Book: Роман с призраком



Роман с призраком

Барбара Картленд

Роман с призраком

Глава 1

— Демелса!

Оторвавшись от книги, которая, судя по всему, захватила ее целиком, Демелса подняла голову и прислушалась.

— Демелса! Демелса!

Легко вскочив, девушка опрометью бросилась к лестничной площадке.

С верхней ступени парадной лестницы она приветливо заулыбалась необыкновенно стройному и красивому молодому человеку.

— Джерард! — с радостным удивлением воскликнула она и тут же с беспокойством добавила:

— А мы тебя совсем не ждали!

— Я так и знал, Демми, — ласково ответил сестре молодой человек.

Когда они были наедине, он называл ее уменьшительным именем, закрепившимся за ней с детства.

Демелса, едва касаясь ступенек, спорхнула по лестнице, торопясь обнять брата.

— Осторожно, — вежливо попытался он отстраниться. — Ты помнешь мне шейный платок!

— А, ты опять его по-новому завязываешь! — заметила Демми, впрочем, без особого восхищения.

Далекая от лондонского света, она мало ценила ухищрения привередливой моды.

— Ох, Джерард, какой ты элегантный! — все-таки заметила она, отступив на шаг и разглядывая брата после недолгой разлуки.

— Еще бы! Я к этому и стремился, — самодовольно ответил Джерард. — Такой узел называют «математическим».

— Да, название говорит само за себя, — тут же отозвалась Демми, которая была с детства не в ладах с математикой. — Завязать его, наверное, не проще, чем доказать какую-нибудь там теорему!

— Куда там! — снисходительно улыбнулся Джерард. — Как тебе известно, теоремы никогда не доставляли мне хлопот, а чтобы научиться завязывать этот вот узел, я потратил немало часов и извел полдюжины муслиновых платков.

— Постой секунду на месте, дай мне рассмотреть тебя! — попросила Демелса, догадываясь, как приятно брату ее внимание к его нарядам.

Джерард с явным удовлетворением медленно повернулся.

Он выглядел на редкость элегантным и стройным в узких панталонах цвета шампанского, сюртуке в обтяжку и шелковом жилете.

— Ты можешь по праву гордиться своим новым портным, — помолчав, заметила Демми.

Несмотря на то, что сестра постоянно жила в провинции, Джерард доверял ее вкусу и с удовольствием выслушал ее вердикт.

— Только мне страшно подумать, какой за это придет счет, — не удержалась Демелса, которая была в денежных вопросах гораздо осмотрительнее брата.

— Из-за этого-то я и приехал поговорить с тобой, — живо отозвался Джерард Лэнгстон.

— Джерард, неужели ты опять залез в долги? — с ужасом воскликнула Демелса.

— Дело чуть не дошло до ростовщика, — неохотно признался молодой человек. — Однако давай лучше перейдем в библиотеку и там все обсудим. Кстати, мне бы не помешал бокал вина. На дорогах — несносное столпотворение, экипаж еле тащился, и я наглотался пыли.

— Немудрено, — рассеянно кивнула Демелса. — Перед скачками здесь всегда начинается толкотня.

Приготовления к скачкам в Эскот Хит, городке в графстве Беркшир, всегда начинались заблаговременно. Первыми сюда прибывали лошади в сопровождении конюхов, тренеров и жокеев. Животных размещали в заранее снятые конюшни и готовили к состязанию.

Участники и гости: и те, кто выставлял своих лошадей, и те, кто ехал на скачки из любви к этому великолепному зрелищу или из желания не отстать от других — ведь скачки в Эскоте почитались одним из самых знаменательных событий аристократического сезона, — отправлялись в путь из своих дальних графств за несколько дней, а то и недель до открытия состязаний. А столичные жители начинали съезжаться в Эскот в неделю, предшествующую скачкам.

Войдя в библиотеку, Джерард осмотрел комнату странным, каким-то оценивающим взглядом, что несколько насторожило наблюдательную Демелсу.

Обычно брат появлялся в отчем доме в двух случаях. Время от времени молодой щеголь приезжал забрать свою выстиранную, вычищенную, тщательно отглаженную и при необходимости зачиненную одежду. Заботу о своем гардеробе он милостиво доверял сестре и старой няне. Из-за хронической нехватки средств он не желал оплачивать услуги столичных мастериц.

Вторая причина его посещений также была связана с деньгами, точнее, с их отсутствием. Иногда финансовое положение расточительного аристократа ухудшалось настолько, что ему приходилось, на время отказавшись от своей элегантной и дорогой холостяцкой квартиры на Хаф-Мун-стрит, пережидать безденежье в родных пенатах.

Теперь внимательный взгляд Джерарда придирчиво прошелся по выгоревшим бархатным портьерам, в цвете которых едва угадывалась былая сочная зелень, по ковру, изначально ворсистому, но теперь местами вытертому до основы, переплетением напоминавшей простую мешковину, и по покойным креслам, на которых гобеленовая обивка уже пару десятков лет требовала вмешательства обойщика.

— Что ты все так разглядываешь? — не утерпела Демелса. — Хочешь переставить мебель?

Джерард, глубоко погруженный в свои мысли, ответил не сразу.

Комнаты, хоть и довольно запущенные, все же сохраняли флер прежнего великолепия и дышали благородным достоинством.

Молодой человек удовлетворенно резюмировал:

— Что ж, здесь не так уж и плохо. В, конце концов, только парвеню и нувориши гонятся за лоском новизны.

— Дорогой, о чем это ты? — с недоумением взглянула на брата Демелса.

— Я приехал сообщить тебе волнующее известие! — с торжеством, за которым, однако, скрывалось некоторое смущение, объявил Джерард. — Сядь на стул, а то, боюсь, можешь упасть от удивления.

— Что еще за известие? — насторожилась Демелса.

— Я сдал дом на всю следующую неделю, — набравшись духа, сказал Джерард. — На время скачек…

Последовало минутное молчание. Демелса пыталась осмыслить странную новость.

— Как это… сдал? Что ты имеешь в виду?

— Именно то, что говорю, — повторил Джерард, удобно устраиваясь на диване, тихим скрипом поприветствовавшем хозяина.

— Но… почему? Кому? Зачем?

Вопросы срывались с уст Демелсы один за другим, но брат медлил с ответом.

— Дом сдан графу Треварнону, — наконец объявил он, выдержав театральную паузу.

Заметив недоверчиво-радостный блеск в глазах сестры, Джеральд добавил:

— Подожди, я ведь еще не сказал, на каких условиях заключена сделка!

— Но зачем графу Треварнону жить в нашем доме? — недоумевала Демелса.

— Это нетрудно объяснить, — возразил Джерард. — Брекнеллская гостиница «Уздечка и подкова» прошлой ночью сгорела дотла.

— Сгорела? Какой ужас! — Глаза Демелсы округлились от изумления. — Кто-нибудь пострадал?

— Понятия не имею, — беспечно отмахнулся брат. — В какой-то мере пострадал граф Треварнон — лишившись крова на все время скачек, ведь гостиницу забронировал для своих гостей он!

— Значит, теперь ему некуда деться, — понимающе кивнула Демелса.

— Он был в отчаянии! — с воодушевлением продолжил Джерард. — И неудивительно. Ты ведь не хуже меня знаешь, что теперь во всей округе уже не найдешь свободной кровати, не говоря уже о комнате.

Демелса знала, что брат был прав.

В отличие от Эпсома, где ежегодно проводились другие популярнейшие скачки, куда из Лондона можно было легко добраться меньше чем за день, Эскот отделяло от столицы расстояние в тридцать миль.

Лишь немногим из «коринфян»— как называли тогда богачей, увлекающихся традиционными «аристократическими» видами спорта: верховой ездой, боксом и фехтованием, — удавалось добраться до Эскота за день с остановками только для перемены лошадей.

Большая часть публики выезжала на скачки загодя, двигалась не торопясь и оставалась в Эскоте не менее пяти суток. Само собой, все помещения, едва пригодные для ночлега, сдавались приезжим, все окрестные гостиницы буквально лопались от обилия постояльцев.

Трудностей с помещением не ведали лишь те, кто был приглашен в замок Виндзоров или кто мог выложить астрономическую сумму за найм одного из окрестных особняков.

Остальным любителям великолепного зрелища приходилось довольствоваться скудными удобствами местных постоялых дворов, за которые взималась непомерная плата. Нередко, возвращаясь со скачек, гость узнавал, что ему придется ночевать на диване, а то и ворочаться до утра на травяном матраце.

Демелса и без пояснений брата могла вообразить, какие неудобства причинил публике пожар в лучшей Брекнеллской гостинице «Уздечка и подкова», случившийся как раз в пятницу, накануне начала скачек.

Джерард принялся с упоением рассказывать сестре предысторию своей удачной сделки:

— Мы как раз пили в клубе «Уайте», когда Треварнон, услышав новость, воскликнул на всю кофейную комнату, где все это происходило: «Черт возьми, что же мне теперь делать? — Никто ему не ответил, и он продолжал:

— У меня на скачки заявлено пять лошадей, среди них мой лучший жеребец Крусадер. И они уже на пути в Брекнелл!»

— Крусадер! — выдохнула Демелеа, почти лишившись голоса от волнения.

Она давно мечтала увидеть этого жеребца, выигравшего уже немало скачек, чем он снискал подлинную славу: в Англии не было газеты, которая не напечатала бы статьи с дифирамбами по поводу его экстерьера и быстроты бега.

— Именно, Крусадер! — с торжеством в голосе повторил Джерард. — И я потеряю кучу денег, поставленных на него, если Крусадер, явный фаворит скачек, не будет участвовать в состязаниях!

— О, Джерард, как ты мог!

В этом восклицании его сестры упрек смешивался с отчаянием: Джерард, уже немало денег потерявший на скачках, был неисправим.

— Ты ведь обещал мне не играть, пока не расплатишься хоть с самыми срочными долгами!

— Но в этот раз мне повезет, Крусадер — беспроигрышный вариант, — возразил молодой человек.

«Беспроигрышный вариант» было его любимое выражение. Он всегда так называл любое рискованное предприятие, в итоге неизменно оставлявшее его с новыми долгами, что, впрочем, огорчало не столько Джерарда, сколько его куда более рассудительную, несмотря на юный возраст, сестру.

— Граф и сам поставил на него целое состояние. — Ему казалось, что этот довод может смягчить Демелсу.

— Разница лишь в том, что у графа оно есть, а мы не можем позволить себе никаких непредвиденных расходов, — с горечью заметила Демелса. Ей уже давно приходилось довольствоваться самыми скромными нарядами и ограничивать себя во всем, изо всех сил стараясь свести концы с концами и соблюсти приличия в содержании некогда великолепного, но теперь, несмотря на все ее усилия, приходящего в упадок родового поместья.

— Отныне, после того как я сдал дом, мы тоже немного разбогатеем, — с гордостью возразил Джерард.

— Так ты на самом деле позволишь графу Треварнону со всеми его гостями приехать к нам? — воскликнула Демелса, до сих пор подозревавшая, что брат лишь строит свои — как всегда, несбыточные — планы.

— Ты все время перебиваешь меня, а я как раз пытаюсь тебе это втолковать, — снисходительно откликнулся Джерард. — Только не надо сразу вставать в позу и отказываться! В нашем положении выбирать не приходится. А Треварнон выложил за эту услугу целое состояние. Бог свидетель, эти деньги нам ох как нужны! — закончил Джерард тоном рачительного хозяина, хотя никто из знавших его ни на минуту бы не поверил, что он собирается распорядиться свалившейся на него суммой более рассудительно, чем это было у него заведено.

— Так сколько же он нам даст? — с замиранием сердца спросила Демелса.

Ей, как никому, было известно, насколько плохи, даже катастрофичны, были их обстоятельства, и соблюдение фамильной гордости, а настоящим аристократам не пристало пускать постояльцев за деньги, во всяком случае, так считалось в прошлом веке, теперь ее уже не останавливало.

— Тысячу гиней!

В ответе Джерарда отчетливо слышались нотки триумфа, но сестра не сводила с него взгляда, полного недоумения, словно не расслышала его или не поняла.

— Тысячу гиней? — недоверчиво повторила она после затянувшейся паузы, которую брат не хотел прерывать, наслаждаясь ее растерянностью. — Но это… это же невозможно! Ты… ты, наверное, шутишь?

— Как бы не так! — радостно отозвался Джерард. — Говорю же тебе, он был в полном отчаянии! — продолжил он свой рассказ. — На нашего блестящего аристократа было больно смотреть! Кофейная комната в клубе была набита битком. Он обвел собравшихся глазами, словно его осенило, что у кого-то из присутствующих может быть дом в наших местах. Потом взгляд его милости остановился на мне.

Тут Джерард, обладавший несомненными артистическими способностями, разыграл перед сестрой настоящий спектакль.

— Если память мне не изменяет. Лэнгстон, вы живете поблизости от Эскота, — задумчиво сказал наш будущий квартирант.

— Вы правы, милорд, — ответил я.

— А в вашем доме случайно не найдется свободных комнат на время скачек?

— Пустые комнаты есть, милорд, — говорю я, — но боюсь, они не смогут вас удовлетворить.

— В моем положении меня удовлетворит любой дом, лишь бы крыша была на месте, — говорит Треварнон. — К тому же, при доме ведь, наверное, есть и конюшни?

— Конюшни есть, — отвечаю я.

— На сколько лошадей?

Джерард беспомощно развел руками:

— Демелса, я сказал ему правду. Что еще мне оставалось делать?

— Не отвлекайся, — попросила Демелса, вся горя от нетерпения.

— Вот я и говорю: «Лошадей на сорок, милорд!» Тут он подошел ко мне, взял за локоть и отвел в сторону.

— Вы бы не особенно возражали, если бы я напросился к вам в жильцы? — спрашивает граф Треварнон.

— Разумеется, нет, милорд! — отвечаю я, а у самого сердце бьется, словно чувствую, что сейчас решается моя судьба.

— Так чем же вызвана ваша нерешительность? — настаивает он.

— Видите ли, милорд, дом у нас старый, а поскольку я наезжаю туда не часто, то и слуг там маловато. Вы привыкли к комфорту, которого там, боюсь, не найдете.

— Это не имеет никакого значения, — говорит граф Треварнон. — Я захвачу с собой собственного повара, дворецкого, сколько угодно лакеев и прислугу.

Я — молчу. А он спустя секунду спрашивает:

— Устроит ли вас плата в тысячу гиней за аренду вашего дома на недельный срок, Лэнгстон?

Джерард замолчал, словно заново переживая тот сладостный миг, когда он услышал столь заманчивое предложение. Потом, не давая сестре вставить ни слова, он радостно закончил:

— Итак, дело улажено, и завтра граф Треварнон и его гости будут здесь. Лошади прибудут сегодня к вечеру.

— Но Джерард, как же мы справимся? — встревожилась Демелса, наконец обретая дар речи, который потеряла от неожиданности свалившегося на нее известия. — У меня в распоряжении ведь только Нэтти да старушка Бетси! Мы не сможем все приготовить в столь короткий срок!

— Если его милости будет неудобно, он может упрекать за это только себя, — беспечно возразил Джерард. — Ты только подумай, Демелса, тысяча гиней!

Виновато взглянув на сестру, он признался:

— Я дошел до того, что уже собирался про вести дома все лето.

Как хорошо было известно его сестре, это означало, что Джерард совершенно истратился.

Демелса, как никто другой, понимала, что отказать графу Треварнону в просьбе, сулившей такие выгоды их семье, брат не мог, но в отличие от Джерарда она сразу задумалась о том, сколько почти неразрешимых проблем, сколько хлопот обрушится на нее и двух ее служанок.

Лэнгстон-Мэнор, как называлось поместье, принадлежало семье Лэнгстонов с начала XVI века. Правивший в то время король Генрих VIII поссорился с римским папой из-за того, что слишком часто менял жен, и стал бороться с католицизмом и католиками. По его приказу по всей стране закрывались монастыри, а их владения передавались во владения аристократов.

Одно из таких монастырских зданий и досталось после ликвидации обители Лэнгстонам.

С тех пор в разное время хозяевами возводились пристройки, многое в облике этого особняка изменилось, но он сохранил свою заостренную крышу, каминные трубы прихотливой формы, ромбовидные окна и особую атмосферу отрешенности и таинственности, которую Демелса приписывала тому факту, что изначально дом был построен для цистерцианцев.

Монашеский орден цистерцианцев был основан в XII веке и отличался особо суровыми порядками. Даже к архитектуре в этом ордене предъявлялись особые требования, вследствие чего образовался особый, цистерцианский стиль.

Историческая судьба семьи Лэнгстонов делала крутые повороты. Одни из них обладали огромными состояниями, занимали высокие государственные посты и пользовались заслуженным уважением у современников и потомков.

Другие проявляли безудержную тягу к мотовству и пускали на ветер нажитые предками богатства.

К несчастью, к последним принадлежали и дед, и отец Джерарда, в результате чего ему в наследство достался лишь этот дом с несколькими акрами леса.

Судя по всему, вместе с этим более чем скромным имуществом Джерарду передалась известная доля легкомыслия, свойственного его отцу и дедушке.

Стоит ли говорить, что молодой повеса желал проводить большую часть времени в Лондоне, поближе к Букингемскому дворцу и Красавчику Бруммелу, как звали в свете Джорджа Брайана Бруммела, законодателя моды начала XIX века, основоположника стиля «денди». Он являлся душой того веселого, жаждущего развлечений общества, которое окружало коронованного в 1820 году Георга IV.



А поскольку Джерард жил в свое удовольствие в Лондоне, уделом Демелсы оставалось существование в провинциальной тиши — скромное, незаметное и крайне экономное, если не сказать скудное.

Она знала только эту жизнь. Блеск и великолепие света, с которыми она, по знатности своего положения, непременно познакомилась бы, будь ее мать жива, а состояние до такой степени не расстроено, были ей неведомы.

По правде говоря, Демелсу вполне удовлетворяло постоянное пребывание в их старом доме, который она так любила, и привычные занятия: помощь старой няне по дому, уход за садом и чтение, которому молодая девушка предавалась с упоением, вполне объяснимым, учитывая ее возраст и вынужденное затворничество, лишавшее ее других развлечений.

Но главной отрадой Демелсы были лошади ее брата. К счастью, содержать их в Лондоне Джерарду было совсем не по карману: в столице конюшни были едва ли не дороже обычного жилья. Поэтому девушка могла сколько угодно скакать верхом по окрестным просторам с лихостью и ловкостью, от которой упала бы в обморок любая лондонская барышня ее лет.

Впрочем, среди жителей Эскота подобное мастерство не было редкостью — как не удивляет великолепное умение плавать тех, кто живет на морском побережье.

У Джерарда был один рысак — Файерберд, которого он предоставил попечению сестры и старого конюха Эббота, жившего в поместье с тех пор, как его теперешние хозяева были детьми.

На этот раз по настоянию Эббота Файерберд был заявлен на скачки, где с ним предстояло выступить Джему Эбботу, внуку конюха.

Джем вырос в поместье Лэнгстонов и лишь в последнее время стал появляться в числе жокеев молодого поколения, искавших шанса участвовать в известных скачках.

Именно от него Демелса впервые услышала о непревзойденном экстерьере и выдающихся скаковых качествах Крусадера.

— От тебя требуется немного, сестренка, — подвел итог Джерард. — Как можно лучше прибрать в доме, разыскать побольше слуг и найти себе где-нибудь приют на следующую неделю.

— Приют на следующую неделю? — изумилась Демелса. — Зачем?

— Тебе не следует здесь оставаться, — ответил брат. — Это холостяцкая компания. Как я тебе неоднократно рассказывал, граф Треварнон хорош для мужского общества. Он мне очень симпатичен, но я в жизни и на милю не подпущу его к родной сестре.

— Но куда же мне деться, Джерард? — в полной растерянности спросила Демелса, не столько действительно обращаясь к брату, сколько размышляя вслух.

— Ну какое-то место должно найтись, — не пытаясь вдаваться в столь незначительные детали, заметил Джерард Лэнгстон.

— Но ведь без меня Нэтти и Бетси вовсе не справятся с хозяйством, — рассудительно возразила Демелса. — А старик Якоб наверняка забудет приносить по утрам уголь для плиты и мыть полы. Он день ото дня все больше выживает из ума.

— Здесь тебе оставаться нельзя — и точка! — решительно заявил Джерард.

Его тон лучше всяких слов сказал Демелсе, какую репутацию имеет граф Треварнон в глазах ее брата.

— Он что, правда так порочен? — с любопытством спросила она.

Ей не было нужды пояснять, кого она имеет в виду.

— Когда дело касается женщин; это сущий дьявол, — резко ответил брат. — Я никогда не видел мужчины, который превзошел бы его в верховой езде, лучше разбирался бы в лошадях, стрелял, фехтовал или мог состязаться с ним в любом другом подобном занятии.

— Но ты и раньше рассказывал о нем. И я всегда считала его неподходящей компанией… для тебя, — тихо заметила Демелса.

— Какая там компания, — отмахнулся Джерард. — Я ему не ровня. Среди своих друзей он числит всего несколько человек. Правда, он со мной любезен, иногда даже приглашает на свои вечеринки, но не более того. Разумеется, граф вызывает у меня восхищение — кто бы им не восхищался. Он затмевает блеском всех других лондонских аристократов, исключая разве самого бога. Но по части женщин…

— А он никогда не был женат? — продолжала свои расспросы Демелса.

— Он и теперь женат.

— Я и понятия об этом не имела, — удивилась Демелса. — Ты ведь никогда не упоминал… леди Треварнон.

— Она — сумасшедшая. Заперта в желтом доме, где безвыходно находится уже двенадцатый год.

— Сумасшедшая! Какой ужас! Он достоин… сочувствия!

— Треварнон — сочувствия? — расхохотался Джерард. — Это с ним никак не вяжется! У него больше земель, чем у любого другого джентльмена в Британии, и он богат как Крез. Ходят слухи, что сам король в бытность регентом при сумасшедшем отце, Георге III, много раз одалживал у него деньги, и эти долги Треварнон никогда не получит назад.

— Но ведь у него жена — сумасшедшая, — возразила Демелса, у которой эта новость просто не укладывалась в голове.

— Похоже, это его не слишком беспокоит. Напротив, это весьма удобное обстоятельство для Треварнона. Граф может заводить романы направо и налево, но все его приятельницы с самого начала знают, что у них нет никаких шансов потащить его к алтарю.

— Но, может быть, он хотел бы жениться.

— Пока его жена жива, это исключено. И уверяю тебя, сам факт своего пребывания в этом ярме граф превратил для себя в удовольствие.

В смехе Джерарда послышалась горечь.

— Если Треварнон уходит, оставляя очередную женщину в слезах и с разбитым сердцем, ей некого винить, ведь с самого начала ей было известно, что он на ней никогда не женится.

— Это можно понять, — заметила Демелса.

— Ничего ты не понимаешь, — резко возразил брат. — Впрочем, это и неважно. Ты должна лишь принять во внимание, что я запрещаю тебе даже знакомиться с Треварноном и не допускаю никаких протестов на этот счет. Ты уедешь из дома сегодня же вечером, и не спорь больше со мной!

— Но куда же мне уйти? — спросила Демелса, очевидно, готовая подчиниться воле брата. — Без сопровождения я не могу отправиться к тете Элизабет в Нортумберленд, а если я возьму с собой Нэтти, то Бетси наверняка вообще откажется что-либо делать по дому.

— Господи, ты всегда из любого пустяка сделаешь проблему! — в сердцах вскричал Джерард.

— Вовсе нет, клянусь тебе, Джерард, я очень хочу тебе помочь. Но надо смотреть на вещи трезво. Ты не хуже меня знаешь, что весь этот дом держится на мне, что, когда ты приезжаешь, готовлю тебе я, я же слежу за постельным бельем, наведением порядка и чистотой.

— Так найми же кого-нибудь на время своего отсутствия! — раздраженно сказал брат. — Слава богу, на это у нас средства теперь есть.

— Кого же я найму? — воскликнула Демелса, теряя терпение. — Все женщины, от мала до велика, вплоть до последних неумех, и так уже наняты в услужение приезжими на скачки.

На это Джерард не мог ничего возразить.

— Более того, — продолжала Демелса, не на шутку разволновавшись. — Я не могу допустить, чтобы случайные люди хозяйничали в доме. Они могут испортить те немногие ценные вещи, которые у нас еще остались. Взять хотя бы мамины простыни с кружевами и наволочки, которые она так чудесно вышила.

Брат приготовился ей что-то возразить, но Демелса вдруг радостно хлопнула в ладоши и воскликнула:

— Я придумала! Я знаю, что мне делать! Я разрешила наши затруднения.

— Куда ты собралась? — живо заинтересовался брат.

— Мы забыли о комнате «священников»!

— Комнате «священников»? — эхом отозвался брат.

— Я буду спать там, — с воодушевлением продолжала Демелса. — Никто не узнает о моем пребывании в доме, а пока все будут на скачках, я стану прибираться и делать все необходимые приготовления к возвращению гостей.

Джерард смотрел на нее в задумчивости. Потом он медленно сказал:

— Мне не нравится твой план. Это слишком рискованно.

— Рискованно? — удивилась Демелса. — Чем?

Он не мог обосновать свои возражения, как будто впервые увидев сестру в совершенно новом свете.

Джерард настолько привык к ней, что ему никогда не бросалось в глаза, как она стала хороша, как отличается ее милый облик от привычного лондонского типа женской красоты.

Весь образ Демелсы был полон свежести, юности, почти детского очарования. От ее изящного овального личика с огромными глазами веяло неизъяснимой прелестью, как от едва раскрывшей свои лепестки маргаритки.

Фамильной особенностью Лэнгстонов были удивительного цвета глаза, в которых, когда свет падал на них под каким-то определенным углом, проблескивали фиолетовые искры.

Джерард полностью унаследовал семейные черты. Что касается Демелсы, то она удивительным образом сочетала отцовские удивительные глаза с пепельно-белокурыми волосами своей матери, отливавшими на солнце чистым серебром.

Это странное сочетание сразу приковывало к себе внимание и, вне всякого сомнения, могло заворожить любого мужчину, который встретился бы на пути Демелсы.

Сестра была на четыре года младше брата, но Джерард по-прежнему считал ее ребенком, что не мешало ему в то же время беззастенчиво пользоваться ее истинно материнской заботой.

Теперь он сказал себе, что обязан оберегать ее, особенно от такого типа, как Треварнон.

— Что ты на меня так смотришь? — спросила Демелса.

Джерард улыбнулся, что придало ему мальчишеское очарование. Несмотря на все его недостатки, он был добрый малый, и сестра, которую он так часто допекал своим мотовством и легкомыслием, любила его больше всех на свете. , — Я задумался о том, что, будь у тебя подходящие наряды, ты затмила бы в свете всех столичных дам. О тебе пошла бы молва по всем гостиным и клубам!

— Надеюсь, что ты шутишь, — зардевшись, возмутилась Демелса. — Мама всегда говорила, что даме не пристало быть предметом обсуждения в клубах. По сути, от этого она… перестает быть дамой.

— Ну, поскольку ты все равно не станешь предметом ничьих обсуждений, тебе это не грозит, — миролюбиво сказал Джерард.

Теперь он посерьезнел и перешел на властный, не допускающий возражений тон:

— Если я разрешу тебе перебраться в комнату «священников», ты готова пообещать мне, что не покажешься из тайных помещений, пока Треварнон или кто-то из его гостей находится в доме? Помолчав, он добавил:

— Демелса, я не шучу. Либо ты сейчас же дашь мне в этом честное слово, либо отправишься вместе с Нэтти в Нортумберленд, а с домашним хозяйством пусть управляются слуги Треварнона.

— Ну конечно, милый братик, я обещаю, — сказала Демелса с обезоруживающей искренностью. — Ты ведь не думаешь, что я буду искать встречи с этим графом или другими повесами, с которыми ты прожигаешь жизнь в столице? Хотя твои рассказы о них иногда и занимают меня, но я отнюдь не одобряю твоих приятелей и их — и твоего тоже — образа жизни. Джерард рассмеялся:

— О котором, слава богу, ты и понятия не имеешь. Что ж, я целиком полагаюсь на твое благоразумие. Может быть, я поступаю не правильно, но я и сам понимаю, что без тебя все хозяйство развалится.

— Это самое приятное из всего, что мне сегодня довелось от тебя услышать, — улыбнулась Демелса. — Но, Джерард, раз ты получишь столько денег, ты можешь выделить мне некоторую сумму на жалованье слугам и на продовольствие — на время своего отсутствия?

— Ну конечно, — ответил Джерард. — Я слишком часто злоупотребляю твоей любовью, сестренка. Не сомневайся, если мы вместе переносили тяжелые времена, мы разделим и радость.

— Спасибо, дорогой, — ответила Демелса. — Ты знаешь, как я не люблю докучать тебе просьбами, но мне стыдно брать продукты в дом у местных торговцев.

— Я пока что не обратил чек Треварнона в наличные, но у меня найдется пара гиней на самое необходимое, — беспечно кивнул Джерард.

Он достал из кармана пригоршню золотых монет и, не пересчитывая, высыпал на ладошку Демелсы.

Бережно убрав деньги в кошелек, она благодарно поцеловала брата.

— А теперь мне пора заняться хозяйством, — объявила Демелса. — Если джентльмены прибудут завтра, времени у меня — в обрез. А ты сходи и распорядись, чтобы Эббот приготовил конюшню к приему лошадей. Стойла в порядке, за исключением последних двух или трех, над которыми протекает прохудившаяся крыша.

— Дождя, по-моему, не будет, — заметил Джерард. — Когда я ехал сюда, стояла чудовищная жара и мы с Ролло чуть не испеклись, доскакав до Виндзора.

— Ты всю дорогу проскакал на Ролло? — ужаснулась Демелса. — Джерард, как ты мог так поступить!

— Когда я останавливался перекусить, я давал ему передохнуть, а последние пять миль он почти шел шагом. Кроме того, я ехал по проселочным дорогам напрямик, а это, как тебе известно, гораздо ближе. Ты же понимаешь, что мне не по средствам содержать в Лондоне более одной лошади.

— Конечно, я все понимаю, однако такая нагрузка ему опасна.

— Как и мне! — шутливо вскричал Джерард. — По-моему, ты волнуешься о жеребце больше, чем о единственном брате. Я, наверное, даже не могу надеяться принять ванну?

— На холодную рассчитывать можешь!

— Это будет как нельзя кстати.

— Пойду приготовлю ванну, — сказала Демелса. — Но за вином тебе придется спуститься самому. Кстати, в погребе осталось всего несколько бутылок. Я думаю, его милость позаботится о том, чтобы привезти вино с собой.

Джерард широко улыбнулся:

— Он умрет от жажды, если вздумает ограничиться нашими запасами.

Демелса подошла к двери:

— Ты мне не сказал, сколько ожидается гостей.

— Шесть, если и меня считать гостем.

— Обедать ты сегодня будешь дома? Джерард отрицательно покачал головой:

— Поеду проведаю Дайзерта в Уинкфилде, там и по обедаю. Хочу рассказать ему, что граф остановится у меня. Компания графа будет обедать во вторник, после скачек «Грэфтон Свип». Герцог Йоркский убежден, что в этом заезде победа останется за ним — он выставляет своего Транса.

— Я думаю. Транс не подведет, — задумчиво сказала Демелса. — А сколько на него поставлено?

— Ставки очень крупные! — с воодушевлением ответил Джерард.

Его тон заставил Демелсу насторожиться. Она пристально взглянула на брата.

— Сколько ты рискнул поставить? — В ее голосе прозвучал укор.

— Ты ведь знаешь, что, когда речь идет о Трансе или Моисее, никакого риска нет и быть не может, — уклонился от прямого ответа Джерард.

Хотя Демелсе и хотелось упрекнуть брата в расточительстве, в душе она признавала правоту этого довода.

Транс был выдающийся жеребец, а с Моисеем герцог Йоркский выиграл дерби — скачки трехлеток в Эпсоме — предыдущего года.

За исключением Крусадера, это в то время были лучшие жеребцы английской верховой породы.

Демелса поспешила наверх, чтобы проветрить спальни. Большинством комнат не пользовались уже несколько лет. Она механически выполняла домашнюю работу, а голова ее была заполнена мыслями о скачках и о лошадях, которых ей предстояло увидеть всего через два дня.

Лошади были ей куда интереснее, чем та модная публика, что стекалась в этот тихий в остальное время года уголок, чтобы насладиться захватывающим зрелищем, столь любимым среди аристократии. А когда Демелса вспоминала, что Крусадер будет стоять в их конюшне, у нее от волнения захватывало дух.

Ей не терпелось обсудить столь редкую удачу с Эбботом. Но девушка сознавала, что прежде всего должна позаботиться о достойном приеме графа Треварнона и его компании — устроить все так, чтобы у избалованного роскошью богача не было оснований сожалеть о деньгах, выброшенных впустую.

Для нее эти просторные комнаты со сводчатыми потолками, с массивными кроватями, увенчанными пологами из тяжелой ткани, со старинными резными панелями были полны неизъяснимого очарования.

Демелса привыкла к этой обстановке с детства. Чувствуя, как от окружающих ее вещей веет стариной, она каждый раз входила в эти старые пустые спальни с затаенным трепетом.

Теперь, раздвигая занавеси — многие шторы стали совсем ветхими — и открывая ромбовидные окна, Демелса с тревогой спрашивала себя, заметит ли граф Треварнон их бедность, проглядывавшую на каждом шагу.

«Возможно, он не оценит благородную красоту выцветших за много десятилетий гобеленов, изящество резных панелей и сочный колорит ковров, с годами утративших былую свежесть, но приобретших новое очарование старины», — подумала Демелса.

Ей все вокруг казалось прекрасным, так как каждая комната фамильного особняка дышала богатой и полной достоинства историей старинного семейства Лэнгстонов, каждая картина, каждый предмет мебели пробуждали воспоминания.

— Счастье, — сказала вслух Демелса, — что стоит такая чудесная погода!

В саду, окружавшем дом, росло множество цветов, и она ежедневно меняла букеты во всех жилых комнатах, и весь дом был наполнен тонким ароматом.

«Искусство составления букетов, создающих неповторимый аромат, Демелса переняла от матери. Он передавался в семействе Лэнгстонов из поколения в поколение еще с елизаветинских времен, то есть со второй половины XVI века, как и рецепт особого состава на пчелином воске, использовавшегося в доме для натирки полов и полировки мебели.

Среди многих полезных вещей Демелса узнала и средство от боли в сердце, которым пользовала местная знахарка окрестных крестьян, когда, не желая нисходить до столь низменной клиентуры, важный доктор из замка Виндзоров отказывал им в помощи.



Обычно в особняке и окружавшем его крохотном поместье царили тишина и покой. Имение находилось на границе с Виндзорским лесом, и, хотя от скакового поля его отделяло расстояние не более мили, благодаря окружавшим его деревьям сюда не долетал шум толпы, болеющей на скачках.

Но сейчас Демелса чувствовала какое-то особое возбуждение, предвкушая, что и ее скромный дом волею судьбы окажется причастным к лихорадке и треволнениям недели состязаний.

По правде говоря, когда Джерард убеждал ее на время оставить дом, Демелса упорствовала не только из опасения, что в ее отсутствие пострадает хозяйство. Она не могла допустить и мысли, что пропустит состязания.

С раннего детства девушка смотрела все заезды и была настоящим знатоком конного спорта.

А сейчас, накануне скачек, на подступах к скаковому полю предприимчивые местные жители, как и каждый год, уже возводили палатки и ларьки, в которых проголодавшиеся или испытывающие жажду зрители могли найти угощение по вкусу, любой освежающий напиток для своего пересохшего горла.

Кроме того, в дни проведения скачек устраивались самые разнообразные развлечения — фокусы, песни, балаганные представления.

На каждых состязаниях как грибы вырастали многочисленные заведения с азартными играми. В них, как это было слишком хорошо известно Демелсе, в выигрыше всегда оказывались владельцы, которым неизменно удавалось перехитрить простодушных клиентов, рискнувших своими сбережениями.

В прошлом году даже Джем попался на удочку наперсточников, слетавшихся в Эскот как мухи на мед. Показав себя совершенным простофилей, он потерял не менее гинеи, силясь отгадать, под которым из наперстков скрывается горошина.

Ох, и досталось же ему за это от старика Эббота! Тот не столько жалел о деньгах, сколько горел от возмущения, что подающий надежды жокей соблазнился, как он кричал, » дурацкой игрой «.

В толпе зрителей сновали многочисленные карманники и мелкие воришки, охотясь за добычей пожирнее.

Демелса и Нэтти, сопровождавшая хозяйку во всех развлечениях, до сих пор смеялись, вспоминая шайку, прошлым летом в жаркий день, вроде сегодняшнего, изловчившуюся поживиться несколькими дюжинами пальто и плащей, которые разбойники насобирали по каретам и повозкам, легкомысленно оставленным без присмотра во время заездов.

Все, что случалось в эту насыщенную событиями, выдающуюся раз в году неделю, служило Демелсе пищей для разговоров, предметом для воспоминаний на все последующие двенадцать месяцев сонной сельской тишины и размеренной, лишенной разнообразия жизни.

— Я ни за что бы не пропустила нынешних соревнований, — пробормотала Демелса. — А в этом году я не только увижу выступление Крусадера, у меня будет возможность поговорить с ним и даже потрогать его, пока он будет стоять у нас.

Как замечательно, что ее транжира-дед, потративший свое состояние на слишком бойких женщин и слишком медлительных лошадей, успел-таки построить для последних великолепные конюшни! Возможно, они впервые на ее памяти окажутся заполнены.

Со сверкающими от волнения глазами Демелса побежала к комоду — проверить, хватит ли у нее приличного белья на шесть кроватей, которые окажутся заняты одновременно.

Простыни и наволочки были переложены мешочками с лавандой, которые она самолично сшила и наполнила цветами в прошлом году.

Взгляд Демелсы задержался на стопке белья, положенной отдельно от остального. Простыни, лежащие там, были обшиты по краям тонким кружевом ручной работы. Они составляли особую гордость ее матери.

Поколебавшись мгновение, Демелса произнесла вслух:

— За свои деньги он их заслуживает.

Она отнесла самое лучшее белье в главную спальню, которую всегда занимали владельцы особняка с тех самых пор, как указом Генриха VIII монастырь был ликвидирован и все его земли отошли к сэру Лэнгстону.

Здесь спал и отец Демелсы, но Джерард, унаследовав поместье, предпочел оставаться в своей комнате.

В ней были собраны все вещицы, которые он берег с тех пор, как был мальчиком, и все спортивные трофеи, завоеванные им в Оксфорде и на импровизированных скачках с препятствиями и просто наперегонки с Друзьями — по лугам и лесам.

Главная спальня была обставлена массивной дубовой мебелью, середину просторной комнаты занимала колоссальная кровать, украшенная резьбой с фамильным гербом Лэнгстонов.

Демелса успела раздвинуть здесь тяжелые портьеры и распахнуть окна. Впорхнув в комнату, она положила белье на кровать.

Демелса, нежно любившая отца, сохранила все его вещи так, как они стояли при нем. Его щетки с позолоченными рукоятками из слоновой кости лежали на туалетном столике, а начищенные до зеркального блеска сапоги для верховой езды стояли в гардеробе, словно могли еще понадобиться хозяину.

» Их надо обязательно убрать «, — подумала девушка.

Она взяла сапоги и уже собралась переставить их в один из стенных шкафов у двери, когда ее осенило.

Демелса шагнула к камину. Панель справа от него была украшена великолепной резьбой, изображавшей цветы.

Протянув руку, девушка нажала на один из лепестков.

Панель бесшумно отодвинулась, открывая вход на узенькую лестницу, по которой можно было и подняться еще выше, и спуститься вниз.

Это был один из тайных ходов, о которых Демелса напомнила брату. Он вел в комнату» священников «.

Во времена королевы Елизаветы это помещение использовали вместо часовни. Здесь же нашли свой приют многие католические священники и монахи, спасавшиеся от гонений, вплоть до сожжения на костре. Взойдя на престол, Елизавета стала преследовать часть верующих совсем так же, как чуть раньше ее сводная сестра Мария Стюарт, с той лишь разницей, что та охотилась на протестантов.

Лэнгстон-Мэнор принадлежал тогда к числу самых гостеприимных домов и давал приют иезуитам, стекавшимся сюда со всей Англии.

По предположениям Демелсы, некоторые тайные ходы были построены еще раньше, возможно, самими монахами, — желавшими присматривать за послушниками либо имевшими какие-то другие цели.

Но в годы царствования королевы Елизаветы в доме образовался целый лабиринт лесенок и узких проходов, из которых через потайную дверь можно было попасть почти во все помещения особняка.

Джерард не хуже сестры понимал, что, если Демелса переберется в комнату» священников»и будет пользоваться потайными ходами, никому из посторонних не придет в голову, что она находится в доме.

«Даже если кто-то меня увидит, все решат, что это Белая Женщина, — не без удовольствия подумала Демелса. — Надо будет сказать Джерарду, чтобы он мимоходом упомянул в разговоре лэнгстонского призрака, который давно считается местной достопримечательностью».

Во времена Кромвеля Лэнгстоны в открытую заявили, что они не интересуются политической обстановкой в стране. Время от времени войска Кромвеля даже останавливались на ночь в доме и в поместье.

Но дочь тогдашнего баронета влюбилась в роялиста и спрятала его в комнате «священников». К сожалению, однажды в ее отсутствие вероломный слуга выдал несчастного властям.

Вызванные в Лэнгстон-Мэнор солдаты выволокли его из дома и казнили на месте. Когда девушка вернулась, тело ее возлюбленного было уже сожжено.

Согласно преданию юная леди никак не могла узнать, что произошло, и умерла от тоски, а после смерти, став призраком, бродила по окрестностям в поисках любимого.

Сама Демелса ни разу в жизни не видела призрак, но временами, когда она находилась в библиотеке, ей казалось, будто она ощущает присутствие в комнате Белой Женщины, а поздно ночью, без всякой надобности, из чистого любопытства поднимаясь в комнату «священников», она слышала у себя за спиной легкие шаги.

В те времена, когда Лэнгстоны еще могли позволить себе держать горничных, те то и дело визжали, а потом с сердечным трепетом рассказывали, как буквально столкнулись с призраком в темном коридоре или на плохо освещенной лестнице.

Если верить их рассказам, особенно часто привидение попадалось на пути тех, кто помоложе. Даже Нэтти иногда жаловалась на холодок, пробегавший у нее между лопатками, и высказывала предположение, что в этот момент призрак выходит из могилы.

— Когда гости будут собираться вечером за столом, я, сидя в комнате «священников», сама почувствую себя призраком, — рассуждала Демелса. — Я ведь буду существовать отдельно от их мира, и он будет мне чужд так же, как мы, живые. Белой Женщине.

Додумавшись до этой мысли, Демелса даже рассмеялась. Ее нисколько не огорчало то, что она не сможет быть гостьей на вечеринках, которые станет задавать граф Треварнон. Достаточно того, что у нее появится возможность вволю насмотреться на Крусадера и других великолепных лошадей в конюшне.

— Эббот сможет мне все про них рассказать, — заранее радовалась Демелса.

Она знала, что старый конюх имеет сведения обо всех лошадях, которые хоть раз выступали в крупных состязаниях. Эббот всегда сообщал Демелсе, своей благодарной слушательнице, о родословной лошади, о том, кто готовил ее к соревнованиям, кто на ней выступал.

— Что может быть интереснее? — воскликнула Демелса.

Взглянув на бархатное покрывало, которое в давние времена было малиновым, а теперь выцвело до тускло-розового оттенка, она подумала, что вот здесь, на этой самой кровати, будет спать сам владелец Крусадера.

«Завтра наберу роз совершенно того же цвета и поставлю букет на туалетный столик», — решила Демелса.

Интересно, заметит ли его граф?

Вздохнув, она сказала себе, что скорее всего графу бросятся в глаза пятна плесени на отсыревшем потолке да отсутствие позолоченного шарика на одной из ручек комода.

— А собственно говоря, почему я должна чувствовать неловкость? — решительно сказала себе Демелса. — В любом случае, здесь графу Треварнону будет куда удобнее, чем в «Уздечке и подкове», а если его милости и не понравится наш дом, ему все равно будет некуда деваться.

Демелса испытывала неловкость при мысли о том, что им с братом приходилось брать деньги у этого человека за обычное гостеприимство, но в их бедственном положении не приходилось привередничать.

— Наша семья ничуть не хуже, если не лучше его, — рассуждала она, горделиво приподняв голову.

Оклик Джерарда вырвал ее из раздумий. Его громкий голос эхом разнесся по всему дому.

Выбежав в коридор, Демелса свесилась через перила, глядя вниз.

— Зачем ты меня зовешь? — спросила она.

— Мне надо тебе кое-что сказать, — ответил Джерард. — И еще хотел спросить: как там моя ванна?

Торопясь начать приготовления к приему высоких гостей, Демелса совершенно забыла о том, что брат хотел искупаться.

— Сейчас будет готова, — кивнула она. — Подожди еще несколько минут.

Она вбежала в комнату брата и достала из буфета широкий и круглый оловянный таз с высокими бортами, в котором Джерард мылся, приезжая домой.

Девушка поставила его на вересковую циновку, положила на скамейку рядом купальные полотенца и поспешила прочь, торопясь вернуться к своему прерванному занятию.

К счастью, в это время дня Якоб, считая, что уже закончил основные дела по дому, сидел в кухне с кружкой эля и болтал с Нэтти, которая с христианским смирением терпела его чрезмерную словоохотливость.

Демелса как вихрь ворвалась в кухню, просторное помещение с мраморным полом, внушительных размером очагом, мощными крюками, на которых в лучшие для Лэнгстонов времена висели копченые окорока, длиннейшие косы из лука и другая снедь. Теперь крюки сиротливо поблескивали за отсутствием припасов.

Нэтти удивленно вскинула глаза на хозяйку, не понимая причину ее возбуждения.

Нэтти еще не было пятидесяти лет, но ее волосы были густо подернуты сединой. По облику этой высокой худощавой женщины со строгим лицом, одетой в опрятное платье и белоснежный фартук, можно было безошибочно узнать в ней няню, ласковую и заботливую, но непреклонную в вопросах дисциплины.

— Что случилось, мисс Демелса? — строго спросила она, — Кстати, вашим волосам не помешала бы прическа поаккуратнее.

— Нэтти, сэр Джерард вернулся! — объявила Демелса.

Глаза Нэтти вспыхнули радостью.

Если на свете существовал человек, которого она любила больше, чем свою воспитанницу, то это был ее брат Джерард.

— Домой? Не могу поверить. Наверняка заглянул лишь на минутку и тут же отправится в гости к кому-нибудь из своих ветреников друзей, — воскликнула она.

— Нэтти, вчера «Уздечка и подкова» сгорела дотла, — сообщила несколько непоследовательно, с точки зрения Нэтти, Демелса. — А это значит, что в нашем доме скоро будут происходить всякие волнующие события, — радостно закончила она.

— Здесь? — Нэтти была, как всегда, немногословна.

— Сэр Джерард хочет принять ванну, Якоб, — поспешила сказать Демелса, опасаясь, что за волнениями может забыть, зачем пришла.

Она знала, что старик глуховат и едва ли расслышит ее с первого раза, и потому, не дожидаясь, когда он начнет переспрашивать, повторила:

— Якоб, ванну! Отнеси два бака воды в комнату сэра Джерарда! Хорошо?

Отхлебнув напоследок, Якоб не без сожаления поставил кружку на стол и поднялся.

Это был безобидный старик, на которого вполне можно было положиться, если предварительно как следует втолковать, что от него требуется.

— Вы сказали два бака, мисс Демелса? Воды?

— Два бака, — твердо повторила девушка. , Якоб довольно резво вышел из кухни, а Демелса, вся сияя от возбуждения, принялась рассказывать Нэтти захватывающие новости.

Глава 2

— Дорогой, ты отвезешь меня завтра в Виндзорский замок? — спросила леди Блэкфорд.

— Нет!

— Но почему? Я была уверена, что ты остановишься там, раз Брекнеллская гостиница сгорела.

— У меня другие планы.

— Каковы бы они ни были, ты не можешь оказаться вдалеке от Эскота, а значит, поедешь мимо Виндзорского замка и вполне сможешь по пути отвезти меня туда, — капризно сказала она.

Огромные, несколько навыкате, глаза в обрамлении ресниц, обязанных своим блеском, чернотой и длиной скорее искусству парикмахера, нежели природе, смотрели на графа с удивлением.

Трудно было вообразить, чтобы какой-то мужчина отказал леди Сайдел Блэкфорд, в чем бы ни заключалась ее просьба.

Раскинувшись в кресле, она выглядела на редкость соблазнительно в прозрачном неглиже из тончайшего газа, льнувшем к ее великолепному телу.

Густые золотистые волосы были прихвачены на макушке красавицы лиловой муаровой лентой. Шея поражала мраморной белизной.

Ей так часто говорили, что она похожа лицом и фигурой на прекрасную принцессу Полину Боргезе, сестру Наполеона Бонапарта, служившую моделью великому итальянскому ваятелю Антонио Канове, что она почти инстинктивно принимала ту же позу, что и принцесса на своем знаменитом скульптурном портрете.

Леди Блэкфорд поражала изысканностью внешности всякого, кто видел ее впервые. По правде говоря, не требовалось особой наблюдательности, чтобы заметить легкую неестественность и в каждой детали внешности, и в общем облике, а также наигранность в манерах.

Однако, несомненно, ее красота была чрезвычайно эффектна и действовала на мужчин неотразимо.

Однако граф, который сидел в непринужденной позе в покойном кресле с бокалом бренди, казалось, был вовсе неподвластен действию ее чар, во всяком случае в это мгновение, и отнюдь не склонен потакать ее капризам.

— Но почему ты не желаешь остановиться в замке Виндзоров? — капризно протянула леди Блэкфорд, сочтя за лучшее подойти к теме с другого конца и при этом не оставляя надежды добиться своего. — Король довольно часто приглашает тебя в гости, и ты прекрасно знаешь, как он любит твое общество.

— Мне приятнее побыть одному, — возразил граф. — Я не хочу, чтобы в неделю скачек меня отвлекали от мыслей о моих лошадях.

— А обо мне? — осведомилась леди Сайдел. Граф молчал, и она продолжала почти сердито:

— Почему ты всегда так возмутительно уклончив? Я бы считала, что уклончивость — лишь поза, если бы это не была одна из твоих самых стойких привычек.

— Если я тебе неприятен, ответ — очевиден, — заметил граф.

Леди Блэкфорд беспомощно развела руками с такими хрупкими пальцами, что унизывавшие их кольца, впрочем, и правда довольно массивные, казалось, были для них нестерпимо тяжелы.

— Я люблю тебя, Вэлент! — театрально воскликнула она. — Я тебя люблю! И тебе хорошо известно, как я хочу быть с тобой!

— А тебе не менее хорошо известно, что у меня соберется холостяцкая компания, — возразил граф Треварнон.

— И куда же направится вся эта компания, после того как от Брекнеллской гостиницы остались одни головешки? — саркастически спросила леди Сайдел.

— Я снял дом у Лэнгстона. Мне говорили, что он совсем рядом с ипподромом.

— У Лэнгстона? Это у того красивого мальчика, у которого, насколько я понимаю, нет ни пенни за душой?

— Полагаю, что это твое определение близко к истине, — кивнул граф Треварнон. Леди Сайдел расхохоталась.

— Нетрудно вообразить, что вы окажетесь набиты как сельди в бочке в сельском домике, который кажется хозяевам древностью, а прохожим — развалиной, и будете пировать под струями дождя, орошающими вас сквозь дырки в крыше.

— Зато как ты обрадуешься, если окажешься права!

— Куда лучше было бы отказаться от этой безумной затеи и поехать со мной в Виндзорский замок! В конце концов срываются и более серьезные планы, ведь в пожаре ты не властен, — заметила она.

Леди Сайдел говорила очень тихо, прерывая свою фразу после каждого слова многозначительными вздохами, но граф откровенно зевнул, и она закончила почти скороговоркой:

— Его Величество приглашает тебя на обед во вторник.

— Я сказал ему, что приеду обедать лишь в четверг, после того как выиграю кубок Голд Кап.

— Как ты уверен в себе! — не удержалась леди Сайдел.

— Я уверен в своем жеребце, что в данном случае почти одно и то же.

— То, что ты неизменно завоевываешь все, что желаешь, будь то победа на скачках или над женщиной, очень , дурно на тебя влияет, Вэлент.

Граф молчал, словно обдумывая эту мысль. Потом он цинично ответил:

— Если говорить спортивным языком, то в этой последней категории состязаний я набрал больше очков.

— Как я тебя ненавижу! — воскликнула леди Сайдел, выходя из образа Полины Боргезе и резко выпрямляясь. — А если ты думаешь о Шерис Плимуорт, клянусь тебе, я ей глаза выцарапаю!

Граф не отвечал. После секундной паузы леди Сайдел с жаром продолжала:

— Теперь я догадываюсь, почему ты не приедешь в Виндзор во вторник. Ты наверняка обедаешь с Джоном Дайзертом, который живет с этой Шерис.

— Если ты знала, что этот вечер у меня занят, зачем навязываешь мне другое приглашение? — невозмутимо возразил граф Треварнон.

— Я и подумать не могла, что ты окажешься так чудовищно вероломен, так отвратительно жесток со мной!

Граф Треварнон сделал глоток бренди и, поднимая брови, сказал:

— Моя дорогая Сайдел! Я в жизни не держался за женскую юбку. И позволь мне объяснить тебе раз и навсегда: на свете нет той булавки, которой ты могла бы приколоть меня к своей.

— Но я люблю тебя, Вэлент! Мы так много значили друг для друга, и я была уверена, что ты меня любишь.

Эти слова были произнесены с надрывом, очень трогательным, но граф лишь бросил на нее равнодушный взгляд, встал и поставил свою рюмку на столик.

— Как тебе известно, драмы и трагедии меня утомляют! А сейчас, Сайдел, я хочу попрощаться с тобой до встречи в королевской ложе на скачках.

Он наклонился, чтобы поцеловать ей руку, но она протянула к нему обе:

— Поцелуй меня, Вэлент! Разлука с тобой мне невыносима! Я так люблю тебя, что готова скорее убить, чем уступить другой женщине.

Граф смотрел на нее сверху вниз, ее полуоткрытые губы пылали страстью, голова откинулась назад, полуобнаженное тело призывно изогнулось.

— Ты очень красива, Сайдел, — сказал он равнодушным тоном, сильно принижавшим лестный смысл этой фразы. — К сожалению, временами твои капризы и страстные тирады становятся скучны! Увидимся на скачках!

Он неторопливо пошел к двери и, не обернувшись на прощание, вышел из комнаты.

Оставшись в одиночестве, леди Блэкфорд дала волю раздражению. Она расплакалась злыми слезами и, сжав кулаки, стала в отчаянии колотить обеими руками по подушечке на подлокотнике кресла.

Наконец, совершенно обессилев от гнева и отчаяния, она откинулась на спинку и устремила невидящий взгляд в потолок, не обращая никакого внимания на его изящный орнамент.

Но почему граф всегда покидает ее, оставляя у нее чувство безысходности?

Она упрекнула себя за то, что действовала неосмотрительно, даже глупо. С ее-то опытом — а прекрасная леди не могла упомнить всех своих обожателей, счет им пристрастно вели светские сплетники, — да, с ее опытом — и не знать, что мужчина, насытившийся физической близостью, ожидает лести и похвал, а не укоров и подозрений, от которых она не сдержалась сегодня.

Надо сказать, подобные сцены происходили между любовниками все чаще.

Леди Сайдел и сама понимала, что они ни в коей мере не улучшают ее отношений с графом Треварноном, напротив, действуют на их связь разрушительно, но она пылала неудержимой ревностью и открыто высказывала свои чувства возлюбленному, а тот, в отличие от ее прежних кавалеров, не падал при первом ее слове на колени, не расточал заверения в преданности, а оставался совершенно равнодушным.

— Будь он проклят! — воскликнула она вслух. — Ну почему он не такой, как все?

Она знала точно одно: он действительно был другим.

Поэтому обольстительница поклялась себе возбудить в графе Треварноне ту же рабскую привязанность, которую сама испытывала по отношению к нему.

Однако леди Блэкфорд давала себе подобные обещания не в первый раз, но Треварнон всегда вел себя так, как хотел. У нее не было оснований считать, что он питает к ней большую привязанность, чем к доброй сотне своих прежних пассий.

Вначале леди Сайдел была убеждена: если героиней романа стала она, то все обязательно должно пойти иначе. Разве не она была общепризнанной первой красавицей высшего лондонского света? Разве ее красота и привлекательность не превозносились во всех гостиных самыми известными дамскими угодниками и жуирами? Разве ей не было достаточно щелкнуть пальцами, чтобы любой мужчина, которого ей приходила фантазия покорить, падал к ее ногам?

Однако граф ускользал от нее, это было неоспоримо. Возможно, как раз теперь их роман мог перейти в ту стадию, когда он станет ее избегать.

Даже когда они занимались любовью, мыслями и сердцем, если таковыми вообще обладал граф Треварнон, он находился в другом месте.

Леди Сайдел в отчаянии думала, что с тех пор, как на сцену вышла леди Плимуорт, Вэлент стал к ней менее внимательным.

— Ненавижу ее! — воскликнула она, разражаясь рыданиями. — Боже, как я ее ненавижу!

Стоило леди Сайдел представить себе Шерис Плимуорт с ее пышными медными волосами и загадочными болотно-зелеными глазами, как в ней просыпалась жажда мести.

— Я ее отравлю, задушу, зарежу! Разом покончу и с ней, и с ним! — выкрикнула она, и этот безумный возглас означал, что она находится на грани одного из своих знаменитых приступов, диких проявлений безудержного темперамента, приводивших в ужас всех ее слуг, а иногда — и ее самое.

Откинувшись на спинку кресла, леди Сайдел с вожделением воображала, как вонзает нож в шею предполагаемой соперницы, как неуловимая улыбка, привлекавшая мужчин, словно магнит, сходит с ее отвратительного лица.

Затем леди Сайдел попыталась представить себе, как будет расправляться с графом Треварноном.

Интересно, что бы она чувствовала, если бы он лежал у ее ног, раненный в самое сердце, испуская дух, истекая кровью.

Потом она сказала себе, что жизнь без Треварнона ее не устраивает и она должна любыми силами сохранить любовника, ненадежнее прибрать его к рукам и уничтожить соперницу.

— Нет, Шерис Плимуорт, он тебе не достанется! — решительно, чуть ли не с угрозой, воскликнула она.

Ее возглас разнесся по всему просторному будуару, смешиваясь, как ей показалось, с экзотическим запахом ее любимых духов и с ароматом тубероз, которыми она всегда окружала себя с тех пор, как кто-то сказал при ней, что эти цветы испускают флюиды, возбуждающие страсть.

Встав с кресла, она легкой походкой подошла к большому зеркалу в позолоченной раме, стоявшему в дальнем конце комнаты.

Леди Сайдел долго стояла перед ним, с удовлетворением разглядывая изгибы своего тела, достойного, по мнению всех близко знакомых ей мужчин, как минимум греческой богини, тонкую, белоснежную шею, прелестное лицо, на котором глаза и губы еще дышали страстью.

— Он умеет возбуждать меня, как никто другой, — сказала она себе. — Я не могу его потерять. И я его не потеряю.


Сидя в модном высоком фаэтоне, граф Треварнон размышлял, почему женщины становились столь несдержанны как морально, так и физически, после того как проявляли особую страсть в выражении любви.

Ему казалось, что он заставляет выйти наружу нечто сокровенное, что в другое время они умело маскировали.

Он пришел к выводу, что леди Сайдел с ее привязчивостью, склонностью к театральным сценам и непредсказуемыми приступами безумной ревности ему окончательно приелась.

— Какой я глупец, что связался с ней! — в сердцах упрекнул себя граф.

Он дал себе слово, что по возвращении в Лондон из Эскота перестанет ездить к ней в дом на Брутон-стрит, в котором, как злословили в свете, мраморные ступени лестницы износились под ногами бесчисленных любовников, изо дня в день снующих туда и обратно.

«Она, конечно, красива, — продолжал размышлять граф Треварнон, — но красота — это еще не все».

Сознавая банальность этой мысли, он с улыбкой спросил самого себя, чего хочет от женщины.

Женщин было в жизни графа великое множество, но всякий раз после очень краткого романа он начинал скучать, как на этот раз заскучал с леди Блэкфорд.

Но теперь его ждала Шерис Плимуорт. В их прошлую встречу она ясно дала это понять, и вскоре ему предстояло снова увидеть ее за обедом с лордом Дайзертом.

Возможно, перевести разговор в интимное русло в таких условиях будет затруднительно. Насколько было известно графу Треварнону, Дайзерт был совершенно очарован рыжеволосой Шерис, а раз так, он, возможно, рассчитывал на брак с ней.

Граф знал, что Шерис, подобно Сайдел, приискивает себе мужа.

Обе дамы были вдовами, но находились совершенно в разном положении.

После того, как престарелый лорд Блэкфорд скончался от сердечного приступа, леди Сайдел сделалась владелицей огромного состояния, а лорд Плимуорт, убитый два года тому назад, оставил Шерис почти без средств.

Вспоминая медные волосы и зеленые глаза бесприданницы, граф Треварнон воображал, как занятно будет ее наряжать, осыпать драгоценностями и модными безделушками.

Благодаря обширному опыту общения с женщинами, он стал большим знатоком по части дамских туалетов. Он так много платил по счетам модных портных и так часто присутствовал на примерках, что теперь мог вполне обоснованно полагаться на свой вкус.

Чтобы не терять времени, граф Треварнон тут же стал прикидывать, что пойдет Шерис.

— Зеленое, — решил он. — И, естественно, ей захочется к платьям изумрудов. Цвет электрик также будет выглядеть очень выигрышно, а бриллиантовые серьги чудесно украсят изящные ушки, отражая медь ее волос.

Граф Треварнон не сомневался, что распущенные волосы Шерис окажутся длинными, мягкими и шелковистыми.

У Сайдел волосы были густые, но недостаточно нежные на ощупь.

Ему вспомнилась одна женщина с особенно приятными кудрями, черт побери, как же ее звали? Клео? Или Дженис? У него всегда была плохая память на имена.

Внезапно, будто очнувшись, граф Треварнон, к своему изумлению, заметил, что, глубоко задумавшись, он, тем не менее управляя лошадьми, успел доехать до своего дворца на Гросвенор-стрит.

После смерти отца графа Треварнона величественный фамильный дворец был обновлен и перестроен снаружи, так что во всем Лондоне ему не стало равных, а коллекция картин, которую молодой граф стал собирать по примеру принца Уэльского, вызывала зависть и восторг многих ценителей прекрасного.

Кроме новоприобретенных произведений, во дворце были уникальные старинные полотна.

Там имелся портрет первого графа Треварнона кисти Ван Дейка, портреты и других представителей славного рода, в разное время написанные Гейнсборо и Рейнольдсом. Недавно семейная галерея пополнилась портретом самого Вэлента Треварнона, заказанного по настоянию регента у Лоренса.

Граф ступил в просторный холл, по стенам которого стояли статуи, купленные лично им и выбранные придирчиво и со вкусом.

Навстречу ему стремительно вышел управляющий.

— Вы все приготовили к завтрашнему отъезду, Хант? — спросил граф, протягивая подоспевшему лакею цилиндр и перчатки.

— Все, милорд.

— Как вам известно, у Лэнгстонов всего несколько слуг, так что нам придется самим восполнить их недостаток.

— Я все устроил, милорд. Повар возьмет с собой двух мальчишек-помощников, а лакеи, которых я отобрал для поездки, не погнушаются при необходимости по: мочь слугам Лэнгстонов по хозяйству.

— Спасибо, Хант, а раз вы и сами поедете, мне нет нужды беспокоиться о чем бы то ни было.

— Разумеется, милорд. Я позаботился о том, чтобы повар захватил из Лондона все, что ему потребуется. Во время проведения скачек на месте вряд ли можно будет что-нибудь купить.

— Несомненно, — кивнул граф.

С этими словами он повернулся и пошел в библиотеку, забывая о приеме в Эскоте, как перед тем забыл о леди Сайдел. Обе проблемы перестали для него существовать.

Хант, как всегда, со всем справится как нельзя лучше.


Тем не менее, проснувшись на следующее утро, граф Треварнон решил, что сам заблаговременно поедет в Лэнгстон-Мэнор, чтобы прибыть туда до Приезда гостей и посмотреть, что их там ожидает.

Как всякий прирожденный организатор, он не мог устоять перед желанием все перепроверить, хотя и имел прекрасных помощников — опытного дворецкого и расторопного управляющего.

Во всех бытовых вопросах граф Треварнон был очень щепетилен и вовсе не желал страдать от неудобств, которых можно было избежать.

Впрочем, если в ближайшие пять дней его пребывания в Эскоте в чем-либо возникнет нехватка, он сможет снарядить в Лондон посыльного и его управляющий незамедлительно направит ему все необходимое.

Граф Треварнон весьма гордился своей предприимчивостью: ему таки удалось в последний момент снять Лэнгстон-Мэнор и выйти из затруднительного положения.

Он, разумеется, сознавал, что перед ним распахнулись бы двери в любом особняке или дворце его друзей, в Виндзорском замке — повсюду в окрестностях Эскота.

Но он давно взял себе за правило сохранять полную независимость во время состязаний, чтобы целиком посвящать себя лошадям и не испытывать неудобств из-за светских условностей, неизменно сопряженных с пребыванием в гостях.

Кроме того, в период соревнований женское общество казалось ему обременительным и совершенно излишним.

Плотно позавтракав и выпив кофе, не прикасаясь к алкоголю, граф Треварнон тронулся в путь. Его фаэтон был запряжен четверкой великолепных гнедых, вызывавшей зависть всех лондонских «коринфян», как в свете было принято называть богатых любителей спорта.

Он, конечно, предпочел бы править шестеркой лошадей, подобно принцу Уэльскому. Один из придворных художников даже изобразил его высочество управляющим упряжкой из шести лошадей цугом, сидя в фаэтоне, — около принца, естественно, нашлось место и одной из красавиц.

Но граф знал по опыту, что все подъезды к Эскоту накануне скачек бывают запружены экипажами, а упряжка из шести лошадей окажется слишком громоздкой и отнюдь не ускорит, а, напротив, замедлит его путешествие.

Небо было безоблачное, несмотря на довольно ранний час, солнце начинало нещадно печь, и по дороге тянулось бесчисленное множество карет, двуколок, бричек, фаэтонов.

Чтобы не ограничивать себя в скорости, граф дважды сменил лошадей. Приближаясь к Эскоту, он с интересом разглядывал неповоротливые повозки, накрытые кленовыми ветками с тем, чтобы защитить от солнца пассажиров — краснощеких и белобрысых сельских жителей.

Повозки были настолько переполнены, что граф содрогнулся при мысли о страданиях несчастных животных, которых заставляют везти непосильный груз.

На дороге ему попалось и несколько легких фаэтонов вроде того, которым правил он, и роскошные ландо с расписными панелями, изображавшими гербы владельцев.

Разумеется, встречались и неплохие лошади, но всякий раз, приглядевшись к ним, граф Треварнон равнодушно отворачивался, определив наметанным взглядом, что они никак не могли сравниться с его упряжкой.

Вблизи скакового поля граф Треварнон придержал лошадей, оглядываясь по сторонам, чтобы не пропустить поворота на Лэнгстон-Мэнор, описанного ему Джерардом.

К обочинам вплотную подступали ели Виндзорского леса. Лишь в одном месте граф Треварнон заметил пыльную проселочную дорогу, сворачивавшую в чащу, Очевидно, об этом повороте и рассказывал молодой Лэнгстон. На всякий случай граф Треварнон придержал свою упряжку, рассчитывая не сворачивать с пути, если заочно снятый им дом издали покажется ему вовсе не пригодным для жилья.

Потом он заметил две старинные сторожки, явно необитаемые. Они стояли по обеим сторонам от железных ворот.

— Это, наверное, и есть Лэнгстон-Мэнор, — пробормотал себе под нос граф.

Граф Треварнон свернул на проселок.

Судя по состоянию сторожек и ворот, ему следовало приготовить себя к худшему.

А что, если Сайдел была права и он действительно снял разваливающийся на глазах тесный старый дом с дырявой крышей?

Пока граф ехал по дорожке, заросшей травой, которой явно пользовались нечасто, он уже начал сожалеть, что не принял предложения короля остановиться в Виндзорском замке. По крайней мере, там ему предоставили бы удобную постель.

Но, вспомнив, что в замке он был бы обречен на общество леди Блэкфорд и едва ли мог бы хоть изредка оставаться в одиночестве, граф сделал вывод, что свобода ему дороже комфорта.

Дорога круто повернула, и перед ним вырос Лэнгстон-Мэнор.

Дом не имел ничего общего с тем, что рисовало графу Треварнону его мрачноватое воображение, и оказался на удивление привлекательным.

Взглянув на массивное каменное строение, граф с удовлетворением заметил, что дом действительно старинный, при этом значительно просторнее, чем он ожидал.

Цветные стекла ромбовидных окон отражали солнечные лучи, на остроконечной крыше грелись ленивые деревенские голуби. Треварнону на минуту показалось, что он вернулся в детство, в те времена, когда он верил в сказки про фей, которые жили как раз в таких спокойных, приветливых, дышащих уютом домах.

Граф поймал себя на мысли, что боится моргнуть: вдруг, когда он снова откроет глаза, эта милая картинка исчезнет, а его взгляду предстанут лишь жалкие руины.

Рассудок подсказывал графу Треварнону, что у него то ли от жары, то ли под действием загадочного леса — всякий лес кажется столичному жителю полным тайн — разыгралось воображение.

Разумеется, все, что он видел, было совершенно реальным, хотя и странно, что, ежегодно наезжая в Эскот, он ни разу не забрел в этот милый сельский уголок.

Как хорошо оказаться в таком спокойном месте! Однако удивительно: все здесь такое ухоженное, а вокруг — ни одной живой души.

Он помнил, что в других местах, где ему приходилось останавливаться, невозможно было укрыться от несмолкаемого скрипа колес, от снующих туда-сюда громко переговаривающихся конюхов и слуг и от общего ощущения суматохи.

Медленно, чтобы как следует оглядеться, граф доехал до специальных столбов, к которым полагалось привязывать лошадей.

Конюх спрыгнул с запяток и подбежал навстречу хозяину, как раз спустившемуся на землю.

— Надо кого-нибудь найти, Джим, — сказал граф Треварнон, — чтобы лошадей отвели в конюшню.

— Они небось вон там, милорд, — ответил Джим, махнув рукой.

Посмотрев в указанном направлении, граф заметил крышу какого-то строения, скрываемого деревьями.

— Пойду спрошу, — сказал конюх.

Граф вошел в незапертую дверь дома и оказался в холле с резными панелями, откуда деревянная лестница вела на второй этаж.

Он сразу же почувствовал сладковатый цветочный аромат и заметил букет белых и алых роз на изящном столике у подножия лестницы. Этот дом начинал ему нравиться не только снаружи, но и изнутри.

Треварнон почувствовал, как на него прямо с порога пахнуло спокойным уютом.

«Интересно, у Лэнгстона есть мать? — подумал он. — Наверное, старая леди следит за порядком в доме».

Пройдя через холл, он оказался в гостиной.

На всех столах и столиках стояли букеты, а французские окна выходили на газон, поражавший буйством зелени и всевозможных цветов. Просторные клумбы с малиновыми рододендронами перемежались кустами белой сирени, чуть дальше виднелись шпалеры из вьющихся роз.

Отвернувшись от окна, граф стал разглядывать комнату.

Все предметы в ней были несколько поблекшими, но в то же время выдержанными в самом изысканном вкусе.

Картины на стенах не мешало бы протереть, рамы освежить. Бегло осмотрев их, граф Треварнон взял на заметку, что позднее их стоило разглядеть повнимательнее.

Обернувшись назад, он заметил приоткрытую дверь и вошел в библиотеку. Едва переступив порог, граф решил, что никому не уступит эту комнату.

Он был совершенно очарован покойными кожаными креслами и массивным письменным столом, стоявшим как раз так, чтобы на него падал свет и в то же время не слепил глаза тому, кто за ним сидит.

Гость все еще не встретил ни одной живой души. Несомненно, кого-то можно было найти на кухне, но, желая получше познакомиться с домом, где ему предстояло провести будущую неделю, граф Треварнон, инстинктивно стараясь двигаться потише, стал подниматься по лестнице. Он заметил, что каждый из столбиков, на которые опирались перила, в прошлом украшала резная дубовая фигура, но теперь часть из них была повреждена, а некоторые фигуры потерялись.

Он с одобрением отметил, что перила — подлинной старинной работы, дерево от времени приятно потемнело, приобретя особый теплый оттенок, а острые края на резьбе как бы чуть округлились, исполнившись особого благородства линий.

По обе стороны лестницы висели картины. Поскольку в основном это были портреты, можно было предположить, что на них изображены предки молодого Лэнгстона, пожалуй, в них даже улавливалось некоторое сходство с теперешним хозяином этого дома.

Поднявшись по лестнице, граф Треварнон оказался перед выбором. С площадки можно было пойти либо направо, либо налево. Он повернул налево и, миновав темный коридор с низким потолком, оказался в длинной галерее.

В елизаветинские времена такие галереи было принято строить в каждом доме. В длинные холодные зимы сюда выставлялись кровати всех членов семьи, теснившиеся вокруг большого камина. Не тогда ли вошли в моду глухие пологи? Задвинув такой полог, можно было почувствовать себя будто в отдельной комнате.

В одном из замков Треварнона была очень похожая галерея. Всякий раз, приезжая туда, он пытался представить себе своих предков, пытающихся согреться зимой у пылающего очага. Почетные места, поближе к огню, отводились старшим, самым важным членам семьи.

Пройдя полгалереи, Треварнон обернулся и вдруг увидел в противоположном конце тонкую женскую фигуру в белом платье.

«Наконец-то кто-то сможет ответить на мои вопросы», — подумал он.

Но не успел граф и на шаг приблизиться к женщине, как она исчезла из виду.

В первое мгновение ему показалось, что, не заметив его, женщина, очевидно, села на диван в конце комнаты.

Но, обойдя галерею заново, он убедился, что она — пуста.

— Уж не грежу ли я? — задался вопросом Треварнон. Остановившись там, где, как ему показалось, мелькнула женская фигура, граф Треварнон услышал, как кто-то окликнул его сзади:

— Здравствуйте, сэр! Треварнон обернулся.

Перед ним стояла костлявая пожилая женщина в белом фартуке, надетом поверх серого платья. Сделав реверанс, она продолжала:

— Я думаю, милорд, что вы — тот самый граф Треварнон, который снял Лэнгстон-Мэнор на время состязаний. Сэр Джерард предупредил меня о приезде вашей милости, но вы явились раньше, чем мы предполагали.

— Я надеюсь, что не доставил этим вам лишних хлопот, — поспешил заметить Треварнон, всегда вежливый со слугами. — Мне захотелось убедиться, что все готово к приему моих гостей.

— Надеюсь, что все в порядке, однако нам ужасно не хватает рабочих рук, как вас, несомненно, предупреждал сэр Джерард.

— Да, он мне об этом говорил, — кивнул Треварнон. — Но скоро сюда приедет мой дворецкий, а с ним — множество слуг, которые смогут выполнить все, что потребуется.

— Спасибо, ваша милость, — с достоинством поблагодарила Нэтти. — Не угодно ли вам осмотреть спальни?

— Я как раз намеревался попросить их показать.

Нэтти жестом пригласила графа следовать за ней и повела его прочь от длинной галереи.

Граф Треварнон сомневался, стоит ли ему упоминать молодую женщину в белом платье, которую он заметил издалека, но счел за лучшее умолчать о ней и спросил о другом:

— Не скажете ли вы, кто есть в этом доме, кроме вас?

— Только старушка Бетси, милорд. Она немного помогает на кухне. Еще Якоб делает, что его попросят, носит уголь и воду и готовит ванну.

Треварнон молчал, а Нэтти между тем продолжала:

— А в конюшне работают Эббот с внуком. Джем, Эббот-младший, будет выступать на нашей лошади на скачках!

По ее тону граф Треварнон понял, что великолепие его животных не вызывает у Нэтти неловкости за хозяйскую, возможно, посредственную лошадку. Было ясно, что эта сухопарая женщина не собирается проявлять подобострастия перед кем бы то ни было.

Он отвечал с мимолетной улыбкой:

— Может быть, теперь вы назовете себя и скажете, кто вы в этом доме?

— Я была няней сэра Джерарда, разумеется, когда он еще не носил этого титула, а был ребенком. В детстве он не мог выговорить «няня», а называл меня Нэтти, и с тех пор это имя ко мне пристало. Вы тоже можете меня так звать.

— Хорошо, значит, я буду звать вас «мисс Нэтти», — согласился Треварнон.

— Благодарю вас, милорд.

Несмотря на всю независимость, няне явно польстило вежливое обращение с прислугой столь важного гостя.

— Вот это главная спальня, — Продолжала Нэтти. — Мы подумали, что вам здесь будет удобнее всего. Она предназначена для владельца имения, но сэр Джерард все никак сюда не переберется, предпочитая оставаться в своей комнате, где спал еще мальчиком.

Вопреки опасениям Демелсы, граф Треварнон по достоинству оценил и старинную кровать с ее прелестными выцветшим пологом и покрывалом из некогда дорогого бархата, и изящество старинной резьбы, и безыскусную прелесть алых роз в букете на туалетном столике.

— Цветы, расставленные по всему дому, просто очаровательны, мисс Нэтти, — не преминул заметить граф Треварнон. — Кому я обязан этой красотой? Уж не вам ли?

— Я составляю букеты, когда выдается свободная минута, милорд.

Узнав у Нэтти, где находятся конюшни, граф Треварнон сбежал вниз по лестнице и перед входом в дом встретил своего конюха Джима, которому Эббот успел показать, куда отвести лошадей.

Граф Треварнон пошел в конюшню лично осмотреть, где будут размещаться остальные лошади.

Конюшня оказалась, на удивление, просторной и удобной. Он вовсе не ожидал таких замечательных условий. По правде говоря, только в одном очень богатом доме в округе Эскота ему доводилось видеть что-то подобное.

Когда Треварнон осматривал конюшню, прибыли лошади.

Пока их размещали по стойлам, пока граф осматривал Крусадера и убедился, что жеребец находится в отличной форме, прошло немало времени.

Вернувшись в особняк, граф Треварнон застал там своего дворецкого со всеми его подчиненными, которым он раздавал приказания тоном генерала, командующего подготовкой к сражению.

Поскольку до приезда гостей делать было нечего, Треварнон отправился в сад, полюбовался цветущими рододендронами и подошел к деревьям ракитника, которые в детстве называл «золотым дождем».

Гуляя в этом тихом благоухающем уголке, он почувствовал себя так, будто попал в какое-то сказочное прошлое, в те времена, когда этот мир населяли гномы и феи, а из людей на земле жили только рыцари и прекрасные дамы.

Маленьким мальчиком он любил рисовать огнедышащих драконов, живших в лесу, как рассказывала ему няня, и эльфов, скрывавшихся в горах или в дуплах деревьев. Эти смешные рисунки и сейчас хранились у его старой няни, составляя для нее величайшее сокровище.

Казалось, этот тихий уголок никак не вписывался в атмосферу Эскота, где во время скачек публика развлекалась не только на ипподроме, но и на званых вечерах и балах, шедших бесконечной чередой, а мужчины устраивали попойки и с головой уходили во все виды азартных игр.

Эти развлечения уже начинались. Однако здесь было слышно лишь мелодичное воркование лесных голубей, шелест листвы под легким ветерком да изредка — шуршание, когда в зарослях цветов пробегал какой-то мелкий зверек, скорее всего — полевая мышь.

Граф Треварнон был совершенно очарован тонким благоуханием, царящим в доме. Как отличался этот свежий аромат живых цветов от терпких экзотических парфюмов, которые так любили Сайдел и Шерис, впрочем, как и другие лондонские модницы!

Прежде чем вернуться в дом, граф Треварнон довольно долго бродил по лесу.

Завидев на обратном пути знакомый особняк, он вновь ощутил атмосферу окружавшей его таинственности, так поразившую его при первой встрече с миром Лэнгстонов, как он мысленно успел прозвать это поместье, дом и его обитателей, хотя образ Джерарда, насколько он знал этого тщеславного юношу, как-то не вязался с его жилищем.

Это лишний раз напомнило Треварнону, что у каждого человека может быть несколько лиц, несколько характеров. Встречаясь с хорошим знакомым в непривычном окружении, можно узнать его с совершенно новой стороны. В данном случае знакомство с одним лишь окружением позволяло составить новое представление о человеке.

Как ни парадоксально, на минуту Треварнон пожалел, что недолгое время его счастливого одиночества в этом зачарованном мире так быстро подошло к концу.

Словно очнувшись, граф в душе посмеялся над своей романтичностью, которая скорее пристала мечтательной девице, начитавшейся романов, чем вполне зрелому мужчине. Он решительными шагами направился к дому, совершенно уверенный, что его гости уже собрались и ждут его.

И действительно, съехалась уже вся компания. Мужчины удобно расположились в гостиной. В ожидании своего хозяина они пили шампанское. Бутылки открывались одна за другой, полдюжины бутылок ожидали своей очереди в ведерке-леднике на несколько ячеек на одном из столиков.

— Нам сказали, что ты здесь, но никто не знал, куда ты ушел, — сообщил лорд Ширн, первым заметивший появление Треварнона, воспользовавшегося одной из боковых дверей, ведущей из сада прямо в гостиную.

— Осматривал окрестности, — лаконично ответил Треварнон. — Рад видеть тебя, Рэмджил, и тебя, Ральф! Как поживаете, Вигдон?

Последним он поприветствовал сэра Вигдона, которого знал не слишком давно, но находил забавным, особенно уважая за выдающиеся навыки в области карточной игры, в которой, надо сказать, не уступал своему новому приятелю.

— Дом, который вы нашли, совершенно очарователен, — заметил сэр Фрзнсис. — По-моему, он ни в какое сравнение не идет с «Уздечкой и подковой». Оказавшись здесь, перестаешь жалеть, что этот сарай превратился в пепел.

— Мы все присоединяемся к этому мнению! — вскричал Ральф Миэр, успевший изрядно выпить. — Как это похоже на вас, Треварнон, найти нечто неповторимое, такое уютное, когда любой другой, лишившись ночлега на время скачек, догадался бы лишь раскинуть шатер где-нибудь у поля.

— Слава богу, жизнь в цыганском таборе нам не грозит, — улыбнулся Треварнон, наливая себе бокал шампанского. — Мне кажется, в этом году на скачках будет как никогда многолюдно.

— Публики становится на скачках больше год от года, — подхватил лорд Рэмджил. — И я слышал от своих конюхов, что на дороге уже произошло несколько несчастных случаев, без них ведь не обходятся ни одни Эскотские скачки.

Столкновения, перевернутые экипажи, падения с лошадей были в период скачек привычным явлением. И это неудивительно, учитывая то, в каких количествах кучера потребляли эль для промывания глоток от докучливой дорожной пыли.

Нередко в несчастных случаях гибли люди, виной чему было небрежное управление экипажами или чрезмерное столпотворение на подступах к Эскоту.

Королевские экипажи на пути в Виндзор дважды оказывались причастны к происшествиям, имевшим трагические последствия. В первый раз жертвой стал один из форейторов, выброшенный из седла и убитый оторвавшимся от кареты колесом.

Во второй раз — один из королевских слуг, скакавший верхом, насмерть сбил пешехода.

Скопление лошадей, экипажей, людей всегда чревато подобными происшествиями, однако от этого ни конники, ни пешая публика не становились осторожнее.

— Что ты можешь нам подсказать накануне скачек, разумеется, не считая совета ставить на твоих лошадей? — полюбопытствовал лорд Ширн не то в шутку, не то всерьез.

Граф ответил без всякой иронии:

— Лучше бы вам обратиться за советом к герцогу Йоркскому. Вчера вечером он говорил мне, что намерен побить Эскот, и я не могу представить себе, кто смог бы ему в этом помешать.

— Это означает, что и ты и он поставите на Карденио и на Моисея, которых он заявил на первый заезд.

— Наверняка победителем станет Моисей, если только не разбить у него над головой скрижали с десятью заповедями, ничто не помешает ему взять главный приз.

Все рассмеялись. Не выпуская бокала из рук, граф Треварнон опустился в ближайшее к нему кресло.


Наверху, в комнате «священников», Демелса бранила себя за неосторожность, из-за которой граф едва не застал ее врасплох.

Услышав шаги Треварнона в галерее, она все же бросила мимолетный взгляд на мужчину, который внушал ее брату столько опасений.

Она успела заметить лишь его высокий рост и прекрасное телосложение. Лица Демелса не рассмотрела, но за то у нее осталось впечатление от его безукоризненной элегантности.

Ни секунды не медля, она благоразумно поспешила прочь: проскользнула через потайную дверь и бесшумно затворила ее за собой.

Она понятия не имела, что именитый гость может явиться так рано, и только-только закончила расставлять букеты.

В тот момент, когда Демелса чуть не попалась на глаза графу Треварнону, она как раз собиралась удалиться в потайные помещения, но вернулась за книжкой, которую забыла накануне в холле, когда выбегала навстречу Джерарду.

Все остальные вещи, которые могли потребоваться ей наверху, были уже перенесены, для чего Демелсе пришлось с десяток раз пробежать вверх и вниз по узенькой винтовой лестнице.

К счастью, помещений в доме было достаточно, и ей не понадобилось освобождать свою комнату под спальню гостям, так что убирать множество дорогих ей предметов, которые могли бы выдать присутствие в доме молодой девушки, не было нужды.

Джерард вернулся накануне поздно вечером, а в этот день уехал на рассвете. Прощаясь, он строжайшим образом наказал сестре и няне вести себя так, чтобы ни одна живая душа не прознала о существовании Демелсы.

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь из джентльменов узнал, что у меня есть сестра. Как тогда я объясню то, что в Лондоне тебя никто не видел? — добавил он.

— Конечно, конечно, — закивала Нэтти. — И, по-моему, вы совершенно правы, сэр Джерард. Я никогда не хотела, чтобы Демелса знакомилась с этими ветрениками, вашими друзьями.

— Откуда ты знаешь, что они — ветреники? — не сдержал улыбки Джерард.

— Я достаточно наслышана о лондонской жизни, чтобы составить себе мнение, — отрезала Нэтти. Джерард, расхохотавшись, назвал няню ханжой. Нэтти ничуть не обиделась. Ее воспитанник и сам знал, что она не ханжа, скорее строгая блюстительница нравов. Сама она была такой скромницей, что имела полное право требовать скромного поведения от других, хотя и не надеясь на успех. Во всяком случае, никто не мог бы упрекнуть ее в лицемерии.

Перед расставанием Джерард серьезно сказал сестре:

— Слушайся меня, или я очень рассержусь. Я не допущу, чтобы ты встречала Треварнона или кого-либо из гостей.

— По-моему, если ты сам находишь своих друзей такими порочными, тебе не мешало бы подружиться с джентльменами получше, — ехидно заметила Демелса, у которой приятели Джерарда, прожигатели жизни, стремившиеся перещеголять друг друга нарядами, роскошью и любовными победами, заочно вызывали неприязнь.

Ей казалось, что, будь у брата более солидная компания, это удержало бы его от многих неосмотрительных поступков, имевших плачевные последствия для их общего благосостояния.

— Они все отличные товарищи и великолепные спортсмены, — возразил Джерард не слишком, впрочем, уверенно.

— Я только поддразниваю тебя, мой дорогой, — миролюбиво сказала Демелса, рассмеявшись над очевидной непоследовательностью ответа.

Она так обожала старшего брата, что была готова простить ему любую слабость, а Джерард знал: чтобы добиться прощения сестры, ее достаточно было рассмешить.

— Прошу тебя об одном, — продолжала Демелса уже серьезно. — Остерегайся много пить. Ты ведь помнишь, как мама ненавидела пьяниц.

— В этом отношении можешь быть спокойна. Кстати, никто из моих приятелей не увлекается крепкими напитками. А что касается Треварнона, то он вообще пьет очень мало. Он слишком увлекается борьбой. Кроме того, в настоящее время он чемпион по фехтованию.

Вполне естественно, что, получив столько разнообразных сведений о порочном и неотразимо обаятельном Треварноне, Демелса была крайне заинтригована.

Казалось, на свете не существовало качества, в котором его милость не превосходил бы всех, не говоря уже о том, что ему принадлежал лучший жеребец во всей Великобритании.

— А Крусадер лучше Моисея? — спросила Демелса у Эббота.

— Они пока что не состязались между собой, — ответил Эббот. — Но если бы они выступали в одном заезде, я поставил бы на Крусадера.

— А с кем он соревнуется в скачках на приз Голд Кап?

— Единственным достойным соперником на этих состязаниях ему будет Гульдибранд, — ответил Эббот.

— Этот жеребец принадлежит сэру Рэмсботтому, — заметила Демелса. — Очень надеюсь, что он не победит.

— Это хороший жеребец, и его поведет Бакл. Фрэнк Бакл был одним из лучших жокеев своей эпохи.

Демелса видела Бакла в других эскотских заездах, и он долгое время был ее кумиром. Однажды кто-то сказал о нем:

— У Бакла нет ничего большого — кроме носа и сердца.

Жокей был и правда миниатюрным. Он весил всего восемь с половиной стоунов …

Помимо своей знаменитой честности, он славился умением сделать рывок на последнем круге.

В Лондоне о Бакле сочиняли куплеты, рассказывали истории. Обычно у таких выдающихся людей бывает масса завистников. Просто удивительно, что ни один из забавных стишков или анекдотов о Бакле не был оскорбительным.

Теперь известный жокей постарел. Демелсе казалось, что она совершает по отношению к нему маленькое предательство, желая победы в скачках Крусадеру только потому, что жеребец нашел временный приют у них в конюшне.

Возвращаясь домой, Демелса поймала себя на том, что думает не только о Крусадере, но и о его владельце.

Несмотря на все предостережения Джерарда, а точнее, благодаря им, образ Треварнона вызывал у нее жгучее любопытство.

— Я непременно должна увидеть его! — воскликнула Демелса, сразу же вспомнив, что ей будет совсем нетрудно рассмотреть Треварнона, оставаясь для него невидимой.

Все это происходило накануне. Теперь она чуть не столкнулась с ним лицом к лицу и сама испугалась, воображая, как рассердился бы Джерард, если бы встреча действительно произошла.

«Это мне наука, — подумала Демелса, — Впредь я не должна так рисковать, надо все время быть начеку!»

Но ее неудержимо привлекал этот мужчина, окруженный аурой великолепия и порочности, и Демелса чуть ли не вопреки собственному желанию стала потихоньку спускаться по потайной лестнице, пока до нее не донеслись голоса, по которым она определила, что все джентльмены собрались в гостиной.

Не зря она столько трудилась, прибирая эту комнату и расставляя в ней самые изысканные букеты.

С минуту Демелса недвижно стояла в темноте, прислушиваясь к голосам и пытаясь угадать, который из них принадлежит графу Треварнону.

Джерарда в этой компании не было, он еще не вернулся. Следовательно, в гостиной находилось пять джентльменов, ставших временными постояльцами их дома.

Демелса нащупала одну из дырочек в панели, просверленных в незапамятные времена монахами или священниками, чтобы следить из потайных помещений за тем, что происходит в доме, — не из праздного любопытства, но из осторожности, о которой им приходилось постоянно помнить во времена религиозных гонений.

Поскольку отверстие было проделано на уровне глаз мужчины, Демелсе пришлось подняться на цыпочки.

Дырочка была крошечная и, если смотреть из комнаты, находилась в сердцевине резного цветка, благодаря чему была совершенно неразличима. Даже Демелса, находясь в гостиной, часто забывала, где именно она находится, так искусно было для нее выбрано место.

Прильнув к отверстию, Демелса первым увидела высокого дородного мужчину лет тридцати пяти.

В его наружности не было ничего примечательного, но вид у него был добродушный. В тот момент, когда девушка смотрела на него, он раскатисто хохотал над какой-то шуткой, произнесенной до того, как Демелса успела занять место у своего наблюдательного пункта.

Девушка, уже запомнившая имена гостей — она и раньше слышала их от брата, — предположила, что это, должно быть, лорд Ширн.

Рядом с ним сидел джентльмен с колючими черными глазками и острым носом, в его костюме как-то слишком вызывающе выделялся шейный платок: может быть, ткань была чуть ярче, чем нужно, а может быть, узел уж чересчур замысловат.

Как раз когда Демелса смотрела на этого человека, кто-то произнес:

— Уверен, что и ты того же мнения, Фрэнсис.

Когда черноглазый джентльмен, у которого элегантность наряда нарушал злополучный шейный платок, отозвался, Демелса поняла, что перед ней сэр Фрэнсис Вигдон.

В нем было что-то неприятное, но девушка затруднилась бы сказать, что ей не понравилось. Она лишь отметила, что он улыбается одними губами, в то время как глаза остаются равнодушными.

Переведя взгляд в центр группы, Демелса замерла. Вне всякого сомнения, она видела перед собой графа Треварнона.

Он был как раз такой, каким она его воображала еще до того, как чуть не наткнулась на него в галерее.

Исключительно красивый — с высоким умным лбом, твердым подбородком и четко очерченным ртом, к уголкам которого от носа тянулись складки, придававшие улыбке циничное выражение.

Это было лицо бретера, беспечное и самоуверенное. Треварнон несколько походил на Карла II, каким он был изображен на портрете, висевшем у них на лестнице около полутора веков.

Один из приятелей чем-то рассмешил Графа Треварнона, но тот не улыбнулся, а лишь скривил губы. В то же время в его глазах вспыхнули искорки веселья.

«Он — восхитителен! — решила Демелса. — И что бы ни говорил Джерард, он мне нравится!»

Глава 3

Убедившись, что джентльмены сели обедать, Демелса, спустившись по потайной лестнице на первый этаж, вышла в коридор, откуда был выход в сад.

Из предосторожности она накинула поверх платья темный шелковый плащ — на случай, если кто-то заметит движение в саду, хотя это было маловероятно. Все ее летние платья были белые, и, если бы кому-то вдруг вздумалось полюбоваться вечерним пейзажем, ее фигура слишком сильно выделялась бы на фоне темной листвы кустарников.

А платья были белые не из какого-то особого пристрастия Демелсы к этому цвету, а просто потому, что Нэтти, которая шила хозяйке наряды, обнаружила в одном из эскотских магазинчиков чрезвычайно дешевый бельки муслин и сделала большой запас этой материи.

В последние пять лет фасон ее одежды почти не менялся: это были платья с завышенной талией в стиле ампир и просторной юбкой, ниспадавшей свободно складками. Такой силуэт шел Демелсу благодаря природной стройности придавая ей какую-то почти неземную эфемерность и необыкновенную грациозность.

Притворив за собой калитку, ведущую из сада, но не запирая ее, так как возвращаться предстояло тем же путем, Демелса опрометью бросилась к конюшням.

Она была совершенно уверена, что в этот поздний час все конюхи, жокеи и тренеры, устроив лошадей на ночь, отправились в Эскот.

Накануне скачек, начинавшихся на следующее утро, там было полно народа, палатки светились огнями, перед балаганами прохаживались еще не охрипшие зазывалы, веселье было в разгаре.

Но Эббот, конечно, не соблазнился этими удовольствиями, а терпеливо ждал свою любимицу — Демелсу, зная, что та при первой же возможности прибежит в конюшню.

Эббот был не менее надежным слугой, чем Бетси с Якобом, и Демелса не опасалась, что он станет болтать лишнее о маленькой хитрости своих хозяев, как это бывает в некоторых домах.

Конюшни были погружены в ночную тьму. Было тихо, если не считать обычных вечерних звуков: шелеста листьев да пения цикад. Изредка из леса доносилось уханье филина.

Пересекая мощенный булыжником двор, Демелса увидела Эббрта, шагавшего навстречу ей с фонарем.

— Я уж вас заждался, мисс Демелса. Куда это, думаю, вы запропастились? — сказал старый конюх довольно фамильярно, что было вполне простительно, даже оправдано, учитывая, что он знал свою хозяйку буквально с пеленок и в каждом его слове звучала искренняя преданность.

— Ты, конечно, догадался, что мне захочется взглянуть на Крусадера? — сказала Демелса.

— Мы можем гордиться, что в наших конюшнях гостит подобный красавец! — шутливо ответил старик.

Демелса, прекрасно изучившая все его интонации, почувствовала, что Эббот искренне восхищен жеребцом графа.

Эббот с фонарем пошел впереди, девушка следовала за ним, и так они вошли в конюшню, где все стойла выходили в проход, протянувшийся по всей длине помещения.

Эббот открыл первое стойло, и Демелса увидела легендарного Крусадера.

Вороной конь с единственным белым пятнышком-звездочкой на лбу был неописуемо прекрасен.

Демелса знала, что он был прямым потомком Годальфина Арабиана, одного из трех жеребцов, от которых произошли все современные чистокровные верховые лошади, арабского скакуна, завезенного в Англию в 1732 году после ряда странных и трагических происшествий.

В конце концов жеребец достался лорду Годольфину, зятю Сары, знаменитой герцогини Мальборо.

Бедуин, сопровождавший царственное животное во всех его странствиях, разрешил жеребцу покрыть Роксану, славную кобылу, принесшую нескольких жеребят, от которых пошло много великолепных лошадей.

Демелса похлопала Крусадера по грациозно выгнутой шее, он запрядал ушами, зафыркал, и она заметила, как при каждом малейшем движении заходили под шкурой крепкие мышцы.

— Какой он чудесный! — воскликнула Демелса вне себя от восторга.

— Я так и думал, что он вам понравится, — подхватил старый конюх. — Сколько живу на свете, не видывал такого жеребца!

— Он возьмет Голд Кап, я в этом уверена.

На фоне Крусадера остальные лошади графа не производили особого впечатления, но Демелса понимала, что все животные — замечательные.

Когда девушка подошла к Файерберду, ей даже стало стыдно, что она теперь видела в нем столько недостатков.

Она обняла жеребца за шею.

— Может быть, наши гости и красивы, и мы ими восхищаемся, но зато тебя мы любим! — ласково сказала она. — Ты — наш, ты у нас просто как член семьи.

— Правда ваша, — закивал Эббот. — И попомните мое слово, мисс Демелса, Джем с ним первым придет к финишному столбу.

— Я уверена, — улыбнулась Демелса. — А вдруг граф Треварнон заметит его и разрешит поскакать на одной из своих лошадей?

— А уж как он-то об этом мечтает, все уши мне прожужжал! — добродушно улыбнулся старик, который, по-видимому, и сам мечтал о счастливом случае для своего любимого внука.

— А в скачке, на которую заявлен наш Файерберд, у него будут сильные соперники? — спросила Демелса. Эббот задумчиво почесал в голове:

— Бард, конечно, стоящий жеребец, но уже в годах, а жокей, который будет на нем выступать, мне что-то не нравится.

Демелса снова обняла Файерберда.

— Я знаю, что ты выиграешь! — прошептала она и почувствовала, что тот будто приосанился, ободренный ее доверием.

На обратном пути она снова зашла в стойло к Крусадеру, а перед этим полюбовалась отлично подобранной четверкой гнедых лошадей, на которых граф Треварнон прибыл в Лэнгстон-Мэнор.

— Редко можно встретить четырех столь похожих лошадей, — удивленно воскликнула девушка. — Смотри, Эббот, они прямо как близнецы!

— А конюх его милости говорил, что та гнедая четверка, на которой его хозяин выезжал из Лондона, — еще лучше. Дескать, барин несколько раз отказывал, когда у него хотели их купить за двойную и даже тройную цену, — сообщил старый Эббот.

Демелса рассмеялась:

— Кто же не предпочтет лошадей деньгам?

Про себя она подумала, что ее брату Джерарду пригодилось бы и то и другое. Она посочувствовала юноше: как он, бедный, вращается среди чрезвычайно состоятельных друзей, имея всего одну лошадь и считая каждый пенс.

Она еще долго обсуждала с Эбботом предстоящие состязания, а потом вдруг испугалась, что вот-вот могут вернуться конюхи Треварнона, и опрометью бросилась назад к дому.

Однако было еще не так поздно, как ей показалось.

Проходя потайной лестницей к себе наверх, девушка услышала смех и громкие мужские голоса, доносившиеся из большой столовой.

Она не устояла перед соблазном снова взглянуть на графа Треварнона. Демелса вышла на этот раз в галерею, где обычно во время пиршеств находились менестрели, примыкавшую к большой столовой, которая некогда служила монахам трапезной.

Галерея менестрелей была пристроена к дому в семнадцатом веке, после Реставрации, когда с возвращением «веселого монарха», короля Карла II, всем вдруг захотелось танцевать от радости.

Над украшением галереи работали лучшие мастера той эпохи. Галерея была расположена выше столовой, и те, кто собрались там на обед, не могли из-за стола заметить, что за ними кто-то, внимательно наблюдает сверху.

Демелса, выглядывая из-за шелковой ширмы, сразу же увидела графа Треварнона. Как хозяин на этом обеде, он сидел во главе стола, на том самом резном стуле с высокой спинкой и зеленой бархатной обивкой, где раньше сидел ее отец.

Демелса в первый раз увидела мужчин в таких элегантных вечерних костюмах.

Когда отец собирался на какое-нибудь торжество, его наружность всегда производила на Демелсу, еще девочку, сильнейшее впечатление, но теперь она понимала, что ему было далеко до лондонских денди.

А такой джентльмен, как граф Треварнон, несомненно, выделялся среди других мужчин и восхищал своим видом всех даже на королевском балу в замке Виндзоров.

Теперь, когда девушка смотрела на него сверху вниз, он показался ей моложе и добродушнее. Глубокие складки у рта, придававшие его лицу циничное выражение, как будто разгладились.

Слуги уже ушли, и джентльмены коротали время за портвейном. Некоторые кололи грецкие орехи, которые были насыпаны в пару серебряных блюд, принадлежавших к числу самых любимых вещей ее покойной матери.

Ими редко пользовались даже в прежние времена, а теперь Демелса считала их семейной реликвией.

«Не забыть бы сказать Нэтти, чтобы попросила джентльменов обращаться с ними поосторожнее», — подумала девушка.

Свечи, освещавшие стол, горели в массивном серебряном канделябре, принесенном из отцовского кабинета. Что касается сочных персиков и роскошных гроздьев винограда, то они никак не могли быть выращены в поместье, где стекла в теплицах были давным-давно перебиты.

Но кушанья гораздо меньше интересовали Демелсу, чем человек, сидевший во главе стола.

Она смотрела и смотрела, не в силах отвести глаз. Вначале разговор мужчин сливался для нее в сплошной рокот, из которого выделялись лишь отдельные слова, произнесенные более громко или пришедшиеся на тот момент, когда остальные голоса смолкали.

Но, прислушавшись, она стала разбирать, о чем беседуют гости, и вдруг, к своему удивлению, услышала, что граф Треварнон спросил у Джерарда:

— А в этом доме нет случайно какого-нибудь призрака?

— Их здесь не менее дюжины, по лично мне ни один из них не знаком, — пошутил Джерард.

— А чьи это призраки? — не отступал граф.

— Есть какой-то монах, повесившийся, так как ему стала нестерпима мысль о его тяжких грехах, — ответил Джерард. — Ребенок, которого инквизиция королевы Марии сожгла на костре вместе с родителями. Ну и, конечно, Белая Женщина.

— Белая Женщина? — переспросил граф. Его вопрос прозвучал как-то слишком заинтересованно.

— Согласно местным преданиям и суевериям, это наш самый знаменитый призрак, — улыбнулся Джерард.

— Расскажите о нем, — попросил граф Треварнон.

Джерард рассказал печальную историю о том, как Белая Женщина ищет, не зная покоя, своего пропавшего возлюбленного.

Глядя, с каким любопытством слушает историю граф Треварнон, Демелса сделала вывод, что он заметил се утром в галерее.

«Интересно, признается ли он, что успел познакомиться с местной достопримечательностью», — подумала Демелса.

Но графа Треварнона волновало другое:

— А если человек видит Белую Женщину, это к добру или к худу?

Опередив Джерарда, лорд Рэмджил пояснил:

— Эта дама показывается тем, кто будет бесконечно искать свою любовь, которая будет неизменно ускользать от него.

Он расхохотался:

— Тебе, Вэлент, это не грозит.

— Если бы ты хоть раз из дичи превратился в охотника, это пошло бы тебе на пользу, — добавил Ральф Миэр.

— По-моему, это так же невозможно, как и то, что Крусадер проиграет Голд Кап, — заметил лорд Рэмджил.

— Я полагаю, вы все поставили на него? — спросил граф.

— Ну конечно, — сказал лорд Ширн. — Хотя ради этого приходилось и поспорить. Все настолько уверены в победе твоего жеребца, что букмекеры очень неохотно принимают ставки.

Обводя взглядом компанию, Демелса заметила, что сэр Фрэнсис Вигдон был очень немногословен.

Он сидел, оттопырив по привычке нижнюю губу, что придавало ему презрительное выражение.

«Этот мне не нравится, — подумала Демелса. — В нем есть что-то неприятное, даже отталкивающее».

Остальные джентльмены скорее напоминали ей отцовских гостей, чем столичных «ветреников», как называла их Нэтти. По мнению Демелсы, все это были порядочные люди, увлекавшиеся спортом. Что касается сэра Фрэнсиса, то он выделялся из компании собравшихся.

Беспокоясь за брата, девушка пришла к заключению, что среди его приятелей только этот может представлять какую-то опасность.

Демелса и сама не знала, отчего у нее родилась подобная неприязнь к совершенно незнакомому человеку, однако она обладала очень тонкой интуицией, которая, возможно, развилась у нее благодаря тому, что она слишком много времени проводила в одиночестве и много читала.

По временам она буквально физически чувствовала ауру, излучаемую тем или иным человеком, и чуть ли не читала чужие мысли.

— Я уверена, что сэр Фрэнсис лишь притворяется графу другом, а на самом деле сгорает от зависти. В этом человеке нет никакой искренности, — тихонько размышляла вслух Демелса.

Наблюдая за обедающими, она вдруг почувствовала, что и сама проголодалась.

Бросив последний взгляд на графа Треварнона, оценив про себя его властные, полные достоинства, но лишенные напыщенности манеры, Демелса юркнула в потайную дверь и стала торопливо бесшумно подниматься по винтовой лестнице к себе в комнату.

Она знала, что, как только слуги сядут за стол, Нэтти принесет обед в ее комнату.

Однако Нэтти опередила свою хозяйку.

— Где вы были, мисс Демелса? — спросила она суровым тоном, каким говорила всегда, когда была чем-то рассержена.

— Я ходила посмотреть лошадей. Крусадер — просто чудо! Клянусь, ты в жизни не видела ничего подобного!

— Вы не имеете права расхаживать по саду. Ведь ваш братец вам это запретил! — напомнила Нэтти.

— Мне там ничего не грозило, — пыталась оправдаться Демелса. — В конюшне был только наш Эббот. Все остальные ушли в Эскот, а джентльмены — обедали. Перед тем, как выходить, я это сама видела.

— Пока они в доме, вам полагается оставаться в своей комнате, — наставительно сказала Нэтти.

— Ну перестань волноваться за меня, — улыбнулась Демелса. — Лучше расскажи, что ты мне принесла поесть, я страшно проголодалась.

— Уж я не сомневаюсь, — смягчилась Нэтти. — Мне удалось приберечь для вас понемногу от трех блюд — из множества кушаний, которые были выставлены на стол приезжим джентльменам.

Приподняв серебряные крышки с тарелок, Демелса не сдержала радостного возгласа.

— Как аппетитно! Нэтти, постарайся разузнать у повара рецепты, и мы приготовим такие же блюда в следующий приезд Джерарда.

— Я и сама уже об этом подумала, — сказала Нэтти. — А теперь мне пора идти.

— Нет, подожди, поговори со мной. Я ведь здесь сижу взаперти, а там происходит столько интересного! Расскажи мне обо всем, что ты видела. Я пока поем, и тебе не придется возвращаться за подносом!

По тому, с какой готовностью Нэтти опустилась на тростниковый плетеный стул, Демелса поняла, что няня и сама сгорает от желания поделиться новостями.

— Должна вам сказать, мисс Демелса, — начала она, — что слуги его милости — очень расторопные и предупредительные.

«Этого и следовало ожидать», — отметила про себя Демелса.

Во время еды она услышала от няни про мистера Ханта — управляющего его милости, про лакеев, изъявивших намерение взять на себя заботу о постели гостей, о поваре, служившем у графа Треварнона много лет и обладавшем неоспоримым кулинарным гением.

— Из всего штата прислуги мне не понравился только один человек — мистер Хейс, младший дворецкий.

— Младший дворецкий? — переспросила Демелса. — Неужели у графа Треварнона двое дворецких?

— Очевидно, старший дворецкий, мистер Дин, который служил еще у отца его милости, плохо переносит жару, и управляющий оставил его в Лондоне, привезя сюда его помощника. Но что-то мне в нем не понравилось, хотя ничего определенного я сказать не могу. Он достаточно обходителен.

Демелса с улыбкой подумала, что Нэтти так же по наитию невзлюбила младшего дворецкого, как она — сэра Фрэнсиса Вигдона.

Несомненно, всякий, кто подслушал бы их разговор, подумал бы, что жизнь в старом уединенном доме накладывает на его обитателей определенный отпечаток.

«Если так и дальше пойдет, мы рискуем превратиться в пару колдуний», — улыбнулась про себя Демелса.

Вслух она сказала:

— Однако мистер Хейс, наверное, хорошо справляется с работой и знает вкусы своего хозяина.

— Не сомневаюсь. Только он распоряжается, какие вина подать к тому или иному блюду. Они привезли с собой столько вин, что наш погреб почти полон, можете это себе представить?

— Помнишь, папа говорил, что скачки пробуждают жажду? Мы, наверное, тоже захотим пить, если завтра будет так же пыльно, как всегда, — предположила девушка.

— Кстати, мисс Демелса, мне сейчас пришло в голову, что вам не следовало бы появляться на скачках… — начала Нэтти.

— Чтобы я не пошла на скачки? — перебила ее Демелса. — Нэтти, да ты просто с ума сошла! Мы с тобой не пропускали ни одного заезда. Ничто не остановит меня в этом году, когда я так хочу посмотреть, как выступает Крусадер — и… Файерберд.

— Но это рискованно, — пробормотала Нэтти, по-видимому, понявшая, что уговаривать хозяйку бесполезно.

— В чем же ты видишь риск? — с жаром возражала Демелса. — Мы будем стоять в толпе, а все джентльмены будут смотреть скачки из королевской ложи, вместе с Его Величеством.

Это был неоспоримый довод, и Нэтти сдалась.

— Как только джентльмены уйдут, а ты с помощью лакеев уберешь постели, мы с тобой тоже пойдем смотреть скачки, — сказала Демелса. — Мы проберемся через конюшню, и нас никто не заметит.

Она взволнованно продолжала:

— Эббот обещал отвезти нас на двуколке, мы оставим ее подальше от трибун. А в такой толпе на нас никто не обратит внимания. Все будут заняты лошадьми, и никто не заинтересуется нами.

— Ладно уж, — согласилась Нэтти. — Завтра я принесу вам свежее платье, а сейчас немедленно ложитесь спать, а то утром не встанете вовремя.

— Я как раз и намереваюсь это сделать, — ответила Демелса. — Я хочу, чтобы мне приснился Крусадер.

— Лошади, лошади, вы только о них и думаете! — ворчливо сказала Нэтти. — В ваши годы пора бы видеть сны о другом.

Демелса не ответила.

Эту тему Нэтти уже давно перепевала на все лады. Няня глубоко страдала оттого, что из-за безденежья они не могли принимать, как она выражалась, «порядочных людей»и Демелса проводила время в одиночестве. Ей надо было устраивать свою жизнь, ведь юность так быстротечна.

Кроме того, у Демелсы не было никаких пожилых родственниц, а без сопровождающей она не могла выезжать в гости к барышням своего возраста. Не было и речи о посещении балов, изредка устраиваемых в сельской местности.

Правда, в большие дома, находившиеся по соседству, хозяева наезжали лишь на время скачек и когда в Виндзорском замке устраивались приемы, Вот если бы леди Лэнгстон была жива, даже в их стесненных денежных обстоятельствах они могли бы изредка давать вечера.

Но мать Демелсы скончалась, когда девушке исполнилось всего шестнадцать лет. В ту пору Демелса еще занималась с учителями и ей рановато было думать о замужестве. А теперь, когда Джерард почти безвыездно жил в Лондоне, приличия не позволяли ей одной принимать гостей.

Она жила настолько уединенно, что даже не знала, кому принадлежат многие дома в округе.

А прежде ее родители были очень дружны с соседями. После смерти отца Демелсы многие поместья успели сменить владельцев.

Правда, Демелса нисколько не роптала на судьбу. Она была вполне довольна тихим существованием в сельской местности, лишь бы ей не мешали скакать на лошадях Джерарда.

Когда брат, совершенно издержавшись, приезжал в деревню переждать самые тяжелые времена, Демелса испытывала упоительное счастье. Она часами скакала верхом по Эскоту и по тропинкам Виндзорского леса, затаив дыхание слушала по вечерам захватывающие истории о развлечениях в высшем лондонском свете.

Иногда она спрашивала себя, что будет, когда Джерард женится.

Однако у нее не было особых оснований для беспокойства. Пока брак был Джерарду не по карману, и это «пока» могло затянуться на неопределенный срок, скорее всего — навсегда, если только он не нашел бы богатую невесту.

Заметив особое, напряженное выражение лица у своей няни, Демелса добродушно сказала:

— Не волнуйся, Нэтти, я счастлива. Ты и сама это знаешь.

— Такой образ жизни — неестествен для юной девушки, мисс Демелса, — возразила Нэтти. — Неестествен — и все тут, — упрямо повторила она.

Не дожидаясь ответа, Нэтти молча собрала посуду и пошла прочь из комнаты. Она поспешила выйти из потайных помещений через первую же дверь.

— От этих секретных ходов просто страх берет, — поморщилась она.

Оставшись одна, Демелса улыбнулась, вспоминая свою няню, жившую интересами повзрослевших питомцев.

Но вскоре она вернулась мыслями к Крусадеру и его владельцу.

Опустившись на колени для вечерней молитвы, она не забыла попросить у господа и победы для Крусадера.

Но всякий раз, когда она старалась думать о жеребце, в ее мыслях возникал и образ его хозяина, словно эти двое были неотделимы друг от друга.


На следующее утро в Лэнгстон-Мэнор царило невообразимое волнение и суматоха.

Так всегда начинался первый день скаковой недели. Всем хотелось поскорее отправиться на скачки, а в последний момент выяснялось, что предстоит еще очень много дел.

Граф заказал для своей компании ленч в жокейском клубе.

Обычно в такой солнечный теплый день предпочтение отдавалось пикнику на свежем воздухе.

На крышах карет, которые стали съезжаться к ипподрому ни свет ни заря, громоздились огромные корзины с копченой олениной, рыбой и сладостями, заготовленные для завтрака на траве.

В ларьках и палатках продавалась всевозможная снедь, а из-за жары кружки с пивом появились в руках посетителей скачек с раннего утра.

Когда Демелса с Нэтти пришли на скаковое поле, шум толпы был оглушительным. Его производили не только профессиональные игроки и букмекеры, но и сами зрители.

Публику приглашали в «шатер чудес», где можно было поглазеть на всякие диковинки всего за один пенс.

Нэтти и Демелса миновали «богемца», который демонстрировал зевакам свою силу, и нескольких женщин, танцевавших на ходулях высотой в восемь футов.

«Хорошо устроились, — подумала про них Демелса, — и деньги зарабатывают, и скачки могут смотреть с такой высоты, что их ничто не загораживает».

Ей не терпелось как следует разглядеть новую королевскую ложу и собравшихся там зрителей, главным из которых, разумеется, являлся Его Величество король.

Строительство ложи началось в мае и закончилось лишь на прошлой неделе — прямо перед скачками.

К строительству был привлечен знаменитый архитектор Джон Нэшу, являвшийся также автором проекта перестройки Букингемского дворца, планировки Риджент-стрит и террасы в Риджент-парке.

Королевская ложа, расположенная прямо напротив финишного столба, была построена в виде греческого портика, ее крышу поддерживали изящные колонны с каннелюрами.

Ложа была двухъярусная, король занимал только верхний ярус. Пока ложа строилась, Демелса не раз приходила посмотреть новое сооружение. Королевский ярус состоял из двух комнат, которые накануне скачек были убраны коврами, белыми муслиновыми портьерами и цветочными гирляндами.

Сегодня Демелсе уже не удалось бы войти на королевские трибуны. Вход охраняли полицейские и королевские гвардейцы, пускавшие на заветные места только тех, кто был особо приглашен королем.

По обеим сторонам от королевской ложи размещалось по девять трибун различного размера, уже теперь все они были заполнены до отказа. Проезжая по противоположной стороне поля, Демелса и Нэтти с интересом рассматривали их издали.

— Пожалуй, тут можно остановиться, мисс Демелса, — сказал Эббот, подъезжая к площадке, где уже стояли несколько карет, повозок и даже телег.

— Я тоже так думаю, — сказала Нэтти, опередив хозяйку. — Если мы поедем на ту сторону поля, мы уже не сможем быстро покинуть состязания, а нам надо уехать до окончания последнего заезда.

Демелса поняла, что у Нэтти из головы не выходит строгий наказ Джерарда и она заботится о том, чтобы вернуться в дом незамеченными.

Она безропотно согласилась с мнением няни, хотя отсюда было невозможно разглядеть, как седлают лошадей и готовят животных к старту, что ее всегда особенно занимало в прошлом.

Не успели они расположиться, как на противоположной стороне поля раздались радостные возгласы публики. Это означало, что в ложе появился король.

Эббот слышал от столичных конюхов, что еще на прошлой неделе были сомнения, сможет ли Его Величество присутствовать на скачках, так как у него случился жестокий приступ подагры.

Король, несомненно, прибыл, однако, в отличие от покойного отца, поехал к своему месту не по полю, перед трибунами, а сзади, за спинами собравшихся.

Приветственные возгласы слышались на всем пути Его Величества к королевской ложе. Потом король показался в окне своей ложи, и джентльмены, собравшиеся в галерее нижнего яруса, подняли шляпы.

Пару минут он так постоял, отвечая на приветствия, лишенные особого воодушевления Демелса успела разглядеть бриллиантовую звезду, сиявшую на груди Его Величества.

«Интересно, граф находится рядом с королем?»— подумала Демелса.

Она знала, что попадали в королевскую ложу лишь избранные.

Нэтти, которая всегда проявляла живейший интерес к королевским гостям и всем событиям при дворе, издалека умудрилась узнать герцога Йоркского и герцога Веллингтонского.

— А ты не знаешь случайно, кто та леди, которая стоит слева от короля? — спросила Демелса.

— Это леди Конингем, — сообщила Нэтти и поджала губы. Она не одобряла поведение фаворитки.

Как только прибыл король, начался первый заезд, после чего в скачках был сделан часовой перерыв на ленч.

Нэтти достала сандвичи. Они всегда брали с собой одни сандвичи, и обычно Демелса не обращала внимания на еду.

Но на этот раз девушка почему-то чуть ли не с завистью, на которую вообще-то была неспособна, рассматривала обильное угощение богатых посетителей скачек, расположившихся на пикник по обеим сторонам от площадки, на которой стояли экипажи.

Там были всевозможные холодные закуски, повсюду открывали бутылки с рейнвейном и шампанским.

День был очень жаркий, даже знойный. Это не помешало толпе зрителей с чрезвычайной живостью реагировать на очередной заезд, в котором, как и ожидалось, приз Грэфтон Свип достался Трансу, — Триста гиней в карман Его Величества, — прокомментировал Эббот.

Он еще раньше успел рассказать Демелсе, что герцог Йоркский ставил на Транса против жеребца по кличке Дюк.

Привезя Демелсу с Нэтти на состязания, Эббот на время исчез, и Демелса была уверена, что и он тоже сделал ставку на Транса.

Состязания подходили к концу.

Когда одна из лошадей графа Треварнона выиграла, Нэтти стала настаивать, чтобы молодая хозяйка покинула ипподром, но Демелса никак не желала пропустить четвертый, последний, заезд.

Она попробовала протестовать, но Нэтти была неумолима:

— Скачки продлятся пять дней, еще успеете насмотреться. Мы не должны рисковать. Пойдемте, мисс Демелса, вы же знаете, сколько мне всего надо переделать по дому.

Обратный путь занял на удивление мало времени — до окончания скачек дорога была пустая.

— Спасибо, Эббот! — воскликнула Демелса, когда двуколка заехала во двор. — Зрелище было восхитительное, я ни минуты не скучала.

— Это еще что, — сказал Эббот таким гордым тоном, словно он сам был устроителем скачек. — Завтра и в четверг будут самые захватывающие заезды. А если Моисей не возьмет Олбани Стейкс, клянусь, что я съем мою шляпу — Я уверена, что шляпа останется при тебе, — улыбнулась Демелса. — Моисей не может проиграть.

Она была готова бесконечно продолжать разговор на столь милую ей тему, но Нэтти заторопила барышню. Казалось, еще минута — и она силой потащит ее за собой к боковой двери, через которую в дом можно было попасть из сада.

В коридоре Демелса через дверку в резных панелях проникла в потайной ход, а Нэтти отправилась на кухню.

Поднимаясь по винтовой лестнице к себе в комнату, Демелса заново переживала волнующие моменты состязаний. Единственным неудобством была нестерпимая жара.

Демелса даже на секунду остановилась, чтобы снять шляпку.

В это время она с удивлением услышала незнакомый женский голос, доносившийся из холла:

— Раз его милости нет, я оставлю ему записку.

— Пожалуйста, миледи. Присядьте за этот стол. Демелсе показалось странным, что кто-то мог рассчитывать застать графа Треварнона в доме в разгар состязаний.

Девушка на цыпочках подошла к отверстию в стене и выглянула в гостиную.

Такой красивой дамы она еще никогда не видела. Голубое, как цветы цикория, платье было почти такого же оттенка, как ее огромные глаза. Пышным белокурым волосам было тесно под высокой шляпой со страусовыми перьями цвета электрик. Общее впечатление было ошеломляющее.

На высокой шее и на прекрасных белых руках, поверх коротких перчаток, сверкало множество бриллиантов.

В движениях очаровательной леди ощущалась чувственная, почти кошачья, грация.

Дама вышла на середину гостиной, где стала еще лучше видна Демелсе. Когда лакей, сопровождавший ее, закрыл за собой дверь, она обратилась к оставшемуся с ней слуге совсем другим тоном:

— У тебя есть для меня новости, Хейс? Демелса вспомнила, что так звали младшего дворецкого, который пришелся не по душе Нэтти.

— Нет, миледи. Мы прибыли лишь вчера, и в доме собрались одни мужчины, ни одной дамы здесь не было.

— И в доме тоже нет женщин?

— Нет, миледи, только пожилая няня и еще одна служанка, совсем старая, — почтительно ответил Хейс.

— А леди Плимуорт не приезжала?

— Нет, миледи.

Элегантная посетительница посидела еще с минуту, подперев рукой подбородок, словно в задумчивости. Помедлив, она наконец спросила:

— А сегодня его милость обедает не здесь?

— По-моему, он собрался к кому-то с визитом.

— Не к лорду ли Дайзерту?

— Я слышал, как камердинер его милости упоминал это имя, миледи.

— Так я и думала, — пробормотала дама про себя. Потом, обращаясь к младшему дворецкому, она сказала так, будто тот состоял у нее на службе:

— Послушай меня внимательно, Хейс. Когда его милость одевается, чтобы выезжать из дому с визитом, у него на столе всегда стоит бокал вина. Я хочу, чтобы ты перелил вино из бутылки в графин и вылил туда вот это.

Светская красавица достала из ридикюля флакончик из темного стекла, не более трех дюймов, и протянула его Хейсу.

Лакей явно колебался, не решаясь его взять — Миледи, мне бы очень не хотелось, чтобы .

— Да ничего его милости не сделается. Бери, дурак! — прикрикнула дама. — Просто граф Треварнон не сможет поехать на обед сегодня вечером, а назавтра будет страдать от головной боли — только и всего.

Хейс стоял к Демелсе спиной, но даже в его позе чувствовался испуг.

Поглядев на него, дама расхохоталась:

— Не волнуйся. Тебя за это не повесят, я ручаюсь.

— Но миледи, мне все равно страшно! А что, если вино выпьет кто-то другой?

— В таком случае ты за это поплатишься! — отрезала дама. — Я тебя устроила на это место и хорошо тебе заплатила. А если выполнишь все как надо, получишь вознаграждение.

— Благодарю вас, миледи. Я вот только уж больно доволен своим местом и не хотел бы отсюда уходить.

— Уйдешь, когда это будет удобно мне, — возразила дама. — Так ты понял, что должен сделать?

— Да, миледи!

— Значит, выполняй приказание!

— Сделаю все в наилучшем виде! Посетительница поднялась с кресла и решительно направилась к выходу.

Когда Хейс отворил перед ней дверь, она заметила:

— Я передумала: записку передавать не стоит. Пусть то, что в ней написано, станет для его милости сюрпризом Я скажу ему сама — при встрече.

Демелса догадалась, что эти слова предназначались, чтобы сбить с толку лакеев, стоявших в холле.

Леди вышла из гостиной в сопровождении Хейса, который оставил дверь открытой.

Девушка по-прежнему стояла на том же месте затаив дыхание.

Вскоре до нее донесся звук удаляющейся кареты — скрип колес и топот лошадей.

Демелса только теперь выдохнула и продолжила путь в свою комнату не в состоянии до конца осознать, что произошло.

Возможно ли! Как такая красавица, как миледи, могла желать вреда графу Треварнону? А чтобы добиться своего, дама вовлекла в интригу одного из слуг его милости! Какое неслыханное предательство!

Совершенно ошеломленная, ничего не понимая, Демелса поднялась в комнату «священников»и, опустившись на кровать, глубоко задумалась.

Из книг она знала, что дамы и в прошлом часто прибегали к различным средствам, чтобы причинить зло тем, кого они не любили… или любили?

Демелса догадалась, почему эта коварная леди хотела помешать графу Треварнону поехать вечером с визитом. Ну конечно, она его любила!

Поэтому она ревновала к какой-то леди Плимуорт, о которой справлялась у младшего дворецкого.

Но отравить — или хоть усыпить графа! Несомненно, в своей ревности эта дама заходила слишком далеко.

Демелса вспомнила, что рассказывал ее отец о том, как вела себя леди Джерси, фаворитка нынешнего короля, а в то время — принца Уэльского, когда Его Высочество женился на принцессе Каролине.

Леди Джерси, очевидно, влюбленная в Его Высочество, была в числе тех, кого назначили выехать навстречу невесте, прибывающей в Англию.

Всему Лондону было известно, что леди Джерси подсыпала принцессе Каролине в еду сильное рвотное, чтобы испортить молодоженам брачную ночь.

По мнению Демелсы, высокородная дама совершила недостойный поступок, который Джерард назвал бы «грязной затеей». Демелса считала такие действия унизительными, совершенно недостойными женщины, претендующей на звание леди.

И вот теперь, практически у нее на глазах, красавица, которая, как почувствовала, несмотря на всю свою неискушенность, Демелса, была способна увлечь любого мужчину, плела козни у нее в доме, задумав нечто совершенно в духе леди Джерси против графа Треварнона.

Демелса не могла допустить, чтобы граф Треварнон подвергался подобному испытанию. Живое воображение девушки рисовало страшные картины, одну ужаснее другой.

Она будто наяву увидела, как граф Треварнон содрогается в жестоких судорогах, один, не в силах позвать на помощь, или лежит на полу в глубоком обмороке.

Он такой сильный и тренированный. Не случайно брат Джерард назвал его «первым среди всех» коринфян «. Демелса представила себе, как кто-то потихоньку подпиливает могучий дуб, в ее понимании, коварная красавица делала нечто похожее.

Что она такое сказала?» И назавтра его милость очнется с головной болью…«А как же скачки?

А если у него не хватит сил посмотреть, как будет выступать Моисей? Или, что еще хуже, из-за недуга он может пропустить тот заезд, в который заявлен один из его жеребцов?

— Это не должно случиться! — решительно сказала себе Демелса. — Я должна, просто обязана разрушить коварные планы этой леди.

Но как это сделать?

Ее первой мыслью было рассказать обо всем Джерарду. Но это вызвало бы ряд осложнений.

Во-первых, в комнату Джерарда, в отличие от большинства помещений, не было прямого доступа из потайных ходов.

Раньше дверь была и там, но один из прежних владельцев дома, совершив путешествие в Китай, распорядился убрать в этой комнате резные деревянные панели и поклеить стены великолепными обоями из рисовой бумаги, купленными на Востоке.

Демелсе всегда нравилась эта экзотическая деталь убранства, но теперь она мешала ей беспрепятственно зайти к Джерарду, а пробираться через общий коридор было слишком рискованно.

Кроме того, Джерард едва ли согласился бы вмешиваться в заговор, в котором участвовала красавица, влюбленная в графа Треварнона, и его вероломный слуга.

— Нет, я ничего не скажу об этом Джерарду! — решила после недолгого размышления Демелса.

Но что же делать?

Она долго сидела, прикидывая различные способы спасения своего постояльца, пока наконец не приняла решения.


Граф вернулся со скачек в приподнятом настроении.

Он съел превосходный ленч вместе с другими членами жокейского клуба, Его Величество доверил ему сделать за него ставки, выбрав лошадей по своему усмотрению.

Это позволило графу Треварнону к концу дня вручить королю крупную сумму выигрыша. К тому же в трех заездах из четырех победили лошади, на которых поставил он сам, что принесло ему приличный доход.

Теперь ему предстояло весьма приятно провести вечер — на обеде, где его ожидала новая встреча с Шерис Плимуорт.

Они перебросились несколькими фразами, встретившись в королевской ложе, и Шерис как нельзя яснее дала ему понять, что ждет встречи с неменьшим нетерпением, чем он сам.

Она поразила его своей загадочной красотой, блеском зеленых глаз, неуловимой улыбкой сфинкса.

Разговаривая с леди Плимуорт, граф чувствовал, как его пожирает глазами Сайдел. Но в присутствии короля она при всем желании не могла устроить дикую сцену ревности В этом граф Треварнон не сомневался.

— Проклятие! Как докучливы делаются ревнивые женщины! — пожаловался граф Треварнон лорду Ширну на пути со скачек в жокейский клуб.

— Все женщины ревнивы, — возразил его друг. — Правда, одни ревнуют больше, другие — меньше Треварнон не отвечал, и лорд Ширн добавил:

— Друг мой, будь поосторожнее с Сайдел Блэкфорд! Ходят слухи, что она занимается черной магией и бормочет заклинания над телом петуха, перед тем зарезав его чуть ли не собственноручно.

Почувствовав, что несколько сгустил краски, лорд Ширн поспешил поправиться:

— Насчет петуха я, может быть, и преувеличиваю, но о том, что она колдует, говорят многие Граф Треварнон расхохотался.

— Это было возможно в средние века, но я никак не могу поверить, чтобы в нашу просвещенную эпоху женщина могла заниматься подобной чепухой.

Лорд Ширн промолчал. Он не стал рассказывать, что, пережив краткий и чрезвычайно бурный роман с Сайдел Блэкфорд, на собственном опыте знал: это женщина готова на все, лишь бы добиться своего.

Как и все друзья графа Треварнона, лорд Ширн в душе сожалел, что тот не может завести нормальную семью и зажить спокойной, размеренной жизнью.

Большинство мужчин желали иметь наследника. Что касается графа Треварнона, то при его огромных владениях не иметь сына было просто преступно.

Но, что бы ни думал про себя лорд Ширн, он не мог высказать свои мысли, и вскоре разговор товарищей вновь вернулся к теме скачек.

В гостиной их ждало шампанское и сандвичи, но граф уже достаточно выпил в королевской ложе.

Ненадолго задержавшись поболтать с друзьями, он пошел наверх переодеваться.

Он знал, что камердинер Доусон наверняка приготовил для него ванну. Как приятно было освежиться после жаркого дня, смыть с себя пыль, которой в этот сезон летало в воздухе больше, чем когда-либо на его памяти, ведь стояла настоящая засуха.

Камердинер помог графу Треварнону снять облегающий, превосходно сшитый камзол, который вызывал зависть у самого короля.

— Просто не понимаю, почему на вас этот Вестон кроит все так хорошо, а на меня — так безобразно! — часто сетовал король.

В душе граф Треварнон знал ответ. Виноват был не Вестон, а живот Его Величества, так выросший в последние годы, что ни один портной был бы не в силах придать фигуре короля элегантность.

Когда сегодня король вернулся к этой теме, граф Треварнон ответил:

— А я как раз хотел похвалить наряд Вашего Величества. Вы сегодня выглядите еще импозантнее, чем обычно.

Король горделиво заулыбался. Услышать комплимент от такого знатока, как граф Треварнон, было особенно приятно.

— Прекрасные были скачки, Доусон, — сказал Треварнон.

— Отличные, милорд! — подхватил камердинер Небрежно бросив шейный платок на туалетный сто лик, граф Треварнон заметил сложенную записочку с его именем и пометкой» Срочно'«, воткнутую в рамку зеркала.

Почерк был явно женский.

— От кого это, Доусон? — спросил граф Треварнон Камердинер повернулся и с удивлением взглянул на записку, которую держал хозяин.

— Понятия не имею, милорд. В первый раз вижу!

— Но я нашел ее здесь, на своем туалетном столе!

— Пока я здесь был, милорд, никто сюда не заходил, — заверил Доусон.

Граф Треварнон развернул листочек.

На нем была лишь пара строк. Еще не читая, он обратил внимание на изящный, но совершенно незнакомый почерк.

В записке говорилось:

» Не пейте вино, которое подадут, когда Вы будете оде даться, к обеду, а то заболеете!«

Пока граф Треварнон в недоумении рассматривал таинственное послание, раздался стук в дверь.

Доусон пошел открывать.

Камердинер вернулся с подносом, на котором стоял хрустальный графин с вином и один бокал.

— Вы выпьете вина до того, как примете ванну, или позже, милорд? — спросил Доусон.

Граф Треварнон подозрительно посмотрел на графин.

— Я хочу поговорить с Хантом, — сказал он — Прежде всего пусть он выяснит, кто сюда приезжал и кто оставил эту записку.

Доусон явно удивился такому распоряжению хозяина, но, молча поставив поднос, вышел из комнаты.

Граф Треварнон взял графин и понюхал вино. Ему показалось, что запах был обычный. Возможно, все это подстроил кто-то из друзей, желая над ним подшутить.

Однако он знал почерк своих приятелей и был уверен, что записку писал кто-то другой.

К тому же рука была явно женская.

Теперь граф Треварнон почувствовал, что от записки исходит тонкий аромат. В первый момент он этого не заметил.

Граф Треварнон поднес листок к носу. От нее исходил какой-то знакомый аромат, но он не мог определить, какой именно.

Теперь он вспомнил, что уже не раз замечал этот запах у себя в спальне и в других помещениях дома.

Может быть, это аромат от расставленных повсюду букетов? Но в его комнате были только чайные розы, и пахли они совсем по-другому.

Граф Треварнон был заинтригован. Тайна, заключенная, как ему казалось, в этом доме, дала себя знать.

В дверь постучали. Пришел мистер Хант.

— Посылали за мной, милорд?

— Я хочу знать, кто меня сегодня спрашивал и кто принес эту записку, — обратился граф к управляющему.

— Я выяснил, ваша милость, что здесь была леди Блэкфорд, — сообщил камердинер. — Она приехала сегодня уже к вечеру, и мне не сообщили об этом, пока я не стал наводить справки минуту назад.

» Ну конечно же, леди Блэкфорд!«— подумал граф Треварнон.

— И это она написала мне записку?

— Нет, милорд. Леди Блэкфорд специально сказала, что не станет оставлять для вас записки, потому что у нее есть для вашей милости сюрприз и она не хочет испортить удовольствие.

— Я нахожу чрезвычайно странным, что вам не доложили о ее визите.

— Это произошло по чистой случайности, — пояснил мажордом. — Я уже имел разговор с Хейсом.

— С младшим дворецким?

— Да, милорд. Выяснилось, что это он впустил леди Блэкфорд.

— А кто наливал в графин вино, которое мне сейчас принесли?

Мажордом удивился этому вопросу, но ответил:

— Боюсь, что это мне неизвестно, милорд, но я сейчас выясню.

— Будьте добры! — резко сказал граф Треварнон. Опять промедление! Граф Треварнон разделся и опустился в приготовленную для него ванну.


Он все еще был в халате, но уже собирался одеваться, когда вернулся мажордом.

— Прошу прощения за задержку, ваша милость, но мне стоило некоторых усилий установить, что вино было перелито из бутылки в этот графин Хейсом. Он же принес вино наверх. Здесь он передал поднос Роберту, который дежурит сейчас на этаже, и тот доставил его в комнату вашей милости.

— А что вам известно об этом Хейсе? — спросил граф Треварнон.

— Он пришел с отличными рекомендациями, когда вы, милорд, сказали, что у нас в сезон бывает слишком много гостей и Дину требуется помощник.

— А какие рекомендации он предъявил?

— У него было два письма. Одно от герцога Ньюкасла, другое — от леди Сайдел Блэкфорд.

Лицо графа Треварнона выразило радость, сродни той, что появляется на лице охотника, долго преследовавшего кабана, когда дичь оказалась перед ним на расстоянии выстрела.

— От леди Сайдел Блэкфорд! — воскликнул он. — И именно она сегодня разговаривала с Хейсом! Велите ему прийти ко мне через пять минут.

Выжать из Хейса все, что граф Треварнон очень хотел знать, оказалось совсем не трудно.

После разговора он снова вызвал мажордома и распорядился уволить Хейса немедленно и без рекомендаций.


Демелса с торжеством наблюдала из своего укрытия, как граф Треварнон, который выглядел сегодня еще великолепнее, чем накануне вечером, — если такое было возможно, — сел в карету, чтобы ехать на обед к лорду Дайзерту.

Он нашел виновного и категорически запретил впредь даже на порог пускать кого бы то ни было с рекомендациями от леди Блэкфорд.

Но один секрет так и остался нераскрытым. Кто же его предупредил запиской? Кто положил ее на туалетный столик? Чьи духи источали странный, тонкий и чарующий аромат?

Он не переставал ломать голову над этими вопросами.

В этот вечер взгляд Шерис Плимуорт почему-то показался графу менее загадочным, чем он ожидал. Встреча с зеленоглазой красавицей закончилась весьма прозаично.

Глава 4

В среду, возвращаясь со скачек домой, Демелса с волнением думала, что этот день стал одним из самых примечательных в ее жизни.

Ей удалось не только увидеть самых великолепных лошадей, но пережить волнение, прежде ей неведомое, от сознания, что она спасла графу Треварнону здоровье и, кто знает, может быть, даже жизнь.

Она заметила его на маленьком балкончике, опоясывавшем королевскую ложу, а потом видела, как он стоял, о чем-то оживленно беседуя с Его Величеством.

Потом она видела графа Треварнона в загоне, где седлают лошадей, куда после долгих уговоров ей удалось увлечь Нэтти.

— Что скажет мастер Джерард, случись ему нас заметить? — волновалась няня.

— Если это произойдет, что весьма маловероятно в такой толчее, он поймет, что я не могу не полюбоваться на лошадей с близкого расстояния, — довольно беспечно отвечала Демелса.

Ей особенно хотелось посмотреть, как будет выступать Транс, принадлежавший мистеру Грину, против жеребца по кличке Карденио.

Демелсе было известно, что оба жеребца, учитывая их родословную, заслуживали предпочтения по сравнению с жеребцом герцога Йоркского, который также принимал участие в заезде.

В итоге в этом заезде победил гнедой жеребец из личной конюшни Его Величества, сын Элекциона и Волшебницы.

Бойс, молодой жокей, которого, как определил Эббот, ожидало большое будущее, выступал замечательно.

Дальше следовала скачка на приз Олбани Стейкс, который завоевал Моисей, жеребец герцога Йоркского, победитель дерби — состязаний трехлеток в Эпсоме.

Гнедой жеребец был выведен в конюшнях герцога Йоркского. Это было, безусловно, замечательное животное, но Демелса, посмотрев на него, пришла к выводу, что он не шел ни в какое сравнение с Крусадером.

Демелса была уверена, что граф Треварнон выигрывает по своим ставкам, и в душе понадеялась, что, прежде чем нести деньги букмекерам, ее брат, воспользовавшись случаем, спросил совета у человека, до тонкостей разбирающегося в лошадях.

Нэтти повела барышню в дальний конец загона, подальше от любопытных, наблюдавших затем, как седлают лошадей, со стороны, примыкавшей к трибунам.

Короля окружали чрезвычайно элегантные господа. Цилиндры у них, по моде того времени, были надеты не прямо, а под сильным наклоном.

Но они уступали Треварнону по всем статьям. Помимо элегантности, этому джентльмену было свойственно особое достоинство и обаяние, перед которыми меркли все остальные мужчины.

И вновь по настоянию Нэтти они покинули поле после третьего заезда. На этот раз Демелса не стала возражать. Оставаться дольше на ипподроме было бы и правда рискованно.

С тех пор, как граф Треварнон прибыл в их дом со своей компанией, у нее не было случая поговорить с братом, который из предосторожности, чтобы не поддаваться соблазну увидеть сестру, запретил себе и думать о ее присутствии в доме.

Теперь Демелса удивлялась, почему Джерард нагнал на них с Нэтти столько страха: гости вели себя вполне благопристойно.

Демелса особенно радовалась, что никто из них не напивался — она была наслышана о том, что многие столичные повесы предаются безудержному пьянству, в некоторых компаниях это даже считалось особым шиком.

Кроме того, до сих пор в отличие от большинства домов в округе собравшиеся на неделю состязаний в Лэнгстон-Мэноре не устраивали шумных пирушек.

Прошлым вечером граф Треварнон обедал в гостях, а на сегодня у него был назначен званый обед дома.

— Интересно, будут ли среди приглашенных дамы? — спросила саму себя Демелса.

В одном можно было не сомневаться: в числе гостей не окажется той коварной особы, которая с помощью младшего дворецкого накануне пыталась опоить графа Треварнона каким-то снадобьем.

Демелса уже знала от Нэтти, что провинившийся Хейс поспешно покинул дом поздно вечером, лишившись места.

Девушка не стала посвящать няню в подробности, связанные с увольнением младшего дворецкого.

» Я сделала доброе дело!«— мысленно повторяла она вне себя от радости.

Любопытно, заинтересовался ли граф Треварнон, кто послал ему записку?

От мысли, что он никогда не узнает этого секрета, Демелсе было немного грустно.

Вернувшись, чтобы избежать встречи со слугами графа Треварнона, Демелса вошла в дом привычным путем, через сад.

Поднявшись по лестнице, она не устояла перед соблазном заглянуть в комнаты, желая убедиться, что цветы в букетах, которые она составила рано утром, еще свежие.

Она срезала их на том участке, который не был виден из окон благодаря высокой елизаветинской ограде из красного кирпича.

Здесь же ее мать насадила лечебные травы. В память о покойной леди Лэнгстон Демелса с особой тщательностью ухаживала за травами, занимавшими несколько грядок рядом с цветочными клумбами, где росли и те нежные чайные розы, которые она всегда ставила в отцовскую спальню…

В дальнем конце сада была сооружена небольшая беседка, окруженная пышной жимолостью и кустами белых роз, источавших необыкновенно нежный сладкий запах. Это были любимые цветы покойной леди Лэнгстон.

Полагая, что графу Треварнону они тоже могут понравиться, Демелса поставила их в каждую вазу в гостиной.

Она принесла букет белых роз и в свою комнату, где они своей снежной чистотой, легкостью и воздушностью создавали явный контраст с темными панелями стен.

Правда, в домах графа Треварнона было много красивых вещей, едва ли можно было ожидать, что он заметит такие скромные украшения, как цветы.

Однако Демелса особенно старательно составляла букет, предназначавшийся для письменного стола в библиотеке, где, как она успела заметить, Треварнон писал письма и с задумчивым видом сидел по утрам в полном одиночестве.

Однако Демелса запретила себе заглядывать в библиотеку и в другие комнаты, за исключением столовой. Подсматривать ей казалось неприлично.

Она много размышляла над тем, почему Джерард считал своего блестящего друга столь порочным, что не пожелал видеть его и на пушечный выстрел от своей сестры. Может быть, дело объяснялось тем, что красота графа Треварнона пробуждала в женщинах дурные стороны натуры, заставляя вести себя так, как та красивая дама, что приезжала накануне.

Ах, как бы Демелсе хотелось знать, любил ли граф Треварнон эту» даму «!» Интересно, что чувствует дама, когда за ней ухаживает такой обаятельный мужчина «, — спрашивала себя девушка.

Конечно, они целуются, и это, наверное, очень приятно. А вот ее, Демелсу, возможно, никто никогда не поцелует.

Нэтти не уставала твердить, что ей надо встречаться» с порядочными людьми «, подразумевая, как понимала Демелса, возможных кандидатов в женихи.

— Наверное, я никогда не выйду замуж, — сказала себе Демелса.

Тут же она посочувствовала графу Треварнону, воображая, как тяжело иметь сумасшедшую жену.

Мысль о его страданиях отозвалась в ее сердце физической болью. Демелса лишь мечтала, чтобы бог уберег от подобной участи ее брата Джерарда.

Поднявшись к себе в комнату, девушка решила передохнуть — прилечь и почитать одну из книг, которую предусмотрительно захватила с собой в свое убежище.

Хотя окна в комнате были узкие, щелеобразные и располагались высоко под потолком, света в помещении было вполне достаточно.

Сквозь чисто вымытые цветные стекла мягкий розоватый свет разливался по комнате, где царила приятная прохлада, столь желанная после дневного пекла, немало докучавшего зрителям и участникам скачек.

Глаза девушки скользили по строкам, не находя в них никакого смысла. Мысли Демелсы витали далеко, вились вокруг состязаний… и Треварнона.

Он олицетворял в ее представлении все те качества, которые так восхищали ее в мужчинах: был непревзойденным спортсменом, знатоком и любителем лошадей и, вне всякого сомнения, отлично скакал верхом.

Именно таким она воображала в детстве святого Георгия, благородного сэра Галаада, героя средневековой легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола, и персонажей Вальтера Скотта, чьи романы отец Демелсы покупал в свое время по мере появления.

— Кто бы мог подумать, что я увижу настоящего рыцаря в наше время! — с восторгом сказала Демелса.


Очевидно, Демелса незаметно задремала. Когда она проснулась, в комнате уже совсем стемнело. Должно быть, солнце давно зашло.

Послышались тяжелые шаги. Нэтти поднималась с ужином для барышни довольно неуклюже: ходить по узкой лесенке ей было непривычно. Когда Нэтти вошла в комнату, Демелса села на кровати.

— Я спала, — сказала она. — Который теперь час?

— Скоро десять, — ответила Нэтти. — Слуги садятся ужинать.

Демелса ужасно расстроилась.

Девушка хотела понаблюдать за тем, как граф Треварнон дает званый обед в столовой, но упустила время. После того, как сама Демелса поужинает, вся компания наверняка уже перейдет в гостиную, а туда она дала себе слово не заглядывать.

— Сегодня у нас была вечеринка, — сообщила Нэтти, словно прочитав мысли своей юной хозяйки.

— Приезжали какие-нибудь дамы? — живо полюбопытствовала Демелса.

— Нет, присутствовали одни мужчины. Я полагаю, разговаривали только о скачках. Ничто другое в эти дни джентльменам в голову не идет.

— А завтра тем более все только и будут говорить про состязания, — с улыбкой сказала Демелса, — после того, как Крусадер возьмет Голд Кап.

— Если возьмет, — поправила ее Нэтти.

— Наверняка возьмет! — с убеждением сказала Демелса. — Как может лучший жеребец на свете не выиграть главный приз состязаний?

Эскотский Голд Кап разыгрывался с 1807 года.

В первый раз дистанция имела протяженность две мили.

На следующий год она была увеличена на полмили и с тех пор оставалась неизменной.

Демелса слышала, что королева с принцессами смотрят скачки из специального павильона, построенного поодаль от скакового круга.

Для принца Уэльского была сооружена особая ложа напротив судей.

— Нэтти, а ты помнишь самые первые скачки на приз Голд Кап? — спросила Демелса.

— Ну конечно! — У няни засияли глаза. — Королева и принцесса явились в мантильях в испанском стиле и шляпах, которые я назвала бы цыганскими.

— Побойся бога, Нэтти! Где ты видела, чтобы цыганки носили шляпы? — рассмеялась Демелса.

Ее всегда забавлял повышенный интерес няни к придворной жизни.

— А кто победил на тех скачках? — спросила она. — Это ведь куда важнее!

Последовало молчание. Потом Нэтти призналась:

— Вы не поверите, мисс Демелса, этого я не помню. Демелса снова засмеялась;

— Ты смотрела на королеву, а не на поле!

— В этом нет ничего удивительного, меня больше интересует Ее Величество! — заметила Нэтти.

— Ну, завтра можешь забыть о короле и посмотреть на Крусадера, — сказала Демелса.

Разумеется, выиграв приз в сто гиней, граф Треварнон едва ли сделается намного богаче. Куда дороже слава, которую ему принесет победа.

Каждый год, помимо денежного приза, победителю вручался кубок, который вначале назывался» императорским «. Своим названием он был обязан русскому императору Николаю I, подарившему первый приз устроителям скачек.

Покойный сэр Лэнгстон, отец Демелсы, больше всего интересовался состязаниями на Голд Кап и давно заразил своим воодушевлением Демелсу.

Но Нэтти все еще думала об августейших особах, которых сподобилась видеть в прошлом, и теперь с воодушевлением рассказывала Демелсе, как король Георг III со своей свитой приезжал на состязания верхом.

Она настолько увлеклась, что даже забыла, что ей давно пора возвращаться на кухню к хозяйственным делам.

Спохватившись, что слишком распустила язык, Нэтти решительно поднялась и, взяв поднос с тарелками, сказала:

— А теперь, барышня, ложитесь спать. Может быть, вы и не ощущаете усталости, но вам явно необходимо отдохнуть.

— Я еле на ногах держалась, когда вернулась домой.

Но говорю же тебе, я поспала и сейчас чувствую себя весьма бодро, — возразила Демелса.

— Только поберегите глаза, не сидите всю ночь с книжкой! — предостерегла Нэтти, прекрасно знавшая привычки своей подопечной.

Нэтти всегда считала, что свет от свечей недостаточен для чтения, и без устали твердила об этом Демелсе, не позволяя девушке портить зрение.

— Спокойной ночи, милая Нэтти! — сказала Демелса. — И не забудь: завтра я хочу надеть свое самое лучшее платье.

Лучшее платье было из того же дешевого белого муслина, но зато оно было совсем новое и, в отличие от остальных скромных нарядов Демелсы, украшено шелковыми лентами, которые при покупке показались и барышне и няне весьма дорогим приобретением.

Оставшись одна, Демелса переоделась в ночную рубашку, накинув поверх нее белый домашний халатик с высоким воротничком, отделанным кружевом, также сшитый Нэтти Потом Демелса долго расчесывалась Мать учила ее, что на ночь по волосам нужно провести щеткой не Менее ста раз, и тогда они всегда будут блестящими.

Больше заняться было нечем, и Демелса снова взялась за книгу и усилием воли заставила себя сосредоточиться на содержании.

Она зажгла две свечи.

Как бы ни радела Нэтти за здоровье глаз, это показалось бы ей очень расточительным.

Постепенно Демелса увлеклась чтением и забыла обо всем.

Она оторвалась от книги, с удивлением услышав, как часы над конюшней пробили полночь — Пора спать! — решила девушка, дочитав до конца страницы, закрыла книгу и аккуратно положила ее на столик рядом со своей кроватью.

Комната» священников» была такая маленькая, что там требовалось все класть по местам, иначе в ней тут же образовался бы ужасный беспорядок.

Демелса потянулась, чувствуя, что засиделась в неудобной позе. Ей очень захотелось подышать перед сном свежим воздухом.

В этой комнате всегда было душновато. В первую ночь Демелса, привыкшая спать в летние дни при открытом окне, долго ворочалась без сна.

— Спущусь-ка я в сад и постою около двери, — решила она, — а потом сразу же вернусь к себе. За минуту ничего со мной не случится, даже Нэтти будет не в чем меня упрекнуть.

Она сунула ноги в мягкие бархатные домашние туфли без каблуков и совершенно бесшумно пошла вниз по лестнице Когда девушка достигла первого этажа, ее внимание привлекли приглушенные голоса, доносившиеся из так называемой Красной комнаты.

Замедлив шаги, Демелса невольно прислушалась. Громкий шепот показался ей зловещим Девушке, с ее обостренной интуицией, показалось, что она слышит змеиное шипение.

Не думая о том, что она вторгается в чью-то частную жизнь, Демелса остановилась, привстала на цыпочки и заглянула в отверстие.

Девушка знала, что в Красную комнату поселили сэра Фрэнсиса Вигдона, который сразу вызвал у нее антипатию.

Он сидел на краю кровати в вечернем костюме, в котором был на обеде, лишь ослабив узел шейного платка.

— Вы принесли именно то, что я велел? — разобрала Демелса.

Этот вопрос был задан с особой таинственностью.

Слегка сменив положение, Демелса постаралась разглядеть его собеседника и, к своему удивлению, увидела в комнате двух незнакомых мужчин.

На одном был полосатый жилет; судя по одежде, это был камердинер, вероятно, самого сэра Фрэнсиса.

Другой мужчина, плотный и коренастый, имел совсем грубую наружность, очевидно, принадлежа к самым низшим слоям общества.

Демелса обратила внимание, что у него на шее был повязан яркий красный платок, по-видимому, составлявший, по его понятиям, щегольскую деталь костюма.

Этот коренастый простолюдин нервно сжимал в руках шляпу.

— Ага, все как вы сказали, хозяин, — проговорил он.

— И вы уверены, что это подействует? — спросил сэр Фрэнсис, обращаясь к своему камердинеру.

— Готов поклясться, сэр. Если Крусадеру это дать, он не сможет завтра выступать.

— Отлично, — злобно прошипел сэр Фрэнсис. У Демелсы от волнения перехватило дыхание. Она не могла поверить своим ушам.

— Ладно, отправляйтесь и беритесь за дело, — приказал сэр Вигдон. — Только перед тем, как входить в конюшню, удостоверьтесь, что ни там, ни вокруг — ни души.

— Мы все понимаем, сэр, — кивнул камердинер.

Демелса поняла, что надо немедленно действовать. Она должна помешать злодеям — иного слова у нее для них не нашлось.

Среди любителей скачек ходило множество историй о лошадях, которых чем то опаивали накануне состязаний, о владельцах скаковых лошадей, вынужденных выставлять перед конюшней охрану.

Однако Демелса была уверена, что ни графу Треварнону, ни Эбботу не пришло в голову, что в Лэнгстон-Мэноре животным могло что-либо угрожать.

В первый момент она хотела разбудить Джерарда, но от этой идеи пришлось отказаться из опасения столкнуться в коридоре с кем-нибудь из гостей, даже с самим Фрэнсисом Вигдоном.

Казалось, ноги сами понесли Демелсу к двери в тот потайной ход, который вел в главную спальню.

Поднимаясь по ступеням, она, однако, опомнилась и в растерянности спросила себя, правильно ли поступает, одновременно воображая, как рассердится на нее Джерард.

Но она решительно сказала себе, что любые неприятности, ожидавшие ее, меркли перед лицом опасности, нависшей над Крусадером.

Как она может сидеть сложа руки в то самое время, когда несчастному животному негодяи дадут отраву? Кроме того, ее беспокоила репутация дома: какая слава пойдет в свете о Лэнгстон-Мэноре и его владельцах, если в поместье творятся подобные вещи!

Она толкнула дверь, даже не подумав о том, что в этой комнате, которую когда-то занимал ее отец, находится посторонний мужчина.

Шторы были не задернуты, и в призрачном свете бледной луны Демелса увидела, что граф Треварнон спокойно спит.

Набрав полную грудь воздуха, Демелса заговорила…


Граф Треварнон с удовольствием паужинал с компанией друзей, проживавших вместе с ним в Лэнгстон-Мэноре, и еще шестью джентльменами, явившимися в гости. Все это были его хорошие приятели…

Кушанья были отменные, вино — превосходное, и хотя, что вполне естественно, разговор крутился вокруг лошадей, у всех присутствующих нашлись приличные случаю забавные истории, так что никто не скучал.

Гости блистали остроумием друг перед другом, и граф Треварнон даже жалел, что с ними нет Его Величества, который по достоинству оценил бы их юмор.

Если на свете существовало нечто, всегда радовавшее Георга IV, то это, безусловно, была остроумная беседа. Он и сам был мастер вставлять в разговор меткие замечания, обнаруживая ум, в котором ему отказывали все современники, исключая тех, кто знал его особенно близко.

— Чертовски удачный вечер, Вэлент! — воскликнул один из гостей графа Треварнона, прощаясь. — Даже не могу вспомнить, когда мне приходилось смеяться больше, чем сегодня.

Граф Треварнон настоял, чтобы все сегодня легли спать пораньше. Подобно королю он ненавидел вечеринки, затянувшиеся за полночь, и гостей, которые, перебрав спиртного, начинали шуметь.

Вэлент Треварнон относился к вину с осторожностью и терпеть не мог пьяниц. Пьяные люди чересчур утомительны, а скучать граф не любил.

Уже лежа в постели он вспомнил слова лорда Ширна, заметившего, когда они вместе поднимались в свои спальни:

— Вэлент, это лучшие из всех скачек на моей памяти. Не говоря уже о том, что мне удалось выиграть приличную сумму, я отдыхаю в этом тихом милом доме и засыпаю здесь сном младенца.

То же самое граф Треварнон мог сказать и о себе.

В Лэнгстон-Мэноре не было крикливых служанок и бранящихся между собой конюхов, которые обычно будят с утра пораньше постояльцев в гостинице. А чистый воздух из открытого окна был напоен ароматом сосновой хвои и всевозможных цветов.

Граф Треварнон заснул как убитый, едва коснувшись головой подушки.

Вдруг он резко пробудился, словно почувствовав опасность. Такое ощущение осталось у него с тех пор, как он испытал его, будучи в армии.

Вдруг он услышал в ночной тишине чей-то настойчивый призыв:

— Идите к Крусадеру! Идите к Крусадеру! Обернувшись на голос, граф, не веря своим глазам, различил в полутьме силуэт Белой Женщины!

Видение, явившееся ему в первый день пребывания в Лэнгстон-Мэноре в галерее, появилось вновь. Теперь в нескольких футах от него, прямо у камина, не во сне, а наяву стоял самый настоящий призрак, который к тому же разговаривал.

Сев в кровати, граф Треварнон снова услышал:

— Идите к Крусадеру! Идите к Крусадеру! Поторопитесь…

Граф Треварнон, ничуть не испугавшись, хотел встать с постели, но Белая Женщина уже исчезла.

Да, только что она была здесь, в нескольких шагах от него, и вдруг растворилась, словно ушла в стену.

— Это мне снится, — сказал себе граф Треварнон.

Но он прекрасно понимал, что это не сон. Хотя граф и не мог найти разумного объяснения странным вещам, происходившим в этом доме, тревога, прозвучавшая в голосе призрака, кем бы он ни был, передалась и ему, и он стал поспешно одеваться, торопясь отправиться в конюшню, хотя бы затем, чтобы убедиться в том, что у него разыгралась фантазия.

Граф Треварнон надел рубашку и панталоны с быстротой, которая удивила бы его камердинера.

Доусон предпочитал облачать своего господина медленно, так что каждое переодевание превращалось в торжественный ритуал.

Накинув первый попавшийся сюртук и решив, что возиться с шейным платком не стоит, граф надел сапоги с мягкой подошвой и, ни секунды не медля, вышел в коридор.

Не считая одной зажженной свечи, которую всегда оставляли гореть в холле, в серебряном канделябре справа от входа, дом был погружен в совершенную темноту.

Граф Треварнон вынул свечу, отпер засов на дверях и широкими шагами пошел к конюшне.

Оказавшись на свежем воздухе, он словно бы отрезвел и упрекнул себя за глупость. Ну зачем он поднялся среди ночи оттого, что ему приснился слишком уж живой сон!

Однако лучше уж он пойдет и проведает Крусадера, удостоверится, что тот жив и здоров, и тогда со спокойной душой вернется в постель.

Никто ведь все равно не узнает, что графа Треварнона, просвещенного джентльмена с железными нервами, вдруг стали посещать видения, словно истеричную горничную.

— Пожалуй, во всем виновато вино, — решил граф Треварнон. — По-видимому, оно оказалось крепче, чем я ожидал, а я из-за жары и усталости выпил больше обычного.

Однако Белая Женщина и сейчас казалась ему вполне реальной. А если она действительно была призраком? Интересно, призраки разговаривают?

Оказалось, что он был совершенно несведущ по части привидений.

Подойдя к лавровым деревьям, загораживающим конюшню, граф Треварнон заметил впереди какое-то движение.

Он инстинктивно остановился, замер как вкопанный.

У входа в конюшню кто-то был. Очевидно, что это не Эббот. Человек явно соблюдал осторожность, стараясь оставаться незамеченным, что было бы странно для здешнего конюха Граф Треварнон стоял, пристально вглядываясь в ночь.

Через несколько мгновений глаза привыкли к темноте, и он различил силуэты двух мужчин, которые крались к дверям конюшни. В такое время и тайком туда могли стремиться только люди с недобрыми намерениями.

Злоумышленники бесшумно ступали, стараясь держаться в тени строения, там, где на них не падал лунный свет.

Теперь граф Треварнон вполне признал, что предупреждение Белой Женщины было весьма своевременным и очень важным.

Он вспомнил: конюх сразу по приезде в Лэнгстон-Мэнор докладывал ему, что в конюшне сломан замок, но тогда он не придал его словам должного значения.

Привыкнув быть во многом баловнем судьбы, граф Треварнон часто забывал об осторожности. На этот раз он со свойственной ему беспечностью решил, что едва ли какие-то грязные дела могли коснуться его, учитывая, что он изменил свои планы буквально в последний день. Вряд ли кто мог проведать о том, где он держит своих лошадей.

Злодеи один за другим скрылись в конюшне.

Теперь граф Треварнон, понимая, что дорога каждая секунда, стремительно бросился за ними.

Мягкие сапоги бесшумно ступали по булыжнику двора. В тот момент, когда граф Треварнон, словно ураган, ворвался в конюшню, злодеи как раз открывали ворота в стойло Крусадера.

Сильнейшим ударом кулаком в подбородок Треварнон сбил с ног одного.

Его сообщник, мужчина куда крупнее и агрессивнее, попытался напасть на Треварнона. Но тот не зря учился боксу у лучших спортсменов своего поколения, «Джентльмена Джексона»и Мендосы.

Без особых усилий граф всего за несколько секунд отправил своего противника в нокаут.

Только теперь он громко позвал своих конюхов, и те немедленно явились на его зов во главе с Бакстером, старшим конюхом Треварнона, и стариком Эбботом.

Обыскав негодяев, все еще не пришедших в сознание, они нашли у коренастого мужчины бутылочку с препаратом, которым они явно хотели опоить Крусадера.

Показывая ее хозяину, Бакстер смущенно сказал:

— Простите меня, милорд. Я должен был позаботиться об охране лошадей, но сдуру подумал, что им здесь ничто не грозит.

— Видишь, Бакстер, мы получили урок, который должны запомнить на будущее, — сказал граф Треварнон. — Интересно, кто подкупил этих мерзавцев?

В этот момент Эббот, склонившийся с фонарем над поверженными противниками» удивленно присвистнул.

— Ты знаешь кого-нибудь из них? — спросил граф Треварнон.

— Вон того, худющего, я видел, милорд, — сообщил Эббот. — С тех пор, как он поселился в доме, он несколько раз рыскал по конюшне.

— Так он жил в доме? — резко спросил Треварнон.

— Да, ваша милость, — угрюмо кивнул старик. — Еще все спрашивал про Крусадера. Говорил, мол, очень интересуется лошадьми.

— Кто же он? — осведомился граф Треварнон.

— Говорил, будто камердинер, милорд. Поглядите. На нем и жилет-то от ливреи.

Граф наклонился, чтобы лучше рассмотреть лежащего без сознания негодяя. При свете фонаря он различил пуговицы на полосатом жилете и узнал изображенный на них герб.

— Свяжите этих мерзавцев, — приказал он Бакстеру. — Заприте куда-нибудь на ночь, а завтра утром мы их передадим местной полиции.

— Слушаюсь, ваша милость, — с готовностью отозвался Бакстер. — Спасибо, что не сердитесь на меня. Мне очень стыдно, что такое могло произойти.

— К счастью, я вовремя получил предупреждение, — заметил граф.

— Предупреждение, милорд? — изумился Бакстер, хорошо знавший, какой тайной обычно окружены подобные черные дела, ведь замешанных в них ждет суровое наказание.

Треварнон ничего не ответил, а конюх не решился повторить свой вопрос.

На обратном пути к дому, обдумывая происшествие, Треварнон терялся в догадках. Он был совершенно не в состоянии найти хоть какое-то разумное объяснение таинственному явлению Белой Женщины.

Поднявшись на второй этаж, он без стука распахнул дверь Красной комнаты.

Сэр Фрэнсис еще не ложился.

Войдя в его комнату, граф Треварнон безошибочно прочитал в виноватом взгляде своего вероломного гостя затаенный страх.

— Даю вам десять минут, чтобы вы убрались из этого дома, — резко сказал граф Треварнон.

— Но что… — начал было сэр Вигдон, однако взбешенный граф Треварнон перебил его:

— Если у вас есть хоть капля ума, вы немедленно покинете Англию. Поскольку ваши подручные наверняка выдадут вас полиции, ордер на ваш арест будет выписан немедленно.

Сэр Фрэнсис побагровел.

В какое-то мгновение граф Треварнон хотел ударить его, как тех негодяев в конюшне, но счел это ниже своего достоинства.

— Десять минут! — повторил он, после чего резко повернулся и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.

Когда граф вернулся к себе в спальню и начал мерить комнату шагами, переживая случившееся, невероятность происшедшего заново поразила его.

Подойдя к тому месту, где недавно стояла Белая Женщина, он почувствовал уже знакомый нежный аромат. Теперь ему по крайней мере стало ясно, кто принес к нему в комнату таинственную записку накануне, когда он благодаря предостережению оказался спасен от другого вероломства.

— Сначала я, потом мой жеребец, — растерянно пробормотал Треварнон.

Может быть, он и был совершенным невеждой в том, что касалось всяких потусторонних сил, но даже ему было вполне ясно, что никакой призрак не может писать на вполне материальной бумаге вполне материальными чернилами.

Он внимательно осмотрел то место, где стояла Белая Женщина, а потом принялся подробно, дюйм за дюймом ощупывать панель…

Граф вспомнил, как давным-давно, в детстве, ездил с родителями в гости в Вустер.

Его тогда совершенно заворожил старинный замок, обнесенный рвом.

Родители, всегда отдававшие предпочтение светским развлечениям, обращали на него мало внимания, и он за неимением в доме других детей подружился с хранителем библиотеки.

Этот добродушный старик показывал мальчику офорты с изображением батальных сцен и других примечательных исторических событий, древностей было в доме великое множество Поскольку Вэлент был любознательным мальчиком, старик рассказал ему про Вустерскую битву 1651 года, положившую конец гражданской войне, развязанной Карлом II за трон. Про то, как, спасаясь от войск Кромвеля, король спрятался в дупле огромного дуба, а потом бежал во Францию.

— А некоторые его приверженцы скрывались здесь, в этом замке, — продолжал рассказчик.

Тогда-то он и показал маленькому Вэденту тайный ход, где роялисты спасались от солдат Кромвеля.

Граф Треварнон помнил, что попасть туда можно было через узкую дверку в стене, сквозь которую взрослый человек едва мог протиснуться.

Пожалуй, хранитель тогда нажал на какой-то элемент резьбы. Граф Треварнон даже вспомнил, как старик ощупывал панель.

Какое волнение испытал тогда Вэлент, когда перед ним распахнулась дверь, которая, как ему тогда показалось, вела в саму тайну!

И вот теперь он сам проводил пальцами по резному панно, изображавшему цветы подсолнечника, початки кукурузы, листья одуванчиков.

Граф уже думал, что попытки его обречены на неудачу, как вдруг на что-то нажал — и дверь открылась.

К своему удивлению, в открывшейся нише он увидел две пары сапог для верховой езды, которые Демелса забыла убрать.

Вернувшись в спальню, граф Треварнон вынул из бронзового канделябра свечу.

Высоко подняв ее и освещая себе путь, он шагнул за панель, чувствуя себя так, словно отправлялся в путешествие, сулящее захватывающие открытия, каких ему еще не приходилось делать за всю свою жизнь.

Очень медленно, стараясь ступать неслышно, он стал подниматься по узеньким ступенькам винтовой лестницы.

Через каждые несколько шагов граф останавливался, заглядывая в темные потайные ходы, ответвлявшиеся от лестницы, затем возобновлял свое восхождение.

Наконец впереди забрезжил свет, и он понял, что находится под самой крышей дома.

Спустя пару мгновений граф Треварнон нашел то, что искал.

Он оказался в крошечной комнате. У одной стены стоял диванчик, а у противоположной — статуя Пресвятой Девы Марии, украшенная живыми лилиями.

Под ней был выступ, больше напоминавший полку, который, несомненно, в прошлом служил алтарем гонимым священникам.

На алтаре стояли две зажженные свечи, а между ними — низкая широкая ваза с букетом белых роз.

Перед статуей, молитвенно сложив руки, стояла на коленях Белая Женщина.

В мерцании свечей ее волосы отливали старым серебром.

Граф заметил, какая она изящная и миниатюрная, фигурка у нее была почти детская, однако под белой ночной рубашкой с глухим воротом вырисовывалась нежная округлость девичьей груди.

Ее лицо было обращено к нему в профиль и, благодаря короткому прямому носу и тонкому овалу, имело изысканно-аристократический вид. Тени от длинных темных ресниц падали на ее бледные щеки.

Граф Треварнон с детства не видел, чтобы женщина молилась на коленях, и, поднимаясь потайной лестницей, отнюдь не ожидал стать свидетелем подобной сцены.

Женщина повернулась, и граф Треварнон почувствовал, что на него устремился взгляд удивительных глаз. Казалось, они заполняли собой половину ее нежного личика.

Несколько мгновений юная девушка оставалась совершенно неподвижной и безмолвной. Потом тихим голосом, который он слышал сегодня у себя в спальне, она вымолвила одно слово, прозвучавшее как вопрос:

— Крусадер?

— Он в безопасности! — ответил граф. — Я пошел к нему, как вы мне приказали, и успел как раз вовремя… Она с облегчением вздохнула.

— Вы молились за него? — догадался граф.

— Да. Я боялась… ужасно боялась… что вы опоздаете.

— Ваши молитвы были услышаны.

Когда девушка поднялась с колен, граф спросил:

— Кто вы? Я думал, что вижу призрак.

Она улыбнулась, и улыбка совершенно преобразила ее лицо. Мгновение назад оно было осенено почти сверхъестественной одухотворенностью, а теперь стало милым и вполне земным.

— Белая Женщина… Когда вы увидели меня в длинной галерее, я надеялась, что вы так будете думать, — смущенно пояснила девушка.

— Но почему? Почему вам пришло в голову прятаться? — недоумевал граф. — Кто вы? Почему оказались здесь?

Ему казалось, что он вдруг очутился в каком-то другом мире. Несмотря на улыбку, на то, что девушка разговаривала с ним, она казалась ему нереальной, эфемерной, как призрак, которым хотела казаться.

— А что случилось с Крусадером? — спросила она вместо ответа.

Похоже, ее мысли все еще были прикованы к лошади.

— Двое мужчин пытались его опоить какой-то отравой, — ответил граф. — Я их остановил. Они все еще без сознания.

— Главное, что Крусадер вне опасности, — пробормотала девушка.

В ее глазах было написано неприкрытое восхищение. Графу показалось, что они необыкновенного цвета — фиолетовые. Но человеческие глаза не бывают такого цвета; и он решил, что начинает грезить наяву.

Взглянув на его руку, девушка испуганно воскликнула:

— Кровь!

Посмотрев на руки, граф только теперь заметил, что от удара, нанесенного вначале камердинеру, а затем крепышу, вздумавшему оказать сопротивление, он а кровь разбил костяшки пальцев.

— Ерунда, — улыбнулся он.

— Но рану надо обработать! — возразила девушка. — Иначе может начаться воспаление и любая ранка может доставить массу неприятностей.

Открыв ящик комодика, она достала оттуда маленький фарфоровый тазик и кувшин для умывания, расписанный тем же рисунком.

Поставив их на стул, девушка достала из другого ящика льняное полотенце и маленькую шкатулочку.

Граф неотрывно наблюдал за ее грациозными движениями, чувствуя себя чересчур высоким в этой крошечной комнатке.

Девушка сказала:

— Я думаю, милорд, вам следует присесть на кровать, чтобы я могла как следует обработать рану.

Граф был настолько заинтригован, что без всяких возражений молча выполнил ее распоряжение.

Свою свечу он поставил на алтарь рядом с другими. Демелса опустилась подле него на колени. Налив в тазик немного воды из кувшина, она, открыв шкатулку, что-то насыпала в воду. По запаху граф догадался, что незнакомка будет его лечить целебными травами.

— Как вас зовут? — спросил он, наблюдая, как девушка помешивает состав пальцами.

— Демелса.

— Это корнийское имя? — На корнийском языке в древности говорили на территории полуострова Корнуолл.

— Моя мать была с Корнуолла, — кивнула Демелса.

— Как и я, — заметил граф Треварнон.

— Ну конечно! — воскликнула девушка. — Как я могла забыть, что Треварнон — корнийское имя, надо было догадаться сразу, как только Джерард сообщил о том, что вы арендовали наш дом!

— Так вы — сестра Джерарда Лэнгстона? — догадался граф.

Она кивнула и, взяв его руку, осторожно погрузила ее в тазик и тщательно промыла ссадины.

Треварнону было странно, что женщина прикасается к нему столь бестрепетно, даже равнодушно. Но Демелса была целиком поглощена лечебной процедурой, не обращая внимания на него как на мужчину, тогда как он остро чувствовал ее женскую привлекательность.

— А травы вы, наверное, выращиваете сами в том садике, который окружен красной кирпичной стеной? — поинтересовался он.

— Это был мамин садик, — печально отозвалась девушка.

— Жимолость! — вдруг воскликнул Треварнон. В ответ на ее удивленный взгляд он пояснил:

— Ваши духи. Их аромат преследовал меня с тех пор, как я сюда приехал! Теперь я чувствую, что он исходит от ваших волос.

— Беседка в садике окружена зарослями жимолости, — сказала Демелса. — Мама научила меня делать эссенцию из цветов, которые я собираю по весне.

— А я все не мог вспомнить, что так приятно пахнет, — пробормотал граф. — Но этот запах был повсюду в доме. Так же пахла записка, которую я нашел у себя на столе.

— Я не знала иного способа вас предупредить.

— А откуда вам стало известно, что в вино что-то подмешано? — с интересом посмотрел на нее Треварнон.

Заметив, как зарделись щеки девушки, он, не давая ей ответить, воскликнул:

— Ну конечно! Вы же можете отсюда видеть, что делается в комнатах!

— Я пользовалась этой возможностью очень редко, — смущенно призналась Демелса. — Я поднималась по потайной лестнице, возвращаясь со скачек, и была удивлена, услышав женский голос, доносившийся из гостиной. Брат предупреждал, что в доме остановятся одни джентльмены.

Девушка немного помолчала, потом продолжила:

— А нынче ночью я спускалась, потому что здесь очень душно и мне хотелось подышать свежим воздухом.

— Тогда-то вы и услышали, что сэр Фрэнсис замышляет недоброе против Крусадера? — подсказал граф.

— Он говорил странные вещи и таким подозрительным тоном . Мне показалось, что тот, кто так разговаривает, явно задумал что-то нехорошее. В остальное время я не подглядывала и не подслушивала… если не считать первого вечера, когда вы все собрались в столовой, — смущенно призналась она.

Подняв глаза на графа, Демелса ждала, поймет ли он, что она не имела в виду ничего предосудительного.

Граф Треварнон медленно произнес:

— И вы слышали, как я спрашивал вашего брата про Белую Женщину?

— Да Я была., вверху на галерее менестрелей.

— Возможно, я интуитивно ощущал ваше присутствие. Меня сразу же заинтриговало обстоятельство, каким образом кто-то может исчезнуть из длинной галереи так внезапно, если только не является призраком.

Возможно, именно в эту минуту Демелса со всей отчетливостью представила себе, как будет взбешен Джерард, узнав о ее встрече с графом Треварноном. Но что случилось, то случилось. Решительно поднявшись, она подошла к комоду и, достав оттуда кусок чистой льняной ткани, оторвала от него полоску, подходящую для перевязки.

— Я хочу забинтовать вам руку. До утра ранка затянется и не причинит вам беспокойства, — пояснила она. — А потом, будьте добры, милорд, оставьте эту комнату и никогда не вспоминайте о том, что видели меня.

— Но почему? — спросил граф.

— Джерард взял с меня обещание, что я не буду выходить из своего укрытия, в противном случае он отослал бы меня к тете.

— А вы догадываетесь, почему брат запретил вам появляться на людях? — поинтересовался граф Треварнон.

Ничего не сказав, Демелса лишь опустила глаза, и по тому, как она это сделала, по румянцу смущения, слегка окрасившему ее щеки, граф Треварнон догадался обо всем.

— Ваш брат был совершенно прав, — резюмировал он, не докучая девушке вопросами. — Мы сохраним это маленькое происшествие «в секрете. Правда, мне будет трудно объяснить друзьям, как мне удалось спасти Крусадера.

— Вы могли просто по наитию догадаться, что ему грозит беда, — подсказала Демелса. — Я не хочу, чтобы вы из-за меня лгали, но, если Джерард узнает правду, мне несдобровать.

— Я вижу, Лэнгстон выставил меня перед вами настоящим чудовищем! — возмутился граф Треварнон.

— Вовсе нет! — заверила Демелса. — Джерард в восторге от вас, как и все остальные. Он лишь сказал, что у вас… — девушка замялась.

— Сомнительная репутация в том, что касается женского пола? — закончил за нее граф Треварнон, Ей не было нужды подтверждать это.

— Я очень благодарен вам, спасительница Крусадера, — с чувством произнес граф Треварнон. — Поверьте мне, я не проговорюсь.

— Это было бы замечательно! У Демелсы явно отлегло от сердца.

— Я не хочу причинять Джерарду беспокойства, — призналась она.

— Он навсегда останется в счастливом неведении, — насмешливым тоном пообещал граф Треварнон.

Казалось, он был несколько задет подобным отношением к себе кого бы, то ни было. Ему еще не приходилось где-либо выступать в роли нежелательного для хозяина дома лица.

Он встал и протянул Демелсе левую, незабинтованную руку.

— Спасибо вам, — сказал он. — Благодарю вас, моя маленькая Белая Женщина, за все, что вы для меня сделали. Если Крусадер придет первым к финишу, эту победу я посвящаю вам.

Склонившись, граф почтительно поцеловал руку Демелсы.

Взяв свою свечу, граф бросил последний взгляд на нежное девичье личико с огромными глазами цвета фиалок, устремленными на него.

Наклонившись, чтобы не удариться о низкий свод, он вышел из комнаты через маленькую дверь и стал осторожно спускаться по лестнице.

Глава 5

Сидя за сверкающим золотыми приборами столом в Виндзорском замке, граф Треварнон никак не мог сосредоточиться на беседе.

Он рассеянно принимал поздравления всех собравшихся, сознавая, что его чествуют вполне заслуженно.

Крусадер взял Голд Кап, обыграв Гульдибранда в одном из самых захватывающих заездов, которые только видел Эскот.

На первом этапе Гульдибранд вырвался вперед, затем на участке, где дорожка шла под гору, Крусадер опередил его.

На повороте они шли голова в голову, и граф услышал, как рядом кто-то сказал:

— Одному богу известно, кто придет первым. Пожалуй, это дело случая.

После напряженнейшего состязания двух самых великолепных жеребцов, Крусадер добился победы, обойдя соперника меньше чем на полголовы.

— Я в жизни не видел лучших скачек, Вэлент, — сказал король, когда все кончилось. — Впрочем, волноваться было не о чем. Все знают, что удача сопутствует вам во всем. Естественно, что в борьбе за самый почетный трофей вы были просто обречены на успех.

Король сокрушенно вздохнул: его лошадь сошла с дистанции.

Однако, будучи от души привязан к графу Треварнону. Его Величество не однажды за вечер выпил за его здоровье — победитель был на обеде официальным почетным гостем.

В течение обеда граф Треварнон постоянно чувствовал на себе тяжелый, пристальный взгляд леди Сайдел, не суливший ничего хорошего.

В какой-то момент он пришел к выводу, что излишне драматизирует положение дел, и дал себе слово ни за что не оставаться с надоевшей любовницей с глазу на глаз.

Весь этот день он рассматривал в бинокль толпу зрителей, пытаясь отыскать юное нежное существо с фиалковыми глазами. Он был уверен, что его спасительница будет, как всегда, в белом.

Однако в этой неистовствующей толпе, более многочисленной, чем в предыдущие дни, трудно было найти кого бы то ни было.

На всем протяжении скаковых дорожек почти на милю вытянулись ряды карет, а перед ними толпились зрители, на время вытесненные с променада, по которому в другие дни прогуливались в перерывах между заездами, обмениваясь впечатлениями о состязаниях.

В некоторых местах экипажи стояли по шесть в ряд, и те, кто оказался между ними и скаковым полем, не могли разглядеть ровным счетом ничего.

Из-за прекрасной погоды и в предвкушении волнующего поединка благородных животных, на которых были поставлены огромные деньги, людей собралось как никогда много, и освободить скаковое поле было совсем не просто.

Граф помнил те времена, когда это делали иомен-пикеры, действительно вооруженные пиками, позднее уступившие свои функции особой конной полиции.

В конце концов порядок рано или поздно воцарялся, однако из-за трудности процедуры начало скачек обычно задерживалось.

Поскольку состязания и награждение победителей затянулись, граф Треварнон, заезжавший в Лэнгстон-Мэнор, чтобы переодеться к торжественному обеду у короля, торопился в замок Виндзоров и несся на такой скорости, что Джем, удостоившийся чести его сопровождать, скакал рядом, затаив дыхание от страха и восторга.

К счастью, эта лихая поездка закончилась благополучно.

Позднее стало известно, что в тот же день на дороге в Лондон произошел ряд несчастных случаев, в которых по меньшей мере две жертвы скончались на месте. Несколько лошадей оказались жестоко покалечены.

Король, несмотря на мучившую его подагру, был в превосходном расположении духа, а что касается леди Конингем, то граф наслаждался ее обществом. Зная ее как обворожительную и умную женщину, он не обращал внимания на слухи, усиленно распускаемые о ней.

Вся компания, собравшаяся у короля, состояла из числа ближайших друзей графа.

Он всегда был очень близок с герцогом Йоркским, что не мешало этим джентльменам отчаянно соперничать на скачках и в фехтовальных турнирах. В этот вечер оба они принимали поздравления, сияя от счастья.

Герцог Йоркский был донельзя измучен треволнениями состязаний и суетной светской жизнью, неизменно окружающей их. У него лишь хватило сил сонным голосом сообщить другу, что это самые лучшие скачки на его памяти и что он в равной мере рад его и своей победе, да похвастаться крупным выигрышем.

Надо сказать, что каждый год зрители сходились на том, что нынешние состязания — лучшие за всю историю, из чего следовал вывод, что каждый следующий турнир оказывался еще лучше предыдущего.

Герцог Йоркский не отличался особым умом, но, обладая тактом и врожденной интуицией, сумел избежать роковых ошибок, из-за которых его братья испортили себе репутацию порядочных людей и заслужили всеобщее презрение.

Благодаря доброму нраву и порядочности он снискал всеобщее уважение и любовь, и граф неоднократно говорил своим друзьям:

— Его светлость — единственный представитель августейшего семейства, проявляющий себя как истинный английский джентльмен старой доброй закалки.

В этот вечер слева от графа сидела очаровательная княгиня Эстерхази, не скрывавшая желания пофлиртовать с блестящим соседом, как она часто это делала, в прошлом, едва ей представлялся для этого подходящий случай.

Однако на этот раз граф Треварнон был непривычно рассеян и иногда даже отвечал невпопад. Те, кто это заметил, приписывали подобные промахи усталости — все знали его как самого любезного джентльмена.

Кто бы мог догадаться, что светский лев то и дело возвращается мыслями к скромной потайной комнатке и ее юной застенчивой обитательнице, спасшей и его, и Крусадера и притом более всего желавшей остаться незамеченной.

Внезапно он почувствовал себя на этом блестящем сборище лишним. У него возникло острое желание как можно скорее вернуться в тихий, полный загадок, дышащий стариной Лэнгстон-Мэнор и вновь отворить потайную дверку, скрытую за резными панелями.

Едва закончился обед, как король попрощался с гостями, сославшись на замучившую его подагру.

Граф Треварнон поспешил покинуть Виндзорский замок.

Он ни с кем не прощался, зная, что, стоит ему обнаружить желание уехать, как найдется дюжина друзей, которые будут уговаривать его остаться.

Поэтому граф последовал за королем до двери, а Его Величество, словно отгадав его намерения, добродушно взял приятеля под руку и вывел из гостиной в коридор.

— Вэлент, неужели вы и вправду надумали уехать так рано? — спросил король лишь после того, как за ними затворилась дверь. — Общество будет очень расстроено вашим исчезновением.

— Без Вас, Ваше Величество, компания расстраивается, — льстиво заметил Треварнон.

— В переводе это означает, что у вас есть на примете более привлекательное общество, — пошутил король, улыбаясь одними глазами.

Поскольку граф Треварнон промолчал, король продолжал:

— Леди Сайдел просила меня замолвить за нее словечко. Насколько я понимаю, она молит о прощении, но из гордости не хочет извиняться.

— Как неудачно, что у Вашего Величества не нашлось случая предварительно переговорить со мной, — заметил граф Треварнон.

Король хмыкнул.

— Снова ваши проказы, Вэлент, — сказал он, — Ни одна женщина не любит становиться» бывшей «, а тем более такая, как леди Сайдел.

Хотя король говорил нарочито назидательным тоном, ветреность и удачливость любимца забавляли его.

» Возможно, — подумал граф, — Его Величество вспоминает, как негодовала леди Фитцгерберт, когда он оставил ее ради леди Хартфорд «.

Роман с леди Фитцгерберт был, пожалуй, самой драматичной страницей в личной жизни Георга IV.

В 1785 году, двадцати трех лет от роду, он, тогда еще принц Уэльский, женился на ней по своей воле.

Брак был признан недействительным, так как согласно английским законам принц вправе жениться без согласия короля лишь по достижении двадцати пяти лет.

Вслух граф Треварнон сказал:

— Я знаю, что всегда могу положиться на Ваше сочувствие, сир, и на Ваше знание женщин, со всеми их капризами.

Король был более чем польщен. Репутация дамского любимца и знатока женских душ была для него очень приятна.

— Я все понимаю, Вэлент, — сказал он. — Но если вы хотите послушать моего совета, то воспользуйтесь благоприятным моментом и бегите что есть духу, пока ищейки не взяли след.

Рассмеявшись над собственной шуткой, он похлопал графа по спине и удалился в свои покои.

Граф Треварнон, которому только того и надо было, с мальчишеской ловкостью сбежал по лестнице, приказал подать лошадь и оставил Виндзор незамеченным.

На обратном пути граф решил, что непременно еще сегодня увидит Демелсу и поговорит с ней.

Он никогда не видел столь возвышенной и одухотворенной женской красоты. Женщина с таким лицом, удивительными глазами и врожденной грацией была для него полна загадок. А он уже так давно скучал от того, что наперед знал все слова своих многочисленных пассий.

Что касается Демелсы, то граф не мог вообразить, как она выглядит при солнечном свете. Возможно, он даже не узнал бы ее, встретив днем в людном месте. Кто знает, может быть, она произвела на него такое впечатление в призрачном лунном сиянии, а при свете дня граф был бы разочарован.

Неужели человеческие глаза действительно могут иметь цвет и бархатистость лепестков фиалок? Неужели Демелса всегда такая грациозная, какой показалась ему в этой крохотной комнате, а в других условиях ее прелесть потеряется?

Он вспомнил, какими нежными руками Демелса обрабатывала вчера ему раны, нимало не смущаясь тем, что находится наедине с мужчиной и тот сидит рядом, на ее постели.

Вэлент Треварнон не знал другой женщины, которая вела бы себя столь же непринужденно при подобных обстоятельствах.

— Она — истинный ребенок, — сказал себе граф.

Однако в изгибах ее тела угадывалась расцветающая женственность. Кроме того, он успел оценить ее живой и вполне созревший ум, столь неожиданный в таком юном существе.

Он надеялся увидеть прелестную девушку, но слишком боялся разочароваться.

Проницательный человек, случись ему заглянуть в мысли графа Треварнона в эти минуты, пришел бы к выводу, что он цепляется за свой извечный цинизм из страха, что ему вдруг придется утратить свою хваленую независимость и ощутить на себе чье-то сильное влияние.

Графа Треварнона интриговала не только Демелса, но и ее окружение, та обстановка, в которой он ее встретил: патриархальная атмосфера с достоинством ветшающего старинного дома, легенды о призраках, населявших его, сами обстоятельства, ставшие причиной их знакомства.

Несомненно, его покорила та самоотверженность, с которой девушка отводила от него несчастья, не претендуя ни на награду, ни на признательность.

— Она будет ждать меня сегодня вечером, — сказал он вслух, вспомнив данное Демелсе слово посвятить ей победу Крусадера.

Он приехал в Лэнгстон-Мэнор в начале одиннадцатого. Не испытывая ни малейшего желания участвовать в вечеринке, которую, как ему было известно, устроили его гости, Вэлент подъехал не к парадному входу, а направился прямо к конюшне.

Конюхи выбежали навстречу хозяину. Граф Треварнон задержался, чтобы еще раз поздравить Бакстера с сегодняшним успехом, а затем вошел в дом через боковую дверь, ту самую, через которую прошлой ночью выходил на конюшню проверить, все ли в порядке с Крусадером.

Проходя мимо столовой, он услышал взрыв хохота и оживленную беседу: вечеринка была в разгаре. По нестройным, слишком громким голосам Вэлент легко определил, что на этом дружеском застолье вино лилось рекой.

Чтобы не столкнуться с кем-нибудь из гостей, граф постарался как можно быстрее подняться к себе в спальню.

Там было темно. Доусон, не ожидая хозяина так рано, очевидно, ужинал внизу и не стал зажигать свечей, Он вообще предпочитал не оставлять горящих свечей, уходя из комнаты, из опасения, что это когда-нибудь может привести к пожару.

Поскольку летом закат бывает поздно, небо еще было слабо освещено лучами солнца, садившегося за Виндзорским замком.

Звезды только проступали на вечернем небе, как и тонкий серпик луны. Граф знал: через час, когда на окрестности спустится ночь, а звезды и луна загорятся в полную силу, в их призрачном свете дом обретет свой фантастический вид.

Несколько мгновений граф Треварнон неподвижно простоял перед окном, пытаясь уловить в запахе роз слабую примесь аромата жимолости.

Таким образом он хотел узнать, проходила ли Демелса через его спальню. Насколько граф Треварнон знал женщин, ни одна не удержалась бы от соблазна зайти в комнату в его отсутствие, полюбопытствовать, как он живет, потрогать его вещи.

Однако, к своему разочарованию, сколько бы он ни принюхивался, в этот вечер в комнате пахло лишь розами.

Подойдя к панели, граф, как и накануне, стал нащупывать деталь резьбы, которая открывала дверь, нащупал, нажал… Дверь не открывалась.

Вначале он подумал, что допустил ошибку. Вэлент повторил попытку, но массивная дубовая панель осталась неподвижной.

Может быть, что-то испортилось в секретном старинном механизме? Не сразу он сообразил, что дверь закрыта на засов с противоположной стороны.

За все годы, что граф Треварнон ухаживал за женщинами, или, точнее, принимал их ухаживания, от него ни разу никто не запирался.

Напротив, двери раскрывались до того, как он удосуживался к ним подойти, и куда бы он ни являлся, дамы распахивали навстречу ему жадные объятия.

Граф стоял, обескураженно глядя на дверь, словно не веря, что с ним могли так поступить.

Потом он сказал себе, что это можно расценить только как вызов, а граф Треварнон никогда не останавливался перед трудностями.

Однако впервые в жизни он испытывал неуверенность! О том, что он готов преодолевать преграды, можно было рассуждать, но как практически поступить в подобных обстоятельствах?

Стучаться было бы глупо. Даже если бы ему вздумалось это сделать, Демелса вряд ли услышала бы стук через толстые стены своей комнатки, расположенной под самой крышей.

При мысли, что в потайное помещение невозможно попасть никаким иным путем, его охватило истинное отчаяние.

Вдруг граф вспомнил, что Демелса, по ее признанию, наблюдала за обществом с галереи менестрелей. Это означало, что там тоже была дверь, сообщающаяся с потайным ходом.

Однако граф не мог слоняться по этой галерее, отыскивая потайной вход, в то время, как внизу, в столовой, сидели гости, которые могли заметить его.

Накануне графу просто повезло. Он не нашел бы потайного хода, если бы не видел, в каком именно месте Демелса прошла через стену.

Тот, кто проектировал когда-то потайной лабиринт, стремился сделать его совершенно недоступным для врага, если только в своем стане не было предателя.

В спальне графа дверь в потайное помещение располагалась возле камина, однако в остальных помещениях могла быть совсем в ином месте.

В конце концов граф не мог бы обследовать все стены, покрытые панелями, ведь деревянная резьба украшала, как он успел заметить, чуть ли не все помещения в этом старинном доме.

— Что же теперь делать? — задумался граф Треварнон.

Столкнувшись с трудностями, ему еще больше захотелось увидеть Демелсу, просто оттого, что она пожелала от него ускользнуть.

— Я обязан увидеть ее, и я ее увижу! — сказал он вслух.

Граф, зная свой характер, понимал, что не отступится, пока не добьется цели.

Не отдавая себе отчета в своих действиях, он вышел из спальни и медленными шагами пошел по коридору, пытаясь наугад определить, где мог быть вход в потайной лабиринт.

В то же время Вэлент старался какого соотнести потайные ходы, которые видел накануне, со своим теперешним маршрутом.

Итак, вначале он заметил Демелсу в конце длинной галереи, располагавшейся под углом к центральной части дома…

Он не слишком продвинулся в своих расчетах, когда заметил в противоположном конце коридора, под главной лестницей, женскую фигуру в знакомом сером платье и белом фартуке.

В руках женщины был поднос. Несмотря на полумрак, царивший в коридоре, граф Треварнон безошибочно узнал Нэтти.

Нэтти повернула налево и стала удаляться от него.

Граф Треварнон следовал за ней, соблюдая почтительное расстояние и стараясь держаться поближе к стене. Он опасался, что няня исчезнет, растворившись во мраке, подобно Белой Женщине в день его приезда.

Свечи еще не зажигали, и в коридоре было весьма сумрачно.

Однако глаза графа Треварнона успели привыкнуть к темноте, благодаря чему он заметил, как Нэтти остановилась и, держа поднос одной рукой, другой открыла какую-то дверь, а войдя в нее, должно быть, толкнула ее ногой.

Однако дверь как следует не закрылась. И граф, подоспев к щели, еще увидел, как Нэтти прошла через панель и скрылась из виду.

В этой комнате он еще не был. Окинув ее беглым взглядом, Вэлент сразу понял, что помещением давно не пользовались. Мебель и картины были в чехлах.

Граф Треварнон был несказанно рад, заметив, что Нэтти не позаботилась о том, чтобы затворить за собой тайный ход, очевидно, она была уверена, что здесь никто не появится, к тому же ей мешал поднос.

Граф Треварнон поспешил к заветной двери.

Он замер, прислушиваясь, как Нэтти, шаркая ногами, тяжело поднимается по лестнице.

Выждав немного, граф Треварнон шагнул сквозь открытый проход и спустился вниз на один пролет. Здесь он мог постоять на небольшой площадке, пока Нэтти не уйдет, оставаясь для нее невидимым.

Сверху послышались приглушенные женские голоса. Стоя в кромешной тьме, прижавшись к стене, граф Треварнон благодарил судьбу за то, что удача не оставила его и в этом странном предприятии.

— Извините, что я так поздно, милая барышня, — сказала Нэтти, входя в потайную комнату.

— Я и не рассчитывала увидеть тебя раньше, — ответила Демелса, принимая из рук няни поднос.

— Так всегда бывает, когда собираются гости и подается больше блюд, чем обычно, — пояснила Нэтти. — Слугам приходится ждать, когда их накормят, а вместе с ними — и вам.

— Ничего, у меня от ожидания только разыгрался аппетит, — беспечно заметила Демелса.

— Я выбрала то, что, как мне казалось, больше всего вам понравится, — сообщила Нэтти, открывая крышки на тарелках.

— Все выглядит и пахнет чудесно, — похвалила Демелса, — но, что бы ты мне ни принесла, я бы радовалась одинаково, — честно призналась она.

Демелса так переволновалась на скачках, что не могла днем есть сандвичи и маленькие печеньица, приготовленные Нэтти им на ленч. Она даже не прикоснулась к нежнейшему муссу, который Бетси тайком отложила для юной хозяйки из большой вазы с кухни, пока повар графа куда-то отлучился.

Днем Демелса была в состоянии думать только о состязаниях. Думать и молиться за Крусадера, чтобы он не проиграл. Гульдибранд, хотя она отдавала должное прекрасным спортивным качествам жеребца, принадлежавшего сэру Рэмсботтому, нравился ей меньше.

Когда наконец Крусадер миновал финишный столб и толпа всколыхнулась, приветствуя победителя, Демелса почувствовала, что у нее перехватило дыхание, а на глазах выступили слезы — так велика была ее вполне бескорыстная радость — она никогда бы не решилась делать ставки.

На каждых скачках наступал момент, когда она бывала счастлива наблюдать триумф лошади — из любви к искусству, а конный спорт и был ее в глазах таковым.

Однако на этот раз к радости примешивалась немалая толика гордости. Демелса имела все основания считать себя причастной к успеху Крусадера.

Если бы она не проявила бдительность и, надо честно признаться, если бы она не решилась поступиться благоразумием — сэр Фрэнсис, поставивший на Гульдибранда, мог бы добыть себе нечестным путем целое состояние.

— Вчера вечером произошли странные события, мисс Демелса, — доложила хозяйке Нэтти рано утром.

— А что случилось? — стараясь ничем не выдать себя, поинтересовалась Демелса.

— Двое негодяев пытались отравить Крусадера, но его милость выследил их и, по словам Эббота, вмиг уложил обоих, как профессиональный боксер.

— Какой ужас! — искренне воскликнула Демелса, снова переживая вчерашний испуг. — Только подумать, что такое могло произойти в нашей конюшне!

— Какая низость! — поддержала ее возмущение Нэтти. — Злоумышленников передали полиции, так что негодяи получат по заслугам. А один из гостей его милости поторопился покинуть дом, ни с кем не прощаясь.

— Кто же это был? — спросила Демелса, понимая, что должна проявить любопытство, иначе это вызовет подозрения.

— Сэр Фрэнсис Вигдон, — объявила Нэтти. — У меня в голове не укладывается, что джентльмен и друг его милости оказался замешан в подобную гнусность.

— У меня тоже, — кивнула Демелса. По пути на скаковое поде Эббот ни о чем больше не мог говорить, как только о ночном происшествии.

— Во всем я, старый дурак, виноват, — корил себя старик. — Когда еще сломался этот паршивый замок, а я и в ус не дул. Хотя, с другой стороны, нам ведь никогда не было особой нужды запирать конюшню. Что там было красть, кроме старой упряжи и прелой соломы?

— Впредь надо быть осторожнее, — заметила Демелса. — А вдруг кому-то вздумается вывести из строя нашего Файерберда накануне субботних скачек.

— Не иначе, как через мой труп! — заверил Эббот. — Уж теперь, помяните мое слово, никому спуску не дам! Он прыснул в кулак:

— Повезло его милости! Проснулся аккурат вовремя и сразу — в конюшню, словно сердце у него почуяло, что там орудуют те негодяи.

— Сердце почуяло? — переспросила Демелса.

— Сам Доусон сказал об этом лично мне, — не без гордости пояснил Эббот.

Демелса улыбнулась: граф Треварнон благоразумно взял на вооружение подсказанное ему объяснение.

— Его милость, несомненно, очень удачливый джентльмен, — заметила Нэтти.

— Как сказать, — возразил Эббот. — Наверное, стал удачливым, когда вырос. Но мистер Доусон рассказывал, что старый граф был натуральный тиран и его сын страдал от крутого его нрава наравне со всеми в доме.

— Тиран? — заинтересовалась Демелса. — Это в каком же смысле?

— Мистер Доусон сказал, что в доме все дрожали: чуть что, милорд приходил в неописуемую ярость, и тогда от него доставалось всякому, кто попадался под руку. И еще Доусон рассказывал, что молодой господин рос, всеми заброшенный.

— Заброшенный? — У Демелсы от негодования округлились глаза.

— Ну, он выразился по-ученому:» в небрежении «, — поправил себя старый конюх. — Вам-то повезло, мисс Демелса. Уж как о вас пеклись покойные папочка и мамочка! Да что там говорить, ведь у многих очень благородных господ дети растут, как сироты, все с нянями да гувернантками, а родителей неделями в глаза не видят.

Демелса молчала.

Ей было странно слышать, что такой блестящий джентльмен, такой удачливый — на зависть всем окружающим, в детстве был несчастлив.

В душе ее шевельнулось сочувствие.

— Граф, наверное, очень одинок: его жена — безумна, родители — умерли, и он не имеет ни брата ни сестры, — покачала головой Демелса.

А если ребенок растет у равнодушных родителей, его жизнь становится совершенно невыносимой. Подобной судьбы Демелса даже не могла вообразить.

В то же время, при всем сострадании к графу, обделенному любовью и в детстве, и в браке, Демелса твердо знала, что не должна с ним больше встречаться.

Обстоятельства, побудившие ее выступить на его защиту от коварства мстительной леди Сайдел и злого умысла сэра Фрэнсиса, были настолько вопиющи, что вполне извиняли — во всяком случае в ее глазах — нарушение обещания, данного брату.

Но теперь, как бы Демелсе ни хотелось увидеться с графом, поговорить с ним, она не могла нарушить данное Джерарду обещание.

Она и сама знала, что только такое решение являлось единственно верным. Дальнейшие встречи с графом ни к чему хорошему бы не привели.

Поэтому, вернувшись со скачек, девушка задвинула засов на двери, через которую граф мог бы проникнуть в потайные помещения.

Стремительно взбежав по лестнице, она поклялась себе ни под каким видом не выходить из этой комнаты до утра — из опасения, что услышит еще какой-нибудь разговор, не предназначенный для ее ушей.

Однако запретить себе думать о графе она не могла.

Неотрывно глядя на него, когда он вел Крусадера взвешиваться после скачек, Демелса пришла к выводу, что во всем английском королевстве невозможно найти ни такого красивого мужчины, ни столь красивого животного.

Она с радостным волнением слушала приветствия, которыми толпа провожала победителей.

И хотя немало зрителей потеряло деньги на этом заезде, даже проигравшие как истинные ценители этого вида спорта участвовали в чествовании победителей необыкновенно зрелищной скачки.

— Спасибо за ужин, все было очень вкусно! — сказала Демелса Нэтти.

Положив столовые приборы и грязную тарелку на поднос, она налила себе бокал оранжада из кувшина.

— Жаль, что я не могу выразить повару графа восхищение его кулинарным искусством, — продолжала девушка.

— Да, что-что, а уж это совершенно невозможно, — сказала Нэтти. — Сказать по правде, мисс Демелса, я жду не дождусь, когда вы сможете выйти из этой душной кельи на свет божий и вернуться в свою комнату.

— Ждать осталось недолго, — тихо ответила Демелса. — Граф со своими друзьями уже скоро уедет.

— Поскорей бы! — подхватила Нэтти, несмотря на свою обычную наблюдательность, не заметившая грусти в голосе хозяйки. — Мне кажется, будто они здесь гостят у нас уже целый месяц.

— Да, тебе пришлось потрудиться в эти дни, — посочувствовала Демелса.

— Я устала не от работы, — возразила няня. — Я все время нахожусь в напряжении, до смерти боюсь, что кто-нибудь прознает про ваше существование. Вот и сегодня Бетси чуть не проговорилась. Слава богу, вовремя взглянула на меня и опомнилась. Я уж думала, беды не миновать!

— Не стоит так беспокоиться, — рассеянно заметила Демелса. — Осталось потерпеть всего два дня.

Произнеся вслух эти слова, Демелса словно заново ощутила неотвратимость разлуки с графом Треварноном, возвращения к монотонной жизни последних лет.

— Мне пора идти, — сказала Нэтти, — а вы, мисс Демелса, ложитесь пораньше. Хватит портить глаза над книжками. Вам сегодня и без чтения впечатлений было предостаточно.

— Да, всем нам пришлось поволноваться, — кивнула Демелса. — Спокойной ночи, Нэтти.

Поцеловав няню, она проводила ее до двери и осталась стоять перед входом, высоко подняв свечу, чтобы ей было удобнее спускаться.

Вернувшись в комнату и поставив свечу в канделябр на алтаре, девушка стала рассматривать статую Богоматери, которую знала с самого детства.

Подумав, что ее молитвы о здоровье Крусадера и его победе на скачках были услышаны, она решила поблагодарить бога, памятуя слова матери, всегда наказывавшей так поступать, когда тебе даровано что-то хорошее.

— Спасибо тебе, господь! Спасибо, Пресвятая Дева!

Эти слова были полны наивного, почти детского воодушевления.

Вспомнив великолепное зрелище, которое представляли собой Крусадер и его владелец, Демелса с улыбкой поднялась с колен и, обернувшись к двери, встретилась взглядом с графом.

Несколько мгновений оба молчали.

Граф первым нарушил тишину:

— Зачем вы заперли дверь?

— Как же вы вошли? — вопросом на вопрос ответила Демелса.

— Нэтти оставила открытой другую дверь.

— Она была бы в ужасе, увидев вас здесь, — заметила Демелса.

— Я хочу поговорить с вами.

Демелса молчала, стараясь подавить охватившее ее волнение. Судя по настойчивости его тона, граф Треварнон приготовился услышать отказ.

— Я понимаю, что мое желание несколько нарушает общепринятые правила, но как иначе мы можем пообщаться?

Вначале Демелса не поняла, что граф Треварнон имеет в виду. Потом она сообразила, что потайная комната служит ей спальней, от этой мысли ее бросило в жар.

Она застенчиво сказала:

— Я об этом раньше не думала. Но больше некуда… — Голос не слушался ее.

Вздохнув, Демелса продолжала:

— Мы могли бы встретиться в садике, туда я могу выйти незаметно.

— А о моем возвращении в дом никто не знает, — ответил граф.

— Тогда идите туда! Я скоро присоединюсь к вам… — пообещала она.

Пристально взглянув в ее глаза, он с недоверием спросил:

— А вы правда придете? Или это просто уловка, с помощью которой вы собираетесь от меня избавиться?

— Разумеется, нет! — с жаром возразила Демелса.

Граф Треварнон понял, что это чистое создание не имеет в своем арсенале традиционного запаса дамских хитростей, применяемых светскими красавицами для привлечения кавалеров.

— Я приду, — пообещала Демелса. — Если вы вправду этого хотите.

— Не сомневайтесь в этом, — сказал граф. — Мне необходимо с вами поговорить.

Он знал, что последняя фраза прозвучала как приказ, и чувствовал, что повелительный тон подействовал на собеседницу.

— Я приду, — повторила Демелса. — Но вы должны как можно скорее покинуть эту комнату.

— А я найду выход? — спросил граф.

— Если возьмете свечу, вы его не пропустите.

С этими словами Демелса вручила ему свечу и выпроводила из комнаты.

Спустившись до просторной лестничной площадки, граф Треварнон без труда нашел дверь, которая вела в его комнату, и, отодвинув засов, попал прямо к себе в спальню.

Гости еще не разошлись, и граф, никого не встретив на своем пути, по боковой лестнице вышел из дома во двор.

В густых сумерках он стал пробираться к садику, где На грядках по-прежнему росли целебные травы.

Погруженный в свои мысли, он зашел в беседку, надеясь, что Демелса непременно туда заглянет.

В воздухе стоял опьяняющий запах жимолости, который теперь навсегда был связан в его представлении с маленькой хозяйкой этого дома, Сидя на деревянной скамье, граф Треварнон размышлял о том, что ни один из его многочисленных романов не начинался так странно и интригующе.

В ожидании Демелсы он почувствовал давно забытое волнение от предвкушения встречи с женщиной. Это было для него внове. Прежние любовные приключения слились для него в безликую череду, знакомства — приелись.

Он почувствовал себя восемнадцатилетним юношей, а не закоренелым циником средних лет, все изведавшим и от всего уставшим, каким давно себя привык считать.

А что, если, несмотря на обещание, Демелса предпочтет избежать этой встречи? Эта мысль графу Треварнону была неприятна.

Он утешил себя тем, что такое чистое создание не может лгать.

Однако ожидание затягивалось, и его сомнения нарастали.

Демелса могла испугаться в последний момент, или какое-то непредвиденное обстоятельство помешало ей покинуть свое укрытие.

Когда граф уже был готов расставься с надеждой, в темноте показался знакомый белый силуэт.

Она шла к нему легко, как будто не касаясь земли, и сегодня, как никогда, была похожа на призрак. Если бы граф только что не разговаривал с ней, он и сам бы усомнился в реальности своего видения.

Когда Демелса подошла поближе, граф Треварнон вышел ей навстречу.

— Извините, если заставила вас ждать, — начала она. — Потайная дверь в сад так заросла кустарником, что я с трудом ее открыла.

— Главное. — что вы пришли, — ответил граф Треварнон.

И словно боясь, что девушка в любой момент растворится во мраке, поспешно продолжил:

— Я хотел поблагодарить вас за победу своего Крусадера…

— Я тоже хотела поблагодарить вас за победу Крусадера, — перебила его Демелса. — Это было замечательное зрелище.

— И все это во многом ваша заслуга, — подхватил граф Треварнон. — Для меня это был лучший заезд в жизни, и не потому, что в нем победил мой жеребец, а потому, что вы его смотрели.

Демелса поняла, что и она выделила для себя этот заезд именно потому, что его смотрел граф Треварнон, только раньше не отдавала себе в этом отчета.

»— Я хочу сделать вам подарок в память об этой победе. Только, право, не знаю, что вам подарить.

— Мне ничего не надо! — запротестовала Демелса. — Вы не должны этого делать!

— Но почему? — удивился граф, впервые столкнувшись с подобным бескорыстием.

— Потому что мне не следует принимать от вас подарки, к тому же пришлось бы объяснять, откуда взялся подарок, а это повлекло бы за собой новую ложь. Я и так зашла слишком далеко, — покачала головой девушка.

Граф молчал. Наконец он спросил:

— Неужели вы говорите это искренне? Вы понимаете не хуже меня, Демелса, что то, что нам вместе с вами довелось пережить, делает нас больше, чем просто знакомыми.

Он сделал паузу, надеясь получить ответ, но Демелса, потупившись, молчала.

Граф продолжал:

— Вы же не можете всерьез полагать, что в субботу, когда закончатся скачки, я просто так — возьму и уеду, навсегда распрощавшись с вами и забыв то, что здесь произошло?

Демелса по-прежнему молчала.

— А вы, Демелса, сможете забыть меня? — настаивал граф Треварнон. — Мне никогда не удастся вычеркнуть ваш образ из своей памяти.

Помедлив, Демелса решилась сказать:

— Я никогда не забуду вас и буду за вас молиться.

— И, по-вашему, этого достаточно? Я хочу встречаться с вами, видеть вас, Демелса. И больше всего на свете мне хотелось бы заключить вас в объятия и поцеловать.

Казалось, от страсти, которой были проникнуты эти слова, накалился воздух.

Граф Треварнон добавил:

— Не могу припомнить, чтобы мне приходилось просить у женщины разрешения ее поцеловать. Но я не хочу вас напугать, боюсь, что вы снова исчезнете, превратившись в Белую Женщину.

Он замолчал, а когда заговорил снова, его голос дрогнул:

— Демелса, можно мне вас поцеловать? Не дождавшись ответа, Вэлент протянул руки, но не решился прикоснуться к девушке.

— По-моему, если бы вы меня поцеловали, это было бы чудесно… но это… нехорошо.

— Нехорошо? — переспросил граф Треварнон, опуская руки.

— Я слышала, как вы страдали в детстве… — Голос Демелсы был полон сочувствия. — И мне жаль, что вы оказались несчастливы в браке. Тем не менее вы принадлежите другой женщине.

— Неужели вы имеете в виду мою жену? — изумился граф Треварнон.

— Вы женаты. Брак — священен, — просто сказала Демелса. — Вы принесли обет перед лицом господа.

— В моих обстоятельствах никто не вправе требовать от человека верности обету, — возразил граф Треварнон.

— Я все это понимаю. Однако у меня все равно было бы чувство, что я поступаю дурно, и это отравило бы любовь… которую я могла бы к вам испытывать.

Граф застыл как вкопанный, осмысливая услышанное. Ему никогда не приходило в голову, что возможен подобный ход мыслей. Это лишний раз доказывало, что Демелса была ничуть не похожа на прочих знакомых ему женщин.

Вслух он сказал:

— Боже мой! Что вы можете знать о любви, если говорите, что испытывали бы ее, если бы это чувство не являлось запретным? Вот вы наверняка любите романы и прочли их великое множество. Скажите, сколько любовных историй связано с нарушением запретов. Что вы молчите? Отвечайте!

Это прозвучало как приказ.

Демелса тем не менее не растерялась.

— Вероятно, я кажусь вам наивной и невежествен ной, — с достоинством ответила она, — однако я много думали о любви. И о вас. И мне пришло в голову, что вы очень нуждаетесь в любви.

— Вы что, думаете, мне ее недостает? — чуть не вспылил граф Треварнон.

Последняя его реплика, несмотря на неприкрытый сарказм, была не лишена горечи.

Демелса всплеснула руками. Этот жест вышел у нее очень выразительно. Казалось, она решительно отметала заблуждение собеседника.

— Любовь бывает разная, — горячо возразила она. — И если вас охотно одаряют любовью разные красивые леди вроде той, что хотела опоить вас каким-то зельем, то это не то же самое…

Демелса, смешавшись, не закончила фразы. На языке у нее вертелось простое объяснение: «Их любовь — не такая, как моя». Однако она не могла выражаться так откровенно.

— Опишите мне свою любовь, — неожиданно попросил граф, сраженный убежденностью, прозвучавшей в ее голосе. — Расскажите, как вы любили бы мужчину, которому отдали бы свое сердце!

— Я точно знаю, что, если бы я кого-то любила, я не хотела бы причинять возлюбленному зла. Напротив, я старалась бы защищать его — от несчастий, от опасности, болезней, душевных мук.

— Материнская любовь! — одними губами прошептал граф Треварнон, не желая прерывать девушку.

— И если бы я вышла замуж, то всегда любила бы своего мужа и делила с ним в жизни все несчастья и радости, — продолжала Демелса.

Все это время она украдкой посматривала на выражение лица графа Треварнона, ожидая, что на нем в любой момент появится циничная улыбка.

— И последнее. Я бы постаралась научиться у любимого всему, что он знает. Бесспорно, вы обладаете более широким кругозором, чем те дамы, которые вас одаряют своей благосклонностью.

После долгого молчания граф Треварнон задумчиво спросил:

— Возможно ли найти женщину, которая была бы для мужчины женой, матерью и другом в одном лице?

— Если речь идет о настоящей любви, такое возможно, — убежденно ответила Демелса. — Такое чувство — все равно что золотое руно. Священный Грааль или даже Врата Рая. Найти его трудно, но обретя его, человек навеки обретает блаженство.

— А вы стоите подобно архангелу с огненным мечом, не пуская меня в рай, — горько заметил граф Треварнон.

Он скорее ощутил, нежели увидел, смятение, отразившееся в ее глазах, и, посмотрев на крепко сцепленные тонкие пальцы Демелсы, понял, что причинил ей истинную боль.

— Я вовсе этого не хочу, — ответила Демелса. — Но чем я могу помочь?

— Как вы можете быть столь жестоки? — забыв об осторожности, воскликнул граф Треварнон. — Как вы можете отказывать мне в том, что, может быть, предназначено мне самим богом? Посмотрите на меня, Демелса! — потребовал он.

Она послушно вскинула голову. Сумерки тем временем перешли в ночь, и луна посеребрила своим волшебным светом цветы жимолости и белое платье Демелсы.

Он заглянул в огромные глаза — доверчивые и невинные.

Медленно склонившись, граф осторожно прикоснулся губами к ее нежным полураскрытым губам, словно ждущим его поцелуя.

Он заметил, как изменилось у девушки выражение лица.

Она напряглась, словно прислушиваясь к своим ощущениям, а потом засветилась от счастья.

Сердца влюбленных распахнулись навстречу друг другу.

— Вы любите меня! — дрогнувшим от волнения голосом прошептал граф Треварнон. — Вы любите меня, мой милый призрак, и принадлежите мне!

Чувствуя прикосновение ее трепетного тела, он, не помня себя от радости, услышал ответ:

— Я люблю вас, как бы я этому ни противилась. Это сильнее меня… это невозможно объяснить! Она замолчала, потом вздохнула.

— Но что тут говорить, все равно сегодня мы видимся в последний раз( — неожиданно и решительно закончила Демелса.

— Вы действительно намереваетесь так просто уйти из моей жизни? Учтите, тут не помогут никакие засовы… — рассердился граф Треварнон.

Она не отвечала, и он продолжал:

— Мне кажется, что то, что происходило между нами, так восхитительно, словно это не реальность, а чудо, сотворенное самой атмосферой этого древнего дома. И вы, его главная кудесница, хотите все разрушить?

— Мне ничего другого не остается, — ответила Демелса, высвобождаясь из его объятий.

— Это не правда! — возразил граф Треварнон. — И я смогу убедить вас в своей любви к вам и в вашей — ко мне «.

Он хотел снова обнять ее, но в этот момент оба услышали, как кто-то вышел в сад.

— Джерард! — прошептала Демелса, в темноте узнав силуэт брата.

— Не двигайтесь. Предоставьте все мне! — приказал граф Треварнон.

Он неторопливо поднялся со скамейки, загораживая своей атлетической фигурой вход в беседку.

— Так вот вы где, милорд! — воскликнул Джерард. — Слуги доложили мне, что вы вернулись с торжественного обеда и прошли в сад. Я хотел узнать: почему вы не присоединяетесь к нашей компании?

Граф шагнул ему навстречу.

— В замке так много говорили и столько пили, что я решил погулять в тишине и прийти в себя.

— В таком случае простите меня. Не хочу вам мешать, — учтиво сказал Джерард, собравшись уйти.

— Вовсе нет, я очень рад вас видеть, — доброжелательно улыбнулся граф Треварнон. — Давайте вернемся вместе. Я как раз хотел с вами кое о чем переговорить. Видите ли, в вашем доме я заметил две картины хороших мастеров, за которые вы могли бы при желании выручить очень крупную сумму.

— Вы это серьезно? — удивился Джерард. — А я был убежден, что все здешние полотна ничего не стоят.

— Их только требуется подреставрировать, — пояснил граф Треварнон. — Я увлекаюсь Рубенсом и знаю его руку. И я не постоял бы за ценой, если бы вы согласились уступить мне картину, которая висит над лестницей. Это одна из его ранних работ.

— А другая картина?

— В библиотеке висит маленькое полотно, подлинник Перуджино.

— Впервые слышу это имя, — признался Джерард.

— Настоящее имя этого мастера — Пьетро ди Кристофоро Ваннуччи. Он прославился не только собственным творчеством, но и тем, что был учителем великого Рафаэля.

— Невероятно! — От волнения Джерард не находил слов.

По голосу брата Демелса поняла, что он находится на седьмом небе от неожиданно выпавшей ему удачи.

Она молча провожала взглядом двух самых дорогих ей мужчин, которые, оживленно разговаривая, неторопливо шагали к дому.

Демелса тоже порадовалась этой новости. Если Джерард продаст живописные полотна, он сможет завести себе хороших лошадей, вдоволь развлекаться с друзьями в Лондоне и, вероятно, выдаст ей хоть небольшую сумму на самый необходимый ремонт в доме.

Однако она прекрасно понимала, что никакое улучшение их имущественного положения никак не изменит ее отношений с графом Треварноном.

Демелса отдавала себе отчет в своем чувстве, знала, что всю оставшуюся жизнь будет сожалеть о том, что отказалась от этой любви.

Но она заставила свое сердце молчать.

Поднимаясь со скамьи, Демелса сорвала ветку жимолости, чтобы сохранить ее в память об этих волнующих мгновениях своей жизни.

Она прижала цветок к губам.

Оглянувшись на лужайку, отделявшую беседку от дома, она никого не увидела.

Над садом повисла необыкновенная тишина, в которой отчетливо слышалось, как летают, шурша крыльями, летучие мыши.

— Прощай, моя единственная любовь, — в слезах прошептала она.

Глава 6

— Эти скачки оказались для вас на редкость удачными, милорд, — сказал Джерард графу Треварнону, который, мастерски лавируя, продвигался на своем фаэтоне сквозь сутолоку, царящую на дороге, забитой перед входом на скаковое поле другими экипажами.

Граф не ответил, и Джерард продолжал:

— Подумать только! Три приза, и среди них — Голд Кап! Какой спортсмен может мечтать о большем успехе?

В его голосе послышалась легкая зависть. Граф Треварнон постарался утешить приятеля:

— Но скачки, в которых выступал ваш жеребец, были захватывающими.

— Они были бы еще приятнее, если бы победил Файерберд, — возразил Джерард. — Кто же мог предвидеть, что обе лошади финишируют одновременно?

Помолчав, он добавил:

— Это ведь означает, что призовые деньги и все, что было поставлено на лошадей, делится пополам. А я ведь ставил на своего Файерберда.

— Несомненно, на будущий год вам повезет больше, Лэнгстон, — ободрил его граф Треварнон.

Он говорил рассеянно, почти машинально, словно все время думал о чем-то другом.

Граф не замечал, что друзья начали поглядывать на него с удивлением, когда его лошадь пришла к финишу, на полтора корпуса опередив соперника, не вызвав особой радости хозяина. Слишком уж равнодушно граф отнесся к этому бесспорному успеху. Такого с ним прежде не бывало.

А он и вправду не мог сосредоточиться на скачках, а потом на разговорах о них.

Он все раздумывал, неужели Демелса действительно намеревалась навсегда прекратить их знакомство, как решила в их последнюю встречу.

В пятницу граф Треварнон будто на крыльях летел домой со скачек, предвкушая новую встречу в беседке.

Рассчитывая, что свидание должно состояться после обеда, когда на сад опустятся сумерки, он стал настаивать, чтобы на стол подавали пораньше, чем изумил всех своих товарищей, знавших, что он, как это было принято, предпочитал не начинать обеда раньше семи часов вечера.

Однако в этот раз все сели за стол в шесть, а после обеда гости занялись карточной игрой, которой были заняты все, кроме графа Треварнона.

Сославшись на легкую головную боль, он сказал, что ему надо подышать свежим воздухом, и отправился в сад, не возбуждая ничьих подозрений.

Он долго сидел в беседке, то исполняясь надежды, то приходя в отчаяние, пока не понял, что Демелса действительно не придет.

Это заставило его не на шутку встревожиться.

Теперь у него наверняка не оставалось шансов проникнуть в потайные помещения. Понимая, что дальнейшее ожидание бесполезно, он вернулся в дом.

Лежа в постели без сна, граф тщетно придумывал способ снова встретиться с Демелсой.

Признать перед Джерардом или перед Нэтти их знакомство было бы невозможно. Вне всякого сомнения, девушка расценила бы подобный поступок как предательский и никогда бы его не простила.

Но что же еще можно было предпринять?

В пятницу на скачках он проглядел все глаза, но так И не нашел ее милое личико в многолюдье трибун.

» Если Демелса будет упорствовать в своем желании прятаться, ее придется искать не как Святой Грааль, а как иголку в стоге сена «, — горько пошутил про себя граф Треварнон. К завершающим дням состязаний число зрителей достигло рекордного количества. Люди вели себя все азартнее, делая рискованные ставки, и трибуны шумели и волновались во время каждого заезда.

— Что мне делать? Что делать? — снова и снова в отчаянии вопрошал себя граф Треварнон.

Он почувствовал, что впервые в жизни ему изменила его вечная удачливость; более того, искушенность в отношениях с женщинами оказалась в случае с Демелсой совершенно бесполезной.

При всем своем опыте общения с женщинами он совершенно не научился устраивать встречи. Все его прежние пассии слишком охотно брали это на себя. То, что его могут попросту избегать, стало для графа Треварнона неприятным открытием.

Демелса своим поведением ставила его в тупик. Он все отчетливее понимал, что никакими ухаживаниями не добьется, чтобы она отказалась от своих убеждений.

Теперь, возвращаясь в Лэнгстон-Мэнор, он был готов поверить, что никогда больше не увидит милых фиалковых глаз.

Вэлент надеялся встретить Демелсу возле загона, где седлали лошадей перед вторым заездом, в котором выступал Файерберд, жеребец Лэнгстонов.

Он заметил старого Эббота, перебросился парой слов с конюхом и пожелал его внуку удачи.

Но сколько граф ни вглядывался в толпу, собравшуюся посмотреть на лошадей, он не мог найти в ней Демелсу.

Накануне вечером, тщетно ожидая встречи с девушкой в беседке, он обругал себя глупцом.

Как он мог настолько поддаться очарованию этого дома, чтобы влюбиться в его маленькую хозяйку, более того, решить, что она не похожа на остальных женщин?

Однако, сколько бы Вэлент ни пытался убедить себя в обратном, он знал, что за эту неделю Демелса стала ему дороже жизни, и был готов потратить всю эту жизнь на поиски своей мечты.

Более всего его возмущало то, что она была совсем рядом, под крышей того же дома, где жил он, но окружила себя непроницаемой тайной, словно крепостными стенами.

Демелса могла с тем же успехом быть в Шотландии, среди дикой природы Корнуолла, или даже в самой Америке! Как не почувствовать безысходность, зная, что от счастья его отделяет лишь стена да полторы дюжины ступенек потайной лестницы?

Заметив, что даже лошади и скачки перестали вызывать у него интерес, граф Треварнон решил вернуться домой после третьего заезда.

По опыту ему было известно, что после окончания скачек начиналась невообразимая сумятица, а четвертый заезд, случалось, затягивался до шести часов вечера. По окончании состязаний начиналась давка и из толпы было невозможно выбраться иногда и до восьми.

Ничего не сказав друзьям, граф Треварнон решительно направился к своему фаэтону. Он был уверен, что для большинства знакомых его отъезд в разгар состязаний останется незамеченным.

Король не появлялся на скачках с четверга, но его ложа оставалось открыта для близких друзей, и шампанское лилось там не менее обильно, чем в присутствии Его Величества.

Граф Треварнон с самого ленча не пригубил ни капли спиртного. Он знал, что может разрешить свою почти не выполнимую задачу только на трезвую голову.

Найдя свой фаэтон среди скопления экипажей, он приготовился садиться, как его окликнул Джерард Лэнгстон:

— Неужели вы уже уезжаете, милорд?

Поскольку Файерберд сумел прийти первым одновременно с соперником, у него от радости горело лицо.

Граф Треварнон внезапно подумал, что если бы Демелса увидела сейчас возбужденного брата, то она не захотела бы, чтобы Джерард продолжал играть на скачках.

Граф весьма приветливо сказал:

— Да, знаете ли, решил уехать, пока не началось столпотворение. Не хотите ли составить мне компанию?

Такой любезностью был бы польщен и более зрелый и важный джентльмен. Джерард был несказанно рад предложению.

Разборчивость графа Треварнона была всем известна, и его приглашение можно было бы расценивать как большой комплимент.

Забравшись в фаэтон, Джерард сказал:

— Весьма польщен, милорд.

Граф едва дождался, пока молодой человек устроится на сиденье рядом с ним, и тронул лошадей. Джем уже на ходу прыгнул на запятки.

Выехав за ворота ипподрома, фаэтон оказался в гуще людской толпы, в которой деревенские зеваки мешались с лондонскими щеголями.

Джерард радостно улыбнулся нескольким друзьям, с удивлением заметившим, какой чести его удостоил граф Треварнон.

Отвлекшись от созерцания толпы, Лэнгстон перевел взгляд на своего именитого соседа и удивился странному мрачному выражению, какое редко появляется на лице светского человека при посторонних.

Граф тем временем лихорадочно раздумывал, как бы потактичнее подвести разговор к интересующей его теме.

После шести дней пребывания в доме Лэнгстона, накануне своего отъезда было бы неловко осведомляться, есть ли у хозяина сестра.

Равно невозможно было бы признаться:

» Я случайно познакомился с вашей сестрой и хотел бы снова встретиться с ней «.

Но, если сейчас ничего не сказать, сегодня, самое позднее — завтра утром, ему придется вместе со всей компанией оставить Лэнгстон-Мэнор.

Лорд Ширн и лорд Рэмджил возвращались в Лондон, не заезжая в дом, где они гостили эти дни.

Ральф Миэр собирался сегодня же вернуться в столицу, лишь захватив с собой вещи.

В любой момент Джерард Лэнгстон мог спросить графа, собирается ли и он уехать домой еще до обеда. Этот вопрос застал бы его врасплох.

» Я непременно должен повидаться с Демелсой!«— подумал граф Треварнон.

Однако он догадывался, что, если бы даже, обманув доверие девушки, вынудил брата пойти за ней, она не согласилась бы покинуть своего убежища.

— Что же мне делать? — едва слышно спросил он.

Желание встретиться с милой девушкой было настолько сильным, что он был готов пойти на все, лишь бы снова увидеть ее.

По чистому совпадению или по воле высших сил граф Треварнон тут же заметил ее.

Демелса вместе с Нэтти сидела на старомодной двуколке, которой правил какой-то парень.

Вначале граф узнал Нэтти. Та была, как всегда, одета в серое полотняное платье с белыми накрахмаленными манжетами и воротничком. На голове у нее была черная соломенная шляпа, возможно специально надетая, чтобы скрыть лицо. Раз няня участвовала в заговоре, то должна была, маскироваться, чтобы своим присутствием не выдать своей подопечной.

Однако граф Треварнон хорошо запомнил ее, и подобные ухищрения не помогли Нэтти.

Рядом с ней сидела Демелса, хрупкая и воздушная, как сильфида.

— Смотрите-ка, вон едет Нэтти!

Торжество, прозвучавшее в его восклицании, было совершенно несоразмерна радости от встречи со старой няней.

Но Джерард не успел удивиться неожиданному оживлению своего спутника, поставленный в тупик вопросом:

— А что это за девушка рядом с ней?

Похоже, удача вернулась к графу Треварнону, чтобы выдернуть его из бездны отчаяния, неумолимо затягивавшей его в последние дни.

Он крепче взялся за поводья на случай, если дорога станет шире и у него появится возможность поравняться с двуколкой.

Дальше все произошло очень быстро.

С проселочной дороги на основную из-за высоких зарослей вылетел фаэтон, запряженный парой лошадей, скакавших во весь опор.

Судя по багровому лицу, управлявший им джентльмен успел выпить чересчур много горячительных напитков, точнее, был непозволительно пьян.

Он не мог бы избежать столкновения с двуколкой, даже если бы вовремя заметил ее. В конце концов он спохватился и предпринял отчаянную попытку развернуть лошадей, но зацепился колесом своего экипажа за колесо опрокинувшейся двуколки.

Изо всех сил удерживая свою упряжку, оказавшуюся ближайшей к месту столкновения, граф Треварнон с ужасом заметил, как Демелса, не удержавшись, упала на землю.

Все произошло так внезапно, что он даже не успел окликнуть кучера Демелсы.

Мастерским маневром граф Треварнон обогнул лошадей пьяного джентльмена, только что скакавших что было сил и вдруг остановившихся из-за того, что экипажи сцепились колесами.

В то время, как пьяный лихач принялся извергать проклятия, граф Треварнон передал поводья оторопевшему Лэнгстону и спрыгнул с сиденья.

— Держите! — крикнул он, устремляясь бегом к двуколке, пока Джерард с Джемом приходили в себя.

Вылетев с сиденья двуколки, Демелса оказалась в придорожном овраге далеко за обочиной дороги, поросшей пыльной травой.

Когда граф Треварнон наклонился и осторожно приподнял девушку на руках, у нее с головы слетела соломенная шляпка и повисла на шее, удерживаемая на ленточках.

Вглядываясь в маленькое, мгновенно покрывшееся мертвенной бледностью личико, граф Треварнон с ужасом подумал, что девушка серьезно ранена и, по всей видимости, умирает.

Этот страх пронзил его душу как кинжал. Заметив ссадину на виске Демелсы и пощупав пульс, он понял, что девушка от удара потеряла сознание.

Преклонив одно колено, граф бережно держал ее на руках, как ребенка.

Тем временем Нэтти, опомнившись первой, выбралась из перевернутой двуколки и, подойдя к хозяйке, окликнула:

— Мисс Демелса! Голубушка моя, что с вами?

— Она потеряла сознание, — сказал граф Треварнон. — Она, очевидно, ударилась о камень, но, по-моему, ничего не сломала.

Нэтти стояла, не зная, что делать, в шляпе, съехавшей набок, с растрепанными волосами. Вероятно, впервые в жизни она допустила, хоть и вынужденно, подобную небрежность в наряде и, уж конечно, впервые недоумевала, как поступить.

Тем временем. Джем пытался растащить экипажи и восстановить порядок.

На помощь неожиданно пришел конюх краснолицего джентльмена. Старую лошадь, тащившую двуколку Лэнгстонов, выпрягли и отвели в сторону, где она принялась невозмутимо щипать травку.

Граф Треварнон молча понес Демелсу к своему экипажу. Нэтти так же молча двинулась следом.

Джерард, с большим усилием удерживавший испуганных лошадей, обеспокоенно спросил:

— Она серьезно пострадала? Этот чертов лихач не имел права так нестись!

Граф Треварнон не ответил на это замечание. Он спросил у Нэтти:

— Вы сможете сами забраться на заднее сиденье?

— Наверное, милорд, — ответила Нэтти. Она с кряхтением залезла в фаэтон. Граф очень осторожно поднялся в экипаж, держа Демелсу на руках, и уселся на то место, где только что сидел ее брат.

— Как она, милорд? — снова спросил Джерард. Теперь, когда непосредственная опасность была позади, граф Треварнон сообщил:

— Я думаю, у нее сотрясение мозга. Когда мы вернемся, надо немедленно послать за доктором.

— Я бы хотел высказать этому наглецу все, что я о нем думаю, — процедил Джерард сквозь зубы.

В обычных обстоятельствах граф Треварнон разделил бы его желание. Однако на этот раз, благодаря безответственности пьяного джентльмена, исполнилась его заветная мечта: Демелса на вполне законных основаниях оказалась у него в объятиях.

Впервые видя ее днем, он сказал себе, что при солнечном свете она еще прекраснее, чем в сиянии луны.

Осторожно развязав ленточки, граф снял с нее шляпку и бросил на дно фаэтона.

Он почувствовал, как его затопляет нежность, и понял, что никогда больше не выпустит из рук свою ценную добычу.

Джем расчистил дорогу, кое-как поставил двуколку на колеса.

Мальчишка, помощник конюха, под уздцы повел домой кобылу Лэнгстонов.

У кареты пьяного джентльмена погнулось колесо. Граф Треварнон оценил, что у нарушителя порядка имелись шансы шагом доползти до ближайшей деревни и разыскать там колесника.

— Трогайте, — попросил он Джерарда.

Несмотря на свой недавний испуг и беспокойство за сестру, Джерард в душе ликовал. Кто бы мог подумать, что ему подвернется случай править такими великолепными лошадьми?

Он лишь молился про себя, чтобы не оскандалиться и совладать с этими норовистыми животными.

К счастью, Лэнгстон-Мэнор был рядом.

Джем, оставшийся на дороге, чтобы каким-то образом обеспечить возвращение двуколки, мог пройти пешком, напрямик.

Граф Треварнон был всецело поглощен Демелсой. Он испытывал горячее желание прикоснуться губами к прекрасному лицу девушки.

Когда фаэтон въезжал в ворота, он сказал:

— Лэнгстон, я отнесу вашу сестру наверх, а вы сразу же скачите в Виндзорский замок. Вы легко найдете там лейб-медика, сэра Уильяма Найтона. Скажите, что я прошу его прибыть как можно скорее.

Джерард подозрительно взглянул на графа Треварнона:

— А откуда вы знаете, что это моя сестра?

— Я сразу догадался по внешнему сходству, — нашелся граф Треварнон.

Джерард, почувствовав неловкость, постарался объяснить:

— Это действительно моя сестра Демелса. Она все время была в доме, но мы считали неудобным, чтобы юная девушка появлялась на людях, пока у нас гостит холостяцкая компания.

— Вполне понятно! — кивнул граф Треварнон.

— Вы полагаете, что я могу пригласить врача из Виндзорского замка? — спросил Джерард тоном ребенка, не решающегося съесть очень заманчивое угощение.

— Вам следует взять с собой Джема, — напомнил граф. — Наверное, он вернулся.

— Если его нет, я подожду! — отозвался Джерард с такой радостной готовностью, что граф Треварнон с трудом скрыл улыбку.

Лакеи бросились навстречу фаэтону, чтобы принять у графа Треварнона бесчувственную девушку, но он отрицательно покачал головой.

— Помогите мисс Нэтти, — распорядился он, — а я справлюсь сам.

Он принес Демелсу в дом.

— Ваша милость, произошел несчастный случай? спросил Хант, но граф Треварнон не стал пускаться в объяснения.

Дождавшись Нэтти, он осведомился:

— Где находится комната вашей госпожи?

Не тратя слов понапрасну. Нэтти молча двинулась вперед, указывая дорогу.

Граф Треварнон нес девушку, легонькую как пушинка, едва ли тяжелее призрака, если таковой действительно существовал в доме.

Глядя на ее бледное личико, на глубокую ссадину на виске, чувствуя волнующее тепло ее гибкого тела, граф Треварнон тихо повторял:

— Моя милая девочка! Все будет хорошо, любовь моя…


Если граф в пятницу испытывал сильное душевное волнение, то Демелса терзалась не меньше.

Взглянув утром в зеркало, она обнаружила, что ее глаза покраснели и опухли от слез, пролитых накануне вечером.

Она возвращалась со свидания в беседке в полном смятении.

Одно дело дать графу Треварнону решительную отповедь, другое — закрыться от мира, словно в монастыре, в потайных помещениях наедине со своими мыслями, со своими чувствами.

— Я люблю его. Матерь Божья, как я его люблю! — повторяла она в слезах.

Поступая, как подсказывал ей долг, девушка все больше мучилась от противоречия, которое составляли ее желания с тем, что она считала единственно верным решением.

Ей стоило неимоверных усилий удержаться от того, чтобы снять засовы с двери в отцовскую спальню.

— Увидеть бы его хоть разочек! — приговаривала она. — Поцеловать бы, хоть на прощание! — умоляла она свою непреклонную совесть пойти на сделку с сердечными порывами.

Но Демелса догадывалась, что стоило ей поддаться искушению и оказаться в объятиях графа, как отказать ему в любом его желании станет для нее невозможно.

— Как бы прошла наша встреча? — размышляла она, ни на минуту не допуская возможности компромисса.

Граф был воплощением всех ее девичьих идеалов. Запрещая себе видеть его, она знала, что никогда не забудет его, более того, вряд ли когда-нибудь свяжет свою судьбу с другим мужчиной.

Только он мог пробудить в ней то неведомое доселе волнение, которое она испытала, впервые украдкой разглядывая его через отверстие в стене.

Как недавно это было — и как давно!

От всех этих мыслей слезы снова выступили у нее на глазах и полились неумолимыми потоками по щекам. Обуреваемая нахлынувшими чувствами, Демелса бросилась на постель, орошая слезами подушку, пока та не промокла почти насквозь.

Позднее, ночью, она, желая развеять свои страдания, сказала себе, что граф, вернувшись в Лондон, легко забудет ее, а следовательно…

Эта мысль обернулась для нее новой мукой.

» Конечно, — подумала Демелса, — его милость найдет утешение у таких красавиц, как леди Плимуорт и леди Сайдел «. Сопоставив доходившие до нее отрывочные сведения о столичных красавицах, она безошибочно, по наитию, определила своих самых страшных соперниц.

Не требовалось особой проницательности, чтобы предположить окончание этой истории. Вернувшись в столицу, к ее суете и удовольствиям, блестящий аристократ за неделю забудет эту скромную затворницу, встреченную им в непривычной обстановке и лишь благодаря этому привлекшую его переменчивое внимание.

— А я… я никогда его не забуду! — всхлипывала Демелса, у которой уже не было сил на бурные выражения отчаяния.

Так она плакала и плакала, пока не заснула. И единственная мысль сулила ей слабое утешение: если ей не доведется увидеться с графом, она, по крайней мере, увидит его.


— Если хотите знать мое мнение, — начала Нэтти, не сомневаясь, что барышня должна знать его в любом случае, — вы сегодня на себя не похожи. Наверное, опять всю ночь провели за книжкой — вон как покраснели глаза.

Нэтти неодобрительно покачала головой:

— И сэр Джерард не лучше — вконец извелся за своего скакуна. Вообразите, сегодня за завтраком попросил налить ему бренди. Что бы сказала на это ваша матушка? Все-таки неделя скачек — чересчур долгий срок.

Не дождавшись ответа, Нэтти поспешила вниз, чтобы услужить сэру Джерарду, навсегда оставшемуся ее любимцем. А Демелса постаралась, насколько было возможно, смыть следы вчерашнего отчаяния. К сожалению, смыть само отчаяние было вовсе невозможно ни водой, ни даже самим временем.

Но, какие чувства ни вызывал бы у нее граф Треварнон, не посмотреть, как поскачет Файерберд, было немыслимо.

В конце концов это она помогала Эбботу тренировать жеребца, скакала на нем в любую погоду по несколько миль, часто отказывала себе в самом необходимом, чтобы выкроить деньги на приличный корм для любимого питомца.

— Если Файерберд победит, признание достанется сэру Джерарду. Но честь этой победы по праву принадлежит нам, — как-то сказала она Эбботу. — Это ведь мы занимались с ним.

— Вы правильно говорите, мисс Демелса, — согласился старик. — Только вот, боюсь, сэр Джерард никогда не оценит ваших трудов. Лишь благодаря вам Файерберд находится на пике своей спортивной формы.

— А ты действительно считаешь, что он в самой лучшей форме? — живо заинтересовалась тогда Демелса, тут же забывая о подразумеваемом равнодушии брата к ее заслугам.

— Если нет, то уж ни я, ни вы ему не поможем. Но вы не волнуйтесь, мисс Демелса, бог даст, он выиграет.

Сегодня, поскольку Эббот был занят Файербердом, двуколкой правил деревенский парень, весьма нерасторопный и неопытный. Нанять на конюшню помощника посообразительнее было бы непозволительно дорого.

— Не нравится мне, что завтра вас повезет Бен, — опасался Эббот. — Что греха таить, туповат этот малый, и все тут.

— Все обойдется, — успокоила старика Демелса. — У тебя и без того будет масса хлопот.

— Ты уж накажи ему, чтобы не смел оставлять двуколку и слоняться в толпе, — попросила Эббота Нэтти. — Не ровен час, уйдет и забудет, что нас надо везти обратно.

— Уж за это не переживайте, — заверил Эббот и не подвел: парень действительно сидел в двуколке как привязанный.

Демелса, которая не сомневалась, что граф станет ее разыскивать, к удивлению и тайной радости Нэтти, на этот раз не стала докучать ей просьбами пойти к загону и посмотреть, как седлают лошадей.

— Я-то думала, барышня, вы побежите давать Джему последние советы. Он так взволнован, что все равно ничего не слышит.

— Джем — хороший жокей, — возразила Демелса, — и прекрасно обойдется без моих поучений, тем более что с ним его дед.

Но даже произнося эти вполне разумные слова, Демелса каждой клеткой своего тела трепетала, волнуясь не за своего питомца — Файерберда, а за графа.

Треварнон, конечно, обрадовался, что победа в первом заезде досталась одной из его лошадей.

» Возможно, в третьем заезде он даже поболеет за Джерарда «, — подумала Демелса.

Впервые в жизни Джерард увидел свое имя — как владельца лошади, участвующей в состязаниях, в программе заездов. Демелса была бы рада разделить с ним его гордость, оказавшись рядом.

— А уж как он обрадуется, когда Файерберд победит!

В глубине души она боялась, что их жеребец проиграет и Джерард окажется в долгах, при том, что у него не будет денег, чтобы сразу расплатиться.

К счастью, Демелса вспомнила про свалившуюся на них тысячу гиней, полученных за аренду дома, благодаря которой она могла не беспокоиться хотя бы о чести Джерарда.

Правда, ей стало обидно. Им так были нужны эти деньги, в хозяйстве требовалось срочно залатать столько дыр, что рисковать этой суммой было, по ее мнению, просто преступно. В любом случае, она едва ли могла рассчитывать на эти деньги. Даже если Джерарду сегодня повезет, он уедет в Лондон и быстро промотает все до последнего пенни.

— Что вы так печетесь за эту лошадь, — рассудительно сказала Нэтти. — Если Файерберду на роду написано победить — так оно и будет. А если нет, вы уж ему ничем не поможете.

Демелса чуть заметно улыбнулась:

— Нэтти, дорогая, ты всегда находишь, чем меня утешить!

Говоря это, она подумала, что скоро утешение понадобится ей, как никогда.

Она видела, как граф ходил вокруг загона напротив королевской ложи, пробирался сквозь толпу туда, где седлали лошадей.

Когда граф Треварнон разговаривал с Эбботом, Демелса лишь усилием воли удержалась от того, чтобы пересечь поле и подойти к нему.

Встав в двуколке во весь рост, она разглядела, как граф разговаривал с Джемом, похлопывая по шее Файерберда.

Испугавшись, что граф может обернуться, почувствовав на себе ее пристальный взгляд, Демелса поспешно села. Она не решалась посмотреть в сторону Треварнона до самого начала скачек.

То, что Файерберд пришел к финишу одновременно с Бардом, огорчило Демелсу. Она могла себе представить, как расстроится Джерард. Однако Бард в этот раз выступал на редкость удачно, а ничья была неплохим результатом для новичка в таких ответственных состязаниях.

Нэтти была в самом радужном настроении.

— Мисс Демелса, вы вознаграждены! — воодушевлением воскликнула няня. — Вспомните, сколько раз вы возвращались с тренировок промерзшей до костей, но ваши труды оказались не напрасны. Не сомневаюсь, что Файерберд еще покажет себя с самой лучшей стороны!

— Да, мы с Эбботом трудились недаром. Надеюсь, Джерард будет нами доволен, хотя и рассчитывал на победу.

— А я надеюсь, что он заработал немного денег на этих скачках, если, конечно, делал ставки не только на Файерберда, но и на лошадей его милости, — заметила практичная Нэтти.

— Сколько раз я ему говорила, что в его положении он вообще не должен играть на скачках! — с горечью сказала Демелса.

— Я тоже уговаривала его отказаться от азартных игр, но что толку? — махнула рукой Нэтти.

Тем временем закончился третий заезд. Нэтти заторопилась домой, боясь, что иначе они не успеют вернуться до приезда джентльменов.

Демелса украдкой посмотрела на графа Треварнона. Она с грустью подумала, что ей больше никогда не суждено его увидеть.

Нэтти сообщила ей, что двое гостей уезжают в Лондон сразу после состязаний, а их вещи доставят слуги.

Нэтти получила от обоих джентльменов щедрые чаевые. Демелса прекрасно знала, что зимой, когда они останутся одни, эти деньги придется истратить на еду. Праздник в Лэнгстон-Мэноре кончился. Кто знает, увидит ли этот древний дом что-либо подобное?

Демелса с Нэтти сели в двуколку, и Бен тронул лошадь. Он весьма неловко выбрался на дорогу, где почувствовал себя увереннее.

Если бы Демелса могла оторваться от грустных мыслей и понаблюдать за своим кучером, она заметила бы, как напряженно тот держится. Зная, как привлекательны для Бена всевозможные нехитрые развлечения, предлагаемые во время состязаний, старик Эббот застращал мальчишку, наказывая ему не глазеть по сторонам.

Дорога пока еще была не слишком забита. После окончания скачек Бен едва ли справился бы со своей задачей. Лавировать среди десятков экипажей было бы выше его сил.

Жара стояла невообразимая.

Даже терпеливая Нэтти несколько раз пожаловалась на погоду.

— Как только приедем домой, сразу же выпью крепкого чая, — мечтательно произнесла она. — А вам, мисс Демелса, принесу вашего любимого оранжада.

Демелса рассеянно кивнула. Она была настолько занята мыслями о расставании с графом Треварноном, что не чувствовала палящего зноя.

— Повар его милости получил сегодня большой брус льда для охлаждения шампанского, — продолжала Нэтти. — Можно будет взять у него лед и для наших напитков. Попользуемся напоследок. Для нашего хозяйства такая роскошь — в диковинку.

Демелса не слушала ее болтовню.

Как это часто делали героини столь любимых ею романов, она вспоминала, когда зародилась в ней любовь к графу. Теперь она отдавала себе отчет в том, что искорка любви вспыхнула в ней в тот самый момент, когда она впервые увидела его сквозь отверстие в стене.

Надо же 1 И ей довелось испытать ту знаменитую любовь с первого взгляда, о которой так любят писать. Жаль только, что в отличие от книг, где все кончалось так хорошо, в жизни ее чувство было обречено. Никакого развития событий в ее положении ожидать не приходилось.

Постаравшись, чтобы голос прозвучал как можно небрежнее, она спросила:

— Не знаешь, Нэтти, его милость уезжает сегодня вечером? Мне бы хотелось поскорее перебраться в свою комнату…

Ответа на свой вопрос она так и не услышала: именно в этот момент произошло столкновение.

Демелса хотела закричать, предупредить Бена о внезапно выскочившем из зарослей экипаже, но все произошло так неожиданно, быстро и внезапно, что уже в следующее мгновение ее сознание погрузилось во мрак.


Наконец Демелса вышла из забытья. У нее было такое чувство, словно она пронеслась по туннелю, в конце которого брезжил золотистый свет.

Открыв глаза, она увидела Нэтти, которая, склонившись над ней, прислушивалась к ее дыханию.

— Что… что произошло? — спросила Демелса чуть слышно.

Нэтти скорее уловила смысл вопроса в ее глазах, чем расслышала слова барышни. Она заверила:

— Все в порядке, вы — в безопасности.

— Произошел несчастный случай? — увереннее и громче произнесла Демелса, словно бодрый ответ Нэтти придал ей силы.

— Несчастный случай, — подтвердила Нэтти. — Вы ударились головой о камень. Но доктор говорит, что все кости — целы и у вас лишь легкое сотрясение мозга.

— Со мной все благополучно, — сказала Демелса.

— Совершенно благополучно, — подхватила Нэтти, которая поверила в это лишь сейчас, когда Демелса пришла в себя. — Вас осматривал личный врач Его Величества, и не один раз, а целых два!

— Два раза? — удивилась Демелса. — Когда же это было?

— В первый раз он приезжал вчера, сразу после происшествия, а потом заехал сегодня утром. Сказал, что при необходимости может специально приехать сюда из Лондона. Ох, и дорого это нам бы обошлось!

Демелса встревоженно нахмурилась. Любые непредвиденные расходы ложились на них тяжелым бременем.

Нэтти поспешила ее успокоить:

— Не волнуйтесь, мисс Демелса, мы ни за что не платим. Его милость взял все расходы на себя.

— Он… уехал? — Демелса приподнялась на кровати. Нэтти поправила подушку и осторожно помогла ей снова лечь.

— Да, уехал сегодня утром. Скачки закончились, и ему больше незачем здесь оставаться, — ответила она.

— Незачем, — упавшим голосом подтвердила Демелса.


Потом Демелса по настоянию Нэтти поела. Ей казалось, что она не может заставить себя проглотить ни кусочка, однако, подкрепившись через силу, она почувствовала себя бодрее.

— А где Джерард? — спросила она у Нэтти. — Почему он ко мне не пришел?

— Он уехал в Лондон вместе с его милостью, а Ролло оставил здесь. И правильно поступил. Ролло непременно нужно передохнуть!

Нетрудно было вообразить, с каким удовольствием Джерард возвращался в столицу в столь блистательном обществе. Однако вопреки здравому смыслу Демелса почувствовала себя несправедливо покинутой. Даже брат оставил ее!

Словно прочитав ее мысли, Нэтти сообщила:

— Ваш брат обещал вернуться на следующей неделе, на день или два — не больше. Еще Эббот ждет не дождется, когда вы сможете принять его. Он хочет переговорить с вами. Эбботу надо выяснить, насколько виноват в происшествии Бен.

— Ты сказала ему, что он не мог предотвратить столкновение? — спросила Демелса.

— Ему надо было сдать левее, — возразила Нэтти. — Правда, этот пьяный джентльмен появился слишком неожиданно и летел как угорелый. Я всегда говорю…

Нэтти пустилась в пространные рассуждения о вреде пьянства и пользе осмотрительности.

Демелса ее не слушала. Она размышляла о том, что отныне в их доме стало тихо и пусто и ей предстоит провести за книгой и бесконечным вышиванием много вечеров — до следующих состязаний.

Но даже в дни следующих скачек ее жизнь изменится весьма незначительно. Больше в их доме не появится блестящий граф Треварнон, и у нее не будет надобности скрываться, таиться, пользоваться тайными отверстиями в стенах для подглядывания.

Демелса почувствовала, как у нее защипало в носу, а на глазах показались слезы. Но здравый смысл подсказывал ей, что даже плакать было поздно.

Волнующие события ее жизни завершились. Впереди оставалось томительное однообразие и беспросветное одиночество.


Демелса спускалась по лестнице с большой осторожностью. Она была еще слаба, и резкие движения вызывали у нее приступы головокружения.

Нэтти заставляла ее лежать.

— Куда вы торопитесь? — вполне резонно спрашивала она. — Делать теперь стало совершенно нечего.

Это была правда, но Демелса не желала оставаться в постели. Ей хотелось двигаться, потому что бездействие порождало в ее душе тоску и апатию.

После ленча она, едва не поссорившись с Нэтти, все-таки встала. Посмотрев в зеркало, девушка заметила, что ее лицо покрывает болезненная бледность, а глаза — глубоко запали.

— Не слишком перетруждайтесь! — наказывала Нэтти. — Я скоро управлюсь на кухне и к четырем часам подам вам чай. А потом вам надо будет отдохнуть!

С этими словами Нэтти оставила свою подопечную. Ей не терпелось как следует все перемыть и перечистить на кухне, как будто у слуг графа Треварнона это не получалось так хорошо, как у нее.

На самом деле она тоже страдала от вновь воцарившейся пустоты и тишины и искала себе занятие, чтобы не скучать.

Демелса спустилась в холл. Увядшие розы в букете роняли лепестки. Демелса не решалась выходить в сад, туда, где состоялось ее единственное свидание с графом.

Она снова и снова говорила себе, что должна быть сильной и привыкнуть жить со своими воспоминаниями.

Стоя у окна, девушка любовалась цветами, находя в них утешение.

Она услышала, как отворилась дверь гостиной, но не обернулась, полагая, что это Нэтти пришла уговаривать ее вернуться в постель или хотя бы немного отдохнуть в кресле.

Однако ворчливых наставлений няни не последовало, и это заставило Демелсу насторожиться.

Девушка оглянулась, и ее сердце затрепетало, она почувствовала, что не может дышать.

В гостиной стоял граф Треварнон.

Она смотрела на него широко открытыми глазами, думая, что это просто галлюцинация.

Только когда граф подошел к ней, Демелса поверила, что это действительно он.

— Вам уже лучше? — спросил граф.

— Я… я выздоровела, — выдохнула Демелса.

— Я ужасно волновался за вас.

— Но почему вы здесь? — спросила девушка. Он улыбнулся:

— Я привез Джерарда и торговца картинами. В данный момент они вместе осматривают вашу коллекцию.

— Это очень любезно с вашей стороны, — ответила Демелса.

Под пристальным взглядом графа ей было трудно говорить.

— Давайте присядем, — предложил граф. — Мне кажется, мы должны многое друг другу сказать.

Демелса послушно подошла к дивану, стоявшему у камина, и несмело опустилась на самый краешек.

— Я не могу ходить вокруг да около и спрошу вас сразу. Демелса, согласны ли вы выйти за меня замуж? — обратился к ней граф Треварнон.

Демелса подняла глаза, в которых застыло изумление.

— Мне казалось… Насколько я знаю… Она не находила подходящих слов.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, и должен просить у вас прощения за то, что ввел вас в заблуждение, — решительно сказал граф.

— Просить прощения?

Граф заговорил торжественным тоном, — которого Демелса никогда не слышала у него раньше.

— По сути, я обманул вас, хотя и невольно. Моя жена умерла пять лет назад.

— Мне очень жаль, — еле вымолвила Демелса. В то же время она чувствовала, как у нее в душе что-то как будто просветлело.

— Не стану рассказывать вам, что я пережил, — продолжал граф. — Родители договорились о моем браке заранее, когда я был еще подростком. Вскоре после свадьбы выяснилось, что моя жена страдает душевной болезнью. Я долго терпел, но в конце концов мне пришлось отправить ее в лечебницу для умалишенных.

Тогда я поклялся, что ни при каких обстоятельствах не буду заводить семью, даже если останусь вдовцом.

Стараясь забыть свои несчастья, я вернулся из фамильного имения в Лондон, где стал жить, как мне хотелось. Вскоре выяснилось, что двусмысленное положение женатого, но не обремененного супругой мужчины имеет свои преимущества.

Ему не требовалось развивать эту мысль. Демелса вспомнила разговор с братом. Граф имел в виду, что мог заводить романы, не обнадеживая дам перспективой брака.

— Поэтому-то я и скрыл смерть леди Треварнон даже от ближайших друзей, — продолжал граф. — Я решил, что никогда больше не женюсь, — сказал граф Треварнон, глядя в глаза Демелсы. — Впервые увидев вас, я не собирался нарушать свой обет.

— Я… я могу это понять, — заметила Демелса.

— Но, когда вы прервали знакомство со мной, я понял, что заблуждался. Я не могу жить без вас. Некоторое время они молчали. Демелса не знала, что ей сказать. Граф первым нарушил тишину:

— Я решил преодолеть все преграды и добиться встречи с вами. Тогда я еще не помышлял о женитьбе. Но, увидев вас бездыханной после столкновения экипажей, я понял, что жизнь без вас не имела бы для меня смысла.

Он закончил эту фразу так тихо, что Демелса была не совсем уверена, правильно ли она его поняла.

Но стоило ей взглянуть на графа, и она убедилась, что не ослышалась.

Они долго смотрели друг другу в глаза, не двигаясь. Демелса все так же сидела на краешке дивана, граф стоял перед ней, прислонившись спиной к камину.

— Поэтому я приехал, — наконец сказал граф. — Теперь я объяснил то, что следовало объяснить раньше, и прошу вас стать моей женой!

Демелса поднялась на дрожащих ногах и пошла не навстречу графу, а к окну, выходившему в сад.

Минуту помолчав, она сказала срывающимся от волнения голосом:

— Я люблю вас. Я так вас люблю, что ничем не хочу огорчать.

Граф не сводил с нее восхищенного взгляда. Демелса продолжала:

— Теперь я знаю, что моя любовь к вам не нарушает священных брачных уз. Теперь я готова сделать ради вас все, что хотите…

Граф шагнул к ней и заключил ее в свои объятия.

— А я хочу, чтобы вы стали моей женой, моя милая Белая Женщина. Мы должны пожениться как можно скорее, иначе мне будет казаться, что вы снова растворитесь в воздухе, как в тот первый раз, когда я пришел в этот дом и наткнулся на Лэнгстонского призрака.

Я хочу как можно прочнее привязать вас к себе, Демелса. Впрочем, мне кажется, что даже брачные узы не свяжут нас крепче, чем мы связаны теперь.

Они долго безмолвно смотрели друг другу в глаза, потом граф нашел губами губы Демелсы.

Демелса испытала от этого поцелуя тот восторг, который отозвался в каждой клеточке ее тела. На ее глазах выступили слезы, но теперь это были слезы счастья.

— Я люблю вас! — еле слышно прошептала Демелса. Ей хотелось выкрикнуть эти слова во весь голос, но они прозвучали почти неслышно, затерявшись среди страстных поцелуев.

Правда, в словах не было нужды. Души влюбленных соединились, а одному человеку слова для общения, как известно, не требуются.

Глава 7

Солнце, ярко светившее весь день, внезапно скрылось за тучами, обрушившимися на землю потоками ливня.

Потрескавшаяся от небывалой засухи земля жадно глотала его тяжелые теплые капли.

Управляя своей знаменитой шестеркой гнедых, граф то и дело погонял лошадей по узким проселочным дорогам, тянущимся сквозь леса до самого моря.

Взбираясь по отлогому склону холма, граф, еще не достигнув вершины, увидел вдалеке голубые атлантические воды, а поблизости — трубы и крышу длинного приземистого здания.

Он натянул поводья, сгорая от страстного нетерпения.

Еще десять минут — и он подъезжал к ограде старого сада, щедро расцвеченного всеми красками осени.

В Треварнон-хаузе, уже полтысячелетия принадлежавшем семейству Треварнонов, вначале размещался небольшой монастырь. В самом облике дома было что-то приветливое. Каждому, кому случалось проезжать мимо, начинало казаться, что его радушно приглашают заехать сюда.

Ливень кончился так же неожиданно, как и начался, и солнце снова засверкало, заиграв золотистыми бликами на окнах дома, словно они освещались изнутри.

Перед входом граф остановил лошадей, вспотевших от быстрого бега, и привязал их к столбу.

К лошадям тут же поспешили конюхи, а граф Треварнон, зная, что о животных как следует позаботятся, вошел в холл.

Там были только старый дворецкий и молодой лакей, принявший у хозяина цилиндр и перчатки. Доусон, выйдя навстречу графу, сказал:

— Ее милость просили меня проследить, чтобы вы переменили сюртук, потому что вы промокли.

— Что ты, Доусон, дождь был очень короткий. Но Доусон стоял в ожидании, и граф нетерпеливо сбросил с себя облегающий габардиновый сюртук и расстегнул жилет.

Потом он заметил, что камердинер держит в руках и свежий муслиновый шейный платок.

— Послушай, Доусон, это уж слишком! — возмутился он.

— Ее милость боятся, как бы вы не простудили горло, милорд.

— Ты когда-нибудь видел, чтобы у меня было простужено горло? — улыбнулся граф.

— Что-то всегда случается впервые, милорд. Стянув шейный платок, действительно влажный, и взяв у Доусона новый, из плотного муслина, он заметил:

— У меня такое ощущение, что меня и балуют, и сживают со свету в одно и то же время. Камердинер широко улыбнулся.

— Возможно, милорд, но мы же не хотим огорчать ее милость.

Завязывая на ходу шейный платок, граф пошел в глубь дома по длинному коридору. По обе стороны располагались со вкусом обставленные комнаты, где было много семейных реликвий, которые он видел в детстве и вспомнил, лишь приехав на Корнуолл спустя много лет.

Он знал, что застанет Демелсу в оранжерее, помещении, которое его дед под старость преобразовал в гостиную, так что с тех пор оно служило и зимним садом, и местом, откуда можно было наблюдать раскинувшийся за окнами сад.

Эта комната была всегда полна солнечного света. Стоило графу открыть дверь, и на него повеяло ароматом цветов, словно бризом, приносящим запах моря.

Здесь росли и старые апельсиновые деревья, в незапамятные времена привезенные из Испании, и орхидеи, и экзотические лилии, и цветущие кактусы, и маленькие карликовые азалии, некогда украшавшие склоны Гималаев.

В дальнем конце комнаты в кресле сидела Демелса.

Она не слышала, как он вошел, и граф залюбовался нежным профилем приподнятого к небу лица, глазами удивительно глубокого фиалкового цвета, белокурыми волосами, собранными на шее тяжелым узлом.

Первым заметили присутствие хозяина два спаниеля, сидевшие у ног Демелсы. Они запрыгали от радости, завиляли хвостами, залаяли.

Демелса вскинула глаза, сверкнувшие фиолетовым блеском.

— Вэлент, ты вернулся! — радостно воскликнула она, поднимаясь навстречу мужу. Граф прижал ее к груди.

— С тобой все в порядке? Ты здоров? — спрашивала Демелса, хотя, как казалось, эти вопросы не имели особого смысла. Они были вместе, рядом — и это было главное.

— Ты скучала?

— День был долгим-долгим, — ответила Демелса.

— Мне тоже так показалось, — заметил Вэлент.

— Я боялась, что тебя задержит дождь. Ты сильно намок?

— Совсем нет. И все равно переоделся, как ты велела.

— Ты должен беречь себя.

— Ты делаешь из меня неженку, — пожаловался граф. Она ласково засмеялась:

— Это невозможно. Но даже при твоей силе не следует рисковать.

Она обняла мужа, просунув руки под сюртук:

— А рубашка у тебя не мокрая?

Почувствовав нежные руки жены у себя на спине, граф напрягся. В его глазах вспыхнул огонь страсти.

Он наклонился, и их губы сомкнулись в поцелуе. Все мысли вытеснила одна ликующая мысль: они — вместе!

Поцелуй длился целую вечность. Когда наконец граф отпустил Демелсу, у нее пылали щеки.

— Дорогой, мне так много надо тебе рассказать, — сообщила она с улыбкой. — Но вначале тебе надо подкрепиться. Ты так долго был в пути!

Демелса увлекла его к окну, где на круглом столике был приготовлен ленч: накрытые крышками серебряные тарелки стояли на специальной подставке и подогревались снизу зажженными свечами. В ведерке со льдом ждала своего часа бутылка шампанского.

— Корнийские котлетки — как ты любишь, — сообщила Демелса. — И крабы. Пойманы сегодня в заливе.

— Я голоден, — признался граф, — но не хочу перебивать аппетит перед обедом.

— До обеда еще два часа. Успеешь снова проголодаться, — возразила Демелса. — Я приказала подавать обед на час позже, на случай, если ты задержишься.

Взяв корнийскую котлетку, граф налил себе бокал шампанского.

Не спуская глаз с жены, он сел в удобное кресло, а Демелса уютно устроилась неподалеку среди лиловых бархатных подушек.

— Расскажи мне, что ты делал, — попросила графа жена.

— Я купил в Пензансе пару чудесных кобыл. Уверен, что они принесут нам отличное потомство. Они как раз подходящего возраста для Крусадера. Ему пора обзаводиться наследниками, вот только выиграет дерби.

— Ты так уверен в победе, — поддразнила мужа Демелса.

— Как может быть иначе, если это наш жеребец, твой и мой?

— Я рада, что твоя поездка оказалась удачной, — улыбнулась Демелса. — Я боялась, что ты пробудешь там весь день и вернешься ни с чем.

Он с нежностью посмотрел на жену.

— А у меня есть новости для тебя, — помолчав, объявила Демелса.

Граф не сводил с нее глаз, рассеянно почесывая за ухом одного из спаниелей, старавшегося привлечь к себе внимание хозяина.

— Препятствия для стипль-чеза сегодня закончены. По-видимому, это была весьма важная новость.

— Закончены? — радостно переспросил граф. — Хьюсон сам это сказал?

— Он хотел сделать тебе сюрприз, — пояснила она. — И я тоже. Препятствия совершенно такие же, как на главном ипподроме.

Помолчав, она добавила:

— Теперь ты сможешь выиграть и Гранд Нэшнл, и дерби.

— Да, — с воодушевлением подхватил граф, — но в стипль-чезе я новичок, и на победу надеяться рано. По-моему, к скачкам готовиться легче.

— Зато у тебя появится новый интерес в жизни.

— По-твоему, я в этом нуждаюсь? — удивленно спросил граф.

Взгляд Демелсы был выразительнее слов.

— Я все время боюсь, что ты заскучаешь без балов и приемов, без своих остроумных, образованных друзей.

Граф улыбнулся, словно Демелса сказала что-то очень забавное.

— Неужели ты думаешь, что я могу по ним скучать теперь, когда обрел то, чего не имел прежде? — искренне удивился он.

Демелса смотрела на него вопросительно.

— Дом! — воскликнул граф. — Дом — это то, что невозможно купить ни за какие деньги. Можно приобрести замок, дворец, но дом — это нечто совсем другое. У меня не было его и в детстве. Я рос вдали от родителей, предоставленный попечению гувернеров и учителей. У меня не было его и после женитьбы. Только ты подарила мне дом, и лишь с тобой я понял, насколько мне его всегда недоставало.

— Вэлент, неужели это правда? — хлопнула в ладоши Демелса. — Ты знаешь, я ведь молилась, чтобы дать тебе именно это.

Поставив на стол бокал, граф встал, подошел к окну и залюбовался восхитительным пейзажем.

— Отсюда Лондон кажется таким далеким, — задумчиво сказал он.

— Скоро все будут съезжаться в столицу. Начнется новый сезон, — заметила Демелса.

— Ты меня искушаешь? — засмеялся граф.

— Я вовсе этого не хочу, — серьезно ответила Демелса. — Ты ведь знаешь, что здесь, с тобой, я чувствую себя как в раю. Я никогда не была так счастлива.

Граф осторожно присел на краешек ее кресла.

— Ты правда счастлива со мной? — в который раз спросил он, хотя знал ее ответ наперед.

— Вэлент, я каждый день начинаю с мысли о том, что невозможно быть счастливее, как невозможно любить больше, чем люблю тебя я.

Граф, не отвечая, задумчиво смотрел на жену.

— О чем ты думаешь? — спросила Демелса.

— Я часто спрашиваю себя, чем ты так меня заворожила. Может быть, ты все-таки колдунья, и правильнее будет сказать» приворожила «?

— Нет уж, никакая я не колдунья и даже не призрак! — беспечно ответила она, раскрывая объятия навстречу мужу.

Прижавшись к его широкой груди, она тихо продолжала:

— У меня есть для тебя еще одна новость. Сегодня я получила письмо от Джерарда.

— Я так и думал, что он скоро даст о себе знать, — заметил граф Треварнон.

— Он так рад, что ты разрешил ему держать его новых лошадей в твоих конюшнях. Ты очень добр к моему брату.

— Там достаточно места, — небрежно отвечал граф.

— Еще Джерард благодарил тебя за то, что ты помог ему продать картины. Без тебя мы никогда не узнали бы, что они представляют такую ценность! Теперь он неплохо обеспечен, не знаю, правда, надолго ли, — продолжала Демелса.

Она испытующе посмотрела на мужа.

— По правде говоря, мне кажется, что ты заставил торговца заплатить ему больше, чем стоили картины в действительности, — задумчиво добавила она, помолчав.

— Во всяком случае, я заставил этого хитреца дать за картины настоящую цену, — признал граф. — Иначе он обошелся бы с Джерардом, как с профаном, каким он на самом деле и является.

— Брат очень доволен и благодарен тебе, — повторила Демелса.

— Меня больше волнуют чувства сестры, — шутливо заметил граф. — Я заинтересован в делах твоего брата, но в основе моего интереса лежит эгоизм. Я просто не хочу, чтобы ты волновалась из-за него, тогда ты будешь больше думать обо мне.

— Какой ты хитрый, — рассмеялась Демелса.

— Я не только хитрый, — серьезно возразил граф, — но и очень ревнивый. Мне нестерпима мысль о том, что ты будешь занята мыслями о ком-либо или о чем-либо, кроме меня.

Его голос дышал подлинной страстью:

— Я хочу обладать тобой. Я хочу, чтобы ты принадлежала только мне одному. Но я хочу владеть не только твоим телом, но и твоей душой.

Он нежно прикоснулся губами к щеке жены:

— Я ведь уже не раз говорил тебе, что ревную даже к воздуху, которым ты дышишь!

— О, Вэлент, ты же знаешь, что я принадлежу тебе без остатка. Пожалуй, раньше я не слишком верила в наше привидение, но теперь не сомневаюсь: если ты умрешь или разлюбишь меня, я сама превращусь в призрак.

— В моей смерти волен бог, но о том, что я тебя разлюблю, не может быть и речи, — воскликнул граф, принимаясь страстно целовать жену.

— Знаешь, последнее время мне кажется, что ты что-то от меня скрываешь, — сказал граф Треварнон, отстраняясь от Демелсы и пытливо заглядывая ей в глаза. — Когда ты не замечаешь, что я на тебя смотрю, ты о чем-то напряженно думаешь, но, когда я пытаюсь узнать, что тебя волнует, не хочешь поделиться со мной какой-то своей тайной мыслью.

— Мне кажется, я не могу не замечать твоего взгляда, как и ты — моего, — уклончиво заметила Демелса.

— Ты не ответила на мой вопрос, — настаивал граф. — Что с тобой происходит?

Он взял обеими руками голову жены, неотрывно смотря ей в глаза.

— Я не позволю тебе играть со мной, — воскликнул он.

— Я не играю, — смущенно пробормотала Демелса. — Я просто не знаю, как тебе сказать. Я немного боюсь…

— Боишься? Меня?

— Не столько тебя, сколько твоей ревности.

— В чем дело? — вспыхнул граф Треварнон. — Чем ты можешь дать повод моей ревности?

Демелса не отвечала. И он спросил уже мягче:

— Милая, что с тобой?

— Знаешь, я боюсь, что не смогу присутствовать на скачках и увидеть, как ты победишь в стипль-чезе.

Он несколько мгновений смотрел на жену, потом, догадавшись, несказанно обрадовался:

— Неужели? Так быстро?

— Да, дорогой. Так быстро. Теперь я ничуть в этом не сомневаюсь.

— Но почему же ты сразу не сказала мне? — спросил граф, нежно целуя руку жены.

— Я боялась ошибиться. И еще я боялась твоей ревности.

— Я, конечно, буду ревновать, если ты будешь любить наших детей больше, чем меня, — улыбнулся граф. — Но я знаю одно: они не будут страдать от недостатка родительской любви.

— В этом можешь не сомневаться, — заверила Демелса. — — Значит, призрак тоже может иметь детей, — с улыбкой сказал граф.

— Я не призрак! — воскликнула Демелса. — Ты вдохнул в меня жизнь. Я стала настоящей женщиной и хочу родить сына, похожего на тебя.

— Если ты подаришь мне сына, будет только справедливо ожидать и рождения дочери, которая будет похожа на тебя, — мечтательно сказал граф.

Губы супругов слились в поцелуе.

Как всегда, в минуты близости граф явственно почувствовал тонкий аромат жимолости, навеки связавшийся в его представлении с Демелсой и ее любовью, безбрежной как океан и вольной как ветер.


home | my bookshelf | | Роман с призраком |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 2.3 из 5



Оцените эту книгу