Book: Толстый - спаситель французской короны



Толстый - спаситель французской короны

Мария НЕКРАСОВА

ТОЛСТЫЙ – СПАСИТЕЛЬ ФРАНЦУЗСКОЙ КОРОНЫ

Купить книгу "Толстый - спаситель французской короны" Некрасова Мария

Глава I

Кому нужна Большая Королевская Печать?

Родителей не выбирают: какие достались, с теми и будешь маяться всю жизнь. Тонкий давно с этим смирился, но Ленка, его сестра, была категорически против такой несправедливости.

– Ну подумай, Саня, – тараторила она, прыгая вокруг Тонкого на одной ноге (на второй были накрашены ногти, и Ленка их так сушила). – Подумай: к тому, что в учебное время их дома не бывает, еще можно привыкнуть, но в каникулы! – Она потеряла равновесие, взвизгнула и упала. – Это безобразие, Саня! – вопила сестра, поднимаясь. – Ты как хочешь, а я им объявляю бойкот!

Тонкий пожал плечами: пусть объявляет, если хочется. Всю зиму родителей не видела, ждала, скучала. Сейчас они приедут, а Ленке с ними и словом не перекинуться, потому что нельзя – бойкот, господа. Где логика?

– Не советую, – ответил он. – Вдруг они скажут: «Наша дочка – дура», – а ты не сможешь ответить!

– Сам ты наша дочка! – Сестра отвесила Тонкому подзатыльник и ускакала к себе.

Да, если бы можно было выбирать, то родителей-дипломатов Сашка ни за что не выбрал бы. Они все время в отъезде, собственные дети помнят их по фотокарточкам, а то встретили бы и не узнали.

Приезжают такие родители дня на два, чтобы поменять тяжелый чемодан с теплыми вещами для Канады на легкий с плавками для Австралии и вновь отбыть в командировку. В этот короткий срок они пытаются наверстать упущенное и быстренько перевоспитать своих детей, чтобы хватило до следующего приезда. «Вымой руки!» (ноги, полы), «Не ходи гулять без шапки!» (хотя на дворе уже середина марта), «Делай уроки!» (когда у тебя каникулы).

Тонкий вернулся к себе и еще раз перечитал мамино электронное письмо: «Саня и Леночка! К сожалению, мы не можем провести с вами эти каникулы, как обещали, – наш отпуск отложили на лето. Весь март мы будем в Париже, а вам заказали тур в долину Луары – это близко, всего несколько часов на автобусе. Присматривать за вами будет гувернантка, мадемуазель Жозефа. Она замечательная, тридцать лет детей воспитывает. Мы прилетим завтра утром, в 4.30. Будьте умниками, собирайтесь, ваш самолет послезавтра». Вот так. Ни «здрасьте», ни «до свидания», ни «как-то вы без нас, дорогие дети?».

Тонкий вздохнул и полез в поисковик. Надо ж узнать, что за Луара такая и почему в ее честь назвали долину. Услужливый компьютер подумал несколько секунд и выдал информацию:

«Луара – самая большая река Франции. Длина 1010 км, площадь бассейна – 115 000 кв. км. Берет начало в Севеннах на высоте 1375 м. Течет по возвышенной местности Центрального Французского массива». Интересно и ничего не понятно. Что такое «площадь бассейна»? В реке еще и бассейн есть?

Тонкий представил себе эту большую реку в тысячу десять километров длиной, а у берега – бассейн, вроде лягушатника в детском лагере. Несколько квадратных метров огорожены веревкой с поплавками, чтобы малышня далеко не заплывала. Да, но площадь луарского бассейна – сто пятнадцать тысяч квадратных километров! Что-то слишком большой… «Ладно, – решил Тонкий, – приедем – разберемся». А «Центральный Французский массив» звучит солидно. Почти как «Центральный телеграф».

Ленка подскочила и заглянула через плечо:

– Смотришь, куда едем? Там сейчас тепло, Сань? Че с собой брать-то?

Тонкий ткнул пальцем в экран.

– Непонятно! – отрезала Ленка, пробежав глазами по веб-странице. – Ты мне скажи, брать купальник или теплую одежду?

– Разговорник возьми, – буркнул Тонкий. – Разговорник и словарь. А лучше два, чтоб у каждого было.

Как ни странно, сестру вполне устроил такой ответ, и она упорхнула копаться в книгах. «Утром приедут мама с папой, они расскажут, какой климат в долине Луары, – думал Тонкий. – Вот тогда и узнаем, что брать с собой».

Он рассеянно листал веб-страницы. Что ж, каникулы обещают быть интересными. Жаль, Толстого вряд ли разрешат взять с собой. С животными уехать за границу трудно, тем более с крысами. Крыс никто не жалует. А зря!

Сашка достал из клетки Толстого и посадил на стол. Верному крысу не понравилось, что хозяин нарушил его покой. Толстый недовольно зашипел и перебрался спать к Сашке за пазуху. Толстый хороший. Маленький и умный, вроде карманной собаки-ищейки. С его помощью Сашка однажды разоблачил фальшивомонетчика, и теперь даже Ленка, которая крыс вообще-то терпеть не может, уважает Толстого. Да что Ленка! Ленкин котенок позволяет Толстому ковыряться в своей миске. А ведь когда-то сестренка притащила в дом кошку специально, чтобы насолить верному крысу! Но это было давно, до первого крысиного подвига (второго Толстый еще не совершил, но Сашка не сомневался, что все еще впереди). Думая о своем, Тонкий открыл очередной документ и чуть не свалил со стола клавиатуру.

«Похищение века, — гласила заметка электронной газеты. – Из Амбуаза, одного из красивейших замков Луары, украдена Большая Королевская Печать. По подозрению в краже арестован реставратор Пьер Вибре. Месяц назад он взял из музея подлинник для реставрационных работ, а вчера вернул копию. Подмену заметил один из экскурсантов, профессор истории, он заявил, что копия выполнена грубо и наспех».

Тонкий так и замер с открытым ртом. Ничего себе страсти бушуют во французской провинции!

В комнату опять влетела Ленка:

– Ты че не собираешься?! – Она зацепилась взглядом за строчку на экране и хлопнула Тонкого по плечу: – Что, братан, сыщик едет в командировку?

– Отстань, – Тонкий спихнул сестренкину руку, – тоже скажешь.

Отвратительнейшая черта – читать мысли брата и превращать их в посмешище. За это надо наказывать, как за взлом. На Сашкином счету действительно уже есть одно раскрытое уголовное дело, но этого мало, чтобы говорить: «Сыщик едет в командировку». А так хотелось!

Ленка хмыкнула и убежала к себе, а Тонкий остался переваривать полученную информацию и (чего там, у нас все свои) обдумывать план оперативно-розыскных мероприятий.

Странный этот реставратор. Знал же, что будет первым подозреваемым! Мог нормально отреставрировать эту печать, вернуть, а через месячишко… Или хоть копию хорошую сделать. А то говорят: «Грубо, наспех». Нет, господа, так музейные экспонаты не крадут!

А на фиг вообще реставратору печать? Тонкий посмотрел на фотку в электронной газете: колотушка и колотушка, хоть и позолоченная. Орехи, что ли, ею колоть, как в «Принце и нищем»? Он еще покопался в Интернете и нашел другую статью про это похищение. Там популярно объяснялось, как с помощью этой печати можно озолотиться. Берется лист старинной бумаги (вырывается чистый из книги), варятся чернила по старинным рецептам, подделывается документ эпохи какого-нибудь Людовика и пускается на продажу… Так вот оно что!

Тонкий выключил компьютер и стал устанавливать мольберт. Когда человеку четырнадцать лет и он мечтает стать художником, самый сладкий запах для него – запах красок, самое волнующее зрелище – белый лист бумаги или холст, на котором может возникнуть все, что пожелаешь, а самое приятное занятие – рисовать, рисовать, рисовать… Когда рисуешь, лучше думается.

– Саня! Саня, подъем! Мама с папой приехали! – Ленка трясла его за плечо.

Интересно. Тонкий вроде ложиться не собирался. Когда успел уснуть? Он оторвал голову от подушки и увидел… Нет, это была не подушка. «В конце концов, ничего особенного, – решил Тонкий. – Писатели и программисты спят лицом на клавиатуре, гости – лицом в тарелке, а художники, соответственно, – лицом в палитре. Все правильно».

Зеркала поблизости не было, но, глядя на Ленку, Сашка понял, что неслабо вымазался. Ленка веселилась, как будто увидела по меньшей мере двух индейцев в боевой раскраске.

Пропустим, как радовались брат и сестра приезду родителей, как папа ныл, что у него болит спина, а Сашка уже не маленький, чтобы вешаться на шею… Это все лирика для взрослых книг, нам она ни к чему. Мы с вами понимаем, что раз уж собственные родители, как бы им там ни радовались, отдают детей на растерзание французской гувернантке, то надо хотя бы выбрать достойную гувернантку. Какая уж тут лирика!

– Па, а что за Фрёкен Бок с нами поедет? – спросил Сашка.

– Не фрёкен, а мадемуазель, – поправила мама.

– Не Бок, а Жозефа, – подхватил папа. – Сейчас покажу.

Он включил ноутбук.

– Вот, мне письмо от нее пришло с фотографией.

Сашка глянул – да, эта дама рождена быть гувернанткой. Она сфотографировалась на какой-то французской кухне: пожилая, очкастая, в цветастом фартучке – вылитая Фрёкен Бок! Ох, каникулы…

– Она по-русски может? – спросил Тонкий.

– Может, – ответил папа. – По-русски, по-английски и по-немецки. Еще вас с Леной поднатаскает! Будете полиглоты. – Он приобнял Сашку за плечи. – Да не волнуйся, она хорошая, тридцать лет гувернанткой работает!

«Оно и видно, – подумал Тонкий, – если человек знает три иностранных языка и добровольно идет работать гувернанткой, значит, это призвание. Как увидит, сразу набросится и погонит мыть руки!»

Он еще раз посмотрел на фотографию: с экрана ноутбука на Сашку взирала французская Фрёкен Бок, вот уже тридцать лет воспитывающая детей русско-, франко-, англо– и германоязычных стран. Мадемуазель Жозефа…

– Мадемуазель Жозе-Фу! – оценил ситуацию Тонкий.

– Мадемуазель Жозе-до-ре-ми-фа-соль! – согласилась с ним Ленка.

– Длинноватые прозвища, – встряла мама. – Зовите ее просто Же-Фу-Зе, ей понравится.

Ленка благодарно закивала: она решила, что мама придумала классную кликуху для гувернантки. Тонкий поморщился. Ему было стыдно за невежду-сестру, которая к тому же вдруг уверовала в мамину демократичность. Неясно, что ли: «Же-Фу-Зе» очень похоже на: «Же ву зэм» – «Я вас люблю» по-французски. Конечно, гувернантке понравится, только фиг ей!

Невежда-сестра была наказана. Она-то в школе учила французский! Ленке никак нельзя было не знать, что такое «же ву зэм». И мама ей об этом напомнила:

– Значит, говоришь, у тебя четверка по французскому?

– Угу, – беззаботно ответила эта дурочка, не чуя подвоха.

И тогда мама вынесла приговор:

– ПОКАЖИ-КА ДНЕВНИК!

Родителей не выбирают.

Глава II

Снегурочка и бандит

Ленка перетащила чемодан в комнату к Тонкому и теперь укладывала свои вещи под чутким руководством брата. Если недоглядеть, она, пожалуй, соберется! Засунет не шляпу в чемодан, а наоборот – чемодан в шляпу, как фокусник. Так и поедет налегке, зато в шляпе. А Тонкий должен будет переть свой тяжелый чемодан, потому что собрался правильно… Ну уж фиг ей!

– Куда ты положила разговорник?! – ворчал Сашка. – Пока его найдешь, тебе такого наговорят, а ты и ответить не сможешь!

Увы, чем справедливее были слова, тем они вернее пролетали мимо Ленкиных ушей. Она безмятежно выслушала брата и сказала:

– Как знаешь, Сань, а мне это уже не нравится!

– Что тебе не нравится?

– Место, куда мы едем, – буркнула Ленка. – Там купаться еще нельзя, мама сказала. Зачем лететь куда-то к черту на рога, если там все равно не лето?

– Зачем на улицу выходить, если дома есть ванна, телик и холодильник? – передразнил ее Тонкий, выкапывая разговорник со дна чемодана. – Положи поближе, а лучше в руки возьми. Может, он еще в самолете понадобится.

Ленка среагировала адекватно, то есть примерно так, как ожидал Тонкий. Она сказала: «Дурак», – звезданула Сашку разговорником по голове и запихала книжку обратно на дно.

«Вообще-то она права, – рассуждал Тонкий, потирая макушку. – Весенние каникулы не такие уж длинные, а март не такой уж теплый. Было бы неплохо сейчас позагорать, искупаться… Да и луарцы обрадовались бы хорошей погоде. Был бы я синоптиком, предсказал бы на Луаре жару, хотя бы на время каникул».

Тонкий снаряжался, как настоящий детектив: блокнот, фотоаппарат… Жаль, Толстого с собой не возьмешь! Он бы помог разобраться в деле о похищении печати. Но ничего, Тонкий справится и один. Вчера, прежде чем уснуть, он принял целых два решения:

а) получше выучить французский (а то как же переговариваться с подозреваемыми и свидетелями!);

б) по приезде первым делом рвануть в Амбуаз на разведку, а потом узнать, где мастерская реставратора, – и туда. Может, кто-то что-то видел… В общем, как говорят оперативники, заняться сбором информации.

Он уже раскопал в старых маминых вещах диск с уроками французского и собирался под бурчание плеера: «Булочка – бриошь. Джем – желе, конфитюр. Кофе – кафе».

Толстый бегал по комнате, принимая активное участие в сборах. Заглянул в чемодан к Тонкому, заглянул к Ленке. Нашел у нее катушку ниток и покатил передними лапами в свою клетку. Все крысы – воришки, даже домашние. Толстый однажды ночью спер заведенный будильник и спрятал в диван. Сашка утром чуть с ума не сошел. Слышит – будильник звонит, а где?! Верному крысу нужно все, что сможет унести. Спроси, зачем, – не ответит.

– Отдай нитки, грызун! – Ленка попыталась сцапать Толстого за хвост, но схватила только воздух. Да еще не удержала равновесие и шлепнулась. Толстый с катушкой удрал, Тонкий захихикал, но тут же посерьезнел и окинул Ленкин чемодан цепким взглядом таможенника:

– Аптечку взяла? Йод, бинт, пластырь?

Ленка закивала. Для надежности Тонкий заглянул в ее чемодан: да, вот он, йод, бинт…

– Пластыря нет.

– Как нет?! – возмутилась Ленка. – Только что же клала, смотри! – Она посмотрела сама и признала: – Правда нет. Сейчас положу.

По квартире носилась мама, она собралась первой и теперь помогала отстающим. Сашка слушал ее топот и радовался, что мама у него одна. Две бы пол проломили. На полной скорости единственная мама влетела в комнату:

– Все взяли? Лена: одежда, белье, туалетные принадлежности, разговорник, аптечка… Пластырь положи – пригодится! – и ускакала так же быстро, как появилась.

– Только что положила, – пожала плечами Ленка, но на всякий случай сунулась в аптечку: – Ой, и правда нет! Наверное, собиралась положить и забыла.

Тонкий утрамбовывал джинсы. Свежепостиранные, они стояли колом и занимали слишком много места. Погладить их уже не оставалось времени, и Сашка действовал грубо: сложил джинсы между двумя книгами и уселся сверху. С высоты ему все было видно, в том числе сестренкин чемодан с аптечкой без пластыря.

– Да положи ты пластырь, наконец! – Сашка уже начинал злиться. – Опаздываем!

– Положи…ла, – Ленка удивленно разглядывала аптечку. – Правда, Сань, только что… Куда он делся?..

Теряя терпение, Тонкий встал с книг, подошел к столу, сам достал из ящика пачку пластыря… На столе стояла клетка Толстого. Новенькая, блестящая, со стеклянной кормушкой, деревянной катушкой и тремя пачками злополучного пластыря!.. Все крысы – воришки.

Турист дипломату не товарищ, поэтому Тонкий с Ленкой летели утром, а мама с папой другим рейсом – вечером. Но детей проводили. Довезли до турагентства, сели с ними в автобус, чтобы вместе доехать до аэропорта.

Туристическая группа у Тонкого с Ленкой была небольшая: пол-автобуса вместе с провожающими. Тонкий оглядел пассажиров в надежде встретить человеческое существо моложе шестнадцати лет, чтобы было с кем делиться впечатлениями во время поездки. В чужой стране тяжело без товарища. Ленка не в счет. Но все в группе были намного старше Тонкого.

Папа, раскрыв ноутбук, вдумчиво шлепал по клавишам. Ему по барабану: хоть в самолете, хоть в автобусе, хоть дома на диване – работа не ждет, господа! Мама поправляла шапку на Ленке и давала ценные указания:

– Слушайтесь мадемуазель Жозефу, она встретит вас в аэропорту. У нее будет табличка с надписью «Уткины». По-русски, – добавила она, строго взглянув на Ленку. У сестренки по французскому была тройка, и мама вчера в этом убедилась.

– Здорово! – не смутилась Ленка. – С такими табличками президентов встречают и поп-звезд. Я по телику видела.

– А «Французский язык для дошкольников» ты по телику не видела? – поинтересовался Тонкий. – Преинтересная передача, тебе бы понравилось!

Не будь рядом родителей, Тонкий получил бы по шее. Но с мамой бояться нечего, она не любит, когда дерутся. Значит, можно позлить Ленку в свое удовольствие.

Сестренка что-то прошипела в ответ и стала рассматривать вид из окна. Ничего интересного: дома, деревья – Москва. Через несколько часов все будет по-другому. Они прилетят в другой город и даже в другую страну, сядут в другой автобус с другим окном, а из окна откроется другой вид. На Луаре, наверное, все по-другому.

Тонкий попытался представить себе французский автобус, мчащий их с Ленкой по французским улицам в долину Луары. Автобус наверняка будет двухэтажный, улицы чистые, шумные, с какими-нибудь невиданными деревьями. И отовсюду видна Эйфелева башня… «Паштет – пате. Пирожное – гато. Тост – тост», — бухтел в уши плеер.

В аэропорту стоял ровный гул. Говорили улетающие, говорили провожающие. Усталый таможенник вполголоса поинтересовался, есть ли у кого в Сашкиной группе ценности или взрывчатка. У нескольких человек оказалось, их заставили заполнять какие-то бумаги, а остальных спокойно пропустили. «Ничего себе! – подумал Тонкий. – Я думал, весь чемодан перероют! А тут… Папа говорил, что таможня задерживает только десять процентов контрабанды. Теперь понятно почему. Странно, что хоть десять задержать удается. Да этот таможенник даже про оружие-наркотики не спросил!..»



Потом чемоданы просветили рентгеном, и Тонкий немного утешился. Может, наркотики так и не найдут, но уж оружие – обязательно. Пока их с Ленкой вещи вползали по транспортеру в ящик рентгеновского аппарата, Тонкий забежал вперед и посмотрел на экран. В своем чемодане он увидел тюбики красок, заклепки на джинсах и внутренности фотоаппарата. А в Ленкином, помимо прочего, обнаружились запрещенные мамой пудреница и помада.

Туристы галдели и толкались. Таможенник шептал про ценности и взрывчатку. Маму с папой дальше не пустили, они стояли за барьером и махали руками. А Ленка плакала. Она всегда так, когда уезжает из дома хотя бы на неделю.

Тонкий потащил ее за собой по коридору. Обернуться, помахать родителям ему не дали: сзади напирали другие туристы. Им не терпелось поскорее забраться в самолет и улететь на заслуженный отдых. Пассажиров прибавилось: в аэропорту к группе Тонкого и Ленки присоединились другие. Группами руководили гиды. То есть гидши… То есть…

Коридор кончился прямо в самолете. Нет, конечно, самолет подогнали к концу коридора. Один шаг – и ты уже на борту. Улыбчивая стюардесса мельком взглянула на билеты, показала рукой:

– Второй салон, ваши места слева.

Тонкий усадил сестру к иллюминатору. Она продолжала реветь.

– Гид – это мужчина, а как будет гид-женщина? – попытался он отвлечь Ленку.

– Гидра, – буркнула сестра. Ей было не до тонкостей словообразования.

Тонкий вспомнил картинку из учебника биологии. А что? Похоже! Палка, огуречик и торчащие в разные стороны космы там, где должна быть голова.

Гидра перехватила Сашкин взгляд, увидела, что Ленка ревет, и подошла:

– Все в порядке?

Тонкий лишний раз убедился: хорошие взрослые – ручные взрослые. Ну, там, дед, бабушка, мама с папой, когда они рядом. А прочим на тебя наплевать. Даже Гидре, хотя она проводник туристической группы и отвечает за тебя головой. Лишь бы ребенок не простудился да из самолета не выпал, а что ревет, это не беда, все в порядке.

– Да, все отлично! – ответил Тонкий. – У сестренки просто аллергия на самолеты, вот и ревет. У вас супрастинчику не найдется?

Гидра не поняла. Она позвала стюардессу и попросила супрастин.

– Выпей, девочка, – она протянула Ленке таблетку. – Выпей, полегчает.

Ленка еще не доревела. Это был обязательный ритуал, как подъем флага на боевом корабле. Чтобы не отвлекаться на объяснения, она проглотила таблетку и запила из протянутого стюардессой стаканчика. Сашке был показан кулак, после чего Ленка вернулась к прерванному занятию.

– Шуток не понимает, – шепнул ей Тонкий. Он чувствовал себя виноватым. Зареванная сестра вдруг оживилась:

– А давай проверим!

Нет, поймите правильно: Александр Уткин уже вполне самостоятельный мужчина. Он умеет рисовать не хуже многих взрослых, он хорошо учится, сам убирает в своей и Ленкиной комнате и никогда не позволит себе непростительного ребячества! Но если мама с папой и даже бабушка с дедом далеко за бортом, а любимую сестренку – век бы ее не знать – обидела какая-то там Гидра…

– А как? – загорелся Тонкий. Ленка несамостоятельная и учится так себе, но насчет шуточек соображает.

Гидра тем временем, набегавшись по салону и убедившись, что вся группа расселась и никто не пропал, умиротворенно плюхнулась на свое место. У Ленки за спиной.

На пробу сестренка опустила спинку своего кресла, так, что она оказалась на коленях у Гидры, и, запрокинув голову, вежливо поинтересовалась:

– А почему нам не дали пепельниц?

– Курить и опускать спинку можно только после взлета, – невозмутимо ответила Гидра.

Обескураженно крякнув, Ленка вернулась в исходную позицию.

– Тяжелый случай, – зашипела она на ухо брату. – Тут нужна крепостная артиллерия!

Тонкий рассеянно вертел в руках разговорник. Ленка-то свой запихала на дно чемодана, а Сашка боялся, что он может понадобиться уже в самолете, поэтому взял в руки. И теперь вертел, не зная, куда девать. Стюардесса говорила по-русски: «Пристегните ремни – не курите – взлетаем»… На ремне была пряжка. Чтобы ее застегнуть, надо было положить книгу на колени. Тонкий положил и, конечно, уронил. Наклонился поднять…

– Ленка! – оживленно зашипел он. – Ленка, Гидра разувается! Давай ботинки стащим!

Но сестре не понравился такой дешевый фокус. Она оказалась гораздо изобретательнее.

– Подожди, пока взлетим, – шепнула она. – Тогда кино будут показывать.

Тонкий не понял, что она имела в виду, но ботинки брать не стал. Ленке виднее.

Самолет пошел на взлет. Пол под ногами мелко затрясло. «Странно, – подумал Тонкий. – Вроде на взлетной полосе кочек не наблюдалось». А пол трясся и трясся под ногами, а потом вовсе ушел из-под ног. Секундой позже Сашка сообразил, что пол-то – вот он, это земля осталась внизу. Они взлетели.

Для верности он взглянул в иллюминатор. Еще были видны крыши загородных домов и серая веревочка шоссе. Уши заложило, крыши стали размером с почтовую марку, превратились в точки и пропали из виду. «Летим!» – подумал Тонкий.

– Летим! – шепнул он сестре. Ленка прилипла к иллюминатору:

– Смотри, облака!

Облака были внизу, а не наверху, как он привык видеть с земли. «Сюда мольберт не затащишь, – подумал Тонкий. – Жаль, неплохой получился бы рисунок. Облака внизу – авангард!»

Зажегся телеэкран. Крутили какой-то американский фильм. Звука не было, стюардесса раздавала желающим наушники. Ленка отказалась, а Тонкий слушал плеер с французским. Только стюардесса ушла, сестренка отобрала у Тонкого плеер, включила запись и предложила:

– Давай споем!

Тонкий сперва не понял юмора. Высота, что ли, так действует на сестренку? Что ее петь-то потянуло? Ленка показала глазами за спину. Там Гидра и ее сосед балдели в наушниках. Словно в жизни не видели ничего интереснее тупой американской мелодрамы, где героиня вот уже минуты три беззвучно ругалась с героем и до сих пор никто никому не врезал и даже не взорвал ни одного небоскреба. Тонкий понял, кивнул и затянул дурным голосом:

– В ле-су роди-лась е-лочка!

– Под ней сидел бан-дит! – подхватила Ленка. Почти все пассажиры были в наушниках, только дедушка из соседнего ряда оторвался от газеты, чтобы погрозить пальцем расшалившимся подросткам. Душещипательную песню о том, как Снегурочка с бандитом взорвали елочку, Тонкий с Ленкой допели до конца. Как раз к тому времени на экране возникла какая-то голливудская певица и принялась разевать рот, как будто хотела проглотить микрофон.

– Давай! – шепнула Ленка.

Тонкий взял плеер, опустился на четвереньки и пополз к Гидриному креслу. Ползти было недалеко. Пассажиры были увлечены фильмом, а дедушка – газетой. Гнездо для телевизионных наушников было в подлокотнике кресла. Не дыша, Сашка выдернул проводок, воткнул в плеер, включил «плей» и бесшумно скользнул на место.

Очень долго ничего не происходило. Секунды две. Тонкий уже начал волноваться: неужели Гидре понравилось их с Ленкой пение? Или плеер сломался? Ленка достала зеркальце, подвинулась поближе к брату, чтобы сквозь щель между креслами видеть в зеркальце Гидру. Сестренка сделала вид, что рассматривает свою прическу и советуется с Тонким.

– Все-таки не идет мне челка, – заявила она, глядя, как у Гидры в зеркале вытягивается лицо.

– Ну почему? – деликатно возразил Тонкий, наблюдая, как у Гидры вылезают из орбит глаза и отвисает челюсть. – Надо ее только поаккуратнее укладывать. Сейчас покажу…

– Сейчас я вам покажу! – рявкнула Гидра, стаскивая наушники. – Я вам покажу Снегурочку с динамитом!

Брат и сестра не стали ждать, когда Гидра им покажет, сорвались с мест, побежали в хвост самолета и спрятались в туалете. Они втиснулись вдвоем в тесную кабинку и долго не могли просмеяться. Гидра за ними не погналась, но на второй минуте в кабинку вошла пожилая пассажирка и удивленно поинтересовалась:

– А что это вы здесь вдвоем делаете?

Тонкий не мог ответить. Он смеялся. Взрослому и вполне самостоятельному мужчине Александру Уткину было легко и весело, как десять лет назад в песочнице.

– Слышь, Лен, – заметил он, когда вновь обрел способность говорить. – А шуток-то Гидра не понимает!

Глава III

Дубак!

Говорят, крысы могут жить где угодно: хоть в духовке, хоть в холодильнике. Это почти правда: если температуру в духовке установить минимальную, а в холодильнике, наоборот, – сделать потеплее, крыса может пожить и там, и там. Но человек, извините, тоже может жить в более суровом мире, где нет ни дискотек, ни сладкого, зато полным-полно школ. Может. Но это не значит, что он будет чувствовать себя хорошо.

Толстый замерз. Ему дуло в бока, дуло в нос, дуло в голый морозонеустойчивый хвост. Болела голова. У крыс она тоже иногда болит, хотя гораздо реже, чем у людей. Ломило лапы, и уши заложило.

Толстый взъерошил шерсть и зажмурился. Сам виноват. Куда залез? Запах у норы был знакомый, хозяйский, но хозяин его сюда не сажал. Сам забрался, верный крыс. Вот и получай теперь ветер во все места и головную боль: скоро ли выпустят? Чем скорее, тем лучше. Толстый подобрал хвост под себя и свернулся в клубок. Вокруг было полно теплых тряпок и бумаги, но это не спасало. Сквозняк просачивался сквозь тряпки, пробирался между листочками бумаги и нападал на маленького серого крыса. Было трудно дышать.


Двуногий бы здесь не выжил: у них постоянно гипертония-гипотония, температура теплового комфорта – восемнадцать градусов. Семнадцать или девятнадцать – это уже тепловой дискомфорт. А здесь примерно минус тридцать восемь. Человек бы замерз, а для крысы – терпимо. Хотя все равно дубак.

Кстати, минус тридцать восемь – холодновато для марта. Прохладная нынче весна, ничего не скажешь. Между нами, Толстому еще нет и года, и это первая весна в его жизни. Тем не менее любая крыса всегда знает, какое теперь время года, что оно сулит и что будет дальше. Дальше будет авитаминоз и линька – Толстый это знал. Ему будут давать меньше овощей, и шерсть на боках вылезет. «Потом наступит лето и будет жарко, – размечтался Толстый. – Буду целыми днями греться на подоконнике, подставляя солнышку бока, нос и (уй, как же холодно!) хвост. Хвост особенно. Хвост – прежде всего, на нем шерсти нет, поэтому он сильнее мерзнет».

Глава IV

Буржуй!

«Грибы – шампиньон ». Тонкий зевнул и свернулся в уютном пассажирском кресле. Когда ж прилетим-то? Самолет должен сесть в Париже, а до Луары группа будет добираться автобусом. Ленка мечтала увидеть Париж, как все девчонки. Тонкий, как мужчина и как художник, предпочитал долину Луары. Потому что среди множества луарских замков есть Амбуаз, где, помимо прочего, долгое время жил великий художник Леонардо да Винчи. Говорят, там все сохранилось, как было при нем: обстановка, дневники художника, может быть, даже эскизы картин… Хотя в Париже – Лувр, тоже интересно.

В проход вышла стюардесса, заулыбалась, как теледикторша, и торжественно произнесла:

– Дамы и господа, наш самолет совершает посадку в международном аэропорту Орли. Просьба пристегнуть ремни и не курить. – Она повторила это еще на трех языках, чтобы до всех дошло, и удалилась.

Все дружно защелкали пряжками. «Подлетаем-подлетаем», – напевал про себя Тонкий. Ему не терпелось поскорее ступить на твердую землю.

– Буржуй! Буржуй! – кричала маленькая старушка из толпы встречающих. Тонкий подумал, что и здесь, в Париже, существует классовая ненависть. Прокатился человек на самолете, а в аэропорту его поджидает пенсионерка, которая на самолете прокатиться не может и за это обзывает человека «буржуем». – Буржуй! – не унималась старушка. Она смешно подпрыгивала и размахивала широкой деревянной лопатой, как у дворника.

– Сань, – Ленка потянула брата за рукав. – По-моему, это нас встречают.

– Где?

– Да вон же! – Ленка показала на старушку с лопатой. – Видишь, она нам машет, здоровается, и табличка у нее…

Тонкий еще раз посмотрел на старушку: точно! Дворницкая лопата на самом деле – табличка с надписью «Уткины», просто старушка ее все время вертит, а с обратной стороны табличка действительно похожа на лопату. И старушка – не такая уж старушка. В смысле, не пенсионерка – ей лет пятьдесят. И кричит она не «Буржуй», а «Бонжур!».

– Бонжур! – рявкнул Тонкий и стал продираться сквозь толпу к гувернантке.

– Так вот ты какая, мадемуазель Жозе-фу! – шепнула Ленка.

– Уткины? – с сомнением спросила гувернантка, когда они подошли к ней.

Тонкий с Ленкой закивали. Вблизи Фрёкен Бок выглядела нехрупкой: штангу, конечно, не поднимет, но поставить подростка в угол у нее сил хватит.

– Элен, – томно произнесла гувернантка, обращаясь к Ленке. – Элен, не смотрыте на меня так! Я не кюсачая.

Тонкий прыснул в кулак: вот оно, подлинное французское произношение. А Ленка-то мучилась, ломая перед зеркалом язык!

– Алекса-андр! – продолжала развлекать гувернантка. – Ничего смешнёва!

– Ай эм сорри, – смущенно пробормотал Тонкий. А Ленка заржала в голос.

– Разговорник возьми, разговорник возьми, – передразнивала она. – Алле, гараж, мы во Франции!

Фрёкен Бок растерялась окончательно:

– Камён на авт-обус! Шнеллер!

В автобусе уже сидела вся группа с Гидрой во главе. Гидра увидела опоздавших, покачала космами, сказала водителю: «Можно ехать». И они поехали.

Тонкий еще никогда не видел так много машин. Машины справа, машины слева, а где-то далеко две шеренги домов-небоскребов. А на них реклама, реклама: щиты с нарисованными сигаретами, щиты с нарисованными машинами, щиты с написанными нерусскими буквами – как в Москве, только еще больше.

– Саня, смотри! – дернула его за рукав Ленка.

Саня посмотрел. Как и предполагалось – ничего особенного. Похоже на гигантскую клетку для попугайчика. Подумаешь, Эйфелева башня! Останкинская намного выше.

Фрёкен Бок по-своему истолковала его равнодушие:

– Эйфелеву башню, – завела она, – построиль французский инженьер Алекса-андр Густав Эйфель в 1889 году. Ее высота – 300 метров, это почти в два раза вышье, чем Хеопсова пирамида и чем Ульмский собор. Общий вес башни – около 9 миллионов килограмм!

«Интересно, кто ее взвесил? – подумал Тонкий. – И главное – как? Оторвал от земли целиком и на весы поставил? Или по частичкам разбирал-взвешивал, а потом собрал обратно?»

– На башню ведут лестницы, – продолжала Фрёкен Бок. – 1792 ступени и подъемная машина.

– Лифт, что ли? – спросила Ленка.

– Лифт, – кивнула Фрёкен Бок. – Виньте палец из носа.

Тонкий захихикал. Все-таки гувернантка – она и в Париже гувернантка. Пальца в носу не потерпит.

В автобусе ехали часа три. Лучше было бы пролететь в самолете лишние пятнадцать минут, но, видимо, на Луаре нелетная погода. Впрочем, и на земле оказалось неплохо. То есть все равно над землей – автобус был двухэтажный. Стекла в окнах голубые, от этого вид из окна казался еще красивее. Машины, реклама – все голубое. Потом вид сменился на более живописный: поубавилось машин, рекламные щиты попадались только на бензоколонках, на обочине возникли деревья, действительно не такие, как в Москве. А за деревьями, за щербатым перелеском вдоль дороги…

– Это и есть Луара? – разочарованно спросила Ленка.

Тонкий посмотрел на Фрёкен Бок – она должна знать.

– Люар, – подтвердила она. И Сашке захотелось домой.

Самая большая река Франции смахивала на речку-вонючку на даче. Шириной, наверное, метров пятьдесят… То есть сто… То есть двести! Чем дальше они ехали, тем шире становилась Луара. Серо-голубая вода блестела на солнце и пускала зайчики.

Перелесок редел-редел, а потом вовсе кончился, и взорам предстала долина Луары во всей красе. Было похоже на картинку из «Сказок» Шарля Перро. Изумрудные газоны, кустики, подстриженные в форме разных зверей, и замки! Старинные французские замки из камня, с башенками, причудливыми маленькими окошками, блестящими шпилями и прочими наворотами старины. Тонкий увидел Амбуаз, знакомый по фотографии в буклете, и решил, что пора действовать:

– Мадемуазель Жозефа, – Тонкий заискивающе посмотрел на гувернантку, – мы можем сходить в Амбуаз сейчас же? Я так мечтал его увидеть…

Но гувернантка есть гувернантка. Режим прежде всего.

– Сперьфа объед, патом экскюрсии! – строго изрекла она.

Тонкий надулся. Когда ведешь расследование, дорога каждая секунда. Может быть, сейчас, вот в этот самый момент, глупая французская уборщица выметает последнюю улику, не замеченную полицией. А начинающий оперативник Александр Уткин никак не может ее перехватить, потому что обед, видите ли, важнее. «Салат – саляд. Суп – суп», – бухтел плеер.

Замки кончились, и автобус затормозил у отеля, чересчур современного для этого исторического места. У отеля было неприлично много этажей и лампочки над дверью. У двери стоял швейцар в серо-голубой форме, похожей на милицейскую. А может, это русский милиционер подрабатывал в отпуске.

Группа выгружалась. Гидра, выйдя первой, уже рассказывала, что вот это отель, что он был построен в таком-то году. Потом дошла до полезной информации: хотя за все уже заплачено, здесь принято давать чаевые:



коридорному за то, что поднес тебе чемодан;

лифтеру за то, что нажал кнопку в лифте;

горничной за то, что убрала твой номер;

официанту за то, что подал тарелку;

всем остальным – по желанию, если они тебе понравятся.

Причем платить нужно деликатно. Деньги для горничной оставлять на тумбочке, для официанта – на столе. И только лифтер и коридорный, так и быть, примут чаевые в кулак.

Тонкий заскучал. Он выпросил у мамы триста долларов на хорошие краски, и еще по триста им с Ленкой выдал папа на карманные расходы. В России двести баксов – не самая маленькая месячная зарплата взрослого человека, а здесь как бы не пришлось все раздать на чаевые.

– Понял? – толкнула его Ленка.

– Понял: разоримся.

– Балбес! Я говорю, чтоб ты деньги в номере не забывал. Подумают, что для них оставлено, и стырят.

– Донт уорри, – по-английски сказала Жозефа. – К дьетям это не относится.

Тонкий обрадовался: куплю красочки!

Холл отеля смахивал на джунгли с небольшими пальмами, искусственным водопадом и настоящими обезьянами. Две обезьяны скакали по большой клетке, третья вольно восседала в кожаном кресле под пальмами. У обезьяны были фиолетовые волосы, золотая фикса и кожаные штаны, разорванные на коленке. Обезьяна курила толстенную сигару и читала газету – обезьяна тоже человек, ей без чтения скучно. Увидев туристическую группу, она вскочила, свернула свою газету и дала было стрекача, но не успела.

– Это же Патрик Питбуль! – крикнула Ленка так, что все обернулись. – Дай блокнот! – затормошила она Тонкого. – Автограф попрошу.

Тонкий дал, и Ленка побежала к обезьяне за автографом. Прочим туристам этот Питбуль был по барабану. Во всяком случае, больше никто не кинулся к обезьяне с блокнотом.

Тонкий пристроился в очередь к портье (надо же взять ключи от номера) и молча наблюдал, как Ленка на своем ломаном французском просит автограф, а Жозе-фу вертится рядом и переводит обезьяне, чего от нее хотят. Обезьяна затравленно улыбалась и черкала в Сашкином блокноте, Жозе-до-ре-ми-фа-соль строго косилась на Ленку. Она ей задаст, будь спок! Тридцать лет стажа работы с детьми – это вам не хухры-мухры! Интересно, обезьяна актер или певец? Сашка не знал никакого Патрика Питбуля, а спрашивать у Ленки бесполезно. Скажет: «Темный ты, Саня, от жизни отстал!» – и ничего не объяснит.

Портье записал Сашку в книгу, дал взамен ключик с биркой и на булькающем французском долго объяснял, куда надо идти, чтобы попасть в номер. Тонкий все понял, потому что объяснения сопровождались красноречивыми жестами. Ленку он ждать не стал, рассудив, что сестра не пропадет под присмотром Жозефы и обезьяны.

Среди пальм в вестибюле отыскался лифт, а в лифте – просторном, с зеркалами и диванчиком, – гарсон, человек, который нажимает кнопки для тех, кому лень. Тонкому нужен был пятый этаж, но как это будет по-французски? Поколебавшись, он показал пять пальцев и был понят.

В коридоре можно было бегать стометровку, если взять со всех гостей честное благородное слово сидеть в номерах запершись и не открывать дверей. Двери открывались наружу. Сашка это усвоил, когда на пути к своему номеру получил по лбу от какого-то темпераментного французского старикана. Старику не терпелось покинуть номер, и он со всей силы распахнул дверь, как раз когда Сашка проходил мимо.

– Ж’эспер-ке-же-не-ву-зэ-па-фэ-маль (надеюсь, я не ушиб вас), – пробормотал старик.

Тонкий лихорадочно залистал разговорник. Он понял, что перед ним извинились и теперь надо сказать что-то вроде: «Ничего страшного». Но пока он листал, старик испарился.

– Я же говорила, он уже наверху! – послышался Ленкин голос со стороны лифта. Сестренка и Жозе-фу наконец-то соизволили составить компанию Тонкому.

– О, старина! – умилилась гувернантка, войдя в номер.

Тонкий заглянул куда только можно, однако признаков старины не заметил. Две комнаты – в одной диван, в другой две кровати, – стенные шкафы, два стола, четыре стула, один телевизор и тумбочка-бар с зеркальной задней стенкой, чтобы напитков казалось больше. Стены такие гладкие, что, кажется, и мухе не за что удержаться. Все белое или салатовое с зелеными вставками для разнообразия. В России это называют «евроремонтом» и до сих пор считают писком моды. Где старина-то?

Оказалось, что старину Сашка держал в руке. Жозя показала ему свои ключи: от квартиры – обычный, а от подъезда – пластиковая карточка с магнитной полоской. Там, где бывает много людей и ключи то и дело теряются, давно уже ставят электронные замки. Их можно перепрограммировать, и карточка, попавшая в руки вора, перестанет работать.

Улыбаясь, гувернантка объяснила, почему ей не нравился такой прогресс в замкостроении: изнутри электронный замок отпирается простым нажатием кнопки. На него невозможно запереть воспитанника. А на обычный – запросто. Дурные предчувствия снова овладели Тонким.

Главный недостаток номера состоял в том, что в нем вместе с братом и сестрой поселилась домомучительница. Главное же достоинство – что эта самая домомучительница собиралась спать в одной комнате с Ленкой, предоставив вторую в полное распоряжение Тонкого. Но покой нам только снится. То есть в покое Сашку собирались оставить не раньше, чем ночью. А пока был вечер, и мадемуазель Жозе-фу усердно воспитывала брата с сестрой.

Сначала ей показалось, что воспитанники не слишком резво разбирают свои чемоданы. Фрёкен Бок, видимо, желая показаться демократичной, предложила делать это с песней. Русские песни, которые она выучила в самом начале своего трудового пути, уже давно вышли из моды. Так давно, что Тонкий с Ленкой их не знали. Пришлось разучивать. Самой сносной Тонкому показалась песенка про барабанщика. Он барабанил-барабанил, спать людям не давал и так всех достал, что его застрелили. Сашке понравилась концовка:

– И смолк наш юный барабанщик, его барабан замолчал! – бодренько напевал он, перекидывая в шкаф рубашки. Счастливый конец. Обнадеживающий. Спите спокойно, граждане, никто вам не помешает.

Жозефа довольно улыбалась и дирижировала пальцами. Ненормальная. Дальше – больше. Когда пришла пора обедать, Фрёкен Бок заставила не только мыть руки, но и переодеваться.

– Негигинично обедать в дорожьной одежде, – журчала она. – Знаите, сколько микрёбов на этом свитере?

Для убедительности Жозефа подергала Ленку за рукав (микробы, наверное, так и посыпались). Пришлось подчиниться. Думаете, все? Фигушки! После обеда Жозе-фу опять заставила воспитанников переодеваться, на этот раз к экскурсии. Тонкий не возражал. Он быстренько напялил то, что гувернантка сочла приличным, и полчаса топтался у двери, ожидая, пока переоденется Ленка. Сыщик приехал в командировку. Пускай Ленка смеется, мы еще зададим перцу этим похитителям печатей!

Глава V

Хрупкие были короли

Ленка наконец переоделась, и воспитанники с гувернанткой во главе спустились к автобусу. Все уже собрались, только их и ждали. Гидра прошипела: «Опять опаздываете», – и дала водителю знак ехать.

Тонкий откинулся на спинку сиденья и стал смотреть в окно. Сейчас он увидит место преступления! Ну и другие замки посмотрит, они вроде тоже ничего…

Гидра между тем взяла микрофон и принялась объяснять бестолковым туристам, куда они едут:

– Поездка по долине Луары не только познакомит вас с историей и искусством Франции, но и поможет лучше представить саму страну. Вы проедете через маленькие милые городки, окруженные полями и виноградниками, насладитесь великолепной, спокойной и величественной природой…

Тонкий смотрел в окно. Природа действительно была ничего себе: стриженая травка, стриженые кусты… Под одним из кустов сидит абориген с початой бутылкой вина и, улыбаясь, делает ручкой автобусу. Благодать!

– В долине около ста двадцати замков, – продолжала Гидра, – они расположены вдоль реки Луары и ее притоков. Большинство из них было возведено в период расцвета эпохи Возрождения в конце XV – начале XVI века. Одними из самых крупных королевских замков является замок Шамбор, крыша которого, перегруженная фонарями, башенками, фронтонами и каминными трубами, была однажды названа «очертаниями Константинополя в одном здании»; замок Вилландри, где находится один из самых замечательных «английских» парков Франции, а также замки Блуа, Амбуаз, Шенонсо.

– И что, мы как дураки обойдем все сто двадцать?! – шепотом ужаснулась Ленка.

Тонкий разделял ее переживания. Сто двадцать раз выйти из автобуса, выслушать сто двадцать историй от Гидры!.. Так и свихнуться можно, господа. Не говоря уже о том, что до Амбуаза они доберутся неизвестно когда.

Но их опасения не подтвердились. На горизонте мелькнули первые башенки, и Гидра завела новую песню:

– Замок Амбуаз возвышается над городом, как бы бросив себе под ноги кучу мелких камешков у подножия скалы, и представляет собой благородных очертаний внушительную крепость со своими большими башнями. Этот замок связан с историей жизни королей: Карла VIII, Людовика ХII и, конечно же, Франциска I, которому удалось пригласить знаменитого мастера Леонардо да Винчи во Францию. В Амбуазе итальянец провел последние годы своей жизни. Вы сможете почтить память великого Леонардо в часовне Святого Юбера, месте его захоронения на территории замка. После трагической расправы с мятежниками амбуазского заговора в 1560 году замок был практически необитаем. А при Людовике ХIV он использовался как тюрьма. Сюда был заключен знаменитый Фуке, министр финансов Людовика ХIV. Разнородный и причудливый ансамбль замка Амбуаз создает его неповторимость, свидетельствующую о славной и богатой его истории.

К Амбуазу они еще не подъехали, но не станет же Гидра зря трепаться! Если рассказывает про Амбуаз, значит, будь спок, скоро покажет.

Башенки все приближались. Прохладная на вид, серебрящаяся Луара бросилась под колеса – автобус въехал на мост. А за мостом! За мостом был замок. Замок – не то слово. Дворец! Стадион «Динамо»! Десяток Больших театров, составленных причудливым лабиринтом. Здания были каменные, украшенные башенками и флажками, со множеством окон самой разной формы: и квадратиком, и прямоугольником, и аркой. И все это занимало огромное пространство. Пройти вдоль одной стены – полчаса, не меньше.

Автобус остановился, и Тонкий первым выскочил на свет. Ух ты! Минуты две он стоял с разинутым ртом, пялясь на каменного гиганта. Было странно, что из этого замка кто-то осмелился свистнуть печать. Казалось, такая махина должна была немедленно ожить и, топая фундаментом на всю Францию, помчаться за обидчиком.

Из автобуса неспешно выплыла Гидра и повела народ за собой вдоль стены замка.

Посмотрите направо, – вещала она, и все поворачивали голову направо, – вы видите террасу Карла VIII. Король устраивал здесь пышные празднества. Замок обязан своей красотой этому королю. До 1495 года Амбуаз был гораздо проще. Юный король Карл VIII провел здесь детство. Когда Карл вырос, он привез из Италии богатую коллекцию картин, скульптур, мебели, тканей, а еще – художников, архитекторов, садовников и скульпторов, которым и поручил перестроить замок. Теперь его архитектурный ансамбль включает в себя башню Миним, капеллу Сент-Юбер, Королевский корпус. Чтобы достать денег на всю эту роскошь, королю пришлось увеличить налог на соль.

Тонкий захихикал в кулак. Что за налог такой непонятный? Есть налог на прибыль, пенсионный, подоходный, а на соль? Может, его платили торговцы солью? Он хотел спросить, но не решился прервать Гидру.

– Но работы по перестраиванию замка были прерваны. 7 апреля 1498 года Карл VIII поехал смотреть на игру в мяч и ударился лбом о дверь. Спустя несколько часов он скончался. А реконструкцию замка закончил через семнадцать лет другой король – Франциск.

Брат и сестра переглянулись:

– Ни фига себе, хрупкие были короли! – удивилась Ленка. Тонкий с ней согласился. Сколько он сам ударялся лбом о дверь, и представить себе не мог, что каждый раз мог оказаться последним.

Гидра между тем потянула экскурсию за собой в замок, и Тонкий весь превратился в слух. Он ждал, когда расскажут об украденной печати, покажут место преступления (наверняка улики давно собраны, но вдруг!), когда наконец разрешат задавать вопросы, и он, Тонкий, вроде бы между делом поинтересуется, где реставрационная мастерская. Он равнодушно скользил взглядом по королевским покоям, пропустил мимо ушей рассказ о Леонардо да Винчи, пока наконец… В самом темном углу вообще-то светлого большого зала, рядом с маленькой дверцей (похоже, служебный вход), стояла одинокая пустая тумбочка. Два квадратных метра вокруг были огорожены флажками. Наверное, полицейские не убрали за собой.

Глава VI

Коридор для прислуги

Подтверждая Сашкину догадку, Гидра вскользь сказала, что здесь была выставлена Большая Королевская Печать, но, к сожалению, два дня назад ее украли. Конечно, пообещала, что экспонат найдут, а виновных накажут, и двинулась было дальше, но туристы наперебой стали расспрашивать:

– А кого подозревают?

– А зачем ему печать?

– А может, это не он?

– А когда ее найдут?

Вопросы были глупые, ответы знакомые. Подозреваемый – реставратор Пьер Вибре. Зачем ему печать, неизвестно (еще бы, когда Тонкий считал, что его подставили). Может, и не он. Когда найдут – никто не знает. Наконец все умолкли, и Тонкий спросил, где находится мастерская реставратора.

– Недалеко, в троглодитской деревне, – непонятно ответила Гидра. – Мы будем ее осматривать сегодня.

И повела экскурсию дальше по залу.

Тонкий отстал. Как он и предполагал, место преступления было вылизано до блеска. Ни волоска с головы, ни песчинки с подошвы. Хотя здесь они бы ему мало помогли. Какой французский полицай примет у подростка-иностранца волосок для экспертизы? Этак все кому не лень будут заваливаться в участок и сдавать на экспертизу всякую хрень. И все же, и все же… Подмену обнаружили на следующий день. Если с реставрации вернулся подлинник, то сперли его и заменили копией именно на этом месте, а не в мастерской реставратора. Для этого надо отключить сигнализацию, дождаться, пока в зале никого не будет, быстренько взять печать и шмыгнуть в эту дверь. Или, наоборот, появиться из-за этой двери… Уж очень она близко!

Тонкий пока еще не понял, при чем здесь дверь. Рука сама ее толкнула (поддалась!), ноги сами шмыгнули внутрь, и его взору предстал длинный темный коридор. Сашка приоткрыл дверь, чтобы просачивалось хоть немного света, и пошел на разведку.

Метров десять коридор шел прямо. Ни окон, ни люстр, ни канделябров не наблюдалось. Выше его роста на стене белела проводка. Сигнализация?

Коридор повернул, Тонкий – тоже и ткнулся носом в запертую дверь. Приехали. Начинающий оперативник Александр Уткин сполз по стене на корточки и стал обдумывать положение. Собственно, обдумывать было нечего. В зал, откуда украдена печать, ведут два хода: парадный и этот. Парадный – из других залов, этот – неизвестно откуда. Потайной, наверное. Может, дверь в зале была занавешена гобеленом для скрытности, а по коридорчику французские короли ходили на свидания к своим французским фавориткам.

Тонкий представил, как они спотыкались и расшибали носы в темноте. Нет, господа, это коридор для прислуги. За запертой дверью наверняка комнатушки, в которых жили повара и служанки, а сейчас там всякие уборщицы, электрики, сторожа. Директор тоже там, присматривает за персоналом. Факт тот, что преступники любят такие служебные двери и темные коридорчики. Если печать сперли не во время реставрации, а после, то подошли скорее всего по этому коридору. Хотя если запертая дверь ведет, скажем, в комнату охраны…

Тонкий встал и потянулся. «И че?» – сказал он себе и пожал плечами. Улик нет, хвататься не за что. Пора было идти к своим. Жозе-фу, наверное, уже подняла на ноги всю группу: «Где мой воспитанник?!»

У двери в зал Тонкий зацепил ногой что-то маленькое и тяжелое. Эта штука со скрежетом отлетела по полу и ударилась в стену. Дверь закрылась от сквозняка, ничего не было видно.

Пошарив руками, Тонкий нащупал плоскую холодную коробочку.

Глава VII

Кошки Дианы де Пуатье

Никто не хватился Тонкого. Гидра продолжала вещать, а группа – слушать. Выскользнув из-за двери, он смешался с экскурсантами и на свету рассмотрел свою находку: портсигар, махонький, с половину обычного, а тяжелый. Потемневший от времени металл тускло блестел. Серебро, наверное. Уж какие такие сигары входили в этот портсигар, непонятно, да и неважно. Суть в том, что вещь недешевая и мужская. Уборщица, пусть и французская, вряд ли может быть хозяйкой такого портсигара. Может, менеджер или директор? Тонкий спрятал портсигар и подскочил к Гидре:

– Извините, а там что? – перебил он, показывая на дверь.

– Служебная лестница, – скороговоркой ответила Гидра. – Ничего интересного. Раньше это была дверь в крыло прислуги.

Тонкий кивнул и, окончательно обнаглев, спросил:

– А менеджер там ходит? Или директор?

Гидра удивленно подняла брови.

– Лично я с ними там не сталкивалась, – отчеканила она суровым тоном учительницы. – Вам неинтересно слушать экскурсию?

Тонкий замотал головой, мол, интересно-интересно, и добросовестно уставился на Гидру.

Значит, не подвела интуиция начинающего оперативника Александра Уткина! Хотя делать выводы еще рано. Пройти по уборщициному ходу – не преступление. Потерять там портсигар – тоже. Мало ли кому захотелось потусоваться у места преступления. Может, этот портсигар полицейский уронил.

Гидра наконец сдвинулась с места и повела своих к автобусу. Весь замок она, конечно, не показала. Если все сто двадцать луарских замков осматривать полностью – жизни, может, и хватит, но двухнедельной путевки – точно нет.

Тонкий плюхнулся на сиденье автобуса. Он уже успел устать.

Вообще, тырить улики с места преступления – не дело. Попробуй докажи потом, что ты нашел ее именно на этом месте, а не еще где. Но что было делать начинающему оперативнику? Попросить Гидру позвать полицию: я, мол, улику нашел? Наивно, господа. У взрослых же все по полочкам: полицейские расследуют преступления, экскурсоводы водят экскурсии, подростки их слушают, а если не слушают, значит, это плохие подростки. Обычным портсигаром Гидру не проймешь, тут нужен труп в чемодане. И то, прежде чем позвонить в полицию, она будет раздумывать, не привез ли ты труп с собой, чтобы сорвать ей экскурсию.

За окном зеленела долина, Гидра стояла в голове салона, держалась за поручни и бодренько вещала в микрофон:

– Господа туристы, мы подъезжаем к замку Шенонсо. Построенный на воде, в центре обширного парка с восхитительными газонами, он поражает элегантностью, напоминая о своей исключительной судьбе. На протяжении всей истории он возводился, обустраивался и управлялся женщинами. Дамы сердца, придворные дамы – семь женщин, две из которых были королевами, создали жемчужину Шенонсо. У всех у них были общие черты: исключительно сильный характер и деловое чутье. Благодаря своему вкусу и знаниям дамы Шенонсо оставили мировой культуре один из самых блестящих образцов искусства.

Тонкий угрюмо зевнул. Он представил себе этот замок, обустроенный одними девчонками. Если, скажем, Ленке дать замок, она его весь увешает бантиками, новогодней мишурой, а на шпили посадит плюшевых мишек с дурацкими сердечками в лапах. У французских придворных дам плюшевых мишек, может, и не было, но женские вкусы с тех пор вряд ли изменились. Его заранее начало тошнить.

Жозе-фу среагировала мгновенно. Увидав зеленую физиономию воспитанника, она, как фокусник, извлекла нашатырь (Тонкий не успел заметить откуда), сунула Сашке под нос, а когда Тонкий захрипел, глотая слезы, осведомилась:

– Александр, вам нехохошо?

Тонкий не нашел что ответить.

Девчачий замок оказался ничего себе, если не считать аляповатых архитектурных излишеств да трех-четырех кошек, с известными целями копающих ямки на клумбе. Гидра объяснила, что кошки прикормлены здесь еще со времен Дианы де Пуатье, да так, что до сих пор не могут их выгнать. Тонкий посмотрел на кошек с уважением, как на почтенных старцев, и замок показался ему вполне сносным.

В первом зале он глядел по сторонам и слушал экскурсию. Во втором – видел обстановку и слышал бормотание Гидры. В третьем уже спал на ходу, а потом перестал считать залы и замки. В каждом глазу как будто было по маленькому калейдоскопу: сотни разноцветных осколков крутились, складываясь то в одну, то в другую картину, и не было предела их творческим возможностям. За кадром бухтел голос Гидры:

– Сказочным великолепием поражает замок Шамбор, вдруг вырастая в глубине аллеи. Предполагают, что автором первоначального проекта был Леонардо да Винчи. Но точно имя создателя Шамбора неизвестно…

А вот загадочный замок Шато-де-Сомер, к сожалению, недавно у него разрушилась одна стена: дожди размыли почву…

На высоком скалистом утесе, возвышающемся над Луарой, еще в IX веке была построена крепость Блуа. В 1498 году королем Франции стал Людовик XII. Уроженец Блуа, Людовик решил обосновать здесь свою резиденцию…

Тонкий сквозь дрему думал, что Гидра и впрямь ненормальная: решила показать все сто двадцать замков за один день. Но тут Гидра громко кашлянула в микрофон, так что спящие туристы проснулись, и объявила:

– А сейчас мы с вами поедем в деревню троглодитов!

Глава VIII

Кто такие троглодиты?

Звучало интригующе, и простодушная Ленка стала вслух рисовать картину: «Французские троглодиты у своего жилья»:

– Они в шкурах, что ли, с дубинками? И все надушены французскими духами, после обеда вытирают руки о собственные волосы…

Жозе-фу ее одернула:

– Не говорите глупостей, Элен! Троглодитами здесь называют местных деревенских жителей, они одеты, как все нормальные люди, и пользуются салфетками.

Ленка пожала плечами:

– А чего тогда на них смотреть?

Оказалось, смотреть надо было не на троглодитов, а на их деревню. Деревня была не на, не под, а в огромной белой скале. В подножии были выбиты пещеры (понятно, почему местных жителей называют троглодитами). Вход в пещеры закрывали вполне современные двери, а снаружи торчали спутниковые «тарелки».

У одной из пещер наблюдалось оживление. Вход был оцеплен веревкой, и по пятачку туда-сюда слонялись полицейские.

– Мастерская реставратора, – вполголоса объяснила Гидра, – того самого. Печать-то до сих пор не нашли.

Туристы синхронно повернули головы и стали полушепотом обсуждать, найдут или нет. Тонкий подбежал поближе, но его шуганул сердитый французский полицай. Он успел разглядеть в открытую дверь свалку красок, деревяшек, столярных инструментов, плед, кресло и компьютерную клавиатуру. Не повезло реставратору. Тонкий чувствовал, что его подставили. Если Вибре не дурак, если печать до сих пор не нашли…

Гидра встрепенулась, заметила непорядок и попыталась переключить внимание на себя:

– Это легендарная скала: из нее выбивали камни для постройки всех замков Луары…

Тонкий подумал: какой же была эта скала до того, как ее раздолбали на замки?! Если сейчас ее хватило на целую деревню, то тогда…

– Охота же было долбить… – буркнул он.

Из головы не лез подставленный Вибре. Гидра услышала и поняла по-своему:

– Александр, это непрочный камень, известняк, при желании можно проковырять дырку шпилькой для волос. Выдалбливать его было нетрудно.


Тонкий выпросил у Жозефы шпильку и немедленно попробовал. Почти сразу из окна высунулся разъяренный троглодит, и Тонкий в первый раз обрадовался, что плохо знает французский. Судя по троглодитскому тону, слова, которые вылились на голову начинающему сыщику, были отнюдь не приветственными. Тонкий отскочил, извинился… Но разве мог он поверить Гидре на слово? «Вряд ли с той стороны тоже есть окна», – решил он и побежал вокруг скалы.

Хотя автобус остановился в самом начале деревни, на обегание скалы ушло с полчаса. Окон с обратной стороны действительно не было, и Тонкий с любопытством начал ковырять скалу шпилькой. Известняк крошился легко, как школьный мел. Будь у Тонкого в запасе хотя бы сутки, он бы проковырял шпилькой в скале сквозную дыру. Еще и пообедать бы успел. Если все так просто, то, может, печать и правда украл реставратор? Выдолбил он себе тайник, скажем, под ванной. Отодвинуть ее тяжело, а так не видно. Кому надо что-то положить или достать – протянул руку, и готово…

Прискакала Жозе-фу, отобрала шпильку, заявила, что он плохой мальчик и что они сейчас же поедут домой. Тонкий не возражал, тем более что экскурсия кончилась и туристы во главе с Гидрой уже маячили у автобуса.

Глава IX

Ниндзя

В номере Тонкий плюхнулся на диван и под негодующие вопли Жозефы (Александр, сньимите кроссоффки!) стал переваривать события минувшего дня. Нашел портсигар на месте преступления (а может, и не на месте. Мы ведь не знаем, сам ли Вибре спер печать или вор пришел после него в музейный зал). Увидел мастерскую и полицаев. Узнал, что печать до сих пор не нашли и что мастерская (да и замок!) сделаны из непрочного камня, лазейку или тайник можно продолбить, где хочешь и быстро. Вывод?

Надо снять кроссовки, а то Жозе-фу покоя не даст.

Кроссовки Тонкий скинул, гувернантка отстала. Вывод, господа, какой вывод? Да никакого! Маловато информации даже для самой слабенькой версии. Может, печать стащил Вибре, может, кто из администрации, может, африканский слон в юбочке.

Жозе-фу дала воспитанникам полчаса, чтобы переодеться (а вы как думали!), и потащила вниз ужинать.

Гостиничный ресторан был похож на спортзал. Высоченные потолки, огромные окна. Сходство портили только люстры и столики. Тонкий не мог сказать, чего больше. Кажется, на каждый столик приходилось по люстре.

Длинный стол был уставлен закусками: вначале что-то малопонятное, но по виду мясное, в конце – фрукты на десерт. Подходи, бери, что хочешь. Правда, тарелочки дают маленькие. Тонкий для начала набрал себе по ложке разных паштетов и по горке риса и кукурузы на гарнир. Места на тарелке уже не было, а две трети стола остались неисследованными. Пообещав себе вернуться, он пошел к сестре и Фрёкен Бок.

Ленка выпендрилась: набрала себе какой-то кривой лапши, которая оказалась ростками пшеницы. Судя по ее лицу, есть это было невозможно, но Ленка ела, потому что Жозефа сказала ей, что от пророщенной пшеницы улучшается цвет лица. Они уже устроились за столиком, спиной к окну, лицом к воротам. Ворота были сделаны под дерево, и замок на них висел большой, явно ненастоящий. Ворота точно куда-то вели – оттуда доносились хохот и мурлыканье французского певца.

– Что там? – спросил Тонкий.

– Бар, – ответила Фрёкен Бок.

– А в баре поет Патрик Питбуль, – добавила Ленка. – Мадемуазель Жевузэм, пойдемте треснем по стаканчику сока?

Фрёкен Бок строго посмотрела на Ленку:

– После. Если будете хорошо себья вести.

Тонкому стало жаль сестру. Ну, нравится ребенку обезьяна, что с того? Он в детстве тоже любил ходить в зоопарк. Каждое воскресенье приставал к дедушке: «Пойдем на зверюшек посмотрим!» И если дедушка отказывался, это воспринималось как самое страшное наказание. А эта Жозе-фу… Ну в чем, спрашивается, провинилась Ленка, чтобы лишать ее удовольствия полюбоваться обезьяной?!

Тонкий пожалел, что не взял с собой Толстого. Верный крыс показал бы этой даме, как нехорошо лишать детей общения с животными. Забрался бы ночью под одеяло и показал бы. То-то бы она визжала!

Ленка надулась. Она опустила голову и ковырялась в своих ростках, похожих на замороженных червяков. Тонкий решил во что бы то ни стало дать сестренке возможность слинять полюбоваться на обезьяну. Подсыпать Жозефе в кофе снотворного, и пускай храпит. Тогда и самому можно будет погулять. Но где взять снотворное?.. Или вот еще финт: прикинуться больным и переключить внимание на себя. Но вряд ли Фрёкен Бок будет так занята больным ребенком, что не заметит отсутствия здорового. Проще всего дождаться, пока гувернантка сама уснет. А что? Бар открыт всю ночь. Вместо Ленки под одеяло подложить свернутую куртку на случай, если Жозе-фу все-таки проснется. Когда дедушка Тонкого и Ленки еще служил в армии, он так убегал по ночам воровать огурцы с огорода старшины. Положит под одеяло свернутую шинель и пойдет. А дежурный по роте смотрит на шинель и думает, что это рядовой Уткин, просто он укрылся с головой и чуть-чуть потолстел.

Самым трудным оказалось разбудить Ленку, не разбудив Жозе-фу. Тонкий до полуночи бегал умываться холодной водой, чтобы не уснуть. Ровно в полночь из соседней комнаты послышался храп – и уж точно не Ленкин. Сашка выждал еще полчаса и прокрался к сестре. Ленка безбожно дрыхла, забыв о своем намерении повидать обезьяну. Тонкий одной рукой зажал ей рот, чтобы разбуженная сестренка не завизжала, а другой стал щекотать. Так Ленка скорее проснется. Сестренка замычала, взбрыкнула, больно пнув Тонкого по коленке, потом открыла блестящие в темноте глаза и тупо уставилась на Тонкого.

– Ты в бар хотела. Обезьяну слушать, – напомнил Сашка и освободил ей рот, надеясь, что сестренка уже разобралась в ситуации и не станет шуметь.

– Какую обезьяну?! – в полный голос крикнула сестренка. – Отвали, я спать хочу.

Сколько лет мадемуазель Жозефе – это бестактный вопрос, поэтому никто не знает ответа на него. Кроме нее самой, естественно. Зато мы точно знаем, что тридцать из них Фрёкен Бок воспитывала детей. Сколько несчастных детей прошло через эти руки за тридцать лет! Не исключено, что многие из них бузили по ночам. Чтобы ничего не пропустить, бдительной мадемуазель Жозефе пришлось научиться спать очень чутко. Или хотя бы так, чтобы расслышать сквозь сон крик девочки, спящей на соседней кровати.

– Што за шюм? – сонно поинтересовалась Жозе-фу.

Тонкий охнул и закатился под кровать. Он успел подумать, что его строгая бабушка, оставшаяся в Москве, – просто ангел в белой ночной рубашке по сравнению с Жозефой. Жозефа надевала на ночь черную пижаму, как ниндзя. Тонкий видел только голову и белеющие в темноте кисти рук. Все остальное сливалось с покровом ночи.

Тонкий лежал под Ленкиной кроватью, стараясь дышать как можно тише. Кажется, Ленка притворилась спящей. Босые ноги Жозефы с ярко накрашенными ногтями немного потоптались у Ленкиной кровати и залегли обратно на свою. Тонкий лежал. Надо дождаться, пока Жозе-фу уснет.

Глава X

Привидение

Наверное, по-настоящему можно влюбиться только в того, кого видишь по телевизору. Во всяком случае, когда тебе тринадцать лет и неумолимо грядет четырнадцатый, а парни из твоей школы все как один зануды и совершенно не похожи ни на Леонардо ди Каприо, ни хотя бы на Децла… Ленке вовсе не улыбалось прожить всю жизнь в обществе одного из таких уродов. Она справедливо считала, что голубоглазая блондинка с фигурой фотомодели заслуживает лучшей участи. И когда впервые увидела по телеящику певца Патрика Питбуля – участь ее была решена.

Собственно, первый раз оказался и последним, с того момента Патрика больше не показывали по телевизору. По четвергам, когда приходила газета с программой на неделю, Ленка просыпалась раньше всех и бежала к почтовому ящику, чтобы посмотреть, не покажут ли ее обожаемого певца. Ленка влюбилась окончательно и бесповоротно. Навсегда.

Через неделю ей удалось достать на «Горбушке» пиратсктй диск с песнями Патрика. Ленкиным восторгам не было предела. Диск она выучила наизусть за три дня. На доставание плаката с фотографией Патрика у Ленки ушло целых две недели, что лишний раз говорит о крепости ее чувств. Другая за это время перевлюбилась бы в кого-нибудь более известного, чей портрет продавался бы во всех ларьках. Но только не Ленка! Она считала, что это даже лучше – любить певца не слишком популярного. У популярных и без нее хватает поклонниц. Зачем ей эта нездоровая конкуренция? Малоизвестность Патрика прибавляла Ленке решимости.

И вот сегодня, почти три недели спустя после их первой встречи по разные стороны голубого экрана, Ленка увидела его живьем! Встреча была короткой, к тому же гувернантка мешалась под ногами. Но главное, Патрик был здесь – в том же отеле, что и Ленка, и в ближайшие две недели уезжать не собирался. Ленка сумеет убежать от бдительной гувернантки, чтобы встретиться с ним! Спасибо братику – вовремя разбудил. Сейчас Фрёкен Бок захрапит…

Фрёкен Бок захрапела, и Ленка стала потихоньку сползать с постели. Главное – незаметно уйти. Не страшно, если гувернантка проснется, а тебя нет. Наврешь потом, что в туалет ходила. Если спросит: «Что ты там делала три часа?» – тоже можно что-нибудь соврать. И Сашка прикроет.

Ленка торопливо влезла в джинсы и побежала прочь от Жозефы – к Патрику!

Народу в баре было негусто. Две девицы у стойки пили что-то из высоких бокалов. Явно спиртное, потому что лица у девиц неестественно раскраснелись. Какой-то пожилой мсье отдыхал за столиком в углу, развернув газету. Глупое занятие, если вдуматься. Сейчас ночь, и через каких-нибудь пять часов уже принесут другую газету, свежую. А мсье тут читает вчерашние новости! Что ни говори, отсталый народ – взрослые!

Больше в баре никого не было. Ну, еще бармен за стойкой – и все. Патрика не было. Пустая сцена ехидно мигала рассыпанными блестками. Минуту поколебавшись, Ленка подошла к бармену.

– Ву-нё-савэ-па-пар-азар-Патрик-Питбуль? (Вы не знаети случайно Патрик Питбуль?) – спросила она, запинаясь и коверкая язык.

Впервые в жизни Ленке стало стыдно за свои школьные отметки. То есть за одну отметку – тройку по французскому. Ну разве она знала, что когда-нибудь ей придется искать своего принца во Франции?! Если бы знала, тогда, конечно, учила бы французский получше. А так… Похоже, бармен ее не понял. Он мельком глянул на Ленку и пожал плечами.

– Ме-компренэ-ву? – спросила она, думая, что сказала: «Вы меня понимаете?»

Бармен вытирал стакан. Долго, секунд, наверное, десять. Потом молча выбрался из-за стойки, взял Ленку за руку и повел.

В углу за сценой обнаружилась дверца. А за дверцей… Ленка почувствовала, что разочаровывается во французских барах, французских певцах и Франции вообще. За дверью было дымно. Так, «хоть топор вешай», как сказала бы Ленкина бабушка, войдя в комнату, где накурил Ленкин дедушка. Ленка на всякий случай огляделась: может, дедуля того? Тоже приехал на Луару и уже успел тут накурить? И французские певцы не виноваты?

Но дедушки поблизости не наблюдалось. Наблюдались певцы, музыканты и просто французы. Они сидели на высоких колонках, кто в обнимку с гитарой, кто так, пили пиво и курили. Ленка закашлялась и сказала себе, что молодым девушкам не приличествует посещать такие места, как закулисье бара, пусть и французского. И если молодая девушка сейчас же не уберется отсюда, то она просто задохнется от сигаретного дыма. Ленка зажмурилась, крикнула:

– Патрик! – и выбежала в бар. Только тогда она вздохнула свободно. Бармен вышел за ней:

– Кескё ву за вэ? (Что с вами?)

– Мерси, жё-вэ-бьен (Спасибо, я в порядке), – ответила Ленка, почти не коверкая французские слова, потому что из-за кулис вышел Патрик.

И тут свершилось чудо. Троечница Ленка вдруг начала понимать французские слова и, кажется, даже правильно их употреблять, потому что Патрик-француз понимал ее с полуслова. Иногда Ленка переходила на родной язык, когда не знала, как сказать по-французски, но Патрик все равно ее понимал или делал вид, что понимает. Если бы в ту ночь в бар отеля на Луаре нечаянно забрела Ленкина училка французского, она бы тут же поставила ей пятерку в полугодии, а может быть, даже и в году.

Они болтали о музыке, о погоде. Ленка поведала, что приехала на каникулы с братом и бабушкой (какая девчонка признается поп-звезде, что у нее, как у маленькой, есть нянька?!). Патрик, в свою очередь, рассказал, что отдыхает здесь с дедушкой, забавы ради давая концерты в баре, а скоро собирается на гастроли в Россию. Ленка оставила ему свой московский телефон, и Патрик обещал позвонить, а потом предложил прогуляться по ночной долине Луары. Ленкиным восторгам не было предела.

Все-таки Луара не Миссисипи. В смысле – климат не тот. Ленка это поняла, как только шмыгнула за ворота отеля следом за Патриком. От Луары дуло прохладным ветром. Не таким, конечно, как осенью от Москвы-реки, но Ленка все равно поежилась.

– Ожурдюи иль фэ фруа (сегодня холодно), – заметила она, чтобы поддержать разговор.

Патрик молчал. Ленка обернулась… Ее кумир исчез! Первая мысль была, что французская звезда испугалась ночной прохлады и сбежала греться в отель, не дождавшись Ленку. Но полминуты спустя послышался шум мотора, и откуда-то из-под земли выехала машина.

Ленка не разбиралась во французских тачках, но могла сказать, что эта тачка клевая и вполне может принадлежать Патрику. Ну, иностранцы, они такие – шагу без машины не сделают. «Пойдем погуляем» – это у них синоним: «Поедем покатаемся». Машина остановилась рядом с Ленкой, из окна высунулась Патрикова физиономия:

– Оля-э! Элен! (эй, Лена!)

Ленка запрыгнула в машину, и они поехали.

Фары светили так себе, дорогу было видно метров на двадцать впереди. Когда машина поднималась на пригорок, на горизонте мелькали пупырышки-замки, и больше ничего. По бокам была темнота.

Ленка зевала. Ночная долина Луары щетинилась стрижеными кустиками и башенками замков. Конечно, это было здорово: кататься по долине Луары с французской поп-звездой. Если бы еще не было так поздно (Ленку уже клонило ко сну), то была бы вообще лафа.

Патрик что-то насвистывал. Ленка узнала дурацкую французскую песенку, которую они пели в школе. Песенка была то ли про колокольчики, то ли про часы, но учить ее заставляли с такой строгостью, как будто это был российский гимн. От скуки Ленка начала подтягивать. У них вдвоем получалось неплохо.

Они подъехали к замку, Ленка узнала Амбуаз. Ночью он выглядел гораздо эффектнее, чем днем на экскурсии. Посеревший известняк сверкал в темноте. Ленка вылезла из машины и рассеянно устроилась на капоте.

– Офигеть! – кивнула она Патрику.

– Не говори! – ответил Патрик на чистом русском языке. Но Ленка не обратила на это внимания. Она уже успела привыкнуть к тому, что они друг друга понимают.

– Не хочешь прогуляться?– спросил Патрик, снова переходя на французский. Ленка согласилась.

Они пошли вдоль стен, цепляясь за кусты. Терраса Карла Восьмого стояла на мосту, по которому они въехали. Внизу плескалась Луара. Сама по себе терраска была внушительной: на даче такую не построишь, потому что пришлось бы выселить всех соседей, вот какая это была терраска. Огромная! Сама Ленка жила в немаленькой квартире, но, когда она созывала туда всех своих друзей на день рождения или так, побеситься, бабушка ворчала, что плюнуть некуда – всюду ребятня. Уж на терраске Ленка бы развернулась. Здесь могла спокойно поместиться вся школа и, пожалуй, половина двора. Ну и бабушке место нашлось бы, если бы она пообещала не ворчать…

Еще на террасе торчали флажки. Много! Желтые, темно-синие, с рисунками и без. Один показался Ленке знакомым – там было три полоски: белая, синяя и красная, только располагались они вертикально, а не горизонтально, как на российском флаге. Жаль, внутрь не войдешь. Внутрь можно только с экскурсией, а сейчас ночь и все экскурсоводы спят. Там старинные картины, старинная мебель, гробница Леонардо да Винчи…

Про гробницу Ленка вспомнила зря. Сразу стало жутко. Ночь, луна, старинный замок, из замка выходит привиде…

– Ой, мама! – Ленка схватила Патрика за руку и потащила к машине: – Поехали отсюда, быстро!

Патрик молча повиновался. Он был невозмутим, как памятник, – похоже, не видел привидения. А оно было! В белом балахоне, в широких белых штанах. Длинные седые волосы и борода по пояс развевались на ветерке. Для полноты картины не хватало только звенящих кандалов, но Ленке и без кандалов было страшно.

Патрик беззаботно рулил и насвистывал свою глупую песенку. Точно, не видел. Интересно, что он теперь подумает? Что Ленка ненормальная? Или просто вспомнила, что оставила в номере включенный утюг?

– В чем дело? – спросил он, когда они уже отъехали на приличное расстояние.

– Там привидение, – рассеянно ответила Ленка. Она уже начала сомневаться: может, ей показалось? Разве так бывает: ходят двое вдоль одного и того же замка, смотрят как будто в одну и ту же сторону, только один видит привидение, а другой нет?! «Бывает, – ответила она сама себе, – у нашего соседа-алкоголика. Он иногда выходит на лестницу и орет: «Уберите собаку, уберите собаку!» – а никакой собаки поблизости нет».

Патрик молча похлопал Ленку по плечу, дескать, бывает, и опять стал насвистывать. Ленка мысленно рвала на себе волосы: показалось, показалось!

А может, нет?

Глава XI

Ночной Каменотес

Кровать была жесткой, и одеяло куда-то делось. Тонкий в полусне долго шарил по ногам, но так и не нашел его. Наверное, упало. Он протянул руку, чтобы пошарить по полу, но… ПОЛА НЕ БЫЛО! Жесткая кровать казалась бесконечной, она продолжалась и продолжалась, как бы далеко Тонкий ни тянулся. В довершение всего над ухом послышалось шипение:

– Саш-ша! Сашш-шка!

Тонкий приподнялся и… Бум!

– Ой! – Потолок почему-то был низким, таким низким, что Сашка даже не мог сесть на кровати, не стукнувшись головой.

– Саш-шка! – похоже, шипела сестренка. – Сашка, вылезай!

Тонкий открыл глаза. Под ним была бесконечная жесткая поверхность, над ним сантиметрах в тридцати – потолок, слева – стена, а справа Ленка на четвереньках.

– Вылезай! – повторила сестренка и вытянула Тонкого из-под кровати. – Ну ты, брат, нашел, где спать укладываться!

Тонкий огляделся. Он стоял в комнате Ленки и Жозефы меж двух кроватей. Одна пустовала, на другой храпела Фрёкен Бок. Тонкий смутно припомнил, что несколько часов назад заходил сюда разбудить Ленку, а разбудил Жозе-фу. И полез под Ленкину кровать, чтобы дождаться, пока гувернантка опять уснет. А уснул сам. М-да.

Не дав брату опомниться, Ленка потащила его в соседнюю комнату.

– Саня! Я видела привидение! – выпалила она, едва успев прикрыть дверь. – Около Амбуаза, Сань! А Патрик не видел, он теперь думает, что я сумасшедшая!

– Правильно думает, – буркнул Тонкий, опускаясь на стул. – Который час, Лен?

Ленка надулась:

– Я правда видела! Полчетвертого…

Тонкий охнул и уткнулся лицом в колени. Ну за что, за что ему досталась такая сестра?! Полночи шляется где-то с обезьяной и привидениями, а потом приходит и будит его в полчетвертого, чтобы рассказать, как она провела время.

– Тебе показалось, – неуверенно промямлил он.

– Не веришь, пошли вместе, посмотрим! – гнула свое Ленка. – Оно белое, с бородой…

– Дед Мороз, – огрызнулся Тонкий. – Заблудился в замке, когда королей поздравлял. Вот и бродит до сих пор.

– Серьезно, Сань! – шипела Ленка. – Пошли, пока Жу-Жу не проснулась.

Тонкий мысленно прибавил это прозвище к списку тех, которые они уже успели напридумывать для своей обожаемой гувернантки. Он поскреб в затылке и сообразил, что поспать ему сегодня все равно не дадут. Пойдешь с Ленкой – будешь любоваться на привидение, не пойдешь – будешь остаток ночи выслушивать рассказы про него. И еще неизвестно, что хуже, потому что рассказы будут сопровождаться Ленкиными стенаниями на тему: «Что подумает обезьяна?»

– Пошли, – решил Тонкий.

Но легко сказать: «Пошли». До Амбуаза Ленка с Патриком добирались на машине около получаса. А Ленка без Патрика и машины, зато с Тонким могут потратить на дорогу весь остаток ночи и добрую половину утра.

На счастье юных охотников за привидениями, у ворот отеля какой-то мсье копался в багажнике своей машины. Ленка подскочила к нему:

– Пюиж ву деманд э кондюиз э муа Амбуаз? (позвольте попросить отвезите меня Амбуаз), – выпалила она, преданно глядя мсье в глаза.

Он улыбнулся, что-то пробормотал (его французский был еще хуже Ленкиного) и распахнул заднюю дверцу.

Тонкий тут же устроился спать – в машине хорошо, тепло и укачивает. Ленка пыталась его тормошить, но без толку. Человек, которого разбудили среди ночи и потащили смотреть привидение, имеет право немного отдохнуть в дороге?! А когда приехали и Тонкий открыл глаза… Можно описать Амбуаз еще разок, его вообще можно описывать и описывать – такой он большой. Но займемся привидением.

Ребята выскочили, и машина тут же умчалась. Тонкий был согласен с сестрой: ночью у замка действительно жутковато. Казалось, вот-вот зловеще прокричит сова, пролетит, громко хлопая кожистыми крылышками, летучая мышь, душераздирающе заскрипит дверь, как в компьютерной заставке с подходящим названием «Детектив».

– Пошли, – шепнула Ленка. – Оно там, у террасы.

Тонкий пригнулся, заставил пригнуться Ленку и, прячась за кустами, побежал к террасе. Ему самому уже было интересно: врет Ленка или здесь и вправду привидения водятся? Тогда будет что рассказать в школе! Хотя все равно не поверят, если даже привидение существует. Он же сам не поверил сестре… А зря!

Потому что по мосту мимо террасы, в развевающемся на ветру белом балахоне и таких же белых штанах, потрясая длинной седой бородой и волосами, плыло привидение.

Отсталая Ленка не смогла распознать в нем призрак Леонардо да Винчи. Конечно, где ж ему еще быть, как не в Амбуазе. Ведь здесь его гробница.

Для привидения Леонардо вел себя вполне прилично: не завывал, рож не корчил, а без дешевых спецэффектов парил куда-то по своим призрачным делам. Тонкий стиснул зубы и решил досмотреть до конца: куда он пойдет, что будет делать. Но не тут-то было! Ногти сестры больно впились ему в руку, Ленка завизжала и потащила Тонкого в неизвестном направлении.

Пришлось бежать за ней. Тонкий пытался объяснить, что гостиница в другой стороне, но сестренка не слушала.

Минут через пятнадцать, когда Тонкий перестал понимать, где находится, Ленка вырулила к знакомой скале. Троглодитская деревня! Тонкому казалось, что она гораздо дальше от Амбуаза. Похоже, экскурсионный автобус возил их кругами, чтобы сперва замки показать, а уж потом – троглодитов.

Тяжело дыша, они рухнули на землю у подножия скалы.

– Видал?! – победоносно шепнула Ленка. – Или все еще не веришь?

– Верю, – кивнул Тонкий и спросил: – Ты поняла, кто это?

– Привидение. А что, есть другие варианты? – хмыкнула Ленка.

– Призрак Леонардо да Винчи. Врубаешься?

Ленка поскребла в затылке:

– Это его гробница-то внутри?

– Ну! – подтвердил Тонкий. – А призрак снаружи прогуливается.

– Слышь, Сань, – заволновалась Ленка. – Я в кино видела: если призрак вылезает из гробницы и начинает всюду шляться, значит, ему что-то не нравится!

– Например?

– Ну, там, завещание его не выполнили или еще что. Мало ли, какие могут быть причины.

Сашка подумал, что у Леонардо да Винчи таких причин может быть миллион. На то он и великий художник. Картину повесили не в тот музей, или журнал «Юный художник» зажилил гонорар… Пока докопаешься да устранишь причину его ночных прогулок, этот призрак всю Францию перепугает! Даже молодой, подающий надежды художник Александр Уткин недостаточно полно знает историю жизни и творчества Леонардо да Винчи. То есть не может так сразу ответить на вопрос: «Зачем призрак вылез из своей гробницы?»

– Может, ему туристы не нравятся? – предположила Ленка. – Ходят, галдят, пялятся, покой нарушают.


Тонкий покачал головой:

– Тогда бы он уже давно во все газеты попал. Представляешь, сколько лет сюда ходят туристы?

Где-то неподалеку звонко ударили железом по железу и застучали, катясь, отбитые камни. Еще удар. И еще. Судя по всему, кто-то из троглодитов расширял свою квартиру. Удобно жить в скале. Скажем, приехала к вам тетя из деревни, а положить ее некуда. Ладно. Кайло ей в руки – и, пока вы бегаете в магазин за тортом, тетя уже вытесала себе нишу с лежанкой, а дня за три, глядишь, и забацала отдельную комнату.

Ночной каменотес приноровился и начал бить, не переставая. Похвальное трудолюбие, но почему ночью? И что за фигню он ваяет – черный ход, что ли? Сидели-то брат с сестрой у той стороны скалы, где не было ни дверей, ни окон. Каменотес определенно пробивался в одну из троглодитских квартир, только вот зачем? Может, он ключи от дома потерял (скала мягкая, к утру продолбит), а может, готовил кражу?

Тонкий прижал палец к губам: «Молчи, Ленка», – и стал отползать, пока не увидел примерно то, что и ожидал: некто в черном, встав на колени, бил молотком по длинной железке.

Каменотес громко стучал, не стеснялся, а когда угодил молотком по пальцу, долго исполнял под луной что-то вроде ритуального африканского танца, вопя и ругаясь по-французски. Словом, он не боялся быть замеченным, и это сбивало с толку.

– Не поняла! – подползла Ленка.

Тонкий отмахнулся: он и сам не понял. Может, это троглодитский способ квартирных краж? Так проще замок взломать. А главное, что себе думает хозяин? Должен же он слышать стук за стеной. Сейчас как выскочит, как надает по шее горе-взломщику. Сейчас. Вот сейчас…

Каменотес наплясался и опять стал долбить стену. Судя по всему, он знал, что хозяина нет дома.

РЕСТАВРАТОР! – осенило Тонкого. Вот кого сейчас точно дома нет. А дверь его квартиры должна быть опечатана, так что понятно, почему Каменотес решил пробиваться через стенку. Что же он там забыл-то, а?

– Слышь, Лен? Он к Вибре ломится.

Ленка кивнула:

– Угу. Полицию звать надо, только я мобильник не взяла, да и телефона не знаю.

– И по-французски плохо умею, – добавил за нее Тонкий, потому что сам плохо умел по-французски. Как все-таки тяжело сыщикам в командировке!

За спиной послышался шум мотора, и на скалу упал свет фар. Тонкий обернулся посмотреть, что там подъехало, увидел – автобус, а когда снова посмотрел на скалу, Каменотеса не было. Испарился.

Водительская дверца распахнулась. За рулем автобуса сидела Гидра.

– Который час, господа? – церемонно поинтересовалась она.

– Пять утра, – честно ответила Ленка.

Гидра осуждающе покачала головой:

– Вы любите ранние прогулки? И по возможности без няни?

– У нас гувернантка, – буркнула Ленка.

– Это не меняет дела, – строго заметила Гидра. – Мадемуазель Жозефа вас обыскалась. Представляете, что она испытала: просыпается, а детей нет?!

Тонкий представил – кайф! Никто не ноет, не шумит, не за кем присматривать! Живи да радуйся за троих, потому что оплачены все три путевки.

– Домой, живо! – скомандовала Гидра, открывая пассажирскую дверь автобуса. – Мадемуазель Жозефа сейчас вам покажет!

Некоторые взрослые обладают поразительной способностью портить детям настроение. Сидят себе дети у скалы, налюбовавшись призраком, думу думают, за преступником охотятся… И тут бац: «Вы любите ранние прогулки?» Тьфу!

Тонкий с Ленкой забрались в автобус. Надо было признать, что роль пойманных беглецов имела свои преимущества. Все места свободны, Жозя не пристает (Александр!), Гидра не бубнит в микрофон, вываливая на тебя кучу сведений, которые тут же забываются, а спокойно себе рулит. Тонкий сел у нее за спиной, чтобы смотреть и вперед, и по сторонам.

Светало. Луара в первых лучах солнца уже не серебрилась, а золотилась, белилась и немножечко розовелась. Верхушки деревьев изумрудились и осторожно шевелили листочками. Тонкий пожалел, что, убегая ночью, не захватил этюдника… И тут же придумал отмазку для себя с Ленкой.

В вестибюле гостиницы под пальмой поджидала воспитанников одетая, причесанная, напомаженная Жозефа. Широкий пальмовый лист висел низко над ее головой и казался продолжением прически. Заметив ребят, Жозефа молча встала (а лист остался на пальме), сказала: «Пошли», – и прошествовала к лифту.

– Мадемуазель Жевузэм, – заныла Ленка, но Тонкий ее перебил:

– Я порисовать хотел. Замки там, деревню. И Ленку взял, чтобы не страшно было. Ночью замки выглядят выразительнее. Мы постеснялись вас будить… – В доказательство он вынул из кармана большой блокнот, с которым никогда не расставался. Ни акварелью, ни маслом в блокноте ничего не нарисуешь, он только для карандашных набросков. Но блокнота хватило, чтобы произвести на Жозефу нужное впечатление.

Сашка правильно рассчитал. Взрослые терпеть не могут юных непослушников, но юным талантам готовы многое простить. Минуту назад Жу-Жу готова была рвать и метать, потому что этот хулиган Александр Уткин сбежал от нее среди ночи, чтобы заставить волноваться, довести до инфаркта, а может, и напроказить в ночной долине Луары. А сейчас она уже совсем не сердится на этого милого талантливого мальчика и его прелестную сестренку. Ну, захотелось юному гению нарисовать ночную скалу! Этот деликатный и хороший во всех отношениях мальчик даже постеснялся будить ее, Жозефу, и взял с собой сестру, которая, конечно, не может так защитить вундеркинда от ночных хулиганов, как гувернантка. Господи, да она даже не спросила, как они себя чувствуют, не случилось ли с ними чего по дороге! Злая, нехорошая гувернантка Жозефа! Жозе-фу – одно слово.

Фрёкен Бок наклонилась, посмотрела на ребят и осторожно спросила:

– Ви в порьядке?

– Да, – Тонкий старался отвечать спокойно, но внутри его все пело!

– Немножко замерзли, – в тон брату добавила Ленка.

Жозефа кивнула и осторожно погладила ее по голове:

– Я закажю вам горячьего мольока в номер.

Ленка закатила глаза. Что она «любила» больше всего на свете, так это горячее молоко!

Глава XII

Новость

Погода переменилась к лучшему. Стало теплее, понизилась влажность воздуха. Толстый сам не помнил, когда это случилось. Засыпал – было холодно, проснулся – тепло. Лапы ломить перестало, да и вообще верный крыс чувствовал себя не в пример лучше, чем сутки назад. Он зевнул, показав на всякий случай длинные резцы (а вдруг где-то рядом спрятался враг?! Пусть видит!), встал и огляделся.

Вокруг были все те же тряпки. Лежали они уже не так тесно, и от этого их казалось меньше. Бумаги не было вообще. Нет, так не годится! Гнездо без бумаги, как клетка без прутьев: опасно, неуютно и погрызть нечего. Толстый умылся, обкусал ближайшую тряпку для подкрепления сил и отправился на поиски бумаги.

Любая дикая крыса подняла бы его на смех: «За бумагой? Днем?!! Да чему тебя в стае учили?! Днем надо спать, а за бумагой и едой ходить ночью!» Но Толстый был домашний, ручной, он жил в стае людей, которые делают все наоборот: ночью спят, а днем добывают себе еду и бумагу. Вот и перенял человеческие привычки. Потому что, как говорят все те же люди, с волками жить – по-волчьи выть.

Клетки у людей обычно многокомнатные, Толстый давно это усвоил и смирился. Но в этой клетке оказалось чересчур много комнат. Так много, что год будешь бегать и все не обежишь. Толстый сунулся в одну, заглянул в другую, подобрав там и там по бумажке. Из третьей его прогнала какая-то горластая дама (крысу, что ли, не видела?!), но на прощание бросила Толстому целый ворох больших жестких бумажек, скрепленных тоненькими железками. Сойдет!

По комнатам Толстый шатался до вечера. Каждую бумажку он относил в комнату, откуда пришел, и клал под кровать. Под кроватью хорошо – темно и спокойно. По бокам тебя прикрывает свисающее покрывало, а наверху сторожит хозяин.

Тонкий валялся на кровати и рассеянно щелкал французским пультом французского телеящика с французскими фильмами и французскими телепередачами. Нет, что-то он все-таки понимал.

Вот кинофильм, где уже полчаса бегают и стреляют. И без языка ясно, что плохих убьют, а наши победят и поцелуются в конце. Вот мультик про Тома и Джерри, эти вообще ничего не говорят, только орут иногда. А титры в конце почему-то по-французски, но их читать неинтересно. Вот новости: из замка Амбуаз выносят на реставрацию мебель – старинную кровать, изрезанную ножом, столик без ножки, – ясно, кто-то попортил экспонаты музея…

Глава XIII

Куда не пускают туристов?

Так, минуточку! Вот уж новость так новость! Тонкий же минувшей ночью был у замка и заметил поблизости только призрак Леонардо да Винчи. И еще долго гадал, чего этому призраку не сиделось в своей гробнице… А вдруг вандал успел побывать в замке до того, как туда пошли Тонкий с Ленкой? А призраку не понравилось, что кто-то вандалит в его владениях, вот он и вылез. И наткнулся на ни в чем не повинных Уткиных… Кому, интересно, понадобилось портить музейные экспонаты? Да и зачем?

На свете много дураков, придурков и полудурков – Тонкий это понял еще в несознательном возрасте, когда пришел в первый раз в первый класс и познакомился со своими будущими одноклассниками. Некоторые одноклассники оказались очень даже ничего, некоторым трудно давалось чтение и письмо, а некоторые упражнялись в письме не в тетрадках, а на партах. Этих-то и называли дураками и вандалами. Такие вот и поработали в Амбуазе.

Какой-то важный француз, видимо, менеджер, тыкал пальцем в распоротую обивку кровати и что-то вещал. Тонкий понял, что он очень расстроен и еще что кровать повезут на реставрацию (не выбрасывать же такой ценный экспонат!). Он еще с полминуты послушал французскую речь, а потом позвал Жу-Жу.

– Мадемуазель Жозефа! В Амбуазе вандалы!

Жозе-фу прискакала как на пожар: быстро и с кружкой воды в руке.

– Александр, вам нехорошо?

Отсталая личность! Ей про вандалов, а она… Или Тонкий так жутко кричал, что Жозе-до-ре-ми-фа-соль решила, что ему плохо?

Сашка мотнул головой и показал на экран:

– Смотрите! Вандалы в Амбуазе.

Жучка посмотрела. Она смотрела долго, секунд тридцать, а потом села на кровать рядом с Тонким и заплакала. Тонкий слегка ошалел. Конечно, вандалы в музее – это неприятно, но нельзя же так убиваться в конце концов! Починят эту кровать и столик. А может быть, и вандалов поймают.

– Александр, Александр, – всхлипывала гувернантка. – У вас тонкая душа! Другие дети детективы смотрят…

Тьфу ты, блин! Так вот что растрогало Жозе-фу. А Тонкий думал…

– Поедем туда сейчас, мадемуазель Жозефа, – попросил он.

Неплохо бы осмотреть место преступления, пока все улики не затоптали журналисты с полицейскими. Жу-Жу закивала и разрыдалась еще сильнее.

Тонкий махнул рукой (ну ее, эту Фрёкен Бок) и стал собираться: фотоаппарат, карандаши, точилка… А где блокнот? Вчера, показав Жозефе кое-какие наброски, Тонкий оставил его у кровати на тумбочке.

Блокнот обнаружился под кроватью в куче носовых платков и чьих-то визиток. Похоже, Тонкий проспал мелкую стычку сестры с Жозей: гувернантка велела прибрать разбросанные вещи, Ленка прибрала – ногой под кровать. Без приказа она бы вообще не пошевелилась… Платки Тонкий тоже захватил, всю кучу, для Жозефы.

Ленка отсыпалась в соседней комнате. После ночных приключений ей было решительно наплевать на каких-то там вандалов. Но Фрёкен Бок не могла оставить без присмотра одного ребенка ради того, чтобы повезти другого любоваться на плоды вандаловского труда. Ленку пришлось будить и уговаривать.

Тонкий стаскивал с Ленки одеяло, а сам думал: зачем кому-то понадобилось портить королевскую койку и столик? Могли бы просто спереть. Он не слышал сестренкиных красноречивых монологов на тему: «Что бывает с теми, кто будит родных сестер» и «Как опасно в Амбуазе встретить Леньку-шатуна». С настойчивостью экскаватора он толкал и толкал сестру, пока та не сдалась. Она села на кровати и буркнула:

– Чего надо?

Тонкий объяснил, чего надо, и поделился своей версией причины возникновения призрака:

– Ему вандалы не понравились, Лен. Вот и вылез.

– А теперь ты хочешь пойти и запихать его обратно? Успокойтесь, мол, господин призрак, починят вашу кроватку. Вон, видите, сколько рабочих!

– Ну, Лен! – заныл Тонкий. – Поехали! Может, что узнаем про этих вандалов!

Ленка ворчала минут пять. На Сашку – за то, что призрак ему дороже сестры, на вандалов – за то, что они совершенно не считаются с ее, Ленкиным, режимом, на призрака – за то, что ему приспичило появляться именно в эту ночь, а не через пару недель, когда Сашка с Ленкой будут уже в Москве. А когда она все-таки оделась, Жозе-фу уже призывно брякала ключами от номера.

– Элен, мы идьем?

На улице встал вопрос о транспортном средстве. Сашке с Ленкой ночью повезло, ничего не скажешь, а сейчас все автомобилисты словно вымерли или разом поломали свои машины. Сашка бегал вокруг отеля проверять, не выезжает ли кто из подземного гаража, выбегал за ворота смотреть на дорогу… Ни-ко-го.

Пришлось искать Гидру. Та ошалела, узнав, что брат с сестрой не только не получили втык от гувернантки за ночное путешествие, но и собираются повторить его уже с гувернанткой и днем. Но автобус дала. Целый и даже с шофером. А пока искала шофера, ухитрилась разнести по отелю новость о вандалах и притащила с собой еще десяток туристов, жаждущих посмотреть на разрушенные экспонаты Амбуаза.

Дорога обещала быть нескучной. Тонкий с Ленкой уселись впереди и откинулись на спинки сидений. Жозе-до-ре-ми-фа-соль устроилась за ними.

– Не переживайте, Александр, – томно изрекла она. – У нас хорошие реставраторы. Все починят. И хорошие полицейские. Всех найдут.

Сашка закивал: конечно-конечно. Странный все– таки народ, эти французы! Нет, правда! В России – если уж грабят музей, так грабят! Выносят целый зал подчистую, преимущественно картины и скульптуры (скульптуры реже – они тяжелые). А если вандалят, то берегитесь, каменные стены, – испортят все так, что потом не починишь. Словом, русские бандиты делают что-нибудь одно, зато как следует. А эти в Амбуазе?! Сперва сперли какую-то хрень деревянную, потом пропороли обивку кровати. Ножку отломили у столика. Смысл? Ни прибыли, ни удовольствия.

Туристы болтали, мелькали кусты за окном. Гидра, вместо того чтобы дать людям спокойно насладиться дорогой, извлекла микрофон из кабины водителя и стала рассказывать туристам, куда они едут, как будто накануне не водила их на экскурсию в этот замок.

Рассказывала она долго – всю дорогу. Про королевскую жизнь, труды, дни и разборки. И про то, что было после королей.

– В тринадцать лет Карл VIII (тот самый, который потом стукнулся лбом о дверь и умер) захотел жениться. Невесту звали Маргарита Австрийская, и было ей в ту пору три года. К чести короля, он все-таки дал невесте возможность подрасти. Много лет она жила в Амбуазе, ожидая свадьбы. Пока король не раздумал и не женился на другой.

Потом случилась революция, пришли рабочие, выгнали королей, а в замке устроили пуговичную фабрику.

За рабочими в Амбуазе поселился член парламента, который не мог платить прислуге за уборку во всех комнатах замка (ужочень их было много), и, чтобы везде было чисто, разрушил ту часть, которую счел лишней.

Несмотря на все это, замок восстановили, и вот он – продолжает радовать туристов и местных жителей.

Должно быть, этим рассказом Гидра пыталась утешить сердобольных туристов: дескать, не волнуйтесь, граждане, столько всего пережил Амбуаз – и королей, и рабочих, и членов парламента, – неужто каких-то вандалов не переживет? Тонкий был с ней согласен: конечно, врагов поймают, мебель починят. Но это не значит, что начинающий детектив Александр Уткин должен сидеть сложа руки!

У замка Амбуаз было интересно. Вместо одинокого призрака сновали репортеры с камерами и диктофонами. Они гонялись за упитанным мсье в сером костюме. Тонкий понял, что мсье, наверное, директор и эти с микрофонами уже достали его. Мсье метался туда-сюда вдоль каменных стен с флажками и рассеянно покрикивал:

– Убирайтесь, черт возьми!

Тут же возились рабочие, демонстрируя телекамерам пострадавшую мебель.

Изуродованный столик лежал, задрав к небу три ноги. Четвертую, отломанную, запаковали в полиэтилен и для надежности привязали к остальным, чтобы кто-нибудь не стащил такой ценный сувенир. Тонкий посмотрел на излом – фигня: склеить и заполировать, на час работы.

Вот кровать попортили на славу. Желтая обивка, изрезанная ножом, напоминала головной убор индейца: лохмотья и перья, едва скрепленные полоской ткани. Ветер обрывал и развешивал по кустам трепещущие лоскутки. Рабочие за ними гонялись, выкрикивая слова, которых Тонкий не нашел в разговорнике. Репортеры просили рабочих помолчать, а сами вещали что-то перед камерами, показывая на кровать. Смотрите, мол, уважаемые телезрители, двести лет назад на этой кровати спала королева такая-то, триста лет назад – король такой-то, но больше на ней никто не будет спать, потому что теперь это музейный экспонат, да к тому же испорченный вандалами.

Вокруг этого дурдома неспешно бродила парочка полицейских. Один заметил туристический автобус и махнул Гидре:

– Что вам нужно?

Гидра, святая простота, стала объяснять, что хочет провести толпу туристов на место преступления. Полицейский мотал головой, махал руками – в общем, не соглашался. Гидра настаивала, требовала менеджера, полицейский показывал на бегающего от репортеров мсье – дескать, менеджер занят.

Испорченные экспонаты тем временем унесли обратно в недра замка. Реставратор-то арестован! Значит, мебель решили спрятать в чуланчик, пока не найдут другого. Увидав, что снимать больше нечего, репортеры погрузились в машины и отправились восвояси. Директор остановился у куста с красивыми листиками и утер пот со лба. Полицейские кинулись к нему, долго шептались, потом позвали Гидру.

– Не пустят, – с надеждой в голосе заявила Ленка. Она все еще злилась, что ее подняли с постели ради каких-то там вандалов, и мечтала поскорее вернуться в номер и отоспаться.

– Пустят, – предположил Тонкий. – Мы же туристы. А туристам в музеях всегда рады, потому что больше туда никто не ходит.

Жозе-фу молчала. «Либо пустят, либо нет – третьего не дано», – прочел по ее глазам Тонкий.

Гидра с полицейскими еще поспорила и скоро вернулась, злая, но улыбающаяся, как положено гиду.

– На место преступления нас не пустят, – объявила она. – Но сейчас у нас по программе экскурсия по виноградникам Божоле с дегустацией вин. А в Амбуаз мы пойдем завтра на бал. К тому времени все будет готово.

Тонкий разочарованно вздохнул. К завтрашнему дню все ценные улики будут собраны французскими полицаями, все следы преступления заметены французскими уборщицами. Эх! И на фига, спрашивается, ему далась эта дегустация вин?! Взрослым – хоть какое-то утешение.

* * *

– Шур! Ух! Уйй! – стены гнезда сдвинулись, сжались в кулак, схватили Толстого, а потом поднялись в воздух, легко опустились. И закачались. Толстого тоже качало. Он выкопался из гнезда и огляделся. В полушаге от него лежала пачка новой бумаги и большой кусок пластмассы. А вокруг – темень. Пахло хозяином и стираной тряпкой. Толстый понял, что его вместе с гнездом посадили то ли в карман, то ли в сумку и теперь куда-то несут.

Несли долго. Толстый не возмущался, он привык, но все-таки считал, что имеет право иногда высунуться и посмотреть по сторонам. Видит он плохо, зато отлично слышит, и нюх у него что надо. Только высунул голову на свет, и стало все понятно. Он едет в сумке за спиной хозяина. Вокруг улица, потому что пахнет водой и большими не комнатными растениями. Но кто-то зачем-то вытащил на улицу кровать… Или они все-таки в квартире, просто там потоп и от этого цветы в горшках выросли до огромных размеров? Толстый решил вылезти разобраться.

– Шарк! – Коготки скользнули по хозяйской одежде, и верный крыс очутился на траве. Точно, улица. В человеческих норах трава не растет прямо на полу, так что сомнений не остается. Так, а зачем кровать? Толстый подбежал ближе. Кровать была что надо, большая, с подходящим количеством перьев и тряпочек. Жаль, что кто-то успел ее погрызть раньше Толстого. Грызуном от кровати не пахло. Толстый решил, что раз соперника-крыса здесь не было, то можно откусить тряпочку себе, не опасаясь будущих разборок.

Глава XIV

Дегустация компота

Тонкий ошибался насчет виноградников. Добирались туда не автобусом, а воздушным шаром. Гидра утверждала, что именно на таких летали французы, когда еще не было самолетов и вертолетов. Тонкий не верил, и Ленка тоже, потому что на шаре, на огромном белом куполе, как на рекламном щите в родном московском метро, по-русски было написано: «Парфюмерия Коти». Коти, конечно, был известным парфюмером и жил давно и во Франции. Но если бы он решил рекламировать свой парфюм на воздушных шарах, то хотя бы писал по-французски.

В остальном шар был ничего: огромная корзина, куда влезло полтора десятка туристов, одна Гидра и одна Фрёкен Бок, выглядела по-старинному. Из чего она там была сделана, бог ее знает, но сверху была замаскирована хитро сплетенными прутиками, как будто вся плетеная. По бортам висели тяжелые и пыльные мешки с песком и свешивались вниз туристы. Гидра их одергивала, чтобы не вывалились, а туристы все равно высовывались по пояс, чтобы посмотреть вниз, потому что было здорово. Тонкий с Ленкой тоже свесились. Жозе-фу, не утруждаясь нотациями «Что бывает с людьми, выпавшими из корзины воздушного шара», просто держала их сзади за штаны.

Летели невысоко – Тонкий различал рисунки на флажках замков и маленьких птичек на верхушках деревьев. Замки даже сверху не казались маленькими. Каждый был похож на целый микрорайон, где дома стоят вплотную. Башенки, избушки (только каменные), стены – все близко друг к другу, и вместе они – один замок. Луара, как положено реке, была просто голубой полоской, кое-где темной, кое-где прозрачной, так, что были видны большие камни на дне и темно-зеленые водоросли.

– Подлетаем! – крикнула Ленка и показала вдаль.

Они подлетали. Тонкий увидел какой-то низкорослый лес, а потом сообразил, что это виноградники. К виноградникам ехала игрушечная повозка с муравьями-людьми, запряженная парой лошадей. Лошади тоже казались игрушечными, и не только из-за размера. На них были весело раскрашенные попоны и пестрая упряжь, кажется, с кисточками.

Послышался тихий свист – шар снижался. Ленка завизжала, а свист усилился. Тонкий поковырялся в ухе – заложило.

Земля приближалась. Около леса-виноградника оказались вполне сносная посадочная площадка для шара и одинокий мсье, прыгавший и махавший руками. Тонкий понял, что это экскурсовод. Воздух свистел, шар снижался, мсье увеличивался. Уже различались черты его лица…

Сели. Все внутри Тонкого подступило к горлу, а затем плавно опустилось на место.

Экскурсовод оказался русским. Он резво подскочил к шару, сказал: «Здравствуйте», – и стал выволакивать туристов на твердую землю. Тонкий попытался перелезть сам, но у него не получилось. Сперва заехал Ленке в глаз ногой, потом, пытаясь удержаться, – локтем Жозефе под дых. Экскурсовод за это обозвал Тонкого засушенным Гераклом, а менее образованная Ленка – бегемотом. Жу-Жу никак не обозвала, а молча стала прожигать взглядом висящего на борту корзины воспитанника, пока тот не извинился.

К шару подъехала повозка, точно такая же, какую Тонкий видел с неба. Лошади и впрямь смахивали на игрушки. Темно-гнедые, с короткими хвостами, с украшениями в подстриженных гривах. На упряжи были кисточки, бахрома и еще куча всяких прибамбасов, которыми обычно украшают лошадей. Кучер с усами до подбородка приветственно махнул хлыстом:

– Салют!

Гидра кивнула в ответ и велела загружаться. Повозка оказалась не такой уж маленькой – все влезли, даже тучный экскурсовод.

Виноградники были так себе, хоть и занимали 22 700 гектаров, если верить экскурсоводу – это почти вдвое больше площади Парижа. Март, господа. Не то что виноград, а и листики-то еще толком не распустились, и кусты стояли полуголые, растопырив ветки, как костлявые старушечьи пальцы. Травка уже пробивалась, по ней скакали маленькие серые птички вроде московских воробьев. Они копались в земле крошечными лапками и что-то склевывали булавочными клювиками.

Экскурсовод уныло вещал. За сорок минут Тонкий узнал, что на двадцати двух тысячах и еще семистах гектарах произрастает только один сорт винограда – гаме. У него черные ягоды, белый сок, а вино почему-то получается красное. Сашка решил, что это от кровавого пота работников-виноградарей, но не решился поделиться своей версией.

Еще двадцать минут экскурсовод рассказывал, что в последнее время в моду вошел новый сорт вина – «Божоле Нуво». Это очень молодое вино, почти компот, его пьют в третий четверг октября, но если экскурсанты будут хорошо себя вести, то, может быть, им дадут попробовать его сейчас, в марте. Оно, правда, будет уже не настолько молодое, как октябрьское, но тоже ничего.

Повозка ехала вдоль одинаковых кустов, мимо одинаковых птичек, по одинаково зеленой везде траве. Вокруг – ни души. И вдруг… Под одним, точнее двумя, нет, десятью кустами обнаружился стол. Длинный. На столе котлы, бокалы, половники, а за столом – куча народу! Официанты в белых рубашках болтают в котлах поварешками, теми же поварешками наливают в бокалы жаждущим, одетым кто как. Жаждущие подозрительно нюхают, что налили, полощут рот и сплевывают в урну.

Экскурсовод оживился, увидав столы, объяснил, что это дегустация вин и что туристам можно поучаствовать. Через секунду в повозке остались только кучер, Тонкий, Ленка и Жозе-фу, которая не могла бросить воспитанников. Тонкий покосился на Ленку. Сестренка сидела злющая, как уборщица, которой опять натоптали на лестнице. Тонкий понимал: когда тебя будят и везут смотреть вандалов, а на самом деле показывают попойку – еще не так разозлишься!

– И че?! – Ленка вызывающе посмотрела на Жу-Жу. Та не нашла что ответить и молча пожала плечами. К коляске подошел экскурсовод с тремя бокалами на подносе:

– Безалкогольное, – улыбнулся он, протягивая поднос, – специально для непьющих туристов. Может быть, вы сойдете на травку, пора лошадок кормить…

Тонкий с Ленкой и Жозефа взяли по бокалу и вышли. Заботливый экскурсовод тут же махнул кучеру: «Уезжай», – и расстелил на траве неизвестно откуда взявшееся длинное одеяло:

– Присядьте.

Присели. Тонкий глянул вокруг. Дегустация шла полным ходом. Экскурсовод учил туристов, чем отличается дегустация от попойки. Отличие было существенным: дегустаторы не глотают. Они только полощут рот и сплевывают, потому что если глотать, то профессиональным дегустатором никогда не станешь – не успеешь, сопьешься. Некоторые туристы добросовестно дегустировали: полоскали рот и плевались, некоторые не хотели становиться профессиональными дегустаторами… Тонкий отхлебнул из своего бокала и покосился на Жозе-фу, которая уже успела ополовинить свой.

– Это немьестное вино, Александр, – демократично подмигнула она, – в Божоле безалкогольного не делают. Специально покупают, чтобы предлягать непьюшим.

Вкус был так себе – как у прокисшего компота, в который забыли добавить сахару.

– Интересно, а сок у них есть? – угрюмо спросила Ленка. Жу-Жу на это заметила:

– Элен, если вы находитесь в пюнкте дегюстации вин, никогда не просите сока! Вас могют счьесть дурновоспитанной!

Ленка мрачно кивнула.

– Конечно, – буркнула она, – это все равно как пойти смотреть вандалов, а тебе виноградники предложат без листьев, зато с дегустацией.

Жозе-фу молча прожгла ее взглядом, и Ленка прикусила язык.

Дегустация шла полным ходом. Серенькие птички нисколько не стеснялись людей и шастали под ногами. Особо наглые вспархивали на стол и даже пробовали вино из котлов. Тонкий прикрыл глаза. Ну хоть виноградники посмотрел, это тоже полезно. Лет через десять, когда он вырастет, еще будет хвастаться друзьям, что посещал виноградники Божоле и даже принимал участие в дегустации.

Глава XV

Печать нашлась!

– Александр, Александр! – Саня, подъем! На горшок не проснулся, хоть к ужину проснись!

На этот раз кровать была не только жесткой, но еще и деформированной. Тонкий сидел на ней, как на стуле. Может, он и правда на стуле уснул? Что-то не похоже – больно узкая спинка. И почему, простите, штаны мокрые? Сашка открыл глаза. Уже смеркалось. Дегустаторы ушли, туристы и кучер сидели в повозке и явно кого-то ждали. Ну да, его, Тонкого! А над правым ухом нудит Жозефа:

– Александр!

Над левым – Ленка:

– Вставай, братец, уже брюки мокрые!

Так и есть, уснул братец под деревцем на дегустации вин, как сапожник. Нет, как большой начальник. Это начальники дегустируют, а сапожники пьют. Уснул. И выпустил во сне почти полный бокал прямо на штаны. Тонкий глянул – ужас! На белых брюках желтое пятно, скажешь кому, что вино пролил, – не поверят. Он выпустил рубашку из брюк, чтобы прикрыть пятно.

Обратно ехали автобусом: заботливый шофер подогнал его прямо к виноградникам, а Гидра объяснила, что вечером на воздушном шаре летать рискованно, потому что у него нет фар. Было интересно пересаживаться с лошади на автобус. Как в рекламе – почувствуйте разницу!

Когда приехали, всем велели спать, а утром зайти к Гидре за костюмами, потому что завтра вечером будет бал в замке Амбуаз. Надо ли говорить, что Сашка с нетерпением ждал завтрашнего вечера?!

В номер Тонкий завалился без задних ног. Рухнул на диван, попал на пульт от телевизора… Нет, этот день никогда не кончится. Во французском телеящике показывали французскую троглодитскую деревню. Тонкий узнал жилище реставратора. В кадре был угрюмый мужичок в очках и наручниках, должно быть, сам реставратор, а рядом стоял полицейский и помахивал большой деревянной колотушкой в полиэтиленовом пакете. Печать нашлась.

Глава XVI

«Пальчик» со шрамом

Секунды три Тонкий пялился на несчастного реставратора и сердитого полицая. Потом очнулся и позвал гувернантку:

– Мадемуазель Жозефа! Переведите, плиз, ни хрена не понимаю!

Гувернантка хоть и была полиглоткой, но русский жаргон знала неважно, поэтому даже не стала пилить воспитанника за «ни хрена». Она чинно уселась на диван и стала переводить:

– Сегодня утром, – переводила она, – мсье Вибре был отпюшен за недостатком улик. Днем к нему зашел представитель власти, подписать бюмаги, и нечайанно обнарюжил пропавьшюю пьечать. Реставратор арьестован, дельо закрито.

Тонкий как сидел на диване, так и лег. Неужели он ошибался и Вибре не подставили? Печать-то нашли! У него дома! Дня три искали, а как выпустили за недостатком улик, так и нашли. С собой он ее таскал, что ли? В полицейский участок? Вряд ли. Скорее, печать действительно лежала в тайнике, а Вибре как вышел на свободу, так и достал полюбоваться на плоды воровского труда своего. Тут-то и пришел представитель власти со своей бюрократией.

Тонкий валялся на диване как оплеванный. В лужу сел начинающий оперативник Александр Уткин! Ларчик просто открывался, кого подозревали, тот и виноват. Нет, Тонкий заладил: подставили-подставили. Портсигары по углам собирал, за каменотесами ночными шпионил…

Так, минуточку! До Каменотеса ничего не находили, а как он пришел, постучал, тут сразу и нашли? Получается, он и подбросил печать? Пробился сквозь стену и подбросил… Тогда должна остаться дыра, почему полицейский ее не заметил? Потому что не с обыском приходил и печать нашел случайно. Может, этот Каменотес дыру продолбил точнехонько в кладовке или в стенном шкафу – в общем, где не сразу заметно. Просунул руку, подбросил печать да слинял себе.

– Должна остаться дыра, – вслух сказал Тонкий.

– Какьой дыря? – не поняла гувернантка. Тонкий отмахнулся. Жу-Жу сначала возмутилась, но быстро заметила Сашкин невидящий взгляд и оценила: – Спать, живо!

Спать не хотелось. Смотаться посмотреть на дыру не было никакой возможности: наученная горьким опытом гувернантка спрятала ключи на ночь, и даже Ленка, спящая с ней в одной комнате, не смогла найти.

Тонкий стал разглядывать портсигар. Еще вчера он упаковал улику (или все-таки безделушку?) в полиэтиленовый пакет, чтобы не стереть отпечатки пальцев. Портсигар был махонький, туда и сигарета не всякая поместилась бы, а только какая-нибудь особо гадкая, без фильтра. «Пальчики», что ли, скатать? А что ты с ними будешь делать, с «пальчиками»? – спросил себя Тонкий. – У тебя что, картотека есть или справочник «Вся Франция в отпечатках»?

Делать все равно было нечего. Тонкий положил на тумбочку еще пакет, на пакет портсигар и стал рыться в чемодане. Где-то здесь был графит. Не карандаш, как у чайников, а настоящий мелко-мелко молотый графит. Его наносят на кисточку, как краски. Кисточку возьмем помягче, приготовим скотч…

Тонкий растушевал графит по портсигару, осторожно сдул лишние крупинки, и – вот они, «пальчики», проявились. Узоры на них различались неплохо, а когда в глаза бросился шрам, Тонкий понял, что не зря старался. Шрам! Да еще какой! Чтобы найти хозяина портсигара, не обязательно скатывать «пальчики» у всей Франции. Достаточно обежать всю Францию и посмотреть на пальцы каждого мужчины. Да, у женщин таких толстых пальцев не бывает. Самый маленький «пальчик» на портсигаре был, как Сашкин большой, и он добавил еще одну примету: мужчина с толстыми пальцами, на одном из которых шрам. Еще он курит махонькие сигарки или сигареты без фильтра. Неплохо.

Тонкий выбрал самые четкие отпечатки, не смазанные и не перекрытые другими. Налепил прозрачный скотч, сдернул, и припорошенный графитом отпечаток остался на липкой стороне скотча. Наклеить теперь его на ленту, чтобы не прилипала пыль, – один есть.

Через полчаса у него было восемь отпечатков, заклеенных между двумя слоями прозрачного скотча, из них два – со шрамом. Теперь можно хоть все время таскать их с собой и сравнивать при необходимости. Тонкий вытер бумагой грязный портсигар и сунул в карман. Везуха, господа! «Пальчики» снимают профессионалы со специальной техникой. У каждого человека узоры на пальцах свои, но различия могут быть настолько малы, что какой-нибудь Александр Уткин ни за что не различит два разных отпечатка. А тут шрам!

Глава XVII

Облом!

Тонкий долго думал, кем бы ему нарядиться на бал. На Леонардо да Винчи он не тянет, тут и мечтать нечего. Неплохо попробовать себя в роли короля, они все были молодые, потому что рано умирали. Нелегка королевская жизнь: то войны, то придворные интриги, то низкие дверные косяки, о которые можно стукнуться лбом. И герцогом Тонкому не хотелось быть. Они в кино всегда противные и подлые, все время строят козни королям… Как Гидра!

Она разнесла Сашкины мечты в пух и прах, выдав ему утром костюм пажа, да еще заявив, что на большее он не годится. Гидра – она и во Франции Гидра. Сашка чертыхался, влезая в узкие девчачьи колготки. Ну и мода была у французских пажей! Неудобно же, господа!

Колготки были изжелта-белые и воняли нафталином. К ним прилагались черные шорты, рубашка с воротничком из лохмотьев (кажется, это называется «жабо»), «бабочка», которую надо завязывать, как шнурок от ботинка, вонючая бархатная жилетка и такие же ботинки. С ботинками проблем было больше всего: они оказались велики. Размер, должно быть, сорок пятый. Дома Тонкий натолкал бы в них старых газет, но здесь у него газет не было.

Он спустился в вестибюль и попросил газету у портье. Тот отослал его к горничной, но у горничной тоже не было газет, и она предложила ему кучу носовых платков, забытых постояльцами. Платки были чистые – и на том спасибо. С полчаса Тонкий комкал их и заталкивал в ботинки, а платки все утаптывались и утаптывались. Пришлось вернуться к горничной за второй партией. В результате Сашка напихал в ботинки с килограмм чужих сопливчиков. Ботинки тянули ноги книзу и обо все задевали, как ласты.

В соседней комнате под охи и ахи Жозефы вертелась перед зеркалом довольная Ленка. Ей выдали костюм принцессы. Тонкий все слышал и злился. Немного бальзама на его израненную душу капнули горячие щипцы – Ленка обожглась, когда накручивала волосы. Не все коту масленица!

Но появилась Жозе-фу и не дала Сашке позлорадствовать. Она заявила, что пажу полагаются отросшие кудрявые волосы, и предложила на выбор: или взять у Гидры парик, или завить, что есть.

Парик – это было уже слишком. Тонкий решил завиться и сразу пожалел, потому что первым же решительным движением щипцов пришкварил себе ухо. Стеная и ругаясь на весь белый свет, он швырнул горячие щипцы, попал себе на ногу и взвыл. Жозе-до-ре-ми-фа-соль быстро заткнула воспитанника шоколадкой, сказала, что он хороший мальчик, и завила его сама. В течение всей операции Тонкий, оберегая уши, боялся поднять голову. А когда Фрёкен Бок объявила, что все готово, Сашка глянул в зеркало… И потребовал вторую шоколадку.

Зрелище было ужасающее. Тонкий хотел подстричься перед каникулами, но не успел – слишком быстро они уехали. Теперь его слегка отросшие светлые волосы гордо торчали над ушами и лбом, как у Незнайки. Не хватало только голубой широкополой шляпы и зеленого галстука вместо французской «бабочки». Все остальное можно оставить, потому что на вменяемого Незнайку Тонкий не тянул. Только на сумасшедшего Незнайку, которому вздумалось напялить костюм пажа. Сашка молча встал и пошел к Гидре за париком.

В автобусе было весело. Все, даже шофер и Гидра, оказались в костюмах. Гидра изображала придворную даму, она носилась по проходу, подметая пол длинным шлейфом и разглядывая туристов в лорнет без стекол.

Тонкий зря комплексовал насчет парика. Парики были почти на всех, желтовато-белые, свалявшиеся, с осыпающейся пудрой. Сашкин светло-русый аккуратненький паричок смотрелся вполне прилично.

Ленка долго не могла усесться – боялась помять платье. Сначала она потребовала от соседа впереди, чтобы тот поднял спинку кресла, потом ей показалось мало, и она разместилась боком на двух сиденьях, выставив ноги в проход. Тонкий устроился сзади, рядом с Жозе-фу. Гувернантка тоже была придворной дамой; ей достался лорнет со стеклами. Тонкий попросил посмотреть – стекла оказались непростые, они действительно приближали.

Настроение потихоньку улучшалось. Ну и что же, что паж. Пажом быть даже интереснее: им не обязательно блюсти правила этикета с той же строгостью, что королям. Можно позволить себе невинные шалости. Входя в образ, Тонкий обозвал Ленку «Ваше высочество» и с подчеркнутой тщательностью подтер ей нос одним из горничниных платков. Для этого ему пришлось перегнуться через спинку Ленкиного кресла. Ленка сказала: «Дурак», – и под дружный хохот туристов стащила с Сашки его приличный паричок.

Войдя в замок, Тонкий, как хороший мальчик, шепнул гувернантке: «Щас приду», а сам ломанул к выходу. Надо посмотреть, есть ли дыра в скале, хотя он почти не сомневался, что есть. От Амбуаза до троглодитской деревни пятнадцать минут бегом. Добежал за пять, посмотрел… Но, господа, скала длинная! Бежать вдоль нее, приглядываться, отодвигать каждый кустик…

Минут через сорок Тонкий сказал себе, что надо быть повнимательнее и что дыру он, должно быть, проскочил. Вернулся. Пробежал еще раз туда и обратно. Обшарил все кусты у подножия скалы.

Кусты были редкие, и было их мало. А дыры не было.

Глава XVIII

Призрак – душитель обезьян

Тонкий услышал голоса, сообразил, что его ищут, и настроение стало еще паршивее. Лоханулся начинающий оперативник Александр Уткин! Надо ж было такое придумать: Каменотес пробивался сквозь стену, чтобы подкинуть печать!.. О чем он думал, когда сочинял эту версию! Может, человеку просто кусок известняка понадобился в хозяйственных целях! Может, он вбивал свою железку в скалу, чтобы козу привязывать (козы в округе паслись, Тонкий заметил парочку). Сейчас еще от гувернантки по шее получит для полного счастья!

Тонкий вздохнул и побежал в замок. Соврать, что заблудился, – поверят, в Амбуазе это нетрудно. Прячась за низкими полулысыми кустиками, он прокрался к замку мимо орущей толпы туристов с гувернанткой во главе. Все искали его. Секунду потоптался в воротах, потом демонстративно шагнул на улицу и крикнул:

– Я здесь! Заблудился в замке, слышу – на улице кричат, вышел вот…

Жозефа повернулась на зов, а за ней и остальные.

– Ви часто пропадьаете, Александр, – больше она ничего не сказала.

Тонкий, расстроенный, подошел к Гидре и вручил ей портсигар:

– В замке нашел. Спросите, может, найдется хозяин?

Хозяин нашелся сразу. Упитанный француз, как успела шепнуть Гидра, менеджер по туризму, второй после директора человек в замке, долго благодарил Тонкого на мурлыкающем своем языке. Гидра не сочла нужным переводить, и так все было понятно.

В конце благодарственной речи Тонкому была протянута пухлая рука. На подушечке указательного пальца белел знакомый шрам, но от этого не стало легче. А вот ноготь пальца… Ноготь был черный, как уголек, такой бывает, когда сильно ударишь молотком. Тонкий вспомнил ночного каменотеса. Как он орал! Как он плясал! Голос, кстати, у менеджера был знакомый…

Нет, конечно, нельзя подозревать всех подряд. Это в музее хозяин портсигара – менеджер, в пиджачке при галстуке, а дома он, может, в протертых джинсах разгуливает и полки приколачивает. Почему бы ему не заехать молотком по пальцу? Это не преступление.

Немного подсластил пилюлю роскошный альбом «Замки Луары». Вручая его Тонкому, француз добавил к подарку свою визитную карточку и сказал, что, пока он работает в замке Амбуаз, Уткина будут пускать сюда бесплатно (это Гидра перевела).

Звали менеджера по туризму Огюст Перен.

В замке их давно ждали. Высокая дверь была украшена неподходящей яркой мишурой и «дождиком», как на Новый год. А внутри… Коридор – длиной с шоссе, зал – размером со стадион, а в зале – гирлянды, столы, лакеи в ливреях и короли с королевами.

Королей оказалось особенно много. Они чинно расхаживали вдоль столов, поблескивая коронами. Чтобы не перепутать, у каждого на спине было вышито имя: «Людовик XI», «Франциск I», «Карл VIII»… Непосредственная Ленка сейчас же подскочила к Карлу Восьмому и поинтересовалась:

– А это вы башкой о дверь треснулись?

На что король сейчас же позвал Гидру. Тонкий думал – будут ругать, а Гидра просто перевела королю Ленкин вопрос, а Ленке – ответ короля. Костюмированный Карл подтвердил:

– Да, я, и мне было очень больно, так, что я скоро умер.

А потом начал рассказывать, как перестраивал Амбуаз, как хотел сделать из замка город и не успел – дверь помешала.

Пока он рассказывал, а Гидра переводила, к ним подскочили еще несколько королей и королев и стали сплетничать: Людовик Двенадцатый заявил, что так-то оно так, но Карл увеличил налоги, чтобы перестроить замок, а это, само собой, не понравилось простым гражданам. А дама, не пожелавшая повернуться спиной, пожаловалась, что Карл обещал жениться на ней, но обещания не сдержал. В довершение всего к ним подошел человек в костюме рабочего и сказал, что он их вообще всех сверг во время революции, а в замке устроил казарму и пуговичную фабрику.

Гидра все это переводила и сияла, как начищенный сапог рабочего. Тонкий с Ленкой уже слышали эти истории, но повернуться и уйти было неудобно.

Из вежливости он спросил, доволен ли Карл, что нашлась Большая Королевская Печать. В ответ монарх разразился получасовой тирадой: печать-де – символ королевской власти, ее пропажа была бы сродни дворцовому перевороту. Король без печати – не король, потому что его указы будут недействительны. Ни войну начать, ни повесить министра. Народ бы творил, что хотел, а король ничего не мог бы сделать. Поэтому во времена Карла нашедший печать был бы спасителем французской короны. А сегодня – это полицейский, хорошо выполнивший свою работу.

Тонкий вертел головой: столы, лакеи, придворные дамы (одна – с собачкой), Леонардо да Винчи…

Так, минуточку! У нас тут, конечно, бал-маскарад, но позвольте спросить, где этот тип нашел такую хорошую маску, такую замечательную накладную бороду и парик, что они выглядят, как настоящие? Лицо точь-в-точь как у Леонардо – все морщинки будто скопированы с автопортрета, но это не грим и не маска. Волосы растут из головы, а не из подкладки парика, борода… Дернуть бы для верности.

Тонкий толкнул сестру в бок и кивнул на призрака. Ну да, это призрак, неужели не ясно?! Точь-в-точь как тот, который ночью бродил в окрестностях замка. Сейчас, при свете, он выглядел вполне по-человечески, даже разговаривал с придворной дамой. Но Тонкий-то с Ленкой знали…

– Он! – шепнула Ленка. – А народ веселится и ничего не подозревает! Сань, а если он тут всех передушит?! Они опасные бывают!

Не то чтобы Тонкий испугался, но когда среди живых людей расхаживает призрак, болтает с ними, пьет шампанское – в общем, втирается в доверие…

– Всех-то вряд ли, – задумчиво изрек он. – Хотя парочку, может, осилит. Только без паники, Лен. Давай тихонько понаблюдаем. Если начнет кого душить, скажем Гидре. Она страшнее любого призрака, враз шуганет этого Леонардо.

– Дурак!

Тонкий пожал плечами:

– Хочешь поднять шум? Выбирай варианты. Первый: нам не верят, мы настаиваем, тогда нас тихо провожают в гостиницу и укладывают спать. Второй: нам не верят, мы устраиваем погоню за почтенным пожилым человеком, призрак смывается, нас шумно отвозят в жандармерию и высылают из страны. Третий: нам не верят…

Ленка еще на что-то надеялась:

– Давай сразу последний. Тот, где нам верят.

– Пожалуйста! Нам верят, но просят не поднимать панику. Спасибо, мол, спасибо за помощь, мы уже вызвали специалиста, за призраком следит детектив в штатском, а вы, пожалуйста, пройдите в директорский кабинет.

– Это зачем? – не поняла Ленка.

– Рассказать все, что знаем. Мы же ценные свидетели. Сидим, рассказываем, Гидра переводит… А потом приезжает вызванный специалист по привидениям. И с ним санитары с двумя смирительными рубашками нашего размера.

– Как знаешь, – обиделась Ленка, – но если он задушит Карла…

– Ты этого не переживешь?

– Переживу, куда ж я денусь, – философски заметила Ленка. – Но сам подумай, жалко ведь человека. То башкой об дверь, то призрак…

Ленка уже дурачилась. В окружении брата и королей ей было нестрашно. Подумаешь, призрак! Ежели что, и впрямь можно позвать Гидру, она же должна отвечать за вверенных ей туристов. Прогонит призрака. Может, еще и повышение по службе получит.

– Следим! – скомандовал Тонкий.

И они стали следить.

На фоне костюмированных королей, придворных дам, известных архитекторов и художников призрак Леонардо смотрелся вполне естественно. Во всяком случае, никто, кроме Ленки и Тонкого, его не испугался. Призрак вальяжно прогуливался по залу с бокалом шампанского, время от времени останавливаясь поболтать с каким-нибудь королем.

– Смотри, – шепнул Тонкий. – Они его знают!

– Ага, – ехидно подтвердила Ленка. – А мы с Карликом вообще лучшие друзья. Помнишь, как долго мы разговаривали!

– Думаешь, они все ему лекции читают по истории?

– Может, они ему, может, он им. Тебе же Гидра давала читать книжку про пажей. Как одевались, как себя вели… Чтобы ты вошел в образ. И ему, наверное, дали. Если он живой, а не призрак. А теперь все делятся полученными знаниями, а то выйдет, что они как дураки зря книжки читали.

Сашка успел пролистнуть книжку про пажей, пока Жозе-до-ре-ми-фа-соль наводила марафет. Не то чтобы он теперь все знал о них, но мог бы минут десять поговорить на эту тему. Может, и Леонардо, если он костюмированный, оказался в той же ситуации. Вот и ходит теперь, всем рассказывает. Пускай ходит, это социально неопасно, как сказал бы папа.

Леонардо вздрогнул. И Ленка тоже, и Тонкий, потому что заиграл оркестр. Музыканты были без париков, но в костюмах, почти таких же, как у Тонкого. Оркестровый угол был огорожен низким парапетом. Что именно играли, Тонкий сказать не мог, он только слышал, что громко.

Оркестр перекричал Франциск Первый, который взял микрофон и восторженно залопотал на родном языке. Когда он закончил, микрофон перехватила Гидра и объяснила, что его величество приглашает гостей в зал Средних веков на ужин. «Любопытное названьице, – подумал Тонкий. – Интересно, как этот зал назывался в Средние века – «Зал современности»?»

Гости организованной толпой проследовали за Франциском. Толпа собралась приличная, но все равно, потеряться в замке можно было запросто. Если оторвешься от своих, начнешь искать и заблудишься в огромном замке, да еще с призраком. Тонкий взял Ленку за руку, а Жозе-фу сгребла брата с сестрой сзади в охапку и пошла, прокладывая себе путь воспитанниками.

Коридоры были длинные и темные, как и положено в замке. На стенах – светильники, их света вполне хватало, чтобы не споткнуться и разглядеть десяток-другой голов впереди себя. А стены из камня, как в пещере. Бр-р… Призрака Тонкий потерял из виду, но не особенно волновался. Раз Леонардо решил сегодня потусоваться с народом, то скорее всего он и сейчас здесь, с толпой, никуда не делся.

– Жуть! – шепнула Ленка.

Тонкий был с ней согласен. Еще какая жуть! А не посвященная в тайну Леонардо Жу-Жу поняла Ленку по-своему:

– Та, орьганизяция могла быть лучше. Из-за вандальов не успели отрепетьировать.

В зале Средних веков оказалось не веселее. Та же темень, каменные стены да свечи в канделябрах, тускло освещающие зал-пещеру… И еще столы, а на столах, по стенам, на полу в больших вазах – везде, где только можно, были белые лилии.

– Склеп! – хором охнули брат и сестра.

Темный зал, убранный белыми цветами, действительно походил на склеп. А вон и могильщики: костюмированные лакеи (или как они там называются?) расставляли на столах блюда с зажаренными целиком поросятами и птичками. Тонкому сразу расхотелось есть.

– Лилии – символ францюзской королевской власти, – запоздало объяснила Жозе-фу.

– А че так много? – угрюмо спросила Ленка.

– Так ведь и король здесь не один, – объяснил за гувернантку Тонкий. – Ты их считала? На каждого по букетику придется, не больше. Мадемуазель Жозефа, а фотографировать можно? Напишу со снимка картину: «Могильник старого замка», – добавил он вполголоса.

– Сегодня можьно, – милостиво позволила Фрёкен Бок, – но потом, если будьете приходить одни без гида – нельзья.

Сашка полез за фотоаппаратом. Да, французский паж с рюкзачком начала двадцать первого века смотрится нелепо, но молодому, подающему надежды художнику Александру Уткину было просто необходимо сфотографировать замок изнутри. Для этого нужен фотоаппарат, а для фотоаппарата – рюкзачок. Можно, конечно, и так на шею повесить, но паж с фотоаппаратом – это будет еще нелепее.

Тонкий вслепую шарил по дну рюкзачка. Ого, среди горничниных платков оказался один с начесом. Здорово! Можно будет потом Ленку напугать: бросить в нее лохматый платок, крикнуть: «Крыса!» Ленка купится, как пить дать. Она уже ученая, дома, в Москве, крысу видит каждый день, а когда плохо себя ведет, Тонкий ее пугает: «Крысу натравлю!»

Тонкий нашарил фотоаппарат и отошел к двери снимать, чтобы весь зал попал в кадр. Это оказалось трудно, потому что зал был большой и еще потому, что его величество пригласило всех за стол и не собиралось повторять дважды, тем более для пажей с фотоаппаратами. Тонкий щелкнул второпях, что попало в кадр, то попало, и плюхнулся на высокий стул между сестрой и Фрёкен Бок. Фотоаппарат он повесил-таки на шею.

Франциск встал во главе стола, и всем остальным тоже пришлось встать. Он поднял бокал и начал говорить по-французски. Потом эстафету взяла королева, а уж за ней – Гидра, она прочла две речи на русском языке, надо полагать, перевод того, что говорили король с королевой. Речи сводились к тому, что Амбуаз – древний памятник французской истории и что король с королевой ужасно рады видеть здесь всех гостей.

Есть в этом могильнике Тонкому не хотелось, и он стал пялиться на непонятное сооружение из искусственных булыжников в пяти шагах от стола. Сооружение напоминало сцену, только без занавеса.

Ленка поперхнулась и закашлялась, потому что из-за каменной кулисы сооружения вышла ее любимая обезьяна. Тонкий угадал – сцена. А обезьяна сейчас будет петь.

– У меня завивка не разошлась? – шепотом спросила Ленка и, не дожидаясь ответа, попросила: – Дай, я его сфотографирую!

Тонкий протянул ей фотоаппарат, и счастливая сестренка принялась отщелкивать свою обожаемую обезьянку. Обезьянка старательно вымурлыкивала слова французской песни. Если бы еще Ленка их понимала, было бы вообще здорово.

Тонкий угрюмо пялился на обезьяну и думал, что ни красивым голосом, ни приятной внешностью она не отличается, а вот поди ж ты, Ленка и Леонардо смотрят на нее с обожанием, как будто она им родная. А молодой, подающий надежды художник Александр Уткин в тысячу раз талантливее и симпатичнее, ан нет, этим двоим обезьяна нравится больше…

Так, минуточку! Ленка и Леонардо?! Ну да, вот он, в трех стульях от Тонкого, сидит и не дыша смотрит обезьяне в рот. Что тут удивительного? Если это призрак, то, может, он хочет задушить обезьяну первой (то-то Ленка расстроится!), а если человек… Нет, люди его возраста предпочитают другую музыку. Значит, все-таки призрак!.. Пока Тонкий рассуждал, обезьяна заткнулась, сорвала аплодисменты и удалилась за каменную кулису. А призрак… ПРИЗРАК ВСТАЛ И ПОШЕЛ ЗА НЕЙ!

Глава XIX

В погоне за призраком

Ленка это тоже заметила.

– Саня, он его задушит!

У Тонкого хватило выдержки спокойно бросить гувернантке: «Мы за автографом», – спокойно встать и дойти до кулисы, спокойно нырнуть за нее… И спокойно уткнуться носом в пузо нарядного жонглера, который как раз выходил на сцену. Ни обезьяны, ни призрака за жонглерской спиной не наблюдалось.

– Где они?! – рявкнула Ленка.

Жонглер вежливо улыбнулся, достал из кармана свою фотографию, написал на ней что-то по-французски и вручил Ленке. Видно, решил, что ей нужен его автограф. Ленка повторила вопрос более доходчиво:

– Где Патрик?!

Услышав знакомое имя, жонглер кивнул дальше за кулису и выскочил на сцену. Там, куда он показывал, была темнота и больше ничего. Может, длинный коридор, может, черная стена – не видно. Тонкий сделал шаг, другой и ткнулся лицом в черную бархатную занавеску. Ясно, это она так затемняет, что ничего не видно. Откинул, а там…

В этом коридоре гостей не ждали, поэтому был он без канделябров. Днем сюда проникал свет сквозь маленькие окошечки под потолком, а сейчас, когда уже почти стемнело…

– Саня, я боюсь! – прошептала Ленка.

– Они должны быть рядом, – обнадежил Тонкий. – Заткнись и слушай.

Хотел добавить: «Я сам боюсь», – но постыдился. Они заткнулись и услышали впереди удаляющиеся шаги.

– Побежали! – шепнула Ленка.

И они побежали вперед. На цыпочках, чтобы не привлекать внимания раньше времени. Бесшумно бежать по каменному полу все равно не получалось, за звуком собственных шагов Тонкий не слышал призрака с обезьяной. Брат и сестра бежали и бежали, пока не очутились на развилке. Коридор оказался лабиринтом. Поворот направо, поворот налево, и впереди – тоже не тупик. Куда?

– По-моему, они повернули, – с сомнением буркнула Ленка. – Я слышала шаги вон там, – она махнула вправо.

– Это мои, – ответил Тонкий. – Я бежал справа от тебя.

– Нет, твои близко, а те глухо звучали, значит, далеко.

Тонкому было нечего возразить, он вообще ничего не слышал.

– Как скажешь, – буркнул он и первым свернул направо.

В этом коридоре вовсе не было никакого освещения. Ни свечей, ни даже окон. Зато было полно дверей. Низкие, тяжелые, они блестели в темноте металлическими замками и петлями. Тонкий решил, что уже вряд ли встретит кого-нибудь страшнее призрака, и стал толкать все двери подряд. Заперто, заперто, ага!..

Третья дверь подалась, и Тонкий кубарем влетел в комнату. По сравнению с коридором и залом Средних веков комната была маленькой и светлой. Искусственного освещения не было, зато были окна – от пола до потолка, и темнеющее небо неплохо освещало комнату. Ровно настолько, чтобы Тонкий мог увидеть: Леонардо здесь нет, а есть большая кровать. На кровати могли разместиться все костюмированные короли, какие были на балу.

Тонкий сперва плюхнулся и попрыгал, а уж потом подумал, что кровать – музейный экспонат и сейчас включится сигнализация, прибегут полицейские и арестуют постельного прыгальщика. Вот сейчас… Сигнализация не включалась. Для верности Тонкий прыгнул еще разок – без толку.

– Ты че, Сань?! – подбежала Ленка. – Экспонат же! Историческая ценность!

Тонкий слез с кровати и поскреб в затылке. Да, экспонат, да, ценность, но сигналка почему-то не работает. Что себе думают здешние охранники? Эта кровать уже подвергалась нападению вандалов! Охрану это не научило включать сигнализацию?! Тонкий глянул еще раз: ну да, та самая кровать, которую он видел вчера всю изрезанную… Неужели так быстро отреставрировали? Не может быть. Раз не может быть – значит, это копия. Конечно, потому и стоит она криво, и сигналка не включена. Копию, должно быть, привезли вчера, когда приводили музей в порядок после вандалов. Привезти-то привезли, а на место поставить не успели, да и зачем, если сегодня музей закрыт на бал. Предполагалось, что в эту комнату гости не зайдут…

– Копия, Лен, – поделился Тонкий своим открытием и, непонятно зачем, добавил: – Можно прыгать.

– Дурак, – неоригинально ответила сестренка. – Мы Патрика искать пойдем?

Тонкий не успел ответить, потому что как раз в эту секунду за приоткрытой дверью мелькнула тень.

– Патрик! – громко шепнула Ленка, но Патрик (а это был он) не расслышал и процокал сапогами мимо. Ленка не стала догонять – может, постеснялась…

– Жив! – обрадовалась она. – Как думаешь, он убежал или победил призрака в честном бою?

– Я думаю, нам надо отсюда выбираться, – буркнул Тонкий. – Жозе-фу, наверное, уже всех королей переполошила: «Где мои воспитанники?!»

Ленка была не против. Она вскочила и побежала к двери. И очень зря. Потому что в дверном проеме, кряхтя и покачивая седой головой, стоял призрак.

Представьте себе, что ваши соседи включили на полную мощность телевизор, музыкальный центр, бензопилу и кухонный комбайн, а сами в это время играют: папа – на трубе, мама – на флейте, а сын или дочка – на свирели. Представьте еще, что у них есть пятнадцать кошек и всем им синхронно наступили на хвост. А теперь сложите все полученные звуки, и вы сможете вообразить, как заорала Ленка, увидев призрака. Тонкий, как настоящий мужчина, только охнул и ничком упал на копию кровати. А призрак постоял-постоял в дверях, покрутил пальцем у виска да пошел себе дальше по коридору.

– Ты как хочешь, а я без охраны отсюда не выйду! – заявила Ленка. – Еще столкнемся с ним в коридоре – темно, никого нет…

– Здесь, конечно, светло и полно народу, – съязвил Тонкий.

– Нет, – сказала сестра. – Только светло. Хоть не так страшно. Сейчас Жозе-фу начнет нас искать и найдет быстро, мы вроде недалеко ушли… Скажем, что пошли к Патрику за автографом и заблудились.

Тонкий пожал плечами. Конечно, если сестренке страшно, можно и здесь посидеть. Жу-Жу не будет ругаться, если сказать ей, что заблудились. С кем не бывает!

От скуки он стал фотографировать со вспышкой кровать, Ленку и Ленку на кровати. Другой мебели в комнате не было. Ленка с удовольствием изображала спящую красавицу. Если перерисовать снимок, скажем, гуашью, получится неплохая иллюстрация для детской книжки. Хоть какая-то польза от этого призрака.

Пленка быстро кончилась, и Ленка стала оглядываться в поисках нового занятия.

– Давай страшные истории рассказывать! – предложила она, оглядев полупустую комнату. Других развлечений не нашлось.

Тонкий вздохнул. Вот и пойми ее после этого! Только что орала как ненормальная, призрака увидев, а теперь страшные истории ей подавай. Где логика?

– Ты первая, – буркнул он и поуютнее расселся на копии. Ленка – спец по страшилкам и анекдотам. Она просто ими живет. Что бы ни делала, все превратит либо в страшилку, либо в анекдот. Взять хотя бы то, как она учится, – это ж полнометражный ужастик!

– В черном-черном городе, – начала Ленка, – стоял черный-черный дом. В этом черном-черном доме был черный-черный подъезд…

– А у подъезда стоял черный-черный человек и жег резину, – добавил Тонкий. Ему уже становилось жутковато, и он дурачился, чтобы взбодриться.

– Не перебивай! – рассердилась Ленка. – В черном-черном подъезде была черная-черная лестница, черные-черные двери…

«И ленивая-ленивая уборщица», – подумал Тонкий, но промолчал.

– За одной черной-черной дверью, – продолжала Ленка, – была черная-черная квартира. В этой черной-черной квартире была черная-черная мебель, среди черной-черной мебели стоял черный-черный стол, на черном-черном столе – черный-черный гроб, а в этом черном-черном гробу…

– Спала белая-белая кошка, – закончил Тонкий, и ему стало грустно. Он вспомнил об оставленных дома котенке и верном крысе, а заодно и о бабушке с дедом, и о старосте класса Вуколовой. Как они там, в Москве? «Спят они в Москве, – ответил сам себе Тонкий. – У них сейчас уже поздняя ночь. Спит Ленкин котенок, спит мой верный крыс, спит бабушка, и дед храпит, как тридцать три богатыря. А на улице темно-темно, и кирпичные дома кажутся черными-черными. В подъезде, наверное, опять хулиганы расколотили лампочку – значит, подъезд тоже черный. И по этому черному-черному подъезду бродит белое-белое привидение и жутко воет…»

– Александр! Кто вам разрешьиль спать на музэйном экспоньате?!

Тонкий вскрикнул и сел на кровати. На этот раз под ним действительно была кровать, только принадлежала она не молодому, подающему надежды художнику Александру Уткину, а замку-музею Амбуаз, а несколько веков назад – какой-то королеве. Привидение между тем не переставало выть:

– Сойдьите с кровати! Встаньте, Александр!

С минуту потормозив, Тонкий понял, что никакое это не привидение, а гувернантка мадемуазель Жозефа, век бы ее не знать. И что он, Сашка, опять уснул в неположенном месте. Он послушно вскочил и стал оправдываться:

– Мы обезьяну искали, заблудились…

Но Жозефа была настроена решительно:

– Какюю обьезьяну?! – рявкнула она. – Живо домой!

Тонкий и притихшая Ленка побрели по темному коридору за Фрёкен Бок.

Глава XX

Взяли!

Бессонница бывает не только у стариков – Тонкий это понял еще в детстве, когда расколотил мамину любимую вазу как раз накануне приезда родителей. Он тогда всю ночь ворочался, раздумывая, как поступить: признаться сразу, признаться чуть погодя или, может, склеить? С той ночи уже прошло немало времени, Тонкий малость подрос, подросли проблемы, и количество бессонных ночей тоже выросло. Лоханулся, лоханулся начинающий оперативник, что тут скажешь! Скалу ковырял, как дурак, у мсье Перена, уважаемого человека, «пальчики» откатывал!

Он сел на диване и включил ночничок. Из соседней комнаты раздавался симфонический храп гувернантки. Тонкий в который раз пожалел сестру, которой приходится спать с ней рядом. Достал из кармана директорские «пальчики» и повертел в руках. Утопить этот позор в Луаре и никогда не вспоминать! «Свои ошибки надо помнить», – сказал себе Тонкий и со вздохом затолкал отпечатки обратно в карман.

В конце концов, остается еще одно нераскрытое дело – дело вандалов. Улик никаких – твори, выдумывай, пробуй. Хорошо, что вандализм так быстро обнаружили. В тот день замок вообще был закрыт на подготовку к балу. Вандал, должно быть, знал это и подгадал наверняка, чтобы успеть смыться. Но бдительные работники музея заметили еще с утра… В тот день, когда выпустили и снова замели Вибре.

Если реставратор такой плохой, может, он и порезал? Успел бы? Интересно, когда его освободили: если рано утром – то легко, если днем… Да ну, глупости, зачем ему это надо!.. А заметили бы вандализм дня через три, он бы успел смотаться с печатью в кармане. И печать достал из тайника, потому что собирался в дорогу…

Тонкий погасил ночничок и улегся. Какая-никакая, а версия. Надо узнать, когда выпустили Вибре, утром или днем. Как? Теперь только из газет. Из еженедельников. Завтра надо будет смотаться в город за прессой и попросить гувернантку устроить чтение вслух с переводом. Она не откажет, даже, пожалуй, обрадуется, что ее драгоценный воспитанник интересуется местной прессой.

Он проснулся раньше всех, умылся-оделся и минут сорок слонялся по номеру, ожидая, пока проснутся Жозе-фу с Ленкой. Через сорок минут приперлась Гидра и стала стучаться так, что Жозефе пришлось-таки встать, вынуть из загашника ключ (Тонкий не успел заметить, так ловко она это сделала) и впустить побудчицу.

Гидра деловито оглядела номер (вы еще спите?!) и сообщила, что через час они отправятся на конную прогулку в Блуа, надо быстро одеваться, завтракать и бежать к ней. Жозе-фу рассеянно кивала и продирала глаза, Ленка ворочалась в соседней комнате и орала: «Кого там черт принес?!» Гидра делала вид, что не слышит. Тонкий спросил у нее, можно ли в Блуа купить газету, и, получив ответ: «Да, и не только», – спокойно плюхнулся перед телевизором, ждать, пока Ленка с Жозефой соберутся.

Ждать пришлось долго. Сперва Жозе-фу стаскивала Ленку с кровати. Тонкий по опыту знал: процесс это долгий и трудоемкий, поэтому не вмешивался (еще помогать заставят). Потом они спорили, кому первой идти в ванную, потом выбирали, что надеть на конную прогулку. Тонкий хотел вмешаться (он занимался верховой ездой и уже имел кое-какой опыт в подборе одежды для верховых прогулок), но быстро разочаровался в этой затее. В общем, когда Ленка с Жозефой выработали недельную норму адреналина, когда в шкафу не осталось ни одной вещи (все валялось на полу), они наконец вышли, спустились, на удивление быстро поели и выскочили на улицу, где их уже ждали Гидра и вся группа.

Конюшня находилась тут же, рядом с отелем. Угрюмый инструктор подходил к каждому, оглядывал с головы до ног, спрашивал, не ездил ли он раньше верхом (Тонкий и двое мужчин из группы сказали, что ездят, остальные отрицательно качали головой), кричал что-то конюху на французском, и тот выводил лошадь. Ленке досталась серенькая, Тонкому с Жозефой – рыжие, похожие как близнецы. Только гувернантку посадили в дамское седло (несолидно вам в спортивном ездить), и Тонкий подумал, что прогулка будет интересной.

В дамском седле сидят не верхом, а боком, как на перилах. И стремена с одной стороны. Ездить по-дамски нелегко даже опытным наездникам, а начинающей Жозефе… Тонкий удивился безалаберности эстета-инструктора.

Они тронулись шагом, и он немного успокоился. Если вся прогулка шаговая, то гувернантке можно и в дамском седле покататься. Можно хоть без седла. Можно вообще слезть, уцепиться за хвост и ехать по земле на пятой точке. Шагом все можно.

Гидра ехала впереди на высокой пегой кобыле. Иногда она притормаживала, чтобы рассказать туристам, куда они едут и что там забыли.

– С середины Х века Блуа и его окрестности становятся владением могущественных феодалов – графов де Блуа, вассалов короля Франции, они же – графы Тура и Шартра, затем Шампани, которые много раз переделывали укрепленный замок. От мощной крепости, воздвигнутой в XIII веке, сохранились лишь угловая башня, часть крепостной стены, отдельные башни, включенные в позднейшие постройки, а также большой зал графов де Блуа, предназначавшийся для собраний и празднеств.

В конце XIV века графство Блуа было продано принцу Людовику Орлеанскому, сыну французского короля Карла V. Это событие предопределило блестящее будущее города. Сын Людовика, Шарль Орлеанский, после возвращения из многолетнего английского плена прожил в замке двадцать пять лет, собрав вокруг себя небольшое изысканное общество литераторов и поэтов.

Сзади наседал инструктор – он следил, чтобы туристы не отбились от группы и не свалились. Лошади, чувствуя свое превосходство над чайниками-туристами, брели не торопясь, иногда останавливались, чтобы пощипать травку. Туристы нервничали, туристки визжали, угрюмый инструктор подъезжал и хлопал лошадей по крупу, чтобы прекратили жрать. Гидра бухтела, словом, начиналась обычная интересная экскурсия.

– История Блуа связана преимущественно с именем внука Людовика Орлеанского, который в 1498 году стал королем Франции под именем Людовика XII. Уроженец Блуа, Людовик XII решил обосновать здесь свою резиденцию. Небольшой город Блуа стал, таким образом, королевским городом , – бухтела Гидра.

Блуа на горизонте пока не наблюдалось. Экскурсия вяло брела по долине под вопли инструктора и визг туристок. Через каких-нибудь два часа доехали до троглодитской деревни. Тонкий понял, почему экскурсия рассчитана на весь день: галопом до Блуа он бы доскакал за час, но раз они едут шагом… Деревню объезжали с той стороны, где нет дверей. Тонкий вспомнил свои приключения здесь и пригорюнился. Глупый, глупый Александр Уткин! Вздумал опровергнуть версию профессиональных французских полицейских!..

По деревне, визжа и кидаясь мячиком, носились местные ребятишки. Один ловко запустил мяч в Жозе-фу и…

То, чего Тонкий боялся с самого начала, случилось. Испугавшись летящего мяча, гувернанткина лошадь сделала «свечку» и понесла. Тонкий только и увидел мелькнувший впереди хвост. Жозе-фу еще сидела в седле, и Тонкий удивился ее цепкости. Когда лошадь несет, и верхом-то фиг удержишься, а по-дамски, боком… Инструктор ломанул за ней, от волнения вопя что-то, но на полпути его лошадь споткнулась, инструктор перелетел через голову и рухнул плашмя на траву. А гувернантка все мчалась и мчалась вперед, каким-то чудом удерживаясь в седле.

Тонкий сказал себе, что если Жозе-фу бесславно погибнет на экскурсии, то его с Ленкой немедленно отправят домой, потому как родители не допустят, чтобы их дети шатались без присмотра по чужой стране. На ходу он сорвал прутик, стегнул рыжую и помчался спасать свои каникулы.

Инструктор лежал в кустах и что-то вопил, туристки визжали, Гидра ругалась на трех языках, Ленка пискнула: «Сань, ты че?!» Тонкий даже не обернулся. Главное, выскочить наперерез, тогда лошади Жозефы некуда будет деваться, и она остановится.

Он догнал гувернантку, дал шенкеля, рыжая прыгнула и встала перед кобылой Жозефы, как лист перед травой. Тонкий не удержался в седле и полетел через лошадиную голову…

Он успел боковым зрением разглядеть, как недоуменно затормозила гувернанткина лошадь. Успел заметить впереди себя скалу. Успел сообразить, что, возможно, это последний подвиг начинающего оперативника Александра Уткина, потому что сейчас, вот сейчас, он растечется по скале, как выплеснутый кисель… Успел выставить вперед руки. Скала бросилась в лицо, больно царапнув раскрытые ладони, перед носом возник знакомый «пальчик» со шрамом, и кто-то выключил солнце.

– Александр, ви в порьядке?!

– Саня! Ты жив, Сань?!

Ленка с гувернанткой трясли его за плечи. Голова трещала, как арбуз, который выбирает дедушка, сдавливая его между ладонями. Тонкий открыл глаза и первым делом стал рассматривать скалу. Вот он, знакомый «пальчик». Толстый, со шрамом. Как так он отпечатался на скале? Скала-то не пластилиновая… Тонкий посмотрел, пощупал и понял – алебастровая! Только не вся скала, а во-от это место, здесь была дыра, а ее заделали алебастром. И «пальчик» на память оставили. Значит, не ошибся начинающий оперативник Александр Уткин!

Подскочил невесть откуда взявшийся врач и стал вертеть в руках Сашкину голову:

– Здесь болит? А здесь?

Тонкий вяло отбрыкивался.

– Мадемуазель Жозефа! – крикнул он, как смог. – Зовите полицию!

Сперва гувернантка решила, что он бредит, но после долгих объяснений и предъявления отпечатков (для сравнения Тонкий вынул из кармана «пальчики» с портсигара) поняла, что от нее хотят, и стала искать телефон. Сообразительная Гидра уже вещала в трубку мобильника. Говорила она по-французски, но Тонкий понял главное: экскурсоводша звонит куда надо.

Едва она сложила трубку, как подскочил врач и начал доказывать, что Тонкому надо в больницу и ждать полицейских некогда. Гидра его стыдила: мол, Тонкий важный свидетель по важному делу, может и подождать пять минут. В конце концов доктор, чертыхаясь по-французски, перевязал Тонкому голову, уложил его на носилки и в таком виде позволил дожидаться полицейских.

Тонкий лежал, разглядывая голубое французское небо. Вокруг скакали Жозе-фу с Ленкой, Гидра в сторонке объясняла остальным туристам, что такое нашел Тонкий, из-за чего пришлось приостановить экскурсию. Туристы обсуждали.

– А вы цепкая, – сказал Тонкий Жозефе, потому что надо что-то сказать человеку, который вот уже пять минут носится вокруг тебя с криками: «Бьетный, бьетный мой гьерой!»

– Я в дьетсьтве любиля кататься на перильах, – скромно потупившись, ответила гувернантка, – я умьею дерьжать равньовьесие.

Тонкий захихикал. Он попытался представить себе Жозе-фу в детстве, но у него получилась только Жозе-фу-карлик – те же очки, те же морщины, только в два раза меньше.

Подъехали полицейские, и Тонкий с Гидриным переводом рассказал им все, что мы с вами уже знаем. И про портсигар, и про мсье Перена с его «пальчиком» и черным ногтем, и про Каменотеса, долбившего стену как раз накануне того дня, когда нашлась печать. И про алебастр, которым заделана эта дыра. И про «пальчик» со шрамом, подтверждавший, что мсье Перен и Каменотес – один человек.

Полицейский послушал, напомнил Тонкому об ответственности за дачу ложных показаний, списал его координаты и стал изучать отпечаток в алебастре. Тонкому он сказал «мерси», и санитары, подхватив носилки, тут же затолкали его в «Скорую». Жозефа с Ленкой нырнули следом.

Машину покачивало, Жозефа произносила обязательный для таких случаев монолог на тему «Что я скажу вашей матери?», Ленка молчала, и Тонкий тоже. Он думал, если Вибре подставили, то кто же навандалил? Не мсье Перен, точно. Спереть что-нибудь из замка – еще куда ни шло (печать же спер, а потом скорее всего испугался и подбросил реставратору), но зачем ему портить экспонаты в своем же музее? А может, все-таки Вибре, в отместку? А что? Жаль, газету купить не успели, надо попросить Жозе-фу. Если реставратора выпустили утром, он вполне, вполне мог заглянуть в музей и отомстить за подставу.

Глава XXI

Крыс приехал!

Настроение было классное: во-первых, ни сотрясения мозга, ни дырки в голове Тонкий так и не заработал – отделался ссадиной. Во-вторых, пока Тонкому делали рентген, Жозе-фу сбегала за газетой и перед обедом обещала устроить чтение вслух с переводом. В-третьих, Ленка оказалась не права: во Франции сейчас можно купаться. Правда, в бассейне, но и это неплохо. И, наконец, в-четвертых, Жозе-фу не полезла в воду с воспитанниками, сославшись на то, что не умеет плавать. Она бегала по бортику и смешно кудахтала:

– Александр, нье топьите сестру! Она вам еше пригьодьиться!

Тонкий и не топил. Он всего лишь проверял, не разучилась ли Ленка за зиму задерживать дыхание на полторы минуты. Оказалось – нет. Не только не разучилась, но и приобрела новые навыки. Не успел Тонкий отпустить Ленкин загривок, как сестренка сама набросилась на него и начала топить. Сашка мог не дышать минуту и сорок секунд, и Ленке не терпелось проверить, не разучился ли он за зиму.

Жозефе не понравились такие развлечения воспитанников. Она взяла в прокате мяч и объявила соревнования по водному поло. Это оказалось нелегко, если учесть, что в бассейне, кроме Тонкого и Ленки, не было ни души. В водное поло, господа, надо играть большой компанией, а не вдвоем. Но раз Жозефе так хочется…

Швыряться мячом друг в друга было неинтересно. Ленка попыталась разнообразить игру, швырнув мяч в сетку на окне. Мяч спружинил, отскочил к стене напротив и упал на бортик. Жозе-фу подала лихо, ногой, прямо Ленке по башке. Воспитанница не осталась в долгу и швырнула мяч в гувернантку. Бортик был скользкий, а гувернантка немолодая. Поймав мяч, она не удержалась на ногах и аккуратно съехала по бортику на пятой точке прямо в объятия Тонкого. Сашка слегка растерялся. Сестренкина меткость не давала ему покоя еще в детстве: когда Ленка попадала мячом в чье-нибудь окно, все думали на Тонкого, потому что, как известно, девочки в футбол не играют. Объятия Тонкий все-таки раскрыл, виновато потупился и ляпнул:

– Бонжур.

Жу-Жу смерила его непонимающим взглядом учительницы алгебры, которая забыла, сколько будет дважды два, высвободилась, вскарабкалась по лесенке на бортик и отправилась переодеваться. На полпути она притормозила и бросила Ленке:

– Элен, мьяч надо подавать вь руки!

В номер бежали наперегонки. Жозе-фу велела подниматься через десять минут, а Тонкий с Ленкой решили, что раз уж она ушла, то можно поплескаться еще полчасика, а потом быстренько добежать. Соврать, что лифт ждали. Ленка обгоняла. Все-таки бегает она лучше брата. Чтобы она не воображала, Тонкий на бегу нашарил в рюкзачке платок с начесом и, крикнув: «Крыса!» – швырнул в Ленку.

Как и предполагалось, сестренка взвизгнула, отскочила…

Еще раз взвизгнула и еще… Эй, может, хватит? Тонкий глянул на сестру и обмер. По Ленкиным хрупким плечам действительно ползала крыса! Он же пошутить хотел! Он думал, это платок… а это Толстый. Тонкий взял крыса на руки, повертел, разглядывая: да, Толстый! Его верный крыс, оставленный в Москве.

– Ты че, Сань? – очнулась Ленка. – Ты как его привез? И зачем?

Тонкий и сам хотел бы это знать. Как крыс прилетел на Луару из Москвы и что ему здесь понадобилось? Должно быть, нечаянно забрался в рюкзак, а Тонкий не заметил…

– Жозе не говори, – попросил он Ленку. – Будет жить у меня в рюкзаке, она и не узнает. Раньше-то и мы его не замечали.

Толстый уже вскарабкался на плечо хозяина и довольно шевелил усами. Ленка кивнула, но для порядка спросила:

– На фиг ты его с собой потащил?

– Он сам притащился. Надо будет за обедом захватить ему еды.

Жозефа уже поджидала воспитанников, умытая-переодетая и даже не злая.

– Элен, ви прекрьясно бросаете, – заметила она Ленке, – сильа йесть!

Тонкий хотел добавить: «Ума не надо», – но побоялся, что оскорбленная Ленка расскажет Жозе про Толстого. Он молча плюхнулся на кровать и осторожно положил рюкзак рядом с собой. Подумать только, верный крыс жил в рюкзаке все эти дни, а Сашка не знал. Таскал рюкзак с собой, иногда со всей дури швырял на пол или на кровать… Интересно, чем Толстый питался? Ленка как будто читала его мысли. Она поковырялась в баре и нашла пачку арахиса:

– На, положи в рюкзак.

Тонкий положил. Рюкзак сейчас же зашевелился, зашуршал, захрумкал. Тонкий спрятал его за спину и стал кашлять, чтобы заглушить звуки крысиной трапезы. Конечно, это не прошло мимо внимания Жозефы:

– Александр, вьи простудьились?

Тонкий закашлял еще энергичнее и закивал: да, мол, простудился, дуйте за аспирином и оставьте нас втроем.

Жозефа так и поступила, не забыв запереть за собой дверь.

Тонкий облегченно вздохнул:

– Прикинь, что бы она сказала, увидев хрустящий рюкзак?!

Ленка прыснула:

– Она бы сказала: «Альександр, ви такой нерьяха, што у вась в рюкзакье завьелись крисы!»

Тонкий захихикал в ответ. Да, именно так бы она сказала: «Ви такой нерьяха». Ой, и вправду неряха. Тонкий глянул на свою тумбочку – ужас! Огрызки карандашей, стопка мятых визиток… Так, минуточку! А визитки откуда? Конечно, молодому, подающему надежды художнику Александру Уткину уже давно пора обрасти связями, но, помнится, визиток у него не было. Кроме визитки Перена. А тут… Тонкий переворошил кучу. Визитки были мятые, замусоленные, кое-где погрызенные. Эти зубки Сашка ни с чем не спутал бы. Он извлек из рюкзака верного крыса и поднес к куче визиток:

– Колись, Толстый, твое?

Верный крыс обиженно зашипел (еще бы, отрывают от арахиса и тычут носом в гору бумажек), но одну визитку взял и потащил на место – под кровать.

– Точно, он, – оценила Ленка, – натаскал втихаря по гостинице и под кроватью гнездо устроил. А горничная сегодня выгребла.

Тонкий посмотрел на нее с уважением. Все-таки иногда и у его сестренки рождаются светлые мысли.

– Может, это Жозефы? – предположил он, выгораживая верного крыса. – Она сама-то аккуратная?

Ленка покрутила пальцем у виска, и Тонкий решил, что она права.

– Давай посмотрим, – миролюбиво предложил он. – Интересно, с кем в одном отеле живем!

И они стали разглядывать визитки.

Каких здесь только не было: и на русском, и на английском, и на немецком. Французские тоже попадались, но реже. Все-таки французы во Франции предпочитают оставаться в своих домах, а не шататься по гостиницам.

Подмигивая-поблескивая разноцветными буковками, визитки сообщали кое-какие сведения о ближайших соседях. Например, мистера Уайта – соседа справа, оказывается, зовут Джон, хотя Тонкий и Ленка неоднократно слышали, как жена называла его «Булщит». Тонкий, помнится, еще удивлялся, что за имя такое странное. А дядя Саша из Питера – сосед слева, оказывается, президент фирмы с интригующим названием: «Чайник-интернешнл». Тонкий с Ленкой долго спорили, чем должна заниматься фирма с таким названием. Тонкому представлялась международная автошкола, где готовят водителей-«чайников» для разных стран. А помешанная на попсе Ленка считала, что фирма занимается раскручиванием поп-звезд.

– Сам подумай, – объясняла она, – есть же «Иванушки интернешнл». Так они, наверное, выпускники этой фирмы. Она рекламу такую требует за услуги: чтобы в названии группы было слово «интернешнл».

Тонкий подумал сам и решил, что дурака не переспоришь. Пусть Ленка думает, как ей нравится. Не все ли равно, чем занимается эта фирма?! Он рассеянно переворошил кучу и вдруг… Вот что отвлечет сестренку от дурацких рассуждений про Иванушек!

– Смотри, что я нашел! – он протянул ей синий бумажный прямоугольничек. Глянцевый, блестящий, почти без следа крысиных зубов. Крысы не очень-то жалуют глянцевую бумагу, а вот Ленка за этот прямоугольничек готова родину продать – Тонкий это знал точно.

– Визитка Патрика! – Ленка подпрыгнула на кровати так, что Толстый вывалился из открытого рюкзака.

Верного крыса с головой засыпало арахисом. Он смешно разгребал орехи лапками и довольно шевелил усами – счастливое животное, у которого корма выше головы и ничего больше в жизни не надо. Тонкий подумал, что все в этой комнате наконец получили, что хотели. Только он, художник Александр Уткин, до сих пор не нашел вожделенной разгадки тайны Леонардо и вандалов не нашел. Ленка вертела в руках визитку и мечтала:

– Залезу ночью с головой под одеяло, чтобы Жозя не услышала, позвоню Патрику на сотовый… То-то он удивится!

Тонкий мрачно кивнул: он бы сам удивился, если бы ему среди ночи позвонила девчонка и начала болтать вместо того, чтобы дать человеку спокойно выспаться.

Визитки рассыпались по кровати веером. Белые, желтые, вот одна синенькая, глянцевая – совсем как визитка Патрика. Только эта на русском и принадлежит некоему Петру Собакину, эстрадному исполнителю. Надо же, этот Собакин тоже поет, как Патрик. И фамилии у них похожи: есть такая порода собак – «питбуль». И шрифт на визитках похожий.

– Приколись, Лен. – Он сунул сестре под нос визитку Собакина.

Ленка посмотрела и прикололась:

– Телефон один и тот же… Это что ж получается, Сань?..

Договорить она не успела. В двери завозили ключом – возвращалась Жозефа с аспирином. Тонкий сгреб в рюкзак Толстого вместе с кучей арахиса и визитками. Обе синенькие он положил в карман. Ленка быстренько включила телевизор, плюхнулась на кровать рядом с братом, и вовремя: в комнату медленно вплыла Жозе-фу. Словно актриса из рекламы, она осторожно толкала перед собой сервировочный столик с пузырьками, стаканами, пакетиками, градусником и – какая гадость! – чашкой горячего молока с пенкой. Жозефа припарковала столик у кровати и скомандовала:

– Элен, отойдите ат брьята, он зарьязный! Александр, выпьейте аспьирьин и помьерьте температюру.

Тонкий не успел ничего ответить, как железная гувернанткина рука влила в него стакан растворимого аспирина, а на закуску сунула в рот градусник. «Как собаке, – подумал Тонкий, – хотя нет, собакам, кажется, ставят градусник… Или все-таки в пасть? Нет, если в пасть, они бы разгрызли…»

– Ленка. – Сестра все еще сидела с ним на кровати. – Лен, куда собакам градусник ставят?

Но сестренка среагировала неадекватно. Она сказала: «Дурак!» – и быстро ушла в соседнюю комнату. Уже и спросить нельзя!

– А вы, мадемуазель Жозефа, не знаете, куда собакам ставят градусники? – поинтересовался Тонкий невинным голосом больного ребенка.

Но Жозефе вопрос не понравился еще больше, чем Ленке. Она строго взглянула на воспитанника и покачала головой:

– Александр, нехорошьо задафать дамам такьие вопрёсы!

Тонкий пожал плечами. Он же не спрашивает Жозе-фу, сколько ей лет! Интересно, а какие еще вопросы нельзя задавать дамам? Бабушку, например, нельзя спрашивать, что сегодня на ужин, потому что она сразу пошлет за хлебом. А то и вовсе скажет: «Что приготовишь, то и будет», – и заставит Тонкого париться на кухне. Маму вообще лучше ни о чем не спрашивать, потому что на любой вопрос (хотя бы: «Где мои тапочки?») она отвечает получасовой лекцией о том, что надо прилично себя вести, хорошо учиться, и тогда твои тапочки ни за что не потеряются. Ленку нельзя спрашивать, сделала ли она уроки. У нее тогда сразу начинает болеть голова.

Тонкий потрогал градусник языком. Градусник был приятный, гладенький, его хотелось разгрызть. Сейчас Жозефа его заберет, увидит – температуры нет, поймет, что Тонкий симулянт, и заподозрит неладное. За стеной всхлипнула Ленка. Жалко ее. Думала, Патрик француз, влюбилась по уши, а он, подлец, оказался русский. Трагедия.

Жозефа сидела на кровати, поглядывая на часы. Сколько нужно держать градусник – минут десять или пяти достаточно?

Ленка всхлипнула громче, гувернантка услышала и пошла посмотреть, что так расстроило воспитанницу. Не теряя времени, Тонкий вынул градусник и стал нащелкивать себе температуру. Молоко в чашке исходило паром, навевая очевидное, но неправильное техническое решение. Знаем, проходили еще во втором классе: если макнуть градусник в горячее, он просто лопнет. Нет уж, лучше щелкать. Тридцать шесть и девять мало, надо еще… Вот непутевый верный крыс! Забрался в рюкзак, прилетел на Луару! Теперь прикидывайся из-за него больным.

Жозе-фу между тем была занята утешением Ленки. Умная сестренка, конечно, не посвятила гувернантку в свои сердечные дела и на вопрос: «Элен, што слючьилось?» – не задумываясь ляпнула:

– Мне жалко негров из племени Хуту, которых угнетают негры из племени Тутси. Я по телевизору видела.

Жозя если и удивилась, то виду не подала. Она сказала, что негров постоянно кто-нибудь угнетает, судьба такая, и пообещала Ленке, что они обязательно освободятся из-под гнета, потому как уже накопили исторический опыт. После таких веских доводов Ленке пришлось сделать вид, что она утешилась, все поняла и расстраиваться больше не будет.

А Тонкий все щелкал и щелкал по градуснику. Он не учел, что дверь, отделяющая его от Жозефы и Ленки, приоткрыта и что негры неграми, а про больного воспитанника гувернантка не забудет.

– Александр! – Тонкий вздрогнул и выронил градусник. На полу заблестели осколки стекла и шарики ртути. Всем известно, что ртуть – это опасно, и Жозе-фу не была исключением: – Александр, не дышите! – и она побежала за горничной.

– Доигрался? – вошла зареванная Ленка. – И так тошно, а теперь она еще нас накажет: тебя – за градусник, меня – за компанию.

Тонкий вздохнул:

– Да ладно, Ленк, тебя-то вряд ли. Она справедливая.

И оказался прав. Сперва Жозе-фу притащила горничную и полчаса, стеная на всю гостиницу, руководила уборкой. Потом оскорбительно подтерла Ленке нос и заявила:

– Александр, мы с Элен идьем на прогюлку, а вьи наказаны! Ньомер я запрю!

И они удалились, заперев Тонкого в номере.

Сашка вытряхнул из рюкзака Толстого вместе с остатками арахиса и стал жаловаться на жизнь вернейшему своему другу.

– Некоторые страны, – объяснял он, почесывая серую спинку, – бывают чудовищно несправедливы к своим героям. Например, Жанну д’Арк сожгли на костре за то, что она подстриглась и надела мужскую одежду, чтобы удобнее было спасать родину. А сыщика Александра Уткина посадили под замок за то, что он прикинулся больным, чтобы не обнаружили его верного крыса и не отправили обратно домой, чтобы верный крыс помог спасти Амбуаз, чтобы мирных французов не трогали привидения и вандалы… Фу, как все сложно!

Тонкий посадил верного крыса на тумбочку и поскреб в затылке освободившейся рукой. Так, что мы имеем? Про вандалов не имеем ничего, кроме газет, которых Жозя так и не прочла. Попробовать самому? Словаря нет, а по разговорнику газеты не очень-то переведешь. Придется ждать гувернантку… Про призрака мы знаем то, что он есть и еще – что он охотится за Патриком. Про Патрика мы знаем, что он предположительно русский и, как следствие, обманщик, разбиватель девчоночьих сердец и т. д. и т. п. Все, что касается Патрика, надо еще проверить… А у нас – полная свобода передвижений в пределах номера. Ну, еще балкона… Смежного с соседским!

Соседи в номере (Тонкий слышал музыку за стеной), может, и сжалятся, выпустят на свободу жертву гувернантского произвола…

Нет, поймите правильно: молодой, подающий надежды художник Александр Уткин – не большой любитель боевиков, где герои перелезают через балкон к соседям и никогда не разбиваются. Тонкий прекрасно знал, как это опасно: пятый этаж отеля по высоте примерно как седьмой этаж Сашкиного московского дома. Но когда тебе четырнадцать лет, а по долине Луары свободно разгуливает призрак, который охотится за эстрадным певцом, который…

– Уф! – Держась за висячую полочку с цветами, Тонкий шагнул на перила. Пожалуй, он ошибся: пятый этаж отеля – не как седьмой, а как восьмой, нет, девятый, нет… – Не смотри вниз, дурак! – одернул себя Тонкий. Голос получился чужой. Так строгая учительница, приземлившись на кнопку, кричит: «Всем двойки поставлю!»

Сашка стал смотреть перед собой. Впереди было небо, большое, облакастое, местами прорисованное неизвестным художником, местами размытое. Тонкий вспомнил, как летели в самолете и облака были внизу, а не впереди, как сейчас. Тогда ведь было совсем не страшно. Стало легче. От мистера Джона Уайта (того самого, которого жена называет «Булщит») Тонкого отделял только шаг. Но шагнуть надо было с перил на перила, а внизу…

– Не смотри вниз, – повторил себе Тонкий уже спокойнее и шагнул. Правой-левой, и совсем не страшно! – Хоп! – Он спрыгнул на соседский балкон.

В номере было тихо, хотя еще две минуты назад Сашка слышал музыку. Он деликатно постучал в балконную дверь:

– Мистер Уайт, мей ай кам ин? – и вошел, не дожидаясь ответа. Вдруг этот Уайт скажет: «Ноу», – что тогда, обратно лезть?

Тонкий шагнул в номер и ткнулся носом в широченную полосатую грудь. Мистер Уайт, по-домашнему, в тапочках и смешном полосатом халате, встречал незваного гостя. В руках у него была свернутая в трубку газета, и он незамедлительно пустил ее в ход.

– Ай херд – копъошатся! – приговаривал он, охаживая Тонкого газетой. – Ай сот ё сури, – от волнения он говорил на трех языках сразу, и Тонкий сумел понять только то, что ему здесь не рады.

– Ай эм сорри, мистер Булщит, – начал извиняться Тонкий.

– Бэд бой, – не унимался Уайт. – Ю куд расшибить башка!

Дверь в коридор за спиной Уайта была чуть приоткрыта, Тонкий это заметил. Улучив момент, он, увернувшись от Уайта, выскочил в коридор.

В коридоре, если помните, можно было бегать стометровку. Но только в том случае, если никто из гостей не станет открывать двери. Но кто-то открыл, и Тонкий, ударившись лбом, полетел на пол. Утренняя ссадина сразу открылась, и брызнула кровь.

– Дьябль! – прошипел он, потирая лоб. Во Франции и ругаться начинаешь по-французски.

– Больно? – К нему подскочил парень с разноцветными волосами. На парне были рваные кожаные штаны и потертая косуха. Парня звали Патрик Питбуль, он же Петр Собакин.

Глава XXII

Разоблачение обезьяны

– Дед еще после путча решил, что надо рвать когти. – Петька заботливо поправил компресс у Сашки на лбу и протянул пострадавшему чашку чая. – В девяносто третьем году, помнишь? Не помнишь, – смерил он Тонкого отеческим взглядом, – маленький был.

Сашка кивнул и помотал головой: дескать, помню смутно, но знаю из учебников: имел место такой исторический факт. Петька понял.

– Ну вот. Меня как раз из музыкалки выперли за хорошее поведение, а деда с работы – на пенсию. И тогда этот… – он сделал театральную паузу, – Юра Шатунов уже закатился, староват стал. А лет в четырнадцать он полстраны поклонников собрал своими песенками. Ну, думаю, приходит мое время. У меня голос был! И артистизм кое-какой, скакать по сцене – тоже умение требуется. Дед и говорит: «Поедем с тобой в Париж, Петюня, станешь эстрадным певцом. Талант ценится только за границей, а у нас…»

– И как? – тупо спросил Тонкий. – Стал?

Петька ухмыльнулся:

– Ну, на французского Юру Шатунова я не потянул. Но спрос был и есть. Только все больше в отелях и ночных клубах. Серьезных звезд тут и своих полно. А мы, русские, вроде как второй сорт.

Сашка кивнул: французского мальчика Жозефа, наверное, не заперла бы в номере.

– А Ленку зачем обманывал? – буркнул Тонкий. Обидно за нее все-таки.

– Она тебе сестра? – ревниво спросил Петька.

Сашка кивнул.

– Случайно получилось, – оправдывалась псевдофранцузская поп-звезда. – В телевизоре она меня видела, когда я под француза косил, в отеле – опять же, подошла – заговорила по-французски. А когда у Амбуаза гуляли, уже неудобно стало. Все равно получилось бы, что я ее обманул, – в телевизоре-то был француз.

– Она тебе рассказывала?

– Что? Что в телеящике меня видела? Рассказывала. И как плакат со мной доставала, рассказывала, и как мои диски круглые сутки крутила. Только по-русски. Думала, я не понимаю.

Тонкий стиснул зубы. Бедная, бедная сестренка! У нее еще хватило самообладания спокойно пойти гулять с Жозефой! Петька-обезьян, конечно, не виноват, но от этого не легче. Сашка посмотрел на раскрашенную шевелюру, потертые штаны и с сомнением буркнул:

– Помиритесь.

Обезьян кивнул:

– Она сама-то где?

– Гулять пошла с гувернанткой. А меня в номере заперли – наказали, – пожаловался Сашка и рассказал длинную историю про Толстого, арахис, «простуду» и градусник.

Петька слушал и хихикал. Все-таки он ничего, даром что на обезьяну смахивает.

– А крысятина с тобой? – с интересом спросил Петька. – Покажи!

Тонкий извлек на свет верного крыса.

– Ух ты, усатый, – оценил обезьян. – Погладить можно?

Лед был сломан. У всех есть слабости; слабостью Тонкого был верный крыс. Сашка сам не заметил, как всей душой полюбил и Петьку-обманщика, и его дедушку, которого ни разу не видел. Часа полтора Петька играл с Толстым, а Сашка рассказывал ему о крысиных повадках, привычках и особенностях характера. Обезьян спохватился первым:

– Слушай, а как ты в коридор-то выскочил, если тебя заперли?

Пришлось рассказать про балкон и вредного педагога Уайта.

– Здорово, – порадовался Петька. – Я бы не смог. А как твои вернутся – номер заперт, ребенка нет?

Тонкий сглотнул. Да, об этом он не подумал.

– Не дрейфь, – решил Петька, – сейчас горничную разведем, она тебе отопрет.

– Как?

– Элементарно. У нее же ключи от всех номеров. – Он почесал Толстого за ушком, вернул хозяину, и вся компания вышла в коридор. Толстого засунули в рюкзак, чтобы горничная не испугалась.

Петька не зря провел во Франции почти десять лет. Неизвестно, что он там говорил горничной (Тонкий не понял), но говорил он это по-французски, без запинки и очень убедительно. Так убедительно, что горничная мухой полетела открывать Сашкин номер. Петька наблюдал и довольно ухмылялся. На прощание он хлопнул Сашку по спине:

– Бывай! Увидимся.

Глава XXIII

Далеко ли до Парижа?

«Масло – бёр. Омлет – омлет. Сыр – фромаж».

Ленка и Жозефа уже похрапывали в соседней комнате, а Тонкий лежал, укрывшись с головой, и слушал плеер. В плеере успокаивающе бубнило: «Чай – те. Яйцо – оф».

Все-таки Жозефа – не такой уж монстр. Когда они с Ленкой вернулись, она и про здоровье спросила, и газету почитала. Вибре выпустили днем, так что вандалов надо искать в другом месте. Кому это вообще надо, королевские койки резать? Все равно потом отреставрируют… Так, минуточку! Как сперли королевскую печать? Отправили на реставрацию, оттуда и сперли, чтобы подставить реставратора. Может, и с койкой та же история? Ее, кстати, порезали накануне того дня, когда выпустили Вибре. Если бы полицейский не нашел у него подброшенную мсье Переном печать, то реставратор занялся бы койкой. А потом и койка пропала бы… Посадили бы мсье Вибре надолго, искали бы, куда он спрятал койку (куда ее вообще можно спрятать, она же здоровенная!). А мсье Перен тем временем продал бы наворованное и смылся из страны. Но тогда зачем он подкинул печать? Знал же, что, как только ее найдут, реставратора заметут в участок и не на кого будет свалить кражу.

Может, не сам Вибре, а родственники его порезали, мсье Перену в отместку?.. Да еще этот призрак на голову начинающего оперативника!


Тонкий вообще-то не верил в призраков. Конечно, до тех пор, пока не увидел своими глазами. Может, призрак и порезал, а? Они хулиганистые бывают. Хотя тоже вряд ли. Какой уважающий себя призрак станет проказить в своих владениях? «Тебе что, свалить больше не на кого?!» – одернул себя Тонкий и перевернулся на бок. Ободок наушников больно врезался в голову, но Сашка слушал: «Заливное из рыбы – пуасон ан желе».

От таких уроков захотелось есть, и еще Тонкий пожалел верного крыса, который несколько дней жил здесь инкогнито и питался неизвестно чем. Как его прятать оставшиеся дни? Толстый не может все время находиться в темном и тесном рюкзаке, ему разминка нужна. Тонкий свесил руку с кровати и нашарил в рюкзаке мохнатый клубочек. Крыс взъерошил шерсть и вывернулся: «Дай поспать!»

В номере было темно. Французская луна за окном – точь-в-точь такая же, как русская, если отодвинуть полоски жалюзи. Балкон… Весело было сегодня, когда Булщит охаживал Сашку газетой, да еще орал: «Бэд бой! Ю куд расшибить башка!»

Бар, черный квадрат телевизора… А кто не запер дверь в номер?

Сашка потянулся, зевнул и отвернулся к окну, спиной к незапертой двери. Непорядок, конечно, но вставать лень. И потом, ничего же не случится, если разок не запереть дверь. Она и приоткрыта на щелочку. Подумаешь! Кому из гостей придет в голову шарить по номерам ночью. Это приличный отель, четырехзвездочный, домушников сюда не пускают. Привидение далеко, в Амбуазе…

«Печень – фуа! » – грозно прозвучало из плеера. Сашка решил поправить наушники, повернул голову…

Только настоящий мужчина, такой, как Александр Уткин, мог не закричать в этой ситуации. Сашка ошибся сразу в двух пунктах:

а) не запирать двери на ночь опасно даже в четырехзвездочном отеле;

б) привидение недалеко.

Проще говоря, вот оно, стоит в дверях и пялится на Сашку.

Тонкий сглотнул и замер. Может, привидения, как лягушки, хватают только движущиеся предметы, а если не шевелиться, то оно тебя и не увидит… А может быть, и нет – вон как смотрит. На всякий случай Сашка не шевелился. Звать на помощь бесполезно: ну что смогут сделать Жозефа и Ленка, даже если успеют проснуться раньше, чем привидение его схватит?

«Если сейчас все обойдется, – думал Тонкий, – схожу в интернет-кафе, посмотрю хоть, чем привидения отпугивают. Наверняка есть какие-то рецепты. Если сейчас обойдется…»

Дышать он старался тише. Так тихо, что слышал сопение Толстого под кроватью. Глупый, глупый серый крыс! Одним ты отличаешься от некарманной ищейки – не защищаешь хозяина от привидений и врагов. Хотя зубки у тебя поострее собачьих. Все дрыхнешь, а хозяин тут…

Привидение засопело, поковыряло в бороде и сделало шаг в комнату.

«Мама!» – подумал Сашка. Мама в Париже. В этот раз – даже ближе, чем всегда. Обычно Сашка сидит в Москве, а мама с папой то в Париже, то в Риме, то в Лондоне. А сейчас он на Луаре, до Парижа не так уж далеко – несколько часов на автобусе или несколько минут бегом, если за тобой гонится привидение… «Оно пока не гонится, – мысленно сказал себе Тонкий строгим тоном человека, уже получившего под дых, но еще не нокаутированного. – Погонится – побежим», – решил он.

А привидение между тем наглело. Оно неслышно прошлось по комнате взад-вперед, изучило обложку разговорника на тумбочке, подошло к Сашкиной кровати… Тонкий зажмурился: «Сейчас ка-ак схватит! Надо было раньше бежать».

«Гусь – уа. Курица – пуль. Фазан – фэзан», – зловеще нашептывал плеер.

Глаза Сашка не открывал. Он слышал дыхание призрака, чувствовал, как щекочет лицо его длинная борода. Сейчас… Вот сейчас…

А призрачная борода перестала щекотаться. Тонкий услышал шаги и скрип двери. Неужели ушел?!

Минуты через полторы Сашка приоткрыл один глаз и осторожно огляделся: нет призрака. Уфф! Вытер вспотевший лоб – здорово он испугался. Даже вскочить и убежать не хватило смелости.

Тонкому стало стыдно: вот тебе и начинающий оперативник Александр Уткин – привидения испугался. А вдруг оно еще не испарилось, а ходит где-то поблизости, пугает мирных постояльцев? Если все начинающие оперативники станут его бояться, оно так и будет шататься по гостинице и Амбуазу. Проследить за ним, что ли?

«Капуста – шу», – одобрил плеер.

Сашка выключил его, сунул в карман пижамы, вскочил с постели и высунулся в коридор.

Он угадал: призрак не испарился, а шатался по гостиничному коридору. Понятно: жертву искал. Сашка тихо повернул ключ – теперь Ленка с Жозефой в безопасности.

В окна просачивался лунный свет, и надо было держать ухо востро, чтобы остаться незамеченным. Сашка огляделся. Узенький коридор, ни шкафов, ни скамеек, спрятаться негде. Разве что… Отель, где остановились Ленка, Сашка и Жозефа, как мы помним, был четырехзвездочный. Поэтому по всему отелю, где надо и где не надо, стояли кадки с пальмами. В коридоре их было аж пять штук. Если двигаться перебежками от пальмы к пальме…

Рассуждать было уже некогда: призрак успел уйти далеко по коридору, Сашка едва различал в темноте белое пятно. Пригнувшись, как под обстрелом, начинающий оперативник Александр Уткин бросился в погоню, не забывая, впрочем, притормаживать у каждой пальмы.

А призрак шел вперед и вперед. Не ломился в двери, не шумел, не громыхал цепями, потому что у него их не было. Раза два он обернулся, но Тонкий успевал спрятаться за очередной пальмой. Ничто не нарушало покоя ночного отеля, только изредка то там, то тут всхрапывали в своих номерах уставшие за день постояльцы. И вдруг…

– А мы с такими рожами возьмем да и припре-мся к Элис! – Дверь в один из номеров распахнулась, и оттуда вывалила толпа веселых Сашкиных соотечественников.

Водкой от них несло метра за три. Все были счастливы и мечтали осчастливить своим визитом некую Элис. Тонкий представил себе девушку, способную обрадоваться таким гостям в два часа ночи, и серьезно задумался о радостях жизни. Так серьезно, что минуты две провожал взглядом толпу, пока та не забралась в лифт и не укатила, дружно распевая. И, конечно, потерял из виду призрака. Неужели Леонардо успел перехватить лифт из-под носа толпы и уехать раньше? Или ушел по лестнице? Забыв осторожность, Тонкий выскочил на свет, чтобы как следует разглядеть коридор. Впереди призрака не было. А вот сзади…

– Саша…

Тонкий обернулся и увидел, кого искал. Призрак стоял в двух шагах от него, высокий, весь в белом, с длинной седой бородой. А главное – он заговорил с Сашкой! Он знает его имя! «Может, узнал во мне художника и хочет поделиться секретами?» – размечтался Тонкий. Но все равно было боязно. Тогда Сашка решил:

а) не показывать виду, что он испугался (призраки ведь охотнее душат тех, кто их боится);

б) быть вежливым (мало ли что!).

– Здравствуйте, – шагнул к призраку Сашка.

Одет он был неподходяще для исторического знакомства с Леонардо да Винчи. Эту пижаму с диснеевскими Винни-Пухами мама подарила ему года четыре назад. Уже тогда она казалась ему слишком детской. Но с годами у пижамы обнаружилось любопытное свойство: она растягивалась и росла вместе с хозяином. Выбросить ее не удавалось.

– А зачем вы ночью по Амбуазу ходили? – продолжал Сашка. – Вам вандалы не понравились, да?

Призрак как будто ждал этого вопроса. Он вздохнул, тяжело и жутко, как вздыхают призраки и коровы в деревне, и буркнул:

– Вандалы – что! Воры страшнее… Стоит охране зевнуть, от замка рожки да ножки останутся.

Сашка кивнул. Охраняет, значит, призрак свое обиталище. Воров боится.

– А на бал приходил так, с народом повеселиться, – добавил призрак. – Нравятся мне шумные компании.

– Значит, любите людей? – осторожно спросил Сашка.

– Только тех, кого есть за что, – строго ответил Леонардо. – Иной раз и такие попадаются… Подрастешь – узнаешь, – пообещал он. Значит, не тронет. Сашка мысленно вытер лоб: жуть!

– А тех, кого не за что? – спросил он еще осторожнее.

– Вешать таких надо, – рыкнул призрак. – Особенно воров!

Тонкий решил не портить призраку настроение разговорами о нехороших людях. Да и вообще, лучше ретироваться поскорее. Кажется, Леонардо сейчас не расположен делиться секретами живописи. Как бы подтверждая его мысли, призрак шагнул к Сашке и заговорщицки повторил:

– Вешать воров надо!

«Мама!» – подумал Тонкий уже второй раз за ночь. Но вслух сказал:

– Ну, я пойду?

– Иди, – пожал плечами призрак. – Правда, нечего шататься по ночам. Я тоже пойду. Спать. – Развернулся, пошел и скрылся за дверью номера, потом щелкнул с той стороны ключом.

С полминуты Сашка тупо смотрел на дверь, затем подкрался и увидел цифры: 407. С чего это ему понадобилось спать здесь, когда живет он в Амбуазе? И вообще, разве призраки спят? «Спят, – ответил себе Сашка. – Дрыхнут как цуцики, пока не явится вандал, или вор, или толпа туристов и не нарушит их покой». Хотелось бежать. Тонкий так и сделал. Казалось, Леонардо сейчас выскочит из-за ближайшей двери и бросится на Сашку, чтобы сорвать на нем испорченное настроение. Бежать оставалось недалеко: дверь, дверь, еще две двери…

– Лук – уаньон! – рявкнуло над самым ухом, так, что Тонкий подскочил и удвоил скорость.

Только в номере под одеялом до него дошло, что он сам нечаянно включил забытый в кармане плеер.

Глава XXIV

Как сфотографировать призрака?

Он дрожал под одеялом и думал, что так дальше продолжаться не может. Не фига призракам шляться по гостиницам и пугать мирных граждан. Может, он и не призрак вовсе? Бородой щекотался, а призраки, говорят, неосязаемы… Тонкий вздохнул, сел на кровати и, поражаясь собственной отваге, стал одеваться. Пора, мой друг, пора. В интернет-кафе. Надо узнать, что такое эти призраки, как с ними бороться и как их отличать от живых.

Интернет-кафе в отеле соседствовало с баром. Вдоль стен выстроились шеренги стеклянных кабинок с компьютерами. В каждой еле помещался один человек. Тонкий набрал в поисковике: «Призрак» – и получил информации даже больше, чем было надо.

«Группа лучших специалистов по призракам собирается наконец выяснить, существуют ли они на самом деле. Для этого они отправятся в самые населенные призраками места Шотландии. Исследователи будут использовать различные приборы, включая термический блок формирования изображений, который обычно используется полицейскими для обнаружения людей под землей».

А что, мудро, призраки ведь из-под земли вылезают.

«Однажды некто В. И. встретил на улице одного своего большого друга. Оба страшно обрадовались встрече. Моментально был остановлен извозчик, и оба приятеля, усевшись рядом, стали беседовать. Вдруг на повороте к дому В. И. увидел, что он один…

Как это произошло, он не мог дать себе отчета и страшно встревожился. Но каков был его ужас, когда он внезапно вспомнил, что этот его друг уже много лет тому назад умер и что он сам присутствовал на его похоронах. Заподозрив галлюцинацию, В. И. спросил извозчика, видал ли он, как садился встретившийся барин.

Извозчик был изумлен как тем, что этот барин исчез, так и тем, что его спрашивают, видел ли он его, когда он не только видел, но и слыхал, как тот разговаривал, усаживаясь вместе с барином, нанявшим его. Когда В. И. спрашивали, помнит ли он ощущение пожатия руки – не была ли она холодна, он отвечал: «Рука была тепла, пожатие такое же точно, как если бы он был живой, и вообще ничто ни на одну минуту не дало повода усомниться в том, что передо мною живой человек…»

« Я думал, до них вообще нельзя дотронуться! – удивился Тонкий. – Как же тогда отличить призрака от живого?» Он залистал веб-страницы. Чего здесь только не было!

«Сколько весит призрак?» (Пятьдесят граммов.)

«Какое у призраков зрение?» (Феноменальное. Они замечали и настигали свои жертвы за сорок километров.)

«Как сфотографировать призрака?» (Никак. Щелкнуть можно, а на снимке получится пустое место.)

Так, минуточку! Тонкий же фотографировал бал в Амбуазе! Он хлопнул себя по лбу: конечно, как он не догадался! Чего проще – напечатать фотографии да посмотреть, проявится ли на них Леонардо. Он попадал в кадр раза три, Сашка точно это помнил.

Фотографический ларек с проявкой и печатью долго искать не пришлось – гостиница, она и во Франции гостиница, здесь точно знают, что туристы очень любят фотографироваться и печатать фотки.

Он прокрался в номер, взял фотоаппарат, сдал пленку. Напечатать обещали только завтра.

Глава XXV

Непризрак

Еще до завтрака Тонкий отпросился вниз забрать фотки. Цапнул свой конвертик, открыл…

– Саша! – Помахивая рукой, как будто приветствовал толпу поклонников, к нему шел Патрик. – Фотки получил? – глупо спросила поп-звезда.

– Ага, с бала. Ты там тоже был. – Торопясь найти (или не найти) призрака, Тонкий развернул снимки веером.

– Во, дедуля на первом плане! – заглянул ему через плечо Патрик.

Он показывал на призрака! То есть, получается, не призрака, фотка-то вышла!

– Он тебе дедушка?! – изумился Тонкий.

Петька рассмеялся:

– Бабушка!.. Я вас разве не знакомил? Центровой персонаж, это он меня во Францию увез.

– А почему я вас вместе не видел?

– Так ты меня видел все больше на сцене и в машине. На сцене со мной деду нечего делать, а в машине его укачивает.

Тонкий добрел до вестибюльного диванчика и сел под пальмами переваривать информацию.

– Он ко мне ночью приходил… – неуверенно буркнул Сашка.

– Сегодня, что ли? – подхватил Патрик. – Наслышан.

– О чем?!

– Как ты по коридору за ним шпионил, конспиратор!

Сашка представил себе ночную сценку глазами дедушки: идет он себе, никого не трогает… А следом, перебегая от пальмы к пальме, скачет придурок в детской пижамке с Винни-Пухами.

– А зачем он меня бородой щекотал?! – возмутился Тонкий.

– Видит плохо. – И популярный исполнитель Питбуль-Собакин рассказал простую, как морковка, историю.

Дед переживает, что артистическая карьера у Петьки складывается неудачно. Считает себя виноватым: а вдруг, если бы они остались в России, внук стал бы вторым Юрой Шатуновым или каким-нибудь Дельфином? Вчера он сильно хандрил, и Петька в утешение рассказал ему известную историю о том, как Ленка доставала его плакат и диск. В России, мол, у Патрика Питбуля тьма поклонниц, и одна из них сейчас живет на одном с ними этаже. Для статистики Петька причислил к своим поклонникам и Тонкого.

Дед загорелся: «Пригласим их к нам». Петька заюлил: «Поздно уже, у них гувернантка строгая». В конце концов дед сам отправился к русским поклонникам внука. Помня о строгой гувернантке, он тихо вошел в открытый номер, убедился, что Сашка спит, и отправился восвояси. Но не успел дед отойти, как обнаружил, что спящий проснулся и партизанит под пальмами. Сашкино поведение и особенно пижамка сильно потрясли деда. Вернувшись, он сказал Патрику, что ему надо поработать над репертуаром.

– Какая связь? – не понял Тонкий.

Петька дипломатично промолчал, и тогда до Сашки дошло: какой репертуар, такие и поклонники…

– Познакомь нас, – попросил он. Объясниться с дедушкой не помешало бы.

– Заходите после завтрака, – пожал плечами Патрик. – Если Жозя отпустит. А то давайте все к нам.

Сашка согласился и побежал к своим. Надо обрадовать Ленку. Она ведь вела себя еще глупее. В Амбуазе с визгом бегала от «привидения», на балу истерику закатила. Она будет очень рада, что Леонардо живой.

– Ты куда? – крикнул ему в спину Патрик. – А фотки показать?

– После завтрака, – отмахнулся Тонкий и прибавил скорость.

Глава XXVI

Как отстать от жизни?

Нельзя сказать, чтобы Ленка обрадовалась новости, но среагировала бурно. Говорить о призраках при Жозе не стоило, Тонкий просто показал сестре фотки, и она поняла:

– Черт, а я как дура от него бегала!

– Где? – заинтересовалась Жозе-фу, непонимающе глядя на снимок. С фотки на нее глядел призрак, а на заднем плане спокойно стояла Ленка, и не думая бежать. – Элен, ви прекрьясно вьиглядите! – оценила Жозя.

Но Ленка, забыв о конспирации, гнула свое.

– А ты тоже хорош: «Призрак Леонардо да Винчи!» – передразнила она Сашку, но тут же осеклась: – Ну да, действительно похож…

Жозя еще раз глянула на снимок и оценила:

– Это наш сосьед. Он двьойник великьий худьожьник.

Тонкий закивал:

– Знаем. Он звал к себе после завтрака. Пойдем?

Жозе-фу сразу согласилась.

Дедушка-непризрак обрадовался Жозефе и Ленке как родным. На Тонкого поначалу косился и, по глазам было видно, мысленно примерял на него винни-пуховскую пижамку. Но Сашка показал свои рисунки, спросил что-то о Леонардо да Винчи, и ледок был сломан. Заказав в номер чаю с крекерами, непризрак стал рассказывать о первых годах эмиграции и о своем сходстве с Леонардо.

История смахивала на бестселлер из серии «Приключения шизиков за границей».

– Мы в Москве жили на Баррикадной, – рассказывал дедушка. – Просыпаемся ночью – стреляют. – Он многозначительно посмотрел на гостей и разъяснил: – Осенью девяносто третьего, когда путч начался. Одна очередь к нам в окно влетела – пять пуль, хватило бы на всю семью. Хорошо, мы были в другой комнате. Я и говорю Петькиным родителям: «Вы как хотите, а внука я спасу». У него тогда голос был, думали, прилетим в Париж, сделаем из Петюни поп-звезду…

– Трудно было? – спросила Ленка.

Дедушка кивнул:

– Я посуду мыл в ресторане. Как-то поехали мы в Амбуаз, а тут, как волшебник из сказки, подбегает ко мне менеджер и приглашает на работу. «Вам, – говорит, – только волосы и бороду подлиннее отпустить, будете у нас Леонардо да Винчи. Туристов будем с вами фотографировать на память». Я подумал, а что? У нас ведь по Красной площади ходят всякие Ленины, Сталины. Что я, хуже?

– Значит, вы в Амбуазе работаете! – понял Тонкий.

– Работал, – поправил Леонардо. – Уволили недавно. Да не очень-то и хотелось, – непонятно добавил он.

– Вы лучше расскажите, что в Москве делается, – перевел разговор Петька.

Тонкий не очень-то интересовался политикой и стал рассказывать, какую музыку слушают, какие книжки читают, как ходят в школу без формы и так далее. Но Петька был в восторге. Он все время перебивал, вскрикивая: «Надо же! А в мое время…» И, как столетний дед, рассказывал, что читали и слушали в его время. Тонкий подумал, что, наверное, нелегко так отстать от жизни родной страны. Для этого надо жить на облаке. Или во Франции.

С Ленкой Патрик не то чтобы помирился, но и ругаться не стал. Под присмотром Жози и дедушки не очень-то поругаешься, да и мириться – приятного мало.

Но день прошел не зря: начинающий сыщик Александр Уткин убедился, что призрак – на самом деле не призрак, а дедушка Патрика, что дедушка работал в Амбуазе, что сейчас уволен, но продолжает ошиваться рядом и не хочет рассказывать историю своего увольнения. И в ту ночь они с Ленкой видели его у Амбуаза. А наутро по ящику показали порезанную койку. Есть у Тонкого этот недостаток, чуть что – сразу начинает подозревать всех подряд. И все же… Дедулю видели в нужное время в нужном месте. И с администрацией у него нелады… Вполне по-русски – тебя уволили, а ты что-нибудь сопрешь или попортишь на бывшем месте работы, и сразу на душе полегчает.

Глава XXVII

Что резал вандал?

Они проторчали у Патрика и его деда до вечера. Жозе-фу велела воспитанникам идти в номер, а сама пошла зачем-то вниз. Тонкий с Ленкой плюхнулись на диван и стали зевать. До ужина еще целый час, делать решительно нечего. Пользуясь паузой, Тонкий вытряхнул на свет верного крыса (пусть побегает, пока Жозя не видит). Вслед за крысом вытряхнулось и его гнездо. Очередная партия визиток, платки, тряпки… так, минуточку! Тонкий вынул из общей кучи кусок желтой тряпки и повертел в руках. Знакомая тряпочка! Нет, не может быть… Но во всей гостинице – ни одной занавески, только жалюзи. И цвет… Тонкий достал газету с репортажем о вандализме и уставился на фотографию – оно! Точно оно! На крупной, четкой фотке были видны мельчайшие ворсинки ткани и ваты. Да, тряпка из гнезда верного крыса оторвана от королевской койки!

Тонкий вспомнил, как поехал в Амбуаз в то самое утро, когда Франция только узнала о вандале. Замок был оцеплен, за ограждением стояла эта кровать, ее снимали для телевидения, а потом утащили обратно в замок. Туристов за ограждение, конечно, не пустили, но к крысам человеческие запреты не относятся. Толстый тогда еще не был обнаружен и скорее всего сидел в рюкзаке. То есть, получается, выпрыгнул из рюкзака, откусил себе тряпочку и в рюкзак же запихал.

– Вандал ты, Толстый! – сказал Сашка и щелкнул верного крыса по носу.

Ленка забилась в свою комнату и разглядывала какой-то модный журнал (Жозе-фу натащила вместе с газетами), и Тонкому было не с кем разделить свое открытие. Он положил тряпочку перед собой и рассматривал. Перевернул другой стороной и… нет, господа, это уж слишком. Сколько там лет этой ткани, были тогда чернила или нет, Тонкий не знал. Но цифры на штампе гласили – 1999! Может, это, конечно, и номер (Тонкий не мог прочесть надпись по-французски на том же штампе), но почему-то казалось, что не номер это, а год! Ткань эта выпущена в 1999 году какой-то французской ткацкой фабрикой. Значит, либо он ошибся (что вряд ли) и ткань не с кровати, ЛИБО КРОВАТЬ, КОТОРУЮ В ТОТ ДЕНЬ ПОКАЗЫВАЛИ ЖУРНАЛИСТАМ, БЫЛА КОПИЕЙ!

За дверью послышались шаги. Тонкий сгреб в рюкзак верного крыса, а тряпку сунул под нос вошедшей Жозефе:

– Мадемуазель Жозефа, что написано?

Жозя рассеянно поднесла тряпку к глазам:

– Ткьяцкайя фабрика «Лилия», Пари, 1999 год. Зачемь это фам, Александр?!

Тонкий рассеянно покачал головой:

– Просто спросил, – сунул тряпку в карман и плюхнулся на диванчик. Получается, вандал резал копию? Но тогда бы музейная администрация об этом знала и не стала бы поднимать столько шума. А она подняла, и, как пишут в газетах, завтра мебель повезут реставрировать. Что же, реставраторы будут как дураки восстанавливать копию? Нет, проще новую сделать.

Что-то странно это.

Глава XXVIII

Как избавиться от гувернантки?

Ежедневно взрослые пишут, издают и потребляют кучу ненужной справочной литературы. «Как избавиться от улик?» – да Сашке бы найти хоть одну по делу Леонардо, а они избавляются! Или еще хуже: «Как избавиться от крыс?» А вот на волнующий Сашку вопрос: «Как избавиться от гувернантки?» – почему-то не написано ни одной взрослой книжки. Хотя бы на несколько часов избавиться, чтобы пошпионить с Патриком в Амбуазе… Сегодня, когда койку повезут на реставрацию, надо подослать Патрика к реставратору, и пусть он вроде невзначай спросит: неужели проще отреставрировать копию, чем сделать новую?

Самый простой способ – запереть. Даже если оскорбленная Жозе-фу настучит маме (хоть это и непедагогично), мама не станет срываться из Парижа только для того, чтобы поучить детей правилам хорошего тона… Она просто закажет по Интернету обратные билеты в Москву на завтра. И полетит начинающий оперативник Александр Уткин, как фанера над Парижем, прямехонько домой. И не дотянет до конца тура, не раскроет дело вандалов… Сашка мысленно дополнил название учебного пособия, которое он обязательно напишет, когда сам станет взрослым. Теперь оно звучало так: «Как избавиться от гувернантки, не рассердив маму?»

Способ второй – испытан. Один из воспитанников должен притвориться больным, чтобы переключить на себя гувернанткино внимание. Тогда второй воспитанник может спокойно… стоп! Опять не то. Помнится, когда воспитанник Тонкий прикидывался больным, его разоблачили, заперли в наказание, а сами ушли гулять с воспитанником Ленкой. Правда, воспитанник Тонкий в тот день вылез через номер Булщита и обрел свободу…

Если бы Тонкий был ученым или хотя бы учился в физико-математической школе, он бы крикнул: «Эврика!» Но Сашкина любимая школа была самой обыкновенной, поэтому он ничего не крикнул, а только натянул на уши одеяло и, довольный, собрался уснуть. Задача была решена! Тонкий подумал и присудил себе Нобелевскую премию за такой сложный научный труд.

Завтра он будет ужасно себя вести! Не настолько ужасно, чтобы Жозя настучала маме, но настолько, чтобы заперла его в номере. Одного. Тогда он вылезет испытанным путем…

С утра Тонкий первым делом устроил потоп: вдохновленный своим планом, он так активно умывался, что забрызгал всю ванную и Ленку, которая на пятой минуте начала ломиться в дверь – тоже хотела умыться. Жозе-фу посмотрела, брезгливо стряхнула воду с ботинок, но ничего не сказала.

Вторым делом Сашка свистнул Жозины бигуди и накрутил косматый коврик у кровати. Жозе-фу сдержанно хихикнула, покачала головой и без тени сердитости велела убрать. Что за народ, эти взрослые! Когда нечаянно делаешь что-нибудь не то – они и в номере одного запрут, и пригрозят маму выписать из Парижа; а когда злишь их нарочно…

Уже спустились к завтраку, а Тонкий до сих пор не заработал себе наказания.

Жозя принялась пичкать воспитанников овсянкой, хотя на большом «шведском» столе было полно всякой вкусноты. Да еще и удивлялась:

– Александр, почьемью ви пльохо едьите?

Тонкий помешал ложкой противную овсянку, подумал о законах подлости и… Нет, поймите правильно: в последний раз Александр Уткин позволял себе такие игры в младшей группе детского сада, но что прикажете делать, когда… Он зачерпнул полную ложку и… Шлеп! – прямое попадание Ленке в глаз овсяной кашей. Ну, теперь-то его накажут?!

Приговор последовал, и наказание тоже, но не от гувернантки. Обиженная сестренка с криком «Дурак!» нахлобучила Сашке на голову свою тарелку со всем, что в ней осталось. Тонкий меланхолично скосил глаза: по челке на нос полз комок овсянки. По левому уху, кажется, тоже. По правому точно, потому что все посетители справа от Сашки разразились хохотом и громкими комментариями на разных языках. И за шиворот попало.

«Ленка тоже плохо ела за завтраком, – с возмущением подумал Тонкий. – А замечание сделали только мне». Но самое обидное, самое противное было то, что Жозя тоже смеялась! Она покатывалась на стуле, деликатно промокая глаза салфеткой, и, кажется, не думала сердиться на воспитанника.

– Александр, – мурлыкнула она, просмеявшись. – Никьогда не лезьте к девьочкам! – Помолчала и добавила: – Себье дорьожье!

Подбежал официант и стал цинично соскребать с Сашки кашу столовой ложкой. Зал ухохатывался, и Ленка с Жозефой – тоже. Самолюбие начинающего оперативника Александра Уткина было так задето, что унять его боль могло только успешное расследование дела вандалов. «В конце концов, – попытался успокоить себя Тонкий, – день только начался».

Вернувшись, он обвел номер цепким взглядом отпетого хулигана: как бы так набезобразить? На этот раз Тонкий решил действовать наверняка. Хулиганить – так по полной программе, чтобы не ждать пощады от гувернантки.

Кстати, Жозефа с Ленкой уже собирались на очередную экскурсию и поторапливали Тонкого. Ленка, забившись в кресло, красила ногти, Жозе-фу была в ванной. Дверь она не закрыла, и Тонкий видел, что гувернантка орудует расческой, а на полочке над ее головой стоит стакан с непонятной розовой жидкостью. Какой уж там секрет красоты мадемуазель Жозефы хранил стакан – полоскание, протирку или примочку, не суть важно. Больше всего Тонкому подошел бы кетчуп, но и розовая жидкость годилась.

Расчет был точен, действия – молниеносны. Одним прыжком Тонкий подскочил к Жозе и с криком «Ура!» толкнул гувернантку под локоть руки, держащей расческу. Рука взлетела вверх и встретила полочку. Полет проходил нормально: теперь стартовали разделяющиеся боеголовки, то есть маленькие кусочки мыла, подушечки с шампунем, какие-то кремы. (Все это добро каждый день клала горничная из расчета по маленькой упаковочке того-другого на постояльца.) Стакан солидно взлетел на полметра, завис, подумал и вылил розовую жидкость на голову Жозе. Посыпались «боеголовки».

Видели на картинке русалок? Такие, с мокрыми волосами, рыбьим хвостом, леденящими душу глазами… Так вот, Жозе не хватало только рыбьего хвоста, все остальное было на месте. Секунду-другую она хватала ртом воздух, как русалка, выброшенная на берег, но быстро пришла в себя:

– Александр! – рявкнула она. – Вьи испортить мнье прьичьеска!!!

Тонкий гордо кивнул: да, проделана именно такая работа. А что мне теперь будет? Гувернантка молча сжимала кулаки. С мокрой челки капало ей на платье. Розовая жидкость сильно пахла мятой.

– Марш в пастьель! – рявкнула Жозя. – Спать!

– Только что встали… – попробовал возразить Тонкий.

– Считать овьец! – посоветовала Жозе-фу. – Верньемся, скажьете, сколько насчитали! Я провьерю!

Тонкий пожал плечами и стал укладываться. В конце концов, чего хотел, он добился: Ленка с Жозей сейчас уйдут и запрут его одного, дальше – дело техники. Лишь бы Патрик оказался в номере. Интересно, Жозя и правда знает, сколько овец можно насчитать за три часа (или на сколько они там уходят?), и может проверить, считал их Сашка или нет?

У Тонкого было полно времени, пока гувернантка с Ленкой собираются, и он стал вычислять, с какой скоростью засыпающие люди считают овец. Лег, засек время… Первые две овцы проскочили быстро, наверное, по секунде на каждую. Третья была старая и нерезвая, на нее ушло две секунды.

Разговоров не было слышно. Только возня Ленкиных и гувернанткиных сборов: «Шарк!» – Ленка застегнула «молнию» на сумке, «Цок-цок!» – Жозя надела туфли. «Бум! Чик-трак!» – все ушли и заперли Сашку одного.

Он откинул одеяло и стал нетерпеливо созерцать потолок. Он мысленно рисовал себе, как Жозефа с Ленкой ждут лифт, едут вниз, выходят на улицу, садятся в автобус. Как ждут опаздывающих. Долго ждут. Как автобус наконец стартует… Пора!

«А овцы прыгают со скоростью приблизительно одна в секунду, – думал начинающий оперативник, вскакивая и натягивая кроссовки, – в часе шестьдесят минут, в минуте шестьдесят секунд. Это получается три тысячи шестьсот штук в час. А за три часа – десять тысяч восемьсот. Интересно, а Жозя умеет произносить на русском такие сложные числа?»

Глава XXIX

Догони меня, сосед

«Человек может привыкнуть ко всему». Тонкий прочел это у какого-то писателя-классика и до сих пор был с ним согласен. В самом деле, Тонкий же привык к Жозефе? Привык и даже научился правильно с ней обращаться. Привыкла Ленка к Толстому? Привыкла. Уже визжит, только если крыс неожиданно прыгнет к ней на колени, а в остальное время прекрасно ладит с грызуном. А полгода назад, когда Толстый только появился? Сестренка запиралась в своей комнате и не выходила, пока бабушка ей не крикнет, что Саша с крысой пошли гулять. Ко всему, решительно ко всему может привыкнуть человек!

Но Булщит не читал русских классиков. А потому, едва завидев Сашку на своем балконе, вместо: «Здравствуйте», – сперва рыкнул: «Дьябль!» – затем представился: «Булщит!» – а потом схватил газету, свернул и, как в прошлый раз, набросился на Сашку. Тонкий прошел в номер и меланхолично опустился в кресло. Признаться, ему уже начали надоедать эти игры в «Догони меня, сосед». У него серьезное, важное дело – вандалы в Амбуазе, а тут какой-то Булщит со своей газетной педагогикой!

Агрессор на секунду замешкался, он ожидал от Сашки сопротивления, а тот спокойно сидел в кресле и ждал, пока его отлупят и отвяжутся. Булщит схватил Тонкого за шиворот, поднял и начал охаживать газетой:

– Бэд бой! – рычал Булщит.

– Ю куд расшибить башка, – угрюмо суфлировал Тонкий.

«Булочка – бриошь», – вмешался плеер. Булщит попал по нему своей газетой и нечаянно включил.

– Ю хэв давно не летать?! – кипятился Булщит.

Тонкий пожал плечами: да нет, недавно он летал, несколько дней назад на воздушном шаре, а чуть раньше – на самолете. Если Булщит намекает на полет с балкона, то зря: тут всего-то один шаг, с перилины на перилину. Тонкий уже не промахнется – тренированный. А сосед все охаживал и охаживал Сашку газетой, входя во вкус.

Было не больно. Тонкий стоял и ждал, пока ему надоест.

«Джем – желе, конфитюр. Кофе – кафе», – комментировал плеер. От нечего делать Сашка продолжил считать овец. Овцы были резвее прежних и прыгали с каждым ударом газеты: пять, шесть, семь, восемь… На тридцать первой овце ему стало надоедать. Его ждут великие дела, а тут педагог-любитель на голову оперативника.

– Ай хэв ту гоу, мистер Булщит, – Тонкий вывернулся и подскочил к двери. Уже из коридора крикнул хором с плеером: – Масло – бёр!

Глава XXX

Крыса и реставратор

Патрик сидел в номере один. Тонкий честно выложил ему, зачем пришел, предъявил тряпку, и поп-звезда с уважением отнеслась к плану начинающего оперативника Александра Уткина:

– Конечно, надо им мозги вправить, раз подлинник от копии отличить не могут!

Они спустились вниз, прыгнули в Патриков драндулет и покатили.

– Не могу понять этих вандалов, – ворчал Патрик. – В отеле только о них и говорят. И кому понадобилось портить музейные экспонаты вместо того, чтобы просто украсть?

Сашка в очередной раз подумал: правда, кому? И зачем? Когда из музея что-нибудь крадут – понятно, хотят продать и жить в Сочи. А когда портят? Да еще не подлинник, а копию (хотя вандал, может, и не знал, что это копия). Какая, спрашивается, выгода этим вандалам?

У Амбуаза инициатива Тонкого была вознаграждена. У замка стоял грузовик, рабочие грузили испорченные вандалами экспонаты. Значит, полиции они больше не нужны. Поедут на реставрацию. Тут же бегал какой-то мсье в костюме. Он покрикивал на грузчиков. Тонкий с Патриком остановились шагах в десяти.

– Грузят, – непонятно почему вздохнул Петька. – Реставрировать повезут. Видишь этого, в костюме? Реставратор.

Реставратор был не знакомый, не мсье Вибре. К нему подошел один из грузчиков, тащивших кровать.

– Что говорят, можешь перевести? – безразлично спросил Тонкий.

– Сейчас, – пожал плечами Петька. – Этот работяга считает, что кровать погрызла крыса.

– Крыса?

– Да. А реставратор поднял его на смех. «Да, – говорит, – большая крыса с ножом в руках и протокольной мордой. Поймают – увидишь».

Реставратор и остальные грузчики дружно загоготали. А тот, кто подозревал в вандализме крысу, сконфузился и что-то пробормотал.

– Он говорит, что правда видел крысу, – перевел Патрик. – И морда у нее была серая, а ножа в лапах не было. А сейчас реставратор сердится и объясняет грузчику, что в музее нет крыс, потому что это музей, а не амбар какой-нибудь. Что нельзя так безответственно обвинять администрацию в том, что она не следит за санитарным состоянием музея. И вообще, пусть грузчик идет работать и не болтает глупостей.

Понурившись, грузчик ухватил свой угол кровати, и все стали затаскивать экспонат в грузовик.

– Ты считаешь, правда нет следов зубов? – осторожно спросил Тонкий.

– Да ты что! – улыбнулся Патрик. – Это же ре-став-ра-тор! Он эту обивку будет не просто зашивать черными нитками, а собирать, как мозаику, ворсинку к ворсинке. Неужто он крысиные зубы от ножа не отличит?

Сашка кивнул: конечно, отличит. Но все равно странно.

– Подойди к рабочему, а? Уточни, когда он видел крысу и с кем. То есть, может, еще кто-то видел. И у реставратора спроси, правда ли нет следов зубов. А?

Патрик повертел пальцем у виска:

– Зачем?

Тонкий и сам еще толком не понял зачем. Он опустил нос и как в детском саду промямлил:

– Ну пожалуйста…

Патрик пожал плечами и шагнул к грузчикам. С полчаса Тонкий смотрел пантомиму. То есть слова-то он слышал, но не понимал и мог только догадываться, о чем говорят эти трое. Грузчик и реставратор что-то доказывали друг другу, отчаянно жестикулируя. Патрик слушал. На тридцать первой минуте он подозвал Тонкого и объяснил:

– Грузчик видел крысу, и не один – с напарником. Только напарник нынче приболел. Видели, как крыса отрывает кусок от кровати, хотели шугануть, но не успели. Реставратор не хочет слушать. Говорит, нет, и все! – Он помолчал и спросил: – Доволен?

Тонкий приземлился на травку и почесал в затылке:

– Патрик, – изрек он, – А КРОВАТИ-ТО ДВЕ!

Глава XXXI

В полиции

– Как две? – рассеянно спросил Патрик, и тут до него дошло.

– В самом деле, – рассуждал он, – вроде не больные и не пьяные, один говорит, была крыса в первый же день, когда вандализм обнаружили, у тебя есть тряпка, крысой отгрызенная; другой говорит, сейчас нет следов зубов…

– Спроси координаты больного напарника, – попросил Тонкий.

Патрик кивнул и шагнул к грузчику. Тот уже понял, чего от него хотят, и калякал цифирьки наслюнявленной спичкой на коробке.

Тонкий пошарил в рюкзаке и достал на свет верного крыса, тряпку и предъявил.

Грузчик закивал и затыкал в Толстого пальцем, мол, он, точно он. Реставратор отобрал тряпку, повертел, потом опустился на колени и начал разглядывать кровать.

Патрик долго пререкался по телефону с полицейским оператором. Оператор не хотел слушать бредни насчет реставраторов и крыс, подлинников и копий. Но едва Патрик упомянул имя русского туриста Александра Уткина, как мигом к Амбуазу был выслан наряд полиции. Слава, она и во Франции слава.

Дальше все было как в кино. Приехали полицейские, оцепили замок, выгнали всех лишних. Патрику было поручено вызванивать больного грузчика, который тоже видел Толстого на месте преступления.

Кровать погрузили в реставрационный грузовичок, людей в полицейскую легковушку, и весь кортеж двинулся в участок.

Французские полицейские участки – не то что наши районные отделения. И полы там чище, и стены покрашены не так давно, и даже хулиганы в обезьяннике ругаются исключительно по-французски. Если не понимаешь слов, то еще неизвестно, ругаются они или, может, читают монологи из классических пьес Мольера.

Но французские стражи порядка такие же чокнутые, как и наши. Один сразу выскочил навстречу, как только они вошли, схватил вновь прибывших в охапку и поволок к себе в кабинет.

Патрик, реставратор и грузчики (за вторым заехали по дороге, у него было перевязано горло, и он смешно сипел) наперебой что-то доказывали усатому полицейскому. Тонкий ждал, пока ему дадут слово.

Усатый сперва слушал, потом начал перебивать и задавать вопросы. На пятой минуте все выговорились и вспомнили о Тонком. Усатый стал задавать глупые вопросы. Патрик переводил: «Как тебя зовут?», «Сколько тебе лет?», «Что ты делал в ту ночь у замка Амбуаз?» Было жутко стыдно перед Патриком, но пришлось рассказывать о призраке, который вовсе даже и не призрак (Петька ржал, но переводил).

Потом Усатый стал кому-то звонить. На столе у него стояло два телефона, и он, держа две трубки, говорил одновременно с разными людьми. С одним закончил раньше и сразу стал набирать на освободившемся аппарате третий номер. Отговорившись, бросил обе трубки и выжидающе сложил руки на груди.

Ждал он недолго. В кабинет скоро вошел Леонардо, а еще мсье Перен в сопровождении двух полицейских. Усатый тут же прогнал всех, кроме дедушки и мсье Перена, и велел ждать в коридоре.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросил Тонкий Патрика, устраиваясь на подоконнике.

– А ты правда видел деда в ту ночь у замка?

Тонкий кивнул.

– Ну тогда… – Патрик почесал в затылке. – Есть у меня версия.

Глава XXXII

Версия Патрика

Двойнику Леонардо прекрасно работалось в Амбуазе, пока он случайно не засек мсье Перена за кражей королевской печати. Как уж оно получилось, можно будет узнать у него самого. Но уже сейчас Патрик мог объяснить, почему его дед сразу не пошел в полицию. Тут все дело в том, кто такой мсье Перен и какое место он занимает в Амбуазе. Патрик утверждал, что главное.

Экскурсии по замку, балы, прокат маскарадных костюмов и желтых колготок пажа – все это приносит Амбуазу деньги, без которых он бы просто развалился от старости. Разрушилась же стена в Шато-де-Сомер. А в Амбуазе все отлично: твои родители заплатили за поездку, турфирма перекинула часть их денег на счет музея, потом приходит Гидра и говорит: «Вот тебе, Саня, колготки, носи, нет, более дурацких не нашлось». Заметим, что замков на Луаре, как грязи, и во всех есть развлечения для туристов. Но фирма привыкла платить Амбуазу, потому что здесь приятный и бойкий менеджер по туризму. А зовут его – правильно, мсье Перен.

Все в музее, от директора до уборщицы, надышаться не могут на такого ценного сотрудника. Директор, кстати, наведывается в Амбуаз только по большим историческим праздникам. Он почетный академик, заседает на научных конференциях и в дела Перена не лезет, лишь бы тот деньги доставал.

Короче, когда дедушка узнал, что Перен – вор, он испугался. Было жаль терять необременительную работу двойника Леонардо, а главное – по-настоящему страшно заводить себе такого могущественного врага. Дедушка считал, что мсье Перен вывернется из любой опасной ситуации, а его сотрет в порошок.

Продолжение истории с украденной печатью подтвердило худшие дедушкины опасения. Перен не только вышел сухим из воды, но и свалил свою вину на реставратора. Убедившись, что полиция бессильна против жулика, дедушка стал вредить ему исподтишка.

Судя по всему, старик сумел сорвать Перену какое-то дельце (а то бы за что его выгнали с работы?). Тут уже пошло на принцип. Уволенный Леонардо днем и ночью бродил по замку, дожидаясь случая, который помог бы разоблачить вора. И дождался: в Амбуаз привезли заказанные Переном копии музейной кровати и столика. Дедушка понял, что готовится подмена.

Ночь, когда Тонкий с Ленкой удирали от призрака Леонардо, выдалась нелегкой и для вора, и для его разоблачителя. Перен, конечно, здорово наломался, вытаскивая из залов настоящую королевскую мебель и заменяя ее копиями. Потом ему пришлось долбить каменную стену, чтобы подбросить украденную раньше печать реставратору и окончательно засадить его за решетку. А дедушка тем временем кромсал ножом поддельную кровать и ломал копию столика.

Наутро, не называя себя, он стал звонить в газеты и выкладывать сенсационную новость: вандализм в Амбуазе! Пострадали ценнейшие экспонаты!

В замок понаехали репортеры, и мсье Перен не смог замять происшествие. По расчетам дедушки, ему ничего не оставалось, как отправить испорченные экспонаты на реставрацию. Тамошние специалисты легко распознали бы подмену. В финале вор должен был получить по заслугам, а дедушка на белом коне вернуться к любимой работе двойника гения.

Увы, преступник переиграл дедулю. Когда репортеры уехали, отсняв испорченные копии, мсье Перен взял нож… и подготовил к реставрации подлинные кровать и столик.

Да, у наших поп-звезд хватает ума не только на то, чтобы шептать в микрофон песенки с рифмами «она – влюблена». Тонкий слушал, то и дело кивая: многие догадки он сам когда-то подсказал Патрику, другие одновременно пришли в голову обоим. Словом, ничего потрясающе нового Тонкий из этой версии не узнал, разве что понял, в чем секрет неуязвимости Перена: уважают его в Амбуазе, вот что. А Перен пользуется людским уважением, чтобы воровать.

Но закончил Патрик совершенно неожиданно:

– Ну, теперь деда замучают!

– За что? – не сообразил Тонкий.

– А как он докажет, что резал НЕ ТУ кровать?

До Сашки дошло: у Перена было полно времени, чтобы уничтожить поддельные кровать и столик. Наверняка он так и сделал. А дедушка не станет скрывать, что испортил подделки. Он уверен в своей правоте. Спросят его полицаи: «Резал?» – он ответит: «Резал». И все, суши, дедуля, сухари, потому что полиция знает одно: изрезана подлинная королевская кровать. А то, что старик резал копию, ничем не подтверждается. Двух кроватей ОДНОВРЕМЕННО не видел никто, кроме преступника. Имеется единственное доказательство того, что копия вообще была: кусок ткани, отгрызенный крысой. Наверное, этого мало.

Из комнаты высунулся полицейский и что-то коротко сказал Патрику. Тот сразу посерел, осунулся и молча побрел к выходу.

– Арестовали деда? – догнал его Тонкий.

– Пока только задержали по подозрению в вандализме. Должны скоро выпустить под залог или так – я их законы плохо знаю, – вздохнул Патрик. – Черт, ну зачем он влез в эту историю! Мы тут никто, эмигранты, а Перен – царь и бог. Он опять выскочит, а дедулю посадят.

– Не выскочит. Полиция же знает, что Перен долбился в квартиру к реставратору, свой отпечаток оставил, – напомнил Тонкий.

– Во-первых, это два разных дела, – уныло сказал Патрик. – За кражу печати могут посадить Перена, а за вандализм – дедушку. Во-вторых, полиция знает, что Перен пробил дыру к реставратору, и точка. То, что он подбросил печать, не доказано. Хороший адвокат его отмажет.

– А куда Перен мог деть кровать и столик? – вслух подумал Тонкий. – Может, сжег по щепкам? Скажем, в музейном камине.

– А пружины съел, – мрачным голосом пошутил Патрик.

– Там не пружины, там набивка из конского волоса… Да, в камине волос не сожжешь – весь замок провоняет.

Весна цвела в долине Луары – солнечная, зеленая, с запахом талых вод и молодых листиков. Тонкий и Патрик остановились на ступеньках полицейского участка.

– Куда тебя везти, к Жозефе на растерзание? – спросила поп-звезда, отключая брелоком сигналку на своей машине. Тонкий медлил.

– Слышь, Патрик, а где тут у вас мусор сваливают?

Глава XXXIII

Речная прогулка на свалку

Как Тонкий объяснялся с Жозефой за свой утренний побег, как Патрик отпрашивал его на остаток дня – это заслуживает отдельной книжки, только не для школьников, а скорее для студентов Академии Волшебства или на худой конец – Гипноза. Основные переговоры вел Патрик на французском. Тонкий ничего не понял, а Жозе-фу через какой-то час и побег простила, и отпустила его с Патриком на все четыре стороны. Только велела пообедать где-нибудь по дороге. Тонкий, конечно, обещал.

– Нам далеко? – спросил он, когда они уже мчались в Патриковой тачке.

Патрик пожал плечами:

– На машине – до вечера добираться будем. На барже – час. Ты что предпочитаешь?

Конечно, Тонкий предпочел баржу. Тогда Патрик сперва рассказал ему, как двести лет назад во Франции был террор – людей набивали в баржи и топили в Луаре. Потом добавил, что они, конечно, возьмут напрокат баржу поменьше, не такую, в какой можно утопить сто человек сразу, а аккурат чтобы хватило на двоих. На Луаре разрешено кататься в маленьких плавсредствах без документов, поэтому баржи в прокате выдаются без капитана, экипажа… В общем, сами будем рулить.

Тонкий ждал, когда Патрик спросит: «А ты умеешь?» – но Патрик не спросил. «Значит, сам умеет», – успокоился он, так и не поняв, к чему была вся Патрикова тирада.

Патрик умел. Баржа рыскала по реке, как спасательный катер, отыскивающий утопленника. Патрик остервенело крутил штурвал, Толстый и Тонкий сидели на носу, спиной к нему, предпочитая смотреть на воду. Вода была как вода: черная, серебрящаяся на солнце, с проплывающими берегами и редкими попутчицами – другими баржами. Тонкий свесил ноги. Баржа была махонькая, с две надувные лодки. Он подумал, что те, кто разрешил ездить на таких плавсредствах без прав (или что там требуется), люди вообще-то умные, просто с Патриком не знакомы.

Первые пятнадцать минут капитан спокойно петлял, никого не задевая и не роняя за борт пассажиров. На шестнадцатой они настигли такую же баржу с угрюмым капитаном в рваных джинсах, улыбчивым пассажиром в целых джинсах и огромным брезентовым тюком, занимающим все место на борту. На семнадцатой минуте баржи поравнялись, на восемнадцатой деликатно поцеловались носами. Тонкому, который сидел на носу, свесив ноги, этого оказалось достаточно. Носы, как пассатижи, захватили ногу и стали аккуратно ее перетирать.

– Поворачивай! – взвыл Тонкий, но Петька с перепугу крутил штурвал не туда, еще больнее сдавливая бедную ногу. Капитан в джинсах забирал в сторону, Патрик догонял. Тонкий ухватился за нос чужой баржи, оттолкнулся свободной ногой и упал в ножки капитану, жалкий, но свободный.

– Мерси, же ве бьен, – сказал он, не дожидаясь, когда спросят, и стал разглядывать свою ногу.

На коленке сверкала огромная ссадина. Капитан в рваных джинсах покачал головой и крикнул что-то пассажиру. Пассажир извлек на свет аптечку и стал копаться в поисках то ли йода, то ли пластыря. Подскочил верный крыс, обнюхал рану и тут же испарился. Патрик рассеянно крутил штурвал, боясь подплывать ближе чем на метр, и пялился на Тонкого:

– Жив?

– Местами, – подтвердил Тонкий.

Пассажир нашел в аптечке бинт, но его опередили. Подскочил верный крыс с тряпкой в зубах: мол, на, перевяжись. Тонкий сглотнул слезу умиления, но все-таки выбрал бинт.

До свалки доехали не за час, как рассчитывал Патрик, а за добрых три. Начало смеркаться. Джинсовые перекинули Сашку обратно к Патрику и сразу приотстали, должно быть, решив держаться подальше. Патрик причаливал, Толстый носился по барже с отвергнутой тряпкой в зубах.

– Видал? – похвастался Тонкий. – Перевязаться мне принес!

Тряпка была та самая, которую Толстый оторвал от музейной кровати. Хотя в рюкзаке – его нынешнем гнезде – хватало носовых платков, верный крыс предпочел королевские лилии. У него свои взгляды на перевязку и медицину вообще.

Свалка была под стать местным замкам: многообразная и огромная. Идеальное хранилище для улик – всю жизнь будешь копаться и не найдешь. Тонкий как сошел с баржи, так и затосковал.

Темнело на глазах. Минуту назад он мог со своего места разглядеть ручку вон того ржавого холодильника, а теперь еле различает белеющую в темноте дверцу.

– И че? – вслух спросил Тонкий, то ли Патрика, то ли сам себя.

Поп-звезда пожала плечами:

– Ты спрашивал, где свалка? Я довез. Думай, сыщик.

Сыщик опустился на корточки. А чего тут думать! Тут днем с ищейкой-то не найдешь, а ночью, одним… Так, минуточку! Ищейка в наличие. Небольшая, правда, и нетренированная, но…

– Толстый, – позвал он, – где твоя тряпка?

Верный крыс прыгнул на колени, держа тряпку в зубах.

Полгода назад, когда Толстый был еще мелкий и несознательный, Сашкин дедушка развивал у него чутье: покажет зверю кусок сыра, но не даст, а спрячет и велит искать. Толстый дулся, но сыр отыскивал. Теперь верный крыс уже большой и умный, если хочет сыру, идет к холодильнику. Но попытка не пытка.

Тонкий ткнул тряпку в крысиный нос (пускай понюхает) и, подражая дедушке, скомандовал:

– Толстый, где сыр?

Верный крыс настороженно посмотрел на хозяина, почесал ногой в затылке и скрылся в темноте.

Патрик опустился на корточки рядом с Тонким:

– Ты че это? Думаешь, найдет?

– А есть другие варианты? – спросил Тонкий. – Или он, или никто.

Патрик согласился, и они молча стали ждать крысиного пришествия.

Не прошло и пяти минут, как Тонкий услышал писк! Он вскочил, высматривая в залежах мусора маленький быстрый силуэт. Молодец, верный крыс! Неужели нашел?!

Толстый выпрыгнул из темноты и шмякнул к его ногам бесформенный серовато-белый огрызок. Тонкий подобрал. В нос шибануло тухлятиной, огрызок развалился в пальцах на склизкие комки. Ну и дрянь! Толстый вскарабкался на плечо и, воняя, как тысяча солдатских портянок, пощекотал хозяина усами: молодец я? Заказывали сыр – вот, пожалуйста. Уж извините, какой нашли на свалке, такой и принесли.

Патрик очнулся первым:

– Ну, блин, ищейка у тебя!

Тонкий молча бросился к Патрику и, зажав приятелю рот, повалил его на траву. Патрик побился, тараща удивленные глаза, проследил за взглядом Тонкого и затих.

Потому что совсем рядом, буквально метрах в пяти, двое тащили королевскую кровать!

Глава XXXIV

Отважный идиот

Верный крыс забрался хозяину под бок и тоже притаился: крысы – стайные животные. Знакомые голоса переговаривались по-французски.

– Сань, – шепнул Патрик, – а тряпку-то ты еще утром полицейским отдал!

Тонкий так и примерз к земле: правда, отдал. Значит, эту тряпку Толстый стащил на чужой барже!

Двое подошли совсем близко, и Тонкий разглядел белые нитки на рваных джинсах и скомканный брезент на кровати. Вот что за тюк стоял под брезентом на барже Джинсового Капитана!

Двое между тем швырнули кровать в кучу мусора. Один снял с пояса фляжку и пошел к куче.

– Жечь будут, – шепнул Патрик. – Слышь, художник, мы так и будем смотреть, как дедушкино оправдание погибает?

– Звони в полицию! – скомандовал Тонкий, подумав, что за последние дни слишком часто произносит эти слова. – Я пошел. Подключишься по ходу дела.

Чтобы противники раньше времени не заметили Патрика, он отполз в сторону. И начал…

– Уберите собаку! Уберите собаку!

Громко вопя по-русски, на Джинсового Капитана бежал какой-то малолетний идиот. За ним несся серебристый в темноте мохнатый комок с котенка величиной. Спасаясь от страшного зверя, идиот с разбега запрыгнул на руки Капитану. Прибавленьице оказалось неожиданным, свалочная почва под ногами – неровной. Джинсовый Капитан поскользнулся, забалансировал и, расплескивая бензин из фляжки, с идиотом на руках, рухнул спиной в режуще-колюще-шуршаще-вонючий мусор.

Свалка была французская, то есть больше чем наполовину состояла из набитых мусором больших и маленьких полиэтиленовых пакетов. От толчка пакетные горы стронулись и поползли на упавших.

– Спасите! – еще громче завопил идиот, цепляясь за Джинсового Капитана. Того уже завалило пакетами, видимость – ноль. Барахтаясь, он высвободил голову, огляделся, и тут на лицо ему приземлился серебристый комок. Маленькие коготки царапнули щеку, сверкнули под луной безупречно острые резцы.

КРЫСА!

Конечно, Джинсовый Капитан – взрослый мужчина, ему не пристало бояться помойных грызунов. Но когда в лицо… В сантиметре от глаз… Вопя, он попытался вскочить, но идиот не отлипал, и под его весом Капитан снова рухнул навзничь. Пакеты, ясно, поползли, откуда-то вылупилась половинка тухлого арбуза и, окропив Капитана омерзительным соком, словно каска наделась ему на голову.

Подоспел помощник, схватил идиота и уже почти было оторвал его от Капитана, но тут как из-под земли вырос второй идиот и вцепился в помощника.

Джинсовый Капитан был образованный и вспомнил к случаю русскую сказку: «Бабка за дедку, дедка за репку». Наконец Капитану удалось встать, мгновение он стоял почти прямо, с арбузом на голове и почему-то с ускользающей селедкой в кулаке. Но цепочка «идиот – помощник – второй идиот» оказалась неустойчивой, и все повалились на спины, увлекая Капитана за собой.

Все началось заново. Ругаясь и отряхиваясь, Джинсовый Капитан пытался вызволить из кучи-малы помощника и попутно соображал, что идиотам надо. Сперва он решил, что идиоты что-то не поделили между собой, и младший удирает от старшего, ища спасения у него – Джинсового Капитана. Потом в лицо ему брызнул тухлый помидор, и мысли приняли другой оборот: может, идиоты – помойные рэкетиры? Говорят, у клошаров (французских бомжей) все свалки разделены на участки, и упаси бог постороннему человеку рыться в мусоре на чужой территории…

Словно подтверждая его догадку, над ухом лязгнул пистолетный затвор. Джинсовый Капитан обернулся, разглядел блеснувшие в свете луны форменные пуговицы и подумал, что уж лучше бы клошары.

Глава XXXV

Домой!

На суд Сашка не успевал – пора было домой. Но французские полицаи добросовестно записали его показания, и Тонкий был уверен, что без него ничего не напутают. Патрик не ошибся, Леонардо не соврал. Двое у помойки действовали по поручению мсье Перена – хотели уничтожить главную улику по делу о музейной краже. Но вовремя подоспел начинающий оперативник Александр Уткин!

В номере царил предотъездный дурдом. Тонкий с Ленкой носились из комнаты в комнату, в ванную и обратно, смахивая в раскрытые чемоданы все, что попадется под руку. Как сказала горничная: «После вас должна остаться только мебель». Жозе-фу эти чемоданы закрывала. Она садилась на крышку и спокойно защелкивала замок. Тонкий пытался сделать это сам, но у него не вышло – все-таки гувернантка весит больше. На полочке в ванной Сашка нашел щипцы для завивки, те самые, обожженное ухо до сих пор болело. Он взял их двумя пальцами, хоть они и не были включены, и притащил Жозе.

– Спасибо, Александр, я забьила сдать их в прокат! – Она схватила щипцы и понеслась прочь из номера, не забыв защелкнуть воспитанников на ключ. Тут же раздался телефонный звонок:

– Саня! – послышался веселый голос Патрика. – Собираешься? Заходи!

Тонкий и рад бы, но…

– Мы заперты! Жозя отошла на минутку.

– Лезь через Булщита, – подкинул несвежую мысль Патрик. – Впервой, что ли?!

Тонкий хмыкнул: правда, не впервой. Опасный путь через балкон соседа уже давно перестал быть опасным. Тонкий ходил через Булщита, как через дверь.

– К Патрику со мной полезешь? – спросил он сестренку, но Ленка только мотнула головой, она была увлечена сборами. Ну и не надо. Все равно Патрик с Леонардо поедут их провожать. Он вскочил на перилину!

– Бэд бой! – послышался знакомый крик Булщита.

А ведь Тонкий сегодня уезжает. Может, ему даже будет не хватать сумасшедшего соседа со свернутой газетой в руках.

– Хотеть ту флай? – вопил Булщит, охаживая Сашку газетой. Тонкий секунду постоял, давая себя побить, последний день все-таки, и выскочил из номера к Патрику.

Поп-звезда была в приподнятом настроении. Она скакала по номеру, переставляла стулья, задевая своего деда, который смотрел телевизор.

– Здорово мы их, а? – Патрик хлопнул Тонкого по спине. Он еще находился под впечатлением от подвигов Тонкого, Толстого, деда и своих собственных. – А у нас новость: мы с дедом тоже скоро в Москву подадимся. Через неделю вылетаем!

– На гастроли?

– Как пойдет, – непонятно ответил двойник Леонардо и подмигнул Сашке. – Здесь мы уже свою миссию выполнили, дальше некуда. А на родине, может, и Петьку моего лучше примут. Хорошо петь на родном языке. И тебе легче, и соотечественникам приятнее, что развлекает их не эмигрант, а свой.

Сашка кивнул: в самом деле и легче, и приятнее.

– Александр! – Жозе-фу кричала из номера, но Тонкому было слышно через несколько стен.

– Вали, – толкнул его в спину Патрик. – Мы вас проводим.

Тонкий побежал к себе. Жозя уже вошла, значит, дверь открыта и незачем лазить через Булщита. Но, поймите правильно, Сашка видел его в последний раз…

– Ю!.. – взревел сосед.

Тонкий в последний раз притормозил, дав Булщиту себя шлепнуть, и шмыгнул через балкон.

– Александр, что ви забьили на бальконье? – Наивная Жозя так ничего и не поняла. Видно, решила, что он просто гулял по балкону, дышал воздухом, когда времени на сборы почти не осталось.

Патрик с дедушкой поехали провожать их до самого аэропорта. Ленка обрадовалась, узнав, что ее кумир скоро переберется в Москву. По этому поводу они с Патриком битых полчаса шептались, задерживая посадку.

Пока Сашка сдавал багаж, Жозя стояла в сторонке, промокая платком уголки глаз. Наверное, думала, что у нее никогда не будет таких веселых и послушных, таких шебутных и талантливых воспитанников, как Элен и Александр.

Потом все вместе долго прощались. Гувернантка раза три повторила, чтобы воспитанники не пили в самолете холодного и обязательно попросили плед у стюардессы, и воспитанники, конечно, заверили ее, что не забудут, хотя это была неправда. Леонардо сказал Сашке: «Спасибо», – и больше ничего, потому что вообще был немногословным. Патрик на прощание хлопнул Тонкого по плечу, так что в плече хрустнуло:

– Бывай, художник.

В самолет они сели последними. Патрик, Леонардо и Жозефа остались за бортом, и Тонкий начал скучать, едва опустившись в кресло.

На коленях у него в рюкзаке сидел Толстый. Сашка вспомнил слова костюмированного Карла на балу: «В мои времена того, кто нашел похитителя печати, назвали бы спасителем французской короны». Конечно, старались все – и полицейские, и Тонкий, но без верного крыса ничего бы у них не вышло.

Тонкий заглянул в рюкзак. Толстый мирно дремал в куче визиток.


Купить книгу "Толстый - спаситель французской короны" Некрасова Мария

home | my bookshelf | | Толстый - спаситель французской короны |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу