Book: Разбитая музыка



Стинг


Разбитая музыка




1.


    Зимний ве­чер в Рио-де-Жа­ней­ро, 1987 год. Идет дождь, и буль­вар пе­ред оте­лем «Ко­па­ка­ба­на» пуст. В све­те улич­ных фо­на­рей блес­тит мок­рый ас­фальт. Моя же­на Тру­ди и я пря­чем­ся под зон­том; над на­ши­ми го­ло­ва­ми, не об­ра­щая вни­ма­ния на ве­тер, не­уто­ми­мо кру­жат две чай­ки, а где-то в тем­но­те уг­ро­жа­юще шу­мит мо­ре. У бор­дю­ра ос­та­нав­ли­ва­ет­ся ма­лень­кий ав­то­мо­биль. На пе­ред­нем си­денье вид­не­ют­ся си­лу­эты двух фи­гур, и от­к­ры­тая дверь приг­ла­ша­ет нас раз­мес­тить­ся сза­ди.

    Несколькими очень уч­ти­вы­ми те­ле­фон­ны­ми пе­ре­го­во­ра­ми мы до­бы­ли се­бе раз­ре­ше­ние учас­т­во­вать в ре­ли­ги­оз­ной це­ре­мо­нии в цер­к­ви, ко­то­рая рас­по­ло­же­на где-то в джун­г­лях, ок­ру­жа­ющих ме­га­по­лис. От на­ших про­вод­ни­ков, муж­чи­ны и жен­щи­ны, мы уз­на­ем лишь о том, что цер­ковь на­хо­дит­ся в по­лу­то­ра ча­сах ез­ды от «Ко­па­ка­ба­ны», что о нас по­за­бо­тят­ся и что нам не сле­ду­ет вол­но­вать­ся. Цер­ковь, но­ми­наль­но яв­ля­ясь хрис­ти­ан­с­кой, слу­жит прис­та­ни­щем син­к­ре­ти­чес­ко­го ре­ли­ги­оз­но­го со­об­щес­т­ва, глав­ное та­ин­с­т­во ко­то­ро­гов­к­лю­ча­ет в се­бя при­ня­тие древ­не­го сна­добья, по­лу­ча­емо­го из рас­те­ния аяху­ас­ка[1]. Го­во­рят, что это­вы­зы­ва­ет уди­ви­тель­ные и глу­бо­ко вол­ну­ющие ви­де­ния.

    Мы дви­га­ем­ся на юг, а дождь тем вре­ме­нем льет как из вед­ра, и мощ­ные раз­ря­ды мол­ний об­ру­ши­ва­ют­ся на вер­ши­ны гор, ок­ру­жа­ющих го­род, пос­ле че­го в от­да­ле­нии слы­шат­ся гус­тые гро­мо­вые рас­ка­ты. Тру­ди и я от­ки­ну­лись на спин­ку ав­то­мо­биль­но­го си­денья, ис­пы­ты­вая ра­дос­т­ное вол­не­ние и тре­во­гу од­нов­ре­мен­но, га­дая, что го­то­вит нам эта ночь. Че­ло­век за ру­лем пол­нос­тью сос­ре­до­то­чен на до­ро­ге. Я си­жу пря­мо по­за­ди не­го; у не­го боль­шая го­ло­ва и ши­ро­кие ат­ле­ти­чес­кие пле­чи, а ког­да он обо­ра­чи­ва­ет­ся к нам, мы ви­дим ум­ное ли­цо с ор­ли­ны­ми чер­та­ми, оч­ки в тон­кой оп­ра­ве и взлох­ма­чен­ные каш­та­но­вые во­ло­сы. Его спут­ни­ца - прив­ле­ка­тель­ная мо­ло­дая жен­щи­на с длин­ны­ми тем­ны­ми ло­ко­на­ми и ши­ро­кой бра­зиль­с­кой улыб­кой - обо­ра­чи­ва­ет­ся, об­на­де­жи­ва­юще смот­рит на нас и спра­ши­ва­ет, удоб­но ли нам си­деть. Мы оба на­чи­на­ем ма­ши­наль­но ки­вать, яв­но нер­в­ни­чая, но не же­лая приз­нать­ся в этом ни друг дру­гу, ни на­шим хо­зя­евам.

    По ме­ре то­го как ши­ро­кие прос­пек­ты боль­шо­го го­ро­да ос­та­ют­ся по­за­ди и рос­кош­ные оте­ли буль­ва­ра Ко­па­ка­ба­на по­нем­но­гу ус­ту­па­ют фа­ве­лам[2], раз­б­ро­сан­ным по скло­нам хол­мов и свер­ка­ющим в тем­но­те как но­во­год­ние ел­ки, до­ро­га ста­но­вит­ся все ме­нее и ме­нее ос­ве­щен­ной. Вско­ре мы едем уже не по шос­се, а по гра­вию, и ма­ши­на пол­зет со ско­рос­тью пе­ше­хо­да, пос­коль­ку во­ди­те­лю при­хо­дит­ся пре­одо­ле­вать опас­ные для ав­то­мо­би­ля вы­бо­ины и объ­ез­жать уг­рю­мых не­под­виж­ных со­бак. Дождь пе­рес­тал, но гус­тая и влаж­ная ат­мос­фе­ра ле­са на­пол­не­на шу­мом па­да­ющих ка­пель. Треск ци­кад заг­лу­ша­ет не­за­мыс­ло­ва­тую эс­т­рад­ную му­зы­ку, не­су­щу­юся из ма­лень­ко­го ав­то­мо­биль­но­го ра­ди­оп­ри­ем­ни­ка. В кон­це кон­цов мы вы­ез­жа­ем на от­к­ры­тое прос­т­ран­с­т­во, где мно­жес­т­во ма­шин бес­по­ря­доч­но при­пар­ко­ва­но вок­руг боль­шо­го зда­ния с че­ре­пич­ной кры­шей. Это стро­ение, нес­мот­ря на свой прос­той и фун­к­ци­ональ­ный об­лик, не из тех, ко­то­рые я в обыч­ной си­ту­ации наз­вал бы «цер­ковью» (в нем нет ни окон, ни две­рей), да и ат­мос­фе­ра са­мо­го со­бы­тия ско­рее на­по­ми­на­ет соб­ра­ние го­ро­жан, при­шед­ших на вы­бо­ры мэ­ра, чем ре­ли­ги­оз­ную це­ре­мо­нию.

    Мужчины и жен­щи­ны всех воз­рас­тов, вклю­чая под­рос­т­ков и ма­лень­ких де­тей, а так­же вез­де­су­щих со­бак, су­етят­ся на ав­то­мо­биль­ной сто­ян­ке и внут­ри цер­к­ви, ос­ве­ща­емой прос­ты­ми элек­т­ри­чес­ки­ми лам­поч­ка­ми, ко­то­рые сви­са­ют с по­тол­ка. Каж­дый из при­сут­с­т­ву­ющих одет в си­нюю или зе­ле­ную ру­баш­ку, при­чем у не­ко­то­рых к одеж­де при­ши­та зо­ло­тая звез­да. Нет ни­ка­ких сом­не­ний, что это здеш­няя уни­фор­ма. На­ши про­вод­ни­ки сни­ма­ют свои паль­то и об­на­ру­жи­ва­ют под ни­ми та­кие же си­ние ру­баш­ки. Вне­зап­но я ощу­щаю, как мы уяз­ви­мы и как вы­де­ля­ем­ся сре­ди при­сут­с­т­ву­ющих. Мы и не по­доз­ре­ва­ли об осо­бой фор­ме одеж­ды, вид ко­то­рой все­ля­ет в ме­ня тре­во­гу, пос­коль­ку я при­вык так или ина­че свя­зы­вать уни­фор­му с иде­ей влас­ти и не­об­хо­ди­мос­ти под­чи­нять­ся, с чем-то, от­ри­ца­ющим сво­бо­ду, го­во­ря­щим о на­ли­чии куль­та. Страш­ный га­зет­ный за­го­ло­вок, как мол­ния, вспы­хи­ва­ет у ме­ня в го­ло­ве: «ИЗВЕС­Т­НО­ГО ПЕВ­ЦА И ЕГО ЖЕ­НУ ЗА­МА­НИ­ЛА В ДЖУН­Г­ЛИ РЕ­ЛИ­ГИ­ОЗ­НАЯ СЕК­ТА». Хо­ро­шо еще, что ли­ца и по­ве­де­ние лю­дей выг­ля­дят аб­со­лют­но нор­маль­ны­ми, но их уни­фор­ма от­тал­ки­ва­ет ме­ня.

    Когда мы на­ко­нец вхо­дим в боль­шой ос­ве­щен­ный зал, нас встре­ча­ют теп­лы­ми, от­к­ры­ты­ми улыб­ка­ми, а двое на­ших про­вод­ни­ков пред­с­тав­ля­ют нас груп­пе лю­дей, ко­то­рые, су­дя по все­му, яв­ля­ют со­бой срез все­го бра­зиль­с­ко­го об­щес­т­ва. Мно­гие из них го­во­рят по-ан­г­лий­с­ки, и пос­ле не­дол­го­го об­ме­на лю­без­нос­тя­ми я спра­ши­ваю не­ко­то­рых из при­сут­с­т­ву­ющих, чем они за­ра­ба­ты­ва­ют на жизнь. Я рас­ска­зы­ваю им, что моя же­на - ак­т­ри­са, а я - пе­вец.

    - Да, мы зна­ем, - го­во­рит од­на жен­щи­на, - вы очень зна­ме­ни­ты, но мой муж и я - прос­ты­еш­коль­ные учи­те­ля.

    Все при­сут­с­т­ву­ющие ка­жут­ся обык­но­вен­ны­ми тру­дя­щи­ми­ся людь­ми, но сре­ди них не­ма­ло про­фес­си­она­лов: вра­чи, юрис­ты, по­жар­ни­ки, бух­гал­тер и его ве­се­лая же­на, со­ци­аль­ные ра­бот­ни­ки, слу­жа­щие, прог­рам­мис­ты, учи­те­ля; сре­ди них нет ни од­но­го чу­да­ка или фа­на­ти­ка. В сущ­нос­ти, я не знаю, ко­го имен­но я ожи­дал здесь встре­тить, но вид это­го боль­шо­го и гос­теп­ри­им­но­го об­щес­т­ва об­на­де­жи­ва­ет ме­ня.

    - Вы впер­вые поп­ро­бу­ете рас­те­ние? - спра­ши­ва­ет врач. Мы ни­ког­да преж­де не слы­ша­ли, что­быо ле­ген­дар­ном

    снадобье упо­ми­на­ли в та­кой фор­ме, но пред­по­ло­жи­ли, что речь идет об аяху­ас­ке, что, я по­ла­гаю, яв­ля­ет­ся ори­ги­наль­ным ин­дий­с­ким наз­ва­ни­ем.

    - Да, для нас это в пер­вый раз. Нам со­чув­с­т­ву­юще улы­ба­ют­ся.

    - Все бу­дет в по­ряд­ке, - го­во­рит один из школь­ных учи­те­лей. Мы пы­та­ем­ся улыб­нуть­ся в от­вет, в оче­ред­ной раз по­дав­ляя опа­се­ния и тре­во­гу. В ком­на­те соб­ра­лось уже око­ло двух со­тен лю­дей, вок­руг цен­т­раль­но­го сто­ла в ней рас­став­ле­ны пле­те­ные плас­ти­ко­вые шез­лон­ги на ме­тал­ли­чес­ких кар­ка­сах. Над сто­лом воз­вы­ша­ет­ся де­ре­вян­ная ар­ка, вык­ра­шен­ная си­ней крас­кой, на ко­то­рой яр­ко-жел­тым вы­ве­де­ны сло­ва LUZ, PAZ, AMOR. «Свет, мир, лю­бовь», - до­га­ды­ва­юсь я, приз­вав на по­мощь ос­тат­ки сво­его пор­ту­галь­с­ко­го. Двое на­ших спут­ни­ков, ко­то­рые, ви­ди­мо, бу­дут опе­кать нас на про­тя­же­нии все­го ве­че­ра, по­яв­ля­ют­ся вновь и про­во­жа­ют нас к крес­лам в пер­вых ря­дах. Они за­ве­ря­ют, что по­мо­гут, ес­ли у нас воз­ник­нут труд­нос­ти.

    - Труд­нос­ти? - спра­ши­ваю я, не в си­лах скрыть свое бес­по­кой­с­т­во.

    Голос муж­чи­ны, ког­да он от­ве­ча­ет на мой воп­рос, зву­чит нем­но­го ско­ван­но:

    - Вы мо­же­те ощу­тить не­ко­то­рый фи­зи­чес­кий и эмо­ци­ональ­ный дис­ком­форт. Но, по­жа­луй­с­та, по­пы­тай­тесь рас­сла­бить­ся, а ес­ли у вас по­явят­ся воп­ро­сы, я пос­та­ра­юсь на них от­ве­тить. Вок­руг сто­ла сто­ит пять или шесть пус­тых стуль­ев. Ка­жет­ся, что ти­ши­на бук­валь­но про­са­чи­ва­ет­сяс­к­возь по­ме­ще­ние, ког­да шес­те­ро муж­чин вхо­дят в цер­ковь че­рез бо­ко­вую дверь и нап­рав­ля­ют­ся ксто­лу. Чув­с­т­ву­ет­ся яв­ная тор­жес­т­вен­ность в их ве­ли­чес­т­вен­ной про­цес­сии, и, ви­дя ихис­пол­нен­ную дос­то­ин­с­т­ва осан­ку, я де­лаю вы­вод, что это вли­ятель­ные пер­со­ны. Воз­мож­но, об­с­та­нов­ка все­го со­бы­тия уже на­чи­на­ет ис­ка­жать мое вос­п­ри­ятие, но об­лик их ка­жет­ся мнес­т­ро­гим и ас­ке­тич­ным, как об­лик мо­на­хов или муд­рых стар­цев. Это мэт­ры, ко­то­рые бу­дут­п­ред­се­да­тель­с­т­во­вать во вре­мя це­ре­мо­нии.

    На цен­т­раль­ном сту­ле, как нам объ­яс­ня­ют, си­дит мэтр, спе­ци­ально при­ехав­ший на це­ре­мо­нию из се­вер­но­го бра­зиль­с­ко­го го­ро­да Ма­на­уса. Имен­но он бу­дет вес­ти ри­ту­ал. Это че­ло­век сред­не­го воз­рас­та со взгля­дом муд­ре­ца. Его глу­бо­ко по­са­жен­ные гла­за гля­дят с нес­коль­ко иро­нич­но­го, но сов­сем не зло­го ли­ца, как буд­то он смот­рит на мир из­нут­ри длин­но­го тем­но­го тон­не­ля. Он ка­жет­ся мне че­ло­ве­ком, ко­то­рый мо­жет по­де­лить­ся уди­ви­тель­ным сек­ре­том, не­ве­ро­ят­ной ис­то­ри­ей или час­ти­цей сок­ро­вен­но­го зна­ния. Во мне про­сы­па­ет­ся ин­те­рес. Мое нас­т­ро­ение улуч­ша­ет­ся еще и по­то­му, что я за­ме­чаю, как лег­ко чер­ты его ли­ца ос­ве­ща­ют­ся оча­ро­ва­тель­ной улыб­кой, ког­да он при­вет­с­т­ву­ет ко­го-ни­будь из сво­их зна­ко­мых. Оче­вид­ная доб­ро­же­ла­тель­ность это­го че­ло­ве­ка ус­по­ка­ива­ет ме­ня.

    В цен­т­ре сто­ла сто­ит боль­шой стек­лян­ный со­суд, на­пол­нен­ный бо­ло­тис­то-ко­рич­не­вой жид­кос­тью. Я пред­по­ла­гаю, что это и есть ле­ген­дар­ное свя­щен­ное сна­добье, о ко­то­ром я так мно­го чи­тал, - аяху­ас­ка.

    Мэтр да­ет знак, что нам сле­ду­ет при­со­еди­нить­ся к об­щей оче­ре­ди, ко­то­рая об­ра­зо­ва­лась в про­хо­де и зме­ит­ся до зад­ней сте­ны по­ме­ще­ния. Ви­ди­мо, мы здесь един­с­т­вен­ные но­вич­ки, и нас очень веж­ли­во про­во­жа­ют к на­ча­лу оче­ре­ди и вру­ча­ют нам бе­лые плас­ти­ко­вые ко­фей­ные чаш­ки. Мэтр с бла­го­го­ве­ни­ем на­пол­ня­ет их из стек­лян­но­го со­су­да с ме­тал­ли­чес­ким кра­ном у ос­но­ва­ния. Нес­мот­ря на тор­жес­т­вен­ность це­ре­мо­нии, свя­щен­ная жид­кость по ви­ду на­по­ми­на­ет суб­с­тан­цию, ко­то­рая бы­ва­ет в мас­лос­бор­ни­ке ста­ро­го дви­га­те­ля; лег­кое по­дер­ги­ва­ние ноз­д­рей под­т­вер­ж­да­ет мои опа­се­ния от­но­си­тель­но то­го, что пах­нет эта жид­кость так же пло­хо, как и выг­ля­дит. «Не­уже­ли мы дей­с­т­ви­тель­но со­би­ра­ем­ся прог­ло­тить эту мер­зость? - ду­маю я. - Мы, дол­ж­но быть, сош­ли с ума».

    Все еще обес­по­ко­ен­ный труд­нос­тя­ми, с ко­то­ры­ми мы мо­жем стол­к­нуть­ся, я пы­та­юсь за­быть о том, что в это са­мое вре­мя мы спо­кой­но и со все­ми удоб­с­т­ва­ми мог­ли бы пи­ро­вать в ба­ре гос­ти­ни­цы на буль­ва­ре Ко­па­ка­ба­на, по­тя­ги­вая слад­кий кай­пи­ринья[3] и по­ка­чи­ва­ясь в такт неж­но­му рит­му сам­бы. Но от­с­ту­пать слиш­ком поз­д­но. Моя же­на и я бро­са­ем друг на дру­га взгляд нес­час­т­ных лю­бов­ни­ков, ре­шив­ших бро­сить­ся с от­вес­ной ска­лы. По­ме­ще­ние на­чи­на­ет виб­ри­ро­вать от мно­жес­т­ва го­ло­сов, по­ющих мо­лит­ву на пор­ту­галь­с­ком. Не имея воз­мож­нос­ти при­со­еди­нить­ся к по­ющим, я бор­мо­чу: «Гос­по­ди, по­мо­ги нам» - в такт сво­ему ды­ха­нию, при­чем моя иро­ния уле­ту­чи­лась по мень­шей ме­ре на­по­ло­ви­ну. А по­том каж­дый вы­пи­ва­ет свою пор­цию. Мне уда­ет­ся вы­пить всю пор­цию ва­ре­ва од­ним су­до­рож­ным глот­ком. Оно и прав­да от­в­ра­ти­тель­но на вкус, и я с об­лег­че­ни­ем за­ме­чаю, что боль­шин­с­т­во при­сут­с­т­ву­ющих при­дер­жи­ва­ет­ся то­го же мне­ния. Это уга­ды­ва­ет­ся по ис­ка­жен­ным ли­цам и зву­кам ли­хо­ра­доч­но заг­ла­ты­ва­емых ли­мон­ных до­лек и мят­ных кон­фет, их раз­да­ют при­сут­с­т­ву­ющим, что­бы смяг­чить омер­зи­тель­ный вкус, ко­то­рый сна­добье ос­тав­ля­ет во рту. Я му­жес­т­вен­но от­ка­зы­ва­юсь от пред­ла­га­емой мя­ты, ис­к­лю­чи­тель­но из гор­до­го и уп­ря­мо­го стрем­ле­ния пе­ре­но­сить неп­ри­ят­нос­ти ли­цом к ли­цу, а прак­тич­ная, как всег­да, Тру­ди бла­го­ра­зум­но при­ни­ма­ет под­но­ше­ние. Один из мэт­ров ста­вит плас­тин­ку на ста­ро­мод­ный про­иг­ры­ва­тель; это бра­зиль­с­кая на­род­ная му­зы­ка, лег­кая и при­ят­но не­за­мыс­ло­ва­тая. При­хо­жа­не на­чи­на­ют по­удоб­нее ус­т­ра­ивать­ся в сво­их крес­лах, а мы с Тру­ди пы­та­ем­ся сле­до­вать их при­ме­ру и пог­ру­жа­ем­ся в дре­мот­ное сос­то­яние под при­ят­ное ма­жор­ное брен­ча­ние ги­та­ры и прос­тые рит­мы там­бу­ри­нов. Мы са­дим­ся и ждем, при­чем ни я, ни она не име­ем ни ма­лей­ше­го пред­с­тав­ле­ния о том, что дол­ж­но про­изой­ти. Мое соз­на­ние то­же на­чи­на­ет ку­да-то плыть, но я из ос­то­рож­нос­ти про­дол­жаю сле­дить за тем, что про­ис­хо­дит в ком­на­те, ста­ра­ясь при этом ды­шать глу­бо­ко и мед­лен­но, что­бы ус­по­ко­ить нер­вы. Мне ин­те­рес­но, ка­кие ощу­ще­ния ис­пы­ты­ва­ли Уиль­ям Бер­ро­уз и Ал­лен Гин­с­берг, пе­ре­жи­вая та­кой же опыт. Пи­са­тель и по­эт эпо­хи бит­ни­ков от­п­ра­ви­лись на по­ис­ки аяху­ас­ки в кон­це пя­ти­де­ся­тых, ког­да это сна­добье име­ло поч­ти ле­ген­дар­ный ста­тус то­го, без че­го не мыс­лим мир древ­них. Сре­ди мно­гих его наз­ва­ний есть та­кие, как йа­хе, ви­но ду­ха, ко­рень мер­т­во­го че­ло­ве­ка; ис­то­рия его про­ис­хож­де­ния и упот­реб­ле­ния нас­чи­ты­ва­ет, ве­ро­ят­но, ты­ся­чи лет и слож­ным об­ра­зом пе­реп­ле­те­на с ис­то­ри­ей раз­ви­тия древ­ней ре­ли­ги­оз­ной фи­ло­со­фии и ри­ту­алов бас­сей­на Ама­зон­ки. Из то­го, что я про­чи­тал, мне уда­лось вы­яс­нить, что аяху­ас­ка из­го­тав­ли­ва­ет­ся из двух мес­т­ных рас­те­ний: ли­аны, из­вес­т­ной под наз­ва­ни­ем Ba­nis­te­ri­op­sis­caapi, и кус­тар­ни­ка из ро­да ко­фей­ных, Psychot­ri­avi­ri­dis. Ак­тив­ное хи­ми­чес­кое со­еди­не­ние поч­ти пол­нос­тью сов­па­да­ет с ней­рот­ран­с­мит­те­ром се­ро­то­ни­ном, а его вза­имо­дей­с­т­вие с че­ло­ве­чес­ким моз­гом столь же слож­но и та­ин­с­т­вен­но. Мои изыс­ка­ния убе­ди­ли ме­ня, что прак­ти­ка упот­реб­ле­ния это­го сна­добья уза­ко­не­на бра­зиль­с­кой кон­с­ти­ту­ци­ей, что оно не вы­зы­ва­ет при­вы­ка­ния и об­ла­да­ет силь­ным эф­фек­том.

    Я ока­зал­ся в этой стра­не имен­но в это вре­мя, пос­коль­ку вот-вот дол­жен на­чать­ся мой кон­цер­т­ный тур по Бра­зи­лии, а уже че­рез нес­коль­ко дней я бу­ду выс­ту­пать на са­мом боль­шом в мо­ей жиз­ни кон­цер­те. Двес­ти ты­сяч че­ло­век за­пол­нят ста­ди­он Ма­ра­ка­на в Рио. Это со­бы­тие оз­на­ме­ну­ет со­бой вер­ши­ну мо­их соль­ных выс­туп­ле­ний в Юж­ной Аме­ри­ке, но в то же вре­мя это бу­дет и по­ми­наль­ный день. На днях умер мой отец, лишь на нес­коль­ко ме­ся­цев пе­ре­жив мою мать. По сте­че­нию об­с­то­ятельств я не имел воз­мож­нос­ти при­сут­с­т­во­вать ни на тех, ни на дру­гих по­хо­ро­нах, и у ме­ня нет же­ла­ния ис­кать уте­ше­ния в цер­к­ви. Но по­доб­но то­му, как лю­ди, толь­ко что пе­ре­жив­шие ут­ра­ту, ищут ус­по­ко­ения в ре­ли­гии, пси­хо­ана­ли­зе, са­мо­поз­на­нии и да­же в спи­ри­ти­чес­ких се­ан­сах, я, нес­мот­ря на аг­нос­ти­цизм, то­же нуж­да­юсь в не­ко­ем об­на­де­жи­ва­ющем ду­хов­ном опы­те или ри­ту­але, ко­то­рые по­мо­гут мне осоз­нать, что есть что-то вы­ше, чем тра­ге­дия смер­ти, неч­то бо­лее зна­чи­тель­ное, чем я спо­со­бен се­бе во­об­ра­зить. Ка­кое-то вре­мя я ни­как не мог най­ти спо­соб из­лить свою скорбь о по­те­ре ро­ди­те­лей. Их смерть глу­бо­ко пот­ряс­ла ме­ня, но я чув­с­т­во­вал, что по ка­кой-то при­чи­не не мо­гу ес­тес­т­вен­ным, эмо­ци­ональ­ным об­ра­зом от­ре­аги­ро­вать на их уход, что не мо­гу осоз­нать эту ут­ра­ту пси­хо­ло­ги­чес­ки здо­ро­вым спо­со­бом. Я не пла­кал, не про­ро­нил ни од­ной сле­зы, прос­то по­чув­с­т­во­вал хо­лод, оди­но­чес­т­во и рас­те­рян­ность. У ме­ня не бы­ло прос­той ве­ры, в ко­то­рой я мог бы ис­кать уте­ше­ние.

    То, что я про­чел об аяху­ас­ке и его не­обык­но­вен­ной спо­соб­нос­ти вы­зы­вать ви­де­ния, силь­но ме­ня за­ин­те­ре­со­ва­ло. И то умо­нас­т­ро­ение, в ко­то­ром я на­хо­дил­ся, зас­тав­ля­ло ме­ня по­ла­гать, что, ес­ли я выпью это зелье в ус­ло­ви­ях нас­то­яще­го, серь­ез­но­го об­ря­да, я, воз­мож­но, смо­гу бо­лее глу­бо­ко по­нять, что слу­чи­лось с мо­ими ро­ди­те­ля­ми и со мной са­мим.

    Когда-то я в те­че­ние не­дол­го­го вре­ме­ни и весь­ма по­вер­х­нос­т­но ув­ле­кал­ся нар­ко­ти­ка­ми, но при­ем аяху­ас­ки мне опи­сы­ва­ли как в выс­шей сте­пе­ни серь­ез­ное пе­ре­жи­ва­ние, спо­соб­ное из­ме­нить всю жизнь, пе­ре­жи­ва­ние та­ко­го ро­да, к ко­то­ро­му я те­перь, как мне ка­за­лось, был го­тов. Ес­ли в этом пе­ре­жи­ва­нии и зак­лю­ча­лась для ме­ня не­кая опас­ность пси­хо­ло­ги­чес­ко­го или ка­ко­го-то дру­го­го по­ряд­ка, я убеж­дал се­бя, что я уже дос­та­точ­но взрос­лый и мо­гу пой­ти на этот риск, как ес­ли бы я ре­шил со­вер­шить гор­ное вос­хож­де­ние или про­ка­тить­ся на мо­то­цик­ле. Раз­го­ва­ри­вая с опыт­ны­ми людь­ми, дав­но при­ни­ма­ющи­ми аяху­ас­ку, я вы­яс­нил, что это сна­добье не нар­ко­тик, а ле­кар­с­т­во. «Нар­ко­тик, - ска­зал мне один че­ло­век, - да­ет не­мед­лен­ный эф­фект, че­ло­век сра­зу чув­с­т­ву­ет не­кое нас­лаж­де­ние, будь то си­га­ре­та, ал­ко­голь, ко­ка­ин или ге­ро­ин, но по­том при­хо­дит­ся пла­тить за это нас­лаж­де­ние го­лов­ны­ми бо­ля­ми, пох­мель­ем или, что еще ху­же, за­ви­си­мос­тью или при­вы­ка­ни­ем. Вы­ку­ри дос­та­точ­ное ко­ли­чес­т­во си­га­рет - и ты ум­решь. Ле­кар­с­т­во же, как пра­ви­ло, не да­ет не­мед­лен­но­го эф­фек­та. В кон­це кон­цов вы мо­же­те быть воз­наг­раж­де­ны, но сна­ча­ла вам при­дет­ся зап­ла­тить. Аяху­ас­ка - как раз та­кое ле­кар­с­т­во».



    У ме­ня не бы­ло ни ма­лей­ше­го пред­с­тав­ле­ния, что он имел в ви­ду, но вот-вот все дол­ж­но бы­ло про­яс­нить­ся. Про­хо­дит око­ло двад­ца­ти ми­нут. Му­зы­ка про­дол­жа­ет зву­чать. Стул глав­но­го мэт­ра ни­ког­да не ос­та­ет­ся пус­тым; ес­ли мэтр по­ки­дает по­ме­ще­ние, его мес­то за­ни­ма­ет кто-то из по­мощ­ни­ков, по­ка тот не вер­нет­ся. Во всем этом есть что-то ус­по­ка­ива­юще фор­маль­ное, дух упо­ря­до­чен­нос­ти и об­ря­да.

    Первым приз­на­ком то­го, что сна­добье на­чи­на­ет дей­с­т­во­вать, ста­но­вит­ся по­яв­ле­ние у ме­ня в го­ло­ве ка­ко­го-то вы­со­ко­час­тот­но­го, поч­ти за пре­де­ла­ми че­ло­ве­чес­кой слы­ши­мос­ти, зву­ка, за­тем у ме­ня ко­че­не­ют гу­бы и яв­но сни­жа­ет­ся тем­пе­ра­ту­ра те­ла. Я на­чи­наю дро­жать, сна­ча­ла слег­ка, а за­тем все бо­лее ин­тен­сив­но. Дрожь под­ни­ма­ет­ся от ступ­ней вверх по но­гам, вол­на за вол­ной, по­ка на­ко­нец все те­ло не на­чи­на­ет тряс­тись что есть си­лы. Труд­но оп­ре­де­лить, яв­ля­ет­ся ли дрожь след­с­т­ви­ем ка­кой-то пси­хо­ло­ги­чес­кой при­чи­ны, нап­ри­мер стра­ха, или я прос­то за­мерз. Я осоз­наю про­ис­хо­дя­щее дос­та­точ­но для то­го, что­бы пом­нить, что па­ни­ко­вать не нуж­но, и пы­та­юсь ус­по­ко­ить ды­ха­ние, но к гор­лу под­с­ту­па­ет тош­но­та, а за­тем с на­рас­та­ющей си­лой схва­ты­ва­ет же­лу­док, по­ка мне не на­чи­на­ет ка­зать­ся, что внут­ри ме­ня из­ви­ва­ет­ся змея, стре­мя­ща­яся выр­вать­ся на­ру­жу. Все, что я мо­гу сде­лать, - это по­пы­тать­ся не до­пус­тить, что­бы ме­ня выр­ва­ло. Я изо всех сил сжи­маю руч­ки крес­ла и ста­ра­юсь ды­шать как мож­но глуб­же.

    Нечто мощ­ное и неп­рек­лон­но жес­то­кое про­хо­дит че­рез все мое те­ло, че­рез каж­дый кро­ве­нос­ный со­суд и каж­дую ар­те­рию, вниз по но­гам до са­мых кон­чи­ков паль­цев и вдоль по су­хо­жи­ли­ям мо­их рук. В кон­чи­ках паль­цев рук я чув­с­т­вую уко­лы раз­ря­дов не­ве­до­мой мне энер­гии. Ужас­ный вкус, ко­то­рый по-преж­не­му ощу­ща­ет­ся у ме­ня во рту, ка­жет­ся фи­зи­чес­ким ана­ло­гом са­мо­го стра­ха, и вот я осоз­наю, что ока­зал­ся во влас­ти не­кой хи­ми­чес­кой сущ­нос­ти, в нас­то­ящий мо­мент зна­чи­тель­но бо­лее мо­гу­щес­т­вен­ной, чем я. В то вре­мя как внут­ри ме­ня бу­шу­ет бу­ря, за сте­на­ми цер­к­ви вновь на­чи­на­ет гре­меть гром, еще од­на зло­ве­щая и рас­ка­тис­тая уг­ро­за с не­бес. Я по­во­ра­чи­ва­юсь к Тру­ди, ко­то­рая выг­ля­дит спя­щей, но под ее зак­ры­ты­ми ве­ка­ми за­мет­ны стре­ми­тель­ные дви­же­ния зрач­ков, а бро­ви сдви­ну­ты, как в мо­мент силь­ней­ше­го сос­ре­до­то­че­ния. Я шеп­чу: «Гос­по­ди, спа­си и сох­ра­ни нас». И на этот раз в мо­их сло­вах нет ни те­ни иро­нии. У ме­ня та­кое впе­чат­ле­ние, что все при­сут­с­т­ву­ющие в по­ме­ще­нии пог­ло­ще­ны ка­кой-то внут­рен­ней борь­бой. Не­ко­то­рые скор­чи­лись в сво­их крес­лах, дру­гие - яв­но ка­пи­ту­ли­ро­ва­ли и ле­жат с от­к­ры­ты­ми рта­ми, как выб­ро­шен­ные на бе­рег ры­бы, третьи выг­ля­дят спо­кой­ны­ми, слов­но во влас­ти ка­ких-то бла­жен­ных ви­де­ний. И вдруг, как не­кий не­ви­дан­ный кон­т­ра­пункт гро­мо­вым рас­ка­там, на­чи­на­ет­ся рво­та. Ме­ня об этом пре­дуп­реж­да­ли, но со­вер­шен­но не­воз­мож­но за­ра­нее под­го­то­вить­ся к го­рес­т­но­му зву­ку этой страш­ной, жес­то­кой му­зы­ки, му­зы­ки уни­же­ния, фи­зи­чес­ко­го стра­да­ния. Мне ед­ва уда­ет­ся удер­жать под кон­т­ро­лем мой пи­ще­ва­ри­тель­ный тракт, ког­да я смот­рю, как дру­гие по­ки­да­ют свои крес­ла и бе­зо вся­ких це­ре­мо­ний про­тис­ки­ва­ют­ся к две­ри. Од­ни вы­хо­дят, но дру­гие ос­та­ют­ся на сво­их мес­тах. В по­ме­ще­нии пре­дус­мот­ри­тель­но рас­став­ле­ны вед­ра с опил­ка­ми, что­бы при­сы­пать пос­тыд­ные лу­жи рво­ты.

    Пожалуйста, пусть это прой­дет, я не хо­чу, что­бы ме­ня выр­ва­ло, я не хо­чу опо­зо­рить­ся здесь, пусть это прой­дет.

    Мэтры сто­ичес­ки и не­воз­му­ти­мо вос­се­да­ют в цен­т­ре ком­на­ты так, как буд­то все идет сво­им че­ре­дом. Они то­же вы­пи­ли сна­добья, при­чем до­воль­но боль­шие пор­ции, но, ка­жет­ся, аб­со­лют­но не под­вер­же­ны на­рас­та­ющим сре­ди при­сут­с­т­ву­ющих тош­но­те и ощу­ще­нию силь­ней­ше­го дис­ком­фор­та.

    За бли­жай­шим от ме­ня ок­ном ка­кая-то нес­час­т­ная ду­ша как буд­то из­вер­га­ет нес­кон­ча­емый по­ток ужас­ных де­мо­нов из са­мых внут­рен­нос­тей сво­его лич­но­го ада. Я пы­та­юсь зат­к­нуть се­бе уши паль­ца­ми и ды­шать как мож­но глуб­же; я дей­с­т­ви­тель­но поч­ти не в сос­то­янии боль­ше это вы­но­сить. Дрожь прек­ра­ти­лась, но по­се­лив­ша­яся внут­ри ме­ня ана­кон­да ярос­т­но стре­мит­ся выб­рать­ся из мо­его те­ла. Кап­ли по­та на­чи­на­ют пок­ры­вать мое ли­цо и грудь, а гла­за за­ка­ты­ва­ют­ся. Не­уже­ли я сам по­шел на это? Дол­ж­но быть, я обе­зу­мел. Ни­ког­да в жиз­ни я не чув­с­т­во­вал се­бя так пло­хо и не пом­ню, что­бы ког­да-ли­бо был нас­толь­ко ис­пу­ган. Еще один гро­мо­вой рас­кат до­вер­ша­ет ощу­ще­ние аго­нии. Но имен­но в тот мо­мент, ког­да ка­жет­ся, что во мне не ос­та­лось боль­ше во­ли, что­бы про­ти­вос­то­ять этой бе­ше­ной ата­ке, я слы­шу пе­ние. Я слы­шу кра­си­вый, не­зем­ной то­пос мэт­ра из Ма­на­уса. Он по­ет бе­зо вся­ко­го ак­ком­па­не­мен­та, и го­лос плы­вет сквозь влаж­ный воз­дух, на­пол­няя по­ме­ще­ние слад­ким аро­ма­том ме­ло­дии. Я зак­ры­ваю гла­за, что­бы пол­нее ис­пить чу­дес­ный баль­зам пе­ния, и вдруг ока­зы­ва­юсь в ог­ром­ном хра­ме све­та. Песнь прев­ра­ти­лась в свет и цвет, а в воз­ду­хе по­вис­ла фан­тас­ти­чес­кая ар­хи­тек­ту­ра Дан­те и Блей­ка. От­ку­да-то свер­ху ме­ня под­дер­жи­ва­ют не­бес­ные су­щес­т­ва, по­хо­жие на ан­ге­лов. Их те­ла зак­ры­ва­ют не­бо, об­ра­зуя ги­ган­т­с­кий ку­пол. Мои ви­де­ния пос­те­пен­но при­ни­ма­ют вид при­чуд­ли­вых спи­ра­лей, ге­омет­ри­чес­ких струк­тур, ба­шен, тон­не­лей, вих­рей, за­лов и ком­нат. Проз­рач­ность ви­де­ний и на­сы­щен­ность цве­тов так от­ли­ча­ют­ся от то­го, что я при­вык ви­деть на­яву, как буд­то я и в са­мом де­ле очу­тил­ся в аб­со­лют­но дру­гой ре­аль­нос­ти. И в то же вре­мя дос­та­точ­но лишь от­к­рыть гла­за, что­бы сно­ва уви­деть ком­на­ту в ее обыч­ном ви­де. Од­на­ко это не гал­лю­ци­на­ции. Речь не идет здесь об ис­ка­же­нии при­выч­ной ре­аль­нос­ти; цве­та и ви­де­ния от­но­сят­ся к ка­кой-то от­дель­ной, са­мос­то­ятель­ной ре­аль­нос­ти, спро­еци­ро­ван­ной на внут­рен­нюю сто­ро­ну мо­их век. Сто­ит зак­рыть гла­за - и вы пе­ре­но­си­тесь в этот нез­на­ко­мый мир, столь же ре­аль­ный, как и лю­бой дру­гой, где звук ста­но­вит­ся све­том, свет ста­но­вит­ся цве­том, цвет прев­ра­ща­ет­ся в ге­омет­рию, а ге­омет­рия при­во­дит в дей­с­т­вие вос­по­ми­на­ния, ис­то­рии и эмо­ции не толь­ко из ва­шей соб­с­т­вен­ной жиз­ни, но и - уди­ви­тель­ным об­ра­зом - из жиз­ни дру­гих. Од­но из двух: или я бре­жу на­яву, или я умер. Вот я за штур­ва­лом бом­бар­ди­ров­щи­ка ночью над ох­ва­чен­ным ог­нем го­ро­дом; вот я на бар­ка­се, ког­да за бор­том бу­шу­ет шторм. Вот я учас­т­вую в сра­же­нии, и гром за сте­на­ми цер­к­ви прев­ра­тил­ся в гро­хот ар­тил­ле­рий­с­ких ору­дий. Вот я в глу­бо­ком, гряз­ном и сы­ром око­пе, и ря­дом со мной кто-то, при­сут­с­т­ву­ющий как бы на гра­ни­це мо­его соз­на­ния, поч­ти как тень. Я бу­ду на­зы­вать его «про­во­жа­тый». Ря­дом есть и дру­гие, и вал ар­тил­ле­рий­с­ко­го ог­ня сот­ря­са­ет зем­лю пов­сю­ду вок­руг нас. Эти дру­гие - прос­то маль­чиш­ки в об­мун­ди­ро­ва­нии не по раз­ме­ру и в сталь­ных, заб­рыз­ган­ных грязью кас­ках. Они ис­пу­ган­ны и дро­жат в сы­рос­ти тран­шеи. Я то­же ис­пу­ган и встря­хи­ваю го­ло­вой, пы­та­ясь сме­нить ви­де­ние.

    Внезапно я ока­зы­ва­юсь в го­ро­де на се­ве­ре Ан­г­лии, где прош­ло мое дет­с­т­во. Я - ма­лень­кий маль­чик, прис­таль­но раз­г­ля­ды­ва­ющий спис­ки из со­тен имен, вы­се­чен­ных в кам­не.

    Списки сте­ре­гут двое ча­со­вых из по­зе­ле­нев­шей брон­зы. Их го­ло­вы с грус­т­ной серь­ез­нос­тью по­ко­ят­ся на прик­ла­дах вин­то­вок, по­вер­ну­тых ство­ла­ми вниз. Моя дет­с­кая ру­ка дот­ра­ги­ва­ет­ся до хо­лод­но­го, ме­тал­ли­чес­ко­го пьедес­та­ла.

    Грохот и ог­не­вой шквал про­дол­жа­ют­ся, и вот я сно­ва под зем­лей вмес­те с мо­им спут­ни­ком и смот­рю, как его лю­ди выс­т­ра­ива­ют­ся в ис­пу­ган­ную ше­рен­гу под кром­кой тран­шеи. Кто-то из при­сут­с­т­ву­ющих не мо­жет ос­та­но­вить ка­шель. У ме­ня та­кое чув­с­т­во, что, ког­да прек­ра­тит­ся ру­жей­ная паль­ба, имен­но мой про­во­жа­тый, ко­то­рый сей­час на­хо­дит­ся вне мо­его по­ля зре­ния, даст ко­ман­ду вы­би­рать­ся из тран­шеи, что­бы бро­сить­ся в са­мую гу­щу опас­нос­ти. Я опять чув­с­т­вую во рту этот вкус стра­ха, та­кой же рез­кий и горь­кий, как та ко­рич­не­вая жид­кость, что я прог­ло­тил. Ар­тил­ле­рий­с­кий огонь вне­зап­но смол­ка­ет. Все ли­ца по­во­ра­чи­ва­ют­ся к мо­ему спут­ни­ку, но я все еще не мо­гу его ви­деть.

    Вдалеке слы­шит­ся свис­ток - а мо­жет быть, это крик ноч­ной тро­пи­чес­кой пти­цы, - за­тем еще и еще один, все приб­ли­жа­ясь ко мне вдоль по ше­рен­ге. Ма­гистр про­дол­жа­ет петь - очень кра­си­во, но вре­мя от вре­ме­ни ме­няя то­наль­ность на чет­верть то­на, от че­го воз­ни­ка­ет мрач­но­ва­тое ощу­ще­ние че­го-то вол­ну­юще­го и по­тус­то­рон­не­го. Я чув­с­т­вую, что мой про­во­жа­тый стал ти­хим и не­под­виж­ным, как од­на из тех брон­зо­вых ста­туй, а свис­ток креп­ко-нак­реп­ко за­жат в его ку­ла­ке.

    - Дуй в свой чер­тов свис­ток, сер­жант! - зло бро­са­ет ка­кой-то нез­на­ко­мец, и я слы­шу, как в строю ему вто­рят дру­гие раз­д­ра­жен­ные го­ло­са.

    - Да­вай, сер­жант, черт бы те­бя поб­рал, - кри­чат они в от­ча­ян­ной го­тов­нос­ти уби­вать или быть уби­ты­ми. Вне­зап­но ме­ня по­ра­жа­ет мысль, что не­ко­то­рые из них слиш­ком бо­ят­ся по­ка­зать­ся тру­са­ми, слиш­ком бо­ят­ся сбро­сить при­ки­пев­шую к их ли­цам мас­ку без­жа­лос­т­нос­ти и жес­то­кос­ти.

    - Ну, бу­дешь ты дуть в свой чер­тов свис­ток? Од­на­ко ник­то не дви­га­ет­ся с мес­та, ког­да ввер­ху над око­пом на­чи­на­ют гро­хо­тать выс­т­ре­лы, и я знаю, что они рас­п­рос­т­ра­ня­ют по зем­ле смерть так же быс­т­ро, как ток бе­жит по про­во­дам. Мы слы­шим кри­ки ужа­са и пред­с­мер­т­ные сто­ны. Мой спут­ник не от­да­ет ни­ка­ких при­ка­зов, и ник­то не по­ки­да­ет срав­ни­тель­но бе­зо­пас­но­го око­па. Песнь мэт­ра зас­ты­вает на дол­гой, тя­ну­щей­ся но­те, ко­то­рая ви­сит в воз­ду­хе как сиг­наль­ный огонь, в то вре­мя как вок­руг бу­шу­ет страш­ный бой. Ме­ня одо­ле­ва­ют злость и за­ме­ша­тель­с­т­во: ка­кое, черт возь­ми, от­но­ше­ние все это име­ет ко мне? Я слов­но очу­тил­ся в ка­ком-то вир­ту­аль­ном те­ат­ре или учас­т­вую в эк­с­пе­ри­мен­те со сме­ной ре­аль­нос­ти, или бре­жу на­яву, при­чем не в мо­их си­лах от­де­лать­ся от это­го бре­да. Со­вер­шен­но оче­вид­но, что ок­ру­жа­ющие ме­ня лю­ди в смер­тель­ной опас­нос­ти. Страх при­ни­ма­ет ося­за­емые фор­мы и ощу­ща­ет­ся как прис­туп кла­ус­т­ро­фо­бии. И в то же вре­мя у ме­ня воз­ни­ка­ет неп­ро­ше­ное чув­с­т­во, что я сам - при­чи­на все­го это­го, что от ме­ня тре­бу­ет­ся обуз­дать этот сгус­ток мо­их са­мых глу­бин­ных стра­хов. И еще я чув­с­т­вую, что ос­та­нусь нев­ре­дим, но дол­жен прой­ти неч­то вро­де ис­пы­та­ния.

    У ме­ня в го­ло­ве ро­ят­ся ты­ся­чи воп­ро­сов, но я нас­толь­ко изум­лен яс­нос­тью ви­де­ний, что не в си­лах ни го­во­рить, ни по­ки­нуть эту от­к­рыв­шу­юся мне иную ре­аль­ность, ко­то­рая мне не при­над­ле­жит. И в то же вре­мя на ка­ком-то уров­не соз­на­ния, не вов­ле­чен­ном в со­зер­ца­ние ви­де­ний, я спо­со­бен наб­лю­дать про­ис­хо­дя­щее и оце­ни­вать его, при­чем су­щес­т­ву­ет и еще один, бо­лее от­да­лен­ный уро­вень, ко­то­рый поз­во­ля­ет от­с­т­ра­нен­но смот­реть на пре­ды­ду­щий, - и так до бес­ко­неч­нос­ти. И ес­ли обыч­ное, объ­ек­тив­ное мыш­ле­ние да­ет ощу­ще­ние ком­фор­та, поз­во­ляя уму от­с­т­ра­нять­ся от во­об­ра­жа­емой или ре­аль­ной опас­нос­ти, то те­пе­реш­няя си­ту­ация толь­ко усу­губ­ля­ет страх, зас­тав­ляя ду­мать, что не су­щес­т­ву­ет ни­ка­кой ре­аль­нос­ти, что так на­зы­ва­емая объ­ек­тив­ная ре­аль­ность - это не бо­лее чем кон­с­т­рукт, умоз­ри­тель­ное пос­т­ро­ение, и ка­жет­ся, что осоз­на­ние это­го срод­ни бе­зу­мию.

    В этих но­вых об­с­то­ятель­с­т­вах я вы­нуж­ден пос­та­вить под сом­не­ние са­мые ос­но­вы сво­его утон­чен­но­го и при­ви­ле­ги­ро­ван­но­го су­щес­т­во­ва­ния, сво­ей при­выч­ной жиз­ни сре­ди дру­зей, кол­лег и чле­нов семьи. Не яв­ля­ет­ся ли то, к че­му мы при­вык­ли от­но­сить­ся как к ре­аль­нос­ти, все­го лишь сог­ла­ше­ни­ем, до­го­во­рен­нос­тью меж­ду все­ми на­ми о том, что оп­ре­де­лен­ные ве­щи яв­ля­ют­ся ре­аль­ны­ми, а дру­гие - нет? Воз­мож­но, я осо­бен­но силь­но ощу­щаю это имен­но сей­час, дро­жа в за­те­рян­ной в джун­г­лях­цер­к­ви вмес­те с дву­мя сот­ня­ми дру­гих лю­дей и од­нов­ре­мен­но тря­сясь от стра­ха в тем­ном и сы­ро­мо­ко­пе. Ду­маю, так дол­жен чув­с­т­во­вать се­бя уми­ра­ющий: сму­щен­ным, рас­те­рян­ным и ис­пу­ган­ным. Как и у всех жи­вых су­ществ, ДНК че­ло­ве­ка со­дер­жит ин­фор­ма­цию о не­ми­ну­емой смер­ти. Но, вот­ли­чие от всех ос­таль­ных, че­ло­век зна­ет, что ум­рет. Как нам на­учить­ся уми­рать без стра­ха, уми­рать сме­ло, с дос­то­ин­с­т­вом и сми­ре­ни­ем? И по­че­му мы дол­ж­ны жить с этим па­ра­ли­зу­ющим­с­т­ра­хом пе­ред тем, что не­из­беж­но? Нас­коль­ко мои ро­ди­те­ли бы­ли го­то­вы встре­тить­ся ли­цом кли­цу со смер­тью? И нас­коль­ко го­тов к это­му я сам? Ес­ли от­ве­чать чес­т­но, то по­лу­чит­ся, что­аб­со­лют­но не го­тов. Ви­ди­мо, по­это­му я и на­хо­жусь здесь, в этом ужас­ном око­пе, по­то­му что­дол­жен че­му-то на­учить­ся.

    Мне ни­ког­да не до­во­ди­лось ис­пы­ты­вать нас­то­яще­го ре­ли­ги­оз­но­го опы­та. И я го­во­рю это с не­ко­то­рым со­жа­ле­ни­ем. Те­оре­ти­чес­ки я, ко­неч­но, приз­на­вал са­му воз­мож­ность та­ких пе­ре­жи­ва­ний, но ни­ка­ко­го пот­ря­са­юще­го са­мые ос­но­вы мо­ей лич­нос­ти он­то­ло­ги­чес­ко­го бо­го­яв­ле­ния у ме­ня ни­ког­да не бы­ло. Бо­лее глу­бо­ким на­ту­рам, чем я, воз­мож­но, и уда­ва­лось по­пасть в иную ре­аль­ность при по­мо­щи мо­лит­вы, ме­ди­та­ции, пос­та или пе­ре­жи­вая сос­то­яния, близ­кие к смер­ти. Ре­ли­ги­оз­ная ли­те­ра­ту­ра пол­на та­ки­ми фан­тас­ти­чес­ки­ми опи­са­ни­ями, и хо­тя у ме­ня нет ни­ка­ких ос­но­ва­ний сом­не­вать­ся в их прав­ди­вос­ти, я возь­му на се­бя сме­лость ут­вер­ж­дать, что в дей­с­т­ви­тель­нос­ти по­доб­ные пе­ре­жи­ва­ния ред­ки. На каж­дую свя­тую Те­ре­зу, про­ро­ка Иезе­ки­иля или Уиль­яма Блей­ка при­хо­дят­ся мил­ли­оны та­ких, как я, не име­ющих опы­та не­пос­ред­с­т­вен­но­го пе­ре­жи­ва­ния тран­с­цен­ден­т­но­го, опы­та соп­ри­кос­но­ве­ния с веч­ной и не­пос­ти­жи­мой тай­ной, ле­жа­ще­го в ос­но­ве лю­бой ре­ли­гии. Но вот сна­добье аяху­ас­ка приб­ли­зи­ло ме­ня к че­му-то вну­ша­юще­му страх, глу­бо­ко­му и бес­ко­неч­но серь­ез­но­му.

    Я ни­ког­да не мог пол­нос­тью при­нять идею о пе­ре­се­ле­нии душ - слиш­ком уж мно­го я ви­дел лю­дей, ко­то­рые счи­та­ли, что в прош­лой жиз­ни бы­ли Кле­опат­ра­ми или Кар­ла­ми Пер­вы­ми, что­бы всерь­ез от­но­сить­ся к про­дол­же­нию жиз­ни «я» пос­ле смер­ти. Од­на­ко я ве­рю, что во­ен­ное сра­же­ние как со­бы­тие, од­нов­ре­мен­но зат­ра­ги­ва­ющее пси­хи­ку це­лой мас­сы лю­дей, спо­соб­но ока­зы­вать мощ­ное воз­дей­с­т­вие на то, что Карл Юнг наз­вал бы «кол­лек­тив­ным бес­соз­на­тель­ным». Пер­во­го июля 1916 го­да в день на­ча­ла опе­ра­ции при Сом­ме еще до по­луд­ня бы­ло уби­то пять­де­сят ты­сяч че­ло­век - и это толь­ко со сто­ро­ны бри­тан­цев. Но по­че­му это дол­ж­но иметь ка­кое-то зна­че­ние лич­но для ме­ня? По­че­му в мо­их ви­де­ни­ях воз­ник­ла имен­но эта сце­на? Воз­мож­но, еще школь­ни­ком я при­нял слиш­ком близ­ко к сер­д­цу сти­хот­во­ре­ния Уил­ф­ре­да Оу­эна или ме­ня на­ка­зы­ва­ют за мои че­рес­чур бо­лез­нен­ные фан­та­зии, ко­то­рые вы­зы­вал в мо­ем дет­с­ком во­об­ра­же­нии во­ен­ный ме­мо­ри­ал в мо­ем род­ном го­ро­де. Я не знаю от­ве­тов на эти воп­ро­сы, и они про­дол­жа­ют бес­по­ко­ить мой ум. Од­на­ко ви­де­ния, яв­ля­ющие со­бой ка­лей­дос­коп цве­та, ло­ма­ных форм и все­воз­мож­ных стран­нос­тей, про­дол­жа­ют­ся.

    Я ока­зы­ва­юсь нез­ри­мым сви­де­те­лем во­ен­но­го су­да. Мой спут­ник сто­ит, ох­ра­ня­емый дву­мя сол­да­та­ми. Его под­вер­га­ют пе­рек­рес­т­но­му доп­ро­су на юри­ди­чес­ком жар­го­не, ко­то­рый мне, воз­мож­но, ког­да-то и до­во­ди­лось чи­тать или слы­шать в ки­но, но ко­то­рым я не вла­дею. Мой спут­ник не про­яв­ля­ет ни­ка­ких эмо­ций, ког­да за­чи­ты­ва­ют при­го­вор. Я по­во­ра­чи­ваю го­ло­ву и ви­жу, что мы сто­им пос­ре­ди хо­лод­но­го сум­рач­но­го по­ля, пос­те­пен­но вы­ри­со­вы­ва­юще­го­ся в све­те ран­не­го ут­ра. Не­ров­ной ли­ни­ей впе­ре­ди нас выс­т­ро­ились сол­да­ты, го­то­вые к ис­пол­не­нию при­го­во­ра. Они выг­ля­дят сдер­жан­ны­ми, не­ко­то­рые из них рас­сер­же­ны тем, что их вы­ве­ли ут­ром в это хо­лод­ное по­ле, и не­ук­лю­же пе­ре­ми­на­ют­ся, как не­тер­пе­ли­вые ко­ни. Я ви­жу их ды­ха­ние в мо­роз­ном ут­рен­нем воз­ду­хе, но ког­да всмат­ри­ва­юсь, то уз­наю ли­ца маль­чи­ков из око­па. Они вски­ды­ва­ют вин­тов­ки, как толь­ко ла­ющая ко­ман­да при­це­лить­ся раз­но­сит­ся над пус­тын­ным по­лем, и ме­ня ох­ва­ты­ва­ет дрожь от яс­но­го по­ни­ма­ния, что сей­час эти маль­чи­ки убь­ют че­ло­ве­ка, спас­ше­го им жизнь. Этот мо­мент зас­ты­ва­ет как жи­вая кар­ти­на, и я яв­ля­юсь ее сви­де­те­лем. Песнь мэт­ра дос­ти­гает сво­его скор­б­но­го и страс­т­но­го за­вер­ше­ния. Мои гла­за пол­ны слез, и я на­чи­наю пла­кать. Сна­ча­ла ти­хо, а по­том уже не­удер­жи­мо, с су­до­рож­ны­ми всхли­пы­ва­ни­ями. Из глаз у ме­ня те­кут горь­ко-со­ле­ные по­то­ки, а все цве­та сплав­ля­ют­ся в крас­ный. Про­хо­дит ка­кое-то вре­мя. Я ощу­щаю се­бя в ут­ро­бе ма­те­ри, а песнь мэт­ра прев­ра­ща­ется в го­лос мо­его от­ца. И по­че­му я дол­жен удив­лять­ся, что эта все­пог­ло­ща­ющая грусть, это зре­ли­ще пре­да­тель­с­т­ва, эта страш­ная тра­ге­дия выз­ва­ли во мне вос­по­ми­на­ния о мо­ем оди­но­ком, из­му­чен­ном от­це и мо­ей ма­те­ри, мо­ей прек­рас­ной, грус­т­ной ма­те­ри?



    Он был бра­вым сол­да­том, а она - юной не­вес­той. По­том она пе­ре­жи­ла эмо­ци­ональ­ную ка­тас­т­ро­фу и умер­ла от ра­ка гру­ди в воз­рас­те пя­ти­де­ся­ти трех лет, а че­рез нес­коль­ко ме­ся­цев за ней пос­ле­до­вал и отец. Я - яр­ко-крас­ная ис­к­ра в ее гла­зу, я - ко­люч­ка в его бо­ку, и всех нас тро­их свя­зы­ва­ет ка­кое-то не­за­вер­шен­ное де­ло. Вот по­че­му мы вмес­те в этом стран­ном гул­ком по­ме­ще­нии, ко­то­рое и есть моя па­мять. Я, как всег­да, ок­ру­жен приз­ра­ка­ми.

* * *

    Моя мать бы­ла строй­ной прив­ле­ка­тель­ной жен­щи­ной с длин­ны­ми свет­лы­ми во­ло­са­ми и уди­ви­тель­ны­ми го­лу­бы­ми гла­за­ми. У нее бы­ли кра­си­вые но­ги, по­это­му она но­си­ла ко­рот­кие юб­ки и туф­ли на шпиль­ках с за­ос­т­рен­ны­ми но­са­ми. Я пом­ню свою гор­дость, сме­шан­ную со сму­ще­ни­ем, ког­да муж­чи­ны на ули­це свис­те­ли ей вслед, при­чем сто­ило ей обер­нуть­ся и бро­сить на них ле­дя­ной взгляд, как они не­мед­лен­но де­ла­ли вид, что ни­че­го не про­изош­ло. У нее был гор­дый ха­рак­тер, и ей не­лег­ко бы­ло уго­дить. Она уш­ла из шко­лы в пят­над­цать лет и на­ча­ла ра­бо­тать па­рик­ма­хе­ром, раз­вив в се­бе не­ко­то­рое вы­со­ко­ме­рие и за­вы­шен­ное чув­с­т­во соб­с­т­вен­ной ис­к­лю­чи­тель­нос­ти. Лю­ди пе­ре­шеп­ты­ва­лись о мо­ей ма­те­ри, ког­да она про­хо­ди­ла ми­мо, но она чув­с­т­во­ва­ла се­бя не та­кой, как они, да и не хо­те­ла на них по­хо­дить. Ее зва­ли Од­ри, и до встре­чи с мо­им от­цом у нее бы­ло не мно­го ка­ва­ле­ров. Он стал ее пер­вой лю­бовью.

    Первые вос­по­ми­на­ния о ма­те­ри сов­па­да­ют в мо­ей па­мя­ти с пер­вы­ми му­зы­каль­ны­ми вос­по­ми­на­ни­ями. Я пом­ню, как си­дел у нее на ко­ле­нях, ког­да она иг­ра­ла на пи­ани­но, и смот­рел, как ступ­ни ее ног на пе­да­лях под­ни­ма­лись и па­да­ли, соз­да­вая не­кий рит­ми­чес­кий кон­т­ра­пункт зву­ча­нию тан­го, ко­то­рое она так лю­би­ла иг­рать. Ме­ня за­во­ра­жи­ва­ло ее уме­ние прев­ра­щать знач­ки на лис­тах нот­ной бу­ма­ги в яс­ную гар­мо­нию ме­ло­дии. Это уме­ние в со­че­та­нии с врож­ден­ной ма­не­рой дер­жать се­бя соз­да­ва­ло вок­руг нее опь­яня­ющий оре­ол оба­яния.

    Еще я пом­ню мою мать, иг­ра­ющей на пи­ани­но в гос­ти­ной в до­ме мо­их де­душ­ки и ба­буш­ки, в то вре­мя как отец, об­ла­да­ющий прек­рас­ным те­но­ром, по­ет пе­чаль­ный ва­ри­ант валь­са Худ­ди Лед­бет­те­ра «Go­od­night Ire­ne».



    Last Sa­tur­day night I got mar­ri­ed

    Me and my wi­fe set­tled down

    Now this Sa­tur­day we ha­ve par­ted

    I'm ta­king a trip dow­n­town.[4]


    Моему от­цу нра­ви­лись биг-бэн­ды брать­ев Дор­си и Бен­ни Гуд­ме­на, но имен­но бла­го­да­ря мо­ей ма­те­ри в до­ме впер­вые заз­ву­чал рок-н-ролл с плас­ти­нок из чер­но­го аце­та­та, де­лав­ших 78 обо­ро­тов в ми­ну­ту и ук­ра­шен­ных яр­ки­ми эти­кет­ка­ми фирм MGM, RCA и Dec­ca. Ри­чард Пен­ни­мен, прон­зи­тель­но во­пя­щий «Tut­ti Frut­ti» сво­им ко­шачь­им го­ло­сом, Джер­ри Ли Лью­ис, ис­пол­ня­ющий «Gre­at balls of fi­re» в ма­не­ре бе­зум­но­го про­по­вед­ни­ка, и Эл­вис, вкрад­чи­во по­ющий «All Sho­ok Up» с ин­то­на­ци­ей, в ко­то­рой я поз­д­нее нач­ну раз­ли­чать яв­ный сек­су­аль­ный под­текст. Эти за­пи­си по­вер­га­ли ме­ня в не­ис­то­вую ра­дость. Я ка­тал­ся по по­лу и под­п­ры­ги­вал в сос­то­янии, чем-то на­по­ми­на­ющем ре­ли­ги­оз­ный эк­с­таз. Ма­ма ку­пи­ла так­же все аль­бо­мы Род­жер­са и Хам­мер­с­тай­нас за­пи­ся­ми брод­вей­с­ких мю­зик­лов «Окла­хо­ма!», «Юг Ти­хо­го оке­ана», «Ка­ру­сель», «Ко­роль и я», «Моя прек­рас­ная ле­ди» Лер­не­ра и Лоу и «Вес­т­сай­д­с­кая ис­то­рия» Бер­н­с­тай­на. Я про­иг­ры­вал эти плас­тин­ки до дыр, влю­бив­шись в тре­бу­ющий осо­бой тща­тель­нос­ти ри­ту­ал из­в­ле­че­ния дис­ков из их по­но­шен­ных кон­вер­тов. Я брал плас­тин­ку кон­чи­ка­ми паль­цев, сду­вал пыль, на­ко­пив­шу­юся на по­вер­х­нос­ти плас­тин­ки с пре­ды­ду­ще­го ра­за и ос­то­рож­но вод­ру­жал ее на вер­туш­ку про­иг­ры­ва­те­ля. В те вре­ме­на у ме­ня не бы­ло ни­ка­ких му­зы­каль­ных пред­поч­те­ний; я слу­шал все с вос­тор­жен­ной вни­ма­тель­нос­тью не­офи­та. Поз­д­нее, ког­да я стал учить­ся му­зы­ке, я про­иг­ры­вал плас­тин­ки на 33 обо­ро­та со ско­рос­тью 45 обо­ро­тов в ми­ну­ту, и тог­да ста­но­ви­лась слыш­на пар­тия ба­са, ос­во­бож­ден­ная от опу­ты­ва­ющих ее се­тей аран­жи­ров­ки, ко­то­рая иг­ра­лась ок­та­вой вы­ше. Эти эк­с­пе­ри­мен­ты по­мог­ли мне по­нять, что лю­бая пар­тия, вне за­ви­си­мос­ти от ее слож­нос­ти, мо­жет быть рас­шиф­ро­ва­на и вы­уче­на, ес­ли прос­лу­шать ее на ско­рос­ти, дос­та­точ­но мед­лен­ной для то­го, что­бы по-нас­то­яще­му рас­слы­шать ее. Бес­хит­рос­т­ная ме­ха­ни­ка про­иг­ры­ва­те­ля пре­дос­тав­ля­ла та­кую воз­мож­ность, и, слы­ша уют­ное шур­ша­ние иг­лы про­иг­ры­ва­те­ля преж­де, чем заз­ву­чат пер­вые но­ты увер­тю­ры к «Окла­хо­ме!» или пер­вые ак­кор­ды «Sin­gin' in the Ra­in» Джи­на Кел­ли, я не ме­нее, чем са­мой му­зы­кой, бы­вал за­во­ро­жен мед­ли­тель­ным дви­же­ни­ем ме­ха­ни­чес­кой лап­ки по по­вер­х­нос­ти плас­тин­ки.

    Мы жи­вем в сы­ром до­ме вик­то­ри­ан­с­кой эпо­хи без цен­т­раль­но­го отоп­ле­ния. По­том мать на­учит ме­ня раз­жи­гать огонь в ка­ми­не гос­ти­ной, ко­то­рый слу­жит для нас един­с­т­вен­ным ис­точ­ни­ком теп­ла. Мы на­чи­на­ли со свер­ну­тых га­зет, боль­ших лис­тов Eve­nin­g­C­h­ro­nicle, свер­ну­тых по ди­аго­на­ли в длин­ные ко­ну­сы, из ко­то­рых за­тем сос­тав­ля­лось неч­то, по фор­ме на­по­ми­на­ющее гар­мо­ни­ку, что­бы обес­пе­чить дол­гое рав­но­мер­ное го­ре­ние. В эту кон­с­т­рук­цию до­бав­ля­лось нес­коль­ко кар­тон­ных ко­ро­бок из-под яиц, нес­коль­ко лу­чин для рас­топ­ки и, на­ко­нец, уголь, ко­то­рый, как бес­цен­ное чер­ное сок­ро­ви­ще, кла­ли на вер­ши­ну пи­ра­ми­ды.

    Спички ле­жат вы­со­ко на ка­мин­ной пол­ке, ря­дом с ка­мин­ны­ми ча­са­ми. Мне уже семь лет, и мо­его рос­та дос­та­точ­но, что­бы дос­тать их, ес­ли я вста­ну на цы­поч­ки.

    - Мож­но, я заж­гу огонь, ма­ма? Я знаю, как на­до де­лать. По­жа­луй­с­та! Мож­но? - Я уго­ва­ри­ваю ее, от­ча­ян­но пы­та­ясь сдер­жать свое рве­ние и чув­с­т­вуя, что я уже до­рос до та­ко­го от­вет­с­т­вен­но­го де­ла.

    - Мо­жешь за­жечь огонь, сы­нок, но не ос­тав­ляй спич­ки на ви­ду у тво­его млад­ше­го бра­та; всег­да ос­тав­ляй их на воз­вы­ше­нии, по­нят­но? Мне нра­вит­ся вы­ра­же­ние «на воз­вы­ше­нии».

    - Так, те­перь не за­будь, что за­жи­гать нуж­но сни­зу, а не с вер­хуш­ки.

    - Да, ма­ма.

    - Огонь бу­дет го­реть, толь­ко ес­ли ты заж­жешь сни­зу, - по­это­му мы и пос­т­ро­или всю кон­с­т­рук­цию имен­но так. Уголь зай­мет­ся, толь­ко ес­ли за­го­рит­ся де­ре­во, а де­ре­во за­го­рит­ся толь­ко в том слу­чае, ес­ли бу­дет го­реть бу­ма­га.

    - Да, ма­ма, - сно­ва го­во­рю я, бо­рясь с ко­роб­ком спи­чек, и вот на­ко­нец вче­раш­ний но­мер Eve­nin­g­C­h­ro­nicle ох­ва­чен пла­ме­нем.

    - Очень хо­ро­шо, - го­во­рит она с не­ко­то­рой гор­дос­тью в го­ло­се. - А те­перь по­мо­ги мне с убор­кой. Эта ком­на­та выг­ля­дит как ав­ги­евы ко­нюш­ни. - Это еще од­но ее вы­ра­же­ние. Я по­ня­тия не имел, что та­кое ав­ги­евы ко­нюш­ни, но там яв­но ца­рил бес­по­ря­док и ха­ос, в ко­то­рый не­из­беж­но мог пог­ру­зить­ся и наш дом, не сде­лай мы убор­ку пос­ле мо­его озор­но­го млад­ше­го брат­ца.

    - Я еще на­му­ча­юсь с этим про­каз­ни­ком, - го­во­ри­ла она. Поз­д­нее она на­учит ме­ня, что, да­же ес­ли огонь поч­ти по­гас, уме­лые дей­с­т­вия ко­чер­гой мо­гут вер­нуть его к жиз­ни. Она пре­дуп­ре­ди­ла, что, ес­ли огонь раз­го­рел­ся, пла­ме­нем бу­дет ох­ва­че­но все, что к не­му под­не­сешь. Она на­учи­ла ме­ня, как сох­ра­нять огонь в те­че­ние но­чи, ус­т­ро­ив ему «кис­ло­род­ное го­ло­да­ние», но не га­ся его окон­ча­тель­но, и как ожи­вить его ут­ром.

    Ребенком я мог про­вес­ти це­лый день, гля­дя на огонь. Я и сей­час мо­гу за­те­рять­ся сре­ди ви­де­ний пок­ры­тых тре­щи­на­ми ба­шен, древ­них пы­ла­ющих ко­ро­левств, пе­щер­ных хра­мов и це­лых кон­ти­нен­тов, ко­то­рые мож­но раз­ли­чить в тле­ющих уг­лях и го­ря­чей зо­ле. Моя мать на­учи­ла ме­ня это­му вол­шеб­с­т­ву, и оно по-преж­не­му во мне. Еще она на­учи­ла ме­ня, как пог­ла­дить ру­баш­ку, по­жа­рить яич­ни­цу, про­пы­ле­со­сить пол - все­му, что нуж­но, что­бы соб­лю­дать об­ще­че­ло­ве­чес­кие ри­ту­алы и за­ве­ден­ные по­ряд­ки. Но толь­ко му­зы­ка и огонь сох­ра­ни­ли оре­ол тай­ны и ста­тус сок­ро­вен­но­го зна­ния. Они при­вя­зы­ва­ют ме­ня к ма­те­ри, как уче­ник вол­шеб­ни­ка при­вя­зан к сво­ему учи­те­лю. Моя мать бы­ла пер­вой влас­ти­тель­ни­цей мо­его во­об­ра­же­ния.

    Мой дед с ма­те­рин­с­кой сто­ро­ны был весь­ма за­мет­ной лич­нос­тью в Уол­лсен­де, го­род­ке, где жи­ла семья мо­ей ма­те­ри, хо­тя хо­див­шие о нем слу­хи бы­ли до не­ко­то­рой сте­пе­ни спро­во­ци­ро­ва­ны его внеш­ним ви­дом. Он был вы­сок, не­обык­но­вен­но кра­сив и слиш­ком эле­ган­тен, что­бы не прив­лечь к се­бе вни­ма­ние сплет­ни­ков ма­лень­ко­го го­род­ка. В мо­их вос­по­ми­на­ни­ях его всег­да оку­ты­ва­ет оре­ол че­го-то опас­но­го и та­ин­с­т­вен­но­го. Дед не был уро­жен­цем Уол­лсен­да, что де­ла­ло его еще бо­лее по­доз­ри­тель­ной лич­нос­тью. Он был ро­дом с ос­т­ро­ва Мэн. С фо­тог­ра­фии, сде­лан­ной на свадь­бе мо­их ро­ди­те­лей, смот­рит че­ло­век с чуть вы­со­ко­мер­ным взгля­дом, не­до­умен­но и слег­ка удив­лен­но при­под­ня­той бровью и ще­голь­с­кой раз­вяз­нос­тью дам­с­ко­го угод­ни­ка. Ему не­ког­да бы­ло об­щать­ся со мной, он ра­бо­тал стра­хо­вым аген­том в фир­ме Sun Li­fe of Ca­na­da. Он ез­дил на ав­то­мо­би­ле, ко­то­рый в те вре­ме­на на­зы­ва­ли рос­кош­ным. Я хо­ро­шо его пом­ню: это был «ро­вер» с под­нож­ка­ми и блес­тя­щи­ми хро­ми­ро­ван­ны­ми фа­ра­ми. Для ме­ня дед был та­ин­с­т­вен­ным и да­ле­ким су­щес­т­вом, но ма­ма бо­гот­во­ри­ла его.

    Единственное мое вос­по­ми­на­ние о ба­буш­ке с ма­те­рин­с­кой сто­ро­ны ок­ра­ше­но ужа­сом. Я пом­ню ее зу­бы в ста­ка­не на прик­ро­ват­ном сто­ли­ке, це­лую че­люсть, ко­то­рая гроз­но це­ли­лась на ме­ня сво­им злым ос­ка­лом. Боль­ше я не пом­ню ни­че­го: она умер­ла, ос­тав­шись для ме­ня не бо­лее чем тенью, но зва­ли ее Мар­га­рет.

    Моему от­цу бы­ло двад­цать че­ты­ре го­да, ког­да я ро­дил­ся. Столь­ко же бы­ло и мне, ког­да я впер­вые стал от­цом. К то­му вре­ме­ни он как раз вер­нул­ся из Гер­ма­нии пос­ле служ­бы в ин­же­нер­ных час­тях. На фо­тог­ра­фи­ях мож­но уви­деть нем­но­го хму­ро­го кра­си­во­го муж­чи­ну в уни­фор­ме олив­ко­во­го цве­та, ря­дом с ним - улы­ба­юща­яся фрой­ляйн, а в ру­ках у не­го круж­ка пи­ва и си­га­ре­та. Мне нра­ви­лось смот­реть на эти фо­тог­ра­фии, за­пе­чат­лев­шие от­ца в са­мые счас­т­ли­вые вре­ме­на. Я всег­да пы­тал­ся раз­г­ля­деть в его тем­ных гла­зах са­мо­го се­бя или хо­тя бы на­мек на то, что в один прек­рас­ный день я по­яв­люсь на свет. И в то же вре­мя мне всег­да при­хо­ди­ла в го­ло­ву пу­га­ющая мысль о том, ка­кая боль­шая часть жиз­ни прош­ла без ме­ня. Я ду­маю, что в Гер­ма­нии отец про­вел луч­шее вре­мя в сво­ей жиз­ни, и он не­ред­ко го­во­рил, что так оно и бы­ло. Он час­то с гор­дос­тью рас­ска­зы­вал, что учас­т­во­вал в «окку­па­ции» Гер­ма­нии, воз­мож­но же­лая как-то ком­пен­си­ро­вать то об­с­то­ятель­с­т­во, что он был слиш­ком мо­лод, что­бы по-нас­то­яще­му во­евать с нем­ца­ми, и что ку­те­жи с не­мец­ки­ми жен­щи­на­ми ка­за­лись тог­да ку­да луч­шей фор­мой вре­мяп­реп­ро­вож­де­ния. Мой отец вов­се не был хвас­ту­ном. Он прос­то хо­тел, что­бы мы гор­ди­лись тем, что и он «по­жил свое», пос­мот­рел мир и ут­вер­дил­ся в ста­ту­се нас­то­яще­го муж­чи­ны. - Ви­дишь эту по­лос­ку у ме­ня на ру­ка­ве, сы­нок? Млад­ший кап­рал, ин­же­нер­ные час­ти - это я. Мы стро­или мос­ты, взры­ва­ли их, а по­том сно­ва со­би­ра­ли; на­до бы­ло мне ос­тать­ся в ар­мии. Пос­ле круж­ки-дру­гой пи­ва он воз­в­ра­щал­ся вос­по­ми­на­ни­ями к тем ка­зав­шим­ся без­за­бот­ны­ми дням, как к зо­ло­то­му ве­ку, с ко­то­рым нас­то­ящее не мог­ло ид­ти ни в ка­кое срав­не­ние. При этом в его го­ло­се всег­да зву­чал скры­тый уп­рек всем нам, кто не дал ему ре­али­зо­вать от­к­ры­вав­ши­еся воз­мож­нос­ти, и осо­бен­но к мо­ей ма­те­ри. Поз­д­нее, ког­да от­но­ше­ния меж­ду мо­ими ро­ди­те­ля­ми ис­пор­ти­лись, отец стал за­кан­чи­вать та­кие рас­ска­зы вос­по­ми­на­ни­ями о том, как силь­но мать лю­би­ла его преж­де. Как она каж­дый ве­чер жда­ла его воз­в­ра­ще­ния с ра­бо­ты и об­ви­ва­ла ру­ка­ми его шею, сто­ило ему пе­рес­ту­пить по­рог. С тех пор и до са­мой кон­чи­ны чув­с­т­во со­жа­ле­ния уже не по­ки­да­ло от­ца.

    Отец ро­дил­ся в сен­тяб­ре 1927 го­да в пор­то­вом го­ро­де Сан­дер­лен­де. Его ок­рес­ти­ли, дав ему имя Эр­нест, та­кое же, как у от­ца мо­ей ма­те­ри. Ду­маю, это сов­па­де­ние имен сыг­ра­ло важ­ную роль при пер­вой встре­че ро­ди­те­лей. Пред­с­тав­ляю, как ма­ма воз­в­ра­ща­ет­ся до­мой, си­яя от ра­дос­ти, и об­ру­ши­ва­ет на свою сес­т­ру Ма­ри­он но­вость о том, что в суб­бо­ту на тан­цах она поз­на­ко­ми­лась с кра­си­вым мо­ло­дым че­ло­ве­ком: «Уга­дай, как его зо­вут?»

    В семье мо­его от­ца все бы­ли ка­то­ли­ка­ми, а род­с­т­вен­ни­ки ма­те­ри - ан­г­ли­кан­ца­ми. Так на­зы­ва­емые сме­шан­ные бра­ки по-преж­не­му осуж­да­лись цер­ковью, но все же к ним от­но­си­лись уже не так стро­го, как в пре­ды­ду­щем по­ко­ле­нии, ког­да, по пре­да­ни­ям на­шей семьи, раз­ни­ца в ве­ро­ис­по­ве­да­нии ста­ла при­чи­ной нес­коль­ких па­мят­ных се­мей­ных ссор. Мой дед Том по­шел про­тив во­ли сво­его от­ца, не­по­ко­ле­би­мо­го про­тес­тан­та, же­нив­шись на Аг­нес Уайт, мо­ей ба­буш­ке, де­вуш­ке из ир­лан­д­с­кой семьи. Аг­нес уш­ла из шко­лы в че­тыр­над­ца­ти­лет­нем воз­рас­те и пос­ту­пи­ла ра­бо­тать слу­жан­кой в «боль­шой дом». Бу­ду­чи до­черью пор­то­во­го груз­чи­ка, ра­бо­тав­ше­го в до­ках Сан­дер­лен­да, она за­ни­ма­ла на со­ци­аль­ной лес­т­ни­це бо­лее низ­кую сту­пень­ку, чем мой дед. Аг­нес бы­ла пред­пос­лед­ним ре­бен­ком в тра­ди­ци­он­ной ир­лан­д­с­кой семье, где бы­ло де­сять де­тей. Она об­ла­да­ла жи­вым умом и прив­ле­ка­тель­ной внеш­нос­тью, а так­же от­ли­ча­лась боль­шой на­бож­нос­тью. Так и ви­жу, как она убеж­да­ла мо­его де­да бро­сить свой жал­кий про­тес­тан­тизм и об­ра­тить­ся в ка­то­ли­чес­т­во. Ста­рый Том лю­бил ти­ши­ну и спо­кой­с­т­вие, по­это­му Аг­нес всег­да уда­ва­лось нас­то­ять на сво­ем. По­ми­мо все­го про­че­го се­мей­ные раз­ног­ла­сия зак­лю­ча­лись еще и в том, что де­ду приш­лось от­ка­зать­ся от сво­его нас­лед­с­т­ва ра­ди же­нить­бы на прек­рас­ной Аг­нес. Сам­нер­сы бы­ли как-то свя­за­ны с мор­с­ким де­лом, и в на­шем ро­ду в де­вят­над­ца­том ве­ке име­лось по мень­шей ме­ре два ка­пи­та­на тор­го­вых су­дов, но мне не из­вес­т­но, бы­ло ли это нас­лед­с­т­во хоть сколь­ко-ни­будь зна­чи­тель­ным. По­доз­ре­ваю, что рас­ска­зы о «се­мей­ном сос­то­янии» и «мор­с­кой ди­нас­тии», ко­то­ры­ми мой дед по­жер­т­во­вал ра­ди сво­ей люб­ви, стра­да­ют нес­коль­ко пре­уве­ли­чен­ной зна­чи­тель­нос­тью и ро­ман­тиз­мом. Нет ни­ка­ких сом­не­ний в том, что он лю­бил мою ба­буш­ку, но на про­тя­же­нии всей жиз­ни мой дед, как впос­лед­с­т­вии и отец, та­ил не­выс­ка­зан­ный уп­рек. Им обо­им ка­за­лось, что неч­то, от че­го приш­лось от­ка­зать­ся ког­да-то в прош­лом, уже не­воз­мож­но ком­пен­си­ро­вать в нас­то­ящем, что они ока­за­лись за­лож­ни­ка­ми ин­с­ти­ту­та бра­ка, и от это­го ни­ку­да не уй­ти.

    Мой дед по­шел ра­бо­тать мон­таж­ни­ком в мас­тер­с­кие на ре­ке Вир. Че­рез его ру­ки про­хо­ди­ли тан­ке­ры и во­ен­ные ко­раб­ли, преж­де чем их спус­ка­ли на во­ду и вы­пус­ка­ли в от­к­ры­тое мо­ре. У мо­его де­да и ба­буш­ки Аг­нес ро­ди­лось шес­те­ро де­тей: две де­воч­ки и че­ты­ре маль­чи­ка, стар­шим из ко­то­рых был мой отец. Во вто­рой раз ба­буш­ка за­бе­ре­ме­не­ла двой­ней. Это об­на­ру­жи­лось толь­ко во вре­мя ро­дов, при­чем вы­жил толь­ко один из близ­не­цов. Мно­го лет спус­тя Аг­нес рас­ска­жет мо­ей сес­т­ре, что она мо­ли­ла Бо­га приб­рать од­но­го из ма­лы­шей, по­то­му что бо­ялась, что не смо­жет про­кор­мить обо­их. Ве­ро­ят­но, ее мо­лит­вы бы­ли ус­лы­ша­ны. Гор­дон, ос­тав­ший­ся в жи­вых близ­нец, от­ли­чал­ся не­ве­ро­ят­ной жаж­дой жиз­ни. Мой отец рас­ска­зы­вал, что тот веч­но по­па­дал в ка­кие-то пе­ре­дел­ки. Лю­би­мым вре­мяп­реп­ро­вож­де­ни­ем Гор­до­на бы­ло ле­жать меж­ду же­лез­но­до­рож­ны­ми рель­са­ми, ког­да над его го­ло­вой про­хо­ди­ли гру­жен­ные уг­лем по­ез­да. Дол­ж­но быть, он во­об­ра­зил се­бя бес­смер­т­ным. Еще до то­го, как я ро­дил­ся, дя­дя Гор­дон уехал в Ав­с­т­ра­лию, что­бы за­нять­ся по­ис­ка­ми зо­ло­та в пус­ты­не, рас­ки­нув­шей­ся вок­руг хреб­та Дар­линг, и ме­ня наз­ва­ли в честь не­го.

    Католицизм мо­ей ба­буш­ки сос­тав­лял зна­чи­тель­ную часть не толь­ко ее ду­хов­ной жиз­ни, но и об­щес­т­вен­ной жиз­ни всей семьи. Она пош­ла ра­бо­тать эко­ном­кой к мо­ло­до­му свя­щен­ни­ку, ко­то­ро­го зва­ли отец Том­п­сон, а я при­вык на­зы­вать его от­цом Джи­мом. Это был доб­рей­ший и аб­со­лют­но свой че­ло­век, ко­то­рый всег­да ка­зал­ся мне чле­ном семьи. У не­го был не­вы­но­си­мый ак­цент, как у ге­роя од­но­го из ро­ма­нов Вуд­ха­уза, и рас­те­рян­ный вид не­ряш­ли­во­го ин­тел­лек­ту­ала, ко­то­рый ока­зал­ся не на сво­ем мес­те. Шар­ка­ющей по­ход­кой он вхо­дил в дом в сво­ем свя­щен­ни­чес­ком во­рот­нич­ке, су­та­не и шля­пе, сан­да­ли­ях, на­де­тых по­верх чер­ных нос­ков, и оч­ках. Аг­нес бы­ла бук­валь­но одер­жи­ма от­цом Джи­мом. Его свя­щен­ни­чес­кий сан, его бла­го­чес­ти­вая уче­ность в со­че­та­нии с лас­ка­ющей слух за­пи­на­ющей­ся ма­не­рой го­во­рить, свой­с­т­вен­ной выс­ше­му клас­су, ока­зы­ва­ли опь­яня­ющее дей­с­т­вие на ир­лан­д­с­кую де­воч­ку из Сан­дер­лен­да, ко­то­рая все еще жи­ла в мо­ей ба­буш­ке. В их от­но­ше­ни­ях ни­ког­да не бы­ло и на­ме­ка на что-ли­бо пре­до­су­ди­тель­ное, но имя от­ца Джи­ма не схо­ди­ло с ба­буш­ки­ных уст: «отец Джим сде­лал это», «отец Джим сде­лал то», а бед­ный ста­рый Том ред­ко удос­та­ивал­ся сло­ва или взгля­да. Он лишь ти­хо си­дел в уг­лу и под­би­рал ка­кую-то ста­рую ме­ло­дию на сво­ей ман­до­ли­не, ус­та­вив­шись в прос­т­ран­с­т­во пе­ред со­бой и мы­ча се­бе под нос пес­ню без слов.

    Ко вре­ме­ни мо­его рож­де­ния в ок­тяб­ре 1951 го­да ба­буш­ка и де­душ­ка пе­реб­ра­лись в Ньюкасл вмес­те с от­цом Джи­мом, по­лу­чив­шим пос­то­ян­ное мес­то свя­щен­ни­ка в жен­с­ком мо­нас­ты­ре Доб­ро­го Пас­ты­ря в се­ве­ро-вос­точ­ной час­ти го­ро­да. Здесь он ру­ко­во­дил груп­пой мо­на­хинь, в ве­де­нии ко­то­рых на­хо­ди­лась шко­ла для де­во­чек, а так­же пра­чеч­ная, снаб­жав­шая мес­т­ное ду­хо­вен­с­т­во чис­ты­ми прос­ты­ня­ми и ал­тар­ны­ми пок­ро­ва­ми. К де­воч­кам-школь­ни­цам ме­ня ни­ког­да не под­пус­ка­ли, но в обя­зан­нос­ти мо­его де­да вхо­ди­ло сле­дить за кок­со­вой печью в под­ва­ле мо­нас­ты­ря, а так­же пе­ре­во­зить на фур­го­не белье, за­би­рая гряз­ное и воз­в­ра­щая бе­зуп­реч­но чис­тое. Дед сам скру­чи­вал се­бе ци­гар­ки и был не­из­мен­но одет в го­лу­бые ра­бо­чие брю­ки и чер­ный ар­мей­с­кий бе­рет. Дед умел ла­ко­нич­но по­шу­тить. Се­мей­ное пре­да­ние гла­сит, что од­наж­ды за обе­дом отец Джим при­нял­ся вслух раз­мыш­лять, око­ло ка­кой те­мы бу­дет выс­т­ро­ена его вос­к­рес­ная про­по­ведь.

    - Око­ло пя­ти ми­нут, - съяз­вил мой дед, дос­та­точ­но гром­ко, что­бы быть ус­лы­шан­ным, пос­ле че­го по­лу­чил в от­вет убий­с­т­вен­ный взгляд Аг­нес и оза­да­чен­ный - свя­щен­ни­ка. Мой дед был лич­нос­тью, и ме­ня всег­да за­во­ра­жи­ва­ли длин­ные па­узы, ко­то­рые он де­лал меж­ду сло­ва­ми, а так­же во­ло­сы, тор­чав­шие у не­го из ушей и ог­ром­но­го но­са. Эти во­ло­сы ста­но­ви­лись все длин­нее по ме­ре то­го, как дед ста­рел, а те­ло усы­ха­ло.

    Обычный дом, сто­ящий на мо­нас­тыр­с­кой тер­ри­то­рии, со­от­вет­с­т­во­вал дол­ж­нос­ти, за­ни­ма­емой мо­им де­дом (отец Джим не­из­мен­но ужи­нал в до­ме ба­буш­ки и де­да). За стен­кой жи­ло се­мей­с­т­во Ду­ли, прис­мат­ри­вав­шее за мо­нас­тыр­с­кой фер­мой. Ста­рый Ду­ли брал ме­ня с со­бой на даль­ние по­ля кор­мить сви­ней и пот­че­вал ле­де­ня­щи­ми кровь ис­то­ри­ями об ог­ром­ных жут­ких сви­но­мат­ках, ко­то­рые мо­гут бе­зо вся­кой при­чи­ны наб­ро­сить­ся на маль­чи­ка и пе­ре­ку­сить его по­по­лам. По­это­му я ста­рал­ся дер­жать­ся по­даль­ше от сви­ней, осо­бен­но пос­ле то­го как мне ска­за­ли, что они так же ум­ны, как лю­ди, и так же спо­соб­ны на под­лость. Я как сей­час ви­жу ста­ро­го Ду­ли в мор­с­ком шей­ном плат­ке, вы­со­ких са­по­гах с за­ка­тан­ны­ми го­ле­ни­ща­ми и с ог­ром­ным пи­рат­с­ким ко­жа­ным рем­нем, ко­то­рый при­да­вал ему вид го­ло­во­ре­за. Мне ка­за­лось, что, вхо­дя в сви­нар­ник, он чув­с­т­ву­ет се­бя иду­щим по пе­рек­ла­ди­не мач­ты.

    Агнес не жа­ло­ва­ла се­мей­с­т­во Ду­ли. Они ка­за­лись ей ди­ки­ми и не­оп­рят­ны­ми, са­ма же она пре­тен­до­ва­ла на не­ко­то­рую утон­чен­ность. Она ежед­нев­но раз­га­ды­ва­ла крос­сворд в све­жем но­ме­ре Ti­mes и чи­та­ла пе­рес­ка­зы книг в Re­ader'sDi­gest, объ­яс­няя, что, пос­коль­ку ей не до­ве­лось по­лу­чить нас­то­ящее об­ра­зо­ва­ние, она вы­нуж­де­на по­лу­чать его в сок­ра­щен­ном ви­де. На про­тя­же­нии всей сво­ей жиз­ни она пи­та­ла не­ис­ся­ка­емый ин­те­рес и лю­бовь к чте­нию, по­буж­дая к это­му и ме­ня. Свои кни­ги Аг­нес хра­ни­ла на пол­ках, ко­то­рые за­ни­ма­ли ни­шу в сте­не у ка­ми­на и тя­ну­лись от по­ла до по­тол­ка. Она про­во­ди­ла мно­го вре­ме­ни, си­дя в крес­ле с кни­гой в ру­ках и оч­ка­ми в че­ре­па­хо­вой оп­ра­ве на но­су. По­за­ди нее гро­моз­ди­лась пи­ра­ми­да из книг, ко­то­рые ей пред­с­то­яло изу­чить. Она ни­ког­да не от­к­ла­ды­ва­ла кни­гу, не про­чи­тав. Ба­буш­ка да­ла мне по­чи­тать «Остров сок­ро­вищ» Ро­бер­та Лью­иса Сти­вен­со­на, ед­ва мне ис­пол­ни­лось семь лет. Я прод­рал­ся сквозь эту кни­гу с той же кро­во­жад­ной ре­ши­мос­тью, ко­то­рую я впос­лед­с­т­вии ис­поль­зо­вал в бе­ге по пе­ре­се­чен­ной мес­т­нос­ти. Ед­ва ли та­кой под­ход мож­но наз­вать ин­тел­лек­ту­аль­ным, од­на­ко он ока­жет­ся по­лез­ным во мно­гих дру­гих об­лас­тях. И не в пос­лед­нюю оче­редь в му­зы­ке. Кро­ме то­го, ба­буш­ка зас­та­ви­ла ме­ня про­честь «Жиз­не­опи­са­ния свя­тых», ко­то­рые в лю­бом слу­чае не мог­ли про­из­вес­ти на ме­ня боль­шо­го впе­чат­ле­ния.

    Агнес час­то го­во­ри­ла мне, что ес­ли у ме­ня во­об­ще есть моз­ги, то я по­лу­чил их в нас­лед­с­т­во от нее. И имен­но бла­го­да­ря под­дер­ж­ке и по­ощ­ре­нию со сто­ро­ны мо­ей ба­буш­ки я стал счи­тать се­бя спо­соб­ным и со­об­ра­зи­тель­ным.

    Жизнь мо­их ро­ди­те­лей на­ча­лась в обыч­ном до­ме не­по­да­ле­ку от су­дос­т­ро­итель­но­го за­во­да Сва­на Хан­те­ра в Уол­лсен­де. Здесь, на се­вер­ном бе­ре­гу ре­ки Тайн, меж­ду Ньюкас­лом и Се­вер­ным мо­рем, ро­ди­лась и вы­рос­ла моя мать. Уол­лсенд на­хо­дит­ся в том са­мом мес­те, где им­пе­ра­тор Ад­ри­ан ре­шил за­вер­шить стро­итель­с­т­во сво­ей сте­ны в 122 го­ду, ког­да по­бы­вал в этом пус­тын­ном се­вер­ном угол­ке сво­ей ог­ром­ной им­пе­рии. Ад­ри­анов Вал, по­доб­но ги­ган­т­с­кой змее, из­ви­ва­ет­ся на во­семь­де­сят миль по хол­мам и пус­то­шам меж­ду Бар­роу-ин-Фер­несс на за­пад­ном бе­ре­гу до бе­ре­гов ре­ки Тайн на вос­точ­ном. При­ня­то ду­мать, что сте­на бы­ла пос­т­ро­ена с целью за­щи­ты от скот­тов и пик­тов, но в дей­с­т­ви­тель­нос­ти она пред­наз­на­ча­лась для то­го, что­бы кон­т­ро­ли­ро­вать тор­го­вые сно­ше­ния меж­ду югом и се­ве­ром, а зна­чит, и с на­се­ле­ни­ем тер­ри­то­рии, ко­то­рая впос­лед­с­т­вии ста­нет се­вер­ной час­тью Ан­г­лии. Пе­ре­вод ла­тин­с­ко­го se­ge­du­num уд­ру­ча­юще про­за­ич­ным Уол­лсенд (ко­нец сте­ны) зас­тав­ля­ет это сло­во зву­чать по­хо­же на «ко­нец ми­ра». И я по­ла­гаю, что рим­с­кий ле­ги­онер, зас­лан­ный в эту за­хо­лус­т­ную, про­ду­ва­емую все­ми вет­ра­ми ды­ру и оде­тый в од­ну лишь ко­жа­ную на­бед­рен­ную по­вяз­ку, сог­ла­сил­ся бы с та­ким оп­ре­де­ле­ни­ем. Ког­да в на­ча­ле двад­ца­то­го ве­ка су­дос­т­ро­итель­ный за­вод в на­шем го­ро­де на­чал рас­ши­рять­ся, стро­ите­ли об­на­ру­жи­ли ос­тат­ки хра­ма, пос­вя­щен­но­го Мит­ре, бо­гу све­та, осо­бен­но по­чи­та­емо­му рим­с­ки­ми пе­хо­тин­ца­ми, а нес­коль­ко лет на­зад, ког­да бы­ла сне­се­на на­ша ста­рая ули­ца, - це­лый ла­герь рим­с­ких ле­ги­оне­ров под бу­лыж­ной мос­то­вой.

    После то­го как в пя­том ве­ке рим­с­кие ле­ги­оны на­ко­нец вер­ну­лись в Рим, эти мес­та ста­ли под­вер­гать­ся пос­то­ян­ным на­бе­гам, в ос­нов­ном со сто­ро­ны Се­вер­но­го мо­ря, от­ку­да при­хо­ди­ли сак­сы, дат­ча­не, юты, ви­кин­ги и нор­ман­ны, а так­же скот­ты. В те­че­ние мно­гих ве­ков власть над на­шим ре­ги­оном столь­ко раз пе­ре­хо­ди­ла из рук в ру­ки, что мес­т­ные жи­те­ли на­ча­ли ощу­щать се­бя от­дель­ным на­ро­дом, не от­но­ся­щим­ся ни к шот­лан­д­цам, ни к ан­г­ли­ча­нам. Мы на­зы­ва­ем се­бя «джор­ди»[5] по ис­то­ри­чес­ким при­чи­нам, ко­то­рые по-преж­не­му яв­ля­ют­ся пред­ме­том ожив­лен­ных дис­кус­сий сре­ди мес­т­ных ис­то­ри­ков, но боль­шин­с­т­вом из нас дав­но за­бы­ты. Ос­та­лось лишь ос­т­рое ре­ги­ональ­ное са­мо­соз­на­ние, при­чем ощу­ще­ние соб­с­т­вен­ной уни­каль­нос­ти под­дер­жи­ва­ет­ся у жи­те­лей на­ших мест на­ли­чи­ем сво­его ди­алек­та, ко­то­рый по­рой зву­чит со­вер­шен­но не­по­нят­но для ос­таль­ных жи­те­лей Бри­тан­с­ких ос­т­ро­вов.

    На ре­ке Тайн пос­т­ро­ены не­ко­то­рые зна­ме­ни­тые ко­раб­ли. «Мав­ри­та­ния», пос­т­ро­ен­ная для ком­па­нии Cu­nard Li­ne, быс­т­рее всех дру­гих ко­раб­лей пе­ре­се­ка­ла Ат­лан­ти­ку. Ее сес­т­ра «Лу­зи­та­ния» бы­ла в на­ча­ле Пер­вой ми­ро­вой вой­ны по­топ­ле­на не­мец­кой под­вод­ной лод­кой, что спро­во­ци­ро­ва­ло вступ­ле­ние в вой­ну Со­еди­нен­ных Шта­тов. Суд­но «Эссо Нор­тум­б­рия», тан­кер во­до­из­ме­ще­ни­ем в чет­верть мил­ли­она тонн и на мо­мент сво­его спус­ка на во­ду са­мый боль­шой ко­рабль в ми­ре, бы­ло пос­т­ро­ено уже при мне, в кон­це мо­ей ули­цы, где рас­по­ла­га­лась верфь.

    Многие ме­ся­цы его ог­ром­ный кор­пус за­го­ра­жи­вал сол­н­це, пос­ле че­го ко­рабль на­ко­нец спус­ти­ли на во­ду, и он ушел по ре­ке Тайн в Се­вер­ное мо­ре, что­бы ни­ког­да уже не вер­нуть­ся сю­да.

    В са­мом об­ли­ке вер­фи бы­ло что-то до­ис­то­ри­чес­кое: ги­ган­т­с­кие ске­ле­ты ко­раб­лей и кро­шеч­ные в срав­не­нии с ни­ми ра­бо­чие, под­ве­шен­ные в ог­ром­ной клет­ке, чей си­лу­эт хо­ро­шо чи­та­ет­ся на фо­не не­ба. Подъ­ем­ные кра­ны ка­за­лись гро­мад­ны­ми до­ис­то­ри­чес­ки­ми жи­вот­ны­ми, ме­тал­ли­чес­ки­ми мон­с­т­ра­ми, ко­то­рые без­за­бот­но сколь­зят и с не­ес­тес­т­вен­ной мед­ли­тель­нос­тью дви­га­ют­ся над ки­ша­щей людь­ми вер­фью и вспыш­ка­ми аце­ти­ле­но­вой свар­ки.

    Каждое ут­ро ров­но в семь ча­сов раз­да­вал­ся за­вод­с­кой гу­док, скор­б­ный вопль, со­зы­вав­ший ра­бо­чих к ре­ке. И сот­ни лю­дей ус­т­рем­ля­лись вниз по на­шей ули­це в сво­их спе­цов­ках, кеп­ках и ра­бо­чих бо­тин­ках. За пле­ча­ми у мно­гих ви­се­ли ос­тав­ши­еся от ар­мей­с­ких вре­мен зап­леч­ные меш­ки. Те­перь там ле­жа­ли бу­тер­б­ро­ды и тер­мо­сы с ча­ем. Ка­за­лось, что ис­к­лю­чая тех, кто ра­бо­та­ет в уголь­ном карь­ере, и тех, кто за­нят ка­нат­ным де­лом, все жи­те­ли Уол­лсен­да ра­бо­та­ют на Сва­на Хан­те­ра. Гля­дя на ра­бо­чих, я за­ду­мы­вал­ся о сво­ем соб­с­т­вен­ном бу­ду­щем и о том, кем бу­ду ра­бо­тать, ког­да вы­рас­ту. Не при­дет­ся ли и мне при­со­еди­нить­ся к этой гро­мад­ной ар­мии лю­дей и про­вес­ти жизнь в ут­ро­бах ги­ган­т­с­ких ко­раб­лей?

    По вос­к­ре­сень­ям ут­ром отец во­дил нас с бра­том на прис­тань смот­реть на ко­раб­ли. Там мож­но бы­ло уви­деть нор­веж­с­кий па­ро­ход «Ле­да», каж­дую не­де­лю хо­див­ший от Ос­ло до Ньюкас­ла и об­рат­но по хо­лод­но­му Се­вер­но­му мо­рю мар­ш­ру­том древ­них ви­кин­гов. Я пом­ню, как отец меч­та­тель­но смот­рел вверх на ру­ле­вую руб­ку и ка­на­ты, со­еди­ня­ющие нос ко­раб­ля с прис­танью.

    «Пойдет в мо­ре!» - всег­да го­во­рил мне отец, но те­перь я знаю, что на са­мом де­ле он об­ра­щал­ся к се­бе, вспо­ми­ная мо­ло­дость и со­жа­лея о том, что жизнь при­вя­за­ла его к зем­ле. По­лу­чив не­ко­то­рые на­вы­ки ин­же­нер­ной ра­бо­ты в ар­мии, отец ра­бо­тал сбор­щи­ком в ком­па­нии De la Rue, ко­то­рая за­ни­ма­лась из­го­тов­ле­ни­ем мас­сив­ных тур­бин и дви­га­те­лей для мор­с­ких ко­раб­лей.

    Наша семья не бы­ла бо­га­той, но отец за­ра­ба­ты­вал дос­та­точ­но для то­го, что­бы мать мог­ла бро­сить ра­бо­ту и прис­мат­ри­вать за мной до­ма. Че­рез три го­да пос­ле мо­его рож­де­ния в семье по­яв­ля­ет­ся мой брат Фил, и отец при­ни­ма­ет еще од­но ре­ше­ние, о ко­то­ром бу­дет со­жа­леть до кон­ца сво­ей жиз­ни.

    В 1956 го­ду, ког­да мне ис­пол­ни­лось пять лет, отец ре­ша­ет ос­та­вить про­фес­сию ин­же­не­ра и взять в свои ру­ки уп­рав­ле­ние мо­лоч­ным ма­га­зи­ном. Пре­ды­ду­щий вла­де­лец ма­га­зи­на - нек­то Том­ми Кло­уз, друг мо­его де­душ­ки Эр­нес­та, - со­би­ра­ет­ся уй­ти на пен­сию, и ему ну­жен тот, кто смо­жет его сме­нить. Мощ­ным сти­му­лом для мо­его от­ца яв­ля­ет­ся пер­с­пек­ти­ва быть хо­зя­ином сво­его де­ла, а так­же то, что вмес­те с ра­бо­той он по­лу­ча­ет боль­шую дву­хэ­таж­ную квар­ти­ру, где смо­жет рас­по­ло­жить­ся на­ша рас­ту­щая семья - ма­ма бе­ре­мен­на мо­ей сес­т­рой Ан­же­лой, ко­то­рая бу­дет все­го лишь на год млад­ше Фи­ла.

    В ниж­нем эта­же до­ма на­хо­дит­ся мо­лоч­ный ма­га­зин. Здесь про­да­ют мо­ло­ко, мо­ро­же­ное, шо­ко­лад, кон­фе­ты и бу­тыл­ки с га­зи­ров­кой: апель­си­но­вой, ли­мон­ной и мо­ей лю­би­мой - из оду­ван­чи­ков и ло­пу­ха. В ма­га­зи­не двое про­дав­цов: Бет­ти, пух­лая, ис­те­рич­ная де­вуш­ка, ко­то­рая встре­ча­ет­ся с улич­ным ху­ли­га­ном, ко­то­рый, по об­щим по­доз­ре­ни­ям, ее бьет, и Нэн­си, бой­кая, ры­же­во­ло­сая жен­щи­на, ко­то­рая ста­нет близ­кой по­ве­рен­ной и да­же кем-то вро­де со­об­щ­ни­цы мо­ей ма­те­ри. С тыль­ной сто­ро­ны мо­лоч­но­го ма­га­зи­на был двор, где сто­яло два элек­т­ри­чес­ких мо­лоч­ных на­со­са и ди­зель­ный гру­зо­ви­чок по проз­ви­щу «Тро­янец», на ко­то­ром отец каж­дое ут­ро раз­во­зил мо­ло­ко. Го­род раз­де­лен на три «мо­лоч­ных» ок­ру­га. Один из них от­ве­ден мо­ему от­цу, два дру­гих об­с­лу­жи­ва­ют­ся мо­лоч­ни­ком по име­ни Рэй и его млад­шим бра­том Бил­ли. Рэй - гру­бый кар­лик со смрад­ным ды­ха­ни­ем и за­че­сан­ны­ми на­зад на­по­ма­жен­ны­ми брил­ли­ан­ти­ном во­ло­са­ми. Он то и де­ло де­мон­с­т­ри­ру­ет мне свою гры­жу: «Смот­ри, она по­хо­жа на апель­син». Его ти­хий брат Билл ис­пол­нен лю­без­нос­ти и лыс, как биль­яр­д­ный шар.

    Начиная при­мер­но с се­ми­лет­не­го воз­рас­та, во вре­мя школь­ных ка­ни­кул и по вы­ход­ным я бу­ду по­мо­гать сво­ему от­цу раз­во­зить мо­ло­ко по до­мам на­ше­го квар­та­ла и хи­жи­нам шах­те­ров на се­ве­ре го­ро­да. Отец ра­бо­та­ет семь дней в не­де­лю, круг­лый год, кро­ме Рож­дес­т­ва. Мой отец - хо­зя­ин ма­га­зи­на, но он не мо­жет ус­т­ро­ить се­бе вы­ход­ной. В те дни, ког­да я по­мо­гаю ему, он бу­дит ме­ня в пять ча­сов ут­ра, не тре­во­жа сна мо­его млад­ше­го бра­тиш­ки, и я на­тя­ги­ваю свою са­мую теп­лую одеж­ду. Иног­да зи­мой бы­ва­ет так хо­лод­но, что на внут­рен­ней сто­ро­не ок­на об­ра­зу­ет­ся на­ледь, и я умуд­ря­юсь на­тя­нуть на се­бя одеж­ду пря­мо под оде­ялом, а в это вре­мя изо рта у ме­ня вы­ры­ва­ют­ся клу­бы па­ра. Спо­ты­ка­ясь, я спус­ка­юсь вниз, где отец уже раз­ли­ва­ет чай, и на­чи­наю раз­во­дить огонь в ка­ми­не, по­ка не прос­ну­лись ос­таль­ные чле­ны семьи. Мы гру­зим мо­ло­ко в наш гру­зо­ви­чок - на ру­ках у нас ста­рые ко­жа­ные пер­чат­ки с об­ре­зан­ны­ми паль­ца­ми - и ста­ра­ем­ся под­ни­мать и ста­вить ме­тал­ли­чес­кие ящи­ки как мож­но ти­ше, что­бы не раз­бу­дить со­се­дей. Вско­ре мы уже едем по тем­ным пус­тым ули­цам. Со вре­ме­нем я на­чи­наю лю­бить эту осо­бен­ную ат­мос­фе­ру пред­рас­свет­ных ча­сов. По­ка все жи­те­ли го­ро­да еще слад­ко спят в сво­их кро­ва­тях, мы, как ноч­ные во­ры, ти­хо кра­дем­ся по ули­цам го­ро­да, и ка­жет­ся, что ули­цы при­над­ле­жат нам, по­то­му что толь­ко мы ви­дим их в этом не­обык­но­вен­ном и та­ин­с­т­вен­ном сос­то­янии, ко­то­рое ис­чез­нет с нас­туп­ле­ни­ем ут­ра. Мне и сей­час бы­ва­ет труд­но по­дол­гу ос­та­вать­ся в пос­те­ли. Я всег­да встаю пер­вым, и дол­гий сон - не в мо­их при­выч­ках. Зи­мы, ко­то­рые я вспо­ми­наю, ужас­ны. Вы­да­ют­ся и та­кие ут­ра, ког­да от хо­ло­да я не чув­с­т­вую ног в те­че­ние нес­коль­ких ча­сов пос­ле то­го, как ра­бо­та уже за­кон­че­на, а мое ли­цо и ру­ки ос­та­ют­ся си­ни­ми от мо­ро­за. Иног­да ули­цы пок­ры­ва­ют­ся льдом, и наш ма­лень­кий гру­зо­вик, ко­то­рый отец на­зы­ва­ет «Бес­си», не мо­жет взоб­рать­ся на кру­тые ули­цы у са­мой ре­ки. В та­ких слу­ча­ях мне при­хо­дит­ся раз­во­зить ос­тав­ше­еся мо­ло­ко на сан­ках. Иног­да из-за мо­ро­за слив­ки, скап­ли­ва­ющи­еся у гор­лыш­ка бу­тыл­ки, за­мер­зая, про­ры­ва­ют кры­шеч­ки из жес­тя­ной фоль­ги и тор­чат из гор­лыш­ка, на­по­ми­ная стран­ные ле­дя­ные гри­бы. Мы по­ни­ма­ем, что за та­кие бу­тыл­ки ник­то не зап­ла­тит, но что же мы мо­жем сде­лать? В са­мые хо­лод­ные дни отец ста­вит в ку­зов ке­ро­син­ку, но она не­ве­ро­ят­но ме­ша­ет, ког­да нуж­но сле­зать с ку­зо­ва или сно­ва ту­да за­ле­зать. Пос­коль­ку отец дер­жит­ся твер­до и сто­ичес­ки, я то­же ни­ког­да не жа­лу­юсь и не про­шу, что­бы он от­пус­тил ме­ня до­мой. Я хо­чу, что­бы отец гор­дил­ся мной. Кро­ме то­го, я стрем­люсь быть по­хо­жим на не­го, по­это­му учусь од­нов­ре­мен­но дер­жать шесть бу­ты­лок мо­ло­ка в ру­ках и две под мыш­ка­ми. Я за­учи­ваю но­ме­ра квар­тир и ко­ли­чес­т­во мо­ло­ка, ко­то­рое по­лу­ча­ет каж­дая семья. Я со­об­щаю от­цу, ес­ли про­ис­хо­дят ка­кие-то из­ме­не­ния, и тог­да он за­пи­сы­ва­ет их в спе­ци­аль­ную кни­гу. Мне ка­жет­ся, что я хо­ро­шо справ­ля­юсь со сво­ей ра­бо­той, но отец ни­ког­да не хва­лит ме­ня.

    Каждое ут­ро в по­ло­ви­не вось­мо­го мы де­ла­ем пе­ре­рыв и смот­рим на дым, ко­то­рый под­ни­ма­ет­ся с кон­ве­йе­ра для шла­ко­вой мас­сы, рас­по­ло­жен­но­го за шах­той. Вся эта кон­с­т­рук­ция на­по­ми­на­ет ру­кот­вор­ный вул­кан. Мы си­дим и мол­ча едим хо­лод­ные бу­тер­б­ро­ды с вет­чи­ной. Отец ду­ма­ет о сво­ем, а я - о сво­ем. По­рой отец пог­ру­жен в се­бя и мол­ча­лив, но я не в оби­де, по­то­му что мол­ча­ние да­ет не­ви­дан­ный прос­тор мо­ему во­об­ра­же­нию. Бе­гая от две­ри к две­ри с бу­тыл­ка­ми мо­ло­ка, я кон­с­т­ру­ирую са­мые фан­тас­ти­чес­кие ва­ри­ан­ты сво­его бу­ду­ще­го: я ста­ну пу­те­шес­т­вен­ни­ком, я ста­ну гла­вой боль­шо­го се­мей­с­т­ва, я ста­ну вла­дель­цем ог­ром­ной усадь­бы. Я раз­бо­га­тею и прос­лав­люсь.

* * *

    Тетя Эми, ко­то­рая вов­се не при­хо­ди­лась нам род­с­т­вен­ни­цей, жи­ла по со­сед­с­т­ву (в те зо­ло­тые дни каж­дую со­сед­ку я мог сме­ло наз­вать те­тей). Те­тя Эми бы­ла близ­ка к пен­си­он­но­му воз­рас­ту, но она все еще ра­бо­та­ла в кон­то­ре су­дос­т­ро­итель­но­го за­во­да, и в дни спус­ка но­вых ко­раб­лей на во­ду бра­ла ме­ня с со­бой пос­мот­реть на гро­мад­ную бу­тыль с шам­пан­с­ким, в че­ты­ре ра­за пре­вы­ша­ющую раз­ме­ры обыч­ной бу­тыл­ки. В мо­мент спус­ка на во­ду эту бу­тыль пред­с­то­яло раз­бить о борт но­во­го ко­раб­ля ка­ко­му-ни­будь спе­ци­аль­но приг­ла­шен­но­му вы­со­ко­пос­тав­лен­но­му ли­цу. Те­тя Эми ста­ви­ла ме­ня на стол, где уже воз­вы­ша­лась при­го­тов­лен­ная к це­ре­мо­нии ги­ган­т­с­кая бу­тыл­ка, ук­ра­шен­ная лен­та­ми яр­ких цве­тов. Я пом­ню вре­ме­на, ког­да эта бу­тыль бы­ла вы­ше ме­ня. Еще я хо­ро­шо пом­ню свой ис­пуг, ког­да бу­тыль со всей си­лы уда­ря­лась о сталь­ной кор­пус ко­раб­ля, и бе­лая, по­хо­жая на слю­ну пе­на сте­ка­ла по его об­шив­ке. Гром­кие при­вет­с­т­вен­ные кри­ки лю­дей, соп­ро­вож­дав­шие от­ход ко­раб­ля от прис­та­ни, то­ну­ли в от­в­ра­ти­тель­ной ка­ко­фо­нии, сос­то­яв­шей из сталь­но­го ляз­га, скри­па де­ре­вян­ных опор в кон­с­т­рук­ции суд­на и гро­мы­ха­ния мас­сив­ных же­лез­ных це­пей. Од­наж­ды на верфь при­еха­ла ко­ро­ле­ва-мать, что­бы при­сут­с­т­во­вать при спус­ке на во­ду оче­ред­но­го но­во­го ко­раб­ля. Ког­да она про­ез­жа­ла по на­шей ули­це в сво­ем «рол­лс-рой­се», с кор­те­жем те­лох­ра­ни­те­лей-мо­то­цик­лис­тов и ав­то­мо­би­лей с име­ни­ты­ми са­нов­ни­ка­ми, мы все ма­ха­ли ей ма­лень­ки­ми флаж­ка­ми Со­еди­нен­но­го Ко­ро­лев­с­т­ва, и я был аб­со­лют­но уве­рен, что ко­ро­ле­ва улыб­ну­лась мне. Ко­раб­ли, по­ки­да­ющие во­ды ре­ки Тайн и плы­ву­щие в мо­ре, ста­нут чем-то вро­де сим­во­ла мо­ей соб­с­т­вен­ной ко­че­вой жиз­ни. Вы­шед­ше­му в мир - нет воз­в­ра­та.

    Я пом­ню, как од­наж­ды мы с ма­мой заш­ли на­вес­тить те­тю Эми - од­ну из нем­но­гих ее под­руг сре­ди на­ших со­се­дей по ули­це. Я ду­маю, те­тя Эми в ка­кой-то ме­ре за­ме­ни­ла ей мать пос­ле смер­ти Мар­га­рет, ее соб­с­т­вен­ной ма­те­ри. Эми всег­да хо­ро­шо оде­та и бе­зуп­реч­но при­че­са­на. Она но­сит туф­ли без каб­лу­ков, теп­лые зим­ние чул­ки и тви­до­вые юб­ки. Она из­лу­ча­ет рес­пек­та­бель­ность сред­не­го клас­са. Ма­ма смот­рит на нее с поч­те­ни­ем как на жен­щи­ну, с ко­то­рой на­до брать при­мер, и во вре­мя сво­их бес­ко­неч­ных ча­епи­тий они ве­дут раз­го­во­ры ни о чем, во вся­ком слу­чае ни о чем та­ком, что ка­са­лось бы ме­ня. Я изо всех сил пы­та­юсь про­явить свою за­ин­те­ре­со­ван­ность, нас­коль­ко во­об­ще мо­жет быть за­ин­те­ре­со­ван се­ми­лет­ний маль­чик при по­доб­ных об­с­то­ятель­с­т­вах, но вско­ре мне ста­но­вит­ся скуч­но, и я на­чи­наю вкли­ни­вать­ся в раз­го­вор, за­да­вая воп­ро­сы ти­па «Ког­да бу­дет сле­ду­ющий спуск на во­ду, те­тя Эми? Мож­но мне ту­да пой­ти? Вы всег­да ра­бо­та­ли на вер­фи?» Я ще­бе­чу со­вер­шен­но не­вин­но, но вот ме­ня ох­ва­ты­ва­ет нас­то­ящее лю­бо­пыт­с­т­во, и я спра­ши­ваю:

    - По­че­му у вас нет му­жа? За мо­им воп­ро­сом сле­ду­ет нес­коль­ко мгно­ве­ний гро­бо­вой ти­ши­ны, а у ма­мы ста­но­вит­ся ис­пу­ган­ный вид, и я не­мед­лен­но по­ни­маю, что ска­зал неч­то ужас­ное. Те­тей Эми лишь на се­кун­ду ов­ла­де­ва­ет рас­те­рян­ность, са­мо­об­ла­да­ние очень быс­т­ро воз­в­ра­ща­ет­ся к ней.

    - У ме­ня был муж, - го­во­рит она, - но он по­гиб на вой­не. - Она смот­рит на ме­ня доб­ры­миг­ла­за­ми. - Он был очень сме­лым сол­да­том, - ти­хо до­бав­ля­ет она, а за­тем те­тя Эми и моя ма­ма­на­чи­на­ют од­нов­ре­мен­но, как за­ве­ден­ные, прих­ле­бы­вать из сво­их чай­ных ча­шек, слов­но бо­ясь­на­ру­шить по­вис­шую в ком­на­те ат­мос­фе­ру за­та­ен­но­го стра­да­ния и оди­но­чес­т­ва. Те­перь я уже бо­юсь спра­ши­вать, как его зва­ли и есть ли его имя в спис­ке имен на во­ен­ном­ме­мо­ри­але. С тех пор я во­об­ще не ка­са­юсь этой те­мы.

    Вскоре те­тя Эми за­бо­ле­ет и боль­ше не смо­жет ра­бо­тать на вер­фи, а моя ма­ма каж­дый день пе­ред шко­лой бу­дет да­вать мне чаш­ку чая с мо­ло­ком и блюд­це с пе­чень­ем, улуч­ша­ющим пи­ще­ва­ре­ние, что­бы я от­нес все это те­те Эми. У ме­ня есть ключ от ее до­ма, и я вхо­жу, ста­ра­ясь не рас­п­лес­кать дра­го­цен­ный чай. Сво­бод­ной ру­кой я ос­то­рож­но сту­чу в дверь ее спаль­ни и вхо­жу в по­лум­рак, где чув­с­т­ву­ет­ся стран­ный за­пах, про­ис­хож­де­ние ко­то­ро­го я не мо­гу оп­ре­де­лить. Мне ка­жет­ся, что это за­пах бо­лез­ни. Те­тя Эми бла­го­да­рит ме­ня и нес­коль­ко мгно­ве­ний дер­жит мою ру­ку. Прой­дет нес­коль­ко не­дель, и те­тя Эми ста­нет пер­вым в мо­ей жиз­ни зна­ко­мым че­ло­ве­ком, ко­то­рый умер. Ма­ма це­лый день пла­чет, и я не мо­гу ее уте­шить. «Это и есть смерть», - объ­яс­няю я се­бе, и у ме­ня на­чи­на­ют­ся ка­тас­т­ро­фи­чес­кие фан­та­зии о том, как мои ро­ди­те­ли по­гиб­нут на вой­не, ко­то­рая вне­зап­но раз­ра­зит­ся, и я ос­та­нусь один. Но эти­ми мыс­ля­ми я не де­люсь ни с кем. За на­шим до­мом есть тем­ная по­ло­са бу­лыж­ной мос­то­вой, и я час­то бу­ду ви­деть по­бе­ги тра­вы, про­би­ва­ющи­еся в про­ме­жут­ках меж­ду хо­лод­ны­ми се­ры­ми кам­ня­ми. Мо­жет быть, это пти­цы при­нес­ли сю­да се­ме­на, а мо­жет быть, их на­ду­ло сю­да вет­ром. Я час­то меч­таю о том, как все эти ма­лень­кие пуч­ки тра­вы со­еди­нят­ся в один сплош­ной тра­вя­ной пок­ров и на­ша ули­ца прев­ра­тит­ся в прек­рас­ный зе­ле­ный-зе­ле­ный сад. Но это всег­да толь­ко меч­ты: пе­ре­до мной ос­та­ет­ся аб­со­лют­но се­рая гам­ма пей­за­жа, пе­ре­ме­жа­емая лишь тус­к­лы­ми пят­на­ми одеж­ды лю­дей, ко­то­рые вла­чат свое жал­кое су­щес­т­во­ва­ние сре­ди кам­ня и кир­пи­ча. Даль­ше, за до­мом те­ти Эми, на на­шей ули­це на­хо­дит­ся ки­тай­с­кая лав­ка, ку­да не час­то за­хо­дят по­ку­па­те­ли, и за­ве­де­ние Трот­те­ров, па­рик­ма­хер­с­кая, где стри­жем­ся мой отец и я. У нас обо­их од­на и та же стриж­ка: ко­рот­ко на за­тыл­ке и на вис­ках. Я еще ма­лень­кий, по­это­му ме­ня са­жа­ют на дос­ку, ко­то­рую кла­дут на руч­ки па­рик­ма­хер­с­ко­го крес­ла, по­пе­рек си­денья. Я люб­лю ко­лю­чий хо­ло­док, ко­то­рый ощу­ща­ет моя ру­ка, про­бе­гая по толь­ко что под­с­т­ри­жен­но­му за­тыл­ку. Но осо­бен­но ме­ня за­во­ра­жи­ва­ют не­пов­то­ри­мые муж­с­кие за­па­хи и ат­мос­фе­ра па­рик­ма­хер­с­кой: ко­жа­ные рем­ни, о ко­то­рые па­рик­ма­хер у всех на гла­зах за­та­чи­ва­ет опас­ные брит­вы, мель­ка­ние пок­ры­то­го пе­ной по­маз­ка, бод­ря­щий аро­мат то­ни­ка для во­лос и по­ма­ды, рас­ту­щая го­ра сос­т­ри­жен­ных во­лос на по­лу и вжи­канье нож­ниц впе­ре­меж­ку со сдер­жан­ным, ко­ло­рит­ным муж­с­ким раз­го­во­ром, ко­то­рый воз­мо­жен толь­ко вда­ли от жен­с­ких ушей.

    По со­сед­с­т­ву с па­рик­ма­хер­с­кой на­хо­дит­ся га­зет­ная ти­пог­ра­фия, где ог­ром­ный шум­ный пе­чат­ный ста­нок каж­дый ве­чер вы­да­ет ти­раж ньюкас­л­с­кой Eve­ning Chro­nic­le, а каж­дое ут­ро - Jo­ur­nal. Мой луч­ший друг Том­ми Том­п­сон про­да­ет га­зе­ты на уг­лу око­ло ти­пог­ра­фии ра­бо­чим с вер­фи, ког­да они воз­в­ра­ща­ют­ся с ра­бо­ты. Мы с Том­ми ста­ли друзь­ями с пер­во­го школь­но­го дня. У не­го тем­ные цы­ган­с­кие гла­за и пыш­ные чер­ные во­ло­сы, на­по­ма­жен­ные и уло­жен­ные в ви­де ва­ли­ка в под­ра­жа­ние его стар­ше­му бра­ту, улич­но­му ху­ли­га­ну. Его брат при­над­ле­жит к пи­жон­с­т­ву­ющей бан­дит­с­кой груп­пи­ров­ке, чле­ны ко­то­рой на­во­дят страх на жи­те­лей го­ро­да или по край­ней ме­ре во­об­ра­жа­ют, что у них это по­лу­ча­ет­ся. Том­ми очень ми­лый маль­чик, но его за­учен­ный об­раз ху­ли­га­на, эта­ко­го ско­рос­пе­ло­го Джи­на Вин­сен­та[6] с на­халь­ны­ми ма­не­ра­ми и дер­з­ким ли­цом, при­во­дит его к пос­то­ян­ным кон­ф­лик­там со вся­ко­го ро­да влас­тя­ми. Он ку­рит са­мок­рут­ки, хо­дит в шко­лу, толь­ко ког­да у не­го есть нас­т­ро­ение, с не­пос­ти­жи­мой сме­лос­тью во­ру­ет вся­кую ерун­ду из «Вул­вор­та», а еще де­мон­с­т­ри­ру­ет не­ве­ро­ят­ные зна­ния в об­лас­ти по­ло­вых из­в­ра­ще­ний, прек­рас­но вла­дея при этом со­от­вет­с­т­ву­ющи­ми тер­ми­на­ми.

    - Ты зна­ешь, что та­кое шлю­ха? Стыд бо­рет­ся во мне с не­ве­ро­ят­ной за­ин­те­ре­со­ван­нос­тью, и я от­ве­чаю: - Нет.

    - Мо­жет быть, это та­кая одеж­да?

    - Нет, Том­ми, я не…

    - Это ког­да чу­вак дос­та­ет свой член и за­со­вы­ва­ет его меж­ду…

    Томми не хо­дит в цер­ковь и ут­вер­ж­да­ет, что не ве­рит в Бо­га. Он мой пер­вый жи­вой ге­рой и при­мер для под­ра­жа­ния. Ес­ли мне уда­ет­ся втя­нуть мо­его са­мо­го ис­ку­шен­но­го в жи­тей­с­ких де­лах дру­га в дос­та­точ­но длин­ный раз­го­вор, он поз­во­ля­ет мне нем­но­го поп­ро­да­вать Chro­nic­le, а сам идет в кон­то­ру ти­пог­ра­фии вы­ку­рить си­га­ре­ту или вы­пить чаш­ку чая. Он учит ме­ня, как вык­ри­ки­вать наз­ва­ние га­зе­ты, рас­тя­ги­вая каж­дую глас­ную так, что­бы оно зву­ча­ло как «ииви­на­йи­инн кро­ани­ика­а­эл», и ста­ра­ясь брать са­мые вы­со­кие но­ты. Мне всег­да при­хо­дит­ся сле­дить, что­бы на ули­це слу­чай­но не по­яви­лась моя ма­ма, по­то­му что, по ее мне­нию, про­да­вать га­зе­ты - вуль­гар­но и лю­ди мо­гут по­ду­мать, буд­то я пло­хо вос­пи­тан. И тем не ме­нее это моя пер­вая ра­бо­та, свя­зан­ная с пе­ни­ем.

    На про­ти­во­по­лож­ной сто­ро­не ули­цы сто­ит ан­г­ли­кан­с­кая цер­ковь Св. Лу­ки, пос­т­ро­ен­ная в сти­ле вик­то­ри­ан­с­кой го­ти­ки, за ней, бли­же к ре­ке, на­хо­дит­ся Ллой­дс-Банк, а даль­ше - поч­та, где каж­дую не­де­лю по сре­дам я по­лу­чаю го­су­дар­с­т­вен­ное по­со­бие для на­шей семьи. Ви­ка­рий из цер­к­ви Св. Лу­ки каж­дое ут­ро при­хо­дит в наш мо­лоч­ный ма­га­зин и по­ку­па­ет пол­пин­ты мо­ло­ка. Он объ­яс­ня­ет, что это для его ко­шеч­ки. Я знаю, что ви­ка­рий шу­тит: у не­го нет ни­ка­кой ко­шеч­ки. Он ло­вит мой взгляд и под­ми­ги­ва­ет мне, а по­том нас­меш­ли­во смот­рит на оче­ред­ной фин­гал, кра­су­ющий­ся на ли­це у Бет­ти. Мне нра­вит­ся ви­ка­рий, мне нра­вит­ся его дру­же­люб­ная улыб­ка, его се­дые во­ло­сы под чер­ной шля­пой, да­же его глу­пая шут­ка. Он ка­жет­ся мне но­си­те­лем бо­лее дру­же­люб­но­го ре­ли­ги­оз­но­го уче­ния, чем то, ко­то­рое ис­по­ве­ду­ют ир­лан­д­с­кие фа­на­ти­ки и ко­то­рым ме­ня уже на­чи­на­ют му­чить в ка­то­ли­чес­ком хра­ме че­рез две ули­цы от на­ше­го до­ма. Ес­ли ид­ти вниз по ули­це от зда­ния поч­ты, по­па­да­ешь на же­лез­но­до­рож­ную стан­цию. Там ра­бо­та­ет Мик, стар­ший брат Том­ми. Он про­ве­ря­ет би­ле­ты у пас­са­жи­ров, ко­то­рые воз­в­ра­ща­ют­ся пос­ле ра­бо­ты в го­ро­де. В про­ме­жут­ках меж­ду при­бы­ти­ем по­ез­дов я не­ред­ко ви­жу Ми­ка све­ши­ва­ющим­ся из ок­на за­ла ожи­да­ния, ко­то­рое рас­по­ло­же­но вы­со­ко над Хью-ст­рит. Мик ста­ра­ет­ся доп­лю­нуть до дру­гой сто­ро­ны ули­цы. Я го­во­рю ему: «При­вет, Мик!»

    Он не об­ра­ща­ет на ме­ня вни­ма­ния как на низ­шее су­щес­т­во, но боль­шой зе­ле­ный сгус­ток слю­ны все же ус­пе­ва­ет при­зем­лить­ся у мо­их ног преж­де, чем раз­дас­т­ся зво­нок ко­ло­коль­чи­ка, воз­ве­ща­юще­го о приб­ли­же­нии оче­ред­но­го по­ез­да. Каж­дые пят­над­цать ми­нут на стан­цию при­бы­ва­ет элек­т­рич­ка, но вре­мя от вре­ме­ни шум­ное до­ис­то­ри­чес­кое чу­ди­ще на па­ру с гро­хо­том пе­ре­ва­ли­ва­ет че­рез мост над Стей­шн-ро­уд, и ма­лень­кий маль­чик вы­бе­га­ет из до­ма но­мер 84, что­бы ощу­тить поч­ти сла­дос­т­рас­т­ное удо­воль­с­т­вие от ли­цез­ре­ния ма­ши­ны, соз­дан­ной са­мим Джор­д­жем Сте­фен­со­ном, ко­то­ро­го зна­ет весь мир. (Сте­фен­сон, соз­да­тель па­ро­во­го дви­га­те­ля, ро­дил­ся ме­нее чем в трех ми­лях от­сю­да, и он, на­вер­ное, един­с­т­вен­ная зна­ме­ни­тость ро­дом из этих мест.)

    По пят­ни­цам ут­ром ма­ма по­сы­ла­ет ме­ня под же­лез­но­до­рож­ный мост ку­пить све­жей трес­ки и пик­ши у тор­гов­ки ры­бой. Руч­ная те­леж­ка тор­гов­ки гру­бо ско­ло­че­на из де­ре­вян­ных до­сок и вод­ру­же­на на па­ру та­ких же гру­бых ко­лес. Тор­гов­ка тол­ка­ет эту те­леж­ку вверх от на­бе­реж­ной, где идет ры­бал­ка. Она за­во­ра­чи­ва­ет влаж­ную, блес­тя­щую ры­бу в ста­рую га­зе­ту. У нее гряз­ные ног­ти и во­ло­сы с про­седью, ко­то­рые соб­ра­ны в ту­гой пу­чок на за­тыл­ке, от­к­ры­вая ли­цо, ис­пещ­рен­ное мор­щи­на­ми, как ав­то­мо­биль­ная кар­та - до­ро­га­ми. У нее толь­ко один зуб. Я бо­юсь рыб­ной тор­гов­ки, по­то­му что в мо­ем во­об­ра­же­нии она пред­с­тав­ля­ет­ся мне злой же­ной мор­с­ко­го чу­до­ви­ща, а су­до­рож­но бьющи­еся ры­бы с от­к­ры­ты­ми рта­ми и вы­пу­чен­ны­ми гла­за­ми - ее жер­т­ва­ми. Я ис­поль­зую лю­бой пред­лог, что­бы в пят­ни­цу ут­ром улиз­нуть из до­ма или уго­во­рить ма­му пос­лать ме­ня в ма­га­зин, где ры­бы уже мер­т­вые и вы­пот­ро­шен­ные, а зна­чит уже ми­но­вав­шие не­из­беж­ную фа­зу на­си­лия.

    Я по­се­щаю на­чаль­ную шко­лу Св. Ко­лум­бы, ко­то­рая рас­по­ла­га­ет­ся в ста­ром вик­то­ри­ан­с­ком зда­нии ря­дом с цер­ковью, где вен­ча­лись ког­да-то мои ро­ди­те­ли. Шко­ла наз­ва­на в честь од­но­го из не­ис­то­вых ир­лан­д­с­ких мо­на­хов, ко­то­рый в кон­це пя­то­го - на­ча­ле шес­то­го ве­ка об­ра­тил мес­т­ных языч­ни­ков в хрис­ти­ан­с­т­во. Дол­ж­но быть, эти мо­на­хи об­ла­да­ли не­дю­жин­ным са­мом­не­ни­ем и ре­ши­мос­тью, раз по­ки­ну­ли свой мо­нас­тырь на ос­т­ро­ве Ионы, что­бы за­ме­нить Оди­на и То­ра на Бо­га, ко­то­рый учил под­с­тав­лять вто­рую ще­ку, ес­ли бьют по од­ной, и про­по­ве­до­вал лю­бовь. Прош­ло нес­коль­ко сто­ле­тий, но на­ши свя­щен­ни­ки - по-преж­не­му фа­на­ти­ки-ир­лан­д­цы, а мы са­ми на мес­т­ном ди­алек­те по-преж­не­му на­зы­ва­ем чет­вер­тый день не­де­ли «тор­с­дей» (день То­ра). Есть ве­щи, ко­то­рые не ме­ня­ют­ся ни­ког­да. Имен­но в шко­ле Св. Ко­лум­бы за­ро­дил­ся мой ин­те­рес к ре­ли­гии, ко­то­рый я сох­ра­нил на всю жизнь, и здесь же на­ча­лись мои пер­вые свя­зан­ные с ре­ли­ги­ей труд­нос­ти, с тех пор ме­ня не по­ки­да­ющие. Все де­ти-ка­то­ли­ки изу­ча­ют ка­те­хи­зис, ма­лень­кую крас­ную кни­жеч­ку, ко­то­рую они дол­ж­ны за­пом­нить на­изусть, слов­но пред­шес­т­вен­ни­ки ма­о­ис­тов с их ци­тат­ни­ка­ми, на­ме­ре­ва­ющи­еся об­ра­тить в свою ве­ру весь мир. Кто соз­дал те­бя? «Ме­ня соз­дал Бог». Для че­го Бог соз­дал те­бя? «Что­бы поз­на­вать его, лю­бить его и слу­жить ему». По чьему об­ра­зу и по­до­бию соз­дал те­бя Бог? «По сво­ему об­ра­зу и по­до­бию и т. д. и т. п.»

    Из все­го это­го сле­до­ва­ло, что Бог - ка­то­лик и что каж­дый, кто не яв­ля­ет­ся ка­то­ли­ком, не смо­жет вой­ти в Цар­с­т­вие Не­бес­ное. К лю­дям, не ис­по­ве­ду­ющим ка­то­ли­цизм, сле­до­ва­ло от­но­сить­ся с жа­лос­тью и по воз­мож­нос­ти ста­рать­ся об­ра­тить их в ис­тин­ную ве­ру. К счас­тью, бу­ду­чи ре­бен­ком от сме­шан­но­го бра­ка - моя мать при­над­ле­жа­ла к ан­г­ли­кан­с­кой цер­к­ви, а отец был ка­то­ли­ком, - я так и не ус­во­ил эту идею до кон­ца. От­п­рав­лять мил­ли­оны по­те­рян­ных душ в ге­ен­ну ог­нен­ную толь­ко по­то­му, что они не бы­ли чле­на­ми «Со­юза жен­щин-ка­то­ли­чек» или «Ры­ца­рей Свя­то­го Ко­лум­бы», ка­за­лось мне чрез­мер­ным вы­со­ко­ме­ри­ем за­дол­го до то­го, как я впер­вые ус­лы­шал это сло­во. А по­ня­тие лим­ба, мес­та, где веч­но об­ре­че­ны си­деть нес­час­т­ные мла­ден­цы, ко­то­рые не бы­ли кре­ще­ны в ка­то­ли­чес­кой ве­ре, пу­га­ло ме­ня не мень­ше, чем сам ад (ку­да не­ми­ну­емо дол­жен был от­п­ра­вить­ся каж­дый, про­пус­тив­ший хо­тя бы од­ну вос­к­рес­ную мес­су). В сущ­нос­ти, са­ма мысль о веч­нос­ти, будь то чис­ти­ли­ще, ад или не­бе­са, все­ля­ла в ме­ня ужас. Рай пред­с­тав­лял­ся мне при­сут­с­т­ви­ем на бес­ко­неч­но длин­ной скуч­ной мес­се в то вре­мя, как все, ко­го я знаю, вклю­чая мо­их ро­ди­те­лей, бу­дут под­жа­ри­вать­ся где-то вни­зу. Маль­чи­ком я дей­с­т­ви­тель­но ка­кое-то вре­мя прис­лу­жи­вал у ал­та­ря, что па­ра­док­саль­ным об­ра­зом нес­коль­ко умень­ша­ло мою ску­ку во вре­мя ли­тур­гии. В те вре­ме­на я мог пов­то­рить всю мес­су на ла­ты­ни от на­ча­ла до кон­ца, не по­ни­мая в ней поч­ти ни сло­ва. Ду­маю, я был да­ле­ко не оди­нок в сво­ем не­ве­жес­т­ве, но мне, ве­ро­ят­но, нра­ви­лось мое длин­ное чер­ное об­ла­че­ние, по­верх ко­то­ро­го на­де­вал­ся бе­лый сти­харь по буд­ним дням и крас­ный - по вос­к­ре­сень­ям (я был одет поч­ти что в платье), а те­ат­раль­ность и нес­коль­ко тя­же­ло­вес­ная тор­жес­т­вен­ность це­ре­мо­нии, дол­ж­но быть, бу­до­ра­жи­ли во мне ак­те­ра.

    Поскольку с тех са­мых пор ис­тин­но ре­ли­ги­оз­ные пе­ре­жи­ва­ния об­хо­ди­ли ме­ня сто­ро­ной, я чув­с­т­во­вал се­бя как мы­тарь сре­ди пра­во­вер­ных. Я буд­то бы не впол­не при­над­ле­жал к их кру­гу. Труд­нее все­го мне да­ва­лась ис­по­ведь. Счи­та­ет­ся, что в се­ми­лет­нем воз­рас­те ре­бе­нок уже спо­со­бен от­ли­чить доб­ро от зла, но боль­шин­с­т­во се­ми­лет­них де­тей, нас­коль­ко мне из­вес­т­но, не со­вер­ша­ет дур­ных пос­туп­ков. Тем не ме­нее свя­тое та­ин­с­т­во ис­по­ве­ди тре­бу­ет, что­бы, стоя на ко­ле­нях внут­ри зак­ры­той ка­бин­ки ли­цом к поч­ти неп­ро­ни­ца­емой за­ве­се из хол­с­та, че­ло­век приз­на­вал­ся в сво­их гре­хах, об­ра­ща­ясь к зыб­ким очер­та­ни­ям свя­щен­ни­ка, си­дя­ще­го с дру­гой сто­ро­ны за­ве­сы. Ис­по­ведь сле­до­ва­ло на­чи­нать так: «Бла­гос­ло­ви­те ме­ня, отец, ибо я сог­ре­шил. Пос­лед­ний раз я ис­по­ве­до­вал­ся две не­де­ли на­зад» (испо­ве­до­вать­ся на­до бы­ло раз в две не­де­ли), но у ме­ня воз­ни­ка­ли оп­ре­де­лен­ные зат­руд­не­ния с обо­ими эти­ми ут­вер­ж­де­ни­ями. Нас­коль­ко мне ка­за­лось, я не со­вер­шил за это вре­мя ни­ка­ких гре­хов, о ко­то­рых сто­ило бы рас­ска­зать, но мне стыд­но бы­ло за­явить свя­щен­ни­ку, что я без­г­ре­шен. Та­ким об­ра­зом, ут­вер­ж­де­ние о том, что я сог­ре­шил, уже са­мо по се­бе бы­ло ложью. За­тем мне при­хо­ди­лось усу­губ­лять эту ложь, изоб­ре­тая це­лый спи­сок прос­ти­тель­ных гре­хов, нап­ри­мер, «я не слу­шал­ся ро­ди­те­лей» (на са­мом де­ле это­го не бы­ло) или «я го­во­рил неп­рав­ду». А меж­ду тем един­с­т­вен­ная ложь, в ко­то­рой я был ви­но­вен, име­ла мес­то во вре­мя мо­ей пос­лед­ней ис­по­ве­ди, в свя­той ат­мос­фе­ре та­ин­с­т­ва, прев­ра­ща­ясь тем са­мым из прос­той лжи в свя­то­тат­с­т­во, что, ра­зу­ме­ет­ся, дол­ж­но бы­ло об­речь ме­ня на веч­ные му­ки. Эта ужас­ная он­то­ло­ги­чес­кая за­гад­ка и нрав­с­т­вен­ный па­ра­докс бы­ли прос­то не по си­лам уму се­ми­лет­не­го ре­бен­ка. Я бе­жал от ис­по­ве­ди, как от чу­мы, чем, ес­тес­т­вен­но, толь­ко усу­губ­лял свое по­ло­же­ние. Ка­то­лик дол­жен ис­по­ве­до­вать­ся хо­тя бы раз в год, в про­тив­ном слу­чае он бу­дет от­лу­чен от цер­к­ви (вот еще один прос­ту­пок, га­ран­ти­ру­ющий че­ло­ве­ку ге­ен­ну ог­нен­ную). Та­ким об­ра­зом, толь­ко для то­го, что­бы из­бе­жать сму­ще­ния, ко­то­рое одо­ле­ва­ло ме­ня во вре­мя ис­по­ве­ди, я об­рек се­бя на жизнь вне цер­к­ви и на веч­ные му­ки в джой­си­ан­с­кой вер­сии ада, очень под­дер­жи­ва­емой ир­лан­д­с­ки­ми свя­щен­ни­ка­ми. Ве­ро­ят­но, я был или очень глу­пым се­ми­лет­ним маль­чи­ком, или, нап­ро­тив, слиш­ком глу­бо­ко за­ду­мы­вал­ся над не­ко­то­ры­ми ве­ща­ми.

    Эти за­гад­ки и про­ти­во­ре­чия ос­та­лись со мной и во взрос­лой жиз­ни. В не­ко­то­рых де­лах это сос­лу­жи­ло мне хо­ро­шую служ­бу, а в дру­гих - по­ме­ша­ло, но сох­ра­ни­лось ощу­ще­ние, что мысль и стра­да­ние ка­ким-то слож­ным об­ра­зом не­раз­рыв­но свя­за­ны друг с дру­гом, - это и есть нас­ле­дие мо­его ка­то­ли­циз­ма.

* * *

    Прошло вре­мя. Я по-преж­не­му на­хо­жусь в лес­ной цер­к­ви, не имея ни­ка­ко­го по­ня­тия о том, ко­то­рый сей­час час. Тру­ди выг­ля­дит уми­рот­во­рен­ной и, ка­жет­ся, плы­вет по вол­нам сво­их вос­по­ми­на­ний. Жен­щи­на сле­ва и нем­но­го по­за­ди ме­ня ти­хонь­ко сто­нет: не то от бо­ли, не то в эк­с­та­зе, а жен­щи­на спра­ва от ме­ня сод­ро­га­ет­ся в ры­да­ни­ях. Я сох­ра­няю мол­ча­ние, ес­ли не счи­тать зву­ка мо­его глу­бо­ко­го ров­но­го ды­ха­ния, и мо­гу лишь от­дать­ся на во­лю сна­добья, ко­то­рое я вы­пил.

    Меня удив­ля­ет тот без­г­ра­нич­ный ди­апа­зон вос­по­ми­на­ний и зри­тель­ных об­ра­зов, ко­то­рые выз­ва­ны во мне этим пе­ре­жи­ва­ни­ем. Та­кое впе­чат­ле­ние, что все ви­ды че­ло­ве­чес­ких вза­имо­от­но­ше­ний, ко­то­рые бы­ли и есть в мо­ей жиз­ни, по­па­ли под прис­таль­ное наб­лю­де­ние. Ро­ди­те­ли, братья, сес­т­ры, друзья, воз­люб­лен­ные, же­ны и де­ти - все как буд­то приз­ва­ны на суд мо­ей па­мя­ти и по оче­ре­ди выс­ту­па­ют в ка­чес­т­ве сви­де­те­лей, при­чем те­мы, о ко­то­рых я обыч­но из­бе­гаю раз­мыш­лять, ка­са­ющи­еся мо­их оши­бок как сы­на, бра­та, дру­га, лю­бов­ни­ка, му­жа или от­ца, а так­же мой ужас­ный страх смер­ти, не ос­та­ют­ся в сто­ро­не, но пос­то­ян­но на­хо­дят­ся в фо­ку­се мо­его соз­на­ния.

    Хотя мрач­ные, жес­то­кие об­ра­зы по­нем­но­гу от ме­ня от­с­ту­пи­ли, то, что я ис­пы­ты­ваю сей­час, ед­ва ли мож­но наз­вать при­ят­ным ощу­ще­ни­ем; на са­мом де­ле со мной сно­ва про­ис­хо­дит что-то очень серь­ез­ное. У ме­ня нет дру­го­го вы­бо­ра, как толь­ко под­дать­ся дей­с­т­вию сна­добья и сми­рен­но приз­нать, что где-то на глу­бин­ных уров­нях мо­его соз­на­ния ско­пи­лось мно­го гне­ва и ярос­ти и что в нас­то­ящий мо­мент про­ис­хо­дит не­кое очи­ще­ние.

    Молодая жен­щи­на по­за­ди и нем­но­го спра­ва от ме­ня все еще пла­чет, но уже го­раз­до ти­ше, а жен­щи­на сле­ва яв­но пе­ре­жи­ва­ет эро­ти­чес­кий эк­с­таз. Я прис­лу­ши­ва­юсь к му­зы­ке, ко­то­рая до­но­сит­ся из сте­ре­омаг­ни­то­лы: это бра­зиль­с­кая пе­ви­ца Зи­зи Пос­си. У нее страс­т­ный го­лос, ис­пол­нен­ный ро­ман­ти­ки и сек­су­аль­нос­ти. Я ни­ког­да не слы­шал пес­ню, ко­то­рую она по­ет, но в ос­но­ве этой пес­ни - клас­си­чес­кое про­из­ве­де­ние Эй­то­ра Вил­ла-Ло­бо­са, и я уз­наю эту вещь. Пе­ние соп­ро­вож­да­ет со­ло ви­олон­че­ли, глу­бо­кий и гус­той звук. Мои ви­де­ния про­дол­жа­ют­ся. Ге­омет­ри­чес­кие объ­ек­ты в фор­ме спи­ра­лей на внут­рен­них сто­ро­нах мо­их век ко­леб­лют­ся в такт му­зы­ке, а за­тем на­чи­на­ют при­ни­мать оче­вид­но че­ло­ве­чес­кие фор­мы ос­ле­пи­тель­ных, ук­ра­шен­ных дра­го­цен­нос­тя­ми жен­с­ких фи­гур. Ни­ког­да в жиз­ни мне не до­во­ди­лось ви­деть та­ких рос­кош­ных соз­да­ний и в то же вре­мя в них есть что-то по­тус­то­рон­нее, в их кра­со­те есть ка­кая-то жес­то­кость, они чем-то по­хо­жи на на­се­ко­мых и при этом в них есть что-то глу­бо­ко сек­су­аль­ное. Мы под­ни­ма­ем­ся вверх по тон­не­лю, на­по­ми­на­юще­му шах­ту лиф­та. Ме­ня ок­ру­жа­ют и не­сут, не прик­ла­ды­вая ни­ка­ких ви­ди­мых уси­лий, мои эк­зо­ти­чес­кие спут­ни­цы. Мы под­ни­ма­ем­ся все вы­ше и вы­ше. Я ут­ра­тил вся­кий кон­т­роль над про­ис­хо­дя­щим и не пы­та­юсь соп­ро­тив­лять­ся. Ме­ня вво­дят в боль­шую ком­на­ту, по­хо­жую на внут­рен­ность улья. В цен­т­ре ее сто­ит стол с шах­мат­ной дос­кой. По дру­гую сто­ро­ну дос­ки я ви­жу изящ­ную жен­щи­ну, еще бо­лее прек­рас­ную и, ве­ро­ят­но, за­ни­ма­ющую бо­лее вы­со­кий

    статус, чем мои спут­ни­цы, ко­то­рые пред­ла­га­ют мне сесть. Они об­ра­зу­ют ак­ку­рат­ный круг вок­руг дос­ки. Пе­ре­до мной - бе­лые фи­гу­ры. Ни­ка­ких сом­не­ний, что мне при­дет­ся иг­рать. Я де­лаю ход, пе­ред­ви­гая бе­лую пеш­ку на две клет­ки. Это стан­дар­т­ное на­ча­ло, и моя пар­т­нер­ша от­ве­ча­ет точ­но так же. Во вре­мя иг­ры она не смот­рит на дос­ку и не ме­ня­ет вы­ра­же­ния ли­ца, но неп­ре­рыв­но смот­рит мне в гла­за. На каж­дый мой ход она от­ве­ча­ет быс­т­ро и аг­рес­сив­но. Му­зы­ка про­дол­жа­ет вол­на­ми вли­вать­ся в ком­на­ту, и мои спут­ни­цы на­чи­на­ют чув­с­т­вен­но по­ка­чи­вать­ся в такт ба­ра­бан­но­му бою. В гла­зах мо­ей со­пер­ни­цы - лишь лег­кий на­мек на соб­лазн. Лег­кая нас­меш­ка чув­с­т­ву­ет­ся в том, как она ко­пи­ру­ет мои дви­же­ния, си­дя с дру­гой сто­ро­ны сто­ла. Му­зы­ка зву­чит с на­рас­та­ющей нас­той­чи­вос­тью и об­ви­ва­ет мою го­ло­ву как аро­мат ду­хов. Длин­ные паль­цы мо­их спут­ниц скла­ды­ва­ют­ся в изыс­кан­ные и за­мыс­ло­ва­тые муд­ры, как буд­то они жри­цы, ко­то­рые сколь­зят вок­руг ме­ня, и в этом кру­же­нии мой взгляд вых­ва­ты­ва­ет то гла­за, то гу­бы, то без­за­бот­ные ли­ца. Я дол­жен сос­ре­до­то­чить­ся на иг­ре, но ком­на­та прев­ра­ща­ет­ся в ос­ле­пи­тель­ную вак­ха­на­лию сек­су­аль­ных об­ра­зов.

    Женщина нап­ро­тив ме­ня прев­ра­ти­лась те­перь в ко­ро­ле­ву-бо­ги­ню пот­ря­са­ющей кра­со­ты и не­ве­ро­ят­но­го ума. Я за­ме­чаю, что, ста­вя свои чер­ные фи­гу­ры на клет­ки шах­мат­но­го по­ля, она вы­зы­ва­юще по­во­ра­чи­ва­ет их паль­ца­ми, как буд­то вкру­чи­вая в по­вер­х­ность дос­ки. Она яв­но де­ла­ет это, что­бы за­пу­гать ме­ня и при­вес­ти в за­ме­ша­тель­с­т­во, и я не мо­гу не ре­аги­ро­вать на этот на­мек. Я уже не вос­п­ри­ни­маю про­ис­хо­дя­щее как иг­ру. Мне на­чи­на­ет ка­зать­ся, что от по­бе­ды в этой иг­ре за­ви­сит моя жизнь. Заг­нан­ный в угол хит­рос­тью сво­их спут­ниц, я на­чи­наю чув­с­т­во­вать оза­бо­чен­ность и сму­ще­ние.

    Танец ста­но­вит­ся все бо­лее и бо­лее эро­тич­ным, а из­ги­бы по­ка­чи­ва­ющих­ся бе­дер выг­ля­дят все бо­лее вы­зы­ва­юще. Ме­ня ох­ва­ты­ва­ет воз­буж­де­ние, я на­чи­наю де­лать ошиб­ки, ко­то­рые гро­моз­дят­ся од­на на дру­гую, как снеж­ный ком. Мне не­об­хо­ди­мо мыс­лить яс­но, но тан­цов­щи­цы прев­ра­ти­лись в бе­ше­ный сгус­ток сек­су­аль­ной энер­гии. Я од­нов­ре­мен­но воз­буж­ден и на­пу­ган.

    Наступление мо­ей про­тив­ни­цы не­умо­ли­мо. Она без­жа­лос­т­но раз­ру­ша­ет мою за­щи­ту. У ме­ня не ос­та­ет­ся дру­го­го вы­бо­ра, и я выд­ви­гаю сво­его ко­ро­ля на се­ре­ди­ну дос­ки. Он без­за­щи­тен пос­ре­ди по­ля сра­же­ния, от­дан­ный на рас­тер­за­ние чер­ной ко­ро­ле­ве и ее под­дан­ным. На­чи­на­ет­ся раз­г­ром мо­ей ар­мии. Со сво­ими рас­ки­ну­ты­ми ру­ка­ми тан­цов­щи­цы по­хо­жи на ска­зоч­ных птиц. Я ви­жу кру­жа­ще­еся пе­реп­ле­те­ние рук и ног, на­по­ми­на­ющее мне фриз на сте­не хра­ма - то изящ­ный, то сла­дос­т­рас­т­ный.

    Черная ладья сру­ба­ет бе­ло­го ко­ня. Ко­роль сно­ва ли­шен за­щи­ты. Он в смер­тель­ной опас­нос­ти. Мне на ухо на­шеп­ты­ва­ют ужас­ные неп­рис­той­нос­ти. Я ед­ва мо­гу вздох­нуть. Чей-то хит­рый, зме­иный зык ще­ко­чет ко­жу на мо­ей шее, чуть по­ни­же уха, ког­да пе­ред мо­им ра­не­ным ко­ро­лем ока­зы­ва­ет­ся чер­ная ко­ро­ле­ва. Сло­во «шах» с от­тен­ком жес­то­кос­ти и през­ре­ния гул­ко раз­да­ет­ся в сте­нах ком­на­ты. Тан­цов­щи­цы-ним­фы от­с­ту­па­ют. Я вы­нуж­ден сда­вать свои по­зи­ции, моя со­пер­ни­ца си­я­ет от зло­рад­но­го тор­жес­т­ва. Чер­ная ко­ро­ле­ва наг­раж­да­ет ко­ро­ля драз­ня­щим по­це­лу­ем и ждет, по­доб­но сам­ке па­ука, ко­то­рая ис­кус­но сот­ка­ла па­ути­ну и те­перь нас­лаж­да­ет­ся ос­т­рым аро­ма­том по­бе­ды. Я вы­нуж­ден от­с­ту­пать еще, еще и еще.

    Музыка смол­к­ла. В ком­на­те нас­ту­пи­ла пол­ная ти­ши­на.

    Я воз­буж­ден, нап­ря­жен и очень уяз­вим. Чер­ная ко­ро­ле­ва улы­ба­ет­ся и сдви­га­ет­ся, как бы драз­ня ме­ня, на од­ну клет­ку вбок, от­к­ры­вая чис­тую до­рож­ку, иду­щую вдоль края дос­ки. У мо­его ко­ро­ля толь­ко од­на жал­кая воз­мож­ность - сдви­нуть­ся вле­во, в угол дос­ки. Чер­ная ладья идет на h8, и я по­лу­чаю мат.

* * *

    Я ле­жу в тем­но­те сво­ей спаль­ни, ко­то­рая на­хо­дит­ся в ман­сар­де пря­мо над мо­лоч­ным ма­га­зи­ном. Я впер­вые дер­жу в ру­ке соб­с­т­вен­ную спер­му.

    Филип Лар­кин в сти­хот­во­ре­нии «Annus Mi­ra­bi­lis» за­явил, что секс был изоб­ре­тен где-то в пе­ри­од меж­ду зап­ре­том на кни­гу «Лю­бов­ник ле­ди Чат­тер­ли» и пер­вой дол­го­иг­ра­ющей плас­тин­кой Be­at­les. Но ес­ли не счи­тать за­га­доч­ных све­де­ний, по­лу­чен­ных от Том­ми Том­п­со­на, сек­са для ме­ня по­ка не су­щес­т­ву­ет. В на­шем до­ме ни­ког­да не го­во­рят о сек­се. По те­ле­ви­зо­ру ни­че­го та­ко­го не по­ка­зы­ва­ют, и ес­ли в ки­но и мож­но по­лу­чить ка­кое-то пред­с­тав­ле­ние о сек­се, то мне не до­во­ди­лось ви­деть та­ких ки­но­кар­тин. Воз­мож­но, Крис­тин Ки­лер[7] и ком­па­ния уже раз­в­ле­ка­ют ми­нис­т­ра обо­ро­ны и уже близ­ки к то­му, что­бы пос­та­вить вер­хуш­ку пар­тии то­ри на ко­ле­ни, но га­зе­ты еще не зна­ют об этом. Лорд-кан­ц­лер, воз­мож­но, уже на­ме­ре­ва­ет­ся зап­ре­тить кни­гу, ко­то­рую Д.-Г. Ло­уренс на­пи­сал трид­цать лет на­зад, но в тот мо­мент это ни о чем не ска­за­ло бы мне.

    У ме­ня нет ни ма­лей­ше­го пред­с­тав­ле­ния о том, что за суб­с­тан­ция вып­лес­ну­лась на мою ру­ку в тем­но­те спаль­ни, я толь­ко чув­с­т­вую, что она име­ет кон­сис­тен­цию и тем­пе­ра­ту­ру кро­ви. Зах­ва­ты­ва­ющее ощу­ще­ние, ко­то­рое на нес­коль­ко мгно­ве­ний ов­ла­де­ло мной, сме­ши­ва­ет­ся со стра­хом, что я по­ра­нил се­бя и что при све­те ут­ра мое те­ло и прос­ты­ни на кро­ва­ти ока­жут­ся вы­пач­кан­ны­ми в кро­ви. Я не мо­гу за­жечь свет, что­бы не раз­бу­дить млад­ше­го бра­та. Это толь­ко моя тай­на, и я уже ощу­щаю на сво­их но­гах уда­ры рем­ня, ко­то­рым ору­ду­ет отец. Чув­с­т­ва стра­ха, ви­ны и сос­то­яние эк­с­та­за уже об­ра­зо­ва­ли ту ча­ру­ющую смесь, ко­то­рую я по­чув­с­т­вую еще не раз пос­ле это­го, пер­во­го опь­яне­ния.

    Мой отец сов­сем не скло­нен к внеш­ним про­яв­ле­ни­ям люб­ви и, ви­ди­мо, счи­та­ет объ­ятия и по­це­луи не­нуж­ны­ми, лиш­ни­ми и не­ес­тес­т­вен­ны­ми. Его по­ко­ле­ние при­вык­ло об­хо­дить­ся ми­ни­му­мом фи­зи­чес­кой теп­ло­ты и бли­зос­ти, счи­тая та­кое от­но­ше­ние нор­мой и про­яв­ле­ни­ем му­жес­т­вен­нос­ти. Как буд­то лю­ди, ро­див­ши­еся в про­ме­жут­ке меж­ду дву­мя вой­на­ми, бес­соз­на­тель­но пос­та­ви­ли се­бе цель соз­дать пле­мя спар­тан­цев, прис­по­соб­лен­ных к труд­нос­тям и ску­пос­ти эмо­ций в ус­ло­ви­ях во­ен­но­го вре­ме­ни. Лю­бые от­к­ло­не­ния от этой нор­мы счи­та­ют­ся сла­бос­тью и баб­с­т­вом; мы не пла­чем, мы не бро­са­ем­ся друг дру­гу в объ­ятия, а по­це­луи во­об­ще бы­ва­ют толь­ко в ки­но. Мой отец не жес­ток, в нем нет ни­че­го от са­дис­та, но он - ди­тя сво­его по­ко­ле­ния; он хо­ро­ший че­ло­век, ко­то­рый лю­бит нас всем сер­д­цем, но не уме­ет это­го по­ка­зать. Он как уз­ник в же­лез­ной мас­ке: очень мрач­ный, очень оди­но­кий и чрез­вы­чай­но зам­к­ну­тый.

    Мать - аб­со­лют­но дру­гая, она при­вык­ла к не­пос­ред­с­т­вен­но­му вы­ра­же­нию эмо­ций. Она оди­на­ко­во склон­на как к прис­ту­пам раз­д­ра­же­ния и сле­зам, так и к ра­дос­т­но­му сме­ху. Она нуж­да­ет­ся в ро­ман­ти­чес­ких, воз­вы­шен­ных чув­с­т­вах. Она как ред­кая, эк­зо­ти­чес­кая пти­ца, опас­ная и неп­ред­с­ка­зу­емая в за­то­че­нии сво­ей до­маш­ней клет­ки. Я обо­жаю мою мать, но и по­ба­ива­юсь ее. По вос­к­ре­сень­ям днем мы смот­рим ста­рые чер­но-бе­лые филь­мы, ду­ше­щи­па­тель­ные ме­лод­ра­мы на ВВС: Тре­вор Го­вард и Се­лия Джон­сон в «Ко­рот­кой встре­че», Джеймс Стю­арт в «Жизнь прек­рас­на». Моя мать смот­рит на эк­ран с сос­ре­до­то­чен­нос­тью ре­бен­ка, пог­ло­щен­ная со­зер­ца­ни­ем приз­рач­ных об­ра­зов, и на гла­зах ее на­чи­на­ют блес­теть сле­зы при пер­вом же на­ме­ке на что-то сен­ти­мен­таль­ное, ког­да плач скри­пок и ви­олон­че­лей вли­ва­ет­ся в ком­на­ту по­доб­но теп­ло­му си­ро­пу. Но я не толь­ко ма­мин лю­би­мый маль­чик, я еще и сын сво­его от­ца, по­это­му я изо всех сил ста­ра­юсь прог­ло­тить ко­мок в гор­ле, ко­то­рый дос­тав­ля­ет мне боль и по­буж­да­ет ме­ня зап­ла­кать. Я чув­с­т­вую, что дол­жен уте­шать ма­му, осу­шать ее сле­зы. Сам отец днем, как пра­ви­ло, спит; ему не­ког­да смот­реть филь­мы. Я си­жу в ка­чес­т­ве его за­мес­ти­те­ля, мрач­ный, с ка­мен­ным ли­цом, ко­то­рое, дол­ж­но быть, вы­ра­жа­ет сдер­жан­ную ярость. Днев­ной рас­по­ря­док мо­его от­ца поч­ти не ме­ня­ет­ся. К по­луд­ню он за­кан­чи­ва­ет раз­во­зить мо­ло­ко, обе­да­ет, а за­тем ло­жит­ся спать на два-три ча­са. Прос­нув­шись, он чи­та­ет ве­чер­нюю га­зе­ту, а по­том идет в паб - обыч­но в «Мок­рый пен­ни» на Хай-ст­рит или в «Вос­хо­дя­щее сол­н­це» на Ко­уст-ро­уд, что не­по­да­ле­ку от тех мест, где он раз­во­зит мо­ло­ко. Он от­нюдь не пьяни­ца и час­то жа­лу­ет­ся на го­лов­ную боль, ес­ли ему слу­ча­ет­ся вы­пить лиш­нюю круж­ку. Отец ни­ког­да не при­хо­дит до­мой пьяным и ни­ког­да не воз­в­ра­ща­ет­ся поз­д­но.

    Мама не пьет сов­сем и ни­ког­да не хо­дит с от­цом в паб. Это счи­та­ет­ся не впол­не при­лич­ным, а ма­ма оп­ре­де­лен­но хо­чет сох­ра­нить об­раз жен­щи­ны с хо­ро­ши­ми ма­не­ра­ми. Толь­ко вуль­гар­ной жен­щи­не мо­жет прий­ти в го­ло­ву от­п­ра­вить­ся в паб - во вся­ком слу­чае, так тог­да счи­та­лось. Ма­ми­но вре­мя за­ня­то ухо­дом за мо­ими млад­ши­ми бра­том и сес­т­рой, ежед­нев­ным при­го­тов­ле­ни­ем зав­т­ра­ка, обе­да и ужи­на, хож­де­ни­ем за по­куп­ка­ми на Хай-ст­рит, а так­же бол­тов­ней и сме­хом с ры­жей Нэн­си, ко­то­рая ра­бо­та­ет в ма­га­зи­не. Са­ма ма­ма в ма­га­зи­не не ра­бо­та­ет; она счи­та­ет се­бя ле­ди, и все ос­таль­ные вос­п­ри­ни­ма­ют ее так же. Те­перь, в от­ли­чие от всех на­ших со­се­дей по ули­це, у нас есть ма­ши­на и те­ле­фон.

    В ком­на­те, рас­по­ло­жен­ной пря­мо за по­ме­ще­ни­ем ма­га­зи­на, у нас сто­ит про­иг­ры­ва­тель. Ма­ма на­учи­ла ме­ня дви­гать­ся под джа­зо­вую му­зы­ку, тан­це­вать под «Те­ки­лу» и плав­но сколь­зить под пе­ние брать­ев Эвер­ли «All I Ha­ve to Do Is Dre­am» (ве­ро­ят­но, имен­но тог­да я впер­вые ус­лы­шал или по край­ней ме­ре об­ра­тил вни­ма­ние на че­ты­рех­го­ло­сие). Мы до из­не­мо­же­ния тан­цу­ем твист и ху­лу под му­зы­ку Чаб­би Че­ке­ра, по­ка на­ко­нец не па­да­ем от ус­та­лос­ти и бо­ли в гру­ди. Это счас­т­ли­вые вре­ме­на; мы мно­го сме­ем­ся, но в днев­ные ча­сы нам при­хо­дит­ся вес­ти се­бя ти­хо, что­бы па­па мог ус­нуть. В это вре­мя ма­ма си­дит за кру­жев­ной за­на­вес­кой у ок­на на вто­ром эта­же на­ше­го до­ма и смот­рит на про­хо­жих.

    Несмотря на от­но­си­тель­ное ма­те­ри­аль­ное бла­го­по­лу­чие на­шей семьи, у нас яв­но есть проб­ле­мы с день­га­ми. Днем по суб­бо­там мой отец, Рэй и его брат Бил­ли при­но­сят в ком­на­ту за ма­га­зи­ном не­дель­ную вы­руч­ку. Для ме­ня здесь всег­да есть ра­бо­та. Я скла­ды­ваю пен­сы в стол­би­ки по две­над­цать мо­нет, трех­пен­со­ви­ки - в стол­би­ки по че­ты­ре, шес­ти­пен­со­ви­ки - по два, шил­лин­ги - по двад­цать, а фло­ри­ны или мо­не­ты в два шил­лин­га - по де­сять. Я пом­ню, что мне до­во­ди­лось счи­тать да­же фар­тин­ги (че­ты­ре фар­тин­га сос­тав­ля­ли пенс), а так­же по­лу­пен­сы и по­лук­ро­ны. За­час­тую циф­ры у от­ца не схо­дят­ся, вы­руч­ка ед­ва пок­ры­ва­ет рас­хо­ды. Я ви­жу, как Рэй и Бил­ли без заз­ре­ния со­вес­ти за­ни­ма­ют­ся под­та­сов­кой, в то вре­мя как мой отец сно­ва и сно­ва пе­реп­ро­ве­ря­ет циф­ры. Од­наж­ды у на­шей па­рад­ной две­ри по­яв­ля­ют­ся чет­ве­ро муж­чин в ко­рич­не­вых ком­би­не­зо­нах. Ког­да они сно­сят на­ше пи­ани­но вниз по сту­пень­кам и гру­зят его в ку­зов го­лу­бо­го фур­го­на, я стою на тро­ту­аре и ви­жу стра­да­ние, ко­то­рое на­пи­са­но на ли­це мо­ей ма­те­ри. Ни отец, ни я сам да­же не пы­та­ем­ся ее ус­по­ко­ить.

    Вскоре пос­ле это­го ис­че­за­ет Бил­ли. Од­наж­ды ут­ром при­хо­дит Рэй и за­яв­ля­ет, что его брат не от­ве­ча­ет на стук в дверь. Рэй и мой отец от­п­рав­ля­ют­ся к до­му Бил­ли на на­шем фур­го­не и сту­чат в дверь око­ло двад­ца­ти ми­нут, но им ник­то не от­к­ры­ва­ет. Рэй и мой отец де­лят меж­ду со­бой учас­ток Бил­ли, и, нес­мот­ря на то что се­год­ня учеб­ный день, я дол­жен ра­бо­тать. Мы за­кан­чи­ва­ем ра­бо­ту да­ле­ко за пол­день, и я в из­не­мо­же­нии за­сы­паю, как и мой отец. Бил­ли не по­яв­ля­ет­ся ни на сле­ду­ющий день, ни че­рез два дня. Рэй не име­ет по­ня­тия о мес­то­на­хож­де­нии сво­его бра­та. «Мо­жет, он слиш­ком мно­го вы­пил, я не знаю», - го­во­рит он, по­жи­мая пле­ча­ми.

    Мы боль­ше не ви­дим Бил­ли, в на­шем до­ме о нем боль­шe не го­во­рят, и те­перь нам не­об­хо­ди­мо най­ти ему за­ме­ну.

    Спустя нес­коль­ко дней уны­лая, не вну­ша­ющая осо­бых на­дежд про­цес­сия же­ла­ющих по­лу­чить ра­бо­ту ус­та­ло тя­нет­ся к две­рям на­ше­го мо­лоч­но­го ма­га­зи­на. Это лю­ди с бир­жи тру­да. Нэн­си, ко­то­рая сто­ит в уг­лу при­ем­ной, сло­жив ру­ки на гру­ди и в од­ной ру­ке дер­жа ды­мя­щу­юся си­га­ре­ту, ед­ва сдер­жи­ва­ет през­ре­ние к столь жал­ким, с ее точ­ки зре­ния, пред­с­та­ви­те­лям ро­да че­ло­ве­чес­ко­го и не­до­воль­но фыр­ка­ет, как ак­т­ри­са в ро­ли ро­ко­вой жен­щи­ны. Бет­ти ти­хонь­ко пла­чет в уг­лу. Ее мок­рое от слез ли­цо - са­мо стра­да­ние, при­чем еще бо­лее не­ле­пой ее де­ла­ет рас­пух­шая ниж­няя гу­ба - след ноч­но­го сви­да­ния с друж­ком. Ма­ма пы­та­ет­ся ус­по­ко­ить ее, но все нап­рас­но. В этот день бир­жа тру­да приш­лет еще нес­коль­ко че­ло­век, на­по­ми­ная мо­ему от­цу, что на дво­ре зи­ма и ма­ло кто за­хо­чет бе­гать по ули­цам при та­кой по­го­де.

    Возможно, я оце­ни­ваю прош­лое с точ­ки зре­ния нас­то­яще­го, а мо­жет быть, это сплав па­мя­ти с во­об­ра­же­ни­ем, но я от­чет­ли­во ви­жу пе­ред со­бой эту сце­ну. Мой отец, как обыч­но в днев­ные ча­сы, от­п­ра­вил­ся спать, выб­рав на­ко­нец ко­го-то бо­лее-ме­нее под­хо­дя­ще­го на мес­то про­пав­ше­го Бил­ли. Его зо­вут Алан; он нем­но­го млад­ше, чем мой отец. У не­го свет­лые ры­же­ва­тые во­ло­сы, го­лу­бые гла­за и пра­виль­ные, прив­ле­ка­тель­ные чер­ты ли­ца. Алан вер­нул­ся, что­бы заб­рать па­ру ком­би­не­зо­нов, учет­ную кни­гу и ко­ше­лек. Нэн­си в сво­ем уг­лу за­ку­ри­ла оче­ред­ную си­га­ре­ту - те­перь она уже одоб­ри­тель­но улы­ба­ет­ся - Бет­ти от­п­ра­ви­ли до­мой, и вот в ком­на­те по­яв­ля­ет­ся моя ма­ма.

    Я не­ви­дим - вре­мя как буд­то ос­та­но­ви­лось, и взгляд, ко­то­рым эти трое смот­рят друг на дру­га, слов­но вы­се­чен в мо­ей па­мя­ти. Этот взгляд ис­пол­нен не­объ­яс­ни­мой тай­ны, си­лы и ти­ши­ны, и я - его сви­де­тель.

* * *

    Я от­к­ры­ваю гла­за и смот­рю на Тру­ди. По­том я смот­рю на ча­сы: ока­зы­ва­ет­ся, с то­го мо­мен­та, как мы вы­пи­ли сна­добье, прош­ло поч­ти че­ты­ре ча­са. Та­кое впе­чат­ле­ние, что це­лая жизнь или по край­ней ме­ре боль­шая ее часть про­мель­к­ну­ла пе­ред мо­ими гла­за­ми. В ком­на­те на­чи­на­ет­ся ше­ве­ле­ние. Тру­ди от­к­ры­ва­ет гла­за и при­вет­с­т­ву­ет ме­ня си­я­ющей улыб­кой. Она го­во­рит мне, что ис­пы­та­ла что-то уди­ви­тель­ное и прек­рас­ное, а по­том, за­ме­тив мои крас­ные опух­шие гла­за, спра­ши­ва­ет, что чув­с­т­во­вал я. Я рас­ска­зы­ваю ей, что поч­ти всю ночь проп­ла­кал. Тру­ди на­ги­ба­ет­ся ко мне и об­на­де­жи­ва­юще треп­лет ме­ня по пле­чу. - Прос­ти, - го­во­рит она, - я бы­ла в дру­гом ми­ре. А как ты се­бя чув­с­т­ву­ешь те­перь?

    - Прек­рас­но, - от­ве­чаю я, сам не зная по­че­му.

    Голос мэт­ра при­зы­вает при­сут­с­т­ву­ющих к по­ряд­ку. Зак­лю­чи­тель­ная ри­ту­аль­ная песнь дол­ж­на за­вер­шить це­ре­мо­нию. При по­мо­щи са­мых эле­мен­тар­ных зна­ний пор­ту­галь­с­ко­го нам уда­ет­ся по­нять, что в пес­не по­ет­ся что-то о све­те, ми­ре и люб­ви, но ни­ка­ких под­роб­нос­тей мы уло­вить не в сос­то­янии. Все при­сут­с­т­ву­ющие улы­ба­ют­ся, сме­ют­ся, об­ни­ма­ют друг дру­га как лю­ди, вмес­те пе­ре­жив­шие шторм и ужас­ное ко­раб­лек­ру­ше­ние. В ком­на­те при­сут­с­т­ву­ет бук­валь­но ося­за­емая ат­мос­фе­ра ра­дос­ти и еди­не­ния. Тру­ди бы­ла в ог­ром­ном двор­це Неп­ту­на и ви­де­ла бо­жес­т­во со стру­ящей­ся бо­ро­дой и тре­зуб­цем. Бог вос­се­дал на мас­сив­ном тро­не, ок­ру­жен­ный улы­ба­ющи­ми­ся ли­ца­ми прек­рас­ных жен­щин. Все ви­де­ния Тру­ди бы­ли, су­дя по все­му, да­ле­ки от ре­аль­нос­ти.

    Наши хо­зя­ева очень же­ла­ют знать, ка­ко­вы на­ши впе­чат­ле­ния. Не бы­ло ли пе­ре­жи­ва­ние слиш­ком тя­же­лым для нас? Бы­ло ли нам страш­но? Бы­ли ли у нас ви­де­ния? Ис­пы­та­ли ли мы оза­ре­ния? Встре­ча­лись ли мы с на­ши­ми пред­ка­ми? Бе­се­до­ва­ли ли мы с Бо­гом? Но я слиш­ком рас­те­рян, что­бы дать вра­зу­ми­тель­ный от­вет на эти воп­ро­сы. Од­на­ко как толь­ко мы вы­хо­дим на­ру­жу, в ноч­ную прох­ла­ду, ока­зы­ва­ет­ся, что джун­г­ли пол­ны жиз­ни, и это ощу­ще­ние обе­зо­ру­жи­ва­ет: я еще ни­ког­да с та­кой ос­т­ро­той не осоз­на­вал свою связь с ок­ру­жа­ющим ми­ром. Мо­жет быть, я со­шел с ума, но мне ка­жет­ся, что я вос­п­ри­ни­маю мир на мо­ле­ку­ляр­ном уров­не, ког­да обыч­ные прег­ра­ды, от­де­ля­ющие мое «я» от все­го вок­руг, ус­т­ра­не­ны, как буд­то каж­дый лис­ток, каж­дый по­бег тра­вы, каж­дый скло­нен­ный цве­ток тя­нут­ся ко мне, каж­дое на­се­ко­мое зо­вет ме­ня, каж­дая звез­да на чис­том не­бе ка­са­ет­ся од­ним из сво­их лу­чей мо­ей ма­куш­ки.

    Это ощу­ще­ние свя­зан­нос­ти со всем ми­ром зах­ва­ты­ва­ет ме­ня. Как буд­то плы­вешь по ис­к­ря­ще­му­ся, без­г­ра­нич­но­му оке­ану чув­с­т­ва, ко­то­рое я не смог бы опи­сать, не ис­поль­зуя сло­ва «лю­бовь». До се­год­няш­не­го пе­ре­жи­ва­ния я ис­поль­зо­вал бы это сло­во для то­го, что­бы от­де­лить то, что я люб­лю, от то­го, что я не люб­лю, нас - от них, ге­ро­ев - от не­го­дя­ев, дру­га - от вра­га, слов­но все в ми­ре от­де­ле­но и обо­соб­ле­но друг от дру­га, как го­ро­да, ок­ру­жен­ные сте­на­ми, или зам­ки на вер­ши­нах хол­мов, рев­ни­во обе­ре­га­ющие свою не­за­ви­си­мость. Но те­перь все пог­ло­ти­ла эта пуль­си­ру­ющая вол­на энер­гии, ко­то­рая свя­за­ла не­бо и зем­лю так, что каж­дая час­ти­ца ма­те­рии внут­ри и вок­руг ме­ня ис­пол­не­на та­ин­с­т­вен­но­го зна­че­ния. Весь ок­ру­жа­ющий мир ка­жет­ся пре­бы­ва­ющим в сос­то­янии бла­го­да­ти и веч­ным. На­ибо­лее же стран­но то, что та­кое воз­вы­шен­ное фи­ло­соф­с­т­во­ва­ние ка­жет­ся иде­аль­но со­от­вет­с­т­ву­ющим си­ту­ации, как буд­то те впе­чат­ля­ющие ви­де­ния, ко­то­рые мне до­ве­лось со­зер­цать, от­к­ры­ли дверь в дру­гой мир, мир по­ис­ти­не кос­ми­чес­ких воз­мож­нос­тей.

    Я при­са­жи­ва­юсь на сту­пень­ки цер­к­ви, оне­мев от бла­го­го­ве­ния пе­ред кра­со­той джун­г­лей и звезд над мо­ей го­ло­вой, но кра­со­та эта столь силь­на, что поч­ти не­вы­но­си­ма. Я опус­каю взгляд и ви­жу ма­лень­кую щель в ка­мен­ных сту­пе­нях. Там, в тем­но­те, на глу­би­не шес­ти дюй­мов, на дне узень­кой рас­ще­ли­ны, об­ра­зо­ван­ной гру­бо об­те­сан­ны­ми гра­нит­ны­ми пли­та­ми, рас­тет уди­ви­тель­ный цве­ток пур­пур­но­го цве­та. Он по­хож на не­за­буд­ку: пять ли­ло­вых ле­пес­т­ков тя­нут­ся к све­ту из се­ре­дин­ки, по­хо­жей на жел­тую пя­ти­ко­неч­ную звез­ду. Во всем об­ли­ке цвет­ка чув­с­т­ву­ет­ся не­ве­ро­ят­ная во­ля к жиз­ни, и я - един­с­т­вен­ный сви­де­тель его сме­лос­ти и от­ча­ян­ной борь­бы. В этот мо­мент ко мне при­хо­дит по­ни­ма­ние, что не толь­ко эти кро­шеч­ные, прек­рас­ные и неж­ные соз­да­ния на­де­ле­ны спо­соб­нос­тью лю­бить, но и без­жиз­нен­ные кам­ни, ко­то­рые их ок­ру­жа­ют, весь мир да­ет и по­лу­ча­ет лю­бовь, от­ра­жа­ет ее и пог­ло­ща­ет, соп­ро­тив­ля­ет­ся ей и при­ни­ма­ет ее. Мо­жет быть, впер­вые в жиз­ни я по­ни­маю, что лю­бовь ни­ког­да не про­хо­дит. Лю­бовь мож­но от­вер­гать или иг­но­ри­ро­вать, мож­но да­же из­в­ра­тить, но она не ис­чез­нет, она прос­то бу­дет при­ни­мать дру­гие фор­мы до тех пор, по­ка мы вы­ра­жа­ем соз­на­тель­ную го­тов­ность ощу­щать на се­бе ее тай­ну и ее си­лу. На это мо­жет пот­ре­бо­вать­ся од­но мгно­ве­ние или це­лая веч­ность, но в этой веч­нос­ти не мо­жет быть ни­че­го не­су­щес­т­вен­но­го. А ес­ли это так, мне сле­ду­ет про­дол­жить при­по­ми­нать ис­то­рию мо­ей жиз­ни и по­пы­тать­ся из­в­лечь из нее ка­кой-то смысл, по­пы­тать­ся прев­ра­тить при­зем­лен­ную про­зу мо­ей жиз­ни в по­до­бие воз­вы­шен­ной по­эзии.

    В эту ночь я так и не зас­ну. Я бу­ду ле­жать с от­к­ры­ты­ми гла­за­ми в тем­но­те на­ше­го гос­ти­нич­но­го но­ме­ра. У ме­ня та­кое чув­с­т­во, буд­то глу­бо­кий ар­те­зи­ан­с­кий ко­ло­дец про­бу­ри­ли в ска­лис­тых от­ло­же­ни­ях мо­его прош­ло­го, и каж­дое вос­по­ми­на­ние, ко­то­рое под­ни­ма­ет­ся на его по­вер­х­ность, пря­мо на мо­их гла­зах по­рож­да­ет еще де­ся­ток вос­по­ми­на­ний.

    Я наб­лю­даю, как сце­ны этих вос­по­ми­на­ний раз­во­ра­чи­ва­ют­ся на бе­лой плос­кос­ти по­тол­ка у ме­ня над го­ло­вой.




2.


    Наш мо­лоч­ный ма­га­зин на Стей­шн-ро­уд вер­нул­ся на­ко­нец к сво­ему обыч­но­му гра­фи­ку, и вот я от­п­рав­ля­юсь в шко­лу с ма­ми­ным пись­мом к мис­те­ру Лоу, ди­рек­то­ру шко­лы. В этом пись­ме нет ни сло­ва прав­ды. Мо­ей ма­ме прек­рас­но уда­ют­ся убе­ди­тель­ные за­пис­ки о бо­лез­ни: ей лег­че сол­гать, что у ме­ня был «жел­ч­ный прис­туп», чем приз­нать­ся, что я по­мо­гал от­цу раз­во­зить мо­ло­ко. Ду­маю, она счи­та­ет, что сло­во «жел­ч­ный» при­да­ет ее за­пис­ке не­ко­то­рую ме­ди­цин­с­кую дос­то­вер­ность, и ей нра­вит­ся ис­поль­зо­вать его. Ма­ма бу­дет при­ме­нять это сло­во во всех за­пис­ках, ко­то­рые она на­пи­шет для ме­ня в шко­лу, хо­тя я ни­ког­да в жиз­ни не чув­с­т­во­вал ни­че­го, да­же от­да­лен­но это на­по­ми­на­юще­го. Мо­ти­вы это­го об­ма­на не вы­ра­зишь од­ним сло­вом. Здесь за­ме­ша­на не­ко­то­рая сте­пень сты­да в со­че­та­нии с ин­с­тин­к­тив­ным стрем­ле­ни­ем не де­лать на­ши се­мей­ные слож­нос­ти дос­то­яни­ем об­щес­т­вен­нос­ти. Я, ра­зу­ме­ет­ся, яв­ля­юсь убеж­ден­ным со­учас­т­ни­ком этой лжи, хо­тя и не смог бы объ­яс­нить, по­че­му она не­об­хо­ди­ма. Бы­ва­ют дни, ког­да мне поп­рос­ту не хо­чет­ся ид­ти в шко­лу. Там скуч­но, а при этом так лег­ко уго­во­рить ма­му поз­во­лить мне ос­тать­ся до­ма. Мне ка­жет­ся, она ра­да мо­ему при­сут­с­т­вию, и пос­ле то­го, как я выс­п­люсь, она поз­во­ля­ет мне встать и по­мочь ей по до­му или прос­то си­деть и смот­реть на огонь. Иног­да я за­дер­ги­ваю за­на­вес­ки, ос­тав­ляя меж­ду ни­ми спе­ци­аль­ную щель, и наб­лю­даю, как пы­лин­ки в лу­чах све­та пла­ва­ют, как га­лак­ти­ки.

    Викторианское зда­ние, в ко­то­ром мы жи­вем, - ста­рое, за­мыс­ло­ва­то ус­т­ро­ен­ное. В нем лег­ко най­ти ук­ром­ные мес­та. Я прев­ра­щаю бу­фет под лес­т­ни­цей в по­тай­ную ком­на­ту свя­щен­ни­ка, а прос­т­ран­с­т­во за ко­мо­дом - в пе­ще­ру от­шель­ни­ка. Я си­жу на ши­фе­ре кры­ши на­ше­го мо­лоч­но­го ма­га­зи­на, как ча­со­вой, и во­об­ра­жаю се­бя в осаж­ден­ной кре­пос­ти. Я - меч­та­тель, и ма­ма это ви­дит. Она ви­дит и са­му се­бя в фо­ку­се ус­т­рем­лен­но­го ку­да-то за го­ри­зонт взгля­да сво­его сы­на, ко­то­рый пред­с­тав­ля­ет се­бя пу­те­шес­т­вен­ни­ком. На сле­ду­ющий день я воз­в­ра­ща­юсь в шко­лу, не­ся в кар­ма­не оче­ред­ную за­пис­ку от ма­мы.

    Порой ог­ром­ная пе­ле­на ту­ма­на на­пол­за­ет с ре­ки Тайн, и ни­че­го не вид­но уже на рас­сто­янии яр­да. В та­кие дни мне нра­вит­ся ид­ти в шко­лу: мир вок­руг ис­че­за­ет, и ру­ины до­мов ма­ячат в ту­ма­не, как ос­то­вы ко­раб­лей. Еще я люб­лю яс­ные ве­сен­ние ут­ра, ког­да еще вид­но лу­ну, блед­но ри­су­ющу­юся на го­лу­бом не­бе, как сос­т­ри­жен­ный но­готь. Мой путь в шко­лу про­ле­га­ет че­рез раз­ру­шен­ный бом­бар­ди­ров­ка­ми квар­тал, ули­ца за ули­цей тя­нут­ся сго­рев­шие до­ма, ко­то­рые пят­над­цать лет на­зад, во вре­мя вой­ны, раз­бом­би­ли лет­чи­ки «Люф­т­ваф­фе», ме­тив­шие в су­дос­т­ро­итель­ный за­вод. Я ви­жу де­ре­вян­ные, по­лу­раз­ва­лив­ши­еся лес­т­нич­ные про­ле­ты, ко­то­рые ве­дут в ни­ку­да, спаль­ни, без­жа­лос­т­но от­к­ры­тые не­по­го­де, грус­т­ные склад­ки отор­ван­ных и по­ко­ро­бив­ших­ся обо­ев. Здесь ца­рит зат­х­лый, гни­лой за­пах, здесь сло­ма­ны по­лы, а го­лые бал­ки пе­рек­ры­тий на­во­дят на мысль о рас­пя­тии. Мне нра­вит­ся ро­ман­ти­ка и та­ин­с­т­вен­ность раз­ру­шен­ных улиц, но при ви­де них я всег­да ощу­щаю что-то жут­кое и бес­по­ко­ящее, как буд­то это сос­то­яние не­ус­той­чи­вос­ти и опус­то­ше­ния мо­жет выр­вать­ся за пре­де­лы раз­ру­шен­но­го квар­та­ла и нак­рыть все вок­руг, как ядо­ви­тое об­ла­ко. Приб­ли­жа­ют­ся вы­бо­ры, и премь­ер-ми­нистр Га­рольд Мак­мил­лан, пред­с­та­ви­тель пар­тии то­ри, раз­вер­нул но­вую рек­лам­ную кам­па­нию на пла­ка­тах.

    ВЫ ЕЩЕ НИ­КОГ­ДА НЕ ЖИ­ЛИ ТАК ХО­РО­ШО, - гла­сит над­пись, ис­пол­нен­ная в сти­ле граф­фи­ти. Мес­т­ное от­де­ле­ние пар­тии лей­бо­рис­тов на­пе­ча­та­ло свои соб­с­т­вен­ные пла­ка­ты, ис­поль­зуя ло­зунг то­ри с за­чер­к­ну­ты­ми пос­лед­ни­ми дву­мя сло­ва­ми. Он гла­сит: ВЫ ЕЩЕ НИ­КОГ­ДА НЕ ЖИ­ЛИ.

    Отец уже ушел на ра­бо­ту. Се­год­ня школь­ный день, по­это­му я прос­нул­ся ра­но. Я оде­ва­юсь и на­чи­наю спус­кать­ся по лес­т­ни­це вниз, что­бы раз­вес­ти огонь в ка­ми­не, что в ком­на­те за ма­га­зи­ном. Ког­да я ока­зы­ва­юсь на пер­вом эта­же и по­во­ра­чи­ваю за угол, я слы­шу ка­кой-то шум в кон­це ко­ри­до­ра, ве­ду­ще­го к ма­лень­кой при­хо­жей и па­рад­ной две­ри. Наг­нув­шись, я ви­жу те­ни дво­их лю­дей за ма­то­вым стек­лом две­ри при­хо­жей. Я очень ти­хо спус­ка­юсь вниз по сту­пень­кам, ста­ра­ясь не из­да­вать ни зву­ка и всем сво­им ве­сом на­ле­гая на де­ре­вян­ные пе­ри­ла. Из-за стек­лян­ной две­ри слыш­ны ти­хие сто­ны и уча­щен­ное ды­ха­ние, за ней чи­та­ют­ся очер­та­ния двух при­жав­ших­ся друг к дру­гу го­лов на фо­не сте­ны. Я дви­га­юсь мед­лен­но и без еди­но­го зву­ка вниз по длин­но­му лес­т­нич­но­му про­ле­ту, не смея да­же вздох­нуть. Сто­ны ста­но­вят­ся гром­че, как буд­то ко­му-то де­ла­ют боль­но, и, ког­да моя ру­ка хва­та­ет­ся за руч­ку две­ри, я ощу­щаю и ужас и бес­стра­шие од­нов­ре­мен­но. Мной дви­жет не­до­уме­ние, лю­бо­пыт­с­т­во и, хо­тя я это­го до кон­ца не осоз­наю, не­об­хо­ди­мость спас­ти ма­му от ка­кой-то ужас­ной опас­нос­ти. Ког­да я по­во­ра­чи­ваю двер­ную руч­ку, с той сто­ро­ны стек­ла вне­зап­но на­чи­на­ет­ся па­ни­ка. Как толь­ко мне уда­ет­ся нем­но­го при­от­к­рыть дверь, ее со страш­ной си­лой зах­ло­пы­ва­ют с об­рат­ной сто­ро­ны. «Все хо­ро­шо, все хо­ро­шо», - я слы­шу ма­мин го­лос, ста­ра­ющий­ся ме­ня ус­по­ко­ить, но его на­ро­чи­тая нор­маль­ность зву­чит не­убе­ди­тель­но. Вне­зап­но мы оба ста­но­вим­ся по­хо­жи на об­ре­чен­ных в па­да­ющем са­мо­ле­те: ма­ма не в сос­то­янии ни ута­ить опас­ность от ме­ня, ни скрыть свой соб­с­т­вен­ный страх.

    Я так ни­че­го и не уви­дел, но я убе­гаю прочь и слы­шу, как где-то по­за­ди зах­ло­пы­ва­ет­ся вход­ная дверь. Ма­ма не на­хо­дит ме­ня, ког­да под­ни­ма­ет­ся ко мне в ком­на­ту. Я спря­тал­ся глу­бо­ко в мо­ей пе­ще­ре под лес­т­ни­цей - хра­ни­тель тай­ны, ко­то­рая не­дос­туп­на мо­ему по­ни­ма­нию. Мне не из­вес­т­но, уз­нал ли отец об ув­ле­че­нии ма­те­ри или ин­ту­итив­но по­чув­с­т­во­вал, что про­ис­хо­дит что-то не то и по­дыс­кал под­хо­дя­щий пред­лог, что­бы уво­лить Ала­на, но Алан боль­ше не ра­бо­та­ет с на­ми. На эту те­му у нас в семье не бы­ло ска­за­но ни еди­но­го сло­ва. У ме­ня по­яви­лась на­деж­да, что те­перь на­ша жизнь вер­нет­ся в бо­лее или ме­нее нор­маль­ное рус­ло, но мои чув­с­т­ва все еще в рас­стро­ен­ном сос­то­янии, и я ста­нов­люсь зам­к­ну­тым и пог­ру­жа­юсь в са­мо­го се­бя. Я спра­ши­ваю се­бя, нет ли в слу­чив­шем­ся мо­ей ви­ны, но мне не­ко­му до­ве­рить­ся и не­ко­му за­ве­рить ме­ня, что я ни в чем не ви­но­ват.

    Я на­чи­наю все ча­ще бы­вать в до­ме ба­буш­ки и де­душ­ки и про­во­дить там все боль­ше и боль­ше вре­ме­ни. Я не чув­с­т­вую се­бя впра­ве по­де­лить­ся сво­им сек­ре­том с Аг­нес или То­мом, но я ощу­щаю се­бя бо­лее за­щи­щен­ным в ат­мос­фе­ре на­деж­нос­ти, ко­то­рая ца­рит в их уют­ном до­ме, ат­мос­фе­ре, соз­дан­ной те­ми бес­чис­лен­ны­ми го­да­ми, что они про­ве­ли вмес­те. Еще мне нра­вит­ся ба­ра­ба­нить по кла­ви­шам пи­ани­но, ко­то­рое сто­ит у них в гос­ти­ной. Над пи­ани­но ви­сит кар­ти­на с изоб­ра­же­ни­ем Сер­д­ца Хрис­то­ва. На кар­ти­не мож­но уви­деть Иису­са, чей сос­т­ра­да­тель­ный ор­ган яр­ко пы­ла­ет у не­го в гру­ди, ок­ру­жен­ный тер­но­вым вен­ком с ужас­ны­ми ши­па­ми. Я на­чал ску­чать по на­ше­му пи­ани­но с тех пор, как его увез­ли, по­это­му ин­с­т­ру­мент ба­буш­ки Аг­нес ста­но­вит­ся иде­аль­ной от­ду­ши­ной для мо­его не­выс­ка­зан­но­го смя­те­ния и за­та­ен­ной злос­ти. Это та же ком­на­та и тот же ин­с­т­ру­мент, на ко­то­ром ма­ма ак­ком­па­ни­ро­ва­ла от­цу в их счас­т­ли­вые вре­ме­на, и вос­по­ми­на­ние о пе­сен­ке «Go­od­night Ire­ne» ви­та­ет здесь, как тон­кий аро­мат ду­хов. Я зак­ры­ваю дверь гос­ти­ной и за­дер­ги­ваю за­на­вес­ки. До от­ка­за на­жав на обе пе­да­ли, я наб­ра­сы­ва­юсь на кла­ви­ши с оче­вид­но ан­ти­му­зы­каль­ной сви­ре­пос­тью. На­вер­ное, я ищу гар­мо­нии в рух­нув­шем ми­ре, но сов­сем не ее про­из­во­дят мои не­уме­лые ру­ки. Из-под мо­их паль­цев вы­ры­ва­ют­ся чу­до­вищ­ные зву­ки, но ме­ня это по­че­му-то ус­по­ка­ива­ет.

    Если бы пи­ани­но не да­ва­ло вы­хо­да мо­ей аг­рес­сии, я, воз­мож­но, стал бы прес­туп­ни­ком. Я гро­мил бы ав­то­бус­ные ос­та­нов­ки, во­ро­вал вся­кую вся­чи­ну в ма­га­зи­не «Вул­ворт» - да ма­ло ли су­щес­т­ву­ет все­воз­мож­ных мел­ких пра­во­на­ру­ше­ний! Ви­дит Бог, со­от­вет­с­т­ву­ющие зна­ком­с­т­ва у ме­ня бы­ли. Воз­мож­но, ба­буш­ка Аг­нес и де­душ­ка Том, ко­то­рые вы­нуж­де­ны бы­ли слу­шать мою ка­ко­фо­нию, сми­ри­лись бы с ней, ес­ли бы зна­ли о мо­их пе­ре­жи­ва­ни­ях, но они не зна­ли. Ник­то не знал.

    Я так и ви­жу ба­буш­ку, ко­то­рая мед­лен­но от­к­ры­ва­ет дверь в гос­ти­ную. Она раз­д­ра­жен­но свер­ка­ет гла­за­ми из-под оч­ков в че­ре­па­хо­вой оп­ра­ве. Я прек­ра­щаю свою шум­ную им­п­ро­ви­за­цию, как буд­то ме­ня зас­та­ли за чем-то пос­тыд­ным.

    - Пос­лу­шай, сы­нок, - го­во­рит ба­буш­ка, - ты не мог бы сыг­рать что-ни­будь по­луч­ше, чем эта…

    - она му­чи­тель­но пы­та­ет­ся по­доб­рать сло­во, опи­сы­ва­ющее мои му­зы­каль­ные опы­ты, - эта… эта сло­ман­ная му­зы­ка? Я опус­каю го­ло­ву, не в си­лах да­же взгля­нуть на нее. «Да, ба­буш­ка, я пос­та­ра­юсь».

    Весной по­го­да на­ла­ди­лась, и от­цу уже не сос­та­ви­ло тру­да най­ти за­ме­ну для Ала­на. Нап­ря­же­ние, ца­рив­шее в на­шем до­ме, нес­коль­ко раз­ря­ди­лось. Мо­им ро­ди­те­лям уда­ва­лось, по край­ней ме­ре, быть веж­ли­вы­ми друг с дру­гом, хо­тя и без преж­ней теп­ло­ты. При­хо­жая боль­ше не мог­ла слу­жить на­деж­ным мес­том для ма­ми­ных тай­ных сви­да­ний с Ала­ном, и те­перь ма­ма вы­ез­жа­ет из до­ма толь­ко раз в не­де­лю, в чет­верг ве­че­ром, что­бы на­вес­тить Нэн­си - во вся­ком слу­чае, так она нам го­во­рит. Она от­п­рав­ля­ет­ся ту­да на ма­ши­не, а отец, мрач­ный и мол­ча­ли­вый, ос­та­ет­ся до­ма с на­ми. Ве­ро­ят­но, ма­ма не раз пы­та­лась пор­вать свои тай­ные от­но­ше­ния с Ала­ном, но ее ду­шев­ное стрем­ле­ние и ро­ман­ти­чес­кая при­вя­зан­ность к не­му не­из­мен­но ока­зы­ва­лись силь­нее. Она встре­ти­ла лю­бовь сво­ей жиз­ни, и до кон­ца сво­их дней бу­дет тра­ги­чес­ки раз­ры­вать­ся меж­ду этой лю­бовью и уза­ми семьи.

    Наступила Пас­ха 1962 го­да, и я по­лу­чил пра­во на обу­че­ние в гим­на­зии в Ньюкас­ле. В на­шем клас­се еще со­рок один­над­ца­ти­лет­них де­тей, но толь­ко че­ты­ре маль­чи­ка и де­сять де­во­чек наб­ра­ли ко­ли­чес­т­во бал­лов, дос­та­точ­ное для пос­туп­ле­ния в гим­на­зию, эту выс­шую сту­пень школь­ной сис­те­мы то­го вре­ме­ни. Мой друг Том­ми Том­п­сон не во­шел в чис­ло из­б­ран­ных, хо­тя, по мо­ему мне­нию, он ум­нее лю­бо­го из нас. Мой отец не лю­бит тра­тить день­ги на пус­тя­ки, но ма­ма убе­ди­ла его, что я зас­лу­жил наг­ра­ду за свои ус­пе­хи в уче­бе, - я втай­не по­доз­ре­ваю, что она чув­с­т­ву­ет свою ви­ну пе­ре­до мной из-за то­го слу­чая с Ала­ном и хо­чет как-то ее заг­ла­дить, хо­тя и не го­во­рит об этом ни сло­ва. Я на­ме­каю, что ви­дел в ма­га­зи­не но­вый ве­ло­си­пед - крас­ный, с заг­ну­ты­ми руч­ка­ми, бе­ло­бо­ки­ми пок­рыш­ка­ми и че­тырь­мя ско­рос­тя­ми. Он сто­ит пят­над­цать ги­ней - ог­ром­ные день­ги. Я знаю, что рис­кую, но знаю и то, что вряд ли ког­да-ни­будь еще ока­жусь в та­ком вы­год­ном по­ло­же­нии. Эр­ни с не­ко­то­рой не­охо­той от­п­рав­ля­ет­ся вмес­те со мной в ве­ло­си­пед­ный ма­га­зин, ко­то­рый рас­по­ла­га­ет­ся не­по­да­ле­ку от Хай-ст­рит, по со­сед­с­т­ву с по­хо­рон­ным бю­ро. Ве­ло­си­пед сто­ит в са­мом цен­т­ре вит­ри­ны, как приз для ка­ко­го-ни­будь те­ле­ви­зи­он­но­го шоу. При ви­де его да­же отец при­хо­дит в вос­торг. Его как ин­же­не­ра не мо­жет не вос­хи­щать лег­кость ве­ло­си­пед­ной ра­мы, пе­ре­да­точ­ный ме­ха­низм и сис­те­ма тор­мо­зов. Дер­жась за руч­ки ру­ля, я вды­хаю но­виз­ну мо­его ве­ло­си­пе­да, а его хро­ми­ро­ван­ная сталь мер­ца­ет, как обе­ща­ние бу­ду­ще­го счас­тья.

    - Спа­си­бо, па­па.

    - Толь­ко будь по­ос­то­рож­нее.

    - Да, па­па!

    Томми жи­вет в квар­та­ле му­ни­ци­паль­ных до­мов в ми­ле от­сю­да, и я ре­шаю от­п­ра­вить­ся на но­вом ве­ло­си­пе­де пря­мо к не­му. На дво­ре вес­на, и все вок­руг си­я­ет но­виз­ной, как и сам ве­ло­си­пед - свер­ка­ющий сим­вол жиз­ни, пол­ной сво­бо­ды и прик­лю­че­ний. Я прис­ло­няю ве­ло­си­пед к сте­не до­ма Том­ми, ря­дом с об­луп­лен­ной ку­хон­ной дверью. Я за­хо­жу в кух­ню.

    - Том­ми до­ма?

    - Он смот­рит те­ле­ви­зор, - го­во­рит ма­ма Том­ми. - Он не в нас­т­ро­ении. Ме­ня ник­то не ос­та­нав­ли­ва­ет, и я вхо­жу в гос­ти­ную.

    - При­вет, Том­ми, у ме­ня но­вый ве­ло­си­пед, - с по­ро­га го­во­рю я.

    В ком­на­те тем­но, по­то­му что за­на­вес­ки за­дер­ну­ты, а Том­ми, си­дя в крес­ле, прис­таль­но смот­рит на те­ле­ви­зи­он­ный эк­ран с нас­т­ро­еч­ной таб­ли­цей. Это чер­но-бе­лая кар­тин­ка из пе­ре­се­ка­ющих­ся го­ри­зон­таль­ных и ко­сых ли­ний, ко­то­рая в те вре­ме­на бы­ла един­с­т­вен­ной днев­ной те­ле­ви­зи­он­ной прог­рам­мой. Ве­ро­ят­но, спе­ци­алис­ты-те­ле­ви­зи­он­щи­ки ис­поль­зо­ва­ли это вре­мя, что­бы ос­во­ить и нас­т­ро­ить ту но­вую для тех лет тех­но­ло­гию, ко­то­рая дол­ж­на бы­ла ввес­ти ок­ру­жа­ющий мир в гос­ти­ные на­ших до­мов.

    Томми не от­ве­ча­ет. Он про­дол­жа­ет си­деть, ус­та­вив­шись на эк­ран. Его гу­бы су­ро­во сжа­ты, и те­перь, ког­да я нем­но­го при­вык к по­лум­ра­ку, ста­но­вит­ся за­мет­но, что его гла­за пок­рас­не­ли и опух­ли.

    Из кух­ни при­хо­дит мать Том­ми.

    - В чем де­ло, Том­ми, сы­нок? Ты что, язык прог­ло­тил? Поз­до­ро­вай­ся со сво­им дру­гом.

    - Зат­к­нись ты! Я вздра­ги­ваю в страш­ном за­ме­ша­тель­с­т­ве, ког­да она по­во­ра­чи­ва­ет­ся ко мне.

    - Ах, наш силь­ный маль­чик пла­кал, по­то­му что он про­ва­лил эк­за­мен в гим­на­зию.

    - Я ска­зал, зат­к­нись, - кри­чит Том­ми.

    В ком­на­те на­ви­са­ет гус­тая ат­мос­фе­ра на­си­лия, но мать Том­ми от­нюдь не со­би­ра­ет­ся ус­по­ка­ивать­ся те­перь, ког­да она по­лу­чи­ла ме­ня в ка­чес­т­ве слу­ша­те­ля сво­их шум­ных ти­рад.

    - Как же, как же. Мис­тер Важ­ная Пер­со­на не хо­дил в шко­лу: он круг­лы­ми дня­ми без­дель­ни­чал, ку­рил свои са­мок­рут­ки и бог зна­ет чем еще за­ни­мал­ся, но он зап­ла­кал как мла­де­нец, ког­да по­лу­чил свои ре­зуль­та­ты. Ведь так, маль­чик?

    - Зат­к­нись и иди к чер­ту.

    - Не нап­ра­ши­вай­ся, го­луб­чик, ты еще слиш­ком мал, что­бы я не смог­ла уда­рить те­бя.

    - Уби­рай­ся к чер­ту!

    С эти­ми сло­ва­ми Том­ми вска­ки­ва­ет со сту­ла и стре­ми­тель­но пе­ре­се­ка­ет ком­на­ту. Как в ки­но­кад­ре, его си­лу­эт вы­ри­со­вы­ва­ет­ся в двер­ном про­еме кух­ни. Он мед­лен­но по­во­ра­чи­ва­ет­ся ко мне.

    - Ты идешь или как? Я роб­ко сле­дую за ним, ста­ра­ясь ка­зать­ся как мож­но бо­лее не­за­мет­ным.

    - Ммм, до сви­да­ния, мис­сис Том­п­сон.

    - До сви­да­ния, сы­нок, - как ни в чем не бы­ва­ло, от­ве­ча­ет она, а за­тем кри­чит вслед ухо­дя­ще­му Том­ми: - А ты чтоб вер­нул­ся до тем­но­ты, а не то отец за­даст те­бе рем­ня. Слы­шал, что я ска­за­ла? Но Том­ми уже за дверью, а вмес­те с ним и я.

    Может быть, он и об­ра­ща­ет вни­ма­ние на мой но­вый ве­ло­си­пед, од­на­ко не го­во­рит о нем ни сло­ва. Меж­ду на­ми мгно­вен­но ус­та­нав­ли­ва­ет­ся мол­ча­ли­вая до­го­во­рен­ность: он не бу­дет за­ме­чать мой но­вый ве­ло­си­пед, а я сде­лаю вид, что не ви­жу его пок­рас­нев­шие гла­за.

    - Ку­да по­едем? - спра­ши­ва­ет он, и это слег­ка ого­ро­ши­ва­ет ме­ня, по­то­му что мар­ш­ру­ты на­ших стран­с­т­вий всег­да оп­ре­де­лял Том­ми.

    - Мо­жет, по­едем в Гос­форт-парк, - ос­ме­ли­ва­юсь пред­ло­жить я.

    - Хо­ро­шо, по­еха­ли.

    Томми нап­рав­ля­ет­ся в об­вет­ша­лый де­ре­вян­ный са­рай, прис­т­ро­ен­ный к до­му, и по­яв­ля­ет­ся от­ту­да с по­лу­раз­ва­лив­шим­ся ста­рым ве­ло­си­пе­дом, ко­то­рый дос­тал­ся ему от сес­т­ры. Ве­ло­си­пед яв­но ви­дал луч­шие вре­ме­на. Ма­ло то­го что у не­го низ­кая ра­ма, как у всех жен­с­ких ве­ло­си­пе­дов, и кри­вое пе­ред­нее ко­ле­со с нес­коль­ки­ми от­сут­с­т­ву­ющи­ми спи­ца­ми, он еще и слиш­ком мал для Том­ми и к то­му же вруч­ную вык­ра­шен чер­ной эмалью. Ко­ро­че го­во­ря, этот ве­ло­си­пед - жа­лок и сме­шон, но я ни­ког­да не ос­ме­лил­ся бы ска­зать об этом Том­ми, ко­то­рый всем сво­им ви­дом про­во­ци­ру­ет ме­ня на ка­кое-ни­будь уни­зи­тель­ное выс­ка­зы­ва­ние в ад­рес ве­ло­си­пе­да. Он все еще от­ка­зы­ва­ет­ся приз­на­вать су­щес­т­во­ва­ние крас­но­го тро­фея, ко­то­рый, как оли­цет­во­рен­ная оби­да, свер­ка­ет в мо­их ру­ках. Мне при­хо­дит в го­ло­ву, не про­ве­ря­ет ли ме­ня Том­ми. На­вер­ное, ра­ду­ясь сво­ему пос­туп­ле­нию в гим­на­зию, я пред­по­ло­жил, что ту­да пос­ту­пил и Том­ми: ведь он, без сом­не­ния, дос­та­точ­но умен. Я за­был и о дур­ной нас­лед­с­т­вен­нос­ти его семьи. Но то, как мо­ему дру­гу уда­ет­ся сох­ра­нить чув­с­т­во соб­с­т­вен­но­го дос­то­ин­с­т­ва, нес­мот­ря на уд­ру­ча­ющую раз­ни­цу меж­ду мо­им и его ве­ло­си­пе­дом, нем­но­го на­по­ми­на­ет Клин­та Ис­т­ву­да, ко­то­рый едет вер­хом на ос­ле в пер­вой сце­не филь­ма «Хо­ро­ший, пло­хой, злой»: да, ве­ло­си­пед урод­лив, но я ни­ког­да не рис­к­нул бы ска­зать об этом вслух.

    Госфорт-парк рас­по­ло­жен на се­ве­ре Ньюкас­ла, в пя­ти ми­лях от то­го мес­та, где мы жи­вем. Там есть ип­под­ром, и пей­заж очень на­по­ми­на­ет сель­с­кий. Это са­мое близ­кое к на­ше­му до­му мес­то, где мож­но по­быть на при­ро­де. Мы пус­ка­ем­ся в путь. Том­ми едет по­за­ди ме­ня на сво­ей раз­ва­ли­не.

    Мы не про­еха­ли и нес­коль­ких улиц, ког­да ста­ло яс­но, что ве­ло­си­пед Том­ми не в сос­то­янии уг­нать­ся за мо­им. На каж­дом уг­лу я обо­ра­чи­ва­юсь, ви­жу, как Том­ми от­ча­ян­но бо­рет­ся с кро­шеч­ны­ми ко­ле­са­ми сво­ей раз­ва­лю­хи, и жду, ког­да он по­рав­ня­ет­ся со мной. Мой друг взбе­шен, и с каж­дым пре­одо­лен­ным мет­ром у не­го ста­но­вит­ся все мень­ше и мень­ше сил. В сле­ду­ющий раз, ког­да я обо­ра­чи­ва­юсь, что­бы его по­дож­дать, я ви­жу, как он со злос­тью пи­на­ет ле­жа­щий на бо­ку ве­ло­си­пед в при­до­рож­ную ка­на­ву, при­го­ва­ри­вая: «Чер­тов ку­сок дерь­ма!» Я подъ­ез­жаю к не­му - ос­ле­пи­тель­ное ви­де­ние яр­ко-крас­ной крас­ки и хро­ми­ро­ван­ной ста­ли.

    - На что ты, черт возь­ми, ус­та­вил­ся? - взры­ва­ет­ся Том­ми.

    - Том­ми, с та­кой ско­рос­тью мы ни­ког­да не до­бе­рем­ся до Гос­форт-пар­ка. - Мне уда­ет­ся­по­да­вить свое раз­д­ра­же­ние, и пос­ле не­ко­то­ро­го ко­ле­ба­ния я ре­ши­тель­но го­во­рю: - По­че­му бы­те­бе не взять на вре­мя этот ве­ло­си­пед, а я возь­му твой.

    Эти сло­ва не­мед­лен­но про­из­во­дят эф­фект, и в пер­вый раз Том­ми удос­та­ива­ет вни­ма­ния мой но­вый ве­ло­си­пед, пос­ле че­го смот­рит на ме­ня с не­ко­то­рым по­доз­ре­ни­ем:

    - Кто те­бе его ку­пил?

    - Отец, - из ос­то­рож­нос­ти я ста­ра­юсь быть од­нос­лож­ным.

    - По­че­му, се­год­ня ведь не твой день рож­де­ния? Те­перь я не знаю, что от­ве­тить.

    - Ты по­лу­чил его за то, что пос­ту­пил в гим­на­зию, так ведь? Я не от­ве­чаю на его воп­рос, но мне все-та­ки уда­ет­ся по­доб­рать нуж­ные сло­ва: - Так ты бе­решь ве­ло­си­пед или нет?

    Томми пе­ре­во­дит свой рас­чет­ли­вый и про­ни­ца­тель­ный взгляд с ме­ня на ве­ло­си­пед, с пре­уве­ли­чен­ной зна­чи­тель­нос­тью пог­ла­жи­вая кон­чик сво­его под­бо­род­ка.

    - Я про­ка­чусь на нем, - го­во­рит он, ста­ра­ясь изоб­ра­зить как мож­но бо­лее снис­хо­ди­тель­ну­ю­ин­то­на­цию, и взби­ра­ет­ся на мой но­вый ве­ло­си­пед с не­ве­ро­ят­но рав­но­душ­ным ви­дом. Я дос­таю из ка­на­вы вет­хое пос­ме­ши­ще, при­над­ле­жа­щее мо­ему дру­гу, и мы сно­ва пус­ка­ем­ся впуть. На этот раз Том­ми мчит­ся впе­ре­ди, а я вы­би­ва­юсь из сил, что­бы не от­с­тать от не­го, прок­ли­ная нес­час­т­ную ма­ши­ну с ее не­ле­пы­ми пе­да­ля­ми и кри­вы­ми ко­ле­са­ми.

    - Сле­зай и по­дои его! - кри­чит мне ка­кой-то без­дель­ник на уг­лу ули­цы, до­бав­ляя к мо­ейус­та­лос­ти еще и стыд. Ед­ва ли я смо­гу объ­яс­нить это­му за­ди­ре, что свер­ка­ющее крас­ной крас­кой фан­тас­ти­чес­кое ви­де­ние, не­су­ще­еся впе­ре­ди и мель­ка­ющее сво­ими бе­ло­бо­ки­ми пок­рыш­ка­ми, - на са­мом де­ле мой ве­ло­си­пед и что на са­мом де­ле я де­лаю мо­ему дру­гу одол­же­ние. Че­рез не­ко­то­рое вре­мя уже не Том­ми, а я пи­наю нес­час­т­ный ста­рый ве­ло­си­пед в при­до­рож­ную ка­на­ву и прок­ли­наю то­го, кто его сде­лал.

    - Ты, на­вер­ное, хо­чешь по­лу­чить свой ве­ло­си­пед на­зад? - ин­те­ре­су­ет­ся Том­ми. В кон­це кон­цов нам все-та­ки уда­ет­ся доб­рать­ся до Гос­форт-пар­ка и вер­нуть­ся об­рат­но до­нас­туп­ле­ния тем­но­ты. Пос­лед­ний от­ре­зок пу­ти на но­вом ве­ло­си­пе­де едет Том­ми. Он кру­жит­вок­руг ме­ня, не дер­жась ру­ка­ми за руль и как бы под­драз­ни­вая.

    Мы рас­ста­ем­ся на уг­лу Стей­шн-ро­уд и Вест-ст­рит. Том­ми за­би­ра­ет свое жал­кое по­до­бие ве­ло­си­пе­да и от­да­ет мне мою но­вень­кую ма­ши­ну.

    Когда мы нап­рав­ля­ем­ся каж­дый к сво­ему до­му, меж­ду на­ми ощу­ща­ет­ся ка­кое-то лег­кое нап­ря­же­ние.

    - Ммм, спа­си­бо, - го­во­рит Том­ми.

    - Не за что, - от­ве­чаю я.

    Томми был мо­им луч­шим дру­гом поч­ти шесть лет, а по­том на­ши судь­бы пе­чаль­ным и не­из­беж­ным об­ра­зом ра­зош­лись. Но имен­но это вре­мя ста­ло вре­ме­нем друж­бы, ко­то­рую я за­пом­ню на всю жизнь.

    В на­шей семье му­зы­ка зву­ча­ла всег­да: ма­ма иг­ра­ла на пи­ани­но, па­па пел. Да­же от­да­лен­но на­по­ми­на­ющие му­зы­ку зву­ки, ко­то­рые из­в­ле­кал из сво­ей ман­до­ли­ны де­душ­ка Том, вну­ши­ли мне уве­рен­ность, что пра­во на му­зы­ку по­ло­же­но мне по рож­де­нию.

    Самый млад­ший брат ба­буш­ки Аг­нес, мой дво­юрод­ный де­душ­ка Джо, умел иг­рать на ак­кор­де­оне. Он час­то пов­то­рял со сво­им обыч­ным юмо­ром и са­мо­иро­ни­ей, что джен­т­ль­мен - это «че­ло­век, ко­то­рый мо­жет иг­рать на ак­кор­де­оне, - мно­гоз­на­чи­тель­ная па­уза, - но не де­ла­ет это­го!». Во вре­мя вой­ны де­душ­ка Джо удос­то­ил­ся пох­ва­лы в офи­ци­аль­ном до­не­се­нии. Его ба­таль­он по­пал в за­са­ду на по­бе­режье Кри­та, и сол­да­ты жда­ли, ког­да флот смо­жет их эва­ку­иро­вать. Це­лы­ми дня­ми не­мец­кие са­мо­ле­ты без­жа­лос­т­но бом­би­ли их с воз­ду­ха. Де­душ­ка Джо иг­рал на ак­кор­де­оне на про­тя­же­нии все­го су­ро­во­го ис­пы­та­ния и, сог­лас­но офи­ци­аль­но­му до­не­се­нию, «в са­мых тя­же­лых ус­ло­ви­ях под­дер­жи­вал в вой­с­ках бо­евой дух».

    Дедушка Джо вов­се не был от­важ­ным ге­ро­ем, он был ис­пу­ган не мень­ше, чем ос­таль­ные маль­чи­ки-сол­да­ты на том бе­ре­гу, но я по­ни­маю, по­че­му он иг­рал на сво­ем ин­с­т­ру­мен­те, ког­да па­да­ли бом­бы, и люб­лю его за это. Он вы­жил на вой­не и до глу­бо­кой ста­рос­ти иг­рал в ра­бо­чих клу­бах.

    Благодаря еще од­но­му дя­де, хо­тя и не род­но­му мне по кро­ви, я ста­нов­люсь об­ла­да­те­лем ги­та­ры. Это один из ста­рей­ших дру­зей мо­его от­ца, ко­то­рый уез­жа­ет в Ка­на­ду и про­сит раз­ре­ше­ния ос­та­вить не­ко­то­рые из сво­их ве­щей на хра­не­ние у нас на чер­да­ке. Сре­ди этих ве­щей - пот­ре­пан­ная акус­ти­чес­кая ги­та­ра с пятью ржа­вы­ми стру­на­ми. Я хва­та­юсь за нее как из­го­ло­дав­ший­ся че­ло­век, по­пав­ший в кон­ди­тер­с­кую, так, буд­то у ме­ня есть ка­кое-то свя­щен­ное пра­во на эту вещь. Мне так дол­го не хва­та­ло на­ше­го пи­ани­но, а на ба­буш­ки­ном я иг­рать пе­рес­тал, что­бы не трав­ми­ро­вать ее сво­ими не­ме­ло­дич­ны­ми эк­с­пе­ри­мен­та­ми. Ма­ма не упо­ми­на­ет о пи­ани­но с то­го са­мо­го дня, как его увез­ли на го­лу­бом гру­зо­ви­ке, но я знаю, что и она грус­тит о нем. Ги­та­ре не­об­хо­ди­мы но­вые стру­ны, а мне не­об­хо­ди­мо со­об­ра­зить, как на ней иг­рать. Ря­дом с ки­но­те­ат­ром «Го­мон» рас­по­ло­жен му­зы­каль­ный ма­га­зин Брэд­фор­да. Мис­тер Брэд­форд но­сит оч­ки с тол­с­ты­ми лин­за­ми из гор­но­го хрус­та­ля, у не­го не­пос­луш­ные се­дые во­ло­сы, ко­то­рые тор­чат в раз­ные сто­ро­ны, и со­вер­шен­но не­во­об­ра­зи­мая ма­не­ра го­во­рить. Нуж­но пот­ра­тить уй­му вре­ме­ни на то, что­бы рас­слы­шать и по­нять, что он го­во­рит. Мис­тер Брэд­форд го­во­рит на уни­каль­ном ди­алек­те, ко­то­рый сос­то­ит поч­ти из од­них толь­ко глас­ных. В его ма­га­зи­не мне до­во­ди­лось ви­деть, как ком­па­нии улич­ных маль­чи­шек-ху­ли­га­нов в сво­их длин­ных пи­жон­с­ких вель­ве­то­вых пид­жа­ках, уз­ких гал­с­ту­ках, и зна­ме­ни­тых тен­нис­ках «бра­зель-кри­пер» по­те­ша­лись над мис­те­ром Брэд­фор­дом, прыс­кая в ку­лак в то вре­мя, как он от­ча­ян­но пы­тал­ся от­ве­тить на их из­де­ва­тель­с­кие воп­ро­сы.

    - Пол­фун­та со­си­сок и две пал­ки сер­ве­ла­та, мис­тер Брэд­форд, - про­сит один из них. Ста­рик на­чи­на­ет свою за­пи­на­ющу­юся фра­зу, ко­то­рая зву­чит так, как буд­то за­ды­ха­ют­ся са­ми сло­ва. Ка­жет­ся, про­хо­дит це­лая веч­ность, ког­да на­ко­нец с не­ко­то­рым раз­д­ра­же­ни­ем ему уда­ет­ся вы­го­во­рить:

    - Ээо уузы­аы ма­аи…

    - Что он ска­зал? Ты мо­жешь как сле­ду­ет го­во­рить по-ан­г­лий­с­ки, ста­рик? Я страс­т­но меч­таю быть дос­та­точ­но сме­лым, что­бы ска­зать им: «Он го­во­рит, что это му­зы­каль­ный­ма­га­зин, вы, чер­то­вы иди­оты».

    Но я ни­че­го не го­во­рю, и мне стыд­но. Стыд­но, что я та­кой ма­лень­кий, и стыд­но сво­ей тру­сос­ти. Я бо­юсь улич­ных ху­ли­га­нов, а они, в свою оче­редь, да­же не за­ме­ча­ют мо­его су­щес­т­во­ва­ния.

    - Ну, хо­ро­шо. А как нас­чет бан­ки клет­ча­той крас­ки? Не про­да­ди­те ли упа­ков­ку ды­рок от­г­воз­дей?

    Но ху­ли­га­нам уже нас­ку­чи­ла эта иг­ра, и они вы­хо­дят из ма­га­зи­на, хи­хи­кая в ру­ка­ва сво­их прос­тор­ных пид­жа­ков. Они опь­яне­ны ус­пе­хом сво­ей соб­с­т­вен­ной шут­ки.

    Мне нра­вит­ся ста­рый мис­тер Брэд­форд и его ма­га­зин. Для ме­ня это мес­то как пе­ще­ра Алад­ди­на. В вит­ри­не му­зы­каль­но­го ма­га­зи­на во мно­жес­т­ве выс­тав­ле­ны кон­вер­ты дол­го­иг­ра­ющих плас­ти­нок и плас­тин­ки с толь­ко что вы­шед­ши­ми шля­ге­ра­ми. При вхо­де в ма­га­зин по­се­ти­те­ля встре­ча­ет звон ко­ло­коль­чи­ка и спи­сок двад­ца­ти са­мых по­пу­ляр­ных пе­сен из жур­на­ла Me­lod­y­Ma­ker. Там зна­чат­ся Sprin­g­fi­elds, Дел Шен­нон, братья Эвер­ли, Бил­ли Фе­ри. На сте­не раз­ве­ше­ны акус­ти­чес­кие ги­та­ры, бан­д­жо, ман­до­ли­ны, а за при­лав­ком ви­сят па­ра труб и сак­со­фон. Но гвоздь все­го ас­сор­ти­мен­та - это элек­т­ро­ги­та­ра «Burns», та­кая же, как у Хэн­ка Мар­ви­на из Sha­dows. Я не ду­маю, что­бы в на­шем Уол­лсен­де кто-то мог поз­во­лить се­бе та­кую вещь, но пос­мот­реть и по­ди­вить­ся на нее лю­ди при­хо­дят отов­сю­ду. Не бу­ду­чи пос­вя­щен­ным в на­уку уси­ле­ния зву­ка, я во­об­ра­жаю, что дос­та­точ­но лишь вклю­чить ги­та­ру в обыч­ную ро­зет­ку в сте­не, и раз­да­дут­ся са­мые чу­дес­ные зву­ки. Я во­об­ра­жаю се­бя учас­т­ни­ком те­ле­ви­зи­он­но­го шоу «Thank Yo­ur Lucky Stars»[8], сто­ящим на сце­не над рас­сти­ла­ющим­ся вни­зу мо­рем су­хо­го льда в то вре­мя, как мо­ло­дые те­лез­ри­тель­ни­цы при­вет­с­т­ву­ют ме­ня ис­те­ри­чес­ки­ми кри­ка­ми.

    На пол­ке пря­мо за стой­кой мис­тер Брэд­форд хра­нит на­бо­ры ги­тар­ных струн. По ко­ро­лев­с­кой це­не в две по­лук­ро­ны я по­ку­паю стру­ны «Black Di­amonds» и тра­чу еще пять вып­ро­шен­ных у ма­мы шил­лин­гов на книж­ку «Осно­вы иг­ры на ги­та­ре» Джеф­фри Сис­лея. Эта книж­ка на­учит ме­ня нас­т­ра­ивать ги­та­ру, ис­пол­нять ос­нов­ные ак­кор­ды и чи­тать но­ты. Я на седь­мом не­бе от счас­тья. Мной ов­ла­де­ва­ет ка­кая-то одер­жи­мость, я ис­поль­зую каж­дую сво­бод­ную ми­ну­ту, что­бы лиш­ний раз по­дер­жать ги­та­ру в ру­ках, заг­ля­нуть внутрь ее кор­пу­са и в оче­ред­ной раз про­иг­рать од­ну и ту же пос­ле­до­ва­тель­ность ак­кор­дов.

    Я час­то ду­маю, что иг­ра на му­зы­каль­ном ин­с­т­ру­мен­те - это ка­кой-то нев­роз на­вяз­чи­вос­ти или приз­нак асо­ци­аль­нос­ти иг­ра­юще­го, но я так и не мо­гу ре­шить, спо­соб­с­т­ву­ет ли иг­ра на му­зы­каль­ном ин­с­т­ру­мен­те со­ци­али­за­ции че­ло­ве­ка или че­ло­век, ко­то­рый бе­рет­ся за ин­с­т­ру­мент, из­на­чаль­но нес­по­со­бен к нор­маль­ной жиз­ни в об­щес­т­ве, а му­зы­ка слу­жит для не­го лишь не­ко­то­рым уте­ше­ни­ем. Не­че­го и го­во­рить, что, став об­ла­да­те­лем ги­та­ры, я сде­лал­ся еще ме­нее об­щи­тель­ным с до­маш­ни­ми и с го­ло­вой пог­ру­зил­ся в тот гер­ме­тич­ный мир, ко­то­рый соз­дал се­бе сам.

    Успешно сдав эк­за­мен в гим­на­зию, я по­те­рял вся­кий ин­те­рес к шко­ле, ко­то­рую тем не ме­нее нуж­но бы­ло за­кан­чи­вать. Я прак­ти­чес­ки пе­рес­тал тра­тить си­лы на уче­бу и да­же прит­во­рять­ся, что де­лаю это. Мис­тер Лоу не­го­ду­ет, по­то­му что я - один из все­го лишь че­ты­рех маль­чи­ков во всем клас­се, пос­ту­пив­ших в гим­на­зию. Пе­ред всем клас­сом он объ­явил, что я заз­нал­ся. Это да­ле­ко не пер­вый раз, ког­да ме­ня об­ви­ня­ют в вы­со­ко­ме­рии, но это сов­сем не вы­со­ко­ме­рие, это прос­тая лень. Как бы то ни бы­ло, эта шко­ла скуч­на, и вско­ре я уй­ду в дру­гую. С тех пор как на­чал­ся ма­мин ро­ман с Ала­ном, секс, ка­жет­ся, пус­тил свои рос­т­ки пов­сю­ду, слов­но по­бе­ги ди­ких кро­ку­сов пос­ле дол­гой и уто­ми­тель­ной зи­мы. Га­зет­ные за­го­лов­ки кри­ча­ли: СКАН­ДАЛ, ПРОФЬ­ЮМО, КИЛ­ЛЕР. Пра­ви­тель­с­т­во Мак­мил­ла­на на гра­ни кра­ха. Ки­но­афи­ши в мгно­ве­ние ока прев­ра­ти­лись в сен­са­ци­он­ные пла­ка­ты сек­су­аль­но­го со­дер­жа­ния, рек­ла­ми­ру­ющие «лю­бов­ные иг­ры» и «неп­рис­той­ные ис­то­рии». Га­зет­ную лав­ку на Хай-ст­рит за­по­ло­ни­ли изоб­ра­же­ния по­лу­об­на­жен­ных жен­щин, сла­дос­т­рас­т­но гля­дя­щих с об­ло­жек жур­на­лов и де­ше­вых книг. До­ма у нас есть аль­бом Джу­лии Лон­дон. На кон­вер­те плас­тин­ки на­пе­ча­та­на ее фо­тог­ра­фия в очень ко­рот­ком ве­чер­нем платье. Сто­ит толь­ко зак­рыть ру­кой низ кон­вер­та, и она ка­жет­ся со­вер­шен­но об­на­жен­ной. Это зре­ли­ще вы­зы­ва­ет в мо­ем те­ле та­кое воз­буж­де­ние, что я вы­бе­гаю на ули­цу и взби­ра­юсь на фо­нар­ный столб по­за­ди до­ма, но от это­го ста­но­вит­ся толь­ко ху­же. Я мо­гу си­деть на стол­бе ча­са­ми. Мои ноч­ные прик­лю­че­ния до­хо­дят до одер­жи­мос­ти (те­перь я прек­рас­но знаю, что это не кровь пач­ка­ет мои прос­ты­ни), но ма­ма слиш­ком сму­ще­на или слиш­ком по­дав­ле­на соб­с­т­вен­ной ви­ной, что­бы ска­зать мне что-ни­будь о мо­их бо­лее чем оче­вид­ных ноч­ных за­ня­ти­ях. И тем не ме­нее я все еще убеж­ден, что это фе­но­ме­наль­ное от­к­ры­тие при­над­ле­жит мне од­но­му. Я так и не по­де­лил­ся им ни с од­ним из сво­их дру­зей, уве­рен­ный, что ник­то из них, да­же Том­ми, не пой­мет, о чем во­об­ще идет речь. Об ис­по­ве­ди я бо­юсь да­же по­ду­мать и втай­не нас­лаж­да­юсь сво­им гре­хом. Я над­мен­но во­об­ра­жаю се­бя од­ним из пад­ших ан­ге­лов Божь­их. В шко­ле, по­ми­мо Том­ми (ко­то­рый да­ле­ко не всег­да бы­ва­ет на уро­ках), я за­вел дру­гих дру­зей-пра­во­на­ру­ши­те­лей сре­ди сво­их од­нок­лас­сни­ков. С од­ной сто­ро­ны, я ис­кал их пок­ро­ви­тель­с­т­ва, с дру­гой - ис­пы­ты­вал ис­к­рен­нюю лю­бовь и вос­хи­ще­ние пе­ред их ми­ром, где с та­кой ес­тес­т­вен­нос­тью ку­ри­ли, сквер­нос­ло­ви­ли и во­ро­ва­ли. Хо­тя я сам не при­ни­маю пря­мо­го учас­тия в этих де­лах, боль­шин­с­т­во мо­их дру­зей жи­вут имен­но та­кой жиз­нью, и я не­ред­ко соп­ро­вож­даю их пов­сю­ду, как ка­кой-ни­будь инос­т­ран­ный кор­рес­пон­дент, ней­т­раль­ный наб­лю­да­тель. Ма­га­зин «Вул­ворт» на уг­лу Стей­шн-ро­уд и Хай-ст­рит - нас­то­ящая Мек­ка для об­ла­да­те­лей лов­ких рук и глу­бо­ких кар­ма­нов. За ки­но­те­ат­ром «Риц» со­би­ра­ют­ся те, кто в со­вер­шен­с­т­ве ов­ла­дел ис­кус­ством из­го­тов­ле­ния са­мок­ру­ток, - вско­ре это мес­то бу­дет пе­ре­име­но­ва­но в са­мок­ру­точ­ную фаб­ри­ку Riz­la. Здеш­ние сбо­ри­ща соп­ро­вож­да­ют­ся изощ­рен­ным сквер­нос­ло­ви­ем и мас­тер­с­ки­ми плев­ка­ми. Един­с­т­вен­ное за­ня­тие этих ре­бят, в ко­то­ром я при­ни­маю ак­тив­ное учас­тие, хо­тя и не по сво­ей во­ле, - это дра­ки. Де­ло в том, что с тех пор, как я по­шел в шко­лу, я всег­да был по мень­шей ме­ре на пол­то­ры го­ло­вы вы­ше всех в клас­се. И ес­ли это об­с­то­ятель­с­т­во не очень сму­ща­ло го­ло­во­ре­зов из мо­его клас­са, оно тем не ме­нее силь­но до­саж­да­ло го­ло­во­ре­зам из стар­ших клас­сов, осо­бен­но тем, ко­то­рые не выш­ли рос­том. Во­лей-не­во­лей я вы­нуж­ден драть­ся с ни­ми пос­ле шко­лы за «Ри­цем». Но пос­коль­ку я с се­ми­лет­не­го воз­рас­та гру­зил ме­тал­ли­чес­кие ящи­ки с мо­ло­ком, бит­ва обыч­но ока­зы­ва­ет­ся не очень рав­ной, а по­бе­да - поч­ти столь же неп­ри­ят­ной, как по­ра­же­ние.

    И в то же вре­мя «Риц» - мес­то счас­т­ли­вых вос­по­ми­на­ний. Здесь я уви­дел свои пер­вые филь­мы: Фес­са Пар­ке­ра в ро­ли Дэ­ви Кро­ке­та, До­рис Дэй в «По­жа­луй­с­та, не ешь­те мар­га­рит­ки». Мы с бра­том про­ве­ли в этом ки­но­те­ат­ре мно­го вре­ме­ни, ког­да ма­ма хо­те­ла, что­бы нас не бы­ло до­ма. Мы ни­ког­да не ис­поль­зо­ва­ли сло­во «фильм», мы всег­да го­во­ри­ли «кар­ти­на». Сна­ча­ла в го­ро­де по­яви­лось око­ло по­лу­дю­жи­ны ки­но­те­ат­ров сра­зу, но к кон­цу пя­ти­де­ся­тых ос­та­лось толь­ко два: «Го­мон» и «Риц». Мы с Фи­ли­пом хо­ди­ли в «Риц» смот­реть «Пуш­ки ос­т­ро­ва На­ва­рон» с Гре­го­ри Пе­ком и Дэ­ви­дом Ни­ве­ном. Нам да­же уда­лось по­пасть на «Аван­тю­рис­тов», поп­ро­сив ко­го-то из взрос­лых в оче­ре­ди прит­во­рить­ся на­шим соп­ро­вож­да­ющим, что­бы нас­ла­дить­ся зап­рет­ным упа­доч­ни­чес­т­вом филь­ма, на ко­то­рый пус­ка­ли не всех. По суб­бо­там ут­ром в ки­но­те­ат­ре «Риц» шла прог­рам­ма «ABC Ма­лы­ши», где по­ка­зы­ва­ли ки­но для де­тей и муль­т­филь­мы. Это бы­ли от­лич­ные прог­рам­мы, но в мо­ем пе­ре­воз­буж­ден­ном и склон­ном по­ни­мать все бук­валь­но соз­на­нии ро­ди­лась уве­рен­ность, что мы с бра­том при­сут­с­т­ву­ем на них не­за­кон­но. Я во­об­ра­зил, что на эти се­ан­сы до­пус­ка­ют­ся толь­ко де­ти гор­ня­ков[9]. Мы тща­тель­но скры­ва­ли свое про­ис­хож­де­ние, и це­лых две не­де­ли про­хо­ди­ли не­за­ме­чен­ны­ми. Са­мым ос­т­рым вос­по­ми­на­ни­ем от этих прос­мот­ров ос­тал­ся шок по­яв­ле­ния на эк­ра­не цвет­но­го ки­но, бла­го­да­ря ко­то­ро­му се­рые ули­цы за сте­на­ми ки­но­те­ат­ра ста­ли ка­зать­ся еще бо­лее мрач­ны­ми и мо­но­тон­ны­ми, чем бы­ли на са­мом де­ле. Я на­чал ве­рить, что мир за пре­де­ла­ми на­ших мест со свин­цо­вы­ми во­да­ми ре­ки Тайн и не­бом цве­та об­шив­ки во­ен­ных ко­раб­лей су­щес­т­ву­ет в ином цве­то­вом прос­т­ран­с­т­ве. Там ца­рят ох­ра и ли­мон­но-жел­тый, ли­ло­вый и си­ний ко­бальт, нам же суж­де­но нас­лаж­дать­ся ими лишь в тех цел­лу­ло­ид­ных сказ­ках, ко­то­рые так зах­ва­ты­ва­ли и так оча­ро­вы­ва­ли нас длин­ны­ми, дож­д­ли­вы­ми дня­ми.

    Мне ка­жет­ся, что из филь­мов я уз­наю не мень­ше, чем в шко­ле, хо­тя боль­шин­с­т­во учи­те­лей счи­та­ет ме­ня спо­соб­ным уче­ни­ком. В мо­их спо­соб­нос­тях не сом­не­ва­ет­ся да­же мис­тер Лоу, ко­то­рый ме­ня не осо­бен­но жа­лу­ет. По­это­му ме­ня вмес­те с ос­таль­ны­ми «ярки­ми звез­доч­ка­ми» по­ме­ща­ют в спе­ци­аль­ный ан­к­лав в пра­вой час­ти клас­сной ком­на­ты, сос­то­ящий боль­шей час­тью из де­во­чек и от­де­ля­ющий ме­ня от дру­зей. Я си­жу ря­дом с Бра­йа­ном Бан­тин­гом, ми­лым, ин­тел­ли­ген­т­ным маль­чи­ком, у ко­то­ро­го «ка­кие-то проб­ле­мы с глан­да­ми». Бра­йан очень круп­ный, и это де­ла­ет его ми­шенью из­де­ва­тель­с­ких шу­ток со сто­ро­ны ре­бят из ле­вой час­ти клас­са. Бла­го­да­ря сво­ему уди­ви­тель­но вы­со­ко­му рос­ту я то­же от­час­ти не­нор­ма­лен, по­это­му меж­ду мной и Бра­йа­ном воз­ни­ка­ет оп­ре­де­лен­ная сим­па­тия и ин­тел­лек­ту­аль­ное вза­имо­по­ни­ма­ние, ко­то­рое не рас­п­рос­т­ра­ня­ет­ся на ос­таль­ных ре­бят на­ше­го клас­са.

    Единственное, что мне нра­вит­ся в шко­ле, - пе­ние. Мы учим гим­ны, хо­ра­лы и на­род­ные пес­ни. Все это мы ис­пол­ня­ем хо­ром под ак­ком­па­не­мент пи­ани­но. У ме­ня хо­ро­ший го­лос, но, ког­да мис­тер Лоу про­сит каж­до­го уче­ни­ка спеть по от­дель­нос­ти, я под­с­т­ра­ива­юсь под убо­гое пе­ние мо­их дру­зей-ху­ли­га­нов, вмес­то то­го что­бы об­на­ру­жить свои пев­чес­кие спо­соб­нос­ти. Я де­лаю это из опа­се­ния ут­ра­тить дру­зей и ав­то­ри­тет. Мис­тер Лоу час­то выг­ля­дит оза­да­чен­ным, ког­да слы­шит чис­тое, звон­кое соп­ра­но от­ку­да-то из зад­них ря­дов, но ему так и не уда­ет­ся по­нять, кто это. Бра­йан, я и еще двое маль­чи­ков, а так­же де­вять де­во­чек ус­пеш­но сда­ли эк­за­мен в гим­на­зию. В ре­зуль­та­те меж­ду мной и мо­ими преж­ни­ми друзь­ями рас­тет чув­с­т­во от­чуж­де­ния. От­да­лять­ся стал и Том­ми Том­п­сон, ко­то­рый об­ре­чен те­перь на бо­га­дель­ню под наз­ва­ни­ем сред­няя сов­ре­мен­ная шко­ла, где уро­вень воз­мож­нос­тей и пер­с­пек­тив уд­ру­ча­юще ни­зок. Об этом зна­ют са­ми ре­бя­та; об этом зна­ют учи­те­ля; зна­ем об этом и мы, из­б­ран­ные. Мы бу­дем но­сить уни­фор­му, ко­то­рая бу­дет нас вы­де­лять, мы бу­дем учить ла­тынь и выс­шую ма­те­ма­ти­ку, ко­то­рые зас­та­вят нас мыс­лить по-дру­го­му, на нас бу­дут воз­ла­гать на­деж­ды, и мы нач­нем вес­ти се­бя по-дру­го­му, и мы при­мем эту от­дель­ность как то, что по­ло­же­но нам по пра­ву. Шра­мы от этой уза­ко­нен­ной жес­то­кос­ти по сей день ос­та­лись у пред­с­та­ви­те­лей обе­их сто­рон. Как раз тог­да, ког­да я на­чи­наю уче­бу в но­вой шко­ле, про­ис­хо­дит се­ве­ро­ат­лан­ти­чес­кая встре­ча Хру­ще­ва и Кен­не­ди по по­во­ду ра­кет­ных баз, ко­то­рые СССР раз­мес­тил на Ку­бе, а вмес­те с этим и не­дол­го­му за­тишью на Стей­шн-ро­уд, 84 при­хо­дит ко­нец. Ка­жет­ся, что весь мир не­удер­жи­мо ка­тит­ся в ха­ос и кош­мар и за­од­но с ним жизнь в на­шем до­ме над мо­лоч­ным ма­га­зи­ном прев­ра­ща­ет­ся в че­ре­ду от­в­ра­ти­тель­ных, урод­ли­вых скан­да­лов.

    Почти все, что го­во­рят друг дру­гу мои ро­ди­те­ли, ок­ра­ше­но сар­каз­мом и яз­ви­тель­нос­тью, пол­но кол­кос­тей и нап­рав­ле­но толь­ко на то, что­бы оби­деть, уяз­вить и за­пу­тать. Мой брат и я ус­ва­ива­ем этот ужас­ный язык вза­им­но­го раз­ру­ше­ния. Это «окоп­ная» вой­на на­ше­го дет­с­т­ва, ко­то­рую мы с бра­том вы­нуж­де­ны пе­ре­си­жи­вать под ядо­ви­ты­ми ту­ча­ми бра­ни, что раз­рас­та­ют­ся над на­ши­ми го­ло­ва­ми, и нам не из­вес­т­но, бу­дет ли это­му ког­да-ни­будь ко­нец. Ког­да ма­ме уже не хва­та­ет слов, она на­чи­на­ет бро­сать в от­ца все, что по­па­да­ет­ся ей под ру­ку, це­ля ему в го­ло­ву, но он ни­ког­да не от­ве­ча­ет ей тем же. Он толь­ко смот­рит на нее мрач­ным, уг­ро­жа­ющим взгля­дом или от­пус­ка­ет в ее ад­рес ка­кое-ни­будь сар­кас­ти­чес­кое за­ме­ча­ние и за­мол­ка­ет, от че­го ма­ма при­хо­дит в еще боль­шую ярость. Воз­мож­но, лю­бые ви­ды фи­зи­оло­ги­чес­ко­го про­яв­ле­ния эмо­ций бы­ли под­соз­на­тель­ной пот­реб­нос­тью мо­ей ма­те­ри, и, воз­мож­но, отец на под­соз­на­тель­ном уров­не то­же знал об этом, по­это­му и не от­ве­чал на­си­ли­ем на на­си­лие, но мое дет­с­кое сер­д­це бы­ло бла­го­дар­но за то, что кровь так ни­ког­да и не про­ли­лась.

    Сегодняшняя ссо­ра раз­го­ре­лась из-за ма­ши­ны, на­ше­го дра­го­цен­но­го ав­то­мо­би­ля «вок­с­холл вик­тор». Се­год­ня чет­верг, и ма­ма со­би­ра­ет­ся ехать к Нэн­си. Она хо­чет взять ма­ши­ну, но отец по ка­кой-то при­чи­не про­тив.

    - Ку­да ты едешь? - спра­ши­ва­ет он.

    - Ту­да же, ку­да я ез­жу каж­дый чет­верг, - от­ве­ча­ет она.

    - И что же это за мес­то? - спра­ши­ва­ет он с тон­ким на­ле­том веж­ли­вос­ти, за ко­то­рым скры­ва­ет­ся ядо­ви­тая иро­ния.

    И вот на­чи­на­ет­ся: отец и мать при­ни­ма­ют­ся сно­ва и сно­ва осы­пать друг дру­га од­ни­ми и те­ми же уп­ре­ка­ми. Отец де­ла­ет вы­пад по по­во­ду не­оп­ре­де­лен­нос­ти ее от­ве­та, мать ста­вит ему в ви­ну его сар­казм. Ни один из них не спо­со­бен выр­вать­ся из зам­к­ну­то­го кру­га и выс­ка­зать что-ни­будь на­чис­то­ту. Де­ло до­хо­дит до то­го, что раз­д­ра­жен­ная и заг­нан­ная в угол ма­ма прон­зи­тель­но кри­чит, уже не в си­лах сос­чи­тать все кол­кос­ти от­ца. Те­перь, что бы он ни го­во­рил, что бы ни де­лал, - ее не­воз­мож­но унять.

    Мой ма­лень­кий брат со­сет свой па­лец, а я си­жу, пе­ре­би­раю стру­ны ги­та­ры и мыс­лен­но мо­люсь, что­бы они прек­ра­ти­ли ссо­ру. Я ре­шил: ес­ли они ра­зой­дут­ся, я ос­та­нусь с па­пой. Я всем сер­д­цем люб­лю ма­му, но толь­ко от­цу я до­ве­рил бы свою жизнь. Он хо­ро­ший сол­дат, сме­лый и чес­т­ный, его сто­ицизм при­да­ет ему на­деж­нос­ти, тог­да как ма­ма уже сей­час - не бо­лее чем ис­те­рич­ный, кри­ча­щий приз­рак. У ме­ня стран­ное и пу­га­ющее пред­чув­с­т­вие, что она ум­рет мо­ло­дой.

    На этот раз по­бе­да ос­та­лась за ма­мой толь­ко бла­го­да­ря бо­лее вы­со­ко­му на­ка­лу раз­д­ра­же­ния и спо­соб­нос­ти гром­че кри­чать. По­бе­див, она ус­т­рем­ля­ет­ся вверх по лес­т­ни­це; что­бы пе­ре­одеть­ся. Я, ни­кем не за­ме­чен­ный, вы­хо­жу че­рез зад­нюю дверь и вмес­те с ве­ло­си­пе­дом жду на уг­лу Ло­рел-ст­рит.

    Она по­яв­ля­ет­ся че­рез двад­цать ми­нут, цве­ту­щая и прек­рас­ная, пуг­ли­вая и быс­т­рая, как лань, убе­га­ющая от охот­ни­ка. Ког­да ав­то­мо­биль тро­га­ет­ся, я сле­дую за ним на не­ко­то­ром рас­сто­янии, что­бы ма­ма не уви­де­ла ме­ня. Нэн­си жи­вет в ми­ле от на­ше­го до­ма, ес­ли ехать на вос­ток, но вско­ре ста­но­вит­ся яс­но, что ма­ма едет сов­сем не ту­да. Она свер­ну­ла с Хай-ст­рит и ста­ла пет­лять по ули­цам. Я сле­дую за ней, и внут­ри у ме­ня на­рас­та­ет тре­во­га. Я до­го­няю ее, изо всех сил на­жи­мая на пе­да­ли. Она дол­ж­на уви­деть ме­ня в зер­ка­ле зад­не­го ви­да, она прос­то не мо­жет ме­ня не ви­деть! Ав­то­мо­биль на­би­ра­ет ско­рость, и я ус­т­рем­ля­юсь вслед, наб­лю­дая, как го­лу­бо­ва­тое об­лач­ко ды­ма вы­ры­ва­ет­ся из его вых­лоп­ной тру­бы. Я слы­шу, как ма­ма на­жи­ма­ет пе­даль га­за, слы­шу шум тран­с­мис­сии и скре­жет ко­роб­ки пе­ре­дач, пос­ле че­го ма­ши­на быс­т­ро уда­ля­ет­ся и ис­че­за­ет за по­во­ро­том.

    Вернувшись до­мой, я про­хо­жу ми­мо ро­ди­тель­с­кой спаль­ни. У па­пы, дол­ж­но быть, опять миг­рень. Во вся­ком слу­чае, я ду­маю, что у не­го миг­рень, по­то­му что он ти­хо пла­чет, но я не знаю, как его ус­по­ко­ить.




3.


    В сен­тяб­ре 1962 го­да на­чи­на­ет­ся моя уче­ба в гим­на­зии св. Кат­бер­та в Ньюкас­ле. Каж­дый день я вы­хо­жу из до­ма в во­семь, что­бы ус­петь на при­го­род­ную элек­т­рич­ку, ко­то­рая до­во­зит ме­ня до го­род­с­ко­го вок­за­ла. Там я са­жусь на 34-й ав­то­бус, и он ве­зет ме­ня вверх по Вес­т­гейт-ро­уд к зда­нию шко­лы, рас­по­ло­жен­но­му в за­пад­ной час­ти Ньюкас­ла. По­ез­д­ка на ав­то­бу­се сос­тав­ля­ет боль­шую часть пу­ти. Со сто­ро­ны до­ро­ги глав­ное зда­ние шко­лы ка­жет­ся мрач­ным и зло­ве­щим, как пер­вый кадр филь­ма ужа­сов. Взгляд при­тя­ги­ва­ют уг­ро­жа­юще тем­ные уг­луб­ле­ния окон в гро­моз­дя­щей­ся чер­не­ющей мас­се го­ти­чес­кой ка­мен­ной клад­ки. По сто­ро­нам глав­но­го зда­ния рас­по­ло­же­ны учеб­ные фли­ге­ля, чья ар­хи­тек­ту­ра гру­бо­ва­то вто­рит внеш­не­му ви­ду цен­т­раль­но­го стро­ения, как буд­то все час­ти зда­ния за­ра­же­ны од­ной и той же ужас­ной бо­лез­нью. Здесь я про­ве­ду семь лет мо­ей юнос­ти, и пер­вый школь­ный день ни­как не на­зо­вешь мно­го­обе­ща­ющим.

    Мама про­во­жа­ет ме­ня до са­мых во­рот шко­лы. Де­ло не в том, что она бес­по­ко­ит­ся за ме­ня - я дав­но при­вык пов­сю­ду ез­дить один. Прос­то ей лю­бо­пыт­но пос­мот­реть на мою но­вую шко­лу. Ма­ма не пра­ва в том, что едет со мной. Не пра­ва она и в том, что зас­та­ви­ла ме­ня на­деть шор­ты и не­ле­пую школь­ную фу­раж­ку. Я злюсь на нее всю до­ро­гу до Ньюкас­ла в элек­т­рич­ке, и еще боль­ше - в 34-м ав­то­бу­се, где все, кро­ме мо­ей ма­мы, оде­ты в пур­пур­но-крас­ные пид­жа­ки и по­ло­са­тые гал­с­ту­ки - уни­фор­му мо­ей но­вой шко­лы. Как и боль­шин­с­т­во мо­их свер­с­т­ни­ков, я уже ус­во­ил те не­пи­са­ные пра­ви­ла на­ше­го об­щес­т­ва, ко­то­рые зас­тав­ля­ют маль­чи­ка из­бе­гать и сты­дить­ся об­щес­т­ва сво­ей ма­те­ри, счи­тая та­кое по­ве­де­ние ис­тин­но муж­с­ким. Муж­чи­на не дол­жен дер­жать­ся за ма­те­рин­с­кую юб­ку: пос­лед­с­т­вия из­лиш­ней при­вя­зан­нос­ти к ма­те­ри мо­гут быть весь­ма пла­чев­ны­ми для соз­ре­ва­ющей му­жес­т­вен­нос­ти. Вот по­че­му я ус­та­вил­ся в ок­но, все­ми си­ла­ми ста­ра­ясь изоб­ра­зить, что не имею ни­ка­ко­го от­но­ше­ния к прив­ле­ка­тель­ной жен­щи­не со свет­лы­ми во­ло­са­ми, ко­то­рая сто­ит сле­ва от ме­ня, но­ро­вит оп­ла­тить мой про­езд и неп­ре­рыв­но со мной раз­го­ва­ри­ва­ет.

    Тем вре­ме­нем ав­то­бус подъ­ез­жа­ет к па­бу «Ли­са и гон­чие». Здесь мы вы­хо­дим и нап­рав­ля­ем­ся к во­ро­там шко­лы. Я вне се­бя от ярос­ти. Я пы­та­юсь соз­дать дис­тан­цию меж­ду со­бой и ма­мой, по­это­му убыс­т­ряю шаг, на­де­ясь, что ник­то не за­ме­тит мою спут­ни­цу. Тем не ме­нее мне не уда­ет­ся от­де­лать­ся от ма­мы до са­мых во­рот шко­лы, где она на­ко­нец те­ря­ет тер­пе­ние. Мы оба яв­но уг­не­те­ны мрач­ным ви­дом уч­реж­де­ния, ко­то­рое вы­сит­ся пе­ред на­ми, но это все-та­ки да­ет мне воз­мож­ность сме­шать­ся с тол­пой уче­ни­ков. При этом го­раз­до охот­нее я от­п­ра­вил­ся бы с ма­мой об­рат­но в Уол­лсенд! Од­на­ко я не ог­ля­ды­ва­юсь, и ей, дол­ж­но быть, обид­но вот так од­ной сто­ять у во­рот, не ус­лы­шав от ме­ня да­же обыч­но­го «по­ка». Грус­т­ной и оди­но­кой по­ка­за­лась ей, на­вер­ное, длин­ная до­ро­га до­мой.

    Мамино соп­ро­вож­де­ние в пер­вый школь­ный день ока­зы­ва­ет­ся на по­вер­ку нич­тож­ней­шей из школь­ных неп­ри­ят­нос­тей. Я по-преж­не­му на две го­ло­вы вы­ше всех сво­их од­нок­лас­сни­ков, и да­же вто­ро­кур­с­ни­ки ни­же ме­ня. Я выг­ля­жу треть­екур­с­ни­ком, и мои шор­ты при­да­ют мне край­не не­ле­пый вид. Це­лы­ми не­де­ля­ми я бу­ду стра­дать от нас­ме­шек, осо­бен­но со сто­ро­ны стар­ших маль­чи­ков, ко­то­рые ви­дят во мне ка­ко­го-то вто­ро­год­ни­ка-не­ан­дер­таль­ца, ос­кор­б­ле­ние их соб­с­т­вен­ной му­жес­т­вен­нос­ти. Я страш­но злюсь на то, что мне да­ли проз­ви­ще Ларч, по име­ни пе­чаль­но­го ве­ли­ка­на-дво­рец­ко­го из «Се­мей­ки Адам­сов».

    Все-таки мне как-то уда­ет­ся с по­мощью юмо­ра и дип­ло­ма­тии из­бе­жать не­об­хо­ди­мос­ти вы­би­вать дурь из этих иди­отов и в то же вре­мя не под­с­тав­лять­ся са­мо­му. Толь­ко с нас­туп­ле­ни­ем зи­мы ма­ма рас­ко­ше­ли­лась на длин­ные се­рые фла­не­ле­вые брю­ки для ме­ня. Я был бла­го­да­рен ей и по­чув­с­т­во­вал ог­ром­ное об­лег­че­ние. Од­на­ко к это­му вре­ме­ни мне уже уда­лось по­ти­хонь­ку прис­по­со­бить­ся к это­му стран­но­му, ни на что не по­хо­же­му мес­ту.

    В гим­на­зии учат­ся бо­лее двух ты­сяч маль­чи­ков из са­мых раз­ных мест: сю­да пос­ту­па­ют ре­бя­та да­же с са­мо­го се­ве­ра, с пог­ра­нич­ных хол­мов. В со­ци­аль­ном сос­та­ве уче­ни­ков - то­же боль­шой раз­б­рос: здесь есть все - от де­тей из бо­га­тых се­мей до ре­бят из ра­бо­че­го клас­са. Сы­новья пред­с­та­ви­те­лей ка­то­ли­чес­ко­го ду­хо­вен­с­т­ва, юрис­тов, учи­те­лей и вра­чей учат­ся вмес­те с сы­новь­ями шах­те­ров, ра­бо­чих су­дос­т­ро­итель­но­го за­во­да - и сы­ном мо­лоч­ни­ка. Не­ко­то­рые из мо­их но­вых од­нок­лас­сни­ков жи­вут в Дар­рас-Хол­ле, бо­га­том ра­йо­не на се­ве­ро-за­па­де Ньюкас­ла. Иног­да по вы­ход­ным ме­ня бу­дут приг­ла­шать в особ­ня­ки, ок­ру­жен­ные ухо­жен­ны­ми са­да­ми, где мож­но уви­деть га­ра­жи на две ма­ши­ны, хо­ло­диль­ные ком­на­ты, кар­ти­ны, кни­ги и сте­ре­осис­те­мы - все эти ат­ри­бу­ты рас­ц­ве­та­юще­го сред­не­го клас­са. Но хо­тя пе­ре­ме­ще­ние из под­во­ро­тен мо­его дет­с­т­ва на лу­жай­ки за­го­род­ных до­мов, воз­мож­но, бы­ло вдох­нов­ля­ющей ме­та­фо­рой тех воз­мож­нос­тей, ко­то­рые мо­жет дать мне об­ра­зо­ва­ние, все же у это­го пе­ре­ме­ще­ния был и об­рат­ный эф­фект. Я стал чув­с­т­во­вать не­ко­то­рую не­лов­кость и от­чуж­де­ние, я ощу­щал соб­с­т­вен­ную изо­ли­ро­ван­ность и оби­ду, как по от­но­ше­нию к той сре­де, из ко­то­рой я про­изо­шел, так и по от­но­ше­нию к той жиз­ни, к ко­то­рой дол­жен был стре­мить­ся.

    Гимназией св. Кат­бер­та уп­рав­ля­ет груп­па свя­щен­ни­ков. Ди­рек­тор гим­на­зии, пре­по­доб­ный Кэ­нон Кес­си­ди, - са­мый гроз­ный и страш­ный из лю­дей, ког­да-ли­бо об­ла­чав­ших­ся в чер­ную су­та­ну. Лы­сая го­ло­ва, ши­ро­кие чер­ные бро­ви, на­ви­са­ющие над тем­ны­ми, неп­ро­ни­ца­емы­ми гла­за­ми, впа­лые мер­т­вен­но-блед­ные ще­ки - все это при­да­ет его ли­цу пос­то­ян­ное, по-те­ат­раль­но­му пре­уве­ли­чен­ное вы­ра­же­ние гне­ва, как буд­то он иг­ра­ет глав­но­го зло­дея в опе­ре. Все уче­ни­ки гим­на­зии до смер­ти бо­ят­ся его. У ме­ня нет ни ма­лей­ше­го сом­не­ния, что, в сущ­нос­ти, это хо­ро­ший, по­ря­доч­ный че­ло­век, ко­то­рый от все­го сер­д­ца же­ла­ет нам толь­ко доб­ра, но вся гим­на­зия па­ра­ли­зо­ва­на ужа­сом пе­ред его ма­не­рой се­бя вес­ти и той су­ро­вой, неп­ре­ре­ка­емой дис­цип­ли­ной, ко­то­рую он ус­та­но­вил. За­мес­ти­тель ди­рек­то­ра - пре­по­доб­ный отец Уолш. Отец Уолш, нас­коль­ко мне из­вес­т­но, не пре­по­да­ет, и един­с­т­вен­ной его обя­зан­нос­тью в гим­на­зии яв­ля­ет­ся, су­дя по все­му, пор­ка нес­час­т­ных маль­чи­ков, ко­то­рых от­п­рав­ля­ют в его ка­би­нет за та­кие мел­кие прос­туп­ки, как опоз­да­ние, не­ак­ку­рат­ное об­ра­ще­ние с учеб­ни­ка­ми и - в ред­ких слу­ча­ях - дер­зость, сквер­нос­ло­вие, ку­ре­ние или дра­ка. Од­наж­ды мной бу­дет ус­та­нов­лен сво­е­об­раз­ный ре­корд: я вы­дер­жу со­рок два уда­ра пал­кой по мяг­ко­му мес­ту. Эти уда­ры мне на­не­сут в семь му­чи­тель­ных при­емов, и ни­ког­да в жиз­ни я не по­ве­рю, что зас­лу­жил это сво­им по­ве­де­ни­ем. Мне ка­жет­ся, все эти неп­ри­ят­нос­ти об­ру­ши­лись на ме­ня толь­ко из-за то­го, что я ока­зал­ся в не­под­хо­дя­щем мес­те в не­под­хо­дя­щее вре­мя с не­под­хо­дя­щи­ми друзь­ями и не­под­хо­дя­щим вы­ра­же­ни­ем на ли­це. «Шес­те­ро луч­ших» - изящ­ный эв­фе­мизм, вы­ду­ман­ный для обоз­на­че­ния этой изощ­рен­ной пыт­ки. Обыч­но все на­чи­на­ет­ся с то­го, что пос­ле обе­да те­бя от­п­рав­ля­ют в глав­ное зда­ние. Вой­дя в школь­ную ча­сов­ню, сле­ду­ет по­вер­нуть на­ле­во. Внут­ри ча­сов­ни сох­ра­ня­ет­ся за­пах бла­го­во­ний, ос­тав­ший­ся от це­ре­мо­нии бла­гос­ло­ве­ния, ко­то­рая бы­ва­ет по сре­дам. Этот за­пах со­об­ща­ет воз­ду­ху в ко­ри­до­ре, ко­то­рый ве­дет из ча­сов­ни, со­вер­шен­но осо­бый аро­мат - свя­щен­ный аро­мат ри­ту­аль­но­го жер­т­воп­ри­но­ше­ния. Как пра­ви­ло, у две­рей офи­са ожи­да­ет сво­ей учас­ти не од­на, а нес­коль­ко жертв. На­чи­на­ют­ся днев­ные за­ня­тия, и шко­ла пог­ру­жа­ет­ся в зло­ве­щую ти­ши­ну - толь­ко ча­сы в при­ем­ной мед­лен­но ти­ка­ют. Мы ждем, как при­го­во­рен­ные, не смея про­из­нес­ти ни сло­ва. В пол­ной не­из­вес­т­нос­ти мы про­дол­жа­ем ждать, и по пре­ды­ду­ще­му опы­ту я знаю, что это на­роч­но ус­т­ро­ен­ное пси­хо­ло­ги­чес­кое из­де­ва­тель­с­т­во. Мыс­лен­но я пе­ре­но­шусь в во­об­ра­жа­емое бу­ду­щее, ког­да прой­дут го­ды и я ста­ну взрос­лым и не­за­ви­си­мым. Ве­ро­ят­но, я бу­ду с при­ят­ной нос­таль­ги­ей вспо­ми­нать это и по­доб­ные ему пе­ре­жи­ва­ния. «Ког­да-ни­будь все это не бу­дет ка­зать­ся та­ким ужас­ным», - го­во­рю я сам се­бе, и на­до ска­зать, что этот трюк сра­ба­ты­вал в це­лом ря­де тя­же­лых си­ту­аций, но лишь до оп­ре­де­лен­ной сте­пе­ни. Школь­ные ча­сы про­дол­жа­ют ти­кать, и скри­пу­чая дверь ка­би­не­та от­к­ры­ва­ет­ся. Иног­да ме­ня зо­вут пер­вым, иног­да я ока­зы­ва­юсь в се­ре­ди­не спис­ка, а иног­да - в кон­це. На­вер­ное, луч­ше ид­ти пер­вым, что­бы пос­ко­рее от­де­лать­ся, но, с дру­гой сто­ро­ны, ес­ли пов­ре­ме­нить, то всег­да ос­та­ет­ся шанс, что доб­ро­го от­ца по­зо­вут к те­ле­фо­ну, и он от­ме­нит всю эк­зе­ку­цию. Вдруг ока­жет­ся, нап­ри­мер, что у не­го толь­ко что умер­ла ма­туш­ка или вне­зап­ное зем­лет­ря­се­ние сот­ря­сет всю шко­лу до ос­но­ва­ния? Я во­об­ра­жаю, как в этом слу­чае я спа­су от­ца Уол­ша из-под ру­ин его соб­с­т­вен­но­го ка­би­не­та.

    - Вот хо­ро­ший маль­чик! - ска­жет тог­да он. Но ка­ко­вы бы ни бы­ли мои фан­та­зии, в этих сте­нах тре­бу­ет­ся ге­ро­изм сов­сем дру­го­го свой­с­т­ва.

    - Сни­ми пид­жак и по­весь на спин­ку сту­ла.

    Окна ка­би­не­та вы­хо­дят на по­ле для спор­тив­ных игр: я ви­жу фут­боль­ный мяч, ко­то­рый кто-то прос­то так под­б­ра­сы­ва­ет в воз­дух, и бес­по­ря­доч­ную груп­пу со­рев­ну­ющих­ся бе­гу­нов. Ка­жет­ся, все­му ми­ру нет ни­ка­ко­го де­ла до то­го, что здесь про­ис­хо­дит.

    - По­вер­нись ли­цом к ок­ну и нак­ло­нись.

    Иногда, ес­ли уда­ет­ся пред­ви­деть пред­с­то­ящую рас­п­ра­ву, я на­де­ваю до­пол­ни­тель­ную па­ру тру­сов под свои се­рые фла­не­ле­вые брю­ки, но та­кое бы­ва­ет край­не ред­ко, а под­к­ла­ды­ва­ние учеб­ни­ка под мес­то уда­ра по­мо­га­ет толь­ко в ко­мик­сах. За­тем за мо­ей спи­ной раз­да­ет­ся свист рас­се­ка­емо­го воз­ду­ха, за ко­то­рым сле­ду­ет ощу­ще­ние, по­хо­жее на удар саб­ли, об­ру­шив­ший­ся по­пе­рек яго­диц. От ди­кой бо­ли я реф­лек­сив­но вып­рям­ля­юсь, и у ме­ня пе­рех­ва­ты­ва­ет ды­ха­ние.

    - Нак­ло­няй­ся.

    Не мо­жет быть, что­бы он со­би­рал­ся уда­рить ме­ня еще раз. Вж-ж-ж-и-х!

    Второй удар об­ру­ши­ва­ет­ся с точ­нос­тью до мил­ли­мет­ра на то же са­мое мес­то, ку­да при­шел­ся пер­вый. Го­то­во.

    - Нак­ло­няй­ся.

    Человек на рас­пя­тии, ко­то­рое ви­сит у ок­на, от­во­дит гла­за от ужас­но­го зре­ли­ща пыт­ки; не­уже­ли это де­ла­ет­ся в его честь? Вж-ж-ж-и-х! Го­то­во.

    - Нак­ло­няй­ся.

    Если во всей этой про­це­ду­ре и при­сут­с­т­ву­ет ка­кой-то го­мо­сек­су­аль­ный под­текст, то я его аб­со­лют­но не ощу­щаю, и точ­но так же, по­ла­гаю, не ощу­ща­ет его и мой доб­рый свя­щен­ник. Пор­ка не бо­лее чем глу­пое, псев­до­пе­да­го­ги­чес­кое, псев­до­ре­ли­ги­оз­ное сред­не­ве­ко­вое на­си­лие, бес­смыс­лен­ное и прев­ра­щен­ное в сво­е­об­раз­ный ин­с­ти­тут. Ж-ж-жах! Го­то­во. Я кля­нусь, что пос­ле че­ты­рех та­ких уда­ров лю­бой че­ло­век, ка­ким бы нес­ги­ба­емым он ни был, зап­ла­чет, при­чем не столь­ко от бо­ли, сколь­ко от то­го фа­на­тич­но­го, кро­ва­во­го, жес­то­ко­го во­оду­шев­ле­ния, с ко­то­рым они на­но­сят­ся. По-мо­ему, уже дос­та­точ­но. Ка­ким прес­туп­ле­ни­ем я зас­лу­жил это?

    - Нак­ло­няй­ся.

    Нечего и го­во­рить о том, что са­ма уг­ро­за в оче­ред­ной раз стать жер­т­вой это­го вар­вар­с­ко­го ме­то­да очень эф­фек­тив­но под­дер­жи­ва­ет в нас дух пок­ла­дис­тос­ти, неп­ро­тив­ле­ния и пос­лу­ша­ния. Этот ме­тод пря­мо-та­ки звер­с­ки эф­фек­ти­вен. Од­на­ко хо­те­лось бы мне знать, ко­го из тех, кто в дет­с­т­ве пе­ре­нес это му­чи­тель­ное уни­же­ние, оно нас­та­ви­ло на тот путь, на ко­то­рый дол­ж­но? Я по­доз­ре­ваю, что ес­ли из нас и по­лу­чи­лись от­вет­с­т­вен­ные за­ко­но­пос­луш­ные граж­да­не, то про­изош­ло это не бла­го­да­ря та­ким спо­со­бам вос­пи­та­ния, а воп­ре­ки им. Пос­лед­няя на­деж­да на то, что я ког­да-ли­бо ста­ну пос­луш­ным и без­ро­пот­ным пос­ле­до­ва­те­лем уче­ния цер­к­ви, вы­ле­те­ла в ок­но ка­би­не­та от­ца Уол­ша в тот мо­мент, ког­да зак­лю­чи­тель­ный удар пал­ки пе­ре­пол­нил мое сер­д­це воз­му­ще­ни­ем и оби­дой.

    Я очень рад, что се­год­ня шко­ла - во всех от­но­ше­ни­ях бо­лее счас­т­ли­вое мес­то, чем рань­ше, и что уже мно­го лет столь вар­вар­с­кие ме­то­ды там не ис­поль­зу­ют­ся. Од­на­ко, нес­мот­ря ни на что, в на­шей гим­на­зии бы­ло нес­коль­ко прек­рас­ных учи­те­лей, лу­чей све­та в гне­ту­щей мрач­ной ат­мос­фе­ре, ко­то­рая, как злой дух, рас­п­рос­т­ра­ня­лась по школь­ным ко­ри­до­рам. Это бы­ли лю­ди, оза­рен­ные го­ря­чей страс­тью к зна­ни­ям, ко­то­рые они пе­ре­да­ва­ли: для них сто­ять пе­ред клас­сом бы­ло та­ким же вы­со­ким приз­ва­ни­ем, как для свя­щен­ни­ка - слу­же­ние Бо­гу, и го­раз­до боль­ше, чем прос­то ра­бо­та. Луч­ши­ми учи­те­ля­ми бы­ли те, кто мог од­ной толь­ко сво­ей энер­ги­ей за­ря­дить весь класс, это бы­ли те ред­кие, ис­к­лю­чи­тель­ные лю­ди, ко­то­рые ра­зож­г­ли во мне стой­кий и все­пог­ло­ща­ющий ин­те­рес к сло­вам, кни­гам и то­му, как ус­т­ро­ен мир. Их энер­гия вдох­нов­ля­ла и за­ра­жа­ла ме­ня. Я хо­тел учить­ся, по­то­му что уче­ба ка­за­лась прик­лю­че­ни­ем, как буд­то ка­кой-то не­из­вес­т­ный и не­вы­ра­зи­мо та­ин­с­т­вен­ный кон­ти­нент ждал ме­ня, как пер­во­от­к­ры­ва­те­ля. Мис­тер Мак­гаф - ху­до­ща­вый че­ло­век, сло­же­ни­ем на­по­ми­на­ющий ги­ган­т­с­ко­го ко­ма­ра. В нем боль­ше 180 см рос­та, и ка­жет­ся, что его ог­ром­ная ку­по­ло­об­раз­ная го­ло­ва как приз­рак проп­лы­ва­ет от­дель­но от те­ла над низ­ко­рос­лой мас­сой школь­ни­ков, спе­ша­щих в клас­сы по тем­ным ко­ри­до­рам. В шко­ле он из­вес­тен под иро­нич­ным проз­ви­щем Ма­лыш, но ни­ког­да и ни у ко­го не хва­ти­ло бы сме­лос­ти или глу­пос­ти так наз­вать его не­по­да­ле­ку от его ушей. Чер­ная ман­тия прос­тор­ны­ми склад­ка­ми спа­да­ет по­верх его се­ро­го кос­тю­ма-трой­ки, точ­но по­дог­нан­но­го к уг­ло­ва­той кон­с­т­рук­ции его те­ла. Под мыш­кой у не­го всег­да мож­но уви­деть две-три кни­ги, ко­то­рые он при­жи­ма­ет к те­лу сво­ей крюч­ко­ва­той длин­ной ру­кой. Ес­ли вы ос­ме­ли­тесь по­наб­лю­дать за ним, ког­да он про­хо­дит по школь­ным ко­ри­до­рам, то на ли­це его вы за­ме­ти­те не­из­мен­ную мас­ку не­до­воль­с­т­ва в со­че­та­нии с вы­ра­же­ни­ем ис­пе­пе­ля­юще­го през­ре­ния. Его хо­лод­ные, без­жа­лос­т­ные гла­за буд­то наб­лю­да­ют за ок­ру­жа­ющим ми­ром, вы­но­ся это­му ми­ру су­ро­вый при­го­вор. Мне ка­жет­ся, что с его олим­пий­с­кой вы­со­ты мы все дол­ж­ны ка­зать­ся ему пиг­ме­ями, ин­тел­лек­ту­аль­но и фи­зи­чес­ки не­пол­но­цен­ны­ми кар­ли­ка­ми, сре­ди ко­то­рых он вы­нуж­ден жить, как пе­чаль­ный Гул­ли­вер в стра­не ли­ли­пу­тов. Мис­тер Мак­гаф бу­дет пре­по­да­вать нам ан­г­лий­с­кую ли­те­ра­ту­ру, с неп­рек­лон­ной ана­ли­ти­чес­кой точ­нос­тью пре­па­ри­руя язык, как па­то­ло­го­ана­том, рас­се­ка­ющий мер­т­вое те­ло, с тем что­бы по­том вновь соб­рать его и вдох­нуть в не­го жизнь. Он об­ла­да­ет уди­ви­тель­ной спо­соб­нос­тью пе­ре­да­вать тем­ные мес­та из Чо­се­ра или Шек­с­пи­ра на крис­таль­но яс­ном сов­ре­мен­ном ан­г­лий­с­ком. Он де­ла­ет это хо­лод­но и сжа­то, но чу­дес­ным об­ра­зом сох­ра­ня­ет та­ин­с­т­вен­ную си­лу ори­ги­на­ла. Не­ред­ко он, за­ка­тив гла­за, ос­та­нав­ли­ва­ет­ся на се­ре­ди­не пред­ло­же­ния, что­бы отыс­кать точ­ное сло­во или фра­зу, спо­соб­ные сво­ей вне­зап­ной вспыш­кой оза­рить мрач­ные по­кои, ко­то­ры­ми он в шут­ку на­зы­ва­ет на­ши умы.

    Поначалу ис­пы­тав ужас пе­ред этим стран­ным, эк­с­цен­т­рич­ным че­ло­ве­ком, я пос­те­пен­но на­чал нас­лаж­дать­ся уче­бой у не­го. Я чув­с­т­во­вал свя­щен­ный тре­пет пе­ред его пот­ря­са­юще стро­гой, ас­ке­тич­ной ма­не­рой вла­де­ния язы­ком, ко­то­рый в его ус­тах прев­ра­щал­ся в гроз­ное ору­жие.

    У ме­ня не вы­зы­ва­ет сом­не­ний, что в жиз­ни это­го че­ло­ве­ка есть ка­кая-то скры­тая пе­чаль; за­мет­но, что он не об­ща­ет­ся поч­ти ни с кем из учи­те­лей на­шей гим­на­зии. Из школь­ных слу­хов я уз­наю, что у не­го нет ни же­ны, ни де­тей и что он жи­вет вдво­ем со сво­им ста­рым от­цом. Это очень не­обыч­ный об­раз жиз­ни для че­ло­ве­ка за пять­де­сят, и в бо­лее рас­ко­ван­ные вре­ме­на по­доб­ная си­ту­ация мог­ла бы выз­вать воп­ро­сы о сек­су­аль­ной ори­ен­та­ции и пси­хи­чес­ком здо­ровье на­ше­го учи­те­ля. К счас­тью, мы еще слиш­ком не­вин­ны для лю­бо­пыт­с­т­ва та­ко­го ро­да, и хо­тя ме­ня ин­т­ри­гу­ет и за­во­ра­жи­ва­ет оди­но­чес­т­во это­го че­ло­ве­ка, я не ис­пы­ты­ваю же­ла­ния что-ли­бо о нем ра­зуз­на­вать. Че­рез мно­го лет я уз­наю, что од­наж­ды ве­че­ром, вер­нув­шись до­мой, он на­шел сво­его от­ца мер­т­вым и по­лу­об­го­рев­шим, по­то­му что тот по­те­рял соз­на­ние и упал в ка­мин. В мо­ей па­мя­ти так и ос­та­лась эта ужас­ная кар­ти­на, стран­ным об­ра­зом со­еди­нен­ная с книж­ны­ми дра­ма­ми и тра­ге­ди­ями, сквозь ко­то­рые он про­вел нас, как ми­фи­чес­кий пе­ре­воз­чик, пе­реп­рав­ля­ющий ду­ши че­рез под­зем­ную ре­ку.

    В от­ли­чие от дру­гих учи­те­лей он сов­сем не за­ни­ма­ет­ся и не ин­те­ре­су­ет­ся на­шим вос­пи­та­ни­ем - ему прос­то не­за­чем в это вни­кать. Та­кое впе­чат­ле­ние, что для не­го су­щес­т­ву­ет толь­ко мир слов. Он про­ве­дет нас по бес­п­лод­ным лан­д­шаф­там «Пус­то­ши» Эли­ота, «Чис­ти­ли­ща» Дан­те, че­рез ад­с­кое пла­мя «Пор­т­ре­та ху­дож­ни­ка в юнос­ти» Джой­са. Он от­к­ро­ет нам че­ло­ве­чес­кие тра­ге­дии в дра­мах Шек­с­пи­ра и ми­лые не­дос­тат­ки ге­ро­ев «Кен­тер­бе­рий­с­ких рас­ска­зов» Чо­се­ра. Он разъ­яс­нит нам инос­ка­за­ния в «Тан­це» Сер­д­жен­та Мас­г­рей­ва и ми­зан­т­ро­пи­чес­ких «Пу­те­шес­т­ви­ях Гул­ли­ве­ра» Свиф­та. Он на­учит нас рас­пу­ты­вать слож­ные ин­т­ри­ги в «То­ме Джон­се» Фил­дин­га и вос­п­ри­ни­мать тон­кую эс­те­ти­ку и чув­с­т­ви­тель­ность Э.-М. Фор­с­те­ра.

    Эти пу­те­шес­т­вия и от­к­ры­тия ув­ле­кут ме­ня нас­толь­ко, что я про­дол­жу пог­ло­щать кни­гу за кни­гой еще дол­го пос­ле то­го, как от ме­ня пе­рес­та­нут тре­бо­вать это в шко­ле. У нас до­ма нет ни од­ной кни­ги, кро­ме Биб­лии и нес­коль­ких рав­ных ей по не­по­нят­нос­ти учеб­ни­ков по ин­же­нер­но­му де­лу, ос­тав­ших­ся со вре­мен от­цов­с­кой уче­бы. Но вско­ре кни­ги ста­нут мо­ей все­пог­ло­ща­ющей страс­тью: сво­ими пыль­ны­ми, не­под­виж­ны­ми те­ла­ми они нач­нут за­пол­нять ком­на­ту за ком­на­той. По­доб­но мо­ей ба­буш­ке, я ни­ког­да не бу­ду спо­со­бен выб­ро­сить ка­кую бы то ни бы­ло кни­гу; и це­лые ар­хи­вы пот­ре­пан­ных учеб­ни­ков, ос­тав­ших­ся от шко­лы или кол­лед­жа, бу­дут го­да­ми, как охот­ничьи тро­феи, хра­нить­ся на са­мо­дель­ных пол­ках в мо­ей ком­на­те. Си­деть в ком­на­те, пол­ной книг, и вспо­ми­нать ис­то­рии, ко­то­рые они ког­да-то те­бе рас­ска­за­ли, и точ­но знать, где каж­дая из них рас­по­ло­же­на, и что про­ис­хо­ди­ло в тво­ей жиз­ни, и где ты сам на­хо­дил­ся, ког­да впер­вые чи­тал ее, - вот тон­кое, изыс­кан­ное нас­лаж­де­ние для зна­юще­го в этом толк, и этим нас­лаж­де­ни­ем, ко­то­рое я ис­пы­ты­ваю всю свою жизнь, я обя­зан мис­те­ру Мак­га­фу и та­ким, как он.

    С пер­вых школь­ных дней я не ис­пы­ты­вал ни­ка­ко­го вле­че­ния к ма­те­ма­ти­ке. Чис­ла яв­ля­ли со­бой хо­лод­ные без­жа­лос­т­ные аб­с­т­рак­ции, чьим един­с­т­вен­ным оче­вид­ным наз­на­че­ни­ем бы­ло му­чить нес­час­т­ные, бес­по­мощ­ные ду­ши, по­доб­ные мо­ей, сво­ими не­по­нят­ны­ми фо­ку­са­ми и бес­цель­ным сло­же­ни­ем, вы­чи­та­ни­ем, ум­но­же­ни­ем, де­ле­ни­ем и воз­ве­де­ни­ем в сте­пень. Я ис­пы­ты­вал пе­ред ни­ми бе­зот­чет­ный страх - так ди­кие жи­вот­ные ин­ту­итив­но из­бе­га­ют сил­ков и кап­ка­нов. Ни­ко­му за все вре­мя мо­его обу­че­ния в шко­ле так и не уда­лось про­де­мон­с­т­ри­ро­вать мне кра­со­ту урав­не­ния или изя­щес­т­во те­оре­мы, ни­ко­му так и не приш­ло в го­ло­ву ука­зать мне на яв­ную па­рал­лель меж­ду чис­ла­ми и му­зы­кой, ко­то­рой я был так страс­т­но ув­ле­чен. К счас­тью, гим­на­зи­чес­кие эк­за­ме­ны бы­ли ори­ен­ти­ро­ва­ны ско­рее на об­щий уро­вень ин­тел­лек­ту­аль­но­го раз­ви­тия, не­же­ли на зна­ние ма­те­ма­ти­ки, по­это­му мне уда­ва­лось пе­ре­хо­дить из клас­са в класс с ощу­ще­ни­ем ка­ко­го-то под­с­пуд­но­го ужа­са пе­ред каж­дым но­вым ма­те­ма­ти­чес­ким ин­с­т­ру­мен­том, изоб­ре­тен­ным, ка­за­лось, с един­с­т­вен­ной целью - му­чить ме­ня сво­им аб­с­т­рак­т­ным и не­пос­ти­жи­мым ус­т­рой­с­т­вом.

    Билл Мас­тальо столь­ко лет пре­по­да­вал в гим­на­зии ма­те­ма­ти­ку, что о нем хо­ди­ли ле­ген­ды. Италь­янец по про­ис­хож­де­нию, он по­хо­дил на нес­ги­ба­емо­го рим­с­ко­го цен­ту­ри­она или не­апо­ли­тан­с­ко­го бок­се­ра со сво­им гор­ба­тым но­сом и блес­тя­щи­ми чер­ны­ми куд­ря­вы­ми во­ло­са­ми, глад­ко за­че­сан­ны­ми на­зад со лба, ко­то­рый с каж­дым го­дом об­на­жал­ся все боль­ше.

    Билл - а мы всег­да зва­ли его Билл - ус­т­ро­ил нам тес­ти­ро­ва­ние в са­мом на­ча­ле осен­не­го се­мес­т­ра. Он не учил ни­ко­го из нас преж­де и хо­тел по­лу­чить пред­с­тав­ле­ние о том, с ка­ки­ми проб­ле­ма­ми ему при­дет­ся стол­к­нуть­ся в бу­ду­щем. Я с ги­ган­т­с­ки­ми уси­ли­ями прор­вал­ся че­рез его за­да­ния и вмес­те с ос­таль­ным клас­сом в стра­хе ждал ре­зуль­та­тов, ко­то­рые обе­ща­ли объ­явить в кон­це не­де­ли.

    В пят­ни­цу ут­ром Билл вхо­дит в класс, с мрач­ным ли­цом бро­са­ет на свой стол стоп­ку на­ших ра­бот, как буд­то дос­та­вил из Ри­ма при­каз о мас­со­вой эк­зе­ку­ции. Это не су­лит ни­че­го хо­ро­ше­го. С на­рас­та­ющей иро­ни­ей он на­чи­на­ет объ­яв­лять оцен­ки за тест, что мы пи­са­ли в по­не­дель­ник.

    - Хэн­лон - 75 про­цен­тов, Бер­ри­мен - 72, Тей­лор - 69… Хор­н­с­би - 25, Эл­ли­отт - 23… и, на­ко­нец, Сам­нер - 2, вот имен­но, 2 про­цен­та. Ты зна­ешь, по­че­му ты по­лу­чил 2 про­цен­та за кон­т­роль­ную по ма­те­ма­ти­ке, дру­жок?

    - Э-э-э, нет, сэр, не знаю.

    - По­то­му что те­бе хва­ти­ло ума на­пи­сать пра­виль­но свое соб­с­т­вен­ное имя.

    - Спа­си­бо, сэр. С зад­них ря­дов раз­да­ет­ся хи­хи­канье.

    - Ты не мог бы рас­ска­зать мне, ка­ким об­ра­зом та­кой бол­ван, как ты, умуд­рил­ся удер­жать­ся в этой ци­та­де­ли уче­нос­ти со столь нич­тож­ным, жал­ким зна­ни­ем ос­нов ма­те­ма­ти­ки? Моя до­маш­няя кош­ка раз­би­ра­ет­ся в ма­те­ма­ти­ке луч­ше, чем ты. Как те­бе уда­лось не вы­ле­теть из гим­на­зии?

    - Мо­жет быть, де­ло в при­род­ной со­об­ра­зи­тель­нос­ти, cэр? - на зад­них пар­тах на­чи­на­ют­хи­хи­кать гром­че.

    «Его спа­са­ет толь­ко при­род­ная со­об­ра­зи­тель­ность» - это фра­за, ко­то­рую на­пи­сал в мо­ем та­бе­ле пре­ды­ду­щий учи­тель ма­те­ма­ти­ки, что­бы объ­яс­нить, как я с го­рем по­по­лам пе­ре­хо­жу из клас­са в класс. Я при­нял это за ком­п­ли­мент и да­же по­ка­зал за­пись ма­ме, ко­то­рая наг­ра­ди­ла ме­ня в от­вет од­ной из сво­их бес­по­мощ­ных улы­бок.

    К чес­ти Бил­ла сле­ду­ет ска­зать, что с это­го дня он бук­валь­но взял ме­ня под свое кры­ло, и я всег­да бу­ду бла­го­да­рен ему за это. Воз­мож­но, в от­но­ше­нии ма­те­ма­ти­ки мой ум пред­с­тав­лял для не­го сво­его ро­да ta­bu­la­rasa[10], на ко­то­рой он хо­тел ос­та­вить уни­каль­ный след сво­его та­лан­та. Так мис­си­онер обу­ча­ет ди­ка­ря чте­нию сло­ва Божь­его. А мо­жет быть, он был прос­то очень от­вет­с­т­вен­ным учи­те­лем, ко­то­рый лю­бой це­ной хо­тел сде­лать свою ра­бо­ту хо­ро­шо. Уса­див ма­те­ма­ти­чес­ких ге­ни­ев на­ше­го клас­са за ра­бо­ту, он звал ме­ня к сво­ему сто­лу, уса­жи­вал ря­дом с со­бой и скру­пу­лез­но, день за днем и не­де­лю за не­де­лей рас­к­ры­вал пе­ре­до мной тай­ную ма­гию ло­га­риф­ми­чес­ких таб­лиц, гар­мо­нию и со­вер­шен­с­т­во квад­рат­ных урав­не­ний, изящ­ную ло­ги­ку те­орем. Це­лый кон­ти­нент, до той по­ры скры­тый гус­тым ту­ма­ном, прос­тер­ся пе­ре­до мной. Од­на­ко Билл был не толь­ко прек­рас­ным учи­те­лем, но и чер­тов­с­ки та­лан­т­ли­вым рас­сказ­чи­ком. Ес­ли де­ла в клас­се шли хо­ро­шо, бы­ло сов­сем не труд­но рас­к­ру­тить его на од­ну из его ис­то­рий. Он во­евал в ря­дах Вось­мой ар­мии в Се­вер­ной Аф­ри­ке, слу­жил в пе­хот­ных вой­с­ках под ко­ман­до­ва­ни­ем бри­тан­с­ко­го фель­д­мар­ша­ла Мон­т­го­ме­ри, сра­жал­ся про­тив тан­ко­вых ди­ви­зий фа­шис­т­с­ко­го фель­д­мар­ша­ла Ром­ме­ля по проз­ви­щу Лис Пус­ты­ни, прой­дя с бри­тан­с­ки­ми вой­с­ка­ми от пор­та Тоб­рук до же­лез­но­до­рож­ной стан­ции Эль-Ала­мейн, где про­изош­ли две кро­воп­ро­лит­ные бит­вы. Он сме­нил фа­ми­лию с Мас­тальо на Мас­си на слу­чай, ес­ли бу­дет взят в плен италь­ян­ца­ми, ко­то­рые мог­ли бы рас­стре­лять его как пре­да­те­ля. Я ду­маю, Билл учил нас но­вей­шей ис­то­рии не мень­ше, чем ма­те­ма­ти­ке. Два го­да спус­тя мне уда­лось по­лу­чить не­ожи­дан­но при­лич­ную оцен­ку по пред­ме­ту, ко­то­рый я так бо­ял­ся с трес­ком про­ва­лить, и этим я обя­зан сер­жан­ту Мас­си, он же - Билл Мас­тальо, или прос­то Билл. Два се­мес­т­ра уче­бы в гим­на­зии еще боль­ше, чем преж­де, от­да­ля­ют ме­ня от ро­ди­те­лей. Ни один из них за всю жизнь не про­чел ни од­ной кни­ги, ко­то­рую мож­но бы­ло бы об­су­дить, и не в сос­то­янии по­нять ни сло­ва ни на од­ном из инос­т­ран­ных язы­ков. Ес­ли не счи­тать от­цов­с­кой служ­бы в ар­мии, мои ро­ди­те­ли ни­ког­да не вы­ез­жа­ли за пре­де­лы Ан­г­лии. А меж­ду тем я учусь спря­гать ла­тин­с­кие гла­го­лы, пи­сать по-фран­цуз­с­ки, бьюсь над ос­но­ва­ми фи­зи­ки и хи­мии, чи­таю ве­ли­кую ли­те­ра­ту­ру и изу­чаю по­эзию. С та­ким же ус­пе­хом ме­ня мог­ли бы пос­лать учить­ся на пла­не­ту Неп­тун - нас­толь­ко не­по­нят­ны мо­им ро­ди­те­лям те за­да­ния, ко­то­рые я при­но­шу до­мой. В этом нет их ви­ны, но да­же с тем нич­тож­ным ко­ли­чес­т­вом зна­ний, ко­то­рое мне уда­лось по­лу­чить, я прев­ра­ща­юсь в не­ле­по­го ин­тел­лек­ту­аль­но­го выс­коч­ку. Об­ра­зо­ва­ние, ко­то­рое ро­ди­те­ли так меч­та­ли мне дать, прев­ра­ща­ет­ся в еще один барь­ер, вы­рас­та­ющий меж­ду на­ми как Бер­лин­с­кая сте­на из не­по­нят­ных учеб­ни­ков, те­орем, инос­т­ран­ных язы­ков и фи­ло­соф­с­ких уче­ний. Все это вы­зы­ва­ет у них оби­ду и не­до­уме­ние.

    Мои ро­ди­те­ли - да­ле­ко не глу­пые лю­ди, но в сво­ем вы­со­ко­ме­рии я на­чи­наю де­мон­с­т­ри­ро­вать им свое ин­тел­лек­ту­аль­ное пре­вос­ход­с­т­во. Уг­рю­мый, не­об­щи­тель­ный и оди­но­кий, я из­му­чен пос­то­ян­ным бе­зот­чет­ным бес­по­кой­с­т­вом. Как в кап­кан, я заг­нан в тес­ный дом в ма­лень­ком го­ро­де и не в сос­то­янии по­де­лить­ся сво­ей не­удов­лет­во­рен­нос­тью с кем бы то ни бы­ло. Ни­ка­ких улуч­ше­ний в от­но­ше­ни­ях меж­ду ро­ди­те­ля­ми то­же не наб­лю­да­ет­ся, про­дол­жа­ет­ся му­чи­тель­ная, нес­кон­ча­емая вой­на, ко­то­рая всех нас из­ма­ты­ва­ет.

    В до­вер­ше­ние все­го мой раз­рыв с преж­ни­ми школь­ны­ми друзь­ями ста­но­вит­ся аб­со­лют­ным. Од­наж­ды ве­че­ром я воз­в­ра­ща­юсь до­мой со стан­ции и ви­жу Том­ми, ко­то­рый про­да­ет Chro­nic­le на уг­лу. Под мыш­кой у не­го стоп­ка га­зет, и вот он за­ме­ча­ет ме­ня, ка­раб­ка­юще­го­ся вверх по скло­ну хол­ма с ран­цем, на­би­тым кни­га­ми, на спи­не. Це­лых шесть лет мы бы­ли близ­ки­ми друзь­ями, но на­ши от­но­ше­ния нес­коль­ко ох­ла­ди­лись пос­ле объ­яв­ле­ния ре­зуль­та­тов всту­пи­тель­но­го эк­за­ме­на в гим­на­зию, и мы не ви­де­лись с тех пор, как я на­чал учить­ся в гим­на­зии, а Том­ми - в сред­ней сов­ре­мен­ной шко­ле. Том­ми одет в го­лу­бые джин­сы и си­я­ющие чер­ные бо­тин­ки на ку­бин­с­ких каб­лу­ках. Что ка­са­ет­ся мо­его бор­до­во­го пид­жа­ка, по­но­шен­ных се­рых фла­не­ле­вых брюк и бо­ти­нок, выб­ран­ных толь­ко бла­го­да­ря их прак­тич­нос­ти, - то все это ни­как не на­зо­вешь стиль­ной одеж­дой. Я уз­наю Том­ми уже на рас­сто­янии ста мет­ров, и от мо­его вни­ма­ния не ус­коль­за­ет лег­кая нас­меш­ли­вая улыб­ка, иг­ра­ющая на его гу­бах. Ког­да я приб­ли­жа­юсь, Том­ми с нес­к­ры­ва­емой нас­меш­кой ос­мат­ри­ва­ет ме­ня с го­ло­вы до ног, тем са­мым уби­вая во мне да­же са­мую мысль о при­вет­с­т­вии. Мной вне­зап­но ов­ла­де­ва­ют злость и стыд. На­ши гла­за на се­кун­ду встре­ча­ют­ся, но в сле­ду­ющее мгно­ве­ние мы оба в сму­ще­нии от­во­дим взгля­ды. Про­хо­дя ми­мо Том­ми в сто­ро­ну на­ше­го до­ма, я чув­с­т­вую, как он смот­рит мне вслед.

    С этих пор я нач­ну из­бе­гать уг­ла у ти­пог­ра­фии, где про­да­ют Chro­nic­le. Каж­дый раз я бу­ду пе­ре­хо­дить по тон­не­лю на дру­гую сто­ро­ну стан­ции и де­лать крюк в че­ты­ре ули­цы. Я еще дол­го не уви­жу Том­ми сно­ва, и мы боль­ше ни­ког­да не за­го­во­рим друг с дру­гом.

    Почти де­сять лет спус­тя, уже в го­ды мо­ей уче­бы в кол­лед­же, отец спро­сит ме­ня, не слы­шал ли я но­вос­ти о сво­ем дру­ге Том­ми Том­п­со­не. Отец все еще ду­ма­ет, что мы луч­шие друзья, хо­тя я не ви­дел Том­ми мно­го лет.

    - В суб­бо­ту ве­че­ром он при­шел из па­ба «Мок­рый пен­ни», на­вер­ное, был очень пьян, от­к­рыл газ, за­был за­жечь огонь и ус­нул. Те­ло бед­но­го пар­ня об­на­ру­жи­ли на сле­ду­ющее ут­ро.

    С тя­же­лым сер­д­цем я от­п­рав­люсь вниз к ре­ке, что­бы с при­ча­ла па­ро­ма пос­мот­реть на го­ро­док Хеб­берн, ко­то­рый приз­рач­но вы­ри­со­вы­ва­ет­ся на дру­гом бе­ре­гу за за­ве­сой ту­ма­на. Плеск мед­лен­ной свин­цо­во-се­рой ре­ки, ко­то­рая неп­рек­лон­но не­сет свои во­ды в мо­ре, ус­по­ка­ива­ет ме­ня.

    Когда я ма­лень­ким маль­чи­ком слу­шал про­по­ве­ди ир­лан­д­с­ких свя­щен­ни­ков с их ак­цен­том, мне всег­да слы­ша­лось Хеб­берн вмес­то he­aven[11], и нев­з­рач­ный го­ро­док прев­ра­щал­ся в обе­то­ван­ную наг­ра­ду бла­го­чес­ти­вых ка­то­ли­ков.

    «Так ты те­перь там, Том­ми?» - ти­хо шеп­чу я, как буд­то он мо­жет ме­ня слы­шать, но не по­лу­чаю от­ве­та. Маль­чик, ко­то­рый был мо­им луч­шим дру­гом, умер, и я впер­вые в жиз­ни осоз­наю, что стран­ная, страш­ная ви­на идет бок о бок со смер­тью и нав­сег­да ос­та­ет­ся с тем, кто ос­тал­ся жив. Ка­кой-то сво­ей час­тью ты ра­ду­ешь­ся, что это не те­бя выб­ра­ла смерть, дру­гая же часть сты­дит­ся и со­жа­ле­ет, что ты так и не сде­лал ни­ка­кой по­пыт­ки про­тя­нуть ру­ку че­ло­ве­ку, с ко­то­рым ког­да-то был так бли­зок, и те­перь уже ни­ког­да не сде­ла­ешь это­го.

    Музыка всег­да слу­жи­ла для ме­ня сред­с­т­вом от тос­ки. У ги­та­ры, ко­то­рую я унас­ле­до­вал от дя­ди Джо­на, по­яви­лись при­лич­ные стру­ны, и я боль­ше не иг­раю «сло­ман­ную» му­зы­ку, ко­то­рая так огор­ча­ла мою ба­буш­ку. По прав­де ска­зать, я де­лаю боль­шие ус­пе­хи в иг­ре на ги­та­ре, но ес­тес­т­вен­ные ог­ра­ни­че­ния са­мо­го ин­с­т­ру­мен­та не да­ют мне дви­гать­ся даль­ше. Есть ве­щи, на ко­то­рые это при­ми­тив­ное ус­т­рой­с­т­во поп­рос­ту нес­по­соб­но.

    Из тех де­нег, что я за­ра­ба­ты­ваю, по­мо­гая от­цу раз­во­зить мо­ло­ко, мне уда­лось ско­пить дос­та­точ­но для по­куп­ки но­вой акус­ти­чес­кой ги­та­ры, на ко­то­рую я дав­но по­ло­жил глаз. Уже три ме­ся­ца она ви­сит на сте­не в му­зы­каль­ном ма­га­зи­не Брэд­фор­да. Каж­дый ве­чер я при­хо­жу пос­мот­реть на нее пос­ле шко­лы и втай­не мо­люсь, что­бы ник­то не ку­пил ее рань­ше ме­ня. Это кра­си­вый ин­с­т­ру­мент из свет­ло­го по­ли­ро­ван­но­го де­ре­ва со сталь­ны­ми стру­на­ми, чер­ным гри­фом и тон­кой резь­бой вок­руг от­вер­с­тия на кор­пу­се. Ги­та­ра сто­ит шес­т­над­цать ги­ней - боль­шие день­ги, но я впер­вые по-нас­то­яще­му влюб­лен. В пер­вый раз я ус­лы­шал Be­at­les, ког­да учил­ся в пос­лед­нем клас­се на­чаль­ной шко­лы. Де­ло бы­ло в раз­де­вал­ке бас­сей­на. Мис­тер Лоу толь­ко что про­вел с на­шим клас­сом оче­ред­ное бес­по­ря­доч­ное и очень шум­ное ку­па­ние в бас­сей­не - «про­вел», в сущ­нос­ти, оз­на­ча­ет прос­ле­дил, что­бы ник­то не уто­нул. В раз­де­вал­ке ца­ри­ла су­ета. Вы­ти­ра­ясь и об­сы­хая, мы, по сво­ему обык­но­ве­нию, хлес­та­ли друг дру­га по­ло­тен­ца­ми по ге­ни­та­ли­ям. Имен­но в этот мо­мент из тран­зис­тор­но­го при­ем­ни­ка, ви­сев­ше­го в уг­лу, пос­лы­ша­лись пер­вые так­ты «Lo­ve me do». Эф­фект был по­ра­зи­тель­ный. В этом раз­ре­жен­ном, ску­пом зву­ке бы­ло что-то, что не­мед­лен­но по­ло­жи­ло ко­нец на­шим гру­бым иг­рам. Оди­но­кая губ­ная гар­мо­ни­ка Джо­на, бас-ги­та­ра По­ла, иг­рав­шая «на два так­та», и их го­ло­со­ве­де­ние шло па­рал­лель­ны­ми квин­та­ми до треть­ей по­ни­жен­ной сту­пе­ни, сме­ня­ясь од­но­го­ло­си­ем во вре­мя при­пе­ва. Ко­неч­но, в те вре­ме­на я не смог бы опи­сать это­го так, как сей­час, но ин­ту­итив­но по­чув­с­т­во­вал неч­то зна­чи­тель­ное, да­же ре­во­лю­ци­он­ное в этом ла­ко­нич­ном, эко­ном­ном об­ра­ще­нии со зву­ком, и, что ин­те­рес­но, то же са­мое ощу­ти­ли и все ос­таль­ные. К то­му вре­ме­ни, как пес­ня «She Lo­ves You» за­ня­ла пер­вое мес­то в спис­ке хи­тов, я уже учил­ся в гим­на­зии, но в вос­торг ме­ня при­вел не столь­ко от­к­ро­вен­ный при­ми­ти­визм хо­ра, по­юще­го «ye­ah, ye­ah, ye­ah», сколь­ко ак­корд соль ма­жор с до­ба­воч­ной сек­с­той, ко­то­рый по-осо­бен­но­му ок­ра­ши­вал за­вер­ше­ние ко­ды. В это кли­ше, дав­ным-дав­но эк­с­п­лу­ати­ру­емое тан­це­валь­ны­ми груп­па­ми, Be­at­les прив­нес­ли ка­кую-то тон­кую, не­уло­ви­мую иро­нию. Ко­неч­но, и это­го я не мог еще тог­да сфор­му­ли­ро­вать сло­ва­ми, но я ин­с­тин­к­тив­но чув­с­т­во­вал на­мек на не­кую изыс­кан­ность, не ощу­щав­шу­юся в по­пу­ляр­ной му­зы­ке, ко­то­рую я слу­шал до тех пор. Be­at­les дос­тиг­нут боль­шо­го со­вер­шен­с­т­ва в уме­нии вклю­чать в свои пес­ни са­мые раз­но­об­раз­ные му­зы­каль­ные фор­мы, будь то клас­си­чес­кая или на­род­ная му­зы­ка, рок-н-ролл или блюз, ин­дий­с­кая pa­гa или во­де­виль - го­ло­вок­ру­жи­тель­ное и од­нов­ре­мен­но цель­ное сме­ше­ние идей, пе­ре­ки­ды­ва­ющих мос­ты к це­ло­му бу­ке­ту раз­ных куль­тур сра­зу. Это бы­ла му­зы­ка без гра­ниц, уни­вер­саль­ный са­ун­д­т­рек для по­ко­ле­ния, ко­то­рое во­об­ра­зи­ло, что мо­жет из­ме­нить мир. Джим Бер­ри­мен в би­ог­ра­фии под наз­ва­ни­ем «Стинг в рас­ска­зах», ко­то­рая в ос­таль­ных от­но­ше­ни­ях зас­лу­жи­ва­ет са­мой вы­со­кой оцен­ки, ут­вер­ж­да­ет, что я сто­ял на ули­це пе­ред го­род­с­ким кон­цер­т­ным за­лом, ког­да в 1963 го­ду там выс­ту­па­ла ле­ген­дар­ная чет­вер­ка, и буд­то бы умуд­рил­ся за­по­лу­чить прядь во­лос Мак­кар­т­ни. Это, ко­неч­но, вы­мы­сел, кар­ди­наль­ным об­ра­зом рас­хо­дя­щий­ся с те­ми ин­тел­лек­ту­аль­ны­ми зап­ро­са­ми, ко­то­рые бы­ли у ме­ня в то вре­мя. Од­на­ко не­воз­мож­но пе­ре­оце­нить то вли­яние, ко­то­рое в мо­ло­дые го­ды ока­за­ли на ме­ня Be­at­les. A тот факт, что их про­ис­хож­де­ние бы­ло сход­но с мо­им, за­ло­жил ос­но­ву мо­им пла­нам о по­бе­ге и сла­ве, ко­то­рые я вы­на­ши­вал в сво­ем во­об­ра­же­нии. И Лен­нон, и Мак­кар­т­ни бы­ли из скром­ных се­мей и учи­лись в гим­на­зии в Ли­вер­пу­ле - го­ро­де, очень на­по­ми­на­ющем Ньюкасл. Пос­ле пер­вых за­мет­ных ус­пе­хов, ког­да их му­зы­ка на­ча­ла за­ни­мать мес­та в го­ря­чей де­сят­ке, они по­ко­ри­ли весь мир сво­ими пес­ня­ми. Це­ло­му по­ко­ле­нию му­зы­кан­тов это при­ба­ви­ло уве­рен­нос­ти в се­бе и да­ло пра­во хо­тя бы по­пы­тать­ся пов­то­рить их под­виг.

    Я изу­чаю аль­бо­мы Be­at­les с та­ким же все­пог­ло­ща­ющим, скру­пу­лез­ным вни­ма­ни­ем, с ка­ким ког­да-то я слу­шал Род­жер­са и Хам­мер­с­тай­на, но те­перь у ме­ня есть ги­та­ра. У ме­ня есть ин­с­т­ру­мент, при по­мо­щи ко­то­ро­го мож­но тре­ни­ро­вать­ся в прак­ти­чес­кой ма­гии ак­кор­дов и рас­пу­ты­вать сис­те­мы рит­ми­чес­ких фи­гур, на ко­то­рых стро­ят­ся пес­ни Be­at­les. И что это за пес­ни! Од­на луч­ше дру­гой, аль­бом за аль­бо­мом. Все их я пы­та­юсь сыг­рать, уве­рен­ный, что ес­ли не ос­тав­лять уси­лий, то да­же то, что не по­лу­ча­ет­ся сыг­рать сра­зу, в кон­це кон­цов рас­к­ро­ет свою тай­ну. Я сно­ва и сно­ва воз­в­ра­щаю игол­ку про­иг­ры­ва­те­ля к на­ча­лу му­зы­каль­но­го от­рыв­ка, ко­то­рый мне не уда­ет­ся рас­шиф­ро­вать, как взлом­щик сей­фов, под­би­ра­ющий шифр, по­ка на­ко­нец не до­би­ва­юсь сво­его. Ни один школь­ный пред­мет ни­ког­да не от­ни­мал у ме­ня столь­ко вре­ме­ни и сил. Я не хо­чу ска­зать, что в этих за­ня­ти­ях му­зы­кой иг­ра­ет роль ка­кое-то пред­чув­с­т­вие бу­ду­ще­го, но есть что-то не­обыч­ное в этой одер­жи­мос­ти, в ма­ни­акаль­ном ха­рак­те­ре мо­его ув­ле­че­ния, как буд­то ка­кой-то внут­рен­ний го­лос твер­дит мне: Так ты и сбе­жишь. Так ты и сбе­жишь. Идет 1966 год. Этим ле­том Ан­г­лия вы­иг­ра­ла у Гер­ма­нии и за­во­ева­ла Ку­бок ми­ра по фут­бо­лу. Стра­на на­ко­нец нас­лаж­да­ет­ся пло­да­ми пос­ле­во­ен­но­го бу­ма, и пов­сю­ду ца­рит дух «раз­вяз­нос­ти», как это на­зы­ва­лось на стран­ном жар­го­не то­го вре­ме­ни. Но что ка­са­ет­ся Ньюкас­ла, то ра­дость и во­оду­шев­ле­ние от пе­ре­мен в об­щес­т­ве и куль­тур­ной ре­во­лю­ции ощу­ща­ет здесь лишь не­боль­шое ко­ли­чес­т­во лю­дей, груп­пи­ру­ющих­ся вок­руг уни­вер­си­те­та. Ко­ро­лев­с­кий кол­ледж при­да­ет па­бам, клу­бам и книж­ным ма­га­зи­нам дух ста­ро­мод­но­го ин­тел­лек­ту­ализ­ма и бо­гем­ной изыс­кан­нос­ти. Из зна­ме­ни­тых лю­дей, ка­жет­ся, толь­ко Вит­ген­ш­тейн про­вел в на­шем го­ро­де сколь­ко-то вре­ме­ни в го­ды вой­ны. Мо­гу се­бе пред­с­та­вить, как он разъ­яс­ня­ет труд­ные мес­та из «Ло­ги­ко-фи­ло­соф­с­ко­го трак­та­та» ре­бя­там из «Хей­мар­кет», уют­но по­тя­ги­ва­ющим тем­ное пи­во в го­лу­бом ды­му де­ше­вых си­га­рет.

    Клуб «Go-Go» раз­ме­ща­ет­ся на Пер­си-ст­рит по­за­ди па­ба «Хей­мар­кет». Из­на­чаль­но это был джа­зо­вый клуб для утон­чен­ных уни­вер­си­тет­с­ких кру­гов. В «Go-Go» выс­ту­па­ли Ani­mals до то­го, как к ним при­шел боль­шой ус­пех. Их ис­то­рия бы­ла жи­вым до­ка­за­тель­с­т­вом то­го, что чу­дес­ный ус­пех Be­at­les мож­но пов­то­рить да­же в Ньюкас­ле. Имен­но в этом клу­бе я в пят­над­цать лет впер­вые уви­жу нас­то­ящую рок-груп­пу - груп­пу Грэ­ма Бон­да. Мне по­вез­ло с та­ким на­ча­лом.

    Сам Грэ­хам Бонд - круп­ный, круг­ло­ли­цый че­ло­век с длин­ны­ми саль­ны­ми во­ло­са­ми и уса­ми ки­тай­с­ко­го ман­да­ри­на. Он иг­ра­ет на элек­т­ро­ор­га­не и альт-сак­со­фо­не и по­ет хрип­лым, страс­т­ным ба­ри­то­ном. В его груп­пе есть му­зы­кан­ты, ко­то­рые ско­ро ста­нут ле­ген­дар­ны­ми: Джек Брюс и Джин­д­жер Бей­кер, впос­лед­с­т­вии пе­ре­шед­шие в груп­пу Cre­am (пер­вый - бас-ги­та­рист, вто­рой - удар­ник), а так­же те­нор Дик Хек­с­тол-Смит. Они иг­ра­ют рез­кую, не­по­дат­ли­вую му­зы­ку, и я не знаю, нра­вит­ся ли она мне, но у ме­ня есть силь­ное ощу­ще­ние, что то, что я слы­шу, об­ла­да­ет ве­сом и серь­ез­нос­тью, ко­то­рые впос­лед­с­т­вии оха­рак­те­ри­зу­ют сло­вом «тя­же­лый». Не­ко­то­рое вре­мя спус­тя Грэм Бонд ув­ле­чет­ся ок­куль­т­ны­ми на­ука­ми и за­кон­чит свою жизнь под ко­ле­са­ми по­ез­да лон­дон­с­кой под­зем­ки.

    В тот же «Go-Go» я хо­дил слу­шать Blu­es­b­re­akers, рок-груп­пу Джо­на Мэ­йол­ла, хо­тя и не пом­ню, кто из прос­ла­вив­ших­ся впос­лед­с­т­вии ги­та­рис­тов иг­рал в ту ночь. Это был точ­но не Клэп­тон, но это впол­не мог быть Пи­тер Грин. Од­на­ко толь­ко в де­каб­ре то­го го­да я ис­пы­тал нас­то­ящее му­зы­каль­ное пот­ря­се­ние.

    Каждый чет­верг в по­ло­ви­не вось­мо­го ве­че­ра я со все­пог­ло­ща­ющим ин­те­ре­сом смот­рел те­ле­ви­зи­он­ное шоу «Тор of the Pops». Я страс­т­но лю­бил это шоу. Поч­ти со­рок лет спус­тя я все еще от­чет­ли­во ви­жу дид­жея Джим­ми Са­ви­ла, сто­яще­го пе­ред боль­шим спис­ком из двад­ца­ти са­мых по­пу­ляр­ных пе­сен го­ду в 1966-м, и по-преж­не­му мо­гу на­петь каж­дую из них. Столь близ­кое зна­ком­с­т­во с по­пу­ляр­ной му­зы­кой то­го вре­ме­ни не мог­ло тем не ме­нее под­го­то­вить ме­ня к ура­га­ну, цу­на­ми, зем­лет­ря­се­нию не­ве­ро­ят­ной сти­хий­ной си­лы, ко­то­рым был Джи­ми Хен­д­рикс. Джи­ми Хен­д­рикс по­явил­ся в «Top of the Pops» в де­каб­ре 1966 го­да, и все пе­ре­ме­ни­лось. Он пе­ре­де­лал ста­рую на­род­ную пе­сен­ку «Эй, Джо», сво­ей эле­ган­т­ной и страс­т­ной иг­рой на ги­та­ре прев­ра­тив ее в дер­з­кую, блю­зо­вую вещь пот­ря­са­ющей си­лы. Его го­лос был мрач­ным и раз­вяз­ным и в то же вре­мя страс­т­ным и неп­рик­ры­то сек­су­аль­ным. По­ка его груп­па из трех че­ло­век ис­пол­ня­ла свою трех­ми­нут­ную пес­ню, я во­об­ра­жал, как вся стра­на зас­ты­ла пе­ред те­ле­ви­зо­ра­ми. «Что, черт возь­ми, это бы­ло?»

    Всего че­рез нес­коль­ко дней бы­ло объ­яв­ле­но, что его кон­церт сос­то­ит­ся в «Go-Go». Воз­буж­де­ние, ко­то­рое ца­рит по это­му по­во­ду в го­ро­де, мож­но по­чув­с­т­во­вать ко­жей. С фор­маль­ной точ­ки зре­ния я еще слиш­ком мал, что­бы по­пасть в ноч­ной клуб, но из-за вы­со­ко­го рос­та лег­ко мо­гу сой­ти за во­сем­над­ца­ти­лет­не­го. В день кон­цер­та я бе­ру с со­бой в шко­лу смен­ную одеж­ду: па­ру джин­сов Le­vi's и бе­лую ру­баш­ку Ben Sher­man с наг­лу­хо зас­те­ги­ва­ющим­ся во­рот­нич­ком. Это са­мая «кру­тая» моя одеж­да, и я смо­гу от­лич­но выг­ля­деть под школь­ным паль­то. Я пе­ре­оде­ва­юсь в вок­заль­ном ту­але­те, ста­ра­ясь не ды­шать. В ту­але­те сто­ит рез­кий за­пах мо­чи и пе­ча­ли. Я оде­ва­юсь с гип­но­ти­чес­кой мед­ли­тель­нос­тью, опа­са­ясь, как бы не уро­нить на гряз­ный пол что-ни­будь из одеж­ды. На­до мной ви­сит ли­ня­лый пла­кат, изоб­ра­жа­ющий ми­нис­т­ра здра­во­ох­ра­не­ния, пре­дуп­реж­да­юще­го об опас­нос­тях ве­не­ри­чес­ких за­бо­ле­ва­ний. Но вряд ли мне это гро­зит. Я все еще ни на йо­ту не приб­ли­зил­ся к то­му, что­бы на соб­с­т­вен­ном опы­те уз­нать, что та­кое секс. В гим­на­зии де­во­чек нет, а боль­шую часть мо­их ве­че­ров за­ни­ма­ет дол­гая до­ро­га до­мой на по­ез­де и ав­то­бу­се. Ког­да я до­би­ра­юсь до до­ма, мне при­хо­дит­ся сра­зу же при­ни­мать­ся за ог­ром­ное до­маш­нее за­да­ние. А в тех ред­ких слу­ча­ях, ког­да я все-та­ки встре­чаю де­во­чек, ме­ня ох­ва­ты­ва­ет бо­лез­нен­ная зас­тен­чи­вость, и я не знаю, о чем с ни­ми го­во­рить. С дру­гой сто­ро­ны, при­чи­на кро­ет­ся в му­зы­ке: ведь я уже на­шел свою страсть. Я ос­тав­ляю сум­ку в ка­ме­ре хра­не­ния на вок­за­ле и быс­т­рым ша­гом нап­рав­ля­юсь на Пер­си-ст­рит, ра­дос­т­но гло­тая мо­роз­ный ве­чер­ний воз­дух и пред­в­ку­шая что-то не­обык­но­вен­ное.

    У две­рей клу­ба выс­т­ро­илась боль­шая оче­редь, ко­то­рая за­ги­ба­ет­ся за угол. Я ста­нов­люсь в ее ко­нец и жду. Я - один из са­мых млад­ших в этой тол­пе, но вы­со­кий рост поз­во­ля­ет мне не очень вы­де­лять­ся. В ос­нов­ном здесь сто­ят маль­чи­ки, оде­тые по боль­шей час­ти так же, как я, но есть и нес­коль­ко пи­жо­нов, ко­то­рые об­за­ве­лись ме­хо­вы­ми паль­то и кра­су­ют­ся сво­ими уса­ми, как у Са­па­ты, и ще­голь­с­ки­ми бо­тин­ка­ми. Все де­воч­ки в оче­ре­ди выг­ля­дят оди­на­ко­во - во­ло­сы, стро­го раз­де­лен­ные на пря­мой про­бор, ров­ны­ми пря­дя­ми ле­жат по­верх чер­ных ко­жа­ных паль­то. Тем не ме­нее в оче­ре­ди во­ца­ря­ет­ся ат­мос­фе­ра серь­ез­нос­ти, как буд­то мы вот-вот ста­нем сви­де­те­ля­ми со­бы­тия, име­юще­го вы­со­кое куль­тур­ное зна­че­ние. Се­год­ня Хен­д­рикс бу­дет иг­рать два от­де­ле­ния. Мне уда­ет­ся по­пасть на пер­вое, и это ве­зе­ние, по­то­му что вто­рое за­кан­чи­ва­ет­ся сов­сем поз­д­но, и мне приш­лось бы вы­ду­мы­вать под­хо­дя­щее объ­яс­не­ние для ро­ди­те­лей. Мои ро­ди­те­ли по­ня­тия не име­ют о том, где я, и у ме­ня нет ни ма­лей­ше­го же­ла­ния го­во­рить им прав­ду. Од­но из пре­иму­ществ мо­его от­да­ле­ния от них зак­лю­ча­ет­ся в том, что они не тре­бу­ют от ме­ня ка­ких-то спе­ци­аль­ных объ­яс­не­ний и в ос­нов­ном поз­во­ля­ют мне рас­по­ря­жать­ся со­бой, как мне заб­ла­го­рас­су­дит­ся. Клуб очень ма­лень­кий, но мне уда­ет­ся от­во­евать се­бе мес­то на пол­пу­ти меж­ду сце­ной и зад­ней стен­кой. От­сю­да мне бу­дет вид­но все. Груп­па, ра­зу­ме­ет­ся, опаз­ды­ва­ет. Тол­па тер­пе­ли­во ждет. Го­во­рят, «если ты пом­нишь шес­ти­де­ся­тые, зна­чит, те­бя там не бы­ло».

    Что ж, то же са­мое мож­но ска­зать и об этом выс­туп­ле­нии. Впе­чат­ле­ние от Джи­ми Хен­д­рик­са - это по­дав­ля­ющий ог­лу­ша­ющий на­пор зву­ка, ко­то­рый поп­рос­ту не под­да­ет­ся ана­ли­зу. Ду­маю, я пом­ню ка­кие-то фраг­мен­ты «Hey Joe» и «Foxy Lady», но все со­бы­тие ос­та­лось в па­мя­ти ка­ким-то сгус­т­ком шу­ма, зах­ва­ты­ва­ющей вир­ту­оз­нос­ти, аф­ри­кан­с­ких во­лос, не­мыс­ли­мой одеж­ды и ба­шен, сос­тав­лен­ных из уси­ли­те­лей «Mar­s­hall». В этот день я впер­вые в жиз­ни уви­дел чер­но­ко­же­го. Я пом­ню, как Хен­д­рикс гри­фом сво­ей ги­та­ры про­бил ды­ру в пок­ры­том шту­ка­тур­кой по­тол­ке над сце­ной, и все за­кон­чи­лось.

    Этой ночью я ле­жал без сна в сво­ей пос­те­ли со зво­ном в ушах и ощу­ще­ни­ем, что мое ми­ро­воз­зре­ние из­ме­ни­лось.

    Я пос­вя­щал шко­ле дос­та­точ­но вре­ме­ни и уси­лий, что­бы удер­жать­ся на пла­ву, но ни­как не боль­ше. Все, че­го мне по-нас­то­яще­му хо­те­лось, - это иг­рать на ги­та­ре и слу­шать му­зы­каль­ные за­пи­си. Я до из­не­мо­же­ния слу­шал Ди­ла­на и за­пом­нил мно­гие из ве­ли­ких тво­ре­ний его ли­ри­чес­ко­го да­ра: от «The Lo­ne­so­me De­ath of Hat­tie Car­roll» до «Ga­tes of Eden». В это же вре­мя я на­чал по­ни­мать и лю­бить джаз.

    В гим­на­зии у ме­ня за­вя­за­лась друж­ба с нес­коль­ки­ми стар­ши­ми маль­чи­ка­ми, ко­то­рые рас­поз­на­ли во мне че­ло­ве­ка, всерь­ез одер­жи­мо­го му­зы­кой. Один из них дал мне пос­лу­шать два аль­бо­ма Те­ло­ни­уса Мон­ка: «Monk Li­ve at Ol­y­m­pia in Pa­ris» и «Monk So­lo». По­на­ча­лу я был оза­да­чен уг­ло­ва­той слож­нос­тью ме­ло­дий и не­обы­чай­ной на­сы­щен­нос­тью аран­жи­ров­ки, но ме­ня не по­ки­да­ло чув­с­т­во, что в этой му­зы­ке есть неч­то важ­ное. Я упор­но про­ди­рал­ся сквозь нее по­доб­но то­му, как ког­да-то про­ди­рал­ся сквозь ба­буш­ки­ны кни­ги, или так же, как учил­ся иг­рать на ги­та­ре, не­уме­ло, ме­то­дом проб и оши­бок, но с не­по­ко­ле­би­мой ре­ши­мос­тью. У ме­ня не бы­ло ни­ка­ко­го ин­тел­лек­ту­аль­но­го под­хо­да к му­зы­ке - толь­ко чис­тая, аб­со­лют­ная ув­ле­чен­ность. Я при­хо­дил до­мой из шко­лы, ста­вил на про­иг­ры­ва­тель плас­тин­ку Мон­ка, са­дил­ся за до­маш­нее за­да­ние и поз­во­лял му­зы­ке учить ме­ня, про­ни­кать в ме­ня, по­ка я бил­ся над ка­ким-ни­будь труд­ным ге­омет­ри­чес­ким до­ка­за­тель­с­т­вом. Впер­вые ус­лы­шав Май­л­за Дэ­ви­са и Джо­на Кол­т­рей­на, я осоз­нал, что эти му­зы­кан­ты ис­сле­до­ва­ли гра­ни­цы че­ло­ве­чес­ко­го вос­п­ри­ятия, как фи­зи­ки в зву­ко­вой ла­бо­ра­то­рии.

    Не знаю, су­мел бы я хоть нем­но­го по­нять по­доб­ную му­зы­ку, ес­ли бы с са­мо­го на­ча­ла не слу­шал ее так мно­го и упор­но. Я не джа­зо­вый му­зы­кант, но я вло­жил не­ма­ло тру­да в то, что­бы на­учить­ся по­ни­мать джаз и най­ти об­щий язык с те­ми, кто его иг­ра­ет.

    К 1967 го­ду мо­им ро­ди­те­лям уда­ет­ся ско­пить дос­та­точ­но де­нег, что­бы ку­пить по­ло­ви­ну до­ма на две семьи не­по­да­ле­ку от по­бе­режья, в Тай­н­му­те. Это все­го в нес­коль­ких ми­лях от Уол­лсен­да вниз по те­че­нию ре­ки. Пос­ле столь­ких лет кон­ф­лик­тов мои ро­ди­те­ли ка­ким-то чу­дом про­дол­жа­ют сов­мес­т­ную жизнь под од­ной кры­шей, сох­ра­няя свой со­юз ес­ли не фак­ти­чес­ки, то хо­тя бы но­ми­наль­но. В та­кой семье, как на­ша, раз­вод не мо­жет рас­смат­ри­вать­ся как вы­ход из по­ло­же­ния: он неп­ри­ем­лем ни в фи­нан­со­вом, ни в со­ци­аль­ном от­но­ше­нии. Я рад, что та­кое гло­баль­ное пот­ря­се­ние, как раз­вод, об­хо­дит на­шу семью сто­ро­ной, но вре­ме­на­ми, из­му­чен­ный пос­то­ян­ным эмо­ци­ональ­ным нап­ря­же­ни­ем, от ко­то­ро­го сып­лют­ся ис­к­ры и ко­то­рое на­кап­ли­ва­ет­ся где-то под фун­да­мен­том на­ше­го до­ма, я меч­таю, что­бы вся эта кон­с­т­рук­ция на­ко­нец взле­те­ла на воз­дух, раз и нав­сег­да.

    Я слиш­ком не­лов­кий и нес­к­лад­ный, что­бы быть хо­ро­шим фут­бо­лис­том, но я мо­гу быс­т­ро бе­гать. Ни в од­ной из школ, где я учил­ся, ник­то и ни­ког­да не по­беж­дал ме­ня в за­бе­ге на сто яр­дов. Я ши­ро­ко­кос­т­ный и силь­ный бла­го­да­ря не­об­хо­ди­мос­ти с дет­с­ких лет по­мо­гать от­цу и воз­мож­нос­ти в не­ог­ра­ни­чен­ных ко­ли­чес­т­вах пить бес­п­лат­ное мо­ло­ко.

    Я ус­та­нав­ли­ваю ре­корд шко­лы в бе­ге на сто яр­дов и по­лу­чаю пра­во на учас­тие в чем­пи­она­те граф­с­т­ва Нор­тум­бер­ленд в Эшин­г­то­не. Сей­час ле­то 1967 го­да, и мне шес­т­над­цать лет. Это са­мый серь­ез­ный за­бег в мо­ей жиз­ни. Я хо­ро­шо пом­ню тош­но­ту, ко­то­рая под­с­ту­па­ет в ожи­да­нии стар­то­во­го выс­т­ре­ла, му­чи­тель­ную ти­ши­ну в про­ме­жут­ках меж­ду ко­ман­да­ми: «На старт…» Мои ко­ле­ни нап­ря­же­ны, а ступ­ни в ши­по­ван­ных бо­тин­ках го­то­вы сор­вать­ся с мес­та. «Вни­ма­ние…» Про­хо­дит це­лая веч­ность, по­ка я под­ни­маю го­ло­ву и, как в тон­нель, смот­рю впе­ред, ту­да, где вид­не­ет­ся фи­ниш­ная чер­та. Марш!

    Этим ве­че­ром я воз­в­ра­ща­юсь до­мой, све­тясь от гор­дос­ти. Я вы­иг­рал за­бег с хо­ро­шим ре­зуль­та­том и, тор­жес­т­вуя, спе­шу со­об­щить эту но­вость мо­ему от­цу, ко­то­рый в это вре­мя вста­ет с ди­ва­на пос­ле сво­его днев­но­го сна. «Очень хо­ро­шо, сы­нок» - вот все, что он го­во­рит мне на это, и спо­кой­но от­п­рав­ля­ет­ся на кух­ню при­го­то­вить се­бе чаш­ку чая. У ме­ня сра­зу па­да­ет нас­т­ро­ение, и я оби­жа­юсь на от­ца. Он слиш­ком пог­ру­жен в свои соб­с­т­вен­ные нес­час­тья, что­бы по-нас­то­яще­му раз­де­лить мой ус­пех или по­чув­с­т­во­вать гор­дость за мою по­бе­ду, в ко­то­рой, мо­жет быть, есть и его зас­лу­га. Его гор­дость за ме­ня ос­та­ет­ся не­выс­ка­зан­ной, она за­мо­ро­же­на его пос­то­ян­ной пе­чалью. Я по­ни­маю это сей­час, но тог­да не по­ни­мал.

    Карьера бе­гу­на об­ры­ва­ет­ся для ме­ня этим же ле­том пос­ле то­го, как я про­иг­ры­ваю один из пер­вых от­бо­роч­ных ту­ров на учас­тие в за­бе­ге на­ци­ональ­но­го уров­ня. Я ра­зо­ча­ро­вы­ва­юсь в спор­те, уте­шая се­бя толь­ко тем, что спринт не тре­бу­ет ни­ка­кой стра­те­гии, ни­ка­кой так­ти­чес­кой тре­ни­ров­ки. Или ты ро­дил­ся с та­кой мус­ку­ла­ту­рой, ко­то­рая поз­во­ля­ет те­бе быть са­мым быс­т­рым, или нет. Спор­тив­ные дос­ти­же­ния тре­бу­ют жес­т­кос­ти по от­но­ше­нию к се­бе, су­ро­вой ре­ши­мос­ти. А эта тош­но­та, ко­то­рая рож­да­ет­ся где-то в же­луд­ке и под­с­ту­па­ет к гор­лу, этот страх, что ты не по­ка­жешь нуж­но­го ре­зуль­та­та, что те­бя по­бе­дят, что ты про­ва­лишь­ся!

    Я на­чи­наю убеж­дать се­бя, что боль­ше не бу­ду стре­мить­ся по­лу­чить одоб­ре­ние мо­его от­ца, и тем не ме­нее зна­чи­тель­ная часть мо­ей жиз­ни пред­с­тав­ля­ет со­бой не бо­лее чем тщет­ную по­пыт­ку зас­лу­жить одоб­ре­ние, най­ти по­ни­ма­ние. И сколь­ко бы я все­го это­го ни по­лу­чал, на­сы­ще­ние, ве­ро­ят­но, ни­ког­да не нас­ту­пит.

    Я пре­зи­раю но­вый дом с его пре­тен­зи­ей на при­го­род­ную вил­лу, но все-та­ки при нем есть сад, ко­то­рый так нра­вит­ся мо­ему от­цу, хо­тя ему и при­хо­дит­ся вста­вать по ут­рам еще рань­ше и ехать в Уол­лсенд, что­бы раз­во­зить там мо­ло­ко. Он воз­во­дит в са­ду стро­ение, ко­то­рое на­зы­ва­ет оран­же­ре­ей, од­на­ко на са­мом де­ле это нев­з­рач­ная пос­т­рой­ка из под­соб­ных ма­те­ри­алов, в ко­то­рой про­де­ла­ны ок­на. Здесь отец про­во­дит поч­ти все сво­бод­ное вре­мя в ком­па­нии па­уков и уны­лых как­ту­сов.

    Мама по-преж­не­му уез­жа­ет по чет­вер­гам в не­из­вес­т­ное мес­то, ко­то­рое счи­та­ет­ся до­мом Нэн­си, но ник­то не го­во­рит об этом ни сло­ва. Сте­ны в но­вом до­ме слиш­ком тон­ки, что­бы мож­но бы­ло по­вы­сить го­лос. На­ша семья на­по­ми­на­ет мо­на­хов, дав­ших обет мол­ча­ния. Для млад­ших бра­та и сес­т­ры я не бо­лее чем один из род­с­т­вен­ни­ков. Я знаю, что они так же, как и я, по­дав­ле­ны об­с­та­нов­кой в семье, но, ког­да я бы­ваю до­ма, я все рав­но как буд­то от­сут­с­т­вую. Я неж­но люб­лю их и ду­маю, что они лю­бят ме­ня, но я ни­ког­да не рис­к­нул бы про­явить к ним ка­кой-ли­бо ин­те­рес или про­явить свои чув­с­т­ва. Дол­ж­но быть, они счи­та­ют ме­ня хо­лод­ным и без­раз­лич­ным, но я да­же приб­ли­зи­тель­но не пред­с­тав­ляю, что они зна­ют и чем с ни­ми мож­но за­ни­мать­ся. У нас с бра­том об­щая спаль­ня в зад­ней час­ти до­ма. Счи­та­ет­ся, что она - с ви­дом на оке­ан, но это оз­на­ча­ет толь­ко, что ес­ли взоб­рать­ся на пла­тя­ной шкаф и ус­т­ре­мить взгляд по­верх крыш, где-то вда­ли бу­дет ви­ден се­рый, зап­рет­ный го­ри­зонт Се­вер­но­го мо­ря. Я ста­ра­юсь как мож­но мень­ше бы­вать до­ма. Иног­да я це­лы­ми дня­ми бро­жу по по­бе­режью от Тай­н­му­та до за­ли­ва Уит­ли-Бей, сле­дуя за при­ли­ва­ми и от­ли­ва­ми. Я гу­ляю без вся­кой це­ли и ду­маю.

    В ка­кой-то мо­мент я на­чи­наю час­тень­ко про­во­дить ве­че­ра в клу­бе YMCA[12] в Уит­ли-Бей и за­во­жу друж­бу с дву­мя брать­ями, Ке­ном и Пи­том Бри­гэм. Кен, как и я, учит­ся в гим­на­зии в Ньюкас­ле. Он прек­рас­ный му­зы­кант и уме­ет иг­рать на пи­ани­но и ги­та­ре. Пит на па­ру лет стар­ше нас. Он - уче­ник шеф-по­ва­ра и иг­ра­ет на бас-ги­та­ре. Пит сде­лал свой ин­с­т­ру­мент сам, и я прос­то пот­ря­сен его ге­ни­аль­нос­тью. Бас по­лу­чил­ся фун­к­ци­ональ­ным, но не гру­бым, прак­тич­ным, но не урод­ли­вым. Пит пос­вя­ща­ет ме­ня в элек­т­рон­ное та­ин­с­т­во зву­кос­ни­ма­те­ля с един­с­т­вен­ной ка­туш­кой, по­ка­зы­ва­ет рас­че­ты дли­ны мен­зу­ры и кри­ти­чес­ких рас­сто­яний меж­ду ла­да­ми на гри­фе ги­та­ры. Это мое пер­вое зна­ком­с­т­во с бас-ги­та­рой, но я не про­яв­ляю боль­шо­го ин­те­ре­са к это­му ин­с­т­ру­мен­ту. Я те­перь счи­таю се­бя клас­сным ги­та­рис­том, по­то­му что на­учил­ся впол­не снос­но ис­пол­нять рит­ми­чес­кие фи­гу­ры Хен­д­рик­са и поль­зу­юсь этим уме­ни­ем, что­бы прив­лечь к се­бе ком­па­нию мо­ло­дых му­зы­кан­тов, ко­то­рые поч­ти каж­дый ве­чер со­би­ра­ют­ся в му­зы­каль­ной ком­на­те клу­ба. Я - тот па­рень, ко­то­рый уме­ет иг­рать «Pur­p­le Ha­ze», и это ста­но­вит­ся мо­ей ви­зит­ной кар­точ­кой. Имен­но из та­ких ме­ло­чей соз­да­ют­ся ре­пу­та­ции. Я обу­чаю этой пес­не не мень­ше по­ло­ви­ны по­се­ти­те­лей клу­ба.

    Один из этих ре­бят - Кит Гал­ла­хер, ко­то­рый впос­лед­с­т­вии бу­дет ша­фе­ром на мо­ей свадь­бе точ­но так же, как я бу­ду ша­фе­ром у не­го. По­ве­рив в ме­ня с са­мо­го на­ча­ла, он стал мо­им дру­гом на всю жизнь. Имен­но его эн­ту­зи­азм и под­дер­ж­ка да­ли мне сме­лость во­об­ра­зить, что я как му­зы­кант об­ла­даю не­кой осо­бен­ной ин­ди­ви­ду­аль­нос­тью и что мою меч­ту о му­зы­ке мож­но прет­во­рить в жизнь.

    Кит - прак­тич­ный че­ло­век. Он - ста­жер в од­ной из ин­же­нер­ных ком­па­ний в Ньюкас­ле и к то­му же учит­ся в ве­чер­ней шко­ле. Ему хва­ти­ло са­мо­лю­бия и упор­с­т­ва дос­тичь хо­ро­ше­го про­фес­си­ональ­но­го уров­ня и стать в кон­це кон­цов ве­ду­щим ин­же­не­ром-кон­суль­тан­том ком­па­нии. И хо­тя мой соб­с­т­вен­ный путь к ус­пе­ху бу­дет го­раз­до бо­лее из­ви­лис­тым и ме­нее оп­ре­де­лен­ным, мы, дол­ж­но быть, рас­поз­на­ли друг в дру­ге сход­ные чер­ты, об­щее же­ла­ние выр­вать­ся из тес­но­го ми­ра на­ших ро­ди­те­лей. Мы вмес­те бро­дим по бе­ре­гу оке­ана, раз­го­ва­ри­ва­ем и меч­та­ем по­рой до са­мо­го ут­ра. Кит - пер­вый че­ло­век, с ко­то­рым я де­люсь сво­ими пер­вы­ми опы­та­ми в на­пи­са­нии пе­сен, и, хо­тя эти опы­ты, ве­ро­ят­но, ужас­ны, Ки­ту уда­ет­ся про­де­мон­с­т­ри­ро­вать ров­но столь­ко ис­к­рен­не­го ин­те­ре­са и во­оду­шев­ле­ния, что­бы я не па­дал ду­хом и про­дол­жал пи­сать. Он не­дав­но на­пом­нил мне, что в од­ной из мо­их са­мых ран­них пе­сен пе­лось о цвет­ке, ко­то­рый вы­рос в пус­ты­не. Я дав­ным-дав­но за­был об этом, ког­да трид­цать пять лет спус­тя пи­сал пес­ню под наз­ва­ни­ем «De­sert Ro­se» («Ро­за в пус­ты­не»), ра­зо­шед­шу­юся бо­лее чем мил­ли­он­ным ти­ра­жом. Мне до сих пор ка­жет­ся фан­тас­ти­кой, что та­кая лич­ная вещь, как пес­ня, мо­жет иметь ка­кое-то зна­че­ние для боль­шо­го чис­ла лю­дей. Но мо­жет быть, един­с­т­вен­ное, что нуж­но, - это что­бы кто-ни­будь один по­ве­рил в то, что ты де­ла­ешь, что­бы при­дать те­бе уве­рен­нос­ти не ос­тав­лять уси­лий.

    Если Кит иг­ра­ет роль мо­его вдох­но­ви­те­ля, то Кен, млад­ший из брать­ев Бри­гэм, ста­нет мо­им нас­тав­ни­ком. Мы, но­та за но­той, ра­зу­чи­ва­ем ста­рые пес­ни Фред­ди Кин­га, та­кие как «The Stum­b­le» или «Hi­de Away», за­иг­ры­вая эту му­зы­ку до тош­но­ты. Бра­тец Пит пых­тит над сво­ей бас-ги­та­рой в то вре­мя, как мы с Ке­ном от­ча­ян­но про­ди­ра­ем­ся сквозь из­ги­бы и по­во­ро­ты блю­зо­вой ме­ло­дии. Мы хо­дим на Пи­те­ра Гри­на в клуб «Fle­et­wo­od Mac», на Стэ­на Веб­ба в «Chic­ken Shack» и на Blu­es­b­re­akers Джо­на Ме­йол­ла, втай­не меч­тая о том, что ког­да-ни­будь и мы ста­нем нас­то­ящи­ми блю­зо­вы­ми му­зы­кан­та­ми. Ког­да мы не иг­ра­ем в клу­бе YMCA, мы ре­пе­ти­ру­ем в ком­на­те Ке­на, ко­то­рая рас­по­ла­га­ет­ся в ман­сар­де ти­по­во­го до­ма вик­то­ри­ан­с­ких вре­мен не­по­да­ле­ку от по­бе­режья. Од­наж­ды ве­че­ром Пит ухо­дит на сви­да­ние и не мо­жет ак­ком­па­ни­ро­вать нам на бас-ги­та­ре. Тог­да я доб­ро­воль­но бе­русь по­дыг­рать Ке­ну, по­ка он вы­во­дит ос­нов­ную ме­ло­дию. Стран­но ощу­щать в сво­их ру­ках бас, ес­ли ты при­вык к ин­с­т­ру­мен­ту мень­ше­го раз­ме­ра с тон­ки­ми стру­на­ми и ко­рот­ким гри­фом. Сво­ей ве­со­мос­тью и зна­чи­тель­нос­тью бас на­по­ми­на­ет ору­жие, но в нем есть и своя неб­рос­кая кра­со­та. Этот ин­с­т­ру­мент сос­тав­ля­ет ос­но­ву лю­бой ме­ло­дии, фун­да­мент, на ко­то­ром стро­ит­ся му­зы­ка. Ак­ком­па­ни­руя Ке­ну, я об­на­ру­жил, что все, что он иг­рал, гар­мо­ни­чес­ки оп­ре­де­ля­лось тем, как зву­чал бас. Ес­ли Кен иг­рал на ги­та­ре вер­х­ние зву­ки до-ма­жор­но­го ак­кор­да, раз­ре­шая соз­ву­чия в чис­тый до ма­жор, ког­да я брал «до» на бас-ги­та­ре. Тог­да у ме­ня в уме на­ча­ло фор­ми­ро­вать­ся то, что я мо­гу опи­сать толь­ко сло­вом «стра­те­гия» - по­ка смут­ная, но все же стра­те­гия, что бас, бу­ду­чи не са­мым эф­фек­т­ным ин­с­т­ру­мен­том, го­раз­до луч­ше, чем ги­та­ра, под­хо­дит для тай­ной, скры­той сто­ро­ны мо­ей лич­нос­ти. Я бу­ду стре­мить­ся к ти­хо­му ге­ро­из­му, к сто­ициз­му и на­деж­нос­ти, ко­то­рые так свой­с­т­вен­ны мо­ему от­цу. Мои стрем­ле­ния ста­нут от­ны­не пре­дель­но кон­к­рет­ны­ми, скры­ты­ми, но очень осоз­нан­ны­ми. Я бу­ду по­дав­лять же­ла­ние блес­ка и сла­вы в поль­зу боль­шей глу­би­ны сво­их му­зы­каль­ных за­ня­тий. Я не бу­ду жа­леть на это вре­ме­ни, ко­то­ро­го, как я по­че­му-то был уве­рен, пот­ре­бу­ет­ся мно­го.

* * *

    Неужели я и прав­да во­об­ра­зил, что ста­ну ус­пеш­ным му­зы­кан­том? Ведь я да­же не был чле­ном ка­кой-ни­будь му­зы­каль­ной груп­пы, и тем не ме­нее к сда­че вы­пус­к­ных эк­за­ме­нов в гим­на­зии я по­до­шел нас­толь­ко лег­ко­мыс­лен­но, нас­коль­ко мог. Мир уни­вер­си­тет­с­кой на­уки ка­зал­ся мне та­кой же фан­та­зи­ей, как и му­зы­каль­ная карь­ера. Ес­ли я не иг­рал или не слу­шал му­зы­ку, я про­во­дил вто­рую по­ло­ви­ну дня и ве­чер в за­лах иг­ро­вых ав­то­ма­тов «Spa­nish City» в Уит­ли-Бей. Я не был оди­нок в сво­ем нап­ле­ва­тель­с­ком от­но­ше­нии к вы­пус­к­ным эк­за­ме­нам. Ока­за­лось, что двое мо­их дру­зей, Пол Эл­ли­отт и Хьюи Мак­б­райд, нас­т­ро­ены так же.

    Пол - прек­рас­ный ба­ра­бан­щик с от­лич­ным слу­хом и, по­доб­но Ки­ту, один из тех, кто ве­рит в ме­ня или по край­ней ме­ре в мои му­зы­каль­ные спо­соб­нос­ти. У По­ла есть за­ме­ча­тель­ная спо­соб­ность - за­ра­жать дру­гих сво­ей энер­ги­ей и жиз­не­ра­дос­т­нос­тью, но он ни­как не мо­жет об­рес­ти не­за­ви­си­мость от сво­его ус­пеш­но­го, сос­то­ятель­но­го от­ца. Мно­гие от­но­си­лись к не­му пре­неб­ре­жи­тель­но как к вы­ход­цу из при­ви­ле­ги­ро­ван­но­го сос­ло­вия, но он мой друг, и я знаю, как от­ча­ян­но он бо­рол­ся, что­бы сох­ра­нить огонь в сер­д­це, в то вре­мя как зна­чи­тель­ная часть жиз­ни бы­ла, ка­за­лось, под­не­се­на ему на блю­деч­ке. Каж­дое дет­с­т­во нес­час­т­ли­во по-сво­ему, и По­лу нра­вит­ся на­пи­вать­ся ког­да и где толь­ко мож­но. Я то­же не­ред­ко пы­та­юсь по­то­пить свои пе­ре­жи­ва­ния в ал­ко­го­ле, но у ме­ня от­сут­с­т­ву­ет ор­га­ни­чес­ки при­су­щая По­лу стой­кость. Ког­да ме­ня уже рвет на мос­то­вую где-ни­будь за па­бом, мой друг спо­кой­но на­ли­ва­ет се­бе еще.

    Хьюи - стар­ший сын в боль­шой ир­лан­д­с­кой семье. Он не­ве­ро­ят­но кра­сив: у не­го го­лу­бые гла­за и то­че­ные чер­ты ки­ноз­вез­ды. Он оча­ро­ва­тель­но бли­зо­рук, но в то же вре­мя умуд­ря­ет­ся быть от­лич­ным за­щит­ни­ком и ка­пи­та­ном школь­ной фут­боль­ной ко­ман­ды. К то­му же он мо­жет вы­пить не мень­ше По­ла без ма­лей­ше­го из­ме­не­ния сво­его при­ят­но­го ха­рак­те­ра.

    На сле­ду­ющий день пос­ле эк­за­ме­нов мы уже сто­им на Уэст-ро­уд при вы­ез­де из Ньюкас­ла на рас­сто­янии нес­коль­ких со­тен мет­ров друг от дру­га и го­ло­су­ем про­ез­жа­ющим ав­то­мо­би­лям. В на­ших рюк­за­ках - спаль­ные меш­ки и за­пас­ная одеж­да. Мы до­го­во­ри­лись встре­тить­ся в Стран­ра­ре, что­бы от­ту­да пе­реп­ра­вить­ся в Ир­лан­дию на па­ро­ме.

    Через три не­де­ли в пол­ночь мы трое сто­им на по­ле для голь­фа в граф­с­т­ве Да­ун. По­за­ди нас ле­жат на­ши спаль­ные меш­ки, в ко­то­рых нам пред­с­то­ит про­вес­ти ночь. Аме­ри­кан­цы вот-вот дол­ж­ны вы­са­дить­ся на Лу­ну, а мы ед­ва мо­жем сто­ять. Ду­маю, что «мер­т­вец­ки пьяный» - сло­во­со­че­та­ние, дос­та­точ­но точ­но опи­сы­ва­ющее на­ше сос­то­яние, хо­тя Хьюи и я умуд­ри­лись до­нес­ти По­ла от па­ба до по­ля для голь­фа, уро­нив его толь­ко один раз.

    Всю до­ро­гу мы пу­те­шес­т­во­ва­ли ав­тос­то­пом: спа­ли на ска­мей­ках в пар­ке и в по­лях, про­ве­ли па­ру не­у­ют­ных но­чей на пир­се в Дун-Лэ­ери. Год на­зад мы трое доб­ра­лись ав­тос­то­пом до де­рев­ни Пол­пер­ро в Кор­ну­ол­ле и про­ве­ли ле­то в от­к­ры­той хи­жи­не на вер­ши­не ска­лы. Мы со­би­ра­лись от­п­ра­вить­ся на ос­т­ров Уайт, что­бы уви­деть Ди­ла­на, но как-то от­к­ло­ни­лись от это­го мар­ш­ру­та и все рав­но от­лич­но про­ве­ли вре­мя.

    На до­ро­гах мы всег­да го­ло­су­ем врозь (по­то­му что ник­то не сог­ла­сит­ся по­доб­рать тро­их здо­ро­вых пар­ней сра­зу) и до­го­ва­ри­ва­ем­ся встре­тить­ся ве­че­ром в бли­жай­шем боль­шом го­ро­де. Мы нап­рав­ля­ем­ся на за­пад в сто­ро­ну Ли­ме­ри­ка и Кер­ри. Од­наж­ды не­по­да­ле­ку от Тра­ли ме­ня под­би­ра­ет фер­мер. Он то­же мер­т­вец­ки пьян, и на зад­нем си­денье у не­го ле­жит сви­но­мат­ка с па­роч­кой по­ро­сят. Он го­во­рит мне, что един­с­т­вен­ное, что ир­лан­д­цы по­лу­чи­ли от ан­г­ли­чан, - это си­фи­лис. Я го­во­рю ему, что в лю­бой сдел­ке, как и при ис­пол­не­нии тан­го, учас­т­ву­ют два че­ло­ве­ка, и он сме­ет­ся.

    Наконец Пол, Хьюи и я до­би­ра­ем­ся до Дин­г­ла, ко­то­рый рас­по­ло­жен на юго-за­па­де Ир­лан­дии. Каж­дый ве­чер мы до оду­ре­ния на­ка­чи­ва­ем­ся свет­лым пи­вом и вис­ки Bus­h­mil­ls, а спим - где при­дет­ся. Нам по­вез­ло, что за три не­де­ли пу­те­шес­т­вия нас ни ра­зу не арес­то­ва­ли. Со­вер­шив от­ча­ян­ную по­пыт­ку в со­вер­шен­но пьяном ви­де по­ко­рить го­ры Мурн, мы воз­в­ра­ща­ем­ся в се­вер­ном нап­рав­ле­нии, что­бы сесть на па­ром в Лар­не.

    Здесь-то мы и ока­зы­ва­ем­ся на по­ле для голь­фа под пол­ной лу­ной. Я мо­гу пок­ляс­ть­ся, что ви­жу ка­кое-то дви­же­ние там, на ее по­вер­х­нос­ти, где-то в ра­йо­не Мо­ря Спо­кой­с­т­вия. Та­кой ма­лень­кий шаг для них, и та­кой ги­ган­т­с­кий - для нас.

* * *

    Когда я воз­в­ра­ща­юсь из Ир­лан­дии до­мой, ре­зуль­та­ты мо­их вы­пус­к­ных эк­за­ме­нов уже ждут ме­ня, зак­лю­чен­ные в ка­кой-то не­опи­су­емый ко­рич­не­вый кон­верт. Це­лый день я опа­са­юсь при­ка­сать­ся к не­му, но на­ко­нец сда­юсь. Уз­кая бе­лая по­лос­ка бу­ма­ги со­об­ща­ет мне, что я по­лу­чил про­ход­ные бал­лы по трем пред­ме­там: ан­г­лий­с­ко­му, ге­ог­ра­фии и эко­но­ми­ке, но са­ми оцен­ки, ес­ли не счи­тать до­воль­но вы­со­ко­го бал­ла по ан­г­лий­с­ко­му, от­нюдь не от­к­ры­ва­ют для ме­ня ака­де­ми­чес­кой карь­еры и не поз­во­лят мне пос­ту­пить в уни­вер­си­тет без, как ми­ни­мум, двух пе­рес­дач. Я от­к­ло­няю да­же по­тен­ци­аль­ную воз­мож­ность учить­ся в уни­вер­си­те­те и ре­шаю плыть по те­че­нию. В те­че­ние сле­ду­ющих нес­коль­ких ме­ся­цев я сме­ню не ме­нее по­лу­дю­жи­ны ра­бо­чих мест. Сна­ча­ла я ра­бо­таю кон­дук­то­ром в ав­то­бу­се. По­том ухо­жу и ка­кое-то вре­мя по­лу­чаю по­со­бие по без­ра­бо­ти­це, пос­ле че­го ус­т­ра­ива­юсь ра­бо­чим на строй­ку. Приб­ли­жа­ет­ся зи­ма, и мы зак­ла­ды­ва­ем фун­да­мент для тор­го­во­го цен­т­ра в Бай­ке­ре. Это тя­же­лая ра­бо­та, не вид­но кон­ца, и к то­му же я очень стра­даю от хо­ло­да. В пер­вый день моя ма­ма, ко­то­рая всег­да хо­чет как луч­ше, пре­вос­хо­дит са­му се­бя в за­бо­те обо мне. На­ка­ну­не ве­че­ром она вы­зы­ва­ет­ся сде­лать мне бу­тер­б­ро­ды, что­бы я по­обе­дал ими на ра­бо­те. Ут­ро пер­во­го ра­бо­че­го дня про­хо­дит до­воль­но снос­но. Я хо­ро­шо вла­дею ло­па­той и кир­ко­мо­ты­гой, но я страш­но за­ви­дую во­ди­те­лям са­мос­ва­лов. Вся ра­бо­та во­ди­те­ля - ждать, ког­да мы на­пол­ним ку­зов, и греть ру­ки о ра­бо­та­ющий мо­тор. По­том этот влас­ти­тель все­лен­ной уез­жа­ет, шум­но га­зуя, оку­тан­ный си­ним об­ла­ком вых­лоп­ных га­зов. Сво­им на­пус­к­ным без­раз­ли­чи­ем он ста­ра­ет­ся прив­лечь вни­ма­ние де­ву­шек из кон­то­ры нап­ро­тив. Я страс­т­но же­лаю быть на его мес­те. Нас­ту­па­ет обе­ден­ный пе­ре­рыв, и че­ло­век двад­цать ра­бо­чих на­шей бри­га­ды на­би­ва­ет­ся в де­ре­вян­ную бы­тов­ку на краю стро­итель­ной пло­щад­ки. Креп­кие, при­вык­шие к су­ро­вым ус­ло­ви­ям муж­чи­ны тес­но рас­са­жи­ва­ют­ся на де­ре­вян­ных скамь­ях. Каж­дый за­ку­ри­ва­ет и от­к­ры­ва­ет га­зе­ту: Mi­nor, Sun или Spor­tin­g­Life, - от­ку­сы­вая тем вре­ме­нем ог­ром­ные кус­ки от мас­сив­ных бу­тер­б­ро­дов и ги­ган­т­с­ки­ми пор­ци­ями пог­ло­щая го­ря­чий чай. Все это соп­ро­вож­да­ет­ся рас­ка­та­ми гру­бо­го сме­ха. Мы оку­та­ны си­га­рет­ным ды­мом и па­ром, под­ни­ма­ющим­ся из ме­тал­ли­чес­ко­го элек­т­ро­са­мо­ва­ра, ко­то­рый сто­ит на сто­ле. Как но­ви­чок, я за­ни­маю скром­ное мес­то в уг­лу. Уми­рая от го­ло­да, я за­мер­з­ши­ми паль­ца­ми от­к­ры­ваю свою ко­роб­ку с бу­тер­б­ро­да­ми и на мгно­ве­ние зас­ты­ваю от ужа­са, уви­дев его со­дер­жи­мое. Моя до­ро­гая ма­ма соб­ра­ла мне це­лый на­бор кро­хот­ных изящ­ных огу­реч­ных сэн­д­ви­чей, ко­то­рые бы­ли бы умес­т­ны на ве­че­рин­ке в са­ду ви­ка­рия, но есть их здесь, в этом Дан­то­вом аду ра­бо­чей бы­тов­ки, - все рав­но что на­ря­дить­ся в ба­лет­ную пач­ку или жем­чуж­ные серь­ги. Я быс­т­ро зах­ло­пы­ваю плас­ти­ко­вую крыш­ку, по­ка ник­то не за­ме­тил при­чи­ны мо­его за­ме­ша­тель­с­т­ва, но, ви­ди­мо, слиш­ком быс­т­ро.

    - Что слу­чи­лось? - спра­ши­ва­ет кто-то ря­дом.

    - Есть не хо­чу, - не очень убе­ди­тель­но от­ве­чаю я. С это­го дня я бу­ду со­би­рать се­бе обед толь­ко сам.

    Через нес­коль­ко не­дель я и еще один па­рень мо­его воз­рас­та ко­па­ем в гли­не ка­на­ву. На ули­це хо­лод­но и про­тив­но, у ме­ня бо­лит спи­на, и ко­жа на ру­ках вся пот­рес­ка­лась. Ког­да бри­га­дир по­во­ра­чи­ва­ет­ся к нам спи­ной, мы с на­пар­ни­ком раз­го­ва­ри­ва­ем, и в ка­кой-то мо­мент речь за­хо­дит об об­ра­зо­ва­нии. Он го­во­рит, что учил­ся в сред­ней сов­ре­мен­ной шко­ле, бро­сил ее в пят­над­цать лет и с тех пор то ра­бо­тал на строй­ках, то жил на по­со­бие по без­ра­бо­ти­це.

    - Моя жизнь по­хо­жа на глу­пую шут­ку, - вор­чит он, злым взгля­дом ус­та­вив­шись на ло­па­ту ис­п­ле­вы­вая се­бе на ла­до­ни. - А у те­бя как?

    У ме­ня нет ни­ка­ко­го же­ла­ния рас­ска­зы­вать ему ис­то­рию сво­ей жиз­ни, но раз уж он так от­к­ро­ве­нен со мной, мне не­удоб­но скрыт­ни­чать.

    - Я хо­дил в гим­на­зию в го­ро­де… семь лет, - до­бав­ляю я, ви­ди­мо, для то­го что­бы мо­еп­ре­бы­ва­ние в гим­на­зии чем-то на­по­ми­на­ло тю­рем­ный срок, что от­час­ти со­от­вет­с­т­во­ва­ло ис­ти­не. Но мой на­пар­ник со­вер­шен­но это­го не уло­вил.

    - Тог­да ка­ко­го чер­та ты де­ла­ешь здесь?

    - Ты о чем? - за­щи­ща­юсь я. - Ты что, ду­ма­ешь, я не мо­гу де­лать эту ра­бо­ту?

    - Да нет, - го­во­рит он. - Ра­бо­ту ты де­ла­ешь нор­маль­но, но те­бе, черт возь­ми, не­за­чем здесь ра­бо­тать. Ты мо­жешь най­ти мес­то по­луч­ше.

    Мне не­че­го ему воз­ра­зить, я прос­то про­дол­жаю ко­пать не­по­дат­ли­вую сы­рую гли­ну. Че­рез нес­коль­ко дней я ста­нов­люсь во­ди­те­лем гру­зо­ви­ка, но вско­ре по­го­да ухуд­ша­ет­ся, и за два дня до Рож­дес­т­ва мно­гих из нас уволь­ня­ют. Нель­зя ска­зать, что я очень огор­чен этим об­с­то­ятель­с­т­вом. Суб­бот­ние ве­че­ра я обыч­но про­во­жу на тан­цах в Тай­н­му­те, где бе­лая гро­ма­ди­на тан­це­валь­но­го за­ла воз­вы­ша­ет­ся над по­бе­режь­ем. Поч­ти двад­цать лет на­зад здесь поз­на­ко­ми­лись мои ро­ди­те­ли. Это об­с­то­ятель­с­т­во мог­ло бы ме­ня раз­д­ра­жать, но уха­жи­ва­ние за де­вуш­ка­ми - да­ле­ко не глав­ный пред­мет мо­их ин­те­ре­сов. На са­мом де­ле я при­хо­жу сю­да смот­реть на груп­пы. На сце­не, как пра­ви­ло, фи­гу­ри­ру­ет три мес­т­ных груп­пы, иг­ра­ющих стран­ный на­бор из пси­хо­де­ли­чес­ких ме­ло­дий, клас­си­чес­ких хи­тов с аль­бо­мов фир­мы Mo­town и нес­коль­ко за­тя­ну­тых две­над­ца­ти­так­то­вых блю­зов, вклю­ча­ющих, как пра­ви­ло, ужас­ное со­ло на удар­ных, от ко­то­ро­го бал­де­ет, ка­жет­ся, толь­ко сам удар­ник. Вре­мя от вре­ме­ни я на­би­ра­юсь храб­рос­ти и приг­ла­шаю ко­го-ни­будь из сим­па­тич­ных де­ву­шек на та­нец, но обыч­но это пус­тая тра­та вре­ме­ни. Я приг­ла­шаю, они бор­мо­чут что-то в знак сог­ла­сия, а по­том в те­че­ние все­го тан­ца це­ли­ком и пол­нос­тью ме­ня иг­но­ри­ру­ют. Они уты­ка­ют­ся взгля­дом в пол, ло­вят сдав­лен­ное хи­хи­канье сво­их под­ру­жек, ищут гла­за­ми свои дра­го­цен­ные су­моч­ки - сло­вом, смот­рят ку­да угод­но, толь­ко не на ме­ня. Я раз­до­са­до­ван, они - без­раз­лич­ны.

    Когда все ос­таль­ные ва­ри­ан­ты по ка­ким-то при­чи­нам от­па­да­ют, мож­но вспом­нить и о дур­нуш­ках. Как пра­ви­ло, та­ким де­вуш­кам пред­по­чи­та­ют их бо­лее прив­ле­ка­тель­ных под­руг, и они всег­да ра­ды, ког­да их приг­ла­ша­ют. С ни­ми го­раз­до ин­те­рес­нее, по­то­му что во­лей-не­во­лей они вы­нуж­де­ны се­бя раз­ви­вать, в от­ли­чие от вы­со­ко­мер­ных кра­со­ток, крив­ля­ющих­ся вок­руг го­ры су­мо­чек, сло­жен­ных в цен­т­ре тан­ц­п­ло­щад­ки.

    Этой зи­мой я под­ру­жил­ся с де­вуш­кой по име­ни Мэ­вис, очень кра­си­вой, но при этом с от­лич­ным чув­с­т­вом юмо­ра и очень сво­е­об­раз­ны­ми пред­с­тав­ле­ни­ями о ми­ре, ко­то­рый для нее от­нюдь не сос­ре­до­то­чен на тряп­ках и кос­ме­ти­ке. По­ми­мо все­го про­че­го, Мэ­вис мо­жет зу­ба­ми от­к­рыть бу­тыл­ку пи­ва. Ра­зу­ме­ет­ся, я без ума от нее. Мы про­во­дим вмес­те нес­коль­ко счас­т­ли­вых не­дель, а по­том она уез­жа­ет в Лон­дон к сес­т­ре. Ка­кое-то вре­мя мы пе­ре­пи­сы­ва­ем­ся, но пос­те­пен­но эти от­но­ше­ния уга­са­ют и боль­ше не во­зоб­нов­ля­ют­ся.

    Дебора Ан­дер­сон - моя пер­вая нас­то­ящая де­вуш­ка. Мы встре­ти­лись с ней на двой­ном сви­да­нии. Она приш­ла с мо­им дру­гом из YMCA, Джо­ном Мэд­жи­ном, а я был с ее под­руж­кой, ко­то­рая ока­за­лась ужас­но прос­ту­жен­ной и весь ве­чер смор­ка­лась в свой нас­к­возь про­мок­ший но­со­вой пла­ток. Су­дя по все­му, у Джо­на с Де­бо­рой от­но­ше­ния то­же не за­ла­ди­лись. Че­рез не­де­лю мы все сно­ва встре­ча­ем­ся в па­бе и как-то так по­лу­ча­ет­ся, что Де­бо­ра ока­зы­ва­ет­ся в мо­их объ­яти­ях, а Джон воз­в­ра­ща­ет­ся до­мой в оди­но­чес­т­ве.

    Дебора - кра­си­вая де­вуш­ка, вы­со­кая и зас­тен­чи­вая. Она нем­но­го су­ту­лит­ся, стес­ня­ясь сво­его вы­со­ко­го рос­та, но у нее боль­шой рот, улыб­ка ки­ноз­вез­ды, строй­ные но­ги и длин­ные тем­ные во­ло­сы. Нес­мот­ря на нес­час­т­ли­вые об­с­то­ятель­с­т­ва на­ше­го зна­ком­с­т­ва, мы обо­жа­ем друг дру­га с пер­во­го мо­мен­та встре­чи, и это оче­вид­но каж­до­му, кто ви­дит нас вмес­те. На­ши пер­вые лас­ки не­лов­ки, мы по­хо­жи на де­тей, в тем­но­те да­ющих друг дру­гу кро­ва­вые клят­вы, ста­ра­ющих­ся удер­жать рас­п­лыв­ча­тые очер­та­ния бу­ду­ще­го не­уме­лы­ми, мол­ча­ли­вы­ми при­кос­но­ве­ни­ями губ и рук. Меж­ду на­ми воз­ник­ли не­вы­ра­зи­мые сло­ва­ми узы раз­де­лен­ной опас­нос­ти, но­виз­ны и страс­т­но­го же­ла­ния. Эта чис­то­та и не­вин­ность от­но­ше­ний бы­ва­ет толь­ко раз в жиз­ни, она быс­т­ро ухо­дит в прош­лое, как вос­по­ми­на­ние о рае. И то, что я ис­пы­тал это так поз­д­но, поч­ти в двад­цать лет, сде­ла­ло мои ощу­ще­ния еще бо­лее прон­зи­тель­ны­ми. Тем вре­ме­нем ма­ма - без­на­деж­но ро­ман­тич­ная, ка­кой она и бы­ла всег­да, - ви­дит во мне и Де­бо­ре иде­ал люб­ви, о ко­то­ром она так страс­т­но меч­та­ла, но бы­ла об­ма­ну­та в сво­их ожи­да­ни­ях. Она при­ни­ма­ет Де­бо­ру как род­ную дочь, а та от­ве­ча­ет ей та­кой же теп­ло­той. Обе они дей­с­т­ву­ют в рас­че­те на бу­ду­щее, ко­то­ро­го ни­ког­да не мо­жет быть. Но воз­в­ра­ща­ясь от Де­бо­ры, я чув­с­т­вую крылья у се­бя за спи­ной, по­то­му что на влюб­лен­но­го не дей­с­т­ву­ет си­ла зем­но­го при­тя­же­ния.

    Дебора ра­бо­та­ет в офи­се юри­ди­чес­кой фир­мы в Ньюкас­ле. Ка­жет­ся, у нее нет дру­гих стрем­ле­ний, кро­ме как вый­ти за­муж и на­чать ти­хую се­мей­ную жизнь. И хо­тя мы ни­ког­да по-нас­то­яще­му это­го не об­суж­да­ли, брак по умол­ча­нию яв­ля­ет­ся стан­дар­т­ным под­тек­с­том лю­бых от­но­ше­ний меж­ду по­ла­ми для лю­дей на­ше­го воз­рас­та и на­ше­го кру­га. Так бы­ло при­ня­то в те вре­ме­на. Я как буд­то сог­ла­ша­юсь с та­ким по­ло­же­ни­ем дел, но ка­кая-то часть ме­ня зна­ет, что я не­ис­к­ре­нен. Преж­де чем окон­ча­тель­но рас­стать­ся, мы пе­ре­жи­ли ис­пуг, оши­боч­но ре­шив, что Де­бо­ра бе­ре­мен­на, и не­ко­то­рое вре­мя спус­тя я ушел от нее к до­че­ри ди­рек­то­ра шко­лы. Че­рез че­ты­ре го­да Де­бо­ра ум­рет, и горь­кая па­мять о ней прес­ле­ду­ет ме­ня по сей день.

    Проведя дос­та­точ­но вре­ме­ни на строй­ке и по­ра­бо­тав кон­дук­то­ром, я ре­шаю по­пы­тать счас­тья в офис­ной ра­бо­те: по край­ней ме­ре, мне не при­дет­ся мер­з­нуть, я дос­тав­лю удо­воль­с­т­вие ма­ме и к то­му же смо­гу прит­во­рить­ся, что ис­поль­зую в ра­бо­те свой так на­зы­ва­емый «не­дю­жин­ный ум». В Eve­nin­g­C­h­ro­nicle я ви­жу объ­яв­ле­ние: «Вос­поль­зуй­тесь сво­им гим­на­зи­чес­ким об­ра­зо­ва­ни­ем, пос­ту­пай­те на го­су­дар­с­т­вен­ную служ­бу». Са­мым луч­шим сво­им по­чер­ком я пи­шу за­яв­ле­ние о при­ня­тии на ра­бо­ту в на­ло­го­вое уп­рав­ле­ние. Я ра­зыс­ки­ваю ста­рый школь­ный гал­с­тук, на­де­ваю свой луч­ший кос­тюм, свои са­мые при­лич­ные бо­тин­ки, при­че­сы­ва­юсь и еду в Ман­чес­тер на двад­ца­ти­ми­нут­ное ин­тер­вью, ко­то­рое про­во­дит це­лая кол­ле­гия аб­со­лют­но без­раз­лич­ных лю­дей сред­не­го воз­рас­та, ко­то­рые за­да­ют мне воп­ро­сы ти­па «Есть ли у вас ка­кие-ни­будь ув­ле­че­ния?». Мне хо­чет­ся сол­гать, что я люб­лю ло­вить ры­бу на мо­ты­ля, но опа­са­юсь по­пасть в зат­руд­ни­тель­ное по­ло­же­ние, ес­ли ме­ня спро­сят, где я бе­ру на­жив­ку и где на­хо­дит­ся са­мое бо­га­тое фо­релью те­че­ние в Нор­тум­бер­лен­де. Ко­неч­но, я мог бы ска­зать «му­зы­ка», но мне обид­но на­зы­вать ее ув­ле­че­ни­ем: страсть - по­жа­луй, но ед­ва ли ув­ле­че­ние. Вот по­че­му я ре­шаю ска­зать, что люб­лю гу­лять.

    - И где же кон­к­рет­но вы гу­ля­ете?

    - О, я гу­ляю пов­сю­ду! - гла­сит мой не очень-то на­ход­чи­вый от­вет.

    - Что ж, мис­тер Сам­нер, бо­юсь, эта ра­бо­та не поз­во­лит вам мно­го гу­лять. О, я и не ждал от нее это­го.

    - А ка­кие га­зе­ты вы чи­та­ете?

    Осознав, что на­хо­жусь в Ман­чес­те­ре, я го­во­рю: Gu­ar­di­an, пос­ле че­го нес­коль­ко ин­тер­вь­ю­еров не­до­воль­но вски­ды­ва­ет бро­ви, мне ка­жет­ся, они счи­та­ют эту га­зе­ту слиш­ком ле­вой: «И, э-э-э, Te­leg­raph».

    - Очень ра­зум­но, мис­тер Сам­нер. - Они зна­ют, что я лгу. Чес­т­но го­во­ря, я счи­таю, что по­лу­чил бы эту ра­бо­ту, да­же в том слу­чае, ес­ли бы про­ве­ря­ющие прос­то да­ли мне по­ды­шать на зер­ка­ло и про­ве­ри­ли, кон­ден­си­ру­ет­ся ли на нем мое ды­ха­ние, - вот ка­ким труд­ным бы­ло это со­бе­се­до­ва­ние.

    - Ну, вот, это и есть го­су­дар­с­т­вен­ная служ­ба, - го­во­рю я сам се­бе.

    Итак, я ста­нов­люсь слу­жа­щим на­ло­го­во­го ве­дом­с­т­ва точ­но так же, как ког­да-то я брал­ся за дру­гие ви­ды ра­бо­ты, а по­том без со­жа­ле­ния бро­сал их. Это тос­к­ли­вая ра­бо­та, к ко­то­рой у ме­ня нет аб­со­лют­но ни­ка­ких спо­соб­нос­тей и еще мень­ше ин­те­ре­са. И хо­тя быть уво­лен­ным с го­су­дар­с­т­вен­ной служ­бы прак­ти­чес­ки не­воз­мож­но, моя ре­пу­та­ция в ка­чес­т­ве на­ло­го­во­го ин­с­пек­то­ра быс­т­ро ста­но­вит­ся из рук вон пло­хой. Вхо­дя­щие бу­ма­ги, ко­то­рые я дол­жен об­ра­ба­ты­вать, прев­ра­ща­ют­ся в ог­ром­ную стоп­ку ни­ко­му не нуж­но­го му­со­ра, а уны­лые, пот­ре­пан­ные пап­ки, где со­дер­жат­ся на­ло­го­вые ис­то­рии ты­сяч и ты­сяч слу­жа­щих, сплошь за­пол­ня­ют пол­ки стел­ла­жей, ис­то­чая по­дав­ля­ющую кан­це­ляр­с­кую ни­ще­ту. У ме­ня не вы­зы­ва­ет ни­ка­ко­го сом­не­ния, что те, чьи на­ло­го­вые де­ла я дол­жен кон­т­ро­ли­ро­вать, за­ня­ты та­кой же без­на­деж­но скуч­ной и не при­но­ся­щей удов­лет­во­ре­ния ра­бо­той, как и я сам. Не­ред­ко я при­ез­жаю на ра­бо­ту с опоз­да­ни­ем чуть ли не на час. Мои обе­ден­ные пе­ре­ры­вы про­дол­жа­ют­ся да­ле­ко за пол­день, и в пять ча­сов дня я всег­да пер­вым по­ки­даю офис, пос­ле че­го на­чи­на­ет­ся моя нас­то­ящая жизнь: я та­щу Де­бо­ру смот­реть на груп­пы в па­бах, клу­бах и на тан­ц­п­ло­щад­ках. Мы слу­ша­ем Ро­да Стю­ар­та и груп­пу The Fa­ces в клу­бе «May­fa­ir»; Флит­ву­да Ма­ка, Джу­ли Дрис­колл и Бра­йа­на Оге­ра в «Go-Go». Де­бо­ра тер­пе­ли­во под­дер­жи­ва­ет ме­ня в мо­их меч­тах прор­вать­ся в круг ра­бо­та­ющих му­зы­кан­тов и по до­ро­ге до­мой в ав­то­бу­се слу­ша­ет мою нес­кон­ча­емую бол­тов­ню о дос­то­ин­с­т­вах или не­дос­тат­ках той или иной груп­пы. А по­том при­хо­дит­ся воз­в­ра­щать­ся к дей­с­т­ви­тель­нос­ти и на сле­ду­ющий день сно­ва от­п­рав­лять­ся на ра­бо­ту.

    Некто мис­тер Уил­сон, про­ра­бо­тав­ший в на­шем офи­се бо­лее двад­ца­ти лет, рас­ска­зы­ва­ет мне, что Алан Прайс, кла­виш­ник из груп­пы Ani­mals, до то­го, как прос­ла­вил­ся и раз­бо­га­тел, си­дел за тем са­мым сто­лом, за ко­то­рым я си­жу сей­час. Мис­тер Уил­сон, бу­ду­чи глав­ным хра­ни­те­лем ис­то­рии и тра­ди­ций офи­са, яв­ля­ет­ся еще и тай­ным офис­ным рас­пут­ни­ком: он ук­рад­кой раз­г­ля­ды­ва­ет де­ву­шек, ко­то­рые раз­но­сят ог­ром­ные охап­ки ко­рич­не­вых и ро­зо­вых па­пок по ра­бо­чим мес­там в на­шей длин­ной ком­на­те. Каж­дый раз, ког­да ми­лое соз­да­ние в ми­ни-юб­ке и на каб­лу­ках вы­нуж­де­но тя­нуть­ся к са­мой вер­х­ней пол­ке за ка­кой-ни­будь пап­кой, мис­тер Уил­сон по­во­ра­чи­ва­ет­ся яко­бы для то­го, что­бы за­то­чить ка­ран­даш, и смот­рит в этом нап­рав­ле­нии от­сут­с­т­ву­ющим взгля­дом. А пос­коль­ку у ме­ня ма­ло спо­со­бов скра­сить ску­ку этих бес­п­лод­ных дней, я на­чи­наю па­ро­ди­ро­вать ис­кус­ную хо­ре­ог­ра­фию кру­тя­щих­ся стуль­ев, ка­ран­даш­ных то­чи­лок и от­сут­с­т­ву­ющих взгля­дов. И вот мы со­вер­ша­ем од­ни и те же дви­же­ния, сво­бод­но и не нап­ря­жен­но, как син­х­рон­ные плов­цы в мо­ре же­ла­ния. Де­вуш­ки не про­тес­ту­ют, по­то­му что, как и мы, стра­да­ют от ску­ки. Не­ко­то­рые из этих офис­ных си­рен обе­зо­ру­жи­ва­юще кра­си­вы, но я по­доз­ре­ваю, что, ес­ли под­дать­ся на их не­за­мыс­ло­ва­тые ча­ры, мож­но ос­тать­ся здесь нав­сег­да и вы­ро­дить­ся в мис­те­ра Уил­со­на, ко­то­рый при­вя­зан к сво­ему сто­лу, как уны­лый При­ап в хра­ме чув­с­т­вен­нос­ти.

    В кон­це кон­цов эта сво­дя­щая с ума днев­ная ра­бо­та дей­с­т­ву­ет на ме­ня как ка­та­ли­за­тор. Я осоз­наю, что дол­жен най­ти спо­соб раз­ви­вать свои му­зы­каль­ные спо­соб­нос­ти и па­рал­лель­но иметь ка­кое-то ста­биль­ное за­ня­тие, при­но­ся­щее хо­тя бы нем­но­го де­нег. В се­ми­де­ся­тых го­дах сту­ден­чес­кая сти­пен­дия, хо­тя и не поз­во­ля­ла че­ло­ве­ку ку­пать­ся в рос­ко­ши, все же да­ва­ла сред­с­т­ва к су­щес­т­во­ва­нию, обес­пе­чи­ва­ющие кры­шу над го­ло­вой и па­ру жа­ре­ных яиц на ско­во­род­ке, а мо­жет быть, и па­ру фун­тов на то, что­бы вре­мя от вре­ме­ни вы­пить круж­ку пи­ва в сту­ден­чес­ком клу­бе. К то­му же в этой сре­де я на­де­ял­ся встре­тить еди­но­мыш­лен­ни­ков. Итак, от­ра­бо­тав в на­ло­го­вом ве­дом­с­т­ве тос­к­ли­вые пол­го­да, я за­пи­сал­ся в пе­да­го­ги­чес­кий кол­ледж Се­вер­ных графств. Имен­но здесь в кон­це 1972 го­да я встре­чу йор­к­шир­ца с бес­це­ре­мон­ной и рез­кой ма­не­рой раз­го­ва­ри­вать, ко­то­рый в те­че­ние нес­коль­ких сле­ду­ющих лет ста­нет мо­им нас­тав­ни­ком, ру­ко­во­ди­те­лем в воп­ро­сах му­зы­ки, пар­т­не­ром и со­пер­ни­ком.




4.


    Джерри Ри­чар­д­сон учит­ся в мо­ем кол­лед­же на курс стар­ше ме­ня. У нас мно­го об­ще­го. Как и я, по окон­ча­нии гим­на­зии он ка­кое-то вре­мя плыл по те­че­нию, пе­ре­хо­дя с од­ной ту­пой ра­бо­ты на дру­гую. Как и я, он от­ча­ян­но меч­тал про­бить­ся в му­зы­каль­ный мир и ис­кал мес­та, где мож­но бро­сить якорь, что­бы иметь вре­мя по­ду­мать о сво­их пла­нах. Он ро­дил­ся и вы­рос в Лид­се, в семье му­зы­кан­тов, и с ран­них лет иг­рал на пи­ани­но. Как му­зы­кант он зна­чи­тель­но пре­вос­хо­дит ме­ня, но у нас есть два серь­ез­ных ос­но­ва­ния для друж­бы: оба мы счи­та­ем му­зы­ку сво­ей един­с­т­вен­ной страс­тью и ни один из нас не име­ет ни ма­лей­ше­го же­ла­ния ста­но­вить­ся учи­те­лем. Тем не ме­нее кол­ледж поз­во­ля­ет (или, по край­ней ме­ре, в те вре­ме­на поз­во­лял) из­бе­гать от­чис­ле­ния и дер­жать­ся на пла­ву, зат­ра­чи­вая на уче­бу ми­ни­маль­ные уси­лия, что, ко­неч­но, ос­тав­ля­ет дос­та­точ­но вре­ме­ни и энер­гии для за­ня­тий му­зы­кой.

    Музыка - един­с­т­вен­ное, чем мы по-нас­то­яще­му хо­тим за­ни­мать­ся. За­ра­ба­ты­вать на жизнь иг­рой на му­зы­каль­ном ин­с­т­ру­мен­те ка­жет­ся ес­ли не пре­де­лом же­ла­ний, то чем-то близ­ким к это­му. Иг­рать в клу­бах, ве­чер за ве­че­ром, - по­чет­но и ро­ман­тич­но (по край­ней ме­ре, так нам пред­с­тав­ля­ет­ся). Имен­но Джер­ри пер­вым прок­ла­ды­ва­ет путь в ска­зоч­ный мир клу­бов и ка­ба­ре, где при ус­ло­вии, что ты хо­ро­шо иг­ра­ешь и дос­та­точ­но ги­бок в сво­ем ре­пер­ту­аре, ты по­лу­ча­ешь воз­мож­ность при­со­еди­нить­ся к то­му слав­но­му брат­с­т­ву, к той ка­те­го­рии из­б­ран­ных му­зы­кан­тов, ко­то­рые ак­ком­па­ни­ру­ют эс­т­рад­ным пев­цам, жон­г­ле­рам, стрип­ти­зер­шам, фо­кус­ни­кам и ко­ми­кам. Быть про­фес­си­ональ­ным му­зы­кан­том, доб­рот­ным ре­мес­лен­ни­ком, ко­то­рый уме­ет чи­тать но­ты дос­та­точ­но хо­ро­шо, что­бы не по­те­рять ра­бо­ту, иг­рать в лю­бом тре­бу­емом сти­ле - вот моя выс­шая цель, а Джер­ри уже тог­да все­го это­го дос­тиг. Я бла­го­го­вел пе­ред ним. На тот мо­мент мо­им все­пог­ло­ща­ющим стрем­ле­ни­ем бы­ло стать еще луч­шим му­зы­кан­том: тре­ни­ро­вать­ся каж­дый день, учить­ся чи­тать но­ты, не те­рять ин­те­ре­са к пос­те­пен­но рас­к­ры­ва­ющей свои тай­ны му­зы­ке, до пос­лед­не­го вздо­ха охо­тить­ся за этим ус­коль­за­ющим зна­ни­ем. Не кто иной, как мой друг Джер­ри, вло­жил в ме­ня эти идеи и не да­вал им угас­нуть, хо­тя и по сей день, бу­ду­чи скром­ным и объ­ек­тив­ным че­ло­ве­ком, не­охот­но это приз­на­ет.

    Трехгодичный курс обу­че­ния в пе­да­го­ги­чес­ком кол­лед­же даст нам вре­мя как-то прод­ви­нуть­ся, но не на учи­тель­с­ком, а на му­зы­каль­ном поп­ри­ще, ра­зу­ме­ет­ся. Ес­ли же за это вре­мя нам не удас­т­ся проч­но обос­но­вать­ся в му­зы­каль­ном ми­ре, учи­тель­с­т­во ста­нет для нас за­пас­ным ва­ри­ан­том, но не бо­лее то­го. Как бы то ни бы­ло, да­же в ка­чес­т­ве за­пас­но­го ва­ри­ан­та учи­тель­с­кая ра­бо­та с ко­рот­ким ра­бо­чим днем и длин­ны­ми ка­ни­ку­ла­ми обес­пе­чит, как нам ка­за­лось, ми­ни­маль­ную фи­нан­со­вую ста­биль­ность и соз­даст бла­гоп­ри­ят­ную об­с­та­нов­ку для даль­ней­ших за­ня­тий му­зы­кой, по­ка счас­т­ли­вый про­рыв, как мы во­об­ра­жа­ли, не пе­ре­не­сет нас из этой двой­ной жиз­ни к вер­ши­нам ус­пе­ха.

    Мы поз­на­ко­ми­лись в сту­ден­чес­ком клу­бе зим­ним вос­к­рес­ным ве­че­ром на пер­вом го­ду мо­его обу­че­ния в кол­лед­же. Ре­пер­ту­ар клу­ба ог­ра­ни­чи­вал­ся, как и сле­до­ва­ло ожи­дать, впол­не при­ем­ле­мым, хо­тя и не осо­бен­но вдох­нов­ля­ющим, ис­пол­не­ни­ем пе­сен Раль­фа Мак­тел­ла или Кэ­та Сти­вен­са и нес­коль­ки­ми весь­ма жал­ки­ми ин­тер­п­ре­та­ци­ями про­из­ве­де­ний Ле­онар­да Ко­эна, ис­пол­нен­ны­ми не очень уме­ло и ли­шен­ны­ми иро­нич­нос­ти ори­ги­на­ла.

    Однажды ве­че­ром мне при­хо­дит в го­ло­ву встать и сыг­рать са­мо­му. Мне уда­ет­ся нем­но­го ожи­вить об­с­та­нов­ку пес­ней из филь­ма «Пе­ред­виж­ной во­ен­ный хи­рур­ги­чес­кий гос­пи­таль» под наз­ва­ни­ем «Su­ici­de Is Pa­in­less». От нее я плав­но пе­ре­хо­жу к ме­ло­дии «King of the Swin­gers» из дис­не­ев­с­кой «Кни­ги джун­г­лей», а по­том до­бав­ляю па­роч­ку сво­их соб­с­т­вен­ных им­п­ро­ви­за­ций с ка­ки­ми-то эк­с­цен­т­рич­ны­ми, но дос­та­точ­но бес­смыс­лен­ны­ми сло­ва­ми. Стран­ный вы­бор пе­сен и не­обыч­ное их со­че­та­ние прив­ле­ка­ет вни­ма­ние мис­те­ра Ри­чар­д­со­на. Как ис­тин­ный йор­к­ши­рец, он не мо­жет не вы­ра­жать сво­его от­но­ше­ния, осо­бен­но ког­да его изыс­кан­ный му­зы­каль­ный вкус ос­кор­б­ля­ют ка­кие-то нес­час­т­ные юн­цы, ко­то­рым мес­то толь­ко в сту­ден­чес­ких клу­бах. Бла­го­да­ря это­му об­с­то­ятель­с­т­ву он при­об­рел ре­пу­та­цию су­ро­во­го и рез­ко­го кри­ти­ка.

    С круж­кой пи­ва в од­ной ру­ке и си­га­ре­той в дру­гой Джер­ри под­хо­дит ко мне по окон­ча­нии мо­его выс­туп­ле­ния. У не­го кра­си­вая бо­ро­да, как у пре­по­да­ва­те­ля жи­во­пи­си, и, по­ка я ук­ла­ды­ваю свою дра­го­цен­ную ги­та­ру в фут­ляр, он ис­ко­са раз­г­ля­ды­ва­ет ме­ня сквозь бо­гем­ную коп­ну дав­но не мы­тых каш­та­но­вых во­лос.

    - Это нем­но­го ин­те­рес­нее обыч­но­го дерь­ма, ко­то­рое здесь иг­ра­ют вос­к­рес­ны­ми ве­че­ра­ми, - го­во­рит он.

    - Спа­си­бо, - бла­го­да­рю я, не зная, сле­ду­ет ли мне выг­ля­деть поль­щен­ным или без­раз­лич­ным.

    - Я - Джер­ри, пи­анист. Пой­дем к ба­ру, я куп­лю те­бе круж­ку пи­ва.

    - Спа­си­бо.

    Я сле­дую за ним с ги­тар­ным фут­ля­ром в ру­ках, на вся­кий слу­чай ста­ра­ясь сох­ра­нять не­ко­то­рую дис­тан­цию.

    - Хо­ро­шие ак­кор­ды в этой пес­не из «Гос­пи­та­ля», - бро­са­ет он, обо­ра­чи­ва­ясь, что­бы убе­дить­ся, иду ли я за ним. - Дав­но иг­ра­ешь?

    - Да, до­воль­но-та­ки дав­но, но на са­мом де­ле я ба­сист. Мы на­ко­нец-то про­тис­ну­лись сквозь тол­пу к стой­ке ба­ра.

    - А с кем ты, соб­с­т­вен­но, иг­ра­ешь? Кен, будь добр, две круж­ки спе­ци­аль­но­го.

    - Да, в об­щем-то, ни с кем. Так, с друзь­ями из шко­лы.

    - Со­рок пен­сов, джен­т­ль­ме­ны, - го­во­рит бар­мен по име­ни Кен.

    - У те­бя есть зна­ко­мые удар­ни­ки? - спра­ши­ва­ет Джер­ри, прит­во­ря­ясь, что где-то ос­та­вил день­ги.

    - Да, - от­ве­чаю я, дос­таю свои соб­с­т­вен­ные, не ре­ша­ясь на­пом­нить мо­ему но­во­му дру­гу, что это он пред­ло­жил мне вы­пить.

    - Я иг­раю с од­ним пар­нем. Его зо­вут Пол Эл­ли­отт. У не­го удар­ная ус­та­нов­ка «Slin­ger­land». Джер­ри глу­бо­ко­мыс­лен­но ки­ва­ет, и мы оба на­чи­на­ем прих­ле­бы­вать теп­лое пи­во из сво­их кру­жек.

    - У не­го есть свой соб­с­т­вен­ный фур­гон, - го­во­рю я, ста­ра­ясь при­дать сво­ему рас­ска­зуп­ро­фес­си­ональ­ный лоск, но Джер­ри, ко­то­рый до это­го мо­мен­та све­тил­ся учас­ти­ем иза­ин­те­ре­со­ван­нос­тью, те­перь толь­ко гло­та­ет пи­во.

    - Фур­гон? Прав­да? А он не хо­чет иг­рать в ан­сам­б­ле?

    - В ка­ком ан­сам­б­ле?

    - В на­шем сту­ден­чес­ком ан­сам­б­ле, нам ну­жен удар­ник.

    - Я уве­рен, что он сог­ла­сил­ся бы с ра­дос­тью, но от­ку­да ты зна­ешь, что он вам по­дой­дет?

    - Но у не­го же есть фур­гон, прав­да?

    - А, по­нят­но.

    Ясно, па­рень по­пал­ся прак­тич­ный, но, что­бы не по­ка­зать­ся слиш­ком ко­рыс­т­ным, Джер­ри до­бав­ля­ет:

    - Да, кста­ти, мы ищем но­во­го ба­сис­та.

    - А что не так со ста­рым?

    - О, со ста­рым все в по­ряд­ке. Прос­то у не­го нет дру­га-удар­ни­ка со сво­им соб­с­т­вен­ным фур­го­ном. Мы оба раз­ра­жа­ем­ся сме­хом.

    Уютно ус­т­ро­ив­шись у стой­ки ба­ра, мы на­чи­на­ем го­во­рить о му­зы­ке. Мы об­суж­да­ем, что нам нра­вит­ся и что не нра­вит­ся, до са­мо­го зак­ры­тия клу­ба око­ло по­лу­но­чи. Мы про­дол­жа­ем го­во­рить о му­зы­ке всю до­ро­гу до до­ма Джер­ри, ко­то­рый жи­вет в Джес­мон­де, бо­гем­ном квар­та­ле на се­ве­ро-вос­то­ке Ньюкас­ла, сос­то­ящем из сту­ден­чес­ких ка­мо­рок и ста­ро­мод­ных па­бов. Джер­ри жи­вет в од­ной квар­ти­ре со скри­па­чом по име­ни Бра­йан, бра­том мес­т­но­го ле­ген­дар­но­го му­зы­кан­та Джон­ни Хэн­д­ла, став­ше­го впос­лед­с­т­вии од­ним из за­чи­на­те­лей груп­пы Kil­lin­g­worth Sword Dan­cers. Бра­йан лас­ко­во, хо­тя и слег­ка нас­меш­ли­во, на­зы­ва­ет Джер­ри джа­зис­том.

    Квартира, рас­по­ло­жен­ная на те­нис­той вик­то­ри­ан­с­кой ве­ран­де, за­ва­ле­на не­мы­ты­ми та­рел­ка­ми, ко­фей­ны­ми чаш­ка­ми, си­га­рет­ны­ми окур­ка­ми, пус­ты­ми пив­ны­ми бу­тыл­ка­ми, гряз­ным бель­ем, пот­ре­пан­ны­ми книж­ка­ми и ста­ры­ми кон­вер­та­ми от плас­ти­нок. Это сту­ден­чес­кое ло­го­во с ди­ким ко­ли­чес­т­вом объ­ед­ков, на­по­ло­ви­ну про­чи­тан­ных га­зет и не­до­пи­сан­ных со­чи­не­ний. Это мес­то яв­ля­ет со­бой неч­то сред­нее меж­ду тру­що­ба­ми и во­ен­ным ла­ге­рем: как буд­то ар­мия буй­ных сол­дат толь­ко что выс­ту­пи­ла от­сю­да в во­ен­ный по­ход.

    Из-под гру­ды книг и бу­маг Джер­ри дос­та­ет ста­рый про­иг­ры­ва­тель «Dan­set­te», по­том быс­т­ро пе­ре­би­ра­ет стоп­ку плас­ти­нок, вы­тас­ки­ва­ет аль­бом Май­л­за Дэ­ви­са «Bit­c­hes Brew» и ос­то­рож­но из­в­ле­ка­ет его из кон­вер­та. При всем ужас­ном бес­по­ряд­ке, ко­то­рый ца­рит в его жи­ли­ще, я сра­зу уз­наю ту ри­ту­аль­ную мед­ли­тель­ность и ак­ку­рат­ность, с ко­то­рой он ус­та­нав­ли­ва­ет игол­ку на край кру­тя­ще­го­ся дис­ка, а по­том со снис­хо­ди­тель­ным ви­дом от­ки­ды­ва­ет­ся на го­ру по­ду­шек, что­бы пос­мот­реть на мою ре­ак­цию, слов­но он толь­ко что дал мне ка­кой-то силь­ный нар­ко­тик. В то вре­мя я знал Май­л­за как ко­ро­ля кул-джа­за и боль­ше все­го вос­хи­щал­ся его мас­тер­с­кой ин­тер­п­ре­та­ци­ей «Пор­ги и Бесс» Гер­ш­ви­на, но эту но­вую плас­тин­ку я слы­шал впер­вые. Майлз выс­ту­па­ет здесь в ка­чес­т­ве ве­ли­ко­го тру­ба­ча, соз­да­те­ля но­вой му­зы­ки, ко­то­рая впос­лед­с­т­вии по­лу­чит наз­ва­ние фьюжн, ве­ро­ят­но, из-за то­го, что прос­тей­шие эле­мен­ты ро­ка со­еди­ня­ют­ся в ней с джа­зо­вой им­п­ро­ви­за­ци­ей и вир­ту­оз­нос­тью. Как бы то ни бы­ло, эта му­зы­ка сра­зу про­из­во­дит на ме­ня силь­ней­шее впе­чат­ле­ние, и еще це­лый час я на­хо­жусь под ее нар­ко­ти­чес­ким воз­дей­с­т­ви­ем.

    Много лет спус­тя я впер­вые встре­чусь с Май­л­зом Дэ­ви­сом. Ме­ня приг­ла­ша­ют в его нью-йор­к­с­кую сту­дию зву­ко­за­пи­си. Не­за­дол­го до это­го я пе­ре­ма­нил к се­бе од­но­го из луч­ших му­зы­кан­тов Май­л­за, при­чем имен­но этот му­зы­кант по име­ни Дэ­рил Джонс, став­ший к то­му вре­ме­ни чле­ном мо­ей груп­пы Blue Tur­t­les, от­к­рыл мне гла­за на му­зы­ку. Ве­ли­кий че­ло­век смот­рит на ме­ня.

    - Стинг, да?

    - Да, сэр, - от­ве­чаю я.

    - Стинг, - го­во­рит он еще раз, сма­куя мое имя во рту, слов­но слю­ну пе­ред плев­ком, - а у те­бя ведь са­мая ог­ром­ная в ми­ре баш­ка. - Эту фра­зу он про­из­но­сит злоб­ным ше­по­том. Ме­ня, мяг­ко го­во­ря, пе­ре­дер­ги­ва­ет:

    - Что имен­но ты име­ешь в ви­ду, э-э-э, Майлз?

    - Ви­дел те­бя в од­ном ду­рац­ком филь­ме, и твоя го­ло­ва за­ни­ма­ла весь чер­тов эк­ран. Я не знаю, о ка­ком кон­к­рет­но из мо­их филь­мов го­во­рит Майлз, но его за­ме­ча­ние по­рож­да­ет це­лую вол­ну из­де­ва­тель­с­ко­го сме­ха, ко­то­рая рас­п­рос­т­ра­ня­ет­ся по всей ком­на­те. Все сме­ют­ся, за ис­к­лю­че­ни­ем од­но­го ме­ня. На­вер­ное, я выг­ля­жу слег­ка рас­те­рян­ным, ес­ли не оби­жен­ным, по­это­му Майлз, же­лая, ве­ро­ят­но, заг­ла­дить свою гру­бость, из­ре­ка­ет:

    - Итак, Стинг. - Упо­ми­на­ни­ем мо­его проз­ви­ща он вы­зы­ва­ет еще один прис­туп хи­хи­канья и смеш­ков сре­ди при­сут­с­т­ву­ющих. - Ты го­во­ришь по-фран­цуз­с­ки?

    - Да, - от­ве­чаю я с не­ко­то­рым бес­по­кой­с­т­вом.

    - Лад­но, пе­ре­ве­ди вот это.

    Он про­тя­ги­ва­ет мне из­вес­т­ный «ко­декс Ми­ран­ды»: «Каж­дое ва­ше сло­во мо­жет быть ис­поль­зо­ва­но про­тив вас…»

    Получив та­кое за­да­ние, мне ед­ва уда­ет­ся сдер­жать вол­не­ние: ос­тат­ки фран­цуз­с­ко­го, ко­то­рые еще не вы­вет­ри­лись из мо­ей го­ло­вы, го­дят­ся раз­ве что на то, что­бы пос­та­вить ме­ня в зат­руд­ни­тель­ное по­ло­же­ние, но их сов­сем не дос­та­точ­но, что­бы из это­го по­ло­же­ния вый­ти. И на­до же та­ко­му слу­чить­ся имен­но тог­да, ког­да ве­ли­кий Майлз Дэ­вис дал мне за­да­ние, а я от­ча­ян­но пы­та­юсь оп­рав­дать его ожи­да­ния.

    - Сколь­ко у ме­ня вре­ме­ни на под­го­тов­ку?

    - Пять ми­нут, - бро­са­ет он в от­вет.

    - Хо­ро­шо.

    Меня ох­ва­ты­ва­ет па­ни­ка. Я бе­гу в кон­то­ру сту­дии и про­шу раз­ре­ше­ния вос­поль­зо­вать­ся те­ле­фо­ном. Я зво­ню до­мой в Лон­дон, мыс­лен­но мо­лясь, что­бы Тру­ди бы­ла до­ма. Она сво­бод­но го­во­рит по-фран­цуз­с­ки. Труб­ку бе­рет на­ша дом­ра­бот­ни­ца.

    - Ее нет до­ма, - го­во­рит она, - она по­еха­ла в «Bul­lock Cart», что в Вес­т­бурн-Гро­ув, - ну, зна­ете, в ин­дий­с­кий рес­то­ран.

    - Черт. - Дра­го­цен­ные ми­ну­ты не­умо­ли­мо про­хо­дят.

    - Вы не мог­ли бы раз­до­быть мне но­мер это­го рес­то­ра­на, Кэ­рол? Тут де­ло до­воль­но сроч­ное. Черт, черт, черт, что же она так дол­го ко­па­ет­ся? На­ко­нец Кэ­рол воз­в­ра­ща­ет­ся с но­ме­ром, и я не­мед­лен­но его на­би­раю.

    - Здрав­с­т­вуй­те, я хо­тел бы по­го­во­рить с од­ной из ва­ших по­се­ти­тель­ниц. У нее свет­лые во­ло­сы и зе­ле­ные гла­за. Воз­мож­но, она в ко­рот­кой юб­ке и на вы­со­ких каб­лу­ках, очень сим­па­тич­ная.

    Секунды не­умо­ли­мо ти­ка­ют. Ас­сис­тент Май­л­за про­со­вы­ва­ет го­ло­ву в дверь ком­на­ты:

    - Вы го­то­вы?

    - Да, од­ну се­кун­ду… При­вет. Тру­ди? По­жа­луй­с­та, толь­ко не за­да­вай ни­ка­ких воп­ро­сов. Мо­жешь пе­ре­вес­ти вот это? Я по те­ле­фо­ну чи­таю ей свой текст:

    - Вы арес­то­ва­ны. У вас есть пра­во хра­нить мол­ча­ние. Лю­бое ва­ше сло­во мо­жет быть ис­поль­зо­ва­но про­тив Вас… Так что зат­к­нись, при­ятель! Че­рез ми­ну­ту я уже бе­гу об­рат­но в сту­дию, по­бед­но сжи­мая в ру­ке свой ма­лень­кий лист бу­ма­ги.

    - От­лич­но, сле­дуй за мной. - Майлз приг­ла­ша­ет ме­ня в сту­дию. - Ког­да я сде­лаю те­бе знак, вык­рик­ни эту фран­цуз­с­кую муть мне в ли­цо как мож­но гром­че, хо­ро­шо? - го­во­рит он.

    - Лад­но.

    Я стою в сту­дии с Май­л­зом Дэ­ви­сом, од­ним из ге­ро­ев мо­его дет­с­т­ва. Сей­час я вык­рик­ну ему в ли­цо «пра­ви­ла по де­лу Ми­ран­ды» на фран­цуз­с­ком язы­ке под ак­ком­па­не­мент фан­ка, не­су­ще­го­ся из мик­ро­фо­нов. Майлз ки­ва­ет мне. Я на­чи­наю:

    - VO­US ETES EN ETAT D'ARRES­TA­TI­ON, VO­US AVEZ LE DRO­IT DE GAR­DER LE SI­LEN­CE, TO­UT CE QUE VO­US DI­REZ PO­UR­RA ET­RE RE­TE­NU CON­T­RE VO­US. ALORS TA­IS-TOI! И Майлз от­ве­ча­ет, ука­зы­вая на свой соб­с­т­вен­ный пах:

    - ДА? А СЮ­ДА ПО­ЛУ­ЧИТЬ НЕ ХО­ЧЕШЬ, МАТЬ ТВОЮ?!!!!

    Через нес­коль­ко ми­нут я уже сно­ва на ули­це. Я чув­с­т­вую се­бя злым и ус­та­лым как со­ба­ка, но в то же вре­мя счас­т­ли­вым и гор­дым: мой го­лос бу­дет зву­чать в аль­бо­ме Май­л­за Дэ­ви­са. Аль­бом на­зы­ва­ет­ся «You're un­der Ar­rest».

    - Что ты об этом ду­ма­ешь? - спра­ши­ва­ет Джер­ри, ког­да му­зы­ка за­кан­чи­ва­ет­ся, а я все ещеп­ре­бы­ваю в сон­ном меч­та­тель­ном сос­то­янии. Му­зы­ка унес­ла ме­ня в за­об­лач­ные да­ли, и, еще нез­ная о тех не­ве­ро­ят­ных по­во­ро­тах, ко­то­рые про­изой­дут впос­лед­с­т­вии в мо­ей жиз­ни, я хо­тел бы иметь воз­мож­ность ска­зать Джер­ри: «Зна­ешь, я толь­ко что пе­ре­нес­ся мыс­ля­ми в бу­ду­щее, где Майлз страш­но ра­зоз­лил­ся на ме­ня и зас­та­вил кри­чать на не­го по-фран­цуз­с­ки под зву­ки фан­ка для од­но­го из сво­их аль­бо­мов». «Черт бы те­бя поб­рал!» - от­ве­тил бы мне Джер­ри. Пол и я всту­па­ем в ан­самбль кол­лед­жа и по­па­да­ем под ру­ко­вод­с­т­во Джер­ри. По­ми­мо нас в ор­кестр вхо­дят: италь­янец по име­ни Аль­до, ко­то­рый иг­ра­ет на тру­бе и рож­ке, и Стив, че­рес­чур са­мо­уве­рен­ный, но, не­сом­нен­но, та­лан­т­ли­вый сак­со­фо­нист. Я при­нят в ка­чес­т­ве ба­сис­та и фо­но­во­го пев­ца. Груп­пу ре­ше­но наз­вать Ear­t­h­ri­se («Вос­ход Зем­ли»). Это идея Аль­до, на­ве­ян­ная фо­тог­ра­фи­ей Зем­ли, ко­то­рую сде­ла­ли с Лу­ны чле­ны эки­па­жа «Апол­ло­на». Со­лис­т­ка на­шей му­зы­каль­ной груп­пы - Ме­ган, де­вуш­ка Джер­ри, хо­тя бла­го­да­ря его бо­гем­ной без­за­бот­нос­ти и мо­ей склон­нос­ти к не­обыч­ным жен­щи­нам она вско­ре ста­нет мо­ей де­вуш­кой, а сов­сем не его. Джер­ри на удив­ле­ние без­раз­лич­но от­но­сит­ся к это­му со­бы­тию. Не­че­го и го­во­рить, что я все еще встре­ча­юсь с Де­бо­рой, ко­то­рая нес­коль­ко раз при­хо­дит со мной на ре­пе­ти­ции в кол­ледж, но так за­пу­га­на по­ве­де­ни­ем Ме­ган, что вско­ре пе­рес­та­ет при­хо­дить. Пос­ле это­го на­ши от­но­ше­ния с Де­бо­рой при­об­ре­та­ют нес­коль­ко двус­мыс­лен­ный ха­рак­тер, на­пол­ня­ясь смут­ны­ми по­доз­ре­ни­ями, ко­то­рые не выс­ка­зы­ва­ют­ся, и мел­ки­ми об­ма­на­ми, за ко­то­ры­ми не сле­ду­ет объ­яс­не­ний. Вско­ре мы рас­ста­нем­ся, но наш раз­рыв да­ле­ко не бе­зуп­ре­чен. Ме­ган сов­сем не зас­тен­чи­ва, она об­ла­да­ет прек­рас­ным пев­чес­ким го­ло­сом, а ее уди­ви­тель­ные го­лу­бые гла­за, хруп­кое те­лос­ло­же­ние и рос­кош­ные свет­лые во­ло­сы до плеч при­да­ют ей уве­рен­ность в соб­с­т­вен­ной сек­су­аль­нос­ти. Она то­же ро­дом из Лид­са и, по­доб­но Джер­ри, на­де­ле­на пря­мо­той и от­к­ры­тос­тью, бла­го­да­ря ко­то­рым лю­бые хит­рос­ти и не­до­го­во­рен­нос­ти в на­шей сре­де вы­хо­дят на по­вер­х­ность. Ме­ган прек­рас­но об­ра­зо­ван­на и хо­ро­шо вос­пи­тан­на, но ког­да она раз­го­ва­ри­ва­ет, обыч­ные нор­мы веж­ли­вос­ти как-то от­хо­дят на вто­рой план, ус­ту­пая мес­то от­к­ро­вен­ным, а не­ред­ко и гру­бым про­яв­ле­ни­ям чес­т­нос­ти.

    - Те­бе при­дет­ся сме­нить эту чер­то­ву то­наль­ность, Джер­ри, в си-бе­моль я зву­чу как ду­рац­кий виз­жа­щий по­пу­гай.

    - Но… но я уже пе­ре­пи­сал аран­жи­ров­ку, лю­бовь моя, - за­щи­ща­ет­ся Джер­ри. - И по­том, ду­хо­вым ин­с­т­ру­мен­там про­ти­во­по­ка­за­ны вы­со­кие то­наль­нос­ти, - с на­деж­дой до­бав­ля­ет он, как мне ка­жет­ся, для то­го, что­бы по­да­вить Ме­ган сво­ими те­оре­ти­чес­ки­ми поз­на­ни­ями.

    - Тог­да пусть это дерь­мо по­ет кто угод­но, по­то­му что я не со­би­ра­юсь. И не пы­тай­ся под­мас­лить ме­ня сво­ими ду­рац­ки­ми штуч­ка­ми ти­па «лю­бовь моя», - от­ве­ча­ет Ме­ган. Джер­ри, бро­сая на нее сер­ди­тые взгля­ды, на­чи­на­ет тем не ме­нее пе­ре­де­лы­вать аран­жи­ров­ку, над ко­то­рой он так ста­ра­тель­но про­ра­бо­тал все ут­ро. При этом он впол­го­ло­са вор­чит что-то о жен­щи­нах в груп­пе и о неп­ри­ят­нос­тях, ко­то­рые они дос­тав­ля­ют.

    Я с не­ко­то­рым ин­те­ре­сом под­ме­чаю, что хо­тя Джер­ри не­лег­ко сда­ет по­зи­ции во всем, что ка­са­ет­ся му­зы­ки, он - не па­ра для жен­щи­ны, у ко­то­рой есть свое соб­с­т­вен­ное мне­ние. Од­на­ко вско­ре я на­чи­наю по­ни­мать, что жес­т­кость Ме­ган, хо­тя и про­из­во­дит не­об­хо­ди­мый эф­фект, яв­ля­ет­ся ско­рее соз­на­тель­ной за­щи­той, скры­ва­ющей го­раз­до бо­лее чув­с­т­ви­тель­ную и не­за­щи­щен­ную ду­шу, чем та, ко­то­рую она де­мон­с­т­ри­ру­ет ми­ру. Как бы то ни бы­ло, Ме­ган ста­нет вто­рой де­вуш­кой, ко­то­рая ра­зобь­ет мое сер­д­це.

    Поскольку груп­пу ор­га­ни­зу­ет Джер­ри, в ней нет ги­та­рис­та. Ос­нов­ное вни­ма­ние здесь бу­дет уде­лять­ся фор­тепь­ян­ным ме­ло­ди­ям с джа­зо­вой ок­рас­кой, в про­ти­во­вес бо­лее гру­бой и по­пу­ляр­ной ги­тар­ной му­зы­ке. Од­на из пер­вых ме­ло­дий, ко­то­рые мы ре­пе­ти­ру­ем, - «Sprin­g­ti­me in the City» Грэ­ма Бон­да. Рез­кое, уве­рен­ное кон­т­раль­то Ме­ган при­да­ет под­лин­нос­ти ис­пол­не­нию пе­сен «Cry Me a Ri­ver» и «The Let­ter», хо­тя аран­жи­ров­ку мы взя­ли пря­мо с аль­бо­ма Джо Ко­ке­ра «Mad Dogs and En­g­lis­h­men». У нас поч­ти нет му­зы­каль­но­го обо­ру­до­ва­ния, по­это­му нас ред­ко приг­ла­ша­ют. Иног­да нам до­во­дит­ся иг­рать в сос­та­ве ан­сам­б­лей с боль­шим чис­лом ис­пол­ни­те­лей, ко­то­рые по пят­ни­цам при­ез­жа­ют из Лон­до­на и выс­ту­па­ют в клу­бе сту­ден­чес­ко­го со­юза. По­лу­ча­ет­ся у нас до­воль­но хо­ро­шо, но, ес­ли не счи­тать слу­чай­ных клуб­ных за­ка­зов, ког­да мы иг­ра­ем за сте­на­ми кол­лед­жа, мы прак­ти­чес­ки не дви­га­ем­ся с мес­та. Ме­ган, нес­мот­ря на ее ка­жу­ще­еся бес­стра­шие, стра­да­ет жес­то­ки­ми прис­ту­па­ми стра­ха сце­ны, ко­то­рый ей, как пра­ви­ло, уда­ет­ся скры­вать за ды­мо­вой за­ве­сой раз­д­ра­же­ния, боль­шей час­тью нап­рав­лен­но­го на Джер­ри. Поль­зу­ясь под­дер­ж­кой Джер­ри, я на­чи­наю все ча­ще и ча­ще брать на се­бя обя­зан­нос­ти со­лис­та, ког­да Ме­ган не рас­по­ло­же­на петь, но за­дол­го до то­го, как все на­ше пред­п­ри­ятие на­ко­нец раз­ва­ли­ва­ет­ся, я уже ви­жу, что оно об­ре­че­но.

    В те­че­ние го­да на­ша груп­па от­ча­ян­но бо­рет­ся за су­щес­т­во­ва­ние, по­ка в один прек­рас­ный день Джер­ри не пред­ла­га­ют ра­бо­ту в ноч­ном клу­бе в Брис­то­ле. Шесть ве­че­ров в не­де­лю он бу­дет иг­рать в сос­та­ве трио, ко­то­рое выс­ту­па­ет с де­вуш­кой-со­лис­т­кой. В свя­зи с этим Джер­ри ре­ша­ет бро­сить кол­ледж и на­шу груп­пу. Я ос­т­рее дру­гих пе­ре­жи­ваю уход Джер­ри, по­то­му что ви­жу, что без его ру­ко­во­дя­ще­го ге­ния груп­па ско­ро пе­рес­та­нет су­щес­т­во­вать. Так и слу­чит­ся. Пол пой­дет ра­бо­тать в фир­му сво­его от­ца, Аль­до и Стив вплот­ную зай­мут­ся пре­по­да­ва­тель­с­кой ра­бо­той. Нам с Ме­ган ос­тал­ся год до окон­ча­ния кол­лед­жа, и мы про­бу­дем вмес­те нем­но­го доль­ше, но лишь до той по­ры, по­ка и я не по­лу­чу при­чи­та­ющу­юся мне до­зу горь­ко­го ле­кар­с­т­ва. Де­бо­ра прев­ра­ща­ет­ся в оли­цет­во­ре­ние страс­т­ных же­ла­ний мо­ей ма­те­ри, и меж­ду ни­ми воз­ни­ка­ет та при­ми­тив­ная раз­но­вид­ность вза­имо­по­ни­ма­ния, из-за ко­то­рой во мне за­ки­па­ет ка­кая-то глу­бин­ная ярость, как буд­то я про­тив сво­ей во­ли вы­нуж­ден ра­зыг­ры­вать ка­кую-то стран­ную не­ле­пую ис­то­рию о пре­да­тель­с­т­ве и воз­мез­дии. Ка­ко­ва бы ни бы­ла пси­хо­ло­ги­чес­кая по­доп­ле­ка этой си­ту­ации и ка­кой бы миф ни ру­ко­во­дил мною в то вре­мя, спек­такль пос­тав­лен, и вот Ме­ган как ама­зон­ка вхо­дит в мое раз­го­ря­чен­ное про­ти­во­ре­чи­вы­ми эмо­ци­ями во­об­ра­же­ние. Осоз­на­ние соб­с­т­вен­ной не­вер­нос­ти пос­то­ян­но раз­жи­га­ло мою чув­с­т­вен­ность и зас­тав­ля­ло вес­ти из­ма­ты­ва­ющую иг­ру, сос­то­ящую из лжи и му­чи­тель­но­го рас­п­ре­де­ле­ния вре­ме­ни встреч. Ха­рак­тер мо­его ув­ле­че­ния Ме­ган был аб­со­лют­но нов для ме­ня. Неж­ная не­вин­ность мо­ей пер­вой люб­ви бы­ла бук­валь­но сме­те­на поч­ти раз­в­рат­ным сек­су­аль­ным вле­че­ни­ем, сов­ре­мен­ным, чуж­дым вся­кой сен­ти­мен­таль­нос­ти и ос­ве­жа­юще прох­лад­ным. Но в этих от­но­ше­ни­ях бы­ло и неч­то боль­шее, чем раз­бу­ше­вав­ша­яся сек­су­аль­ность. Здесь при­сут­с­т­во­вал со­ци­аль­ный эле­мент, име­ющий от­но­ше­ние к той сре­де, из ко­то­рой про­ис­хо­ди­ла Ме­ган. Ка­кая-то часть ме­ня хо­лод­но рас­смат­ри­ва­ла Ме­ган как спо­соб выр­вать­ся из мо­ей ста­рой жиз­ни, как ору­дие для ее из­ме­не­ния.

    Наши днев­ные лек­ции мы час­то за­ме­ня­ли ча­са­ми без­делья в ком­на­те Ме­ган, в об­ще­жи­тии нап­ро­тив кол­лед­жа. Строч­ка из пес­ни Ле­онар­да Ко­эна «Hey, That's No Way to Say Go­od­b­ye», где по­ет­ся о «ее во­ло­сах на по­душ­ке, по­хо­жих на ус­нув­шую зо­ло­тую бу­рю», бу­дет всег­да на­по­ми­нать мне о тех днях с Ме­ган.

    Ее книж­ные пол­ки зас­тав­ле­ны пьеса­ми Же­не и Ионес­ко, ро­ма­на­ми Сар­т­ра и Ка­мю, и хо­тя ее ли­те­ра­тур­ные вку­сы не ог­ра­ни­чи­ва­ют­ся толь­ко фран­цу­за­ми, эк­зо­тич­ность имен­но этих имен прив­ле­чет мое вни­ма­ние за­дол­го до то­го, как я впер­вые ус­лы­шу об эк­зис­тен­ци­ализ­ме и нач­ну раз­де­лять мол­ча­ли­вый, оди­но­кий ге­ро­изм «Пос­то­рон­не­го» Ка­мю и «Тош­но­ты» Сар­т­ра. Пос­ле на­шей пер­вой встре­чи в ее ком­на­те Ме­ган вру­чит мне «Смерть в ду­ше», при­ба­вив, что, ес­ли мне пон­ра­вит­ся, она даст мне и пер­вые две кни­ги три­ло­гии Сар­т­ра[13], и толь­ко сей­час это ка­жет­ся стран­ной и сов­сем не слу­чай­ной ини­ци­аци­ей. Впро­чем, в на­ших от­но­ше­ни­ях очень мно­гое бы­ло сде­ла­но пос­пеш­но, а по­том как буд­то бы отыг­ра­но на­зад. Из вне­зап­ной и шо­ки­ру­ющей бли­зос­ти мед­лен­но и пос­те­пен­но раз­ви­ва­лось вза­имо­по­ни­ма­ние.

    Я бу­ду вес­ти свою двой­ную жизнь в те­че­ние по­лу­то­ра се­мес­т­ров, по­ка нап­ря­же­ние не ста­нет на­ко­нец не­пе­ре­но­си­мым. Пос­ле­ду­ет бо­лез­нен­ный раз­рыв с Де­бо­рой, но это толь­ко по­ло­ви­на де­ла. Я окон­ча­тель­но рас­пу­таю си­ту­ацию, пред­с­та­вив Ме­ган мо­ей ма­те­ри, и хо­тя этот шаг не при­не­сет мне ни­ка­кой осо­бен­ной ра­дос­ти, он все же нем­но­го обод­рит ме­ня, как обод­ря­ет при­кос­но­ве­ние к хо­лод­ной ста­ли.

    Когда я впер­вые при­во­жу ее до­мой, ей ока­зы­ва­ют впол­не ра­душ­ный, но ед­ва ли теп­лый при­ем. Од­ри яв­но вы­ве­де­на из се­бя, и хо­тя ей уда­ет­ся сох­ра­нить шут­ли­вый тон, она вре­мя от вре­ме­ни пе­ре­сы­па­ет свои шут­ки кол­кос­тя­ми. Ме­ган же мол­ча още­ти­ни­ва­ет­ся, нес­мот­ря на то что за весь ве­чер ник­то не про­из­но­сит ни од­но­го обид­но­го сло­ва. Ме­ган и ма­ма об­ме­ни­ва­ют­ся лю­без­нос­тя­ми, прих­ле­бы­вая чай из сво­их ча­шек, и я на­чи­наю по­ни­мать, что у жен­щин есть для об­ще­ния бо­лее тон­кие спо­со­бы, чем те, ко­то­рые дос­туп­ны прос­та­кам муж­чи­нам. Как бы то ни бы­ло, по окон­ча­нии это­го не­лов­ко­го ча­епи­тия я об­ре­таю уве­рен­ность, что Ме­ган зна­ет мою мать, а моя мать зна­ет Ме­ган.

    Из всех, с кем я зна­ком­лю Ме­ган, на­ибо­лее теп­ло к ней от­но­сит­ся мой отец. Ее сво­бод­ное по­ве­де­ние и уве­рен­ность в се­бе да­ют ему пра­во на флирт, и я по­лу­чаю воз­мож­ность по­наб­лю­дать, как воз­рож­да­ет­ся та сто­ро­на лич­нос­ти мо­его от­ца, ко­то­рую, как мне ка­за­лось, он дав­ным-дав­но ут­ра­тил. Отец все еще весь­ма прив­ле­ка­тель­ный, хо­тя и не­мо­ло­дой че­ло­век, а она, бу­ду­чи ум­ной де­вуш­кой, иг­ра­ет свою ко­кет­ли­вую роль с не­ко­то­рым изя­щес­т­вом и лег­кос­тью. В об­ра­зе Ме­ган есть что-то не­уло­ви­мо из­мен­чи­вое: у нее есть та­лант ка­зать­ся лю­бо­му муж­чи­не имен­но тем, че­го он же­ла­ет, и я влюб­ля­юсь все боль­ше. Впер­вые мой отец и Ме­ган встре­ча­ют­ся при очень не­обыч­ных об­с­то­ятель­с­т­вах.

    Пять ча­сов ут­ра. Я стою в крас­ной те­ле­фон­ной буд­ке на Фронт-ст­рит в Тай­н­му­те. Я зво­ню до­мой, зная, что в это вре­мя отец жа­рит се­бе на зав­т­рак па­ру яиц и лом­тик вет­чи­ны пе­ред тем, как уехать на ра­бо­ту. Раз­да­ет­ся три те­ле­фон­ных звон­ка, и я во­об­ра­жаю, как отец с вы­ра­же­ни­ем оза­да­чен­нос­ти на ли­це идет из кух­ни по тем­но­му ко­ри­до­ру, что­бы под­нять чер­ную те­ле­фон­ную труб­ку. Я мо­люсь про се­бя, что­бы от­ве­тил имен­но он.

    - Ал­ло?

    - Па­па, это я.

    - От­ку­да ты зво­нишь? В мо­ем го­ло­се зву­чит лишь не­боль­шое за­ме­ша­тель­с­т­во.

    - Я у Ис­пан­с­кой Ба­та­реи.

    - Как ты там ока­зал­ся? - Ис­пан­с­кая Ба­та­рея - это ста­рин­ная ог­не­вая по­зи­ция, рас­по­ло­жен­ная в ус­тье Тай­на, и мой отец зна­ет, что су­щес­т­ву­ет толь­ко од­на при­чи­на, по­че­му мо­ло­дой че­ло­век мог ока­зать­ся в та­ком мес­те в пять ча­сов ут­ра. Дол­ж­но быть, у не­го неп­ри­ят­нос­ти.

    - С кем ты?

    - Да, так, с дру­гом, - от­ве­чаю я, от­ча­ян­но пы­та­ясь сде­лать так, что­бы мой от­вет зву­чал как неч­то нез­на­ча­щее. Мне не­об­хо­ди­мо из­бе­жать не­лов­ких приз­на­ний и пе­ре­вес­ти раз­го­вор на глав­ную те­му.

    - Да? И кто же это та­кой?

    - Слу­шай, пап, у те­бя в ба­гаж­ни­ке есть бук­сир­ный трос?

    - Да, а что?

    - Ты не мог бы под­вез­ти его сю­да, к Ис­пан­с­кой Ба­та­рее?

    - За­чем? - Он на­роч­но изоб­ра­жа­ет не­по­ни­ма­ние. Я ста­ра­юсь не об­ра­щать вни­ма­ния на его не­доб­ро­же­ла­тель­ные и фаль­ши­вые воп­ро­сы, пы­та­ясь в то же вре­мя сох­ра­нять веж­ли­вое спо­кой­с­т­вие.

    - Мне ну­жен трос, у ме­ня зас­т­ря­ла ма­ши­на.

    А слу­чи­лось вот что: пос­ле но­чи страс­т­ных и, на­до ска­зать, до­воль­но не­уме­лых за­ня­тий лю­бовью с мо­ей но­вой под­ру­гой я ре­шил из гор­дос­ти пе­ред сво­ими род­ны­ми мес­та­ми и ра­ди соз­да­ния ро­ман­ти­чес­кой ат­мос­фе­ры по­ка­зать Ме­ган пот­ря­са­ющий вид, от­к­ры­ва­ющий­ся от ус­тья ре­ки Тайн. Ни­же уров­ня древ­не­го, пос­т­ро­ен­но­го в один­над­ца­том ве­ке мо­нас­ты­ря, сто­яще­го на вер­ши­не ска­лы, мо­ще­ная до­ро­га ве­дет к ок­руг­ло­му мы­су, где рас­по­ла­га­лись стрел­ко­вые ба­та­реи, за­щи­щав­шие ре­ку со вре­мен Ис­пан­с­кой Ар­ма­ды. Они при­го­ди­лись в го­ды на­по­ле­онов­с­ких войн и во вре­мя уг­ро­зы гер­ман­с­ко­го втор­же­ния в Ан­г­лию. В двад­ца­том ве­ке на их мес­те пос­т­ро­или до­воль­но кра­си­вую ав­тос­то­ян­ку. Хо­тя и не столь впе­чат­ля­ющая, как ог­не­вые по­зи­ции, ав­тос­то­ян­ка сох­ра­ня­ет, как я уже ска­зал, ве­ли­ко­леп­ный вид на два оди­на­ко­вых пир­са с пос­т­ро­ен­ны­ми на них дву­мя оди­на­ко­вы­ми ма­яка­ми, ко­то­рые, как ча­со­вые, сто­ят по обе сто­ро­ны на­шей зна­ме­ни­той ре­ки. Как бы то ни бы­ло, Ис­пан­с­кая Ба­та­рея, ут­ра­тив свое стра­те­ги­чес­кое и обо­ро­ни­тель­ное зна­че­ние, по­чи­та­ет­ся здеш­ни­ми жи­те­ля­ми как «мес­то для по­це­лу­ев», где за­по­тев­шие стек­ла ма­шин и лег­кое их по­ка­чи­ва­ние при све­те лу­ны вбли­зи по­лу­раз­ру­шен­но­го мо­нас­ты­ря - это прос­то внеш­ние приз­на­ки проц­ве­та­юще­го куль­та пло­до­ро­дия, ко­то­рый, воз­мож­но, праз­д­но­вал­ся здесь втай­не еще с тех пор, ког­да ко­роль Ос­вальд был маль­чи­ком. Имен­но этой псев­до­ис­то­ри­чес­кой бол­тов­ней я на­кор­мил Ме­ган, в пер­вую оче­редь для то­го, что­бы уго­во­рить ее при­ехать сю­да. От ее об­ще­жи­тия до по­бе­режья мы про­еха­ли семь миль на мо­ем зе­ле­ном «ми­ни» 1964 го­да вы­пус­ка, с от­ки­ды­ва­ющей­ся кры­шей из стек­ло­во­лок­на, при­чем каж­дую де­таль этой ма­ши­ны я в свое вре­мя пе­реб­рал или от­ре­мон­ти­ро­вал сво­ими соб­с­т­вен­ны­ми ру­ка­ми. Я ве­ду ав­то­мо­биль с но­воп­ри­об­ре­тен­ной уве­рен­нос­тью, гор­дый ка­пи­тан сво­ей соб­с­т­вен­ной судь­бы, ле­тя­щий пря­мо в жер­ло ура­га­на. Из ра­ди­оп­ри­ем­ни­ка до­но­сят­ся зву­ки ка­ко­го-то ноч­но­го джа­за, по пра­вую ру­ку от ме­ня - моя но­вая де­вуш­ка, ум­ная, та­ин­с­т­вен­ная и та­кая сек­су­аль­ная. Я нем­но­го пре­вы­шаю ско­рость на по­во­ро­тах, на­де­ясь, что она за­ме­тит, как мас­тер­с­ки я пе­рек­лю­чаю пе­ре­да­чи и как сох­ра­няю бди­тель­ность в са­мых слож­ных си­ту­аци­ях.

    «Со мной те­бе не­че­го бо­ять­ся, ма­лыш­ка, - вот под­текст мо­их ду­рац­ких дей­с­т­вий. - Я Джеймс Бонд, и я к тво­им ус­лу­гам».

    Половинка лу­ны плы­вет над фло­ти­ли­ей тем­ных, стре­ми­тель­но бе­гу­щих об­ла­ков и пря­чет­ся за по­лу­раз­ру­шен­ны­ми сте­на­ми древ­не­го мо­нас­ты­ря. Толь­ко что про­шел силь­ный дождь, и сколь­з­кая до­ро­га блес­тит в лун­ном све­те, но не­бо поч­ти про­яс­ни­лось, и на вос­то­ке, у го­ри­зон­та, я ви­жу са­мую яр­кую пла­не­ту, Ве­не­ру.

    Крутой спуск ве­дет от на­бе­реж­ной вниз к уз­ко­му пе­ре­шей­ку, ко­то­рый со­еди­ня­ет мыс с бе­ре­гом, от­ку­да идет до­ро­га, под­ни­ма­юща­яся к не­ожи­дан­но пус­той ав­тос­то­ян­ке. Мы быс­т­ро спус­ка­ем­ся, но во вре­мя на­ше­го спус­ка чер­ные об­ла­ка зак­ры­ва­ют яр­кую лу­ну, и мы вне­зап­но ока­зы­ва­ем­ся в тем­но­те, на­ру­ша­емой толь­ко све­том мо­их фар. Их лу­чи ос­ве­ща­ют ужас­ную кар­ти­ну: до­ро­га впе­ре­ди нас на три фу­та пок­ры­та мор­с­кой во­дой, а тор­мо­зить уже поз­д­но. Мы на ско­рос­ти вре­за­ем­ся в до­рож­ное ог­раж­де­ние, и ле­дя­ная во­да на­чи­на­ет за­те­кать в ка­би­ну мо­его ма­лень­ко­го зе­ле­но­го ав­то­мо­би­ля. Шо­ки­ро­ван­ные, мы вне­зап­но ока­зы­ва­ем­ся по ко­ле­но в во­де, и ма­ши­на за­ти­ха­ет, по­мер­т­вев­шая, как и я сам.

    Я с ужа­сом смот­рю на Ме­ган, ко­то­рая си­дит с аб­со­лют­но ока­ме­нев­шим ли­цом. Она мед­лен­но по­во­ра­чи­ва­ет­ся ко мне: «Да, маль­чик, ты зна­ешь, как сде­лать де­вуш­ке при­ят­ное».

    Должно быть, от этих слов я вспых­нул силь­нее, чем огонь ма­яка, по­то­му что на ее ли­це вдруг по­яв­ля­ет­ся сла­бая улыб­ка, а по­том она от­ки­ды­ва­ет го­ло­ву, и ма­ши­на на­пол­ня­ет­ся ее хрип­лым и ве­се­лым сме­хом. Этот смех зву­чит так гру­бо, что ес­ли бы он не при­нес мне об­лег­че­ния, я, на­вер­ное, про­ва­лил­ся бы со сты­да. Ме­ня уте­ша­ет толь­ко то, что мы все-та­ки жи­вы и, ес­ли не счи­тать ле­дя­ных во­до­во­ро­тов, зак­ру­чи­ва­ющих­ся вок­руг на­ших ко­ле­нок, нев­ре­ди­мы. Ког­да тем­но­ту на­ко­нец про­ре­за­ет свет фар ма­ши­ны мо­его от­ца, спус­ка­ющей­ся по уз­кой до­ро­ге по нап­рав­ле­нию к нам, Ме­ган уже си­дит на ска­мей­ке не­по­да­ле­ку. С нее ка­па­ет во­да, но выг­ля­дит она на удив­ле­ние эле­ган­т­но в сво­их ко­жа­ных бо­тин­ках и с си­га­ре­той в ру­ке. Моя ма­ши­на си­рот­ли­во сто­ит по­се­ре­ди­не ма­лень­ко­го озе­ра, и со­ле­ная во­да пле­щет­ся в ее ок­на.

    Отец вы­хо­дит из ма­ши­ны. Од­но­го взгля­да на мес­то про­ис­шес­т­вия ему хва­та­ет, что­бы по­нять все. Со зло­ве­щей улыб­кой на ли­це он под­хо­дит к ба­гаж­ни­ку сво­его ав­то­мо­би­ля, дос­та­ет от­ту­да бук­сир­ный трос и без еди­но­го сло­ва про­тя­ги­ва­ет его мне. По­том он са­дит­ся ря­дом с Ме­ган и то­же за­ку­ри­ва­ет си­га­ре­ту. Нет ни­ка­ких сом­не­ний, что по­мо­гать мне он не со­би­ра­ет­ся.

    Пока при све­те лу­ны я му­ча­юсь с дву­мя ав­то­мо­би­ля­ми и бук­сир­ным тро­сом, отец и Ме­ган наб­лю­да­ют за этим про­цес­сом с от­с­т­ра­нен­ной за­ин­те­ре­со­ван­нос­тью. Они ве­дут свет­с­кую бе­се­ду, как двое гос­тей на ве­че­рин­ке. Отец от­пус­ка­ет кол­кие за­ме­ча­ния, ве­ро­ят­но в мой ад­рес, по­то­му что в ка­кой-то мо­мент Ме­ган сно­ва раз­ра­жа­ет­ся сво­им ужас­ным сме­хом. Мой отец выг­ля­дит до от­в­ра­ще­ния сов­ре­мен­ным и рас­ко­ван­ным. Мое уни­же­ние - аб­со­лют­но.

    Возможно, здесь был эле­мент тра­ди­ци­он­но­го со­пер­ни­чес­т­ва меж­ду муж­чи­на­ми в при­сут­с­т­вии жен­щи­ны, но толь­ко уви­дев та­кое во­оду­шев­ле­ние мо­его от­ца и нем­но­го ус­по­ко­ив­шись, я по­нял, что влюб­ля­юсь в Ме­ган го­раз­до боль­ше, чем мог се­бе во­об­ра­зить.

    Уезжая в Брис­толь, Джер­ри тем не ме­нее по­за­бо­тил­ся о кое-ка­ких му­зы­каль­ных воз­мож­нос­тях для ме­ня. Он лю­без­но за­пи­сал ме­ня на два прос­лу­ши­ва­ния с му­зы­каль­ны­ми груп­па­ми, где сам ра­бо­тал по сов­мес­ти­тель­с­т­ву, ког­да у на­шей груп­пы Ear­t­h­ri­se не хва­та­ло за­ка­зов. Это Pho­enix Jaz­zmen и New­cas­t­le Big Band.

    О мо­ей при­час­т­нос­ти ко вто­рой из них сви­де­тель­с­т­ву­ет фо­тог­ра­фия на пер­вой стра­ни­це мес­т­ной га­зе­ты. Фо­тог­ра­фия изоб­ра­жа­ет всю груп­пу в пол­ном сос­та­ве, на фо­не зда­ния Уни­вер­си­тет­с­ко­го те­ат­ра. По вос­к­ре­сень­ям мы обыч­но иг­ра­ем в пе­ре­пол­нен­ном по­се­ти­те­ля­ми ба­ре это­го за­ве­де­ния, но имен­но в это ут­ро по оп­ре­де­лен­ным при­чи­нам мы выс­ту­па­ем на ав­тос­то­ян­ке.

    Усилитель под­к­лю­чен к ак­ку­му­ля­то­ру мо­ей но­вой ма­ши­ны, «сит­ро­ена» мо­де­ли 2CV. Сле­ва от ме­ня - Дон Эд­ди за сво­ей удар­ной ус­та­нов­кой, даль­ше - Джон Хед­ли с ги­та­рой, а за ним три ря­да му­зы­кан­тов: пя­те­ро тру­ба­чей, пя­те­ро тром­бо­нис­тов и шес­те­ро сак­со­фо­нис­тов - из них два аль­та, три те­но­ра и один ба­ри­тон. Пе­ред все­ми на­ми, раз­ма­хи­вая ру­ка­ми, сто­ит Эн­ди Хад­сон, ру­ко­во­ди­тель ан­сам­б­ля. Он - воп­ло­ще­ние ста­рой доб­рой мо­ды шес­ти­де­ся­тых. Яр­ко-си­ний ас­кот­с­кий гал­с­тук, прос­тор­ный сви­тер, уз­кие брю­ки, под­дер­жи­ва­емые на та­лии ши­ро­ким, пи­рат­с­ко­го ви­да рем­нем, зам­ше­вые мо­ка­си­ны и в до­вер­ше­ние все­го - не­ле­пая мор­с­кая ша­поч­ка, та­кая же, ка­кие про­да­ют­ся на со­рев­но­ва­ни­ях по греб­ле. Ос­таль­ные чле­ны ор­кес­т­ра оде­ты нес­коль­ко бо­лее сдер­жан­но, но ни­чуть не луч­ше, и, ес­ли по­ду­мать, я то­же не ис­к­лю­че­ние. Этот сни­мок не­обы­чен, по­то­му что на нем при­сут­с­т­ву­ют в том чис­ле пред­с­та­ви­те­ли мес­т­ной по­ли­ции, ко­то­рые вот-вот дол­ж­ны арес­то­вать всех нас, при­чем не толь­ко за прес­туп­ле­ния про­тив мо­ды. На пе­ред­нем пла­не мож­но уви­деть двух офи­це­ров из по­ли­ции Нор­тум­бер­лен­да, ко­то­рые пы­та­ют­ся зас­та­вить Эн­ди пе­рес­тать ма­хать ру­ка­ми, в нап­рас­ной на­деж­де, что это прек­ра­тит не­чес­ти­вый шум, ко­то­рый мы про­из­во­дим. Су­дя по все­му, мы на­ру­ши­ли За­кон соб­лю­де­ния вос­к­ре­сенья, ко­то­рый зап­ре­ща­ет по вос­к­ре­сень­ям иг­рать свет­с­кую му­зы­ку в об­щес­т­вен­ных мес­тах. Этот за­кон был при­нят в де­вят­над­ца­том ве­ке. На­вер­ное, его вы­ду­ма­ли мес­т­ные фун­да­мен­та­лис­ты, что­бы по­ме­шать лю­дям при­ят­но про­во­дить вре­мя. Де­ло в том, что вот уже два го­да мы иг­ра­ем по вос­к­ре­сень­ям в ба­ре Уни­вер­си­тет­с­ко­го те­ат­ра. Каж­дый раз бар до от­ка­за на­бит по­се­ти­те­ля­ми, ко­то­рые пла­тят по фун­ту с но­са за воз­мож­ность пос­лу­шать му­зы­ку Стэ­на Кен­то­на, Ни­ла Хеф­ти, Ка­ун­та Бей­си, Дю­ка Эл­лин­г­то­на и Джон­ни Дэн­к­вор­та в ис­пол­не­нии биг-бэн­да. Воз­мож­но, в на­шей ма­не­ре ис­пол­не­ния и от­сут­с­т­ву­ет изя­щес­т­во и то­наль­ная тон­кость ори­ги­на­лов, но они с лих­вой ком­пен­си­ру­ют­ся бру­таль­ной мощью и обе­зо­ру­жи­ва­ющим эн­ту­зи­аз­мом, ко­то­ры­ми от­ли­ча­ет­ся на­ша иг­ра. А пуб­ли­ка Ньюкас­ла, хо­тя и не при­вык­ла лег­ко ме­нять свои му­зы­каль­ные прис­т­рас­тия, все боль­ше и боль­ше про­ни­ка­ет­ся на­шей му­зы­кой, по­ка тем­ное пи­во льет­ся ре­кой и все нас­лаж­да­ют­ся «бо­гоп­ро­тив­ным» удо­воль­с­т­ви­ем.

    Итак, се­год­ня вос­к­ре­сенье, и хо­тя ни один из нас не соб­лю­да­ет вос­к­рес­ный день в тра­ди­ци­он­ном смыс­ле, по­жа­ло­ва­лась на нас сов­сем не цер­ковь. Это был наш кон­ку­рент, ру­ко­во­ди­тель ан­сам­б­ля, оз­лоб­лен­ный и дви­жи­мый за­вис­тью, что нам уда­ет­ся каж­дое вос­к­рес­ное ут­ро со­би­рать тол­пу за­ин­те­ре­со­ван­ных слу­ша­те­лей, в то вре­мя как его «вы­со­кок­лас­сный» ан­самбль, ко­то­рый иг­ра­ет суб­бот­ни­ми ве­че­ра­ми в ши­кар­ном «Парк-оте­ле», счас­т­лив, по вы­ра­же­нию Эн­ди, ес­ли на его кон­цер­ты при­хо­дит «па­роч­ка нянь-лес­би­янок со сво­им Лаб­ра­до­ром».

    Этот уны­лый тип, с ко­то­рым я од­наж­ды имел нес­час­тье ра­бо­тать, дол­ж­но быть, зна­ком с кем-то из го­род­с­ко­го ма­гис­т­ра­та, по­то­му что к Эн­ди при­ме­ня­ют­ся «зап­ре­ти­тель­ные ме­ры», и те­атр вы­нуж­ден зак­рыть пе­ред на­ми свои две­ри. Вот по­че­му нам при­хо­дит­ся пе­ре­мес­тить­ся на ав­то­мо­биль­ную сто­ян­ку при те­ат­ре. Тем не ме­нее мы выг­ля­дим дер­з­ки­ми и не­по­кор­ны­ми, ста­ра­ясь, ког­да это воз­мож­но, иг­рать еще гром­че, чем обыч­но, для сво­ей нес­коль­ко от­да­лив­шей­ся, но пол­ной эн­ту­зи­аз­ма ауди­то­рии. Имен­но в это вре­мя при­ез­жа­ют джен­т­ль­ме­ны из по­ли­ции. New­cas­t­le Big Band был ос­но­ван в кон­це шес­ти­де­ся­тых груп­пой сту­ден­тов уни­вер­си­те­та. Эн­ди Хад­сон, ко­то­рый в то вре­мя изу­чал хи­мию, поз­на­ко­мил­ся с Най­д­же­лом Стей­н­д­же­ром, блес­тя­щим, но до­воль­но не­дис­цип­ли­ни­ро­ван­ным сту­ден­том фа­куль­те­та ан­г­лий­с­кой ли­те­ра­ту­ры. Най­д­жел был пот­ря­са­ющим сак­со­фо­нис­том и пи­анис­том и до­воль­но лег­ко мог бы сде­лать карь­еру про­фес­си­ональ­но­го му­зы­кан­та, ес­ли бы толь­ко за­хо­тел. На тот мо­мент, ког­да ме­ня при­ни­ма­ют в ан­самбль, Най­д­жел уже стал ар­хи­тек­то­ром, а Эн­ди лез из ко­жи вон, ра­бо­тая ан­т­реп­ре­не­ром. Эти двое объ­еди­ни­лись с вы­со­ким мо­ло­дым че­ло­ве­ком арис­ток­ра­ти­чес­ко­го ви­да, по име­ни Джон Пирс, ко­то­рый, бу­ду­чи юрис­том по об­ра­зо­ва­нию, од­нов­ре­мен­но яв­лял­ся чер­тов­с­ки хо­ро­шим тру­ба­чом и та­лан­т­ли­вым аран­жи­ров­щи­ком. Хо­тя Эн­ди иг­ра­ет на пи­ани­но, он не бо­лее чем прос­то опыт­ный му­зы­кант, он зна­ет, как на­жи­мать на кла­ви­ши, но и толь­ко. И все же Эн­ди - один из тех счас­т­ли­вых лю­дей, кто, осоз­нав ог­ра­ни­чен­ность сво­их воз­мож­нос­тей в ка­кой-то оп­ре­де­лен­ной об­лас­ти, спо­со­бен нап­ра­вить всю свою энер­гию на то, что по­лу­ча­ет­ся у не­го го­раз­до луч­ше.

    Энди Хад­сон - от­лич­ный ру­ко­во­ди­тель му­зы­каль­ной груп­пы, он мно­го­му ме­ня на­учил. У не­го без­д­на энер­гии, он изоб­ре­та­те­лен, сов­ре­ме­нен, он на­де­лен оба­яни­ем и уме­ни­ем за­ме­чать та­лан­ты да­же в тех лю­дях, ко­то­рые, ка­жет­ся, не по­да­ют ни­ка­ких на­дежд. Мое пер­вое прос­лу­ши­ва­ние - оче­вид­ное то­му под­т­вер­ж­де­ние.

    Ко вре­ме­ни мо­его прос­лу­ши­ва­ния биг-бэнд прев­ра­тил­ся в до­воль­но со­лид­ную ор­га­ни­за­цию и выс­ту­пал в по­ме­ще­нии оте­ля «Гос­форт». Уже нес­коль­ко не­дель в груп­пе не бы­ло ба­сис­та. Вы­руч­ка - это пла­та за вход, ко­то­рая де­лит­ся меж­ду все­ми му­зы­кан­та­ми, и на­име­нее пре­дан­ные чле­ны груп­пы не­ред­ко по­ки­да­ют ее в по­ис­ках бо­лее до­ход­ных мест. Па­ру раз я при­сут­с­т­во­вал на выс­туп­ле­ни­ях биг-бэн­да, ког­да в нем иг­рал Джер­ри, и мне по­ка­за­лось, что все му­зы­кан­ты по­лу­ча­ют боль­шое удо­воль­с­т­вие, как бы пе­ре­но­сясь сво­ей му­зы­кой в эпо­ху со­ро­ко­вых и пя­ти­де­ся­тых го­дов. Я по­ду­мал, что с ра­дос­тью иг­рал бы в этом му­зы­каль­ном кол­лек­ти­ве, что в его ат­мос­фе­ре я смо­гу на­учить­ся че­му-то, че­го ни­ког­да не даст мне ис­пол­не­ние рок-н-рол­ла в ка­ком-ни­будь га­ра­же. По ре­ко­мен­да­ции Джер­ри я при­хо­жу на прос­лу­ши­ва­ние в отель «Гос­форт» вмес­те с бас-ги­та­рой и уси­ли­те­лем.

    Мало есть на све­те зву­ков бо­лее по­дав­ля­ющих, чем звук биг-бэн­да, го­то­вя­ще­го­ся к ре­пе­ти­ции.

    Это це­лая ка­ко­фо­ния скри­пов, ар­пед­жио, тре­лей и рит­ми­чес­ких фи­гур, им­п­ро­ви­за­ций и фраг­мен­тов ме­ло­дий, как буд­то на­роч­но соз­дан­ная для то­го, что­бы нес­час­т­ный, при­шед­ший на прос­лу­ши­ва­ние, чув­с­т­во­вал се­бя как мож­но бо­лее ско­ван­но. Я вни­ма­тель­но рас­смат­ри­ваю каж­до­го му­зы­кан­та в на­деж­де на обод­ре­ние, доб­ро­же­ла­тель­ный взгляд или ка­кое-то про­яв­ле­ние ра­ду­шия, но мне ни­че­го та­ко­го не пе­ре­па­да­ет.

    Почти все му­зы­кан­ты груп­пы по мень­шей ме­ре на по­ко­ле­ние стар­ше ме­ня, и мно­гие из ме­ло­дий чис­лят­ся в их ре­пер­ту­аре го­да­ми. Я ус­та­нав­ли­ваю свое обо­ру­до­ва­ние в даль­ней час­ти ком­на­ты, пос­ле че­го в мо­ем нап­рав­ле­нии ле­тит рас­т­ре­пан­ная стоп­ка нот. Но­ты ис­чер­ка­ны и пок­ры­ты пят­на­ми пи­ва. Где-то пе­ре­не­се­ны ко­ды, где-то - це­лые фраг­мен­ты, а ка­кие-то кус­ки ме­ло­дии от­сут­с­т­ву­ют вов­се. Эти но­ты, на­чав­шие свое су­щес­т­во­ва­ние в ка­чес­т­ве ру­ко­вод­с­т­ва к ис­пол­не­нию му­зы­ки, по­хо­жи те­перь на все, что угод­но, но толь­ко не на но­ты. Нес­мот­ря на пе­ре­пол­ня­ющие ме­ня мрач­ные пред­чув­с­т­вия, мне уда­ет­ся при­нять уве­рен­ный вид, ког­да ор­кестр на­чи­на­ет иг­рать ме­ло­дию Ву­ди Хер­ма­на под наз­ва­ни­ем «Wo­ody's Whis­t­le». В це­лом она пред­с­тав­ля­ет со­бой две­над­ца­ти­так­то­вый блюз, и мне уда­ет­ся про­бить­ся сквозь нее, не заг­ля­ды­вая в но­ты, ко­то­рые, меж­ду про­чим, выг­ля­дят так, как буд­то их на­ца­ра­па­ла ку­ри­ца ла­пой.

    Когда ме­ло­дия на­ко­нец сыг­ра­на, мне ка­жет­ся, что я спра­вил­ся до­воль­но хо­ро­шо, хо­тя со сто­ро­ны ду­хо­вых пе­ри­оди­чес­ки раз­да­вал­ся ка­кой-то смут­ный не­до­воль­ный шум, яв­но выз­ван­ный тем, что моя им­п­ро­ви­за­ция не сов­па­да­ла с но­та­ми. По­том мне уда­ет­ся, не опо­зо­рив­шись, отыг­рать «Ta­ke the 'A' Tra­in», хо­тя на этот раз я за­ме­чаю мрач­ные взгля­ды и не­до­воль­ное по­ка­чи­ва­ние го­лов сре­ди сак­со­фо­нис­тов.

    Однако опас­ность скры­ва­лась за бли­жай­шим по­во­ро­том. Най­д­жел Стей­н­д­жер, ко­то­рый, ви­ди­мо, хо­чет, что­бы эта пыт­ка пос­ко­рее за­кон­чи­лась, на­зы­ва­ет ме­ло­дию, при­над­ле­жа­щую ле­ген­дар­но­му ба­сис­ту Чар­ль­зу Мин­гу­су, «Bet­ter Get Hit in Yo' So­ul». Мне она нез­на­ко­ма, и, что ху­же все­го, она иг­ра­ет­ся в та­ком труд­ном раз­ме­ре - 12/16, - что я поп­рос­ту не ус­пе­ваю. Уже че­рез шес­т­над­цать так­тов всем, вклю­чая ме­ня, ста­но­вит­ся аб­со­лют­но яс­но, что я - да­ле­ко не Чарльз Мин­гус. Я уже да­же не пы­та­юсь чи­тать но­ты, и ес­ли «'A' Tra­in» и без то­го бла­го­по­луч­но доб­рал­ся до мес­та наз­на­че­ния, то на этот раз нас ожи­да­ет страш­ное кру­ше­ние на пол­ной ско­рос­ти. Ор­кестр раз­ра­жа­ет­ся не­ми­ло­сер­д­ной ка­ко­фо­ни­ей из ло­ма­ных зву­ков сак­со­фо­на, ко­мич­ных глис­сан­до тром­бо­на и тра­ги­чес­ких, прон­зи­тель­ных за­вы­ва­ний труб.

    Ну вот, ни­че­го не по­лу­чи­лось - мож­но со­би­рать ве­щи и вы­ме­тать­ся от­сю­да. Те­перь му­зы­кан­ты уже от­к­ры­то нас­ме­ха­ют­ся на­до мной. До мо­их ушей до­ле­та­ют фра­зы: «маль­чиш­ка не спра­вил­ся» и «Най­д­жел не ста­нет иг­рать с та­ки­ми чай­ни­ка­ми». При этом го­во­ря­щие ки­ва­ют в мою сто­ро­ну на слу­чай, ес­ли я не по­нял, о ком идет речь. Я уни­жен, прис­ты­жен и сму­щен до край­нос­ти. Аб­со­лют­но рас­те­рян­ный, я стою, пе­ре­та­со­вы­вая в ру­ках ни­ко­му не нуж­ные но­ты и от­сут­с­т­ву­ющим взгля­дом смот­рю в ок­но. Эн­ди под­хо­дит ко мне.

    - Это труд­ная ме­ло­дия, - го­во­рит он. Он улы­ба­ет­ся, но ли­цо его все рав­но ка­жет­ся мне ли­цом па­ла­ча.

    - Из­ви­ни­те, - шеп­чу я, ед­ва сдер­жи­вая сле­зы, но Эн­ди за­яв­ля­ет, что ему пон­ра­ви­лось, как я иг­рал «Wo­ody's Whis­t­le», и хва­лит ме­ня за хо­ро­ший слух. Что ж, по край­ней ме­ре, он дип­ло­ма­ти­чен, но вдруг Эн­ди спра­ши­ва­ет:

    - Ес­ли бы ты взял эти но­ты до­мой, мо­жет быть, ты смог бы ра­зу­чить их до сле­ду­ющей не­де­ли? Я прос­то не ве­рю сво­им ушам и спе­шу схва­тить пач­ку аб­со­лют­но бес­по­лез­ных иерог­ли­фи­чес­ких над­пи­сей, по­ка он не пе­ре­ду­мал. «О, не сом­не­вай­тесь!» - с эти­ми сло­ва­ми я выс­ка­ки­ваю в от­к­ры­тую дверь.

    Я не знаю, что имен­но уви­дел во мне Эн­ди в тот пер­вый день. Прос­лу­ши­ва­ние прош­ло ужас­но, но я твер­до ре­шил, что пос­та­ра­юсь оп­рав­дать то не­объ­яс­ни­мое до­ве­рие, ко­то­рое мне ока­за­ли, и ров­но че­рез не­де­лю, су­мев-та­ки рас­шиф­ро­вать та­ин­с­т­вен­ные пись­ме­на на нот­ной бу­ма­ге, я по­лу­чил эту ра­бо­ту.

    Летние ка­ни­ку­лы я про­ве­ду в семье Ме­ган: ее ро­ди­те­ли пре­дос­та­ви­ли мне ком­на­ту в их до­ме в Лид­се. Ме­ган наш­ла нам обо­им ра­бо­ту на фаб­ри­ке по за­мо­ра­жи­ва­нию ово­щей в Хан­с­ле­те. В лет­нее вре­мя фаб­ри­ку об­с­лу­жи­ва­ют ис­к­лю­чи­тель­но сту­ден­ты, ко­то­рые ра­бо­та­ют в две сме­ны по две­над­цать ча­сов каж­дая. Мы ра­бо­та­ем семь дней в не­де­лю в те­че­ние ме­ся­ца и каж­дое ут­ро при­хо­дим на фаб­ри­ку в во­семь ча­сов, что­бы при­нять вах­ту у ноч­ной сме­ны. Нам бу­дут пла­тить по шес­ть­де­сят фун­тов в не­де­лю - это боль­ше, чем я ког­да бы то ни бы­ло за­ра­ба­ты­вал. Ме­ган - тре­тий ре­бе­нок в боль­шой бла­го­по­луч­ной ка­то­ли­чес­кой семье. Ее отец - ди­рек­тор сред­ней шко­лы, вор­ч­ли­вый и раз­д­ра­жи­тель­ный. Он ру­ко­во­дит жиз­нью сво­ей семьи с усер­ди­ем, ко­то­рое по­рой вы­ра­жа­ет­ся в неж­ной за­бо­те и ро­ди­тель­с­кой пре­дан­нос­ти, а по­рой - в стран­ных вспыш­ках его ужас­но­го ха­рак­те­ра. Мать Ме­ган - кра­си­вая жен­щи­на, на­де­лен­ная италь­ян­с­кой эле­ган­т­нос­тью и спо­кой­ным ве­ли­чи­ем, ко­то­рое слу­жит от­лич­ным про­ти­во­ве­сом кель­т­с­кой неп­ред­с­ка­зу­емос­ти ее му­жа. Они, без сом­не­ния, пре­да­ны друг дру­гу, и в от­но­ше­ни­ях меж­ду ни­ми при­сут­с­т­ву­ет яв­с­т­вен­ная ат­мос­фе­ра чув­с­т­вен­нос­ти. Я оча­ро­ван их вза­им­ным обо­жа­ни­ем и по­нем­но­гу на­чи­наю по­ни­мать, что на­ро­чи­тая жес­т­кость Ме­ган - это ее спо­соб вы­жи­ва­ния в ус­ло­ви­ях этой не­обыч­ной семьи. Еще у Ме­ган есть стар­шие брат и сес­т­ра, ко­то­рые уже не жи­вут в до­ме, но по-преж­не­му под­вер­же­ны при­тя­же­нию к семье и тра­ди­ци­он­ным вос­к­рес­ным обе­дам. Двое млад­ших де­тей - еще школь­ни­ки. Спо­ры яв­ля­ют­ся здесь из­люб­лен­ным се­мей­ным спор­том, но это не те из­ма­ты­ва­ющие пе­реб­ран­ки, к ко­то­рым я с дет­с­т­ва при­вык у се­бя до­ма, - это иг­ра жи­во­го ума, ки­пя­щая страс­тью, лю­бовью, иде­ями и спо­соб­нос­тью их вы­ра­жать. В ка­кой-то мо­мент я уже не мо­гу от­ли­чить, влюб­лен ли в Ме­ган или в ее семью. В мо­ей ра­бо­чей сме­не есть ут­рен­ний пе­ре­рыв на чай, обе­ден­ный пе­ре­рыв и еще один пе­ре­рыв во вто­рой по­ло­ви­не дня, но боль­шую часть мо­ей две­над­ца­ти­ча­со­вой сме­ны я пе­рек­ла­ды­ваю ог­ром­ные ко­ли­чес­т­ва зе­ле­но­го го­рош­ка с кон­ве­йер­ной лен­ты в мо­ро­зиль­ную ус­та­нов­ку. Ме­ган вмес­те с ос­таль­ны­ми де­вуш­ка­ми ра­бо­та­ет эта­жом ни­же в от­де­ле упа­ков­ки, где все ра­бот­ни­цы оде­ты в го­лу­бые ком­би­не­зо­ны и бе­лые хлоп­ча­то­бу­маж­ные ша­поч­ки. Мы ви­дим друг дру­га толь­ко во вре­мя пе­ре­ры­вов.

    На фаб­ри­ке сто­ит не­вы­но­си­мый шум, и раз­го­ва­ри­вать прак­ти­чес­ки не­воз­мож­но. Це­лы­ми дня­ми наб­лю­дая нес­кон­ча­емые по­то­ки зе­ле­но­го го­рош­ка, я очень ско­ро на­чи­наю стра­дать гал­лю­ци­на­ци­ями и во­об­ра­жать ги­ган­т­с­кие ба­таль­оны, не­умо­ли­мо дви­га­ющи­еся к мес­ту пос­лед­ней бит­вы, в то вре­мя как я сам, во­ору­жен­ный длин­ны­ми граб­ля­ми, пред­с­тав­ля­юсь се­бе чем-то вро­де смер­ти с ко­сой, ко­то­рая без­жа­лос­т­но вер­шит ско­рый суд над нес­час­т­ны­ми во­ина­ми. Это един­с­т­вен­ное, чем я мо­гу се­бя раз­в­лечь, ес­ли не счи­тать днев­но­го пред­в­ку­ше­ния ноч­ной люб­ви с Ме­ган. Прав­да, ме­ня гре­ет еще и мысль о том, что по окон­ча­нии этой пыт­ки у ме­ня бу­дет дос­та­точ­но де­нег, что­бы ку­пить бас «Fen­der Pre­ci­si­on», ко­то­рый прев­ра­тил­ся для ме­ня в нас­то­ящий пред­мет пок­ло­не­ния.

    Еще в на­ча­ле лет­не­го се­мес­т­ра я при­ме­тил по­дер­жан­ный «Fen­der» на даль­ней сте­не му­зы­каль­но­го ма­га­зи­на Бар­ре­та в Ньюкас­ле. Это ви­дав­шая ви­ды ре­лик­вия шес­ти­де­ся­тых: гриф, по­тер­тый на треть­ем и пя­том ла­ду, об­луп­лен­ная крас­ка и от­с­ло­ив­ший­ся лак. В от­ли­чие от свер­ка­ющих бас-ги­тар, ко­то­рые ви­сят ря­дом, ин­с­т­ру­мент ка­жет­ся оси­ро­те­лым, пот­ре­пан­ным жиз­нью, и это мне нра­вит­ся. Я со­вер­шен­но не хо­чу по­ку­пать но­вый бас, мне ну­жен ин­с­т­ру­мент со сво­ей ис­то­ри­ей, каж­дая ца­ра­пи­на, каж­дый ру­бец на кор­пу­се ко­то­ро­го сви­де­тель­с­т­ву­ют о ка­ком-ни­будь ин­те­рес­ном про­ис­шес­т­вии. Я пы­та­юсь пред­с­та­вить се­бе всю ту му­зы­ку, ко­то­рая бы­ла на нем сыг­ра­на, и как выг­ля­де­ли и о чем ду­ма­ли му­зы­кан­ты, ко­то­рые дер­жа­ли этот ин­с­т­ру­мент в ру­ках, ве­чер за ве­че­ром, выс­туп­ле­ние за выс­туп­ле­ни­ем, по­ез­д­ку за по­ез­д­кой. О чем они меч­та­ли, на что на­де­ялись и нас­коль­ко приб­ли­зи­лись к осу­щес­т­в­ле­нию сво­их на­дежд? Мне ин­те­рес­но, по­че­му и при ка­ких об­с­то­ятель­с­т­вах бы­ла про­да­на эта бас-ги­та­ра. И хо­тя ник­то в ма­га­зи­не уже не пом­нит это­го, я убеж­ден, что смо­гу про­дол­жить жизнь ин­с­т­ру­мен­та с то­го мо­мен­та, на ко­то­ром она ос­та­но­ви­лась, и ес­ли я умею меч­тать так же хо­ро­шо, как иг­рать, я при­ду­маю ему но­вое блес­тя­щее бу­ду­щее, на ко­то­рое его прош­лое толь­ко на­ме­ка­ло. Я воз­в­ра­ща­юсь в Ньюкасл за не­де­лю до на­ча­ла но­во­го се­мес­т­ра, ос­та­вив Ме­ган в Лид­се. По при­бы­тии в ро­ди­тель­с­кий дом я ис­пы­ты­ваю шок, по­то­му что зас­таю ми­лую Де­бо­ру на на­шей кух­не в ком­па­нии мо­ей ма­мы.

    Мы с Де­бо­рой не ви­де­лись поч­ти це­лый год. Я не знаю, в чем кон­к­рет­но зак­лю­чал­ся ма­мин план, я не уве­рен да­же, что она стро­ила ка­кие бы то ни бы­ло пла­ны. Вряд ли она тща­тель­но про­ду­мы­ва­ла на­шу с Де­бо­рой встре­чу. Но ус­т­ро­ена она бы­ла яв­но спе­ци­аль­но и пред­с­тав­ля­ла со­бой один из тех не­ле­пых, им­пуль­сив­ных, ро­ман­ти­чес­ких жес­тов, пло­дов ма­ми­но­го во­об­ра­же­ния, пи­щей для ко­то­ро­го слу­жи­ли ста­рые филь­мы о люб­ви. Эти ста­рые филь­мы, ко­то­рые мы смот­ре­ли вмес­те с ней дож­д­ли­вы­ми вос­к­рес­ны­ми дня­ми и ко­то­рые удов­лет­во­ря­ли ее пот­реб­ность в па­фос­ной сен­ти­мен­таль­нос­ти и ба­наль­ных счас­т­ли­вых раз­вяз­ках. Она не же­ла­ет ос­во­бож­дать­ся не толь­ко от сво­их соб­с­т­вен­ных ду­шев­ных при­вя­зан­нос­тей, она не да­ет мне ос­во­бо­дить­ся от мо­их. Ма­ма вдруг бе­рет на се­бя роль спе­ци­алис­та по сер­деч­ным де­лам: она ожив­ля­ет по­гиб­шие на­деж­ды, она при­но­сит об­лег­че­ние стра­да­ющим ду­шам, и, хо­тя здесь нет ни­ка­ко­го зло­го умыс­ла, вме­ша­тель­с­т­во это очень опас­но. У ме­ня воз­ни­ка­ет пред­по­ло­же­ние, что она хо­чет сок­ра­тить про­пасть в на­ших с ней от­но­ше­ни­ях, пос­та­вив ме­ня на свое соб­с­т­вен­ное мес­то, мес­то че­ло­ве­ка, раз­ры­ва­юще­го­ся меж­ду лю­бовью и дол­гом, иде­али­зи­ро­ван­ны­ми ро­ман­ти­чес­ки­ми от­но­ше­ни­ями и су­ро­вой ре­аль­нос­тью. Мы с ма­мой ни­ког­да не раз­го­ва­ри­ва­ли об этом. Для это­го у нас нет ни уме­ния вы­ра­жать свои мыс­ли, ни язы­ка, ко­то­рые со­от­вет­с­т­во­ва­ли бы слож­нос­ти сло­жив­ше­го­ся по­ло­же­ния. У нас нет об­ще­го ба­га­жа при­ме­ров из ли­те­ра­ту­ры, где мы мог­ли бы най­ти си­ту­ации, сход­ные с на­шей. Как буд­то един­с­т­вен­ный спо­соб, при по­мо­щи ко­то­ро­го я мо­гу по­нять ее, - это стать ею. Мы слов­но ока­зы­ва­ем­ся учас­т­ни­ка­ми ка­кой-то при­ми­тив­ной те­ат­раль­ной пан­то­ми­мы, ко­то­рая не име­ет ав­то­ра.

    Итак, нес­час­т­ные влюб­лен­ные сно­ва встре­ти­лись. Ра­зу­ме­ет­ся, ма­ма зна­ет ме­ня дос­та­точ­но хо­ро­шо, что­бы до­га­дать­ся, что и я да­ле­ко не чужд по­ры­вам сен­ти­мен­таль­нос­ти и чув­с­т­ви­те­лен к на­ив­ным ро­ман­ти­чес­ким фра­зам.

    Возможно, ко­рень проб­ле­мы - имен­но в ску­дос­ти на­ше­го сло­ва­ря. Лю­бовь ка­жет­ся на удив­ле­ние не­под­хо­дя­щим сло­вом для обоз­на­че­ния по­ня­тия, име­юще­го столь­ко слож­ных форм, от­тен­ков и сте­пе­ней. Ес­ли у од­но­го се­вер­но­го на­ро­да есть двад­цать слов для обоз­на­че­ния сне­га, то это, ве­ро­ят­но, сви­де­тель­с­т­ву­ет о том, что в его ми­ре раз­ли­чия меж­ду ви­да­ми сне­га пред­с­тав­ля­ют жиз­нен­ную важ­ность, и осо­бен­нос­ти сло­ва­ря от­ра­жа­ют эту цен­т­раль­ную те­му. Мы же, тра­тя­щие столь­ко вре­ме­ни, энер­гии, спо­соб­нос­тей на то, что­бы ду­мать о люб­ви, быть лю­би­мы­ми, лю­бить, стре­мить­ся к люб­ви, жить для люб­ви, да­же уми­рать ра­ди люб­ви, не име­ем ни­че­го, кро­ме это­го жал­ко­го, ни­че­го не вы­ра­жа­юще­го сло­ва, ко­то­рое име­ет к со­от­вет­с­т­ву­юще­му чув­с­т­ву та­кое же от­но­ше­ние, ка­кое сло­во «тра­хать­ся» име­ет к пот­ря­са­юще­му, бес­ко­неч­но­му раз­но­об­ра­зию сек­су­аль­ных кон­так­тов. Мы по­хо­жи на то­го го­род­с­ко­го жи­те­ля, ко­то­рый, по­пав в джун­г­ли, ту­по опи­сы­ва­ет сло­вом «де­ревья» то не­ве­ро­ят­ное рас­ти­тель­ное мно­го­об­ра­зие, ко­то­рое его ок­ру­жа­ет. Здесь есть рас­те­ния, ко­то­рые мо­гут на­кор­мить его, рас­те­ния, ко­то­рые мо­гут вы­ле­чить его, и рас­те­ния, ко­то­рые мо­гут его убить. Оче­вид­но, что чем ско­рее он на­учит­ся их раз­ли­чать и даст им под­хо­дя­щие име­на, тем в боль­шей бе­зо­пас­нос­ти ока­жет­ся.

    Как бы то ни бы­ло, раз уж я до­пус­тил, что моя ду­хов­ная эво­лю­ция бы­ла ос­та­нов­ле­на теп­лы­ми мут­ны­ми во­да­ми мас­скуль­ту­ры, я мо­гу лишь бор­мо­тать толь­ко те при­ми­тив­ные сло­ва, ко­то­ры­ми вла­дею. К то­му же Де­бо­ра, как и по­ло­же­но по сце­на­рию, выг­ля­дит сног­с­ши­ба­тель­но, как нас­то­ящая ки­ноз­вез­да. Этой сце­не не хва­та­ет толь­ко скри­пок, но сле­зы те­кут и без них. Де­бо­ра вдруг ока­зы­ва­ет­ся в мо­их объ­яти­ях, ма­ма пла­чет, и я чув­с­т­вую се­бя ви­но­ва­тым во всем. Бла­го­да­ря вме­ша­тель­с­т­ву мо­ей ма­те­ри мне при­дет­ся еще раз прой­ти че­рез раз­рыв с Де­бо­рой, и вто­рой раз ока­зы­ва­ет­ся еще тя­же­лее, чем пер­вый. Но на этот раз я окон­ча­тель­но убеж­ден, что люб­лю Ме­ган и что Ме­ган лю­бит ме­ня.

    В на­ча­ле осен­не­го се­мес­т­ра я пе­ре­би­ра­юсь в квар­ти­ру Джер­ри в Джес­мон­де, а Ме­ган жи­вет в нес­коль­ких ми­лях от ме­ня с дву­мя под­руж­ка­ми. Нес­мот­ря на то что мы не жи­вем вмес­те, все счи­та­ют нас па­рой, и в кол­лед­же нас вос­п­ри­ни­ма­ют имен­но так.

    Случайная бе­ре­мен­ность уг­ро­жа­ет нам пос­то­ян­но - каж­дый ме­сяц мы про­хо­дим че­рез пыт­ку му­чи­тель­но­го ожи­да­ния. Эпо­ха бе­зо­пас­но­го сек­са и пре­зер­ва­ти­вов еще впе­ре­ди, и мы жи­вем с чув­с­т­вом ка­ко­го-то без­за­бот­но­го фа­та­лиз­ма. К то­му же я слиш­ком нес­ве­дущ и груб, что­бы со­раз­ме­рять свою страсть с пе­ри­ода­ми жен­с­ко­го цик­ла. Но ког­да нес­коль­ко дней за­дер­ж­ки прев­ра­ща­ют­ся в не­де­лю, а оче­ред­ное ут­ро на­чи­на­ет­ся прис­ту­пом тош­но­ты, Ме­ган при­хо­дит к убеж­де­нию, что дни на­шей сво­бо­ды соч­те­ны. Она ло­жит­ся об­рат­но в пос­тель, а я от­п­рав­ля­юсь на днев­ные лек­ции, ко­то­рые ка­жут­ся мне в тот день лишь зву­ко­вым фо­ном к дра­ме, что ра­зыг­ры­ва­ет­ся у ме­ня в го­ло­ве: У нас ро­дит­ся ре­бе­нок, мы по­же­ним­ся, я най­ду ра­бо­ту, и как-ни­будь все об­ра­зу­ет­ся.

    Этим ве­че­ром мне пред­с­то­ит выс­ту­пать. Я бу­ду иг­рать для тан­цу­ющей пуб­ли­ки в рес­то­ра­не вмес­те с од­ним прес­та­ре­лым пи­анис­том и удар­ни­ком, ко­то­рый, ка­жет­ся, еще стар­ше. Оба они - дав­ным-дав­но пен­си­оне­ры, и каж­дый на­ви­са­ет над сво­им ин­с­т­ру­мен­том как вы­сох­шие мо­щи. Го­ло­ву пи­анис­та ук­ра­ша­ют клоч­ки се­дых во­лос, ис­кус­но за­че­сан­ные с од­ной сто­ро­ны его си­я­ющей вес­нуш­ча­той лы­си­ны на дру­гую. На го­ло­ве удар­ни­ка кра­су­ет­ся не­ле­пый пыш­ный па­рик, та­кой на­сы­щен­но тем­ный по срав­не­нию с блед­нос­тью его стар­чес­кой ко­жи, что соз­да­ет­ся впе­чат­ле­ние, буд­то ему на го­ло­ву се­ла кош­ка. Иг­рая, они сох­ра­ня­ют пол­ную не­под­виж­ность, толь­ко кис­ти рук ед­ва за­мет­но дви­га­ют­ся. Без­зу­бый ста­рец за удар­ной ус­та­нов­кой дей­с­т­ву­ет па­лоч­ка­ми так, слов­но взби­ва­ет ими яй­цо, и ка­жет­ся, что сто­ит ему хоть нем­но­го нап­рячь свои си­лы, как его не­мед­лен­но хва­тит удар. Тем вре­ме­нем пи­ани­но, шар­кая и спо­ты­ка­ясь, ча­са­ми про­ди­ра­ет­ся сквозь обыч­ную ме­ша­ни­ну из фок­с­т­ро­тов и валь­сов. Един­с­т­вен­ное ука­за­ние на то, что бу­дет зву­чать в сле­ду­ющий мо­мент, - это сла­бый сиг­нал, ко­то­рый пи­анист да­ет пра­вой ру­кой. Ес­ли сле­ду­ющая то­наль­ность - соль ма­жор, он под­ни­ма­ет один ис­сох­ший па­лец, что­бы обоз­на­чить ко­ли­чес­т­во ди­езов в этой то­наль­нос­ти. Два паль­ца дол­ж­ны оз­на­чать то­наль­ность ре ма­жор, три паль­ца - ля ма­жор, и так да­лее. Для обоз­на­че­ния бе­мо­лей пи­анист ука­зы­ва­ет паль­цем в пол. При­чем один па­лец - это фа ма­жор, два паль­ца - си-бе­моль ма­жор и так да­лее. Ни­ка­ких дру­гих спо­со­бов ком­му­ни­ка­ции меж­ду на­ми не су­щес­т­ву­ет. Эти двое, ве­ро­ят­но, с трид­ца­тых го­дов иг­ра­ют один и тот же на­бор ме­ло­дий в од­ном и том же по­ряд­ке. Я же сос­ре­до­то­чен, как взлом­щик сей­фов во вре­мя ра­бо­ты, от­ча­ян­но ста­ра­ясь уга­дать гря­ду­щую сме­ну то­наль­нос­ти преж­де, чем она про­изой­дет. Это не­лег­кая ра­бо­та.

    Отработав час, мы ухо­дим за ку­ли­сы, что­бы от­дох­нуть и пе­ре­ку­сить. Ста­ри­ки му­зы­кан­ты едят свои бу­тер­б­ро­ды мол­ча, как, я по­ла­гаю, они де­ла­ют уже мно­гие го­ды. Де­ся­ти­ле­тие за де­ся­ти­ле­ти­ем они иг­ра­ют од­ни и те же ме­ло­дии, в од­них и тех же то­наль­нос­тях. Выс­туп­ле­ние за выс­туп­ле­ни­ем они на­де­ва­ют од­ни и те же по­но­шен­ные смо­кин­ги. Я опа­са­юсь спра­ши­вать, где се­год­ня их ба­сист.

    Я по­доз­ре­ваю, что он поп­рос­ту умер. При этом ка­кая-то часть ме­ня чув­с­т­ву­ет се­бя поль­щен­ной из-за то­го, что мне до­ве­лось пос­ти­гать тай­ное ре­мес­ло му­зы­кан­та в ком­па­нии этих двух стар­цев. Дру­гая же часть мо­его су­щес­т­ва зас­тав­ля­ет ме­ня спра­ши­вать се­бя, ка­ко­го чер­та я здесь де­лаю и не сто­ит ли мне про­во­дить боль­ше вре­ме­ни с людь­ми мо­его воз­рас­та?

    Когда пе­ре­рыв за­кан­чи­ва­ет­ся, мы про­дол­жа­ем ак­ком­па­ни­ро­вать тан­цу­ющим па­рам, ко­то­рые сколь­зят по по­лу в сво­их свер­ка­ющих туф­лях. В кон­це по­доб­ных ме­роп­ри­ятий, как пра­ви­ло, иг­ра­ют «Brad­ford Barn Dan­ce», «Hoc­key Co­key» и, на­ко­нец, зак­лю­чи­тель­ный вальс. Я со­би­раю свое обо­ру­до­ва­ние, пи­анист про­тя­ги­ва­ет мне две пя­ти­фун­то­вые бу­маж­ки и скри­пу­чим го­ло­сом го­во­рит, что иг­раю я впол­не неп­ло­хо, но что, мол, мне не­об­хо­ди­мо как сле­ду­ет вы­учить сме­ну то­наль­нос­тей в «Stel­la by Star­light». Удар­ник поп­рав­ля­ет па­рик, в знак одоб­ре­ния под­ни­ма­ет вверх оба боль­ших паль­ца и наг­раж­да­ет ме­ня ши­ро­кой стар­чес­кой улыб­кой. Я са­жусь в ма­ши­ну и еду об­рат­но в го­род с дву­мя пот­ре­пан­ны­ми бан­к­но­та­ми в кар­ма­не. Ме­ня ин­те­ре­су­ет, смо­гу ли я про­кор­мить семью, ес­ли бу­ду при­го­во­рен иг­рать на тан­цах, по­ка сам не ока­жусь од­ной но­гой в мо­ги­ле. Я вздра­ги­ваю от од­ной мыс­ли об этом, но тут же вспо­ми­наю о бед­ной боль­ной Мег. Что же мне те­перь де­лать?

    На об­рат­ном пу­ти я про­ез­жаю учас­ток до­ро­ги с кру­го­вым дви­же­ни­ем, что рас­по­ло­жен в са­мом кон­це Ко­уст-ро­уд. На дво­ре март, и боль­шой круг­лый учас­ток зем­ли в цен­т­ре раз­вяз­ки пок­рыт блед­но-жел­ты­ми нар­цис­са­ми. Я дваж­ды объ­ез­жаю вок­руг это­го учас­т­ка, и в мо­ей го­ло­ве рож­да­ет­ся идея. Я ос­та­нав­ли­ваю ма­ши­ну у обо­чи­ны со­сед­ней ули­цы. Сей­час ран­нее ут­ро, и в ок­рес­т­нос­тях - ни ду­ши. Я убеж­да­юсь, что по­ли­цей­с­ких ма­шин поб­ли­зос­ти то­же нет, и нап­рав­ля­юсь пря­мо к цве­там.

    Через пол­ча­са я вхо­жу в квар­ти­ру Ме­ган и мед­лен­но от­к­ры­ваю дверь ее спаль­ни. У ме­ня в ру­ках - охап­ка нар­цис­сов, на­вер­ное це­лых сто штук. Их скло­нен­ные жел­тые се­ре­дин­ки, по­хо­жие на ма­лень­кие тру­бы, на­пол­ня­ют све­том всю ком­на­ту. Мег на­чи­на­ет пла­кать, и я сам не мо­гу удер­жать­ся от слез. На сле­ду­ющее ут­ро на­ши мо­лит­вы ус­лы­ша­ны, но к об­лег­че­нию, ко­то­рое мы ис­пы­ты­ва­ем, при­ме­ши­ва­ет­ся лег­кое, не­выс­ка­зан­ное со­жа­ле­ние.

* * *

    Официальных сним­ков груп­пы Pho­enix Jaz­zmen нет, и то­му есть при­чи­на. Один толь­ко наш внеш­ний вид от­бил бы у лю­бо­го нор­маль­но­го че­ло­ве­ка вся­кую охо­ту приг­ла­шать нас на ра­бо­ту. На дво­ре вес­на 1973 го­да, и я не­дав­но на­чал по вы­ход­ным иг­рать с Pho­enix Jaz­zmen. На­ша уни­фор­ма сос­то­ит из ро­зо­вых ней­ло­но­вых ру­ба­шек и ши­ро­ких се­рых брюк. Я - ба­сист, и в двад­цать один год - са­мый мо­ло­дой и не­опыт­ный член груп­пы. Имен­но Гор­дон Со­ло­мон, тром­бо­нист и ру­ко­во­ди­тель груп­пы, даст мне проз­ви­ще Стинг.

    Музыканты Pho­enix Jaz­zmen ра­бо­та­ют вмес­те с пя­ти­де­ся­тых го­дов, эпо­хи ув­ле­че­ния тра­ди­ци­он­ным джа­зом. Му­зы­ка Луи Ар­м­с­т­рон­га, Кин­га Оли­ве­ра, Сид­ни Бе­че­та и Бик­са Бей­дер­бе­ка, зна­чи­тель­ная часть ко­то­рой бы­ла за­пи­са­на еще до вой­ны, по­ро­ди­ла бес­чис­лен­ных пок­лон­ни­ков и под­ра­жа­те­лей сре­ди бри­тан­цев, вдох­но­вив в чис­ле про­чих Джор­д­жа Мел­ли, Хам­ф­ри Лит­тел­то­на и Кри­са Бар­бе­ра. Их му­зы­ка ка­жет­ся за­поз­да­лой ре­ак­ци­ей на спо­кой­ное, плав­ное зву­ча­ние биг-бэн­дов со­ро­ко­вых го­дов, ко­то­рое так ха­рак­тер­но для твор­чес­т­ва Глен­на Мил­ле­ра и брать­ев Дор­си.

    «Трэд», или тра­ди­ци­он­ный но­во­ор­ле­ан­с­кий джаз, пред­с­тав­ля­ет со­бой бо­лее бру­таль­ную, под­лин­ную, тя­го­те­ющую к сво­им блю­зо­вым кор­ням раз­но­вид­ность джа­за, чем утон­чен­ная тан­це­валь­ная му­зы­ка, ко­то­рая ему нас­ле­до­ва­ла. Стрем­ле­ние к под­лин­но­му, из­на­чаль­но­му джа­зу по­бу­ди­ло мно­гих му­зы­кан­тов соз­да­вать груп­пы не­боль­шо­го сос­та­ва. Как пра­ви­ло, в та­кой ан­самбль вхо­ди­ла груп­па рит­ми­чес­ких ин­с­т­ру­мен­тов и три ос­нов­ных: тру­ба, клар­нет и тром­бон. Ча­ще все­го имен­но тру­ба ве­ла ос­нов­ную ме­ло­дию, тог­да как пар­тии двух дру­гих ин­с­т­ру­мен­тов впле­та­лись в эту ме­ло­дию, об­ра­зуя неч­то вро­де им­п­ро­ви­зи­ро­ван­ной фу­ги. (Это му­зы­каль­ное нап­рав­ле­ние про­дол­жа­ло раз­ви­вать­ся и на­ко­нец дос­тиг­ло сво­его апо­гея в би­боп-им­п­ро­ви­за­ци­ях Чар­ли Пар­ке­ра, Диз­зи Гил­лес­пи и Те­ло­ни­уса Мон­ка, но ре­зуль­та­ты это­го раз­ви­тия бы­ли поч­ти пол­нос­тью про­иг­но­ри­ро­ва­ны ис­пол­нен­ны­ми эн­ту­зи­аз­ма бри­тан­с­ки­ми лю­би­те­ля­ми джа­за, ко­то­рые за­ни­ма­лись ис­к­лю­чи­тель­но воз­рож­де­ни­ем му­зы­ки пре­ды­ду­ще­го пе­ри­ода.) Та­кие вот ма­лень­кие му­зы­каль­ные груп­пы поль­зо­ва­лись боль­шим ус­пе­хом в па­бах и клу­бах Ньюкас­ла. Тра­ди­ции ста­ро­го джа­за под­дер­жи­ва­лись та­ки­ми кол­лек­ти­ва­ми, как Ri­ver City Jaz­zmen, Vi­e­ux Car­re Jaz­zmen и Pho­enix Jaz­zmen. В раз­ное вре­мя мне до­ве­лось иг­рать во всех трех, и я по-нас­то­яще­му по­лю­бил хрип­лое по­ли­фо­ни­чес­кое зву­ча­ние этих ан­сам­б­лей. Это бы­ла не ме­нее зах­ва­ты­ва­ющая и про­ник­но­вен­ная му­зы­ка, чем рок-н-ролл.

    Мы ис­пол­ня­ли «Twelfth Stre­et Rag», «Ti­ger Rag», «Be­ale Stre­et Blu­es», «Ba­sin Stre­et» с поч­ти ре­ли­ги­оз­ным рве­ни­ем, нес­мот­ря на то что му­зы­ка, ко­то­рую мы иг­ра­ли, счи­та­лась в то вре­мя шум­ной и со­вер­шен­но не мод­ной. На­ча­ло се­ми­де­ся­тых бы­ло эпо­хой ув­ле­че­ния ро­ком, по­ро­див­шим це­лый спектр ин­ди­ви­ду­аль­ных сти­лей, на од­ном кон­це ко­то­ро­го ца­ри­ли Дэ­вид Бо­уи и Марк Бо­лан, а на дру­гом - Гэ­ри Глит­тер и Swe­et. Все это аб­со­лют­но ме­ня не ин­те­ре­со­ва­ло. Омер­зи­тель­ную ней­ло­но­вую ру­баш­ку - уни­фор­му на­шей груп­пы - я но­сил с чув­с­т­вом ка­кой-то вы­зы­ва­ющей гор­дос­ти. Суб­бот­ни­ми ве­че­ра­ми мы по­яв­ля­лись в ра­бо­чих клу­бах и пос­ле се­ан­са иг­ры в бин­го иг­ра­ли свою ар­ха­ич­ную и не­ред­ко анар­хи­чес­кую му­зы­ку поч­ти аб­со­лют­но без­раз­лич­ной кли­ен­ту­ре клу­ба: гор­ня­кам из Крэм­лин­г­то­на со сво­ими же­на­ми, ра­бо­чим с вер­фи в Сан­дер­лен­де или с хи­ми­чес­ко­го за­во­да в Ти­сай­де. Это бы­ла во всех от­но­ше­ни­ях слож­ная ауди­то­рия, но наш эн­ту­зи­азм и страс­т­ная лю­бовь к му­зы­ке дол­ж­ны бы­ли не дать слу­ша­те­лям за­ме­тить, сколь не­сов­ре­ме­нен наш стиль, как в от­но­ше­нии то­го, что мы иг­ра­ли, так и в от­но­ше­нии на­ше­го внеш­не­го ви­да. Ча­ще все­го это нам уда­ва­лось. Толь­ко один раз, нас­коль­ко я пом­ню, нас выш­выр­ну­ли из клу­ба. Из­вес­т­но, что цен­т­раль­ным со­бы­ти­ем ве­че­ра в ра­бо­чих клу­бах на се­ве­ре Ан­г­лии яв­ля­ет­ся сов­сем не выс­туп­ле­ние ка­кой-ни­будь му­зы­каль­ной груп­пы, а иг­ра в бин­го. Эта иг­ра пред­с­тав­ля­ет со­бой поч­ти ре­ли­ги­оз­ный ри­ту­ал, ко­то­рый, так или ина­че, яв­ля­ет­ся цен­т­ром всей клуб­ной жиз­ни. Ве­ду­щий иг­ры по­до­бен вер­хов­но­му жре­цу, вос­се­да­юще­му пос­ре­ди сце­ны пе­ред ог­ром­ной проз­рач­ной ко­роб­кой, ко­то­рая на­пол­не­на яр­ки­ми раз­ноц­вет­ны­ми ша­ри­ка­ми для пинг-пон­га, про­ну­ме­ро­ван­ны­ми чис­ла­ми от од­но­го до ста. Внут­ри ко­роб­ки на­хо­дит­ся элек­т­ри­чес­кий вен­ти­ля­тор, ко­то­рый зас­тав­ля­ет ша­ри­ки кра­си­во ку­выр­кать­ся, пос­ле че­го они вса­сы­ва­ют­ся в спе­ци­аль­ную тру­бу, от­ку­да ве­ду­щий по по­ряд­ку их дос­та­ет. Он гром­ко чи­та­ет но­ме­ра и ак­ку­рат­но скла­ды­ва­ет ша­ри­ки на пол­ку.

    - Гла­за Кел­ли, но­мер один.

    - То, что док­тор про­пи­сал, но­мер де­вять.

    - Да­унинг-ст­рит, но­мер де­сять.

    - Два ма­лень­ких утен­ка, двад­цать два.

    - Две тол­с­тые да­мы, во­семь­де­сят во­семь.

    - Бы­ла ли она это­го дос­той­на? Семь­де­сят шесть. Ве­ду­щий, роль ко­то­ро­го иг­ра­ет, как пра­ви­ло, ди­рек­тор

    клуба, про­из­но­сит эти но­ме­ра с важ­нос­тью судьи, за­чи­ты­ва­юще­го смер­т­ный при­го­вор. В ка­чес­т­ве по­яс­не­ния к ни­жес­ле­ду­ющей ис­то­рии не­об­хо­ди­мо упо­мя­нуть, что труб­ку с раз­ноц­вет­ны­ми ша­ри­ка­ми зак­ры­ва­ет ма­лень­кая плас­ти­ко­вая мем­б­ра­на, ко­то­рая не да­ет им раз­ле­тать­ся по ком­на­те и при­дер­жи­ва­ет каж­дый ша­рик ров­но до то­го мо­мен­та, ког­да ве­ду­щий бу­дет го­тов его из­в­лечь. Итак, уни­зи­тель­ный слу­чай про­изо­шел с на­ми в Сан­дер­лен­де, в клу­бе под наз­ва­ни­ем «Red Ho­use Farm So­ci­al Club». Клуб рас­по­ла­га­ет­ся в се­вер­ной час­ти го­ро­да, в са­мом сер­д­це ра­бо­че­го квар­та­ла. Выс­туп­ле­ние Pho­enix Jaz­zmen наз­на­че­но на де­вять ча­сов ве­че­ра. Оно дол­ж­но сос­то­ять­ся по окон­ча­нии иг­ры в бин­го. По­ка же ве­чер толь­ко на­чал­ся, мы си­дим в гри­мер­ной, где вмес­те с на­ми ожи­да­ет сво­его ча­са ма­ши­на для иг­ры в бин­го. Мы все здесь. Вот Гор­дон Со­ло­мон, или поп­рос­ту Сол­ли, - ру­ко­во­ди­тель груп­пы. У не­го круг­лое маль­чи­шес­кое ли­цо с озор­ным и нем­но­го злым вы­ра­же­ни­ем. Кро­ме все­го про­че­го он пот­ря­са­ющий тром­бо­нист.

    Дон Эд­ди - один из са­мых су­мас­шед­ших удар­ни­ков, с ко­то­ры­ми я ког­да-ли­бо ра­бо­тал, и к то­му же один из луч­ших. Иг­рая с ним в од­ной груп­пе, чув­с­т­ву­ешь се­бя так, буд­то ты рас­п­лас­тал­ся на ло­бо­вом стек­ле не­су­щей­ся элек­т­рич­ки. Это круп­ный че­ло­век за со­рок, с лы­сой го­ло­вой и уса­ми, ко­то­рые тор­чат в раз­ные сто­ро­ны, как крылья са­мо­ле­та. А еще он ал­ко­го­лик. Грэм Ше­ферд - клар­не­тист. Он - эк­с­цен­т­рик, пог­ру­жен­ный в кни­ги ин­тел­лек­ту­ал, сту­дент-му­зы­кант и дам­с­кий угод­ник. Его но­мер в на­шей прог­рам­ме - «Stran­ger on the Sho­re» Аке­ра Бил­ка. Грэм лю­то не­на­ви­дит эту ме­ло­дию, а Гор­дон, бу­ду­чи доб­рым и вни­ма­тель­ным ру­ко­во­ди­те­лем груп­пы, зас­тав­ля­ет его иг­рать эту му­зы­ку каж­дый ве­чер. Та­ко­го же ро­да са­дизм вы­нуж­да­ет ме­ня петь «Ne­ver En­ding Song of Lo­ve» Си­кер­са. Я при­хо­жу в ужас каж­дый раз, ког­да приб­ли­жа­ет­ся со­от­вет­с­т­ву­ющий пункт на­шей прог­рам­мы, но все рав­но не­из­мен­но ис­пол­няю эту пес­ню.

    Вот, на­ко­нец, Рон­ни Янг, тру­бач и во­ка­лист, а кро­ме то­го очень-очень хо­ро­ший че­ло­век, ко­то­ро­му уже пе­ре­ва­ли­ло за пять­де­сят. По­ет он зна­чи­тель­но луч­ше, чем иг­ра­ет на тру­бе. Сре­ди му­зы­кан­тов, иг­ра­ющих джаз, су­щес­т­ву­ет тра­ди­ция, что ког­да те­бе да­ют со­ло, ты дол­жен им­п­ро­ви­зи­ро­вать, соз­дать неч­то све­жее, вы­дать ка­кой-то эк­с­п­ромт. Зас­та­вить Рон­ни им­п­ро­ви­зи­ро­вать - все рав­но что зас­та­вить па­пу рим­с­ко­го ис­пол­нять та­нец жи­во­та. Он мо­жет иг­рать толь­ко то, что он уже вы­учил, но­ту за но­той, ве­чер за ве­че­ром. В каж­дой пес­не он иг­ра­ет аб­со­лют­но од­но и то же со­ло, и мы все учим­ся под­пе­вать ему, но­та за но­той, ве­чер за ве­че­ром. Рон­ни не оби­жа­ет­ся, ког­да мы под­т­ру­ни­ва­ем над его иг­рой на тру­бе. За­то он мо­жет иг­рать го­ло­сом, как Ар­м­с­т­ронг, и петь так же про­ник­но­вен­но, как Си­нат­ра. Гор­дон ре­ша­ет еще раз об­су­дить прог­рам­му, ко­то­рую мы ис­пол­ня­ем се­год­ня ве­че­ром.

    - Рон­ни, ты мог бы се­год­ня сыг­рать «Ca­ra­van» без это­го ужас­но­го скри­па на вы­со­ких но­тах, а то я ско­ро нач­ну на­зы­вать те­бя Сви­ре­пое До.

    - Дон, ты зна­ешь, как на­зы­ва­ют че­ло­ве­ка, ко­то­рый трет­ся око­ло му­зы­кан­тов?

    - Нет, шеф.

    - Ба­ра­бан­щи­ком! И раз уж мы об этом за­го­во­ри­ли, за­пом­ни, что «Ti­ger Rag» - это не гон­ка. Ты иг­рал это прош­лым ве­че­ром так, как буд­то в клу­бе по­жар.

    Ведя с на­ми эту ми­лую бе­се­ду, наш бес­страш­ный ру­ко­во­ди­тель нев­з­на­чай об­ло­ко­тил­ся на ма­ши­ну для бин­го и рас­се­ян­но те­ре­бит тон­кую плас­ти­ко­вую мем­б­ра­ну, прик­ры­ва­ющую от­вер­с­тие тру­бы, ту са­мую, ко­то­рая удер­жи­ва­ет ша­ри­ки внут­ри.

    - Стинг, маль­чик мой… - Он уже нес­коль­ко не­дель зо­вет ме­ня имен­но так. Я один-един­с­т­вен­ный раз на­дел этот прок­ля­тый сви­тер, ко­то­рый дей­с­т­ви­тель­но сде­лал ме­ня по­хо­жим на­осу с ее чер­ны­ми и жел­ты­ми по­лос­ка­ми, но, ка­жет­ся, проз­ви­ще на­чи­на­ет при­ли­пать ко мне. - Ябы очень поп­ро­сил те­бя…

    Хрясь!

    В ма­лень­кой ком­на­те раз­да­ет­ся звук, по­хо­жий на выс­т­рел стар­то­во­го пис­то­ле­та.

    - О, черт!

    Крошечный, но не­ве­ро­ят­но цен­ный ку­со­чек плас­т­мас­сы трес­нул в его ру­ке. Все шо­ки­ро­ва­ны. Здесь, в ра­бо­чем клу­бе, это не прос­то ван­да­лизм, это ужас­ное, не­во­об­ра­зи­мое свя­то­тат­с­т­во. С ли­ца Гор­до­на ис­че­за­ет вся иро­ния. От ужа­са у не­го от­ви­са­ет че­люсть, а взгляд ста­но­вит­ся жал­ким и об­ре­чен­ным, как у при­го­во­рен­но­го к смер­ти.

    Именно в этот мо­мент пред­се­да­тель клу­ба, ус­луж­ли­во-нас­меш­ли­вый че­ло­век, ко­то­ро­го Гор­дон на­зы­ва­ет Си­ро­пом (его ше­ве­лю­ра нас­толь­ко чер­на и гус­та, что мо­жет быть толь­ко па­ри­ком), вва­ли­ва­ет­ся в гри­мер­ную с двум сво­ими по­мощ­ни­ка­ми. Они яви­лись для то­го, что­бы вы­ка­тить дра­го­цен­ную ма­ши­ну для бин­го на сце­ну. При этом они об­ра­ща­ют­ся с ней так, слов­но это Ков­чег За­ве­та.

    Гордон выг­ля­дит как кро­лик в све­те фар над­ви­га­юще­го­ся гру­зо­ви­ка, но преж­де, чем он ус­пе­ва­ет от­к­рыть рот, что­бы объ­яс­нить, ка­кая ужас­ная тра­ге­дия толь­ко что про­изош­ла, пред­се­да­тель клу­ба в сво­ем нем­но­го съехав­шем на­бок па­ри­ке сам наб­ра­сы­ва­ет­ся на не­го.

    - Вы, ре­бя­та, сыг­ра­ли бы луч­ше что-ни­будь из хит-па­ра­да, что­бы дев­чон­ки мог­ли по­тан­це­вать, ане этот дрян­ной джаз, ко­то­рый вы иг­ра­ли в прош­лый раз. Гор­дон от­ча­ян­но пы­та­ет­ся вста­вить хо­тя бы сло­во: «Но… но…»

    Слишком поз­д­но. Вол­шеб­ную ко­роб­ку для бин­го уже вы­ка­ти­ли в центр сце­ны. На­ду­тый пред­се­да­тель бро­са­ет на нас еще один сер­ди­тый взгляд и вы­хо­дит из ком­на­ты с ви­дом тра­ги­чес­ко­го ак­те­ра.

    Как толь­ко пред­се­да­тель по­яв­ля­ет­ся пе­ред мик­ро­фо­ном, в шум­ном по­ме­ще­нии клу­ба во­ца­ря­ет­ся ти­ши­на.

    - Ле­ди и джен­т­ль­ме­ны, се­год­ня вас бу­дут раз­в­ле­кать, ес­ли мож­но так вы­ра­зить­ся, Pho­eni­xJ­az­zmen. Я бы не ска­зал, что они в мо­ем вку­се, но не­ко­то­рым из вас они впол­не мо­гут­пон­ра­вить­ся.

    Гордон шеп­чет Рон­ни, что­бы тот вы­шел на сто­ян­ку и за­вел наш мик­ро­ав­то­бус, по­ка мы, па­ра­ли­зо­ван­ные ужа­сом, наб­лю­да­ем за ка­тас­т­ро­фой, раз­во­ра­чи­ва­ющей­ся пе­ред на­ши­ми гла­за­ми.

    - А те­перь, не от­к­ла­ды­вая, объ­яв­ляю вам гвоздь на­шей прог­рам­мы - приз в раз­ме­ре ста фун­тов­на­лич­ны­ми…

    Ведущий си­дит за ма­ши­ной для бин­го, он дер­жит ру­ку на ее вклю­ча­те­ле, и ауди­то­рия си­дит за­та­ив ды­ха­ние, со сво­ими кар­та­ми для бин­го и ша­ри­ко­вы­ми руч­ка­ми в ру­ках. Ат­мос­фе­ра на­ка­ле­на до пре­де­ла.

    - ГОС­ПО­ДИН ВЕ­ДУ­ЩИЙ, ПО­ЖА­ЛУЙ­С­ТА, ВКЛЮ­ЧАЙ­ТЕ.

    Машина на­чи­на­ет ра­бо­тать - и вот раз­ра­жа­ет­ся ка­тас­т­ро­фа. Ис­пу­ган­ная ауди­то­рия по­па­да­ет под об­с­т­рел раз­ноц­вет­ных ша­ри­ков для пинг-пон­га. Они при­зем­ля­ют­ся в бо­ка­лы с пи­вом, зас­т­ре­ва­ют в при­чес­ках и уг­ро­жа­юще пры­га­ют под но­га­ми офи­ци­ан­ток с пол­ны­ми под­но­са­ми. Pho­enix Jaz­zmen как вко­пан­ные зас­ты­ли в двер­ном про­еме меж­ду сце­ной и гри­мер­ной. На на­ших ли­цах яс­но на­пи­са­но вы­ра­же­ние ви­ны и сты­да. Пред­се­да­тель клу­ба со смер­тель­но поб­лед­нев­шим ли­цом мед­лен­но под­ни­ма­ет свой об­ви­ня­ющий перст и ука­зы­ва­ет им в сто­ро­ну вы­хо­да. Мы слы­шим, как в за­ле под­ни­ма­ет­ся пер­воз­дан­ный, сви­ре­пый рев пра­вед­но­го гне­ва, ко­то­рый был бы весь­ма умес­тен на пуб­лич­ном по­ве­ше­нии. Мы вы­нуж­де­ны об­ра­тить­ся в бег­с­т­во, что­бы ос­тать­ся в жи­вых.

    Последний год мо­ей уче­бы в кол­лед­же вы­лил­ся в бес­ко­неч­ную че­ре­ду лек­ций, со­чи­не­ний и выс­туп­ле­ний с Pho­enix по вы­ход­ным. Но преж­де чем мне вы­да­дут дип­лом, я дол­жен прой­ти пе­да­го­ги­чес­кую прак­ти­ку. Ме­ня по­сы­ла­ют в Озер­ный ок­руг, в де­рев­ню Трел­келд. - Де­рев­ня рас­по­ла­га­ет­ся на се­вер­ном скло­не го­ры Блен­кан­т­ра, та­ин­с­т­вен­ной и неп­рис­туп­ной, из­вес­т­ной сре­ди мес­т­но­го на­се­ле­ния под име­нем Сэд­длбак.

    Меган по иро­нии судь­бы бу­дет про­хо­дить свою прак­ти­ку в Уол­лсен­де, и нам при­дет­ся сми­рить­ся с тем, что в те­че­ние пя­ти-шес­ти не­дель мы не смо­жем час­то ви­деть друг дру­га. Де­рев­ня Трел­келд рас­по­ла­га­ет­ся в боль­шой лед­ни­ко­вой до­ли­не, меж­ду Кес­ви­ком, ко­то­рый на­хо­дит­ся на за­па­де, и Пен­рад­до­ком на вос­то­ке. За де­рев­ней на се­ве­ре гроз­но воз­вы­ша­ют­ся от­вес­ные ска­лы Блен­кан­т­ра и Скид­доу, а с дру­гой сто­ро­ны до­ли­ны вид­ны бо­лее по­ло­гие скло­ны Клаф-Хед. Ка­мен­ное зда­ние шко­лы сло­же­но из мес­т­но­го гра­ни­та и слан­ца. В нем толь­ко две клас­сные ком­на­ты, за­то есть мрач­но­ва­тый школь­ный двор, на ко­то­рый па­да­ет тень от гор. Школь­ное зда­ние сто­ит здесь с на­ча­ла ве­ка, и ед­ва ли оно сколь­ко-ни­будь из­ме­ни­лось с тех дав­них пор.

    Учителей в шко­ле все­го двое. Это ди­рек­тор мис­тер Стар­ридж, нес­коль­ко су­ро­вый, но доб­рый че­ло­век шес­ти­де­ся­ти с чем-то лет, ко­то­рый со­би­ра­ет­ся ухо­дить на пен­сию в сле­ду­ющем го­ду, и мис­сис Эн­дерс, свар­ли­вая, хо­тя в це­лом дру­же­люб­ная ста­рая де­ва. Она не­дав­но пе­ре­еха­ла из Кес­ви­ка, где ей «до­саж­да­ли тол­пы лет­них ту­рис­тов», ко­то­рые на­ле­та­ют на го­род как са­ран­ча, в сво­их по­ход­ных бо­тин­ках и вет­ров­ках с ка­пю­шо­на­ми. Она пред­по­чи­та­ет жить в та­кой глу­ши, как Трел­келд, ти­хо и уют­но рас­по­ло­жив­ший­ся у под­но­жия гор. Мис­тер Стар­ридж ра­бо­та­ет здесь со вре­мен Вто­рой ми­ро­вой вой­ны, и сдер­жан­ные, се­рые то­на его во­лос и одеж­ды в со­че­та­нии с уг­ло­ва­ты­ми чер­та­ми его ли­ца да­ют ощу­ще­ние, что он вы­се­чен из то­го же су­хо­го се­ро­го кам­ня, что и школь­ные сте­ны. Здеш­ние школь­ни­ки ка­жут­ся очень гар­мо­нич­ны­ми и счас­т­ли­вы­ми деть­ми. Лег­ко пред­с­та­вить се­бе, что они ос­та­нут­ся в этой до­ли­не нав­сег­да, бу­дут вес­ти не­за­мыс­ло­ва­тую де­ре­вен­с­кую жизнь и смот­реть на заг­ру­жен­ную тран­с­пор­том до­ро­гу в Кес­вик, со спо­кой­ным без­раз­ли­чи­ем по­жи­мая пле­ча­ми. Я очень ско­ро на­чи­наю лю­бить это мес­то и каж­дый ве­чер пос­ле шко­лы от­п­рав­ля­юсь гу­лять по го­рам. Под­ни­ма­ясь по скло­ну, я обо­ра­чи­ва­юсь на каж­дом ша­гу, что­бы пос­мот­реть на мол­ча­ли­вую до­ли­ну, ко­то­рая рас­сти­ла­ет­ся вни­зу, под про­ле­та­ющи­ми об­ла­ка­ми.

    По вы­ход­ным я воз­в­ра­ща­юсь в Ньюкасл, про­во­жу ве­чер пят­ни­цы вдво­ем с Ме­ган, а суб­бот­ни­ми ве­че­ра­ми за де­сять фун­тов иг­раю с Pho­enix в ка­ком-ни­будь ра­бо­чем клу­бе. В вос­к­ре­сенье днем я выс­ту­паю с биг-бэн­дом в Уни­вер­си­тет­с­ком те­ат­ре, а по­том еду че­рез Пен­нин­с­кие го­ры об­рат­но в свое кам­бер­лен­д­с­кое за­хо­лус­тье. Вос­к­рес­ны­ми ве­че­ра­ми гор­ная до­ро­га обыч­но пус­та, и пос­ле кру­то­го подъ­ема, ко­то­рый за­кан­чи­ва­ет­ся в Эм­б­л­сай­де, идет неп­ре­рыв­ный из­ви­лис­тый спуск дли­ной в пят­над­цать миль. Угол нак­ло­на здесь как раз та­кой, что мож­но вык­лю­чить мо­тор, под­нять кры­шу и всю до­ро­гу до Пен­ри­та сво­бод­но ка­тить­ся, ис­поль­зуя толь­ко руч­ной тор­моз. Я на­ко­пил дос­та­точ­но де­нег, что­бы ку­пить но­вую ма­ши­ну, и те­перь мне ка­жет­ся, что я плы­ву на су­хо­пут­ной ях­те. Я ра­ду­юсь вет­ру, ко­то­рый ду­ет мне в ли­цо, и про­би­ва­ющим­ся сквозь об­ла­ка лу­чам за­хо­дя­ще­го сол­н­ца, и то­му, что ма­ши­на без­звуч­но ка­тит­ся всю до­ро­гу вниз, к рас­сти­ла­ющей­ся в ожи­да­нии до­ли­не.

    Моя пе­да­го­ги­чес­кая прак­ти­ка прош­ла ус­пеш­но, в зна­чи­тель­ной сте­пе­ни бла­го­да­ря то­му, что я пон­ра­вил­ся мис­те­ру Стар­рид­жу. Он нас­толь­ко до­во­лен мной, что приг­ла­ша­ет ме­ня на пос­то­ян­ную ра­бо­ту на­чи­ная со сле­ду­ющей осе­ни. Он го­во­рит мне, что де­тям я то­же нрав­люсь. Я очень поль­щен и бла­го­да­рю его за пох­ва­лы, но про­шу, что­бы он дал мне вре­мя об­ду­мать пред­ло­же­ние. Этим ве­че­ром я взби­ра­юсь на Клаф-Хед. Ока­зав­шись на вер­ши­не хреб­та, я обо­ра­чи­ва­юсь, и вся моя жизнь рас­сти­ла­ет­ся пе­ре­до мной, как до­ли­на, ко­то­рая вид­не­ет­ся вни­зу. Я ста­ну ста­рым, как мис­тер Стар­ридж, де­ре­вен­с­ким учи­те­лем, се­дым и су­ту­лым, с по­тер­ты­ми ко­жа­ны­ми зап­лат­ка­ми на лок­тях пид­жа­ка. Ве­че­ра­ми я бу­ду воз­в­ра­щать­ся в свой ка­мен­ный дом на скло­не го­ры, а пос­та­рев­шая Ме­ган бу­дет под­жи­дать ме­ня в са­ду. У вхо­да в наш дом бу­дут рас­ти ро­зы и пе­ту­нии, в гос­ти­ной бу­дет го­реть ка­мин. Здесь бу­дут мои кни­ги, моя му­зы­ка, уми­рот­во­рен­ная, боль­ше не вы­зы­ва­ющая вол­не­ния и тре­вог и не об­ре­ме­нен­ная ни тщес­ла­ви­ем, ни ам­би­ци­ями. Ка­ким бы прив­ле­ка­тель­ным ни пред­с­тав­лял­ся мне этот об­раз бу­ду­ще­го, как бы он ни от­ли­чал­ся от су­ро­во­го ин­дус­т­ри­аль­но­го пей­за­жа мо­его дет­с­т­ва, он за­во­ра­жи­ва­ет ме­ня толь­ко на од­но мгно­ве­ние, а по­том ис­че­за­ет. Я знаю, ка­кой от­вет я дам ди­рек­то­ру шко­лы, и, ког­да нас­ту­па­ет ве­чер, с лег­ким сер­д­цем спус­ка­юсь об­рат­но в де­рев­ню.

    Дневниковая за­пись. Ле­то 1973 го­да

    Может быть, это за­мет­но в ее рас­се­ян­ном взгля­де из от­к­ры­то­го ок­на, мо­жет быть, в том от­сут­с­т­ву­ющем вы­ра­же­нии, ко­то­рое на мгно­ве­ние по­яв­ля­ет­ся на ее ли­це, ког­да об­ра­ща­ешь­ся к ней, а мо­жет быть, в той опас­ли­вой ин­то­на­ции, с ко­то­рой она те­бе от­ве­ча­ет, или в тон­кос­тях при­кос­но­ве­ний, за­па­хов, вку­са ее ко­жи у те­бя на язы­ке, или в ощу­ще­ни­ях ка­ко­го-то не­из­вес­т­но­го шес­то­го чув­с­т­ва, но ког­да лю­бовь прош­ла, сиг­на­лы ее окон­ча­ния силь­нее, чем же­ла­ние их не за­ме­чать, ес­ли толь­ко у те­бя дос­та­точ­но во­ли и ре­ши­мос­ти, что­бы осоз­нать, что про­ис­хо­дит. Но мы, ра­зу­ме­ет­ся, го­ним от се­бя по­доб­ные мыс­ли, они раз­д­ра­жа­ют нас, как буд­то не име­ют ни­ка­ко­го зна­че­ния и яви­лись к нам неп­ро­ше­ны­ми гос­тя­ми.

    «Не те­перь», - от­ма­хи­ва­ем­ся мы, и при­ду­мы­ва­ем пус­тые от­го­вор­ки, что­бы не да­вать им хо­да, убеж­дая се­бя, что у пас есть бо­лее важ­ные и не­от­лож­ные де­ла. Но мыс­ли ни­ку­да не ис­че­за­ют, они за­би­ва­ют­ся в ка­кой-ни­будь угол ва­ше­го соз­на­ния и тре­во­жат, и му­ча­ют вас, зас­тав­ля­ют вас за­да­вать се­бе са­мые бо­лез­нен­ные воп­ро­сы в ноч­ной ти­ши­не, ког­да она спит и ли­цо ее по­хо­же на ли­цо ре­бен­ка… Она выг­ля­дит та­кой кра­си­вой и без­за­щит­ной, ее гу­бы слег­ка при­от­к­ры­ты, а во­ло­сы раз­ме­та­лись по по­душ­ке, но ког­да ты про­тя­ги­ва­ешь ру­ку и дот­ра­ги­ва­ешь­ся до нее, она, не про­сы­па­ясь, от­во­ра­чи­ва­ет­ся к ок­ну, и воп­ро­сы на­чи­на­ют зву­чать с но­вой си­лой, и ты не мо­жешь ус­нуть…

    Вечер пят­ни­цы. Я толь­ко что вер­нул­ся из Озер­но­го ок­ру­га, за­вер­шив на­ко­нец пе­да­го­ги­чес­кую прак­ти­ку, как и все мои од­но­кур­с­ни­ки. Се­год­ня в честь это­го со­бы­тия сос­то­ит­ся ве­че­рин­ка у од­но­го из на­ших дру­зей, Ти­ма Ар­че­ра. Тим - один из са­мых та­лан­т­ли­вых сту­ден­тов те­ат­раль­но­го от­де­ле­ния, где учит­ся Ме­ган. У не­го есть жил­ка ка­ко­го-то ха­риз­ма­ти­чес­ко­го су­мас­шес­т­вия, воз­мож­но, на­иг­ран­но­го, но поз­во­ля­юще­го ему соз­дать ин­те­рес­ный об­раз эда­ко­го ин­тел­лек­ту­ала, пос­то­ян­но из­лу­ча­юще­го бе­ше­ную энер­гию, как су­мас­шед­шая ма­ри­онет­ка, но я по­доз­ре­ваю, что он на­роч­но пе­ре­дер­ги­ва­ет. На одеж­де он но­сит са­мо­дель­ную эм­б­ле­му с над­писью «М. Пруст». Мы с Ме­ган лю­бим его и с ин­те­ре­сом от­но­сим­ся к его вы­ход­кам, ко­то­рые всег­да не­обыч­ны, хо­тя и не всег­да за­бав­ны. Приш­ли поч­ти все ре­бя­та с на­ше­го кур­са: у маль­чи­ков в ру­ках бан­ки с лег­ким пи­вом, де­воч­ки пьют де­ше­вое ви­но, Боб Мар­ли по­ет «No Wo­men, No Cry».

    Мег ожив­лен­но бол­та­ет с Де­ре­ком, ста­рым дру­гом Джер­ри из Лид­са. В его чер­тах есть ка­кая-то стро­гая кра­со­та: он но­сит вскло­ко­чен­ную бо­ро­ду, ко­то­рая оди­на­ко­во по­дош­ла бы учи­те­лю ге­ог­ра­фии и бы­ва­ло­му аль­пи­нис­ту, у не­го про­ни­ца­тель­ные го­лу­бые гла­за. Я тем вре­ме­нем раз­го­ва­ри­ваю с дву­мя де­вуш­ка­ми с фа­куль­те­та ан­г­лий­с­кой ли­те­ра­ту­ры. Мы с Ме­ган не счи­та­ем, что на по­доб­ных ве­че­рин­ках нам сле­ду­ет изо всех сил дер­жать­ся друг за дру­га; мы стре­мим­ся, нас­коль­ко это воз­мож­но, к лег­кос­ти и сво­бо­де в от­но­ше­ни­ях друг с дру­гом, что под­ра­зу­ме­ва­ет воз­мож­ность флир­то­вать с кем-то еще, не вы­зы­вая друг у дру­га прис­ту­пов рев­нос­ти. Сле­ду­ет приз­нать, что Ме­ган это уда­ет­ся го­раз­до луч­ше, чем мне, но я учусь.

    Все за­ин­те­ре­со­ван­но об­суж­да­ют друг с дру­гом труд­нос­ти и осо­бен­нос­ти на­шей но­вой про­фес­сии.

    Я все еще от­ча­ян­но на­де­юсь, что про­изой­дет неч­то та­кое, что поз­во­лит мне все-та­ки не за­ни­мать­ся пре­по­да­ва­ни­ем. Раз­го­ва­ри­вая, я бро­саю ед­ва за­мет­ные, но рев­ни­вые взгля­ды в сто­ро­ну Де­ре­ка и мо­ей де­вуш­ки.

    Все уже слег­ка пьяны. Мы нем­но­го тан­цу­ем и раз­го­ва­ри­ва­ем до са­мо­го ут­ра. Еще один се­местр, и на­ша без­за­бот­ная сту­ден­чес­кая жизнь за­кон­чит­ся. С од­ной сто­ро­ны, я ис­пы­ты­ваю об­лег­че­ние, с дру­гой сто­ро­ны - ужас от пер­с­пек­ти­вы пос­вя­щать все свое вре­мя пре­по­да­ва­нию.

    Практика Ме­ган в Уол­лсен­де то­же прош­ла очень ус­пеш­но, и этим ве­че­ром она рас­ска­жет мне, как силь­но ее уди­ви­ла су­ро­вая ат­мос­фе­ра мо­его род­но­го го­ро­да. Я рас­ска­зы­ваю ей о том, как мне пред­ло­жи­ли ра­бо­ту, и о том иде­али­зи­ро­ван­ном об­ра­зе бу­ду­ще­го, ко­то­рый явил­ся мне в го­рах. В от­вет она улы­ба­ет­ся и це­лу­ет ме­ня в ще­ку, но ни­че­го не го­во­рит.

    Почти каж­дый суб­бот­ний ве­чер око­ло шес­ти ча­сов я встре­ча­юсь с ос­таль­ны­ми му­зы­кан­та­ми Pho­enix Jaz­zmen в ба­ре оте­ля «Дуг­лас», на вок­за­ле Ньюкас­ла. Мы вы­пи­ва­ем вмес­те, а за­тем бе­рем па­ру ма­шин, что­бы доб­рать­ся до то­го клу­ба, в ко­то­ром иг­ра­ем. До­ро­га ред­ко за­ни­ма­ет боль­ше ча­са, и я, как пра­ви­ло, си­жу в од­ной ма­ши­не с Рон­ни и Джо­ном. Эти по­ез­д­ки бы­ва­ют обыч­но ве­се­лы­ми и шум­ны­ми, по­то­му что Рон­ни и Джон пос­то­ян­но со­рев­ну­ют­ся, кто рас­ска­жет са­мую не­ве­ро­ят­ную ис­то­рию. Они рас­ска­зы­ва­ют об ан­сам­б­лях, в ко­то­рых им до­во­ди­лось иг­рать, о зна­ко­мых жен­щи­нах и не­обыч­ных мес­тах, где они выс­ту­па­ли:

    - Од­наж­ды мы иг­ра­ли в ну­дис­т­с­кой ко­ло­нии в Кли­тор­пе, и эти ну­дис­ты не раз­ре­ши­ли нам на­деть­на­шу обыч­ную уни­фор­му. Ну, я-то чув­с­т­во­вал се­бя впол­не нор­маль­но за мо­ей удар­но­йус­та­нов­кой, но ка­ко­во приш­лось бед­но­му Рон­ни, у ко­то­ро­го бы­ла толь­ко ма­лень­кая флей­та, что­бып­рик­рыть свое муж­с­кое дос­то­ин­с­т­во… Ну да, и там еще бы­ла од­на ста­ру­ха в пер­вом ря­ду, с па­ро­йог­ром­ных… - и так да­лее, и так да­лее.

    При этом ка­за­лось со­вер­шен­но не­важ­ным, бы­ла ли хоть од­на из этих ис­то­рий прав­ди­вой. Они вспо­ми­на­ли свои зо­ло­тые дни, вре­мя, ког­да они бы­ли мо­ло­ды и не­ис­то­вы, и ни за что на све­те я не стал бы сом­не­вать­ся в их рас­ска­зах. Иног­да мы сме­ялись всю до­ро­гу до Ти­сай­да, а по­рой - и всю об­рат­ную до­ро­гу.

    В тот ве­чер Рон­ни и я рань­ше дру­гих яви­лись в «Дуг­лас» и соб­ра­лись сыг­рать пар­тию в до­ми­но, но вдруг вхо­дит Гор­дон, наш бес­страш­ный на­чаль­ник. На его обыч­но та­ком дер­з­ком ли­це оби­жен­ное вы­ра­же­ние.

    - Я толь­ко что поз­во­нил аген­ту, и хо­ро­шо, что я это сде­лал, по­то­му что клуб за­ка­зал вмес­то нас­д­ру­гую груп­пу. Сво­ло­чи! Ну лад­но, по край­ней ме­ре, мы сэ­ко­но­ми­ли на до­ро­ге в Сток­тон. Где ос­таль­ные?

    Гордон страш­но рас­стро­ен, по­то­му что хо­тя на­ши суб­бот­ние за­ра­бот­ки и не­ве­ли­ки - обыч­но по пять фун­тов на бра­та, - это поз­во­ля­ет хоть как-то дер­жать­ся на пла­ву.

    - Мо­жет быть, агент най­дет нам дру­гой за­каз? - спра­ши­ваю я.

    - Нет, слиш­ком поз­д­но.

    Мы пос­те­пен­но при­вы­ка­ем к мыс­ли, что в на­шем рас­по­ря­же­нии ока­зал­ся сво­бод­ный суб­бот­ний ве­чер, и под­жи­да­ем ос­таль­ных.

    Когда ста­но­вит­ся яс­но, что мои стар­шие то­ва­ри­щи на­ме­ре­ны про­вес­ти весь ве­чер у стой­ки ба­ра, я при­но­шу им свои из­ви­не­ния и нап­рав­ля­юсь до­мой, что­бы по­ра­до­вать Ме­ган, хо­тя в ре­зуль­та­те я горь­ко по­жа­лею, что не ос­тал­ся в ба­ре.

    - Что зна­чит: ты не знал? - го­во­рит Джер­ри, не в си­лах в это по­ве­рить. - Я уже нес­коль­ко­не­дель знаю про Мег и Де­ре­ка, а меж­ду тем я был в Брис­то­ле.

    Прошло поч­ти две не­де­ли с то­го ро­ко­во­го ве­че­ра. Мы си­дим в ба­ре «Crad­le Well» в Джес­мон­де, на сто­ле пе­ред на­ми две не­до­пи­тые круж­ки с пи­вом. Джер­ри бро­сил свою ра­бо­ту в брис­толь­с­ком ноч­ном клу­бе и те­перь по­дыс­ки­ва­ет се­бе му­зы­каль­ную ра­бо­ту в Ньюкас­ле. Нес­мот­ря на мрач­ную ту­чу, ко­то­рая по ми­лос­ти Ме­ган на­вис­ла над мо­ей жиз­нью, я рад ви­деть Джер­ри, хо­тя лу­чом све­та его, ко­неч­но, не на­зо­вешь.

    Вероятно, мой друг хо­чет по-сво­ему по­мочь мне, ука­зы­вая на мою пол­ную сле­по­ту в от­но­ше­нии Ме­ган, ко­то­рую за те два го­да, что мы про­ве­ли вмес­те, я на­чал счи­тать близ­ким че­ло­ве­ком и не со­би­рал­ся ме­нять ни на ко­го дру­го­го. К со­жа­ле­нию, от его уте­ше­ний мне ста­но­вит­ся толь­ко ху­же, ес­ли это во­об­ще воз­мож­но. Я не ел во­семь дней, я по­те­рял боль­ше шес­ти ки­лог­рам­мов в ве­се, я не брил­ся, что осо­бен­но ужас­но, по­то­му что я на­чи­наю по­хо­дить на это­го сво­лоч­но­го Де­ре­ка.

    - В кон­це кон­цов, - го­во­рит Джер­ри, - она ведь бы­ла мо­ей де­вуш­кой, а ты ее у ме­ня увел.

    - Для те­бя она бы­ла прос­то под­руж­кой на пять ми­нут, и я не уво­дил ее у те­бя.

    Он за­ку­ри­ва­ет си­га­ре­ту и за­дум­чи­во вы­пус­ка­ет дым пря­мо мне в ли­цо:

    - Слу­шай, кон­чай кис­нуть, это не ко­нец ми­ра.

    - А раз­ве нет?

    - Ко­неч­но нет. Пос­лу­шай, я слы­шал о клас­сной ра­бо­те. Мне ска­зал Эн­ди Хад­сон. Это нас­то­ящая ра­бо­та. Нуж­но иг­рать в ор­кес­т­ро­вой яме в те­ат­ре. Как у те­бя с чте­ни­ем нот?

    - Нор­маль­но, - уг­рю­мо от­ве­чаю я.

    Джерри приб­ли­жа­ет свое ли­цо к мо­ему и ог­ля­ды­ва­ет­ся, слов­но для то­го, что­бы убе­дить­ся, что нас ник­то не слы­шит:

    - В Уни­вер­си­тет­с­ком те­ат­ре за­но­во де­ла­ют пос­та­нов­ку мю­зик­ла «Иосиф и его чу­дес­но­ераз­ноц­вет­ное оде­яние меч­ты». Они ищут мо­ло­дой ор­кестр и бу­дут пла­тить хо­ро­шие день­ги.

    - Хо­ро­шие день­ги? - Те­перь уже я опас­ли­во ог­ля­ды­ва­юсь. - Сколь­ко?

    - Шес­ть­де­сят в не­де­лю за шесть ве­чер­них и од­но ут­рен­нее выс­туп­ле­ние. Сна­ча­ла две не­де­ли ре­пе­ти­ций, а по­том не мень­ше ме­ся­ца ра­бо­ты. Ты бу­дешь учас­т­во­вать?

    Я от­ки­ды­ва­юсь на сту­ле, ба­лан­си­руя на его зад­них нож­ках, и взве­ши­ваю все нем­но­го­чис­лен­ные ва­ри­ан­ты сво­ей даль­ней­шей жиз­ни. Я не по­лу­чал шес­ть­де­сят фун­тов в не­де­лю с тех са­мых пор, как мы с Ме­ган ра­бо­та­ли на фаб­ри­ке за­мо­ро­жен­ных ово­щей.

    - Я бу­ду учас­т­во­вать.

    Следующие нес­коль­ко не­дель ока­зы­ва­ют­ся очень тя­же­лы­ми. Кол­ледж - слиш­ком тес­ное мес­то для двух лю­бов­ни­ков и од­но­го ро­го­нос­ца. Мне ста­но­вит­ся пло­хо от пос­то­ян­ных пе­ре­шеп­ты­ва­ний за мо­ей спи­ной и еще ху­же - от со­чув­с­т­ву­ющих взгля­дов, до­мо­ро­щен­ной пси­хо­ло­гии и доб­рых со­ве­тов, ко­то­рые об­ру­ши­ва­ют­ся на ме­ня в про­ме­жут­ках меж­ду лек­ци­ями. Да­же учи­те­ля на­чи­на­ют прис­та­вать со сво­ими учас­т­ли­вы­ми и муд­ры­ми бе­се­да­ми. Ког­да я на­ко­нец при­ез­жаю до­мой, ма­ма при­хо­дит в ужас от то­го, как силь­но я по­ху­дел, и го­то­вит мне та­кой обиль­ный ужин, что я не в сос­то­янии его съесть. Она до­га­ды­ва­ет­ся, что не сто­ит спра­ши­вать о слу­чив­шем­ся, и я не чув­с­т­вую се­бя обя­зан­ным о чем-ли­бо ей рас­ска­зы­вать. Итак, ус­пеш­но сыг­рав ма­ми­ну роль в прес­ло­ву­том лю­бов­ном тре­уголь­ни­ке, я вы­нуж­ден те­перь иг­рать горь­кую роль мо­его от­ца.

* * *

    Мюзикл «Иосиф и его чу­дес­ное раз­ноц­вет­ное оде­яние меч­ты» Тим Райс и Эн­д­рю Ллойд Уэб­бер на­пи­са­ли, ког­да бы­ли еще школь­ни­ка­ми, и, воз­мож­но, это их луч­шее про­из­ве­де­ние. В его ос­но­ве ле­жит вет­хо­за­вет­ная ис­то­рия об Иоси­фе, из­ло­жен­ная в ви­де се­рии му­зы­каль­ных сцен. Они изоб­ра­жа­ют па­де­ние и пос­ле­ду­ющее воз­вы­ше­ние лю­би­мо­го сы­на Иако­ва, ко­то­рый прог­не­вал сво­их за­вис­т­ли­вых брать­ев, был про­дан ими в Еги­пет, сде­лал­ся там со­вет­ни­ком фа­ра­она и на­ко­нец от­к­рыл­ся сво­ей изум­лен­ной и глу­бо­ко рас­ка­ива­ющей­ся семье. В му­зы­каль­ном из­ло­же­нии эта ис­то­рия пред­с­тав­ля­ет со­бой от­лич­ный об­раз­чик рок-н-рол­ла. Му­зы­ка - оча­ро­ва­тель­ная, при­ят­но бес­хит­рос­т­ная - эда­кое по­пур­ри из по­пу­ляр­ной му­зы­ки пя­ти­де­ся­тых. Аран­жи­ров­ка прос­тая, без вся­ких пре­тен­зий. Это шоу, про­фес­си­ональ­но спро­дю­си­ро­ван­ное Га­ре­том Мор­га­ном, бу­дет иметь боль­шой ус­пех. Оно не­ожи­дан­но ста­нет нас­то­ящим хи­том се­зо­на 1974 го­да, бу­дет ид­ти де­сять не­дель - вдвое доль­ше зап­ла­ни­ро­ван­но­го вре­ме­ни, при­чем би­ле­ты на каж­дое сле­ду­ющее пред­с­тав­ле­ние бу­дут рас­п­ро­да­вать­ся вдвое быс­т­рее, чем на пре­ды­ду­щее.

    Я так горд, что пос­ле всех сво­их ски­та­ний и пе­ре­ли­ва­ния из пус­то­го в по­рож­нее на­ко­нец имею воз­мож­ность иг­рать му­зы­ку про­фес­си­ональ­но и за хо­ро­шие день­ги. Это бы­ло мо­ей чес­то­лю­би­вой целью, и вот я каж­дый ве­чер при­хо­жу под сень ог­ром­ной ме­тал­ли­чес­кой кон­с­т­рук­ции сце­ны, отыс­ки­ваю свой ед­ва ос­ве­щен­ный пю­питр сре­ди про­во­дов, обо­ру­до­ва­ния и де­ко­ра­ций, ко­то­рые ждут сво­его ча­са в тем­но­те, по­ка зри­те­ли со­би­ра­ют­ся на ве­чер­нее пред­с­тав­ле­ние.

    Зрительный зал гу­дит, воз­буж­ден­ный и пред­в­ку­ша­ющий, в та­ин­с­т­вен­ном, по­хо­жем на пе­ще­ру, по­ме­ще­нии те­ат­ра. Мне нра­вит­ся су­ма­то­ха, ко­то­рая ца­рит за ку­ли­са­ми пе­ред на­ча­лом спек­так­ля, вихрь кос­тю­мов и заг­ри­ми­ро­ван­ных лиц, свер­ка­ние зер­кал, ког­да ак­те­ры прев­ра­ща­ют­ся в ге­ро­ев и зло­де­ев, ста­ри­ков и ро­ко­вых жен­щин и ус­по­ка­ива­ют свои нер­вы ми­мо­лет­ной си­га­ре­той, вы­ку­рен­ной за нес­коль­ко се­кунд до вы­хо­да на сце­ну. Я страс­т­но влюб­лен в эту ма­гию те­ат­ра, я опь­янен его ми­шур­ным блес­ком и бес­хит­рос­т­ной ил­лю­зи­ей, ко­то­рую он соз­да­ет, его шу­мом и его об­ман­ны­ми при­ема­ми. При этом мне сов­сем не хо­чет­ся быть ак­те­ром, мне прос­то нра­вит­ся на­хо­дить­ся здесь, в цен­т­ре со­бы­тий, иг­рать на бас-ги­та­ре в мо­ей тем­ной ор­кес­т­ро­вой яме. Раз­меч­тав­шись, я пред­с­тав­ляю, что вся кон­с­т­рук­ция спек­так­ля зиж­дет­ся на под­зем­ном фун­да­мен­те это­го зву­ка, на рав­но­мер­ном, на­деж­ном, не­ви­ди­мом пуль­се ин­с­т­ру­мен­та в мо­их ру­ках. И вот, ког­да ог­ни гас­нут и ди­ри­жер под­ни­ма­ет свою па­лоч­ку в пол­ной ти­ши­не, ко­то­рая пред­шес­т­ву­ет пер­во­му так­ту, весь ос­таль­ной мир пе­рес­та­ет су­щес­т­во­вать, и я уди­ви­тель­но счас­т­лив.

    Эван Уиль­ямс - са­мо­уве­рен­ный ди­ри­жер на­ше­го ор­кес­т­ра и нас­то­ящий ти­тан. Он ма­шет нам сво­ей па­лоч­кой, од­нов­ре­мен­но смот­рит на те­ле­мо­ни­тор и слу­ша­ет че­рез на­уш­ни­ки сиг­на­лы ре­жис­се­ра так, как буд­то это бо­жес­т­вен­ные пос­ла­ния. Ги­та­рис­том у нас Джон Хед­ли, мес­т­ная ле­ген­да, а не ме­нее ле­ген­дар­ный Рон­ни Пир­сон - на удар­ных. Джон, ко­то­рый ка­кое-то вре­мя выс­ту­пал с Pho­enix Jaz­zmen, не­за­дол­го до это­го пе­ре­жил свой звез­д­ный час, по­ра­бо­тав, хо­тя и не­дол­го, в Лон­до­не с ор­кес­т­ром Блин­ки Дэ­ви­со­на, а ког­да-то дав­но был од­ним из мо­их лю­би­мых мес­т­ных блю­зо­вых му­зы­кан­тов. Джон по­хож на свет­ло­во­ло­со­го Хен­д­рик­са сво­ей коп­ной вьющих­ся бе­ло­ку­рых во­лос, об­рам­ля­ющих вы­тя­ну­тое пе­чаль­ное ли­цо. У не­го бо­лез­нен­но ху­дое те­ло, по­хо­жее на пти­чий ске­лет с длин­ны­ми тон­ки­ми но­га­ми. Он прек­рас­ный че­ло­век и пот­ря­са­ющий ги­та­рист с нем­но­го мрач­ным чув­с­т­вом юмо­ра. Та­кое впе­чат­ле­ние, что Джо­ну до­ве­лось пе­ре­жить ка­кой-то тя­же­лый жиз­нен­ный удар, и те­перь он ищет убе­жи­ща в прос­той фи­ло­со­фии и в му­зы­ке, ко­то­рая, как из­вес­т­но, ле­чит. Рон­ни Пир­сон, как гла­сит ле­ген­да, от­ка­зал­ся иг­рать с Be­at­les, ког­да они толь­ко на­чи­на­ли и по­дыс­ки­ва­ли се­бе удар­ни­ка. Рон­ни дей­с­т­ви­тель­но ро­дом из Уор­рин­г­то­на, рас­по­ло­жен­но­го в граф­с­т­ве Лан­ка­шир в нес­коль­ких ми­лях от Ли­вер­пу­ля, да и по воз­рас­ту он впол­не со­от­вет­с­т­ву­ет, но я ни­ког­да не ре­шил­ся бы рас­спро­сить его о под­роб­нос­тях этой не­ве­ро­ят­ной ис­то­рии из стра­ха, что ее дос­то­вер­ность раз­ру­шит­ся при бли­жай­шем рас­смот­ре­нии. К то­му же мне очень хо­чет­ся сох­ра­нить свое соб­с­т­вен­ное ощу­ще­ние бли­зос­ти к ве­ли­ко­му. Бе­да Рон­ни в том, что эта ус­коль­за­ющая воз­мож­ность ус­пе­ха ста­нет на­вяз­чи­вым мо­ти­вом в его жиз­ни. Он ушел из ти­сай­д­с­кой груп­пы Back Do­or как раз тог­да, ког­да к ним на­ча­ла при­хо­дить из­вес­т­ность. Да и по­том, ви­дя мой соб­с­т­вен­ный ус­пех, он по­чув­с­т­во­вал, что сно­ва ос­тал­ся ни с чем. Рон­ни - от­лич­ный удар­ник. С этим не стал бы спо­рить ник­то, и в ан­т­реп­ри­зах он был вос­т­ре­бо­ван всег­да. Он - вир­ту­оз, про­фес­си­онал, он мо­жет иг­рать в лю­бом сти­ле, и да­же дру­гие удар­ни­ки приз­на­ют его луч­шим. Для нас с Джер­ри ог­ром­ная честь иг­рать на од­ной сце­не с та­ки­ми све­ти­ла­ми. Си­ту­ация на ро­ман­ти­чес­ком фрон­те то­же из­ме­ни­лась к луч­ше­му. Оп­ра­вив­шись от уни­же­ния, ко­то­рое при­чи­ни­ли мне Ме­ган и Де­рек, я на­чал встре­чать­ся с де­вуш­кой по име­ни Лиз­зи, вы­со­кой и строй­ной блон­дин­кой, без сом­не­ния са­мой кра­си­вой де­вуш­кой в кол­лед­же. Это об­с­то­ятель­с­т­во вы­зы­ва­ет ин­те­рес­ную ре­ак­цию у мо­ей пре­ды­ду­щей под­ру­ги. То ли де­ла с Де­ре­ком не кле­ят­ся, то ли ей прос­то обид­но, что ее мес­то в мо­ем сер­д­це за­ня­ла кра­са­ви­ца Лиз­зи, - это­го я ни­ког­да не уз­наю, но ког­да она про­сит ме­ня вер­нуть­ся, я имею ис­к­лю­чи­тель­ное удо­воль­с­т­вие со­об­щить ей, что ни­че­го по­доб­но­го не бу­дет ни­ког­да. Как буд­то ци­ти­руя сце­на­рий од­но­го из ма­ми­ных ужас­ных филь­мов, я со­об­щаю ей, что не мо­гу под­вер­гать се­бя опас­нос­ти сно­ва пе­ре­жить та­кую силь­ную боль. На са­мом же де­ле я прос­то без ума от Лиз и с каж­дым днем при­вя­зы­ва­юсь к ней все боль­ше. Мое сер­д­це по­хо­же на вер­тя­щу­юся дверь в де­ше­вых гос­ти­ни­цах, и хо­тя мы с Лиз вре­мя от вре­ме­ни бы­ва­ем вмес­те, я по­ка не го­тов сно­ва брать на се­бя ка­кие-то обя­за­тель­с­т­ва. Ме­ня зо­вет ро­ман­ти­ка до­рог.




5.


    Заканчивается 1974 год. Приб­ли­жа­ет­ся зи­ма, и вы­со­ко над го­ро­дом вид­на стая ди­ких гу­сей, ко­то­рые ле­тят на юг, ин­с­тин­к­тив­но по­ви­ну­ясь сме­не вре­мен го­да и маг­нит­но­му по­лю Зем­ли. Мы с Джер­ри зна­ем, что ес­ли и мы в бли­жай­шее вре­мя не от­п­ра­вим­ся в путь, это­го не слу­чит­ся уже ни­ког­да. Пос­лед­нее вре­мя Джер­ри стал не­обык­но­вен­но за­дум­чи­вым, и я до­га­ды­ва­юсь, что он вы­на­ши­ва­ет ка­кой-то план. Джер­ри хо­чет уго­во­рить Рон­ни и Джо­на учас­т­во­вать в его но­вом про­ек­те. Он да­же при­ду­мал имя для но­вой груп­пы. Она бу­дет на­зы­вать­ся Last Exit («Пос­лед­ний по­во­рот»), в честь ду­ше­раз­ди­ра­юще­го ро­ма­на Хьюбер­та Сел­би-млад­ше­го «Пос­лед­ний по­во­рот на Брук­лин». Я ду­маю, Джер­ри на­де­ет­ся, что это наз­ва­ние ста­нет про­ро­чес­ким, что мы на­ко­нец выр­вем­ся из тес­но­го мир­ка на­шей те­пе­реш­ней жиз­ни в боль­шой мир и нам удас­т­ся из­бе­жать нрав­с­т­вен­ной и ду­хов­ной дег­ра­да­ции. Но пер­вое, что не­об­хо­ди­мо сде­лать для осу­щес­т­в­ле­ния на­ше­го пла­на - убе­дить Джо­на и Рон­ни при­со­еди­нить­ся к на­ше­му «крес­то­во­му по­хо­ду», по­то­му что без них, без той на­деж­нос­ти, ко­то­рую обес­пе­чи­ва­ет их про­фес­си­она­лизм, пред­п­ри­ятие из­на­чаль­но об­ре­че­но на про­вал.

    Оба они на це­лое по­ко­ле­ние стар­ше нас с Джер­ри, и вряд ли хоть один из них сог­ла­сит­ся бро­сить ста­биль­ную про­фес­си­ональ­ную ра­бо­ту ра­ди ка­кой-то смут­ной на­деж­ды на сла­ву, ко­то­рая ма­ячит в ту­ман­ном бу­ду­щем. Де­ло не в том, что они неп­ро­хо­ди­мые скеп­ти­ки. Прос­то они ве­дут се­бя ос­то­рож­но. Ведь у них, как у всех взрос­лых лю­дей, есть серь­ез­ные ма­те­ри­аль­ные обя­за­тель­с­т­ва: им не­об­хо­ди­мо вып­ла­чи­вать про­цен­ты по ипо­те­ке и ре­гу­ляр­но оп­ла­чи­вать кре­дит. Они впол­не снос­но за­ра­ба­ты­ва­ют, учас­т­вуя в ан­т­реп­ри­зах и по­нем­но­гу выс­ту­пая в мес­т­ных ноч­ных клу­бах. С ка­кой ста­ти они дол­ж­ны от все­го это­го от­ка­зать­ся, поб­ро­сать свои ин­с­т­ру­мен­ты в ка­кой-то фур­гон и мо­тать­ся с на­ми по стра­не в по­ис­ках прик­лю­че­ний, да­же не на­де­ясь по­лу­чить за это при­лич­ные день­ги? Рас­к­ру­тить на­ших ос­то­рож­ных хоб­би­тов на та­кое пред­п­ри­ятие бу­дет не­лег­ко, но нам все же уда­ет­ся уго­во­рить их на па­роч­ку ре­пе­ти­ций.

    Зерно, из ко­то­ро­го вы­рос­ла идея Last Exit, бы­ло по­се­яно око­ло го­да на­зад, во вре­мя од­но­го со­вер­шен­но про­валь­но­го выс­туп­ле­ния биг-бэн­да, в ко­то­ром мне до­ве­лось учас­т­во­вать. Наш биг-бэнд был приг­ла­шен в По­ли­тех­ни­чес­кий ин­с­ти­тут Ньюкас­ла для ра­зог­ре­ва пуб­ли­ки пе­ред выс­туп­ле­ни­ем груп­пы Re­turn to Fo­re­ver, ра­бо­тав­шей под ру­ко­вод­с­т­вом ле­ген­дар­но­го джа­зо­во­го пи­анис­та Чи­ка Ко­риа. Мы зна­ли, что Чик в свое вре­мя ис­пы­тал силь­ное вли­яние Май­л­за Дэ­ви­са, ко­то­рый за­пи­сал с ним нес­коль­ко аль­бо­мов, и - в чис­ле про­чих - аль­бом «Bit­c­hes Brew». Но да­же это зна­ние не под­го­то­ви­ло нас к то­му бе­ше­но­му на­тис­ку, сви­де­те­ля­ми ко­то­ро­го мы ста­ли. Мы с го­рем по­по­лам в по­лу­об­мо­роч­ном сос­то­янии ис­пол­ни­ли свой обыч­ный ре­пер­ту­ар, и хо­тя на­ша му­зы­ка все же нем­но­го на­по­ми­на­ла свинг, боль­шую часть вре­ме­ни биг-бэнд ки­да­ло из сто­ро­ны в сто­ро­ну, слов­но па­рус­ник во вре­мя штор­ма. Акус­ти­ка за­ла да­ва­ла ка­кой-то глу­хой звук, ко­то­рый то­же был про­тив нас: в те ред­кие мо­мен­ты, ког­да нам все-та­ки уда­ва­лось ос­во­бо­дить­ся от оков аран­жи­ров­ки и до­бить­ся лег­кос­ти и сво­бо­ды в ис­пол­не­нии, на­ша му­зы­ка то­ну­ла в без­б­реж­ном прос­т­ран­с­т­ве за­ла. Жид­кие ап­ло­дис­мен­ты без­раз­лич­ных сту­ден­тов, ока­зав­ших­ся сви­де­те­ля­ми это­го жал­ко­го зре­ли­ща, ука­зы­ва­ли на наш пол­ный и бе­зо­го­во­роч­ный про­вал, но то, что про­изош­ло по­том, зас­та­ви­ло нас це­ли­ком и пол­нос­тью пе­рес­мот­реть шка­лу оцен­ки соб­с­т­вен­но­го му­зы­каль­но­го про­фес­си­она­лиз­ма. Вид Лен­ни Уай­та, наб­ра­сы­вав­ше­го­ся на ба­ра­ба­ны с не­ве­ро­ят­ной сви­ре­пос­тью и умо­пом­ра­чи­тель­ной тех­ни­кой, зас­та­вил на­ше­го удар­ни­ка осоз­нать, что его соб­с­т­вен­ная иг­ра - не бо­лее чем из­в­ле­че­ние ка­ких-то бес­смыс­лен­ных шу­мов из удар­ной ус­та­нов­ки. Эн­ди, наш пи­анист и ру­ко­во­ди­тель груп­пы, поп­рос­ту от­к­рыл рот, ког­да ус­лы­шал, ка­кие ос­ле­пи­тель­ные, не­ве­ро­ят­ные чу­де­са тво­рит мис­тер Ко­риа на сво­ем син­те­за­то­ре «Fen­der Rho­des». К счас­тью, на тот мо­мент в на­шем биг-бэн­де не бы­ло ги­та­рис­та, по­то­му что лю­бой не­удач­ли­вый брен­ча­ла прос­то вскрыл бы се­бе ве­ны от за­вис­ти, ус­лы­шав Бил­ла Кон­нор­са в пол­ном блес­ке. Ме­ня же са­мо­го пол­нос­тью ли­шил си­лы ду­ха ба­сист. Стэн­ли Кларк по­ис­ти­не от­к­рыл но­вый мир в том, что ка­са­ет­ся иг­ры на бас-ги­та­ре. То, ка­кие зву­ки из­в­ле­ка­лись из ин­с­т­ру­мен­та, то, как он ро­ко­тал в его ру­ках, - все это по­мес­ти­ло бас, это­го тя­же­ло­ве­са, обыч­но лишь под­дер­жи­ва­юще­го ос­нов­ную гар­мо­нию, в центр все­го ан­сам­б­ля. В боль­шин­с­т­ве ме­ло­дий бас Клар­ка ста­но­вил­ся ве­ду­щим ин­с­т­ру­мен­том с на­бо­ром не­пос­ти­жи­мых при­емов, вос­п­ро­из­вес­ти ко­то­рые я не мог и меч­тать. У ме­ня ос­та­ва­лось од­но уте­ше­ние: в груп­пе Ко­риа ник­то не пел. Ес­ли бы я смог до­бить­ся хо­тя бы чет­вер­той час­ти про­фес­си­она­лиз­ма мис­те­ра Клар­ка и од­нов­ре­мен­но петь, у ме­ня ос­та­лась бы на­деж­да, что и мне най­дет­ся мес­то в этом не­ожи­дан­но от­к­рыв­шем­ся мне му­зы­каль­ном ми­ре.

    В ос­но­ву на­шей соб­с­т­вен­ной груп­пы Last Exit лег­ло то, что мы уви­де­ли в тот ве­чер, - мы взя­ли тот же на­бор му­зы­кан­тов и точ­но так же ста­ли иг­рать фьюжн. Раз­ни­ца зак­лю­ча­лась лишь в том, что у нас был со­лист.

    Закончив иг­рать для «Иоси­фа», мы на­ча­ли ре­пе­ти­ции до­ма у Рон­ни. На­ши пре­тен­зии на джаз-рок сра­зу же от­ра­зи­лись на ре­пер­ту­аре. Это бы­ли пес­ни Бил­ла Уизер­са и Мар­ви­на Гея; «I He­ard It Thro­ugh the Gra­pe­vi­ne» в ис­пол­не­нии Рон­ни; унас­ле­до­ван­ная мною от Ме­ган «Sprin­g­ti­me in the City» Грэ­ма Бон­да и «Don't Let It Bring You Down» Ни­ла Ян­га. Мы ре­пе­ти­ро­ва­ли дол­го и нап­ря­жен­но, по­рой пы­та­ясь вос­п­ро­из­вес­ти да­же не­ко­то­рые из ком­по­зи­ций Чи­ка Ко­риа с на­пы­щен­ны­ми на­уч­но-фан­тас­ти­чес­ки­ми наз­ва­ни­ями ти­па «Hymn of the Se­venth Ga­laxy». Мы до­би­ва­лись со­вер­шен­с­т­ва, но­та за но­той ко­пи­руя ис­пол­не­ние на­ших ку­ми­ров. Как са­мо­му не­уме­ло­му му­зы­кан­ту груп­пы, мне при­хо­ди­лось ре­пе­ти­ро­вать боль­ше, чем мо­им друзь­ям, что­бы от­ра­бо­тать эти ме­ло­дии, и все-та­ки они сда­ва­лись под мо­им упор­ным на­тис­ком. Уп­рав­ля­ющий оте­ля «Гос­форт» каж­дую сре­ду пре­дос­тав­лял нам ком­на­ту на вто­ром эта­же сво­ей гос­ти­ни­цы. Он го­тов был де­лать это до тех пор, по­ка мы бу­дем в сос­то­янии на­пол­нять ее по­се­ти­те­ля­ми и оку­пать его зат­ра­ты на бар­ме­на. Ауди­то­рию на­ше­го пер­во­го выс­туп­ле­ния сос­тав­ля­ли ис­к­лю­чи­тель­но друзья по кол­лед­жу и ре­бя­та-удар­ни­ки, ко­то­рых обу­чал Рон­ни. Они си­де­ли в пер­вом ря­ду и ди­ви­лись пот­ря­са­ющим воз­мож­нос­тям учи­те­ля. Меж­ду тем я ста­но­вил­ся все бо­лее уве­рен­ным пев­цом, а ра­бо­та в биг-бэн­де Эн­ди Хад­со­на зас­та­ви­ла ме­ня осоз­нать, нас­коль­ко важ­но раз­го­ва­ри­вать со зри­те­ля­ми. Этот не­на­вяз­чи­вый, ис­пол­нен­ный са­мо­иро­нии юмор, ко­то­рый зри­те­ли слы­шат со сце­ны меж­ду но­ме­ра­ми прог­рам­мы, да­ет им ощу­ще­ние, что они - учас­т­ни­ки про­ис­хо­дя­ще­го, ка­ко­вы­ми, впро­чем, они и яв­ля­ют­ся на са­мом де­ле. Рон­ни и Джон при­об­ре­ли в это вре­мя поч­ти куль­то­вый ста­тус и на­ча­ли вер­хо­во­дить сре­ди мо­ло­дых, по­да­ющих на­деж­ды му­зы­кан­тов, ко­то­рые час­тень­ко бы­ва­ли на на­ших выс­туп­ле­ни­ях. Мы же с Джер­ри до­воль­с­т­во­ва­лись ролью об­с­лу­жи­ва­юще­го пер­со­на­ла и сос­ре­до­то­чи­лись на со­чи­не­нии но­вых пе­сен для груп­пы.

    Мы с Джер­ри по­се­ли­лись вмес­те, в од­ной квар­ти­ре в Хи­то­не. В на­шем но­вом жи­ли­ще бы­ло две спаль­ни, гос­ти­ная, кух­ня и ста­рый ка­мин со встро­ен­ной ду­хов­кой. Эта­жом вы­ше на­хо­ди­лась квар­ти­ра, где уже це­лый год про­жи­ли на­ши друзья по кол­лед­жу, муж и же­на Джим и Стэф. Со­об­щая нам, что квар­ти­ра под ни­ми сда­ет­ся, они пре­дуп­ре­ди­ли, что хо­зяй­ка ищет еще од­ну се­мей­ную па­ру и не сог­ла­сит­ся ни на ка­кой дру­гой ва­ри­ант. Идею с пе­ре­оде­ва­ни­ем мы с Джер­ри от­вер­г­ли сра­зу: ни один из нас не спо­со­бен сыг­рать жен­щи­ну. На­ко­нец Джер­ри приш­ла в го­ло­ву мысль поп­ро­сить Ме­ган по­мочь нам. Ме­ган, ко­то­рая уже ус­пе­ла рас­стать­ся с Де­ре­ком, сог­ла­си­лась, нес­мот­ря на наш с ней раз­рыв, прит­во­рить­ся мо­ей же­ной «по ста­рой па­мя­ти», как она са­ма из­во­ли­ла вы­ра­зить­ся. По­ра­зи­тель­на иро­ния судь­бы, зас­тав­ля­ющая жен­щи­ну, на ко­то­рой я еще так не­дав­но меч­тал же­нить­ся, ис­поль­зо­вать все свои ак­тер­с­кие спо­соб­нос­ти, что­бы изоб­ра­зить мою же­ну. Для этой це­ли она да­же одол­жи­ла у Стэф об­ру­чаль­ное коль­цо. На­ша хит­рость сра­бо­та­ла. Впос­лед­с­т­вии каж­дый ме­сяц, ког­да хо­зяй­ка яв­ля­лась к нам, что­бы по­лу­чить пла­ту за квар­ти­ру, нас с Джер­ри не ока­зы­ва­лось до­ма, а день­ги я ос­тав­лял на­вер­ху, у Джи­ма и Стэф, вмес­те с нас­ко­ро на­ца­ра­пан­ны­ми за­пис­ка­ми, в ко­то­рых я обе­щал хо­зяй­ке обя­за­тель­но встре­тить­ся с ней в сле­ду­ющем ме­ся­це, че­го, ра­зу­ме­ет­ся, ни­ког­да не про­ис­хо­ди­ло. Мы с Джер­ри про­жи­ли в этой квар­ти­ре два го­да, и хо­зяй­ка, чей об­лик в мо­их вос­по­ми­на­ни­ях уже не­от­ли­чим от не­ве­ро­ят­но по­хо­жей на нее гос­по­жи Тэт­чер, так ни­ког­да и не уз­на­ла о его су­щес­т­во­ва­нии. По­нят­но, что и Ме­ган она боль­ше ни­ког­да не ви­де­ла.

    Наш уз­кий ко­ри­дор всег­да за­бит обо­ру­до­ва­ни­ем: элек­т­ро­ор­ган Джер­ри, его син­те­за­тор «Fen­der Rho­des», мои фут­ля­ры с бас-ги­та­ра­ми, мик­ро­фо­ны и все ос­таль­ные му­зы­каль­ные прис­по­соб­ле­ния, ко­то­рые нам ког­да-ли­бо уда­лось вып­ро­сить, одол­жить или ук­расть. Мы с Джер­ри аб­со­лют­но счас­т­ли­во жи­ли в этом со­юзе, на­по­ми­на­ющем брак, и всерь­ез пос­со­ри­лись, пом­нит­ся, лишь од­наж­ды, при­чем я вспом­нил ма­ми­ны ме­то­ды и при­нял­ся бро­сать в Джер­ри та­рел­ки. Меж­ду на­ми су­щес­т­во­ва­ло нап­ря­жен­ное со­пер­ни­чес­т­во, но сов­сем не из-за жен­щин, как мож­но пред­по­ло­жить, а из-за об­ще­го для нас обо­их стрем­ле­ния пи­сать но­вую му­зы­ку для груп­пы Last Exit и раз­в­ле­кать на­ших слу­ша­те­лей в оте­ле «Гос­форт». Каж­дый из нас стре­мил­ся пи­сать хо­тя бы по од­ной пес­не в не­де­лю. При этом я всег­да чув­с­т­во­вал, что мне со­чи­не­ние пе­сен да­ет­ся лег­че, по­то­му что Джер­ри не ис­пол­нял их сам. Я мог на­пи­сать пес­ню, спе­ци­аль­но прис­по­соб­лен­ную к мо­ему го­ло­су, а Джер­ри при­хо­ди­лось лишь на­де­ять­ся, что мне удас­т­ся рас­к­рыть дос­то­ин­с­т­ва на­пи­сан­ных им пе­сен. Со­чи­няя, мы пе­реп­ро­бо­ва­ли все сти­ли и все нап­рав­ле­ния, ко­то­рые вы­зы­ва­ли у нас хоть ка­кой-ни­будь ин­те­рес. Иног­да на­ши пес­ни бы­ли очень под­ра­жа­тель­ны­ми, но, как лю­бой че­ло­век, ов­ла­де­ва­ющий ре­мес­лом, каж­дый из нас не стес­нял­ся за­им­с­т­во­вать идеи и при­емы и ими­ти­ро­вать друг дру­га. Джер­ри об­ла­дал по­ра­зи­тель­ной спо­соб­нос­тью раз­ви­вать и воп­ло­щать да­же са­мые сы­рые из мо­их му­зы­каль­ных на­хо­док так, что на оче­ред­ной ре­пе­ти­ции их уже не стыд­но бы­ло по­ка­зать стар­шим чле­нам на­шей груп­пы, од­на­ко ма­ло-по­ма­лу, бла­го­да­ря неп­ре­рыв­но уве­ли­чи­ва­юще­му­ся ко­ли­чес­т­ву мо­их пе­сен, они на­ча­ли по­па­дать в ре­пер­ту­ар груп­пы го­раз­до ча­ще, чем пес­ни Джер­ри.

    Было бы не­чес­т­но ут­вер­ж­дать, что пос­то­ян­но обос­т­ря­юще­еся со­пер­ни­чес­т­во не бро­си­ло тень на на­шу друж­бу. Но к чес­ти Джер­ри сле­ду­ет ска­зать, что это не сде­ла­ло его рав­но­душ­ным к судь­бе груп­пы. Мы с Джер­ри оба ве­ри­ли, что груп­па мо­жет до­бить­ся ус­пе­ха, кто бы ни пи­сал для нее пес­ни. Ос­таль­ные двое, ве­ро­ят­но, от­но­си­лись к на­шей за­тее с не­ко­то­рой до­лей нас­меш­ли­во­го скеп­ти­циз­ма, по­то­му что ни­ког­да не вно­си­ли сво­их пред­ло­же­ний от­но­си­тель­но ре­пер­ту­ара. Меж­ду тем груп­па по­нем­но­гу на­чи­на­ла при­об­ре­тать из­вес­т­ность, и ком­на­та на вто­ром эта­же оте­ля «Гос­форт» каж­дую сре­ду ве­че­ром бы­ва­ла за­пол­не­на до от­ка­за. Мы умень­ши­ли пла­ту за вход до од­но­го фун­та с че­ло­ве­ка, при­чем по­ло­ви­на вы­ру­чен­ных де­нег шла на по­куп­ку обо­ру­до­ва­ния, а вто­рую по­ло­ви­ну мы де­ли­ли меж­ду со­бой. Это­го не хва­та­ло на жизнь, но мы по­пол­ня­ли свои до­хо­ды ра­бо­той в дру­гих му­зы­каль­ных кол­лек­ти­вах и выс­туп­ле­ни­ями в ра­бо­чих клу­бах по вы­ход­ным дням.

    В кон­це ле­та 1974 го­да в на­шей квар­ти­ре раз­да­ет­ся стран­ный те­ле­фон­ный зво­нок. Зво­нит мо­на­хи­ня. Сес­т­ра Рут, ны­не ди­рек­тор шко­лы в Крэм­лин­г­то­не, шах­тер­с­кой де­рев­не к се­ве­ру от Ньюкас­ла, учи­ла ког­да-то мою млад­шую сес­т­ру Ани­ту, ко­то­рая бы­ла об­раз­цо­вой уче­ни­цей с пер­во­го школь­но­го дня и в кон­це кон­цов по­лу­чи­ла ма­гис­тер­с­кую сте­пень по ан­г­лий­с­кой ли­те­ра­ту­ре в уни­вер­си­те­те Лид­са. Ди­рек­т­ри­са, уви­дев мое имя в спис­ке вы­пус­к­ни­ков пе­да­го­ги­чес­ко­го кол­лед­жа это­го го­да, ре­ши­ла поз­во­нить и уз­нать, не при­хо­жусь ли я род­с­т­вен­ни­ком вы­ше­упо­мя­ну­той об­раз­цо­вой уче­ни­це. Ког­да же об­на­ру­жи­ва­ет­ся, что я дей­с­т­ви­тель­но яв­ля­юсь род­с­т­вен­ни­ком и при­том очень близ­ким, она приг­ла­ша­ет ме­ня на со­бе­се­до­ва­ние. Чес­т­но го­во­ря, та­кой по­во­рот со­бы­тий зас­та­ет ме­ня врас­п­лох. Я нем­но­го поль­щен, что ко мне про­яв­ля­ют та­кую за­ин­те­ре­со­ван­ность, хо­тя в дан­ном слу­чае де­ло ско­рее в зас­лу­гах мо­ей сес­т­ры, чем в мо­их соб­с­т­вен­ных. До это­го мо­мен­та у ме­ня не бы­ло ни ма­лей­ше­го же­ла­ния свя­зы­вать свою жизнь с про­фес­си­ей учи­те­ля. Но мысль о том, что ко­ли­чес­т­во де­нег на мо­ем сче­те не­умо­ли­мо сок­ра­ща­ет­ся, а кон­т­рак­та со зву­ко­за­пи­сы­ва­ющей ком­па­ни­ей в бли­жай­шем бу­ду­щем яв­но не пред­ви­дит­ся, вы­нуж­да­ет ме­ня ра­зыс­кать при­лич­ный гал­с­тук, пид­жак и чис­тую ру­баш­ку, в ко­то­рых не стыд­но бы­ло бы по­явить­ся на со­бе­се­до­ва­нии в на­чаль­ной шко­ле св. Пав­ла. На сле­ду­ющий день я пы­та­юсь вый­ти из до­ма как мож­но рань­ше, что­бы Джер­ри не за­ме­тил ме­ня, но мне это не уда­ет­ся.

    - Ку­да ты, черт возь­ми, соб­рал­ся в та­ком ви­де? - Пер­вая ут­рен­няя си­га­ре­та уже ды­мит­ся в его ру­ке, а его во­ло­сы, ко­то­рые, впро­чем, ни­ког­да не бы­ва­ют чис­ты­ми, выг­ля­дят так, слов­но ка­кой-то су­мас­шед­ший да­да­ист спе­ци­аль­но скро­ил из них та­кую асим­мет­рич­ную при­чес­ку. Он одет в ка­кой-то не­ве­ро­ят­ный цве­тас­тый ха­лат, ко­то­рый да­же на Но­эле Ко­у­ар­де[14] выг­ля­дел бы слиш­ком эк­с­т­ра­ва­ган­т­но, и па­ру ста­рых, пот­ре­пан­ных клет­ча­тых шле­пан­цев с дыр­кой на ле­вом боль­шом паль­це. Сло­вом, вид у не­го еще тот. И при всем при этом он не­до­во­лен мо­ей внеш­нос­тью. Как бы то ни бы­ло, бу­ду­чи пой­ман­ным за по­лу, я ре­шаю, что чес­т­ность в дан­ном слу­чае - са­мая пра­виль­ная по­ли­ти­ка.

    - Я иду ус­т­ра­ивать­ся на ра­бо­ту.

    Джерри ус­т­рем­ля­ет на ме­ня та­кой взгляд, как буд­то взве­ши­ва­ет мои шан­сы на ус­пех, не за­бы­вая вре­мя от вре­ме­ни за­тя­ги­вать­ся.

    - Уда­чи! - го­во­рит он с нес­к­ры­ва­емым сар­каз­мом, ко­то­рый при­во­дит ме­ня в бе­шен­с­т­во, инап­рав­ля­ет­ся в ван­ную в об­ла­ке го­лу­бо­го ды­ма, по-ме­фис­то­фе­лев­с­ки хи­хи­кая се­бе под нос. Нес­мот­ря на сар­казм Джер­ри, со­бе­се­до­ва­ние про­хо­дит хо­ро­шо, и мне со­вер­шен­но не­ожи­дан­ноп­ред­ла­га­ют мес­то школь­но­го учи­те­ля. В кон­це кон­цов, это то, на что ме­ня на­тас­ки­ва­ли в те­че­ни­епос­лед­них че­ты­рех лет: ру­ко­во­дить клас­сом и учить де­тей все­му - от эле­мен­тар­ной ма­те­ма­ти­ки­до иг­ры в фут­бол. Я на­по­ми­наю се­бе, что это лишь часть мо­ей дол­гос­роч­ной стра­те­гии, ко­то­ра­ядол­ж­на при­вес­ти ме­ня к ус­пе­ху на му­зы­каль­ном поп­ри­ще, хо­тя со сто­ро­ны это мо­жет выг­ля­деть­так, слов­но я сдал­ся под дав­ле­ни­ем об­с­то­ятельств. По до­ро­ге до­мой я го­тов­лю за­щит­ную речь, ко­то­рую мне пред­с­то­ит про­из­нес­ти пе­ред Джер­ри. Я знаю, что моя учи­тель­с­кая ра­бо­та бу­дет ос­тав­лять мне дос­та­точ­но вре­ме­ни на ре­пе­ти­ции и выс­туп­ле­ния с на­шей груп­пой, длин­ные ка­ни­ку­лы поз­во­лят мне вы­ез­жать с груп­пой на гас­т­ро­ли. Учи­тель­с­кая зар­п­ла­та, хо­тя ее и не на­зо­вешь со­лид­ной, обес­пе­чит воз­мож­ность сни­мать зал для выс­туп­ле­ний, по­ка мы не рас­к­ру­тим груп­пу нас­толь­ко, что­бы она при­но­си­ла при­лич­ное ко­ли­чес­т­во де­нег. Ко­неч­но, в этих до­во­дах есть оп­ре­де­лен­ная до­ля фан­та­зии, ко­то­рая под­пи­ты­ва­ет­ся на­шей рас­ту­щей по­пу­ляр­нос­тью сре­ди мес­т­ной пуб­ли­ки. На са­мом де­ле на­ши шан­сы на зак­лю­че­ние кон­т­рак­та со зву­ко­за­пи­сы­ва­ющей фир­мой столь же ве­ли­ки, как шанс вы­иг­рать в ло­те­рею. Тем не ме­нее нам уда­ет­ся под­дер­жи­вать свою фан­та­зию до тех пор, по­ка фан­та­зия под­дер­жи­ва­ет нас.

    В сен­тяб­ре это­го го­да я на­чи­наю ра­бо­тать в на­чаль­ной шко­ле св. Пав­ла. В пер­вый ра­бо­чий день на мне тот же пид­жак, что и в день со­бе­се­до­ва­ния. Сес­т­ра Рут пред­с­тав­ля­ет ме­ня ос­таль­ным сот­руд­ни­кам. Это стай­ка жен­щин сред­не­го воз­рас­та, оку­тан­ных па­ром из чай­ных ча­шек и си­га­рет­ным ды­мом. Не­ко­то­рые из них бро­са­ют на ме­ня скеп­ти­чес­кие взгля­ды из-под сво­их оч­ков. Все как од­на оде­ты в теп­лые, уют­ные сви­те­ра до­маш­ней вяз­ки, туф­ли без каб­лу­ков и тви­до­вые юб­ки. Их прос­то­ва­тый до­маш­ний вид соз­да­ет ос­т­рый кон­т­раст с бе­зуп­реч­ной стро­гос­тью бе­ло­го льня­но­го плат­ка на го­ло­ве мо­на­хи­ни и ее чер­ной су­та­ны. Она сто­ит, твер­дая и нес­ги­ба­емая, слов­но вос­к­ли­ца­тель­ный знак на стра­ни­це вя­лой про­зы, пос­лан­ни­ца стран­ной и да­ле­кой куль­ту­ры, ко­то­рую здесь сог­лас­ны тер­петь, но не бо­лее то­го. Под пок­ро­вом внеш­ней доб­ро­же­ла­тель­нос­ти здесь, оче­вид­но, при­сут­с­т­ву­ет скры­тое не­до­воль­с­т­во. Чув­с­т­ву­ет­ся нап­ря­же­ние в от­но­ше­ни­ях меж­ду ди­рек­т­ри­сой и ее под­чи­нен­ны­ми, и я знаю по соб­с­т­вен­но­му опы­ту, что, ес­ли хо­чешь вы­жить в та­кой си­ту­ации, при­дет­ся быть ос­то­рож­ным и оба­ятель­ным од­нов­ре­мен­но.

    Я не очень по­ни­маю, за­чем ме­ня по­мес­ти­ли в этот стран­ный кол­лек­тив. Ди­рек­т­ри­са по­ка­зы­ва­ет ме­ня сво­им учи­тель­ни­цам как не­кий лю­бо­пыт­ный охот­ни­чий тро­фей. Вни­ма­ние, с ко­то­рым они ко мне от­но­сят­ся, хо­тя и не ли­ше­но доб­ро­же­ла­тель­нос­ти, го­раз­до боль­ше про­дик­то­ва­но лю­бо­пыт­с­т­вом и не­до­ве­ри­ем. Я чув­с­т­вую се­бя как зас­пир­то­ван­ный эк­с­по­нат в зо­оло­ги­чес­ком му­зее. Мо­жет быть, ме­ня при­ня­ли сю­да, что­бы я раз­ба­вил од­но­об­ра­зие этой груп­пы, мо­жет быть, я дол­жен сыг­рать роль джо­ке­ра в кар­точ­ной ко­ло­де, воз­мож­но, я дол­жен изоб­ра­зить ори­ги­на­ла, чу­да­ка, мес­т­ную дос­топ­ри­ме­ча­тель­ность? Или мне уго­то­ва­на роль став­лен­ни­ка ди­рек­т­ри­сы? Впол­не ве­ро­ят­но, что во мне по­гиб про­фес­си­ональ­ный шпи­он. Я го­во­рю это по­то­му, что, как я уже не раз пи­сал, в сво­ей жиз­ни мне час­то при­хо­ди­лось скры­вать свою ис­тин­ную сущ­ность. Внеш­не я пол­нос­тью рас­т­во­рял­ся в ок­ру­жа­ющей сре­де, но в то же вре­мя твер­до знал, что это - не нас­то­ящее мое ли­цо. В глу­би­не ду­ши я всег­да по­ни­мал, что не при­над­ле­жу к этой сре­де. Вот и те­перь мне приш­лось мас­ки­ро­вать­ся под учи­те­ля точ­но так же, как ког­да-то я прит­во­рял­ся ал­тар­ным маль­чи­ком, го­су­дар­с­т­вен­ным слу­жа­щим или сту­ден­том. Я всег­да сох­ра­нял свою об­ман­ную обо­лоч­ку так дол­го, как толь­ко мог, а по­том она рас­па­да­лась са­ма со­бой. Че­рез мно­го лет ме­ня спро­сят, до­га­ды­вал­ся ли я, что добь­юсь та­ко­го ус­пе­ха в ка­чес­т­ве му­зы­кан­та и ис­пол­ни­те­ля пе­сен? Нет, ни­че­го та­ко­го я не пред­ви­дел. Прос­то все ос­таль­ные ви­ды де­ятель­нос­ти, ко­то­рые я пе­реп­ро­бо­вал, не уда­ва­лись. В боль­шин­с­т­ве слу­ча­ев я поп­рос­ту то­лок в сту­пе во­ду, но что ка­са­ет­ся учи­тель­с­т­ва, то пос­коль­ку здесь тре­бу­ет­ся оп­ре­де­лен­ная сте­пень ис­пол­ни­тель­с­ко­го ар­тис­тиз­ма, я не счи­тал эту ра­бо­ту пол­ной по­те­рей вре­ме­ни, как для се­бя, так и для де­тей. В мо­ем клас­се трид­цать вось­ми­лет­них маль­чи­ков и де­во­чек из се­мей, при­над­ле­жав­ших ког­да-то шах­тер­с­кой об­щи­не, бро­шен­ной на про­из­вол судь­бы пос­ле мас­со­во­го зак­ры­тия шахт в пя­ти­де­ся­тых и шес­ти­де­ся­тых го­дах. Те­перь ро­ди­те­ли этих де­тей ищут ра­бо­ту в лег­кой про­мыш­лен­нос­ти и в офи­сах. Тес­ная спа­ян­ность об­щи­ны, за­ни­мав­шей­ся поч­ти ис­к­лю­чи­тель­но до­бы­чей уг­ля, ос­та­лась в прош­лом. А вмес­те с ней ис­чез­ли гор­няц­кие хи­жи­ны, ван­ны для лу­же­ния и ог­ром­ные ку­чи шла­ка, ко­то­рые не пе­рес­та­вая го­ре­ли день и ночь. В прош­лое уш­ли ужас­ные вспыш­ки рес­пи­ра­тор­ных за­бо­ле­ва­ний, боль­ше нет чер­ной уголь­ной пы­ли в лег­ких, ава­рий на шах­тах, об­ру­ше­ния тон­не­лей или взры­вов га­за, спо­соб­ных в од­но мгно­ве­ние по­ра­зить болью це­лые де­рев­ни, ког­да муж­чин и маль­чи­ков, ко­то­рые спус­ти­лись в шах­ту ут­ром, ве­че­ром дос­та­ют уже мер­т­вы­ми, пос­ле то­го как по­жар на­ко­нец по­ту­шен. И хо­ро­шо еще, ес­ли те­ла уда­ет­ся най­ти. Го­ро­да, по­доб­ные мо­ему род­но­му го­ро­ду, нас­чи­ты­ва­ют дол­гую ис­то­рию та­ко­го су­ро­во­го ге­ро­из­ма, выз­ван­но­го жес­то­ки­ми ус­ло­ви­ями. Я лег­ко мо­гу пред­с­та­вить ли­ца си­дя­щих пе­ре­до мной де­тей пок­ры­ты­ми чер­ной уголь­ной пылью, а их са­мих - про­во­дя­щи­ми де­ся­ти­ча­со­вые ра­бо­чие сме­ны в пу­га­ющей тем­но­те шах­ты. Ос­та­вив в сто­ро­не опа­се­ния, что мне не хва­тит ав­то­ри­те­та, зна­ний, эн­ту­зи­аз­ма, ко­то­ры­ми дол­жен об­ла­дать учи­тель, что­бы все­лять в уче­ни­ков ин­те­рес к уче­нию, я с удо­воль­с­т­ви­ем чи­таю де­тям ув­ле­ка­тель­ные прик­лю­чен­чес­кие и фан­тас­ти­чес­кие ис­то­рии: «Же­лез­но­го че­ло­ве­ка» Те­да Хьюза, «Эли­до­ра» Ала­на Гар­не­ра, «Хоб­би­та» Дж. Р. Р. Тол­ки­ена. Я иг­раю им на ги­та­ре, и мы вмес­те ра­зу­чи­ва­ем на­род­ные пес­ни и рож­дес­т­вен­с­кие гим­ны. Я уго­ва­ри­ваю уче­ни­ков петь пес­ни их лю­би­мых по­пу­ляр­ных ис­пол­ни­те­лей: Гэ­ри Глит­те­ра, Сьюзи Кват­ро, Mud - и ви­жу, как зас­тен­чи­вые дет­с­кие ду­ши ме­ня­ют­ся и рас­к­ры­ва­ют­ся во вре­мя пред­с­тав­ле­ния. Я одал­жи­ваю в биг-бэн­де нес­коль­ко ду­хо­вых ин­с­т­ру­мен­тов, и мы с деть­ми слав­но про­во­дим вре­мя, пы­та­ясь со­об­ра­зить, как из­в­лечь из них звук. Мы ус­т­ра­ива­ем це­лый фес­ти­валь пис­ков, скри­пов и труб­ных зву­ков, сот­ря­са­ющих по­ме­ще­ние. В клас­се ца­рит шум­ный бес­по­ря­док, и хо­тя я не имею ни ма­лей­ше­го по­ня­тия о том, дей­с­т­ви­тель­но ли де­ти че­му-то учат­ся у ме­ня, им, су­дя по все­му, нра­вит­ся в мо­ей ком­па­нии, а мне хо­ро­шо с ни­ми. Мы ри­су­ем ка­ран­да­ша­ми и крас­ка­ми, и я ста­ра­юсь по­лу­чать от об­ще­ния с деть­ми как мож­но боль­ше удо­воль­с­т­вия. Ди­рек­т­ри­са не­ред­ко при­сут­с­т­ву­ет на мо­их уро­ках и, ка­жет­ся, впол­не снис­хо­ди­тель­но от­но­сит­ся к мо­ему ме­то­ду, но у ме­ня соз­да­ет­ся впе­чат­ле­ние, что дру­гие учи­те­ля не впол­не одоб­ря­ют гром­кий шум, не­су­щий­ся из 4-го «В» клас­са на вер­х­нем эта­же.

    Между тем ве­чер­ние выс­туп­ле­ния груп­пы Last Exit про­хо­дят при пол­ном ан­ш­ла­ге. Каж­дую сре­ду ве­че­ром офи­ци­ант прос­то сби­ва­ет­ся с ног. Из кон­ца в ко­нец ком­на­ты неп­ре­рыв­ным по­то­ком дви­жут­ся пив­ные круж­ки, пус­тые и на­пол­нен­ные. Пов­сю­ду слы­шит­ся смех и раз­да­ют­ся ап­ло­дис­мен­ты, а где-то за пе­ле­ной си­га­рет­но­го ды­ма я ви­жу «че­шир­с­кую» улыб­ку ди­рек­то­ра клу­ба, улыб­ку че­ло­ве­ка, ко­то­рый оча­ро­ван изу­ми­тель­ны­ми ре­зуль­та­та­ми соб­с­т­вен­но­го тру­да. Мы с Джер­ри пос­то­ян­но пи­шем но­вые пес­ни и по-но­во­му аран­жи­ру­ем не­ко­то­рые из ста­рых, что­бы зри­те­лям не при­хо­ди­лось смот­реть од­ну и ту же прог­рам­му каж­дую не­де­лю. Об­с­то­ятель­с­т­ва вы­нуж­да­ют нас все вре­мя со­чи­нять но­вый ма­те­ри­ал, по­то­му что на на­ших выс­туп­ле­ни­ях при­сут­с­т­ву­ет прак­ти­чес­ки од­на и та же ауди­то­рия, но ни Джер­ри, ни я не жа­лу­ем­ся. Мы оба счи­та­ем му­зы­ку сво­им ис­тин­ным приз­ва­ни­ем. Кро­ме то­го, я на­чи­наю ощу­щать ос­т­рое удо­воль­с­т­вие от пе­ния. Ког­да я пою, я об­ла­даю аб­со­лют­ной сво­бо­дой. Я мо­гу взле­тать, а по­том па­дать с ог­ром­ной вы­со­ты, как буд­то у ме­ня вы­рос­ли крылья. Ра­зу­ме­ет­ся, мои то­ва­ри­щи не впол­не уве­ре­ны в мо­их пев­чес­ких спо­соб­нос­тях, осо­бен­но Рон­ни, ко­то­рый пред­по­чел бы все ис­пол­нять сам, но я по­беж­даю, по­то­му что к это­му мо­мен­ту ос­нов­ная часть на­ше­го ре­пер­ту­ара на­пи­са­на мной. И с каж­дой не­де­лей я пою все луч­ше.

    Каждую сре­ду пос­ле шко­лы я еду до­мой, гру­жу в ма­ши­ну элек­т­ри­чес­кое фор­тепь­яно и уси­ли­тель Джер­ри, за­тем сно­ва про­ез­жаю по шос­се A1, нап­рав­ля­ясь в «Гос­форт». Там я под­ни­маю все обо­ру­до­ва­ние на вто­рой этаж, ус­та­нав­ли­ваю его и воз­в­ра­ща­юсь до­мой, что­бы заб­рать свою бас-ги­та­ру, уси­ли­тель и мик­ро­фон, пос­ле че­го со­вер­шаю еще од­но пу­те­шес­т­вие в се­вер­ном нап­рав­ле­нии. Это ка­тор­ж­ная ра­бо­та, по по­во­ду ко­то­рой толь­ко меч­та­тель или бе­зу­мец ре­шил бы, что она сто­ит уси­лий, осо­бен­но ес­ли учесть, что пос­ле двух ча­сов выс­туп­ле­ния вся про­це­ду­ра пов­то­ря­ет­ся. До­мой мы воз­в­ра­ща­ем­ся обыч­но око­ло по­лу­но­чи, скла­ды­ва­ем свое обо­ру­до­ва­ние в ко­ри­до­ре, я раз­жи­гаю огонь в на­шей ста­рой ду­хов­ке, Джер­ри от­к­ры­ва­ет па­ру ба­нок лег­ко­го пи­ва, и мы прис­ту­па­ем к об­суж­де­нию се­год­няш­не­го выс­туп­ле­ния. Мы го­во­рим о том, ка­кие пес­ни ока­за­лись удач­ны­ми, а ка­кие - нет, кто иг­рал хо­ро­шо, а кто - не очень. Мы стро­им пла­ны и фан­та­зи­ру­ем, гля­дя на тле­ющие уг­ли в ста­ром ка­ми­не, по­ка на­ко­нец не за­сы­па­ем, обес­си­лен­ные. На­ша квар­ти­ра за­ва­ле­на ста­ры­ми но­ме­ра­ми Me­lod­y­Ma­kers, New­Mu­si­ca­lEx­press и So­unds. Мы тща­тель­но изу­ча­ем всю му­зы­каль­ную прес­су, как буд­то на­де­ем­ся най­ти ключ к ус­пе­ху в этих об­зо­рах плас­ти­нок, рас­пи­са­ни­ях гас­т­ро­лей, аль­бом­ных рей­тин­гах и сплет­нях о вол­шеб­ном и вос­хи­ти­тель­ном ми­ре му­зы­ки. Сре­ди объ­яв­ле­ний по­па­да­ют­ся очень ин­те­рес­ные. «Тре­бу­ет­ся пе­вец в груп­пу, иг­ра­ющую в сти­ле тя­же­лый рок. Ра­бо­та в сту­дии зву­ко­за­пи­си. На­деж­ная фир­ма. Име­ет­ся про­дю­сер. Тре­бо­ва­ния: яр­кий имидж и соб­с­т­вен­ный уси­ли­тель. По пус­тя­кам прось­ба не бес­по­ко­ить». Есть оп­ре­де­лен­ный соб­лазн в том, что­бы прос­то прий­ти на го­то­вое, в кол­лек­тив, ко­то­рый уже твер­до сто­ит на но­гах, вмес­то то­го что­бы соз­да­вать все са­мим, с ну­ля. Од­на­ко ни Джер­ри, ни я ни­ког­да не от­зы­ва­ем­ся на эти объ­яв­ле­ния, ви­ди­мо пред­по­ла­гая, что да­ют их та­кие же меч­та­те­ли, как и мы са­ми. Ме­ня же кро­ме все­го про­че­го пу­га­ет тре­бо­ва­ние от­но­си­тель­но имид­жа. У ме­ня нет яр­ко­го имид­жа. У ме­ня нет длин­ных стру­ящих­ся во­лос, я выг­ля­дел бы глу­по в жен­с­кой одеж­де, ко­то­рая в мо­де сре­ди сов­ре­мен­ных поп-звезд, та­ких как Дэ­вид Бо­уи и Марк Бо­лан. На­шу с Джер­ри внеш­ность ни­как не на­зо­вешь звез­д­ной. Мы выг­ля­дим ди­ки­ми и не­мы­ты­ми. Тем не ме­нее на на­ши выс­туп­ле­ния в оте­ле «Гос­форт» при­хо­дят до­воль­но прив­ле­ка­тель­ные де­вуш­ки. И хо­тя к то­му мо­мен­ту, как мы за­кан­чи­ва­ем упа­ко­вы­вать свое обо­ру­до­ва­ние, они обык­но­вен­но ис­че­за­ют, с каж­дым ра­зом их в об­щем ста­но­вит­ся все боль­ше. По­это­му с не­ко­то­рых пор я про­бую бро­сать со сце­ны прон­зи­тель­ные, ис­пол­нен­ные на­деж­ды взгля­ды, а ког­да чув­с­т­вую, что на ме­ня ус­т­рем­ле­ны жен­с­кие гла­за, при­ни­маю де­мон­с­т­ра­тив­ную по­зу по­эта, тер­за­емо­го прев­рат­нос­тя­ми жиз­ни и люб­ви.

    Однажды ве­че­ром на од­ном из на­ших выс­туп­ле­ний по­яв­ля­ет­ся Эван Уиль­ямс. Он спра­ши­ва­ет нас, не хо­тим ли мы по­ра­бо­тать в но­вом мю­зик­ле, ко­то­рый бу­дет ид­ти шесть не­дель и при­но­сить нам еже­не­дель­но по шес­ть­де­сят фун­тов на бра­та (ве­ро­ят­но, та­ко­го ро­да ра­бо­та всег­да сто­ит шес­ть­де­сят фун­тов в не­де­лю). Пос­коль­ку мю­зикл «Иосиф и его чу­дес­ное раз­ноц­вет­ное оде­яние меч­ты» ока­зал­ся очень ус­пеш­ным в фи­нан­со­вом от­но­ше­нии про­ек­том, ру­ко­вод­с­т­во Уни­вер­си­тет­с­ко­го те­ат­ра ре­ши­ло, что еще один му­зы­каль­ный хит обес­пе­чит те­ат­раль­ной каз­не дос­та­точ­ный при­ток де­нег, что­бы мож­но бы­ло ока­зать под­дер­ж­ку раз­ви­тию серь­ез­но­го те­ат­ра в на­ших мес­тах. (Серь­ез­ный те­атр - это пьесы ав­то­ров ти­па Иб­се­на, Стрин­д­бер­га и Че­хо­ва, ко­то­рые иг­ра­ют в по­лу­пус­тых за­лах.) Еще один не­за­мыс­ло­ва­тый мю­зикл дол­жен по­мочь те­ат­ру в на­саж­де­нии «вы­со­ко­ло­бой» куль­ту­ры.

    Итак, ког­да Эван спра­ши­ва­ет у нас, не же­ла­ем ли мы иг­рать для это­го мю­зик­ла, да еще за та­кую ко­ро­лев­с­кую сум­му, нам уже не до то­го, что­бы оце­ни­вать куль­тур­ный и ин­тел­лек­ту­аль­ный уро­вень пред­п­ри­ятия. Эва­ну еще по­вез­ло, что мы не ра­зор­ва­ли его на час­ти от бла­го­дар­нос­ти. Мю­зикл, ко­то­рый пла­ни­ру­ет­ся пос­та­вить, бу­дет на­пи­сан То­ни Хэт­чем, ге­ни­ем поп-куль­ту­ры и ав­то­ром та­ко­го мощ­но­го хи­та шес­ти­де­ся­тых, как «Dow­n­town», ис­пол­нен­ный Пе­ту­лой Кларк и прос­ла­вив­ший­ся по обе сто­ро­ны Ат­лан­ти­ки. Пос­та­нов­ка бу­дет на­зы­вать­ся «Rock Na­ti­vity» («Рож­де­ние ро­ка»), а либ­рет­то, со­чи­нен­ное Дэ­ви­дом Ву­дом (одним из мо­ло­дых ак­те­ров, сыг­рав­ших в филь­ме Лин­д­сея Ан­дер­со­на «Если»), бу­дет в трех ак­тах рас­ска­зы­вать ис­то­рию Хрис­та: от Бла­го­ве­ще­ния до Кре­ще­ния. У мис­те­ра Хэт­ча ре­пу­та­ция су­ро­во­го ру­ко­во­ди­те­ля, но мы ис­пол­не­ны уве­рен­нос­ти в се­бе и в вос­тор­ге от воз­мож­нос­ти по­ра­бо­тать с та­ким пот­ря­са­юще зна­ме­ни­тым че­ло­ве­ком, как он. Мы ра­дос­т­но фан­та­зи­ру­ем, что это наш шанс прос­ла­вить­ся, по-дет­с­ки ве­ря, что сла­ва - это то, чем мож­но за­ра­зить­ся, что наш му­зы­каль­ный ста­тус ав­то­ма­ти­чес­ки под­ни­мет­ся от од­ной бли­зос­ти к та­ко­му ува­жа­емо­му че­ло­ве­ку, как То­ни Хэтч.

    Но есть од­на ма­лень­кая проб­ле­ма. Ес­ли ос­таль­ные трое чле­нов груп­пы Last Exit - сво­бод­ные про­фес­си­ональ­ные му­зы­кан­ты, то я - еще и школь­ный учи­тель. Ра­бо­та над «Рож­де­ни­ем ро­ка» бу­дет за­ни­мать ут­ро сре­ды, ког­да я, сог­лас­но рас­пи­са­нию, дол­жен быть в шко­ле. Я ни­че­го не го­во­рю ос­таль­ным, по­то­му что на­де­юсь убе­дить сес­т­ру Рут ка­кое-то вре­мя от­пус­кать ме­ня по сре­дам, тем бо­лее что ос­нов­ная часть выс­туп­ле­ний все рав­но по­па­да­ет на рож­дес­т­вен­с­кие ка­ни­ку­лы. Так или ина­че, мне удас­т­ся все ут­ряс­ти.

    Через нес­коль­ко не­дель на­чи­на­ют­ся ре­пе­ти­ции. Нам раз­да­ют пар­тии для за­учи­ва­ния. В этих но­тах нет ни­че­го осо­бен­но слож­но­го, но в увер­тю­ре есть од­но мес­то, где я дол­жен иг­рать ми­нор­ную гам­му из вось­ми нот в не­ве­ро­ят­но быс­т­ром тем­пе. Я тра­чу мно­го ча­сов на то, что­бы от­ра­бо­тать эту гам­му, но по-преж­не­му очень да­лек от тре­бу­емой ско­рос­ти.

    Для пер­вой ре­пе­ти­ции мы встре­ча­ем­ся очень хо­лод­ным ок­тяб­рь­с­ким ве­че­ром. Де­ло про­ис­хо­дит в боль­шом го­ти­чес­ком хол­ле Ко­ро­лев­с­ко­го кол­лед­жа за Уни­вер­си­тет­с­ким те­ат­ром. В ожи­да­нии на­ча­ла ре­пе­ти­ции мы ти­хо пов­то­ря­ем свои пар­тии. Пер­вая пес­ня - еван­гель­с­кая бал­ла­да «Open Yo­ur He­art». В ста­ром вик­то­ри­ан­с­ком хол­ле ца­рит жут­кий хо­лод, и мое ды­ха­ние клу­ба­ми па­ра вы­ры­ва­ет­ся изо рта. Древ­ние ра­ди­ато­ры хо­лод­ны и без­жиз­нен­ны, как кос­ти ди­но­зав­ра. На мне зе­ле­ная шер­с­тя­ная шап­ка, зак­ры­ва­ющая ли­цо так, что вид­ны од­ни толь­ко гла­за. Вид­но, что все мы нер­в­ни­ча­ем. Рон­ни и Джон про­ве­ря­ют и пе­реп­ро­ве­ря­ют ис­п­рав­ность сво­их ин­с­т­ру­мен­тов, а мы с Джер­ри прис­таль­но изу­ча­ем свои пар­тии, же­лая лиш­ний раз убе­дить­ся, что в но­тах нет ни­ка­ких неп­ри­ят­ных не­ожи­дан­нос­тей. Я на­чи­наю ды­шать на свои паль­цы и выг­ля­жу, ве­ро­ят­но, так же нер­в­но, как Эд­мунд Хил­ла­ри пе­ред по­ко­ре­ни­ем юж­ной сед­ло­ви­ны Эве­рес­та. На­вер­ное, по­это­му Рон­ни бро­са­ет на ме­ня по­луп­рез­ри­тель­ный взгляд и го­рес­т­но ка­ча­ет го­ло­вой, ког­да в по­ме­ще­ние вхо­дит То­ни Хэтч в соп­ро­вож­де­нии ди­рек­то­ра Га­ре­та Мор­га­на и ак­т­ри­сы, ко­то­рая бу­дет иг­рать глав­ную роль. Ря­дом с ней бе­жит ма­лень­кая ко­рич­не­вая со­бач­ка.

    Мистер Хэтч одет в эле­ган­т­ное ка­ше­ми­ро­вое паль­то, сши­тый на за­каз кос­тюм и ак­ку­рат­ный стро­гий гал­с­тук. Он выг­ля­дит в точ­нос­ти та­ким, ка­ким я при­вык ви­деть его по те­ле­ви­де­нию: све­же­выб­рит, бе­зуп­реч­но при­че­сан, с на­ле­том не­ко­то­рой чо­пор­нос­ти, ко­то­рая сгла­жи­ва­ет­ся его сар­до­ни­чес­кой улыб­кой. Мис­тер Мор­ган, оде­тый в спор­тив­ную кур­т­ку и вя­за­ный сви­тер, - это че­ло­век с вы­пя­чен­ной груд­ной клет­кой, ма­не­ра­ми уэль­с­ко­го зем­лев­ла­дель­ца, гор­до вски­ну­той го­ло­вой и вы­пи­ра­ющей ниж­ней че­люс­тью. Со сво­ими не­пос­луш­ны­ми ры­жи­ми во­ло­са­ми и пе­ву­чи­ми нот­ка­ми вал­лий­с­ко­го ак­цен­та, вкрап­лен­ны­ми в его ро­ко­чу­щий ба­ри­тон, он - оли­цет­во­ре­ние кель­т­с­ко­го ог­ня. Мю­зикл «Иосиф и его чу­дес­ное раз­ноц­вет­ное оде­яние меч­ты» стал три­ум­фом это­го че­ло­ве­ка, и те­перь он чув­с­т­ву­ет се­бя ге­не­ра­лом, ко­то­рый де­мон­с­т­ри­ру­ет свои вой­с­ка при­ехав­ше­му с ви­зи­том гла­ве го­су­дар­с­т­ва. У мо­ло­дой ак­т­ри­сы, ко­то­рая бу­дет иг­рать Ма­рию, - не­пос­луш­ные тем­ные вьющи­еся во­ло­сы, вы­би­ва­ющи­еся из-под длин­но­го цы­ган­с­ко­го шар­фа, и са­мые тем­ные гла­за, ка­кие мне до­во­ди­лось ви­деть. Ее ко­рич­не­вая со­бач­ка - ка­кая-то по­месь: к те­лу кор­ги прис­тав­ле­на го­ло­ва спа­ни­еля. Со­бач­ка не­мед­лен­но на­чи­на­ет об­ню­хи­вать на­ши ин­с­т­ру­мен­ты и обо­ру­до­ва­ние.

    Директор те­ат­ра бег­ло пред­с­тав­ля­ет нас мис­те­ру Хэт­чу и ак­т­ри­се, ко­то­рая ед­ва бро­са­ет на нас взгляд. Пос­лед­ним пред­с­тав­ля­ют ме­ня, но все, что она мо­жет уви­деть, - это мои зе­ле­ные гла­за, гля­дя­щие из уз­кой про­ре­зи зе­ле­ной шап­ки. Пос­ле зна­ком­с­т­ва ак­т­ри­са ухо­дит в дру­гой угол за­ла, что­бы при­го­то­вить­ся к ре­пе­ти­ции. Меж­ду тем ее со­бач­ка за­ин­те­ре­со­ва­лась элек­т­ро­ор­га­ном Джер­ри. Тот не за­ду­мы­ва­ясь да­ет жи­вот­но­му пин­ка, ис­пу­гав­шись, что пе­сик воз­на­ме­рил­ся ос­та­вить мет­ку на де­ре­вян­ной по­ли­ро­ван­ной по­вер­х­нос­ти его ин­с­т­ру­мен­та. К счас­тью, я - един­с­т­вен­ный сви­де­тель это­го неб­ла­го­ра­зум­но­го пос­туп­ка.

    Первый про­гон мю­зик­ла - по­ка без пе­ния - про­хо­дит хо­ро­шо. Мис­тер Хэтч не выг­ля­дит очень уж не­до­воль­ным. Мис­тер Мор­ган са­дит­ся на зад­ний ряд, за­ку­ри­ва­ет си­га­ре­ту и, пус­кая коль­ца ды­ма, с хо­лод­ным вни­ма­ни­ем наб­лю­да­ет за де­вуш­кой, ко­то­рую он выб­рал на глав­ную роль. А ма­лень­ко­му ко­рич­не­во­му псу все-та­ки уда­ет­ся зад­рать нож­ку над дра­го­цен­ным ор­га­ном Джер­ри и ос­та­вить на нем знак соб­с­т­вен­ни­ка, но, к счас­тью, Джер­ри слиш­ком за­нят, что­бы за­ме­тить это прес­туп­ле­ние. Я опять не го­во­рю ни сло­ва.

    Тем вре­ме­нем ак­т­ри­са ти­хо про­ха­жи­ва­ет­ся в даль­нем уг­лу, пы­та­ясь сог­реть связ­ки. На ней тем­ное паль­то, на­де­тое по­верх длин­ной, бо­гем­но­го ви­да юб­ки, и зе­ле­ные туф­ли. Круп­ные цы­ган­с­кие серь­ги об­рам­ля­ют ее ли­цо с эк­зо­ти­чес­ки­ми чер­та­ми, но имен­но ее гла­за при­тя­ги­ва­ют ме­ня как маг­ни­ты. В них - ка­кая-то об­си­ди­ано­вая глу­би­на, тре­во­жа­щая и при­тя­га­тель­ная. Мис­тер Хэтч, на­ко­нец-то удов­лет­во­рен­ный тем, как мы иг­ра­ем, да­ет ак­т­ри­се знак вый­ти на се­ре­ди­ну сце­ны к мик­ро­фо­ну. Хо­тя мы и не на прос­лу­ши­ва­нии, в по­ме­ще­нии ощу­ща­ет­ся не­ко­то­рое нап­ря­же­ние. Се­ме­ро муж­чин и од­на жен­щи­на - все смот­рят и ждут. Как ны­ряль­щик пе­ред прыж­ком с боль­шой вы­со­ты, пе­ви­ца глу­бо­ко ды­шит, и об­ла­ко па­ра оку­ты­ва­ет ее в мо­роз­ном воз­ду­хе ком­на­ты.

    Она на­чи­на­ет петь, и ее пе­ние, по­на­ча­лу не­уве­рен­ное, креп­нет с каж­дой фра­зой, а ког­да за­ти­ха­ют пос­лед­ние но­ты ко­ды, мы все удов­лет­во­рен­но ки­ва­ем друг дру­гу: нам яс­но, что из это­го мо­жет вый­ти толк. Ат­мос­фе­ра не­лов­кос­ти, до то­го ца­рив­шая в хо­лод­ном за­ле, рас­се­ива­ет­ся, и в ду­ше каж­до­го из нас за­го­ра­ет­ся на­деж­да, что это шоу бу­дет иметь ус­пех, на вол­нах ко­то­ро­го мы смо­жем под­нять­ся к из­вес­т­нос­ти и сла­ве. Ра­зу­ме­ет­ся, я еще ни­че­го не по­доз­ре­ваю, но вско­ре бла­го­да­ря этой жен­щи­не моя жизнь из­ме­нит­ся до не­уз­на­ва­емос­ти.

    Репетиции про­дол­жа­ют­ся, и во всем, что ка­са­ет­ся ор­кес­т­ра, де­ла идут хо­ро­шо, хо­тя в це­лом мю­зик­лу «Рож­де­ние ро­ка» не­дос­та­ет не­пос­ред­с­т­вен­но­го оба­яния, ко­то­рое бы­ло свой­с­т­вен­но «Иоси­фу». Все ка­жет­ся че­рес­чур тя­же­ло­вес­ным, пе­рег­ру­жен­ным, слов­но это ка­кое-то по­пур­ри, пре­тен­ду­ющее на то, что­бы быть опе­рой. Ак­те­ры ни­как не мо­гут оп­ре­де­лить­ся, как от­но­сить­ся к то­му, что они иг­ра­ют. В слу­чае с пре­ды­ду­щим мю­зик­лом их рас­ко­ван­ность оп­ре­де­ля­лась не­за­мыс­ло­ва­тос­тью му­зы­ки; те­перь же труп­па не зна­ет, нас­коль­ко серь­ез­но сле­ду­ет под­хо­дить к но­во­му про­из­ве­де­нию, и, что са­мое важ­ное, это­го не зна­ет и ди­рек­тор те­ат­ра. Раз­дув­шись от вы­со­ко­ме­рия бла­го­да­ря ус­пе­ху сво­ей пре­ды­ду­щей пос­та­нов­ки и при­сут­с­т­вию ве­ли­ко­го мис­те­ра Хэт­ча (не го­во­ря уже о том фак­те, что мю­зикл зат­ра­ги­ва­ет один из важ­ней­ших дог­ма­тов хрис­ти­ан­с­кой ве­ры, не­по­роч­ное за­ча­тие), мис­тер Мор­ган соз­да­ет про­из­ве­де­ние, ко­то­рое мес­та­ми ка­жет­ся серь­ез­ным и зна­чи­тель­ным, а мес­та­ми по­хо­же на смеш­ную па­ро­дию. Во вся­ком слу­чае, та­ким оно ви­дит­ся мне из под­зе­мелья ор­кес­т­ро­вой ямы. Ге­не­раль­ная ре­пе­ти­ция, ко­то­рая пред­шес­т­ву­ет ве­че­ру премь­еры, тра­ди­ци­он­но бы­ва­ет нем­но­го бес­по­ря­доч­ной, с тем что­бы са­ма премь­ера (та­ко­ва при­ме­та) прош­ла без суч­ка и за­до­рин­ки. Но на этот раз бес­по­ря­док дос­ти­га­ет сте­пе­ни па­ни­ки, ко­то­рая выз­ва­на на­шим смя­те­ни­ем и пол­ней­шей бес­по­мощ­нос­тью. Все осоз­на­ют, что уро­вень на­шей под­го­тов­ки со­вер­шен­но не­дос­та­то­чен для то­го, что­бы ре­пе­ти­ция прош­ла глад­ко.

    Часть проб­лем свя­за­на с де­ко­ра­ци­ями. Это мас­сив­ная пи­ра­ми­даль­ная сталь­ная кон­с­т­рук­ция, сос­то­ящая из от­дель­ных пло­ща­док, со­еди­нен­ных все­воз­мож­ны­ми лес­т­ни­ца­ми и пан­ду­са­ми. Ве­ро­ят­но, эта кон­с­т­рук­ция приз­ва­на сим­во­ли­зи­ро­вать со­бой иудей­с­ко-хрис­ти­ан­с­кую иерар­хию су­ществ: на­чи­ная от Бо­га и ан­ге­лов и за­кан­чи­вая прос­ты­ми смер­т­ны­ми. Прав­да, при этом по­лу­ча­ет­ся, что му­зы­кан­ты, си­дя­щие в ор­кес­т­ро­вой яме, за­ни­ма­ют са­мый ниж­ний из кру­гов ада. Пос­коль­ку, сог­лас­но сце­на­рию, не­ко­то­рые ак­те­ры дол­ж­ны пе­ре­ме­щать­ся с од­но­го уров­ня иерар­хии на дру­гой, пе­ре­хо­ды по лес­т­ни­цам и пан­ду­сам соп­ро­вож­да­ют­ся слож­ной и опас­ной для жиз­ни хо­ре­ог­ра­фи­ей. В од­ной из сцен ак­те­ры дол­ж­ны петь и тан­це­вать на краю нак­лон­ной плос­кос­ти сце­ны, пря­мо пе­ред пар­те­ром. По­том им нуж­но раз­бить­ся на че­ты­ре от­дель­ные груп­пы и взби­рать­ся на­верх по лес­т­ни­цам и пан­ду­сам, крест-нак­рест пе­ре­се­ка­ющим вер­х­ние эта­жи пи­ра­ми­ды. Под­ни­ма­ясь, эти груп­пы дол­ж­ны ха­оти­чес­ки сли­вать­ся и сно­ва раз­де­лять­ся, прок­ла­ды­вая се­бе путь к той или иной час­ти кон­с­т­рук­ции, а так­же сле­дить за тем­пом му­зы­ки, не ме­нее за­мыс­ло­ва­тым, чем са­ма де­ко­ра­ция. Уди­ви­тель­но уже са­мо то, что ник­то не упал, не по­ра­нил­ся и ни­че­го се­бе не сло­мал, но в ца­ря­щем на сце­не ха­осе, на мой взгляд, нет ни­че­го при­ят­но­го. Что ка­са­ет­ся нас, му­зы­кан­тов, то мы прак­ти­чес­ки не вид­ны в тем­ных нед­рах сце­ны и бод­ро соп­ро­вож­да­ем весь этот биб­лей­с­кий ужас мрач­ным и тя­гос­т­ным ак­ком­па­не­мен­том, ко­то­рый его толь­ко усу­губ­ля­ет. Каж­дая сле­ду­ющая сце­на ка­жет­ся бо­лее не­ле­пой, чем пре­ды­ду­щая, и со сво­его весь­ма вы­иг­рыш­но­го мес­та во мра­ке сце­ны я ви­жу ди­рек­то­ра, ко­то­рый си­дит во вто­ром ря­ду пар­те­ра и наб­лю­да­ет крах сво­его тво­ре­ния, то хва­та­ясь ру­ка­ми за го­ло­ву, то без­на­деж­но и бес­по­мощ­но ус­та­вив­шись на сце­ну. Его обыч­но столь са­мо­уве­рен­ное ли­цо пос­те­пен­но на­ли­ва­ет­ся кровью, как пе­ред апоп­лек­си­чес­ким уда­ром, по­ка он на­ко­нец не раз­ра­жа­ет­ся ужас­ным кри­ком, ко­то­рый заг­лу­ша­ет му­зы­ку и сот­ря­са­ет те­атр до са­мых по­то­лоч­ных ба­лок.

    - РАС­СЛА­А­АБЬ­ТЕСЬ! МО­ЖЕТ ЗДЕСЬ ХОТЬ КТО-НИ­БУДЬ, ЧЕРТ ВОЗЬ­МИ, РАС­СЛА­А­АБИТЬ­СЯ?

    Нечего и го­во­рить, что при­зыв ди­рек­то­ра име­ет пря­мо про­ти­во­по­лож­ный эф­фект. Ак­те­ры, и без то­го в смя­те­нии, а те­перь прев­ра­ща­ют­ся в по­ра­жен­ных ужа­сом пси­хо­па­тов. Ис­пол­ни­тель­ни­ца глав­ной ро­ли по-преж­не­му си­я­ет, слов­но Виф­ле­ем­с­кая звез­да, но всех ос­таль­ных учас­т­ни­ков со­бы­тия, вклю­чая тро­их вол­х­вов и ар­хан­ге­ла Гав­ри­ила, ох­ва­ты­ва­ет бу­ря сму­ще­ния, не­го­до­ва­ния, оби­ды и от­ча­яния. Увы! Ни­ко­му из нас не суж­де­но спо­кой­но спать этой ночью, а у ме­ня есть еще и своя за­бо­та, по­то­му что я так и не пе­ре­го­во­рил с сес­т­рой Рут об ут­рен­них ре­пе­ти­ци­ях по сре­дам. На сле­ду­ющий день, дви­га­ясь в плот­ном ут­рен­нем по­то­ке ма­шин, я ре­шаю неп­ре­мен­но об­су­дить вол­ну­ющий ме­ня воп­рос с ди­рек­т­ри­сой. Я бу­ду прям и смел. Я объ­яс­ню ей, что, нес­мот­ря на мое ис­к­рен­нее же­ла­ние вы­пол­нять учи­тель­с­кую ра­бо­ту как мож­но луч­ше, ис­тин­ным мо­им приз­ва­ни­ем яв­ля­ет­ся му­зы­ка и ес­ли она поз­во­лит мне про­пус­кать шко­лу по сре­дам, я пос­та­ра­юсь ком­пен­си­ро­вать свои про­пус­ки в дру­гие дни: нап­ри­мер, ра­зу­чу с деть­ми рож­дес­т­вен­с­кие гим­ны или пос­тав­лю рож­дес­т­вен­с­кий спек­такль. Я на­чи­наю ре­пе­ти­ро­вать свою речь пря­мо в ма­ши­не. «Сес­т­ра Рут, - ска­жу я тор­жес­т­вен­но, - имея боль­шой опыт ра­бо­ты в мес­т­ном те­ат­ре (здесь я сде­лаю па­узу для то­го, что­бы глу­бо­ко вдох­нуть, как пе­ред ге­ро­ичес­ким прыж­ком в ле­дя­ной бас­сейн или са­мо­от­вер­жен­ным вос­хож­де­ни­ем на жер­т­вен­ный ал­тарь), я счи­таю, что бы­ло бы впол­не умес­т­но по­ру­чить мне пос­та­нов­ку рож­дес­т­вен­с­ко­го спек­так­ля в этом го­ду (а ес­ли учесть, ка­кой ужас­ный про­вал я наб­лю­даю на ре­пе­ти­ци­ях в те­че­ние пос­лед­них не­дель, у ме­ня вряд ли по­лу­чит­ся ху­же). В кон­це кон­цов, сре­ди мо­их уче­ни­ков есть нес­коль­ко очень та­лан­т­ли­вых ак­те­ров».

    В де­вять пят­над­цать я де­лаю ут­рен­нюю пе­рек­лич­ку. Нес­коль­ко че­ло­век, как всег­да, от­сут­с­т­ву­ет, но се­год­ня в их чис­ле не­по­сед­ли­вый ша­лун Ке­вин Ан­дер­сон. Ке­вин - оча­ро­ва­тель­ный маль­чик, оба­ятель­ный и ве­се­лый, и ес­ли ему не хва­та­ет спо­соб­нос­тей к уче­нию, этот не­дос­та­ток с лих­вой воз­ме­ща­ет­ся его пе­ни­ем и шут­ка­ми, ко­то­рые хо­тя по­рой и бы­ва­ют неп­ри­лич­ны­ми, но всег­да по­да­ют­ся со свер­хъ­ес­тес­т­вен­ным ко­миз­мом.

    Во вре­мя пе­ре­ме­ны школь­ный сек­ре­тарь вхо­дит в шум­ную, пе­ре­пол­нен­ную учи­тель­с­кую и приг­ла­ша­ет ме­ня к те­ле­фо­ну.

    - Ал­ло? - На том кон­це про­во­да раз­да­ет­ся не­ес­тес­т­вен­но вы­со­кий го­лос. - Это нас­чет на­ше­го Ке­ви­на. Он не очень хо­ро­шо се­бя чув­с­т­ву­ет, и я бы на де­нек ос­та­ви­ла его до­ма. Хо­ро­шо? В этом те­ле­фон­ном звон­ке есть что-то по­доз­ри­тель­ное.

    - Прос­ти­те, а кто это го­во­рит? - спра­ши­ваю я как мож­но веж­ли­вее.

    - Э-э-э… Это я, ма­ма!

    - Ке­вин, ес­ли ты не­мед­лен­но не при­дешь в шко­лу, у те­бя бу­дут неп­ри­ят­нос­ти, ты слы­шишь?

    - Да, сэр. - Чу­дес­ным об­ра­зом к его го­ло­су воз­в­ра­ща­ет­ся нор­маль­ное зву­ча­ние.

    - Кста­ти, Ке­вин, а где твоя ма­ма?

    - Она на ра­бо­те, сэр, на фаб­ри­ке.

    - Лад­но, Ке­вин, при­хо­ди пря­мо сей­час, и я ни­че­го не ска­жу, идет?

    - Да, сэр!

    Я уве­рен, что ес­ли бы Ке­вин ис­поль­зо­вал в сво­ем спек­так­ле «жел­ч­ный прис­туп», я не за­ду­мы­ва­ясь от­пус­тил бы его.

    После обе­да ме­ня осе­ня­ет. Я пред­ло­жу доб­рой сес­т­ре Рут в сле­ду­ющую сре­ду сво­зить в те­атр два стар­ших клас­са шко­лы, что­бы де­ти пос­мот­ре­ли ут­рен­нюю ре­пе­ти­цию мю­зик­ла. Пред­ла­гая ей это, я бу­ду де­лать упор на ре­ли­ги­оз­ные и об­ще­куль­тур­ные ас­пек­ты про­из­ве­де­ния, ко­то­рое мы ре­пе­ти­ру­ем. По­ка де­ти смот­рят, у ме­ня бу­дет воз­мож­ность учас­т­во­вать в ре­пе­ти­ции. А ког­да сес­т­ра Рут уви­дит, ка­кую поль­зу все это при­но­сит де­тям, она то­же за­ра­зит­ся ма­ги­ей те­ат­ра, и мне удас­т­ся уго­во­рить ее от­пус­кать ме­ня из шко­лы по сре­дам.

    В ито­ге к кон­цу ре­пе­ти­ций я умуд­рил­ся не про­пус­тить ни од­ной сре­ды, класс за клас­сом преп­ро­во­див всю шко­лу в те­атр и об­рат­но. При этом каж­дый куль­т­по­ход мне при­хо­ди­лось тща­тель­но сог­ла­со­вы­вать с ди­рек­т­ри­сой и дру­ги­ми учи­те­ля­ми.

    Отзывы, ко­то­рые «Рож­де­ние ро­ка» выз­ва­ло в прес­се, хо­тя и не столь вос­тор­жен­ны, как ре­цен­зии на «Иоси­фа», но все же в це­лом одоб­ри­тель­ны. Ка­жет­ся, нам уда­лось пре­дот­в­ра­тить про­вал. Еще од­на при­чи­на, по ко­то­рой я мо­гу быть до­во­лен со­бой, сос­то­ит в том, что во вре­мя праз­д­но­ва­ния премь­еры в те­ат­раль­ном ба­ре я наб­рал­ся сме­лос­ти приб­ли­зить­ся к ис­пол­ни­тель­ни­це глав­ной ро­ли. В тот мо­мент она бы­ла ув­ле­че­на раз­го­во­ром с Дже­ки Трент, зна­ме­ни­той же­ной мис­те­ра Хэт­ча. Не чув­с­т­вуя се­бя в сос­то­янии ска­зать что-ли­бо ин­те­рес­ное хо­тя бы од­ной из них, я вы­би­раю дру­гую стра­те­гию и на­чи­наю ак­тив­но за­иг­ры­вать с ма­лень­кой ко­рич­не­вой со­бач­кой. Пес сра­зу ви­дит ме­ня нас­к­возь и, раз­га­дав мои ко­рыс­т­ные це­ли, от­ве­ча­ет на уха­жи­ва­ния де­мон­с­т­ра­тив­ным без­раз­ли­чи­ем. Про­хо­дит до­воль­но мно­го вре­ме­ни, преж­де чем его хо­зяй­ка за­ме­ча­ет ме­ня.

    - О, не об­ра­щай­те на не­го вни­ма­ния, - го­во­рит она, и в ее го­ло­се яс­но слыш­ны нот­ки­се­ве­ро­ир­лан­д­с­ко­го ак­цен­та, - он прос­то ста­рый ша­лун и мел­кий па­кос­т­ник.

    - Как его зо­вут? - спра­ши­ваю я, про­дол­жая прит­во­рять­ся спе­ци­алис­том по со­ба­кам.

    - Его нас­то­ящее имя - Бат­тонс, - от­ве­ча­ет она, - но по оче­вид­ным при­чи­нам все зо­вут его Тер­ди[15].

    Я смот­рю вниз на со­ба­ку с грус­т­ны­ми гла­за­ми и слиш­ком боль­шой го­ло­вой. Очень ми­ло, - го­во­рю я, не зная, как про­дол­жить этот раз­го­вор.

    Тем вре­ме­нем мис­сис Трент ку­да-то отош­ла, ос­та­вив нас на­еди­не, в ком­па­нии од­ной толь­ко со­ба­ки. Впер­вые за все вре­мя ак­т­ри­са наг­раж­да­ет ме­ня дос­та­точ­но прох­лад­ным, оце­ни­ва­ющим взгля­дом.

    - У вас кра­си­вые гла­за, - го­во­рит она, про­тя­ги­вая мне пус­той бо­кал. - Мо­жет быть, ку­пи­те мне­еще шам­пан­с­ко­го?

    Я по­ня­тия не имею, же­ла­ет ли она от ме­ня от­де­лать­ся или в са­мом де­ле хо­чет еще бо­кал шам­пан­с­ко­го. Я поч­ти уве­рен, что ее уже не бу­дет на преж­нем мес­те, ког­да я вер­нусь с шам­пан­с­ким, но она все еще там, та­кая же хо­лод­ная и неп­ри­нуж­ден­ная, в соп­ро­вож­де­нии все той же со­бач­ки. Я от­даю ей тон­кий, по­хо­жий на флей­ту бо­кал, она лю­без­но бла­го­да­рит ме­ня с лег­кой иро­ни­чес­кой улыб­кой, смысл ко­то­рой труд­но раз­га­дать. Мы мол­ча пьем свое шам­пан­с­кое и наб­лю­да­ем за тем, что про­ис­хо­дит в ком­на­те.

    - А где ги­та­рист? - спра­ши­ва­ет она, как бы оч­нув­шись от сво­ей за­дум­чи­вос­ти.

    - Джон? - го­во­рю я, ста­ра­ясь вы­иг­рать вре­мя. - А что?

    - Прос­то так, - спо­кой­но го­во­рит она.

    - На­вер­ное, по­шел до­мой, к же­не, - го­во­рю я пос­ле не­ко­то­рой па­узы и так на­ив­но, как толь­ко мо­гу.

    - Ка­кой по­зор, - го­во­рит она с та­ким же ка­мен­ным без­раз­ли­чи­ем.

    Ее зо­вут Фрэн­сис То­мел­ти. Из те­ат­раль­ной прог­рам­мы я уз­нал, что она дочь зна­ме­ни­то­го в го­ро­де Бел­фас­те ак­те­ра Джо­зе­фа То­мел­ти, а преж­де чем при­ехать в Ньюкасл, блис­та­ла в Lon­don's Ro­yal Co­urt и Shaw The­at­re, иг­ра­ла в филь­мах и те­ле­ви­зи­он­ных спек­так­лях. Она - нас­то­ящая ак­т­ри­са, и, ка­жет­ся, впер­вые в жиз­ни я ос­леп­лен звез­д­ным све­том, по­то­му что ве­чер за ве­че­ром смот­рю на нее из тем­но­ты ор­кес­т­ро­вой ямы сквозь за­мыс­ло­ва­тую кон­с­т­рук­цию де­ко­ра­ций, где она сто­ит, ос­ве­щен­ная од­ним-един­с­т­вен­ным лу­чом.

    Мы влю­бим­ся друг в дру­га, и че­рез во­сем­над­цать ме­ся­цев эта жен­щи­на ста­нет мо­ей же­ной, но по ме­ре то­го, как наш спек­такль шел, а моя страсть к ней рос­ла, я все ча­ще за­да­вал­ся воп­ро­сом, есть ли у нас хоть ма­лей­ший шанс сох­ра­нить на­ши от­но­ше­ния пос­ле ее воз­в­ра­ще­ния в Лон­дон Поч­ти не­вы­пол­ни­мая меч­та об их про­дол­же­нии как-то пе­реп­ле­лась со столь же не­вы­пол­ни­мой меч­той о кон­т­рак­те с ка­кой-ни­будь зву­ко­за­пи­сы­ва­ющей фир­мой, но ма­ло-по­ма­лу я все серь­ез­нее на­чи­наю ду­мать о боль­шом го­ро­де в трех­с­тах ми­лях к югу от Ньюкас­ла.

    На этот мо­мент в мо­ей жиз­ни схо­дит­ся нес­коль­ко раз­ных нап­рав­ле­ний, как в му­зы­каль­ной им­п­ро­ви­за­ции, где пе­реп­ле­та­ет­ся мно­го от­дель­ных ме­ло­дий, скла­ды­ва­ющих­ся в ка­кую-то ха­оти­чес­кую фу­гу. Ос­нов­ная, ба­со­вая пар­тия мо­ей фу­ги - это мое му­зы­каль­ное са­мо­со­вер­шен­с­т­во­ва­ние, пусть мед­лен­ное, но пос­то­ян­ное, как би­ение пуль­са. Вто­рая по зна­че­нию пар­тия - слож­нее. Это прод­ви­же­ние на­ше­го му­зы­каль­но­го кол­лек­ти­ва и вза­имо­от­но­ше­ния внут­ри не­го, ко­то­рые спла­чи­ва­ют и од­нов­ре­мен­но от­тал­ки­ва­ют нас друг от дру­га. Ос­нов­ное трез­ву­чие - это моя учи­тель­с­кая ра­бо­та, сот­руд­ни­чес­т­во с Pho­enix Jaz­zmen и New­cas­t­le Big Band в со­че­та­нии с буй­ны­ми по­ле­та­ми фан­та­зии в ви­де мо­их меч­та­ний о сла­ве и бо­гат­с­т­ве. Пос­лед­ние, в свою оче­редь, тес­но пе­реп­ле­та­ют­ся с воз­душ­ны­ми ро­ман­ти­чес­ки­ми на­пе­ва­ми, ко­то­рые прив­но­сит Фрэн­сис в мои от­но­ше­ния с ней. Ра­но или поз­д­но нап­ря­же­ния и не­со­от­вет­с­т­вия, су­щес­т­ву­ющие меж­ду эти­ми раз­но­род­ны­ми эле­мен­та­ми, ста­нут вы­нуж­дать ме­ня к при­ня­тию ка­ких-то ра­ди­каль­ных, жиз­нен­но важ­ных ре­ше­ний. По­ка же я не дос­тиг дос­та­точ­ной эмо­ци­ональ­ной зре­лос­ти, что­бы осоз­нать, влюб­лен ли я в че­ло­ве­ка или в идею, ко­то­рую он оли­цет­во­ря­ет. При­чем да­же ес­ли бы мне ука­за­ли на эту раз­ни­цу, я бы ее не по­чув­с­т­во­вал. Спек­такль за­кан­чи­ва­ет­ся, и Фрэн­сис воз­в­ра­ща­ет­ся в Лон­дон. Мы про­ща­ем­ся, и я при­ни­маю ре­ше­ние про­ехать эти трис­та миль, ко­то­рые от­де­ля­ют ме­ня от нее, в пер­вые же сво­бод­ные вы­ход­ные.

    Last Exit за­ни­ма­ет свое преж­нее мес­то на вто­ром эта­же оте­ля «Гос­форт», и мы с Джер­ри сно­ва при­ни­ма­ем­ся за со­чи­не­ние пе­сен. В это вре­мя я пи­шу две пес­ни, ко­то­рые ос­та­нут­ся в на­шем ре­пер­ту­аре нес­коль­ко доль­ше, чем боль­шин­с­т­во ос­таль­ных: «The Bed's Too Big Wit­ho­ut You» («Пос­тель слиш­ком ши­ро­ка без те­бя») и «I Burn for You» («Я сго­раю от люб­ви к те­бе»). Ког­да я впер­вые по­ка­зы­ваю эти пес­ни Джер­ри, он, ра­зу­ме­ет­ся, бро­са­ет на ме­ня один из сво­их ци­нич­ных, по­ни­ма­ющих взгля­дов. И хо­тя не тре­бу­ет­ся осо­бой со­об­ра­зи­тель­нос­ти, что­бы уга­дать ис­точ­ник мо­его вдох­но­ве­ния, я пы­та­юсь от­ри­цать оче­вид­ное и за­яв­ляю, что «это все­го лишь пес­ни» и не сле­ду­ет де­лать ни­ка­ких вы­во­дов.

    Это вре­мя - не са­мый прос­той пе­ри­од в мо­их от­но­ше­ни­ях с Джер­ри. Я за­ни­маю яв­но обо­ро­ни­тель­ную по­зи­цию, а он, ве­ро­ят­но, раз­до­са­до­ван мо­им рас­ту­щим вли­яни­ем в груп­пе и тем, что я ста­нов­люсь все бо­лее и бо­лее пло­до­ви­тым со­чи­ни­те­лем пе­сен. Кро­ме то­го, Джер­ри, су­дя по все­му, ду­ма­ет, что мои от­но­ше­ния с Фрэн­сис от­в­ле­ка­ют ме­ня от проб­лем на­шей груп­пы. Ес­ли бы я спро­сил его пря­мо, Джер­ри, ко­неч­но, стал бы от­ри­цать все эти мои пред­по­ло­же­ния, го­во­ря, что он ни о чем та­ком не ду­мал, но мы с ним близ­ки, как братья, у нас од­ни и те же меч­ты, по­это­му нам труд­но что-ли­бо друг от дру­га ута­ить. Как бы то ни бы­ло, обе но­вые пес­ни с осо­бым эн­ту­зи­аз­мом при­ни­ма­ют­ся на­ши­ми зри­те­ля­ми в «Гос­фор­те». По­это­му Джер­ри, ко­то­рый всег­да бе­зуп­реч­но чес­тен, во­лей-не­во­лей приз­на­ет их и пре­дос­тав­ля­ет им дос­той­ное мес­то в ре­пер­ту­аре груп­пы.

    По ме­ре то­го как пес­ни ус­лож­ня­ют­ся, сов­ме­ще­ние обя­зан­нос­тей ба­сис­та и пев­ца ста­вит ме­ня пе­ред ли­цом ин­те­рес­ной проб­ле­мы. Иг­рать на бас-ги­та­ре и петь - не столь ес­тес­т­вен­но, как петь под ак­ком­па­не­мент акус­ти­чес­кой ги­та­ры. Здесь тре­бу­ет­ся уме­ние прик­ла­ды­вать не­за­ви­си­мые нер­в­ные и мус­куль­ные уси­лия к двум раз­ным ро­дам де­ятель­нос­ти. Это неч­то вро­де уме­ния ехать на ве­ло­си­пе­де и од­нов­ре­мен­но жон­г­ли­ро­вать. По­ми­мо то­го что я тра­чу дос­та­точ­ное ко­ли­чес­т­во вре­ме­ни на от­ра­бот­ку син­х­ро­ни­за­ции иг­ры на бас-ги­та­ре и пе­ния, я по­нем­но­гу на­чи­наю из­ме­нять пар­тию ба­са так, что­бы у ме­ня ос­та­ва­лось боль­ше сво­бо­ды для пе­ния. Я на­чи­наю де­лать в пар­тии ба­са про­пус­ки, ко­то­рые в дру­гой си­ту­ации я неп­ре­мен­но за­пол­нил бы. В про­цес­се этой ра­бо­ты у ме­ня на­чи­на­ет фор­ми­ро­вать­ся осо­бый стиль, осо­бый по­черк в на­пи­са­нии пар­тии ба­са, де­ла­ющий ее ску­пой и ла­ко­нич­ной. Поз­д­нее все это ста­нет час­тью мо­его соз­на­тель­но­го прин­ци­па «чем мень­ше, тем боль­ше», ко­ре­ня­ще­го­ся на са­мом де­ле в не­об­хо­ди­мос­ти справ­лять­ся со сво­ими соб­с­т­вен­ны­ми ес­тес­т­вен­ны­ми ог­ра­ни­че­ни­ями.

    У Last Exit по­яв­ля­ет­ся па­ра гас­т­роль­ных ад­ми­нис­т­ра­то­ров, Джим и Пол. Ко­неч­но, они не нас­то­ящие ад­ми­нис­т­ра­то­ры, а двое сту­ден­тов из чис­ла на­ших пос­то­ян­ных зри­те­лей, но у них есть свой фур­гон и не­ко­то­рый опыт ра­бо­ты с элек­т­рон­ным обо­ру­до­ва­ни­ем. Они ни­че­го с нас не бе­рут и прос­то ра­ды соп­ро­вож­дать нас в по­ез­д­ках. Ра­зу­ме­ет­ся, это об­лег­чи­ло жизнь как мне, так и Джер­ри, и па­ра­док­саль­ным об­ра­зом ут­лый ко­раб­лик на­шей меч­ты все уве­рен­нее дер­жит­ся на пла­ву с каж­дым но­вым пас­са­жи­ром, сту­па­ющим на борт, с каж­дым но­вым ли­цом в тол­пе зри­те­лей, с каж­дым но­вым за­ра­бо­тан­ным фун­том и с каж­дым но­вым пред­ло­же­ни­ем о ра­бо­те. «Черт возь­ми, - го­во­рим мы друг дру­гу, - ско­ро да­же Джон и Рон­ни по­ве­рят, что нам удас­т­ся ку­да-ни­будь выб­рать­ся».

    Весна 1975-го. Мне двад­цать три го­да. В те­че­ние нес­коль­ких сле­ду­ющих ме­ся­цев я бу­ду пос­то­ян­но кур­си­ро­вать меж­ду Ньюкас­лом и Лон­до­ном, что­бы ви­деть­ся с Фрэн­сис. Это дол­гие, из­ма­ты­ва­ющие пя­ти­ча­со­вые пе­ре­ез­ды. Не­ред­ко я от­п­рав­ля­юсь в путь сра­зу пос­ле ве­чер­не­го выс­туп­ле­ния в пят­ни­цу, а ут­ром в по­не­дель­ник мчусь из Лон­до­на пря­мо в шко­лу, неб­ри­тый, с пе­ле­ной пе­ред гла­за­ми от ка­тас­т­ро­фи­чес­ко­го не­до­сы­па­ния. Ди­рек­т­ри­са на­чи­на­ет за­ме­чать, что я выг­ля­жу все бо­лее и бо­лее из­мож­ден­ным, но при этом я как-то бла­жен­но счас­т­лив, на­вер­ное впер­вые в жиз­ни. У ме­ня та­кое чув­с­т­во, что мир от­к­ры­ва­ет­ся мне во мно­жес­т­ве сво­их про­яв­ле­ний сра­зу, и все это бла­го­да­ря Фрэн­сис. Я соп­ро­вож­даю ее в Эдин­бур­г­с­кий дра­ма­ти­чес­кий те­атр, где она иг­ра­ет Би­ан­ку в «Укро­ще­нии строп­ти­вой», и ког­да Фрэн­сис вы­хо­дит на сце­ну, мне ужас­но хо­чет­ся рас­тол­кать всех нез­на­ком­цев, си­дя­щих вок­руг ме­ня в сво­их крес­лах, и рас­ска­зать им, что это моя де­вуш­ка. Ме­ся­цем поз­же она иг­ра­ет нас­лед­ни­цу в «Нас­лед­с­т­ве Вой­си», а по­том я от­п­рав­ля­юсь с ней в Shef­fi­eld's Cru­cib­le The­at­re, где она иг­ра­ет од­ну из глав­ных ро­лей в «Де­тях Кен­не­ди». При­ез­жая в Ньюкасл, Фрэн­сис при­сут­с­т­ву­ет на выс­туп­ле­ни­ях на­шей груп­пы, а по­том да­ет мне со­ве­ты, как пра­виль­но вес­ти се­бя на сце­не: как удер­жи­вать вни­ма­ние ауди­то­рии, как са­мо­му быть бо­лее соб­ран­ным и раз­вить у се­бя аб­со­лют­ную уве­рен­ность в сво­их дей­с­т­ви­ях. Джер­ри не впол­не одоб­ря­ет эти «те­ат­раль­ные» за­маш­ки, но, бу­ду­чи че­ло­ве­ком прак­тич­ным, он по­ни­ма­ет, что в ко­неч­ном сче­те груп­па толь­ко вы­иг­ра­ет, ес­ли ос­нов­ной ис­пол­ни­тель ста­нет бо­лее про­фес­си­ональ­ным ак­те­ром. Фрэн­сис ста­ра­тель­но раз­ду­ва­ет тле­ющие уголь­ки мо­их ам­би­ций, по­ка моя ар­тис­ти­чес­кая сме­лость не на­чи­на­ет по­хо­дить на вы­со­ко­ме­рие, а во­каль­ные опы­ты не при­об­ре­та­ют оп­ре­де­лен­ную уве­рен­ность. Есть ли у ме­ня та­кое пра­во - воп­рос спор­ный, но я на­чи­наю ощу­щать се­бя при­ви­ле­ги­ро­ван­ной осо­бой в де­мок­ра­ти­чес­кой ат­мос­фе­ре на­шей груп­пы.




6.


    Мы на­ме­ре­ва­ем­ся сде­лать пер­вую сту­дий­ную за­пись на­шей груп­пы в ком­па­нии Im­pul­se Stu­di­os, ко­то­рая на­хо­дит­ся в Уол­лсен­де и по стран­ной слу­чай­нос­ти рас­по­ла­га­ет­ся в зда­нии ста­ро­го ки­но­те­ат­ра «Го­мон», пря­мо над ма­га­зи­ном мис­те­ра Брэд­фор­да, где я ку­пил свою пер­вую ги­та­ру. Эта сту­дия - де­ти­ще мес­т­но­го ан­т­реп­ре­не­ра Дей­ва Ву­да, что по­мо­гал груп­пе Lin­dis­far­ne в са­мом на­ча­ле ее пу­ти к из­вес­т­нос­ти и сла­ве. Это един­с­т­вен­ная со вре­мен Ani­mals мес­т­ная груп­па, до­бив­ша­яся ус­пе­ха на об­ще­на­ци­ональ­ном уров­не. Сту­дия до­воль­но при­ми­тив­на, но в ней есть все не­об­хо­ди­мое. Че­рез не­ко­то­рое вре­мя она ста­нет до­воль­но из­вес­т­ной бла­го­да­ря за­пи­сям нес­коль­ких ан­сам­б­лей, ра­бо­та­ющих в сти­ле хэ­ви-ме­тал.

    Мистер Брэд­форд дав­но умер, и ок­на его ма­га­зи­на, за­би­тые дос­ка­ми, выг­ля­дят не­вы­но­си­мо тос­к­ли­во. Я вспо­ми­наю, ка­ким вол­шеб­ным мес­том ка­зал­ся мне этот ма­га­зин в дет­с­т­ве но те­перь его двер­ной про­ем не­ак­ку­рат­но зак­ле­ен ста­ры­ми га­зе­та­ми, и, заг­ля­ды­вая в ще­ли меж­ду дос­ка­ми, чув­с­т­ву­ешь се­бя так, слов­но смот­ришь в пус­тую мо­ги­лу. Та­кое ощу­ще­ние, что весь го­род мед­лен­но и му­чи­тель­но уми­ра­ет. За­ка­зы на стро­итель­с­т­во тан­ке­ров, бла­го­да­ря ко­то­рым ра­бо­та­ла верфь и су­щес­т­во­вал сам го­род, пос­те­пен­но ис­сяк­ли. Ко­раб­лес­т­ро­итель­ная про­мыш­лен­ность бы­ла пе­рех­ва­че­на обиль­но фи­нан­си­ру­емы­ми ко­рей­с­ки­ми и япон­с­ки­ми кон­сор­ци­ума­ми, а сот­ни ква­ли­фи­ци­ро­ван­ных ан­г­лий­с­ких ра­бо­чих ста­ли жер­т­ва­ми мас­со­вых уволь­не­ний. Нес­коль­ких ва­кан­сий ре­мон­т­ни­ков ед­ва ли мо­жет хва­тить на тру­до­ус­т­рой­с­т­во та­ко­го ко­ли­чес­т­ва ра­бо­чей си­лы. На бе­ре­гу ре­ки, ку­да схо­дят­ся все ули­цы го­ро­да с их ти­по­вы­ми до­ма­ми, боль­ше не вид­но гро­мад­ных сталь­ных су­дов, зас­ло­ня­ющих сол­н­це. Про­из­вод­с­т­во, ко­то­рое рос­ло и соз­да­ва­лось ве­ка­ми, бы­ло ос­тав­ле­но на про­из­вол судь­бы и по­гиб­ло поч­ти в од­но­часье, а це­лые су­дос­т­ро­итель­ные кол­лек­ти­вы го­ро­да бы­ли выб­ро­ше­ны на ули­цу, об­ре­чен­ные на без­ра­бо­ти­цу. Шум­ная, су­ет­ли­вая Хай-ст­рит мо­его дет­с­т­ва прев­ра­ти­лась в пус­тын­ный ряд заб­ро­шен­ных ма­га­зи­нов. Мой отец с его биз­не­сом пос­т­ра­дал от это­го эко­но­ми­чес­ко­го спа­да так же, как и все ос­таль­ные круп­ные и мел­кие пред­п­ри­ни­ма­те­ли. Эко­но­ми­чес­кие про­цес­сы до­вер­ши­ли то, что не уда­лось ког­да-то не­мец­ким бом­бар­ди­ров­щи­кам. Из Уол­лсен­да как буд­то вы­ну­ли жи­вое бьюще­еся сер­д­це, он стал по­хож на го­род-приз­рак, а граф­фи­ти на де­ре­вян­ных сте­нах му­зы­каль­но­го ма­га­зи­на Брэд­фор­да ка­жут­ся эпи­та­фи­ей ушед­шей эпо­хе. Ки­но­те­атр «Го­мон» зак­рыл­ся мно­го лет на­зад, и не­дол­гое вре­мя его по­ме­ще­ние за­ни­мал клуб под наз­ва­ни­ем «Man­ho­le», где выс­ту­па­ли раз­ные му­зы­каль­ные груп­пы. Этот клуб поль­зо­вал­ся ужас­ной ре­пу­та­ци­ей, по­то­му что там тор­го­ва­ли ам­фе­та­ми­на­ми и ре­гу­ляр­но про­ис­хо­ди­ли кри­ми­наль­ные раз­бор­ки. Ки­но­те­атр «Риц» прев­ра­тил­ся в зал для иг­ры в бин­го. И вот, под­ни­ма­ясь со сво­ей бас-ги­та­рой по ка­мен­ным сту­пе­ням в сту­дию, я раз­мыш­лял об иро­нии судь­бы, при­вед­шей ме­ня для пер­вой сту­дий­ной за­пи­си имен­но в «Го­мон», где еще ви­та­ет тень мис­те­ра Брэд­фор­да с его вол­чь­ей пас­тью и не­мыс­ли­мым про­из­но­ше­ни­ем. Пер­вые кас­се­ты Last Exit - это не бо­лее чем за­пи­си не­уве­рен­ной, не­опыт­ной груп­пы му­зы­кан­тов, ра­бо­та­ющих без про­дю­се­ра. В этих за­пи­сях не слыш­но ни гру­бой внут­рен­ней си­лы при­род­но­го та­лан­та, ни на­ив­но­го оба­яния му­зы­каль­ной не­ле­пи­цы. Кас­се­ты за­фик­си­ро­ва­ли лишь скуч­ные, ба­наль­ные сви­де­тель­с­т­ва не­ко­то­ро­го про­фес­си­она­лиз­ма и яв­ной под­ра­жа­тель­нос­ти. Ес­ли мы и об­ла­да­ем ка­ким-то по­тен­ци­алом как му­зы­каль­ный кол­лек­тив, то все приз­на­ки это­го по­тен­ци­ала бла­го­по­луч­но рас­т­во­ри­лись где-то в аце­та­те, пок­ры­ва­ющем маг­нит­ную лен­ту. Нам не уда­лось за­фик­си­ро­вать да­же ма­лой до­ли то­го ог­ня, ко­то­рый на­ша груп­па из­лу­ча­ет при «жи­вой» иг­ре. Ис­кус­ство зву­ко­за­пи­си пос­ти­га­ет­ся мед­лен­но, и но­виз­на его зас­та­ви­ла нас с Джер­ри под­чи­нить­ся так­ти­ке сдер­жан­но­го и бла­гоп­рис­той­но­го ис­пол­не­ния, за ко­то­рую ра­то­ва­ли на­ши муд­рые стар­шие то­ва­ри­щи. Я был горь­ко ра­зо­ча­ро­ван ре­зуль­та­том, но дер­жал свое мне­ние при се­бе, не же­лая слиш­ком силь­но рас­ка­чи­вать лод­ку. В даль­ней­шем, ког­да нас сно­ва бу­дут за­пи­сы­вать в сту­дии, мы с Джер­ри пос­та­ра­ем­ся уп­рав­лять про­цес­сом са­мос­то­ятель­но и пос­те­пен­но приб­ли­зим­ся к ис­тин­но­му зву­ча­нию сво­ей му­зы­ки.

    Между тем на­ши пуб­лич­ные выс­туп­ле­ния ста­но­вят­ся все ус­пеш­нее, и вско­ре мы по­лу­ча­ем наг­ра­ду за свои уси­лия. Эн­ди Хад­со­ну уда­ет­ся раз­до­быть для нас приг­ла­ше­ние в Сан-Се­бас­ть­ян, на джа­зо­вый фес­ти­валь, ко­то­рый бу­дет про­хо­дить в Ис­па­нии, в Стра­не Бас­ков. Биг-бэнд весь­ма удач­но выс­ту­пил на этом фес­ти­ва­ле два го­да на­зад, и с тех пор у Эн­ди ос­та­лись свя­зи с его ор­га­ни­за­то­ра­ми. Фес­ти­валь дол­жен на­чать­ся че­рез не­де­лю, бли­же к кон­цу июля. Это пот­ря­са­ющее из­вес­тие: мы впер­вые бу­дем выс­ту­пать за гра­ни­цей. На­ши но­во­ис­пе­чен­ные ад­ми­нис­т­ра­то­ры, Пол и Джим, то­же в вос­тор­ге. С этой по­ез­д­кой да­же их соб­с­т­вен­ная меч­та по­лу­ча­ет ка­кое-то раз­ви­тие. По их под­с­че­там, на то, что­бы доб­рать­ся до Ис­па­нии вмес­те со всем на­шим обо­ру­до­ва­ни­ем, пот­ре­бу­ет­ся три дня. Мы не же­ла­ем свя­зы­вать­ся с за­пол­не­ни­ем та­мо­жен­ных дек­ла­ра­ций, по­это­му при­ни­ма­ем ре­ше­ние за­мас­ки­ро­вать свое обо­ру­до­ва­ние под обык­но­вен­ные по­ход­ные при­над­леж­нос­ти. По­лу и Джи­му пред­с­то­ит про­явить не­ма­лое му­жес­т­во и про­вез­ти этот груз че­рез та­мо­жен­ный кон­т­роль. Я пред­ла­гаю им для пу­щей дос­то­вер­нос­ти по­вя­зать на го­ло­ву бан­да­ны и за­учить сло­ва гим­на «Vi­va Es­pa­na». Мое пред­ло­же­ние не встре­ча­ет одоб­ре­ния, ве­ро­ят­но, еще и по­то­му, что сам я не по­еду вмес­те со все­ми, а при­ле­чу в Сан-Се­бас­ть­ян на са­мо­ле­те. Три дня, ко­то­рые тре­бу­ют­ся на до­ро­гу, как раз сов­па­да­ют с тре­мя пос­лед­ни­ми дня­ми школь­ной чет­вер­ти, и, пос­коль­ку я уже и так по­ви­нен в ог­ром­ном ко­ли­чес­т­ве про­пус­ков из-за сво­ей ра­бо­ты в те­ат­ре, я не смею до та­кой сте­пе­ни зло­упот­реб­лять доб­ро­той сес­т­ры Рут. Ра­зу­ме­ет­ся, все ос­таль­ные счи­та­ют, что я важ­ни­чаю. И хо­тя я оп­ла­чи­ваю би­лет из соб­с­т­вен­но­го кар­ма­на, ат­мос­фе­ра в груп­пе на­ка­ля­ет­ся. Джер­ри пред­с­то­ит тряс­тись в фур­го­не вмес­те с на­ши­ми ад­ми­нис­т­ра­то­ра­ми и «по­ход­ны­ми при­над­леж­нос­тя­ми», а Рон­ни и Джон по­едут в ма­ши­не Рон­ни.

    Первый год мо­ей учи­тель­с­кой ра­бо­ты ока­зал­ся до­воль­но ус­пеш­ным. Ме­ня не уво­ли­ли, я не пе­рес­тал быть дей­с­т­ву­ющим му­зы­кан­том, на­учил­ся бо­лее про­фес­си­ональ­но вес­ти се­бя на сце­не и де­лал все, что­бы меч­та об ус­пе­хе Last Exit ста­ла ре­аль­нос­тью. Я до­го­во­рил­ся с Фрэн­сис, что при­еду в Лон­дон сра­зу пос­ле фес­ти­ва­ля, что­бы про­вес­ти с ней ос­та­ток ле­та. Под­ни­ма­ясь в не­бо из аэро­пор­та Ньюкас­ла и нап­рав­ля­ясь в Ис­па­нию, я во­об­ра­жаю, что и моя карь­ера на­ко­нец дви­жет­ся в нуж­ном нап­рав­ле­нии. Бе­ре­га ре­ки Тайн скры­ва­ют­ся за об­ла­ка­ми, а мы ус­т­рем­ля­ем­ся к сол­н­цу. Vi­va Es­pa­na!

    Если мой пе­ре­лет с по­сад­ка­ми в Лон­до­не и Па­ри­же про­шел до­воль­но бла­го­по­луч­но, то путь, ко­то­рый приш­лось про­де­лать мо­им то­ва­ри­щам, обер­нул­ся жес­то­кой одис­се­ей из бес­ко­неч­ных по­ло­мок, сто­яния в мно­го­ча­со­вых проб­ках без кон­ди­ци­оне­ра и вся­ких аб­сур­д­ных неп­ри­ят­нос­тей, дос­той­ных са­мо­го Дон-Ки­хо­та. Ког­да же мы на­ко­нец встре­ча­ем­ся, ока­зы­ва­ет­ся, что я стал еще боль­шей per­so­na­поп gra­ta, чем преж­де. Од­на­ко пос­ле ве­че­ра, про­ве­ден­но­го вмес­те, и ог­ром­но­го ко­ли­чес­т­ва вы­пи­тых кок­тей­лей «Ку­ба Либ­ре» и сан­г­рии я сно­ва при­нят в ком­па­нию, и ког­да все прик­лю­че­ния пос­лед­них дней на­ко­нец пе­рес­ка­за­ны, мы, ша­та­ясь, по­мо­га­ем друг дру­гу пре­одо­леть че­ты­ре эта­жа до на­ших ком­нат в ман­сар­де пан­си­она. Это вос­хож­де­ние да­ет­ся нам с та­ким тру­дом, слов­но мы по­ко­ря­ем Пи­ре­неи. По­се­ли­лись мы по трое в каж­дой ком­на­те, и по-нас­то­яще­му ус­нуть мне так и не уда­ет­ся: во-пер­вых, по­то­му, что я пе­ре­воз­буж­ден, а во-вто­рых, из-за чу­до­вищ­но­го хра­па мо­их то­ва­ри­щей, пе­ри­оди­чес­ки пре­ры­ва­емо­го еще бо­лее неп­ри­лич­ны­ми зву­ка­ми. Ког­да же на­ут­ро ис­пан­с­кое сол­н­це вры­ва­ет­ся че­рез ок­но в ком­на­ту, я уже стра­даю от пох­мелья, и хо­тя мне по-преж­не­му ка­жет­ся, что мы во­ю­ем с вет­ря­ны­ми мель­ни­ца­ми, я очень счас­т­лив, что при­ехал сю­да.

    Крупные со­бы­тия фес­ти­ва­ля - Эл­ла Фит­ц­д­же­ральд и Диз­зи Гил­лес­пи. Они выс­ту­па­ют в суб­бо­ту и вос­к­ре­сенье на ог­ром­ном при­го­род­ном ве­лод­ро­ме. Мы и еще нес­коль­ко ма­лень­ких му­зы­каль­ных кол­лек­ти­вов со всей Ев­ро­пы бу­дем иг­рать в пар­ке в ис­то­ри­чес­ком цен­т­ре го­ро­да, ко­то­рый пред­с­тав­ля­ет со­бой жи­во­пис­ную не­раз­бе­ри­ху из пе­ре­ул­ков, улич­ных ка­фе и ба­ров. Ули­цы гу­дят от ожи­да­ния. В этот ве­чер мы вмес­те с дру­ги­ми груп­па­ми быс­т­ро про­ве­ря­ем ин­с­т­ру­мен­ты, обо­ру­до­ва­ние и ка­чес­т­во зву­ка, а по­том на­чи­на­ет­ся ве­селье.

    Жители Сан-Се­бас­ть­яна очень серь­ез­но от­но­сят­ся к му­зы­ке, и у всех групп, выс­ту­па­ющих се­год­ня в го­род­с­ком пар­ке, боль­шая ауди­то­рия за­ин­те­ре­со­ван­ных зри­те­лей. Яр­кий лун­ный луч про­чер­чи­ва­ет свой путь по кры­шам до­мов, ког­да мы от­к­ры­ва­ем на­шу кон­цер­т­ную прог­рам­му. Это «The Tok­yo Blu­es» Xo­pa­ca Сил­ве­ра - от­лич­ный шанс для Джер­ри блес­нуть на сво­ем син­те­за­то­ре, на­по­ми­ная нам, ка­кой он прек­рас­ный му­зы­кант. В на­шей груп­пе он по-преж­не­му ли­дер, и все мы как-то ус­по­ка­ива­ем­ся, уви­дев его в та­кой хо­ро­шей фор­ме. Рон­ни уп­рав­ля­ет­ся со сво­ей удар­ной ус­та­нов­кой так, что сып­лют­ся ис­к­ры, а Джон из­в­ле­ка­ет из ги­та­ры зву­ки, дос­той­ные ис­тин­но­го мас­те­ра блю­за, ка­ко­вым он всег­да и яв­лял­ся. В та­ких ус­ло­ви­ях мне не ос­та­ет­ся ни­че­го дру­го­го, как дать луч­шее в мо­ей жиз­ни пред­с­тав­ле­ние. Пос­ле столь­ких не­дель выс­туп­ле­ний в «Гос­фор­те» мои связ­ки ста­ли по­дат­ли­вы­ми и элас­тич­ны­ми, а го­лос прев­ра­тил­ся в пос­луш­ный ин­с­т­ру­мент. Я ус­т­рем­ляю взгляд в бе­лую пус­то­ту про­жек­то­ра и знаю, что да­же ес­ли ко­му-то из слу­ша­те­лей не нра­вит­ся мое пе­ние, все рав­но - это мой го­лос, по­ющий не­пов­то­ри­мую пес­ню мо­ей жиз­ни, ко­то­рая ле­тит до са­мой лу­ны и воз­в­ра­ща­ет­ся об­рат­но.

    На сле­ду­ющее ут­ро ис­пан­с­кие га­зе­ты от­зы­ва­ют­ся о нас очень доб­ро­же­ла­тель­но, а на пер­вой стра­ни­це од­ной из них по­ме­ще­на впол­не удач­ная фо­тог­ра­фия на­шей груп­пы. Наш ус­пех за­ме­чен, и нам пред­ла­га­ют еще не­де­лю выс­туп­ле­ний в Биль­бао. Я так во­оду­шев­лен, что на ра­дос­тях де­лаю по­пыт­ку под­нять на­ше­го про­мо­уте­ра, ко­то­рый ве­сит око­ло трех­сот фун­тов. Че­рез нес­коль­ко се­кунд ме­ня прон­за­ет му­чи­тель­ная боль. Ка­кой-то ужас­ный спазм скру­тил мне по­яс­ни­цу. В те­че­ние тех че­ты­рех ча­сов, ко­то­рые за­ни­ма­ет у нас до­ро­га до бас­к­с­кой сто­ли­цы, каж­дая вы­бо­ина на шос­се зас­тав­ля­ет ме­ня сги­бать­ся от бо­ли, прок­ли­ная свою соб­с­т­вен­ную глу­пость. Джер­ри - учас­т­ли­вый, как всег­да, - на­по­ми­на­ет мне, что ве­че­ром нам пред­с­то­ит выс­ту­пать, при­чем иг­рать мы дол­ж­ны не ху­же, чем в Сан-Се­бас­ть­яне. Я пы­та­юсь сос­ре­до­то­чить­ся на го­лу­бой гор­ной це­пи, ко­то­рая про­бе­га­ет за ок­на­ми ав­то­мо­би­ля, по­ка на­ша ма­лень­кая ав­то­ко­лон­на дви­жет­ся на за­пад. Нес­мот­ря на боль, ка­кая-то часть ме­ня хо­чет толь­ко од­но­го: про­дол­жать дви­же­ние, пе­ре­ез­жать из го­ро­да в го­род, да­вать кон­церт за кон­цер­том, не ду­мая, что бу­дет по­том, и это пред­с­тав­ля­ет­ся луч­шим про­ти­во­яди­ем от осед­лой жиз­ни, ко­то­рая мо­жет лег­ко зах­ва­тить ме­ня, сто­ит ей толь­ко это поз­во­лить. Ве­ро­ят­но, об­раз имен­но той по­ез­д­ки все­лил в ме­ня нас­то­ящую страсть к пу­те­шес­т­ви­ям, ко­то­рая вот уже двад­цать пять лет но­сит ме­ня по све­ту. К то­му мо­мен­ту, ког­да мы за­кан­чи­ва­ем ус­та­нов­ку сво­его обо­ру­до­ва­ния в по­ме­ще­нии ма­лень­ко­го клу­ба, я ед­ва дер­жусь на но­гах. На­де­вая ре­мень бас-ги­та­ры на свое ле­вое пле­чо, я поч­ти сги­ба­юсь по­по­лам от бо­ли. Мне сов­сем не хо­чет­ся про­ва­лить выс­туп­ле­ние, под­вес­ти груп­пу и про­мо­уте­ра, ко­то­рый по­се­лил нас в сво­ей боль­шой квар­ти­ре. Это, как я уже го­во­рил, круп­ный муж­чи­на, ко­то­рый чув­с­т­ву­ет до­лю сво­ей ви­ны в том, что со мной слу­чи­лось. В Биль­бао у не­го есть свой клуб и свой книж­ный ма­га­зин. Кро­ме то­го, он до­воль­но за­мет­ная по­ли­ти­чес­кая фи­гу­ра. В этом ра­йо­не Ис­па­нии су­щес­т­ву­ет не­кое по­лу­ле­галь­ное по­ли­ти­чес­кое дви­же­ние, о ко­то­ром нам рас­ска­зы­ва­ют, хо­тя мы и не по­ни­ма­ем всех ис­то­ри­чес­ких и куль­тур­ных сос­тав­ля­ющих про­ис­хо­дя­ще­го. Мес­т­ные жи­те­ли го­во­рят о граж­дан­с­кой вой­не и бом­бар­ди­ров­ке Гер­ни­ки так, слов­но это бы­ло вче­ра, а граж­дан­с­кая гвар­дия Фран­ко вос­п­ри­ни­ма­ет­ся мно­ги­ми поч­ти как ок­ку­па­ци­он­ные си­лы. Ужа­са­ющая аг­рес­сия, на­ко­пив­ша­яся за пос­лед­ние го­ды, вот-вот вып­лес­нет­ся на­ру­жу, и лю­бой раз­го­вор о по­ли­ти­ке вы­зы­ва­ет тре­вож­ное чув­с­т­во, но с на­ми об­ра­ща­ют­ся пре­дель­но веж­ли­во и гос­теп­ри­им­но.

    Жена про­мо­уте­ра, уви­дев, что я стра­даю от силь­ной бо­ли, да­ет мне две таб­лет­ки ва­ли­ума. До выс­туп­ле­ния ос­та­ет­ся час, а мне все не ста­но­вит­ся лег­че, од­на­ко в мо­мент вы­хо­да на сце­ну я чув­с­т­вую се­бя уже нам­но­го луч­ше, но лишь до той по­ры, по­ка не от­к­ры­ваю рот. По­на­ча­лу слу­ша­те­ли выг­ля­дят оше­лом­лен­ны­ми, а по­том нем­но­го удив­лен­ны­ми, как буд­то ре­ши­ли, что ан­г­лий­с­кая груп­па, на ко­то­рую они приш­ли пос­мот­реть, изоб­ре­ла ка­кие-то но­вые стран­ные фор­мы в ис­кус­стве. К сво­ему ужа­су я об­на­ру­жи­ваю, что не мо­гу кон­т­ро­ли­ро­вать вы­со­ту ни од­ной из тех нот, ко­то­рые пою. Про­тив мо­ей во­ли го­лос под­ни­ма­ет­ся, опус­ка­ет­ся, сры­ва­ет­ся, как су­мас­шед­шая по­ли­цей­с­кая си­ре­на, прев­ра­щая пе­ние в ка­та­ние на аме­ри­кан­с­ких гор­ках, где не­ле­пые глис­сан­до со­че­та­ют­ся с ато­наль­ной ка­ко­фо­ни­ей. Нес­коль­ко осо­бо чув­с­т­ви­тель­ных слу­ша­те­лей за­ты­ка­ют уши, дру­гие - сме­ют­ся, а не­ко­то­рые очень серь­ез­ные лич­нос­ти яв­но счи­та­ют, что так и за­ду­ма­но. Я обо­ра­чи­ва­юсь к ос­таль­ным чле­нам груп­пы и ви­жу их пом­рач­нев­шие ли­ца. Про­ис­хо­дя­щее вов­се не ка­жет­ся им за­бав­ным, да и осо­бо­го со­чув­с­т­вия они ко мне не ис­пы­ты­ва­ют. «Это нар­ко­ти­ки», - бес­по­мощ­но пы­та­юсь по­шу­тить я в про­ме­жут­ках меж­ду куп­ле­та­ми. Мы кое-как до­би­ра­ем­ся до кон­ца зло­по­луч­ной пес­ни, и Рон­ни на всю ос­тав­шу­юся часть выс­туп­ле­ния бе­рет на се­бя обя­зан­нос­ти со­лис­та. Мне ужас­но стыд­но, и я от­п­рав­ля­юсь в пос­тель, как толь­ко за­кан­чи­ва­ет­ся на­ше слег­ка уре­зан­ное выс­туп­ле­ние.

    Через нес­коль­ко дней, в рам­ках то­го же бас­к­с­ко­го фес­ти­ва­ля, сос­то­ит­ся боль­шой кон­церт на по­бе­режье под от­к­ры­тым не­бом. Здесь мы об­ре­тем свою преж­нюю фор­му, нес­мот­ря на то что иг­рать нам при­дет­ся при чу­до­вищ­ных рас­ка­тах гро­ма и свер­ка­нии мол­ний, под сде­лан­ным вто­ро­пях и аб­со­лют­но бес­по­лез­ным на­ве­сом, ко­то­рый дол­жен прик­ры­вать сце­ну. Пос­ле пер­вых трех пе­сен не­бе­са раз­вер­з­лись, не­бос­вод про­чер­ти­ли яр­кие мол­нии, ос­ве­тив его и прев­ра­тив в ку­пол, на­ви­са­ющий над ок­рес­т­ны­ми хол­ма­ми. Мы все вы­мо­ка­ем до нит­ки, как и на­ши зри­те­ли, ко­то­рые как бе­зум­ные тан­цу­ют под стру­ями дож­дя, ра­ду­ясь слу­чаю встре­тить это сти­хий­ное бед­с­т­вие в та­кой боль­шой и ве­се­лой ком­па­нии. У нас же нет дру­го­го вы­бо­ра, как толь­ко про­дол­жать иг­рать, по­то­му что прек­ра­тить шоу сей­час, в ат­мос­фе­ре та­ко­го ди­ко­го вос­тор­га, бу­дет не­веж­ли­во и ма­ло­душ­но. При этом я прек­рас­но осоз­наю, ка­ким опас­ным мо­жет быть элек­т­ри­чес­кое обо­ру­до­ва­ние, ес­ли бо­ги ре­шат, что ты яв­ля­ешь­ся под­хо­дя­щим про­вод­ни­ком для раз­ря­да в мил­ли­он вольт. Па­ру лет на­зад ме­ня силь­но уда­ри­ло то­ком на сце­не, ког­да я ак­ком­па­ни­ро­вал ка­ко­му-то ко­ми­чес­ко­му ар­тис­ту в ноч­ном клу­бе. Мне по­вез­ло тог­да, что я ос­тал­ся в жи­вых. Я хо­ро­шо пом­ню, как сме­ялись зри­те­ли, ког­да ме­ня бро­си­ло на пол. Они ре­ши­ли, что это часть пред­с­тав­ле­ния. Увы, это бы­ло не так. С тех са­мых пор я на­чал от­но­сить­ся к пе­нию как к сво­его ро­да мо­лит­ве, и в тот ве­чер в Ис­па­нии мое пе­ние бы­ло об­ра­ще­но к не­бу. В нем сгус­ти­лось столь­ко энер­гии и сос­ре­до­то­че­ния, что в кон­це кон­цов оно уми­рот­во­ри­ло бо­гов. Гро­за сти­ха­ет, и ее ро­кот раз­да­ет­ся где-то в от­да­ле­нии. Мы спа­се­ны, но на­ше обо­ру­до­ва­ние без­на­деж­но про­мок­ло под ги­ган­т­с­ким, но со­вер­шен­но бес­по­лез­ным бре­зен­то­вым на­ве­сом. Вот те­перь, пос­ле столь­ких злок­лю­че­ний, его дей­с­т­ви­тель­но не от­ли­чишь от по­ход­но­го сна­ря­же­ния. У нас нет де­нег на его за­ме­ну, мы мо­жем толь­ко мо­лить­ся, что­бы оно ус­пе­ло вы­сох­нуть ко вре­ме­ни на­ше­го воз­в­ра­ще­ния в Ан­г­лию.

    Когда на­ша ис­пан­с­кая кам­па­ния за­кан­чи­ва­ет­ся, я, гор­дый, за­го­ре­лый, жиз­не­ра­дос­т­ный, с це­лым ба­га­жом ис­то­рий, как по­бед­ных, так и по­зор­ных, при­ез­жаю в Лон­дон, что­бы про­вес­ти с Фрэн­сис ос­та­ток ле­та. Эти не­де­ли, про­ве­ден­ные в Лон­до­не, при­ве­дут ме­ня в не­обык­но­вен­ное во­оду­шев­ле­ние, как буд­то сам воз­дух это­го го­ро­да про­ни­зан не­ви­ди­мой энер­ги­ей. Си­дя в чер­ных лон­дон­с­ких так­си, я вы­со­вы­ваю го­ло­ву в ок­но, как со­ба­ка, что­бы как сле­ду­ет на­ды­шать­ся этим не­обык­но­вен­ным воз­ду­хом, слов­но вмес­те с ним я вды­хаю сам ус­пех. Фрэн­сис ду­ма­ет, что я со­шел с ума, но мне дос­тав­ля­ет нас­лаж­де­ние да­же спер­тый воз­дух мет­ро, ког­да мы до­жи­да­ем­ся по­ез­да, ко­то­рый от­ве­зет нас в Вест-Энд сквозь тон­нель, зак­ле­ен­ный пла­ка­та­ми с рек­ла­мой филь­мов. Мне ин­те­рес­ны все: улич­ные ак­те­ры, ни­щие - так мно­го лю­дей, и у каж­до­го своя ис­то­рия. Я всей ко­жей впи­ты­ваю ат­мос­фе­ру боль­шо­го го­ро­да.

    Это вре­мя, про­ве­ден­ное в Лон­до­не, окон­ча­тель­но убе­дит ме­ня, что бу­ду­щее у на­шей груп­пы мо­жет быть толь­ко здесь, и то же са­мое мож­но ска­зать о на­ших от­но­ше­ни­ях с Фрэн­сис. Эти два нап­рав­ле­ния мо­ей жиз­ни ка­ким-то не­пос­ти­жи­мым и слож­ным об­ра­зом свя­за­лись друг с дру­гом, как два эле­мен­та в ал­хи­ми­чес­ком эк­с­пе­ри­мен­те, а Лон­дон ста­нет тем ма­ги­чес­ким тиг­лем, где на­ши меч­ты соль­ют­ся и воп­ло­тят­ся в жизнь. В го­ло­вок­ру­жи­тель­ном вих­ре люб­ви, но­виз­ны и вос­тор­га мы с Фрэн­сис хо­дим пов­сю­ду: мы смот­рим спек­так­ли и мю­зик­лы, слу­ша­ем клас­си­чес­кие кон­цер­ты, бро­дим по га­ле­ре­ям, па­бам и клу­бам, где выс­ту­па­ют рок-груп­пы. Я воз­в­ра­ща­юсь в Ньюкасл с ре­ше­ни­ем как мож­но ско­рее пе­ре­вез­ти Last Exit из за­щи­щен­нос­ти на­шей ти­хой се­вер­ной за­во­ди в юж­ный во­до­ем бо­лее вну­ши­тель­ных раз­ме­ров. Мы во­зоб­нов­ля­ем свои выс­туп­ле­ния в оте­ле «Гос­форт», а я на­чи­наю вто­рой год ра­бо­ты в ка­чес­т­ве школь­но­го учи­те­ля, но те­перь у ме­ня есть цель. Я знаю, что вся моя даль­ней­шая жизнь бу­дет оп­ре­де­лять­ся тем, добь­юсь ли я ус­пе­ха или по­тер­п­лю не­уда­чу в ее дос­ти­же­нии.

    Испанский дождь дей­с­т­ви­тель­но вы­вел из строя зна­чи­тель­ную часть на­ше­го обо­ру­до­ва­ния, по­это­му мы на­чи­на­ем вы­де­лять сум­мы на его за­ме­ну из сво­ей вы­руч­ки. Нам уда­ет­ся в рас­сроч­ку ку­пить но­вые уси­ли­те­ли и нес­коль­ко но­вых мик­ро­фо­нов. В свя­зи с этой по­куп­кой меж­ду на­ми воз­ни­ка­ет не­боль­шой спор: мои то­ва­ри­щи счи­та­ют, что день­ги за нее, как и за но­вую бас-ги­та­ру, я дол­жен вып­ла­чи­вать сам, по­то­му что боль­шая часть пе­сен ис­пол­ня­ет­ся мной. Но я, уве­рен­ный в се­бе как ни­ког­да преж­де, энер­гич­но воз­ра­жаю про­тив та­ко­го под­хо­да, и, ви­дя мою ре­ши­мость, ос­таль­ные ус­ту­па­ют.

    Кроме то­го, нам не­об­хо­ди­ма хо­ро­шая за­пись на­шей груп­пы, что­бы иметь воз­мож­ность предъ­яв­лять се­бя в Лон­до­не, по­лу­чить там ра­бо­ту и сот­руд­ни­чать со сто­лич­ны­ми сту­ди­ями зву­ко­за­пи­си. Для ме­ня все пла­ны от­но­си­тель­но бу­ду­ще­го на­шей груп­пы от­ны­не бу­дут свя­за­ны с го­ро­дом, чье имя прев­ра­тит­ся в ман­т­ру на мо­их гу­бах. Джер­ри по­ни­ма­ет и раз­де­ля­ет ход мо­их мыс­лей, но Джон и Рон­ни пол­ны мол­ча­ли­во­го скеп­ти­циз­ма. Я чув­с­т­вую их не­сог­ла­сие, да­же ес­ли они не го­во­рят ни сло­ва. Ко­неч­но, у них есть их ипо­теч­ные пла­те­жи и при­выч­ный об­раз жиз­ни, и мне, по край­ней ме­ре, по­нят­ны при­чи­ны их сдер­жан­но­го от­но­ше­ния к мо­им пла­нам. Но ес­ли они во­об­ра­жа­ют, что сла­ва са­ма пос­ту­чит­ся к ним в дверь без вся­ких уси­лий с их сто­ро­ны, то их меч­ты еще бо­лее не­ле­пы и нес­бы­точ­ны, чем мои. Мы до­би­лись от­лич­ных ре­зуль­та­тов как му­зы­каль­ная груп­па, но здесь, в Ньюкас­ле, нас все рав­но ник­то не за­ме­тит. Де­ло не толь­ко в том, что я пос­та­вил се­бе цель, но и в том, что вре­мя не­умо­ли­мо ухо­дит.

    Местные сред­с­т­ва мас­со­вой ин­фор­ма­ции на­чи­на­ют об­ра­щать на нас вни­ма­ние. У нас бе­рут ин­тер­вью на ВВС Ra­dio New­cas­t­le, и этой зи­мой Фил Сат­к­лифф, сот­руд­ник лон­дон­с­кой му­зы­каль­ной га­зе­ты So­unds, на­пи­шет о нас в об­зо­ре выс­туп­ле­ния груп­пы Osi­bi­sa, с ко­то­рой нам од­наж­ды до­ве­лось иг­рать в кон­цер­т­ном за­ле По­ли­тех­ни­чес­ко­го ин­с­ти­ту­та. Я пом­ню свой вос­торг при ви­де наз­ва­ния на­шей груп­пы, упо­мя­ну­то­го в са­мом кон­це это­го об­зо­ра, и мысль, ко­то­рая приш­ла мне тог­да в го­ло­ву: «Ну вот, на­ко­нец за­ме­ти­ли и нас, кро­хот­ную час­ти­цу во все­лен­ной му­зы­каль­но­го биз­не­са». Я ка­ким-то осо­бен­но бод­рым ша­гом воз­в­ра­ща­юсь из га­зет­но­го ки­ос­ка в шко­лу, на днев­ные уро­ки. Я еще не знаю, что Фи­лу Сат­к­лиф­фу суж­де­но ока­зать боль­шое вли­яние на даль­ней­шее те­че­ние мо­ей жиз­ни.

    Проходя в школь­ные во­ро­та, я за­ме­чаю нез­на­ко­мую ма­ши­ну на ав­тос­то­ян­ке, а ря­дом с ней - рас­т­ре­пан­но­го муж­чи­ну, ко­то­рый нер­в­но ку­рит и бес­по­кой­но про­ха­жи­ва­ет­ся у две­рей шко­лы, как буд­то бо­ит­ся вой­ти. Это мой отец. Он выг­ля­дит так, слов­но не спал нес­коль­ко дней, а ес­ли спал, то где-ни­будь под за­бо­ром или на зад­нем си­денье сво­ей ма­ши­ны. За­на­вес­ки на ок­нах учи­тель­с­кой раз­д­ви­га­ют­ся. Я не хо­чу, что­бы кто-то из учи­те­лей ви­дел мо­его от­ца в та­ком сос­то­янии. До на­ча­ла уро­ка ос­та­ет­ся пол­ча­са, и я быс­т­ро ув­ле­каю его вверх по лес­т­ни­це, где на­хо­дит­ся мой соб­с­т­вен­ный класс. Отец са­дит­ся на один из ма­лень­ких дет­с­ких стуль­ев и за­ку­ри­ва­ет еще од­ну си­га­ре­ту. У не­го пок­рас­нев­шие гла­за и жал­кий, грус­т­ный вид. Он про­сит, что­бы я при­ютил его на вре­мя, по­ка он не «раз­бе­рет­ся сам с со­бой». Мне ста­но­вит­ся яс­но, что нап­ря­же­ние в от­но­ше­ни­ях меж­ду ним и мо­ей ма­терью дос­тиг­ло пре­де­ла и он всерь­ез за­ду­мы­ва­ет­ся о раз­во­де. Мне ка­жет­ся, что он при­шел спро­сить мо­его раз­ре­ше­ния, хо­тя ни­че­го не го­во­рит об этом.

    - По­че­му имен­но сей­час? - спра­ши­ваю я. - Что слу­чи­лось?

    Он смот­рит в ок­но с ви­дом че­ло­ве­ка, ко­то­ро­му ужас­но не­лов­ко. Ка­жет­ся, что он не хо­чет боль­ше об этом го­во­рить, но вдруг взры­ва­ет­ся, как буд­то вып­лес­ки­ва­ет желчь из сво­их лег­ких:

    - Я на­шел нес­коль­ко пи­сем, ад­ре­со­ван­ных тво­ей ма­те­ри.

    Между мной и от­цом столь­ко не­выс­ка­зан­но­го, го­ды и го­ды от­ри­ца­ния и за­мал­чи­ва­ния оче­вид­но­го. Мы пред­по­чи­та­ли но­сить шо­ры, но не приз­на­вать прав­ду. Ес­ли на­чи­нать раз­го­вор с са­мо­го на­ча­ла, он ока­жет­ся слиш­ком длин­ным и слиш­ком му­чи­тель­ным для нас обо­их. Ве­ро­ят­но, ему про­ще сде­лать вид, что лю­бов­ная связь мо­ей ма­те­ри - это со­вер­шен­но но­вая си­ту­ация, как буд­то он не хо­чет приз­на­вать, что все эти го­ды мы жи­ли в ок­ру­же­нии лжи. Он от­ча­ян­но пы­та­ет­ся сох­ра­нить чув­с­т­во соб­с­т­вен­но­го дос­то­ин­с­т­ва как муж­чи­на, отец и муж, но да­же его сме­лос­ти не хва­та­ет на то, что­бы приз­нать, что его де­ти то­же стра­да­ли. Я под­да­юсь на эту не­выс­ка­зан­ную моль­бу, по­то­му что дав­но на­учил­ся по­ни­мать мол­ча­ние от­ца не ху­же, чем сло­ва, но я не спра­ши­ваю его, что бы­ло в пись­мах. Мне не хо­чет­ся про­дол­жать эту иг­ру в за­гад­ки. Все, что я мо­гу сде­лать, - это по­мол­чать вмес­те с ним, гля­дя в ок­но на про­ез­жа­ющие по шос­се ма­ши­ны. Он нуж­да­ет­ся в мо­ей по­мо­щи и под­дер­ж­ке, но его стра­да­ние го­во­рит о том, что он все еще лю­бит мою мать, что то му­че­ние, ко­то­рое рас­тя­ну­лось на столь­ко лет его жиз­ни, вот-вот раз­да­вит его. Я при­жи­маю его к гру­ди, пы­та­юсь пог­ла­дить по го­ло­ве, как буд­то это он - мой ре­бе­нок, и даю ему клю­чи от квар­ти­ры. По­том я смот­рю на не­го из ок­на, вспо­ми­ная, ка­ким гор­дым и сме­лым был ког­да-то этот че­ло­век, ко­то­рый те­перь с тру­дом, как ин­ва­лид, са­дит­ся в свою ма­ши­ну и вы­ез­жа­ет со школь­но­го дво­ра, оди­но­кий, по­те­рян­ный и слом­лен­ный. Кто на­учит ме­ня, как ему по­мочь?

    Совершенно но­вая для ме­ня обя­зан­ность раз­в­ле­кать от­ца, ко­то­рый те­перь жи­вет со мной, ока­зы­ва­ет­ся бо­лее при­ят­ной, чем я ожи­дал. Мы вмес­те хо­дим в паб, где, вы­пив, отец нем­но­го при­обод­ря­ет­ся, сме­ет­ся и рас­ска­зы­ва­ет мне ис­то­рии о ста­рых доб­рых вре­ме­нах.

    - Ты зна­ешь, что ты был за­чат в Озер­ном ок­ру­ге?

    - Нет, па­па, это­го я не знал, - от­ве­чаю я с не­ко­то­рой не­лов­кос­тью.

    - Но это имен­но так, - про­дол­жа­ет он. - Зна­ешь, мы с Од­ри час­то ез­ди­ли на вы­ход­ные в Кес­вик. Еще до то­го, как по­же­ни­лись.

    Не то что­бы отец под­ми­ги­ва­ет мне, го­во­ря это, но вы­вод нап­ра­ши­ва­ет­ся сам со­бой. Мне со­вер­шен­но без­раз­лич­но, на ка­кой сто­ро­не оде­яла я был за­чат, но я по­ни­маю, что отец хо­чет пе­ре­нес­тись вмес­те со мной в те мес­та, где он был счас­т­лив с мо­ей ма­терью и лю­бим ею. В сущ­нос­ти, все его рас­ска­зы кру­тят­ся око­ло его от­но­ше­ний с ма­терью, как пти­цы, ко­то­рые кру­жат око­ло баш­ни. Глав­ной тра­ге­ди­ей его жиз­ни ста­ло то, что он лю­бил ее, а она лю­би­ла дру­го­го. Ко­неч­но, я мог бы ска­зать ему, что, ес­ли бы он лю­бил ее боль­ше или, по край­ней ме­ре, не сты­дил­ся бы про­яв­лять свою лю­бовь, все мог­ло бы обер­нуть­ся ина­че, но, с дру­гой сто­ро­ны, я уже знаю, что жизнь и лю­бовь слиш­ком слож­ные ве­щи и не ук­ла­ды­ва­ют­ся в прок­рус­то­во ло­же прос­тых фор­мул. По­это­му я не пре­ры­ваю его нос­таль­гии.

    Через нес­коль­ко дней он вер­нет­ся до­мой, я на­де­юсь, нем­но­го ок­реп­нув ду­хом, что­бы сно­ва длить то тя­гос­т­ное сос­то­яние псев­до­по­коя, ко­то­рое он под­дер­жи­вал на про­тя­же­нии все­го пе­ри­ода «хо­лод­ной вой­ны» меж­ду ним и ма­терью. Я пред­с­тав­ляю обыч­ное мол­ча­ние от­ца и рас­ту­щее день ото дня раз­д­ра­же­ние ма­те­ри. Оба они как буд­то об­ре­че­ны без кон­ца ис­пол­нять ка­кой-то ме­лан­хо­ли­чес­кий та­нец под грус­т­ный ак­ком­па­не­мент рас­стро­ен­ной скрип­ки, ко­то­рая пос­то­ян­но фаль­ши­вит.

    Мое соб­с­т­вен­ное от­но­ше­ние к ма­те­ри ко­леб­лет­ся меж­ду гне­вом и обо­жа­ни­ем, и эта ди­кая ам­п­ли­ту­да не ук­ла­ды­ва­ет­ся у ме­ня в го­ло­ве. Ка­кая-то часть ме­ня хо­чет уте­шить и ус­по­ко­ить ее, но в то же вре­мя си­дя­щий во мне по­бор­ник нрав­с­т­вен­нос­ти хо­чет на­ка­зать ее. Это то са­мое скры­тое и в боль­шой сте­пе­ни бес­соз­на­тель­ное раз­д­ра­же­ние, ко­то­рое бу­дет ок­ра­ши­вать и от­рав­лять все мои от­но­ше­ния с жен­щи­на­ми. Моя мать бы­ла пер­вой влас­ти­тель­ни­цей мо­его во­об­ра­же­ния, и по­то­му я очень пре­дан ей, но в то же вре­мя я с дет­с­т­ва при­вык ду­мать, что она пре­да­ла ме­ня. Ар­хе­тип «пад­шей жен­щи­ны», со­еди­нив­шись с об­ра­зом му­зы, соз­дал в мо­ем под­соз­на­нии дра­ма­ти­чес­кую кол­ли­зию, ко­то­рая, с од­ной сто­ро­ны, вдох­нов­ля­ла ме­ня на твор­чес­т­во, а с дру­гой - об­ре­ка­ла на про­вал лю­бые эмо­ци­ональ­ные обя­за­тель­с­т­ва и обе­ща­ния, ко­то­рые я ког­да-ли­бо хо­тел сдер­жать. Ма­ма по-преж­не­му под­дер­жи­ва­ет от­но­ше­ния с Де­бо­рой, ко­то­рая, как она мне со­об­ща­ет, ра­бо­та­ет мед­сес­т­рой в гос­пи­та­ле для ду­шев­но­боль­ных. Но ма­ма ме­ся­ца­ми и го­да­ми бу­дет скры­вать от ме­ня, что че­рез очень ко­рот­кое вре­мя Де­бо­ра и са­ма ста­нет па­ци­ен­т­кой пси­хи­ат­ри­чес­кой ле­чеб­ни­цы с ди­аг­но­зом «тя­же­лая кли­ни­чес­кая деп­рес­сия».

    Когда я впер­вые при­во­жу Фрэн­сис к нам до­мой, мне при­ят­но ви­деть, что ма­ма нем­но­го бо­ит­ся ее. Од­на из при­чин, по­че­му мне так нра­вит­ся Фрэн­сис, зак­лю­ча­ет­ся в том, что труд­но пред­с­та­вить се­бе жен­щи­ну, бо­лее не­по­хо­жую на мою мать. Отец, ко­неч­но, сра­зу про­ни­ка­ет­ся к Фрэн­сис обо­жа­ни­ем, а Од­ри нес­коль­ко сму­ще­на. Фрэн­сис яв­но не из тех, ко­го мож­но взять под свое кры­ло. Это сов­сем не Де­бо­ра. В ней очень мно­го ис­тин­но жен­с­ко­го, и Од­ри в оче­ред­ной раз чув­с­т­ву­ет се­бя по­беж­ден­ной. К то­му же Фрэн­сис толь­ко что по­лу­чи­ла глав­ную роль в те­ле­се­ри­але, и это при­да­ет ей - по край­ней ме­ре в на­шем до­ме - неч­то вро­де бо­жес­т­вен­но­го ста­ту­са. Ко­неч­но, мне нем­но­го страш­но пред­с­тав­лять это выс­шее су­щес­т­во мо­им оча­ро­ва­тель­ным, но бес­по­мощ­ным ро­ди­те­лям, од­на­ко во­об­ще-то у ме­ня нет дру­го­го вы­бо­ра. Мне дос­та­точ­но труд­но пе­ре­де­лы­вать са­мо­го се­бя, не пе­ре­де­лы­вая при этом соб­с­т­вен­ных ро­ди­те­лей. Но с ма­лень­кой ауди­то­ри­ей Фрэн­сис справ­ля­ет­ся не ху­же, чем с боль­шой, и сво­им оча­ро­ва­ни­ем ей уда­ет­ся до­бить­ся от них иг­ры, впол­не при­ем­ле­мой для ак­те­ров вто­ро­го сос­та­ва. Хо­те­лось бы толь­ко знать, сколь­ко прод­лит­ся вся эта пьеса. Ес­ли я со­би­ра­юсь стро­ить дол­гие и проч­ные от­но­ше­ния с Фрэн­сис, то стро­ить­ся они дол­ж­ны не на тех ос­но­ва­ни­ях, ко­то­рые за­ве­ща­ны мне мо­ими ро­ди­те­ля­ми. По­то­му что под внеш­ним об­ли­ком бла­го­по­луч­ной семьи, по­ко­ящей­ся на твер­дой поч­ве, скры­ва­ет­ся вул­кан, пос­то­ян­но гро­зя­щий пе­ре­вер­нуть все се­мей­ное зда­ние вверх дном и сбро­сить его в мо­ре. В то вре­мя я счи­тал, что смо­гу от­ка­зать­ся от не­же­ла­тель­но­го нас­ле­дия сво­ей семьи при по­мо­щи си­лы во­ли или чес­то­лю­бия, а Фрэн­сис по­мо­жет мне в этом прев­ра­ще­нии. Я поп­рос­ту не хо­тел ве­рить, что нель­зя ос­та­вить за бор­том то, что я пе­ре­нял от сво­их ро­ди­те­лей. 1975 год за­кон­чит­ся на хо­ро­шей и пло­хой но­те од­нов­ре­мен­но. Фил Сат­к­лифф вы­бе­рет нас как од­ну из групп, ко­то­рая на­вер­ня­ка прос­ла­вит­ся в нас­ту­па­ющем го­ду. «При­го­товь­тесь уз­нать в 1976 го­ду» - гла­сит за­го­ло­вок, и сре­ди дю­жи­ны дру­гих мно­го­обе­ща­ющих групп зна­чит­ся имя на­шей: Last Exit. Пло­хие же но­вос­ти зак­лю­ча­ют­ся в том, что Джон Хед­ли, ге­рой мо­его дет­с­т­ва, ушел из на­шей груп­пы и ус­т­ро­ил­ся на ра­бо­ту в те­атр Sun­der­land Em­pi­re. Тот факт, что он си­дит в ор­кес­т­ро­вой яме и ак­ком­па­ни­ру­ет мю­зик­лу «Кот в са­по­гах», толь­ко до­бав­ля­ет аб­сур­да это­му горь­ко­му и пе­чаль­но­му со­бы­тию.

    Вот так де­ла! Серь­ез­ный об­ще­на­ци­ональ­ный жур­нал выб­рал нас сре­ди ты­сяч му­зы­каль­ных групп, пред­ре­кая нам ус­пех, а наш ги­та­рист от­п­ра­вил­ся ак­ком­па­ни­ро­вать дет­с­ко­му мю­зик­лу. Не­воз­мож­но по­ве­рить. Но я не мо­гу осуж­дать Джо­на. Слиш­ком уж хо­ро­шие день­ги ему обе­ща­ли, а за­ра­бот­ков в Last Exit ед­ва хва­та­ет на жизнь че­ло­ве­ку, ко­то­ро­му на­до вып­ла­чи­вать ипо­те­ку и рас­п­ла­чи­вать­ся за куп­лен­ный ав­то­мо­биль. И тем не ме­нее у ме­ня внут­ри чув­с­т­во опус­то­шен­нос­ти и стра­ха. Не­уже­ли пу­зырь лоп­нул и меч­та, ко­то­рую мы так дол­го ле­ле­яли и так упор­но воп­ло­ща­ли в жизнь пос­лед­ние нес­коль­ко лет, так ни­ког­да и не сбу­дет­ся?

    К счас­тью, Джер­ри вы­во­дит ме­ня из по­дав­лен­но­го сос­то­яния. Ес­ли я впал в от­ча­яние и не знаю, что де­лать даль­ше, то Джер­ри взбе­шен и убеж­ден, что воз­ник­шее пе­ред на­ми пре­пят­с­т­вие не толь­ко не гу­би­тель­но для на­ше­го об­ще­го де­ла, но от­к­ры­ва­ет но­вые воз­мож­нос­ти. У нас по-преж­не­му есть наш зал в «Гос­фор­те», и се­год­ня ве­че­ром мы бу­дем выс­ту­пать там в ка­чес­т­ве трио. «У нас по­лу­чит­ся, че­го бы нам это ни сто­ило».

    В мо­ей му­зы­каль­ной карь­ере бы­ло мно­го па­мят­ных выс­туп­ле­ний, но са­мые за­по­ми­на­ющи­еся из них про­ис­хо­ди­ли, как пра­ви­ло, в ус­ло­ви­ях, весь­ма да­ле­ких от со­вер­шен­с­т­ва, а то и поп­рос­ту неб­ла­гоп­ри­ят­ных, ког­да при­хо­ди­лось иг­рать не на жизнь, а на смерть, пре­одо­ле­вая не­ожи­дан­ные пре­пят­с­т­вия.

    Выступления с Last Exit в сос­та­ве трио под­го­то­ви­ли ме­ня к мо­ей даль­ней­шей ра­бо­те в груп­пе Po­li­ce. Иг­рая в сос­та­ве трио, я на­учусь це­нить пус­тое прос­т­ран­с­т­во крис­таль­ной чис­то­ты, су­щес­т­ву­ющее меж­ду му­зы­каль­ны­ми час­то­та­ми, ко­то­рое бо­лее круп­ные ор­кес­т­ры вы­нуж­де­ны за­пол­нять. Сос­тав груп­пы, ог­ра­ни­чен­ный тре­мя ин­с­т­ру­мен­та­ми, тре­бу­ет от каж­до­го му­зы­кан­та бо­лее нап­ря­жен­но­го тру­да и боль­шей от­вет­с­т­вен­нос­ти. К то­му же это по­мо­га­ет пом­нить о ве­ли­ких пред­шес­т­вен­ни­ках, та­ких как трио Хен­д­рик­са и груп­па Cre­am. По­то­му что та­кие ог­ра­ни­че­ния на­по­ми­на­ют о глав­ном прин­ци­пе, о сим­во­ле ве­ры из ка­те­хи­зи­са ма­лень­ких групп: «чем мень­ше, тем боль­ше».

    Выступление на­ше­го трио обер­ну­лось в тот ве­чер пот­ря­са­ющим, не­ве­ро­ят­ным три­ум­фом. Нам уда­лось за­жечь на­ших слу­ша­те­лей, и я по­ду­мал, что для то­го, что­бы про­дер­жать­ся в этом биз­не­се боль­ше пя­ти ми­нут, мне при­дет­ся быть стой­ким, учить­ся не па­дать ду­хом и уметь прис­по­саб­ли­вать­ся к но­вой си­ту­ации.

    Мы бу­дем выс­ту­пать в ка­чес­т­ве трио око­ло двух ме­ся­цев, но я при­вык со­чи­нять пес­ни, ори­ен­ти­ру­ясь на ги­та­ру, вдох­нов­ля­ясь ее зву­ча­ни­ем. По­это­му мно­гое из на­пи­сан­но­го труд­но пе­ре­ло­жить для кла­виш­ных.

    Мне со­вер­шен­но не хо­чет­ся са­мо­му ис­пол­нять пар­тию ги­та­ры, я до­ро­жу сво­ей ролью ба­сис­та. И тог­да, по­раз­мыс­лив обо всем серь­ез­но, мы ре­ша­ем при­нять в груп­пу но­во­го че­ло­ве­ка.

    Не же­лая про­сить Джо­на о воз­в­ра­ще­нии пос­ле то­го, как он сбе­жал в те­атр, мы с Джер­ри при­ни­ма­ем­ся ис­кать ему за­ме­ну. Наш вы­бор ос­та­нав­ли­ва­ет­ся на Тер­ри Эл­ли­се, со­лид­ном и ува­жа­емом джа­зо­вом ги­та­рис­те, ко­то­рый на де­сять лет стар­ше ме­ня и Джер­ри, но он, бе­зус­лов­но, в сос­то­янии оп­рав­дать на­ши на­деж­ды и как ак­тер, и как му­зы­кант, спо­соб­ный иг­рать в лю­бом сти­ле. Нес­мот­ря на то что Тер­ри, ко­неч­но, со­от­вет­с­т­ву­ет на­шим тре­бо­ва­ни­ям, его вклю­че­ние в наш ма­лень­кий кол­лек­тив в зна­чи­тель­ной сте­пе­ни приб­ли­жа­ет нас к джа­зу и уво­дит от рок-н-рол­ла. Ес­ли Джон был не­ис­то­вым и сво­бод­ным му­зы­кан­том, ко­то­рый мог сыг­рать джаз, ес­ли ему это­го хо­те­лось, то Тер­ри спо­кой­ный и рас­су­ди­тель­ный ис­пол­ни­тель, с не­ко­то­рым снис­хож­де­ни­ем от­но­ся­щий­ся к рок-н-рол­лу. С его по­яв­ле­ни­ем во мне вновь про­буж­да­ет­ся ин­те­рес к клас­си­чес­кой ги­та­ре. Я на­де­юсь, что на­ша груп­па прис­по­со­бит­ся к его утон­чен­но­му сти­лю, а он при­вык­нет к на­шей ма­не­ре ис­пол­не­ния. Тог­да на­ша му­зы­ка ста­нет со­че­та­ни­ем юной страс­ти и спо­кой­ной изыс­кан­нос­ти. И меч­та не ум­рет.

    Съемки се­ри­ала, в ко­то­ром иг­ра­ла Фрэн­сис, за­кон­чи­лись, и, по­дыс­ки­вая се­бе но­вую ра­бо­ту, она весь­ма ус­пеш­но бе­рет на се­бя обя­зан­нос­ти на­ше­го ме­нед­же­ра, раз­вер­нув бур­ную де­ятель­ность по со­дей­с­т­вию на­шей груп­пе. Она об­з­ва­ни­ва­ет все ос­нов­ные зву­ко­за­пи­сы­ва­ющие ком­па­нии Лон­до­на и до­го­ва­ри­ва­ет­ся о встре­че с те­ми сот­руд­ни­ка­ми этих фирм, ко­то­рые за­ве­ду­ют под­бо­ром ар­тис­тов и ре­пер­ту­ара. Во­ору­жив­шись но­вой, го­раз­до бо­лее удач­ной, чем пре­ды­ду­щая, кас­се­той Last Exit, она ис­поль­зу­ет все свое оба­яние, что­бы от­к­рыть для нас две­ри Is­land Re­cords, Chrysa­lis, Pye, Cha­ris­ma, Vir­gin, EMI, A M, Aris­ta, Dec­ca, а так­же из­да­тельств и фирм по рас­п­рос­т­ра­не­нию би­ле­тов. Кро­ме то­го, она рас­сы­ла­ет на­ши кас­се­ты по па­бам и клу­бам с жи­вой му­зы­кой, рас­по­ло­жен­ным в ок­рес­т­нос­тях ме­га­по­ли­са. Это ги­ган­т­с­кая ра­бо­та, ко­то­рую Фрэн­сис про­де­лы­ва­ет од­на и со­вер­шен­но бес­п­лат­но. И это при том, что ей еще нуж­но ус­петь на свои соб­с­т­вен­ные встре­чи и прос­лу­ши­ва­ния. Раз­го­ва­ри­вая с ней по те­ле­фо­ну из Ньюкас­ла, я слы­шу в ее го­ло­се ра­дос­т­ное воз­буж­де­ние и ре­ши­мость. Ее во­оду­шев­ля­ет слож­ность за­да­чи, ко­то­рую она взя­лась ре­шать. Но по­че­му ус­пеш­ная мо­ло­дая ак­т­ри­са ре­ши­ла пос­вя­тить се­бя ма­ло­из­вес­т­но­му му­зы­каль­но­му кол­лек­ти­ву, жи­ву­ще­му в трех­с­тах ки­ло­мет­рах от сто­ли­цы? Час­тич­ный от­вет зак­лю­ча­ет­ся в том, что она ве­рит в нас. А ес­ли мы не смо­жем ни­че­го до­бить­ся или, по край­ней ме­ре, не по­пы­та­ем­ся до­бить­ся че­го-то в Лон­до­не, тог­да на­ши с ней от­но­ше­ния ед­ва ли име­ют ка­кое-то бу­ду­щее при не­об­хо­ди­мос­ти пос­то­ян­но пре­одо­ле­вать та­кие рас­сто­яния меж­ду дву­мя го­ро­да­ми. От­час­ти же де­ло мо­жет быть в том, что она лю­бит ме­ня и, ес­ли на­шим от­но­ше­ни­ям суж­де­но раз­ви­вать­ся и даль­ше, не хо­чет ока­зать­ся ря­дом с му­зы­кан­том-не­удач­ни­ком. Кро­ме то­го, ей, ве­ро­ят­но, нра­вит­ся иг­рать эту роль. Фрэн­сис не по­хо­жа на боль­шин­с­т­во про­си­те­лей, ко­то­рые в ог­ром­ном ко­ли­чес­т­ве умо­ля­юще скре­бут­ся в две­ри зву­ко­за­пи­сы­ва­ющих ком­па­ний. Ес­ли она, та­кая эф­фек­т­ная жен­щи­на, ве­рит в нас, зна­чит, в нас, му­зы­кан­тах, на­вер­ное, что-то есть, пусть на­ши кас­се­ты и не про­из­во­дят сног­с­ши­ба­тель­но­го впе­чат­ле­ния. Не­ко­то­рые ком­па­нии про­яв­ля­ют дос­та­точ­ный ин­те­рес (воз­мож­но, ско­рее к ней, чем к нам), что­бы пред­ло­жить прис­лать сво­его пред­с­та­ви­те­ля в Ньюкасл или прий­ти на на­ше выс­туп­ле­ние, ес­ли мы да­ем кон­цер­ты в Лон­до­не, или, по край­ней ме­ре, вы­ра­жа­ют же­ла­ние пос­лу­шать дру­гие на­ши кас­се­ты. Дэйв Ди, быв­ший по­ли­цей­с­кий, а за­тем со­лист групп Da­ve Dee, Dozy, Be­aky, Mick Tich, из­вес­т­ный та­ки­ми хи­та­ми шес­ти­де­ся­тых, как «Bend It» и «Za­ba­dak», ны­не за­ве­ду­ет под­бо­ром му­зы­кан­тов и ре­пер­ту­ара в At­lan­tic Re­cords. На­ша кас­се­та по­ка­за­лась ему дос­та­точ­но ин­те­рес­ной, и он изъ­явил же­ла­ние ус­лы­шать и дру­гие на­ши ра­бо­ты. Фрэн­сис поз­во­ни­ла нам и со­об­щи­ла ад­рес At­lan­tic Re­cords, объ­яс­нив, что мы дол­ж­ны выс­лать ту­да кас­се­ту с са­мы­ми но­вы­ми пес­ня­ми, пос­ле че­го она ор­га­ни­зу­ет нам лич­ную встре­чу с сот­руд­ни­ка­ми ком­па­нии. Мы с Джер­ри с ра­дос­тью от­п­рав­ля­ем в Лон­дон кас­се­ту и че­рез нес­коль­ко дней по­лу­ча­ем не­ожи­дан­ный от­вет. Он гла­сит: Пар­ни!

    В сле­ду­ющий раз, ког­да вы за­хо­ти­те, что­бы я пос­лу­шал ва­шу му­зы­ку, не за­будь­те прис­лать са­му кас­се­ту. Весь­ма труд­но су­дить о му­зы­каль­ных дос­то­ин­с­т­вах пус­той ко­роб­ки. С на­илуч­ши­ми по­же­ла­ни­ями. Дэйв Ди.

    Мы с Джер­ри слиш­ком сму­ще­ны, что­бы пос­лать еще од­ну кас­се­ту.

    Одна из ком­па­ний, ку­да Фрэн­сис от­сы­ла­ет на­шу кас­се­ту, - ком­па­ния Sher­ry/Co­pe­land. Эта ком­па­ния сыг­ра­ет важ­ную роль в мо­ей даль­ней­шей жиз­ни, но на этот раз мы не по­лу­ча­ем от­ве­та. На­чи­на­ет­ся ве­чер, и я стою в буд­ке те­ле­фо­на-ав­то­ма­та на Хи­тон-Холл-ро­уд. Я толь­ко что по­ло­жил труб­ку пос­ле раз­го­во­ра с Фрэн­сис, ко­то­рой я зво­нил в Лон­дон. Я смот­рю на свое от­ра­же­ние в ма­лень­ком зер­ка­ле над те­ле­фон­ным ап­па­ра­том. Мне ка­жет­ся, что за од­ну ми­ну­ту я стал стар­ше на нес­коль­ко лет. Фрэн­сис толь­ко что ска­за­ла мне, что че­рез семь ме­ся­цев я ста­ну от­цом, и мне яс­но, что, ес­ли я во­об­ще на­ме­рен раз­би­рать­ся со сво­ими чув­с­т­ва­ми, са­мое вре­мя сде­лать это сей­час. Но я слиш­ком оше­лом­лен и сму­щен, что­бы при­ни­мать ка­кие-ли­бо ре­ше­ния. Я про­дол­жаю смот­реть на се­бя в зер­ка­ло, не­до­уме­вая, что я дол­жен чув­с­т­во­вать в та­кой си­ту­ации. Ог­ля­ды­ва­ясь в прош­лое, я по­ни­маю, что в тот мо­мент я уз­нал о приб­ли­же­нии од­но­го из са­мых прек­рас­ных со­бы­тий мо­ей жиз­ни - о ско­ром рож­де­нии мо­его пер­во­го ре­бен­ка, этом чу­де, да­ро­ван­ном его ма­те­ри и мне, но как я мог тог­да до­га­дать­ся об этом? По стек­лам те­ле­фон­ной буд­ки на­чи­на­ет ба­ра­ба­нить дождь, но я ут­ра­чи­ваю ощу­ще­ние ре­аль­нос­ти. Я воз­в­ра­ща­юсь до­мой, и нич­то боль­ше не ка­жет­ся мне нас­то­ящим: ни моя жизнь, ни мои ус­т­рем­ле­ния, ни кир­пич­ная клад­ка сте­ны, ни ши­фер кры­ши, ни дож­де­вая во­да на тро­ту­аре. Мне ка­жет­ся, что я смот­рю на се­бя с ог­ром­но­го рас­сто­яния, и в ду­ше у ме­ня нет ни од­ной эмо­ции.

    Я ста­ну ез­дить в Лон­дон каж­дые сво­бод­ные вы­ход­ные, ста­ра­ясь бо­лее под­роб­но пред­с­та­вить се­бе очер­та­ния бу­ду­ще­го, ко­то­рое нас ожи­да­ет. В по­не­дель­ник ут­ром я бу­ду во весь опор мчать­ся об­рат­но на се­вер, что­бы, про­ехав трис­та миль, все-та­ки ус­петь к школь­но­му звон­ку, ко­то­рый зве­нит в де­вять ча­сов. Я раз­ры­ва­юсь меж­ду сво­ими меч­та­ми о по­бе­ге и над­ви­га­ющей­ся су­ро­вой дей­с­т­ви­тель­нос­тью, ко­то­рая уг­ро­жа­ет или пой­мать ме­ня в свой кап­кан, или заб­ро­сить в еще од­ну не­ве­до­мую все­лен­ную. Но во мне есть ка­кая-то уп­ря­мая жил­ка фа­та­лис­та, ощу­ще­ние, что жре­бий бро­шен и что я при­му все, уго­то­ван­ное мне судь­бой. Фрэн­сис, как ни стран­но, в кон­це кон­цов сог­ла­ша­ет­ся вый­ти за ме­ня за­муж, и те­перь я дол­жен выс­то­ять, я не имею пра­ва те­рять при­сут­с­т­вие ду­ха.

    Несмотря на то что па­ра-трой­ка пред­с­та­ви­те­лей зву­ко­за­пи­сы­ва­ющих ком­па­ний дей­с­т­ви­тель­но при­ез­жа­ет в Ньюкасл, ка­кой бы при­ман­кой мы ни раз­ма­хи­ва­ли пе­ред их но­сом - в ви­де пе­сен, мас­тер­с­ко­го ис­пол­не­ния и ка­ких бы то ни бы­ло обя­за­тельств, - на все это так ник­то и не клю­ет. Они с лю­бо­пыт­с­т­вом об­ню­хи­ва­ют на­жив­ку, но не бо­лее то­го. Кро­ме то­го, в му­зы­каль­ном ми­ре на­ме­ти­лись но­вые тен­ден­ции. На­ши нас­той­чи­вые уси­лия до­бить­ся приз­на­ния в боль­шом го­ро­де сов­па­да­ют со сме­ной ос­нов­но­го те­че­ния в му­зы­каль­ных вку­сах на­ции. Это по­ле­ми­чес­кая и мощ­ная ре­ак­ция на за­ти­ха­ние все­об­ще­го ув­ле­че­ния поп-му­зы­кой, до­ми­ни­ро­вав­шей в се­ми­де­ся­тые го­ды. Во гла­ве но­во­го дви­же­ния та­кие анар­хи­чес­кие груп­пы, как Sex Pis­tols, Dam­ned, Ed­die Hot Rods. Эти груп­пы ис­пол­ня­ют рок-н-ролл в его аг­рес­сив­ном, из­на­чаль­ном ви­де и ори­ен­ти­ру­ют­ся на тре­хак­кор­д­ные аме­ри­кан­с­кие груп­пы-мо­ло­тил­ки, та­кие как New York Dolls, Sto­oges и Ra­mo­nes. Меж­ду тем Last Exit, толь­ко что при­няв­ший в свои ря­ды «утон­чен­но­го» джа­зо­во­го ги­та­рис­та, так же да­лек от это­го но­во­го нап­рав­ле­ния, как куч­ка не­оте­сан­ных де­ре­вен­щин, от­ча­ян­но пы­та­юща­яся про­из­вес­ти в го­ро­де за­поз­да­лый фу­рор, на­ря­див­шись по прош­ло­год­ней мо­де. И хо­тя я от­вык лю­бить та­ко­го ро­да му­зы­ку, всег­да иг­рая с бо­лее стар­ши­ми и бо­лее изыс­кан­ны­ми му­зы­кан­та­ми, я каж­дой клет­кой сво­его те­ла чув­с­т­вую силь­ней­шую энер­гию, ис­хо­дя­щую от групп но­во­го ти­па. Аг­рес­сия, ко­то­рая есть в та­кой му­зы­ке, воз­мож­но, пред­с­тав­ля­ет со­бой не бо­лее чем гру­бый ак­тер­с­кий трюк, но это впол­не эф­фек­тив­ное сред­с­т­во для борь­бы со спо­кой­ным са­мо­до­воль­с­т­вом, ко­то­рое, слов­но ды­мо­вая за­ве­са, по­вис­ло над всем му­зы­каль­ным биз­не­сом. В этой но­вой ат­мос­фе­ре нам труд­но за­ин­те­ре­со­вать со­бой зву­ко­за­пи­сы­ва­ющие ком­па­нии, ко­то­рые, ка­жет­ся, счи­та­ют на­шу му­зы­ку слиш­ком слож­ной для ны­неш­них вку­сов. Они веж­ли­во за­ве­ря­ют нас, что на­ша му­зы­ка дос­той­на вы­со­кой оцен­ки, но все-та­ки мы - не то, что они ищут. Един­с­т­вен­ная ком­па­ния, ко­то­рая про­яв­ля­ет к нам ис­к­рен­ний ин­те­рес, - это Vir­gin Pub­lis­hing, часть рас­ц­ве­та­ющей им­пе­рии Ри­чар­да Брэн­со­на. На­чаль­ни­це из­да­тель­с­ко­го от­де­ла этой фир­мы, ма­лень­кой блон­дин­ке по име­ни Кэ­рол Уил­сон, пон­ра­ви­лась пес­ня «I Burn for You», неж­ный вальс, ко­то­рый я на­пи­сал для Фрэн­сис и ко­то­рый имел та­кую по­пу­ляр­ность сре­ди на­ших слу­ша­те­лей в оте­ле «Гос­форт». Это лас­ко­вая ро­ман­тич­ная пес­ня, ко­то­рая с та­ким же ус­пе­хом мог­ла бы быть мад­ри­га­лом, ис­пол­ня­емым под лют­ню - нас­толь­ко она да­ле­ка от сов­ре­мен­ной мо­ды на хрип­лые гим­ны, ки­пя­щие не­до­воль­с­т­вом. Нес­мот­ря на это, Кэ­рол все-та­ки хо­чет, что­бы мы при­еха­ли в Лон­дон и за­пи­са­ли нес­коль­ко пе­сен с пер­с­пек­ти­вой быть вклю­чен­ны­ми в из­да­тель­с­кий план ком­па­нии, что, воз­мож­но, пов­ле­чет за со­бой зак­лю­че­ние кон­т­рак­та со сту­ди­ей зву­ко­за­пи­си.

    Нечего и го­во­рить, что мы на седь­мом не­бе от счас­тья. Оп­ла­чен­ной до­ро­ги до Лон­до­на, пер­с­пек­ти­вы за­пи­сы­вать­ся на боль­шой сту­дии, да и прос­то серь­ез­но­го от­но­ше­ния к нам со сто­ро­ны еще од­но­го сто­лич­но­го жи­те­ля впол­не дос­та­точ­но, что­бы вскру­жить нам го­ло­вы. За­пись дол­ж­на сос­то­ять­ся за че­ты­ре дня до мо­ей свадь­бы - как буд­то судь­бо­нос­но сов­па­ли две род­с­т­вен­ные ро­ман­ти­чес­кие меч­ты, ко­то­рые я ле­ле­ял вот уже бо­лее го­да.

    Как ока­за­лось, сту­дия Pat­h­way в Ис­лин­г­то­не, в Се­вер­ном Лон­до­не, - от­нюдь не ци­та­дель вы­со­ких тех­но­ло­гий, как мы во­об­ра­жа­ли се­бе, мчась на юг по шос­се M1 во взя­том нап­ро­кат фур­го­не. В сущ­нос­ти, она ма­ло чем от­ли­ча­ет­ся от зна­ко­мой нам сту­дии в Уол­лсен­де. Pat­h­way - это кро­шеч­ная ком­на­та с пуль­то­вой еще бо­лее скром­ных раз­ме­ров. Уны­лые об­рыв­ки зву­ко­изо­ля­ци­он­ной об­шив­ки не­ряш­ли­во сви­са­ют со стен, а гряз­ный по­тер­тый ко­вер за­ля­пан пят­на­ми и прож­жен окур­ка­ми. Мы сра­зу же чув­с­т­ву­ем се­бя как до­ма и не­мед­лен­но прис­ту­па­ем к ра­бо­те, за­пи­сы­вая по де­сять пе­сен в день. Мы прос­то иг­ра­ем свою му­зы­ку так, как буд­то да­ем жи­вой кон­церт, со­вер­шен­но не ис­поль­зуя мно­го­до­ро­жеч­ную за­пись для то­го, что­бы об­ра­бо­тать звук. По­лу­ча­ет­ся сы­рая, прав­ди­вая му­зы­ка, но ей яв­но не хва­та­ет сту­дий­но­го блес­ка, ис­тин­ной си­лы и гус­то­ты. Ин­же­нер-зву­ко­опе­ра­тор нес­коль­ко удив­лен, что нам за столь ко­рот­кое вре­мя уда­лось за­пи­сать та­кое ко­ли­чес­т­во пе­сен, но мы со сво­ей са­мо­уве­рен­нос­тью и про­вин­ци­аль­ны­ми пред­с­тав­ле­ни­ями страс­т­но хо­тим про­де­мон­с­т­ри­ро­вать мно­гог­ран­ность сво­его твор­чес­т­ва. Ес­ли бы мы бы­ли бо­лее опыт­ны­ми, мы до­га­да­лись бы, что раз­но­об­ра­зие - это сов­сем не то, что це­нит­ся в ин­дус­т­рии зву­ко­за­пи­си. Здесь ищут че­го-то един­с­т­вен­но­го в сво­ем ро­де, не­пов­то­ри­мо све­же­го. Мы еще не ус­пе­ли по­нять, что мно­гос­то­рон­ность хо­ро­ша для ноч­ных клу­бов и му­зы­кан­тов-по­ден­щи­ков, но не для по­пу­ляр­ных ар­тис­тов.

    Следующий день при­но­сит нам сра­зу и уда­чу и не­уда­чу. Нес­мот­ря на не­со­вер­шен­с­т­во за­пи­сан­ных на­ми кас­сет, Кэ­рол уда­ет­ся рас­слы­шать оп­ре­де­лен­ные дос­то­ин­с­т­ва в на­ших пес­нях, и она пред­ла­га­ет нам зак­лю­чить из­да­тель­с­кий до­го­вор. Это до­го­вор «пять­де­сят на пять­де­сят», что оз­на­ча­ет: зву­ко­за­пи­сы­ва­ющая ком­па­ния бе­рет се­бе по­ло­ви­ну при­бы­ли, ко­то­рую при­но­сят за­пи­сан­ные пес­ни. Нап­ри­мер, при­быль, по­лу­чен­ная от про­да­жи кас­се­ты, де­лит­ся по­по­лам меж­ду ис­пол­ни­те­лем и ав­то­ром пе­сен. А за­тем из­да­тель бе­рет се­бе по­ло­ви­ну до­ли ав­то­ра. Пос­коль­ку мы впер­вые сот­руд­ни­ча­ем со зву­ко­за­пи­сы­ва­ющей ком­па­ни­ей, все это ка­жет­ся нам не очень важ­ным. Един­с­т­вен­ное, че­го мы хо­тим, - это что­бы кто-ни­будь по­мог нам вы­бить­ся в лю­ди, и ес­ли для это­го не­об­хо­ди­мо от­дать пять­де­сят про­цен­тов не су­щес­т­ву­ющей по­ка при­бы­ли, то пусть так и бу­дет. Нам го­во­рят, что это стан­дар­т­ная фор­ма, и пос­коль­ку ни один из нас не ви­дел из­да­тель­с­ко­го до­го­во­ра ни­ког­да преж­де, мы впол­не до­воль­ны, счи­тая, что де­ла­ем важ­ный шаг в сто­ро­ну осу­щес­т­в­ле­ния сво­ей меч­ты.

    Чтобы от­п­раз­д­но­вать на­ча­ло сот­руд­ни­чес­т­ва, Кэ­рол приг­ла­ша­ет нас ото­бе­дать в ма­лень­ком рес­то­ра­не в Нот­тинг-Хил­ле, пря­мо за уг­лом сту­дии Vir­gin, на Пор­то­бел­ло­ро­уд. Она го­во­рит, что пос­ле обе­да от­не­сет на­ши проб­ные кас­се­ты в от­дел зву­ко­за­пи­си, и мы все ощу­ща­ем уве­рен­ность, что при под­дер­ж­ке из­да­тель­с­ко­го кры­ла ком­па­нии зву­ко­за­пи­сы­ва­ющее кры­ло, не­сом­нен­но, от­не­сет­ся к нам с вни­ма­ни­ем, ес­ли да­же не под­пи­шет до­го­вор не­мед­лен­но. Мы на­ив­но пред­в­ку­ша­ем зак­лю­че­ние со зву­ко­за­пи­сы­ва­ющей ком­па­ни­ей та­ко­го кон­т­рак­та, ко­то­рый поз­во­лит нам пе­ре­нес­ти все на­ше пред­п­ри­ятие в Лон­дон, най­ти под­хо­дя­щее мес­то для жиз­ни, ку­пить фур­гон и но­вое обо­ру­до­ва­ние.

    Только зву­ко­за­пи­сы­ва­ющая ком­па­ния мо­жет обес­пе­чить нас этим. Един­с­т­вен­ное, что мо­жет пре­дос­та­вить нам из­да­тель­с­кий от­дел на ус­ло­ви­ях «пять­де­сят на пять­де­сят», - это бес­п­лат­ное поль­зо­ва­ние сту­ди­ей Pat­h­way.

    Мы воз­в­ра­ща­ем­ся в офис во вто­рой по­ло­ви­не дня, и Кэ­рол со­об­ща­ет нам пло­хие но­вос­ти. Зву­ко­за­пи­сы­ва­ющая ком­па­ния от­ка­за­лась ра­бо­тать с на­ми. Мы - это не то, что им нуж­но. Кэ­рол выг­ля­дит ис­к­рен­не рас­стро­ен­ной, но мы при­ни­ма­ем из­вес­тие до­воль­но бод­ро, как буд­то ожи­да­ли че­го-то по­доб­но­го. Вне­зап­но все на­ши на­деж­ды на­чи­на­ют ка­зать­ся яв­но пре­уве­ли­чен­ны­ми. Кэ­рол обе­ща­ет, что, ес­ли мы под­пи­шем из­да­тель­с­кий до­го­вор, она бу­дет про­дол­жать со­дей­с­т­во­вать нам. Она по­пы­та­ет­ся най­ти воз­мож­нос­ти для на­ших выс­туп­ле­ний в Лон­до­не и об­ра­тит­ся в дру­гие зву­ко­за­пи­сы­ва­ющие ком­па­нии с прось­бой пос­лу­шать на­ши де­мон­с­т­ра­ци­он­ные кас­се­ты. Кро­ме то­го, она со­ве­ту­ет нам поп­ро­сить на­ше­го юрис­та прос­мот­реть до­го­вор, преж­де чем мы под­пи­шем его. Всю дол­гую до­ро­гу до Ньюкас­ла мы сжи­ма­ем из­да­тель­с­кий до­го­вор, как неч­то вро­де во­ен­но­го тро­фея. Де­ре­вен­с­кие пей­за­жи быс­т­ро ис­че­за­ют за ок­на­ми, по­доб­но на­шим гран­ди­оз­ным на­деж­дам, и Джер­ри на­чи­на­ет ти­хо сме­ять­ся.

    - Что смеш­но­го? - спра­ши­ваю я.

    - Мне смеш­но, что Кэ­рол мог­ла по­ду­мать, буд­то у нас есть та­кая шту­ка, как этот чер­тов юрист. Мне не хва­та­ет да­же на ноч­ной гор­шок, не то что на это­го чер­то­ва юрис­та. За ко­го, черт возь­ми, она нас при­ни­ма­ет?

    Я ки­ваю в знак мол­ча­ли­во­го сог­ла­сия, как и Джер­ри, на­чи­ная все боль­ше про­ни­кать­ся ре­аль­нос­тью.

    - У ме­ня есть юрист, - до­воль­но на­пы­щен­но за­яв­ля­ет Рон­ни с зад­не­го си­денья фур­го­на. Го­во­ря это, он до­пи­ва­ет третью бу­тыл­ку пи­ва Car­l­s­berg. - Я от­не­су ему до­го­вор пря­мо в по­не­дель­ник ут­ром, и он как сле­ду­ет пос­мот­рит его.

    - Ерун­да! - го­во­рит Джер­ри. - Это все рав­но что выб­ра­сы­вать день­ги на ве­тер. Пей луч­ше свое пи­во и не воз­ни­кай.

    - Это сов­сем не ерун­да, - уг­рю­мо от­ве­ча­ет Рон­ни, - это де­ло­вая хват­ка, ко­то­рая у вас обо­их­на­чис­то от­сут­с­т­ву­ет. Что ты об этом ду­ма­ешь, Тер­ри?

    Терри, еще один умуд­рен­ный опы­том ста­рец, спит как ди­тя, тес­но при­жав­шись ли­цом к ок­ну фур­го­на.

    Уже че­ты­ре ча­са я за ру­лем, мы поч­ти дос­тиг­ли кон­ца шос­се M1, до Ньюкас­ла нам ос­та­лось не бо­лее ста миль. В этот мо­мент про­сы­па­ет­ся Тер­ри.

    - Что ты об этом ду­ма­ешь, Тер­ри?

    - О чем?

    - Об этом чер­то­вом кон­т­рак­те.

    - Я не знаю. А ты что ду­ма­ешь, Стинг?

    - Ну, я толь­ко что пред­с­та­вил се­бе, что че­рез шесть лет, ког­да мы про­да­дим мил­ли­оны кас­сет по все­му ми­ру, до­го­вор «пять­де­сят на пять­де­сят» прев­ра­тит­ся в мил­ли­оны и мил­ли­оны фун­тов, дос­тав­ших­ся Vir­gin Pub­lis­hing все­го лишь за нес­коль­ко бес­п­лат­ных ча­сов в Pat­h­way Stu­di­os, и нам при­дет­ся по­да­вать в суд на Ри­чар­да Брэн­со­на и тра­тить при этом боль­шие день­ги, что­бы толь­ко вер­нуть се­бе на­ши бес­цен­ные ав­тор­с­кие пра­ва.

    - Зат­к­нись, Стинг, - раз­д­ра­жен­но го­во­рит Джер­ри. Наш спор длит­ся весь ос­та­ток пу­ти, но в кон­це кон­цов мы все схо­дим­ся на том, что ни­щие не вы­би­ра­ют, что ник­то дру­гой все рав­но не об­ра­тит на нас вни­ма­ния и что нам еще по­вез­ло, так как в Лон­до­не есть ко­му за нас пох­ло­по­тать. Мы сог­ла­ша­ем­ся на пред­ло­же­ние Рон­ни по­ка­зать юрис­ту наш кон­т­ракт, что он и обе­ща­ет сде­лать в бли­жай­ший по­не­дель­ник пос­ле мо­ей свадь­бы.

    Однако Рон­ни за­бы­ва­ет со­об­щить нам, что его юрист ни ра­зу в жиз­ни не ви­дел до­го­во­ров, свя­зан­ных с му­зы­кой, и, бу­ду­чи прек­рас­ным спе­ци­алис­том по сдел­кам с нед­ви­жи­мос­тью, име­ет столь­ко же опы­та в об­суж­де­нии ус­ло­вий и про­цен­тов, обоз­на­чен­ных в из­да­тель­с­ком до­го­во­ре, сколь­ко в рас­пу­ты­ва­нии та­ин­с­т­вен­ных слож­нос­тей цер­ков­но­го пра­ва. Итак, ког­да Рон­ни вы­но­сит наш кон­т­ракт на суд сво­его ге­ни­аль­но­го пра­во­ве­да, тот с лю­бо­пыт­с­т­вом прос­мат­ри­ва­ет его, по­жи­ма­ет пле­ча­ми и за­яв­ля­ет, что не на­хо­дит там ни­че­го по­доз­ри­тель­но­го. И вот, обод­рен­ные и об­на­де­жен­ные со­ве­том луч­ше­го из юрис­тов, ко­то­рый взял за кон­суль­та­цию все­го лишь двад­цать фун­тов, аб­со­лют­но убеж­ден­ные, что нас не об­ма­ны­ва­ют, мы по всем пра­ви­лам под­пи­сы­ва­ем кон­т­ракт «пять­де­сят на пять­де­сят». Про­дол­жит­ся эта ис­то­рия уже в су­де. В пос­лед­ний ве­чер пе­ред свадь­бой мы ус­т­ра­ива­ем не­боль­шую встре­чу в гос­ти­ной ста­ро­го оте­ля «Гранд» на бе­ре­гу мо­ря. Гос­ти, ко­то­рых приг­ла­си­ла Фрэн­сис, по­се­ли­лись в этой гос­ти­ни­це на вре­мя праз­д­ни­ка. Это Джо То­мел­ти с же­ной и нес­коль­ко дру­зей-ак­те­ров из Лон­до­на. Джо си­дит у го­ря­ще­го ка­ми­на в боль­шом ко­жа­ном крес­ле. Он выг­ля­дит опыт­ным и бы­ва­лым, уве­рен­но опи­ра­ет­ся на свою трость, ру­мя­ный и бод­рый, с ши­ро­кой улыб­кой, коп­ной се­дых во­лос и та­ки­ми же прон­зи­тель­ны­ми тем­ны­ми гла­за­ми, как у его до­че­ри. Ле­на ка­жет­ся бо­лее сдер­жан­ной, да­же нем­но­го зас­тен­чи­вой, и на­чис­то ли­ше­на ак­тер­с­ких черт.

    Мои ро­ди­те­ли смот­рят­ся как нель­зя луч­ше, хо­тя и выг­ля­дят до смеш­но­го мо­ло­ды­ми, как юные ак­те­ры, иг­ра­ющие по­жи­лых лю­дей, и ме­ня прон­за­ет мысль, что они всег­да выг­ля­де­ли имен­но так. Ра­зу­ме­ет­ся, они на це­лое по­ко­ле­ние млад­ше, чем ро­ди­те­ли Фрэн­сис, но я с грус­тью за­ме­чаю, что их же­ла­ние выг­ля­деть бла­го­по­луч­ной семь­ей ши­то бе­лы­ми нит­ка­ми.

    Мой сим­па­тич­ный млад­ший брат Фил наб­лю­да­ет про­ис­хо­дя­щее с сар­кас­тич­ной от­с­т­ра­нен­нос­тью ели­за­ве­тин­с­ко­го рас­пут­ни­ка, при­сут­с­т­ву­юще­го на те­ат­раль­ном пред­с­тав­ле­нии. Для не­го это все­го лишь лю­бо­пыт­ное, но ед­ва ли ув­ле­ка­тель­ное зре­ли­ще. Мо­жет быть, он сом­не­ва­ет­ся, что я справ­люсь? Он ни­че­го не го­во­рит и по­тя­ги­ва­ет свое пи­во. Он пьет за мое здо­ровье, мол­ча под­ни­мая бо­кал, ког­да я смот­рю на не­го, и слег­ка ус­ме­ха­ет­ся.

    Мой ша­фер - Кит Гал­ла­хер. На­шей друж­бе уже боль­ше де­ся­ти лет. Уй­дя из шко­лы в пят­над­цать лет, он по­шел ра­бо­тать под­мас­терь­ем в ком­па­нию Par­son, ог­ром­ную фир­му в Бай­ке­ре, за­ни­ма­ющу­юся ин­же­нер­ным де­лом. Он на­чи­нал с дол­ж­нос­ти прос­то­го ра­бо­че­го, за­кон­чил ве­чер­нюю шко­лу и в кон­це кон­цов дос­тиг вы­со­кой ква­ли­фи­ка­ции в ма­ши­нос­т­ро­ении. Это че­ло­век, ко­то­рый по­ис­ти­не все­го до­бил­ся сам. Уже мно­го лет он яв­ля­ет­ся мо­им ге­ро­ем и глав­ным вдох­но­ви­те­лем мо­их му­зы­каль­ных ус­т­рем­ле­ний. Кит всег­да ве­рил в ме­ня, да­же тог­да, ког­да боль­ше ник­то не ве­рил, вот по­че­му я выб­рал его сво­им ша­фе­ром. Вот и те­перь, ког­да я, пер­вый сре­ди мо­их дру­зей-ро­вес­ни­ков, всту­паю в брак, Кит сно­ва под­дер­жи­ва­ет ме­ня, как не­ко­его на­чи­на­те­ля.

    Джерри и все чле­ны на­шей груп­пы то­же при­сут­с­т­ву­ют здесь, а так­же не­ко­то­рые му­зы­кан­ты из Pho­enix и Big Band. Мы со­би­ра­ем­ся вок­руг пи­ани­но, и я пою нес­коль­ко пе­сен для мо­ей не­вес­ты. За­тем я воз­в­ра­ща­юсь в дом сво­их ро­ди­те­лей, аб­со­лют­но трез­вый.

    Церковь св. Пав­ла - это обыч­ная при­ход­с­кая цер­ковь, ок­на ко­то­рой вы­хо­дят на бе­рег ре­ки Тайн, ко­то­рая не­по­ко­ле­би­мо не­сет свои во­ды в гроз­ную, вол­ну­ющу­юся пу­чи­ну Се­вер­но­го мо­ря. Ря­дом с цер­ковью у ре­ки сто­ит па­мят­ник, пос­тав­лен­ный в честь мес­т­но­го ге­роя, ве­ли­ко­го ад­ми­ра­ла Кол­лин­г­ву­да, ко­то­рый был за­мес­ти­те­лем глав­но­ко­ман­ду­юще­го при Нель­со­не, во вре­мя Тра­фаль­гар­с­кой бит­вы. Се­год­ня ве­ли­ко­леп­ный яс­ный се­вер­ный день, ду­ет лег­кий юго-за­пад­ный мор­с­кой ве­тер и не­бо по­хо­же на гро­мад­ный по­луп­роз­рач­ный го­лу­бой ку­пол. У ме­ня в ушах зву­чит глав­ное нас­тав­ле­ние Нель­со­на, ког­да мы с Ки­том це­ле­ус­т­рем­лен­но и со зна­чи­тель­ным ви­дом вхо­дим на цер­ков­ный двор. Оно гла­сит, что Ан­г­лия ждет от каж­до­го че­ло­ве­ка дос­той­но­го ис­пол­не­ния сво­его дол­га; и мы ее не под­ве­дем.

    Нашу свадь­бу нель­зя наз­вать пыш­ной, но цер­ковь выг­ля­дит очень кра­си­во, ук­ра­шен­ная ве­сен­ни­ми цве­та­ми и ос­ве­щен­ная лу­ча­ми ут­рен­не­го сол­н­ца, про­ни­ка­ющи­ми сквозь окон­ные вит­ра­жи. На мне си­ний вель­ве­то­вый кос­тюм с гал­с­ту­ком, я взвол­но­ван и счас­т­лив. В кар­ма­не у Ки­та ле­жит коль­цо, ко­то­рое я не­де­лю на­зад ку­пил на рын­ке в Пор­то­бел­ло. Я знаю, что коль­цо в пол­ной сох­ран­нос­ти, по­то­му что спе­ци­аль­но поп­ро­сил Ки­та про­ве­рить кар­ма­ны, по­ка мы еха­ли в ма­ши­не. При этом Кит по­че­му-то выг­ля­дит да­же бо­лее взвол­но­ван­ным, чем я, как буд­то ему, а не мне, пред­с­то­ит прой­ти этот стран­ный ри­ту­ал.

    Джерри ис­пол­ня­ет на ста­ром цер­ков­ном ор­га­не нес­коль­ко двух­го­лос­ных ин­вен­ций Ба­ха, ко­то­рые он ста­ра­тель­но ре­пе­ти­ро­вал всю пре­ды­ду­щую не­де­лю. Он изо всех сил да­вит на пе­да­ли, что­бы сох­ра­нить пол­но­ту зву­ка, и ли­цо его ис­пол­не­но чес­то­лю­би­вой ре­ши­мос­ти до­иг­рать до кон­ца, не сде­лав ни од­ной ошиб­ки.

    Церковь за­пол­не­на на треть. Род­с­т­вен­ни­ки и друзья Фрэн­сис сто­ят с од­ной сто­ро­ны ал­та­ря, мои - с дру­гой. Ког­да мы с Ки­том ша­га­ем по цен­т­раль­но­му про­хо­ду, я за­ме­чаю во вто­ром ря­ду зна­ко­мо­го пса по клич­ке Бат­тонс. На нем - боль­шой ошей­ник из си­не­го вель­ве­та, и мор­да у пса та­кая нес­час­т­ная, слов­но кто-то ук­рал у не­го са­хар­ную кос­точ­ку. Я со­чув­с­т­вен­но гла­жу его по го­ло­ве, но он уг­ро­жа­юще ры­чит на ме­ня, и Ле­на пы­та­ет­ся его ути­хо­ми­рить.

    Моя ма­ма уже пла­чет и од­нов­ре­мен­но пы­та­ет­ся улыб­нуть­ся. Ее ли­цо опух­ло, а гла­за блес­тят от слез. Отец ус­т­ре­мил бес­страс­т­ный взгляд на рас­пя­тие над ал­та­рем. Ба­буш­ка све­тит­ся от удо­воль­с­т­вия, что ей пред­с­та­вил­ся слу­чай на­деть но­вую шляп­ку, а ста­ри­на Том выг­ля­дит не­до­воль­ным и, ви­ди­мо, пред­по­чел бы сей­час ока­зать­ся в ка­ком-ни­будь дру­гом мес­те. Тем не ме­нее и он сде­лал над со­бой уси­лие: на го­ло­ве его кра­су­ет­ся ак­ку­рат­ный про­бор.

    Мы с Ки­том ждем, и в этот мо­мент я при­ни­маю ре­ше­ние, что при­ло­жу всю си­лу во­ли, что­бы наш с Фрэн­сис брак не пов­то­рил ис­то­рию бра­ка мо­их ро­ди­те­лей. Нес­ги­ба­емый Джер­ри при­ни­ма­ет­ся за оче­ред­ную пре­лю­дию, но она не­ожи­дан­но об­ры­ва­ет­ся имен­но в тот мо­мент, ког­да не­вес­та и ее отец по­яв­ля­ют­ся в двер­ном про­еме. Наш не­за­дач­ли­вый ор­га­нист, не рас­те­ряв­шись, на хо­ду им­п­ро­ви­зи­ру­ет ве­ли­чес­т­вен­ный марш, под ко­то­рый они идут к ал­та­рю. Фрэн­сис оде­та в прос­тое бе­лое платье, а ее тем­ные во­ло­сы ук­ра­ше­ны скром­ны­ми цве­та­ми. Она смот­рит мне пря­мо в гла­за. Те­перь уже все при­сут­с­т­ву­ющие по­вер­ну­лись к вхо­дя­щим. Ма­ма на­чи­на­ет пла­кать еще силь­нее. Ле­на со­чув­с­т­вен­но смот­рит на нее с дру­гой сто­ро­ны цен­т­раль­но­го про­хо­да. Джо То­мел­ти ре­ши­тель­но ша­га­ет ру­ка об ру­ку со сво­ей до­черью, из­лу­чая бла­го­же­ла­тель­ность на всех соб­рав­ших­ся.

    Священник про­во­дит це­ре­мо­нию на од­ном ды­ха­нии, и, ес­ли не счи­тать ма­лень­кой за­мин­ки, ког­да Кит пы­та­ет­ся на­щу­пать коль­цо в сво­ем кар­ма­не, все про­хо­дит глад­ко. Фрэн­сис про­из­но­сит свои обе­ты с уве­рен­нос­тью ак­т­ри­сы, и я ста­ра­юсь ей со­от­вет­с­т­во­вать. Ког­да мы, уже в ка­чес­т­ве му­жа и же­ны, нап­рав­ля­ем­ся по цен­т­раль­но­му про­хо­ду к вы­хо­ду из цер­к­ви, Джер­ри боль­ше не мо­жет сдер­жи­вать­ся и ра­дос­т­но на­чи­на­ет «The Tok­yo Blu­es», ос­кор­бив ре­ли­ги­оз­ные чув­с­т­ва при­сут­с­т­ву­ющих, но страш­но по­ра­до­вав ме­ня.

    Мы скром­но от­ме­ча­ем со­бы­тие в рес­то­ран­чи­ке че­рез до­ро­гу, и Джо про­из­но­сит ко­рот­кую речь со сво­им сце­ни­чес­ким ир­лан­д­с­ким ак­цен­том: «Мне ска­за­ли, - го­во­рит он, - что, ес­ли мне ког­да-ни­будь при­дет­ся про­из­но­сить по­доб­ную пуб­лич­ную речь, я дол­жен бу­ду встать, ска­зать и зат­к­нуть­ся!» Ска­зав это, он не­мед­лен­но са­дит­ся сно­ва.

    После нес­коль­ких ре­чей с на­илуч­ши­ми по­же­ла­ни­ями, про­из­не­сен­ных людь­ми, не при­вык­ши­ми го­во­рить на пуб­ли­ке, нам по­ра уез­жать. Я, Фрэн­сис и ее пес са­дим­ся в ма­ши­ну, а все ос­таль­ные ма­шут нам, стоя на тро­ту­аре, слов­но мы от­п­рав­ля­ем­ся в ат­лан­ти­чес­кий во­яж. На са­мом де­ле нам пред­с­то­ит про­ехать шес­ть­де­сят миль на се­вер к зам­ку Бам­бург. Од­на ночь в ма­лень­ком оте­ле - это все, что мы мо­жем се­бе поз­во­лить в ка­чес­т­ве ме­до­во­го ме­ся­ца. За­то из окон на­шей ком­на­ты ви­ден ве­ли­чес­т­вен­ный за­мок на древ­ней ска­ле вул­ка­ни­чес­ко­го про­ис­хож­де­ния, воз­вы­ша­ющий­ся меж­ду спо­кой­ным свин­цо­во­го цве­та мо­рем и пес­ча­ны­ми дю­на­ми. За­мок был пос­т­ро­ен сак­сон­с­ким ко­ро­лем по име­ни Ида. Имен­но здесь Ро­ман По­лан­с­кий снял сво­его «Мак­бе­та». От­сю­да все­го нес­коль­ко миль до свя­щен­но­го ос­т­ро­ва

    Линдисфарн. Кре­пость, воз­вы­ша­юща­яся на вер­ши­не ска­лы, - дра­ма­ти­чес­кий сим­вол мо­щи и стой­кос­ти, а так­же жес­то­ких по­во­ро­тов ис­то­рии. Вот по­че­му это, ве­ро­ят­но, не са­мое ро­ман­ти­чес­кое мес­то для на­ча­ла бра­ка. Тем не ме­нее, этот об­раз нав­сег­да ос­та­нет­ся со мной, а его двус­мыс­лен­ность ста­нет яс­нее с го­да­ми. Кро­ме то­го, Бам­бург - это ро­ди­на Грейс Дар­линг, еще од­ной мор­с­кой зна­ме­ни­тос­ти. Она рис­ко­ва­ла сво­ей жиз­нью, во вре­мя ужас­но­го штор­ма вый­дя в от­к­ры­тое мо­ре, что­бы спас­ти ос­тав­шу­юся в жи­вых ко­ман­ду па­рус­ни­ка, раз­бив­ше­го­ся о кам­ни к югу от здеш­них ос­т­ро­вов. В де­вят­над­ца­том ве­ке каж­дую го­дов­щи­ну это­го со­бы­тия от­ме­ча­ли, как праз­д­ник, а Грейс прев­ра­ти­лась в оли­цет­во­ре­ние жен­с­ко­го ге­ро­из­ма. Ма­лень­кая лод­ка по-преж­не­му на­хо­дит­ся в мес­т­ном му­зее и выг­ля­дит слиш­ком хруп­кой, что­бы про­ти­вос­то­ять мор­с­кой сти­хии и вы­дер­жать силь­ней­ший шторм. Об­раз этой ло­доч­ки то­же ос­та­нет­ся со мной нав­сег­да.

    Мне стран­но ощу­щать нас му­жем и же­ной, как буд­то мы вдруг сно­ва ста­ли чу­жи­ми людь­ми. Мы сно­ва чув­с­т­ву­ем ка­кое-то сму­ще­ние, страх, не­до­ве­рие друг к дру­гу, нес­мот­ря на то, что в цер­к­ви и в при­сут­с­т­вии чле­нов на­ших се­мей мы иг­ра­ли свои ро­ли с та­кой уве­рен­нос­тью. Мы про­во­дим весь день, гу­ляя по древ­не­му цер­ков­но­му дво­ру, рас­смат­ри­ва­ем ста­рые, по­се­рев­шие от вре­ме­ни и дож­дей над­г­роб­ные кам­ни, ок­ру­жен­ные кус­та­ми си­ре­ни, под­с­чи­ты­ва­ем вре­мя жиз­ни ле­жа­щих здесь лю­дей. Не­ко­то­рые из них про­жи­ли тра­ги­чес­ки ма­ло, дру­гие до­жи­ли до ста­рос­ти. Здесь ле­жат суп­ру­ги, ко­то­рые умер­ли в один год, друг за дру­гом, как буд­то то­му из них, кто ос­тал­ся один, не име­ло боль­ше ни­ка­ко­го смыс­ла жить. Жизнь ка­жет­ся та­кой слу­чай­ной, та­кой пре­хо­дя­щей. Мы оба осоз­на­ем, что иг­ры за­кон­чи­лись, что брак - это страш­ная от­вет­с­т­вен­ность и что нам при­дет­ся быть очень вни­ма­тель­ны­ми друг к дру­гу. Ту­ча не­на­дол­го зак­ры­ва­ет сол­н­це, под­ни­ма­ет­ся хо­лод­ный, се­ве­ро-вос­точ­ный ве­тер, ко­то­рый сры­ва­ет цвет­ки с кус­тов си­ре­ни и за­го­ня­ет нас в дом.




7.


    Я, на­ко­нец, при­нял ре­ше­ние, что ра­бо­таю в шко­ле пос­лед­ний се­местр, а то, что к кон­цу го­да дол­жен ро­дить­ся наш пер­вый ре­бе­нок, еще боль­ше убеж­да­ет ме­ня в не­об­хо­ди­мос­ти пе­ре­би­рать­ся в Лон­дон. На­вер­ное, лю­ди с мень­шим драй­вом, чем Фрэн­сис и я, по-дру­го­му от­ре­аги­ро­ва­ли бы на но­вость о ско­ром по­яв­ле­нии ре­бен­ка. На­вер­ное, нор­маль­ная суп­ру­жес­кая па­ра сде­ла­ла бы вы­бор в поль­зу ста­биль­нос­ти, за­щи­щен­нос­ти и на­деж­ной кры­ши над го­ло­вой. Вмес­то это­го бе­ре­мен­ность Фрэн­сис вы­зы­ва­ет во мне про­ти­во­по­лож­ную ре­ак­цию. Ме­ня не­умо­ли­мо тя­нет в до­ро­гу, я вос­п­ри­ни­маю слу­чив­ше­еся как при­зыв к ору­жию, и ес­ли рань­ше ме­ня пу­га­ла от­вет­с­т­вен­ность, ко­то­рую нак­ла­ды­ва­ет на че­ло­ве­ка от­цов­с­т­во, то те­перь мне ка­жет­ся, что сей­час са­мое вре­мя до­ве­рить­ся судь­бе и во­ору­жить­ся бес­стра­ши­ем.

    К то­му же нель­зя за­бы­вать, что вре­мя идет не­умо­ли­мо, и ес­ли мы не со­вер­шим про­рыв в этом го­ду, то нав­сег­да зас­т­ря­нем на од­ном мес­те.

    Между тем на­шей груп­пе пред­ло­же­но учас­т­во­вать в оче­ред­ной пос­та­нов­ке Уни­вер­си­тет­с­ко­го те­ат­ра. Это сно­ва рок-мю­зикл на биб­лей­с­кий сю­жет, на сей раз с про­ро­чес­ким наз­ва­ни­ем «Адское пла­мя». В на­шей груп­пе его очень быс­т­ро сок­ра­ща­ют до прос­то­го: «Ад». Сю­жет стро­ит­ся вок­руг веч­но­го воп­ро­са о борь­бе доб­ра со злом. Сре­ди ге­ро­ев мю­зик­ла есть как доб­рые, так и пад­шие ан­ге­лы. На доб­рых ан­ге­лах - рос­кош­ные кос­тю­мы из перь­ев и пу­ха. У них го­лые но­ги и кры­лыш­ки на ло­дыж­ках. Что ка­са­ет­ся пад­ших ан­ге­лов, то они оде­ты по мо­де кру­тых бай­ке­ров. У них то­же от­к­ры­тые но­ги в ги­ган­т­с­ких чер­ных бо­тин­ках. Пред­во­ди­тель пад­ших ан­ге­лов - ак­тер-гей, иг­ра­ющий роль Лю­ци­фе­ра. Он, крив­ля­ясь, дви­га­ет­ся по сце­не и все­ми си­ла­ми ста­ра­ет­ся вов­лечь хо­ро­ших ан­ге­лов в не­кое дей­с­т­во, на­по­ми­на­ющее мне дис­ко­те­ку для го­мо­сек­су­алис­тов. Од­на­ко у хо­ро­ших ан­ге­лов есть свой ха­риз­ма­ти­чес­кий ли­дер. Его иг­ра­ет то­же го­лу­бой, крив­ля­ющий­ся лишь нем­но­гим бо­лее прис­той­но, чем его са­та­нин­с­кий на­пар­ник. Эта но­вая вер­сия не­бес­ной жиз­ни про­тив­на лю­бой ло­ги­ке и здра­во­му смыс­лу, а так­же не име­ет ни­че­го об­ще­го с тра­ди­ци­он­ной мо­ралью. Бо­га иг­ра­ет го­лу­бой ни­ге­ри­ец по име­ни Крис шес­ти фу­тов рос­том. Он си­дит на воз­вы­ше­нии, над го­ло­ва­ми ос­таль­ных ак­те­ров, и гроз­ным ба­сом по­ет: «Я есмь, я есмь», но, к со­жа­ле­нию, час­то фаль­ши­вит. По­че­му всю эту псев­до­ре­ли­ги­оз­ную бес­смыс­ли­цу не­об­хо­ди­мо пред­с­тав­лять в ви­де двух бес­ну­ющих­ся дис­ко­тек, хо­ро­шей и пло­хой, я так ни­ког­да и не уз­наю. А меж­ду тем мы зак­лю­чи­ли кон­т­ракт на шесть не­дель выс­туп­ле­ний. И, хо­тя мю­зикл «Рож­де­ние ро­ка» ни­как не на­зо­вешь ге­ни­аль­ным про­из­ве­де­ни­ем, чу­до­вищ­ное фи­ас­ко, ко­то­рое мы те­перь наб­лю­да­ем, ста­вит «Рож­де­ние ро­ка» в один ряд с ше­дев­ра­ми Вер­ди.

    После пер­вой не­де­ли ре­пе­ти­ций я, как на­чи­на­ющая прос­ти­тут­ка на вто­рую ночь ра­бо­ты, осоз­наю, что де­лаю это ис­к­лю­чи­тель­но из-за де­нег. Мой отец всег­да пре­дос­те­ре­гал ме­ня от опас­нос­ти ока­зать­ся в яме. Ко­неч­но, он имел в ви­ду шах­ту, а не ор­кес­т­ро­вую яму или глу­би­ны ада, хо­тя меж­ду эти­ми мес­та­ми есть оп­ре­де­лен­ное сход­с­т­во. Од­на­ко день­ги не пах­нут. К то­му же шес­ть­де­сят фун­тов в не­де­лю вдо­ба­вок к мо­ему учи­тель­с­ко­му жа­ло­ва­нию сос­тав­ля­ют при­лич­ную сум­му, а вви­ду ско­ро­го рож­де­ния на­ше­го ре­бен­ка пред­с­тав­ля­ет­ся весь­ма бла­го­ра­зум­ным от­ло­жить ка­кие-то день­ги про за­пас. Тем бо­лее, что ско­ро я со­би­ра­юсь уволь­нять­ся со сво­ей един­с­т­вен­ной пос­то­ян­ной ра­бо­ты.

    Фрэнсис от­ка­за­лась от сво­ей лон­дон­с­кой квар­ти­ры и пе­ре­еха­ла в наш с Джер­ри хо­лос­тяц­кий ха­ос, но при­сут­с­т­вие жен­щи­ны очень ско­ро пос­лу­жи­ло на поль­зу на­ше­му жи­ли­щу. Я вык­ра­сил сте­ны на­шей спаль­ни бе­лой крас­кой, а пол - го­лу­бой. Фрэн­сис ку­пи­ла но­вое пос­тель­ное белье и но­вые за­на­вес­ки. Квар­ти­ра при­об­ре­ла но­вый вид, как буд­то толь­ко что пос­ле ре­мон­та, и мы на­ча­ли по­нем­но­гу по­ку­пать ме­бель, по­то­му что ста­рую мы по глу­пос­ти сож­г­ли прош­лой зи­мой, ког­да у нас за­кон­чил­ся уголь. Од­наж­ды у нас про­изош­ла весь­ма не­лов­кая встре­ча с хо­зяй­кой, ко­то­рая в од­но вос­к­рес­ное ут­ро чу­дес­ным об­ра­зом зас­та­ла нас до­ма впер­вые за пос­лед­ние два го­да, по­то­му что имен­но се­год­ня от­ме­ни­лось мое обыч­ное днев­ное выс­туп­ле­ние с биг-бэн­дом. В са­мом де­ле, я не ви­дел хо­зяй­ку с тех са­мых пор, как мы с Ме­ган прит­во­ри­лись му­жем и же­ной, что­бы она сог­ла­си­лась сдать квар­ти­ру. По­том я всег­да ос­тав­лял пла­ту за квар­ти­ру на­вер­ху, у Джи­ма и Стэф. До­мов­ла­де­ли­ца, ко­то­рая дей­с­т­ви­тель­но выг­ля­дит в точ­нос­ти как ли­дер оп­по­зи­ции Ее Ве­ли­чес­т­ва мис­сис Тэт­чер, же­ла­ет по про­шес­т­вии столь дол­го­го вре­ме­ни уви­деть свою соб­с­т­вен­ность. Сла­ва Бо­гу, что те­перь это мес­то выг­ля­дит луч­ше, чем нес­коль­ко ме­ся­цев на­зад. Ка­жет­ся, хо­зяй­ка удов­лет­во­ре­на ос­мот­ром, и я уже со­би­ра­юсь веж­ли­во с ней поп­ро­щать­ся, ког­да в квар­ти­ру вхо­дит Фрэн­сис, ко­то­рая вы­хо­ди­ла на нес­коль­ко ми­нут ку­пить га­зе­ту и пред­с­тав­ля­ет­ся мо­ей же­ной. До­мов­ла­де­ли­ца, мяг­ко го­во­ря, сму­ще­на. Фрэн­сис аб­со­лют­но не по­хо­жа на Ме­ган. В сущ­нос­ти, труд­но най­ти бо­лее не­по­хо­жих жен­щин. Фрэн­сис про­дол­жа­ет обе­зо­ру­жи­ва­юще улы­бать­ся, а до­мов­ла­де­ли­ца со все воз­рас­та­ющей оза­да­чен­нос­тью пе­ре­во­дит взгляд с нее на ме­ня и об­рат­но.

    - Она пок­ра­си­ла во­ло­сы, - го­во­рю я, что­бы пред­ло­жить хоть ка­кое-то объ­яс­не­ние. Те­перь оза­да­чен­ный вид уже у Фрэн­сис:

    - Нет, я не…

    - До сле­ду­юще­го ме­ся­ца, мис­сис Тэтч…ер, хо­ро­шо? - Я быс­т­ро сбе­гаю по лес­т­ни­це и мне уда­ет­ся зак­рыть за ней дверь преж­де, чем она ус­пе­ва­ет воз­ра­зить и тем са­мым вы­вес­ти си­ту­ацию из-под мо­его кон­т­ро­ля. Фрэн­сис все еще смот­рит на ме­ня стран­ным взгля­дом, ког­да сквозь но­вые за­на­вес­ки я за­ме­чаю, что до­мов­ла­де­ли­ца ос­та­но­ви­лась на до­рож­ке, ве­ду­щей от до­ма, и по­во­ра­чи­ва­ет­ся, как буд­то раз­ду­мы­ва­ет, не вер­нуть­ся ли ей на­зад. По­жа­луй­с­та, не на­до…

    К счас­тью, она ме­ня­ет свое ре­ше­ние и все-та­ки са­дит­ся в ма­ши­ну, по­ка­чи­вая го­ло­вой и бро­сая не­до­умен­ные взгля­ды в сто­ро­ну до­ма. По­том она уез­жа­ет.

    Джерри, ко­то­рый до это­го мо­мен­та мир­но спал, да­же не яв­ля­ясь при этом офи­ци­аль­ным жиль­цом на­шей квар­ти­ры, по­яв­ля­ет­ся в гос­ти­ной в од­ном из сво­их не­мыс­ли­мых ха­ла­тов и чал­ме из шар­фа, об­мо­тан­но­го вок­руг го­ло­вы. Он выг­ля­дит, как приз­рак Бо­ба Мар­ли.

    - Кто это был?

    - Мис­сис Тэт­чер.

    - Черт, я сов­сем за­был.

    - И я то­же.

    Фрэнсис все еще улы­ба­ет­ся, но вы­ра­же­ние ее ли­ца го­во­рит о том, что она ждет ка­ких-то объ­яс­не­ний.

    Мы с Джер­ри от­ве­ча­ем хо­ром, как буд­то сго­во­ри­лись: «Толь­ко не за­да­вай ни­ка­ких воп­ро­сов!» «Адское пла­мя» бу­дет по­жи­рать нас до се­ре­ди­ны июня, по­ка мы не рас­со­рим­ся с ак­те­ра­ми, ко­то­рые счи­та­ют нас ви­но­ва­ты­ми в том, что у них не по­лу­ча­ет­ся дви­гать­ся в такт му­зы­ке. Они на­чи­на­ют то­пать по сце­не у нас над го­ло­вой сво­ими но­га­ми, у од­них - кры­ла­ты­ми, у дру­гих - обу­ты­ми в тя­же­лые бо­тин­ки, до­ка­зы­вая, что это у нас, а не у них не по­лу­ча­ет­ся дер­жать темп. Но так как на­ми ру­ко­во­дит зву­ко­ре­жис­сер с бе­лой ди­ри­жер­с­кой па­лоч­кой и мет­ро­но­мом, ед­ва ли мы спо­соб­ны де­лать боль­ше то­го, что де­ла­ем. Те­перь, ког­да ак­те­ры де­мон­с­т­ра­тив­но пе­рес­та­ли с на­ми раз­го­ва­ри­вать, а мой ро­ман с те­ат­ром по­до­шел к кон­цу, я осоз­наю, что пос­лед­ний раз ра­бо­таю в ор­кес­т­ро­вой яме.

    Мы воз­в­ра­ща­ем­ся на свое ста­рое мес­то в оте­ле «Гос­форт», где иг­ра­ем по сре­дам, но те­перь мы, кро­ме то­го, на­чи­на­ем выс­ту­пать по по­не­дель­ни­кам в оте­ле «Ньютон-парк». Эн­ди Хад­сон стал для нас кем-то вро­де ан­ге­ла-хра­ни­те­ля, обес­пе­чив нам нес­коль­ко выс­туп­ле­ний на Ньюкас­л­с­ком фес­ти­ва­ле. Са­мое серь­ез­ное из них - выс­туп­ле­ние на ра­зог­ре­ве пуб­ли­ки пе­ред Ала­ном Прай­сом в Си­ти-Хол­ле. Пред­с­та­ви­те­ли нес­коль­ких лон­дон­с­ких фирм обе­ща­ли при­ехать, что­бы пос­мот­реть, как мы ра­бо­та­ем. Фрэн­сис с по­мощью Кэ­рол Уил­сон про­дол­жа­ет ра­зыс­ки­вать зву­ко­за­пи­сы­ва­ющие ком­па­нии, ко­то­рые за­ин­те­ре­со­ва­лись бы сот­руд­ни­чес­т­вом с на­ми. Роль мес­т­ной му­зы­каль­ной груп­пы, соп­ро­вож­да­ющей выс­туп­ле­ние зна­ме­ни­тос­ти, не­за­вид­ная. Вы как буд­то прев­ра­ща­етесь в пред­с­та­ви­те­лей ка­ко­го-то древ­не­го, до­де­мок­ра­ти­чес­ко­го со­ци­аль­но­го ти­па, ко­то­рый, ка­за­лось бы, дав­но уп­раз­д­нен вмес­те с ра­бов­ла­дель­чес­ким стро­ем. По­пав в эту со­ци­аль­ную прос­лой­ку, вы на­чи­на­ете чув­с­т­во­вать се­бя низ­шей кас­той, кем-то вро­де неп­ри­ка­са­емых, убо­гих не­за­мет­ных лю­дей, ко­то­рых ник­то ни во что не ста­вит. Од­на­ко ма­ло кто из ар­тис­тов, до­бив­ших­ся боль­шо­го ус­пе­ха, не ис­пы­тал в свое вре­мя это­го уни­же­ния, под­вер­гая та­ко­му жес­то­ко­му ис­пы­та­нию свое чув­с­т­ви­тель­ное чес­то­лю­бие с един­с­т­вен­ной целью - пос­то­ять в све­те рам­пы и на нес­коль­ко ми­нут прив­лечь к се­бе вни­ма­ние за­ла.

    Суровые фак­ты тем не ме­нее та­ко­вы: сто про­цен­тов слу­ша­те­лей приш­ли смот­реть сов­сем не на те­бя, а пре­дан­ность и лю­бовь тех, кто зап­ла­тил за вход, от­но­сит­ся ис­к­лю­чи­тель­но к при­ез­жей звез­де. Эта не­ве­ро­ят­ная вос­тор­жен­ность, очень лес­т­ная для звез­ды, од­нов­ре­мен­но ис­к­лю­ча­ет ма­лей­шую воз­мож­ность то­го, что кто-ни­будь за­ин­те­ре­су­ет­ся и бу­дет слу­шать мес­т­ную груп­пу. Ско­рее все­го, все зри­те­ли бу­дут спо­кой­но по­тя­ги­вать лег­кое пи­во в ба­ре, по­ка вы бу­де­те уны­ло тя­нуть свои про­чув­с­т­во­ван­ные пес­ни в пус­том за­ле с глу­хой акус­ти­кой.

    Как низ­шую кас­ту вас бу­дут ред­ко до­пус­кать к об­ще­нию со зна­ме­ни­тос­тью и да­же с ее приб­ли­жен­ны­ми, но вам не­из­беж­но при­дет­ся иметь де­ло с гас­т­роль­ны­ми ад­ми­нис­т­ра­то­ра­ми из сви­ты при­ез­жей звез­ды, ес­ли вы хо­ти­те, что­бы вам уда­лось вов­ре­мя раз­мес­тить свое му­зы­каль­ное обо­ру­до­ва­ние на сце­не и вов­ре­мя его уб­рать. Гас­т­роль­ные ад­ми­нис­т­ра­то­ры, ко­то­рые по боль­шей час­ти «злы, гру­бы и нем­но­гос­лов­ны», ес­ли вос­поль­зо­вать­ся ци­та­той из Гоб­бса, зна­ют, что и они то­же при­над­ле­жат к низ­шей кас­те, но все же их по­ло­же­ние не та­кое низ­кое, как ва­ше. Эта раз­ни­ца поз­во­ля­ет им про­яв­лять по от­но­ше­нию к вам свой­с­т­вен­ное толь­ко лю­дям уме­ние де­лать жизнь ближ­не­го еще бо­лее не­вы­но­си­мой, чем своя соб­с­т­вен­ная. Я ви­дел, как обо­ру­до­ва­ние без це­ре­мо­ний сбра­сы­ва­ли со сце­ны, как его сме­та­ли в сто­ро­ну, слов­но ка­кой-то сор. В та­ких си­ту­аци­ях мне до­во­ди­лось слы­шать сло­ва, в воз­мож­ность ко­то­рых я ни­ког­да не по­ве­рил бы преж­де: «Убе­ри от­сю­да это дерь­мо», - и уси­ли­тель, ра­ди ко­то­ро­го я столь­ко па­хал и так дол­го от­к­ла­ды­вал день­ги, ле­тит ку­да-то за ку­ли­сы, а на сце­ну ак­ку­рат­но вы­но­сят но­ве­хонь­кое, по пос­лед­не­му сло­ву тех­ни­ки обо­ру­до­ва­ние при­ез­жей зна­ме­ни­тос­ти. И по­доб­но то­му, как в сред­ние ве­ка влас­ти пре­дер­жа­щие под­чи­ня­ли се­бе на­род, тор­гуя ин­дуль­ген­ци­ями, эти нес­час­т­ные кре­пос­т­ные ад­ми­нис­т­ра­то­ры но­ро­вят про­явить свою нич­тож­ную власть имен­но тог­да, ког­да вам нуж­но про­ве­рить свое обо­ру­до­ва­ние.

    Начинать выс­туп­ле­ние, не про­ве­рив пред­ва­ри­тель­но, ис­п­рав­но ли ва­ше обо­ру­до­ва­ние, столь же без­рас­суд­но, как вып­ры­ги­вать из са­мо­ле­та, не про­ве­рив, в по­ряд­ке ли па­ра­шют. Обо­ру­до­ва­ние дол­ж­но ра­бо­тать, вы дол­ж­ны быть в сос­то­янии слы­шать се­бя и ос­таль­ных чле­нов груп­пы. Нас­т­рой­ка все­го это­го за­ни­ма­ет оп­ре­де­лен­ное вре­мя.

    Обычно обо­ру­до­ва­ние при­ез­жей звез­ды по­яв­ля­ет­ся где-то в се­ре­ди­не дня. Гас­т­роль­ные ад­ми­нис­т­ра­то­ры зна­ме­ни­тос­ти на­чи­на­ют с де­мон­с­т­ра­тив­ной важ­нос­тью во­зить­ся с этим пос­лед­ним сло­вом тех­ни­ки, чу­дес­ны­ми ус­т­рой­с­т­ва­ми, ко­то­рые слов­но при­бы­ли из бу­ду­ще­го. Они про­дол­жа­ют с важ­ным ви­дом ус­та­нав­ли­вать эту уди­ви­тель­ную тех­ни­ку, по­ка, на­ко­нец, не соб­ла­го­во­лит по­явить­ся звез­да, что­бы про­ве­рить ис­п­рав­ность обо­ру­до­ва­ния и звук. Звез­да не­из­мен­но опаз­ды­ва­ет, ес­ли по­яв­ля­ет­ся во­об­ще, и кре­пос­т­ные - пря­мо по Гоб­бсу - про­дол­жа­ют де­лать вид, что нас­т­ра­ива­ют обо­ру­до­ва­ние, бук­валь­но до пос­лед­ней ми­ну­ты пе­ред на­ча­лом кон­цер­та, а у вас прак­ти­чес­ки не ос­та­ет­ся вре­ме­ни, что­бы убе­дить­ся, что ва­ши ста­ро­мод­ные ус­т­рой­с­т­ва по край­ней ме­ре ра­бо­та­ют. Это да­ле­ко не са­мые бла­гоп­ри­ят­ные ус­ло­вия, ес­ли вы хо­ти­те под­го­то­вить­ся к от­вет­с­т­вен­но­му выс­туп­ле­нию, ко­то­рое дол­ж­но впе­чат­лить пред­с­та­ви­те­лей зву­ко­за­пи­сы­ва­ющих ком­па­ний.

    На этот раз при­ез­жая зна­ме­ни­тость - Алан Прайс, быв­ший кла­виш­ник груп­пы Ani­mals - все-та­ки при­был и на­чал про­вер­ку сво­его дра­го­цен­но­го обо­ру­до­ва­ния. Он бе­зуп­реч­но одет в стро­гий льня­ной кос­тюм, у не­го сдер­жан­ный, кос­мо­по­ли­тич­ный и аб­со­лют­но неп­рис­туп­ный вид. Ко­неч­но, всем из­вес­т­но, что он ро­дом из на­ших мест, что вы­рос он в го­род­ке Джар­роу, но он уже мно­го лет не жи­вет здесь. (Если вы пом­ни­те, имен­но его мес­то за сто­лом я унас­ле­до­вал в офи­се на­ло­го­во­го ве­дом­с­т­ва.) Мис­тер Прайс - от­лич­ный му­зы­кант, и вот он на­чи­на­ет го­то­вить свою груп­пу к выс­туп­ле­нию. Он из­ме­ня­ет не­ко­то­рые аран­жи­ров­ки, про­ве­ря­ет ди­на­ми­ки и мик­ро­фо­ны, ре­пе­ти­ру­ет но­вый но­мер. Мы тер­пе­ли­во ждем за ку­ли­са­ми, си­дя на сво­ем соб­с­т­вен­ном обо­ру­до­ва­нии, а тем вре­ме­нем не­умо­ли­мо над­ви­га­ет­ся час на­ча­ла выс­туп­ле­ния. Алан Прайс еще раз пов­то­ря­ет но­вый но­мер, пос­ле че­го воз­ни­ка­ют ка­кие-то проб­ле­мы с его син­те­за­то­ром, и, преж­де чем груп­па сно­ва прис­ту­па­ет к ре­пе­ти­ции, идет дол­гая воз­ня с по­чин­кой син­те­за­то­ра. Ра­зу­ме­ет­ся, ни­ко­му нет де­ла до на­ших пот­реб­нос­тей, а ча­со­вая стрел­ка без­жа­лос­т­но приб­ли­жа­ет­ся к наз­на­чен­но­му ча­су. Ког­да Алан Прайс и его ре­бя­та в оче­ред­ной раз прис­ту­па­ют к ре­пе­ти­ции но­во­го но­ме­ра, мы с Джер­ри на­чи­на­ем не­тер­пе­ли­во ер­зать на сво­их пот­ре­пан­ных ди­на­ми­ках. Кре­пос­т­ные при­ез­жей зна­ме­ни­тос­ти смот­рят на нас с са­мо­до­воль­ным ви­дом, ко­то­рый дол­жен вы­ра­жать, что они ни­чем не мо­гут нам по­мочь. «Мас­тер ра­бо­та­ет, ему нель­зя ме­шать», - как буд­то го­во­рят они каж­дым сво­им дви­же­ни­ем. Но вдруг я ста­нов­люсь сви­де­те­лем сце­ны, ко­то­рую ни­ког­да не за­бу­ду.

    Фрэнсис, ко­то­рая не­де­лю на­зад при­еха­ла из Лон­до­на и в этот мо­мент наб­лю­да­ла ре­пе­ти­цию мис­те­ра Прай­са из зри­тель­но­го за­ла, вне­зап­но вста­ет со сво­его мес­та и уве­рен­но нап­рав­ля­ет­ся к сце­не на сво­их вы­со­ких каб­лу­ках. Ее бе­ре­мен­ность все еще не вид­на, и она выг­ля­дит очень по-де­ло­во­му, ког­да смот­рит на свои ча­сы, под­ни­ма­ясь на сце­ну по сту­пень­кам. Ее вид яс­но го­во­рит о том, что ес­ли под­чи­нен­ные звез­ды да­же по­мыс­лят о том, что­бы прег­ра­дить ей до­ро­гу, они сде­ла­ют тем са­мым ужас­ную ошиб­ку. Мы с Джер­ри не мо­жем по­ве­рить сво­им гла­зам, и не мень­ше нас по­ра­же­ны под­чи­нен­ные Ала­на Прай­са. Мы все зас­ты­ли с от­к­ры­ты­ми рта­ми. У нее та­кой впе­чат­ля­ющий, изящ­ный, эле­ган­т­ный вид, что ее прос­то не­воз­мож­но гру­бо прог­нать. Ког­да она приб­ли­жа­ет­ся к пи­ани­но, ко­то­рое сто­ит в цен­т­ре сце­ны, на ее ли­це по­яв­ля­ет­ся неп­ро­ни­ца­емая мас­ка уве­рен­но­го в се­бе оба­яния, и ког­да мис­тер Прайс на­ко­нец под­ни­ма­ет го­ло­ву, я ви­жу по его ли­цу, что в пер­вый мо­мент он шо­ки­ро­ван, а по­том всерь­ез за­ин­т­ри­го­ван. - Что, черт возь­ми, она де­ла­ет? - спра­ши­ва­ет Джер­ри, ед­ва ды­ша.

    Я так на­пу­ган, что не в сос­то­янии что-ли­бо ему от­ве­тить. Мис­тер Прайс из­вес­тен сво­ей вспыль­чи­вос­тью. Вот и те­перь он ста­ра­ет­ся изоб­ра­зить сер­ди­тый вид, но у не­го поп­рос­ту не по­лу­ча­ет­ся - та­ким все­по­беж­да­ющим оба­яни­ем об­ла­да­ет Фрэн­сис. Она го­во­рит ти­хо, мы не мо­жем слы­шать ее, но ви­дим, как она уве­рен­ным жес­том ука­зы­ва­ет на свои ча­сы, а по­том на нас, ожи­да­ющих сво­его ча­са на краю сце­ны. Вне­зап­но мис­тер Прайс прев­ра­ща­ет­ся из раз­г­не­ван­но­го на­чаль­ни­ка в пок­ла­дис­то­го школь­ни­ка, ко­то­рый же­ла­ет уго­дить учи­те­лю. Он зак­ры­ва­ет крыш­ку фор­тепь­яно и ве­лит сво­ему ор­кес­т­ру уй­ти со сце­ны, что­бы мы смог­ли про­ве­рить свое обо­ру­до­ва­ние. Уг­рю­мые ад­ми­нис­т­ра­то­ры зак­ры­ва­ют свои бес­цен­ные при­бо­ры чер­ны­ми чех­ла­ми, а мы с Джер­ри ра­дос­т­но вы­но­сим на сце­ну хам­мон­дов­с­кий элек­т­ро­ор­ган. Мы чуть не тан­цу­ем от ра­дос­ти, ког­да гор­до ус­та­нав­ли­ва­ем свое обо­ру­до­ва­ние пе­ред пи­ани­но мис­те­ра Прай­са. Тем вре­ме­нем Фрэн­сис воз­в­ра­ща­ет­ся на свое мес­то, и я бла­го­дар­но шеп­чу ей со сце­ны од­ни­ми гу­ба­ми: «Спа­си­бо, я люб­лю те­бя».

    Как и ожи­да­лось, мы иг­ра­ем для фак­ти­чес­ки пус­то­го за­ла, но в чис­ле зри­те­лей при­сут­с­т­ву­ет нес­коль­ко пред­с­та­ви­те­лей зву­ко­за­пи­сы­ва­ющих ком­па­ний. Лю­ди из Is­land Re­cords, Vir­gin и А М си­дят вмес­те с Фрэн­сис в пер­вом ря­ду. Мы иг­ра­ем очень хо­ро­шо, мне уда­ет­ся не об­ра­щать вни­ма­ния на пус­тые мес­та, и я пою, стоя в лу­че рам­пы и во­об­ра­жая, что пе­ре­до мной се­ми­де­ся­ти­ты­сяч­ная тол­па зри­те­лей. От­рез­в­ле­ние нас­ту­па­ет толь­ко ког­да я за­мол­каю, и раз­да­ют­ся жид­кие, поч­ти нес­лыш­ные ап­ло­дис­мен­ты.

    Мы ухо­дим со сце­ны, до­воль­ные тем, что сде­ла­ли все от нас за­ви­ся­щее, а зал тем вре­ме­нем на­пол­ня­ет­ся в ожи­да­нии ос­нов­но­го зре­ли­ща. Че­рез нес­коль­ко ми­нут за ку­ли­са­ми по­яв­ля­ет­ся Фрэн­сис с пред­с­та­ви­те­ля­ми зву­ко­за­пи­сы­ва­ющих фирм.

    Мы по­лу­ча­ем сдер­жан­ные поз­д­рав­ле­ния по по­во­ду на­ше­го выс­туп­ле­ния, ко­то­рых тем не ме­нее дос­та­точ­но, что­бы дать нам по­нять: мы его не про­ва­ли­ли.

    «Вы оп­ре­де­лен­но де­ла­ете ус­пе­хи», - го­во­рит один. «О, да, яв­ные ус­пе­хи», - го­во­рит дру­гой. «Не­сом­нен­но», - го­во­рит тре­тий.

    Затем во­ца­ря­ет­ся не­лов­кая ти­ши­на, ко­то­рая нес­коль­ко за­тя­ги­ва­ет­ся, но ник­то не ре­ша­ет­ся ее прер­вать. Все на­чи­на­ют про­яв­лять нес­во­ев­ре­мен­ный ин­те­рес к сво­им шнур­кам и пла­ка­там на сте­нах, по­ка, на­ко­нец, че­ло­век из ком­па­нии Is­land не про­из­но­сит: «Одна­ко, - мы нап­ря­га­ем­ся, - вам все-та­ки не уда­лось по-нас­то­яще­му за­вес­ти ауди­то­рию, не прав­да ли?»

    - Вы и бы­ли этой чер­то­вой ауди­то­ри­ей! - го­во­рит Джер­ри.

    - Да, - рас­се­ян­но от­ве­ча­ет он, - это бы­ли мы.

    До кон­ца школь­ной чет­вер­ти ос­та­ет­ся лишь нес­коль­ко не­дель, ког­да я со­об­щаю доб­рой сес­т­ре Рут, что боль­ше не бу­ду ра­бо­тать в шко­ле. Она нем­но­го обес­ку­ра­же­на, уви­дев мое за­яв­ле­ние об уволь­не­нии, хо­тя не­ко­то­рое нап­ря­же­ние меж­ду на­ми по­яви­лось еще рань­ше, в те­че­ние чет­вер­ти, ког­да моя ра­бо­та в мю­зик­ле «Адское пла­мя» пос­то­ян­но ме­ша­ла ис­пол­не­нию учи­тель­с­ких обя­зан­нос­тей. Сес­т­ра Рут не­из­мен­но шла мне нав­с­т­ре­чу, к боль­шо­му раз­д­ра­же­нию со сто­ро­ны дру­гих учи­те­лей и, ве­ро­ят­но, ожи­да­ла в от­вет не­ко­то­рой приз­на­тель­нос­ти. Мне всег­да бро­са­лось в гла­за, что в ее ха­рак­те­ре есть что-то ша­лов­ли­во дет­с­кое, и то нап­ря­же­ние, ко­то­рое су­щес­т­во­ва­ло меж­ду ней и ос­таль­ны­ми учи­тель­ни­ца­ми - за­муж­ни­ми жен­щи­на­ми, име­ющи­ми де­тей, - в зна­чи­тель­ной сте­пе­ни про­ис­те­ка­ло от раз­ни­цы ха­рак­те­ров и жиз­нен­но­го опы­та. Она ощу­ща­ла се­бя го­раз­до бо­лее счас­т­ли­вой в ком­па­нии де­тей, чем в об­щес­т­ве кол­лег, и то же са­мое мож­но бы­ло ска­зать обо мне са­мом. Пос­лед­ние два го­да я пы­тал­ся объ­яс­нить ей, что не счи­таю про­фес­сию учи­те­ля де­лом сво­ей жиз­ни, что му­зы­ка яв­ля­ет­ся мо­ей ис­тин­ной страс­тью, но она ни­ког­да не мог­ла по­нять, как му­зы­ка мо­жет быть чем-то боль­шим, чем прос­то ув­ле­че­ни­ем. Все это вре­мя она пот­вор­с­т­во­ва­ла мо­им фан­та­зи­ям, по­то­му что хо­ро­шо от­но­си­лась ко мне, а воз­мож­но, по­то­му, что мое не­обыч­ное по­ве­де­ние ка­за­лось ей за­бав­ным и хо­тя бы нем­но­го из­бав­ля­ло ее от оди­но­чес­т­ва. Ког­да же доб­рая сес­т­ра Рут осоз­на­ла, что я всерь­ез ре­шил уй­ти из шко­лы, нес­мот­ря да­же на ско­рое рож­де­ние мо­его ре­бен­ка, она ре­ши­ла предъ­явить свой пос­лед­ний ар­гу­мент. Грус­т­но по­ка­чи­вая го­ло­вой с вы­ра­же­ни­ем че­ло­ве­ка, ко­то­рый уже не зна­ет, что ска­зать, она на­по­ми­на­ет мне:

    - Но тог­да вы не бу­де­те по­лу­чать по­со­бие.

    Я смот­рю в ок­но, на по­ле для спор­тив­ных игр, на фур­го­ны и гру­зо­ви­ки, мча­щи­еся по шос­се в юж­ном нап­рав­ле­нии. Ка­кое-то вре­мя я не го­во­рю ни сло­ва.

    - Прос­ти­те, сес­т­ра. Я дей­с­т­ви­тель­но хо­чу так пос­ту­пить. В этот день мне очень ве­се­ло с деть­ми, и в че­ты­ре ча­са

    я от­п­рав­ля­юсь об­рат­но в Ньюкасл. Ок­на мо­его ав­то­мо­би­ля от­к­ры­ты, и я пою во весь го­лос. Мое и без то­го при­под­ня­тое нас­т­ро­ение ста­но­вит­ся еще луч­ше, ког­да во вре­мя ве­чер­ней ре­пе­ти­ции на­шей груп­пы Рон­ни объ­яв­ля­ет нам но­вос­ти. Он раз­до­был нам ра­бо­ту на ле­то. Мы бу­дем иг­рать на кру­из­ном суд­не ком­па­нии Р О, и это поз­во­лит на­ко­пить нем­но­го де­нег для пос­лед­не­го про­ры­ва в сто­ро­ну Лон­до­на, ко­то­рый мы пла­ни­ру­ем на ко­нец это­го го­да.




8.


    Круизный теп­ло­ход «Орма­на» от­п­рав­ля­ет­ся из Са­ут­гем­п­то­на сем­над­ца­то­го июля, на сле­ду­ющий день пос­ле то­го, как я за­кан­чи­ваю свою ра­бо­ту в шко­ле. Мы бу­дем раз­в­ле­кать пас­са­жи­ров теп­ло­хо­да, на­зы­ва­ясь при этом не Last Exit, а трио Рон­ни Пир­со­на. Ра­зу­ме­ет­ся, это не оз­на­ча­ет ни­ка­ко­го карь­ер­но­го рос­та. Мы бу­дем иг­рать из­вес­т­ные ме­ло­дии, рес­то­ран­ный ре­пер­ту­ар и ста­ро­мод­ную тан­це­валь­ную му­зы­ку, с ко­то­рой мне до­ве­лось так близ­ко поз­на­ко­мить­ся во вре­мя од­но­го дав­не­го выс­туп­ле­ния в ком­па­нии двух стар­цев. Как бы то ни бы­ло, за все это обе­ща­ют очень хо­ро­шие день­ги, и Фрэн­сис прек­рас­но по­ни­ма­ет, что, хо­тя нам и при­дет­ся на­дол­го рас­стать­ся друг с дру­гом, но те­перь, ког­да она не ра­бо­та­ет, - ее муж прос­то обя­зан вый­ти в мо­ре и при­нес­ти до­мой се­мей­ное про­пи­та­ние. С тех пор как Фрэн­сис за­бе­ре­ме­не­ла, она из стро­гой ве­ге­та­ри­ан­ки прев­ра­ти­лась в не­ис­то­вую пло­то­яд­ную хищ­ни­цу, так что мой за­ра­бо­ток бу­дет очень кста­ти. Я по­нем­но­гу на­чи­наю осоз­на­вать тот факт, что ско­ро у нас дей­с­т­ви­тель­но бу­дет ре­бе­нок, и мне очень труд­но скрыть тре­во­гу за на­ше бу­ду­щее. Мы до­го­ва­ри­ва­ем­ся встре­тить­ся в Лон­до­не, ког­да я за­кон­чу свою ра­бо­ту. Рон­ни мно­го раз ра­бо­тал на та­ких ко­раб­лях по все­му ми­ру. Он пре­дуп­реж­да­ет, что мы дол­ж­ны быть всег­да хо­ро­шо оде­ты и очень веж­ли­вы с пас­са­жи­ра­ми. Мы с Джер­ри не­до­уме­ва­ем, по­че­му он ре­шил об­ра­тить­ся к нам с этим пре­дуп­реж­де­ни­ем. Но так как мы вре­мен­но пе­рес­та­ли быть груп­пой Last Exit, прев­ра­тив­шись в трио Рон­ни Пир­со­на, мы да­ем обе­ща­ние со­от­вет­с­т­во­вать вы­со­ким тре­бо­ва­ни­ям на­ше­го на­чаль­ни­ка.

    - Ка­пи­тан, вы мо­же­те про­та­щить нас под ки­лем или зас­та­вить прой­ти по пе­рек­ла­ди­не мач­ты, но­мы вас не под­ве­дем, - бод­ро че­ка­ним мы, от­да­вая честь, и кла­ня­ем­ся Рон­ни в знак шут­ли­во­го­поч­те­ния.

    Ронни со­вер­шен­но не впе­чат­лен на­шим под­ра­жа­ни­ем од­но­но­го­му Силь­ве­ру из «Остро­ва сок­ро­вищ» и за­яв­ля­ет нам, что это серь­ез­ная ра­бо­та за со­лид­ные день­ги.

    - Слу­ша­ем­ся, ка­пи­тан! - ряв­ка­ем мы в от­вет.

    Итак, мы про­хо­дим ме­ди­цин­с­кий ос­мотр, по­лу­ча­ем стра­хо­вые до­ку­мен­ты и ста­но­вим­ся офи­ци­аль­ны­ми чле­на­ми Бри­тан­с­ко­го тор­го­во­го фло­та.

    «Ориана» бы­ла пос­т­ро­ена в 1957 го­ду. Это суд­но во­до­из­ме­ще­ни­ем со­рок две ты­ся­чи тонн и при­мер­но 360 мет­ров дли­ной. Оно вме­ща­ет бо­лее двух ты­сяч пас­са­жи­ров. Вер­х­няя часть ко­раб­ля вык­ра­ше­на в сли­воч­но-бе­лый цвет. В этой ма­хи­не шес­т­над­цать эта­жей, сем­над­цать ка­ют-ком­па­ний, один­над­цать про­гу­лоч­ных па­луб, нес­коль­ко бас­сей­нов и один тен­нис­ный корт. Все это хо­зяй­с­т­во об­с­лу­жи­ва­ет де­вять­сот чле­нов эки­па­жа, в том чис­ле и мы.

    Когда я вхо­жу по тра­пу на борт ко­раб­ля с ги­тар­ным фут­ля­ром в ру­ке, нас­т­ро­ение у ме­ня при­под­ня­тое. Ес­ли бы толь­ко па­па уви­дел ме­ня сей­час! Он на­ко­нец-то смог бы гор­дить­ся мной.

    Корабль по­хож на ог­ром­ный пла­ву­чий го­род, раз­де­лен­ный на клас­сы. Вер­х­ние па­лу­бы пред­наз­на­ча­ют­ся толь­ко для пас­са­жи­ров пер­во­го клас­са и стар­ших офи­це­ров; ниж­ние па­лу­бы - для пас­са­жи­ров вто­ро­го клас­са, па­луб­ных мат­ро­сов, об­с­лу­жи­ва­юще­го пер­со­на­ла, по­ва­ров и убор­щи­ков, а под всем этим скры­ва­ют­ся оби­та­те­ли ог­ром­но­го ма­шин­но­го от­де­ле­ния. Мне от­во­дят ма­лень­кую ка­юту в нед­рах ко­раб­ля с од­ной кой­кой, без ил­лю­ми­на­то­ра, с го­лы­ми ме­тал­ли­чес­ки­ми сте­на­ми. Ма­лень­кий че­ло­век с ос­т­ро­ва Гоа, что в Юж­ной Ин­дии, де­ла­ет убор­ку в мо­ей ка­юте и сти­ра­ет мои ве­щи. Его зо­вут Майкл. Он рас­ска­зы­ва­ет мне, что ком­па­ния Р О сот­руд­ни­ча­ет с жи­те­ля­ми ос­т­ро­ва Гоа и что он ко­пит день­ги на по­куп­ку гос­ти­ни­цы на сво­ем род­ном ос­т­ро­ве. При этом ни ему, ни его со­оте­чес­т­вен­ни­кам не поз­во­ле­но под­ни­мать­ся на вер­х­ние па­лу­бы во вре­мя пу­те­шес­т­вия. Что ка­са­ет­ся му­зы­кан­тов, то они име­ют пра­во со­вер­шен­но сво­бод­но хо­дить по все­му ко­раб­лю. Иног­да мы на­чи­на­ем с то­го, что иг­ра­ем за ужи­ном у ка­пи­та­на, ког­да тот при­ни­ма­ет гос­тей, а за­кан­чи­ва­ем ве­чер на од­ной из ниж­них па­луб, раз­в­ле­кая пас­са­жи­ров вто­ро­го клас­са.

    Ронни бе­рет на се­бя обя­зан­нос­ти со­лис­та, че­му я очень рад, по­то­му что ре­пер­ту­ар мне поч­ти не зна­ком. Я с боль­шим удо­воль­с­т­ви­ем иг­раю на сво­ей бас-ги­та­ре, хо­тя од­наж­ды, ког­да мне слу­чи­лось до­пус­тить ошиб­ку в од­ной из пе­сен, Рон­ни наб­ро­сил­ся на ме­ня и за­явил, что я не­дос­та­точ­но серь­ез­но от­но­шусь к ра­бо­те. Я прис­лу­ши­ва­юсь к его за­ме­ча­нию, но он и вправ­ду на­чи­на­ет вес­ти се­бя, как ка­пи­тан Блай.

    Мы иг­ра­ем при­мер­но по три ра­за в день в раз­ных мес­тах ко­раб­ля, пе­ре­но­ся свое обо­ру­до­ва­ние из рес­то­ра­нов в хол­лы, из хол­лов - на тан­ц­п­ло­щад­ки, а от­ту­да - в ноч­ные клу­бы. Меж­ду выс­туп­ле­ни­ями я про­во­жу вре­мя за чте­ни­ем, ра­зыс­кав ка­кое-ни­будь ук­ром­ное мес­то на па­лу­бе. Я ре­шил одо­леть «Мо­би Ди­ка» Мел­вил­ла. С од­ной сто­ро­ны, это дос­та­точ­но «мор­с­кая» кни­га, с дру­гой - дос­та­точ­но неп­рос­тая, что­бы рас­тя­нуть ее на все пу­те­шес­т­вие. Я про­чи­ты­ваю один аб­зац, а по­том при­ни­ма­юсь меч­та­тель­но смот­реть за борт, наб­лю­дая, как свин­цо­вые вол­ны Ла-Ман­ша пос­те­пен­но пе­ре­хо­дят в го­лу­биз­ну Бис­кай­с­ко­го за­ли­ва.

    Именно здесь, в Бис­кай­с­ком за­ли­ве, нас зас­ти­га­ет пер­вый шторм. Весь день мо­ре выг­ля­дит нес­по­кой­ным, но к ве­че­ру на­чи­на­ет­ся нас­то­ящее вол­не­ние. Ко­рабль пе­ре­ва­ли­ва­ет­ся с од­но­го бо­ка на дру­гой, и вре­мя от вре­ме­ни его рез­ко бро­са­ет впе­ред. Мне по­вез­ло, что я ни­ког­да не был под­вер­жен прис­ту­пам мор­с­кой бо­лез­ни, но мы име­ем нес­час­тье иг­рать в этот мо­мент в за­ле для тан­цев на кор­ме ко­раб­ля, пря­мо над ко­ра­бель­ны­ми вин­та­ми, где кач­ка силь­нее все­го. Удар­ная ус­та­нов­ка Рон­ни сто­ит на ма­лень­ком ков­ри­ке, и по­ка мы иг­ра­ем, она ез­дит впе­ред-на­зад по глад­ко­му де­ре­вян­но­му по­лу по ме­ре то­го, как весь кор­пус ко­раб­ля пе­ре­ва­ли­ва­ет­ся с бо­ка на бок. Мне са­мо­му уда­ет­ся рас­ка­чи­вать­ся вмес­те с бас-ги­та­рой в такт ко­ра­бель­ной кач­ке, а Джер­ри при­вя­зал свой син­те­за­тор, что­бы тот ос­та­вал­ся на мес­те, но бед­ный Рон­ни прак­ти­чес­ки не справ­ля­ет­ся со сво­ей удар­ной ус­та­нов­кой, ко­то­рая дви­га­ет­ся по всей сце­не. Сто­ит ему по­тя­нуть­ся за мик­ро­фо­ном, что­бы на­чать петь, мик­ро­фон или уда­ля­ет­ся от не­го, или, нап­ро­тив, с бе­ше­ной ско­рос­тью не­сет­ся ему нав­с­т­ре­чу, уг­ро­жая уго­дить пря­мо в ли­цо, ко­то­рое, по по­нят­ным при­чи­нам, то за­ли­ва­ет­ся крас­кой сты­да, то зе­ле­не­ет от мор­с­кой бо­лез­ни. Тем фак­том, что Рон­ни во­об­ще мо­жет иг­рать в по­доб­ных об­с­то­ятель­с­т­вах, он обя­зан толь­ко сво­им спо­соб­нос­тям удар­ни­ка и бы­ва­ло­го мо­ря­ка. Я не знаю, как дол­го еще мы смо­жем это вы­дер­жать. Вре­ме­на­ми я уве­рен, что слы­шу, как вин­ты под на­ши­ми но­га­ми страш­но ре­вут, под­ни­ма­ясь над по­вер­х­нос­тью во­ды. Нес­коль­ко осо­бен­но храб­рых пар, пы­тав­ших­ся тан­це­вать фок­с­т­рот, от­ка­зы­ва­ют­ся от сво­ей за­теи, и тан­ц­п­ло­щад­ка пус­те­ет.

    Старший стю­ард наб­лю­да­ет за на­ши­ми му­че­ни­ями из уг­ла ком­на­ты с вы­ра­же­ни­ем уг­рю­мой из­дев­ки на ли­це. По­том он вста­ет и нап­рав­ля­ет­ся к нам че­рез тан­ц­п­ло­щад­ку, не об­ра­щая ни­ка­ко­го вни­ма­ния на чу­до­вищ­ную кач­ку. Это выг­ля­дит чем-то свер­хъ­ес­тес­т­вен­ным. Он ша­га­ет так, слов­но на­хо­дит­ся на су­ше, и сто­ит пе­ред на­ми так не­воз­му­ти­мо, как буд­то ос­та­но­вил­ся пос­ре­ди Ок­с­форд-ст­рит. Это об­с­то­ятель­с­т­во в со­че­та­нии с мрач­ным вы­ра­же­ни­ем его ли­ца вы­зы­ва­ет у ме­ня лег­кую тош­но­ту.

    - Лад­но, мо­же­те не иг­рать, все рав­но ник­то не слу­ша­ет. Он уже со­би­ра­ет­ся ухо­дить, ког­да его взгляд па­да­ет на мои но­ги.

    - Что это у те­бя на но­гах? Я ту­по смот­рю вниз:

    - Тен­нис­ные туф­ли, сэр.

    На его ли­це по­яв­ля­ет­ся зло­ве­щая ус­меш­ка, ко­то­рая бы­ла бы впол­не умес­т­на на ли­це ка­пи­та­на Аха­ва при ви­де прес­ле­ду­емо­го им бе­ло­го ки­та, но ка­жет­ся стран­но не­под­хо­дя­щей ли­цу стар­ше­го стю­ар­да при ви­де па­ры тен­нис­ных ту­фель.

    - И по­че­му же мы их на­де­ли? - спра­ши­ва­ет он, од­нов­ре­мен­но убеж­да­ясь, что все ос­таль­ные обу­ты, как и по­ло­же­но, в чер­ные туф­ли.

    - Они удоб­нее, сэр.

    - Мне нет ни­ка­ко­го де­ла до то­го, удоб­ные они или нет. Ес­ли я еще раз уви­жу их на те­бе во вре­мя ра­бо­ты, я вы­са­жу те­бя в Гиб­рал­та­ре.

    - Да, сэр.

    Он ухо­дит, пе­ре­се­кая тан­ц­п­ло­щад­ку та­ким же свер­хъ­ес­тес­т­вен­ным об­ра­зом, как и преж­де. Те­перь на ме­ня об­ра­ща­ет­ся сер­ди­тый взгляд Рон­ни.

    - Я же го­во­рил те­бе, что ты не­дос­та­точ­но серь­ез­но от­но­сишь­ся к ра­бо­те. Те­перь у не­го на нас­зуб.

    Весь ос­та­ток ве­че­ра ко­рабль про­дол­жа­ет ки­дать из сто­ро­ны в сто­ро­ну, и я про­во­жу бес­по­кой­ную ночь в сво­ей ка­юте. Мне снят­ся ки­то­бой­ное суд­но «Пе­код» и бе­лые тен­нис­ные туф­ли. К ут­ру шторм поч­ти прек­ра­ща­ет­ся и я от­п­рав­ля­юсь про­гу­лять­ся по вер­х­ней па­лу­бе. Мне нра­вит­ся в мо­ре. Мне нра­вит­ся пос­то­ян­ное дви­же­ние впе­ред, нра­вит­ся ду­мать, что пу­те­шес­т­вие не кон­чит­ся ни­ког­да. Воз­дух ста­но­вит­ся все теп­лее по ме­ре то­го, как мы прод­ви­га­ем­ся на юг, и я ду­маю о Фрэн­сис, ко­то­рая ос­та­лась там, в Ан­г­лии. Ког­да она выш­ла за­муж за та­ко­го, как я, ей приш­лось от мно­го­го от­ка­зать­ся. Я ду­маю о ре­бен­ке, ко­то­рый рас­тет у нее внут­ри, и о том, ка­ким он бу­дет. Я ду­маю о том, ка­ким я бу­ду от­цом. Я не хо­чу, что­бы меж­ду мной и мо­им сы­ном ус­та­но­ви­лись та­кие же от­но­ше­ния, ка­кие бы­ли у ме­ня с мо­им соб­с­т­вен­ным от­цом. Мой отец уго­дил в ло­вуш­ку - вот в чем все де­ло. Ес­ли я ни­ког­да не поз­во­лю се­бе по­пасть в та­кой же кап­кан, моя жизнь бу­дет дру­гой. Но по­том я на­чи­наю ду­мать, что все эти рас­суж­де­ния

    - бе­зу­мие. Я прос­то дол­жен про­дол­жать дви­же­ние и все - как этот ко­рабль. От раз­мыш­ле­ний ме­ня от­ры­ва­ет Джер­ри, ко­то­рый нап­рав­ля­ет­ся пря­мо ко мне. Он выг­ля­дит обес­по­ко­ен­ным.

    - Рон­ни по-нас­то­яще­му зол на те­бя, - го­во­рит он, нер­в­но за­тя­ги­ва­ясь.

    - Я знаю, - го­во­рю я в от­вет.

    - Стар­ший стю­ард выз­вал его к се­бе в ка­би­нет и со­об­щил, что се­год­ня мы не бу­дем иг­рать на вер­х­ней па­лу­бе. Он хо­чет, что­бы мы сыг­ра­ли в ка­ют-ком­па­нии.

    - Вот как?

    - Рон­ни счи­та­ет, что это неч­то вро­де на­ка­за­ния.

    - По­че­му?

    - Не знаю. В этот ве­чер, ког­да да­ле­ко за бор­том мер­ца­ют ог­ни за­пад­но­го бе­ре­га Ис­па­нии, мы пе­ре­тас­ки­ва­ем свое обо­ру­до­ва­ние с па­лу­бы на па­лу­бу, все ни­же и ни­же, а по­том не­сем его по уз­ким лес­т­нич­ным про­ле­там, где уже нет днев­но­го све­та, по длин­ным сталь­ным ко­ри­до­рам с глу­хи­ми пе­ре­бор­ка­ми, по­ка, на­ко­нец, не по­па­да­ем в шум­ную, душ­ную пре­ис­под­нюю, имя ко­то­рой ма­шин­ное от­де­ле­ние. Мы идем по шат­ко­му мос­ти­ку над шес­тью мас­сив­ны­ми тур­би­на­ми, пос­т­ро­ен­ны­ми ком­па­ни­ей Par­son в Ньюкас­ле. Их со­во­куп­ная мощ­ность - во­семь­де­сят ты­сяч ло­ша­ди­ных сил. Стран­но и не­ле­по выг­ля­дят му­зы­каль­ные ин­с­т­ру­мен­ты в ма­шин­ном от­де­ле­нии. Му­зы­ка и тех­ни­ка поп­рос­ту не со­че­та­ют­ся друг с дру­гом. Мы - чу­жа­ки в не­ве­до­мой стра­не. Ис­топ­ни­ки смот­рят на нас, под­няв свои пот­ные, ни­че­го не вы­ра­жа­ющие ли­ца, по­ка мы не­лов­ко про­би­ра­ем­ся по уз­ко­му, не­на­деж­но­му мос­ти­ку с син­те­за­то­ром на­пе­ре­вес. На той сто­ро­не мос­ти­ка рас­по­ла­га­ют­ся по­ме­ще­ния для эки­па­жа и об­с­лу­жи­ва­юще­го пер­со­на­ла, а ка­ют-ком­па­ния пред­с­тав­ля­ет со­бой мрач­ную ком­на­ту с кро­шеч­ной сце­ной у даль­ней сте­ны. За од­ним сто­лом жи­те­ли ос­т­ро­ва Гоа ув­ле­чен­но иг­ра­ют в кар­ты, ря­дом двое ка­ких-то пар­ней бро­са­ют дро­ти­ки в ми­шень. Ког­да мы вва­ли­ва­ем­ся в ком­на­ту со сво­им син­те­за­то­ром, все бро­са­ют свои за­ня­тия, и де­сят­ки глаз ус­т­рем­ля­ют­ся на нас. На нес­коль­ко се­кунд во­ца­ря­ет­ся ти­ши­на и воз­ни­ка­ет не­ко­то­рое нап­ря­же­ние, но по­том, слов­но по ко­ман­де, все воз­в­ра­ща­ют­ся к сво­им иг­рам, слов­но нас не су­щес­т­ву­ет в при­ро­де.

    - Ми­лое мес­теч­ко, - го­во­рит Джер­ри, пы­та­ясь вы­да­вить из се­бя неч­то вро­де иро­нии, а сам тем вре­ме­нем ог­ля­ды­ва­ет­ся вок­руг в тус­к­лом све­те го­лой элек­т­ри­чес­кой лам­поч­ки, све­ши­ва­ющей­ся с низ­ко­го ме­тал­ли­чес­ко­го по­тол­ка.

    - В Сан­дер­лен­де нам до­во­ди­лось иг­рать в клу­бах и по­ху­же, - на­по­ми­наю я ему. Мы ус­та­нав­ли­ва­ем пи­ани­но, а за­тем про­де­лы­ва­ем об­рат­ный путь за удар­ной ус­та­нов­кой. Мы сно­ва про­хо­дим че­рез ма­шин­ное от­де­ле­ние, идем по длин­ным ко­ри­до­рам с пе­ре­бор­ка­ми, под­ни­ма­ем­ся по лес­т­ни­цам, про­лет за про­ле­том, по­ка в на­ши лег­кие не вры­ва­ет­ся на­ко­нец све­жий воз­дух вер­х­них па­луб.

    К мо­мен­ту на­ше­го воз­в­ра­ще­ния по­ме­ще­ние ка­ют-ком­па­нии пре­об­ра­жа­ет­ся. Го­лая элек­т­ри­чес­кая лам­поч­ка за­ме­ня­ет­ся кру­тя­щим­ся зер­каль­ным ша­ром, ка­кие бы­ва­ют на дис­ко­те­ках, и, нес­мот­ря на то, что вид у ком­на­ты все еще мрач­ный, нес­коль­ко све­тиль­ни­ков, мер­ца­ющих крас­ным и си­ним све­том, при­да­ют это­му мес­ту что-то праз­д­нич­ное и де­ла­ют его по­хо­жим на пе­ще­ру. По­ка мы нас­т­ра­ива­ем свои ин­с­т­ру­мен­ты, лю­ди с ос­т­ро­ва Гоа про­дол­жа­ют не­воз­му­ти­мо иг­рать в кар­ты, не про­яв­ляя к нам ни ма­лей­ше­го ин­те­ре­са, но по­нем­но­гу на­чи­на­ют при­бы­вать ос­таль­ные чле­ны эки­па­жа. Они выс­т­ра­ива­ют­ся вдоль стен ка­ют-ком­па­нии с бо­ка­ла­ми в ру­ках, и я за­ме­чаю, что сре­ди них есть нес­коль­ко жен­щин. Во вся­ком слу­чае, мне ка­жет­ся, что это жен­щи­ны - ведь в ком­на­те тем­но.

    Мы на­чи­на­ем с ме­ло­дич­ной му­зы­ки, что­бы нем­но­го раз­ря­дить об­с­та­нов­ку, и ис­пол­ня­ем джа­зо­вый вальс «Way Down East», со­чи­не­ние Лар­ри Ад­ле­ра. Это му­зы­ка для Джер­ри, и мне всег­да нра­ви­лось, как он ее ис­пол­ня­ет. Нес­коль­ко пар на­чи­на­ют тан­це­вать на пло­щад­ке пе­ред сце­ной. Толь­ко те­перь я за­ме­чаю, что те­ла жен­щин, при­сут­с­т­вие ко­то­рых так по­ра­до­ва­ло ме­ня не­ко­то­рое вре­мя на­зад, ис­пещ­ре­ны та­ту­иров­ка­ми, что у всех у них ги­ган­т­с­кие би­цеп­сы и мус­ку­лис­тые бед­ра, стран­но вы­пи­ра­ющие из-под ки­тай­с­ких плать­ев с ог­ром­ны­ми раз­ре­за­ми, ук­ра­шен­ных изоб­ра­же­ни­ями дра­ко­нов, а но­ги, об­тя­ну­тые чул­ка­ми, опи­ра­ют­ся на вы­со­чен­ные каб­лу­ки-шпиль­ки. Сре­ди них есть блон­дин­ки и брю­нет­ки, а так­же од­на стран­ная ры­же­во­ло­сая с тща­тель­но сде­лан­ным ма­ки­яжем, нак­лад­ны­ми рес­ни­ца­ми, эк­с­т­ра­ва­ган­т­ны­ми серь­га­ми и чув­с­т­вен­ны­ми крас­ны­ми гу­ба­ми.

    Ронни выг­ля­дит так, буд­то он толь­ко это­го и ожи­дал, и де­мон­с­т­ри­ру­ет неч­то вро­де чо­пор­но­го сто­ициз­ма, ак­ку­рат­но при­ка­са­ясь па­лоч­ка­ми к сво­ему дра­го­цен­но­му ба­ра­ба­ну, как на­ду­тый шеф-по­вар, взби­ва­ющий яй­цо. Он все еще ду­ет­ся на ме­ня. Он ду­ма­ет, что это из-за ме­ня мы все ока­за­лись здесь, хо­тя мог­ли бы в это вре­мя раз­в­ле­кать гос­тей ка­пи­та­на в рес­то­ра­не пер­во­го клас­са. Я дав­но уже при­вык к лег­ко­мыс­лен­но­му те­ат­раль­но­му сбро­ду, я по­лю­бил его эк­с­цен­т­рич­ный юмор, ис­к­рен­нее ак­тер­с­кое ве­селье, но здесь я уви­дел что-то дру­гое, что-то ку­да бо­лее мрач­ное. Нес­мот­ря на жен­с­кую одеж­ду и кос­ме­ти­ку, эти ти­пы выг­ля­дят по-нас­то­яще­му опас­ны­ми. Ни один нор­маль­ный че­ло­век не стал бы с ни­ми свя­зы­вать­ся из стра­ха ос­тать­ся с по­ло­ман­ны­ми ру­ка­ми или но­га­ми. Од­на из пар, тан­цу­ющих пря­мо пе­ред сце­ной, на­чи­на­ет нем­но­го ме­ня вол­но­вать. На нем - ста­ро­мод­ный на­ряд, сос­то­ящий из сви­те­ра с бе­лы­ми и го­лу­бы­ми по­ло­са­ми, брюк-клеш и бе­ло­го шей­но­го плат­ка. Его ли­цо про­ре­за­но зло­ве­щим, жут­ким на вид шра­мом, ко­то­рый на­чи­на­ет­ся от но­са, пе­ре­се­ка­ет под­бо­ро­док и тя­нет­ся к моч­ке уха. «Она» оде­та в крас­ное ат­лас­ное платье в ду­хе Сьюзи Вонг, на го­ло­ве у нее тем­но-ры­жий па­рик, лак на ног­тях, а на но­гах - чер­ные чул­ки и крас­ные туф­ли на вы­со­ких каб­лу­ках. Эти двое мед­лен­но тан­цу­ют пря­мо пе­ре­до мной, и каж­дый раз, ког­да «она» по­во­ра­чи­ва­ет­ся ко мне, на ее ли­це по­яв­ля­ет­ся по­хот­ли­вая гри­ма­са - по­лу­зак­ры­тые гла­за и раз­ду­тые ноз­д­ри, как буд­то она пы­та­ет­ся уло­вить мой за­пах. Ког­да по­во­ра­чи­ва­ет­ся ее дру­жок, он ус­т­рем­ля­ет на ме­ня мрач­ный взгляд из-под сво­ей един­с­т­вен­ной чер­ной бро­ви, и его шрам выг­ля­дит си­не­ва­то-баг­ро­вым, та­ким же, как тон­кая, злая по­лос­ка его губ. Они про­дол­жа­ют тан­це­вать, по оче­ре­ди су­ля мне сов­ра­ще­ние и раз­ру­ше­ние, как кру­жа­щий­ся дву­ли­кий Янус. Ка­кая-то часть ме­ня по­доз­ре­ва­ет, что это при­выч­ная для них сце­на, ко­то­рую они ра­зыг­ры­ва­ют, что­бы за­вес­ти друг дру­га, дру­гая часть ме­ня го­то­вит­ся к бит­ве, но вдруг кра­ем гла­за я за­ме­чаю стар­ше­го стю­ар­да и его саль­ную улыб­ку. Он си­дит в даль­нем уг­лу ком­на­ты и яв­но нас­лаж­да­ет­ся зре­ли­щем. Ос­таль­ные чле­ны груп­пы, ка­жет­ся, не за­ме­ча­ют мо­его зат­руд­ни­тель­но­го по­ло­же­ния. Я спра­ши­ваю у Рон­ни раз­ре­ше­ния спеть сле­ду­ющий но­мер, он сог­ла­ша­ет­ся, и мы на­чи­на­ем «Fri­end of Mi­ne» Бил­ла Уизер­са.

    Я пою, по­то­му что дав­но знаю по опы­ту, что пе­ние по­мо­га­ет мне чув­с­т­во­вать се­бя бес­страш­ным, как буд­то неч­то в са­мом ак­те воп­ло­ще­ния пес­ни го­ло­сом зас­тав­ля­ет ме­ня ощу­щать се­бя не­по­бе­ди­мым. Кро­ме то­го, у ме­ня в ру­ках бас-ги­та­ра, и ес­ли нач­нет­ся дра­ка, она пос­лу­жит мне та­ким же хо­ро­шим ору­жи­ем, как до то­го слу­жи­ла ин­с­т­ру­мен­том. Тем не ме­нее нес­пеш­ная пес­ня и теп­лые, ли­ри­чес­кие чув­с­т­ва, ко­то­рые она на­ве­ва­ет, вне­зап­но ме­ня­ют ат­мос­фе­ру в ком­на­те. Все на­чи­на­ют рас­ка­чи­вать­ся и при­тан­цо­вы­вать, а уг­рю­мые лю­бов­ни­ки, топ­чу­щи­еся пе­ред сце­ной, ка­жет­ся, на­ко­нец, чув­с­т­ву­ют се­бя счас­т­ли­вы­ми. Лю­ди с ос­т­ро­ва Гоа про­дол­жа­ют иг­рать в кар­ты, но, су­дя по все­му, нам уда­лось про­нять ауди­то­рию, как во вре­мя луч­ших выс­туп­ле­ний Last Exit. Стар­ший стю­ард упол­за­ет об­рат­но, на вер­х­нюю па­лу­бу, а мы да­ем луч­ший кон­церт это­го кру­иза.

    Вскоре мы ока­зы­ва­ем­ся в Сре­ди­зем­ном мо­ре и дер­жим курс пря­мо на вос­ток че­рез Гиб­рал­тар, ми­мо Гер­ку­ле­со­вых стол­бов, Ба­ле­ар­с­ких ос­т­ро­вов, юга Си­ци­лии, а по­том ми­мо гре­чес­ких ос­т­ро­вов. Я си­жу на па­лу­бе, в сво­ем ти­хом уг­лу, и смот­рю на ми­фи­чес­кие ос­т­ро­ва, как буд­то это ми­раж, соз­дан­ный па­да­ющим све­том меж­ду зо­ло­ты­ми мор­с­ки­ми вол­на­ми и не­бом. Я ду­маю об Одис­сее, ко­то­рый ищет до­ро­гу к до­му, и его же­не Пе­не­ло­пе, ко­то­рая от­вер­га­ет же­ни­хов и тер­пе­ли­во ждет вмес­те со сво­им един­с­т­вен­ным сы­ном Те­ле­ма­ком, но мои раз­думья вне­зап­но пре­ры­ва­ют­ся объ­яв­ле­ни­ем по гром­ко­го­во­ря­щей свя­зи, что ров­но в семь ча­сов ве­че­ра в хол­ле вто­ро­го клас­са сос­то­ит­ся иг­ра в бин­го, пос­ле че­го выс­ту­пит та­ин­с­т­вен­ная Ма­дам Ка­лип­со, жен­щи­на-змея со сво­им од­ног­ла­зым пи­то­ном.

    Выступив с та­ким ус­пе­хом в ка­ют-ком­па­нии, где нам уда­лось по­ка­зать свое ис­тин­ное ли­цо, ли­цо Last Exit, мы чув­с­т­ву­ем се­бя бо­лее уве­рен­но, что­бы пред­п­ри­нять еще од­ну по­пыт­ку. За день до то­го, как мы бро­сим якорь в ту­рец­ком пор­ту Из­мир, нам пред­с­то­ит иг­рать в боль­шом тан­це­валь­ном за­ле на кор­ме ко­раб­ля. Там бу­дет боль­шая и не­од­но­род­ная тол­па лю­дей с боль­шим ко­ли­чес­т­вом мо­ло­де­жи, так что мож­но рис­к­нуть по­ка­зать се­бя в ис­тин­ном све­те. Рон­ни на­хо­дит это впол­не ло­гич­ным и сог­ла­ша­ет­ся из­ме­нить обыч­ный план выс­туп­ле­ния. Мы иг­ра­ем све­жо, энер­гич­но, рас­ко­ван­но. При этом мы не иг­ра­ем гром­че, чем обыч­но - это толь­ко ка­жет­ся. Ску­ча­ющую, без­раз­лич­ную тол­пу ох­ва­ты­ва­ет ис­к­рен­ний вос­торг. Осо­бен­но ра­ду­ет­ся мо­ло­дежь у са­мой сце­ны, а по­том ве­се­лое нас­т­ро­ение рас­п­рос­т­ра­ня­ет­ся по все­му по­ме­ще­нию. Мой го­лос в от­лич­ном сос­то­янии, по­то­му что боль­шую часть пу­те­шес­т­вия я лишь под­пе­вал Рон­ни, в ре­зуль­та­те че­го мои связ­ки толь­ко ок­реп­ли. Я опять чув­с­т­вую се­бя бес­страш­ным и не­по­бе­ди­мым - чув­с­т­во, из-за ко­то­ро­го ме­ня столь­ко раз уп­ре­ка­ли в вы­со­ко­ме­рии, но это лишь ра­дость от пе­ния, и се­год­ня мой ве­чер.

    Мы иг­ра­ем со­рок ми­нут, и нам от­ве­ча­ют бур­ны­ми ап­ло­дис­мен­та­ми, но во вре­мя пе­ре­ры­ва стар­ший стю­ард опять на­но­сит нам ви­зит. Он сно­ва зол, по­то­му что на мне по-преж­не­му мои тен­нис­ные туф­ли. Он по­ка­зы­ва­ет на груп­пу по­жи­лых дам за боль­шим сто­лом под хрус­таль­ной люс­т­рой.

    - Ты, Мис­тер Тен­нис­ные Туф­ли, ты боль­ше не бу­дешь се­год­ня петь, - уг­ро­жа­юще ши­пит он. - Ты ос­кор­б­ля­ешь сво­им ви­дом вон тех по­жи­лых ле­ди. - Ска­зав это, он об­ра­ща­ет са­мую по­до­бос­т­рас­т­ную и гнус­ную из улы­бок к не­до­воль­ным по­жи­лым те­туш­кам, ко­то­рые си­дят под сво­ей люс­т­рой и ки­ва­ют в знак сог­ла­сия.

    Мы сно­ва на­де­ва­ем мас­ку ор­кес­т­ра, доб­ро­со­вес­т­но раз­в­ле­ка­юще­го пас­са­жи­ров теп­ло­хо­да. Мо­ло­дая часть ауди­то­рии не­мед­лен­но ис­че­за­ет, и я ре­шаю про се­бя, что в сле­ду­ющий раз, ког­да я бу­ду петь на ко­раб­ле, это бу­дет, черт возь­ми, мой соб­с­т­вен­ный ко­рабль.




9.


    «Одиссей» воз­в­ра­ща­ет­ся в кон­це ле­та, и бе­ре­мен­ность «Пе­не­ло­пы», жду­щей его в са­ут­гем­п­тон­с­ком пор­ту со взя­тым нап­ро­кат фур­го­ном, те­перь очень хо­ро­шо вид­на. Это был один из са­мых жар­ких лет­них се­зо­нов за весь пе­ри­од ме­те­оро­ло­ги­чес­ких наб­лю­де­ний, и, дол­ж­но быть, ей бы­ло тя­же­ло но­сить весь этот до­пол­ни­тель­ный вес, но она прек­рас­но выг­ля­дит и очень ра­да ме­ня ви­деть. Мы воз­в­ра­ща­ем­ся в Лон­дон, ос­та­нав­ли­ва­ем­ся у ее под­ру­ги Пип­пы в Бат­тер­си, а на сле­ду­ющий день от­п­рав­ля­ем­ся в Ньюкасл, ре­шив, что луч­ше все­го пе­ре­би­рать­ся в Лон­дон в на­ча­ле но­во­го го­да, хо­тя у ме­ня нет ни ма­лей­ше­го пред­с­тав­ле­ния, на что мы бу­дем жить. Наш пос­лед­ний се­зон в Ньюкас­ле за­пол­нен мно­го­чис­лен­ны­ми выс­туп­ле­ни­ями, ге­ог­ра­фия на­ших гас­т­ро­лей неп­ре­рыв­но раз­рас­та­ет­ся, и по­рой нам слу­ча­ет­ся иг­рать в та­ких уда­лен­ных мес­тах, как Шеф­филд и Лидс. Кэ­рол Уил­сон да­же ор­га­ни­зо­ва­ла нам нес­коль­ко лон­дон­с­ких выс­туп­ле­ний: в ба­ре оте­ля «Нэш­вилл» в За­пад­ном Кен­син­г­то­не, в Лон­дон­с­кой шко­ле эко­но­ми­ки и в «Din­g­wal­ls» в Кэм­де­не. Од­на­ко, хо­тя ос­тат­ки ко­ра­бель­но­го за­ра­бот­ка по­ка поз­во­ля­ют нам дер­жать­ся на пла­ву, де­нег мы за­ра­ба­ты­ва­ем нем­но­го. Су­ро­вая ре­аль­ность зак­лю­ча­ет­ся в том, что у ме­ня боль­ше нет пос­то­ян­но­го за­ра­бот­ка, а Фрэн­сис не мо­жет ра­бо­тать вов­се.

    Впервые в жиз­ни я всерь­ез на­чи­наю вес­ти днев­ник, пы­та­ясь, ве­ро­ят­но, как-то воз­вы­сить свои стра­хи и бес­по­кой­с­т­ва до уров­ня про­зы или по­эзии. Мне ка­жет­ся, что из­ло­жен­ные на бу­ма­ге, они прев­ра­ща­ют­ся прос­то в ис­то­рии из прош­ло­го, ко­то­рые рас­ска­зы­ва­ют, ког­да все пло­хое уже по­за­ди. Но чув­с­т­вую я се­бя при этом как но­воб­ра­нец во вре­мя пер­во­го в сво­ей жиз­ни сра­же­ния. И, хо­тя мес­та­ми в мо­их тек­с­тах слиш­ком мно­го па­фо­са, мне сов­сем не стыд­но за их со­дер­жа­ние. Длин­ная осень по­за­ди, и се­год­ня ве­че­ром в воз­ду­хе ощу­ща­ет­ся жгу­чий бал­тий­с­кий хо­лод. Наш ре­бе­нок за­ше­ве­лил­ся в ма­те­рин­с­ком жи­во­те, а я слу­шаю гу­де­ние вет­ра в те­ле­фон­ных про­во­дах над кры­шей до­ма и за­ме­чаю пер­вые, еще хруп­кие зим­ние зву­ки.

    Наш сын, ка­жет­ся, по­лон ре­ши­мос­ти прий­ти в этот мир, а мир еще не го­тов. И ни­как нель­зя убе­дить его, что еще не вре­мя.

    А, меж­ду тем, все­го че­рез три ули­цы от нас и толь­ко не­де­лю на­зад ка­кой-то маль­чик был до смер­ти из­бит бан­дой скин­хе­дов. Я ду­маю, они выб­ра­ли свою жер­т­ву на­угад, и, прид­рав­шись к че­му-то вы­ду­ман­но­му и нез­на­чи­тель­но­му, ос­кор­б­лен­ные его оди­но­чес­т­вом, тем, что он от­ли­ча­ет­ся от них, тол­к­ну­ли его на зем­лю и на­ча­ли бить но­га­ми но го­ло­ве, как по фут­боль­но­му мя­чу. Они на­ва­ли­лись всей ку­чей, стра­шась уби­вать в оди­ноч­ку, бо­ясь ос­та­но­вить­ся, бо­ясь за­ду­мать­ся о том, что де­ла­ют, не слы­ша его кри­ков, по­то­му что их заг­лу­ша­ют сло­ва бе­зум­ной пес­ни. Они на­рас­пев твер­дят свои ужас­ные ло­зун­ги, на­но­ся удар за уда­ром. Они вы­би­ва­ют ему глаз и по­ло­ви­ну зу­бов, прев­ра­тив ли­цо в кро­ва­вое ме­си­во, и ка­кая-то кость прон­за­ет лоб­ные до­ли его моз­га, они ло­ма­ют ему клю­чи­цу, как хруп­кую вет­ку, и про­дол­жа­ют, про­дол­жа­ют бить, по­ка не от­к­ры­ва­ет­ся дверь ка­ко­го-то до­ма или не про­ез­жа­ет ма­ши­на, и тог­да они бро­са­ют­ся бе­жать всей сво­рой, как со­ба­ки. От­с­та­ющие, ко­то­рые не пос­пе­ва­ют за ос­таль­ны­ми в сво­их кло­ун­с­ких бо­тин­ках, рас­сы­па­ют­ся по ар­кам и под­во­рот­ням. Они про­бе­га­ют ми­мо на­ше­го до­ма, по­том по же­лез­но­до­рож­но­му мос­ту, где бес­печ­но за­мед­ля­ют шаг, ус­по­ка­ива­ют ды­ха­ние, где к ним воз­в­ра­ща­ет­ся их дер­з­кий, наг­лый вид, и они ос­то­рож­но рас­пол­за­ют­ся по до­мам, по од­но­му или по двое, а тем вре­ме­нем жизнь мед­лен­но уте­ка­ет из те­ла их жер­т­вы, и «ско­рая по­мощь» при­ез­жа­ет слиш­ком поз­д­но. Я не мо­гу сдер­жать слез.

    И все же мой маль­чик уве­рен­но на­це­лил­ся в этот мир, спо­кой­ный, как ар­тил­ле­рий­с­кий сна­ряд, ожи­да­ющий сво­его ча­са, не спра­ши­вая, го­то­вы мы или нет.

    В по­ме­ще­нии оте­ля «Ньютон-парк», где мы выс­ту­па­ем, все­го лишь нес­коль­ко по­се­ти­те­лей, ко­то­рые по­оди­ноч­ке рас­се­лись по раз­ным уг­лам ком­на­ты. По по­не­дель­ни­кам всег­да бы­ва­ет так, но се­год­ня я со­вер­шен­но не в се­бе и очень обес­по­ко­ен. Мне ни­как не уда­ет­ся по­чув­с­т­во­вать му­зы­ку, а пе­ние не спо­соб­но все­лить в ме­ня обыч­ную сме­лость.

    Схватки на­ча­лись се­год­ня днем. Сна­ча­ла они бы­ли сла­бы­ми, а по­том все силь­нее и силь­нее. Я при­вез Фрэн­сис в Цен­т­раль­ную боль­ни­цу на Вест-ро­уд. Она выг­ля­дит спо­кой­ной и уве­рен­ной и, ка­жет­ся, с ра­дос­тью го­то­ва от­пус­тить ме­ня на ра­бо­ту, но я-то знаю, что это ак­тер­с­кая при­выч­ка де­мон­с­т­ри­ро­вать внеш­нюю не­воз­му­ти­мость, ка­кая бы бу­ря не про­ис­хо­ди­ла в это вре­мя у те­бя внут­ри. По­это­му хо­тя Фрэн­сис убеж­да­ет ме­ня, что все бу­дет в по­ряд­ке, я чув­с­т­вую силь­ное бес­по­кой­с­т­во. Де­жур­ная сес­т­ра за­ве­ря­ет ме­ня, что рань­ше по­лу­но­чи все рав­но ни­че­го не про­изой­дет, и выд­во­ря­ет ме­ня из ком­на­ты как до­сад­ную по­ме­ху. Пос­ле выс­туп­ле­ния ре­бя­та ос­во­бож­да­ют ме­ня от мо­их обя­зан­нос­тей по пе­ре­воз­ке обо­ру­до­ва­ния, что­бы я мог по­ехать пря­мо в боль­ни­цу. Я ис­пы­ты­ваю страх и ра­дос­т­ное вол­не­ние од­нов­ре­мен­но и, как всег­да, что­бы ус­по­ко­ить­ся, пы­та­юсь пе­ре­нес­тись мыс­ля­ми в бу­ду­щее. Я де­лаю так в мо­мен­ты стрес­са, пред­с­тав­ляя те­ку­щие труд­нос­ти час­тью ис­то­рии, вос­по­ми­на­ни­ями, ко­то­рым пре­да­ют­ся, ког­да все са­мое труд­ное уже ми­но­ва­ло. Я пы­та­юсь во­об­ра­зить, как чув­с­т­ву­ет се­бя Фрэн­сис с этим не­ве­до­мым су­щес­т­вом внут­ри ее те­ла. Уве­ре­на ли она, что хо­чет это­го? Бо­ит­ся ли она? Или ин­с­тинкт взял свое? Мо­жет быть, в жен­с­ком те­ле вы­ра­ба­ты­ва­ют­ся ка­кие-то хи­ми­чес­кие со­еди­не­ния, ко­то­рые обес­пе­чи­ва­ют не­об­хо­ди­мое спо­кой­с­т­вие и сто­ичес­кое сми­ре­ние с не­из­беж­ным, как буд­то акт рож­де­ния это сво­его ро­да смерть для той, ко­то­рая рож­да­ет, от­каз от соб­с­т­вен­но­го «я»? Но я все­го лишь муж­чи­на и мо­гу толь­ко стро­ить пред­по­ло­же­ния о том, от­ку­да бе­рет­ся та­кая сме­лость. Ис­ти­ны я не уз­наю ни­ког­да. До­ро­гу до боль­ни­цы я знаю так хо­ро­шо, что мог бы до­ехать до нее с за­вя­зан­ны­ми гла­за­ми. Це­лых семь лет я до­би­рал­ся этой до­ро­гой до шко­лы, а те­перь - гля­ди­те-ка - вот-вот ста­ну от­цом. Сес­т­ра зас­тав­ля­ет ме­ня ка­кое-то вре­мя ждать в при­ем­ном по­кое. Су­дя по все­му, она при­вык­ла об­ра­щать­ся с муж­чи­на­ми, как с на­до­ед­ли­вы­ми деть­ми. На­ко­нец, за­на­вес­ки, зак­ры­ва­ющие кро­вать Фрэн­сис, отод­ви­ну­ты, и мне поз­во­ля­ют вой­ти. По­ка ни­че­го не про­изош­ло, ес­ли не счи­тать то­го, что схват­ки на вре­мя прек­ра­ти­лись, но Фрэн­сис - в от­лич­ной фор­ме. Она го­во­рит, что я выг­ля­жу утом­лен­ным, и мне нем­но­го стыд­но, что это она про­хо­дит че­рез та­кое су­ро­вое ис­пы­та­ние, а утом­лен­ным выг­ля­жу я. Она улы­ба­ет­ся, го­во­рит, что­бы я шел до­мой, нем­но­го пос­пал, а с ут­ра по­рань­ше при­шел на­вес­тить ее. Сес­т­ра за­ве­ря­ет ме­ня, что до зав­т­раш­не­го дня ни­че­го но­во­го не слу­чит­ся. Я ухо­жу из боль­ни­цы, чув­с­т­вуя се­бя бес­по­лез­ным и по­дав­лен­ным. Я ис­пы­ты­ваю бла­го­го­ве­ние пе­ред жен­щи­на­ми.

    Когда я воз­в­ра­ща­юсь до­мой, на­ше обо­ру­до­ва­ние уже ак­ку­рат­но сло­же­но в при­хо­жей, а Джер­ри с за­дум­чи­вым ви­дом по­тя­ги­ва­ет пи­во, си­дя в крес­ле у ка­ми­на. Он пред­ла­га­ет мне вто­рое крес­ло, а я со­об­щаю ему пос­лед­ние но­вос­ти из боль­ни­цы. По­том мы си­дим мол­ча, пог­ру­жен­ные каж­дый в свои мыс­ли, и смот­рим на огонь. Ве­ро­ят­но, по­то­му, что че­рез па­ру ме­ся­цев мы с Фрэн­сис пе­ре­би­ра­ем­ся в Лон­дон, Джер­ри до­воль­но оп­ти­мис­тич­но от­но­сит­ся к неп­рес­тан­но­му рос­ту на­се­ле­ния на­шей квар­ти­ры. Ведь сна­ча­ла здесь бы­ли толь­ко мы двое и му­зы­каль­ное обо­ру­до­ва­ние, по­том по­яви­лась Фрэн­сис со сво­им псом, а те­перь еще и ре­бе­нок. Я уве­рен, что Джер­ри, так же, как и я, рад при­кос­но­ве­ни­ям жен­с­ких рук к на­ше­му хо­зяй­с­т­ву, ко­то­рое Фрэн­сис за пос­лед­нее вре­мя при­ве­ла в по­ря­док, но вско­ре на­шей квар­ти­ре гро­зит пе­ре­на­се­ле­ние, и мы вы­нуж­де­ны бу­дем ид­ти на ком­п­ро­мис­сы. Од­на­ко ни од­но из этих со­об­ра­же­ний не выс­ка­зы­ва­ет­ся вслух. Мы прос­то си­дим и, как всег­да, по­тя­ги­ва­ем свое пи­во при све­те ка­ми­на.

    Мы с Джер­ри - стран­ная па­ра. Мы близ­ки, но не слиш­ком. Мы хо­ро­шие друзья, но нас нель­зя наз­вать не­раз­луч­ны­ми. Нас све­ла вмес­те на­ша об­щая цель, об­щая страсть к му­зы­ке. Нам бы­ло удоб­но вмес­те, по­то­му что мы до­пол­ня­ли друг дру­га, но всег­да меж­ду на­ми су­щес­т­во­ва­ло ка­кое-то лег­кое нап­ря­же­ние. Я знаю, что во мне есть ве­щи, ко­то­рые не­вы­но­си­мо его раз­д­ра­жа­ют, так же, как и у не­го есть ка­чес­т­ва, ко­то­рых не пе­ре­но­шу я. Мы раз­ные - вот и все. Мы по-раз­но­му ду­ма­ем, по-раз­но­му ре­аги­ру­ем. Сколь­ко раз мой меч­та­тель­ный оп­ти­мизм по по­во­ду бу­ду­ще­го вдре­без­ги раз­би­вал­ся о его рез­кую, при­зем­лен­ную пря­мо­ту. На­ши жиз­нен­ные прог­рам­мы сов­па­да­ли в те­че­ние очень дол­го­го вре­ме­ни, но те­перь они на­чи­на­ют рас­хо­дить­ся. Для ме­ня на­ши от­но­ше­ния на­ча­лись как сво­его ро­да уче­ни­чес­т­во, но те­перь что-то ме­ня­ет­ся. Как му­зы­кант Джер­ри, без сом­не­ния, пре­вос­хо­дит ме­ня, и вряд ли я во­об­ще ког­да-ли­бо дос­тиг­ну его уров­ня в му­зы­ке. Джер­ри толь­ко на­по­ло­ви­ну шу­тит, ког­да го­во­рит, что ес­ли бы он умел петь, то прос­то выг­нал бы ме­ня из груп­пы. Од­на­ко он, пусть не­хо­тя, но все же от­да­ет дол­ж­ное пес­ням, ко­то­рые я пи­шу пос­лед­нее вре­мя. Приз­на­ет он и то, что мне все ча­ще уда­ет­ся най­ти для них адек­ват­ную ма­не­ру ис­пол­не­ния. Мой ус­пех вы­зы­ва­ет в нем ра­дость и до­са­ду од­нов­ре­мен­но. Мне нра­вит­ся сос­тя­за­тель­ный дух, ко­то­рый ца­рит в на­ших от­но­ше­ни­ях, но, впол­не ве­ро­ят­но, я чув­с­т­вую так толь­ко по­то­му, что ча­ще ока­зы­ва­юсь по­бе­ди­те­лем. Бы­ло бы мое от­но­ше­ние та­ким же, ес­ли бы де­ло об­с­то­яло сов­сем на­обо­рот? Сом­не­ва­юсь. Од­на­ко, ка­ки­ми бы слож­ны­ми ни бы­ли на­ши от­но­ше­ния, мы сох­ра­ня­ем вза­им­ное рас­по­ло­же­ние и по-преж­не­му нуж­да­ем­ся друг в дру­ге. И во­об­ще: мы ско­ро бу­дем жить в Лон­до­не и пос­та­ра­ем­ся сде­лать все, что­бы нас за­ме­ти­ли, а ос­таль­ное не име­ет зна­че­ния.

    Проснувшись на сле­ду­ющее ут­ро, я сра­зу по­ни­маю: что-то не так. Свет в ком­на­те ка­кой-то не та­кой, и чув­с­т­вую я се­бя как-то стран­но. Я всег­да про­сы­па­юсь вов­ре­мя. Мой отец-мо­лоч­ник и ут­рен­няя дос­тав­ка мо­ло­ка, в ко­то­рой я с дет­с­т­ва при­ни­мал учас­тие, нав­сег­да оту­чи­ли ме­ня по­дол­гу ва­лять­ся в кро­ва­ти. Я встаю вмес­те с пер­вы­ми лу­ча­ми сол­н­ца. Прос­то не­мыс­ли­мо, что­бы я прос­пал, и все-та­ки се­год­ня что-то не так. Я мед­лен­но по­во­ра­чи­ваю го­ло­ву, что­бы пос­мот­реть на ча­сы, ко­то­рые ле­жат на сто­ли­ке у кро­ва­ти. Я прис­таль­но вгля­ды­ва­юсь в ци­фер­б­лат и не ве­рю сво­им гла­зам. Я на вся­кий слу­чай встря­хи­ваю ча­сы и смот­рю на них сно­ва. Стрел­ки по­ка­зы­ва­ют без пя­ти час. В пер­вую се­кун­ду у ме­ня воз­ни­ка­ет мысль, что сей­час час но­чи, но пос­те­пен­но про­буж­да­юща­яся в мо­ем соз­на­нии ло­ги­ка от­к­ры­ва­ет оче­вид­ное, и ме­ня прон­за­ет страх пе­ред ужас­ным по­ло­же­ни­ем, в ко­то­ром я ока­зал­ся. Я прос­пал две­над­цать ча­сов под­ряд, воз­мож­но, впер­вые в жиз­ни и, поч­ти на­вер­ня­ка, про­пус­тил рож­де­ние соб­с­т­вен­но­го ре­бен­ка. Я вска­ки­ваю с кро­ва­ти и бро­са­юсь в ком­на­ту Джер­ри. Она пус­та. Я ки­да­юсь об­рат­но, оде­ва­юсь и бе­гу вверх по лес­т­ни­це, что­бы вос­поль­зо­вать­ся те­ле­фо­ном Джи­ма и Стэф (у нас все еще нет сво­его соб­с­т­вен­но­го). Я сту­чу в дверь, но ник­то не от­ве­ча­ет. Ра­зу­ме­ет­ся, они на ра­бо­те. Я со всех ног мчусь к те­ле­фон­ной буд­ке в кон­це ули­цы и ли­хо­ра­доч­но на­би­раю но­мер боль­ни­цы. Мои паль­цы с тру­дом по­па­да­ют в от­вер­с­тия ста­ро­мод­но­го те­ле­фон­но­го дис­ка. Це­лую веч­ность ник­то не бе­рет труб­ку. На­ко­нец я слы­шу:

    - Цен­т­раль­ная боль­ни­ца. Чем мо­гу по­мочь?

    - Со­еди­ни­те, по­жа­луй­с­та, с ро­диль­ным от­де­ле­ни­ем.

    - Со­еди­няю. Еще од­на веч­ность.

    - Ро­диль­ное от­де­ле­ние.

    Это та са­мая сес­т­ра, ко­то­рая счи­та­ет, что все муж­чи­ны - ник­чем­ные чур­ба­ны. Я де­лаю глу­бо­кий вдох:

    - Это я.

    - И кто же вы та­кой? - Я уве­рен, что она по­ня­ла, кто зво­нит, но хо­чет под­раз­нить ме­ня, как ры­бу, пе­ред ко­то­рой на крюч­ке ви­сит при­ман­ка.

    - Это муж Фрэн­сис.

    - Ах вот как! - Те­перь она име­ет пол­ное пра­во му­чить ме­ня, как ры­бак, ко­то­рый хо­чет, что­бы его до­бы­ча обес­си­ле­ла, преж­де чем он ее вы­та­щит.

    - И где же вы бы­ли, мо­ло­дой че­ло­век, по­ка ва­ша же­на так усер­д­но тру­ди­лась? Я боль­ше не мо­гу это­го вы­но­сить:

    - Сес­т­ра, по­жа­луй­с­та, ска­жи­те, у нас ро­дил­ся ре­бе­нок? Как чув­с­т­ву­ет се­бя Фрэн­сис?

    - У нас ро­дил­ся?…

    - Да! - я ощу­щаю за­гиб крюч­ка в сво­ем уп­ря­мом рту. Она не поз­во­ля­ет мне за­кон­чить­п­ред­ло­же­ние и взять­нить на­ше­го раз­го­во­ра в свои ру­ки. Она от­ве­ча­ет рез­ко:

    - У вас очень здо­ро­вые же­на и сын, но ни­ка­кой ва­шей зас­лу­ги в этом нет. А са­ми-то вы где? Я про­пус­каю ее воп­рос ми­мо ушей:

    - А Фрэн­сис? Она в по­ряд­ке?

    - В пол­ном по­ряд­ке.

    - Мож­но мне прий­ти на­вес­тить их?

    - Вы зна­ете, что вре­мя по­се­ще­ний на­чи­на­ет­ся с сем­над­ца­ти трид­ца­ти.

    - Ну, по­жа­луй­с­та, сес­т­ра! Те­перь, ког­да я из­му­чен и уни­жен до край­нос­ти, она поз­во­ляет се­бе про­явить щед­рость:

    - При­ез­жай­те не­мед­лен­но!

    Я мчусь че­рез весь го­род к боль­ни­це, оги­баю парк, бе­гу по ко­ри­до­ру, про­ры­ва­ясь сквозь две­ри ро­диль­но­го от­де­ле­ния, слов­но ков­бой в са­лу­не, и вдруг пе­ре­до мной от­к­ры­ва­ет­ся сце­на, ра­дос­т­ная и обид­ная од­нов­ре­мен­но. Мой брат сто­ит пос­ре­ди ком­на­ты с ре­бен­ком на ру­ках и со сво­ей обыч­ной зло­рад­ной ус­меш­кой на ли­це, как буд­то это он, а не я, стал от­цом. И в са­мом де­ле: во-пер­вых, я опоз­дал на пол­д­ня, а во-вто­рых, ре­бе­нок, как две кап­ли во­ды, по­хож на не­го. У ме­ня нет ни­ка­ко­го нас­т­ро­ения выс­лу­ши­вать его нас­меш­ки и на­ме­ки, и я по­во­ра­чи­ва­юсь к Фрэн­сис. Сла­ва бо­гу, она ра­да ви­деть ме­ня. Мой брат от­пус­ка­ет ре­бен­ка, и я пы­та­юсь объ­яс­нить свое опоз­да­ние:

    - Прос­ти ме­ня. Я не знаю, что со мной про­изош­ло. Я прос­пал, че­го ни­ког­да со мной не бы­ва­ет.

    - Ни­че­го страш­но­го. Пос­мот­ри на сво­его сы­на. У не­го кра­си­вые гла­за.

    - Да, он кра­си­вый, - за­яв­ля­ет мой брат с дру­го­го кон­ца ком­на­ты, - сов­сем как я! Впос­лед­с­т­вии я дол­го пы­тал­ся по­нять, по­че­му че­ло­век, ко­то­рый ни­ког­да ни­ку­да не опаз­ды­ва­ет, и ред­ко за­ле­жи­ва­ет­ся в пос­те­ли пос­ле вос­хо­да сол­н­ца, прос­пал од­но из са­мых важ­ных со­бы­тий соб­с­т­вен­ной жиз­ни - рож­де­ние сво­его пер­во­го ре­бен­ка. Мне нуж­но бы­ло спать в ко­ри­до­ре. Мне не нуж­но бы­ло ве­рить, ког­да мне го­во­ри­ли, что все про­изой­дет еще не ско­ро, и я дол­жен уй­ти. Ре­бе­нок ро­дил­ся лишь че­рез нес­коль­ко ча­сов пос­ле мо­его ухо­да, в час трид­цать но­чи. Ес­ли бы толь­ко у нас был те­ле­фон!

    Возможно, я был по-нас­то­яще­му пот­ря­сен, вы­ве­ден из се­бя, и дет­с­кая часть мо­его соз­на­ния пог­ру­зи­лась в сон, ос­та­ва­ясь в его пле­ну до тех пор, по­ка не ста­ло поз­д­но. Мо­жет быть, Фрэн­сис и прос­ти­ла ме­ня, но я сам так и не прос­тил се­бе это­го до кон­ца.

    Вечером сле­ду­юще­го дня мы при­но­сим ма­лы­ша до­мой в за­но­во вык­ра­шен­ную ком­на­ту, и по­ка его ма­ма спит, я смот­рю на сво­его ма­лень­ко­го сы­на, уют­но ус­т­ро­ив­ше­го­ся в теп­лой дет­с­кой кро­ват­ке. Я вос­хи­ща­юсь уди­ви­тель­ным со­вер­шен­с­т­вом кро­шеч­ных но­гот­ков на его паль­чи­ках и очер­та­ни­ями его дет­с­ких ла­до­шек, слов­но в де­та­лях раз­г­ля­ды­ваю про­из­ве­де­ние ис­кус­ства. Я лю­бу­юсь на гра­ни­цу меж­ду неж­ной, по­луп­роз­рач­ной ко­жей его губ и влаж­ной внут­рен­нос­тью ма­лень­ко­го от­к­ры­то­го рта. Но ме­ня прес­ле­ду­ет мысль о мер­т­вом маль­чи­ке на ули­це. Я пы­та­юсь выб­ро­сить эту мысль из го­ло­вы, ког­да смот­рю на сво­его сы­на, но она воз­в­ра­ща­ет­ся сно­ва и сно­ва. Ведь, дол­ж­но быть, ког­да-то и тот маль­чик выг­ля­дел имен­но так.

    Я ви­жу неж­ные го­лу­бые про­жил­ки на его зак­ры­тых ве­ках, слы­шу его лег­кое ды­ха­ние и стук сер­д­ца, наб­лю­даю, как поч­ти не­за­мет­но под­ни­ма­ет­ся и опус­ка­ет­ся его груд­ная клет­ка. Я ду­маю о том, как мне за­щи­тить его, я пред­с­тав­ляю се­бе шай­ку ху­ли­га­нов, ко­то­рые, как убе­га­ющие от прес­ле­до­ва­ния со­ба­ки, мчат­ся че­рез мост. Дол­ж­но быть, они ког­да-то то­же выг­ля­де­ли вот та­ки­ми, без­за­щит­ны­ми и со­вер­шен­ны­ми. На стек­лах по­яв­ля­ют­ся кап­ли дож­дя, и я за­дер­ги­ваю за­на­вес­ку, ос­тав­ляя за ней тем­ную ули­цу.

    Поднося но­во­рож­ден­но­го мла­ден­ца к сво­ему ли­цу, моя ма­ма счас­т­ли­ва, как буд­то се­год­ня Рож­дес­т­во. Отец за­ка­ты­ва­ет гла­за к не­бу, ког­да она на­чи­на­ет бес­связ­но вор­ко­вать над ре­бен­ком, ко­то­рый, как ма­лень­кий пьяни­ца, клю­ет но­сом у нее на ру­ках. Он и сам, ко­неч­но, бе­зум­но рад, прос­то ина­че это вы­ра­жа­ет. К то­му же ему тре­бу­ет­ся вре­мя, что­бы при­вык­нуть к но­вой для не­го ро­ли де­душ­ки.

    - По мо­ему, я слиш­ком мо­лод для то­го, что­бы быть де­дом, прав­да?

    - Ко­неч­но, па­па!

    Мне ров­но столь­ко же лет, сколь­ко бы­ло ему, ког­да я ро­дил­ся, и мы смот­рим друг на дру­га, как в зер­ка­ло. Он ви­дит во мне се­бя мо­ло­до­го, а я, гля­дя на не­го, ви­жу стар­шую вер­сию са­мо­го се­бя. Его вис­ки уже на­чи­на­ют се­деть, а во­ло­сы на за­тыл­ке силь­но по­ре­де­ли, но он все еще очень креп­кий муж­чи­на. Его ра­бо­та по­мог­ла ему сох­ра­нить под­тя­ну­тый, ат­ле­ти­чес­кий вид, ко­то­рый, не будь ее, отец дав­но бы уже ут­ра­тил. Ка­жет­ся, он не в оби­де, что мы наз­ва­ли на­ше­го сы­на Джо, в честь от­ца Фрэн­сис. Де­ло в том, что имя Эр­нест слиш­ком эд­вар­ди­ан­с­кое, хо­тя ма­лень­кая де­воч­ка, ро­див­ша­яся на со­сед­ней кро­ва­ти, по­лу­чи­ла имя, с ко­то­рым ей при­дет­ся не­лег­ко. Един­с­т­вен­ную во всем род­до­ме, ее наз­ва­ли Чес­ти­ти Фо­сетт.

    С пер­вой ми­ну­ты все обо­жа­ют Джо. Его по­яв­ле­ние поз­во­ли­ло нам по­ки­нуть на­ши око­пы и впер­вые в жиз­ни прев­ра­тить­ся в друж­ную, лю­бя­щую семью, спло­тив­шись вок­руг ре­бен­ка, слов­но вок­руг пле­мен­но­го то­те­ма. Мой ма­лень­кий сын стал про­вод­ни­ком на­шей люб­ви друг к дру­гу, ко­то­рую мы всег­да с та­ким тру­дом про­яв­ля­ли и при­ни­ма­ли. Воз­мож­но, Джо стал еще и та­лис­ма­ном, пред­вес­т­ни­ком пе­ре­мен, по­то­му что вско­ре пос­ле его рож­де­ния про­изош­ла встре­ча, ко­то­рая, в кон­це кон­цов, вне­сет зна­чи­тель­ные из­ме­не­ния в на­шу жизнь.

    Last Exit под­жи­да­ет под­хо­дя­ще­го мо­мен­та для пе­ре­ме­ще­ния в Лон­дон. Мы с Джер­ри все боль­ше и боль­ше про­ни­ка­ем­ся оп­ти­миз­мом по по­во­ду на­ших пла­нов. Че­рез два дня пос­ле рож­де­ния Джо у нас на­чи­на­ет­ся це­лая не­де­ля неп­ре­рыв­ных выс­туп­ле­ний. По­ми­мо на­ших при­выч­ных мест, мы иг­ра­ем в го­род­ке Ред­кар, ак­ком­па­ни­руя груп­пе Co­los­se­um Йо­на Хай­з­ма­на, и очень хо­ро­шо справ­ля­ем­ся с этой ра­бо­той. За­тем сле­ду­ет очень ус­пеш­ное выс­туп­ле­ние в Уни­вер­си­те­те Ньюкас­ла, в пят­ни­цу мы иг­ра­ем на тан­це­валь­ном ве­че­ре в По­ли­тех­ни­чес­ком ин­с­ти­ту­те, а в вос­к­ре­сенье - в кол­лед­же св. Ма­рии. В кон­це это­го пос­лед­не­го выс­туп­ле­ния, ко­то­рое про­хо­дит в сто­ло­вой кол­лед­жа, по­яв­ля­ет­ся наш един­с­т­вен­ный со­юз­ник из ми­ра му­зы­каль­ной прес­сы, Фил Сат­к­лифф. Он сто­ит в даль­нем кон­це по­ме­ще­ния с ка­ким-то нез­на­ком­цем. По за­вер­ше­нии на­шей ос­нов­ной прог­рам­мы и нес­коль­ких но­ме­ров, ко­то­рые мы ис­пол­ня­ем на бис, они под­хо­дят к нам, и я зна­ком­люсь со спут­ни­ком Фи­ла, вы­со­ким аме­ри­кан­цем по име­ни Стю­арт Ко­уп­ленд, удар­ни­ком из­вес­т­ной лон­дон­с­кой груп­пы Cur­ved Air. У не­го длин­ные ру­сые во­ло­сы, сим­па­тич­ное ли­цо с нес­коль­ко гру­бо­ва­ты­ми чер­та­ми, выс­ту­па­ющая че­люсть и очень уве­рен­ные ма­не­ры. Фил не­дав­но на­пи­сал о выс­туп­ле­нии Cur­ved Air в «May­fa­ir Bal­lro­om» и пред­ло­жил Стю­ар­ту пос­мот­реть на ин­те­рес­ную про­вин­ци­аль­ную груп­пу.

    Фил от­п­рав­ля­ет­ся зас­ви­де­тель­с­т­во­вать поч­те­ние ос­таль­ным чле­нам груп­пы, ос­та­вив ме­ня на­еди­не с аме­ри­кан­цем. Я не мо­гу от­де­лать­ся от ощу­ще­ния, что тот оце­ни­ва­ет ме­ня. Он го­во­рит, что на­ше выс­туп­ле­ние про­из­ве­ло на не­го силь­ное впе­чат­ле­ние, и про­сит ме­ня поз­во­нить ему, ес­ли я в бли­жай­шее вре­мя ока­жусь в Лон­до­не. Я поль­щен, но от мо­его вни­ма­ния не ус­коль­за­ет, что он не де­ла­ет та­ких же ком­п­ли­мен­тов ос­таль­ным чле­нам на­шей груп­пы. Я кла­ду за­пис­ку с но­ме­ром те­ле­фо­на в кар­ман, а по­том Фил с аме­ри­кан­цем ис­че­за­ют в но­чи. Ког­да мы со­би­ра­ем и упа­ко­вы­ва­ем обо­ру­до­ва­ние, ре­бя­та спра­ши­ва­ют ме­ня, кто был этот вы­со­кий па­рень, то я рас­ска­зы­ваю им, ни сло­вом не упо­мя­нув о те­ле­фон­ном но­ме­ре. Я сам не знаю, по­че­му. Прос­то у ме­ня воз­ни­ка­ет ка­кое-то эго­ис­ти­чес­кое чув­с­т­во, что это­го де­лать не сле­ду­ет. Вер­нув­шись до­мой, мы зас­та­ем Фрэн­сис за кор­м­ле­ни­ем ма­лы­ша, и, как толь­ко Джер­ри от­п­рав­ля­ет­ся в пос­тель, я рас­ска­зы­ваю ей о вы­со­ком аме­ри­кан­це и его те­ле­фон­ном но­ме­ре. Она го­во­рит, что это но­мер в Мэй­фэйр, бо­га­том ра­йо­не с рос­кош­ны­ми квар­ти­ра­ми. Я ак­ку­рат­но пе­ре­пи­сы­ваю но­мер в за­пис­ную книж­ку, как буд­то это та­ин­с­т­вен­ный шифр, ко­то­рый мне пред­с­то­ит раз­га­дать.

    На сле­ду­ющей не­де­ле мой друг и ша­фер Кит же­нит­ся на Пэт, де­вуш­ке, с ко­то­рой он дру­жит с дет­с­т­ва, так что те­перь моя оче­редь быть его ша­фе­ром. С ха­рак­тер­ной для не­го пре­дус­мот­ри­тель­нос­тью он ус­т­ро­ил свою пос­лед­нюю хо­лос­тяц­кую ве­чер­ни­ку за два дня до свадь­бы. Де­ло в том, что ес­ли не счи­тать мес­та про­ве­де­ния это­го ме­роп­ри­ятия, из все­го ве­че­ра мне за­пом­ни­лось толь­ко од­но: я иг­раю на пи­ани­но всле­пую, ле­жа на по­лу с ли­цом, при­жа­тым к пе­да­лям и вы­тя­ну­ты­ми вверх ру­ка­ми. Го­во­рят, я про­де­лал это впол­не ус­пеш­но, но объ­ек­тив­ность оцен­ки вы­зы­ва­ет сом­не­ние, по­то­му что в тот мо­мент сре­ди при­сут­с­т­ву­ющих не бы­ло ни од­но­го трез­во­го че­ло­ве­ка, а с тех пор я ни ра­зу не пы­тал­ся пов­то­рить по­доб­ный трюк.


    Дневниковая за­пись. Вос­к­ре­сенье, 12 де­каб­ря 1976 го­да

    Катастрофа. Се­год­ня ве­че­ром Тер­ри объ­явил, что ему пред­ло­жи­ли де­вять не­дель ра­бо­ты в мю­зик­ле «Дик Уит­тин­г­тон»[16] в Sun­der­land Em­pi­re. С эти­ми ги­та­рис­та­ми и их ду­рац­ки­ми мю­зик­ла­ми прос­то ка­кое-то прок­лятье: сна­ча­ла Джон, те­перь Тер­ри. Нам, ко­неч­но, уда­лось про­дер­жать­ся, ког­да ушел Джон, по как уход Тер­ри пов­ли­я­ет на наш пе­ре­езд в Лон­дон? «Дик Уит­тин­г­тон» бу­дет ид­ти до фев­ра­ля, и все это выг­ля­де­ло бы смеш­но, ес­ли бы не бы­ло так тра­гич­но. «Уже пол­ночь, а Ди­ка все еще нет».

    Мой пер­вый по­рыв - по­пы­тать­ся удер­жать Тер­ри, но, спра­вив­шись с ра­зо­ча­ро­ва­ни­ем пер­вых ми­нут, Джер­ри на­по­ми­на­ет мне, что ес­ли Тер­ри на­ко­пит нем­но­го де­нег, он с боль­шей ве­ро­ят­нос­тью ре­шит­ся па пе­ре­езд в Лон­дон. Я за­яв­ляю Джер­ри, что в пер­вых чис­лах но­во­го го­да па­ша груп­па бу­дет в Лон­до­не, с Тер­ри или без не­го.

    В ян­ва­ре 1977 го­да Last Exit да­ет свой пос­лед­ний кон­церт в Ньюкас­ле в ба­ре Уни­вер­си­тет­с­ко­го те­ат­ра. Это три­умф, ис­пол­нен­ный го­ре­чи и сла­дос­ти од­нов­ре­мен­но, куль­ми­на­ция двух лет твор­чес­ких уси­лий, ре­пе­ти­ций, сме­ны аран­жи­ро­вок, со­чи­не­ния но­вых пе­сен, спо­ров, ссор, при­ми­ре­ний, эко­но­мии на еде и одеж­де, что­бы ско­пить де­нег на но­вое обо­ру­до­ва­ние, ко­то­рое по­том при­хо­дит­ся с ве­ли­ки­ми тру­да­ми гру­зить в фур­гон и выг­ру­жать из фур­го­на, втас­ки­вать по сту­пень­кам и спус­кать вниз, под­ни­мать на сце­ну, ус­та­нав­ли­вать и сно­ва раз­би­рать, ре­мон­ти­ро­вать, ког­да оно ло­ма­ет­ся, ски­тать­ся по все­му се­ве­ру Ан­г­лии, про­во­дя в пу­ти бес­сон­ные но­чи, а по­том, без вся­кой на­деж­ды за­ра­бо­тать, мчать­ся в Лон­дон толь­ко для то­го, что­бы два ча­са иг­рать и петь пе­ред пуб­ли­кой в по­пыт­ке убе­дить лю­дей, что и у нас есть шанс, что и мы мо­жем быть кон­ку­рен­та­ми в этом со­рев­но­ва­нии, что сто­ит ве­рить в на­шу меч­ту и что мы смо­жем воп­ло­тить ее в жизнь. Мы по­ни­ма­ем, что се­год­ня ве­че­ром для нас за­кан­чи­ва­ет­ся це­лая эпо­ха. В на­шем род­ном го­ро­де мы сде­ла­ли все, что мог­ли, и те­перь од­но из двух: или мы дос­тиг­нем че­го-то боль­ше­го, или пе­рес­та­нем су­щес­т­во­вать как му­зы­каль­ная груп­па. Ве­чер толь­ко на­чи­на­ет­ся, бар еще пуст, ког­да мы нас­т­ра­ива­ем свое обо­ру­до­ва­ние у сте­ны под боль­ши­ми чер­но-бе­лы­ми афи­ша­ми те­ку­ще­го спек­так­ля. На глав­ной сце­не сей­час идут «Сы­ны све­та» Дэ­ви­да Рад­ки­на. Меж­ду на­ми чув­с­т­ву­ет­ся ка­кое-то не­выс­ка­зан­ное нап­ря­же­ние, по­ка мы за­ни­ма­ем­ся про­во­да­ми и штеп­сель­ны­ми вил­ка­ми, за­ме­ной струн и сбор­кой удар­ной ус­та­нов­ки. Се­год­ня ве­че­ром Тер­ри не ра­бо­та­ет в сво­ем мю­зик­ле, и, хо­тя прой­дет еще шесть не­дель, преж­де чем он ос­во­бо­дит­ся окон­ча­тель­но, под­ра­зу­ме­ва­ет­ся, что сра­зу пос­ле это­го он при­едет в Лон­дон вмес­те с Рон­ни, и мы смо­жем еще на шаг приб­ли­зить­ся к ис­пол­не­нию сво­ей меч­ты. Не­лов­кость, ко­то­рую ощу­ща­ем мы с Джер­ри, про­ис­хо­дит от то­го, что мы так до кон­ца и не ве­рим в эту воз­мож­ность, как буд­то на­ши стар­шие то­ва­ри­щи в ду­ше сме­ют­ся над на­ми и на­ши­ми фан­та­зи­ями, но не приз­на­ют­ся, на­де­ясь, воз­мож­но, что мы опом­ним­ся, осоз­на­ем, как хо­ро­шо мож­но ус­т­ро­ить­ся здесь, на мес­те, сде­ла­ем вы­бор в поль­зу ста­биль­нос­ти и за­щи­щен­нос­ти и за­бу­дем свои меч­ты об отъ­ез­де и сла­ве.

    Таким об­ра­зом, ес­ли мы с Джер­ри на­ме­ре­ны се­год­ня ве­че­ром поп­ро­щать­ся со сво­ими друзь­ями и пок­лон­ни­ка­ми, Рон­ни и Тер­ри на­де­ют­ся, что убе­дят нас ос­тать­ся. Как толь­ко обо­ру­до­ва­ние ус­та­нов­ле­но, мы вчет­ве­ром са­дим­ся за сто­лик в уг­лу ба­ра, по­тя­ги­ва­ем пи­во и мол­ча раз­мыш­ля­ем каж­дый о сво­их пла­нах, а тем вре­ме­нем вок­руг нас со­би­ра­ет­ся тол­па. Ожи­да­ние бук­валь­но чув­с­т­ву­ет­ся в воз­ду­хе. Се­год­ня бу­дет пот­ря­са­ющий ве­чер, и не важ­но, что слу­чит­ся по­том. По­ме­ще­ние на­пол­ня­ет­ся до от­ка­за, и уже не­воз­мож­но здо­ро­вать­ся с каж­дым вхо­дя­щим по от­дель­нос­ти. В даль­нем кон­це ком­на­ты я за­ме­чаю сво­его бра­та, ко­то­рый при­вет­с­т­ву­ет ме­ня од­ним из сво­их сар­до­ни­чес­ких мол­ча­ли­вых тос­тов, всег­да вы­ра­жа­ющих ис­к­рен­нюю под­дер­ж­ку, но не ли­шен­ных лег­кой нас­меш­ки. Мой брат лю­бит ме­ня, в этом я не сом­не­ва­юсь, ему не обя­за­тель­но го­во­рить мне об этом, да он ни­ког­да и не ста­нет это­го го­во­рить, но сам факт, что се­год­ня ве­че­ром он здесь, зна­чит для ме­ня боль­ше, чем ты­ся­ча слов.

    Пора на­чи­нать. Я про­ве­ряю мик­ро­фон, нер­в­но пос­ту­ки­вая по не­му, что­бы приз­вать при­сут­с­т­ву­ющих к ти­ши­не. «Ле­ди и джен­т­ль­ме­ны, - на­чи­наю я, мо­жет быть, слиш­ком офи­ци­аль­но, но ка­кую-то по­яс­ни­тель­ную речь мне все рав­но не­об­хо­ди­мо про­из­нес­ти. - Се­год­ня осо­бен­ный ве­чер для нас и, к со­жа­ле­нию, в сле­ду­ющий раз мы выс­ту­пим здесь, ве­ро­ят­но, очень нес­ко­ро. Зав­т­ра мы уез­жа­ем в Лон­дон. Пос­мот­рим, смо­жем ли мы най­ти свою до­ро­гу в ту­ма­не». Раз­да­ет­ся нес­коль­ко одоб­ри­тель­ных воз­г­ла­сов, обод­ря­ющих свис­т­ков и мно­жес­т­во бо­ка­лов под­ни­ма­ет­ся в на­шу честь. Я не мо­гу не за­ме­тить, что Рон и Тер­ри при этом бе­зу­час­т­но смот­рят в сте­ну.

    Мы на­чи­на­ем свою прог­рам­му. «The Tok­yo Blu­es», как всег­да, во­оду­шев­ля­ет ауди­то­рию, а еще че­рез нес­коль­ко пе­сен ап­ло­дис­мен­ты гре­мят так, что ста­но­вит­ся яс­но: это бу­дет от­лич­ный ве­чер. Рон и Тер­ри, воз­мож­но, ду­ма­ют, что чем ус­пеш­нее мы выс­ту­пим, тем мень­ше нам за­хо­чет­ся уез­жать от та­ко­го ус­пе­ха, но нас с Джер­ри ат­мос­фе­ра, во­ца­рив­ша­яся в за­ле, толь­ко по­буж­да­ет к но­вым свер­ше­ни­ям, убеж­да­ет нас, что мы спо­соб­ны на мно­гое, как буд­то на­ши слу­ша­те­ли от все­го сер­д­ца же­ла­ют, что­бы на­ше пу­те­шес­т­вие на юг ока­за­лось ус­пеш­ным. Это дей­с­т­ви­тель­но очень во­оду­шев­ля­ет, ког­да те­бя так под­дер­жи­ва­ют в тво­ей бе­зум­ной идее, и я при­ни­маю твер­дое ре­ше­ние, что ни­ког­да не под­ве­ду этих лю­дей, ко­то­рые ве­рят в ме­ня. Ухо­дя со сце­ны, мы ос­тав­ля­ем ли­ку­ющую, шум­ную тол­пу, взвол­но­ван­ную и ох­рип­шую. Лю­ди кри­чат, тре­буя про­дол­жить выс­туп­ле­ние, и не хо­тят от­пус­кать нас со сце­ны. Обе кон­ф­лик­ту­ющие пар­тии внут­ри на­шей груп­пы оди­на­ко­во мо­гут праз­д­но­вать по­бе­ду, од­на­ко рас­ста­ва­ние по-преж­не­му ка­жет­ся мне са­мым ра­зум­ным пла­ном дей­с­т­вий.

    - От­лич­ное выс­туп­ле­ние! - го­во­рит Рон, раз­мон­ти­руя свою удар­ную ус­та­нов­ку.

    - От­лич­ное выс­туп­ле­ние, Рон, - сог­ла­ша­юсь я, но боль­ше ник­то не про­из­но­сит ни сло­ва. На сле­ду­ющий день мес­т­ное те­ле­ви­де­ние пре­дос­тав­ля­ет нам ку­со­чек эфир­но­го вре­ме­ни, что­бы мы поп­ро­ща­лись с Ньюкас­лом и всей се­вер­ной Ан­г­ли­ей. Мы ис­пол­ня­ем мою пес­ню до­воль­но иро­ни­чес­ко­го со­дер­жа­ния «Don't Gi­ve Up Yo­ur Day­ti­me Job». Это на­ше пер­вое выс­туп­ле­ние на те­ле­ви­де­нии, и я так нер­в­ни­чаю, что за­бы­ваю вто­рой куп­лет, по­это­му дваж­ды пою пер­вый и плав­но пе­ре­хо­жу к треть­ему. Ког­да все за­кан­чи­ва­ет­ся, я про­ща­юсь со всей груп­пой, и мы до­го­ва­ри­ва­ем­ся встре­тить­ся, как толь­ко они смо­гут выб­рать­ся в Лон­дон. Джер­ри ус­т­рем­ля­ет на ме­ня прис­таль­ный взгляд, но мыс­лен­но я уже на пол­пу­ти в Лон­дон, и нич­то не мо­жет ме­ня ос­та­но­вить.

    Ночь. Мы дви­га­ем­ся в юж­ном нап­рав­ле­нии по шос­се М-1. В ма­ши­не Фрэн­сис, я, ма­лень­кий Джо, спя­щий в сво­ей кор­зин­ке, и со­ба­ка. Наш ба­гаж - па­ра су­мок с одеж­дой и пле­те­ное крес­ло-ка­чал­ка Фрэн­сис. Это все на­ше иму­щес­т­во. У нас нет ра­бо­ты, нет до­ма, поч­ти сов­сем нет де­нег, но мы в при­под­ня­том нас­т­ро­ении, по­то­му что, на­ко­нец, свер­ши­лось то, что мы пла­ни­ро­ва­ли це­лый год. У ме­ня та­кое чув­с­т­во, что нас­то­ящая жизнь на­чи­на­ет­ся толь­ко сей­час и что все, что бы­ло преж­де - не бо­лее чем бес­по­ря­доч­ные ме­та­ния в стрем­ле­нии выр­вать­ся в эту но­вую жизнь. С каж­дой ми­лей, ос­та­ющей­ся за на­шей спи­ной, я все боль­ше уда­ля­юсь от сво­его прош­ло­го, от смя­те­ния и оди­но­чес­т­ва мо­их дет­с­ких лет, от эмо­ций, ко­то­рые не на­хо­дят се­бе вы­хо­да, от ни­че­го не зна­ча­щих за­ня­тий и фаль­с­тар­тов. Те­перь, мчась на юг по ноч­но­му шос­се, я пы­та­юсь пред­с­та­вить се­бе свою но­вую жизнь. Од­на­ко во мне рас­тет по­доз­ре­ние, что ос­таль­ные чле­ны груп­пы со­вер­шен­но не на­ме­ре­ны сле­до­вать за мной. Ра­зу­ме­ет­ся, они бу­дут сле­дить за тем, как скла­ды­ва­ет­ся моя жизнь в ме­га­по­ли­се, но, я ду­маю, ник­то, кро­ме Джер­ри, не ре­шит­ся ски­тать­ся по тру­що­бам боль­шо­го го­ро­да и рис­ко­вать сво­ей жиз­нью, отор­вав­шись от соб­с­т­вен­ных кор­ней. Я не мо­гу ви­нить их за это. Они тя­же­ло тру­ди­лись для то­го, что­бы дос­тичь той сте­пе­ни за­щи­щен­нос­ти и уве­рен­нос­ти в бу­ду­щем, ко­то­рую име­ют сей­час. Кро­ме то­го, ни у ко­го из них нет та­ко­го ан­ге­ла-хра­ни­те­ля и со­юз­ни­ка, ка­ко­го я имею в ли­це Фрэн­сис. Я спра­ши­ваю се­бя, че­го на са­мом де­ле я хо­чу дос­тичь. Я, ко­неч­но, хо­чу за­ра­ба­ты­вать на жизнь ис­к­лю­чи­тель­но му­зы­кой, но, кро­ме то­го, я меч­таю до­бить­ся приз­на­ния как пе­вец и ав­тор пе­сен, я хо­чу, что­бы мир уз­нал мои пес­ни и мои ме­ло­дии так же, как он ког­да-то уз­нал и приз­нал пес­ни Be­at­les. Я хо­чу сде­лать это по-сво­ему, я хо­чу быть не­пов­то­ри­мым, и ес­ли для это­го нуж­но быть оди­но­ким, да бу­дет так. Я ста­ну силь­нее, и да­же ес­ли ник­то не бу­дет знать, кто я та­кой, я уз­наю са­мо­го се­бя. Моя же­на ус­ну­ла на мо­ем пле­че. Ма­лы­шу нет ни­ка­ко­го де­ла до прик­лю­че­ний, ко­то­рые ждут нас впе­ре­ди, а со­ба­ка, без сом­не­ния, удив­ля­ет­ся, ку­да это, черт возь­ми, мы едем в та­кой поз­д­ний час, ког­да за ок­на­ми ав­то­мо­би­ля сгу­ща­ет­ся тьма, а встреч­ных ав­то­мо­би­лей ста­но­вит­ся все мень­ше.




10.


    Пиппа Мар­к­хэм - са­мая близ­кая под­ру­га Фрэн­сис. Они вмес­те учи­лись на ак­те­ров и вмес­те на­чи­на­ли ра­бо­тать, но в пос­лед­нее вре­мя Пип­па взя­лась де­лать карь­еру про­дю­се­ра. Она лю­без­но пре­дос­та­ви­ла нам ком­на­ту в сво­ей квар­ти­ре на Принс-оф-Уэльс-драйв в Бэт­тер­си, в од­ном из мно­гок­вар­тир­ных до­мов квар­та­ла, тя­ну­ще­го­ся вдоль юж­ной сто­ро­ны пар­ка. Она жи­вет на пос­лед­нем эта­же, в зад­ней час­ти зда­ния, по­это­му не мо­жет лю­бо­вать­ся ви­дом на парк. В сущ­нос­ти, из ее окон во­об­ще поч­ти ни­че­го не вид­но, но двух­ком­нат­ная квар­ти­ра Пип­пы выг­ля­дит уют­ной и со вку­сом об­с­тав­ле­на. Мы бла­го­дар­ны, что у нас есть кры­ша над го­ло­вой на то вре­мя, по­ка мы бу­дем за­ни­мать­ся по­ис­ка­ми соб­с­т­вен­но­го жилья, ко­то­рое со­би­ра­ем­ся сни­мать. На сле­ду­ющее ут­ро пос­ле на­ше­го при­бы­тия в Лон­дон я, по сво­ему обык­но­ве­нию, про­сы­па­юсь ра­но, и пос­ле то­го, как наш ма­лыш по­лу­ча­ет ут­рен­нюю пор­цию мо­ло­ка, вы­но­шу его в кор­зин­ке по­гу­лять на яр­кое ян­вар­с­кое сол­н­це. Мы пе­ре­хо­дим мост, ве­ду­щий в Чел­си, вы­со­ко над на­ши­ми го­ло­ва­ми кру­жат чай­ки, и кри­ки этих мор­с­ких птиц на­по­ми­на­ют мне о род­ных мес­тах. Джо спит, но я все рав­но раз­го­ва­ри­ваю с ним. Ка­жет­ся, в этот ран­ний вос­к­рес­ный час ник­то в го­ро­де еще не прос­нул­ся, и мы мед­лен­но про­хо­дим вдоль без­люд­но­го буль­ва­ра Чей­ни-Уолк.

    Чуть в сто­ро­не от до­ро­ги сто­ят прек­рас­ные до­ма в ге­ор­ги­ан­с­ком сти­ле с пот­ря­са­ющи­ми ви­да­ми на Тем­зу и парк Бэт­тер­си, рас­ки­нув­ший­ся вни­зу.

    - Не бес­по­кой­ся, сы­нок, все бу­дет хо­ро­шо, ког­да-ни­будь мы то­же бу­дем жить в та­ком до­ме, бла­го­по­луч­но и счас­т­ли­во.

    Но мой сын не слу­ша­ет. Он спит, гром­ко со­пя но­сом, и един­с­т­вен­ный слу­ша­тель мо­их раз­го­во­ров - я сам. Мне ин­те­рес­но, как чув­с­т­ву­ют се­бя лю­ди, гля­дя­щие на ре­ку из сво­их биб­ли­отек, об­с­тав­лен­ных ме­белью тем­но­го де­ре­ва, из гос­ти­ных, сте­ны ко­то­рых за­ве­ше­ны кар­ти­на­ми. Прав­да­ли, что они счас­т­ли­вее ме­ня? Прав­да ли, что в их жиз­ни нет труд­нос­тей и неп­ри­ят­нос­тей? Ясом­не­ва­юсь, что это так, не за­ви­дую им и не гру­щу, но ме­ня не по­ки­да­ет мысль, где же нам, вкон­це кон­цов, удас­т­ся най­ти жилье.

    За пят­над­цать фун­тов мы зак­лю­ча­ем до­го­вор с кен­син­г­тон­с­ким аген­т­с­т­вом нед­ви­жи­мос­ти. Каж­дое ут­ро в де­вять ча­сов мы зво­ним в аген­т­с­т­во, и нам да­ют спи­сок сда­ва­емо­го жилья в пре­де­лах той сум­мы, ко­то­рую мы мо­жем се­бе поз­во­лить (а поз­во­лить се­бе мы мо­жем лишь очень нем­но­гое). Это из­ма­ты­ва­ющий и уд­ру­ча­ющий труд - ис­кать жилье, ког­да у те­бя сов­сем ма­ло де­нег и ре­бе­нок на ру­ках. Вы про­во­ди­те це­лые ча­сы, пе­ре­се­кая Лон­дон из кон­ца в ко­нец толь­ко для то­го, что­бы об­на­ру­жить, что квар­ти­ра уже сда­на или что вам при­дет­ся де­лить ва­ше бу­ду­щее жилье в ду­хе про­из­ве­де­ний Дик­кен­са с се­мей­с­т­вом гры­зу­нов, а все ав­то­мо­би­ли, при­пар­ко­ван­ные на ули­це - прос­то ис­ко­ре­жен­ные жес­тян­ки.

    Однажды ве­че­ром я мед­лен­но пол­зу в тран­с­пор­т­ном по­то­ке на Парк-Лейн, воз­в­ра­ща­ясь в Бэт­тер­си пос­ле оче­ред­но­го не­удач­но­го ос­мот­ра квар­ти­ры, ко­то­рая на сей раз на­хо­ди­лась в се­вер­ной час­ти Лон­до­на. У ме­ня с со­бой те­ле­фон­ный но­мер, ко­то­рый ме­сяц на­зад дал мне аме­ри­кан­с­кий удар­ник, и, зная, что я про­ез­жаю по Мэй­фэйр, я ре­ша­юсь свер­нуть на обо­чи­ну и наб­рать­ся сме­лос­ти поз­во­нить ему. На уг­лу Грин-ст­рит я ви­жу пус­тую те­ле­фон­ную буд­ку, а ря­дом с ней - мес­то для пар­ков­ки. Я вы­хо­жу из ма­ши­ны и при све­те фо­на­ря ра­зыс­ки­ваю те­ле­фон аме­ри­кан­ца, на­ца­ра­пан­ный в мо­ей за­пис­ной книж­ке. Те­ле­фон зво­нит и зво­нит, и я бес­по­ко­юсь, что он не уз­на­ет ме­ня или ока­жет­ся, что он в отъ­ез­де, на гас­т­ро­лях, но, на­ко­нец, в труб­ке раз­да­ет­ся сон­ный жен­с­кий го­лос. Я спра­ши­ваю, до­ма ли Стю­арт, и жен­щи­на про­сит ме­ня по­дож­дать у те­ле­фо­на. Она воз­в­ра­ща­ет­ся при­мер­но че­рез ми­ну­ту, при­чем мне ка­жет­ся, что прош­ло го­раз­до боль­ше вре­ме­ни, и я слы­шу:

    - А кто это? Я го­во­рю, что ме­ня зо­вут Стинг.

    - Стинг? - спра­ши­ва­ет она, су­дя по все­му, не ве­ря, что у че­ло­ве­ка мо­жет быть та­кое имя.

    - Да, Стинг, ме­ня так зо­вут.

    Она го­во­рит мне, что­бы я не клал труб­ку. Про­хо­дит еще од­на дол­гая ми­ну­та, пос­ле че­го я слы­шу тя­же­лые, шум­ные ша­ги че­ло­ве­ка, сбе­га­юще­го по лес­т­ни­це. Ка­жет­ся, что он пе­ре­ша­ги­ва­ет сра­зу че­рез две или три сту­пень­ки. Это Стю­арт.

    - При­вет, как де­ла? - го­во­рит за­пы­хав­ший­ся го­лос на том кон­це про­во­да.

    - Это Стинг, ба­сист из Ньюкас­ла, - го­во­рю я ему, все еще сом­не­ва­ясь, что он ме­ня пом­нит.

    - Где ты? Ты в Лон­до­не?

    - Да, в об­щем-то, я в Мэй­фэйр, - го­во­рю я с не­ко­то­рым сму­ще­ни­ем.

    Мне при­хо­дит в го­ло­ву, что го­раз­до луч­ше бы­ло бы поз­во­нить от Пип­пы, вмес­то то­го что­бы выг­ля­деть ка­ким-то без­дом­ным бро­дя­гой с ули­цы.

    - А где имен­но?

    - В те­ле­фон­ной буд­ке на… Грин-ст­рит.

    - Да нет, до­ро­гой, это мы на Грин-ст­рит, дом 26, вер­х­ний этаж. За­хо­ди. Те­перь я уже по-нас­то­яще­му сму­щен. Он мо­жет по­ду­мать, буд­то я выс­ле­дил его.

    - Хо­ро­шо. Сей­час, - го­во­рю я, гля­дя вверх на ряд ге­ор­ги­ан­с­ких до­мов, гро­моз­дя­щих­ся над ули­цей в тус­к­лом све­те улич­ной лам­пы.

    Вся эта за­тея сра­зу пред­с­тав­ля­ет­ся мне край­не не­удач­ной. На­до прос­то взять и по­ехать до­мой, к Фрэн­сис и ма­лы­шу. То, что я де­лаю - оче­ред­ное су­мас­б­род­с­т­во. Я те­ряю вре­мя, а этот па­рень приг­ла­сил ме­ня прос­то из веж­ли­вос­ти. С дру­гой сто­ро­ны, на сле­ду­ющей не­де­ле в Лон­дон при­едет на­ша груп­па из Ньюкас­ла, что­бы дать здесь один кон­церт, и, воз­мож­но, сей­час мне удас­т­ся до­го­во­рить­ся еще о ка­ком-ни­будь выс­туп­ле­нии. Я смот­рю на тем­ную ули­цу, на ав­то­мо­би­ли, про­ез­жа­ющие по Парк-Лейн на юг. Я ду­маю о том, пра­виль­но ли я пос­ту­паю. По­том я нап­рав­ля­юсь в сто­ро­ну мас­сив­ных зда­ний на той сто­ро­не ули­цы и чув­с­т­вуя, что мои нер­вы по­нем­но­гу ус­по­ка­ива­ют­ся, пы­та­юсь раз­г­ля­деть сквозь ту­ман но­ме­ра до­мов. Дом но­мер 26 - это вну­ши­тель­ное зда­ние во­сем­над­ца­то­го ве­ка с ко­лон­на­дой у вхо­да. Сквозь вит­ра­жи вход­ной две­ри я заг­ля­ды­ваю в холл и на­жи­маю на кноп­ку, ко­то­рая по всем приз­на­кам дол­ж­на быть звон­ком на пос­лед­ний этаж. Дверь из­да­ет жуж­жа­щий звук и не­пос­ти­жи­мым об­ра­зом от­к­ры­ва­ет­ся. Я вхо­жу и под­ни­ма­юсь по им­по­зан­т­ной, пок­ры­той до­ро­гим ков­ром лес­т­ни­це на чет­вер­тый этаж, где из-за при­от­к­ры­той две­ри до­но­сят­ся нес­т­рой­ные зву­ки му­зы­ки. Пе­рес­ту­пив по­рог тус­к­ло ос­ве­щен­ной квар­ти­ры, я ви­жу бо­ро­да­то­го че­ло­ве­ка с длин­ны­ми, тем­ны­ми во­ло­са­ми. Он си­дит со скре­щен­ны­ми но­га­ми и иг­ра­ет на бас-ги­та­ре, при­со­еди­нен­ной к ма­лень­ко­му пор­та­тив­но­му уси­ли­те­лю. Я не­мед­лен­но за­ме­чаю, что иг­ра­ет он не очень хо­ро­шо, и звук, ко­то­рый он про­из­во­дит, боль­ше на­по­ми­на­ет жуж­жа­ние на­се­ко­мо­го, бьюще­го­ся о стек­ло, чем нор­маль­ное звуч­ное ро­ко­та­ние ин­с­т­ру­мен­та. Аб­со­лют­но без­раз­лич­ный к мо­ему при­сут­с­т­вию, он си­дит в са­мом цен­т­ре со­ору­же­ния, на­по­ми­на­юще­го вос­точ­ное свя­ти­ли­ще, с за­ка­тив­ши­ми­ся гла­за­ми, как че­ло­век, на­хо­дя­щий­ся в тран­се, или бе­зу­мец.

    Я на­чи­наю рас­смат­ри­вать ком­на­ту. Здесь мно­го вос­точ­ных ве­щей: каль­ян, цвет­ные вос­точ­ные тка­ни, че­кан­ка, араб­с­кие ме­чи и кин­жа­лы, шел­ко­вые пок­ры­ва­ла и по­душ­ки, на ко­то­рых прис­та­ло бы воз­ле­жать оби­та­тель­ни­цам га­ре­ма. В ком­на­те ощу­ща­ет­ся лег­кий за­пах бла­го­во­ний и па­чу­лей. Че­рез от­к­ры­тую дверь в дру­гую ком­на­ту я ви­жу очень кра­си­вую де­вуш­ку с длин­ны­ми ры­жи­ми во­ло­са­ми. Оча­ро­ва­тель­но на­дув гу­бы, она рас­се­ян­но пе­ре­би­ра­ет стру­ны ма­лень­кой ги­та­ры и ти­хонь­ко мур­лы­чет что-то се­бе под нос, как буд­то то­же пог­ру­же­на глу­бо­ко в се­бя. Дол­ж­но быть, имен­но ее го­лос я слы­шал в те­ле­фон­ной труб­ке, но, по­ми­мо все­го про­че­го, ее ли­цо ка­жет­ся мне уди­ви­тель­но зна­ко­мым.

    Я не мо­гу ра­зоб­рать, что имен­но она иг­ра­ет, но, в лю­бом слу­чае, эта му­зы­ка не име­ет ни­ка­ко­го от­но­ше­ния к пар­тии ба­са, ко­то­рая зву­чит ря­дом, рав­но как и к бес­по­ря­доч­но­му гро­хо­ту удар­ной ус­та­нов­ки, ко­то­рый до­но­сит­ся свер­ху. Все это при­во­дит ме­ня в силь­ное за­ме­ша­тель­с­т­во. Вдруг из ком­на­ты, по­хо­жей на кух­ню, по­яв­ля­ет­ся еще од­на жен­щи­на. Она очень круп­ная, с длин­ны­ми чер­ны­ми во­ло­са­ми и мус­ку­лис­ты­ми но­га­ми, в си­я­ющих туф­лях на вы­со­ких каб­лу­ках. У нее ог­ром­ные ру­ки, ко­то­ры­ми она изо всех сил за­жи­ма­ет уши, а, про­хо­дя ми­мо, за­де­ва­ет ме­ня так, что я ед­ва не ска­ты­ва­юсь вниз по лес­т­ни­це. Она яв­но не­до­воль­на тем, что про­ис­хо­дит в квар­ти­ре, и ус­т­рем­ля­ет на ме­ня сер­ди­тый, уг­ро­жа­ющий взгляд, по­то­му что я - един­с­т­вен­ный из при­сут­с­т­ву­ющих, кто об­ра­ща­ет на нее хоть ка­кое-то вни­ма­ние. Мои не­уве­рен­ные из­ви­не­ния заг­лу­ша­ет звук гром­ко зах­лоп­ну­той две­ри, ког­да эта мрач­ная да­ма скры­ва­ет­ся в спаль­не. Я по­пал в ка­кое-то стран­ное мес­то.

    Рыжеволосая де­вуш­ка вя­ло улы­ба­ет­ся мне, гля­дя на ме­ня сон­ны­ми, по­лу­зак­ры­ты­ми гла­за­ми, и я вос­п­ри­ни­маю эту улыб­ку как раз­ре­ше­ние под­нять­ся на вер­х­ний этаж.

    Я за­ин­т­ри­го­ван внеш­ним ви­дом это­го мес­та и на­пу­ган ца­ря­щей здесь ка­ко­фо­ни­ей, ко­то­рая ста­но­вит­ся гром­че и гром­че. Я под­ни­ма­юсь эта­жом вы­ше и вхо­жу в ком­на­ту, ос­ве­щен­ную го­лой лам­поч­кой, сви­са­ющей с по­тол­ка, и зас­тав­лен­ную ме­белью в бе­лых чех­лах, по­хо­жей на сбо­ри­ще при­ви­де­ний. Ок­на зак­ры­ты час­тя­ми ра­зоб­ран­но­го бу­фе­та, ви­ди­мо, для то­го, что­бы обес­пе­чить хоть ка­кую-то зву­ко­изо­ля­цию. Мой зна­ко­мый вы­со­кий аме­ри­ка­нец иг­ра­ет в уг­лу ком­на­ты на ги­ган­т­с­кой удар­ной ус­та­нов­ке. Он улы­ба­ет­ся с мрач­ной ре­ши­мос­тью че­ло­ве­ка, стре­ля­юще­го из ав­то­ма­та, в то вре­мя как его мус­ку­лис­тые ру­ки мо­ло­тят по та­рел­кам, а по­вер­х­ность ба­ра­ба­на тре­щит, как буд­то по ней хле­щут кну­том. Цим­ба­лы рас­ка­чи­ва­ют­ся из сто­ро­ны в сто­ро­ну на сво­их ме­тал­ли­чес­ких опо­рах, а пра­вая «но­га» му­зы­кан­та уда­ря­ет по по­лу, как от­бой­ный мо­ло­ток и сот­ря­са­ет всю ком­на­ту. Ес­ли этот кон­церт был ус­т­ро­ен спе­ци­аль­но, что­бы впе­чат­лить ме­ня, то за­тея, не­сом­нен­но, сра­бо­та­ла. Иг­рая на удар­ных, Стю­арт Ко­уп­ленд де­мон­с­т­ри­ру­ет пря­мо-та­ки жи­вот­ную гра­ци­оз­ность, и там, где Рон­ни де­лал упор на свой опыт и ве­ли­ко­леп­ную тех­ни­ку, Стю­арт выг­ля­дит оли­цет­во­ре­ни­ем аб­со­лют­ной мо­щи. Он ис­пол­ня­ет еще шес­т­над­цать так­тов, преж­де чем ус­т­рем­ля­ет­ся че­рез всю ком­на­ту поп­ри­вет­с­т­во­вать ме­ня.

    - При­вет! Ты дав­но при­ехал в Лон­дон? - спра­ши­ва­ет он, про­тя­ги­вая свою ог­ром­ную пра­вую ру­ку и наг­раж­дая ме­ня энер­гич­ным ру­ко­по­жа­ти­ем.

    - Па­ру дней на­зад, - от­ве­чаю я, ста­ра­ясь, что­бы мой го­лос зву­чал дос­та­точ­но неп­ри­нуж­ден­но и од­нов­ре­мен­но при­хо­дя в се­бя пос­ле та­ко­го не­ор­ди­нар­но­го при­вет­с­т­вия.

    - Возь­ми вон там бас-ги­та­ру и да­вай иг­рать.

    - А мы не по­ме­ша­ем всем этим лю­дям, ко­то­рые эта­жом ни­же? - спра­ши­ваю я.

    - Нет, это мой брат Ян и Со­ня. Они не бу­дут про­тив. В этот мо­мент я осоз­наю, что ры­же­во­ло­сая де­вуш­ка, ко­то­рую я ви­дел вни­зу, это Со­ня Крис­ти­на, юная кра­са­ви­ца и со­лис­т­ка рок-груп­пы Cur­ved Air, об­ра­зо­ван­ной в на­ча­ле се­ми­де­ся­тых го­дов. Нес­коль­ко лет на­зад я ви­дел, как они иг­ра­ли с груп­пой Who. Элек­т­ри­чес­кие скрип­ки и ги­та­ры, на ко­то­рых ис­пол­ня­лась пси­хо­де­ли­чес­кая поп-му­зы­ка, фолк-рок и на­пы­щен­ные про­из­ве­де­ния Ви­валь­ди, сыг­ран­ные, ка­за­лось, толь­ко для то­го, что­бы за­ве­рить слу­ша­те­лей, что все чле­ны груп­пы по­се­ща­ли му­зы­каль­ный кол­ледж. Но Со­ня бы­ла по-нас­то­яще­му кра­си­ва, в ней бы­ло что-то нез­деш­нее и не­дос­туп­ное, и я мыс­лен­но при­ни­маю ре­ше­ние еще раз взгля­нуть на нее по пу­ти об­рат­но.

    - А твой брат, он ба­сист? - спра­ши­ваю я, ста­ра­ясь как мож­но боль­ше уз­нать об оби­та­те­лях это­го мес­та, преж­де чем всту­пать с ни­ми в ка­кие бы то ни бы­ло от­но­ше­ния. Стю­арт сра­зу по­ни­ма­ет, че­го я хо­чу:

    - Нет, нет, он агент, он иг­ра­ет прос­то для удо­воль­с­т­вия. - По­том он до­ве­ри­тель­но до­бав­ля­ет: - Пос­ле Вьет­на­ма он стал до­воль­но стран­ным. Он толь­ко сей­час на­чи­на­ет вы­би­рать­ся из сво­ей скор­лу­пы.

    Я веж­ли­во ки­ваю, вспо­ми­ная стран­но­го че­ло­ве­ка, ко­то­ро­го я ви­дел эта­жом ни­же и пы­та­ясь пред­с­та­вить, как же он выг­ля­дел до то­го, как выб­рал­ся из сво­ей скор­лу­пы. Я бе­ру бас-ги­та­ру, не зная, бу­дем ли мы иг­рать прос­то так или ме­ня приг­ла­си­ли на прос­лу­ши­ва­ние.

    - А вто­рая жен­щи­на, кто она? - спра­ши­ваю я, не в си­лах унять свое лю­бо­пыт­с­т­во.

    - Это Джордж. Луч­ше не спра­ши­вай, - го­во­рит мой но­вый друг, за­ка­ты­вая гла­за к не­бу. - Ну, что бу­дем иг­рать?

    - Мне пон­ра­ви­лось то, что ты иг­рал, ког­да я во­шел, - от­ве­чаю я, вклю­чая бас-ги­та­ру в сеть и нас­т­ра­ивая ее.

    Он на­чи­на­ет в очень быс­т­ром тем­пе, а я прос­то бе­русь за свой ин­с­т­ру­мент и наб­лю­даю за тем, ку­да же вы­ве­дет ме­ня им­п­ро­ви­за­ция Стю­ар­та. Ги­тар­ные ак­кор­ды и рас­ка­ты пы­та­ют­ся уг­нать­ся за тем­пом удар­ных, ко­то­рые бу­шу­ют как ав­то­мат­ные оче­ре­ди, и звук мо­ей бас-ги­та­ры из­ви­ва­ет­ся, как пи­тон, сквозь рит­ми­чес­кие джун­г­ли и всплес­ки цим­бал.

    Даже в эти пер­вые мо­мен­ты на­ше­го зна­ком­с­т­ва ста­но­вит­ся яс­но, что меж­ду на­ми есть ка­кая-то связь, ка­кое-то вза­имо­по­ни­ма­ние, ка­кое-то вза­им­ное приз­на­ние, не­кая сог­ла­со­ван­ность и од­нов­ре­мен­но нап­ря­же­ние меж­ду нер­в­ным пуль­сом его удар­ной ус­та­нов­ки и приг­лу­шен­ным, из­мен­чи­вым ро­ко­та­ни­ем ги­та­ры. Мы по­хо­жи на двух тан­цо­ров, ищу­щих стран­ной и не­ожи­дан­ной гар­мо­нии в сколь­же­нии сво­их ша­гов, или на лю­бов­ни­ков с их про­дик­то­ван­ны­ми при­ро­дой рит­ма­ми, или на греб­цов, плы­ву­щих по быс­т­рой ре­ке и пы­та­ющих­ся син­х­ро­ни­зи­ро­вать ве­сель­ные уда­ры. Та­кое вза­имо­по­ни­ма­ние и сог­ла­сие встре­ча­ет­ся не час­то, и я очень быс­т­ро по­ни­маю, что этот па­рень - са­мый пот­ря­са­ющий удар­ник из тех, с кем мне ког­да-ли­бо до­во­ди­лось ра­бо­тать. Мо­жет быть, да­же слиш­ком пот­ря­са­ющий. Я по­ни­маю так­же, что ритм этот че­ло­век бу­дет ме­нять так же лег­ко и быс­т­ро, как па­да­ет с пол­ки неп­рик­реп­лен­ный ба­гаж в рез­ко тро­нув­шем­ся по­ез­де, и ка­кую бы му­зы­ку мне ни до­ве­лось иг­рать в этом ура­ган­ном тем­пе, она в лю­бом слу­чае не бу­дет прос­той и неж­ной - это бу­дет ди­кая гон­ка со страш­ным гро­хо­том. Мы иг­ра­ем бо­лее ча­са и за­кан­чи­ва­ем свой кон­церт в сос­то­янии ус­та­лос­ти и смя­те­ния, как утом­лен­ные лю­бов­ни­ки. Мы из­мож­де­ны, воз­буж­де­ны, и ни один из нас не зна­ет, как вес­ти се­бя даль­ше. Стю­арт го­во­рит со мной о Хен­д­рик­се и Cre­am, а так­же о том, как он всег­да хо­тел иг­рать в трио. Что вза­имо­дей­с­т­вие меж­ду му­зы­кан­та­ми трио и бо­лее вы­со­кая от­вет­с­т­вен­ность, ло­жа­ща­яся на каж­до­го из тро­их - это та проб­ле­ма, ре­ше­ние ко­то­рой его осо­бен­но за­ни­ма­ет. Что чем мень­ше, тем боль­ше. Что ис­тин­ное ис­кус­ство рож­да­ет­ся из ог­ра­ни­че­ния и са­мо­ог­ра­ни­че­ния, ког­да не­об­хо­ди­мы им­п­ро­ви­за­ция, ин­но­ва­ции и твор­чес­кое ре­ше­ние за­дач. Спон­тан­ная, стре­ми­тель­ная ско­ро­го­вор­ка ре­чи Стю­ар­та на­по­ми­на­ет его ма­не­ру иг­рать. Он рас­ска­зы­ва­ет мне, как вдох­но­ви­ли его ре­бя­та, иг­ра­ющие панк-рок, как эти не­опыт­ные му­зы­кан­ты от­б­ро­си­ли вся­кое изя­щес­т­во и тех­ни­ку ра­ди пер­воз­дан­ной, кон­цен­т­ри­ро­ван­ной энер­гии, он го­во­рит, что хо­чет быть час­тью это­го нап­рав­ле­ния, что оно, по­доб­но вол­нам при­ли­ва, сме­тет в сто­ро­ну все ос­таль­ное. Я соз­на­тель­но не на­по­ми­наю ему о том, что груп­па, в ко­то­рой он ра­бо­та­ет сей­час - сти­лис­ти­чес­ки пря­мая про­ти­во­по­лож­ность то­му, что он опи­сы­ва­ет в ка­чес­т­ве сво­ей це­ли, что она яв­ля­ет со­бой оли­цет­во­ре­ние дви­же­ния хип­пи, а кра­са­ви­ца Со­ня Крис­ти­на с ее длин­ны­ми ры­жи­ми во­ло­са­ми - звез­да ушед­шей эпо­хи. Он же, в свою оче­редь, веж­ли­во умал­чи­ва­ет о том, что моя соб­с­т­вен­ная груп­па - не бо­лее чем ком­па­ния про­вин­ци­аль­ных му­зы­кан­тов, нас­толь­ко да­ле­кая от об­щеп­ри­ня­той сти­ле­вой шка­лы, что и вов­се не дос­той­на упо­ми­на­ния.

    Несмотря на не­кую стран­ность идеи о том, что­бы мы двое ор­га­ни­зо­ва­ли груп­пу в сти­ле панк-рок (а имен­но это яв­ля­ет­ся не­выс­ка­зан­ным под­тек­с­том всех на­ших раз­го­во­ров), в этом все же есть что-то вос­хи­ти­тель­но за­ман­чи­вое. И мне, и ему пой­дет на поль­зу этот ком­п­ро­мисс, а воз­мож­но, он да­же от­к­ро­ет для нас во­ро­та кре­пос­ти под наз­ва­ни­ем му­зы­каль­ный биз­нес. Стю­арт хо­чет наз­вать на­шу бу­ду­щую груп­пу Po­li­ce. Я с пер­во­го же мо­мен­та ис­пы­ты­ваю от­в­ра­ще­ние к это­му наз­ва­нию, но не выс­ка­зы­ваю ни­ка­ких воз­ра­же­ний. Он ста­вит мне па­ру пе­сен соб­с­т­вен­но­го со­чи­не­ния, гру­бо за­пи­сан­ных на до­маш­нем маг­ни­то­фо­не. Эти пес­ни ме­ло­ди­чес­ки и по со­дер­жа­нию сде­ла­ны в со­от­вет­с­т­вии с но­вым нап­рав­ле­ни­ем, и, хо­тя они ка­жут­ся мне за­уряд­ны­ми и пус­ты­ми, я вос­хи­ща­юсь их бе­ше­ной энер­ги­ей, дер­з­ким аме­ри­кан­с­ким ду­хом че­ло­ве­ка, ко­то­рый уве­рен, что добь­ет­ся сво­ей це­ли. По­том Стю­арт по­ка­зы­ва­ет мне за­мет­ку о са­мом се­бе в жур­на­ле So­unds. Там по­ме­ще­на его фо­тог­ра­фия за ги­ган­т­с­кой удар­ной ус­та­нов­кой, а под фо­тог­ра­фи­ей - строч­ки яко­бы из пись­ма ка­ко­го-то фа­на­та: «Кто этот но­вый блес­тя­щий удар­ник, иг­ра­ющий с Cur­ved Air, и что у не­го за ин­с­т­ру­мент?» Да­лее сле­ду­ет би­ог­ра­фия Стю­ар­та и рас­суж­де­ния о его удар­ной ус­та­нов­ке от фир­мы Ta­ma.

    - Зна­ешь, кто на­пи­сал это пись­мо? - спра­ши­ва­ет Стю­арт ри­то­ри­чес­ки, и преж­де чем я ус­пе­ваю по­жать пле­ча­ми, уже от­ве­ча­ет се­бе сам, улы­ба­ясь, как боль­шой до­воль­ный кот. - Это я на­пи­сал. По­это­му мою фо­тог­ра­фию по­мес­ти­ли в га­зе­те. К то­му же я по­лу­чил бес­п­лат­ную удар­ную ус­та­нов­ку от фир­мы Ta­ma.

    Эта вуль­гар­ная, бес­стыд­ная са­мо­рек­ла­ма од­нов­ре­мен­но ужа­са­ет и за­во­ра­жи­ва­ет ме­ня, но она яв­но сра­бо­та­ла - с этим не пос­по­ришь. Тог­да я впер­вые стал сви­де­те­лем то­го, что поз­д­нее, ког­да я поз­на­ком­люсь с ос­таль­ны­ми чле­на­ми кла­на Ко­уп­лен­дов, ока­жет­ся се­мей­ной чер­той. Эти ре­бя­та уме­ли сде­лать се­бе рек­ла­му, и мне, как ни­ко­му дру­го­му, это их уме­ние при­нес­ло поль­зу. По сте­че­нию об­с­то­ятельств, пись­мо Стю­ар­та бы­ло на­пе­ча­та­но в том же но­ме­ре So­unds, что и статья Фи­ла Сат­к­лиф­фа, в ко­то­рой упо­ми­нал­ся Last Exit. Статья Фи­ла на­зы­ва­ет­ся «Сде­лай это» и за­ни­ма­ет три стра­ни­цы. Это доб­ро­же­ла­тель­ная, хо­ро­шо на­пи­сан­ная статья, но в ее наз­ва­нии чув­с­т­ву­ет­ся оче­вид­ная иро­ния, по­то­му что в тек­с­те го­во­рит­ся о неп­ре­одо­ли­мых прег­ра­дах, вста­ющих на пу­ти да­же хо­ро­ших про­вин­ци­аль­ных групп, пы­та­ющих­ся най­ти точ­ку опо­ры в му­зы­каль­ном биз­не­се. В срав­не­нии со взрыв­ной мощью са­мо­рек­ла­мы Стю­ар­та, мы выг­ля­дим, как раз­мок­шие пе­тар­ды пос­ле дож­д­ли­вой праз­д­нич­ной но­чи.

    Итак, я ока­зал­ся пе­ред вы­бо­ром: со­юз с пот­ря­са­ющим удар­ни­ком, чья бе­ше­ная энер­гия вы­хо­дит да­ле­ко за пре­де­лы его му­зы­каль­ных за­ня­тий, но чью ху­до­жес­т­вен­ную прог­рам­му я раз­де­ляю толь­ко на­по­ло­ви­ну, или вер­ность груп­пе, о ко­то­рой не­из­вес­т­но да­же, ре­шит­ся ли она пе­реб­рать­ся в Лон­дон, и чьи шан­сы на ус­пех нич­тож­ны.

    Но мне не хо­чет­ся петь не­ме­ло­дич­ные, шум­ные пес­ни. Я пою неж­ные пес­ни о люб­ви. Имен­но они уда­ют­ся мне луч­ше все­го. И все-та­ки я по­ни­маю, что в этом ха­осе для ме­ня есть шанс прис­по­со­бить то, чем я при­вык за­ни­мать­ся, к ак­ту­аль­но­му му­зы­каль­но­му нап­рав­ле­нию, не на­ру­шая при этом цель­ность и гар­мо­нию соб­с­т­вен­ных пе­сен. Я мо­гу за­нять не­кую обо­ро­ни­тель­ную по­зи­цию, а ког­да пыль уля­жет­ся, на­чать от­с­та­ивать свои ис­тин­ные убеж­де­ния. Я еще не знаю, при­дер­жи­ва­ет­ся ли Стю­арт той же стра­те­гии пе­ре­ход­но­го пе­ри­ода, что и я, но при­ни­маю ре­ше­ние по­да­вить соб­с­т­вен­ное не­до­воль­с­т­во, всту­пить в по­ле дей­с­т­вия этой но­вой, мощ­ной энер­гии и пос­мот­реть, ку­да она нас при­ве­дет. Но преж­де чем мы возь­мем­ся за ра­бо­ту, нам не­об­хо­ди­мо най­ти треть­его му­зы­кан­та, а Стю­ар­ту, кро­ме то­го, нуж­но не­за­мед­ли­тель­но под­с­т­ричь­ся.

    Я воз­в­ра­ща­юсь в Бэт­тер­си, к же­не и сы­ну, а го­ло­ва моя идет кру­гом от мыс­лей о му­зы­ке, вер­нос­ти, чес­т­нос­ти, день­гах и, что важ­нее все­го, о том, где мы бу­дем жить.

    Следующим ве­че­ром мы с Фрэн­сис от­п­рав­ля­ем­ся в Са­ут­гейт, в се­вер­ную часть Ло­до­на, по ад­ре­су, ко­то­рый мы по­лу­чи­ли от аген­т­с­т­ва нед­ви­жи­мос­ти. Са­ут­гейт на­хо­дит­ся да­ле­ко от цен­т­ра го­ро­да, но мы уже не на­де­ем­ся най­ти что-то поб­ли­же. Джо спит на зад­нем си­денье, а со­ба­ку мы ос­та­ви­ли у Пип­пы, в Бэт­тер­си, на слу­чай, ес­ли хо­зя­ева квар­ти­ры не тер­пят жи­вот­ных. Се­год­ня мо­роз­ный ве­чер, по ло­бо­во­му стек­лу ба­ра­ба­нит ле­дя­ной дождь со сне­гом, а нес­час­т­ных пе­ше­хо­дов то и де­ло ока­ты­ва­ет во­дой из-под ко­лес про­ез­жа­ющих ав­то­мо­би­лей, и все это зре­ли­ще дро­жит и ло­ма­ет­ся в све­те фо­на­рей и вит­рин ма­га­зи­нов.

    Квартира рас­по­ла­га­ет­ся над це­лым эта­жом ма­га­зи­нов, а вход в нее на­хо­дит­ся с тыль­ной сто­ро­ны зда­ния. Мы на­хо­дим мес­то для сто­ян­ки, с ре­бен­ком в кор­зин­ке про­хо­дим по об­ле­де­не­ло­му дво­ру и под­ни­ма­ем­ся в тем­но­те по сколь­з­ким сту­пе­ням. Фрэн­сис не­ре­ши­тель­но зво­нит в дверь, мы за­мер­з­ли и нер­в­ни­ча­ем, а наш ре­бе­нок, ко­то­ро­му не­дав­но ис­пол­нил­ся ме­сяц, выг­ля­дит та­ким без­за­щит­ным. Дверь от­к­ры­ва­ет­ся, и нас за­ли­ва­ет по­то­ка­ми теп­ло­го све­та, мы слов­но по­па­да­ем на не­бе­са пос­ле ле­дя­но­го вет­ра и дож­дя. Мы оде­ты в свою луч­шую одеж­ду, а на ли­цах у нас зас­тыв­шие улыб­ки. Я ищу, ку­да бы мне пос­та­вить кор­зин­ку с ре­бен­ком.

    Женщину, ко­то­рая от­к­ры­ла нам дверь и ко­то­рая жи­вет в этой квар­ти­ре уже два го­да, зо­вут Фред­ди. У нее ко­рот­кие тем­ные во­ло­сы, она оде­та в ши­ро­кие брю­ки и муж­с­кую ру­баш­ку. Ка­жет­ся, она сра­зу про­ни­ка­ет­ся к нам рас­по­ло­же­ни­ем, осо­бен­но к Фрэн­сис, и пос­ле нес­коль­ких ча­шек го­ря­че­го чая и па­ры ку­соч­ков сло­ено­го пи­ро­га по­ка­зы­ва­ет нам квар­ти­ру. Пос­ле кро­шеч­ной гос­ти­ной Пип­пы эта дву­хэ­таж­ная квар­ти­ра ка­жет­ся нам ог­ром­ной. В ней пять хо­ро­ших, прос­тор­ных ком­нат, ок­на ко­то­рых вы­хо­дят на Хай-ст­рит, и за шес­т­над­цать фун­тов в не­де­лю это са­мое луч­шее мес­то из всех, что мы ви­де­ли. В од­ной из ком­нат смо­жет, ес­ли за­хо­чет, по­се­лить­ся Джер­ри, да и ма­лы­шу здесь, ка­жет­ся, очень удоб­но.

    Фредди спра­ши­ва­ет нас, чем мы за­ни­ма­ем­ся. Она за­ин­т­ри­го­ва­на тем, что Фрэн­сис - ак­т­ри­са, но Кэ­рол Уил­сон пре­дуп­ре­ди­ла ме­ня, что­бы я не го­во­рил, что я - му­зы­кант, и я за­яв­ляю, что я - ме­нед­жер по ав­тор­с­ко­му пра­ву и ра­бо­таю в Vir­gin Mu­sic за го­ло­вок­ру­жи­тель­ную зар­п­ла­ту в пять ты­сяч фун­тов в год. По рас­ска­зам, та­кая улов­ка по­мог­ла мно­гим му­зы­кан­там обес­пе­чить се­бе кры­шу над го­ло­вой. И в са­мом де­ле, Фред­ди го­во­рит, что зав­т­ра пред­с­та­вит нас хо­зя­ину квар­ти­ры, и ес­ли мы смо­жем пре­дос­та­вить ему справ­ку о зар­п­ла­те, она по­ла­га­ет, что все прой­дет без проб­лем.

    Мы вы­хо­дим из теп­лой квар­ти­ры в тем­но­ту и жут­кую по­го­ду, ус­по­ко­ен­ные, что те­перь у нас бу­дет свое мес­то и поч­ти уве­рен­ные, что как-ни­будь нам удас­т­ся нас­к­рес­ти еже­не­дель­ную рен­ту. Как бы то ни бы­ло, я все-та­ки дол­жен схо­дить на бир­жу тру­да и за­пи­сать­ся на по­со­бие по без­ра­бо­ти­це. Не­об­хо­ди­мость по­се­ще­ния бир­жи каж­дую сре­ду ввер­г­нет ме­ня в глу­бо­чай­шую из деп­рес­сий. Я не­на­ви­жу от­ме­чать­ся здесь, сто­ять с сот­ня­ми та­ких же, как я, де­ес­по­соб­ных, но от­ко­лов­ших­ся от об­щес­т­ва лю­дей, в длин­ных, бес­по­ря­доч­ных оче­ре­дях, где обез­ли­чи­ва­ющая, бес­че­ло­веч­ная бю­рок­ра­ти­чес­кая ма­ши­на зас­тав­ля­ет нас чув­с­т­во­вать се­бя еще бо­лее бес­по­лез­ны­ми. Но, по­доб­но боль­шин­с­т­ву ос­таль­ных, соб­рав­ших­ся в этом шум­ном за­ле, я, в сущ­нос­ти, не имею вы­бо­ра. У нас есть ре­бе­нок, ко­то­ро­го нуж­но кор­мить, и нам не­об­хо­ди­мы день­ги, что­бы пла­тить за жилье. У ме­ня нет дру­го­го вы­хо­да, как про­пус­тить се­бя сквозь эту сис­те­му, пе­ре­но­ся за­пол­нен­ные блан­ки из ка­би­не­та в ка­би­нет, где на них пос­та­вят пе­чать и сло­жат в со­от­вет­с­т­ву­ющие пап­ки.

    Мои до­ку­мен­ты дол­ж­ны вско­ре при­быть из Ньюкас­ла, и ме­ня ох­ва­ты­ва­ет бес­по­кой­с­т­во, что не­за­дек­ла­ри­ро­ван­ные гро­ши, ко­то­рые я по­лу­чил за од­но из слу­чай­ных выс­туп­ле­ний с Last Exit, мо­гут ис­пор­тить мне все де­ло, ес­ли их соч­тут не­уч­тен­ным до­хо­дом. Каж­дую не­де­лю я стою в оче­ре­ди, ожи­дая мо­мен­та, ког­да мне удас­т­ся по­пасть в офис и по­лу­чить по­со­бие по без­ра­бо­ти­це. Оче­редь пе­ре­до мной рас­тя­ги­ва­ет­ся, как из­ви­ва­юща­яся змея. От гряз­ной стек­лян­ной две­ри она тя­нет­ся к ря­ду за­ре­ше­чен­ных окон, а за эти­ми ок­на­ми, ко­то­рые слов­но приз­ва­ны убе­речь мес­т­ных сот­руд­ни­ков от за­ра­же­ния ка­ким-то ин­фек­ци­он­ным за­бо­ле­ва­ни­ем, си­дят ря­ды слу­жа­щих с утом­лен­ны­ми зем­лис­ты­ми ли­ца­ми, ску­ча­ющие и так же без­раз­лич­ные к п