своего спутника. Он был на грани нервного срыва, и это выглядело еще более очевидно на фоне спокойствия того, кто назвался Рысиным.

Словно доказывая, что это так, следователь наклонил голову и заговорил мягко и тихо:

— Женя, вы утверждаете, что пять минут назад уронили в шахту лифта папку. Потом вы просили лифтера пойти и достать вам папку с дна шахты лифта, но ее там не оказалось. Это значит, что никакой папки в руках у вас не было и ничего вы не роняли. Вы здоровый, разумный человек, вы не страдаете потерей памяти, и из этого следует, что вы пришли сюда за папкой, оброненной в шахту лифта кем-то другим и по его просьбе. Если отмотать пленку последних часов вашей жизни назад, то выяснится, что с одиннадцати до часу дня вы, Женя, находились в тюрьме «Матросская Тишина». Сразу после того, как вы закончили свой разговор с Лисиным, вы погнали машину к этому дому. Когда вы вышли из машины, в руках у вас была сумочка, — Рысин потрогал Женин ридикюль, — вот эта сумочка, но не было никакой папки. Но, несмотря на это, вы с упрямством сомнамбулы требуете от лифтера, чтобы тот достал вам из шахты папку…

— Вы что, следили за мной?

— Нет, мы просто проезжали мимо тюрьмы. Смотрим: Женя, журналистка, выходит. Думаем, куда это она поехала? И вот, пожалуйста. Не зря, выходит, старались.

— А мне кажется, что зря, — упрямо пробормотала девушка.

Следователь сделал шаг вперед, и она услышала хруст его новых туфлей.

— Евгения, мы закончим этот разговор здесь или мне придется отвезти вас в прокуратуру, чтобы признать лицом, пытающимся помешать судебному следствию?

Она покусала губу и судорожно выдохнула.

— Поймите, Лисин — опасный человек. Он очень опасен, — повторил Рысин. — Он влиятелен и беспощаден и, даже находясь в тюрьме, способен влиять на судьбы людей самым роковым образом. Вы в этом подъезде — лучшее тому подтверждение.

— Ладно, я приходила за папкой, — сдалась Женя.

Следователь обмяк, его приятель вынул наконец одну руку из кармана, а не две, и стал промокать платком лоб.

— Он сказал, что в папке?

— Банковские документы или что-то вроде этого.

— То есть он не говорил вам, что в папке?

Женя не колебалась ни секунды.

— Он сказал, что в папке бумаги из «Бэнк оф Нью-Йорк». И еще фамилия человека, который может… вас разоблачить.

Второй мужчина замер с платком на лбу.

— Нас? Вы сказали — нас? — уточнил Рысин.

— Вас, начальника службы безопасности и вот этого вашего дружка — начальника уголовного розыска, кажется. Тот человек, чья фамилия на листке, способен доказать, что именно вы совершили все убийства, которые теперь ему вменяют.

В подъезде повисла такая тугая тишина, что ее можно было резать ножом.

— Что… еще он вам говорил?

— Что вы охотитесь за этой папкой. И что ее нужно спрятать.

— И вы поехали за этой папкой?

— Да, чтобы найти и спрятать. Я журналистка, если вы помните. Но папки тут нет, как видите… очень жаль.

— Сучка… — пробормотал тот, кто не очень-то хотел признаваться в том, что он начальник уголовного розыска. — Где папка, дрянь?!

Бросившись, он вжал ладонь в горло девушке и придавил ее к стене.

— Где папка?.. Пошел отсюда!! — последнее относилось уже к лифтеру, который с куском морковки во рту и дикими глазами прошмыгнул мимо и скрылся.

— Он называл вам фамилию человека, которая написана на листке бумаги в папке? — спросил следователь, который почему-то не вмешивался в происходящее. — Дай ей глотнуть воздуха, — лишь приказал он. — Чье имя на листке?

— Если бы знала, разве поехала бы в первую очередь за папкой?.. — задыхаясь, выдавила Женя. — Я бы к человеку поехала, разумеется…

Рука на ее шее ослабла, и она ударила по ней рукой.

Только что прозвучала истина. С ней приходилось смиряться, как и с мыслью о том, что папки в шахте действительно нет.

— Что с ней делать?

