Book: Поселение



Недлинский Алексей

Поселение

АЛЕКСЕЙ НЕДЛИНСКИЙ

ПОСЕЛЕНИЕ

Женщинам - о мужчинах, вольным - о зэках, сегодняшнему - о вчерашнем

I

Тюрьма подарила мне свободу и женщин; хотел и третье что-нибудь для круглого счета - и, в итоге, получил-таки клаустрофобию. Но об этом дальше, а сейчас - битком набитый автозэк* виляет по серпантину, маршрут: Соликамская пересылка - поселок Серебрянка, хотя о конечном пункте знает только сопровождающий чин, капитан Макокин. Чего он не знает - что с этой минуты уже угодил в персонажи повествования, в мое безраздельное владение. Не сбрить ли тебе усы для начала, Геннадий Андреич? Для разгона, а как ты думал. Авторский произвол покруче ментовского. Ну, шучу, шучу, не икай, оставайся как есть. Мне ведь только голову брили в ШИЗО, усы не трогали - так и я не изувер.

Всей дороги - часа на три хорошим ходом, но - тормозили бессчетно; как понимаю теперь, в Красновишерске - пивка, а потом - отлить, отлить, отлить. Нам что - конец сентября, свежачок, почему не покататься, не ропщем. (А могли бы: уже кровь меняет состав, воля забраживает...) И вот оно:

- Ну, мужики, кто на оправку? - дверь настежь.

Нет, не поселок - дорога в лесу, но все приготовлено, полный парад: осины, березы роняют красу - осеннего севера жаркий наряд... Больше не буду, но не прозой же - этот стоградусной крепости ожог: вокруг - и на тыщу, на две - сколько хочешь верст, до полюсов - нет стенки с вышками! Не огорожены! Первый раз - после двух, пяти, есть и после червонца... Это прошибает, в голову и в ноги особенно (в душу не бьет, души еще нет ни у кого, занемела, отсижена).

Жмуримся блаженнейше, заплетаемся к обочине, даже не писается толком - так, формализм. Ну, мент рядом, так и то - усы неуставные, под Чапая, - и без пистолета! И лыбится тоже отечески. Ах ты, родной! Знаешь, Андреич, много, много МВД на Страшном суде отпустится за эту нашу оправку. Я вот - десять лет уже без загородок - а свободы, беспримесной, как она есть, - только тогда и глотнул.

Следующий раз - после смерти, думаю, будет, не раньше. Стоил двух с половиной лет подарок, что и толковать.

- Ну, по коням!

- А далеко еще, гражданин начальник?

- А когда конец срока?

- В 87-м.

- Успеешь.

Оказалось - меньше часу, а нам и вправду - куда спешить?

II

Когда спрашивают (редко, но бывает): "За что сидел-то?" - хочется встречно полюбопытствовать: "А ты - за что живешь?" Набезобразил, небось, в прошлой инкарнации - будь здоров! Там отмазался - здесь зато крутишься (нынче ведь все "крутятся", нет?). За мелочь какую-нибудь в России не рождаются, дружок. Но - что было, то было, а главное теперь осознал ли? Твердо ли встал на путь исправления? Доказываешь ли это активным трудом и участием в общественной жизни?

Вот про меня - и в постановлении так записано, без этого на поселок не отпускают. Приехали уже, кстати.

Стемнело, мутит - некогда разглядывать, все мельком: забор из горбыля - с трех сторон только, бутафория, мужички с работы - морды не впалые, половина усатых - и в вольном! То есть сапоги и телогрейки, конечно, но не фофаны зоновские, без воротников! И пидерок ни на ком! Благодать! Уже не зря это всё: три пересылки, столыпин душегубный... Чтоб привести в чувство - на первую ночь, не покормив (а

- воля, привыкайте...), затолкали в ШИЗО. Всех пятнадцать - в бетонную коробку пять на три, - и правильно, между прочим. Нигде такого нет: раз - и на небеса.

Мытарства, чистилище - везде строгости, для нашей же пользы. Но, поскольку рассказ мой, на самом деле, о любви - опускаю посторонние подробности, да их и не удержала здравая память. (Всегда мне казалось, что есть какая-то фальшь в реставрации былой росписи: время сохранило, что нужно: контуры, композицию, - а на ту сияющую первозданность - нет уже глаз...) Стало быть, через день - заведую гаражом, хоть о машинах знал до сих пор только, что зеленый - можно переходить. Облечен высоким доверием, смастерил шапочку из шарфа, потому что обритый еще, а несолидно начальник же.

(На этапе:

- Откуда, ребята? - сами уже поселенцы, с больнички возвращаются.

- Питерские.

- Ну, эти вечно - нарядчики да приемщики.

Ау, брега Невы! Так вот она где - всесоюзная кузница белых воротничков для лесоповала, не зря Петр старался!) Полная свобода передвижений в административных границах. Чтоб понятнее - набросаем план местности, тем более, что за вычетом двух-трех историй все произойдет именно здесь. Одноименная речка делит поселок надвое: наша колония (человек двести) - на возвышенном берегу, местные и женатики из зэков - на пологом. С нашей стороны - ДПНК, зона, гараж (большой сарай), моя избушка, кузня, два склада, электростанция (сараи поменьше), аккумуляторная (крохотный сарайчик) и халупка петухов. У них, у местных - деревня - дворов сорок, клуб, два магазина, пекарня, пилорама, контора, баня, ферма. В холмистую даль убегает уже однажды проделанная дорога с ответвлениями к лесосекам. Смешанный лес вокруг еще не вырублен - или уже вырос с тридцатых - и полон зверья - от бурундуков до медведей. На два ближайшие года - моя вселенная, лучший из возможных миров (на том и по сегодня стою - воистину!).

III

Помню школьный эксперимент "Сам себе Зевс": два металлических шара на стержнях, один заряжается вращением диска, сближаешь их - гром и молния! (В миниатюре, конечно.) Здесь - другой реквизит, но суть все та же: двести ядреных мужиков, заряженных донельзя (чтоб меньше пятеры накручено - ни одного), сперма брызжет чуть не из ушей, - и всего-то через Серебрянку - местные девчата, училки из Перми по распределению, заочницы-декабристки, офицерские жены - ну? Что там твой Зевс! Ваал и Астарта! Кибела и Аттис! Песнь Песней!

Углубим классический экскурс: это обаяние демонического разврата, Клеопатра - что ее сотворило? - клубы вожделения вокруг, самовластие выбора... Перегнул, занесло, улыбаюсь: вот Котря, жена замполита, стоя за прилавком лабаза, звонко хлещет себя по телесам резинкою панталон (привычка такая: сзади оттянет и - шлеп!), Наташка Сойкина с вечным фингалом, белясая блядища Оля Лебедиха - нет, Клеопатры там не было. Но у знакомой моей жила когда-то морская свинка, тезка египтянки, в обиходе Клёпа. И этот отрезок между крайними точками: славным домашним зверьком и бестиальной царицей - как раз заполняют мои героини.

Зайдем для начала в контору: мне нужны бланки путевых листов и выяснить насчет своих денег с зоны (неделю уже на одолженный рубль живу).

Перед этим спрошу только: кто бывал на юге? Кавказ, там, Сухуми-Мухуми? Не даст соврать: всем курортницам до тридцати встречные водилы салютуют гудком - будь хоть крокодлой последней. Корысти в этом никакой машина мимо. Чистый мужской восторг, искусство для искусства, мистика пола. И вот я, северный заморыш, послеэтапный доходяга - топ-топ на крылечко, предбанник, дверь в бухгалтерию и - не хуже мохнотелого, шашлычного Гиви - эрегирую каждою клеткой - не видя ни лиц, ни фигур (сидят над бумагами), но - их тут много! Не старых! Экстаз и блаженство, умиление, благодарность. Минуту, не больше, но - навсегда теперь:

выдирая ребро - вот что Создатель задумывал!.. А если когда не так это уж сам виноват. Бросать надо свое вегетарианство!

Окатив, стихия женского уплотняется, дробится на главбуха, счетовода и статистку, можно адресоваться наконец.

- А бланков нет пока, - еще с райским призвуком, - а деньги, бывает, и год идут,

- уже трезвая реальность.

- Что ж, с голоду подыхать? - преувеличиваю для драматичности (накрылись шашлыки!).

- Заявление на аванс напиши, у тебя же оклад. Двадцать рублей получишь, - дебелая тетя, участливо. Слово за слово: Нина, из Питера (почему и базарим), замужем за вальщиком-зэком. Как потом узнал - заочница, Васька ее на пять лет младше, кудрявый, в усищах - прямо гусар, но - не бабник, и ты, Нинон, - только верная спутница. Помню тебя, люблю, но что ж у Некрасова хлеб отбивать, здесь не об этом. Крайних точек - обещал же - касаться не буду.

IV

Прилипло к памяти дурацкое: студентами еще сговорились на даче Новый год отмечать. Вольготно - шуми-кричи, свежий воздух, телки, четыре комнатушки - есть куда разбрестись, в случае чего. И вот, у хозяина дачи (предки, конечно, настоящие хозяева) бабушка - возьми и умри за неделю. В семье траур - любили старушку, хлопоты, похороны, то-сё - нет, дача отпадает решительно. А все уж приготовлено у нас, настроились порезвиться. И неделю ходим, бесстыжие, за Витьком (внучком ненаглядным), приканючиваем: "Может, ничего еще, а? Может, оклемается бабушка?" В самом деле, приспичило же когда помереть, подождать не могла! И съехались-таки, отпраздновали, погудели. Что называется, всюду жизнь.

Пусть мертвые хоронят своих мертвецов.

Теперь понял, к чему велось: так я десять лет себя уговаривал - бывшее сделать небывшим. Чего, мол, там - праздник всегда с тобой, будь проще, гляди на мир широко открытыми глазами. Да и не твоя это бабушка, по большому счету. Но тут не получилось, видимо - возраст сказывается. Ни веселья, ни телок. Душою - все там, среди милых призраков. Катенька Богданович, Ириша Коняева, Ленуся, - бывшее - было. Куда там - было! Только и есть, что оно, - сдаюсь, иду, возвращаюсь к вам.

Ну, кто же первый навстречу?

Чтоб не раздумывать - соблюдем субординацию: главбух у нас Люба Бандурко, тем более, раз о любви - так с Любки и начнем. По чалдонским меркам - давно перестарок: двадцать четыре, а не только что в девках, но (сорок дворов - всё на виду) девка и есть. Уж не больна ли? Нормально ведь как: чуть заволосело в пахах

- погоняй-нахлестывай. Спешите творить добро. В чем же дело, Любаша? Это не только я, мать, подружки - это натура спрашивает. Грех бабий век так разбазаривать: в Чалдонии он недолгий, не Париж. И вот - Любаша поднимает от счетов свои чудные серые глаза, встряхивает перманентом, улыбается чуть (а нельзя широко - зубы тут едва до двадцати держатся: север) и - снова в калькуляцию, будь она неладна. Кого хочешь зло возьмет.

Но - свершилось-таки! Прямо не верится. Отыскался принц. Из нашего брата, из зэков, конечно. Шестера на ушах, но остался разменянный годишник, уже одной ногой товарищ. Андрюха Долгаев. Столичная штучка (пермяк то есть). Завфермствует здесь. Солидон, раздобрел на молоке, аж лоснится. Усы смоль, брови жгучие, хорош, хорош. Но главное - степенность эта, начальственность, хоть и двадцать семь всего (на ферме-то натренировался - благо не в лесу, где все с топорами).

Чем не жених? По всем статям.

Но это я так, балагурю, - а уж что там серые Любашины глаза углядели - можно только фантазировать. А зачем? Факты достаточно красноречивы. Андрюха в конторе

- щечки рдеют, счеты не щелкают, и даже выяснилось, с какой стороны зуба не хватает. Этот котяра прожженный - на ус, конечно. Бурное крещендо, сон разума, апогей страсти. Девчатам даже обидно - все-таки была местная достопримечательность, почти святая (хоть и дура несусветная). А теперь - то Андрюха в Любкины окна (уследили, да он и не осторожничал особо), то она на ферму - пошло, вульгарно, какувсехно, - что же было чуть не до пенсии тянуть?

Сама-то Любка как раньше плевала, так и дальше не удостаивала.

Никакая это не новость в мире - злые шутки природы: художнику - руку отсушить, композитора - тугим на ухо, - ну, и вот еще изощрение: девчонка таежная (пятьдесят километров, автобус раз в неделю - до ближайшей парикмахерской) с душою аристократки - нет, не это удивительно. Но пронести в себе, не похерить, даже ватник носить, как манто от кутюр, преклоняюсь! завидую! Счастья, конечно, таким не видать - да и ну его к черту, счастье это куриное! Тогда ты так не думала, Любаш (и никто до тридцати так не думает), прости отсебятину.

Может, здесь и оставить вас с Андрюхой?

Знаешь, ходили мы с отцом на охоту, он с ружьем, а я за компанию, единственный раз, кстати, выбрались вместе. Начало мая, на тяге только разрешено стоять.

Стоим. Вдруг на поле (метров пятьдесят от нас) два зайчишки выбегают. И - столбиками друг перед другом, целуются, точь-в-точь. Батя и бахнул из двух стволов. Одного - наповал, а другого (другую?) уже я догнал, подраненного, и ножом прикончил. Сейчас вспоминать - тошнит, а тогда азарт, горячка, дух забирает! Атавизм окаянный. На охоту вышел охоться, а не умиляйся. Это - добыча. Подумаешь - целуются! Вот и писательство - сплошь на таких инстинктах.

Должен рассказать, чем кончилось - и все тут, ружье заряжено, нож под рукой.

V

Пора пояснить, что колонийское наше начальство (а оно же - и поселковая власть, у местных ведь нет иных, кроме кубика, источников пропитания) придерживалось в ту эпоху четкой демографической стратегии: блядки - пресекать, бракам - содействовать. Любкин же случай - однозначный, Мендельсон уже палочкой постукивал. Словом, негласное "добро" майора Канюки ограждало завфермой от многих неприятностей. Что, не могли сумароковские сомосовцы опустить почки безоглядному Ромео? Запросто. И кирзачи давно чесались. Подстеречь в Любкином палисаднике - дескать, темно было, думали - вор. (Никогда такого не случалось в Серебрянке, чтобы зэки в деревне пошаливали. Дверей даже никто не запирал всерьез. И не в том дело, что брать нечего, что у каждого сучкоруба денег на лицевом не только всю обстановку чалдонскую, но и дом целиком купить можно, - нет! Скорее - братственная полюбовность двух берегов, еще из той Руси доплеснувшее чувство одной судьбы... К своему же - залезть? Как и местному - считать зэка за нелюдь, опасаться? - и в голову не придет.) Да, но и без крайностей - мало ли средств? В лес перевести - а там не парное молочко, восемьдесят кубов на маргарине - ежедневное обязалово, а то в жадную, жопу рвущую бригаду - где все сто двадцать намахивают. Так сказать, использование половой энергии в мирных целях. Да и кича с машинкой для стрижки всегда наготове. А все же не борзей Андрюха - и обошлось бы, думаю. Рок завистлив, не высовывайся чересчур. Особенно когда подручные рока - сержанты ВВ, молдаване Дo нос и Гроссу. А старшой у них - коренной коть-моть прапорщик Сумароков.

"Сомосовцами" это он же их и прозвал - без юмора. Очернил, полагаю, гвардию диктатора.

Задача: как выявить распыленные в цивильных буднях особинки национального склада? Если войны никакой - сделайте парня сверхсрочником ВВ. Тюрьмы, зоны, пересылки, колонии вроде нашей - полигон необъятный! И вот - суров, но с искоркой добродушия будет вэвэшник-хохол. Застенчиво-непреклонен - бульбаш.

Педантично-жесток, но строго в рамках закона - красноперый прибалт.

Непредсказуемо-истеричен - кавказец (но их, по-моему, и не берут в ВВ). Бездны мрачного садизма мерещатся в узкопленочном взгляде цирика-азиата, но - не разверзтые, по извечному отсутствию воображения на мусульманском Востоке.

Но тысячью мелких пакостей, неистощимой придирчивостью превратить зэковскую жизнь в ад кромешный - способен только вэвэшник-молдаванин. Как, откуда берется такое в сынах этого, в общем, немудреного народца? Думаю, дохнуло-таки на них растленной латинской утонченностью, смрадом Святой инквизиции. Неисповедимо, но

- факт. Даже Сумарокову Донос и Гроссу внушали легкое омерзение. (А почему, кстати, не начал с русского? - Так с нас что и взять, с нашей всемирной отзывчивостью. В любую сторону всех переплевываем, вне конкуренции. Универсалы.) И ведь говорили Андрюхе: не надо, не надо в молдаванское дежурство любовь крутить! Значит, любовь и была, раз не внял. Ну, получи ниже пояса: шмон на ферме, фляга с бражкой, десять суток кичи, башку наголо. И доказывать нечего, все понимали: бражку в навозе выстаивать - не в Андрюхином стиле, скотники (два придурка недавно с этапа) развлекались. Но за крайнего - зав., натурально. Нет, смешно, при нашей-то железной организации (я же и организовывал): утром - бензовоз в Красновишерск, вечером - бухало в диспетчерской, никакого самотека, только заказывай, - и вдруг бражка эта плебейская! Чисто сучкорубское пойло (рецепт? Пожалуйста: томат-паста, сахар, вода - банку в муравейник, поддерживать температуру брожения. Еще проще, чем все гениальное, быка, между прочим, валит). Ведь хмель - дело тонкое, нужен некий изыск, дополнительная острота. Что там грубоватая сладость запретного! Неторопливо, под разговор-закусочку удвоить окружающее и часа в четыре утра, в миллиметре от полной отключки, нечеловеческим усилием воли сохраняя равновесие, продефилировать - два механика, я замыкающий - перед окнами ДПНК:

"Спокойной ночи, гражданин начальник!" - трудовая усталость на лицах... Вот он, высший пилотаж поселенской пьянки! Петля Нестерова, пике Петлякова! Да...

Главное, историю любви рассказываю. Слышал же в детстве: "водка любого с пути собьет" - правда, значит, смотри-ка ты. Впрочем, у Андрюхи десять суток без вывода - не точками же паузу обозначать?

- Вы хоть не в холодной его там держите, Семен Давыдович? - Это Любка Канюке, в магазине столкнулись.

- Ничего, мужскую гордость не поморозит, - да, теперь вот с ней можно такие шуточки, раньше язык бы не повернулся. - В холодной волосы быстрее отрастают.

ШИЗО у нас - четыре камеры, три обшиты доской, а одна - бетон голимый, для острастки, для выпивох как раз. Спать невозможно, одежда - х/б и тапочки, кто без вывода хоть пяток суток в ней хапнул - потом писается по ночам. Да пусть писается, пусть обритый - Любке уже неважно. Эх, десять суток, если б на том и кончилось!



VI

Лежал на диване, перетряхивал в памяти свою пропащую жизнь: истлевшие клочки, пыльные обломки. Надоело, сгреб снова в кучу, задвинул ногой - это Андрюха Долгаев меня подразнюнил. Уж больно тут круто с нами, с мужиками: живем мы меньше, а срока нам дают длиннее, лысеем вот, простатит опять же... За ночь десятикратно - только Геракл управлялся, а у них - любая завалящая шалава...

Нет, в следующий раз, если сюда - то женщиной, решено. Стоп, вот про роды забыл.

Что замечательно - в Серебрянке тяжелели только законные жены (уж от законных ли

- не будем вникать пока), девчата же, при полной разнузданности, ходили яловыми.

Какими ухищрениями это достигалось - не смог выяснить (не так и ловко - в лоб спрашивать). Одно точно: аборт ли, травля плода - здесь было делом исключительным, за гранью житейского, ЧП, как и положено, в общем. И вот - грянуло: Анечка Богданович, пышечка-ямочка, попка круть-верть, хохотушка, нос пятачком, пятнадцать лет, - залетела. Что младшая дочь гуляет - тете Тасе (хлебопеком у нас, сама как коврига - душевная) не надо соседских сплетен: видно же и так - за месяц девка в тело вошла. Ну, места тихие, зато нравы дикие, остепенять бесполезно. У всех обходилось как-то, чего уж тут педагогику разводить. Но залет - это нет, сквозь пальцы не глянешь. И можно б оставить, но от кого, зараза, не говорит. А что Аньке говорить - там три претендента, как минимум. Распечатали Донос и Гроссу, подпоив. Потом Донос уже самолично наяривал. А еще - эх, Андрюха, вот молочко парное, лучше уж сучкорубом, от греха

- да, было разок. Занесло на ферму, поддатую, хохочет-заливается. И кайфа-то никакого, с Любкой же не сравнить.

Мамаша наседает, и от бати не утаилось, накидал лещей. Короче, все смешалось у Обломских, не жизнь пошла. Молдаване труханули - статьей пахнет, тут тетя Тася дожмет, не открутишься. Что ж - выход один: вали на горбатого - понять их можно.

Только как дуре этой, Анюте, растолковать? Всё дома сидит, родители зашугали.

Донос - к Катюшке (она статисткой в конторе):

- Что сестра в клуб не ходит?

- Та-а... Болеет, - Катюхе смешно, представила на танцах сеструхину рожу опухшую. - Соскучился - заходи, матка в Вишерогорске, отец на летнике.

- Поговорить с ней хотел.

- Ну, поговоришь, - смеется опять (в курсе же всего). А зря смеялась, разговор был серьезный.

- Ты что, рожать будешь?

- Так матка не везет на аборт. Пристала - скажи от кого.

- А ты?

- Ну, скажу. Не рожать же, хоть школу кончить.

- Что скажешь?

- Да про вас, дураков.

- Слушай, я домой писал, говорил - жениться хочу. Мои не против.

- На ком жениться-то?

- На тебе, на ком. А ты сажать меня хочешь.

- Не хочу я сажать... У меня и паспорта нет, ты что - жениться? - у Аньки аж глаз заплывший раскрылся (дуре-то - много ли надо лапши).

- Через полгода получишь. А у нас в Молдавии в шестнадцать можно, закон есть. Ко мне поедем. У нас дом, "Жигули".

- Так рожать, что ли?

- Нет, у нас не поймут. До свадьбы нельзя рожать.

- Так что я должна?

- Скажешь на зэка. Скажешь - был пьяный, ребенка все равно нельзя.

- Какого зэка-то?

- На фермера этого можешь, Долгаева.

- Да не было с ним ничего, - тут Аня струхнула, невеста же, что ты!

- Знаю, что не было. Скажешь - поверят. Он целый день в поселке, все видят, лазит здесь где не надо.

- А ему-то что будет?

- Ничего, на зону закроют, там досидит.

- Так сюда же вернется, он с Любкой...

- Никто не вернется. Ты зэков не знаешь. У него в Перми таких Любок...

- Может, на другого сказать?

- Ну. На деда скажи, с заправки.

- Нет, не хочу на деда.

- Короче, думай. Фотография есть? Родители просили, надо послать.

Нашлась у Аньки фотография. Донос и текст продиктовал на оборотке: "Моим будущим маме и папе, с приветом. Аня". А дальше - одноколейка, всё в одном направлении:

тетя Тася - к Канюке (ее и разобрало-то, что чужой жених, а наших брюхатит), у того говно закипело: "Надо же, курва, паскудник! Мы ему выездной суд устроим, накрутим на полную!" Ну, от выездного-то мать отговорила - зачем дочку зря полоскать, а на полную - да, накрутили. 117-4, девять лет плюс год недосиженный, строгий режим. Первое письмо Любка из Заполярья уже получила. Прочитать - прочитала, но не ответила. Что отвечать? И не плакала даже. Анька плакала - когда Донос ей объяснил популярно, после аборта. Но те слезы разговора не стоят.

VII

Пришла в Серебрянку зима, а у меня в избушке печка с норовом, дымит - страшное дело. Целый день с квадратной башкой хожу, даже чифирить неохота. Уже и щели на ней позамазывал, колосники прочистил, все равно, паразитка, пыхает - белыми кудряшками, чистый угар.

Ночами лучше, потому что ночью - прыг в

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 126




home | my bookshelf | | Поселение |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу