Book: Один против всех



Б.К. Седов


Один против всех


Пролог

Купить книгу "Один против всех" Седов Борис

Хорошее дело эти плавучие ресторанчики, их в Питере «поплавками» называют. Сидишь себе в кают-компании у иллюминатора или, по хорошей погоде, на палубе - за бортом водичка плещется, чайки кричат противными голосами, норовя нагадить тебе на голову, плечи, а то и в кружку пива с пенистой, густой, как зефир, пеной…

И если закрыть глаза, то легко можно представить себя на борту чайного клипера, везущего драгоценный груз из далекой, таинственной Индии в чопорную Англию королевы Виктории, или в каюте «Титаника», неспешно плывущего к своим одиннадцати «Оскарам»…

Так или примерно так мог думать простой человек Алексей Михайлович Костюков, сидя на верхней палубе искусно сделанного под старину парусника с резной девичьей фигурой на носу. Но вор в законе Кастет, коронованный в Крестах самим Дядей Федей, смотрящим по Питеру и всему Северо-Западу России, думал совсем о другом…

* * *

Я сидел на верхней палубе новодельного парусника с резной девицей на носу корабля. Парусник назывался «Ксения» и, судя по блудливой улыбке деревянной крали, назван так был не в честь блаженной покровительницы Города, а чтобы удовлетворить тщеславие одной из полюбовниц хозяина плавучего ресторана.

На столе красовалась фирменная пивная кружка с изображением все той же блудницы Ксении, а также стояла тарелочка с фирменной закуской из какого-то вяленого морепродукта, похожего на взрослых опарышей, высохших и скорчившихся от голода и артрита. Я ждал встречи с нужным и очень важным для меня человеком.

Обслуживала меня официантка, облаченная в бескозырку, тельняшку и туфли на высоком каблуке. Судя по всему, под тельняшкой ничего, кроме самой официантки, не было. Она профессионально дышала всем телом в мою сторону, улыбалась, подражая улыбке деревянной Ксении, и время от времени тянула тельняшку вниз, пытаясь придать себе вид неприступный и целомудренный. Получалось это у нее плохо.

Что-нибудь еще? - спросила она таким тоном, что невольно подумалось о том, что же происходит в недрах этого парусника. Потом добавила: - А меня Люда зовут! - и заглянула мне в глаза, надеясь, что я немедленно ее куда-нибудь позову.

Спасибо, пока больше ничего не надо, - ответил я, стараясь смотреть на Петропавловскую крепость и чаек.

Официантка Люда глубоко вздохнула, отчего тельняшка задралась почти до пупа, и оставила меня в одиночестве, на ходу изображая ягодицами матросский танец «Яблочко».

Я продолжал смотреть на Крепость, на золотого ангела, парившего над Городом, и думал о другой крепости, вернее - замке, старинном английском замке Бульворк-кастл, с корнем вырванном из родной британской земли и по прихоти чудаковатого миллионера перенесенном в центр американского болота в штате Флорида…

А также я вспоминал о недавней поездке на Воронью гору, на свидание с Наташкой.

День выдался для этого самый подходящий - солнечный, но не жаркий, с ласковым ветерком, бегущим по склону горы, и редкими белыми облаками, среди которых парили нарядные дельтапланеристы, похожие на фантастических компьютерных птиц.

Из всего традиционного кладбищенского убранства был только крест с фотографией счастливой смеющейся Наташки и простая деревянная скамейка возле могилы. Я сидел на этой скамейке, не спеша пил принесенную с собой водку, не забыв поставить полный стакан на могильный холмик. Крошил хлеб прилетевшим лесным пичугам и рассказывал Наташке о том, что приключилось со мной в Америке, о старинном замке посреди болот, чудаковатом миллионере Сириле Рингкуотере и железной деве из Нюрнберга, стоявшей в готическом подвале Бульворк-кастла…

А потом была поездка в Гамбург и нежеланная встреча со старыми школьными товарищами… Но все это было в недавнем прошлом, а сейчас я просто ждал и от нечего делать вспоминал это самое прошлое.

Будь оно неладно…


Часть первая


Из грязи в князи


Глава первая


А где инвалид?

Я сидел, крепко привязанный к креслу, в гамбургской квартире, снятой Черных специально для таких встреч. Это он мне сам объяснил, показав видеозапись захваченной им Светланы, которую содержали тоже на этой квартире и в этом же кресле.

Черных сидел напротив и внимательно меня рассматривал. А я рассматривал его. Из скукоженного инвалида, прикованного к старенькому креслу со скрипучими колесами, он внезапно превратился в атлетически сложенного супермена с мощными накачанными руками и широкой грудной клеткой.

- Ты чего, стероиды принимаешь, что ли? - нехотя спросил я, чтобы прервать затянувшееся молчание.

Черных засмеялся, легко, пружинисто встал, прошелся по комнате, на ходу потрепав меня по плечу, как собаку или прикормленного кота.

- Давно ты меня не видел, Лешенька, вот так не видел, без пиджака мешком или тряпичного халата. Я же «спинальник», то есть человек, у которого нелады со спинным мозгом. А такие ребята, если себя не запускают, конечно, все накачанные, у нас же руки - главное, они и руки, они и ноги, а у кого совсем плохо, так и вместо члена рука годится. Так что это не стероиды, а нормальный вид спинального больного, который не махнул на себя рукой, а думал, как ему дальше жить…

Он снова сел, теперь уже ближе ко мне, заглянул в глаза.

- Ты вот, наверное, думаешь, что Черных - подонок, сволочь и гад, а я тебе скажу - не так это, и правда-то на моей стороне!

Он опять вскочил, начал быстро ходить по комнате, заложив руки за спину и наклонив крупную голову, чем-то напоминая Ленина в фильме «Ленин в Октябре». Я его понимал - он один, ему не с кем поговорить по-настоящему, открыть свою душевную подноготную, а человеку это всегда нужно. Петька Чистяков, правая его рука, наверное, не раз уже все выслушал и со всем согласился, но этого же мало, нужен оппонент, спорщик, которому доказываешь, которого переубеждаешь и которого, в конце концов, обращаешь в свою веру.

Меня он, предположим, в свою веру не обратит, но знать его мысли мне полезно. Потому что чем лучше знаешь своего врага, тем легче его победить, а в том, что Женя Черных - мой враг, я уже не сомневался, как не сомневался и в том, что победить его будет очень и очень трудно…

- Я же едва не с рождения инвалид. Все дети - как дети. В футбол на улице гоняют, в пятнашки бегают, ты, скажем, боксером стал, людям морды бил. А я все это время в кресле просидел. Вы мячик гоняете, а я сижу, вы наперегонки бегаете, а я сижу, ты по мордасам других лупцуешь - а я сижу. Но, друг мой Леша, я не так просто сижу - я думаю. Вы в школьные годы что читали? Майн Рида с Фенимором Купером. А я тогда Аристотеля прочитал, «Аналитики» - это его главнейший труд по логике, и «Рассуждение о методе» Рене Декарта. Трудно давалось, честно скажу, особенно - Аристотель, несколько раз брался и откладывал, но - одолел и понял тогда две, нет, три главных мысли. Первая - что нужно думать, вторая - что нужно думать правильно, третья - что обязательно должна быть цель… Одно время, ты только не смейся, я хотел стать чемпионом мира по шахматам, научился играть, хорошо играл, но - по переписке, ходить-то не мог, а уж тем более ездить. Но дело даже не в этом… Когда я понял эту игру, мне стало неинтересно… Как там у Пушкина: «Мне скучно, бес!..» Мне было скучно передвигать кусочки дерева по двухцветной доске, я хотел, я безумно, до слез, до судорог, хотел, чтобы мне подчинялись не пешки, слоны и ладьи, а люди, живые люди исполняли все мои желания, верно и беспрекословно, как вырезанные из дерева фигурки.

- Ну да, а теперь от тебя одно добро людям, - заметил я, - добро и всеобщая благодать!..

- Не перебивай, - строго сказал мне Черных. - Когда я говорю, не перебивают!

- Прости, Женя, - покаянно сказал я. - Нельзя ли мне, кстати, веревки маленько ослабить, руки затекли…

Он поглядел на меня, как бы не понимая, о чем это я…

Махнул рукой, мол, этими пустяками потом займемся, и продолжал излагать свои взгляды на то, кто в этой жизни главный и почему.

- Ты же не знаешь, ведь я имя переменил!

- То есть как? - удивился я.

- Ну, юридически-то это нетрудно, пишешь заявление в ЗАГС с просьбой имя переменить, или фамилию, ждешь определенное время, а если денег дать, так и не ждешь вовсе, и получаешь паспорт с другим именем. Которое ты сам выбрал…

- А чем тебе старое имя не глянулось?

- Слово-то какое ты произнес - «глянулось» - старое слово, красивое… Хорошо, что мы русский язык не забываем, корни свои. Вот и я к своим корням обратился, поработал в архивах, посмотрел, покопался и, знаешь, что обнаружил? Дальней своей ветвью мой род к Романовым восходит, боковая ветвь, конечно, но - с державной фамилией в родстве, и если бы историческая карта легла немного не так, в XVII веке могли не Алексея Михайловича на царствие избрать, а пращура моего - Елисея Никитича, который в ту пору при черниговском воеводе состоял…

Черных-Романов замолчал, в очередной раз переживая исторические судьбы своего рода, а я вспомнил Сирила Рингкуотера, купившего титул восемнадцатого маркиза Брокберри и очень довольного этой своей покупкой, от которой никому не стало хуже, но Женька-то Черных, он - в престолонаследники, похоже, метит…

- Кофе будешь? - спросил неожиданно Черных.

- Буду.

- Тогда слово дай, что буянить не станешь. Понимаю, что резона буянить у тебя нет, но - береженого Бог бережет!

- Честное пионерское, не буду! - побуянить я очень был не прочь, но у них Светлана, а рисковать ею я не мог, потому поиграем пока в толстовцев, в непротивление злу насилием и все такое прочее.

Черных позвонил в колокольчик, в комнате появился Петька Чистяков и ловко распутал мою правую руку. Левая осталась привязанной к креслу.

- Петька, кофию нам свари, - скомандовал Черных, и я невольно вспомнил о Василии Ивановиче и Петьке… А вместо их боевой подруги Анки у них Жанна Исаева, что ли?

Через некоторое время из кухни донесся аппетитный кофейный аромат, чему я впервые за последние часы порадовался. Чашечка хорошего кофе окончательно прочистит мои мозги и, может, подскажет что-то разумное, в смысле выхода из той нехорошей ситуации, в которой я очутился. Вернее не я, а мы со Светланой.

Появился Петька с простеньким пластиковым подносом в руках, на котором стояли две чашки с кофе. Чашки были старые, одна со сколотой ручкой, что еще раз подтверждало - это временное обиталище Черных, снятое на две недели или на месяц, и искать здесь какие-то концы бессмысленно.

- И как же тебя теперь звать-величать? - решил я вернуться к вопросу о генеалогии Жени Черных.

- Романов, Николай Всеволодович, - церемонно представился он. - Николай, как ты знаешь, традиционное имя в династии Романовых, а Всеволод - имя моего природного отца. Мамаша недавно раскололась - зачала, говорит, тебя от некоего Всеволода, бывшего тогда проездом в Ленинграде. Я ее не осуждаю, не очень молодая, некрасивая, шансов на брак уже нет, а против материнского инстинкта не попрешь!..

Какое-то время мы молча пили кофе, и я радовался тому, что с каждым глотком пропадает во мне та дурь, которой прыснул в меня Жорка Вашингтон в гамбургском аэропорту, в голове были уже не подмоченные опилки из кошачьего туалета, а нечто подобное «маленьким серым клеточкам» Эркюля Пуаро.

* * *

От мрачных гамбургских воспоминаний меня отвлекли удары судового колокола. Рядом, перебирая голыми ногами, маячила официантка.

- Рынду бьют, - сказала она с садистским наслаждением. И добавила, пошевелившись внутри тельняшки: - Что-нибудь будете?

Передо мной стояли пустая кружка и полная окурков пепельница. Опарыши остались нетронутыми.

- Это - убрать, а это - принести, - указал я в соответствии со своими потребностями.

- Почему вы закуску не кушаете? - заботливо спросила официантка, пододвигаясь ко мне полным бедром.

Кожа масляно блестела и была покрыта редкими светлыми волосками.

- Очень вкусно, - сообщила она и сексуально отправила в рот несколько сухих, похожих на крупные сперматозоиды червячков.

Я не удержался и ущипнул плотную загорелую ногу.

- Не надо так, - жалобно сказала она, - синяки будут. Знаете, как трудно их запудрить?

И в доказательство трудоемкости процесса показала крупный синяк на внутренней стороне бедра.

- Правда, это засос, - сообщила она, - а вы щиплетесь!

И еще раз с надеждой спросила:

- Что-нибудь будете?

- Только пиво и чистую пепельницу! - решительно сказал я.

Официантка тяжело вздохнула и отвалила в сторону кухни, или, по-флотскому, камбуза…

* * *

- А знаешь, что я подумал, - сказал Черных, глядя на меня сквозь поднимающийся из чашки ароматный кофейный парок. - Устрою-ка я тебе свидание с твоей зазнобой, а там, глядишь, и в Россию вместе поедете…

У меня перехватило дыхание.

Если это не случайный порыв, а твердое решение, то тогда руки у меня будут развязаны, в России Сергачев с Киреем помогут мне так спрятать Светлану, что никакому злодею ее не отыскать, и уж тогда я с тобой, Женечка, разберусь по полной…

- Что задышал тяжело, деваху свою вспомнил? - Черных гнусно улыбнулся, показав неестественно ровные и блестящие зубы. - Ты мне по гроб жизни обязан, уже за то обязан, что я ее чистоту и невинность от своих опричников уберег, а мог ведь отдать на поругание, и, честно скажу, так и хотел сделать. Очень на тебя зол был, мешал ты мне сильно, под ногами путался. Потому я Жору Вашингтона за тобой в Америку и отправил, чтобы раз и навсегда покончить с твоей проблемой. Однако не вышло, а теперь я думаю - хорошо, что не вышло, такой солдат в моей армии очень нужен. Ты кем из армии отчислен, старлеем? А у меня вполне генералом можешь стать!

Он опять рассмеялся, охотно показав фарфоровые зубы, как человек недавно сделавший вставную челюсть.

- Скажи, что ты в ней нашел? Нет, не так спрошу… Что вы все находите в бабах?

Слово «бабы» он произнес с такой брезгливостью, как некоторые говорят слово «жаба».

- Ну, женщина, она же друг человека, - решил пошутить я.

- Нет, я серьезно спрашиваю, - Черных оживился, снова принялся ходить по комнате. Видно, женский вопрос его действительно волновал. - Понимаешь, я долго интересовался этой проблемой, и когда от сухостоя мучался, и потом, когда мог себе хоть все училище Вагановой на ночь выписать. Не понимаю я, зачем человеку нужна женщина! Я не секс имею в виду, а просто по жизни.

- Ну как - зачем? - обалдел я, сразу вспомнив Наташку, Светлану, и еще раз Наташку, которую застрелил наверняка какой-нибудь Женькин опричник.

От этого захотелось поскорее освободиться и пустить кровь и ему, и Петьке Чистякову, и этому афророссиянину Вашингтону, а если маленько повезет, то и еще каким-нибудь его наймитам.

- Вот именно - зачем? - настаивал Черных.

Он снова сел рядом, благоухая дорогим мужским парфюмом и свежим дыханием от известного производителя жвачки.

- Слушай, а ты не пидор, часом?

Он отскочил от меня, побелел от злости, стиснул свои качественные зубы и прошипел сквозь них что-то злобное.

- Извини, - сказал я смиренно, - не хотел тебя обидеть, просто мужики-натуралы таких вопросов себе не задают…

Он опять начал ходить по комнате, задевая мебель и бормоча себе что-то под нос.

- Ладно, с дурака какой спрос, - сказал он наконец. - Я же говорю не о сексе, я о другом. Секс с женщиной - это чудесно, восхитительно, изумительно, сам добавь нужные эпитеты, но помимо этого остается еще уйма времени, когда человек вынужден проводить с ней время. Водить ее в театры, рестораны, гулять с ней, разговаривать, в конце концов. Но, согласись, женщина не является неотъемлемым атрибутом посещения театра. В ресторан, театр, на выставку я прекрасно могу сходить и один, а беседовать все-таки лучше с мужчиной.

Мне стало его жалко - он не знал, что такое любовь.

- Ну в общем, да, - согласился я, чтобы сделать ему приятное.

- И еще. - Он взял пустую чашку, допил последние капли кофе, но больше заказывать не стал.

«Здоровье бережет, сука, - подумал я, - береги, береги, скоро оно тебе сильно понадобится».

- Меня всегда возмущал тот факт, что хорошая проститутка за ночь зарабатывает больше, чем хороший инженер за месяц. Или вот еще: я тут поднял материалы всех судебных процессов за несколько последних лет в России, где женщины обвинялись в убийстве. И знаешь, что обнаружилось? Женщина, даже убившая хладнокровно и безжалостно нескольких человек, получает значительно меньший срок, чем мужчина и, попадая под все действующие амнистии, чаще всего через год-два оказывается на свободе. А если суд присяжных да хороший адвокат, ее вообще оправдывают.

- Да, - сказал я, потому что он ждал моей реакции. - А ты не женоненавистник, кстати?

- Почему? - Черных искренне рассмеялся. - Я люблю женщин, очень люблю. Но в период с полуночи до восьми утра.

Черных-Романов опять замолчал и принялся неторопливо расхаживать по комнате, вполголоса рассуждая сам с собой.

- Что ты о Светлане говорил? - я решил направить разговор в нужное русло.



- Будет тебе Светлана, будет, надо только пару дней потерпеть.

Господин престолонаследник явно потерял ко мне интерес.

- Сейчас тебя отвезут в гостиницу, будь там, далеко не отлучайся. Завтра-послезавтра мы с тобой свяжемся, встретишься со Светланой и получишь инструкции.

Он прошел к двери, на ходу потрепал меня по плечу, выказывая, должно быть, державную милость, после чего появился Петька Чистяков и начал меня распутывать. Первый раунд кончился, мы расходились по своим углам. Мой угол был в гостинице «Саксонский двор»…

* * *

Через два дня со мной действительно связались. В гостиницу явился Жора Вашингтон, сияющий, как свеженачищенный солдатский сапог, по-хозяйски прошелся по моему номеру, сказал:

- Одевайся!

И уселся в кресло с телевизионным пультом в руках.

- Пойдем куда-нибудь? - осторожно спросил я.

- Ага, пойдем! Ты - к бабе своей на свиданку, а мы вокруг погуляем, чтобы, не дай Бог, чего не приключилось, - он рассмеялся. - Одевайся, шеф ждать не будет!

Я оделся, и мы вышли на улицу.

- Ты без машины, что ли? - спросил я, когда мы уже дошли до перекрестка.

- На машине, но здесь недалеко, пешочком дойдем.

На улице он вел себя уже не так бойко, шел чуть сзади, цепко оглядывая прохожих. Мы перешли дорогу и через несколько минут очутились в том самом сквере, где не так давно я встречался с посланником таинственного «Ворона».

На скамейке у памятника неизвестному немецкому гению сидела Светлана. Я пошел быстрее, потом побежал, ожидая, как выстрела, грозного окрика Вашингтона, но чернокожий опричник Черных исчез, растворился в немецких кустах, чтобы оттуда оберегать наш со Светланой покой и безопасность.

Светлана сидела на скамейке, и я уже видел, как она бледна и что волосы у нее уложены неопрятно, кое-как, и дрожат пальцы, держащие сигарету, и беззвучно шевелятся губы, словно она повторяла заученный текст или молилась о чьем-то здравии или спасении.

- Света! - сказал я негромко, уже стоя прямо перед ней, закрывая собой памятник, людей, идущих по дорожкам сквера…

Светлана подняла глаза, невероятные, огромные, в которых тотчас отразился я, по одному «я» в каждом глазу, блестящем от слез и усталости, пришедшей с непреходящей душевной болью.

- Леша! - тихо сказала она и медленно повалилась вперед, на песок, где лежала выпавшая из пальцев сигарета.

Я подхватил ее за худые плечи, поднял почти невесомое тело, прижал к себе, чувствуя, как она дрожит…

- Света, Света, - шептал я, осторожно усаживая ее на скамейку, и, склонив голову, поцеловал ее в губы.

Она с трудом подняла тяжелые, набухшие от слез веки, улыбнулась одними губами и снова закрыла глаза, покойно положив мне голову на плечо.

- Они Пашу убили, ты знаешь? - спросила она чуть слышно.

- Знаю, - вздохнул я, - они много чего плохого сделали…

- Да, - она тоже вздохнула.

- Тебя обижали?

- Нет, не очень… Баба эта противная, дерется. А так - ничего…

Я понял, что она говорит о Жанне Исаевой и тихонько выругался.

- Вот, вот, - услышала меня Светлана и улыбнулась уже весело, по-настоящему.

Я осторожно провел ладонью по ее лицу, вытирая соленую влагу слез и крепко прижался губами к ее губам, мягким и властным, послушным и нетерпеливым, жадным и отзывчивым, и так мы сидели долго-долго под неподвижным взглядом гения немецкой культуры, который он вперил в нас, навсегда повернув голову в сторону нашей скамьи.

* * *

- Кастет, время! - донесся откуда-то по-вертухайски злой голос Вашингтона. - Хозяин ждет, пошли!

Я напоследок поцеловал Светлану. Получилось неудачно - в лоб, потому вернулся, обнял, прижался к распухшим губам, прошептал:

- Я скоро!

Поцеловал нежно, как ребенка, и быстро, не оборачиваясь, пошел вслед за злым чернокожим слугой кровожадного «хозяина».

Романов-Черных ожидал меня на соседней аллейке, неторопливо расхаживая под кронами гамбургских буков. Увидел меня, улыбнулся, остановился, ожидая, когда я подойду.

- Как Светлана? Не очень на нас обижается? - заботливо спросил он. - Пусть не думает, моральный ущерб я компенсирую, деньги, слава Богу, есть…

Я промолчал.

- Ладно, не сердись. Сейчас мы все в одной лодке, и ты, и я, и Светлана, так что веди себя как член большой и дружной команды, уходящей в опасное плаванье, скажем, открывать Новый Свет… Скоро ты в Россию поедешь и не один, со Светланой, думаю, так тебе поспокойнее будет. Задание я тебе дам серьезное, поэтому мне важно, чтобы ты был в форме и ничто внешнее не отвлекало тебя от дела. Жаль, конечно, что женщина играет в твоей жизни такую важную роль, но мне это, согласись, на руку…

- А ты не боишься, что я пошлю тебя на хрен со всеми твоими планами и начну жить просто и честно, без всяких криминальных заморочек? Они у меня уже вот где стоят, - я чиркнул ладонью по горлу. - Честно, не хочу, надоело!

Черных рассмеялся.

- А я себя подстраховал, да и тебя тоже, чтобы ты по глупости или постыдному женолюбию не совершил никаких нехороших поступков. Сейчас мы с тобой поговорим, потом ты вернешься к Светлане и пойдете вы, я думаю, в гостиницу и непременно захотите заняться любовью… Так вот, когда будешь раздевать свою ненаглядную, обрати внимание на шрам у нее на спине, слева, ближе к попке. Небольшой такой шрам, почти незаметный, а время пройдет - его и вовсе не видно будет. Там ампула вшита. С цианидом. И крошечный такой чип японского производства, нанотехнологии и все такое прочее. Японцы, они больших успехов достигли в этой области. Стоит тебе повести себя неподобающим образом, и я, или Петр Чистяков, или Жора Вашингтон, или еще кто-нибудь неизвестный тебе нажмет соответствующую кнопку, и ампула лопнет. Цианид действует быстро и эффективно, и вместо молодой цветущей любимой женщины в твоих объятиях оказывается остывающий труп. Причем, заметь, расстояние не играет никакой роли. Вы можете находиться в Германии, России, Америке, даже в Антарктиде, хотя что там делать нормальному человеку, я не представляю. Радиоволны настигнут везде. Уж такая это штука. Ничего не поделаешь - закон природы. И извлечь эту ампулу нельзя, для того там второй чип помещен. Тоже японский…

- Сволочь ты, Черных, - в сердцах сказал я.

- И не говори, - охотно согласился Черных, - но, заметь, не о себе пекусь, о благе человечества помышляю, потому - будь снисходителен.

На этом мы расстались. При следующей нашей встрече, пообещал Черных, я получу задание, которое должен буду исполнять в России.

* * *

Несколько дней мы провели в гостинице, вылезая из постели лишь для того, чтобы принять душ и наскоро перекусить. Я не потерял счет дням лишь потому, что не вел его.

На четвертый день нашего затворничества в номере опять появился Жора Вашингтон. На сей раз он вел себя тихо и скромно, сообщил, что меня ждет машина, посоветовал плотно покушать, потому что впереди - дальняя поездка и вернусь я обратно только под вечер. Сказал все это и исчез, словом, вел себя прилично и корректно, как с равным, или даже с человеком, стоящим немного выше в иерархии людей, приближенных к особе престолонаследника.

Мы не спеша позавтракали, я как мог утешил Светлану, она, запахнув халатик, проводила меня до дверей лифта, и я отправился вниз, к стоящей у дверей гостиницы машине.

Это оказался навороченный внедорожник со всеми возможными прибамбасами, которые только можно было поместить снаружи и внутри и без того комфортабельного автомобиля. За рулем сидел Джордж Вашингтон, что было вполне в стиле Романова-Черных: негр за рулем - это очень стильно.

Рядом с ним, на правом переднем сиденье - Петька Чистяков, нарядившийся по случаю дальней поездки в кожаные шорты и шляпу с залихватским фазаньим пером. Эта униформа почему-то ассоциировалась у меня с немецкими порнофильмами. На заднем сиденье огромного салона сидел сам наследник российского престола Николай Всеволодович Романов, он же Женька Черных.

Он приветствовал меня величественным кивком, прочие двое - радостными ухмылками, и мы отправились в путь.

Я заметил, есть несколько ситуаций, когда человек теряет ощущение времени, одна из них - когда лежишь в постели с любимой женщиной, вторая - когда едешь на хорошей машине по качественному немецкому автобану. Это был как раз второй случай, поэтому я не могу сказать, сколько времени мы молча ехали по германской дороге.

Прошел час или даже больше, прежде чем Черных решил начать разговор. Собственно, этот разговор, как и все прочие, при которых я присутствовал, представлял собой лекцию, с помощью которой Черных пытался научить уму-разуму своих недалеких собеседников и поделиться с ними сокровищами собственного знания.

* * *

- Что ты слышал об «Орденсбурген»? - спросил он меня, как всегда не глядя в мою сторону. - В 30-е годы, в Германии были созданы специальные разведшколы, получившие название «Орденсбурген» - «Рыцарские замки», отчасти потому, что размещались они в старинных замках, отчасти - из-за особого духа, царившего в этих спецучреждениях. Вступившие туда приносили особую клятву, «Блюттауфе» называется, «Кровавое крещение», и весь процесс обучения был проникнут средневековым мистицизмом - Гитлер всерьез интересовался оккультными науками и, по мнению многих специалистов, был, если не пророком, то визионером уж точно. Юнкера, так называли обучавшихся здесь юношей, основательно изучали различные виды единоборств и получали всякие нужные разведчику знания - обращение с рацией, шифрование, подрывное дело, но все-таки основное внимание уделялось именно физической подготовке. Одним из выпускных экзаменов был так называемый «тиркампф» - схватка невооруженного юнкера со специально обученной собакой-волкодавом. Собак специально натаскивали в концлагерях, и они были приучены к запаху человеческой крови. За три минуты юнкер должен был голыми руками убить собаку.

Черных замолчал и принялся рассматривать свои ухоженные руки. Мизинец левой руки ему чем-то не понравился, и он достал маникюрный набор.

- Ты, наверное, купил один из этих замков?

- Нет, - ответил он, не отрываясь от ювелирной обработки ногтя. - Немцы чтут свое национальное достояние и не продают исторические памятники. Я взял его в аренду. На 99 лет. Теперь там моя резиденция. Временная резиденция, - подчеркнул он, видимо, полагая, что в будущем его постоянной квартирой станет Кремль.

- Ты веришь в оккультизм? - спросил Черных после длительной паузы, за время которой он успел довести до совершенства мизинец, внимательно изучил остальные ногти и, наконец, с удовлетворенным видом убрал маникюрные принадлежности.

В оккультизм я не верил хотя бы потому, что смутно представлял себе, что это такое. А по жизни считал себя православным, был крещен в младенчестве и носил простенький крест, купленный еще в советское время во Владимирском соборе, что стоит напротив спортивного дворца «Юбилейный».

- Я понимаю, - сказал Черных, - ты - сильный человек и тебе не нужна подпитка со стороны. Я тоже не верю, но пришел к этому после долгих размышлений. Я, например, убежден, что тайное оккультное знание существует, но оно сокрыто от нас и весьма далеко от того, что сейчас издают под видом эзотерики в России… Вообще, все, что происходит в России, не является случайным стечением событий, за всем этим кто-то стоит. Нет, я не имею в виду Высшую Волю, Провидение или еще что-то в этом роде, хотя в Бога я верю.

В подтверждение своей веры Черных истово перекрестился. Размеры дорогого автомобиля позволяли ему даже упасть на колени, но до этого, слава Богу, не дошло.

- Подъезжаем, шеф!

У кованых ворот с готической надписью машина остановилась, Петька выскочил, чтобы распахнуть створки, а я спросил:

- Что здесь написано, «каждому - свое»?

- Нет, «Слепое повиновение» - девиз «Орденсбурген»». Хороший девиз, мои люди ему следуют, - Черных взглянул на меня, недобро улыбнулся, - иначе - смерть!

Я сделал вид, что не понял намека. Сказал:

- Надо же!

И отвернулся к окну.

Машина поехала через большой ухоженный парк со скульптурами древних рыцарей в латах, пеших и конных, изображенных то стоящими в одиночку, то борющимися с противниками, непременно полуголыми или одетыми в звериные шкуры.

Совершенно неожиданно извилистая аллея уперлась в большую площадку с работающим фонтаном посредине. Фонтан изображал, естественно, рыцаря, вонзившего копье в груду камней, откуда и поднималась ввысь струя воды. К ногам рыцаря карабкалась из воды каменная девушка с растрепанной прической и мускулистыми руками сельскохозяйственного рабочего. Нижняя часть ее тела скрывалась в воде, и сказать наверняка - русалка это или просто мокрая женщина - было затруднительно.

Сюжет фонтанного действа также остался для меня непонятен - то, что одетый в доспехи воин внезапно открыл геотермальный источник и решил поделиться этой радостью с купающейся поблизости пейзанкой, я отверг сразу, уж больно воинственно выглядел рыцарь и слишком настойчиво лезла к нему девица. Если он ее спас, то от кого? Существо, способное спрятаться в груде камней, должно быть небольшим и не представлять серьезной опасности для такой мускулистой особы. Но, с другой стороны, спрятавшееся существо извергало из себя струю воды высотой метра четыре, что говорило о его богатых потенциальных возможностях в смысле общения с девушками, и тогда выходило, что лезущая из воды девица могла умолять рыцаря пощадить богато одаренного природой индивида…

До конца разобраться в хитросплетениях германской мифологии я так и не смог, потому что меня прервал голос Черных:

- Здесь по вечерам я люблю слушать Вагнера! - и он описал в воздухе полукруг, то ли изображая «Кольцо Нибелунгов», то ли представляя Вагнера в виде геометрической фигуры… - Дальше мы пойдем пешком, так принято. Владелец замка, вернувшийся из крестового похода, оставлял здесь коня и оружие и шел к замку пешком, босой, одетый в рубище, с горящей свечой в руках.

- Нам тоже разуваться? - поинтересовался я.

Черных не ответил, бросил на меня свирепый взгляд и, склонив голову, побрел по узкой тропе в глубь парка Я пошел сзади, с любопытством озираясь по сторонам, хотя ничего особо интересного вокруг не происходило. Росли деревья, как и положено в парке. Вверху, в листьях, шуршали крыльями птицы, изредка чирикая и издавая другие присущие пернатым звуки. Но чем дальше мы углублялись в сторону невидимого пока замка, тем более парк превращался в лес, ветки уже смыкались над нашими головами, едва пропуская солнечный свет, неясные тени пробегали между деревьями, время от времени раздавался хруст сухих веток под ногами…

Вот так, молча, мы шли еще минут пятнадцать, потом впереди показался солнечный свет, тропа стала шире и ухоженней, больше напоминая парковую аллею, чем тропинку в лесу, и мы вышли на поляну, в центре которой стояла готическая часовня с высоким стрельчатым шпилем и узкими окнами, украшенными витражом.

Выйдя на залитую солнцем поляну, Черных выпрямился, поднял голову и размашисто, по-православному, перекрестился.

- Как это очищает! - радостным голосом произнес он и вперил взор в часовню.

Часовня действительно была хороша, прожитые века и войны никак не отразились на ее внешнем виде, небольшая, аккуратная, устремленная вверх, она стояла в своей первозданной красе, словно рабочие только что покинули ее, унося с собой последние доски от строительных лесов.

- Представляешь, рыцарь только что вернулся из Палестины, он освободил от неверных Гроб Господень, его доспехи иссечены острыми мечами сарацинов, щит пробит тяжелым копьем. Под ним пало несколько лошадей, враги убили верного оруженосца, но он совершил подвиг веры и теперь вернулся в родные края. Старики-родители, не дождавшись храброго воина, отошли в лучший мир. Красавица-жена умерла от тоски, никто не ждет его в замке. Поэтому, вернувшись в родной дом, он направляет свои стопы сюда, в древнюю родовую часовню, чтобы предаться неспешной молитве и провести остаток жизни в покаянии и беседе с Богом.

Черных снова замолчал, переживая трагедию лишенного семьи крестоносца, но справился с собой и сказал голосом, способным тронуть сердца юных непорочных дев (буде таковые попадутся на его пути) и дев старых, готовых тронуться от любого обращенного к ним мужского слова:

- Зайдем, Леша!..

Высокая стрельчатая дверь неслышно распахнулась, из часовни пахнуло приятным холодком, сразу за порогом начала звучать органная музыка, грустная и небесная, потому что извлекалась дуновением воздуха, а не насильственным ударом по клавишам, струнам или натянутой коже безвинно убиенного животного.

Внутри стояли дубовые скамьи с отполированными многими поколениями верующих сиденьями, на одном лежал забытый кем-то молитвенник. Пахло свечами и еще чем-то, присущим только церкви.

Черных прошел к самому возвышению, с которого, должно быть, читались проповеди и клеймились грехи богобоязненных прихожан, а я остался у дверей, памятуя, что католики как-то неправильно веруют во Христа и являются извечными конкурентами православных.



Окончив молитву, Черных пошел назад, ступая по разноцветным пятнам солнца, проникающего в темную часовню через красочные стекла витражей. Я вслед за ним вышел наружу, орган за спиной стих, дверь неслышно затворилась…

- Вижу, тебя грехи дальше порога не пустили, - злорадно сказал Черных, - а я здесь часто бываю, да, часто…

Мы обошли часовню и за ней, на краю полянки, обнаружились две простые деревянные лавки, наподобие тех, что устраивают в русских деревнях для вечернего лузганья семечек и обсуждения дел соседей и родственников, как ближних, так и дальних.

Уже почти миновав стену часовни, Черных остановился, похлопал ее по каменному боку и с гордостью сказал:

- Двенадцатый век, вторая половина, представляешь?

- Нет, - честно сказал я, потому что действительно не представлял себе двенадцатый век, как, впрочем, и все остальные века, вместе и порознь…

Черных покачал головой, осуждая мою убогую фантазию, но, усевшись на скамейку, все-таки пригласил меня сесть рядом.

Для начала наследник российского престола уткнул лицо в ладони, долго молчал, потом достал платочек, вытер глаза и нос и, наконец, решился начать.

- Нужно спасать Россию, Леша, - сказал он спокойным и будничным голосом, как говорят, - нужно собрать грибы или забить гвоздь, - и сделать это можем только мы с тобой…

Я согласно кивнул. В последнее время я только и делаю, что кого-нибудь от чего-нибудь спасаю. Совсем недавно вот олигарха Береговского спас, за что был осыпан немерянными обещаниями всех благ, милостей и преференций, самым главным из которых было сказанное олигархом «Я этого никогда не забуду, Леша!»

Так что спасать я уже привык, а один человек или сто сорок пять миллионов, - разница, в сущности, небольшая…

- Гибнет Русь наша Великая, рушится надежда человечества, гаснет Светоч Духовности и никому до этого нет дела. Президент нынешний, конечно, хороший человек, прекрасный специалист, но он все-таки из старой гвардии, мыслит категориями прошлого века. К тому же связан обязательствами с людьми прошлой администрации и своими соратниками. Нужен человек, как бы лишенный прошлого, но с другой стороны - тот, кто своими корнями восходит к самым истокам русской нации, исконный русак, в ком течет беспримесная кровь славян-духоборцев, некогда вставших грудью на защиту Веры от поругания инородцев.

Лоб престолонаследника омрачила тяжкая дума о будущности России. Захотелось встать и уйти, чтобы не мешать спасению Отчизны, но Черных вновь воспрянул, положил мне руку на плечо и произнес торжественно и печально:

- Я готов принять этот крест на себя. Исполню завет предков, подобно Михаилу Федоровичу, в грозное время Смуты, войду в Кремль спасителем Отечества, и ты мне поможешь в этом, и труды твои зачтутся в царствии моем и Царствии Божием, на Земле и в небесах стяжаешь ты славу, Лешенька!

Пуще прежнего захотелось встать и уйти, но рука Черных плотно лежала на моем плече, а глаза прямо и колко смотрели в мои глаза.

- Чего делать-то надо? - вздохнув, спросил я.

- Вот это - другой разговор, - другим, простым голосом заговорил Черных, - я слышу речь не мальчика, но мужа. Если мы с тобой сработаемся, а я верю, что так и будет, интуиция меня еще не подводила, то вырежем мы Светлане эту ампулу, и заживете вы счастливо, под моей благосклонной опекой…

Похоже было, что его опять понесло, и я повторил вопрос:

- Что делать надо?

- Перво-наперво ты выступишь с обращением, в котором во всеуслышание объявишь, что отрекаешься от роли Господина Головы, что тебе ее навязали и ты вынужден был исполнять эту роль, которая тебе глубоко претит. Ты сожалеешь о том, что тебе приходилось делать, а особенно - о своем сотрудничестве с российским преступным миром, потому что ты честный и порядочный человек, герой Афгана, проливавший кровь за счастье и свободу угнетенных. Впрочем, текст речи уже заготовлен, тебе осталось только прочесть ее. Слезы в голос добавишь, искреннего негодования - и все будет хорошо, а я уж позабочусь, чтобы запись как можно скорее показали по всем каналам, и не один раз, и с комментариями важных людей, которые расставят, так сказать, акценты…

- И дальше-то что? - поинтересовался я.

- Не торопись, Леша, горяч ты, вижу, руки чешутся за дело приняться, придет срок - и это скажу. Пока твое дело - собрать в России команду и выполнять мои приказания, а придет срок - раскрою тебе весь свой план, великий план, без скромности скажу, и встанешь ты, Леша, одесную меня, чтобы каленым железом выжигать эти язвы на теле Матушки-России…

Мы молча пошли обратно, к машине, стоявшей у фонтана с рыцарем и мокрой девицей.

Все так же смыкались над головой ветви бука, чирикали птицы, бился головой о дерево дятел, но в мире что-то переменилось, и переменилось к худшему. Не по себе стало от откровений Романова-Черных, от горячечного жара его слов, веры в себя, в свою правоту, в то, что именно он принужден какой-то высшей силой к спасению страны. И можно было бы плюнуть на него, на его вселенские прожекты изгнания инородцев и передела российской действительности, но - за ним сила, за ним деньги, за ним ум, пусть больной, ущербный, извращенный, но оттого - более опасный для прочих. И чтобы не случилось катастрофы, не разразилась над Россией страшная междоусобная гроза, нужно его остановить и сделать это придется мне. И это дело станет для меня самым главным, может быть, даже важнее спасения Светланы, потому что, кроме меня, его не может сделать никто, и я должен не только ввязаться в бой, но и победить…


Глава вторая


Здравствуйте, я ваша тетя

На мое плечо опустилась чья-то тяжелая рука. Сквозь тонкую ткань футболки чувствовались мозоли на ладони незнакомца, крепкие пальцы держали меня уверенно и цепко, при желании из такого немудреного захвата уйти было бы не так и просто, но освобождаться я не спешил, потому что знал - за моей спиной стоит Александр Годунов, человек, ради которого я сидел на палубе парусника «Ксения», пил живое пиво с мертвыми сушеными опарышами и подвергался сексуальным домогательствам разнузданной официантки.

- Опаздываешь, Саня, - заметил я.

- Так получилось, Леша.

Годунов сел напротив меня, осторожно положил на стол левую руку, правую протянул мне для рукопожатия. Мы неловко поздоровались через стол и я, не таясь, начал рассматривать старого боевого товарища.

Познакомились мы с капитаном Годуновым давным-давно, в другой стране и в другое, давно прошедшее время. После окончания краткосрочных офицерских курсов в знаменитом Рязанском училище ВДВ, я был направлен для дальнейшего прохождения службы в Афганистан, где первым делом прошел стажировку и крещение боем в офицерской спецроте, названной так не для красного словца, а потому, что там служили исключительно офицеры и прапорщики, и задания спецрота выполняла действительно специальные.

Это был первый бой, где мы с Годуновым прикрывали друг друга. Не скажу, что после этого мы стали друзьями, но работали в постоянной сцепке и оттого сошлись друг с другом. Хотя он, моложе меня годами, был уже капитаном и на парадной фотографии награды плотно закрывали его широкую грудь. За любовь к орденам, или цацкам, как называлось это в офицерской среде, товарищи прозвали его «Брежневым», предрекая, что к пенсионным годам капитан Годунов обгонит маршала Брежнева по числу и суммарному весу наград. Каждый раз, возвращаясь с задания, Годунов притворно вздыхал - блин, опять мундир портить! - имея в виду новую дырочку под очередной орден…

Потом я получил новое назначение - комвзвода разведки в один из полков Кабульского гарнизона, и была положенная в таких случаях отвальная, и когда мы с Годуновым вышли перекурить из штабной палатки, где был накрыт стол, Саша меня спросил:

- А как у тебя с памятью, Леха?

- Не жалуюсь.

- Три телефона запомнить сможешь? Вот так, с ходу, не записывая, и на всю жизнь?

- Наверно, смогу, - ответил я, и уже неуверенно добавил, - попробую…

Так, у входа в штабную палатку, под перебор гитарных струн майора Зайчика и хриплый прокуренный голос трижды разжалованного вечного лейтенанта Попова, Саня Годунов продиктовал мне три телефонных номера, два питерских, один - московский и добавил:

- Война кончится, Леха, и по одному из этих номеров ты меня сможешь найти, а если меня не будет, привет от Кастета передашь, я пойму…

* * *

Окончилась позорная война. Я долечивался в госпитале Бурденко, ранение было хоть и полостным, но не тяжелым, военврач Серега Ладыгин, ставший потом моим другом и погибший уже в мирном, готовящемся к юбилею Питере, вовремя сделал мне нужную операцию в Кабульском госпитале.

Потом меня перевели в Москву, где выгоняли из моей спины последние, самые мелкие осколки. Я давно был ходячим и проводил большую часть времени не в палате, а на сестринском посту или в курилке, где собирались и травили байки такие же, как и я, афганцы.

В один из дней в соседнюю палату привезли новичка. Палата называлась генеральской, из-за того, что была одноместной, с хорошей, удобной мебелью, телевизором и холодильником. Но бойцы пациентам генеральской палаты не завидовали, потому что надолго больные там не задерживались, большей частью покидая палату ночью, на каталке, с головой укрытые белой, с фиолетовым госпитальным штампом простыней.

Однако новый постоялец комфортной палаты действительно был генералом, потому что так обращался к нему персонал, и, похоже, шел на поправку - через пару дней индивидуальный пост из палаты сняли, все чаще слышался включенный телевизор, и пошел к генералу поток посетителей. В большинстве - людей в штатском, но были и офицеры в немалых чинах, погоны под белыми халатами были не видны, но сопровождали посетителей офицеры не ниже полковника, причем полканам приходилось большей частью сидеть в коридоре, изредка передавая в палату какие-то бумажки.

Как-то раз, возвращаясь ночью с сестринского поста, я не удержался и заглянул в открытую дверь генеральской палаты. Человек, сидящий в кресле перед телевизором, показался мне знакомым, хотя половину лица и левый глаз скрывала свежая марлевая повязка.

- Товарищ генерал! - негромко окликнул я его.

Генерал обернулся, грозно посмотрел единственным зрячим глазом и… рассмеялся.

- Кастет? Ты?

- Так точно, товарищ полковник, - ответил я, потому что передо мной был полковник Гонта, командир офицерской спецроты, давшей мне путевку на Большую Войну.

- Закрой-ка дверь, Кастет, - сказал полковник Гонта, убавил телевизионный звук и вытащил из генеральского холодильника запотевшую бутылку водки. - Ты что в госпитале делаешь? Морду отъел, хоть сейчас на амбразуру.

- Сестричек трахаю, товарищ генерал!

- Эх, как бы мне на такую должность устроиться! А если серьезно? Тебе функциональные обязанности водку пить позволяют?

Я вкратце рассказал о своей афганской службе, о последнем ночном бое, ранении и, наконец, спросил об офицерах роты.

Генерал налил по полному стакану и сказал:

- Не чокаемся!

Выпили, не чокаясь, помянули погибших и я, отдышавшись от подзабытого вкуса водки, спросил:

- Кто?

- Все, - коротко ответил генерал и налил еще по полной. - Мы последними уходили из Афгана. Ограниченный контингент весь ушел, а мы все сидим, боевую задачу выполняем, мать ее… А по-простому, хвосты подчищаем, что после наших генералов остались, чтобы все было шито-крыто, и комар, ети его мать, носа не подточил…

Генерал снова выпил, занюхал рукавом адидасовского костюма, посмотрел на то, как я осторожно пью свой стакан, констатировал:

- Отвык Кастет от боевой жизни, - и достал из холодильника непочатую палку твердой колбасы, хлеб, пачку масла. - Закусывай, Алексей. Тебя же Алексеем зовут, не ошибся?

- Так точно, Алексеем.

- А меня - Иваном, ты только при других меня Ванькой не кличь, а так, между собой - можно, позволяю тебе своим генеральским позволением.

- Так что с ротой случилось, товарищ генерал? - после двух стаканов я был еще не готов называть генерала Ваней.

- Нас эвакуировали на двух вертушках и меня буквально с борта сняли, срочно, по рации, приезжай, полковник Гонта, в Кабул, в советское посольство. Рота в Союз полетела, а я - в Кабул, на БМП с двумя прапорами, так и получилось, что от всей спецроты остались только генерал, два прапорщика и капитан Годунов, который в это время свое очередное секретное задание выполнял и в расположении роты его не было. Но знаешь, Алексей, что самое-то странное - никто меня в посольство не вызывал, там даже военпреда в тот день не было, в Москву он летал по каким-то своим делам… А вертушки моджахеды сбили совсем недалеко от нашего лагеря, так до сих пор бойцы там и лежат. Непохороненные…

Генерал снова потянулся к бутылке, а у меня в мозгу вдруг всплыли три телефонных номера - один московский и два питерских - те самые, что сказал мне у входа в штабную палатку капитан Годунов в последнюю ночь моей службы под командой полковника Гонты.

* * *

Выйдя из госпиталя, я сразу позвонил по московскому номеру капитана Годунова. Трубку сняла девушка, с казенной вежливостью выслушала мою просьбу позвать к телефону Сашу Годунова, доложила, что его сейчас нет, и спросила, что нужно передать. Все это напоминало давно заведенный обмен условными фразами, и я нехотя оставил телефонистке привет от Кастета, выслушал - «Хорошо» - прозвучавшее, как уставное «Так точно!» - и с неясными мыслями повесил трубку.

То, что Годунов человек непростой и работает скорей всего на «контору», было ясно еще в Афгане, но там - дело другое, пуля, как известно, дура, и не выбирает, какого цвета у тебя погоны и что написано в послужной книжке офицера. Однако к «конторским» в войсках отношение было известное, считали их всех до одного стукачами, дружбы с ними не водили, а особистов сторонились, как черт ладана.

Годунов в роте тоже держался в стороне от прочих, близко ни с кем не сходился, частенько, когда выдавался длинный, в несколько дней, перерыв между спецзаданиями, исчезал на день, два, а то и на три. Этого, казалось, не замечал никто. Полковник Гонта, жесткий и требовательный к остальным, Годунова, что называется, не видел в упор. Если капитан был в расположении роты, то выходил на задание вместе со всеми, если не было Годунова, переставлял людей так, чтобы его отсутствие не сказалось на поставленной задаче. Так и получилось, что Годунов не эвакуировался вместе со всеми на Большую Землю, чем невольно спасся от смерти…

Я решил по прибытии в Ленинград связаться с капитаном по его питерским телефонам, но суматоха гражданской жизни затянула надолго и накрепко, а потом я о Годунове уже не вспоминал, отыскав в памяти его имя и телефоны только сейчас, вернувшись в Питер эмиссаром наследника российского престола господина Романова.

От него, от господина Романова, я получил строгий запрет поддерживать всякие контакты с Геной Есаулом и Сергачевым, оказавшимися на сей раз по ту сторону баррикад. Поэтому Саша Годунов был первым, кто пришел мне в голову, едва я ступил на питерскую землю, телефоны его я действительно запомнил на всю жизнь, и прямо из аэропорта позвонил по одному из них. Годунов снял трубку сразу же, жестким, напряженным голосом переспросил мое имя. Проверился, уточнив мелкие детали нашей совместной службы, только после этого немного отошел, стал говорить спокойнее, сам предложил встретиться через пару дней, предварительно связавшись по этому телефону.

Как раз два дня у меня и ушло на то, чтобы безопасно пристроить приехавшую со мной Светлану. Хотелось, чтобы она была всегда рядом, чтобы в любую минуту можно было коснуться ее волос, рук, глаз, поцеловать смешной непокорный завиток, настойчиво торчащий за левым ухом. И просто дышать с ней одним воздухом, в котором неслышно растворились присущие только ей ароматы, нежные и терпкие запахи тела, волос и губ. Тем не менее расслабляться не следовало, и я принялся устраивать безопасное Светланино бытие. Обращаться к верной записной книжке было нельзя - все телефоны и адреса наверняка были зафиксированы опричниками Черных, осталось полагаться на свою память.

* * *

Давным-давно, в школьные годы, я провел несколько летних каникул у подруги моей матери в поселке Тайны, что совсем недалеко от Ленинграда.

Дом тети Глаши стоял в глубине поселка, совсем недалеко от бывшей усадьбы заводчика Демидова, где в ту пору располагался туберкулезный санаторий, которого поселковые решительно сторонились, боясь подцепить неизлечимую в их мнении заразу чахотки.

Туда-то, почти наугад, я и поехал, едва обустроившись в гостиничном номере и настрого наказав Светлане носа из гостиницы не высовывать, сидеть тихо, как мышь, и с любовью в сердце ждать меня. Светлана поклялась все это в точности исполнить, особенно упирая на слово «любовь», и я поехал в недалекие Тайны.

Тетя Глаша встретила меня у калитки, совсем не изменившаяся, кажется, в том же длиннополом платье и закрывающем лоб платке. Меня она, конечно, не признала и вытесняла с участка, настойчиво повторяя, что жильцов она давно уже не берет, а ежели и берет, то исправно их регистрирует в поссовете, документы у нее все в порядке, но сейчас их нет, потому что дочка взяла их в город, и как только документы вернутся, так она сразу их предоставит куда требуется…

Я с трудом прервал ее решительное бормотание, напомнил о своей матери, с которой они когда-то были дружны и, как выяснилось, даже учились вместе в институте, после чего тетя Глаша помягчела, вытерла глаза кончиком платка и пригласила меня в дом.

Дом был такой, как и положено быть деревенскому дому, даже расположенному совсем рядом с большим городом. Полы, застеленные домоткаными лоскутными половиками, старая, но исправная мебель, не лакированная, а крашенная масляной краской, и забытые уже стулья с гнутыми спинками, которые называли венскими. Я попил чаю с крыжовенным вареньем, вспомнил босоногое детство, покойную мать, потом мы обсудили рост цен, положение на Ближнем Востоке и в Чечне, и я, наконец, решился изложить свою просьбу - не может ли моя жена пожить здесь месяц-другой, пока я не разберусь с важными городскими делами, а потом я ее заберу, и мы поедем за границу, потому как жена, Светлана, серьезно больна и нуждается в долгом, дорогом лечении.

Тетя Глаша оказалась по паспорту не Глафирой, как можно было думать, а Глорией, а отчество было и вовсе чудное - Викинговна. И вообще в горнице она выпрямилась, стала выше ростом и, когда откинула с головы платок, по плечам рассыпались роскошные, на зависть молодым, чистые, без единой сединки, каштановые волосы.

Что-то неведомое мне произошло в ее жизни во время учебы в институте, и это что-то заставило ее бросить институт и поселиться здесь, в Тайнах, в старом дачном домике, который она своими руками приспособила для постоянного жилья, утеплив стены и собственноручно сложив печи и огромную, на шесть комфорок, плиту. Просьбу мою Глория Викинговна выслушала молча, иронично улыбнулась, когда речь зашла о жене и ее серьезной болезни, после чего вытащила из буфета пачку дорогих дамских сигарет.

- Куришь, Алексей? - спросила она и щелчком переправила мне пачку.

- Курю, - ответил я, - но покрепче, - и достал свою «Яву».

- А я хотела бросить, да передумала. Что еще бабе остается? Только курить, водку я не пью, мужиков моего возраста почти не осталось, а те, что остались - не мужики вовсе, а мне, не поверишь, до сих пор мужика надо. Так что, кроме табака, другой радости у меня и нет…

Она выглянула в окно, занавешенное ситцевой, в цветочек, занавеской, помахала кому-то рукой, вернулась за стол.

- Соседи, видишь, уже интересуются, кто ко мне приехал, да зачем. А девушку свою привози, пусть поживет, я так поняла - ей опасность в городе угрожает?

Я подумал и кивнул, скрывать что-то от тети Глории не хотелось.

Теперь уже она задумалась, потом тряхнула головой. Сказала:

- Тайком привезти ее не получится, сам понимаешь - деревня, но, думаю, искать ее у меня никому в голову не придет, не случайно же ты о старухе вспомнил, - и рассмеялась молодым звонким голосом.

На следующий день я перевез Светлану, оставил солидную пачку денег, хотя тетя Глаша и пыталась протестовать, пообещал приезжать как можно чаще и с легким сердцем вернулся в Город. А вечером из автомата позвонил Годунову. Тот словно ждал моего звонка, сразу снял трубку, сказал:

- В полдень, на борту «Ксении», не опаздывай, - и отключился.

Я поехал на набережную, посмотреть, что это за «Ксения» и каких неприятностей можно от нее ожидать при нехорошем раскладе.

«Ксения» оказалась парусником типа фрегат и была накрепко пришвартована к набережной у самого Зимнего Дворца, что наводило на мысль о немеряных деньгах, перекочевавших из карманов владельца парусника в недра городских чиновников - такое место в нашем Городе дорого стоит. Во всех смыслах этого слова.

Фрегат «Ксения» был изготовлен совсем недавно, но по старинным рецептам кораблестроения: три мачты с реями и аккуратно привязанными парусами, веревочные лестницы, по которым с гиканьем должны подниматься матросы, закусив зубами ленточки бескозырок. На фок-мачте была даже устроена марсовая площадка, откуда впередсмотрящий кричал радостным голосом: «Земля!» и летом спускался вниз, чтобы получить обещанный капитаном приз.

По вечернему времени фрегат был переполнен, на верхней палубе и внутри корабля шумно гуляли нувориши, празднуя какие-то радостные события своей жизни. Я побродил по набережной, посмотрел на фрегат, прикинул - как и куда можно уйти в случае опасности и понял, что уходить, кроме как в воду, некуда, а если потенциальные враги предусмотрят и этот вариант, то лучшей ловушки, чем фрегат «Ксения», и придумать трудно. Поэтому оставалось надеяться на хорошее отношение ко мне капитана Годунова и собственную счастливую звезду, которая, судя по всему, продолжала светить мне в темечко.


Глава третья


Мочить в сортире!

- Опаздываешь, Саня, - сказал я капитану Годунову, когда он неожиданно возник за моей спиной.

- Извини, Леха, так получилось, - Годунов сел напротив меня, осторожно положив левую руку на стол.

Мы обменялись рукопожатием и принялись изучать друг друга.

- А ты заматерел, - отметил Годунов, - другой стал, жесткий и глаза цепкие. Случалось чего в жизни?

- Случалось, - коротко ответил я. - Если интересуешься, потом расскажу…

Годунов не ответил, полез за сигаретами, закурил, ловко пользуясь одной рукой, сразу убрал пачку в карман.

- Ты где, как? - спросил я, прерывая паузу.

- Да так как-то, сам знаешь, какие сейчас времена…

- А с рукой что?

- С рукой? - он улыбнулся и задрал рукав легкой летней куртки.

- Протез! - удивился я. - Тебя ранили? В Афгане?

- Нет, позже. Это не ранение, скорее производственная травма. Потом расскажу, - процитировал он меня.

- А здесь удобно разговаривать? Может, куда в другое место пойдем?

Он улыбнулся.

- Именно здесь и удобно. Ты меня нашел, полагаю, я тебе нужен, так что - говори.

Я тоже закурил, посмотрел пристально на бывшего гэбэшного капитана и решился пойти ва-банк, не оттого, что я такой сорвиголова, а по той простой причине, что капитан Годунов был не только единственным тузом в моей колоде, но и вообще единственной картой.

- Ты, Саня, в апреле-мае где был?

- Да тут и был, в Питере.

- Про Господина Голову ничего не слышал, акция с грузовиками была шумная, и вообще…

- Погоди, погоди, припоминаю. У банков грузовики стояли, и в полдень на каждом надпись открылась - «Здесь могла быть ваша бочка гексагена»?

- Ну, вроде того.

- А Господин Голова? Что-то с терактами связано, - он вопросительно посмотрел на меня. - Заявление по телевизору было, помню, взрывы какие-то, еще что-то, верно?

- Верно, Саня, верно.

- А ты каким боком ко всему этому?

- А, знаешь, самым прямым, то есть, получается, не боком, а всем своим фасадом во все это дерьмо вляпался, потому как Господин Голова - это я.

- Шутишь! - Нормальная реакция нормального человека, я сам точно так же отреагировал бы, услыхав подобное заявление от кого другого.

- Шутишь… - снова повторил он, но уже совсем по-другому. - Нет, брат, подобными вещами не шутят…

Он снова полез за сигаретами, закурил, спрятал пачку.

Приплыла официантка Люда, положила грудь ему на плечо, проворковала в самое ухо:

- Что пить будешь, Сашенька?

Он по-хозяйски обхватил ее за талию, потерся трехдневной щетиной о полное бедро, ответил:

- Тебя хочу - сил нет!

Официантка зарделась счастливо, прижалась сильнее:

- А пить - до или после?

- Вместо. Ты уж прости, сегодня - вместо. Видишь, с другом сижу.

- А мы и другу поможем…

- Не сегодня, лапушка, не сегодня, пивка только принеси, на двоих…

Официантка одернула тельняшку и поплыла в сторону камбуза, где людям наливали желанное пиво.

Мы проводили ее мужскими взглядами.

- Славная телка, - сказал Годунов и без паузы: - А ты, получается, по уши в дерьме.

- Получается, - согласился я.

- А теперь поиграем в «угадайку». Одно из двух - или ты хочешь и меня в это дерьмо окунуть или пытаешься выбраться и думаешь, что я тебе помогу.

- Не совсем ты угадал, Саня, дела обстоят еще хуже, чем ты думаешь.

- Дерьмо бродить начало?

- Вот-вот! История с Господином Головой почти закончилась, вернее, перешла в заключительную стадию. Пару дней назад я записал кассету, где отрекаюсь от содеянного и кляну на чем свет стоит всех честных российских урок, хотя, по правде говоря, ничего плохого я от них не видел.

- Да, - согласился Годунов, - приходилось мне с блатными работать, нормальные пацаны. Из стариков, конечно. Те, что из новой волны - отморозки, с ними никаких дел - и сами погорят, и тебя за собой утащат. Но у тебя-то в чем тут проблема?

- А в том, что по идее, не по моей идее, а того гнуса, который все это затеял, теперь на меня урки сезон охоты должны открыть. Получается, нужен мне кто-то, чтобы спину мою прикрыть. У тебя, помню, в Афгане очень неплохо это получалось. Но если, - я посмотрел на левую протезную руку Годунова, - если тебе сейчас это не по силам, то, может, кого порекомендуешь. Тебе-то я доверяю, значит, и твоему человеку довериться смогу.

- Что тебе сказать… Ты на мою ущербную руку не смотри, во-первых, она бабок немеряных стоит, во-вторых, я и одной рукой много чего сделать могу, так что, считай, спина твоя, как за кремлевской стеной. А вот что ты там про гниду какую-то упомянул, это интересно и, если можно, поподробнее.

- Я не про гниду говорил, а про гнуса, это, согласись, разные насекомые, а подробности… Много их, этих подробностей, все сразу и не расскажешь, так что я их тебе порционно выдавать буду, по мере надобности.

Приплыла официантка с пивом. Потерлась о меня, потом о Саню, долго что-то шептала ему на ухо, косясь на меня большим влажным глазом.

- А ты где, Леха, остановился? - спросил Годунов.

- Я? В гостинице.

- А не хочешь в кубрике пожить, пока мы с твоими проблемами разбираемся? Денег сэкономишь, и вообще…

Большой влажный глаз призывно подмигнул.

- Я подумаю, - осторожно ответил я. Подумать, действительно, было над чем.

- Тогда пойдем, кубрик посмотрим. Думаю, тебе понравится…

Официантка подхватила полные кружки и пошла впереди, прокладывая нам дорогу, мужики перед ней восторженно расступались.

* * *

Кубрик мне сразу понравился. Дубовые панели матово блестели воском, отчего в кубрике стоял особый запах то ли церкви, то ли пчелиного улья. Хрустальное стекло иллюминатора было оправлено в благородную бронзовую рамку, - если повернуть изящную надраенную ручку, можно было зачерпнуть ладонью невской водицы, понюхать, плеснуть себе в лицо, ощутив запах корюшки и мазута. Вдоль стен - лавки-рундуки, широкие и удобные, между ними - столик на изящных гнутых ножках, привинченных к полу. Все просто, красиво и удобно, как раз так, как я хотел бы жить в обычной мирной жизни - все необходимое и ничего лишнего.

Пиво устроилось на столе, а мы на лавках. Официантка Люда уселась рядом со мной, прижалась гладкой горячей ногой к моей ноге, положила ладонь на мое колено, принялась протяжно и глубоко дышать…

- Людочка, киска, нам поговорить надо!

- Говорите, - согласилась она и облизнула полные губы.

- У нас секретный разговор, Люда. Есть тайны, которые тебе знать необязательно.

- А я их и не знаю, Санечка.

Ее рука неуклонно поднималась вверх и наконец трепетно замерла в районе ширинки.

- Зайчик, иди погуляй на палубе, воздухом подыши, а мы поговорим пока…

- Да, - капризно сказала она и расстегнула на мне брюки, - там мужики, они приставать будут, руками трогать!

- Иди! - уже грозно сказал Годунов.

- Иду, - согласилась она и поднялась, едва не потянув меня за собой, - я минут через десять приду, ладно? С подружкой…

Она неохотно вышла, и Годунов, тяжело вздохнув ей вслед, сказал:

- Десять минут у нас есть, поэтому говори самое основное!

- Значит, так, капитан Годунов. Я - человек с серьезными и многообразными проблемами: меня ищут, или скоро начнут искать бандюки; я на крюке у одного очень нехорошего человека и должен выполнять его приказы, крюк крепкий, так просто с него мне не слезть, но отцепиться надо, обязательно надо. Больше того, на крюке моя женщина, ты понимаешь, о чем я?

Годунов кивнул:

- Я и женщину свою потерял, и ребенка…

- Поэтому первая задача для меня - освободить Светлану, а потом уже решать свои проблемы. И кроме того, может быть, самое главное: человек этот - опасный маньяк, страшный, безжалостный и умный, и планы у него - глобальные, а встать у него на пути могу только я…

Годунов задумчиво посмотрел в иллюминатор, на воду, крепость Петра и Павла с парящим над Невой, как золотая чайка, ангелом…

- Я думал, у меня проблем выше крыши, - сказал он, покачав головой, - но ты меня все-таки переплюнул.

Закурил, глянул на часы.

- Время есть, расскажу, чтобы ты понял, с кем дело имеешь, и подумал, стоит ли со мной связываться. О том, что я в ГБ служил - ты знаешь, спецрота афганская для меня вроде схрона была, сделал свое дело, и под крылышко полковника Гонты, отлеживаться… В самом конце той войны мой куратор, который остался при посольстве в должности военпреда, вызвал меня в Кабул и дал последнее афганское задание - сбить два транспортных вертолета, которые пойдут с грузом наркоты в сторону Союза. Дал время, маршрут, все как положено… Я вышел на точку, помню, порадовался еще - совсем рядом с базой, думаю. Положил вертушки аккуратно, с двух выстрелов - и домой, полдня ходу по горам, прихожу на базу, в расположение нашей роты - никого. И видно, понимаешь, что только что снялись, такие вещи всегда видны… Вот тут-то я все и понял…

Годунов встал, раскрыл иллюминатор, подставил лицо невскому ветру.

- У меня ни связи, ни оружия, «Калаш» с двумя магазинами, «Макаров» снаряженный, и нож - все! Этот пидор, куратор, думал, что я в горах сгину. А я дошел, на злобе дошел, на ненависти. Когда ночью в Кабул входил, у меня в «Макаре» один патрон оставался, и нож сломанный… Утром позвонил по условному телефону, - глухо, как в танке. Звоню в посольство, не положено, на крайний случай только, а куца крайнее… Отвечают - убыл военпред Иванов в столицу нашей Родины - Москву, а когда вернется, о том говорить не положено…

Он сел, не глядя нащупал кружку пива, выпил залпом, снова закурил.

- Руку там потерял?

- Руку? - он посмотрел на протез, словно забыл о его существовании, а я напомнил, затронул больную тему. - Нет, рука - это еще одна «Одиссея», «Одиссея капитана Годунова»…

* * *

Дверь каюты тихонько приоткрылась, сперва раздался голос официантки Люды, потом и сама она вплыла в каюту:

- Мальчики, вы кончили? - хихикнула, поправилась: - Закончили свои дела? А то мы с Мариной скучаем…

Следом вошла Марина, и в каюте сразу стало тесно, настолько ее было много.

- Мне идти надо, - Годунов поднялся. - Леша, проводи до трапа…

- Куда же вы, мальчики?

- Леша сейчас вернется. Правда, Кастет?

Я неуверенно пожал плечами, надо ли…

Мы поднялись на палубу, встали у сходней.

- Значит так, - Годунов опять посмотрел на часы, - встречаемся вечером, в 19.00, в клубе «96», слышал о таком?

- Где пидоры собираются, что ли?

- Не пидоры, а сексуальные меньшинства, ты эти предрассудки оставь. Я еще двух мужичков приведу, это вся наша команда и будет, больше пока рассчитывать не на что. А ты не менжуйся, иди к девчонкам, посиди, пивка попей, может, и срастется чего…

- Не тянет меня сегодня на подвиги.

- А от тебя никто подвигов и не ждет, просто добросовестное исполнение мужских обязанностей, а подвиги за тебя девчонки совершат, уж я-то их знаю…

Он пожал мне руку, оглядел набережную и поспешил вниз, в город, а я вздохнул и собрался уже вернуться в каюту, но почувствовал, что уже выпитое мною пиво напоминает о себе.

Я тронул за руку проходящую мимо официантку с полным подносом кружек:

- Красавица, а где на вашем судне гальюн расположен?

Красавица повела полным плечом:

- В конце коридора, сударь!

И точно, в конце коридора было две похожих комнаты, на одной двери был нарисован бравый пират, на другой - вероятно, пиратка, но рисунок закрывала беспокойная очередь нетерпеливых девиц разного возраста и степени опьянения.

Я толкнул дверь с пиратом и вошел внутрь. Гальюн на фрегате «Ксения» был оформлен по всем правилам европейских и мировых стандартов - кафель, зеркала, неяркий интимный свет, и даже музыка, льющаяся из невидимых динамиков.

Из всей этой лепоты совершенно выпадала группа парней в черных кожаных жилетках на голое тело. Парни стояли кружком в самом центре гальюнной прихожей, или как это называется в корабельной архитектуре - большой зале, где стояли умывальники и зеркала, чтобы посетитель мог привести себя в порядок перед выходом в большой палубный свет. Один из парней повернулся и сделал шаг в мою сторону.

- Вали отсюда!

- Мужики, я пописать.

- Иди, к бабам ссы!

Тут я заметил, что в центре образованного парнями круга на коленях стояла девчонка в разорванной блузке, один из парней держал ее за волосы, другой расстегивал брюки. Глаз у девчонки был подбит, а из уголка рта сочилась кровь.

- Мужики, вы чего? - я сделал шаг вперед и налетел на кулак.

Удар был сильным и неожиданным, как падение кирпича с крыши. Я едва успел дернуть головой в сторону, но удар пропустил, покачнулся и, чтобы не упасть, отступил к стене. Голова немного «поплыла», не от силы удара, от внезапности нападения.

Парень усмехнулся.

- Теперь все понял? Вали!

Девчонка тонко пискнула, раздался звук пощечины.

- Прекратить! - гаркнул я голосом комвзвода разведки и мотнул головой, отгоняя ударный шок.

Парни, а их было пятеро, дружно обернулись ко мне:

- Ты чего, Сема, разобраться с ним не можешь?

- Я ему сказал - иди в бабский гальюн, а он, вишь, не слушается!

- Ничего, теперь всю жизнь только в бабский и будет ходить!

Весь этот гнилой базар и хиханьки-хаханьки были мне только на руку, я окончательно пришел в себя, собрался и изготовился к бою. Не к сортирной драке с поломанным носом и парочкой трещин в ребрах, а к бою не на жизнь, а на смерть.

Вперед вышел самый крупный, со злыми глазами и золотой цепью на шее. Рыхлый живот свисал над пряжкой ремня, но плечи были широкими, мускулистыми.

«Качок, - понял я, - руки у него сильные, а ног и пресса нет. Будет бить так, чтобы сразу вырубить, но это - навряд ли…»

Пока он делал свои три шага в мою сторону, я немного сместился вправо и пробежался взглядом по всей туалетной «зале» - кто где стоит, куда упадет «качок» после моего удара и кто станет следующей жертвой…

Подойдя ко мне, парень остановился, качнулся с пятки на носок, широко размахнулся и ударил. Его рука еще только двигалась в мою сторону, а он уже начал радостно улыбаться и поворачиваться к своим корешам, чем только облегчил мою задачу. Я поднырнул под его руку, дождался, когда сила удара уйдет в воздух, и, ухватив ее за запястье, сначала резко дернул вниз, а потом завел за спину и так же резко рванул вверх. Все заняло секунды две и завершилось плохо поддающимся лечению переломом локтевого сустава.

«Качок» вскрикнул и повалился на пол.

- Болевой шок, - объяснил я парням и сделал приглашающий жест: - Следующий!

Следующим оказался тот, кого братки называли Семой. Он бросился на меня как живой танк, вытаращив глаза и крича мне в лицо что-то матерное и обидное. Я не стал просчитывать варианты боя, просто ударил Сему в пах, сильно ударил, ничуть не жалея своих кроссовок и его яиц.

Согласен, в драке такой удар считается нечестным, как и всякий удар ниже пояса, но я-то настроился не на драку, я пошел в бой, а в бою все удары хороши, главное, чтобы противник перестал быть противником, а лежал спокойно на полу или траве, лучше всего не подавая признаков жизни.

Сема согнулся, ухватившись обеими руками за свое порушенное мужское достоинство, а я той же самой правой ногой ударил его в подбородок. Удар не получился, подошва кроссовки впечаталась ему в лицо, вминая нос и размазывая губы.

- Два - ноль, - объявил я парням. - Следующий!

Судя по всему, оставшиеся трое были недовольны тем, как разворачиваются события, потому что они все разом бросились на меня, страшно при этом ругаясь.

Глупые, глупые братки, - успел подумать я, - вам бы не пиво пить, а пойти в армию, послужить маленько в армии, изучить тактику рукопашного боя. Тогда вы бы знали, глупые, что кучей нападать на одного - неправильно, мешать вы будете друг другу, а мне, вашему врагу, помогать…

Пока эти мысли сами собой двигались в моей голове, братки уже оказались на расстоянии удара и стали меня бить. Вернее, они собрались меня бить, но это у них не получалось, три человека - это, действительно, слишком много для рукопашного боя. Сначала я просто уклонялся от суетливых и беспорядочных ударов, потом улучил момент и с силой ударил одного из них, крайнего справа, ногой в живот. Он живописно отлетел в сторону, ударился спиной о красивую импортную раковину, отчего раковина хрустнула, а браток рухнул на пол лицом вниз.

Из тех двоих, что остались еще в строю, один должно быть, был сильно пьян, потому что махал руками, в основном, у себя перед носом, словно отгоняя назойливых мух, а вот второй повел себя нетрадиционно, он отошел немного назад и завел руку за спину.

Ствол! - мелькнуло у меня в голове, но я не успел испугаться - он вытащил нунчаки и начал медленно раскручивать их, держа в правой руке. Левую руку он эффектно, как тореадор, отставил в сторону.

Нетрезвый браток стал просто мешать, и я, поймав паузу в его бестолковых движениях, провел классическую боксерскую серию - корпус - голова - корпус - и уложил его на пол, рядом со своими друзьями.

От первого удара нунчаками я уклонился, за моей спиной посыпался битый кафель, а браток получил несильный, на излете, удар в живот. Второй удар все-таки достал мою спину, плашмя и тоже на излете, но весьма ощутимо, а мой удар прошел вскользь по его щеке. Я, чтобы не упасть, сделал слепой шаг вперед, споткнулся о лежащего пацана и все-таки повалился лицом вниз. Может быть, это меня и спасло. Похоже, третьим ударом браток решил меня добить. Я перекатился к нему за спину, вскочил и, сложив руки в замок, ударил его по загривку. Удар получился опять скользящий и опять в ухо, но браток пошатнулся, наступил на лежащее тело и упал навзничь, взмахнув напоследок нунчаками. Этот слабый, но болезненный удар пришелся мне в левую руку и она сразу онемела, повиснув бесчувственной плетью.

Повезло, конечно, что это был последний удар в этом бою, а не первый. Я начал интенсивно растирать руку.

- Они живы? - раздался за спиной девчоночий голос.

Я пожал плечами и поморщился, рука начала отходить после удара и вместе с тем наливаться болью.

Дверь гальюна приоткрылась.

- Не надо шуметь, ладно? - сказал голос с кавказским акцентом.

В туалет вошел низенький крепкий кавказец в сетчатой тенниске, сквозь которую пробивалась густая черная шерсть на груди и животе.

- Так, маленький драка, да? - Кавказец посмотрел на меня. - Тебя я видел сегодня, ты с Годуновым сидел, правда?

- Правда.

- Годунов - хороший человек. Он твой друг?

- Друг. А вы кто?

- Я - Ашот. Саша не говорил, да?

- Нет, не успел, наверное…

Кавказец А тот почему-то сразу внушил доверие, казался давно знакомым и даже другом. Таких кавказцев показывали в старых советских фильмах, добрых и простодушных…

- Девушка твоя?

- Нет, я пришел, а они…

- Я понял. Шпана! Серьезные люди так не делают!

- Ашотик, милый, они меня убьют теперь! - девушка поднялась с пола и сейчас стояла у раковины, смывая с лица кровь.

- Не убьют, я их сам убью, нельзя так поступать, плохо! А ты иди в мой каюта, приведи себя в порядок!

Девушка послушно вышла из туалета.

- Вы тоже идите, дальше я сам разберусь. Сашу Годунова увидите, привет ему от Ашота, хорошо?

- Хорошо, - сказал я, но пошел не на выход, а в ту часть гальюна, куда, собственно, и стремился с самого начала.

Ну, город, криминальная столица, человеку отлить спокойно не дают…


Глава четвертая


Голубой, голубой, не хочу играть с тобой!

Я проснулся в сумерках.

Белые питерские ночи давно закончились, и вечер наступал стремительно, как в пустыне.

Я был заботливо накрыт клетчатым, как шотландская юбка, пледом, иллюминатор распахнут, пропуская в каюту свежий воздух и шум улицы. Напротив сидела официантка Люда и грустно курила длинную дорогую сигарету.

- Проснулся? - спросила она. - Сейчас кофе принесу.

Вышла и вернулась почти сразу, неся в руках чашку кофе и сахарницу.

- Мне Саня Годунов сказал, чтобы тебя в шесть разбудить, а ты сам проснулся. Молодец!

Я приподнялся на локте, в нос сразу ударил горячий кофейный запах.

- А где Саня, он приезжал, что ли?

- Звонил. Ты кофе попей и иди в душ, а я тут приберусь пока.

Я взял чашку, сделал обжигающий глоток и зажмурился, по телу прошла горячая волна, сначала вниз, потом вверх, в голову, отхлебнул еще и потянулся за сигаретой.

- Ты лучше переезжай сюда, - сказала Люда, зябко повела полными плечами, прикрыла круглое окошко иллюминатора. - Саня просил уговорить тебя, чтобы переехал… Ты не думай, здесь хорошо, спокойно, и главное, безопасно. Это Годунов так сказал, а не я придумала.

Знаем мы вашу безопасность, подумал я.

Спина и особенно рука настойчиво ныли после дневной гальюнной разборки. Но Люда об этом инциденте не упоминала, и я решил тоже молчать. Значит, мы дружно делаем вид, что ничего не случилось…

- А где здесь жить-то? Целый день народ крутится. Вы ж круглые сутки работаете?

- Нет, открываемся в одиннадцать, закрываемся, когда уходит последний посетитель. Вот такой у нас европейский сервис! - Она улыбнулась, как мне показалось, печально. - А посетители только на палубе. Кубрики и трюм - это для своих, так что здесь и поживешь, сколько надо.

- Я подумаю, - ответил я и посмотрел на Люду. Сейчас она не была похожа на разбитную девицу, трущуюся горячим телом о посетителей, простая девчонка с грустным усталым лицом и крепкими руками.

Она поняла мой взгляд, опустила глаза.

- За день кружек натаскаешься, к вечеру руки болят - сил нет. Ноготь вот сломала, маникюр от воды слезает… А за нравственностью у нас крепко следят, в рабочее время никаких шашней. Саня Годунов - другое дело, он свой, а так - ни-ни…

- А Годунов какое отношение к паруснику имеет?

- Я думала - ты знаешь! Он же хозяину нашему жизнь спас, теперь они друзья. А тот для него все что угодно сделает.

Я кивнул, понятно, мол, и взглянул на часы, времени оставалось все меньше и меньше.

- Покажи мне, где душ, да я собираться буду, время уже поджимает.

- Пойдем! - Люда поднялась, мы вышли в коридор, соседняя каюта оказалась душевой. - А там джакузи, - сказала она, показав на дверь в переборке, - здесь вот шампуни всякие, подберешь, что надо, полотенце там висит, я в каюте подожду, - и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

После кофе и контрастного душа я почувствовал себя молодым, здоровым и сильным, не ко времени вспомнил Люду и с трудом избавился от этой приятной мысли, ожесточенно натерев себя полотенцем.

- Пока, - сказала Люда, поцеловала меня в щеку и пригладила влажные волосы, а когда я уже добрался до ведущего на палубу трапа, крикнула вдогонку: - Перебирайся к нам, ладно? - и помахала на прощание рукой.

* * *

В дверях клуба «96» стоял двухметровый верзила в хорошем костюме и при галстуке. На представителя сексуальных меньшинств он походил мало.

- Вы куда? - спросил меня верзила, загораживая проход.

- В клуб, - честно сказал я.

- Вы не член, - сообщил мне верзила и расстегнул пиджак.

Показались ремни подмышечной кобуры.

- И что делать? - поинтересовался я.

- Идти домой, баиньки.

- А я читал, тут концерты всякие устраиваются, Борис Михайлович Моисеев выступает. Люблю я Бориса Михайловича, и его творчество тоже люблю, - доверительно сообщил я охраннику.

- Проблемы, Гоша? - из темной глубины оплота нетрадиционной любви раздался знакомый голос Годунова.

- Нет проблем! - ответил я вместо Гоши.

- Леха, проходи…

Гоша переместил свое двухметровое тело в сторону, и я вошел в гнездилище разврата и порока.

Атмосфера порока была приятной, в ресторанном зале пахло большими деньгами - аромат дорогих сигарет и хороших духов из самой настоящей Франции, а не из подвала на Малой Арнаутской.

За столиками сидели вполне приличного вида люди, группирующиеся по признаку пола - мужчины с мужчинами, женщины с женщинами. На сцене пело существо неопределенного пола, одетое в щедро открытое женское платье.

- Это - женщина? - тихонько спросил я Годунова.

Он внимательно посмотрел на певицу.

- Трансвестит, - сказал он неуверенно, - вроде бы…

Мы пересекли зал ресторана, очутились в каком-то подсобном коридоре, где вдоль стен стояли коробки с продуктами, металлические лотки, переложенные промасленной бумагой, в каких возят выпечку. Справа открылась дверь на кухню с ее привычными звуками и запахами, но мы повернули налево и через пару шагов уперлись в закрытую дверь.

Годунов немного повозился с замком, распахнул дверь и пропустил меня вперед. Комната была довольно большая, метров двадцать, но длинная и с одним окном. В советские времена здесь могла находиться бухгалтерия или какой-нибудь сметный отдел, а сейчас стояли одинокий письменный стол, несколько разнокалиберных стульев в разных концах комнаты и старый зеленый сейф с облупившейся у ключевины краской.

- Садись, - сказал Годунов и сделал широкий жест рукой, сам он сел за письменный стол, машинально полистал перекидной календарь, взглянул на часы. - Сейчас мужики придут… Жрать хочешь?

Я кивнул. Годунов вышел, закрыв за собой дверь на ключ.

Я подошел к занавешенному шторой окну. Штора висела на редких кольцах, отчего ткань некрасиво пузырилась, а один угол свешивался далеко вниз. Давно немытое окно выходило во двор и снаружи было забрано решеткой. Рамы прогнили, и на уличной створке не было форточки, вернее, она была, но не на своем месте, а стояла между рамами, крепко связанная с ними толстой, как нитки, паутиной.

Я подвинул стул и сел рядом со столом. Лязгнул ключ, дверь открылась, и в сопровождении Годунова в комнату вошел официант с подносом. Видимо, это был мужчина, во всяком случае, одет он был в мужской костюм, но особая походка, накрашенные губы и ласковая улыбка напоминали о специфике данного предприятия общепита. Он снял с подноса горшочек с солянкой и блюдо, накрытое металлической крышкой.

- Приятного аппетита! - сказал официант томным голосом и улыбнулся.

- Спасибо, - ответил я и посмотрел в окно.

- Спасибо, Гена, - сказал Годунов, и Гена вышел.

Дверь закрылась, потом открылась вновь, и в комнату вошли двое.

- А вот и наши друзья, - сказал Годунов, вставая, - Дмитрий Порфирин и Аркадий Бессонов. А это - Леха, по прозвищу Кастет.

Мужики молча кивнули и устроились на стульях. Один их них, кого назвали Порфириным, больше всего напомнил мне паука - плотное, округлое туловище посередине и цепкие конечности сверху и снизу. Казалось, если он снимет ботинки, то вместо ступней окажутся ловкие обезьяньи пальцы, способные при желании выполнять работу рук.

Второй, Бессонов, был высоким, худым, на вид нескладным, как некормленный студент физтеха за три дня до стипендии. К тому же, на носу красовались очки с толстыми стеклами. И если от Порфирина, как теплом от печки, несло опасностью и угрозой, то Бессонов казался безвредным, как калькулятор, и глаза за большими стеклами смотрели невинно и беззащитно.

- Про Кастета я вам все рассказал, теперь послушайте про себя, - Годунов расположился за письменным столом, достал сигареты, зажигалку, вытряхнул пепельницу в плетеную корзину для бумаг. - Ты, Леша, кушай и слушай, а я говорить буду.

Я подвинул к себе горшочек с солянкой, втянул носом горячий мясной дух, потом поставил горшок перед Годуновым:

- Попробуй!

- Спасибо, Леша, я не хочу.

- Нет, ты попробуй!

- Чего, соли не хватает? Сейчас найдем соль!

- Попробуй, попробуй, Саня!

Он пожал плечами и стал шарить глазами по столу.

- Ну, пидор, ложку не принес!

- А соляночка вкусная, должно быть, - мечтательно сказал я.

Годунов метнулся к двери, проорал в коридор:

- Гена, сюда!

Послышалось что-то вроде цоканья копыт, Годунов прикрыл за собой дверь и начал долго и грозно выговаривать официанту, на что тот отвечал тонким жалобным голосом, потом вновь застучали копытца, и Годунов вернулся в комнату с разнообразным шанцевым инструментом в руке.

- Выбирай прибор, Леха, и слушай, буду тебя с командой знакомить. Вот Дима Порфирин, человек, которого я знаю уже тысячу лет, потому что мы вместе учились еще в гэбэшном училище, распределились в одно Управление и занимались одной работой. Понимаешь, что я имею в виду?

Я кивнул и отложил на время ложку, от крепкого мясного бульона перехватило дыхание и выступили слезы.

Годунов спросил:

- Пить что-нибудь будем?

Все отказались, каждый по-своему, и Годунов сказал:

- Тогда я продолжу. Следующим фигурантом нашей увлекательной истории является господин Бессонов, Аркадий, как-то там по батюшке. Среди друзей и врагов более известен как «Кеша» - вроде не от Аркадия производное, но к господину Бессонову очень подходит. История у него совершенно замечательная. Я ее в деталях не помню, но Кеша в случае чего поправит. Начнем с того, что Кеша - человек сугубо мирный, даже в армии не служил по состоянию здоровья, белобилетник, то есть. Но обстоятельства жизни сложились таким образом, что взял он в руки винтовку, научился с ней прилично обращаться и встал на тропу войны…

- Мужики! - я оглядел свою команду.

По отдельности они мне все очень нравились, кроме разве что Димы Порфирина, а как они смогут работать вместе, покажет только практика. Обычно, из таких вот одиноких волков команды не получается…

- Честно скажу, - продолжил я, - плана у меня никакого пока нет. Во-первых, я только приехал, а во-вторых, не знал, с кем придется работать. Теперь - знаю… Думаю, за пару дней что-нибудь само в голову придет. Саня, с тобой связь через телефон держим?

- Да. На крайняк - можно здесь про меня узнать или на «Ксении». Ты, кстати, не надумал туда переселяться?

- Пока - нет.

Я поднялся и, оглядев собрание, сказал:

- Ну, пошел я. Значит, думаю, через два дня встретимся. Проводи меня, Саня.

Я распрощался с Порфириным и Кешей и мы с Годуновым вышли.

В зале танцевало несколько пар, из углов доносились томные вздохи влюбленных.

На выходе охранник Гоша вяло отбивался от лысого мужчины с ярко накрашенными губами.

- Проблемы, Гоша? - спросил Годунов.

- Он - не член, а туда же, лезет, - пожаловался Гоша.

- Пропусти его, все имеют право на свободную любовь.

Гоша посторонился, а лысый полез обниматься к Годунову.

- В зал, - ласково сказал ему Годунов, - все чувства только в зале!

Лысый с пониманием кивнул, послал нам троим воздушный поцелуй и изящно проскользнул в клуб.

- Гоша, запомни этого человека и пропускай его ко мне в любое время дня и ночи, - сказал Годунов, указывая на меня.

- Член? - спросил Гоша.

- Нет, друг!

Гоша внимательно оглядел меня с ног до головы, улыбнулся и кивнул головой.

- Понято. Друг.

Боюсь, что его представление о мужской дружбе сильно отличалось от моего.

* * *

Я распрощался с Годуновым и пошел по темной питерской улице. Дойдя до ближайшей арки, я оглянулся, у дверей клуба никого не было, и свернул в подворотню. По моим расчетам, именно в этот двор выходило окно нашей совещательной комнаты, и я не ошибся. Окно я узнал сразу, только на нем стояла старая некрашеная решетка. Вдоль стены я подошел к окну и осторожно заглянул в него. В щель между шторами были видны трое мужчин, стоящих у письменного стола и что-то обсуждающих, склонив друг к другу голову. Дверь комнаты открылась, и к ним присоединился четвертый мужчина - лысый, с ярко накрашенными губами. Обсуждение пошло более живо, но слов я, к сожалению, расслышать не мог…


Глава пятая


Как избавиться от хвоста

В гостиницу я шел пешком.

Погода хорошая, с Петроградской до Невского - крюк небольшой, можно не только прогуляться, но и проверить окружающую среду на предмет хвоста.

Я не спеша шагал по городу, смотрел на дома, которых никогда не видел, хотя всю свою жизнь, почти сорок лет, прожил в Питере, любил гулять по городу, сначала, когда учился в школе, - так просто, а став постарше - с друзьями, от одного пивного ларька к другому, благо Петроградская была ими густо усеяна от Карповки до Тучкова моста, где пивную экскурсию венчали два ларя на Блохина и бесплатный в ту пору туалет возле Князь-Владимирского собора.

Попутно я заходил в шопы и бутики, флиртовал со скучающими продавщицами, примерял шляпы и очки от солнца, и все это только для того, чтобы посмотреть в зеркало и убедиться в том, что никто за мной не идет, не стоит в нетерпении у дверей и не покупает ненужные вещи за соседним прилавком.

Так, в гордом одиночестве, я добрался до «Октябрьской» - гостиницы, где была моя временная штаб-квартира. Оставалось сделать не больше десяти шагов, чтобы под цепким гэбэшным взглядом швейцара переступить порог «Октябрьской» и почувствовать себя почти дома, но тут от стены отделилась мужская тень - мужичонка непонятного возраста в надвинутой на лоб кепке, с зажатой в зубах папиросиной.

«А во рту у тебя, братец, должна быть фикса, и на руках наколки», - подумал я с облегчением.

Хвост все-таки был. Возможно, мужичок потерял меня на пути к фрегату «Ксения» и теперь маялся бедолага, давно желая выпить и закусить, но боясь потерять меня окончательно и получить в результате неслабый втык во все возможные отверстия. В том, что втык будет неслабый, я не сомневался, как и в том, что мужичок приставлен ко мне питерской братвой, которая посмотрела видеокассету с моим притворным покаянием.

То, что мужичок не от Петра Петровича Сергачева, меня сильно порадовало - не хотелось иметь Сергачева своим врагом, потому что от его людей так просто мне было бы не уйти, а скорей всего - и не уйти вовсе. Сам крепкий профессионал, Сергачев окружал себя лучшими людьми, лучшими из тех, кого можно купить за деньги или соблазнить какой-то привлекательной идеей.

Я прошел мимо мужичка вольным шагом жуира, фата и ловеласа и на всякий случай снял купленные в одном из бутиков солнечные очки, чтобы блатной хвост убедился, что это именно я, и не манкировал своими обязанностями.

Хвост засуетился еще больше, натянул кепку до самой губы с прилипшей папироской и разболтанной походкой литовской шпаны пошкандыбал за мной, время от времени лихо сплевывая.

Убедившись, что хвост на своем месте и по ходу дела не отстанет и не потеряется, я свернул на Греческий проспект и начал высматривать какую-нибудь стройку. В двух шагах от Невского проспекта обязательно должны что-нибудь ремонтировать. Так было всегда.

Действительно, не успел я пройти и одного квартала, как обнаружился старый прогнивший забор, окружающий давно заброшенную стройку. Ворот здесь не было, наверное, никогда, и стройплощадку давно облюбовали как удобное место для отправления естественных надобностей, поэтому, осторожно ступая, я прошел в глубь долгостроя и завернул в дверной проем первого этажа.

Хвост вбежал на площадку и начал тревожно оглядываться. Меня, естественно, нигде не было видно. Не для того Кастет прячется, чтобы его увидели. Мужик сорвал с голову кепку, вытер ею вспотевшее лицо и, как Ленин, зажав ее в кулаке, начал продвигаться вперед. Так как смотрел он по сторонам, а не под ноги, то на втором или третьем шаге неминуемо вляпался в кучу дерьма, что и прокомментировал злым матерным воплем. После этого он поиски Кастета прекратил, снял правый ботинок и, стоя на одной ноге, принялся очищать подошву о кривую ржавую арматурину, торчащую из бетонного блока. Лучшего случая, чтобы взять хвоста в плен, и придумать было трудно, но вылезать из своего укрытия было лень, и я решил подождать, когда потенциальный «язык» подойдет поближе.

Теперь мужик тщательно осматривал землю перед каждым своим шагом, поэтому шел вперед медленно и, в принципе, я давно уже мог бы лежать в пахнущей цветами ванной, а не нюхать миазмы советского домостроения. Но цель у меня была совсем другая - взять в плен посланника враждебной мне стороны и, после долгих пыток, отпустить к пославшим его с приветом от Кастета и самыми зловещими и недобрыми пожеланиями в их адрес.

Мужичок медленно, как сапер, продвигался по загаженной территории, постоянно вытирая кепкой мокрое от напряжения лицо, и уже совсем было прошел мимо меня, так что пришлось поднять с земля некрупный камушек и метнуть в блестящую от пота лысину. Мужик схватился за голову, присел и начал испуганно озираться. Я притворно закашлялся и для пущей наглядности высунул в дверной проем ногу. Я рассчитывал, что мой преследователь наконец-то вычислит мое укрытие и аки хищное животное бросится на меня. Но результат оказался прямо противоположный, мужичок сначала присел еще больше, потом резво развернулся и большими прыжками устремился на улицу.

Это не входило в мои планы, поэтому пришлось вылезти из своего укрытия и броситься в погоню. Выглядело это не так эффектно, как в американских боевиках, не сопровождалось яростными криками и стрельбой из больших красивых пистолетов. В два расчетливых прыжка я настиг незадачливого преследователя и схватил его за шиворот. Мужик вскрикнул и закрыл голову руками.

- Не боись, - сказал я ему добрым голосом, - бить не буду. Пока…

Мужик хрюкнул и, по-моему, обделался. Во всякому случае, остро запахло свежим дерьмом.

- Пошли, - сказал я, стараясь держать его на расстоянии вытянутой руки.

Мужик опять хрюкнул, и ноги у него подкосились. Я затащил его внутрь дома и приставил к стенке, но он упорно сползал на грязный, загаженный многими поколениями петербуржцев пол.

- Стоять! - приказал я и поднял с земли арматурный прут.

- Ой, - ответил мужик и рухнул лицом вниз на пол.

Я потрогал его концом кроссовки, убедился, что скрываться он не думает, и пошел на поиски веревки. Обрывки бечевок валялись повсюду, но были или коротки, или грязны, или сгнили от долгого беспутного лежания. Тогда я выдернул из стены кусок провода, который доисторические строители проложили, чтобы когда-нибудь их потомки провели сюда ток и освещали жизнь людям далекого будущего.

- Вставай, - сказал я.

Мужик дополз до стены и сел, на большее он был уже не способен.

- Говори! - приказал я и стегнул проводом стену рядом с его головой.

Мужик закрыл лысину руками и что-то простонал.

- Что? - грозно спросил я.

- Пить, - простонал мужик уже отчетливей.

- Извини, братан, шампанского нема! Говори, если есть чего сказать, и я пойду. Мне преступления совершать надо, а не с тобой тут валандаться…

- Гы-гы-гы, - произнес мужик.

- Смеешься! - горько сказал я. - С вором в законе и поговорить не хочешь, гордый, как белорусский партизан. Смотри, сейчас пытку тебе учиню, - и я потряс проводом.

- Го-го-го, - сказал мужик и добавил. - Бу-бу-бу.

- Чего? - переспросил я. - Богу своему молишься?

- Говорить буду, - ему с трудом, но удалось составить слоги в слова.

- Говори, гнида непотребная! Ты знаешь, что с вором в законе разговариваешь? Ты знаешь, говно поросячье, что меня сам Дядя Федя в тюрьме крестил?

- Да, - прошептал мужик.

- Ну так я тебя сейчас! - с пафосом воскликнул я и сделал из провода удавку. - Видел, волчья сыть? Говори!

И мой преследователь рассказал, что братва собрала малый сход, на который не позвали ни Кирея, ни Сергачева, ни Гену Есаула, то есть всех тех, с кем я контактировал в блатном мире. Не позвали потому, что знали - они будут защищать меня и требовать, чтобы я пришел на большой воровской сход и дал свои объяснения.

Так что вступиться за меня было некому, и братва постановила - казнить Кастета лютой казнью, но прежде вызнать, что я хочу делать и нет ли во всем этом какого вреда воровскому сообществу. Все это было понятно, предсказуемо, и кассету Черных записывал именно с целью вызвать такую реакцию.

- Хорошо, - сказал я, выслушав рассказ «языка». - Вставай, гнида! - и я растянул удавку под размер его головы.

- У-у-у! - завыл мужик.

- Не запугаешь! - заверил я его. - Вставай!

Он с трудом поднялся на ноги, отчего остро запахло мочой.

- Передай своим наймитам, что Кастет в городе, Кастет не один, и тот, кто протянет к нему свои поганые лапы, захлебнется в собственном дерьме. Говорить я буду, но только с правильными ворами, а не со всякой шоблой, вроде тебя. Все понял? - я задержал дыхание, сделал шаг вперед и показал лазутчику проволочную удавку.

- Понял, - отчетливо произнес мужик. Главное для себя он, действительно, понял: я возвращаю ему жизнь и свободу, а остальное пока не так и важно.

- У тебя часы есть? - спросил я.

- Есть, - сказал мужик и принялся расстегивать ремешок наручных часов.

- Я сейчас ухожу, а ты выйдешь отсюда не раньше чем через полчаса, - сказал я ему. - Сверим время!

Уточнять хронометраж он не стал, а вместо этого выронил кепку и сам повалился вслед за ней в лужу собственной мочи.

- Уринотерапия, - констатировал я и добавил: - Ети ее мать!..

* * *

С большим трудом отмывшись от запахов российской стройки и надев все чистое и ароматное, я отправился на свидание к Светлане. Во-первых, чтобы увидеться, пообщаться и, если представится такая возможность, предаться усладам любви, а во-вторых - чтобы в деревенской тиши поразмышлять о будущности России и составить план, с помощью которого мы, три немолодых уже мужика, могли бы остановить экспансию Романова и, самое главное, спасти из его лап Светлану.

Дорога до поселка Тайны была недолгой, но томительной и грустной. Томительной от ожидания встречи с любимой, которая внезапно стала очень значительной частью моей жизни. Существенной и неотъемлемой, как часть тела, жизненный орган или брат-близнец, родство с которым, как говорят, чувствуется на расстоянии, и всякая боль, переживаемая им, становится твоей болью, страдание - твоим страданием.

Приехал я без предупреждения и застал Светлану в деревенской одежде с чужого, более крупного плеча. Она срывала гроздья красной смородины, выбирая из колючих веток самые зрелые, налитые спелым соком ягоды и укладывая их в стоящее у ноги голубое пластмассовое ведро.

Глория Викинговна сидела за врытым в землю деревянным столом и занималась множеством дел сразу - перебирала ягоды, отделяя их от сора, листиков и тоненьких веточек. Кроме того, она пила крепкий кофе из маленькой, не чайной, чашки и курила длинную сигарету.

Одета тетя Глаша была в элегантный джинсовый костюм, явно купленный не на рыночном развале, и в туфельки без каблуков, в которых впору расхаживать по подиуму, а не топтать землю садового участка.

- Лешенька! - крикнула Светлана, опрокинула пластмассовое ведро и бросилась ко мне обниматься и целоваться.

Тетя Глаша восприняла мое появление спокойнее, но тоже обрадовалась, сняла с колен небольшой медный тазик, куда складывала очищенные ягоды, и поднялась мне навстречу. Но пока что мной полностью завладела Светлана. Она висела у меня на шее, шептала что-то невнятное то в одно, то в другое ухо, время от времени переспрашивая: - Правда, Леша? - целовала все доступное для поцелуев и, в довершение всего, обхватила мои ноги своими, в результате чего мы едва не оказались в гуще какого-то ягодного кустарника.

Наконец я с трудом оторвал от себя влюбленную девушку и сделал несколько шагов в сторону тети Глаши. Она терпеливо дождалась конца любовного безумия и теперь улыбаясь протягивала мне навстречу обе руки. Этим она сразу решила проблему, которая всегда беспокоит меня при встрече с малознакомой женщиной. Подавать руку, как мужику, я считаю не очень приличным, целовать - тоже как-то не так, поэтому я обычно ограничивался вежливым кивком с приличного расстояния. Тетя Глаша решила, что нам надо обняться, и я с готовностью распахнул руки.

- Садись, Леша, - она смахнула со скамейки ягодные прутики и села на самый дальний ее конец, чтобы оставить место и для Светланы. - Надолго к нам?

- На пару дней, - ответил я, - с ночевкой. Будет где переночевать?

Тетя Глаша задумалась.

- Во времяночке тебе постелю, ночи еще теплые, тебе хорошо будет, никто не помешает. Светланка-то, она в доме спит, так что отдохнешь спокойно, без всяких глупостей.

Лицо у меня, видимо, вытянулось или приняло какое-то смешное выражение, потому что тетя Глаша засмеялась, стукнула меня по руке кончиками пальцев и сказала:

- Шучу я, в доме постелю, места еще на пионерский отряд хватит. - Она вдруг погрустнела, стала переставлять разные лежащие перед ней вещи и, не поднимая глаз, сказала: - Предчувствие меня какое-то мучает, Леша, плохое предчувствие, а я в это дело верю. Сколько раз меня в жизни интуиция выручала, не перечесть! Сейчас, понимаешь, все хочу дом этот домовиной назвать. Со Светланкой разговариваю, с соседями, или вот с тобой сейчас, так и просится на язык - «домовина».

- Ну и что? - удивился я.

- А то, что домовина - это гроб. Живые люди в домовине не живут, а я пока помирать не собираюсь, я еще замуж выйти хочу…

- Так, может, это не вас касается, кого-то другого? - осторожно спросил я.

- Меня, Лешенька, меня. Моя интуиция на других не распространяется, к сожалению.

Она неожиданно заплакала, тихо, беззвучно, оставаясь сидеть с неподвижным лицом, по которому катились крупные, как ягоды смородины, слезы…

Остаток дня я провел в работах по дому, лишенному умной мужской руки. Приколачивал разные дощечки, планочки и рейки, которые мне услужливо подавали по очереди Светлана и Глория Викинговна. Потом было чаепитие с домашней выпечкой и вареньями разных сортов, в результате чего наступило ощущение сытости и блаженной дремы, которая и заставила нас улечься на двух стоящих в тени раскладушках. Глория Викинговна спать не ложилась, занимаясь варкой и готовкой, поэтому, проснувшись, мы со Светланой обнаружили накрытый стол во главе с огромным чайником.

Хлопоты по дому доставляли Глории Викинговне явное удовольствие, но настроение у нее не улучшилось, и, улучив момент, она тихонько спросила меня:

- Лешенька, а то, чем ты занимаешься в городе, это очень опасно?

- Опасно, - подтвердил я, - но для меня и, может быть, для Светланы. Вас это не касается ни коим боком, так что - не беспокойтесь.

- Предчувствие у меня, Леша, предчувствие…

- Если хотите, мы уедем. Деньги есть, я Светлану пристрою куда-нибудь.

- Нет, Лешенька, судьбу не обманешь.

Тут прискакала Светлана, повисла у меня на плече, говорила что-то, чего можно было и не слушать, потому что эти слова предназначались для передачи чувства, а не мысли и были чем-то вроде музыки, которую слушаешь всю, целиком, не расчленяя в уме на отдельные звуки и аккорды.

Когда опустились сумерки, тетя Глаша куда-то исчезла, что мы обнаружили не сразу, а просидев некоторое время на скамейке у деревянного, врытого в землю стола. Мы слушали тишину деревенского вечера, неохотно отрываясь, чтобы отогнать прибывающую с темнотой мошкару, и Светлана сказала:

- А не пойти ли нам баиньки? - и сказано это было таким тоном, что сомнений в бессонной ночи не возникало.

Тут мы заметили, что Глории Викинговны нет, и где она - неизвестно. Мы хотели уже устремиться на поиски, но тетя Глаша неожиданно возникла в свете единственного горящего в доме окна и сказала:

- Пожалуйте в баньку!