Несмотря на удушье, журналистка сообразила, что речь идет о ней. В душе Жени стали вспыхивать искорки страха. Следователь заглянул в ее лицо, словно всерьез рассуждая над вопросом о ее будущем, а потом потрепал пальцами свою ноздрю и отвернулся.

— Ничего с ней не делать. Пусть идет… Женя, — окликнул он ее, когда она уже почти взялась за ручку двери, — что вы сделаете, если у вас в руках случайно окажется та папка, о которой вам говорил Лисин?

— Видимо, я должна тут же сообщить об этом вам. Однако мне придется крепко подумать, поскольку папка, как мне кажется, стоит дорого, а я всего лишь журналистка, машина у меня старенькая. А хотелось бы ездить на спорткаре и отдыхать не на деньги бонвиванов с Рублево-Успенского шоссе.

Глаза ее смотрели прямо и твердо.

Рысин подошел и заглянул в них поглубже.

— Мне кажется, я правильно делаю, что отпускаю вас…

— И ходють, и ходють… Какого ляда вы сюда как на работу ходите?

Они молча пропустили старушку с пакетом «Эльдорадо» и продолжили смотреть друг на друга.

— Цена документов в папке, насколько мне известно, девяносто семь миллионов… — сказала Женя и не закончила.

— Я могу предложить вам десять процентов от этих денег.

Девушка насмешливо посмотрела на стоящего за его спиной нервного:

— При таких дольщиках я бы смело могла рассчитывать на большее.

Мужчины переглянулись. Нервный подумал и кивнул. Рысин развел руки и улыбнулся.

— Значит, ты в доле, девочка.

— Это хорошо, — отозвалась Женя, отпуская ручку двери, — но меня беспокоит одно обстоятельство… Гейфингер тоже поверил вам на слово…

Молчание продолжалось недолго.

— А ты собираешься нас надуть так же, как он? — злобно прогудел хозяин платка.

— Что ты хочешь? — спросил Рысин, с недовольством посмотрев ему куда-то в ноги.

— Страховка. Я помню все, что Лисин говорил мне, но неизвестно, что он при своем молчании на следствии утаил в качестве сюрприза для суда. В его почтовом ящике покрывается пылью конверт из сотовой компании. В этом конверте распечатка последних телефонных переговоров Коломийца, а это значит, что у суда будут доказательства того, что после того, как его убили, Коломиец поднялся в морге и позвонил Гейфингеру с телефона, который у него украли. Мелочь, вроде бы, но если он вывалит это на суде, к его ящику тотчас пошлют людей. Как-никак, человеку серьезный срок светит, да и дело на виду у всей страны… Вся тема с Коломийцем окажется липовой, и как бы на дополнительное расследование это дельце, шитое белыми нитями, не послали… А что потом, на следующем процессе, Лисин вспомнит, а? Ему ведь некуда торопиться, у него вся жизнь впереди.

— Я изыму эти распечатки, — дернув щекой, пообещал следователь.

— Давай, — похвалила Женя, думая уже быстро и расчетливо. — И сразу станет непонятно, как это следователь расследование закончил, а вещдоки изымать продолжает.

— Это не твоя забота, как я их изыму, — грубовато отрезал Рысин.

— И еще одно. Лисин доверяет, кажется, только мне. Если нам нужна папка, то нужно и шестое свидание.

— Я организую это, девочка, но меня, в свою очередь, тоже кое-что смущает… Я понимаю, ты — единственное, что сейчас у нас есть… Но как мне думать, что Лисин тебе доверяет, если посылает за папкой, заведомо зная, что в шахте лифта ее нет и быть не могло?

До Жени дошел не тот смысл этого вопроса, что плавал на поверхности, а тот, что был под водой.

— Я вот что тебе скажу, дружок… — чуть охрипшим голосом проговорила она. — Я же понимаю, что весь этот разговор в подъезде только для того, чтобы понять, есть у меня папка или нет, знаю я что лишнее или не знаю… Ты мог бы отвезти меня в кафе и поговорить там за бокалом вина, но не хочешь со мной светиться. Отсюда вывод: ты по-прежнему соображаешь, прирезать меня, как Таю Мискареву, сейчас или сделать это чуть позже. Ты считаешь меня дурочкой? Я вот что думаю… Охранник в тюрьме слышал наш с Лисиным разговор. Бабка нас видела, и не раз. Лифтер опознает и меня, и вас… Вы так влипли в дерьмо, товарищи, что помимо меня вам тогда придется резать и всех перечисленных. Но это будет уже не кража, а геноцид какой-то… Это сейчас ты рулишь темой, а что будет, когда станет ясно, что убийства так или иначе сопряженных с событиями лиц продолжаются? Не это ли алиби для Лисина? Так что не спеши меня резать, Рысин… так, кажется? Рысин? Твое быстрое соображение — это страховка, о которой я говорила.

— А ты умная девочка… — согласился следователь.

— С вами, уродами, научишься ухо востро держать. Итак, мне нужна шестая встреча. Завтра в одиннадцать. — Вспомнив о чем-то, журналистка побледнела. — И не вздумай больше пасти меня! Самой мне с содержимым папки не справиться, и если она окажется у меня, то ваше присутствие облегчит мне труд искать людей для снятия капитала со счета… Других таких подонков мне придется искать долго, а в Анталью не терпится. Так что мы очень, очень… очень нужны друг другу… Адью, мальчики.

Хлопнув дверью, Женя, едва держась на ногах, добралась до машины.

Ватные ноги она заносила в салон уже руками.

Два или три часа она кружила по городу, смотрела в зеркала, пытаясь увидеть одну и ту же машину дважды. Но бывшие дружки Старика, по-видимому, решили оставить ее в покое и дать возможность накопить сил для завтрашней встречи с Лисиным.

Глава 26

— …И я поехала в «Глобал». Я не верила Рысину, я была уверена в том, что я не вижу их за своей спиной только потому, что они очень хорошо умеют прятаться… По дороге я позвонила Боше, сказала, чтобы тот срочно связался с тестем Трекалова, и когда я приехала в «Глобал», на крыльце меня уже встречали двое белобрысых, очень похожих на прохожих людей в штатском. Мы вместе зашли в холл, подошли к зеркальным дверям, и я попросила охранника впустить меня в их комнату… Мальчик в голубой рубашке и синих брюках, перепуганный сиянием удостоверений, отворил нам дверь, и я тут же пошла к стенду, о котором ты мне шептал на ухо… Люди от тестя Трекалова вынули твою папку из-за стенда с планом учения… Она сейчас у них, Игорь… — переведя дыхание, Женя посмотрела на лишенный двери проем. — Я чуть не описалась от страха, Игорь…

И она заплакала.

Лисин перегнулся через стол и прижал к груди ее голову.

— Этот Рысин со своим дружком уже у них… Я не знаю, что там говорят, но слышала в коридоре, как какой-то дядька в сером костюме велел перевезти тебя в Лефортово и поместить в одиночку до конца разбирательств… Разбирательств, понимаешь… А потом, уже вечером, когда меня закончили допрашивать, я видела Рысина. Он шел по коридору в наручниках, и он плакал, как дитя. Я не думала, что мужчина способен так плакать…

— Ты сделала копию с диктофонной записи?

Вспомнив, она вскинулась и тут же перестала плакать.

— Господи, ты не представляешь, что я пережила там, у входа в шахту лифта! Они ворошили мою сумочку, перебирали в руках телефон, помаду, диктофон, прокладки… А я все стояла и думала: один из них «важняк», второй — начальник уголовного розыска, то есть самый умный сыщик в районе. Я стояла, и меня давило: «Вот сейчас ты возьмешь, гад такой, диктофон, посмотришь и увидишь, что он включен…» И когда этого не случилось, я даже немного огорчилась.

— Когда их взяли, ты знаешь? — трогая кончиками пальцев щеку девушки, тихо спросил Лисин.

— Их взяли у твоего почтового ящика. Рысин стоял, держал в руке распечатку с телефонными разговорами и уже подносил к краешку листа зажигалку… не по письменному указанию генпрокурора, как всем сразу показалось… Тут-то их и взяли. Игорь… они собираются пересматривать твое дело… но…

— Что — но? — насторожился он.

— «Федералов» очень заинтересовали твои девяносто семь миллионов долларов в «Бэнк оф Нью-Йорк». Они не могут понять, как ты переводил из России такие суммы. Тот, в сером, почесал затылок и сказал — я слышала: «Один стабилизационный фонд туда увозит, другой личный… Это мода у них сейчас такая»… В общем… как бы худа не вышло.

— Ничего не выйдет.

— Это как так?

— Деньги со счета своей российской компании я перечислял на счет зарубежной компании на Кипре в качестве выполнения договорных обязательств и в виде оплаты за доставленное сырье. Никто никогда не узнает, что это моя компания, кто им позволит на Кипре бумаги листать? А уже с Кипра деньги уходили в Нью-Йорк, что кипрским законодательством вовсе не запрещено. Единственное, что мне могут впарить, это дружбу с Ходорковским и Березовским…

— А ты с ними знаком?

— Понятно, что нет. Но прокуратуре это доказать — раз плюнуть. Этого явно не тянет на пожизненное…

Она целовала его лицо, стараясь делать это так, чтобы надзиратель (уже новый, старый куда-то пропал) не слышал ни звука.

— Я все думаю, Игорь… Я сейчас убеждаюсь в том, что ты оказался прав… Но тогда я терзала себя мыслью — «он шепчет мне в ухо сумасшедшие вещи… он заплутал… он придумывает, чтобы спастись, и это уже не ложь, потому что он болен…» Как ты понял, что они пойдут за мной? — Ты решил их проверить уже тогда, в первую нашу встречу?

Некоторое время он сидел неподвижно, а потом медленно поднял на нее глаза с красными прожилками.

— И не только их…

Ему хотелось встать и обнять эту девушку так, чтобы она зашлась в испуге, осыпать лицо ее поцелуями, а там… как бог решит.

И понимание того, что это если и произойдет, то очень не скоро, подогревало его чувства и заставляло верить.

— Им нужна была моя папка. Я вырвал ее из рук Старика в тот момент, когда они уже готовились умертвить меня. Этот вызов к месту на Кутузовском, где я проколол шину, — это была повестка в ад… папка была их целью, и когда цель от них ушла, они пришли в ярость и стали слабее. Они шли к этой папке очень долго. Люди умирали, и большая часть из них не понимала, почему такое происходит. Уже здесь, в тюрьме, что только они со мной ни делали, чтобы заполучить ее… Надевание мне на голову противогаза времен Великой Отечественной и пуск в шланг перцового газа из баллончика было просто невинной забавой по отношению к остальному… Им нужна была папка, и я сам подсказал им, как ее получить. Я попросил интервью с журналистом, и они тут же сообразили, что я попробую вытащить себя через него. О папке я не мог не упомянуть в своем рассказе, и все то время, что ты была здесь, их человек стоял и записывал наш разговор. Как только я сказал, что спрятал папку за почтовыми ящиками, он немедленно связался с Рысиным и его полоумным дружком. Ты вернулась и подтвердила мою уверенность в том, что идет игра поинтереснее той, когда я был на свободе. Но игра не стоила свеч, если бы у меня не было доказательств, хотя бы и косвенных, что убивал не я, а они. Поэтому я попросил тебя рискнуть, и ты согласилась…

— А ты не боялся, что я споюсь с ними?

— А у меня был другой выход?

Она вдруг испугалась своих слов и схватила руку Игоря.

— Они сказали даже больше того, на что я рассчитывал. Они не понимали, что вопросы им задает журналист… Человек, способный сломать жизнь любому бизнесмену одной только пресс-конференцией, одним только вопросом…

— Так кто же все-таки стоял этажом выше Коломийца и курил KISS?

Лисин откинулся назад и вытер пальцами уголки губ.

— Ошибка была связана с подменой аргумента. Элементарный математический просчет. Если я прошу прийти ко мне на встречу журналиста , а приходит журналистка , что в соответствии с законами формальной логики не противоречит моей просьбе, тогда почему сигареты розового цвета не может курить мужчина, который в соответствии с теми же законами формальной логики является столь же полноправным курильщиком , что и женщина? Эта ошибка спасла меня. Я дал себе шанс заподозрить, что курила этажом выше Коломийца не женщина, курил мужчина. А раз такое невероятие вполне допустимо, тогда почему бы не допустить еще более невероятное? — и бабочка моих слабых мыслей махнула крыльями, чтобы спустя несколько месяцев дорисовать картину обвала моей жизни.

Я думал о честном парне с крепкими кулаками и надежностью в плечах, а явилась хрупкая девочка… Но это я сейчас столь изыскан в определениях, а тогда мне было не до формальной логики. Первый раз я близко познакомился с сигаретами «KISS» на лестнице, когда подслушивал разговор Коломийца с Гроссом, второй раз увидел окурок в пепельнице кабинета Лукина, и третий раз я увидел окурки сигарет «KISS» в кабинете квартиры Старика, когда жена его кричала в ванной, а я искал возможность заглянуть в сейф своего начальника службы безопасности… Курил на лестнице Старик! И он же еще до прихода Таи входил в офис, поднимался наверх и сидел в кабинете Лукина, размышляя над тем, вскрывать ему сейф или нет! И он решился… Однако когда я нашел окурок, он тут же отмел Таю, чтобы выглядеть наиболее логичным, и пришил к делу Гросса, который умер через час после того.

— Так чье же имя было на твоей визитке в папке с документами? — Женя покосилась на пустой проем и подсела к столу, чтобы быть ближе к Лисину.

— Не было никакого имени.

— Не поняла.

— В какой-то момент я побоялся, что, испугавшись разоблачения, оставшиеся двое негодяев соскочат с подножки уносящего их в светлую жизнь поезда и плюнут на папку, довольствуясь хотя бы и серой, но все-таки жизнью. И тогда я пропал. Папка-то найдена будет, а что она доказывает? Только то, что она есть, а никак не мою невинность… А мне нужно было, чтобы они шли до конца. Это было бы возможно, если бы в папке находилось что-то, что заставляло их скорее умереть, чем передать папку властям. Ведь я не сказал при нашей встрече, чья фамилия, и надзиратель этого не слышал, раз так, то невозможно убивать всех, кто завяз в истории. И они рискнули с тобой…

— Значит, ты и меня в какой-то момент обманул?

— Неправда, я просто пожадничал с правдой. Женя, мне очень хочется жить… А теперь это чувство еще сильнее.

Они долго сидели молча, словно дожидаясь того момента, когда истечет их время. Будущее казалось им недостаточно ясным. Это их последняя встреча. Лисин, дай бог, выкарабкается. Скорее всего, выкарабкается, и если что ему грозит, то незаконный переброс денег в иностранный банк. Но это еще нужно доказать…

Женя свое дело закончила. Уже завтра она сядет за работу, и через неделю вычитанная и отредактированная статья увидит свет. Каждый из них сделал другому одолжение. Что дальше?..

— Интересно, что с Факиным? — от долгого молчания голос Жени застоялся и выглядел немного глуховатым.

— С Факиным? — Лисин мечтательно запрокинул голову и рассмеялся: — Когда я отсюда выйду, я его обязательно разыщу. Такие люди под нож не попадают. Хитрый, расчетливый, невероятно умный и предусмотрительный маленький сукин сын! Бизнес таких, как я, держится на таких, как он.

— Ты думаешь, он жив?

Лисин рассмеялся еще громче:

— Я думаю, он уже давно зарабатывает для какого-то босса деньги! Но я его выманю оттуда. Обязательно…

— Какую же роль он играл во всей этой истории?

Лисин подумал и, за несколько мгновений до того, как войти надзирателю, тихо проговорил:

— Бабочка… Он словно бабочка появился, я посмотрел на него, и это колыхание моих ресниц толкнуло стрелку часов, начавших обратный отсчет.

— Лисин!

Он остановился и посмотрел на нее жадным взглядом, словно все это время ждал этого окрика и тех слов, что она скажет вслед за ним…

— Я буду ждать тебя.

Лежа в камере на отшлифованном тысячами прикосновений шконаре, он улыбался. Его глаза были закрыты, губы его дрожали, а в руке, обращенная к нему глянцем, была зажата фотография девушки в красном платье.

Когда губы перестали дрожать, он, не открывая глаз, положил карточку себе на лицо.

И впервые за последние шесть дней Лисин уснул сразу. И не проснулся через полтора часа для того, чтобы остаток ночи провести в мучительной бессоннице.

Крохотный мотылек снялся с оконной решетки под потолком, покружил по камере и не нашел ничего лучшего, как присесть на рукав арестанта. Говорят, садящаяся на человека бабочка приносит ему счастливую весть. И чем больше и ярче бабочка, тем крупнее состояние, скорее фарт и трогательнее любовь. А этот маленький, бесцветный камерный мотылек… Здесь, за метровыми стенами Матросской Тишины, он мог означать только одно.


Купить книгу "ИМ ХОчется этого всегда" Нарышкин Макс

home | my bookshelf | | ИМ ХОчется этого всегда |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу