Book: Мстительница



Мстительница

Борис Седов

Мстительница

Купить книгу "Мстительница" Седов Борис

ПРОЛОГ

То, что за ней тащится «хвост», она заметила только сегодня. И сразу же поняла, что это продолжается уже на протяжении нескольких дней. Просто раньше она не обращала внимания на то, что в зеркалах заднего вида иногда появляются то старая зеленая «Нива», то красный «фольксваген пассат», то черная «Волга». Те, кто вел ее все это время, были знатоками своего дела, умело выдерживали максимально допустимую дистанцию и использовали самые незаметные, самые распространенные модели машин, каких сейчас тысячи на российских дорогах. Вот только их автопарк оказался небезграничным, и красный «пассат» в конце концов намозолил глаза.

«Никак мы уже встречались? — симпатичная девушка с черными, распущенными по плечам волосами, сидевшая за рулем темно-синего „форда скорпио“, скосила глаза в панорамное зеркало, рассматривая „фольксваген“, остановившийся позади ее „форда“ на светофоре. Она недовольно поморщилась. — Два дня назад именно на этом же перекрестке. Красный „пассат“, дожидавшийся зеленого света позади меня и ярко мигавший оранжевым габаритом, готовился к правому повороту. Я тогда тоже собиралась направо. Я всегда здесь сворачиваю направо.

И вот теперь ситуация один к одному.

Дежа вю.

А это не есть хорошо.

Распроклятье!

Или у меня просто чрезмерно повышена мнительность? Сама себя нахлобучиваю порожняком?

И все-таки…»

На этот раз она, дождавшись зеленого света, поехала прямо. Бросила еще один взгляд в панорамное зеркало — красный «пассат», как и показывал мигающим габаритом, дисциплинированно поворачивал направо.

«Порожняк. Мне это просто пригрезилось, — хмыкнула девушка и переключилась на четвертую передачу. — Пора отправляться на воды, лечить нервы… А номер у этого „Фолька“ — „373“. Буквы через зеркало, правда, разглядеть не удалось. Но „373“ всё же запомню. На всякий пожарный».

На протяжении следующего часа, который она потратила на шестьдесят километров пути от Петербурга до Вырицы, красный «Пассат» ей на глаза больше не попадался.

Но на обратном пути…

Должно быть, ее преследователи решили сменить тактику — продемонстрировать, что им на всё начхать и они вовсе не стремятся остаться незамеченными. Когда темно-синий «Форд Скорпио» выезжал из Вырицы, направляясь обратно в Петербург, его стремительно нагнал все тот же красный «Фольксваген» с номером «373» и нахально пристроился сзади. Девушка резко сбросила скорость — «Пассат» тоже, даже и не подумав пойти на обгон. Тогда она утопила в пол педаль газа, и ее преследователи, как ни странно, позволили ей чуть-чуть от себя оторваться. Теперь дистанция между двумя иномарками составляла метров сто пятьдесят и на протяжении десяти километров оставалась неизменной. Сомнений больше не было — это «хвост».

«Ну и какого же черта? — девушка вынула из держателя сотовый телефон, набрала номер. — Кто вы такие? И что мне прикажете с вами делать?..»

«Телефон вызываемого абонента отключен или находится вне зоны действия сети».

«…Дерьмо! — девушка принялась набирать еще один номер. — Какого хрена вам от меня надо, ребятки на красном „Фольксвагене“? Вы из мусарни? Или жаждете мести за то, что я наворочала за последнее время?..»

«Телефон вызываемого абонента отключен или находится вне зоны действия сети».

«…Двойное дерьмо!.. Но если вы мусора, то почему до сих пор я еще не повинчена? Если мечтаете со мной расквитаться за то, что разворошила ваше гадючье гнездо, то почему я еще жива? Преспокойно раскатываю по Питеру и окрестностям на своем стареньком „Фордике“, а вы прилежно таскаетесь следом за мной!

Ведь куда проще всадить в меня пулю и не заморачиваться с какой-то дурацкой наружкой. Не пойму, зачем вам это нужно? Вообще ни хрена не пойму!

Может быть, остановиться, вылезти из машины и позадавать вам вопросы? Атаковать вас первой? Как ни крути, а маленькая заварушка всяко лучше большой непонятки. Хм, а почему бы и нет?!!»

К шоссе примыкала узкая асфальтированная дорога, и девушка, даже не задумываясь, зачем ей это надо, не включая указателя поворота и не снижая скорости, резко бросила свой «Форд» влево. Машину слегка занесло, скрипнула по асфальту резина, правое колесо сразу же ухнуло в глубокую колдобину. Остальные колдобины, из которых в основном и состояла эта «дорога», пришлось, перейдя на третью передачу, форсировать со всей осторожностью. Еще не хватало в дополнение к уже имеющемуся головняку в виде «хвоста» на «Фольксвагене» добавить угробленную подвеску…

…и застрять в этой глуши — в лучшем случае… .. .и продолжить путь на красном «Пассате» (в качестве пленницы) или быть похороненной на обочине — в случае худшем. «Телефон вызываемого абонента отключен или находится…» «Кисляк! Что они там все, повымерли?» — Девушка вставила трубку в держатель и бросила взгляд в панорамное зеркало.

Позади разбитый асфальт, густые кусты ивняка, обрамляющие дорогу. И никакого «Пассата», хотя если он намерен таскаться за «Фордом» и дальше, давно должен был съехать с шоссе.

— Fuck! — недовольно фыркнула девушка. Странная тактика, которой придерживались ее преследователи, никоим образом не вписывалась в рамки ее понимания.

«Что, ребятки, решили поберечь свой драгоценный „Фольксваген“, не насиловать его на этой… тьфу, звериной тропе? — Как ни старалась, правым колесом она снова поймала еще одну яму. — Решили подождать меня на шоссе? Вы абсолютно уверены, что никуда я отсюда не денусь, что скоро упрусь в тупик, и ничего другого мне не останется, как возвращаться обратно. А собственно, куда я, и правда, рыдаю[1] сейчас по этим колдобинам? Чего стремлюсь этим добиться? Выиграть время? Дозвониться хотя бы по одному из как будто специально отключенных именно сейчас номеров? Чего-то еще? Сама не представляю. Странная девушка!»

Километра через два дорога действительно уперлась в тупик. Точнее, в некое полуразвалившееся строение, которое в свои лучшие времена было либо птичником, либо скотным двором. Чуть в стороне, поверх высоких кустов, выглядывали две белые шиферные крыши. Там, несомненно, жили люди, если судить по тому, что возле развалин копались в куче какого-то дерьма несколько кур. «А там, где есть куры (и где есть дерьмо), должны быть и люди», — сделала правильный вывод девушка и развернулась на довольно просторной площадке, в которую раздулась дорога перед бывшим то ли скотным двором, то ли курятником.

«…вызываемого абонента отключен или находится…» «Действительно, как будто специально именно сейчас ни до кого не дозвониться, не предупредить, что вписалась в какой-то натяг. Что, так и торчать возле этих останков коровника, дожидаясь, когда включат хотя бы один телефон? — Девушка открыла на сотовом „телефонную книжку“, попыталась дозвониться по двум городским номерам. Длинные гудки, готовые затянуться навечно. — Есте-е-ественно! А чего же хотела? Если уж геморрой, то по полной программе!» — Понимая, что этот шанс наиболее призрачный, но ничего другого не остается, она набрала еще один телефон.

— Охранное агентство «Богданов и Пинкертон». Здравствуйте, — после первого же гудка сладким голосом ответила секретарша.

— Мариш, это я. Добрый день.

«Хотя, какой уж там добрый!» — Девушка нажала на «паузу» на магнитоле, убрала со лба прядь черных волос.

— Не могу ни до кого дозвониться. У всех отключены телефоны, — пожаловалась она.

— До кого именно вы не можете дозвониться? — бесстрастным тоном поинтересовалась секретарша.

— Черт побери, да хоть до кого-нибудь! В офисе пусто?

— Из верхов никого. Сегодня все…

— Да, я в курсах, — вздохнула девушка. — Именно сегодня. Неудачный денек. Наверное, с огромным минусом в гороскопе… Ладно, Мариша, пока. Перезвоню позже.

«Если мне еще предоставят такую возможность — перезвонить», — грустно вздохнула она, вернула трубку в держатель и сняла с «паузы» магнитолу.

« I ' m waiting , I ' m waiting for you»,[2] — простонала из динамиков Ширли Мэнсон.

Начал накрапывать мелкий дождик, на лобовом стекле появились редкие капельки.

Три голенастые грязные курицы, словно бомжихи в помойке, продолжали копаться в куче дерьма. И больше вокруг ни одной божьей твари.

ТОСКА!!!

Из тайника, оборудованного в переднем пассажирском сиденье, девушка достала массивный черный «Глок-19», деловито выбила из рукоятки обойму, умело выщелкала на колени патроны.

«…семь… восемь… девять… десятый в стволе. Если брать по максимуму, то этих типов в „Фольксвагене“ четверо. Конечно, могут тесниться и впятером, но вряд ли они такие придурки. Поэтому, максимум, четверо. А десять разделить на четыре — получается по два с половиной „масленка“ на каждого. Негусто. Но если напрячься и не шмалять в молоко, то, глядишь… А лучше бы, вообще, обошлось без войны — обычным знакомством и честным ответом на вопрос: „Чем я, любезные, привлекла столь повышенное ваше внимание?“…»

«I'm waiting, I'm waiting for you».

«…Я тоже вас жду, господа из „Фольксвагена“. — Девушка сунула ствол в боковой карман светло-бежевого полупальто, достала из сумочки заколку для волос и тюбик с помадой. — Вернее, вы меня ждете. Где-нибудь там, где я свернула с шоссе на эту раздолбанную тропу. Постараюсь не обмануть ваши ожидания. — Она заколола волосы на затылке, потом развернула к себе панорамное зеркало и слегка подкрасила губы. — Что ж, я готова. Уж не знаю, к мирным переговорам или к войне. Что вы там собираетесь мне предложить?»

« I ' m waiting , I ' m waiting …»

«Телефон вызываемого абонента отключен или находится…» ВЕШАЛКА, ЧЕРТ ПОБЕРИ!!!

Многострадальное правое колесо опять угодило в глубокую яму. Резанул по ушам скрежет подвески, задевшей асфальт. Сегодняшний день явно был с большим минусом! …Она остановила машину, не доезжая метров ста до поворота, после которого открывалась перспектива на перекресток с шоссе. Дальше разумнее было продолжать путь пешком. Через лес, через кочки. Сквозь бурелом, сквозь еще Бог знает что. Помучиться примерно с полкилометра и осторожненько высунуть нос из кустов метрах в ста от перекрестка, поглядеть, где ее дожидается красный «Пассат». Дожидается ли он вообще? Насчет этого имелись большие сомнения.

«А не разумнее ли не оставлять машину, не строить из себя партизанку и тихо-мирно, на все наплевав, двигать на ней в сторону Питера? И уж только в том случае, если меня попытаются тормознуть, идти на прорыв. — Девушка вылезла из „Форда“, хлопнула по карману, проверяя, на месте ли пистолет. Бесполезный сотовый телефон она решила оставить в машине. — Нет, безнадега! На „Запорожце“ пробиться и то больше шансов, чем на этой десятилетней „коррозии“. Меня элементарно спихнут за обочину. Или прострелят колеса. Если клиешы всерьез настроены меня поиметь, большого труда это им не составит. Мой „Скорпио“ для них не преграда. Зато преградой может оказаться то, что я вдруг начну действовать не по шаблону. Если противопоставлю их нахалке и самоуверенности всю свою изворотливость и женскую непредсказуемость.

Почему они не поперлись следом за мной в эту дыру, в которую я сейчас сунулась по собственной дури? Чего от меня ждут? Как раз того, что, упершись в тупик, я начну вызванивать себе какую-нибудь подмогу. И возможно, если они, действительно, профи (а на то и похоже), сейчас клиенты спокойно сканируют сигнал с моего телефона и знают, что ни до какой подмоги я не дозвонилась. А значит, проторчав в тупике какое-то время и немного развеяв первоначальные страхи, отправлюсь назад. И вот тогда-то… Но ведь в миллион раз проще было бы взять меня как раз на этой безлюдной тропе.

Так всё-таки почему они не поехали следом за мной?!! И какой смысл в том, что эти типы, потратив несколько дней на тщательнейшую наружку, сегодня явно умышленно показали себя?

Никакого смысла, никакой понятной мне логики.

А значит, либо я дура и не въезжаю в элементарные вещи, либо кто-то шпилит[3] сейчас со мной какую-то оперу,[4] правил которой мне объяснять не намерены. Я заведомо обречена на поражение.

Ну, это еще поглядим!

…Хорошо, что сегодня отправилась за приключениями не в юбке, а в джинсах и в кроссовках, — подумала девушка, продираясь сквозь густые мокрые кусты. — Еще бы не помешала вместо полупальто болоньевая куртка. А еще лучше камуфляжный костюм.

Но кто же мог знать, что такое случится».

На всем пути до шоссе широкая полоса непролазного ивняка, обрамляющего дорогу, на которой она оставила «Форд», оказалась самым сложным препятствием. Но сразу же за кустами начинался светлый и чистый сосновый бор, через который при необходимости можно было позволить себе не то, что идти быстрым шагом, а даже бежать. Так что весь путь до шоссе занял не более десяти минут. Когда сквозь стволы сосен уже стали видны проносящиеся мимо редкие автомобили, девушка выбрала дерево поприметнее и повесила на нем свое слишком заметное полупальто, оставшись в темно-зеленом мохеровом джемпере. «Глок-19» перекочевал из кармана в ее правую руку.

«Десять патронов, всего десять ничтожных маслят, — при этом напомнила она себе. — По два с половиной на каждого.

Не забывать считать выстрелы!

И не вздумать палить в молоко!»

Девушка секунд на десять закрыла глаза, замерла, концентрируясь, словно атлет перед стартом на спринтерскую дистанцию, будто каскадер перед тем, как выполнить смертельно опасный трюк.

Большой палец автоматическим, отточенным движением снял пистолет с предохранителя.

Она была готова к войне!

Но как же она ее не хотела!!!

Стараясь не делать резких движений, от дерева к дереву девушка начала перемещаться к шоссе, уже наметив для себя, как конечную цель, жиденькие кустики на самой обочине. Первоочередная задача — это незамеченной добраться до них, не шелохнуть ни единой веточки, обустраиваясь в этом ненадежном, прозрачном, как кусок марли, НП. Обо всем остальном предстоит заботиться позже. Судя по обстановке. А пока самое главное — кустики.

Не задумываясь о том, что измажет джинсы и джемпер, она опустилась на покрытый хвоей песок и змеей скользнула в свою засаду. Ни единая веточка, действительно, не шелохнулась, лишь лениво слетело вниз несколько по-осеннему ярко-красных листочков. На какое-то время девушка замерла, не рискуя даже поднять голову и оглядеться. Потом чуть проползла вперед и окинула взглядом участок шоссе, примыкающий к перекрестку.

Рассудок настаивал на том, что никакого красного «Пассата» в поле зрения оказаться не может.

Интуиция подсказывала, что он где-то поблизости. И интуиция, как это и прежде бывало, не подвела. «Фольксваген» оказался припаркованным у самого перекрестка, до него было не более ста метров, и даже удалось разглядеть силуэты людей, находящихся внутри салона. Вот только подсчитать, сколько их там, этих людей — было бы просто фантастикой.

Не менее двух, не более четырехпо два с половиной масленка на каждого.

Мохеровый джемпер хоть и довольно нарядный, удачно обтягивающий стройную фигуру, по цвету мог в какой-то мере заменить камуфляж, но к лазанию по мокрым кустам явно не был предназначен — слишком быстро впитал в себя влагу. Стоило провести в засаде какие-то жалкие десять минут, как девушка с неприязнью отметила, что начинает замерзать. Притом, замерзать не на шутку. На улице сейчас было не более двух-трех градусов выше нуля.

Неудачный денек! Даже в смысле погодных условий.

Веревка! — процедила она и, переложив «Глок» в левую руку, попыталась дыханием согреть замерзшую правую ладонь. Что предпринять в сложившейся ситуации, она просто не представляла.

Казалось бы, самое разумное сейчас — аллюром вернуться к «Форду». Забрать из салона дурку[5] и телефон. Потом по лесу отойти подальше от перекрестка, на котором дежурит проклятый «Фольксваген». На попутке вернуться в Вырицу, а оттуда уже на другой попутке или такси (только не на электричке, потому что неизвестно еще, что за сюрпризы могут приготовить эти люди на станции) …так вот, уже на другой попутке или такси добраться до Питера. В том, что это удастся ей без проблем, девушка не сомневалась. Уж чему-чему, а отцеплять от себя любые «хвосты», чулковаться[6] так, что не отыщет и сам Господь Бог, блатная жизнь ее обучила покруче, чем это делают в самых элитных школах спецслужб.

«Итак, предположим, я в Питере, — размышляла она, продолжая дрожать от холода в мокрых кустах. — Уже сегодняшним вечером о том, что со мной сейчас происходит, узнают несколько очень надежных людей (очень сильных людей!). Предоставляют мне запасную хавиру, [7] подсовывают под задницу новую, нигде не засвеченную машину и начинают рыть копытами землю, стараясь узнать, кому же это приспичило на протяжении нескольких дней таскаться за мной, и что им от меня в принципе нужно.

И вот это последнее как раз и заканчивается для моих сильных людей полнейшим обломом — ничего-то они, родные, не узнают! Инкогнито из «Пассата», как были инкогнито, так ими и остаются!

Возможно такое? Скорее всего!



А я тем временем продолжаю жить словно в камере смертников, в любой момент ожидая, что поведут на эшафот

Нет уж! Увольте! Оставлять у себя за спиной смертельно опасные непонятки я не привыкла. Остается только попробовать избавиться от них прямо сейчас — …

…самое неразумное, что только можно придумать, — поежилась девушка. — Такое может взбрести в голову только мне. Ну, и как же излечиться прямо сейчас от этого геморроя? Вьшезти из кустиков, в которых, надеюсь, меня еще не засветили, и с покаянным видом (и с волыной, спрятанной за спиной) направиться к красному «Фольку», надеясь развести с его пассажирами дипломатию. Хрен! Дипломатией здесь не ограничится! Однозначно, как любит говорить Жириновский! Меня либо повяжут и увезут, один Бог знает, куда. И одному Богу известно, что там со мной сделают. За исключением заключительной фазы — когда из меня высосут всю нутрянку, то для оболочки определят лежанку[8] в самом непроходимом лесу, или, не мудрствуя, кремируют ее в какой-нибудь кочегарке. Это вариант номер один. Вариант номер два — куда проще. В меня, не откладывая дел в долгий ящик, вольют бутылку султыги[9] и прямо на этом шоссе кривую в дрова переедут своим красным «Фольксвагеном». Я отправлюсь на небеса. А у местных лягавых появится очередной висяк. И нет сомнения, что обставят всё это как рядовое дорожное происшествие с выскочившей на дорогу, залитой по самые гланды бабенкой.

Дудки!

Что еще? — Девушка переложила «Глок» в правую руку и начала отогревать дыханием левую ладонь. От холода всё тело уже начинало трясти, как в приступе энцефалопатии. — Постараться подобраться поближе и первой объявить этим типам войну? Смешно, да и только! С таким мандражем я не попаду из волыны и в лошадь. Так что идея с войной отметается сразу.

Что еще?!!

Остается вернуться к «Форду», немного согреться и всё же идти на прорыв. Или смириться, не пытаться разрешить этот головняк в одиночку и принять к исполнению то, о чем думала в самом начале — окольными путями добираться до Питера, взывать там о помощи и обрекать себя на прозябание в «камере смертников». И утешаться надеждами, что этих инкогнито из «Фольксвагена» всё-таки вычислят».

Так же осторожно, как двадцать минут назад, она выползла из кустов и поспешила назад, к тому заметному дереву, на котором оставила свое теплое полупальто. Дерево еще пришлось поискать, и на это девушка угробила лишние десять минут.

А потом судьба, как обычно, смешала все ее планы.

К месту, где оставила «Форд», она вышла с точностью мастера спорта по спортивному ориентированию. И уже была готова вломиться в непроходимые заросли ивняка, чтобы выбраться через них на дорогу, когда в самый последний момент ее — настороженную — остановил посторонний звук. И этим звуком было не что иное, как смазанный расстоянием и шуршанием усилившегося дождя человеческий голос.

В том, что сейчас возле ее машины кто-то топтался — сомнений не оставалось.

В том, что голос принадлежал мужчине — сомнений не оставалось.

В том, что этот мужчина довольно четко рапортовал что-то кому-то по рации или телефону, а не просто общался с напарником, — сомнений не оставалось (почти).

Всё остальноесплошные вопросы:

«Сколько их там, около моего „Форда“? Один, двое, трое, четверо?

Это те же самые типы, что пасли меня на «Пассате», или к ним прибыло подкрепление?

Они подъехали на машине или опередили меня пешком, пока я искала пальто и пробиралась сюда в обход через бор?

Наконец, что там этот придурок уже две минуты бормочет в свою рацию или телефон? Дерьмо, не разобрать ни единого слова! Для этого надо приблизиться хотя бы шагов на пятнадцать. А чтобы приблизиться, надо влезть в кусты ивняка. Сделать это бесшумно не удастся и кошке. И всё-таки, коли жизнь дарит мне такую возможность (хоть что-нибудь выяснить прямо сейчас), о которой еще пять минут назад и не смела мечтать, грех ее не использовать. Ко всему прочему, всё равно надо забрать из машины сумочку и телефон. А то куда же без них?»

И она, поежившись, вновь избавилась от своего уютного полупальто, сбросив его прямо на землю. Наметила взглядом нечто вроде узкой, почти незаметной прогалины в кустах, по которой оставались хоть какие-то шансы бесшумно подобраться поближе к дороге, и осторожно, словно индеец, подкрадывающийся к пасущемуся оленю, сделала первый шаг…

…второй… третий… внимательно вглядываясь под ноги, чтобы не треснуть каким-нибудь шальным сучком, медленно отодвигая оказавшиеся на пути мокрые ветки…

…восьмой… девятый… на несколько секунд замерла, прислушиваясь, что делается около «Форда».

Тишина. Мужик закончил с докладом.

Плохо — теперь его ничего не отвлекает, он скорее расслышит, как к нему подкрадывается «охотник».

Хорошо — можно быть почти на сто процентов уверенной в том, что он там один, иначе обязательно обменялся сейчас хотя бы несколькими словами с напарником.

«Или они, доложив, что в машине мной и не пахнет, и посовещавшись с начальством, решили свалить?» — Девушка сделала еще несколько осторожных шагов. Теперь сквозь редкие просветы в кустах уже удавалось разглядеть синий брк стоявшего метрах в десяти «Скорпио».

Еще пара шагов… Она преодолела уже больше половины «дистанции», и пока что все шло, тьфу-тьфу-тьфу, как по маслу. Но впереди оставался самый сложный участок.

И тут девушка вздрогнула от до боли знакомого, так всегда раздражавшего ее скрипа открывающейся водительской дверцы. Сколько раз она собиралась заехать на СТО и наряду с другими старческими недугами дряхлого «Форда» избавиться и от этого. Так и не собралась.

Хорошо, что не собралась!

Теперь ей было точно известно, что ее преследователи продолжают болтаться возле машины. И, кроме того, решили проверить салон. И как только, мерзавцы, сумели отключить довольно надежную сигнализацию?

«Всё-таки профи, — отметила девушка. — Но, что ни говори, а мне это на руку — то, что, наговорившись по рации, вы решили обыскать мой старенький „Скорпио“. Опять отвлеклись и оставляете мне надежду преодолеть этот проклятый ивняк. Черт, знать бы еще, сколько вас там облепило мой „Форд“. Один? Двое? Четверо?»

…Оказалось, что, как и предполагала, только один. И первое, что бросилось ей в глаза, когда она всё же пробралась через кусты и выпрямилась в полный рост напротив машины, выставив перед собой «Глок-19», это была туго обтянутая синими джинсами поджарая задница, торчащая из левой передней дверцы. Обладатель джинсов и задницы стоял на коленях на водительском кресле и был настолько поглощен обыском бардачка, что полностью утратил бдительность.

На губах девушки появилась презрительная ухмылка. Этот принявший позу «раком» Эркюль Пуаро не внушал ей никаких опасений. Правда, где-то поблизости могли оказаться другие, и прежде всего она обвела настороженным взглядом открытый обзору недлинный — метров двести — участок узкой дороги. Ни души. О лучшем она не могла и мечтать.

Нет, всё-таки не профессионалы!

Она осторожно шагнула к машине и, замерев в полутора метрах от водительской дверцы, спокойно произнесла:

— Я в двух шагах от тебя, бивень.[10] И у меня в руке пистолет. Так что, если ты сейчас попытаешься рыпнуться, успею выстрелить первой. И продырявлю тебя от жопы до самого горла…

Мужик при ее словах даже не вздрогнул. Он просто окаменел. Он просто оказался в нокауте.

— …Теперь слушай внимательно, что должен делать. Одна ошибка, и я стреляю без промедления. Я нервная. Вы за сегодня меня довели. Итак, первое: уткнись рожей в сиденье, подними грабки вверх, чтобы я видела… молодец. Теперь крепко сцепи их на шпиле и медленно, на коленях, задом вперед выползай из «Форда». Конечное положение, которое ты должен принять: на брюхе в двух шагах от машины, руки на черепе, ноги раздвинуты, как можно шире… У тебя есть браслеты? — поинтересовалась девушка, с интересом наблюдая за тем, как ее пленник неуклюже пытается вылезти из машины и без возражений укладывается на грязной обочине. — Не слышу ответа!!!

— Нэта! — просипел мужик с заметным кавказским акцентом.

— Оружие?

Кавказец молчал. Значит, оружие было. Можно больше не спрашивать.

Девушка почти без размаха, но точно и хлестко влепила носком кроссовки ему между ног. Беднягу в синеньких джинсиках и черной кожаной курточке изогнуло, как угодившего под каблук червяка. Пальцы, сцепленные на затылке, непроизвольно разжались, погрузились в холодную грязь.

— Где волына?!! Где рация?!!

Времени не было, поэтому девушка, не дожидаясь, когда клиент хоть немного придет в себя после сокрушительного удара по яйцам, рукояткой пистолета приложилась ему по затылку. Непростая задача. Удар надо было рассчитать так, чтобы кавказ отрубился на пару минут, и не выкинул какой-нибудь фортель, пока его обшмонают. Но с другой стороны, нельзя его коматозить надолго. Ему еще предстоит отвечать на вопросы. А времени на это всё меньше и меньше. В любой момент чересчур долгое отсутствие этого неудачливого разведчика может обеспокоить его дружков. А встречу с ними до поры, до времени лучше пока отложить.

Девушка быстро, но тщательно охлопала левой рукой спину и ноги находящегося в полной отключке кавказца. Потом, особо не напрягаясь — весу в пленнике было не более шестидесяти килограммов, — перевернула его на спину и из внутреннего кармана куртки извлекла компактный сотовый телефон и пухлый лопатник. Никакого оружия.

— Какой-то бред, — растерянно прошептала она, разглядывая измазанную в грязи типично кавказскую рожу паренька лет двадцати.

«А не может ли он оказаться обычным мелким воришкой, проходившим мимо, случайно наткнувшимся на брошенную в безлюдном месте машину и решившим поживиться магнитолой, сумочкой и сотовым телефоном? Этот сопляк не имеет к тем типам из „Фолька“ никакого отношения. Не могли же они, зная (а в этом можно не сомневаться), с кем имеют дело, отправить щенка сюда в одиночку, да еще и безоружного. Или они законченные олигофрены? На то и похоже.

И всё-таки, ох как не нравится мне их неподдающееся никакой логике поведение!

Кому же это я перебежала дорогу?»

Девушка бросила еще один беглый взгляд на свою еще не пришедшую в себя жертву и подумала, что не мешало бы покопаться в трофейном лопатнике и посмотреть на телефоне, по какому номеру этот мальчик звонил десять минут назад. А заодно проверить, чего он успел наворотить внутри «Форда».

Она до упора — чтобы не закрывала с обзора валявшегося в грязи паренька — открыла дверцу, присела на водительское сиденье и только тогда бросила взгляд направо, проверить, на месте ли еще ее магнитола и сотовый телефон.

И ошарашенно замерла…

«Если они и законченные олигофрены, то уж вооружены по первому классу!» — Девушка наклонилась и подняла с коврика у пассажирского кресла пистолет-пулемет «Кипарис».

Именно «Кипарис», состоящий на вооружении лишь отдельных элитных частей спецназа России. Рядовые бандиты подобным не пользуются. Уж в оружии-то она разбиралась.

Девушка убедилась в том, что автомат снят с предохранителя, передернула затвор, и из патронника выскочил аккуратный желтенький патрон. Оружие было полностью готово к стрельбе.

«Но тогда почему этот герой даже не попытался пустить его в ход? Понимал, что против меня у него, застигнутого в таком положении, нет ни единого шанса? Просто упал на измену? Понадеялся на рукопашную подготовку и решил, сбросив оружие, выбраться из машины, усыпить мою бдительность и выбить у меня пистолет? Ну… в эту сказку он не попал…

Парень пошевелился и, еще пребывая в очумелом состоянии, медленно сел. Через пару минут он будет способен отвечать на вопросы.

…Жаль, что так и не удалось покопаться в его «лопате» и трубке», — подумала девушка и поспешила выбраться из машины. Распахнула заднюю дверцу.

— Слышь ты, обсосок? — В правой руке она держала «Глок-19», в левой — автомат «Кипарис». — Очнулся, кунак?

Еще не до конца. Зрачки у «кунака» по-прежнему глядели на переносицу, а всем своим видом он напоминал обторчанного наркота, находящегося в полном астрале и не способного ответить даже на самый элементарный вопрос. Но всё шло к тому, что уже скоро…

— Очухался? Нет? Выпей водички из лужицы, станет полегче. — Зрачки наконец вернулись на привычное место, и кавказец обжег свою победительницу ненавидящим взглядом. Это ее только порадовало. Клиент созрел. Сейчас начнется допрос. Возможно, с пристрастием.

— Ты в норме, я вижу, — ослепительно улыбнулась проклятая девка. — Тогда поднимай элеватор и мухой за руль. И не пытайся меня убедить, что не шаришь по-русски. Убедишь, считай ты мне больше не нужен. Я прострелю тебе позвоночник… За руль, недоструганный!!!

Ни слова не говоря, тяжело опершись на правую руку, кавказец сначала встал на колени, потом поднялся на ноги и, слегка покачнувшись, шагнул к водительской дверце. Продолжая держать его под прицелом, девушка чуть отступила, дождалась, когда ее пленник устроится за рулем, лаконично скомандовала: «Пристегнись!» и лишь после этого сама быстро юркнула внутрь машины — на заднее сиденье.

— А теперь выкладывай. Всё, — сразу же перешла она к делу.

— Что «всё»? — оказалось, что ее собеседник хоть и говорит с откровенным кавказским акцентом, но даже не пытается изобразить незнание русского.

— Что делал в моей машине?

— Мына послалы. Посмотреть, нэ ушла лы ты в лэс.

— Почему одного? Ведь знали, с кем имеют дело. Или надеялись, что этой бодяги,[11] — девушка несильно ткнула кавказца в затылок стволом «Кипариса», — тебе будет достаточно? Если бы ты меня обнаружил, то должен был замочить?

— Нэт. Тэба приказ бырать тока живым.

— Чей приказ?

— Нэ знай. Я тока исполняю приказ. Я тока пехота.

— Ты вафел,[12] а не пехота! — хмыкнула девушка. — Ветошный[13] вафел, которого попросту дрюканули,[14] отправив сюда одного… Так. Кому я понадобилась? Какого беса вы, как кобели за текучей сучкой, таскаетесь за мной уже несколько дней и ничего не предпринимаете? Если я нужна вам живая, почему не брали меня раньше? У вас было море возможностей.

— Ждалы приказ. Пока его нэ был.

— От кого приказ? По телефону?

— Я же говорю, ничега я ны знай.

«А ведь похоже, что этот тюльпан, и правда, не вкручивает… — задумалась девушка, предоставляя обливающемуся потом Кавказу короткую передышку. — Ему просто сейчас не до этого. Нелегко корчить из себя героя, когда раскалывается голова, когда в макушку упирается ствол пистолета, когда неизвестно, выйдешь из этой машины живым или нет. Для того, чтобы в такой ситуации сохранить самообладание, надо пройти хорошую школу — жестокую школу. Или быть отморозком по жизни. А это обычный кныш,[15] готовый грохнуться в обморок. Стажер. Шаха,[16] которую, наверное, впервые решили проверить на деле. И он, естественно, облажался… Нет, ничего путного мне от него не добиться. Но вот тот, кому он недавно что-то докладывал по телефону — другое дело…»

— Сколько еще ваших в «Фольксвагене»?

— Двое, — не задумываясь, ответил кавказец.

— Какое оружие?

— Два «Кыпарыс». И ПМ.

— Ничего больше?

— Нэта.

— Оружие ваше? Или вам его выдали?

— Выдалы.

— Кто?

— Я нэ знай. Панымаш?

Она понимала. Ее вопросы сыпались с интервалом в доли секунды, и придумать какое-нибудь вранье у еще не отошедшего после удара по маковке пленника не было никакой возможности.

— Кто знает? Кто старший? Сколько бойцов в вашей кодле? Только ты и те, что в «Пассате»? Или кто-то еще?

Пять вопросов подряд для очумелого Кавказа — это был явный перебор, и он надолго задумался.

— Отвечай, падла! — девушка ткнула стволом пистолета в кровоточащую ссадину на затылке, и пленник издал коротенький стон.

— Нас тока трое, — выдавил он из себя. — Старший Шалва. Он знаыт, я нэт. Спрашивай у нэго. Позвони ему тэлэфон.

— Ты только что разговаривал с ним?

— Да. Павтары последний вызов, и всё, — умудрился подать дельный совет забитый кавказ.

«А почему бы и нет? — Продолжая держать в левой руке упертый стволом в голову пленника „Кипарис“, девушка взяла в правую трофейный мобильник, большим пальцем откинула крышечку. — Если верить этому недобитому, а верить ему, пожалуй, можно, то меня заказали троим новичкам-гастролерам с Кавказа. Притом, что они, что заказчик толком не знают, чего же на самом деле хотят; что со мной делать — то ли мочить, то ли похитить, то ли просто попробовать напугать. Скорее всего, они даже не представляют, какой наживают себе геморрой, решив поиграться со мной. Что же, всё, дорогие. Считай, наигрались. Если у вас сейчас не достанет ума убежать, то двоих в багажник „Форда“, одного в багажник „Пассата“, и будем ждать на этой дороге тех, кто доставит вас в Питер и спросит о том, кто меня заказал. Вот черт! — Она была готова расхохотаться. — Как оказалось всё просто! А ведь я, дура, уже была готова всерьез упасть на измены! Мнительная истеричка! Всё-таки пора отправляться на воды. Подлечить себе нервы».

— Алло, кунак! — Девушка опять ткнула стволом в кровоточащую ссадину на темечке своего пленника, и тот снова издал коротенький стон. — Если хоть дернешься, если вякнешь хоть слово, вышибу тебе мозги. Без зазрения совести. Так что сиди и помалкивай. — И она нажала на кнопочку на трофейном мобильнике.



— Гавары, — прозвучало после первого же гудка со столь же явным кавказским акцентом, как и у плененного «кунака».

— Это Шалва?

— Нэт, вы ашиблысь.

— А жаль. — Девушка улыбнулась. Другого ответа она просто не ожидала. — Тогда мне сейчас придется замочить одного твоего земляка, дорогой, который решил навестить меня с автоматом и вел себя непотребно… Так это Шалва?

— Да, — после некоторого раздумья выдавила трубка.

— Представляться мне обязательно?

— Нэт. — Этот Шалва был лаконичнее спартанца.

— Как насчет того, чтобы встретиться? Потолковать?

— Сэйчас?

— Лучше ближе к Новому году, — не сдержавшись, хихикнула девушка. Несмотря на пережитую нервотрепку, у нее было прекрасное настроение. — Канэшно, сейчас, генацвале. Вернее, через пятнадцать минут. Мне еще надо кое о чем расспросить твоего пехотинца…

— Он ранытый? — перебил голос в трубке. И в нем явственно слышалось беспокойство.

«Это и к лучшему, — отметила девушка. — Если вас хоть немного колышет судьба кунака, тем проще мне будет с вами поладить. Еще один козырь у меня на руках».

— Нет, он жив и здоров. Я лишь дала ему раза по башке и отняла у него автомат. И что ж за джигита вы ко мне подослали? Даже стыдно! За кого вы меня принимаете!

— Он нэ должен был тыба тырогать.

— Зато его тронула я, когда он забрался в мой «Форд». Ну так что, сверим часы, генацвале?

— Я всё понял. Через пытнацать мынут.

— И без сюрпризов. В полусотне метров от моего «Скорпио» вы должны остановиться. Тогда свяжемся по телефону, и я дам вам инструкции. Всё, отключаюсь. До встречи.

Девушка бросила сотовый на сиденье рядом с собой и примерилась, удобно ли в тесном салоне «Форда» опять — и на этот раз гораздо сильнее — влепить рукояткой волыны по уже разбитому кумполу пленника. Неудобно — размахнуться как следует мешал потолок.

— Отстегнись! — приказала она. — Обопри будку о руль. Быстро!!! Не заставляй тебя убивать!!!

Ствол пистолета теперь упирался уже не в затылок — чуть ниже, в основание черепа. А в качестве ударного инструмента девушка, наполовину протиснувшись между передними креслами, на этот раз использовала более массивный пистолет-пулемет.

Удар… еще один… третий!!!

Макушка и шея Кавказа обильно окрасились кровью. Серьезное сотрясение мозга теперь было ему обеспечено. Но иначе никак. Война есть война, и пусть «пехотинец», когда его выпишут из больницы, поставит «проклятой девице» толстую свечку за то, что не пошла более легким путем и попросту не спустила курок, забрызгав мозгами сопливого дурака приборный щиток и лобовое стекло.

«Проклятая девица» тем временем, не церемонясь, зацепила за густой чуб вторично разбитую за последнее время башню многострадального «кунака» и откинула ее на подголовник. Приподняла пленнику веки, внимательно всмотрелась в закатившиеся зрачки и, удовлетворенно хмыкнув, ремнем безопасности пристегнула квелое тело к сиденью. Потом нацепила трофейный мобильник на пояс джинсов и, с «Глоком» в правой руке и с «Кипарисом» в левой, поспешила выбраться из машины. У нее оставалось ровно десять минут на то, чтобы подготовить Шалве и напарнику достойную встречу.


Если сволочная дорога изобиловала выбоинами и впадинами, то за ее обочиной, если бы не кусты, можно было смело играть хоть в гольф, хоть в крикет. Ни канав, ни ям, вообще ни черта, где бы можно было бы устроить засаду. Заросли ивняка для этого не подходили. Если углубиться в них так, чтобы не быть заметной с дороги, пользы от этого — ноль: самой не получится контролировать то, что происходит возле остановившегося «Пассата». Если не углубляться — будешь для этих двух типов в «Пассате» идеальной, как в тире, мишенью. Занять позицию за своим «Фордом» — теряется эффект неожиданности. А ведь это половина успеха.

Одним словом, пришлось довольствоваться малым, — шагах в ста от своей машины, у самой обочины, девушка обнаружила небольшой островок довольно густой и высокой травы и залегла в ней, очень надеясь, что там, пока она не откроет огонь, обнаружить ее не удастся.

А уже меньше, чем через минуту у нее на поясе запищал телефон.

— Алло.

— Ми падыжаим. Сычас павырнем, и ты нас увидыш.

Она уже видела: красный «Пассат» осторожно форсировал кочки и выбоины шагах в ста от нее.

— Хорошо. Снизьте скорость до десяти километров в час. Как только скажу, сразу же останавливайтесь. Телефон не выключай.

— Да. Сычас будым.

— Жду.

И «Кипарис», и «Глок-19» на боевом взводе. ЖДУ!!!

Когда «Фольксвагену» до ее засады оставалось всего метров пятнадцать, Шалва радостно сообщил:

— Выдым твой «Форд». А ты нас?

— Я тоже, — прищурила левый глаз девушка и из «Кипариса» дала две короткие очереди по передним колесам «Пассата». На стопроцентный успех она не надеялась, но, как ни странно, получилось удачно — обе шины пробиты; и правое, и левое колесо мгновенно сели на обода. «Фольк» чуть вильнул и замер на месте.

— Я же предупреждала, что дам вам инструкции, — удовлетворенно промурлыкала девушка в трубку. — Так вот, теперь инструкции…

— Сы-волоч!!! — перебил ее захлебывающийся вопль Шалвы. — Чито дэлаишь, сука!!!

— …Теперь инструкции. Сейчас оба вылезаете из машины, отходите от нее на десять шагов, останавливаетесь посредине дороги и раздеваетесь до трусов…

— С ума сошла, стерва!!!

— …Простудиться вы не успеете… Дальше: раздевшись, оставляете всё тряпье на асфальте и с поднятыми руками удаляетесь еще на пятнадцать шагов, чтобы я могла проверить ваши шмутки на наличие оружия и телефонов. Потом разрешу вам одеться…

— Слюшай!!! Зачем так?!! Ны веришь, да?!!

— …Сразу предупреждаю: надумаете сделать хоть что-то не так, как прошу, пристрелю без раздумий. Вы у меня не первые, не вторые. Вы будете даже не в первом десятке. Стреляю я в миллион раз лучше вас, обучена так, что вам и не снилось, патронов у меня предостаточно. Так что бежать или затевать со мной военные игры не советую. Дальше кустов не уйдете, в машине не отсидитесь, до темноты не доживете. Лучше исполните всё, как сказала, и для вас, дураков, всё тогда обойдется. Я жду.

Ее больше не перебивали, ей не пытались ответить ни словом, ни делом, и она не сомневалась, что и Шалва, и его напарник сейчас самым тщательным образом через затемненные стекла своего «подбитого танка» изучают взглядами окружающую местность — кустик за кустиком, кочку за кочкой, лужу за лужей: где затаилась эта проклятая бестия, которая настолько жестоко оставила их в дураках? Она не сомневалась, что их взоры уже не раз задерживались на ее островке высокой пожухлой травы, но абсолютно не беспокоилась. Если не заметили сразу, откуда велся огонь, то теперь определить позицию снайпера практически невозможно. Пока опять не придется стрелять, она может чувствовать себя в этой траве абсолютно комфортно.

Самое интересное, что сейчас ей совсем не было холодно. Даже в промокшем насквозь тоненьком джемпере. То ли потому, что была занята увлекательным делом; то ли потому, что дождь наконец прекратился и в узкий просвет между тучами на пару минут проглянуло уже клонящееся к закату солнце.

А всё-таки классный денек. Даже в смысле погодных условий.

— Так что же решили, Шалва? — поинтересовалась девушка в трубку. — Мои условия или война? Так мы лишь тратим время. Еще минута, и я стреляю по баку.

Она была уверена, что они не согласятся на ее условия и без бойни сегодня не обойтись. И была просто поражена, когда вдруг услышала:

— Ладны. Давай без войны. Сычас выходым. Мы без аружий.

«Всё что угодно, но не такой же идеальнейший для меня поворот событий? — сквозь густую траву девушка внимательно вглядывалась в красный „Пассат“, безуспешно пытаясь определить хоть малейшие признаки какой-нибудь каверзы. В том, что такая имеется, она не сомневалась. Ведь не спецом же явились сейчас сюда эти „герои“, чтобы вообще без сопротивления сдаться девице, за которой охотились? — Что бы я сделала в их положении? Скорее всего, выскочила бы из дверцы, ближайшей к кустам, и рванула бы напролом. Или попробовала бы даже на подбитой машине уйти с директрисы огня. Или каким-либо образом попыталась бы вынудить противника сделать еще несколько выстрелов, и тем самым проявить место, где он засел. Правда, мое предупреждение, что продырявлю им бак, нельзя не принимать всерьез. Так, и правда, легко можно взлететь в поднебесье. И всё же, с какой стороны ни взгляни, а сдаваться настолько безропотно не к лицу даже малолетним бакланам, не говоря уже о кавказских бандюгах, вооруженных скорострельными „Кипарисами“. Нет, всё-таки есть у них что-то в заначке, иначе не стали бы корчить из себя таких покладистых и деморализованных…»

— Нэ стрэлай. Мы выходым, — прервал ее размышления голос Шалвы.

И она чуть не крикнула: «Нет». Шестое чувство буквально надрывалось, внушая ей, что, как в шахматной партии, ей сейчас подставляют фигуру, которую вроде бы просто глупо не взять. Но возьмешь, и уже через несколько ходов получишь тонко спланированный соперником мат.

«Прекрати!!!во весь голос кричала ее интуиция.Меняй тактику! Дай очередь по бензобаку «Пассата», и если при этом он не взорвется, прикажи его пассажирам пока сидеть и не рыпаться, а сама отходи в кусты, еще раз пытайся по трофейному телефону вызвать подмогу. Наконец, придумай что-то еще. Но не вздумай совать задницу в то, на что так охотно согласились те двое. И вообще, откуда у тебя взялась такая уверенность, что в «Фольксвагене» их только двое?..»

«Я в этом уверена. Этот мальчишка, когда я его допрашивала в машине, не мог мне навешать на уши лапши. Он был просто не в том состоянии. И вообще, — еле слышно хмыкнула девушка, — от своих первоначальных решений я отступать не привыкла. Переть напролом — вот мое кредо. И это, как правило, всегда приносило победу.

Всё, решено!!! Продолжаю действовать, как и спланировала. А будут сюрпризы, тогда внесу коррективы».

— Вытряхивайтесь через правую дверцу. Оба с поднятыми руками, — спокойно сказала она в телефон. — Вернее, исключение — Шалва. Правой клешней продолжай держать трубку у уха. Мы должны продолжать поддерживать связь.

Они выбрались из машины через переднюю дверцу, проявив при этом похвальную резвость. Уже через десять секунд возле «Пассата» топтались двое мужчин лет сорока — оба похожие друг на друга, как два родных брата.

«Скорее всего, братья и есть, — подумала девушка. — Это у них семейный подряд — охота за мной. Не удивительно, что Шалву так обеспокоило состояние того паренька, что сидит сейчас с разбитой башкой в моем „Скорпио“. Не иначе, тоже какой-нибудь родственник. Заложничек! Супер!!! Это вполне может сойти за объяснение, почему кавказы не пытаются оказать хоть какое-то сопротивление и послушно выполняют все мои приказания».

Один из «охотников» был наряжен в длинное черное пальто, под которым без труда можно было укрыть не только компактный пистолет-пулемет, но и АК-74. Другой — в добротной кожаной куртке — прижимал к левому уху сотовый телефон.

— Шалва!

Мужик в кожаной куртке слегка вздрогнул и переступил с ноги на ногу.

Нет, никакие это не профи. Так, дилетанты! Это точняк!

— Шалва, не делая резких движений, отвори нараспашку заднюю дверцу. Я должна убедиться, что за ней не скрывается еще какой-нибудь клоун.

«Теперь они без особых проблем могут вычислить, где я себе устроила „лежку“, — подумала девушка. — Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы прочертить воображаемую прямую и понять, откуда я через распахнутые правые двери смогу разглядеть, что творится в салоне. Вот только теперь, господа, от того, что вы знаете, где я нахожусь, проку вам ноль. Поздняк, дорогие! Теперь вы лишены защиты в виде „Пассата“, вы в чистом поле, у меня на прицеле, и мне хватит долей секунды, чтобы отправить вас к праотцам».

Задняя дверь нараспашку. Пустой салон «Фолька» как на ладони. Остаться незамеченной там сейчас не смогла бы и комнатная собачонка.

Супер!!!

Пока всё, как по маслу!

— Шалва, молодец. Теперь делайте всё в точности так, как я уже говорила. Если забыли, напоминаю: отходите от машины на десять шагов, останавливаетесь посредине дороги и раздеваетесь до трусов. Потом еще на пятнадцать шагов удаляетесь от одежды. Я ее проверяю, и можете одеваться. Шаг вправо, шаг влево — побег, стреляю без предупреждения. Как я это обучена делать, вы уже убедились. Усвоил всё, что сказала?

Лаконичное:

— Всё.

— Исполняйте.

В течение следующих пяти минут она не без удовольствия наблюдала за тем, как ее капитулировавшие противники исполняют неловкий стриптиз. Потом, оставшись в одинаковых пестреньких трусиках-плавках, отходят от груды одежды и дисциплинированно застывают на указанном расстоянии.

«Если бы сейчас кого-нибудь вдруг занесло на эту тропу… — с усмешкой подумала темноволосая красавица, поднимаясь из своей засады (в левой руке «Кипарис», в правой «Глок-19»). — Интересно, что бы вообразил себе этот проезжий при виде подобной картинки? Наверное, поспешил бы врубить заднюю передачу и, наплевав на бугры и колдобины, рванул во всю прыть отсюда подальше».

Она подошла к груде шмотья, небрежно разворошила ее ногой и, потратив еще минуту на то, чтобы обвести настороженным взглядом кусты и дорогу, присела на корточки. Положила возле левой ноги «Кипарис». «Глок-19» оставался по-прежнему направлен на застывших, как статуи, двоих генацвале в пестрых трусах.

— Шаг вправо, шаг влево… — еще раз напомнила девушка. — Шалва, кинь-ка мне сотовый. Больше он тебе не понадобится. Будем разговаривать так.

Она ловко поймала точно брошенный телефон, положила его на асфальт и свободной левой рукой принялась тщательно обследовать одежду.

Предмет за предметом… карман за карманом… складку за складкой…

Опять стал накрапывать дождик.

На ухабистую дорогу, по которой за последние два часа не проехало ни одной машины, начинал опускаться вечер…

Высокая стройная красавица с черными волосами и с австрийским «Глоком» в правой руке не успела закончить с проверкой и половины трофейной одежды, когда раскаленный докрасна металлический стержень вдруг воткнулся ей в поясницу чуть правее позвоночника и лишь каким-то неподдающимся объяснению чудом не опрокинул ее на асфальт. И в тот же миг всю правую часть спины, все внутренности пронзила такая дикая боль, какой она не испытывала никогда в жизни.

Девушка коротко вскрикнула и на короткое время даже утратила чувство реальности. Дыхание сперло, перед глазами встала непроницаемая пелена. Всё остальное, за исключением этой ужасающей боли, перестало существовать.

В окружающую действительность ее вернул второй стержень, вонзившийся в спину чуть повыше первого.

Может быть, потому, что две эти вспышки дикой боли от обоих ударов каким-то образом нивелировали друг друга и утратили свою остроту, распределившись по всему телу…

Может быть, потому что до ушей девушки донесся звук выстрела, и она поняла, что кто-то подкрался к ней сзади и теперь ее (потерявшую бдительность) хладнокровно расстреливает — во что бы то ни стало надо дать подонку отпор…

Может быть, это был шок, и только поэтому у нее получилось, скрипнув зубами, окончательно не потерять от боли сознания. Более того, сохранить и ясность взора, и четкость движений, и верность руки…

Может быть…

Если бы не одно из этих «может быть», то и Шалва, и его кунак (оба в пестреньких трусиках-плавках) остались бы живы. Почему они при первом же выстреле не бросились наземь и не попытались откатиться по асфальту с дороги, почему хотя бы не бросились в рассыпную, почему продолжали стоять вплотную друг к другу в каком-то десятке шагов от раненой девушки, объясняется только одним:

Всё-таки не профессионалы! Обычные дилетанты! А дилетанты, которые лезут не в свое дело, обречены!!! Первая же пуля, выпущенная из «Глока», угодила точно в переносицу Шалве, вторая пробила низ живота его уже мертвого тела. Три следующие кучно легли в левую половину груди его кунака.

«Эти готовы, — сумев на секунду вышвырнуть из сознания одурманивающую боль, подумала девушка. — Готова и я. Остались минуты. Мне прострелили печень, — хладнокровно поставила она сама себе смертельный диагноз. — Теперь поквитаться бы с этим стрелком и можно с чистой совестью подыхать. Только как поквитаться? Где мне его искать?

А-а-а… Наплевать… Пес с ним… Пусть живет, сволочь… А мне бы прилечь… И поскорее потерять сознание… О, черт, как же больно… Прилечь… прилечь…»

Не выпуская из правой руки пластиковую рукоятку «Глока», она опрокинулась на длинное черное пальто, валявшееся почти под самым боком, даже нашла в себе силы подтянуть себе под голову свитер одного из кавказов.

Где ж ты, мерзавец, стреляющий девушкам в спины? Покажись! Дай взглянуть на тебя хоть одним глазом! Не убить… хоть посмотреть… Покажись же!.. Ну покажись…

Она уже ни на что не надеялась. Просто, наверно, забыла, что не исполнить последнее желание умирающего — грех… Ее последнее желание неожиданно было исполнено. Откуда он появился, красивая девушка с черными волосами и с пробитой в двух местах навылет спиной, так и не поняла, но мерзавец вдруг нарисовался возле нее, и первое, что зафиксировал ее уже затуманенный взор, были такое же длинное черное пальто, на котором она лежала сейчас, и опущенная стволом книзу винтовка с оптическим прицелом.

Марку винтовки девушка определить не смогла.

Хотя в оружии-то она разбиралась.

— Гнида! — Ствол ткнул ее точно в одно из выходных пулевых отверстий на груди, и она выдавила из себя еле слышный стон. — Ты всё же успела достать их. Это моя ошибка, что не сумел замочить тебя с первого выстрела…

Мерзавец, стреляющий девушкам в спины, говорил, как и его кунаки, с кавказским акцентом, но, в отличие от них, до сих пор не исковеркал ни единого слова. Впрочем, девушке было на это плевать. Вопрос, который заботил ее сейчас, был куда поважнее.

— …Мне очень жаль, что ты умрешь уже скоро…

Неуклюже подломленная под спину рука, в которой по-прежнему был зажат «Глок», начала медленное, почти незаметное движение в сторону.

— …Мне очень жаль, что ничем уже не могу помочь тебе, сделать так, чтобы ты поправилась, и я смог бы забрать тебя к себе. Там бы ты подыхала очень долго…

Ствол винтовки перестал ковырять рану в груди и отодвинулся в сторону.

Правую руку наконец удалось высвободить из-под спины. Теперь оставалось всего ничего: найти в себе силы поднять пистолет и надавить указательным пальцем на спуск. И ни в коем случае не промахнуться с первого выстрела, потому что на второй времени уже не будет.

— …Ты подыхала бы месяц… Нет, дольше. Ты подыхала бы год. Каждый день я отрезал бы от тебя по кусочку…

Девушка секунд на десять закрыла глаза, концентрируясь, словно атлет перед стартом на спринтерскую дистанцию, будто каскадер перед тем, как выполнить смертельно опасный трюк.

— …Я бы скачал с Интернета список всех самых жестоких пыток средневековья. Слышишь, ты, сука?..

«Неужели этот ублюдок не видит, что у меня в руке зажат пистолет? Или он просто решил, что я для него уже безопасна, что уже не способна шевельнуть ни единой конечностью? А может, решил поиграть со мной в игру „Кто выстрелит первым?“ Ведь бывают же и такие маньяки».

— Ты слышишь меня? — Мерзавец, стреляющий девушкам в спины низко склонился над своей жертвой. Он хотел убедиться, жива ли еще скорчившаяся на пропитавшемся кровью пальто юная девушка, или он говорит в пустоту. — Или ты уже сдохла?

Она очень хотела ответить: «Сейчас сдохнешь ты!» Но вместо этого на губах только выступила кровавая пена. И получилось совершенно нематериальное: «Тпр-р-р-ру»…

…слившееся воедино с абсолютно материальным хлопком пистолетного выстрела. «Глок-19» бил в упор в грудь нависшего над своей жертвой убийце.

Выстрел… второй… третий… четвертый… пятый… сухой щелчок бойка. В пистолете больше не осталось патронов.

А девушка ощутила на себе непомерную тяжесть придавившего ее сверху мертвого тела. И поняла, что отмщена. Но теперь из-за этого груза она не сможет сделать ни вдоха, ни выдоха. Жить осталось не больше минуты.

Господи, буде мне милостив, грешнице!!!

…Последней мыслью (ясной и четкой) перед тем, как красивая девушка с черными волосами и простреленной в двух местах поясницей потеряла сознание, была, как ни странно: «А ведь этот сопляк, которого я оставила в „Форде“ с разбитой башкой, всё же таки заправил мне доктора.[17] В «Пассате» их было не трое, а четверо. И кроме ПМа и «Кипарисов» там была еще и плеть[18] с оптикой. Купилась, дура. Поверила. Потому и мертва.

Мертва! Вот уж никогда б не подумала…

Господи, буде мне милостив, грешнице!!!»


…Дождь всё усиливался. Становилось всё темнее и темнее.

А на раздолбанную узенькую дорогу с шоссе в этот момент беззаботно сворачивал такой же раздолбанный, как и эта дорога, грузовичок.

Полумрак дождливого осеннего вечера прочертил тусклый свет его заляпанных грязью фар.

Вылезать из Уазика СОГ,[19] мокнуть под сильным дождем, рисковать переломать себе ноги на дороге, скорее напоминающей танкодром, не было никакого желания, и следователь районной прокуратуры Беркетова Тамара Сергеевна без зазрения совести осталась в машине, отправив осматривать место побоища (язык не поворачивайся сказать «место преступления») эксперта и местного участкового.

— Один черт, в этом мраке даже с фонариками ничего не отыщете, — напутствовала она их напоследок, жадно затягиваясь недорогой сигаретой. — Придется дожидаться рассвета, а к тому времени это дело у нас всё равно заберут горожане. Так что ограничитесь тем, что посчитаете трупы, соберете оружие, проверите у убитых карманы… — Тамара Сергеевна еще раз затянулась сигаретой. — И обе их тачки, естественно. Тщательно. Внутри них хоть не льет, как из ведра. Стволы и всю мелочевку волоките сюда. Впрочем, не мне вам объяснять. И главное, пройдитесь вдоль кустиков, посветите туда. Пропустим хоть одного мертвяка, станем посмешищами. А я пока здесь, — виновато вздохнула Тамара Сергеевна, и чтобы хоть как-нибудь оправдать то, что она остается в теплой уютной машине, без промедления приступила к допросу единственного свидетеля — водителя, два часа назад первым наткнувшегося на «место побоища». — Тимофей Анатольевич, у меня к вам лишь пара вопросов. Надолго не задержу. Сейчас отпущу вас домой. К жене. Отдыхать. Отсыпаться.

— Я вдовец, — пробормотал забулдыжного вида мужик лет пятидесяти, и даже ненаметанным глазом можно было отметить, что он, пережив сегодня такое, до сих пор находится в состоянии легкого шока, и для восстановления психики ему сейчас требуется немалая порция алкоголя.

Впрочем, местный крестьянин, не способный связать воедино и пары слов, Тамару Сергеевну не интересовал. Протокол свидетельских показаний этого доходяги был нужен лишь для того, чтобы начальство при случае не попеняло ей тем, что она плюет на свои прямые обязанности. Куда важнее был отчет о первичном осмотре места преступления и собранные на этом месте вещдоки. Это в кромешной-то темноте да еще и под проливным дождем! Впрочем, на подобные обстоятельства в городской прокуратуре, к которой, конечно же, перейдет такое громкое дело, всем наплевать.

«Они все там считают себя пупами Земли», — поморщилась Тамара Сергеевна и кивнула измученному изобилием сегодняшних впечатлений свидетелю.

— Благодарю, Тимофей Анатольевич. Не смею вас больше задерживать. Подпишите вот здесь, — ткнула следачка в нижнюю часть почти не заполненного бланка допроса. — «С моих слов записано верно, мною прочитано».

«Один черт из этого скотовода не выдавить ни единого слова. Допишу все сама», — решила она и воткнула в рот еще одну сигарету.

— Отправляйтесь домой и выпейте водочки. — Тамара Сергеевна понаблюдала за тем, как свидетель тяжело вылезает под дождь из уазика, и достала из сумки целлофановый пакет с бутербродами и маленький термосок с крепким кофе. В том, что сегодняшнее дежурство затянется и будет не из простых, не оставалось ни капли сомнения, а потому подкрепиться, пока есть для этого время, необходимо. Потом может не выдастся ни единой свободной секунды.

…Эксперт с участковым вернулись в машину через полтора часа, до нитки промокшие, злые и с кучей вещественных доказательств — каждое (даже винтовка) аккуратно упаковано в специальный целлофановый пакет.

— Там, где мертвая девка, по всей дороге раскидана одежа двоих остальных, — сразу же сообщил участковый, сваливая прямо на пол машины груду оружия. — А те тока в трусах. Уж не знаю, чем они тут занимались, прежде чем стали друг по другу пулять. Девка под низом, а на ней лежит еще один — здоровенный, с винтовкой. Пятый трупешник в «Форде». За рулем и с проломленным черепом. К креслу пристегнут ремнем безопасности.

— Больше никого не нашли? — поинтересовалась Тамара Сергеевна, наблюдая за тем, как эксперт выкладывает на столик упакованные в целлофан четыре сотовых телефона, барсетку, дамскую сумочку, три бумажника, пачку документов, какие-то мокрые слипшиеся бумажки.

— А хрен там найдешь! — прогудел участковый. — Одежу мы так и оставили. Пошарили по карманам, и ладно. Пущай себе мокнет.

— Я еще вот что проверил, — наконец решился взять слово и эксперт. — В «Форде» на заднем сиденье обнаружил этот бумажник и сумочку. И там, и там документы. Вот этот паспорт, — он аккуратно открыл один из загранпаспортов Грузинской Республики, — точно принадлежал парню, которому размозжили башку. Фотография совпадает. Правда, при свете фонарика, да с лицом мертвяка сличать дело неблагодарное. Но я уверен на все девяносто процентов.

— Швангирадзе, — забрала у эксперта паспорт Тамара Сергеевна, — Дзоба Отариевич. Выдан в Кобулети. Ну-ка, а другие, — она взяла со стола еще три синих корочки. — Т-а-ак… Швангирадзе Дата Георгиевич… Кобулети… Швангирадзе Ираклий Георгиевич… Кобулети… и Швангирадзе Куру Георгиевич… опять Кобулети, — усмехнулась она. — Три брата-демократа и с ними какой-то их родственник. Скорее всего, двоюродный брат или племянничек. Прям целая грузинская мафия. Как считаешь, Денис? — исподлобья бросила прокурорша взгляд на эксперта.

— Без сомнений, что родственники.

— И чего ж они тут не поделили? — покачала головой Тамара Сергеевна. — В такую погоду. Да еще и в наше дежурство. Возись теперь с ними… А девка? Тоже грузинка? — она взяла пластиковую карточку водительского удостоверения с цветной фотографией молодой темноволосой девушки. — Права ее? Проверял?

— Проверял. Фотография совпадает. Правда, при свете фонарика, да с лицом мертвяка…

— …сличать дело неблагодарное, — рассмеялась Тамара Сергеевна, а из-за спины гулким уханьем ее поддержал участковый.

— И всё же это она. На девяносто процентов, — сдержанно улыбнулся эксперт. — Тут интересно другое. Ты взгляни, как зовут эту красавицу.

— Хм… — еще раз покачала головой прокурорша, вглядываясь в карточку прав. — Это что ж получается? Четыре грузина и немка. Или еврейка? Энглер Виктория Карловна.

— Нет, немка, — уверенно ответил эксперт. — Скорее всего, из обрусевших. Хотя, кто его знает. Надо будет качнуть ее по компьютеру.

— Не наши заботы… Хм, Энглер, — Тамара Сергеевна плеснула в крышечку термоса кофе, — Виктория Карловна. Как она с этими грузерами! Крутая, наверно, была амазонка. И красивая. Даже жаль, что погибла. А может, и к лучшему… Будешь кофе, Денис? — протянула она крышечку примостившемуся на уголке сиденья эксперту. — Пока отдыхай. Вы сегодня уже наработались. А мне еще надо успеть настрочить кучу бумажек, пока не припрутся сюда горожане… Хм, Виктория Карловна… Амазонка…

Всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся и неровные пути сделаются гладкими.

(Святое Благовествование от Луки, гл. 3.5.)

Золото ваше и серебро изоржавело, и ржавчина их будет свидетельством против вас и съест плоть вашу, как огонь: вы собрали себе сокровище на последние дни.

(Послание Иакова, гл. 5.3.)

I

ВИКТОРИЯ ЭНГЛЕР

15 сентября 1999 г. 20-00 — 20-30

А ты разве от этого надутого кочета ожидала чего-то другого? — заразительно хохочет Тамара и, втопив в пол педаль газа, отправляется на обгон вереницы из трех длинных фур с финскими номерами. Встречная «Волга» начинает испуганно мигать нам дальним светом. — Не киксуй, успеваем! — Стрелка спидометра радостно убегает за отметку «180», а Томка, успешно завершая обгон и под самым носом у обосравшейся «Волги» возвращаясь в свой ряд, продолжает спокойно лить реки дерьма на решившего кинуть меня в Гибралтаре Андрея. — Иначе он просто не может! У него это в крови! Это выделено курсивом в коде его ДНК — то, что он супер, а остальные подстилка, по которой ему суждено прошагать к богатству и славе…

— Тамар, не гони. Сколько раз говорить!

— Сколько раз отвечать: иначе я не умею! — привычно парирует моя боевая подруга и продолжает распространяться на тему Андрея, к которой ее язычок как прилип еще час назад, когда она встретила меня в аэропорту, так и не отлипнет уже до самого вечера. И дай господь, чтобы это не продолжилось завтра. — Давно пора серьезно померковать, как нам избавиться от этой крысы, которая себя уже давно изжила…

Я слушаю Тому вполуха, а сама размыигляю о том, что мерковать уже поздно. Насчет Андрея у меня всё давно решено. Теперь остается лишь действовать, притом, в режиме острейшего дефицита времени — настолько стремительно, насколько это возможно!!! Опоздаю я, и… страшно подумать. Опережу Андрея хоть на чуть-чуть, и ему ничего не останется, кроме как занять мою сторону и при этом смириться с гордыней и положением подчиненного.

Тамара не видит того, чего вижу я, и она не права, утверждая, что Андрей себя изжил. Не-е-ет, не изжил, и, более того, я в нем сейчас очень нуждаюсь. Несмотря на целый букет омерзительных качеств, этот форшмак при умелом с ним обращении способен приносить огромную пользу. И в первую очередь там, где дело касается концерна «Богатырская сила», 51% акций которого принадлежал ныне покойному Василию Сергеевичу Богданову, а теперь по иронии Судьбы вполне официально перешел в мои руки. Словно эту сволочь Судьбу замучила совесть, и она вдруг решила вернуть мне должок за восемь кошмарных лет, которые, как «царской водкой»,[20] напрочь вытравила из моей жизни.

От подобного подношения отказываться я не намерена. Только вот за этот контрольный пакет акций фирмы с годовым оборотом приблизительно в семь миллиардов «зеленых» предстоит еще побороться. И борьба эта будет нешуточной — здесь без иллюзий. Кроме меня в совете акционеров еще одиннадцать вкладчиков, и я почти зримо представляю себе, как все они уже жадно потирают ладошки, предвкушая, как будут делить между собой аппетитный пирог «51% акций», когда отберут его у молоденькой несмышленой наследницы.

Их одиннадцать — я одна. Они в бизнесе волки — я здесь всего лишь слепой, только что выползший из материнского чрева котенок. У них адвокаты, юристы, финансисты, бандиты и связи в верхах — у меня никого. Им досконально известна вся подноготная фирмы, они знают в ней все тайники, все лазейки — мне это лишь предстоит изучить. А для этого требуется время, которого мне не дадут.

Вернее, попытаются не дать.

Дудки!!!

Именно здесь я и нанесу свой первый, превентивный удар. Покажу зубки, разочарую противника, уже уверовавшего в самую легкую из побед в его долгой практике на поприще беспредельного русского бизнеса. Ошарашу его, развеяв иллюзии насчет разящего блицкрига и приведя войну к затяжному «окопному» варианту. А создав для себя надежную линию обороны, сразу примусь собирать свою армию, искать союзников, вести активнейшую разведку, осуществлять диверсии, вербовать агентов в стане противника. И вот как только увижу, что силы хотя бы уравнены, тогда-то и дам решающее сражение. А потом перейду в наступление.

Впрочем, всё это только метафоры. Всё это планы. Их еще предстоит претворить в жизнь.

И претворять в жизнь я начну их безотлагательно, как только окажусь дома — в поселке Агалатово, что в тридцати километрах от Питера, в малометражной двухкомнатной квартирке, где мы сейчас обитаем на пару с Тамарой. Еще в июле, сразу, как только приехали из Новомосковска, ее нам выделил Андрей…

— …Значит, этот козел оставил тебе пустую кредитку, а сам свалил в Штаты? Вот пидарас! Интересно, и как бы ты без лавэ вернулась в Россию? Поперлась бы в консульство? Или на штрассе?..[На штрассе (слэнг) — на панель (в смысле уличной проституткой).

— Сегодня же ночью мы должны съехать со старой хавиры, — прерываю я Томкин словесный поток. — И подыскать тихое место, где в ближайшее время будем держать под домашним арестом Андрюшу… Как дела дома? Мой сотовый проплатила? — Мобильник в Гибралтар я с собой не брала. Андрей сказал, что достаточно его «Моторолы», а спорить по мелочам в преддверии великих финансовых мероприятий я сочла неуместным.

— На твоем сотовом больше ста баксов, — отвечает Тамара, сворачивая с шоссе в уютный двор военного городка, построенного чухонцами еще …дцать лет назад, да с таким финским качеством, что ни с одного нарядного дома еще даже не начала облезать фасадная краска.

— Интернет подключен?

— Угу.

— Он нам сейчас будет нужен.

— Прямо сейчас? — Тамара паркует наш «Ауди» рядом с обшарпанной «Таврией», распахивает дверцу. — Отдохнула б с дороги, — заботливо замечает она, выбравшись из машины.

— Некогда отдыхать, — вздыхаю я. И развиваю свою мысль, когда мы уже входим в наше скромненькое жилище. — Должна сразу поставить тебя в известность, подруга: мы в глубоком цейтноте — это первое. А второе — то, что с этой секунды мы переходим на военное положение.

— Переходим? Откуда? — Томка стряхивает с ног туфли и босиком шлепает в мою комнату. — Насколько я помню, мы всегда на военном положении, — кричит она оттуда. — А если сейчас дела еще хуже, то это, и правда, серьезный натяг. Это, и правда, цейтнот. Тогда не трать времени, Энглер. Форвардс! Вперед! — она возвращается (босиком, в символически коротенькой юбочке, эффектной кожаной куртке-«косухе», с длинными светлыми волосами, ниспадающими по спине до самого пояса) и протягивает мне мой мобильник. — А я пока пойду жарить курицу.

За последние сутки, пока «на перекладных» добиралась до Питера из Гибралтара, курицами в самолетах меня кормилиуже дважды. Третьего раза я просто не вынесу.

— Нет. — Даже не раздеваясь, я вхожу на сотовом телефоне в «телефонную книжку» и нахожу один заветный номер в Москве. — Потом попьем кофе. Но сперва обзвони агентства недвижимости, поищи приличную хату на юге Питера. На цену плевать. Это надо сделать прямо сейчас. Завтра утром может быть поздно.

— Значит, всё же съезжаем. — Так и не сняв своей черной «косухи», Тамара устраивается за монитором компьютера. — Жаль.

По московскому телефону намертво занято. Всегда отвечали после первого же гудка, а вот теперь как назло… Распроклятье!

— Только я было нашла здесь себе ухажера. Старлей. Разведенный. — Тамара входит в Интернет, по Яндексу отправляет запрос «Аренда квартир в Петербурге». — Просто душечка. Пилот вертолета…

— Надеюсь, ты не представилась ему, как Диана? — спрашиваю я с раздражением в голосе. Поточу что нервы у меня на пределе. Потому что постоянные короткие гудки в трубке уже начинают всерьез беспокоить. Этот специальный номер всегда если и занимается, то, максимум, на тридцать секунд.

А если там что-то стряслось? А если единственный мостик, по которому я могу выйти на нужного мне человека, вдруг рухнул? А если я сейчас обнаружу, что осталась совершенно одна? Существует, конечно, Тамара, готовая за меня вцепиться в глотку любому. Но ни на что другое, кроме этого, она, увы, не способна.

— Так как ты представилась своему вертолетчику? — повторяю я оставшийся без ответа вопрос.

— Всё нормалек, Виктория Энглер. Всё чики-чики, — увлеченно кликает мышкой моя боевая подруга. — Я сказала, что меня звать Тамарой Астафьевой. Как по тапмуту.[21] Как и положено. Так что не нервничай.

Я нервничаю.

Но короткие гудки в телефоне наконец сменяются длинным. Единственным длинным, после которого сразу же следует привычное:

— Да. Отвечайте. Вас слушают. — Я облегченно вздыхаю.

— Есть неплохая квартирка на Московском проспекте. Пять комнат. Евроремонт… — бурчит из-за компьютера Томка. Но мне сейчас не до нее.

Квартира — вторично. Первично — Олег!!!

ТАМАРА АСТАФЬЕВА (ПОМОЩНИЦА)

1999 г. Август

Паршивый денек!

И вовсе не потому, что с низкого, казалось бы, готового в любой момент придавить к земле неба, вот уже вторые сутки, ни на минуту не прекращаясь, моросит мелкий дождик.

И даже не потому, что в промозглом, пропитанном влагой воздухе уже отчетливо ощущается запах тлена, запах надвигающейся осени. А осень (тем паче, зима) — это такая отрава!

И, конечно же, не потому, что закончился безмятежный месячный отпуск и пора «выходить на работу». Заниматься делами. Наживать геморрои. Снова бродить по краю обрыва, рискуя в любой момент сверзиться в пропасть.

Всё куда проще:

Просто-напросто беспричинно паршивый денек.

И отвратное состояние! Черт его разберет, почему…

Вчера, несмотря на мерзопакостную погоду; несмотря на приближение осени; несмотря на то, что сознавала: сладостное безделье закончилось, коротенький перерыв подходит к концу и впереди очередной тайм бесконечного матча по выживанию и борьбе с головными болями… так вот, несмотря ни на что, вчера всё было совершенно иначе. Весь день, как после доброй порции чифиря, прошел под знаком отличного настроения и небывалой активности.

Утром вылизывала квартиру и занималась стряпней. После обеда часа три провела сперва в Интернете, потом за телефоном, наводя заключительные штрихи в подготовке к тому, чем должна заниматься с сегодняшнего утра. Потом взяла зонтик, влезла в резиновые сапоги и, несмотря на непогоду, до темноты в одиночестве бродила по задворкам села Агалатова. Фанатично месила грязь на расползшихся от дождя, проходимых разве что только для тракторов двухколейках, окруженных пожнями[22] и огородами, с ностальгической жадностью разглядывала с исподу беспечную и размеренную деревенскую жизнь и пыталась представить себя в этой жизни. Пока не пришла к однозначному выводу:

«Бесполезняк. Найти себе место я здесь не смогла бы. Ведь и размеренность, и беспечность — это только лубочная картинка. Хоть и размытая нынче ненастной погодой, но даже в яркий солнечный день всё равно лишь нарядная декорация, скрывающая за собой полнейшую безнадегу — адский крестьянский труд и специфические деревенские головняки и непонятки. Никакой беспечностью здесь и не пахнет. А размеренность — читай: та же скука, тоска, обычно окрашенная, как сегодня, в черно-белые тона, когда помимо работы на выбор лишь старенький телевизор или бутылка водяры. А в перспективе…

Нет никаких перспектив! Никаких цветных красок! Никакого просвета! Нет!!!

Лучше уж постоянно бродить по лезвию бритвы; пьянея от избытка адреналина в крови, ходить на пробивки; как на войне, чуть ли не ежедневно рисковать жизнью. Лучше опять топтать зону. Всё, что угодно, но только не добровольное заточение в такой «деревенской тиши». Непривычному человеку съехать с катушек здесь плевое дело».

Но даже окружающий мрачный ландшафт, угнетающее безлюдье, гнилостный дух беспросветности, который с упорством мазохистки впитывала в себя на протяжении двух с половиной часов, не испортили настроения. Надышавшись вволю свежим воздухом, легла спать пораньше в отличном расположении духа. А сегодня, еще не успев даже толком проснуться, уже поняла, что предстоит…


А может быть, это предчувствие? Но ведь в дурные предчувствия не верила никогда.

Нет, причина здесь может быть только одна: то, что сегодня попросту…

…беспричинно паршивый денек.

И отвратное настроение! Черт его разберет, почему…


— Если это и правда, та самая лялька, что забила нам стрелку, то я готов подписаться под тем, что жизнь порой преподносит не только неприятные сюрпризы, — рассуждал толстый парень лет двадцати с редким именем Аристарх и ник-нэймом «Лэрд»,[24] которое, как он ни пытался, изменить на более благозвучное «Лорд» ни в какую не удавалось. Все знакомые Аристарха единодушно сходились во мнении, что тот — круглолицый, курносый, с черными, будто у негра, курчавыми волосами, всегда неопрятно одетый в видавшее виды тряпье, отрытое на раскладушках старьевщиков — похож скорее на полинезийца с острова Кауаи, нежели на британского аристократа. Спорить было бессмысленно и приходилось смиряться. Сало, так сало. Главное, чтобы побольше было его в голове.

Лэрд и его приятель и полный единомышленник Дрюкер[25] вот уже двадцать минут сидели в старой «копейке», припаркованной напротив метро «Пионерская», где еще вчера днем забили стрелу со странной девицей, два дня назад отправившей в один из питерских чатов забавное сообщение: «Ищу кого-нибудь, кто взломает защиту ZIP 'а. Хорошо заплачу. Отзовитесь. Тамара».

Аристарх, как раз в это время надумавший в поисках новых знакомств прогуляться по нескольким чатам, надменно хмыкнул, еще раз перечитал сообщение и развлечения ради решил отозваться:

«Здорово. Я Лэрд. Тамара, ты ищешь не там, где надо искать. На хорошего хакера, который мог бы помочь тебе в твоем деле, ты здесь не наткнешься. Если они с кем и общаются, то только между собой, а посещать подобные „клубы“удар по их самолюбию. Я исключение. Тебе повезло, что мы с тобой сейчас пересеклись. Так что у тебя там за зип? Какой тип защиты? Ты что-нибудь в этом соображаешь?»

В одной из двух рамок, на которые было разделено окно чата, сразу же высветилась емкая фраза:

«Да ни хрена! Если б соображала, справилась бы сама». «А какими цифрами выражается это расплывчатое „хорошо заплачу“? — быстро набрал на клавиатуре Лэрд. — Или ты еще и сама не определила? Кстати, Тамараэто твой ник?»

«Меня так зовут, — неопределенно ответила его собеседница. — А насчет «хорошо заплачу» не беспокойся. Действительно, хорошо, но лишь по конечному результату. Если возьмешься за эту работу, о фишках конкретно договоримся при встрече. Еще есть вопросы?» «Ты симпатичная?»

«Смотря, на чей вкус. Лысая, с большим бампером, кривыми ногами и склочным характером… Лэрд, давай ближе к делу. Ты берешься за эту работу? Или готов мне кого-нибудь порекомендовать?»

Аристарх размышлял не дольше секунды. «Я всё сделаю сам», — стремительно пробежал он пальцами по клавиатуре.

И подумал при этом, что раньше уже нарывался на неприятности из-за чрезмерной самоуверенности и склонности к авантюризму. Вот и сейчас, уверяя свою собеседницу в том, что «всё сделает сам», он был совсем не уверен, что действительно сделает. Всё зависит от того, насколько надежна программа или даже две-три программы — если придется иметь дело с многоуровневой защитой, — и хватит ли этого самого сала в башке, чтобы понять алгоритм шифрования и, пользуясь этим, изготовить отмычку — написать крак. И сколько на это уйдет времени? Час? Сутки? Неделя? Вся жизнь? И вообще, что из себя представляет эта Тамара? Обычная несмышленая баба «с большим бампером, кривыми ногами и склочным характером», как себя описала? Или под таким псевдонимом выступает какая-нибудь бандитская кодла, неумолимая и скорая на расправу с теми, кто не справляется с взятыми на себя обязательствами?

«Нет, бандиты навряд ли. Какими бы они ни были деревянными, но размещать в обычном чате подобное объявление не стали бы», — успел прийти к выводу Лэрд, прежде чем его пальцы автоматически пробежались по клавиатуре:

«Тамара, ты прочла мой ответ? Если прочла, почему замолчала? Готова встретиться?»

«Да. Оставь номер своего телефона».

«Лучше ты».

«У меня его нет, — высветилось в нижней рамке окна. — Я живу в области. А общаюсь с тобой сейчас из Интернет-кафе. Гони телефон. Или прощаемся».

«Подожди. — Аристарх даже вспотел. Он понимал, что влезает в очередную заморочку. Но ему были очень нужны деньги. И он, сокрушенно вздохнув, напечатал свой номер. — …Звони только днем. По ночам я в сети, не пробьешься».

«Лады, парень. Тогда до завтра. У меня всё. До свидания».

«Пока».

…Лэрд был почти уверен, что никакая Тамара больше о нем и не вспомнит. Всё, что они обсуждали в чат-руме — простая пустышка.

Но она позвонила, как обещала, на следующий день. И у нее оказался приятный, низкий и чуть глуховатый голос.

— Привет, Лэрд. — Тамара придала этой коротенькой фразе легкую вопросительную интонацию (мол, с тем ли я сейчас разговариваю, с кем хотела?)

«С тем. Ты не ошиблась, подружка. — Аристарх постарался представить, как выглядит эта девица. Хоть приблизительно, определить по голосу, сколько ей лет. Не получилось. Единственное, в чем он не сомневался, так это в том, что она вовсе не лысая и не с кривыми ногами. Иначе настолько убийственно не описала бы себя. — И, наверное, не с таким уж и склочным характером. Впрочем, сомнений в том, что характер присутствует, нет. И, похоже, потверже, чем у меня», — самокритично отметил Лэрд, а вслух произнес:

— Привет. Как дела?

— У прокурора дела. У меня геморрои. Скажи, Лэрд, как мне тебя называть? У тебя есть нормальное имя?

— Аристарх.

— Я серьезно, приятель. — В тоне Тамары проскользнуло легкое раздражение.

— Я тоже, — вздохнул ее собеседник. — Понимаю, поверить непросто, но именно это записано в паспорте. Спасибо родителям. Они решили назвать меня так в честь прапрадеда. Как только в детстве из-за этого проклятого…

— Хорошо, верю, — перебила Тамара. — А воспоминаниями детства делись со своими подружками. Мне это не интересно. Что со взломом защиты? Берешься? Не передумал?

— Не передумал, — уверенно ответил Лэрд.

— Справишься?

— Справлюсь.

— Сколько тебе нужно времени?

Аристарх на вопрос не ответил. Лишь, держа возле уха телефонную трубку, молча пожат плечами. И Тамара, словно разглядев по телефонному кабелю этот неуверенный жест, произнесла:

— Да, понимаю. Задала дурацкий вопрос. Сам Господь Бог не может ответить, пока не пороется в этой проклятой защите. Ладно, у меня нет времени на разглагольствования. Порасспрашиваю тебя завтра при встрече. Где и когда? Для меня удобнее утром.

— Для меня тоже, — промямлил Лэрд. И состроив гримасу сидевшему рядом и прислушивающемуся к разговору Дрюкеру, сокрушенно покачал головой: «Ну и коза! Даже через телефонную трубку излучает такие флюиды энергии, что становится не по себе. Сильная девочка. Таким нелегко угодить, но такие зато и не привыкли скупиться». — Давай в десять утра у метро «Пионерская». Только я приду не один. Дело в том, что мы с моим другом работаем в паре…

— Да, понимаю, — опять не дала закончить фразу Тамара. — В паре, так в паре. Мне это до лампы. Как зовут твоего компаньона?

— Дрюкер.

— По-человечески?

— Влад.

— Хорошо. Я буду на черной «Ауди». Записывай номер.

— Запомню.

— Well… He опаздывайте. До завтра.

Повесив трубку, Лэрд состроил Дрюкеру очередную гримасу и опять покачал головой: «Конкретная девочка! Мне она нравится!»

…Но когда эта девочка эффектно выпорхнула из «А-шестой», остановившейся у обочины метрах в пятидесяти впереди его «Жигуля», у Аристарха аж перехватило дыхание. И он в который раз в жизни пожалел, что родители, помимо дурацкого имени, наградили его еще и маленькими ростом. Этой девице он был по плечо.

Платиновая блондинка лет двадцати с длинными, туго стянутыми в хвост на затылке волосами нажала на кнопочку на брелоке сигнализации, и «Ауди» коротко вякнул сигналом, провожая хозяйку, которая, не обращая внимания на дождь, неспешно направилась к ряду лотков, с которых торговали мороженым. В кожаной куртке-косухе, джинсах, плотно обтягивающих аппетитную попку, и в мягких, как мокасины, коричневых замшевых «казаках» она выглядела не просто эффектно, а стильно. Добавить к ее гардеробу широкий кожаный пояс с двумя револьверами, и эта девочка вполне бы могла рекламировать «Вагон Вилле» или «Ливайс». Ей вслед оборачивались. Она же плевать хотела на всех. Купила мороженое и, словно по подиуму, пошагала обратно к своей «А-шестой».

— Явилась раньше на десять минут, — негромко констатировал Лэрд. — И, похоже, одна. Уж слишком беспечна.

— А с чего бы ей не быть беспечной? — Дрюкер громко высморкался в (грязнее некуда) носовой платок, потом закурил сигарету. — И с чего бы ей быть не одной? Опять играешь в Джеймса Бонда? Почему ты решил, что эта красотка может быть какой-то подставой? Сдались мы кому-то! Не стоим даже того, чтобы ради нас гонять сюда эту блестящую «Ауди». А девка — скорее всего, какая-то «папина дочка», тиснувшая у своего бойфренда зип и подозревающая, что на нем он хранит телефоны своих любовниц. Только-то и всего. Ни один, даже самый дешевый, шпион или бандюга к нам бы не обратился. У них есть свои кадры. И так мы из-за твоих фантазий приперлись сюда на полчаса раньше. Давай Аристарх, шевели толстой задницей, иди знакомиться. И постарайся раскрутить ее хоть на сотню аванса…

Но с авансом сначала не получилось.

— Перетопчетесь, господа, — спокойно отрезала Тамара через десять минут, когда Дрюкер и Лэрд устроились на заднем сиденье ее иномарки и первым делом завели разговор о «хороших деньгах», о которых клиентка заикнулась в чат-руме два дня назад. — Если вы голодаете, пошли в магазин, куплю вам колбасы. Если вам нечем заправить ваше корыто, то ездите на трамваях. А еще лучше, сидите безвылазно дома и ломайте защиту. Чем скорее справитесь с этой работой, тем лучше для вас. Повторяю: плачу по результату и плачу хорошо.

— Понятно, — пробубнил Аристарх и достал из кармана пачку «Норд Стара». — Можно?

— Кури.

— Спасибо… Но я так и не услышал хоть что-то конкретное. Сколько?

— Пять штук.

— Рублей?!!

— Идиот, — обидно ухмыльнулась Тамара. — Ты держишь меня за дешевку? Пять тысяч баксов плюс бонус за срочность. Управитесь за неделю — умножаю ваш гонорар на два; за две недели — на полтора. Надеюсь, что с арифметикой у вас всё в порядке?

— И всё же… — решил вмешаться в разговор до сих пор скромно помалкивающий Дрюкер. Ему очень хотелось пива, а в кармане лежали лишь две монетки — пять рублей и десять копеек. Какое тут пиво! — И всё же…

— Еще одно условие, парни, — Тамара словно и не услышала Влада. — Всё время, пока будете работать с дискетой, я должна находиться при вас. Не хочу, чтобы вы подменили ее, и я оказалась с нулем…

— Скопируем ее трек в трек к себе в базу и сразу вернем, — в свою очередь перебил клиентку Лэрд (он не сомневался в том, что эта манерная фифа — уже его клиентка, и ощущал у себя в кармане тепло от десяти штук «зеленых», которые она посулила ею). — Или ты опасаешься, что если пробьемся к той информации, что заложена там, то используем ее для себя?

— Вы ничего не используете, — спокойно процедила Тамара. — У вас, может быть, и достанет масла в мозгах на то, чтобы кракнуть защиту, но, я надеюсь, хватит его и на то, чтобы не совать нос в ту канитель, которую вам лучше обходить стороной. Ну, а коли всё же полезете, то всё равно ни черта не поймете. Впрочем, не мне копать вам лежанку, если случится, что вы оказались чересчур любопытными… Так как, добазарились? У вас есть еще время, чтоб передумать. Отказаться и убираться к чертям!

— До-го-во-рились, — выдавил из себя Аристарх. Эта белобрысая бестия его откровенно пугала. Но десять штук баксов! Да и к тому же он был почти стопудово уверен в том, что Тамара просто гнет перед ними понты. Никакая она не крутая, хотя и выглядит на все сто.

«Проверить бы, как она поведет себя со мною в кроватке. Супер бы, только с подобными бабами ложиться в постель всё равно, что с гюрзою. Хватит и обещанных денег».

— Что же, договорились, значит, договорились, — впервые обозначила на мордашке некое подобие улыбки Тамара. — Отправляемся к вам, вы копируете зип… как вы там это назвали?

— Трек в трек.

— Именно так. И я жду результатов. Гольё[26] за вашу работу готово, получите сразу, как только я смогу считать с зипа информацию. Насчет неприятных последствий излишнего любопытства вы предупреждены. Что-нибудь упустила?

— Вроде бы нет, — неуверенно промямлил Лэрд. — И всё-таки насчет аванса… Может быть…

— Да подавись! — Тамара достала из сумочки пухлый лопатник и буквально швырнула Аристарху в лицо две пятисотрублевых бумажки. — Не дай бог, потратите их на бухалово. Разберетесь с дискетой, потом хоть упейтесь, хоть сдохните. А сейчас я буду звонить — проверять вас — по несколько раз на дню. И упаси вас Господь, если мне вдруг покажется, что вы не работаете, а занимаетесь какой-нибудь лабудой! Ты меня понял, «свинячье сало»? — уперлась она взглядом в Аристарха. И тот, судорожно засовывая деньги в карман, подумал:

«Стервоза! Знает, как с английского переводится мой ник-нэйм. И всё равно хамит. По сути, после подобного не мешало бы швырнуть ей эти две пятихатки обратно и сказать: „Я не на паперти. И пришел сюда не за милостыней, а за работой. Но если ты решила вести себя так, то извиняй, любезная барышня. Поищи себе других исполнителей“. И гордо свалить. Так поступил бы любой настоящий мужчина… Но я, должно быть, не настоящий, если эта белобрысая тварь меня гипнотизирует своим прищуренным взглядом как удав кролика. Сто лет назад было в моде понятие „магнетизм“. Так вот, энергию, которую излучает эта Тамара иначе, как магнетизмом, не назовешь. Страшная баба. И еще четверть часа назад можно было помыслить о том, что неплохо бы заняться с ней сексом! Да безобиднее трахаться с циркулярной пилой, чем с этой…»

— Вы довольны, ребята? Тогда поехали к вам. Скопируете дискету, я уезжаю домой и жду; вы пашете. И не забываете про бонус. Вперед?

— Вперед, — вздохнул Аристарх, открывая дверцу. У него было такое ощущение, что его оплевали, а он лишь украдкой утерся и делает вид, что ничего такого и не произошло. — Пристраивайся за моим «Жигулем». Я поеду потише, чтобы ты не отстала. Здесь всего два квартала.

— Да гони хоть, как сумасшедший, — презрительно усмехнулась Тамара, — всё равно, не отстану.

Она дождалась, пока Лэрд и Дрюкер вылезут из машины, автоматически хлопнула себя по карману, где лежал зип, и подумала, что паршивый денек в сущности не такой уж и паршивый. Во всяком случае, всё, что планировала на утро, пока исполняется без каких-либо напрягов. С защитой зипа начнут работать уже сегодня. Правда, не ясно, что из этого выйдет. Каких-то уж больно невзрачных наняла она исполнителей. Внешний вид, как говорится, абсолютно не внушает доверия. Не такими она представляла себе хакеров…

Мимо «Ауди» медленно проползла бежевая «копейка», и Тамара тронулась следом за ней.

«…Нет, не такими. Не внушают эти два дефективных доверия. Как бы ни учинили мне, ветошной, какой-нибудь маракеш. Но где искать кого-нибудь понадежнее их?

Черт их побери!!!»

Нет, всё-таки очень паршивый денек'

И отвратное настроение.

Может, действительно, из-за какого-то дурного предчувствия. Но ведь в дурные предчувствия Тамара не верила никогда.

ГЕРДА

С той памятной ночи, когда мы с Дианой подкрутили ланцы[27] из Новомосковска, оставив у себя за спиной, ни много, ни мало, шестнадцать жмуров, всё срасталось для нас столь беспроблемно, как это случается разве что на последних страницах криминального чтива со счастливым концом. Вот только и я, и Диана — не блаженные ж дуры — осознавали, что для нас это все не конец, а только начало… Ну, продолжение… Позади оставили многое — впереди уготовано больше в тысячу крат. Мы прошли всего-навсего первый круг Дантова ада, и перед тем, как вступить во второй, наша жадная на послабления жизнь нежданно расщедрилась и отщипнула для нас короткую, но, несомненно, заслуженную передышку.

Всё, как нельзя лучше. Всё супер. Всё гладко и сладко. Навечно бы так'.

…Еще в Новомосковске Дину-Ди за рулем «Форда-Транзита» сменил Андрей, и лишь один-единственный раз перед Тулой его тормознули легавые, лениво проверили документы, а на нас, затаившихся в темном салоне, вообще не обратили никакого внимания. В Туле «Транзит» был оставлен на одной из стоянок, а мы втроем, потратив на ожидание всего сорок минут, удачно вписались в подвернувшийся во внеурочное время питерский поезд.

За себя с документами на Викторию Энглер я тогда не беспокоилась ни на грош, за Андрея — тем более, но вот беспаспортная Диана… А ведь у нас на троих из багажа была лишь одна полупустая спортивная сумка. На фоне нагруженных неподъемными сидорами и реечными ящиками с фруктами загорелых курортников мы бросались в глаза, будто нудисты в мечети во время намаза.

Короче, до первого мусора.

Но, как ни странно, ни на одного легаша на платформе мы не наткнулись, а потом растворились в толпе и уже через двадцать минут беззаботно обедали в одном из многочисленных ресторанчиков, каких теперь много в узких улочках, примыкающих к Лиговскому проспекту.

— Через полчаса к нам подъедет один человек, — сообщил Андрей, переговорив с кем-то по телефону. — Он отвезет вас на квартиру. Это за городом. Там вас никто не побеспокоит. Удобства все. С деньгами, насколько я знаю, у тебя полный порядок, — коротко глянул он на меня. — С документами тоже. Дине-Ди ксиву выправим в течение нескольких дней. Как бы ты пожелала, чтобы тебя звали? — Теперь уже взгляд на Диану, куда более долгий, нежели на меня. Немудрено. Этот кобель начал аккуратненько подкатывать к ней бейцалы, [28] еще когда мы ехали в поезде. Дина-Ди терпела, даже поддерживала разговор, но никаких авансов красавчик Андрюша от нее пока так и не получил. — Выбирай фамилию, имя…

— Как ее будут звать, выбирает здесь не она, — отчеканила я, решившая этот вопрос еще накануне. — И не ты, дорогой Андрюша. У тебя есть автомат?[29]

Он лишь состроил удивленную рожу, но в ответ не перднул ни слова. Протянул через стол дешевую ручку и принялся внимательно наблюдать за тем, как я карябаю на салфетке печатными буквами: «Астафьева Тамара Андреевна, рожд. 20 декабря 1977 г. место рожд. Череповец».

— Вот это все должно быть в ее одеяле, [30] — протянула я салфетку Андрею. — Предупреждаю: могут возникнуть проблемы. Девочка с этими данными в розыске, как пропавшая без вести, с лета девяносто второго. Но этот вопрос твои люди, надеюсь, уладят. Забашляют легавым побольше, и всё… Не облажайся, Андрюша. Покажи девочкам, насколько ты крут. Мне очень важно, чтобы в паспорте у Дианы было записано именно это, один к одному — одарила я ошарашенного Андрея самой ослепительной из улыбок, какими только владела. — Справишься, правда?

— Всё будет о'кей, Тамара Астафьева, — улыбнулся он мне в ответ. — Справлюсь. Я отвечаю…

Это был один из тех редких случаев, когда Андрей пообещал и, действительно, выполнил свое обещание. Ровно через неделю Дина-Ди со счастливым блеском в глазах разглядывала свой новый паспорт и водительское удостоверение. У меня — вернее, у Виктории Энглер — права уже были.

— Теперь дело за малым. Не хватает машины, — многозначительно заметила я. — Слышишь, Андрей?

Он слышал. А потом с глупой улыбочкой на устах долго качал головой, прежде чем произнес:

— Ну ты и наглющая! Хм… Хорошо, пригоню вам «восьмерку».

— Приличную иномарку. Новье, — выдвинула я условие, и меня сразу же поддержала Диана:

— «А-6» или «А-8». На крайняк сойдет «седьмой» БМВ или «Мерин». Не старше года.

— Вы рехнулись! — Андрей непроизвольно отодвинулся от нас, как от двух прокаженных. — Да такая лайба стоит в лучшем случае полсотни штук. Девчонки, вы хоть представляете, во что мне обошлось дернуть вас с зоны?

— Я даже не представляю, — состроила хитрую улыбочку я, — с каким процентом ты вернешь себе эти фишки, когда я вместо Крошки заполучу наследство Богданова. И сколько ты потеряешь, если в самый последний момент я запорю какой-нибудь левый косяк. Или, к примеру, мы с нашими новыми ксивами решим нарезать отсюда куда-нибудь на Дальний Восток и начать там новую честную жизнь. Так заштрихуемся, [31] что вовек нас не найдешь… Андрюша, я не желаю тебя мастырить[32] и, тем более, брать на понты, — продолжила я, выдержав паузу и с удовольствием наблюдая за тем, какую кислую рожу скорчил Андрей. — Просто напоминаю, что мне беспроблемно устроить тебе большой маракеш.[33] А еще напоминаю, что если взяла на себя какие-то обязательства, то выполнить их мне помешают лишь форс-мажорные обстоятельства. Своим словом я дорожу, и хотя никакого слова не давала, всё равно считаю необходимым помочь тебе в той афере с наследством, что ты замутил. Так что можешь не менжеваться, спать спокойно и считать, что разговор о машине был обычной бодягой. Не надо нам ничего, перетопчемся. А я с тобой до конца. Если, конечно, ты сам вдруг не выкинешь какой-нибудь фортель, который мне не понравится. Вот такие дела, дорогой.

Уж не знаю, поверил он мне или нет, но только через два дня, возвращаясь из леса, мы с Дианой обнаружили у подъезда блестящую «А-шестую» и грустного Андрея возле нее — ключ от квартиры мы у него отобрали еще неделю назад.

— Где вас носит? Я здесь болтаюсь уже три часа, — устало вздохнул он и протянул мне техпаспорт и ключи от машины с брелоком сигнализации.

— Искали грибы. Смотри, набрали полный пакет. — Я заглянула в техпаспорт. «Ауди» выпуска 98-го года был зарегистрирован на Викторию Карловну Энглер. — Ты лапка. Спасибо, — только и смогла сказать я и, кажется, впервые в жизни позволила себе поцеловать Андрея в небритую щеку. — Пошли жарить грибы, дорогой. И улыбнись, не будь таким букой.

Весь вечер Андрей опять подкатывал яйца к Диане, она снова строила из себя недотрогу, постоянно торчала возле плиты, потом на скорую руку перекусила и вообще свалила из дома, сославшись на то, что ей невтерпеж прокатиться на новой машинке. Андрюшу мне в этот момент было по-человечески жалко, но я благоразумно заняла позицию стороннего наблюдателя, подозревая, что стервоза Диана замутила какую-то оперу. И не ошиблась.

Мы уже успели попить кофе.

Я уже успела выведать у Андрея, что через месяц нам вдвоем предстоит поездка в Гибралтар, где я должна начать играть роль дочери Василия Сергеевича Богданова и в одной из юридических фирм оформить права на наследство.

Андрей уже успел вызвать для себя из Петербурга такси…

…когда, наконец, вернулась Диана. С туго набитым пакетом, сквозь который отчетливо обрисовывались контуры нескольких бутылок.

— Вот, по пути прикупила пивка. И «Мартини». — Дина-Ди осторожно опустила на пол звякнувший пакет. — Хорошая тачка. Один к одному то, что нужно. Грех ее не обмыть. Так что впереди у нас скромненький разгуляй. Не торчать же нам здесь насухую целыми днями. Правда, Андрюша? — бросила она заговорщицкий взгляд на Андрея.

— Я пас. — Каких же усилий ему стоили эти два коротеньких слова! — Я уже вызвал мотор. Сейчас приедет.

— Как приедет, так и уедет. — Диана деловито выгружала на стол содержимое пакета: шесть бутылок пива «Холстен», «Мартини», «Посольскую водку», две литровых коробочки сока, пять пакетиков чипсов и…

…две пачки презервативов «Протектор».

Я так и потухла.

Андрей похотливо сглотнул.

Такси пришлось возвращаться из Агалатова без пассажира.

…Почти всю эту ночь я провела без сна. Не в пример даже российским «хрущевкам» межкомнатные стены финского дома оказались столь символическими, что мне не потребовалась бы и алюминиевая миска, чтобы разобрать каждое слово, каждый шорох, каждое действие, что происходило в Дианиной комнате. А оттягивались там далеко не по-детски.

Совсем не по-детски!!!

Я лежала в кровати, слушала, дополняла услышанное зримыми образами, мастурбировала и с трудом перебарывала себя, чтобы не плюнуть на все условности хорошего тона и не отправиться к этой парочке в гости: «Извините, ребята, но больше я не могу. У меня позади сто миллионов лет воздержания. Можно к вам третьей?» В тот момент меня, если бы пожелал, без вопросов взял бы хоть гоблин, хоть карлик, хоть самый последний урод из Кунсткамеры. Только было бы чем. Слушая шоу за стенкой, я сама себя раздрочила настолько, что у меня уже начала съезжать крыша.

Всё закончилось тем, что, не выдержав танталовых мук, я вылезла из постели, воткнула в магнитофон кассету с какой-то тягучей изжогой, уселась за стол и, словно законченный колдырь, принялась в одну харю хлестать «Посольскую» и «Мартини». Закусывая чипсами. И прямо из картонной коробочки запивая всё это апельсиновым соком.

О том, как вновь оказалась в постели, у меня остались лишь смутные воспоминания. Впервые в жизни я так налимонилась. И впервые на следующий день испытала на собственном опыте, что такое похмелье. Когда голова напоминает футбольный мяч, который пинают ногами два десятка здоровенных жлобов; когда при одном виде даже пустой пивной бутылки нестерпимо тянет на элеватор, [34] чтобы уже, наверное, в тысячный раз порычать в батискаф;[35] когда мысль о том, что еще когда-нибудь в жизни получится проглотить хоть ничтожный кусочек какой-нибудь пищи кажется бредом. Когда поверить в то, что «И это пройдет», [36] невозможно…

Андрей слился в Питер рано утром.

Дина-Ди с видом нашкодившей кошки затаилась на кухне, изредка заглядывая ко мне, посмотреть, не откинула ли я хвост.

Я же пластом лежала у себя на кровати и мечтала лишь об одном: «Скорее бы сдохнуть!»

Кошмар начал отпускать меня ближе к вечеру. Для начала я выпила крепкого чая. Диана заставила меня съесть бутерброд. Потом помогла мне одеться, расчесала мне волосы и потащила на улицу. Под моросящий, по-осеннему холодный дождик.

— Оно и к лучшему, — виновато заглядывала она мне в глаза. — Замерзнешь, промокнешь, голова сразу пройдет.

— Уже прошла. Дина, этот кобель сегодня опять пригребет к тебе на ночь?

— Сегодня нет. Но на днях обещал.

— Предупреди заранее, — попросила я. — Я на ту ночь сниму себе номер в какой-нибудь затрапезной гостинице.

— Даже не думай! Мы уйдем сами… Гердочка-Герда, ты только, пожалуйста, не посчитай, — вдруг начала оправдываться Диана, — что сегодняшней ночью я расплачивалась с Андреем за ксиву и за машину. Никогда-никогда я не продала бы себя даже за миллион. Но ведь я обычная баба, из крови и плоти, которая не была с мужиком уже больше трех лет. А мне нужны мужские гормоны, мне нужен самец. Вот я его и заполучила. Но ни в каком другом плане, кроме животного секса, этот Андрей меня не вставляет.

— Я понимаю, Диана. И не бери эту ночь больше в голову. Забыли, — улыбнулась я. Похмелье, не выдержав дождика, окончательно отпустило меня. — Кстати, у меня ведь такие же проблемы. Ну, те, что ты решала сегодняшней ночью. Вот только, со мной всё гораздо сложнее, — вздохнула я…

…и этим же вечером впервые набрала заветный номер диспетчера Ласковой Смерти.

— Да. Отвечайте. Вас слушают, — после первого же гудка проскрипел старческий голос. А я даже вспотела от напряжения, пока произносила короткую, заранее отрепетированную фразу.

— Это Герда. Надеюсь, Олег меня еще не забыл. Я очень хочу, чтобы он позвонил мне в Санкт-Петербург. — Я продиктовала номер своего сотового телефона. — Вы записали?

— Да, записал. — Для контроля старческий голос повторил номер. Всё верно. — Я передам.

— Спасибо. — Сказать «до свидания» я не успела. Старик отключился. Весь разговор не занял и тридцати секунд.

Сутки я провела, как на иголках. Вторую ночь почти не спала, боясь не услышать сигнал своей «Нокии», хотя положила ее у самого уха. Потом целый день металась по тесной квартире с трубкой в руке, не в состоянии отвлечься хоть на какое-то дело. Взялась стряпать пиццу с грибами — бросила к черту! Решила пришить уже несколько дней болтавшуюся на одной нитке пуговицу на блузке — сразу воткнула в палец иглу. Хотела привести в божеский вид свои ногти — так и не отыскала куда-то запропастившийся маникюрный набор.

Дина-Ди звала покататься на «Ауди»:

— Найдем какую-нибудь пустынную дорогу, сядешь за руль и для начала поучишься трогаться с места и не ездить по синусоиде, — соблазняла она. — Это будет первым уроком. Надо ж тебе научиться водить. А то, что же это такое: права на кармане, машина под окнами, а сама даже не знает, где педаль газа.

— Внизу, — раздраженно отмахивалась я. — Диана, отвянь. Не сегодня.

А у самой в голове свербила единственная (но до чего же болезненная!) мысль:

«А вдруг он не позвонит?!! Вдруг я ему абсолютно до лампочки?!! Тьфу, какая-то Герда! Да таких герд у этого мачо…»

Он позвонил, когда я утратила уже последние крохи надежды.

— Вика, привет.

Я сразу же узнала его голос. И я не поверила, что это, действительно, он. Откуда ему было знать мое новое имя? И всё-таки голос…

— Олег? — прошептала я в трубку. — Откуда ты знаешь, что Вика?

— Я просто интересовался, как ты. Заодно узнал твое имя. — Он разумно не произнес: «твое новое имя». — Это мне не составило никакого труда.

«Олег интересовался, как я! Он меня не забыл! Я ему не до лампочки!» — У меня сладко заныло где-то внизу живота.

— Извини, что звоню только сейчас, но со вчерашнего вечера было никак. Забот полон рот. У тебя какие-то проблемы, малышка?

— Проблема в одном. — Емкую формулировку этой проблемы я составила еще вчера и в течение суток прогнала ее в памяти, наверное, тысячу раз. — Так вот, моя единственная проблема в том, что все эти дни я прожила с единственной мыслью в своей несуразной башке, и всё остальное — хоть всемирный потоп, хоть конец света — мне по боку. Эта мысль намертво въелась мне не только в сознание, но и в печенки, и в душу. Она пропитала меня насквозь. Она не дает мне заснуть. Она не дает мне общаться с людьми, не позволяет подумать о деле. Она не дает мне жить, черт побери! Знаешь, что это за мысль?

— Знаю.

— Ну и?

— «Когда я опять встречусь с этим Олегом? И встречусь ли с ним вообще? — усмехнулся Олег. — Небось, ему на такое ничтожество, как какая-то Вика, глубоко наплевать? Он, наверное, отдает предпочтение невысоким и полным блондинкам среднего возраста. С кривыми ногами и незапятнанным прошлым. Куда мне, уродине, до этих фотомоделей? И всё же, как было бы здорово встретиться с этим парнем хоть на часок. Хоть на денек. Хоть на недельку. Но только всё дело в том, что он в Москве, а я в Петербурге. Как бы мне вытащить его к себе в гости? Или напроситься в гости к нему? Вот было бы здорово!» Вика, я угадал?

— На этот раз с первой попытки. — Если бы кто-нибудь в этот момент видел выражение моего лица, то решил бы, что я либо даун, либо отхватила джек-пот в лотерее. — Если не считать перебора с блондинками среднего возраста, то всё один к одному. Так как насчет встречи?

— Не торопись. Начнем с того, что на тебя мне отнюдь не наплевать, и это я уже доказал в самом начале…

— Признаться, ты меня просто шокировал тем, что узнал мое имя.

— И не перебивай, пожалуйста, старших. Давай слушай дальше. Так вот, я тоже мечтаю о встрече с тобой, но ни о какой твоей поездке в Москву сейчас не может быть речи — ты умная девочка, поэтому не буду тебе объяснять, почему. Зато примерно через неделю я буду по делам у вас в Петербурге. К сожалению, всего один день — утром прилетаю, вечером улетаю, — но почти весь этот день мы сможем провести вместе. Ты согласна?

Еще бы нет!!! Я ответила:

— Да.

— Накануне я тебе позвоню. По этому номеру?

— Да. — Я была на седьмом небе от счастья при мысли о том, что через какую-то ничтожную неделю Олег опять будет рядом со мной. И я была искренне разочарована, что нам на то, чтобы побыть вместе, отведен всего один день.

— Тогда постарайся не отключать трубку. Договорились?

— Да, — снова ответила я и при этом подумала, что даже по телефону я сейчас выгляжу блаженной дурочкой, и Олег у себя в Москве, слушая мои односложные «да», наверное, улыбается и сокрушенно покачивает головой.

— Ну что же, пока прощаемся, Вика. Если чго случится, звони. Знаешь, куда.

— Да, знаю.

— До встречи. Целую, малышка. — Он сказал это так, словно поцеловал меня на самом деле.

— До встречи. Целую, — прошептала я в уже издававшую короткие гудки трубку и отправилась будить Дину-Ди.

Я хотела задать ей два вопроса, которые вполне можно было отложить до завтрашнего утра, но мне сейчас было просто необходимо с кем-нибудь поговорить. Конечно, не об Олеге — это было моим, и только моим, сокровенным, которым я не собиралась делиться даже с закадычной подругой. Просто я хотела договориться с Дианой о том, что с завтрашнего утра мы начинаем приучать себя называть друг друга новыми именами: она — Тамара, я — Вика. Притом, не только вслух. Мы даже думать должны друг о друге: она обо мне, как о Виктории Энглер; я о ней, как о Тамаре Астафьевой. Пусть даже для нас Диана и Герда умрут окончательно. А то как бы однажды не запороть косяка, запутавшись в именах и вызвав этим ненужное подозрение у кого-нибудь, страдающего повышенной бдительностью.

Второй вопрос, на который мне не терпелось получить ответ: если начать завтра прямо с утра, и посвящать этому всё свободное время, можно ли всего за неделю обучиться вождению столь хорошо, чтобы уверенно, не напрягаясь, ездить по запруженному транспортом Петербургу? Ведь уже через неделю, возможно, мне предстоит целый день исполнять роль шофера Олега.

Впрочем, я очень надеялась, что не только шофера.


Либо Тамара оказалась гениальным инструктором, либо я — талантливой ученицей (а, скорее, в совокупности и то, и другое), но уже на шестой день наших занятий по вождению я абсолютно уверенно, без мандража, присущего почти каждому «чайнику», за рулем нашего «Ауди» колесила по Питеру и, ничуть не смущаясь, влезала в самые дремучие и непреодолимые пробки, форсируя их с напористой наглостью истинного профессионала. Тамара сидела рядом, слушала музыку и за четыре с лишним часа, пока мы сжигали бензин на самых непроходимых участках питерских улиц, не сделала мне ни одного замечания, не сунулась ни с единым советом.

— Всё, ты созрела, Виктория Энглер, — наконец заключила она. — Водишь тачку не хуже Шумахера. Больше я тебе не нужна, езди одна. А сейчас покатили домой, я хочу лечь в постельку. Я сегодня не выспалась.

«Потому, что всю ночь проблудила где-то с Андреем, — улыбнулась я, по встречным трамвайным путям обгоняя попутный трамвай и этим маневром избавляя нас от стояния в длинной очереди к светофору. — Вернулась домой в начале седьмого утра, больше часа отмокала под душем, потом гремела на кухне посудой и в результате подняла меня из постели чуть свет»

— Как погуляли? — безразличным тоном поинтересовалась я.

— Беспонтово, — столь же безразлично ответила Тома. — От этого душного вафела меня уже начинает тошнить, я в свою очередь порядком добыла его, так что сегодня мы пришли к соглашению расстаться друзьями.

— Что же, практично, — заметила я.

— А чего ты еще ожидала? Чтобы я ему нарожала детей? Хрена с два, Герда…

— Не Герда, а Вика, — автоматически поправила я, как поправляла постоянно забывавшуюся Тамару по несколько раз на дню.

— Не Вика, а Энглер… Так вот, хрена с два, Энглер! Что хотела, от Андрея я получила. Что хотел, Андрей получил от меня. Друг другом довольны. Всё, финишная черта… А как у тебя? Олег не звонил?

— Пока еще рано. Он обещал через неделю, а прошло только шесть дней. Может, сегодня…

Как Томка просекла, что я связывалась по телефону с Олегом и что собираюсь с ним встретиться, пес ее разберет. Я давно уже смирилась с тем, что скрыть от этой паршивки хоть что-нибудь практически невозможно, и всегда довольно спокойно относилась к ее сверхпроницательности. Но на этот раз, когда она, вразрез всем поняткам, вдруг начала мандрычить меня расспросами об Олеге, я сперва удивилась — ведь не обмолвилась о нашем с ним разговоре ни единым словечком. Потом, осознав, что заштриховать от Тамары свою сердечную тайну не удалось, буквально взбесилась. А потом, успокоившись, рассказала ей и о том, что мы с Олегом должны встретиться в Питере, и о том, что он предварительно должен мне позвонить. По сути, а что здесь скрывать? Чего здесь такого, чем нельзя поделиться с подругой?

— …А может быть, завтра, — пробормотала я, помолчав. И, словно дразня сама себя, мысленно продолжила: «Или послезавтра. Или не позвонит вообще. Что же, смирюсь. Переварю и этот облом. Переваривала и не такое. Но сама в Москву звонить больше не стану. Вышвырну к черту из памяти номер диспетчера! Постараюсь вышвырнуть следом за ним и Олега».

Но к таким радикальным мерам прибегать, слава богу, мне не пришлось. Вечером, когда мы с Тамарой на сон грядущий пили на кухне шанеру, [37] вдруг надумал очнуться от спячки валявшийся на столе у меня под рукой телефон. Заверещал спросонья настолько пронзительно, что от неожиданности я обожгла чифирем нёбо.

— Проклятье!.. Алло.

— Вика, привет. Не узнала?

Олег!!! Еще бы я не узнала этот голос! Да, признаться, никто, кроме Олега, звонить сейчас мне на трубу и не мог.

— Узнала. Привет.

— Завтра я буду у вас в Петербурге. Пересечемся? Не передумала?

Вот еще: передумала! Да я всю неделю жила ожиданием этого!

— Пересечемся, — замирающим голосом ответила я и, словно наждачной бумагой, провела языком по саднящему нёбу. — Где и когда?

— В «Пулково». В восемь утра. В зале прибытия.

— В восемь утра. В зале прибытия, — повторила я и радостно подмигнула Тамаре. — Заметано. Буду.


…Я была там в начале восьмого. Впрочем, ждать почти не пришлось. Олег нарисовался уже минут через десять.

— Привет. — Его появление в зале я каким-то образом проморгала, и он возник напротив меня столь неожиданно, что я даже вздрогнула. — Я думал, придется ждать мне, а получилось наоборот… Осторожно, колючая. — Олег протянул мне длинную красную розу, и я, забирая ее у него из руки, украшенной знакомым мне перстнем с рубиновым голышом, [38] подумала, что лучше б он меня сейчас попросту крепко обнял. И не надо мне никаких роз, тем более что к цветам я совсем равнодушна. За всю жизнь мне подносил их лишь Монучар, и нельзя сказать, чтобы это было связано с приятными воспоминаниями.

— Привет. — С дурацкой улыбочкой на губах я окинула Олега оценивающим взглядом и не нашла ничего умнее, чем ляпнуть: — А ты точно такой же, как и тогда, в Новомосковске.

На нем, действительно, как и в ту памятную ночь, были тщательно отутюженные черные брюки, удачно гармонировавшие с небрежно расстегнутой на несколько верхних пуговиц белой рубашкой, открывающей взору треугольник шерстистой груди с толстенным золотым ланцугом.[39]

Длинные темные волосы зачесаны назад. На щеках и на подбородке легкий налет иссиня-черной щетины — у Олега сегодня еще не было возможности побриться.

— Разве такой же? — На его губах обозначилась легкая ироническая улыбка. — Ты не права. Тогда у меня в руках был автомат, а сейчас вот… — Он приподнял перед собой небольшой черный кейс. — Только это. Согласись, что куда безобиднее. И тогда, в Новомосковске, я был по самые гланды загружен работой, а сегодня, считай, у меня выходной. Предстоит ненадолго заскочить в парочку мест, а потом, до вечера, я полностью твой. Ты на машине или нам придется искать такси?

…На «посещение парочки мест» у Олега ушло ровно полдня, и всё это время я, как исполняла обязанности его личного шофера, терпеливо дожидалась «босса» на стоянках возле дверей сперва одного богатого офиса, потом другого…

Где-то в начале четвертого я уже начала закипать в предвкушении того, что этот день, которого я ждала с таким нетерпением, обернется для меня полнейшим обломом и сведется к тому, что Олегу придется до позднего вечера заниматься делами, а я буду, как круглая дура, выступать в роли его бесплатной прислуги. Потом отвезу его в аэропорт, он махнет мне на прощание рукой и сольется обратно в Москву. Оставив в моей душе горькую оскомину разочарования в человеке, которого еще утром я почти любила, и закрепив мою уверенность в том, что по-прежнему я ковыляю по жизни в статусе безнадежного аутсайдера Но вот к «Ауди» размашистым шагом торопливо подошел Олег, распахнул заднюю дверцу, небрежно швырнул на сиденье кейс, а сам стремительно нырнул на переднее кресло рядом со мной

— Куда на этот раз прикажете, босс? — сварливо поинтересовалась я и повернула ключ зажигания.

— Теперь приказываешь ты, Вика. — Олег развернулся ко мне. Его горячая загорелая ладонь вдруг легла на мое бедро прямо у самой кромки символической юбочки, единственное предназначение которой сводилось к тому, чтобы скрывать от окружающих цвет моих трусиков. И в ту же секунду, не оставив за собой и следа, сгинули в небытие и раздражение на погрязшего в заботах Олега, и невеселые думки о том, что все надежды на сегодняшний день окажутся пустыми иллюзиями, и недовольство ролью патологической неудачницы, которую мне отвела жизнь.

Я затаила дыхание, боясь упустить хоть крупицу почти стершегося из памяти ощущения, которое вдруг возродили мягкие теплые пальцы, поглаживающие кожу у меня на ноге.

— Извини, малышка, что испоганил тебе полдня, но, слава богу, с делами покончено. Я теперь в твоем полном распоряжении. До десяти вечера, когда мне надо быть в «Пулково». Хочешь, сменю тебя за рулем? А, Вика?

Если бы его ладонь не соскользнула с моего бедра, я, наверное, так никогда и не ответила бы на этот вопрос. Сидела бы, застыв, словно статуя, и набирала бы обороты. От этого, на первый взгляд безобидного поглаживания по ноге у меня уже сносило крышу, и я готова была навалиться на Олега прямо в машине.

— Вика, очнись!

— Да, да, конечно, — сумела я взять себя в руки. И сразу же поспешила придумать себе оправдание: — Я сегодня почти не спала и сейчас слегка торможу. Как бы не вырубиться и не въехать кому-нибудь в задницу. Так что, и правда, давай-ка меняться местами…

«Куда прикажете, леди?» — если бы тогда он мне задал подобный вопрос, устроившись за рулем, я, ни секунды не сомневаясь, сказала бы: «В Агалатово». Выпроводила бы Томку часа на три погулять, соорудила бы чай с бутербродами, накормила бы голодного Олега, а потом, сама «голодная» (а вернее, за долгих пять лет изголодавшаяся до эпизодических помутнений в мозгу)…

А потом… А потом… А ПОТОМ!!!

«Куда прикажете, леди?».

Увы, вместо этого он предложил:

— Буквально в пяти минутах езды отсюда есть неплохой ресторан. Начнем с него. Ты не против?

Я была против. Еще как против! Но безвольно ответила:

— Нет. Рули в этот свой неплохой ресторан, — убеждая себя в том, что это ж проверенный жизнью, стандартный порядок вещей: сперва романтический ужин — потом безумная ночь, исполненная сексуальных услад. Правда, в нашем случае всё гораздо банальнее: сперва «неплохой ресторан в пяти минутах езды» — потом приглашение в гости на агалатовскую квартиру. Я бросила взгляд на часы — половина четвертого. А в «Пулково» мы должны быть к десяти. Времени хватает и на кабак, и на всё остальное. Но с другой стороны, этим временем разбрасываться не стоит.

— Так мы едем в твою забегаловку или нет? — поторопила я замешкавшегося Олега, и он аккуратно тронул «Ауди» с места.

До уютного, довольно-таки дорогого итальянского ресторана, который отрекомендовал мне Олег, оказалось, действительно, ровно пять минут езды. Плюс еще пять — на поиск свободного места на забитой припаркованными машинами улице. И еще пять на то, чтобы от этого свободного места вернуться назад, к ресторану.

Устраиваясь за столиком, я еще раз бросила взгляд на часы — без десяти четыре. И мысленно отвела на обед не более часа. «Если я всё же хочу затащить этого мачо в постельку, не позже пяти мы должны отсюда свалить», — тогда подумала я, даже не подозревая, что уже минут через сорок и думать забуду и о поездке на агалатовскую квартиру, и о постельке, и о том, как же страстно желаю с Олегом прервать свое пятилетнее воздержание.

Беспечные грезы о сексе и блаженное романтическое настроение лопнули, словно мыльные пузыри, а на их место сразу же заступили куда более привычные мне заботы о том, как бы выжить. Это произошло в тот момент, когда Олег, поливая соевым соусом «анчолли» спагетти «ареццо-кампариа»», как бы между прочим заметил:

— А знаешь, что кое-кем и ты, и Диана уже приговорены? Если ничего не предпримете, не доживете даже до октября.

— Что-то подобное я и предполагала. — Я поковырялась вилкой в салатике, из графина долила себе в бокал соку. — Стоит мне выполнить свою миссию, как я сразу же становлюсь отработанным материалом, который не только не принесет уже никаких дивидендов, но еще и способен доставить большие головняки. А от такого балласта надо, не мешкая, избавляться. Так, как в свое время уже хотели избавиться от Дианы. Если бы я тогда не просчитала Андрюшины замыслы, Дина-Ди уже почти три недели кормила бы червяков в Новомосковске. А вместо этого она наслаждается жизнью и не гнушается — вернее, до вчерашнего дня не гнушалась — спать с этим двуличным обсоском, который ее и заказывал. Прагматичная до нелепости. Я не устаю ей поражаться… Кстати, скажи мне, Олег — то, что мы не доживем даже до октября, это опять происки этого форшмака?

Олег смерил меня задумчивым взглядом, слегка улыбнулся, чуть заметно покачал головой.

— Ты железная девушка, Вика. Только что я поставил тебя в известность, что вам вынесен смертный приговор, а ты принимаешь это с таким безразличием, будто в аэропорту прослушиваешь информацию о том, что задерживается вылет твоего самолета. Браво!

— Хм. Ничего удивительного. Просто привыкла. С тринадцати лет мне выносят эти проклятые смертные приговоры. С завидным постоянством. И еще ни один, как ты видишь, не приведен в исполнение. Так чего ты можешь мне рассказать об Андрюшиных планах?

— Хотя бы то, что это вовсе не Андрюшины планы. Бери выше, Вика.

Я молчала, продолжая бессмысленно ковыряться вилкой в салате. Олег терпеливо ждал, когда я, наконец, скажу хоть что-нибудь.

Я сказала:

— Это я тоже предполагала — то, что Андрей, какого бы папу он из себя ни изображал, всего лишь сынок, при этом приемный. По своему амплуа он исполнитель. Он — руки, ноги, мышцы, всё, что угодно, но только не мозг. И до этого уровня ему не дорасти даже к старости. А кто же тогда папа, Олег? — Я воткнула в него пронзительный взгляд исподлобья. — Ты знаешь?

Он лениво кивнул. Но не произнес при этом ни слова.

— Знаешь, но не хочешь назвать мне его имени?

Он загадочно улыбнулся. На этот раз отрицательно покачал головой. И опять я не дождалась от него ни единого слова.

— Знаешь, но не хочешь помочь мне?

— Если бы не хотел, — наконец обрел он голос, — то не завел бы об этом сейчас разговор. Мы бы вышли из ресторана. Сели б в машину. Доехали б до какой-нибудь дешевой гостиницы. Там сняли бы номер с огромной кроватью и душем, и до девяти часов вечера на этой кровати неплохо проводили бы время. Потом бы ты отвезла меня в «Пулково», мы попрощались бы, и, скорее всего, навсегда. Так бы и было, если бы я находился в том сладком неведении, в каком сейчас находишься ты. Или если бы я видел в тебе лишь красивую девушку, с которой не откажусь поваляться в кровати, а на следующий день уже не смогу вспомнить, как ее звали. Таких у меня было много… Очень много, — повторил Олег. Он умел говорить красиво — настолько красиво, что его слова могли бы выдавить слезу и из булыжника. И главное — самое главное! — что у меня не вызывало ни капли сомнения то, что он сейчас искренен, что он и не думает рисоваться, показать себя лучше, чем есть. Зачем ему это, если и без того я весь день не свожу с него восхищенного влюбленного взгляда? Лишнее. — Ты не такая, — признался он. — Я не хочу, чтобы ты, как другие, прошла мимо меня; чтобы уже через месяц, только-только вернувшись из Гибралтара, ты бы была подхоронена к какой-нибудь бабке на кладбище. И готов поддержать тебя в той раскорячке, [40] в которой ты оказалась.

«Спасибо, Олег, — молча поблагодарила его я. — Я безоговорочно верю тому, что ты готов оказать нам с Тамарой, двоим несуразищам, посильную помощь. Я верю даже в то, что в какой-то мере я тебе небезразлична. Я вижу, что ты в курсе того, что мы с Андреем должны через месяц отправиться в Гибралтар за наследством… Так признавайся, что еще знаешь насчет всей этой аферы! А знаешь ты, похоже, немало».

— Олег, мне нужна информация. — Я нарисовала на лице ослепительную улыбку, хотя, признаться, это было сейчас ой как нелегко. Проще было расплакаться. — Ты готов рассказать мне всё, что знаешь об этом? Или хотя бы то, что можешь мне рассказать?

— Тебе сейчас нужна не информация, Вика. — Он сосредоточенно накручивал на вилку километровые спагетти, обильно политые соевым соусом. — Ты всё равно сейчас не готова ее обработать и получить от нее хоть какой-нибудь прок. Всё куда проще. Тебе нужны советы. Установка, как действовать. Я готов тебе ее дать. Если, конечно, ты согласна принять ее к исполнению; если ты мне доверяешь.

Обманутая тысячекратно, я давно стала болезненно щепетильной в вопросе выбора советчиков и консультантов. Я уже миллион лет назад перестала верить в существование бескорыстных доброжелателей. Я никому не доверяла, кроме Тамары. И, пожалуй, самой себе. Но на этот раз я с полной уверенностью ответила:

— Да, доверяю. — И это было, действительно, так. — Во сколько мне обойдется твоя установка?

— Ни во сколько.

— Не верю, как любил говорить Станиславский. Любая, даже ничтожная, информация стоит фанеры.[41] Так во сколько, Олег?

— Я же сказал: ни во сколько. Потому что, во-первых, сбор информации — не мой профиль. Я ею не торгую, а потому для меня западло брать за нее деньги. Вот если бы ты заказала мне того же Андрея, я бы сразу назвал тебе цену. Только, — Олег плеснул себе на дно бокала каплю вина, — мочить его рано. Он может еще пригодиться. Так что побереги его, Вика. Будь с ним любезна, предупредительна. Приласкай, обогрей. Не дай ему почувствовать той неприязни, что ты испытываешь к нему. Это моя первая установка. Будут сейчас и другие. А пока объясню тебе, почему, во-вторых, я не возьму с тебя ни копейки за то, что сейчас расскажу. Не потому, что ты мне симпатична. И вовсе не потому, что испытываю к тебе очень теплые чувства. «Дружба дружбой, а денежки врозь», — от этого принципа я отрекаться не собираюсь, даже ради тебя. Дело в другом: просто той информации, которой готов с тобой поделиться, у меня сейчас с гулькин нос…

— Хотя бы это, — перебила я. — Хотя бы приблизительно ты готов нарисовать мне картину того, куда меня затянули?

— Это долго. Это целый роман.

— Ты ж говорил, что с гулькин нос, — усмехнулась я, ловя Олега на слове. И при этом мне показалось, что он немного смутился.

— Действительно, это ничто.

— Можно высосать что-то полезное и из этого «ничего».

— М-м-м, резонно, — улыбнулся Олег и небрежным движением пальцев подозвал официанта. — Мы угробим на это весь вечер.

— Начихать. Закажи мне «американо» и какой-нибудь пирожок. И рассказывай.

— Чашку некрепкого чая с лимоном, «американо» и пиццу с беконом… Слушай, Вика. Шифруй. А вдруг ты, и правда, сумеешь высосать что-то полезное из этого «ничего»…

II

ВИКТОРИЯ ЭНГЛЕР

15 сентября 1999 г. 20-30 — 21-00

Виктория Энглер из Санкт-Петербурга, — коротко представляюсь я и столь же коротко излагаю суть дела. Впрочем, по этому номеру иначе не принято. — Мне нужен Олег. Срочно. Передайте ему, что дело первостепенной важности. Касается тех вопросов, что мы уже обсуждали. Номер моего телефона у него есть.

— Повторите, пожалуйста, — скрипит старикашка.

Я повторяю. Еще раз напоминаю о том, что чем скорее Олег позвонит, тем для меня будет лучше.

— Позвонит, когда сможет. — Сварливости этому деду не занимать. А вот умения быть деликатней с клиентами подзанять не мешало бы. Он опять отключается, даже не сказав: «До свидания». Впрочем, это мне глубоко параллельно, я уже переключила внимание на Тамару.

— Так что там, говоришь, за хавира на Московском проспекте?

За десять минут мы выписываем из банка данных квартир несколько вариантов, и я тут же выгоняю Томку из-за компьютера за телефон, предварительно напугав:

— С агентом стрелу забивай на сегодня…

— Полдевятого вечера, — с безысходностью в голосе перебивает она. — Пока договорюсь, пока дотуда доеду…

— Ты что, не врубаешься?!! — Мне опять не удается совладать с нервами. Наверное, накопилась усталость, а на нее наложилось возбуждение в предвкушении предстоящей войны, и теперь раздражение так и прет из меня. — Забивай стрелу на ночь!!! Говори, что согласна со всеми условиями, за срочность доплачиваешь! Напарь им с три короба, но к исходу сегодняшней ночи на этой квартире нас быть не должно.

Потому что уже рано утром сюда за нами могут явиться торпеды облажавшегося Андрея. По моим расчетам, через два-три часа, когда в США в «Метрополитен банке» будет самый разгар рабочего дня, до Андрюиш дойдет, насколько жестоко я его офоршмачила в Гибралтаре. Спрогнозировать схему, по которой он сразу начнет после этого действовать, несложно:

Первый звонок из Америки последует в «Джорж Элиот»: «Соедините, пожалуйста, с номером Виктории Энглер… Как съехала? Когда? Вчера вечером, почти следом за мной? Благодарю, извините». (Я улыбаюсь при мысли о том, что все эти переговоры бедняге Андрюше придется вести через переводчика.)

Итак, после того, как этот дракон[42] получит информацию из отеля, ему не составит труда рассчитать, что сутки с хвостиком для меня вполне достаточный срок, чтобы добраться до Питера. А поэтому второй звонок будет сюда. Нет, не на эту квартиру и не ко мне на мобильник, чтобы пожурить меня за то, что так обошлась со своим ненаглядным Андрюшей. Второй звонок — одной из своих питерских торпед: «Собирай пацанов и аллюром на агачатовскую квартиру. Хватай Вику Энглер и ее белобрысую закадычку. Определи их в какой-нибудь угол, пока я не вернусь из Америки. И следи повнимательнее, чтобы не юзанули.[43] Они в этом деле спецы. Если Энглер не будет, бери только подругу и выбивай из нее всю подноготную. Любыми путями, хоть купай ее в кислоте. Мертвая или живая, но белобрысая меня не волнует. Мне нужна Вика! За квартирой установите наружку. Отправь людей в «Пулково». Короче, делай всё, что угодно, но чтобы эта падла батистовая[44] мимо вас не прошмыгнула!»

— Если у тебя сейчас не выгорит тема с квартирой, всё может полететь в тартарары. Мы потеряем очень конкретные гроши и наживем большой геморрой. Для этого много не надо — лишь на часок уступить инициативу Андрюше, — ввожу я в курс наших дел Тамару, в это время настойчиво тюкающую тоненьким пальчиком по кнопочкам трубки домашнего радиотелефона.

— На сколько ты хоть чулканула[45] этого дизеля? — интересуется Тома, продолжая насиловать трубку. Самое интересное, что только сейчас она удосужилась поинтересоваться моими финансовыми успехами.

— Миллиарда на два. В долларах США. Точно не знаю. На то, чтобы всё подсчитать, нужен, как минимум, месяц.

— Два арбуза[46] «зеленых», — с полным безразличием в тоне перефразирует меня Тамара. — Академично… Алло! Алло! Молодой человек, я хотела бы срочно арендовать апартаменты…

«Апартаменты!» — Я готова расхохотаться. Но в этот момент оживает сотовый телефон.

— Вика, привет.

— Олег! — Я не могу скрыть радости при звуке этого голоса. — Как здорово, что ты так быстро мне позвонил!

— Просто мне передали, что у тебя сейчас неприятности, милая. Давно из Испании?

— Уже два часа, — отвечаю я, и при этом прикидываю, что даже больше. Минуты улетают со скоростью света, а вместе с минутами стремительно испаряются шансы захватить и привести к нужному мне знаменателю Андрея, не позволить ему, когда он вернется из Штатов, наломать в Петербурге большую поленницу дров. — Олег, помнишь, ты обещал, что если мне будет туго, я всегда могу рассчитывать на тебя?

— О подобном не напоминают, малышка, — недовольно замечает Олег. — Во всяком случае, мне. Если я обещал, значит, выполню. Насколько тебе сейчас туго?

— По-максимуму.

— По-максимуму — это в могиле или в пыточной камере. Мне кажется, что у тебя положение всё же получше. Откуда звонишь? — спрашивает он и сразу спохватывается. — Если не можешь, не отвечай.

— Нет, почему же. Прежде чем за мной начнется охота, впереди еще часов восемь. Поэтому я пока на старой квартире.

— Той, что в области?

— Да, в Агалатове. Но до утра мы должны отсюда стряхнуться. Иначе нам вешалка. — Я поворачиваюсь к Тамаре, которая из противоположного угла комнаты (как и я, с трубкой у уха) демонстрирует мне выставленный вверх большой палец — мол, дозвонилась, договорилась, всё путем, будут нам нынешней ночью апартаменты. И то слава Богу!

— Что требуется от меня? — тем временем интересуется Олег тоном, не позволяющим усомниться в том, что чего бы я сейчас ни потребовала, он расшибется, но выполнит.

— Ты нужен мне здесь. В Питере. Возможно, надолго.

— Мои услуги очень дорого стоят, — бесцветным тоном информирует он. — Для тебя не будет никаких исключений.

«Дружба дружбой, а денежки врозь», — такая его позиция меня сейчас устраивает как нельзя лучше. Потому что наступил именно тот ледниковый период, когда в первую очередь следует позаботиться о выживают, а чувства отложить в сторону до потепления. Поэтому я отвечаю столь же бесцветно:

— Об этом ты как-то меня уже предупреждай. Так вот, я платежеспособна. Прибудешь в Питер, я объясню, что тебе предстоит, тогда и поговорим о цене. Сейчас не до этого.

— Я знаю, что мне предстоит.

— И что же? — широко улыбаюсь я. Меня всегда подкупала самоуверенность этого парня. Самоуверенность в хорошем смысле этого слова — Олег обладает чудесной способностью, как ясновидец, просчитывать многие, казалось бы, совершенно непредсказуемые ситуации с точностью ювелира.

— Мне предстоит поддерживать тебя под локоток, когда ты начнешь спотыкаться, — отвечает он, а я отмечаю, что более обтекаемой формы выражения выбрать почти невозможно. — Когда я должен быть в Питере?

— Утром. В «Пулково» я тебя встречать не рискну, мои и Дианины телефоны к тому времени, возможно, уже будут стоять на прослушке, так что, как только оформлю другие сим-карты, позвоню тебе сама.

— Запоминай телефон.

— И еще, — продолжаю я, занося номер Олега в «телефонную книжку». — Ты мне говорил, что предпочитаешь работать один…

— Не помню такого, — перебивает Олег, — чтоб говорил. Хотя, действительно, предпочитаю. И что же из этого?

— В одиночку ты здесь ничего сделать не сможешь. Мы с Тамарой тебе не помощницы. Так что приезжай не один.

«И зачем я несу сейчас всю эту никчемную шелуху? — спохватываюсь я. — „Учила овечка волка травку щипать“. Да неужели Олег и без моих дилетантских подсказок не понимает, что отправляется на серьезную бойню, где один в поле не воин? Немудрено, если он меня, советчицу хренову, сейчас, в лучшем случае, попросту обсмеет. И будет прав».

Но он абсолютно серьезно ставит меня в известность:

— Со мной будет еще один человек. Все остальное найду в Петербурге. У тебя еще есть, что сказать, Вика?

Я растерянно пожимаю плечами. Вроде, сказала всё, что собиралась сказать. Вроде, добилась всего, чего хотела добиться — уже завтра утром Олег будет рядом со мной.

Как гора с плеч!

— Нет, всё, Олег. Во сколько мне завтра тебе позвонить? — Он ненадолго задумывается, должно быть, прикидывая, сколько времени у него займут сборы, поездка в аэропорт и перелет до Петербурга…

— Начинай дозваниваться с семи утра, — наконец произносит он. — Не отвечу, повтори звонок через четверть часа. Ну, и так далее. До завтра, малышка. Поосторожней. Удачи.

Как всегда, Олег отключается настолько стремительно, что я, тугодумка, не успеваю сказать ему «до свидания». А может, у них, в Москве, это так принято — не прощаться при завершении телефонного разговора?

Я откладываю в сторону трубку, а возле меня уже маячит Тамара.

— Всё нормалек. Есть вариант, отправляюсь на стрелку. Договор заключу на себя. Гони хворост, бухгалтер.

— Сколько тебе? — Я заранее знаю, что услышу в ответ привычно расплывчатое: «Чем больше, тем лучше».

— Чем больше, тем лучше. — Естественно! Иначе Тамара не может! Но, как ни странно, на этот раз она еще и удосуживается уточнить: — Штуки четыре. Хавира не из дешевых. Энглер, поторопись. Я в глубоком цейтноте.

«Мы обе в глубоком цейтноте, — думаю я, доставая из сумочки упакованный в целлофан узелок из пятидесяти стодолларовых купюр. — Но, с другой стороны, пока что мы в графике. И, более того, на данный момент всё срастается так, что можно только мечтать. С Олегом договорилась. Квартира нашлась. Можно слегка перевести дух. Выпить кофе. Съесть бутерброд…»

— Короче, поехала, — объявляет Тамара, цокая каблучками по направлению к двери.

— Не гони. — Как же! Эту автомобильную экстремачку можно просить обо всём, что угодно, но не об этом. И всё-таки я добавляю: — Не хватает еще, чтобы ты угодила в аварию именно сейчас.

Моя последняя фраза, как об стену горох, звонко щелкает о захлопнувшуюся за Тамарой входную дверь. А уже через десять секунд из-под окна радостно крякает сигнализацией «Ауди», взвывает еще не остывшим мотором, пронзительно взвизгивает по асфальту резиной.

Тамара срывается с места.

Тамара очень спешит.

Тамара в глубоком цейтноте.

Я в отличие от нее могу позволить себе немного расслабиться. Но только немного — потратить десять минут на то, чтобы сварить кофе и слепить какой-нибудь бутик. А потом за компьютер. Часов на пять за компьютер, пока не вернется Тамара и не наступит пора двигать отсюда поршнями.

Кстати, надо еще собрать по квартире все наши манатки.

ТАМАРА АСТАФЬЕВА (ДВОЙНИЦА)

1999 г. Август

— Яже тебе говорил, что на вопрос, сколько времени займет составление крака, — виновато бурчал в телефонную трубку Лэрд, — тебе не сможет ответить и сам Господь Бог. Быть может, месяц, быть может, полгода, быть может, всю жизнь. Всё не так просто в этой программе, как я рассчитывал. Там использованы несимметричные ключи кодирования. Надо править не сам код, а искать дыры в алгоритме информации. Для этого нужен математик. Мне придется привлечь в команду еще одного человека.

— Чтобы это понять, тебе понадобилось целых шесть дней, — недовольно заметила Тамара. — Не слишком ли расточительно ты обращаешься со своим временем? Впрочем, мне начхать на тебя. Меня беспокоят другие, куда более важные, очень серьезные люди, которые доверили тебе эту работу, но не видят пока даже намека на результат.

— Ты смотришь на то, что поручила мне, с позиции обычного «лайнера», который имеет какое-то представление о том, как ползать по «паутине», но никогда не пробовал написать хоть один самый простенький крак. Извини за откровенность, но ты относишься ко всему этому с дилетантским максимализмом и, словно должное, требуешь от меня, чтобы я совершил чудо. Прояви хоть немного терпения…

— Не больше недели, — жестко определила Тамара. — Через семь дней у меня должен быть подробный отчет о том, что сделано, что не получается, почему не получается, и какая вам требуется помощь. До свидания, Лэрд.

— У тебя всё?

— У меня всё, у тебя ничего. Сосредоточься, приятель. Не бухай, не бездельничай. Посвяти всё свое время этому сраному зипу, порадуй меня результатами. Тогда мы с тобой не поссоримся. А ссориться не рекомендую. Я умею быть очень жестокой. Успехов, Лэрд. Позвоню тебе вечером.

— Я буду ждать. До свидания, — совершенно убито просипел в ответ Аристарх, а развалившаяся в кресле напротив Тамары и внимательно вслушивавшаяся в телефонный разговор Энглер громко расхохоталась:

— Ты просто бездушная бестия! Доведешь толстого фофана до сердечного приступа. Не сомневадесь в том, что его уже и так не по-детски колбасит бессонница, и ни о чем другом, как об этом дурацком зипе, он думать сейчас не способен. За эту неделю ты его затерзала. Звонишь и звонишь, душишь и душишь. Мой тебе добрый совет: ослабь пресс, а не то добьешься того, что эта балана[47] начнет от тебя чулковаться по самым дальним углам. И придется всё начинать с нуля, искать других исполнителей.

— Боюсь, и без этого мне придется искать кого-то другого. От этих двоих никаких результатов мы не дождемся.

— Во-первых, не торопись. Дай мальчикам время — его у нас сейчас хоть отбавляй. А во-вторых, я сама на досуге чуть-чуть покопалась в этом зипе. Я, конечно, не профи, но в свое время кое-какие знания по взлому приобрела и заверяю тебя, что пытаться влезть в эту дискету — не сахар. За неделю или за две сделать это можно только случайно. Не всё так элементарно, как в «Никите» у Люка Бессонна — поставила дешифратор, и вот, пожалуйста, через десять минут результат. Такое бывает только в кино. А в жизни надо уметь набираться терпения и ждать.

— Самое-то паршивое как раз в том и заключается, что на то, чтобы сидеть дома, пялиться в телевизор, иногда ходить в лес за брусникой и тупо ждать хоть каких-то событий, больше не достает никакого терпения, — поднявшись с дивана, принялась жаловаться Тамара. — Еще три недели назад я наслаждалась этой спокойной квартиркой, деревенской природой, беспроблемностью и тишиной, на которые сменила вонючий барак и постоянное ожидание какого-нибудь удара исподтишка. Но со временем всё изменяется, и теперь меня просто тошнит от бездействия и одиночества. В Новомосковске мы хотя бы на пару мутузили твой дурацкий мешок, иногда для разнообразия влезали в какие-нибудь разборки, участвовали в правилках. А здесь ты погрязла в каких-то секретных делишках, целыми днями не появляешься дома и даже не думаешь поставить в известность меня, чем таким занимаешься. А ведь еще месяц назад мы делили всё пополам. Или ты больше мне не доверяешь?!! Или я больше тебе не подруга, а всего лишь какая-то… домоправительница? — Тамара, на секунду задумавшись, подобрала подходящее определение роли, которую исполняла всю предшествующую неделю, и, отшвырнув в сторону оказавшийся под ногами стул, принялась мерить шагами комнату.

«Будто тигрица в клетке», — молча наблюдала за всё больше и больше накалявшейся подругой Виктория, и та словно услышала это сравнение.

— Как львица, сменившая саванну на тесный вольер. Там, в этой саванне, часто голодная жизнь, опасности на каждом шагу, борьба за выживание, охота и… воля, — эффектно выделила последнее слово Тамара. — В вольере же сытая спокойная жизнь… Которая начинает меня понемногу сводить с ума.

— Это от недостатка адреналина, — улыбнулась Виктория. — Тебе, и правда, пора выбираться наружу. В саванну, где охота, опасности и борьба за выживание. Хочешь, устрою тебе неплохое сафари?

— Если это всего лишь уступка, выкуп за то, чтобы я заткнулась и не скребла тебе нервы жалобами на скуку, то не хочу. Ну а если же у тебя есть для меня что-то конкретное, так чего ты молчишь? Что за сафари?

— Мой дядюшка и Светлана Петровна, — зловеще отчеканила Энглер. И с не меньшим пафосом подбила черту: — Пробил их час!

— При чем же здесь я? — Тамара прекратила метаться по комнате, подняла опрокинутый стул и, оседлав его (спинкой вперед), устроилась напротив Виктории. — Ты вечно твердила, что это дело касается только тебя, и никого постороннего к своей мести ты не подпустишь и близко.

— Прошла куча времени, а со временем, как ты недавно отметила, многое изменяется. И благие намерения. И, в первую очередь, обстоятельства. У меня уже сейчас нету времени вплотную заняться подонками. А в том, что через месяц этого времени не останется вовсе, я готова поклясться на Библии. Впереди меня ждет нечто такое, о чем пока не хочу говорить даже тебе. Какие уж там дядя Игнат и Толстая Задница, пока не разберусь с предстоящими головняками! Но тянуть с вопросом относительно этих двоих недоносков я не хочу. Довольно, пожировали! Пора на стол мясника! Работу этого мясника вместо меня и придется исполнить тебе. Сыграть мою роль…

— Чего?!! Ты хочешь отдать мне…

— Тамара Астафьева! Я предполагала что-то подобное, еще когда велела Андрюше оформить на тебя ксиву с моими бывшими данными. Неужели ты тогда не задумалась, зачем это надо? А, Тамара Астафьева?

Тамара молчала:

«Конечно, задумалась…

В уютном почутемном кафе на одной из узеньких улочек около Лиговки, когда Энглер карябала на салфетке свои бывшие данные

…примерно такой расклад первым делом и возник в голове. А потом задумывалась над этим вопросом еще не раз и не раз. Вот только молчала, ждала, когда Вика сама заведет разговор на эту тему. Если вообще когда-нибудь заведет. Уж больно неправдоподобным казалось, что неуступчивая и гордая Герда, главной (и, возможно, единственной) мечтой которой на протяжении нескольких лег было отомстить троим негодяям — своему дяде, Светлане Петровне и Монучару — и при этом сделать всё лично…

Исключительно лично! Без вариантов!

.. .вдруг возьмет и отдаст это дело кому-нибудь постороннему. Пусть даже и самой закадычной подруге…»

— Томка! Та-ма-ра! О чем призадумалась? Чего замолчала?

— Пытаюсь понять, что происходит.

— И уже хоть чего-нибудь поняла?

Тамара отрицательно покачала головой и оперла подбородок о спинку стула.

— За два с лишним года, что знаю тебя, — сказала она, — ты, наверное, тысячу раз заводила разговор о том, как будешь мстить этим тварям. Не спеша, изощренно, так, чтобы никто из них не издох без мучений. И притом, всё это ты должна претворить в жизнь сама. В одиночку. Без чьей-либо помощи. Ты столько раз говорила мне, что дала себе обет, что теперь это слово всякий раз вызывает у меня тошноту. И вдруг ты с легкостью отрекаешься от всех своих планов… Не понимаю.

— Попробую объяснить. Во-первых, не о какой легкости не может идти и речи, а идею отдать толстуху и дядьку тебе я рожала в великих мучениях. Сама видишь, что прошло больше месяца между тем, как еще в Новомосковске я задумалась о подобном раскладе, и сегодняшним разговором, когда довожу до тебя свое окончательное решение. Во-вторых, нарушить обет меня вынуждает не что-нибудь, а обстоятельства. Еще раз повторяю, что впереди у меня очень конкретная раскорячка, а я не могу начинать войну на два фронта и рисковать потерпеть поражение на обоих: остаться неотомщенной и, возможно, к тому же, оказаться в могиле. Приходится из двух зол выбирать наибольшее и полностью посвятить себя борьбе с ним. А наибольшее зло — я думаю, ты это понимаешь, — заключается в причине, по которой нас с тобой вытащили из Новомосковска, и никоим образом не касается ни толстухи, ни дядюшки, ни Монучара.

— Что за зло? — Тамара напряглась, выпрямилась на стуле. Глаза азартно блеснули. — Я этого ожидала, но почему ты до сих пор не сказала мне об этом ни слова? Еще раз спрашиваю: что за секреты между нами в последнее время?

— Не секреты. И не недоверие. Просто я сама ничего еще толком не знаю, а впустую гнать пургу не хочу. Вот когда хоть что-нибудь прояснится… — Не завершив фразы, Виктория ненадолго задумалась. Тамара терпеливо ждала. — А прояснится это, скорее всего, не раньше нашей с Андрюшей поездки в Гибралтар, где я должна исполнять роль Богдановской дочки. Как это всё будет выглядеть, даже не представляю. Но почти стопудово уверена, что еще три недели спокойной жизни нам обеспечено. А вот потом может начаться война. И насколько это возможно, надо к ней подготовиться. Чем я сейчас и занимаюсь. Пытаюсь хотя бы чего-нибудь выведать у Андрюши. Провожу с ним целые дни. Аккуратно, чтобы не заметил игры, делаю вид, что влюбляюсь в него всё больше и больше. К тому моменту, когда всё начнется, хочу убедить этого вафела в том, что я — ослепленная страстью дуреха, ручная настолько, что из меня можно вить веревки. А Андрюше только это и надо. И поэтому он, — рассмеялась Виктория, — по мере сил и возможностей раздувает во мне этот «любовный пожар». Например, вчера торжественно заявил, что еще ни одна женщина не привлекала его так сильно, как я. Я чуть было не разоржалась.

— Уверена, что он тебе верит? — Тамара с сомнением покачала головой. — Андрей далеко не дурак.

— Я тоже не дура. А любая умная женщина всегда обведет вокруг пальца самого умного мужика, — констатировала Виктория. И решила сменить тему. — Ладно, довольно об этом. Возвращаемся к нашим баранам — то бишь, к толстухе и дядюшке. Сперва о том, чего я хочу от тебя, потом о том, что уже успела накопать по этому делу.

— И что же ты от меня хочешь? — Тамара расслабилась, опять оперла подбородок о спинку стула.

— Сначала тебе придется принести небольшую жертву — перекрасить волосы в черный цвет. Когда придется встречаться с дядюшкой или толстухой, не должно возникнуть ни капли сомнения в том, что ты — это подросшая я.

— Хм, — ухмыльнулась Тамара. — Лишь перекраситься. Хорошо, что хоть не обрить башню налысо. Лады, перекрашусь. Что дальше?

— А дальше всё по сценарию, который ты слышала от меня уже тысячу раз. — Викторию приятно поразило то безразличие, с которым подруга отнеслась к ее просьбе изменить цвет волос. Ожидала если не бурных, то хотя бы каких-нибудь возражений. Но, похоже, эта хитрюга кривила душой, разыграв удивление, что ей предстоит заниматься Игнатом и Светланой Петровной, сама давно подготовив себя к тому, что превратиться в Тамару Астафьеву придется не только по документам, но и внешне. — Кое-какую работу я здесь уже провела, — продолжала Виктория. — И почти ничего не добилась, кроме того, что теперь точно знаю, что на старой квартире ни дядюшка, ни толстуха уже не живут. В Пушкинском РОНО Светлана Петровна уже не работает. Была у меня мысль смотаться к ее родителям в Неблочи, но не хочу проявлять себя раньше времени. Пусть Толстая Задница и дядя Игнат пока поживут в блаженном неведении — недолго им это осталось. Сама заниматься их розыском я не рискнула. Куда мне, дилетантке, соваться не в свое дело — опять же, засвечусь раньше времени, да и от «ухажера» Андрюши отделаться сейчас не так уж и просто. Одним словом, я наняла частного детектива. Бывший легавый, но парень, на первый взгляд, неплохой. Впрочем, сама убедишься, когда завтра вас познакомлю. Мало того, что он найдет и толстуху, и дядюшку, он еще будет помогать тебе в дальнейшем. Но будь с ним повнимательнее, не сболтни этому бывшему мусору лишнего.

Тамара презрительно фыркнула — мол, кого учишь, подруга?

— Отыщутся эти мерзавцы, — не обратила внимания на эту реакцию Энглер, — не тяни, начинай сразу трепать им нервишки.

— Сначала разрушу привычный для них уклад жизни, — бесцветным тоном Тамара принялась излагать многократно слышанный ею сценарий спектакля с коротким названием «Месть». — Оставлю без хаты, без дела, без фишек. За исключением лишь того минимума, чтобы не превратились в бомжей, чтобы в них всё же теплилась надежда на то, что всё выправится, чтобы оставалось хоть что-нибудь, что еще можно терять. И тогда второй этап: я лишу их покоя. Встречусь с ними, представлюсь тобой и объясню, что для них приготовлено и что с ними произойдет, возможно, уже через день, а возможно, еще через год. Сроков не назову. И пусть дальше сидят на раскаленном подсрачнике. А если попробуют куда-нибудь сдристнуть, без проблем верну их обратно.

— Не будь столь самоуверенна, — внимательно посмотрела на Тамару Виктория. — Если дядюшка безвольный и глупый баран, то хитрость и изобретательность у толстухи в прямой пропорции соизмеримы с ее слоновьим весом. Дербанить себя покорно она не позволит. Жди от нее геморроев. Впрочем, не будем загадывать наперед. Еще неизвестно, что сейчас с этими форшмаками, вместе ли они до сих пор или давно разбежались, до сих пор в Петербурге или где-нибудь за бугром, живы ли вообще. Подождем до завтра. В два часа дня у нас стрелка с Петром. Сегодня забились по телефону.

— Петром? — Тамара бросила вопросительный взгляд на подругу.

— Это тот детектив, который теперь будет работать в паре с тобой. Про тебя я ему уже рассказала, а он доложил, что накопал целый вагон информации. Вот только по телефону не сказал мне ни слова. Только при личной встрече. Секретный парниша. Еще есть вопросы, львица, из просторной саванны угодившая в тесный вольер? — усмехнулась Виктория. — Тебя выпускают обратно на волю. Выживешь, хищница? Не подохнешь с голоду?

— Выживу. Не подохну, — Тамара потянулась, так, что аж хрустнули связки. Всей душой, всем своим тренированным телом она уже была на охоте. — Кранты твоим Толстой Жопе и дядюшке Я отвечаю, умирать они будут долго. И очень мучительно.


Из романов Чейза и Утгера, прочитанных на кичи, Тамара представляла себе частного детектива как вечно безденежного симпатичного парня лет тридцати в поношенных джинсах и линялой футболке, обрисовывающей рельефную мускулистую грудь. Офис этого детектива состоял из двух тесных невзрачных комнат с потертыми обоями и старым скрипучим паркетом, одна из которых (проходная) выполняла роль приемной, и там хозяйничала жизнерадостная блондинка неопределенного возраста, совмещающая роли и секретарши, и любовницы, и еще бог весть кого. Во второй комнате — если в этот момент не находился в засаде или не мылил кому-нибудь рожу — скучал в ожидании хоть какого-нибудь захудалого клиента сам безденежный шеф. Интерьер этой комнаты: старый письменный стол, несколько стульев и жидкий стеллаж, заставленный папками, книгами и парочкой сувениров. Содержимое единственной тумбы стола: револьвер 38-го калибра, пакет с бутербродами, несколько недокуренных контрабандных гаванских сигар и бутылка дешевого «скоча».

…Что касается частного детектива Петра, то всё сошлось почти один к одному. Высокий, спортивного телосложения симпатяга лет тридцати оказался, и правда, одет в видавший виды «Ливайс» и футболку, правда совсем не линялую, а украшенную аляповатой эмблемой какого-то спортивного клуба.

Что же касается офиса, то в отличие от штатовской, в российской действительности всё оказалось абсолютно иначе. Абсолютно настолько, что офиса, как такового, не оказалось вообще. Петр принимал клиентов в маленькой однокомнатной квартирке, где по совместительству и проживал.

— Проходите, девчонки. Можно не разуваться. Всё равно тапок нет, а у меня беспорядок, — похвастался он, и только потом решил поздороваться. При этом, оценив взглядом Тамару, не преминул откровенно заметить: — Вы похожи, как две родные сестры.

— О чем я и предупреждала. — Виктория уверенно прошла в комнату, прогнала из кресла большого кота и заняла его место. Кот тут же нацелился к ней на колени, но, напоровшись на недружелюбный взгляд, передумал и, пару раз дернув тощим хвостом, отправился нюхать Тамарины туфли.

— Если ей еще покрасить волосы в черный цвет, вас не отличит даже лучший физиономист, — продолжал беззастенчиво обсуждать внешние данные Тамары Петр, не забыв в то же время гостеприимно указать ей на узкий диван. — Располагайся. Поговорим о наших делишках. Кофе не предлагаю — у меня его нет. Чаю тоже. Ничего нет, — театрально развел он руками. — Даже супруги.

«Если это намек, — недовольно поморщилась Тома, — то, парниша, ты угодил в молоко. Здесь тебе ничего не обломится».

Новый знакомый с первого взгляда вызвал у нее антипатию, и с каждой секундой это чувство крепло, вплоть до того, что уже минут через пять Тамара с отвращением представляла, как с сегодняшнего дня будет работать вместе с этим простым, словно валенок, балаболом. Рубаха-парень — тьфу! Подобные мужики никогда не вызывали у Тамары симпатии. А если человек только строил из себя «рубаху», а на самом деле таковым не являлся, то он был несимпатичен вдвойне. Нет, даже не вдвойне, а десятикратно. Стократно! Подобные люди были просто опасны! Их следовало обходить стороной! Не связываться с такими ни при каких обстоятельствах! А еще лучше сразу от них избавляться!!! Тем паче, от бывших легавых.

«Неужели Вика допустила с этим Петром ту же ошибку, что и я неделю назад с двумя сопляками, которым дала скопировать зип? Вот только ее ошибка может нам стоить гораздо дороже, чем моя».

Ох, как не нравился Тамаре этот частный детектив Петр!

Она вопросительно посмотрела на Викторию. Та ответила ободряющей улыбкой, подмигнула и перевела взгляд на усевшегося рядом с Тамарой Петра.

— Итак, дорогой? Каковы результаты? По телефону ты вчера мне похвастался, что за две недели накопал на пять уголовных дел и один грандиозный скандал федерального уровня. Действительно, так? Или преувеличиваешь?

— Скорее, преуменьшаю, — резко изменив игривый тон на деловой (более того, официальный), ответил Петр.

Тамара с неприязнью отметила, что Энглер, оказывается, имеет дела с этим «Гудвином» уже две недели. И ведь, стервоза, до вчерашнего дня не обмолвилась ни единым словечком!

— В общем, так, Вика, — тем временем продолжал детектив. — Считая, что занимаюсь обыденным делом, я с твоей легкой руки наткнулся на такую клоаку, что не знаю, как теперь поступить. Пока не поздно, у меня еще остается на выбор несколько вариантов. Давайте-ка вместе обсудим всё по порядку.

— Давай, — охотно согласилась Виктория. — Начинай, Арчи Гудвин. Чего тратить время?

— Вариант первый и наиболее приемлемый для меня: я возвращаю аванс, не даю тебе никакой информации и отказываюсь от дальнейшей работы.

— Боишься обжечься?

— Я просто не сомневаюсь, что если начну копать дальше, то даже не обожгусь, а обуглюсь. И вы вместе со мной. Какова перспективка — три головешки?

— Так горячо? — На лице Энглер не отразилось не единой эмоции. Впрочем, так же, как ни единой эмоции не прозвучало в голосе детектива.

— Как в мартеновской печи, — бесстрастно ответил он. — Итак, это вариант номер один. Что скажешь?

— Скажу: он не принят. Что там еще ты припас для меня? Вариант номер два…

— …наиболее глупый, — продолжил за Викторию Петр. — Вот что он из себя представляет. По закону, о любом преступлении, раскрытом в результате моей частно-розыскной деятельности, я обязан безотлагательно доложить в органы внутренних дел или в прокуратуру. Здесь у меня на выбор есть лишь Москва. Федералы. Тогда вполне реальна надежда на то, что клоаку разворошат, а мерзавцев, которых вы ищете, отправят на нары. Пожизненно. Тебя такой исход не устроит?

— Нет, не устроит, — покачала головой Энглер. И на ее доселе бесстрастном лице Тамара отметила легкую тень озабоченности. — Объясни мне, почему федералы? Москва? В Питере стрёмно?

— В Питере может не прокатить. У меня есть серьезные опасения, что здесь у тех, на кого мне удалось выйти, очень надежная крыша. Их потери сведутся только к тому, что им придется на время свернуть дело и немного понервничать, пока вместо них не сядут другие. А потом всё начнется по новой. Кстати, я к тому времени уже буду мертв. Так что, как видишь, такой вариант не устраивает и меня.

— И что же за клоаку такую ты раскопал, господин частный сыщик? — задумчиво пробормотала Виктория. — Это оружие? Дурь?..[48]

— Не спеши, пожалуйста, Вика, — перебил ее Петр. — Со временем ты всё узнаешь. А сейчас перейдем к третьему варианту. И последнему… — Выдержав эффектную паузу (в меру длинную, в меру короткую), он торжественно объявил: — Я продолжаю работать. Несмотря на то, что боюсь. Несмотря на то, что не хочу умирать молодым. Несмотря на то, что имею серьезные опасения, что подобный орешек нам не разгрызть. Но есть причины, которые перевешивают всё это. Первая: я уже слишком много узнал и теперь это висит тяжеленным булыжником у меня за плечами. Если я ничего не предприму, чтобы его сбросить… Нет, лучше сдохнуть, чем жить с таким грузом. Вторая причина: тому человеку, который вывел тебя на меня с твоей просьбой собрать материал на этих Светлану и дядюшку, я неосмотрительно дал слово оказать тебе любую поддержку не только в их поиске, но и во всём остальном — ты понимаешь, о чем говорю. Так вот, отречься от этого слова, не потеряв к себе уважения, я не могу. И, наконец, причина третья и последняя. Меркантильная. Я продолжаю работать потому, что ты, Вика, в связи с изменением обстоятельств, увеличиваешь мой гонорар в десять раз. По рукам? Ты не против?

— Нет, не против, — и не думая торговаться, согласилась Виктория. И сразу взяла быка за рога. — Моральная и финансовая стороны сделки к нашему с тобой обоюдному удовлетворению согласованы. Никаких договоров, надеюсь, подписывать не придется?

— Шутишь? — гулко хмыкнул Петр. — Я даже не интересуюсь насчет следующего платежа.

— Не беспокойся, не кину. Получишь платеж. А сейчас давай выкладывай всё, что успел накопать. И что же это за ужасающая клоака, о которой ты талдычишь?

— Вика, я не скажу тебе больше ни единого слова. — Петр отрицательно покачал головой.

— Не поняла! — даже приподнялась в кресле Виктория,

— Ни единого слова, — повторил детектив, поднялся с дивана, подошел к Энглер и, наклонившись, что-то зашептал ей на ухо. При этом на губах у Виктории обозначилась глупенькая улыбочка, как будто ей сейчас говорили какие-то сальности. Но вот Петр распрямился, повернулся к Тамаре, бросил строгий взгляд на кота, поспешившего занять на диване то место, где только что сидел хозяин. — Ну, всё, девчонки. Идите домой. Жду звонка завтра. И заезжайте. Можно вдвоем, но лучше, чтобы только Тамара, — подмигнул он ей, вновь входя в образ рубахи-парня. Без кофе, без чая и без жены. Ну прям мечта любой засидевшейся на выданье девы…

— Томка, вперед, — Энглер выпорхнула из кресла, Тамара резво устремилась следом за ней и едва успела на ходу бросить: «Пока», как за спиной уже захлопнулась входная дверь. К тому моменту Виктория уже жала на кнопку вызова лифта. А еще через минуту, спустившись с девятого этажа многоквартирного дома, она достала из незапертого почтового ящика с номером «146» и безграмотной надписью «Fuckin schit» конвертик с дискетой. Радостно продемонстрировала его своей спутнице и, улыбнувшись:

— Едем читать, — направилась к выходу из подъезда.

«Так вот почему этот перестраховщик, — догадалась Тамара, — ни у себя в квартире, ни по телефону не обмолвился ни единым конкретным словечком о том, что сумел накопать за две недели, обошелся лишь неопределенными обтекаемыми фразами. Опасается, что квартира может стоять на прослушке. Неужели то, на что он неожиданно для себя напоролся, действительно, настолько серьезно? Или этот Петр просто страдает болезненной мнительностью, раздувает из мухи слона?»

— Он раздувает из мухи слона, — вслух произнесла последнюю мысль Тамара, устраиваясь за рулем. — Не за это ли его и выставили из мусарни? Как думаешь, Энглер?

— А? — рассеянно переспросила Виктория. Открыла бардачок, хотела сунуть туда дискету, но в последний момент передумала и положила ее к себе в сумочку. — Нет, думаю, не за это. А впрочем, пес его знает. С его личным делом я не знакомилась. Мне хватило слов человека, который этого Петра рекомендовал.

— А кто рекомендовал? Я его знаю?

Виктория промолчала, словно не расслышала вопроса. Тамара решила не переспрашивать. Вместо этого поинтересовалась:

— Чего этот сыщик шептал тебе на ухо? У тебя при этом была такая обалделая рожа…

— Чего? — снова не сразу врубилась Энглер. Мыслями она сейчас явно парила в каком-то другом измерении. — Просто сказал, что вся информация на дискете. Тут почти вся жизнь толстухи и дядьки с момента, когда я с ними рассталась и угодила в подвал к Монучару. А кроме того, еще кое-что о том, что Петр так упорно называет клоакой. Что же, приедем домой, почитаем об этом кошмаре, с которым нам предстоит скоро столкнуться. И посмотрим, действительно ли наш Арчи Гудвин раздувает из мухи слона. Очень хотелось бы, чтобы ты оказалась права. Не достает нам еще добавочных головняков!

Черная «Ауди» резко перестроилась из правого ряда и пошла на обгон вереницы из несколько фур. Стрелка спидометра устремилась к отметке «180». Встречный «Москвич» издалека испуганно замигал дальним светом.

— Не киксуй. Успеваем.

— Тамар, не гони. Сколько раз говорить!

— Сколько раз отвечать: иначе я не умею! К тому же мне просто не терпится почитать, что там, на этой дискете.

ДЯДЯ ИГНАТ И ТОЛСТАЯ ЗАДНИЦА

Лето 1992 года обернулось для Игната Анатольевича Астафьева сущим кошмаром. Ничего подобного он не испытывал даже после двойного убийства, которое совершил год назад. Тогда он нисколько не сомневался в том, что всё провернул столь безупречно, что ни у одного, даже самого-самого дотошного сыскаря, не появится ни единой ниточки, ведущей к убийце, ни тени подозрения, что Андрея Астафьева и его жену застрелил их единственный родственник. Тогда, в мае 1991 года Игнату тоже, конечно, какое-то время довелось «посидеть на иголках», но потом все эти иголки затерялись в ворохе дел и забот, и их эпизодические покалывания стали практически безболезненны. Крупная сделка с продажей турецкого табака, к которой можно было удачно прилипнуть в роли посредника, и хлопоты по установлению опеки над случайно оставшейся в живых племянницей быстро вытеснили из головы все предыдущие беспокойства. А вскоре убийство старшего брата и Ольги, если и не стерлось из памяти вовсе, то обрело форму уже не чего-то пугающего и угрожающего неотвратимым возмездием, а некоего экстремального приключения, которое довелось пережить, притом пережить очень достойно, выйдя сухим из воды, чем следует только гордиться. И Игнат, действительно, был искренне горд, что тогда, в конце мая, оказался способным на отчаянный, граничащий с безрассудством поступок, достойный настоящего мужика, супермена современной российской формации.

Правда, не всё в этом деле сошло гладко. Львиную долю «дохода», полученного в результате «поступка», пришлось отдать тем, кто оказался организованнее и сильнее, а проклятая девка — племянница — всё же осталась жива. Ничего другого не оставалось, как только повесить ее себе на шею, и она сразу же начала доставлять неприятности. Мелкие, почти несущественные, ничем не угрожающие проблемки. Но это пока. Со временем несущественные проблемки грозили перерасти в гигантские головняки. А этого времени с каждым днем оставалось всё меньше и меньше. Надо было что-то немедленно предпринимать.

«Но ведь если нет человека, нет и проблемы, — было тогда решено на семейном совете между Игнатом Анатольевичем и Светланой Петровной. — Настал час принятия радикальных решений. Тамара должна быть ликвидирована, и чем скорее, тем лучше. Так, чтобы без следа растворилась, „ушла из дома и не вернулась“, закончив свой путь в глубокой могиле где-нибудь в лесной глухомани. Труп никогда не найдут, а значит, и уголовное дело заводить не станут. И не будет больших неприятностей, которые можно нажить, если дать слабину и оставить жизнь этой девице. Итак, решено! Basta!!!»

Смертный приговор Тамаре был вынесен. Оставалось лишь привести его в исполнение. Чем скорее, тем лучше!

И тут в ход событий вмешался Его Величество Несчастный Случай, перепутавший всё, казалось бы, уже предрешенное, обрекший Игната на несколько самых ужасных месяцев в его жизни. Как он не сошел за это время с ума? — об этом известно, пожалуй, лишь одному Сатане. Как, чтобы избавиться от кошмара, не наложил на себя руки? — на этот шаг «супермену новой российской формации» попросту не хватило решимости.

…И угораздило же его, когда судьба Тамары уже была предрешена, на летней террасе кафе присесть с бутылочкой пива за один столик с каким-то кавказцем. Игнат был к этому времени уже достаточно втертый, кавказец — тоже заметно «на градусе», так что знакомство состоялось без лишних светских условностей. Завязалась беседа. Сперва о политике, потом о работе, потом о домашних делах… Вот тогда-то и дернул Игната черт за язык рассказать о своей подопечной, которой уже четырнадцать лет, и ни на что иное, как доставлять головные боли своим «благодетелям», она не способна.

— Ничего не п-поделаешь, но придется… от нее измы… из… б'вляться, — с трудом ворочая языком, посетовал новому другу Игнат.

— Хочешь отказать ей в опеке и отдать в детский дом? — Никаких других вариантов избавления от опостылевшей подопечной Монучар на тот момент просто не представлял. И вообще, семейные неурядицы своего собутыльника его абсолютно не волновали. Он лениво потягивал пиво и рассеянно, просто от скуки поддерживал разговор.

Но его рассеянность и скуку как рукой сняло, когда Игнат, уже не контролируя то, о чем треплет его пьяный язык, ляпнул несколько слов из разряда таких, что порой могут сломать человеку всю дальнейшую жизнь.

— Н-не-е-ет, не детский дом. Мы с суп… спру… короче, с су-пру-гой решили иначе. Этой сикухе не место в н'рмальном чел'веческом обществе. Сорную траву с поля долой! — резко разрезал воздух ладонью Игнат. — Вывезу в лес, двину по голове и… за-а-акопаю поглубже.

— Зачем же так круто? — с интересом уставился на своего собеседника Монучар.

— А вот так! — Игнат подозвал официантку и заказал себе еще пива и чипсы. — К-круто! П-п-потому что так б-б-будет лучше и для нее, и для всех а-а-астальных. Кем она станет, когда подрастет? Уличной шлюхой! Пьяной вокзальной подстилкой! Ничего д-другого… толкового… из нее не получится.

— Бывает, и шлюхи добиваются многого в жизни. Эта твоя подопечная хоть симпатичная? — с показным безразличием спросил кавказец.

— О-о-очень!!! — эмоционально выкрикнул Игнат, и к нему удивленно обернулись посетители из-за соседнего столика. — Чего не отнять у этой з-з-занозы, так это того, что она сим-па-тич-на-я. Но это ед-динственное, чем она может пы-х-вас-таться.

— Говоришь, очень? — На губах у Монучара обозначилась загадочная улыбка. — Не понимаю тогда тебя, генацвале. Зачем брать лишний грех на душу? Зачем убивать симпатичную девочку? Зачем закапывать ее, бедняжку, в лесу? Зачем швыряться добром, когда гораздо разумнее его взять и продать?

— К-кому? И к-куда?!!

— В гарем. В наложницы. В рабство. Туда, откуда эта розетка[49] уже никогда не выйдет на волю. А ты так не только решишь свой головняк и избавишься от подопечной, но еще и получишь конкретные фишки.

— Сколько? — загорелись глаза у Игната.

— Пятнадцать штук баксов, если девчонка, и правда, как ты уверяешь, окажется стоящей.

— А кто покупатель?

— Не всё ли равно? Дело ты будешь иметь только со мной.

— Ну-у-у… если ты это серьезно… — В сладостном предвкушении буквально свалившихся с неба огромных деньжищ Игнат на какое-то время даже протрезвел. И сильно вспотел. — Если это не пьяный базар…

— Слушай сюда! — жестким тоном перебил собеседника Монучар. — Точнее, сначала смотри. — Он припечатал к столу напротив Игната обе ладони, синие от многочисленных тюремных татуировок. — На пальцы смотри! Что видишь?

— Перстни наколоты, — промямлил Игнат.

— Что они означают, конечно, не знаешь?

— Н-нет.

— Объясняю. Я воровской. Я в авторитете. И вся моя жизнь построена по понятиям, ни через одно из которых переступить я никогда не посмею. Одно из понятий — всегда отвечать за свои слова. Так что ни о каком «пьяном базаре», как ты сейчас выразился, не может идти и речи. К тому же учти: я грузин. Гордый горец, — нарисовал чуть заметную улыбку на тонких губах Монучар. — И никогда не поставлю под сомнение свою репутацию, не сдержав данного слова или не выполнив взятых на себя обязательств. А мои обязательства перед тобой сейчас таковы: я готов замаксать за эту девицу пятнадцать кусков, если она, и правда, такая, как ты мне ее описал, козырная.

— Такая, такая, — залебезил Игнат. — Козырная! Красивая!

— Считаю, договорились?

— Да, да! Договорились!

Монучар достал из барсетки записную книжку, вырвал листочек бумаги и, присоединив к нему богатую ручку с золотым пером, протянул Игнату.

— Держи. И записывай свой телефон. Позвоню тебе завтра. Тогда и обсудим детали.

Вот так в течение каких-то пяти минут судьба уже приговоренной к смерти Тамары во второй раз в течение года заложила крутой вираж. Одному заточению предстояло смениться другим…

Узнав об очередном прожекте Игната, Светлана Петровна решительно наложила на эту авантюру запрет. Но разве хоть что-нибудь могло остановить ослепленного посуленными почти что на дармовщину пятнадцатью штуками баксов Игната?

Уже через день он забил стрелку с грузином возле своего гаража. И исправно доставил туда «товар» на стареньком «Опеле», даже не сомневаясь в том, что сидит за рулем этого гнилого корыта если и не в последний, то в предпоследний раз — это уж точно.

Завтра же вложит вырученные за крысеныша доллары в приличную тачку, на которой будет не стыдно проехать по городу!

Но…

Но вместо обещанных долларов в качестве платы ему в ту июньскую белую ночь достались отбитые почки, разбитая бровь и недвусмысленное предупреждение, что «если вдруг что по-пьяне, что по-трезвляне трепанет хоть кому-нибудь своим помелом, куда делась племянница, жизни ему будет отмерено децл». В качестве подтверждения, что это не пустые слова, один из двоих мордоворотов, явившихся к гаражу вместе с грузином, ткнул Игнату под нос ствол пистолета и на память продиктовал его адрес и все его паспортные данные.

— Теперь ты в курсах, что нам известно, где тебя доставать, пидараса, — зловеще процедил он, — и даже не думай о том, что, если запорешь какой-то косяк, то сумеешь от нас куда-нибудь загаситься. Отыщем везде. Потому что мы очень серьезные люди, а ты просто собачье дерьмо. Отправляйся домой и молись, что по своей доброте душевной, христианской, мы еще отпускаем тебя, мохнорылого, [50] с целым очком. Ну, пшел отсюда, чушок!!![51]

И Игнат напоследок получил крепкий пинок, придавший ему ускорение в сторону старого красного «Опеля».

Сделка, можно сказать, состоялась.

Мечта о приличной машине, на которой будет не стыдно проехать по городу, так и осталась всего лишь мечтой.

Светлане, естественно, он ничего не рассказывал.

— Всё в порядке? — спросила она, не успел Игнат переступить порог квартиры.

— Всё, — односложно ответил он, с трудом сдерживая готовую появиться на разбитом лице гримасу боли в отбитых бандитами почках.

— А что с физиономией?

— В лесу темнота. Напоролся на ветку. Хорошо, хоть не выколол глаз.

— Что с крысенышем? Закопал?

— Закопал, — с огромным трудом выдавил из себя еле державшийся на ногах Игнат. Единственной его мечтой сейчас было упасть на кровать и замереть. Может быть, хоть тогда немного отпустит разрывающая буквально на части всю спину боль в почках. Но надо было крепиться, отвечать на докучливые расспросы Светланы. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы у нее закралась хоть капелька подозрения в том, что он всё испортачил. Девка жива. Где она сейчас, неизвестно. Так же, как неизвестно, чего теперь от нее ожидать.

— А где закопал? Глубоко? Грибники не наткнутся? — тем временем продолжала толстуха засыпать Игната вопросами,

— Где закопал? — Он уже почти ничею не соображал. Кружилась башка. Дрожали коленки. Игнат в любой момент был готов грохнуться в обморок. — Где закопал? — с безразличием в голосе переспросил он. — А пес его знает. Свернул с Московского шоссе на какой-то проселок, потом на лесную дорогу. Потом тащил ее километра два на себе от машины. Попроси сейчас найти это место, ни за что не найду.

— И всё-таки быстро ты обернулся, — заметила Света, но в ее голосе Игнат не расслышал ни единого отзвука недоверия. И то слава Богу! — Я думала, что провозишься до утра.

— Просто я очень спешил, — пробормотал Игнат и, наконец добравшись до столь желанной кровати, принялся со всей осторожностью стягивать брюки.

— Расскажи хоть, как ты ее убивал, — пристроилась рядом толстуха. Заплывшие жиром, маленькие глазенки возбужденно блестели. Кровожадности инспектрисы РОНО сейчас позавидовал бы сам Фредди Крюгер. — Задушил?

— Раскроил череп лопатой, — из последних сил простонал Игнат. И взмолился: — Светлана, пожалуйста! Оставь меня на сегодня в покое! Я вымотан до предела! Ты даже не представляешь, насколько всё это оказалось для меня тяжело!

— Я понимаю, — нежно погладила по голове мужа Светлана Петровна. — Ложись, отдыхай. Сейчас я тебе обработаю бровь. Не приведи Господь, заражение.

— И прихвати из аптечки каких-нибудь сонников. Я чувствую, что мне сегодня без них не заснуть.

Эти слова были последними, что той жуткой ночью сумел выжать из себя опустошенный Игнат.


Одной жуткой ночью дело не ограничилось. За ней последовали не менее жуткие дни, недели и месяцы.

Пока не отошли основательно отбитые почки, Игнат почти не поднимался с постели, делая исключения лишь для редких вылазок в туалет, чтобы в очередной раз убедиться, что моча по-прежнему основательно разбавлена кровью и никакого улучшения не наблюдается.

Светлана целыми днями пропадала на работе, поглощенная хлопотами по переводу из района в городскую администрацию. Перспектива сделать резкий скачок в служебной карьере у нее отодвинула в сторону даже заботу о том, как удачнее спустить на тормозах исчезновение девочки, над которой ее гражданский муж год назад оформил опеку. Впрочем, эту заботу толстуха легко переложила на плечи других — многочисленных друзей и знакомых в Пушкинском РУВД, — ограничившись лишь написанием заявления и предоставлением справки о том, что Астафьев Игнат Анатольевич болен и потому в ближайшее время не может явиться в милицию, чтобы дать показания.

— Да и зачем тебе, собственно, нужен именно он, — удивлялась Светлана Петровна, протягивая знакомому следователю медицинскую справку, — если на все вопросы, что ты так мечтаешь задать ему по поводу девочки, с не меньшим успехом готова ответить я? Причем куда более предметно и основательно, потому что Игнат каждый день с утра до ночи был на работе, а воспитанием Тамары, собственно, занималась именно я. Трудный ребенок, склонный к неординарным поступкам. К тому же больной. Тропинка в психиатрическую лечебницу ею протоптана еще год назад. — Толстуха принялась загибать на правой руке пухлые пальцы. — В августе прошлого года попытка самоубийства. С осени она на учете в психдиспансере. Склонность к токсикомании. И, боюсь, что еще и к наркотикам. — Незагнутых пальцев на руке не осталось, а ладонь превратилась в массивный круглый кулак. — К сожалению, о клее «Момент» и каких-то лекарственных капсулах, которые несколько раз находили у Тамары в карманах, мы раньше умалчивали. Сейчас признаю, это было нашей ошибкой. Попробуйте поискать девочку по каким-нибудь наркоманским притонам. А Игната, прошу тебя, пока оставьте в покое. Ему сейчас нелегко. Побег Тамары буквально его подкосил. Гипертонический криз, на который ко всему прочему наложилась межреберная невралгия. Он даже не может подняться с кровати, чтобы доползти до туалета. Пользуется судном.

Произнося этот выразительный монолог в одном из кабинетов Пушкинского РУВД и тряся перед носом следователя медицинской цидулькой о тяжелой болезни, сковавшей Игната Анатольевича Астафьева, Светлана Петровна даже представить себе не могла, что тот действительно болен. И если боль в почках через неделю отпустила, а концентрация крови в моче практически сошла на «нет», то его натянутые, словно гитарные струны, нервы были готовы лопнуть в любой момент.

Хотя к ним в квартиру последнее время никто не заходил, в эти дни, как назло, во входную дверь звонили несколько раз, и при каждом звонке Игната подбрасывало на кровати так, будто через него пропускали приличный заряд электричества. К двери он, естественно, даже не приближался, но потом, с ног до макушки покрытый липким холодным потом, лежал, отвернувшись к стене, и строил догадки о том, кому это вдруг приспичило наведаться в гости? Группе захвата? Или бандитам — посланцам от девки или грузина? В том, что Тамара или кавказец так просто в покое его не оставят, Игнат не сомневался. И ждал гостей, трясясь от страха и чувствуя, что еще немного, еще чуть-чуть, и ему заказана прямая дорога в дурдом. Возможно, что это был бы не самый худший выход из того положения, в котором он оказался.

Светлана Петровна к состоянию мужа относилась абсолютно спокойно, списывая всё на нервное потрясение, которое тот испытал в темном лесу, сперва разбивая лопатой череп племянницы, а потом спешно копая могилу лежавшему рядом трупешнику и ожидая, что в любой момент его могут застукать за этим занятием.

«М-да, пережить такое — это не поле перейти, — бросала толстуха сочувственные взгляды на скорчившегося на диване супруга. — Правда, когда год назад он прикончил своего старшего братца с женой, то перенес всё куда безболезненней. Хотя, тогда всё происходило при совсем других обстоятельствах. Пистолет вместо лопаты. Зимний сад вместо темного леса. И не пришлось рыть могилу, когда в какой-то паре шагов от тебя лежит только что убитый тобой человек. Чтобы выдержать нечто подобное, довести это страшное дело до логического конца, нужна недюжинная воля».

— Игнат, мой несчастный Игнат. — Толстуха подсела к супругу и нежно погладила его по субтильному плечику. — Я не могу смотреть, как ты мучаешься. Сегодня по старой памяти заглянула к Руневичу, рассказала ему о твоем состоянии. Говорит, что у тебя либо нервный срыв, либо нечто сродни маниакально-депрессивному психозу. Предупреждал, что второе гораздо серьезнее и, если его запустить, то оно может перерасти в очень тяжелую форму. И приобрести хронический характер, когда без стационара уже не обойтись. Так что тебе, дорогой, обязательно надо показаться хорошему психиатру. Руневич мне тут порекомендовал одного. А еще выписал какие-то транквилизаторы. Правда, я их не успела купить. Аптека закрыта.

— Лучше купи мне бутылку, — уверенный в безрезультатности подобной попытки, все же попробовал закинуть удочку Игнат.

И попытка, действительно, оказалась безрезультатной.

— Об этом Руневич тоже предупреждал, — бесстрастно довела до сведения мужа Светлана Петровна. — Ни капли спиртного в таком состоянии, если не хочешь, чтобы на тебя из всех углов полезли зеленые чертики. Так что бутылка только через мой труп. И можешь об этом больше не заикаться. Завтра куплю тебе транквилизаторы. Пей их. Только, пожалуйста, не все разом.

…Все разом Игнат пить не решился — мысль о том, что от этого можно и сдохнуть, пугала его даже в таком, казалось бы, совершенно безвыходном состоянии. Поэтому он ограничился только десятком маленьких белых таблеток. А уже минут через пять с удовлетворением отметил, что лекарство подействовало. Впервые за две недели напряжение отпустило. Будущее показалось окрашенным не в такие уж матово-черные тона безысходности. А рука сама потянулась к телефону.

«Довольно хандрить, — нарисовалась в мозгу вполне здравая мысль. — И так впустую угробил почти две недели. Сколько товара за это время проплыло мимо меня, сколько сделок, и среди них, возможно, и та, долгожданная, на которой я наконец смог бы поднять хорошие бабки. А сколько связей потеряно! Ведь не ответь на звонок какого-нибудь маклера три-четыре раза подряд, не перезвони ему в течение этого времени сам, и тот про тебя уже забывает, беспощадно вычеркивает из списка своих деловых партнеров».

А на почти непрекращающийся трезвон телефона Игнат последние две недели не обращал никакого внимания. Если от звонков в дверь его подбрасывало на кровати, как в эпилептическом припадке, то телефон в последние дни он приучил себя попросту не замечать. Когда же дома была Светлана, то она, подняв трубку, коротко отвечала, что мужа нет, когда появится — неизвестно, и сразу заканчивала разговор.

Теперь предстояла большая работа: обзвонить не менее ста человек, навешать каждому на уши лапши о своей двухнедельной тяжелой болезни, известить всех о том, что он, Астафьев Игнат Анатольевич, снова в строю, и опять всерьез браться за дело. И к черту упадническое настроение, которое лучше всего лечить не таблетками, а активной работой. А месяца через два, когда всё же получится поднять на какой-нибудь сделке хорошие деньги, можно будет с ухмылочкой победителя оглянуться назад, в эти жуткие дни, которые довелось пережить, и от души посмеяться над своим «простым нервным срывом» или (что гораздо серьезнее, как сказал психиатр Руневич) «маниакально-депрессивным синдромом» (который может перерасти в очень тяжелую форму).

«Ха-ха-ха! Мудрый старый доктор Руневич. Да не пошел бы ты к дьяволу! — Игнат наклонился и принялся шарить по нижней полке журнального столика, выуживая из вороха старых газет свой рабочий альбом. И в этот момент у самого уха ожил несколько обленившийся за последние дни телефон. — Ха! Оказывается, еще не все забыли о том, что я существую. Кому-то еще нужен Игнат Анатольевич. Здорово, ребята! Поздравляю всех с моим возвращением в эфир!» Игнат поднял трубку.

— Алло!

— А-а-а! Это ты, пидарас? Ну, тогда здравствуй.

Вот так — коротко и ясно!

Голос грузина Игнат узнал сразу. И то ли с испугу, то ли от неожиданности, то ли одновременно от того и другого капнул в трусы. Но всё же отыскал в себе толику смелости, чтобы не бросить сразу же трубку, чтобы не промолчать или безвольно ответить: «Да, это я», а негромко, но достаточно твердо произнести:

— Здесь нет пидарасов.

— Пожелаю, так будут. Прямо сегодня оформим тебя в этом качестве. Мне достаточно только молвить словечко своим пацанам, а твой адрес они не забыли.

Как у дряхлого паралитика, у Игната ходуном заходила нижняя челюсть. По лицу устремились вниз капельки пота. Телефонная трубка лишь чудом не выскользнула из влажной ладони. На то, чтобы не молчать и проскрипеть следующую фразу, пришлось основательно поднапрячься, при этом еще немного добавив в трусы, и собрать воедино остатки силенок.

— Послушай, зачем ты звонишь? Кажется, всё что хотел, ты уже получил.

— Зато не получил свое ты. То, что заслужил, — спокойно ответил грузин.

Игнат попытался припомнить, как же его зовут, но получалось, что этот бандюга за те несколько раз, когда им довелось пообщаться друг с другом, так и не соизволил представиться. Или, может быть, представлялся в самом начале знакомства, когда они в кафе пили пиво, но тогда Игнат был слишком пьян, чтобы запомнить имя своего собутыльника. А теперь спрашивать было поздно. Хочешь, не хочешь, а приходилось общаться с инкогнито.

Век бы ни с кем не иметь такого общения!

— Что заслужил? — пискнул Игнат. И совершенно не к месту подумал о пятнадцати тысячах баксов, которые ему обещал за Тамару «всегда выполняющий взятые на себя обязательства гордый горец» с Кавказа.

Какие там обязательства?!! Какие пятнадцать тысяч бачков?!! Да пропади они пропадом!!! Оставил бы только в покое этот бандюга, и на том большое спасибо!!!

— Что заслужил, говоришь, мохнорылый? А то ты не знаешь, — ухмыльнулся грузин, — что полагается растлителям малолеток. А тем паче, насильникам. По ментовским законам — восемь лет строгача. Это в среднем. Плюс-минус годика два. Всё зависит от доктора — то бишь, адвоката, — от смягчающих-отягчающих, от того, каково настроение у судьи. Но легавые — это потом. Разговор сейчас не о них. Просвещу-ка я лучше тебя, недалекого, что положено любителям бздюх по воровскому закону. А положены им, Игнат Анатольевич, дупель в жопу, место под шконкой поближе к параше, дырявая ложечка…

— Но это на зоне, — осмелился перебить грузина Игнат.

— Если желаешь, путевку на этот курорт я тебе обеспечу вне очереди. Хоть прямо сейчас отвезу Тамару в прокуратуру. Там она даст показания о том, как ты замочил из волыны ее родаков. Как вместе с сожительницей завладел всем ее имуществом, включая коттедж и две дорогие машины. Как почти год вы держали ее в заточении. Как истязали и пытались лишить ее рассудка. Как сначала хотели ее заземлить,[52] но потом ты, Игнат, передумал и решил загнать мне свою подопечную за пятнадцать тысяч «зеленых». Как накануне встречи со мной ты избил ее до беспамятства, а потом изнасиловал. Одним словом, дворники, [53] стоит им поднести такой пышный букет преступлений, просто опухнут от счастья. А потом ни один адвокат не отмажет тебя от вышака, а твою Светлану Петровну от «красненькой» .[54]

— Зачем ты всё это мне сейчас говоришь? — уже не пытаясь хоть как-то маскировать свою слабость, разрыдался Игнат.

— А затем, чтоб ты знал, — с максимальной неопределенностью ответил грузин.

— Что знал?!!

— То, что в любой момент за тобой прямо на хату могут явиться легавые. Здесь последнее слово за Томой, и писать или не писать заяву в прокуратуру, решает только она. Пока еще не решила. Так же, как я еще пока не решил, стоит ли тратить на тебя, дефективного, время или оставить в покое.

— Оставить в покое! — тоненько взвыл уже абсолютно не владевший собой Игнат. — Пожалуйста!!!

— Пожалуйста? Оставить в покое? — развеселился грузин. — Да вроде бы как не положено. Нельзя, чтобы такой извращенец, как ты, спокойно разгуливал на свободе, да еще с непочатым дуплом. Нет, Игнат Анатольевич! Как ни проси, но помочь тебе с этой проблемой я, наверное, не в силах. Значит, быть тебе пидером! Так что не удивляйся, если когда-нибудь возле тебя вдруг тормознет блестящая лайба, и оттуда предложат проехать в укромное место, где ты спустишь штанишки, встанешь рачком, и тебя зачуханят в дристалище. Кстати, не вздумай, ублюдок, когда всё это будет происходить, выкинуть какой-нибудь номер. И не пытайся куда-нибудь слиться из города. Живи у себя на квартире, побольше гуляй, дыши свежим воздухом и подходи к телефону, а то до тебя не дозвонишься. И еще, слышишь, Игнат Анатольевич?.. Не забывай про прокуратуру… Слышишь, Игнат?.. А, Игна-ат?

Он всё слышал. Но сказать в ответ хоть слово не был в состоянии. Ходила вверх-вниз нижняя челюсть, мелкой дрожью тряслись голова и колени. Казалось, еще мгновение, и Игнат грохнется в обморок.

— Игна-ат? А, Игна-ат? Что же ты, падла, не хочешь со мной разговаривать? Впрочем, я тоже не горю особым желанием общаться с таким недоноском, как ты. Поэтому закругляюсь. Всё, что хотел, вроде, тебе передал. Еще раз прошу: подходи к телефону. И не вздумай куда-то свалить. Не прощаюсь. Глядишь, доведется нам еще встретиться… Жди!!!

И короткие гудки в трубке, всё-таки выскользнувшей из безвольно повисшей руки застывшего на диване Игната… И гудящий тревожным набатом пульс в голове… И ни сил, ни желания шевельнуть хоть рукой, хоть ногой…

А к чему шевелиться, если впереди лишь глухая стена, через которую не перелезть; сквозь которую не просочиться?!!

А зачем класть на место телефонную трубку, если всё равно, всё уже по хую?!!

В этом сомнамбулическом, почти бессознательном состоянии и застала своего гражданского мужа вернувшаяся через шесть часов домой Светлана Петровна,

Добиться от Игната хоть каких-то, пусть и скупых, и односложных ответов удалось лишь на следующий день, когда он, проглотив слоновью дозу снотворного, проспал двенадцать часов и наутро поднялся с постели хоть и больше похожий на зомби, нежели на нормального человека, но всё же способный произносить короткие фразы. И толстуха, боясь, как бы супруг снова не погрузился в глубокий транс, безотлагательно приступила к допросу.

— Что вчера тебя довело до такого кошмарного состояния? Переел таблеток?

— Нет, — покачал головой Игнат. Выглядел он сейчас просто ужасно: опухшее, словно после запоя, лицо; подергивающаяся в нервном тике щека; трясущиеся, как у законченного алкоголика, руки. — Таблетки здесь ни при чем.

— Тогда это связано с каким-то телефонным разговором, — пришла к резонному выводу Светлана Петровна. — И насколько я понимаю, исключительно неприятным разговором, если после этого ты даже не смог повесить на место трубку. Пока не уснул, ты был словно парализованный, за весь вечер я не смогла от тебя добиться ни слова. До кровати пришлось тащить тебя волоком. Игнат, этот разговор каким-нибудь боком касается девки?

— Нет.

— У тебя неприятности по работе?

— Да.

— Попал на деньги? На тебя наезжают бандиты?

— Вроде того.

— Это и есть основная причина того состояния, в котором ты находился последнее время? — высказала догадку Светлана Петровна. — А то, что тебе пришлось испытать, когда ликвидировал девку, только подлило масла в огонь?

— Ты права, — вздохнул Игнат и с трудом закурил первую за утро сигарету. — Только прошу тебя, не расспрашивай, что это за неприятности по работе. Всё равно ничего не скажу. Не хочу тебя втягивать в это дерьмо.

— Хорошо, я не буду расспрашивать, — согласилась толстуха. — Но и ты, пожалуйста, выполни одну мою просьбу.

— Какую? — В голосе Игната слышалось полнейшее безразличие.

— Наплюй на работу, наплюй на бандитов, наплюй на всё. Собирай вещички и сегодня же отправляйся в Неблочи к моим родителям. Поживешь там до осени. Всё равно в таком состоянии бороться с неприятностями ты не способен. Вместо того, чтобы что-то поправить, ты только всё еще больше усугубишь. С другой стороны, смена обстановки сейчас тебе просто необходима. Вот увидишь, в деревне ты сразу пойдешь на поправку. Наладится психика, проблемы отступят, и ты, в конце концов, придешь к выводу, что это вовсе и не проблемы, а всего-навсего надуманные пустышки…

«Эх, Света, Света, — затушил в пепельнице недокуренную до половины сигарету Игнат. — Хотел бы я посмотреть, как побледнела бы твоя красная рожа, узнай ты всю правду про эти „пустышки“!»

— …Вернешься к осени абсолютно другим человеком, — продолжала толстуха, — и начнешь всё с нуля. Не ты первый, не ты последний, кому приходилось или придется перешагивать и не через такое. И ничего. Перешагивают, после чего всё для них складывается даже лучше, чем раньше. А у меня к твоему возвращению, если ничто не помешает, дела очень резко должны пойти вверх. Может даже так сложиться, что тебе придется оставить свои бесполезные телефонные переговоры и помогать мне, переключаться на совершенно другую работу, которая должна принести нам очень приличный доход. Не хочу вдаваться в подробности, чтобы не сглазить, но когда все, что сейчас пробиваю, обретет реальные очертания, расскажу тебе об этом. И ручаюсь, что без дела ты не останешься… Так как, Анатольевич, отправляешься в отпуск в деревню? Собирать твои вещи?

Мордоворот с пистолетом: «И даже не думай о том, что сумеешь от нас куда-нибудь загаситься. Отыщем везде. Потому что мы очень серьезные люди, а ты просто собачье дерьмо».Грузин: «Не пытайся куда-нибудь слиться из города. Живи у себя на квартире, побольше гуляй, дыши свежим воздухом и подходи к телефону, а то до тебя не дозвонишься. И слышишь, Игнат Анатольевич? Не забывай про прокуратуру… Еще раз прошу: подходи к телефону и не вздумай куда-то свалить».

«А ну их всех в задницу! — вдруг встрепенулся Игнат. — Мордоворотов, Тамар и грузинов! Пропади все они пропадом с их угрозами, пистолетами и заявами в прокуратуру! Не желаю плясать под их дудку! Лучше глотнуть полной грудью вольного сельского воздуха и пожить по-человечески еще хотя бы недельку, а потом умереть, чем заживо гнить в этой квартире, обливаясь потом от страха и вздрагивая при каждом звонке в дверь!»

— Да, Свет, ты права. Собираем манатки, садимся в машину и едем в деревню. Ты ведь со мной?

— Конечно. Сегодня ж суббота, — обрадовалась предстоящей поездке Светлана Петровна. — Вернусь в понедельник на поезде. А ты уверен, что в состоянии сидеть за рулем?

— Почему же это не в состоянии?!! Не такой уж я инвалид! — Игнат закурил еще одну сигарету и на этот раз досмолил ее до самого фильтра.

Всё! Решено! Катись все к чертям — и воровские понятия, и смертные приговоры!!! Мосты сожжены! Игнат Анатольевич в бегах.

Basta!!!


Но спокойной и беспечной жизни в деревне не получилось.

Взглянуть со стороны, так всё складывалось — лучше не пожелаешь. Никаких забот; никаких угроз по телефону; никаких остававшихся анонимными звонков во входную дверь, после каждого из которых приходилось по полдня приходить в себя. Да и не было здесь телефона, не было даже кнопки звонка возле двери, а сама дверь целыми днями была нараспашку и запиралась лишь на ночь. Мычали коровы, кукарекали петухи и гудел на ветру корабельными соснами бор, начинавшийся прямо за деревенскими огородами. Никого здесь не опасались, ниоткуда не ждали неприятностей, никаких происшествий не происходило даже раз в десять лет. Скоротечная перепалка возле колодца между прожившими бок о бок шестьдесят лет соседками становилась событием дня, а Кирилл Уныченко, вернувшийся под утро из Неблочей с бланшем под глазом, мог с полным правом претендовать на звание героя криминальной хроники деревеньки Капраново, если б, конечно, подобная хроника в деревеньке велась.

Петр Тимофеевич и Анна Ивановна просто стелились перед драгоценным Игнатом Анатольевичем, обеспечив его всеми удобствами, какие только были в состоянии предоставить, и теперь искренне мучались тем, что резервы исчерпаны, и хоть еще чем-нибудь потрафить драгоценному гостюшке они просто не в силах.

«А ни истопить ли Вам опять баньку, Игнат Анатольевич?»

«Хотите, схожу к Рудаковым, спрошу велосипед? Прокатитесь в Неблочи. Проветритесь. Выкупаетесь во Мете».

«Сегодня утром дошла до карьера, набрала стакан земляники. Вот вам, пожалуйста. Попробуйте с молочком».

«Петя завтра на лошади едет в поселок. Вам что-нибудь надо купить? А если хотите, так поезжайте с ним вместе. Тогда я скажу, чтобы подождал, пока вы не проснетесь».

«Игнат Анатольевич, опять вам письмо. Конечно, от Светы. Вот ведь паршивка! Как родителямтак пишет, дай Бог, чтобы раз в месяц. А как любимому мужутак по письму через день».

Не ведала бесхитростная Анна Ивановна, что не от сладкой жизни и тем более не от страстной любви ее дочь отправляла в деревню по письму через день. Света лишь скрупулезно исполняла просьбу Игната регулярно извещать его обо всех неординарных событиях, обо всех странных звонках, обо всём, что вызывает хоть малейшее подозрение и может иметь к ним двоим даже самое ничтожное отношение.

— Всё гораздо серьезнее, чем тебе может присниться даже в самом кошмарном сне, — озадачил толстуху Игнат по пути в Новгородскую область. — Не хотел бы тебя расстраивать, Света, но, боюсь, что на этот раз я влип основательно. И влип там, где не ждал никаких осложнений. Если эта беда обойдет меня стороной, схожу в церковь и поставлю Николе-угоднику пудовую свечку. Так что, пожалуйста, отнесись к моей просьбе с полной ответственностью. Будь предельно бдительна, не оставляй без внимания даже то, что раньше тебе показалось бы несущественной мелочью. И обо всём обязательно отписывай мне. Через день. Даже если ничего не произошло, всё равно, напиши, что ничего не произошло. А уж если случится что-нибудь из ряда вон выходящее, немедленно отправляй телеграмму. И заказывай телефонные переговоры. Я очень рассчитываю на тебя, дорогая. И уверен, что ты меня не подведешь.

— Конечно, не подведу, — немного испуганно пробормотала толстуха.

И, действительно, не подводила. Минуло уже больше полутора месяцев, а Светлана исправно слала отчеты обо всём, что произошло в течение последних двух дней (или ничего не произошло). И ее письма пока не вызывали никаких поводов для беспокойства. Начиная с конца июня, когда Игнат укрылся в деревне, его спрашивали по телефону всего несколько раз, и Света неизменно интересовалась, кто звонит и по какому вопросу. И ни разу не случилось такого, чтобы звонивший ей не представился. Все это были знакомые, по старой памяти решившие предложить Игнату какой-то товар. И всем Светлана ответила, что ее муж уехал из города до октября. В квартиру один раз заходила женщина из Ленэнерго проверить показания счетчика, два дня по подъезду бродили цыгане, обзванивали все квартиры подряд и предлагали сначала мед, а потом картошку. Еще приходили вызванные Светой рабочие, чтобы снять железо с окна Тамариной комнаты. Вот и все звонки, все посещения. Грузин или его пацаны больше на горизонте не появлялись. Не проявлял пока себя и крысеныш. По-прежнему оставаясь в неведении, что Тамара жива, Светлана писала, что по сведениям, полученным от ее друзей из милиции, сыскари особой активности в поисках девки не проявляли, и всё шло к тому, что ее дело сначала зачислят в разряд «глухарей», а потом и вообще спишут в архив.

Одним словом, в Пушкине тихо, всё хорошо. А ты отдыхай, Игнат Анатольевич, дыши свежим воздухом, пей молочко. И ни о чем не беспокойся.

Это если взглянуть со стороны.

Изнутри же всё было иначе.

Как ни пытался Игнат убедить сам себя в том, что проблемы уже позади, ничего из этого не получалось. Нервное напряжение не спадало ни на секунду. А вытравить страх, въевшийся во все клеточки тела, во все поры души, казалось задачей и вовсе невыполнимой.

«Да этот грузин уже давно забыл обо мне! — в который раз пробовал успокоить себя Игнат, прогуливаясь по бору или куря на скамеечке возле крыльца. — Разве нужна такой щуке подобная мелочь вроде меня? На один кус, как говорится! Не стою внимания! А тем паче того, чтобы тратить на меня, ничтожного, время! А то, что он тогда позвонил и принялся стращать меня прокуратурой и тем, что пришлет пацанов, чтобы меня опустили, так это был просто бандитский кураж. Попался случайно на глаза подвыпившему придурку номерок моего телефона, вот и решил поразвлечься, нагнать страху на дешевого фраера. Нагнал, удовлетворился. И выбросил навсегда меня из головы.

Из-за девки тоже можно не волноваться. Тысяча против одного, что ее уже давно переправили на Кавказ или в Среднюю Азию и загнали какому-нибудь местному нуворишу. А если даже Тамара всё еще в Ленинграде, то свободы передвижений она лишена и (это уж без сомнений!) никогда ее не получит. Было б иначе, так уж крысеныш не упустил бы возможности отыграться за всё, что устроили ей мы со Светланой. И уж точно, не стал бы с этим тянуть, первым делом поперся б в милицию. Без вариантов, что тогда бы уже я сидел не на этой скамеечке, а на нарах. Или под нарами».

Но тут же всем этим доводам (словно специально, чтобы поиздеваться над собой, посильнее растравить в душе страх) Игнат спешил предъявить контраргументы:

«И вовсе не забыл обо мне этот грузин. Подобные волки никогда ни о чем не забывают, ничего не прощают, тем более, таким дешевкам, с их точки зрения, как я. Со мной надо расправиться только за то, что перед тем, как отдать этим бандитам девчонку, я сам ломанул ей целяк. А значит, кинул своих „покупателей“, подсунул им второсортный товар. К тому же, не относящийся к их кругу фраер, изнасиловавший малолетку, для этих бандюг, как бельмо на глазу. По воровскому закону такое нельзя оставлять безнаказанным. Рано или поздно, каких бы это ни потребовало затрат и усилий, но трахнуть в жопу меня должны обязательно.

Так почему же сейчас на какое-то время грузин оставил меня в покое? Этому можно найти хоть сто объяснений.

Например, он затеял какое-то крупное дело, и на меня у него сейчас просто нет времени.

Как только немного освободится, так сразу и…

Или другое: сейчас лето, так почему даже бандюга не может взять на пару месяцев отпуск и не уехать куда-нибудь отдохнуть? Может вполне.

Как только вернется, так сразу и…

И вообще, чего это я там нафантазировал с тем телефонным звонком? Типа «попался случайно на глаза подвыпившему придурку номерок моего телефона». Какое случайно !!! Ведь грузин тогда не раз повторил, что ему до меня никак не дозвониться. А значит, набирал мой номер и раньше. Не ради какого-то там бандитского куража, а вполне целенаправленно — надо было сделать первый шаг в претворении в жизнь запланированной расправы, припугнуть меня так, чтобы от страха я не мог найти себе места. А потом уже довести месть до конца, опустить меня, предварительно заставив помучиться от неопределенности своего положения. Кстати, вот еще одно из объяснений тому, что грузин пока никак не дает о себе знать. Не спешит, и делает это умышленно, отлично зная, что ожидание наказания всегда гораздо мучительнее самого наказания.

Так что оптимистические отчеты Светланы о том, что сейчас дома всё спокойно, не стоит принимать во внимание. Прошло меньше двух месяцев. Возможно, пройдет еще один или два, прежде чем грузин напомнит мне о себе. Позвонит. Узнает, что я наплевал на его требование и всё же смотался из города. Нетрудно предположить, что тогда, чтобы выяснить, где я нахожусь, бандиты наедут на Свету. И расколоть ее для них не составит ни малейшей проблемы. Достаточно будет лишь объяснить, что я всё ей наврал. Тамара жива, находится у грузина и в любой момент готова дать показания в прокуратуре не только против дяди Игната, но и против его гражданской жены. А дальше без вариантов. Взбешенная на меня и перепуганная до смерти Светлана без возражений выложит мои нынешние координаты. И никакой телеграммы отправлять мне даже и не подумает. А бандиты спокойно сядут в машину и поедут сюда.

Быть может, сейчас они как раз на пути в деревушку Капраново! Их появления здесь следует ожидать в любой момент! Сегодня.

Завтра.

Через неделю.

Через два месяца.

На протяжении всей жизни!

Да это ж ужаснее Танталовых мук!!!»

Ничто не помогало! Ничто не отвлекало! Сидел около телевизора, уперев взгляд в мелькающий цветными картинками экран, но видел перед собой только черную дыру всё глубже и глубже заглатывающей в себя безысходности. Пытался спрятаться от кошмарной действительности между страниц пропахших сыростью книг, целую связку которых Петр Тимофеевич достал с чердака, но во всех них без исключения жирным курсивом было тысячекратно напечатано лишь одно короткое «ЖДИ!!!» Отправлялся в баню и всякий раз, прежде чем зайти в парную, в нерешительности топтался в предбаннике, боясь открыть дверь, потому что за ней могла дожидаться Тамара с ковшом кипятка наготове. Крышу сносило!

К сентябрю у Игната отросла жидкая бороденка, на ногах уже начали загибаться и трескаться длинные желтые ногти, в противоположность которым на пальцах рук всё было сгрызено до крови. Зубная щетка последний раз использовалась месяц назад, а задубевшими от грязи носками можно было заколачивать гвозди. После того, как однажды разминулся на узкой тропинке в бору с двумя местными девками — прошлогодними Тамариными подружками — и увидел (для этого даже не пришлось оборачиваться), как они, остановившись, хихикают ему вслед и шепчутся между собой о том, насколько же он омерзителен, Игнат почти перестал выходить из дома, делая исключения лишь для того, чтобы добраться до туалета или иногда покурить на скамеечке возле крыльца. С Анной Ивановной и Петром Тимофеевичем он почти не общался, ограничиваясь лишь обменом дежурными фразами и односложными ответами на их эпизодические вопросы.

С тревогой наблюдая за стремительно ухудшающимся состоянием своего постояльца, старики старались без нужды его не тревожить и искренне мучились от своей неспособности хоть чем-то помочь всё глубже и глубже увязающему в трясине депрессии Игнату Анатольевичу. Лишь вздыхали с сочувствием, сокрушенно покачивали головами, и обменивались понимающими взглядами: «Какой же ранимой души человек! Весь мир обойди, и не встретишь такого мужчины, чтобы так убивался по утрате собственной дочери, как этот несчастный переживает пропажу племянницы. Даст Бог, еще, может, отыщется девочка. Эх, Тамара, Тамара! Эх, Игнат Анатольевич, и как только мы, два старых дурня, могли в прошлом году о тебе подумать плохое после той нелепой истории с баней!»

Эх, Игнат Анатольевич, до сумасшедшего дома тебе оставался всего один шаг!

Он еще не достиг той степени полнейшего отупения, чтобы этого не сознавать. А доводить свое состояние до того, чтобы, в конце концов, за ним приехала крейзовозка, два дюжих санитара сковали б наручниками запястья и на виду у всей деревеньки (правда, к осени почти обезлюдевшей) препроводили б в машину, чтобы доставить в дурдом, Игнат не желал.

Какое позорище!

Хотя на себя ему давно наплевать, но в чем виноваты Анна Ивановна и Петр Тимофеевич? За что выставлять их объектами пересудов о том, что их зять — сумасшедший, и этим летом скрывался у них от врачей-психиатров, пока за ним ни приехала «скорая», и его прямо из дому не забрали в психушку? В том, что такое событие потом постоянно будет всплывать в памяти жителей не только Капранова, но и соседних Неблочей на протяжении нескольких лет, притом с каждым разом обрастая всё новыми фантастическими подробностями, не могло быть никакого сомнения.

«Получается, что за всю доброту и заботу, что проявили ко мне родители Светы, я рассчитаюсь с ними черной неблагодарностью, — однажды теплым сентябрьским вечером размышлял Игнат, на короткое время отвлекшись от истерзавших душу мыслей о неотвратимости возмездия за Тамару. — Подставлю их так, что хоть продавай дом и хозяйство и на старости лет беги из Капранова в другой район, а то и в другую область.

Ну уж нет! Какой бы я ни был бездушной скотиной, каких только мерзостей в жизни ни наворотил, но хотя бы не допущу подобной неблагодарности, огражу стариков от позора. И если не избежать перспективы оказаться в дурдоме, то лучше уж сдаться туда добровольно, так, чтобы не привлекать к этому факту повышенного внимания. Отправиться завтра же к местному психиатру и попросить дать направление в больницу: «Так, мол, и так. В июне меня постигло большое несчастье — пропала без вести моя подопечная, и с того времени в голове у меня всё буквально перевернулось. Ни на секунду не отпускает депрессия, постоянно преследуют необъяснимые страхи, и в результате всего этого я просто не могу найти себе места. Не в состоянии ни читать, ни смотреть телевизор, ни даже просто спокойно прогуляться по лесу. Давно перестал следить за собой, опустился. Единственное, чем занимаюсь целыми днями, так это сижу на скамейке около дома, курю сигарету за сигаретой и истязаю себя упадническими мыслями. Пока я еще, вроде бы, в здравом рассудке, но всем нутром ощущаю, что скоро утрачу контроль над собой, и даже страшно подумать, что тогда могу натворить. Пожалуйста, помогите! В одиночку справиться с тем, что со мной происходит, я не смогу». А вдруг, и правда, помогут? Почему бы и нет? Завтра же отправляюсь в Неблочи на прием к психиатру!»

Впервые с момента, когда он согласился с доводами Светланы и согласился уехать из Ленинграда в деревню, Игнат сумел самостоятельно принять какое-никакое, но, несомненно, важное и правильное решение. И осознание того, что, несмотря ни на что, оказывается, он еще хоть на что-то способен, сразу же придало ему сил, из каких-то скрытых резервов подзарядило энергией, достаточной для того, чтобы сходить в баню, почистить зубы, побриться, постричь на ногах кошмарные ногти и вышвырнуть в помойную яму стоявшие колом носки.

В тот вечер Игнат почувствовал себя настолько уверенно и спокойно, как еще не бывало за всё время его «отдыха» в деревне. Он даже сумел убедить себя в том, что причиной измучившего его маниакально-депрессивного психоза, являются вовсе не грузин и Тамара, а обычное психическое расстройство, от которого легко можно вылечиться процедурами и таблетками, проведя недели две в местной больнице. А может, даже удастся избежать крайних мер и пройти курс лечения в амбулаторном режиме — просто продолжая жить у родителей Светы, каждый день ездить в поселок к врачу. И вообще, может, кризис уже миновал, и теперь каждый следующий день вместо того, чтобы нагружать всё сильнее и сильнее больную головушку, станет наоборот приносить всё большее облегчение. Вплоть до полного излечения.

За ужином Игнат сообщил Анне Ивановне:

— Хочу сходить завтра в больницу.

— Что такое? — насторожилась хозяйка. — Плохо чувствуете себя, Игнат Анатольевич? Может, какую таблетку…

— Разве вы не заметили, — перебил Светину маму Игнат и впервые за три месяца сумел улыбнуться, — что плохо чувствую я себя постоянно. И никаких пилюль против этого вы мне не найдете. Здесь нужна консультация специалиста. Вот и хочу побеседовать с психиатром. Где он у вас принимает?

…На следующее утро, прихватив с собой пакет с минимумом вещей первой необходимости на тот случай, если его сразу положат в больницу, Игнат пешком отправился в Неблочи. «Опель Аскона» остался в Капранове по той же причине: а вдруг придется сразу после беседы с врачом переправляться в стационар? Так не бросать же машину в первом попавшемся месте. К тому же, еще неизвестно, сколько бы пришлось провозиться с этой коррозией, прежде чем удалось бы ее завести после того, как в течение двух с лишним месяцев к ней даже не приближался.

Ведренное теплое утро, предвещающее погожий денек, как нельзя лучше располагало к пешей прогулке. Депрессия, как отступила еще вчера вечером, так больше и не возвращалась. Постоянное напряжение и ощущение безысходности, изводившие Игната на протяжении трех месяцев, убоявшись, наверное, визита к врачу, вдруг испарились, не оставив за собой и следа. Мрачные думы о неизбежности встречи с грузином и неприятностей от Тамары сменились радостной мыслью о том, что всё-таки правду говорят, что время лечит, и теперь можно смело возвращаться домой, где Светлана сумела организовать какое-то предприятие, обещающее приносить хороший доход, и ей теперь не обойтись без помощи мужа. Во всяком случае, в нескольких последних письмах она давала понять, что всё обстоит именно так — даже лучше, чем ожидала. Тепленькое местечко в мэрии — ей; беспроигрышное и доходное дело — Игнату. Надо лишь не лениться, и деньги тогда польются рекой.

Неспешно шагая по узкой тропинке, протоптанной вдоль обочины грунтовой дороги, Игнат буквально млел от ощущения умиротворенности. Достигнув поселка, он уже твердо решил, что ни о каком стационаре не может быть речи. Просто побеседует с доктором, тот на первое время назначит ему курс лечения, а уж возвратившись из этой глуши в цивилизованный Пушкин, он, Игнат, займется всерьез поправкой своих расшалившихся нервов. Обязательно надо будет сходить на прием к тому психиатру, которого Свете порекомендовал Руневич. Всё хорошо — лучше не пожелаешь!

Если не брать в расчет того, что на массивной, обитой жестью двери, возле которой криво болталась облупленная по углам табличка «Психоневрологический диспансер», был навешен огромный амбарный замок. И никаких других дверей в обозримом пространстве не наблюдалось. Так же как и расписания приема врачей. Только «Психоневрологический диспансер».

Который, четко следуя указаниям Анны Ивановны, Игнат нашел сразу, не проплутав в районе местной больницы ни одного лишнего метра.

Попасть в который в ближайшее время не представлялось возможным.

И ничего другого не оставалось, как отправляться на поиски справочного бюро.

А потом возвращаться в Капраново, выяснив в справочной, что психиатр в районе только один, сейчас он на больничном и при благоприятном стечении обстоятельств записаться к нему на прием можно будет не раньше, чем через неделю.

«Через неделю я, наверное, уже буду в Пушкине, — не особо расстроился Игнат. — И вообще, сдался мне этот неблочский мозгоправ? Дома пусть лучше потрачусь на гонорар, но зато покажусь конкретному специалисту. Да и вообще, неизвестно, придется ли кому-нибудь показываться. Вроде, мои дела и без врачей сами собой пошли на поправку».

Возвращаться в тоскливое обезлюдевшее Капраново не хотелось. Помахивая пакетом с собранными для больницы пожитками, Игнат неторопливо добрел до вокзала, почитал расписание поездов, поглазел на девчонок, кучковавшихся на автобусной остановке, дождался, когда они сядут в подъехавший желтенький «пазик», и решил заглянуть в попавшийся на глаза магазин, посмотреть, чем торгуют сейчас на селе; насколько местный ассортимент отличается от городского.

Из магазина Игнат вышел минут через двадцать, добавив к вещичкам в пакете бутылку «Пшеничной», пластмассовый стаканчик и кружок краковской колбасы на закуску. Прежде чем купить водку, он долго топтался возле прилавка, разрываемый между (с одной стороны) страстным желанием по пути домой устроить скромный «пикник на обочине», беззаботно выпить, погреться на солнышке и помечтать о том, как всё будет теперь хорошо, и (с другой стороны) боязнью того, что, как это раньше бывало не раз, вполне безобидная выпивка послужит толчком к началу вовсе небезобидного запоя и еще не известно, как может сказаться на расшатанной за три месяца психике.

«А вдруг всё вернется на круги своя? Опять меня возьмут в оборот страхи и ощущение безысходности? Снова, как струны, натянутся нервы? С пальцев ног до макушки скует напряжение? И это как раз в тот момент, когда болезнь, вроде бы, начала отступать, и я наконец испытал долгожданное облегчение!

Всё это облегчение растворится в какой-то паршивой бутылке водяры!..

И всё же насколько неодолимым было желание выпить!1 !

…А, ладно, — всё-таки не нашел в себе сил перебороть порочную страсть Игнат и достал из кармана бумажник. — У меня еще есть время подумать. Никогда не поздно по дороге домой просто вышвырнуть эту бутылку в кусты. Или разбить о какой-нибудь камень. И пропади она пропадом! Удавалось не брать ни капли в рот на протяжении всего лета, так почему бы не жить так и дальше! Сколько уже из-за этого клятого пьянства претерпел неприятностей!

Надоело! Устал!»

Оттеснив в сторону мыльницу, бутылка «Пшеничной» уверенно утвердилась в пакете между халатом и полотенцем.


…Наверное, прав оказался доктор Руневич, предрекая Светлане Петровне, что болезнь ее мужа может обрести хроническую форму. Похоже, действительно, обрела. Притом, не только хроническую, но, в какой-то мере, еще и весьма извращенную. С одержимостью оголтелого мазохиста Игнат, избавившись от одного мучительного и продолжительного головняка, позволил себе лишь короткую передышку, и сразу же поспешил заменить его новым. Пусть незначительным, пусть куда более безобидным, но все-таки тоже внесшим немалую смуту в покрытую еще не затянувшимися шрамами душу.


Пока…

Каким-то чудом вопрос «То drink or not to drink?» всё еще оставался открытым.

В темпе столетнего паралитика плелся Игнат, медленно приближаясь к Капранову, а тем временем его взгляд неосознанно изучал окрестности: «Где?!! Где удобнее всего приткнуть задницу, расстелить на траве арендованную у Петра Тимофеевича телогрейку, опереться спиной о белый ствол одиноко стоящей посреди просторной поляны березки и, млея на жарком не по-осеннему солнышке, почать не дающую покоя бутылку? Закусить колбасой и, блаженно зажмурив глаза, приняться предаваться мечтам о предстоящих успехах в том предприятии, что за лето организовала Светлана. Где?!!»

А вот и березка. Вокруг аккуратного белого ствола мягкая травка, уже основательно присыпанная желтыми листьями. Уютней местечка не отыскать во всей округе.

А вот и булыжник, неизвестно каким ледником занесенный на обочину бугристой грунтовки, соединяющей между собой районный центр Неблочи и вымирающую деревушку Капраново. За Капрановым эта грунтовка продолжается в виде еле заметной заброшенной двухколейки, которая через полкилометра деградирует в обычную узкую тропку, сворачивающую в лес и там уже окончательно растворяющуюся в густых зарослях малинника и ивняка.

Так что выбирать: березку, возле которой в одну харю будет распита из пластикового стакана бутылка «Пшеничной», или булыжник, о который, дабы не вводила во грех, эта «Пшеничная» будет разбита!

«То drink or not to drink?»вот в чем вопрос. Вот где соблазн! Который в течение всего какого-то часа может так скомкать всю жизнь, что ее уже будет никогда не разгладить. Игнат достал из пакета бутылку. Ее горлышко приятно холодило ладонь. В ней плескалась такая желанная жидкость! Которая так и просилась внутрь! Которая могла оказаться смертельным ядом! До березки шагов пятьдесят, до булыжника в два раза меньше. Если бы было наоборот, то не возникло бы ни капли сомнений. А так…

«Нет!» — не оставляя себе ни единой лишней секунды, чтобы, не дай Бог, не передумать, Игнат (как панфиловец с «коктейлем Молотова» к фашистскому танку) с «Пшеничной» в правой руке стремительно бросился к камню…

Раньше он не раз совершал какие-нибудь поступки под воздействием короткого импульса, и обычно потом в этих поступках приходилось раскаиваться. Но сейчас, отбросив в сторону бутылочное горлышко и тупо взирая на сверкающую в ярком солнечном свете россыпь влажных осколков и окропленный водкой булыжник, Игнат понимал, что завтра жалеть об этом поступке не будет. Сейчас, конечно, жаль. Можно было так хорошо оттянуться на солнышке, скрашивая свое одиночество выпивкой. Но ведь уже к вечеру наступило б похмелье, захотелось бы продолжения. И завтра — та же картина. И послезавтра…

Депрессия, страхи, гудящие от напряжения нервы… психушка! И — прощай мечты о предстоящих успехах в организованном Светой предприятии, сулящем солидную прибыль! Прощайте, деньги, которые скоро должны политься рекой. Прощай всё!

— Вот так. Я поступил правильно, — почти беззвучно произнес Игнат. И всё же смущенно оглянулся — не слышал ли кто, как он разговаривает сам с собой. Не видел ли кто, как этот свихнувшийся Игнат Анатольевич, словно совершая какой-то кощунственный ритуальный обряд, расколотил бутылку «Столичной».

Ни единой живой души в обозримом пространстве не наблюдалось. Да и кого можно встретить в сентябре на дороге, упирающейся в деревню, в которой по окончании дачного сезона остаются жилыми только три дома?

— Вот так! — Игнат бросил еще один взгляд (уже не тупой, а исполненный твердости и даже некоей гордости за содеянное) на потемневший от водки булыжник и, размахивая пакетом с так и не пригодившимися «больничным набором», кружком краковской колбасы и пластиковым стаканчиком, уверенно зашагал домой.

Ужасающий сплин, который корячил его на протяжении трех месяцев, действительно, отступил, наверное, признав свою неспособность свернуть набекрень мозги столь характерному и волевому мужчине, каким являлся Астафьев Игнат Анатольевич — убийца, насильник, бывший алкаш и будущий удачливый бизнесмен.

Всё хорошо — лучше не пожелаешь!

Давно подмечено, что неприятности бродят по жизни дружными стаями. Приятности, наверное, тоже.

В мозгах стало светлее. Депрессия отступила. Решение больше не брать в рот ни капли спиртного в своей нерушимости не вызывало никакого сомнения. Сама судьба уберегла от поспешного шага и скроила всё так, чтоб не позволить добровольно сдаться в дурдом.

А тут и еще одно радостное известие, которым Игната сразу порадовал Петр Тимофеевич, стоило только переступить порог дома.

— Пришло письмо от Светланы. Лежит на столе в твоей комнате.

Вроде бы, ничего удивительного. Никаким выдающимся событием то, что Светлана, по-прежнему строго соблюдающая график отчетности о событиях (или их полном отсутствии) в Пушкине, прислала очередное письмо, не было. Так же, как и ставшая уже сакраментальной фраза о том, что «никто не звонил, тобой никто не интересовался, милиция поисками девки больше не занимается и, вообще, всё спокойно» никаких положительных эмоций давно не вызывала. Но на этот раз в письме было еще и нечто такое, что просто не могло не порадовать.

«Свои дела окончательно привела в порядок, — сообщала Светлана, — и всё срослось у меня настолько удачно, что даже не ожидала. Раньше боялась сглазить, и если о чем и писала, то делала это со всей осторожностью. Теперь могу смело рассказать тебе, что уже обжилась в своем кабинете в городской администрации, a дело, которое пробивала все три последние месяца, сейчас резко сдвинулось с места и пошло вперед семимильными шагами. Так что без твоей помощи мне теперь не обойтись, и, сразу предупреждаю: впереди тебя ждет очень много работы. Хорошо оплачиваемой работы!!! Одним словом, довольно бездельничать на тещиных блинах, готовься приступать к делу уже с понедельника. И встречай меня в четверг, 10-го, с савеловского поезда, вагон № 9. На протяжении трех дней перевожу дух у родителей, а в воскресенье вместе возвращаемся в Пушкин. Надеюсь, машина у тебя на ходу».

«А пес ее знает! — радостно улыбнулся Игнат и подумал, что сегодня среда, а значит, завтра предстоит ехать в Неблочи на вокзал. — Надо сходить завести»…

— Игнат Анатольевич, идите обедать. Ну, что пишет Светлана? Как обычно?

— Нет, не совсем. Сообщает, что приезжает завтра на савеловском поезде. Так что, утром отправлюсь встречать. А сейчас надо проверить машину. Как-никак, простояла без дела с июня.

— Так а обедать?

— Немного попозже. Вот заведется мой «Опель»…

«Опель» завелся с первого раза, даже и не подумав капризничать. Хотя, иначе быть не могло. Ведь приятности бродят по жизни дружными стаями, и если всё складывается удачно, то исключений из этого правила практически не бывает. Одним словом:

Всё хорошо — лучше не пожелаешь!

III

ВИКТОРИЯ ЭНГЛЕР

15 сентября 1999 г. 21-50 — 22-40

Кофе выпит. Съедены три бутерброда с сыром и колбасой. Мои и Тамарины вещи (слава богу, не так уж их много) распиханы по нескольким продуктовым пакетам. Посуда вымыта, остатки еды из холодильника и со стола перекочевали в помойный мешок. Последней из наших бебех, [57] на которую я совершенно случайно натыкаюсь в кухонном шкафчике за баррикадой из кастрюль, плошек и мисок, оказывается Тамарин сотовый телефон, который это «дитя технического прогресса» в упор игнорирует, как излишество, и за два месяца со дня его подключения, кажется, так и не научилась вводить свой PIN-код. А как неплохо было бы сейчас позвонить ей на мобилу, узнать, как дела. Но — увы. Что-нибудь вбить в башку упершейся Томки практически невозможно, и при всём при том, что компьютерные азы она освоила без каких-либо осложнений, мобильник у нее вызывает некое подобие аллергии. Что же, кто-то перешагивает через трещинки на асфальте, кто-то страдает аэрофобией, кто-то испытывает неприязнь к сотовым телефонам. У всякого свои прибабахи. Почему Тамара Астафьева должна быть исключением?

Усмехнувшись, я небрежно кидаю Томкину трубку в один из пакетов поверх ее безжалостно утрамбованного барахла, потом жертвую десятком драгоценных минут на то, чтобы еще раз обойти крошечную квартирку и убедиться в том, что мы не оставили здесь после себя ни клочочка бумажки, ни пыльной тряпочки, ни корочки хлеба. Всё чисто — словно нас здесь и не было. Сборы закончены. Можно переходить на другой уровень. С незатейливой бытовухи переключаться на высокие технологии, а именно: на компьютер и компакт-диск, который наряду с несколькими официальными документами, списком приватных ключей и электронной «таблеткой» я обнаружила в конверте — том самом, что сутки назад был отправлен на мое имя в «Джорж Элиот» из фирмы международного права «Кеннери, Спикман, Бэлстрод и Гарт».

С приватными ключами я без проблем разобралась еще в Гибралтаре. Более того, потратив на это всего два часа, определила, что на данный момент являюсь обладательницей примерно шести миллионов «зеленых», распределенных по нескольким Интернет-банкам и даже успела обналичить двадцать пять тысяч, чтобы расплатиться за номер в отеле, добраться до Питера и иметь кое-что про запас.

В официальных бумагах, составленных по-английски и процентов на сорок напичканных специальной терминологией, с которой столкнулась первый раз в жизни, я оказалась чугун-чугуном. Правда, что сумела понять, просматривая документы в самолете, что Виктория Карловна Энглер является единственной и неоспоримой правопреемницей 51% акций фирмы, активы которой на август 1997 г. составляли чуть более четырех миллиардов баксов. Чтобы расшифровать всё остальное, мне нужен хороший юрист. Но это терпит, это задача на будущее.

Электронный ключ («таблетку») я вообще не ожидала обнаружить в конверте, и именно она является для меня сейчас наибольшей загадкой. Ни на йоту не сомневаюсь, что получила в руки некий «золотой ключик», который, возможно, куда как ценнее и 51%, и шести миллионов, распиханных по Интернету. Знать бы еще ту заветную дверцу, которую этим ключиком можно открыть. И вообще, стандартного ли формата эта «таблетка», или для нее требуется какой-нибудь эксклюзивный, единственный в своем родеридер?[58] В таком случае, где мне его искать?

Я достаю из сумочки упакованный даже не в пластиковый футляр, а в несерьезный бумажный конвертик, компакт-диск и вставляю его в CD-ROM.

«Здесь-то и отыщу сейчас ответы на многие непонятки». — В этом я почти что не сомневаюсь.

«Только бы он не был запаролен!» — В том, что диск без защиты, я тоже уверена на все девяносто девять процентов. И оказываюсь права.

Никакого пароля, никаких неприятных сюрпризов. Всё просто, как в развивающей игре для дебилов: на экране монитора появляются пять ярлыков. Первый: «1. Сначала открой меня»; второй: «2. Письмо тебе, дочка»; третий: «3. Охранное агентство „Богданов и Пинкертон“; четвертый: „4. Концерн „Богатырская сила“ и пятый: «5. Что делать?“

«Что делать? — совсем как у Чернышевского», — непроизвольно отмечаю я и кликаю мышкой в первой ярлык.

«Здравствуй, дочурка. Сейчас ты сидишь у компьютера и читаешь то, что когда-то я составлял для тебя, в течение нескольких месяцев расходуя на это всё свое свободное время.

Сейчас ты сидишь у компьютера и читаешь… а значит меня рядом с тобой уже нет. Ты осталась одна. Совершенно одна. Может быть, я не прав, но, сомневаюсь, чтобы в мире нашелся еще хоть один человек, который столь же искренне и безоглядно, как твой отец, желал бы тебе добра и стремился к тому, чтобы ты это добро обрела. Любовь моя к тебе была безгранична до фанатизма, и я, не раздумывая, отдал бы за твою жизнь десять своих, если бы, действительно, обладал десятью жизнями; не размышляя, продал бы душу дьяволу, потребовав в качестве платы только одно: чтобы у тебя всё было благополучно».

«Ты и продал, — морщусь я, вспоминая, как меня подготавливали к тому, чтобы заменила Крошку в СИЗО. — Вот только кинул тебя на этой сделке дьявол, Богданов. Всё сложилось в тысячу раз хуже, чем ты предполагал. Если бы ты, когда твою дочку повинтили легавые, сидел на заднице ровно и ничего не предпринимал, тогда, возможно, твое послание сейчас читала б не я, а твоя ненаглядная Крошка. Хотя, очень сомнительно».

Я вновь с головой погружаюсь в файл «Сначала открой меня». Первые минуты тщательно пережевываю каждое слово, в каждой фразе стремлюсь обнаружить какой-нибудь скрытый подтекст. Потом, убедившись, что, кроме соплей и изъяснений в горячей отцовской любви, здесь ничего не найду, пробегаю взглядом оставшийся текст, и единственное, что задерживает на себе мое внимание, — это заключительные абзацы:

«Лариса, любимая. Если всё то, что ты сейчас прочитала, показалось тебе маразматическим бредом и сгустком никчемных эмоций, и ты ждешь, что в дальнейшем мое послание будет выдержано в той же тональности, посмею разубедить тебя: дальше лишь информация, которую я не считал необходимым доводить до твоего сведения, пока был жив. Теперь же тебе необходимо всё это знать, чтобы разумно распорядиться тем, что с таким упорством и с такими усилиями я собирал долгие годы. Чтобы уже через месяц не оказаться на улице в качестве нищенки. Чтобы просто выжить! Так что отнесись ко всему нижесказанному с полной ответственностью. Там ты встретишь мою исповедь о том, как из обычного оперативника КГБ я вырос до уровня „лесного короля“ Северо-Запада и одного из самых богатых и влиятельных людей Санкт-Петербурга. Но этому рассказу я посвящу лишь один файл — № 2. На трех последующих ты обнаружишь советы, как тебе действовать в настоящее время, указание к действию, следовать которому я рекомендую тебе со всей пунктуальностью, если желаешь, чтобы для тебя все сложилось нормально. Всё это будет подкреплено той информацией, без которой распорядиться тем, что оставляю тебе, невозможно. Заруби ее себе в память, выучи наизусть, не пренебрегай ни единым словом, и это станет козырной картой у тебя в рукаве. И ни в коем случае ни только не давай никому этот диск, не упоминай о его существовании даже самому дорогому тебе человеку!!!Помни: очень часто близкий друг превращается в самого ненавистного, заклятого врага. Всё в этой жизни неустойчиво, как в топком глубоком болоте. Верить нельзя никому!

А теперь, дочка, открой файл № 2 и не поленись прочитать мою короткую автобиографическую повесть. Ведь раньше если я что и рассказывал тебе о своем прошлом, то это были только отрывки, да и то, по большей мере, неправда. Теперь, когда я уже мертв и подчиняюсь одному лишь Всевышнему, могу открыть все секреты, которые до сей поры приходилось держать при себе. Так пускай же ты будешь первой — и, возможно, единственной, — кому они станут доступны.

Удачи, Ларисочка.

И да поможет тебе Господь!

Открывай файл «Письмо тебе, дочка».

Как же я ненавидела этого Василия Сергеевича Богданова! На протяжении четырех лет, что провела на кичи, я желала ему самой мучительной смерти и дальнейших страданий в наиболее страшном, девятом круге ада — пусть корчится от нечеловеческой боли в кипящей смоле; пусть черти гоняют его сыромятными плетками по раскаленным углям, сдирая с изодранной в лоскутья спины кровавые кожаные ремни; пусть будет ему, негодяю, так худо, как даже мне — ослепленной жаждой отмщения! — вообразить не хватает фантазии!!! Как же я ненавидела этого Василия Сергеевича!!! И, что удивительно, я в то же время искренне уважала его, сильного и целеустремленного, удачливого и непреклонного. И главное, беззаветно преданного своей непутевой дочурке. Не отрекшегося, как большинство, от законченной, уже неисправимой наркоши, не поставившего на ней жирный крест, а продолжавшего бороться за нее, сознавая при этом, что проиграл и давно пора выкидывать белый флаг. Но Богданов не был приучен проигрывать, он не знал, что такое капитуляция.

«Был бы жив мой отец, — часто размышляла я, бессонными ночами ворочаясь на узенькой шконке в бараке, — он, наверное, поступил бы точно так же, чтоб помочь своей дочке, угоди та невзначай в подобную бочку дерьма, как СИЗО, а впоследствии — зона. Если не именно так, как это случилось четыре года назад, пусть как-то иначе, но отец наверняка сделал бы всё, что в его силах. И, если бы оказался перед выбором, то, как Богданов, без слюнявых эмоций возложил бы на плаху судьбу всего лишь какой-то бесправной рабыниради того, чтобы вызволить из неволи меня.

Правда, совсем не такую убитую жизнью и коксом, как Крошку».

…Пусть сам Сатана мне судья, но я уважала его, Василия Сергеевича!!!

Я понимала его, Василия Сергеевича!!!

Окажись я в его положении, наверное, поступила бы так же, как он!

…Сейчас я сижу и читаю «Письмо тебе, дочка». И проникаюсь уважением к Богданову всё больше и больше. Я не просто понимаю его, я ощущаю себя на его месте — на том раскаленном до красна железном подсрачнике, на котором этому человеку приипось сидеть все последние годы.

Да какие там годы! Десятилетия. А точнее, двадцать пять лет. Кошмар! Ведь это же четверть столетия! Это треть человеческой жизни! Это не стоит никаких миллиардов и гордого звания «лесного короля» Северо-Запада, одного из самых богатых и влиятельных людей Санкт-Петербурга…

«Всё началось е 1974 году, когда я учился на третьем курсе Ленинградской Лесотехнический академии. Твоя мать была на два года старше меня и летом должна была закончить геофизический факультет Горного института. Мы поженились в конце января, а уже осенью ждали ребенка. Вот только не прошло и двух недель после свадьбы, как, Марине на первом же осмотре у гинеколога сообщили, что доносить плод она не способна ни при каких обстоятельствах. Диагноз — почти полный лист заполненного неразборчивым „докторским почерком“ текста, сплошь состоящего из непонятных мне терминов; приговор — моя жена никогда не сможет стать матерью, а нам сейчас надо срочно решить вопрос с абортом и смириться с тем, что если наша семья когда и обзаведется ребенком, то только приемным.

«Срочно решить и смириться», — легко сказать. Выполнить невозможно!

Нет, решить сами мы ничего не могли, находились, как под наркозом. Утром, несмотря на морозы, уходили из общаги на улицу и болтались по Питеру до позднего вечера. Плевать на мою учебу, плевать на Маринин диплом. Мы бродили по пустынным заснеженным улицам, иногда заходили в неуютные пирожковые, чтобы погреться, покупали по маленькой чашке цикория с молоком и по жирному беляшу и подолгу простаивали с этим набором за грязным пластиковым столом. Каждый думал о своем. Мама — о том, что неужели после этого убийственного диагноза я смогу ее бросить. Я — о том, что неужели она смеет думать, что я окажусь таким подлецом.

Мы провели три жутких дня. На морозе. Возле пирожковых, чтобы согреться. Марина, подозревая меня в том, что я ее теперь брошу. Я, зная о том, что она меня в этом подозревает. Но на исходе третьего дня…»

ТАМАРА АСТАФЬЕВА (ЧИТАТЕЛЬНИЦА)

1999 г. Август

Полный забор органов — от сердца до гипофиза — дает на «черном рынке» сотни тысяч долларов с одного донора.

(по данным Красного Креста)

«Незаконная торговля органами имеет русско-украинско-молдованский след».

(Фармацевтический Бизнес-Сервер plasmastivit.com.)

— Свари, пожалуйста, кофе. — Войдя в квартиру, Виктория задержалась лишь на секунду, чтобы разбросать по прихожей туфли, и босиком устремилась к компьютеру. — И сляпай каких-нибудь бутиков.

Она достала из сумочки конвертик с дискетой. Конвертик, скомкав, швырнула на стол. Дискету вставила в дисковод. На системном блоке нажала на кнопочку «Power»…

— От бутиков пучит, — сварливо пробурчала Тамара и повесила на вешалку свою эпатажную куртку-косуху. — Энглер, это несправедливо. Если ты думаешь, что сейчас сядешь за компьютер, а я, словно прислуга, буду таскать тебе бутерброды и кофе, то отбрось эти гнилые мыслишки подальше. Перебьешься. Если пить кофе, то вместе. Если читать, то тоже вместе. Насколько я понимаю, после вчерашнего разговора я имею не меньше прав, чем ты, знать, что там накопал о дяде Игнате и Толстой Жопе твой Шерлок Холмс. Или как там ты его дразнишь?

— Арчи Гудвин, — рассеянно отреагировала Тамара, с нетерпением наблюдая по монитору, как издевательски медленно загружается «Windows».

— Лады. Пусть он Арчи Гудвин. А я непосредственный исполнитель всего, что ты спланировала, и именно мне предстоит приводить твой приговор в исполнение, рисковать своей задницей, лезть в ту клоаку, которая пугает твоего детектива, как ребенка темный чулан, где живет Бука. — Тамара придвинула к компьютерному столику стул для себя. — Подвинься.

— Ведь неудобно вдвоем. Прочитали б по очереди.

— Прочитаем одновременно. Считай, для меня это принципиальный вопрос. А кофе попьем через час, не загнемся от голода, — примирительно сказала Тамара и завладела оказавшейся под рукой мышкой. — Не думаю, что этот Петр накатал целый роман. — Она открыла окошко «Диск 3, 5 (А:)», содержащий лишь один-единственный файл. — Всего пятьдесят пять килобайт. Не богато. Не тянет даже на короткий рассказ. Этот твой Арчи Гудвин или очень не любит пространные отчеты, или умеет быть лаконичным и в своей писанине обходится без воды. Ценное качество.

— Да открывай же ты документ!

— Не киксуй, успеваем. — Тамара кликнула мышкой в ярлык, и на экране развернулся компактно упакованный текст, полностью лишенный таких синтаксических излишеств, как абзацы и запятые. — И вообще, Виктория Энглер, ждала семь с лишним лет, так вполне могла бы потерпеть еще пару секунд. На, читай. Наслаждайся.

И Тамара, близоруко прищурившись, сама уперлась жадным взглядом в экран, вникая в сумбурно составленный отчет частного детектива.

Интересно, и где же всё-таки Энглер нашла этого раздолбая?

«Начиная с июня 1992 г. и по октябрь 1992 г. отследить где находился Астафьев Игнат Анатольевич не удалось. Точно известно что в Пушкине его в это время не было. Заявление на исчезновение его подопечной Тамары в Пушкинское (РУВД подавала его сожительница Крамарюк, Светлана Петровна. Она же давала свидетельские показания. Предположительно Игнат в РУВД даже не появлялся. По невыясненным причинам по делу об исчезновении Тамары работы почти не велось. Но мне стало известно, что у Крамарюк, среди сотрудников РУВД было много знакомых. (Возможно через них она сумела оказать какое-то давление на следствие. В то время она оформила для себя перевод с должности инспектора Пушкинского РОНО в администрацию Петербурга и стала курировать учреждения для детей-сирот. На этой должности находилась вплоть до июня 1997 г. когда уволилась по собственному желанию и занялась частным бизнесом. По отзывам сослуживцев за пять лет работы зарекомендовала себя ответственным, инициативным сотрудником. Коммуникабельна и неконфликтна, пользовалась всеобщей любовью и уважением. Со слов сослуживцев трудилась не за карьеру, а за идею. С первых же дней работы в администрации занялась продвижением проекта создания сети семейных детских домов. Наладила связи с Красным Крестом и другими международными благотворительными организациями. Нашла спонсоров среди обеспеченных людей в России и за рубежам. Заручилась поддержкой нескольких депутатов и добилась того, что в городском бюджете на 1993 г. финансирование проекта по созданию сети семейных детских домов в Петербурге и Ленинградской области было выделено отдельной статьей. Под эти гарантии оформила в одном из государственных банков долгосрочный кредит. В сентябре 1992 г. для реализации проекта зарегистрировано малое предприятие «Доброе Дело». В окрестностях совхоза «федоровский» выделены участки под строительство нескольких коттеджей для семейных детских домов. В oк тябре заключен договор с подрядчиком. Определены сроки сдачи объектов «под ключ». Вот здесь на сцене после четырехмесячного забвения и появляется Астафьев Игнат Анатольевич. Оформляется в «Доброе Дело» на должность младшего менеджера. Хотя и ежу понятно что сразу берет в свои руки всё управление предприятием. Становится теневым директором…

— Томка, заснула? Перевернешь ты когда-нибудь страницу? Сколько ждать?

— Что, уже прочитала?

— Миллион лет назад, — сварливо пробурчала Виктория. — Это ты, похоже, умеешь читать лишь по слогам. Признавайся, сколько классов приходской школы закончила?

— Знаешь, непросто усваивать его писанину. — На язвительность подруги Тамара не обратила никакого внимания. Словно ничего не расслышала. — Всё свалено в кучу. И — обратила внимание? — ни одной запятой.

— Начихать! Обойдемся без запятых. Да крути же ты дальше это кино! Или гони сюда мышь! Или клаву!

«А вот хрен тебе, Энглер! — улыбнулась Тамара и сместила текст вверх. — Проклятый Гудвин! Хотя бы из уважения к нам мог разделить свой отчет на абзацы и позаботиться о запятых. Или он просто не знает, что существует такой знак препинания? А может быть, не использует запятые из какого-нибудь суеверия? Псих? Параноик? Самое интересное, что собственно текст написан грамотно. На отсутствие кавычек и точек грешить не приходится».

…И генеральный и исполнительный и главный бухгалтер — простые марионетки. Вся реальная власть у Игната. Все деньги проходят через него. Уже через месяц он приобретает для себя дорогой «Фжип Чероки». Первым в июле 1993 г. заканчивается строительство коттеджа для личного проживания супругов Астафьевых (еще в декабре 1992 г. Игнат Анатольевич и Светлана Петровна официально оформили брак) Осенью 1993 г. вступает в действие первый семейный детский дом. К январю 1994 г. таких домов насчитывается уже пять. В каждом тщательно отобранная и полностью зависимая от Астафъевых семейная пара из числа русских беженцев из Средней Азии или Закавказья занимается воспитанием 10-12 детей в возрасте от 2 до 7 лет. Все дети отбираются под личным надзором С. Астафьевой. Ни один не страдает какими-либо хроническими психическими или физическими расстройствами или дурной наследственностью. Все отличаются высоким уровнем интеллекта. Несколько проверочнх комиссий посетивших «Доброе Дело» удостаивают деятельность предприятия самых высоких оценок. Про С. Астафьеву снимают телевизионный репортаж и публикуют несколько газетных статей. При необходимости кассету с телепрограммой и распечатки статей предоставлю. «Доброе Дело» приобретает известность. Спонсорские пожертвования из-за рубежа и федеральное финансирование проекта увеличиваются. В пяти километрахот от Вырицы начинается строительство Комплекса включающего в себя анонимное родильное отделение для женщин решивших отказаться после родов от своего ребенка. Дом малютки. Детский дом уже не семейный а большой рассчитанный на сто пятьдесят детей. Параллельно с этим Астафьевы начинают получать прибыль предоставляя сирот для усыновления или удочерения за рубежом. Абсолютно здоровый ребенок с учетом оформления всех юридических формальностей в среднем оценивается в десять тысяч долларов кэша. Этот бизнес еще не приобретший серьезных масштабов на виду и у властей и у правоохранительных органов и у криминальных структур. Все деликатные вопросы с ними успешно улаживает из своего служебного кабинета в Санкт-Петербурге Светлана Петровна. Ее муж занимается надзором за делом на месте. В течение 1995 г. поэтапно вступает в строй сиротский комплекс «Простоквашино». Большой детский дом и Дом малютки начинают постепенно заполняться воспитанниками. За счет медперсонала воспитателей и рабочих в несколько раз расширяется штат сотрудников. К вопросу подбора кадров Астафьевы относятся с повышенной щепетильностью. Игнат занимает незаметную должность коменданта продолжая по-прежнему оставаться в роли теневого директора. Светлана Петровна держит всё под контролем из своего служебного кабинета. К тому времени за рубежом «Доброе Дело» приобретает настолько широкую известность, что количество клиентов резко увеличивается. Спрос начинает заметно превышать предложение. Здоровых сирот с хорошей наследственностью годных для передачи в бездетные семьи на Запад уже не хватает. Анонимное родильное отделение почти не используется потому что наркоманкам и алкоголичкам в услугах отказывают а именно они только и могут составить основной контингент пациенток. Здоровые женщины или даже несовершеннолетние девочки от своих новорожденных не отказываются. Тогда предпринимается попытка использования так называемых суррогатных матерей, которые за определенную плату вынашивали бы плод рожали в родильном отделении «Простоквашина» и сразу передавали бы новорожденного в Дом малютки. И всё это слишком муторно ненадежно и практически не приносит дохода. И тогда Астафъевы для того чтобы так удачно начавшийся бизнес не захирел принимают решение прибегнуть к крайней мере и к делу привлекаются давно уже предлагавшие свои услуги «Бендеровцы»преступная группировка Миши «Магистра», включающая в себя молдаван и местных цыган и контролирующая в Петербурге рынок дешевой рабочей силы из Молдовы и Западной Украины. В течение нескольких месяцев Магистр налаживает регулярные поставки детей из стран ближнего зарубежья и даже из отдаленных губерний России. Порой детей попросту похищают у неосторожных родителей. Бизнес к тому моменту достигает расцвета и приносит огромный доход. По моим прикидкам около 90% уходит на взятки силовикам и чиновникам и на оплату услуг «Бендеровцев». Но даже оставшиеся 10% представляют собой очень приличные деньги. В начале 1997 г. Астафьевы продолжая расширять свое дело пытаются при поддержке Магистра внедриться на рынок подпольной торговли донорскими трансплантатами. База для этого есть. Неиспользуемое родильное отделение переоборудуется в операционный блоки анатомическую лабораторию без серьезных финансовых вложений. Доноры под рукой — даже при неослабевающем спросе остается невостребованный товар который приходится выбраковывать. Отсюда затраты для его уничтожения и захоронения. Каким образом Астафьевы сумели освоить этот донорский рынок и стать своими в узком кругу предельно осторожных подпольных торговцев человеческими органами выяснить я не сумел. Но на настоящий момент по моим сведениям ситуация такова. Реабилитационный комплекс для детей-сирот «Простоквашино» представляет собой тщательно охраняемый изолированный от внешнего мира коттеджный поселок, занимающий площадь в 2, 5 гектара с автономной инфраструктурой, в котором постоянно проживают приблизительно 10 сотрудников (плюс еще столько же приходящих) и содержится от 40 до 50 детей в возрасте от 2 до 6 лет. Основной доход предприятию приносит поставка на заказ донорских трансплантатов. Вторая статья дохода по-прежнему активное предоставление детей для усыновления или удочерения за рубежом. Третья статья спонсорские пожертвования и отчисления из бюджета. Приблизительно за первое полугодие текущего года «Доброе Дело» получило неучтенную прибыль в размере от 1, 5 до 2, 5 млн долларов США. И. А. Астафьев по-прежнему занимает должность коменданта и за пределы территории комплекса практически не выходит. Проживает там же. Алкоголь не употребляет уже па протяжении семи лет. Имеет любовницу федоренко Оксану Григорьевну медсестру 24 лет. Мое субъективное впечатление что Игнат Анатольевич чего-то или кого-то опасается. Его супруга для прикрытия основного источника своих доходов официально занимается частным предпринимательством и является эксклюзивным поставщиком в «Простоквашино» продуктов питания и др. Проживает отдельно от мужа в коттедже в трех километрах от комплекса. Пользуется автомобилем «Нисан Патрол» серебристого цвета. При ней постоянно находится телохранитель по совместительству водитель. Часто выезжает за границу. Обычно в Германию или Нидерланды по делам или в Турцию на отдых. Ведет активный образ жизни. Регулярно принимает гостей. Постоянно бывает в Петербурге. Территория «Простоквашина» обнесена двухметровой оградой из металлических прутьев и охраняется в дневное время двумя охранниками из числа «Бендеровской» ОПГ. В ночное время число охранников увеличивается до четырех а на территорию выпускаются собаки. Все охранники имеют лицензии на ношение огнестрельного оружия и вооружены пистолетами системы Макарова. «Бендеровские» крышуют «Доброе Дело» со стороны преступного мира. Со стороны силовых структур Астафьевы имеют покровительство в лице одного или нескольких высокопоставленных чиновников УВД Петербурга и Ленинградской области. Кого именно установить не удалось. С. П. Астафьева поддерживает приятельские отношения со многими депутатами Законодательного собрания и людьми занимающими высокие посты в Администрациях Петербурга и Ленобласти. За время отработки объекта «Доброе Дело» мне удалось войти в контакт с работницей пищеблока проживающей в деревне Нижнее Плетининовское в двух километрах от «Простоквашино». На вид девушке 18-20 лет. Замкнута неболтлива. Но разговорившись посетовала на полную бесперспективность жизни в сельской местности. Мечтает выйти замуж за жителя Петербурга и переехать в город. Работает на пищеблоке больше года. Своим местом неудовлетворена. Платят мало. Работа тяжелая. Постоянные сексуальные домогательства со стороны охранников и Игната Астафьева о котором отзывается с нескрываемым отвращением. Об истинном месте которое тот занимает на иерархической лестнице «Доброго Дела» явно не осведомлена так же как не в курсе того что происходит за пределами ее пищеблока. Возможна вербовка. Но как агент эта девушка не интересна. Интеллект ниже среднего. Занимаемая должность закрывает перед ней почти все двери и не предоставляет ей простора для агентурной работы. Близких друзей или подруг в штате сотрудников «Простоквашина» она не имеет. Кроме нее мне без риска вызвать подозрения установить контакта с кем-либо из «Доброго Дела» не удалось. Больше половины работников постоянно проживают внутри территории и за периметр выходят редко. Остальные либо охранники либо представители директората. И те и другие заезжают и выезжают с территории на машинах. Для того чтобы осуществить грамотную наружку за ними у меня недостаточно ресурсов. К тому же за неделю наблюдения за «Простоквашиным» я и так засветился. В последний раз меня до самого Петербурга пасла черная «Мазда» на которую я обратил внимание еще накануне но к сожалению не придал этому значения. Возможно тогда меня проводили до дома и узнали мой адрес. Не сомневаюсь что в службе безопасности «Доброго Дела» помимо обычных бандитских быков есть грамотно обученные профи. Невозможно не заручившись поддержкой силовиков и не имея хороших специалистов в службе безопасности так внаглую почти не скрывая своей деятельности успешно заниматься столь криминальным бизнесом на протяжении нескольких лет. Так что следует быть готовым к тому что придется столкнуться с очень сильным противником. К тому же отмороженным, абсолютно неразборчивым в средствах и давно переступившим ту черту за которой вылетают предохранители и перестают существовать хоть какие-нибудь общепринятые даже в бандитской среде нормы».

— Дочитала? — Энглер откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. На губах появилась довольная (если не сказать большего: блаженная) улыбка. — «Абсолютно неразборчивы в средствах и давно переступили черту, за которой выбивает предохранители и уже не существует хоть каких-либо норм», — слегка переврав, процитировала она на память предложение, которым подвел черту в своем отчете детектив. — То-то этот Петр открыл мне что-то новенькое! То-то я восемь лет назад не испытала на себе всю отмороженность этих двоих негодяев! Пошли, Томка, пить кофе. Ты как, всё еще остаешься при мнении, что Арчи Гудвин раздувает из мухи слона?

— Всё еще остаюсь. Хотя не могу не согласиться с ним в том, что с этими дядями Федорами из «Простоквашина» придется основательно попотеть. А уж претворить в жизнь твой план мести в полном объеме, по-моему, вообще нереально. «Напомнить о себе, заставить трястись от страха…» Хм! Да они давно этот страх потеряли, по горло увязли в таком непролазном дерьме, что по сравнению с этим то, что они восемь лет назад вытворяли с тобой, выглядит безобидной детской считалочкой. Ты надеешься, что они лишатся покоя, когда вдруг в их поле зрения объявлюсь я, назовусь твоим именем и торжественно объявлю, что пробил их час? Их бывшая подопечная восстала из небытия и пылает жаждой отмщения? Максимум, чего смогу этим добиться, так это того, что они удивятся, усилят охрану и закажут тебя — а вернее, меня — своей «крыше». Но покоя они не лишатся потому, что давно забыли, что это такое. Заниматься тем, чем занимаются они, — это постоянно находиться в ожидании, что вот сейчас грянет гром. Твое появление на фоне этого постоянного геморроя — не более чем назойливое жужжание комара. Каких неприятностей, с их точки зрения, можно ожидать от тебя? Того, что ты отправишься к палачу[59] с рассказом о событиях восьмилетней давности? Но если эти мерзавцы не опасаются прокуратуры, творя на протяжении нескольких лет такое, так неужели их испугает перспектива держать ответ за то, что на них якобы наговаривает какая-то полоумная девка? А если не прокуратура, то что? Может быть, ты считаешь, что они всерьез воспримут угрозу, что их бывшая подопечная самостоятельно устроит за ними охоту? Жди! Над этой угрозой они посмеются. У тебя другое мнение, Энглер?

Вика молчала. Блаженная улыбка давно сошла с ее губ. На лице появилось выражение озабоченности.

— Пошли попьем кофе, — наконец устало выдохнула она и поднялась из кресла. — А еще лучше запарим шанеры. И подумаем, как подстроиться под обстоятельства. Ведь благие намерения, как правило, так и остаются намерениями. А планы для того и существуют, чтобы их пересматривать. Вот и пересмотрим. Придумаем что-нибудь. Не сомневаюсь, придумаем!!! — торжественно, как клятву, произнесла Энглер, выходя из комнаты и направляясь на кухню. И уже оттуда, включив воду и наполняя чайник, прокричала: — Позвони нашему сыщику, скажи, что его писанину мы прочитали, и забей стрелку на завтра. В любое удобное время. Один ум хорошо, а два лучше. Три — вообще супер! Вот и посидим втроем, померкуем, как устроить дяде Игнату и Светлане Петровне веселую жизнь. Устоим — это верняк!!! — последняя фраза вновь прозвучала, как клятва.

БОГДАНОВ ВАСИЛИЙ СЕРГЕЕВИЧ

— Богданов! — около вахты Василию и Марине решительно преградила дорогу тетка Ульяна, получившая среди студентов прозвище «Громова» то ли из-за умения порой рявкнуть своей пропитой глоткой так, что встрепенутся все три этажа общежития, то ли по аналогии с Фадеевской молодогвардейкой Громовой Улей. Вахтерша хоть и, в отличие от нее, не удостоилась звания Героя (посмертно), но в свое время повоевала на славу и могла бы, если бы вдруг пожелала, нацепить на себя орден Красной Звезды и целый иконостас всевозможных медалей, в том числе не только советского производства. Возможно, это и было причиной, что давно вышедшую на пенсию, вечно подвыпившую старуху держали на столь ответственной должности, как вахтер общежития Лесотехнической Академии, где первые два этажа занимали семейные, а на третьем, чтобы высоко было лезть ухажерам, расселили девочек-первокурсниц. Так вот…

— Богданов! — От «Громовой» заметно разило сивухой. — Задержись! А ты иди, иди к себе в комнатку, — понизила голос тетка Ульяна и уперлась ладонью в спину замершей около мужа Марины. — Ща твой вернется. На пять минут его тама…. один человек дожидает. Иди, иди, доченька. Через пять минут жди. Не волнуй-си. Богданов, а ну-ка вперед! — Вахтерша уверенно прихватила растерявшегося Василия под локоть и повела в свою каптерку, куда ни одному из простых смертных из числа не только студентов, но даже преподавателей путь был заказан. — Иди, иди к себе в комнатку, — не оборачиваясь, еще раз пробубнила она на ходу. Но Марина так и осталась стоять возле сколоченной из некрашеных занозистых досок конторки, которая в общежитии №4 носила громкое название вахты.

«…На вид ему было лет шестьдесят, и если он и дожил до наших дней, то никакого интереса теперь не представляет. Хотя, несмотря на то, что в тот вечер видел его один-единственный раз, я всё-таки в свое время пробовал навести о нем справку… Глухо, как и следовало ожидать.

Он не стал откладывать дело в долгий ящики, выпроводив тетку Ульяну из ее собственной комнатушки, первым делом продемонстрировал мне корочку сотрудника КГБ, выписанную на имя Артема Павловича Пempoвa.

«А вы Богданов Василий Сергеевич, комсорг факультета, зарекомендовавший себя со всех положительных сторон, которые только возможно придумать, — констатировал он, практически не разжимая выцветших старческих губ. — Месяц назад подали заявление в партию, две недели назад вступили в брак с очень приличной во всех отношениях девушкой. Это всё я прочитал в вашем личном деле. Только там нет ни слова о том, что, к сожалению, Марина серьезно больна. А ваша семья, увы, обречена на бездетность… Я пришел сюда, чтобы предложить вам помощь».

«Насколько я понял по вашему удостоверению, вы не врач-гинеколог, чтобы предлагать нам свои услуги в решении подобных проблем, — едко заметил я, даже не сомневаясь в том, чем мне придется расплачиваться с этим Артемом Павловичем за его услуги.Или работаете по совместительству?»

Пempoв натянуто рассмеялся, стремясь показать, что оценил мою шутку, и извлек из портфеля бутылку дешевого трехзвездочного коньяка и серую картонную папку, в которой, как я сразу же догадался, уже были заготовлены все документы о сотрудничестве с Конторой — под ними я должен был поставить свою подпись. Не распишуськрест на моей комсомольской карьере, крест на вступлении в партию, крест на дипломе. А если этот диплом всё же и получураспределение через два года в самый медвежий угол Якутии или Камчатки, откуда путь на материк заказан уже на всю жизнь. Выбор один — или ты с ними, или ты изгой. «Завтра мы определим вашу супругу в институт Отто,пообещал мне Пempoв, расшнуровывая картонную папочку.Если ей не смогут помочь и там, то не помогут нигде.»

Я это знал и без него. Но куда нам с суконным рылом, да в Калашный ряд… да в «Отто»… (всё равно, что из глухой псковской деревни ехать в Москву и с диагнозом «грыжа» пытаться лечь в МКБ). Поэтому мы с твоей мамой даже не обсуждали такой вариант.

Но на следующий день Марина, и правда, была помещена на сохранение в одну из лучших гинекологических клиник Союза. Наверное, догадывалась о том, что ради этого мне накануне в каптерке тети Ульяны пришлось пойти на какую-то сделку с сильными мира сего. Но об этом я никогда не сказал твоей маме ни слова. А она до самой смерти не задала насчет этого мне ни одного вопроса. По обоюдному молчаливому уговору эта тема была для нас обоих закрыта.

Я же тогда, так и не выпив ни глотка дешевого армянского коньяка, который навязывал мне Петров, не глядя, подмахнул всё, что он подсовывал мне под ручку, и в одночасье превратился из обычного советского обывателя во внештатного сотрудника КГБ. Должно быть, не очень прилежного, потому что за последующие восемь месяцев куратору, которого закрепили за мной, я не подал ни одной докладной на своих друзей, однокурсников — тех, кто за кружечкой пива, сидя со мной за одним столом, порой говорили такое, что по тем временам им вполне можно было вменить подстрекательство к государственному перевороту.

Ни одной докладной с февраля по октябрь, ни единого раскрытого внештатным агентом Богдановым антисоветчика — возможно, в этом и кроется причина смерти Марины на родильном столе в конце сентября. Ты появилась на свет абсолютно здоровой, твоя мама через час после родов скончалась от обильной кровопо mepu. Я опять ничего не смог понять в заключении о смертитермины, термины…

Куратор, встретившись со мной через неделю на явочной квартире, сперва выразил дежурные соболезнования, а сразу же следом за ними цинично заметил:

«Вот видишь, Богданов. Не успела родиться твоя девочка, а уже сирота. Хорошо хоть не круглая.»

Это был прямой намек на то, что если и дальше буду спустя рукава сотрудничать с Комитетом, то в ближайшее время последую за Мариной. А моя дочка, окажется в Доме малютки, потому что ни бабушек-дедушек, ни дяденек-тетенек, ни вообще хоть каких-нибудь родственников у тебя, милая, не было.

Итак, мне предлагали на выбор: или твое, Ларисочка, будущее, или мои принципы… и моя смерть. Ну что же я мог после этого выбрать? Ведь ты, малышка, была для меня дороже всего на свете. Даже дороже собственной совести!

Я оказался припертым к стене, и с того дня, сжав зубы, начал не на словах, а на деле активно пахать на КГБ… Чем дальше, тем больше. Чем больше, тем проще.

К роли мерзавца со временем привыкаешь, и если первые рапорты на друзей, которых я сдал Комитету, отложились у меня в памяти навсегда, то уже через несколько месяцев всё подобное для меня превратилось в повседневную рутину. Я исполнял обязательства, взятые на себя перед Конторой, словно безжизненный робот, словно компьютер — есть программа, и какой бы она ни была богомерзкой, я в силу своего предназначения должен ее выполнять. Короче, для Комитета я оказался идеальным сотрудником. Меня заметили. И естественно, с того момента я уже окончательно перестал принадлежать себе. Так считали там. И не знали, что кроме них естъ еще ты. На первом месте — ты!!! Они же — не более чем те, кто должен помочь мне обеспечить тебе благополучное будущее.

Первое, что они для этого сделали,это предоставили нам маленькую двухкомнатную квартирку на окраине Питера и ответственную и аккуратную дамочку пятидесяти пяти лет, которая взяла на себя обязанности по уходу за тобой. И признаться, за всё время — два с лишним года, — что она была твоей няней и нашей домоправительницей, я не имел к ней ни единой претензии. В КГБ умели подбирать идеальные кадры.

Смело оставив тебя с твоей няней, я по окончании четвертого курса уехал в Карелию на преддипломную практику, и там Контора, в отличие от всей той мелочевки, что исполнял для них ранее, доверила мне сравнительно крупное дело — попытаться как можно теснее прижаться к местным шестеркам, которые могли дать компромат на больших дядь, обосновавшихся не только на Северо-Западе, но и в Москве, и набивающих себе мошну с контрабандных поставок леса в Скандинавию по железной дороге и на Запад через порты Архангельской и Мурманской областей. Я сделал куда больше, чем от меня рассчитывали получить. Если бы знали генералы Конторы, радостно потирающие ручонки, когда изучали тот материал, который я собрал всего за два месяца работы на холоде, что я отдал им меньше трети того, до чего успел, докопаться! Самые мирные и аппетитные куску, я оставил себе. И, решив, что «пан или пропал», выставил их на продажу. Не за рубли и не за доллары. За свою безопасность и твое будущее, Лара.

д ивиденты не заставили себя ждать. И выражены они были не так, как принято понимать это сейчас — не в хрустящих дензнаках… Кое-кто в Москве осознал, что если не окажет мне протекции там, где я только пожелаю, то может оказаться в глубокой отхожей яме.

Но ничтожному сопляку заниматься шантажом подобных людей сродни хождению по лезвию бритвы. Почему я остался живым, объявив этим слонам, что обладаю на них неоспоримым и готовым разрушить их карьеру компроматом, не могу понять до сих пор. Скорее всего, они посчитали, что всё, что я сумел накопатъ за два месяца, для них не страшнее укола булавкой, а с другой стороны такой дотошный и авантюристический придурок, как я, может оказаться полезен; такого не мешало бы приручить, а после использовать для своих скользких делишек. Именно так и получилось. В декабре я встретился с одним из отцов города в его смолънинском кабинете. А в мае, еще до защиты диплома, по комсомольской путевке получил распределение в Комитет. С этим событием совпало другоеиз тесной неуютной «хрущобы» мы с тобой переехали в благоустроенную трехкомнатную квартиру на проспекте Большевиков. С нами переехала и твоя няня…»

По сути, вопросом о разворовывании лесных ресурсов СССР должен был заниматься ОБХСС, но в деле оказались замешаны столь заметные на политической арене того времени люди, что его решил взять под личный контроль сам Юрий Андропов.[60] Брежнев в начале восьмидесятых доживал свои последние дни, все, кому положено знать, это знали, и вопрос о переделе власти в верхах огромной державы уже стоял болезненно остро. Андропов, Черненко, Романов, Устинов, Машеров… Каждому нужны были козыри. Каждому надо было успеть запасти как можно больше грязи, которую в нужный момент в борьбе за престол надо выплеснуть на своих конкурентов. А грязь — вот она, лежит под ногами. Не ленись, собирай. Разворованные «Фонды в поддержку национально-освободительных движений и зарубежных компартий», неучтенные нефть и газ, мощным потоком утекающие за рубеж, секретные военно-промышленные технологии, через страны третьего мира попадающие в аналитические отделы Пентагона и НАТО.

Именно в тот период — с 80-го по 82-й — старший оперативный сотрудник регионального отдела по Северо-Западному КГБ, В. С. Богданов, курировавший вопросы разработки экспорта деловой древесины, оказался на коне, подсаженный в седло лично Юрием Владимировичем Андроповым. Срочно требовался компромат на тех, кого Владимиру Сергеевичу заказали. Компромат был предоставлен в течение месяца. На следующий месяц майор КГБ В. С. Богданов получил звание подполковника и был награжден орденом Дружбы народов.

А член Политбюро, Первый секретарь Ленинградского Обкома КПСС Романов повис на волоске.

В те дни на Богданова было совершено первое в его жизни покушение — у «Волги», на которой он ехал, одновременно заклинило руль и отказали тормоза. Второе покушение последовало ровно по истечении двух недель после первого — спас тренированный доберман, с которым Василий Сергеевич вышел гулять на пустырь. Это был последний день в жизни Богданова, когда он появился на улице без охраны. Если раскаленный подсрачник под задницей до сих пор лишь припекал, то теперь он начал обжигать ягодицы по-настоящему.

Уже отшлифованная настолько, что можно было безоговорочно ей доверять, интуиция профи подсказала Василию Сергеевичу не ставить ни на Андропова, ни на Черненко, ни на Романова.

Первый, продержавшись у власти чуть больше года, основную часть которого провел в ЦКБ, отправился прямо оттуда на орудийном лафете на Кремлевское кладбище.

Второй с удивительной пунктуальностью повторил тот же путь через четырнадцать месяцев.

Третий, так и не достигнув вершин в Политбюро, еще какое-то время цеплялся за власть в Ленинграде, но новый — молодой и неожиданный — генсек припомнил лидеру культурной столицы России несколько антикварных сервизов, угробленных на свадьбе его дочери.[ По слухам, на фуршете по случаю свадьбы младшей дочери Г. Романова, устроенном на теплоходе, курсировавшем по Неве, было перебито несколько сервизов из запасников Эрмитажа, имеющих большую антикварную ценность.

По другим слухам, для празднования, в разрез указаниям свыше, были предоставлены и посуда, и вещи, сработанные в мастерских реставраторами-стажерами. Ни г. Романов, ни один из его гостей о подобной «подделке» не знали.

Впрочем, существует еще и личное мнение автора: и теплоход, и сервизы — всё это только досужие сплетни, столь сладкие уху нашего обывателя.] И товарищ Романов убрался из большой политики, оставив о себе у россиян лишь краткосрочную память в образе анекдота об отпечатке подошвы ботинка на заднице, по которому легко определить размер обуви Горбачева.

Если новый генсек и не навел поначалу страху на тех, кто уже давно привык жить по застойной старинке, то призадуматься всё же заставил: «А вдруг как чего… ни проще ли…

…как считаешь, Василий Сергеевич?»

«Затихаритесь. Заморозьте контракты. Сейчас политическая обстановка в стране вполне соответствует форс-мажорным обстоятельствам, учтя которые никакой вонючий международный арбитраж в Гааге не вынесет постановления о невыполнении вами договорных обязательств, — заключил Богданов, польщенный тем, что к его мнению уже начинают серьезно прислушиваться. — Терпим год, терпим два, но потом продолжаем работать. Крапленый, придавленный каблуком Раисы Максимовны, не продержится на престоле больше трех лет. Потом его вышвырнут. Иначе никак, потому, что он слаб, а у него за спиной в стартовые колодки уже становятся очень сильные люди».

Вот здесь-то прозорливый Василий Сергеевич и ошибался. Те, кто пытался пристроиться в стартовые колодки за спиной Горбачева, оказались не просто не «очень сильными людьми», а, более того, позорными слабаками с трясущимися с похмелья руками. Они оказались не способными ни только на то, чтобы, когда создалась подходящая обстановка, взять в эти трясущиеся ручонки власть в трещащем по швам Советском Союзе, а даже на то, чтобы, поняв, что всё провалилось, пальнуть себе в висок из служебного «Стечкина». Молоденький лейтенант группы захвата, оказавшийся первым рядом с одним из этих героев, державшим у купола приведенный в боевое состояние ствол, спокойно забрал его у неудавшегося самоубийцы, поставил на предохранитель и сказал: «Идиот. Самоубийство — это же грех. А если хочешь помучиться, так давай вмажу по почкам. Никогда еще не доводилось бить генералов. Тем более, маршалов».

Но маршалов не осталось. Алкаши — это другое дело. Как же в России без алкашей!

Как же в России без Ельцина!?

И без несуразных реформ, сродни тем, что в свое время проповедовали анархисты — естественный отбор, как в африканской саванне: сильные должны расцвести, слабые — завять.

Сильные образовали формацию «новые русские».

Слабые образовали прослойку.

Те, кто еще слабее, стали бомжами. Или подохли.

Василий же Сергеевич…

«..Из Конторы меня вышвырнули в 1992 г., когда привычное всем КГБ переименовали в фСК и разогнали почти половину старых кадров, а на их место прислали легитимных президенту России ментов и армейцев. Я оказался не при делах, и вовсе не потому, что находился на стороне ГКЧП во время небезызвестного путча. Дело в другомя был конкурентом тем исполненным служебного рвения новичкам, что стремились как можно резвее взобраться по лестнице — чем выше ступенька, тем лучше. А я со своей выслугой, со своим опытом был для них той преградой, которую им, дилетантам, ни обогнуть, ни перепрыгнуть. Единственный выход — как-нибудь поднатужиться и эту преграду убрать.

Убрали.

Но не учли одного — того, что, обладая таким багажом знаний, опыта, связей (и, самое главное, неприязнью к конторе, которой посвятил восемнадцать лет жузни, и которая в результате оставила меня безработным)… Так вот, обладая таким багажом, превратиться в настоящего антипода Конторы и начать доставлять ей неприятности мне было проще простого. Это подтвердилось уже на следующий день после отставки, когда мне позвонил один из самых влиятельных в уже развалившемся Советском Союзе криминальных авторитетов. (Я не хочу называть его имени. Этот человек уже мертв, и никакой помощи от него или его корешей ждать не приходится. Впрочем, maк жеи никакого вреда. Так зачем лишний раз ворошить прах умерших?)

Итак, мне предложили встретиться, потолковать. Чmo ж… встретились. Потолковали. Всё взвесили, всё обсудили, и в результате уже через месяц было зарегистрировано ЛГОО «Охранное агентство „Богданов и Пинкертон“по сути, заложен фундамент мощнейшей структуры, ориентированной на захват криминальной власти в Ленинграде. А еще через полгода начало стремительно набирать обороты совместное российско-британское предприятие «Богатырская сила», зарегистрированное в оффшорной зоне Гибралтара, в котором ни единым британцем никогда и не пахло. Три учредителя: одна скандинавская и две российские фирмы — в реальности двенадцать человек, между которыми в определенной пропорции и были распределены все доходы от деревообрабатывающего производства и экспорта древесины, чем и занялось новое предприятие. Но об этом попозже… А сейчасо том, какую роль здесь играет «Богданов и Пинкертон».

Хотя, а почему же попозже? Открывай файл № 3 и читай. Правда, я так и не выполнил своего обещания и не поведал тебе о том, как заработал свои первые миллионы. Как сумел найти компромиссы с одной стороны с блатным миром, а с другой — с большими чиновниками из Москвы и Санкт-Петербурга. Как незаметно и для тех, и для других оттер их от обильной кормушки, взял ее под свой полный контроль и развернул всё дело так, что у меня на руках оказался контрольный пакет акций одного из наиболее мощных концернов России. Ты поймешь всё это сама, прочитав то, что написано дальше. Ты ведь умная девочка, дочка. Ты ведь не упустишь в небо того журавля, которого я передаю тебе прямо в руки…»

IV

ВИКТОРИЯ ЭНГЛЕР

15-16 сентября 1999 г. 23-50 — 03-00

«Умная. Не упущу. За меня, Василий Сергеевич, можешь не беспокоиться. Вот только я не твоя дочка», — ухмыляюсь я и, откинувшись на спинку рабочего кресла, зажмуриваю глаза и еще раз, но уже в урезанном, адаптированном варианте прогоняю в памяти Богдановское послание той, чью роль мне теперь суждено исполнять. Пытаюсь определить, какую пользу для себя можно было бы высосать из этого файла № 2. И, в конце концов, прихожу к грустному выводу, что никакой.

Последний детектив, который я прочитала, — «Ставка на проигрыш» Дика Френсиса. Написан куда живее и интереснее, нежели «Письмо тебе, дочка». Но ведь у Дика всё вымысел. Здесь — только правда, читая которую я постоянно прикидывала, а за какие шиши, окажись на мели, смогла бы загнать ее какому-нибудь жаждущему заплесневелых сенсаций издательству. Вот только лавэ для меня сейчас — дрова. Информация — золото. Но пока из посмертных откровений Богданова я не намыла еще ни крупицы рыжья. За исключением того, о чем интересно узнать, но что из-за срока давности уже невозможно использовать.

Ничего страшного. Впереди еще три ярлыка — три файла, откуда уж точно пополню свой арсенал чем-нибудь боеспособным. А пока не стоит метаться и суетиться.

«Читай, Виктория Энглер, в той последовательности, в которой рекомендуют делать это умные люди. Пусть ты убьешь на это драгоценное время, зато будешь уверена, что не пропустила ничего, что в дальнейшем может оказать тебе пользу. Строчку за строчкой. Слово за словом. Будь педантична, Виктория Энглер. Как педантичны все нормальные бюргеры. Недаром же у тебя сейчас такое немецкое имя».

Я открываю глаза и, наклонившись вперед, вновь принимаю рабочее положение. Кладу руку на мышку. Собираюсь уже перейти к файлу № 3. Охранное агентство «Богданов и Пинкертон». Но в этот момент оживает на базе трубка домашнего телефона.

«Черт! — вздрагиваю я. — Кто еще там по мою душу? Андрюша уже успел из Нью-Йорка отдать распоряжения в Питер, и его торпеды, прежде чем нагрянуть сюда, решили проверить, есть ли кто дома? Нет, Андрею еще рановато начинать действовать. Каким бы он ни был прытким, но раньше утра, пусть и очень раннего, мне его опасаться не стоит. А сейчас, — я бросаю взгляд на часы, — ровно полночь. Может, Олег? Тогда почему не на трубку? К тому же, номер домашнего телефона ему неизвестен. Да и звонки не междугородние, а за три часа примчаться сюда из Москвы Олег не успел бы и при самом благоприятном стечении обстоятельств. Остается Тамара. Но ведь у нее нет с собой мобильного телефона. Или пытается дозвониться с квартиры, на которую отправилась заключать договор об аренде? Что-нибудь не заладилось с этим сволочным договором? Что-нибудь сорвалось?!!

Дерьмо!!!»

— Чего не подходишь? — Это, и правда, Тамара. — Или решила поспать? Тогда, Энглер, тебе должно быть очень стыдно. Я тут кручусь-верчусь…

— А я торчу за компьютером, — облегченно вздыхаю я, по Томкиному тону безошибочно определив, что с жилищным вопросом у нее всё срослось. И всё-таки задаю дежурный вопрос: — Как у тебя?

— Нормалек. Пять комнат, четвертый этаж, окна на парк и помойку, для тебя есть хороший компьютер, для меня просторный диван…

— Потом всё расскажешь, — фыркаю я. — Вернее, потом всё увижу сама. Лучше скажи, ты откуда?

— Еду к тебе.

— А телефон? — Мой взгляд непроизвольно упирается в полиэтиленовый пакет, где поверх Тамариных тряпок валяется ее сотовый. — Твою трубку я сегодня нашла чуть ли не в помойном ведре.

— Нам оказалось почти по пути с агентом, и я взялась его подвезти. А он мне за это дал позвонить со своего телефона. Виктория Энглер, я буду через час-полтора, собирай барахло.

— Всё давно уже собрано.

— Тогда до скорого. Люблю, целую…

— Иди ты! Не задерживайся. Но и не гони, — бросаю я последнюю фразу в уже гудящую трубку. Хотя, могла бы и не просить. Один черт, не послушает.

«Эх, Тамара-Тамара, когда-нибудь ты влетишь в такую аварию! — Я кликаю мышкой в ярлык№3. Охранное агентство „Богданов и Пинкертон“. — Не суждено тебе, разлюбезнейшая подружка, помереть своей смертью. Ой, точно, не суждено! Впрочем, как, наверное, и мне.

Холерная жизнь!

А, ладно! Довольно о грустном. Почитаю-ка лучше, что за секреты своей бандитской шараги собирался раскрыть своей дочке покойный Василий Сергеевич».

«Не знаю, Лариса, когда ты будешь читать эти строки. Может быть, через год. Может быть, через два. Может быть, в будущем веке. Не исключено, что к томy времени вся информация о „Богданове и Пинкертоне“ уже утратит свою актуальность, но делать нечего, с паршивой овцы, как говорится, хоть шерсти клок, а потому изложу тебе то, что имею на данный момент — а именно, на июль 1997 г.

Охранному агентству уже пять с лишним лет и за всё это время никаких революционных потрясений оно не испытывало, и ничто не указывает на то, что в ближайшем будущем что-то подобное может произойти — постоянство, даже некий консерватизм; узкий список задач, которые изначально были поставлены перед фирмой, и в которые никогда не вносилось никаких существенных изменений; почти полное отсутствие текучести кадров; грамотный менеджмент; ограниченный круг постоянных клиентов; идеальные отношения с властью (как местной, так и федеральной) и силовыми структурами; отказ от политики быстрого роста за счет участия в сомнительных, предприятиях — вот кирпичики, из которых сложен фасад одного из самых надежных и престижных охранных агентств Северо-Запада. Основные виды услуг, предлагаемые, клиентам: частный сыск, посредничество в работе с аудиторскими и адвокатскими конторами и непосредственно охранная деятельность. При этом, последняя четко делится на три направления: охрана физических лиц (т.е. предоставление клиентам квалифицированных телохранителей), охрана объектов и охрана от внешних вмешателъств с применением современных, электронно-компьютерных, технологий (т. е. защита от всех форм промышленного шпионажу и хакерства) Для выполнения этих задач в агентстве задействованы проверенные и опытные специалисты, отлично зарекомендовавшие себя на прошлой работе, в основном, в одной из силовые структур. Так что попасть в число клиентов «Богданова и Пинкертона» стремятся и известные бизнесмены, и набитые баксами теневики, и крупные фирмы с громкими брендами. Образно выражаясь, в агентство за покупкой его услуг даже выстраиваются в очередь. А агентство приносит свои извинения и отказывает в этих услугах. Официальная причина — уже упомянутые мною ограниченный круг постоянных клиентов и отказ от политики быстрого роста. Неофициальная — та прибыль, что получает «Богданов и Пинкертон» от деятельности, что лежут на виду, не идет ни в какое сравнение с той, что имеет агентство в результате того, чем занимается на самом деле…

Итак, я подошел к самому важному и интересному, во что, Лариса, тебе необходимо обязательно вникнуть. Будем считать, что со вступлением я покончил. Теперь возвращаюсь в 1992 год, когда всё начиналось. Читай внимательно, дочка».

«Прочитаю. Внимательно. За меня, Василий Сергеевич, можешь не беспокоиться.

Вот только еще раз повторяю: я не твоя дочка!»

Словно специально подгадав по времени минута в минуту, Тамара объявляется именно в тот момент, когда я добиваю последние строчки файла № 3. Охранное агентство «Богданов и Пинкертон». Машинально я бросаю взгляд на часы — 02-25 — и отмечаю:

«Когда звонила в двенадцать, обещала быть через час-полтора. Как я ее ни просила нигде не задерживаться, всё-таки опоздала, паршивка, по меньшей мере, на час. Ей что, всё до лампы? Так и не осознала, насколько серьезна та раскорячка, в которую мы влезли по самые жабры? Может, еще раз объяснить?»

Но я предпочитаю промолчать. Ничего страшного пока не произошло, запас времени у нас еще есть, так к чему лишний раз трепать себе нервы, и без того изнасилованные по полной программе за последние сутки.

— Что читаем с таким увлечением? — Тамара подходит сзади, опирается ладонями на подлокотники моего кресла и, подавшись вперед, вперивается взглядом в экран монитора, на котором отображены полтора заключительных абзаца файла № 3. — «Надеюсь, любимая, ты не станешь меня осуждать за то, в чем сейчас тебе исповедовался, — ерническим тоном выхватывает она одну из последних фраз, — ведь, чтобы не начать пускать пузыри (и не утащить, кстати, на дно за собой и тебя), я вынужден был плыть по течению и существовать по тем волчьим законам, которые в последние годы установила нам жизнь». Ах, какая велеречивость! Это ты, что ли, чья-то «любимая»? Кого ты не должна осуждать за то, что не стал пускать пузыри и был вынужден жить по волчьим законам?

— Это послание Богданова дочке, которое мне передали в Гибралтаре вместе с документами на наследство. — Я достаю CD из сидюшника и запускаю программу форматирования винчестера. Хотя никаких секретов там, вроде, и нет, но лучше застраховаться от любых неприятных случайностей. А вдруг мы с Тамарой, пользуясь этим компьютером больше двух месяцев, «забыли» в нем какую-нибудь информацию, которая может оказаться ой какой интересной для Андрюшиных боевиков. В том, что, заявившись сюда и не найдя здесь никаких наших следов, они первым делом полезут в компьютер, я даже не сомневаюсь.

— И что интересного пишет Василий Сергеевич, в чем исповедуется? — Тамара отлипает от кресла и начинает у меня за спиной шуршать пакетами, в которые я утрамбовала все наши бебехи.

— Еще не дочитала.

— Дашь потом мне?

«…ни в коем случае ни только не давай никому этот диск, не упоминай о его существовании даже самому дорогому тебе человеку!!» — сразу всплывает в памяти недавно прочитанный строжайший наказ Василия Сергеевича.

— Дам, — отвечаю я.

Вот только сначала основательно отредактирую этот CD, вымараю из него всё, о чем должна знать только я, оставлю лишь одну шелуху. Потому что прав Богданов. Не стоит дарить то, что по своей широте душевной тебе вдруг подкинула жизнь, даже самой верной подруге. Кто знает, как всё еще может обернуться в дальнейшем?

«Помни: очень часто близкий друг превращается в самого ненавистного, заклятого врага. Всё в этой жизни неустойчиво, как в топком глубоком болоте. Верить нельзя никому!»

В этом я убедилась еще миллион лет назад. И запомнила это одно из первых правил нормального волчьего сосуществования на всю оставшуюся жизнь.

— Найду время, сама дочитаю и тогда дам тебе, — повторяю я свое обещание, аккуратно укладывая диск в сумочку. — Хотя там ничего интересного. Сопли, слюни, эмоции. Излияния в горячей отцовской любви… Всё, Тамарища, валим из этой ловушки! К чему нам дожидаться прихода охотников!

…Светло-бежевое пальто от Пьера Кардена, купленное в одном из бутиков на Невском за три тысячи баксов (подарок Андрюши) — на плечи.

Стройные ножки, обтянутые колготками «Леди Феррари», — в коротенькие полусапожки «Ферранте» из коричневой замши. Сумочку из крокодиловой кожи и с «крокодильчиком» от «Лакоста» — под мышку.

В правую руку — спортивную сумку с адидасовском лейблом, в левую — один из пакетов (с лейблом какого-то гастронома).

Тамаре, застывшей на пороге моей бывшей комнаты с другим пакетом в руках, — последнее указание: «Прихвати на кухне сверток с объедками. Выкинешь по дороге… И порулили. Не хрен тянуть!»

— Присели бы на дорожку.

— Порулили!!! Три часа ночи! С минуты на минуту жди незваных гостей… Том, ты случайно ни знаешь, где сейчас можно оформить симку для сотового?

Она, конечно не знает. Но зато, пока мы, две нагруженные вещами мешочницы, спускаемся по лестнице и усаживаемся в машину, успевает мне доложить, что рядом с нашим будущим домом есть отличный ночной магазин, где мы можем затариться хавчиком. А еще я узнаю от Тамары о том, что риэлтера, который помог ей так быстро найти подходящую хату, зовут Николаем, и он «просто очаровашка».

«Понятно, почему тебе на обратный путь потребовалось два с половиной часа», — многозначительно улыбаюсь я и, развернув «А-шестую», не спеша направляю ее к выезду из военного городка. И облегченно вздыхаю, вырулив на пустое ночное шоссе. Андрюша достать меня не сумел. Я успела свалить — без падений и травм преодолела очередное препятствие в своем стипль-чезе по жизни.

Правда, сколько их еще впереди, этих проклятых препятствий!

Страшно подумать!!! Вот только, ни о чем подобном думать не хочется. Обо всём, что угодно, но не об этом. Надо отвлечься, а то от обилия проблем уже закипают мозги.

— Hello, Тамара! Чего замолчала? Давай-ка выкладывай, чем занималась с очаровашкой риэлтером на новой квартире. Всё, без утайки. Со всеми подробностями. — Я немного приглушаю звук магнитолы и чуть-чуть посильнее нажимаю на педаль газа.

Стрелка спидометра радостно устремляется к отметке «180».

ТАМАРА АСТАФЬЕВА (НАПАРНИЦА)

1999 г. Август

«Рубаха-парень» Петр в течение полутора часов, пока ехали до «Простоквашина», к удивлению Тамары почти не разговаривал. Лишь коротко и по-деловому ответил на несколько вопросов своей спутницы, да в самом начале, когда они только садились в обшарпанную белую «Ниву», сообщил:

— Машину пришлось одолжить у приятеля. Свой «Опель» я, боюсь, всё-таки засветил. Так что придется немного поездить на этом ведре. Достань из бардачка конверт, посмотри фотографии. Должна же ты знать, как выглядят «твои родной дядя и бывшая опекунша». — Детектив закурил зловонную сигарету и, воткнув в магнитолу кассету, наполнил салон «Жигулей» не менее зловонной попсой.

«Ха, я раньше считала, что такую муру слушают только тринадцатилетние мокрощелки, но уж никак не серьезные мужики, — брезгливо поморщилась Тамара, достала из бардачка пухлый конверт из плотной бумаги и принялась перебирать цветные снимки. — И уж, тем более, не частные сыщики!»

Фотографий оказалось не менее сорока, и все они, как одна, оказались отменного качества. Было понятно, что большинство из них сделаны с очень приличного расстояния, но при этом, конечно, использовался телеобъектив. К тому же, каким бы Петр мог быть детективом, если по совместительству не был бы хорошим фотографом?

Светлану Петровну Тамара узнала сразу. Да и как было не признать в слоноподобной бабище с коротким ежиком бесцветных волос ту самую Толстую Задницу, рассказами про которую прожужжала все уши Виктория.

Вот Светлана Петровна, словно специально позируя фотографу, замерла, кажется, всего метрах в трех от него. Взгляд маленьких глазок направлен прямо в объектив. На заплывшей жиром физиономии выражение недовольства. Густые брови грозно нахмурены. Массивный бюст…

«Как у Саманты Фокс»,непроизвольно отметила Тамара…

…решительно выпирает вперед. На толстухе тесное летнее платье, которое лишь слегка прикрывает колени.

«Если она с подобной фигурой покупает себе такие „ночные рубашки“, да еще и рискует в них появляться на улице, то с головой у нее, явно, не всё в порядке. Или привыкла к тому, что все смотрят на нее, как на огородное пугало, и на мнение окружающих ей давно начихать? Я бы на ее месте предпочла какой-нибудь свободный балахон до земли. Вот только, не приведи Господь когда-нибудь раздаться в ширину до подобных размеров!»

Следующая фотография: Светлана Петровна, уже одетая более или менее сносно (в темно-бордовый деловой костюм), собирается сесть в свой серебристый «Патрол». На этот раз она стоит спиной к фотокамере, зато на снимке отлично запечатлелась круглая рожа галантно открывающего ей правую переднюю дверцу здоровенного лба лет тридцати…

«Телохранителя и шофера»,догадалась Тамара.

…не менее толстого, чем хозяйка. С таким же коротким ежиком пегих волос, как и у Светланы Петровны. Выше ее примерно на полголовы, хотя, как известно, толстуха маленьким ростом не отличается.

«Интересно, кроме охранника и водилы, какие обязанности еще исполняет этот верзила? Вроде бы, ясно, какие, вот только даже моей извращенной фантазии не достает, чтобы представить этих мастодонтов в кровати. Тьфу, гадость!»

Еще несколько фотографий толстухи:

Светлана Петровна в длинном домашнем халате на крыльце своего трехэтажного коттеджа из красного кирпича;

Светлана Петровна (в том же халате) на балконе в компании лысого типа лет пятидесяти, наряженного в строгий черный костюм, но без галстука.

— Это и есть Игнат Анатольевич? — пробормотала Тамара, стараясь запечатлеть в памяти невыразительную физиономию мужика.

Петр на секунду скосил глаза на фотографию.

— Генеральный директор ЗАО «Доброе Дело», — выдал он емкую информацию. — Шлаин Александр Александрович. Игнат — тот посубтильнее. И никогда не носит костюмов. — И вновь погрузился в прослушивание попсы, оставив Тамару один на один с фотографиями.

Как она поняла уже через десять минут, те были строго разделены на три приблизительно равные части (разве что не пронумерованы) — первая полностью посвящена Толстой Заднице; вторая — дяде Игнату; третья состояла из видовых снимков объекта:

Решетчатые, как и ограда, ворота, через которые на территорию «Простоквашина» въезжает большой черный «Лэнд Круизер». Рядом с воротами будка секъюрити.

Длинный двухэтажный дом из белого кирпича без каких-либо архитектурных излишеств, построенный, скорее всего, по типовому проекту сельской школы.

«Детский дом. Без сомнений».Тамара переложила фотографию в низ пачки.

На следующем снимке — одноэтажное здание с большими окнами, плотно прикрытыми белыми жалюзи. Можно было бы предположить, что в нем располагается администрация «сиротского комплекса», если бы это строение прямо-таки вызывающе не выделялось тем специфическим внешним обликом (каким именно, Тамара никогда объяснить не смогла бы), который присущ всем медицинским учреждениям.

«Скорее всего, это и есть то бывшее родильное отделение, в котором сейчас эскулапы-садисты вырезают у здоровых детишек органы на продажу. Подобным в своих концлагерях занимались фашисты. Вот только шестьдесят лет назад трансплантология не достигла еще таких успехов, как сейчас, и мерзавцы ограничивались лишь тем, что скачивали у ребятишек кровь. Теперь берут всё, что только возможно.

Не-е-ет! Если уж я взялась за это дело, то доведу его до конца. Только толстухой и дядей Игнатом не ограничусь!!!

А вот, похоже, и Игнат Анатольевич. Собственной мерзкой персоной».

На снимке запечатлены четыре невзрачных (таких же типовых и навевающих тоску, как и детский дом, и родильное отделение) двухэтажных коттеджа, предназначенных для сотрудников, постоянно проживающих на территории «Простоквашина». Три — ну прямо близнецы-братья, и лишь четвертый, занимающий место правофлангового в идеально ровной шеренге этих казарм, выделяется из их строя тем, что к входной двери у него прилеплено маленькое крыльцо, над крышей которого нависает скромный балкончик. А на балкончике, опираясь ладонями об ограждение, стоит голый до пояса мужичок. И первое, что бросается сразу в глаза, — это его круглый, нависающий над штанами животик…

«Как у беременной бабы, ожидающей, минимум, тройню».

…на фоне которого узкие костлявые плечики выглядят до смехотворного непропорциональными.

Следующей фотографией оказалось в несколько раз увеличенное изображение этого бледного пупса, демонстрирующего с балкона всему «Простоквашину» свой «впечатляющий торс».

— Это и есть Игнат? — Тамара протянула снимок Петру.

— Да. — Сыщик закурил еще одну зловонную сигарету и обогнал грузовик. — Там есть еще. Правда, немного и не самого лучшего качества. Игнат Анатольевич, наверное, очень не любит сниматься. Поймать его в объектив оказалось очень непросто. Гулять не выходит, а по территории перемещается, как на передовой — короткими перебежками… Чего-то или кого-то он опасается, — после непродолжительной паузы задумчиво повторил Петр свое мнение, уже озвученное им два дня назад.

— Думаешь, мести племянницы?

— Нет, так не думаю. Ее он давно похоронил в своей памяти. Скорее всего, просто нажил себе паранойю, столько лет в ожидании возмездия занимаясь всей этой грязью, за которую мало и пули.

— Припасу для него что-нибудь поувесистее, — пообещала Тамара и протянула Петру еще одну фотографию. — Это он со своею подстилкой?

— Да. Федоренко Оксана Григорьевна, 24 года. Старшая медсестра сиротского комплекса, — сообщил детектив и снова замкнулся в себе.

Тамара еще раз внимательно разглядела снимок, на котором к продолжавшему стоять на балконе Игнату присоединилась стройная молодая особа в коротком халатике и со светлыми волосами, эффектно перехваченными на лбу узкой лентой из черной материй.

«Симпатичная. Не пойму, что может объединять ее с этим брюхатым ничтожеством, страдающим паранойей и не имеющим за душой ничего святого? Как она может его обнимать, целовать, делить с ним постель? Меня бы вот вытошнило!»

…Игнат куда-то стремительно шагает по территории комплекса.

Игнат рядом с черным «Джипом Чероки» — скорее всего, тем, который купил еще в 1992 году.

Игнат разговаривает с уже знакомым лысым мужчиной в черном костюме — генеральным директором «Доброго Дела». Сказать, что рядом с ним дядюшка в синем спортивном костюмчике и с растрепанными волосами выглядит очень невыигрышно — это не сказать ничего.

Игнат (в том же синем костюмчике) куда-то направляется вместе с высоким молодым человеком. На вид его спутнику нет и тридцати. На нем светло-зеленый медицинский халат, из-под которого выглядывают такие же светло-зеленые брюки.

— Кто-нибудь из медицинского персонала?

— Близнюк Евгений Сергеевич. — На этот раз детектив не удостоил снимок даже мимолетного взгляда. Он и без этого понял, о ком идет речь. — Главврач всей этой шаражки. Хирург и патологоанатом в одном лице.

— Такой молодой…

— …да ранний! — Петр обогнал еще один грузовик и после этого до самой Вырицы больше не произнес ни единого слова. А почему бы не помолчать и не послушать гнилую попсу московского розлива, если Тамара не пристает больше с вопросами и молча — наверное, уже в десятый раз — перетасовывает колоду из фотографий клиентов и их гадючьего гнездышка?

…К тому моменту, когда они проехали Вырицу и километра через четыре свернули с шоссе на грунтовку, у Тамары в памяти намертво запечатлелись образы не только дяди Игната и Светланы Петровны, но и кое-кого из администрации и охраны сиротского комплекса. Она несколько раз, чтобы уже никогда не забыть, повторила про себя номера «Патрола» и черного «Джипа Чероки». Руководствуясь лишь разрозненными фотографиями отдельных участков территории «Простоквашина» (как хорошие шахматисты могут вслепую проводить сеанс одновременной игры сразу на нескольких досках), нарисовала в своем воображении план сиротского комплекса, и даже не сомневалась, что если где и ошиблась, то совсем несущественно. Оставалось лишь убедиться в точности своих умозаключений, посмотрев наяву, а не на фотографиях на это зловещее «Простоквашино»…

— Приехали. — Петр свернул на обочину и заглушил мотор. — Вот по этой тропинке, — он кивнул налево, и Тамара, посмотрев в том направлении, никакой тропинки не обнаружила, — километра полтора до объекта. Сама понимаешь, почему на ту дорогу, что ведет к нему напрямую, я соваться не стал…

Тамара кивнула (мол, понимаю) и положила конверт с фотографиями назад в бардачок.

— …По шоссе мы не доехали до этой дороги приблизительно с километр, — продолжал детектив, не спеша вылезать из машины. — Поедем обратно, покажу тебе тот поворот.

— А куда ведет эта дорога?

— Пес ее знает! Судя по карте, в какую-то деревушку… Чё расселась? Надевай сапоги. И не забудь про корзинку.

В корзинке, закутанный в старую тряпку, лежал двенадцатикратный бинокль «Навигатор», у Арчи Гудвина за пазухой была припрятана кобура с автоматической «Астрой А-90» (так, на всякий пожарный), а в маленьком рюкзачке, который он достал из багажника и нацепил на широкие плечи, компанию термосу и бутербродам составляла видеокамера «Сони». В остальном Тамара и Петр ничем от двоих горожан, выбравшихся в лес за грибами, не отличались.

На Петре — потрепанный камуфляжный костюм и высокие походные бутсы, на Тамаре — темно-коричневый спортивный костюм, старая зеленая курточка и зеленые же резиновые сапоги, которые немилосердно жмут (весь этот маскарад она купила вчера в «секонд-хэнде»). Волосы на затылке стянуты в узел, голова повязана черной банданой. Лесная разбойница — хоть сейчас на большую дорогу!

— Пока будем идти через лес, постарайся набрать хоть немного грибов, — бросил через плечо детектив и пошел через узкую пожню, отделявшую грунтовку от березовой рощи. Прямо по стерне (никакой тропинки, о которой он упоминал, Тамара, как ни старалась, обнаружить так и не смогла). — Хоть свинушек. Хоть сыроежек. Но чтобы в корзинке, когда придем на место, у тебя что-нибудь было.

«…чтобы в корзинке… что-нибудь было…», — про себя передразнила детектива Тамара и принялась извлекать из-под куста трухлявый от старости подберезовик. Мокрый куст неприветливо осыпал ее холодным дождем. — У меня хоть корзинка, а у тебя? Волына за пазухой? Видеокамера в рюкзаке? Грибничок! Ваня Сусанин! Где твоя тропка, по которой мы должны выйти к объекту?»

— Ау! — К трухлявому подберезовику Тамара добавила червивую сыроежку. И сорвала с пня пригоршню ложных опят. — Где тропинка?!

— Я на ней. Иди сюда. И не кричи на весь лес.

— Если не хочешь вызвать никаких подозрений и выглядеть правдоподобно, наоборот, веди себя пошумнее. Где ты встречал горожан, которые, оказавшись в лесу, не начинали бы сразу орать во всю глотку?.. Ах, какие же здесь грибные места! — цинично «восхитилась» Тамара и положила в корзинку еще один большой и гнилой подберезовик. Корзинка заметно прибавила в весе. — Всё, считай, на жареху набрали. Только есть ты ее будешь один…

— Пошли, — перебил разговорчивую Тамару Петр и стремительно зашагал по узкой звериной тропе.

Нет, сегодня он даже отдаленно не напоминал того «рубаху-парня», каким предстал перед Тамарой позавчера. Наверное, всё объяснялось проще простого: сейчас детектив был на службе, притом на такой, на которую приходится таскать с собой «Астру А-90».

(Так, на всякий пожарный).

Запланированный на вчерашний день военный совет, на котором втроем — Энглер, Петр и Тамара — должны были пересмотреть план мести Светлане Петровне и дяде Игнату, не состоялся. При этом, инициатором срыва явилось единственное заинтересованное лицо — Виктория.

— Том, ты, конечно, меня извини, — виновато потупила взор она вчера утром, перед этим проболтав более часа по телефону с Андреем, — но сейчас я хватаю машину и валю на весь день по делам. Ты уж позвони Арчи Гудвину, перебей стрелку на завтра… Хотя… — Энглер замялась. Тамара ждала. — …Хотя, и завтра, наверное, у меня ничего не срастется.

— Не мне и, тем более, не Петру всё это надо. В первую очередь, тебе, дорогая, сварливо заметила Тамара.

— Да, да, конечно. Но ты ведь помнишь, я тебе говорила, что из двух зол надо выбирать наибольшее и в первую очередь стараться избавиться от него. Чем я сейчас и занимаюсь: определила наибольшее зло и, пока не поздно, спешу разработать какую-нибудь вакцину против него. А второе — дядьку Игната и Толстую Задницу я в полном объеме перепоручаю тебе. И не сомневаюсь, что с этим ты справишься даже лучше меня. Ну, а если всё же почувствуешь, что что-то не клеится, что можешь всё закосячить, то только скажи… прямо так и скажи: «Извини, Вика, но я слагаю с себя обязательства по всей этой бранже». Я пойму тебя. И как только чуть-чуть разгребу непонятки с Андрюшей и его пацанами, сразу переключусь на толстуху и дядюшку. Придется им еще чуть-чуть подождать.

— Нет, не придется, — спокойно и очень уверенно покачала головой Тамара. — Если уж я сказала, что разберусь с этими гадами, то за свои слова отвечать должна до конца. Развлекайся с Андрюшей, компостируй ему мозги, выведывай тайны, а я сегодня сама встречусь с твоим детективом, перетрем с ним вдвоем новый план действий. И вперед… Энглер, всё же ответь, где ты нашла этого Гудвина? Надеюсь, не по рекламе в газете?

— Мне его рекомендовал Гепатит, — улыбнулась Виктория (и учыбка этапочти что блаженнаябыла, несомненно, вызвана всплывшим в памяти образом ее ненаглядного Олега). — А на подобные рекомендации следует полагаться с полной уверенностью. Так что рядом с Петром можешь чувствовать себя абсолютно спокойно. Этот парень не подведет.

— Посмотрим, — не выразила никакого энтузиазма Тамара и, взяв с базы трубку домашнего телефона, демонстративно принялась набирать на ней номер частного детектива, давая подруге понять, что разговор с ней окончен, все вопросы утрясены, и она может убираться к Андрюше. С данной минуты в операции «Простоквашино» Тамара принимает командование на себя. И в том, что эту операцию она не провалит, не должно быть и капли сомнения…

— Тома? — Петр сразу узнал ее голос. — Привет, дорогая. Извини, но сейчас говорить не могу. Убегаю. Стою уже на пороге. Перезвоню через час. Ты будешь дома?

«А куда же я денусь?..

— Перезванивай. Жду.

…Небось вообразил, — презрительно поморщилась Тамара, — что твой домашний уже на прослушке, приятель, и бежишь покупать телефонную карту, чтобы поговорить со мной из автомата. Да ты, парень, не только раздуваешь из мухи слона, но еще и боишься собственной тени. Уж не ошибся ли Гепатит, порекомендовав Вике такого нервного детектива? Или, наоборот, не ошибся, порекомендовав такого предусмотрительного и осторожного?

Посмотрим…»

Петр перезвонил через сорок минут и первым делом отменил предстоящую встречу.

— А что нам обсуждать, что нам перепланировать, — резонно заметил он, — если ты имеешь только поверхностное представление о том, что представляет собой «Простоквашино»? Давай-ка начнем с того, что съездим туда, прогуляемся по окрестностям. Посмотришь на всё своими глазами. Тогда можно будет хоть о чем-нибудь разговаривать. А пока… Короче, встречаемся завтра на «Звездной» у выхода с эскалатора. Форма одежды для леса… ну, ты понимаешь. Никаких ярких тряпок. Ничего больше от тебя и не требуется. Разве что приготовь что-нибудь перекусить. Всё остальное обеспечиваю я.

— Что именно?

— Машину…

— Это понятно. — На то, что Энглер теперь, обучившись вождению, хоть на один день расстанется с «Ауди», Тамара и не надеялась. Так что приходилось рассчитывать на Петра. — Нам потребуется какая-нибудь оптика.

— Двенадцатикратный «Навигатор» устроит?

— Вполне. Не помешала бы видеокамера.

— Есть «Сони». — На все вопросы у детектива был заготовлен четкий ответ.

— Ништяк! А еще бы не помешал карабин. — Петр рассмеялся:

— Ты собираешься на охоту или за грибами? Какой, к чертям, карабин?

— Я собираюсь не на охоту. И не за грибами. Я собираюсь неизвестно куда, и один Господь знает, что это неизвестное может нам подготовить.

— Не беспокойся. Я ни разу не ездил туда без ствола.

— А что у тебя? — Тамара подумала, что не чересчур ли она любопытна, но махнула рукой: она — представитель заказчика, а Петр — исполнитель, который получает хорошую плату, и в том, как отрабатывает это голье, обязан отчитываться. И не краснеть от не слишком корректных вопросов.

— «Астра А-90», — как ни в чем не бывало ответил он.

— Эта волына хороша для гоп-стопа, — Тамара любила оружие и разбиралась в нем не хуже эксперта-баллистика, — но влезать с ней в какую-нибудь шухму на природе — гиблое дело.

— Ты бы, конечно, предпочла «Блиндисид» или «Энс-филд», [61] — Петр показал, что он тоже кое-что смыслит в оружии, — но представь, каково с такой тяжестью ходить по грибы. И что могут подумать о нас местные жители, наткнись мы на них с таким арсеналом в лесу? Так что, Тамара, — ухмыльнулся детектив, — пока ограничимся «Астрой». А о более крупном калибре подумаем, когда решим отправляться на приступ… Итак, завтра в восемь на «Звездной». Не опаздывай.

— Не опоздаю, — сказала Тамара, подумав при этом, что впервые за четыре последних года ей доведется проехаться на метро. Тоже неплохо. Настолько, насколько неплохо возрождать в памяти почти стертые из нее впечатления. Даже такие сомнительные, как поездка в час «пик» в битком набитом душном вагоне.

Не заблудиться б еще в этом метро. Не опоздать!

«Не опоздаю!» — уверенно решила Тамара Астафьева и начала собираться в Петербург за покупками — «униформой грибника» (постарее и поневзрачнее), в которой не стыдно показаться в лесу.


Для наблюдения за «Простоквашиным» Петр выбрал не самое подходящее место.

— Вон там было бы лучше, — не преминула указать на это Тамара. — Или вон там, в кустах. Ближе в два раза. К тому же, оттуда отличный вид на ворота.

— Ты права, Тома. Я думаю так же: ближе в два раза, и оттуда отличный вид на ворота. Кроме меня и тебя так считают и в службе безопасности «Простоквашина». Так что за то, что пара их камер наружного наблюдения нацелены именно туда, куда ты сейчас показала, я готов поручиться. Сюда же глядеть никто и не подумает. — Детектив снял рюкзак и достал из него маленький сверток, который в развернутом виде преобразился в почти невесомое, тонкое, как паутина, бурое покрывало. Петр расстелил его на влажном мху, извлек из рюкзака видеокамеру и устроился на подстилке, оставив половину свободной, — для напарницы. — Ложись, не отсвечивай, — обернулся он к ней. — И имей в виду: если появится кто-то поблизости, или почувствуем за собой наблюдение, придется нам заниматься любовью.

— Сыро же, — пробормотала Тамара и, наклонившись, коснулась ладошкой чудо-материи.

— Влаги она не пропускает, — небрежно заметил детектив и направил видеокамеру на раскинувшийся примерно в пятистах метрах от них сиротский комплекс. — Ложись же ты, черт побери! Принимайся за дело. Изучай стан врага, в который, возможно, в ближайшее время тебе предстоит нанести визит. Вон, кстати, смотри, гуляет Евгений Сергеевич.

…За четыре часа, что они провели на своем наблюдательном пункте, оборудованном на опушке густого ельника, позаниматься любовью им так и не довелось. Ни единого человека поблизости. Никакого ощущения, что за тобой ведут скрытое наблюдение.

«Может, и жаль», — несколько раз ловила себя на мысли Тамара и, не отрываясь от окуляров бинокля, пыталась представить, как Петр прижимает ее к своей обнаженной мускулистой груди.

Как скользит вниз молния на ее коричневой курточке, послушно распускается узел на спортивных штанах, и под них (жесткая и холодная) ныряет ладонь детектива.

Как его пальцы перебирают волосы на лобке, нежно касаются клитора, а потом подцепляют за резинку трусы и стягивают их (а заодно и штаны) на колени…

Нет! Даже ниже! Стягивают совсем. Надо только, чтоб не мешали избавиться от сапог.

…Как от прилива страсти перехватывает дыхание, и в этот момент!..

— Тамара.

— …А?

— Чего ты так дышишь?

— Как?

— Так, будто пробежала три мили по песчаному пляжу. У тебя, случайно, нет астмы? Или аритмии?

— Нет. Всё нормально, не беспокойся…

«…дурачок. Неужели не понимаешь, что не только от астмы или аритмии порой спирает дыхание?»

За четыре часа на территории «Простоквашина» несколько раз ненадолго появлялись и генеральный директор, и главный врач, и Игнатовская «подстилка» Оксана. Петр показал Тамаре врача-анестезиолога, главного бухгалтера и свою знакомую Катю, работающую на пищеблоке. Чем занимается добрая половина сотрудников комплекса и как их зовут он не знал. Так же, как не знал и имен двух мордатых секьюрити, безобидно дувшихся в нарды на скамеечке возле ворот.

— Да и откуда… да и зачем нам это знать? — прошептал Петр, отведя взор от дисплея видеокамеры. — Главное, что я почти точно определил круг посвященных — тех, кто имеет прямое отношение к торговле детскими трансплантантами, а потому подлежит уничтожению. Таких всего несколько человек. Остальные сотрудники даже не представляют, к чему они причастны, считают, что «Простоквашино» — это нечто вроде перевалочной базы для ребятишек, которым подыскивают приемных родителей за рубежом.

— И из скольких же мерзавцев состоит этот круг?

— На данный момент я точно определил девятерых. Конечно, их куда больше, но остальные в Питере, в Москве, за границей. До них не достать. А из тех, кто под рукой, кто постоянно крутится в этих местах, я знаю девятерых. Думаю, что с течением времени прибавлю к ним еще двух-трех человек.

— Не человек, — поправила Тамара, — а отмороженных гадов. Кого из этих девятерых посвященных я уже видела?

— Игнат в поле зрения пока так и не появлялся, — детектив положил видеокамеру на подстилку и принялся загибать на руках пальцы. — Толстая Задница со своим телохранителем тоже. Это трое, которых ты знаешь только по фотографиям. Сегодня воочию ты наблюдала обоих врачей — анестезиолога и хирурга, — старшую — она же и операционная — медсестру, генерального директора и главбуха. Итого, уже восемь. Девятый — Магистр. За всё время, что я здесь дежурю, некто, очень похожий на него, появлялся здесь всего один раз. Притом, выскочил из машины и скрылся в здании детского дома настолько стремительно, что я его не успел не только сфотографировать, но даже как следует разглядеть. А потом стемнело. Так что как выглядит Миша Магистр, я, к сожалению, не знаю. Хотя, это не страшно. Собрать досье на этого молдаванина не проблема.

— А какая у него была тачка?

— В тот раз он приезжал на «Рэйнж Ровере». Но это не существенно. Сегодня он уже может раскатывать на «Астон Мартине» или на «Вольво». У подобных ребят никогда нет постоянной машины.

Петр попробовал было вновь взяться за видеокамеру, но Тамара его остановила:

— Погоди. У меня еще есть вопросы. Ты перечислил девятерых. И сказал, что собираешься приплюсовать к ним еще двоих-троих. Кто кандидаты?

— В первую очередь, начальник службы охраны. Его, к сожалению, я пока так и не вычислил.

— Может быть, он сейчас в отпуске?

— На таких должностях не берут отпусков.

— Может быть, на больничном?

— Не берут ни отпусков, ни больничных.

— Может быть, никакого начальника службы охраны нет вообще?

— Исключено.

— А если его обязанности исполняет Магистр?

— Тем более, исключено! — Петр повернулся к Тамаре и сокрушенно покачал головой (мол, ну что за тупые вопросы ты задаешь!). — Во-первых, на хрена такая забота Магистру? Ему вполне достает своих собственных. Во-вторых, начальником службы охраны такого рассадника зла никакой бандит никогда быть не сможет. Здесь нужен специалист, поработавший в органах, имеющий опыт и связи. Заслуживший в определенных кругах репутацию если и не кристально честного, то хотя бы не склонного преступать рамки закона человека. И, наконец, в третьих: начальник службы охраны если и не обязан неотлучно находиться здесь, на объекте, то появляться в «Простоквашино» регулярно он должен. Магистра же… И то, еще неизвестно, его ли, — поспешил оговориться Петр. — Так вот, Магистра за ту неделю, что наблюдаю за комплексом, я видел всего один раз.

— Ты готов всё это как-нибудь объяснить?

— У меня есть одна версия. Скажем, если бы ты не знала про дядю Игната и не видела бы сегодня его фотографий, то даже в течение недели, наблюдая за невзрачным и суетливым стручком в мешковатом спортивном костюме, иногда появляющимся на территории комплекса, не посмела бы даже предположить, что именно он и есть один из заправил во всей этой игре. Так же и шеф местной секъюрити может косить под какого-нибудь кочегара или разнорабочего. Ни внешним видом, ни поведением не вызывать подозрения… Гляди, вот и дядюшка, — на полуслове вдруг прервался Петр и перевел взгляд на дисплей видеокамеры. Тамара прильнула к окулярам бинокля.

Куря на ходу, от одного из коттеджей (того, что с крыльцом и балконом) стремительным шагом направлялся тот, кого она уже видела сегодня на фотографиях. Живчик с растрепанными волосами и животиком, заметно обрисовывающимся даже сквозь мешковатый спортивный костюм. Ничего нового, ничего интересного, то же самое, что и на снимках.

— У него что, нет ничего, кроме этой синей хламиды? — прошептала Тамара.

— Наверное, есть, — хмыкнул Петр. — Но бывают люди, которым не помешало бы показаться не только к стилисту, но и к психологу. Или даже к психотерапевту. Игнат — из таких… Так вот, о чем я?

— О том, что шеф местной секъюрити маскируется под разнорабочего, — хихикнула Тамара. — Кстати, ты что-то писал в отчете о некой Кате. Через нее…

Детектив не дал договорить.

— …ни хрена не узнать. Она глупа. Нам нужен «язык», как на фронте. Притом, не простой рядовой, а офицер или хотя бы фельдфебель. Кто-нибудь из охранников. Кто-нибудь из администрации…

— И этого «языка» предстоит брать мне, — продолжила за Петра Тамара. — Потому что все кандидаты на роль «языка», если, конечно, не брать в расчет недоступных для нас Светлану Петровну или главную медсестру… короче, они все мужчины. Я женщина, притом, извини за нескромность, весьма аппетитная для кобелей любого калибра и обладающая достаточным умом и воображением, чтобы запудрить мозги…

Ее прервала многозначительная ухмылка Петра.

— …Ты чего?

— Да так, аппетитная, умная. Извиняю тебя за нескромность. — Детектив отключил видеокамеру и принялся упаковывать ее в чехол. — С первым твоим заключением я согласен на все сто процентов; во втором надеюсь убедиться в ближайшее время… А пока что, Тамара, у меня создалось впечатление, что последнее время мы в большей степени занимаемся болтовней, чем тем, зачем мы здесь, собственно, находимся. — Петр присел на корточки, сунул чехол с «Сони» в рюкзак. — Пожалуй, ты уже увидела всё, что было нужно. Или не всё?

— Самое интересное, — Тамара посмотрела на часики, — что за четыре часа я не видела в этом комплексе для сироток ни одного ребятенка.

— Ничего интересного. Главное то, что раньше их видел я. Приблизительно сорок детишек от трех до шести. Смотря какая погода, первый раз их выводят гулять часов в десять утра и второй раз, наверное, после полдника — в полпятого дня. С ними две воспитательницы. Ребятишки играют на детской площадке, за ее пределы никто ни ногой. Вот, пожалуй, и всё, что бы ты увидела, если бы состоялась утренняя прогулка.

— Сегодня утром, наверное, плохая погода, — непроизвольно поежилась Тамара. — Или воспитательницам лень одевать такую ораву.

— Возможно. Были случаи, когда я не видел ни одного малыша на улице на протяжении целого дня. Да и кому нужны здесь эти прогулки?

«Нужны. — Тамара подумала о том, что ребенок, за усыновление которого гости из-за границы готовы выложить десять тысяч зеленых, должен иметь товарный вид: румяные щечки, озорной нрав, присущую всем здоровым детям непоседливость. — Откуда всё это взять, круглые сутки торча в четырех стенах детского дома?»

Подумать-подумала, но вместо этого спросила совсем о другом, лениво поднимаясь с чудо-подстилки:

— Воспитательниц ты относишь к кругу непосвященных?

— Без сомнения. — Петр свернул подстилку, поправил под мышкой кобуру с пистолетом. — Смысла нет посвящать лишних людей в то, что за жуткие вещи творятся буквально у них под боком.

— Но как это возможно в реальности — организовать всё так, что из группы забирают ребенка, и это не вызывает подозрений у его воспитательницы? Женщины?!!

— Прямо сейчас я бы мог перечислить тебе тысячу способов, как обвести этих клуш вокруг пальца. Например, сказать, что для Миши или Сережи подыскали приемных родителей по Интернету, и его отправляют, скажем в Питер или в Москву. Собрать ребенка, посадить в машину, демонстративно вывезти за ворота, покатать часа три по округе, пока все в «Простоквашине» ни улягутся спать, и вернуть назад. Только уже не в детский дом, а в соседнее здание. Под укол анестезиолога.

— М-да, все самые страшные вещи творятся, как правило, по ночам. — Тамара бросила прощальный (на сегодняшний день) взгляд на «Простоквашино» и, помахивая корзинкой, направилась но тропинке следом за детективом. — Контейнеры с трансплантатами вывозятся, конечно, тоже ночами?

— Когда надо, тогда и вывозятся, — не оборачиваясь, небрежно ответил Петр. — Контейнер — это тебе не ребенок. Упакуй в большой пакет и грузи в багажник хоть на глазах у милиции. Кто что подумает? Еще есть вопросы, аппетитная, умная!

— Море вопросов. — Тропинка была настолько узка, что идти рядом с Петром ни в какую не получалось, и Тамара почти уперлась носом в его неудобный старый рюкзак, с какими ходили в походы еще наши деды. — Целое море.

— Я хорошо плаваю. Так что, надеюсь, не потону. Топи меня, не стесняйся.

— Хорошо, не стесняюсь. Итак… Я ожидала увидеть хотя бы одну машину с реальными приемными родителями. Ну, теми, что платят по десять штук баксов…

— Тебе просто не повезло, — перебил детектив. — За всё время, что я здесь торчу, это первый день, когда ни один не появился Порой заявлялись сюда целыми кортежами. Всех тщательно проверяли возле ворот. Пропускали машины на территорию, провожали гостей в здание детского дома, а уже через час они выходили оттуда со своим новоприобретенным чадом. А то и с двумя. Так что этот бизнес как процветал, так и процветает… Топи меня дальше, Тамара.

— Никак не пойму, почему территория обнесена идиотской чугунной решеткой, через которую любой дурак без проблем может наблюдать за тем, что творится внутри.

— Ну и пусть наблюдает сколько угодно. Что дурак там разглядит? Демонстративную скромность? Лубочную картинку? Потемкинскую деревню? Всё хорошо, всё по закону. Никаким криминалом не пахнет и близко.

— Так то дурак! Но, кроме них, есть же и умные. Вроде тебя. — Тамара продолжала почти упираться в рюкзак шагавшего впереди детектива, разглядеть его лица никак не могла, а потому не увидела, а, скорее, догадалась, как при ее последних словах Петр улыбнулся. — От таких лучше поставить высокий кирпичный…

— Вот тогда-то как раз и полезут сюда любопытные. И начнутся вокруг этого «Простоквашина» всевозможные слухи. Высокий кирпичный забор вокруг безобидного сиротского комплекса для дотошных газетчиков — нечто вроде мулеты для каталонского быка. Нет, аппетитная, умная, с кирпичной оградой ты не права. В том, что эти мерзавцы ограничились безобидной решеткой, они поступили грамотно. Еще вопросы?

— «Лубочная картинка. Потемкинская деревня. Всё хорошо, всё по закону. Никаким криминалом не пахнет и близко», — не унималась Тамара. — В этой деревне, понаблюдав за ней всего лишь неделю, ты разглядел такой криминал, что и не снилось!

— Не забывай, что прежде чем приехать сюда в первый раз, я основательно подготовился. И уже знал, куда еду. Так же, как знал, что ничего нового для себя здесь не увижу. В принципе, и не увидел. Как и ты. Всю информацию я получил в абсолютно других местах.

На языке так и вертелся совершенно неуместный вопрос: «А в каких?». Но жизнь давно научила Тамару терпеливо удерживать при себе те вопросы, на которые всё равно не получишь ответа; те слова, о которых, возможно, потом крепко пожалеешь. И вместо этого заведомо безответного «А в каких?» она вполне безобидно сказала:

— Я очень ждала, когда, наконец, здесь объявится Толстая Задница. Она так и не обозначилась.

— У нее забот полон рот в других местах. Скорее ты встретишь ее где-нибудь в Питере, нежели здесь. Хотя в «Простоквашине» она бывает, но, похоже, не так уж и часто. За семь дней я ее видел здесь всего пару раз. Продолжай топить меня, Тома.

— Охранники — те, что днем торчат у ворот, а по ночам дежурят на территории — одни и те же или всякий раз новые? — спросила Тамара и тут же поджала губы, смущенная тем, что взяла вот и ляпнула очередную чепуху. Да разве может быть такое, чтобы всякий раз новые?

Но, как ни странно, детектив поправил сползшую с плеча лямку рюкзака и серьезно ответил:

— На воротах одни, ночные — другие. Пересменки в девять утра и девять вечера. График дежурств — два через два по двенадцать часов. Стандартный, — зачем-то уточнил он. И быстро произвел в уме калькуляцию: — Получается, в штате четыре привратника и восемь ночных сторожей. Итого — двенадцать быков…

— Впечатляюще!

— …Всех знаю в лицо, — не обратил внимания на Тамарину реплику Петр. — На всех есть фотографии. Потом передам дубликаты тебе. С собой их сегодня не брал.

— Никаких перемен в составе охраны за неделю не отмечал?

— Всё четко. Одни и те же бандитские рожи. И ни единого изменения в графике.

— Все «бендеровцы»?

— Без вариантов.

— Они в курсе того, что здесь творится?

— Естественно, нет! Тоже без вариантов.

— Сколько собак выпускается на ночь?

— Три добермана. Гуляют по территории с двенадцати вечера до пяти утра.

Тропинка закончилась. Они вышли из леса в полусотне метров от терпеливо дожидавшейся их белой «Нивы», и Тамара с облегчением вытряхнула из корзинки в траву опостылевшие червивые подберезовики.

— Куда теперь, командир?

— Сперва перекусим, потом съездим к дому Светланы Петровны. Но там даже не будем вылезать из машины. Просто провезу тебя мимо, чтобы знала, где живет эта задница. И ложимся на обратный курс. В Питер. На сегодня программа закончена. Всё, что хотел, я тебе показал; всё, о чем пожелала, я тебе рассказал. Теперь предстоит вдвоем составлять стратегический план, разрабатывать тактику и открывать военные действия. Ты как? Согласна?

— Вполне.

— Вот и отлично. Завтра пожалуй на военный совет, аппетитная, умная. Жду тебя на том же месте в тот же час. В восемь на «Звездной». — Не доходя до машины, Петр остановился, легко сбросил с плеч свой видавший виды рюкзак, достал из него сверток с чудо-материей, вновь легким движением расстелил ее на жесткой стерне, водрузил на нее термос и пакет с бутербродами. — И не звони мне больше по домашнему телефону. Запомни сотовый. Он простой. — Детектив назвал номер своей трубы. — Еще есть вопросы? — бросил он взгляд на присевшую на краешек подстилки Тамару.

— Есть… — сказала она.

Так и подмывало язвительным тоном спросить, неужели Петр на полном серьезе считает, что его домашний может быть на прослушке. Но Тамара сдержалась. (Зачем со второго дня знакомства выставлять себя напоказ отъявленной язвой и портить с напарником отношения?)

— .. .Только на этот раз не вопрос. Просьба.

— Хм, просьба. — Чрезмерно серьезный в начале дня, детектив на глазах превращался в привычного рубаху-парня. — Постараюсь исполнить. Сделаю всё, что в моих силах. Давай, гони свою просьбу.

— Петр, не дразни меня больше аппетитной и умной. Ведь я не дразню тебя Арчи Гудвином.

— Арчи Гудвином? — Удивление, отразившееся на загорелом лице детектива совершенно не выглядело наигранным. — А кто это такой?..

С творчеством Рекса Стаута Петр явно не был знаком.

Зато насколько эффектно из-под полы его выцветшей камуфляжки выглядывала кобура с австрийской автоматической «Астрой А-90»!

ЛАСКОВАЯ СМЕРТЬ

Он даже не сомневался в том, что Герда ему позвонит (рано или поздно это должно произойти обязательно). И с изумлением отмечал, что с нетерпением ждет этого звонка. Что неестественно часто вспоминает высокую тоненькую девчонку, способную одним ударом ноги замочить здоровенного мужика, а уже через минуту выглядеть столь трогательно-беззащитной, что рука сама собой тянется, чтобы погладить ее по темноволосой головке, — приласкать, пожалеть, восемь лет не видевшую нормальной человеческой жизни, сиротку.

Возможно, именно потому, на какой-то момент расчувствовавшись чуть больше, чем себе позволял (вернее, не позволял никогда), он оставил Герде номер телефона диспетчера, известный лишь посвященным из посвященных, и, ни на миг не задумавшись, предложил ей если и не свое покровительство, то поддержку — это уж точно:

«Если будет туго, звони».

С подтекстом:

Будет просто желание, то звони всё равно.

О том, что такое желание у Герды появится, он знал — сумел разглядеть эту девчонку насквозь буквально за двадцать минут, что они провели с глазу на глаз в кабинете с развешанными по стене подделками под Шагала и Гончарову и еретическим ковром на полу.

В том, что Герде будет туго…

Притом, очень туго!!! И очень скоро!!!

…он знал наверняка.

Потому, что никогда не кидался, очертя голову, в какое-нибудь выгодное предприятие, которое ему предлагали даже стократно проверенные до этого клиенты. Всегда, как бы ни был стеснен во времени, какой бы процент от оплаты предстоящей работы ни приходилось выложить за информацию, Олег досконально проверял предстоящий заказ:

…всех, кто в этом деле замешан хоть в самой ничтожной мере;

…свою будущую жертву, далеко не ограничиваясь лишь ее анкетными данными и сведениями, что должны помочь в проведении операции;

…цель, которую преследует клиент, мечтая видеть мертвым своего компаньона или своего конкурента… или черт его знает, кого там еще;

…тщательно прокачивал, наконец, и самого клиента. Если он новый — узнать о нем, как можно больше, это само собой разумеющееся. Если работал с ним раньше или имеешь о нем отличные рекомендации от надежных людей — выяснить то, что не сумел узнать раньше, это тоже само собой разумеющееся.

И если вдруг обнаружится самый ничтожнейший фактик, который насторожит хоть чуть-чуть — сразу крест на заказе!

«Извините, но за это я не возьмусь. Подыщите исполнителя попроще. Вы же знаете…»

Знали…

Те, кому положено знать, знали о том, что Гепатит «С» — элита, идеальнейший исполнитель приговоров — всегда долго и скрупулезно (на взгляд непрофессионаласлишком долго и скрупулезно) готовит свои операции, берется в среднем за пять-шесть заказов в год и дерет за каждый из них непомерные бабки. Но так же знали они и о том, что все его операции прошли без сучка, без задоринки. Притом, что каждая (если б в подобных делах была шкала сложности) оценивалась по наивысшей категории.

…Именно таким делом и оказалось то, с чем в начале июня на Олега вышел директор охранного агентства из Петербурга «Богданов и Пинкертон» Бондаренко Андрей Николаевич. Одним махом следовало решить сразу три проблемы: вытащить с зоны двух девок, отбывавших там сроки (одназа наркотики, другаяза разбой); замочить одного из воротил новомосковского бизнеса, ко всему прочему еще и депутата Госдумы; а заодно еще и забрать у него из домашнего сейфа зип, содержащий некую сверхважную информацию.

— Что, всё одновременно? — Первой реакцией видавшего виды Олега, когда он услышал подобное предложение, было неподдельное удивление. — Сразу и девки, и воротила, и зип?

— Именно так. Одновременно всё провернуть будет проще, чем по отдельности, — заверил одетый с иголочки молодой человек, с которым Ласковая Смерть встретился в небольшом придорожном кафе в пяти километрах от Зеленограда. — Нашими аналитиками разработан план, и если вы даете согласие на участие в операции, этот план будет вам предоставлен. А далее вы с ним ознакомитесь, при необходимости внесете свои коррективы…

— Какой план? Какие, в задницу, аналитики? — непочтительно перебил своего собеседника Гепатит и ловко изловил за кружевную оборку передничка проходившую мимо их столика официантку. — Повтори мне, красавица, кофе. И принеси мороженое.

— Какое? — девушка с интересом окинула взглядом черноволосого мачо в светлых джинсах и китайских кроссовках, которым абсолютно не соответствовали массивный перстень с большим красным камнем и толстая золотая цепь, выглядывавшая из-за ворота линялой футболки.

«Бижутерия», — пришла к выводу официантка и повторила вопрос:

— Какое мороженое?

— На твой выбор, красавица. — Мачо выпустил кружевную оборку и «поддельный» рубин ярко блеснул в узком солнечном лучике, просочившемся внутрь кафе сквозь щелочку в жалюзи. — …Я всегда сам себе аналитик, — как ни в чем не бывало, продолжил он прерванный разговор, стоило девушке удалиться от столика. — Я всегда сам составляю все планы…

— Но вы работаете на нашу фирму не один год, — осмелился напомнить своему собеседнику эмиссар из Петербурга, и при этом его трехсотдолларовые очки от Картье стремительно запотели.

— Я ни на кого не работаю. Я лишь выполняю заказы, которые сочту достойными для себя. Заруби это себе на носу и передай то же самое Бондаренко. — Ласковая Смерть поднялся из-за стола, давая понять, что так толком и не начавшийся разговор окончен. — Звоните через три дня. Я подумаю. А мороженое скушаешь сам. Не обижай официантку. — Он бросил на стол мятую двадцатидолларовую купюру и вышел на улицу.

…Через распахнутое окно из подсобки девушка в нарядном передничке с кружевными оборками наблюдала за тем, как мачо в китайских кроссовках и линялой футболке ныряет за руль красной спортивной машинки, и в тот же момент у машинки резво складывается назад брезентовый верх. Еще секунда, и двухместная лайба стоимостью тысяч в сто баксов, на прощание скрипнув резиной, срывается в сторону Москвы. На мгновение на пальце левой руки, небрежно лежащей на узком руле, ярко вспыхивает рубиновый огонек.

«Нет, всё-таки не бижутерия, — изменила мнение официантка и понесла мороженое и двойной каппучино очкарику — приятелю только что столь эффектно отчалившего от их ресторанчика мачо. — Пускай жрет, а то вон какой тощий. Интересно, а у этого франтика что за машина?»

…Олег в это время уже набирал на сотовом номер.

— Да, слушаю. — Ответили сразу. Голос, казалось, принадлежал девчонке не старше пятнадцати, но эта «девчонка» к своим сорока успела провести по зонам и крыткам четырнадцать лет, собрав огромный букет разноцветных статей. — Я слушаю. Говорите.

— Оля, привет.

— О! — только и успела ответить она. На более длинную фразу Олег не оставил ей времени.

— «Богданов и Пинкертон». Вся информация за последние полгода. Это первое. Богданов Василий… как там его?

— Сергеевич, — мгновенно отреагировала Ольга.

— Молодец, склерозом еще не страдаешь. По Богданову мне то же самое. Последние шесть месяцев. Это второе. Третье: помнишь, года четыре назад он вытащил свою дочь из «Крестов», подставив вместо нее какую-то зачуханку?

— Было такое, — деловито ответила Ольга.

— Мне надо знать про эту молодку.[62] Всё, что сумеешь надыбать. Откуда взялась? Какая сейчас? Где чалится? Какой масти?[63] На каком положении? С кем корешится? У нее должна быть подружка, парашютистка.[64] Про нее тоже всё, что узнаешь. Теперь четвертое: собери информацию по всем куражным[65] из Новомосковска или ближайших окрестностей, имеющих хоть какое-то отношение к Государственной Думе. Сколько на всё потребуется времени?

— Неделя. — Ольга ни секунды не размышляла. А Олег отлично знал ее правило: увеличивать необходимый для сбора информации срок не меньше чем втрое. Вот и на этот раз…

— Сорок восемь часов, — жестко отрезал он. И улыбнулся при мысли, что подобный маленький торг повторяется между ними каждый раз вот уже на протяжении семи лет их совместной работы. — Делай что хочешь, хоть обращайся в Интерпол или ГРУ, но… сорок восемь часов.

— Хорошо, — обреченно вздохнула Ольга (обреченный вздох тоже стал неотъемлемым атрибутом ее общения с шефом). — Удачи, Олег. Перезвоню.

Она была одной из тех немногих, кто мог выйти на Гепатита не через диспетчера, а напрямую. И она входила в узкий круг тех наиболее приближенных к Ласковой Смерти (числом не более двадцати) человек, проверенных в деле не раз и не два. Тех, с кем Олег давно работал бок о бок, кого без сомнений посвящал в свои «производственные» секреты, кому мог смело доверить свою жизнь. Проворачивать сомнительные (мягко говоря!) дела в одиночку, рассчитывать лишь на себя — вариант идеальный. Но ничего идеального не бывает. Всегда где-нибудь есть хоть малейший изъян. Подобным изъяном в работе Олега было то, что всё, за что бы ни брался, он никогда бы не смог провернуть в одиночку. Потому и пришлось лет десять назад собрать вокруг себя небольшую группу надежных соратников. А уже вокруг нее разворачивать обширную сеть агентуры. При том, что ни один из обычных агентов и близко не представлял, на кого он работает. Пока что эта система не дала ни единого сбоя.

«Но когда-нибудь даст, — Олег не испытывал иллюзий. — И я опять отправлюсь к хозяину. По второй ходке».

Впервые это произошло в 1986 году.


Лаевский Олег заканчивал четвертый курс Ярославского Высшего военно-финансового училища, и до распределения в какой-нибудь отдаленный гарнизон с двумя маленькими звездочками на погонах оставалось чуть больше года. А как же в отдаленный гарнизон без жены? Об этом следовало позаботиться заранее. Вот и привел будущий специалист по прикладной информатике в экономике в маленькую двухкомнатную квартирку, которую снимал на пару с приятелем, невысокую белобрысую Светку, согласную разделить с любимым все тяготы и невзгоды нелегкого армейского быта. Светка была глуповата, хозяйственна и абсолютно непритязательна — идеальная спутница жизни начинающего армейскую карьеру летехи. Не умудренный жизненным опытом двадцатидвухлетний Олег тогда и понятия не имел, что…

…ничего идеального не бывает. Всегда где-нибудь есть xomь малейший изъян.

«Изъян» обнаружился совершенно случайно, ровно через неделю после того, как они со Светланой подали заявление в ЗАГС.

В ту ночь Олег должен был заступать в наряд, но что-то вдруг…

Ну почему вся наша жизнь битком напичкана этими проклятыми «вдруг»!

…изменилось, и его отпустили домой. То, что через десять минут он обнаружил в комнате, которую они вот уже месяц делили со Светкой, в старинных романах принято обтекаемо называть интересной ситуацией.

Светлана, накинув на обнаженные плечи халатик, судорожно пыталась натянуть узкие трусики, а бывший друг, с которым четыре года делили всё пополам (но только не женщин!), даже и не попытавшись хоть как-то замести следы преступления (нет, хужепрелюбодеяния!) испуганно сжался в его — Олега! — постели. Рядом с кроватью красноречиво валялись черные хлопчатобумажные семейники, какие раз в декаду во время похода в баню выдавались курсантам.

Светлана так и не успела натянуть на себя трусики. Запуталась, стреножила ими себе лодыжки и, не удержав равновесия, грохнулась на пол. И замерла на боку, подтянув к подбородку коленки, стараясь как можно надежнее прикрыть рукой грудь — наверное, в ожидании удара тяжелого кирзового сапога.

Это будет так больно! От этого надолго останется такой огромный синяк! Только бы не в лицо! Только бы не в грудь!

Но никакого синяка не осталось. И Светлана не успела почувствовать боли, когда Олег, скрипя половицами, подошел к ней, деловито убрал с тонкой шейки светлые волосы и одним-единственным, годами отточенным ударом сломал своей нареченной шейный отдел позвоночника.

Маленькое скрюченное на полу тело при этом лишь слегка вздрогнуло.

— Теперь ты. — повернулся Олег к тому, кого еще пять минут назад считал своим другом.

— П-почему я? — Тот, невысокий, чуть полноватый и никогда не умевший постоять за себя (за него всегда это делал Олег) попытался укрыться подушкой. — Полагается только жену. А л-любовника п-просто вышвыривают.

— Теперь ты! — Олег отнял подушку и, словно нашкодившего котенка, за ухо вытащил из постели голого, толстенького, (омерзительного!!!) ублюдка. — Не волнуйся, это не больно.

Он сдержал слово — сделал шаг за спину и профессиональным резким движением свернул шею своему бывшему другу. Не давая упасть мертвому телу, аккуратно уложил его рядом со Светой и вышел из этой проклятой квартиры — к соседям. У которых был телефон. От которых можно было вызвать милицию.

…Несмотря на полный набор смягчающих обстоятельств — и явка с повинной, и содействие следствию, и положительная характеристика с места учебы, и отсутствие ранних судимостей — военный прокурор и слышать не хотел об условном осуждении. Он согласился лишь квалифицировать преступление не как «умышленное убийство», а как «убийство двух лиц, совершенное в состоянии аффекта», но настаивал на максимальном наказании — пяти годах лишения свободы. Адвокат Олегу достался какой-то квелый и совершенно безынициативный, но всё-таки сумел выторговывать своему подзащитному вместо пяти три года строгого режима, которые осужденный и отбыл от звонка до звонка в одном из дальняков[66] Кировской области.

Отчалился он поздней весной 89-го года с твердой уверенностью в том, что всё, что было раньше (а раньше были лишь детский дом, военное училище, мечта создать своюсамую крепкую, самую идеальнуюсемью и честолюбивое стремление сделать карьеру в армии)… так вот, всё, что было раньше, оказалось жестокой ошибкой. Его предназначение — не семья и не карьера.

Какая семья, если все бабыкрысы, годные лишь для того, чтобы иногда затащить одну из них в постель?!!

Какая карьера после трех лет строгача?!!

Олег давно осознал, что он создан совсем для другой жизни — той, что называют жизнью на грани.

На эту грань он ступил уже через четыре месяца после освобождения.


В октябре 1989 года к финансовому директору одного из самых солидных банков СССР обратился молодой человек с весьма странной просьбой: авалировать двадцать пять векселей на общую сумму 250 000 руб. Вообще-то в подобной просьбе не было бы ничего странного — банк, естественно, занимался операциями с векселями, но…

— Я вас вижу впервые. Я впервые слышу о вашем МП… — финдиректор покрутил в ухоженных пальчиках прозрачную папочку с учредительными документами Малого Предприятия — хм, «Полет». Те векселя, что вы мне предлагаете… — на этот раз финдиректор покрутил в ухоженных пальчиках невзрачную выцветшую бумажку, посмотрел на свет — а имеются ли на ней хотя бы водяные знаки? (знаки имелись), — не внушают никакого доверия. И вы что же, считаете, что мы готовы подарить вам четверть миллиона рублей, гарантировав ликвидность этих филькиных грамот? Знаете что, молодой человек… — одетый с иголочки банковский служащий уже был готов указать аферисту с мятым, неумело завязанным галстуком на тяжелую дубовую дверь своего кабинета, когда тот его перебил.

— Знаю. — Обворожительная улыбка. — Я прошу у вас гарантий, и сам же готов, извините за тавтологию, гарантировать эти гарантии. — Еще одна обворожительная улыбка, и молодой человек торжественно водрузил на стол потрепанный кейс. Щелкнули два замка, откинулась крышка, и перед глазами пораженного финдиректора предстало нутро «дипломата», заполненное забандероленными пачками сиреневых двадцатипятирублевых купюр. — Здесь ровно двести пятьдесят тысяч. Прямо сейчас я кладу эту сумму у вас на депозит ровно на девяносто дней — срок погашения векселей. Естественно, в обмен на аваль.

— Не пойму… — Банкир удивленно выпучил зенки. — К чему вам все эти сложности? Четверть «лимона» на депозит — да кладите за ради бога! Под них мы вам выдадим свои банковские или негоциированные векселя. Надежнейшие из надежных. С восьмью степенями защиты. Но зачем вам канитель с аваляцией вашего, извините за выражение, пипифакса? Ничего, кроме проблем и неприятностей, вы с этого не поимеете.

— А вот и поимеем! — Очередная обворожительная улыбка. — Векселя, гарантом которых выступает столь солидный банк, как ваш, сразу же переходят из разряда обычных торговых в категорию первоклассных и везде, где угодно, учитываются по более низким ставкам процента. Это во-первых. А во-вторых, насколько повысится престиж перед деловыми партнерами нашего лишь набирающего ход предприятия, когда станет известно, что мы являемся контрагентами вашего банка! Резонно?

— М-да. — Финдиректору было нечего возразить.

И сделка между одним из самых солидных банков страны и МП с незатейливым названием «Полет» состоялась. Подозрительные векселя были авалированы, а в депозитарий банка легла сумма в 250 000 руб. Молодой человек с небрежно завязанным галстуком галантно раскланялся, махнул на прощание потрепанным кейсом и был таков.

Навсегда!

А через три месяца со всех уголков нашего необъятного СССР в Москву посыпались фальшивые векселя, авалированные одним из солиднейших банков страны. Из более сотни фальшивок ликвидными оказались лишь восемнадцать на сумму сто восемьдесят тысяч рублей, которые банк честно и домицилировал. А остаток в семьдесят тысяч, за которым никто так и не явился, в квартальном отчете был занесен в статью «Незапланированные прибыли». Да и зачем кому-то нужны были эти несчастные семьдесят штук, если по подсчетам финансового директора банка чистый навар аферистов составил более миллиона рублей.

Не стоит и говорить, что всю эту немудреную операцию разработал и претворил в жизнь не кто иной, как Лаевский или Ласковая Смерть — погоняло, которое Олег получил, стоило зекам узнать, что и невесту-изменницу, и ее кобеля он старался прикончить как можно гуманнее, хотя в той ситуации, в какой оказался, по мнению братвы, имел право и на более изощренную месть…

— М-да-а-а-а! Ничего не попишешь, добыли шмеля![67] Продолжать думаешь? — спросил у Олега вор в законе Миша Кореец, финансировавший аферу с фальшивыми векселями, когда Гепатит пришел к нему в «офис» для окончательного расчета.

Они находились вдвоем в небольшом, скромно обставленном кабинете одного из многочисленных московских кооперативов, организованных и крышуемых ворами. Уже тогда, в конце восьмидесятых, предусмотрительные авторитеты, одними из первых осознав необратимость перемен, происходящих в стране, извлекли из загашников неправедно заработанные рубли и спешили легализовать их, активно вкладывая в набирающее обороты частное предпринимательство.


— Что значит «не в том ключе»? — Кореец отложил в сторону очередную пачку из ста пятидесятирублевок и по-стариковски сварливо заметил: — Сижу сейчас, трачу время, делаю то, что должен был сделать ты. Мог же хрусты упаковать в узляки, принести их мне в божеском виде. Ты ж финансист! Ты же к бабкам должен испытывать уважение! А ты с ними, как с мусором. Затолкал ворохом в порт[69] и готово. Эх, молодо-зелено!.. Так, Олежа, что значит «не в том ключе»? Решил сменить профиль?

— Да.

— А какой смысл?.. — Миша Кореец сделал короткую паузу. Несмотря на ворчание вора, и слепому было бы видно, какое удовольствие тот получает, перелопачивая такую гору пятидесятирублевок. — Между прочим, в маляве, что пришла с твоей зоны, про тебя отписано много хорошего. Рассказать, что?

— Расскажи.

— Козырный фраер[70] ты, правильный. Не дешевка. Был в авторитете, жил по понятиям, следил за базаром. С первых дней ушел в отрицалово. Первоходок, а не минуло двух лет, как вошел в первую пятерку, [71] стал свояком.[72] Как пригнали с этапом на зону, в первый же день прописать тебя решили махновцы, [73] так после обратки твоей до сих пор оклематься не могут, а двое, прости их Господь, теперь на сто первом.[74] Грохнул ты их, паря, и при этом не было у тебя ни ножа, ни дрына. Одними этими вот своими руками, — Кореец на секунду оторвал взгляд от денег и поднял его на Олега, — замочил отморозков так, что остатние больше понты свои польские гнуть и не думают. Вот ты какой. К тому ж образованный. Программист, братва пишет. Да еще и экономист. Впрочем, это ты уже доказал. Что на всё это ответишь, Олежа?

— Отвечу, что терпеть не могу, когда мне в глаза говорят, какой я хороший.

— Это правильно. Похвала портит людей. Но я не про это. Знаешь, не было б этой рекомендации от человека, которому я доверяю даже больше, чем себе самому, разве я дал бы хрусты на ту картинку, [75] что ты мне нарисовал в сентябре? Нет, не дал бы. Не потому, что мне жалко, а потому, что не хотел офоршмачиться. Какой позор на старости лет, если бы я потерял эти фишки! Но ведь не офоршмачился, как видишь. — Кореец отложил в сторону еще пачку пятидесятирублевок. — Какой табаш[76] провернули! Умеешь ты телеги толкать.[77] Фартовый к тому же. Так чего же ты еще хочешь? Продолжай в том же духе. Есть что-нибудь на примете?

— Нет, — загадочно улыбнувшись, покачал головой Гепатит. — И не будет. Этот фазан[78] с векселями я обдумывал больше года. Вроде бы, всё элементарно, но пришло мне в голову то, что можно сделать такое, совершенно случайно. Надо же было о чем-нибудь думать, когда сидел пятнадцать суток в кичмане. Второй раз такая афера ни с одним банком уже не прокатит. А пытаться кинуть кого-то другого… так некого. Куда проще найти какого-нибудь кармана, ткнуть ему пушку под нос и попросить поделиться. И вовсе не обязательно быть для этого экономистом. Твои пацаны шутя делают это с тремя классами образования.

— Ну уж не скажи! Сейчас такие карманы, что на дешевый понт их не возьмешь… — начал было Кореец, но Олег его перебил, задумчиво пробормотав:

— Да и скучно это — быть безобидным кидалой. Я покоцан жизнью, я озлобился на весь мир, я уже вкусил крови. Два года на зоне меня обучали обращаться со шмелем.[79] Я отлично владею почти всеми видами оружия. Я сейчас в отличной спортивной форме. Я беспощаден, я смел, я решителен. Можно сказать, что в какой-то мере я отморожен. И в то же время ко всему привык подходить с холодным рассудком. Короче, я готов к более сложным делам, чем простой аферизм. К таким делам, — весь подался вперед Гепатит. Глаза его возбужденно блестели, — которые щекотали бы нервы, от которых перехватывало бы дыхание! А если при этом потребуются мои знания в экономике и программировании, так одно другому не помешает. Найди мне такое дело, Кореец! Прошу тебя! Найди!

— Говорил только что, что не любишь, когда тебя хвалят, — рассмеялся вор в законе, — а сам разрисовал себя так, что прям супермен. — Миша поднялся, кряхтя наклонился над столом, на котором еще оставалась внушительная горка пятидесятирублевых купюр, и принялся сгребать их обратно в портфель. — А я-то уж грешным делом подумал, не решил ли ты завязать. А оно вон как, оказывается. Скучно ему. Не по нутру просто так поднимать по лимону за квартал. Подавай еще и острые ощущения. — Кореец застегнул портфель и протянул его Ласковой Смерти. — Лады, будут тебе острые ощущения. Подыщу тебе такой крепкий орешек, что обломаешь на нем все фиксы. Погляжу, разгрызешь ли. Разгрызешь, так честь тебе и хвала… Здесь твоя доля. Штук четыреста, так понимаю, — ткнул кулаком в портфель Миша. — Свое я отделил, — кивнул он на аккуратные пачки, разложенные на краю просторного стола. — Ты теперь на деньгах. Не шикуй, не сори ими впустую. И не трать даром время. Собирай команду. Знаю, есть у тебя из кого, так что своей помощи не предлагаю. Всё, ступай, Олежа. Точи фиксы. Настанет время, тебя позовут…


Его «позвали» уже через месяц и дали наводку на одну обкомовскую гагару[80] с Урала, сидящую на миллионах и знавшую столько, сколько не знало местное управление КГБ. О нее, как и предупреждал Миша Кореец, Гепатит чуть не обломал себе зубы. Но, в конце концов, всё срослось как нельзя лучше.

Потом срослось еще одно выгодное дело, на которое Олега подписали московские воры. И еще одно…

В начале 90-х в столице начался передел зон влияния. И Мише Корейцу прострелили лобешник прямо в той комнате, где два года назад они с Ласковой Смертью дербанили хабар[81] после табаша с фальшивыми векселями. Были роскошные похороны, где прямо возле могилы Гепатиту предложили врубиться[82] в одно серьезное дело. Потратив полмесяца на сбор информации, он отказался. Потом был еще заказ. И еще… Кореец был мертв, но без работы Олег не остался. О нем уже знали не только в столице, но и по всему СНГ. И, более того, не просто знали, а начали слагать легенды о фартовом ликвидаторе и маравихере[83] и его экипаже, составленном исключительно из сверхпрофессионалов. Вот только почти никто никогда не видел этого таинственного «Робин Гуда». Знакомы с ним были лишь избранные, даже из воровского мира, хотя Гепатит и не думал отходить от блатных, исправно, как надежный налогоплательщик, засылал фишки в общак и иногда брался за выполнение заказов братвы или воров.

Фантом, человек-невидимка, старавшийся лишний раз, если этого не требовала работа, не выходить из своей шикарной квартиры в Ясенево. Один раз в три дня там появлялась толстая пожилая домработница, приносила продукты, занималась стряпней и уборкой. Два раза в неделю на дом доставляли очередную элитную проститутку. Этим отношения Гепатита с женским полом и ограничивались, если не считать тех, вынужденных, что были связаны с работой. О том, что можно обзавестись женой или хотя бы girlfriend, Олег первые годы даже не мог и помыслить без содрогания. Потом отвращение к женскому полу приобрело форму полнейшего безразличия. Нет, он не был женоненавистником. Просто женщины его интересовали или как помощницы по работе, или как заказанные клиентами жертвы, или как нечто сугубо материальное — куски протоплазмы, предназначенные лишь для того, чтобы снять накопившееся сексуальное напряжение. И не более этого!

Так было (и никак не иначе!) до одной теплой июльской ночи в Новомосковске, когда, выполняя заказ питерской фирмы «Богданов и Пинкертон», Ласковой Смерти пришлось вытаскивать на свободу двух симпатичных молодок. Одну из них — Герду.

Высокую тоненькую девчонку, способную одним ударом ноги замочить здоровенного мужика, а уже через минуту выглядеть столь трогательно беззащитной, что рука сама собой тянется, чтобы погладить ее по темноволосой головкеприласкать, пожалеть восемь лет не видевшую нормальной человеческой жизни сиротку.


Серьезные люди работают так: между киллером и заказчиком выстраивается настолько длинная и запутанная цепочка посредников, что распутать ее не сумел бы и самый ушлый следак. Ликвидатор никогда не знает, кто непосредственно оплачивает его работу, чей заказ он выполняет. И воспринимает это как должное.

Воспринимать такую систему, как должное, Ласковая Смерть изначально не собирался. За десять лет он не взялся ни за одно дело, не выяснив, кто за этим стоит. Так произошло и в 1994 году, когда на него впервые вышло охранное агентство из Петербурга «Богданов и Пинкертон». Впрочем, что это какой-то доселе ему неизвестный «Богданов и Пинкертон», Гепатит и не ведал в тот момент, когда ему вдруг позвонили на сотовый напрямую! (даже не через диспетчера!!!) и сказали всего несколько фраз:

— Олег, спуститесь к почтовому ящику. Там конверт. В конверте подробное описание того, что мы хотим, чтобы вы для нас сделали. И аванс. Можете оставить его себе, если решите отказаться от нашего предложения. Но мы очень надеемся, что не откажетесь…

— Какого черта! Откуда у вас мой телефон? — раздраженно процедил Гепатит, но его словно бы и не слышали. Казалось, что он пытается разговаривать с автоответчиком. Вполне возможно, что так и было на самом деле — магнитофонная запись.

— …Перезвоним вам через неделю. Договоримся о встрече, чтобы обсудить детали. Удачи.

Короткие гудки. Твою мать!!!

Донельзя неприятная ситуация, в которой следовало безотлагательно разобраться! Срочно выяснить, кто же такой чересчур деловой, оказывается, знает то (и адрес, и телефон Ласковой Смерти), что ему знать совсем не положено!..

Разобрался, включив на полную мощность свою идеально отлаженную «разведывательную машину».

Выяснил, уложившись при этом в рекордные сроки. И через шесть дней сам позвонил на мобильник Богданову.

— Это Лаевский. Ваш представитель обещал выйти на меня завтра, но я решил поторопить события. Тем более, что сейчас я в Петербурге и готов с вами встретиться, обсудить ваш заказ. Я с ним ознакомился. Интересно. Почему бы за него и не взяться. Где и когда, Василий Сергеевич?

Олег ожидал два варианта ответа. Первый: Богданов разыграет удивление — «Какой Лаевский? Какой заказ? Ничего не понимаю! Вы, наверное, ошиблись». Второй: нечто вроде того, что непроизвольно вылетело из уст Гепатита, когда неделю назад оказалось, что номер его личного сотового известен какому-то незнакомцу, — «Какого черта! Как вы узнали, что звонили именно от меня?»

Но Богданов умел достойно держать удар даже тогда, когда ему с немалой долей цинизма демонстрировали, что на этот раз он (Такой могучий! Такой опытный! Такой предусмотрительный!) остался в дураках.

— В семнадцать ноль-ноль у меня в офисе, — после непродолжительного размышления недрогнувшим голосом ответил он. И добавил: — Мне рассказывали о ваших способностях легендарные вещи. Большинство из них я не принимал всерьез. Теперь должен признать, что был не прав. До встречи, Олег. Не сомневаюсь, мы с вами сработаемся.

Они, и правда, сработались…


«Семь… Нет, восемь заказов за неполные пять лет, — подсчитал Гепатит, сворачивая с Ленинградского шоссе на МКАД. — Последний в декабре прошлого года. Тогда пришлось отправляться в Финляндию, чтобы выпотрошить сервер в офисе какого-то деревообрабатывающего комбината. Это было Рождественской ночью, и на весь комбинат оказалось лишь двое пьяных охранников — один наряженный в костюм Санта Клауса. Смешно. Зато совсем не смешной оказалась система сигнализации, с которой я разбирался до самого утра. После этого на протяжении почти шести месяцев ни я не был нужен Богданову, ни, тем паче, он мне.

И вот очередное задание. Интересно, зачем ему эта матрешка (да еще и с подругой!) — та, что он всучил мусорам взамен своей дочки, у которой, насколько я помню, окончательно снесло крышу от метадона? Решил сделать обратную рокировку? А смысл? Какой-то смысл, конечно, имеется. Богданов не тот человек, который хоть иногда позволяет себе какой-нибудь порожняк. Он попросту не способен совершать бесцельные действия… Ладно, послезавтра отчитается Ольга, и, надеюсь, всё прояснится».

Олег представил себе, как полчаса назад, сразу после его звонка, разветвляясь в геометрической прогрессии, словно свежий компьютерный вирус по «паутине», пронесся по обширной агентурной сети, сплетенной за последние годы, приказ на сбор сведений по Богданову и его интересам в Новомосковске. Пройдет еще час, и этим вопросом, отложив в сторону остальные дела, будут активно заниматься и менты, и чекисты, и блатные, и коммерсанты. В Москве, в Петербурге, в Тульской области. Потребуется, так хоть в Сенегале. В том, что ровно через сорок восемь часов Ольга выложит перед ним всю информацию, которую он запросил, Гепатит не сомневался. За семь лет эта умная и предприимчивая чертовка, [84] внешне больше похожая на безденежную халду, [85] нежели на «начальницу службы разведки», умело управляющую огромным штатом агентов, не подводила ни разу.

«Не подведет и теперь, — спокойно подумал Олег, загоняя свой спортивный „Додж Уивер“ в подземный гараж шестнадцатиэтажного дома, построенного на самой границе Битцевского парка. — А я пока не буду забивать себе башню пустыми догадками. Хотя, всё-таки дойду до Марины Матвеевны, освежу в памяти всё, что на данный момент есть по Богданову… Хм, и всё же какого хрена старому жулику потребовалась эта бикса, которой он когда-то так ловко подменил свою дочь? Да еще не одна, а с подружкой?!!»

В ряду постоянных клиентов Ласковой Смерти агентство «Богданов и Пинкертон» уверенно занимало первое место. Пять лет сотрудничества, восемь успешно выполненных заказов, ни одного отказа (на которые был столь щедр Гепатит с другими клиентами) взяться за предложенную Василием Сергеевичем работу. Никогда никаких разногласий, никаких непоняток. И, естественно, самое обширное досье (по сравнению с остальными), собранное Олегом на своего делового партнера №1. Ласковая Смерть знал про Богданова, пожалуй, не меньше него самого. На дискете, озаглавленной незамысловатой аббревиатурой «БВС» вся собранная за пять лет информация была аккуратно рассортирована по четырем категориям: «Биография», «Агентство», «Богатырская сила» и «Прочее». На случай нежелательных проблем и эта дискета, и весь богатый архив на других бывших заказчиков содержались не дома, а были продублированы в нескольких вариантах и отданы на хранение надежным, не могущим вызвать у мусоров ни капли сомнения в своей законопослушности гражданам. Ближе всех из них — в соседнем подъезде — жила Марина Матвеевна, приходящая горничная, и Олег, наскоро перекусив и достав из шкафа-купе редко используемый ноутбук, уже было собрался к ней в гости, когда в последний момент передумал: «А, наплевать! Не горит! Лучше сейчас позвоню и вызову шалашовку.[86] — Ноутбук отправился назад в шкаф-купе, на смену ему из кармана появился сотовый телефон. — А про Богданова я и так всё знаю почти наизусть».

…И про его любимую доченьку — наркоманку со стажем, торчавшую сначала на марафете, потом пересевшую на метадон, а потом и вообще съехавшую с катушек, да настолько конкретно, что превратилась в настоящую зомби.

«Диагноз, поставленный этой самоубийце, звучит, кажется, так: „Постнаркотический центральный некроз мозга“… нет, не мозгамоста. Да, точно: «Центральный некроз моста». И еще: «Необратимый апатический ступор». Нечего сказать, славный наборчик».

…И про его детище, рожденное на пару с Валерой Кызылом (застреленным в 1993 году) — ТОО «Богданов и Пинкертон», — уже через пару лет обретшее статус самого надежного и престижного охранного агентства Санкт-Петербурга, а по сути исполняющее роль прикрытия одной из наиболее влиятельных местных кодл, безоговорочно и монопольно контролирующей столь специфический участок на рынке преступности Северо-Запада, как противоправная деятельность с применением высоких технологий. Промышленный шпионаж, отмывание денег, незаконная банковская деятельность, хакерство, изготовление поддельных кредиток, посредничество при подкупе государственных чиновников… Этот список можно было бы продолжать до тех пор, пока не оказалась бы вычерпанной до дна самая большая глава Уголовного кодекса «Преступления в сфере экономической деятельности».

…И про то, что ограничивать свою активность рамками этой главы никто в Богдановской группировке не собирается. Под ее крышей находится больше десятка банков и крупных коммерческих организаций, а генеральный директор «Богданова и Пинкертона» Бондаренко Андрей Николаевич не брезгует зарабатывать деньги путем банального шантажа, взимания «налогов» с сутенеров и «массажных салонов» и даже киднепиинга. Непосредственный хозяин агентства взирает на мелочные выкрутасы директора (а пока не свихнулась от наркотиков дочка, еще и на своего будущего зятька) сквозь пальцы. Но когда требуется провернуть какое-нибудь поистине ответственное и сложное дело, решительно отодвигает Андрея Николаевича в сторону и обращается за помощью к Ласковой Смерти.

…И про то, что от официальной охранной деятельности агентства Василий Сергеевич имеет довольно приличный доход.

Доход, раз в сто превышающий официальный, он имеет от теневой деятельности своего первого бандитско-коммерческого детища.

… ни другой доходы не идут ни в какое сравнение с теми гигантскими дивидендами, которые Василий Сергеевич получает с 40% акций концерна «Богатырская Сила», одной из трех фирм-учредителей которого являехся «Богданов и Пинкертон».

«Впрочем, даже гигантские дивиденды, — понял Гепатит еще пять лет назад, изучая незамысловатые схемы финансовой деятельности Богданова, — это не самое главное. Сорока процентами акций концерна, так же, как и охранное агентство из Питера, владеет финская деревообрабатывающая кампания „Hanky Jarvela 1954“. Остальные 20% принадлежат АОЗТ „Престиж“, зарегистрированному в Петрозаводске и включающему в себя (самый стандартный вид скрытой взятки) ближних родственников девятерых высокопоставленных чиновников из областных центров Северо-Запада и Москвы. А десятоголично Василия Сергеевича! При этом, учредительные взносы распределены так: каждый чиновник якобы внес по 5% (итогопять на девятьполучается сорок пять). Остальными 55% «обременил» себя Богданов. Если свести все эти цифры воедино, прокалькулировать пару простейших пропорций (арифметика для пятого класса), то получается: Василий Сергеевич — полноправный владелец пятидесяти одного процента (контрольного пакета) акций мощнейшего концерна, выигравшего тендер на получение федеральной концессии на «эксплуатацию, переработку и экспорт лесных ресурсов первой и второй групп в Ленинградской, Новгородской, Вологодской и Архангельской областях, а также в Карельской Республике и Республике Коми». Если информация, которую предоставила Ольга, верна, то на данный момент годовой оборот «Богатырской Силы» уже составляет больше миллиарда «зеленых». И это при том, что концерн еще находится в стадии становления. Что же будет лет через пять, когда эта стадия закончится?!!»

Через пять лет официально декларированный оборот концерна «Богатырская Сила» достиг семи миллиардов рублей.

Через пять лет, 2 июня 1999 года, держателя контрольного пакета акций концерна «Богатырская Сила», «лесного короля Северо-Запада» Богданова Василия Сергеевича застрелили с расстояния в восемьсот метров из снайперской винтовки «Баррет М-98», когда он вышел подышать свежим воздухом на балкон своего коттеджа.

Именно об этом прямо с порога торжественно объявила Ольга, явившаяся на квартиру Ласковой Смерти с отчетом о проделанной за двое суток работе.

— Чего и следовало ожидать, — внешне совсем безразлично отреагировал на это известие Гепатит. — Еще года три назад я предупреждал его, что если он не обставит себя со всех сторон профессиональными телохранителями из своего же собственного агентства и не сведет свои появления на улице к коротким перебежкам от офиса до машины и от машины до дома, то в конце-концов словит маслину.[87] Он тогда ответил, что лучше пуля, чем ненормальная жизнь в окружении стояков.[88] Не сумели выяснить, кто его заказал?

— За двое-то суток?!! — Ольга всунула ноги в мягкие тапочки и уверенно направилась в кабинет. — Мы не волшебники.

— Хотя бы обозначили круг подозреваемых?

— Такой круг, что побольше Садового кольца. Представляешь, сколь многим была выгодна его смерть? — Ольга бухнулась в глубокое кресло, извлекла из сумочки пропитанную лосьоном гигиеническую салфетку и протерла лицо, при этом смазав с одного глаза тушь. — На улице все тридцать пять и непролазные пробки, а в моей развалюхе снова накрылся климат-контроль, — пожаловалась она. — У меня теперь тепловой удар.

— А у меня теперь полная ясность с вопросом, зачем Бондаренко понадобилась та девчонка, двойница свихнувшейся Богдановской дочки. — Олег открыл бар и достал оттуда бутылочку холодного «Спрайта». Протянул ее Ольге: — На, подлечись от своего теплового удара. И докладывай всё по порядку, что успела назыкать[89] за эти два дня. Сначала факты. Потом выводы. Как всегда. Начинай.

— Начинаю. Что касается Богданова, его личной жизни и его работы, то за полгода вплоть до второго июня никаких значимых событий выявить не удалось. У дочери никаких улучшений, и врачи говорят, что надеяться не на что. Сейчас живет дома, к ней приставлена медсестра. На людях не появляется уже год, и, начиная с того дня, когда у нее снесло крышу, папаша делал всё, чтобы об этом не узнали даже самые близкие люди. Запустил среди знакомых байду, что типа дочь проходит курс длительного лечения от наркозависимости.

— Кому всё-таки известна правда? — Олег неторопливо мерил шагами просторный кабинет, застеленный огромным иранским ковром. — Самому папаше, медсестре, которая ухаживает за девкой, врачу, который ставил диагноз… Кстати, он был один, или там собирался целый консилиум?

— Консультировали три психиатра. Со всеми тремя поработали наши спецы. И, самое интересное, что ни один из троих не колонулся. Выпучивали шнифты и лепили горбатого, что ни к чему подобному не имеют ни малейшего отношения. Хотя за информацию им давали хорошие фишки. Думаю, что Богданов за молчание заплатил куда больше. Да еще к тому же и припугнул: типа, проверю, как вы держите язык за зубами; ждите, пришлю когда-нибудь подставного, он предложит вам денег, и, не дай Бог, попытаетесь ему что-нибудь слить.

— Короче, врачи отпадают?

— Как можно сказать наверняка? Мы же не проверяли их на детекторе лжи, не кололи им скополамин.

— И всё же будем считать, что никто из троих лепил не проговорился, — подытожил Олег. — Теперь медсестра.

— Железная баба. Работала вместе с Богдановым еще в КГБ. Если ты не предполагаешь утечки от психиатров, то, тем более, не должен предполагать от нее.

— Это ты так считаешь.

— Не только я. Сегодня утром мы обсуждали это с Чистовым и Ихтиандром. Они готовы ответить за то, что медсестру не купить. Эта старуха прошла хорошую школу ЧК, а там первым делом учат не ссучиваться даже за миллион.

— Хорошо, убедила. Минус сестра. — Гепатит наконец прекратил бродить по кабинету и присел на краешек рабочего кресла. — Кто еще? Горничная?

— Домработницу рассчитали еще год назад. Она не в курсах.

— А кто ведет хозяйство?

— Та же самая медсестра. Ее хватает на всё.

— Положим, что так, — рассеянно пробормотал Гепатит. — Кто еще вхож в дом?

— Только один человек.

— Бондаренко?

— Он самый.

— Всё, — неожиданно закрыл эту тему Олег. — С этим вопросом всё ясно. Теперь рассказывай о девчонке. Той, что сейчас топчет зону вместо впавшей в ступор наркоши. Той, кому предстоит подменить эту шалаву уже во второй раз… Оля, достать тебе еще лимонаду?

…Они проговорили без перерыва четыре часа подряд. О Герде и ее подруге Диане. О женской зоне, расположенной в десяти километрах от Новомосковска. О «зечках по вызову», которые регулярно отправляются за запретку к клиентам. О том, что это и есть та самая ниточка, которая протянулась между зоной, где сейчас чалится Герда, и коттеджем Чудинова Юрия Ивановича (одного из воротил местного бизнеса, но вовсе не депутата, а всего лишь помощника одного из депутатов Государственной Думы)…

«…и которую просто грех не использовать в предстоящей работе, эту ниточку, — единодушно решили Ольга и Ласковая Смерть, — если, конечно, еще согласимся врубиться во всю эту шухму. Тогда придется начинать с того, что искать подходы к этому Юрию Ивановичу. Втереться к нему в доверие, смарьяжить[90] его на небольшой разгуляй с профурами с зоны. Устроить всё так, чтобы в качестве этих профур на дом к Чудинову доставили именно Герду и ее закадычку Диану…»

— Ша! — вдруг решил прекратить строительство планов Олег. — Увлеклись. Всё это обсудим попозже. Сперва дождусь, когда на меня опять выйдут от Бондаренко. Позавчера я им сказал, что дам ответ через три дня. Значит, позвонят завтра. У них разработан какой-то близнец.[91] Посмотрю, что из него можно использовать в этом Новомосковске. А использовать, думаю, можно будет немало. В «…Пинкертоне» работают далеко не дилетанты, и если уж они написали какой-то сценарий, то сделали это добротно…

— Так ты уже точно решил браться за это? — перебила Ольга.

— Решу после того, как с глазу на глаз поговорю с Бондаренко. Но, вообще-то, против этой работы я ничего не имею. Больше того, я всеми лапами «за»! На то, как опять пустят в дело девчонку, когда выдерну им ее с зоны, как выдадут ее за Богдановскую наследницу, как потом избавятся от этой матрешки, когда станет больше им не нужна, мне наплевать. Не мои заботы. Беспокоит другое. Всё вроде срастается: и двойница вольтанутой миллиардерши, и новомосковский карман, и то, что его давно пора замочить, чтобы не путался под ногами, и зип, на котором, без вариантов, есть нечто такое, что поможет установить контроль кое над кем из власть предержащих. Но никоим боком не лезет сюда эта Гердина закадычка Диана. Она-то какого рожна нужна этим деятелям?!!

— Вот пересечешься с Бондаренко, может, и выяснишь. — Ольга поднялась из кресла, собралась уходить. — Меня на твоем месте куда больше беспокоила бы не эта дешевая погремушка, а совершенно другое. — Не спеша объявлять, что же именно, она вышла в прихожую, скинула тапочки, втиснула мозолистые ступни в заношенные потрескавшиеся туфли.

— Говори-говори, — подстегнул ее Гепатит.

— А чего говорить, если ты предполагаешь точно такой же расклад, только помалкиваешь? Кому, как не мне, отлично известно, что чутьем тебя Бог не обидел.

— Говори-говори, — усмехнувшись, повторил Ласковая Смерть, — что тебя беспокоит.

— Не верю я что-то, что это заказ Бондаренко. На этот раз он только посредник. У него за спиной скрывается кто-то еще. Потому что, во-первых, очень не хочет светиться. А во-вторых, использует то, что «…Пинкертон» — твой самый надежный клиент, которого ты проверил тысячу раз. Которому ты никогда не отказывал. Не откажешь и на этот раз.

— Не откажу, — покачал головой Гепатит. — Потому, что у меня свои виды на эту аферу. Если всё здесь хотя бы наполовину выглядит так, как я сейчас вижу, меня ждет самое грандиозное дело, за которое, если его проверну, я буду достоин, как минимум, памятника…

— Только не на могиле, — успела вставить свое пожелание Ольга.

— Только не там. А насчет того, что я предполагаю такой расклад, при котором задействован кто-то еще, ты не права. Я не предполагаю. Я в этом уверен. Бондаренко по жизни сутенер, рэкетир, шантажист, но не более. Даже если бы ему в башню пришла такая отчаянная мыслишка — использовать ситуацию и захватить в свои руки один из мощнейших концернов России — он поспешил бы заштриховаться от нее как можно подальше. Он один ни на что не способен! Он марионетка! А у марионеток всегда есть хозяин, который дергает за ниточки и приводит их в движение… Оль, ведь не надо тебе говорить, что мне, кровь из носа, надо узнать, кто этот хозяин! И чем скорее, тем лучше! Конечно, я понимаю, что этот подсолнух[92] серьезно шифруется, и, скорее всего, сам Бондаренко не представляет, на кого он работает. Здесь цепь, притом очень длинная. Будет непросто перебрать от звенышка к звенышку, пока дойдешь до конца. Это может занять кучу времени. Поэтому я не определяю тебе никаких жестких сроков. Только прошу: поскорее! Сегодня же распорядись…

— Еще вчера я распорядилась, — самодовольно перебила Ольга Олега, — установить за пациентом круглосуточную наружку, направила в Питер лучших спецов. Проверяются все контакты по сотовому Бондаренко за последние десять дней. Кариес[93] уже влез к нему в компьютер. Всё это выльется тебе в такую копеечку!.. Гепатит, слышь? А не лучше ли забить на весь этот левак? Уж больно он стремный. У меня предчувствие…

— У меня тоже. — Ласковая Смерть привычно сперва посмотрел в глазок, потом повернул ключ и распахнул надежную железную дверь. — Хорошее предчувствие, что всё будет путем. У меня, кажется, появился наконец достойный противник. Как давно я мечтал оттянуться по полной программе! Мечты сбываются… До свидания, Оля. Звони.

Он не закрыл дверь за ней сразу. Стоял на пороге, пока улшая и предприимчивая чертовка, внешне больше похожая на безденежную халду, нежели на «начальницу службы разведки», умело управляющую огромный штатом агентов, и ни разу не подводившая своего патрона, не дождалась лифта и не уехала вниз, где ее возле подъезда дожидалась дряхлая «Мазда» с испорченным климат-контролем.


Подготовка к операции в Новомосковске заняла больше месяца. Андрей, весь на изменах из-за того, что дело затягивается, ежедневно мандрычил[94] Гепатита по сотовому: «Олег, как дела? Есть что-нибудь новенькое?»

Ласковая Смерть в ответ веселился: «Ты меня уже не на шутку добыл, Бондаренко. Доиграешься, что отключу телефон. А дела движутся. Медленно, но верно. Ты же в курсах, что я не привык торопиться. Мой принцип: „Лучше где-то необоснованно израсходовать чуток лишнего времени, чем рисковать потерять всё“. Так что не пузырись[95] понапрасну, не трать драгоценные нервные клетки. Пока всё о'кей».

Дела, действительно, двигались. Медленно, но верно. Одновременно в двух направлениях.

Направление первое:

Уже к началу июня Олег, проведя пару недель в Новомосковске, основательно посорив там деньгами и изобразив из себя обаятельного удачливого коммерсанта, тесно связанного с блатным миром, буквально очаровал весь местный провинциальный бомонд. И в первую очередь старика Чудинова.

…Вдвоем выезжали на природу «на шашлыки».

…Целый день прорыбачили на маленькой речке, названия которой Юрий Иванович не знал и рыбы в которой, похоже, никогда не водилось.

…Был трижды зван в гости на скромные пьянки, в которых, помимо него самого и хозяина, неизменно принимали участие лучший приятель Чудинова генерал-лейтенант в отставке Скрыбайло и племяш «пациента» по имени Дима, а по призванию кандидат в интернат для дебилов. Олег с удовлетворением отметил, что все три раза к их квартету больше никто не присоединялся. Юрий Иванович был придирчиво консервативен в подборе собутыльников.

К недоумению Гепатита долгожданный разговор о том, что иногда эту чисто мужскую компанию разбавляют экзотические гостьи из женской колонии, зашел только во время третьего сабантуйчика. Да и то лишь после того, как Олег сам ненавязчиво предложил эту сладкую тему беседы поддатому Юрию Ивановичу.

— Всё хорошо, но скучновато без баб, — как бы невзначай пожаловался он. — Юр, неужели в вашем поселке нет девок по вызову? Что, никогда не вызванивали сюда проституток? Да это ж тоска!

— Проституток ни разу, — гордо отрезал Чудинов. — Это грязь, а свой дом я поганить не собираюсь. Но прошмандовкам у меня есть такая альтернатива, что тебе и не снилась…

Дальше Олег на протяжении часа был вынужден разыгрывать зависть и восхищение, когда Юрик и Генерал, перебивая друг друга, смаковали подробности и хвастались своим ноу-хау приобщения к сексу вместо банальных профессионалок изголодавшихся без мужской ласки обитательниц близлежащей колонии.

— Лет десять назад мы были первыми, кто пригласил этих бабцов к себе в гости. Потом наш почин подхватили другие. Но тропинку-то эту проторили мы! Стоят такие услуги, конечно, недешево, но что значат деньги по сравнению с неповторимыми ощущениями, которые испытываешь с этими вырвавшимися на ночь из застенков дикарками? — Генерал аж блаженно зажмурился, вызывая в воображении образы «этих голодных дикарок». — Ты представляешь?!

— Да. Крутота! — Олег аж приподнялся из кресла. — Юр, я хочу!!! Организуешь такой оттяг для меня?

— Для тебя всё, что угодно. Вот съезжу на недельку в столицу, вернусь, и решим этот вопрос. Без проблем!

— Кстати, в Москве пересечемся. Свожу тебя в одну секретную сауну. Там такие русалки! Юр, у меня только одно пожелание. Не хочу, чтобы с зоны сюда заявились какие-нибудь наркоманки или алкашки. Терпеть не могу ни тех, ни других! И чтобы не старые. Найдется там пара морковок, этак не старше двадцати двух? И чтобы не низкорослые. И чтобы не круглые дуры. Люблю я, знаешь ли, после хорошего траха, — «разоткровенничался» изображавший в этот момент порядком залитого чела Олег, — поговорить с бабой за жизнь.

— Ну, у тебя и запросы! — сварливо заметил Генерал. Но его решительно перебил Юрий Иванович:

— Клиент всегда прав. Заказал двух бабцов — молодых, умных, красивых, и чтобы не наркоманки, — будут ему такие бабцы. Я отвечаю! Вот только вернусь из Москвы. Договорились, Олег? Недельки через две так гульнем, что чертям станет тошно!

— Конечно, гульнем, — Ласковая Смерть с трудом удержал в себе многозначительную улыбку. — Всем станет тошно!!!

Теперь в подготовке акции оставалось всего ничего — отправить кого-нибудь к Герде на зону предупредить, чтобы не вздумала заартачиться, когда ей предложат съездить к клиенту. (Мол, это не простой блядский выезд, а тщательно подготовленный путь на свободу). И не забыла бы прихватить с собой свою закадычку. В том, что с этим вопросом всё будет о'кей, Олег был уверен на сто процентов. Насколько ему было известно, Диана и Герда — две самые отъявленные бестии на зоне. И предложение (даже абсолютно невразумительное, исходящее невесть от кого) послушать кукушку[96] они примут с энтузиазмом.

Бежать или не бежать?!!

Долго терзаться сомнениями, прежде чем решить этот вопрос положительно, эти оторвы не будут.

Так что можно было смело считать, что подготовка к предстоящему делу закончена. Оставалось лишь дождаться часа «X», когда вернется из Москвы Юрий Иванович и пригласит своего дорогого приятеля в гости оттянуться с «изголодавшимися дикарками» с зоны.

Ну, и конечно, воплотить в жизнь само это дело. Прикончить троих алкашей и перестрелять их охрану — что может быть проще? Этот участок работы не вызывал у Гепатита никаких опасений.

Зато основательно портило настроение другое…

Направление второе:

Минуло уже больше месяца, а выявить того, кто стоит за спиной Бондаренко, пока так и не удалось. И никаких заметных подвижек в этом пока не наблюдалось. Пресловутая цепочка посредников оказалась не только запутанной, но, похоже, что из нее ко всему прочему еще и предусмотрительно изъяли несколько звеньев.

12-го июля Ольга была вынуждена признать, что окончательно уперлась лбом в стену.

— Полста человек день и ночь пашут, как проклятые, — рассказывала она, приехав на рандеву с Ласковой Смертью в Новомосковск. — Задействованы и менты, и спецслужбы, все телефоны Бондаренко прослушиваются, каждый день ему на одежду нацепляют свежий жучок. И ничего, — сокрушенно развела Ольга руками.

— Быть такого не может, что вообще ничего, — заметил Олег. — Ведь что-нибудь всё-таки есть. Давай колись, что.

— Подтвердилось твое предположение, что Бондаренко не в курсах, на кого сейчас шестерит. Сразу после того, как завалили Богданова, ему позвонили из Ханты-Мансийска и поставили перед фактом, что теперь он будет работать на другого хозяина. Объяснили, что первым делом должен от своего имени сделать тебе заказ — сам знаешь, какой. И припугнули, посоветовали не проявлять никаких нежелательных инициатив.

— Ханты-Мансийский номер, конечно, не зафиксировали?

— Только код города. Кстати, это был единственный звонок с обычного телефона. После этого несколько раз звонили с сотового из Москвы. Интересовались, как у тебя продвигается дело.

— Сим-карта зарегистрирована по потерянному паспорту?

— Естественно.

— Кто звонил, мужик или баба? Разговоры записаны? Ты их прослушала?

— Не только прослушала. Даже имела честь лично потолковать с той недалекой, что вписалась в эту заботу. Три дня назад мы ее всё-таки вычислили.

На лице у Олега одновременно отобразилось и удивленное, и радостное выражение.

— Ништяк! — отреагировал он. — А говоришь, что ничего не надыбали. Кто такая? Что рассказала?

— Придорожная скважина.[97] Не рассказала почти ничего, хотя вкачали в нее целый баян пентатола. В начале июня подгреб к ней какой-то мужик — вразумительно описать она его не смогла… так вот, подкатил к ней мужик, подарил сотовый телефон и рассказал, что должна делать. Она и делала — звонила Бондаренко, задавала вопросы. Потом ей отзванивались на мобильник хозяева, она пересказывала весь разговор, получала дальнейшие указания и шла получать очередной денежный перевод. Вот, пожалуй, и всё. По этому каналу больше пробить ничего не удалось.

— Что с девкой?

— Мусора вчера нашли ее труп. Какой-то маньяк грабанул, изнасиловал, задушил и засунул в шахну[98] пустую пивную бутылку. Ничего не попишешь, такая была у матрешки рискованная работа… — Цинизма Ольге было не занимать. — Сейчас проверяем номер, с которого звонили ей на мобильник. Может быть, повезет, и продвинемся еще на шажок.

— Всё это слишком долго, — вздохнул Олег.

— Может, придумать какую-нибудь отмазку и выйти из этой бранжи? — предложила Ольга. — Пока не поздно. Пошла она в задницу!

— Ну не-е-ет! — Достаточно было лишь мельком глянуть на выражение лица Ласковой Смерти, чтобы понять, что ни о каких отмазках разговор можно больше не заводить. Гепатит уперся! Как бы паршиво впоследствии ни развивались события, он всё равно будет стоять до конца! — Раз пошли такие веселые гонки на выживание, с дистанции я не сойду. Я человек азартный.. Вот что, Оля, я думаю: Ханты-Мансийск, откуда был первый звонок, — это Тюменская область. Это Сургут, Нефтеюганск, Нижневартовск. Это нефть, это газ. Наконец, это огромные лесные ресурсы. Всем этим распоряжаются очень богатые, очень могущественные люди. Их не так уж и много, и как раз среди этих немногих надо искать того, кто позарился на «Богатырскую Силу». Пес с этим Новомосковском! Перетопчутся без меня один день. Сейчас отправляюсь вместе с тобой в Москву, собираем сходняк и разрабатываем стратегию. Начинаем прощупывать олигархов. Эх, надо было заняться этим еще месяц назад! А сейчас до обидного мало осталось времени! Как, Ольга? Попотеем? Уложимся за неделю?

— Легко.


Ни он, ни она еще не знали, что у них в распоряжении нет даже этой жалкой недели. Всего пять дней потому, что послезавтра Ласковой Смерти позвонит Юрий Иванович и с гордостью сообщит, что все вопросы в женской колонии решены и вечером 17-го числа оттуда привезут к нему на дом четверых крепостных.[99] Две уже бывали у него раньше. А вот две другие — новенькие. По спецзаказу Олега обе не наркоманки и не алкашки. Обе высокие и симпатичные. Обе не старше двадцати двух лет. К тому же, не дуры, с которыми не о чем побеседовать после траха.

Диана и Герда.

«Засада! — разочарованно поморщился Гепатит. — Всё сложилось как нельзя лучше. За исключением самого важного: того, кто стоит за всей этой грандиозной бранжой, определить так и не удалось. А ведь не исключено, что следующим, кого закажет этот деловой, когда шлепну Кудинова, стану именно я. Уж больно я беспокойный. Уж слишком я путаюсь под ногами.

Дуга!!

О чем мечтал, то и получил.

И достойного противника. И острые ощущения. И большой головняк».


Ночью с 16-го на 17-е июля Олега, остановившегося в скромно обставленной гостевой спальне в коттедже Кудинова, разбудило пиликание сотового телефона.

— Полчетвертого ночи, — вместо привычного «Слушаю» пробормотал он сонным голосом в трубку.

— Олег, это я!

Это, и правда, была она (ее девчоночий голос не перепутаешь ни с чьим другим) — Ольга… Какая-то, что абсолютно не свойственно ей, чересчур возбужденная. Она даже не говорила, она кричала, да так, что пришлось чуть-чуть отстранить трубку от уха.

— Олег, ты что, спишь?!!

— А отгадай с трех попыток, — как можно беспечнее сказал Гепатит, на самом деле всерьез обеспокоенный этим неожиданным ночным звонком. Никак в Москве произошло что-то из ряда вон выходящее?!! Какой-нибудь крупный дефолт?!![100] На что-нибудь менее геморройное, судя по пузырящейся Ольге, рассчитывать не приходилось. — Что у тебя?

— У меня, как всегда, информация. Олег, мы нашли того, кого искали. Я теперь точно знаю, кто стоит за спиной Бондаренко.

— Молодец. — У Ласковой Смерти отлегло от сердца. Значит, никакой не дефолт. Просто эта дуреха так перевозбуждена оттого, что всё-таки умудрилась в последний момент совершить почти подвиг, сделать нечто заведомо невыполнимое. — Я понимаю, конечно, как тебе не терпелось порадовагь меня этим успехом, услышать из моих уст, какая ты умница. Так вот, ты умница, Оля. Только какого рожна будишь меня среди ночи, когда, не поря никакой горячки, можно было позвонить завтра утром!!! Кстати, как вам всё-таки удалось вычислить этого деятеля?

— Он допустил ошибку.

— Какую?

— Вчера вечером решил лично позвонить Бондаренко. При этом, похоже, был основательно втертый. Полчаса гнал какую-то стружку, а нам хватило и двух минут, чтобы вычислить номер, с которого состоялся звонок.

— Ну и?

— Московский. Домашний. И знаешь, кого?

— Не знаю.

— Лучше бы и не знать… Твой «достойный противник», с которым ты так мечтал потягаться, — торжественно объявила Ольга, — Шикульский Дмитрий Романович, экс-губернатор, депутат Государственной Думы, мультимиллионер…

— …магнат, олигарх, — усмехнувшись, подхватил Гепатит. И, словно по писанному; так, будто специально отрепетировал эту короткую речь, принялся бойко перечислять: — Владелец ассоциаций «Аган» и «Нателла», корпорации «Сосьва» (самые большие объемы отгрузки на экспорт деловой древесины) и огромной сети деревообрабатывающих, целлюлозно-бумажных и мебельных комбинатов. Президент унитарного предприятия «Тюменьнефтепродукт». Объект постоянных журналистских сплетен о том, что подмял под себя всю Западную Сибирь и даже установил там контроль над преступностью; что обладает огромным влиянием на самых неприступных кремлевских вершинах и в то же самое время пользуется большой популярностью среди простых смертных. С одной стороны жестокий политик и бизнесмен, с другой — щедрый спонсор и меценат. Я, Оля, иногда заглядываю в газеты и краем глаза смотрю по телевизору идиотические ток-шоу. Оттуда и нахватался журналистской байды о Шикульском. Но никогда им спецом не интересовался. И собственного мнения о нем не имею. Кто он — черт или ангел? — пес его разберет.

— Он матерый медведь, с которым, Олег, ты решил сойтись в рукопашной! Он тебя заломает! — Ольга произнесла это с таким откровенно женским сочувствием, что Ласковой Смерти стало смешно. Он был готов расхохотаться, но позволил себе лишь ироничную улыбку и произнес совершенно серьезно.

— Заломает или не заломает — это увидим со временем. Медведь или не медведь, черт или ангел — на этот вопрос дашь мне ответ ты. Думаю, что задержусь здесь еще на неделю. К тому времени, когда вернусь в Москву, должно быть готово подробное досье на Шикульского. Основанное на фактах, а не на журналистских догадках. Отфильтруй всю ламбаду, оставь только… мне нужна только… — Олег запнулся, не сумел сразу подобрать точную формулировку. — Короче, сама знаешь, чего мне надо. И еще: Оля, когда будете собирать информацию, действуйте со всей осторожностью. Шикульскому совсем не обязательно знать, что кто-то активно копается в его грязном белье.

— Кого ты учишь! — фыркнула Ольга. Гепатит непроизвольно отметил, как всего за пять минут разговора трижды резко менялось ее настроение. Сперва возбужденное, чуть ли не истерическое. Потом отрешенное, исполненное безысходности («Он тебя заломает!»). А сейчас это уже была привычная Ольга — спокойная, деловая, чуть-чуть ироничная. — Всё сделаем аккуратно, как в эс-вэ-эр.[101] Будет тебе досье, какое ты хочешь. Главное, поскорей возвращайся. Со щитом, а не на щите. Помощь тебе там не нужна?

— Была бы нужна, я бы сказал. Здесь нечего делать и одному.

— Тогда удачи, — пожелала Ольга.

— Вам тоже. — Олег бросил сотовый под кровать, повернулся на другой бок и закрыл глаза, даже не надеясь снова уснуть.

После такого-то сообщения!

— Засада! — процедил он сквозь зубы. И подумал о том, что оказался в двусмысленном положении боксера-перворазрядника, которому неожиданно предложили выйти на ринг против самого Майка Тайсона. С одной стороны, вроде, престижно; да и денег заплатят. Но с другой… откушенным ухом здесь не отделаешься; кокнет ведь черномазый в первом же раунде.

Заломает!

Ну, и что делагь? Радоваться или горевать? Открывать счет в банке для обещанного гонорара или идти покупать себе место на кладбище? Бог его знает!

Запомает или не заломает, это увидим со временем.

Олег перевернулся на спину и попробовал вытеснить из головы беспокойные думки чем-нибудь умиротворяющим и нейтральным. Надо было всё-таки постараться заснуть. Отдохнуть, набраться сил в преддверии бессонной и очень насыщенной событиями следующей ночи.

С 17-го на 18-е июля 1999 года.

V

ВИКТОРИЯ ЭНГЛЕР

16 сентября 1999 г. 03-50 — 09-45

Прилечь этой ночью не удачось ни на секунду. Сперва потеряли кучу времени из-за разведенных мостов. Потом Тамара попросила меня притормозить у большого ночного магазина на Московском проспекте и провела в нем не менее получаса с энтузиазмом чревоугодницы, запасаясь продуктами. Того, сколько она накупила, хватило бы нам на неделю. Всё это время я просидела в машине и поначалу злилась, но потом вспомнила, что выпроводила бедную Томку на встречу с риэлтером, даже не дав ей сделать себе бутерброд. Какой бы эта подруга непритязательной и терпеливой ни была, но голод не тетка. Не только для больных булимией, [102] но и для нормальных людей, придирчиво следящих за своей фигурой и приученных обходиться в кичмане в течение полумесяца урезанной пайкой.

«Бог с ней, пускай отведет душу. Тем более, до семи, когда надо начинать дозваниваться до Олега, времени у нас сейчас хоть отбавляй. — Я бросила взгляд на часы (без десяти четыре). — Вполне достаточно, чтобы осмотреть нашу новую хату, принять душ и наконец по-человечески перекусить. Правда, уже не удастся до встречи с Олегом посидеть за компьютером, почитать, что там пишет Богданов о концерне „Богатырская Сила“, и какие советы содержатся в файле „Что делать?“. Впрочем, сейчас… …советы — вторично. Первично — Олег!»

Пятикомнатная «статика» (с евроремонтом, компьютером, просторным диваном и видом на парк с одной стороны и на помойку — с другой) оказывается один к одному именно такой, какой я ее себе и представляла.

Большой коридор. Две спальни. Просторная проходная гостиная, из которой две двери ведут на кухню и в кабинет, обставленный стеллажами с множеством книг.

«Может быть, у меня когда-нибудь выдастся время покопаться в этой библиотеке? Но, увы, не сейчас», — с тоской думаю я и отправляюсь осматривать детскую.

— Уберем отсюда игрушки, и выделим эту келью Андрюше, — окинув беглым взглядом заставленную развивающими тренажерами комнату, принимаю решение я.

— Сдристнет, — в ответ лаконично констатирует Томка.

— Прикуем браслетами к шведской стенке, и никуда он не денется. — У меня за спиной огромный опыт заточения в квартирных условиях, и я имею полное моральное право уверенно делать подобные заключения.

— Надеюсь, что так. — Пока я занимаюсь осмотром светлой веселенькой детской и прикидываю, как превратить ее в мрачную камеру, Тамара маячит в дверном проеме и с аппетитом жует кусок шоколадного торта, обильно соря крошками на ковролин. — Только не рановато ли ты начала строить все эти планы? Доставь сначала сюда этого гада…

Она права!

— …А сейчас лучше объясни мне, как пользоваться микроволновкой.

…Квартирой я остаюсь очень довольна. Чтобы подыскать что-либо более подходящее, пришлось бы ой как постараться! И угробить на это немерено времени. А тут вот так сразу, потратив на это всего несколько часов! Подфартило — другого слова не подберешь.

— Никто мешать нам здесь не будет. Приезжать сюда проверять, чем мы занимаемся, попросту некому, — словно забыв, что уже докладывала мне то же самое по пути из Агалатова, по второму разу рассказывает Тамара. — Единственный запасной комплект ключей у хозяев, а они на год сливаются в Штаты. Плату в конце каждого месяца я должна отправлять им маниграммой.[103]

— Так как ты сказала, где мы работаем? — смеясь, спрашиваю я, хотя и это уже слышала от Томки по дороге сюда.

— В службе эскорта. Фирма «Мелодия».

— Что, действительно, есть такая контора?

— Хрен ее знает. Наверное, где-нибудь есть, — со всей серьезностью отвечает Тамара, мерной ложечкой засыпая в электрическую кофеварку молотый кофе. — Раз, два, три… Пожалуй, достаточно… Просто, «Мелодия» — первое, что пришло в голову, когда у меня спросили название фирмы. Вспомнила, как на мелодии[104] нас везли к покойному Юрику по блядскому вызову. Вот я и ляпнула.

— И как хозяева отнеслись к нашей «работе» ?

— Им фиолетово. Если эскорт, так пусть будет эскорт. Главное, что я произвела на них очень приятное впечатление. Между прочим, ты тоже. Заочно. Я им похвасталась, что ты владеешь пятью языками и закончила консерваторию. Классно лабаешь на арфе и на дутаре.[105]

«Вот враки! — хмыкаю я. — Не пятью, а всего четырьмя языками, считая Ассемблер и русский. Что же касается арфы, то я ее видела лишь на картинках. Ну а этот… этот… дамбар?.. Задница! Как там его обозвала эта заноза?!! Или тандар?..

Или…

Ага, вспомнила!»

— Дутар! Объясни-ка мне, что это такое, — прошу я и принимаюсь нарезать в салат огурец — огроменный!

Размером с недоразвитый кабачок.

Или с крупнокалиберный вибратор.

Из квартиры я вытряхиваюсь в половине седьмого. Полчаса — вполне достаточный срок, чтобы не спеша дойти до метро «Парк Победы», купить таксофонную карту и найти на Московском проспекте исправный телефон-автомат. Конечно, был огромный соблазн не заморачиваться с этой ранней прогулкой и дозвониться до Олега прямо из дома. Но еще неизвестно, как обстоят дела с его сотовым — а вдруг на прослушке? Нет, лучше перестраховаться. Засветить в первый же день свой номер, а с ним и такую удобную хату — глупее не придумаешь.

Ровно в семь мобильник Ласковой Смерти оказывается отключен. Ничего другого почему-то я и не ожидала. А поэтому спокойно отправляюсь блукать[106] по ближайшим окрестностям нашего дома. Обнаруживаю внешне очень приличное (но, конечно, еще закрытое) кафе, два больших продовольственных магазина, аптеку, скамейку, на которой с утра пораньше три сизаря втираются денатурой, секс-шоп и — самое главное — охраняемую автостоянку, на которой можно легко оставлять ночевать мою «Ауди».

Минут через сорок я повторяю звонок. И на этот раз не безрезультатно.

— Я слушаю.

Уже стало нормой, что стоит раздаться в трубке этому теплому, чуть сипловатому голосу, как у меня сразу же на короткое время перехватывает дыхание. Всякий раз требуется пара секунд на то, чтобы взять себя в руки и ответить. Замирающим голосом.

— Доброе утро, Олег. Ты уже в Питере?

— Доброе утро, красавица. А ты еще жива? Не успел вас повинтить Бондаренко?

— Этот тюбик[107] немного забуксовал, — счастливо хохочу я, — а мы тем временем сменили хавиру. Так ты в Петербурге?

— А где я, по-твоему, должен сейчас находиться? Раз обещал прилететь рано утром, так, значит, и прилетел. Свои обещания я всегда выполняю.

Я это знаю. Мне это нравится. Вот только не помешало бы Ласковой Смерти пореже заострять на этом внимание.

— Давно прилетел? Ты сейчас в «Пулково»?

— Я сейчас напротив Средней Рогатки, — отвечает Олег. — Через минуту проеду площадь Победы.

Я впервые слышу об этой какой-то Рогатке. Зато точно знаю, что, миновав площадь Победы, Олег окажется на Московском проспекте и уже минут через пять будет у того места, где сейчас нахожусь я.

— Ты на такси? — зачем-то спрашиваю я.

— Нет, меня встретили. Говори, красавица, куда ехать? Где пересечемся?

Конечно, напротив метро, где час назад я покупала чип-карту.

Дотуда Олегу всего пять минут езды. Мне тоже — всего пять минут ходу… быстрого ходу… настолько быстрого, насколько позволят высокие каблуки полусапожек «Ферранте». Я вешаю трубку и стремительным шагом (разве что не бегом) устремляюсь к метро, не забыв в последний момент выдернуть из картоприемника таксофонную карту. Зато забыв спросить у Олега, что у него за машина. Впрочем, если бы он тогда мне ответил, что «Линкольн Навигатор», всё равно бы мне это ни о чем не сказало — в иномарках я абсолютно не разбираюсь, и отличить, скажем, «Додж Уипер» от «Ламборджини» для меня непосильная задача. Да я и таких-то названий не слышала! Вот если бы Гепатит сказал мне, что подъедет к метро на большом черном монстре, размерами чуть поменьше трактора «Кировец», я бы не ошиблась.

Но он ничего не сказал. А я всё равно не ошиблась.

…Выныриваю из подземного перехода и без раздумий беру курс на дорогой внедорожник с тонированными черными стеклами, припаркованный метрах в пятидесяти прямо на автобусной остановке. Стоит мне подойти к машине, как задняя дверца распахивается, и из-за нее выглядывает Олег.

— Сюда, красавица. — Интересно, а куда же еще?

Я ныряю на заднее сиденье и тыкаюсь губачи в (на этот раз чисто выбритую) щеку Ласковой Смерти. И сразу же отмечаю, что сегодня (наверное, по причине смены сезона) у него на шее вместо толстого золотого ланцуга[108] дорогой галстук, а к белоснежной рубашке добавился черный двубортный пиджак.

— Привет, дорогой. Выглядишь супер! Преуспевающий клерк с Уолл-стрит. Здравствуйте, парни.

Их двое. За рулем огромный детина с бритой башкой и мясистыми складками на затылке. В черных очках и бурой кожаной куртке. Рядом с ним невзрачный подсолнух лет сорока. Тоже в очках — только обычных (с мощной диоптрией) — и тоже в кожаной куртке (наверное, купленной на раскладушках старьевщиков).

«У него, должно быть, скрипучий старческий голос», — сразу приходит мне в голову, и я оказываюсь права.

— Здравствуй, Виктория, — квакает мужичок и, развернувшись, принимается сквозь окуляры с интересом разглядывать меня. На лягушачьей физиономии с бесцветными тонкими губами играет лягушачья улыбка.

— Здорово, — гудит «мясистый затылок» и срывает «Линкольн Навигатор» с места. — Я Константин. Куда едем?

Олег бросает на меня вопросительный взгляд.

Я бросаю на Олега вопросительный взгляд.

— А я Даниил Александрович, — тем временем крякают «большие диоптрии», — Пляцидевский.

«Вот ведь блин!!! Всё равно, не запомню».

— Вика, нам надо где-то спокойно приткнуться и потолковать, — произносит Олег. — Приглашай в гости. Показывай дорогу.

…Я показываю.

…Пляцидевский потягивает из бутылочки лимонад.

…Гепатит пытается до кого-то дозвониться по сотовому телефону.

…Томка, проводив меня, наверное, завалилась спать… До дома мы добираемся за пять минут.

…Действительно, завалилась. Когда мы вчетвером вваливаемся в квартиру, она выползает из спальни, и при этом вид у нее обалделый и заспанный. Молча поприветствовав гостей взмахом ладошки, Тамара сразу же убирается в ванную мыть рожицу, а я, буркнув: «Не разувайтесь. С тапками в этой хавире напряг», отправляюсь на кухню заваривать кофе.

Потом мы впятером сидим в гостиной, и каждый при этом занимается своими делами:

Я подробно, ничего не скрывая, рассказываю о поездке в Гибралтар. О том, как сволочь Андрюша, когда получил «документы и приватные ключи от Богдановских счетов в Интернет-банке», решил бросить меня, бедную, на чужбине, оставив мне пустую кредитку и неоплаченный счет за гостиницу. Правда, к тому моменту так и не сумел сделать правильных выводов, что я не сельская Марфа, и, чтобы меня выкрутить, [109] надо быть академиком. Но стать академиком этому бажбану никогда не суждено.

Олег постоянно названивает кому-то по мобильному телефону, с кем-то о чем-то договаривается, не спросив разрешения, называет мой адрес и отдает распоряжения, чтобы немедленно подъезжали сюда. При этом (я даже не сомневаюсь), не пропускает ни единого слова из того, что я сейчас говорю.

Ляпидев… Черт! Пляцидевский, разложив, словно пасьянс, на журнальном столе деловые бумаги, которые я получила от «Кеннери, Спикман, Бэлстрод и Гарт», с азартным блеском в очках занимается их изучением, и сразу видно, что понимает он в них в сто тысяч раз больше меня, дилетантки. «Недаром Олег прихватил с собой только этого шпыня, сказав, что остальных без труда найдет и в Петербурге. В отличие от них, Даниил Александрович, похоже, незаменим», — в конце концов прихожу я к выводу.

Почти двухметровый и более чем стокилограммовый мордоворот Костя зацепил свои солнцезащитные очки дужкой за ворот футболки и не сводит похотливого взгляда с Тамары — пожалуй, единственной, кто делает вид, что внимательно слушает мою печальную повесть о своих злоключениях на юге Испании.

— Ни на один из этих документов, конечно, нет копий, — говорит Пляцидевский, дождавшись хэппи-энда моих приключений в Гибралтаре, когда я в одном из банков на Кэннон-стрит обналичила немного деньжат, открыла счет и оформила туристический ваучер, чтобы расплатиться за люкс в «Джордже Элиоте» и купить обратный билет до Петербурга. — Первое, что мы должны сейчас сделать, — это поехать к нотариусу, всё отксерить в нескольких экземплярах, все заверить, а оригиналы поместить на хранение в банк. Заодно оформим доверенность на меня на представление твоих интересов там, где дело будет касаться наследства. В первую очередь — в «Богатырской Силе».

— Вы адвокат? — интересуюсь я. Хотя, можно было бы и не спрашивать. Что Даниил Александрович «доктор», видно с первого взгляда.

— Крючкотвор, и притом очень достойный. — Гепатит наконец закругляется с телефонными переговорами и бросает трубу на диван рядом с собой. — За всё, что остаюсь после смерти Богданова, сейчас начнут грызться такие бульдоги, что тебе лучше держаться от них как можно подальше. Сегодня же ты уедешь из города и зашхеришься так, что об этом не буду знать даже я. А здесь начнется война. Нешуточная война!!! — акцентирует последнюю фразу Олег. — Притом, вестись она будет одновременно на двух фронтах. Первый фронт — там, где подставляют, убивают, захватывают заложников, любыми методами добывают информацию. Здесь командование я возьму на себя. А вот Даниил Александрович будет орудовать на другом фронте. Там, где бои кипят в шикарных офисах, залах судебных заседаний и кабинетах номенклатуры. Ему не впервой выигрывать такие сражения…

Олег намерен продолжить, но я ему не даю. Отчеканиваю:

— Я никуда не уеду! — Таким тоном, чтобы всем сразу стало ясно, что это решение окончательно и обжалованию не подлежит.

— И сольешь за здорово живешь Бондаренке и иже с ними самый крупный и, к тому же, единственный козырь, который сейчас есть у нас на руках, без которого мы обречены на безоговорочный проигрыш, — не спорит, а лишь хладнокровно констатирует Гепатит. — Не станет тебя, не будет и смысла продолжать заниматься всем этим проектом. А тебя, если не спрячешься, не станет уже очень скоро. Какой толпой стояков себя ни обставь, к каким предосторожностям ни прибегай, тебя шлепнут — я отвечаю. И сделают это оперативно — если не завтра, то послезавтра уж точно. Против тебя пустят таких волкодавов, что с ними не сравнится никто ни в ЦРУ, ни в Моссаде. Не посчитаются ни с какими затратами, чтобы убрать с пути к миллиардам единственную наследницу. «Нет человека, нет и проблемы», — если не будет тебя, не останется той преграды, что сейчас стоит на пути у того человека, который стремится прибрать к рукам «Богатырскую Силу».

— Зачем обязательно убивать? — неожиданно вмешивается в разговор до сих пор скромно помалкивавшая Тамара. — Куда проще предложить Вике продать эти чертовы акции. Сунуть дурехе за отказ от прав на охранное агентство и «Богатырскую Силу», скажем, лимонов десять «зеленых», оформить «грин карту» где-нибудь в теплой Италии и посоветовать никогда больше не появляться в России. И nо problem! Никаких дорогостоящих киллеров, никаких заморочек с легавыми.

— Во-первых, — поворачивается к Томке Олег, — от заморочек всё равно не застрахуешься. Только они тогда уже будут не с мусорами, а с… Короче, обжаловать сделку по отчуждению кому-либо своих прав держателя контрольного пакета обыкновенных… В концерне фигурируют только такие? — отвлекается от Тамары Ласковая Смерть, переводя взгляд на Пляцидевского, продолжающего «составлять пасьянс» из деловых бумаг на журнальном столе. — Никаких золотых или привилегированных акций?

— Только обыкновенные, распределенные между тремя юридическими лицами, закрепленными в специальном реестре акционеров, — четко рапортует Даниил Александрович. — Один из экземпляров реестра сейчас передо мной. Здесь сделана ссылка на то, что он продублирован в электронном варианте.

— Конечно… Так вот, — вновь обращается к Тамаре Олег, — обжаловать в арбитраже эту сделку с отчуждением акций — пару раз плюнуть. И совсем не исключено, что она будет признана недействительной. Представляешь, какой маракеш, какой облом для тех, кто всё это организовал! Итак, это первое, почему недостаточно откупных и «грин карты» в «теплой Италии». Почему Виктория Карловна Энглер должна сгинуть абсолютно бесследно. Второе гораздо банальнее — это стиль работы Шикульского, который как не привык оставлять за своей спиной тех, кто впоследствии может учинить ему геморрой, так и абсолютно нещепетилен в методах устранения подобных людей. Подтверждение этому — гибель Богданова. Усвоила, Дина?

— Не Дина, а Тома, — автоматически поправляет Олега уже давно привыкшая к своему новому имени Тамара. — А почему среди этих бумаг нет ни одной акции? — состроив глупенькую гримасу, кивает она на покрытый бумагами журнальный стол. И… И далее на протяжении сорока минут я сижу, тупо слушая, как Пляцидевский и Гепатит наперебой объясняют моей закадычке, что никаких красивых бумажек, какими мы, дуры, привыкли представлять себе акции, в данном случае не существует…

— …потому, что ни единой эмиссии с момента своего основания концерн не провел…

— …хватает того, что все права и взаиморасчеты держателей акций закреплены в учредительных документах и специальном реестре…

— …да и никакой необходимости в привлечении инвестиций через выпуск даже обыкновенных именных акций нет. К тому же, в Уставе оговорено, что проект эмиссии утверждается лишь стопроцентным положительным голосованием на совете акционеров…

— …всего их двенадцать человек, в этом совете, включая правопреемницу Василия Сергеевича Вику, которая и является номинальным собственником концерна…

— …из остальных одиннадцати девять, если не консолидировались между собой и не набрали в совокупности пяти процентов голосующих акций, обладают лишь совещательными голосами и никакого интереса не представляют…

— …они и так не представляют. Пассивные бенефициары, которых волнуют лишь дивиденды…

— … еще двое — те, что из Скандинавии, — миноритарные акционеры. Отстаивают интересы портфельных инвесторов…

— …«Престиж» и «Богданов и Пинкертон» — афиллированные кампании, в которых полноправным хозяином был Василий Сергеевич, а теперь ты, Виктория. Между прочим, две эти фирмы в совокупности владеют шестьюдесятью процентами акций «Богатырской Силы»…

— …уставной капитал ООО «…Пинкертон» распределен между Богдановым и его дочерью как восемьдесят к двадцати…

— …в процессе переоценки основных фондов эмитента…

— …без тщательной аудиторской проверки не обойтись…

— … передаточные распоряжения…

— …бездокументарные акции…

— …нерезиденты… Коррида!!! Абзац!!!

На протяжении сорока минут я опухаю с открытым хлебалом, внимательно слушая всю эту байду и натужно силясь вникнуть в смысл того, что юрист и экономист исправно втолковывают двоечнице Тамаре. В результате, до меня доходит примерно десятая доля того, о чем сейчас говорится. Остальное подернуто столь плотной завесой тумана, что его можно резать ножом. Впрочем, наверное, при этом нож сразу сломается.

«И неужели я, недалекая, собиралась влезть во всю эту финансово-юридическую гонку сама? В одиночку? Без Ласковой Смерти? Без Пляцидевского? С суконным рылом да в калашный ряд? Вот и огребла бы по этому рылу в первом же раунде! И хорошо, если всё обошлось бы только нокаутом, а не смертельным исходом. Господи, сколь же многого я не знаю! Сколь же многому мне еще предстоит научиться! И вот она, замечательная возможность приступить к обучению сразу на практике, а зануда Олег еще хочет отправить меня из города. Туда, где уж наверняка не приобрету никаких полезных в бизнесе навыков и не узнаю, кто такие миноритарные акционеры и что собой представляет нерезидент».

— Между прочим, что касается Вики. — Пляцидевский словно услышал, о чем я сейчас думаю. А, может быть, все мои мысли отобразились у меня на лице? — Она права. Никуда уезжать ей не следует. Я отдаю себе отчет в том, что ей здесь сейчас постоянно будет угрожать опасность, но это уже твоя забота, Олег, чтобы с девочкой ничего не случилось. Обеспечь охрану, как президенту — ты с этим справишься. А Вика, пока всё не закончится, должна постоянно находиться у меня под рукой. Сегодня она нужна мне у нотариуса. Завтра ей надо обязательно быть в офисе «Богатырской Силы». И не просто там засветиться, а под моим надзором переделать множество дел. И в первую очередь, как это называется, «занять свой кабинет» и показать, кто в доме хозяин. Она должна познакомиться… вернее, я не так выразился: ей должен представиться весь топ-менеджмент фирмы, она обязана произнести емкую, но жесткую и разумную речь на коротком ознакомительном совещании. И, наконец, необходимо назначить сроки внеочередного совета акционеров — притом, обязательно в очной форме. Так что, на нем ей придется присутствовать лично. Там, где смогу обойтись без нее; там, где мне хватит доверенности, буду работать один. Но в ближайшее время нам предстоит слишком многое, где без Виктории не обойтись.

— Ее мочканут, — еще раз озвучивает свои опасения Гепатит, сокрушенно покачивая головой, — и я не смогу ее от этого оградить. Я киллер, я медвежатник, я за сутки проходил через тайгу сто километров и угонял из-под носа секьюрити инкассаторский броневик. Но никогда не организовывал охрану миллиардерши, за которой охотятся лучшие чистшъщики страны.

— Вот и приобретешь дополнительный опыт, — улыбнулся Даниил Александрович. — К тому же, для этого у тебя под рукой есть все ресурсы. Уж на нехватку специалистов мне можешь не жаловаться. Вон хотя бы этот амбал один чего стоит, — кивает Пляцидевский на Константина, и тот, довольно осклабившись, мечет стремительный взгляд на Тамару: может быть, и она тоже что-нибудь скажет про то, какой он огромный и сексуачьный. Похвалит «амбала». А то за всё время, пока он в этой квартире, эта красотка не уделила ему еще ни единого знака внимания. Как будто его здесь нет вообще.

Но Томка обходит вниманием Константина и на сей раз. Подравнивает пилкой свои красивые длинные ногти, и, наверное, с тоской размышляет о том, что сегодня до позднего вечера не удастся прилечь отдохнуть хотя бы на часок. А, может быть, не удастся поспать даже ночью. Кстати, это будет вторая бессонная ночь подряд.

Пляцидевский бросает взгляд на часы, обреченно вздыхает и принимается сгребать с журнального столика в кейс мои документы.

— Собирайся, Вика. Пора. Едем к нотариусу.

— Это надолго? Проще вызвать его на дом.

— Не стоит. Зачем об этой квартире знать лишним людям? Так что, поехали сами.

— А Бондаренко? — Я послушно поднимаюсь из кресла. — Он должен сегодня прилететь из Америки. Его надо взять сразу, как только пройдет за таможню. И доставить сюда. И допросить.

— Его перехватят. Доставят. Допросят, — с леденящим спокойствием заверяет меня Гепатит. — Другие. Твое присутствие при этом необязательно. Кажется, меру твоего участия во всех этих гонках мы уже определили.

— Но…

— Если желаешь, можешь понаблюдать за всем этим со стороны. Но, еще раз прошу тебя, милая девочка: не суй нос лишний раз туда, где вполне можно обойтись без тебя. Не забывай, что ты уже, возможно, заказана, и тебя ищут, чтобы засмолить[110] из «эм девяносто восьмой». Как в июне Богданова… Костя, сопроводишь их до нотариальной конторы. Как только переделают там все дела, сразу обратно. Вольта с собой?

— На хрена она мне? — Амбал Константин картинно выставляет перед собой пудовые кулачищи, синие от уголовных татуировок (мол, это будет поэффективнее волыны), и напяливает на откормленную афишу с крупным мясистым носом свой «Фостер Гранд»[111] — Поехали, что ли?

— Не задерживайтесь, — еще раз напоминает Олег. И напоследок желает: — Удачи.

Выходя из квартиры, возле самой двери мы нос к носу сталкиваемся с двумя мрачными типами в длинных черных плащах. Они похожи как единоутробные братья — один старший, другой, соответственно, младший. Прямо на пороге мы застываем друг против друга, и я, прищурившись, окидываю обоих гостей подозрительным взглядом. Они, в свою очередь, синхронно изучают меня. Немая сцена на протяжении пары секунд.

— Мы к Гепатиту, — наконец, насмотревшись, доводит до моего сведения тот, что постарше.

Он ждет ответа.

— А ты Виктория Энглер?

— Виктория Энглер, — говорю я и отмечаю, что ни один из двух «братьев» и не подумал хотя бы обозваться в ответ; хотя бы выдавить из себя безобидное «Здрасте». Они просто огибают меня и по-хозяйски вваливаются в квартиру, затворив за собой входную дверь.

— Тот, который с тобой разговаривал, — сразу же полушепотом спешит доложить мне Константин, — Кирюха Подстава. Бывший спецназовец. Сейчас воровская пехота, мясник.[112] И профи, каких еще поискать. Берется почти за любую работу. Порой за такую, от которой уже все отказались. И выполняет ее всегда на «отлично». Но большинство всё равно не рискуют вести с ним дела. Отмороженный. Стебанутый.

— А второй?

— Со вторым не знаком, — виновато пожимает саженными плечищами Костя. — Первый раз вижу.

Я нажимаю на кнопочку вызова лифта, и пока передо мной неохотно и медленно раздвигаются исписанные похабщиной створки дверей, успеваю подумать, что спутник Подставы — далеко не последний в длинном списке тех, с кем в ближайшие дни предстоит познакомиться Константину.

Заодно познакомлюсь с ними и я. Эти двое в длинных плащах — лишь первые бойцы небольшой, но отлично вооруженной и обученной армии, которых мне довелось увидеть воочию. Армии, которую вчера, сразу же после моего звонка, принялся набирать Олег. Армии, готовой присягнуть мне на верность и защищать меня (и мою жизнь!) в войне со всякими там Шикульскими и Бондаренко!

Я нажимаю на кнопку первого этажа. Лифт начинает лениво спускаться вниз. У меня за спиной глухо вздыхает Даниил Александрович. От Константина терпко воняет потом. Мой взгляд упирается в удачно исполненное изображение обнаженной красотки — шедевр местного подъездного граффити.

И при этом я абсолютно не в курсе, что «армию» Гепатит (как всегда, неторопливо и скрупулезно) начал собирать совсем не вчера, а еще в середине июля, безошибочно ощутив приторный запах неизбежной войны. И основная задача этой «армии» — защищать интересы (и жизнь), но, при этом, совсем не мои, а своего командарма Ласковой Смерти, захватить для него пятьдесят один процент акций неожиданно осиротевшего лесопромышленного концерна. Я же во всём этом деле — всего-навсего так, с боку припека. Псевдонаследница. Кукла. Подстава. И лишь потому, что Гепатиту, к его удивлению, небезразлична, он готов принять участие и во мне.

Если, конечно, это участие не пойдет вразрез с первоочередной задачей — Богдановскими миллиардами долларов!

Потому что,

«чтобы не начать пускать пузыри, приходится существовать по тем волчьим законам, которые в последние годы установила нам жизнь»

Потому, что какая-то Герда — вторично.

Первично — Олег.

ТАМАРА АСТАФЬЕВА (ОХОТНИЦА)

1999 г. Август

Карамзюк Евгений Сергеевич, главный врач «Доброго Дела», хирург и патологоанатом в одном лице, вот уже на протяжении трех с лишним лет жил на два дома.

Первый — двухкомнатная квартира на улице Стойкости, где кроме него обитали кузина с экзотическим именем Даниэлла и большой камышовый кот с не менее экзотической кличкой Enormous Balls[113](«Болз» — в укороченном варианте).

Второй — скромная «брежневка»[114] в одном из коттеджей для персонала на территории «Простоквашина». «Гостинка» использовалась лишь по ночам, чтобы выспаться после очередной операции, когда не оставалось сил на дорогу домой, или, наоборот, не выспаться на пару с кем-нибудь из сотрудниц, среди которых молодой, симпатичный и обаятельный Женя пользовался повышенным спросом. Еще не было случая, чтобы когда-нибудь кто-нибудь отказал ему в любовных утехах.

Но тесная «брежневка», которую приходится делить с вольтанутой кузиной и откормленным до слоновьих размеров котом, и келья (пять шагов в длину, три шага в ширину), в которой даже нет телевизора, — как-то уж совсем не к лицу человеку, имеющему почти восемьсот тысяч долларов годового дохода.

«Нужен коттедж, — два года назад решил Карамзюк. — В Вырице. Поближе к работе. На берегу Оредежи. В три этажа. С зимним садом, бассейном и в стиле „ампир“. — Чем „ампир“ отличается от „готики“ или „барокко“, он не знал, но взял карандаш, лист бумаги и, как сумел, изобразил на нем не коттедж, а дворец с двумя выдающимися вперед флигелями, эркером посередине и фонтаном перед крыльцом.

«Эклектика», — поморщилась длинноногая архитекторша в строительной фирме «Мартиника», куда Евгений Сергеевич явился со своим архитектурным «шедевром», и через месяц корявый эскиз на обрывке бумаги за двадцать две тысячи долларов был преобразован в электронный оригинал-макет, к которому в числе всей необходимой строительной документации были приложены смета на три с половиной миллиона УЕ и договор, оговаривающий залог в размере двадцати процентов от общей стоимости проекта и ежемесячные платежи в сто десять тысяч «зеленых» на протяжении двух лет.

«Что ж, потяну», — оптимистично решил Карамзюк, обнулил свой счет в Сбербанке, поскреб по сусекам, кое-что подзанял у Астафьева и подписал договор, исправно выплатив семьсот тысяч аванса. На кармане осталось еще семьдесят штук, которые Женя, долго не размышляя, ухнул в нулевый и навороченный «Бьюик Ривьеру», подарив свою годовалую «девяносто девятую»…

которая как-то уж совсем не к лицу человеку, имеющему почти восемьсот тысяч долларов годового дохода

... Даниелле.

«Бьюик» оказался просто супер.

Фирма «Мартиника» первом делом обнесла участок Карамзюка высоким дощатым забором, доставила на объект «игрушечный» экскаватор «Kobelco», приступила к рытью котлована под фундамент и начала проявлять беспокойство по поводу первого ежемесячного платежа.

На тот момент у Карамзюка не было и тысячи баксов. Пришлось влезать в долги к Светлане Петровне, а через два месяца заключать кредитное соглашение с инвестиционном фондом «Комаров-Ипотека».

…Долги засасывали, словно трясина. Проценты росли. «Kobelko» выкопал котлован. Фундамент выстоялся. Три этажа из красного «Никольского» кирпича были возведены в рекордные сроки. Крыша покрыта швейцарской пластиковой черепицей «Kronospan». После чего к основному договору было составлено доп. соглашение о заморозке объекта ввиду временной неплатежеспособности заказчика.

«Не потянул, — тоскливо вздыхал Карамзюк и прикидывал, а не загнать ли „Ривьеру“ Магистру и не забрать ли обратно у Даниеллы „девяносто девятую“. — Вполне можно было бы обойтись без флигелей и без эркера. И без фонтана».

Но переиначивать что-либо уже было поздно и до сих пор главврачу, хирургу, а по совместительству и патологоанатому доходного «Доброго Дела» приходилось обходиться либо пропахшей кошачьими ссаками квартирой на улице Стойкости, либо неуютной «гостинкой» на территории сиротского комплекса.

Альтернатива — снять приличную хату баксов за восемьсот. Альтернатива — затянуть потуже ремень и сократить себя в текущих расходах. Но подобное Карамзюку, сколько бы он об этом ни размышлял, казалось неисполнимым. Неисполнимым вообще!

Как, скажем, отречение от отметившей уже трехлетнюю годовщину традиции по пути из Вырицы в Питер останавливаться в поселке Форносово возле одного из придорожных кафе, пить там гнилостный растворимый кофе и заигрывать с официантками. Притормозить возле «Грядки» на красавице «Ривьере» и часа полтора погнуть пальцы перед местными Марфами за последнее время стало неотъемлемой частью дороги из Вырицы в Питер. Никогда она не претерпевала изменений.

Но…

Ведь изменения необратимы. Без них невозможна современная жизнь. Да и какая бы то ни была жизнь вообще… всё равно, невозможна!

Это нерушимая аксиома.

И ее нерушимось однажды погожим августовским днем подтвердило нечто твердое и холодное, больно уткнувшееся в затылок Карамзюка, когда он, как обычно, проведя полтора часа в «Грядке», устроился за рулем своего «Бьюика» и собрался двигаться дальше — в сторону Питера, на улицу Стойкости, где проживают двоюродная сестра Даниелла и Болз, у которого по какой-то странной прихоти природы на гениталиях абсолютно не растет шерсть. Потому и такая кликуха…

— Это не кусок водопроводной трубы, — еле слышно произнес из-за спины Карамзюка низкий, чуть сипловатый женский голос. — Это «Зигфрид Хюбнер», навинченный на «девяносто вторую Беретту». Сдадут нервы, шевельну указательным пальцем, и твой жбан разлетится на мелкие части, будто арбуз, сброшенный с пятого этажа… Ты любишь арбузы, Евгений Сергеевич?

— Теперь ненавижу, — абсолютно ровным голосом произнес Карамзюк, повернул ключ зажигания и бросил взгляд в панорамное зеркало. — Куда едем, красавица?

Девица, с пистолетом в руке устроившаяся на заднем сиденье «Бьюика», оказалась, и правда, красавицей. Это первое, что машинально отметил Евгений. Вторым было то, что она и не подумала хоть как-то прикрыть свое симпатичное личико. Вывод элементарен: налетчица абсолютно не опасается, что ее жертва когда-нибудь опознает ее, а значит, живым Евгению Сергеевичу из этой передряги не выпутаться.

Вот когда Карамзюк, на протяжении минуты еще умудрявшийся сохранять самообладание, мгновенно покрылся потом, и ладони его, судорожно сжимавшие руль, пошли нездоровыми красными пятнами.

— Протяни мне твой сотовый, пристегнись и трогай с места, — еще раз несильно ткнула глушителем в затылок Карамзюка нежеланная пассажирка. — Развернись. Едем обратно. В сторону Вырицы.

— В «Простоквашино»? — срывающимся фальцетом проблеял патологоанатом.

— Не совсем так. Я объясню… Не гони, пожалуйста, Женя. В таком состоянии ты можешь устроить аварию. Разобьешь хорошую тачку, пострадают невинные люди…

В отличие от исходящего потом Евгения, налетчица была само воплощение спартанского хладнокровия, и у Карамзюка не оставалось ни капли сомнения, что если сейчас он предпримет попытку хоть как-то спастись, эта попытка обречена на полный провал. Разогнаться, потом резко ударить по тормозам и попробовать выскочить на ходу из машины? Не позволит ремень безопасности. Попытаться устроить лобовое столкновение со встречным грузовиком, понадеявшись на подушки безопасности, которыми оборудован «Бьюик»? Не успеть. Проклятая девка настороже. Чтобы нажать на курок, ей достаточно доли секунды. А твердый глушитель как приклеился намертво, так и не отлипает от коротко стриженного затылка. Остается надеяться лишь на какую-либо случайность. Или на то, что эта бестия вдруг смилостивится. Позадает вопросы, поизмывается, отведет свою стервозную душу, да и отпустит с миром. Вот только все эти надежды… призрачнее ничего не бывает.

— Ты меня пристрелишь, красавица? — оставив позади уже километров пятнадцать, сумел выдавить из себя Карамзюк.

— Навряд ли. Ведь в мусарню ты жаловаться на меня всё равно не пойдешь — у самого рыльце в пушку. А брать лишний грех на душу я не намерена. Я не мокрушница, — без колебаний соврала Тамара. — Так что, ответишь мне на вопросы и иди себе с миром. Конечно, — зловеще усмехнулась она, — всё зависит от того, как ты будешь на них отвечать… Сейчас налево.

«Она везет меня в мой коттедж, — сразу же догадался Евгений. Почему-то такой вариант до этого ему в голову не приходил. „Простоквашино“, какая-нибудь глухая лесная тропа, всё, что угодно, но не коттедж. — Там сигнализация, и о ней эта дура, наверное, не знает. Лучше это для меня или хуже, когда по тревоге приедут менты? Как бы там ни было, но это уже какие-то осязаемые крупицы надежды».

Крупицы надежды без следа растворились в тот самый момент, когда, припарковав «Бьюик» возле высокого, выкрашенного облупившейся охрой забора, Карамзюк выбрался из-за руля и трясущимися руками принялся шарить по брючным карманам в поисках ключей от калитки.

— Не делай глупостей, Женя, — послышался за спиной спокойный голос налетчицы. — Как только войдешь за ограду, сделай три шага вперед и вставай на колени. Физиономию в землю, руки за голову. Немного промедлишь, прострелю тебе ногу С сигнализацией справлюсь сама. Код знаю… Ну, и хрен ли ты там копошишься?

Когда удалось отомкнуть заупрямившийся замок и распахнуть со скрипом калитку, Карамзюк поспешил исполнить всё, что только было приказано, с такой суетливой поспешностью, что разбил о посыпанную гравием подъездную дорожку лицо и застонал то ли от боли, то ли от безысходности. А потом, даже не думая оглянуться, начал прислушиваться к тому, как налетчица греми дверцей железного ящика, в котором находился пульт сигнализации.

— Кстати о птичках, — как бы между прочим довела до сведения Евгения девица. — Если окажется, что мне дали неправильный код, и сюда всё же нагрянут легавые, я сначала прикончу тебя, а потом постреляю и их. — Скрипнула затворяющаяся калитка. — Поднимайся, юродивый. Веди в дом. Не пойму, и зачем тебе одному такие хоромы? Или хочешь устроить здесь еще одно «Простоквашино»?

«Что этой мегере известно про „Простоквашино“?.. Что она знает о моей роли в том, что там происходит?.. Откуда ее, такую крутую, прислали?.. Кто прислал?.. Магистр?.. Астафьевы?.. Спецслужбы?.. Кто-либо из конкурентов?.. И чем, наконец, для меня всё это закончится?.. Неужели умру?!! — Все эти вопросы устроили свалку в голове Карамзюка, пока он, как паралитик, с превеликим трудом скрипел гравием по направлению к дому, пока на трясущихся ногах поднимался на невысокое крыльцо и безуспешно пытался вставить в замочную скважину ключ! — Эта девица — профессиональная киллерша?.. Тогда почему она не убила меня, когда сделать это было гораздо удобнее?.. Зачем притащила сюда?.. Чего она там говорила про то, чго намерена задавать мне вопросы?.. Может быть, даже пытать?.. Она не просто убийца, она мстительница, которой недостаточно всего-навсего всадить в меня пулю?..» — Как много вопросов! Путаются, цепляются друг за друга. Как же им тесно! Еще чуть-чуть, и от них просто лопнет башка!

Мириады вопросов!!! И ни единого ответа (хотя бы догадки, хотя бы намека на этот ответ)!

— Слышишь, хирург! В твоем недостроенном тереме есть, где присесть?

— Да, — просипел Карамзюк.

— Проводишь туда. В ногах правды нет.

До Евгения донесся скрежет замка, когда девица запирала за ними входную дверь. И в этот момент он нашел в себе силы с трудом переступить через страх и еле слышно спросил:

— Меня заказали? Ты привезла меня сюда убивать? — Непозволительная роскошь для жертвы — сразу два вопроса подряд, но белокурая бестия отнеслась к этому абсолютно спокойно.

— Я же тебе говорила, что просто желаю с тобой побеседовать. Захотела бы шваркнуть, сделала б это в тысячу раз проще. — И столь же спокойно предупредила: — Попытаешься спросить меня еще хоть о чем-нибудь, прострелю тебе ногу. Учти, Женя, вопросы здесь задаю только я. Между прочим, чтобы избавить тебя от соблазна, сразу представлюсь. Чтобы знал, как ко мне обращаться. Астафьева Тамара Андреевна. Дата рождения 20 декабря 1977 года. Место рождения Череповец. Астафьев Игнат Анатольевичмой родной дядя. Астафьева (в девичестве Комарюк) Светлана Петровнаорганизаторша убийства моих родителей. Что ты знаешь про эту историю?

У Карамзюка чуть-чуть отлегло от сердца. Если эта девица действительно та, за кого себя выдаёт, она явилась из Преисподней по грешные души Астафьевых. К нему же, Карамзюку, у нее не должно быть ни малейших претензий. Он не сделал ей ничего плохого. Он вообще ее видит впервые. Он нужен ей лишь как «язык», источник информации. И он, естественно, ее даст. Не поскупится, а то вон как у этой садистки чешутся руки всадить ему пулю в коленную чашечку. Теперь можно надеяться, что обойдется без этого. А надежда на то, что после «допроса» удастся выбраться отсюда живым по сравнению с тем мизером, что был еще две минуты назад, возросла в тысячу раз. Нет, конечно, этой стервозе вполне может прийти в дурную башку избавиться от свидетеля, которому она так неосмотрительно показала свое лицо и, более того, назвала свои анкетные данные. Но ведь сама же говорила, что не мокрушница и лишний грех на душу брать не намерена. Дай Боже, чтобы действительно так!

— Алло, Женя! Чего замолчал? — Тамара вошла следом за Карамзюком в небольшую пыльную комнатушку, которая в лучшем случае служила каптеркой. Дощатый стол, застеленный потертой клеенкой, несколько заляпанных белилами табуретов. Брезгливо поморщившись, девушка выбрала тот, что почище, и придвинула его для себя вплотную к столу. — Усаживайся напротив, — эффектно махнула она через стол глушителем «Зигфрид Хюбнер» и достала из кармана болоньевой ветровки миниатюрный Цифровой диктофон. — Так чего замолчал, Карамзюк? Соображаешь, что мне рассказать, чего скрыть, а что напарить? Не рекомендую. Чревато. — Тамара еще раз эффектно качнула стволом пистолета. — Почувствую, что лепишь горбатого, знаешь, что сделаю?

Карамзюк, узнав, с кем имеет дело, настолько пришел в себя, что даже сумел нарисовать на лице слабое подобие улыбки и еще недостаточно окрепшим голосом произнес:

— Знаю. Прострелишь мне ногу.

— Отстрелю тебе яйца. Нога — за дурацкие вопросы и неповиновение. За враки наказание строже. — Тамара нажала на кнопочку на диктофоне, положила его на стол. — У тебя ровно два часа, Женя. Рассказывай. Всё, что тебе про меня известно.

— О том, что Светлана организовала убийство твоих родителей, я узнал только что от тебя. И она, и Игнат в разговорах очень не любят возвращаться к прошлому, в частности, к тебе. Всё, что мне известно — это то, что в ваш дом, когда ты была в школе, ворвались не то грабители, не то заказные убийцы, а ты, вернувшись домой, нашла в зимнем саду сразу два трупа. Впрочем, я охотно готов принять твою версию, что бандитов послала Астафьева. Еще та жирная тварь!..

— Без комментариев, хирург! Только голые факты. Продолжай.

— Кроме Игната у тебя не было родственников. Пришлось оформлять опекунство. Сразу же после убийства ты в состоянии нервного стресса была помещена примерно на месяц в психушку. Потом попытка самоубийства. Потом ты начала пристращаться к наркотикам и стала настолько неуправляемой, что пришлось оформлять для тебя академический отпуск и лечить на дому. Лечение не дало результатов. В конце мая тебе удалось бежать. Как ни искали, тебя так и не нашли. Тамара, можно я закурю?

Тамара дождалась, когда Карамзюк извлечет из пиджака пачку «Парламента», щелкнет серебряной «Живанши» и, затянувшись, выпустит в сторону струю табачного дыма.

— Это всё про меня?

— Еще одно, — на этот раз уже шире улыбнулся Евгений. — Несколько раз я слышал, что у тебя раньше были иссиня черные волосы.

— А теперь видишь перед собой платиновую блондинку? — расхохоталась Тамара. — Не надо особо насиловать мозги, чтобы понять, что перед тем, как заняться всерьез всей вашей шаловливой компашкой, я зашла в парикмахерскую и осветлилась — хотела чуть-чуть изменить себе внешность. Хотя, за семь лет с тех пор, как меня в последний раз видели дядя Игнат и Светлана Петровна, я изменилась и так. Не опознает и лучший физиономист… Ну, ладно. Довольно пустой болтовни. Я верю, что ты рассказал мне всё, что знал про четырнадцатилетнюю девочку, которой испоганили жизнь двое ублюдков. Большего, признаться, услышать от тебя, хирург, я и не ожидала. Так что, оставим Тамару Астафьеву. Переходим к «Доброму Делу».

Переходить к «Доброму Делу» в этом допросе под дулом «Беретты» Карамзюку хотелось меньше всего. Какое-то время он даже тешил себя смутной надеждой, что на Тамаре Астафьевой всё и закончится. Хотя понимал, что это самообман. Проклятая девка подготовилась к разговору куда основательнее, чем он предполагал. Даже если не брать в расчет пистолет, ее ледяное (попросту устрашающее) спокойствие и несносный характер, у нее на руках были все козыри. И часть этих козырей она не преминула сразу же выложить перед Евгением.

— Опять же, чтобы ты, хирург, не испытывал лишних иллюзий, что удастся слепить мне горбатого, — очаровательно улыбнулась Тамара, зловеще поигрывая проклятой «Береттой», — предупреждаю: про вашу позорную суету в «Простоквашине» мне известно практически всё. Над сбором материала работали серьезные профессионалы, на это было потрачено много денег и времени. К сожалению, кое до чего докопаться всё же не удалось. Знала бы всё, я б сейчас здесь с тобой не тратила времени. Итак, договариваемся так: ты сейчас выкладываешь мне всё-всё-всё, что тебе известно о торговле детскими трансплантатами. Я внимательно слушаю, сопоставляю то, что ты мне говоришь, с тем, что известно мне. Обнаруживаю какие-то несоответствия, начинаю подозревать, что решил гнать мне туфту… Что тогда произойдет, Женя? — еще раз ослепительно улыбнулась Тамара.

— Ты отстрелишь мне яйца. — Это был даже не стон. И даже не сип. Даже не шепот. Эту фразу Евгений прошлепал одними губами, так что расслышать ее было почти невозможно.

Но Тамара расслышала.

— Молодчина, — похвалила она. — Усвоил. Глядишь, всё закончится тем, что ты выйдешь из этих хором целым и невредимым. Только впредь говори, пожалуйста, громче. Диктофон не всемогущ, а на нем должен быть записан весь твой рассказ… Итак, точка отсчета: тот момент, когда тебе предложили потрошить на запчасти несчастных здоровых детишек. Посулили за это конкретные бабки, и ты согласился. Начинай с этого места. И… так и быть, можешь закурить еще одну сигарету.

…Карамзюк рассказывал более часа. Сначала сбиваясь и заикаясь. Но после того, как его зловещая собеседница ободряющее улыбнулась («Не волнуйся, хирург. Пока всё путем, у меня к тебе нет ни единой претензии») и прекратила постоянно наставлять на него пистолет, положив его на столик рядом с собой, Евгении Сергеевич успокоился, принялся выкладывать факты складно и четко, даже сам в какой-то мере увлекшись рассказом.

Девица слушала внимательно и молча. Лишь иногда согласно кивала белокурой головкой или перебивала вопросом.

— Так, значит, того мордоворота, который охраняет Толстуху, зовут Николай и он абсолютно не в курсе, что вы творите с детишками?

— Он уверен, что мы продаем их на усыновление за рубеж, но не более этого. Вообще-то, он только обычный шофер и телохранитель. Ну, и еще кроме этого…

— Знаю. Продолжай, Женя.

Он продолжал. До очередного вопроса:

— Кто руководит охраной объекта?

— Магистр.

— Он бандюга. Он командует своими торпедами и крышует вашу шарагу перед братвой. Но ведь должен быть кто-то другой — тот, кто занимается мусорами, спецслужбами, теми, с кем какому-то молдаванскому цыганенку не справиться?

— Насколько я знаю, все это лежит на Светлане Петровне.

Исподлобья Тамара смерила Карамзюка подозрительным взглядом и многозначительно положила ладонь на «Беретту».

— Ты уверен именно в этом раскладе, хирург? — почти прошептала она.

И Евгений Сергеевич на какое-то время вновь стал сбиваться и заикаться.

— Это все… что мне известно по вопросу охраны. Возможно… я просто не в курсе. Хотя раньше… считал, что от меня ничего, что… касается «Простоквашина»… не скрывают.

«Похоже, не врет…

Или, действительно, не в курсах. Или Толстуха настолько болезненно самоуверенна, что не придает конспирации столь скользкого дела почти никакого значения. Я почти не сомневаюсь в том, что верно второе. В таком случае раздавлю эту неблочскую Матрену, несмотря на всю ее массу, вообще без проблем». — Тамара убрала ладошку с «Беретты».

— Я тебе верю, хирург. Нет никакого руководителя службы охраны. Так что не менжуйся. И продолжай.

«Все в тысячу раз проще, — при этом решила она. — Про начальника службы охраны Арчи Гудвин просто придумал. Все-таки чересчур мнительный парень. Хотя, наверное, таким и должен быть частный сыщик».

…Если быть математически точным, то все, что в течение часа надиктовал на диктофон Карамзюк, срослось с тем, что успел накопать на «Доброе дело» детектив Петр, на девяносто девять процентов. А если не брать в расчет того, что охранник Толстухи не имеет к торговле детскими трансплантантами отношения, и того, что никакого руководителя службы охраны комплекса «Простоквашино» в природе не существует, — то и на все сто.

Это радовало.

Разочаровывало другое: к тому, что уже было известно по «Доброму делу», не прибавилось практически ничего.


— Сейчас закончим, хирург, — пообещала Тамара и напоследок учинила Карамзюку стремительный блиц-допрос:

— Итак, круг посвященных в то, что проделывается с ребятишками на территории «Простоквашина», ограничивается восемью негодяями?

— Да.

— Еще раз перечисли.

— Астафьевы, генеральный директор, Магистр, главный бухгалтер, я, мой ассистент и медсестра.

— Все остальные только прислуга?

— Да.

— Никто ни о чем не догадывается?

— Была одна баба в прошлом году, пыталась копать. Жила рядом в деревне. Однажды, когда мылась в бане, она угорела. Насмерть.

— Понятно. Ты абсолютно уверен, что не можешь назвать никого, кто за пределами комплекса причастен ко всей этой мерзости? Скажем, в Питере, в Москве, заграницей?

— Я ж объяснял, что я не более чем исполнитель. Ни к чему другому меня не подпускают и близко. И никогда не подпустят. Кто бы смог ответить на подобный вопрос — это Астафьева, Магистр и Шлаин.

— Генеральный директор?

— Да.

— Знаешь, где он живет?

— Нет. Знаю только номер мобильника.

— Здесь он есть в памяти? — Тамара положила на стол телефон, который еще в самом начале отобрала у Карамзюка.

— Есть.

— А всех остальных?

— Тоже.

— Твой пин-код?

— Четыре пятерки.

— Незамысловато. В чем заключаются обязанности Игната?

— По работе ни в чем. Целыми днями торчит у себя в двухэтажном курятнике и пялится в телевизор. На территорию почти не выходит. Очень редко вместе с Оксаной они выезжают на «Джипе» за территорию, но возвращаются уже через час. На моей памяти дважды Игнат исчезал куда-то на пару недель. Думаю, что ездил в отпуск. Или лечиться. Не надо быть психиатром, чтобы с первого взгляда определить, что у него не всё в порядке с башкой.

— Согласна. Тогда какого же черта Светлана с ним нянчится?

— Не знаю, — пожал плечами Евгений. — Возможно, у него есть на нее компромат, и она опасается неприятностей, если с ним что-то случится. Но это лишь мои домыслы.

— Где мне найти Магистра?

— Его телефон в моей трубке. Позвони, забей стрелку.

— Я не спрашиваю, как мне ему позвонить, — недовольно сказала Тамара. И повторила вопрос: — Где мне найти Магистра?

— Где он живет, я не знаю. Но со своими бандитами они часто торчат в ночном клубе «Консервы». Это где-то в Московском районе.

— Отыщу. А где тусуется Светлана Петровна? Надеюсь, что не в «Консервах»?

— Ресторан «Орхидея». На Загородном.

— Всегда там?

— У нее даже свой личный столик. Появляется там почти через день. Часто встречается там с деловыми партнерами.

— Ездит туда со своим телохранителем? Или берет с собой еще кого-нибудь из охраны?

— Насколько я знаю, только она и Николай.

Тамара какое-то время помолчала. Над чем-то размышляя, покрутила в ладоне «Беретту». Потом достала из казавшегося бездонным кармана болоньевой курточки шприц, наполненный бесцветной жидкостью, и протянула его Карамзюку.

— Я довольна тобой, хирург. Ты всё рассказал просто прекрасно. Еще десять минут, и поедешь домой. Вот только одна маленькая формальность. Это пентотал натрия. Сейчас ты введешь его себе в вену — ты же врач, ты же умеешь… — так вот, ты введешь его в вену, и я еще раз задам тебе пару самых важных вопросов. У меня должна быть уверенность, что сегодня на них ты ответил мне честно.

Карамзюк, словно за голову ядовитейшую болотную гадюку, осторожно взял трясущимися пальцами пятикубовый баян.

Не в состоянии оторвать от него остекленевшего от испуга взгляда

Не в состоянии произнести ни единого слова.

«Сама по себе „сыворотка правды“, конечно, порядочная отрава. Но она всё-таки не смертельна. Вот только, кто знает эту стервозу с „Береттой“ в руке. А если в шприце вовсе не пентонтал, а какой-нибудь цианид?»

— Чего ты тянешь, хирург? Мы зря тратим время. Предлагаю на выбор: или ты сейчас делаешь этот укол, отвечаешь на пару вопросов и уже через десять минут спокойно садишься в свой «Бьюик» и едешь домой. Или еще чуть-чуть медлишь, всё равно делаешь этот укол, но потом уползаешь отсюда с простреленной лапой и уже никогда не сумеешь переспать хоть с одной бабой. Выбирай. Считаю до трех. Раз… два… — Тамара отбросила в сторону табурет и поднялась. — Выбирай!!!

Выбора не было. В двух метрах от паха зловеще покачивался массивный «Зигфрид Хюбнер».

— Погоди, — просипел Карамзюк и сорвал с иглы пластмассовый колпачок. — Сейчас… сейчас… — Положив шприц обратно на стол, он, словно опытный наркоман, тонкими и ухоженными пальцами хирурга пережал предплечье, несколько раз качнул кулаком.

Как в таком состоянии поймать вену?!!

Сейчас… сейчас…

— Три, хирург! Я стреляю.

Он не ввел, он просто вогнал иглу в запястье и, как ни странно, попал в вену с первой же неуклюжей попытки. Большим пальцем чуть вытянул поршень, и изнутри шприца сразу же выступил «контроль» — маленькая капелька венозной крови, окрасившая в красный цвет раствор для инъекции внизу пластикового цилиндра.

— Вот и умничка, Женя.

Эти слова были последними, которые в своей жизни довелось услышать Карамзюку. Вместе с движением поршня ему в вену вместо обещанной «сыворотки правды» пошла ядреная смесь из соды, карбида и обычной водопроводной воды.

Зачем где-то искать цианиды, когда всегда под рукой есть не менее эффективные и куда более доступные яды?

Зачем шмалять ублюдку в башку и пачкать чистую и не засвеченную в ментовской баллистической картотеке «Беретту»? Ведь второй раз использовать эту вольту уже будет нельзя. Ее придется выбрасывать, а она, как-никак, стоит денег. Лучше приберечь эту дуру на следующий раз, а гада придавить совсем другим способом.

Пятикубовый шприц был опорожнен едва ли наполовину, когда движение большого пальца, вдавливающего внутрь цилиндра поршень, остановилось, и Карамзюк медленно сполз с табурета на загаженный пол.

Проверять пульс или зрачковый рефлекс не было никакой необходимости — кто-кто, а уж Тамара была в этом уверена. Главврач «Простоквашина» — мертвее мертвого, и Светлане Петровне теперь предстоит искать в штат потрошителей другого хирурга, патологоанатома по совместительству. Непростая задача. Она должно отнять много времени.

«Не успеет толстуха», — улыбнулась Тамара, взяла со стола диктофон, свинтила с «Беретты» глушитель и окинула маленькую каптерку придирчивым взглядом: не оставила ли случайно здесь каких-нибудь лишних следов.

Ее клепок[115] мусора ни в коттедже, ни на «Бьюике» не найдут. Еще в Форносове Тамара обработала ладони и подушечки пальцев «Молексином» — аэрозолью, которая наносится на руки и покрывает их тонкой прозрачной пленкой.

Если где-то и ухитрятся снять слепки следов ее старых турецких кроссовок, то всё равно уже завтра, выудив их из помойки, в этих развалинах будет щеголять какая-нибудь питерская бомжиха.

То, что кроме Карамзюка в этой каптерке находился кто-то еще, мусора, конечно, отметят. Но это-то Тамаре, как раз, абсолютно по барабану. Пусть отмечают. Пусть знают. Пусть ломают свои тупые ментовские будки над вопросом — сам ли хирург решил свести счеты с жизнью, или в этом ему помогли?

Остается какая-то мелочь — незамеченной выбраться из этого стоящего на отшибе дворца и пройти три километра до станции Вырица.

И обязательно созвониться с Петром. Сегодня же надо с ним встретиться, передать диктофон и доложить, что первый этап того плана, который они разработали позавчера, прошел без сучка, без задоринки.

В трофейную «Моторолу» Карамзюка Тамара ввела пин-код («5555»), порадовалась: «Не обманул ведь, покойничек!» и набрала номер Петра.

И удивилась: продолжительные спаренные гудки. Ни «Телефон вызываемого абонента выключен…», ни занято. Просто никто не отвечает. Тамара повторила попытку — та же реакция. «Странно, — пожала плечами она. — Или заснул и не слышит звонка, или засунул куда-нибудь трубку, как это обычно делаю я».

И Тамара отправилась восвояси из этого недостроенного дворца. Выходя из калитки, с тоской бросила взгляд на «Бьюик Ривьеру», из замка зажигания которого так заманчиво торчали ключи. Но воспользоваться машиной было нельзя — она должна была оставаться здесь.

Так же как нельзя было выйти на трассу и поймать тачку до Петербурга. Зачем это надо, чтобы тебя, такую красивую, запомнил какой-нибудь местный водила?


Она набирала номер мобильника частного детектива еще дважды: стоя на платформе в Вырице в ожидании электрички и вернувшись в Питер, из Купчина, перед тем, как спуститься в метро. Оба раза одна и та же картина — спаренные гудки, на которые никто и не думает отвечать.

«Лады, Арчи Гудвин, — озорно улыбнулась Тамара, покупая жетончик, чтобы пройти через турникет. — Не хочешь со мной разговаривать, поговорю с тобой я. Нарушу табу, наплюю на все твои страхи, прямо сейчас заявлюсь к тебе в гости, и попробуй выпроводить меня до утра. Благо ж, отсюда пути до тебя всего ничего — одна остановка до „Звездной“ и пять минут пешком от метро».

Она до сих пор отказывалась верить в надуманные, по ее мнению, опасения Петра, считала его болезненно осторожным и мнительным. Особенно после того, как Карамзюк развеял по ветру версию детектива о том, что в «Простоквашине» обязательно должен быть некий тщательно законспирированный начальник службы охраны.

И всё-таки, выйдя из метро «Звездная», Тамара решила подстраховаться. С трофейной трубки Карамзюка еще раз набрала уже не мобильный, а домашний номер Петра…

Подключенный к телефону АОН сработал не по профессиональному грубо. Два гудка в одной тональности, щелчок и после него уже совсем другие, более тихие и мелодичные. Прежде чем ей ответили, машинально Тамара насчитала четыре гудка, размышляя о том, что определителя номера на домашнем телефоне Петра раньше не было.

— Вас слушают. — Низкий бас скорее мог принадлежать Шаляпину или огромному негру из голливудского боевика, нежели Арчи Гудвину.

Тамара бросила взгляд на дисплей «Моторолы» («А ни ошиблась ли номером? Нет. Всё чики-чики). Телефон детектива она запомнила намертво еще с первого раза.

— Говорите. Вас слушают, — с нетерпением в басе повторил псевдошаляпин.

Не отвечая, Тамара отключила «Моторолу» и автоматически провела ладонью под левой грудью — там, где в наплечной кобуре лежала «Беретта».

Дуга!

Веревка!!

Дефолт!!!

— Бажбанка! — громко скрипнула зубами она. — Чуть было сама, по своей бабьей упертости ни вписалась в паленую хату, набитую легашами, астафьевскими торпедами или еще бог знает кем.

«Что Петр был прав в том, что за ним, действительно, давали ливер[117] уже несколько дней, что соваться сейчас даже близко к его дому на Пулковской — это чистое палево, теперь понятно и новорожденному

Но именно мне понятно другое: соваться туда надо непременно сейчас, потому что только сейчас по горячим следам и под идеально исполненный ветошный кураж[118] можно процинковать[119] ситуацию, навести хоть какие рамсы, [120] что там произошло. Это будет напряжно. Очень напряжно! Но ведь когда по нам с Энглер ударят исподтишка, будет напряжнее в тысячу раз.

Хочешь, не хочешь, а надо идти.

Кто иной, если не я?

Кисляк, твою мать!»

Тамара еще раз провела ладонью по выпирающей из-под тонкой ветровки «Беретте», купила в ларьке бутылку дешевого пива, и направилась в сторону Пулковской улицы, где в кирпичной девятиэтажке жил (именно так, в прошедшем времени, она сейчас произнесла про себя это слово) частный детектив по имени Петр.

Пересечь узкую улицу, пройти между домами, обогнуть территорию детского садика, и вот она, лет тридцать назад новенькая и белая, а теперь потемневшая и обрюзгшая длинная девятиэтажка то ли в шесть, то ли и вовсе в восемь подъездов. Во втором жил Арчи Гудвин. У второго сейчас стояли две мусорские машины. «Обычная местная пэпээска и микроавтобус СОГ, — с первого взгляда профессионально определила Тамара. — Если СОГ, значит, мокрое дело. А если мокрое дело, то маранули Петра. Второго здесь не дано. Счастливых совпадений в подобных ситуациях не бывает».

Стремительным взглядом Тамара окинула территорию в радиусе примерно восьмидесяти метров от интересующего ее подъезда и буквально за доли секунды успела «сфотографировать» все мало-мальски существенные в сложившейся ситуации мелочи — благо, не так уж их было и много.

…Скучающий мент с автоматом прогуливается около СОГовского микроавтобуса.

…Три старухи — явно из местных — кучкуются чуть поодаль, не сводя взглядов с подъезда.

«Молча. Уже всё обсудили. Теперь дожидаются продолжения. Вот с ними бы и поговорить».

…Невзрачный мужик в добротном костюме и галстуке на длинном поводке выгуливает беспородного щенка. Мужику интересно, зачем понаехало столько ментов, но близко к подъезду он не подходит.

«Подозрительный мужичок. Подозрительный в том смысле, что в дорогих костюмах и галстуках с собаками не гуляют». Вот, пожалуй, и всё: скучающий мент, три старухи и подозрительный мужичок с беспородным щенком. Теперь прямым ходом на эшафот.

Впрочем, на эшафот она шла и так. Не сделав ни единой запинки. Ни разу не сбившись с неспешного, ленивого шага.

Изнутри: Натянутая струна, цирковая эквилибристка, без страховки ступающая по качающемуся канату.

Снаружи:Симпатичная девушка с закрытой бутылкой пива в руке, внимательно всматривающаяся себе под ноги, чтобы, не дай бог, не нарваться на собачье дерьмо и не измазать свои поношенные кроссовки. Одетая неброско и небогато. С одной стороны, вроде бы, грустная и озабоченная какой-то проблемой; с другой — явно праздношатающаяся и не знающая, чем бы себя занять.

Вот она на секунду притормозила, окинула взглядом дом и, заметив старушек, пришла к какому-то решению и направилась к ним.

— Здравствуйте.

Старухи всё-таки не молчали, о чем-то тихонечко перешептывались, но как только к ним обратилась высокая светловолосая девушка, сразу замолкли, оторвали жадные взоры от вожделенного парадняка и с интересом воззрились на незнакомку.

— Вы в этом доме, наверное, знаете всех. — приветливо улыбнулась она и вдохновенно принялась гнать пургу. — Может быть, мне и поможете. Я тут ищу одного парня. Его зовут Давидом, но он не еврей и не кавказец. Самый обычный парень. Моего возраста. Или немного постарше.

— Из какого подъезда?

— Из какого-то из центральных. Точно не помню. Может, из этого.

— Этаж-то хоть помнишь?

Тамара виновато качнула белокурой головкой. И подумала: «Петр жил на девятом».

— Какой-то из верхних. Я помню, мы долго поднимались на лифте.

— В третьем лифт уж неделю, как не работает, — пожаловалась одна из старух. А другая простодушно проговорила (правда, с такой дозой язвительности, какая могла бы вызвать изжогу и у вегетарианца):

— Уж если не помнишь, где живет твой ухажер, так, может, и имя напутала. Вовсе и не Давид никакой, а, скажем, Петр. У него кошка была? А квартира-то однокомнатная?

«Вот и всё… Ясно! — Тамара с такой силой сдавила бутылку, что, казалось, та сейчас лопнет в ее тоненьких пальчиках, до сих пор покрытых прочной пленкой „Молексина“. — Если и оставалась крупица надежды, то теперь нет даже и этого… Хотя, какая, к черту, надежда! Изначально, как только услышала бас по телефону, никакой сраной надеждой не пахло и близко… Теперь лишь остается побольше узнать, как это произошло».

Подозрительный мужичок в галстуке по-прежнему продолжал топтаться неподалеку со своим беспородным щенком.

Мент с автоматом, не сводивший с Тамары вожделенного взгляда с тех самых пор, как она объявилась в его поле зрения, что-то коротко буркнул по рации и вальяжно направился к подозрительной незнакомке.

Тамара быстро сунула руку под куртку, отцепила от пояса джинсов связку домашних ключей и принялась делать вид, что брелоком пытается открыть свое пиво.

— Нет, у него точно были две комнаты, — между делом сообщила она старушенциям. — А при чем здесь кошка? И почему именно Петр?.. Извините, вы не поможете. — С обворожительной улыбкой шагнула она к легашу и доверчиво протянула ему нагревшуюся в руке бутылку пива и связку ключей. — Мне, безрукой, никак. А вы всё же мужчина.

«Еще не хватает, чтобы этот легавый принячся проверять мой талмуд и выяснять, какого ляда я здесь шатаюсь. Пусть лучше займется чем-то полезным».

Мент открыл пиво своей зажигалкой, при этом облил пеной бронежилет и, так и не произнеся ни единого слова, смущенно отчалил обратно к машине. Никаких помех от него можно было больше не ожидать.

— Почему какой-то Петр из однокомнатной квартиры? — переспросила Тамара. — И кошка?

…Старухам хватило десятка минут, чтобы вполголоса поведать незнакомке о том, что час назад одна из жиличек девятого этажа, возвращаясь с работы, обнаружила разгуливающего по площадке кота, открытую нараспашку соседскую дверь, а за ней… Такой ужас!!!

Перед тем, как убить, Петра, похоже, долго пытали.

— Раздели догола, и, наверное, жгли утюгом. Всё тело в ожогах, — смаковала одна из старух, а Тамара при этом вспомнила, как при первой их встрече Арчи Гудвин обронил фразу вроде того, что «влез в такую клоаку, что боится не просто обжечься, а обуглиться».

«Вот и обуглился. Прости меня, Петя, дуру, за то, что не верила, смеялась над твоими предосторожностями. Еще раз прости!!! И пусть земля тебе будет пухом. — Тамара скосила глаза на продолжавшего маячить на одном и том же месте мужика с уже заметно уставшим щенком. — Сто против одного, что это топтун. При этом, безграмотный. Но какой бы он ни был, а обо мне куда следует уже сообщил. И по мою душу уже выслали бригаду. Так что, не пора ли мне свинчивать?»

Она соблюла все приличия. Любезно раскланялась со старушенциям, игриво махнула ладошкой скучающему менту и неторопливо поплелась вдоль длинного дома, делая вид, что еще не оставляет надежды случайно наткнуться на «своего Давида». Навстречу прошел симпатичный высокий парень и Тамара абсолютно естественно обернулась за ним. Широкая спина симпатичного парня ее абсолютно не интересовала, но…

…подозрительный мужичок в цивильном костюме в этот момент разговаривал по сотовому телефону.

«Теперь уже тысяча против одного, что ты топтун, дорогой, и сейчас докладываешь на базу, что объект тронулся с места. — Тамара отхлебнула из горлышка и брезгливо поморщилась. Пивко оказалось наидерьмовейшим! — Если за мной еще не подцепили хвоста, то должны сделать это с секунды на секунду. Или решат брать прямо здесь, во дворах, как только я скроюсь из виду провожающего меня взглядом легавого? Что ж… — Она сунула руку под полу ветровки и отстегнула кнопочку на кожаном ремешке, удерживавшем пистолет в кобуре. Чуть вытащила его, сняла с предохранителя и, чтобы ненароком не вывалился в самый неподходящий момент, поглубже воткнула обратно. — Хотя, похоже, что торопиться они не намерены. — Тамара свернула за угол и обнаружила там только группку детей и преклонного возраста даму с коляской. — Сейчас им надо узнать, где я живу. И с кем я кентуюсь. Какую угрозу для них могу представлять. Так что, на данный момент следует ожидать только банальной наружки. От которой не так уж и сложно оторваться в метро. Вот только…»

Вот только, ни в какое метро Тамара решила не идти. Насколько там проще уйти от хвоста, настолько же и сложнее его обнаружить, посмотреть на него, быть может, даже задать ему пару вопросов — то, чего сейчас она именно и желала.

И знала, как, не обременяя себя особыми заботами, без проблем спровоцировать то, чтобы хоть кто-то, причастный к смерти Петра, сам объявился сейчас перед ней.

Да проще пареной репы!


На улице уже начинало темнеть, час пик давно миновал и узкая Пулковская, и днем-то не пользующаяся особым спросом у водителей, сейчас тем более не могла похвастаться плотным потоком машин. Так себе — три-четыре в обозримом пространстве.

«Ништяк! Что и требуется. — Тамара перешла на другую сторону и встала на обочине. — Так им будет проще».

«Первое такси пропускаешь. Второе — тоже. Садишься лишь в третье».На это хрестоматийное правило, чтобы не угодить прямиком в машину к бандитам, ей доводилось наталкиваться чуть ли ни в каждом втором детективе, которой попадал в руки».

«Не угодить в машину к бандитам… — улыбнулась Тамара, голосуя приближающейся легковушке. — Что может быть проще! Моя задача куда посложнее. Диаметрально противоположная — именно угодить в такую машину. Если она будет, конечно…

Будет! Я не должна просчитаться».

…Она не просчиталась.

Первая же легковушка, остановившаяся возле нее, оказалась именно той, которую она ожидала: отполированный новенький «Блэйзер» — владельцы подобных лайб тормозят возле девушек на обочине только затем, чтобы по-быстрому выдать им за щеку, но уж никак не подработать извозом сотню-другую к своему нищенскому окладу.

Но сидевший за рулем мужичок, когда Тамара склонилась к открытому правому окну, блеснул в ее сторону очками и деловито, словно заправский таксист, поинтересовался:

— Куда?

— На Стойкости, — не задумываясь, ляпнула название улицы, на которой жил Карамзюк, Тамара. И тут же себя обругала: «Бажбанка! Черт его знает, где находится эта говенная Стойкости! А вдруг, всего в паре кварталах отсюда? Надо было сказать, что в Озерки или на Просвещения».

На Озерках и Просвещении, если приплюсовать к этому Невский проспект, всё ее познания по географии Петербурга и заканчивались. Как неудобно вести боевые действия на неразведанной территории!

— На Стойкости? — переспросил мужичок и, не выказав никакой подозрительности, бесцветным голосом предложил: — Едем. Садись.

И даже потянулся к передней двери, чтобы самому открыть ее красавице-пассажирке. Но не успел…

Тамаре хватило секунды, чтобы самой распахнуть соседнюю дверцу и стремительной мышкой юркнуть на заднее сиденье. Похоже, такого оборота событий водила не ожидал. Но промолчал, недовольно передернув плечами. Тамара же ослепительно улыбнулась ему в панорамное зеркало и подумала, что электрошокером этот «таксист» ее теперь не достанет, а газовым пистолетом или баллончиком с усыпляющим спреем в салоне пользоваться не рискнет. Так что, она почти в полной недосягаемости. Инициатива сейчас полностью у нее!

— Я просто во Франции привыкла всегда ездить сзади. — Правая рука уже нырнула под полу ветровки и извлекла из кобуры пистолет. — Еще в детстве попала в аварию и теперь впереди рядом с водителем нервничаю. — Левая рука достала из кармана глушитель.

— А я всегда нервничаю, когда у меня за спиной незнакомец.

— Незнакомка, — игривым тоном поправила водилу Тамара. И звонко расхохоталась: — Прекрасная незнакомка. Неужели я похожа на такую, которая может взять и вдруг сзади трахнуть вас по макушке? — Тонкие пальчики, с которых еще не сошел «Молексин», в этот момент наворачивали на «Беретту» рифленый цилиндр «Зигфрида Хюбнера».

Мужик не ответил.

Он оказался из молчунов. Не делал попыток познакомиться с эффектной блондинкой. Не зазывал ее к себе в гости «на чашечку кофе». Не предлагал двести баксов за десять минут автомобильного секса…

«Хреновый актеришка,сделала вывод Тамара.Вообще никакой! Что тот, со щенком и в козырном костюме, что этот «сантехник» за рулем «Шевроле». Ни этот, ни тот совсем не умеют смотреться естественно. И что за компания вафелов решила за мной поохотиться? Впечатление, что все они юзанули из желтого дома?»

…Он просто рулил. Притом, настолько неторопливо, как нормальные люди никогда не ездят на дорогих иномарках.

«Следом за нами еще одна тачка.Этот вывод напрашивался сам собой.А может, и не одна. А может, целый кортеж. «Мой водитель» сейчас старается ехать так, чтобы им было удобно. Чтобы, не дай Бог, не отстали на каком-нибудь светофоре. Интересно, какое они срежиссировали продолжение? Жалко, что этого так и не узнаю.

Сейчас все покатится по моему сценарию». Тамара обернулась, посмотрела назад. Следом сразу несколько легковушек.

«Интересно, какая из них? Или все разом? Увы, но так сразу этого не определить…

…А впрочем, почему бы и нет?»

— За сегодня второй раз подряд, — неожиданно расхохоталась Тамара. — Один к одному!

— Что «один к одному»? — впервые за последние десять минут открыл рот неестественно молчаливый водитель и, словно чайник, даже не думая проскочить на желтый свет, аккуратно стал притормаживать перед перекрестком на мигающий зеленый.

— Я говорю, второй раз подряд «Зигфрид Хюбнер», — резко оборвала смех Тамара, — навинченный на «девяносто вторую Беретту». — И уткнула глушитель в затылок водителя. — Что-нибудь сделаешь не так, как скажу, шевельну указательным пальцем, и твой жбан разлетится на мелкие части. Одного я сегодня уже замочила. Правда, совсем другим способом, но всё начиналось, один к одному, как сейчас.

Мужик окаменел. Не произнес ни единого слова. Не предпринял попытки закосить под лоха — типа, вот тебе, девка, лопатник, вот котлы от Картье, а вот сотовый; я сейчас торможу у обочины, отдаю ключи от машины и спокойно отваливаю. Только ты не стреляй мне в затылок, у меня трое детей, и жена ждет четвертого.

Ни единого слова. Как был молчуном, так и остался.

— Сейчас загорится зеленый, — ровным тоном сказала Тамара, — и ты, шеф, как ни в чем не бывало, трогаешь с места и двигаешь дальше. Так же неторопливо, как и до этого. Постоянно обе руки на руле, чтобы я видела. У тебя «автомат», [121] так что получится. И не приведи Господь, как-нибудь попытаешься подать сигнал тем, кто сзади, что у тебя раскорячка. Почувствую, что лишний раз трогаешь тормоз, чтобы помигать габаритами, разгневаюсь. А пока всё нормально, тебе ничего не грозит… Сколько ваших за нами?

— Одна машина. — Загорелся зеленый, и мужик, не проявляя особых эмоций, тронул «Шевроле» с места.

— Какая?

— «Тойота Королла». Черного цвета.

— Уйдешь от нее?

— Нет. Она этого года, и там за рулем отличный водила, — спокойно ответил мужик.

«Карамзюк, когда сегодня его прихватила, — прикинула Тамара, — впал в мандраж примерно через минуту. Этому же хоть бы хны. Обалдел от неожиданности в первый момент, но зато теперь не дрожит, не потеет. Подобная переделка, в которою он сейчас угодил, для него, похоже, не первая. Он профи, и это не может не радовать. От пузырящегося дилетанта в любой момент можно заполучить такую непредсказуху, что отправишься к праотцам. С профи спокойнее. Хотя, нельзя назвать спокойным тот маракеш, в который сама же и влезла. Кто его знает, что за волки сейчас сидят у нас на хвосте?»

— Сколько их там, в этой черной «Тойоте»?

— Четверо.

— Серьезные люди?

— Сформулируй вопрос поконкретнее. — В панорамное зеркало Тамара увидела, как впервые за все время мужик улыбнулся.

— Они вооружены?

— Я их не спрашивал.

— А ты?

— Под левой полой пиджака, — предваряя очевидный следующий вопрос, дисциплинированно ответил мужик.

— Что за бодяга?

— ТТ.

— Масленок в патроннике?

Водитель сначала сокрушенно покачал головой и лишь потом произнес таким тоном, словно извинялся за то, что так форшманулся:

— Нет. Я даже представить не мог, что с тобой всё так обернется.

— А на хрена я вам вообще сдалась, шеф? — улыбнулась Тамара. — Пять минут покрутилась возле подъезда, где ваше бычье приземлило частного сыщика? А если бы там кроме меня потоптались бы еще десять бабенок. Что, развозили бы по домам десятерых?

Мужик коротко рассмеялся.

— Сказали бы: «Всех», так, может, и всех. Кто их разберет, наших яйцеголовых? Что им вдруг взбрендит в анналы, [122] что вдруг прикажут, то и исполняешь. Сегодня — одно; завтра — другое…

— Специалист широкого профиля? Разнорабочий шестого разряда? — усмехнулась Тамара. Ее собеседник, и правда, сейчас напоминал ей скорее простоватого работягу, чем профессионального бандитского пехотинца — когда это надо, прагматично безжалостного, а порой, наверное, и излишне жестокого. — И какой же наряд тебе выписали на меня?

— Доставить до дома, взять плату и отвалить. Конечно, запомнить и дом, и подъезд.

Именно так Тамара и представляла:

Девушка выгружается из «Шевроле» возле парадняка. «Шевроле» тут же, чтобы не вызывать никаких подозрений, уезжает, и девушка спокойненько ныряет в подъезд. В тот же момент на сцене появляется «Тойота Королла», и из нее вылезает специалист, для которого вскрыть любой замок на двери какого-то долбанного парадняка — вопрос десяти секунд. Он-то и выясняет, в какую квартиру направилась подозреваемая. Или кто она там для этих героев?

— Вот только почему их там четверо, в этой «Королле»? — скорее сама себе задала вопрос Тамара, но на него ответил мужик.

— А они любят, когда их побольше. — И добавил: — Хватило бы и двоих.

Похоже, что и водитель, и пассажирка «Шевроле Блейзера» сейчас думали об одном и том же.

В этот момент они ехали по хорошо освещенной, довольно пустынной улице, и Тамара, не отрывая ствола от затылка водилы, стремительно оглянулась назад. «Тойота» это была или не «Тойота», разобраться она не успела, но метрах в восьмидесяти следом за ними, и правда, держалась черная иномарка. И ничего больше. Водила не парил. Впрочем, в том, что он и не думает хоть что-то скрывать, у Тамары не было ни капли сомнения.

— Подъезжаем, — коротко бросил он.

— К Стойкости?

— Да.

— Тогда кати дальше, — распорядилась Тамара. — И будем заканчивать этот дурацкий спектакль. Аккуратно достань свой ТТ и отдай его мне. Сразу предупреждаю: попробуешь выкинуть фортель, успею выстрелить первой.

Никаких фортелей умудренный жизненным опытом бандюган выкидывать и не подумал. Спокойно достал из-за пазухи пистолет и аккуратно перебросил его через плечо так, чтобы он точно упал на заднее сиденье рядом с Тамарой.

— Довольна?

— Вполне. У тебя есть с собой сотовый?

— Да.

— Можешь связаться с этими… сзади?

— Легко.

— Тогда звони. Попроси их настойчиво, чтобы они отвязались. Обрисуй ситуацию такой, какой она сейчас и является. Передай, что я Тамара Астафьева, что стреляю куда лучше их всех вместе взятых, а на Магистра и Светлану Петровну выйду сама. Когда придет время. Уже очень скоро. Еще добавь, что я в диком бешенстве, что замочили Петра. Но баш на баш. Сегодня днем я укоцала главврача «Простоквашина».

— А это-то кто такой? — Водитель, чьим именем Тамара так до сих пор и не поинтересовалась, явно был не в курсах того, что в окрестностях Вырицы существует нечто кошмарное, официально именуемое сиротским комплексом «Простоквашино», а по сути представляющее собой нечто вроде лагеря смерти для ребятишек дошкольного возраста. — И вообще, с чего ты взяла, что мы от Магистра?

— А женская интуиция? — усмехнулась Тамара. — Впрочем, и без нее мне известно в тысячу раз больше, чем вы считаете. Например, я точно знаю, что тебя не было там, где сегодня пытали и убивали Петра. И тех, из «Тойоты», там не было. Поэтому мы сейчас и расстанемся миром. Противниками, но не врагами. Звони, звони, дорогой. И… постарайся договориться. Ты же понимаешь, это в твоих интересах. Если начнется шмальба, первая пуля тебе. К тому же, переполошим весь район. И останется здесь, среди улицы, четыре жмура из черной «Тойоты». И пятый — естественно, твой. А я спокойно отправлюсь домой пить шанеру. И поминать ваши заблудшие души.

…С парнями из черной «Тойоты» водила договорился на удивление быстро. Обрисовал ситуацию — вот уже двадцать минут, как проклятая девка прижимает ему к затылку глушитель, и что-либо предпринять в такой ситуации невозможно. Передал всё, о чем Тамара просила, и при этом его собеседники, как ни странно, даже не изъявили желания пообщаться с этой насквозь отмороженной и отлично стреляющей девушкой лично. Просто (как сообщил ей после переговоров мужик) сказали: «Лады, тогда ждем, когда она позвонит». И «Тойота», картинно (наверное, со скрипом) развернувшись на свободной от транспорта улице, начала стремительно набирать ход в обратном направлении. Тамара наблюдала за этим через заднее стекло уже не мельком, как раньше. И наконец отняла от затылка водителя пистолет. В этот момент она была даже разочарована, что всё так быстро и мирно закончилось.

— А знаешь, — призналась она, как только «Тойота» скрылась из виду, — когда я садилась в машину, я точно знала, что ты один из «бендеровцев» — тех, чьи быки засмолили моего детектива. В этот момент я просто кипела. Я жаждала крови. Я ехала убивать. Ты был обречен.

— Так убивай. Парни отчалили. Сейчас самое время. — Вот теперь «Шевроле Блэйзер» уже больше не плелся, как хромой иноходец, а ехал по городу так, как полагается делать задумчивым[123] иномаркам. Стрелка спидометра уперлась в отметку «120». — А если не хочешь, тогда хоть верни мне волыну.

Тамара выбила из «Токарева» обойму, передернув затвор, убедилась, что в стволе, действительно, нет патрона, и кинула пистолет на переднее кресло.

— Доволен?

— Благодарю. Теперь… куда едем, Тамара? Кстати, нескладно как-то так получается. Я знаю, как тебя звать, хотя не уверен, что это не псевдоним…

— Не псевдоним!

— …а сам до сих пор не представился. Денис. — Он достал из кармана дешевую визитную карточку и протянул ее себе за спину.

— Зачем она мне? Всё равно ведь не позвоню, — сказала Тамара, но карточку забрала. Это была самая лаконичная визитка, которую ей доводилось когда-нибудь видеть. Имя «Денис», семизначный номер мобильного телефона. И всё. — Не позвоню, — уверенно повторила она.

— А вдруг? Какие-нибудь проблемы, потребуется помощь…

— Свои проблемы я всегда решаю сама, — перебила Тамара и опустила визитку в карман, где уже лежал свинченный с пистолета глушитель. — Денис, останови, пожалуйста, здесь.

— Но до метро…

— Останови! Я выйду, и даже не думай о том, чтобы сесть мне на хвост. У «Шевроле» хороший прием? Вот и продемонстрируй мне сейчас, что это, действительно, так. Прощай. Извини, если сегодня была с тобой грубовата.

Тамара вылезла из машины, дождалась, когда «Блейзер» наберет ход по какому-то незнакомому проспекту и стремительно побежала в глубь ближайшего двора. Двор оказался довольно большим, и лишь минут через пять она, запыхавшись, выскочила на узкую улочку, где удалось почти сразу остановить древний «Фольксваген».

— На Просвет?[124] За три сотни? — молодой паренек посмотрел на часы, пробурчал непонятную для Тамары фразу: «До мостов успеваем» и удивился, что высокая белокурая девушка устроилась не рядом с ним, а на заднем сиденье. А потом удивлялся еще минут десять, наблюдая в панорамное зеркало за тем, как его пассажирка постоянно оборачивается назад.

— Вы боитесь погони? — наконец, не выдержал он. — Скрываетесь от милиции? Или от мафии?

— Сбежала от мужа.

— И что ж, теперь некуда и податься? — оживился водитель.

— На Просвете найду.

— Зачем же так далеко? Например, могу предложить вариант куда ближе. — Голосок паренька задрожал от возбуждения. — Поедем ко мне? А? Тебя как зовут, белобрысая? Поедем! Здесь совсем ря…

— Скорей удавлюсь! — прошипела Тамара. Сунула руку под полу ветровки и отстегнула кнопочку на кожаном ремешке, удерживавшем пистолет в кобуре. Чуть вытащила его, сняла с предохранителя и, чтобы ненароком не вывалился в самый неподходящий момент, поглубже воткнула обратно.

«Если этот тинейджер вдруг решится настаивать на своем приглашении в гости, — по губам скользнула змеиная злая улыбочка, — тогда… Что ж, ничего не попишешь. Бог троицу любит, и мне в третий раз за сегодня придется произносить уже надоевшую фразу:

«Это „Зигфрид Хюбнер“, навинченный на „девяносто вторую Беретту“. Сдадут нервы, шевельну указательным пальцем, и твой жбан разлетится на мелкие части, будто арбуз, сброшенный с пятого этажа…

Ты любишь арбузы, гостеприимный парниша?»


На следующий день Тамара, не выспавшаяся и смурная, на маршрутном такси доехала от Агалатова до Петербурга и в первой же попавшейся на глаза парикмахерской перекрасила волосы в иссиня черный цвет.

ЛАСКОВАЯ СМЕРТЬ

Классический вариант: поставить себя на место Шикульского…

Я жесток, я влиятелен, я привык не перешагивать через препятствия, оказавшиеся у меня на пути, а просто сметать их, сминать в лепешку, благо ж это ничего мне не стоит при моем весе, при моих связях, при моих миллиардах!

…и разработать стратегию захвата одного из мощнейших концернов России. А потом внести коррективы в эту стратегию, но уже применительно к себе. Внимательно вглядеться в то, что получилось, и решить, есть ли смысл лезть в эту аферу или лучше всего осторожно обойти ее стороной.

Лучше всего осторожно обойти ее стороной. Потому что пытаться перебежать дорогу беспредельщику-олигарху смерти подобно. А Олег не спешил умирать. И не сомневался в том, что невольно вписавшись в один из проектов Шикульского, вытащив для его грязных делишек с Новомосковской зоны девчонку, лишь слегка коснулся империи могучего олигарха (но не вмазался же в нее со всего размаха), а потому с ним честно расплатятся за безукоризненно выполненную работу и забудут о нем, дай Господь, навсегда. Ни Шикульскому, ни его консультантам не придет в голову мысль о том, что какой-то бандюга, пусть даже очень влиятельный и авторитетный в определенных кругах, окажется настолько безумным, что наберется нахальства лезть на равных в битву Богов за несколько миллиардов «зеленых».

Нет, никогда никому не придет в голову подобная мысль! В ином варианте, личному чистильщику Шикульского давно бы была дана ориентировка: «Лаевский Олег Анатольевич (Гепатит, Ласковая Смерть), проживающий там-то и там-то, часто бывающий в таких-то местах, пользующийся такой-то маркой машины, ну и так далее…». К ориентировке бы было приложено несколько фотографий и приказ: устранить в кратчайшие сроки!

Остаться в живых после подобного почти нереально. И Олег, конечно, не посмел бы даже думать о Шикульском Дмитрии Романовиче; о том, чтобы попробовать потягаться с ним в силе, если бы не проклятая сентиментальность. Если бы не две молодки, которых выдернул с зоны, тем самым обрекая обеих на смерть. Если бы одна из этих двоих не засела занозой в мозгу настолько крепко, что Олегу, как ни пытался, вытащить эту занозу так и не удалось. Думал и думал… думал и думал о Герде. И в конце-концов утвердился в осознании того, что впервые за последние годы его посетило реальное чувство.

Герда небезразлична! Но ведь она скоро должна умереть… «Она не умрет! Или нас похоронят вместе!» К такому решению пришел Гепатит в тот вечер, когда набрал номер Виктории Энглер и услышал в трубке ее звенящий от радости голосок.

— … примерно через неделю я буду по делам у вас в Петербурге. К сожалению, всего один день — утром прилетаю, вечером улетаю,но почти весь этот день мы сможем провести вместе. Ты согласна?

— Да!произнесла она замирающим от счастья шепотом. Если до этого и были какие-то легкие колебания, то после телефонного разговора, все они растворились, не оставив после себя ни следа, ни сомнения.

В тот же вечер Олег, положив перед собой досье на Шикульского, с головой погрузился в пухлый отчет с фотографиями и ксерокопиями всевозможных документов.

В тот же вечер он позвонил Ольге и распорядился:

— Того, что собрали мне на Шикульского, мало. Досье должно быть подробнее, минимум, раза в четыре. Сгребайте в него всё, что попадется под руку. Не пропускайте мимо ни одной незначительной мелочи. О Дмитрии Романовиче я должен знать больше, чем знает он сам.

— Одним словом, берем Шикульского в серьезную разработку?

— Именно.

— Играешь с огнем.

— Не твои заботы, милая Оленька. Ты только дай команду своим людям. И каждого предупреди, чтобы работал со всей осторожностью. У объекта не должно возникнуть ни малейшего подозрения, что им занимаются.

— И всё-таки зря…

Но Олег уже отключил телефон.

В тот же вечер он принялся составлять список надежных людей, которые должны помочь в схватке с Шикульским.

А через несколько дней, перебрав тысячи вариантов, всё тщательно обдумав и взвесив, Олег закончил с разработкой стратегии предстоящей войны. И с удовлетворением пришел к выводу, что не так страшен черт, как его малюют, а шансы на победу в этой войне не такие уж и ничтожные, какими казались неделю назад.

Теперь ему было что сказать Энглер через два дня, когда отправится в Питер перетереть кое-что с парой местных людей, без поддержки которых в схватке с олигархом не обойтись.

В тот августовский день, с того самого момента, как встретила Олега в аэропорту, Вика вся просто горела в предвкушении того, как Гепатит покончит с делами, и они наконец останутся наедине. Ничего не ускользало от рентгеновского взгляда Ласковой Смерти. Ему самому пришлось мобилизовать всю свою волю, чтобы не плюнуть на все заботы и вместо важнейшего разговора не снять номер в каком-нибудь отеле и не угробить весь вечер на любовь с этой красавицей.

«Нет, — решительно отодвинул он в сторону подобные мысли. — То, чем нам предстоит заниматься на пару с этой красавицей, не терпит никакой даже минутной расслабленности, никаких отклонений от графика. Железная дисциплина, отчаянная решимость и вера в победу — вот залог того, что мы в результате добьемся успеха. В конце этого тяжелейшего пути меня ждет контрольный пакет акций концерна-миллиардера, а Энглер… Черт его знает, быть может, пройдя рука об руку сквозь воду, огонь и медные трубы, мы финишируем под венцом. Мне кажется, что эта девчонка совершенно не против променять и „Пинкертон“, и „Богатырскую Силу“ на тихий домашний очаг рядом со мной. Так что постель никуда от нас не денется», — решил Гепатит и, поливая креветочным соусом «ареццо-кампариа» спагетти «болонезе», как бы между прочим заметил

— А знаешь, что кое-кем и ты, и Диана уже приговорены? Если ничего не предпримите, не доживете даже до октября.

Эта фраза тогда послужила прелюдией важнейшего пятичасового разговора, в результате которого Вика отложила в сторону даже столь до сих пор занимавшую ее проблему со взломом защиты зипа, даже мечту о мести толстухе и дяде Игнату.

Ни на шаг не отклоняясь от намеченной Ласковой Смертью линии, она, ничего толком не объяснив даже верной Тамаре, принялась вовсю «крутить любовь» с ненавистным Андрюшей и готовиться к поездке в Гибралтар.

А Олег отправился обратно в Москву. Предстоял важнейший разговор с Пляцидевским, и от того, впишется или нет этот универсал в предстоящую схватку, зависело многое…

настолько многое…

практически всё!

Без этого оруженосца на то, чтобы добиться победы в турнире против Шикульского, не было ни единого шанса.

И всё-таки им удалось урвать один день и остаться наедине.

Не выдержал Олег. Сорвался вдруг, совершенно неожиданно даже для самого себя. Отбросил в сторону ноутбук, на котором продолжал тщательно изучать материал на Шикульского, взял телефонную трубку и набрал номер Викиного сотового.

— Нам надо срочно обсудить несколько неотложных вопросов, — соврал он. — Как у тебя завтра со временем?

— Для тебя у меня оно есть всегда, — прошептала она, и Олег представил, как у Вики при этом радостно заблестели глаза. — Если хочешь, я завтра прилечу…

— Нет!

«Лучше на нейтральной территории. Кто знает, как дальше начнут разворачиваться события?»

— Сегодня ночью садись в свой «Ауди» и двигай в направлении Москвы. В десять утра встречаемся на шоссе у въезда в Торжок со стороны Петербурга.

— Хорошо, — только и произнесла в ответ Энглер.

И была у въезда в Торжок уже в половине девятого. Но долго ждать не пришлось. Минуло лишь сорок минут, как серебристый спортивный кабриолет, ехавший от Москвы, притормозил, развернулся и остановился позади ее машины. За рулем сидел улыбающийся Олег.

Это уже становилось доброй традицией, что, договариваясь на одно время, они встречались почти на час раньше.

Деловым разговорам в тот ведренный и жаркий, несмотря на конец августа, день они в общей сложности посвятили не более часа. Оставили «Ауди» на стоянке, Вика пересела в «Порш Бокстер», и он стремительно унес ее в рай. Олег свернул с трассы на проселочную дорогу, и не прошло и получаса, как они оказались на берегу небольшого, заросшего камышом и кувшинками озера.

— Вика, ты извини, но про то, что нам надо немедленно обсудить безотлагательные вопросы, я наврал. Никаких вопросов. Я просто очень сильно захотел с тобой встретиться. — Он прижал ее к себе, его ладони скользнули по обтянутым легкими брючками ягодицам. — Сама небесная канцелярия благотворит этой встрече. Какой сегодня чудесный денек.

— Какое чудесное озеро. Я никуда не хочу отсюда уезжать… никогда… хочу здесь остаться навечно… но при условии, что ты всё это время будешь рядом со мной. Олег, у тебя есть в машине какая-нибудь подстилка?

— Есть. Уж об этом-то я позаботился. Надеюсь на нас не наткнутся какие-нибудь грибники.

— Плевать! Пусть смотрят… Оле-е-ег! Да доставай ты подстилку! Довольно издеваться над бедной девочкой. Я терпеливо ждала этого больше месяца. Но сейчас каждая минута для меня превращается в вечность! — простонала Вика и принялась стягивать с себя футболку.

Ничего не ели, ничего не пили весь день. Как сумасшедшие занимались любовью, наплевав на грядущие проблемы, на возможное появление грибников, на живописное озеро. Опомнились только тогда, когда уже стало темнеть. Тамара достала из багажника «Бокстера» скляночку с йодом и смазала глубокие кровоточащие царапины, которые ее ногти оставили на спине Ласковой Смерти.

— Извини. Но я просто не контролировала себя, не соображала, что делаю. Весь сегодняшний день я была, как сумасшедшая.

— Оставайся такой всегда.

— Рядом с тобой — да, Олег!.. До отъезда в Гибралтар еще неделя. Мы можем встретиться еще раз…

— Нет, — покачал головой Олег. — Теперь только дела. Если хотим чего-то добиться, если хотим остаться в живых — только дела, и никаких чувств, никакой любви. Когда всё утрясется, у нас останется на нее вся оставшаяся жизнь.

— Как же сейчас этого кажется мало, — вздохнула Вика, и Олег, устраиваясь за рулем «Порша», расхохотался:

— Наивная! Да мы еще успеем так надоесть друг другу, что порой будем грызться между собой, как кошка с собакой.

— Это одна из форм проявления любви, — улыбнулась Тамара. — Просто своеобразная… Так значит, как только вернусь в Питер, сразу же звоню тебе.

— Безотлагательно! К тому моменту я уже буду сидеть на чемоданах, и только и ждать твоего звонка, чтобы сразу же вылететь в Питер. — Он не заметил глубокой ямы, и «Порш» со всего хода ухнул в нее колесом. — Черт! Пора покупать внедорожник… Не забывай, Вика, что к тому моменту, когда ты в «Пулково» выйдешь из самолета, уже будет набирать ход пока еще необъявленная война. Ты в ней одно из главных действующих лиц.

— Я готова к войне!

— Не сомневаюсь… Черт! Что за дорога! Как только приеду в Москву, сразу отправлюсь покупать внедорожник.

VI

ВИКТОРИЯ ЭНГЛЕР

16-17 сентября 1999 г. 21-50 — 17-00

Как и я из Гибралтара, Андрюша добирачся до Питера «на перекладных», с той лишь маленькой разницей, что я делала пересадку в «Орли», а этот ублюдок — в «Хитроу». С чего вдруг паскуднику приспичило лететь из Нью-Йорка именно раком, а не как всем простым смертным — прямым рейсом «American Airlines» или «Пулковских авиалиний» — сам черт не разберет, но из-за этого непредсказуемого винта мы чуть было не проворонили Бондаренко в аэропорту. Не встретили с одного нью-йоркского рейса, не встретили со второго, для очистки совести дождались самолета из Филадельфии и отправились на Московский проспект заполнять «окно» в тринадцать часов до следующего рейса.

Мы — это:

…Олег;

…двое уже внешне знакомых мне «воровских пехотинцев», которые всё-таки удостоили меня чести обозваться («Кирилл», — прожег насквозь меня взглядом Кирюха Подстава, «Руслан», — подмигнул мне его младший названый брат);

…трое типов в одинаковых «Рой Банах»[125] и траурных черных костюмах, отчего они дружно напоминали киношных агентов ФБР. («Виктор, Сергей и… тоже Сергей», — представляет мне их Гепатит, и я, разве что не присев при этом в книксен, решила: «Конечно, не ФБР, но зуб даю, что эта троица имеет прямое отношение к российским спецслужбам. Ну и компашка у нас подобралась!»)

…амбал Константин — пожалуй, единственный среди нас восьмерых нормальный бандюга;

…ну, а кроме него, (с огромной натяжкой) еще нормальная я.

Сидим, поглощаем в огромных количествах кофе, который закусываем незамысловатым, но вкусным салатом из крабовых палочек, огромную миску которого настрогала Тамара. Притом, это всё происходит в таком гробовом молчании, что можно расслышать гудение еще не впавшего в зимнюю спячку и заплутавшего в комнате комара, а так же отдаленные отзвуки храпа Даниила Александровича Пляцидевского, прилегшего отдохнуть в одной из двух спален. Поминки, блин!!!

— Томка, включи, что ли, музыку, — киваю я на музыкачьный центр. И тут же, как лбом на бетонную стену, натыкаюсь на лаконичное.

— Не надо музыки, Вика.

— Иди лучше приляг, отдохни, — предлагает Сергей.

«Или другой Сергей? Или Виктор? Скорее состарюсь, сидя за этим столом и поглощая салат из крабов — вернее, из их палочек, — чем начну отличать этих троих близнецов друг от друга. А насчет отдохнуть — неплохая идея. Если еще и вместе с Ласковой Смертью, то вообще!» — думаю я и бросаю многозначительный взгляд на Олега.

Он в это время смотрит в другую сторону, но (каким таким шестым чувством, мне неизвестно) сразу же чувствует этот взгляд на себе.

— Чего, Вика?

— Выйдем, — коротко бросаю я и поднимаюсь из кресла. Гепатит послушно плетется следом за мной. В спальню с огромной кроватью — мечтою Тамары.

Сейчас я Олега завалю на нее. Не спеша, смакуя секунды блаженства, пуговичка за пуговичкой расстегну на нем рубашку, выправлю ее из не утративших за сутки своего идеального вида дорогих брюк и нежно прижмусь щекой к столь дорогой мне шерстистой груди. Сколь бесконечно долго ждала я этого сладостного момента! Миллион лет — почти три недели!

Потом я картинно стяну с себя надоевшее за день тесное платье — похвастаюсь новой фиолетовой комбинашкой, которую купила в Гибралтаре на показе нижнего белья от кутюр. Опустившись прямо на ковролин, неторопливо скатаю чулки сначала с одной ноги, потом со второй. Трусики скроены так, что если удачно изогнуться всем телом, они приоткроют на миг взору Олега мое самое сокровенное — то, что по сути должны надежно скрывать.

Но они стоят почти тысячу фунтов, именно потому что так и задумано. А еще, наверное, из-за своего фиолетового окраса…

Стриптиз можно красиво исполнять и без музыки… И без пилона…

Сейчас я это докажу…

— Вика, ау! Спустись на секунду на бренную землю и послушай меня. Я же знаю, зачем ты меня позвала.

Олег, действительно, почти всё всегда знает наперед, и — честное слово!!! — как же меня это бесит! Вот и сейчас.

Он подходит ко мне. Крепко-крепко прижимает к груди. Нежно касается лба успевшими за день покрыться синеватой щетиной губами.

— Я тебя тоже очень-очень хочу, — почти беззвучно шевелятся губы. — И я по тебе тоже всё это время сильно скучал.

«Тоже, — отмечаю я. — А ведь он отвечает на то, о чем я сейчас только подумала. Но не произнесла этого вслух».

Его колдовская сверхпроницательностъ порой меня просто шокирует.

— Раньше я еще сомневалась, но теперь абсолютно уверена в том, что ты без проблем читаешь мысли других, — шепчу я, легонько поскребывая ногтями шелковую рубашку на спине Ласковой Смерти.

— Мысли других… Нет, не всех и не все, к сожалению, — глубоко вздыхает Олег. Как и все мы, он сегодня устал, и это заметно. — Только твои мысли, Вика.

— Все до единой? — ехидно улыбаюсь я. — И о чем же я сейчас думала?

— О сексе.

« Черт, он когда-нибудь бывает не прав?»

— В молоко, дорогой! — злорадным тоном вру я. — На этот раз мимо! Я позвала тебя, чтобы расспросить о тех людях, что сейчас сидят в моей комнате. Что это за типы, которые за весь день не способны выдавить из себя ни единого слова и даже не позволяют мне включить музыку?

— Одни из тех, кто готов помочь тебе разобраться с твоими проблемами.

— Не пытайся делать вид, дорогой, — нежно мурлычу я, — что ты круглый дурак и не понял вопроса.

— Тогда не задавай такие вопросы, — парирует Гепатит, — которые ставят меня в неловкое положение, и не заставляй изображать из себя круглого дурака. Вика, милая, ты же знаешь, что в жизни есть много вещей, о которых не следует спрашивать.

— Кажется, здесь плачу и заказываю музыку я. И уж наверное вправе знать, кого наняла! — Мысли о сексе за считанные секунды вытесняет из головы раздражение. На себя, а не на Олега. Потому что я отлично понимаю, что не права. Прав он — действительно, «в жизни есть много вещей, о которых не следует спрашивать». Но осознание своей полной неправоты нормальных людей очень часто не усмиряет, а, наоборот, еще больше нервирует. Я нормальная. А поэтому начинаю стремительно закипать.

— Ты наняла меня, — тем временем просто формулирует Олег. — Только меня. Всех остальных можешь считать моей неотъемлемой составляющей…

— Но хозяйка здесь я! И я вправе знать…

Олег отстраняет меня от себя, картинно обводит взглядом уютную спальню, в которой еще минуту назад я собиралась исполнить ему стриптиз. Без музыки… Без пилона…

— Даже в этой квартире хозяйка не ты, а те, кто тебе ее сдал. Это во-первых. А во-вторых, когда какая-нибудь фирма фрахтует корабль, то кораблем, всё равно, командует капитан, но никогда не хозяин той фирмы. Это так, пример для наглядности. И информация к размышлению, — смотрит на меня Гепатит. В его взгляде вопрос. — Потому, что хозяин всегда вправе в любой момент разорвать соглашение и подыскать себе более покладистого капитана. А повезет, так и более опытного. Кстати, я по сути пока что не сделал для тебя ничего путного. Так что, если решишь меня выгнать, даже не заикнусь о неустойке.

Позади непростые нервные сутки и у него, и у меня. И если Олег еще в состоянии держать в узде свои нервы, то у меня эмоции почти моментально достигают точки кипения и выплескиваются через край.

— И на том спасибо, что без неустойки, — едко произношу я. Отступая на шаг, смериваю Гепатита презрительным взглядом. И резко выплевываю то, что совсем и не думала говорить. — Если это, действительно, так, то тогда выметайся. И не забудь прихватить с собой своих молчунов…

«Господи, и что ж я несу!» — ужасаюсь я и, сама, наверное, не разумея, что такое творю, подвожу черту:

— …Справлюсь и без тебя.

— Не проживешь и недели, — бесстрастно парирует Гепатит и не оставляет мне ни секунды на то, чтобы попытаться сложить в поленницу ту груду дров, что сейчас наломала. Стремительно разворачивается и возвращается в гостиную: — Подъем, пацаны. Всё, работа закончена. Отправляемся по домам.

— До завтра?

— Нет, насовсем. Только что мне отказали от места.

Я потерянно стою у него за спиной. Наблюдаю за тем, как бесстрастно Подстава ставит на стол недопитую чашечку с кофе и нехотя поднимается из глубокого кресла; как округлившимися от удивления глазами на нас с Ласковой Смертью непонимающе взирает Тамара. Хочу объяснить, что сейчас просто взяла и спорола косяк, что готова, если позволят, забрать всё только что сказанное обратно, что продолжаем работать, но… Язык словно примагнитился к нёбу.

«Вот так! Отправилась в спальню, чтобы насладиться любовью с Олегом, а вместо этого сделала всё для того, чтобы на меня рухнуло небо, и земля вздыбилась под ногами. Всё!!! Я одна! А одна я — ничто! Не проживу и недели».

…Один из Сереж: (или Виктор?) поправляет нацепленную поверх белой рубашки наплечную кобуру.

…Другой из Сереж: (или всё-таки Виктор?) снимает со спинки стула свой траурный черный пиджак.

…Константин торопливо доскребает с тарелки остатки салата.

…Из недр квартиры доносится пронзительный храп еще ни о чем не подозревающего Пляцидевского.

…У Олега вдруг оживает нацепленный на пояс брюк телефон.

— Да, слушаю… Надумал лететь не прямым из Нью-Йорка, а через Лондон?.. Мне ясно — уже через сорок минут… Спасибо, родная, но информация запоздала… Нет, просто всё изменилось…

«Ничего не изменилось, Олег!»

— …От этого дела отказываюсь… — «Хрен!!!»

— …Так что, никакой встречи не будет.

— Будет! — Язык, наконец, отлипает от нёба. Минутное помутнение в голове отпускает меня, и вот уже я — снова я, всегда готовая смело ответить за соскользнувший с языка безконтроль. — Олег, извини. Забудь то, что сейчас тебе наболтала. Пускай всё остается по-прежнему. Я не хочу «не прожить и недели». Отправляемся в «Пулково»!!! — Если бы мы сейчас были наедине, я бы прижалась к нему как можно крепче и взмолилась: «Пожа-а-алуйста!!!»

— Так в «Пулково» или всё-таки по домам? — ехидно лыбится Кирюха Подстава, уже накинувший на себя длинный плащ. Он обращается не ко мне (я для него никто, хотя и «заказываю музыку»), а к Ласковой Смерти.

Остальные замерли в ожидании.

«Олег, а Оле-е-ег!!! Что ответишь?!! Простишь ли меня, не спавшую уже третьи сутки истеричную идиотку?!! Поймешь ли?!!»

Гепатит понимает! Иначе бы этот человек (человечище!!!) никогда не был бы тем, кого я так безумно люблю!

— Уже не сорок. У нас тридцать пять минут, парни, — хладнокровно констатирует он. — Не мешало бы поспешить. — И, обращаясь лично ко мне, добавляет: — Вика, поторопись. Будешь копаться, дожидаться не станем.

«Мог бы об этом и не предупреждать! Спасибо, любимый!!!»

— Удачи. — Томка ободряюще подмигивает мне и, собрав со стола кофейные чашки, скрывается за кухонной дверью.

А уже через пять минут от подъезда сталинской шестиэтажки на Московском проспекте солидно отчаливают два одинаковых черных «Линкольна».

Курс — «Пулково».

Цель — Бондаренко.


— Вон видишь, те трое, — негромко говорит мне Олег, чуть заметно кивая на троих бугаев, расположившихся неподалеку от зоны таможенного контроля. — Группа встречи Андрея Николаевича. Днем никого подобного я здесь не наблюдал.

— Стояки? — Я бросаю безразличный взгляд на троих мужиков в строгих костюмах. Двоим на вид еще нет и тридцати. Третьему приблизительно пятьдесят. — Из «Пинкертона»?

— Оттуда, родимые. Те, что помоложе, телохранители. Тот, что сейчас треплется по трубе, лицо официальное. Заместитель директора, начальник отдела, старший менеджер или что-нибудь вроде того.

— И откуда тебе всё это известно?

— Я же провидец, — усмехается Гепатит. — Говорить будешь только со старшим. Двое других для тебя просто пустышки.

— Я помню.

Действительно, вызубрила сценарий, который для меня еще днем написал Пляцидевский, почти наизусть. Конечно, в нем сразу возникнут непрогнозируемые отклонения, придется импровизировать, но у меня нет ни капли сомнения в том, что свою роль сейчас сыграю достойно. А роль непростая. Впрочем, что сейчас для меня может быть легким?

Я окидываю взглядом зал:

…Подстава, опершись о стену, беспечно листает какой-то журнал.

…Его «младший братец» вовсю подкатывает бейцалы к двоим бельведеркам.[126]

…Один из Сереж: (или Виктор?), примостившись на краешке кресла, с полнейшим бесстыдством (словно ребенок) увлеченно ковыряет пачьцем в носу. Эпатажный «Рой Бан» он (наверное, для удобства) снял и засунул в нагрудный карман пиджака.

…Других двух «Рой Банов» не видать вообще — где-то зашубились, чтобы не мозолить глаза окружающим своим недвусмысленным спецслужбовским обликом.

…Что касается Константина, так он даже не вылезал из машины. Дремлет, должно быть, сейчас за рулем и отпугивает своими габаритами от наших «Линкольнов» сборщиков парковочной дани.

Борт из Лондона, судя по надписи на информационном табло, уже давно прибыл. Но пока пассажиры пройдут все формальности…

— Гляди, вон Бондаренко, — незаметно толкает меня локтем Олег. — Всё сделай, как договаривались, — уже на ходу бросает он и стремительным шагом выходит из зала. Это лишнее, если Андрюша, знающий Гепатита в лицо, сейчас напорется взглядом ни на кого-нибудь, а на саму Ласковую Смерть. Кто знает, что этот придурок (конечно же, сразу упав на измены) может при этом скозлить? Вот я, неожиданно оказавшаяся в числе встречающих, испугать его не должна. Насторожить — это возможно. Но, скорее всего, самоуверенный фофан при виде меня лишь обрадуется. Вот только недолго ему предстоит наслаждаться этой маленькой радостью.

Андрюша заканчивает с таможней, и к нему тут же подваливают те трое лбов из «Пинкертона», на которых мне безошибочно указал Гепатит. С каждым из троих генеральный директор здоровается за руку и передает одному из стояков свой легкий, со впавшими боками чемодан. Меня, как ни странно, Андрюша пока не заметил, хотя я уже не спеша направляюсь к нему.

Я от него всего в каком-то десятке шагов.

Краем глаза фиксирую, что в зале откуда ни возьмись объявились двое доселе отсутствовавших спецслужбовцев. Третий нацепил на тщательно вычищенный нос очки и поднялся из кресла. Кирюха Подстава свернул в трубочку журнал. Руслан тепло распрощался с двумя бельведерками.

Посты расставлены. Всё готово. Перефразируя Меркьюри: «Show must begin!»

Мы с Андрюшей наконец пересекаемся взглядами.

Он вздрагивает.

Я холодно произношу:

— Здорово, подонок. Как долетел? Почему через Лондон? Я здесь дожидаюсь тебя уже почти сутки.

Трое встречающих из «Пинкертона» дружно пялятся на меня, как на сказочную заморскую чуду-юду. Но я всего лишь Виктория Энглер. Их хозяйка. Их повелительница. Сейчас это будет доведено до их сведения.

— Здорово, стервоза. — Оцепенение, сковавшее Бондаренко при виде меня, отпустило его почти моментально. На губах этого негодяя уже вовсю расцветает зловещая многообещающая улыбка. И он сразу же берет быка за рога: — Нам, кажется, надо многое обсудить. Сейчас отправляемся прямо в офис…

— Обломись, «прямо в офис», — тоном на грани скандального перебиваю я Бондаренко. — Туда я поеду завтра. А сейчас другое.

Я незаметно для посторонних слегка передергиваю плечом, и в тот же миг (и правда, как в сказке) у меня за спиной вырастают три добра молодца в черных очках и не менее черных костюмах.

— Бондаренко Андрей Николаевич? — один из них с ходу сует Андрюше в витрину всемогущую красную книжицу и терпеливо ждет, пока этот фофан ни прочитает всё, что там написано. — Вам сейчас предстоит проехаться с нами.

Бондаренко молчит — в состоянии грогги. Двое телохранителей (один с чемоданчиком) тоже молчат — им всё до лампочки. Зато сразу вступает в бой тот, которого Гепатит безошибочно определил, как старшего в группе встречающих: «А на каком основании… а покажите постановление… а куда будет доставлен задержанный для проведения следственных действий… а что вменяется Бондаренко… а с кем конкретно связаться его адвокату?» И чугуну, без сомнений, понятно, что это профессионал, которому абсолютно чихать и на красные корочки, и на бесстрастные, словно бы вытесанные из булыжников, рожи, к тому же прикрытые солнцезащитными очками, и на профессионально расплывчатые полуответы спецслужбовцев на каждый вопрос. Всё это для него не ново — сам был когда-то таким же деревянным солдатиком Урфина Джюса. «Из какого управления… из какого отдела… кто сейчас там начальником… сегодня же утром свяжусь по мобильному с Ерошенко… еще раз все трое продемонстрируйте мне служебные удостоверения… я начальник оперативной службы агентства „Богданов и Пинкертон“ и требовать это имею полное право!» — Этот начальник оперативной службы агентства, в отличие от своего шефа, подавленного и притихшего, ничуть не пытается гнуться перед «Рой Бонами», стремится общаться с ними чуть ли ни свысока, все фразы чеканит достаточно громко, чтобы привлечь к происходящему внимание окружающих. «Рой Банам» на это глухо насрать, а в результате весь хипеж заканчивается на том, что «пинкертоновец» заносит в электронную книжку данные всех трех агентов и не может отказать себе в удовольствии громко отдать приказание: «Теперь отправляйтесь.», которое оба Сергея и Виктор с бесстрастными рожами и исполняют, уводя с собой Бондаренко. Тот напоследок всё-таки умудряется выйти из оцепенения и квакнуть:

— Это всё происки этой шалавы. Семен, забери ее в офис и держите там, пока я не освобожусь.

— Будет так разговаривать дальше, освободится не скоро, — негромко говорю я, обращаясь только к Семену. — Извините, как ваше отчество?

— Леонидович, — охотно представляется он. — Крупцов Семен Леонидович. А вы, полагаю, лже-Виктория Карловна Энглер? — Насколько презрительно и высокомерно начальник агентства минуту назад общался с «Рой Банами», настолько любезен сейчас, обращаясь ко мне. К тому же, сразу на «Вы».

«Добрый признак, — прихожу к выводу я. — Хотя, у хитрожопых оперативников все признаки и понятия вечно встают вверх тормашками».

— Почему же «лже», Семен Леонидович? — одариваю я собеседника очаровательной улыбкой. — Это интриги Андрея. Выражаясь конкретнее, это всё враки. Я самая что ни на есть настоящая дочка Василия Богданова. Могу показать вам свой паспорт. А если этого вам недостаточно, готова прямо сейчас, как недавно в одной адвокатской конторе в Гибралтаре, задрать повыше подол и продемонстрировать фирменное Энглеровское тату внизу живота.

В ответ на мое столь заманчивое предложение Семен Леонидович отрицательно качает башкой.

— Мы вас проверим иначе. На детекторе лжи. Прямо сейчас отправимся в офис…

— Я же сказала, что завтра приеду сама.

— Нет, сейчас! — резко меняет тон с любезного на командный Крупцов. — Володя, — переводит он взгляд с меня на того стояка, который без чемодана, — проводи девушку до машины.

Я снова (наверное, от нервов) слегка передергиваю плечом. И без улыбочек или ужимок, без малейшего признака интонации, которую принято именовать умоляющей, не прошу, а советую:

— Не стоит, Володя.

Но когда дело касается приказов начальника, добрым советам этот дылда не внемлет. И уже тянет ко мне свои грабки.

— Не стоит, Володя!

На этот раз это не я. Это голос из-за спины, который заставляет Андрюшиного телохранителя замереть в нерешительности, а мне предоставляет возможность сделать шаг в сторону, освобождая оперативный простор для Кирюхи Подставы.

— Не стоит, приятель, — еще раз советует он и немного отодвигает в сторону полу плаща — ровно настолько, чтобы продемонстрировать нацепленный, как телефонная трубка, на брючный ремень компактный «Калико».[127] — Оглянитесь назад — Стоя метрах в трех за спиной Крупцова, Руслан тоже на доли секунды распахивает свой длинный плащ. — Мы с вами равны только в том, что и вы, и мы профессионалы. Но у вас простые волыны, у нас скорострельные автоматы. Вас только трое, а нас куда больше. Ко всему прочему, ни вам, ни нам нет никакого резона устраивать перестрелку в международном аэропорту. И без того, на все эти затянувшиеся разборки давно уже пялятся люди. Не дай Бог, привлечем внимание местных секьюрити или легавых. Так что, давайте-ка закругляйтесь скорее. Вика, ты еще долго?

— Пять минут.

Их мне хватает на то, чтобы взять у Крупцова визитку и еще раз заверить его в том, что завтра в районе обеда обязательно приеду к ним в офис. Уже без охраны. Зато, возможно, с Андреем, целым и невредимым.

— При условии, что сейчас вы дадите мне слово, что ни с какими детекторами лжи и уколами, заставляющими выбалтывать правду, ко мне лезть не будете. Я и без них докажу, что я законная правопреемница папы. Итак?

— Даю слово, — уверенно произносит Крупцов.

— Ко мне не применят никакого насилия, не причинят никакого вреда и не предпримут попыток установить за мной наружное наблюдение или нацепить мне на одежду какой-нибудь хитроумный жучок. Ведь папа мне часто рассказывал, на чем специализируется ваша контора.

— Даю слово, всё будет по-честному.

Полагаться на слово легавого, пусть даже и бывшего, может только турист из Европы или законченный идиот. Но Крупцов почему-то вызывает у меня доверие. И я чинно раскланиваюсь с начальником оперативной службы агентства, на прощание выслушав от него комплимент насчет того, какая я предусмотрительная, как хорошо подготовилась к встрече в аэропорту и какими надежными связями обладаю и в ФСБ (так вот, значит, откуда эти Сережи и Виктор), и в криминальных кругах Петербурга.

«И вовсе не я, а Олег, — улыбаюсь я, выходя из здания аэропорта и направляясь к дожидающемуся меня „Навигатору“. — Как это здорово, что рядом со мной такой супермен.

Как хорошо, что сегодня мы не успели окончательно разосраться.

Как вовремя у него зазвонил сотовый телефон».


На Московском проспекте я, Олег, Константин и Подстава с напарником объявляемся первыми, потому что Андрюшу, залепив ему скотчем буркалы, «Рой Баны», наверное, не менее часа катают по городу прежде, чем, прихватив под локоток, чтобы не споткнулся, наконец препроводить ко мне на квартиру. Нечего этому дракону знать даже приблизительно, где ему предстоит кантоваться сегодняшней ночью. Скотч ему с рожи сдирают лишь в тот момент, когда он, как я и планировала, уже сидит в детской, прикованный браслетами к шведской стенке. И первый человек, в которого после прозрения упирается его перепуганный взгляд, — сияющая от счастья Тамара.

— Здорово, юродивый. Как долетел? Почему не разбился? — Она ставит рядом с Андрюшей старенькую эмалированную кастрюльку. — Захочешь посссать, делай сюда. Это твоя Прасковья Ивановна. — И задумчиво добавляет: — Зря не разбился. Так для тебя было бы проще. Пять минут страха, и ты в преисподней. А сейчас у тебя еще всё впереди. Чего молчишь? Спроси что-нибудь. Глядишь, и отвечу.

Андрюша сидит на полу и не способен не то, чтобы спрашивать, а даже банально мычать. Единственное, что он сейчас может, — это разве что только от страха сходить под себя, намочить и нарядные брючки, и ковролин. И не нужна ему при этом никакая Прасковья Ивановна.

— Кранты тебе, паря! — злорадствует Томка. Похоже на то, что она, дай ей волю, не отвянет от беспомощного Андрея всю ночь. — Замочат! Как пить дать, замочат!

«Поразвлекалась немного, и будя, — решаю я и поднимаюсь с маленькой детской кроватки. — Доведет ведь уродца до такого маразма, что, и правда, от страха нассыт под себя. О каких тогда деловых переговорах может быть речь, а ведь мне до завтра надо успеть решить с этим ЧМО несколько очень важных вопросов. Точнее, всего один важный вопрос: я должна склонить Бондаренко на свою сторону, убедить его в том, что сейчас пахать на меня и при этом не пороть косяков, а быть честным и преданным — самый выгодный вариант для него, альтернативы которому все, как одна, очень расплывчаты и очень рискованны. Рядом со мной — надежно. Рядом с другими — подстава.

Убедить… склонить… Ничего нет сейчас проще, чем получить от этого кролика всё, чего только ни пожелаю. Любых показаний, любых обещаний. От которых он отречется сразу, как только выйдет из этой квартиры. И всё потому, что я добьюсь от него всего этого «методом кнута». Поэтому мне надо добиться желаемого, действуя «методом пряника». В этом и заключается весь геморрой, вся сложность того, что сегодняшней ночью предстоит совершить.

Увы, никто никогда не обучал меня искусству вербовки. Придется импровизировать.

А тут еще путается под ногами эта успевшая выспаться, пока мы ездили в «Пулково», жизнерадостная дурка Тамара.

И ко всему прочему, как же мне хочется спать! Я уже дремлю на ходу, а в глаза хоть вставляй спички. Прилечь бы хоть на часок, но я точно знаю, что если прилягу, то подняться уже не смогу.

«Надо работать».

— Тамара, довольно. Натешилась, — устало произношу я. — Теперь проваливай. Извини, конечно, но ты мешаешь. Нам надо остаться вдвоем.

Она ничего не говорит мне в ответ.

Она всё понимает.

И, состроив на рожице дебильное выражение, вытряхивается из детской.

Но зло, как говорится, хуже репейника. И если уж прицепилось, так просто уже не отвяжется.

Не успевает из комнаты выйти Тамара, как ее тут же сменяет Руслан. Явился поизгаляться над пленникам. В руке «Калико», в зубах сигарета.

— Как настроение, Энглер? Ты его разве еще не укоцача? — сразу переключает внимание он с меня на окончательно раскисшего Бондаренко. Нацеливает на него автомат, поставленный на предохранитель. — Пух! На расстрел завтра утром поведу тебя я. И прежде чем шмякнуть, отстрелю тебе бильярд…

— Руслан. — Я чувствую, что начинаю всерьез закипать. Сейчас если и не отстрелю, то отобью «бильярд» ему самому — это точняк! — А, Руслан?

— Чего, милая?

— Я работаю. Ты мне мешаешь.

— А может, помочь?.. Еще раз «Пух!» тебе в пах, Бондаренко. И достало же нас, пока ты объявился, сегодня весь день кантоваться в этом гребаном «Пулкове»… Так тебе помочь, Вика?

— Я справлюсь сама. — Из последних сил мне пока удается держать себя в руках. Но еще децл… — Повторяю, Руслан: ты мне очень мешаешь.

— А жаль. Абсолютно нечем заняться, — простодушно жалуется Руслан, поигрывая «Калико». — Скукотища. Если б сюда можно было заказать прошмандовок…

— Иди трахни Тамару.

— Предлагал уже.

— Ну и?

— Пообещала мне вышибить зубы. — В этот момент Руслан пересекается со мной взглядами, и у него с лица тут же сходит жизнерадостная улыбка. В моих глазах не прочтет разве только слепой, что сейчас я, словно граната, из которой уже выдернута чека… Руслан не слепой. — Ухожу, ухожу. Не пепели меня взором, принцесса, мне уже горячо, — отступает он к двери. — А насчет помощи я на полном серьезе. — Потребуюсь — позови, не стесняйся. Спать ложиться не буду, посмотрю телевизор.

Я ничего не произношу в ответ. Молча дожидаюсь, когда за Русланом закроется дверь. Опираюсь о стену, на мгновение прикрываю глаза, и перед ними сразу же начинают разворачиваться в спирали цветные круги.

Я никакая!

Андрей никакой!

Я, как солдат-первогодок, сейчас готова заснуть, маршируя в строю.

Он разве что только еще не обделался и не вывалил, будто олигофрен, наружу язык.

Но нам надо работать. Время не ждет.

— Мне тоже не просто. — Я достаю из кармана халата ключи, присаживаюсь перед Андреем на корточки и отмыкаю наручники. Он не обращает на это никакого внимания. Продолжает полулежать на полу, опершись спиной на шведскую стенку. Рядом старенькая эмалированная кастрюлька, которую принесла ему Томка. — Если желаешь, можешь сесть на кровать или на стул. Только пообещай мне не подходить близко к окну.

Ответной реакции — ноль.

— Ты же так хотел со мной побеседовать, — продолжаю я. — Чем скорее, тем лучше. Так давай побеседуем.

«Может быть, эти трое, пока возили Андрея по городу, успели всадить ему какой-нибудь хитрый эфэсбэшный укол, и сейчас я пытаюсь разговаривать с зомби?»

— Насчет того, что тебе сейчас натрепали Тамара с Русланом, можешь забыть. Это пурга, не бери ее в голову. Ничего плохого тебе здесь не сделают, — упорствую я. — Тебя захватили и привезли сюда только затем, чтобы оградить от тех глупостей, которые ты бы мог успеть наворотить до завтрашнего утра. Прежде чем ты выйдешь отсюда и спокойно отправишься в офис или домой, я должна с тобой побеседовать, обрисовать ситуацию, которая сейчас складывается вокруг «Богатырской Силы» и «Пинкертона». А ситуация складывается нешуточная. Другими словами — это война. И ты сейчас должен принять решение, на моей ли ты стороне в этой войне. Именно сейчас! На расчеты и размышления времени нет. Кстати, сразу предупреждаю, что независимо от того, какое примешь решение, ты завтра утром выйдешь отсюда целым и невредимым. Это без вариантов. За это можешь не волноваться. Побеспокойся лучше о том, во что можешь вляпаться, если надумаешь примкнуть не ко мне, а к другой стороне.

— Я тебя пытался кинуть в Гибралтаре… — вдруг выходит из спячки Андрей. Его взгляд моментально обретает осмысленное выражение, его голос звучит твердо и ровно. Сейчас это почти прежний Андрей, если не брать в расчет того, что он по-прежнему полулежит на полу.

О, удача! Свершилось! Да еще и так быстро! Мне удалось вывести из ступора этого коматозу!

— Я просчитала, что ты поступишь именно так. Поэтому и перекроила всё перед тем, как мы отправились к адвокату.

— …потом звонил из Нью-Йорка, отдал распоряжение своим людям захватить тебя и Тамару…

— Я знала и это — что ты обязательно позвонишь и распорядишься. Как только я вернулась в Питер, мы сразу же съехали с агалатовской хаты и перебрались сюда.

— …то, в каком бы ты положении оказалась в этом Гибралтаре без единого пенни, с неоплаченными счетами…

Такое впечатление, что я духовница этого гада, и он решил передо мной исповедоваться. И сейчас я его, негодяя, великодушно пытаюсь заверить в том, что грехи его не такие уж смертные, и списать их с себя — пару раз плюнуть. Да чего там списывать! Вот она, индульгенция, лежит у меня в кармане халата, и я готова выдать ее Андрею прямо сейчас. Взамен от него надо всего лишь согласие работать со мной. И — самое главное! — это согласие должно быть искренним.

— Андрюша, зачем ты мне всё это сейчас говоришь? Пытаешься доказать, какой ты подлец? Так я это знаю уже давно. И легко могу добавить к тому, что ты сейчас перечислил, еще столько такого…

— Так какого же черта! — неожиданно взрывается Бондаренко и неуклюже перемещается из полулежачего положения в сидячее. Бросает раздраженный взгляд на Прасковью Ивановну, и так ловко поддает по несчастной кастрюльке ногой, что она, громыхая, улетает в другой угол комнаты. Я ликую — передо мной сейчас уже абсолютно нормальный Андрей, с которым можно беседовать о серьезных делах. — Я тебя подставлял, я кидал тебя, я на полном серьезе собирался отправить тебя в расход, когда больше будешь мне не нужна! Ты всё это знаешь, и, вместо того, чтобы меня — действительно, подлеца! — замочить, предлагаешь сотрудничество! Ты ж не дурочка, Вика! Ты ж понимаешь, что при первой возможности я могу тебя подставить опять!

— Сделаю так, что не подставишь.

— Интересно, и как?

— Да просто избавлю тебя от соблазна. Создам такие условия, при которых тебе будет невыгодно обокрасть меня хоть на копейку. Неужели тебе плохо жилось при покойном Богданове? А, Андрюш? Разве плохо?

— Я не жаловался.

— Не будешь жаловаться и у меня. — У меня затекли ноги. Я поднимаюсь с корточек и начинаю неспешно прогуливаться по маленькой детской, толкая перед Андреем миллион раз обдуманную заранее «убедительную вербовочную речь». — Перед тобой сейчас два пути — под Шикульского или под меня. — От меня не укрывается, что при упоминании имени олигарха, брови Андрея удивленно вскидываются вверх. Чего он никак не мог ожидать, так это того, что я в курсах его связей с Шикульским. А вот ведь в курсах! Еще одно очко в мою пользу в сегодняшнем разговоре. — Еще пять минут назад ты считал, что у тебя нету выбора, перспектива одна — работа на этого монстра, заказавшего твоего бывшего шефа… Внимание! — картинно поднимаю я вверх указательный палец. — Рисую картинку, во что для тебя выльется эта работа. Как только с твоей помощью Шикульский возьмет под контроль «Богатырскую Силу», твой труп сожгут в кочегарке. У Дмитрия Романовича и без тебя, нерадивого, хватает людей. Еще один сотрудник, тем более столь осведомленный, как ты, ему абсолютно не нужен. К тому же, ты еще и неудачник, Андрюша. Тебе доверили такую ответственную миссию в Гибралтаре, ты же ее провалил. Не доставил оттуда хозяину важные документы, без которых ни о какой «Богатырской Силе» можно и не мечтать. Как последний болван, позволил какой-то сопливой молодке обвести себя вокруг пальца. Да к тому же решил под шумок отхватить для себя кусок оказавшегося вдруг у тебя в руках пирога. А это, между прочем, крысятничество, о котором Шикульский уже поставлен в известность. Ему не составит никакого труда выяснить, зачем ты, вместо того, чтобы скрупулезно исполнять его поручение, помелся в Нью-Йорк и чем там занимался в «Метрополитен-банке». Ко всему прочему, из-за этого ты упустил проклятую девку, которую должен был доставить обратно в Россию. Она вернулась сама и уже начала доставлять твоему новому боссу головняки. Теперь предстоит исправлять ситуацию, и чудо, если это доверят тебе, дадут шанс исправиться. Но, скорее, всё сложится по-иному. Кредит доверия у Дмитрия Романовича ты исчерпал. Теперь тебе предоставляется на выбор или прятаться от него, или помочь мне свернуть ему шею. Что я не так говорю? — настораживаюсь я, заметив, что Андрюша с сомнением покачивает головой.

— Всё так, дорогая. Я просто поражен, откуда ты столько знаешь, и как грамотно сейчас раскладываешь всё это по полочкам… Всё так, — повторяет, вздохнув, Бондаренко. — За исключением одного: у тебя слишком тонкие ручки, чтобы свернуть шею этому гиппопотаму.

— Ты просто не в курсе. — У меня нет сейчас времени вдаваться в подробности. Да и знать эти подробности Бондаренко пока рановато. — Со временем, если будешь работать со мной, узнаешь всё сам.

— А что за работа?

— В перспективе та же самая должность, что и при Богданове — генеральный директор охранного агентства. А в ближайшее время, пока не разделаюсь с Дмитрием Романовичем, у тебя задача одна — сделать всё для того, чтобы остаться в живых. Проще всего, конечно, на время куда-нибудь загаситься, но ты нужен мне в Питере.

— Если я сейчас пошлю на хрен Шикульского, то в Питере он достанет меня за несколько дней.

— Андрей, — смеюсь я. — Я, конечно, могу торжественно объявить, что беру тебя под защиту, но ведь ты генеральный директор самого солидного в городе охранного агентства — никто тебя с этой должности не увольнял и увольнять пока что не собирается. У тебя под рукой десятки профессиональных охранников. Так уж, будь добр, избавь меня хоть от этой заботы, побеспокойся о своей безопасности сам.

— А зачем я тебе нужен в Питере именно сейчас?

— В первую очередь затем, чтобы завтра сопровождать меня в «Пинкертон» и «Богатырскую Силу». И там, и там ты представишь меня всем, кому сочтешь нужным, подтвердишь, что я дочка Богданова. И там, и там сам определишь людей, которым можно полностью доверять, соберешь их на экстренное совещание и объявишь военное положение. Объяснишь, что в любой момент следует быть готовыми к любым провокациям. Впрочем, я сейчас объясню тебе всё подробнее. Но прежде ответь, ты уже принял решение? Ты со мной или с Шикульским?

— Путь обратно к Шикульскому теперь для меня слишком тернист. Пока доберусь, обдеру себе все чресла.

— Ты вообще не доберешься, Андрюша. — Я уже знаю, что добилась того, что хотела. На удивление быстро и просто. Но, кажется, сейчас я была красноречива, как никогда. Как жаль, что не могла послушать себя со стороны! — Я жду ответа. Да или нет? Давай телись поскорее, и, может быть, удастся урвать от сегодняшней ночи хотя б часа три, чтобы поспать. Завтра у нас просто бешеный график… Андрюша!

— Да, я с тобой.

— Ты уверен в себе? Ты не настолько глуп или отморожен, что уже завтра начнешь кидаться в крайности и плести очередные интриги?

— Уж кто спец по интригам, так это ты. Всё будет в порядке, не беспокойся, — заверяет меня Андрей.

— Я беспокоюсь. Но очень надеюсь на то, что, действительно, всё будет в порядке. — Я опять опираюсь о стену и закрываю глаза. И опять сразу же перед ними начинает разворачиваться сумасшедшая разноцветная спираль. — Да ты встанешь когда-нибудь с пола?!! Перебирайся на стул и запоминай, что сейчас тебе буду рассказывать. Нам еще столько надо перетереть!

Черт, и как же всё-таки хочется спать!


— Всё срослось, говоришь? А я в этом и не сомневался. Я же знаю, что ты у меня просто умница, — расщедривается на комплимент Гепатит, наблюдая за тем, как я поутру отпиваюсь крепким до горечи кофе. И, чтобы не зазнавалась, спешит разбавить этот комплимент сочувственным: — Выглядишь ты преотвратно. В гроб краше кладут

— Спасибо! Поспи с мое! — шиплю я в ответ, обжигаясь кофе. — Перед отъездом попрошу Томку запарить шанеры.

— Посадишь мотор, — замечает Олег и отправляется открывать дверь на звонок.

У нас в квартире новые посетители — четыре амбала, которые с сегодняшнего утра будут исполнять роль моих постоянных телохранителей, и дамочка средних лет с внешностью безобидной безденежной библиотекарши.

— Анжелика Геннадьевна, — с любезной улыбочкой представляется она и снимает в прихожей дешевую курточку, у которой с изнанки пришит специальный кармашек — в нем удобно носить как сотовый телефон, так и вольту. У телефона, наверное, разряжен аккумулятор, поэтому нынче из кармашка торчит рукоять пистолета. С сегодняшнего дня «библиотекарша» должна быть зачислена в штат «Пинкертона» на должность уборщицы.

Как же тут без ствола!

…От дома мы отчаливаем ровно в полдень. Снова на двух дорогих иномарках, только на этот раз один из «Линкольнов» заменяет новенький «Мерседес-420». За рулем бритоголовый Константин. Рядом с ним Пляцидевский с портфельчиком. На заднем сиденье — я и Анжелика Геннадьевна. Как и положено нищей уборщице, от нее за километр разит дорогими «Клико», а сумочка от Валентино немного не гармонирует с выцветшей курткой.

Бондаренко в компании моих стояков едет следом за нами на «Навигаторе» — там больше места для пятерых. Сегодня всё утро Андрюша не отрывался от телефона, пока ни созвал два экстренных совещания — в «Пинкертоне» и «Богатырской Силе». Зазор между ними всего три часа, так что предстоит выложиться по полной программе. Зато потом плюну на всё и на всех — даже на Гепатита, — запрусь в спальне, и хрен кто до меня доберется! Пусть за окном хоть термоядерная война, хоть конец света! Я буду спать!

«Богданов и Пинкертон» находится почти в центре города — на Заневском проспекте. Офис занимает два этажа недавно отремонтированного сталинского дома и сразу бросается в глаза тонированными стеклами окон, шикарным парадным подъездом и сразу несколькими знаками «Стоянка только для служебного транспорта». Все причиндалы преуспевающей фирмы на месте — и выложенный розовой плиткой участок тротуара перед невысоким крыльцом, и камеры наружного наблюдения, развешанные по стене, и дюжий секьюрити в строгом костюме, словно из-под земли вырастающий возле нашей машины, стоит «Мерсу» затормозить напротив входа в агентство. Не стремящийся выслужиться идиот, а вышколенный профессионал, он застывает около задней дверцы, но даже не прикасается к ней, чтобы распахнуть ее для своей новой хозяйки, пока из остановившегося позади «Навигатора» ни выныривают мои личные стояки и ни берут под контроль каждый свой сектор обзора. Только тогда мне открывают дверь. Впрочем, вся процедура занимает не больше пяти секунд. Зато доставляет мне огромное удовольствие.

«Как же приятно ощущать себя если не центром Вселенной, — думаю я, цокая каблучками сапожек по вылизанной до блеска розовой плитке, — то хотя бы центром этого тротуара. Интересно, как скоро подобные процедуры вместо приятного чувства начнут вызывать раздражение? Через день? Через два? Через неделю?

Если за эту неделю меня не угрохает снайпер».

Еще один местный секьюрити открывает передо мной тяжелую входную дверь в офис.

Всё, как и положено.

Все причиндалы…

Рамка металлоискателя, начинающая истерично фонить, когда я прохожу сквозь нее. Богато отделанный холл. Группа встречающих, отобранных Семеном Леонидовичем Крупцовым. Семеро мужиков — семь улыбок от уха до уха.

— Добро пожаловать, Виктория Карловна.

— Добро пожаловать…

— Здравствуйте …раствуйте …твуйте…

Всё по протоколу.

— Добрый день, господа. — В ответ только легкий кивок головы. Я госпожа. Я должна держать марку. — Не будем толпиться у входа, пройдем в кабинет. У меня, к сожалению, только два с половиной часа, поэтому все церемонии отложим на будущее. Сейчас прямо за дело.

Плотной группой мы по широкой лестнице поднимаемся на второй этаж.

Покрытый серым офисным ковролином коридор, в котором можно устраивать соревнования по спринту. Стены отделаны дорогущими пробковыми обоями. В просторной приемной с тремя рабочими местами для секретарей можно легко оборудовать средних размеров танцпол. Ни одной лишней детали, ни единой соринки. Всё блестит. Всё сверкает! Всё (даже пустые корзинки для мусора) издает запах благополучия и стабильных хороших доходов. Впрочем, «запах» — совсем не метафора. Накануне моего появления в офисе распылили, похоже, не один флакон освежителя воздуха.

Кабинет не впечатляет своими размерами, но он настолько со вкусом, уютно обставлен в классическом стиле, что я бы не отказалась провести в нем остаток жизни — сколько еще мне отмерено от нее?

— Гарнитур финский? — из-за спины доносится до меня шепот Даниила Александровича.

— Итальянский, — тоже шепотом отвечает Андрюша. — Эксклюзив. — И уже в полный голос обращается ко мне. — Ты ведь никогда не бывала здесь раньше, Вика?

Сегодняшней ночью, когда я спросила его об этом, он ответил, что дочка Богданова ни разу не приезжала к отцу на работу — ни в «Пинкертон», ни в «Богатырскую Силу». И только некоторые особо приближенные к шефу сотрудники знают ее в лицо.

А о том, как однажды Лариса Богданова вдруг превратилась в Викторию Энглер, в обеих фирмах строится столько догадок, что их можно издать в несколько толстых томов. Вот только эти догадки каждый старается держать при себе, не обсуждать их даже с приятелями; даже шепотом: ну существует какая-то непонятка с дочкой Богданова, так им-то какое дело до этого? Дойдет случайно до шефа (или теперь до наследницы), что кто-то рискнул перемывать Богдановым-Энглерам косточки, сразу же вылетят сплетники с хорошей работы (а то чего и похуже). Подобным разумные люди попусту не рискуют. А в том, что и в «Пинкертоне», и в «Богатырской Силе» все, кто находится на топ-должностях, разумные, тертые жизнью и умеют держать при себе свои думки, можно не сомневаться. И не беспокоиться, что вдруг, словно дерьмо, начнут всплывать на поверхность вопросы об истинной сущности Виктории Энглер. Не один ли черт, кто хозяйничает в фирмах, лишь бы в них ничего не менялось, и продолжали бы регулярно выплачивать оглушительные зарплаты сотрудникам.

«Так что, с этого боку никаких геморроев можешь не опасаться. Главное, что в порядке бумаги, а остальное никого не касается», — подвел ночью черту в обсуждении этой проблемы Андрей.

А сейчас он, явно играя на публику, продолжает:

— Твой папа здесь бывал редко. Предпочитал работать в «Богатырской Силе». Тебе нравится, крошка?

Мне не нравится, когда он меня называет «крошкой».

А также «малышкой» или «котенком». Тем паче, при посторонних.

Тем паче, при подчиненных!

Но сейчас эта фамильярность мне в тему. Все окружающие в курсах, каковы отношения между их генеральным и дочкой хозяина, пусть земля ему будет пухом.

— Уютно, — коротко отмечаю я.

— А сейчас давайте перейдем в конференц-зал, — сразу же предлагает Андрей. — Там просторно. Здесь тесновато.

— Места хватит для всех. — «Тончайшая психология, но сотрудники должны представляться тебе только в твоем кабинете. Даже если там не закончен ремонт, всё равно, исключительно там, — заострил вчера на этом внимание Пляцидевский. — Потом общайся с ними хоть в туалете, но первый раз — это свято». — Андрюша, распорядись, чтобы принесли еще стульев. И кофе — мне. Побольше. Покрепче. — Я уверенно пересекаю кабинет по пушистому темно-зеленому ковру и занимаю свое рабочее место. В кресле срабатывают какие-то хитрые амортизаторы, под моим весом оно мягко проседает вниз и назад. Слева компьютер. На столе телефонный аппарат и перпетуум-мобиле из десятка вертящихся никелированных шариков. Я выдвигаю верхний ящик в тумбе стола. Ящик девственно пуст. Остальные, естественно, тоже.

В ожидании стульев сотрудники «Пинкертона» неуклюже топчутся возле двери. Лишь Андрюша, Крупцов и «уборщица» Анжелика Геннадьевна по-хозяйски развалились в глубоких кожаных креслах, расставленных вокруг журнального столика в одном углу кабинета. В другом углу — напольные часы, показывающие без пятнадцати час. Пора начинать.

«Первое распоряжение, которое ты отдашь, должно быть совсем не существенным, легко исполнимым, — вчера говорил Пляцидевский. — Возможно, что бытового характера. Например, прикажи изменить какую-нибудь мелочь в интеръере».

— Это убрать, — киваю я на перпетуум-мобиле. — Лишнее. Отвлекает. И еще: я хочу, чтобы на стене у меня за спиной висел скромный портрет отца.

Смотрю на Крупцова, и он, перехватив мой взгляд, согласно кивает (мол, будет исполнено. Какие мелочи! Портрет это нам как «два пальца…»).

— Семен Леонидович, пожалуйста, подойдите ко мне.

Он склоняется над столом, опираясь ладонями на тщательно отполированную столешницу. И тут я впервые позволяю себе широко улыбнуться.

— Так как, никаких детекторов лжи и уколов? Подтверждаете?

— Если я даю слово, подтверждений не требуется.

— Сомнения в том, что я Виктория Энглер, развеялись?

— Как может развеяться то, в чем уверен безоговорочно? — Он говорит настолько тихо, что его сейчас не услышал бы, стоя всего шагах в трех от стола, и человек, обладающий феноменально острым слухом. — Кроме Андрея, про то, что дочка Василия неизлечимо больна и про то, что у нее есть двойница, в фирме известно еще и мне. Только мне, — предупреждает Семен Леонидович вопрос, уже готовый сорваться у меня с языка. — К тому же, я знаю Ларису с самого детства, знаком с ничтожнейшими чертами ее характера, с манерой ее поведения. Поверьте, если бы сейчас в этом кресле, — кивает он на меня, — сидели не Вы, а эта взбалмошная наркоманка, я бы уже писал заявление об отставке.

— Но Вы ведь не пишете, — еще ослепительнее опять улыбаюсь я и абсолютно спокойно рожаю фразу, равнозначную моему признанию в том, что я, действительно, совсем не та, за кого себя выдаю. — Значит, в отличие от реальной Виктории Энглер лже-Виктория Энглер пока Вас устраивает?

— Что ж, первое впечатление положительное. Что будет дальше, не знаю.

— А дальше будет война, — вздыхаю я. — Притом, с очень сильным противником. Я, собственно, здесь сегодня не только затем, чтобы представиться вашим сотрудникам, но и чтобы вкратце обрисовать им положение, сложившееся вокруг «Пинкертона» и «Богатырской Силы». У меня остается на это чуть более двух часов. Попробую уложиться. А если еще и удастся выкроить десять-пятнадцать минут, продолжим беседу. Нам есть о чем пообщаться наедине… Семен Леонидович, пара вопросов чисто технического характера. Когда кабинет проверялся в последний раз?

— Час назад его дважды обшарили сканером. Притом, оба раза независимо друг от друга. На девяносто девять и девять десятых процента я готов поручиться, что никаких жучков здесь нет и в помине.

— А окна?

— Во всем офисе специальные стекла. Ни одним лазером с них не считать ни единого слова. Нам даже не требуется глушилок.

— Кто в приемной?

— Не считая двух секретарш, там сейчас дежурит охранник. Так что, Виктория Карловна, — Крупцов тоже умеет изображать на губах нечто вроде улыбки, — Ваш кабинет сейчас понадежнее посольского «батискафа».

— Чего-чего? — прищурившись, непонимающе переспрашиваю я.

— «Батискафом» в посольствах называют специальную камеру, в которой проводятся секретные совещания. Степень защиты столь высока, что «батискафы» даже устанавливаются на специальных фундаментах из мягкого каучука.

— Паранойя, — прихожу к выводу я. — Надеюсь, потом посвятите меня во все эти методы борьбы со шпионажем подробнее А сейчас… Вопрос второй: с Анжеликой Геннадьевной, я заметила, Вы уже познакомились?

— Да.

— По окончании совещания она оформится в «кадрах» на должность уборщицы. Но, конечно, никакие сортиры при этом драить не будет. Роль, которая ей отведена в «Пинкертоне», вам, надеюсь, понятна?

— В общих чертах. Но хочу услышать сейчас это от Вас.

— Она мои глаза и уши здесь на то время, когда я буду отсутствовать. А отсутствовать буду почти постоянно. Поймите меня правильно, Семен Леонидович. Мне здесь нужен опытный человек, которому я бы могла безоговорочно доверять. Андрей на подобную роль совсем не годится. С Вами я не знакома и суток. — Я с трудом сдерживаю улыбку, подумав при этом, что псевдоуборщицу впервые увидела часа три назад и за это время обмолвилась с ней всего несколькими нейтральными фразами. — Остальных я не знаю здесь вообще. Так что, без Анжелики Геннадьевны, хочешь не хочешь, не обойтись. К тому же, она обладает такой информацией, в которую я пока не готова посвятить никого из сотрудников фирмы. Поэтому если, не приведи Господь, сложится экстремальная ситуация, Анжелика может оказать Вам неоценимую услугу. И еще, Семен Леонидович: она, как и Вы, в определенной сфере деятельности профессионал.

— Я уже обратил внимание, — ехидно улыбается начальник оперативного отдела, — как у этого профессионала выпирает под курткой. Судя по очертаниям, она предпочитает пользоваться крупным калибром…

— …И при этом, — продолжаю я за Крупцова, — не считает необходимым скрывать это от окружающих. Так что, это стиль, но не недочет… Вопрос номер три, Семен Леонидович: мужчина с портфелем, который приехал со мной, — мой адвокат. В портфеле — копии документов, подтверждающие мое право владения всеми фондами и активами фирмы. За сегодня Даниил Александрович сделать, конечно, ничего не успеет. Но потом будет приезжать сюда без меня, утрясать все формальности. Распорядитесь, пожалуйста, чтобы его представили вашим юристам, с которыми он будет решать эти вопросы.

— Распоряжусь, — по-военному четко отвечает Крупцов.

— Четвертый вопрос: надеюсь, среди присутствующих нет никого, кто не был бы в курсе того, что «Пинкертон» имеет… м-м-м… двойное дно? Я имею в виду незаконную, теневую деятельность агентства. Ни для кого не окажется откровением то, чего мы сейчас непременно коснемся на этом военном совете?

— Ни для кого. Все в курсе, и любому из этих людей я доверяю, как самому себе.

«Никогда не будьте столь категоричны в подобных оценках, Семен Леонидович. Рано или поздно вы здорово обожжетесь на этом. Ведь окружающий мир продажен насквозь», — чуть было ни ляпаю я, но в последний момент придерживаю этот совет при себе.

«Яйца курицу не учат. Еще не хватает, чтобы напыщенная сикуха, самозванка, развалившись в директорском кресле, принялась учить уму-разуму бывшего сотрудника ФСБ, а сейчас далеко не последнего человека в серьезной бандитской структуре. Идеальная возлюжностъ вызвать у него антипатию в первый же день. Так что, не будь коровьем боталом, Виктория Энглер. Фильтруй свой базар».

— И наконец, вопрос последний, Семен Леонидович: представьте, пожалуйста, мне всех присутствующих, и я сразу начну толкать свою тронную речь о том, в какой жопе мы сейчас оказались.

Неформальное «жопа», похоже, производит на начальника оперативного отдела настолько благоприятное впечатление, что он расцветает, как сиреневый куст в конце мая, и безотлагательно начинает исполнять мою просьбу.

— Голощеков Лев Алексеевич, зам. директора по внутренней безопасности.

Я бросаю еще один взгляд на часы и лишь потом перевожу его на приподнявшегося со стула этакого викинга — голубоглазого блондина лет сорока, под два метра ростом, которого я непроизвольно выделила из группы встречающих еще в холле.

— Очень приятно, Лев Александрович.

…До отъезда в «Богатырскую Силу» два часа с хвостиком. Времени прорва. Укладываюсь…

— Тишинин Виктор Олегович, главный бухгалтер. — Детина с небрежно завязанным галстуком совсем не похож на бухгалтера. Тем паче, на главного.

— Очень приятно, Виктор Олегович.

…«Тронная речь» о том, насколько сейчас всё дерьмово, составлена на пару с Олегом, отрепетирована и разве что не записана на бумажке. Но справлюсь и без конспекта. Провалами памяти, слава Богу, пока не страдаю. Косноязычием — тоже…

— Полторак Савва Матвеевич, начальник технического отдела.

Единственный, кто здесь не отличается внушительными габаритами. Маленький толстячок с жидкими волосами и родимым пятном на правой щеке.

— Рада знакомству, Савва Матвеевич.

… Сперва говорить буду я, потом передам слово Андрею. На том, что сегодня, кроме меня, обязательно должен что-нибудь вякнуть генеральный директор, настоял всё тот же Даниил Александрович, мой добрый советчик и неизвестно, кто в большей мере — экономист, юрист или психолог? Одним словом, универсал…

— Бакланов Иван Алексеевич. Наш компьютерный гений.

Неясно, с чего я взяла, что компьютерные гении обязательно должны быть небрежно одетыми молодыми длинноволосыми симпатягами. Иван Алексеевич — прямая противоположность этому сложившемуся у меня в подсознании стереотипу. Заметно сутулящийся крупный мужнина лет сорока с седыми короткими волосами. Тщательно отутюженный костюм. Очки в тонкой серебристой оправе. На пальце правой руки массивное обручальное кольцо.

— У меня для Вас уже есть небольшая работа, Иван Алексеевич. На днях объясню.

— К вашим услугам, Виктория Карловна.

…Виктория Карловна сейчас лишь в общих чертах обрисует ситуацию с некой структурой, стремящейся, воспользовавшись моментом, прибрать к рукам «Пинкертон», а следом за ним и «Богатырскую Силу». Но пока никаких имен, никакой конкретики. Просто: «Повысьте бдительность, господа. И постарайтесь не растеряться, если вдруг в одночасье со всех сторон на агентство навалятся геморрои»…

— Семенов Никита Антонович, специалист по вопросам… м-м-м… скажем так, щепетильного свойства.

— Понятно. Никита Антонович, для Вас у меня тоже есть работенка. Сегодня нам пообщаться, к сожалению, не удастся. Надеюсь на завтра…

…Потом Бондаренко заверит всех, что, несмотря ни на что, никаких кардинальных перемен в деятельности агентства не предполагается: как работали, так и продолжаем работать.

И ждать, когда враг без объявления войны переступит границу…

— Джапаридзе Ираклий Георгиевич, зам. директора по связям с общественностью.

Я-а-асненько, что это за связи. И что за общественность.

— Очень приятно, Ираклий Георгиевич.

— Андрея Николаевича, думаю, представлять Вам нет необходимости?

— Да, мы немного знаем друг друга.

На афишах сотрудников подхалимские понимающие улыбочки. На Андрюшиной роже болезненная гримаса.

…Надеюсь, этот чугун, не вздумает, когда дам ему слово, нести отсебятину и скажет всё один к одному, как я его сегодня учила…

— Со мной Вы, Виктория Карловна, тоже знакомы.

— Да Спасибо, Семен Леонидович. — Я поднимаюсь из кресла, огибаю стол и, опершись задницей о столешницу, застываю напротив рассевшихся, словно в камерном театре, сотрудников «Пинкертона». — Будем считать, что с официальной частью мы разобрались. Теперь прямо к делу. Увертюра закончилась. Акт первый: господа, я явилась сюда, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие. Мы все в глубоком дерьме. Настолько глубоком, что почти невозможно вообразить. Теперь из этого дерьма нам предстоит выбираться…

Я еще раз смотрю на часы. До отбытия в «Богатырскую Силу» еще уйма времени. Хоть с этим-то слава Богу.


После блистательного офиса «Богданова и Пинкертона», в типовой восьмиэтажной «коробке» из стекла и бетона, шесть лет, назад возведенной на окраине города для «Богатырской Силы», я чувствую себя так, словно жизнь вдруг откатилась назад, переместила меня в Череповец, и вот я, одетая в синюю школьную форму девчушка, блуждаю по коридорам большого проектного института в поисках кабинета, где за кульманом работает папа. Вокруг снуют озабоченные работой сотрудники, и никому нет до меня никакого дела, пока одна пожилая женщина наконец не вызывается проводить меня туда, куда нужно…

Здесь вместо пожилой женщины трое легавых из вневедомственной охраны. В непробиваелшх бронниках и со столь же непробиваемыми выражениями сонного похуизма на каменных рожах. Никто никуда нас провожать не намерен, никто нас не встречает, хотя мы прибыли минута в минуту, как договаривались. Дорогу в офис кроме ментов нам преграждают несколько турникетов, какими сейчас оборудованы входы в метро.

— Не поняла, — коротко бросаю я Бондаренко, и он кидается к одному из охранников, начинает речитативом что-то втолковывать этому деревянному языческому болванчику. У меня создается впечатление, что мент даже не пытается вникнуть в то, что сейчас говорит Андрей. Всё заканчивается на том, что охранник молча кивает на прилепленную к стене табличку с надписью «Отдел пропусков» и стрелочкой, указывающей направление.

Бондаренко достает из кармана сотовый телефон. Я, пепеля взором мусора, с которым сейчас безуспешно пытался общаться Андрей, громко и четко произношу:

— Первым делом, когда утрясу все формальности, я вышвырну отсюда легавых и распоряжусь сформировать собственный отдел безопасности.

Как же мне хочется, чтобы этот болванчик что-нибудь ляпнул в ответ! Как же я жажду скандала! С каким удовольствием я сейчас закатала бы каблуком в эту безучастную рожу! Вот только мне помешало бы в этом узкое платье

И помешал бы невзрачный мужик лет сорока, вынырнувший откуда-то из-за угла и безошибочно бросившийся ко мне.

— Виктория Карловна?

Прищурившись, я окидываю его презрительным взглядом, молча киваю и холодно приказываю:

— Представьтесь.

— Топтыгин Валерий Петрович, администратор. Извините, я Вас ждал, но отвлекся всего на секунду…

«Сегодня, Топтыгин, ты здесь работаешь последний день. Отправляйся писать заявление», — готово сорваться у меня с языка. Но это не дело — начинать со скандала. Поэтому я произношу совершенно другое:

— Вы, Топтыгин, быть может, и ждали. А председатель Совета директоров?

— В командировке.

— Его заместитель?

— Он тоже. В командировке.

— Кто не в командировке?

Администратор начинает мне что-то суетно объяснять. Но я его не слушаю, размышляя о том, что мы до сих пор пока так и торчим перед неприступными турникетами — я, Пляцидевский, Бондаренко (чуть в стороне), примерно полвзвода охраны — четыре моих стояка и четыре Андрюшиных, которых он, подсуетившись, успел прихватить с собой из «Пинкертона».

Картина маслом, еби твою мать!

— Кого сегодня утром предупреждал, что приедем? — поворачиваюсь я к Бондаренко, полностью игнорируя продолжающего что-то трещать Валерия Павловича.

— Всё передал референту.

— Что «всё»?

— Чтоб тебя встретили, чтоб к четырем собрали Совет директоров.

— Сам видишь, как нас встречают. А весь Совет директоров в командировке. Нашел, кому отдавать указания — референту! Что, не мог попросить к телефону уборщицу? Она бы всё обеспечила лучше. А тебе, недоноску, — понижаю я голос настолько, чтобы «недоноска» расслышал только Андрей, — разве можно чего-нибудь поручить?

Сейчас с чувством выполненного (вернее, невыполненного) долга можно плюнуть на всё, развернуться и выйти их этого негостеприимного «муравейника». Сесть в уютный «Мерсюк» и отправляться домой. Отсыпаться. На сегодня достаточно!

Вот только как же я буду при этом выглядеть — горе-хозяйка, которую замухрышка администратор не пустил дальше порога ее собственной фирмы? Ну уж нет! Посмешищем никогда не была! И не буду!

Вот только завтра (или послезавтра, или через неделю, если меня не ухлопает снайпер) возвращаться сюда, всё равно, предстоит. И ни раз. Теперь это место моей работы.

Вот только, даже если против этого ополчились все обстоятельства, я привыкла всегда доводить начатое до конца.

— Проводите меня в кабинет, — оборачиваюсь я к еще не умолкшему Валерию Павловичу.

— Какой кабинет? — на его лице идиота выражение полнейшего непонимания. И полнейшей растерянности.

Всё-таки первым делом, как только приму здесь дела, я вышвырну вон этого олигофрена!

— Кабинет моего отца, Василия Сергеевича Богданова, — зловеще цежу я, прикидывая, как начну чинить здесь расправу, если услышу, что кабинет уже занят. Я даже не сомневаюсь в том, что это именно так.

Но, как ни странно, Топтыгин гостеприимно протягивает руку к турникетам и торжественно приглашает нас:

— Проходите.

Я оборачиваюсь к стоякам, лаконично бросаю: «Все со мной», и наконец оказываюсь на законно принадлежащей мне территории. Никаких кадочек с искусственными пальмами, никакого ковролина, как в «Пинкертоне». Вместо него вытертый местами линолеум и скрипучие дверцы обычного лифта. И это в офисе фирмы с годовым оборотом в несколько миллиардов долларов!

«Что это? — пытаюсь понять я, утрамбовываясь вместе со своей свитой в кабинку лифта. — Прагматизм? Аскетизм? Банальная жадность? Но ведь в „Пинкертоне“ всё абсолютно иначе. Интересно, почему Богданов предпочитал работать не там, а именно здесь? Потому, что эта контора расположена ближе к его коттеджу? Других объяснений этому просто не вижу».

— Кстати, — небрежно бросаю я через плечо администратору. — Вы сейчас пропустили в офис восьмерых вооруженных мужчин, не считая еще двоих и меня, и лично сопровождаете их в VIP-зону, даже не проверив ни у кого документы.

— Я знаю в лицо Андрея Николаевича, — смущенно лопочет Топтыгин. — К тому же, меня предупредили, что к четырем часам должны прибыть Вы.

— Меня Вы тоже знаете в лицо?

— Теперь знаю, — убито вздыхает начальник охраны. То, что неприятности ему обеспечены, он уже понял.

«Бардак, — тем временем размышляю я. — Неужели успели столь распуститься за какие-то три с половиной месяца после смерти Богданова? Или всё было так изначально? Ничего не понимаю! И ничем не хочу заниматься. Хочу спать!!!»

А поэтому мое первое посещение «Богатырской Силы» можно смело окрестить стремительным блицкригом — я провожу здесь менее часа.

…Хотя бы VIP-зона, занимающая восьмой этаж, внешним видом не напоминает затрапезные совдеповские учреждения общего пользования. Есть здесь и ковролин, и ламинированные под дерево плиты, которыми отделаны стены. Есть и двое местных охранников — уже не легавые в бронежилетах, а довольно приятные молодые парни в строгих костюмах, которые при моем появлении учтиво приподнимаются со своих стульчиков.

Широкий коридор. Справа двери, слева двери. Толкаю одну — заперто. Другую — заперто, черт побери!

— Все в отпусках? В командировках? Или их покоцали киллеры? — так и брызжу я ядом.

Третья дверь после моего сильного толчка не открывается, не распахивается, а попросту отлетает в сторону!

Маленькая приемная. Вполне соответствующая ее ничтожным размерам маленькая молоденькая секретарша, застывшая за своим столиком с телефонной трубкой в руке. Она взирает на меня, на Бондаренко, на наших мордоворотов телохранителей, ввалившихся в комнату следом за нами… нет, не с удивлением, не со страхом, а с животным ужасом, отчетливо отражающимся в больших, обведенных тушью глазах. «Настал мой смертный час», — наверное, при этом думает это ничтожество. А уже завтра всем своим подругам-секретаршам будет на ушко нашептывать про меня: «Шалая! Наградил Бог нас новой хозяюшкой!» Нет, завтра — суббота. У девочки выходной. Тогда, значит, будет нашептывать в понедельник.

«Надо срочно взять себя в руки! — Я на секунду зажмуриваю глаза, делаю глубокий вздох. — Негоже в первый же день давать повод для таких пересудов!»

В приемной еще две закрытые двери. Одна — побольше, другая — поменьше.

«Один начальник — побольше, другой начальник — поменьше, — провожу аналогию я. — И на двоих всего одна секретарша».

— Чьи владения? — оборачиваюсь я к сопящему у меня за спиной Бондаренко.

— Казиев Айрат Ибрагимович, — кивает он на большую дверь, — начальник юридического отдела, член Совета директоров. — Сангайло Виктор, — кивок на дверь поменьше, — его заместитель.

«Ага, начальник юридического отдела! Тот, кто мне сейчас нужен в первую очередь! — радуюсь я. — Прямо сейчас и отдам его на растерзание Пляцидевскому!»

— Казиев, надеюсь, не в командировке? — Взглядом я пригвождаю несчастную секретаршу к спинке ее рабочего кресла. Она в состоянии острого нервного шока! Но она сильная девочка и находит в себе силы пролепетать в ответ:

— Он у себя в кабинете. Он сейчас занят. — Мне на это чихать!

— Через десять минут ко мне! — коротко распоряжаюсь я, предоставляя секретарше самой додумывать, кто ж я такая. Впрочем, ей сейчас всё объяснят. — Топтыгин, останетесь здесь. Проследите, чтобы всё было исполнено. Через десять минут! — повторяю я и столь же стремительно, как сюда ворвалась, выметаюсь обратно. За мной спешит моя свита.

— Так, где же, Андрюша, мой кабинет? После смерти отца его занял ты?

— Всё это время он был закрыт.

— Ключи у кого?

— У Надежды.

— Надежда кто?

— Референт.

— Та, что сегодня организовала нам теплую встречу?

— Я ее вздрючу за это, — обещает Андрей. У меня нет ни капли сомнений, что он это исполнит с большим удовольствием. Только хрен ему, кобелюге! Никаких удовольствий!

— Нет, я сама… Нет… У меня нет инструмента для вздрючек… Кирилл, — обращаюсь я к одному из своих стояков, — поручаю это тебе.

Двухметровый верзила в полтора центнера весом безучастно кивает. А Бондаренко тем временем уже вставляет чип-карту в картоприемник возле стеклянной двери, за которой проглядывается приемная — раз этак в пять попросторнее той, в которой я только что побывала.

И в этой приемной уже не одна, а две молодые девчонки синхронно приподнимаются при моем появлении.

— Кто референт? — на полном ходу, даже не думая о том, чтобы, явившись на место, немного притормозить, начинаю учинять разнос я

— Шевченко Надежда Витальевна, — четко представляется одна из девиц.

«Красивая, — отмечаю я. — Кирилл, дрюча ее, будет мне благодарен за подобное поручение».

— Энглер Виктория Карловна, — словно передразнивая референтшу, столь же четко рапортую ей я. — Дочь и правопреемница Богданова Василия Сергеевича…

«Дочь Василия, Виктория Карловна,— отмечаю при этом я. — Насколько по-идиотски звучит это вопиющее несоответствие!»

— …Бондаренко предупреждал Вас, что сегодня ровно в шестнадцать ноль-ноль я должна прибыть в офис, и меня не мешало бы встретить?

— Предупреждал, — испуганно лупит на меня буркалы девица.

— Тогда почему мне пришлось пробиваться сюда чуть ли не с боем?

— Я сразу поставила в известность администратора, — начинает переводить стрелки Надежда, но я уже демонстративно отворачиваюсь от нее, переключаю внимание на богатую дверь, ведущую в Богдановский (а теперь мой) кабинет. Дергаю за ручку — закрыто. Но референтша, на ходу поливая дерьмом нерадивого администратора, обосравшего «церемонию встречи», уже спешит ко мне.

— Сейчас отопру.

— Потом отдадите мне ключ. И чип-карту от входа, — киваю я на стеклянную дверь.

— У меня она только одна.

— А себе закажете новую. Даниил Александрович, пройдемте. — Взглядом я останавливаю устремившегося следом за мной в кабинет Бондаренко и закрываю дверь за собой прямо у него перед носом. Его место в приемной. И пусть будет счастлив, что именно там, а не в могиле…

Удивленным взглядом я окидываю кабинет покойного Василия Сергеевича. Один к одному, даже в самых несущественных мелочах, эта комната повторяет ту, в которой сегодня мне уже довелось побывать в «Пинкертоне». Такой же зеленый ковер на полу. Такой же перпетуум-мобиле на столе. Точно такая же мебель…

— А Бондаренко, кажется, говорил, что гарнитур эксклюзивный, — ухмыляюсь я и направляюсь к своему рабочему креслу. Сейчас так же, как и три часа назад, в кресле срабатывают амортизаторы, и под моим весом оно мягко просядет вниз и назад.

— Эксклюзив в двух экземплярах, — говорит Пляцидевский. — Встречается и такое.

— У Вас нет ощущения дежа-вю, Даниил Александрович?

— Нету, Вика.

— А как настроение?

— Боевое.

— А у меня препоганое. И от усталости, и от всех нестыковок я сейчас просто на грани нервного срыва. Это сильно бросается в глаза? И вообще, мне хотелось бы услышать ваше мнение о том, как держусь, не чересчур ли размахиваю кулаками перед этими идиотами, — бросаю я вопросительный взгляд на своего личного «Дейла Карнеги». — Признаться, я сейчас постаралась остаться с вами наедине, чтобы спросить конкретно об этом. Так не перегибаю я палку?

— Всё замечательно, Вика. Существует несколько стилей руководства. Один из них — деспотический. Ты сейчас демонстрируешь классику этого стиля. Продолжай в том же духе, и тебя будут бояться и недолюбливать, но в то же время уважать и исполнять все твои распоряжения безотлагательно и беспрекословно.

— Мне надо учинять головомойки референту и администратору?

— Администратора смени при первой возможности, а девчонку оставь в покое. Натыкала носом, испортила настроение… Думаю, ей на сегодня достаточно.

— И мне на сегодня достаточно, — устало вздыхаю я. — Сейчас явится этот Казиев, я оставлю вас обсуждать мои проблемы с наследством и свалю. Домой доедете на такси. Хорошо?

— Замечательно, — с энтузиазмом подхватывает Пляцидевский. — Тебе, Вика, надо обязательно отдохнуть.

Я протягиваю ему ключ и чип-карту.

— Держите. Вам в ближайшее время придется, пожалуй, появляться здесь чаще, чем мне… И объясните, черт побери, как пользоваться этим проклятым селектором.

Даниил Александрович подходит к телефону, установленному на столе, тыкает пальцем в какую-то кнопочку, и тут же по громкой связи раздается голосок секретарши.

— Да, Виктория Карловна?

— Казиев здесь? — спрашиваю я.

— Да, Виктория Карловна.

— Пусть зайдет.

— Хорошо, Виктория Карловна…

Мегамаразм!!!

Пляцидевский снова тыкает в какую-то кнопочку.

— Поняла?

«Ни черта я не поняла! Разберусь после». Я молча пожимаю плечами и направляюсь навстречу невысокому плотному мужику, просочившемуся в этот момент в кабинет.

— Айрат Ибрагимович?.. Очень приятно. Виктория Карловна… Это мой адвокат, Пляцидевский. Доверенность на представление моих интересов он Вам сейчас предоставит… Все необходимые документы на мои права, как наследницы, у него при себе. Так что, начинайте утрясать все формальности с этим вопросом… Как только повозвращаются из командировок члены Совета директоров и будет обеспечен кворум, немедленно созывайте этот Совет… Дату определите сами, но чем скорее, тем лучше. Я прошу Вас взвалить эту заботу на ваши могучие плечи… Повестка? Два вопроса: созыв внеочередного очного собрания акционеров и стратегическая линия деятельности концерна в сложившейся ситуации… В какой ситуации? В крайне непростой ситуации, Айрат Ибрагимович! Даниил Александрович Вам всё объяснит. Он полностью владеет вопросом. А меня извините. Я сейчас вас покину. Очень неважно себя чувствую… Нет, всё нормально. Спасибо за беспокойство, Айрат Ибрагимович. Я просто очень устала.

«Я просто не спала уже несколько суток. И вообще, ну ее к дьяволу, эту вашу „Богатырскую Силу“! Негостеприимную и неуютную! Хоть и ворочающую миллиардами баксов!»

— …До свидания, Айрат Ибрагимович. До свидания, Даниил Александрович. Успешной работы.

«А я поехала спать!!!»

ТАМАРА АСТАФЬЕВА (НАБЛЮДАТЕЛЬНИЦА)

1999 г. Сентябрь

— Алло.

— Свинячье Сало? Узнал?

— Узнал, — вздохнул Аристарх. — Здорово, Тамара. У меня к тебе просьба: больше не называй меня так.

— Ка-а-ак?

— Ну-у-у… Так, как сейчас.

— Ладно, заметано. Если ты сейчас порадуешь меня хорошими новостями, никогда больше не назову. Аристарх, минуло полмесяца, как я дала тебе скопировать зип. А мое терпение не беспредельно. Так порадуешь? Или нет?

— И порадую. И нет.

— Это как? — растерялась Тамара.

— Я же предупреждал тебя о многоуровневой защите. Именно такой она и оказалась. Цифровой код мы взломали — между прочим, еще три дня назад. Но это лишь первый слой. Теперь компьютер требует электронный ключ. Так называемую «таблетку».

— А где ее взять?

— А где взять ключ от надежного сейфа, в который тебе очень хочется влезть? — вопросом на вопрос ответил Лэрд — Не идти ж покупать его в скобяном магазине. Здесь есть только три варианта.

— Продолжай.

— Или достать этот ключ из кармана, если он у тебя есть. Или смириться с тем, что проиграла. Или попробовать изготовить отмычку.

— Это сложно? — Тамара не сомневалась в том, что сейчас услышит пространную речь о том, что такое практически невозможно. Для других. Но не для всемогущего хакера Лэрда, который за свою жизнь уже «выточил» не один десяток таких компьютерных вилок.[128] Вот только на это потребуется еще какое-то время, еще один математик и тысяч пять баксов авансу. Но к ее удивлению Аристарх (за исключением аванса) сказал совершенно другое.

— Это возможно. Я слышал о том, как с такими «таблетками» справлялись другие. Но сам никогда этим не занимался, так что сложно это или не сложно — судить не берусь. Надо писать программу, которая виртуально продублирует ключ…

— Возьмешься за это? — нетерпеливо перебила Тамара.

— Почему бы и нет? Все когда-нибудь делаешь в первый раз. Только не спрашивай, сколько на всё про всё уйдет времени. И не устанавливай мне никаких жестких сроков.

— Здесь уж как повезет?

— Точно, Тамара. Как повезет — это самое главное. И еще миллион других факторов. Кстати, — оживился Лэрд, и одного этого короткого «кстати», произнесенного совсем иным тоном, нежели раньше, Тамаре оказалось достаточным, чтобы понять, что сейчас речь зайдет о деньгах. — С работой я справился, защиту взломал, а в том, что под ней оказался еще один уровень и у тебя нет ключа, чтобы его вскрыть, совершенно не виноват. Ты мне, кажется, обещала пять тысяч баксов?

— Когда смогу считать с зипа информацию, — уточнила Тамара. — Пока что вся информация сводится к одному: нужна какая-то электронная «таблетка», про которую слышу первый раз в жизни. Так что, милые мальчики, продолжайте работать. А чтобы вам не было уж слишком тоскливо, подвезу завтра тысячу аванса. Но отдам только тогда, когда счистите этот первый слой, с которым разобрались, с моего зипа, и я собственными глазами увижу на мониторе, как компьютер просит воспользоваться электронным ключом. Договорились?

— Идет! Во сколько встречаемся? Где? На «Пионерской»? — Голос Лэрда сейчас просто звенел от радости, и Тамара разочарованно вздохнула, поняв, что толстяк не рассчитывал и на половину от той тысячи долларов, что сейчас посулила.

«Надо было предложить ему пятихатку, — недовольная собой, поморщилась она, отключая трубку радиотелефона. — Но что обещано, то обещано. За слова приходится отвечать. Проклятье! Какой же натяг с проклятыми фишками!»

На кармане и у нее, и у Энглер остались какие-то жалкие крохи.

Не голодают, не бедствуют. На бензин для «Ауди» и чай для шанеры хватает. Косметика есть, одежда в порядке. В загашнике даже лежат полторы штуки бачинских, из которых тысячу завтра предстоит отвезти Аристарху.

А дальше голяк!

Вике проще. Целыми днями (а иногда и ночами) тусуется с Бондаренко, не гнушается принимать от этого дракона дорогие презенты и вовсю собирается отчаливать с ним в Гибралтар. Всеми мыслями она уже там, на берегу Средиземного моря. Визы оформлены, билеты на самолет до Малаги заказаны. Вылет завтра утром.

А сегодня Энглер обещала появиться дома пораньше. Попробовать крутануть Бондаренко и, если получится, подкинуть Тамаре немного лавэ. И главное: наконец вырвать из своего сумасшедшего графика хотя бы маленький клочок времени, чтобы перетереть с подругой миллион накопившихся за последнее время вопросов.

Что дальше со Светланой Петровной и дядькой Игнатом?

Что дальше с «Добрым Делом» и «Простоквашиным»?

Что дальше с этим дурацким зипом? Продолжать ли тратить деньги и время на эту электронную срань, на которой неизвестно что за информация, и которая, когда ей наконец «ломанули целяк», сразу же принялась клянчить какую-то долбаную «таблетку»?

«Может, Энглер в курсах, где достать этот ключ, чтобы не расходовать лишние фишки на изготовление вилки? — Тамара скинула тапки, с ногами устроилась в кресле и, взяв с журнального столика пульт телевизора, начала перелистывать на экране программы в поисках какого-нибудь боевика. — Нет, вряд ли. Если бы она знала об этой „таблетке“, конечно, о ней знала б и я.

Проклятье! Где лазает эта овца?! Ведь обещала сегодня нарисоваться пораньше!

Не забыть бы всё же спросить у нее про «таблетку»?..»

…И, конечно, забыла.

Начихать! Никакой ее вины в этом не было. Просто проклятая Вика, благополучно похерив все свои обещания, объявилась только под утро. Нахлобученная и суетливая, сразу же начала метаться по хате, вышвыривать из шкафа на диван свои тряпки. Достала с антресолей пропылившуюся спортивную сумку. Вытащила из постели сонную Тамару.

— Помогай, Томка! Через час выезжать в аэропорт, а у меня еще ничего не собрано.

— Не говоря о том, что мы так и не поговорили, — сварливо перебила Тамара и достала из вороха Викиных шмоток мохеровый свитер, который в жарком Гибралтаре уж совершенно не в тему.

— Я знаю: я сволочь, ботало.[129] Но и ты постарайся понять меня правильно. Сколько раз говорила: не в игрушки играю, не кручу любовь с этим чмошным Андрюшей. Со стороны кажется: я, забив на всё, сейчас оттягиваюсь по полной программе. А на самом деле, я вкалываю, как пахарь на бирже, [130] выкручиваю такой куражный табаш, что и сама до сих пор не могу поверить, что такое бывает не только в кино, но и по жизни. От напряжения скоро задымятся мозги. На кону просто сумасшедшие гроши. И на кону наши с тобой, Томка, жизни… Дерьмо! Ведь просила этого дизеля тормознуть у «Пассажа», купить мне какой-нибудь угол![131] Хрена там! Много я смогу напихать в эту драную сумочку?!!

— Ну и когда явятся нас мочить? — хладнокровно поинтересовалась Тамара, пропустив мимо ушей Викины жалобы на отсутствие чемодана. Чемодан — это хрень. «На кону наши жизни» — это серьезнее.

— Как только вернусь из Гибралтара.

— Короче, отмерено нам две недели. — Тамара сходила на кухню и из вороха полиэтиленовых пакетов отобрала тот, что побольше и поприличнее. — Держи. Взамен чемодана.

— Спасибо… А насчет двух недель ничего не планирую. Может быть, вернусь раньше; может быть, задержусь. Пес его знает, как там всё сложится… От непоняток у меня сейчас лопнет будка, и забрызгаю мозгами всю комнату… Короче, как соберусь возвращаться, я позвоню или дам телеграмму… Кстати, чуть не забыла. — Вика метнулась к своей сумочке, достала оттуда тощую пачку стодолларовых купюр и визитную карточку, протянула Тамаре. — Тряханула сегодня Андрюшу. Здесь три штуки — тебе пока хватит.

— А что за визитка?

— Какой-то бугор из «Пинкертона». Свяжись с ним, он ждет твоего звонка. Я перетерла с Андрюшей, и он дает тебе нянек.[132] Когда пошнуруешь в этот кабак… ну, в этот… забыла название… туда, где тусуется Толстая Задница… — путаясь в словах, Вика безжалостно комкала свои задумчивые бебехи, купленные Бондаренко в бутиках, и трамбовала их в грязную сумку.

— А на хрена мне шнуровать в этот битый[133] кабак, подставляться перед толстухой? Чтобы меня прямо там винтанули[134] легавые или ее пацаны?

— Я ж говорю, что ты будешь там не одна. В этом случае Толстая Задница не рискнет залупаться. А если всё же решится дернуть в твоем направлении дристалищем, няньки в курсах, что в таких ситуациях делать. Да и ты не первый раз замужем. В общем, действуй по обстановке.

— А смысл всего этого?

— Что, самой непонятно? Замочила хирурга, учинила «бендеровским» маленький хипеж, обеспечила Заднице конкретный нервяк. Сомневаюсь, чтоб у нее сейчас было хорошее настроение. Так не давай ей остыть, обсерай ей жизнь дальше. Сходи в ее любимый кабак и пока просто нарисуйся в ее поле зрения. Раскланяйся с ней. Улыбнись, как ты умеешь. Только не вступай с ней ни в какие переговоры. Довольно того, чтобы она на тебя посмотрела и нахлобучилась еще больше, утвердилась во мнении, что в покое ее теперь не оставят.

— Донахлобучиваешь ее, — усмехнул