Оказалось, что днем она ухитрилась не только приготовить всяких домашних вкусностей, но и истопить баню, стоящую в глубине участка, а сейчас воспользовалась первым, самым вкусным паром.

В густом сумраке ароматной, прогретой сосновыми шишками парной соблазнительным фантомом перемещалось обнаженное тело Светланки, которое я отлавливал в облаке пара и с наслаждением хлестал вымоченным в квасу веником, вслушиваясь в ее подозрительно громкие стоны…

Потом я проводил ее, уставшую, но блаженно улыбающуюся, в дом, а сам сел во дворе на сырую от росы лавку, с наслаждением закурил и принялся размышлять над тем, что происходит в моей жизни…

* * *

Я смотрел на тлеющий огонек сигареты и вспоминал Годунова, его людей - Порфирина и Бессонова, таинственного мужика с лысым черепом и накрашенными губами, который пришел сразу после моего ухода и был принят как свой в компании Годунова. Это могло не говорить ни о чем, но могло означать и то, что я опять остался один, без человека, на которого мог бы положиться, не думая и не боясь предательства и измены, выстрела из-за угла или удара ножом в спину…

* * *

- Все беды России - от инородцев! - Черных вольготно расположился в кресле моего номера в гамбургской гостинице «Саксонский двор».

Я был уже «свой», меня уже можно было не привязывать к креслу, не запугивать пытками, которыми подвергнут Светлану в случае моей строптивости и непослушания. Я уже побывал в одном из «Орденсбургов», в часовне, где прежде творились тайные и кровавые обряды, а сейчас проходило посвящение в члены ордена Великого и Ужасного Черных.

Посвящения я никакого не проходил, но в часовне побывал и, видимо, уже считался посвященным, не слепым исполнителем жестокой воли Черных, а человеком ближнего круга, приобщенным, творящим зло не из недомыслия, а сознательно, потому что выслушал, не возражая, доктрину Черных и, следовательно, стал его сторонником. Другого варианта он, видимо, не признавал. То, что он говорил, было разумно, логично, это нельзя было опровергнуть, поэтому оставалось только принять.

- Возвысить Россию можно лишь очистив ее от инородцев, - вещал тогда Черных, - я верю, что русские - великая нация, злой волей поставленная на колени. Моя задача, наша задача - поднять Россию с колен, но для этого нужно прежде всего сделать ее чистой. Очистить ее от шелухи и плевел, соскрести коросту инородчества, и тогда Великая Русь сама воспрянет, поднимется - на страх и восхищение врагам. Ты скажешь, что это - фашизм. Но я спрошу тебя, а что такое - фашизм? Ты не сможешь мне ответить, у тебя нет слов, и ты обращаешься за чужими словами и мыслями к книгам, и там ты читаешь, что фашизм - человеконенавистнеческое учение, в основе которого лежит идея о превосходстве одной нации или расы над прочими… Что еще мы можем узнать в умной книге о сути фашизма? То, что он базируется на военной мощи государства, милитаризме и так далее. Хорошая, правильная и умная мысль. Но если взглянуть на историю второй половины XX века, то окажется, что самым милитаристским государством были США. Можно сказать, что все это время Америка воевала. Сначала в Корее, потом - во Вьетнаме, потом участие в локальных конфликтах Латинской и Центральной Америки, «Буря в пустыне» и так далее, и так далее… Получается, что США - это фашистское государство! Согласись, это - полная чушь. Что ж, определения пишутся людьми, а люди, как известно, несовершенны. Посмотрим, так сказать, историческую практику фашизма. Строго говоря, существовали только три государства, где фашизм был признан в качестве государственной идеологии. Это Италия, Германия и Испания. В Италии и Германии фашисты пришли к власти законным, или, как модно сейчас говорить, легитимным путем. В Испании генерал Франко захватил власть в результате государственного переворота или мятежа, хотя я бы назвал это революцией. Режим в Италии и Германии изменился в итоге Второй мировой войны, но Испания под пятой зловещего каудильо Франко сохранила фашизм до самой его смерти в 1975 году, и вождь нации с почестями был похоронен в мавзолее, а страна достойным членом вошла в содружество европейских государств.

Я потряс головой.

Воспоминание, скорее походившее на наваждение, пропало. Но все же…

Это что ж такое получается? Черных - Гитлер XXI века?..

Черт знает что!

Однако…

План, пока неясный, без деталей и подробностей, но уже определенный, возник в моей голове. Детали, как мясо на костях, нарастут со временем, главное - уже родилось…

- Лешенька! - голос Светланы окончательно вернул меня к жизни.

- Иду! - охотно откликнулся я и затушил окурок в старой консервной банке…


Глава шестая


Яволь, майн фюрер!

- Что ты сделал со мной, грязное животное? - голос Светланы звучал гневно, но ее вид, ее лицо и глаза говорили совсем о другом. Давно я не видел ее такой счастливой и умиротворенной. - Я не могу ходить, мне даже сидеть больно, - продолжала жаловаться она. - Как я сойду к завтраку?

- Завтрак я подам тебе в постель, - сжалился я, хотя сам чувствовал себя не вполне трудоспособным.

- А я не хочу завтракать, лучше поцелуй меня!

- Никогда! Я не могу допустить, чтобы ты целовалась с грязным животным! - Я решительно выбрался из постели и нетвердыми шагами подошел к двери. - Поищу какую-нибудь непорочную зверушку, тщательно отмою ее от грязи и принесу тебе - целуйся на здоровье! - я открыл дверь, собрался с силами и перешагнул порог.

- Вернись, Леша, я все прощу! - донесся до меня слабый голос Светланы, но было уже поздно, я спускался по лестнице.

- Мне кажется, ты похудел, Леша, - сказала мне Глория Викинговна, когда я добрел до кухни. Она опять была вся в джинсе, костюмчик был другой, с какими-то рюшечками и воланами и тоже явно не «секонд-хэнд».

- Баня, - объяснил я, - банный пар способен творить чудеса.

- Да, - согласилась она, - но лучше бы я постелила тебе во времянке…

После завтрака я объявил дамам, что убываю в город.

- Да? - в один голос сказали они и переглянулись.

- Да, - решительно подтвердил я, - ибо дела требуют моего присутствия в городе. Только там я могу заниматься делами. А здесь - не могу, - на всякий случай добавил я.

- Но ты вернешься, Лешенька? - жалобным голосом спросила Светлана.

- Вернусь, обязательно вернусь, - сказал я и поднялся. Настала пора претворять мой план в жизнь.

* * *

Пока колеса электрички неспешно катились в сторону города, я доводил до совершенства мой план по противодействию Черных, и, когда показались строения Балтийского вокзала, план уже был готов полностью, кроме тех мелких деталей, которые предусмотреть было просто невозможно.

В вокзальной толчее я с трудом нашел свободную телефонную будку и набрал секретный номер Всеволода Ивановича Киреева. Номер этот действительно знали только самые близкие Кирею люди, получилось так, что и я вошел в их число. Киреев поднял трубку сразу, после двух или трех гудков, сказал спокойно:

- Слушаю! - и замолчал, ожидая, что ему скажут на другом конце провода. А сказать должны были что-то очень важное, по этому телефону из-за пустяков не звонили.

- Всеволод Иванович, это - Леша Кастет, хочу с вами встретиться, - сказал я и буквально затаил дыхание - от того, что и как ответит мне Кирей, зависел успех моего плана.

Кирей молчал, не бросил в остервенении трубку, не ответил матерно, посылая в недра женского организма, он просто молчал, что, если подумать, было уже неплохо.

После долгой, казалось, бесконечной, паузы Киреев тихо произнес:

- Слушаю тебя, Леша!

Я не удержался, сделал международный жест - ударил левой рукой по сгибу правой и крикнул мысленно: - Все, Черных, теперь я тебя сделаю!

- Слушаю тебя, Леша! - повторил Кирей.

- Очень хочу поговорить с вами, Всеволод Иванович. Давайте встретимся.

Киреев вдруг рассмеялся:

- Боюсь я с тобой встречаться, Леша. Ты, говорят, одного мужичка так напугал, что он обделался, без штанов домой пришел…

Дружно посмеялись над незадачливым хвостом, приставленным ко мне, как я и думал, без ведома Кирея, и я снова сказал:

- Давайте встретимся, Всеволод Иванович! - каждый раз я умышленно называл его полным гражданским именем, потому что помнил наш первый разговор, когда он попросил звать его именно так, и еще потому, что испытывал к Всеволоду Ивановичу Кирееву настоящее, неподдельное уважение.

- Настойчивый ты, Леша, тебе бабу уговорить, как два пальца обоссать… Ладно, говори, где и когда, а я помаракую - получится или нет. Я ж человек занятой, не знаешь, наверное, меня Сергачев хочет в Думу пропихнуть, чтобы я нужные для меня законы писал и сам по этим законам жил. Очень, оказывается, это удобно - жить по тобой же написанным законам!

- Меня что-то в садово-парковую зону тянет, - дипломатично ответил я. - Погода хорошая, солнышко светит, птички поют…

Киреев подумал, пошелестел какими-то бумажками, сказал:

- Знаешь, что, Леша, у меня сегодня встреча с этими, как их… с избирателями в Павловске, там парк неплохой, и птички поют. Тебя устроит?

- Павловск - это хорошо, - согласился я. - А когда?

- Встреча у меня в шесть, можно до, или после, как хочешь…

- Давайте тогда в четыре, на Большой звезде, есть там такая. Годится?

- Легко!

- Только просьба у меня будет, Всеволод Иванович. Не обижайтесь, пожалуйста, но давайте без всякой силовой поддержки. Я сам могу людей подогнать, но, скажите, нам с вами это надо?

- Согласен, не надо. Со мной охрана будет, это вроде как по режиму положено, кандидат в депутаты, все дела, но я их в машине оставлю. Ты ж наверняка сам не без прикрытия приедешь?

- Наверняка! - рассмеялся я. - Но они тоже где-нибудь отдохнут. Так что - договорились?

- Договорились!

Повесив трубку, я сразу позвонил Годунову, после чего сделал кой-какие необходимые для встречи покупки и ровно в шестнадцать уже гулял по Аллее Красного Молодца, что как раз и упиралась в Большую звезду, где была назначена встреча.

* * *

Кирей появился в шестнадцать десять, быстрой походкой, почти бегом, влетел на площадку Большой звезды и остановился, оглядываясь по сторонам.

- Здравствуйте, Всеволод Иванович!

Он обернулся на мой голос, машинально поправил сбившийся при быстрой ходьбе галстук и улыбаясь протянул руку.

- Здравствуй, Алексей! Опоздал я маленько, извини.

- Все в порядке, Всеволод Иванович, это я виноват, далековато от входа стрелку забил. - Я деликатно взял его под руку. - Погуляем? Там, подальше, аллея Молодого Жениха, а это - аллея Зеленой Женщины. Что предпочитаете?

- Как хочешь, Леша, хотя женщины мне всегда ближе были…

И мы свернули на аллею Зеленой Женщины.

В будний день парк был пуст, лишь время от времени встречались пенсионеры и молодые мамаши с колясками и чадами, которые, держась за уверенную материнскую длань, волокли за собой большие пластмассовые грузовики или ярких, размахивающих крыльями бабочек на колесном ходу.

- Разговор непростой у нас будет, Всеволод Иванович, но нужный, и мне и вам нужный, чтобы, как говорится, расставить точки над «е».

Я помолчал, не для того, чтобы театральным образом драматизировать ситуацию, а чтобы окончательно собраться с мыслями и дойти до нужной свободной скамейки, где можно было бы присесть и не спеша поговорить.

- Не знаю, как у вас, - продолжил я, когда мы расположились на скамейке, - а у меня до сих пор кровь еще не остыла после всех этих американских приключений. Но дело даже не в них, хотя мужики хорошие полегли: Володя Седой - в Америке, Паша - в Гамбурге, другие…

Кирей кивнул понимающе, с Володей Седым он был особенно близок и отдавал мне его в Америку скрепя сердце.

- Понимаешь в чем дело, Кирей, вся эта история, тяжелая, жутко кровавая, помнишь взрывы в Берлине, Забайкалье, убийства в Питере, Чикаго, Токио - все это ментовских рук дело. Я, может быть, немножко упрощаю, но - самую суть… На самом деле ментов тоже используют втемную, за всем этим другие люди стоят, еще серьезнее, а главная их цель была - вытащить вас, блатных, из подполья. Я, конечно, условно говорю, ни в каком подполье ни ты, ни Гена Есаул не скрывались и не скрываетесь, но им нужно было заставить вас действовать, так сказать, официально. Выйти на поверхность в правильной и справедливой борьбе с мировым наркобизнесом и террором. Ты сам говорил, что правильные воры никогда наркотой не торговали и не торгуют, а уж террор, убийство людей невинных, ни к чему не причастных и из-за чего? Ради никому неведомых целей очень большой политики!..

* * *

Я замолчал, чтобы перевести дыхание, закурить и взглянуть в глаза Кирею. Он распустил узел галстука, потом совсем снял его и небрежно сунул в карман, расстегнул верхние пуговицы рубашки.

- Дай закурить, - хрипло сказал он, - мои остались в машине… - Он неопределенно махнул рукой в сторону.

Я вытащил пачку привычной «Явы», он, не глядя, взял, затянулся, закашлялся, посмотрел на сигарету.

- Чего у тебя, Кастет, денег нет, что ли? Давай я тебе коробку нормальных сигарет куплю, пусть стоит…

- Спасибо, конечно, Всеволод Иванович, за вашу заботу…

- Все ерничаешь, - осудил меня Кирей, стукнул кулаком по колену. - Я ж чувствовал, что это подстава, чувствовал! А кто меня уговорил? Сергачев! Убью эту лысую заразу, вернусь в город и убью на хрен!

- Не горячись, Кирей, послушай, что дальше было, моя песня еще не кончилась…

- Говори, только дай еще этой твоей махорки.

- Это, Всеволод Иванович, не махорка, это сигареты, называются «Ява», полный вкус, вот на пачке написано.

Кирей в ответ немногими популярными словами объяснил мне, где должны находиться сигареты «Ява», табачная фабрика, которая их выпускает, а также остров Ява из группы Больших Зондских островов. Мне кажется, он ошибался. Столько разнообразных вещей не могли поместиться там, куда он их отправил, но я не стал этого говорить, время для подобных дискуссий еще не пришло.

- Итак, - продолжил я свой рассказ, - после того, как криминал выходит на свет божий, с самыми добрыми и справедливыми целями выходит, его начинают гасить, явно и тайно. Эта акция, конечно же, находит поддержку у населения, убиты или задержаны десять криминальных авторитетов, или двадцать, или - сто. Разгромлена одна преступная группировка, вторая, третья… Менты, все менты вместе и каждый в отдельности, становятся национальными героями - в неравной борьбе они побеждают гидру уголовного мира, ну, и так далее. Сам понимаешь, что можно наговорить и написать обо всем этом.

Кирей кивнул, огонек сигареты подбирался уже к фильтру, и я вытащил пачку и положил ее на скамью между нами.

- Но что меняется в жизни вообще и для честных обывателей в частности? А для честных обывателей не меняется ничего! Те, скажем так, сферы деятельности, которые контролировал ты, или Гена Есаул, или еще кто, они теперь под ментовской крышей. Что делалось, то и будет делаться, но бабки потекут в карманы милицейских мундиров, а карманы у них - бездонные, сам знаешь.

Кирей опять кивнул, потянулся к пачке.

- А теперь - самое главное. Менты - они тоже шестерки в этой игре, козырные, но - шестерки. Но будь ты даже джокером непобиваемым, всегда есть кто-то, кто важнее тебя - это Игрок. Над ментами стоит одна очень интересная служба, я пока о ней мало что знаю, поэтому помолчу, но зато мне много чего известно про того, кто тасует эту колоду и сдает карты. Я имею в виду человека по фамилии Романов… но это у него что-то вроде псевдонима, а настоящая фамилия этого секретного генерала… - Вот тут я позволил себе сделать мхатовскую паузу. - Черных. Евгений Павлович Черных. Помните такого человечка? Раскатывал в инвалидном кресле по вашему особняку, мысли умные изрекал, с мамой его у вас чуть ли не роман закрутился…

Это был, конечно, удар ниже пояса, но я решил Кирея не щадить. Пусть злится, пусть свирепеет, мне сейчас это только на руку.

Кирей схватил пачку, скомкал ее и швырнул в кусты. Посидел, сжимая и разжимая кулаки, потом встал и принялся расхаживать перед скамейкой.

- Не верю я! Что хочешь со мной делай - не верю!

- Курить больше нечего, - сказал я, проследив полет пачки. - А верить или не верить - это личное дело каждого. Я тебя, Кирей, не в новую религию обращаю, а говорю, что и как есть в этой жизни. Ты собирался Сергачева убить, когда в город вернешься, так я посоветую - перед тем как убивать, ты поговори с ним. Человек перед смертью многое может рассказать, да и врать не будет. И про Черных он тебе расскажет, и… - тут у меня в голове мелькнула внезапная мысль, - и про «Ворона» у него спроси, очень любопытная организация…

- Что за «Ворон» еще? - Кирей остановился, навис надо мной. - Какой такой «Ворон»?

- Так я ж почем знаю, ты у Сергачева спроси. Петр Петрович, он в курсе…

- Лады! - Кирей глянул на часы, кивнул сам себе - время есть. - А теперь говори, Кастет, чего от меня хочешь, у тебя ж наверняка план какой-нибудь есть. Не со скуки ж ты приехал на встречу, и не птичек послушать…

- План есть, - подтвердил я, - но от тебя мне пока ничего не надо. И приехал я для того, чтобы предупредить - никому не верь, Всеволод Иванович, никому, а ментам - в первую очередь!

- Когда я ментам верил? - возмутился Кирей.

- Ну знаешь, в этой истории все по-всякому оборачивается, потому и решил я тебя предупредить. Предупрежден, значит - вооружен, так говорят, правда?

- Правда, - вздохнул Кирей и добавил так неожиданно жалобно: - Пойду я, время поджимает.

- Иди, - согласился я, - и помни, ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь…

Мы обменялись рукопожатиями, и Кирей устало побрел по аллее Зеленой Женщины в сторону Большой звезды.

Стареет Кирей, - подумал я, глядя ему в спину, и не удержался, похвалил себя, - здорово это я ввернул про «Ворона» и про свою поддержку Кирею, моя гвардия из трех человек, конечно, здорово поможет колдобинской преступной группировке…

- Ушел? - раздался за спиной голос Годунова.

- Ушел. У него встреча с избирателями.

Я отстегнул крошечный, с булавочную головку, микрофон и передал Годунову.

- Все слышал, Саня?

- Все.

- Как думаешь, можно ему верить?

- Думаю, можно. - Годунов улыбнулся. - Я так понимаю, что Кирею теперь и деваться некуда, только в твои объятия.

- Может быть, может быть! - я неуверенно покачал головой. - Давай сигарету, что ли, да поедем в город…


* * *

Вернувшись в гостиницу, я залез в ванну, насыпал в воду ароматических добавок и долго лежал, освобождая тело и душу от налипшей дневной грязи. Попытался прикинуть, как прошел день, прикинул и понял - прошел хорошо и, чтобы поторопить события, можно звонить в Германию, Романову.

Господин престолонаследник долго не брал трубку, занятый своими великодержавными делами, но я терпеливо ждал - время быть самостоятельным еще не пришло, пока надо доказывать верность престолу.

- Алло! - голос господина Романова был тверд и суров.

- Николай Всеволодович? Некто Костюков вас беспокоит…

- Алексей? Искренне рад. Докладывай, как дела.

- Прежде всего могу вас порадовать - большой сход воров Питера приговорил меня к смерти. Позавчера встречался со своим убийцей.

- На тебя было покушение? - Романов всерьез обеспокоился. - Ты не ранен?

- Да нет, Бог миловал. Не вдаваясь в подробности, скажу - киллеру пришлось намного хуже, чем мне, - я хмыкнул, вспомнив рассказ Кирея о том, как преследовавший меня хвост без штанов добирался до своего дома.

- Ты, Леша, береги себя, ты не мне нужен, ты нации нужен, всему российскому народу…

- Я понимаю, только вот же, в свою очередь, срочно нужны деньги. Если ты хочешь, чтобы наш план сработал, чтобы мы достигли тех целей, которые перед нами стоят, мне необходимо срочно сделать пластическую операцию. Иначе я ежедневно рискую. Я не хотел тебе говорить, отвлекать по пустякам, но теперь скажу - сегодня я виделся с Киреем…

- С Киреем? - переспросил Черных. - И… И - что? Ты жив? Здоров?

- Со мной все в порядке, - заверил я своего босса, - меня не так просто убить!

- Как я был прав, когда именно тебя избрал своим представителем, нет, наместником в России! Ты, именно ты нужен нашему движению.

В гробу я видел твое движение, подумал я, но сказал:

- Вот видишь, я нужен тебе, нужен движению, поэтому, чтобы не рисковать, необходимо срочно сделать пластическую операцию. Тогда у меня руки будут развязаны, и я смогу принести намного больше пользы всем нам!

- Конечно, конечно! - торопливо сказал Черных. - Завтра у тебя будут деньги. Ты где остановился?

- Сейчас я в «Октябрьской» гостинице. Думаю - до утра тут продержусь, в крайнем случае патронами я запасся…

- Ты береги себя, береги, утром у тебя будут деньги, наш человек тебе принесет…

- Все, я не могу больше говорить, кажется, кто-то идет!.. - я повесил трубку и закурил.

«Пистолет действительно не помешает, - подумал я, - и нужно еще встретиться с Годуновым, но сначала - ужин».

Я затушил сигарету и пошел в ресторан - белки, жиры и углеводы облекались там во вполне приемлемую форму.


* * *

После ужина я позвонил Годунову и договорился с ним о «хвосте».

Слово «хвост» в последнее время заняло значительное место в моем повседневном лексиконе. Оно произносилось вслух или мысленно в самых разных грамматических формах: я ушел от «хвоста», бандюки привесили ко мне «хвост», пойманный мной «хвост» во всем признался, и, наконец, мне надо привесить «хвост». Мне, действительно, надо было привесить «хвост» к тому человечку, что завтра принесет деньги от Романова-Черных. То, что он упоминал об организации, да и всякие другие словечки в том же духе, свидетельствовали о том, что у господина Романова здесь есть сообщники, а он, подлая гадина, мне об этом ничего не говорил.

О том, что я очень важен для нашего общего дела, - говорил, о том, что я буду его надежной правой рукой, - говорил, сегодня вот наместником обозвал, а вот о том, что в России есть какие-то люди, которые уже создали какую-то организацию и подчиняются непосредственно ему, об этом сволочь Романов умолчал. Поэтому я это узнаю сам. Я позвонил Годунову и попросил решить проблему с кадрами. «Нужен „хвост“», - коротко сказал я ему. «Будет „хвост“», - коротко ответил он, и с тем мы расстались до утра.

Ночью мне снился Романов-Черных и повторял те же слова, что я уже слышал от него в Германии…

- Гитлер был великим человеком! И не улыбайся, - крикнул мне Черных. - Ты не можешь судить о нем. Ты ничего не знаешь, а главное - не чувствуешь! Я понял, я почувствовал всю мощь его личности, и я перед ним преклоняюсь! Я самым тщательным образом изучил его жизнь, его труды, его поступки в разные периоды жизни. К сожалению, многое уже неприменимо сейчас, другая эпоха, другие люди. Но основное - стратегия, тактика, умение вести политическую борьбу - все это работает и сегодня, и этим я воспользуюсь, когда настанет пора восходить к власти в России. Главная находка Гитлера - создание альтернативного государства, многие этого не знают, почти никто. Люди вообще мало знают о жизни Великого Вождя, но я раскопал факты, сопоставил их и поразился гениальному маневру Фюрера. Ты представляешь, Алексей, задолго до того как партия Гитлера - НСДАП пришла к власти, пришла, напомню, в результате легитимных выборов, Великий Адольф начал создавать государство в государстве! Партия была еще малочисленна, ушла в подполье после неудачного Баварского путча, сам Гитлер был лишен права выступать перед массами, а он строил новое государство! Какая неколебимая вера в себя!

Черных едва не захлебнулся от восторга перед бесноватым фюрером. Замолк, молитвенно сложив руки перед холеным лицом, потом с новой силой продолжил:

- Ты спросишь, что я имею в виду, говоря об альтернативном государстве? Гитлером внутри партии были созданы все основные государственные структуры - полиция, разведка, служба агитации и пропаганды, в конце концов была даже своя армия - СА! Я сейчас занимаюсь тем же самым - строю свое маленькое государство, и когда придет пора встать во главе России, я буду во всеоружии, мои люди сразу займут все ключевые посты. Старая бюрократия будет сметена, на ее место встанет когорта несокрушимых борцов, ведомая властной рукой. То, что сейчас делает Президент - укрепление вертикали власти, административная реформа и прочее, все это мне только на руку! Именно жесткая вертикаль власти, состоящая из стальных закаленных людей, понадобится мне для создания крепкого государства. Не беспокойся, Алексей, ты уже занимаешь достойное место в моей иерархии, а с приходом к власти я смогу предоставить тебе все, что пожелаешь, любой пост, какой ты сочтешь нужным… Будь верен мне, и твоя верность вознаградится сторицей!..


* * *

Последняя фраза гудела у меня в голове все утро, безумно что-то напоминая, и только в ванной, рассматривая в зеркало двухдневную поросль на щеках и подбородке, я вспомнил: - Ну, конечно! Немного терпения, и ваша щетина превратится в золото!

Великий все-таки фильм «Подвиг разведчика»!


Глава седьмая


Ловушка для лохов


Часов в одиннадцать утра, когда я успел уже помыться, побриться и, заказав еду в номер, позавтракать, позвонил человек из гостиничной рецепции и голосом неудовлетворенной женщины сообщил, что в холле меня, господина Совкова, дожидается некий посетитель. По какой причине пришедшего ко мне человека не могут допустить в номер, я спросить не успел - трубку повесили.

О том, что я - господин Совков, я успел уже подзабыть, хотя, получая от Черных новые документы, немало повеселился над своим новым именем. Черных обиделся, сказал, что документы хорошие, чистые, и фамилия - хорошая, а русскому человеку смеяться над русской же фамилией грех. Я извинился перед ним, пообещал смыть этот грех своим потом и кровью и сразу же забыл, что господин Совков - это я.

В гостиничном холле посетителей было совсем немного - двое. Один сидел в дальнем углу, под пальмой, и увлеченно читал газету. Второй беспокойно метался по холлу, поглядывал на часы, задирая обтрепанный рукав старенькой рубашки, и напряженно всматривался в лица людей, выходящих из лифта. Все это я видел, потому что спустился вниз не на лифте, а пешочком, по лестнице, ради утреннего моциона и не только…

Хотелось со стороны взглянуть на местного представителя организации господина Черных. Взглянул и увидел то, что ожидал увидеть. Именно такие люди должны идти за господином престолонаследником. Не нашедшие себя в жизни, они ищут свое «я» в политике, если то, чем занимается господин Черных, можно назвать политикой. Но если дать этому человечку в старом пиджаке с короткими рукавами и стираной-перестираной рубашке тысячу долларов, да к тому же прикупить одежду и обувь, то он напрочь забудет о планах переустройства России, о срочной надобности изгнать иноверцев и инородцев и о воздвижении монаршего престола в царских чертогах Кремля.

Сытый и довольный, он забудет про политику и политиков, и самой ненавистной телевизионной передачей в его доме станет выпуск новостей. Так будет продолжаться до тех пор, пока не кончится подаренная неведомым спонсором тысяча, а потом… Потом он не будет искать способ заработать новую тысячу, он бросится на поиски нового спонсора, и проснутся мысли о растоптанной гордости великороссов и о врагах, которые эту гордость растоптали…

Я отделился от стены и поймал мужичка за ветхий рукав.

- Не меня ли вы ищете, любезный? - спросил я и оттопырил нижнюю губу, как это делал дуче Муссолини.

Мужичок резко остановился, словно наткнувшись на невидимую стену, посмотрел на меня снизу вверх, дернул несколько раз головой и выговорил:

- Должно быть - вас. Покажите документик, пожалуйста!

Просьба предъявить документ далась ему нелегко, он потупился и стыдливо стал рассматривать грязный ноготь, торчащий из сандалеты выпуска благословенных пятидесятых годов.

Я предъявил паспорт на имя Совкова. Мужичок дрожащей рукой взял его, прочитал фамилию и, не удосужившись сравнить фотографию с оригиналом, вернул мне документ.

- Вас… Вы… - он откровенно трепетал и благоговел. - Меня просили передать… Вот!.. - Он вытащил из кармана завернутый в газетку пакет. - Там деньги, - сказал он и добавил, снизойдя на шепот: - Доллары! Посчитайте, пожалуйста!

Я небрежно сунул пакет в карман.

- Нет, вы посчитайте! - жалобно вскричал мужичок. - Там же деньги, доллары!

- Тише! - сказал я ему. - Вы привлекаете внимание!

- Да, да, извините, я больше не буду!

Он понял, что допустил серьезный промах, возможно, поставил под угрозу нечто очень важное, касающееся судьбы России или даже персоны престолонаследника.

- Я не подумал. Извините. Готов понести… Я шел весь день… Мне сказали, что нельзя пользоваться общественным транспортом, там воры, карманники, инородцы. Конечно, русские воровать не пойдут… Я шел через весь город, чтобы принести, вовремя принести… Я ведь не опоздал? - Он с надеждой заглянул мне в глаза.

- Нет, вы все сделали правильно, вас отметят. Как вас зовут?

- Не надо! Зачем вы… Я - так, я ради дела…

- Всякий труд должен быть вознагражден! - веско сказал я.

Похоже, эта мысль была для него внове. Я разорвал газету и вытащил купюру в сто долларов.

- Это - вам, за труды. Так как вас зовут?

- Палыч, - тихо сказал он, неотрывно глядя на дензнак Соединенных Штатов Америки. - Не надо имя… Зачем имя… Кто меня по имени-то… Просто, Палыч.

Он потянулся было к купюре, потом отдернул руку.

- Я не возьму! - сказал он дрожащим голосом.

- Отчего же, вы заработали эти деньги, рисковали жизнью, сами же говорите - через весь город, пешком.

- Я их внесу в партийную кассу! - торжественно сказал он.

- Давайте присядем, Палыч, - я снова взял его за рукав и насильно усадил в кресло. - Мы же товарищи по партии, правда? И эти деньги я вам даю, как товарищ товарищу, именно вам, а не в партийную кассу. Вы знаете, я только что приехал в город, у меня здесь нет никого из знакомых и мне нужен человек, из наших, партийцев, которому я мог бы доверять. Вы меня понимаете, Палыч?

Он преданно слушал меня, наклонившись вперед и нервно перебирая пальцами.

- Может возникнуть необходимость передать кому-нибудь записку, отнести что-то по нужному адресу, ну, мало ли что, вы понимаете? Поэтому мне нужен свой человек, так сказать, доверенное лицо. Вы мне подходите, и я даю вам деньги для того, чтобы вы оделись поприличнее и хорошо питались, мне нужен здоровый, работоспособный помощник.

Его лицо прояснилось, руки спокойно легли на колени, он выпрямился в кресле.

- Это партийное задание? - спросил он.

- Это очень важное партийное задание и, к тому же, секретное. Вы понимаете, конспирация!

- Понимаю, - серьезно сказал он. - Никому ни слова. Даже товарищам из Комитета?

- Особенно им! Есть вещи, не мне вас учить…

- Конечно. Я все понял, - он решительным жестом взял деньги. - Когда первое задание, товарищ Совков?

- Оставьте мне телефон, я с вами свяжусь. Он продиктовал номер телефона, и, судя по цифрам, Палыч действительно шел через весь город, аж из Ульянки.

- Я могу идти, товарищ Совков?

- Да, вы свободны, благодарю за службу.

Он с достоинством поклонился и вышел из гостиницы. Швейцар дверь перед ним не открыл.

Человек, сидевший в дальнем углу холла, аккуратно сложил газетку и тоже поднялся. Я едва заметно кивнул головой - «хвост», присланный Годуновым, включился в работу…


* * *

Вечером я приехал в клуб «96», где была назначена встреча с Годуновым. У входа стояла очередь из людей разного пола и ориентации, мечтающих попасть в клуб.

Известный зарубежный певец давал здесь единственный концерт в городе. Я дисциплинированно встал в конец очереди и стал ждать. Спешить было особо некуда, а публика в очереди стояла прелюбопытная. Верзила Гоша, бдительно отсекающий членов клуба от простой, недостойной розово-голубого внимания публики, увидел меня, вышел из дверей и взял за руку.

- Вас ждут! - сказал он бархатным голосом и игриво подмигнул.

- Дурашка, видишь, с кем надо трахаться, - сказал кто-то за моей спиной, - а мы с тобой все в очереди, в очереди…

Я легко добрался до комнаты, где мы встречались в прошлый раз, пройдя через зал ресторана практически незамеченным. Все внимание было устремлено на пустую эстраду, где ожидалось появление великой звезды гей-культуры…

А звезда сидела тем временем в компании Годунова и пила пиво с сардельками.

- Знакомься, Леша, это певец мирового класса Мари Молмонд, сегодня он гость нашего клуба.

Я кивнул, не зная, как принято здороваться в их среде. Целоваться, даже со звездой, мне не хотелось, а вдруг эта штука - заразна…

Звезда сделала глоток пива, громко рыгнула, вытерла рот тыльной стороной ладони и поправила волосы на виске.

- Хай! - сказала звезда по-английски.

- Хай! - согласился я с ним.

Зато Годунов оказался многословнее. Он долго говорил по-английски, показывая на часы и на дверь, звезда в это время смотрела на меня и водила языком по ярко накрашенным губам.

- Тайм! - наконец рявкнул Годунов и ткнул звезде под нос часы.

- Тайм, - согласился Мари Молмонд и встал. Уже в дверях он повернулся и сказал:

- Бай-бай, бэйби! - обращаясь явно ко мне. Я неуверенно помахал рукой, лицо звезды просияло, и он выпорхнул за дверь, кокетливо взбрыкнув ножкой.

- Не надо было этого делать, - сурово сказал мне Годунов. - Теперь тебе валить надо, он не отстанет!

- Сразу, что ли, валить? - не понял я.

- Ну, не сразу, после концерта, Молмонд своих бабок не упустит. Так что давай сразу к делу.

- Давай, - согласился я, едва ли не впервые пожалев о своей неотразимой сексуальности.

- Клинику я тебе нашел, - сообщил Годунов, - клиника хорошая, мирового класса, но - подпольная. Вернее, легальная, даже известная, «Клиника на Гагаринской» называется, но операции там делают не только официально, но и «по блату», а чаще всего просто за большие бабки. Сейчас операция по перемене внешности стоит на первом месте у мужиков, как у баб - наращивание грудей. Желающих много, а мастеров - чуть. Но ты не бойся, сделают там тебе все по высшему классу и почти даром.

- «Почти даром», это сколько? - поинтересовался я. Сквалыга Черных прислал только 50 000 баксов, часть из которых я уже потратил.

- Тыщ за тридцать сделают, - заверил меня Годунов, - крайняк - за сорок. Устроит?

- Устроит, - сказал я. - А отчего мне такие льготы?

- А это не тебе, это мне, - улыбнулся Годунов, - я когда-то помог хозяину разобраться с конкурентами, и он, вроде как, теперь мне должен. Держи бумагу, там все написано, где, кто, завтра в первой половине дня будь там. Займет это неделю, от силы дней десять, так что из гостиницы выписывайся, нечего деньги зря тратить…

Я взял бумажку, посмотрел, написано все было кратко, но толково, вопросов никаких не возникало, поэтому я убрал бумажку в карман и спросил уже о другом:

- А что твой «хвост», вернулся?

- Давно вернулся, проводил твоего Палыча до их штаб-квартиры, дождался, когда он выйдет, и сразу ко мне. Организация называется «Русский путь», совершенно официальная организация, занимают небольшой особнячок в самом центре, на Фонтанке. Между прочим, раньше там психдиспансер был, а теперь на дверях табличка, бронзовая, красивая, с двухглавым орлом, надпись старинной вязью «Русский путь». Я по компьютеру нашел, они официально зарегистрированы как «Партия угнетенного русского народа „Русский путь“», существуют уже семь лет, но особенно развернулись два года назад. Появились деньги неведомо откуда, и они арендовали этот особнячок, там у них штаб-квартира, есть региональные отделения в двадцати семи городах России. Общее количество членов неизвестно. Что любопытно, последние два года, с тех пор, как у них появились средства, партия перестала выдвигать своих кандидатов на выборах. На всех выборах, любого уровня! С точки зрения политики - это нонсенс. Партия для того и существует, чтобы участвовать в политической борьбе, иметь своих представителей в Думе или в местных органах власти, а «путейцев» это вроде как и не интересует. Раньше, до 2001 года, интересовало, а теперь - нет, вроде и не их это дело - депутатами становиться. Так что тут есть над чем подумать.

- Есть, - согласился я. - А как там Молмонд, выступает еще?

Годунов открыл дверь, прислушался, в комнату просочился ангельский голосок гей-звезды.

- Пойду-ка я, пожалуй, не буду вам мешать!

Я поднялся и как бы ненароком заглянул в окно. По двору метнулась чья-то тень.

- Давай, - хлопнул меня по спине Годунов, - я тебя в клинике навещу, и ты звони, если что.

- А вы без меня ничего не предпринимайте!

- Как можно, шеф!

Я пожал Годунову руку и выскользнул в коридор.

- Господа, - раздался профессионально поставленный голос конферансье, - наш гость устал и просит вашего разрешения на время прервать концерт. Если вы пару часов подождете, то Мари Молмонд обещает быть с нами до утра!

Зал взорвался аплодисментами, а я поспешил выскользнуть из клуба.

Похоже, судьба ко мне сегодня благоволила…


* * *

Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, не дели шкуру неубитого медведя, короче - не спеши, Кастет, радоваться, день еще не кончился.

Все эти хорошие мысли, как и положено, пришли уже опосля, в гостинице, когда я лежал в ароматной ванне, осторожно передвигая с места на место слегка побитое плохими людьми тело.

А началось-то все невинно, когда я в самом благодушном состоянии духа шел из «розово-голубого» клуба «96» в свой нынешний дом - гостиницу «Октябрьская». Шел и шел себе, никого не трогая и даже не приставая к девушкам, хотя, признаться, такое желание и возникало.

Так, невинно и весело, я добрался до Ситного рынка и остановился, чтобы закурить, а закурив, обратил внимание на небольшую кучку людей, что-то оживленно обсуждавших у закрытых ворот рынка.

По въевшейся в кровь советской привычке реагировать на любую возможность разжиться дефицитом, я подошел к этой маленькой толпе. Дефицитом там и не пахло, да и чего, собственно, сейчас нет на прилавках, были бы деньги, а вот деньги-то как раз и стали для большинства дефицитом.

Но здесь, в этой небольшой кучке людей, деньги присутствовали, если и не в реальном виде, то в качестве произносимых сумм, которые по очереди выкрикивали два человека. Один, толстый потный мужчина, держал в руках бумажник и неуклонно повышал ставки, второй, а вернее, вторая, потому что это была опрятная петербургская старушка, отвечала на эти ставки, подумав, нерешительно и после каждого повышения суммы порывалась уйти.

Окружающие ее дружно уговаривали, намекая на невиданное везение и кричали, что у приезжего толстяка с минуты на минуту закончатся деньги, и тогда приз, необычайный, самый ценный из всех возможных призов в мире, достанется ей, простой питерской пенсионерке, и обеспечит ей безбедную здоровую старость, возможность путешествовать по миру, как это делают пенсионеры всех развитых стран, а может быть, и дать внукам достойное образование. Я понял, что деньги бабушку уже не интересуют, ей, питерской учительнице или библиотекарю, просто неудобно уйти, потому что она подведет всех этих замечательных людей, которые так заинтересованы в ее судьбе, так за нее болеют и так искренне желают ей победить.

Ну-ну, сказал я себе, постояв и послушав всю эту безумную ахинею. И собрался уже было уйти, потому что это был откровенный «лохотрон», а людей, в нем участвующих, я не уважал, считал за барыг, стремящихся на халяву завладеть несметными сокровищами.

Правда, бабушка на барыгу не походила, но все-таки была сама виновата, никто ее насильно не заставлял участвовать в этом безумии. И тут старушка заплакала и сказала, что денег у нее больше нет, и она поставила на кон даже стоимость комнаты, в которой она живет, потому что внучек Петенька продает ее комнату, чтобы рассчитаться с какими-то долгами, и торговалась-то она только затем, чтобы помочь внучку Петеньке и не продавать комнату, а дожить жизнь в ней, а не в богадельне, куда некредитоспособный внук ее намеревается отправить.

Но тут все загалдели, бывшие друзья и радетели ее счастья внезапно стали ее врагами, они жадно обступили бабушку и приготовились уже ее куда-то вести, чтобы получить деньги, все деньги, сполна, включая и будущую стоимость комнаты. Ради потного толстяка с растопыренным бумажником я и пальцем бы не пошевелил, но бабушку стало жалко. Спасти ее комнату от алчного внучка я не мог, но отбиться от этой саранчи можно было попытаться, и я выкинул сигарету и вступил в горячий торжествующий круг.

- Ша! - сказал я громко, очень громко, чтобы перекрыть гул и гам голосов, тихий плач старушки и визг девицы с журналом выигрышей, которая в нее вцепилась. - Тихо! Ты, сопля, отпускаешь бабулю и отходишь в сторону, так, чтобы я тебя не видел! Вы, граждане-господа, расходитесь по своим домам и думаете о своем будущем. Нельзя быть такими жадными, господа!

Несколько человек действительно ушли, но большинство осталось.

Лохотронщики, понял я, сейчас в драку полезут.

Систему лохотрона я знал, конечно, только со стороны, но мне было известно, что теперь на сцену должна выйти группа прикрытия, местные «силовики», так сказать. И верно, откуда-то возникли двое крепких парней, одетых, как обычные прохожие, чтобы не бросаться в глаза и без нужды не мешать отлаженному действу.

- Мужик, не твое это дело. Правда, не твое! Иди домой, телевизор посмотри, сейчас «Улица разбитых фонарей» начинается. Там ты все увидишь, и драки, и перестрелки, а здесь - это не твое. Уходи!

Один из парней говорил все это и медленно ко мне приближался, я видел, что драки он не хочет, его работа грамотно разрулить ситуацию, и если я сейчас уйду, они не бросятся за мной в погоню, потому что я им не нужен, им нужна старая питерская учительница и ее деньги, все ее деньги, сколько бы их ни было.

- Нет, братишка, я не уйду.

- Тогда ты здесь останешься, - спокойно сказал «братишка».

Четыре или пять женщин, лохотронская массовка, крепко держа старушку, отступили, освобождая место для своих силовиков. Чтобы они, силовики, показали зарвавшемуся прохожему мужику, кто хозяин на питерских улицах, кто командует и кто подчиняется и что реальная улица разбитых фонарей несколько отличается от той, что мелькает на всех телеканалах.

Первый удар нанес я, потому что они мне не нравились, все вместе и каждый в отдельности, они были плохие люди, а плохих людей нужно учить, переучивать, или уничтожать…

Парень, который пытался меня уговорить, оказался неплохим бойцом, удар в челюсть он пропустил, но не упал, только покачнулся и сразу бросился в бой. Бил он быстро и точно, с хорошей боксерской выучкой, но я-то школу прошел посерьезней и на ринге, и в жизни, поэтому его удары приходились в блок и предплечья, редко в корпус, даже не сбивая дыхания. Я пока не отвечал, оценивал ситуацию, смотрел краем глаза, что делает второй боец и куда пропал толстяк с бумажником. Опасным противником толстяк не был, но какую-нибудь подлянку сотворить мог.

Наконец, мой противник начал выдыхаться и немножко надломился, это чувство я знал по своему опыту на ринге - когда долгая серия ударов не приносит результата, начинают опускаться руки, в буквальном смысле этого слова.

Вот и парень открылся один раз, другой, третий и получил то, что и должен был получить - хороший удар снизу в челюсть и сразу же слева в висок. Честно говоря, я не хотел его убивать, удар в висок боксерской перчаткой не опасен, ну упал ты на ринг, полежал свои восемь секунд и начал подниматься, не страшно, не впервой…

Но перчаток-то у меня не было, бил я голой рукой, костяшками пальцев в тонкую височную кость, и парень упал, и не успел он еще коснуться асфальта, как я понял - труп. И не успел я подумать о нелепой смерти неплохого, в общем-то, боксера, как на меня налетел второй «силовик», тоже крепкий, хорошо сложенный, но без всякой правильной выучки, обычный уличный боец, из мелкой шпаны поднявшийся до участия в лохотроне. С ним я не стал изображать первенство Вооруженных сил по боксу, его я просто поймал на прием, швырнул через себя на землю и с размаху ударил ногой в живот, а когда он согнулся, добавил пяткой по лбу. Парень охнул, выплюнул из себя комок желто-зеленой массы и затих, похоже, до прибытия «Скорой помощи».

Вот тут-то и появился исчезнувший было толстяк, и не один появился, а с куском водосточной трубы в руке. Водосточные трубы делают из тонкой жести, поэтому когда он меня ударил трубой по спине, я почти ничего не почувствовал, хотя удар и пришелся на старый след от нунчаки. Я развернулся и ребром ладони повалил толстяка на землю и для пущей науки несколько раз пнул его в рыхлый живот. Толстяк кряхтел и попыток подняться с земли не предпринимал, поэтому я позволил себе оглядеться.

Лохотронская массовка разбежалась, старушка в одиночестве стояла посреди пустого тротуара, прижимая к груди черную сумочку из кожзаменителя.

Я подошел к ней.

- Вас не обидели, бабушка?

- Боже мой, им же больно! Вы плохой человек! Разве можно так бить людей!

- Ну что вы, разве это люди?

- Конечно, мы все сотворены по образу и подобию…

- Как вас зовут, бабушка?

- Алена Савельевна, - она неожиданно смутилась. - Вы меня спасли, а я вам нотации читаю, вот дура-то!

- Давайте я вас провожу домой, мало ли что…

- Да я далеко живу, в Автово. Приехала на рынок, соседка сказала, что здесь сосиски подешевле можно купить, вот я и поехала, а тут эти…

- Давайте тогда на метро пойдем, мне по пути.

Я подхватил старушку под руку, и мы не спеша пошли в сторону «Горьковской», точь-в-точь бабушка с внучком на вечерней прогулке. И ничто нашей прогулке не помешало, только, переходя дорогу, мы пропустили два желтых милицейских «козлика», которые сворачивали к Ситному рынку…


Часть вторая


Маска смерти


Глава восьмая


Все могут короли


- Николай Всеволодович! - Петька Чистяков, будущий князь и генерал-губернатор Санкт-Петербурга осторожно потряс за плечо господина Романова-Черных.

Господин Романов-Черных просыпаться не изволил. Однако разбудить его следовало, и будущий князь снова принялся тормошить будущего Государя всея Руси. Государь уснул сразу после завтрака, с тех пор солнце совершило изрядный путь по своду небес и светило теперь аккурат в темечко будущему царю-батюшке.

Из-за того, что пост городского головы Санкт-Петербурга был временно занят, к тому же, стыдно сказать, занят женщиной, Петька Чистяков временно исполнял обязанности «блюстителя тела Государева» - нечто среднее между телохранителем и камердинером.

Он будил Романова-Черных по утрам, рассказывал о том, что и когда предстоит сделать в течение дня, привозил из ближайшей забегаловки пиццу - Государь был неприхотлив в пище - и выполнял множество мелких поручений, неизбежно возникающих во время загруженного дня господина Престолонаследника.

Господин Романов-Черных был человеком суровым, но справедливым. Он мог щедро осыпать милостями, но мог и покарать безжалостно и жестко. Не далее как вчера Петька Чистяков был лишен ордена Белого Орла только за то, что оплошал с подачей к столу устриц с шампанским и не вовремя совершил перемену кувертов.

Награда Чистякову была не нужна, тем более что возможности наградить, как таковой, еще и не существовало, был список лиц, предоставленных к награждению, и оказаться вычеркнутым из этого списка было, конечно, обидно, но переносимо. Хуже другое - к каждому ордену, чину или званию прилагался Высочайший дар в виде некоторого количества десятин земли, без крепостных душ, разумеется. Августейший предок, император-освободитель Александр Второй крепостное право отменил, и его потомок, Николай Третий, Всеволодович, возвращаться к прадревним временам крепостничества не желал, так же как к временам колхозов, совхозов или крестьянских общин, с которыми боролся еще Петр Аркадьевич Столыпин…

- Николай Всеволодович! - снова потряс Петька престолонаследника и собрался уже идти за штофом воды, чтобы вылить ее на августейшую голову, но августейшая голова приподнялась с шезлонга и открыла глаза.

- В чем дело, Петька? - Черных при пробуждении бывал обычно зол и невоздержан в словах и действиях. - В чем дело, монстр? Тебя спрашиваю!

Чистяков отступил назад, подальше от тяжелой монаршей руки.

- Госпожа Жанна сейчас подъедет, - сообщил он. - Надо бы помыться, побриться, привести себя в порядок…

- Я в порядке! Приедет, веди сюда, да смотри там, без рук!

Госпожа Жанна была дочкой милицейского полковника Исаева, кадры эффектной смерти которого в арке Главного Штаба обошли весь мир. Полковник-оборотень оставил дочурке не только сомнительную репутацию, но и солидные счета в банках Центральной и Северной Европы, это позволяло Жанне Викторовне вести безбедную светскую жизнь, но закрыло дорогу на родину. Представители Генпрокуратуры периодически выступали с заявлениями, в которых изобличали преступные деяния «оборотней в милицейских погонах», среди которых на первом месте стояло имя покойного полковника Исаева.

Поэтому Жанна Викторовна Исаева до поры до времени пребывала в затхлой, лишенной политической активности Европе. Чудаки-европейцы с подозрением смотрели на наследницу преступных миллионов, и поэтому доступ в высшие и даже средние круги европейского общества был ей закрыт. Но причудница-судьба свела ее с господином Романовым, и у нее появился шанс вернуться на свою историческую родину, причем вернуться победительницей, супругой наследника престола и будущей Императрицей.

Пока же она в кругах, приближенных к особе Императора, именовалась скромно - госпожа Жанна и вела себя вольно и раскрепощенно.

Пикантности в ситуацию добавляло то, что в период славных событий мая две тысячи третьего года она числилась официальной невестой господина Костюкова, более известного под прозвищем Кастет. Она была даже влюблена в него, правда, недолго, первые два или три дня знакомства, но измену Кастета восприняла как ужасное личное оскорбление и с тех пор считала его своим врагом номер один среди мужчин. Врагом номер один среди женщин для нее была невеста Кастета - Светлана. Случай отдал Светлану ей в руки, но, увы, всего лишь на несколько дней…

Жанна Викторовна Исаева была в некотором роде женщиной идеальной. Она не только соединяла в себе все черты, присущие женскому полу, начиная с прародительницы Евы до наших дней, но и имела эти черты выраженными в самой яркой, почти вопиющей форме.

Подобно тому как любое изделие из золота неизбежно является сплавом, содержание золота в котором определяется пробой, так и Жанна Исаева была сплавом всех женских качеств, женщиной 958 пробы. Выдающаяся злопамятность органично сочеталась в ней со сногсшибательной красотой и с тем, что в обиходе именуется женским умом.

Поэтому она хорошо запомнила свой бурный роман с Кастетом и поклялась ему жестоко отомстить, равно как и разлучнице-Светлане. Связь с Черных давала ей все возможности для этого, но, к сожалению, Леша Кастет был ему пока нужен для выполнения каких-то планов престолонаследника, и месть на некоторое время откладывалась. Впрочем, идеальная женщина Жанна умела ждать: чем больше времени потребуется на ожидание, тем слаще будет исполненная месть, как сладок первый секс после нескольких дней вынужденного воздержания…

- Зайчик, мы поговорим или потрахаемся? - спросила Жанна Исаева, появляясь на лесной поляне, где под сенью буков возлежал господин Черных.

- Сейчас мне нужен Вагнер, - ответил Черных, - мысли, ты понимаешь, мысли клубятся в моей голове, их нужно упорядочить, сложить в систему, придать им стройность и величие. А это возможно только под божественного Вагнера… Что бы ты хотела, дорогая, «Парсифаль» или «Тангейзер»? А может быть, «Лоэнгрин»? Да, пожалуй, «Лоэнгрин»! Я чувствую как от одного этого слова кровь начинает мчаться по моим жилам, мысли, идеи, образы становятся отчетливыми, выпуклыми, совершенными, как твое тело, дорогая!

Жанна поморщилась. Женя Черных был единственным мужчиной в ее жизни, секс с которым не доставлял ей никакого удовольствия. Но ради достижения своих целей она готова была поступиться принципами, тем более, что поблизости всегда были Петенька Чистяков и великолепный Жора Вашингтон. Она вздохнула.

- Давай что-нибудь выпьем!

- Скажи этим, пусть принесут. Мне еще столько нужно обдумать, голова должна быть свежей, как эта божественная мелодия, помнишь? - и Женя Черных фальшиво напел тему Грааля из «Лоэнгрина»: - Та-та-та-та-там! Великолепно! Чарующе! Wunderbar!..

- Чарующе! - подтвердила Жанна и хлопнула в ладоши: - Петька, шампанского, сегодня я гулять буду!


* * *

Голова болела, как всегда после долгого дневного сна. Черных встал с шезлонга, посмотрел на то, как Жанна заигрывает с Петькой Чистяковым, презрительно ухмыльнулся.

Смерд, он смерд и есть… Такая женщина перед Петькой стелется, хоть сейчас в кусты, а он стоит дуб дубом, только поднос в руках дрожит.

Жанна - женщина, ей все равно где и с кем, а Петька хочет ведь, но боится его, Черных, боится, понимает, что без Черных он ничто, слесарь-автомеханик, человек без прошлого и будущего…

Черных с хрустом зевнул, отчего голова разболелась еще сильнее, взглянул еще раз на Жанну, задержался глазами на голых ногах, в нетерпении переступавших по зелени лужайки, сказал сам себе - хватит! - и пошел в сторону часовни. Там, в исповедальне, куда ход был закрыт для всех, Черных хранил все самое необходимое для полноценной работы ума.

Ноутбук, с которым не расставался последние годы, куча тетрадок с записями и конспектами, некоторые еще со школьных времен и, самое главное, запас кокаина, без которого думать было уже тяжело, подчас невыносимо. Как теперь - ломило виски, кровь шумела в ушах, выплескивая перед глазами красные звездочки и круги, музыка, любимая музыка Вагнера то отдалялась, то приближалась, скорбная песня Зигмунда сменялась ликующим хором моряков, а вдалеке стучали восемнадцать наковален царства нибелунгов…

Дверь в часовню открылась сама, зазвучал далекий, раздражающий сейчас хорал, но первые же шаги по каменному полу принесли облегчение - не так болели глаза в полумраке часовни, прохлада каменных стен проникала в черепную коробку, чуть-чуть, слегка, совсем немного, напоминая завораживающий холод первого кокаинового вдоха, и, самое главное, до двери в исповедальню осталось шесть больших шагов, или восемь маленьких - Черных это знал очень хорошо и начал считать: восемь, семь, шесть…

Сегодня шаги давались особенно трудно, и он не шел - волочил ноги по истертым камням часовни. Черных схватился руками за спинку скамейки и начал считать снова - теперь уже скамьи, их было восемь. Семь, шесть, пять…

Немного, совсем немного осталось, если до боли напрячь глаза, то уже видна приоткрытая дверь исповедальни, а там, справа, за дверью, в верхнем ящике бюро… Четыре, три…

Потемнело в глазах…

- Пошли сюда, Петька! - раздался за дверьми голос Жанны. - Пошли, здесь его точно нет!

Черных упал на колени, только бы дойти, доползти, дотащить себя, как прежде. Он помнил, очень хорошо помнил то время, когда он, Женя Черных, мог передвигаться только так, с помощью рук, волоча за собой обезноженное тело… Последняя скамья, теперь поворот, и вот она, дверь…

- Там холодно, Жанна, давай как всегда, на травке…

- Музыка, слышишь, какая музыка, меня это возбуждает!

- А я тебя больше не возбуждаю?

Стараясь не скрипнуть дверью, Черных вполз в исповедальню, холодную даже в самый жаркий день, темную, пропитанную грехами сотен веков. Из последних, самых последних сил, оставшихся уже за пределами организма, почерпнутыми не из тела, из духа, он подтянулся, открыл заветный ящик, высыпал на скамью дрожащую белую дорожку и, с трудом удерживая скрученную купюру в сто долларов, вдохнул, глубоко, жадно, с надеждой…

- Дурак, подожди! - сказала Жанна.

Но тут же ритмично заскрипела скамейка, быстро, громко, визгливо.

«Пусть их, - подумал господин Романов - а он уже чувствовал себя господином. - Пейзане, скоты! Совокупляться в церкви… Ублюдки!..»

Вспомнил Жанну, ее длинные голые ноги, движения тела под платьем, тяжелую грудь, многоцветную татуировку - бабочка, распустившая крылья над бутоном соска, и еще одна - узкая полоска иероглифов спускающаяся от пупка вниз, к границе лобковых волос… Безумно захотелось секса, грубого, животного, властного…

Скорей бы они там, и выйти отсюда… Как здесь холодно, Боже мой!..

- Пойдем, что ли? - после долгой паузы сказал Петька.

Голос улетел наверх, в стрельчатый свод, вернулся искаженным эхом.

- Пойдем, - согласилась Жанна. - А теперь - на травке! Солнышко, птички, кайф!..

- Муравьи, - добавил Петька. - Пойдем!..


* * *

Среди множества организаций, охраняющих государство от внешних и внутренних супостатов, стерегущих интересы империи и людей, и ради этого устремивших недреманное око в самую гущу человеческой массы, населившей вполне объятые и ощутимые просторы России, была одна организация, которая вполне оправдывала это слово. Подобно живому организму, она существовала и развивалась по своим собственным законам, о которых не знал никто, даже те, кто не первый год состоял в ней, гордясь и скрывая свою принадлежность к «Ворону».

Власть «Ворона» была почти безгранична, а информированность о жителях России приближалась к абсолютной. Данные о миллионах людей, живых и ушедших в иные миры, хранились в нескольких автономных компьютерных системах и дублировались обычной бумажной картотекой, также тщательно хранящейся в разных местах страны и защищенной от любой природной и человеческой катастрофы.

Была там и папочка с надписью «Черных, Евгений Павлович, 1965 г. р.».

Папка эта была тонка и не содержала самого главного - фактов из жизни Евгения Павловича Черных за последние 12 лет. Последний вложенный туда листок датировался 1991-м годом, когда не только распался «Союз нерушимый республик свободных», но случилось другое, менее важное для истории страны событие, - аспирант ЛГУ Евгений Черных получил свидетельство об инвалидности I группы, то есть, с точки зрения государства, перестал быть полноценным членом общества и поэтому перестал общество интересовать. Службы «Ворона» также посчитали бесперспективной данную особь человеческой породы и поставили литеру «Б» на тонкой папке досье. С тех пор люди, отвечающие за эту категорию поднадзорных, дважды в год проверяли господина Черных, убеждаясь, что тот еще жив и не переменил адреса и социального положения.

На самом деле подлинная жизнь Евгения Павловича Черных в 1991-м году только начиналась. Когда он уходил на свою нищенскую инвалидную пенсию, сослуживцы подарили ему на память компьютер, такой же, или почти такой же, какой стоял у него в лаборатории. Компьютер стоил бешеных по тем временам денег, и основную долю внес тоже сослуживец, но - бывший.

В самом начале перестройки, когда стали появляться первые кооперативы и ЦТТМ - центры технического творчества молодежи, старший лаборант отделения вычислительной техники Миша Канцерсон, по прозвищу «Калькулятор», ушел работать в такой ЦТТМ. Над ним смеялись, центры состояли под эгидой райкомов комсомола и поэтому, по определению, никакой перспективы там быть не могло.

Но они оказались неправы, потому что через пару месяцев Миша приехал к ним на новенькой «Тойоте», чуть ли не единственной в городе, и пригласил весь отдел в ресторан - обмыть первую крупную сделку, объяснил он. Что это за сделка, он не говорил, да никто и не спрашивал, радуясь возможности поесть и попить на халяву. С тех пор «халява» стала повторяться каждый месяц, с той же регулярностью, с какой в советские времена платили авансы и получки, не опаздывая ни на день. Причину ресторанных походов не спрашивал никто, знали - завтра десятое, приедет «Калькулятор» и поведет всех в ресторан.

«Халява» кончилась так же внезапно, как и началась. Десятого числа Миша Канцерсон не приехал, не приехал он и одиннадцатого, и двенадцатого. Он вообще больше не приезжал. Телефон Миши не отвечал, его родные давно уехали на историческую родину, поэтому ответить внезапно обездоленным сослуживцам, что произошло с «Калькулятором», не мог никто.

Наиболее отчаянные предлагали справиться в Большом Доме, но дальше лабораторной курилки эти разговоры не продвинулись. А потом о Мише просто забыли. Помнили не его, помнили походы в ресторан, каждый раз - в другой, с новой причудливой кухней из диковинных птиц и рыб, блюда которой иногда приходилось есть палочками, как в Японии или Китае.

Все забыли о Мише Канцерсоне, все - кроме завлаба Евгения Павловича Черных. Во-первых, Евгений Павлович Черных помнил все, его сотрудники имели несчастье в этом убедиться, во-вторых, он знал, где сейчас находится Миша Канцерсон и что с ним случилось. Потому что перед самой своей «посадкой» Миша приехал к нему домой и привез деньги, много денег, преимущественно в долларах США, но были там и фунты английских стерлингов, и марки ФРГ, и даже японские йены, странные коричневые дензнаки с несуразными по тем временам цифрами 10 000 и портретом государственного деятеля Юкити Фукудзавы на одной стороне. На обороте мирно паслись две японские птицы.

- Спрячь, - сказал Миша Канцерсон, передавая потрепанный портфель, с каким выходит на эстраду знаменитый сатирик М. Жванецкий.

Черных не стал задавать лишних вопросов, он только спросил:

- Когда?

- Лет через пять, - со вздохом ответил «Калькулятор», - если повезет. А деньги ты трать. С умом, конечно. Слава Богу - не последние…

Потратить деньги, даже с умом, у Черных никак не получалось. Сначала он заболел и надолго лег в больницу. Потом поехал в санаторий, где провел полгода в окружении очаровательных, но недоступных сестричек, которые предпочитали умному, но бедному Черных глупых, но богатых «качков». «Качки» не болели ничем, тем более связанным со спинным мозгом, по которому специализировался санаторий, им просто надо было где-то отсидеться после неудачной «стрелки» или плохо прошедшей «разборки». Отлежавшись, отсидевшись и оттрахавшись две или три недели, они исчезали, и на смену прежним «качкам» приезжали другие, ничуть не лучше и не хуже предыдущих. Они также отнимали все время у младшего медицинского персонала, оставляя аспиранта, заведующего лабораторией и потенциального Нобелевского лауреата Женю Черных в одиночестве страдать по ночам.

Именно тогда Женя Черных сформулировал первое из своих Всеобъемлющих Правил Жизни (ВПЖ) - самая лучшая женщина всегда предпочтет самого худшего мужчину, если ей с ним будет легко и беззаботно. Серийный убийца с легким, веселым нравом имеет для женщины неоспоримое преимущество перед честным, но скучным налогоплательщиком. Вывод: мораль и нравственность для женщин - ничто.

Всю последующую жизнь Черных без труда находил подтверждение этому правилу и оттого внес его в число ВПЖ под номером один. Кстати сказать, большинство из ВПЖ касались именно женщин. Что было тому причиной - сказать трудно. Может быть, стремление познать человеческую природу, начиная с самого сложного ее творения - женщины. Как ученый-технарь, Женя Черных знал - сложные системы несовершенны и подвержены многочисленным отказам. Что касается самого Черных, то в его случае отказы были почти стопроцентными.

Вернувшись в Ленинград, Черных принялся оформлять инвалидность. Процедура заняла почти год, число справок, которые нужно собрать тяжело больному человеку, было обратно пропорционально количеству льгот, которые инвалид получал взамен от государства.

И вот 12 сентября 1991 года завлабораторией Евгений Павлович Черных в последний раз пришел на свое рабочее место. В кармане уже лежали инвалидное свидетельство и полученная в отделе кадров трудовая книжка. Лаборатория в полном составе, включая приходящую уборщицу Клаву и двух девиц-практиканток, собралась в самом большом помещении - «зале», где стоял освобожденный от осциллографов и тестеров стол. Словно в день рождения, в центре стоял огромный, правда без свечек, торт и четыре бутылки шампанского. Початые бутылки водки и салат «оливье» перед приходом завлаба со стола убрали. Все это больше напоминало получение премии, чем проводы любимого начальника, но на такие пустяки внимания никто не обращал.

Когда открыли вторую пару шампанского и одна из практиканток с внушительным животом семимесячной беременности начала икать и хватать ртом воздух, дверь лаборатории с шумом открылась, и в «зале» появился совершенно незнакомый мужчина в кожаной куртке и с бритой наголо головой. Мужчина внимательно оглядел всех присутствующих, зачем-то заглянул в шкафчики с рабочей одеждой, потом подошел к Жене Черных, ткнул в него толстым, похожим на шпикачку, пальцем и спросил:

- Черных?

- Да, - просто ответил Черных.

- Да, - сказали хором все лабораторские, включая переставшую икать практикантку.

- Здесь, - громко сказал мужчина, повернувшись к двери.

И в лабораторию вошел Миша Канцерсон. За ним шел еще один мужчина в кожаной куртке и с лысой головой. Мужчина легко нес перед собой большую коробку.

- Это тебе, Евгений Павлович, - скромно сказал Канцерсон.

Мужчина в куртке поставил коробку на стол, уронив при этом бутылки шампанского, после чего все удалились в обратном порядке: сначала - пришедший первым, бдительный и лысый, потом Миша Канцерсон, и самым последним тот лысый, что принес коробку. Больше никто ничего не сказал.

Оставшиеся долго молчали, потом лаборант Вася сказал:

- Посмотрим? - и взглянул на Черных.

Бывший завлаб кивнул.

В огромной коробке оказалось несколько коробок поменьше. Там был монитор с огромным плоским экраном, какого нигде в университете еще не было, системный блок, изящно перевязанный розовой ленточкой и вся сопутствующая лабуда вроде модема, принтера, сканера, мыши и клавиатуры.

- Это что? - задал глупый вопрос Черных.

- Это - компьютер, Евгений Павлович, - объяснил лаборант Вася.

- Но как, откуда?..

- Понимаете, - вперед вышла Верочка, исполнявшая при Черных роль секретарши, снабженца и неразделенной любви. - Вчера пришел Миша Канцерсон, совсем неожиданно пришел, мы ж его с тех пор не видели, и предложил скинуться на подарок. Принято, говорит, когда человек уходит на пенсию, делать ему подарок от коллектива, на добрую память. То, что пенсия не по возрасту, а по здоровью, значения не имеет…

- Ну? - поторопил ее Черных.

- А чего, мы скинулись, - ответил лаборант Вася.

- И по сколько вы скинулись? - осторожно спросил Черных. В уме он уже подсчитал, во что обошелся этот прощальный подарок.

- Мы… это… мы по десять рублей скинулись, - сказал Вася. - «Калькулятор» сказал - нормально, если не хватит - я добавлю…

- Ну! - еще раз произнес Черных.

- Чего ну-то! - обиделся Вася. - Он взял деньги и ушел, а сегодня - вот, - и Вася широким жестом щедрого дарителя указал на компьютер.

Потом собравшиеся по очереди подходили к коробке, заглядывали внутрь, трогали там что-нибудь руками, но недолго, сразу выдергивая руки наружу и обязательно - ладонями вверх, чтобы показать, что ничего не пропало. Достали из шкафчика спрятанную водку, чтобы обмыть приобретение, потом сбегали еще, и еще, потом, обнимаясь, пели песни…

Компьютер остался ночевать в лаборатории, так же как и часть сотрудников и сотрудниц, а Женю Черных погрузили в такси, чтобы оно, такси, отвезло его домой.

Днем лаборант Вася привез компьютер, обстоятельно выложил все на обеденном столе, пересчитал, указывая на каждый предмет пальцем, потом, помявшись, попросил три рубля на пиво. Женя три рубля дал, но заметил, что пиво в рабочее время пить нельзя, это - нарушение трудовой дисциплины. Вася ничего не ответил, пожал плечами и пошел к выходу, но на пороге остановился и сказал:

- А вам привет от всех. Чао-какао, шеф!

- Чао-какао, - машинально ответил Черных и задумался.

А вечером приехал Миша Канцерсон, вошел один, без своих лысых спутников, увидел разложенный на столе компьютер, улыбнулся:

- Нравится?

- Конечно, но зачем ты…

- Ерунда, мусор, - ответил Миша. - Я ненадолго. По пути заехал, попрощаться.

- Что - опять? - ужаснулся Черных.

- Да нет, на историческую родину уезжаю.

- Надолго?

- Навсегда, Евгений Павлович. Знаете такое слово - на-всег-да? У меня до сих пор в голове не укладывается - Израиль, Тель-Авив, иврит… какой из меня, к чертовой матери, еврей, я - питерский, здесь родился, здесь и умереть хочу.

- Так оставайся, не уезжай!

- Тогда, боюсь, я умру слишком скоро. Понимаешь, завлаб, очень серьезные люди мне сказали, чтобы ноги моей больше в Питере не было. Ни-ког-да! - снова по слогам произнес он. - Ни-ког-да, на-всег-да… И что самое смешное, для того чтобы услышать это, мне еще пришлось дать им денег, много денег, только чтобы они позволили мне уехать отсюда. Навсегда!

- Миша, у меня же твои деньги! - спохватился Черных.

- Мои деньги, завлаб, в банке, в Швейцарии, а это… Ты ж и не тратил их, небось?

- Нет, не успел, так получилось…

- Вот теперь - трать! Все, Евгений Павлович, я поехал. Еще двух человек навестить надо, попрощаться…

Он встал, пожал неудобно сидевшему в кровати Черных руку.

- Все, не болей, Черных, чао-какао!

- Что? - приподнялся в постели Черных.

- Чао-какао, говорю. Понимаешь, полгода я с одной девчонкой кувыркался, прилипчивая, зараза! От нее и научился эту глупость говорить - чао-какао! Ладно, пока. Приезжайте к нам в Израиль, господин Черных!


* * *

Деньги, полученные от Миши Канцерсона, Черных так и не потратил. Освоившись с новым компьютером и подключив его к «Интернету», Женя Черных начал играть на бирже. Теорию и практику биржевого действа он освоил быстро, первое время имел дело только с акциями известных и раскрученных компаний, но постепенно втянулся, заболел биржевым азартом и как-то за один раз потерял 500 000 долларов, опрометчиво купив большой пакет акций незнакомой компании «Ойлинг».

На следующий день прошел слух, что президента компании Хрюнова посадили, и акции отдавали уже почти даром, но желающих покупать проблемный товар не было. 500 000 - это было почти все, что лежало в потрепанном портфеле, но Женю это волновало мало. Полдня он лазал по разным любопытным сайтам и, наконец, нашел то, что искал. Прочитав пару документов из одного о-очень закрытого сайта, Женя вернулся на биржу и за бесценок купил проблемных акций ровно столько, чтобы у него получилось 49% всего массива акций. Если это был и не контрольный пакет, то пакет с решающим правом голоса. А еще через день проблемную компанию купил нефтяной колосс, и акции «Ойлинг» стали котироваться наравне с акциями «Лукойла» и «Юкоса».

Получив деньги, Черных с биржи ушел, но за событиями на рынке ценных бумаг следил постоянно. После сделки с акциями «Ойлинг» к нему по интернету стали приходить интересные предложения. Солидные компании мечтали видеть Женю Черных в своих рядах, должности предлагались разные - от финансового аналитика до генерального менеджера продаж с окладом, позволяющим покупать носовые платки и туалетную бумагу только у известных кутюрье. Но бывший завлаб уже почувствовал вкус абсолютной свободы и не хотел этой свободы лишаться. Ни за какие деньги.

Несколько лет прошло в спокойной праздности богатого человека. Черных купил квартиру в зеленом пригороде, отремонтировал и обставил ее по своему вкусу и несколько дней в неделю жил там, слушал музыку любимого Вагнера, приглашал девочек по вызову, всегда в одной и той же фирме, чем заслужил репутацию постоянного клиента и право на эксклюзивное обслуживание, и вообще вел жизнь, единственно достойную умного человека.

Дважды в год он ездил в Швейцарию, где проходил курс интенсивной терапии в знаменитой на весь мир клинике, но всегда возвращался обратно, в старую питерскую коммуналку и советское кресло для инвалидов. Соседей его периодические исчезновения не удивляли - Женя Черных болел с детства и всю жизнь где-нибудь лечился. О подлинных размерах его состояния не знал никто, даже его мама, Вероника Михайловна, как не знала она о стоящем в платяном шкафу старом потрепанном портфеле с медными замками. Денег оттуда Черных больше не брал, портфель был для него своего рода талисманом, символом удачи и процветания.

С людьми Евгений Павлович Черных общался редко, деловые партнеры связывались с ним по интернету, прежние сослуживцы по лаборатории вычислительной техники давно разбежались, практикантка Надюша родила мальчика и уехала в родной Сольвычегодск повышать сексуальную культуру архангелогородских аборигенов.

Из старых знакомых остался только Петька Чистяков, с которым они учились вместе в 12-й школе на Васильевском острове. После того как забияка Кастет уехал поступать в Петродворцовое военно-спортивное училище, Петька Чистяков незаметно занял его место - пару раз в неделю приходил в гости, пил чай с принесенными с собой пряниками, балагурил и рассказывал городские новости.

Со временем он стал известным в городе автослесарем, имел обширную клиентуру и зарабатывал намного больше завлаба Черных. Он-то первый и заметил перемены, происходящие в простом инвалиде первой группы, - гладкость кожи и задорный блеск в глазах никак не подходили к образу неподвижного калеки, точно так же, как и запах дорогого парфюма, или галстук от Версаче, забытый на спинке потертого кресла. То, что у Петьки Чистякова тоже была какая-то вторая, неведомая другим жизнь, Черных понял давно и решил, что пришла пора раскрыться, тем более что в задуманной им авантюре без помощника было уже не обойтись.

Как-то вечером, попив кофе «Пеле» с бутербродами из финского сервелата и длинной «французской» булки-багета, немыслимая роскошь с точки зрения российского пенсионера, Черных осторожно спросил Чистякова:

- А какие у тебя планы, брат Петя, на грядущие выходные?

Брат Петя в ближайший уикенд хотел поехать на дачу, чтобы заняться посадкой постылых корнеплодов. Собственно, ехать он не хотел, а корнеплоды ненавидел, но этого требовала дражайшая половина Чистякова, а Петька был перед ней виноват - дважды за неделю пришел домой с запахом спиртного и один раз с губной помадой на теле, поэтому отказать половине не мог, но очень хотел. Обо всем этом он и рассказал Черных, умолчав, правда, о следах губной помады. Будучи человеком деликатным, Петька Чистяков искренне сочувствовал своему приятелю, напрочь лишенному женской ласки, и остерегался лишний раз бередить это его больное место.

Выслушав скорбный рассказ Чистякова, Женя снял трубку и позвонил его жене:

- Мариночка, Черных тебя беспокоит. Я к тебе с нижайшей просьбой. Сама знаешь, дачный сезон начинается, погода уже наладилась, и хочу я на природу выехать, мама хибарку сняла в области, там лето и проживу. Так я тебя прошу - отпусти Петьку на выходные ко мне, поможет в хибару перебраться. Сама знаешь, из меня грузчик-то хреновый, а вещей набралось порядочно… Да, конечно, никакой водки, я не пью и ему не дам! Женщины? Да там в деревне две старухи живут, и все! Так что можешь быть спокойна, вернется твой благоверный чистым и непорочным, как слеза младенца. Спасибо, Мариночка, отечески тебя целую!

Черных положил трубку и сказал:

- А теперь слушай сюда, слеза младенца!..

Желание Евгения Павловича Черных удивить своего школьного друга исполнилось на все сто процентов, если не больше.

Чего стоило вытянувшееся лицо Петьки Чистякова, когда дверь элитной, в двух уровнях, квартиры открыл ему сам хозяин. Вместо убогого, прикованного к инвалидному креслу калеки, кривобокого, обезноженного, которого в школе называли «Квазимодой», перед Чистяковым стоял высокий мускулистый атлет в расшитом золотом кимоно. По обе стороны роскошного атлета стояли две красавицы, блондинка и мулатка, в коротких, открывающих ноги, пеньюарах.

- Простите, - сказал Петька Чистяков и посмотрел на номер квартиры.

- Этому нет прощения, - ответил Женя Черных и с помощью красавиц затащил его внутрь.

То, что происходило после того, как захлопнулась дверь квартиры, Петька Чистяков вспоминал еще несколько месяцев подряд, а отдельные, наиболее впечатляющие моменты, помнил до сих пор. Собственно, и сейчас при слове «оргия» он вспоминал тот уикенд в мае девяносто восьмого года…

Задуманная Черных авантюра тогда не состоялась, помешал августовский дефолт. Она состоялась позже, много позже, в 2002-м, когда началась новая война за передел городских влияний в Питере.

А дефолт…

Что ж, дефолт помог Евгению Павловичу Черных многократно увеличить состояние и дал немножко «приподняться» Петьке Чистякову. О том, что в августе случится что-то чрезвычайное, Черных понял еще весной, и чем ближе был август, тем более странные вещи происходили в деловых кругах России.

Любая коммерческая деятельность по определению стихийна, любая попытка как-то организовать потоки денег и товаров, движущиеся по стране, дает, в конечном итоге, социализм, Госплан, Центроснаб и тому подобные организации, которые в условиях свободного рынка не выживают, как не выживают мамонты в условиях глобального потепления.

Но теперь на рынке стали происходить странные, на первый взгляд необъяснимые и даже абсурдные вещи. Причем, вне зависимости от рынка, от того, что в нем обращается - ценные бумаги, первичная или вторичная недвижимость, золото и драгметаллы или просто валюта - везде одна и та же группа агентов, тайно или явно связанная друг с другом, совершала одни и те же необъяснимые действия.

Все остальные вели себя так, как и должны вести себя участники капиталистической биржи, покупали и продавали то, что было им нужно, кто-то откровенно играл, но все это было в порядке вещей. А действия той, другой, группы - подчинялись какой-то другой логике и преследовали какие-то другие цели. Тогда Евгений Павлович Черных отложил все спешные и неотложные дела, связанные с легальным бизнесом, в котором он участвовал, передоверил ведение дел своим деловым партнерам, а сам занялся причудливыми явлениями на бирже.

Потребовался почти месяц напряженной работы, чтобы он пришел к парадоксальному выводу - действия группы людей, ведущих свою игру, оправданы только в том случае, если в ближайшее время произойдет катастрофа - падение рубля, стремительное, глубокое и безвозвратное.

Черных еще раз просчитал все варианты, убедился в том, что он прав, и начал действовать. Он не просто слепо повторял трансакции неведомой, но хорошо осведомленной группы, но и все вырученные деньги вкладывал в валюту, покупал и покупал доллары и сразу же, через оффшорные зоны, переводил на свои счета в Швейцарии.

Когда грянул дефолт и рубль, как камень, выпавший из рук российского Сизифа, стремительно покатился вниз, Евгений Павлович был уже к этому готов. При первых же признаках крушения рубля он сел в самолет по давно купленному билету с открытой датой и улетел в Швейцарию, в знаменитую клинику по лечению спинальных больных, где его ждали не только волшебные снадобья, притирания и массажи, но и чудесный доктор Сара Раушенбах, «вдовствующая докторесса», как про себя называл ее Черных.

Именно lieblich Cape Евгений Павлович признался в том, что сел на кокаин.

Безумство летних месяцев, бессонные ночи, напряженная работа ума - все это требовало подпитки, чего-то, усиливающего работу мозга, не затемняя его и не порождая чудовищных галлюцинаций. На помощь ему пришел кокаин - друг Шерлока Холмса и Оскара Уайлда.

Сара внимательно выслушала его, провела ладонью по его крепкой груди, затем ее рука скользнула чуть ниже, на живот, и там задержалась.

- Это нехорошо, милый Эжен, - сказала «вдовствующая докторесса», - но это и не плохо. Если ты сможешь держать себя руках… Нет, нет, - рассмеялась она, - я не это имею в виду!.. Если ты не будешь увеличивать дозу, то это совсем даже ничего. На пару с кокаином можно прожить долгую жизнь, главное, милый, держать себя в руках!

Черных держал себя в руках до возвращения в Россию. Потом повседневная суета потребовала новой вспышки активности и, следовательно, увеличения «дозы», совсем небольшого, но все же…

Потом случилось еще что-то, чего Черных уже и не помнил, может быть, очередное фиаско в личной жизни - это был период младенческой веры Евгения Павловича в женскую любовь и преданность. Потом была «кавказская война», которую инспирировал Черных, а всю черновую работу «на местах» провел Чистяков.

Местные «кавказцы», не одно поколение жившие в Городе, внезапно подняли голову и стали требовать своего куска от жирного, но давно поделенного пирога городской собственности. Получавшие деньги от Черных, «кавказцы» встали на пути у колдобинской группировки и ее главаря, вора в законе Кирея. И не только встали на пути, но едва не одержали победу. Кирею пришлось уехать в Швейцарию и там отсиживаться в ожидании конца непонятной свары.

Евгений Павлович решил отступить, он приобрел несколько злачных местечек, в том числе ставший потом знаменитым клуб «Занзибар», и навел прямые контакты с чеченцами. Чеченцы в «кавказской войне» не участвовали, их бизнес - оружие и наркотики, протекал вне сферы «боевых действий», но Черных вышел на чеченцев и на их духовного лидера Халила. О чем они говорили с Халилом, осталось тайной, чеченец вскоре погиб в перестрелке с Кастетом, а Черных старательно глушил воспоминание об этой встрече с помощью кокаина и, кажется, действительно, забыл о Халиле и о разговоре с ним…


Глава девятая


Невесту украли!


Весной две тысячи третьего в жизни Евгения Павловича Черных вновь появился Кастет, позвонил поздним апрельским вечером, потом пришел в гости, принеся с собой записку от Петьки Чистякова. Записка была оставлена на квартире Лехи Костюкова, где произошли какие-то странные события. И все было бы просто замечательно и интересно, как интересно любое приключение, произошедшее не с тобой, а с кем-нибудь другим, если бы в этой истории не был замешан Чистяков.

Петька Чистяков был из породы тех людей, что до самой смерти остаются Петьками, Васьками, Сашками. Веселый, шебутной, заводила в любой компании, не дурак выпить и ухлестнуть за девушками, он казался открытым и простым, не очень умным, но немного себе на уме, в общем, простой работяга, каких миллион на тысячу. Но когда Черных познакомился с ним поближе, а случилось это после разгульного уикенда на квартире Черных, перед ним открылось второе и главное лицо простачка-Петьки.

За годы, прошедшие после окончания школы, Чистяков стал знатоком тайнописи и всевозможных шифров, прекрасным стрелком и настоящим экспертом по оружию. Вдобавок ко всему, он овладел и рукопашным боем, получив какой-то пояс или дан в одной из элитных секций города.

И вот теперь Петька Чистяков влип в какую-то темную историю, случившуюся на квартире у Леши Костюкова. Судьба и жизнь Кастета его интересовала мало, а вот Петьку надо было вытаскивать из этих непоняток любой ценой, слишком много он знал о тайной жизни инвалида первой группы Черных.

И закрутилась, и завертелась история Господина Головы, в которой оказался замешан и старый противник Черных - Кирей со своим помощником Сергачевым, и важный милицейский полковник Исаев, и его дочурка Жанна, краткосрочная подруга Кастета, ныне - возможная Государыня вся Руси.

Все это было бы ничего, если бы не было так некстати.

Вот уже два года Евгений Павлович Черных стоял во главе партии «Русский путь», маленькой, незаметной партии, каких множество расплодилось на Руси, но ни одна из этого множества партий не имела лидера, подобного Черных.

Сейчас, по расчетам Евгения Павловича, пришла пора приступать к активным действиям на политической арене, но тут Чистяков тайком затеял играть в какую-то свою игру, появились Кастет со своей «плохой» квартирой и Кирей, стоявший у него на пути, и пришлось распутывать этот клубок и даже бежать из России. Хотя сам Черных бегством это не считал, это была вынужденная эмиграция, нет, просто поездка на отдых в Германию, родину трех кумиров Евгения Павловича Черных - Вагнера, Гете и Гитлера.

А теперь Черных был даже благодарен простофиле Кастету - в Германии Евгений Павлович познакомился с Жанной Исаевой, также имевшей на Лешу Костюкова огромный и по-женски острый зуб и, самое главное, в часовне «Орденсбурга» к нему пришел окончательный план прихода к власти - простой и безотказный, как автомат Калашникова.


* * *

Как-то, в один из тех дней, когда сон путался с явью и заключенный в холодную клетку мозг не пугался являвшихся чудовищ, привиделась ему книга, самая обычная, заурядная книга, которую он читал еще в детстве, школьником. В ней рассказывалось о Древней Руси, летописях, князьях и дружинниках, богатырях и половцах, в общем - о долгой причудливой истории Российского государства. Книга лежала перед ним раскрытая, и он мог прочитать все, каждое слово, каждую букву, и на той странице, что была раскрыта перед ним, он видел свою фамилию - Черных, а рядом с ней другую - Романов.

Когда растаял ледяной холод и на смену ему пришла головная боль, привычная и знакомая, с которой нужно было жить, потому что он обещал «вдовствующей докторессе» Саре Раушенбах держать себя в руках, и он держал себя в руках, лишь иногда позволяя себе расслабиться и окунуться в ледяной океан грез, он вспомнил про книгу и нашел ее в ближайшей библиотеке.

Книга называлась «Рассказы из русской истории», и на запомнившейся ему сто сорок пятой странице Черных прочитал несколько строк про боярина Елисея Никитича Романова по кличке Черных, состоявшего при черниговском воеводе.

Михаил Федорович Романов внезапно и таинственно исчез на несколько дней, и споспешники Романова-Черных пожелали возвести его на трон, но что-то помешало им, а вскорости и сам Михаил Федорович нашелся в глухом монастыре…

И покатилась история России по известному тракту, но все же был шанс у боярина Черных стать русским царем, и не его вина, что случилось так, а не иначе…

Вскоре Евгений Павлович Черных переменил имя и фамилию и стал именоваться Николаем Всеволодовичем Романовым и, гордо неся это имя, встал во главе «Русского пути», чтобы исправить историческую оплошность XVI века и вернуть престол династии Романовых.

Сейчас в стране сложилась самая благоприятная ситуация для политической экспансии «Русского пути» - полгода до думских выборов, еще три месяца - до президентских, самое время запускать программу «Президент», ту самую программу, которая была дарована свыше Евгению Павловичу Черных в средневековой часовне «Орденсбурген».

Простая и одновременно безумная, программа «Президент» стала любимым и самым дорогим детищем Романова-Черных.

Тогда, в полумраке часовни, Женя Черных, вернее, Николай Всеволодович Романов, увидел перед собой отречение Президента, когда полутрезвый, слишком рано начавший отмечать Новый год президент страны внезапно отказался от своей вседержавной власти в пользу малознакомого народу офицера секретной службы, а тот, как и подобает российскому офицеру, честно исполнял свой долг в течение четырех лет. Но годы прошли, приближался декабрь, и Николай Всеволодович Романов задумал повторить процедуру отречения, и на сей раз в роли преемника собирался выступить он сам.

Это была квинтэссенция программы, изящная, как неожиданный мат, находка политического гроссмейстера. Остальное - детали, техника, скучная работа, которую можно было бы доверить обычному профессионалу, но профессионалов Черных рядом с собой не видел, поэтому продумывал детали сам, педантично и тщательно, как все, за что он принимался в жизни. Пришлось отбросить эффектные ходы вроде зомбирования действующего президента - подобный трюк годится для третьесортного боевика, то же самое касается и гипноза, оставался только один ход - замена, это тоже было очевидно - если один человек, президент, не желает совершать какой-либо поступок, то вместо него это должен сделать другой человек - двойник.

- Петр, - сказал Черных своему верному оруженосцу, - срочно нужен двойник!

- Подыщем, - кивнул Чистяков и придирчиво окинул взглядом лицо и фигуру престолонаследника.

- Нужен двойник Президента, - сказал Черных, - нашего российского Президента, - уточнил он.

Только теперь Чистяков заметил разложенные повсюду красочные журналы с фотографиями Президента - на лыжах, в кругу семьи, рядом с Бушем и Шредером, в кимоно, военной форме и строгом официальном костюме…

- Срочно? - переспросил Чистяков и взял один из журналов.

- Срочно, - вздохнул Черных. - Понимаю - задача сложная, у Главного непростая внешность, что-то мы подправим пластической операцией, кстати, нет ли у тебя на примете клиники? - но двойник должен быть все-таки двойником - фигура, рост, ты понимаешь?..

- Понимаю, - ответил Петька и без разрешения сел, взял еще один журнал, потом еще, долго внимательно всматривался в лицо Главы государства, и, наконец, сказал: - Найдем… - Чистяков скромно кивнул и изготовился, потому что после редких похвал на его голову обычно изливался поток державных милостей, но на сей раз Романов-Черных был скромен:

- Приду к власти - не обижу! - только и сказал он, но так сказал, что стало ясно - не обидит. - И еще, - Черных тоже взял журнал, посмотрел в глаза Президенту, положил на место, фотографией вниз, - главное твое дело - двойник. Когда с ним разберешься, за Кастетом присмотри, я ему верю, ii…

Черных подошел к Петьке, обнял, поцеловал в щеку.

- От тебя все зависит, понял?

- Понял, - вздохнул Чистяков, - постараюсь…

И Чистяков действительно нашел человека, невероятно похожего на Президента. Для полного сходства не хватало нескольких штрихов, которые должны были сделать в «Клинике на Гагаринской» - одной из лучших клиник в стране, специализирующихся на пластической хирургии.


* * *

«Клиника на Гагаринской», куда направил меня Годунов, действительно была известна в Городе. Старинный особняк в центре Питера был окружен парком, где гуляли больные и посетители, и если больные делились на две половины - мужскую и женскую, то посетители были преимущественно мужчины, большей частью - бритоголовые крепыши с растопыренными пальцами. Вообще, атмосфера в этой клинике здорово отличалась от всех больниц, где мне до этого приходилось бывать.

Ташкентский госпиталь и клиника Бурденко, где я долечивался после ранения в Кабуле, были непохожи друг на друга, как непохожи узбек и русский, но все-таки было у них одно общее - больные и раненые, едва начав самостоятельно передвигаться по госпиталю, всеми силами стремились проникнуть на женскую половину больницы, а уж на прогулки в саду устремлялись все, кто мог и не мог, но хотел…

«На Гагаринской» мужчины и женщины гуляли отдельно, девицы со свеженарощенными бюстами пытались флиртовать с замотанными по глаза мужиками, но те, продираясь сквозь кусты, стремительно избегали их общения. Многие из перебинтованных пациентов прогуливались в сопровождении одного или двух совершенно здоровых спутников.

Я гулял один, охранять меня было некому и, надеюсь, не от кого. Первые два дня я просидел в палате, куда приходили строгие немолодые медсестры и брали все нужные для медицины анализы, на третий день меня по пустому коридору отвели в операционную, откуда я вышел уже в бинтах и получил свободу передвижения.

Через пару дней к моим одиноким прогулкам присоединился новичок. То, что это был новичок, сразу бросалось в глаза, мужчина постоянно трогал бинты, останавливался у зеркальных стекол, рассматривая свое замотанное лицо с отверстиями для глаз и рта.

- Как человек-невидимка! - сказал он, подойдя ко мне на послеобеденной прогулке.

- Что? - не сразу понял я новичка. Рот у него почти не открывался, и звуки исходили через узкую короткую щель.

- Уэллс, - сказал он и попытался улыбнуться. - Человек-невидимка, помните?

Я кивнул.

- Хорошая клиника, - не мог угомониться новичок. - Кормят хорошо!

Я снова кивнул. Кормили, действительно, хорошо, но не настолько, чтобы об этом говорить первому встречному.

- Дорогая, наверное? - добил меня новичок.

Я сказал «да» и задумался.

Человек явно не привык к нормальной пище, значит, небогат, скорее - просто беден, но лежит в дорогой клинике и сделал операцию, стоимости которой он не знает. На жертву аварии или пожара он не похож. Значит, кто-то заинтересован в том, чтобы он изменил свою внешность, и заплатил за это немалые деньги. Это уже становилось любопытным… Человек меняет свое лицо в двух случаях: когда он не хочет быть похожим на самого себя, как я, или когда он хочет быть похожим на кого-то другого. Боюсь, что это и есть случай новичка.

- Вы - местный? - спросил я его.

- Коренной питерец! - с гордостью, но с трудом произнес он. - А вы?

- Я из Карелии, - вспомнил я биографию Арво Яновича Ситтонена.

- Никогда не бывал в Карелии, - признался новичок. - Я вообще нигде не был. Но ничего, теперь-то я поезжу по свету!

Так-так, подумал я, тебе не только оплачивают операцию, но и платят деньги, чтобы ты на нее согласился.

Это уже интересно…

Кто-то осторожно тронул меня за плечо. Позади стояла медсестра.

- Прошу вас на перевязку, - сказала она.

Я кивнул на прощание новичку и пошел в процедурную.

- Еще встретимся, - сказал он мне вслед.

У меня почему-то было ощущение, что мы встретимся еще не раз.


* * *

В этот вечер в процедурной с меня сняли бинты. Добрый, похожий на кота доктор с белыми пушистыми усами погладил мое лицо, попросил улыбнуться, потом рассмеяться, еще раз погладил лицо, кивнул.

- Хорошо, - сказал он, отступил на шаг назад, посмотрел пристально, повторил: - Хорошо! Вы себя видели? - и подал зеркальце.

Свое новое лицо я видел в первый день пребывания в клинике, на экране монитора, тогда доктор поколдовал над моей фотографией и предложил мне на выбор три варианта моей будущей физиономии. Я выбрал нейтральный вариант, в котором еще мог узнать самого себя, остальные два показались мне слишком радикальными - у человека с таким лицом должна быть совсем другая жизнь…

Теперь я увидел нового себя в зеркале, и я сам себе понравился - добавилось жестокости в глазах, подчеркнутые скулы и странно выпирающий подбородок создавали впечатление непреклонного человека с железобетонной волей и стальными тросами нервов. Такое лицо было в самый раз для выполняемой мной миссии, но неужели, когда начнется мирная полоса моей жизни, придется делать еще одну операцию, изображая лицо человека с возвышенными интересами в сфере искусства?

- Понравилось? - спросил пушистый доктор.

- Нормально, - ответил я, энергично двигая губами.

- Ну и слава богу, - сказал доктор. - Переночуете у нас, а утром мы вас проводим, так сказать, в большую жизнь.

- Спасибо, доктор!

- Не за что! Удачи вам, и если что - приходите, у вас хорошее лицо, с ним легко работать…

Я кивнул головой, для бывшего боксера это был сомнительный комплимент…


* * *

Ранним утром меня проводили через пустую спящую клинику, еще раз пожелали удачи, и я остался один на немноголюдной улице. Город еще спал, прохожих почти не было, а о существовании дворников, которые в пору моей молодости в этот час уже начинали шаркать метлами по асфальту, забыли, кажется, навсегда.

Куда ехать, у меня сомнений не было - конечно, к Светлане, удивить ее своей новой мордой и возможностями отдохнувшего организма, получившего подпитку витаминами и биодобавками. Потом можно будет связаться с Романовым-Черных, озаботить его выправлением новых документов, потому что паспорт с мордой господина Совкова мне теперь решительно не подходил. Нужно еще позвонить Годунову, узнать, нет ли новостей, в общем, включаться в привычную жизненную суету.

В полупустой электричке я доехал до станции Тайцы, прошел через весь поселок, встретив лишь двух старух, одна из которых дремала на ходу, неся от державшей корову соседки бидон с парным молоком. Утро выдалось сонным, поэтому вид безлюдного участка тети Глаши меня не удивил.

Никто не обирал кусты крыжовника, не варил на зиму варенье и, самое главное, не бросался ко мне на шею с радостным щенячьим визгом.

Спят, подумал я и уже начал рисовать перед собой картину, как я влезаю в нагретую Светкину постель ну и все прочее, что за этим могло последовать.

Но дверь в дом оказалась не запертой, постель Светланы не разобранной, словно она и не ложилась этой ночью, хотя все вещи были на месте. Вещей у нее было мало, и я их все знал наперечет.

Я начал методично осматривать дом. Дом был пуст той странной пустотой, которой пугает неожиданно встреченный в океане «Летучий голландец».

На столе стоят тарелки с едва тронутой едой, в пепельницах корабля-призрака дымятся отложенные на минуту трубки, постели хранят тепло матросских тел, и одинокий башмак скользит по настилу кубрика, но - нигде ни одной живой души.

Я начал методично прочесывать участок, по всем правилам, которые преподавали мне в Рязанском училище ВДВ - разведчик должен уметь найти в лесу все, от спрятанной вещи до скрывающегося человека. В глубине сада, под ягодным кустом, я нашел пластмассовое ведро, на треть заполненное крыжовником.

Теперь окончательно стало ясно - что-то случилось, внезапное и плохое, что заставило обитательниц дома срочно бежать, бросив все свои дела. Или…

О втором варианте думать не хотелось.

Я вернулся к главному входу, сел на скамью и закурил. Мыслей в голове пока не было, были немногие факты, которые мне удалось собрать, осматривая дом и сад. Меня не было ровно десять дней, женщины могли исчезнуть в любое время, но ягоды в пластмассовом ведре были крепкими и не тронутыми плесенью, даже привычной мошкары над ними почти не было. Значит, крыжовник нарвали максимум дня два назад…

Я потушил сигарету и решил еще раз обойти сад, оставалась еще та его часть, где стояла баня. В саду никаких следов не было, а дверь бани оказалась приоткрытой, и я заглянул туда. В предбаннике, сжимая в руках двустволку, лежала тетя Глаша…

Я пощупал пульс, больше по привычке, чем надеясь услышать биение крови. Шея была холодной и неживой, пульса не было. Я попытался вспомнить, что же такое говорил нам в училище старичок-преподаватель о степени трупного окоченения, о том, как по внешнему виду покойника определить срок смерти, и что сделать, чтобы узнать, от чего человек умер.

Все эти сведения были абсолютно неприменимы в боевых условиях, где лучшим свидетельством о смерти противника является контрольный выстрел в голову, а время, когда он умер, можно отсчитать по собственным часам.

Однако курс такой был, и я тоже посетил две или три лекции. Старичок рассказывал интересные, но совершенно ненужные вещи, и понимал это сам, но говорил, что жизнь может повернуться по-всякому, а знание лишним не бывает.

Ничего из его лекций я не помнил, а если бы даже и помнил, то не знаю, что бы мне это дало. Теперь уже не было никакой разницы, вчера или позавчера убили тетю Глашу, а в том, что ее убили, сомнений не было - на левой стороне, ближе к центру груди, расплылось большое кровяное пятно. Я нагнулся и понюхал ствол ружья. Слабо пахло порохом, и один курок был спущен. Глория Викинговна пыталась отстреливаться…

- Эй, есть кто живой! - донеслось из сада. - Гла-а-ша, ты где?

Я осторожно, стараясь не шуметь, выбрался из бани и замер, прислушиваясь.

- Спят они, - сказал другой голос, - на обратном пути зайдем.

Скрипнула калитка, опять повисла мертвая тишина.

«Хоть бы комар какой пролетел», - подумал я и выглянул из-за угла дома.

Улочка была пуста, и я вышел из сада. Возвращаться в дом и вытирать отпечатки пальцев смысла не имело. Я прожил тут без малого два дня и изрядно наследил на радость криминалистам. А в том, что похитители Светланы следов не оставили, можно было не сомневаться.

На пути к станции я опять никого не встретил, бабушка с бидоном парного молока дремала на лавочке у своего дома, и ничья собака лежала в пыли поперек дороги. Ни бабушка, ни собака меня не заметили.

Я проехал одну остановку, вылез в Можайской и пошел на могилу Наташки. Кто-то положил на могилу свежие цветы и несколько дешевых конфет-карамелек.

Позвонить Сергачеву, что ли, подумал я и сел на скамейку.

Наташка на фотографии весело смеялась, но глаза у нее были грустные.

- Потеряли мы Светланку, - сказал я фотографии, - украли ее плохие люди, не уберег я ее, прости…

Наташка продолжала с укоризной смотреть на меня, и я отвернулся.

А может, это Черных, его иезуитские игры, подумал я и вытащил из кармана телефон.

- Слушаю, - вальяжно ответил голос престолонаследника.

- Кастет говорит.

- А, Лешенька, - голос стал сладок и еще более ненавистен. - Как наши дела, как операция?

- Светлана пропала! - сказал я зло. - Не твоих рук дело?

- Светлана? - удивился Черных. - Ах, эта… - Он помолчал. - Я же тебе ее вернул, чего ты от меня хочешь?

- Пропала она, пропала, ты чего не понимаешь, что ли?

- Ну пропала, - вяло сказал Черных. - Ты операцию-то сделал?

- Так, Черных, объясняю популярно, только для тебя… Почему я ввязался в эту твою байду с «Русским путем»?

- Почему? - вопрос показался ему странным. - Ради спасения России, будущего нации…

- Ради спасения Светланы и ее будущего, понял?

- Да, действительно. И чего же ты хочешь?

- Продолжаю популярно объяснять. Так как Светланы сейчас рядом со мной нет, то и резона сотрудничать с тобой я не вижу! Чао, как говорится, какао!

- Что? - закричал Черных, - что ты сказал?

«Ага, пробрало», - подумал я, а вслух произнес жестким стальным голосом, так подходящим к моему новому лицу:

- Я сказал, что не вижу смысла в нашем дальнейшем сотрудничестве.

- Нет, это я понял, а потом?

- Потом? - переспросил я. - Потом - чао-какао.

- Подожди, - голос Черных изменился, стал каким-то другим, человеческим, что ли, - подожди минутку, пожалуйста…

- Пожалуйста, - ответил я и стал ждать.

Черных у себя в Германии глубоко вздохнул, шмыгнул носом и снова замолчал. Я вытащил платок и протер Наташкину фотографию, глаза у нее стали смотреть веселее.

- Леша, ты слушаешь? У твоей Светланы вшита капсула, я тебе говорил, что ее можно активировать радиоимпульсом. Так вот, этот чип, реагирующий на радиоволны, может служить в качестве маяка, по нему можно определить, где находится субъект-носитель. Ты меня понял?

- Понял, - сказал я.

Все-таки этот Черных - голова, хоть и сволочь.

- Завтра… Нет, завтра не получится, послезавтра свяжись со мной, я переправлю в Питер датчик, по которому можно определить местонахождение носителя. Отсюда, из Германии, не получится - далеко, а в Питере, если она в Питере, точность локации до нескольких метров. Все понял? Послезавтра обязательно свяжись со мной, ты мне нужен, у нас впереди великие дела!

- Понял, - сказал я, - свяжусь, - и добавил назло Черных: - Чао тебе, какао!..

Наташка на фотографии смотрела совсем весело, я поцеловал ее в холодные эмалевые губы и бодро пошел на станцию. Нужно было думать, где провести эти два дня.


Глава десятая


Черный ворон на гербе


Я набрал номер и приготовился ждать. По моему разумению, трубку должны были снять не сразу.

- Слушаю вас внимательно, - ответил дрожащий мужской голос.

- Палыч? - спросил я сурово. - Господин Совков с вами говорит.

- Да! Я слушаю вас, господин Совков! - голос Палыча изменился, стал бодр и услужлив.

- Мне нужно встретиться с вами! Крайне необходимо! Продиктуйте ваш адрес!

- Но я…

- Диктуйте, Палыч, время не ждет! Вы живете в Ульянке?

- Да, но откуда… Ну, конечно, у партии длинные руки… Я понимаю…

- Говорите адрес, - сказал я совсем сурово.

Палыч вздохнул и продиктовал мне адрес: улица Лени Голикова, дом… квартира…

- Через полчаса буду, ждите!

Палыч снова вздохнул.

«А не фиг было в политику влезать», - мстительно подумал я и пошел к станции метро. От «Балтийской» до «Проспекта Ветеранов» можно доехать без пересадок.

Дверь мне открыл здоровый рыжий кот со злыми глазами, рядом стояла девушка в шортах и старой футболке с дырой на животе.

- Вы - господин Совков? - спросила девушка. - Здравствуйте! Меня зовут Маша, а это - Сеня. Папа сейчас придет, он в магазин пошел.

Она посторонилась, пропуская меня в квартиру. Сеня с места не сдвинулся.

- А я думал, это кот мне дверь открыл.

- Нет, Сеня умный, он посторонним дверь не открывает! На кухню, на кухню, - направила она меня, - мы ремонт делать собираемся, в комнатах - бардак!

Сеня первый прошел на кухню и рухнул на пол.

- Садитесь, - Маша поставила мне табуретку, а сама уселась на подоконник и начала меня рассматривать.

- А вы не похожи на «путейца», - заключила она, окончив оценку моей внешности.

- Да? - удивился я. Ни одного «путейца», кроме Палыча, я до сих пор не видел, а на него действительно был не похож.

- Да! - подтвердила она - Вы больше на Джеймса Бонда похожи. Такое мужественное, волевое лицо, так и хочется в вас влюбиться.

Она спрыгнула с подоконника и, перешагнув через Сеню, пошла к дверям.

- Или отдаться, - закончила она свою мысль, - без большой и светлой любви. Папа сейчас придет, а я пока переоденусь.

Оставшись один, я подумал о том, что, может быть, имеет смысл уехать к Годунову и провести двое суток на паруснике или, в крайнем случае, в клубе…

Входная дверь скрипнула, и на кухне возник Палыч с клеенчатой сумкой в руках.

- Вот, - сказал он, выгружая на стол бутылку водки, пакет с морщинистыми солеными огурцами и полбуханки хлеба. - Купил! Здравствуйте, господин Совков!

- Что это? - спросил я.

- Водка, огурцы, хлеб, - удивился моему неведению Палыч, - капусты квашеной не было, извините.

- Зачем?

Палыч хитро улыбнулся и, закрыв глаза, процитировал неведомый мне документ:

- Член «Партии угнетенного русского народа „Русский путь“ свято блюдет и совершает национальные обычаи и обряды Великого Русского Народа и…

- Ясно, - сказал я, - хорошо.

Палыч достал два граненых стакана и тарелку под огурцы.

- Хлеб ломать будем, как положено? - уточнил он.

- Как положено, - подтвердил я.

Палыч неумело открыл бутылку, разлил по стаканам, сильно ошибившись в мою пользу, и сказал:

- Вздрогнем?

Вздрогнули, отчего Палыч сморщился, как соленый огурец, и начал хватать ртом воздух.

- Закусите, - подвинул я к нему огурцы.

- После первой не закусываю, - с трудом произнес Палыч.

- Расскажите-ка мне, что вы знаете о партии? - попросил я.

Палыч вскочил, опрокинув табуретку и едва не своротив стол.

- «Партия угнетенного русского народа „Русский путь“» была создана в…

- Я все это знаю, - остановил я его, - вы о себе расскажите, как давно в партии, какие задания выполняли, и вообще…

- Понимаю, понимаю… Задание хотите дать? Что ж, я готов! - Палыч задумался. - А давайте выпьем!

Я сам налил по чуть-чуть обоим, мне пить не хотелось, а Палычу было достаточно и этого. Он выпил, понюхал огурец и задумался.

Сейчас песню петь будет, решил я.

Но Палыч петь передумал и начал рассказывать.

- Я же в партии с самого начала, еще и партии никакой не было, а я уже был. - Он начал зачем-то пересчитывать пальцы, сначала на одной руке, потом на другой и, наконец, сказал: - В 92-м году я познакомился с удивительным человеком, уникальным, самобытным… Мы с ним немножко это… - он провел пальцами по горлу, - немного, совсем по капельке, для разговора, и познакомились. Смешная такая фамилия у него - Демушкин, имени-отчества не знаю, инициалы - А. А. Он организовал тогда кружок, именно кружок, не партию, назывался «Кружок любителей русской нации». Собирались где придется, где-нибудь в садике, у кого-то на квартире, один-два раза в неделю… Время-то какое было, помните? Страна только что распалась, и какая страна - империя, держава! Умы - бурлили, как жить, что делать, вы же понимаете, нас, интеллигентов, такие вопросы будоражили всегда… Сколько умнейших вещей было сказано! Никаких стенограмм, конечно, не вели, и все пропало, ушло в песок…

Палыч шмыгнул носом и потянул руку к стакану:

- Плесните, Совков!

Я плеснул, Палыч выпил, уронил голову на руки.

«Сейчас заплачет», - подумал я.

Но Палыч затянул:

- Черный ворон, что ты вьешься…

- Вот этого не надо, - строго сказал я.

- Вроде как положено, - обиженно заметил Палыч.

- Не сейчас, позже…

- Ладно. Вся эта наша благодать продолжалась до… - он задумался, снова начал пересчитывать пальцы, - до девяносто пятого года. В наш кружок пришел, нет, затесался человек, теперь-то я понимаю - инородец! Я и фамилии его не помню, шустрый такой, чернявый, он без ведома уважаемого господина Демушкина зарегистрировал партию - «Партию угнетенного русского народа „Русский путь“» и себя - в качестве главы партии. Истинный наш глава, духовный вождь, гуру - ушел, с ним многие ушли, где они, что, - я не знаю…

- А вы остались?

- А я остался, - вздохнул Палыч. - Куда я денусь, здесь хоть деньги какие-то платят и идейно я близок. Плесните, Совков!

Он выпил, понюхал обтрепанный рукав пиджака, спросил, не пора ли затягивать песню, я ответил, что все еще рано, и спросил, что же было дальше.

- Дальше, - Палыч задумался совсем ненадолго. - Шустрый и чернявый куда-то исчез, с партийной кассой, между прочим, и в двухтысячном году пришел кто-то другой, богатый, я его даже не видел… Особняк купили, развернулись, дай Бог каждому. Филиалы по всей стране, а откуда люди берутся - неясно, в партию никого не принимают, я сколько людей приводил, хороших, честных, истинных россиян… С Тимофеем поговорят - и все! Не подходят, червоточина в них! Почему не подходят, какая червоточина, черт его знает!

- Что за Тимофей? - спросил я.

Палыч удивился, попросил плеснуть, выпил.

- Тимофей - это ж региональный председатель «Русского пути», вы разве не знаете?

- Знаю, - успокоил я его.

Палыч пристально на меня посмотрел.

- Что-то лицо у вас другое, господин Совков, не такое, как в гостинице было!

- Водка плохая, - объяснил я.

- Плесните, - грозно сказал Палыч, понюхал стакан, залпом выпил и согласился. - Плохая. Травят людей, инородцы! Ужо им, недолго осталось!

- Дело у меня к вам, Палыч!

- Слушаю, - Палыч опять вскочил, роняя мебель и пугая кота Сеню.

- Могу я у вас пожить день или два? Из гостиницы пришлось съехать, враги прознали, вы понимаете?

- Понимаю, - он уронил голову на грудь, - инородцы!.. Черный ворон, что ты вьешься над моею головой…

- Так я могу у вас пожить пару дней?

- Конечно! Мы, правда, ремонт затеяли делать, но ради партии… Живите, сколько нужно!..

- Вы у нас жить будете? - в дверях появилась ушедшая переодеваться девушка Маша. - Кайф! Мне кажется, вы такой интересный человек, так хочется узнать вас поближе…

- Дочурка моя, Маша! - объяснил Палыч.

- Да мы знакомы.

- Уже? Ну, Машка, ты даешь! Выпьем, как у нас принято, на троих!

- Я водки не буду, - сказала Маша. - Пойдемте, Совков, у меня шампанское есть!

Я посмотрел на уснувшего Палыча и поднялся.

- А может, пойдем погуляем?..

- А потом погуляем, - Маша подхватила меня под руку и повела в глубь квартиры…


* * *

Ночью снился ужасный, кошмарный сон - огромная каменная глыба рухнула на меня со страшной высоты, придавила грудь, мешая дышать, и время от времени ворочалась, чтобы усугубить мои страдания. Было в этом что-то эпическое, пришедшее из греческой мифологии - Прометей с пожираемой печенью, Сизиф с камнем, Данаиды с бездонной бочкой…

Дышать становилось все тяжелее и тяжелее, и я попробовал пошевелиться. Получалось плохо, и я открыл глаза - в нескольких сантиметрах от меня тлели два злых зеленых огонька.

- Боже! - прошептал я, - Боже ж ты мой!

- Что ты сказал, милый? - донесся до меня женский голос, в комнате вспыхнул свет, и я взглянул правде в глаза - у меня на груди лежал кот Сеня - рыжая мясистая туша с огромными, недовольными жизнью глазами. Он поднялся, выгнул горбом спину и зевнул мне прямо в лицо.

- Кисонька, ты кушать, наверно, хочешь? Пойдем я тебя покормлю.

Кот спрыгнул, позволив мне вздохнуть полной грудью.

- Ты не спишь, милый? Я покормлю Сеню и приду, ладно?..

А утром позвонил Черных, злой, дерганый, говорил почему-то с трудом, через силу, как астматик в разгар приступа.

- Леша, датчик я переправил, подъезжай по адресу, - он продиктовал адрес на Фонтанке. - Получишь датчик и выручай свою девку, а потом - за дело. Время не ждет!

- А что это за адрес? - поинтересовался я.

- Региональный комитет «Русского пути», тебя ждут.

Не прощаясь, Черных отключился.

На пороге возник Палыч, помятый, с отпечатком хлебной буханки на щеке и крошками в волосах.

- Дайте денег, Совков, - сказал Палыч сухими губами, - опохмеляться буду. Обычай такой, русский, национальный…

- Не давайте, - зашептала мне в ухо Машка, - он и так всю ночь пил, лучше мне дайте, так честнее будет!..

Я достал из кармана баксовый стольник, дал Машке.

- Сейчас пойдешь с ним, купишь водки, пива, джин-тоника, сдачу возьмешь себе. Проводишь отца домой, джин-тоник в холодильник поставь! Приду - проверю!

Пришел кот Сеня, с размаху ткнулся мне в ногу, едва не уронив на пол.

- Он вчера у меня огурец сожрал! - пожаловался Палыч.

- И коту еще что-нибудь купи, вискаса какого-нибудь, что он там жрет…

- Он все жрет, - сказала Маша, - что увидит, то и жрет. Хлеб, рыбу, мясо…

При слове «мясо» кот Сеня обхватил мою ногу лапами и начал карабкаться наверх. Я стряхнул кота и стал озираться в поисках рубашки и куртки, которые были сброшены раньше штанов.

- Не хватит, - сказала Маша, - мне на колготки не останется!

- Тебе без колготок лучше…

- Когда лучше, когда - нет, - философски заметила девушка. - Но денег мало.


* * *

Особняк регионального отделения партии «Русский путь» выходил окнами на Фонтанку, вокруг особняка рос яблоневый сад. Это было непривычно и здорово - видеть в центре города наливающиеся соком яблоки!

Я прошел в кованые ворота с графским гербом на каждой половинке и по посыпанной золотым песком дорожке направился к особняку. Дорожку перебежал настоящий лесной ежик с яблоком на иголках. Я улыбнулся - здорово, когда есть хороший хозяин, у которого в саду живут ежики!

У дверей особняка, рядом с бронзовой табличкой, где двуглавый орел царственно парил над словами «Русский путь», стоял рослый детина в расшитой косоворотке, портупее и картузе.

На картузе красовался все тот же орел-мутант.

- Вы к кому? - недобро спросил детина.

- Моя фамилия Совков, - скромно сказал я, - меня ждут.

Детина приоткрыл дверь и крикнул:

- Совков пришел, пущать?

Что ответили детине, я не слышал, но он согнулся вдвое и произнес елейным голосом:

- Исполать вам, добрый молодец… и это, гой еси еще!

- Гой еси! - ответил я и прошел внутрь.

В глубине коридора открылась дверь и вышла дебелая девица в кокошнике и цветастом сарафане. Она поклонилась в пояс, сказала:

- Милости прошу! - и сделала размашистый жест руками, обозначающий, видимо, широту русской натуры.

Я вошел в кабинет и огляделся, одна стена была полностью занята иконами, в центре - образ Георгия Победоносца, поражающего дракона. Перед образом Георгия и перед несколькими другими горели свечи, отчего в кабинете пахло церковью и смирением. Я перекрестился на образа и подошел к столу, за которым сидел крепкий бритоголовый мужчина с запорожскими усами. Вышитая болгарским крестом косоворотка плотно облегала широкую грудь. Мужчина поднялся мне навстречу, улыбнулся и протянул руку:

- Рукосуй! - сказал он радостно.

Я посмотрел на руку и на мужчину.

- Тимофей Рукосуй, - уточнил он.

Я пожал его горячую потную руку, похожую на только снятую со сковороды оладью.

- Совков? - на всякий случай уточнил он.

- Совков, - согласился я, как мог согласиться и с любой другой фамилией.

- Всеволод Николаевич говорил мне о вас, - сказал Рукосуй и хитро посмотрел мне в глаза.

- Николай Всеволодович, - поправил я его.

- А и верно! - воскликнул Рукосуй и хлопнул себя по лысой голове. - Ну и память у меня, ни к черту!

Он опасливо оглянулся на образа и на всякий случай перекрестился.

- Вот, - сказал он и вытащил из стола какой-то прибор. - Просили вам передать.

Я взял в руки датчик, о котором мне говорил Черных. Две шкалы, вертикальная и горизонтальная, в центре круг с перекрестием, наподобие прицела, ручки настройки…

- Я в этой механике ничего не понимаю, - признался Рукосуй, - и вам в помощь придам специалиста. Мастер - золотые руки, Левша!

Невесть откуда появился мастер-золотые руки, одетый почему-то не в рубаху-косоворотку и шаровары, а в обычный костюм.

- Иоганн Карлович Штраус, - представил мне его Рукосуй, - член партии с 1996 года!

- Совков, - представился я и пожал крепкую мастеровую руку Левши.

- Софьюшка, проводи гостя, пусть работают, - сказал Рукосуй и помахал на прощанье рукой.

Софьюшка взяла нас со Штраусом под руки и вывела во двор.

Привратный детина ловко выплюнул в кулак жвачку и поклонился.

- Исполать вам, добры молодцы!

- И тебе исполать, - ответил я и под руку с Левшой пошел через сад к выходу.

Пахло яблоками, и где-то в траве шуршали хозяйственные ежики.


* * *

Мы перешли дорогу и спустились к Фонтанке.

Сели на выщербленные ступени, и мастер Иоганн Штраус взял из моих рук прибор или датчик, как его называл Черных.

- Хорошая вещь, иностранная, - наставительно сказал Штраус, - наши так не могут.

Сказал и покосился на меня, а я начал внимательно смотреть на воду. Прошел катер, и разбегающиеся волны касались наших ног.

- Я так понимаю, это вроде локатора, настроен на одну волну. Здесь и здесь указывает направление, а здесь, в перекрестье - приближение к объекту поиска.

- Какой радиус действия? - спросил я.

- Судя по этим шкалам, - Штраус провел мятым ногтем по стеклянным дужкам прибора, - максимум 10 километров, а минимум, вот здесь и здесь, - он опять отчеркнул ногтем, - меньше метра. Удивительная точность!

Он покрутил локатор.

- Шильдика нету. Наверное, японский…

- А далеко сейчас объект? - спросил я, мучаясь от того, что приходится называть Светлану таким неживым словом.

Штраус медленно повернулся с прибором в одну сторону, в другую, замер, сказал:

- Там! - и показал в сторону Литейного моста.

- Точно там? - переспросил я.

- Точно! Видите, - он осторожно постучал по одной и другой стрелке, - и индикатор объекта в круге появился. Точно, абсолютно точно!

«Прибор-то, похоже, на Большой дом показывает», - подумал я.

- Объясните мне, пожалуйста, как им пользоваться.

- Да ничего сложного, я ж говорю, японская штуковина, наши таких не делают! Этой кнопочкой включаете и поворачиваете прибор, пока стрелки не установятся на нолях, или близко от нолей, как получится… И идете, как по компасу, в этом направлении, - он махнул в сторону Литейного моста, - а эти ручечки не трогайте, это - тонкая настройка, когда меньше метра останется. Понятно?

- Вполне, - ответил я. - Большое вам спасибо!

- Это вам спасибо, такую штуку в руках подержал! Мы-то там, - он с ненавистью посмотрел на особняк, скрытый за решеткой с графским гербом, - все больше с русскими приборами дело имеем. Ноготь вот давеча сломал, винт молотком забили, а я его отвернуть хотел…

- Ну и что? - поинтересовался я.

- Да ничего, высверлил его, к едрене фене, и все. Инструмент-то у меня «бошевский», - сказал он шепотом, - я только шильдики снял и краской масляной покрасил, чтобы как наш был. Тимофей ругается сильно, когда что иностранное увидит, побить даже может. А инструмент, им ведь работать надо, это тебе не былины читать, да на гуслях тренькать… Ну так что, пойду я, дальше сами справитесь?

- Справлюсь!

- Мне еще в магазин забежать надо, бутылку купить.

- Праздник какой-нибудь?

- Какой праздник! - рассмеялся он. - Я ж вам вроде как халтуру сделал, а вы со мной за это водкой рассчитались. Русский национальный обычай!

И не успел я предложить ему денег на бутылку, как Иоганн Карлович Штраус, член партии с 1996 года, перемахнул через несколько гранитных ступенек и стремительно удалился в сторону ближайшего магазина.

Я встал и не спеша пошел по набережной, время от времени поглядывая на стрелки прибора. Чем ближе я подходил к Неве и началу Литейного проспекта, тем однозначнее прибор говорил о том, что моя догадка правильна. А уж когда я встал напротив Большого дома, индикатор остановился почти в перекрестье линий.

Хорошо, сказал я себе, номер дома установлен, а квартиру мне Саня Годунов поможет найти.

Я свернул на какую-то боковую, нешумную улочку, достал телефон и набрал номер отставного капитана Годунова.

- Слушаю, - раздался в трубке его голос.

- Саня, нужна помощь, - и я коротко рассказал ему, в чем дело.

- Понято! - ответил он, подумав. - Рандеву в семь вечера, у «Ксении». Бывай!

Часы показывали половину третьего, времени было навалом, и я медленно побрел в сторону набережной.

Когда я подходил к решетке Летнего сада, намереваясь посидеть там в теньке и обдумать сложившийся расклад вещей, впереди, по ходу движения, остановился огромный, как троллейбус, джип, и из него вылез… Кирей.

Ну-ка, ну-ка, сказал я себе, на ловца и зверь бежит! Сейчас проверим, как работает моя новая морда и обсудим с Киреем новый расклад.

Кирей посмотрел на часы, закурил и стал смотреть на Неву.

Оно, конечно, успокаивает, но приехал ты сюда не для этого, решил я и вальяжной походкой прошел мимо Кирея. Он мельком глянул на меня, смерил с головы до ног и снова обратил свое внимание на воду. Пришлось вернуться и снова пройти мимо Кирея, он еще раз осмотрел меня, пожал плечами и отвернулся. Дверца джипа открылась, вылез незнакомый мне «бодигард» и на всякий случай пошел за мной.

Я остановился, повернулся к течению воды и сказал негромко, но слышно для Кирея:

- Всеволод Иванович, что ж вы старых друзей-то не узнаете?

Кирей вздрогнул, пристально, не отрываясь посмотрел на меня, даже очки надел, потом сказал неуверенно:

- Голос вроде знакомый, есть такой человек, а вот лицо… Кастет, ты что ли?

- А то! - сказал я. - Не узнать? Старею, стало быть…

Киреев подошел, взял меня за плечи, внимательно посмотрел в лицо с одной стороны, после - с другой, качнул головой:

- Ты чего, операцию сделал, что ли?

- Ее, родимую! Ништяк получилось?

Киреев кивнул.

- Нормально. Я не узнал - никто не узнает. Умно ты придумал, Кастет, и вовремя. Врагов ты себе много нажил, а так - ходи, где хошь, ты, да не ты! Нормально!

- А ведь это не случай нас сегодня свел - судьба! Беда у меня, Всеволод Иванович, может к тебе за помощью придется прийти.

- Говори, в чем дело, может и помогу, - осторожно сказал Кирей.

Я рассказал ему про Светлану, про убийство тети Глаши и следы, ведущие в Большой дом…

- Светланку выручать надо, - однозначно решил Киреев, - а то, что менты в этом деле запутаны, то для меня даже плюс, всегда рад им подлянку сотворить!

- Я, Всеволод Иванович, о помощи пока не прошу, постараюсь сам управиться, но если что…

- Если что - звони! - закончил за меня Киреев. - А теперь, извини, я не воздухом подышать вышел, у меня стрела тут забита, и по твою душу, между прочим, стрела! Хочу новый сход собрать, да рассказать там все, что от тебя узнал.

- Тогда тем более созвониться надо!

Я дал Кирею номер своей новой трубки, и мы дружески распрощались. Не успел я сделать и десяти шагов, как возле Кирея остановился еще один джип, из которого высыпали молодые плечистые ребята.

Наверное, тот молодняк, что меня к смерти приговорил, подумал я и на всякий случай ускорил шаг.

Заниматься собственной персоной я сейчас не мог, главнее было Светлану из беды выручить, а там, господа молодые, посмотрим, кто и кому приговор в исполнение приведет…

На фрегате «Ксения» меня, понятное дело, не узнали, но встретили, как родного.

Видать, там всех так встречают.

Ровно в девятнадцать на борт парусника поднялся капитан Годунов, встреченный радостным визгом команды.

- По местам стоять! - скомандовал капитан Годунов и сел за мой столик.

- Суров и непобедим! - сказал Годунов, внимательно осмотрев меня. - Значит так…

Он постучал по столу и крикнул:

- Матросня! Пива!

И после чудесного возникновения пива на столе, завел серьезный разговор.

- Светлана твоя в лапах не ментов, а ФСБ. Это и хорошо, и плохо. Плохо, потому что с ментами договориться легко и просто, дать немного денег - переведут в камеру получше, дать денег побольше - отпустят под подписку о невыезде, еще подкинуть деньжат - вообще на волю выпустят. И, главное, менты люди подневольные, в том смысле, что им чтобы человека задержать, я имею в виду по-серьезному, не на сутки-двое, нужна санкция суда, нужно заведенное дело, а значит - следователь, который это дело ведет, в общем, если человека арестовали, то в этом деле столько людей замешано - упаси Боже с этим столкнуться… А вот ФСБ - совсем другое дело. Задержали без санкции, отвезли во внутреннюю тюрьму, и ни один самый генеральный прокурор никогда не узнает, где ты и что с тобой происходит. А если все это делается с ведома или по приказу вышестоящего начальника, то человек и пропасть может, неведомо куда пропасть, и находиться при этом в федеральном розыске. Так было, во всяком случае, да и сейчас, думаю, без злоупотреблений не обходится. Люди, они, понимаешь, всякие…

- Это-то я понимаю, но мне непонятно, что в этом хорошего? Ты сказал - то, что Светлана оказалась в ФСБ - это хорошо, что же тут хорошего?

- А хорошо то, что в питерском ФСБ я много людей знаю, уж так жизнь сложилась. Эх, Кастет, знал бы ты, каким бы я подполковником был, пальчики оближешь!.. Так вот, через этих майоров с подполковниками я узнал, что твоя Светлана находится в противных лапах полковника Кишкина. И дело обстоит очень любопытно. Как ты понимаешь, Светлана никому не нужна, нужен ты. А тебя, весь в мыле, ищет другой полковник, по фамилии Приходько. И полковник Приходько - личный враг полковника Кишкина, в чинах его обходит, по должности старше… В общем, в этой схватке «полканов» ты вроде бы и ни при чем, так, инструмент продвижения по служебной лестнице. И тут возникает вот такой нюанс: операция с похищением Светланы, да еще сопряженная с убийством. Ты говорил, там кого-то убили?

- Да, - кивнул я, - тетю Глашу…

- Так вот эта операция с похищением и убийством - чистая самодеятельность полковника Кишкина, и он теперь ни перед чем не остановится, чтобы тебя схватить. Схватить или уничтожить. Потому что если он тебя не поймает или не убьет, то за эту свою самодеятельность он не только погонов может лишиться, а кой-чего посерьезнее. ФСБ, Леша, это государство в государстве, там свои законы и по этим законам победителей не судят, но уж если ты проиграл… Полковник Кишкин совершил главный грех «фээсбэшника» - грех непослушания. Он без санкции руководства начал проводить операцию, в которой погиб человек, и может погибнуть еще один - Светлана, и этот грех он может покрыть только тобой. Поэтому он будет рвать себе задницу, но сделает все, чтобы тебя взять…

- И что ты предлагаешь? - слова о возможной гибели Светланы больно кольнули в сердце.

Одно дело, когда сам в глубине души думаешь об этом, думаешь, и тут же отметаешь такую возможность, и совсем другое, когда кто-то еще тебе говорит это впрямую, как о чем-то возможном и даже близком.

- Самое главное, - задумчиво сказал Годунов, - полковник Кишкин - не оперативник, не розыскник, он кабинетный офицер, чиновник, поэтому он совершает и будет совершать ошибки. Убийство тети Глаши - это ошибка, безграмотная ошибка, которую никогда бы не совершил опытный оперативник. Чтобы там ни говорили обыватели, убийство невинного человека для ФСБ - это ЧП, так было во времена Сталина, так есть и сейчас… Второе - операция Кишкина нелегальная, людей для этой операции у него нет, у него вообще людей нет, потому что он чиновник У него есть секретарша, ординарец, машинистка, но бойцов у него нет. Есть четыре-пять человек из группы захвата, с которыми он повязан чем-то грязным, и все, больше у него никого нет и быть не может. То есть тебе, нам, противостоят чиновник Кишкин и четыре-пять человек группы захвата. Думаю, с таким противником мы справиться можем, а для этого нужно сделать следующее…


* * *

На ночь я решил остаться на паруснике. Ехать в Ульянку к нетрезвому Палычу и его разбитной дочурке совсем не хотелось, тем более что утром опять нужно быть в городе и провести задуманную Годуновым операцию.

План Сани Годунова мне понравился, я только немного подкорректировал его под себя и решил воспользоваться помощью моих новых друзей. Если бы речь шла только обо мне, я пошел бы один, но рисковать жизнью Светланы я не мог, да и мужики засиделись в ожидании нормального дела.

Девчата-матроски били себя кулачками в тяжелые груди и клялись, что не будут беспокоить меня ночью, дадут отдохнуть и выспаться, и, вообще, они устали и у них болит голова. То есть - две головы, одна у Люды, другая у Марины.

Однако ночью кто-то проник в мою каюту, нагло залез под одеяло и начал трогать меня за разные места. Я в долгу не остался и тоже принялся хватать взломщика, да так, что ему - взломщику - мало не показалось.

Таинственный незнакомец оказался существом женского пола, чему я, признаться, не удивился, но ближе идентифицировать женское существо не удалось. Вскоре оно начало издавать стоны и крики, потом уснуло, а утром исчезло до того, как я открыл глаза.

Завтрак мне принесла Люда, открыто смотрела мне в глаза и на прямо поставленные вопросы отвечала отрицательно. В конце концов я решил, что этот вопрос подлежит дальнейшему рассмотрению. Проведение очных ставок и жесткие нелицеприятные вопросы должны сорвать маску с таинственной незнакомки. Однако - это дело будущего, а пока нужно идти выручать Светлану.

План Годунова был прост. Каждый день, с чиновничьей регулярностью, с 12.00 до 14.00, полковник Кишкин допрашивает Светлану. Утром у Кишкина планерка и пятиминутка, с 14.00 до 15.00 обед, а после 15.00 полковник занимается своими непосредственными канцелярскими обязанностями. Но с 12.00 до 14.00 он запирается со Светланой в комнате для допросов и пытается у нее вызнать, где я скрываюсь от правосудия и, скорей всего, где запрятаны похищенные мною миллионы.

- Не будем считать полковника Кишкина бессребреником, - сказал Годунов, - миллион, он и в ФСБ миллион!

Следовательно, я должен был позвонить Кишкину в это время, с 12.00 до 14.00, предложить отдать себя в его лапы в обмен на освобождение Светланы и намекнуть на несметные сокровища, которые достанутся полковнику вместе с орденами, медалями и почетным повышением по службе.


Глава одиннадцатая


Свободу женщинам!


Счет времени Светлана уже потеряла.

В камере постоянно горела слабая лампочка в проволочном колпаке-сетке, комната, где ее изо дня в день допрашивал один и тот же пожилой мужчина с лицом бухгалтера или бюрократа, тоже была без окон, часов и календаря. Привинченный к полу стул и письменный стол пятидесятых годов с черным телефонным аппаратом - вот и все, что было в комнате допросов. Причем телефон, дань бюрократским привычкам полковника Кишкина, тоже намертво привернули к столу и оторвать его, чтобы дать по голове следователю, было совершенно невозможно.

Светлану приводила женщина-конвоир, сажала ее на стул, снимала с рук металлические браслеты-наручники и до прихода пожилого «бухгалтера» оставалась стоять в дверях. Почему-то казалось, что мужчина приходит всегда в одно и то же время, хотя точно знать этого Светлана, конечно же, не могла.

Мужчина входил, кивком отпускал охранницу и усаживался за стол. Делал он это долго и обстоятельно, как человек, большую часть жизни проведший за письменным столом и уже считающий его своей составной частью, продолжением самого себя. Он раскладывал на столе бумаги, которые так и оставались чистыми, справа от бумаг помещались две авторучки, слева два карандаша, один из которых, красный, был всегда остро заточен.

Второй карандаш Светлана так толком и не смогла рассмотреть, потому что мужчина во время допроса постоянно крутил его в руках или с треском катал по столу. Потом мужчина снимал наручные часы и устраивал их рядом с красным карандашом.

И только после этого начинался допрос. Мужчину интересовали только два вопроса - где сейчас находится гражданин Костюков Алексей Михайлович, известный в преступных кругах под именем Кастет, и где деньги, похищенные у трудового народа вышеупомянутым Кастетом. Похоже, второй вопрос, вопрос денег, интересовал мужчину больше, потому что задавал он его чаще и сильно при этом волновался.

Светлана ответить на эти вопросы не могла, потому что не знала, но если бы и знала, то постаралась бы это скрыть. Но ей скрывать было нечего, и она честно отвечала на все вопросы - нет, не знаю, чем приводила охочего до чужих денег мужчину в состояние крайнего волнения. Иногда он вскакивал со своего скрипучего стула и принимался бегать по комнате, крича всякие гадости в адрес Светланы, Алексея и всего преступного сообщества в целом.

Однажды мужчина пришел и с торжествующим видом заявил, что все подельники Кастета пойманы и уже дают показания, поэтому ее, Светлану, может спасти от тюрьмы только чистосердечное признание в том, что ей известно, где прячется ее хахаль, а также, самое главное, где таятся похищенные им сокровища, которые срочно нужно вернуть трудовому народу.

Иначе, объяснил мужчина, старики не получат пенсий, а многодетные матери - пособий, и бедные крохи будут тянуть исхудалые руки с немой просьбой - мама, дай хлеба! А многодетные матери проклянут имя Кастета в веках…

Но ответом ему, как всегда, было честное «не знаю».

И в этот раз все проходило по привычному сценарию. Светлана, сгорбившись, сидела на жестком неудобном стуле и наблюдала за размещением на столе канцелярских принадлежностей. Мужчина без энтузиазма напомнил о схваченных подельниках Кастета и уже перешел к истории с многодетными матерями, но в этот момент зазвонил телефон.

Светлана вздрогнула и удивилась - телефон до этого ни разу не звонил, только в конце допроса мужчина снимал трубку, чтобы вызвать женщину-конвоира.

Мужчина тоже вздрогнул, выронил карандаш и резко схватил трубку.

- Полковник Кишкин, - ответил он и испуганно посмотрел на Светлану. До этого он ни разу не говорил, кто он такой и как его зовут.

Услышав что-то, полковник заулыбался и после этого только говорил «да, да, да», а повесив трубку, громко рассмеялся.

- Твой хахаль звонил, - сказал он, указав на телефон. - Приссал твой герой-любовник. Простите, говорит, извините, не знал, что вы, господин полковник, меня ищете, а то бы давно пришел и сдался. Я, говорит, с телками на Багамах кувыркался, только вчера приехал и сразу к вам, сдаваться. Я ему говорю, у нас твоя девушка сидит, а он - какая-такая девушка, нет у меня никого, я - честный вор в законе, у меня ни семьи, ни зазнобы постоянной быть не должно. Я ему и объяснил: Светлана, говорю, Михайловна, помните такую? Долго он думал, потом говорит - помню такую сучку, оставьте, говорит, ее себе, у меня, говорит, таких сучек, как кур нерезаных… Так и сказал - оставьте себе и пользуйте ее во все отверстия…

Полковник вылез из-за стола, вкусно потянулся, отчего одна пуговица с рубашки отлетела и закатилась под стол.

- Так что, девушка, открывайте рот, сейчас сосать у меня будете, твой хахаль разрешил!

- Не подходи, - тихо сказала Светлана.

- Хорошо, - сказал довольный полковник, - давай на коленочки и ползи сюда, тебе так привычнее, правда?

- Сволочь! - прошептала Светлана. - Убью!

- Ха-ха-ха! Три раза - ха-ха-ха! Ты выйди сначала отсюда, сейчас я караульную роту позову и они все тебя отымеют, по очереди. Все, ты поняла? Все!..

Светлана вскочила со стула и бросилась на полковника, он метнулся к столу и нажал тревожную кнопку. А она, тем времнем, настигла «полкана» и вцепилась ему в горло.

- Охрана! - простонал полковник Кишкин, пытаясь вырваться из ее рук.

Дверь распахнулась, три мужеподобных дамы-конвоирши повисли на руках Светланы, еще одна отрывала от нее полковника.

- В камеру, - прохрипел Кишкин и рухнул на стул.

Сколько времени он так просидел, полковник не помнил и в себя пришел как-то не сразу, а частями. Сначала начала болеть шея, потом он увидел стул, на котором сидела Светлана, потом - лежащие на столе часы. Стрелки показывали 13.30. До встречи с бандитом Кастетом оставался всего час.

Полковник поднял трубку, вслушался в долгий гудок, вздохнул и набрал номер группы захвата.

- Дежурный, старший сержант Хват слушает!

- Полковник Кишкин говорит. Хорошо, что я на тебя попал, Хват, ты-то мне и нужен. Кто еще из наших есть?

- Да все здесь, и Толстозадов, и Лярд, и Хайло, дрыхнут без задних ног!

- Давай, буди их, и с оружием на выход!

- Я не могу, я ж - дежурный.

- Договорись с кем-нибудь, денег дай, бутылку купи, не мне тебя учить.

- А чего делать-то надо?

- Херня! Бандюган один мне сдаваться будет, денег еще с собой привезет, а вы так, для солидности, выйдете со стволами, да посмотрите, как он руки вверх поднимает.

- Годится, - сказал Хват. - Прямо сейчас и выходим?

- Сейчас. Я китель надену и спущусь, а ты с машиной пока договорись!

- Слушаюсь, господин полковник, - браво ответил сержант Хват и бросил трубку.

После этого он крикнул своим напарникам:

- Подъем, братва! Бабки рубить поедем!


* * *

Тряский служебный «уазик» вез полковника Кишкина с группой захвата в ЦПКиО. Полковник мучался на переднем сиденье, одной рукой ухватившись за какую-то металлическую скобу рядом с дверью, а другой поддерживал болтающийся в кармане пистолет. Наплечной кобуры у полковника Кишкина не было, потому что огнестрельным оружием он не пользовался.

- Мое оружие - слово! - гордо говорил он сослуживцам.

Табельное оружие офицера - пистолет Макарова - постоянно лежал в сейфе под папками бумаг и извлекался оттуда только для плановой проверки личного оружия, или для того, чтобы прапорщик Беда почистил и смазал инструмент смертоубийства. Для офицеров Управления ФСБ существует обязательный зачет по стрельбе из личного оружия, но полковник Кишкин его не сдавал, потому что сам составлял списки стреляющих и сам отчитывался перед вышестоящим начальством о результатах зачета.

Поэтому сейчас полковник напряженно вспоминал устройство пистолета и предусмотренный «Наставлением по стрелковому делу» порядок действий. Кишкин, конечно, знал, что перед тем как открыть огонь, оружие необходимо снять с предохранителя, но где находится предохранитель и как с него снимают, он не знал, спрашивать об этом у сержантов группы захвата - не хотел, и в глубине души надеялся, что до стрельбы дело не дойдет.

Он оглянулся и посмотрел в стеклянное окошко в металлическом коробе кузова. Сержанты сидели по двое на деревянных лавках вдоль стенок, держали оружие на коленях и весело смеялись над чьим-то анекдотом. Кастетовской девчонки Светланы в окошко видно не было. Сразу при посадке она забилась в дальний, за водителем, угол кузова и злобно зыркала оттуда на устраивающихся на лавках солдат. Сержантов девчонка не интересовала, старший, Хват, даже не спросил полковника, куда они везут девку. Полковник - главный, ему виднее, если взял с собой девчонку, значит, так и надо.

- По Приморскому поедем? - спросил водитель, перекрикивая металлический грохот автомобиля.

- Мне главный вход нужен, - осторожно сказал Кишкин.

Кастет сказал, что нужно идти от главного входа направо, через 250 метров повернуть налево и дальше переть до большой зеленой поляны. Там он их будет ждать. Правда, они договорились, что встретятся один на один, не считая девчонки, конечно, но полковник Кишкин на сговор с преступниками не идет, поэтому взял с собой молодцов из группы захвата.

То-то удивится простофиля-Кастет, когда увидит полковника в окружении четырех бугаев с автоматами в руках.

«Обоссытся, наверное, - с удовольствием подумал Кишкин, - я бы на его месте точно обоссался, а я - офицер, даже старший офицер, мне-то к оружию не привыкать». - И Кишкин на всякий случай нащупал в кармане пистолет.

Карман был жирным на ощупь, прапорщик Беда два дня назад проводил плановую смазку личного оружия полковника Кишкина и теперь полковничий китель был безнадежно испорчен.

«Ну и хрен с ним, с кителем, - подумал Кишкин, украдкой вытирая жирные пальцы о штаны. - Получу деньги, уйду в отставку и сразу - за рубеж! Анталия, Кипр, Багамы, Фолкленды… И - девки, девки, девки, много хороших, дорогих шлюх… Ох!» - вздохнул Кишкин и едва не въехал лбом в ветровое стекло.

- Приехали, товарищ полковник! - сказал водитель и открыл дверцу. - Я покурю пока, а вы там недолго, мне через полчаса за картошкой для кухни ехать!..

Полковник с трудом вылез из кабины, для порядка стукнул кулаком в железную стенку кузова и стал осторожно ходить вдоль автомобиля. От безжалостной езды болело все тело. Изнутри машины донесся ответный стук.

Блин, как на подводной лодке перестукиваемся, подумал Кишкин и с размаху ударил машину кулаком. «Уазик» покачнулся и загудел, как лист кровельного железа. Из кузова донеслась площадная брань и грохот прикладов по стенкам.

«Охренели совсем! - решил полковник. - Последние мозги из них вытрясло!»

Он распахнул задние дверцы и немногими командными словами объяснил сержантам ошибочность их поведения внутри транспортного средства.

Сержанты по одному выбрались из машины и даже помогли вылезти Светлане, и теперь стояли, ошарашенно тряся головами.

- Товарищ полковник, - первым пришел в себя Хват, - машина ж грузовая, изнутри ручек нет, нам самим оттуда не выбраться было…

- А солдатская смекалка? - оставил за собой последнее слово Кишкин. - Ладно, время поджимает, пять минут осталось, пошли.

И они направились в сторону «большой зеленой поляны», как ее обозначил Кастет. Впереди, крепко вцепившись в Светлану, шел полковник Кишкин, за ним свободным строем - сержанты. С автоматами наизготовку, но с сигаретами в зубах - команды «не курить» не было.

Прошли 250 метров, повернули налево и впереди забрезжило какое-то большое пространство. Подходим, понял Кишкин и скомандовал сержантам:

- Я с девушкой - впереди, вы меня прикрываете, но огонь не открывать - выйдет один человек, и без оружия, просто держите его на мушке.

- Есть! - ответил за всех старший сержант Хват и выкинул окурок.

На другом конце большой зеленой поляны стоял мужчина в футболке и джинсах. При всем желании на такой одежде оружия не спрятать, это понимал даже чиновник Кишкин, поэтому он смело ступил на поляну, оглянулся, увидел, что сержанты идут сзади, и решительно пошел вперед.

Светлану Кишкин крепко держал за левую руку, а ступив на поляну, вообще вцепился в нее мертвой хваткой. Светлана время от времени шипела - больно! - и толкалась локтем. Полковник, не отпуская, пропустил Светлану немножко вперед, прикрываясь ее телом от возможной пули.

Когда между противниками осталось метра три-четыре, Кастет поднял вверх руки и сказал:

- Полковник, я «пустой». Скажи своим, чтобы опустили оружие.

Полковник закусил губу и помотал головой.

Мучительно хотелось крикнуть: - Деньги давай! - но стоящие за спиной сержанты портили все дело. Кишкин подумал даже, что, получив деньги, он может отпустить Кастета, зачем ему, Кишкину, Кастет, ему деньги нужны, много денег, а Кастет пусть гуляет на свободе…

Светлана опять начала вырываться, полковник хотел обхватить ее обеими руками и начал даже приспосабливаться к этому, но тут почти одновременно раздалось четыре негромких хлопка, какие бывают от елочных хлопушек с серпантином и конфетти.

Полковник удивился и обернулся, чтобы спросить, что думают по поводу этих странных хлопков сержанты, но сержанты уже ничего не думали, они медленно валились на зеленую траву, роняя вверенное им оружие. Кишкин хотел было обратить внимание старшего группы, сержанта Хвата, на недопустимость подобного обращения с казенным инвентарем, но внезапно все понял и снова повернулся лицом к Кастету.

Тот по-прежнему стоял с поднятыми руками, и это придало полковнику смелости. Он оттолкнул в сторону Светлану и полез в промасленный карман за пистолетом. Кастет сделал вперед два быстрых шага и сильно ударил Кишкина в сытое лицо. Полковник упал на спину, взбрыкнув в воздухе ногами.

Первой возле него оказалась Светлана, она с размаха, как футболист, бьющий пенальти, ударила Кишкина в живот. Тело Кишкина затряслось, как большой кусок домашнего студня, и громко испортило воздух. Светлана зажала ноздри рукой и вытащила из кармана полковника пистолет.

- Свет, ты чего? - спросил Кастет.

- Все в порядке, Лешенька, - ответила Светлана, сдвинула флажок предохранителя и приставила ствол к щеке полковника Кишкина.

- Я обещала тебя убить, сука? - спросила она, размазывая оружейное масло по бледной щеке полковника. - Ну, обещала?

Полковник Кишкин что-то хрюкал, пытаясь увернуться от собственного табельного оружия.

- Обещала! - подтвердила Светлана. - А свои обещания я стараюсь выполнять.

Она отступила на шаг и, не целясь, выпустила в голову полковника Кишкина три пули. Что-то треснуло, брызнуло на траву, один глаз повис на какой-то жилке, но Светлана ничего этого уже не видела. Выронив пистолет, она жадно обнимала Алексея, целуя его мокрую от слез футболку, рыдая и бормоча какие-то непонятные, но добрые и жалобные слова, а он гладил ее по волосам и, кажется, тоже плакал, что-то шепча в холодное Светланино ухо.

Из кустов с разных сторон поляны вышли Годунов, Порфирин и Бессонов.

Паук-Порфирин и Кеша Бессонов остались возле бездыханных тел, а Саня Годунов подошел к Кастету.

- Леха, нашумели, уходить надо!

- Ага, - согласился Кастет, не отрываясь от дрожащей Светланы.

Годунов поднял полковничий «Макаров», аккуратно завернул в носовой платок и сунул в карман.

- Леха, Светлана, пошли!

- Пошли, - дуэтом сказали Леша и Светлана и снова поцеловались.

- Молодо-зелено, - вздохнул Годунов и начал подталкивать их к выходу с поляны…


* * *

Из ЦПКиО поехали на какую-то годуновскую квартиру. Из немногих слов я понял, что у Сани Годунова таких квартир, снятых на месяц, полгода или год было несколько, и он сам иногда не знал, где будет ночевать этой ночью.

У ворот парка их ждал «минивэн», за рулем которого сидел тот самый лысый мужичок с накрашенными губами, что пару дней назад пытался проникнуть в клуб «96». Сегодня мужичок был без макияжа, а лысину прикрыл лужковской кепкой.

Водитель хорошо знал город, потому что со знакомых улиц он внезапно съехал на незнакомые, а потом почти сразу мы очутились в районе новостроек, где все улицы одинаковы. У одного из одинаковых домов на одинаковой улице мы и остановились.

- Приехали! - объявил Годунов и первым вылез из машины, подставив правую, живую, руку Светлане.

- Вот, - сказала мне Светлана, - это настоящий джентльмен. У него рука левая болит, а он все равно даме помогает, одной рукой! Учись, Кастет!

- Хорошо! - пообещал я и обнял Светлану за плечи.

- Слушай, - она подняла голову и посмотрела мне в глаза, - я полковника убила, правда?

- Правда, - подтвердил я факт смерти офицера ФСБ.

- Сволочь, он меня трахнуть хотел! - она уткнулась лицом в мое плечо, и футболка стала подозрительно влажной. - Гад такой, убить его мало!

- А ты знаешь, я его понимаю.

- В смысле?

- В смысле, что я тоже не прочь… А теперь - боюсь!

- Дурашка! А хочешь прямо здесь? Пойдем куда-нибудь, хоть в ванную, закроемся… У меня тоже какое-то желание появилось, от нервов, наверное…

Квартира, которую занимал Годунов, была такой же стандартной и одинаковой, как типовой дом на заурядной, похожей на все другие, улице. Мебель, похожая на спичечные коробки, поставленные стоймя или положенные набок. Шкаф, сервант с сокровищем советской эпохи - сервизом «мадонна» и расшатанная полутораспальная кровать под облезлым покрывалом с драным тигром. Сейчас все это советское богатство казалось мне жалким подобием настоящей жизни и настоящих вещей, которыми можно пользоваться и получать от этого удовольствие и ощущение радости жизни.

Светлана с разбега бросилась на кровать, ударилась головой о деревянную спинку и вскрикнула:

- Я ушиблась!

- Ага, - сказал я и закурил.

- Ты должен оказать мне первую помощь, сделать искусственное дыхание и прописать постельный режим!..

- Ага, - повторил я, - только пойдем сперва выпьем с ребятами, посидим, поболтаем, а там видно будет, может, постельный режим и не нужен.

- Нужен, нужен, - сказала она уверенно, - я себя знаю!

Собрались в самой большой комнате квартиры, прежде она называлась, наверное, гостиной и здесь отмечались семейные праздники - дни рождения, свадьбы и юбилеи. Мы собрались, чтобы отметить убийство пяти человек - четырех сержантов из группы захвата и полковника ФСБ со смешной фамилией Кишкин…

- Это что, - сказал Годунов, поднимая очередную стопку, - я знавал человека по фамилии Жобин. Догадайтесь с трех раз, как его обзывали!

Все посмеялись.

- Жопа! - сказала Светлана, которую быстро развезло после голодной тюремной пищи и переживаний сегодняшнего дня. - Я сразу догадалась!

Посмеялись опять, уже громче и дольше. Вообще меня очень порадовало, что мужики как-то сразу, легко и быстро приняли Светлану в свой круг и относились к ней, как к младшей сестренке, то есть - существу женского пола, которое нужно опекать и о котором заботятся, но которое, при всей своей красоте и привлекательности, не является сексуальным объектом.

- Кстати, о фамилиях, - сказал я, когда все отсмеялись и принялись за добротную закуску, извлеченную из битком набитого холодильника «Розенлев». - Саня, ты копался в сайтах «Русского пути», что там об истории партии говорится?

- А причем здесь фамилии? - удивился Годунов.

- А при том, что партию основал не Романов-Черных, а некий тип со смешной фамилией Демушкин и инициалами А. А.

- Акакий Акакиевич? - рассмеялся Годунов.

- Анонимный Алкоголик! - вмешалась Светлана и решительно дернула меня за руку. - Проводи меня, мне плохо!

Я взял ее за талию и повел в сторону туалета.

У дверей она остановилась, заглянула внутрь и сказала:

- Извращенец! Я не буду трахаться в туалете!

- Ты же сказала: «Мне плохо!»

- Мне без тебя плохо, дурачок!

Я снова обхватил ее за талию и повел в спальню, где она упала на кровать, обняла подушку и сразу уснула, что-то бормоча в наволочку.

- Уже? - удивился Годунов. - А мы тут думали, посидим, выпьем спокойно, без начальства!

- Уснула, - шепотом ответил я, как говорят о беспокойных младенцах. - Так что там с этим основателем?

- А ничего! Нет такой фамилии в официальных сайтах. Между прочим, и Романова-Черных там нет.

- Кстати, о Романове по фамилии Черных. Лежал я тут в клинике по перемене морды и буквально в последний день с мужичком одним познакомился.

- Интересный человек оказался?

- Да человек-то, может быть, и неинтересный, но судьба у него интересно складывается. Представляешь, лежит человек в дорогой клинике, а сам он - небогатый, кормежку больничную почитает за верх блаженства, и сколько операция стоит, которую ему уже сделали - не знает. Больше того, выйду из больницы, говорит, по миру поезжу, а то нигде не бывал до сих пор!

- Занятно! И что думаешь по этому поводу?

- А думаю, что двойника кому-то готовят. Как ты считаешь, зачем кому-то нужен двойник?

- Отстал ты, Кастет, от жизни! Сейчас время такое - всем двойники нужны, и президенту банка и генсеку партии…

- Да, - я вспомнил о двойнике Кирея, который полег вместо него в холле гостинцы «Невский палас», - да, тут ты прав. Но ты по своим каналам не можешь узнать, чью морду ему пришили?

Годунов задумался.

- Если честно, Леша, могу, но не хочу. Скорей всего мы с этим двойником пустышку вытянем, а я отношения навсегда испорчу. Почему люди этой клиникой пользуются? Да, хорошая, да, мирового уровня, но, главное, за ворота клиники ничего не выходит! Ничего и никуда! Знал бы ты, кто туда пытался внедриться! Вот такой список можно составить! - Годунов развел руки, показывая размер списка внедрявшихся. - Не буду я этого узнавать, извини.

- Понимаю, - сказал я, - а если совсем подопрет, узнаешь?

- Если подопрет - узнаю, - пообещал он. - Кеша, принеси-ка еще бутылочку. В горле уже от разговоров першит.

Кеша сходил на кухню, и следующая бутылка была такой же холодной и запотевшей, как и все предыдущие.

- Слушай, а как ты на Светлану вышел? - спросил Годунов, когда мы оценили качество новой бутылки.

- Я ж говорил тебе на «Ксении», помнишь?

- Что-то говорил, что-то - нет. Здесь помню, а здесь не помню, - Годунов показал на голове участки с разным уровнем усвоения информации.

Я рассказал капитану Годунову о том, как побывал в особняке партии «Русский путь», что там видел и слышал, про Тимофея Рукосуя, дородную Софьюшку, Левшу по фамилии Штраус и здорового привратника-детину, бойко лопочущего на церковно-славянском языке…

- Софья, говоришь, девицу зовут? - оживился Годунов. - А мы к этой Софье подошлем кой-кого, пусть при девице побудет! А за Тимофеем твоим, Рукосуем, у меня уже три дня «топтун» ходит. Ничего пока не выходит, но, Бог даст…

- А как, ты говоришь, твоего «топтуна» зовут? - между прочим спросил я.

- А я не говорил, как его зовут, - трезво ответил Годунов, - зачем тебе лишним мусором голову забивать!

- И то верно! - согласился я. - Передай, пожалуйста, селедочку, что-то на соленое потянуло…

- А у мужиков это - к выпивке, точно говорю, примета такая народная.

Я опять вспомнил «Русский путь» и Палыча, который цитировал устав партии:

- Член «Партии угнетенного русского народа» свято блюдет и совершает национальные обряды и обычаи Великого Русского народа!

- О чем задумался? - Годунов тронул меня за руку, пододвинул налитый стопарик. - Есть чего выпить - уже хорошо, а у нас и закуски полон стол!

- О жизни, Саня, задумался, о жизни! Дерьмо жизнь, одни непонятки, с чего начать - не знаю!

- Начинать надо с водки! А что касается жизни, - Годунов поднялся, вышел из комнаты и вскоре вернулся с толстой книгой в руке. - Я когда здесь ночую, знаешь, чего читаю? Фрейда! - Он показал обложку толстой книги. - А старина Фрейд что говорит? Старина Фрейд говорит: «Если человек начинает интересоваться смыслом жизни, это значит, что он болен»!

- А я о смысле жизни ничего не говорил, - запротестовал я, - я говорил о жизни в том плане, как она течет, чего в ней происходит…

- Так, этому больше не наливать! - торжественно объявил Годунов. - А то он сейчас спросит, уважаю ли я его и заявит, что он меня уважает!

- Ну, не до такой же степени! - обиделся я. - Хотя, может быть, и действительно хватит.

- Лады! - легко согласился Годунов. - Вот эту литруху раскатаем, и все!

Кеша на кухню вроде не выходил, а на столе появилась нераспечатанная литровая бутылка водки. Я оглядел собутыльников, чтобы воззвать к их совести и состраданию. Паук-Порфирин спал, свесив длинные конечности до самого пола, зато Кеша Бессонов уснул традиционно, на столе, совсем немного разминувшись с блюдом салата.

- Хорошо, - сказал я Годунову. - Допьем, и все?

- Точно, допьем, и все!

- Тогда я сначала позвоню.

Я набрал номер Кирея.

- Блин, ты куца пропал? - заорал на меня Кирей в трубку. - Мы, бля, тут все изошлись, а ты…

- Погоди, Кирей, не кипятись. В чем дело? - я обычно называл его по имени-отчеству - Всеволод Иванович, но слово «Всеволод» мне сейчас было не произнести.

- В чем, бля, дело, говоришь? Как Светлана? Получилось у тебя, нет? Слышу, водку трескаешь - от радости или от горя?

- От радости, Всевылд Иваныч, от радости!

- Ну и слава Богу! Тогда и мы сейчас от радости выпьем. Петрович, слышишь, он Светланку освободил! Привет ей от меня и от Сергачева тоже. Он же на могилку к Наташке каждый выходной ездит, помнит, сволочь лысая…

Похоже, Кирей шмыгнул носом. Не знаю, как его, а меня на слезу прошибло, и я ладонью вытер глаза.

- Ты мозги не все пропил, понимаешь, чего я скажу?

- Понимаю, - ответил я.

- На завтра у меня сходка в «Медведе» забита, о тебе толковать будем, и о том, что ты мне тогда сказал. Так что вечером я тебе на трубу позвоню. К завтрему-то протрезвеешь?

- Нужно, - сказал я почти трезвым голосом, - дел невпроворот!

- Ну и добре. Тогда до завтра! Петрович, наливай! - и Киреев положил трубку.

- Годунов, наливай! - повторил я приказ Кирея. - Выпьем, и спать!

Голова Годунова лежала на протезной руке, а здоровая тянулась к бутылке, но сам он спал и чему-то улыбался во сне…


* * *

Я проснулся оттого, что в моих ногах сидел кот Сеня и шуршал бумажками. Я с удовольствием лягнул его и сипло крикнул:

- Пошел вон, скотина!

- Ты чего, Леша, больно же! - ответил кот Сеня женским голосом.

Я удивился, а потом в голове, как на недодержанной фотографии, начал медленно проявляться вчерашний вечер.

Светлана, водка, Годунов, водка, Кеша-паук, водка… Нет, Кеша - это Бессонов, а паук - это Порфирин… Потом опять водка…

Пришлось открывать глаза.

На краю постели, возле моих ног, сидела Светлана с огромной книгой на коленях. Она водила пальцем по большим страницам и шевелила губами, произнося про себя отдельные, наиболее «вкусные» слова.

«Боже мой! - подумал я. - Читать книгу, разбирать эти маленькие черные закорючки, расползающиеся по всей странице, и еще пытаться понять их закорючечный смысл…»

От одной мысли об этом разболелась голова и пересохло во рту.

- Пить! - сказал я и протянул руку за стаканом.

- Ага! - злорадно откликнулась Светлана. - Сушняк давит!

- Пи-ить! - жалобно повторил я и изобразил пальцами хватательное движение.

- Сейчас, - сказала Светлана, отложила книгу и вышла из комнаты.

«Хорошая моя!» - ласково подумал я, мечтая о пиве.

- Молодец этот твой Годунов! - похвалила моего друга Светлана. - Холостяк, а холодильник битком набит, ломится просто от продуктов. И напитков, - осторожно добавила она. - Тебе - только пиво!

- А остальным что? - поинтересовался я, вылив в себя полбутылки пива.

- Смотри, что я нашла! - вместо ответа она ткнула мне под нос огромный фолиант в красном сафьяновом переплете.

- Это что? - спросил я, прислушиваясь к движению пива внутри организма. Пиво двигалось легко и свободно, щедро отдавая свою живительную силу изнуренному мужскому телу.

- Это - Даль! - восторженно сказала она. - Дореволюционное издание!

«А! - злорадно подумал я. - Слово „дореволюционный“ далось Светлане с явным трудом».

- Ну и чего там пишут? - спросил я и барственно откинулся на подушки. Оставалось только призвать «человека», чтобы пятки чесал - и все!

- Слова разные, - обиделась Светлана. - Это же Даль!

- Ну, Даль. А чего пишут-то?

- Смотри: «любить - избранье или предпочтение кого или чего-либо по воле, иногда и вовсе безотчетно и безрассудно»! Или вот - «любиться - более говорится о любви половой»!

Слова о половой любви показались мне грязным, совсем неуместным намеком, и я сказал:

- Дай-ка сюда! - подтянул к себе тяжеленный фолиант и сфокусировал взгляд. - Вот - «излюбился - истощился», «любострастие - впадение в скотское состояние». Хорошая книга! Читай дальше, только пива сперва принеси!

- Сам принесешь, не барин! - обиделась Светлана.

А чего обижаться, это ж не я, это Даль сказал, а из Даля слов не выкинешь!

И только я собрался вытащить ноги из-под одеяла, как в дверь тихонько постучали, и в комнате появился Годунов с двумя бутылками пива.

- Проснулся? Молодец! - он сунул мне открытое пиво и присел на край постели. - Телевизор ты не смотрел, конечно?

- Конечно! - коротко ответил я.

- Ну да, влюбленные котлов не рассекают! - вздохнул Годунов и сделал мощный глоток пива. - Клинику вчера взорвали, на Гагаринской…

- Иди ты!

- Погиб главный хирург и две медсестры - операционная и процедурная, уничтожен банк данных и какая-то аппаратура, по мелочи.

- Кого-то из них ты знал? - догадался я.

- Главного хирурга и знал, через него все делалось. С медсестрами тоже знаком был, но так - цветочки, шоколадки, ты ж понимаешь…

- А больные?

- А чего - больные? Кто их считал, больных-то? Половина разбежалась, наверное. Там такие люди лежат, что с милицией им контактировать никак нельзя!

- Думаешь - наш двойник?

- Похоже на то. Во всяком случае, его акции сильно поднялись в цене.

- И теперь на него не выйти?

- Есть там еще один человек, - Годунов залпом допил пиво, вытер ладонью рот, подумал мгновение, - о нем в «Криминальном Петербурге» ничего не говорилось, надеюсь - жив, здоров… Будем работать!

- Будем, - согласился я. - Показывай, где у тебя душ!


Глава двенадцатая


Привет от костлявой


Традицинным, еще с советских времен, местом воровских сходняков был ресторан «Медведь». Но если тридцать-сорок лет назад воры в законе пробирались туда, как Ленин в Финляндию, украдкой и изменив внешность, то теперь они съезжались на роскошных иномарках, которым гаишники давали зеленую улицу и услужливо прогибались, отдавая честь темным тонированным стеклам.

Первым, по понятиям, приехал Кирей. Его джип въехал на территорию «Медведя» и остановился у самого входа, где уже ждали три человека - швейцар, как положено, из бывших гэбэшников в немалых чинах, и два «бодигарда» из службы безопасности самого Кирея. Они с прошлого вечера находились в «Медведе», облазили за это время не только здание ресторана, но и всю прилегающую территорию, не заглянув разве что в задницы павлинам, которые по летнему времени гуляли в специальном вольере и за бутерброд с колбасой охотно распускали хвосты перед пьяными посетителями.


* * *

Я сидел за столом в годуновской гостиной и оглядывал свою гвардию. Годунов и Порфирин выглядели бодрыми, здоровыми и готовыми выполнить любую поставленную перед ними боевую задачу. А вот Кеша Бессонов был плох, он беспокойно шевелил пальцами, морщился, негромко рыгая, и оборачивался при этом на сидящую в сторонке Светлану. Она сидела, вытянувшись и прямо держа спину, с ладонями на коленях, и твердо, трезво смотрела мне в глаза. Ни дать, ни взять - строгая классная дама из Смольного института благородных девиц, разве что без пенсне и указки в руках.

- Господа, - начал я свою программную речь, - я считаю, что неведомый двойник является ключевой фигурой в нашем деле и он каким-то образом связан с Романовым-Черных. Почему я так считаю - не спрашивайте, я не знаю, не могу объяснить, интуиция. Проще всего было бы спросить об этом господина Романова, но он далеко, в Германии, а мы, как известно, в России. Поэтому, чтобы раскрыть его тайные замыслы, я предлагаю немного помутить воду и побросать туда камушки, а потом посмотрим на круги, от них исходящие, и, может быть, что-нибудь да поймем.

Я гордо посмотрел на Светлану, ожидая, что она оценит изящество моей речи. Она сидела так же - прямо и неподвижно, никак не выказывая восхищение моим ораторским даром.

- Кругов пойдет много, - продолжил я, - и один из них обязательно приведет нас к Романову, заставит его шевелиться, что-то делать, кого-то искать. В конце концов, он меня отправил в Россию не водку пить, а для какого-то непростого задания…

- Что надо делать? - спросил Годунов.

Я помолчал, план, который я должен был изложить своей команде, только-только рождался в моей голове.

«Не надо было пить вчера», - сказал я сам себе, потом вздохнул и сказал уже вслух:

- Кеша, принеси пивка!

Бессонов ожил и, как джинн из арабской сказки, мгновенно исчез и столь же мгновенно появился с шестью бутылками пива в руках.

- Опять! - с укоризной сказала Светлана, но пиво взяла и, изображая отвращение, стала пить.

Я сделал глоток, насладился пивными пузырьками, ударившими в нос, и почувствовал себя уже другим, решительным человеком, имеющим четкий, разработанный план.

- Саня Годунов, тебе узнать все, что можно, об этом двойнике. Самое главное - чью морду ему пришили, это - самое главное. Остальное тоже важно - кто он, где он, кто заказчик, оплативший его операцию. Но самое главное - узнать, кого он сейчас изображает. Признаюсь, есть у меня одна мысль, но озвучивать ее пока преждевременно.

- А мы? - в один голос спросили Порфирин и Бессонов.

- А вы пока в подчинении у Годунова, что скажет, то и делаете. И не бойтесь, без работы не останетесь!

- А я? - спросила Светлана.

- А ты создаешь мне все условия для напряженной работы ума.

- А что делать надо? - подозрительно спросила она.

- Отгонять мух, чесать пятки, ну, и вообще…

- А вот «вообще» не будет, тебя это «вообще» только от дела отвлекает. «Вообще» только по окончании операции, - твердо сказала она.

- Женщина, мы с тобой говорим на разных языках! Однако дальше… Саня, предоставь мне список филиалов «Русского пути», с точными адресами.

- Нет проблем, - ответил Годунов, - сегодня же вечером. Если, конечно, выйдем отсюда.

- Выйдем, - сказал я и сделал глоток пива.


* * *

- Ша! - Кирей стукнул кулаком по столу. Да так стукнул, что стоявший у приоткрытых дверей швейцар схватился за сердце и медленно опустился на стул.

- Ша! Я сказал! - Кирей обвел присутствующих суровым взглядом. - И больше говорить не о чем! Хотите - о телках побазлаем, хотите - еще о чем, но эта тема закрыта!

Гена Есаул, давно уже готовый вскочить, достать ствол и пробиваться к выходу, начал потихоньку расслабляться. Он еще зыркал на тот край стола, где плотной кожаной группой сидел городской молодняк - бритоголовые насупленные мужики со злыми неумными лицами и пудовыми кулаками, зыркал, но убрал ладонь с рукоятки «ТТ» и даже сунул ствол поглубже за пояс.

Никогда не было такого сходняка в городе!

«Бардак, полный бардак!» - думал Кирей, еще раз обводя присутствующих взглядом. При Дяде Феде такого не было, но при нем и молодняк на сходы не ходил, игнорировал, считая воровские сходы пережитком советских времен, как Пленумы ЦК или заседания Совнаркома, а Дядю Федю, смотрящего по городу, назначенного Большим Сходом в советском о ту пору Грозном, чем-то вроде ожившего динозавра из фильма «Парк Юрского периода»…

Началось все с того, что молодых пришлось долго уговаривать, упрашивать, едва ли не умолять, чтобы они прислали хоть кого-нибудь на сход. Просто прислали, - послушать, что думают о жизни авторитетные воры.

А сход был нужен, очень нужен, много событий произошло в городе за последнее время. Как будто кто-то кинул гранату в старое болото, все перемутив и подняв со дна много грязи. Юбилей и появившийся перед юбилеем Господин Голова, покушение на Кирея и его «смерть», в которую все охотно поверили, арест и смерть в Крестах смотрящего Дяди Феди, коронация Кастета, теракты и последующие за этим аресты, частым ситом просеявшие уголовные ряды…

А потом молодые внезапно собрали свой собственный сход, арендовав под него ресторан в центре города и собрав в номера всех проституток с Невского, оставив таким образом «своих» ментов без ночного заработка. На этом-то сходе, больше похожем на пьяный купеческий гулеж середины XIX века с цыганами, шампанским и девочками, и было решено, что Кастета нужно мочить, а если он появится в городе, приставить к нему «топтуна», чтобы вызнать его тайные планы, найти деньги, которых, по общему мнению, у Кастета было немеряно, а потом замочить, чтобы другим неповадно было… Что не должно быть повадно другим, молодые решить не успели, потому что уже во всю предавались купеческому разгулу, но это никого и не интересовало. Главное было сказано - Кастета мочить! И с этим все согласились…

Все, кроме Кирея.

Всеволод Иванович Киреев не хотел смерти никому.

Он, по старинке уважал человеческую жизнь и предпочитал решать споры словами, а не стволами. Кроме того, он знал о Кастете много больше, чем кто-либо в городе, знал, что денег у него особых нет, и уж тем более нет многочисленных тайников с сокровищами, о которых перешептывалась питерская братва. И вообще, жизни Кирея и Кастета за эти месяцы так переплелись, что допустить его гибель Киреев не мог никак.

Поэтому он решил созвать большой сход, где будут не только молодые группировки, но и все уважаемые в городе люди, и снова поставить вопрос о Кастете, выслушав претензии молодых к Кастету.

Претензий на самом деле не было никаких, пути Кастета с молодыми никак не пересекались, и в их дела он не вмешивался, это Кирей знал точно, как знал и то, что молодые поднялись на Кастета только за то, что он был один, сам по себе, и по их молодежным понятиям поэтому должен был с кем-нибудь делиться. «Кто-нибудь» по их понятиям означало только их самих.

По счастью, незадолго до схода Кастет объявился в городе, сам вышел на Кирея и рассказал ему о подлянке органов. Доказательств не было, были только слова, но Кирей верил Кастету и думал убедить остальных в его правоте.

И вот состоялся этот дурной сход.

Дурной, потому что никогда прежде такого не было, чтобы кто-нибудь приезжал на сход с командой бойцов-автоматчиков, которые окружили здание «Медведя», встав у каждого окна и двери, готовые стрелять в любого, кто в них покажется.

А молодые именно так и приперлись.

Сели они демонстративно на другой край стола, далеко от воров, чтобы случайно не попасть под автоматную очередь, сели, положив перед собой стволы, и слушали молча, угрюмо и не видно было по их лицам, соглашаются они с Киреем или нет, не говорили ни слова, сидели и слушали, даже не переглядываясь друг с другом, а глядя на свои кулаки и стволы, лежащие рядом с кулаками.

А когда Кирей кончил говорить, потому что сказал уже все, что мог, что-то повторив по два и три раза, и когда он кончил, молодые сдвинули бритые головы и долго о чем-то шептались, а потом потянулись к стволам и убрали их в карманы своих кожаных курток, а старший из них, по прозвищу Сила, поднялся и сказал:

- Перетереть это надо!

Вот тут-то Кирей и взорвался, и крикнул:

«Ша!» - уложив швейцара с инфарктом, и стукнул по столу кулаком…

Молодые снова сдвинули в кучу бритые головы, снова пошептались, яростно и серьезно, и снова поднялся Сила и сказал:

- Это все понятно, но перетереть все-таки надо!

Кирей опустился на стул и спрятал лицо в ладонях. Чтобы молодые, не дай бог, не увидели его смеха и его слез.

- Ты, это, - сказал Сила, - ты не думай, мы все понимаем, но надо перетереть. Мы с тобой вдвоем, как друзья, сядем где-нибудь в кабаке, девочек позовем и потихонечку перетрем это дело. Я, честно, кой-чего еще не понимаю! Хорошо? - и это «хорошо» сказано было так по-детски, что отказать ему было невозможно.

Да Кирей и не собирался отказывать, всегда стремясь решить все миром.

- Хорошо, - согласился он, - посидим, перетрем, как друзья.

Сила радостно улыбнулся, с видом победителя посмотрел на своих спутников и добавил, уже усаживаясь на место:

- Только не сегодня, ладно? Через пару дней. Мне обдумать все надо!

- Хорошо, - повторил Кирей, - обдумай, и встретимся, как друзья.

Сила опять с удовольствием посмотрел на своих, важно кивнул головой и сказал:

- Мы договоримся!

- Конечно, Сила, конечно. Ведь мы же друзья! И не понимали молодые отморозки, что с этой самой минуты, когда Сила почувствовал себя победителем и героем, с этой самой минуты и этих слов Кирея о дружбе, которые вроде и не он сам сказал, а просто повторил вслед за Силой, именно он, Всеволод Иванович Киреев, будет руководить всеми поступками Силы и его людей, и те будут делать только то, что скажет им Кирей, и будут они вот так же счастливо улыбаться, выполняя его приказы…

Потому что они - друзья!


* * *

Кирей рассказал все это Лехе Кастету, добавляя разные смешные подробности, которых, может, и не было на самом деле, но которые так украшают всякий рассказ, особенно, если говорит человек, любящий и умеющий говорить.

А Всеволод Иванович Киреев, проведший половину немаленькой своей жизни на зоне, говорить умел, и это умение очень ценилось в блатной среде, где жизнь проходит в четырех казенных стенах среди людей с непростыми характерами и непростым прошлым, где слово ценится на вес человеческой жизни и его долго обдумывают, прежде чем сказать вслух.

Все рассказал Кирей о большом сходе в ресторане «Медведь» и даже много чего добавил от себя, но не сказал одного - что ночью приезжала к нему, Кирею, бригада реаниматоров и провела у него всю ночь, уехав только с выстрелом полуденной пушки. И рядом с врачами-реаниматорами всю ночь просидел важный профессор, самый главный специалист в городе по сердечным болезням, которого поднял с постели Сергачев, поднял и привез в особняк на Каменном острове.

И врачи «Скорой», и профессор-сердцевед в один голос твердили, что Кирею нужно ложиться в больницу, потому что обширный инфаркт - это не шутки, а годы у Киреева немалые, да и срока за спиной камнем на сердце давят.

Но Кирей, едва открыл глаза и смог говорить, сказал свое решительное «нет» и больше на эту тему не говорил, а призвал к себе Сергачева и один на один, без врачей, долго с ним говорил о каких-то своих делах, а после этого закрыл глаза и спокойно проспал до утра, не чувствуя, как к нему подключают хитрую японскую аппаратуру, делают уколы и меняют капельницу.

В полдень, словно разбуженный выстрелом петропавловской пушки, он открыл глаза и встал, резко, решительно, уронив металлическую стойку с банкой лекарства, которое по резиновой трубочке шло в его вену.

Сергачев, за эту ночь похудевший и постаревший на добрый десяток лет, пытался уложить его обратно, но услышав - Уйди, сволочь лысая! - поспешно ретировался за дверь и следил за происходящим в оставленную щелку, всегда готовый прийти на помощь врачам. Впрочем, врачей Кирей не обидел, отблагодарил их и деньгами, и словами, но от госпитализации отказался, уступив лишь в том, что в доме постоянно будут дежурить врач и медсестра. Но только чтобы сестричка была молодая и фигуристая.

А днем позвонил Леха Кастет и попросил встретиться с ним в Летнем саду для какого-то важного дела.

Поговорив с Кастетом, Всеволод Иванович начал решительно одеваться, не отвечая на вопросы «лысого черта», вызвал машину, поехал в Летний сад и вот теперь рассказывал Лехе о прошедшем сходняке, о том, кто что там говорил и делал, добавляя разные смешные вещи, которых и не было на самом деле…

В ответ Леха рассказал о том, как спасали Светлану, несколько раз повторив Кирею, что она не пострадала и никакого вреда ей сволочи-менты не нанесли, и что жива она и здорова, шлет горячий привет ему, Кирею, а также Петру Петровичу Сергачеву, который - «лысая сволочь», но Светлана об этом не знает, и знать ей это совсем ни к чему… В Лехином пересказе операция по спасению Светланы выглядела смешным и увлекательным приключением, где менты были дураки-дураками, а полковник ФСБ, лежащий в куче собственного дерьма, вообще комической фигурой из романа Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль»…

И лишь потом Леха Кастет перешел к тому делу, ради которого он и сорвал с места уважаемого вора Кирея, попросив того приехать в царский сад для летних прогулок.

- Просьба у меня к тебе, Всеволод Иванович, большая и очень для меня важная. Видит Бог, если бы у меня были люди, ни в жисть бы тебя не побеспокоил, обошелся своими силами. Но нет сейчас у меня никого, ну, почти никого, а дело, повторяю, срочное, может быть, судьба России решается.

Леха достал свои вонючие сигареты «Ява» и закурил, думая о том, как сказать дальше. А Киреев отодвинулся от этого гадкого дыма подальше и подумал, что теперь, как собака-Сергачев, будет всю жизнь сосать карамельки «Барбарис» и с ненавистью смотреть на курящих людей.

- Ты, Всеволод Иванович, о такой партии «Русский путь» слышал? Ты ж в депутаты готовишься.

Киреев подумал, полез было за сигаретами, но отдернул руку, сказал:

- Я только крупные знаю: ПСП - Партия свободных предпринимателей, «Груша», еще бабу там, в Думе, видел, кореянка, что ли, красивая, черт! Из-за нее одной депутатом можно заделаться! Она и по телевизору-то - ничего, а в натуре с ней рядом стоишь, а от нее - так и прет…

- Чего прет? - не понял Кастет.

- Да вот либидо это самое так и прет! А этой партии, что ты сказал, не знаю, не слышал…

- Штаб-квартира этого «Русского пути» - в Питере, а филиалы - в 27 городах. Мне нужно взорвать эти 27 филиалов. Нет, погоди, - Кастет увидел, что Киреев встает, собираясь уйти, - погоди, Всеволод Иванович, я не так сказал. Нужно организовать взрывы без жертв, упаси бог, главное, чтобы шума много было - огонь, дым, грохот, понимаешь?

- Ну, - ответил Киреев, садясь обратно на скамейку.

- Мне нужно много шума, - повторил Кастет, - нужно, чтобы об этом писали газеты, показывало телевидение. Чтобы это было зрелище, спектакль, но при этом выглядело серьезно, опасно… Скажем, выжгло одну комнату, сгорели стол и два стула, но, - Кастет поднял вверх палец, - но в кладовой лежало еще двадцать килограммов тротила, и если бы он взорвался, то случилась бы трагедия. Поэтому сгоревший стул - это уже не комедия, это уже страшно! Так вот, мне нужно, чтобы стало страшно, эффектно и страшно, и мне нужно, чтобы ты мне в этом помог.

Кирей хотел что-то сказать, но схватился рукой за грудь, открыл рот, попытался закрыть и не смог, повалился на бок, на нечистую, со следами ног, скамейку…

- Кирей, ты чего, Кирей? - Леха вскочил, хотел подхватить падающее тело, уложить его удобнее, лучше, но Киреев открыл глаза и произнес, еле шевеля губами, но вполне отчетливо и понятно:

- Лысого вызови сюда… Сергачева… Срочно!..

- Врача, может, Кирей?

- Лысого… Ему все про взрывы… Он врача…

Леха сорвал с себя куртку, свернул аккуратным валиком, подложил Кирею под голову, поместил его ноги на скамью. Спохватился, пощупал пульс на шее, где сонная артерия. Пульс был, слабый, беспорядочный, но - был, и Кастет вытер взмокший на прохладном невском ветерке лоб.

Чудно - сразу, без раздумий вспомнил секретный номер «трубки» Сергачева, тот номер, который знают немногие и который никогда не бывает занят. Набрал, не с первой попытки, дрожали пальцы, как после тяжелого труда. Сразу отозвался Сергачев:

- Говорите!

- Петр Петрович! Это - Кастет…

- Кирей с тобой? Где вы?

- В Летнем саду, врача надо, срочно!

- Я понял. Он…

- Живой. Дышит тяжело, но живой!

- Сейчас буду. «Скорую» только не вызывай!

Начали собираться люди - старушки с внучатами, молодые мамаши с младенцами в колясках, подошел милиционер, спросил с надеждой:

- Пьяный?

- Сердце, - ответил Кастет, поморщившись. От мента пахло потом, чесноком и застарелым, въевшимся в форму перегаром.

Он нагнулся, понюхал, посмотрел на Леху:

- Не дышит!

Кастет оттолкнул бабульку с чадом, услышал в спину:

- Дай посмотреть-то, деревня, чего толкаешься!

Нагнулся к Кирею, снова нащупал пульс, тот же - слабый и беспорядочный.

Где-то рядом засигналила машина, громко, пугающе, на аллею въехал джип, остановился возле Лехи и лежащего на скамейке Кирея. Из джипа, еще кажется не остановившегося, катившего по аллее, выскочил доктор, самый настоящий доктор, самый нужный сейчас - в белом хрустящем халате, белой же шапочке и с красными резиновыми трубочками на шее.

За ним медсестра, слишком красивая, чтобы просто спасать человеческие жизни. А доктор уже порвал на Кирее рубашку, сказал что-то непонятное сестре, та подала ему шприц, так, словно всю дорогу, от Каменного острова до Летнего сада, ехала с этим шприцем в руках, и доктор всадил шприц в самое сердце Кирея, потом отбросил пустой, ненужный, на газон, чем вызвал недовольный ропот бабушек и мамаш, начал усиленно нажимать на грудь Кирея, как раз в том месте, где только что сделал укол.

- Помрет, - с удовольствием сказала одна бабушка другой.

- Помрет, - согласилась та.

- Уже помер, - радостно сказала третья бабушка, сказочное воплощение доброты и жизнелюбия.

- Не-а, - не согласилась первая, - доктор, вишь, работает!

- Дуру гонит, - по-современному откликнулась третья, - бабок побольше срубить хочет. Машина, гляди, какая богатая, значит, деньги есть!

Доктор оторвался от Кирея, повернулся к Леше и улыбнулся:

- Все в порядке, но в больницу надо, срочно!

- Надо, значит, надо, - сказал Сергачев, оказывается уже давно стоявший рядом. - Теперь я решаю!

Доктор поднял с земли упавшую шапочку, на которую уже наступил кто-то из представителей старшего поколения, отряхнул не глядя, сунул в карман.

- Дай закурить, - сказал он Кастету.

А бабульки уже столпились вокруг джипа, яростно лупцуя его сумками и крича:

- Куда ты приехал, ирод, тут дети малые гуляют, а ты на машине своей говенной! Сейчас милицию-то вызовем, и на пятнадцать суток тебя, на пятнадцать суток!..

Милиционер стоял рядом с шоферской дверцей, курил дорогие бандитские сигареты и с удовольствием слушал крики бабушек.

- Сейчас уедем, - сказал ему водитель.

- Да стой сколько влезет, чего их слушать-то! - милиционер сплюнул в сторону старушек. - Понабежали тут…

Братки бережно положили Кирея на заднее сиденье джипа, Сергачев сел спереди, рядом с шофером.

- Леша, ты в Киреевскую машину садись, она у ворот стоит. Езжайте за мной, там поговорим…

«Там - должно быть, в больнице», - подумал Кастет.

Бабульки и мамаши расступились, пропуская машину, потом сомкнулись вновь, обсуждая случившееся.

- А я говорю - помер он! - кричала бабулька-скептик. - А доктор дуру гонит, точно говорю, гонит дуру. Вот у нас в поликлинике участковый… Я ему говорю - болит левый сердечный желудочек, а он, сволочь, только смеется, не может, говорит, такого быть. А кто лучше мой организм знает, я или он? И еще был случай…

Что еще произошло в жизни бабушки с больным левым желудочком Кастет уже не слышал, потому что шел к воротам Летнего сада, где левыми колесами на тротуаре стоял джип Всеволода Ивановича Киреева, или вора в законе Кирея.


* * *

Мы совсем немного отстали от машины с Киреем и Сергачевым «на борту». Они уже въехали на территорию больницы, а наш джип уперся в полосатую палку шлагбаума.

- Куда? - грозно спросил охранник в навороченной «камуфляжке», с наручниками и дубинкой на поясе.

- Мы с ними, - сказал я, махнув в сторону скрывшейся машины Кирея.

Охранник покачал головой и положил руку на дубинку.

- Там! - сказал он, указав в сторону парковки. - Стойте и ждите!

После чего развернулся и пошел в свою будку, где уже готовился к бою его коллега.

- Вышибем? - спросил меня водила. - Шесть секунд!

- Чего вышибем? - не понял я.

- Шлагбаум! - он угрожающе рявкнул мотором и сдал машину назад.

- Не надо, - махнул я рукой, - давай на стоянку, подождем, покурим…

Хотя, конечно же, хотелось быть где-то рядом с Киреем, знать все сразу, сейчас же… Водила аккуратно въехал на стоянку и сказал с укоризной:

- А Кирей бы вышиб!..

Сергачев вышел ровно через полчаса, я знаю, смотрел время каждые пять минут, закуривая новую сигарету. Я увидел его на аллее, сгорбленного, старого, с полотняной кепочкой в руке, и сердце сжалось от нехорошего предчувствия, но я не пошел навстречу плохой вести, просто вышел из машины и встал, опершись о нагретый солнцем капот, а Сергачев все шел и шел, едва переставляя ноги и неминуемо уперся бы грудью в шлагбаум, но охранник приподнял его ровно настолько, чтобы пройти человеку, и Сергачев прошел, не заметив шлагбаум, как не замечал ничего вокруг, и если бы я его не окликнул - прошел бы мимо меня…

- Петр Петрович! - сказал я тихо.

Он поднял голову, посмотрел сквозь меня и сказал тихо, в никуда:

- Все!..

- Умер?

Сергачев покачал головой, как лунатик обошел машину, сел в тени на заднее сидение, попросил у водителя сигарету.

- Умер? - переспросил я.

Сергачев опять покачал головой.

- В реанимации…

- А хрен ли тогда головой качаешь, сволочь лысая? Все, все!..

- Для меня - все! - сказал Петр Петрович. - Кончилась вся эта игра в полицейских и преступников, «Зарница», ети ее мать, для взрослых!..

- А Кирей, что Кирей? - Мне захотелось врезать чем-нибудь тяжелым по этой лысине, покрытой старческими крупными веснушками.

- В реанимации Кирей, к нему не пускают, и пустят не скоро. Два инфаркта за сутки - это тебе, Леша, не хухры-мухры, с этим не шутят! Выживет твой Кирей, - сказал Сергачев уже спокойно, - выживет, но долго не протянет. Это я могу годами не пить, не курить и с женщинами только разговаривать. А Кирей так не сможет! Ты думаешь, он карамельки эти сраные будет жрать? - закричал вдруг Сергачев, вытащил из кармана горсть «барбарисок» и швырнул их в кусты. - Не будет! Не жди! Потому говорю тебе - не жилец!

Он успокоился, подобрал две упавшие у ног конфеты, бережливо положил в карман.

- А о деле о твоем мне Кирей сказал, взорвать тебе чего-то надо… Срочно?

- Хотелось бы…

- Ладно, - Сергачев выкинул окурок, тяжело потянулся. - Пойдем куда-нибудь в кафе, посидим, перетрем твои проблемы…

- Куда ехать? - водитель стоял в сторонке, разговор, конечно, слышал, но потому и возил Кирея, что услышал - и сразу забыл!

- Мы пешочком, Сеня, - обычным ласковым голосом сказал Сергачев. - Ты стой здесь, мало ли что привезти надо.

Сеня кивнул и залез в машину на переднее шоферское сиденье.

- А то отвезу?

Сергачев махнул рукой и пошел куда-то вперед, через сквер, окружающий больницу, я - за ним.

- Петр Петрович, может, здесь и поговорим?

- Здесь, а где же, не в кафе ведь о бомбах говорить. Давай, выкладывай, что у тебя за проблемы.

Я повторил то, что уже рассказывал Кирееву, о двадцати семи филиалах партии «Русский путь» в разных городах России, о показательных взрывах, которые нужно там организовать в один день и час, и немного - о цели этих взрывов и о Романове-Черных, стоящем во главе этой партии.

То ли сквер был небольшим, то ли разговор - долгим, но мы уже вышли на какую-то шумную улицу, которая оказалась улицей Кирочной, она же - Салтыкова-Щедрина.

Мы зашли в ближайшее кафе, заказали два кофе с коньяком, и я дал Петру Петровичу список «путейских» филиалов.

- Ни хрена себе Черных развернулся, - сказал Сергачев, просмотрев список, - по всей стране! Во, - ткнул он пальцем в бумагу, - Хабаровск, Владивосток, Южно-Сахалинск… Не знаю, Леха, как тебе и помочь. Двадцать семь адресов - это пятьдесят четыре человека надо, и не простых человека, а чтобы взрывное дело знали и не бандюгами были, а вояками, из отставных…

- Погоди, Петр Петрович, а те бойцы, с которыми я в Америке был?

- Дело гутаришь, - Сергачев оживился, - дай подумать! Кой-кого найти можно, кап-три Барков здесь со своими ребятами, где Николаев - я не знаю, но найти можно, а остальные кто-где, их не собрать…

- Ну, две пятерки уже есть!

- Не говори гоп! С ними еще говорить надо.

- С ними я договорюсь, - уверенно ответил я.

- Ну ладно, - Сергачев допил кофе, перевернул чашку на блюдце, посмотрел на узоры гущи. - Херня какая-то! Ты, Леша, со своей стороны кого-нибудь подбери, все-таки пятьдесят человек найти надо, а это трудно!

- Петр Петрович, а что вы о конце говорили? Мол, для вас все кончилось, игры в «Зарницу» и полицейских и воров и вообще - все?

- А вот эту акцию мы с тобой провернем, и уйду я, Лешенька, на покой. Книжку свою искать буду.

- Какую книжку? - удивился я.

- Не заморачивайся ты этим, лучше людей ищи!

- Так точно, господин полковник! - по-военному ответил я, невесть почему посчитав Сергачева полковником.

- Генерал я, Лешенька, лейтенант, - улыбнулся Сергачев. - Недавно, ни с того, ни с сего, очередное звание присвоили. Видать, кому-то там, - он поднял вверх толстый указательный палец, - я еще очень нужен. И имей в виду, вторую звезду я еще не обмывал!

- Намек понял, господин генерал! По окончании дела и обмоем.

- Если получится, Леша, если получится… Что могло не получиться - пьянка или акция - я не понял, но в исходе дела был уверен. Почему-то уверен…


Глава тринадцатая


Быков - на мясо


Великий князь и блюститель престола Императора всея Руси Николай III Всеволодович сидел в кресле, которое в их кругу получило название «Малого Трона». Большой Трон, как известно, до поры до времени хранился в Зимнем дворце Санкт-Петербурга.

Перед Николаем Всеволодовичем стоял граф Петр Чистяков, будущий генерал-губернатор Санкт-Петерберга.

- Как дела, Петька? - спросил Николай Всеволодович.

- О'кей! Операцию сделали классно, я на перевязке морду видел - один к одному, а если грим наложить - жена родная не отличит! Потом, правда, пошуметь маленько пришлось, крови пролить…

- Кровь эта на святое дело пошла! - перебил его Романов. - Жертвы, невинно убиенные, в рай попадают!

- Дай-то Бог! - Чистяков перекрестился на католическую часовню и замолчал, потому что дальше пошли проблемы, а проблем наследник престола не любил.

- Чего молчишь? Ордена ждешь, земель дарованных? - благодушно спросил Романов. - Будут! Недолго уже осталось, один шаг сделать, от силы - два!..

И тут Черных вспомнил, с каким трудом давались ему последние шаги в исповедальню, к заветному ящичку с белым порошком…

- Но ничего! - стукнул он по ручке кресла. - Дойдем!

- Конечно, конечно! - поспешно подтвердил Чистяков и опустил голову.

«Совсем плохой Женька стал, - думал Чистяков, украдкой разглядывая престолонаследника - Говорит чего-то, говорит… Бред какой-то! Года два бы ему еще продержаться, лучше - три. Чтобы и к власти пришел, и на троне укрепился и отдал хотя бы часть того, что он тут пожаловать успел. Главное - землю! Первый же указ, или как он там, эдикт, что ли, как у большевиков: земля - народу! Но если господин Ульянов-Ленин своим декретом крестьян на свою сторону привлек, то нынешним крестьянам земля не нужна, они и обрабатывать ее разучились, сколько лет страна на канадском зерне живет. Земля нужна другим людям, умным, богатым, изворотливым, таким, как он, Петр Чистяков. Уж он-то сумеет распорядиться полученными десятинами…»

- Ты чего, уснул, что ли, смерд? - Романов пнул Петьку ногой.

- «Объект» я поместил пока у Тимофея, на Фонтанке, но долго там держать его нельзя. Место официальное, народ постоянно ходит, мало ли что… И еще, - Чистяков замялся, - ему бинты снимать пора, он же в зеркало посмотрится и все поймет…

- Объяснить ему задачу, денег посулить! Ты, как маленький, право, - Романов пожал плечами. - Ты же понимаешь, он не жилец, его цель - несколько слов сказать перед камерами…

- Ну, не только, - вмешался Чистяков.

- Да, не только, но главное - это. Главное - выступить на телевидении и передать власть своему преемнику. Все - потом он уже не нужен!

- Нужен, Николай Всеволодович, еще как нужен, - опять вмешался Чистяков. - Может быть, после этого его главная роль и начинается.

- Какая главная роль, что ты там лепечешь? - Романов-Черных поднялся с Малого Трона. - Умный стал больно, за меня решаешь!

- Мы хотим, чтобы наша власть была легитимной, не так ли? - Чистяков вздохнул и начал объяснять то, что в свое время сам же Черных объяснял ему. - Россия стала открытым обществом, во всяком случае делает вид, что это так, поэтому после отречения Президента крайне необходимо организовать его встречи с зарубежной прессой, официальные, представительные, по первому же требованию иностранцев. Хотите пресс-конференцию - пожалуйста, хотите интервью CNN - нет проблем, только скажите, когда и где! Вот тогда весь мир и поверит в наш спектакль - мы не скрываем бывшего Президента, он доступен, встречается с журналистами, отвечает на все вопросы. Вы же сами это говорили, Николай Всеволодович! - на всякий случай напомнил Чистяков. - Я ваши слова повторяю.

- Да, правильно, говорил, - Романов-Черных опустился в кресло, задумался. - Я не помню, когда я это говорил, но говорил же, правда?

- Конечно, - согласился Чистяков и снова сказал, делая упор на этих словах, - я только повторяю вашу мысль, и все!

- Да, да, - Черных вдруг как-то обмяк в своем кресле, стал похожим на себя прежнего, в инвалидной каталке, когда не было ни власти, ни денег, только комната в коммунальной квартире на Васильевском острове…

Чистяков огляделся, поискал какой-нибудь стул, табурет, скамейку, ничего, только шезлонг, где обычно отдыхает Черных…

- Ты сядь, сядь на что-нибудь, - перехватил его взгляд Черных. - В часовне… Там есть. Я тебе сказать кое-что хочу…

Чистяков притащил из часовни тяжеленный дубовый стул с высокой спинкой и неудобным сиденьем.

«Чудная религия у католиков, - подумал он, - пришел человек в часовню, сел на стул и сразу страдать начинает, долго на таком сиденье не усидишь, скорее покаяться и на волю. А на воле в Германии что? Пиво, сосиски с квашеной капустой и фройляйн. - Вспомнив немецких фройляйн, Чистяков поморщился: - Да, после этих Гретхен - только в часовню, каяться!»

- Я тебе что хочу сказать, - Черных говорил глухо, закрыв лицо руками. - Плохо мне, Петя, наркоман я…

Страшное слово Черных сказал совсем тихо, и если бы Петька не знал этого, то не понял и не поверил бы ему. Но верный оруженосец Петр Чистяков давно уже все знал - и про тайный ящичек в бюро исповедальни, и про мучения, хуже похмелочных, что теперь трижды в день терзали его шефа, и про то, что Жорка Вашингтон периодически мотался в Гамбург за новой порцией белого наркотического порошка.

И то знал Петр Васильевич Чистяков, бывший автослесарь и будущий граф и генерал-губернатор Санкт-Петербурга, что этой порции белого порошка теперь хватало совсем ненадолго, и большой умница и потенциальный Нобелевский лауреат Женя Черных стал другим - забывчивым и непредсказуемым, вспыльчивым и взбалмошным, теряющим главное свое состояние, которое выражается не в рублях и долларах и даже не в коэффициенте IQ, он терял свой мозг и эту потерю ничем возместить было невозможно.


* * *

Вместе с Сергачевым мы вышли из кафе, постояли еще, уже попрощавшись, и Сергачев сказал неожиданно, вне связи с тем светским разговором, что мы вели у входа в кафе:

- Не хочу я твоим делом заниматься, Леша. Уж прости старика за откровенность. Если бы ты сам ко мне с этим пришел - отказал бы, а Кирею - не могу. Так что - не беспокойся, провернем это дело, провернем, но это - все! Последняя акция, на покой пора Петру Петровичу! Ты, это, не кури пока, подожди, пока я не уйду.

Я послушно убрал сигареты в карман.

- Ты закуришь, и мне захочется, а - нельзя! Я конфеточку лучше пососу. - Он действительно кинул в рот конфету. - Ты, Леша, берегись этого Черных, сильно берегись, больной он. - Сергачев заметил мой жест, уточнил: - На голову больной, шизофреник… Это не я придумал, со специалистами говорил, хорошими специалистами… Раздвоение личности у него и давно, с детства. Представь, живет он, инвалид, не человек даже - полчеловека, к нему все так относятся, и он сам к себе так же, но вернулся домой, сел за книги - и опять не человек Женя Черных, а гений, супермен, все остальные ему в подметки не годятся! Не всякая психика подобное выдержит… А он мне признался, когда у Кирея жил, что кокаином потихоньку балуется, вскользь так сказал, между прочим, ожидал, что я отвечу. А я - старый человек, знаю, что говорить в таком случае. - «Ерунда, - сказал я ему, - пустяки, кокаин - не наркотик, баловство одно». И правильно я сказал, потому что именно это он и ожидал услышать, а внутри себя я крест на Жене Черных поставил. Сломается он скоро, если не сломался уже… Так что, Леша, ты поосторожней с ним, поосмотрительней, от больного ума всего ожидать можно…

На том мы и расстались тогда с Петром Петровичем Сергачевым, он пошел в клинику к Кирею, а я так и остался стоять у входа в кафе, решая, куда мне сейчас податься.

Я стоял у входа в кафе и курил, собираясь остановить какую-нибудь тачку и ехать на «Ксению», оттуда связаться с Годуновым и уже вместе с ним разрабатывать план дальнейших действий.

У тротуара с визгом тормозов остановился навороченный джип, украшенный всеми возможными прибамбасами, какие только получилось приспособить к автомобилю изобретательным слесарям.

Из машины вылез здоровенный бугай с маленькими, бессмысленными, как у кабана, глазками.

- Ты, плесень, иди сюда! - сказал кабан, глядя в мою сторону.

- Вы мне? - удивился я.

- Тебе, тебе, жаба, скачи сюда!

Улица вокруг нас моментально опустела на целый квартал.

- Держи, вот шампунь, вот тряпка. Я пошел жрать, а ты стекла пока протри. Вернусь - денег дам, понял, гниль!

Ввязываться в конфликт сильно не хотелось. - Я спешу, простите, вы кого-нибудь другого…

- Куда пошел, тритон?

Верзила ухватил меня за плечо и рывком повернул к себе.

- Я тебе сказал, понял, те-бе! - и он сунул мне в руки банку с шампунем и тряпку.

Вернее, пытался сунуть. Потому что я вывернулся из-под его руки и стоял уже в паре шагов от того места, где он пытался вручить автокосметику. Банка-спрей упала как раз на свою распрыскивающую головку, и струя шампуня покрыла белой пеной кроссовки бугая.

Он посмотрел на кроссовки, пену, баллон со спреем.

- Так, бля, ты - труп! Пойдем! - он попытался ухватить меня за рукав.

«Не вовремя ты пожрать приехал, - подумал я, - на полчасика бы попозже, глядишь - в живых бы остался!»

Конфликта избежать не удалось, а драться с бугаем было никак нельзя - он был на голову выше меня и раза в два сильнее. Отсюда следовал неизбежный для бугая вывод - его надо мочить или отрубать глубоко и надолго, это - как получится! Поэтому я покорно сказал:

- Пойдем! - и первым вошел в арку двора.

Быстро вошел, так что «кабану» пришлось меня догонять, и когда он влетел во двор, я уже ждал его и даже сделал два шага навстречу. На исходе второго шага моя пятка встретилась с его коленной чашечкой. Единственное, о чем я пожалел, так это о том, что одет не в армейские подкованные ботинки, а в кроссовки, купленные в городе Гамбурге за двести евро. Но и в кроссовках получилось неплохо, чашечка его правого колена если и не треснула, то надежно сместилась со своего места, далеко и надолго покинув коленный сустав.

Бугай с воплем повалился на правый бок.

«Пожалуй, пора уходить», - подумал я и оглядел двор.

Как многие дворы старой части города, он был проходным - в глубине виднелся просвет между домами, за ним какая-то зелень - то ли сквер, то ли просто дворовый садик со скамейками и песочницей из зеленых крашеных досок.

- Убью! - заорал мне в спину бугай.

Пришлось обернуться. Он лежал на правом боку, подтянув к животу искалеченную ногу, а левой рукой что-то настойчиво искал в кармане куртки.

Я подошел поближе и спросил:

- Больно?

- Убью, - повторил бугай, косвенно ответив на мой вопрос. Глаза его налились кровью. - Ты знаешь, сука, на кого руку поднял? Я - Сила!

- Ногу, - поправил я его, - я тебя ногой ударил. Так получилось, извини.

Извинился я, надо сказать, неискренне. А погоняло Сила я уже где-то слышал, причем совсем недавно. Однако времени на воспоминания не было, бугай-Сила нашел, наконец, в кармане то, что долго искал - пистолет. И теперь неловко держал его левой рукой, целясь мне прямо в лицо. Больше того, он даже нажимал на курок. Но у него ничего не получалось. К счастью для меня, во всем этом была одна маленькая нестыковочка. Пистолет был правильный - «Макаров», рука была неправильная - левая. А левой рукой «макара» с предохранителя не снять, так уж он сделан, для правшей.

Пришлось сделать еще одно движение ногой. Пистолет улетел в сторону, бугай закричал и, отпустив колено, ухватился за кисть левой руки.

- Я пойду, - сообщил я стонущему бугаю.

- Убью, - информировал он меня в ответ.

- Может, не стоило тебе это говорить, а? Может, извинишься?

- Убью, - настойчиво повторил он, - сейчас пацанов вызвоню, они весь район оцепят и тебе, гнида, конец! - Последние слова он произнес с нескрываемым торжеством и я ему поверил, именно так он и сделает.

Я вынужден был вернуться, подобрать пистолет, использовав для этого чистый носовой платок, и подойти к стонущему бугаю.

- Ты сейчас сказал много лишнего, Сила. Мне жаль, но теперь мне придется тебя застрелить. - Я отвел флажок предохранителя. - Я вспомнил, Сила, где совсем недавно слышал твое имя. У тебя в «Медведе» с Киреем стрелка была, так?

Сила перестал стонать и с удивлением посмотрел на меня.

- Но, извини, я еще не представился. Зовут меня Алексей, а погоняло - Кастет. Думаю, знакомое тебе погоняло.

Глаза у Силы расширились, приблизившись по размерам к глазам обычных людей, не отморозков.

- Не убивай меня, Кастет, а! - еле слышно проговорил он.

- А ты меня гнидой называл, тритоном и еще какими-то земноводными!

- Прости, пожалуйста, я ж не знал… Извини! Я к Кирею в больницу, между прочим, ехал, а ты…

- А что я? - поинтересовался я и выщелкнул обойму.

Металлический звук еще больше напугал Силу.

- Ты ничего, ничего! Это я виноват! Не стреляй, ладно?

- Давай мобилу! - сказал я.

Он быстро вытащил телефон и подал мне.

- Звони, пожалуйста!

- Нет, звонить я не буду, - я положил трубку на асфальт и с силой ударил каблуком по ее пластмассовому телу. - Теперь и ты не позвонишь… Знаешь, береженого Бог бережет!

- Конечно, конечно! - легко согласился Сила.

Я передернул затвор, убедившись, что он пуст, и откинул пистолет подальше от Силы.

- Береженого Бог бережет, - повторил я уже про себя.

- Я пошел, - сказал я Силе, - привет пацанам, и не шути со мной больше!

- Конечно! До свиданья! - сказал мне в спину бугай-Сила и начал потихоньку стонать.

Я дошел до прохода между домами и обернулся. Сила перевернулся на левый бок и с ненавистью смотрел мне вслед.

«Надо было его все-таки пристрелить, - подумал я. - Одним врагом стало бы меньше».

Но возвращаться не хотелось, да и было уже поздно - во двор въезжал желтый милицейский «козелок».

Я ускорил шаг и вышел на какую-то тихую улочку, на которой не было ни людей, ни машин. Прямо напротив, на другой стороне улицы, красовалась вывеска «Переплетная мастерская», и я перешел дорогу. Мне нужно было просто переждать какое-то время, и переплетная мастерская годилась для этой цели точно так же, как любое другое предприятие сферы обслуживания.


* * *

Я толкнул дверь, и она откликнулась мелодичным звоном колокольчика. За дверью были ступеньки, я сошел по ним вниз и очутился в мастерской, где переплетают книги, а может быть, даже рукописи, манускрипты и инкунабулы. Что такое «инкунабула», я точно не знал, но полагал, что это имеет отношение к книгам.

Вообще-то, стоя еще на другой стороне улицы, напротив входа в мастерскую, я думал, что она мало чем отличается от мастерской по ремонту часов или починке обуви - небольшая приемная со стульями для клиентов и стойкой, где скучает молодая, не обязательно красивая приемщица. В такой ожидальне очень легко можно провести время, помогая девушке решить несложный сканворд или делясь впечатлениями о последнем фильме с Леонардо ди Каприо.

Но эта переплетная мастерская была совсем особой, без приемщицы и стульев для клиентов, - сразу за последней ступенькой лестницы начиналась мастерская - место, где работают люди. Посреди большого полутемного помещения стоял пресс, большая металлическая конструкция с полированными штурвалами для зажима бумаги, немного в стороне - резак с устрашающего вида ножом-гильотиной. Были в мастерской и другие станки и приспособы, назначения которых я не знал.

В дальнем углу зала стоял большой стол, освещенный яркой лампой. За столом сидел человек и что-то увлеченно вырезал на лежащей перед ним доске.

Лампа над столом, да низкие окна у самой земли - другого освещения в мастерской не было.

- Вы ко мне? - спросил человек за столом. - Подождите, пожалуйста, я сейчас закончу.

Я огляделся, стульев в мастерской не было, только у верстака, что стоял под самым окном, стояла высокая табуретка с поперечинками для ног. Я устроился на ней. Сидеть было удобно и почему-то сразу потянуло к верстаку, где в продуманном порядке лежали разные ножи, ножички и лопатки, похоже, из слоновой кости.

Трогать чужой инструмент нельзя, это правило я помнил еще из своей шоферской практики, поэтому я убрал руки с верстака и стал смотреть в окно.

Мимо мастерской проходили ноги - стройные женские, старушечьи - с тянущейся позади тележкой на колесиках, две пары милицейских ног, которые остановились у окна, постояли немного и разошлись в разные стороны, потом прошел криволапый французский бульдог, посмотрел в окно, мы встретились глазами и сразу отвернулись друг от друга, словно стыдясь какой-то общей для нас тайны. Опять одна за другой две пары милицейских ног, шедших в сторону Кирочной улицы.

«Еще минут десять, - подумал я, - и можно уходить. Сила, хоть и отморозок, но навряд ли скажет ментам, кто и за что его так приложил. Свидетели нашей беседы сидят по квартирам, и пока их найдут и опросят, времени пройдет много, да и вряд ли они скажут что-нибудь такое, что поможет милиции отличить меня от других мужчин среднего роста, одетых в куртку, джинсы и кроссовки и особых примет не имеющих».

- Ну, здравствуй, Алексей!

Я обернулся. Передо мной стоял мастер-резчик, что работал за освещенным столом в углу зала.

- Пришла пора нам познакомиться, - он вытер ладони о фартук. - Демушкин, А. А. Вы, я знаю, Алексей Костюков, по прозвищу Кастет.

Я кивнул.

- Пойдем со мной, там собрались друзья, - мастер протянул мне руку, и я невольно подал свою.

Все происходящее казалось нереальным, взятым со страниц романов Дюма или Сабатини, недаром же действие происходило в переплетной мастерской, в окружении старинных фолиантов.

Я встал, чтобы идти за мастером и напоследок оглянулся - у окна стоял французский бульдог и пристально смотрел мне в глаза.

Мы прошли мимо рабочего стола, на котором лежала почти законченная гравюра на дереве - рыцарь в старинных доспехах поражает длинным копьем дракона, чей могучий чешуйчатый хвост взвился вверх и готов нанести удар в спину рыцаря. Исход в этой схватке был далеко не предрешен.

- Георгий Победоносец? - спросил я у мастера.

- Все не так просто, Алексей, - ответил он и, хотя его лицо находилось за пределами света, мне показалось, что он улыбнулся. - Сюда, пожалуйста!

Он распахнул дверь, за которой обычно находится кладовая или раздевалка, где оставляют чистую, уличную одежду, чтобы переодеться в спецовку.

Небольшая комната была ярко освещена, особенно по сравнению с полумраком мастерской, и глаза не сразу привыкли к свету. А когда я, наконец, смог различать людей и их лица, то удивился еще больше - в комнате сидели четыре человека, и все они были мне знакомы.

За небольшим столом, на котором не было ничего, кроме пепельницы, словно люди собрались сюда на перекур и сейчас разойдутся по своим делам, сидел Кеша Бессонов, который сразу поднялся и протянул руку для приветствия. Рядом с ним - разбитная дочурка Палыча Маша, она радостно улыбнулась и помахала мне рукой. Чуть в стороне - мужичок, имени которого я не знал и видел до этого дважды - у дверей клуба, с накрашенными губами и блестящей лысиной, а потом за рулем «минивэна», когда он отвозил нас из ЦПКиО на годуновскую квартиру после чудесного спасения Светланы из лап полковника Кишкина. Он тоже поднялся, подал руку и сказал:

- Пентелин, Борис Пентелин. Мы уже виделись.

- Да, - подтвердил я факт предыдущих встреч, пожал руку Пентелину и внимательно его осмотрел.

Следов макияжа на лице не было, как не было, впрочем, и лысины - на голове росли коротко остриженные, очень светлые волосы, которые не сразу и разглядишь, мельком посмотрев на человека.

Четвертым и последним, в этой странной компании был Палыч. Как и положено человеку его характера, он сидел совсем в стороне и в тени от тарелки-абажура, накрывающего яркую лампу.

- Кого не хватает, как вы думаете? - спросил меня мастер.

- Кота Сени, - машинально ответил я.

- Браво, Джеймс Бонд! Я - твоя! - воскликнула Машенька.

Остальные просто улыбнулись.

- А если серьезно?

- Серьезно? - я задумался.

Саня Годунов и паук-Порфирин в эту компанию явно не вписывались. Я перебирал всех, с кем познакомился за время короткого пребывания в Питере. - Может быть, Иоганна Карловича Штрауса…

- Великолепно, мистер Бонд! Я - твоя навек! - снова возликовала Мария.

- Хорошо! - согласился и Демушкин. - Устраивайтесь, где получится…

Я предпочел бы сесть рядом с Машей, но место было между Пентелиным и Палычем, где я и примостился - на гладкой деревянной лавке между двумя потными немолодыми мужчинами. А за столом тем временем потек неспешный разговор, должно быть, прерванный моим внезапным появлением. О чем говорили собравшиеся, я не понял, о чем-то хорошем, добром и возвышенном, совершенно не употребляя слов «взорвать», «убить» и даже «трахнуть», и я незаметно для себя задремал.

Время от времени Палыч толкал меня в бок локтем и восторженно шептал мне в ухо:

- Чудесно сказано! Какая мысль! Как это глубоко и верно!

Я сонно кивал и продолжал дремать, как будто на берегу нешумной горной речки, где вода тихо катилась по каменистому ложу, изредка всплескивая на крупных, но уже обкатанных водой валунах…

- Алексей Михайлович, проснитесь!

Я открыл глаза и поднял голову с плеча Пентелина. Комната была пуста, вместо яркой лампы под абажуром-тарелкой горела неяркая лампочка над дверью.

- Где все? - спросил я, подавив зевок.

- Ушли, давно ушли, - улыбнулся Пентелин. - Я не хотел будить, у вас тяжелый день выдался, пусть, думаю, поспит. Правильно?

- Правильно, - согласился я, - мудро! Пойдем, кофе попьем, здесь кафе недалеко есть.

- А вам, Алексей Михайлович, нельзя в том кафе показываться, вас там помнят!

Я удивленно взглянул на Пентелина.

- Так вы же у дверей с Силой повздорили. И менты кофейным служителям настрого приказали, только вы появитесь, сразу звонить. А кофе я сварил уже, сейчас попьем…

Он выскользнул в дверь и почти сразу вернулся с двумя чашками и горячим кофейником в руках.

- Сахара нет, извините, А. А. сахара не употребляет.

Он разлил ароматный напиток, понюхал чашку и поставил на стол.

- Погоди, Пентелин, а откуда ты про Силу знаешь?

- Так я ж следил за вами! А вы и не заметили? - он радостно хлопнул в ладоши. - А когда все это приключилось, я сразу сюда прибежал, предупредил, что вы скорей всего придете. Переждать-то надо, подумал я, а кроме как в мастерской в округе больше и спрятаться негде. Угадал я, видите!

- Угадал, - согласился я. - А скажи-ка мне, Пентелин, тебя Годунов ко мне вроде охранника приставил, что ли?

- Ну что вы, какой из меня охранник! - Он оттянул дряблую кожу на руке. - Я слежу просто. А Саня Годунов об этом ничего не знает, я по своей инициативе, хобби у меня такое - следить!

- Интересное хобби.

- Интересное, - подтвердил Пентелин и вздохнул, - я из-за этого хобби в больнице лежал, долго… А Годунов меня оттуда выручил. Меня и моих друзей, которые тоже следить любят и, между прочим, хорошо умеют это делать. Замечательный человек, правда?

- Правда, - теперь вздохнул я. - А ваши друзья тоже на Годунова работают?

- А мы не работаем, какая же это работа, если приносит удовольствие? Это, знаете ли, призвание - следить… Мы помогаем Годунову, когда он попросит, но напрямую с ним связан только я. Конспирация, вы понимаете!

- Понимаю, Пентелин. Ведите меня на «Ксению», я там сегодня ночевать буду.

- То-то девчонки обрадуются, особенно Люда!

- Вот и на их улице праздник, - вздохнул я. - Идемте, шпион Пентелин!


Глава четырнадцатая


Судьба президента


- Я вот что думаю, Николай Всеволодович, - Чистяков искоса глянул на застывшего в прострации наследника престола, - «объект» наш надо с Фонтанки переводить, чтобы не светился на людях…

- Надо, - вяло согласился Черных.

- Есть у меня местечко одно на примете. У Тимофея на побегушках служит один человечек, его все Палычем кличут, глупый человечек, никчемный, но фанат нашего дела, в партии - со дня основания. Не за деньги служит - за идею!

- Лучше бы за деньги, такие люди проще, и договариваться с ними легче…

- Ваша правда, Николай Всеволодович, ваша правда, но уж, что есть! Как говорится, за неимением гербовой пишут на почтовой. У Палыча этого есть еще два неоспоримых преимущества - квартира где-то на отшибе и дочка-красавица. Потому я и предлагаю - двойника покуда поместить на квартиру к Палычу, а дочку, напротив, изъять, для гарантии послушания Палыча и безопасности нашего протеже. Прием старый, можно сказать - классический, но действует всегда безотказно.

- Хорошо, - с трудом выговорил Черных. - Будь другом, Петя, принеси мне, там, в часовне, в верхнем ящике…

«Не пришлось бы двойника готовить, - подумал Чистяков, направляясь в часовню, - совсем плох, а сейчас самые дела начинаются, только крутись, а он без дозы - никакой. И мне не разорваться, и в России надо быть и здесь его на Вашингтона не оставишь. Может, с Жанкой поговорить, а то - докторшу эту из Швейцарии выписать, денег дать, пусть его как-то хоть до конца года продержат?..»

Вспомнив про докторшу Сару Раушенбах, Чистяков вспомнил и белый халат, расстеленный на зеленой швейцарской траве, и такое же белое, не поддающееся загару, тело врачихи, овдовевшей в самую зрелую женскую пору, когда быть вдовой или незамужней для женщины никак нельзя, а даже напротив, кроме здравствующего супруга подыскать себе еще парочку друзей, желательно крепкого крестьянского происхождения, чтобы не тратить с ними время на умные разговоры и посещение театров да вернисажей.

Но приятные эти размышления вдруг прервались другой мыслью, внезапной, не имеющей отношения ни к докторше Саре, ни к Швейцарии, и уж тем более к здоровым крестьянским парням.

Чистяков как раз переступал порог исповедальни, и будь на его месте кто-то другой, более суеверный, то стал бы искать во всем этом тайный смысл, стечение знаков - порог, граница, рубеж; исповедальня, тайные помыслы, истина, откровение… Но Петр Чистяков суеверным не был, однако замер на пороге и еще раз прослушал в себе эту внезапно явившуюся мысль и даже проговорил ее вполголоса, обернувшись, правда, не слышит ли кто его.

Как все гениальное, мысль была проста и очевидна. Если двойник неминуемо, - теперь уже неминуемо, обратной дороги нет, - передаст кому-то власть, то почему же эту власть должен получить больной, невменяемый Черных, а не кто-нибудь другой, с трезвым умом, здоровый и телом и духом. Скажем, Петр Васильевич Чистяков - природный русак, с безупречными вологодскими корнями. А что бояр да дворян в его роду не было, так это и плюс. Кто сказал, что россияне жаждут монархии? Свой работяга-парень намного им ближе и родней!

Снаружи донесся жалобный хрип Черных.

- Сейчас, сейчас, - крикнул Чистяков, - не найду никак!

Хотя искать ему никакой нужды не было, знал, прекрасно знал Петр Васильевич, где хранится белая отрава, медленно убивающая местоблюстителя и престолонаследника. Но думал теперь уже не о том, как бы поскорее ублажить своего хозяина и главу концерна «Восшествие на престол», а о том, сколько жизни еще оставить наркоману Женьке Черных и как без помех устранить его с пути к власти, когда он станет окончательно не нужен.


* * *

До фрегата Леха Кастет добрался спокойно, без приключений. Пентелин всю дорогу что-то говорил ему ласковым голосом, восхищался Санечкой Годуновым и остальными знакомцами Кастета. Правда, о Светлане Пентелин говорил несколько раздраженно, не умаляя, впрочем, ее красоты и прочих женских качеств, но смотрел на девушку свысока и местоимение «она» звучало в его устах даже хуже, чем «оно». А на прямой вопрос Кастета смешался, ответил, что это он - так, что женщины все такие, разлучницы, не ценят своего счастья, и только мужчина мог бы…

После чего смешался еще больше и остаток дороги молчал, глядя в окно стареньких «Жигулей», которые они остановили, чтобы доехать до Дворцовой площади.

От Дворцовой шли пешком, Пентелин попытался взять его под руку и, получив отказ, брел в стороне, грустно повесив голову. И ожил только на фрегате, в окружении девчонок-официанток, каждой он сумел сделать комплимент, со знанием дела похвалив тени, или помаду, или тонкий аромат духов.

Был хороший погожий вечер, на палубе свободных мест не оказалось, поэтому Кастет сразу спустился в каюту. Люда принесла ему две кружки пива с закуской, а когда пришла переменить посуду, Леха уже спал, положив голову на стол между двумя пустыми кружками.

Утром он проснулся на лавке, с подушкой под головой и заботливо укрытый пледом. Кроссовки кто-то снял и аккуратно поставил под стол, а носки он нашел в душевой, висящими на сушилке для полотенец.

Пока он принимал душ, невидимка поставил на стол горячий кофейник, чашку и тарелку с бутербродами.

И только когда последний бутерброд нашел свое место в желудке, а первая утренняя затяжка смешалась с ароматом кофе, только тогда раздался телефонный звонок, обозначающий, что день окончательно начался, и каким он окажется, станет ясно после этого первого за день разговора по телефону.

- Доброе утро, Леша, - раздался голос Петра Петровича Сергачева. Странный голос, такой, будто у него начал болеть зуб, и он говорит и прислушивается к наступающей боли и уже не так важно, что ответит невидимый собеседник, и ответит ли вообще что-нибудь. Внимание уже переместилось с разговора куда-то в другое, тревожащее место….

- У вас что-то случилось, Петр Петрович? - спросил Кастет.

- Случилось? Почему случилось? - Сергачев, кажется, испугался, что кто-то проник в его мысли. - Ничего у меня не случилось. Все в порядке. Я твой заказ выполнил, люди ждут, старшим будет кап-три Барков.

- Отлично, - обрадовался Кастет. - А Николаева нет?

Лехе почему-то был ближе полковник спецназа. Может быть, бывший старлей Костюков хотел стать таким, как полковник Николаев, матерым, невозмутимым «спецом», которого фиг собьешь с толку разными пустяками, и не заведется он с полоборота, не полезет в драку с первым встречным отморозком и не будет после этой драки прятаться в сомнительной мастерской по переплету книг, где собирается такая же сомнительная компания?..

- Николаева нет, - сказал Сергачев, - погиб Николаев, а я и не знал…

- Жалко, - вздохнул Кастет, - но Барков - это тоже хорошо, даже отлично.

- Он сейчас рядом со мной стоит, говори, где встречаться будете.

- Фрегат «Ксения» знаете?

- Знаю, был там пару раз, - Сергачев опять вздохнул. - Матроски там хорошие, жирные…

- Ну, какие ж они жирные? - обиделся за официанток Кастет. - Они - в теле! Передайте Баркову, пусть прямо сейчас прибывает на фрегат и попросит провести ко мне. Я его в каюте ждать буду.

- Добре! - ответил Сергачев. - Через полчаса жди гостя.

- А то, может, и вы к нам? Убедитесь в качестве обслуги, пиво здесь хорошее, живое…

- Не могу, Леша, извини, дела у меня, серьезные дела, не до пива теперь… - Он помолчал, прислушавшись к своей внутренней боли и добавил тихим, спокойным голосом: - Если что, Леша, ты Светланку береги, да и сам на рожон не лезь, молодой еще, тебе жить надо…

Кастет послушал короткие прощальные гудки и положил трубку.

«Уж не помирать ли Сергачев собрался», - подумал он и в раздумьи постучал пальцами по столу.

Дверь каюты приоткрылась и официантка Люда заботливо спросила:

- Может, еще кофе выпьешь, Лешенька?..


* * *

Минувшей ночью в особняке на Каменном острове раздался телефонный звонок. В этом, заурядном, в общем-то, факте было два маленьких, но существенных нюанса. Во-первых, в отсутствие Кирея на все телефонные звонки отвечал Сергачев. Во-вторых, звонил тот телефон, который не звонил почти никогда, потому что его номер был известен немногим, и эти немногие могли им пользоваться только в случае крайней необходимости.

Сергачев, только что приехавший из больницы, едва успевший принять душ и даже не прикоснувшийся к вечерней чашке кофе, с усталой злостью поднял трубку.

- Петр Петрович? - спросил незнакомый голос.

- Слушаю вас, - ответил Сергачев, устраиваясь в кресле, - судя по всему разговор предстоял долгий.

- Меня зовут Бруно Вальтер…

Сергачев вздохнул - кто чего боится, то с ним и случится - вспомнил он детскую присказку. Знал Петр Петрович, что о нем не забудут, знал, но надеялся, рассчитывал на это, как заядлый игрок рассчитывает на выигрыш, поставив последние деньги на одну-единственную цифру.

- Слушаю вас, герр Вальтер! - поддержал старую игру Сергачев.

Имя было паролем, а звонивший, конечно, не был немцем, или «герром», а был русским, и даже не «господином», а «товарищем».

- Рад, что вы меня помните, Петр Петрович!

- Вас забудешь!..

- Ну зачем же так? Беспокоим мы вас редко и не по пустякам.

Голос у нынешнего Бруно Вальтера был вальяжный, голос человека, привыкшего повелевать, но не командовать. Командный голос кадрового военного узнается легко, по особой интонации, тембру, легкой хрипоте, заработанной на плацу, а то и на поле боя. Все эти мелочи Сергачев фиксировал машинально, собирая в уме психологический портрет собеседника.

- По правде говоря, мне искренне жаль, что вы отказались тогда сотрудничать с нами. Вы были бы весьма полезны организации…

Тогда, в 89-м, Петр Петрович Сергачев был чем-то вроде координатора в советской резидентуре ФРГ. Не синекура, конечно, но занятие не пыльное и вполне по душе Петру Петровичу - собирать, накапливать, систематизировать информацию, большей частью из открытых источников, а потом раздавать полученное знание своим младшим коллегам, занимающимся активной деятельностью, которую в официальных нотах именуют несовместимой с должностью дипломата.

Однажды ему, точно так же, как сегодня, позвонил человек, представившийся Бруно Вальтером, и предложил сотрудничать с таинственной организацией «Ворон». Сергачев вежливо отказался и через несколько месяцев был отправлен в почетную отставку, с вручением генеральских погон и очередного ордена, занявшего достойное место в домашнем сейфе отставного генерал-майора.

С тех пор таинственный «Ворон» и его полномочный представитель, герр Бруно Вальтер, Петра Петровича Сергачева не беспокоили. Но около месяца назад раздался такой же телефонный звонок, и Бруно Вальтер предложил Сергачеву книгу, которую тот искал всю свою сознательную жизнь. Сперва - по заданию КГБ, а выйдя на пенсию - уже по собственной инициативе.

И если в пятьдесят третьем году, когда он под именем инока Питирима начал поиски этой книги, не зная о ней ничего, кроме причудливого старинного названия - «Словеса пречудесные о тайном и явном знании, токмо для иноков ангельского чина явленном», то пятьдесят лет спустя, в две тысячи третьем, отставной генерал Сергачев знал уже о «Словесах…» многое - и то, как выглядит книга, и ее переплет, и размеры, и состояние страниц, практически все, что можно знать о книге, ни разу не держав ее в руках и не прочитав из нее ни одной строчки…

И вот, месяц назад Бруно Вальтер предложил ему эту книгу, спросив, что Петр Петрович может предложить взамен. Сергачев обещал подумать, а Бруно Вальтер - перезвонить через несколько дней.

Позвонил он только сейчас, и это означало, что «Ворону» потребовались услуги Петра Петровича Сергачева, и то дело, которое ему предстоит сделать, может сделать только он, Сергачев, и никто другой из разветвленной сети «Ворона»…

- Вы, вероятно, обдумываете что-то, Петр Петрович? - в вальяжном голосе собеседника звучала насмешка.

- Да, конечно, я вспомнил наш последний разговор.

- Когда речь шла о книжке? - небрежно спросил Бруно Вальтер. - Она вас все еще интересует?

- Это зависит от цены.

Конечно же, его интересовала книга. Пятьдесят лет жизни Сергачев потратил на то, чтобы ее найти, занимаясь, естественно, и другими, более важными для государства делами, но желание обладать книгой постоянно жило в нем, в его душе и мыслях, став не только частью его жизни, но частью его самого, последней целью, которую он оставил себе в жизни.

- Цена - договорная, - рассмеялся собеседник, - и я думаю, мы сможем договориться. На сей раз сможем…

- Вы так уверены в этом? - Вальяжный тезка великого дирижера начинал раздражать.

Какое бы место он ни занимал в иерархии «Ворона», говорить так с Сергачевым нельзя. Он, Петр Петрович, уже давно имеет самостоятельную ценность, вне зависимости от принадлежности к той или иной структуре. И неважно - государственная она, эта структура, или тайная, наподобие масонской ложи.

- А я вам сделаю предложение, от которого невозможно отказаться! Смотрите кино, Петр Петрович?

В любой другой ситуации, с любым другим собеседником, Сергачев немедленно бросил бы трубку и больше не подходил к телефону. В конце концов, у Кирея достаточно людей, доверенных и компетентных, которые могут сами, без помощи Сергачева, решать свои бандитские дела. Но в данном случае, к сожалению, это не меняло почти ничего, разве что на несколько часов отсрочило бы неприятный разговор и к тому же сделало бы его еще более неприятным…

Поэтому Петр Петрович только поморщился и сказал:

- Слушаю вас!

- Так-то лучше, герр Сергачев, так-то лучше… - Бруно Вальтер хихикнул как-то особенно гнусно, но продолжил уже серьезно, без тени улыбки в голосе. - Сейчас вы, невольно, конечно, вплотную приблизились к зоне наших непосредственных интересов. И мы бы хотели вернуть статус кво - мы решаем наши задачи, а вы занимаетесь своими бандюгами и читаете старинные книги.

- Мечтаю об этом, - заметил Сергачев.

- Вот видите, мы уже почти договорились! Для того чтобы наступило это благословенное время, вам необходимо сделать только одну, совершенно необременительную для вас вещь - ликвидировать некоего господина Костюкова, по прозвищу Кастет.

- Простите, но какое отношение имеет Кастет к вашим глобальным планам?

- А вот это, уважаемый господин Сергачев, уже не ваше дело! Вам, по старой дружбе, я скажу - господин Костюков слишком глубоко проник в нашу «зону». Как сталкер, уже из другого кино. - Бруно Вальтер снова гнусно хихикнул. - Он прикоснулся к таким вещам, о которых лучше забыть навсегда. А лучшей гарантией этого является только пуля… Когда и как вы его ликвидируете значения не имеет, желательно - побыстрее, скажем, до конца следующей недели, а все остальное - по вашему вкусу, Петр Петрович, как вам будет угодно, или удобно…

- А если я откажусь? - осторожно спросил Сергачев.

- Боюсь, вы меня не поняли, Петр Петрович. Мы же не требуем, чтобы вы набросились на несчастного Кастета и задушили его голыми руками. Вы, конечно же, поручите это кому-нибудь из своих новых друзей-бандитов, для них это привычное и, может быть, даже приятное дело. Так что рук вам марать совсем не придется и кошмары по ночам сниться не будут.

- Но если я все-таки откажусь?

- Тогда это будет последняя глупость, которую вы совершите в жизни. А господина Костюкова вы этим не спасете, он обречен, просто приговор будет приведен в исполнение несколько позже, может быть, на неделю или две. Дольше терпеть его присутствие в наших делах мы не можем…

- Вы угрожаете мне смертью?

- И опять вы неправы, дорогой Петр Петрович! Мы не угрожаем, мы ставим перед вами реальную альтернативу - ваша жизнь или жизнь Кастета, вот и все!

- Я должен подумать.

- Думайте, в вашем распоряжении сутки. Завтра вечером я позвоню и услышу ваш ответ. - Бруно Вальтер хмыкнул. - Полагаю, завтра вы поедете к Костюкову и сообщите ему о грозящей опасности.

- Я еще не решил, - честно ответил Сергачев.

- Ну так решайте, Петр Петрович, решайте, а вечером я позвоню.

Сергачев положил трубку на рычаги, задумался на мгновение и крикнул громко, чтобы услышали в коридоре:

- Вася! Паша! - кто дежурил сегодня на этаже, он не помнил.

В дверях появился один из охранников.

- Паша, голубчик, принеси водки и сигарет!

- Каких сигарет? - удивился Паша, никогда не видевший Сергачева курящим.

- С фильтром, - ответил Сергачев. - И, самое главное, водки!


* * *

С кап-три Барковым мы встретились как старые друзья. Боевые друзья, прошедшие в буквальном смысле огонь и воду.

После взаимных объятий и вопросов типа - ну, как ты? Где ты? Как наши? Мы перешли к делу.

- Сергачев чуть ли не роту бойцов собрал, говорит - ты опять какое-то дело баламутишь.

Кап-три занимался одновременно тремя вещами: он пил пиво, следил за движениями официантки и вел серьезный деловой разговор.

- Пива попей, - угомонил я его, - и скажи, что там с Сергачевым. Ты же прямо от него? Какой-то он не такой. Или мне показалось?

- От него, - подтвердил Барков, - а Сергачев… - Он задумался, - похоже, с похмелья мужик, запашок у него в комнате такой специфический и вид несвежий…

- С похмелья, говоришь… Может быть…

Я вспомнил многочисленные случаи похмелья в своей жизни, и должен был признать - действительно похоже, но очень уж откровенно Петр Петрович попрощался в конце разговора, и не со мной попрощался, с жизнью.

- Так что ты затеваешь? - Барков проводил взглядом Людочку и залпом допил пиво.

Я рассказал ему о предстоящем деле, без лишних подробностей о Романове-Черных и его грандиозных планах. Барков слушал, кивал, задавал разные дельные вопросы и похвастался списком адресов, который дал ему Сергачев.

- Потрясающий мужик, у него везде свои люди, по всей стране, смотри, даже в Южно-Сахалинске - два адреса. В других городах - по три, по четыре. Так что через пару дней можем выезжать.

- Деньги нужны? - вдруг спохватился я.

- Нет! - удивился кап-три. - Сергачев же дал, я так понял - это твои…

Я смутился, последние месяцы деньги перестали для меня быть проблемой, я о них просто не думал, зная, что деньги - есть. Так же не подумал и сейчас, а Сергачев, мудрый Сергачев, все предусмотрел, обо всем позаботился. И все-таки что-то здесь не так, - решил я - и небывалая щедрость Сергачева, и его готовность поделиться людьми с Барковым, а следовательно, со мной.

Старый разведчик своих явок и паролей так просто не отдает, и вдруг случилось нечто, и прижимистый, скрытный Сергачев начинает раздавать направо и налево свои богатства.

И только я хотел поспрошать Баркова о том, что же происходит в особняке на Каменном острове, как дверь внезапно распахнулась, и на пороге появился следопыт Пентелин. У него был вид человека, долго и быстро бежавшего, - пот градом катился по большому взволнованному лицу, и дышал он тяжело, с хрипом заядлого курильщика.

- Алексей Михайлович! Дело есть, срочное дело! - выпалив это, Пентелин заметил чужака - Баркова, и лицо его стало другим - спокойным, невозмутимым, таким, каким, по его мнению, и должно быть лицо опытного филера-сыщика.

- Подождите, Борис, - сказал я ему, - я сейчас освобожусь.

- Срочно! - умоляющим голосом повторил Пентелин.

- Я пойду, Леша, - Барков поднялся. - Через два дня мы выезжаем, до этого я позвоню.

Я проводил Баркова до трапа, по пути заказав два пива, для себя и Пентелина. А он в нетерпении ходил по каюте, ударяясь о все возможные углы - стола, лавок и даже высоких, над головой, полок с постелями.

- В чем дело? - сурово спросил я Пентелина.

Он жадно выпил свою кружку пива, я подвинул к нему вторую, Пентелин выпил и ее, так же, стоя, все порываясь куда-то идти и что-то сделать. Пришлось встать и усадить его на лавку.

- «Жучков» нет? - первым делом спросил Пентелин.

Я покачал головой и подумал - а черт его знает, но делиться своими сомнениями с Пентелиным не стал, пусть расскажет, в чем дело, а обстоятельно поговорить можно и на набережной.

- Мне сегодня утром Инцест Павлович позвонил, - начал было Пентелин, но я его сразу прервал.

- Кто позвонил?

- Инцест Павлович, вы ж его знаете, дочка у него - Маша, вчера мы у А. А. вместе были…

- Так его Инцест зовут! - удивился я. - Странное имя!

- У него родители странные были, вот и имя такое дали странное. Я уж ему сколько говорил - поменяй, говорю, Инцест, ты свое имя. А он - ни в какую, есть, говорит, вещи, которые раз и навсегда даются - имя, фамилия, день рождения. Я, говорит, документ могу исправить, а имя, оно при мне до смерти останется… Да его все по отчеству, Палычем, зовут, так что оно, имя-то, вроде и не мешает.

- Позвонил Инцест Павлович, и дальше?

- Он рано позвонил, очень рано, в шесть часов, в это время он спит еще, а тут позвонил. Уже необычно, правда?

Я кивнул, а позже заметил, что и кивать необязательно - привычка такая у Пентелина - спрашивать подтверждения своих слов.

- Вот он еще что про имя сказал: говорит, у моряков примета есть такая, если корабль переименуют, то его судьба плохо складывается. Моряки, они же суеверные, а Палыч на море маленько повернутый, книжки читает, собирает всякое, что с морем связано…

- Рано утром позвонил Палыч, - напомнил я Пентелину.

- Позвонил рано, и тревожный такой, я знаю, он бывает тревожный, когда с похмелья, у них в партии принято водку пить, обычай такой, но тут, чувствую, не с похмелья он, что-то другое… А пива еще можно, Алексей Михайлович?

- Можно, только когда история с Палычем закончится.

- Так она ж только начинается! - горестно воскликнул Пентелин.

Я пожал плечами - судьба!

- Всю ночь Тимофей в штаб-квартире его продержал, на Фонтанке, вы там были. И продержал не просто так, а давал важное, государственного ранга, задание. Утром только и отпустил, ну, Палыч едва вырвался, сразу мне и позвонил. Задание такое - на квартире у Палыча сколько-то времени будет жить человек, тоже «путеец», но человек таинственный, Палыч его видел, у него все лицо бинтами перевязано, но крови на тех бинтах нет! Я так думаю, что это сделано, чтобы лицо скрыть!

«Кажется, двойничок наш нарисовался, - подумал я, - и удачно так нарисовался, у лучшего моего друга Инцеста Палыча жить будет!»

- Но это еще не все! Тимофей сказал, что этого человека никто не должен видеть, даже знать о нем никому нельзя. Поэтому Машеньку, дочку Палыча, нужно из квартиры временно выселить, но чтобы Палыч этим делом не занимался, Тимофей сам все организует. Я так понимаю, что ее как заложницу берут, для гарантии, я прав?

Я снова кивнул. Прав был Пентелин, еще как прав, и почерк знакомый, господина Романова почерк, его, ети его мать, стиль!

- Машеньку он на пару дней к родным отправил, а вот что с этим таинственным человеком делать, я не знаю. Поэтому я сразу к вам, доложить, посоветоваться.

Я посмотрел на часы, приближался полдень, скоро пушка ударит. Почти шесть часов добирался до меня Пентелин.

- А вы где живете, Пентелин?

- Да так, - он махнул рукой, - то здесь, то там, а позвонил он мне на «трубку», так что не беспокойтесь, все это правда.

- Меня не это беспокоит, а то, что вы долго до меня добирались! Информация важнейшая, а я ее получаю с опозданием!

- Мне «хвост» за собой почудился, пришлось петлять. Крюк большой сделал, а с Петроградской вообще пешком шел, там, знаете, проходные дворы, очень удобно от «хвоста» отрываться. Опыт, слава богу, есть!

- Хорошо, вы все сделали правильно. Я рад, что мне посчастливилось работать с такими людьми, как вы, Пентелин!

Пентелин приосанился.

- Будьте здесь, сейчас вам принесут пива, а я должен подумать.

Я вышел из каюты и не спеша пошел наверх, на палубу. Сейчас главное - найти свободный столик, сесть и спокойно все обдумать…


Глава пятнадцатая


Кокаин и динамит


Евгений Павлович Черных лежал в шезлонге, поставленном так, чтобы он мог видеть часовню. Рядом, на жестком неудобном стуле с высокой спинкой, сидел, да не сидел, а мучился, постоянно ерзая, двигаясь то вперед, то назад, Петр Васильевич Чистяков.

За сутки, прошедшие с памятного разговора, Черных сильно изменился. Горящие глаза, ввалившиеся щеки с клочковатой светлой щетиной, дрожащие руки - все говорило о сильном нездоровье наследника престола.

Чистяков позвонил будущей государыне - Жанне, та веселилась где-то за рубежами Германии - то ли на карнавале в Венеции, то ли на фестивале в Каннах, и государыне Жанне было не до своего невенчанного супруга. Она выслушала короткий рассказ Чистякова, бросила коротко: «Сам виноват!» - и отключила связь, а может быть, просто выкинула трубку в воды Средиземного моря, это вполне в ее стиле.

Тогда Петр Васильевич набрал номер швейцарского санатория. Вдовствующая докторесса Сара Раушенбах была на месте, с трудом, но поняла немецкую речь Чистякова и пообещала приехать сегодня же вечером или, в крайнем, ну самом крайнем случае, - завтра утром.

Докторша Сара занималась болезнями спинного мозга, а не наркоманией, но Чистяков помнил, каким счастливым был в ее обществе Черных, счастливым и здоровым, и теперь хотел, чтобы это состояние вернулось к Черных хотя бы на несколько дней.

Два-три дня, думал Чистяков, больше и не надо. Узнать все детали плана, главное - замена Президента двойником, и все, Женя, больше ты мне не нужен…

Черных открыл глаза, посмотрел в распахнутое чистое небо, с трудом перевел взгляд ниже, на часовню, облизнул губы и начал что-то неслышно говорить. Чистяков подвинулся ближе, нагнулся к губам, прислушался - молится - и снова сел прямо.

Так и прошли эти сутки: Черных то проваливался куда-то и мог часами неподвижно лежать с закрытыми глазами, тогда Чистякова подменял Вашингтон и Петька уходил в часовню вздремнуть, то, открыв глаза, Женька начинал что-то лихорадочно шептать, или молился, или просил о дозе. Тогда Вашингтон, если пробуждение приходилось на его смену, будил Чистякова и деликатно отходил в сторону.

Он понимал, что вот-вот произойдет «дворцовый переворот», смена власти и у руля встанет Чистяков. Мешать переменам он не хотел, просто ждал в стороне, готовый прийти на помощь победителю, а кто выиграет в схватке за деньги и власть, питерского негра Жору Вашингтона не очень-то интересовало.

Лучше, конечно, если во главе предприятия встанет Чистяков. Свой парень, слесарь, без этой зауми, которая раздражала в Черных. Петька уж точно не будет искать царственных предков и претендовать на российский престол. Скорей всего, приберет к рукам все денежки Черных и откроет какое-нибудь не пыльное, но прибыльное дело. Тогда Жора Вашингтон окажется полезен и новому боссу - улаживать мелкие конфликты нетрадиционными способами нужно всегда.

Есть и второй вариант, не такой радужный и перспективный, когда к власти приходит Жанна. Как она это может сделать, Вашингтон не представлял, но от этой стервы можно ожидать всего, и он не удивился бы, если бы оказалось, что на руках у Жанны уже давно находится завещание Черных, может быть, даже и подлинное, по которому все переходит в ее хищные руки.

И была еще одна вещь, о которой Джордж Вашингтон предпочитал не вспоминать вовсе - контракт с таинственной организацией «Ворон», который он заключил перед поездкой в Америку. Пожадничал тогда Жора, пожадничал, и теперь предстояла расплата за свою жадность. Хорошо, если представитель «Ворона» по имени Бруно Вальтер просто потребует вернуть аванс, но дело-то этим, наверняка, не ограничится, аванс придется отрабатывать, и какого рода работу предложит ему герр Вальтер, догадаться было нетрудно.

Вашингтон посмотрел на заботливую сиделку-Чистякова Тот склонился над лежащим в шезлонге Черных, поправляя тому плед или давая новую дозу кокаина. Жора сплюнул, тонко, сквозь зубы, как делают опытные, оттянувшие не один срок урки, посмотрел, куда лег плевок, и пошел за часовню, туда, где стояла врытая в землю лавка.

Уркой он, конечно, не был и ни одного срока на зоне не провел, но его голодное босоногое детство прошло среди питерской шпаны самого интересного в этом плане района - Лиговки. Плод счастливой любви камерунского студента по прозвищу Акуна Матата и питерской девчонки Сони из самой обычной рабочей семьи, он с самых ранних лет был предоставлен самому себе, как и его младший брат, наделенный остроумными родителями именем Бенджамин Франклин.

Окружающие звали его, конечно, Беней и считали африканским евреем, чего хитрый Беня и не думал отрицать. Больше того, повзрослев, он зачастил в синагогу и даже начал изучать иврит. Отец, Акуна Матата, и мать, Соня, в конце концов прибились к какой-то колонии хиппи и отбыли с ней то ли в Индию, то ли в Непал, где и пропали окончательно и бесповоротно. Из той восточной экспедиции хиппи через несколько лет вернулось всего два или три человека, и о судьбе родителей Жоры и Бени говорили они разное, упоминались и Далай-Лама, и монастырь в Лхасе, и ритуальное сожжение на костре, чему братья не очень-то верили.

Паломники-хиппи вернулись законченными наркоманами и отделить фантазии от действительности не всегда могли. Пообщавшись с ними, чернокожие братья-«доллары», как их прозвала лиговская шпана, навсегда зареклись принимать наркотики и слово свое, надо сказать, сдержали.

Но другого своего зарока - «не разевать пасть на халяву» - Жора Вашингтон сдержать просто не мог.

Наверное, сыграла свою роль натура пацана, сызмальства таскавшего пирожки с лотков на Московском вокзале, может, еще что-то, связанное с генетикой и наследственностью, но пройти мимо легких денег и бесплатной поживы Жора не мог никогда. Халява его, в конце концов, и сгубила.

Когда Леха Кастет отправился в Америку спасать Береговского, заложников и весь мир, Черных призвал к себе Вашингтона и повелел отправляться вслед за Кастетом, войти к нему в доверие и при неудачном стечении обстоятельств - уничтожить. Неудачным предполагалось такое состояние дел, когда Кастета не уничтожил никто другой, а грядущая операция предоставляла для этого все возможности.

Уже само это задание Вашингтон посчитал халявой - желающих смерти Кастета было много, и то, что до него, Жоры Вашингтона, дойдет очередь, казалось почти невероятным. А уж когда в аэропорту Фульсбюттель к нему подошел человек, назвавший себя Бруно Вальтером и предложивший очень хорошие деньги за то, чтобы господин Костюков, он же - Леша Кастет, никогда больше не вернулся в Россию, тогда Жора Вашингтон решил, что ему выпал «Джек Пот».

Однако проклятая фортуна повернулась к нему спиной и прочими задними частями.

Кастет не только вернулся в Россию, но и продолжал портить всем нервы, в том числе и таинственному «Ворону» в лице герра Вальтера.

- Жорка! - из-за угла часовни выскочил Чистяков. - Хрен ли ты прячешься? Дело есть!

- Всегда готов! - Жора поднял руку в пионерском привете.

- Магнитофон нужен, срочно!

Вашингтон задумался.

- Из часовни взять можно. Кому сейчас эти хоралы нужны? А потом я съезжу, куплю.

- Точно, волоки! И с микрофоном!

- Да там встроенный, - уже в спину Чистякову ответил Жора и не спеша пошел в часовню.

«Нужно кокаинчику немного прихватить, - подумал он между делом, - скоро пацаны из соседнего фольварка придут».

Благодаря страсти своего шефа Вашингтон стал местным наркодилером. Лишние евро никогда не помешают, особенно если товар достается на халяву.


* * *

Черных был похож на себя обычного. Почти похож. Глаза блестели неживым блеском, румянец на впалых щеках вспыхивал яркой нарисованной краской и сразу же угасал, делая лицо еще более бледным и больным, руки беспрестанно шевелились на клетчатой ткани пледа, разглаживали невидимые складки и тут же судорожно собирали в комок…

- Ты прав, Петя, чертовски прав! - Черных попытался улыбнуться, но получилось это жалко и страшно, как оскал висельника. Он облизнул губы. - Принеси что-нибудь попить.

Чистяков оглянулся, кивнул Вашингтону.

- Там кто-то есть? - Черных приподнялся на локтях и тревожно посмотрел по сторонам.

- Жорка Вашингтон, сейчас пить принесет.

- Ты его отправь, не надо, чтобы он слышал. Никто не надо… - Черных замолчал, подумал. - Неправильно я сказал, но ты понимаешь? Только ты и я, и - все! Я и тебе не хотел говорить до поры до времени, да, видишь, прихворнул, а дело стоять не может. Сейчас я тебе все расскажу, и буду болеть спокойно, а поправлюсь, уж сам примусь за дело и тогда - держись, Россия!.. Где Жорка-то, пить хочется - сил нет!

- Здесь я, здесь! - на лужайке показался Жора Вашингтон с огромной сумкой-термосом на плече. - Все приволок, что в доме было - и пиво, и шампанское, и соки разные, пей - не хочу! А то, может, пожрать чего приготовить? Ты скажи - я быстро!

- Спасибо, Жора, спасибо. Не обижу, верный ты мой, дай только на ноги встать… А кушать я не хочу, может быть, позже.

- Так я пойду тогда, мне в машине покопаться надо, зажигание барахлит.

- Иди, конечно, иди…

Стоял, сволочь, в кустах, все слышал, подумал Чистяков, и сейчас где-нибудь спрячется. Да и черт с ним, он в моем деле не помеха.

Чистяков представил себе негра Вашингтона, которому Президент Страны торжественно передает свою власть, и хмыкнул.

- Ты чего? Идет кто? - всполошился Черных.

- Нет, нет, все в порядке! Пей, да перейдем к делу, время идет.

- Ты прав, чертовски прав! - повторил Черных, откинулся на подушку и закрыл глаза. - Ты хорошо знаешь Швейцарию, Петя? Хотя нет, ты не можешь ее знать, бывал там раза два или три, приезжал ко мне в санаторий. А я там жил, с милой Сарой всю страну объездил. Горы - какое чудо! Швейцарские Альпы - они особые. Я бывал в Итальянских Альпах, даже здесь, в Германии - это не то, далеко не то! В Швейцарских Альпах даже воздух другой… Горный воздух - он колючий, острый, даже мороза нет, а колет, дерет лицо, горло, ноздри… В Швейцарии - не так, воздуха нет, его не чувствуешь, мягкий, густой, как молоко, но ты его не чувствуешь, как будто, минуя легкие, он попадает прямо в кровь и ударяет в голову, как вино. Ты пил швейцарское вино, Чистяков?

Петька покачал головой, он держал на коленях большой, неудобный магнитофон и с нетерпением ждал, когда же шеф поделится планом, как он хочет совершить подмену действующего Президента его двойником, которого пока скрывают на штаб-квартире партии «Русский путь». Палец, лежащий на кнопке «Запись», затек, хотелось размять руки, встать, пройтись, но Чистяков боялся пропустить хоть слово и поэтому сидел в напряженной позе и ждал, ждал, ждал…

- Наш Президент тоже любит горный воздух, лучший в мире воздух Швейцарских Альп. Мало кто знает, что каждый год, в декабре, он приезжает в Швейцарию и неделю живет здесь, в горах, катается на лыжах, пьет швейцарское вино, может быть, любит швейцарских женщин, добротных, как местные коровы мясомолочных пород… Если б ты знал, как мне не хватает докторши Сары! Петька, ты можешь ее вызвонить?

- Уже, - ответил Чистяков, осторожно меняя позу - магнитофон должен лежать прямо, а микрофоны направлены на Черных. - Приедет твоя Сара, сегодня вечером или завтра утром, я сказал ей, что ты болеешь, и она пообещала приехать как можно скорее…

- Умница, - тихо сказал Черных. - На чем я остановился?

- На Президенте.

- Каждый год, во второй половине декабря, он приезжает в Швейцарию. Об этом визите не сообщает пресса, это частный визит частного человека, волею судьбы оказавшегося на вершине государственной власти. Самолет Президента принимают на военном аэродроме и сразу же загоняют в ангар. Название военной базы я не помню, но там, - он махнул в сторону часовни, - в исповедальне, в тетрадях найдешь все, что с этим связано. Я собрал данные за последние шесть лет, не удивляйся, любовь к Швейцарии у Президента давняя, я думаю, еще со времен его службы в Германии… Каждый год он отдыхает в другом месте, так что тут предстоит еще поработать, но всякий раз это небольшой пансионат высоко в горах, в таких останавливаются обычно горнолыжники высокого класса, а не обычные туристы, раз в год встающие на лыжи. Для туриста важен уровень обслуживания, местный колорит и короткая неопасная трасса, где можно безболезненно упасть и, поднявшись, отправиться в кабачок с вином, девушками и тирольскими песнями. Я был в двух пансионатах вскоре после того, как оттуда уехал Президент. Сервис там минимальный, кухня домашняя, но люди поднимаются высоко в горы не для того, чтобы спать, есть и пить, и я понимаю Президента - неделя высоко в горах заменяет месячный отдых где-нибудь на Канарах… Значит, первая наша задача - установить место, где будет отдыхать Президент в этом году. Я думаю, это можно сделать только после его прибытия в страну. Поэтому на проведение всей операции у нас будет только неделя, и к началу декабря все фигуранты должны быть в полной боевой готовности… Ты записываешь, Петя? - Черных только теперь заметил магнитофон.

- Да, масла-то в голове нет, а машина не подведет.

- Правильно, я, видишь, не думал, что меня так скрутит… Но - ничего, еще пару дней, встану на ноги, а если Сара приедет…

Чистяков уже начал жалеть, что нашел эту докторшу и уговорил ее приехать к Черных. Здоровый местоблюститель ему был совершенно не нужен. Уже не нужен.

- Принеси немножко! - голос Черных стал капризным, как у ребенка, лицо исказила плачущая гримаса. - Принеси, а то больше ничего не скажу!

Чистяков встал, не выключая запись, положил магнитофон на стул, отправился в часовню.

Едва он скрылся за углом, как из кустов вынырнул Вашингтон.

- Я рядом, шеф, как вы и распорядились!

- Хорошо, - кивнул Черных.

- Петька, скот, вместо вас хочет, чтобы двойник его, а не вас…

Вашингтон говорил торопливо, не обращая внимания на порядок слов, паузы, нужные и ненужные в предложении, не отрывая глаз от часовни, где вот-вот должен был появиться Чистяков.

- Спасибо, Жора, я понял, давно понял… Иди уже, он сейчас вернется… Нет, погоди, пусть видит, налей соку, плед поправь, и говори, говори что-нибудь…

- Так я чего, я к советским тачкам привык, а это ж - «Мерседес», там хрен поймешь, где чего. Вот Петька освободится и пусть делает, он же автослесарь…

- Ты что, Жора? - Чистяков уже стоял рядом, руки в карманах, питерская шпана так ходила, папироски только не хватало и фиксы, чтобы блестела на страх врагам.

- Ни хрена у меня с зажиганием не получается. Посмотришь потом?

- Посмотрю. Потом. Иди. У нас разговор серьезный.

- Слушаюсь, гражданин начальник! - Вашингтон вертко поднялся с колен.

Он поправлял плед шефу и для удобства встал на колени, а потом подумал, что хорошо получилось, удачно - верный раб у постели недужного господина, пусть Чистяков оценит…

- Иди уже, - Чистяков поморщился и подумал с облегчением: «Шут, неопасен, пусть поблизости крутится, подать, принести. За дозой, вот, вполне мог и Жорка сбегать…»

Черных сам насыпал «дорожку», взял у Чистякова уже скрученную сотенную и сказал:

- Отвернись!

Убедившись, что Чистяков не смотрит, аккуратно сложил бумажку с порошком и вместе с денежной трубочкой спрятал у себя на груди.

Потом изобразил характерный втягивающий звук, удовлетворенно крякнул и тут же спохватился - не переиграл ли, все-таки не стакан водки на грудь принял, а благородный предмет…

Но Чистяков, кажется, ничего не заметил, возится с магнитофоном, включает, выключает; пусть его - самых важных подробностей он не услышит, а без ключевых, существенных деталей операция обречена на провал. А остальное он все равно узнает, да и пришла пора переходить к следующему этапу подготовки…

- Петя, дай запить!

Чистяков достал запотевшую стеклянную бутылку апельсинового сока, свежайшего, без консервантов, безумно дорогого. Черных отхлебнул, впервые за несколько дней почувствовал вкус, но поморщился - для Чистякова. Вернул стакан.

- Продолжим? Включай свою машину. Главным фигурантом в операции является дельтапланерист, на его роль я планирую поставить Жору Вашингтона, поэтому его уже в ближайшие дни нужно направить на курсы, пусть учится, набирается опыта. Собственно, нужен не просто дельтаплан, а дельтаплан с мотором, не помню, как называется, - Черных сморщился, изображая работу мысли, - бог с ним, не важно, ты понял, о чем идет речь. После того как мы устанавливаем пансионат, в котором остановился Президент, и трассы, по которым он катается, на вершину горы нужно перевезти дельтаплан. Всю подготовительную работу я уже проделал, в часовне лежат схемы с розой ветров основных горных вершин Швейцарии для второй половины декабря. Это важно, дельтаплан - это легкий аппарат, зависимый от воздушных потоков, особенно в горах, там разреженная атмосфера, и несущую поверхность крыльев нужно увеличить, тем более что он понесет не одного человека, а двух…

- Ты хочешь сказать, что Жорка Вашингтон прямо с трассы похитит Президента?

- Да, как птица Рух, с Президентом в копях… А потом Президент якобы сбежит, но это уже будет наш человек, - Черных высвободил руку из-под пледа, пальцы предательски дрожали. - Дай соку!

Не спеша выпил полный стакан, с удовольствием почувствовал чистый апельсиновый вкус, без сахара и каких-то химических добавок.

- А поскольку это будет уже наш человек, то нужно позаботиться и о том, чтобы его не опознали близкие. То есть…

- То есть - нужно сделать так, чтобы его некому было опознать, - сообразил Чистяков.

А сам в это время подумал: «Да ты, дорогой престолонаследник, и вовсе спятил. Мыслимое ли дело - устранить всю президентскую семью!»

- Ты правильно меня понял - кивнул Черных, - поэтому ты должен… Ладно, об этом потом, но сейчас скажу тебе только, что горе Президента даст ему возможность избежать настырных репортеров. А это, как ты сам понимаешь, очень важно.

Черных вспомнил о лежавшей на груди «дозе» и вот теперь-то страшно, до судорог захотелось ее принять. Он не удержал стакан, выронил, заливая остаками сока плед и траву под шезлонгом.

Чистяков вскочил.

- Что, Женя?

- Еще немножко, чуть-чуть, половинку…

- Сейчас! - теперь Петька не пошел в часовню, а достал пакетик из кармана. - Захватил на всякий случай!

- Молодец, давай! Давай и иди, я устал, на сегодня хватит. Главное я тебе сказал, остальное - детали, чушь, ты и без меня все сделаешь, ты - умный!

Черных чуть прикрыл глаза и только поэтому смог увидеть торжествующую улыбку верного телохранителя, секретаря и, в перспективе, генерал-губернатора Санкт-Петербурга.


* * *

К операции «Двойник» я подготовился основательно. Прежде всего, позвонив Палычу, я строго настрого наказал ему привезти Машеньку от родственников, но из дому никуда не выпускать и вообще держать на виду. Затем я распорядился, чтобы Палыч сразу же связался со мной, как только появится Тимофей с двойником, а должно было это произойти, судя по всему, в ближайшие часы. И для этой же цели к дому Палыча был отправлен Пентелин, пообещавший привлечь к операции всех своих знакомых шпионов-любителей.

Сложнее оказалось с Саней Годуновым, я хотел, чтобы он подстраховал меня во время спасения Машеньки, но Годунов неожиданно уперся, сказал, что не хочет в этом участвовать и вообще в ближайшие два дня он занят и просит его не беспокоить.

- А Кеша? - осторожно спросил я, боясь снова услышать отказ.

- Кешу - пожалуйста, - легко согласился Годунов. - Порфирина не дам, а Кешей пользуйся, сколько влезет!

Мы договорились, что Кеша Бессонов немедленно приедет ко мне на «Ксению», где мы и обговорим все детали операции.

- И хотелось бы, - добавил я, - чтобы Кеша не с пустыми руками приехал.

- А вот это - лишнее, - сказал Годунов, - в трюме «Ксении» есть все, что душе угодно. Бессонов приедет и сам выберет, что ему нужно, да и ты посмотри, на что можно рассчитывать.

Кеша появился очень быстро, как будто ждал на другом берегу Невы, но времени все равно было в обрез. Позвонил Палыч и дрожащим голосом сообщил, что Тимофей выехал, везет с собой «таинственного человека» и заберет у Палыча Машеньку. Я, как мог, успокоил Палыча, передал Машеньке, чтобы она держалась, и тут же связался с Пентелиным, объявив готовность номер один.

Борис, естественно, был всегда готов и голос его дрожал, но не от страха, а от предчувствия необычайного приключения, совсем как в старинных романах - прекрасная девушка, которой угрожает опасность, верные рыцари, спешащие ей на помощь и он, преданный оруженосец, всегда готовый к подвигу самопожертвования и любви. Хотя про любовь Пентелина к Машеньке я, наверное, перегнул.

От оружия я категорически отказался, и Кеша в одиночку спустился в трюм и вскоре вернулся с аккуратным черным чемоданчиком натуральной кожи.

- И все? - удивился я.

Кеша не ответил, улыбнулся с превосходством знатока и погладил кожаный бок «дипломата».

Первый же остановленный частник охотно согласился за пятьсот рублей довезти нас до улицы Лени Голикова, что и сделал очень быстро, искусно объехав пробки на Газа и Стачек и высадив нас за два дома до обиталища Палыча и Машеньки.

Дождавшись, когда частник отъедет подальше, рядом с нами возник Пентелин. Загадочно улыбаясь, он показал взглядом на стоящий автомобиль.

- Только что приехали, - сказал он шепотом. - Трое - Тимофей, водитель и человек с забинтованным лицом. Только что, - повторил он и посмотрел на часы, - шесть минут и сорок секунд назад.

- Хорошо, - кивнул я. - Кеша, выбирай место. О себе подумай, чтобы уйти без проблем, и об этих двоих, им уходить никак нельзя. Если выйдут вдвоем, без Машеньки, подожди, когда сядут в машину и отъедут. После этого стреляй зажигательным в бензобак. Есть зажигательные?

Кеша кивнул, цепко оглядывая окрестности, потом спросил:

- Я пойду?

- Погоди. Если они выйдут с Машей, то - по обстоятельствам. Может быть, лучше отпустить их, а Пентелин сядет на хвост, проследит, где они Машу спрячут. Но если решишь стрелять, то только наверняка, чтобы девушка не пострадала.

Кеша еще раз кивнул, сказал сухо, по-деловому:

- Разберемся, - и пошел в сторону ближайшего дома.

Где там можно было пристроиться стрелку, я не понял, но решил, что ему виднее, а мне нужно постараться исполнить свою часть операции. Осталось дать последние указания Пентелину.

- Борис, может случиться так, что из дома вообще никто не выйдет. Тогда через полчасика поднимись в квартиру, посмотри, что там происходит.

- Понятно, - серьезно сказал Пентелин. - А вы без оружия идете?

- Да, - удивился я.

- Не удивляйтесь, я вижу, когда на человеке оружие спрятано. Объяснить не могу, но чувствую…

Не дожидаясь лифта, я бегом поднялся на третий этаж и, глубоко вздохнув, позвонил в квартиру Инцеста Палыча. Дверь почти сразу распахнулась, передо мной стоял Тимофей.

- Вы? - хором сказали мы с Тимофеем Рукосуем, с той только разницей, что он был удивлен, а я - нет.

- Я, - подтвердил я. - А что вы здесь делаете?

Лицо Тимофея Рукосуя приняло гримасу крайнего изумления.

- Я? - он растерянно огляделся. - Я пришел в гости к старому товарищу по партии…

- Это и мой товарищ тоже, в одной партии состоим! - Я попытался протиснуться мимо Тимофеевой туши.

- Господин Совков, не сегодня, нам срочно нужно обсудить вопросы партийного строительства! Присутствие посторонних недопустимо!

- Господин Рукосуй! Я пришел не только к старому товарищу по партии, я пришел к своей невесте Машеньке и мешать вашему партийному строительству совсем не намерен. Больше того, я бы сказал, что это вы мне помешаете. Дело в том, - я доверительно наклонился к волосатому уху Тимофея и даже обнял его за талию, - дело в том, что после совершения полового акта я привык ходить по квартире нагишом. Вы меня понимаете?

- Да… - пробормотал изумленный Тимофей, а я убрал руку с его талии - за поясом и в карманах брюк оружия не было.

- Да, - подтвердил я, - такая у меня привычка. А вы меня будете смущать, я вас плохо знаю и не вполне уверен в вашей половой ориентации. Знаете, не хотелось бы подвергаться сексуальной агрессии в квартире своей невесты. Я бы даже сказал - суженой.

Похоже, Тимофей хотел что-то сказать, но не успел - я погрузил кулак в его массивный живот, как раз в том месте, где заканчиваются ребра и находится солнечное сплетение. Тимофей выдохнул в меня запах лука и сала, потом крякнул и начал валиться внутрь квартиры. Я подхватил его и уложил вдоль стенки прихожей.

Из кухни выглянул Палыч. Верхняя губа у него была разбита, под глазом набухал обширный синяк. Он вытянул шею, посмотрел на лежащего Тимофея, потом показал глазами в сторону комнаты.

- Машенька, я пришел! - нарочито громко крикнул я и хлопнул входной дверью.

В комнате послышалась громкая возня, дверь приоткрылась и в коридоре появился охранник. Тот самый, что встретил меня в особняке на Фонтанке и настойчиво повторял: «Исполать вам, добры молодцы!»

Сегодня он не говорил «исполать» и «гой еси», он вообще ничего не говорил, а смотрел вытаращенными глазами на меня и на лежащего у стены Тимофея.

- Джеймс, я здесь! - закричала из глубины комнаты Машенька. - Он пристает! Руками!

- Пристаешь? - спросил я и сделал два шага к торчащему в дверях охраннику.

Он исчез и дверь захлопнулась. В комнате опять послышалась возня и шум передвигаемой мебели.

«Баррикаду строит, сволочь!» - подумал я и оглянулся.

Тимофей походил на спящего тюленя. Рядом стоял дрожащий Палыч и неистово вращал глазами.

- Что? - спросил я у Палыча.

- Этот, в бинтах, там, - он мотнул головой в сторону кухни.

- Оружие есть? - спросил я.

- У меня? - испугался Палыч.

- У охранника.

- Нету. Он сильный и дерется!

- А этот, в бинтах?

- Он водку пьет, со свиданьицем, обычай…

За дверью комнаты опять началась возня и раздался истошный женский крик.

- Эй, не балуй! - сказал я охраннику и взялся за Тимофея.

Поднять и отнести его к дверям комнаты мне оказалось не по силам, но оттащить и положить поперек входа я смог.

- Выходи, поговорим, - предложил я.

- Хрен тебе, - в согласии с русскими национальными традициями ответил охранник.

- Тимофей ушел и тебе велел уходить, - соврал я.

В комнате стало тихо.

- Тимоха уже в машине сидит, дожидается. Мне ж ничего не надо, невесту свою возьму, и - все. Меня ваши дела не касаются. Уходи, а? По-хорошему. Бить не буду, - еще раз соврал я.

Опять послышался звук перемещаемой мебели, и дверь чуть приоткрылась. Один глаз и часть лица охранника смотрели мне прямо в глаза.

- Я отойду, дверь открыта, уходи!

И я отошел в сторону, освобождая дорогу добру молодцу.

Дверь сначала закрылась, потом распахнулась настежь, и в коридор вылетел охранник. Вылетел в самом буквальном смысле, споткнувшись о тушу Тимофея, он метра два пролетел по воздуху и приземлился у самых моих ног. Я воспользовался этим, чтобы несколько раз от души пнуть его ногой, чтобы не приставал к беззащитным девушкам. В ответ охранник несколько раз хрюкнул и свернулся калачиком, закрыв лицо руками и коленями.

Я еще раз пнул его ногой.

- Вставай, бери своего Тимофея и уходи. И больше здесь своей морды не показывай, понял?

Охранник опять хрюкнул и начал подниматься, а я отошел на безопасное для него и себя расстояние.

Охранник вдоль стенки добрался до лежащего Тимофея, с трудом подхватил его под мышки и потащил к выходу. Я проводил их до лестницы, вызвал лифт и только убедившись в том, что лифт спустился на первый этаж, вернулся в квартиру.

Из окна комнаты было видно, как охранник прислонил своего шефа к машине и остервенело лупцует его по щекам.

- Видел, как я его? - спросила подкравшаяся Машка.

- Что ты его? - не понял я.

- Это же он визжал, я ему всю морду расцарапала! Не фиг трогать, где не для него, - не совсем правильно по форме, но верно по сути сформулировала она.

- Молодец! - похвалил я Машку, продолжая смотреть в окно. Отпускать живыми этих двух дуболомов никак нельзя. Тимофей свяжется с Черных, тот пришлет боевиков, и тогда столько крови прольется…

Охранник наконец привел Тимофея в чувство, что-то долго объяснял ему, показывая толстой рукой в сторону дома, и, наконец, усадил его в машину.

Они еще постояли немного, то ли обсуждая маршрут следования, то ли вызванивая подмогу, и, наконец, машина тронулась с места и неспешно покатила в сторону проспекта Ветеранов. Чтобы проследить ее дальнейшую судьбу, мне пришлось распахнуть окно и даже высунуться наружу.

Внезапность происшедшего дальше была полной, даже я, с нетерпением ожидавший взрыва, и то вздрогнул, что уж говорить об уличных бабушках, многодетных мамашах и стеклах в окрестных домах. Машина, успевшая отъехать уже метров на триста, внезапно превратилась в черно-красный огненно-дымный букет и остановилась.

- Что это бабахнуло? - поинтересовалась Машка.

- Так, дерьмо всякое, - честно сказал я и закрыл окно. С улицы потянуло горелой резиной.

Когда мы вчетвером вышли из дома, у парадной уже стоял «горбатый» «запорожец». Борис Пентелин, поигрывая ключами, прогуливался рядом.

- Ехать подано! - торжественно провозгласил он и передал мне ключи.

- Откуда? - спросил я. - Угнал, что ли?

- Мой! - обиделся Пентелин. - Еще от батяньки остался, сколько лет служит!

- Твоя машина - ты и вези, а я как-нибудь доберусь.

- Как скажете, Алексей Михайлович! Куда везти? - он гостеприимно распахнул дверцу.

- На «Ксению», только «бинтованного» сразу в каюту веди, чтобы он на палубе не светился.

- Понято, - кивнул Пентелин, внимательно наблюдавший за посадкой пассажиров. - Палыч, ты-то куда лезешь, девушку пропусти!

- Я чуть позже буду, мне заехать кой-куда надо.

Пентелин опять кивнул и захлопнул пассажирскую дверцу.

- Я поехал? - он по-хозяйски постучал по переднему скату и сел за руль.

Проводив глазами удаляющийся «запорожец», я пошел в сторону проспекта Стачек. Прежде чем ехать на «Ксению», я хотел встретиться с Сергачевым, узнать, что же такое его беспокоит и, может быть, постараться помочь старику. Но сначала нужно было уехать из опасного района - вдалеке уже слышались сирены пожарных и медицинских машин, значит, скоро следовало ждать и милиционеров. А встречаться с ними мне сейчас было совсем ни к чему…

Ни один, даже самый секретный, телефон Сергачева не отвечал, ехать без предварительного звонка в киреевский особняк смысла не было, и поэтому я стоял у метро «Автово» и курил, поглядывая на питерских девчат в легких волнующих платьях.

Попытка дозвониться до Сани Годунова тоже ничего не дала, что, впрочем, было неудивительно - он же просил ближайшие два дня его не беспокоить. Мелькнула шальная мысль поехать в переплетную мастерскую и побеседовать с мастером-гравером со смешной фамилией, взятой то ли у Гоголя, то ли у Достоевского. Мои размышления прервал телефонный звонок, сразу расставивший все по своим местам.

Содержание | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15


Звонил кап-три Барков, и, видимо, из дальнего далека, потому что слышимость была превосходной.

- Алексей, Барков говорит. Сегодня акция, ты помнишь?

О подрыве партийных филиалов я, признаться, подзабыл. Но как же признаться в этом своему подчиненному, пусть даже он старше званием и опытом. Поэтому пришлось немного слукавить.

- Помню, конечно, помню.

- Ничего не меняется?

- Нет.

- Тогда - смотри новости!..

«Так, - побежали в голове мысли, - сегодня акция, вечером в новостях покажут филиалы „Русского пути“, вернее, то, что от них останется. Значит, сегодня же об этом узнает Черных, самое крайнее - завтра утром. Чуть позже он должен узнать и о гибели Тимофея Рукосуя с охранником. Черных должен увязать эти два факта друг с другом, но сможет ли он привязать их ко мне?»

Сергачев говорил, что он больной, шизофреник, и мозги у него работают по-особому. Сегодня он мне доверяет, называет наместником и правой рукой, но после этих взрывов, после смерти Тимофея и исчезновения двойника все может повернуться по-другому, и тогда, поставив под удар себя, я, одновременно, подставляю и Светлану. Значит, первая моя задача - вывести ее из-под удара, обезопасить, как только возможно.

Я подошел к краю тротуара и поднял руку. Сразу остановились две легковушки и одна «маршрутка». Я открыл дверцу ближайшей машины и, не глядя, бросил:

- К Эрмитажу!

- Садись, - ответил мне невидимый водитель, и я опустился на переднее сиденье.

- На «Ксению» едете, Алексей Михайлович? - спросил «извозчик».

Я поднял глаза и увидел рядом с собой паука-Порфирина. Он дружелюбно улыбнулся, насколько его лицо позволяло выражать положительные эмоции к собеседнику.

- Машина на Голикова горит, - сообщил он безразличным голосом.

- Правда? - удивился я. - Как интересно!

- А в ней два человека, - продолжил рассказ Порфирин, - одного из них зовут Тимофей Рукосуй, а второй - охранник из штаб-квартиры партии «Русский путь», имя можно уточнить.

- Зачем? - легкомысленно махнул я рукой.

- Действительно, охранник, он охранник и есть. Шестерка, а у шестерок имен не бывает, только номера. И еще масти, но это уже другое. Вам не приходилось бывать шестеркой, Алексей Михайлович? - Порфирин вел машину легко, уверенно, не отрывая глаз от дороги, и одновременно следя за мной, моим лицом, моими руками, моей реакцией на его слова.

- Шестеркой? Отчего ж, приходилось. Неважное ощущение, надо сказать.

Положа руку на сердце, нужно признать, что в последнее время я и был козырной шестеркой в руках Сергачева или Черных, и чаще всего меня использовали втемную, не говоря о далеко идущих планах королей и тузов этой колоды. И только сейчас я начал действовать как полноправный игрок, говорить на равных с Киреем и Сергачевым и пока в чем-то переигрывать Черных.

- Неважное, - нараспев произнес Порфирин и спросил без всякой связи с разговором о картах, охранниках и Рукосуях: - Что теперь делать думаете, Алексей Михайлович?

- В смысле?

- В смысле, подъезжаем. Дальше что - машина нужна или нет? А то я по своим делам поеду.

Я огляделся. Действительно, мы ехали уже мимо Консерватории и через пять-десять минут я буду на фрегате «Ксения», с Палычем, Машенькой, Пентелиным и человеком без лица.

- А где Саня Годунов? Не могу до него дозвониться.

- Он занят, - коротко ответил Порфирин, - вечером освободится. Я его заменить не могу? Водочки попить, о жизни потрепаться - это у меня здорово получается!

- Да нет, спасибо, но пусть со мной свяжется, когда сможет.

- Хорошо, - кивнул Порфирин, и плавно затормозил у тротуара. - Эрмитаж - сокровищница мировой культуры, как заказывали!

Справа возвышался Зимний дворец. Слева, по ту сторону дороги, горбатился «запорожец». Но фрегата «Ксения» у набережной не было…


* * *

Черных, Жора Вашингтон и Чистяков, а также несколько человек прислуги жили в здоровенном каменном доме, который в старые времена служил для какой-то хозяйственной надобности.

Дом был построен, наверное, одновременно с замком, потому что имел толстые стены и узкие окна-бойницы. Позже, когда надобность оберегать свои владения отпала, в доме соорудили второй этаж, разделив площадь дома на большие изолированные комнаты, а на первом этаже устроив кладовки с крюками для подвески звериных туш, сусеками для хранения зерна и даже мастерскую с горном и наковальней.

Замок, в котором во время войны находилась разведшкола, разбомбила союзная авиация, в буквальном смысле не оставив от него камня на камне. Огромных валунов, из которых когда-то был сложен замок, валялось повсюду множество, но ни один из них не стоял на другом, а обязательно лежал где-нибудь рядом. Все они постепенно зарастали мхом, травой и мелкими деревцами, прижившимися в трещинах каменных глыб, и в таком качестве навряд ли подходили в качестве строительного материала.

А один из пунктов договора аренды, насколько это помнил Чистяков, было поэтапное приведение замка в первозданный вид, которое арендатор развалин, герр Романов Н. В., обещал завершить к истечению срока аренды, то есть через 99 лет.

Чистяков поднялся в свою комнату, закрыл дверь и решил еще раз прослушать магнитофонную запись. Он поставил магнитофон на стол, достал лист бумаги, авторучку и приготовился слушать. Долгий рассказ о Швейцарии он перемотал, начал слушать с того момента, когда в разговоре впервые появилось слово «президент».

Так, сейчас он запросит наркоты, я уйду, оставив магнитофон включенным, придет Жорка Вашингтон и будет говорить о проблемах с «Мерседесом». Это можно не слушать, - и Чистяков потянулся уже к кнопке перемотки, как услышал торопливый Жоркин говорок:

- Петька, скот, вместо вас хочет, чтобы двойник его, а не вас…

И ответ Черных:

- Спасибо, Жора, я понял, давно понял…

- Суки, все - суки, - несколько раз повторил про себя этот немудрящий жизненный афоризм Чистяков.

Запись в магнитофоне давно кончилась, сначала едва слышно шуршала чистая, без записанных звуков, лента, потом заиграл орган, но не стройные аккорды хорала, а как-то плохо, неумело, по нескольку раз повторяя одно и то же место, а потом вдруг переходя совсем к другому, не связанному с первым. Где-то рядом стучали молотки или топоры, раздавались короткие, похожие на военные команды, фразы на немецком языке, должно быть один столяр-немец просил другого передать ему гвозди или молоток.

Чистяков слушал эти случайные звуки и размышлял о том, что все люди - суки, и поэтому жить в этом сучьем мире очень тяжело, приходится постоянно думать и вертеться, вертеться и думать. Такой удачный план с передачей власти ему, Чистякову, провалился. Он не знает, как осуществить замену Президента его двойником и поэтому бессилен что-либо сделать. Этот план лучше любого телохранителя оберегает Женьку Черных, чтоб ему пусто было!

А когда он, Черных, придет к власти, то первым его указом будет не указ о раздаче земли в частную собственность, а смертный ему, Петьке Чистякову, приговор. Можно, конечно, ликвидировать Черных самому или чужими руками, к подобным делам Чистяков уже привык, понятие «совесть» осталось где-то в советских временах, вместе с колбасой по два двадцать и водкой по три шестьдесят две.

В дверь стучали и стучали, видимо, уже давно и долго, потому что в ход пошли не только кулаки, но и ноги.

- Открыто! - крикнул Чистяков и потянулся к магнитофону, и в это время на кассете зазвучала русская речь.

Сначала далеко - кто-то вошел в часовню, и звуки органа, молотков и немецкая командная речь перекрывали разговор двух русских, но русские приближались к магнитофону и их речь становилась все громче и отчетливей.

- Музыку слушаешь? - раздался за спиной голос Вашингтона.

- Ну, - угрюмо буркнул Чистяков и выключил магнитофон. - Вагнера слушаю, Рихарда, не знаю, как по-батюшке.

- А я тебя сдал, Петя, - сказал Вашингтон и положил ему на спину тяжелую ладонь.

Чистяков представил себе руку Вашингтона - темную с одной стороны и нежно розовую - с другой, как будто кожу туда пересадили с какого-то интимного места, где она была нежной и почти не пользованной. От этого, а главное - от предательства Вашингтона и его чистосердечного в этом признания Чистякову стало противно, и он резко дернул плечом.

- Убери руку! - негромко крикнул он.

Так уж получилось - хотел крикнуть зло и резко, но в последний момент передумал и сбавил высоту голоса, а интонация осталась та же, что и у кричащего человека.

- Чего ты, Петя? Я же с тобой, - искренне удивился Вашингтон, - я ж тебе таким образом «мэсседж» передал.

- Чего?

- Ну, послание отправил, весточку. Сейчас так говорят - «мэсседж».

- Ни хрена не понимаю, какую весточку ты мне отправил, куда?

- Понимаешь, - Жора без приглашения сел на стул, даже переставил его по своему, спинкой вперед, - ты должен был узнать, что Женьке все известно о твоих планах, я пришел, увидел, что магнитофон работает, и сразу тебя заложил, а Женька подтвердил: да, говорит, я все знаю. Так ведь?

- Так, - согласился Чистяков.

- А теперь слушай. То, что он говорил тебе о замене Президента - правда. И про дельтаплан правда, и про похищение на трассе. Он и со мной об этом говорил, я ж должен Президента с лыжни сдергивать. Но что дальше будет - я не знаю, думаю, и тебе он этого не скажет. Это я к тому, что я - с тобой, и если придумаешь, как вместо Женьки встать, я тебе помогу. И еще, если честно, не хотелось от тебя пулю в затылок получить. Понимаешь?

- Понимаю.

Чистяков подумал немного, посмотрел в глаза Вашингтону и, не отводя взгляд, сказал:

- Сегодня должна прилететь Сара, ты ее встречать поедешь. Так вот, до замка доехать она не должна. Что и как ты сделаешь, меня не интересует, но чтобы Сары здесь не было! Так ты и преданность мне докажешь, и важное дело сделаешь. Докторша эта быстро Женьку на ноги поставит. А нам это надо?

Вашингтон взгляд не отвел, выслушал все внимательно, кивнул и впервые за долгое время не улыбнулся.

- Убивать жалко.

- Не убивай, - пожал плечами Чистяков. - Главное - чтобы Сары здесь не было, - он сделал нажим на слове «здесь». - Можешь спрятать ее где-нибудь. У тебя же есть квартира в Гамбурге?

- Посмотрим, - Вашингтон поднялся. - Если что, я скажу тебе адрес…

Чистяков долго пытался поставить на попа авторучку, теперь в раздражении сломал ее и бросил половинки на пол.

- Еще одно. Завтра-послезавтра я должен уехать в Питер, поработать с двойником. Ты останешься здесь за старшего, постарайся, чтобы Черных дожил до моего прилета. А к тому времени я что-нибудь придумаю.

Вашингтон ушел. Петька любил порядок, поэтому он встал, чтобы поставить стул, на котором сидел Вашингтон, на привычное место, но зацепился взглядом за магнитофон, вспомнил начало разговора двух русских и забыл о стуле, о порядке, который должен царить в комнате настоящего мужчины, и о необходимости поддержания этого самого порядка. Он снова нажал воспроизведение и придвинулся ближе к динамикам - голоса звучали все еще глухо и перекрывались шумом работы и звуками музыки.

- Как, говорите, вас зовут? - спросил голос Черных.

- Бруно Вальтер, - ответил ласковый мужской голос, - тезка известного дирижера.

- И это ваше настоящее имя?

- Боже мой, я думал вы сообразительней! Если угодно, именуйте меня герр Шмидт или считайте, что у меня имени нет вообще. Я говорю не от себя, я передаю чужие слова и чужую волю.

- Хорошо, тогда кто и зачем послал вас ко мне? Я не избалован гостями, а гости из России здесь вообще редкость.

- Я понимаю. Кое-что я уже сказал вам в парке, по пути в часовню, что еще вас интересует?

- Боюсь, я не очень верю в истории о тайных организациях, способных управлять миром. Как, вы сказали, она называется? «Ворон»? Простите, но я не верю.

- Напрасно, господин Черных, или Романов, если вам угодно. Между нами говоря, это было серьезной ошибкой - официально изменить имя, такие вещи мы отслеживаем очень внимательно. Ваше досье, тоненькая такая папочка, была закрыта в 1991 году, когда вы получили инвалидность. По правде говоря, ущербные люди нас мало интересуют, и поэтому на папочке была поставлена литера «Б», предполагающая чисто статистический контроль за личностью. Знаете, простейшее: жив - не жив, женился - развелся. Чистейшая статистика, люди из аналитического отдела такие папки даже не открывают. А тут вы, Евгений Павлович, высунулись, решили фамилию переменить, тем самым заставили нас заинтересоваться вами. И вы знаете, удивительные вещи обнаружились, особенно любопытно ваше поведение перед дефолтом, я имею в виду, конечно, поведение на бирже, а не то, гасите ли вы свет у себя в коммунальной квартире. Вы же до сих пор прописаны в коммуналке на Васильевском?

Голоса стали тише, похоже, Черных с собеседником ушли в исповедальню, зато умолк орган, и теперь можно было расслышать почти все из их беседы. А беседа оказалась весьма любопытной.

- Вы, Евгений Павлович, в результате дефолта стали обладателем колоссального состояния, а мы этого даже не заметили. Это большой просчет с нашей стороны, но деньги нас не интересуют, бог с ними, вашими миллионами, тем более, что нажиты они честной игрой на бирже. Хотя ваши швейцарские счета мы знаем и в случае чего можем их заморозить. Знаете, конечно, такой термин? Однако, переменив фамилию и уехав за границу, вы стали проявлять необычайную активность, и нам снова пришлось покопаться в вашем прошлом. Так мы вышли на партию «Русский путь», которую вы купили, что называется «на корню», два года назад. Купили - и партия перестала функционировать, она стала жить своей жизнью, не участвуя в выборах, не выдвигая депутатов, и тем не менее обзавелась недвижимостью, филиалами по всей стране, 27 их насчитывается, или уже больше? Было это странно, а подобную странность можно объяснить только тем, что вы, господин Романов, желаете каким-то образом прийти к власти. И трюк, который вы для этого придумали, будет не вполне конституционным, за гранью, так сказать, легитимности. У нас есть кой-какие идеи на этот счет, но нам хотелось бы услышать все из первых уст. Скажу сразу, если ваш план нам понравится, то мы окажем вам всестороннюю поддержку, а если…

Что будет в противном случае Чистяков не услышал - пленка кончилась и умный аппарат автоматически включился на перемотку…


Эпилог


- Во блин! - сказал я, глядя на то место, где еще утром стоял фрегат «Ксения».

Порфирин повернулся, посмотрел на пустую набережную, потом - на меня.

- Что делать будешь, Кастет? - повторил он свой давешний вопрос.

- Хрен знает! - честно ответил я.

- Это - плохо, это очень плохо, - было видно, что Порфирин сильно нервничает, но сдерживается, - ты командир, ты всегда должен знать, что будешь делать. Знаешь, какая разница между полководцем и великим полководцем? У полководца всегда есть готовое решение, у великого полководца готовое решение оказывается правильным. И все-таки, есть какие-то соображения?

- Пока нет, - честно признался я. - Думать надо.

- Давай думать вместе, - Порфирин покурил, успокоился, лежащие на руле руки уже не дрожали. - Утром фрегат был? Был. Сейчас его нет? Нет. Значит, он или уплыл или утонул. В то, что он утонул, я не верю. Значит, ушел. Куда днем может уйти парусное судно? Под мостами парусник не пройдет, мачты, знаешь ли, помешают. Мосты для твоей «Ксении» разводить никто не будет. Из этого следует, что ее переставили куда-то в этом треугольнике - сзади Дворцовый мост, впереди - Кировский, там - Биржевой. Все, больше ей деваться некуда!

- Логично, - сказал я и приоткрыл дверцу. - Господин милиционер, вы не знаете, куда переставили фрегат «Ксения»? Хотел пивка нормального попить, приехал, а его нет!

Господин милиционер в звании старшего сержанта подошел ближе, улыбнулся:

- Там не только пиво хорошее! Официанточки там - пальчики оближешь!

Он громко чмокнул толстыми, наверное, от частого пользования свистком, губами.

- А пароход-то где? - вмешался Порфирин.

- Пароход? - старший сержант почесал голову под фуражкой, инициируя работу разума. - Пароход отбуксировали к крепости, вон там он теперь стоит, отсюда не видно, правда. Две недели там пиво пить будете, а здесь яхта какого-то американца встанет. Уперся рогом «штатник», только, говорит, у Эрмитажа встану, и все тут. Бабок, говорят, немеряно отвалил.

Упомянув о «немеряных бабках», старший сержант глубоко вздохнул.

Порфирин протянул мне какую-то бумажку.

- Дай менту за труды!

Я передал купюру сержанту.

- Спасибо, господин милиционер!

Старший сержант с ловкостью иллюзиониста растворил десять долларов в своей ладони и уже свободную от денег руку вскинул к козырьку.

- Всегда рады! Приятно пивка попить! А официанточки там!..

Он на прощанье опять чмокнул губами, еще раз отдал честь и даже поклонился. Правда, не в пояс.

На палубе «Ксении» нас ожидали Палыч и Маша. Они пили пиво, и Палыч с интересом разглядывал коротенькие тельняшки официанток.

- А где? - спросил я, усаживаясь за их столик.

- Кто? - шепотом спросил Палыч и замер с открытым ртом, потому что к столику подошла матроска Люда.

- Лешенька, Димочка, привет!

Мы синхронно кивнули головами, Людочка уплыла, я вспомнил, что паука-Порфирина зовут Дмитрий, а Палыч тем временем вытер рот.

- Где? - повторил я свой вопрос.

- Пентелин с неизвестным в каюте, - шепотом сообщил Палыч, - он его стережет.

Кто кого стережет, я понял.

- Схожу, посмотрю, как там. Пиво мое не выпейте!

Я спустился в каюту и обнаружил там трезвого Пентелина и пьяного господина со все еще забинтованным лицом. Он хозяйственно прихватил из квартиры Палыча бутылку водки и теперь в одиночестве приговорил ее до конца.

- Сходи на палубу, Боря, воздухом подыши, пива попей.

Пентелин понимающе кивнул и на цыпочках вышел из каюты.

- Ну что, мистер Икс, снимем бинты!

- Меня Вася зовут, - обиделся он, - а бинты доктор снимать должен, я знаю!

- Так я ж доктор и есть!

Вася с натугой посмотрел мне в глаза.

- Голос знакомый, мы с тобой вместе не пили?

- Нет, - ответил я.

- Тогда ты точно доктор, - решил Вася и махнул рукой. - Снимай бинты!

Я вытащил из кармана складной нож, перерезал тугой узел на затылке и начал аккуратно сматывать бинт. Что-то мне говорило, что бинт может еще пригодиться.

Наконец, я повернул лицо Васи к свету и посмотрел на него.

Сначала лицо Васи показалось мне знакомым, потом - очень знакомым, потом я вспомнил, где видел это очень знакомое лицо и сказал:

- Е-мое!

А сказав «е-мое!», опустился на лавку.

- Что, плохо? - тревожно спросил Вася.

- Зашибись! - сказал я. - Просто зашибись! Сходство с Президентом Страны было потрясающим.

- Посиди здесь, - сказал я Васе, а сам метнулся на палубу, за Порфириным.

- Во, бля! - сказал Порфирин, входя за мной в каюту.

- Капец, - откликнулся Вася, - испортили морду, гады! Ну, я с них еще бабок срублю, век помнить будут!

- С кого, с них? - поинтересовался Порфирин.

- Ну - с него, - поправился Вася. - Мужик один уговорил операцию сделать, денег дал…

Вспомнив о деньгах, Вася замолчал и с тревогой посмотрел на нас с Порфириным.

- Много денег-то? - подлил масла в огонь Порфирин.

- Да нет, ничего, нормально, - Вася окончательно смешался, начал двигать по столу пустую бутылку и заглядывать в иллюминатор. - Зеркало дайте, хоть посмотрю, чего там напортачили.

- А вот этого пока не надо! - решительно сказал я. - Рано!

- А может, пусть? - подал реплику Порфирин.

- Пусть, - согласился я, - но - потом! Вася, выпить хочешь?

- Надо! - решительно сказал Вася и стукнул кулаком по столу. - После того, что они со мной сделали - надо!

Я вышел из каюты, чтобы послать кого-нибудь за водкой.


* * *

Вечером мы в полном составе собрались в каюте фрегата «Ксения».

Все, кроме Васи, который, залив водкой горе от утраты собственного лица, спал теперь на полу ванной. Попытка уложить его на лавку привела к тому, что он дважды падал, больно ударяясь головой о пол, и заливался после этого пьяными слезами.

Людочка принесла небольшой телевизор и перед наступлением программы «Часы» я изложил собравшимся самую насущную на сегодняшний день проблему - как спасти жизнь Светланы. Я не сомневался в том, что ответного удара Черных долго ждать не придется.

- Есть девушка, которая сейчас является заложницей одного нехорошего человека. Девушку зовут Светлана и находится она сейчас здесь, в Питере. Дело в том, что этот нехороший человек поместил в тело девушки капсулу с каким-то сильнодействующим ядом. Подчеркиваю, что мы не знаем, какой тип яда использовали наши враги, поэтому речь не идет о применении антидота, нужно каким-то образом предотвратить смерть девушки. Ампулу можно активизировать на расстоянии, с помощью радиосигнала, а извлечь ее невозможно - попытка удалить ее хирургическим путем также приведет к смерти. Во всяком случае меня об этом предупредили. И в чем тут дело, я не знаю. Вот такая проблема, господа, и нужно разрешить ее как можно скорее, я бы сказал, незамедлительно.

В каюте повисла тишина. Палыч с Пентелиным недоуменно переглядывались, Порфирин сидел, закрыв глаза, и по его лицу прочесть что-либо было невозможно, Машенька чистила ногти краем салфетки.

- Это ваша девушка, Джеймс? - спросила она, отрываясь от маникюра.

- Маша, меня зовут Алексей, если угодно - Алексей Михайлович, для близких друзей - Леша.

Вопрос о принадлежности девушки я оставил открытым.

- И все-таки, Лешенька, это твоя девушка? - Мария оказалась настырной особой, и я не преминул сказать ей об этом прямо в лицо.

- Маша, - сказал я, - вы настырны. И если вам так это важно, я отвечу - да, это моя девушка.

- Хорошо, - сказала Маша с неопределенной интонацией и вернулась в своим ногтям.

- Кто же изготовил такую ужасную штуку? - поинтересовался Палыч.

- Не знаю, японцы, наверное.

- Так и знал, - хлопнул себя по колену Палыч, - инородцы!

- Господа, не отвлекайтесь! Я рассчитываю на вашу помощь, очень рассчитываю. - Честно говоря, я начал уже жалеть о том, что затеял этот разговор. Но от событий последних дней мозги у меня совсем заклинило, а решать задачу нужно было крайне срочно.

- А что будет тому, кто предложит решение? - опять спросила Мария. Теперь она рассматривала пальцы правой руки и, видимо, была чем-то недовольна.

Я смутился, действительно, что я мог предложить своим соратникам за помощь в этом деле? Я никогда об этом не думал, как не думал и о том, что такой вопрос может вообще возникнуть.

Палыч толкнул Машку локтем, но она продолжала рассматривать свои ногти.

- Я не знаю, Маша, - честно сказал я. - Только любовь и вечную признательность.

- Любовь - это хорошо, - заключила Машка. - А какую любовь - физическую или платоническую?

- Ну, это зависит… Видишь ли, Маша, скажем мужчине я не могу обещать физической любви, только дружбу. Если ты понимаешь, что я имею в виду.

- Понимаю, - кивнула она, - а женщине ты можешь пообещать что-нибудь, кроме дружбы?

- Машка, перестань! - крикнул Палыч. - Мы тут серьезный вопрос обсуждаем, а у тебя только одно на уме!

- Ну почему только одно, из-за одного не стоит и разговаривать. Я, может быть, в принципе хочу получить ответ.

- В принципе я отвечаю - да!

- Тогда слушай сюда, Лешенька, и вы, тупоголовые мужики, тоже слушайте и восхищайтесь. Если ампула находится в теле, но ее нельзя вынуть, это может говорить только об одном. Она с фотоэлементом.

Мы дружно уставились на Машу, а она усмехнулась и спросила:

- Я вам нравлюсь?

Я быстро закивал, а она поморщилась и сказала:

- Ну, тупые… В теле же темно, а если вскрыть, то станет светло. Это единственное изменение, которое может произойти с ампулой при операции. А если удалить эту ампулу в темноте, то она не активируется. Понятно?

- Понятно! - оживился я.

Ее идея показалась мне здравой.

- Поэтому нужно сделать операцию в инфракрасном свете, и все дела. Понятно?

- Понятно, - облегченно ответил я, - ты умница, Машка, я тебя люблю!

- Все вы так говорите, - вздохнула она.

- Теперь остается найти хирурга и инфракрасное оборудование.

- Нет проблем, - в один голос сказали Порфирин и Машка.

- Так, у меня уже есть выбор! Машенька, умничка, говори, я весь внимание.

Машка опять посмотрела на свои ногти и сказала негромким торжествующим голосом:

- Я, к вашему сведению, дипломированная операционная сестра, это - раз. Я учусь в Первом медицинском, это - два. Моя будущая специальность - хирург, это - три. Я работаю в наркологической клинике, где вшивают очень похожие ампулы, только от пьянки, вшивают и извлекают, потому что мужики без пьянки не могут. - Она выразительно посмотрела на своего отца. - А извлекаю эти самые ампулы я, хирургам такие операции делать просто западло, это - четыре. Так что - хирурга вам искать не надо, хирург среди вас, это - я!

- Ну, Машка! - только и смог произнести я.

- Можно я пару слов добавлю? - поднял руку Порфирин. - В трюме этого замечательного фрегата находится некоторое количество оружия. Исключительно для самообороны! Там же есть приборы ночного видения, в ассортименте. Я думаю, что мы сможем подобрать Машутке что-нибудь подходящее.

- Bay! - крикнула Машутка. - Пойдем, посмотрим. А ты, Джеймс, оставайся тут, я с Димочкой пойду! - и она подала руку опешившему Дмитрию Порфирину.

Если он и походил сейчас на паука, то очень взволнованного…

Маша и Порфирин ушли в трюм изучать технику ночного видения. Пентелин получил нужную сумму денег и отправился за Светланой, одиноко скрывающейся пока на конспиративной квартире Годунова. Палыч сидел рядом со мной, намекал на русский народный обычай - обмывать удачное завершение какого-либо, не обязательно трудного, предприятия и заглядывал мне в глаза, ожидая положительного ответа. Я молчал и сожалел о том, что мог сам поехать за Светланой, однако получалось так, что сидение перед телевизором было сейчас важнее.

Вернулись из трюма Маша с Порфириным, Порфирин нес украшенную иероглифами коробку, а Маша была грустна и теребила обтрепанные края шортиков.

- Вот, - сказал Порфирин, - нашли.

Он сел в самый угол лавки, положив рядом с собой коробку.

Маша села рядом со мной и стала грустно разглядывать тоскующего отца.

- Включи телик, - сказал я Порфирину.

По телевизору шел концерт, судя по всему - юмористический. Артисты на сцене делали нелепые ужимки и говорили неестественными голосами, некоторые мужчины были переодеты в женщин, и это почему-то особенно нравилось публике. Несколько слов, сложенных в предложение, уже вызывали взрыв хохота на сцене и в зале, за кулисами стояли артисты и тоже веселились. Их смех был особенно непонятен.

- «Перебор», - сказал Порфирин мрачно, - передача так называется. Я смотрел один раз. В госпитале, - объяснил он странный выбор передачи, - там все смотрели.

- Больные, - с пониманием профессионального медработника отнеслась к этому Маша.

- Раненые, - поправил ее Порфирин.

- В голову, - уточнила Маша и на этом разговор прервался, потому что передача «Перебор» кончилась и на экране уже появилась заставка программы «Часы».

Сначала диктор долго рассказывал о заседании правительства и судьбоносных решениях, принятых на этом заседании. Потом показали обширный репортаж из Думы, депутаты по очереди комментировали новый закон, который обсуждался сегодня и не прошел только из-за преступного небрежения ряда народных избранников, по ошибке проголосовавших «против», вместо того чтобы отдать свой голос «за». Депутатов было много, закон большой и важный, поэтому на остальные новости времени почти не осталось.

- И в заключение, о трагическом, - сказал диктор и сделал соответствующее выражение лица. - Сегодня в нескольких городах страны произошел ряд взрывов в региональных филиалах партии «Русский путь». По сообщению компетентных органов, жертв и пострадавших нет. По фактам взрывов возбужден ряд уголовных дел. А теперь - о погоде…

- Инородцы! - воскликнул Палыч и обхватил голову руками. - По обычаю древних славян нужно почтить память мучеников скорбной, но торжественной тризной!

- Пострадавших нет, - напомнил я Палычу, но его уже понесло.

- Кровь борцов за счастье русского народа…

- Папа, заткнись! - Маша серьезно посмотрела мне в глаза. - Инструменты нужны!

- Какие инструменты? - не понял я.

- Хирургические, операцию делать. Скальпель, пинцет, иглу, кетгут, еще кое-что, по мелочи.

- Я привезу, - поднялся с места Порфирин. - Диктуй, чего надо.

- А можно с тобой? - спросила Маша. - Я бы сама и выбрала.

Порфирин посмотрел на Машу, на меня, на экран телевизора, где опять бесновались актеры-комики, и со вздохом сказал:

- Ладно, только туда и обратно, и все!

- Конечно, туда и обратно! - согласилась Маша.

Мне показалось, что слова «туда и обратно» она понимает как-то особенно, по-женски.

Они уехали, и я принялся бездумно переключать каналы, пока не наткнулся на «Криминальный вестник». Когда-то из этой передачи я узнавал о себе много нового.

- Кровь мучеников вопиет! - напомнил мне Палыч.

- Сегодняшний день не обошелся без дорожно-транспортных происшествий - сообщил ведущий «Криминального вестника». - На Каменноостровском проспекте, вне зоны пешеходного перехода, автомобиль неустановленной марки сбил неизвестного мужчину в возрасте 65 - 70 лет. Мужчина скончался на месте происшествия. Еще раз обращаемся к нашим уважаемым пенсионерам: переходите улицу только в специально отведенных для этого местах и по разрешающему сигналу светофора.

Я посмотрел на экран. На асфальте дороги, рядом с тротуаром, лежал мертвый Петр Петрович Сергачев. Крови почти не было, только за ухом виднелось небольшое красное пятнышко. В том же месте, куда вошла пуля, убившая Наташку.

Оператор долго смаковал подробности некрасивого мертвого тела, останавливаясь то на стоптанных сандалетах с пришитой вручную пряжкой, то на лежащей неподалеку кепке. И особенно долго - на крепко зажатой в мертвой руке книге в старинном кожаном переплете…

С экрана уже рассказывали о преимуществах одних прокладок перед другими, а я все смотрел, не отрываясь и не видя, потому что в глазах стояла влажная пелена и что-то соленое катилось по щекам, останавливаясь в уголках рта…

- Кровь мучеников, - напомнил Палыч.

- Да, - сказал я, - кровь мучеников… - И не глядя сунул ему пачку денег. - Возьми водки, и побольше. Помянем по-людски…

- Вот это по-нашему, это по-русски, - сказал Палыч уже в дверях.


* * *

Наконец Пентелин привез Светлану.

Она придирчиво осмотрела Людочку, которая как раз накрывала на стол, дождалась, когда та ушла, и едко заметила:

- Теперь я понимаю, почему тебя так тянет на этот фрегат. «Если что - я буду на Ксении», - передразнила она меня. - Эту полуголую девицу зовут Ксения?

- Это - Люда, - тихо ответил я.

- Значит, есть еще и Ксения?

Я потопал ногой в пол:

- «Ксения» - это фрегат.

- Ну-ну, фрегат… Зачем меня из квартиры вытащил, изменщик, сам не мог приехать?

- А тебе Пентелин не объяснил?

- Я спрашивала, молчит, как белорусский партизан. «Не велено, не велено!» - она показала язык Пентелину. - Сейчас я все узнаю!

- Мы тебе ампулу вырезать будем.

В это неподходящее время вернулся Палыч с двумя сумками бутылок.

- А это, наверное, хирург пришел, с наркозом! Не дам!

- Светка, ты чего, дура! Тут такое происходит, что для Черных тебя убить - раз плюнуть! Ты чего, жить не хочешь, что ли?

- Что случилось-то? Расскажи. А то я только вошла, и сразу под нож, операцию делать, срочно… Ты объясни девушке, в чем дело, поуговаривай немножко…

- Света, зайчик, поверь мне пока на слово. Долго объяснять, а время дорого.

- Ладно, а наркоз будет, или стакан водки нальете и - вперед, кромсать молодое девичье тело?

- Будет, все будет. Сейчас доктор подъедет и все будет, как в лучших клиниках мира!

В дверях появились Порфирин с Машей.

- Это он - хирург? - спросила Светлана, взглянув на бесстрастное лицо Порфирита.

- Нет, он - друг хирурга. И помощник.

- Значит, она? Не дам!

Полчаса я уговаривал Светлану, а остальные тем временем готовили операционную в ванной, предварительно вытащив оттуда спящего Васю.

Наконец все было готово. Закрывая за собой дверь в ванную, Светлана бросила на меня грустный и какой-то прощальный взгляд, а я, вдруг испугавшись того, что там по какой-то причине сам собой зажжется свет, вскочил и крикнул:

- Стой! Погоди!

Мне открыли, причем на лицах девушек появилось совершенно одинаковое выражение удивления, а я, проскочив в ванную, встал на цыпочки и выкрутил лампочку.

- Все. Теперь можно идти, - сказал я, облегченно вздохнув.

Светлана покрутила пальцем у виска, а Маша, кивнув мне, решительно закрыла дверь, и я услышал, как лязгнула задвижка.


* * *

Следующие двадцать минут прошли в молчании, изредка нарушаемом звяканьем горлышка бутылки о края рюмок, страстными выдохами и громким втягиванием воздуха через нос. Точнее - через носы.

Наконец задвижка лязгнула снова, и из ванной, щурясь на свет, вышла Маша, которая несла перед собой что-то маленькое, которое она зажимала в плотно сложенных ладонях, как пойманную бабочку.

- Сейчас посмотрим, как оно действует, - сказала Маша, и мы, вскочив с насиженных мест, окружили ее.

Маша медленно раскрыла ладони, и мы увидели маленькую штучку, которая напоминала пистолетный патрон с приделанной нему микросхемой.

Как только на эту штучку попал свет, что-то тихо щелкнуло, и на патроне образовалась кольцевая щель, из которой на хирургическую перчатку вытекло несколько капель белесой жидкости.

- Вот так, - зловеще произнесла Маша, - момент, и в море.

Из ванной вышел Порфирин, выполнявший роль ассистента.

- Блин, - сказал он, вытирая лицо, - во многих операциях я участвовал, но эта - самая тяжелая!

- Ты ж говорил, что никогда… - удивилась Маша.

- Это были боевые операции, - прервал Машку Порфирин. - Боевые, понимаешь? Пиф-паф, ой-ей-ой, погибает душман мой!

Я поднялся и направился в ванную, чтобы посмотреть, как там Света.

- Не дергайся, - успокоил меня Порфирин, - сейчас она оденется и выйдет.

Появилась Светлана, бледная, но живая и здоровая, села рядом со мной, положила голову на плечо.

- Неужели все? - с надеждой прошептала она, держась за поясницу.

- Боюсь, все только начинается, - так же шепотом ответил я. - Вот увидишь в полночь финальные «Новости» и «Криминал», много любопытного узнаешь…

- Включать? - засуетился Палыч. - И помянем мучеников…

- И помянем, - согласился я и добавил шепотом Светлане: - Сергачев погиб, Света.

- Ой! - она по-женски прикрыла рот рукой. - Как же так, Лешенька? Петр Петрович, милый…

Она уткнулась лицом мне в плечо и неслышно заплакала.

- Что случилось, больно? - спросила Маша.

- Нет, Маша, все в порядке, это она о своем, о женском…

Палыч тем временем по-хозяйски разлил водку, спросил: Людочку позовем? - и тут же сходил за Людой, усадил рядом с собой и начал нашептывать ей на ухо что-то смешное.

Кончилась официальная часть новостей, где долго рассказывалось о полезной работе правительства и Думы, прошла международная информация с робкой критикой президента США и американской политики на Ближнем Востоке и, наконец, начались новости криминальной жизни.

Диктор торжественно объявил о том, что взрывы в двадцати семи филиалах партии «Русский путь» организованы чеченскими сепаратистами, которым партия, отстаивающая интересы русского народа, давно уже стояла костью поперек горла.

Несколько удивленным голосом диктор добавил, что повсеместно введенный план «Перехват» не принес ожидаемых результатов, тем не менее организаторы взрывов уже известны и их задержание - вопрос совсем немногих часов. Потом начались местные, питерские, новости.

- И еще об одном происшествии сообщили сегодня наши корреспонденты. В четырнадцать тридцать на улице Лени Голикова была взорвана автомашина ГАЗ-24. В машине найдены трупы двух обгоревших мужчин, личность которых сейчас устанавливается. Как сообщил нам представитель УВД города, возможность криминальных разборок или террористического акта полностью исключается. Как мы знаем, - диктор дружески подмигнул телезрителям, - бизнесмены и «слуги народа» на «Волгах» не разъезжают. И, в заключение, хроника дорожно-транспортных происшествий…

Я не хотел еще раз видеть мертвого Сергачева и отвернулся, а Светлана оторвала голову от моего плеча и, закусив палец, чтобы не разрыдаться, просмотрела весь сюжет до конца, а потом все-таки заплакала громко, в голос, уронив лицо в ладони и дрожа всем телом.

Я обнял ее за плечи, крепко прижал к себе и сказал:

- Наливай, Палыч, помянем старика…


* * *

Поминальную тризну прервал телефонный звонок.

- Леша, здравствуй, - услышал я тихий голос Романова-Черных.

Таким спокойным я не слышал Женьку давно, и это удивляло.

- Что происходит в России, Леша?

- Ты о взрывах? Я сам только что узнал из новостей.

- И о взрывах тоже. Вообще, как обстановка в стране и что, кстати, говорят о теракте?

- Говорят - чеченцы. А в стране? Да все как всегда.

- Президент жив-здоров?

- Президент? А что с ним сделается? - я посмотрел на спящего в углу Васю-двойника. - Спит, наверное, уже. У нас ведь ночь, первый час по Москве.

- Я видел московские новости, там почти ничего не говорилось о взрывах. Евроньюс который час крутит хронику то из одного города, то из другого, а Москва молчит. Интересно, правда?

«Черт побери, - лихорадочно думал я, - почему так спокоен Черных, невероятно спокоен, словно его это и не касается? Он же наркоман, на порошке сидит, должен рвать и метать, а он - спокоен!»

- Ладно, бог с ними, этими взрывами. Взорвали - и ладно. Может, чеченцы, может, кто еще, время будет - выясним. Ты мне вот что скажи: ты когда Тимофея в последний раз видел?

- Тимофея? - переспросил я, делая вид, что вспоминаю, о ком идет речь. - А, Тимофея… Когда локатор у него получал, для того чтобы Светлану найти, тогда и видел, и все.

- Больше никак не контактировали? Может, он звонил тебе, спрашивал что-нибудь, предупреждал?

- Да нет, а номер телефона я ему не давал, на фиг нужно!

- Хорошо, может, ты и прав. Значит, так, бросай все свои дела и завтра же, ты понял, завтра же прилетай в Гамбург. В аэропорту тебя встретит твой друг - Жора Вашингтон, отвезет, куда надо. Все, жду! Да, Лешенька, и без глупостей, не забудь, что жизнь твоей подружки в моих руках!

- Ой, не забуду, - горестно вздохнул я, с трудом сдерживая улыбку, и посмотрел на Светлану.

- Вот и хорошо, - сказал Черных и повесил трубку.

- Блин! - сказал я, убирая трубку в карман. - Опять в путь-дорогу!

- Тогда на посошок! - оживился Палыч и протянул руку к бутылке.


Купить книгу "Один против всех" Седов Борис

home | my bookshelf | | Один против всех |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу