Book: Синдром Клинтона. Моральный ущерб



Синдром Клинтона. Моральный ущерб

Макс Нарышкин Синдром Клинтона. Моральный ущерб

Купить книгу "Синдром Клинтона. Моральный ущерб" Нарышкин Макс

Издательский дом «Харриер» информировал читательский мир Москвы о выходе в свет очередного произведения Анастасии Боше «Корпоративный роман». В презентационном интервью известная писательница чистосердечно признается, что книга ею написана в соавторстве с неизвестным литературным критиком, автором Тихоном Куртеевым, и что ее перу в романе принадлежат только два эпизода: диалог главного героя с заместителем директора финансового департамента компании «Регион» за ужином и встреча на дороге девушки с окровавленным конфликтологом. Анастасия Боше сообщила, что по ее настоятельной просьбе соавтором из романа были исключены несколько кровавых сцен, а эпизоды корпоративной жизни с явно порнографическим оттенком были переписаны на в моральном отношении терпимые тексты…

Из каких-то СМИ

От автора

Как работают мозги у этого прайда? Они посылают друг другу сообщения по электронной почте, предлагая выйти покурить, переписываются каждый день с приятелем из Австралии, но не здороваются с соседями и не знают имени коллеги, который работает в кабинете напротив. Они перекидываются в Сети с совершенно незнакомыми людьми в «дурака» при помощи оптической мыши, но перестают соображать, если карты лежат не в ряду, а держатся веером в руке и если противник сидит напротив, а не в тысяче километров. В их мобильных телефонах напротив каждой фамилии десять номеров и несколько е-майл. Но они все равно не могут договориться друг с другом о встрече. Любой компьютер для них «старый», хотя почти все они используют его как печатную машинку и место хранения коллекции порнографических роликов. Новости они узнают на главной странице @MAIL.RU в последовательности:

1. Спеши и выигрывай призы в онлайн-игре «Кулер Квест»!

2. В. Янукович: В. Ющенко не соблюдает договоренностей.

3. Воронцовские сухарики: пекутся о традициях забавы ради.

Они узнают о том, сколько будут получать на работе, через минуту после начала собеседования, но все равно будут сидеть и отвечать на вопросы «хьюман ресорсез», где работали. Они будут слушать о традициях компании, о том, что можно и нельзя, точно зная, что, пообещав прийти завтра с документами, не придут. Устроившись в другом офисе и получив задание, они уже точно знают, что не успеют его выполнить к сроку, и даже готовы перечислить форс-мажорные обстоятельства, которые станут тому причиной. Реагируя дома на телефонный звонок, они снимают трубку и говорят «слушаю вас» таким голосом, что позвонившей маме тотчас хочется что-нибудь купить. Всю неделю они ходят в шортах, надетых на колготки, розовых рубашках и черных брюках, а в пятницу расслабляются и приходят в джинсовых костюмах. Многие из них шлют резюме по факсу, откликаясь на бегущую строку: «Требуется опытная сотрудница (БЭСТ, 20000)», полагая, что участвуют в конкурсе на вакансию проститутки элитного салона.

Многие примитивные задачи для них неразрешаемы, другие, неразрешаемые, они щелкают не задумываясь.

А эту задачу старик Альберт Эйнштейн придумал сто лет назад. Для них, как теперь выясняется. Он предложил ее публике только для того, чтобы проверить свои математические вычисления. Гений Эйнштейна полагал, что из всех работающих на любом из предприятий только двое из ста могут называться умными людьми. С тех пор минуло сто лет, однако из ста человек с высшим образованием, достатком средним и выше среднего правильный ответ находили всего двое.

Исходя из конъюнктурных соображений эту загадку я переиначил на актуальный лад, не изменив при этом ее сути.

Итак, дано:

Есть пять офисов разного цвета: желтый, красный, белый, синий, зеленый.

В каждом офисе работает по одному из сотрудников компании: менеджер, мерчендайзер, консультант, финансист и дизайнер. Каждый из них курит только свою марку сигарет, работает только в своем офисе и пьет только свой любимый напиток. Придя однажды на работу, они обнаружили, что склад вскрыт. И тогда каждый из них украл себе по одному из предметов.

Из известных фактов помочь могут:

1) дизайнер работает в красном офисе;

2) мерчендайзер украл принтер;

3) консультант пьет чай;

4) зеленый офис налево от белого, и его хозяин пьет кофе;

5) курильщик «Кэмел» украл ксерокс;

6) хозяин офиса, находящегося в середине, пьет колу;

7) хозяин желтого офиса курит «Мальборо»;

8) финансист работает в первом офисе;

9) курильщик «Данхилл» работает рядом с похитителем сканера;

10) похититель факса работает рядом с курильщиком «Мальборо»;

11) курильщик «Лаки Страйк» пьет пиво;

12) офис финансиста рядом с синим офисом;

13) менеджер курит «Ротманс»;

14) курильщик «Данхилл» работает рядом с тем, кто пьет фанту.

Вопрос:

Кто украл счетчик купюр?

Любая компания, считающая себя развитой, может насчитывать в своем строю пятьдесят человек. Таким образом, вашей компании, если в ней разыщутся двое, кто решит эту задачу, очень повезло. Это значит, что у вашего конкурента дела совсем уж плохи. Я хочу предложить вам проверить, кто из сотрудников вашего офиса первым разгадает задачу Эйнштейна. Начните с президента и заставьте его поломать над нею голову, даже если он попытается убедить вас, что заниматься подобными глупостями у него нет времени.

А пока офисный служащий рисует таблицу и собирает в кучку цветные маркеры, я перескажу вам историю, случившуюся в Москве в сентябре 2007 года. Ее пересказал мне один из ее участников, проживающий ныне за рубежом. Кто именно, вы узнаете, если примените тот же ключ, что подойдет к загадке Эйнштейна. Мы сидели с ним в ресторане города Лидс (Англия, кто не знает), сидели долго, пили много, и я, чтобы не трудить руку, записывал повествование своего френда на диктофон. Все, что мне оставалось сделать, — это придумать начало и послесловие будущего романа.

Читайте его и ищите похитителя счетчика купюр. Надеюсь, вы найдете ответ быстрее, чем дочитаете последнюю главу.

С уважением, Макс Нарышкин.

Глава 1

Привыкшая к магии аудитория была погружена в еще более чуткую тишину, чем в былые времена. Заканчивалась последняя в этом году и последняя во веки веков лекция профессора Берга, преподавателя социологии. Шестидесятилетний старик вчера объявил о своем решении покинуть пост декана кафедры, отказаться от преподавания и уйти из университета вовсе и навсегда. Это решение он ничем не объяснял, а спрашивать у него о причинах никто не решался. Сказать, что решение об отставке было встречено с удивлением, означало издевательским образом погрешить против истины, поскольку такое заявление Берга не могло вызвать у студентов и преподавателей ничего, кроме потрясения. На лекции этого профессора ходили как в молельный дом, хотя, конечно, ни в одном молельном доме услышать столько шокирующих откровений было нельзя. Всякий предел предполагает существование чего-то за ним, раз так, то ни о каком пределе не может идти речи, и это было единственное правило доктора социологических наук Берга во время занятий. Он не заглядывал во время лекции в план-конспект — кажется, у него вообще не было никаких записей. Авторитет этого ученого человека достиг той высоты, когда требовать с него план-конспект для занятий со студентами выглядело по меньшей мере нелепостью. Читал он лекции куда интереснее, чем если бы давал материал в том виде, в котором тот предлагался инстанциями куда более высшими, чем ректорат университета. «Почему бы нам с вами не записать эту фразу умственного калеки Карнеги, пока студент Горшков пытается что-то найти меж больших пальцев ног студентки Максимовой?» — на самом деле последняя часть фразы не звучала, она всего лишь предполагалась, но все понимали это безошибочно, поскольку вместо того, чтобы писать фразу «умственного калеки Карнеги», студенты разворачивались и смотрели на задний ряд, украшенный лицами названных студентов. Очки Берга, словно прибор для прицеливания, инфракрасным лучом блуждал по залу, и точка упора этого луча была всем видна всякий раз, когда взгляд останавливался на ком-то, хотя бы и случайно.

Слушать его было интересно, не слушать граничило с моветоном, на лекции Берга приходили даже те, кто не считал социологию значимым для будущей карьеры предметом. Собственно, от самой социологии здесь было мало. Лекции Берга были жизненными. Профессору хватало единственного взгляда на аудиторию, ему достаточно было один раз выстрелить навскидку своим очкастым бластером, чтобы понять, к чьей жизни из сотни имеющихся в зале будет применима сегодняшняя тема. Старик профессор сканировал своим взглядом лица и безошибочно распознавал в одинаково преданно смотрящих на него глазах присутствующих и будущего демагога, гадкого мальчика, покупающего сканворды «777» только из-за того, что там всегда можно найти фото полураздетой девицы, и переживающую от совпадения времени наступления месячных с временем назначенного еще на прошлой неделе свидания будущей бизнес-леди. И он начинал рассказывать тему, щуря свои невозмутимые маленькие глазки за стеклами узких очков для чтения, и он, как и всегда, не договаривал последних фраз. Он говорил, и аудитория каким-то особым чутьем угадывала, о ком нынче идет речь. Это умение шутить, произнося серьезные вещи, это мастерское владение русским языком и взгляды рентгенолога должны были, казалось бы, опустошать его аудиторию, сводить ее к присутствию лишь тайных, еще не выявленных эротоманов и просто старательных учеников, блестяще понимающих тему, но совершенно не разбирающихся в сарказме и подтексте. Но именно эта острота, риск оказаться просвеченным и разобранным на молекулы, забивала зал, когда в нем читал Берг.

Невероятно редко встречаются заикающиеся женщины, в то время как найти заикающегося мужчину столь же нетрудное дело, как встретить лысого и при этом совершенно здорового мужчину, а вот встретить совершенно здоровую и лысую женщину представляется фантастическим явлением. Руководствуясь теми же житейскими наблюдениями, можно сделать вывод о сведении к нулю равновеликой возможности услышать на лекции заводящий студенток и восторгающий студентов здоровый юмор шестидесятилетнего преподавателя и научные мотивы при эстрадном выступлении сатирика. Но Берг, вопреки установленным природой правилам, сочетал в себе и то и другое. При этом он был лыс и едва заметно заикался. Можно было сказать, что он был «совершенно лыс», но это будет противоречить правилам русской речи. Лысый человек не может быть лысым совершенно или лысым недостаточно, ибо лысина предусматривает категорическое отсутствие растительности на голове. Быть чуть-чуть лысым — это все равно что быть чуть-чуть беременной, а потому стоит, верно, опустить усиливающие эффект описания и сказать о профессоре просто, как сказал бы криминалист экспертной лаборатории ГУВД Москвы. Игорь Оттович Берг был мужчиной небольшого роста, с маленькими внимательными глазами, никогда не растягивающимися в улыбке губами, чувственными музыкальными пальцами и такой блестящей головой, что в мощи сияния его мозга можно было даже не сомневаться.

Но сегодня деятельность Берга заканчивалась. Поговаривали, что старик решил все оставить и уехать. Одни говорили — рубить бабло в Оксфорд. Вторые интимно шептали, что Берг на старости лет решил закосить под дауншифтера и смыться в деревню («к земле привыкает», — говорили острословы, благо было у кого учиться). Оставшиеся ничего не предполагали и ни о чем не шептались. Они пытались смириться с утратой, скорбя и стоически дожидаясь появления того, кто придет на место Берга. Было ясно, что замена будет неравнозначной. Это как на поле вместо Роберто Карлоса вывести Онопко. Не мог найти себе места в университете только один человек. Тихон Куртеев, узнав о скором убытии профессора Берга, ликовал и уже дважды — ибо уже дважды объявлялось о завтрашней отставке — откупоривал советское шампанское. Но в первый раз он напился совершенно напрасно, поскольку известие об увольнении сообщила Раиса Петровна Березина (в девичестве — уже три раза — Поцелкина). А доверять ей было так же глупо, как глупо доверять сплетнику. Но невероятие новости перешибло легкое недоверие к источнику информации, и Тихон купил четыре бутылки и вечером стал стрелять в потолок, стараясь угодить непременно в люстру. Поутру, уже в университете, выяснилось, что деньги потрачены зря. Берг только объявил о своем предстоящем уходе, дабы решение не выглядело необдуманным. Новость расползлась по вузу, и Тихон занял выжидательную позицию. Через две недели Берг сам объявил, что «завтрашняя лекция» — последняя. Куртеев не выдержал и снова стал стрелять пробками в потолок. И вот сегодня, сидя и пытаясь угадать, что испытывает человек, сорок лет отдавший науке и теперь странно ее покидающий, Тихон ерзал на месте, нервно двигая руками так, словно в ладонях у него было мыло.

Тихон Куртеев оканчивал последний курс университета по специальности «социолог». Обучение не причиняло бы столько мук, если бы с третьего курса его группу не повел Берг. Все люди делятся на тех, кто способен поделить мир, и на тех, кто в этом мире делится. Эти двое, Куртеев и Берг, не могли существовать в одном пространственно-временном континууме, как Пушкин и Дантес, Ленин и Романов, Ватикан и Браун. Точек соприкосновения у них множество, но все они оголены, и потому каждое прикосновение сопровождается острой болью. Берг считал Тихона необучаемым студентом, Тихон считал профессора клиническим идиотом. Но если мнение Берга о студенте было исчерпывающим и не подлежащим обжалованию, то Тихон в душе все же уважал Берга, ну и завидовал невероятно молодому старику. Но как бы то ни было, глубокими и темными ночами, когда голова Тихона была свободна от мыслей о соитиях и вине, он думал о Берге. Образ лысого старика профессора, от одного взгляда на которого глаза девочек становились блестящими, как вынутые из рассола маслины, приходил после 00.00 и начинал мучить Тихона. И в каждом из этих виртуальных споров он с досадой ощущал себя поверженным, низложенным. Не найдя чем ответить Бергу на лекции, он ночью лежал, курил и придумывал достойный ответ, который можно было бы несколькими часами ранее произнести и тем сразить Берга наповал. При этом Куртеева совершенно не занимало то, что ответ уже запоздал, а шутки профессора никогда не повторяются. И все же, думал он, хорошо было бы вот так ввернуть… чтобы он от неожиданности даже очки поправил… Ночные размышления всякий раз заканчивались тем, что ближе к 01.00 становилось ясно — мести не состояться вовсе. И радость от убытия из университета старика окрылила Тихона и оживила.

Он знал социологию лучше всех на курсе. И досаднее всего было то, что не его глубокие познания в области гуманитарной науки стали причиной придирок к нему Берга. Куртеев так хорошо знал социологию, потому что редко когда сдавал предмет ненавистному профессору с первого раза. Обычно с третьего, а то и с четвертого. Берг словно сосал из него силы, упиваясь глупостью ученика и питаясь его молодой кровью. Оттого, верно, и не старел. Когда приходила пора зачетов, Тихон тускнел на глазах. Он знал, чем закончится сессия: неделей пересдачи. Сообразив это после первой же сессии на четвертом курсе, он стал учить социологию. Но Берг словно не замечал, что познания Куртеева глубоки и куда обширнее познаний его сокурсников. Казалось, Берг вычислил в толпе студентов одного, на ком можно оттянуться по полной программе. И чем явственнее приближались госы, тем сквернее чувствовал себя Тихон.

Все у него складывалось прекрасно. Он встречался с красивой девушкой двадцати двух лет, умной, независимой, споткнувшейся всего один раз — и на Тихоне. О женитьбе речи пока не заходило, да и не было в том нужды: пока их вполне устраивали две-три встречи в неделю. Крупная, крепко стоящая на ногах компания приняла его в свою дружескую (как было сказано на собеседовании) семью, обеспечив достойной зарплатой и коммунальными удобствами. После получения диплома зарплата должна была удвоиться. А это открывало широкие перспективы. Должность «конфликтолог, специалист по корпоративным отношениям» исключала какую-либо конкуренцию и подсидку со стороны пышущих завистью коллег. Куртеев как конфликтолог был в компании один, а потому сама по себе вероятность появления доносов на него в виде многих страниц огнедышащей прозы была исключена. Приметили его в «Регион-билдинг» год назад, приметили и сразу предложили место, приняв осваивать традиции солидной компании в качестве стажера вплоть до окончания университета. Уже было говорено, что контракт с ним будет заключен, что место — его, и если бы не Берг, то есть не единственная причина, из-за которой его с недоумением могут спросить в компании: «А чего это ты с первого раза гос не сдаешь по тому предмету, по которому у нас работаешь?», все было бы просто прекрасно.



Этот диссонанс приятного и неприятного вселял ужас в мужественную душу Тихона Куртеева. Он ждал государственного экзамена по социологии, дрожа от надежды и помня высказывания дружков о том, что преподаватели-стервятники, безжалостно терзавшие студентов несколько лет, на выпускных, как правило, превращаются в душек. У них-де статистика, и с них тоже могут спросить, чему они учили студентов, если те после нескольких лет учебы даже экзамены сдать не в состоянии. Куртеев соглашался с этим, формальная логика была для него близка, он знал ее на «отлично», но чем ближе были госы, тем крепче было его убеждение в том, что формальная логика тут ни при чем. Он просто трусит и старательно, необоснованно верит в небывальщину. Это мнение подкреплялось всякий раз, когда он вспоминал Берга: лысая, блестящая голова, очки, взгляд как у орла, сухие губы — разве это портрет человека, который готов превратиться в душку?

И теперь вот это неожиданное известие: госэкзамен по социологии принимать будет не Берг.

Выдержав паузу, чтобы не казаться бестактным, Куртеев кашлянул и спросил с заднего ряда аудитории, будто откуда-то с потолка, с вершины горы, на которую Сизиф катает туда-сюда валуны:

— Профессор, а это правда, что вы уходите?

Со стороны вопрос казался, конечно, воплем отчаяния.

— Нет, студент Куртеев, я н-не ухожу… — Убедившись в том, что в глазах Тихона появилась мертвая муть, Берг закончил: — Я выхожу в отставку. Уходить мне пока еще рано.

Этой же ночью Тихон придумает достойный ответ на реплику профессора: «Вас о чем ни спроси, вы все о смерти» — но это будет ночью. Сейчас же, сыграв желваками, он почувствовал, как внутрь пробирается знакомое чувство — злоба.

— Тогда, быть может, совет напоследок? — Тихону подумалось, что отказать в этой ситуации профессору будет негоже.

— Хорошая идея.

— У меня есть знакомый, — соврал Куртеев. — Он работает в одной крупной компании специалистом по корпоративным отношениям. Он много знает о своей компании и теперь пытается вывести универсальную формулу, которой пользуются те, для борьбы с которыми он поставлен на должность. Я хотел бы послушать, что вы думаете на сей счет.

Берг сошел с кафедры. Подтянул брючины и уселся на край стола первого ряда. Некоторые считают, что это случалось чаще разумного. Берг позволял себе чересчур демократические выходки. Сесть на стол, за которым кто-то сидит, означает неуважение — так думалось Куртееву; сесть профессору на стол своего ученика означает исключительное доверие — так полагал Берг. Нет, эти двое не могли находиться не только рядом, но и на одной планете.

Как бы то ни было, лица двух студенток зарделись от удовольствия. Впрочем, тому виной могла быть и «Арманимания», которой профессор пользовался с постоянностью маньяка.

— В одной стране лежала туша слона, — сказал профессор, скидывая пиджак и перекидывая его через руку. — Шакал принялся поедать тушу. Он прогрыз дырку и п-пролез внутрь. Сидя внутри туши, он продолжал есть мясо. А тем временем шкура высохла, покоробилась и дыра, через которую шакал проник внутрь, закрылась.

— Профессор, боюсь, что вы меня…

— Я вас правильно понял, студент Куртеев. Передайте своему знакомому, что, если он не научится слушать, ему не вывести никакой формулы. — Берг опустил взгляд и без зазрения совести посмотрел на двух студенток. Яд Армани уже проник в аккуратные головки и стал опускаться ниже, ниже… и по их дрожащим ресницам было понятно, что он вот-вот достигнет дна понимания. Он всегда вел себя таким образом, отчего по университету бродили кривотолки. В вузах для преподавателей существуют три запретные темы. Две оставшиеся: критика коллег в присутствии студентов и алкоголизм. Кривотолки бродили по институту, но никому ни разу не удалось застукать Берга на месте преступления. По этой причине сложилось мнение, что он строго следует этому правилу. — Мимо проходил человек из касты барабанщиков. Он шел на церемонию изгнания демонов. В руках барабанщик держал… что?

— Кларнет? — предположил Куртеев.

— П-правильно, барабан, — похвалил Берг. — Шакал, сидевший в туше слона, услышал барабанный бой и спрашивает: «Кто идет?» — «Я барабанщик, иду на церемонию изгнания демонов». — «А что ты получишь за участие в церемонии?» — спрашивает шакал. «Мне дадут деньги и еще какие-нибудь подарки», — отвечает барабанщик. «Тебе исключительно повезло, что ты пришел сюда, — сказал ему шакал, — я охраняю здесь свое сокровище. Если ты хочешь его получить, ты должен выбить дно у б-барабана, наполнить его водой и полить ею тушу слона». Барабанщик выбил дно у барабана, наполнил его водой и принялся носить воду и поливать высохшую тушу.

— Простите мою дерзость, профессор, — воспользовавшись тем, что Берг дотянулся до скамьи, на которой сидели окончательно отравленные и готовые ко всему студентки, взял бутылку спрайта и приложил к губам, Куртеев криво улыбнулся, — рассказ о мертвом слоне, несомненно, захватывающий, но я вас спрашивал об универсальной формуле врагов конфликтолога.

— А шакал изнутри втирал воду в шкуру мордой, — закрутив крышку и поставив бутылку на место, почти коснувшись плечом лица одной из студенток, ответил ему Берг. — Наконец шкура размягчилась, шакал выпрыгнул наружу и убежал. А барабанщик все поливал и поливал тушу водой. Потом он заглянул внутрь, но никакого божества в туше не было, а было только множество червей. Взял он свой сломанный барабан и вернулся домой. Через несколько дней пошел сильный дождь и туша поплыла, увлекаемая потоком. На туше сидела стая ворон. Т-тушу снесло в реку, она поплыла вниз по течению, и ее вынесло в открытое море, а вороны все продолжали клевать падаль. В конце концов туша полностью сгнила и опустилась на дно, где ее дожрали рыбы. Вороны огляделись вокруг, но нигде не увидели ни одного дерева. И прежде чем они смогли долететь до суши, они выбились из сил, крылья отказались им служить, и все вороны погибли в море… Лекция закончена, друзья. И я не буду давать вам задания для самостоятельной п-подготовки, поскольку делать это уже не вправе. — Он подумал и добавил: — Ваше общество было для меня приятным или, по крайней мере, не обременительным. Желаю вам всем быть в хороших отношениях с господом богом. Прощайте.

Глава 2

Переход от стажировки к должности прошел для Тихона по-обыденному просто. Ничего не изменилось. Разве что теперь на груди его, на бедже, значилось не «стажер», а «консультант». Тихону нравилась эта перемена. Он — консультант. Это означало, что с ним консультируются. Сие предполагало, что он знает что-то, в чем недостаточно хорошо разбирается руководство. Сам факт того, что президент и его окружение чувствуют себя уверенней, только лишь проконсультировавшись с ним, убаюкивало Тихона и зарождало в нем честолюбивые планы. Между тем многое, чего он не понимал, когда был стажером, не стало для него понятней и теперь, когда он вошел в должность. Каждое утро начиналось одинаково: он приходил в офис, поднимался на третий этаж «Регион-билдинг», здоровался в лифте со всеми, кто был рядом, выходил из кабины и шел по коридору. Здоровался со всеми, кого встречал по дороге и вынимал из кармана свой ключ. Вот еще одно новшество, которое радовало душу Тихона, — ключ. Во времена стажировки ключ ему выдавали и после работы он его сдавал. Теперь сдавать было не нужно, это был его ключ. Ключ от его кабинета. К концу третьего месяца работы в качестве стажера он уже со всеми сошелся — с кем близко, с кем имел лишь шапочное знакомство, но большинство сотрудников в огромной компании так и остались для него неузнаваемыми. Стажер — самое быстроногое существо в любой корпорации. За день он успевает посетить десятки мест и в половине из них испортить о себе впечатление. Вскоре к нему привыкают, как к тиканью часов. Сообразив, что в недалеком будущем он станет равноправным членом большой команды, Тихон с первого же дня появления в компании взял за правило держаться независимо. Он понимал, что рано или поздно стажировка закончится, а если бегать по коридорам сбивая дыхание и заискивающе улыбаться, то потом, будь ты хоть в совет директоров введен, к тебе все равно будут относиться как к половому. Самое лучшее, решил Куртеев, это ходить медленно, улыбаться снисходительно и делать вид, что ты знаешь что-то, чего не знают другие. Пара умных фраз в курилке, подгаданный к месту и хорошо подготовленный в домашних условиях экспромт — и вот на него смотрели уже с терпением, словно не понимая, почему он стажер, а не сразу консультант. Между тем за снисходительной улыбкой и загадочным лицом скрывалось буйное желание понять, как эта компания зарабатывает деньги и где те крючки, зацепившись за которые можно удержаться за должность.

Появляясь то там, то здесь, Тихон создавал видимость активности, информированности, знания секретов, недоступных другим. Однако сам впадал в ступор, когда другие делали это, не скрывая собственных проблем. Оказавшись однажды в отделе рекламы, Тихон долго стоял над листом ватмана — заготовкой будущего проекта продажи жилья. Лист окружали трое менеджеров с изнуренными от бесплодных поисков оригинальности лицами, и все, что к тому моменту значилось на листе, было: ВНИМАНИЕ! БЕСПРЕЦЕДЕНТНАЯ СИСТЕМА ОСЕННИХ СКИДОК НА КВАРТИРЫ!

Это было написано маркером вверху листа, и девственная белизна нижней части уверяла Тихона в том, что это-то свободное пространство, заполнившись цифрами и объяснениями, и должно было шокировать москвичей своей сентябрьской беспрецедентностью. Следовало, видимо, ожидать появления чего-то невероятного, что убедило бы потенциальных покупателей в том, что руководство «Регион-билдинг» сразили межсезонные недуги и оно решило продавать квартиры ниже себестоимости. Следовало, вероятно, думать, что эта-то беспрецедентность и заставит москвичей уйти с работы, выбить в банках двери, снять со счетов деньги и побыстрее купить в «Регионе» квадратные метры быстрее, чем медицина поставит руководство этой спятившей под осень компании на ноги. На такие размышления наталкивала, во всяком случае, фраза вверху.

О да. Создание рекламы требовало самоотречения. Тихон знал: чуть что не так — и рекламный ход может не подбросить продажи, а провалить бренд. Американцы при рекламе пива Coors использовали слоган Turn It Loose! — «Стань свободным!» — и буквально переводившие текст на бутылках испанцы читали: ОБОСРИСЬ!

Компания Clairol вывела в Германию свои сухие дезодоранты, используя слоган Mist Stick — «Туманный аромат» — и бюргеры, используя свой сленг, прочли на флаконах: ГОВНО!

А англичане порадовали арабов рекламой лекарства от головной боли в трех картинках: на левой агонизирующий от мигрени человек держится за голову, на средней он сует в рот волшебную пилюлю, а на последней хорошо видно, что он ловит кайф, его никто не трогает и он счастлив. Тексты перевели на арабский, фотографии оставили те же, а подумать о том, что арабы читают справа налево, креативно налаженные рекламисты из туманного Альбиона как-то позабыли.

Но хитом рекламной акции Тихон до сих пор считал рекламу «чупа-чупса» с Плющенко. Женя, значит, держит во рту что-то — и под этим американцы собирались писать: «Чемпионы тоже сосут!» Дети. Очень трудно было убедить их в том, что вся звездно-полосатая нация, рекламируй «чупа-чупс» тот же, скажем, Майкл Фэлпс, сосать станет, но в России такая тема не прокатит.

Так что да — самоотречение, что было написано на лицах рекламодателей «Региона», понять было нетрудно.

Тихон постоял пять минут, сообразил, что мешает музе, беспокойно витавшей под потолком и не смеющей приближаться ни к одному из менеджеров в присутствии чужака, и деликатно удалился. Через час он снова зашел в отдел рекламы. То ли муза еще не до конца оправилась от вида Куртеева, то ли у гениальных менеджеров было несколько вариантов, да только на листе по-прежнему значилось: ВНИМАНИЕ!..

«Может быть, замазать это слово корректором? — подумал Тихон. — Оно, кажется, сбивает их с толку».

Менеджеры елозили на стульях, массируя филейную часть, гнали застоявшуюся кровь к голове, но это не помогало. Наконец один из них оторвал мутный, как у окуня, взгляд от арктической белизны ватмана и посмотрел на бедж Куртеева.

— Тихон. Тихон… Придумай систему беспрецедентных скидок. Но чтобы на выходе все равно оставалось 4500 долларов за квадрат.

Куртеев почесал затылок.

— Я полагаю, нужно как следует расписать, почему квартиры выгодно покупать в «Регионе». Нарисовать схему, дать фото интерьера квартир, показать преимущества.

— Тихон. Тихон… Это будет на растяжках на Садовом. Какое фото.

— А если…

— Тихон. Десять слов. Ровно столько успевает прочитать человек, проезжающий по Садовому на «Мерседесе».

— А если растянуть, где пробки?

— Тогда квартиры «Региона» будут ассоциироваться у людей с нервотрепкой.

— А зачем тогда было писать о беспрецедентных скидках, — возмутился Куртеев, — если у вас на выходе те же четыре с половиной?

— Тормоз, — пояснил другой менеджер говорившему с Тихоном менеджеру.

Тормоз Тихон думал весь день. Система беспрецедентных скидок не давала ему покоя. Он и домой приехал, обдумывая несколько идей. Вика встретила его в джинсах и с запахом гари.

— Я утюг поставила греться, а потом пошла котлеты разогревать, — объяснила девушка. — Такая блузка была красивая.

Вика, эта девушка невероятной даже по меркам Москвы красоты, убила Тихона в первый же день его появления в «Регионе». Они столкнулись у лифта и с тех пор не разлучались. Бухгалтер компании, она смотрелась среди цифр и кип бумаг как-то нелепо, неестественно. Казалось, она зашла в бухгалтерию случайно и с тех пор никак не может из нее выйти. Ее правильные черты лица, изящный стан и идеальная походка довели бы модель Водянову до истерики, знай та о существовании Виктории Золкиной. Казалось, место этой девушки не здесь, не в строительной компании, а на подиуме, сцене или в студии, так Тихон, собственно, и подумал сразу. Но вскоре до него дошло, что только эта красота способна спасти финансовый департамент «Региона». При том количестве испещренных цифрами докладных записок, отчетов и актов, что ежедневно подавались в офис главного бухгалтера, «Региону» нужно было что-то еще, помимо ума бухгалтера. Был нужен красивый ум, и умом этим была Вика. Тихон, когда увидел ее перед лифтом, не сразу понял, с кем имеет дело. Оказалось, что первое лицо «Регион-билдинг» — всего лишь второе лицо в его бухгалтерии, но для Тихона это ключевого значения уже не имело. Он частично ослеп, а та часть зрения, что оставалась, была обращена в ее сторону.

Первый секс с нею был чем-то невероятным, он словно спал с девушкой-пришелицей. Ему казалось, что, едва наступит утро, она скажет: «Мне пора», сядет в звездолет и улетит на планету Орбит. Его сперма будет доставлена на орбитальную станцию, орбитяне как следует изучат ее, обнаружат в ДНК Тихона массу аномальных отклонений и отправят Вику снова в полет. На поиск человека совершенного. Весь следующий день Тихон мучился ревностью и сомнениями, но когда вечером Вика зашла к нему в кабинет и улыбнулась, он едва не сошел с ума от радости. Теперь они вместе. Впрочем, «вместе» — понятие относительное. Вместе они были только два-три дня в неделю. Остальные дни Вика проводила в доме отца, требовательного, как представлялось Тихону, человека. Странный отец держал Вику в весьма жестких условиях, и Тихон догадывался, что тот лично разыскивает для Вики жениха с подходящим брачным контрактом. Тихону было двадцать семь, Вике двадцать два, и Куртеев не понимал, почему они должны следовать правилам какого-то придурковатого отца. Но связь меж ним и Викой, несмотря на вот уже почти полуторагодовалую историю, только зарождалась, и с перевоспитанием отца-тираннозавра он решил не торопиться. Любого отца всегда можно поставить на место. Другое дело, что Вика к нему, как кажется, сильно привязана. О маме речь ни разу не заходила, а лезть в душу к девушке, которую боялся потерять, Тихон не спешил. Главное, что было оговорено основное: как только Куртеев окончит вуз, все изменится. Однажды он попытался выяснить, что же это такое скрывается под именем «папа», но Вика отшутилась, сказав, что подозрение — не лучший способ сохранить теплоту чувств. Не время, мол. Ведомый теми самыми, что не сохраняют теплоту чувств, подозрениями, Тихон в тот же вечер решился на и вовсе неприличный поступок. Он понимал, что слежка — не лучший метод в отношениях между мужчиной и женщиной. Но, как всякий мужчина, он все правильно обосновал. В конце концов, он не развод с захватом крупного состояния замышляет, а просто хочет убедиться в верности человека, которому доверяет. Да, это было обоснование что надо.



Вот так, решительно отказавшись от собственных убеждений, Тихон тайком отправился вслед за женщиной, которой верил. Ее машина довела терзаемого ревностью консультанта по корпоративным отношениям до высокого дома в престижном районе, и Тихон под покровом темноты приблизился к подъезду вслед за Викой. Она замешкалась у двери, копаясь в сумочке и чертыхаясь, а он стоял в пяти метрах от нее и дышал как фокстерьер. Закончилось тем, что Вика, отчаявшись найти в ридикюле что-то (впоследствии Куртеев убедился, что она теряет не только ключи от квартиры), нажала на домофоне несколько кнопок и сказала в ответ на решительное мужское «Да!»: «Пап, я ключ, кажется, потеряла!»

С облегчением передвигая ноги, Тихон дошел до своего «Пассата», сел за руль и поехал домой. Уже дома подумал о том, что негоже так убивать себя подозрениями, он, кажется, даже покраснел от стыда. И краснеть было от чего: он следовал за Викой в амоке и даже не замечал названия улиц, по которым ехал. Он даже не узнавал знакомых мест. Попроси его добраться до подъезда Вики снова, он обязательно бы заплутал. Разве не сумасшествие его вело?

И вот все закончилось. Вика с ним. Он окончил университет, и тема женитьбы была близка, и от одних только мыслей об этом захватывало дух. Тихону было неинтересно, кто ее отец: его бы воля, он бы вообще с ним никогда не встречался при таком-то подходе к выбору зятя. Качает ли тот углеводороды из-под земли, вырезает ли по дереву или сколачивает табуретки для продажи на рынке — ему было все равно. Его интересовала только Вика. Работать вместе и жить вместе было легко, поскольку на работе они виделись не более двух раз в день. Их отношения в компании уже никого не удивляли, и все складывалось замечательно, за исключением двух моментов.

Первый: при всей своей фантастической внимательности к цифрам, в быту Вика представляла собой совершенно беспомощное существо.

Второй: Тихон так и не адаптировался к самостоятельной работе.

Если первое не было для Куртеева секретом, то второе невозможно было скрыть от Вики. О нем шли в офисе какие-то разговоры — скорее всего, не совсем приятные для его невесты. Пока он был стажером, все сходило ему с рук и особого внимания к себе он не привлекал. Все изменилось, когда он стал консультантом. С первого же дня Тихон ощутил какое-то неприятное давление со всех сторон, кабинет стал ему тесен, и он чувствовал себя в нем неуютно даже тогда, когда оставался один. Угроза была невидима, еще нельзя было ощупать и определить ее формы. Просто все складывалось не так, как он себе представлял. Заказанные у секретаря копии документов получались либо нечитаемыми, либо запаздывающими, что ставило его в неудобное положение перед тем, кого он должен был ими порадовать в срок. Компьютер то и дело поражали вирусы, а вызываемый сисадмин все делал медленно и таким образом, что на следующий день комп Тихона снова вис. Он давал задания, их не выполняли, ему советовали, он следовал советам, и вскоре выяснялось, что следовало поступать наоборот. Тихон еще не понимал, что стал объектом моббинга, и не понимал, наверное, потому, что не было оснований для догадки. Шепни кто Тихону, что ему сознательно и коллективно портят карьеру, первое чувство, которое он испытал бы при этом, было бы, скорее всего, удивление. Куртеев был человеком логики и тут же обратился бы к ее основам. А обратившись, тут же вывел бы, что причин для его выдавливания из компании попросту не существует. Зачем, к примеру, той же секретарше портить ему карьеру? — что, ее интересует место консультанта? Или отделу маркетинга — что, там завелось сразу пять человек, решивших уничтожить Тихона Куртеева и поставить на его место своего человека? Глупость, не так ли?

До его разумения не доходила простая истина, ему и в голову не могло прийти, что причины могут быть куда прозаичнее, чем он думает. Тем, у кого нет «Фольксвагена» шестого года выпуска и стильных костюмов, нет никакого дела до его должности. Тихона ненавидят только потому, что у него все это есть, а у них нет и что с ним, а не с кем-то другим спит Вика, а не кто-то другая. И неважно, что все, кроме Вики, Тихон имел до прихода в «Регион». Есть те, которые владеют куда большим, и до них персоналу «Региона» нет никакого дела. И не будет до тех пор, пока они не станут частью «Региона». Отождествив себя с «Регионом» и подтянув за собой квартиру в новостройке, новый автомобиль и тут же присвоив себе самую красивую женщину «Региона», а быть может, и всей Москвы, Тихон плюнул всем в лицо. Ну, или бросил перчатку под ноги — характер вызова каждый воспринял соответственно своему окладу.

«Наверное, — думал Куртеев, — все изменится. И я изменюсь, наверное», — думал он, — и это «наверное», как ни странно, убеждало его в том, что ни он, ни окружающее его заряженное поле никогда не изменятся. И когда он затаился, как и всякий загнанный в угол, когда он решил присмотреться к своим корпоративным отношениям внимательнее, он объяснил и первый момент, который немного омрачал его жизнь. У Тихона нет папы, который бы подсказал или придержал. Или, наоборот, дал пинка для ускорения. Тихон — хозяин дома, но, как выясняется, не совсем ориентируется в офисе, то есть… черт возьми, в бизнесе, к сожалению. Вика в офисе — как рыба в воде, но едва перешагивает порог квартиры, тут же прожигает блузку вместе с гладильной доской. Проанализировав ситуацию, Тихон понемногу стал понимать ее папика. С такой девочкой нужно быть на постоянном взводе и не держать на виду спички. И если уж невозможно удержать ее от замужества, то любящему отцу стоит приложить максимум усилий для того, чтобы помочь дочери с выбором жениха. И чтобы рассеянная девочка не разыскала в пятнадцатимиллионной Москве полупедика или запрещенного к изданию во всех странах поэта в вечно грязных носках, нужно хорошо постараться. Например: выделять дочери два-три дня в неделю на пылкие отношения, чтобы в течение четырех дней этот пыл гасить. Вика почти ничего не рассказывала о своей семье, точнее будет сказать — вообще ничего не рассказывала, так что Тихону приходилось дописывать резюме любимой самому. И его мужское разумение выводило такие зигзаги: решив превратить дочь в бизнесвумен, папа наложил вето на девиз немецких домохозяек: «Кухен, киндер, кирхен». Таким образом получилось, что в отсутствие мамы из дочери вышел хороший бухгалтер, но никудышная домохозяйка. А все потому, что мамой у них был Новосельцев.

Но ни это, ни что другое не могло изменить отношение Тихона к девушке. Он страдал по ней до сумасшествия, до пьяного азарта, до исступления. Познав немало женщин, он всем им говорил «люблю», но до встречи с Викой не представлял, что это такое. Наверное, именно поэтому он до сих пор и не сказал ей, что любит. Ему все казалось, что это «люблю» запачкает чистоту их отношений. В свои двадцать семь лет он не знал наверняка, но где-то в глубине своей души, как и всякий мужчина, понимал, что, сказав о любви ста женщинам только для того, чтобы испытать с ними оргазм, говорить о любви той, которую полюбил по-настоящему, невозможно. Он тыкался лицом в ее грудь, как щенок, целовал в ухо, лоб, глаза, клал голову ей на колени, когда они долгими зимними вечерами занимались разгадыванием забавных задачек в журналах, и уже глухой и слепой догадался бы, что нежнее и чувственнее этой любви и быть не может, но из уст мужчины все равно ни разу не вырвалось слово «люблю».

— Вот, обрати внимание, — говорила Вика, относясь к заданию столь же серьезно, как к цифрам в бухгалтерской книге, — «дизайнер работает в красном офисе». Из этого следует, что он не может курить «Данхилл», потому что любитель «Данхилл» работает в желтом офисе. Раз так, то не дизайнер украл ксерокс. Он живет не в первом доме, не пьет пиво и не работает рядом с тем, кто пьет воду. Послушай, это не так сложно, как я думала!

— Осталось найти ответ, — улыбался Тихон. — Так кто же украл счетчик купюр?

— Подожди, подожди… — Она прикусывала губу, рисовала на листе какие-то таблицы, и Куртеев, ощущая тепло в груди, любовался девушкой. — Бухгалтер не работает в зеленом офисе, это очевидно из задания… Бухгалтер не пьет кофе, это тоже бесспорно… Значит, он и «Лаки Страйк» не курит… Тихон, я знаю, кто курит «Лаки Страйк»! Потылицын! У него всегда на столе пачка! Ему дружок привозит из Штатов.

— Ты не любишь сложные задачи, да?

— Почему? — удивлялась она. — Люблю. Просто мне хочется, чтобы ты думал вместе со мной. Ты сам-то разгадал секрет кражи?

— Нет, — смеялся Куртеев.

— Вот видишь. Мы начнем понимать друг друга с полуслова, когда научимся находить один и тот же ответ. Думай как я, ладно?

Куртеев готов был поклясться, что мог провести так всю жизнь: положив голову на ее колени и ни о чем не думая. Ему хотелось просто смотреть на эту девушку и разрываться от влюбленности, наблюдая за тем, как прекрасно выглядит та, которая без труда переключается с серьезного дела на простой разговор. Время шло, а тепло не проходило.

— Вика, ты мне уже дала вилку.

Он без аппетита съел котлету и, прислонив голову к стене, посмотрел на девушку. Если бы котлета была разогрета, она была бы вкусней.

— Расскажи мне, как я жил без тебя. Расскажи, как ты живешь со мной.

Она дотянулась до его руки пальцами и тоже прижалась к стене.

— Ты был бесшабашный молодой человек, который успешно пользовался тем, что нравился женщинам. Эта жизнь казалась тебе единственно верной, потому что не приносила тебе хлопот. Повстречав меня, ты подумал, что я была бы неплохим ее продолжением, и я все ждала того часа, когда ты сообщишь мне о завершении этого очередного этапа твоей жизни. Ждала, когда ты скажешь «прощай». Наверное, я жду этого момента и сейчас. И ты знаешь, я к нему приготовилась. Мне не хотелось бы однажды услышать о том, что лучше бы нам больше не встречаться. Я готовлю себя к этому с той самой минуты, когда ты, словно бы нечаянно, воспользовался теснотой в лифте и прикоснулся подбородком к моему лбу. Я знаю, что ты, если решишь уйти, не уйдешь неожиданно. Тебе обязательно придется сказать мне что-то. И эти твои слова о расставании, если они прозвучат, я встречу не как удар ножом, а как пощечину, от которой не умирают. Я переживу. С этим я существую. А живу с той мыслью, что твое тепло ко мне не иссякнет никогда. А еще я не хотела бы умереть с тобой в один день.

— И кого бы ты отправила на тот свет раньше?

— Себя. Сидя у ручья под яблоней, я смотрела бы вниз и наблюдала за тобой. Я смеялась бы от радости, когда смеялся ты, ломала бы пальцы, когда тебе причиняли боль, и не снимала бы яблок до тех пор, пока бы ты не пришел. Я бы плакала от счастья от твоей любви ко мне, смотрела на свою фотокарточку на твоей тумбочке, слышала слова, которые ты говорил мне перед сном, и чувствовала, как мои губы теплеют, когда ты прижимаешься к холодному стеклу губами.

Тихон молчал, и пальцы его дрожали от волнения. Он слушал ее и понимал, что офис, в который он пришел, не для него, он в нем чужой. Даже если на его рабочем столе стоит ее фотка в рамке. Эта девушка отнимает у него все время. Он лучше бы остался дома, отпускал ее каждое утро на работу, которой Вика предана, ждал бы ее возвращения и не подпускал бы к домашним делам. Он нашел бы себе работу и здесь, благо голова работает без перебоев.

— Ты знаешь, что я бесшабашен, что нравлюсь женщинам, так не лучше ли было посадить у ручья меня?

Она посмотрела на него потеплевшим взглядом.

— Ты никогда не спрашивал, люблю ли я тебя.

У Тихона дрогнули губы, и он убрал руку.

— Я не уверен, нужно ли спрашивать, когда знаешь ответ.

— А ты спроси, — прошептала Вика, жадно заглядывая в его лицо. — Быть может, это будет совсем не тот ответ, который ждешь.

В груди Тихона тревожно стукнуло сердце и остановилось, словно не зная, что делать дальше — бить ли в набат или мерно постукивать, упиваясь истомой.

— Так… как?

— Я тебя очень люблю, — выдержав такую паузу, что Куртеев едва не свихнулся, сказала Вика. — А потому и представить даже не могу, что бы делала без тебя на этом свете хотя бы минуту. Не занимай моего места у ручья, прошу тебя…

Он жадно целовал ее тело. Казалось, не было ни единого уголка на этом упругом и в то же время податливом теле, который обошли вниманием его губы. Он любил эту девушку.

— Если бы у нас было много денег, — шептала она, — мы бы уехали на край света. И в этом мире был бы только шелест прибоя, солнце и мы с тобой на мягком матрасе в бамбуковом бунгало.

— Для этого нужно о-очень много денег, — смеялся Тихон. — Ты напомни мне этот разговор лет через десять, ладно? К тому времени мы накопим на бунгало, и останется еще пару лет попотеть в офисе, чтобы заработать на билеты на рейс «Москва — Край Света».

Тихон не был уверен, что это любовь. Слишком простое слово для того, что с ним сейчас происходило. Жажда обладать ее телом у него давно и как-то незаметно пропала, и теперь он пытался понять, что пришло на ее место. Он смотрел в темноте на ее лицо, умиротворенное сном и покрытое вуалью струящегося из окна синего света, медленно, как слепой ощупывает и представляет, водил взглядом по овалу ее лица и задыхался от чувств. На смену жажде пришло, видимо, упоение. Восторг от понимания того, что эта девушка рядом. И уже как-то неважно, что они при этом делают — занимаются ли сексом, смеются ли над фильмом или вместе собирают на полу воду из затопленной Викой ванны. Главное в этом предложении — слово «вместе». Они принадлежат друг другу, и от этого кружится голова. Наверное, это и есть любовь. Но Тихон не употреблял бы этого слова вовсе, поскольку рядом с ним спит единственная из всех известных ему женщин, которой он не сказал, что любит. И в этом есть какой-то высший, непознанный смысл. Пусть так и будет.

Глава 3

Атмосфера в коллективе, в который пришла два года назад Вика, была далека от идеальной. Для многих бухгалтеров появление в новом офисе является стрессом. Весь исторический уклад развития бизнеса в России указывает на то, что бухгалтер — верный друг президента компании. Наиболее приближенное к нему лицо и пользующееся наибольшим доверием и расположением. Первый день значил много, и он показал, что будущие коллеги встретили ее прохладно. На второй день Вика поняла, что в офисе вряд ли найдется человек, который относится к ней хорошо. Неизвестная причина холодила взгляды коллег и тормозила общение. Если бы не теплота Лукашова, Вика не была бы уверена в том, что эта работа ей нужна. Однако вскоре она поняла, что теплота президента обращена не в сторону бухгалтера Вики, а в сторону женщины Вики. За неделю пребывания в офисе она ни с кем из сотрудников не смогла поговорить, а Лукашов под видом введения в курс дел не выбирался из ее кабинета. И хотя в кабинете ничего не происходило, дверь в него была закрыта, и Вика сгорала от стыда, думая о том, какие картинки представляют себе ее новые сослуживцы, когда Лукашов запирает за собой дверь в ее кабинет и не выходит из него около получаса.

Зародить в душах коллег неприязнь к сотруднику может что угодно. Поначалу Вика думала, что ею заменили кого-то, кто был душой компании. Лукашова судить никто не станет, хозяев не судят, но вот ей, портившей, по мнению всех, атмосферу в коллективе, подпортить реноме был готов каждый. Объяснение Вика находила только в этом. Дальнейшее наблюдение убедило ее в том, что ситуация еще хуже. Лукашов перестал стесняться в выборе средств достижения цели, а цель у него была одна — Вика. Если поначалу он как бы случайно притрагивался к ее руке, к талии, когда помогал ей садиться за стол, то теперь, видимо решив, что первая стадия приручения пройдена успешно, перешел к более «трогательным» моментам. Теперь ему ничего не стоило, например, помогая Вике сесть, придержать ее за грудь.

Между тем молчаливый террор со стороны коллег не прекращался ни на минуту. В офисе не было никого, кто выразил бы готовность помочь молодой сотруднице. Напротив, каждый был рад «помочь» таким образом, чтобы испортить ей будущее. Поделившись соображениями с человеком, в доме которого жила с детства, человеком опытным и стреляным, Вика начала войну. Во-первых, она по его совету приступила к разведке. Она попыталась выяснить для себя правила быта, принятые в «Регионе». И первым делом ей было рекомендовано обратить внимание на то, как обедают коллеги и как друг к другу обращаются. Выяснилось, что большая часть сотрудников ходить толпой в столовую отказывается, а приносит еду с собой из дома. При этом подавляющее большинство сотрудников обращаются друг к другу на «вы» и сдерживают положительные эмоции. Дома Вика получила разъяснения этих двух фактов. Если люди, обсуждающие друг с другом проблемы компании восемь часов кряду, отказываются обсуждать свои личные проблемы за обеденным столом и если они даже в пылу не срываются на «ты», дело не в уважительно-деловой обстановке в компании, а в пренебрежительно-подозрительной. И Вике было рекомендовано придерживаться некоторых правил, соблюдать которые не так уж трудно.

Кто-то зашел к ней в кабинет, завязался деловой разговор. Вместо того чтобы направить коллегу дальше по инстанции, Вика вставала из-за стола и лично вела его к месту. На месте она оказывала ему посильную помощь, не рассыпаясь при этом в любезностях, и, не принимая сдержанных благодарственных слов, возвращалась к себе. Непонятное поведение заместителя директора финансового департамента сбивало с толку. Она была очень непохожа на инвалида-босса — своего начальника, и непохожа была тем, что выглядела человеком.

В ответ на логично возникающие при таком раскладе доброжелательные инициативы заместитель финдиректора наотрез отказывалась сближаться с кем-то и поддерживала со всеми одинаковые, добрые отношения. «Не погрязай в дружбе, — советовал ей мужчина, с которым она жила, — иначе твоя дружба окажется не с кем-то, а против кого-то».

Удивительно, но это работало.

Он же порекомендовал и отказаться от улещивания директората. С Лукашовым, Потылицыным — вице-президентом — и остальными представителями топ-менеджмента Вика обходилась сурово, скромно расточая эмоции. Это поведение поначалу воспринималось стаффом как раз как наглость — на фоне-то улещивания президентом, но вскоре все сошлись во мнении, что Вика просто человек такой — ей безразлично все. Впрочем, если надо, она выйдет из-за стола и того же Потылицына сводит, куда тому нужно. При этом Вика ни разу не обратилась за помощью к обходительному с нею Лукашову, когда давление со стороны стаффа было доведено до абсурда. Кто-то слышал, как в приемной на вопрос президента: «Вам никто не мешает работать?» — заместитель финансового директора ответила: «Здесь работают хорошие люди. А хорошие люди мешать не могут». Это шокировало хороших людей. И река повернула вспять…

Единственный человек, который ей по-настоящему мешал работать, был тот, кто спросил. Истязание покровительством выматывало Вику и доводило до исступления. Вскоре к отчаянию добавилось отвращение. Однажды Лукашов похлопал ее по попке, как хлопает тренер отлично выполнившую его инструкции ученицу. Вика промолчала, однако по лицу ее пробежала тень. В офисе она оказалась впервые, эти отношения были для нее новы, и поначалу ей показалось, что президент компании и есть тот заслуженный тренер, который, ведя своих подопечных к победам, имеет полное право на поощрительные прикосновения. В них нет ничего скабрезного, думала Вика, отводя роль положительного героя Лукашову. Он так ведет себя со всеми — пыталась она себя убедить. Дальнейшие наблюдения привели к печальному выводу: по попе Лукашов хлопает только ее, Вику Золкину. Все остальные, как хорошо бы они ни выполняли его инструкции, поощрительных прикосновений не заслуживали. И тогда Вика, сосредоточившись на работе, попыталась убедить себя в том, что она единственная из ближнего круга, кто входит в тему, — все остальные давно в ней. Оттого, наверное, и такое надоедливое внимание. Однако проходил месяц, другой, и Лукашов уже стал дышать как-то по-другому. Спустя четыре месяца после появления Вики в «Регионе» он наклонялся к ней, указывая на промахи в расчетах, не с обворожительным участием, а свистя легкими. И вскоре случилось то, что должно было случиться. В один пригожий летний вечер Лукашов вошел к ней в кабинет, запер дверь на ключ — что не ускользнуло от внимания бухгалтера — и после пустяковых расспросов повалил ее на стол.

— Я отдам тебе все, — хрипел он, непослушными пальцами расстегивая пуговицы на ее блузке. — Я разведусь с ней, будь моей…

Сначала Вика не поняла, что происходит. Она была оглушена происходящим. И в этом состоянии находилась столько времени, сколько оказалось достаточным для Лукашова, чтобы расстегнуть все пуговицы на ее блузке и сорвать с девушки бюстгальтер. Увидев упругие груди, он зарычал от изнеможения и впился в одну из них чуть ли не зубами.

— Вы с ума сошли?! — не своим голосом закричала Вика.

Скинуть с себя Лукашова оказалось не так-то просто. Сто килограммов живого веса давили ее к столу танком, и он, по существу, делал с ней все, что хотел.

Чувствуя, как трещит срываемое нижнее белье, Вика отчаянно сопротивлялась. Набрав в легкие воздуха, она собралась закричать во весь голос, но предусмотрительный, опытный в этом виде борьбы Лукашов закрыл ей рот ладонью. Грубо и бесцеремонно раздвигая в стороны локтями ее ноги, он свободной рукой расстегивал ширинку.

Вика не верила, что это может случиться. Такого не бывает. Вечерами она обходила стороной придорожную растительность, никогда не следовала через парк и держалась освещенных людных мест. Сама мысль о том, что ее могут взять на рабочем месте, на ее столе и против ее желания, мутила разум и не позволяла найти правильное решение.

Через мгновение она поняла, что искать уже поздно. Плача и впадая в истерику, она извивалась под Лукашовым, изнемогая от отвращения, а тот думал, что от сладострастия. Сквозь его влажную ладонь прорывалось мычание, а ему казалось, что это стоны любви.

Слезши с нее, он застегнул брюки и с недовольством окинул взглядом ту, что доставила ему так много удовольствия. Валяющаяся на столе девка с широко раздвинутыми ногами, сжавшая зубы и стонущая от истерики, — он по-другому представлял окончание их соития.

— В общем, так. Тебе было хорошо, мне было хорошо. Поэтому оставим все между нами. Надеюсь, ты достаточно умна для того, чтобы не предавать огласке нашу близость. Считай, что ты стала частью коллектива. С завтрашнего дня твоя зарплата вырастет вдвое, и слезь со стола, пожалуйста. Умойся и приведи себя в порядок. На тебя и без того косо смотрят.

Сползши со стола в кресло, она прошептала:

— Я посажу тебя.

Лукашов беззвучно рассмеялся.

— Выбрось это из головы. В этом офисе пятьдесят человек подтвердят, что эти месяцы ты только и занималась тем, что окучивала меня. А трое-четверо вспомнят, как ты кричала мне в лицо: «Я все равно тебя разведу». — Лукашов наклонился к зеркалу и пригладил растрепанную заместителем финдиректора прическу. — Не нужно заставлять мышь рожать гору. Ну, перепихнулись. С кем не бывает. Двое почувствовали искру, и возгорелось пламя. Сейчас пламя поугасло. Осталось рабочее настроение.

— А если мышь и впрямь родит гору?

На Лукашова эти слова не произвели никакого впечатления. Он вздохнул и посмотрел на часы.

— Это невозможно. Виктория, я прошу вас не опаздывать на совещание. Захватите, пожалуйста, отчет за месяц. Мне не все нравится в торгово-закупочных актах наших прорабов, не все. Шельмуют, мерзавцы, не находите?

В дверях его остановил ее голос:

— А ты не боишься, что я тебя убью?

— Нет, не боюсь. И даже увеличу зарплату, подозревая, что она станет зарплатой для киллера, — он рассмеялся чуть веселее. — Вика, я плачу вам вдвое больше, чем получает любой другой человек на вашем месте. Если вычеркнуть из памяти недавно случившийся эпизод, то можно заподозрить мое расположение к вам как к специалисту. Щазов скоро уйдет, у него все чаще проблемы со здоровьем. Как вы думаете, кто станет финансовым директором «Региона» с зарплатой в шесть тысяч долларов?

И он, бесшумно провернув ключ в замке, отворил дверь и вышел.

А потом вдруг вернулся, отчего Вика вздрогнула, и сказал:

— А если ты, сука, задумаешь чего недоброе, то я сделаю так, что тебя никто никогда не найдет. Это ясно?

И снова вышел.

Скоро появился Тихон, и Лукашов, наблюдая за теплотой их отношений, успокоился окончательно. Все получилось так, как он и рассчитывал. Теперь Вике не резон болтать языком. У нее есть достаток и любовь. Если она откроет рот, потеряет и то и другое.

Глава 4

На первой же мужской вечеринке начальнику отдела маркетинга подчиненные в знак уважения предложили выбрать одну из трех заказанных на весь отдел проституток. Начальник отдела скромно потупил глаза и сказал: «Не нужно никого обижать отказом». И увел с собой всех трех. Куртеев к тому вечеру заканчивал свой четвертый день работы в «Регионе», а потому сие показалось ему немного неестественным. Нет, думал он своим профессиональным, слегка встревоженным сотней граммов водки мозгом, в этой компании не все так безоблачно. Если бы начальника отдела менеджеры остановили окриком: «Эй, босс, неправильно ты бутерброд ешь!», все было бы понятно, тем паче что коллектив не в офисе, а в баре. И с девочками, простите. Но вместо этого мужики чертыхнулись, по очереди сказали «сука» и снова принялись за водку. Поскольку на проституток денег больше не было, то дожимали вечер в суровой мужской компании. К одиннадцати начальник отдела появился и стал говорить о том, что хорошо вот так, запросто, собираться. Это мы, сказал он, на работе стеснены официальными отношениями. А здесь все равны. «Хорошо, — сказал один из менеджеров, Костя, кажется, — если Тихон правильно запомнил, он-то и сказал первым „сука“, — что у нас ты начальник. С тобой все просто, и работа в радость, и отдых как у людей». Несправедливый дележ ласки, оплаченный из расчета $200 х 3, Тихона не разочаровал, поскольку до потаскушек ему не было никакого дела. Конфликтолог Куртеев молча ориентировался в пространстве, размышляя попутно, зачем его пригласили в этот коллектив на вечеринку. С одной стороны, понятно — специалиста по корпоративным отношениям лучше держать накоротке. Но тогда, с другой стороны, зачем его сразу приучать к такому негативному процессу, свидетельствующему о полном развале таких трогательных коллегиальных отношений, как пользование всеми проститутками отдела с использованием административного ресурса? Если такое происходит в обстановке, где все «как у людей», то что должно происходить в офисе, где, по мнению Кости, все «в радость»? Будучи крепким логиком, Тихон быстро вывел логическую формулу: в офисе отдела маркетинга все в радость, но не как у людей, а на корпоративных вечеринках все как у людей, но ни о какой радости не может идти речи. Сопоставив то и другое, Тихон пришел к мнению, что лучше бы им шлюх пахать в «Регионе», а организацию продаж переадресовать в кабак. При таком раскладе в офисе все будет просто и как у людей, а на вечеринках радости не будет конца.

Очень скоро Тихон постиг еще одну истину. Вся деятельность «регионовцев» развивалась по одной формуле: офис разделен на два класса — стригущих и стриженых. Нужно всегда быть с первыми против вторых. Куртеев не удивлялся тому, что не замечал откровенных интриг ранее. Все то время, что заняла у него стажировка, он был занят изучением бумаг, штатной структуры «Региона», знакомился с людьми и практически не выбирался из кабинета. При таком развитии событий все сотрудники офиса были для него обособленными субъектами, корпоративная связь меж которыми была для него недоступна. Поэтому только теперь, когда он ходил по коридорам компании на правах ее сотрудника, он стал замечать вещи, поначалу ему не очень-то и нравящиеся, а потом ставшие обыденными: разговор идет об обыкновенных человеческих отношениях. Если в «Регионе» правят именно такие отношения, и никакие другие, и при этом незаметно, чтобы «эйчар» ломился от желающих покинуть компанию, значит, это он чего-то не догоняет. Или догоняет не с того боку. Как бы то ни было, зарплата его даже при обоснованном желании получать больше устраивала. Не сказать, что и работы было невпроворот, и Тихон стал успокаиваться.

Пристрелявшись взглядами к окружающей его публике, он быстро усвоил и стал пользоваться четкими принципами поведения. Во-первых, он перестал ходить без документов в руках. Только с папкой под мышкой или несколькими исписанными листами он выглядел сосредоточенно размышляющим над судьбой компании фраером. А снующая туда-сюда пехота с пустыми руками выглядит как гуляющие по полю коровы. Если в руках журнал — человек идет в туалет, если сотовый — говорить о неположенном на лестнице. Скорее всего, о том, как изувечить компашку, в которой работает. Вскоре Тихон усилил акцент — теперь он и на работу прибывал, выходя из «Пассата» с кипой ненужных бумаг под мышкой. С нею же и появлялся вечером на стоянке. Кипа оставлялась в машине до утра, утром он с ней входил в офис, а вечером с нею же выходил. И так далее…

Приносимую кучу макулатуры Тихон, сторонник четкого порядка, сваливал на столе, как если бы собирался поджечь. Так она лежала весь рабочий день, и когда кто-то звонил и сообщал Куртееву, что собирается прийти к нему за подписанным документом, Куртеев помещал только что завизированную бумагу в середину кучи и потом долго искал ее в присутствии коллеги. При этом лицо его было сосредоточенным — он искал, и дело это было действительно непростое, поскольку найти было сложно. Коллега диву давался, как новому сотруднику удается работать в таком сногсшибательном режиме, и смеялся над этим, конечно, у себя в офисе — он-то не перерабатывает. Чего Тихону, собственно, от ситуации и требовалось.

Но главным в офисной деятельности Куртеев считал правильную, научно организованную работу с автоответчиком. Поднимать трубку до того, как сработает автоответчик, — признак придурковатости того, у кого он находится на столе. Никто и никогда не позвонит на твой рабочий телефон для того, чтобы что-то дать или облегчить работу. Все звонят, потому что хотят переложить свою работу на тебя. Поэтому лучше послушать и понять, кто звонит и по какому поводу. Быть может, Вика. Но если сообщение на автоответчике создает опасность для твоего безделья, трубку лучше не поднимать. Однако создавать предпосылки для размышлений о том, почему тебя постоянно нет в кабинете, тоже не стоит. Посему отвечать на сообщения нужно обязательно, однако делать это необходимо во время обеденного перерыва, то есть когда заведомо известно, что звонившего не может быть на рабочем месте. Кто-то из тех, кто не в теме, обязательно ответит, ему-то и нужно сообщить, что ты звонил и тебе ужасно неприятно, что не смог застигнуть нужного человека в офисе. А потом нужно снова не поднимать трубку. Через месяц все поймут, что тебя нужно брать живым, и когда это будет им удаваться, нужно ускорять шаг и почти кричать о том, что ты спешишь (см. «кипа бумаг под мышкой»).

Бед персоналу Куртеев не приносил, от интриг умело ускользал, подлости за ним замечено не было, а потому он и получил в офисе соответствующее его поведению и вполне безобидное прозвище Консультант-Плюс.

— Я придумал, чем занять свободное место на листе, — сказал он, входя к святой троице, ломавшей голову над рекламой. — «Беспрецедентные скидки. Приди и скинь».

— И что? — спросил самый изнуренный. — Что мы скинем?

— Ничего не надо скидывать. Напоите кофе, дайте конфету, покажите слайд-шоу с апартаментами в Челси. Крупным планом — ониксовую ванну. Как бы мимоходом следует показать на экране фотку, на которой президент Лукашов и президент Путин сидят на скамейке в Ново-Огареве.

— У нас нет ониксовых ванн, — сказал второй.

— Я думал, у вас нет Путина.

— Действительно, у нас нет такой фотки.

— Сделайте. На lenta.ru я видел Путина с Грызловым на лавке. Отрежьте Грызлова, приклейте Лукашова. Босс должен сидеть с сигаретой в зубах, в спортивной майке с логотипом «Регион-билдинг» и показывать Владимиру Владимировичу рукой.

— На кого показывать?

— На троих слабоумных, которые от напряжения вот-вот потеряют сознание.

— Ты полагаешь, что создание мнимого представления о президентской поддержке строительства актуально?

— Я полагаю, что, побывав у нас, клиенты пойдут в другие компании, а там при тех же 4500 за квадратный метр кофе не напоят и Путина не покажут. И они вернутся. Таким образом, вся беспрецедентная скидка обойдется «Региону» в три рубля пятьдесят копеек за пакетик «Мак-кофе» и конфету. Откройте «Дубль ГИС», я покажу, где торгуют самым дешевым бабаевским шоколадом.

— Надо заапрувить тему у Потылицына, — сказал изнуренный, соглашаясь только потому, верно, что до смертушки ему оставалось две пердушки. — Скинь ему на е-майл концепцию.

— Концепцию?.. На почту? Он же в кабинете, — брякнул Тихон, не понимая, на кой черт мучить комп, если задница вице-президента давит кресло в пяти метрах от кабинета рекламодателей.

— Ты что, первый день в компании? — Из горла пиарщика от удивления раздался клекот. — А если он занят?

— А если он сейчас занят не чтением электронных писем?

— Скорее всего, так оно и есть, — согласился изнуренный. — Письмо придет Майе, Майя его распечатает и передаст Потылицыну. Тот просмотрит, вернет Майе, Майя принесет мне.

Куртеев поводил языком по зубам и качнул головой.

— Е-майл. Я понял. Если бы секретаршу Потылицына звали Тоней, это называлось бы — е-тойл.

С Викой Куртеев встречался в офисе редко. В отличие от Тихона ее рабочий день был загружен до предела и не терпел отлучек. Первое время Куртеев отирался в коридоре третьего этажа, в той его части, где находился офис финансового департамента, но войти не решался. Вскоре он привык к тому, что за сутки они с Викой встречаются всего два раза: утром при пробуждении и вечером, отправляясь домой.

Привыкая к новому месту жизни, Тихон сознательно сталкивался с сотрудниками в курилке, в туалете, в коридорах. Привыкший к общению, он умышленно подводил себя к новым знакомствам, однако теперь, уже помня о стригущих и стриженых, знакомился «случайно». В курилке, как ему поначалу показалось, знакомиться было легче всего. В конце концов, не может быть такого, чтобы ни один из мужиков не возмутился таблицей регулярного чемпионата России по хоккею или не заговорил о книге. Тихону хватило трех дней, чтобы понять: легче закурить себя до смерти, чем найти в курилке повод для знакомства. В комнате для курения, где все, как в бане, были равны — и стафф и топ-менеджмент, — можно было послушать о процентовке, налоге с продаж, офшоре, динамичности поставок — словом, о любой корпоративной блевотине, но только не о вещах, которые могут сблизить двух и более людей. Он сам как-то попробовал поболтать о Набокове, разболтался и вскоре понял, что говорит в полной тишине. А вокруг него пятнадцать человек с дымящимися сигаретами в руках, и если они не умерли от шока, то только потому, что у них стальные нервы. «Да, — закончил литературный вечер Куртеев, — такие вот дела с Набоковым происходили… как современники вспоминают…» Вот это вот — «как современники вспоминают» — едва не испортило все дело. Набокова в «Регионе», кажется, никто не знал, а если кто и видел Джереми Айронса в роли Гумберта, то никому и в голову не приходило, что «Лолита» — это в принципе книга, а не фильм. Тут у Тихона зародились кое-какие подозрения, и он сообразил, что выставил себя дураком. Если кто-то пришел в курилку и говорит не о динамике продаж, то этот кто-то не кто иной, как сексот. Лукашову захотелось знать о событиях в офисе побольше, и он нанял для работы на весьма непонятную и явно лишнюю для штатного расписания должность стукача. «Как современники вспоминают»… Лузер в строительной компании знает, как вспоминали Набокова современники, — это естественно?

Поначалу Тихон думал, что и здесь тоже идет своя игра. Чем тупее выглядишь и чем чаще употребляешь корпоративную феню, тем преданнее ты кажешься в глазах окружающих. Он представлял, как, выходя из офиса, каждый из сотрудников забегает за угол, вытирает платком рот и начинает скороговоркой: «Карл у Клары украл кораллы, Клара у Карла…» Очистив таким образом от скверны язык, служащий «Региона» несколько раз бьет себя портфелем по голове, выбивает оттуда шнягу, превращается в нормального человека, заходит в метро, садится и вынимает из портфеля томик с воспоминаниями Белозерской о Булгакове. Но тот случай с присвоенными девками убедил его в том, что даже в баре, даже выпив, если в кого служащие «Региона» и превращаются, то только в пьяных служащих «Региона». Тихон пытался разыскать в офисе хотя бы одну яркую личность и не нашел. О «блестящих» менеджерах говорили много, их хвалили, премировали, фотографировали и размещали снимки на Доске почета в фойе. Однако очень скоро Тихон догадался, что это фойе ничем не отличается от украшенной головами трофеев каминной залы бывалого охотника. Как выяснилось, менеджеры, не имеющие недостатков, имеют очень мало достоинств. Слишком выдающиеся особенности делают менеджера непригодным для офиса: на базар не ходят с крупной купюрой, там нужна мелочь. Яркая личность, озаренная своей или чужой идеей, тотчас покинет обеденный стол, ложе, игру, — Тихон подозревал, что яркая личность обязана даже прервать на время секс, — и тотчас направится к рабочему столу, где будет рисовать схемы, писать и выдавливать из головы все до последней мысли. Те же, с кем Куртеев встречался и общался в офисе, в мгновения внутренних вспышек способны были выдавить из себя лишь корпоративную чушь. И ради этого они могли прервать и обед, и сон, и соитие.

Казалось, что умышленным слабоумием страдают все, от охраны до президента. Они были поражены каким-то особенным стремлением соблюдать правила внутреннего распорядка, причем наиболее ревностно соблюдались самые невероятные из них: они добровольно заключали половину своей жизни в мир умственного недомогания и следовали традициям этого мира, как если бы от этого зависело будущее их детей. Пока директорат на шестом этаже компании всерьез размышлял над тем, что выбрать для стаффа в качестве корпоративного подарка на День независимости России — еженедельник или ручку, стафф на первом этаже всерьез искал способ отхватить и то и другое.

Для адаптации к новым требованиям жизни Тихону оказалось достаточно нескольких дней. Когда все ему стало понятно, когда он до самого дна отсканировал глубину отношений, взятых в «Регионе» за эталон, он почувствовал небольшое облегчение. О полном и безоговорочном облегчении не могло идти и речи, однако что ни говори, а ситуация стала ясна. Вспоминая свои переживания — примут или нет в «Регион», Куртеев понял, что в жизни менеджера, как и юриста, как и конфликтолога, как и бухгалтера, как и любого другого, решившего бросить себя в пучину корпоративных отношений, есть только две трагедии. Одна — быть не принятым в эту компанию, вторая — быть в нее принятым. И если уж трагедии не избежать при всем старании и в любом случае, следует присовокупить к писанным советом директоров правилам одно неписаное, свое: не наблюдай за тем, что творится перед тобой, отвечай за свой фронт работ, и боже тебя упаси оставить спину без присмотра. На нее тотчас накинут седло, выпорют или воткнут нож. И чем дольше Тихон наблюдал за происходящим в компании, в которую так стремился, тем прочнее убеждался во мнении, что все перечисленное будет происходить в том порядке, который указан выше. Тем и закончится.

Будет еще немало потрясений, приятных сюрпризов и отвратительных событий, думал Тихон и смирялся с мыслью, что так везде и не нужно искать от дерьма дерьма. В конце концов, три тысячи практически ни за что ежемесячно платят не везде, и вокруг не чувствуется неприятный запах. Дальше будет видно.

И вдруг исчезла Вика.

И вдруг исчезла Вика.

И вдруг исчезла Вика.

Это было так невероятно, что Куртееву, прежде чем понять это и начать что-то делать, пришлось вбить это в голову трижды.

Глава 5

Прибыв по адресу, Тихон некоторое время стоял и курил на крыльце подъезда. «Правильно ли делаю? Сейчас высмеет и пошлет куда подальше… С другой стороны, порядочный человек, кажется… — Затянувшись в последний раз и бросив окурок в урну, он решился. — В конце концов, не ударит. И потом, это очень символично, что он терпеть меня не мог, а я сам пришел за помощью».

Договорившись таким образом с самим собой, Тихон вошел в подъезд, полюбовался цветами на площадке и двинулся к лифту. Цветы он, как и всякий мужчина, не любил. Точнее сказать, был к ним холоден, поскольку не понимал их значения в жизни человека. Но Берга он считал мужчиной, и если тот терпел в своем подъезде горшки с цветами, «значит, в цветах все-таки есть какой-то смысл», — подумал он — и полюбовался. Хотя и без эмоций. Следуя к человеку с просьбой, нужно как следует почитать устав, которому он следует.

Профессор открыл дверь, и Куртеева изумило, что на лице его не отразилось никаких чувств. Берг просто открыл дверь и отошел в сторону, пропуская в квартиру недавнего студента. В квартире было тихо, и от этой тишины у Куртеева поползли по спине мурашки.

— Профессор, я зашел на минуту. Прошу прощения… кажется, вы работаете?

— Я не работаю. Что будете пить, Куртеев?

— Я, собственно… не жарко… да и вообще… — Поняв, что слишком долго отвечает на простой вопрос, Тихон развел руки в стороны и сказал: — В общем, что нальете, профессор, то я и выпью.

— А если я вам бензину налью?

Профессор стучал чашками на кухне, поэтому мог только слышать то, что ему отвечают.

— А если вы (беззвучное ругательство) нальете мне бензину, и оттого, что я его выпью, вам (беззвучное ругательство) станет приятно, то я его, пожалуй, выпью, поскольку человек, когда ему приятно, более расположен к просьбам гостя.

— А вы пришли с п-просьбой?

— Профессор, вы можете себе (беззвучное ругательство) представить, что меня могло привести к вам что-то иное?

Профессор не ответил, вместо этого он появился в комнате с подносом в руках. На подносе дымились две чашки. Кофе Куртеев терпеть не мог, как и людей, его употребляющих, но сделал вид, что обрадовался.

— Этилированный?

Лакированная профессорская голова, будто шаровая молния, прокатилась по комнате, опустилась и зависла над спинкой кресла. Тихон секунду выждал и, не дождавшись приглашения, уселся в кресло напротив.

— Начинайте просить.

У Тихона от неприязни зашевелились на голове волосы.

— Можно прежде один вопрос?

— Можно. — Кажется, Берг сегодня не был расположен к беседам.

— Почему вы (Тихон вспомнил и закончил фразу правильно) решили уйти в отставку?

— Не ваше дело.

— Может, мне зайти в другой раз? — подумав, спросил Куртеев.

— А в другой раз вы чего ожидаете? — Брови Берга поднялись над узкими очками.

— Человеческого отношения как минимум.

— А как максимум? П-поцелуй от профессора?

— Вы невыносимы, — вырвалось у Тихона. — Отчего вы меня не любите?

— А почему я вас должен любить, спрашивается? — Тон Берга казался возмущенным, но на лице, как обычно, ничего не отразилось. Он прикоснулся губами к чашке и поставил ее на столик. — Говорите, Куртеев, говорите, что там у вас стряслось. Но не просите меня любить вас. Это немыслимое дело.

— Хорошо… — «В конце концов, он прав насчет любви», — с досадой подумал Тихон. — В общем, так, профессор… Я знаю вас как…

— Давайте по существу.

— Хорошо… Словом, работаю я в одной крупной строительной фирме.

— По специальности, н-надо полагать? — равнодушно произнес Берг, но Куртеев почувствовал столько сарказма, что хватило бы на два оскорбления.

— Совершенно верно. По специальности. Я консультант по конфликтологии и корпоративным отношениям. И у меня возникла проблема…

— Неужели? Я вас чему-то недоучил?

Куртеев поставил чашку на стол, она звякнула, и кофе в ней колыхнулся от края к краю.

— Видимо, да, профессор, видимо, вы не смогли дать мне необходимых для работы знаний. Наверное, все дело в расхождении ваших взглядов с реальной действительностью! Я бы мог предположить, что сам что-то упустил, на семинарах к примеру, но стоит мне только вспомнить, что каждую сессию я учил все и что каждая ваша лекция у меня написана от начала до конца, так я сразу отмахиваюсь от подобного предположения! — Тихон мог бы сказать еще что-нибудь, но Берг, этот невыносимый Берг, вдруг вынул пачку сигарет и закурил. Он никогда не был замечен с сигаретой ранее, и пыл Тихона остыл.

— Сколько вы зарабатываете в компании, Куртеев?

Тихон смутился.

— Три тысячи…

— Долларов, конечно, — Берг пыхнул дымком и снова потянулся к чашке. — Рассчитываете на повышение зарплаты?

— Рассчитываю, но пока оно не предвидится. Я только что заключил контракт.

— На чем ездите?

— «Фольксваген Пассат». Год выпуска интересует?

— Обязательно, — подтвердил Берг, пропустив сарказм бывшего ученика мимо ушей.

— Год машине.

— И вы хотите, чтобы у вас не было п-проблем, в то время как зарплата ваша непременно бы росла?

— А в чем, собственно, дело?

— Мой юный друг, одеваться нужно соответственно вашей зарплате. Если вы одеваетесь лучше, чем получаете, то прибавку вам не дадут, поскольку у вас, вне всяких сомнений, есть другой источник дохода. Если вы одеваетесь хуже, то прибавка вам заказана, поскольку вы не умеете тратить деньги. А человек, который ездит на машине стоимостью в тридцать тысяч долларов при зарплате в три, вообще вызывает опаску, потому что непонятно, зачем он в костюме от Армани и на этой тачке устроился на работу с таким жалованьем. — Берг допил кофе и докурил сигарету. — Вас огорчило п-появление одной проблемы. Я же полагаю, что проблемы у вас только начинаются.

Интерьер квартиры соответствовал экстерьеру дома на Кутузовском. Двери в комнате, в которой они сидели, были прикрыты, но Куртеев живо представил себе еще три или четыре таких же, равных общей площади однокомнатной «хрущевки», комнаты. По периметру стояли чиппендейловские кресла, по углам — экзотические пальмы, на стене висел жидкокристаллический экран и страшные маски. Не хватало только шкуры зебры под ногами, но ее место занимала шкура гепарда. В общем, все было как надо. Тихон был брезглив ко всем животным и вот сейчас, чувствуя сквозь шелк носков жесткую кошачью шерсть, поджимал пальцы, как когти, и оттого выглядел в кресле словно сидящим на ослике.

— В моей компании что-то происходит, — унылым голосом проговорил он. — Что-то непонятное… Знаете, это как работаешь на компьютере, и вдруг появляется табличка: «Ваш компьютер атакован»… Атаку видишь и даже чувствуешь ее последствия, а автор угрозы навсегда останется неизвестен…

— Я вас никогда не пойму, если вы будете разговаривать со мной метафорами.

— Пытаюсь… после шакала и барабанщика… — пробормотал Куртеев и покусал губу. — Я так говорю, потому что не понимаю, что происходит. В офисе напряженная обстановка. Счастливая пора моего существования в «Регион-билдинг» закончилась сразу, едва закончилась моя стажировка. Едва я заключил контракт, как сразу начались неприятности. Мелочи, но их столько, что, собираясь вместе, они, словно мазки, заканчивают мой портрет беспомощного человека… — Тихон медлил, не зная, как подобраться к главной цели своего прибытия.

— Давайте я угадаю, что это за мелкие неприятности, — предложил Берг и, поднявшись, направился куда-то не то к пальмам, не то к маскам. Все было в его квартире перемешано, хотя и не без вкуса, поэтому можно просто сказать, что он пошел «в квартиру». — Стоит вам спуститься за сигаретами в киоск в холле компании, там обязательно окажется очередь, и именно в тот момент, когда вы поинтересуетесь, кто крайний, ваш босс вызовет вас к себе. А п-потом, когда бы он ни зашел к вам в кабинет, вы непременно будете или заваривать кофе — впервые за день, или, сидя на подоконнике, вытряхивать из туфли камешек. — Берг ходил по комнате, сложив на груди руки. Лучи солнца рикошетили от его головы и слепили бывшего студента. — Вы оближете конверт, а он отказывается клеиться. В поисках к-клея вы покинете кабинет, а когда придете, убедитесь в том, что конверт намертво прилип к столу. Отправляясь на совещание, забьете кейс нужными документами, заметите, что одному места не нашлось. Вынете самый, на ваш взгляд, неважный и положите важный, а на совещании выяснится, что весь смысл вашего присутствия сводился именно к оглашению документа, который вы выложили. Вы подходите к ксероксу сделать копию одной бумажки и видите, что на ксероксе копирует трехтомный финансовый отчет самая зловредная сука в компании. Через двадцать минут она освободит вам место, и в тот момент, когда вы соберетесь принимать в руки теплую копию, лист застрянет. Когда вы, Куртеев, его вытащите, выяснится, что в ксероксе закончилась бумага, когда вы заправите новую пачку, окажется, что закончился порошок. Наконец вы отнесете д-документ президенту, а когда вернетесь в кабинет, найдете в копии документа несколько серьезных опечаток… Мой юный друг, вы неудачник. Вы хронический, патологический неудачник, и я предполагаю, что никаких проблем в компании нет. Проблемы у вас. Так расположились звезды, Куртеев. Где я не угадал?

— Сейчас, знаете, профессор Берг, такие конверты… Отрываешь полосочку и разглаживаешь клапан. Конверты лизали лет сорок назад, в вашу студенческую молодость…

— Я ничем не могу вам помочь, Куртеев.

Тихон напрягся. Он так и предполагал. Берг над ним поизмывается и выставит вон.

— Но вы же еще даже не выслушали меня.

— Даже если выслушаю, не помогу.

— Очень мило с вашей стороны было поговорить со мной, — выдавил Тихон, поднимаясь.

— У вас есть девушка, Куртеев?

— Не ваше дело.

— Ну, эта фраза сегодня уже звучала, не п-повторяйтесь. Ладно, я спрошу иначе: вы спите с девушками?

— А вы сами-то как думаете?

Берг неопределенно поводил пальцем в воздухе.

— И сколько у вас девушек, с которыми вы спите?

— Вы хотите поговорить со мной об этом?

— Вы спите с одной или несколькими?

— По четным числам месяца с одной, по нечетным — с несколькими. Вы с ума сошли? Я пришел к вам за помощью!

— У вас есть постоянная пассия? — спрашивал невозмутимый Берг.

— У меня только одна и есть, с нею я и сплю. Но цеплять ее на свой язык я вам не советую.

На удивление, Берг не рассердился и даже не отпустил по этому поводу едкой остроты.

— Почему бы вам не отпустить ее на волю?

— Что? — пробормотал Тихон.

— Вы неудачник, Куртеев. Я предсказываю вам крах. Если у вас есть девушка, не обольщайте ее надеждами, не обнадеживайте. С вами она пропадет, — и Берг поправил очки. — Есть люди, которым занятие бизнесом противопоказано. Даже когда их мозг обогащен знаниями, они никогда не станут блестящими п-практиками. Они рассеянны, непрактичны. Вы к ним относитесь.

Тихон подумал о том, что сейчас, кажется, тот самый момент, когда, не откладывая на ночь, можно сказать все. Что он думает. Он подумал о том, что единственная его ошибка за все время общения с этим черствым старикашкой заключается в решении прийти к нему и попросить совета.

— Профессор Берг, есть люди, которые невероятно комплексуют. Им бы хотелось трахнуть какую-нибудь молоденькую студентку, но риск оказаться разоблаченным куда сильнее желания показать себя мужиком. Из-за невозможности органично совместить возраст с желаниями эти люди ненавидят молодость, силу и успех. Вам шестьдесят, и лет через десять вы о пешей прогулке думать будете куда с большим вожделением, чем сейчас о студентках. Вы будете лежать в постели, скрежетать зубами и думать, что не лучше ли было оказаться тогда разоблаченным, чем теперь вот так сидеть в трупе слона и знать наверняка, что рядом ни одного барабанщика. Все барабанщики вон они — портят девок, пьют пиво… Я объясняю вашу ненависть ко мне завистью и ухожу от вас в твердой уверенности, что разговор наш окончен навсегда и последнее слово сказали не вы. Глаза бы мои на вас не смотрели.

Взявшись за ручку двери, Тихон с пылающим лицом вышел на площадку и в сердцах выдавил:

— А между тем речь шла не обо мне, бездарном, а о девочке, которая пропала из офиса.

— Какая девочка?

Эхо голоса Берга прокатилось по лестничным пролетам и застряло где-то у чердачного люка.

— Та самая, которой вы просили меня дать волю, мать вашу!.. Но вам, конечно, наплевать! Адью! — Махнув рукой, Куртеев направился не к лифту, а пешком по лестнице. — Задыхайтесь в угаре собственного тщеславия!

— Какая девочка, Куртеев? В-в-вика?!

Нога Тихона скользнула по ступени, и он едва не упал. Схватившись рукой за поручень, он повис на перилах, похожий на Иисуса.

Он не ослышался?

Разогнувшись и развернувшись, он вгляделся в лицо профессора. Глаза Берга светились каким-то нездоровым огнем, и очки этот блеск усиливали, доводя почти до пламени.

— Откуда вам знать, как ее зовут?

На площадке заворочался язычок замка в соседской двери.

— Вернитесь в квартиру, немедленно!

— Чего ради?

— Немедленно!.. — приказал Берг.

В квартире он стоял и с недоумением разглядывал Берга, — тот тряс руками и гладил ими голову.

— Вика пропала? — спросил он. — Куда? Как? Когда?..

— Мне кажется, — забормотал Тихон, — нам стоит кое-что прояснить… — Он вдруг вспомнил, с какой странной внимательностью смотрел Берг на студенток в аудитории. — Откуда вы знаете Вику? Ну!

И вопреки его воле в голове его стали всплывать подробности того вечера, когда он шпионил за Викой и подъезжал к большому дому. Совмещая воспоминания с сегодняшним маршрутом, он обнаружил кое-какие совпадения.

Берг покусал губу и толкнул Тихона в комнату.

— Садитесь, черт бы вас побрал. У вас на лице написано ослиное упрямство, а времени у меня нет. Вика — моя племянница. Ее родители умерли, когда девочке было пять лет. С тех пор она живет у меня и п-предполагается, что она моя дочь.

— П-предпола-гается?

— Оставьте, черт вас возьми! — По лицу Берга пробежала судорога. — Оставьте!.. Сальности вам к лицу, но вы не там их говорите! Вика — единственная память о сестре, и если вы будете продолжать смотреть на меня воловьими глазами, я врежу вам по лицу!

Тихон не взбесился преимущественно только потому, что впервые видел Берга в таком состоянии.

— Ну ладно, ладно, — растерянно пробормотал Куртеев. — Но все-таки хотелось бы, так сказать… — И тут его наконец-то осенило. — Постойте-ка, уважаемый профессор… Вика — ваша племянница… Получается, что вы… вы знали, что я с ней встречаюсь, и вместо того чтобы… вы издевались надо мной, как сеньор над вассалом?! Не складывается, дорогой профессор! Тут замешано, думается, куда большее, чем дядькина любовь!

Берг врезал, но не попал. Хотел второй раз, но Тихон уже собрался и расстегнул пиджак.

Внезапно Игорь Оттович успокоился.

— Хотите начистоту? Прошу! — И он чересчур уж дружелюбным жестом пригласил Тихона в кресло. — Прошу, п-прошу. Поговорим как мужчины.

— В принципе, вы уже начали…

— Я еще не начал, — огрызнулся Берг, и для Тихона его поведение было странным. — Кофе?

— В жизни не пил такой мерзотины.

— Ладно, — Берг стал потирать ладони. — Слушайте… Родители Вики погибли в автокатастрофе, в Венгрии. Ее отец работал в советском консульстве, и на операционном столе мать Вики, моя родная сестра, взяла с меня клятву заботиться о дочери вплоть до з-замужества. Вплоть до замужества — вы понимаете? Это значит, что сам процесс ее контактов с мужчинами должен находиться под моим контролем. И я дал клятву. И с тех пор являюсь отцом этой девочки. Я дал ей образование, она окончила экономический вуз, я помог ей найти работу в «Регион-билдинг», и вскоре ее карьера пошла в гору. — Берг нервно закурил и вонзил в Тихона испепеляющий взгляд. — Она стала главным бухгалтером, и я уже подумывал о том, чтобы подыскать ей место в зарубежном банке. Вика, если вам это неизвестно, отлично говорит по-французски. Впрочем, я не думаю, что у вас так далеко заходили отношения…

— На французский лад? — процедил Тихон. — Да сколько угодно.

— Клянусь б-богом, Куртеев. Я клянусь господом богом, что, если вы еще раз съерничаете подобным образом, я разобью вам голову.

— Побольше уважения, профессор, — это все, чего я прошу.

Не обратив внимания на просьбу, Берг закурил новую сигарету от старой, не докурив последнюю и до середины.

— Но год назад случилась трагедия, — сказал он. — Вика встретила в компании идиота и, кажется, полюбила его. Фамилия идиота — Куртеев, и я дотерпел до утра, чтобы приехать в институт, чтобы идентифицировать того Куртеева с тем, которого знаю. И я едва не впал в панику, когда понял, что Куртеев тот и К-куртеев этот — одно лицо. А теперь я перехожу к главному, студент… Вика — невероятно рассеянная девушка. Она пойдет в магазин за хлебом, а принесет молока. Все дело в том, что она выполняет работу механически, просчитывая свои шаги на неделю, а то и на месяц вперед. Она в уме умножает пятизначные цифры, но совершенно беспомощна в мелочах!.. И надо же было случиться так, чтобы среди сотен нормальных, состоятельных и статных мужчин она выбрала именно вас!..

Тихон, чувствуя себя неуютно, поежился.

— Она, как и вы, подходит к копиру, когда в нем заканчивается бумага, а если есть бумага, то нет краски! Находясь дома и постоянно думая о работе, Вика способна поставить в микроволновку курицу и пытаться набирать на табло пароль своего сейфа. Если она на клавиатуре неловко нажмет две клавиши одновременно, то отпечатается обязательно та, которая не нужна! Ей нужен настоящий мужик, стоик! Терпеливый п-педант, который с любовью будет контролировать каждый ее шаг!

— Первый раз вижу отца, который желает выдать свою дочь за педанта.

— Молчите, Куртеев! Молчите и слушайте! — вскричал профессор. — Вы несовершенны. Ваш мозг — генетический мусор, отстой мозга академика, вашего однолетки. Возможно, он отвалился, как ненужный рудимент, от мозга Крамника. Вы рассеянны, нелепы, и весь ваш багаж знаний никогда не поможет вам стать мужчиной, принимающим решения! Если есть худший, кто может составить пару Вике, так это вы, Куртеев! Вы вдвоем — это гремучая смесь!.. Если вы совместно начнете заниматься б-бизнесом, то, не успев заработать первой тысячи, вы тут же не успеете заработать и второй. Вы из тех людей, которые, выходя из парикмахерской, остаток дня мучаются над вопросом — зачем вас там спрашивали, как бы вы хотели подстричься. Вы не способны на поступок, вы не в состоянии залезть к девушке на балкон…

— На пятый этаж дома на Кутузовском?

— Вы погубите мою девочку, понимаете это? — вскричал Берг. Понемногу пыл его начал угасать, он снова принял облик уравновешенного социолога. — Вика хвалится, что встретила любовь. И даже высказывается предположение вслух, что я тоже очень полюблю этого мальчика… Боже мой, ей лучше бы в монастырь.

— Кажется, вы бросили бы ее и в полк, только бы не мне. Игорь Оттович, вы так зашлись, что забыли о собственной безопасности. За все время нашего разговора вам ни разу не пришла в голову мысль, что я могу вас ударить по голове? Вы совесть-то поимейте — что говорите-то, я же еще живой…

Но Берг не слышал и этого.

— Я уже знал, кто предмет ее обожания, и кровь приливала к моей голове…

— Не моча?

— Она сказала, что вопрос о свадьбе вы будете решать, когда вы окончите университет. Я спросил, что будет, если Куртеев университета не окончит, и она ответила, что тогда мы будем терпеливо ждать, когда Куртеев его окончит…

— Ах ты, старая сволочь…

— Но вечно это продолжаться не могло. Рано или поздно Куртеев обратился бы в ректорат, и ему непременно выделили бы для переэкзаменовки другого преподавателя. И тот выяснил бы, что студент Куртеев разбирается в социологии едва ли не лучше этого преподавателя. И я понял, что уперся в стену. Успешная сдача государственного экзамена переодела бы мою Вику в свадебное платье. Я должен был либо поставить Куртееву «отлично» — что я не мог сделать, учитывая изложенное выше, либо уйти навсегда, поскольку не поставить «отлично» означало пойти против собственных принципов. Одно дело погонять студента по сессиям, и совсем другое выпускать его в жизнь…

— Вы не забыли — Вика пропала?

— Где она?!

— Я думаю, ее похитили.

Глава 6

Тихон вел машину нервно и неуверенно. Теперь, успокоившись после разговора с Бергом, он никак не мог простить сидящему рядом профессору его откровений. С одной стороны, Берг повел себя не как лиса, а как мудрый человек — он говорил без обиняков и не заводил рака за камень. С другой же стороны, слушать такие откровения от отца девушки, которую Тихон любил, было по меньшей мере несправедливо. Все, что плел Берг, имело какой-то смысл, поскольку и очередь к копиру Куртеев занимал, как правило, за самыми раздражительными, приконченными отсутствием здорового секса шалашовками, и всегда у него выходило так, что чем важнее была копия документа, тем бледнее она выползала из ксерокса. Все так. Но сейчас, думал Тихон, говорить нужно не о его внутреннем содержании, а об их с Викой отношениях. Тут Берг вел себя как последняя скотина — так считал Куртеев.

— Представляю, в какие хлопоты вылились для вас просьбы к президенту «Региона» не принимать меня на работу, — покосившись на старика, процедил Тихон.

— Если бы я хлопотал, тебя бы там не было, — не замедлил с ответом Берг. — Просто мне в голову не могло п-прийти, что Вика положит на тебя глаз. Если бы во мне тлела хотя бы искорка подозрения, что такое может случиться, Лукашов указал бы тебе на дверь в тот же день.

— А что же вы притормозили, когда вам это пришло в голову? — не без сарказма хмыкнул Тихон.

— К тому времени ты, оказывается, зарекомендовал себя неплохим специалистом. Но я-то знаю цену такому авторитету. Просто ты еще ни разу не нарывался на хороший производственный конфликт. Советую перестроиться в правый ряд. Реконструируй для меня наиподробнейшим образом еще раз сегодняшнее утро в «Регионе».

Почувствовав прилив раздражения, Тихон заставил себя успокоиться. В конце концов, они едут в «Регион» не для решения производственных, как выразился Берг, вопросов, а ради общего дела. Каждому из них нужна была Вика, и просьба старика повторить с самого начала то, что прозвучало не далее как десять минут назад, могла сойти за партнерство в общем личном деле.

Прикурив и бросив зажигалку на щиток приборов, Куртеев слово в слово повторил то, что уже говорил. Благо времени позабыть детали не было. Сегодня была пятница, а потому Вика уехала на работу пораньше. В пятницу Вика всегда уезжает пораньше, потому что… «Я знаю, — перебил Берг, — в пятницу в финансовом департаменте „Региона“ подготовка документов для последних недельных перечислений». Таким образом, выйдя из дома в семь утра, Вика села в свой «Кайен» и уехала. Тихон махнул ей рукой из окна, она бикнула…

Берг поморщился. То, что было сказано сейчас, не объясняло, почему Вика приехала на работу, переговорила с кем-то по телефону, а потом выбежала из офиса, как при землетрясении. Но Тихон продолжал, и Берг умерил свое раздражение.

Слушая, что говорит Куртеев, он пытался как от мухи отмахнуться от той мысли, что нужно было проявить решительность и разочаровать ее в избраннике месяцем раньше. У него бы получилось. Сейчас, глядишь, и не было бы проблем.

Не замечая и не понимая, разумеется, того, о чем старик думает, Тихон подробно излагал факты. А они были скупы и собирались им в течение двух последних часов до приезда к Бергу из разных источников. Итак, Вика пришла на работу и сразу занялась документацией. В бухгалтерии они говорили (сказала Ирочка, бухгалтер) о Вивьен Вествуд и о том, до какой степени кошмара может довести себя безобразная старуха, автор идеи носить одежду швами наружу. В беседе высказывался интерес, снимает ли она рожки перед совокуплением, или же ее партнеров заводит сам факт обладания бесовщинкой. Потом разговор зашел о духах, потом о Владимире Владимировиче Маяковском (вспомнила Фаина, бухгалтер), потом Ирочка вспомнила, что знает еще одного Владимира Владимировича, Преснякова, Фаина не пожелала выглядеть отсталой и намекнула на Набокова (вот, оказывается, кто если и не читал, то хотя бы знал о существовании Набокова!) — в общем, собеседование выглядело как одновременная работа нескольких настольных радио. Говорили о чем угодно, но только не о финансовой отчетности. Через четверть часа после того, как начался диспут, в бухгалтерию зашел Лукашов и сказал, чтобы недельный доклад по бухгалтерии был перенесен на час. К нему приедет важный гость, что, как поняли сотрудницы финдепартамента, несколько важнее. И почти сразу выложенный на стол рядом с кипой бумаг Викин мобильник вдруг разволновался и стал ползать по столу с нудным стоном. Она, не отрывая глаз от бумаг, приложила трубку к уху, сказала: «Да?», потом: «Да…», вслед за этим почти крикнула «Да!», вскочила вдруг и бросилась к выходу. В дверях что-то вспомнила, вернулась, схватила телефон, сумку и вышла. Все произошло настолько неожиданно и быстро, что ни Фаина, ни Ирочка не успели полюбопытствовать, в чем, собственно, дело. Фаина потом говорила Куртееву, производившему частное дознание по долгу службы, что если бы и было время для расспросов, то она и Ирочка все равно бы молчали, потому что начальнику, то бишь Вике, отчитываться перед подчиненными не в цвет. «И что было дальше?» — спросил подуставший Берг. «Вообще, я рассказываю по порядку, — огрызнулся Тихон. — Из этого следует, что „дальше“ появляется сразу, как заканчивается последнее слово. Если под „наиподробнейшим образом“ вы имели в виду что-то другое, то вам следует меня известить об этом». «Я говорил вам — перестройтесь вправо, — сказал Берг. — Теперь удастся свернуть только на Самотечной». Когда Вика не пришла к обеду, финансовый департамент заволновался. Оставшись за финдиректора и непонятно куда исчезнув, Виктория Золкина парализовала процесс перечисления денежных средств. В том числе и по срочным возвратам кредита. Если бы не последнее обстоятельство, ее бы никто не стал искать до утра понедельника. Но дело требовало подписи руководителя. И тогда Фаина, обозначив себя от рядового состава старшей, прибыла на разведку к вице-президенту компании «Регион» Антону Потылицыну. Обычно такое не практикуется, поскольку нет более топорного способа подставить своего непосредственного босса, чем прийти к своему боссу прямому и заявить об отсутствии первого. Тем более что в Вике, как в представителе экзекьютива, подчиненные души не чаяли. Но обстоятельства требовали объяснений, поскольку те же обстоятельства прямо указывали на то, что в понедельник, когда станет известно о просрочке платежей, тот же вице-президент начнет резать ремни из виновных. В общем, натянутое непонимание к четырем часам вечера у всех переросло в недоумение, а к пяти в обеспокоенность. Домашний телефон Вики не отвечал, а на ее мобильном висела какая-то девка и уверяла, что абонент отключил связь. На всякий случай идиотка «хьюман ресорсез» по собственной инициативе обзвонила больницы и морги, а когда стало ясно, что и там Вики нет, президент велел запереть парадный вход и запасные двери на ключ. И лишь Тихон, который приехал в офис как раз к закрытию (он был в мэрии по поручению президента), не сидел на месте и не ждал возвращения Вики. И странное отсутствие Вики он воспринял наиболее взволнованно не только по известной причине, но еще и потому, что «Кайен» его девушки стоял там, где она оставила его по прибытии на работу, — на парковке за «кирпичом» с пояснительной надписью «Кроме сотрудников ООО „Регион-билдинг“.» Переговорив с Лукашовым (Берг его хорошо знает), Тихон тотчас отправился к профессору — по его, Лукашова, указанию. Президент «Регион-билдинг», как выяснилось, знает профессора ничуть не хуже. Присутствие в компании старика было важно не только по известной причине, но еще и потому, что Берг был, наверное, единственным человеком в Москве, который с первого взгляда мог сообразить, что происходит в компании. А в компании явно что-то происходило. «Почему ты так думаешь, Куртеев?» — подозрительно спросил Берг, вяло разворачивая к Тихону лицо с сияющими очками.

— Потому что заместители директоров финансовых департаментов просто так не исчезают. Это все, что я могу вам рассказать, уважаемый профессор. И если бы мы сейчас свернули направо, на Щепкина, то уперлись бы в тупик на Дурова.

— Что, по-вашему, могло случиться? — после недолгих раздумий спросил Берг. — И по какой причине?

— Была бы у меня на прицеле хотя бы одна версия, никакие силы не заставили бы меня приехать к вам. Ни по какой причине, — добавил Тихон, задержав на профессоре взгляд дольше, чем того требовал доброжелательный разговор.

— Удивительно… Зачем похищать заместителя директора финансового департамента?

— Вас это тоже юзает? — стараясь говорить так, чтобы ирония не слышалась, а только чувствовалась, спросил Куртеев.

— Не понимаю, почему Вика не позвонила мне, предчувствуя опасность. Хотя… — Берг махнул рукой. — Хотя откуда ей было знать, что это опасность. Она вряд ли сумела бы отличить опасность от рабочего момента. Это из-за вас она оказалась в беде, Куртеев, т-только из-за вас!

Тихон опустил стекло и плюнул на дорогу. Ничего лучше в ответ он придумать не смог.

— Я хочу взять с вас обещание, — сказал Берг, увидев очертания высотки с огромными золотыми буквами на крыше: REGION-BUILDING. — Я полагаю, что чувства Вики к вам… как бы это сказать… ветрены, что ли. С юных лет я приучал ее к дисциплине и предотвращал случайные связи… если вы понимаете, о чем я говорю… Словом, ваша с нею встреча — ошибка. Это страшное недоразумение… Для Вики все вновь, она не в состоянии разобрать, где увлечение, а где чувство прочное, надежное. В общем, я прошу вас… Когда все образуется, освободите в ее жизни место для человека, который ее достоин. Быть может, я немного неловок, б-бестактен… но я отец, и мне позволительна прямота. Вы понимаете меня?

— Вы чокнутый, Берг. Придумывайте себе что хотите, но я не оставлю Вику, даже если бы вы стали на колени. Вы сумасшедший. И если бы я не был уверен в том, что мне пригодится именно ваше сумасшествие, я бы и по сей день держался от вас подальше. Я не ваши отцовские чувства призвал на помощь, а мерзкий, отвратительный, ужасный, гадкий ум специалиста по общественным отношениям… — Выкрутив руль на парковке и поставив машину рядом с «Кайеном» Вики, Куртеев заглушил двигатель и развернулся к профессору: — В свою очередь позвольте и мне взять с вас обещание. Разговаривать с людьми в офисе, принимать решения и докладывать о них руководству буду я. А вы все это время будете лишь высказывать мне свое собственное мнение и докладывать о результатах ваших наблюдений. Договорились?

— Если это поможет делу, да. Заодно и вы запомните. Когда я увижу, что вы попали впросак или вас водят за нос, я буду говорить следующее: «Простите мою старческую любознательность…» И после этого вы, Куртеев, даже не смеете открывать рот. Договорились?

— Да, если это поможет делу.

Тихон уже открыл дверцу и выставил ногу на асфальт, как вдруг на его плечо легла рука Берга.

— Что опять?

— Простите мою старческую любознательность, но вам не кажется, что наши усилия стоит объединить с органами?

— Органы уже работают. Но никаких усилий с ними мы объединять не будем.

— Это разумно. Но теперь вы, надеюсь, как человек слова, не откроете рта, да?

Тихон побагровел.

— Оставьте ваши профессорские уловочки! Мне нужна ваша помощь, а не руководство!

Он рванулся из машины, но крепкая рука удержала его за рукав.

— И все-таки, конфликтолог, зачем кому-то понадобилось похищать заместителя д-директора финансового департамента?

— Это и предстоит выяснить, — испытывая неприязнь, процедил Куртеев. — Это есть цель нашего с вами мероприятия. А сейчас стоит побыстрее разыскать средства ее достижения. Ваша старческая любознательность заходит не с того конца, профессор.

— Меня устроит, если вы будете звать меня Игорем Оттовичем.

Они вошли в фойе «Регион-билдинг», когда там уже была суета.

— Не вижу ментов, — буркнул Куртеев, обращаясь скорее к самому себе, чем к Бергу.

— Вон один из них, у лестницы стоит.

Тихон не знал в лицо всех сотрудников «Региона», и тем удивительнее ему было слышать такие речи от старика, который здесь если и бывал, то пару раз, не больше.

— Почему вы решили, что он из ГУВД?

— Я не сказал, что он из ГУВД. Я сказал, что это с-сотрудник милиции. Оперативный работник, скорее всего. Посмотри на его обувь.

Тихон посмотрел, но ничего примечательного не увидел. Обувь как обувь.

Суета по большей части происходила из-за перемещений служащих, но ни одного человека в форме или в штатском, но с явными признаками, указывающими на принадлежность к оперативникам, он не заметил. Заметил Берг. Человека, расписывающегося за получение заработной платы в денежной ведомости органов внутренних дел, по мнению профессора социологии, распознать в толпе не так сложно. Их отличают две, присущие только им, приметы. Так уж сложилось, что сотрудники милиции, та часть их, что занимается в Москве сыском, имеет неухоженную обувь. Если взять за труд приглядеться к одетому в строгий костюм оперативному уполномоченному, то никаких особых примет найти не удастся. Однако ни один менеджер, особенно менеджер крупной компании, не позволит себе пренебрежительно относиться к обуви. Обувь менеджера всегда чиста, поскольку он редко выходит на улицу, а когда все-таки выходит, то по прибытии непременно приводит ее в порядок. Сыщик подавляющее количество часов рабочего времени пребывает на улице и в свой офис ходит только на совещания и для доклада. И потому, что это понимают все, кто находится в его офисе, неухоженная обувь не является показателем его несовершенства. Но говорить об этом Куртееву Берг посчитал излишним. Сердце его вот уже два часа взволнованно стучало, и от одной мысли, что Вику он может больше не увидеть, у профессора холодели руки. Чувствуя, что все зависит только от него и полагаться на милицию, а тем более на Куртеева, нелепо, он заставил себя успокоиться, сосредоточиться и постараться здраво мыслить…

Глава 7

Быстро поднявшись по лестнице, они миновали большой просторный холл, двери из которого вели в противоположные стороны. Потом свернули налево. Тихон вел профессора к президенту Лукашову. Старик, видимо, хорошо ориентировался в лабиринтах здания, и в тот момент, когда конфликтолог только собирался сворачивать, Берг уже был к этому готов. В этом не было ничего удивительного. Берг бывал здесь дважды, и ему хватило этих двух посещений, чтобы навсегда запомнить расположение кабинетов. В отличие от него Тихон до сих пор путался в коридорах высокого здания.

Войдя в приемную, Тихон кивнул секретарше, и та, с удивлением осмотрев блестящую голову профессора, показала Тихону на дверь. Заметив этот короткий обмен знаками, Берг догадался, что его появление в офисе не будет сюрпризом. В принципе о том же говорил Куртеев еще у него дома, но верить Куртееву на все сто процентов старик не собирался.

Кабинет Лукашова оказался огромным помещением, у дальней стены которого стоял стол. К столу вела дорожка длиною метров пятнадцать. Берг к тому моменту, когда услышал «Здравствуйте, Игорь Оттович», успел подумать о том, что над столом, во всю высоту стены, явно не хватает портрета Лукашова или, на худой конец, Александра II. По периметру президентского кабинета стояли горшки, из которых торчали ухоженными листьями монстеры и олеандры. Кажется, президент «Регион-билдинг» ненавидел кошек. Ни один из тех, кто держит дома кошку, не отдаст предпочтение ни этим, ни другим видам молочаев. Оба раза Берг, приезжая в «Регион», разговаривал с Лукашовым вне стен этого кабинета, и теперь он, поглядывая по сторонам и разглядывая смертельную для кошачьих флору, делал первые выводы. Он отметил и тягу одного из самых успешных строителей Москвы к живописи: репродукции известных картин, стоящие недешево, украшали стены и навязывали всякому входящему чувство необходимости тишины и непоследовательность в этой тяге. Пейзажи соседствовали с работами модернистов, а портреты завершали этот нелогичный цикл художественных пристрастий. Лукашов не любил картины, он не понимал в живописи. Он картины собирал.

Начал Лукашов приблизительно с того же, с чего пару часов назад начал Куртеев.

Изобразив на лице тревожное и недоуменное выражение, он выпалил:

— Мы ничего не понимаем, Игорь Оттович. Это просто напасть какая-то. Раньше она так никогда не поступала, оттого и тревога. У меня десятки бестолковых менеджеров пропадают сутками, и я даже бровью не веду. Ничего не поделаешь, держать всех под контролем невозможно. Но Вика… Вика — она человек слова и дела. Она…

— Я знаю Вику, — спокойно подтвердил Берг. — Вы с милицией уже разговаривали?

— Приезжал один, задал пару вопросов, попросил разрешения поговорить с людьми на выбор и ушел. Ну, чего вы хотите от них…

— Мы с профессором его видели, — вмешался Куртеев, раздраженный тем, что его словно не замечают в этом кабинете. — Стоит и что-то пишет.

— Наверное, рапорт о проделанной работе, — совсем уж без нужды поддержал Лукашов, и Берг невольно бросил в его сторону внимательный взгляд.

В приемной раздавались звонки, Майя с кем-то разговаривала, кому-то говорила: «В семь перезвоните», «В шесть», «Понимаю, через часок наберите, я попробую вас соединить».

— Игорь Оттович, я рад, что поиском Вики займутся близкие ей люди. Я верю в Тихона, я слежу за ним уже год, и сам факт того, что вместе с ним будете вы…

Лукашов не стал договаривать. Он был из тех офисных топ-менеджеров, которые разворачивали длинные сложные фразы и не заканчивали их. Складывалось впечатление, что он недоговаривает потому, что верит в разум подчиненных, думающих с ним в одном направлении, но даже непросветленный мозг замечал, что если вопросительным кивком заставить его договорить до конца, то он не в состоянии будет это сделать. Это для него труд непосильный. Уже через пять минут общения с Лукашовым Берг имел четкое представление о его интеллектуальных особенностях.

— Я предлагаю следующее, — продолжал Лукашов. — В последнее время я редко общался с Викой, и вообще, в последнее время я… («забил на труд», — подумал Куртеев, которому было известно, что Лукашов последние полгода летал в Африку, Азию и Европу, но не для решения вопросов бизнеса, а на курорты) занят скорее не внутренними, а внешними проблемами компании. Я вызвал Антона Потылицына, это вице-президент «Региона», мой подчиненный… («последние два слова были явно лишними», — тотчас отметил Берг), он напрямую общался и с Викой, и с теми, с кем она, как заместитель финдиректора, работала.

Берг качнул головой и напоследок окинул взглядом все стены кабинета.

— П-последний вопрос, — развернулся он на пороге, уже почти шагнув за дверь вслед за Тихоном. — Э-э… Совершенно ли вы уверены в том, что Вика вам сегодня не звонила?

Лукашов старательно подумал, вместо того чтобы искренне обидеться, и помотал головой. По приемной разнесся запах терпкого одеколона — что-то табачное с добавлением орлиного дерева.

— Что — нет? — уточнил Берг, который по неизвестным пока Куртееву причинам вдруг стал превращаться из положительного человека в профессора Берга. — Нет — не звонила или нет — не уверены?

— Она мне не звонила, профессор, это точно. Весь день я общался с партнерами вне офиса, но оставался на связи. Мне многие звонили, но не Вика.

Берг помолчал мгновение, а потом спросил:

— Георгий Георгиевич, а как часто Вика звонила вам в остальные дни? Скажем, сколько раз в день она звонила вам в остальные дни?

— Уф-ф!.. — искренне удивился Лукашов и выпучил глаза, и Тихон поддержал его реакцию. Старик от стресса, казалось Куртееву, дуркует. — Нужно Майю спросить. Майя, сколько раз на дню мне звонила обычно Вика?

— Два-три раза, — отчеканила девушка.

— Всего доброго, — сказал профессор Лукашову и с улыбкой пожал ему руку.

Тотчас забыв о президенте «Региона», Берг пожевал губами и, не замечая секретаршу, повернулся в сторону Потылицына. Последний ждал, когда закончится беседа.

— Я в вашем распоряжении, — тотчас сообщил он, поняв, что дождался. — Пройдемте ко мне?

Пройти к нему означало для Тихона и Берга отойти от двери Лукашова, тремя шагами пересечь приемную и войти в кабинет вице-президента.

Берг и тут стал сверкать головой, как вспышкой, — он смотрел по сторонам, задерживая взгляд на мгновение, чтобы оглядеться и привыкнуть. Лучи заходящего солнца отражались от его темени, затылка и лба, бросая в лицо Тихона ослепительные блики.

Живописи не было. Были маски. Вице-президент «Региона», как и президент, имел слабость к заграничным поездкам и привозил оттуда лики местного населения. Это тоже была своего рода Доска почета — почета человека, побывавшего в разных местах планеты и этим, кажется, весьма гордящегося. Деревянные, глиняные, лыковые маски туарегов, сиу, рожи майя — в таком кабинете Тихон вряд ли смог бы работать спокойно — смотрели во все стороны, и каждая из них выражала голод и неудовлетворенные сексуальные потребности…

— Я составил список лиц, с которыми Вика контактировала последнюю неделю, — сообщил Потылицын, рассадив гостей в кресла и крикнув в приоткрытую дверь: «Майя, кофе!» — Он короткий, всего пять фамилий. Эту неделю Вика занималась оформлением документов для перечисления средств.

— Что это такое? — осведомился Берг.

— Это сроковые перечисления в банки для погашения кредитов, пополнение резервного фонда компании за счет образовавшейся сверхприбыли, распределение средств для выплат по договорам с партнерами. Колоссальный труд, — Потылицын покачал головой и поблагодарил секретаршу за быстро приготовленный эспрессо, — спасибо, колоссальный. В силу того, что такая работа требует нахождения в кабинете и полной отрешенности от других проблем, за всю неделю Вика работала напрямую только с двумя людьми. Я веду речь о тех людях, которые работают в компании. Отвечать за контакты Вики вне стен этого офиса, — Потылицын покосился на Тихона, — я не могу. Один из этих людей — я. Другой — главный бухгалтер, Рональд Константинович Щазов. Правда, его сегодня весь день не было на работе, он прихворнул, но, как только он узнал о неприятностях, тотчас приехал. Сейчас он у себя.

«А потому сваливайте отсюда к бениной матери и не вяжите меня с этим неприятным делом», — последняя фраза не прозвучала, однако предполагалась настолько явственно, что Тихон растерянно покосился на Берга. Тот, кажется, ничего не расслышал — он пил кофе и думал только о кофе.

— Щазов… — хрипло выдавил Тихон, обращаясь к вице-президенту, который имел вид только что исполнившего долг человека. — Вы же знаете, что наш разговор с ним…

— Да, проблема, — согласился Потылицын. — А что делать прикажете?

— А в чем д-дело? — разглядывая на дне чашки муть, спросил Берг, который не был в курсе этой проблемы.

Тихон сыграл желваками и покусал губу.

— Понимаете, — начал Потылицын, — Рональд Константинович… он… как бы вам сказать… он замечательный бухгалтер. Вика, наша Вика, которая в уме считает быстрее, чем ее подчиненные на калькуляторе, — Вика ребенок по сравнению с Щазовым. Он гений бухгалтерии. Но у него, понимаете, есть одна беда…

В приемной раздался звонок, и Тихон поморщился. Ему не хотелось, чтобы кто-то мешал Потылицыну объяснить Бергу проблему Щазова. В противном случае объяснять придется ему, а Куртееву не хотелось.

Майя с кем-то перекинулась словами, но это не были слова прощания, и затихла.

— Щазов у нас… — начал Потылицын, и в этот момент у него запиликала в кармане трубка. — Минуточку, господа… — Вынув телефон, он включил его и прижал к уху: — Да, Маркелов, слушаю. Да, я искал тебя. Сейчас Майя принесет тебе бумагу, я написал все, что нужно сделать. Это очень простое задание, Маркелов. До смешного простое. Завтра к вечеру доложишь об исполнении.

Потылицын спрятал трубку в карман, под внимательным взглядом Берга посмотрел на гостей глазами только что проснувшегося человека и вспомнил:

— Да, Щазов. В общем, что объяснять. Переговорите с ним, а потом я жду вас в любое удобное для вас время. Я подумал, что лучше вам начать с нижнего звена служащих, а уже после заканчивать выводами в кабинете руководителей.

— Мы так и сделаем, — согласился Берг, вставая. Но на выходе он вдруг укоротил шаг и спросил мимоходом, как бы невзначай: — Скажите, а вы уверены в том, что Вика вам сегодня не звонила? Знаете, я профессор, но даже при моей-то организованности нет-нет да и позабуду о мелочах.

— Игорь Оттович, — с ударением на каждом слове произнес Потылицын, — Вика не из тех людей, об общении с которыми забываешь. Тихон может подтвердить. Он же вас и проводит до кабинета директора финансового департамента. Ты же знаешь, Тихон, где…

— Знаю, — бросил Куртеев, посмотрев на туфли Потылицына. Глядя в них, можно было бриться, используя их вместо зеркала. Он подавил бешенство. Кажется, в этой компании никто не может смириться с тем, что у Вики вдруг случилось помешательство и она определила для себя, что Куртеев — лучший. Удивительное дело, у этих лузеров — Лукашова и Потылицына жены есть, у Потылицына — и дети тоже, однако стоит только завести при них речь о красивой женщине, как они тут же начинают нервничать и переживать, что женщина выбрала не их.

Они вышли в приемную, пропустили к Потылицыну девочку, направляющуюся к вице-президенту с пачкой бумаг, и Тихон направился к выходу в коридор. Он бы так и вышел, если бы не услышал голос Берга:

— Майя, за суетой совсем забыл спросить. У вас в компании работает человек по фамилии Маркелов? Он мой давний знакомый, давал телефон, а я его потерял. Старость, знаете…

— Маркелов? — Майя-секретарша похлопала длинными тяжелыми ресницами, и Тихону на мгновение показалось, что Берг разговаривает с коровой. — Да, конечно. Речь о менеджере отдела маркетинга?

— По-моему, он так и говорил — отдел маркетинга.

— Да, работает. Он только что звонил. Мне сказать ему, что вы его ищете?

— О нет, не стоит, — и старик изобразил на лице хитрое выражение. — П-пусть это будет сюрпризом. Майечка, ваше лицо мне знакомо. Вы где учились?

— Культпросветучилище в Обнинске… А вы разве там преподавали?

— Был наездом. Всего хорошего.

Майя пожала плечами и принялась что-то читать.

— Вот уж не подумал бы, что среди ваших знакомых есть такие люди, как Маркелов.

— Ну, среди знакомых мне людей есть много кто. Вы, н-например. Покурим?

Выйдя на лестницу, Тихон довел Берга до комнаты с мощной вытяжкой. Дымом в ней не пахло, окурки регулярно убирались, пепел стирался с пола, так что если что и говорило о том, что это комната для курения, то только надпись на ее двери: «Комната для курения».

— Вы спешите, Куртеев, — заметил Берг, вынимая сигареты. — Поверьте, Вика мне куда дороже, но я прошу вас никуда не спешить. Будьте логиком. Если случилось что-то… — Берг побледнел, — то нам ей уже ничем не помочь. Если же она жива, то в ближайшее время с ней все равно ничего не произойдет.

— Вы избегаете слова «убийство». Это нечестно. Давайте будем говорить так, как есть. Вику могут убить, если уже не убили. Не нужно играть синонимами — говорю я вам. При этом мне Вика не менее дорога — заметьте, я не спорю с вами о Вике, не говорю, что я для нее единственный в мире близкий человек. Каждому из нас она дорога по-своему. При этом мне действительно хочется курить, и это как раз тот случай, когда мне что-то наиболее важно, чем вам, однако мне почему-то не приходит в голову перекурить во время гона.

— Вот я и прошу вас прекратить гнать, Куртеев. — Изо рта профессора вырвалась струя дыма и прошла мимо Тихона. — Правильные мысли за суетой не появляются. Что вы можете сказать как конфликтолог о Потылицыне?

Тихон щелкнул зажигалкой и решительно сунул ее в карман.

— Грамотно обходящий все острые углы в компании чувак. Знает толк в строительстве, поскольку бывший директор СМУ. На нем лежит ответственность по распределению квартальных премий, и ни разу не было замечено, чтобы он кого-то наградил незаслуженно. Однако не случалось ни разу и того, чтобы он обошел вниманием отличившегося.

— А как вам телефонный разговор с неким Маркеловым?

— Неким? Я думал, он один из ваших хороших знакомых. Костя Маркелов вор, двухвостка и лишенный чувства человеческого достоинства фрик. Лично я его не перевариваю.

— Мне плевать, кто такой Маркелов. Я его знать не знаю. Я тебя спрашиваю о Потылицыне, то есть о тех его качествах, которые он выдал в разговоре с Маркеловым. Ты как конфликтолог сделал какие-то выводы?

Тихон прицелился и выстрелил окурком в урну. Не попал.

— Это нам как-то поможет?

— Ну, во всяком случае, поможет сориентироваться. Позволит разделить все слова Лукашова и Потылицына на две части: правду и ложь.

— А вы уже разделили?

— Безусловно.

— Хотелось бы послушать.

— За что тебе платят три тысячи, Куртеев?.. Ну, давай по порядку. Выясняющий нюансы корпоративных отношений в компании человек должен был сразу выделить две вещи: разговор Потылицына с Маркеловым и разговор Лукашова с секретаршей. Эти два момента позволят тебе получить представление о тех, с кем ты только что общался. Во-первых, Потылицын. В телефонном разговоре он произнес фразу: Это очень простое задание, Маркелов. До смешного простое. Итак, ваш вице-президент — скрытый агрессор. Самый простой способ ненавязчиво подставить подчиненного, применяемый скрытно-агрессивными начальниками, — это сообщить сотруднику заранее, что ему дают очень легкое поручение. Потылицын, еще не озадачив Маркелова, уже сообщил ему, что задание плевое. Теперь, если Маркелов справится, его не за что будет хвалить или награждать. Если же задание Маркеловым не будет выполнено, то это будет означать, что Маркелову как сотруднику грош цена, поскольку он похерил банальное дело. Этим принципом пользуются, как правило, закомплексованные, держащиеся обеими руками за свое кресло начальники. Они знают, что совершили уже столько несправедливых поступков, что расплата неминуема, да только час ее неизвестен. Теперь — Лукашов. — Затушив окурок о край урны, Берг бросил его в ее чрево. — При бюрократическом устройстве вашей компании ни один из сотрудников не имеет возможности лично пообщаться с президентом или вице-президентом. Чтобы решить какой-то важный вопрос, нужно непременно получить добро у серкретареныша Майи, образование которой началось и завершилось в культурно-просветительном училище. То есть, чтобы решить какой-то организационный вопрос строительства, нужно получить на то разрешение у организатора пионерских утренников Майи. Трижды за время нашего разговора с Лукашовым она брала трубку и трижды переносила разговор по своему усмотрению на конец рабочего дня. Маркелову поговорить с Потылицыным она разрешила . Таким образом, Лукашов как президент все контакты, им не запланированные, отдал на рассмотрение своего секретаря. Можно, конечно, предположить, что при большом штате стафф будет отвлекать от работы, звонить по поводу пропавшего со стройки поддона с кирпичами, справляться, можно ли в отдел по арт-проектам выписать два канцелярских набора… — Берг потянул Тихона к выходу. — Словом, мешать. Ну а если тот, кто звонил и кому Майя посоветовала позвонить в семь вечера, рвался на встречу для заключения многомиллионного договора? Грамотный, как ты говоришь, руководитель никогда не делегирует свои полномочия шлюшке в приемной. А чтобы персонал не мешал, нужно на общем собрании объяснить, по каким вопросам звонить боссу можно, а по каким его тревожить нельзя. Но Лукашова и Потылицына больше устраивает та схема, при которой видимость их недоступности очерчивает вокруг их голов нимб, похожий, как им кажется, на божий. При всей натренированности Майи безошибочных действий на телефоне, однажды она совершит ошибку, за которую ей надерут задницу. Однако пока Майя ходит по офису на правах третьего лица в компании. Разве не так? Это ты как конфликтолог называешь здоровой атмосферой?

— Я не понял, зачем вы спрашивали у Майи о Маркелове, которого не знаете, — зловеще напомнил Куртеев.

— Затем, что я оказался внимательнее вас. Я спросил Лукашова, совершенно ли он уверен в том, что Вика не звонила. При такой организации связи между президентом и подчиненными Лукашов сию минуту должен был развернуться к Майе и спросить: «Звонила или нет?» Но вместо этого он надулся и стал думать. Когда же я его спросил, как часто она ему звонит вообще, он тотчас справился об этом у Майи. И та, не задумываясь, прокаркала: Два-три раза .

— И что из этого следует?

— Из этого следует, студент, что спрашивать, звонила ли Вика Лукашову перед тем, как исчезнуть, нужно не у Лукашова, а у Майи. И не в присутствии Лукашова.

Заметив, как Тихон напрягся, Берг дернул щекой.

— И не сейчас. Сейчас закончим длинный и, как мне кажется, бессмысленный путь, предложенный руководством «Регион-билдинг». Не пройти его мы не можем, поскольку речь о дорогом… мне человеке. Использовать нужно каждый шанс. Так что за проблема у Щазова?

— Сейчас узнаете…

Глава 8

Щазов оказался сухим, больного вида стариканом с больными глазами, губами и лицом цвета подпорченного мяса. Настроение у него было ни к черту. Увидев гостей, о которых был предупрежден, он их возненавидел сразу. Так показалось Бергу.

— Вы оху… вы оху…

— Что? — пробормотал профессор, обратившись за помощью к Куртееву. Тот сделал успокаивающий жест рукой.

— Вы охульно заявляете, что я знаю, где Вика Вит-витальевна е… е… ездит. В последний раз она у меня со… со…

Берг посмотрел, Куртеев успокоил.

— Со-огласия спрашивала, и так было всегда. Я вчера зае… зае… заехал в офис на полчаса. Я манда… манда… мандарины забыл и вернулся.

— Что он говорит? — спросил Берг у Куртеева.

— Я на ху… на ху… Я с педе… педи… и раз уж вы пришли, садитесь.

Берг сверкнул очками и побледнел.

— С точки зрения лингвистики, уважаемый финдиректор, когда один опускает другого при помощи собственного полового члена — педераст как раз-то тот, кто опускает, потому что, если уж он использовал свой собственный член, который явно не на помойке нашел, значит, имел к тому желание. А это как раз и есть главный признак п-педерастии.

— А я бы вам отсо… отсо…

— Он что, издевается? — опешил профессор.

— А я бы вам отсоветовал д-дразниться.

— А я и не д-дразнюсь. У вас что, проблемы с самоидентификацией? — пробормотал Берг, отчаянно моргая.

— Нет, бл… бл… блестящий мой, у меня проблемы с анартрией. Еще с педиатрии. И говорю, что на ху… худший случай писать на бумаге могу.

Берг поиграл желваками.

— И он нам предложит свою версию того, что могло случиться?

Поскольку на этот раз вопрос был адресован Куртееву, тот грустно посмотрел на Щазова и сказал:

— Вы можете провести нас к рабочему месту Вики?

— Только ничего не говорите, — предупредил Берг.

Стол как стол. Обычный офисный стол, бумаги на котором лежали ровными стопками — и это при рассеянности-то девушки! — канцелярские приборы содержались в идеальном порядке, экран монитора чист, то есть — протерт. Но вот кружка с высохшим пакетиком чая стояла на полу под столом, а ложка лежала в верхнем ящике стола вместе с двумя упаковками «Чокопая». То есть что не относилось к работе, порядком не наделялось. Да, это был стол Вики Золкиной, вне всяких сомнений.

Тихон сел в ее кресло, отъехал от стола, подъехал. Берг находился в той же сомнабулической задумчивости, только не шевелился. Проверка стола не принесла никаких результатов. Слава богу, что милиционеры сюда не дошли. По странной традиции доблестные дежурные службы РОВД лет тридцать назад взяли за моду принимать заявления о пропавших без вести и заниматься поиском оных спустя лишь трое суток после пропажи. Кто повелел им так делать — неизвестно. И Ерин, и Рушайло, и Грызлов, и Нургалиев этому очень возмущались. Но милиционеры это возмущение как-то не очень приветствовали. Сами-то они, пропадая из дома, критическими считают почему-то только третьи сутки отсутствия. Если человек три дня гулял и не нагулялся, то его пора искать. Так что до стола Вики, равно как и до Щазова, разыскники не добрались. Полчаса назад ими высказывалось предположение о том, что Вика бросилась в объятия какого-нибудь оторвавшегося от семейного очага мужика и сейчас на Лазурном Берегу. Иными словами, они либо выпрашивали командировку в Ниццу за счет «Региона», либо Лазурный Берег был для них краем света, ходить на который ради поисков гулящей девки не стоит.

Легши грудью на стол, Тихон уперся лбом в столешницу и сморщился так, словно его ударили по ноге. От внимания Берга это не ускользнуло, но он отнес это на счет попытки конфликтолога изыскать какой-то остроумный ход. В боль Куртеева по поводу потери Вики профессор не верил, он верил в его досаду на то, что приходится заниматься неприятным делом. И поэтому маска тоски, на мгновение появившаяся на лице Тихона и показавшаяся Бергу выражением досады, не вызвала в последнем ничего, кроме презрения.

Однако отчасти Берг был прав. Тихон мучился поиском разрешения загадки. Забыв, как лежит и в какой позе, он не выдержал и ударил себя кулаком по лбу. Грохот столешницы, дрогнувшей под ударом, лоб ничуть не потряс, однако Тихон вдруг резко выругался и отпрянул от стола. Берг увидел на его руке кровь.

— Что за чертовщина… — пробормотал, по-детски сунув кулак в рот, Куртеев.

Недвижимый до этого момента Берг проворно нырнул под стол и рукой откатил конфликтолога в сторону.

— Интересно… — донеслось до Тихона из-под стола.

— Что там интересного?

Вместо ответа Берг положил подбородок на стол, дотягиваясь куда-то рукой, стиснул зубы, как если бы совершал какое-то усилие, и через мгновение не без труда распрямился.

— Это очень интересно, — сказал он, разглядывая добычу. В ладони его лежала декоративная кнопка с красным пластмассовым держателем и проткнутый ею желтый листок для записей.

— Что это?

На листке Тихон прочел:

Р. Пусодин

Т.Р. Истасов

О.И. Пятько

Тихон почувствовал, как у него похолодела спина. Он узнал почерк Вики. По-бухгалтерски неразборчивый, торопливый почерк, которым она писала ему, оставляя на зеркале в прихожей фразу: «Люблю, целую, до встречи в офисе».

Покосившись по сторонам, Берг быстро шепнул ему:

— Быстро соображай, студент, что это за люди.

Тихон облизал сухие губы и выдавил:

— Понятия не имею…

Дернув Куртеева за рукав, профессор вывел его из комнаты, в которой Вика сидела с бухгалтерами. Ничего не понимая, Фаина и ее подружка молча переглянулись…

— Где ваш отдел кадров?

Тихон взял инициативу на себя, и через минуту они входили в «эйчар». Кадровики очень неохотно отдают в чужие руки документы сотрудников. Не потому, что на них давит сила коммерческой тайны, оговоренная в контракте, а потому, что это единственное, что при их должности можно содержать в тайне, дабы другим не пришло в голову, что они занимаются только непосильно творческой работой сотрудника ЗАГСа: умер — записали, родился — записали, сменил — опять записали. Все начальники HR свято уверены в том, что, если бы не они, компания вряд ли бы существовала. Поскольку их чаще остальных вызывают в кабинеты руководства, будем откровенны — преимущественно для того, чтобы под диктовку и по слогам записать чужую идею, и только, — они имеют полное право на самовыражение. Самовыражение работников HR уже достигло того количества и качества, что господину Далю пора подниматься и снова садиться за работу. «На кого будем собеседовать?» — спрашивают они учтиво, выслушав приказ президента принять для разговора какого-нибудь Петю Струйкина. Только сотрудники HR — и никто больше в Российской Федерации — уверены в том, что собеседовать можно кого-то на что-то. Их любимые фразы по телефону: «Свободных вакансий нет» и «Штат заполнен до конца». Тихон не раз задавал себе вопрос, почему к яме с дерьмом в деревенском сортире применить выражение «укомплектована до конца» нельзя, а применить «заполнен до конца» к «штату» компании можно. И почему вакансия, природой уже наделенная определением «свободная», по мнению «хьюман ресорсез» может быть еще более свободной.

— А Лукашов в курсе? — спросила она, уперев чересчур уж подозрительный взгляд в Берга.

Тихон попросил ее заглянуть в его должностную инструкцию, в которой было прописано, что он имеет полное право на изучение личных дел сотрудников, и она смирилась. Но по лицу было видно, что давать дела не хочется. Чтобы снова не обращаться к ней за помощью, Куртеев постучал ногтями по стойке и показал кадровичке листок Вики.

— Мне нужны только эти трое. В каких отделах они у нас трудятся?

Она взяла так, словно бумажку только что и на ее глазах вынули из туалетной урны, и надела очки.

— Таких у нас нет.

— Вы в этом уверены? — вмешался Берг.

— Молодой человек, я здесь работаю десять лет! И если бы я не знала по памяти всех, кто работает в компании, то я бы здесь не сидела! — сказала «хьюман ресорсез».

— А я работаю преподавателем тридцать пять лет. И в сокровищнице своей памяти я не могу разыскать ни одного человека, который бы достаточно ясно помнил вчерашний день, а не десять последних лет, — возразил молодой человек Берг, рядом с которым кадровичка выглядела девочкой, мама которой еще не чувствует необходимости поговорить с ней о первой менструации.

— А в моей сокровищнице…

— Не будем о вашей, — Берг поправил очки, — сокровищнице. Посмотрите в компьютере.

— А я вам говорю!..

— А я вам говорю, — тихо и безжалостно произнес Куртеев, — посмотрите. Пожалуйста.

— Ходят, хамят, — громче, чем это было необходимо, протрубила она, втискивая свою сокровищницу меж подлокотников кресла. — Надо сказать Лукашову, чтобы дорогу сюда всем закрыл… Ну, смотрите, доценты! Ни Пусодина вашего, ни Истасова, ни Пятько нет! Этого достаточно?

— Нет, недостаточно, — возразил Куртеев чуть более настойчиво, чем это было необходимо. — Закройте список персонала и откройте, пожалуйста, файл с руководством компании. Не исключено, что какой-нибудь Истасов работает в «дочке» «Региона»!

Кадровичка, в предвкушении наслаждения от чужого фиаско, развернула монитор к Куртееву.

— Мне нужны дела всех, начиная с секретарши головного офиса и заканчивая секретаршами директоров дочерних компаний.

— Зачем?

— Хочу посмотреть фамилии их родителей.

Это была настоящая работа — нужно было найти и вынуть несколько папок. Просверливая Куртеева ненавидящим взглядом, «хьюман ресорсез» выполнила его просьбу с уже имеющимся намерением сразу после его ухода отправиться с платком в руке к Лукашову. Главное — суметь заплакать.

Перелистав все бумаги и выйдя из отдела кадров, Берг снял очки и стал судорожно разминать веки.

— Ну, допустим, я могу попросить знакомых в ГУВД вычислить всех троих… Допустим, я облегчу им работу, поскольку имеем инициалы. Но сколько их обнаружится в девятимиллионной Москве?

— Если они вообще москвичи, — бросил, усаживаясь за руль, Тихон.

Берг опустил стекло и закурил.

— Зачем Вике нужно было записывать эти фамилии и прятать?

— Хороший вопрос. Когда найдем Вику, она объяснит. Может, попробовать ответить на более простой?

— Почему две фамилии с полными инициалами, а третья — нет? — Закрыв глаза, Берг уперся затылком в подголовник.

— Да, именно это меня интересует.

Берг пожал плечами.

— Сейчас начало девятого. Смело поезжай к Майе домой, она уже там. Ты ведь смотрел анкеты руководства, для того чтобы Майин адресок запечатлеть? Все правильно, мой мальчик, секретарши всегда значатся в графе «Руководство»… А по дороге и обсудим эту Викину промашку.

Тихон хмыкнул. Умный старик. И хитрый.

Некоторое время они не разговаривали — Берг листал записную книжку, искал нужные номера и звонил кому-то в ГУВД, неизменно начиная разговор с кажущихся Куртееву немного фамильярными фраз: «Привет, Щербатый» и «Привет, Буля». По ходу выяснилось, что Щербатый — это кто-то из генералитета московской милиции, а Буля — его заместитель. Фамилии и инициалы Берг надиктовывал Буле по настоянию Щербатого, после чего пообещал ему в следующий вторник прийти вместе со Щербатым в «Сафис».

— А вас они как зовут? — поинтересовался Куртеев.

Поскольку Берг отвечать не счел нужным, Куртеев многозначительно посмотрел на его голову и тоже промолчал.

— Вика не написала второй инициал Пусодина, потому что не знала его.

— Хорошо быть профессором.

— Не надо ерничать, Куртеев! — вспылил Берг. — Она не знала имена и первых двух, она их откуда-то по памяти переписала! В противном случае она писала бы все имена и отчества полностью!

— Если, конечно, у нее было на то время, в чем я, учитывая способ составления письма, сомневаюсь.

— Вика — невероятно сообразительная девушка. И если она сочла нужным оставить не номер телефона, не адрес, не короткую записку, значит, она рассчитывала на сообразительность того, кому письмо было адресовано!

— То есть не на мою сообразительность и не на вашу? — уточнил Куртеев. — Надо полагать, Вике и в голову не могло прийти, что я залезу под ее стол. А уж о вас…

— Думаю, что она рассчитывала именно на то, что под ее столом окажусь именно я. Ну, или вы…

— Спасибо за вынужденное, но оказание чести. Вопрос в другом. Вам говорят что-либо эти фамилии? Она ведь рассчитывала, что вы сразу сообразите, о ком речь?

Берг потер виски. Он вынужден был признать, что бывший студент иногда говорит правильные вещи. Потому ответил коротко и без вызова:

— Над этим нужно подумать.

Берг на своем веку повидал немало секретарш. Секретарши как класс, по убеждению профессора, появились с начала кооперативного движения. До этого в приемных начальников сидели «секретари», «помощники» — кто угодно, но только не секретарши. Любой разговор Берга начинался с секретарши, иногда случалось так, что ею же он и заканчивался. Секретарши — лицо босса, стиль компании, визитная карточка, которую непременно должно захотеться сунуть в карман и унести. Так думают боссы, принимая на работу секретарш. Секретарш боссы выбирают из соображений личного вкуса, и постепенно секретарши становятся похожи на своих боссов не только поведением, но и внешностью. Только от босса зависит, кого Берг встретит на пороге приемной. Умный визитер, а профессор относился именно к таковым посетителям, не рвался в кабинет начальника, крича бессмертное: «Мне по личному!», «Не ваше дело!» и прочее, что, несомненно, оставляет серый след в душах секретарш, а значит, и боссов. Разговор с боссом он начинал именно в приемной. Не зная человека, к которому прибыл, профессор начинал беседовать с секретаршей, мысленно соображая, к какому подвиду относится она, то есть — босс.

Секретарши, по мнению Игоря Оттовича, делились на несколько категорий. Ну, если откинуть пошлые предположения о том, что они делятся на две половины — отдающих себя патрону без остатка и не позволяющих сдувать с себя пыльцу девственности (женской зрелости), то развести их можно было на следующие подвиды. Первый, самый многочисленный, включал в себя девиц, очень похожих на Водяновых, Шиффер и прочих, чья длинноногость свидетельствует о не чересчур длинных мыслях. Как правило, они принимаются на работу не для того, чтобы работать с документами, и не для болтовни по телефону. Их обязанность — мутить воду и подталкивать клиентов к совершению необдуманных поступков в тот момент, когда секретарша ставит на столик поднос с напитками. Перегружать секретарш-фотомоделей исполнением служебных обязанностей категорически запрещается, поскольку в противном случае в них, как в электросхеме робота, может что-либо перегореть.

Другой подвид, который выделял Берг в обособленную группу, были «монстры социалистического реализма». Эти пережили всех. Такие сидят за одним и тем же столом тридцать два года, работая вот уже на девятую организацию. Как зиц-председатель Фунт, они имеют полное право загибать перед посетителем пальцы и говорить, глядя сквозь очки в роговой оправе: «Я сидела при Александре II Освободителе, при Николае II Кровавом, при агрономе Хрущеве, при писателе Брежневе, я сидела здесь все время, и буду сидеть, а ты убрал бы со стола свою шоколадку, которую получил во время акции „Убей гнома — получи „Альпен голд““, иначе не только в кабинет не попадешь, но и из приемной вылетишь». «Отсутствием по болезни» для них является срочная госпитализация, они знают наверняка, что шеф не в силах выполнить их работу, и когда они едут на работу или с работы, всегда темно. Считают они не на калькуляторе, а на деревянных счетах, печатают не на «Пентиуме», а на «Ундервуде» без буквы А, отчего в отдел кадров попадают документы магического содержания, заставляющие «эйчар» верить, что в их офисе пребывает нечистая сила: «Х…р…ктеристик… д…н… Тов…никееву Н.П., менеджеру по прод…ж…м». Таких, знал Берг, в кабинет начальника вместе с дверью не втолкнешь. А потому он начинал разговор по делу именно с ней. Через десять минут беседы секретарша наконец-то понимала, что подписать договор с университетом на поставку пятидесяти ноутбуков не в состоянии, и вела Берга к боссу.

К самому опасному не только для визитеров, но и для самой компании подвиду секретарского полка Берг относил «нимф». Симпатично непосредственные обладательницы пустой черепной коробки были непредсказуемы и отнимали очень много времени. Можно было часами стоять и ждать, пока она закончит раскладывать пасьянс «Солитер» № 37982. Вероятно, именно поэтому семья и говорит всем знакомым, что «Лерочка работает где-то в фирме „на компьютере“». Поскольку само это мероприятие — расклад пасьянса — представляет для «нимфы» напряжение, сродни разве что поиску формулы Пуанкаре для нормального человека, и это становится очевидным уже через две минуты, посетитель начинал нервничать. Заканчивался визит истерикой. Идентифицировав в чужой приемной такое существо, Берг начинал разговор с того, что секретарша очень похожа на его дочь, что вчера он танцевал с ней в «Сахаре» и что он знаком с DJ Грувом.

Майя как секретарша была мгновенно включена профессором в самый занятный и любопытный, требующий еще долгого и тщательного изучения подвид. Они рождаются секретаршами, и их попытки каким-то образом изменить свою судьбу — поступить в институт, удачно выйти замуж, почитать Драйзера или перестать трахаться с мажорами и найти настоящего мужчину — только обоснованные необходимостью поиска смысла жизни метания, и ничего более. Это очень похоже на любопытство ребенка выяснить, загорится ли бензин под дедушкиным мотоциклом, если в него бросить спичку, или есть ли внутри лягушки Царевна. «Родившиеся секретаршами» помогают троянским вирусам полностью уничтожать программные обеспечения компании. Существо, распахнувшее им настежь ворота, будет сидеть в кресле перед монитором с торчащей изо рта палкой от «чупа-чупса» и выбирать в Quelle стринги. Вместе с тем эти секретарши, как и подавляющее большинство секретарш судебных заседаний, наделены какой-то особой, совершенно не вяжущейся с их субтильным видом способностью лаять голосом простуженной собаки и иногда нарываться из-за этого на крупные неприятности. Будучи уверенными, что все посетители одинаковы, то есть жалки, секретарши этого подвида ведут себя со всеми одинаково по-хамски и совершенно не подозревают о том, что люди бывают, оказывается, разные. Ни о чем не догадываясь, босс сидит в кабинете, в его приемной уже корчится в крови и агонии секретарша, а над нею стоит с пожарным топором в руках посетитель, явившийся по личному распоряжению босса в режиме «срочно!!!» — эта картина не происходит каждый третий раз только потому, что, в отличие от «родившихся секретаршами», не бывает «родившихся посетителями». При неправильном подходе к ним из уносимых из офиса впечатлений остаются испорченное настроение и желание убить на улице бродячую собаку. При правильном — провести их не составляет труда. Берг знал одну такую, «родившуюся», и она стала лицом этого подвида, как Рэмбо-сука-Галыгин стал лицом «Эльдорадо». Секретарша была дома со своим бойфрендом и только что вышла из душа в халате на голое тело. Когда в душ вошел бойфренд, в прихожей раздался звонок. Секретарша открыла дверь и увидела незнакомого молодого человека. Тот посмотрел на нее, вынул несколько сотенных купюр и сказал: «Пятьсот баксов только за то, что ты распахнешь халат». Секретарша оглянулась — бойфренд мылся. Она распахнула халат, взяла доллары и закрыла дверь. Через минуту бойфренд вышел и спросил: «Кто там был? Это не Вован принес мне должок?»

Окинув взглядом стоящую на пороге Майю, Берг почему-то вспомнил эту историю сразу. Вместе с тем он оставался начеку, потому что эти же Майи способны и на прямо противоположные поступки. Не понимая и не видя конечного результата мероприятия, они с радостью соглашаются на различные авантюры, не понимая, что рискуют головой. Берг был абсолютно прав. Он не мог знать, что приключилось с Майей год назад, однако догадывался о чем-то подобном. А одиннадцать с половиной месяцев назад, еще работая секретаршей в строительной компании «Азимут-столица», Майя, еще ни разу не позволившая себе близости с президентом Алькиным, вдруг вошла в кабинет, подарила ему букет цветов, поцеловала в щеку и поздравила с днем рождения. Алькин все утро мучился оттого, что его не поздравили ни жена, ни дети, и этот поступок секретарши потряс его и заставил о многом задуматься. В обед Майя предложила Алькину вместе пообедать, а вечером — прогуляться по Москве. Потом привела в свою квартиру, сказала: «Я лишь приму душ» — и ушла, оставив Алькина недоумевать по поводу отсутствия поздравлений жены и детей — хотя бы по телефону. «Ты пока раздевайся!» — крикнула из ванной Майя, и Алькин разделся. Снял пиджак, галстук, а потом подумал и снял и рубашку с брюками. И в этот момент из соседней комнаты с букетами цветов вышли жена, дети, родители, теща с тестем, и все кричали: «Хэппи бест дей ту ю!» Алькин не задавил Майю в своей квартире только потому, что было много свидетелей. А потом остыл и уволил. Майя пришла к Лукашову, и тот первым делом позвонил, конечно, Алькину. Услышав от конкурента: «Не бери эту сучару, если не хочешь жизнь себе испортить!», Лукашов, не подозревающий, что Алькин искренен, впервые, может быть, в жизни, поступил прямо наоборот. Конкурент как-никак, и ничего хорошего от него ждать не приходится. И взял. И вот сейчас Майя, удивленно разглядывая гостей, стояла в дверях и хлопала ресницами.

— Пара вопросов, Майя, — чтобы не терять время на расшаркивание, предупредил Куртеев. — Для этого нам нужно войти в квартиру.

Майя была застигнута врасплох, потому и не соображала, что делала. Она впустила гостей в начале одиннадцатого вечера.

— Что вам нужно? — По этому вопросу Берг догадался, что секретарша Лукашова стала приходить в себя. — И вообще, почему не завтра?

Куртееву нужно было быстро брать инициативу разговора на себя, но он этого не сделал. «Родившаяся секретаршей» окончательно взяла себя в руки.

— Что за дела-то, а?!

— Майя, мы займем всего пару минут. Первый вопрос — разговаривала ли с тобой сегодня по телефону Вика. Неважно, о чем вы говорили, главное, ответь: вы разговаривали по телефону? Ты могла запамятовать, зашиться, но сейчас напрягись, пожалуйста: разговаривали ли вы с Викой по телефону?

Майя наконец-то сообразила, что ее хотят взять теплой далеко от Лукашова. Это, несомненно, подозрительно.

— Вы меня что, за дуру держите?

— Я читал ваше резюме, — сказал Берг, посмотрев на часы. — Господин Куртеев искал ваш домашний адрес в личном деле, а я читал резюме. Что ж, если вы хотите, чтобы вы спрашивали, а я отвечал, будь по-вашему. Итак, держу ли я вас за дуру. Вернемся к резюме. «Желаемая должность», ответ: «Секретарь-рейферент с привлекательной внешностью или менеджер продажного отдела». «Образование», ответ: «2005 год — учеба в МИСИ, потом ушла в коммерцию, 2006 год — учеба в МИСИ, потом снова ушла в коммерцию». «Опыт работы», ответ: «Организовала эффективную систему продажи куриного яйца по просьбе одного известного бизнесмена». «Немного о себе», ответ: «Дома постоянно имею компьютер». «Интересы», ответ: «Боулинг, фильмы с Милой Йовович». Вы на самом деле хотите, чтобы я ответил на ваш вопрос?

— Я торопилась, когда писала!.. Никто мне не звонил!

— Вас не спрашивают, звонил ли вам кто-нибудь. Вас спросили, разговаривали ли вы сегодня по телефону с Викой.

— Нет, не разговаривали! Кажется, сегодня я уже говорила об этом. И что это за наскоки?

— Значит, вы сегодня пришли на работу, и Виктория Золкина, заместитель финдиректора, ни разу не позвонила в приемную директора — я вас правильно понял?

— Нет, неправильно. Я сказала, что не разговаривала с Викой по телефону. Я не утверждала, что Вика не звонила в приемную.

Берг прошел в комнату и полюбовался интерьером. Ничего квартирка. Одно фото мокрого Билана с открытым ртом во всю стену чего стоит.

— Таким образом, можно сделать вывод о том, что в это утро вы отлучались из приемной. Это-то я правильно вывел?

Майя осеклась и задумалась — вот еще одна особенность «рожденных секретаршами». В тот момент, когда на них со всей своей кинетической энергией обрушивается логика, они перестают понимать, выиграют от этого или проиграют.

— Вы выходили из-за стола приемной в период с 08.30 и до половины десятого утра? — вывел Куртеев Майю из оцепенения.

— А что, это мне запрещено?

— Нет, но мне известно, что Лукашов очень нервничает, когда не обнаруживает вас в приемной. Мне самому иногда необходимо выскочить, и тогда я, предполагая, что в момент моего отсутствия может прозвучать важный звонок, прошу кого-то из соседнего с моим кабинета архитекторов посидеть на трубке, — соврал Куртеев.

— Я не понимаю, — сообщила Майя, убирая со лба прядь волос цвета спелой ржи.

— Когда вы выходите, вы просите кого-нибудь подежурить у телефона? — терпеливо уточнил Берг. В отличие от консультанта он видел и более тупых людей.

— Кого я попрошу? Мне некого просить. Не Потылицына же. И незачем мне просить. У меня есть второй сотовый, и на него переадресовываются все звонки, которые поступают в приемную.

— И стоит, верно, быть уверенным в том, что если сейчас заглянуть в список поступивших на этот мобильник звонков, то номера Виктории Золкиной обнаружить там не удастся? — спросил Берг, ужасаясь тому, как построил фразу. Если бы он сейчас спросил ее о том, смогут ли разговаривать друг с другом две вороны, если они будут лететь со скоростью звука, это был бы более простой вопрос. Профессор догадывался по глазам Майи, что она близка к коме. И он быстро перестроил вопрос: — Трубка где?

Майя прошла мимо них в прихожую, вынула телефон, на который ей шла переадресация всех звонков, и сказала именно то, что профессор и ожидал услышать: «Ой, а она выключена».

Беглый осмотр показал, что сегодня утром на резервный телефон Майи в указанный период времени поступил всего один звонок, но это был звонок не от Вики.

— Майя, сейчас я назову тебе три фамилии, — вздохнув, сказал Тихон. — Ты должна вспомнить, какая тебе знакома. Это второй и последний вопрос. Итак: Пятько, Пусодин, Истасов.

— Пятько знаю, остальных — нет.

— Значит, вы говорите, что фамилия П-пятько вам известна? — уточнил Берг.

— Да, л-лысый, именно это я и имею в виду!.. — в сердцах выпалила Майя, которую неудобоваримая профессорская манера разговаривать начала немного доставать.

— А кто это?

— В последний раз я видела его в августе.

— Майя, — вмешался Куртеев, — сейчас-то вас никто не торопит.

— В каком смысле?

— В том смысле, что вас спросили — «кто такой Пятько».

— Молодой человек, не нужно на меня так эрегировать!

Секретарша никогда так долго не разговаривала. Собираясь с мыслями, она вынула из бара пачку сигарет, распечатала, закурила и выпустила дым через ноздри. Ответ был готов.

— Это режиссер.

Берг посмотрел на Тихона.

— Кто?.. — и посмотрел на Майю.

— Режиссер. На киностудии «Маунтайн-фильм».

— А как его зовут? — вкрадчиво спросил Берг.

— В августе был Олегом Иосифовичем.

Профессор поправил очки. Инициалы этого Пятько совпадали с торопливой запиской Вики.

— Значит, вы говорите, что в августе месяце этого года в строительной компании «Регион» вы видели режиссера киностудии «Маунтайн-фильм» Олега Иосифовича Пятько? — уточнил он.

— Совершенно верно!!

— А зачем режиссеру приезжать в строительную компанию? Он что, к-квартиру собирался покупать в «Регионе»? — спросил Куртеев, размышляя над тем, что этот перекрестный допрос очень похож как раз на киношный и разница лишь в том, что даже сам он понять не может, кто из них плохой полицейский — он или Берг. По всему выходило, что оба они хорошие.

— Надо было ему квартиру в новострое, — покривилась Майя, разбираясь, видимо, в том, какие именно квартиры нужны режиссеру. — Такие люди, как Пятько, на Кутузовском хаты откупают.

— Вот и я так думаю, — поспешно согласился Берг, — зачем Пятько квартира в новострое… Наверное, он за чем-то другим приезжал…

— Известное дело, — ухмыльнулась секретарша.

— Правда? — обрадовался Куртеев. — А за чем он приезжал?

— Пятько деньги через «Регион» крутит.

Берг снова поправил очки.

— Как это — крутит? — Он было уже воодушевился, но, стоило ему представить, как два раза отучившаяся в МИСИ секретутка будет рассказывать о финансовых махинациях, попридержал восторг.

— Государство финансирует съемки картины Пятько. Дает, там, денег. Ну, два миллиона зеленых, к примеру. В их договоре значится, что он будет снимать фильм полтора года. Пятько начинает съемки по сценарию с того места, где малый бюджет, — кабинетные базары, секс, крупные планы, то есть все то, на что уйдет тысяч триста долларов, но без чего в картине не обойтись. И снимает он эти планы год. А в оставшиеся шесть месяцев снимает все остальное, то есть главное. Весь фильм, короче.

— А в чем смысл крутежа? — не понял Берг.

— Смысл в том, что, как только Пятько получает из казны бабки, он миллиона полтора сразу вкладывает в строительство Лукашова. С нуля. Типа как бы инвестор. Лукашов строит дом ровно год. За это время квартиры дорожают в два раза. Через год Пятько отколачивает три лимона и полтора из них — государевы — сразу вкладывает в съемки, а полтора — себе в карман. Ну, делится, понятно…

— С кем?

— Со мной. С кем ему еще делиться? С мэрией — не надо, с лоббистами из федерального агентства по кинематографии — не надо, с Лукашовым, чтобы тот рот держал на замке, — не надо! Остались я и Куртеев. С тобой Пятько делится, Куртеев?

— Нет.

— Все правильно, — кивнула Майя и глубоко затянулась. Дальше она продолжала глухим голосом: — Осталась я одна… Вам еще рассказать что-нибудь из того, за что мне кесарево сечение сделать могут, или ограничимся этим?

— А ты еще что-то знаешь?

— Шли бы вы, ребята, по домам, — погрустнела Майя. — Скучно с вами. Хочется чего-нибудь душевного, теплого. Не вас, дебилов, послушать, а стихи какие-нибудь… Чтобы тронули. Да разве вы… — Она махнула рукой. — Задрали вы все, суки.

— Ну, стихи-то я вам могу почитать, — Берг потрогал очки. — Что вы о нас так… Мы тоже культурой не обнесенные. Хотите что-нибудь из моего раннего?

Майя с тоскою посмотрела на него и стряхнула пепел. Берг принял это за согласие.

— Консультант Куртеев меж берез и сосен как жену чужую засосал 0,8. Вам нравится? Это я в «Артеке» сочинил, на п-прилив глядя.

— Я и говорю — шли бы вы отсюда, — и она зевнула.

Переглянувшись с уставшим от сержантского юмора Куртеевым, профессор поднялся, и оба они направились к выходу.

— Майя, закрой дверь, пожалуйста.

Глава 9

В машине, когда Тихон включил двигатель, замигала магнитола, и сразу и в тему загрохотала «АББА». Куртеев дотянулся до клавиши, приглушил звук и стал тереть лицо ладонями.

— Я с ума схожу… Я не видел ее с самого утра…

Берг недружелюбно покосился на спутника. Он не видел Вику уже трое суток. Разница в возрасте при одних и тех же обстоятельствах, давивших на сердце, позволяла Бергу выглядеть менее сломленным. Профессор, пользуясь тем, что никакого плана нет и теперь совершенно неясно, куда ехать, стал думать о том, какую роль в цепочке «Лукашов — Пятько» играла Вика. Понятно, что она приходовала средства, выделенные на съемки (если вообще стоит принимать во внимание рассказ Майи), но знала ли она, что этот приход по сути криминален? «Скорее всего, да, ей было это известно». Подумав так, Берг едва заметно покачал головой, не согласившись с этим своим первым выводом. Вывод пришел ему в голову, поскольку профессору было хорошо известно: обманывать в офисе президент может кого угодно — начальников отделов, совет директоров и даже своих заместителей. Но только не бухгалтера. И речь не только о Лукашове. Причина таких доверительных отношений кроется в профессионализме финансистов. Скольких бы пядей во лбу ни был президент, он никогда не будет соображать в ажуре бухгалтерии так же хорошо, как его главный финансист. Если только президент — не бывший бухгалтер. Обмануть бухгалтера — это обеспечить его ошибку и свой финансовый провал. Глупо обманывать человека на его поле, поэтому главбух — первый из числа присных президента. Главбух знает все. Именно поэтому почти всегда первым берут бухгалтера, а уже потом — президента. Хорек без курицы — не хорек, а президент, взятый без бухгалтера, взятым не считается. Уверенный в этом, Берг и пустил первой своей мыслью мысль о том, что Вика может быть замешана в совместной трудовой деятельности Лукашова и Пятько. Быть может, не прямо замешана, косвенно: в конце концов, ей должно быть безразлично, кто и каким образом инвестирует проекты Лукашова. Ее дело — приводить в порядок бухгалтерию.

И вот тут-то Берг и покачал головой, позволив усомниться в только что разложенных по полочкам выводах. Он едва не забыл о том, что Вика — не главный бухгалтер . Вика — заместитель . В данном случае — не финдиректор, а его зам. А потому концессионерские мероприятия Лукашова и Пятько могли до поры оставаться для нее делом незаметным. Ее задача — выводить правильные арифметические действия. Пусть Щазов нравственные и правовые вопросы регулирует, за то и получает пять тысяч долларов… И Бергу пришла в голову мысль, что в какой-то момент деятельность этих двоих — Лукашова и Пятько перешагнула черту, разделяющую законность со вседозволенностью. И Вика тотчас почувствовала подвох. И когда это случилось? В тот момент, когда Щазов был то ли в отпуске, то ли в командировке, то ли на лечении — выяснять у него себе дороже, а Лукашов с Потылицыным, сукины сыновья, не объяснили. Не сказали, почему Щазова нет и все дела его вершит Вика. И надо же было так случиться, чтобы все совпало по времени и в пространстве — и Пятько снова деньжат в виде государственной поддержки срубил, и Щазов убыл (черт знает, по какой причине). И деньгами пришлось заниматься Виктории Золкиной. И такое впечатление складывается — Берг готов был даже поклясться, — что это не случайно совпало. Он вспомнил Щазова и похвалил Лукашова за сообразительность. Если его финдиректора кто и возьмет за шиворот, то грош цена такому, простите, взятию. Щазов как дурак запрется сам в себе и развешает вокруг таблички, которые впору вешать МТС в своих офисах: «Мы не знаем, что такое „Билайн“. „Мегафон“ — устройство для усиления звука». А хотите о чем-нибудь поговорить со мной, Щазовым, милости прошу. Поболтаем от души.

Размышления его прервал телефонный звонок. Поначалу Берг даже не понял, что это сигналит его трубка. Из оцепенения его вывел лишь окрик Куртеева: «Вы что, оглохли?» Берг выхватил из кармана пиджака телефон и прижал к уху. Звонил, как понял из начавшегося разговора Тихон, Буля. И звонил, видимо, не для того, чтобы сообщить, что его визит в «Сафис» срывается внеплановым дежурством по городу. Берг сидел и своим неразборчивым почерком, который был хорошо знаком Куртееву всего по одной фразе: «Не зачтено», что-то торопливо царапал «Паркером» в блокноте. Закончив конспект, Берг похвалил приятеля за очередное подтверждение неугасающей дружбы, тлеющей, как теперь было видно, не только на приятных воспоминаниях молодости, и сунул трубку в карман.

— Значит, так, дружок, — лицо профессора было если не счастливым, каким было всегда, когда на экзамене он валил Куртеева, то одухотворенным, — «Р. Пусодин» — в Москве такого нет. Пусодиных много, но вот с Р заминка. «Т.Р. Истасов» — Тимофей Родионович в Москве один. Истасовых много, Т.Р. — только этот. И, наконец, Пятько Олег Иосифович. «Пятько О.И.» пятеро. Все они Олеги, и двое из них Иосифовичи. Чем хорош наш разговор с Майей — она назвала нам имя Пятько, который связан с «Регионом», то есть того Пятько, о котором Вика имела возможность знать. И Майя назвала нам его п-профессию — он режиссер. Если бы не Майя, назвавшая имя, нам пришлось бы отрабатывать двоих Иосифовичей. Если бы не Майя — нам пришлось бы искать среди них режиссера. Но Буля лишил нас возможности бесцельно тратить время. Его люди помимо адресов пробили всю пятерку Пятько по налоговой. Среди Иосифовичей только один работает в кинокомпании «Маунтайн-фильм», но только не режиссером, а продюсером.

— Для Майи есть разница — продюсер, режиссер? — снисходительно покосился на профессора Тихон. — Они все для нее — кинщики. Ладно, хоть Пятько такой существует… А то накрылись бы наши поиски медным тазом… Ну, я так понимаю, нам нужно посмотреть, где находится компания «Маунтайн», и следовать туда как можно быстрее. Мой разум консультанта подсказывает, что съемки крупным планом, поножовщину и секс главного героя с актрисами второго плана можно снимать, не выезжая из Москвы. Бюджет не позволит выехать. Если Пятько вложил государственное бабло в строительство Лукашова в августе — а именно этот месяц назвала Майя, — то до отката маржи квартирами у Пятько еще месяцев десять придирчивых съемок.

Берг развел руки и округлил глаза.

— А если Пятько вложил деньги в уже сдающееся жилье? Тогда квартиры уже оформлены в его или иную собственность и продаются. Если не проданы!

— Если появилась возможность инвестировать рентабельное строительство за счет чужих денег и если есть время и никто не требует возврата суммы, умный инвестор всегда вложит деньги в нулевой цикл. — Куртеев нашел языком во рту крошку табака и сплюнул в окно. — Яму только начали рыть — вкладывай. В этом случае чистая прибыль может составить до ста процентов. Если квартиры сдаются, они уже имеют более-менее очерченную стоимость, и разница в цене невелика. Так что если рисковать полутора-двумя миллионами казенных лимонов, то лучше рисковать по полной программе. Полтора миллиона при одинаковой степени риска куда лучше, чем двести тысяч.

— Разумно, — похвалил Берг. — И Вике могло это не понравиться.

— Что вы сказали?

— Щазов валялся дома в последнее время. Как Пятько появился, так Щазов и свалил. И всеми делами, в том числе и суммами Пятько, занялась Вика. В этой связи… и с целью подтверждения одной моей мысли, я хотел бы кое-что проверить.

— Что именно? Нельзя ли сразу об этом сказать? — Тихон почувствовал раздражение. — Время идет, товарищ завкафедрой!.. Мне плевать, что вы чувствуете в отсутствие Вики, но меня ее отсутствие убивает!

— Перестань орать по крайней мере, — попросил Берг. — Как часто Вика говорила тебе, что осталась за главную в финансовом департаменте?

— Ну, один раз было, — согласился Куртеев, нервно постукивая пальцами по рулю.

— И мне она… до тебя… пару раз говорила.

— И что это значит?

Вместо ответа Берг почесал нос и показал пальцем в окно. Следовало понимать, что он просит трогать.

— В кабинете, где Вика сидела, я заметил двух девушек. Одна из них показалась мне умной. Черненькая такая, в белой блузке с…

— Фаина Русецкая.

— Ага. Ты знаешь, где она живет?

Куртеев по-лисьи оскалился и поощрительно потрепал Берга по плечу.

— Молодец, папа. Но работаешь грубо.

— Да плевать я хотел, с кем ты спал из этой компании! — вспылил Берг. — Мне нужен адрес этой девчонки!

— А я тебе что, адресное бюро?!

— Ты там работаешь консультантом.

У Куртеева потемнело в глазах.

— А ты знаешь, где живет бухгалтер твоего университета?

— И твоего университета, кстати, тоже. Куркино, Куркинское шоссе, сто восемьдесят, квартира шестьдесят вторая.

Куртеев от неожиданности облизал губы.

— Ну, при таких обстоятельствах можно вспомнить что угодно… Вы пользуетесь презервативами «Колгейт-Орал» с гнущейся под углом в сорок пять градусов головкой, профессор?

— Вы задаете мне идиотские вопросы.

— Пользуетесь, конечно. Только эти презервативы помогают проникать в самые труднодоступные места.

— Зря я вас взял с собой.

— Вы меня взяли?! — изумился Куртеев. — У вас что, пробки вышибло?

— Что? — вяло переспросил Берг. — У меня пробки вышибло? — Помолчав немного, он вынул из кармана свой блокнот и в раздумье постучал им по ладони. — Знаете, Куртеев, я с вами нахожусь вот уже шесть часов. Все, что мы делаем, мы делаем исходя из моих соображений. В этой связи позвольте вас спросить — у вас есть какой-то план? Вы, как… консультант по вопросам конфликтологии… придумали что-нибудь, руководствуясь чем мы сможем напасть хоть на какой-то след Вики?

— Я думаю. Как придумаю, я вас проконсультирую.

— Да-да, проконсультируете… Вы хороший консультант. Такие консультанты, как вы, проконсультируют сначала президента компании, потом весь совет директоров — порознь и вместе, потом всех заместителей президента, потом менеджеров, других консультантов, охранников, уборщицу, ее мужа, ее детей, ее собаку, а после и рыбок. А все потому, что вы, сука, очень хороший консультант!

Куртеев с выпяченной вперед нижней челюстью посмотрел на голову Берга, но потом вспомнил, что мудрые люди всегда оставляют без внимания первую реакцию на раздражитель и действуют, только сообразуясь со второй. В конце концов, Берг не виновен в том, что у него не растут волосы, так распорядилась природа.

— Вы ругаетесь?.. Нехорошо… — Тихон чувствовал, как глупо выглядит. Так было всегда, когда на лекциях он не находил достойного ответа Бергу. Обычно для этого ему требовалась вся следующая ночь. Но нынче были другие времена, поэтому он решил не выглядеть и умно тоже — вернулся к первой реакции: — Хочешь чувствовать больше комфорта, используя тампон? Открой для себя новый «О-Би». Благодаря идеально гладкому покрытию «Силк Тач» вводить и извлекать тампон так легко и удобно, что тебе захочется делать это снова и снова.

От оскорбления Берг почувствовал холод на своей лысой голове.

— Да я после всего этого нахожу, милостивый государь, свое присутствие в этой машине лишенным всякого смысла, — потратив некоторое время на то, чтобы сообразить, процедил он.

— Не беспокойтесь, Игорь Оттович, я и сам думаю так же.

Берг еще секунду посидел, потом открыл дверь и вышел. Прежде чем захлопнуть, наклонился и сказал:

— Даже если у вас что-нибудь и получилось бы с Викой, мы никогда бы не сошлись.

— Это точно.

И Берг захлопнул дверцу. Куртеев ожидал, что он хлопнет ею так, что стекло осыплется кубиками, но профессор прикрыл ее расчетливо, с той только силой, которая была необходима для фиксации замка.

Глава 10

«План, — зловеще смотрел на дорогу перед собой Тихон, — ему нужно, чтобы был план. А если у меня нет никакого плана? Зачем мне план? Вот кинокомпания „Маунтайн“, офис, охранник на входе. Какой тут план может быть? Входи и начинай».

Начать сразу не получилось. Куртеева это не разочаровало только потому, что найти в офисе киностудии продюсера, когда стрелки часов показывают двенадцать ночи, — дело немыслимое. Вместе с этим киноиндустрия казалась ему таким же предприятием, как и стройка, где работа ночью, как известно, тоже не останавливается. Если окна офиса светятся и охранник-привратник не ленив, а активен, это означает, что руководство на месте. Вот только что это за руководство? — президент компании Тихону был не нужен.

— К Пятько, от Лукашова, — представился Куртеев, сверля взглядом переносицу охранника, очень похожего на глумливую Перхоть из рекламы «Хэд энд Шолдерс».

— Я доложу.

Он долго пытался связаться с кем-то по телефону, потом набирал другой номер, потом спросил: «А вы по какому вопросу?», получил соответствующий вопросу ответ: «От Лукашова», снова с кем-то разговаривал и только после этого отключил замок турникета, позволив Куртееву оказаться в холле.

Пятько разговаривал с Люком Бессоном, Стивеном Кингом, Роуэном Аткинсом, Геннадием Ветровым, певцом Малининым (не «Леди Гамильтон» который, а — «Котенок») и певицей Алексой (см. Энциклопедия «Фабрики звезд»: «Тимати»), Зверевым Сергеем, Николаевым Игорем и породистым Песковым. С каждым из них он стоял прижавшись плечом к плечу и улыбался. Эти глянцевые фото 50х70, на которых Пятько выглядел куда более счастливым, чем второй объект съемки, должны были свидетельствовать о том, видимо, что с каждым из них он договорился. Люк Бессон займется режиссурой по роману Кинга, мистер Бин вместе с Ветровым сыграют противоположных по характерам героев второго плана, Малинин с Алексой снимутся в массовке, Николаев создаст саундтрек к фильму, Зверев озвучит слова к главной теме, а Песков сыграет главную роль. Пока Куртеев шел на второй этаж, он уже придумал сценарий для Бессона: ученый секретной лаборатории «Педигри» Ветров нашел формулу, посредством которой «Педигри» можно соединить с «Растишкой» и вывести новый стимулятор детской агрессии. Продукт превращает постояльцев яслей в необузданных монстров. Монстру Ветрову противостоит мужественный, умный и бесстрашный, но невероятно продажный опер Аткинсон — он-то и сообразил, какое зло готовит миру Ветров; Аткинсон, чтобы нажиться, ищет Ветрова повсюду: в ночном клубе, где танцуют Малинин с Алексой, у себя дома, в публичном доме — везде, в общем. И нашел бы, и разбогател бы, совершив еще куда более страшное зло, ибо нет зла более страшного, чем продажный мент, если бы ему не противостоял ученый из Оксфорда Песков, специалист по детскому питанию. Действие фильма, как и действие почти всех фильмов, демонстрируемых на НТВ, будет происходить в Москве, Питере, Чечне и в зоне, а перемещаться герои будут только на «БМВ», «Мерседесах» и автозаках. Все герои будут жить в центре города, в квартирах с евроремонтом или в камере с арендой за 58 рублей в сутки. У Пескова, как и у главного героя почти всех фильмов, демонстрируемых на НТВ, есть знакомый, который в течение часа сделает ему дипломатический паспорт, «пробьет» по базам любого человека, подыщет пистолеты с лазерными прицелами и будет следить за перемещениями своего друга и его врагов по монитору компьютера. Чтобы взломать секретный файл налоговой полиции и еще десять файлов, Песков, как и другие герои почти всех фильмов, демонстрируемых по НТВ, никогда не будет пользоваться мышью, только клавиатурой. В него будут стрелять из автоматического оружия длинными очередями в упор, но, как и почти во всех фильмах, демонстрируемых по НТВ, разбиваться будет все, но только не голова Пескова. Бандитов для фильма примут по совместительству и в той же ролевой подчиненности из другого фильма Пятько, за 24 серии все они погибнут от руки Пескова. Машину Пескова заминируют, но за 2 секунды до взрыва ему удастся из нее выпрыгнуть. Снайпер будет в него стрелять с крыши шесть раз, и только по счастливой случайности Пескову удастся избежать смерти. В конце фильма Песков с симпатично наложенным гримом — рассечение брови, щеки, скулы, но без уродующих лицо припухлостей — вырвет из рук злодеев компакт-диск с формулой соединения «Педигри» с «Растишкой» и уничтожит. В финале Песков будет уходить за горизонт под музыку Николаева и голос Зверева. Фильм будет называться «Обитель Зла — 4: Педирастишка».

— Где находится офис Олега Иосифовича? — спросил Куртеев у спешащей по коридору с папкой бумаг под мышкой (ха!) девицы, и та показала ему на дверь перед ним.

Таблички не было — вероятно, Пятько презирал штампы. Для свободного творца не существует бирок. Стукнув для приличия три раза и не дождавшись ответа, Куртеев вошел в кабинет. Вошел и понял, что не вовремя. На столе, напоминающем размерами теннисный, расставив ноги в стороны и устремив их в потолок, лежала какая-то женщина. То, что это женщина, Тихон догадался благодаря ажурным чулкам и туфлям с тонкими, как шило, каблуками. Лица женщины видно не было — весь вид загораживала спина мужчины, обтянутая пиджаком со стремительно движущимися под ним лопатками. Из пиджака в направлении, противоположном обтянутым ажуром ногам, торчали две волосатых, невероятно худых ноги. Что делал женщине Пятько — то ли аборт, то ли языком соринку из глаза вынимал, Куртеев понять не успел. Перед тем как шагнуть назад, он услышал томный всхлип, вырвавшийся из женской груди. Так почти во всех фильмах, демонстрируемых на НТВ, свистит пуля, пролетающая мимо головы главного героя.

Вот что значит и работа в радость, и отдых как у людей, подумал он, оставляя щель между косяком и ища в карманах трубку. К нему приблизился какой-то фрик с висящими на цепи очками и показал Тихону на кабинет Пятько своим мобильным телефоном:

— У себя?

— Занят малость, — предупредил Куртеев, держа руку за дверью. — Сейчас кончит.

— Хорошо, я буду после вас.

— Я не буду, я к Пятько, так что, если хотите, зайдите передо со мной.

Фрик подумал, сказал, что зайдет попозже, не объяснил, зачем он это Куртееву сказал, и куда-то ушел. Через три минуты дверь распахнулась и из кабинета вышла высокая, ростом почти с Тихона, женщина. Цокая по мраморному полу каблуками, она прошла мимо консультанта, словно ничего из того, чему тот только что был свидетелем, не было. В этой кинокомпании работали люди со стальными нервами, это было очевидно.

— Запираться надо, Олег Иосифович, — процедил он, входя к продюсеру и запирая дверь на замок.

— Вы кто?

Тихон посмотрел на Пятько и не поверил глазам. Тот сидел за столом, держа на весу какой-то документ и очки. Здесь все носили очки.

— Я Куртеев.

— Мне это ни о чем не говорит.

— А если я скажу, что я Куртеев из строительной компании «Регион-билдинг», вам это что-нибудь скажет?

В глазах Пятько появился интерес, но никак не беспокойство. Но Тихон и не надеялся разглядеть беспокойство в только что испытавшем оргазм человеке. Это было бы странно — надеяться на беспокойство. Утомление — да, удовлетворение — йес, но не беспокойство.

— Не бережете вы себя, Олег Иосифович. Дома — жену, в лифте — соседку, в холле — консьержку, утром в кабинете — секретаршу, ночью в кабинете — звукооператора. И так целыми днями, а зрение между тем у вас все слабее и слабее. Вот я и думаю — не от онанизма ли?

— Ты кто такой, мать твою? — переполошился Пятько, бросая на стол и документ, и очки.

— А вот мать мою трогать не надо, — попросил конфликтолог, усаживаясь на стол и заставляя продюсера бледнеть, — а то ослепнешь раньше времени. — Заметив движение руки Пятько под крышку стола, Тихон вынул телефон из кармана. — Давай, звони, звони. Ты — охране, я — в Союз кинематографистов. Нас отсюда выведут вместе. Меня за хулиганство, тебя — за нецелевое использование бюджетных средств. Меня выпустят через пятнадцать суток, тебя — лет.

Поскольку позвонить продюсер таки успел, детина в кабинет его все-таки вошел. Но тотчас был отправлен обратно с объяснениями, что кнопка нажата нечаянно. Спрятал трубку и Куртеев.

— Я специалист по корпоративным отношениям компании «Регион», Олег Иосифович, — убедившись, что обстановка деловая, сказал Куртеев. — Поэтому буду строить разговор исходя из профессиональных убеждений. Я все думал, как начать беседу, чтобы она оказалась конструктивной. По всему выходило, что запугивание, шантаж, призывы к благоразумию тут не прокатят. Человек, пускающий в оборот для собственного обогащения бюджет собственного фильма, — не тот фигурант, к которому применимы такие методы. Тут нужно работать тонко. И я решил остаться конфликтологом.

— Я бы попросил…

— Да не проси ты ни хера. Речь идет о близком мне человеке. Очень близком. А поэтому ты будешь сидеть и слушать. Позицию твою, как специалист по деловым отношениям, я оцениваю как уязвимую. А поэтому сиди и слушай. Говорить будешь, когда я скажу.

Убедившись, что продюсер его понял, Куртеев расстегнул пиджак и нашел в кармане сигареты.

— Ты босс, Олег Иосифович. И чтобы добиться от тебя понимания, нужно немало сделать. Прежде всего нам нужно понять — что стоит за проблемным поведением Олега Иосифовича. Возможно, он нажил хронический стресс. Или оказался в долговой яме. Или жена не дала. Так, может, он голодает? Однако, глядя на это лицо, я бы не спешил с выводом о нехватке углеводов и жиров. Словом, я принял решение поставить себя на твое место. Тебе приходится держать в голове целый поток инфы, контролировать офисных служащих, съемки, общаться со спонсорами и руководством. Пропустив через себя это, я понимаю, почему продюсер Пятько, вместо того чтобы быть милым со мной, обращается ко мне на «ты» и тревожит мою мать. Зажигалку можно?.. Спасибо… — «Зиппо» стукнула по столу и отъехала обратно к продюсеру. — Поскольку я хочу, чтобы Пятько относился ко мне с пониманием и говорил правильные вещи, я должен максимально облегчить ему жизнь. И сейчас я, как специалист по корпоративным отношениям, начинаю действовать в соответствии с наукой конфликтологией. Во-первых, я не стану загружать босса, хотя бы и чужого, лишней информацией. Я спросил бы прямо и без обиняков: как с прокруткой денег, инвестированных в строительство с последующей продажей активов, могла быть связана заместитель финдиректора «Региона» Вика Золкина?

Заметив, как глаза продюсера налились кровью и он открыл рот, Куртеев ткнул в него пальцем, а затем и потряс им.

— Но я задам этот вопрос в последнюю очередь, поскольку босс еще не готов к контакту. В соответствии с законами конфликтологии мне придется потратить несколько минут на подготовку босса! Заткнись, олень!..

Уводя взгляд от находящегося в шоке Пятько, Куртеев понял, что делает все правильно.

— Во-первых, прежде чем прийти к боссу, я должен был выяснить, не приходил ли кто к нему с той же целью. Разговаривать на одну и ту же тему дважды боссу вряд ли понравится. И я выяснил, что подробностями инвестирования продюсером Пятько строительства президента Лукашова с последующей откачкой дохода и изъятием маржи еще не интересовались ни органы, ни руководители «Маунтайн». Если только последние не делят деньги с Пятько. Но об этом позже…

— А вы не могли бы позволить мне…

— Теперь второе, — стряхнув пепел, Куртеев придвинулся ближе к собеседнику. — Боссу нельзя сообщать плохие новости. Плохие новости нужно доносить вместе с приятными — золотое правило корпоративной этики. Я им воспользуюсь, хотя и без необходимой в такой ситуации маскировки. Босс, плохая новость заключается в том, что все твои финансовые махинации, то есть злоупотребление служебным положением, у меня под контролем. Хорошая же новость та, что пока я не собираюсь идти с первой в Федеральное агентство по финансовому мониторингу и УБЭП города Москвы.

— О чем вы говорите, Кур… Как вас зовут?

— Тихоном. Можно без отчества. Ты, мудак, в папы мне годишься.

— Объясните, черт возьми, цель вашего визита. Я не могу понять, Тихон без отчества, флага и совести, чего вы хотите.

— О, это скоро случится, — заверил Куртеев. — Итак, выполнив все необходимые мероприятия, я перехожу к следующей стадии правильного общения с боссом. Телепортация душ. Дело в том, что проблемное состояние босса, читай — заносчивое поведение, зависит не от рабочих проблем босса, а от личных. То, чему я только что стал свидетелем — порка сотрудницы за плохо выполненное задание, — свидетельствует о неустойчивости нервной системы Олега Иосифовича. Это ужасно!.. Позвольте пепельницу?.. За все пиво Чехии я не поменялся бы с ним местами — он никак не может найти другие способы демонстрации своего величия и могущества, кроме как сексуальный террор. Это страшная проблема, Олег Иосифович!.. Это не пепельница, это ваш стакан… Хуже ее только педерастия. Вот я и подумал, поймет ли меня этот босс, если я сразу начну с дела? Вряд ли. Для начала мне нужно его успокоить. Кто его знает, не разложит ли он и меня на столе. В Пятько столько негатива — подумал я, так не лучше ли зайти в другой раз? С другой стороны, буду ли я в другой раз столь рассудителен?

Фас продюсера украшала маска бога Недоумения. Пятько чувствовал, что его имеют, он только не понимал, чем это закончится.

— Так зайти в другой раз или ограничимся одним визитом? — прорычал Куртеев, наклоняясь к креслу.

— Я по-прежнему не понимаю, чего вы…

— Моя цель — извлечь из разговора с боссом максимум пользы. Он, конечно, начнет артачиться, быковать, реветь раненым вепрем — я понимаю, кому из боссов хочется делать приятное другому? Поэтому я должен пропустить весь негатив мимо себя и сосредоточиться на конструктивных моментах нашей беседы. Как конфликтолог утверждаю, что, если бы Пятько был моим боссом, я бы сейчас выслушал его, принял бы замечания, записал бы пару его фраз в блокнот и уже после приступил бы к реализации своих намерений. Но у меня нет времени увековечивать на бумаге перлы вора-педераста. Поэтому я спрашиваю сразу: какую роль играла Вика Золкина, заместитель финдиректора «Региона», в деле нецелевого использования средств, выделенных кинокомпании «Маунтайн» для съемок фильмов? Если не услышу ответа, я тебе или башку пробью, или то, что снял на камеру мобильника, покажу по местному ТВ. И прекратите, в конце концов, под столом номер телефона набирать! Вам никто не ответит!.. Успокойтесь, возьмите себя в руки! Еще ничего не случилось, остыньте, ради бога…

Пятько почувствовал непреодолимое желание говорить.

— Давайте по порядку, — речь его была ровной, но глаза бегали, а пальцы хрустели. — Во-первых, я не просто Пятько. Я — Пятько-Загорский. Во-вторых, кто такая Вика Золкина? Впрочем… да, я слышал. Заместитель финансового директора… Но, молодой человек… я не знаю ее. Так скажите, пожалуйста, как я, не зная ее, могу ответить на ваш последний вопрос?

Тихон тоже выглядел спокойно — он разглядывал фото на стенах в кабинете. Те же фото, но форматом 20х30.

— Вы положите калькулятор на место или еще раз попытаетесь дозвониться?

Пятько вынул руки, положил их на стол вместе с очень похожим на сотовый телефон калькулятором и покосился на лежащую неподалеку трубку. Перепутать было нетрудно.

— До вашего появления я не догадывался о том, что в «Регионе» заместителем финдиректора работает Вика Золкина!

— Предположим, — Куртеев оторвал взгляд от Бессона. — Тогда расскажи, как ты вливал бабки в строительство…

И конфликтолог осекся, потому что в этот момент Пятько, округлив от ужаса глаза, издал что-то среднее между сонным храпом и лошадиным ржанием.

«Кажется, в точку», — понял Тихон.

Шумно выдохнув, как это обычно делает человек, который только что выслушал приговор суда, продюсер покачал головой и сцепил пальцы.

— Молодой человек, вы, видимо, честны, и честность ваша, равно как и любопытство, рано или поздно выйдет вам боком… Видите ли, в этом мире нужно работать, чтобы жить, а не жить, чтобы работать. Вот вы сидите сейчас на моем столе и требуете, чтобы я начал говорить вам вещи, огласка которых взбудоражит не меньше десятка людей в этом городе. — Пятько облизал губы, и глаза его заметались еще быстрее. — Скорее всего, действуете вы в одиночку и по собственной инициативе. Каждое действие предполагает противодействие… Вам как конфликтологу это должно быть хорошо известно. Пнуть по колесу мчащегося мимо вас велосипеда — это одно, а пнуть по колесу мчащегося мимо вас «КамАЗа» — это, понимаете, совсем другое…

— Я никак не могу услышать ответ на свой вопрос. Наверное, нужно начать с более легкого. Как переводились деньги на счет «Региона»?

Не зная, куда девать свои шаловливые руки, Пятько прятал их под стол, снова показывал, шуршал бумагами на столе, выдвигал и задвигал ящики.

— Черт возьми, зачем вам это, если вы интересуетесь только тем, знаю ли я некую Вику Золкину?! — свистящим шепотом прокричал Пятько, лоб его был влажен. — К чему вам входить в комнату, где вас… Хотите стать кормом для собак?

— Для собак в гастрономическом смысле я не представляю интереса. Лучший корм для собак — это кошка. Благодаря «Вискасу» в ней все сбалансировано.

— Вас тоже могут сбалансировать…

— Я устал, Пятько, поверьте мне… Но дело даже не в этом, а в том, что я эту женщину… В общем, невеста она моя. А у нее неприятности. И я думаю, что как раз из-за вас, собак.

Пятько позволил себе хохотнуть.

— Не видал ли где на свете ты девицы молодой? Я жених ее — посто-о-ой!

Схватив со стола стеклянную вазу, Куртеев без размаха, но очень сильно запустил ее в голову Пятько. Страшный грохот и то, что продюсер жив, убедили его в том, что он промазал. Он поглядел в глаза продюсера, и ему показалось, что он только что сморозил глупость. Нет, не в том глупость, что вазой запустил, а в том, что употребил слово «думаю». А тут и думать нечего…

Соскочив со стола, Куртеев решительно обошел его и уже собрался было сделать то, что задумал, как вдруг в щеку ему уперся холодный, пахнущий металлом ствол.

Средний ящик продюсерского стола был до отказа выдвинут. Куртеев даже не догадывался о том, что у кинопродюсера в рабочем столе может находиться пистолет. Уткнув «вальтер» — Тихон видел подобный, только газовый, — может, и это был газовый? — в верхнюю губу незваного гостя, Пятько таким образом довел его до кресла и чуть надавил. Чтобы не остаться без резцов, Тихон вынужден был отклониться назад и упасть в кресло.

— А теперь я, босс, — выдавливая наружу все то, что копилось последние пять минут, захрипел Пятько, — научу тебя, конфликтолога, другому золотому правилу. Ты, как я понял, имеешь о нем такое же представление, какое я имею о какой-то Вике Золкиной. Однажды менеджер, секретарша и босс поймали золотую рыбку. «Я буду первой загадывать желание!» — заявила секретарша и сказала: «Чтобы я сейчас была на Лазурном Берегу и моим бойфрендом был Абрамович». И исчезла. «Теперь я, — выхватил рыбку менеджер и сказал: — Чтобы играл Джека Воробья в следующих „Пиратах Карибского моря“». И тоже исчез. Когда же настала наконец очередь босса, он приказал: «Чтобы эти двое дебилов к обеду были в офисе». А все потому, уважаемый специалист по корпоративным отношениям, что позволять высказываться первому нужно всегда боссу.

Рванувшись из кресла, Куртеев смахнул со стола канцелярскую «вертушку».

И в тот момент, когда до цели оставалось каких-то полметра, Пятько без размаха отреагировал оружием.

Канцелярская «вертушка» улетела куда-то под потолок, ударившись о люстру, отлетела к двери, и в полуметре от носков туфель продюсера упали, жалобно звякнув, две стеклянные арабески. Все закончилось грохотом канцелярского набора и падением тела Куртеева.

Пятько, несмотря на очевидную победу, выглядел огорченным. Объяснить это Куртеев мог только раздумьями о том, где прятать его труп — в офисе литературных редакторов или в кондейке операторов-постановщиков.

— Ну, что мне с тобой, идиотом, теперь делать? — простонал продюсер.

Куртеев потрогал ссадину на скуле. Несмотря на растраченные в эротических баталиях силы, кое-что для незваных визитеров Пятько все-таки оставил: рана ныла и щипала.

— Нет, ты мне скажи, Пуаро херов, что мне с тобой делать? — настаивал Пятько.

— Вызвать головорезов, вывезти меня в лес и сжечь.

Пятько провел по нему рассеянным взглядом.

— Вы что, больной?

— Не об этом ли думаете? — с героическим сарказмом произнес Тихон.

Пятько попытался вытереть со лба пот. Ему мешал пистолет. Он осторожно переложил его из правой руки в левую и провел по лицу. Несмотря на то что ствол он держал направленным на Куртеева, палец его на крючок не ложился.

Дело в том, что продюсер Пятько не стрелял никогда в жизни. Более того, он представления не имел, что нужно сделать для того, чтобы пистолет выстрелил. Говорят, нужно снять какой-то предохранитель, передернуть затвор и потом нажимать на спусковой крючок. О таких продуктах нанотехнологий, как затвор, тем более предохранитель, он имел весьма смутное представление. Из перечисленных частей «вальтера» Пятько достаточно ясно представлял только спусковой крючок. Поэтому и не трогал его. Он не трогал его даже при том, что «вальтер» был принесен ему постановщиком трюков Сюркаловым как недостоверно выглядящий на экране. Сюркалов говорил, что «если только зритель увидит, что затвор с рамой представляют собой единое целое, он будет смеяться». Сюркалов говорил, что если уж использовать малобюджетную бутафорию, то лучше пойти в магазин и купить китайских игрушек. Они смотрятся более угрожающе и реально более опасны для жизни. Несмотря на все эти заверения, Пятько спусковой крючок не трогал. Хер его знает…

Тихон Куртеев, в свою очередь, не принадлежал к той части зрителей, которой опасался постановщик трюков Сюркалов. Ни Куртеев, ни Пятько в армии не служили, наградного оружия не имели, охоту не любили, а свинцовый «вальтер» выглядел вполне правдоподобно. Поэтому оба собеседника боялись, что пистолет выстрелит.

Сначала Пятько хотел вынуть из ящика нож для резки бумаги. Но стоило ему подумать о том, что нужно будет им как минимум пугать — а ножом пугать можно только с близкого расстояния, — он в сердцах задвинул ящик. Потом увидел забракованный «вальтер». «Вот смеху-то будет», — подумал Олег Иосифович и задвинул и этот ящик. В третьем ящике лежал молоток. У Пятько от ужаса дрогнули губы, он издал лошадиный храп и снова выдвинул средний ящик, с «вальтером».

Если бы все это Куртеев знал наверняка или хотя бы предчувствовал, то вопрос о том, что с ним теперь делать, звучал бы для него по-другому.

— Послушайте, Куртеев, или как вас там, — заговорил Пятько, — давайте договоримся так. Вы при мне сейчас уничтожаете файл с этим вашим режиссерским дебютом на мобильнике, а я выпускаю вас отсюда живым. И не будет никакой пороховой гари, этого кисловато-сладкого запашка, не будет хлещущей на пол, пахнущей сыростью крови, ваших стеклянных глаз… — Провернув это реалити-шоу как и положено продюсеру, проникновенно, Пятько почувствовал себя нехорошо. Добравшись до стола, он пошарил рукой и нащупал пузырек с корвалолом. — Поверьте, мне бояться нечего… Одним больше, одним меньше… У меня руки по локоть в крови, поэтому будьте благоразумны. Швырните-ка мне вон ту бутылку «Бонаквы» с диванчика… Только без размаха, иначе я за себя не отвечаю.

Что-то неестественное, что-то неправдивое слышал Тихон в голосе Пятько. Вот этот корвалол, выпростанный в литровую бутылку воды, этот нервный тик левого продюсерского глаза — все было каким-то фальшивым, как диалог Гены Букина с детьми. Однако рука, сжимающая пистолет, выглядела натурально. Но указательный палец, благоразумно положенный продюсером на скобу, — он, в свою очередь, свидетельствовал о том, что Пятько сам не прочь избежать радикальных мер. Однако в этой комнате, как ни крути, был только один дипломированный конфликтолог, и Куртеев, поморщившись от саднящей боли, прокашлялся.

— Олег Иосифович, я, конечно, уничтожу файл. Но как быть с Викой? Я не могу уйти, не получив ответ на свой вопрос.

Пятько сорвался. Он понимал, что гость не уйдет, но он ничего не мог сказать о Вике Золкиной, потому что никогда ее не видел.

— Послушайте, Куртеев… я понимаю ваш пыл. — Нога Пятько затряслась, как при припадке. — Почему вы не пришли к сценаристу Потапову? Скажите, ради бога, отчего вы не заглянули со своим вопросом, чтобы скоротать вечерок, к костюмеру Малахову? Скажите, ради бога, почему вы не явились к гримеру Хаятовой, а приперлись ко мне?!

— Потому что в записке, которую Вика написала, она указала на троих людей! И один из них — вы!

— И что?! В ней написано, что Пятько мешает Вике любить Куртеева?! Покажите мне эту записку!.. Покажите ради бога, чтобы я поверил, что это не сон.

Тихон пошарил в кармане, вынул портмоне, а из него, под прицелом оружия Пятько, — записку. Пистолет дрожал в руке продюсера все чаще.

— Положите ее вон туда, — и Олег Иосифович, подняв сделанный из плюмбума «вальтер» до уровня глаз, показал его стволом на край стола.

Через мгновение он, водя красными от напряжения глазами по листку, чувствовал, как на голове его шевелятся волосы.

— Действительно, — пробормотал он. — Это немыслимо… — И вдруг почувствовал себя логиком: — А вы представляете, сколько в Москве Пятько О.И.?!

— Пятеро, — тоном кровожадного человека ответил из кресла Тихон. — Четверо из них — Иосифовичи.

— Это мог быть О.И. из Мурманска, вы не находите? В записке не сказано: «Пятько О.И. из Москвы»! И вообще, как я уже говорил, я не Пятько, а Пятько-Загорский!

— Хватит юродствовать, козел! — не выдержал Куртеев. — Стреляй быстрее, надоел уже… Я отсюда не уйду без информации.

Такой расклад продюсера не устраивал. Однако он и выстрелить не мог, и информацией поделиться был не в силах.

— А почему вы не пошли к Роме Пусодину, который указан в записке первым, а пошли ко мне, который записан последним?

Куртеев еще несколько мгновений смотрел на икебану в дальнем углу кабинета, а потом медленно повернул голову к Пятько.

— К кому?..

— Ко мне, ко мне вы почему пошли, ко мне, который записан последним? — тряся пистолетом, злился продюсер. — Почему вы такой беспорядочный, непоследовательный человек?

— Нет, как вы назвали того, Пусодина?

— Ромой я его назвал. Или вы знаете еще одного Пусодина?

— А кто это?

Олег Иосифович вспомнил, что в этой комнате только один продюсер.

— Файл!

— А информация о Вике? Не смешите меня. Я не уйду. И файл с порнухой не отдам. Кстати, об уходе… — Куртеев показал пальцем на «вальтер». — Вы не боитесь, что патроны отсыреют или еще что-нибудь с ними там случится?..

— Давайте следующим образом: я вам расскажу все о Пусодине, и вы уберетесь.

— Меня интересует Вика Золкина.

— Да чтоб вы сдохли!

— Но о Пусодине я тоже хочу послушать.

Продюсер устал держать пистолет. Отлитый по заказу на заводе «Красный пролетарий» в партии среди девяти других таких же, он ломил руку в районе ключицы и просился на пол. Добравшись до стола, Пятько сел и осторожно поставил оружие на рукоять. Что-то подсказывало ему, что вороненая сталь стучит по лакированному дереву иначе, чем крашеный свинец.

— Роман Пусодин — менеджер по продажам компании «Макарена». Это сеть магазинов по всей Москве. Вам даже напрягаться не нужно, чтобы вспомнить магазины «Улица» на каждом углу столицы. Этих магазинов так много, что иногда входы в эти магазины смотрят друг на друга через проезжую часть. Роман занимается поставкой в магазины в Западном административном округе Москвы. В его отделе еще восемь человек, каждый отвечает за свой административный округ или прилегающие к МКАД территории. Супермаркет — что вам еще сказать, Куртеев? Вы же имеете представление о том, что я говорю. Вот и все вкратце.

— Где вы с ним познакомились?

— В «Макарене» и познакомился. Я приезжал за спиртным, он помог выбрать водку без стрихнина. Потом сблизились, и он мне сам возил.

— А почему этого Романа Пусодина нет в базе данных ГУВД?

Пятько поморщился.

— Куртеев, вы это специально делаете или у вас действительно не все дома? У меня такое впечатление, что, перед тем как ко мне прийти, вы неделю сидели дома и составляли список вопросов. Вы испытываете оргазм, когда ставите людей в тупик? Скажите, вы чувствуете растекающееся тепло внизу живота, когда видите тужащихся в поисках ответа людей?

Куртеев улыбнулся.

— А почему я занесен в базу данных ГУВД?! — вскипел Пятько, не дождавшись ответа. — Почему Пусодина, пройдохи и шарлатана, нет в базе, а я, даже в детстве не разбивший ни одного оконного стекла, там есть?! Почему я в базе ГУВД? Потому что я еврей?! Что, блядь, за страна такая?! Не успеет еврей родиться, как он уже в базе каких-то данных!..

— Не беспокойтесь, я тоже в этой базе.

— Вы тоже еврей?!

— Господин Пятько, ГУВД имеет сведения обо всех гражданах Москвы независимо от их национальности.

— Вы рассуждаете как ветеран МВД! Тогда скажите, почему в базах нет Пусодина, который двадцать с лишним лет проживает в квартире семь дома триста таки два по улице Кунцевской?

— Я вижу, вы тоже не прочь заработать оргазм на ровном месте.

Пятько положил пистолет, весивший как автомат, на стол и навалился головой на руки.

— Куртеев… Что мне сделать, чтобы вы поверили в то, что я незнаком с Викой Золкиной? Отпустите меня домой… Я устал как собака. Вы высосали из меня все соки. — Выпрямившись, он растер лицо ладонями. — Да, я прокручиваю бюджет фильма через компанию Лукашова. На выходе я имею что-то около полутора миллионов долларов, которые делю на несколько частей. Одна часть уходит в мэрию города Москвы, другая — в то ведомство, которое должно пресекать любые попытки незаконного обогащения сотрудников мэрии, оставшиеся части уходят в организации, следящие за деятельностью первых двух, и мне остается что-то около пятисот тысяч в год. Как вы думаете, рассказав вам это, я мог бы не признаться в том, что знаю Вику Золкину? То, что она написала мою фамилию на листке бумаги, не означает, что я повинен в ее исчезновении.

Некоторое время в кабинете продюсера кинокомпании «Маунтайн» висела гробовая тишина. Слышалось лишь дыхание двух человек. Безупречная работа двух пар легких.

Наконец Куртеев тихо и чуть хрипло произнес:

— Не могу припомнить, Олег Иосифович, что говорил вам об исчезновении Вики.

Глава 11

Берг не был взбешен. Он находился в том возрасте, когда чувства не мешают делу. Чувства остались там, в машине Куртеева. А теперь, когда он получил возможность работать автономно, правильные мысли стали приходить одна за другой. Вику не разыскать в Москве, проверяя ее телефонную книжку, позабытую дома. Заместитель директора финансового департамента попала в историю, и единственный шанс напасть на ее след — это понять, почему она написала на листке бумаги фамилии троих мужчин. Каждый из них каким-то образом связан с ее исчезновением. Визит к секретарше Лукашова дал подсказку. Осталось найти еще несколько. Любая задача, помимо своего содержания и вопроса, непременно должна иметь графу «Дано». В некотором смысле каждая из данностей — подсказка. Вика исчерпала список тремя фамилиями. Математический склад ума убедил девушку в том, что этого будет достаточно. Конечно, она не предполагала, что ее похитят. В противном случае она просто не пошла бы на встречу. Но коль скоро она в спешном порядке решила сориентировать будущих сыщиков и при этом думала, что личным участием помочь не сможет, она прямо указывала если не на свое будущее местонахождение, то на неприятности, которые могут стать тому причиной.

Майя приоткрыла занавес над одной из загадок. Пятько существует, и он замешан в противоправной деятельности руководителей двух организаций. Продюсер «Маунтайн» нецелевым способом использует средства, выделенные на съемку фильма, а Лукашов позволяет ему это делать, тоже, несомненно, имея интерес. Адвокат Лукашова, случись что, обязательно упомянет о том, что Лукашов не обязан проверять своих инвесторов, поскольку они не получают от него деньги, а, наоборот, вкладывают. Однако трудно поверить в то, что какой-то Пятько пришел и сказал: «Вот полтора миллиона долларов. Мне нужны пятнадцать однокомнатных квартир на четвертом этаже твоего будущего дома в Сокольниках». Полтора миллиона — сумма плевая. Тем более что состоятельность кинопродюсеров под сомнение уже давно не ставится. Лукашов мог бы не насторожиться, если бы Пятько перечислил не полтора, а пятнадцать миллионов. Но Лукашов непременно должен был встревожиться, когда бы ему Щазов — нет, Щазов на это не способен… Вика! — когда бы Вика сообщила Лукашову, что личные перечисления Пятько совершил почему-то с лицевого счета ООО «Маунтайн-фильм».

Допустим, Лукашов ответил ей: «Все в порядке, Вика. Это акция предоставления жилья бездомным сотрудникам „Маунтайн“ в рамках нацпроекта „Иванов&Медведев“. Кинокомпания приняла на работу бездомных специалистов и теперь обеспечивает их жилплощадью за счет откачанных с проката собственных фильмов средств».

Вика успокоилась. Но Пятько снова появляется и снова вкладывает средства. Насколько бы высоконравственными ни были устремления кабаре-дуэта «Медведев&Иванов», на такую гуманность за счет казны РФ рассчитывать не приходится даже оборонной промышленности. Телевизор смотрит каждый. Тут, понимаете, десять квартир сотрудникам ФСБ выделяют, так для проведения этого торжественного мероприятия сам Патрушев в Новосибирск приезжает. А тут никакой помпы: поступил на работу в «Маунтайн» — получи ключи от квартиры. Вскоре Пятько приезжает снова — и снова с полутора миллионами. Как хотите, так и понимайте. Видимо, теперь Пятько решил обеспечить жильем еще и бездомных артистов, снимающихся у него в массовках. Иногда по телевизору, который, как известно, все смотрят, рассказывают о проблемах «нашего кино». И известнейшие люди говорят о том, что получение даже не полутора, а одного миллиона долларов прибыли с проката — дело успешное. Но такой фильм снимается раз в несколько лет. «Ночные дозоры» и другие лидеры проката из повестки дня исключаем, ибо «Маунтайн» не занимается крупнобюджетными проектами. Если забить в «поисковик»: «Маунтайн», то в результате поиска системы на экране появится: три магазина в Миннесоте, фамилия главного редактора газеты в Канаде и три коротеньких сообщения о том, что «кинокомпания „Маунтайн“ попала в центр скандала в связи с нарушением авторских прав». Фильмография кинокомпании напоминает список Шиндлера, но ни один из упомянутых фильмов Берг не видел, хотя большая часть из них давно снята с большого проката и уже откаталась по ТВ.

Перед тем как отправиться к Майе во второй раз, Берг зашел в интернет-кафе и заглянул в Сеть. Да, «Маунтайн» снимает по три фильма в год, но ни один из них не тянет на «Оскара». На «Нику» не тянет. Не тянет даже на поездку Пятько в качестве представителя на кинофестиваль в Венецию. Отсюда вопрос: о какой благотворительности может идти речь, если кинокомпания держится на плаву только благодаря штамповке кишечнополостных сериалов?

Но государство оказывает и оказывает господину Пятько господдержку.

Кишечнополостные сериалы. Сериалы с пневмотораксами, рассечениями аорты, обезглавливанием, разрывом печени, сериалы, в которых положительный главный герой мстит за изнасилование сестры, убивая по ходу развития сюжетной канвы 48 встречающихся ему на пути человек. Это смотрят миллионы телезрителей в стране, в которой кровная месть преследуется по закону. Но разве может что-то отвлечь зрителя от голодухи ветеранов и изнасилования страны лучше, чем эти сериалы? Ответ: да, есть. Это секс на РенТВ после 00.00 в рубрике «Сеанс для взрослых». Этакие возмужалые Хрюши и Степашки занимаются куннилингусом и обменом мокротами под руководством теть Тань и Оксан. Как раз в то время, когда, засыпая, гражданин думает о величии державы и завтрашнем ее дне. Но после «Запаха невидимки» он засыпает сном истощенного онанизмом имбецила, ему не до Олимпиады в Сочи и не до крушения домов в этом славном местечке. Берг просмотрел фильмографию, нашел пару десятков «Запашков». Правда, «Маунтайн» снабжает этой продукцией не РенТВ. Не та фактурка актеров, видимо.

Государство любит, чтобы перед выборами электорат мастурбировал, а не думал. Если электорат не увидит на экране ничего, кроме СИЗО, «Солдат» и тщетно пытающихся перепихнуться нимфоманок, то ему будет не до главных событий. В перерывах между СИЗО и сексом потаскух дают ролики с путешествиями по стране носителей нацпроектов, и именно на этой опаре зиждется поддержание нравственности в стране. Да за такую опару грех не поддерживать Пятько и ему подобных.

Берг не знал наверняка, прав ли он. Как и всякий ученый, он не доверял чистым размышлениям, пока те не будут подтверждены опытным путем. Однако отсутствие возможности поэкспериментировать не запрещало ему теоретизировать. И выведенная на свет божий теория указывала на то, что в России любое корпоративное преступление можно совершать бесконечно до тех пор, пока этим не заинтересуется общественность. Органы если и заинтересуются, то как-то не сразу. Для начала они выяснят, действительно ли корпоративное преступление является таковым в свете разума тех, кто его совершает, не будет ли кому мешать следствие, да заодно и спросят, нельзя ли им, органам, сделать что-то, чтобы общественность хоть как-то успокоилась и за преступление действия не считала?

Тем, кто смотрит телевизор, известна одна простая истина. Если дали передачу, в которой сообщили о визите органов в какое-то крупное учреждение, можно не сомневаться в том, что эта тема будет появляться на экране еще месяц, и скоро от 10 до 30 крупных чиновников из этого учреждения отправятся валить вековые кедры в Красноярский Рай. Но если любой из зрителей напишет мотивированное заявление о возбуждении уголовного дела в отношении крупного корпоративного деятеля, то в 999 из 1000 случаев получит постановление об отказе в возбуждении уголовного дела, поскольку данные деятели в некотором смысле являются теми, кто бизнес ведет или контролирует.

Вопрос: кто пишет заявления, руководствуясь которыми органы сажают от 10 до 30 человек?

Ответ: раскрытие преступлений производится «по факту». Органы не спят. Они сами «фактируют», сами возбуждают, сами и садят. Централизованная система преследования уголовно наказуемых деяний. Зрители, за отсутствием оперативного чутья и с присущим им чутьем только в день выборов, пусть смотрят «Запах незнакомки», «Возвращение Мухтара» (награжденного за гражданское самосознание медалью МВД) и «Тюрьму особого назначения». То есть живут по ТВ-схеме, разработанной для электората: сношайтесь, но помните — вас уже ищут и скоро посадят.

Берг не был уверен, что прав. Это его мысли, запретить которые никто не в силах. Возможно, скоро в УК появится статья, санкции которой отобьют желание думать таким образом, но пока профессор чувствовал себя раскованно. Главным в его размышлениях было то, что Вика почувствовала опасность. Видимо, она провернула в своей маленькой головке все то, что только что обмозговал Берг, и встревожилась. Рассеянная девушка, она запоздала с выводами, поняла все слишком поздно и все, что успела сделать перед исчезновением, — это написать записку, которую спрятала под столом.

Вряд ли рассуждения девушки зашли так же далеко, как у профессора. Скорее всего, беду она почувствовала не в социологии, а в финансах. Первые, кого тянут для расследования преступлений с особо крупным ущербом, всегда руководитель и бухгалтер. Эти двое хранят тайну финансового благополучия корпорации, и, пока тайна не разгадана, преступление не считается раскрытым. Вика очень много знала, но не захотела эту тайну покрывать. Итог этой несознательности известен. Лукашов…

Берг подумал и согласился с той мыслью, что мало кто, окажись на месте президента «Региона», внял бы добрым советам своих финансистов и отказался от партнерских отношений с Пятько. Полтора миллиона долларов инвестиций два-три раза в год — стабильный доход, а к чему стремится любая компания, как не к стабильности? В какой-то момент Вика, вместо того чтобы стать подельником, стала помехой. А сумма около пяти миллионов долларов — достаточно весомый аргумент для того, чтобы с девушкой разобраться. Ну, или хотя бы спрятать ее на какое-то время и за это время переубедить. Знаете, есть такие убеждения, которые в конце концов и Митрофанова заставляют уходить из ЛДПР, и Сихарулидзе с Бережной выходить во второй раз на награждение с убогими и наглыми канадцами, и кардинала признаваться в педофилии. Все зависит от того, кто будет убеждать и как убеждать.

Вика — превосходный, понимающий толк в бухгалтерии специалист, но очень плохо разбирающийся в кознях и бытовых вопросах человек. Не в пример ей ее босс Щазов, матерая крыса, сбегающая с корабля первой тогда, когда появляется течь. Но еще никто не засвидетельствовал, что Щазов делегировал полномочия именно в те дни, когда в «Регионе» появлялся Пятько для заключения договора с Лукашовым об инвестициях. И поэтому Берг хотел хоть немного свою теорию подтвердить практикой. Главное — зацепиться, дальше ситуация сама подскажет, как действовать.

— Надеюсь, вы вернулись не потому, что положили на меня глаз? — с явным отвращением от одной только мысли об этом проговорила на пороге Майя.

— Я бы мог получить вас в любой момент, девочка. Если бы этого захотел. — Сунув руку в карман, он вынул зажим со свернутыми пополам купюрами. Было очень похоже на то, что Берг держал что-то около тысячи долларов. — Это за десять м-минут общения с вами.

Майя думала. Если доверять сайту «Кролик. ру», который она регулярно просматривала с целью выяснить, больше или меньше похожей на нее проститутки Регины получает она за день работы в «Регионе», выходило, что за десять минут лысый пень предлагал ей как за две ночи с Кариной. Распахнув дверь, она впустила таящего на губах улыбку Берга в квартиру.

— Вы хотите чего-то особенного?

— Да, ролевой игры.

— И кем вы будете?

— Профессором.

— Хорошо. А я — студенткой?

— Нет, секретаршей.

— Я сразу скажу — анальный секс исключается.

— Хорошо. Меня интересует ваш язык и м-мозг.

— Мозг?..

— Что, за тысячу долларов я слишком далеко зашел?

— Нет, почему же. Давайте.

— То есть анальный секс исключается, а тут я могу особо не миндальничать?

— Простите… миндальничать?

— Это не физиологический термин, о дважды отучившаяся в МИСИ. Ладно, пусть будет — не церемониться…

— Нет, я просто как бы не поняла… Это мы уже играем, да? Профессор хочет добраться до моих знаний и делает это нетрадиционными для Министерства образования методами?

— Именно, — подтвердил Берг.

— О’кей, я согласна.

— Тогда сядьте напротив.

— Мне раздеться?

— Как вам будет удобно.

Майя ушла за полупрозрачную перегородку, и вскоре Игорь Оттович увидел взлетевший и упавший на ширму халат. Потом она что-то надевала, и, когда появилась, Берг увидел секретаршу Лукашова в черных чулках и с поясом, представшей перед ним в позе остановившейся на подиуме модели.

— Хотите выпить, профессор?

— Мне недосуг. Итак, Майя, начнем, пожалуй. Вспомните, пожалуйста, точные числа и месяцы, когда Пятько прибывал в офис Лукашова.

— Не поняла…

— Я могу, конечно, повторить, но с каждым вопросом я буду вычитать из тысячи по сотне.

— Это, типа, мы уже играем? Ну хорошо… Пятько, Пятько… Февраль, перед праздником, — первый раз. Число было… сейчас вспомню… — Майя распоясалась и стала поигрывать коленкой. — Восемнадцатое. У Потылицына как раз день рождения был. Потом — в июне… Тоже в середине месяца… И последний раз — три дня назад. Хочешь, я сяду тебе на колени и запишу в твоем ежедневнике?..

— Я запомню. Второй вопрос: Щазов брал отпуска или уходил на больничный в те дни, когда прибывал Пятько? Он ведь через секретариат заявления пропускал, правильно?

— Ты такой славный… Знаешь, как разогреть девочку…

— Если бы ты знала, как я разогреваю м-мальчиков… Я задам вопрос по-другому: Щазов отстранялся от работы в те самые дни, когда в офис приезжал Пятько?

Майя скрестила на груди руки и, потупив взгляд, задумалась.

— Ты как-то странно заводишься, милый. Тебя это действительно возбуждает?

— В мои годы, Майя, приходится быть изобретательным.

— Я даже боюсь того, что наступит после такого разогрева…

— Итак, мы вычитаем сотню?

— Да боже упаси. Ты прав, профессор, Щазов уходил всякий раз, когда приезжал Пятько.

— И минус сотня за ложь?

— Черт возьми, он на самом деле приезжал именно в эти дни, я только никогда не обращала внимания на это! А за извращения сотню накинуть не хочешь?

Берг указал на телефон.

— Набери номер Фаины, сотрудницы финансового департамента. И задай ей вопрос: когда Щазов уходил в отпуск в течение года?

— Ты спятил?! В половине первого ночи?! Да ты извращенец!

— А бродить по квартире без трусов, но в туфлях и чулках перед шестидесятилетним совершенно незнакомым стариком в половине первого ночи — это нормально?!

— Что-то я тебя не понимаю, милый…

— Я возбуждаюсь так. Это стоит тысячу долларов, верно?

Майя села на кровать и подтянула к себе трубку.

— Фаина?.. Нет, все в порядке… Нет, все в порядке… Фаина, ты помнишь точные числа, когда Щазов брал отпуск? Нет, у меня все в порядке… С Щазовым — не знаю… Нет, это как бы очень важно. Да, именно сейчас… — Майя зажала трубку ладонью и сообщила Бергу: — Она сейчас посмотрит.

Игорь Оттович тем временем осмотрелся получше. В углу стояло старенькое пианино. Когда Вика была маленькой, он хотел отдать ее в музыкальную школу и даже купил для домашних занятий фано — как называют музыканты фортепиано. Но Вика любви к музыкальной грамоте не проявила, обратив, однако, внимание Берга на то, что хорошо запоминает расположение нот на нотном стане. Пока Фаина «смотрела», он поднялся из кресла и направился к инструменту. Откинув крышку, ласково погладил клавиши, и вскоре квартира секретарши наполнилась мелодией Шопена. Последняя любовь великого композитора, Жорж Санд… Наглая, высокомерная сучка… Она отравила мастеру всю жизнь… Грязная дрянь написала пасквиль на Фредерика «Лукреция Флориани», а он в ответ писал ей любовные признания… Шопен так и не узнал настоящей любви. Он умер несчастным человеком.

— Я оказалась права. Если у тебя от этого известия наконец-то встанет, Щазов сваливал из офиса примерно за три дня до того, как приезжал Пятько.

Шопен замолк.

Берг посмотрел на Майю взглядом только что проснувшегося человека.

Она держала трубку зажатой и не решалась положить ее по той, видимо, причине, что сумасшедший старик мог через секунду попросить узнать у Фаины еще что-нибудь.

— Попроси ее повторить, — и Берг жестом попросил трубку.

Не знаю, зачем это тебе понадобилось, Майка, мне кажется, что у тебя что-то случилось, и я сегодня всю ночь спать не буду, мой спит, а мне уже не заснуть, ты только скажи, это как-то связано с тем, что Потылицын ушел от своей мрази, или тут замешано что-то другое?

— Скажи: «Говори быстрее, а то мне плохо будет», — приказал Берг Майе, открывая на трубке место для ответа.

— Говори быстрее, а то мне плохо будет, — с послушностью проститутки повторила Майя, и Берг стал слушать дальше.

О господи, чувствую я, беда будет, ты не можешь говорить, да, в общем, я тут посмотрела по записям, когда бумаги на подпись носила не Заике, а Зайке, и вышло, что пятнадцатого февраля, девятого июня и в этот понедельник… Майя, у тебя есть еще кто-нибудь в квартире, может, милицию вызвать или Косте позвонить?

Трубка пискнула, и связь прервалась. Профессор Берг только что экспериментально подтвердил свои кое-какие теоретические изыскания. Оставив на клавишах фано зажим, он поднялся и направился в прихожую.

— Я как бы не поняла, милый, у тебя не получается, что ли?.. Ну, я могу помочь.

— Ты уже помогла. Ложись спать, дура.

— Па-ашел ты, козел!.. — прорвало секретаршу. — Аксакал-иноходец!..

Захлопнув за ним дверь, она долго не могла успокоиться. Выпив на кухне виски, Майя вернулась в комнату, подошла к фортепиано, и вид зеленого на черно-белом ее успокоил.

Итак, думал Берг, маленький секрет, на котором могло основываться большое дело, перестал быть секретом. Как только Щазову поручалось встретить и оформить миллионы Пятько, главный из финансистов «Региона» тут же начинал чувствовать недомогание. Выздоравливал он только после того, как очередной бюджет фильма «Маунтайн» растворялся в строительных инвестициях компании. Во время его отсутствия делами заправляла Вика. По наущению ли Лукашова главбух прятался от криминала, или же он действовал по собственной инициативе, да только в отличие от Виктории Щазов мог уже сейчас сказать: «Приход средств из „Маунтайн“ я не осуществлял, давайте спросим у того, кто осуществлял. Будь я на месте госпожи Золкиной, я бы непременно поинтересовался, почему юрлицо, каковым является кинокомпания и в чей устав не записано инвестирование строительных проектов и получение дохода по этой статье, было допущено к сотрудничеству». Он, конечно, сказать этого не сможет. Зато в состоянии написать. На бумаге.

Вот теперь самое время ехать к Пятько. Интересно, где он и чем сейчас занимается?..

Глава 12

Двое охранников кинокомпании держали Куртеева за плечи. Он сидел в кресле и смотрел на Пятько, который перестал иметь дураковатый вид сразу после того, как в его кабинет вошли здоровые парни. Продюсер преобразился. Потускнел даже, кажется. Исчезла нервозность, быстрота речи, Олег Иосифович обратился в строгого руководителя.

— Ну, что мне теперь с вами делать, господин… — он вчитался в водительское удостоверение Тихона, — действительно, Куртеев.

Документы, мобильный телефон и бумажник конфликтолога лежали на столе продюсера. Бросив удостоверение на стол, Пятько занялся трубкой. Найдя файл видеозаписи, он развернул экран к себе, выключил звук, чтобы тот не мешал охранникам сохранять внимание, и включил воспроизведение.

— Ах, хороша стерва… — Поиграв клавишами, он уничтожил файл и бросил трубку на стол. — Нет, вы скажите, что мне теперь с вами делать?

— Ждете совета мужчины или консультанта по корпоративным отношениям?

— Ну, что мне может сказать так называемый мужчина, я могу предполагать… Тут нужен скорее совет профессионала. Совет конфликтолога.

— Тогда вот вам первый совет: загляните под свое кресло.

Пятько сполз со стола, подошел к креслу, не отрывая взгляда от Куртеева, и заглянул под сиденье.

— И что?

— Там ничего нет?

Пятько разогнулся и красным от усталости взглядом уставился на Тихона.

— Тогда посмотрите под стол.

Пятько подумал и нехотя, чуть согнувшись, заглянул под столешницу.

— И там ничего?

— Вы начинаете меня раздражать.

— Значит, я на верном пути. Если нет под столом и креслом, значит, оно там, куда я его положил: в правом кармане вашего пиджака.

Пятько сунул руку в карман и через мгновение, поиграв желваками, вынул.

— Убью же.

— И совершите глупость. Потому что у меня как у консультанта для вас еще много советов.

— Может, тряхнуть его хорошо? — предложил один из охранников.

Пожевав губами, Пятько сел напротив Куртеева.

— А что предложит мужчина?

— То же, что и тремя минутами ранее. Ответь, где Вика, и я уйду. Если, конечно, ты не прячешь ее здесь.

Пятько шумно выдохнул воздух через сжатые губы. Это должно было означать, по всей видимости, что он потерял все силы при разговоре с дураком. Поднявшись и найдя в ящике стола сигареты, он закурил и предложил Куртееву. Тот принял сигарету и любезно согласился прикурить от знакомой «Зиппо».

— Куртеев, вы, я вижу, хороший человек. В вас есть что-то от меня молодого. Очень молодого. Вы самонадеянны, глупы и справедливы. То есть в вас полный комплект перспективного покойника. Где-то в начале девяностых эти качества позволяли людям входить в состав правительства и открывать на Арбате кооперативные кафе. Но сейчас, в начале третьего тысячелетия, самонадеянные и справедливые дураки обречены на вымирание. Их выгнали из правительства, кафе сожгли, протестующих посадили. Как вы стали конфликтологом, расскажите?

— Я думал, вы хотели уйти домой.

— Благодаря вам мне через два часа все равно идти на работу. Расскажите, я хочу понять, во что верят люди, которые приходят в чужой офис, предъявляют запись на мобильном телефоне и начинают шантажировать? Вы специалист по корпоративным отношениям, так расскажите — быть может, я приму вас к себе!

Тихон шевельнулся, освобождаясь от цепких рук.

— Объясняю.

Пятько с показным вниманием раздавил в пепельнице окурок и кивнул.

— Олег Иосифович, идти к вам с записью вашего секса с сотрудницей было бы действительно глупостью. Тем более что запись я сделал случайно, уже почти входя к вам. Как конфликтолог могу сказать, что если вы подобным образом реагируете на каждое невыполненное задание, то очень скоро вам перестанут докладывать даже по телефону. Но это все ерунда… Ерунда по сравнению с тем, что я — только первая ласточка. Меня убеждали, просили не ходить к вам в одиночку. Этот страшный человек… его блестящая голова вселяет ужас в каждого, к кому он приходит…

— Какая голова? — живо поинтересовался продюсер. — Чья?

— Он страшный человек. Я не понимаю, как мне удалось убедить его. Но я сумел. Я сказал: «Хватит, хватит крови. Мы не можем убивать всех, с кем встречаемся». Поймите, Олег Иосифович, мой приход к вам — жест доброй воли, просьба понимания, адекватной реакции. За розыск этой девушки проплачено столько, что эта сумма может стать бюджетом Туркмении на восьмой год. Вы знаете Истасова?

— Вы уже спрашивали. Его нет в моей записной книжке.

— Его больше нет ни в чьей записной книжке. А этот Рома? Бедный мальчик… Не мне вам рассказывать, что зверей в кино играют почему-то именно те, чья голова лишена растительности. Я не знаю, отчего так случается. Возможно, потому, что их волосы растут внутрь и это озлобляет их. Сухоруков, Куценко, садист в «Бандитском Петербурге», не знаю его фамилии, Ленин, простите, — вот вам пример из жизни… Я просил: «Не трогайте мальчика». Они меня послушали?

— Вы меня пугаете?

— Предостерегаю. Вот вы говорите, что я, глупец, пришел к вам с мобильным телефоном. А вместе с тем старик со своими людьми только и занимается сейчас тем, что ждет. Через некоторое время он сюда явится, и я посоветовал бы вам быть посговорчивее. Вы не скажете мне, где Вика, но этот человек заставит вас быть откровенным. — Куртеев дослушал свою последнюю фразу, казалось, все еще звучащую в кабинете, и облизнул сухие губы. — Он будет обволакивать вас научными терминами, пытаться выглядеть образованным человеком, а когда ему это надоест, он вобьет вам гвоздь в ухо. Несчастный Рома… если это был, конечно, он. Просто старик зашел в головной офис «Макарены» и спросил у первого встречного: «Мил-человек, кто здесь Рома?», и мальчик имел глупость ответить: «Я». Кто-нибудь поручится за то, что Рома в «Макарене» один? Ты спрашиваешь, что со мной делать? Я отвечаю: убей. Без Вики я все равно не уйду, а вас прикончит лысый.

Пятько занервничал. Он ставил девяносто пять против пяти за то, что слова Куртеева — бред сивой кобылы, но именно эти пять процентов и тревожили. Лысый, Рома, Ленин…

— Послушайте, Куртеев… Я вам вот что скажу. В последний раз, когда я слышал фамилию Золкина, она упоминалась в сочетании с… — Пятько находился почти в истерике. Ему нужно было сказать хоть что-то этому человеку. Он устал от него, тот разлохматил все его нервы, и этому не было конца. Олег Иосифович не имел ни малейшего представления, где находится Вика Золкина. Но ему нужно было дать этому сумасшедшему хоть что-то, чтобы тот ослабил узел, сдавивший горло продюсера, и убрался вон. Вон, вон!.. — И он сказал первое, что пришло в голову: — В сочетании с домом на улице Грина.

Почему он назвал именно улицу Грина — Пятько не мог дать себе отчета. Скорее всего, он хотел, чтобы прямо сейчас Куртеев убрался куда-нибудь подальше.

— У дома, вероятно, имеется адрес?

— А вот этого я не знаю, — закурив вторую сигарету сразу после первой, Пятько глубоко затянулся. — Поймите, мальчик… Бизнес — жестокая штука… Они развеют мой пепел над Кузнецким мостом, если я вам расскажу все. Но я клянусь вам, что не знаю, где ваша девушка.

— Кто — «они»? И что за дом на улице Грина?

— На первый вопрос я бы вам не ответил, даже если бы вы резали меня на ремни. Ответ на второй вопрос: улица Грина. Так я услышал в телефонном разговоре. Номера дома, понятно, не знаю.

— В телефонном разговоре с кем вы это услышали?

— Смотри ответ на первый вопрос.

— В курсе, сколько прокурор просит за похищение человека?

— Я никого не похищал! Я старый человек, молодой человек! Я всего лишь исполняю то, что от меня требуют. Мир сильно изменился с тех пор, как вы впервые пописали в горшок! Я и ему скажу: «Гражданин прокурор, я старый человек, я винт системы. Мне сказали: вот тебе деньги, отдай их Лукашову. Я отдал».

— Получив за это некоторую сумму.

— Боже ж ты мой! А кто сейчас передает деньги бесплатно?! Кто, скажите, не зарабатывает?

— И не похищает финансистов?

— Вы совершенно напрасно упрекаете меня в похищении! — искренне закричал Пятько и зашелся в ужасе от того, что следом вылетело из его уст. Он никогда и ни с кем не говорил о Виктории Золкиной, но, назвав улицу, теперь, чтобы не выглядеть дебилом, нужно было наворачивать что-то еще. Куртеев вышел из угла, но остановился. А нужно было, чтобы он побежал на улицу Грина, туда, где заканчивается Москва и начинается Подмосковье. Он говорил и всеми силами старался не выдавать ужаса, какой испытывал. — Меня спросили: «Не мешает ли тебе кто в „Регионе“?» Я ответил: «Вика Золкина маленько мешает. Чуть-чуть». И вдруг я узнаю, что ее похитили! Как, по-вашему, я мог быть замешанным в похищении? Если вас спросит Лукашов: «Господин Куртеев, кто вам мешает работать?» — и вы ответите: «Мне начальник отдела кадров маленько мешает работать, личные дела сотрудников не дает в руки», а назавтра узнаете, что старуху пришили, как по-вашему, вы участвовали в ее убийстве?!

— Разбить бы тебе табло, скотина, — в сердцах выдохнул Тихон. — Впрочем, я еще успею это сделать.

Стряхнув с себя обмякшие руки охранников, он поднялся и одернул пиджак.

— Улица Грина, говоришь? И дома не помнишь, скотина?

— Не оскорбляйте меня, я этого не заслужил.

Толкнув одного из охранников в плечо, Куртеев дошел до двери и обернулся.

— Пятько, среди моих близких знакомых три еврея. И я не припомню, чтобы хоть в одном из них была хоть йота той пакостины, что переполняет вас.

— А я и не еврей, — продюсер находился в разлохмаченных чувствах и потому был откровенен, как никогда.

— Вы уверены?

Выскочив из кресла, Пятько в сердцах вжикнул «молнией» и, немного напугав охранников, предъявил доказательства.

— Да, действительно, — Куртеев сплюнул в урну у входа. — Так коротко раввины не режут.

Пнув дверь, он вышел в коридор.

Около четверти часа Олег Иосифович приходил в себя. Он пил виски, орал на всех входящих и бросал в стены стаканы. Когда не осталось ни одного, он принялся тянуть «Джи энд Би» прямо из горла. К двум часам ночи он успокоился. Потом, решив, что никого не сдал, а улица Грина хотя и коротка, но каждый из домов не проверишь, остыл окончательно. Он пришел к выводу, что сообщать о визите Куртеева стоящим над ним людям не стоит. Единственное, что он сделал, — это позвонил Лукашову. Не поздоровавшись, он спросил, кто такая Вика Золкина и какого хера его ею имеют. Разговор был короткий, президент «Региона» успокоил продюсера, сказав, что конфликтолога он берет на себя. К половине четвертого Пятько вернулся к своему обычному состоянию. Чувствуя выброс адреналина, он взялся за телефонную трубку, чтобы позвонить той, что была у него час назад. Этой ночью офис «Маунтайн» не спал. Шли съемки трех фильмов одновременно, сотрудники работали едва ли не вахтовым методом. В компании царил аврал. Пятько набрал первую цифру трехзначного внутреннего номера, как вдруг дверь распахнулась и вошел кто-то, кого Олег Иосифович не видел из-за руки, держащей трубку.

— Принес? — спросил он у оператора, десять минут назад обещавшего предоставить копию снятого эпизода для просмотра. Героиня второго плана Настя, дрянь, а не актриса, никак не могла правильно посмотреть на главного героя. Оператор принес шестнадцатый дубль.

— А что я, по-вашему, должен был п-принести?

Пятько недоуменно убрал от лица руку и рассмотрел вошедшего.

Все в нем было правильно, все дорого. И костюм за две тысячи долларов, и сияющие туфли, и рубашечка черного цвета… Можно было еще заметить, что эта рубашка эффектно оттеняла серебристую седину пожилого мужчины, но сказать так было невозможно, поскольку голова пожилого мужчины была самым решительным образом освобождена от растительности. Вошедший старик, сохранивший, впрочем, бравый вид уберсексуала, был лыс.

Пятько осторожно положил трубку на телефон. Лицо его покрылось молочной бледностью, и он ощутил, как сердце в груди стало работать с перебоями. Вспомнив о первой помощи организму в таких случаях, Олег Иосифович резко кашлянул. Ритм выровнялся.

— Давайте познакомимся, — предложил гость. — Меня зовут Игорем Оттовичем.

«Ага, — подумал Олег Иосифович, — а я Карл Зигмундович».

— Вас, скорее всего, удивил мой визит.

— Нет, почему же.

— Даже так? Я вижу умного человека. Как говорил Василий Ключевский, больше всего мы платимся за то, что не умеем быть вовремя умны. Ну, или что-то вроде этого.

«Вот оно, сука, началось…»

— Олег Иосифович, у меня к вам есть один вопрос…

— Улица Грина, дом не знаю.

— Вы меня, вероятно, приняли за кого-то другого, — выдержав паузу, проговорил Берг.

— Нет, почему же. Я вас сразу узнал!.. — Пятько ужаснулся, какого стремного петушка дал фальцетом.

— Это каким же образом?

В изумлении гостя продюсер профессионально распознал артистизм высшей категории. Он чувствовал, как по спине его, обгоняя друг друга, мчатся две холодные струйки.

— Олег Иосифович, сосредоточьтесь, пожалуйста. Я понимаю, сейчас ночь, вы утомлены, на взводе, работы — непочатый край. Я, бывает, сам так зашьюсь на работе, что убить готов.

Пятько сглотнул и кивнул.

— Я сейчас немного напряжен, — сказал Берг, — и тому есть свои причины. Как профессор своего дела, я не исключаю процент ошибки. Он ничтожен, однако, пока он существует, я вынужден быть странным. Вы уж помогите мне, пожалуйста.

Пятько опять кивнул.

— Понимаете, в этом городе есть человек. Девушка.

Пятько кивнул.

— Этот человек для меня дороже всех на свете.

— Улица Грина.

— Быть может, вы помолчите немного? Так мы сократим алгоритм нашего разговора.

Пятько кивнул два раза.

— И вот эта девушка пропадает.

— Улица Грина.

Берг нервно почесал висок и вперил в продюсера острый взгляд из-под узких линз.

— Послушайте, Пятько, сейчас ночь не только для вас. Мы все утомлены, на взводе. Работы — край непочатый. Вы же не хотите, чтобы я сорвался и ударил вас?

Пятько кивнул и потом помотал головой.

Профессор как следует пригляделся к собеседнику и только сейчас заметил, что тот подшофе.

— Вы вообще в состоянии сейчас разговаривать?

Продюсер привычно дернул головой.

— Я могу продолжать?

Пятько кивнул три раза.

— Олег Иосифович, я не исключаю, что сейчас выходит недоразумение, и мне не хотелось бы выглядеть по отношению к вам грубым понапрасну. Поэтому, ради бога, дослушайте меня.

«Вот ведь, сука, хищный какой, — подумал продюсер. — Такой без разговора нож в живот не всадит. Ему непременно кончить при этом нужно».

— Итак, девушка, которая является частью моей жизни — отрежь ее от меня, и я умру, — пропала.

При слове «отрежь» Олег Иосифович потянулся под стол за бутылкой.

— У меня есть все основания предполагать, что ее похитили. Я не буду вдаваться в подробности, просто скажу, что на листке бумаги, который она оставила, эта девушка записала несколько фамилий. Один из них — Истасов. Вы знаете такого?

Пятько чуть задержал стакан у губ, но потом молча помотал головой — он пил.

— Пусодин?

Продюсер подавился и закашлялся.

— Вы знаете Пусодина?

Выпучив голубые глаза, Пятько пролил изо рта виски, закивал и закашлял, как больной чумкой бульдог.

Не выдержав, Берг решительно вскочил со стула и стал заходить за спину Пятько с поднятой рукой. Мгновенно оценив ситуацию по шкале ЦРУ как «красную», продюсер вскочил и, опрокинув кресло, стал обегать стол, при этом непрерывно кашляя.

— Вы с ума сошли?! — взревел Берг.

— Не подходите!.. — дико заверещал Пятько. — Отстаньте от меня со своими штучками!.. Я говорю только то, что знаю, чего не знаю, не говорю!!

— Вы сами себя слышите? Я пришел, чтобы задать один-единственный вопрос, Олег Иосифович…

— Знаю я ваши вопросы! Сначала вопрос, а потом гвоздь в ухо! Отлезь, сука!.. Охрана!! Стреляйте в него!..

Берг никак не мог взять в толк, отчего его появление вызвало такое поведение продюсера. Казалось, что тот в одно мгновение сошел с ума или с цепи сорвался, что в принципе есть одно и то же.

— Вы знаете Вику Золкину? — поторопился с вопросом профессор, слушая стук каблуков в конце коридора. Кажется, идиот Пятько нажал что-то под столом, когда кашлял.

— Ну кто же не знает Вику Золкину! Ее тут уже все знают! Охрана!..

— Я убью тебя, мерзавец! — возопил Берг и принялся отыскивать взглядом самый тяжелый предмет в кабинете. Им оказалась совковая стальная стоячая вешалка, доставшаяся кинокомпании в наследство от бывшего отдела статистики. — Где она?! — Оторвав вешалку от пола, профессор социологии бросился к Пятько.

— Улица Грина, дурак! — заорал продюсер из-за двери смежной комнаты, в которую юркнул, когда старик переворачивал вешалку. — Улица Грина, я всем вам это говорю! Номера не знаю, подъезда не знаю, ничего не знаю! Отстаньте от меня, дайте мне успокоиться, суки, я не могу работать в такой обстановке!..

— Грина, — тихо пробормотал Берг, опуская орудие. — Г-грина… А кому вы еще говорили об этом, Олег Иосифович?

— Не смешите меня!

— Такой молодой, лет тридцать на вид, в черном костюме с искоркой?

— Ага, с искоркой!..

Поставив вешалку в угол, Берг похлопал по плечу первого из вбежавших в офис охранников:

— Не мешайте ему. Сейчас подкрасится и выйдет.

— Олег Иосифович! — крикнул в пустоту кабинета второй.

— Я здесь! — подал голос продюсер. — Он ушел?

Глава 13

Роман Пусодин стал менеджером отдела маркетинга совершенно случайно. Так другие становятся хреновыми писателями. Он написал рукопись (резюме), растиражировал и направил в восемь издательств («эйчаров» компаний). В одном издательстве (HR) взяли. В том издательстве (компании) после избрания новой концепции (локаута) был кризис жанра (кадровый голод). Нужно было привлечь на работу хоть кого-то, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. И Рому взяли.

Причиной такого страстного желания устроиться на работу стали домашние скандалы. Отец в жизнь сына Ромы не вмешивался, он был занят другой семьей. Но мать два года назад взялась за дитя со всем пристрастием.

— Роман, — говорила она ему, стреляющему монстров на мониторе компа, — тебе уже двадцать второй год, твои сверстники добывают стартовый капитал для открытия своего дела, а тебя зовут Геймером Аккаунтом, и ни одного своего друга ты не видел живым. Ты пойми, мы живем в тяжелое время. Отец выбивается из сил, я работаю заправщицей на станции. Ты живешь с нами и должен оказывать семейному бюджету посильную помощь.

Всех матерей своих будущих детей отец Ромы находил на заправочных станциях. В восемьдесят четвертом году, будучи дальнобойщиком, он познакомился с заправщицей Мариной. Так родился сын Рома. В восьмидесятом он был знаком с заправщицей Галиной, а в две тысячи втором он, уже работая водителем директора одного из институтов, сошелся с заправщицей Мартой. Это только те схождения, которые были известны Роминой маме. Каждый въезд «МАЗа» Роминого папы на заправку предполагал в дальнейшем его длительное, иногда по нескольку месяцев, отсутствие, но виновным в этом почему-то всегда оказывался Рома. В часы похудания семейного бюджета он не оказывал посильной помощи. Решив положить этому конец, он прибыл на биржу труда, взял около десятка бланков анкет и дома заполнил.

В графе «Работа, которую вы хотели бы получить» он написал: «Получить интересную работу, возможность профессионального роста в крупной компании. Возможно агентство недвижимостью».

Графа «Образование» была заполнена следующим образом: «Поступал в МГУ и еще какой-то институт имени Тимирязева (не помню точно название). В последнем сумел проучиться два года. Ушел из политических соображений».

С графой «Опыт работы» можно было не сомневаться. К тому времени, как Пусодин вошел на биржу труда, за его спиной уже числилось несколько крупных побед. И он изложил все: «Работал по нужде отдела продаж фирмы „Смайл“, в цехе розлива компании „Кока-кола“ осуществлял отлив безалкогольных напитков в стеклянную тару».

«Увлечения»: «ПК, получаю удовольствие от руководства людьми, читаю книги, легко обучаем, умею овладеть собой».

«Знание иностранных языков» — спрашивала анкета, и Пусодин ответил как есть: «Английский — понимаю и пишу с трудом, немецкий — считаю до десяти».

Следующий вопрос вызвал наибольшее затруднение. Дело в том, что Пусодин понятия не имел, сколько получают менеджеры «агентств недвижимостью» и другие клерки. А поэтому он, обозначив для себя минимум в 1000 условных единиц, потолок решил не обозначать. На всякий случай сделал пометку: «Поскольку имею желание карьерно двигаться, указанную сумму нельзя рассматривать как предел. Хочу, чтобы эту 1000 мой будущий директор имел в виду как линию старта».

В конце анкеты Пусодин занялся не предусмотренной списком вопросов отсебятиной. «Буду благодарен за приглашение в офис с трудовой книжкой для разговора мне на „мыло“.»

Удивительное дело, откликнулись сразу из трех мест. Перспективные для карьерного роста должности «кормильца хищников в Московском зоопарке» и «рассылка открыток в крепко стоящей на ногах компании» Пусодин отверг, а вот над третьим предложением задумался. Его звали менеджером отдела как раз продаж в только что основанную компанию «Макарена». Пусодин вспомнил супермаркеты «Улица», которые стали расцветать по всей Москве, как подснежники, и направился в отдел кадров, держа в папке сияющую безупречной чистотой трудовую книжку и паспорт. Так он стал менеджером, работа нравилась, он скоро втянулся и даже стал выделяться из общей массы трудоголиков. Но чтобы работа не замылила чувства, он нет-нет да и возвращался в тот мир, когда можно было нагадить под нераспознаваемым ником и остаться без возмездия. Любимым его занятием были три мероприятия. Спрятавшись в отделе верхней женской одежды на третьем этаже, он сидел и следил за ногами рассматривающей пальто покупательницы. Когда пальтишко шевелилось, он шептал: «Купи меня…» Женщина быстро уходила, Рома довольный спускался вниз, в офис. На первом этаже, где глаз радовало разнообразие продуктов, Пусодин снимал со стеллажа «Бой» раскокошенный пакет с томатным соком и кропал дорожку до женского туалета. Администратор, крупная женщина тридцати лет с повадками маркиза де Сада, дорожку тотчас замечала и тут же, не подозревая, кто является истинной причиной ее возникновения, сгоняла для расправы всех работниц в подсобку. Но самой любимой забавой менеджера Пусодина были игры с молодыми парами. Беременные женщины и потускневшие от недостатка женской ласки мужчины вяло бродили по супермаркету, и, когда втискивались в кассовые зоны, выяснялись пренеприятнейшие вещи. Вместе с продуктами на транспортной ленте появлялись упаковки презервативов, при этом женщины на последнем месяце тяжести помнили наверняка, что презервативы в каталку положить они не могли, а мужьям их, ввиду отсутствия необходимости применения данных изделий, как бы не должно такое даже приходить в голову. Полгода беременности жены — достаточный срок для мужика, чтобы отучиться покупать противозачаточные средства. После отказа клиентов оплачивать изделия № 2 в кассе Рома выходил якобы покурить на улицу вслед за молодыми и с наслаждением слушал то, о чем они говорили.

Полгода назад в супермаркет явился какой-то мужик, кривой, как турецкая сабля, купил две бутылки «J&B» и принялся раздавать визитки направо и налево. Всех кассирш он обещал взять на роли второго плана, всех консультантов, присутствующих в зале, — дублерами Евгения Миронова. Выяснилось, что пьяный в стельку лузер — продюсер по фамилии Пятько. На визитке так и значилось — «Пятько», но продюсер уверял, что правильно — Пятько-Загорский. Рома помог ему сесть в машину, потом они несколько раз встречались: менеджер занимался не прописанными в должностной инструкции делами — возил спиртное на дачу Пятько-Загорского. И вряд ли бы в их отношениях возникло что-то новое, если бы ранним сентябрьским утром в головном офисе «Макарены» не появился молодой человек в слегка помятом черном костюме и с таким же, после разгульной ночи, лицом. Молодой человек искал менеджера Пусодина, и Рома, которого кликнули, вышел в общий холл.

Молодой человек сидел в кресле и листал приготовленный для посетителей свежий «Вог». Он был похож скорее на курьера, направленного на оптовую закупку продуктов для корпоративной вечеринки, чем на будущего партнера президента «Макарены». Так думал Пусодин, следуя по направлению к креслу через весь холл. Однако начало разговора убедило его в том, что в межкорпоративных отношениях он понимает еще мало.

— Ну, пойдем, что ли?

Догадавшись, что гость из того круга, в котором такое обращение с менеджерами в порядке вещей, Рома пошел. А быть может, он экспедитор, подумал Пусодин, понимая, что идут они на улицу. Привез партию товара для изучения спроса. Экспедиторам, тем безразлично, кто перед ними. Его дело: принял — увез, сдал — вернулся. И гори все синим пламенем. Однако вместо того, чтобы следовать к стоящей задницей к входу «Газели», экспедитор завел его за угол и врезал под дых.

Закаленное в виртуальных рукопашных схватках тело Романа Пусодина мешком свалилось на покрытый крапинками выплюнутых жвачек асфальт. Вставать ему не хотелось, однако сильная рука оторвала его от асфальта, и глаза менеджера оказались на уровне глаз экзекутора. Рома стал прокручивать в памяти последние шутки с молодыми парами, соображая, в какой момент мог быть застигнут с поличным.

Поскольку его не спрашивали, а только били — следующий удар был в пропитанную вчерашним пивом печень, Пусодин понял, что бьют за дело. Вряд ли кому захочется ради того, чтобы сорвать на ком-то гнев, дожидаться в холле за «Вог».

— Я не пойму…

— Сейчас поймешь, — пообещал мятый и врезал в левый бок. Для разнообразия, видимо.

Перед глазами менеджера по продажам поплыли фиолетовые круги. Пиво запросилось наружу, причем и верхом, и низом одновременно.

Спасти его было некому. Измученная ночным дежурством охрана еще не сменилась, не проснувшаяся толком новая смена еще не прибыла. А чужие работники за менеджеров не вступаются: водила «Газели», на борту которой распластался орлан с кличкой «Винстон», сидел и в зеркало заднего вида любовался происходящим.

— Я спрошу только один раз, придурок, — предупредил Куртеев. — Где Вика Золкина?

— Кто?!

Удар с жестким выдохом был предтечей длинного судорожного вдоха.

— Буду бить, пока не вспомнишь.

Пусодин чувствовал непреодолимое желание вспомнить, но желание никоим образом не совпадало с возможностями. И вдруг его осенило. Вчера он и менеджер Егор гуляли с двумя проститутками. Забравшись в Сеть, они нашли сайт с гулящими. Сайт они выбрали, потому что он был оформлен одухотворенно. На главной странице была изображена парящая в морской пучине сексапильная девка с рыбьим хвостом, и текст под нею гласил: «Минет придумали русалки». Это подкупило. И цены, в общем-то, не кусались. Пусодин по телефону выбрал «девушку с фигурой топ-модели, претворяющую в жизнь твои самые тайные фантазии», а Егор соблазнился «восточной красавицей, искусно владеющей техникой Камасутры». Заказанные русалки на поверку оказались двумя шмарами, у одной из которых был выбит правый клык, а вторая имела на широкой скуле плохо маскированный тональным кремом фингал. Плюс ко всему от них плохо пахло, и по всему выходило, что минувшей ночью, перебрав в гостях, эти русалки совершили прогулку на рыболовецком траулере. Когда они прибыли из душа, вышло еще более скверно — волна смыла грим и у той, что не хватало обозначаемого стоматологами как П4 зуба, проявился фингал под обоими глазами, а вторая оказалась буряткой. В процессе сближения с последней менеджером Егором был установлен и вовсе из ряда вон выходящий факт. На заднице выдающей себя за «индийку» бурятки горели темно-синие, кривые, выполненные рукой нетвердой и, судя по почерку, — мужской тату: на левой ягодице — VISA, на правой — РУССКИЙ СТАНДАРТ. На вопрос, действительно ли она может таким образом снимать с кредиток клиентов безналичные, русалка из Байкала ответила: «Это в прошлый раз плохие скоты сделали». Через десять минут она выпила предложенный в качестве снимающего стеснительность стакан пива и под возглас подруги: «Зря вы ей налили» — рухнула на пол. Через пару минут выяснилось, что теперь ей можно было совершенно беспрепятственно делать не только тату, но и операцию на глазном хрусталике. В общем, ни о какой Камасутре и речи быть не могло, и менеджеры «Макарены» имели то, что имели. Поначалу они, конечно, заартачились, стали звонить в головной офис и даже предъявили рекламацию прибывшему сотруднику компании: замените, мол, товар на тот, что указан на сайте. Но приехавший комиссар случай страховым не нашел и, жуя жвачку и поправляя пятерней ширинку, хрипло и развязно сказал: «А кого ты хотел е… за триста долларов в ночь? Пэрис Хилтон?» На вопрос, как теперь общаться с искусно владеющей техникой Камасутры буряткой, в принципе-то уже и ненастоящей проституткой, комиссар заметил: «Где она ненастоящая? Храпит — значит, настоящая». И вот сейчас Пусодин реконструировал минувшую ночь как единственный шанс вспомнить, звали ли Викой ту, что не знала Камасутру и была без зуба. Но в голове вертелось какое-то странное имя, не то Руслана, не то Аделаида.

Куртеев, немного устав, поволок менеджера к «Фольксвагену». Рома хотел запомнить номер, но из-за фиолетового круга выглядывали только две последние цифры и номер региона: «УИ 177». Рома был уверен, что И — это Й. Оказавшись на сиденье и вдохнув аромат «елочки», он почувствовал себя совсем плохо.

— Я не знаю… никакой… Вики… — проговорил по частям он, хватая воздух ртом, как рыба.

— А ты вспомни, — последовал совет.

Поскольку ни одной Вики Пусодин не знал лично или делал вид, что не знал, он начал то ли делать вид, то ли на самом деле размышлять над тем, что покушение, быть может, связано вовсе не с мифической Викой, а с его делишками в офисе, связанными с тем, или той, что обозначался как «Вик».

Пусодин набрался мужества и заговорил:

— Если ты из-за Вика, то я не при делах. Это начальник отдела…

Куртеев напрягся:

— Говори, дорогой.

Собравшись с мыслями и силами, Пусодин рассказал. В компании «Макарена», оказывается, нездоровая атмосфера. Политика руководства ориентирована на продвижение сотрудников исходя из реальных продаж, при этом совершенно не берется во внимание, какими способами достигаются максимальные продажи. Начальник отдела сказал: «Надо приопустить Вика. Сделай, и к Новому году будешь замом». И Рома приопустил. Зная, что вице-президент «Макарены» прикалывается по нету и ведет в сети ЖЖ с приглашением к общению «друзей», Пусодин под ником «Вик С Улицы» вошел в его ЖЖ и рассказал новому другу смешную историю. Достоверность указанных в ней фактов передал Пусодину начальник отдела продаж, заказчик, одноклассник вице-президента. История сводилась к тому, что в детстве вице-президент играл на скрипке, писал сидя и за эти, лишенные мужественности привычки его неоднократно раздевали во дворе сверстники и привязывали в обнаженном виде к дереву под окном девочки, с которой он дружил. В конце письма Вик С Улицы просил рассказать и ему какую-нибудь интересную историю.

Ведущий ЖЖ под ником «Принц Альберт» вице-президент с интересной историей не задержался. Ничего не подозревающего Вика — Витю Пинякина, как сказал Пусодин Куртееву, — поймали на улице неизвестные и долго истязали. Отбили печень, селезенку и защемили седалищный нерв. Поскольку по состоянию здоровья Пинякин был уже не в состоянии исполнять возложенные на него обязанности менеджера, он уволился и теперь пытается в суде доказать свое право на получение у «Макарены» пособия по инвалидности. И поскольку у Пусодина сейчас ноют как раз печень и селезенка, он предполагает, что визит к нему незнакомого человека в черном, в искорку, костюме связан как раз с событиями в Сети. Но Пусодин в этом не виноват, он исполнял приказ.

— Ты прикидываешься или у тебя на самом деле не все дома? — изумленно прошептал Куртеев.

— Обрати внимание, человек, — просипел Пусодин, — что я тебе не только правду рассказываю, но и предлагаю предприятие, в которое согласен войти в долю из пятидесяти процентов. Я кое-что знаю о «Макарене».

Куртеев понял, что бешенство все-таки перевесит в нем рассудительность.

— Я тебе сейчас череп откручу, лузер…

— Я туда-сюда с бухгалтершей из «Макарены», — приняв бледность неизвестного за восторг от удачи, стремительно заговорил Рома. — Девка так себе, кожа шагреневая, ноги волосатые, уши торчком, но потрахаться — золотые руки. Она мне рассказала, как президентура скачивает бабло «Макарены» во французский «Социете Генерале» через офшоры… Напарник, она знает коды доступа, номера счетов, но это такая тупая сука, что каждый раз, когда мы встречаемся у нее на квартире во время командировок мужа, говорит: «Рома, давай поженимся. Мы уедем по липовым паспортам на Гавайские острова и снимем все деньги Истасова». Только поженимся — и никак иначе. Ты представляешь, сколько там бабла, напарник? Это же миллионы, сотни миллионов!.. Значит, договорились? — ты меня не добиваешь, мы начинаем дружить, а потом я женюсь на бухгалтерше и получаю все, что «Макарена» высосала у жителей и гостей столицы за два года. Я вижу, ты тот человек, с которым можно работать.

— Как, ты сказал, та фамилия?.. — затаил дыхание Куртеев.

— Чья, бухгалтерши?

— Президента, дефективный.

— Истасов. Так же, как и у бухгалтерши.

— У бухгалтерши тоже фамилия — Истасов?

— Нет, Истасова, она же баба, а бабы склоняются.

— Склоняются к чему?

— А ко всему. А эта так во всех падежах. Но из всех падежей, сука, больше всего предпочитает почему-то дательный. За что и ценится. Истасова, жена Истасова Бориса Борисовича Истасова. Черт, я запутался… у меня живот болит.

— Мы об Истасове говорим, — напомнил Куртеев.

— Да-да… Капиталистический хищник нового поколения. Проживает на Рублево-Успенском шоссе, имеет огнедышащую любовницу и глупую жену, верящую в то, что на работе можно задержаться на четыре часа потому, что затянулось совещание в Брюсселе.

— Ты совершенно уверен в том, что его зовут Борисом Борисовичем? Уверен, что, к примеру, не Тимофеем Ростиславовичем?

— Напарник, ты запределен в требованиях, — обиделся, прижимая руку к гудящей печени, Пусодин. — Как бы ни был ты целеустремлен, нельзя требовать от людей невозможного, понимаешь? Ну, признаюсь я в том, что и Вику знаю, и Бориса Борисовича Тимофеем Ростиславовичем зовут. А что дальше?

— Истасов, значит, — пробормотал Куртеев, и на лице его впервые за сутки появилась улыбка. Хотя и не искренняя.

Выворачивая карманы менеджера, Тихон быстро просматривал их содержимое. После этого помещал обратно. Упаковка презервативов, ключи, явно не от квартиры… зажигалка, расческа. Была и записная книжка. Пролистав ее, Куртеев не нашел никаких сведений о Вике. Номера и адреса, которые значились в книжке без имени, к ней не относились.

— Впервые вижу менеджера с записной книжкой, — выдавил Куртеев. — Откуда у менеджера записная книжка?

— Телефон украсть могут, ну а книжка кому нужна? А там — все контакты…

Тихон покусал губу.

— Ты знаешь что-нибудь об улице Грина?

— Вот, епт…

— Улица есть такая в Москве! Хорош дураком прикидываться!..

— Я не знал, что есть такая улица. А что там?

— Истасов, значит…

Глава 14

Президент компании «Макарена» Борис Борисович Истасов человеком был неглупым, и об этом можно было бы не упоминать вовсе, поскольку глупые люди сетью рентабельных магазинов всю столицу не накрывают. Однако всякий раз, когда приходится представлять человека особенного, уникального, к бочке положительных рекомендаций всегда приходится добавлять ложку собственных неприятных воспоминаний. Раз столкнувшись с таким человеком, потом будешь помнить эту встречу долго, так долго, как долго помнят встречу с пожарными хозяева квартиры, расположенной на десятом этаже. Загорелся утюг на доске, а эти типы залили водой и завалили пеной весь стояк до первого этажа. Уникальные, особенные люди — неисчерпаемый колодец вдохновения для людей внимательных и уникальным даром не наделенных. Это они в первую очередь замечают, что в любом человеке живут и находятся в постоянной склоке герои положительные и отрицательные. И от того, кто берет верх в той или иной ситуации, и от того, кто тому становится свидетелем, зависит характеристика, выдаваемая уникальному герою. Никто не мог сказать, что Истасов был ублюдком, потому что никто не сходился с ним близко настолько, чтобы это почувствовать. Однако ничего хорошего по той же причине о Борисе Борисовиче тоже нельзя было утверждать. Ясно было одно: президент компании «Макарена» своим сотрудникам не нравился — так сказать будет вернее всего. У всех больших людей есть выпирающие из их выдающегося существа недостатки. Отар Кушинашвили не любит, когда неправильно судят футбольный матч, Гейтс жаден до того, что готов задушить учителя российской средней школы, Маша Малиновская пишет книги — в общем, у каждого есть что-то, за что ему ужасно неудобно, но в силу врожденных особенностей человек вынужден не стыдиться этого, а выдавать за особенность. Была такая и у Истасова. При всей своей экономической дальнозоркости, глубине блатняковых связей и организаторском таланте, жил и шевелился в нем некий нервный отросточек, заставляющий думать о Борисе Борисовиче всегда плохо и никогда — хорошо. Этот рудиментарный хвостик появился на свет в далеких девяностых, когда Истасов трудился в компании по производству упаковочного материала для жидких продуктов. Воспитанный на законах паучиной внутрипартийной борьбы за лидерство, он пронес это воспитание в будущее и не забыл о нем даже тогда, когда стал крупным бизнесменом. Имя отростка, руководящего всеми действиями президента «Макарены», — скрытая агрессия. Борис Борисович Истасов являлся пассивным агрессором.

Истасов, как пассивный агрессор, никогда не был по отношению к персоналу неприятелем. От его очаровательной улыбки можно было ослепнуть, он умел улыбаться так, что каждому из толпы во время утреннего совещания казалось: весь этот свет обращен только в его сторону. А потому, когда освещенного этим волшебным сиянием сотрудника «Макарены» вдруг увольняли через полчаса, он ничего не понимал и потому особенно не спорил.

Борис Борисович никогда никому не давал сложных заданий. Со стороны могло показаться, что в «Макарене» проблем вообще не существует. Отдавая распоряжение, Истасов заранее и прилюдно предупреждал озадаченного, что более легкой и смешной задачи он не ставил еще ни перед кем. Таким образом, выходило, что сотрудник должен либо решить эту задачу и не требовать вознаграждения, поскольку за смешные задания орденов не дают, либо публично оскверниться и в добровольном порядке встать к позорному столбу за невыполнение смешного задания. И с этого момента становилось очевидно, что серьезного поручения — то есть шанса двинуться наверх — сотрудник более не имел.

Несмотря на ослепительные нероновские улыбки во время совещаний, Истасов заходил через парадное в офис в таком виде, что на него было страшно смотреть. Обычно такое состояние имеют люди, на глазах которых из окна выпал человек или волки разодрали лошадь. Понимая, что в такой период босса лучше не беспокоить, к нему в кабинет не заходили даже заместители. Все ждали момента просветления, а он все не наступал. А потом было совещание с искусственным освещением, и ливер каждого из присутствующих трясся, предчувствуя неожиданное. И Борис Борисович не давал возможности в себе разочароваться. Любимым его занятием был трюк с «двойным заданием». Когда ему не нравился сотрудник, он давал ему поручение, а как только за ним закрывалась дверь, тотчас вызывал к себе его шефа и обращал его внимание на то, что сотрудник — любитель нездоровых инициатив. Выполняя задание «самого», сотрудник обходил информацией уже внимательно следящего за ним шефа, и эта невнимательность сотруднику дорого стоила. Ликвидация ненужных людей чужими руками вместо личного плетения интриги — показатель высшего мастерства руководителя компании. И Истасов владел этим даром в совершенстве.

С равным успехом тактикой пассивного агрессора Борис Борисович пользовался и среди равных себе. Если он был затянут в партнерские отношения, то всегда молчал, виновато улыбался и качал головой, роняя при этом не более двух-трех слов. Впоследствии партнеры могли пожаловаться друг другу на то, что Истасов отхватил у них часть добычи, но доказать, что сделано это было умышленно, не могли. Поймать его на слове было невозможно. И когда жалобы друг другу заканчивались, партнеры по бизнесу смотрели друг на друга, как в зеркало, и видели в зеркале идиотов — они жаловались на Истасова за то, что он всегда молчит. Когда же ситуация осложнялась из-за неотвратимого наезда, Борис Борисович пользовался классической схемой поведения пассивного агрессора. Один вопрос: «А что подумают о таком вашем решении ваши боссы, если вникнут в детали вашей политики?» Этот вопрос в корпоративной организации выбивает почву из-под ног у всех категорий служащих — от президента до менеджера. Едва он прозвучал, как все вокруг начинают удаляться от сотрудника, аки от чумного, поскольку уже всем ясно, что о нем подумают. Уже ведь думают, не так ли?

Еще одной особенностью президента «Макарены» было то, что он не любил случайных знакомств. За каждой незапланированной встречей он видел мохнатую шкуру глобальной неприятности. Каждый раз, когда ему приходилось сходиться с кем-то в самолете или на выставке, ему казалось, что это подстава. Из-за этой параноидальной подозрительности он встречался с любовницей не на Кутузовской Ривьере, не на Рублевке, то есть не в тех местах, где состоятельные мужчинки покупают жилища митресскам, а в двухкомнатной на улице Академика Варги, на этом кольце, по которому можно ездить бесконечно долго, если не держаться правого ряда. Любовница Истасова, имени которой никто не знал, но о существовании которой все, кроме жены Бориса Борисовича — в чем был он уверен, — знали, предложение «дружить» при первой встрече встретила спокойно. Она мечтала разыскать в Белокаменной хотя бы олигарха-пони, а нарвалась на Единорога. На женатого Единорога, который куда хуже свободного от брачных уз олигарха-пони. Первые дни близости они проводили в суматохе. Секс в машине, другой машине, третьей машине — у Истасова было много машин, секс на природе, на теплоходе, — Борис Борисович брал ее любовь жадно, словно чувствуя, что может не успеть вычерпать ее до дна. Девица между тем особого рвения в любви не демонстрировала. И Истасов относил это на счет понимания особой роли любовницы — он волен ее взять в любой момент, за то и платит. Красотка терпела любовь мужественно, в ожидании счастливого момента вручения подарков. Но когда он привез ее в Юго-Западный округ, провез по кольцу и ввел в типовую девятиэтажку, с ней едва не приключилась истерика от хохота. Квартира была обставлена в лучших традициях конспиративной квартиры русского резидента в Испании — кровать, радиоприемник, два стула и шкаф для одежды. Уезжая, Истасов вручил ей ключи от машины, заметив игриво, не обратила ли она внимания, что за колеса стоят перед подъездом? Когда он исчез, девочка спустилась, чтобы выяснить, компенсирует ли автомобиль существо подаренного жилья. Стоя в дверях и отчаянно нажимая кнопку на пульте сигнализации, она, смеясь, смотрела на мигающую ей габаритами «Тойоту Корола». Она никак не могла поверить в то, что на писк пульта отзывается именно она, стерва, «Тойота», а не присевший рядом с ней в вульгарной позе «Инфинити».

Впрочем, теперь ей было плевать и на «Тойоту», и на хибару. Сейчас, когда стало ясно, что наживка заглочена, однако рыба оказалась скупа, она уже имела план. И этот план обещал куда более заманчивые реалии.

Скажи кто, что Истасов, человек строгой дисциплины и четких жизненных установок, погорит именно на этом, никто бы не поверил. Из-за того что он приезжал к любимой по четным дням, а по нечетным общался с женой, главным бухгалтером своей компании, он приучил к тому же и жену, и любимую. Зная наверняка, что Борис Борисович своим принципам никогда не изменит: такой уж он порядочный — в смысле любящий порядок — человек, любимая по нечетным дням в подаренной квартире не жила, проводя время там, где считала нужным, а жена по четным принимала менеджера отдела продаж Пусодина. Рома танцевал на лезвии бритвы, но, угодив однажды в лоно жены президента, застрял там окончательно. Выбраться из этого лона не представлялось возможным. В припадках ревности мадам Истасова обещала информировать мужа об изнасиловании, потом клялась в любви и просила стать отцом ее будущего ребенка. От этих обещаний и просьб у Пусодина шевелились волосы на голове, он обещал настроиться на этот серьезный шаг, но никак не мог. Уже поняв, что отделаться от жены президента можно, только улетев на Луну, Рома сверялся с наручными часами, убеждался в том, что последняя цифра числа делится на два, и ехал на Кутузовский проспект. Без аппетита поедал крабов и бараньи ребрышки и забирался в постель президента. «Корпоративная жизнь полна противоречий, — думал он, глядя перед собой и чувствуя на адамовом яблоке жаркое дыхание любовницы, — не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Вот я, простой менеджер, днем меня Истасов унижает, штрафует, а вечером я унижаю его жену и беру с нее за это деньги, которые зарабатывает Истасов, штрафуя меня».

— Этот дурак сказал, что задержится на совещании, — говорила ему мадам Истасова, прижимая ушко к его не покрытой растительностью груди. — Как будто я не знаю, что он трахается на Академике Варги.

— На ком он трахается?

— На Академике Варги.

— Не знал, что он возбуждается при виде образованных мужчин.

— Он возбуждается при виде глупых ссыкух. Главное, чтобы волосы были гладкими, белыми и рост не ниже ста семидесяти.

— А при чем здесь академик?

— Забудь об этом. — Она наклонилась к нему и поцеловала влажными губами. — На сколько монстр оштрафовал сегодня моего мальчика?

— На пятьсот долларов, — сказал Пусодин, понимая, что когда-то все это придется возвращать одной суммой.

— Ах он животное! — И мадам Истасова, отвернувшись к тумбочке и демонстрируя Роме не очень сексуальную спину с торчащими, покрытыми пупырышками-родинками лопатками, копалась в темноте в поисках компенсации.

Тем Рома и жил. Но месяц назад ему было предложено украсть у Истасова миллионы и уехать на острова. Рома не знал, что имеет в виду под «островами» жена Бориса Борисовича, но в данном контексте «острова» для него представлялись «участками суши, со всех сторон окруженными водой». В понимании Пусодина это было как раз то место, бежать с которого, если вдруг на островах появится обокраденный Истасов, решительно невозможно. Разве что только вплавь. Сама идея ему нравилась. Последствия — нет.

Появление в его жизни странного типа со стальным взглядом и в мятом костюме насторожило. А последние слова незнакомца: «Истасов, значит…» — заставили его и вовсе призадуматься. Первой его мыслью было рвануть куда глаза глядят. Уже догадавшись, что дело не в проститутке, а в той, к кому Борис Борисович заглядывает по четным дням месяца, Пусодин пришел к печальному заключению, что теперь побег невозможен. Во-первых, тип внимательно изучил все записи в Ромином паспорте, а после и вовсе сунул паспорт в карман. Во-вторых, он сообщил страшную новость: если Рома хочет жить, он будет ему помогать. А если Рома дернется в сторону или совершит иную глупость, тип сдаст Рому Истасову. Но больше всего Пусодину не понравились стихи, прозвучавшие за минуту до того, как они вышли из «Фольксвагена» и направились к запасному входу в «Макарену».

— Теперь слушай меня особенно внимательно, фрик, — приказал тип. — Если ты вдруг задумаешь поставить меня в офисе в неудобное положение, то уже через час твоя жизнь превратится в ад. Выглядеть это будет реально следующим образом:

Менеджер-мальчик по имени Рома

После работы ужинал дома.

Взрыв вдруг раздался на улице Жданова:

Яйца — в Давыдково, жопка — в Чертаново.

Я достаточно ясно объясняю?

Поскольку в паспорте Пусодина на пятой странице было записано: «ул. Жданова, дом № 293, корп. 3, кв. 455», он понял все совершенно правильно. И повел типа к запасному входу, дабы на главном их не тормознули и не доложили куда следует, то есть начальнику СБ. «И дернул меня черт отказаться от зоопарка, — думал менеджер отдела продаж, поднимаясь по лестнице офиса впереди типа, — сейчас бы кидал говядину росомахам и детенышами приторговывал».

У входа в приемную тип приказал исчезнуть, напомнив о паспорте. Пусодин ушел в общий кабинет и стал пить кофе.

Раздумывая, с чего начать разговор, Куртеев взялся за ручку двери и вошел в приемную. За столом секретарши сидела статная брюнетка и красила ресницы, открыв рот так, будто в нем находился банан. Заговорила она лишь после того, как Тихон направился к дубовой двери с табличкой: «Истасов Борис Борисович».

— Он занят, — сказала девица, не закрывая при этом рта.

Можно было войти без приглашения и одним вопросом заставить Истасова выставить секретаршу вон. Но Куртееву не хотелось начинать нелегкий разговор, уже находясь в уязвимой позиции нервного человека.

— Скажите ему, что я по поводу одной девушки, которую мы оба знаем.

Эта фраза секретаршу заинтриговала так, как если бы Куртеев сообщил о провалившемся в квартире Истасова потолке.

Не отводя взгляда от лица странного гостя — ужасного взгляда одного накрашенного и одного ненакрашенного глаза, — она выскользнула из-за стола и скрылась в кабинете президента.

Через минуту вышла. Минута была долгой. Наверное, босс пытался выяснить у помощницы: какой девушки, как фамилия знающего ее совместно с ним гостя, где девушка живет и как выглядит. Поскольку ни одного ответа не было, а тема выглядела скользкой — на это и рассчитывал Тихон, помня историю с четными и нечетными днями, — он был приглашен к хозяину кабинета, несмотря на его занятость.

— Кто вы? — спросил Истасов.

— Это неважно. Важно, что я уже пришел. Вот, посмотрите, — и Куртеев вынул уже порядком потрепанный и перебывавший в руках многих листок. — Здесь три фамилии. Их написала за минуту до похищения одна девушка. Я хочу выяснить, где она сейчас. Это все, что мне нужно. Если я не выясню у вас, я выясню у кого-то из оставшихся двоих. Но лучше бы мне закончить свои поиски в этом кабинете.

— Так и будет, если вы не объясните, в чем дело.

Тихон не помнил, чтобы когда-то уставал так сильно. Бывало, он не спал сутками, но ни разу при этом над ним не витало ощущение того, что он не успевает. Единственная возможность отыскать Вику — листок с ее почерком — не давала шанса ее отыскать. Это противоречие давило на него и заставляло оставлять силы там, где нужно было их набирать.

Психопата Пятько было легче убить, чем заставлять называть фамилии. Вероятно, его можно было заставить говорить, но Куртеев не был ни детективом, ни сыщиком, ни садистом. Более того, Тихону показалось, что продюсер действительно не знал Вику. Только потому Куртеев и ушел. Еще там, в кинокомпании, он решил не доводить обстановку до абсурда. До той стадии, когда продюсер окажется загнанным в угол и ему нечего будет терять. Человек без шанса всегда опасен. Точно так же нельзя увольнять сотрудника, не оставив ему хоть что-то, если речь идет, разумеется, об интриге, а не законном увольнении. Человек должен чувствовать, что ему оставлено нечто, значит, ему дают понять, что он хоть в чем-то, но победил. Если же сотрудник уничтожен без остатка и знает, что несправедливо, он способен на все. А это в планы топ-менеджмента как раз не входит. То же самое с Пятько. Устав и испытывая чувство безнадежности, он мог оборвать поиски Тихона у себя в кабинете, как это теперь, еще не устав, обещает Истасов.

Окинув взглядом стены кабинета, Куртеев стал разглядывать рекламные постеры «Макарены». Медленно и напряженно, словно готовясь к прыжку, Истасов затягивался сигареткой и следил за каждым движением гостя. Больше всего, по мнению Бориса Борисовича, странного гостя заинтересовал плакат компании, на котором был изображен гомосексуального вида лох, ряженный в костюм Остапа Бендера. Лох Бендер с лицом испытывающего первый оргазм мальчика держал руки полусогнутыми, и с рук этих слетала ряженная под мадам Грицацуеву, лесбиянского вида матрена. За спиной странной парочки, то бишь на втором плане, виднелись заваленные товаром и уходящие вдаль, километра этак на три, полки, а надпись сверху гласила: БЕСПРЕЦЕДЕНТНЫЕ СКИДКИ!

Это было знакомо.

Рекламная фирма, которой была отдана на откуп акция продвижения магазинов «Улица», понимала оригинальность рекламного хода именно таким образом. Улыбку Куртеева Истасов сразу понял неправильно, впрочем, ему было наплевать на это, его интересовала причина визита молодого человека. Наглядевшись вдосталь, Тихон удовлетворенно перевел взгляд на президента.

— Трудности с поставщиками, верно?

— Причина такого предположения? — прищурился Истасов.

— Процесс бросания мужчиной полураздетой и уже готовой ко всему женщины на пол при виде полок с продуктами оставляет неоднозначное впечатление. На такой поступок способен только очень голодный мужчина. Либо сытый, но больной на голову. Либо педераст. Таким образом, ваши плакаты, развешанные по всему городу, призывают посещать ваши магазины либо голубых, либо дебилов, либо тех, кто наголодался до того, что ему уже все равно, какой магазин попался на дороге первым. А женщинам в вашем магазине делать нечего. Их там обязательно кинут.

Истасов откинулся на спинку кресла и посмотрел на Куртеева, лениво кусающего фильтр и щурящегося от дыма, уже с другим интересом.

— А при чем здесь трудности с поставщиками?

— Начнем не с поставщиков, а с фирмы, которая вас рекламирует. Это тоже ваш партнер. Они не слишком высокого мнения о вас, если вашей рекламой занимается их уборщица. О моральной стороне дела мы уже поговорили, теперь посмотрим на техническое исполнение. «Беспрецедентные скидки» — на что? На все? Тогда это не скидки, а четкое указание на жадность президента компании, который, открывая магазин, завысил цены до такого потолка, что теперь, чтобы не провалиться, вынужден идти на поводу покупателя и их опускать. Все знают, что скидки — лохотрон для клиента. Но нельзя же заявлять об этом клиенту с порога! И с какого, извините, хрена понадобилось вдруг беспрецедентно скидывать цены в продуктовом магазине? Не потому ли, что хозяин по дешевке сбывает скупленную «просрочку»? Вы платите за рекламу, чтобы обратить на себя внимание. И немалые, я понимаю, деньги. Однако PR-акция проводится так, словно рекламиста тошнит при виде вас. — Закинув ногу на ногу, Куртеев и вовсе лег в кресло. Если бы не постоянные мысли о Вике, он заснул бы на полуслове, как Жеглов, рассказывающий Шарапову пять своих правил. — Все это видят, в том числе и ваши поставщики, так почему же, спрашивается, они не будут поступать с вами так же?

— Если вы пришли устраиваться на работу, я готов обсудить зарплату.

— Плевать я хотел на работу. На работу у вас. Вы еще живы, потому что магазинов много. Но скоро все изменится. Вас вытеснят, вы займетесь реализацией всегда продаваемой винно-водочной продукции, продав половину «Улиц». Смените название, имидж компании и снова обратитесь к уборщице из компании, — Куртеев приподнялся и пригляделся к названию фирмы, тиражирующей плакаты, — «Рекамбус». И она вам нарисует что-нибудь типа: «Магазины компании „Макарена“ — рекомендации лучших наркологов России». Дело не в размерах компании, а в ее долговечности. Поэтому я не пошел бы к вам на работу.

— Зачем ты мне все это рассказываешь?

— Чтобы вы поняли, что имеете дело с умным человеком.

Истасов рассмеялся и принялся искать пепельницу. Найдя ее рядом с Куртеевым, придвинул к себе.

— Ну, понял. Дальше что?

— У меня пропала девушка.

— Она сотрудница моей компании?

— Нет. Как я уже говорил, к вам бы я ее близко не подпустил, — и Куртеев даже покачал головой.

— Тогда что тебе от меня нужно? — совершенно искренне изумился Истасов.

— Я думаю, вы знаете, где она.

Бориса Борисовича осенило. Причем так резко и неожиданно, что его левый глаз нервно подмигнут. В его воображении всплыла квартира на Академика Варги. Девочка пропала. Скорее всего, милашка дала отворот поворот бывшему бойфренду, и теперь он двинул искать правду в соответствии с его толкованием сатисфакции.

— Ну, во-первых, какая девушка? — стараясь понять, где у гостя находится нож или пистолет, заговорил Истасов.

— А вы похищаете их каждый день?

— Я никого не похищаю, любезный. Как зовут пропавшую без вести?

— Викой, — с каким-то неприятным для Истасова металлическим голосом произнес Куртеев.

Истасов почувствовал, как у него отлегло от сердца. Мысль о том, что милашка назвалась, как это у них принято, чужим именем, появилась и тут же отпала: оформляя «Тойоту», он сам держал в руках ее паспорт. И там было написано: «Мимолетова Жанна».

— Не знаю такой.

Куртеев вынул из кармана листок.

— Вот три фамилии. Одна из них — «Истасов». Хорошо видно?

— А хорошо видно, что перед этой фамилией стоят не мои инициалы?

— Я думаю, Вика ошиблась, вписывая вас в список.

— Так, может, она и с фамилией чего недосмотрела? — стал суроветь Борис Борисович. — Хотела написать: «Петровский», а вышло — «Истасов»?

Куртеев поморщился. Один категоричный отказ сегодня он уже слышал. Известно, чем это закончилось.

— Вы знаете, сколько Истасовых в Москве? — продолжал натиск Борис Борисович, даже не догадываясь, что убеждать в чем-то гостя не нужно, его нужно выставить за дверь. Но тема его захватила, и, чувствуя свою правоту, он сражался до конца.

— Ни одного, если верить базам МВД.

Борис Борисович осекся на полуслове. Он этого не знал. Но в голове начался процесс логического мышления, и он выдал:

— Тогда какого черта вы ко мне явились?!

Куртеев тоже был логиком.

— Потому что вы, как выяснилось, Истасов.

— Все, довольно, — и Борис Борисович нервно сдернул с аппарата трубку.

— Меняю информацию на информацию.

— Какую на какую? — машинально бросил Истасов, набирая номер начальника СБ.

Куртеев спокойно вынул вторую сигарету. Он уже чувствовал, что если сегодня умрет, то не от рака легких.

— Вы мне адрес, где находится Вика, я вам имя человека, который по четным дням месяца удовлетворяет похоть с бухгалтером компании «Макарена».

Трубка выскользнула из руки Бориса Борисовича и стукнула о стол. Стараясь не смотреть на бесконечно спокойного, выпускающего в потолок кольца дыма гостя, он положил трубку на место и так же, не глядя, постучал пальцами по столешнице.

— В старину, молодой человек, за такие новости голову отрубали.

— Я бы на вашем месте концы рубил, а не головы. И не курьерам, а любителям вашей жены.

— Вот сука…

— Это вы о ком? — покосился Куртеев.

— Кто он?

— А, о нем… Где Вика? — глядя на идеально чистую и, по всей видимости, истинно хрустальную люстру, напомнил главную тему разговора Куртеев.

Истасов впервые в жизни оказался в положении, спасти которого не могли ни кровные связи, ни талант пассивного агрессора. Никаких Вик он не знал, а если и знал, то очень давно. Так давно, что тогда имя Вика только входило в моду.

— Ты денег хочешь? Давай обсудим. Сколько ты хочешь за имя этого…

— Кого?

— Ну… этого.

— Того, кто скучает в Новый год и на Первое мая, но зажигает Восьмого марта и в День космонавтики?

— Да.

Куртеев ткнул сигаретой в пепельницу, забрав ее у Истасова.

— Наверное, ты глухой. Я же сказал: информацию — за информацию.

— Я дам много денег, — по-купечески небрежно пообещал Истасов.

— Я как-нибудь подумаю об этом. Но сейчас мне нужен адрес.

— Вот тварь…

— Это ты о ком?

— Об этом…

— О том, кто устраивает party пятнадцать раз в месяц? Борис Борисович, я вижу, разговор наш как-то не клеится. Вы не хотите узнать имя любовника вашей жены. Давайте я попробую зайти с другого боку. Как отреагирует ваша жена на новость, что ее муж все четные дни месяца проводит в компании платиновой киски на улице Академика Варги?

— Вот сука!.. — Истасов округлил глаза и с отчаянием вонзил взгляд в переносицу Куртеева.

— Это вы о ком?

— О той, которая, вместо того чтобы в День всех влюбленных сидеть дома и рыло за дверь не высовывать, шарахается по кабакам и языком метет, как помелом!.. Нимфа, мать!..

Куртеев вздохнул.

— Это закон корпоративного устройства такой, Борис Борисович. Пока одни выбирают нимф с длинным язычком, другие подбирают их духовно богатых дам. Но не будем отвлекаться, босс.

— Почему ты не хочешь взять денег? — занервничал Истасов.

— В наше время, Борис Борисович, нужно выбирать: либо баба, либо деньги. А иметь деньги да еще и двух баб одновременно — это безумие.

— Я не знаю, где ваша Вика. Я вообще Вик не знаю.

— А вот это — безумие в степени. — Куртеев встал и посмотрел на часы: — Значит, так. Я потратил на тебя четверть часа. Результата — ноль. Никуда звонить ты не станешь, меня задерживать тоже. Как умный человек должен понимать, что я подстраховался. Я даю тебе еще одну минуту. Ты знаешь, Истасов, почему в таких случаях всегда дают ровно одну минуту? Я имею в виду умных людей, а не тех, что считают до пяти? Дело в том, что в минуте — шестьдесят секунд. А это единственное число, которое имеет максимальное количество делителей. Человеку предлагается все взвесить и принять верное решение. Так вот, минута пошла.

— Не надо передо мной своей «Омегой» светить! — вдруг раздраженно буркнул Истасов. — Математик херов. Ты думал Истасова на испуг взять? Ты думал, Истасов — лох? Так вот, ничего ты от Истасова не дождешься. Истасов молчит, а с бабами своими он сам как-нибудь разберется.

— Борис Борисович, то, что вы стали разговаривать как чукча, лучшее подтверждение тому, что вы вот-вот согласитесь на сделку. Те тоже сначала пушатся, а потом очень быстро меняют соболей на зеркала. Да и интересно было бы посмотреть, как вы со своими бабами разбираться будете. — Куртеев еще раз посмотрел на часы. — После того как мадам Истасова устроит вам в суде беспрецедентные скидки и оставит в одних трусах, платиновая хозяйка ловкого язычка в другом суде предъявит хер его знает откуда взявшегося младенца с вашей ДНК и оттяпает еще четверть. Это я вам как консультант по корпоративным отношениям говорю.

— Давай вместе твою Вику поищем? — подумав, предложил Истасов.

— А вот это хорошая мысль, — похвалил Куртеев. — С какого адреса начнем искать? Дело в том, что, если через два часа я не найду девушку и не перезвоню ожидающим новостей людям, главбух «Макарены» отправится на улицу Академика Варги.

— Чтоб ты сдох, консультант, — выдавил Истасов, выбираясь из-за стола и сметая с него ключи с сигаретами. — Наберут по объявлениям…

Глава 15

В машине они разговорились, и Куртеев почувствовал, что в голосе Истасова послышались дружеские нотки. Отстранившись от иллюзий, Тихон быстро сообразил, что причина не в сразу и навсегда возникшем единстве душ, а в вынужденном общении. Точно так же работают двое ненавидящих друг друга, но вынужденных общаться человека. Если, конечно, такое общение обещает наживу. Они — партнеры поневоле, более того, Истасов сейчас, когда кажется своим, вдвойне опасен и непредсказуем. Что у него на уме, знать нельзя. Над крупным, известным бизнесменом дамокловым мечом нависла опасность разоблачения и, как следствие, общественное порицание, унижение и, быть может, банкротство. Истасов сейчас при всей своей доброжелательности — каракурт в брачный период. Стоит Куртееву отвлечься, как сразу получит истекающее ядом жало в спину. А поэтому, слушая и размышляя над тем, что ему говорит Истасов, Тихон слышал в первую очередь то, что хотел бы сказать человек, желающий избежать неприятностей, а не человек, желающий ему помочь.

Первые минуты разговора свидетельствовали, что президент «Макарены», как и продюсер «Маунтайн», хочет сдать минимум, оставив при себе максимум. Они оба хотят, чтобы и овцы оказались целы, и волки сыты. Но чем дольше Тихон слушал Истасова, тем яснее понимал, что для сложившейся ситуации этот вариант непригоден. Кто-то обязательно должен быть съеден, а кто-то при этом насытиться. И Тихону очень не хотелось, чтобы они с Викой оказались не с последними. Куртеев принял игру Истасова спокойно, понимая, что при всем старании президента запутать его он останется внимателен. Куртеев уже понял, что прямого ответа на вопрос: «Где Вика?» — ему не добиться. Значит, нужно искать ответ между строк, меж звуками слов, нужно решать ребус о том, кто украл счетчик купюр, ища главное, отсекая мелочи из данностей.

— Давай договоримся, приятель, — угрюмо предложил Борис Борисович. — Предположим… Чисто гипотетически, я не знаю, где твоя Вика. Ну, предположить-то можно?

— Можно, — согласился Куртеев, встречая уже знакомое желание сдать тему не прямо, чтобы потом никто не смог обвинить Истасова в том, что сдал он, а не другой. Истасов ищет окружные пути, чтобы подставить другого. Конфликтологу Тихону этот прием был хорошо знаком. Но для него не имело значения, кто сдаст — Истасов или другой. Средства его не интересовали, он видел цель. — Если так и если след твоей Вики привел тебя в «Макарену», но я о Вике ничего не знаю, то стоит, верно, предположить, опять же гипотетически, что знает кто-то другой в «Макарене». Нельзя такое со счетов сбрасывать?

— Нельзя.

— Все, взяли за тему, — кивнул Борис Борисович. — Значит, след нужно искать в моем офисе. Но мы не можем зайти в офис и сказать: «А ну-ка, расскажите кто-нибудь о Вике». Нас проигнорируют, более того, мы нарвемся на дезу.

— Когда ваша жена вас разорит, вы без труда устроитесь на работу конфликтологом, — заверил Куртеев.

— Типун тебе на язык. Однако продолжим. Нам нужна информация из подпола. Кто-то что-то видел, или кто-то Вику видел. Неважно, кто что об этом думает. Главное — след. Я закурю?.. Спасибо… Зачем ты окна блокируешь? А, я не туда жму… Так вот, слухи. Слухи в офисе — источник почти что заслуживающий доверия. Недостоверная информация может нанести большой вред бизнесу, ты знаешь… Однако из говорильни можно извлечь массу выгоды. «Виноградная лоза» есть в каждой корпорации, и отмахиваться от нее как от системы неформальных коммуникаций нельзя, ибо это и есть система. — Истасов пыхнул дымком, и Куртеев машинально отметил, что в офисе босс «Макарены» курит «Мальборо», а за пределами офиса — сигариллы. — В отличие от системы формальной, в которой сообщения последовательно передаются сверху вниз, вектор «лозы» может быть направлен куда угодно. При этом по степени информативной правдивости в корпоративной культуре «лоза», то есть сплетничество, не уступает развешанным на досках объявлений листкам. К примеру, консультант, при помощи слухов я получаю примерно столько же информации, сколько через официальные каналы. При этом объявляю большинство слухов вредными и стараюсь немедленно их опровергнуть.

— Зачем вы мне это говорите? — перебил Куртеев.

— Чтобы ты мое желание послушать бредни моих сотрудников не воспринял как дачу заднего хода. Поверь, я знаю, что делаю. Слухи! Если Вика была связана с «Макареной», то хотя бы один человек в компании должен об этом знать! Если вчера знал один, то сегодня, думаю, знает уже человека два. Через три дня узнаю и я, но ведь ты не собираешься ждать столько времени?

— Не собираюсь, договаривайте скорее.

— Итак, мы прямо сейчас пошлем в офис одного человека. И через час этот плут придет и расскажет все, что узнает о твоей Вике. Если ее кто-то видел — тебе повезло. Если нет — иди сдавай меня моим бабам и потом остаток жизни гордись своим нравственным деянием. Более ничем помочь тебе я не могу.

— То есть вы заранее уверены в том, что никакой информации не поступит?

— Я уверен только в том, что говорю сейчас. Что будет через час, я не знаю.

Куртеев посмотрел в окно и коварно улыбнулся.

— Мне кажется, Борис Борисович, вы решили раскидать в дурачка… А я так не люблю картишки…

— Сколько ты лет в корпорации? — Истасов придвинулся, и Тихон почувствовал запах его одеколона. — Немного, верно? Хотя в голове не солома, это очевидно. Суди сам: если я не знаю, а ты уверяешь, что Вика как-то связана с «Макареной», тогда кто-то должен знать? На листке моя фамилия, но не мои инициалы. Твоя Вика не любит загадки подкидывать?

Куртеев поморщился и почесал шею о воротник пиджака. Загадки Вика подкидывать ох как любила.

— Что вы имеете в виду?

— То, что моей фамилией она могла указать на «Макарену», а инициалами — на того, кто в «Макарене» работает.

— А вы кого-нибудь знаете с такими инициалами?

Истасов хрипло расхохотался.

— Ты спросил меня, помню ли я наизусть анкетные данные полутора тысяч своих сотрудников? Нет, не помню! Но можно я все-таки вернусь к «лозе»? Раз уж ты ничего дельного не предлагаешь… Так вот, слухи всегда ходят вокруг трех тем: оплата труда, новый сотрудник и штатные перемещения. Все остальное — перемывание костей без интереса для руководителя. А потому я спрашиваю тебя: могло ли быть так, чтобы твоя Вика собиралась устроиться на работу в мою «Макарену»? При этом должность должна быть высокой, поскольку должности новых катальщиков тележек в супермаркете права быть обсасываемыми в курилке головного офиса не имеют. Управление слухами — один из рычагов управления компанией, не знал? Набирайся опыта, консультант… Когда официальной информации не нужно сразу использовать «коммуникатора».

— Кого?

— Сейчас узнаешь, — Истасов выхватил из кармана трубку, нашел в списке нужный номер и нажал на клавишу вызова. — «Коммуникатор» — лицо, собирающее для шефа плоды с «лозы»… Алло? Выйди из офиса, пересеки улицу и найди на стоянке синий «Фольксваген»… Он у тебя синий? — уточнил Истасов, глянув на Куртеева. — Черный, черный «Фольксваген». Номер?.. На хер тебе номер? В машине я буду сидеть. — Спрятав телефон, Истасов поморщился. — Умный парнишка, сообразительный, но молодой. Хватки у него еще нет. Воловатый какой-то… Но сексот — что надо. Разведет любого. Специалист по плесени, появляющейся в плохо проветриваемых местах компании.

— Мне кажется, вы водите меня за нос, Истасов, — переходя на «вы», сказал Куртеев. — Или за другое место.

Истасов очень не хотел оказаться перед фактом раздела имущества. Но все указывало на то, что, как только жена узнает о девке на Академика Варги, половину активов она приберет к рукам. Все блатяковые связи Бориса Борисовича были завязаны на его жене — дочери одного дедушки из мэрии города. Как только Истасов потеряет возможность входить в его кабинет без стука, ему не позволят торговать в Москве не только водкой, но и помидорами с лотка. Этот конфликтолог слишком милостив к нему, переводя на должность директора винно-водочного магазина. Истасов, считая себя человеком практичным, был убежден в том, что никогда не станет жертвой шантажа. Но сейчас убеждался в том, что шантаж был организован на высшем уровне и не остается ничего другого, кроме как ему подчиниться. Он очень, очень хотел помочь этому молодому человеку найти его Вику. А потому призвал на помощь все свое корпоративное умение.

— Поймите же, молодой человек! — вскричал он, хватая Куртеева за лацкан пиджака. — Вы загнали меня в угол! Я из кожи вон лезу, так не будьте же сволочью, не выпендривайтесь!.. Если бы я не хотел вам помочь, вы уже давно висели бы на дыбе и молили о пощаде! Но вы взяли меня за самое больное место… За самое больное… — Истасов тоже не заметил, как перешел на «вы». В общем, все свидетельствовало о том, что взаимопонимание между конфликтологом и президентом налаживается. — Сейчас мы попробуем сонировать пространство, занимаемое персоналом. И для этого мне понадобится мой человек! Формально он менеджер, но фактически мой помощник. Слухи! Мы должны знать, слышал ли кто в моей компании о Вике. И для этого делегируем наш разговор в мою корпоративную среду, мой мальчик!

— Я вас не понимаю, — признался обескураженный откровениями Истасова Тихон. — Куда что мы делегируем?

— Я подведу своего парнишку к главным сплетникам компании. Как вы еще тупы, простите, оттого, верно, что молоды… Главные сплетники любой компании — это обязательно средний менеджмент или руководство! Все остальные — спам на «мыле»!

Истасов говорил и говорил, не останавливаясь. Врать таким образом категорически невозможно, думал Консультант-Плюс. Как бы то ни было, все, что он слышал, было похоже на правду. Именно так и должен был вести себя человек, желающий помочь, но из корыстных побуждений.

— Откуда вы знаете, кто главный сплетник в вашей компании? — рыкнул он в ответ только потому, что нужно было как-то отреагировать.

— Напрягитесь. Напрягитесь. Только внимательный человек может как следует рассмотреть пространство вокруг себя. Вы конфликтолог и поначалу здорово удивили меня. А сейчас разочаровываете. Не заставляйте меня вызывать СБ. Гните меня дальше, чтобы я не сомневался в вашем интеллекте!.. — жарко дыша, говорил Истасов. — Главные сплетники в компании — это те, кто больше всего заинтересован в общении с вами! Как только вы начинаете чувствовать, что отвечаете кому-то чаще, чем остальным, и ответы эти не связаны с его должностной инструкцией, — фиксируйте мерзавчика в своем черном списке! И сливайте через него персоналу всю дезу. Однако не сближайтесь — вот тут-то вам и понадобится «коммуникатор»… Вон он, идет…

Куртеев посмотрел туда, куда указывал украшенный перстнем с изумрудом мизинец-колбаска Истасова, и почувствовал, как у него немеют ноги.

— Вот, к примеру… — захрипел, заговорив о неприятном, Истасов, — меня возьмем, к примеру… Зная, что завтра вы меня сдадите и я окажусь в Бермудском треугольнике меж двух баб и общественности, я пустил бы легенду с бородой о том, что меня уже трижды в течение десяти лет пытались скомпрометировать на связях с женщинами и трижды попытки врагов срывались… Слушок дошел бы до жены, и она обязательно расспросила бы меня дома, что за слухи поползли по офису. И я бы сказал ей: «Дорогая, еще до тебя, когда я работал в компании по производству упаковки, нехорошие парни пытались уволить меня из отдела», — и я в деталях рассказал бы ей, как это было. На следующий же день жена передала бы сослуживицам эту легенду так, как если бы была тому свидетелем. Знаете, женщины, они все одинаковы… Так в офисе все узнали бы о том, как Истасова пытаются ловить на невозможном. И когда вы завтра поставите меня перед действительностью, от меня уйдет жена. Но все будут жалеть Бориса Борисовича и проклинать его глупую жадную жену, поверившую сплетням, но не поверившую мужу. Я сохраню положение, а после вернется жена.

— Вы не любите жену, верно?

— Верно, но это не ваше дело. Закрывай быстрее дверь, дует!.. Познакомьтесь, это Пусодин Роман, мой помощник. «Коммуникатор». Тоже, в некотором смысле, консультант по корпоративным отношениям.

Глава 16

По тому, как Рома шел к машине, с каким трудом заглядывал в окно и не решался сесть даже после приказа босса, Куртеев понял, что есть в жизни любого служащего страх больший, чем страх просто потерять работу. Все страхи офисных служащих относятся к тем группам страха, что и всех людей. Ужас от одной мысли умереть — страшнее самой смерти, страх потерять близких уже давно переступил границу этических ощущений и переместился в разряд практических соображений. Потерять родственников сегодня в России — это куда больше, чем ощутить потерю родного по крови человека. Теряя брата, сестру, родителей, ты теряешь единственную опору и надежду. Во времена, когда доверять никому нельзя — ни суду, ни милиции, ни Думе, ни начальнику ЖЭКа, потеря близкого подчеркивает твое одиночество в этом мире, констатирует факт ограничения твоих возможностей. Порог страха перед божьим гневом к концу второго срока немного снизился. Теперь, если случится третье пришествие, он может и вовсе исчезнуть. Немного увеличился страх из-за Кавказа, но к жизни офисных служащих это не относится, тем более что уровень страха перед войной где-то на уровне страха не быть продвинутым по служебной лестнице, а последнее для офисного мэна, согласитесь, куда актуальнее.

Ромин страх был прозаичнее.

«Выдал, гад?» — спрашивали его глаза, когда он, распахнув дверцу, посмотрел на Куртеева.

«Если бы выдал, ты бы свой член уже давно носил в кармане», — отвечал взглядом Куртеев.

— Вот, познакомьтесь, консультант по корпоративным отношениям, — произнес Истасов, разворачиваясь так, чтобы было хорошо видно и Тихона, и менеджера торгового отдела, — с консультантом по корпоративным отношениям. Коммуникатор Пусодин. Хороший парень. Смышленый, коммуникабельный.

— Мобильный, по глазам вижу, — добавил Куртеев.

— Есть такое дело, — согласился Истасов. — Чуть-чуть бы организаторского таланта, цены бы ему не было.

— Ну-у, это он так, косит, — вступился за нового знакомого Тихон. — Чтобы не переусердствовать. Он просто старается не выделяться из толпы. Организаторский талант из него так и прет, вижу. И красавчик, каких поискать. Такие женщинам нравятся. Тем, кому за сорок.

Борис Борисович ухмыльнулся, Пусодин замер.

— Вот сейчас мы этого красавчика и направим правду искать… Если вам вздумается меня разоблачать, консультант, я использую его для оживления легенды о моей нравственной чистоплотности. Сфабриковали бы газетку, где я на фото двадцатилетней давности, вырезали бы статейку с утверждениями журналиста о том, что Истасов выдержал очередной натиск клеветы, и забыли бы случайно на столе, в приемной. Через полчаса благодаря секретарше весь офис знал бы о содержании статейки, а Рома отправился распускать слух о том, что в Москве, говорят, хотят очернить Бориса Борисовича. Да-да, говорили бы ему, мы слышали. И когда бы вы начали разваливать мою жизнь, консультант, полторы тысячи человек «Макарены» уже видели бы в вас мерзавца. Ничего, что я вас по вопросам конфликтологии консультирую без разрешения?..

— Можно я сам ему задание дам?

Истасов добродушно разрешил.

— Рома… Вас же Ромой зовут?

— Да, — скрипучим голосом ответил Пусодин, прокашлялся и сказал уже отчетливо: — Да.

— Рома, сейчас вы пойдете в офис и пустите слух о том, что Федеральное агентство по кинематографии просит прокуратуру провести проверку деятельности продюсера Пятько Олега Иосифовича. Он-де замешан в грязных операциях по провороту в компании «Регион» средств, выделяемых кинокомпании «Маунтайн» для съемок фильма. Запустите — и идите пить чай. Через двадцать минут садитесь в холле и начинаете снимать камерой мобильного телефона входящих посетителей.

— Это что за задание такое? — удивился Истасов. — И потом, в офисе работает триста человек. Пусодин не знает всех в лицо. Почем ему знать, посетитель вошедший или сотрудник?

Куртеев почесал нос. Ему очень хотелось встать под душ и по-человечески, то есть никуда не торопясь, перекусить.

— Я был в вашем офисе, Истасов. Это типичный московский офис. Так вот, Рома, если в этом офисе ты увидишь хорошо одетого человека, это и есть посетитель.

— Хорошо разбираетесь в психологии персонала.

— Сколько я общался с вашим «коммуникатором»? Минуту? Но мне и ее хватило, чтобы сделать вывод о том, что у этого типа в кармане есть записная книжка.

— Записная книжка у менеджера? К черту вас! Зачем менеджеру записная книжка?

— То-то, что менеджеру не нужна. А вот чиркнуть карандашиком, кто и что где сказал лишнего… Так вот и вычисляют сексотов. А потом через них же боссов гнобят.

Истасов посмотрел на Пусодина.

— Пишешь, что ли, дефективный?

Рома отвернулся.

— И взгляд у него с двойным веком, как у коровы. У таких в карманах презервативов как фантиков у дураков.

— Ну-ка, выворачивай! — рявкнул Истасов.

Из правого кармана пиджака Рома вынул книжку, из левого — упаковку «Гусарских».

— Вы действительно не хотите работать у меня? — спросил Истасов у Куртеева. — Четыре тысячи сразу кладу.

— А мы с вами в машине посидим, — сказал Куртеев. — И не будем никому звонить. Вот только в кафешку какую сгоняем, кофейку взять и пончиков.

Истасов пожал плечами. Торопиться ему было некуда.

Глава 17

От идеи сесть за руль Берг отказался. Он был убежден, что в ситуации, когда нужно быстро перемещаться по городу, машина будет обузой. Куда удобнее двигаться под землей или пользоваться услугами случайного такси. Выйдя из кинокомпании, он сразу направился на улицу Грина и всю ночь прогуливался от Старобитцевской до Дмитрия Донского. Написав на листке бумаги три имени, профессор мерил шагами расстояние, и чем дольше он ходил, тем короче были эти шаги. Ночной сентябрьский променад для шестидесятилетнего организма — удовольствие не из приятных. Но Игорь Оттович не замечал усталости. Лишь под утро заныло колено и тяжестью налилась поясница.

Р. Пусодин, О.И. Пятько, Т.Р. Истасов…

В салоне сотовой связи МТС он пополнил счет, пока заполнял бланк, косил глаз на стенд информации и читал написанное ручками разных цветов на свободных от официальных доброжелательных сообщений местах: «Баланс хорошо пополняет белобрысая во 2 окне», «Есчесно, она и роуминг ниче так делает», «Телефон, который берет Питер из Находки, продается в 3 окне», «На х… мне труба с 65 000 цветов?»

Р. Пусодин, О.И. Пятько, Т.Р. Истасов…

Сначала он повторял это, чтобы запомнить на тот случай, если потеряет листок, потом бормотал как молитву, и вот теперь, когда рассвело, уже страдал от невозможности связать несколько слов. «Простите, вы не знаете, где здесь ближайший бар?» — эта фраза далась ему с трудом. Но прохожий понял и сразу указал на дом напротив. Там, в подвале, располагался какой-то кабачок.

Присев за стол и заказав водки, Берг полчаса отогревался. Он бы не зашел сюда, если бы не дождь на улице и промозглый ветер. Направляясь с Куртеевым, он не посчитал нужным взять плащ и теперь в легкой куртке ощущал всю прелесть нелетной погоды.

Выпив пятьдесят, он заказал еще и заставил себя съесть салат. От кофе Берг отказался. Кофе не столько бодрит, сколько взвинчивает нервы и поднимает артериальное давление. Водка тоже не гипотензивное средство, но она нервы, напротив, успокаивает. Недостаток сна на деятельность профессора не влиял. Он уже давно находился в том возрасте, когда человек твердо убежден в бессмысленности проживания трети жизни в беспамятстве.

Р. Пусодин, О.И. Пятько, Т.Р. Истасов… — как заклинание повторял он.

Почему Пусодин упомянут только с именем? Зачем Вика оставила листок не на столе, где тот сразу был бы замечен, а под столом, да еще прикрепив его таким странным образом?

Почему было сразу не написать: Пап, ищи меня там-то ?

Загадала задачку только для него? Только он один должен был понять смысл единства трех имен? Но нашел-то Куртеев, а не он…

С Троицей Рублева все ясно: Отец, Сын, Святой Дух. Как понимать эту троицу?

Настроившись на научный подход к делу, Берг потер руки и склонился над листком, рядом с которым стояла третья порция водки.

«Подумаем как Вика, — решил он. — Перво-наперво уясним для себя, что она — офисная служащая. Она думает на работе как офисная служащая, как бухгалтер. Ну, неважно, бухгалтер или не бухгалтер… Психологические черты сами по себе не определяют мышление сотрудника на работе. Убеждение социологов в том, что менеджер по продажам должен быть экстравертом, а бухгалтер непременно — интравертом, чушь несусветная… Не характерные особенности, а компетенция, интеллект управляют соображением человека на службе. Я всегда это говорил… Так что учтем бухгалтерию только в том свете, что она умеет хорошо оперировать цифрами и за каждым уравнением видеть значение… За главное возьмем тот факт, что Вика — представитель многочисленного офисного движения. Она думает как его представители, поступает в соответствии с его правилами, говорит как они…»

Берг закинул еще пятьдесят и немного успокоился. Вынув из кармана ручку и записную книжку, он стал машинально писать три слова. Пятько, Истасов, Пусодин… Лист покрывался этими тремя словами, как арабской вязью. Пятько, Истасов, Пусодин… Мысли его носились в черепной коробке, будто стая растревоженных ворон, потом выстроились в логическую цепочку, Берг вдруг выронил ручку и окаменел.

На листке записной книжки он увидел то, что не ожидал увидеть ни при каких обстоятельствах. Он увидел адрес.

Это было невероятно.

— Черт меня побери…

Он схватил рюмку, но она была пуста. Внимательный бармен поднял над стойкой бутылку «Смирновской», но профессор не обратил на это внимания. Убрав рюмку на край стола, он еще раз внимательно изучил лист. А потом в последний раз написал три фамилии.

— Немыслимо… Она с ума сошла! Истасова нет в базе данных — я сразу должен был догадаться! Она не написала бы фамилию, зная, что он не значится в Москве, то есть не предоставил подтверждающих то документов. Это не партнеры Лукашова по бизнесу. Ты понимаешь? — крикнул он бармену, розовея лицом. — Они не партнеры Лукашова!

Бармен кивнул. Он понимал. На вчерашние дрожжи — да сто пятьдесят. Он понимал.

Смахнув лист, он смял его и бросил в урну. Проходя мимо стойки, бросил двадцать долларов и, взбежав на ступени, звякнул дверным колокольчиком. Улица снова встретила его ветром и увлажнила лицо дождем. Но теперь на это он не обращал внимания. Тяжело переставляя ноги, он бежал к стоящему у обочины такси.

Глава 18

Вычислить корпоративного стукача очень просто. Но прежде чем заводить его в темный, не просматриваемый камерами наблюдения угол и бить в печень, нужно получить железное подтверждение, что это он стукач, а не кто другой. В противном случае линчевателя ждут крупные неприятности. Доносчика нужно знать в лицо. Главное правило при установлении его личности заключается в самоотречении от исполнения служебных обязанностей и концентрации внимания на поведении коллег. Все офисные стукачи делятся на две категории: педанты и карьеристы. Первый признак склонности сотрудника к желанию заходить в кабинет босса чаще, чем того требует необходимость, — доброжелательное отношение ко всем без исключения коллегам, а также активная общественная деятельность. Кто у нас отвечает за организацию корпоративчиков и сбор средств на дни рождения? То-то… Активисты — первые кандидаты в черные списки офисных трудяг. Вторым и самым ярким признаком стукача является поощрение окружающих на повествование об их жизни. Вот здесь-то и понадобится все внимание: внимание! — стукач всех толкает на откровения, но никогда не рассказывает о себе! Кто у нас штатный носитель насквозь промоченной жилетки для всех страждущих? То-то. Корпоративный стукач является душой компании, произносит 2/3 всех тостов за столом, но при этом никогда не пьет, ссылаясь то на печень, которая уже трепещет в предчувствии темного угла, то на гастрит, полученный в армии. Стукач единственный, кто приезжает на вечеринки на авто, в то время как другие приезжают на метро, дабы пьяными не садиться за руль. Стукачу бояться нечего — он не пить приехал, а изучать. Теперь у него есть отмаз, за который его признают еще и нравственной личностью, — он за рулем. А на хрена он на пьянку приехал на своей тачке? Он не знал, что тут будут предлагать спиртные напитки?

Включаем дополнительную функцию — «Внимание Первой Степени». Сейчас она поможет найти причину всех неприятностей в офисе с вероятностью в 95 %. Итак, поиск дал следующие результаты: за одну и ту же провинность Иванова увольняют, а Петрова журят. За одни и те же успехи Петрова премируют круче, чем Сидорова. Перова премируют несмотря на то, что работает он меньше остальных, и Петрова премируют чаще, чем остальных. По итогам месяца всем дарят пакет с бутылкой шампанского и коробкой конфет, а у Петрова в пакете бутылка «Белого аиста». Блевотина, конечно, но по сравнению с «Советским» фабрики «Исток» это просто «Мартел». Предполагается, что на установление всех изложенных фактов потребуется не более месяца. Сразу после этого можно брать Петрова и вести бить. Но тот же профессор Берг, к примеру, порекомендовал бы произвести «контрольный выстрел». Если вы продавец-консультант в салоне сотовой связи «Билайн», Игорь Оттович посоветовал бы вам в присутствии Петрова зарядить продаваемый клиенту телефон сим-картой «МТС». За это вас, конечно, не уволят, тем более что когда СБ потребует у вас вывернуть карманы, то там обнаружится «симка» как раз «Билайна». Но выговоряк (на всякий случай) за нарушение корпоративной этики влепят обязательно. Зато теперь вы, исполнив роль Матросова, можете смело разоблачать Петрова и в компании агрессивно настроенных коллег вести Петрова пить кофе за угол. Разоблачение стукача — это стопроцентное его увольнение, причем инициатором оного выступит сам стукач, ибо процедуру пития кофе за углом выдержит редкий крепыш. Все стукачи невероятно стыдливы, где-то в глубине души они отчаянно страдают, они стучат и плачут, стучат и плачут, они страстно переживают за всех своих жертв, но все равно стучат, поскольку доносительство — черта характера не приобретаемая, а врожденная.

Роман Пусодин, однако, был неуязвим. Зная все тонкости своего дела и способы противодействия им, он работал тихо и без пыли, не оказываясь в дурацких ситуациях. «Коммуникатор» Истасова стучал тонко. И премии получал в кабинете президента, равно как и в спальне его жены, без свидетелей.

С утра у Пусодина разламывалась голова. Проститутки, тип в черном, странное задание… с другой стороны, кормить выдр было куда безопаснее, но совершенно невыгодно. Зайдя в курилку, он обнаружил там человек шесть или семь. Еще двое вошли вслед за ним. По всем прикидам вполне достаточная для пуска инфы компания.

— Да, — прохрипел Рома, прокашлялся и снова сказал: — Да. Вот так работаешь, работаешь, а жизнь мимо проходит. Слышали тему?

— А ты радуйся, что она мимо проходит, — бросил кто-то из толпы. — Рекламистов вон она зацепила. Косты порубали, осталась у ребят одна годовая премия. Так этот год еще прожить надо.

— Ты не мешай человеку говорить, — сказал, глубоко затягиваясь, второй, похожий на певца из четвертой «Фабрики». — Что за тема?

Никого из них Пусодин не знал. Компания Истасова была слишком велика для того, чтобы в ней работали узнаваемые люди. Часто в курилку заходили представители дальних филиалов.

— Говорят, Истасов пригрел некую Вику. Особа помогала крутить бабки какой-то кинокомпании через строительную фирму, и ее на прицел взяли. А Истасов девочку куда-то схоронил.

— Как это — схоронил?

— Ну, в смысле защитил. Никто не слышал? А тема остросюжетная, потом как-нибудь расскажу… — Пусодин посмотрел на часы. — Ладно, пора за стол садиться.

И Рома вышел. Добрался до своего кабинета, нашел его пустым — все стадо угнали на какую-то летучку, наполнил кружку с изображением Эйфелевой башни из еще горячей колбы кофеварки и сел за стол. Не прошло и двух минут, как в кабинет зашли двое. Рома готов был поклясться, что это те самые, что дымили за его спиной в курилке.

Пусодин убрал на всякий случай ноги со стола и спросил, с кем имеет честь.

— Нас вот тема захватила, — сообщил один из гостей, поменьше ростом и похожий на телохранителя Жириновского Малышкина. Он сел на стул перед столом менеджера и стал вдвое ниже своего спутника — похожего на артиста Лундгрена. — Остросюжетная. Пришли послушать.

— А вы кто?

— А мы — кони в пальто, — с ледяным спокойствием представился артист Лундгрен.

— Я вижу, что кони, но я же еще вчера сказал, что больше здесь яслей не будет.

Сидящий сделал всем знак успокоиться и объяснил:

— Мы пишем сценарий, товарищ. Как раз остросюжетный, а потому очень хотели бы узнать подробности той захватывающей истории с девушкой Викой и ее рыцарем-покровителем Истасовым. Кстати, кто такой Истасов?

Само существо вопроса подразумевало, что эти двое к сети магазинов «Улица» если и относятся коим-то образом, то скорее в качестве покупателей средств для бритья.

— Может, мне службу безопасности вызвать? — подумал вслух Пусодин.

Похожий на председателя колхоза Малышкина гость пожал плечами:

— А почему бы и нет? Если человек хочет, чтобы мы слушали его не в офисе, а у него в квартире, часа в три ночи, так почему не пойти ему навстречу?

— Что вам нужно?

— В комнате для курения вы сказали, что ваш шеф пригрел девочку по имени Вика.

— Ну, говорил.

— Значит, вы говорили, что какой-то Борисборисыч пригрел девочку по имени Вика, которая якобы что-то знает о провороте денег кинокомпании через счета строительной фирмы «Регион»?

— Я не говорил — «Регион». И мне показалось, что вы не знаете, как зовут Истасова.

— Значит, меня осенило. Но в остальном-то все правильно?

— И что, что с того?

— Ничего, я просто пытаюсь постичь логику. Человек, который сидит в общей комнате для менеджеров в компании по распространению полуфабрикатов, человек, пьющий из кружки с видами Парижа, купленной с лотка «Все по десять рублей», и носящий коричневые туфли с серым ремнем, человек, пахнущий переработанным пивом и кремом для обуви, что-то знает о прокачке кинокомпанией денежных средств через счет строительной фирмы. Вы не поможете мне разгадать эту загадку?

— А кто вы такие?

— Пойдемте, я кое-что покажу вам, — совершенно спокойно предложил похожий на кандидата в президенты РФ Малышкина посетитель. — Но меняю баш на баш: я вам вторую часть захватывающей истории о Вике, вы мне — первую.

Так быстро Рома не бил в точку еще ни разу.

— А куда идти?

— Тут рядом. Не понесу же я это на руках?

Вот это «это» Пусодина и повело. Если бы не «это», он бы не купился ни на какие пряники. Пройдя вслед за двумя странными людьми по коридору, где никто никого не узнавал, по лестнице, Пусодин понял, что такое «это», у запасного выхода. В голове раздался шум. Перед глазами снова, как и в минуту предыдущей встречи, поплыли фиолетовые круги, и исчезли они уже тогда, когда менеджер нашел себя лежащим на заднем сиденье автомобиля. Судя по кожаной обивке — дорогого автомобиля. На голову его, не жалея буйволовой кожи, лилась минеральная вода.

— Слушай, ты, сказитель, — уже не дружелюбно обратился к Роме похожий на боксера Малышкина мужчина. — У меня нет времени, поэтому даже минуты не дам. Что ты знаешь об истории с девкой и прокачкой бабла? Только быстро, сучара, иначе удавлю, как кота!..

Все было реально. Эта кожа со скотским запахом, фарфоровые влажные зубы над головой, непонятно откуда взявшийся аромат иланг-иланга — Рома точно знал, что иланг-иланга, так пахло вчера от одной из русалок — от какой именно, Пусодин не помнил: от них от всех четырех пото€м так пахло. И он рассказал все, что знал. Сегодня жить хотелось, как никогда. Не заладилось с самого ранья. И все шло к тому, что дальше будет все хуже и хуже. Чтобы не стало совсем уж плохо, Пусодин решил быть откровенным. И теперь двое в «Хаммере» знали, что второй, сидящий с консультантом Куртеевым в его «Фольксвагене», — Истасов. Странно, но они почему-то не верили в задание Пусодина. Наверное, потому, что оно выглядело странным. И тут Рома претензий не имел. Это задание и ему самому казалось странным. В общем, пока эти странности совпадали и в салоне висело напряжение, «Хаммер» переместился от запасного выхода компании на парковку и замер в двух шагах от «Фольксвагена».

Тишина стояла в салоне еще минут пять. А потом вдруг случилось неожиданное. Истасов выскочил из «Фольксвагена», и машина, всклубив облако гари, выехала с парковки.

— Не понял! — просипел очень похожий на победителя дебатов с Хакамадой Малышкина тип и стал крутить головой в разные стороны — так уж совпало, что Истасов пошел направо, а машина поехала налево.

— За кем ехать-то?

— За Истасовым, дебил, в офис, на третий этаж! За консультантом, конечно! — взревел руководитель операции, и Рому так ударило о спинку сиденья, что ему стало плохо.

— Может, я выйду? — робко предположил он.

— Я те выйду, сексот!..

«Хаммер» пристроился за уходящим вниз по Ленинскому проспекту «Фольксвагеном» и теперь не отставал ни на метр.

«Что это у них там такое произошло?» — подумал Пусодин, удивляясь такому быстрому прощанию президента с типом.

Куртеев понимал, что занимается пустыми хлопотами. С самого начала все выглядело глупо и неестественно. Сперва пропала Вика, потом он приехал к Бергу, потом они разругались… Из-за Вики. И вот теперь он, Куртеев, сидит в машине рядом с президентом какой-то «Макарены» и убивает драгоценное время. Истасов имеет отношение к делу о пропажи девушки только потому, что совпала фамилия на листке. Вика — девочка нерасчетливая дома, но профи на службе. Перепутать инициалы Б.Б. с Т.Р. она не могла даже в спешке. В данном случае буквы для нее — те же цифры. Каждая из них имеет свое значение, и это значение следует возвести в квадрат, поскольку записка валялась не на столе, а была приколота к нижней поверхности столешницы. Такое обстоятельство однозначно предполагало некую таинственную подоплеку, а раз так, то ошибок быть не должно. Иначе потеряется сам смысл подоплеки.

Истасов, чтобы помочь убить бесценное время, рассказывал о том, какой он правильный корпоративный руководитель. Он хотел позвонить куда-то, но Тихон не позволил. Ему звонили раз двенадцать, но Тихон запретил отвечать на звонки. И Борис Борисович, чтобы не нервировать собеседника, отключил трубку. Поскольку Куртеев, как маньяк, читал на своем, уже похожем на египетский пергамент листке, три фамилии, Истасов принялся болтать. И болтал вот уже тридцать минут. Это невероятно раздражало Куртеева и мешало сосредоточиться.

«Р. Пусодин, О.И. Пятько, Т.Р. Истасов… — повторял он мысленно, понимая, что скоро сойдет с ума. — Т.Р. Истасов, Р. Пусодин, О.И. Пятько… »

— Это новое поколение менеджеров — непроходимые тупицы, — слышал Куртеев вырванные из непрерывного потока слов вырезки, — звонят: «Магазин стоит». Я спрашиваю: в чем дело, нет материала? Отвечают: материал есть, нет рулетки. Я говорю: зачем тебе, придурок, рулетка? Он отвечает: в инструкции сказано: «расстояние между полками — сорок сантиметров». Нет рулетки, нечем измерить. Я ему кричу: а линейки у тебя в канцнаборе тоже нет? Он: нет, канцнаборы поступили без линеек. Магазин «стоит». Потери — тысяч шестьдесят каждый час. Кричу: «Дебил, возьми в руки хоть что-нибудь! Длина всех рублевых купюр — 15 сантиметров! Видеокассеты — 18 с половиной! Дискеты — девять!! Нового карандаша — 19!» И что ты думаешь? Через час звонит: магазин «стоит». Он всю эту фигню в кучу собрал и никак одно к другому приложить не может, чтобы сорок сантиметров образовалось. Я ему говорю: «Олень, я тебе с психоаналитиком спичечный коробок отправляю. Поставите одну сотню рублей на другую, а сверху коробок. И будет — сорок!»

— Вы можете хотя бы на минуту заткнуться?

— Да, конечно.

Т.Р. Истасов, Р. Пусодин, О.И. Пятько…

Т.Р. Истасов, О.И. Пятько, Р. Пусодин…

Куртеев почувствовал, как у него повлажнели ладони. Листок в его руке дрогнул.

Т.Р.И стасовО.И. Пять коР.Пус один…

стасовО.И. Пять коР.Пус один Т.Р.И…

Стасовой пять, корпус один, квартира три.

— Пошел вон!!

— Простите? — пробормотал Истасов.

Дотянувшись до дверцы, Куртеев рванул ручку и вытолкал президента «Макарены» на улицу. Врубив первую передачу, он нажал на газ так, что резина завизжала и в салоне запахло горелым.

Первый корпус пятого дома он нашел в глубине двора. Неприметное серое зданьице в девять кирпичных этажей — образец точечной застройки меж тремя зданиями таким образом, чтобы цвет белья у выходящей из туалета с задранным подолом Валентины Филипповны хорошо различал сидящий на кухне в доме напротив Петр Никодимович.

Вбежав по лестнице на первый этаж, Куртеев развернулся лицом к двери, на которой была прилеплена на липучку золотистая цифра 3.

Что он делает, зачем он это делает? Какие перспективы этого плана? А был ли план вообще? Все эти вопросы Тихона не тревожили. Он прочел записку Вики и теперь просил у нее прощения за тугодумство. Ему пора было ее увидеть.

Шагнув вперед, он ударил ногой в район замка. Деревянная, незапертая дверь влетела внутрь, и сразу почувствовался запах пустой квартиры. Так пахнут квартиры, в которые еще никто не въехал или из которых уже съехали. Нейтральный запах, что-то среднее меж запахом старых обитателей и новых.

Пройдя мимо кухни, Тихон посмотрел в нее, когда шел мимо распахнутых дверей туалета и ванной, заглянул и туда. Когда вошел в единственную комнату, увидел Берга.

Профессор сидел на подоконнике, скрестив на отопительной батарее ноги, глядел куда-то мимо Тихона и разминал меж пальцев сигарету.

Глава 19

Храня молчание и не сводя с него глаз, Тихон принялся ходить вдоль окна.

— Я п-подозревал, что у нее в Москве есть квартира. Она купила ее для того, чтобы казаться независимой от меня… И не давала адреса…

— Потому, наверное, что старалась укрыться здесь от отеческой заботы.

Берг вялым, старческим жестом повел рукой вдоль стен.

— Она куда-то уехала. Чемодана нет. Вещи, которые она оставила, она никогда не любила.

— Это те, я думаю, что вы ей дарили.

— Шкаф настежь распахнут, пожалуйста… Картину эту я ей покупал. Она любила реальные пейзажи. Мне этот видок старой улочки в Таррагоне очень понравился, и я купил его в Мадриде у старого художника за триста евро. Но она ее оставила, значит, она торопилась… Бедная девочка спешила уехать…

Куртеев хотел сказать еще пару слов и о Таррагоне, но вдруг увидел на глазах старика слезы. Берг постарел лет на десять, и теперь шестидесятилетний мужчина, которому еще вчера нельзя было дать больше пятидесяти, выглядел на свои годы или даже чуть старше того.

— Что это вы взгрустнули? — грубовато надавил Тихон, счастливый оттого, что опасения найти в этой квартире Вику мертвой не оправдались.

— Она бежала, не сказав мне ни слова. Оставила полупустой шкаф, картину на стене и бежала…

— Вы это уже говорили.

Берг, старик ростом сто шестьдесят сантиметров, выглядел совершенно беспомощным.

— Она оставила записку, когда у нее не было времени. В спешке она все же успела написать. Не может быть, чтобы она успела собрать часть вещей, не успев перед этим дать подсказку, — Тихон говорил, отчаянно хрустя пальцами. Он говорил и понимал, что никакой подсказки нет. Там был офис, работа. Здесь она была дома. Ожидать от Вики искрометных поступков среди домашних стен не приходилось.

18.00 — было написано на стене кроваво-красным. Это видел и он, и Берг.

— Профессор, вы имеете кафедру. Ну, имели… Доктор наук. Пожили немало. А Вика у вас в дочерях куда дольше, чем у меня в невестах. Так отпугните, ради бога, свой marasmus sinilis, призовите на помощь свой ум! Вы прочли ее записку раньше меня, вы мудрее меня, черт бы вас побрал! Так стисните же мозги и выдавите из них хотя бы одну умную мысль. Ответьте на вопрос — что происходит с Викой?!

Берг соскочил с подоконника и направился на кухню. Вскоре оттуда послышался звук бьющей в раковину воды. А еще через секунду в комнату проник запашок корвалола.

— Этого мне еще не хватало, — выдавил Куртеев.

Сунув в зубы неприкуренную сигарету, он подошел к шкафу и стал выбрасывать оттуда содержимое. Коробка со шпильками для волос, зажимами и похожими на токарные буры бигудями полетела на пол. Содержимое рассыпалось по всей комнате. Блузки, брюки клеш, бриджи, коробки с туфлями… В эти вещи можно было одеть трех женщин для свидания. При этом они не выглядели бы немодно. Видимо, Вика выбрала не самые любимые, а самые практичные — Тихон не обнаружил среди тряпок ни одних джинсов, ни одной пары кроссовок, ни одного свитера. Запах, струящийся от вещей, был запахом Вики. Да уж, тут ошибиться было невозможно. Эта квартира принадлежала Вике. Можно было не смотреть в договор о регистрации прав собственности. Странно только, что она ни разу не упомянула об этой квартире. А секретов у них, кажется, не было…

— Что это такое? — крикнул Куртеев, показав на стену.

На ней, слева от шкафа, губной помадой было торопливо написано: 18.00.

— Возможно, итоговый результат ответного матча в Москве Россия — Англия.

— Хватит скоморошничать!

— Остыньте, Куртеев. Это же время, вы не понимаете? Восемнадцать часов ноль-ноль минут.

— А что это за время?

— Знал бы я, точил здесь с вами лясы?

— Берг, а не подозревали ли вы, что, помимо этой квартиры, в Москве у нее есть еще одна?

— Она сменила не к-квартиру, она сменила город, молодой человек.

Куртеев с удивлением обернулся и убедился в том, что видит старого Берга — энергичного и волевого. Взгляд искрился. Интересно, корвалола ли то был запах?

— Она покинула Москву, потому что та стала для нее опасна. И я думаю, что причину такого стремительного бегства нам следует выяснять у…

Шаги в прихожей раздались сразу и неожиданно. Было похоже на то, что кто-то стоял под дверью и подслушивал. Если это так, то именно это и спасло жизнь двоим, находящимся в квартире. Трое людей возрастом от тридцати до сорока мгновенно заполнили все пространство комнаты, и один из них поставленным ударом повалил Куртеева на пол.

Тихон лишь успел заметить, что один из троих похож на депутата Госдумы Малышкина, а второй, тот, что бил, на Дольфа Лундгрена. Быть может, это было последней мыслью ударившегося затылком о батарею консультанта. Рассмотреть третьего ему не хватило времени.

Пробуждение давалось с трудом.

В сентябре в Москве еще не топят. Форточку в комнате, когда послышался едкий запах корвалола, Куртеев открыл сам. Но это почему-то не беспокоило Тихона раньше. Ему не было холодно. Напротив, он задыхался от жары. И форточку открыл бы, даже если профессор пил боржоми. А сейчас его бил озноб, и он не мог понять, почему. Не открывая глаз, он вспомнил: шкаф, Дольф Лундгрен, салют, батарея.

Ресницы не разлеплялись. Логика наталкивала на мысль, что неизвестные злодеи поместили их в холодильник и теперь хотят заморозить насмерть. Дальше логика подсказала вопрос: на хрена убивать холодильником?

Стуча локтями по полу и суча ногами, Куртеев принял положение сидя и открыл наконец глаза.

Очень странным было то, что он увидел.

Они с профессором сидели, пристегнутые одной парой наручников к батарее, будь она проклята.

Напротив них на корточках сидели трое. Двоих Тихон узнал сразу. Третий был не похож ни на одного артиста, ни на одного депутата. Он был похож на идиота. Только идиот может смотреть на двоих обнаженных мужиков и улыбаться.

— Оба очнулись, — тотчас констатировал похожий на либерал-демократа Малышкина. Кажется, он и рулил ситуацией. — Это хорошо. Есть предложение отвечать быстро и правильно.

Куртеев скосил глаз налево. Нагой профессор Берг сидел на полу. Это был не сон.

— Что вы хотите от нас, молодые люди?

Куртеев посмотрел на врагов. Ему действительно хотелось услышать ответ на этот вопрос Берга.

— Вы не поняли, дедушка, отвечать будем не мы.

— Хорошо, мы будем отвечать.

Все успокоились.

— Что вы знаете о компании «Маунтайн»? — это был первый вопрос, на который отвечать нужно было быстро.

— Это лидер на рынке кинопроката. Медиамонстр.

И Куртеев тут же получил свинг слева от идиота.

— Я по-другому спрошу, — чувствуя, что собеседование не ладится, сказал похожий на члена Комитета ГД по обороне Малышкина мужчина. — Что вы знаете об отношениях «Маунтайн» со строительной компанией «Регион»?

— Молодой человек, — заметил Берг, — каждый ответ предполагает касание конкретной сферы информированности отвечающего. Отношения кинокомпании со строительной компанией могут быть многогранными, многовалентными, точек соприкосновения у них может быть множество. Я смотрю на вас, и меня раздирают сомнения, что вас может интересовать договор подряда на изготовление бутафории для съемок фильма. Быть может, вы сконцентрируете наше внимание на конкретной тематике?

Идиот посмотрел на копию Малышкина. Ему действительно хотелось услышать ответ на это предложение Берга.

— Деда, — остервенело процедил тот, — твоя падчерица срезала все точки, как пуговицы. Эту дочу мы ищем по Москве уже сутки. В последний раз я ел десять часов назад. Но вместо девки постоянно вижу ваши спины. А потому сейчас задам вопрос, который намеревался задать последним: где эта сука?!!

В голове Куртеева звенело: о чем речь?

— Как вы думаете, — хриплым голосом проговорил Берг, — если бы мы знали, где Вика, мы бы болтались по городу, мозоля ваши глаза своими спинами? Вот этот молодой человек…

— Я знаю, кто этот молодой человек! И тебя знаю! Папа и зять. А где невеста?

— А знал бы я, п-пришел бы сюда?! — взревел Берг, проводя свободной от браслетов рукой по голым стенам.

Сразу после этого крика Куртеев понял, что этим троим в отношении двух нудистов пора что-то решать. Либо убивать их и уходить — правда, непонятно, за что убивать и зачем убивать, — либо дать на что-то время и уехать, чтобы вернуться. Однако непонятно, на что давать время и зачем возвращаться. Вместе с этим уже было ясно, что избить двоих мужиков, раздеть, пристегнуть в батарее и после этого уехать — это тоже не решение. Не самое блестящее, в смысле, решение. Отсутствует момент интеллектуально окрашенной развязки действия. Окрашенная кульминация налицо, а развязка бледна, как моль. Каждое действие предполагает какой-то смысл, а в чем суть происходящего — Куртеев понять пока не мог. Ясно было одно: эти трое — посланцы Лукашова, у которого пропало три миллиона евро. И есть все основания подозревать, что это несчастье касается и Пятько Олега Иосифовича.

Вспомнив о Пятько, Тихон тут же подумал: совпадение ли указанные на листке фамилии, то есть уникальный случай совмещения нужных форматов, или Вика действительно указывала на трех человек? Ошибка в инициалах Истасова указывала на то, что Вика составила ребус, подбивая «дано» под «ответ». Так лукавят пятиклассники, находя этот ответ на последних страницах учебника алгебры. Однако, разгадывая ребус, Куртеев нашел всех троих.

Ай да Лукашов… Мы ничего не понимаем, Игорь Оттович. Это просто напасть какая-то. Раньше она так никогда не поступала, оттого и тревога… Я рад, что поиском Вики займутся близкие ей люди. Я верю в Тихона, я слежу за ним уже год…

Интересно, что именно имел в виду Лукашов, говоря о том, что Вика «никогда раньше так не поступала»?

— Кстати, а зачем вам Вика? — интимным тоном спросил Берг.

— Я думал, вы не спросите.

— Я спросил, когда понял, что сами вы не скажете.

Очень похожий на мастера спорта по футболу Малышкина мужчина вздохнул тяжко и протяжно.

— Плохо дело, деда. Люди деньги кровью и потом зарабатывают, ночами не спят, бизнес лелеют, как дитя. И вот в этот бизнес, полный гармонии и рентабельности, забирается… как бы это правильно назвать… Шакал — вот! Забирается шакал и начинает поедать бизнес изнутри. Причем не щиплет, а рвет кусками. Как прикажете с шакалом поступать?

— Молодой человек, боюсь, что вы меня…

— Я вас правильно понял, — перебил крепыш, и Куртеев торжествующе уставился на профессора. — О ней я речь и веду. Берг, вы знаете, что такое инвестиции?

— Нет, к сожалению. Я социолог. Но готов п-послушать.

— Инвестиции — это когда один человек дает другому бабла. Типа чтобы тот это бабло использовал в своих целях, но чтобы и тому, кто дал, было как бы интересно, — объяснил клон Малышкина, и Идиот покачал головой, поддерживая, видимо, это утверждение.

— Ни хрена себе, — восхитился Берг. — А я думал, это ссуда.

— Ссуда — это когда один дает другому, чтобы заработать. За это потом получает обратно бабло и проценты.

— Вы только посмотрите. А я думал, это кредит.

— Кредит — это когда банк дает денег кому-то, чтобы тот заработал и вернул бабки с процентами.

— Ушам не верю. Мне казалось, что это заем. Кстати, а в чем, по-вашему, разница м-между всем этим?

— Ты тут семинар-то не устраивай, кучерявый! Отучились уже, хватит! — вскипел Идиот.

Глава компании хрустнул пальцами.

— Отнеситесь к нам серьезнее, Игорь Оттович. Не один вы в этой комнате интеллектуально освещены. Один человек, назовем его П, вложил в дело другого человека, которого назовем Л, некоторую сумму. Эта сумма потом должна была превратиться в квартиры в строящемся доме. После сдачи объекта квартиры должны были быть проданы, а некоторая сумма увеличиться в два раза. Но случилась вдруг странность. Со счета компании Л эта некоторая сумма свалилась. И вместе с нею куда-то свалила та, что эту сумму должна была оприходовать.

— Девушка по имени В, полагаю?

— Совершенно верно, деда. Л, быть может, как человек благородный, забыл бы о сумме. Но она — «некоторая». Понимаете — «некоторая». Не-ко-то-ра-я.

— Я профессор, я понял. Некоторая. То есть какая-то, точно не определенная. Вы это хотите сказать?

— А вот как раз очень даже определенная!

— То есть — не некоторая? А определенная, читай: ясная, не допускающая сомнений?

— Именно.

— Значит, не некоторая? — повторил Берг. — Вы говорите, что пропала сумма неизвестная и вместе с этим совершенно точная? То есть вы понятия не имеете, что ищете? Пятько вы называете П, Лукашова — Л, кредит именуете инвестициями, заем — ссудой. Ситуация усугубляется еще и тем, что вы решительно отказываетесь от пищи, а для делового разговора раздеваете собеседников донага. При этом просите относиться к вам серьезно. Помогите же нам в этом!

Куртеев понял, что сейчас их будут бить. Наверное, для этого Идиот и поднялся. Но тот прошел к стене, снял со стены картину и заговорил:

— Питер… Лебяжья канавка… Я там родился, — потом бросил раму на пол и, вернувшись, врезал Бергу ботинком. — Порву!.. Убью, гад!! Зубами загрызу!.. Говори, падаль!! Дайте, дайте мне нож, я ему вены перережу!.. Дайте что-нибудь!! Дайте вилку, дайте шпатель, дайте коксу!..

Берг, морщась и разминая бок, пробормотал:

— Вы и его тоже имели в виду, когда говорили об интеллектуальном освещении? Я так понимаю, — прокряхтел он, кивая на Идиота, — он — плохой полицейский? Вы — хороший?

— Нет. Он — хороший.

— Сколько она увела со счета Лукашова?

— Три миллиона евро.

Берг присвистнул.

— И вы не знаете, куда?

— Если бы знали, не искали ее так старательно. Сама бы потом нашлась. Хороший бухгалтер всегда будет искать работу бухгалтера, — хмыкнул сорокалетний крепыш и снова хрустнул пальцами. — А так придется ждать до первой крупной траты. Как только агентство по финансовому мониторингу отсечет первую же крупную покупку Золкиной, на место отправятся наши люди. Она просто не понимает, что обречена. Она не сможет тратить то, что украла. И лучше бы нам найти ее быстро, пока она не растратила сумму по мелочам. Лукашов резок, но отходчив… Поработает Вика за бухгалтера пару лет бесплатно — и миром конфликт закончится. А так…

Профессор почесал влажный лоб о плечо.

— Ну, за Пятько-то вы отвечать не можете, правда? Деньги-то принадлежат П? Когда начнется пожар, Л скажет: «Откуда мне знать, что за деньги поступили от П?» А вот П так ответить не сможет. Он сейчас грузит Л, и ни о какой отходчивости речи быть не может. В для П — не проблема. П плевать, кто из «Региона» свистнул господдержку, «Регион»-то Л принадлежит, правильно? Значит, с Л и спрос. Потому-то вы и ищете так стремительно. — Берг облизал губы и пошарил вокруг себя. Куда-то упали очки, и он никак не мог их найти. — Кстати, о некоторой сумме… А вам не кажется, что В, девушка, которую я хорошо знаю, перевела три миллиона евро на свой счет не для того, чтобы пользоваться ими, а для того, чтобы передать оную «некоторую» сумму в распоряжение УБЭП города Москвы?

— Пионерская зорька в ушах у девочки звучит?

— Я бы назвал это наиболее точным определением, — Берг с воодушевлением ткнул пальцем в крепыша.

— Да, яблонька от вишенки недалеко падает, — процедил, соображая что-то, тот. — От осинки апельсинки не родятся. Что папа — пионер всем пример, что доча — пионерка всем примерка. — Он так внимательно смотрел Бергу в глаза, что левое веко его дрогнуло и задергалось в нервном тике. — Врешь! Рака за камень заводишь, доктор наук!

— Ну, допустим, вру, — согласился Берг. — Однако вы сами-то этот аспект не рассматривали, что ли?

В кармане крепыша затрещал телефон. Вынув его и прижав к уху, он некоторое время слушал, а потом с нескрываемым удовольствием окинул взглядом пленников.

— Ну вот. Конец истории. Наша девочка засветилась в Шереметьеве. Ее самолет вылетает в Пулково через три часа. — Посмотрев на стену, он с удивлением пожал плечами: — Пишет — «18.00», а билет берет на четыре утра. Странная девочка.

Куртеев почувствовал, как у него похолодело сердце. Все, что он слышал и видел, не укладывалось в мозгу. Слава богу, что говорил с ними один Берг. Спроси они о чем-нибудь Тихона, тот лишь хлопал бы ресницами и открывал рот. Вика и пропавшие три миллиона евро как-то не совмещались в одну сюжетную линию. Куртеев был уверен, что Вика и три миллиона могут существовать отдельно друг от друга. Вместе — никогда.

— Что ж с вами делать? — покусывая нижнюю губу и морщась, словно страдая от потери памяти, сказал крепыш, очень похожий на человека, в адрес которого кричал Жириновский, когда его бил депутат Савельев: «Где этот чертов Малышкин?» — Посидите-ка вы пока здесь. А то целый день под ногами путаетесь. Сбежите — и черт с вами. Только как вы побежите? Одежду вашу уже того, порезали маленько. Надо же было чем-то заняться, пока вы спали. Пошли! — Поднявшись и хрустнув растревоженными за годы поднимания тяжестей коленями, он поднялся и направился к выходу. За ним поплелись остальные. Чтобы поставить многоточие в истории, Идиот пнул сначала Куртеева, потом Берга.

— Вот что! — вспомнил ведущий уже на выходе. — Я на вас Истасова натравлю. Сейчас заряжу придурка, который у меня в машине сидит, и запущу в офис «Макарены».

— А что, Истасов тоже в деле? — крикнул Берг.

— А кто, по-вашему, свел Лукашова с Пятько?

«Теперь понятно, — подумал Куртеев. — Теперь ясно, что три фамилии на листке — не подгон данных для правильного ответа. Просто бухгалтер Вика увидела в буквах цифры и разместила их нужным образом».

Глава 20

— Ну, и что теперь будем делать, уважаемый профессор? — съерничал Куртеев, вдыхая оставленный компанией Лукашова запах сигаретного дыма и терпкого одеколона.

— Нужно снять наручники, — найдя очки и разместив их на носу, ответил Берг.

Тихон с презрением посмотрел на приятеля по неволе.

— Предположим, браслеты я с нас сниму. А что дальше? Вы видели нашу одежду? — Он кивнул на кучу порезанных вещей. Пиджаки, брюки и даже их трусы были словно пропущены через аппарат для резки документов: они распустились на ровные полосы. Куртеев был уверен, что знает, кто сделал это с такой любовью. Берг предлагает отстегнуться. Ну и, действительно, дальше-то что? Прикрыться одним видом Таррагоны на двоих и бежать по Стасовой до первого участкового уполномоченного?

— Дальше, спрашиваю, что?! Через два часа эти дегенераты возьмут в аэропорту Вику, а у нас даже носков нет!

Берг поправил очки. Так он всегда делал, когда знал ответ, а студент не знал, что он знает.

— Вы плохо соображаете для человека, собирающегося стать мужем умнейшей из женщин.

Куртеев посмотрел в глубь комнаты и решительно замотал головой:

— Вы спятили?!

— Вы хотите получить мою дочь?!

— Но не такой же ценой!..

— А-а, — взревел профессор, — вы торгуетесь?

Куртеев рывком дотянулся до лежащей на полу шпильки для волос и, не отрывая ненавидящего взгляда от Берга, стал гнуть ее меж пальцев.

— Я очень сожалею, Игорь Оттович, что судьба нас не свела в такой ситуации пару лет назад. Зачеты и отличные оценки были бы мне гарантированы.

— Кто бы вам поверил? Шантажист липовый…

Стиснув зубы, Куртеев щелкнул шпилькой, сломал ее, но зажим на браслете освободил руку. Через минуту свободным оказался и профессор.

— Возьмете вот это?

— Желтое с красным?

— Зато рукава три четверти, вам впору!..

— Никогда в жизни. Я не проститутка.

— А, мы из эстетов? Ну, тогда наденьте вот этот строгий костюм. Эта юбочка на вас будет смотреться как миди.

— Вкус, молодой человек, нужно соблюдать всегда и во всем.

— Ну, вот это прикиньте… От, черт, велико… Господи, отчего вы такой маленький?! Вот, в горошек…

— С ума сошли? Блузка навыпуск! Нужен пояс!

— Вы в своем уме?! Вы же не на гулянку собираетесь!..

По существу, проблема была только с Бергом. Игорь Оттович манерничал и психовал.

— Одевайтесь быстрее, черт бы вас побрал, радуйтесь, что вам тут обувь по размеру подходит!..

В конце концов Берг нашел то, что ему пришлось по нраву. Таким профессора Куртеев еще не видел. Берг стоял в топе, короткой клетчатой юбке и нейлоновых черных гольфах, в которые были заправлены аристократически утонченные волосатые ноги. Завершали гардероб остроносые туфли на плоской подошве.

— Я п-похож на шотландца?

— Мля-я, — в бешенстве протянул консультант, — вы похожи на «татушку».

Выскочив из квартиры, они спустились к двери подъезда.

— Стойте здесь и не дергайтесь, пока я вас не позову, — приказал Куртеев. — Я не намерен шокировать вашим видом этот двор.

Приоткрыв дверь, он увидел черный «Мерседес», останавливающийся на импровизированной парковке. Тихон распахнул дверь и спринтером приблизился к водительской дверце. Выбиравшийся из-за руля огромный мужик лет сорока с небольшим стоял к нему задом и тянул за собой из салона пакеты. Они оказались лицом к лицу в тот момент, когда покрытый фиолетовыми татуировками громила с коротко стриженной, почти лысой головой развернулся, чтобы захлопнуть дверцу. Вид Куртеева его не столько удивил, сколько насторожил. Этой секунды Тихону хватило. Схватив хозяина «Мерседеса» за плечи, он с силой ударил его голову о свой лоб. Звук, который при этом раздался, заставил выглядывающего из-за двери Берга покрыться испариной.

Между тем хозяин машины падал, а Куртеев запрыгивал за руль.

— Берг!..

Выскочив из подъезда и затравленно озираясь, кривоногий профессор быстро пересек дорогу и ринулся к двери.

— Справа обойди! — постучал ему в стекло Куртеев.

Профессор социологии Игорь Оттович Берг был в шоке. Последовав совету бывшего ученика, он обежал джип и вскочил на пассажирское сиденье.

— Вы хотели повести?

— Просто я немного взволнован.

Джип, присев, рванул с места. Выпустив из рук пакеты и вскакивая на ноги, хозяин взятой разбоем машины ринулся к въезжающему во двор милицейскому «Форду». Пассажиры бело-синей машины с гербом Москвы и надписью на борту «ЮАО» сочли нужным выйти и разузнать, в чем дело…

— Значит, вы утверждаете, что «Геленваген» отнял у вас трансвестит? — спросил лейтенант, разглядывая татуировку на руке потерпевшего. — Ниже вас ростом, атлетического сложения, однако все равно в два раза меньше вас в габаритах? Значит, вы говорите, что он был трезв и один?

— Да, да, сколько раз можно спрашивать одно и то же?! — держась за лоб, заорал бывший хозяин тачки.

На предплечье оглушенного Куртеевым мужчины был изображен пират с ножом в зубах. На лезвии ножа значились буквы: «ИРА». В общем-то, именно это и было причиной милицейского слабоумия. Перед лейтенантом стоял человек, который тюремной иерархией признан садистом по отношению к лицам, вставшим на путь исправления. И сама надпись: «Иду Резать Актив» — как бы убеждала милиционера в том, что отнять у этого человека машину может взвод СОБРа, весь штат «Идущих вместе», ну, на худой конец, банда озверелых трансвеститов, но никак не один трансвестит.

— Где вы с ним познакомились?

— Не понял.

— Где вы познакомились с этим трансвеститом?

— Ты че, епт?..

— То есть вы его не знаете? А как он выглядел?

Мужик оторвал руку от лба и стал показывать на себе.

— Ну, короче, зеленый пиджак такой… узкий. Отвороты — вот такие, — он дотронулся кончиками толстых, как сардельки, пальцев до своих плеч. Рукава короткие… ну, все в обтяжку, как они любят… Брючки клеш… Тоже в попу въелись. И вот здесь приблуда такая, — он изобразил на груди взрыв бутылки шампанского. — А! И тапки — зайцы!

— Не понял.

— Тапки, мать твою, — зайцы!

— Какие зайцы?

— Розовые! Плюшевые и ушастые! Типа как педик две ноги в мягкие игрушки сунул и пошел! Понятно, нет?

— В общем, да, — сказал лейтенант, сунул руку в окно «Форда» и вынул рацию: — Восьмой, тут у гражданина машину отмели по сто шестьдесят второй, преступник на север двинул по Ленинскому. «Геленваген» тройная Ольга три семерки. Приметы преступника?.. Ну, в общем… Женщина средних лет, ростом выше среднего, атлетически сложена, шикарный зеленый шелковый костюм с воротником апаш, брюки клеш, жабо… Словом, глаза бы не смотрели. И на ногах… босиком, в общем.

Глава 21

Невероятные по масштабам средства тратит Россия на получение второго высшего образования двумя людьми. Их возят по стране, показывают, как работают ГЭС, как делают гипсовые плиты для отделки домов, академики в секретных НИИ объясняют им, как складывать цифры, чтобы получались числа, фермеры реально учат, как кормить коров, акушеры демонстрируют им рождаемость, авиаторы наглядно обучают правилам приклейки носа самолета к фюзеляжу. Чтобы в условиях платного образования в России обучение двоих аспирантов не выглядело вызывающе, их назвали «проектами». Теперь все в порядке. И чтобы окончательно сгладить общественные противоречия между платниками и бесплатно стажирующимися по всей стране «проектами», высшими образовательными кругами (интересно, догадывается ли о существовании таких Фурсенко?) было постановлено таким образом, что это не двоих курсирующих по стране студентов учат, а это они, студенты, учат страну. Вот один из них приехал куда-то на Север (на втором плане олени пробежали) и спрашивает у кого-то, кого в жизни не покажут: «Объясните, где Новая Земля. Каждый гражданин должен знать, где находится Новая Земля». Кто-то отвечает, что, мол, недоглядели, проблемы финансирования, текучка кадров. «Так нельзя, — говорит „проект № 1“. — Нужно предотвращать текучку. Мы создадим беспрецедентно заманчивые условия работы для будущих Ломоносовых. Но где же Новая Земля? И почему в отчетах вы постоянно пишете: „От 15 до 150 килотонн“?» — «Да мы сами думали, что пятнадцать, а она как пиз…» — «Найти Новую Землю. Найти и компьютеризировать каждый учебный класс». Вот № 2 приехал в армию. Вот на какое-то озеро. Пусть не будет детских домов. Пусть не будет нищеты. Он ходит не как его коллега по стажировке и даже не как лидер, у него другая ориентация: он почему-то постоянно улыбается (видимо, понимает всю несерьезность своего такого обучения) и говорит вещи, которые говорит его сокурсник и которые, по мнению обоих, должны шокировать все сто сорок миллионов населения России: «К концу 2008 года рождаемость будет выше смертности», «Нанотехнологии — приоритетное направление в развитии национальной науки», «В этом году базовые пенсии подрастут на бла-бла процента», «Стабилизационный фонд страны к концу года составит бла-бла-бла триллионов долларов», «На здравоохранение в следующем году будет затрачено…». А в это время умирал народный артист СССР Кононов. У него не было 10 тысяч долларов для операции на сердце. В Орле следователь Северной прокуратуры, какой-то Витя Таразанов, велел отрезать голову у убиенного и отдать обезглавленное тело матери для захоронения. Голова ему зачем-то была нужна. Для экспертизы, наверное. Одуревшая от горя мать вместе со священником написала жалобу прокурору, и прокурор того же района, какой-то Саня Гринев, послал их подальше формулировками из УПК. Интересно, нашлись ли этим двоим недоделанным — Таразанову и Гриневу — места в Следственном комитете? В Нижегородской области три поганых мента: Бихтяев, Аршаткин и Шальнов — палками забили насмерть человека в отделении милиции. Последний не хотел сознаваться в краже поросенка. Кому-то из ментов за это безобразие беспристрастный суд выписал три года заключения. Ходорковскому за мошенничество дали восемь. В Новосибирске работнички Судебного департамента уволили беременную судью, указав в приказе: «В связи с временной нетрудоспособностью», — и до сих пор еще не сидят. Пятько прокручивает государственные деньги в компании с президентами, и, говорят, это никого не возбуждает. Где Вика, чем занимается и как она связана с этими проклятыми тремя миллионами евро? Как она хочет сдать властям сделку негодяев?

Все эти мысли проворачивались в голове Куртеева. Пропал человек — вызвали милицию. Приехала милиция, и один из ментов сказал: «Да загуляла, наверное, где-то». И уехал. Нет трупа — некого искать. Как говорил один из героев фильма «Замороженный»: «Я знаю, как искать маньяка. Как только он совершит новое убийство, мы будем знать, где он».

Помощи не будет. Он знал это наверняка. Из помощников — сумасшедший профессор и собственный мозг. Но последний дружок что-то стал уставать и давать сбои. Спроси его сейчас, кто украл счетчик купюр, он даже не шевельнется для начала решения задачи.

— Нам нужно где-то переодеться, — сказал Берг.

— Да что вы говорите. Я думал, что вам нечего переживать, вы шотландец.

— Вы напрасно конфликтуете со мной, Куртеев.

— Хотите снова выйти из машины? — ядовито сказал Тихон. — Что ж, я удерживать не стану.

— Мой бумажник унесли эти скоты. Вместе с паспортом и телефоном.

— Ну, я паспорт с собой не ношу, а в остальном все сходится. Как добудем новые штаны? Предлагаю грабеж.

— Боже, как обнищала интеллектом Россия…

— Почему?

— Молодой человек, вы задаете мне вопрос, над ответом на который я бьюсь вот уже десять лет… А потому давайте поговорим о вещах более понятных и объяснимых. Чтобы отнять два комплекта мужской одежды, нам нужно найти двух мужчин, находящихся рядом. А это невозможно даже в этом городе. До взлета Викиного самолета осталось два с половиной часа. То есть через час начнется регистрация, а до Шереметьева нам ехать около девяноста минут. — Берг старательно погладил голову, натирая, видимо, удачу. — Возьмем магазин на Арбате?

Идея пришла к Куртееву неожиданно. Так всегда приходят идеи рисковые, но не безнадежные.

— Куда это вы выворачиваете?

Этот вопрос остался без ответа. Тихон гнал машину к «Региону».

За год работы в компании Куртеев умудрился нажить себе всего одного врага. Даже не врага, а так, неприятеля. Менеджер отдела по работе с постоянными клиентами Гера Свистунов страдал от отсутствия принтера. Дело в том, что Гера был жаден до исступления. Он и машину-то выбирал себе семь месяцев, надоев до изумления за это время всем перекупщикам и перегонщикам. Он торговался за каждый доллар, скидывал цену за штрих на полировке, за поношенность протектора, за малый объем ящика для перчаток. Как может показаться, так и должен поступать менеджер, добывающий для компании сверхприбыль. Однако жадность Геры граничила с маниакальностью. Если бы он был клептоманом, то воровал бы табачные крошки из чужих карманов в раздевалке. А поэтому принтер он искал подержанный, то есть дешевый, но чтобы он был как новый и, желательно, в невскрытой упаковке. Естественно, на гарантии и чтобы гарантийного сроку истекло не более недели. Гера хотел лазерный. Самый дешевый и самый лучший. Наверное, он потратил бы еще несколько лет на розыск, поскольку предлагаемые аппараты в диапазоне цен от 150 (б/у 1 год) до 200 долларов (б/у 1 мес.) казались ему дорогими. А Гера не хотел, чтобы на нем кто-то зарабатывал. Гера не был лохом. Он был лучшим менеджером отдела по работе с постоянными клиентами. Лил ли за окном дождь, падали ли продажи, выигрывал ли «Локомотив», Гера входил в любой кабинет и вместе с рабочими вопросами заносил в помещение свою главную тему. Он говорил о ней, только о ней, и за это на второй месяц своих поисков получил вполне безобидное, но меткое прозвище Спринтер. И тут, на его счастье, в курилке, где Гера в очередной раз задолбывал всех своими рассказами о копировальной технике, совершенно случайно оказался его бывший одногруппник по университету Куртеев. Случайно, потому что отдел Свистунова находился в другом крыле офиса, а там есть своя курилка.

— Да у меня есть принтер, — оглушил вдруг новостью конфликтолог. — Почти новый, HP, лазер.

— Сколько? — взвился Гера.

— А ты бы за сколько взял?

— Я бы долларов за семьдесят. Ну, за семьдесят два — три.

— Сто четыре.

Как и рассчитывал Тихон, легендарный охотник за принтером скинул мешающие ровному счету доллары и, когда они сошлись в цене, спросил:

— А он хорошо работает?

— В смысле?

— Ну, печатает четко?

Само существо поставленного вопроса убедило консультанта по корпоративным отношениям, что перед ним «чайник».

— Старина, это лазерный «Бразерз» «двадцать-тридцать», шестнадцать копий в минуту, восемь мегабайт, Ю-Эс-Би два-ноль, Джи-Ди-Ай. Он так работает, что я забываю о сырой Москве и мысленно перемещаюсь на теплый песок. Он выталкивает копии, а бирюзовая вода гладит мои ноги. Он работает — я отдыхаю. Лучше наблюдения за работой этой машины только секс.

Неизвестно, что именно из перечисленного сбило сознание Свистунова с правильной мысли, да только он уже утром передал Куртееву сто баксов и забрал с его стола занимаемый второе место по размеру получаемого удовольствия после женщины объект. Через полчаса он вернулся и с бледным лицом сказал:

— Куртеев, твой принтер — дрянь. Он жует бумагу, трещит так, что у меня закладывает уши и засасывает из приемника по десять листов вместо одного! Он печатает текст на всех десяти листах одновременно и вырубается не тогда, когда я его выключаю, а когда меняю опции!..

— Я вот тебе что посоветую, Герман, — сказал ему Куртеев, — и поверь мне, это больше совет профессионала, чем друга. С такой маркетинговой концепцией ты принтер никогда не перепродашь.

Так у конфликтолога появился неприятель. Но чтобы жизнь не показалась Свистунову горькой без шоколада «Россия» и чтобы тот понял, что за все в этой жизни нужно платить, Куртеев совершенно бесплатно спас его во время оптимизации. Во время объявления локаута, обнаружив на вывешенном на доске объявлений листке со списком увольняемых фамилию Геры, Тихон пошел к Потылицыну и объяснил вицеру, почему нельзя увольнять Свистунова, который об этом еще не знает. Почему нельзя с ним поступать так, как поступили с Зурабовым. Гера был немедленно вызван в кабинет, после чего вернулся на свое рабочее место. Однако потом приблизительно раз в месяц напоминал Куртееву, хотя бы и без нажима, что тот кинул его на сотню гринов, что по общечеловеческим меркам безнравственно.

Вспомнив о Человеке Морально Отсталом компании «Регион», Куртеев загнал «Геленваген» на парковку за офисом и тут же посигналил — из офиса вышел пресс-секретарь компании Тимур. Не соображая, кто бы ему мог гудеть, он вертел головой и медленно двигался меж рядами машин, разыскивая в портфеле ключи. Тихон дождался, пока тот приблизится, и еще раз крякнул. Некоторое время пресс-секретарь думал над тем, стоит ли ему подходить слишком близко к «мерину» с такими номерами и криминальной «крякалкой», но, когда увидел лицо Куртеева, расслабился.

— Ты чего это? — первым делом спросил он, заметив, что конфликтолог не собирается опускать стекло ниже своих глаз.

— Тима, дай трубу. Или лучше позвони Свистунову сам. Скажи, чтобы немедленно вышел на улицу.

— Странный ты какой-то сегодня. Вику нашли?

— Нет еще. Ты будешь звонить или мы будем дальше друг другом любоваться?

Тимур нашел нужный номер, связался со Спринтером и спросил Куртеева:

— Что-нибудь еще?

— Ну, если у тебя совершенно случайно, по какому-то нелепому недоразумению, есть пятьсот баксов…

У пресс-секретаря Тимура, несмотря на то что получал он именно в баксах, баксов никогда не было. Ни в портфеле, ни в карманах. Жена давала ему каждый день только пятьсот рублей. Жена Тимура копила на Рим.

— О-о…

— Прощай, Тима.

Ничего не подозревающий Свистунов забрался в «Геленваген», осмотрелся и уже собрался было дать деру, как вдруг его шею обхватила рука Куртеева.

— Все в норме, Герман.

— Пресвятая богородица, — пробормотал оглушенный увиденным Свистунов. Рассмотрев конфликтолога, он покосился на его спутника и вдруг, заметив знакомые черты, резко развернулся и вперил взгляд в Берга. — Иг-горь Оттович?.. — Он осмотрел все, что было на профессоре, и сглотнул вязкую слюну. — Не ожидал.

Куртеев приступил к реализации плана:

— Про Эмира Кустурицу слышал?

— Режиссер? — уточнил Свистунов.

— А ты знаешь еще одного? В фильме сняться хочешь?

Гера затревожился.

— В смысле?

— Смысл такой. Кустурица снимает в Москве очередной шедевр. Случилось так, что он друг Игоря Оттовича.

— Мы с ним в Оксфорде познакомились, — не слишком убедительно подтвердил Берг.

— Да, так вот Кустурица первым делом, когда прилетел, позвонил профессору. И предложил одну из ролей. Вместе с этим попросил его подобрать еще двоих на роли второго плана. Сегодня мы прошли кастинг, но со вторым прямо беда. И тут я вспомнил о тебе.

— Да, да, конечно… А об чем фильм?

— Не бойся, трансвестита ты играть не будешь. Ты будешь играть просто педика. Ну, просто педика. Все блатное, ты уж извини, мы расхватали. Не надо варежкой хлопать. — Вытерев пот со лба, Куртеев перешел к главному: — Значит, так, вход — штука баксов. Это траты на кастинг — оплата услуг жюри. На выходе получишь от пятидесяти до семидесяти тонн в зависимости от количества эпизодов. Педикам, как ты понимаешь, много не платят. Гера, сейчас или никогда.

Если бы Куртеев сидел в джипе в наряде трансвестита один, Свистунова было бы не зажечь. Но рядом с трансвеститом Куртеевым сидел трансвестит доктор социологических наук профессор Берг, человек, легко узнаваемый не только в столичных научных кругах, но и европейских. От Куртеева после «Ю-Эс-Би два-ноль» можно было всего ожидать. Но невозможно было представить, чтобы зверь Берг переоделся в наряд японской студентки только для того, чтобы посмеяться над своим бывшим учеником.

— Или мы едем к Вербину, — сказал Берг, и это решило дело. Вербина ненавидела вся группа только за то, что его любил Берг.

— Нет-нет, я сейчас у Щазова под отчет возьму! — И Свистунов метнулся к двери.

— А что, Щазов уже на работе? — в один голос спросили сидящие впереди Куртеев и Берг. От одновременно развернувшихся к нему лиц Свистунов отшатнулся.

— Вышел… А что?

— Ничего. — Куртеев хотел посмотреть на часы, но вспомнил, что часов больше нет. У «Омеги» новый хозяин — Идиот. — У тебя пять минут, Гера. Или мы уезжаем. Из-за тебя и так съемки приостановили.

— Принесет? — Казалось, Берг постарался вложить в этот вопрос все недоверие, которое только мог собрать.

— Я с ума сойду, если он это сделает.

— Как конфликтолог вы очень убедительны. Но нужно соразмерять ситуацию с предлагаемой фантазийной конструкцией, — не удержавшись, заметил Берг. — Перебираете, сударь.

— Я предлагал конструкцию, глядя на вас.

— У нас совсем не остается времени. Надеемся, что Вика, зная об опасности, не будет находиться в зале.

— Но оказаться на борту без прохождения регистрации она все равно не сможет, — глухим голосом сказал Куртеев, вспомнив о тупых рожах помощников Лукашова.

— Ты посмотри, бежит… — выдохнул профессор.

Через дорогу, держа поднятыми отвороты пиджака, торопился Свистунов. Распахнув дверцу, он ввалился в машину и бросил на колени Куртеева конверт.

— Тысяча! Прошу расписку.

Куртеев горько рассмеялся, покачал головой и стал искать в бардачке ручку.

— До чего ты неприятный тип, Свистунов… Тебя берут в семидесятитысячное дело, а ты, как Воробьянинов, просишь расписку за голубой жилет. Кстати, о голубом… — Тихон бросил исписанный листок Герману и заглянул ему в глаза. — На кастинге не зажимайся. Делай, что говорят, импровизируй, думай о том, что будешь делать в следующее мгновение, подыгрывай ситуацию под будущее… Пробы будут проходить на натуре, Гера. Так что, прошу, не зажимайся…

— Как это — на натуре?

— Ну, ты на какую роль приглашен? Вот на той и… Знаешь, на твоем месте я бы не торговался. Тем более что пробу будет снимать, говорят, сам мастер.

— А когда ехать?

— Я дал твой номер продюсеру. Сиди и жди. Да, спасибо, что выручил. — Дождавшись, когда Свистунов захлопнет дверцу, Куртеев рванул машину с места. — Ищите, ищите магазин мужской одежды, гуру!..

Глава 22

— Профессор, я хочу поговорить с вами. Мне не нравится ваш вид. Вы впали в депрессию?

— Нет, в раздумья, Куртеев.

— Тогда сорвите с рукава вашего пиджака лейбл Армани. Во-первых, костюм за триста долларов — это далеко не Армани, во-вторых, вы выглядите как лох.

Передвигаясь насколько это возможно быстро по Ленинградскому проспекту, Куртеев пытался настроить себя и профессора на боевой лад. У него получалось неважно, но он старался. Не хватало еще, чтобы в какой-нибудь ответственный момент старик дал маху из-за навалившихся на него неприятностей.

— Берг, я хотя и не строитель по образованию, но в силу того, что работаю в строительной компании, вынужден был расширять свой кругозор. За последние полгода я прочел массу исторических очерков о великих зодчих. И обратил внимание на то, что ни один из них не падал духом. Кон построил Христа Спасителя на плавающем грунте, и ничего — не умер от тоски. Ему говорили: не строй, съедет. А он разогнал женский монастырь и сваял. Другой пример — Клодт. Это мой кумир. До этого был Уэйн Гретцки, сейчас — Клодт. Вы обратите внимание, Берг, на его жизнелюбие. Жена трахалась с другим, презирая своего старичка, а он, тщедушный, духом не пал. Выпросил у царя разрешение на украшение Аничкова моста в Питере конной группой и одному коню вместо яиц и члена прилепил лицо любовника своей суженой. Вот это я понимаю. Никакой паники. А когда строил в 1862 году памятник «Тысячелетие России», на лбу скомороха, расположившегося за спиной одного из просветителей, вырезал: «ХУЙ». Вы уж меня простите, но это не я резал, а памятник охраняется государством, посему никаких лингвистических и моральных претензий ко мне быть не может. Помня о коне, я вместе с этим думаю, что в лице скомороха следовало бы поискать черты еще одного, реально существовавшего во времена жены Клодта, Казановы. Берг, жену мужика имели все, кому не лень. А он стоически переживал неприятности. У нас проблема куда проще. У вас пропала дочь, у меня невеста.

Берг бросил взгляд, который не показался Тихону добрым.

— Никто не умер. Мы найдем ее, и все будет хорошо. А сейчас, чтобы снять тяжесть с души, не оставить ли для истории и нам чего на память? Я предлагаю Минина и Пожарского. Я взберусь и напишу, подобно Бендеру: «Тиша и Оттыч здесь были». Посмотрите в пиджаке — косоглазый закройщик из Пекинского филиала дома Армани мог мел в кармане забыть. Куда вы смотрите, доктор наук?

Берг, чуть склонившись, смотрел в правое зеркало заднего вида. Какие бы маневры на «Геленвагене» ни совершал Куртеев, за ним, словно на тросе, двигался другой джип — серый «Лендкрузер». Профессор уже четверть часа пытался разглядеть лица сидящих в машине, но стекла ее были тонированы так, что можно было смело относить к категории не прошедших техосмотр.

— Вас тревожит тот японец? Меня он тоже волнует.

— Оттого-то вы и нервничаете?

— Признаться, да, — помолчав, согласился Куртеев.

— А оторваться от него можно?

Тихон улыбнулся.

— По Ленинградскому в час пик? И потом, какой смысл? Те, что нас обнажили, давно в Шереметьеве, за нами катится вторая партия моральных уродов. Зачем от них отрываться?.. Их можно остановить.

Резко затормозив, Куртеев включил заднюю передачу и с пробуксовкой вогнал корму «Геленвагена» в передний бампер «Крузера». От удара Берг дернулся сначала назад, а потом вперед с такой силой, что едва не выбил головой стекло.

— Что вы делаете?!

Услышав второй удар — кто-то сломал «Крузеру» задний бампер, Куртеев удовлетворенно кивнул и опустил оба передних стекла.

— А теперь рвите когти, Берг, иначе нам несдобровать.

Выбравшись на капот «Геленвагена» — больше в такой пробке стоять было не на чем, разве что на стоящем зеркало к зеркалу «Бентли», профессор спрыгнул и побежал, цепляясь подолом новенького пиджака за выступающие части машин. За его спиной стоял неодобрительный гул. Куртеев рассчитал все правильно. На удар впереди люди в «Крузере» могли плюнуть, но удар сзади после резкого торможения вызвал припадок ярости у въехавшего в корму джипа «шестисотого».

Однако надежды Куртеева на то, что пассажиры пострадавшего «Мерседеса» задержат пассажиров «Крузера» для разборок, не оправдались. Точнее сказать, оправдались они частично. Узколобые гиганты команды Лукашова не могли выскочить из окон с той же легкостью, что консультант и профессор. Им явно не хватало простора. Когда же они оказались на земле и, не обращая внимания на цепляющегося за их рукава хозяина «шестисотого», отправились в погоню, время было упущено. Куртеев и его безволосый спутник исчезли.

— Найдите мне эту суку! — рычал в трубку Лукашов. — Если она купила билет, значит, она появится!.. Вас объегорили студент со стариком, не дайте объегорить себя девке! Она может быть в парике, может быть перекрашена, в очках, с цветными линзами, в платье времен Екатерины, я не знаю!.. Баба, которая крадет три лимона, может позволить себе импровизацию!

Напротив Лукашова сидел невысокий пухлый мужичок и сосал из стакана хозяйское виски. Из холла к лифту охрана пропустила его без слов — Олег Иосифович уже давно был своим в компании «Регион».

— Все будет нормально, Олег, — заверил, положив трубку на телефон и опрокинув в себя полстакана «Белой лошади», Лукашов. — Они найдут ее.

— Мой друг, на хрена ты мне это рассказываешь?

— То есть? — Спиртное достигло желудка президента «Региона», и через пару секунд сухие и воспаленные глаза Лукашова увлажнились. — О чем ты?

— Зачем мне знать, найдет кто твоего заместителя главбуха или не найдет? Зачем ты делишься со мной своими проблемами?

— Как так?..

— Мой друг, бабки я дал тебе. — Пятько начал спокойно, но потом стал распаляться. — Не этой Виктории Золкиной, ни Истасову, своднику долбаному, а тебе. Когда эти двое сумасшедших один за другим появились, я подумал, что Золкина стала тебе мешать и ты ее малость урезонил. Попридержал за узду… Или еще за что… Однако сейчас выясняется, что никто ее не придерживал и что я, как идиот, сам напоролся на неприятности, разговаривая с ее женихом! Где мои деньги, Лукашов?! Только не говори, что ответ зависит от того, как скоро твои дефективные найдут какую-то девку!..

— А ты бы не орал на меня, — пробормотал оглушенный президент. — Это наша общая проблема.

— Ничего похожего! Это твоя проблема! Я перечислил деньги не на счет Виктории Золкиной, а на счет компании «Регион», президентом которой являешься ты! И это я с тобой договаривался, а не с Золкиной! И мне все равно, кто украл мои деньги, потому что украли их после того, как я передал их тебе!.. Ты что, дурак, что ли? — вдруг совершенно спокойно спросил продюсер.

Лукашов потянулся к бутылке, но толстячок Пятько вскочил, смахнул ее со стола и запустил в сейф. Сразу после грохота в кабинете раздался электронный голос: «Внимание. При повторной попытке несанкционированного проникновения сработает сигнализация».

Кап-кап… — послышалось в полной тишине. Виски, стекая с никелированной ручки-колеса, кровоточило на паркет.

— Идиот, — прошипел Олег Иосифович. — Жалкий, жадный идиот… Как все это случилось?

На Лукашова звук взорвавшегося стекла произвел благодатное воздействие. Он пришел в себя, к нему вернулась способность соображать.

— В последний раз, когда ты явился, ублюдок Щазов снова заболел. Это животное словно чует все. Наверное, рожа у тебя такая, что вокруг неприятностями пахнуть начинает…

— Не отвлекайся.

— Документы, как всегда, оформляла Золкина. Она же занималась перечислениями.

— Как она могла перевести деньги на другой счет?! Как могло случиться, что они не оказались в банке?!

Лукашов поморщился. Пятько все понимает. Он орет, чтобы выставить партнера по грязной сделке крайним.

— А ты не понимаешь? Она уже два года у меня работает. Она заработала себе такой авторитет, что, если ей придет в голову перечислить мои бабки в Фонд мира, бухгалтеры сделают все быстро и без вопросов.

Пятько даже побледнел.

— Лукашов… Я ушам не верю. Ты держал при своих деньгах такую женщину… на груди, можно сказать… И ни разу не проверил на вшивость?

Лукашову хотелось сказать, что один раз он проверил. Поэтому, наверное, сейчас и тонет в неприятностях.

— Эй! — позвал его проницательный продюсер. — А не слишком ли близко на своей груди ты ее держал?

Поскольку ответа не последовало, изумленный Пятько развалился в кресле.

— Ты поимел девку, а после этого вручил ей свои активы?!

— Понимаешь, мне показалось, что все в порядке, она зависима, в узде…

— В узде — это когда ты, неженатый, на работе имеешь состоящую в браке! Вот тогда она в узде! А когда ты, женатый, пользуешься услугами незамужней, это — жопа!.. Боже мой, — Пятько схватился за голову. — У тебя дети есть?

— Нет, я не могу иметь детей, — как-то трагически произнес Лукашов.

— Ты посмотри… Господь, он все предусмотрит… Лукашов, тебе придется или снять со своего счета три миллиона, или прямо сейчас предоставить мне оговоренное количество квартир в построенном доме.

— Не получится.

— Получится, мать твою!.. Мне что, опускаться до бандюка? Везти к тебе муравейник головорезов?!

Лукашов прерывисто вздохнул.

— Ты не понял… Не получится не потому, что я быкую. Все мои деньги в Лондоне. Если я переведу их в Россию официальным путем, мне придется объяснить, как в Лондон попали три миллиона незадекларированных евро. Меня сразу накроют.

— Отдай квартирами!

— У меня нет дома на сдаче. Три высотки — все на уровне цоколя…

Продюсер выбрался из кресла — не сразу у него это получилось — и с обреченным видом схватился за голову.

— Ушам не верю… У меня через три месяца многобюджетные съемки в Праге… — Он заходил по кабинету, наступая на едко пахнущую лужу и хрустя стеклом. Бросившись к столу, он пошатнул его руками. — Выдерни активы откуда угодно! Продавай все, что можно!

— Что я продам?! — взвился Лукашов. — Козловые краны?! Мне их сто пятьдесят штук продать нужно, чтобы выручить три лимона! «КамАЗы»?! Столько завод в неделю не выпускает!..

Пятько в отчаянии сохранял на лице выражение ярости минуты полторы. А потом вдруг успокоился.

— Нас кто свел? Истасов? Твой кореш или мой? Твой, кажется. Это он, балбес, пришел ко мне и сказал: «Довольно прозябать на месте, Олег Иосифович! Давайте зарабатывать на остров в Хорватии!» Вот пусть эта сука сейчас и ищет для тебя бабки! Для него три лимона — плевое дело. А потом ты продавай «КамАЗы», краны козловые и рассчитывайся с этим островитянином! — Пятько решительно двинул телефон к Лукашову: — Звони!.. Скажи ему так… Скажи: если к концу недели три миллиона не упадут на мой счет — с процентами за два месяца, с процентами! — за Пятько придут.

— На месте Истасова я бы не сильно напугался такой угрозы. На месте Истасова я сказал бы Лукашову: «Зачем ты мне это говоришь, Лукашов? Придут за Пятько, а ты мне звонишь. Ты Пятько звони. Кстати, — спросил бы я на месте Истасова, — а кто такой Пятько?»

Продюсер облизнул пухлые губы и взобрался на стол президента.

— А Лукашов сказал бы на это Истасову: «Боря, Борик, Баран, а как ты объяснишь, что уже три раза тебе со счета кинокомпании „Маунтайн“ поступали деньги на общую сумму триста тысяч евро? Интересно как-то получается. Ты Пятько не знаешь, а бабки от него принимаешь, как алименты»… — Вытряхнув из пачки сигарету, продюсер толкнул телефон еще раз. — Лукашов, не крути луну. Бери трубу и звони. Если меня примут — гарантирую вам, что до Лондона не долетите.

Лукашов послушно набрал номер.

— Да, это я… Я вот по какому вопросу, Борис… Нужно прямо сейчас отдать Пятько три миллиона… Нет, не он, я потом верну… С процентами верну… Через три месяца верну… Ну, тут проблема вылезла… Нет, не большая. В смысле — большая, но не очень… Средняя. Олег вот-вот в неприятности втравится, а вместе с ним и… Нет, а как ты объяснишь, что уже три раза тебе со счета «Маунтайн»… Нет, а как, спросят, так, когда ты бабки от него как алименты… Что? Боря, так дела не делаются. Нужно помогать друг другу.

Отняв трубку от уха, Лукашов мертвым взглядом посмотрел на то ее место, откуда совсем недавно доносился голос президента «Макарены».

— Ну? — помог Пятько.

— Он сказал: пошли вы все на…

— Так и сказал? — подозрительно спокойно уточнил Олег Иосифович. — Вот так вот: пошли вы все?

— Нет, я могу, конечно, повторить…

— Не надо, — Пятько соскочил со стола, выхватил из лотка лист бумаги и вынул из кармана «Паркер». Для привлечения внимания постучал по бумаге пальцем. — Смотри сюда, зодчий. Вот — я. Вот — Истасов. Вот — ты. Вот — банк в Лондоне. Вот — связи Истасова в мэрии… — Пятько нарисовал, какие. — Вот твои связи… Вот три миллиона. Вот шесть, которые получаются. А теперь смотри, как они рассыпаются по всем указанным местам. Возьми. Ксерокс есть? Сделай копию и отдай этому спекулянту, любителю битиэль акций. Когда он спросит, что это такое, большое это или маленькое, в общем, когда он поведет себя как лоточник, кем он, в принципе, и является, ты возьми да скажи: «Это пейзаж кисти Олега Иосифовича Пятько, ты его не знаешь, но скоро вас сведут. Его, полотно то есть, ищет самый известный коллекционер страны — Генпрокурор России. Если ты хочешь опередить не только самого известного, но и самого пока реального покупателя, то, пока Олег Иосифович не получил задаток, следует поторопиться. Полотно стоит три миллиона евро плюс проценты. Это чуть больше, чем Алишер Усманов заплатил Галине Вишневской за „Портрет князя Феликса Юсупова“, но тут уж, как говорится, не до торгов»… Я понятно объясняю, партнер?

Швырнув лист в сторону президента «Регион-билдинг», продюсер «Маунтайн» вышел из его кабинета.

Глава 23

Они стояли в тридцати метрах от стойки регистрации на рейс до Санкт-Петербурга. От пустующей стойки. Все, кто пожелал улететь этим рейсом, уже находились в зале ожидания. Пять минут назад регистрация закончилась. Вика ее не прошла. Чтобы оказаться в зале аэропорта, им пришлось пойти на хитрость. Дождавшись, когда из служебного входа появится человек, сотрудник аэровокзала, Куртеев подхватил дверь рукой и спросил:

— Селиванов уже ушел?

Они знали Селиванова. И, несмотря на то что служащий понятия не имел, кто такой Селиванов, спорить он не стал. Он спешил, и выяснять, кто такой Селиванов, у него не было ни времени, ни желания. Войдя через служебный, конфликтолог с профессором встали еще перед одной проблемой. Дверь, ведущая в зал, имела кодовый замок. Уже имея представление о работе таких замков, ориентированных больше на видимость безопасности, чем на реальную безопасность, Тихон оторвал у сигаретной пачки картонную «закрывалку», расправил ее и, поддев снизу, отодвинул язычок замка в сторону. Оказавшись в эпицентре регистрационной стихии, они осмотрелись. Пассажиры с билетами у входа делали флюорографию, рентген и хвастались содержимым карманов. Угроза аэропорту по шкале Буша имела «оранжевый» уровень.

— Она могла стать неузнаваемой, — пробормотал ошарашенный ситуацией Куртеев. Он помнил, как могла преображаться та, тоска по которой и страх за которую уже вторые сутки вели его по Москве. — Она могла перевоплотиться.

— Я бы заметил это перевоплощение, — бросил Берг.

— Что вы понимаете, — в сердцах проговорил Тихон. — Что бы вы могли заметить!

Берг снова посмотрел на него. Как в прошлый раз. Однако сейчас Куртеев этого не заметил.

— Нужно проверить списки пассажиров.

— Валяйте. Вам их предоставят по первому требованию. Вы только крикнете на весь зал, и к вам, сбивая друг друга с ног, побегут девчонки в синей форме. Они будут нести списки пассажиров до Питера, Магадана, Д-дюссельдорфа…

Куртеев разглядел справочное и решительным шагом направился к нему.

— Не глупите! — крикнул ему Берг. Покачав головой и посмотрев по сторонам, он направился следом.

Та, которая могла дать, сидела за стеклом и была недоступна. Давать она не хотела. Поводом для отказа послужил тот факт, что молодой человек и лысый старик могут быть террористами и, узнав, на борту ли «живая бомба», позвонить ей на мобильный. «Живая бомба» подорвет взрывное устройство. Погибнут люди.

— Какая «живая бомба»?! — кипятился под внимательным и спокойным взглядом служащей аэропорта Куртеев. — Живые люди ни с того ни с сего не взрываются!

— Она могла пронести, — сказала та, что не давала.

— Что пронести?! Сто миллилитров «Аква Минерале»? Вы тут на входе анальное зондирование устраиваете, какая бомба?

— Мы отвечаем за безопасность доверивших нам свою жизнь людей.

Бергу надоело их слушать. Наклонившись к окошечку, он шепотом спросил:

— Сколько?

На глазах изумленного конфликтолога переживающая за безопасность доверивших ей свои жизни пассажиров девица написала на листке: «100» — и показала Бергу через стекло.

— Деньги, — приказал Куртееву профессор.

Тихон, шепотом матерясь, вынул из кармана оставшиеся триста из тысячи предназначенных Кустурице для кастинга долларов и бросил их под стекло.

Через минуту щелканья по клаве девица оторвала взгляд от экрана и покачала головой.

— Забронировавшей на место 7-а названной вами пассажирки на борту воздушного судна нет. Она не проходила регистрацию, потому, наверное, и нет.

Пока она искала, Берг что-то писал на вырванном из блокнота листке. Он дописал тогда, когда Куртееву была сообщена странная новость. Отвалившись от окошечка, он привалился к стене и посмотрел на писанину Берга.

«Начальнику смены аэропорта „Шереметьево-1“. Жалоба. При выдаче информации для служебного пользования Ваша сотрудница Доренко Алена (указано на бедже) потребовала у меня 1000 (одну тысячу) долларов США в качестве взятки. Я был вынужден ей заплатить. Прошу принять меры».

— Вы такой наивный, — думая над тем, что теперь делать, Куртеев взял профессора за рукав и повел к выходу. — Неужели вы не понимаете, что писать такое бесполезно? Кому вы пишете? Ее начальнику? Да она же с ним делится, в том-то и смысл!

Засовывая на ходу лист в карман, Берг стал осматриваться. Он словно искал знакомое лицо.

— Это как п-посмотреть, мой мальчик… Когда рубишь тысячу, а начальнику несешь долю в пятьдесят долларов…

— Вот ведь вы гад какой… — возмутился Куртеев. Он говорил, а в душе нарастало какое-то непонятное волнение. Словно поднималось артериальное давление. Чувство собственной опасности было настолько реальным, что его начало трясти. — Она же вам информацию дала, а вы ей в ответ…

— Если бы она не сказала, что отказывает, опасаясь за жизнь людей… Что-то не так, Куртеев, не находите?

Куртеев находил.

Трое человек двигались к ним через толпу, оттирая толпу плечами.

— Вика не улетела в Питер, — быстро сказал Куртеев, — и нам нужно убираться.

— Я вижу, что не улетела, — сказал Берг.

Почти бегом они пересекли асфальтовую дорожку, разделяющую стеклянную стену терминала со стоянкой, и Куртеев сунул голову в первое попавшееся окно такси.

— В центр.

Договорились быстро. Водитель пообещал содрать с них остатки свистуновских денег, но делать было нечего. Куртеев рассчитывал оказаться дома и пополнить баланс.

Но едва за Бергом успела захлопнуться дверца, как в машине стало темно. Кто-то загородил свет, бьющий из аэропорта, и лязгнули ручки дверей. Сквозняк мгновенно ворвался в машину, и Куртеев почувствовал, как кто-то вытаскивает его на улицу. Последнее, что он увидел в машине, — ноги Берга. Профессор выходил из такси как-то странно. Его ноги не поспевали за туловищем.

Тихон не успел даже осмотреться. Его, а следом и профессора сразу затолкали в какой-то высокий микроавтобус, и за их спинами лязгнула, а потом грохнула об арку дверь.

— Друзья мои, — услышал Тихон знакомый голос. Он слышал его, но никак не мог припомнить, где. — Друзья мои, ваша настойчивость начинает казаться опасной.

— Опасной для кого? — спросил Берг, пытаясь разглядеть в полумраке салона выезжающей с территории машины говорившего.

— Для всех.

Свет вспыхнул. Куртеев присмотрелся и едко хохотнул.

— Борис Борисович, я же говорил, что вы в теме!

— Кто это? — спросил Берг.

— Где она? — спросил Истасов.

— Кто это, Куртеев?

— Это Истасов. Один из тех, кто был записан Викой на листке. Я с ним недавно познакомился. Ужасный малый. Имеет шлюху в трущобах и жену, с которой спит один из его знакомых.

— То есть жена тоже шлюха?

— Совершенно верно.

— То есть все, чего добился в жизни человек, похитивший нас со стоянки такси, — это разыскал в Москве д-двух шлюх?

— Совершенно верно.

— Заткнитесь оба!.. — рявкнул Истасов.

— Он тоже участвовал в сделке Лукашова и Пятько?

— Да, как посредник. И не единожды.

— Значит, сейчас ему позарез нужна Вика, чтобы в условиях накатывающейся волны спрятать концы в воду?

— Совершенно верно, Игорь Оттович.

— Если вы сейчас не закроете рты, я остановлю машину и вам выбьют все зубы, — зловеще пообещал Борис Борисович.

— Не знаю, насколько эта угроза велика для Куртеева, у меня же вставные «оладьи», — огрызнулся Берг. — Вы нас куда везете?

— Пока в город. Что с вами делать дальше — покажет время. — Истасов дотянулся до вмонтированного в стену микроавтобуса бара и звякнул стеклом. Через мгновение появилась бутылка и один стакан. — Выпивку не предлагаю. Вам нужно иметь свежую голову. Скажите, Берг, что вам известно о замыслах девочки, которая с вами жила?

Куртеева перекосило от такой формулировки. Что это значит — «девочка, которая с вами жила»? По-русски это называется — «дочь». Неужели Истасову удобнее говорить длинно?

— Разве вас это касается? — Было видно, что профессор тянет время.

Под ногой Куртеева что-то хрустнуло. Он машинально поднял предмет и стал крутить его в руках. Острый, длинный предмет, похожий на вязальную спицу. Очень короткую вязальную спицу. Разговор, пока еще не содержащий ни на йоту здравого смысла, его заворожил. Когда-то эта болтовня должна превратиться в правильную речь. Предмет был холодный и шершавый на ощупь.

Тихон присутствовал при обмене глупостями и думал о том, что каждый из этих троих — и Пятько, и Лукашов, и Истасов — действуют сейчас в одиночку. Они были вместе, пока шел правильный «отбой» вложений. Как только помпа сломалась, они отвалились в сторону и, считая слабыми звеньями других, принялись защищать себя в одиночку. Видимо, между ними состоялся разговор. Сразу после того, как стало ясно — деньги исчезли, Вика тоже. Разговор ничего не дал. Напротив, они разобщились. И сейчас каждый работает автономно. Типичная схема глобальных грязных дельцов от бизнеса. Конечно, они не дадут друг против друга никаких показаний. Но и помогать друг другу не станут. Каждый верит только в свой гений.

Отчего волнуется Лукашов — понятно. Он прокачивал капиталы Пятько через свою машину и возвращал деньги с наваром. Он имел на разнице между себестоимостью строительства и отпускной ценой готовящихся к сдаче квартир. Это его доля в деле. Куртеев прикинул — получилось что-то около одного миллиона, если за стартовый капитал взять пять. Двадцать процентов.

Теперь Пятько. Он принимал господдержку от государства, понятно, что не за красивые глаза, и заставлял работать деньги в компании Лукашова. На выходе у него получалось сто процентов прибыли. Но Пятько работал не один. Нужно было делиться с тем, кто лоббировал его интересы в мэрии, мире кинематографа, надзирающими органами, контрольными комиссиями и прочими. Так что в кармане Олега Иосифовича оставались все те же двадцать процентов.

Остался Истасов. И его долю посчитать было проще простого. Такие люди — сводня, работают от десяти процентов. Истасов хоть и живет со шлюхами, но считать умеет. Он не вошел бы в дело, не выяснив размер участвующих в операции средств. Быстро посчитав, он нашел, что десять процентов от сумм сделок — в самый раз. Сегодня речь идет о трех миллионах евро. Это значит, что его доля составила триста тысяч. Пятько собирался поиметь больше, Лукашов — столько же, сколько и Пятько, но его доля не входит в трешку евро. Лукашов имеет на том, что Пятько, по сути, финансирует его строительство. Куртеев быстро прикинул, и у него вышло, что президент «Региона» после финансирования каждой из картин Пятько имеет чистой прибыли почти шестьсот тысяч. Черт возьми, это как раз двадцать процентов, подумал Куртеев, в очередной раз поразившись тому, насколько сложен и многогранен механизм русского крупного бизнеса. Если выражаться фигурально, то, по сути, русский кинематограф финансирует строительство Лукашова.

И теперь эти трое концессионеров разбежались в разные стороны. Разговор при этом идет уже не о деньгах — об чем речь, френды, шестьсот тысяч — деньги, что ли? — разговор о свободе. Об осознанной необходимости, о форме существования живого организма, воспетой Пушкиным и Лермонтовым. Подозревая непроходимую тупость партнеров по бизнесу, каждый из них теперь старается выбраться из трясины самостоятельно.

… — Я не знаю, где Вика, — разобрал в череде бесконечного потока болтовни Тихон. Видимо, Истасова интересовало то же, что и всех.

— Посидите-ка здесь, — подумав, сказал Истасов и дал знак остановиться. Все, за исключением одного молчаливого молодого человека, вышли из микроавтобуса, и наступила тишина.

Толстые стены машины не позволяли слышать то, о чем говорилось снаружи, но Куртеев чувствовал близкое присутствие людей, угрожавших им неприятностями.

Все правильно. Они — самые близкие люди сбежавшего заместителя финдепартамента «Региона». Быть того не может, чтобы им было неизвестно, где девушка. Но Истасова, как и Пятько, как и Лукашова, сбивало с толку одно и то же: следуя к Вике, Куртеев и Берг совершали те же ошибки, что и они.

«У них произошел какой-то сбой, — пользуясь минутой заминки, подумал Тихон. — В исчезновении Вики виновны они, вне всяких сомнений. Но потом произошла ошибка. Видимо, Вика вышла из-под контроля и скрылась из их поля зрения. Убегающий и чувствующий преследование человек опасен более всего — это любой психолог скажет. Они боятся реакции Вики. И им срочно нужно ее найти. Однако с Шереметьевом не получилось. Она забронировала билет и, когда все сосредоточились на времени регистрации и вылета, спокойно отправилась другой дорогой. Браво, Вика. Это значит, что она до сих пор на работе. Она думает как бухгалтер. Если бы она чувствовала себя вне дела, она купила бы билет на самолет и поехала с ним на Ярославский вокзал. Там бы ошибка выяснилась, и она снова бранила бы себя за рассеянность».

— Я вот сейчас думаю, Куртеев, — раздался голос Берга, — что было бы, если б Вика проводила у вас не шесть дней в неделю, а два или три. Мне кажется, находясь со мной, она не растеряла бы разум.

Тихон покрутил в руке поднятый с полу предмет.

— Разве было иначе? Она и жила со мной три дня в неделю. Все остальное время она проводила с теоретиком социологии папой Бергом.

Берг поднял на Куртеева тяжелый взгляд.

— Что вы хотите этим сказать?

— Для доктора наук вы немного заторможенны. Я хотел сказать то, что сказал.

— Значит, вы сказали, что она п-проводила с вами два или три дня в неделю?

— Именно это я и хотел сказать.

— То есть вы совершенно уверены в том, что Вика, моя дочь, ночевала у вас два или три дня в неделю, а остальное время проводила дома?

— Берг, вы одурели от горя?

— Куртеев, ответьте, как на экзамене. Я наслушался ваших пространственных речей досыта. Ответьте: уверены ли вы в том, что Вика, дочь Берга, проводила в вашем доме два или три дня в неделю, а остальное время жила дома?

— Три! Три, если быть точным! — Заметив, что ответ экзаменатора не устроил, Тихон с пренебрежительным выражением, с коим всегда отвечал на семинарах по социологии, проговорил: — Я совершенно уверен в том, что Вика Золкина, приемная дочь профессора Берга, три дня ночевала у меня, а остальное время проводила у Берга, или, как он это называет, дома. Вас устроил ответ?

— Вполне, — и Берг, поглаживая изнутри щеку языком, отвернулся.

Тихон нервно подкинул на руке предмет и наконец-то его рассмотрел. Это была женская заколка для волос, украшенная стразами. Обычная металлическая заколка, на японский манер. Необычным было лишь то, что именно такую заколку, со стразами Сваровски, Тихон Куртеев подарил Вике Золкиной через месяц их совместной жизни. Получал он тогда немного и потому выбрал подарок с минимальным количеством камешков Сваровски. Ошибиться Куртеев не мог. На следующий же день они прямо с порога куртеевской квартиры начали раздевание, происходило это стремительно, так что они даже не смогли добраться до кровати. Вот тогда-то Тихон и погнул заколку. Вынимая ее из волос Вики, он хотел убрать ее в сторону, но заколка вонзилась в спинку кровати и изменила форму. А потом полвечера он ее выпрямлял, пытаясь добиться первоначального вида. Естественно, довести работу до идеала у него не получилось. Впрочем, Вику это не расстроило. В ее прическе дефект заколки был незаметен. И сейчас Тихон вертел меж пальцев шпильку с едва заметным изгибом у основания. Он вертел ее и думал о том, что и на сей раз аксессуар не снимался аккуратными женскими руками, а срывался с головы. Понятно, что на этот раз это происходило не в порыве страсти.

— Берг… — прошептал Тихон. Поняв, что до сих пор оставшийся с ними надзиратель не понимал ни слова из разговора, а теперь, когда речь зазвучала тише, насторожился, Куртеев прокашлялся и заговорил громко: — Берг, вам знакома эта штука?

Профессор посмотрел лениво, даже нехотя.

— Нет.

— Это заколка Вики.

— Где вы ее нашли?

— Под сиденьем.

Тихон сказал это и побледнел. Вика была здесь. Ее били, над ней издевались… Сорвавшаяся с головы заколка — такие украшения просто так с головы не падают…

— Я убью его.

Берг поморщился и покачал головой.

— Она была в этой машине, Игорь Оттович!..

— Я понял, понял.

Куртеев был изумлен спокойствием профессора до такой степени, что даже не обратил внимания на то, что салон микроавтобуса снова заполняется.

— Итак, господа, делать нечего, — возвестил Истасов, поглядывая почему-то на одного Тихона. — Девушка исчезла. Но в городе остались два человека, которые знают почти столько же, сколько и она. Я только что разговаривал с Лукашовым. Куртеев скажет вам, Берг, кто это такой. Так вот он уверяет, что вы высказали одну забавную мысль. Не Вика высказала, а именно вы. Ей, видимо, такое даже не пришло в голову. А вы предположили, что она может перевести деньги на свой счет для того, чтобы потом сдать его прокуратуре. Если вы таким образом думаете о поступках другого человека, тогда, позвольте вас спросить, где гарантия того, что вы сами-то не направитесь в прокуратуру сразу после того, как выйдете из этой машины?

В салоне пахло каким-то сложноцветием. Орлиное дерево, мускус, табак, цветочный аромат — все перемешалось. Как перемешивается запах в компаниях близко сидящих друг к другу мужчин. Шестеро в салоне, считая водителя, трое из которых явно в хорошей спортивной форме.

— А вам не приходило в голову, что мы там уже побывали? — улыбнулся Берг.

— Видите ли, уважаемый профессор, — Истасов пожевал губами. — Господин Лукашов утверждает, что вас вели все то время, когда вы вместе с этим парнем, — он кивнул на Куртеева, — впервые появились в «Регионе». Вы посетили много мест, но ваши контакты исключали встречу с сотрудниками правоохранительных органов. В какой-то момент между вами случились разногласия, и вы стали дублировать действия друг друга. Так вы посетили, например, офис Пятько.

— Вы были у Пятько? — покосился на Берга Куртеев.

— Был. Продюсер находился в истерике.

— Он постоянно находится в истерике, — помог конфликтологу Истасов. — Но визит консультанта действительно довел его до ручки. Впрочем, мы отвлеклись. Будем откровенны. Вы мне мешаете.

— Мы всем мешаем.

— Мне плевать на всех. Трогай, Макс…

Макс тронул. Через полчаса Куртеев узнал за окнами очертания развязки МКАД на Можайском шоссе.

— Вы нас везете в свой дом на Рублевке?

— Нет, мы остановимся чуть раньше.

Куртеев облизал губы и посмотрел на профессора. Тот спокойно встретил его взгляд и поправил очки.

— А где именно мы остановимся? — уточнил Берг, не поворачивая головы в сторону Истасова.

— Нам нужно переговорить, — быстро, словно ожидая этого вопроса, ответил Борис Борисович. — В Сколкове живет человек, который поможет нам разобраться в ситуации.

«Сколково? — подумал Тихон. — Интересно, кто бы мог там жить из тех, кто смог бы помочь нам разобраться…»

— П-простите мою старческую любознательность… — пробормотал Берг, усаживаясь поудобнее и потирая руки.

Тихон поднял взгляд на профессора и медленно, в три приема, сглотнул набежавшую в рот слюну.

— Простите мою старческую любознательность, но разве не нужно было сворачивать на Сколково с Можайского шоссе на Вяземскую улицу? Дело в том, что с развязки МКАД мы уедем куда угодно, но только не в сторону Сколкова.

Тихон еще раз подбросил заколку и зажал ее в кулаке.

— Улица Сколковская, на которую выходит Вяземская, перекрыта, — сообщил сидевший за рулем Макс. — Опять, черти, перекопали все… Фонтан бьет до пятого этажа, телевизор не смотрите, что ли? Сейчас на М1 вывернем, а там рукой…

— Можно вопрос, Борис Борисович? — не сводя с Тихона глаз, поинтересовался Берг.

— Да сколько угодно. — Истасов уже не выглядел напряженным, как в первую минуту встречи. Им овладело какое-то нервозное, показное спокойствие. Он, словно бывалый сердечник, пытался убедить себя в том, что случившийся второй инфаркт — ерунда, главное — не третий.

— Вы хоть раз видели Вику Золкину? Иначе, — Берг сделал ударение на «и», — говоря, вы п-представляете, как она выглядит?

— Нет, к сожалению, — и этот ответ очень походил на искренний. — Но очень хотелось бы посмотреть на женщину, которую ищут и стар и млад. — Борис Борисович перегнулся через сиденье и окинул взглядом гостей своей машины. — Разных возрастов, убеждений и внешности. Наверное, на такую женщину стоило бы посмотреть хоть раз в жизни.

Микроавтобус миновал развязку и мчался со скоростью никак не меньше ста двадцати километров в час.

— Борис Борисович, раз уж мы разговорились… — Берг снова поправил очки и посмотрел на Куртеева. — Я знаю, кто свел Пятько с Лукашовым. Ваш глуповатый малый Пусодин. Менеджер, как сказал Куртеев. Но вы-то как оказались в связке? Вы же, насколько мне известно, до этого не общались?

Истасов молчал, глядя перед собой. Видимо, на эту тему разговаривать с малознакомыми людьми он не собирался.

— Ладно, не отвечайте.

И Тихон с изумлением посмотрел на профессора.

Тот поправил очки.

— Может быть, — процедил консультант по корпоративным отношениям, — вам известно еще что-то, что вы пожелали бы держать от меня в тайне?

— Быть может, — согласился тот.

— Быть может, я вам нужен был только для того, чтобы вы беспрепятственно вошли в «Регион»?..

— Вы удивительно проницательный малый, — согласился Берг и в очередной раз поправил очки.

— А быть может, старая шкура, ты имеешь что-то общее с этими педиками?

— Куртеев, я знал, что вы умный малый, но не догадывался, насколько. Видимо, мне стоило принять это во внимание, готовя вас для «Региона».

Невероятно заинтригованный беседой пленников, Истасов развернулся и теперь с нескрываемым интересом наблюдал за ссорой недавних партнеров.

— А быть может, ты такой спокойный, потому что никто не помешает мне разбить твое гадкое лицо? — Голос Куртеева крепчал с каждой секундой. — Ты думаешь, что находишься здесь, среди подельников, в полной безопасности?

— Вы движетесь к истине, Куртеев, — похвалил Берг. — Еще немного, и вы ее п-познаете…

— Уверен ли ты на сто процентов в том, что сейчас подозреваю я?!

— Я бы даже сказал — на сто один процент, если бы такое представляли возможным правила математики.

— Ах ты, старая перхоть… колода раздолбанная… Как я мечтал сказать тебе это долгих два года… Ты надеешься на мое благоразумие?.. Ты думаешь, я благоразумен?.. Ты полагаешь, что профессионал в области конфликтологии не способен на лирику?.. Сука!!

Рванувшись вперед, Куртеев схватил профессора за голову и резко наклонил к полу.

Телохранители Истасова приступили к работе. Конфликтология — предмет далекий от программы обучения телохранителей. Бодигард — лицо, отвечающее за жизнь хозяина. Иногда эти же люди — не самые подготовленные бодигарды — выполняют мелкие поручения боссов. К поручениям относятся и те, которые еще не прозвучали, но о которых можно догадываться. Схватка конфликтолога «Региона» с профессором социологии в салоне микроавтобуса боссом Истасовым как один из возможных вариантов развития событий не предполагалась. Соответственно, она не предполагалась и даже считалась за нарушение порядка телохранителями. А потому они приступили к работе.

Сидящий ближе всех к Куртееву мгновенно выбросил вперед руки и привстал с сиденья. И в следующую секунду он испытал чувство, близкое к изумлению. Страх за жизнь пришел позже, во время второго мгновения. А сейчас, ощущая, как в его шею над левой ключицей вошло что-то длинное и острое, он лишь присел и охнул…

Вырвав заколку из шеи телохранителя и по-прежнему не поднимая головы профессора, Тихон с размаху всадил ее в шею Макса. Микроавтобус чуть вздрогнул и под глухой вскрик водителя стал ползти на дороге.

Из раны на шее бодигарда вырвалась горячая струя и ударила в лицо сидящего напротив него человека. Ослепленный кровью напарника, он отшатнулся назад, ударился затылком о стену и почувствовал, как полегчало у него под мышкой…

Трудно представить, что случилось бы, окажись вынутый из кобуры пистолет на предохранителе. Хотя любой, кто наделен хотя бы мизерным даром предвидения, представить последствия мог легко. И дело вовсе не в том, что у Куртеева не было времени, он просто не знал, где на пистолете находится предохранитель. Что же касается времени, то можно вообразить, в каком нелепом положении оказался бы консультант, если бы у пистолета еще не был передернут затвор. Телохранители всегда готовы выдернуть пистолет и выстрелить, патрон всегда в стволе их пистолета, но знал ли об этом консультант? Он не знал. Он просто использовал единственный выпавший ему шанс… спастись.

…Бодигард так и не успел протереть глаза. Он даже не слышал выстрела. Пуля девятого калибра пробила ему лоб и вышла из затылка, разбрасывая по салону фрагменты черепа и густые липкие мозги…

Куртеев нажимал на спусковой крючок, пока тяжелый затвор, вхолостую лязгнув, не отлетел назад.

Микроавтобус сбил ограждение трассы и теперь летел вниз со скоростью, с которой ехал по дороге. Мертвый Макс болтался за рулем вперед, право, влево, и ему было решительно наплевать на кисло-сладкий, перемешанный с нестерпимо сырым, мясным запахом дух в салоне.

Микроавтобус мчался к собственной гибели.

Истасов не мог этому помешать. Находясь в прострации, в которую впал сразу после того, как из шеи его человека, словно из детской брызгалки, ударила тугая струя крови, он цеплялся ногтями за обшивку сиденья и даже не смотрел в ту сторону, где должен был закончиться жизненный путь его комфортабельного микроавтобуса…

В простреленные насквозь борта врывался свет фар проезжавших по трассе машин и рисовал в салоне трассирующие штрихи. В этих ярких струях металась пыль, и казалось, что картина нереальна, нелепа. Сейчас автобус остановится, и все отдышатся…

Микроавтобус словно обезумел. Он уже не ехал. Он подпрыгивал и высоко взлетал над землей. И каждый раз, когда он отрывался от земли, у Истасова холодели ноги, внутренности опускались куда-то вниз, и он слышал рев многосильного двигателя.

Выронив пистолет из руки, Куртеев схватил Берга в охапку и повалился с ним на пол. Туда, где разливалась густой и блестящей лужей кровь из трех безжизненных тел.

— Мы переворачиваемся!.. — неестественно искренне вскричал Истасов, когда микроавтобус, решив совершить последний прыжок, оторвался от земли так, словно с ней прощался…

Понять что-то было невозможно. Сначала Берг повалился на Куртеева, потом на Тихона рухнул Макс, сверху его придавили несколько грузных, потяжелевших от смерти бодигардов, а потом вдруг все изменилось, и Тихон оказался поверх этой кучи, вращающейся в строгой последовательности — справа налево… И тут же ушел под нее.

Он видел сияющую кровью голову Берга. Перекошенное от ужаса лицо Истасова, безразличные рожи телохранителей, ноги, руки, перстни — все смешалось в его голове, и наступила тьма…

Глава 24

Когда он разлепил веки, ему стало смешно и легко. Какая разница, где он? — в чистилище ли, готовясь пересесть к ручью, на грязной ли земле. Единственные две вещи, которые, казалось, не пострадали в этом аду, были: аккумулятор и магнитола. Опустив приподнятую над растерзанным, измазанным чем-то липким потолком, выполняющим сейчас роль пола, голову, Тихон снова закрыл глаза. Из радиолы струилась музыка бывшего автобусного кондуктора Гордона Мэттью Самнера, известного теперь как Стинг. Просто повезло человеку. Он пел что-то о том, как хорошо бывает в теплый осенний вечер, подняв воротник, выйти из дома и направиться навстречу судьбе. Впрочем, за дословный перевод Куртеев не ручался. Песню он слышал впервые, а в голове происходило что-то среднее между колокольным звоном и гудением проводов высокого напряжения.

— Берг… — позвал, не узнавая своего голоса, Тихон.

Провода ныли, колокола били, и за этими звуками ничего нельзя было разобрать.

— Берг…

Уже привыкнув к темноте, он раскрыл глаза и чуть шевельнул телом. К его величайшему удовольствию, каждая клетка тела, от пятки до макушки, отозвалась болью. Значит, еще на земле. Тихон не представлял, как можно сидеть у ручья, живоописанного Викой. И страдать, к примеру, от зубной боли. Значит, по-прежнему, на земле. И все работает, хотя и болит.

Нащупав опору, он поднялся и тут же рухнул. Колено уткнулось в чье-то лицо, и Куртеев сказал себе, что это не лицо профессора.

— Берг, черт бы вас побрал!..

— Это вас п-побрал бы, — послышалось откуда-то из угла показавшегося таким большим, а теперь кажущегося таким маленьким салона. Виной тому было, видимо, неправильное размещение тел в пространстве.

— Бе-ерг! — протянул Тихон и рассмеялся.

Просто им повезло.

Открыть хотя бы одну из дверей не представлялось возможным. Микроавтобус совершил столько прыжков и кульбитов, что все створки вмялись в кузов и едва ли не срослись с ними. Стекла осыпались. И только сейчас Куртеев понял, почему это волосы его трепещут, а голове прохладно. Сначала он подумал, что это от ужаса.

Выбравшись сам, он принялся протаскивать тело Берга в узкое окно.

И только сейчас рассмотрел, во что превратился ухоженный, требовательный к своему внешнему виду профессор. Его голова, по которой за шестьдесят лет жизни никто ни разу ничем не ударил, сегодня узнала, что это такое. Глубокая, однако не до кости, ссадина пролегла от затылка почти до лобовых морщин Игоря Оттовича.

— С ума сойти, — проскрипел Куртеев. — Столько крови… Как вы себя чувствуете?

— Очень хорошо. Как человек, у которого разбита голова. Посмотрите, не остался ли там кто в живых…

Тихон только сейчас вспомнил, что в салоне было только два человека, в которых он не стрелял. Это Берг и Истасов. Последнего он не пристрелил только потому, что стрелять в него было неудобно. Для этого пришлось бы развернуться спиной к салону, то есть к вооруженным людям Бориса Борисовича. Но он непременно сделал бы это, окажись в руках президента «Макарены» оружие. Решив, что выживший Берг подает некоторые надежды на выживание президента «Макарены», консультант приблизился к машине, сунул руку в покореженный проем окна и похлопал Истасова по щеке.

Раздался какой-то хрип, и Куртеев, чувствуя себя благородным человеком, сохранившим чужую жизнь, схватил хозяина микроавтобуса за руку и выволок наружу. По пути он поднял лежащий на траве пистолет кого-то из мертвых, Макса скорее всего, потому что водитель лежал неподалеку, и присвоил.

— Истасов, вы живы или это агония?

— Отвезите меня… в больницу…

— А что с вами случилось?

— Отвезите скорее, ради бога… Я не медик, откуда мне знать…

— Как прикажете обозначить оператору на «03» ваше заболевание? — проверяя, есть ли патрон в патроннике, поинтересовался консультант.

— Господи, будьте же человечны!..

— …в лесу за Сколковом, — услышал Куртеев голос Берга сразу после того, как мимо по трассе пронеслась очередная машина.

— Что вы сказали, профессор?

— Я сказал, что этот гуманист собирался нас убить в лесу за Сколковом.

— Это бред, вы травмированы, у вас стресс… — прохрипел Истасов.

— Я думал, вы не медик.

— Куртеев, я дам вам пятьдесят тысяч, если прямо сейчас вызовете «Скорую»!..

— Прямо сейчас дадите?

Истасов мокрой от крови рукой вырвал из пиджака бумажник и как мог сильно швырнул его в сторону отошедшего для перевязки ран Берга конфликтологу.

— Пятьдесят!..

— Каждый из них решил сделать все по-своему. Лукашов ищет, чтобы забрать свои миллионы, Вику. Пятько терзает Лукашова, а Истасов избавляется от ненужных свидетелей. Ему не нужны деньги, ибо он не вложил в дело ни копейки… — бормотал Берг, послушно поворачивая голову под руками консультанта. — Теперь, когда ясно, что Вику нам не найти, и у нас иссякло терпение, мы пойдем в прокуратуру — это для Бориса Борисовича очевидно и нежелательно. Куда проще устранить причину неприятностей, чем объясняться с органами… Какие у него травмы?

— Обе ноги, кажется, сломаны, — пробормотал Тихон.

— От этого не умирают…

— Куртеев!.. — визгливо напомнил о себе и бумажнике Истасов.

— Подождите немного, любезный, видите, я занят!

Разорвав свою рубашку, Куртеев быстро оценил повреждения профессора. Голова разбита. Руки-ноги целы, повреждений внутренних органов, судя по всему, нет. В общем, от того, что с Бергом случилось, тоже не умирают. Только по этой причине оператор на «03» еще не получил звонок с пятого километра трассы М1. Надрав лоскутов, Куртеев сжал зубы и заговорил с Истасовым.

— Ответь еще раз на вопрос, который уже звучал. Ты знаешь Вику Золкину?

— Да чтоб вы сдохли!.. — закричал в исступлении Истасов. — Не знаю я никаких Вик!

После этого наступила тишина, тревожимая только звуком проезжающих мимо машин. Черный автобус с разбитыми, а потому не горящими фарами лежал на скоростном участке дороги, так что если бы даже кто и посмотрел вправо, поравнявшись с перевернутой машиной, то ничего бы не сумел разглядеть.

— Спроси его, бывал ли он хоть раз в офисе «Региона»… — прошептал, теряя силы, профессор. — Возьми пистолет и спроси… Только не стреляй, не стреляй ни в коем случае…

Закончив неумело мотать голову Берга, Куртеев поднялся, некоторое время стоял, ожидая, пока потухнут сверкающие перед глазами звездочки, и подошел к Максу. Истасов видел, как он сунул ему руку куда-то за шиворот, а потом резко дернул на себя. Струя крови хлестнула в потолок, и Истасов, чувствуя, что ему становится дурно, снова попросил вызвать врача.

— Что это такое? — Борис Борисович увидел перед собой предмет, очень похожий на женскую заколку и на инструмент из арсенала Малюты Скуратова одновременно.

— Уберите это от меня, Христа ради!..

— Надо же, христосовенький… — Куртеев понимал, что им овладевает бешенство, и пытался с ним справиться. — Я спросил, что это такое!..

— На заколку похоже! — прокричал Истасов, подозревая, что после аварии у Куртеева не все в порядке с головой. — Что дальше?! Дальше что?! Это заколка! Ею волосы закалывают!.. Дальше что?!

— Ты приезжал в офис «Региона»?

— Ни разу там не был!..

— Ты сказал, мразь, что никогда не видел Вику Золкину?!

— Одну минуту, господа… — простонал Берг. — Истасов, вы когда-нибудь направляли на свою конспиративную квартиру менеджера Пусодина?

Истасов резко замолчал. Кажется, даже перестал дышать. Потом снова заорал — видимо, боль была сильнее удивления:

— Несколько раз! Вино, коньяк, креветки, салями!.. Прекратите этот идиотский допрос!

— Вика… — в исступлении прошептал Куртеев. — Она была в твоей машине. Что ты с ней сделал?..

— Отойди от него… — донесся слабый стон от того места, где лежал Берг.

— Как это — отойди?

— Я сказал — отойди, — приказал Игорь Оттович. — Но прежде забери у него мобильный телефон. Собери трубки у его овчарок и выйди на дорогу. Поймай такси… Если мы подарим ему жизнь, это будет лучшей местью негодяю, собиравшемуся забрать наши. Через десять минут, Куртеев, если бы вы меня не поняли, мы бы с вами лежали в сырой земле. Верно, Борис Борисович?.. Господи, я сейчас понимаю, что испытывает арбуз…

— Я не хотел никого убивать! — застонал Истасов.

— Тогда зачем вам возить в машине аж два заступа? Слава богу, лопаты были пристегнуты креплениями к полу, иначе под утро в салоне нашли бы полтонны рагу… Хватит болтать, Куртеев, ступайте на дорогу!

— Но Вика…

— Делайте что вам говорят!..

— Вика была в маш…

— Идите, глупец!.. — глубоким голосом простонал Берг.

Немного удивленный и растерянный, Куртеев бросил «глок» перед собой, постоял и двинулся к трассе.

Не прошел он и трех шагов, как за спиной его раздался сочный звук передергиваемого затвора. Пугаясь того, что делает Берг, Тихон резко развернулся и с еще большим страхом понял, что Берг тут ни при чем. Дотянувшись до наполовину вывалившегося из салона трупа телохранителя, Истасов завладел его оружием. В отличие от консультанта пользоваться им он, как видно, умел.

— Два идиота! — прокричал президент «Макарены» и, выбросив руку в сторону Куртеева, стал нажимать на спусковой крючок.

Выстрел раздался неожиданно. Тихон заметил, как голова Истасова против воли дернулась в сторону, и сразу после этого из нее вылетели ошметки кровавых мозгов.

— Вот теперь и спорить нечего… — пробормотал Берг, роняя пистолет и валясь на покрытую пылью траву.

Ни слова не говоря, Тихон развернулся и пошел к дороге.

Глава 25

Уехать получилось не сразу. Трое водителей еще согласились бы взять Куртеева, но, едва замечали выведенного из придорожной растительности Берга, тут же давили на газ. Берг им решительно не нравился. Окровавленный маленький пожилой человек с пропитанным кровью тюрбаном на голове вызывал у них недоверие, хотя Куртеев с руками по локоть в крови и разошедшимся по швам пиджаком выглядел куда более впечатляюще. Берг выглядел жертвой, Тихон — злодеем, но не брали почему-то именно Берга.

— Прямо беда с вами, Игорь Оттович, — пошутил консультант, помогая профессору проникнуть в салон новенькой «Ауди», — не нравитесь вы людям.

Водителем оказалась симпатичная брюнетка с собранными на затылке в пучок волосами.

— Это где же вас угораздило, несчастные? — полюбопытствовала она, старательно затягиваясь сигаретой и без страха глядя на попутчиков.

— С велосипеда упали. Знаете, есть такие, тандемы называются. Тренер ногу в колесо нечаянно вставил, мы и полетели под откос.

— Понимаю, — кивнула она, включая передачу. — А тот черный гараж, лежащий в кювете на крыше, — под колеса вам попал.

— Знаете, мы сигналили ему — уйди, уйди… А он подрезать начал.

Эти двое нравились девушке.

— А вы сами-то откуда будете? — испытывая непреодолимое желание говорить о чем угодно, но только не о нем с Бергом, спросил Куртеев. — Где живете?

— На Рублево-Успенском шоссе.

— А-а… Чем занимаетесь в свободное от подбора на дороге поцарапанных мужиков время?

— Книги пишу.

— А-а. Об чем?

— О нашей жизни.

— О чьей — нашей? — поднял неразбитую бровь Куртеев.

— О нашей, людей, живущих на Рублевке.

— Это, наверное, очень интересно. Академики, конструкторы… Вот здесь направо, пожалуйста…

— Нет, что вы… Простые люди. Без специальностей, образования… О тех, кто победил жизнь.

— Как приятно, наверное, с ними поговорить… Ага, вот сюда, на Стасовой…

На улицу Стасовой велел ехать Берг. Куртеев понимал, что профессор хочет вернуться в квартиру Вики, но никак не мог взять в толк, зачем. Однако решительное поведение старика выглядело убедительно, и Тихон слепо подчинялся Бергу с того самого момента, когда вдруг услышал настойчивую просьбу оставить Истасова в покое. И как не вовремя заартачился старик!.. Еще немного, и Тихон обязательно бы дожал Бориса Борисовича! Заколка была Викиной — сомнений не было! Слишком уж внушительное совпадение. Но Берг, словно упрямец, велел идти ловить попутку. Куртеев ни за что бы не послушался его, если бы не почувствовал в голосе отца Вики что-то очень напоминающее уверенность. Старик словно был уверен в своей правоте. Пусть так… лишь бы ей на пользу…

— Хотите, я и о вас напишу? Я, пока ехала, главу придумала.

— И что вы напишете? — поинтересовался Берг, добивая до нуля время их беседы.

— Глава будет называться: Don’t drop the lamp. Классно, правда?

— «Не урони лампу», — повторил Берг. — В принципе, и оригинально, и подходяще… Какова красная линия главы?

— Простая девушка ехала по шоссе в спортивном купе, ветер развевал ее волосы, она курила и смотрела, как опадает листвой луна… Она врывалась в ночь, как врывается в жизнь неприятность, и вдруг на дорогу вышел высокий, стройный молодой человек с суровым взглядом победителя… Ее сердце дрогнуло, и она всмотрелась в его черты… И с каждой секундой сердце ее наполнялось теплотой и светом… Она видела много мужчин, но этот, с небрежно заброшенными назад длинными волосами, со шрамом на лице и стальным взглядом… Она поняла, что вся предыдущая ее жизнь, все мужчины, которые вели ее по этой жизни, — виртуальные призраки, люди-тени, безмолвные и безучастные свидетели ее страданий… А он хрипло сказал: «Беби, my watch has a black face. I want nothing but facts. Вот тайм из ит?»…

— Вы забыли написать, что остановили машину, — тихо подсказал мужчина со стальным взглядом и небрежно закинутыми назад длинными волосами. — И что молодой человек со взглядом победителя вынул из кармана часы с черным циферблатом.

— Кто будет это читать? Я вижу, что у вас нет часов… Это ощущения, понимаете? Струящаяся непогодой душа, лукавые, подсказывающие правильный ответ сережки на березах… А куда на Стасовой — вверх или вниз?

— Направо, — Куртеев показал на дом, при виде которого у него замерло сердце. Когда машина остановилась, он благодарно улыбнулся и сказал: — Допишите в конце этой книги: His courage failed him. All his attempts ended in failure. Но он обязательно найдет ту, что ищет. Договорились?

— Для ездока на велосипеде у вас неплохой английский. И что это за неудача его сломила? И какие попытки закончились провалом?

— Это глава для вашей будущей книги. Не для этой.

— А как жаль, — сказала она и посмотрела на него удивительно зелеными глазами. — Быть может, если захотите стать соавтором моей книги, вы надиктуете мне пару абзацев? — И она протянула ему визитку.

— Я так и сделаю. — И Тихон, чтобы не обижать ту, что помогла, сунул карточку в карман и тотчас о ней забыл.

В квартире все было так, как они оставили: разбросанные по всей жилой площади вещи, порезанные в лапшу костюмы, разбитая рама с картиной на полу… Даже дверь и та была не заперта. Когда они уходили, им было просто нечем ее закрыть.

Обессиленно прижавшись спиной к стене, Куртеев с тихим стоном сполз на пол. Те силы, что он копил для последнего рывка, были исчерпаны.

— Она не может так поступать с нами…

— Может.

Тихон открыл воспаленные глаза и через силу рассмотрел сосредоточенное лицо Берга.

— Она должна была оставить здесь хоть что-то, указывающее на ее след.

— Она так и сделала.

Куртеев оперся рукой о пол и поднялся. Профессор сидел на столе, и консультант, добравшись до него, сел рядом.

— Вы знаете, где ее искать?

Берг хотел поправить очки, но их на носу уже давно не было. Они остались там, в салоне микроавтобуса Истасова.

— Нам нужно поговорить, Тихон.

— Как вы меня назвали?..

Изумление Куртеева было столь велико, что он даже не пытался его скрыть.

— Я назвал вас по имени. Так, стало быть, мне и звать вас отныне. Если бы у меня был хоть один друг, я бы хотел, чтобы это были вы. Друг — это мужчина, который понимает другого мужчину. Нам нужно поговорить, я и хочу, чтобы вы меня поняли. Вы способны соображать?

Куртеев был способен соображать.

— Сейчас мы расстанемся.

— Но…

— Не портите мое впечатление о вас, Тихон. Чтобы оно сложилось, понадобилось очень много времени. — Берг посмотрел на свои руки, словно сверялся по линии жизни, правильно ли поступает. — Сейчас мы расстанемся, и вы сделаете это безропотно. Меня не будет в Москве около трех дней. Думаю, этот срок вы в состоянии вытерпеть. Быть может, вас будет поддерживать мысль о том, что Вика жива и здорова.

— Почем вам знать, жива ли она и здорова ли?

— Я не знаю это наверняка, но между тем уверен в этом. Это как чувствовать разгадку задачи, но не быть в силах объяснить ее решение. Вы сейчас покинете эту квартиру и отправитесь домой. Вас там никто не будет тревожить. Истасову не до вас, у него есть чем заняться, а Лукашов завяз в разборках с Пятько. Примите душ и ложитесь спать. Так одни сутки пройдут для вас незаметно. Утром устройте пикничок на одного и как следует задайте жару вашему бару. Пейте так, как если бы мы пили с вами вдвоем. А после снова ложитесь спать. И вам всего лишь останется дождаться утра и следующего за ним вечера. Но не пейте больше. Готовы ли вы принять мою дружбу, Тихон?

Куртееву нечего было ответить. Он лишь пожал узкую сухую ладонь и молча вышел во двор. Легкий сонный ветер шевелил его длинные, зачесанные назад волосы, и он совсем не был похож на мужчину со стальным взглядом. Он был похож на влюбленного чудака, страдающего от отсутствия дорогой ему женщины. Куртеев и не знал даже, что это-то и называется любовью.

Зайдя в свою квартиру, он разделся, перекинул, сидя на кровати, полотенце через плечо, завалился на спину да так и уснул.

Глава 26

Берг равнодушно наблюдал за тем, как крыло «Боинга» приближалось к посадочной полосе аэропорта Барахос. Когда его встряхнуло, он вышел из оцепенения. Спускаясь по трапу, он ничем не выдавал в себе странного человека. Светлые брюки, яркая цветастая рубашка, сандалии и легкая белая шляпа — он был похож на синьора, на одного из сотен тысяч, прилетевшего в Мадрид отдохнуть на осенний уик-энд.

Но в музей Прадо обыкновенный синьор почему-то не поехал и такси не взял. Перекинув через плечо легкую сумку, он вошел в здание аэропорта и купил билет на рейс до Таррагоны. Два часа лета на самолете местной авиакомпании. Значит, старик приехал любоваться не реалистически-мистическими картинами Гойи. И коррида его, очевидно, тоже не интересовала. Он любил море. Старик летел на море.

Старик — и — море.

Порт под Барселоной, городок с населением в пятьдесят тысяч человек, городок, старше Москвы на полтора тысячелетия. Сердце Коста-Дорадо. Основавший его в 218 году до нашей эры Публиус Корнелиус Таррако вряд ли предполагал, что его творение вызовет неподдельный интерес русского профессора. Таррако не знал и о том, что есть русские. И на что они способны.

Берг мягко ступал своими сандалиями по брусчатке улиц и без интереса рассматривал памятники римской эпохи. Пошлый, жадный, коварный Рим поглотил все вокруг себя и везде оставил свои следы. Амфитеатр, римский цирк… «Это красивый город», — думал Берг, приближаясь к интересующему его месту и посматривая на часы.

На Рамбла профессор зашел в кафе и заказал легкую выпивку. Он так и попросил на испанском: «Чего-нибудь ветреного». Официант предложил сухого белого вина, и Берг стал тянуть из бокала, стоя у стеклянной стены кафе и рассматривая центральный вход в кафедральный собор. «Где-то там, внутри, находится гробница Дона Хуана де Арагона, — думал Берг, — а вино — дрянь. Он все-таки догадался, что я русский»

Кажется, один Берг знал, чем здесь, в Таррагоне, заняться доктору социологических наук. Он в последний раз посмотрел на часы, убедился в том, что стрелки показывают без пяти минут шесть, и вышел, оставив на стойке пять евро.

Через минуту он неторопливой походкой приблизился к кафедральному собору. Ошибиться он не мог. Вот вход с гигантской аркой. Слева переулочек с проваливающейся улочкой. А справа — старый как мир дом с покосившейся вывеской из коричневого кирпича. Все так, как было написано на картине, купленной в Мадриде три года назад. И время тоже почти совпадало: 17:59.

— Папа… Папа!..

Голос рубанул по его нервам. И он сдался. Встречая в объятия ту, что была ему дороже всех на свете, он трогал руками ее лицо и убеждался в том, что перед ним она, Вика. Живая. Невредимая.

— Я знала, я знала, что ты меня найдешь… Я верила, что он меня найдет. — Она впилась в его лицо взглядом: — Где он?

— Куртеев Тихон? Он в Москве.

— Вы… поняли друг друга?

— Да, мы друг друга поняли.

— Когда он приедет?

— Нам нужно поговорить, Вика…

Приобняв девушку за талию, он повел ее в глубь исторического центра. Старая Рамбла тянулась долго, очень долго. Она шла через весь город.

— Он не приедет, Вика.

Она резко остановилась и встала перед ним.

— Он никогда не приедет.

— Почему ты так говоришь?

— Ты знаешь.

Она глянула в лицо Берга.

— А что знаешь ты?

Профессор поправил на плече сумку и пошел мимо нее.

— Я знаю старую сингальскую сказку. В одной стране лежала туша слона. Шакал принялся поедать тушу. Он прогрыз дырку и п-пролез внутрь. Сидя внутри туши, он продолжал есть мясо. А тем временем шкура высохла, покоробилась, и дыра, через которую шакал проник внутрь, закрылась. Мимо проходил человек из касты барабанщиков. Он шел на церемонию изгнания демонов. Шакал, сидевший в туше слона, услышал барабанный бой и спрашивает: «Кто идет?» — «Я барабанщик, иду на церемонию изгнания демонов» — «А что ты получишь за участие в церемонии?» — спрашивает шакал. «Мне дадут деньги и еще какие-нибудь подарки», — отвечает барабанщик. «Тебе исключительно повезло, что ты пришел сюда, — сказал ему шакал, — я охраняю здесь свое сокровище. Если ты хочешь его получить, ты должен выбить дно у б-барабана, наполнить его водой и полить ею тушу слона». Барабанщик выбил дно у барабана, наполнил его водой и принялся носить воду и поливать высохшую тушу. А шакал изнутри втирал воду в шкуру мордой. Наконец шкура размягчилась, шакал выпрыгнул наружу и убежал. А барабанщик все поливал и поливал тушу водой. Потом он заглянул внутрь, но никакого божества в туше не было, а было только множество червей. Взял он свой сломанный барабан и вернулся домой. Через несколько дней пошел сильный дождь, и туша поплыла, увлекаемая потоком. На туше сидела стая ворон. Т-тушу снесло в реку, она поплыла вниз по течению, и ее вынесло в открытое море, а вороны все продолжали клевать падаль. В конце концов туша полностью сгнила и опустилась на дно, где ее дожрали крокодилы. Вороны огляделись вокруг, но нигде не увидели ни одного дерева. И прежде чем они смогли долететь до суши, они выбились из сил, крылья отказались им служить, и все вороны погибли в море… Я знаю, что скоро перестанет существовать «Регион». Компания «Маунтайн» окажется в кризисном положении. Их всех смоет в море, откуда они уже не выберутся. Вот что я знаю.

Вика шла рядом, помахивая ридикюлем.

— Ты не имеешь права меня осуждать, — сказала наконец она. — Ты не знаешь, что… сделал со мной Лукашов… Ты не знаешь.

— Я знаю другое. Ты вдруг стала слишком способной девочкой. Настолько способной, что тебе показалось возможным украсть чужие деньги. Мне неизвестно, что с тобой сделал Лукашов. Ясно, что что-то нехорошее. Мерзавец не способен на порядочные поступки. Но вместо того, чтобы рассказать все мне или любимому человеку, ты вдруг решила украсть. Наказать. И для осуществления своего плана тебе показалось возможным спать с другим. Тупица Истасов даже не предполагал, кого содержит на улице Академика Варги. — Рука Берга заметно дрожала, когда он вынимал из пачки сигарету. — Я все думал о твоем последнем телефонном разговоре в офисе. Тихон провел небольшое расследование и реконструировал события… Я все мучился вопросом — кому это ты три раза подряд могла сказать «да». А потом вдруг осенило… С тобой разговаривал Истасов. Он спрашивал тебя, дома ли ты. А потом спросил, готова ли. И ты, чтобы успеть приехать на явку быстрее его, тотчас исчезла из офиса. Меня немного смутил оставленный у офиса «Кайен», но потом я понял, почему ты его бросила. На метро быстрее. Пока Истасов парился в пробках, ты перед его носом проскочила в квартиру…

Виктория побледнела, руки ее дрогнули.

— Нет, все было не так. Я уехала, потому что Лукашов сказал, что у него намечается встреча, а через минуту позвонил Истасов и сообщил, что будет «дома» только вечером. У него сейчас важная встреча в строительной компании. Я не могла оставаться в офисе, а на стоянке он мог меня заметить… А потом вдруг вспомнила, что на столе у Тихона, в его кабинете, стоит моя фотокарточка в рамке. Лукашов мог завести Истасова к нему для разрешения какой-нибудь проблемы, и тогда… Сразу после этого я и решила уехать. Деньги были уже перечислены на мой счет на Кипре… — Вика хрустнула пальцами. — Но ты не можешь обвинять меня, папа. Ты не знаешь, что сделал Лукашов…

Берг помолчал, закурил и продолжил нелогично текущий разговор. Он начал с того места, на котором он остановился.

— Но тебя интересовали не деньги Истасова, хотя, как мне теперь кажется, ты и от них не отказывалась. В первую очередь тебя интересовал Лукашов. В съемную квартиру с продуктами зачастил симпатичный и очень общительный молодой человек… Истасов использовал его в роли приказчика. Общительный и охочий до женской красоты менеджер по имени Рома оказался еще и невероятно болтливым. — Было видно, как неприятно Бергу говорить об этом, он бы и не говорил, если бы была такая возможность. — Чтобы произвести впечатление на невиданной красоты любовницу босса, он увеличивал свой вес рассказами о знакомствах, а в это время невиданной красоты и сообразительности девочка решала, кого из перечисляемых фигурантов можно подвести к Лукашову. Выбор пал на Пятько. Он наиболее платежеспособен, и он имеет реальные деньги. И ты сводишь его с Истасовым, оставаясь для одного по-прежнему любовницей, а для другого — исполнительным бухгалтером. Их знакомство предсказуемо заканчивается знакомством этих двоих с Лукашовым… Разве не этого ты добивалась такой ценой?

Она молчала. Ветер в Таррагоне доносил запахи не такие, как в Москве.

— С этого момента машина начала свой ход. — Берг докурил и теперь не знал, куда деть окурок. Правила поведения в Таррагоне были не те, что в Москве. У профессора не было лишних евро на штраф. — Олег Иосифович появляется в «Регионе» периодически, он проворачивает через счета «Региона» деньги, полученные для съемок фильмов. Он, быть может, слышал о тебе, но не знает тебя в лицо. Истасов тебя знает, но ты ни разу не допустила, чтобы он оказался в «Регионе» в тот момент, когда там находишься ты. Как только опасность этого стала реальной, ты исчезла… Ситуация очень благоприятна — все трое участвуют в криминале, и случись что, разборки начнутся между ними. Однако поскольку переводами денег занимаешься ты, то спрос Лукашова будет с тебя. Но прилагать особых усилий для твоих поисков не будет, разве что для демонстрации своих стараний Пятько. Лукашов знает, что загонять тебя в угол опасно. Как только ты там окажешься, ты тут же поведаешь миру редкие новости, в частности — его жене о пристрастиях ее мужа…

— Так ты знаешь, что он со мной сделал? — спросила Вика.

— Догадываюсь… Когда на счете «Региона» накапливается три миллиона евро, ты прячешь деньги на другой счет и исчезаешь. Склока меж тремя корпоративными монстрами начинается… Тебя никто не найдет. Никто. На сотню людей всего двое умных — разве не я тебе об этом говорил? И ты знаешь, что эти двое — твой отец и твой любимый… Но любимый ли? Он думал, что четыре дня в неделю Вика живет у отца, а я думал, что пять дней в неделю Вика живет у Куртеева. А ты треть недели проводила в объятиях Истасова, так любим ли тобою Куртеев?.. Ты ничего не знаешь об этом человеке, чтобы утверждать такое.

— Кажется, раньше ты был о нем иного мнения?

Берг помолчал и, глядя под ноги, развернул обертку жвачки. Ему вдруг показалось, что он наговорил уже столько премерзостей, что изо рта смердит.

— Я не хочу, чтобы ты досталась Куртееву. Он не заслужил такую, как ты. Сейчас я позвоню ему и отдам трубку тебе. Ты будешь благоразумна и сообщишь ему, что твоя любовь к нему остыла. Любовь, которой никогда не было…

— Ты с ума сошел?

Берг посмотрел на нее красными от волнения глазами.

— Или я расскажу ему обо всем том, что только что рассказал тебе.

— Он тебе не поверит!.. — закричала Вика, заставляя обернуться и чуть замедлить шаг двух смуглых девчонок.

— Тогда я попрошу его заглянуть в твои глаза. Человек, который шел по твоему следу столь же скоро, как и я, не ошибется.

Вика задыхалась. Мир рушился под ее ногами. Перед ней клубилась пыль от сложившегося, как карточный домик, так красиво и старательно построенного ею здания.

— Ты… ты не имеешь права меня судить.

— Судить тебя — да, не имею я такого права… — пробормотал Берг. — Отец — самый пристрастный судья для дочери… Та всегда для него права… Но я имею полное право спасти Тихона.

— Тихона… — повторила она, словно сомнамбула. — Тихона… Ты не можешь нас развести. Я все делала только для того, чтобы мы были вместе! Всегда!

— И ошиблась. Ты все уничтожила. Живи дальше, пользуйся тем, что заработала, но не приближайся к Куртееву. — Он вынул из кармана мобильный телефон и набрал номер.

Звонок звучал долго, очень долго. Так долго, что он порядком надоел. Собравшись с силами, консультант дотянулся до трубки и хрипло выдохнул в нее, словно прощаясь:

— Да…

— Тихон, это Берг.

Путаясь в простыне, он подскочил на кровати и едва не упал.

— Где вы?!

— Это неважно. Тихон… Куртеев, я решил, что не отдам за вас дочь.

— Что? — едва слышно выдавил конфликтолог и прокашлялся. — Я вас не расслышал!

— Я сказал, Куртеев, что не отдам за вас Вику. Вы вместе — сумасшедшая пара. Вы погубите друг друга.

Он почувствовал, как кровь прилила ему к голове. С треском выдернув из-под ног проклятую простыню, он отшвырнул ее в сторону и поднялся.

— Вы нашли ее?!

— Она рядом со мной.

— Она… она…

— С ней все в порядке. Даже немного загорела за двое суток.

— Хитрый негодяй!.. Она в Таррагоне, верно?! Она в Испании, черт бы вас побрал!.. Каждый день в шесть часов вечера она ждет меня у какой-то церкви! Это так, Берг? Это так?! Дай ей трубку!..

— Я сейчас передам ей телефон… Куртеев… Тихон… Мне жаль, что так п-получилось.

— Дай ей трубку, скотина!.. Алло! Алло… Вика?!

— Здравствуй, Тиша.

— Вика, что происходит, что происходит, милая, объясни мне!..

— Тиша… нам лучше расстаться.

— Расстаться? Расстаться? Ты сказала — расстаться? — Забываясь, Куртеев посмотрел на трубку и, тыча пальцем в нижнюю ее часть, говорил громко и отрывисто: — Я правильно все расслышал? Нам нужно расстаться? Значит, ты говоришь, что мы никогда больше не увидимся? Из этого я должен понять, что место у ручья уже забронировано на другое имя! И это… так?

— Это так…

Куртеев, бывший белее разорванной простыни, покачнулся.

— Я тебе не верю… Он заставил тебя?..

— Нет, Тихон, я сама так решила. Прощай, милый…

— Дай ему трубу! — проорал Куртеев, но было поздно. Связь прервалась.

Он звонил по определившемуся номеру еще сутки. А потом сидел и долго пил в баре. Показывая пальцем бармену, в какую из пяти пустых рюмок наливать, Куртеев смеялся и говорил ему:

— Я — консультант… Понимаешь, консультант по корпоративным отношениям. Проще говоря — конфликтолог. Я расскажу тебе анекдот, — и, несмотря на то что бармен удалился обслуживать другого, Тихон затягивался сигаретой и похохатывал. — Пришел мужик к пастуху и говорит: «Хочешь, я сейчас быстро подсчитаю твоих овец? Платить много не нужно. В качестве гонорара ты просто подаришь мне овцу, которую я выберу…» Вынул бук, ввел какую-то программу, посмотрел на стадо, вывел результат и говорит: «Пастух, у тебя в отаре тысяча семьсот тридцать две овцы». — «Ну что же, — отвечает пастух, — забирай овцу». И когда мужик выбрал, пастух ему говорит: «Ты консультант, верно?» — «Да, — отвечает тот, — а как ты догадался?» — «Ты пришел, хотя тебя никто не звал, навязал тему, которая меня не интересует, нашел решение, которое мне было известно и без твоего компьютера, и в дополнение ко всему ты выбрал мою собаку». Нет любви, понимаешь?.. Нет ее!.. Нет такой чувственной субстанции — любовь, понял?! Нет!.. Эти сережки на березах, опадающая листьями луна — это все слюна для струящихся непогодой душ, понял?! Нет любви.

— Нет, нет, — успокоил его бармен, подходя и наполняя его рюмку.

— Сука-любовь — та есть. А любви — нет.

Пресытившись за двое суток глазуньей с беконом, он вышел из бара на улице Стасовой, в километре от московской квартиры Вики, через двое суток. Он появился на ночной улице на удивление трезвый. И уже дома, скинув пиджак и подняв с пола простыню, набрал по памяти номер.

— Пусодин, это я, Куртеев. Не узнаешь?.. Справа — по печени, слева — в селезенку, — Куртеев хохотнул. — Узнал, молодец. Как дела у мадам Истасовой? Где Истасов, в морге? Ты посмотри… Самое время ловить позитив. Я тут подумал, Рома, и решил: теперь ты, как человек порядочный, обязан жениться на вдове… Нет, я не шучу. И в качестве серьезности намерений я сейчас продиктую тебе номер счета, на который ты в течение медового месяца начнешь переводить обещанные вдовой миллионы. Успеть набить копилку, Рома, мы должны успеть именно в течение этих тридцати дней. Потом будет поздно. Да, мы партнеры, Рома… Мы — партнеры… Что?.. Это не твоя забота. Твое дело — качать вдову. А уж куда вкладывать — предоставь это мне… И вот еще что, Пусодин. Как только перекачаешь, беги… Беги, Рома, беги.

— А тебе не жалко ее? — уверившись в том, что партнер не шутит, спросил Пусодин. Он, верно, хотел понять, насколько серьезно предложение.

— А ей не жалко было Истасова? Если бы у меня была такая сука-любовь, я бы, наверное, тоже оказался в морге.

Нет ее, нет, — тихо повторил он с опущенной головой, сидя на разобранной кровати с часто гудящей трубкой в руке.

Единственное, что его сейчас успокаивало, — это то, что не успел сказать «люблю».

Послесловие

Пресс-секретарь ГУВД г. Москвы Мария Тынянина сообщает, что в ночь с 30 на 31 октября 2007 года в Центральную клиническую больницу столицы с диагнозом «сотрясение мозга, множественные телесные повреждения» из своего дома в Барвихе была доставлена популярная писательница Анастасия Боше. Как пояснила А. Боше, на нее совершила нападение известная в высшем свете вдова убитого в криминальной перестрелке президента компании «Макарена» Истасова Б.Б., о разорении которой наше издание сообщало неделей ранее. Со слов потерпевшей стало известно, что гр. Истасова требовала у нее сообщить местонахождение соавтора известной писательницы — Тихона Куртеева. Причины и подробности происшествия устанавливаются…

Из тех же СМИ

Купить книгу "Синдром Клинтона. Моральный ущерб" Нарышкин Макс

home | my bookshelf | | Синдром Клинтона. Моральный ущерб |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 4.7 из 5



Оцените эту книгу