Book: Золотая гондола



Золотая гондола

Барбара Картленд

Золотая гондола

Глава первая

Очнувшись, он в первую секунду подумал, что все еще находится в море. Волны поднимались и опускались, пока он не осознал, что они существуют только в его воображении, а кровать по-прежнему стоит на месте.

Он открыл глаза – эту комнату он никогда раньше не видел. Она была простой, бедно обставленной и светлой: солнечные лучи свободно проникали сквозь окна без ставней и занавесок, освещая некрашенный деревянный пол.

Он шевельнулся и тотчас почувствовал боль в голове и во всем теле, как будто оно было все покрыто синяками. Кто-то быстро подошел сзади и положил холодную руку ему на лоб. Он поднял голову, встретив на себе взгляд темных добрых глаз женщины средних лет.

– О, синьор пришел в себя, – улыбнулась она.

– Где я?

Ему было трудно выговаривать слова: в горле пересохло, а губы растрескались.

– Вы в безопасности, синьор. Мой муж вытащил вас вчера из шторма. Вы должны благодарить Мадонну за ваше счастливое спасение.

– Шторм!

Он еще раз медленно повторил это слово, и все встало на свои места. Он вспомнил треск разбившегося о скалы корабля, крики матросов, истерические вопли пассажиров, ветер и дождь, которые буквально срывали кожу с тела, и холодную, горько-соленую воду, в которой он оказался.

– Вы счастливчик, синьор, – продолжала тем временем женщина, – ни одна кость не сломана. Вы, должно быть, очень сильный человек, если выжили, попав в такой шторм.

– Да, я сильный, – повторил он, ухватившись за ее слова как ребенок, который только учится говорить. Но вскоре он вспомнил все остальное и спросил:

– Девушка! Она спаслась?

– Она в безопасности, синьор. Благодаря вам. Мой муж видел, как вы пытались плыть вместе с ней. Вы удерживали ее на куске деревянной обшивки, и, когда вы были уже недалеко от берега, он вошел в воду и вытащил вас. Разве вы не помните?

– Нет. Я помню только, как пытался удержать ее на плаву и убедить делать так, как я говорю. Но, я думаю, она была без сознания.

– Бедная леди. Да, она потеряла сознание. Если бы не вы, синьор, она бы утонула.

– Кто еще спасся?

– Никто, синьор. Вообще никто.

– Никто!

Он сел, несмотря на боль, которая буквально пронзила все его тело.

– Но это невозможно! Невероятно! Что случилось с капитаном и экипажем корабля?

– Они все утонули, все до единого. Некоторые тела уже прибило к берегу. А остальные, должно быть, на судне или на дне океана.

– Это звучит неправдоподобно.

– Вас спас сам Бог или пресвятая Мадонна. Ни один человек не способен выжить в такой шторм, какой был прошлой ночью.

– Ошибки быть не может? – продолжал настаивать он.

– Нет, нет, синьор. Вы сами в этом убедитесь, когда вам станет лучше. Мой муж и все мужчины из деревни сейчас находятся на берегу, чтобы, когда море утихнет, отправиться посмотреть, что осталось после крушения.

Глаза мужчины сузились.

– Мне нужно встать, – сказал он. – Где моя одежда?

– Но, синьор...

Но все возражения женщины были отвергнуты прежде, чем она успела их высказать.

– Я сказал, моя одежда, и быстро.

– Si, si[1] , синьор.

Она быстро вышла из комнаты. Он слышал, как она ворчала, спускаясь по лестнице, что с его стороны безумие пытаться встать, когда ему нужно лежать.

С невероятным усилием он встал с постели и завернулся в тонкую простыню, которой был укрыт. Его ноги, казалось, были не способны держать его. Он с трудом дошел до окна. Светило солнце, но над морем по-прежнему висели облака. Он взглянул на волны, море было в «барашках», но, без сомнения, оно постепенно успокаивалось.

Он все еще стоял у окна, когда открылась дверь и вошла женщина. На одной руке у нее висела его одежда, а в другой она держала бутылку вина и кусок черного хлеба грубого помола, который обычно едят крестьяне.

Он повернулся к ней с улыбкой.

– О, это как раз то, что мне нужно, – сказал он, беря бутылку и опрокидывая добрую половину ее содержимого себе в горло. Он почувствовал, как крестьянское вино придает его телу новые силы. Женщина смотрела на него с пониманием.

– Я пойду приготовлю что-нибудь для синьора. Сейчас рано, но синьору нужно подкрепиться.

– Позже, – скомандовал он. – Я должен попасть на корабль. Выйдите, пожалуйста, и дайте мне одеться.

– О! Синьор торопится убедиться, остался ли кто-нибудь в живых, – сказала женщина. – Вот увидите, что я говорила правду. Они все утонули – все до единого.

Она вышла из комнаты. Он допил вино и собирался съесть хлеб, но решил, что ему станет от этого хуже, и занялся своим туалетом.

Его одежда была сухая, но мятая и в нескольких местах порвана, а на его камзоле не хватало нескольких драгоценных пуговиц. Но он к своей внешности был достаточно равнодушен и потому обнаружил, что его ботинки пропали, только когда полностью оделся. Он вспомнил, что скинул их перед тем, как выпрыгнуть за борт.

Он откинул волосы с лица, но так как ему нечем было собрать их, оставил все как есть.

Лестница, ведущая наверх, сильно смахивала на приставную. Он осторожно поднялся, прочувствовав все занозы, бывшие в ней, через многочисленные дыры в чулках.

Наверху он оказался в просторной кухне, где единственным предметом мебели был огромный стол. Женщина, позаботившаяся о нем этим утром, что-то готовила у огня. Как только он вошел, она выпрямилась и улыбнулась, как будто он сотворил какое-то чудо.

– Вы все-таки очень сильный человек, – сказала она с оттенком искреннего восхищения.

– Мне нужны ботинки, – сказал он ей.

– Мне очень жаль, синьор, но у меня ничего нет. У моего мужа есть только одна пара, а мои – мои будут вам слишком малы.

Она засмеялась над собственными словами, но он услышал и другой смех, исходивший из дальнего угла комнаты. Он обернулся и увидел девушку, лежавшую на импровизированном матрасе около небольшого окна. Несмотря на свой потрепанный вид, он ухитрился изящно поклониться.

– О, вы живы, синьорина!

Он говорил на итальянском, но она ответила ему на английском.

– Мне сообщили, что я обязана этим исключительно вам, сэр.

Он подошел ближе и посмотрел на нее внимательно.

– Вы англичанка?

– Так же, как и вы.

– Я не знал. Я не видел вас на корабле.

– Правильно. Я не выходила из каюты. Мой отец был болен, и я не могла оставить его.

Ее глаза затуманились, так как она только сейчас поняла, что отец наверняка мертв. Мужчина стоял и с удивлением разглядывал ее. Он подумал, что непременно запомнил бы девушку, если бы увидел раньше. У нее было бледное лицо, которое резко выделялось на фоне грубой ткани подушки, и ярко-рыжие волосы, спускавшиеся ниже плеч. Таких волос он никогда прежде не видел. Они были цвета чистого золота, и даже в этой полутемной комнате казалось, что они сверкают и переливаются.

– Вы не знаете, кто-нибудь еще спасся? – спросила она тихим голосом.

Он заметил, что у нее были темные глаза с фиолетовыми точками в глубине, окаймленные черными ресницами. «Странное сочетание», – подумал он про себя, но тут же вспомнил, что она задала вопрос.

– Женщина сказала мне, что все утонули.

– Мне она сказала то же самое, – подтвердила девушка. – Но это невозможно, этого не может быть. Должны быть и другие спасшиеся.

– Поэтому-то я и собираюсь проверить все сам.

– Пожалуйста, посмотрите, быть может, мой отец... Хотя нет, я знаю, что он мертв, . – сказала девушка. – Он умер раньше, еще до того, как корабль ударило о скалы. Была очень сильная качка, а при его морской болезни это могло сказаться на его сердце. Я как раз собиралась сообщить капитану, когда корабль наткнулся на рифы.

– Я боюсь, что на корабль попасть пока невозможно, но я попытаюсь, – сказал он.

– Спасибо.

Она вынула руку из-под простыни, и он подумал, что ее одежду, как и его собственную, повесили сушить и на ней ничего нет, кроме этой простыни, судя по выглядывавшему из-под каскада золотых волос белому плечу.

«А она прехорошенькая», – решил он про себя. А она, как будто прочитав его мысли, покраснела и натянула простыню до подбородка.

– Я пойду посмотрю на то, что осталось, – отрывисто произнес он и повернулся к выходу.

– Подождите секунду. Как вас зовут? Я же должна знать, кому обязана жизнью.

– Мое имя – Харвей Дрейк, сэр Харвей Дрейк, баронет из Уоттон-Парка, Вустершир. А как ваше?

– Паолина Мэнсфилд. Мой отец был капитаном гвардейских гренадеров.

– У вас итальянское имя.

– Моя мать была итальянкой.

«Так вот чем, – подумал он, – объясняются темные глаза, которые так странно контрастировали с золотом ее волос».

– Ваш покорный слута, мисс Мэнсфилд.

Он поклонился и вышел из дома на мощенную булыжником тропинку. Идти было неудобно из-за отсутствия ботинок, но, к счастью, море было недалеко. Тропинка привела его вниз, туда, где кончались скалы и где у самой воды стояли люди. При его появлении они оживились и стали дружно поздравлять его с одержанной над смертью победой.

Его познакомили с Гаспаро, длиннобородым рыбаком, который вытащил его накануне из воды и перенес в свой дом.

– Спасибо, – сказал Дрейк. – И моя благодарность гораздо больше того, что я могу выразить словами. Я надеюсь, что смогу наградить вас соответственно, если только доберусь до корабля, где остались мои сбережения.

– Вряд ли это получится, синьор, – ответил один из рыбаков. – Волны все время прибивают корабль к скалам. Мы не можем туда добраться. Если море не успокоится, он скоро потонет, и тогда уже ничего нельзя будет спасти. Там очень глубоко, у этих скал.

Сэр Харвей посмотрел на корабль. Он застрял недалеко от берега, но волны и спрятанные под ними рифы делали попытку приблизиться очень рискованной.

Он видел, что рыбак был прав. Каждая новая волна поднимала судно, а затем с силой опускала его на рифы. Где-то через час при таком течении дел на поверхности от корабля ничего не останется.

Дыра на боку корабля все расширялась, пропуская воду. В результате крушения куски судна были раскиданы по всему морю, и как только какой-нибудь предмет приближался к берегу, он немедленно вытаскивался рыбаками. На одной из досок, прибитых к берегу, было написано название корабля – «Санта-Лючия», а внизу: «Неаполь, 1740 год».

– Только десять лет, – заметил рыбак, вытащивший ее из воды. – Не слишком долгая жизнь.

– Но там, внутри, наверняка куча добра, – ответил другой. – Пошли, посмотрим.

Но, несмотря на все это, спускать лодки на воду было по-прежнему опасно, хотя на берегу их было не меньше дюжины.

– Кто-нибудь из вас умеет плавать? – задал вопрос сэр Харвей, хотя заранее знал ответ.

– Нет, нет, синьор.

Этого он и ожидал. Он оценил расстояние от берега до судна и начал снимать камзол.

– Что вы делаете, синьор?

– Я собираюсь посмотреть, что осталось, – ответил сэр Харвей.

Поднялся жуткий шум, все заговорили разом, пытаясь убедить его отказаться от этой затеи, утверждая, что риск слишком велик.

Он не обратил на все это ни малейшего внимания и, раздевшись, сложил рубашку и рваные чулки на сухой песок. Оставшись только в панталонах, он пошел к морю. Он попытался размять мышцы, тело было по-прежнему одеревенелым, голова болела, но все остальное было в норме. Без дальнейших комментариев он прыгнул в воду.

Вода была не такой холодной, как вчера ночью, можно было даже сказать, что она ободрила его. Прилив быстро нес его к месту крушения, и он не раз опасался оказаться под водой. Пару раз волны накрывали его с головой, но каждый раз он удачно выбирался.

Он доплыл до судна и с большим трудом избежал опасности быть раздавленным о него. Он умудрился обогнуть разбитый корпус, проскользнув между кораблем и скалами. Затем с ловкостью кошки он взобрался на то, что еще осталось от палубы. Скоро должен был начаться отлив, который позволит рыбакам добраться до корабля. Он обернулся назад и понял, что успел как раз вовремя. Он хорошо знал, что имущество с разбившегося корабля принадлежит тому, кто первым его обнаружит.

Он с трудом вскарабкался по наклонной плоскости палубы. Ему приходилось двигаться только в промежутках между ударами волн. Но как бы то ни было, он сумел к ним приноровиться. Затем, попав внутрь корабля, он начал искать то, за чем пришел.

Ему хватало воздушного пространства, чтобы двигаться и дышать, хотя каждая новая волна или обливала его грязной водой с ног до головы, или откидывала на обломки корабля. Внутри было темно, но благодаря многочисленным дырам он видел достаточно.

Он искал одну каюту. Она находилась на другом конце корабля, направленном в сторону, противоположную скалам. Эта часть судна была сравнительно целой.

Амбразуры были пусты, и оттуда лился солнечный свет, в лучах которого он разглядел то, что ожидал здесь найти.

Это было тело женщины, лежавшей на полу под слоем воды около фута. Волны перекатывали ее по каюте. Благодаря свету из пустых амбразур он отчетливо видел все детали. У нее были темные волосы, плававшие в мутной воде, и ярко-красные губы, даже после смерти.

Когда вода в очередной раз повернула тело, он увидел, что женщина сжимала что-то в руках. Это была бархатная шкатулка, инкрустированная по углам серебром, в которых обычно хранят драгоценности. Никакие удары волн не заставили ее разжать пальцы, побелевшие, но все еще крепко державшие коробочку.

С глубоким вздохом сэр Харвей нагнулся и забрал шкатулку из ее тонких пальцев. Ее рука, освободившись от коробочки, безвольно упала.

Сэр Харвей выпрямился и тут же был сбит огромной волной, кинувшей его на стену каюты.

Но шкатулка была у него! Держа ее в одной руке, он вздохнул поглубже, затем нырнул, прежде чем нахлынула очередная волна, и снял с ее шеи жемчужное ожерелье: три ряда великолепного жемчуга, с застежкой, украшенной бриллиантами и рубинами. Ее волосы обвились вокруг его руки, и он осторожно, как будто боясь причинить ей боль, распутал их.

Он вынырнул вновь, положил жемчуг в карман панталон и медленно двинулся обратно по коридору. Он остановился около собственной каюты и, задумавшись, не заметил волны, которая изо всей силы бросила его на стену так, что он на секунду потерял сознание.

Сэр Харвей не выпустил шкатулку из рук и решительно пошел дальше. Когда он добрался до палубы, то был порядком потрепан и ослабел от сильных ударов волн, к тому же из-за водяных брызг ему было трудно дышать.

Он услышал крики, доносившиеся снаружи. Это подплывали рыбаки. Он оглянулся и увидел камзол, плававший рядом. Он поднял его, завернул в него шкатулку и, засунув под мышку, спрыгнул в воду. Когда сэр Харвей оказался на поверхности воды, он увидел рядом лодку и забрался в нее.

– Вы – глупец, синьор, – сказал один из рыбаков. – Так можно и погибнуть. Вы нашли что-нибудь?

– Только старый камзол, – разочарованно сказал сэр Харвей, швыряя его в угол лодки.

– И из-за этого вы рисковали жизнью? – Рыбак сплюнул за борт.

– Вы бы тоже рисковали, если бы все ваши деньги остались в этой куче битых досок, – ответил сэр Харвей. Он сложил руки рупором и прокричал: – Эй, там! Я вознагражу любого, кто достанет мою одежду. Она во второй каюте от сходного трапа, и деньги, которые лежат в карманах камзола, будут вашими.

Он заметил, что его речь вызвала явный интерес. Но рыбаки по-прежнему опасались взбираться на корабль.

– Деньги – это хорошо, – сказал сидевший рядом с ним. – Но ведь никто не знает, нужны ли они в раю, или хотя бы как их туда пронести.

– Но подумай, каким успехом будет пользоваться твоя вдова с таким наследством, – с улыбкой парировал сэр Харвей, и его шутка вызвала взрыв хохота.

Один из рыбаков, оказавшийся, по-видимому, смелее остальных, решил повторить то, что сделал сэр Харвей, то есть взобраться на палубу корабля. Но он не смог проскользнуть между скалой и качающимся судном так же быстро, и ему размозжило руку от запястья до локтя. Его подобрала одна из лодок, истекавшего кровью и страшно ругавшегося, а остальные рыбаки отплыли подальше от опасного корабля.

Под воздействием отлива корабль стал разваливаться на части. Огромные куски обшивки с шумом падали в море. Звуки ломавшегося дерева, скрип, треск и всплески воды вместе создавали впечатление, что море разрушало не корабль, а живое существо.

Рыбаки тем временем подбирали все, до чего могли добраться. В лодках оказывалось что попало; фляжка с вином, деревянная конструкция, в которой с трудом узнавался стул, одежда, кастрюли и так далее.

– Никто больше не хочет попытать счастья снова и попасть внутрь корабля? – спросил сэр Харвей.

– А почему бы вам не попытаться снова? – предложил сидевший рядом рыбак.

Сэр Харвей покачал головой.

– Я бы попробовал, – сказал он, – но после прошлой ночи я слишком слаб.

– Это уж точно, – сказал другой рыбак. – Нужно быть очень сильным, чтобы пережить такое.

Сэр Харвей улыбнулся, видя это наивное восхищение.

– Сила – это еще не все, – сказал он. – Иногда нужны еще и мозги.

– Прошлой ночью вас могла спасти только сила, – настаивал рыбак. – Или помощь дьявола.

Чтобы последнее было расценено как шутка, он быстро перекрестился. Сэр Харвей рассмеялся и тут заметил, что кто-то из рыбаков все-таки забрался на останки корабля.



– Отлично, – закричал он. – Дождись волны и ложись. Как только она пройдет, вставай и беги.

Пользуясь наставлениями сэра Харвея, молодой рыбак успешно вскарабкался по обломкам и скоро исчез из поля зрения. Через несколько минут он снова появился, отплевываясь и держа в руках какую-то одежду.

– Отлично! – крикнул сэр Харвей. – Отлично! Все, что найдешь в карманах – твое.

Он вдохнул побольше воздуха и продолжил:

– Мне нужна пара ботинок, не забудь.

Воодушевленные успехом этого молодого человека, другие тоже пытались попасть на корабль, и в результате вся палуба оказалась залитой кровью из ран, полученных все в том же опасном месте, где с каждой волной корабль снова и снова обрушивался на скалы. Но, несмотря на это, рыбаки добирались до кают и в море выбрасывалось постельное белье, подсвечники, стаканы и даже куски ковров. И все это тут же вытаскивалось из воды оставшимися в лодках.

Но тут большая волна бросила одного из рыбаков на обломки, и как только его с окровавленным лбом втащили в ближайшую лодку кто-то закричал:

– Смотрите! Смотрите! Корабль разваливается!

Все, кто находились внутри корабля, немедленно попрыгали в воду. И через несколько секунд все, что осталось от корабля, разломившись на две части, начало медленно тонуть.

Рыбаки собрали напоследок все, что могли, и, подобрав всех своих, отплыли обратно.

Волна захлестнула последние остатки корпуса, и очень скоро корабль совсем исчез с поверхности воды. О том, что произошло, можно было судить только по оставшейся грязи, плавающим бутылкам и обломкам досок.

Собрав все, что можно, по пути назад, рыбаки наконец причалили к берегу. Сэр Харвей подобрал свернутый камзол со дна лодки и вступил на мокрый песок берега. Засунув свою добычу под мышку, он направился к другой лодке, наполненной всяким мокрым хламом, среди которого была и его одежда.

Он вытащил свои вещи и осмотрел их. Уцелели камзол из голубой парчи, другой камзол из вишневого атласа, панталоны, поблекшие и во многом потерявшие свой первоначальный вид, и наконец пара ботинок.

Он выжал, как мог, одежду и, проверив карманы, обнаружил в парчовом камзоле свой кошелек.

– Здесь не так много денег, – сказал он, – но примите их с моей искренней благодарностью.

– Большое спасибо, синьор, – ответил Гаспаро, но его глаза были прикованы к пуговицам голубого парчового камзола.

На солнце они сверкали почти как бриллианты. Сэр Харвей перехватил этот взгляд и, улыбнувшись, накинул камзол на плечи рыбака.

– Это всего-навсего стекло, – сказал он. – Возьми это как подарок, ты спас мне жизнь.

Мозолистой рукой он пощупал материал, который не испортила соленая вода, и недоверчиво спросил:

– Синьор дает мне это поносить?

– Я дарю его тебе, – ответил сэр Харвей.

Он повернулся и пошел дальше, но не успел он пройти и нескольких метров, как его окликнули. Он повернул голову и понял, что забыл рубашку, камзол и жилет – в общем, те вещи, которые он снял перед тем, как плыть на корабль.

Посмеиваясь над своей забывчивостью, он вернулся и добавил эти вещи к своему свертку. Вовсю светило солнце. Он чувствовал, как высыхает его мокрая спина, пока он с трудом взбирался на холм, где располагалась деревня.

Она состояла из небольшого количества домов, из которых тот, где он пришел в себя, оказался самым внушительным. Он поднялся на крыльцо и открыл дверь кухни.

Паолина Мэнсфилд стояла около стола, который был накрыт для завтрака. Увидев, что он вошел, она поспешила к нему.

– Ну, что вы нашли? – спросила она.

Она была одета, но ее волосы были не уложены и струились локонами по спине, доходя ей до талии. Она была очень бледной, а глаза казались несоразмерно большими на ее тонком овальном личике. Прежде чем он ответил, ему пришло в голову, что ему никогда еще не доводилось видеть более красивой девушки.

– Больше никому не удалось спастись, – ответил он.

Сэр Харвей направился к лестнице, ведущей наверх.

Она поспешила за ним.

– Вы абсолютно уверены в этом?

– Все, что еще оставалось от корабля, теперь находится на дне моря, – сказал он.

Он увидел, как при этих словах надежда, светившаяся в ее глазах, исчезла, и понял, что выразился слишком прямолинейно.

– Никто из них не страдал, – добавил он. – Те, кто были в своих каютах, умерли мгновенно – слишком силен был напор воды, а тех, кто был на палубе, наверное, смыло волнами.

Она закрыла ладонями лицо.

– Это слишком ужасно, чтобы думать об этом, – прошептала она. – Несчастные люди.

Сэр Харвей остановился на лестнице и сказал:

– Вы должны быть счастливы, что остались в живых. У вас, в отличие от них, есть будущее.

Паолина отняла руки от лица и посмотрела на него.

– Да, но какое будущее? – с горечью в голосе спросила она.

Он снова окинул взглядом золотую копну волос, посмотрел в глубь огромных глаз и на полные, яркие губы.

– При вашей красоте, – сказал он, – оно может быть только прекрасным.

Она нетерпеливо отмахнулась, как будто комплимент был ей неприятен.

– Вы не поняли меня, – холодно ответила она и вышла в открытую дверь.

Он постоял немного, колеблясь, и поднялся на второй этаж. Захлопнув за собой дверь, он попытался запереть ее, но замка не было, только щеколда.

Швырнув мокрую одежду на пол, он достал бархатную шкатулку и некоторое время смотрел на нее со странным выражением на лице. Затем он огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно было открыть ее. На столе все еще лежал нож рядом с куском хлеба. Воспользовавшись им, он ловко взломал замок.

Он открыл шкатулку и удивленно присвистнул. Внутри лежали ожерелья, броши, серьги, кольца, сплошь усыпанные бриллиантами, изумрудами и изумительными темными сапфирами. И все эти сокровища сверкали в маленькой шкатулке, заполненной морской водой.

Сэр Харвей, налюбовавшись вдоволь драгоценностями, медленно достал из кармана три нити жемчуга, снятого с той мертвой женщины. Все жемчужины были безупречны и, согреваемые теплом его руки, казалось, излучали волшебный свет.

Аккуратно вылив воду из шкатулки, он положил жемчуг поверх всего этого великолепия и закрыл крышку. Спрятав шкатулку под матрас, он скинул свои мокрые панталоны, завернулся в простыню и, открыв дверь комнаты, прокричал:

– Синьора, синьора!

Он заметил, что снизу, из кухни, на него смотрит Паолина Мэнсфилд, но не подал вида и снова закричал:

– Синьора!

На этот раз жена рыбака прибежала со двора, где она ощипывала курицу.

– Что такое, синьор? – спросила она.

– Мои панталоны нужно снова высушить, – сказал он. – И другие вещи тоже. И желательно побыстрее, так как я голоден, а я не привык сидеть за столом без одежды.

Она засмеялась и ответила:

– Сейчас будет сделано, синьор. Не волнуйтесь, ваша одежда будет сухой через несколько минут.

С этими словами она поспешила вниз. Сэр Харвей закрыл за ней дверь и лег на кровать, положив руки под голову. Он чувствовал шкатулку у себя под спиной, что было достаточно неудобно, но он не обращал на это внимания. Он улыбался, так как его будущее теперь выглядело несколько в ином свете, нежели сегодня утром.

Внизу Паолина помогала хозяйке дома развесить одежду у огня. Они обе были порядком удивлены состоянием панталон, в которых сэр Харвей недавно плавал на корабль. Дырки на коленях и оторванные пряжки создавали впечатление, что пользы от этих панталон будет немного.

Зато пара камзолов, спасенных с корабля, были целы. Они были сделаны из очень хорошего материала, который не пострадал от соленой воды. К тому же все пуговицы из отборного жемчуга оказались на месте, так же как и вышивка на карманах и обшлагах рукавов.

– Синьор, наверное, очень богат, – сказала жена рыбака с благоговением. – У него одежда дворянина.

– А он и есть дворянин, – подтвердила Паолина.

– А я обращалась к нему синьор, вместо ваша милость. Но кто же знал? Все мужчины, которые едва не утонули, выглядят примерно одинаково, – сказала женщина.

– Это точно, – согласилась Паолина. – И женщины, я думаю, тоже.

– Только не такие красавицы, как вы, – с улыбкой сказала итальянка. – Когда Гаспаро принес вас, я подумала, что ангел спустился в наш дом.

– Ах, боже мой! – воскликнула Паолина.. – Я всего лишь женщина, такая же, как и вы. Хотела бы я быть ангелом. Тогда бы у меня не было ни забот, ни хлопот.

– Погодите, пока его милость поест, и тогда вы обсудите с ним все проблемы. Но послушайте совета, дождитесь лучше конца обеда. Голодный мужчина не лучший собеседник.

Паолина засмеялась.

– Ваша правда, – сказала она.

– А сейчас, синьорина, если вы посмотрите за вещами, я тем временем могла бы закончить с цыпленком, а то он никогда не будет готов.

– Хорошо, – сказала Паолина. – Когда они высохнут, я отнесу их наверх.

Женщина тут же ушла, а Паолина принялась перевертывать одежду, подставляя к огню самые мокрые места. Все высохло достаточно быстро. Огонь был сильным, а ткань тонкой, поэтому скоро Паолина смогла собрать вещи. Она перекинула их через руку и поднялась наверх.

Девушка постучала в дверь. Никто не ответил, и она уже решила, что сэр Харвей, должно быть, спит, но тут из-за двери донеслось:

– В чем дело?

– Я принесла вашу одежду, – ответила Паолина.

Она слышала, как он встал с постели и ходил по комнате, прежде чем открыть дверь. Он был одет в рубашку, жилет и простыню и выглядел в таком наряде довольно комично. Несмотря на это, она сделала серьезное лицо и, опустив глаза, подала ему одежду.

– Спасибо, – сказал он. – Жаль, что у меня нет чулок, но зато я раздобыл пару ботинок.

– Мне повезло больше, – ответила на это Паолина. – Моя одежда почти полностью уцелела.

Она попыталась расправить складки на платье, пока говорила, и он заметил, что она одета как человек с хорошим вкусом, но тощим кошельком. И он впервые подумал о том, в каком положении она оказалась.

– Что вы собираетесь делать дальше? – спросила Паолина.

– Ну, для начала я куплю себе пару чулок, – ответил улыбаясь сэр Харвей. – А затем новую рубашку, а то эта разойдется, как только я двину руками.

Она ничего не ответила, и он продолжал:

– Я могу помочь вам добраться до Феррары. Где живут ваши родственники?

– У меня нет родственников.

Он с удивлением посмотрел на нее и переспросил:

– Нет родственников в Италии?

– У меня нет родных нигде.

– Но это немыслимо! Должны же быть тети или кузины, наконец, друзья.

– У меня никого нет.

Она говорила совершенно спокойно, без малейшей жалости к себе.

– В это невозможно поверить.

– И тем не менее это правда. Понимаете, мой отец был долгое время болен. И к тому же по личным причинам он... он не мог возвратиться в Англию.

Сэр Харвей заметил про себя, что прошлое капитана Мэнсфилда – тема, которой лучше было не касаться, а вслух он заметил:

– Но вы сами сказали мне, что ваша мать итальянка.

– Да, но она умерла много лет назад. К тому же ее семья отреклась от нее из-за того, что мой отец сбежал с ней.

– Но за свою жизнь вы не могли вообще ни с кем не общаться, у вас должны быть какие-то друзья.

– Как я уже говорила, отец был болен. Из-за этого он стал очень раздражительным и рассорился со всеми друзьями. У нас было несколько знакомых, но среди них нет никого, к кому я могла бы обратиться за помощью.

– Ладно, внесем ясность, – сказал сэр Харвей. – Из всего этого следует, что у вас нет денег и не у кого их попросить, так?

– Совершенно верно.

– Но черт побери! У вас должны быть какие-то планы.

– Я надеялась, что вы сможете что-нибудь предложить.

– Хорошо, но что же я могу предложить? И что вы сами предполагали делать?

– Не знаю. У нас с отцом было немного денег, но они почти все кончились. Хватало как раз, чтобы добраться до Венеции, а потом...

– Да, а что потом? – спросил сэр Харвей. – На что вы собирались жить?

Ответа не последовало. Паолина отвернула голову так, что он видел только одну щеку и дрожащий подбородок.

– Так что вы собирались делать в Венеции? – продолжал настаивать он. – Каким способом вы собирались зарабатывать деньги?

Она снова не ответила, и после минуты молчания он уже раздраженно произнес:

– Вы должны быть более откровенны. Иначе как же я смогу помочь?

– Мой отец был... был... игроком, – прошептала она. – Он жил на это, и поэтому мы не могли долго оставаться на одном месте. Рано или поздно он увязал в долгах.

Сэр Харвей молчал. Он хорошо представлял ту жизнь, которую она вела. Взаимные обвинения, ссоры, вечно неустойчивое положение и постоянная необходимость бежать прежде, чем кредиторы потеряют терпение.

– Грустная история! – сказал он. – Вы заслуживаете лучшего.

– Спасибо, – тихо сказала она.

– Вопрос только в том, что же делать теперь. Вы умеете что-нибудь делать?

Паолина беспомощно развела руками.

– Я умею шить, – сказала она. – Я собиралась продать вышивки в Венеции, в том случае, если отцу не повезет. Иногда он все-таки выигрывал.

– Даже если это так, то долго это продолжаться не могло, – сказал сэр Харвей жестко. – Все это знают, но тем не менее каждый игрок надеется и верит, что если ему не повезет сегодня, то повезет завтра.

– Я знаю, знаю, – сказала Паолина, опустив голову еще ниже.

«Она прелестна, – подумал сэр Харвей, наблюдая за ней. – Каждая поза, каждый жест неповторимо красив».

– Вы хотите попасть в Англию? – спросил он.

Паолина всплеснула руками.

– Каким образом? – спросила она. – И даже если я попаду туда, что я буду делать? Я никого там не знаю, я не была в Лондоне с пяти или шести лет.

– Тогда вам лучше остаться в Италии.

Паолина свела руки вместе как в молитве.

– И почему я не умерла прошлой ночью? – воскликнула она. – Было бы гораздо лучше, если бы спасся кто-нибудь другой, кому было для чего жить. Зачем, зачем вы спасли меня?

Она смотрела на него глазами, полными слез.

– Я сделал это инстинктивно, – ответил сэр Харвей. – И раз уж я вас спас, то на мне лежит ответственность за вас. Кажется, есть такая традиция, обязывающая человека, спасшего кому-нибудь жизнь, заботиться о нем до конца жизни.

Он улыбнулся при этой мысли.

– Не надо, – попросила Паолина. – Не надо смеяться надо мной.

– А я не смеюсь, – ответил сэр Харвей. – Не могу же я оставить вас в таком положении. Но прежде, чем вы поручите мне заботу о себе, мне нужно сделать одно признание.

Он сделал паузу. Их глаза встретились. В глубине ее глаз светился огонек надежды и что-то еще, возможно, любопытство.

– Видите ли, моя дорогая, – сказал он, – я из тех, кого называют авантюристами.

Глава вторая

– Авантюрист! – повторила Паолина, уставившись на сэра Харвея в изумлении.

Она впервые заметила, что он был красив: темные волосы, откинутые со смуглого от загара лица, серые, глубоко посаженные глаза под бровями вразлет, которые постоянно были приподняты так, как будто все в этом мире его забавляло. У него был твердый подбородок и вечно изогнутые в иронической усмешке губы.

– Да, именно так, авантюрист, – повторил сэр Харвей.

– Но... я не понимаю, – настаивала Паолина. – Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что я живу на то, что Бог подаст. Иногда я живу хорошо, а иногда удача изменяет мне и я опускаюсь на дно. Например, вчера мое положение было более чем печальным, а сегодня все изменилось.

Паолина удивленно приподняла бровь.

– Как могло что-нибудь измениться? – спросила она. – Я, должно быть, чего-то не поняла, но мне казалось, что вы потеряли все, что имели, во время шторма, или это не так?

Сэр Харвей рассмеялся.

– Мне повезло. Во-первых, я умею плавать, а во-вторых, рыбаки этого делать не умеют.

– Ничего не понимаю, – сказала Паолина.

– Тогда и не пытайтесь, – ответил сэр Харвей. – Позвольте мне напомнить, что теперь я забочусь о вас, и мы вместе отправляемся в Венецию.

– Но я не могу так сидеть у вас на шее, – запротестовала Паолина. – Если вы поможете найти мне работу, я буду очень вам благодарна.

– И кем же могут работать такие красивые девушки? – спросил сэр Харвей.

Она покраснела при этих словах и подняла глаза. Встретившись с ним взглядом, она покраснела еще больше.

– Кажется, я знаю решение всех ваших проблем, – сказал сэр Харвей, пока она молчала. – Вам нужно выйти замуж.

– Это легче сказать, чем сделать, – ответила Паолина немного грустно. – Мой отец постоянно твердил мне об этом. Но в этой стране никому не нужна невеста без приданого. Да и неудивительно, что при такой жизни, переезжая с места на место, никто из порядочных людей не сделал мне предложения.

– Однако не сомневаюсь, что было достаточно непорядочных, – произнес улыбаясь сэр Харвей. – Но не волнуйтесь, моя дорогая, я уже говорил, что беру все заботы на себя.

– Вы очень добры, – сказала она. – Несмотря на то, что неразумно доверяться незнакомому человеку, я все вам рассказала. Но, пожалуйста, скажите, что мне нужно будет делать. Очень неприятно находиться в неизвестности.

Сэр Харвей положил свою руку поверх ее. У него была теплая ладонь и сильные пальцы. Паолина с трудом удержалась от того, чтобы не сжать ее.

– Все очень просто, – сказал он. – Я собираюсь представить вас в свете в Венеции. Там вы познакомитесь с самыми известными и влиятельными вельможами, и кто-нибудь из них обязательно предложит вам руку и сердце.



– А потом узнает, что я никто и без денег, – продолжила Паолина.

– Никто ничего не узнает, пока не будет слишком поздно, – ответил сэр Харвей. – А может, и вообще не узнает. Вы поедете в Венецию как моя сестра.

Паолина уставилась на него широко открытыми глазами.

– Зачем? – спросила она через минуту.

– Затем, моя дорогая, что, хотя я и авантюрист, происхожу я из очень древней семьи. Дрейки издавна владели Девоном. Для меня всегда открыты двери в высшее общество, а вы будете повсюду сопровождать меня.

– А если... если... все раскроется? – спросила Паолина.

Сэр Харвей пожал плечами.

– Нет необходимости беспокоиться, – сказал он. – Риск не так уж велик. И, кроме того, это единственный предлог, под которым мы можем путешествовать вместе.

Паолина снова покраснела и опустила глаза. На некоторое время воцарилась тишина, но когда она снова взглянула вверх, он все еще смотрел на нее.

– В соответствующей одежде вы будете выглядеть потрясающе, – пробормотал он. – Ваши цвета – голубой и зеленый, хотя можно и немного розового к таким волосам.

– Откуда вы можете это знать? – спросила изумленная Паолина.

– Иногда я все-таки перехожу от бродячей жизни к оседлой, – ответил он. – Около года назад я жил в Париже и был знаком с одной очень знаменитой и невероятно красивой актрисой. Она блистала на сцене Комеди Франсез, как никому до нее не удавалось. А меня она часто приглашала составить компанию при выборе туалетов. От нее я и узнал, как представить женщину в самом выигрышном свете.

– Как вы умны! – воскликнула Паолина.

– Я польщен, – ответил сэр Харвей, при этом выражение его лица стало еще более ироничным, чем обычно. – Вот именно таким тоном и нужно разговаривать с мужчинами. Восхищение, безусловно, самая искренняя форма лести, – добавил он.

– Вы говорите это так, как будто я пыталась произвести впечатление, – с легким раздражением заметила Паолина.

– Разве вы не понимаете, что это как раз то, что от вас требуется? – спросил сэр Харвей. – Моя дорогая, вы от природы очень хороши собой, но настоящая красота – это вопрос искусства. Я собираюсь взять материал, предоставленный мне Господом Богом, и сотворить из этого нечто из ряда вон выходящее, так что мужчины будут готовы заплатить любую цену за право обладать вами.

Паолина посмотрела вдаль, туда, где море переливалось всеми оттенками голубого под яркими лучами солнца.

– А любовь имеет к этому какое-нибудь отношение? – спросила она почти шепотом.

– Любовь – это такая вещь, которая вылетает в окно, как только в дверь стучится бедность, – жестко ответил сэр Харвей. – Для того чтобы появилась любовь, нужен комфорт, красивые окрестности, тихая музыка, духи, хорошее вино и умело приготовленная еда. Вот когда все это у вас будет, Паолина, тогда можно подумать и о любви.

Она не ответила, но было что-то во внезапном вздрагивании ее плеч и тоскливом выражении глаз, что заставило его добавить:

– Не беспокойтесь. Я же не собираюсь заставлять вас выходить замуж за кого-либо вам неприятного. Но как только у вас будет богатый и знатный муж, вы обнаружите, что у вас уйма времени для поисков любви.

– Я надеюсь, что выйду замуж за любимого человека или полюблю того, за кого я должна выйти замуж, – скачала Паолина.

Сэр Харвей откинул назад голову.

– Вы слишком многого хотите, как, впрочем, и все в этом мире. Бог дает одной рукой и отнимает другой. Вам дана ваша красота, но нет денег, чтобы ее показать. Мне тоже не отпущено богатство, но зато подарен изворотливый ум, чтобы извлекать выгоду из любой возможности. Нужно уметь довольствоваться тем, что у нас есть. Мечтать, конечно, не запретишь, моя дорогая, но нужно всегда помнить, что богатство, безопасность и положение в обществе значат в старости гораздо больше, чем разбитое вдребезги сердце от эфемерной любви.

– Вы циник, – заявила Паолина.

– Я так не считаю, – ответил сэр Харвей вполне серьезно. – Просто я любил слишком много женщин, и рано или поздно наступало пресыщение. В таком случае мужчине достаточно легко надеть шляпу и уйти. Но у женщины есть только несколько лет, чтобы выйти замуж, иначе ей нечего будет предложить в обмен на обручальное кольцо.

Паолина вскочила на ноги.

– Вы несносны! – воскликнула она. – Любовь не бывает такой. Такой жестокой, грубой и жадной. Она прекрасна, нежна и ласкова. Когда приходит любовь, весь остальной мир не имеет значения. Ценность поцелуев нельзя измерить в деньгах. И никто не заставит меня поверить в обратное. Я... я никуда с вами не поеду.

Она стояла, дрожа всем телом от переполнявших ее чувств. Сэр Харвей медленно поднялся, подошел к ней и обнял за плечи.

– Сколько шума из ничего. Если вы не поедете со мной, тогда что вы будете делать? Останетесь здесь? Ваша красота долго не продержится, если работать на виноградниках.

– Вы смеетесь надо мной, – сказала Паолина с внезапной дрожью в голосе.

– Для вашего же блага, – ответил сэр Харвей. – Вы должны очнуться от своих грез и посмотреть в лицо реальности. Учитесь благоразумию. Я уже сказал все насчет того, что я собираюсь делать. Если вы не согласны, что ж, тогда наши пути расходятся.

– Вы оставите меня здесь одну? – с тревогой спросила Паолина.

– Боюсь, что да, – ответил он. – Понимаете ли, как я уже говорил, я авантюрист и не люблю людей, которые не желают сотрудничать или пытаются вмешаться в мою жизнь. Лично я намереваюсь отправиться в Венецию. Я собирался взять с собой свою сестру, а не кого-то другого. Я не заинтересован в других взаимоотношениях.

Паолина резким движением отвела в сторону его руки и притопнула ногой.

– Вы невозможны! – воскликнула она. – Неужели вы думаете, что я предлагаю себя в качестве... в качестве...

Слова не шли у нее с языка. Сэр Харвей рассмеялся и повернул ее лицом к себе.

– Так вы еще прекраснее, – сказал он. – Очаровательны даже в гневе. Но нам пора. Вряд ли солнце полезно для вашей кожи, и хорошо бы избавиться от этой одежды. Отправляйтесь домой. Мы выезжаем через полчаса.

– Вы абсолютно уверены в том, что я еду с вами, не так ли? – спросила Паолина.

Он снова засмеялся.

– У вас небольшой выбор, – ответил он. – Если к тому времени, как мы приедем в Феррару, вы передумаете, то я оставлю вас там. Возможно, вы сможете заработать шитьем достаточно, чтобы сводить концы с концами, но ваша внешность вам будет только мешать.

– Теперь я понимаю, что должна ехать с вами, – сказала Паолина. – И я очень благодарна вам, несмотря на то, что мне стыдно.

– Вы боитесь меня или будущего? – спросил сэр Харвей.

– И того, и другого, – ответила она. – Но, думаю, больше вас.

– Возможно, я был груб, – сказал он. – Но вы должны понять ваше реальное положение, и я не хочу тешить нас иллюзиями. Если говорить кратко, то я собираюсь продать вас за самую высокую цену, и я уверяю вас, что я это сделаю.

– Ну а если... если ничего не получится? – спросила Паолина. – Если никто не пожелает жениться на мне, что вы тогда будете делать?

– Тогда я найду другой способ избавиться от вас, – сказал сэр Харвей. – Например, я всегда могу утопить вас какой-нибудь темной ночью в Лагуне.

По улыбке и смеющимся глазам Паолина понимала, что он поддразнивает ее. Ей вдруг показалось, что, несмотря на весь его цинизм и язвительность, у него доброе сердце и что бы ни случилось, он ее не бросит.

Они шли рядом по направлению к деревне, когда она, положив свою руку ему на плечо, сказала:

– Я вам доверяю. Не знаю почему, и, возможно, вы в это не поверите, но не только потому, что другого выхода у меня нет. Я сердцем чувствую, что вам можно доверять.

– Ну, тогда слушайтесь голоса своего сердца, – отозвался сэр Харвей. – За исключением тех случаев, когда это может помешать моим планам относительно вашего замужества.

– Я... я только надеюсь, что это будет кто-то, кого я смогу хотя бы... уважать, – тихо произнесла Паолина.

– Венеция, насколько я слышал, может предложить женихов на любой вкус. Вообще-то это город празднеств и развлечений. Так что я могу обещать вам веселого мужа, который сможет наполнить вашу жизнь смехом и радостью. Могу также обещать, что к венцу вы поедете, по древней традиции, в огромной золотой гондоле, но вот того, что вы будете уважать своего жениха, обещать не могу.

– Это звучит лучше, чем я предполагала, – сказала Паолина.

– Прекратите вообще что-либо предполагать, – заявил сэр Харвей. – Женщины всегда думают о плохом, и никогда о хорошем. Берите пример с меня и принимайте вещи такими, какие они есть. Кто знает, что нам принесет завтрашний день? Кто знает, а вдруг вы безумно влюбитесь в дожа, а он в вас?

– Но ведь дож очень стар, не так ли? – быстро спросила в ответ Паолина, а потом с укоризной добавила: – Вы опять надо мной смеетесь.

– Это потому, что вы слишком серьезны, – ответил он. – Если вы хотите добиться успеха в Венеции, вы должны ко всему, включая и себя, относиться с юмором.

– По-моему, это ужасно, – сказала Паолина.

Они вошли в дом, где провели прошлую ночь. Гаспаро и его жена уже встали после сиесты, но прошло еще некоторое время, прежде чем повозка и мул были готовы. На прощание тоже ушло какое-то время.

– Я сожалею, что не могу заплатить деньгами за оказанное мне гостеприимство, – сказал сэр Харвей. – Все, что я имел, осталось на корабле. Но, может быть, вы возьмете этот камень? Это сапфир высокого качества, и если его удачно продать, то вам будет что отложить на старость.

– Вы слишком щедры, синьор, – воскликнул Гаспаро, забирая камень. – Это крушение принесло достаток в деревню. То гостеприимство, которое я мог предоставить в своем бедном доме, было оказано без какой-либо мысли о вознаграждении.

Наконец обмен любезностями был окончен, и они отъехали. Как только они спустились с холма, на котором стояла деревня, и выехали на бугристую проселочную дорогу, Паолина повернулась к сэру Харвею и шепотом спросила:

– Это правда, что у вас нет денег? А как же быть с едой и жильем?

– Оставьте эти заботы мне, – ответил сэр Харвей. – И, кстати, нет никакой необходимости шептать, моя дорогая. Человек, который нас везет, не знает английского.

Паолина улыбнулась.

– Я и забыла, что говорю по-английски, – сказала она, – в моей семье всегда говорили на обоих языках.

– Очень предусмотрительно, – заметил сэр Харвей. – Сопровождать английскую девушку, которая ни слова не говорит на итальянском, сильно затруднило бы мне жизнь.

– А как вы так хорошо выучили язык? – спросила Паолина.

Сэр Харвей посмотрел на нее краешком глаза и ответил:

– У меня была очень красивая учительница.

Паолина покраснела.

– А, понимаю, – быстро проговорила она. – И французский вы выучили таким же способом. А как насчет немецкого?

– К сожалению, немецкий я знаю хуже, – ответил сэр Харвей. – Но я очень благодарен одной немецкой оперной певице, так как теперь мы можем многое себе позволить.

– Что вы этим хотите сказать? – спросила, недоумевая, Паолина.

Сэр Харвей ничего не ответил, а только поглубже засунул руку в карман, перебирая бриллианты и жемчуг.

Путешествие в Феррару было утомительным, но спокойным. Они въехали в город, когда уже начало смеркаться. Шпили и башни четкими силуэтами вырисовывались на фоне темнеющего неба. Узкие, кривые средневековые улочки вокруг собора, казалось, достоверно знали всю историю города. Паолина в изумлении разглядывала все вокруг. Она не ожидала увидеть такое великолепие.

– Куда мы направляемся? – спросила Паолина, когда их экипаж свернул вниз на полную людей улицу.

– В лучшую гостиницу, – ответил сэр Харвей. – И запомните, теперь ваше имя мисс Паолина Дрейк.

Повозка остановилась. Он спустился и вошел в гостиницу, властно требуя хозяина. Тот быстро появился на зов и в недоумении уставился на непрезентабельную внешность сэра Харвея.

– Ваши лучшие комнаты, и побыстрее, – тоном, не терпящим возражений, сказал сэр Харвей. – Мы с сестрой потерпели кораблекрушение, наш багаж утонул, сами мы пропитались соленой водой и долго тряслись по вашим отвратительным дорогам.

– Какой ужас, ваша милость! – воскликнул хозяин гостиницы.

– Покажите нам комнаты, и не дай бог, если кровати не будут мягкими, – заявил сэр Харвей. – Приготовьте что-нибудь съедобное и принесите лучшее вино, какое только есть у вас в погребе. Мне также нужен лучший портной и лучшая портниха в этом городе.

На владельца гостиницы манеры сэра Харвея явно произвели впечатление.

– Si, si, ваша милость, – ответил он. – Все будет сделано, как вы сказали. К счастью, мои лучшие комнаты свободны. Они просторны и со всеми удобствами. На прошлой неделе в них жил герцог Пармы и остался доволен. Если его милость последует за мной...

Сэр Харвей и Паолина поднялись по узкой лестнице и осмотрели две хорошо обставленные и проветренные комнаты на первом этаже. Между ними находилась гостиная. Паолина собиралась сказать, что они прелестны, но сэр Харвей предостерегающе взглянул на нее и спросил разочарованным тоном:

– Это и есть лучшие комнаты?

– Ваша милость, это лучшие апартаменты в Ферраре. Все важные особы останавливаются здесь, если только они не гости ее высочества принцессы д'Эсте или его светлости герцога Феррары. Только в прошлом месяце...

– Достаточно, – перебил его сэр Харвей. – Если это лучшее, что у вас есть, то будем довольствоваться этим. Позаботьтесь о вине и не забудьте, что мне нужен портной, лучший портной.

– Слушаю и повинуюсь, ваша милость, – сказал владелец гостиницы и пошел к выходу. У самой двери сэр Харвей окликнул его и добавил:

– Да, и еще мне нужен ювелир. Кого вы можете мне порекомендовать?

– О, ваша милость, редкий человек не слышал о Фарузи. К нему специально приезжают за советом. Он делал оправы для бриллиантов принцессы д'Эсте. Его знают по всей Ломбардии.

– Тогда передайте ему, что я жду его в течение часа, – сказал сэр Харвей.

– Но, ваша милость, Фарузи никогда не выходит из своего магазина. Клиенты сами приходят к нему.

Сэр Харвей выпрямился и властно сказал:

– Передайте Фарузи, что если он хочет иметь дело с сэром Харвеем Дрейком из Англии, то пусть приходит. Если нет, то я обращусь к кому-нибудь другому.

– Хорошо, хорошо, ваша милость.

Владелец гостиницы поклонился и быстро вышел из комнаты. Как только за ним закрылась дверь, Паолина повернулась к сэру Харвею и сказала:

– Вы были великолепны. Но зачем вам нужен ювелир?

– Не задавайте лишних вопросов, – ответил он. – Здесь скоро будет портниха, и мы должны выбрать туалеты, которые заставят венецианцев раскрыть рты от удивления.

– Но для этого нужно много денег, – заметила Паолина.

– Игра стоит свеч, – ответил сэр Харвей.

– А результатом игры будет мое замужество, – сказала Паолина, улыбнувшись. – Интересно, может ли кто-нибудь знать, какая судьба ему уготована?

– Ну вот, вы становитесь уже немного авантюристкой, – сказал, улыбнувшись, сэр Харвей. – Меня это радует.

– Наверное, мне это не удастся, – ответила Паолина. – Я ужасно боюсь, что сделаю что-нибудь не так.

– Бояться нечего, если вы все предоставите мне, – сказал сэр Харвей. – Все, что вам нужно, это выглядеть очаровательной и делать то, что я скажу.

– Вам нужна марионетка, а не женщина, – сказала Паолина.

Он рассмеялся и галантно поцеловал ей руку.

– Кукла не способна быть столь привлекательной, как вы, – сказал он. – Хотя в этой идее есть свое рациональное зерно.


Три часа спустя Паолина решила, что лучше бы она на самом деле была куклой, а не сильно уставшей девушкой. От переутомления у нее болела голова, а тело ныло после того, что ей довелось испытать прошлой ночью. Но хотя ей очень хотелось в постель, которая стояла в соседней комнате, сэр Харвей не давал ей уйти.

Она должна была стоять смирно, пока рулоны шелка, атласа, парчи, ламэ и газа прикалывали на ее плечах, обворачивали вокруг ее талии и драпировали на бедрах.

Разговор между портнихой и сэром Харвеем уже давно перестал интересовать ее. Она была в таком состоянии, что ей казалось, что если бы можно было спать на полу, она бы прямо здесь и заснула.

А они все разговаривали, сверяясь с набросками и изменяя их, обсуждая ткани и цвета. Обговорено было все до последней мелочи: туфли и шелковые чулки, накидки и нижние юбки, шляпки и перчатки, пока у Паолины в голове все окончательно не смешалось и она перестала воспринимать что-либо вокруг себя.

Процесс выбора туалетов продолжался так долго потому, что сэр Харвей все время отлучался. Своему портному он дал все инструкции достаточно быстро, хотя это тоже сопровождалось просмотром парчи, атласа, искусно вышитых жилетов, выбором пуговиц и изысканного кружева.

Но как только он вернулся к обсуждению нарядов Паолины, вошел слуга и доложил, что прибыл Фарузи. Сэр Харвей тут же покинул их, и Паолина снова задалась вопросом, зачем ему понадобился ювелир. Вряд ли он собирается тратить деньги на ювелирные украшения.

Да и вообще, откуда у него деньги? То он говорит, что они есть, то утверждает, что у него нет ни цехина.

Размышляя про себя таким образом, она вспомнила, что ни разу не видела, чтобы он держал в руках хотя бы одну монету. Она ожидала, что по дороге в Феррару они остановятся поесть, но он даже не упомянул об этом, и они ничего не ели и не пили до восьми часов, пока не приехали в гостиницу.

Она должна была признать, что обед оправдал ожидания, а вино было настолько хорошим, что сэр Харвей заказал еще одну бутылку, едва сделав первый глоток.

«Как все это странно», – подумала Паолина, сидя на мягкой кушетке, разглядывая наброски платьев и дожидаясь сэра Харвея.

Он вернулся где-то через двадцать минут, и по выражению его лица она могла догадаться, что он чрезвычайно доволен, правда, непонятно чем.

– А сейчас, моя дорогая, давайте займемся вашим гардеробом, – обратился он к ней.

– Уже поздно, – возразила она. – Нельзя ли отложить это до завтра?

– Нет, нет. Нам нельзя терять время. Эти платья должны быть готовы как можно быстрее. Мы не можем долго оставаться в Ферраре. Так что перейдем к следующему вечернему платью.

Он выбрал шитое серебром ламэ, которое Паолина отложила в сторону как слишком дорогое, и настоял на том, чтобы сшить платье целиком из него.

– Но как мы сможем позволить себе такое? – спросила Паолина по-английски сдавленным голосом.

– Вы еще будете удивлены, сколько мы себе можем позволить.

Портниха складывала ткани с выражением на лице, близким к восторгу. Такого заказа у нее еще не было.

– Я даю вам неделю, – сказал ей сэр Харвей. – Все, что не будет готово к этому времени, не оплачивается. Вам понятно?

– Конечно, ваша милость. Все будет готово к сроку. Шить для такой красивой леди, как ваша сестра, одно удовольствие.

Женщина сделала реверанс и удалилась. Сэр Харвей повернулся к Паолине, буквально упавшей на свою кровать.

– Вы устали, – сказал он. – Сегодня ночью нам обоим нужно хорошо выспаться. Первый шаг сделан, но многое еще предстоит.

– Это понятно, но все-таки, как же быть с деньгами? – спросила Паолина.

Она понимала, что такие вопросы задавать не следует, но не могла сдержаться. Она привыкла все время беспокоиться о деньгах, и ей иногда казалось, что вот сейчас сэр Харвей скажет ей, что все это было сном, и они должны будут бежать, так как не в состоянии заплатить за всю эту роскошь.

– Я уже несколько раз говорил, чтобы вы не напрягали свою очаровательную головку из-за денег, – произнес в ответ сэр Харвей.

Он вытащил что-то из кармана и протянул ей. Она посмотрела на него испуганными глазами, а потом восхищенно вскрикнула.

У него в руках была нитка жемчуга, великолепно подобранного жемчуга с немного крупноватой для таких бус застежкой.

– Жемчуг! – воскликнула она.

– Он ваш, – сказал он.

– Мой!

С выражением явного восторга на лице она протянула к нему руки, но потом отдернула их назад.

– Но я не могу принять это, – сказала она. – Он, должно быть, очень дорого стоит, а нам могут понадобиться деньги.

– Тогда наш капитал будет находиться в безопасности на вашей шее, – сказал он. – Лучше подумайте о том, какое впечатление он производит. Этот жемчуг очень высокого качества, это подтверждено профессионалом.

– Бусы прекрасны, – сказала Паолина, – но...

– Никаких «но», – твердо сказал сэр Харвей. – Жемчуг ваш, и я хочу, чтобы вы его носили.

– Так вот почему вы посылали за ювелиром? – спросила Паолина.

– Да, но не только, – ответил он. – Не стоит тратить время на вопросы. Лучше разрешите мне примерить его на вас.

Она послушно повернулась, и он застегнул бусы на ее шее, как будто выточенной из слоновой кости. На такой коже жемчужины излучали мягкий, неуловимый свет, сравнимый только с первыми проблесками рассвета на утреннем небе. Она осторожно дотронулась до них кончиками пальцев и прошла к зеркалу на туалетном столике.

– Никогда не думала, что буду носить жемчуг, – мечтательно произнесла Паолина.

Она оторвалась от зеркала и под влиянием внезапного порыва подбежала к нему.

– Спасибо! Спасибо! – воскликнула она.

Она чуть ли не искрилась от счастья обладания первыми драгоценностями в ее жизни. Все ее страхи исчезли.

Он наблюдал за ней молча, и выражение его лица оставалось серьезным. Он наклонился и поцеловал ее в щеку.

– Спокойной ночи, моя маленькая сестренка, – сказал он и вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Паолина направилась обратно к туалетному столику, любуясь жемчугом. Она стояла, глядя в зеркало, и ей на минуту показалось, что бусы давят ей на горло и их нужно сорвать, словно она была пленницей, а они – ее цепями. Но очень скоро она отбросила всякие мрачные мысли и сосредоточилась на том, как идет ей это ожерелье, еще больше подчеркивая ее красоту.

Она медленно разделась, все время поглядывая в зеркало, и, скользнув под прохладную простыню, положила наконец свою уставшую голову на подушку.

Она надеялась, что заснет мгновенно, но сон не шел – мешали мысли, роившиеся в голове.

Воспоминания об отце, последнем годе его жизни, когда он был болен, не давали заснуть. Она старалась не думать о нем с любовью, так как любые моменты из их жизни, которые она вспоминала, сопровождались его раздражительностью, нервозностью, повышенным голосом, частыми ссорами, когда она делала что-нибудь не так.

Ее жизнь состояла из долгих дней и ночей, проведенных в полном одиночестве на различных постоялых дворах или в дешевых гостиницах, в ожидании его возвращения из очередного клуба или казино.

Какой суровой была ее жизнь – без всякого намека на доброту и ласку. Сколько раз они внезапно снимались с места, не заплатив людям, которые доверяли им. Она вообще подозревала, что им давали в долг только из жалости к ней.

Но отца все это не волновало. Карты убили в нем все человеческое. Иногда ей казалось, что вместе с последними деньгами он проиграл и свою душу. Они переезжали с места на место, и ему было не важно, что это за город, главное, чтобы в нем можно было играть. И чем меньше у них оставалось денег, тем хуже и грязнее становились гостиницы.

А потом он заболел. И в результате ревматизма его частично парализовало, так что он не мог двигать руками и держать в них карты. Хуже наказания придумать было невозможно. У него было отнято то, ради чего он жил.

Затем начались визиты к врачам, которым он ничего не платил, а потом у него появилась навязчивая идея – во что бы то ни стало попасть в Венецию. Кто-то сказал ему, что там собираются все самые лучшие игроки и играют только на высокие ставки.

Ему оставалось только рвать и метать из-за того, что у него нет денег на поездку, как вдруг, совершенно неожиданно, им пришло письмо из Англии. В нем были деньги, наследство, оставленное одной очень дальней кузиной отца. Денег было не очень много, и Паолина предложила тратить их предельно экономно. Но, к несчастью, отец мог думать только о том, что этого хватит на проезд до Венеции.

– И что мы будем делать, когда попадем туда? – вздыхая спросила Паолина.

– Не беспокойся, я добуду кучу денег, – уверенно говорил он.

Как хорошо она знала этот голос, этот жадный блеск в глазах, это полнейшее равнодушие ко всему, что не относилось к игре.

Она умоляла его, вставала перед ним на колени, но он только отмахивался и ничего не слушал. Она понимала, что не в состоянии оплакивать его. Даже вчера, когда в бурю его не стало, она не могла заставить себя чувствовать что-нибудь, кроме легкой грусти оттого, что он умер без исповеди и священника.

Она подумала, что от страданий последних лет ее сердце, наверное, онемело. Она сейчас не могла понять, почему ей вздумалось говорить сэру Харвею о любви. Что для нее означала любовь? Да, по сути, ничего.

Это в детстве у нее была потребность в ней. И она старалась любить своего отца, так как никого больше у нее не было. Она, как могла, выказывала ему свою привязанность, наивно веря, что если она любит его, то и он ответит ей тем же. Только с возрастом она поняла, что ничего для него не значила.

Пока она была маленькой, она представляла для него только обузу, помеху, от которой он не знал, как избавиться. Когда она повзрослела, то от нее стало больше пользы. Ведь она могла приготовить еду, когда у них не хватало денег на рестораны, штопала и гладила его одежду, она даже могла почистить его ботинки и сходить в ломбард, когда денег не оставалось вовсе.

Он никогда не любил ее! Никогда! Никогда! Тут Паолина обнаружила, что ее подушка была мокрой от слез. Она пыталась посмеяться над собственной глупостью. Ей уже давно следовало покончить со всем этим. Она слишком часто плакала от этого, и в конце концов решила, что такого больше не повторится, и она будет относиться к окружающему миру так же холодно и равнодушно, как и он к ней.

И все-таки она должна быть признательна судьбе. Ведь если бы сэр Харвей не позаботился о ней, что бы с ней стало? Несмотря на то, что она говорила о смерти, о том, что ей лучше было бы утонуть в шторм, она была молода и сейчас радовалась тому, что осталась в живых.

Дрожь пробежала по ее телу от сознания того, что она жива. Она была уверена, что впереди ее ожидает еще много счастливых минут.

– Спасибо, Господи! – прошептала она и вытерла глаза, устыдившись своей слабости.

Она нащупала на шее жемчуг. Он подарил эти бусы ей. Это был первый подарок в ее жизни, ее первые драгоценности. Собственный жемчуг, да еще какой!

Она поймала себя на том, что чувствует нечто большее, чем просто благодарность. Ей следовало бы получше отблагодарить его. Но потом она вспомнила, что ее первым порывом было обнять и поцеловать сэра Харвея.

Она почувствовала, что краснеет в темноте. Слава богу, она сдержалась. Такое поведение совсем не подобает его маленькой сестренке!

Глава третья

Паолина спала крепко, словно под действием лекарства, но, проснувшись, почувствовала себя отдохнувшей и бодрой. Ее молодой организм за это время справился с большей частью последствий кораблекрушения.

Хотя ноги до сих пор ныли после барахтанья в волнах, а на ее белом теле осталось несколько синяков, в целом она чувствовала себя превосходно: здоровой, довольной и благодарной судьбе за то, что она осталась жива.

Она лежала, вытянувшись на кровати, и чувствовала, как прошлое отпускает ее, как уходят ее страхи, когда городские часы пробили час дня. День был в полном разгаре.

Чувствуя себя виноватой, она спрыгнула с постели и открыла тяжелые ставни, впуская в комнату солнечный свет.

Из окна открывался замечательный вид на купола собора, украшенные статуями, живописные крыши высоких домов по обе стороны узких улочек, крытые черепицей. И всюду летали, ходили или сидели сотни серых и белоснежных голубей.

Она стояла и смотрела, завороженная этими птицами. Она представила себя на минуту одним из голубей, парящих в голубом небе. Она радовалась жизни и верила, что зa каждым углом ее ждут приключения.

Она пересекла комнату и позвонила в колокольчик. Горничная принесла ей горячую воду и горячий шоколад. Она быстро умылась и с удовольствием выпила шоколад. Потом спросила:

– А где его милость, я хотела сказать, мой брат?

Паолина покраснела, она не привыкла лгать. Глаза горничной загорелись.

– Его милости здесь нет, синьорина. Он заказал экипаж и четверку лошадей. Наверное, он собирается нанести какой-нибудь очень важный визит.

Паолина, зная склонность итальянцев приукрашивать любое событие, даже самое обыкновенное, не придала такого значения желанию сэра Харвея. Она только порадовалась тому, что он не ждет ее, злясь на ее лень и сонливость.

Когда ушла горничная, она быстро оделась, одновременно раздумывая над удивительной цепочкой событий, которая привела ее к нынешнему положению. При ближайшем рассмотрении это казалось невероятным. Еще вчера она была сиротой без единого пенни, а сегодня у нее был покровитель, и все, что от нее требовалось, – изображать его сестру.

Паолина знала, что из себя представляет окружающий ее мир. Жизнь с ее отцом не была замкнутой, она встречала много людей, далеко не всегда ей приятных, она поневоле слушала болтовню за картами, в том числе и рассказы о падших женщинах, которых голод толкнул на путь греха.

Закончив со своим туалетом, она подумала, что ей очень повезло встретить такого человека, как сэр Харвей. Она как раз думала о его доброте и участии к ней, когда услышала шум в гостиной и решила, что он вернулся.

Она быстро открыла дверь и увидела его, великолепного в новом камзоле из голубого турецкого бархата поверх панталон, поражавших своей белизной. На боку у него висела шпага, рукоятка которой сверкала при малейшем движении.

– О, ваша одежда уже готова! – воскликнула Паолина, от удивления забыв поздороваться или хотя бы как-нибудь поприветствовать его.

Его губы изогнулись в ироничной улыбке, которая ей так нравилась.

– Интересно, могут ли женщины думать о чем-нибудь, кроме одежды? – спросил он. – Кстати, один из ваших нарядов будет здесь в течение часа.

– Как это вам удалось? Это невозможно, чтобы платье было готово так быстро, – сказала Паолина.

Сэр Харвей пересек комнату и налил себе из графина, стоявшего на маленьком столике, вина. Она заметила, что он, следуя последней моде, не пудрил волосы, а просто стянул их атласной черной лентой.

– Запомните, моя дорогая, – сказал он, – все возможно при соответствующем количестве денег.

Паолина вздохнула.

– Это как раз то, о чем я хотела поговорить с вами вчера, – сказала она. – Но тогда я была слишком утомлена. Все эти вещи, которые вы заказываете для меня, я... я боюсь, что не могу их принять.

– Все, что я сейчас на вас трачу, – ответил сэр Харвей, – вернется мне сторицей, я полагаю, после удачного завершения нашего предприятия.

Паолина побледнела.

– А если ничего не получится? – спросила она.

– Все получится, – уверенно сказал он. – Вы сегодня утром смотрели на себя в зеркало?

Она недоуменно посмотрела на него, поняла, что он сделал ей комплимент, и покраснела.

– Вы очень любезны, – сказала она, – но предположим, никто не сделает мне предложение, тогда что?

– Сделает, – сказал сэр Харвей. – Я в этом уверен. Я сегодня доложил о себе герцогу и полагаю, что нас пригласят в замок.

Паолина всплеснула руками.

– О, нет, – взмолилась она. – Я никогда не была в подобных местах. Я не знаю, как себя держать там. Разве вы этого не понимаете? Вчера вы ошеломили меня, и когда я слушала ваши безумные, фантастические планы, все казалось таким легким. Но сегодня, обдумав все, я вижу, что это невозможно, невыполнимо. Ваш план не сработает. Лучше отказаться от него, пока я не подвела вас.

Сэр Харвей вместо ответа наполнил еще один бокал вином и вручил его ей. Затем он поднял свой и сказал:

– Давайте выпьем за ваше замужество и за те блага, которые оно, несомненно, принесет нам обоим.

Паолина испуганно посмотрела на него, не притронувшись к вину.

– Но я... я боюсь, – прошептала она.

– Забудьте свои страхи, – сказал сэр Харвей. – Нам еще предстоит очень много сделать сегодня.

– Что именно? – спросила Паолина.

Сэр Харвей допил вино и поставил бокал на место.

– Пора начинать наши занятия, – сказал он.

Паолина недоуменно посмотрела на него, и он продолжал:

– Вы были совершенно правы, говоря, что не знаете, как себя вести. У высшего общества свои правила, традиции, этикет, знание которого и отличает человека благородного происхождения от простого смертного.

Он изящно поклонился ей.

– И все это, моя дорогая, вы должны выучить, и как можно быстрее. Я дал вам выспаться сегодня утром, чтобы у вас была ясная голова. Но сейчас мы начинаем работать.

– А что именно я должна научиться делать? – кротко спросила Паолина.

– Вы должны знать, как следует входить в комнату, – сказал он, – какой глубины должен быть реверанс перед высокопоставленными аристократами, перед герцогом или герцогиней, перед принцессой. Вы должны научиться выражать свои мысли руками, жестами, показывать ими свое расположение или, наоборот, неприязнь. То же самое касается веера. Существует целый язык, который вы должны освоить. Есть, по крайней мере, десяток вариантов, как попрощаться с хозяйкой приема, и лишь один из них верный.

– Возможно ли вообще выучить все эти тонкости? – спросила Паолина.

– Придется выучить, – ответил сэр Харвей тоном, не терпящим возражений.

И сразу после обеда начались уроки. За всю свою жизнь Паолина не встречала такого взыскательного преподавателя. Несколько часов подряд она непрерывно ходила по комнате, входила в открытую дверь, приседала в реверансе перед сэром Харвеем, который сидел в дальнем углу комнаты, затем вежливо прощалась с ним и выходила.

Он снова и снова заставлял Паолину повторять все это, пока у нее не разболелась спина, а глаза наполнились слезами от сознания того, что она все делает неправильно.

– Нет, нет! Перед принцессой следует приседать в реверансе глубже, гораздо глубже. Подбородок выше! Больше изящества, руки не должны быть напряжены.

Вверх, вниз, вниз, вверх. И каждый раз что-то было не так, и его голос приказывал повторять все снова и снова. Но когда она почувствовала, что ее колени не выдержат, если она присядет еще хоть один раз, он разрешил ей сесть и начал рассказывать, как к кому следует обращаться. Затем последовал урок по обращению с веером, которым венецианские женщины могут выразить всю гамму своих чувств.

– Где вы научились всем этим сложностям? – спросила Паолина в перерыве между наставлениями. Уже был вечер, а еще столько нужно было выучить и прорепетировать.

– Я был пажом при дворе короля Георга, – ответил он неохотно. – Мой отец был камергером его величества, поэтому я научился правильно кланяться раньше, чем ходить.

– Не может быть, чтобы там вас научили еще и пользоваться веером, – ехидно заметила Паолина.

– Нет, этой премудрости меня научила одна хорошенькая венецианка, когда я последний раз жил в Венеции.

– И давно это было? – спросила Паолина.

– Давно, – ответил он. – Но мне всегда хотелось вернуться в этот город наслаждений, город, где возможно все, город, где не смолкает смех.

– И где так строго соблюдают этикет, – добавила Паолина.

– Я бы предпочел, чтобы смеялись с вами, а не над нами, – ответил он.

Она сделала недовольную гримаску, и они продолжили. Она еще раз повторила, как нужно обращаться к аббату, к кардиналу, к герцогу, его жене. Вдруг она остановилась.

– Неужели вы всерьез полагаете, что я буду встречаться со всеми этими людьми? – спросила она.

– Скорее всего, – ответил сэр Харвей. – Именно за этим мы и собираемся в Венецию.

Паолина грустно улыбнулась и опустила руки.

– Я подведу вас, я в этом уверена, – сказала она. – Кто-нибудь, повнимательней остальных, обязательно догадается, что я вовсе не ваша сестра, а, скорее всего, самозванка, неизвестно откуда взявшаяся.

Сэр Харвей наклонился и положил руку ей на плечо.

– Вы все великолепно делаете, – сказал он. – Просто вы немного устали, поэтому сейчас мы сделаем перерыв. Идите, примерьте платье. Оно ждет вас в соседней комнате.

– Правда?

Паолина вскочила с кресла, ее глаза светились радостью. Она чувствовала себя очень неловко, прогуливаясь по комнате туда и обратно, изображая знатную даму в испорченном соленой водой мятом платье. Впрочем, даже если бы оно было новым, то все равно ни в какое сравнение не могло идти с великолепием наряда сэра Харвея.

У нее замерло сердце, когда она увидела то, что лежало на кровати. Это было платье из плотного голубого атласа, усыпанного мелкими цветами. Фижмы делали ее талию миниатюрной и выгодно подчеркивали грудь. Платье было украшено тончайшим кружевом, а также маленькими шелковыми бантиками и розочками.

Платье преобразило Паолину. Когда с помощью горничной она полностью оделась и посмотрела в зеркало, то не могла поверить своим глазам.

– Какая красота, синьорина! Какая красота! – повторяла, всплескивая руками, горничная, и Паолина не могла с ней не согласиться. К платью также прилагались туфельки в тон и кружевные банты для ее великолепных волос.

– Bella! Bella![2] – бормотала про себя горничная.

Налюбовавшись, Паолина решила, что пора возвращаться в гостиную. Но как только она взялась за ручку двери, ей вдруг стало страшно. Ведь ей нужно было показать себя в лучшем свете, так, чтобы сэр Харвей остался доволен.

– Его милость найдет вас прекрасной, как никогда, – говорила горничная, разглядывая ее. Собравшись с духом, Паолина открыла дверь и вошла в комнату.

Она ожидала найти сэра Харвея сидящим там, где она его оставила. Она планировала войти так, как он ее учил – с высоко поднятой головой, и присесть перед ним в глубочайшем реверансе, как перед особой королевской крови.

Но когда она вошла, то к своему ужасу обнаружила, что он не один. Он действительно сидел там, где она ожидала его увидеть, но рядом с ним сидел другой, не знакомый ей мужчина. Они пили вино и разговаривали. Паолина подумала было, что он занят, и ей лучше удалиться, но тут он повернулся и увидел ее.

– А, Паолина! – воскликнул он. – У нас гость.

Он жестом приказал ей подойти, и когда она сделала это, обратился к своему собеседнику.

– Ваша светлость, разрешите представить вам мою сестру.

Паолина присела в глубоком реверансе, и сэр Харвей сказал:

– Герцог Феррары только что любезно пригласил нас к себе сегодня вечером.

– О, вы очень... добры, ваша светлость, – наконец выговорила Паолина.

– Я был очень огорчен, услышав о том, что ваш корабль потерпел крушение, – сказал герцог. – Когда я узнал об этом несчастье, то решил лично убедиться, что вы не нуждаетесь в моей помощи. К счастью, вы целы и невредимы. А то я уж было распорядился насчет врача.

– Волею Провидения мы остались живы и здоровы, – ответил сэр Харвей. – Моей сестре, конечно, необходимо дня два, чтобы окончательно оправиться. А затем мы отправимся в Венецию.

– В конце недели я тоже собираюсь туда, – сказал герцог. – Я надеюсь, вы окажете мне честь путешествовать вместе. Это сейчас самый безопасный способ передвижения по Италии.

– Вы слишком добры к нам, – пробормотал сэр Харвей.

Паолина же, встретившись со взглядом герцога, опустила глаза и ничего не ответила. Она почувствовала внезапный приступ страха. Неужели, спрашивала она себя, это и есть тот человек, которого сэр Харвей выбрал ей в мужья? Если это так, то она этого не переживет.

Она не могла сказать, что герцог уродлив. Он был высоким, средних лет мужчиной со все еще стройной фигурой и четкими, аристократическими чертами лица. Но было что-то в его облике, что ей не нравилось, хотя Паолина не могла сказать, что именно.

«Я не могу пойти на это! Не могу!» – захотелось сказать ей, но она вовремя поняла, как смешно это будет выглядеть. Да и вообще, кто она такая, чтобы герцог Феррары, один из самых знатных и влиятельных вельмож в Италии, хотя бы посмотрел на нее дважды?

Герцог тем временем уже прощался.

– Я надеюсь увидеть вас обоих сегодня вечером, – напомнил он им. – Моя карета в вашем распоряжении. Я с нетерпением жду вас у себя в замке.

Паолина снова сделала реверанс, ничего не говоря, а сэр Харвей пошел проводить герцога до кареты, ждущей его у входа. Когда он вернулся, вид у него был недовольный.

– Неужели вы не могли быть немного полюбезнее? – спросил он. – Если не словами, так хоть взглядом можно было показать, что вы рады знакомству и хотите увидеться еще раз.

– Да, но я не хочу, – ответила Паолина.

– О Господи! Что это за женщина! – воскликнул сэр Харвей. – Ей предоставляется шанс попасть на вечер в один из самых известных и богатых домов Италии, а она воротит нос. Да что с вами?

– Я уже говорила, я боюсь, – ответила Паолина.

– Тогда забудьте о своих страхах раз и навсегда. Женщина, если только она не совсем глупа, должна уметь быть любезной с мужчиной, если она видит, что нравится ему.

– Конечно, в целом вы правы, – сказала Паолина. – Но я совсем не хочу нравиться ему.

Сэр Харвей помотал головой и засмеялся.

– О Боже! – воскликнул он. – Я и не представлял себе, что вы так высоко себя цените. Безусловно, вы красивы, но я даже в самых диких фантазиях не заходил так далеко. Герцог, к вашему сведению, является источником огорчений для всех здешних свах вот уже двадцать пять лет.

Он взял ее за подбородок и повернул лицом к себе.

– Я надеюсь, теперь вы чувствуете себя в безопасности. Кстати, насколько я знаю, у него есть постоянная любовница в Риме. Она оперная певица и дорого ему обходится. Изумруды, которые я видел на ней, когда последний раз был в Вечном городе, наверняка обошлись в сумму большую, чем доход от всех его виноградников за предшествующий год.

Паолина совершенно успокоилась и теперь ей было стыдно за совершенную глупость.

– Мне очень жаль, – пробормотала она виновато. – Я испугалась и поэтому вела себя так глупо.

– Испугались чего? – спросил сэр Харвей.

– Что вы выдадите меня за герцога независимо от того, хочу я этого или нет, – смущенно ответила она.

Он рассмеялся.

– Нет, нет, моя дорогая. Так высоко нам не взлететь. Мы удовольствуемся менее труднодоступными претендентами. И я надеюсь, что вы научитесь улыбаться.

– Это еще одна тема для уроков, – отозвалась Паолина.

Он отвернулся в раздражении.

– Если вы действительно боитесь, – сказал он, – то вы всегда можете выйти из игры, я вас не держу.

Паолина замерла. Затем она внезапно положила свою руку ему на плечо и с лицом, как у испуганного ребенка, спросила:

– Но ведь вы не хотите избавиться от меня, правда?

Он посмотрел на нее сверху вниз, выражение его лица по-прежнему было недовольным.

– Если вы остаетесь со мной, то должны делать все так, как я говорю, – ответил он. – Я все поставил на кон.

Паолина сжала пальцы рук.

– Вы имеете в виду... что вы... потратили деньги в расчете на... мое удачное замужество? Это вы называете коном?

– Да, именно так, – ответил сэр Харвей.

Она подумала о герцоге, о выражении его глаз, и вздрогнула. А если бы на его месте был бы другой мужчина, который был бы, по мнению сэра Харвея, достаточно богат и свободен, что бы она чувствовала тогда? Но потом она нспомнила, что выбора у нее нет. В любом случае, все, что она могла предложить, была ее внешность.

– Одним словом, я продаю саму себя, – пробормотала Паолина.

– Что вы сказали? – переспросил сэр Харвей.

– Да нет, ничего, – ответила она.

Она внимательно посмотрела на его лицо и подумала, что он, вероятно, сомневается теперь в правильности своего решения заботиться о ней. Она понимала, что должна оправдать его доверие, избавиться от своей скованности и неуверенности в себе.

С меньшим усилием, чем она ожидала, Паолина улыбнулась ему достаточно обворожительно.

– Вы ничего не сказали о моем платье, – сказала она. – Как вы его находите?

Он отступил назад, чтобы иметь полное представление. Она завертелась на месте, показывая широкие юбки во всей красе. Она была прелестна: горящие глаза, приоткрытые губы, разметавшиеся от движения локоны.

По его взгляду она поняла, что произвела впечатление. Недовольство ее поведением исчезло из его глаз. Он подошел и галантно поцеловал ей руку.

– Вы очаровательны, – сказал он. – Как я и ожидал.

– Вы довольны?

Она отчасти бессознательно пыталась заставить его сделать ей комплимент.

– Вы прекрасно выглядите, – сказал он. – Это то, что вы хотели услышать?

– Естественно, – ответила она. – Каждая женщина желает это услышать.

– Но я ваш брат, – резко сказал он, – а братьям не полагается раздавать комплименты своим сестрам.

– Нет, конечно, – ответила она, чувствуя себя так, будто ее незаслуженно ударили по лицу.

Он снова нахмурился и отошел.

– Перед сегодняшним вечером нужно уложить ваши волосы, – сказал он. – Я пошлю за парикмахером. Я объяснил герцогу, что у нас есть только эта одежда, однако вам понадобится накидка. Что-нибудь еще нужно?

– Нет, насколько я знаю, – ответила Паолина. – А что там будет, вечеринка?

– Там наверняка будет множество людей, – ответил сэр Харвей. – Такие люди, как герцог, обычно даже не едят в одиночестве.

– Вы его знали раньше? – спросила Паолина.

Сэр Харвей отрицательно покачал головой.

– Нет, я только слышал о нем, – ответил он. – Но я точно знал, что история нашего чудесного спасения быстро разнесется по городу. К тому же когда я докладывал о себе мажордому сегодня утром, то упомянул, что мой отец был камергером Его величества и хорошо знал отца герцога.

– А он знал? – спросила Паолина.

Сэр Харвей пожал плечами.

– Не имею ни малейшего понятия, – ответил он. – Человек не может знать всех друзей своего отца, поэтому я рискнул.

Паолина рассмеялась.

– Вы неисправимы, – заявила она. – Я думаю, мне придется привыкнуть к вашим бесконечным выдумкам.

– Когда я делаю что-либо противоречащее морали, – сказал сэр Харвей, – то всегда утешаю себя тем, что меня искушает дьявол, а значит, это его вина, а не моя.

– Я считаю, что нельзя относиться к своим грехам столь легкомысленно, – строго сказала Паолина.

– Это зависит от того, что называть грехом, – ответил он. – Лично я считаю грешным нанесение вреда человеку, который слабее меня. А мы никому не причиняем вред или неудобство, тем более герцогу. Наоборот, это он у нас в долгу. Я буду его развлекать, а вы – украшать его замок. Значит, он должен приготовиться платить за развлечения.

– Неужели? – ответила Паолина просто.

Сэр Харвей хлопнул по карману камзола.

– Я надеюсь, что после ужина будут карты, – сказал он. – Поэтому вы должны быть готовы к тому, чтобы улыбаться каждому джентльмену, не принимающему участия в игре, и любой даме, которая захочет составить вам компанию.

– Будьте осторожны при игре, – попросила Паолина.

Перед ней внезапно пронеслась картина того, как их планы рушатся, прекрасные платья возвращаются обратно, так как они не в состоянии за них заплатить, а сами они переезжают в другую гостиницу, подешевле. С ней это случалось так часто! Неужели все кончится за карточным столом, который столько раз приносил ей нужду и крушение надежд?

Сэр Харвей понял по выражению ее лица, о чем она подумала, и доверительно положил руку ей на плечо.

– Не беспокойтесь, – произнес он, – я никогда не продолжаю играть, когда проигрываю.

– Это легко говорить, – грустно ответила Паолина.

Он улыбнулся и пошел по направлению к своей спальне.

– Вы должны постараться избавиться от своих страхов, – заявил он. – Половину всех несчастий многие люди переживают до того, как они произойдут. Они сами себя наказывают, постоянно беспокоясь. Одно я могу сказать точно: я столько лет присматривал за собой, что заботиться о вас мне не составит труда.

– Я постараюсь не волноваться, – сказала Паолина. – Но мне очень не хочется потерять все это. – Она сделала паузу и почти шепотом добавила: – И вас.

Он обернулся и посмотрел на нее.

– Я обещаю быть осторожным, – ответил он. – Мне тоже нравится это приключение, как вы это называете.

Не дожидаясь ее ответа, он вышел из гостиной и закрыл за собой дверь. Паолина медленно прошла в свою комнату и стала дожидаться прихода парикмахера. Она чувствовала, как волна восторга захлестывает ее.

Она уже очень давно не выезжала, тем более в такие дома, как замок герцога. А сейчас у нее было новое красивое платье, великолепный жемчуг на шее, ее волосы будут уложены по последней моде, и самое главное, ее будет сопровождать кавалер.

Весь день ей хотелось сказать сэру Харвею, как идет ему новая одежда, насколько она украшает его. Но она не знала, как это сделать, какими словами. А сейчас она, вспоминая день, подумала, что слишком много возражала, делала ошибок, не слушалась его, а ведь он так много делает для нее.

Паолина прижала руки к лицу, стыдясь своей глупости. Она больше не будет такой упрямой дурочкой. Если герцогу вздумается пофлиртовать с ней, она будет отвечать тем же, будет улыбаться ему так, как ее учил сэр Харвей, с долей восхищения в глазах.

Она чувствовала себя гораздо спокойнее, узнав, что у герцога есть постоянная любовница. Что бы ни говорил сэр Харвей, ей становилось страшно при мысли, что она вызывает восхищение или какие-то другие чувства у такого человека, как он.

Скоро появился парикмахер и уложил ее волосы в высокую прическу, оставив несколько локонов свободно падающими на ее белоснежные плечи. Она сразу почувствовала себя другой женщиной, гораздо более привлекательной, чем прежде.

Когда прибыла карета, она уже была полностью готова. Сэр Харвей накинул на ее плечи мантилью из бархата и атласа и, боясь опоздать, поторопил ее к карете.

Карета была отделана с исключительной роскошью. Повсюду была тисненая кожа, украшенная позолотой, и изысканная резьба по дереву. На полу лежал мягкий ковер, хотя вечер был теплый. Позади кареты находилось место для лакея в роскошной красной с золотом ливрее.

– Ради бога, поддерживайте разговор, – посоветовал ей сэр Харвей, пока они проезжали по многочисленным узким улочкам. – Не имеет значения, что вам нечего сказать. Нет ничего более удручающего, чем вид молчащей женщины.

– А я думала, что мужчинам нужно только, чтобы слушали их, – ответила Паолина.

– Некоторые действительно предпочитают это, желая рассказать о себе и своих достижениях, – сказал сэр Харвей. – Но такие люди, как герцог, желают, чтобы развлекали их. Помните, он привык к обществу самых остроумных людей в провинции и, что еще хуже, к веселой болтовне своей оперной певицы и друзей, которых у него предостаточно в Риме.

– Из огня да в полымя, – отозвалась Паолина, но сэр Харвей не улыбнулся.

– Чтобы иметь успех, вам нужно быть веселой и жизнерадостной, – сказал он. – С вашей внешностью совсем не обязательно блистать умом. Ни одному итальянцу не понравится красивая, но мрачная и угрюмая женщина.

– Я постараюсь сделать все так, как вы учили, – сказала Паолина, когда карета въехала во двор замка.

В салоне уже было около двадцати гостей, когда они вошли. Хозяин поспешил им навстречу и, как показалось Паолине, задержал ее руку дольше, чем было принято. Она знала, что все присутствующие женщины оценивают ее внешность, наряд, украшения, и теперь уже не боялась этих оценок, так как была твердо уверена, что в этом она им равна. У нее не было богатства или знатного происхождения, но при ней была ее красота, преумноженная портным и парикмахером.

– Ваш замок прекрасен и снаружи и внутри, – сказала герцогу Паолина.

– После ужина, если вы позволите, я покажу вам некоторые картины из моей коллекции, – ответил он.

Паолина взглянула вопросительно на сэра Харвея и заметила едва уловимый кивок.

– Если вы будете играть, ваша светлость, – произнесла она после секундной паузы, – я надеюсь увидеть ваш выигрыш. Я сама не играю, но очень люблю наблюдать за хорошей игрой.

Она поняла, что своим ответом избежала какой-то ловушки. Ей, кроме того, показалось, что женщины в гостиной обсуждают ее. К столу ее проводил приятный молодой человек, сообщивший ей, что он граф де Гомонт и остановился в замке, так как приходится герцогу дальним родственником.

Войдя в столовую, Паолина была сильно удивлена тем, что ее место оказалось по левую руку от герцога. По правую сидела очень знатная дама. Несмотря на то, что присутствовало достаточно высокопоставленных особ, герцог с любезной улыбкой объяснил гостям, что сэр Харвей Дрейк и его сестра являются почетными гостями сегодняшнего вечера и поэтому он надеется, что мисс Дрейк окажет ему честь и составит компанию.

Еще до конца ужина Паолина была сильно напугана таким упорным интересом герцога к ее особе. Что бы ни говорил сэр Харвей о том, как трудно женить герцога, он явно собирался активно ухаживать за ней, даже не имея намерения делать ей предложение.

– Когда я могу увидеться с вами наедине? – спросил он Паолину, меняя тему разговора.

Она притворилась, что не поняла его.

– Я не знаю, что у нас с братом запланировано на завтра, – ответила она.

– Я спрашивал не о вашем брате, – сказал он. – Как насчет того, чтобы прокатиться верхом завтра утром?

– Я не знаю, – ответила она рассеянно. – Я полагаю, мой брат сообщил вам, что мы заняты подбором гардероба взамен того, что потонул вместе с кораблем.

– Вы великолепны в этом платье. Зачем вам нужно что-то еще? – спросил он.

Она рассмеялась.

– Неужели вам нравится носить каждый день один и тот же камзол? – спросила она. – Даже если он так красив, как ваш.

Герцог выглядел польщенным.

– Вам нравится? – осведомился он. – Я выбрал его, надеясь на ваше одобрение.

– Я боюсь, что мне не следует верить ни одному вашему слову, – ответила Паолина. – Мне всегда говорили, что итальянцы льстецы, и вы, ваша светлость, не исключение.

– Я говорю чистую правду, – воскликнул он. – Я клянусь вам, что, когда мне доложили, что в город прибыла леди, прекрасная как ангел, я горел нетерпением увидеть вас еще до того, как ваш брат предоставил мне эту возможность.

– Я уверена, что вы все это только что выдумали, – сказала Паолина.

– Это все верно, клянусь вам. Вы еще не заметили, что мои соотечественники считают обладателя золотых волос спустившимся прямо с неба? Хотя вас-то уж, безусловно, можно назвать самим ангелом во плоти. Вопрос лишь в том, снизойдете ли вы к мольбам простого смертного, который просит вас о милости?

Он говорил тихо, почти шепотом, но Паолина была сильно обеспокоена тем, что подумают окружающие, так как ей казалось, что дамы вокруг смотрят на нее с неодобрением.

Она быстро повернулась к молодому человеку, сидевшему по левую руку от нее, и стала обстоятельно обсуждать с ним ужасы кораблекрушения. Паолина чувствовала, что герцога это совсем не устраивало, но старалась не обращать на него внимания.

Девушка подумала, что не будет большого вреда, если он не получит желаемого сразу. Но ее ожидания не оправдались. Ее отпор только подхлестнул герцога, и, когда все дамы встали из-за стола, он схватил ее за руку.

– Я должен увидеть вас наедине сегодня вечером, – настаивал герцог.

Паолина покачала головой и быстро отошла прочь. Направляясь к двери, она должна была пройти мимо сэра Харвея и со страхом взглянула на него.

Весь вечер она боялась сделать что-нибудь не так. Но за столом они сидели на одной стороне, и у нее не было возможности проверить свои опасения по выражению его лица.

А теперь она ожидала приговора, но уже через секунду просияла, заметив одобрение в его глазах. Она проследовала дальше, не останавливаясь, но успела уловить два слова, сказанные шепотом, два слова, от которых у нее быстрее забилось сердце, и она вошла в комнату с высоко поднятой головой.

– Хорошо сделано, – произнес он.

В гостиной дамы расположились на всевозможных диванах, ведя светскую беседу, от которой создавалось впечатление, что они терпеть не могут друг друга, но нужно соблюдать приличия.

– Я восхищена изысканностью вашего платья, – говорила одна другой только для того, чтобы в ответ получить:

– А я уже много лет восхищаюсь вашим вкусом.

Паолина сидела тихо, полагая, что здесь ей совсем не обязательно привлекать к себе внимание. Она решила, что из-за повышенного интереса герцога к ее особе окружающие как бы наказывали ее, подчеркнуто игнорируя. Но ее это нисколько не задевало.

Только через некоторое время, поняв, что молчание затянулось, одна из старших дам обернулась к ней.

– Вы должны рассказать нам о кораблекрушении, мисс Дрейк, – сказала она. – Это невероятно, что вы оказались единственными, кто выжил после него!

– Нам просто повезло больше, чем остальным, – ответила Паолина.

– Наверное, вы были умнее и сильнее остальных, – предположила другая дама.

У Паолины создалось впечатление, будто все они чувствуют, что нечто важное осталось недосказанным, но не могут понять, что именно.

– Ваш брат так хорош собой, – произнес кто-то. – Удивительно, почему он еще не женат, тем более что я слышала о его богатстве?

– Кто вам это сказал? – спросила Паолина.

– По-моему, он сам упомянул об этом в разговоре. Но вы ведь действительно богаты, не так ли?

Это был прямой вопрос, и Паолине надо было на него как-нибудь отвечать.

– Я еще не встречала человека, который бы считал, что у него достаточно денег, – произнесла она в ответ. – Лично я эти вопросы предоставляю брату. Моя единственная задача – это заботиться о его счастье.

– Как это мило! – воскликнула дама и перевела разговор в другое русло, поняв, что большего от нее не добьешься.

Паолина вздохнула с облегчением, когда к ним присоединились мужчины. Карточные столы были уже установлены, и женщины, весело переговариваясь, заняли свои места. Паолина стояла, не зная, что ей нужно делать, когда обнаружила рядом с собой герцога.

– Самое время посмотреть мои картины, – сказал он. – Уверяю вас, они того стоят.

Она покачала головой.

– Я лучше останусь здесь, – сказала она.

– Я думаю, вы первая, кто отказался осмотреть одну из лучших коллекций произведений искусства в Италии. Такого еще не случалось, – сказал герцог.

– А может быть, мы составим компанию? – предложила Паолина. – Мой брат всегда говорил мне, что интересуется итальянскими мастерами.

Герцог стоял и пристально смотрел на нее, оттопырив нижнюю губу.

– Я не могу вас понять, – ответил он. – Вы внешне так красивы и одновременно так холодны. Или, возможно, это только преграда, которую мне предстоит разрушить?

– Я полагаю, что мы еще недостаточно знаем друг друга, чтобы судить о мыслях и чувствах, – заметила Паолина.

– В этом вы правы, – согласился он. – Но у нас впереди еще много времени, чтобы лучше узнать друг друга. Венеция достаточно далеко.

– Да, это действительно так. – Паолину бросило в дрожь от подобной мысли.

– Ну, если вы не хотите осмотреть галерею, я могу показать вам свою библиотеку, она в соседней комнате.

Что-то было в его взгляде, что сильно не понравилось Паолине. Она уверенно посмотрела ему в глаза и твердо сказала:

– Я думаю, что правильней и гораздо вежливее будет, ваша светлость, если и вы и я останемся здесь, с вашими гостями.

Не говоря больше ни слова, герцог повернулся и пошел прочь. За карточный стол он сел далеко не в лучшем настроении.

Паолина стояла там же, где он ее оставил, приходя в себя. Она окинула взглядом комнату и увидела сэра Харвея. Ее сердце тут же ушло в пятки – он был чем-то недоволен.

Глава четвертая

– Еще цветы! – воскликнул сэр Харвей, когда в гостиную вошел один из служащих гостиницы, неся огромный букет и корзину с редкими фруктами.

– Нет нужды спрашивать, от кого они, – добавил он, встал и подошел к столику, на который слуга поставил подарки. – Хотя вам наверняка будет интересно содержание карточки, которую я вижу среди цветов.

– Вы можете прочитать ее, если хотите, – ответила Паолина, даже не взглянув в ту сторону. – О, вы только посмотрите на эту вышивку! Я начинаю думать, что, даже объехав весь мир, мы бы не нашли более искусных мастериц, чем здесь.

Она разглядывала два новых платья, которые только что доставили, касаясь материи своими длинными точеными пальцами.

Тогда, в первый вечер, она слишком устала, чтобы оценить по достоинству те ткани, которые выбрал для нее сэр Харвей. Сейчас она не могла оторвать глаз от великолепной фактуры парчи и бархата, изящного рисунка вышивки и тончайшего кружева.

Сэр Харвей тем временем читал записку герцога.

– «Обладательнице самого прекрасного лица во всей Италии, – прочитал он вслух. – Пославший эти скромные подарки надеется, что они будут приняты с улыбкой». Поэтично, не правда ли?

– Мне он не нравится, – ответила Паолина.

– Но он все-таки герцог, – напомнил ей сэр Харвей. – И если бы не он, нам предстояло бы путешествие гораздо более долгое и утомительное. Как мне сказали, бурчиелло герцога считается самым удобным и роскошным судном на всем побережье.

– А что из себя представляет бурчиелло? – спросила Паолина.

– Это что-то вроде плавучего дома, – ответил сэр Харвей. – Там три каюты; одна длинная в середине, две поменьше по бокам, а на носу и корме находятся помещения для слут. Такое судно развивает вполне приличную скорость. Путешествие от порта, где оно находится сейчас, до Венеции займет у нас около восьми часов.

– Это замечательно! – воскликнула Паолина. – Хотя я была бы довольна гораздо больше, если бы с нами не было герцога.

– В этом я с вами согласен, он достаточно неприятный человек, – сказал сэр Харвей.

Паолина удивленно взглянула на него. Ее поразил тон, которым это было сказано. Только вчера он доказывал ей обратное, говоря, что, возможно, интерес герцога к ней вполне серьезен, а если нет, то она сможет сделать его таковым.

Она вопросительно посмотрела на него, ничего не говоря, пока сэр Харвей не объяснил несколько извиняющимся тоном:

– Я слышал, что скоро будет объявлена помолвка его светлости с принцессой Виолеттой д'Эсте.

– Мне очень жаль, что вы разочарованы, – сказала Паолина.

– На самом деле нет, – ответил он. – В своих планах, раздумывая о возможных кандидатурах, я никогда не заходил так далеко, до герцога – по крайней мере, до герцога Феррары.

– Но вы все равно надеялись, – заметила она, улыбнувшись.

– Да, черт возьми! – воскликнул сэр Харвей. – Потому что нет таких препятствий, которые не смогла бы преодолеть умная женщина, и нет таких крепостей, которые бы не взяла красота. А если говорить начистоту, вы очень красивы, Паолина.

– Самое забавное, что это обнаружилось только сейчас, – смеясь сказала Паолина. – Правду говорят, одежда красит человека. Раньше, когда я была плохо одетой дочерью неудачливого игрока, никто не обращал на меня внимания.

– Но кто-то должен был, – возразил сэр Харвей.

Паолина пожала плечами.

– Посетители казино, обрюзгшие старики, которых интересует только наличие вина в их бокале и то, какая карта им выпадет. Или вечно безденежные молодые люди, которые могли провести со мной несколько часов между раздумьями о том, как бы избавить своих знакомых мужчин от лишних денег, а женщин от излишней добродетели.

– Это звучит не слишком заманчиво, – заметил сэр Харвей.

– Да, пожалуй, – вздохнув ответила Паолина.

– Но теперь вы можете забыть обо всем этом.

Говоря это, он проследовал через всю комнату туда, где в низком кресле сидела Паолина, наблюдая за меняющимся выражением его лица.

– В самом деле? – спросила она.

Он взглянул сверху вниз в ее темные глаза и поразился их глубине. Ее миниатюрное, правильной овальной формы лицо было таким прелестным, что невозможно было поверить в то, что страдание может соседствовать с такой красотой.

– Что вы имеете в виду? – спросил сэр Харвей.

– Я имею в виду, – тихо ответила Паолина, – что, если вы вдруг устанете от меня, если вам надоест искать мне мужа, тогда я снова вернусь к тому нищенскому и безрадостному существованию, к которому я привыкла. Но теперь это будет для меня еще тяжелее, так как я уже познала другую жизнь, ту, которую показали мне вы.

– А если я пообещаю, что не устану от вас? – спросил сэр Харвей.

Ее лицо на мгновение прояснилось.

– Я очень хотела бы быть в этом уверенной, – сказала Паолина. – Прошлой ночью, когда вы ругали меня за нелюбезное поведение с герцогом, я не на шутку перепугалась. Я поняла, что у меня очень шаткое положение, так как я полностью завишу от вас. Поэтому я не могу не задаваться вопросом, что со мной будет, если вы меня бросите.

Сэр Харвей наклонился и взял ее руки в свои.

– Паолина, зачем вам себя мучить? – спросил он. – Неужели нельзя воспринимать все это как есть, как веселое, рискованное и немного безумное приключение? Согласитесь, что есть что-то забавное в том, что мы пытаемся перехитрить сливки высшего общества одного из наиболее помпезных городов мира. Я вас уверяю, венецианцы сами о себе думают только в превосходной степени. Ну а мы совместными усилиями смахнем с них немного высокомерия.

– Вы-то, конечно, – ответила Паолина, – но я для этого недостаточно умна.

– А от вас этого и не требуется, – ответил сэр Харвей, – при такой эффектной внешности.

При этих словах он вытащил ее из кресла и, обняв за плечи, подвел к роскошному зеркалу, висевшему на противоположной стене.

– Посмотрите на себя внимательно, – приказал он.

Она подчинилась и увидела совершенно не известную ей особу вместо знакомого отражения, к которому она привыкла за восемнадцать лет. Там не было той скромной, ничем не примечательной девушки, которую она ожидала увидеть.

Вместо этого в зеркале отражалась юная женщина с блестящими, уложенными по последней моде волосами, с губами цвета кармина, одетая в великолепное, сшитое точно по ней, глубоко декольтированное платье, которое выгодно подчеркивало каждый изгиб ее фигуры. Ослепительно белая кожа, немного тронутая розовым на щеках, и длинные темные ресницы, обрамлявшие глаза, довершали общую картину.

– Это не я, – тихо, почти испуганно произнесла Паолина.

– Конечно, – ответил сэр Харвей. – Девушка, которая плыла на «Санта-Марии Лючии», – так, кажется, назывался этот несчастный корабль, – утонула в шторм, как и остальные пассажиры. А перед собой вы видите мою сестру, Паолину Дрейк из Лондона, красота которой произвела сенсацию даже на приемах в королевском дворце.

Паолина не смогла удержаться от смеха.

– Кому же вы говорили это? – спросила она.

– Всем, – ответил сэр Харвей.

– И они верили этому?

– Конечно! Я умею так убедительно лгать, как никто в мире.

Паолина поднесла руки к лицу, с трудом сдерживая смех.

– Это дурно, дурно, – повторяла она, – и тем не менее меня не может это не забавлять. Если бы эти люди, граф и графиня, так мило беседовавшие с нами вчера, или аббат Де Фроскани, или сам герцог узнали бы об этом, что бы они сделали? Как же вы решились на такое мошенничество?

– У нас нет другого выхода, – ответил сэр Харвей.

При этих словах улыбка исчезла с его лица, и, уловив перемену его настроения, Паолина быстро спросила:

– Неужели все так плохо? На сколько еще хватит ваших денег?

– Достаточно надолго, – ответил он уверенно. – Но не настолько, чтобы мы могли не беспокоиться о будущем. Наши туалеты будут полностью готовы завтра или, возможно, послезавтра. Затем я попытаюсь убедить герцога отправиться в Венецию немного раньше, чем он намеревался.

– Вы считаете, что мы ничего не выиграем, если задержимся здесь? – спросила Паолина.

Сэр Харвей пожал плечами.

– Мы приняты в обществе, а это уже неплохое начало. Но это не должно вас сильно волновать. Когда мы поселимся в палаццо, которое я снял на Большом канале, нас засыпят приглашениями.

– Палаццо на Большом канале! – воскликнула Паолина. – Вы, должно быть, сошли с ума! Как мы можем позволить себе это!

– Это необходимо, – ответил сэр Харвей. – Чтобы что-нибудь получить в этом мире, нужно вложить деньги. Мы должны произвести впечатление богатых и значительных людей. Только если правильно подать себя с самого начала, можно убедить окружающих, что мы именно те, за кого себя выдаем.

– Но это стоит целое состояние! – воскликнула Паолина.

– Нет, – возразил он. – Это вы столько будете стоить. Это витрина, моя дорогая, а витрина должна соответствовать драгоценности, помещенной туда.

Паолина отвернулась. Она не хотела, чтобы сэр Харвей видел, как его слова подействовали на нее. Она с трудом выносила, когда он говорил с ней в таком шутливо-циничном тоне. И все же она понимала, что он был прав. Она должна продать себя, и как можно дороже. А так как она была беспомощной и безденежной, ей ничего не оставалось, как благодарить судьбу за то, что она не оказалась в еще худшей ситуации.

– Не надо так делать, – неожиданно сказал сэр Харвей, и строгие нотки в его голосе заставили Паолину обернуться с непонимающим выражением лица.

– Что делать? – спросила она.

– Так стоять, с опущенной головой, с безвольно повисшими руками. У вас вид проигравшего, а это не украшает.

– Извините, – пробормотала Паолина.

– Вы должны постоянно следить за осанкой, позой. Красота заключается не только в лице, это еще и тело, походка, положение рук. А теперь пройдитесь по комнате. Вы должны излучать счастье, улыбаться немного гордо, как будто весь мир создан только для того, чтобы быть положенным к вашим ногам.

Паолина попыталась сделать, как он говорил, но сэр Харвей остановил ее после нескольких шагов.

– Вы не улыбаетесь, – сказал он. – В вас нет того внутреннего света, который должен исходить от красивой женщины, сознающей, что окружающим остается только восхищаться ею. Попробуйте еще раз... Да, уже лучше... Еще раз... И еще раз!

Когда он наконец был удовлетворен результатом, Паолина подошла к столу, где стояли цветы, которые прислал ей герцог. Ей почему-то не хотелось даже притрагиваться к ним. В герцоге было что-то, вызывавшее в ней инстинктивный страх, что-то, что не понравилось ей с их первой встречи. Она еще не забыла выражения его лица, когда она прощалась с ним накануне после приема.

Весь вечер он досаждал ей вопросами, предложениями, просьбами, суть которых сводилась к тому, что ему совершенно необходимо остаться с ней наедине. Но она успешно ускользала от прямого ответа. В конце же, когда они прощались, он, целуя ей руку, вложил в этот жест одновременно нежность и настойчивость.

– Вы беспощадны, – прошептал герцог почти неслышно.

Она подняла на него глаза, но в его взгляде было столько всепоглощающего желания, что она испугалась. Забыв обо всех наставлениях сэра Харвея, она буквально вырвала свою руку.

Паолина присела в низком реверансе и, поднимаясь, старалась не смотреть на герцога. Она знала, что его глаза следили за ней, но ей удалось, не отводя взгляда от пола, с холодным достоинством выйти из комнаты, тем самым давая ему понять, что считает его настойчивость неуместной.

Только оказавшись в гостинице и почувствовав себя в безопасности, Паолина задумалась о том, что именно вызвало у нее такой страх. В конце концов комплименты – это то, что раздает каждый итальянец любой женщине, пожилой или молодой, красивой или не очень. А флирт здесь обычное явление. Почему же она тогда так реагировала на ухаживания герцога? Ей стало стыдно за свое глупое и наивное поведение, особенно после того, как сэр Харвей в недвусмысленных выражениях подтвердил, что именно такой она и была.

– Вы выглядели плохо воспитанной недотрогой, – раздраженно сказал он. – Вам следовало бы быть болеелюбезной с герцогом, не слишком, конечно, но вы должны были показать хотя бы, что вам приятно его общество, то, что он говорит. В конце концов, вы вряд ли еще встретите много столь же влиятельных людей.

Когда Паолина осталась одна в своей комнате, она горько заплакала. Ей так хотелось угодить сэру Харвею, сделать все так, как он говорил, а сегодня вечером она однозначно провалилась.

Но утром, когда прибыли цветы с запиской от герцога, раздражение сэра Харвея пропало.

– Возможно, вы были правы, – сказал он. – По-видимому, его только раззадоривает такое равнодушие. У него достаточно женщин, которые вешаются ему на шею.

К облегчению Паолины, сэр Харвей решил на сегодня отказаться от посещения замка герцога. И когда позже пришел мажордом от герцога и принес приглашение в театр на вечерний спектакль и последующий ужин, сэр Харвей отказался, сказав, что его сестра еще не оправилась от переезда, а у него на вечер другие планы.

– Пусть строят догадки, – заявил он после ухода мажордома, что привело Паолину в состояние, граничащее с восторгом.

Теперь, взглянув на цветы и записку, лежавшие перед ней, она позволила себе усмехнуться.

– Итак, он женится на принцессе д'Эсте? – спросила она. – А мне казалось, вы упомянули о том, что он убежденный холостяк.

– Слухи в этом городе утверждают, что это брак по расчету, слияние двух самых могущественных семей, которые правят этой частью Италии вот уже почти пять столетий.

– Ну, я надеюсь, что она будет счастлива с ним, – сказала Паолина, улыбаясь. – Мне не жаль.

– Вы слишком разборчивы в отношении мужчин, – заметил сэр Харвей. – Я надеюсь, что в Венеции вы не будете так явно показывать свою приязнь или неприязнь.

Тон его был строгим, и веселье исчезло с лица Паолины.

– Я постараюсь быть любезной со всеми, – пообещала она.

– А теперь не хотите ли немного прогуляться? – спросил сэр Харвей. – Погода ясная. Мы можем нанять экипаж, но мне кажется, что, если мы просто не спеша пройдемся по главной улице, ваши достоинства предстанут перед всеми в самом выгодном свете.

– С большим удовольствием, – ответила Паолина.

Бросившись к себе в комнату, она накинула поверх плеч легкий шарф и надела соломенную шляпку, отделанную лентами и кружевом. Вернувшись в гостиную, девушка не могла удержаться от мысли, что она и сэр Харвей со стороны должны выглядеть на редкость эффектной парой.

Сэр Харвей был одет в один из своих новых камзолов и украшенный вышивкой жилет с жабо из венецианского кружева. Он казался таким красивым, что она бы не удивилась, если бы все женщины оборачивались в его сторону, стоило ему пройти мимо.

Огромное число людей, разряженных по последней моде, наслаждались свежим воздухом в парке, изобиловавшем цветами и расположенном в самом центре города. Весело журчали струи фонтана, ароматный запах цветущих апельсиновых деревьев наполнял все вокруг.

Без сомнения, появление сэра Харвея под руку с Паолиной произвело на собравшуюся в парке публику сильное впечатление, на что он и рассчитывал. Они медленно брели по аллее, по-видимому, погруженные в разговор, пока один из гостей, которого они видели накануне на обеде у герцога, не приблизился, чтобы приветствовать их. Низко поклонившись и поднеся к губам руку Паолины, он спросил, не окажут ли они ему честь отобедать этим вечером у него.

– Мой дворец находится совсем недалеко от города, – сказал он им. – Возможно, нам удастся убедить герцога присоединиться к нам, но он обычно предпочитает обедать у себя в замке.

– Тогда, прошу вас, не надо настаивать! – воскликнула Паолина. – Признаться, ваша милость, для меня было бы гораздо интереснее завести новые знакомства. Мне кажется, что здесь, в Ферраре, есть много приятных молодых людей, и мне очень хотелось бы встретиться с ними.

– Ваше желание для меня закон, – галантно ответил ей молодой итальянец. – Я устрою прием в вашу честь, синьорина, чтобы вы могли сделать свой выбор. Надеюсь, мое приглашение принято?

– Принято, – со смехом ответила Паолина.

Когда они разошлись и были уже достаточно далеко, она сказала сэру Харвею:

– Какой милый человек. Кто он?

– Граф Пьеро Россити, – ответил сэр Харвей. – Только я не понимаю, почему он показался вам милым. Большего нахала я не встречал в своей жизни.

– Как вы можете так говорить? – воскликнула Паолина. – Я нахожу, что с его стороны было очень мило пригласить нас.

– А мне он сразу не понравился, – сказал сэр Харвей. – И я полагаю, что мы вряд ли будем присутствовать на этом вечере.

– Да, но мы не можем сначала принять приглашение, а потом не прийти, – сказала Паолина. – Это невежливо.

– Это мне решать, – заявил сэр Харвей тоном, не терпящим возражений.

Паолина вздохнула, но решила, что лучше ничего не говорить. Они продолжали свой путь, но уже молча, и она не могла понять, что ему так не понравилось. Но к тому времени, как они вернулись в гостиную, он пришел в прежнее расположение духа и развлекал ее рассказом о том, как он со своими друзьями пытались покорить Альпы, но в результате получили только обмороженные пальцы ног.

В гостиной они разговаривали и отдыхали до часа дня.

– Сегодня мы обедаем у графа и графини Мауро, – обратился к ней сэр Харвей. – Но это еще не скоро. Я думаю, что успею прокатиться верхом. Я так привык к физическим нагрузкам, что эта ленивая, размеренная жизнь вызывает у меня головную боль.

– Да, конечно, я понимаю, – ответила Паолина. – Прогулка верхом – это замечательно.

– Хозяин гостиницы сказал мне, что у него есть несколько неплохих лошадей. Я посмотрю на них, и, если они не подойдут, он подыщет мне что-нибудь в городе. Это ненадолго.

– Не беспокойтесь обо мне, – сказала Паолина. – Когда мне вас ждать?

Он условился с нею о времени и ушел, а она прошла в свою спальню и, сев за туалетный столик, задумалась. Через несколько минут она поняла, что ее пальцы бессознательно перебирают жемчужины на шее. Паолина сняла ожерелье и невольно залюбовалась им. Жемчужины были очень приятны на ощупь, и она задалась вопросом, кто носил этот жемчуг до нее.

Возможно, внезапно подумала она, эта женщина торговала своим телом, чтобы получить такое ожерелье. Эта мысль привела ее в дрожь. Она положила жемчуг на столик, как будто в этот момент ей расхотелось носить его.

Паолина устала после прогулки и не могла избавиться от мрачных мыслей, поэтому она попыталась расслабиться. Она медленно разделась и приняла ванну. Позже пришел парикмахер и сделал ей прическу по новой моде. Он выпустил на одно плечо длинный локон, а на другой стороне высокой прически воткнул два розовых бутона, только что срезанных в саду.

Платье, которое она выбрала для сегодняшнего вечера, было из белого атласа с вытканными мелкими розовыми цветочками. На рукавах были нашиты розовые банты, повторявшиеся на панье юбки. В тон платью она подобрала розовые туфли и веер, на котором были изображены крошечные, розового цвета купидоны, разбрасывавшие розы.

Паолина была готова задолго до назначенного часа, но не знала, вернулся ли сэр Харвей или нет. Она была слишком застенчива, чтобы подойти и постучать в дверь спальни, но и сидеть здесь в полном одиночестве ей тоже уже надоело.

Она открыла дверь. Гостиная была пуста. Повсюду стояли вазы с цветами, которые прислал ей герцог. От них исходил сильный запах, заполнивший всю комнату, так что она больше смахивала на беседку в саду, чем на гостиную.

Никаких признаков присутствия сэра Харвея не наблюдалось. На стуле не было его шляпы, которую он обычно бросал туда, когда входил, и из-за двери второй спальни не доносилось ни звука.

Вдруг Паолина услышала шаги на лестнице. Она обернулась к двери, подумав, что это сэр Харвей вернулся с прогулки. Но когда открылась дверь, на пороге стоял ливрейный лакей в темном плаще и треуголке на напудренном парике.

Он снял шляпу и низко поклонился.

– Я принес вам послание, синьорина, от его милости, вашего брата, – сказал он хорошо поставленным голосом вышколенного слуги.

– Послание? – переспросила Паолина. – А почему он не пришел сам?

– Его милость задерживается, – ответил лакей, – и просит вас присоединиться к нему. Он послал карету за вами.

– Да, конечно, я поеду, – ответила Паолина.

Она зашла в спальню забрать накидку, затем она вернулась к слуге и спросила:

– А где мой брат?

– Его милость находится в доме своих друзей, – ответил слуга. – Он просил доставить вас как можно скорее.

Паолина вдруг остановилась. Ей в голову пришла мысль, которая заставила ее голос задрожать.

– Но с ним все в порядке, не так ли? Он, случайно, не упал с лошади? – спросила она.

– С его милостью все в порядке, синьорина. Сюда, пожалуйста.

Лакей проводил ее вниз по лестнице, через боковую дверь гостиницы, во двор, где их ждал экипаж. Это была закрытая карета, но Паолина, прежде чем она села в экипаж, успела заметить, что на двери не было привычного гербового щита. Лошади тронулись в путь. Четверка лошадей! Если сэр Харвей послал за ней наемный экипаж, то почему их было так много? А если это карета одного из его друзей, то почему нет герба на дверце?

Она сдвинула брови, пытаясь понять, что все это означало.

Если ничего не произошло, то почему сэр Харвей не приехал сам? Ведь он должен был переодеться к ужину. Он не мог идти в гости в костюме для верховой езды.

Паолина начала подозревать, что, что бы там ни говорил лакей, с сэром Харвеем, наверное, случилось несчастье. Должна же быть какая-то причина, по которой он не смог вернуться. Может быть, подумала она, они едут прямо во дворец графа Мауро? Тогда почему лакей не сказал ей об этом?

Она все больше и больше беспокоилась, особенно, когда карета незаметно выехала за пределы города. Все дома остались позади, они ехали по сельской местности. Выглянув в окно, Паолина видела плодородные поля, виноградники, высокие кипарисы, и среди этой зелени изредка мелькали церкви и монастыри.

Сейчас она была уже совершенно уверена в том, что сэр Харвей попал в какую-то беду.

– О Господи, сделай, чтобы это было не так, – пробормотала она слова молитвы, ее тревога за него росла с каждой минутой.

Она начала вспоминать все несчастные случаи, которые могут произойти при езде верхом. Девушка чувствовала, как ее охватывал ужас, она с трудом сдерживалась, чтобы не закричать или не скомандовать кучеру ехать быстрее, еще быстрее.

В конце концов, где-то через полчаса, хотя Паолине показалось, что прошла целая вечность, карета повернула с дороги к высоким массивным воротам и въехала на аллею из лимоновых деревьев.

Паолина подалась вперед, чтобы получше рассмотреть дом, у которого они остановились. Это был внушительный особняк, насколько она могла судить по его крышам и башенкам. Но рассмотреть ей удалось немного, так как карета в этот момент развернулась и подъехала к выполненному в виде портика парадному входу.

Она быстро вышла из кареты, насколько позволяли приличия и ее туалет. Сейчас же к ней бросились лакеи в шитых золотом ливреях и напудренных париках и проводили ее в огромный парадный зал с мраморными колоннами зеленоватого оттенка, которые поддерживали великолепно расписанный потолок.

Она намеревалась задать мажордому тысячу вопросов, но решила воздержаться, так как это только задержало бы их, а ей хотелось побыстрее увидеть сэра Харвея. Ведь он, вероятно, ранен, а может быть, и без сознания. Но в каком бы состоянии он ни был, она должна была немедленно его видеть.

Мажордом открыл перед ней дверь, и она оказалась в небольшой гостиной, насколько она могла судить после беглого осмотра. На нее произвели большое впечатление роскошные канделябры, парчовые портьеры, огромное количество цветов, картины, написанные известными художниками. Но того, кого она искала, здесь не было. Диваны и стулья были пусты.

– А где сэр Харвей?

Паолина услышала собственный голос, так громко прозвучавший в этой комнате, полный страха, который шел из глубины ее сердца. Она обернулась, но, к своему изумлению, никого не увидела. Дверь была закрыта, а слуга исчез!

Она, ничего не понимая, подошла к двери и попыталась открыть ее, чтобы найти кого-нибудь, кто бы смог ей все это объяснить.

– Я могу вам помочь? – услышала она голос, доносившийся с противоположной стороны комнаты.

Паолина резко повернулась. Из-за портьеры показался мужчина. Она стояла, уставившись на него, словно не веря своим глазам. По инстинктивному содроганию всего тела она безошибочно определила, кто это был. Это был герцог!

Она стремительно подошла к нему с высоко поднятой головой.

– Что вы здесь делаете? – спросила она. – И где мой брат?

– Я здесь нахожусь потому, что это мой дом, мой охотничий домик, если быть точным. И я с чистым сердцем предлагаю воспользоваться моим гостеприимством.

– Где мой брат? – продолжала настаивать Паолина.

– Ваш брат! – воскликнул герцог, разведя руками. – Насколько я знаю, он сейчас в Ферраре.

– Вы хотите сказать, что его здесь нет? И никакого несчастного случая тоже не было? Тогда почему он послал за мной?

– Может, мы сядем? – предложил герцог.

– Я лучше постою, – ответила Паолина. – Я хочу услышать объяснения, ваша светлость... А затем я уйду.

– Мне очень жаль, но я уже отослал карету, – сказал герцог.

Паолина огляделась.

– Если это ваш дом, то почему я здесь? – спросила Паолина. – Вы послали своих слуг, которые сказали, что мой брат зовет меня. – Она посмотрела на лицо герцога и топнула ногой. – Это была только уловка! – воскликнула она возмущенно. – Уловка, чтобы заманить меня сюда! Ваша светлость, это бесчестно.

– Вы становитесь еще прелестнее, когда сердитесь, – сказал герцог, улыбаясь. – Вы сейчас еще прекраснее, чем когда бы то ни было. Почему вы отказали мне вчера? Вы хотите, чтобы я умер от тоски?

– Ваша светлость, – неожиданно твердо произнесла Паолина. – Возможно, у вас такая манера шутить, но я уверяю вас, что это вовсе не смешно. Вы заманили меня сюда обманом, вы заставили меня волноваться и беспокоиться за судьбу моего брата. Это совсем не то, что я ожидала от человека вашего положения и происхождения. Но как бы там ни было, шутка не удалась и окончена. Я бы хотела немедленно вернуться в Феррару.

– Сядьте, – обратился к ней герцог. – И давайте поговорим.

– Нам не о чем говорить, – ответила Паолина. – Я хочу уехать, и как можно скорее.

– Я выполню любое ваше желание, сделаю все, что вы попросите, – ответил герцог, – кроме этого.

Паолина задохнулась от возмущения.

– Но это смешно, – сказала она. – Вы не можете держать меня против моей воли. Мой брат, должно быть, уже вернулся в гостиницу и не обнаружил меня там. Он будет беспокоиться.

– Неужели? – спросил герцог. – А может быть, он знает, где вы? Может быть, он считает, что вы в хороших руках?

В его голосе было что-то, что напутало ее, глаза ее расширились.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, ваша светлость, – сказала она. – Я уверяю вас, что мой брат будет обеспокоен моим отсутствием и попытается что-нибудь предпринять в этой связи. Пожалуйста, прикажите вернуть карету.

Она помолчала и, увидев, что герцог не отвечает, добавила:

– Пожалуйста, сделайте так, как я прошу.

– Это уже лучше, – одобрительно произнес герцог. – Вы уже просите. Минуту назад вы давали мне приказания.

– Если вы хотите, чтобы я вас умоляла, то ради бога, – ответила Паолина. – Я хочу вернуться в Феррару. Будьте так любезны, доставьте меня туда.

– Как я уже говорил вам, вы можете просить все, что угодно, кроме вашей свободы.

– Но это же нелепо! – воскликнула Паолина. – Вы не можете похитить меня. Мы находимся в цивилизованной стране. Вы можете себе представить, что будут говорить люди?

– А кто вам сказал, что что-нибудь вообще будут говорить? – ответил на это герцог.

– Если вы считаете, что мой брат, обнаружив мое отсутствие, будет просто сидеть, ничего не предпринимая, то вы сильно ошибаетесь, – с жаром возразила Паолина.

– Я уже послал человека для переговоров с вашим братом. И я думаю, что он сейчас вовсе не так огорчен, как вы предполагаете.

Наступила тишина.

– Что вы этим хотите сказать? – спросила Паолина после минутной паузы.

– Я имею в виду, моя милая и очень красивая леди, – ответил герцог, – что я принял меры предосторожности относительно вашего брата. В данный момент у него достаточно денег, денег, которые он выручил от продажи драгоценностей, когда прибыл в город после кораблекрушения. Но, по всем расчетам, он не всегда будет таким же богачом.

Герцог сделал паузу, рассматривая ее лицо, и продолжал:

– Я задал себе вопрос: может ли даже предположительно крупной суммы денег хватить на всю жизнь? Нет, а если так, если человек осознает возможность оказаться в положении бедняка, то он всегда прислушается к голосу разума.

– Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите, – сказала Паолина.

– А я уверен, что понимаете, – возразил герцог. – Но, в любом случае, ваш брат – деловой человек. То, что я ему предложил, многие посчитали бы очень выгодной сделкой.

– Вы что, пытаетесь меня убедить, что предложили моему брату деньги? – спросила Паолина резко. – Что вы пытались купить меня?

– Ну зачем же так грубо? – отозвался герцог. – Все, что я сделал, моя дорогая, я сделал из горячей любви к вам.

Он сделал шаг вперед и взял ее за руку.

– Я люблю вас, – повторил он и поцеловал ее пальцы.

Паолина вздрогнула от прикосновения его губ и попыталась вырвать руку, но герцог ей этого не позволил.

– Неужели вы и в самом деле так холодны? – спросил он. – Неужели ваши английские туманы и серые небеса смешались с вашей кровью так, что там не осталось даже искры огня? Если это так, то я просто обязан растопить ваш лед. Я не могу поверить в то, что ваши губы так же холодны, как ваши слова. Вы позволите мне в этом убедиться?

Он притянул ее к себе, но Паолина внезапным рывком высвободилась из его объятий, страх придал ей силы.

– Не смейте прикасаться ко мне! – закричала она. – Вы привезли меня сюда против моей воли. Возможно, вы пытались купить меня, но я принадлежу только себе и никому больше. Я не принадлежу вам, слышите вы? Я никогда не буду вашей, сколько бы вы ни заплатили.

– Вы так в этом уверены? – спросил герцог.

Он подходил к ней ближе и ближе, пока говорил, и она снова видела тот огонь безумного желания, который так напугал ее в их первую встречу.

Она отступала шаг за шагом, пока не оказалась перед диваном и идти было уже некуда. Через секунду она уже была снова в его объятиях, его руки крепко сжимали ее, а губы настойчиво искали ее рот. Она пыталась сопротивляться, но безуспешно. Герцог был гораздо сильнее ее. Она почувствовала себя в ловушке, в логове у чудовища, откуда она не могла сбежать.

Паолина уклонялась от его губ, но это тоже ни к чему не привело. Он целовал ее лицо и наконец добрался до ее губ. В этот момент ей показалось, что он низверг ее в ад, еще более ужасный, чем она могла себе представить.

Девушка чувствовала отвращение и тошноту от его крепких объятий, от его горячих жадных губ. Когда же его поцелуи стали еще яростнее и настойчивее, то она начала буквально задыхаться от ужаса и негодования.

В конце концов он отпустил ее, и она упала на диван без сил, судорожно вдыхая воздух.

– Я люблю вас, – произнес герцог со страстью в голосе. – Я обожаю вас и обещаю вам, что мы будем очень счастливы вместе. Я собираюсь отвезти вас в мой дом в Вероне. Он стоит на холме, оттуда открывается отличный вид на город. Через сады там протекает красивейшая река. И там мы будем одни, моя любовь, только вы и я, и там мы узнаем друг друга. Там вы научитесь любить меня.

– Никогда! Никогда! – закричала Паолина.

Ее рот был полуоткрыт, она тяжело дышала, глаза были расширены от ужаса, она смотрела на герцога, как испуганный кролик на удава.

– На сегодня мы останемся здесь, – заявил герцог. – А завтра мы уедем. Все уже приготовлено. Все, что вам нужно, это быть счастливой при мысли, что я люблю вас.

– Это не любовь! – закричала Паолина. – Если бы вы любили меня, то желали бы мне счастья. А я клянусь вам, что никогда не смогу быть счастливой с вами.

– В свое время вы поймете, какую сегодня совершили ошибку, – убежденно сказал герцог.

– А как же принцесса? – спросила Паолина. – Как же принцесса, на которой вы собираетесь жениться?

– Вы уже слышали об этом? – удивился герцог. – Это брак по расчету, устроенный лишь потому, что принцесса подходит для меня в качестве жены по занимаемому положению. Мы же говорим не о браке, мы говорим о любви.

– Ни о чем подобном мы не говорим, – возразила Паолина, почувствовав прилив смелости. – То, что вы мне предлагаете, не является любовью в том смысле, в котором я ее понимаю. С вашей стороны это всего лишь животное вожделение, а то, что вы мне предлагаете, ввергло бы любую порядочную девушку в ужас. Я ненавижу вас! Вы это понимаете? Я ненавижу вас!

Если Паолина думала, что ее слова как-то повлияют на герцога, то она сильно заблуждалась. Он приблизился к ней с довольной улыбкой на губах и похотливым блеском в глазах, что напугало ее еще больше, чем раньше.

– От ненависти до любви один шаг, – заметил герцог. – К тому же покорные женщины чаще всего быстро надоедают. А я твердо уверен лишь в одном: вы мне никогда не наскучите.

От этих слов она потеряла последние остатки самообладания. Паолина резко встала с дивана.

– Пустите меня! Пустите! – закричала она и побежала к двери, ее белое платье колыхалось от резких движений, она была похожа на птицу, бьющуюся в клетке.

Герцог молча наблюдал за ней. Только когда она достигла двери, его голос остановил ее.

– Мне бы очень не хотелось приказывать своим слугам остановить вас и вернуть обратно, – быстро произнес он. – Но если вы попытаетесь покинуть этот дом, я буду вынужден сделать это.

Паолина остановилась и посмотрела на него. Она все еще была полна решимости бежать, когда поняла, что он говорит правду. Едва приехав, она увидела эту армию слуг, молодых и сильных, которым ей нечего было противопоставить.

«Я проиграла», – подумала она, но внутренний голос или, возможно, какая-то неведомая сила, защищающая нас в худшие моменты жизни, подсказала ей, что нужно выиграть время.

Паолина поправила прическу, расправила кружева на платье и затем медленно, высоко подняв голову, подошла к герцогу, но не слишком близко. Она прямо и уверенно смотрела на него, се самообладание понемногу возвращалось к ней.

– Сейчас время обедать, – сказала она. – Я надеюсь, ваша светлость, ваше гостеприимство предполагает обед.

Он смотрел на нее все с тем же плохо скрываемым желанием, но сейчас к этому чувству прибавилось нечто вроде восхищения.

– Обед подадут сейчас же.

– Для начала мне нужно привести себя в порядок.

– Моя домоправительница покажет вам вашу комнату, – ответил герцог. – Она будет в полном вашем распоряжении, так что вы можете попросить у нее все, что вам нужно.

Несмотря на внешнюю учтивость, в его голосе звучала угроза, и Паолина ее отчетливо расслышала.

В полной тишине ее провели наверх по широкой лестнице в великолепную спальню. Там царила роскошь: на помосте стояла огромная кровать с пологом, канделябры были выполнены из венецианского стекла, на стенах висели зеркала, обрамленные серебром, туалетный столик был сделан из бледно-розового мрамора, а ковры, устилавшие пол, были явно привезены издалека, скорее всего, из Персии. Но для Паолины эта комната была тюрьмой, из которой ей во что бы то ни стало надо было сбежать.

Домоправительница принесла ей теплую надушенную воду, и пока она умывалась, стояла рядом, держа наготове льняное полотенце, окаймленное с двух сторон кружевом. Паолина машинально сполоснула лицо и поправила прическу, тем временем лихорадочно перебирая в уме возможные способы побега. Она пыталась избавиться от страха, не только страха перед герцогом, но и страха, вызванного его последними словами.

В ее голове все время вертелся вопрос, неужели сэр Харвей действительно взял деньги, предложенные герцогом в обмен на нее?

Но в конце концов, вспомнила она, что для него означает девушка, с которой он познакомился лишь несколько дней назад? Было трудно поверить в то, что он может испытывать к ней какую-то привязанность или чувствовать за нее ответственность. Почему же тогда он должен был отвергнуть эту выгодную сделку? Ведь теперь он мог идти своей дорогой, что он первоначально и собирался делать, обеспеченный деньгами и не обремененный кем-то, кому он случайно спас жизнь.

Этот вопрос мучил Паолину, она снова и снова в мыслях возвращалась к нему. Она приблизилась к зеркалу, но вместо своего отражения увидела красивое, загорелое лицо сэра Харвея.

– Я авантюрист!

Она отчетливо слышала, как он произносил эти слова, и не видела достаточно веской причины, по которой это приключение не могло закончиться для него именно сейчас.

Ей внезапно захотелось подойти к окну и крикнуть изо всех сил в надежде, что этот крик каким-то чудом донесется до Феррары и он придет и спасет ее. «Но даже если он придет, что он сможет сделать?» – спросила она себя. У герцога столько слуг, с которыми ему не справиться, да, в конце концов, герцог может просто скрыть факт ее присутствия в этом доме. Да и какие права были у сэра Харвея? Они находятся в чужой стране, где его никто не знает, известно лишь то, что он дворянин.

– Помогите! Помогите мне! – прошептала она почти неслышно, но домоправительница все же спросила:

– Миледи что-то сказала?

– Нет, ничего, – ответила Паолина.

Она впервые пригляделась к женщине внимательнее, думая, нельзя ли как-нибудь использовать ее, чтобы вырваться отсюда.

Домоправительница оказалась смуглой, пожилой итальянкой, и Паолина не сомневалась, что она была глубоко предана герцогу, в семье которого служила всю свою жизнь.

Больше причин для задержки не было. Она была готова спуститься, зная, что там, внизу, ее дожидается герцог. Интересно, что сейчас делает сэр Харвей? Наверное, упаковывает чемоданы, собираясь в Венецию с приятными мыслями о том, что теперь у него достаточно денег, чтобы обеспечить себе безбедную жизнь на долгие годы. «Помогите! Помогите мне!» – Ей так хотелось закричать это вслух, но она сдержалась и с чувством негодования, которое было здесь излишним из-за ее полной беспомощности, медленно спустилась вниз, в мраморный зал.

Глава пятая

Когда Паолина вошла в зал, ее смелость и уверенность в себе исчезли. Она знала, что ей предстоит пережить один из самых худших моментов в ее жизни. И она не могла ничего сделать, чтобы предотвратить это.

Если бы она попыталась остаться наверху, в спальне, это вряд ли остановило бы герцога, так как он все равно нашел бы способ навязать ей свое общество. К тому же обед давал ей передышку и, возможно, шанс найти какой-нибудь путь к спасению.

Кроме того, где-то в глубине ее подсознания гнездилась надежда на то, что придет сэр Харвей и спасет ее. Она отбросила все доводы здравого смысла, убеждавшие ее, что она ровным счетом ничего для него не значит. Она не хотела верить тому, что он просто взял деньги и уехал.

Как только она ступила на последнюю ступеньку лестницы, к ней подбежал один из лакеев.

– Его светлость ждет вас, миледи.

Паолина кивнула и последовала за ним по длинному коридору, освещенному сотнями свечей, затем поднялась по лестнице, правда, не такой внушительной, как та, по которой она только что спустилась. Это была ýже и, судя по всему, вела в другое крыло дома.

Она не могла избавиться от зловещего предчувствия. Кажется, ее вели в личные апартаменты герцога. Она принялась лихорадочно размышлять, нельзя ли как-нибудь настоять на обеде в главном банкетном зале. Ей вовсе не хотелось находиться в интимной обстановке, и когда лакей открыл перед ней дверь, Паолина убедилась, что ее опасения были не напрасными.

Ее ввели в небольшую, но красиво обставленную комнату. Она вся была выдержана в едином стиле, темой всего интерьера была любовь. Стены были украшены картинами, повествующими о различных эпизодах из жизни Венеры. Мягкие кушетки и легкие занавески были задрапированы тяжелой шелковой парчой с вытканными на ней многочисленными купидонами. Такие же фигурки можно было найти на позолоченных рамках зеркал и спинках стульев.

На бокалах, стоявших на обеденном столе, были выгравированы соединенные сердца, пронзенные мифическими стрелами. Да и сам стол был небольшим и интимным. Среди золотых орнаментов повсюду, где только возможно, были расставлены орхидеи, розы и лилии. Все цветы были белого цвета, цвета невесты на свадьбе, и наполняли комнату ароматом, делая ее еще более неофициальной.

Герцог стоял около камина. Паолина заметила, что он переоделся, надев камзол из белого атласа с вышивкой, выполненной серебром. Этот выбор был явно обусловлен интерьером комнаты.

Он подошел к Паолине и поцеловал ей руку. Прикосновение его губ вызвало у нее дрожь отвращения, но ей удалось произнести, как ей самой показалось, спокойным тоном:

– Я надеялась, что мы будем обедать в банкетном зале, ваша светлость. Я уверена в том, что он великолепен.

– Я предпочитаю остаться здесь, – ответил герцог. – Это совершенно особенная комната, и к тому же соседствует с моей спальней.

Он сделал ударение на последней фразе. Паолина повернула голову и вздрогнула, когда увидела, что дверь в глубине комнаты была небрежно приоткрыта – дверь, которая, по словам его светлости, вела в его спальню!

Но, как бы то ни было, Паолина не собиралась препираться с ним, пока в комнате находились слуги. Она села за стол, туда, куда указал ей герцог, и, несмотря на испуг, заметила, что салфетки обшиты великолепным кружевом, а через всю скатерть протянуты золотые нити, связывающие маленьких купидонов в единый рисунок.

Посуда, которой был сервирован стол, была исключительно из золота, а пища, подаваемая на ней, отличалась особой изысканностью. И хотя Паолине совсем не хотелось есть, она заставляла себя брать понемногу с каждой перемены блюд. Девушка старалась затянуть обед, медленно разделывала пищу, не спеша пережевывала и с трудом проглатывала.

Гравированные хрустальные бокалы наполнили золотистым вином, как будто вобравшим в себя весь солнечный свет, впитанный в свое время виноградом.

– Расскажите мне о себе, – почти приказал герцог.

Паолина покачала головой.

– Лучше вы мне что-нибудь расскажите, – ответила она. – Мне известно только то, что ваша семья владеет Феррарой со времен средневековья.

– И гораздо раньше, – заметил он, и ей показалось, что он думал вовсе не о ее вопросе, а о ней самой.

Его глаза жадно скользили по ней взглядом и, задержавшись на ее губах, воскресили в памяти девушки его жаркие, настойчивые поцелуи. Она невольно покраснела и пожалела, что у нее нет с собой накидки, чтобы прикрыть обнаженные плечи. Казалось, ничто не могло ускользнуть от его внимания, между тем как Паолина, которая уже не могла ничего есть, сидела неподвижная и бледная, а слуги в живописных ливреях предлагали ей блюдо за блюдом.

В конце концов они удалились, и Паолина с содроганием внутри поняла, что обед окончен. Герцог поднял свой бокал, наполовину наполненный бренди, и пригубил его. Затем он наполнил другой и предложил ей.

– Выпейте, – сказал он. – Это вернет вашим щекам румянец.

– Это возможно только, если вы, ваша светлость, – ответила Паолина, – разрешите мне вернуться в отель.

– Это чрезвычайно неблагодарно с вашей стороны, – заметил он. – Я предлагаю вам все лучшее, что имею, а вы все время пытаетесь избавиться от меня.

– Вы прекрасно знаете, о чем я говорю, – прошептала Паолина.

– Давайте присядем на эту софу и поговорим, – предложил герцог.

Паолина встала из-за стола, но когда она увидела софу, то пожалела, что не заметила ее раньше и вовремя не отказалась. Софа была широкая, со множеством мягких диванных подушек, и была для Паолины гораздо более опасным местом, чем тот стул, на котором она сидела во время обеда.

Она присела на самый краешек, держа в одной руке бокал с бренди, который дал ей герцог, словно орудие защиты. Герцог сел совсем рядом и рассмеялся.

– Вы очень чопорная, и англичанка до мозга костей, – сказал он. – Я уверен, что многие мужчины любили вас и до сегодняшнего дня.

– Никто из них не похищал меня и не навязывал мне насильно свое общество, – ответила Паолина.

– Это достаточно романтично, согласитесь, – продолжал герцог. – Многие женщины были бы в восторге от такого приключения.

– Я не из их числа, – резко заметила Паолина.

Она поколебалась немного и уже другим тоном добавила:

– Ваша светлость, вы сыграли злую шутку. А теперь, будьте так любезны, позвольте мне уехать.

Глаза герцога сузились, разглядывая ее.

– Вы совершенно неповторимы, – заявил он. – Я понял это с нашей первой встречи, когда зашел к вашему брату. Когда вы ужинали у меня в замке, я укрепился в мысли, что вы самая красивая женщина из всех, кого я встречал в своей жизни. А сегодня я убедился в том, что уже знал. Я люблю вас.

Паолина отвернулась. Она не могла выдержать этого взгляда, полного желания, не могла видеть, как эти тонкие губы выговаривают слова, целью которых было обольстить ее.

– То, что вы чувствуете, это совсем не любовь, ваша светлость, – сказала она.

– Тогда что же это? – спросил он. – Неужели вы никогда не чувствовали, как все внутри вас горит и трепещет от того, что кто-то исключительный находится рядом? Неужели вам не хотелось прикоснуться к нему, почувствовать его губы на ваших губах, знать, что его сердце бьется чаще, когда вы рядом?

Пока он говорил, он поднял руку, чтобы прикоснуться к ней. Но он не успел этого сделать, так как Паолина вскочила с дивана.

– Нет! Нет! Ваша светлость! – закричала она. – Это совсем не любовь.

Она поставила нетронутый бокал с бренди обратно на стол, потом повернулась к нему и, сцепив пальцы, дрожащим голосом сказала:

– Я умоляю вас, ваша светлость, отпустите меня. Скажите, что вы только хотели напугать меня и не собираетесь держать меня здесь насильно.

– Допустим, что я вас отпущу, и что тогда вы будете делать? – вкрадчиво спросил герцог. – Ваш брат сейчас, по-видимому, направляется в сторону моря. Сделка, заключенная нами, предполагает, что мое бурчиелло доставит его в Венецию. Где-то через час он должен быть на борту. Я полагаю, что вы в одиночку, без меня, без друзей, вряд ли сможете когда-нибудь его снова увидеть.

– Это неправда! – закричала Паолина. – Он не может уехать, он не может бросить меня.

– Уверяю вас, может, – ответил герцог. – Я ни на секунду не сомневаюсь в том, что мое предложение будет принято. И пока вы наверху приводили себя в порядок перед обедом, мой посыльный вернулся от вашего брата и сообщил мне, что все улажено.

– Это неправда! Это не может быть правдой, – шептала Паолина побелевшими губами.

– Моя дорогая, не всем братьям удается так удачно, просто и выгодно избавиться от своих сестер. Я, например, могу вас уверить, потратил много сил, чтобы избавиться от своих.

– Но вы избавились от них, выдав их замуж, – ответила Паолина. – Я не могу поверить, о мой Бог, что вы продали их таким постыдным способом.

Герцог улыбнулся.

– У меня не было такой возможности, – произнес он. – Они все, могу поклясться, страшны как смертный грех.

Паолина топнула ногой от возмущения.

– Не надо острить, – резко произнесла она. – То, что вы мне предлагаете, – это жизнь, полная стыда и унижения, и вы это знаете.

– Я не могу предложить вам замужество, – ответил герцог. – Такова жизнь. Положение обязывает меня жениться на женщине, равной мне по рангу и положению, и с таким приданым, которое было бы максимально выгодно для этой провинции. Вам же я предлагаю роскошь, удобства, деньги и, что зависит уже от вас, счастье.

– Счастье в таких условиях невозможно, – ответила Паолина.

– Тогда мне придется удовлетвориться собственным счастьем, – сказал герцог. – Я не сомневаюсь, что обладание вами, а это именно то, что я намереваюсь сделать, сделает меня бесконечно счастливым.

Паолина посмотрела на него, потом сделала неожиданно шаг вперед и упала на колени.

– Отпустите меня, ваша светлость, – взмолилась она. – Существуют тысячи женщин, которые были бы польщены и обрадованы, оказавшись в моем положении. Возьмите их всех и отпустите меня.

Герцог наклонился и повернул к себе ее лицо.

– Вы приводите меня в восторг, – произнес он. – Я не могу припомнить, чтобы когда-нибудь раньше женщины падали передо мной на колени. Все в вас для меня так ново и свежо. Я чувствую, что вы мне никогда не наскучите, и нет никакого сомнения в том, что мы вместе познаем истинное счастье.

– А если нет, что тогда? – спросила Паолина. – Тогда вы выкинете меня, как, я уверена, поступали до того со многими другими женщинами?

– Я обеспечу вас, обещаю, – ответил герцог.

Паолина встала с колен.

– Мы разговариваем на разных языках, – сказала она тихим спокойным голосом. – Неужели вы не понимаете, что я воспринимаю ваше предложение как оскорбительное и унижающее мое достоинство? Неужели моя неприязнь, доходящая до ненависти, по отношению к вам для вас ничего не значит?

– Это значит только то, что вы нравитесь мне все больше, – ответил герцог. – Покорные женщины слишком доступны и надоедают слишком быстро. Если вы хотели своими словами подогреть интерес к себе, то сейчас вы этого добились.

– Тогда лучше бы я ничего не говорила, – пробормотала, вздохнув, Паолина. – Но все это правда. Я ненавижу вас! Я инстинктивно боялась вас с того момента, как впервые увидела. Вы мне противны! Когда вы прикасаетесь ко мне, я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не закричать.

– Тогда кричите, – произнес герцог, медленно поднимаясь с дивана, – потому что я собираюсь вас поцеловать.

Паолина испуганно вскрикнула и, увидев, что он не шутит, бросилась прочь. Несмотря на развевающийся кринолин, она быстро достигла двери, через которую слуги подавали обед, и изо всех сил дернула ее.

Дверь была заперта! Она попробовала еще раз, но поняла, что это было сделано специально.

Герцог стоял у камина и наблюдал за ней. Он не делал попыток преследовать ее.

– Вам не удастся сбежать, моя маленькая птичка, – произнес он, улыбаясь. – Я отослал слуг. Сейчас мы совершенно одни в этой прелестной клетке. Никто не услышит ваших криков, никто не придет, как бы вы ни старались. А эта дверь будет закрыта до завтрашнего утра, и до того момента вы целиком принадлежите мне.

– Я лучше умру! – закричала Паолина.

Герцог на это только рассмеялся.

– Ерунда! – воскликнул он. – Вы так молоды и так красивы. Жизнь пульсирует в ваших венах. И вы не потеряете ее только от того, что вас любит мужчина! И я обещаю вам, что, когда я пробужу в вас ответную любовь, вы поблагодарите меня за все.

В приливе панического страха Паолина повернулась к двери и стала бить по ней ногами.

– Выпустите меня! Выпустите! Помогите! – кричала она.

Ее голос показался слабым и неубедительным ей самой. Эти красивые стены были словно непроницаемы. Она подумала, что ее, наверное, не слышно даже в нескольких футах.

С чувством полной беспомощности она повернулась к герцогу.

– Неужели в вас нет ни капли жалости? – спросила она.

– Нет, – ответил он. – Всю свою жизнь я получаю то, что хочу. А сейчас я хочу вас больше, чем чего-нибудь раньше.

– Я буду бороться, – произнесла Паолина.

– Посмотрим, насколько вы сильны, – ответил герцог и стал медленно приближаться. Паолина попыталась снова убежать, но не могла сдвинуться с места. Он как будто загипнотизировал ее, так что она могла только стоять, упершись плечами в непокорную дверь и молясь о спасении, хотя и знала, что у нее не было ни малейшего шанса скрыться.

Он подходил все ближе и ближе, его темные глаза возбужденно горели, тонкие губы были плотно сжаты, а руки тянулись к ней.

Она закричала, но крик вышел слабым. Она попыталась сопротивляться, но безуспешно. Его сильные руки крепко держали ее. Она слышала, как от ее усилий рвется тонкое кружево, но он не прекращал целовать ее. Она почувствовала, что проигрывает, ее усилия были совершенно напрасными.

Его поцелуи становились все более настойчивыми и страстными. Она чувствовала, как его руки скользили по ее телу, и ее ненависть и отвращение достигли такой силы, что она чуть не упала в обморок.

Вдруг герцог поднял ее на руки. Девушка снова попыталась сопротивляться, но воля покинула ее. Она знала, куда он нес ее. Он направлялся к полуоткрытой двери в дальнем углу комнаты, которая вела в его спальню.

Она знала, что была полностью в его власти. Ее уже ничто не могло спасти. Все ее попытки сопротивления только еще больше разжигали его. В отчаянии она посмотрела ему в лицо и поняла, что окончательно погибла.

Внезапно раздался жуткий шум и звон разбившегося стекла. Герцог, все еще держа Павлину на руках, резко повернулся и увидел, как портьеры на одном из окон раздвинулись. Герцог невольно ослабил свою хватку, вероятно, от удивления, и Паолина быстрым движением высвободилась из его объятий и спрыгнула на пол.

– Харвей! – только и смогла выговорить она и побежала к нему, стоявшему с обнаженной шпагой, направленной на герцога.

– Харвей! Вы пришли! Как раз вовремя. Слава тебе, Господи!

Слезы текли по лицу Паолины. Во время всего этого кошмара она ни разу не заплакала, но сейчас слезы принесли облегчение и все ее тело расслабилось от сознания того, что она спасена.

– Что вы здесь делаете?

Герцог наконец очнулся и заговорил, а сэр Харвей, отстранив Паолину, подошел к нему.

– Я полагаю, что ответ вам известен.

– Я понял так, что вы приняли мои условия, – заметил герцог.

– Вы что, действительно думаете, что я позволю похитить женщину против ее воли? У вас извращенные вкусы, ваша светлость. Я никогда не навязываю свое общество насильно. Порядочные люди так не поступают.

– Это мое дело, а не ваше, – огрызнулся герцог. – Убирайтесь отсюда, или мои слуги вышвырнут вас вон.

– Я полагаю, что вы удалили слуг на ночь, – ответил сэр Харвей. – Этот вопрос мы разрешим без них. Возьмите свою шпагу.

– А если я откажусь драться с вами?

– Тогда я просто проткну вас, – сказал сэр Харвей. – Я полагаю, однако, что вы джентльмен, а при данных обстоятельствах разница в положении не имеет значения.

Ничего не говоря, герцог вытащил свою шпагу из ножен, висевших на парчовой перевязи на спинке одного из кресел. Ее лезвие отражало свет свечей, когда он без предупреждения ринулся на сэра Харвея. Только необычная скорость, с которой сэр Харвей уклонился от удара, спасла его жизнь.

– Итак, это и есть ваш стиль фехтования, подонок? – процедил он сквозь зубы.

Наблюдая за ними, Паолина подумала, что никогда прежде не видела такой ловкости, быстроты выпадов и твердой решимости победить.

Каждый из них дрался насмерть. Это было ясно по напряжению, написанному на лице сэра Харвея, по стальному блеску его глаз и решительно сжатым губам. Лицо герцога выражало бешенство, клокотавшее в нем, и неукротимую ярость.

Но несмотря на то, что ему мешал такой настрой, из них двоих он был лучшим фехтовальщиком. Он атаковал с яростью, которая ясно показывала Паолине, что никакого снисхождения для проигравшего быть не может.

Во время их сражения маленькие столики, бесценные предметы искусства, стулья с бесчисленными амурами, вазы вместе с их экзотичным содержимым летели на пол. Софа была отброшена в сторону. Обеденный стол кто-то толкнул так, что все свалилось на пол. Орхидеи лежали растоптанными среди разбитых хрустальных бокалов и золотых безделушек, падавших со всех сторон.

– Я убью тебя за это! – крикнул герцог, когда сэр Харвей опрокинул столик, уставленный антикварными вещами из нефрита и эмали, и разбил огромную вазу из венецианского стекла.

– Если только я не сделаю этого раньше, – ответил сэр Харвей. – Существует и такая возможность, не забывайте об этом.

– В этом случае мои солдаты кинут ваш труп на корм воронам, – резко возразил герцог. – И я сомневаюсь, что ваша сестра предпочтет заниматься любовью с ними.

– Ей не придется делать такой выбор, – ответил сэр Харвей и, сделав внезапный выпад, проткнул камзол и ранил герцога в руку. На рукаве сразу показалась кровь.

Возможно, вид крови заставил Паолину понять, что у этой схватки может быть лишь один исход. Если только ранить герцога, он рано или поздно отомстит сэру Харвею и ей и, может быть, добьется их ареста. Только если герцог умрет, они могут быть свободными и спокойными за свою жизнь.

И все-таки, несмотря на то, что она ненавидела его, девушка не могла заставить себя желать чьей-то смерти. Она едва не закричала, чтобы они прекратили драться. Стоит ли она такой схватки? Паолина заметила, что сейчас они уже были настолько захвачены борьбой, что она, как первоначальная причина, отошла на второй план.

Движения противников ускорились, схватка становилась все стремительнее и яростнее. Они на время прекратили оскорблять друг друга. Паолина могла слышать собственное дыхание в этой странной тишине. Герцог начинал проигрывать. Он был старше из них двоих и тяжелее. К тому же если Паолина едва притронулась к обеду, то он ел много и соответственно съеденному пил вино.

Пот стекал с его лица, и сэр Харвей видел, что преимущество на его стороне. Несмотря на то, что он тоже начинал уставать, он, превозмогая боль, отвлек внимание соперника и, пока герцог пытался уследить за его маневрами, сделал внезапный выпад.

Его шпага проткнула камзол и вошла в грудь герцога. Тот закачался и уронил свою шпагу, прижав руку к ране, после чего медленно упал на пол.

Паолина подбежала к нему.

– Он мертв? – спросила она.

На белоснежном камзоле герцога стало расплываться ярко-алое пятно. Сэр Харвей наклонился и снял с него камзол.

– Дайте мне салфетку, – сказал он.

Паолина поспешила выполнить приказ. Сэр Харвей тем временем оторвал ту часть рубашки, под которой была рана. Она оказалась не такой глубокой, как показалось Паолине сначала.

– Вы убили его? – снова спросила она.

Сэр Харвей покачал головой.

– Слава богу, нет, – ответил он. – Он потерял сознание скорее от шока, чем от ранения.

Пока он говорил, он успел сделать прокладку из салфетки, наложил ее на рану и ловко забинтовал герцога.

– Откуда вы знаете, как это делается? – удивленно спросила Паолина.

– За свою жизнь я научился многим вещам, – ответил сэр Харвей, – и эта одна из самых полезных. Будьте любезны, принесите диванные подушки с той софы. Нужно подпереть его чем-нибудь.

Герцог был все еще без сознания. Сэр Харвей посадил его прямо и подложил подушки под спину и поврежденную руку.

В конце концов он выглядел вполне прилично.

– Он все еще не приходит в себя, – произнесла Паолина и с сомнением в голосе добавила: – Вы точно уверены, что он еще жив?

– Да, – ответил сэр Харвей. – Это всего лишь поверхностная рана. Вот если бы она была несколькими дюймами глубже, тогда другое дело.

– Мы не можем оставить его в таком положении, – сказала Паолина. – Да и в любом случае дверь заперта.

– Мы уйдем тем же путем, каким я пришел сюда, – резко произнес сэр Харвей. – А с ним ничего не случится до утра. Накройте его чем-нибудь вроде одеяла. У него должен быть озноб, когда он придет в себя.

Выполняя его поручение, Паолине пришлось открыть дверь и войти в спальню, которая при свете множества свечей казалась еще красивее, чем маленький салон, в котором они обедали.

Кровать и вся мебель в комнате были украшены искусной резьбой по дереву, покрытой позолотой. Основными сюжетами были купидоны, игравшие с дельфинами или возлагавшие огромные букеты роз к ногам Венеры.

Это великолепие заставило Паолину вздрогнуть, но, сбросив с себя оцепенение, она сосредоточилась на том, зачем пришла. Она сдернула с широкой кровати вышитое покрывало и поспешила с ним обратно.

– Это подойдет, – бросил сэр Харвей, едва взглянув на то, что она принесла.

Они закутали ноги герцога и все его тело в покрывало. Затем сэр Харвей подобрал свою шпагу, вложил ее в ножны и оглядел комнату, как-будто что-то ища.

– Что вам нужно? – спросила Паолина.

– Что-нибудь, чтобы согреть вас, – ответил он. —По-моему, вот это пригодится.

Он сдернул с одного из столиков, оставшихся нетронутыми после драки, искусно вышитую скатерть. Она была сделана из атласа, богато вышитого цветным шелком и украшенного миниатюрными драгоценными камешками. По краям она была обшита тонким кружевом. На то, что из-за его действий на пол полетела ваза с орхидеями и другими редкими цветами, сэр Харвей не обратил ни малейшего внимания.

– Накиньте это, – произнес он, закутывая ее плечи. – У нас впереди долгое путешествие.

– Путешествие? – переспросила Паолина.

– Мы не можем терять времени на объяснения, – ответил сэр Харвей. – Пойдемте.

Бросив последний взгляд на герцога, который уже начал приходить в себя, судя по стонам, он отдернул ту занавеску, из-за которой появился. Затем сэр Харвей провел Паолину на небольшой балкон. Они были на первом этаже, и она увидела, что эта сторона дома ближе к земле. И все же, когда девушка посмотрела вниз, то убедилась, что они находятся достаточно высоко.

– А как мы спустимся? – спросила она.

– Тем же путем, которым я поднялся, – ответил он. – Вы найдете опору среди глициний.

Паолина посмотрела туда, куда он показал, и вздрогнула.

– Но я не могу этого сделать.

– Вперед, – скомандовал он. – У нас нет времени на пререкания.

Она хотела возразить, но какая-то гордость, о существовании которой она раньше не подозревала, заставила ее промолчать. Держась дрожащими, вдруг ставшими холодными как лед, руками за переплетенные стебли глицинии, она очень осторожно подошла к краю балкона.

Сэр Харвей разрешил ее колебания, подняв ее и переставив за ограждение.

– Я буду держать вас, – сказал он. – Не бойтесь, просто найдите опору для ног.

– Пожалуйста, не отпускайте меня, – попросила Паолина.

– Все будет хорошо, – мягко произнес он. – А теперь переставьте вниз свою правую руку и левую ногу одновременно.

Несмотря на дрожь, из-за которой она с трудом понимала, что он говорит, ей каким-то образом удалось выполнить его указания. Он крепко держал ее за талию, а потом, по мере ее продвижения, поддерживал ее за руки и наконец отпустил.

От страха Паолина не могла двигаться несколько секунд, но, собравшись с духом, она сделала еще один шаг вниз, и, когда под ней обломилась ветка, девушка едва не обмерла от страха.

– Все идет хорошо, – донесся до нее сверху голос сэра Харвея. – Держите себя в руках. Осталось всего несколько футов до земли.

Его голос привел ее в чувство, и уже через минуту Паолина почувствовала под ногами твердую землю. В итоге у нее были исцарапаны руки и испорчено платье.

Она подняла скатерть, которая упала с ее плеч, и снова закуталась в нее. Сэр Харвей тем временем быстро и ловко спускался по стене. Достигнув земли, он, не говоря ни слова, повел ее в тень от деревьев, окружавших дом.

– Идите за мной, – произнес он, – нам совсем не нужно, чтобы нас увидели и поймали при таком положении дел.

Они бросились бежать по каким-то аллеям, обсаженным подстриженными кустарниками. Они бежали так быстро, что Паолина то и дело задевала ногами за корни деревьев и непременно упала бы, если бы не сэр Харвей, который все время был рядом и вовремя поддерживал ее.

Ее юбка зацепилась за кусты ежевики. Она оборвала ткань и побежала дальше. Девушка уже задыхалась и не могла говорить, когд наконец через четверть часа они выбежали из парка на дорогу. В свете луны Паолина увидела, что там их ожидала дорожная карета.

Сэр Харвей поспешил вперед и открыл дверь. Внутри висел зажженный фонарь, и, к своему великому удивлению, Паолина заметила, что на сиденье лежал связанный по рукам и ногам человек с кляпом во рту. Его широко открытые глаза испуганно смотрели на сэра Харвея.

– Все в порядке, милейший, – обратился к нему сэр Харвей. – Я сделал то, что должен был сделать, и вернулся, чтобы освободить тебя.

Он быстро развязал веревки на его руках и ногах, после чего вытащил носовой платок изо рта.

– Послушай, – произнес сэр Харвей. – Я очень тороплюсь и у меня нет времени пререкаться с тобой. Залезай на свое место и отвези меня на побережье, как тебе и велели. Если ты доставишь нас туда за три часа, получишь крону. А за каждые пятнадцать минут, на которые тебе удастся сократить наше путешествие, я буду доплачивать еще по кроне. Это понятно? А сейчас, если хочешь заработать побольше, поторопись.

– А что скажет его светлость?

– Тебя не должно волновать, что скажет его светлость, – ответил сэр Харвей. – Тебе было приказано доставить меня на побережье несколько часов назад. Мы немного задержались, но теперь все идет согласно приказу. Все понятно?

– Si, ваша милость, – со вздохом сказал он, как бы покоряясь судьбе.

Он взобрался на козлы, а сэр Харвей помог Паолине сесть в экипаж. Затем он закрыл дверь и они тронулись. Кучер явно поставил себе задачу заработать столько денег, на сколько способны были его лошади. Он пустил их галопом, и карету трясло так, что Паолина постоянно падала на сэра Харвея, пока он, рассмеявшись, не прижал ее к себе.

– Вот так-то лучше, – произнес он.

– Что вы делаете? Куда мы сейчас направляемся? – спросила Паолина.

– Мы направляемся в Венецию, – ответил сэр Харвей. – Мы первоначально туда и собирались, не правда ли?

Он говорил в шутливом тоне, и Паолина приложила к его губам палец.

– Не надо смеяться, – попросила она. – Мне сейчас как-то не до этого. Все, о чем я могу думать, это о том, что вы, появившись вовремя, спасли меня, когда я уже потеряла всякую надежду.

– Я бы мог прийти и раньше, – ответил сэр Харвей, – но пришлось ждать, пока все слуги уйдут из дома.

Паолина удивленно посмотрела на него.

– Как вы узнали, что они уйдут?

– Я поймал одного из лакеев, который вышел из задних построек, чтобы подышать свежим воздухом. Я приналег на этого несчастного, пока он не сообщил мне все, что было нужно. Затем я привязал его к дереву. Думаю, к утру его найдут.

– Так вот как вы узнали, где я была! – воскликнула Паолина.

– Да, – отозвался сэр Харвей. – Но надо сказать, что когда я увидел дом, то был несколько шокирован его размером.

– А как вы вообще узнали, где я нахожусь?

– К моему счастью, капитан отряда герцога проговорился об этом после того, как предложил мне очаровательную сделку: три тысячи крон за вас.

– Три тысячи крон! – воскликнула Паолина. – Неужели так много?

– Это приличная сумма, не правда ли? Я даже и не подозревал, что вы так дорого стоите, – произнес сэр Харвей, усмехнувшись.

– А где вы встретились с капитаном? – спросила Паолина.

– Кажется, придется рассказывать всю историю с самого начала, – сказал с улыбкой сэр Харвей. – Когда я покинул гостиницу и отправился на прогулку верхом, то где-то через пять минут после того, как я выехал из города, я повстречал герцога.

– Он тоже катался верхом? – спросила Паолина.

– Нет, он был в карете. Я поприветствовал его, он остановил экипаж и спросил, куда я направляюсь. Я сказал ему, что нуждаюсь в физической нагрузке, и он посоветовал мне маршрут. Я сообщил ему, что не хотел бы задерживаться, так как мы приглашены в гости, но он заверил меня, что окрестности стоят того, чтобы на них посмотреть, а времени это займет совсем немного.

Сэр Харвей усмехнулся с досадой в голосе.

– Я был настолько глуп, что поверил ему и поехал дальше, ничего не подозревая. Где-то через полчаса, когда я уже повернул обратно, я увидел группу всадников, которые направлялись прямо ко мне. По их форме я понял, что это люди герцога. Их начальник подъехал ко мне, так, чтобы остальные не слышали нашего разговора, и сказал, что у герцога для меня есть очень выгодное предложение.

– А вы догадывались, какого рода будет это предложение? – спросила Паолина.

Сэр Харвей покачал головой.

– Нет, поначалу я ничего не понял. Этот капитан был, по-видимому, достаточно порядочным человеком, Я думаю, ему совсем не нравилось подобное поручение.

– Меня это не удивляет, – заметила Паолина.

– В общем, он жался и мялся, а потом выложил все сразу. Я получаю большую сумму денег, если немедленно выезжаю на побережье в карете, предоставленной мне герцогом. Там меня будет ждать его бурчиелло, которое доставит меня в Венецию. А о существовании своей сестры я с этого момента должен забыть.

– Три тысячи крон! – воскликнула Паолина. – И из-за меня вы отказались от них!

В ее голосе звучало благоговение и другое едва уловимое чувство, похожее на нежность.

– Отказался! – воскликнул сэр Харвей. – Но я ни от чего не отказывался. Наоборот, я взял их.

– Взяли? Что вы имеете в виду? – спросила Паолина.

– Именно то, что сказал, – ответил сэр Харвей. – Я взял эти три тысячи крон. Это было единственно правильное решение. Несмотря на мое мгновенное согласие взять деньги, капитан на всякий случай предупредил меня, что в случае моего отказа со мной мог случиться весьма прискорбный несчастный случай во время прогулки верхом. И тогда вы могли бы лишиться своего единственного родственника.

– Но это же преступление! – закричала Паолина.

– Конечно, – ответил сэр Харвей. – Но при таких условиях герцог добивался своего, а я терял все. Так что оставался единственный выход – принять предложение герцога и поблагодарить за него.

– Но... но что же произошло потом? – спросила Паолина.

– Ну, так как капитан пообещал, что карета будет ждать меня у гостиницы, то я поспешил туда и, как и предполагал, вас там уже не было. Я собрал наши чемоданы и погрузил в карету. Я заплатил по всем счетам в гостинице и, конечно, наши долги портным, которые, к счастью, прислали всю оставшуюся одежду двадцатью минутами раньше. Затем я сел в карету и приказал кучеру ехать к побережью.

Он помолчал и затем продолжал:

– Как только мы выехали из города, я заставил его повернуть обратно. Как я уже говорил, мне с помощью наводящих вопросов удалось выведать, куда вас увез герцог. Мне как-то с трудом верилось, что он будет держать вас в замке в городе. Потом, когда мы подъехали к охотничьему дому, я остановил карету, связал кучера, как вы могли видеть, и прошел оставшуюся часть пути пешком.

– И вы пришли как раз вовремя! – воскликнула Паолина. – Я уже потеряла всякую надежду. Герцог сказал мне, что предложил вам сделку, и хотя я не верила, что вы приняли его условия, в тот момент мне было по-настоящему страшно.

– Неужели вы действительно думали, что я вас брошу? – спросил сэр Харвей.

– А что вам мешало это сделать? – ответила Паолина. – В конце концов, как сказал герцог, что такое сестра?

– Возможно, вам повезло, что вы мне не сестра, – сказал сэр Харвей. – Для кого-нибудь другого три тысячи крон могли показаться очень большой суммой.

Паолина знала, что он просто поддразнивал ее, но когда она заговорила, в ее голосе не было иронии:

– Я не могу выразить словами свою признательность за то, что вы спасли меня, рискуя собственной жизнью. Если бы герцог убил вас, что бы тогда было?

– Вам бы пришлось заботиться о себе самой, – ответил сэр Харвей. – И мне кажется, что вы не так уж беспомощны, как выглядите.

– Он был очень силен, – сказала Паолина.

Она вздрогнула, когда вспомнила, с какой силой он поднял ее на руки и отчаяние от собственной беспомощности. Она внезапно обернулась и уткнулась лицом в его плечо.

– Я никогда не смогу это забыть, – пробормотала она. – Он... он поцеловал меня.

Сэр Харвей обнял ее.

– Забудьте все это, – произнес он. – Это была моя ошибка. Я должен был понять с самого начала, что герцогу нельзя доверять. Но в любом случае я не предполагал, что он может зайти так далеко.

– Как он мог решиться на такой шаг? – пробормотала Паолина, по-прежнему пряча лицо на плече сэра Харвея.

– Если подумать, то он не слишком многим рисковал, – ответил сэр Харвей. – Мы всего лишь два путешественника без положения в здешнем обществе. У нас нет ни слуг, ни охраны. Если мы внезапно исчезнем, то пройдут месяцы, пока об этом узнает английский консул в Риме. А до этого никто палец о палец не ударит.

– Не надо, – попросила Паолина, всхлипнув. – Я не могу этого слышать.

Сэр Харвей погладил ее по голове.

– Просто смотрите на это, как на приключение, – произнес он. – Вы в безопасности, а это самое главное.

– А разве мы в безопасности? – спросила Паолина. – А что будет завтра утром, когда найдут герцога? Вдруг он умрет?

– Он не умрет, – ответил сэр Харвей. – К тому же к утру мы будем уже в Венеции. А там у герцога нет власти, у города есть собственные правители. А когда мы будем возвращаться, то не думаю, что мы будем проезжать через Феррару.

– А как же деньги? – воскликнула Паолина. – Он не потребует их обратно?

– С какой стати? – спросил сэр Харвей. – Даже герцог не может открыто заявить, что похитил молодую англичанку благородного происхождения. И он не сможет доказать, что я продал свою сестру за три тысячи крон.

– Но мы не можем оставить себе эти деньги, – сказала Паолина.

– Неужели? – произнес сэр Харвей, улыбаясь. – Я много раз говорил, что я авантюрист. И если мне предоставляется возможность досадить герцогу, взять деньги и получить обратно мою очаровательную маленькую сестренку, то я должен совсем сойти с ума, чтобы упустить такой шанс.

– И все-таки я думаю, что это неправильно, – возразила Паолина, но как-то не очень уверенно.

– Я полагаю, это будет неплохим уроком для герцога, – сказал сэр Харвей.

– Я его ненавижу, – прошептала Паолина. – Даже когда вы ранили его, я не почувствовала никакой жалости.

– А у вас и не было причин для нее, – ответил сэр Харвей. – Но разве я не говорил, что вам лучше забыть все это? Это был кошмар, но он окончился.

– Вы точно уверены в этом? – спросила Паолина. – А вдруг он поймает нас? Может быть, его солдаты уже ищут нас?

– Прекратите бояться и все время думать только о плохом, – сказал он. – Это всего лишь приключение, поэтому делайте, как я, и принимайте все как есть.

– Вы не понимаете, – возразила Паолина.

– Что? – спросил сэр Харвей. – Мы вместе, мы направляемся в Венецию с гораздо большим состоянием, чем предполагали. Что может быть лучше!

Паолина не ответила. Она думала о Венеции, где другой мужчина будет смотреть на нее такими же жадными глазами, как сегодня герцог, и с этим мужчиной ей предстоит путешествовать в золотой гондоле.

Глава шестая

Паолина открыла глаза и в первое мгновение ей показалось, что кругом еще ночь и она видит перед собой огромную люстру, в которой пылала добрая сотня свечей. Но затем девушка поняла, что это было всего лишь солнце, переливавшееся всеми цветами радуги в стеклянных окнах бурчиелло и оставлявшее множество отблесков на позолоченных деталях, украшавших рамы.

Приподнявшись, она обнаружила, что уже наступило утро. Снаружи до нее доносились чьи-то голоса. Один из них принадлежал сэру Харвею.

При мысли о нем Паолина поспешно бросила взгляд в сторону зеркала, прикрепленного к стене маленькой каюты, и увидела там свое лицо, покрытое после сна нежно-розовым румянцем, глаза под слегка припухшими веками еще хранили мечтательное выражение. Она поднесла руки к волосам и потом, едва встав с кушетки, на которой спала, выглянула в окно и издала восклицание, полное искреннего восторга.

Они были в Венеции! Паолина могла любоваться величественного вида дворцами по обе стороны канала, гондолами, медленно плывущими по голубой глади вод, круглым куполом церкви Санта-Мария делла Салуте. Ей хотелось смотреть на все это великолепие, не пропуская ничего.

Она наскоро поправила прическу, после чего открыла дверь каюты и окликнула сэра Харвея.

– Почему вы не сказали мне, что мы уже на месте? – спросила девушка. – Зачем вы позволили мне так долго спать?

Он протянул руку, помогая ей выбраться на узкую палубу, где стоял сам.

– Да, мы уже на месте, – сказал он. – Но мне было жаль вас будить. Вы выглядели такой уставшей прошлой ночью.

– Я с трудом могу припомнить, как мы поднялись на борт, – отозвалась Паолина. – Наверное, это вы перенесли меня.

– Да, я, – согласился сэр Харвей. – Но мне показалось, что у вас не хватит сил идти самой.

– Ах! Теперь я все вспомнила, – воскликнула Паолина. – И, если я не ошибаюсь, вы еще разговаривали о чем-то с кучером. Он тоже отправился с нами?

Сэр Харвей утвердительно кивнул.

– Он сейчас там, – ответил он, сделав жест рукой в сторону кормы, где молодой человек сидел, обхватив руками колени и озираясь вокруг себя с явным удовольствием.

– Это было очень великодушным поступком с вашей стороны, – мягко произнесла Паолина.

... Когда после отчаянной скачки, опасаясь ежеминутно преследования со стороны солдат герцога, они наконец оказались на берегу, Паолина нашла в себе силы подняться, в то время как сэр Харвей вышел из экипажа, чтобы убедиться в том, что корабль уже ожидал их.

Он отсутствовал довольно долго, и девушка сидела одна в темноте, терзаемая страхом и тревогой – как бы что-нибудь в последний момент не помешало их бегству. Но когда сэр Харвей вернулся, она могла заметить при свете фонарей, что он улыбался.

– Все готово к отплытию, – сообщил он. – Сейчас придут слуги, чтобы отнести на борт наш багаж.

Засунув руку в карман, он вынул кошелек.

– Вот тебе три кроны[3], – обратился он к кучеру. – Ты хорошо справился со своей задачей, и я тебе очень признателен.

Кучер – совсем молодой человек, почти юноша – взял деньги с явным нетерпением, чего и следовало ожидать.

– Благодарю вас, ваша милость, – произнес он, – но я не осмелюсь вернуться обратно к герцогу.

– Вот как?! – воскликнул сэр Харвей. – Почему же?

– Потому, ваша милость, что за мою жизнь никто не даст сейчас и ломаного гроша. Его светлость обязательно дознается, что это я помог скрыться вам вместе с вашей сестрой. И даже если я стану клясться и божиться, что вы силой связали меня и заткнули мне рот кляпом, он заявит в ответ, что, после того, как вы вернулись, я должен был отказаться везти вас или, по крайней мере, доставить вас туда, где вас могли захватить его люди.

Сэр Харвей рассмеялся.

– Не трусь, парень, – сказал он. – Может быть, все не так плохо, как ты думаешь.

– Герцог никогда не прощает тех, кто не выполняет его приказаний, – произнес молодой человек уныло. Последовала короткая пауза и затем он добавил: – Прошу вас, возьмите меня с собой, ваша милость!

Сэр Харвей выглядел изумленным.

– Но что ты умеешь делать?

– Я мог бы служить при вашей милости камердинером. Мой отец когда-то служил в одной из миланских гостиниц, и мне часто случалось выполнять его обязанности, когда я был еще подростком. Возьмите меня с собой, умоляю вас!

– Ладно, – ответил сэр Харвей. – Я уже и так изрядно досадил герцогу, так что одно лишнее дельце не в счет. Но сейчас тебе лучше позаботиться о лошадях.

– Неподалеку отсюда есть трактир, где я так или иначе должен был их оставить, – произнес юноша. – Не могли бы вы, ваша милость, немного подождать, пока я отведу их туда?

– Я даю тебе ровно двадцать минут, – ответил Харвей.

Лицо итальянца просияло, и, с жаром произнеся:

«Gracie mille»[4], он тотчас бросился на помощь слугам, направлявшимся к ним по тропинке со стороны моря, чтобы снять сундуки с крыши экипажа.

«Это было благородным поступком», – решила про себя Паолина. Глаза ее слипались, и, как ей показалось, прошло немало времени, прежде чем ее подняли на руки и перенесли на борт корабля. Насколько могла припомнить девушка, она пробормотала в ответ нечто похожее на слова благодарности и затем, едва ее голова коснулась подушки, погрузилась в глубокий сон, который ничто не могло нарушить в течение всей ночи.

Теперь же весь мир вокруг казался слишком удивительным и прекрасным, чтобы охватить его взглядом. Готические храмы, мраморные особняки эпохи Возрождения, построенные Ломбарди[5], располагавшиеся по обе стороны от Большого Канала, поражали своим великолепием. Это было сродни чуду, подумала она, слушая голоса гребцов, сообщавших названия дворцов, каждый из которых принадлежал какому-нибудь богатому и влиятельному семейству.

Гондольеры, замершие в ожидании, в соломенных шляпах и красных шарфах, представляли собой столь же живописное зрелище, как и лакеи, которые стояли на ступеньках, готовые встретить гостей, прибывавших с визитом к их хозяевам. Последние были одеты в ливреи из шелка и бархата самых ярких и красочных тонов, отделанные золотыми и серебряными галунами. Их напудренные парики казались такими же белоснежными, как чулки и перчатки. Все здесь, с точки зрения Паолины, свидетельствовало о богатстве и привычке к роскоши. Каждый балкон в изобилии украшали цветы, а также гобелены и драпировки, покрытые изумительной вышивкой, перекинутые через балюстраду. Гондолы, привязанные к установленным перед каждым зданием pali[6], были расцвечены гербами самых знатных аристократических фамилий, а фонари, крючки-подвески были сделаны из чистого золота, иногда даже с драгоценными камнями.

Корабль медленно плыл вперед по каналу, пока не остановился перед великолепным палаццо с широкими мраморными ступенями, покрытыми до самого края воды ковром изысканной работы.

– Почему мы остановились здесь? – спросила шепотом Паолина.

– Это наш дом, – ответил сэр Харвей.

– Наш! – воскликнула она в крайнем изумлении. – Но ведь он слишком большой, слишком роскошный! Как мы можем позволить себе что-либо подобное?

Девушка говорила по-английски, однако сэр Харвей поднес палец к губам.

– Т-с-с! – предостерег он ее. – В Венеции даже стены имеют уши. Идите и осмотрите ваше новое жилище. Полагаю, оно должно прийтись вам по вкусу.

Он спустился по трапу бурчиелло и подал руку Паолине, помогая ей сойти на набережную. Она медленно последовала за ним. Лакеи в ливреях по обе стороны лестницы кланялись им, а мажордом приветствовал их у самых дверей палаццо.

– Все ваши распоряжения выполнены, ваша милость, – сказал он. – Я нанял штат слуг, достойных вашего высокого положения, и искренне надеюсь, что мои скромные усилия заслужат ваше одобрение.

Сэр Харвей взмахом руки отослал его, и они вошли в большой парадный вестибюль, откуда по широкой лестнице поднялись на верхний этаж, великолепные апартаменты которого образовывали длинную широкую анфиладу. Как догадалась Паолина, они были специально предназначены для торжественных приемов.

Убранство комнат отличалось пышностью и безупречным вкусом. Здесь были чудесные люстры из знаменитого венецианского художественного стекла с острова Мурано, украшенные серебряными подвесками, и мебель, подобно которой Паолине не приходилось видеть никогда. На столах эбенового дерева, инкрустированных слоновой костью, были расставлены старинные статуэтки и изделия из бронзы и горного хрусталя. Но особо обратили на себя внимание девушки стены с чудесными панно на сюжеты из древнегреческой мифологии, которые изображали богов и богинь, предающихся вакхическому веселью, и массивные потолки с деревянными балками, покрытыми резьбой, краски расписных плафонов в обрамлении лепных узоров соперничали друг с другом в яркости и великолепии.

– Неужели этот дворец на самом деле наш? – спросила Паолина голосом, полным благоговейного трепета.

– Мы сняли его на два месяца, – ответил сэр Харвей. – К концу этого срока мы либо вынуждены будем подыскать себе дешевые комнаты рядом с каким-нибудь отдаленным каналом, либо вы переедете в еще более шикарный дворец. Это палаццо не из самых богатых.

– Кому оно принадлежит? – спросила Паолина.

– Одному итальянскому князю, который решил посетить свои владения в другой части страны. Он не стал бы сдавать дворец внаем, если бы как раз накануне своего отъезда не проиграл в карты большую сумму денег, которую ему нужно как можно скорее вернуть. На самом деле мы должны быть признательны Фортуне за то, что имеем возможность жить здесь.

– Я даже не ожидала подобного великолепия, – произнесла Паолина.

– И я, признаться, тоже, – согласился с нею сэр Харвей. – Не сомневаюсь, что агент, посланный мною для переговоров, возьмет с меня порядочную сумму за свои услуги, но уверен, что дело того стоит.

Паолина между тем выбежала на балкон, выходивший на канал.

– Здесь так красиво! – воскликнула она. – Невозможно представить себе что-либо, больше похожее на волшебную сказку, чем этот город, выросший посреди лагуны. Взгляните, здесь так мелко, и все же вода преображает весь вид вокруг себя, словно магическое зеркало. Я не могу поверить, что все это мне не грезится.

– Тут нет ничего нереального, – заверил ее сэр Харвей. – Ну а теперь, наверное, вы хотели бы удалиться к себе в спальню? К вашим услугам горничная, которая будет выполнять любые ваши желания.

– Да, конечно, мне необходимо переодеться с дороги, – ответила Паолина.

Она улыбнулась молодой девушке-итальянке, которая присела перед нею в реверансе.

– Больше всего на свете я хочу сейчас принять ванну и сменить платье. Вряд ли у меня хватит духу даже просто взглянуть на него после того, что случилось прошлой ночью.

– Я выброшу его совсем, – ответил сэр Харвей, – и вместе с ним все ваши воспоминания о том, что произошло.

– Я никогда не забуду о том, что вы сделали для меня, – возразила Паолина.

– Забудьте и об этом тоже, – посоветовал ей сэр Харвей. – А теперь идите и приведите себя в порядок. Я не хочу, чтобы кто-нибудь увидел вас в таком виде.

Тон его слов был непринужденным, но щеки Паолины вспыхнули румянцем. Ей только сейчас вдруг пришло в голову, что ее волосы нуждались в уходе парикмахера, а ее платье, порванное и испачканное после настойчивых домогательств герцога и поспешного спуска вниз по веткам глицинии, сверх того оказалось изрядно помятым после морского путешествия. Хотя девушка не привыкла уделять много внимания своей внешности, слова сэра Харвея задели ее: она чувствовала себя неловко при мысли, что именно он упрекнул ее за неопрятный вид.

Не сказав ни слова, она отвернулась и последовала за горничной через анфиладу комнат в спальню, которая была предназначена для нее. Это была прелестная комната, но Паолина не замечала вокруг себя ничего, кроме собственного отражения в зеркале. Если бы у нее было больше времени сразу после того, как она проснулась! Знай она заранее, она обязательно распорядилась бы достать все необходимые принадлежности туалета из сундука, в котором они были сложены.

Теперь горничная принесла ей ее вещи и разложила на кровати одно из платьев, заказанных в Ферраре, которое еще даже не было доставлено к тому моменту, когда слуги герцога похитили ее. Паолина внимательно разглядывала платье, стараясь определить, произведет ли оно должное впечатление на сэра Харвея. Оно было сшито из бледно-зеленого цвета парчи и украшено букетиками фиалок, скрепленных бархатной лентой. Платье казалось Паолине таким красивым, что она не сразу решилась его надеть. Вместе с тем она понимала, что в той атмосфере роскоши и богатства, которая царила в Венеции, оно не только не представляло собой ничего исключительного, но, напротив, выглядело бы самым что ни на есть обыкновенным.

Однако, когда Паолина приняла ванну, безропотно позволила парикмахеру уложить ее волосы по последней моде и с помощью горничной облачилась в платье из зеленой парчи, предчувствие подсказывало, ей, что ни одна мелочь не ускользнет от критического взгляда сэра Харвея. Она послала горничную удостовериться, готов ли он принять ее, и та, вернувшись, сообщила девушке, что сэр Харвей ожидал ее в банкетном зале. Лишь тогда Паолина сообразила, что совершенно ничего не ела после обеда накануне вместе с герцогом. Сейчас она заметно проголодалась и с удвоенной энергией поспешила через анфиладу, торопясь разыскать сэра Харвея и выяснить его планы на остаток дня.

Но едва она стремительными шагами вошла в банкетный зал – огромное, квадратной формы помещение с массивным мраморным камином и богато украшенным лепным орнаментом плафоном, на котором рукою искусного мастера были изображены различные эпизоды из истории Венеции, – как тут же остановилась на пороге. Сэр Харвей был тут не один. Он беседовал с двумя молодыми людьми, судя по одежде, принадлежавшими к высшему обществу. При ее появлении они встали со своих мест и вежливо поклонились, ожидая, пока сэр Харвей сделает представления.

– Моя сестра, – коротко произнес сэр Харвей. – Паолина, позволь мне представить тебе маркиза Долиони и графа Алессандро Кальбо.

Паолина сделала реверанс, после чего маркиз поднес ее руку к своим губам. Он был привлекательным на вид, довольно серьезным молодым человеком примерно двадцати шести лет. По сравнению с его спутником костюм маркиза казался достаточно скромным, однако весь его облик свидетельствовал о состоятельности и привычке к изобилию житейских благ.

– Маркиз явился сюда, – продолжал сэр Харвей, – в надежде встретиться со своим старым приятелем, князем Фосколо, которому принадлежит это палаццо. Я уже сказал ему, что мы только этим утром прибыли в Венецию из-за границы в качестве гостей князя в его отсутствие.

– Да, конечно, – произнесла Паолина машинально, недоумевая, к чему вел весь этот разговор, и не будучи уверенной, чего именно ожидал от нее сэр Харвей.

– Мы как раз собирались поесть, и я предложил господину маркизу и его другу присоединиться к нам, – сказал сэр Харвей. – Разумеется, сейчас немного позднее время для завтрака, но у нас с сестрой не было во рту маковой росинки со вчерашнего вечера.

– Это вам принадлежит бурчиелло, которое стоит у порога? – осведомился маркиз. – Мой друг и я были в восторге от его мореходных качеств.

– Мы не вправе претендовать на чужую собственность, – ответил сэр Харвей. – Его одолжил нам герцог Феррары, который оказал нам гостеприимство, пока мы находились в этом городе.

– Вот оно что! – воскликнул маркиз. – Мне доводилось встречаться с герцогом несколько лет тому назад, когда я был еще подростком. Он часто навещал моего отца в его поместьях на юге Италии.

– Боюсь, что, когда мы его покинули, он чувствовал себя неважно, – заметил сэр Харвей, и в глазах его блеснул лукавый огонек.

– Мне очень жаль это слышать, – отозвался молодой маркиз.

Он говорил спокойным и сдержанным тоном, одновременно не сводя глаз с Паолины. Испытывая легкое смущение под его пристальным взором, девушка проследовала к столу, на который слуги уже поставили чашки с горячим дымящимся шоколадом, свежий хлеб, вино и блюда с рыбой, мясом молодого барашка и морскими деликатесами, приготовленными с рисом. Паолина так проголодалась, что готова была съесть все, что угодно, но утонченный вкус предложенных им блюд удовлетворил бы даже самого требовательного гурмана. Она заметила, однако, что пока сэр Харвей ел с аппетитом все, что им подавали, их гости только выпили по рюмочке вина.

– Расскажите нам о последних светских сплетнях, – попросил их сэр Харвей.

– Это заняло бы слишком много времени, – отозвался маркиз. – Вы обязательно должны познакомиться с моей сестрой. Мой дворец находится совсем недалеко отсюда, и там вы найдете гостиную, из которой исходят все слухи, все сплетни и, готов поклясться, все скандалы в Венеции.

– Ваша сестра замужем? – спросил сэр Харвей.

– Она вдова графа Аквила Дольфин, – ответил маркиз. – Сейчас она живет со мною. Надеюсь, что буду иметь удовольствие сегодня же представить вас местному обществу.

– Для нас это будет большой честью, – произнес сэр Харвей.

Маркиз поднялся с места.

– Большое спасибо за то, что пригласили нас, – сказал он. – Буду ждать вас у себя сегодня около четырех часов пополудни. Я прошу вас сделать мне приятное и не забыть о моем приглашении.

– Мы обязательно придем, – ответил сэр Харвей.

Молодые аристократы поцеловали руку Паолине, и слуги проводили их вниз. Как только они удалились, сэр Харвей обернулся к Паолине с улыбкой на губах.

– Нам положительно везет! – воскликнул он. – Мне уже приходилось раньше слышать о маркизе. Он принадлежит к одному из самых богатых и влиятельных семейств в Венеции. Быть приглашенными к нему в дом, когда не прошло еще и суток после нашего прибытия, – верный признак того, что удача на нашей стороне. Впрочем, можно сказать, что она не изменяла нам ни разу с самого момента бури.

– Но если он пришел сюда навестить князя, – заметила Паолина, – каким же образом он попал в дом? Мне кажется, он должен был повернуть обратно, едва узнав, что князя здесь нет.

Сэр Харвей запрокинул голову и рассмеялся.

– Значит, вы не пропустили ни слова из нашего разговора? – произнес он. – Вы очень сообразительны. Я этому только рад. Нам потребуется весь наш ум, чтобы как следует сыграть свою роль. Но так или иначе вы совершенно правы, что задали мне этот вопрос. К счастью, мне довелось видеть прибытие маркиза. Я узнал его герб на гондоле и поспешил предупредить слуг внизу, чтобы его тотчас проводили сюда. Маркиз поинтересовался, дома ли князь Фосколо, и слуги, делая вид, будто им ничего не известно, провели его в ту комнату, где его ждал я, и доложили о его приходе.

– Как ловко вы все устроили! – воскликнула Паолина.

– Для меня это было совсем нетрудно, – скромно заметил сэр Харвей. – Нам чрезвычайно повезло, что маркиз вздумал наведаться в гости к князю именно сегодня, а не в какой-нибудь другой день. И теперь от нас требуется только проявить себя с наилучшей стороны, и все светское общество Венеции будет у наших ног.

– Но разве этого не случилось бы, если бы все обернулось иначе?

– Да, конечно, со временем. Но как раз временем-то мы и не располагаем – хотя я должен признать, что щедрость герцога сделала нашу задачу более легкой, чем я мог предположить.

– Я все еще чувствую себя виноватой из-за тех денег, – сказала Паолина.

– Забудьте о них вообще, – оборвал ее сэр Харвей. – Если кто-то из нас и совершил недостойный поступок, то это я, и я готов отвечать за него, если придется.

– Не говорите так, – быстро произнесла Паолина. – Это не к добру.

– Я как раз считаю, что мы с вами встретились в добрый час, – ответил сэр Харвей. – Я поднялся на борт «Санта-Лючии» сильно обеспокоенный моим положением. Я давно уже намеревался посетить Венецию, но не мог себе этого позволить. В ночь перед отплытием корабля я выиграл в карты достаточно много денег, чтобы оплатить проезд. Все остальное я предоставил на волю Провидения и, как оказалось, не просчитался. Теперь мы можем спокойно жить среди всей этой роскоши, по крайней мере, в течение двух месяцев.

– Это рискованная затея, – заметила Паолина.

– Как и все остальное в жизни, – коротко ответил сэр Харвей. – Но кто захочет прозябать всю жизнь в унылом бездействии, сознавая с чувством скуки в душе, что все, что с ним произойдет, предрешено заранее?

Паолина встала из-за стола и подошла к окну.

– Я женщина и, наверное, поэтому предпочитаю покой и безопасность, – произнесла она. – Подобного рода участь меня пугает.

В душе сэр Харвей вынужден был согласиться с нею.

– Однако у нее тоже есть свои приятные стороны!

С этими словами он бросил выразительный взгляд на ее платье.

– Вы были очень добры ко мне, – отозвалась Паолина уже другим тоном.

– Чепуха! – воскликнул он в ответ. – В данный момент мы с вами почти что квиты. Все деньги, которые я потратил на вас, вернулись ко мне с лихвой, только, к несчастью, вам пришлось пережить немало неприятных минут, чтобы их возместить.

– Неужели за все в жизни приходится платить? – внезапно спросила Паолина.

– Да, тем или иным образом, – ответил сэр Харвей. – Я лично отношусь к тем людям, которые привыкли отдавать долги. У меня есть одна несносная черта – излишняя честность.

В его голосе чувствовалась самоирония, и Паолина не удержалась от улыбки.

– Ваши понятия о том, что хорошо, а что плохо, безнадежно запутаны, – заметила она. – Но, по-видимому, здесь, в Венеции, это не имеет особого значения. Я почти уверена, что все это просто сон, и когда я проснусь, я снова окажусь в грязной каюте на «Санта-Лючии». А что думаете вы?

– Я полагаю, что вы не спите, – отозвался сэр Харвей. Некоторое время он смотрел на нее и затем произнес: – Это платье изумительно вам идет. Но не позже, чем через неделю, вам понадобится новый и более богатый гардероб. Вам необходимо произвести фурор, очаровать всех при первом же появлении в обществе. Маркиз был просто покорен вами. Вы этого не заметили?

– Неужели? – переспросила Паолина.

– Да, черт возьми, и вам это известно не хуже меня, – ответил сэр Харвей. – Теперь он будет повсюду рассказывать о вас, а если не он, то уж этот простофиля, его приятель, во всяком случае. К полудню новость облетит всю Венецию, а вечером каждый будет стремиться увидеть вас. Что бы ни случилось, никто не должен быть разочарован.

– Мне казалось, что это платье выглядит достаточно нарядным, – произнесла Паолина неуверенно. – Но, как вы сами знаете, у меня есть и другие.

– Подождите! Мне надо подумать, – перебил ее сэр Харвей.

Девушка вышла на балкон, откуда открывался чудесный вид на канал. Какой-то кавалер, проходивший мимо, заметил ее, снял шляпу и поклонился. Паолина поспешила скрыться в тени окна, чтобы прохожий не подумал, будто она намеренно привлекала к себе его внимание.

Сэр Харвей между тем не сводил с нее глаз, и Паолине казалось, что он как бы оценивал придирчивым взглядом достоинства ее внешности, словно она была породистой лошадью или собакой, а не человеческим существом. Слегка раздраженная, она направилась через всю комнату к камину и, остановившись рядом, принялась рассматривать украшавшие его резные фигурки.

И тут сэр Харвей внезапно воскликнул:

– Идея! То самое платье из серебристого ламэ. Где оно?

– У меня в комнате, – ответила Паолина.

– Попросите горничную принести его сюда. Я хочу взглянуть на него.

Паолина тотчас поспешила через анфиладу к себе, чтобы отдать нужные распоряжения. Спустя несколько минут горничная Паолины, которую, как она уже успела узнать, звали Тереза, вошла в комнату, держа в руках платье из серебристого ламэ, заказанное еще в Ферраре. Платье блестело и сверкало в лучах солнца, в серебряных блестках, словно в зеркале, отражались яркие краски комнаты и камзол сэра Харвея из вишневого бархата.

– Очень мило, – произнес сэр Харвей. – Примерь его.

Паолина повиновалась и с удивлением обнаружила, что платье оказалось довольно тяжелым, так как в руках оно казалось почти невесомым, словно было сделано из воды. Сэр Харвей знаком приказал Терезе встать рядом с ним.

– Ты видишь эти банты, – спросил он, – и кружева на рукавах и по краям декольте?

Молодая итальянка кивнула.

– Si, si, Excellenza![7]

– Отпори их, – распорядился сэр Харвей. – Убери их совсем.

– Но, Харвей, – вмешалась Паолина, – не будет ли после этого платье выглядеть слишком скромным?

Сэр Харвей как будто не обратил внимания на ее слова.

– Потом ты пойдешь на рынок, – сказан он Терезе, – купишь там камелий – белых камелий, как можно больше, столько, сколько тебе потребуется, – и прикрепишь их к платью вместо бантов и кружев. Ясно? Белые камелии, все как одна, без малейшего оттенка.

– Si, si, я поняла, – ответила горничная.

– Живые цветы! – воскликнула Паолина, едва Тереза покинула комнату, унося с собой платье. – Не покажется ли это слишком вычурным?

– Скорее, очень оригинальным, – ответил сэр Харвей. – Ваше платье будет отличаться от всех остальных. Вам нужно будет приколоть к волосам серебристую вуаль и украсить прическу белыми цветами камелии.

– По-моему, это будет выглядеть чересчур театрально, – заметила Паолина после короткой паузы.

– Именно на это я и рассчитываю, – отозвался сэр Харвей. – Вы обязаны превзойти всех, выделяться среди других модных дам, которые будут присутствовать на приеме. И хотя вы считаете себя красавицей, Паолина, вам нельзя ошибаться. Венеция – город прекрасных женщин.

– Я никогда не считала себя красавицей, – возразила Паолина, – и сейчас так не думаю, но надеюсь, что благодаря вашим стараниям другие люди признают меня таковой.

Сэр Харвей положил руку ей на плечо.

– Я думаю, что вы очень красивы, – сказал он. – И я сделаю все, чтобы представить вас в наилучшем свете, так, чтобы все со мною согласились. Вы должны полагаться на мое суждение в подобных вещах.

– Но я так и делаю! – отозвалась девушка.

Если у Паолины и оставались какие-то сомнения по поводу своей внешности, когда она покинула дворец в четыре часа пополудни, то после двух часов, проведенных в палаццо Долиони, она поняла, что вся Венеция готова была склониться к ее ногам.

Присущее сэру Харвею безошибочное чутье драматурга заставило всех женщин обернуться в сторону Паолины и уставиться в изумлении на ее платье, едва она вошла в огромную, с высокими потолками гостиную. Присутствовавшие мужчины были больше поражены красотой ее лица, и Паолине стоило немалых усилий отвечать на комплименты и любезности, которыми они осыпали ее.

Маркиз представил ее своей матери, величественного вида пожилой даме с седыми волосами и острым, проницательным взглядом. Затем он подвел ее к своей сестре, черноволосой, жизнерадостной и очень миловидной юной венецианке, окруженной чуть ли не дюжиной кавалеров, смеявшихся от души над сплетнями, которые она передавала им нежным, почти детским голоском, придававшим ее словам пикантный и забавный оттенок.

– Я так рада, что вы пришли, – обратилась она к Паолине в свойственной ей порывистой манере, имевшей свое особое очарование. – Мой брат говорил о вас беспрестанно, едва он успел с вами встретиться этим утром. Вы даже более прекрасны, чем можно судить по его описанию.

– Вы очень добры, – ответила Паолина, – и мне так приятно это слышать.

– Вы никогда раньше не были в Венеции? – осведомилась графиня. – В таком случае мы должны сделать все возможное, чтобы этот визит надолго остался у вас в памяти. С чего мы начнем, господа? – обратилась она к кавалерам, собравшимся вокруг нее.

В ответ раздался целый хор самых разных предложений, от которых у Паолины в конце концов пошла кругом голова. Но пока кавалеры наперебой осыпали ее приглашениями и строили самые заманчивые планы, девушка услышала, как дамы, присутствовавшие в гостиной, обсуждали ее платье.

– Живые цветы! – заметила одна из них. – Почему никто из нас не додумался до этого раньше?

– Потому что у нас не хватило ума, – отозвалась другая с коротким смешком.

– Лично я нахожу это безвкусным, – произнесла третья дама слегка язвительно.

– Только потому, что не вам первой пришло в голову подобное новшество, – возразила первая собеседница, и в ответ раздался дружный смех.

Некоторое время спустя маркиз отвел Паолину в сторону, чтобы показать ей табакерку, которую ему прислали из Англии. Это была прелестная вещица со вставкой, покрытой эмалевым узором, и когда Паолина выразила свое восхищение искусной работой мастера и выслушала связанную с табакеркой историю, она подняла глаза и обнаружила, что взгляд маркиза был прикован к ней.

– Не согласитесь ли вы пойти сегодня вечером со мною в театр? – осведомился он. – Я устраиваю там прием со спектаклем, который, я уверен, доставит удовольствие вам и сэру Харвею.

– Вам следует обратиться к моему брату, – ответила Паолина. – Мне ваше предложение кажется очень заманчивым.

– Вы доставили мне огромную радость, – произнес маркиз тихо. – Я не верил до тех пор, пока вы не вошли в комнату сегодня утром, что подобная красота может существовать не только в воображении художника.

– Вы мне явно льстите, – отозвалась Паолина смущенно, но, обратив на него свой взгляд, заметила в его глазах неподдельную искренность.

– Вы так невыразимо прекрасны, – упорно продолжал маркиз, – что я уже начинаю бояться, как бы вы не исчезли или не превратились в ничто так же быстро, как и цветы, которые вы носите на груди. Вы согласны дать мне слово, что останетесь такой, какая вы есть сейчас?

– Вы говорите обо мне то же самое, что я сама хотела бы сказать о Венеции, – ответила Паолина. – Мне все это кажется нереальным, волшебной грезой, от которой мне скоро предстоит очнуться.

– Венеция существует на самом деле, – отозвался молодой маркиз, – но вы словно спустились с высот Олимпа, куда нам, простым смертным, нет доступа. Кто вы – богиня молодости, чистоты или, может быть, безответной любви?

– Ваши слова звучат так чудесно! – воскликнула Паолина. – Мне хотелось бы, чтобы вы оказались правы, но в действительности я самая обыкновенная, ничем не примечательная персона. Когда вы узнаете меня поближе, то, возможно, будете разочарованы.

– Все, о чем я прошу сейчас, так это о привилегии узнать вас поближе, – ответил маркиз.

Девушка коротко рассмеялась и подошла к открытому окну, откуда открывался вид на лагуну.

– Неужели все венецианцы умеют льстить столь искусно? – спросила она. – Не забывайте, что я англичанка и не привыкла к комплиментам.

– Тогда англичане, должно быть, еще глупее, чем можно судить по анекдотам, которые ходят на их счет, – ответил маркиз. – Невозможно быть рядом с вами и не удостоить вас тем, что вы называете комплиментами, но что на самом деле является правдой, идущей из самых заветных глубин моего сердца.

– Я вам очень признательна, – улыбнулась Паолина. – А теперь мне надо разыскать моего брата.

– Не уходите, прошу вас. Расстаться с вами было бы выше моих сил, – взмолился маркиз. – Вы придете сегодня вечером в театр? И могу ли я посетить вас завтра?

– Опять-таки вы должны спросить об этом у моего брата, – ответила Паолина.

– Я был бы счастлив услышать от вас, что вам будет приятно видеть меня у себя в гостях.

– Конечно, мне это доставит удовольствие, если мой брат не будет возражать.

– Вы приводите меня в отчаяние! – воскликнул маркиз.

Паолина чуть заметно улыбнулась ему и проследовала туда, где стоял сэр Харвей, беседуя с несколькими пожилыми дамами и, как могла заметить девушка, изо всех сил стараясь произвести на них нужное впечатление. Едва Паолина оказалась рядом с ним, он обернулся к ней и произнес:

– Паолина, мы должны попрощаться и поблагодарить нашу гостеприимную хозяйку за приятно проведенное время.

– Это было просто восхитительно, – отозвалась Паолина со всей искренностью.

Мать маркиза улыбнулась в ответ.

– Вы оба обязательно должны прийти к нам снова. Моя шалунья-дочка, без сомнения, будет спрашивать о вас. Она никогда не упускает случая встретиться с новыми людьми и завести новые знакомства. По ее словам, мы здесь, в Венеции, погрязли в рутине. Иногда я прихожу к мысли, что она права.

– Мне хотелось бы знать, не окажете ли вы и ваша сестра мне честь быть моими гостями сегодня вечером в театре? – обратился маркиз к сэру Харвею.

Сэр Харвей покачал головой.

– С вашей стороны было очень любезно пригласить нас, – ответил он, – но, к сожалению, у нас другие планы.

Паолина подняла на него широко раскрытые от изумления глаза. До сих пор она не слышала ни о каких других планах и была явно разочарована – не только за себя, но и за маркиза. По выражению лица последнего она поняла, что маркиз был сильно огорчен.

– Может быть, мы встретимся позже? – настаивал маркиз. – Я намеревался пригласить вас в казино и познакомить кое с кем из моих друзей. Там будут танцы для вашей сестры и, конечно же, партия в карты для вас.

– Сожалею, господин маркиз, но мы не можем принять ваше столь любезное приглашение, – ответил сэр Харвей тоном официальной вежливости.

– Но, Харвей... – попробовала вмешаться Паолина.

– У меня другие намерения, – перебил он ее, и губы его вдруг плотно сжались.

Паолина предпочла промолчать. Она понимала, что за его словами скрывалась некая причина. Маркиз поднес руку девушки к губам и прильнул к ней поцелуем, затянув его несколько дольше, чем полагалось, что само по себе достаточно ясно свидетельствовало об его истинных чувствах. Затем сэр Харвей и Паолина спустились по парадной лестнице и вышли на набережную канала, где их поджидала гондола.

Как только они отдалились от палаццо на достаточное расстояние, чтобы их не могли услышать, Паолина решилась наконец задать вопрос, который вертелся у нее на языке:

– Почему вы отказались? Мне очень хотелось бы побывать в театре, и вы сами говорили, что знакомство с маркизом может оказаться для нас весьма полезным. Почему же мы не можем пойти туда?

Сэр Харвей ответил не сразу. Только когда Паолина обернулась к нему, еле сдерживая раздражение, и повторила свой вопрос, он произнес в ответ:

– Потому, что маркиз женат!

– О! – невольно сорвалось с губ Паолины.

– Да, он женат, – повторил сэр Харвей.

– Почему же он ни разу не упомянул об этом? Где его жена? Она тоже была с ним.

– Нет. По-видимому, они не живут вместе, хотя и не разведены. Семейство Долиони не потерпело бы подобного скандала. Но он женатый человек и, стало быть, вам он ни к чему.

– Но он казался таким милым и обходительным, – произнесла Паолина. – Мне он понравился.

– Это было видно сразу, – отозвался сэр Харвей. – Если только у вас нет желания стать его любовницей, совершенно незачем тратить время на человека, который не может предложить вам ничего другого.

– Неужели вы не можете выражаться не так грубо? – произнесла возмущенно Паолина. – Неужели все в нашей жизни должно зависеть от того, какую это нам принесет выгоду? Неужели мы не вправе иметь друзей, с которыми можно просто поговорить по душам?

– На все ваши вопросы я отвечаю «да», – отрезал сэр Харвей, даже не повысив голоса.

– Я не могу в это поверить, . – возразила Паолина. – Разве мы здесь не для того, чтобы получать удовольствие, и, кроме того...

Внезапно Паолина осеклась. Она вдруг спросила себя, почему ее так возмутил резкий отзыв сэра Харвея о маркизе. Действительно ли он нравился ей, или просто потому, что его серьезность и сдержанность делали его в ее глазах надежным прибежищем после всех преследований со стороны герцога?

– Видите ли, – продолжал тем временем урезонивать ее сэр Харвей, – вам нет никакого смысла терять время, отвечая на ухаживания маркиза или подобных ему. Он уже оказал нам услугу, введя нас в высшее общество Венеции. Завтра нас забросают приглашениями, но сегодня остаток вечера мы проведем дома в тишине и покое.

– Но мы вполне могли бы пойти в театр, – возразила Паолина.

– Чтобы вы могли там встретиться с маркизом! Так ведь? – огрызнулся сэр Харвей.

– О Боже, неужели вы действительно думаете, будто он может что-то значить для меня лично? – ответила вопросом на вопрос Паолина. – Честное слово, это просто нелепо. Только он показался мне очень любезным и... чутким.

– И уж, конечно, весьма неравнодушным к вам, – закончил за нее сэр Харвей.

– Он делал мне комплименты, – ответила Паолина, – но я не думаю, что их следует воспринимать всерьез.

– Весь вопрос не в том, какое значение вкладывал в них маркиз, – произнес сэр Харвей, – но в том, как воспринимаете их вы сами.

Говоря это, он обернулся и взглянул в ее сторону, и впервые Паолина заметила жесткое, почти суровое выражение в его глазах.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – произнесла она сухо. – Я для вас всего лишь дрессированная зверюшка, которая должна выделывать свои трюки по первому требованию хозяина и только перед подходящей публикой.

– Сказано слишком резко, но полагаю, что в общем вы довольно верно оцениваете ситуацию, – ответил сэр Харвей.

Паолина внезапно притопнула ножкой.

– Иногда я вас просто ненавижу! – вспылила она.

– Боюсь, что меня это нисколько не волнует, – отозвался сэр Харвей. – Все, о чем я вас прошу, – поступать так, как вам говорят.

Гондола между тем подплыла к ступенькам, которые вели к их дворцу. Даже не коснувшись руки сэра Харвея, Паолина соскочила на набережную и скрылась в дверном проеме, опередив его. Голова девушки была поднята высоко, в груди горел огонь негодования. Слова сэра Харвея почему-то испортили для нее все впечатление от вечера. Там, в гостиной, рядом с маркизом, шептавшим ей на ухо любезности, у Паолины на один короткий миг создалось ощущение, будто она на самом деле принадлежит к этому кругу, будто она не совсем чужая здесь, как ей казалось в те первые тревожные часы в Ферраре, когда она пустилась вместе с сэром Харвеем на поиски приключений.

И теперь он резко и грубо снова поставил ее на место. Она была всего лишь девушкой, которую он вытащил из морских волн, не имевшей ни благородного происхождения, ни веса в обществе, и которая была просто облагодетельствована им. Она была обязана ему всем, начиная с платьев, которые носила, и вплоть до каждого куска хлеба, который она ела.

«Это нестерпимо», – снова и снова повторяла про себя Паолина, поднимаясь по лестнице. И все же, несмотря на то, что в груди ее все кипело от раздражения, девушка отдавала себе отчет в том, что гнев ее был вызван не тем, что сэр Харвей отверг приглашение маркиза, но тем, что он постоянно направлял все свои действия к одной конечной цели, ради которой они и затеяли эту игру, – избавиться от нее, выдав замуж за человека достаточно богатого, чтобы с лихвой возместить понесенные им убытки.

Оказавшись у себя в комнате, Паолина сняла платье из серебристого ламэ и бросилась ничком на кровать. Перина оказалась на удивление мягкой, и только тут девушке пришло в голову, до какой степени она должна быть признательна сэру Харвею. Что бы там ни случилось, ей довелось все это испытать. Впервые в жизни она оказалась в Венеции, окруженная сказочной роскошью, познакомилась с людьми, которых, как она прекрасно понимала, вряд ли имела бы возможность даже просто увидеть, разве что на расстоянии, живи она как прежде со своим отцом.

Все эти блага принес ей сэр Харвей – горничную, ожидавшую ее в палаццо, из окна которого она могла любоваться необыкновенной красотой Большого канала.

– Я в Венеции! В Венеции! – снова и снова твердила про себя Паолина, как будто пытаясь вернуть этим словам тот магический смысл, который они имели для нее несколько часов назад. Однако, оказавшись здесь, она в конце концов поняла, что ее куда более заботила ее личная судьба, чем то, что она видела вокруг себя.

Маркиз был женат, и все же она чувствовала к нему невольную симпатию. Это было своего рода прихотью судьбы – привести в их дом человека, который благодаря своему влиянию мог ввести их в высшее общество Венеции, повергнуть его к ее ногам в порыве искреннего восхищения и затем воздвигнуть между ними барьер, который должен был разделить их навсегда, как бы они ни нравились друг другу.

Это казалось выше ее сил, однако Паолина понимала, что ничего другого ей не оставалось. Сэр Харвей был прав. Не было смысла попусту растрачивать свое время и свои чувства на человека, который не мог предложить ей ничего существенного.

Некоторое время спустя Паолина поднялась с постели и, накинув капот поверх нижних юбок, осторожно приоткрыла дверь своей комнаты. Ей хотелось узнать, где сейчас сэр Харвей и какими были его планы на вечер. Теперь она чувствовала стыд из-за того, что в порыве гнева бросилась бежать от него. Ей следовало извиниться перед ним и попросить прощения.

Длинный ряд комнат впереди казался совершенно пустым. Паолина проследовала через анфиладу в надежде найти сэра Харвея на балконе или в маленькой библиотеке. Но его нигде не было, и внезапно девушку охватил страх. Вдруг он ушел куда-нибудь без нее, рассерженный и сытый по горло ее неблагодарностью?

И тогда она увидела его. Он лежал на диване, вытянув ноги и прикрыв глаза. По-видимому, он крепко спал, и только сейчас Паолина поняла, как сильно, должно быть, он устал. Ему не пришлось выспаться прошлой ночью, как ей, да и поединок с герцогом потребовал значительной доли его сил, хотя сэр Харвей и вышел из него победителем.

Паолина взглянула на него сверху вниз и в первый раз заметила, что он был молод. Вероятно, потому, что сэр Харвей до сих пор всегда выступал в качестве покровителя по отношению к ней, она думала о нем, как о человеке в годах, почти ровеснике своего отца. Теперь девушка увидела, что когда он был спокоен и отдыхал, лицо его казалось совсем юным, в нем было даже что-то до странности уязвимое. Он совсем не был похож на беспринципного авантюриста или на человека, которому удавалось выжить только благодаря своему уму и ловкости. Напротив, он выглядел как истинный английский джентльмен, заслуживающий полного доверия, всегда любезный и обходительный с дамами, надежный защитник от любых невзгод, которые могут обрушиться на них в этом мире.

Паолина довольно долго стояла рядом с диваном, и, судя по всему, ее пристальный взгляд потревожил сон сэра Харвея. Все еще не открывая глаз, он повернул голову и хрипловатым голосом чуть слышно спросил:

– Паолина, с вами все в порядке?

Она опустилась рядом с ним на колени.

– Да, конечно, – ответила она. – И я глубоко раскаиваюсь в том, как недавно себя вела. Я этого не хотела. Не понимаю, как я могла быть настолько неблагодарной после всего того, что вы для меня сделали. Пожалуйста, простите меня.

Тогда сэр Харвей открыл глаза и увидел над собою лицо девушки, обрамленное золотистыми локонами, словно ореолом, большие глаза, полные беспокойства и грусти.

– Разумеется, я прощаю вас, – ответил он сквозь сон. – Это все лишь потому, что я волнуюсь за вас. Вы так прекрасны, так дивно, неописуемо прекрасны…

Сэр Харвей снова закрыл глаза, и Паолина заметила, что усталость буквально сморила его. И все же в его голосе было нечто, что заставило ее сердце забиться сильнее. Но по его спокойному, ровному дыханию девушка поняла, что он снова погрузился в спокойный сон. Она поднялась с колен и, вернувшись к себе в комнату, принесла оттуда стеганое одеяло из атласа, набитое лебяжьим пухом, чтобы прикрыть ему колени. Затем Паолина уселась рядом с сэром Харвеем, не отводя взгляда от его лица. Она уже поняла, что сегодня вечером не будет никаких новых развлечений, посещения театра, казино или балов. И тем не менее она чувствовала странное удовлетворение в душе, сидя рядом с ним и наблюдая за тем, как солнце закатилось и на прозрачном небе одна за другой вспыхивали яркие звезды.

Глава седьмая

Паолина сидела, прислонившись к спинке кровати, и, как обычно по утрам, допивала шоколад, когда раздался стук в дверь и, прежде чем девушка успела что-либо сказать, она распахнулась. Паолина удивленно подняла глаза. Тереза, ее горничная, прибиралась в комнате, а парикмахер нагревал перед камином щипцы для завивки. К ее замешательству, поскольку он никогда раньше не появлялся в ее спальне, перед нею предстал сэр Харвей.

Он был почти полностью одет, но вместо камзола на нем был яркий парчовый халат, в котором он почему-то выглядел более франтоватым и добродушным, чем обычно.

Паолина поставила чашку с шоколадом на столик, и так как на ней не было ничего, кроме тонкой ночной рубашки, инстинктивно прикрылась простыней. Впрочем, ее светлые волосы, ниспадавшие на плечи и разметавшиеся по подушке, сами по себе могли служить прикрытием для ее наготы.

– Доброе утро, сестренка, – обратился к ней сэр Харвей и, щелкнув пальцами, дал знать Терезе и парикмахеру, чтобы те покинули комнату.

Они удалились, а Паолина взглянула на него широко раскрытыми от изумления глазами.

– Известия, которые я вам принес, не могут ждать, – объяснил сэр Харвей. Усевшись на краю кровати, он добавил: – Сегодня утром вы выглядите на редкость красивой.

Паолина покраснела.

– И прошу вас, не надо так пугаться при моем появлении, – предостерег ее сэр Харвей. – Не забывайте, что для всех я – ваш брат, и нет ничего неприличного в том, чтобы принимать собственного брата, когда вы еще в постели.

– Я постараюсь помнить об этом, – медленно произнесла Паолина. – Что именно вы хотели мне сказать?

– Только то, что я нашел для вас идеального мужа, – отозвался сэр Харвей.

У Паолины вдруг возникло странное ощущение – словно на сердце ей положили камень. Но она ничего не ответила и только ее глаза, казавшиеся несоразмерно большими на ее тонком личике, внезапно помрачнели. Сэр Харвей между тем продолжал беззаботным тоном:

– На эту мысль меня навел Альберто, хотя, как оказалось, мне уже приходилось встречаться с этим человеком раньше.

– А почему вы решили, что тот джентльмен, о котором вы говорите, пожелает... жениться на мне? – сделав над собой усилие, спросила Паолина.

– Потому, моя дорогая, что он прибыл в Венецию с тем, чтобы найти себе невесту, – ответил сэр Харвей с видом торжества. – Вот уже много лет шли разговоры о том, что его престарелый дядюшка, который взял его к себе и воспитывал как собственного сына, страстно желал найти ему достойную партию. Но граф Леопольдо Риччи – так его зовут – до сих пор упорно противился брачным узам, потому что для него было гораздо удобнее вести жизнь холостяка. А сегодня утром я узнал, что его дядя скончался и Леопольдо унаследовал его имения, но с одним условием. Он должен жениться не позже, чем через год.

– И почему вы думаете, что он должен остановить свой выбор на мне? – спросила Паолина.

– Как он может остаться к вам равнодушным, увидев вас хотя бы раз? – галантно осведомился сэр Харвей. – Кроме того, Альберто, который хорошо знает Леопольдо Риччи, так как он гостил в прошлом году в замке герцога, утверждает, будто он поклялся, что его невестой может стать только блондинка. Это, конечно, значительно сужает выбор.

– Он... хорош собой? – спросила Паолина после некоторого колебания.

– Он богат, красив и весьма любезен в обращении, – ответил сэр Харвей. – Чего еще вам остается желать? Его имения на юге Италии сказочно богаты. У него есть дворец в Риме и еще один здесь, в Венеции. Обыщи я всю Европу, я не смог бы выбрать для любой женщины более подходящего мужа. Вы должны благодарить судьбу за такую удачу.

– Да... конечно... – пробормотала Паолина.

– Судя по вашему тону, вы не особенно рады, – укоризненно заметил сэр Харвей. – Послушайте, моя дорогая, положение одинокой женщины в этом мире никак нельзя назвать завидным. Как только вы выйдете замуж, вы сможете делать все, что вам нравится, и ходить куда вам угодно. Умная женщина всегда сумеет обвести своего мужа вокруг пальца. Но если вдруг, предположим, под давлением обстоятельств или просто потому, что у меня не останется больше денег, нам придется расстаться, что тогда будет с вами?

– Я уже спрашивала себя об этом, – отозвалась Паолина.

– Замужество для вас сейчас единственный выход, – произнес сэр Харвей, слегка повысив голос, словно она бросала ему вызов. – А можно ли найти более благоприятный случай, чтобы представить вас графу, чем сегодня, когда начинается карнавал?

– Карнавал! – воскликнула Паолина. – Я так много слышала о нем!

– Не тот Большой карнавал, который начинается в октябре и заканчивается на Рождество, но один из тех, которые устраиваются каждый год в честь какого-нибудь святого, годовщины разных исторических событий или. просто потому, что люди хотят от души повеселиться. Никто не знает, почему объявляют о карнавале и никого это не заботит. Но он предоставляет полную свободу для развлечений, которую можно ощутить, только скрыв свое лицо под маской.

– И все носят маски? – осведомилась Паолина.

– Все, – отозвался сэр Харвей. – От дожа до самой последней кухарки. Я уже послал Альберто купить для вас маску самой изящной формы, которую только можно достать в Венеции. Затем нам нужно будет подобрать вам платье и тщательно обдумать наши планы.

– Какие планы? – спросила Паолина немного раздраженно.

– Как лучше представить вас графу Леопольдо, разумеется, – отозвался сэр Харвей. – Вероятнее всего, мы встретим его па Пьяцца Сан-Марко. Сегодня там собирается весь город, так что чем скорее вы оденетесь, тем скорее мы сможем отправиться туда.

Сэр Харвей поднялся с места, но едва он оказался рядом с дверью, голос Паолины остановил его.

– Вы... уверены... – произнесла она, запинаясь, – что этот... граф Леопольдо... добрый, приятный человек?

– В нем есть все, чего только может пожелать женщина, – убежденно ответил сэр Харвей. – Но не забывайте, моя дорогая, что цыплят по осени считают. Вам еще нужно ухитриться заполучить его.

Выпустив эту последнюю парфянскую стрелу, сэр Харвей вышел из комнаты и вскоре туда поспешно вернулись Тереза и парикмахер.

Паолина одевалась в молчании. Тереза передала ей распоряжение сэра Харвея надеть голубое атласное платье, украшенное розами. Девушка не спорила и только безропотно повиновалась приказу, облачившись в то платье, о котором говорила Тереза, и позволив парикмахеру сделать ей прическу по собственному вкусу. Сама она сидела неподвижно, уставившись в зеркало, словно погруженная в задумчивость, из которой ее ничто не могло вывести.

Только когда парикмахер закончил укладывать ее волосы и поместил среди локонов и кружев две розы, Паолина взяла у Терезы маску и надела ее на лицо. Без сомнения, маска преобразила ее облик, придав ему пикантность и некий налет кокетства, которое раньше ей не было присуще. Невозможно было не умилиться при виде ее крошечного, чуть вздернутого носика, выглядывавшего из-под темного бархата, соблазнительных алых губ и глаз, загадочно поблескивавших в разрезе маски, которая подчеркивала безупречную белизну ее кожи.

Глядя на свое отражение в зеркале, Паолина не могла удержаться от улыбки. Затем, подхватив юбки кринолина, она поспешила через анфиладу в поисках сэра Харвея.

Он тоже был в маске, так же как и гондольеры и слуги. Всякий, кто покидал пределы частного владения, надевал маску, чтобы не быть узнанным. На небе ярко светило солнце, и весь окружающий мир казался Паолине прекрасным, как никогда. Повсюду, словно грибы, выросшие за ночь, возвышались ярко расцвеченные шатры и балаганы, скрывавшие в себе множество редкостных и удивительных диковин. Когда она вышла из гондолы, вступив на Пьяцетта Сан-Марко, ей было трудно решить, в какую сторону смотреть и куда пойти в первую очередь из-за шума толпы, звуков музыки и призывных криков торговцев. Здесь, под массивной колоннадой, украшенной геральдическим львом и статуей святого Теодора, можно было встретить великанов из Ирландии и женщин в хорватских национальных костюмах, канареек, которые умели считать до тридцати, собак, одетых как дети, и комедиантов из местной труппы, распевающих куплеты или представлявших пантомиму. А между Дворцом дожей и Древней библиотекой толпы людей кружились в танце или любовались затейливыми маскарадными костюмами на других гуляющих. Здесь были акробаты на ходулях, всадники верхом на деревянном коне, женщины в турецких шароварах, дервиши, клоуны и такое разнообразие Арлекинов, Пульчинелл и Пьеро, какое только было доступно воображению.

Сэр Харвей с трудом протискивался через толпу, пока они не миновали длинный ряд шатров и вышли на Пьяцца Сан-Марко, где предписанные правилами приличия соблюдались в большей мере. Здесь собирались аристократы, которых легко было узнать по элегантным платьям и украшенным великолепной вышивкой камзолам, и хотя тут тоже все были в масках, они словно оставались в пределах некоего воображаемого круга, куда люди ниже их по положению не могли проникнуть.

Сэр Харвей и Паолина присоединились к нарядной толпе. Некоторые из присутствовавших пили вино или шоколад за столиками у кафе, другие просто прогуливались по площади, придирчиво разглядывая друг друга сквозь разрезы масок и пытаясь узнать, кто скрывался за ними, позволяя себе при этом вольности и язвительные замечания, которые в любое другое время могли бы нанести ущерб их репутации.

Какой-то кавалер, которого Паолина никогда не встречала раньше, подошел к ней, поднес руку девушки к своим губам и вручил ей букет цветов.

– Самой прекрасной даме в Венеции, – прошептал он ей на ухо и хотел было поцеловать ее в щеку, но Паолина поспешно отпрянула в сторону.

Кавалер рассмеялся и скрылся в толпе, а смущенная Паолина долго смотрела ему вслед, держа в руках букет изысканных и явно очень дорогих цветов.

Сэр Харвей улыбнулся при виде ее замешательства.


– Это обычный комплимент во время карнавала, – заметил он.

Они сели за один из столиков, установленных рядом с кафе. Паолина обратила внимание на то, что Пьяцца была вымощена мрамором и трахитом, который, как ей уже приходилось слышать, привозили сюда с Юганейских холмов к юго-востоку от Падуи. Однако сэр Харвей не отводил взгляда от веселящейся толпы, внимательно присматриваясь то к одному из ряженых, то к другому, пока он наконец не наклонился и тихим голосом обратился к Паолине:

– Вы видите вон там человека в зеленом камзоле? Это и есть граф.

– Откуда вы знаете? – спросила она удивленно. – Он же в маске.

– Альберто разузнал заранее, во что он сегодня будет одет. Это обошлось мне в немалую сумму, но дело того стоит. Это тот самый человек, которого мы ищем.

– И что же дальше? – спросила Паолина слегка язвительным тоном.

Она тоже заметила человека в зеленом камзоле, медленно бредущего через площадь. Он был один, но, судя по всему, пытался найти кого-то из знакомых, так как постоянно осматривался вокруг себя.

– Пойдемте со мной, – произнес сэр Харвей.

Паолина послушно встала с места и направилась вслед за ним. Они смешались с толпой ряженых, и так как Паолина была меньше ростом, чем большинство присутствовавших, она не могла видеть, куда они шли и что происходило кругом, и только следовала наудачу за сэром Харвеем, понимая, что спорить с ним или даже просить у него объяснений в данных обстоятельствах было бесполезно.

Они устремились вперед, улавливая по пути краешком уха обрывки любовных признаний, веселый смех, произнесенные шепотом слова, полные самой пылкой страсти. Затем Паолина внезапно потеряла из вида сэра Харвея и остановилась в нерешительности, почувствовав испуг. Вдруг кто-то за ее спиной толкнул девушку, она оступилась и непременно упала бы, если бы в последний момент не ухватилась инстинктивно за рукав зеленого камзола.

– Я прошу... прощения, синьор, – с трудом пробормотала она и, подняв глаза, увидела перед собой его сложенные в улыбке губы.

– В самом деле, молодой человек, вам следовало быть осторожнее! – раздался позади нее сердитый голос сэра Харвея, обращавшегося к человеку в зеленом камзоле. – Может быть, мы здесь и на карнавале, но не в распивочной. Моя сестра чуть не упала.

– В таком случае я должен принести вашей сестре тысячу извинений, – вежливо ответил тот. – Но я не думаю, что здесь есть моя вина. Дама просто случайно столкнулась со мною.

– Вы хотите сказать, что я лгу? – гневно выкрикнул сэр Харвей, положив руку на эфес шпаги.

Человек в зеленом камзоле рассмеялся.

– Нет, что вы, ничего подобного, – произнес он. – Если вам угодно драться на дуэли, я охотно дам вам удовлетворение, но уверяю вас, что я готов принести прелестной даме свои самые нижайшие и покорнейшие извинения. Черт возьми, сейчас не время и не место для стычек.

Словно не в силах устоять перед таким добродушием, сэр Харвей рассмеялся в ответ.

– Вы правы, – сказал он. – Но нам только что пришлось протискиваться через эту melee[8], где нас изрядно помяли, и это сделало меня раздражительным. Сожалею о своей несдержанности, сударь.

– Позвольте мне еще раз извиниться перед вами, сударыня, – обратился человек в зеленом камзоле к Паолине, сопровождая свои слова изысканным поклоном. Она в ответ сделала глубокий реверанс, недоумевая, каким образом сэру Харвею удастся продолжить этот разговор, который казался ей исчерпанным. Ей недолго пришлось теряться в догадках. Они уже собирались уйти, как вдруг сэр Харвей спросил:

– Если не ошибаюсь, вы – граф Леопольдо Риччи?

– Да, это мое имя, – ответил человек в зеленом камзоле. – Но я думал, что во время карнавала мы все сохраняем инкогнито.

– Мы вправе на это надеяться, – отозвался сэр Харвей. – Но так получилось, что я должен был вас разыскать. Герцог Феррары, с которым моя сестра и я близко знакомы, попросил меня найти вас, как только мы прибудем в Венецию.

– Вы знаете герцога?! – воскликнул граф в изумлении.

– Да, и очень хорошо, – ответил сэр Харвей. – Он предоставил нам свой корабль, чтобы доставить нас сюда, и поручил мне передать вам несколько важных сообщений.

– В таком случае я непременно должен их выслушать, – произнес граф с улыбкой. – Почему бы нам не зайти в винную лавку и там спокойно посидеть вместе? Для меня будет большой честью выпить с вами по рюмочке вина.

– С удовольствием, – отозвался сэр Харвей.

– Тогда проводите нас, – сказал граф.

Сэр Харвей взял Паолину под руку, и они направились в сторону винной лавки. Девушка почувствовала, как его пальцы крепче сжали ее руку, словно он забавлялся тем, что все вышло именно так, как он рассчитывал. И она тоже не могла сдержать улыбки, видя его дерзость.

Они зашли в лавку, принесли вино, и Паолина заметила, как кто-то под столом слегка наступил ей на ногу, словно сэр Харвей хотел напомнить ей, что в ее же собственных интересах ей следовало быть как можно более любезной с графом.

– Я видела снаружи ваш дворец, сударь, – обратилась она к нему с волнением в голосе. – Он великолепен.

– Мой дед истратил на него целое состояние, – ответил граф. – А где вы остановились?

Сэр Харвей назвал ему адрес, после чего, глядя на Паолину, граф спросил:

– Могу ли я удостоиться чести быть вашим гостем, или, может быть, вы согласитесь доставить мне удовольствие и отобедать у меня в один из ближайших вечеров?

– Я безоговорочно принимаю ваше приглашение, – ответил с улыбкой сэр Харвей, – но я не знаю, каковы намерения моей сестры.

– Мы должны выбрать вечер, когда она будет свободна, – вставил граф прежде, чем Паолина успела что-либо ответить. – Я был бы счастлив показать вашей сестре скульптуры и картины, собранные в моем палаццо. Как коллекция они уникальны.

– Мне это будет очень приятно, – произнесла Паолина.

Сэр Харвей вдруг поднялся с места.

– Прошу прощения, но я должен на минуту отлучиться. Я заметил там, в толпе, одного своего друга, с которым мне нужно перемолвиться словечком. Не могли бы вы, господин граф, позаботиться о моей сестре, пока я не вернусь?

– Весьма польщен оказанным мне доверием, – ответил он. – Обещаю, что со мной она будет в полной безопасности.

Сэр Харвей удалился будто бы для того, чтобы поговорить с приятелем, который, как догадалась Паолина, существовал только в его воображении. Едва девушка разгадала его уловку, ее охватила робость, все те слова, которые она собиралась сказать графу, в одно мгновение вылетели у нее из головы. Она могла только сидеть без движения, уставившись сверху вниз на букет цветов, лишившись дара речи и чувствуя себя ужасно неловко.

– У вас чудесные цветы, – мягко произнес граф.

– Мне подарил их только что какой-то незнакомец, – отозвалась Паолина. – Он поцеловал мне руку и затем вручил этот букет.

– Сказав, конечно, что эти цветы для самой прекрасной дамы в Венеции, – с улыбкой закончил за нее граф.

– Но откуда вам это известно? – осведомилась Паолина.

– Этим комплиментом принято удостаивать на карнавале любую женщину, если она так же прекрасна, как вы, – ответил Леопольдо, взгляд его был не менее выразительным, чем его слова.

Паолина опустила глаза, от души надеясь, что с помощью маски ей удастся хоть немного скрыть свое стеснение. Граф, слегка подавшись вперед, положил руки на стол.

– Расскажите мне о себе, – предложил он. – Вы не итальянка?

– Нет, я англичанка.

– Я так и думал. По вашим золотистым волосам, по всему вашему облику я сразу понял, что вы вряд ли можете быть одной из моих соотечественниц. Однако вы владеете итальянским почти безупречно.

– Я... – начала было Паолина, но тут же остановилась. Девушка хотела сказать, что прожила несколько лет в Италии, однако не была уверена, следовало ли ей упоминать об этом, учитывая, что она выдавала себя за сестру сэра Харвея. Поэтому она не слишком убедительно вставила вместо этого первое, что ей пришло на ум: – Я в свое время изучала этот язык.

– И достигли в нем совершенства, – заявил граф восхищенно. – Но не будем говорить о таких скучных вещах. Для меня достаточно видеть ваши глаза. Как странно, что они вовсе не голубые, как следовало бы ожидать!

– Нет, они темно-карие, – отозвалась Паолина.

– Удивительное сочетание, которое можно объяснить только непостижимой прихотью богов! Один ваш мимолетный взгляд может вознести человека до небес или низвергнуть его в бездну ада, – пробормотал он тихо, его лицо вплотную приблизилось к ней. Паолина невольно прикрыла глаза длинными ресницами и опустила голову, чтобы скрыть румянец, заливший ее щеки.

Тем временем граф, окинув взглядом площадь, заметил возвращавшегося сэра Харвея и быстро произнес:

– Когда я смогу увидеть вас снова? Умоляю, не мучайте меня, заставляя ждать. Приходите ко мне на обед сегодня вечером.

– Я не знаю, куда намеревался пойти мой брат, – ответила Паолина.

– Во время карнавала все приглашения – дело желания, их можно перенести на другое время, изменить решение или вовсе забыть про них. Никто не станет возражать, не будет никаких обид или упреков. Дайте мне слово, что придете.

Его настойчивость оказывала на Паолину почти гипнотическое воздействие, и все же она не торопилась с согласием. Предчувствие подсказывало ей, что она тем самым связывала себя, и прежде чем девушка успела ответить, сэр Харвей появился рядом с их столиком.

– Мне едва удалось его застать, – произнес он нарочито громко.

– Я как раз пытаюсь уговорить вашу сестру прийти сегодня вечером вместе с вами ко мне на обед, – пояснил ему граф. – Я уже пригласил некоторых своих близких друзей, и потом мы все сможем отправиться на бал в палаццо Гритти. Княгиня просила меня составить ей компанию. Не удостоите ли вы меня чести быть моими гостями?

– Я уже сказала графу, – поспешно вставила Паолина, обращаясь к сэру Харвею, – что, как мне казалось, у тебя была уже назначена другая встреча.

– Если я и собирался пойти куда-либо еще, я уже забыл об этом, – ответил сэр Харвей. – Что может быть приятнее, чем провести вечер в вашем обществе, господин граф? Ваш дворец, пожалуй, самое притягательное место для таких ценителей изящных искусств, как я.

– Я тоже неравнодушен к красоте и изяществу, – произнес граф мягко.

С этими словами он взглянул на Паолину и затем, встав из-за столика, взял девушку за руку и пожал ее.

– Надеюсь, что вы не разочаруете меня, – обратился он к ней с глубоким чувством в голосе. – Я буду считать часы, оставшиеся до нашей встречи.

– Благодарю вас, – ответила Паолина, а сэр Харвей, поклонившись графу, когда тот собрался уходить, добавил:

– Тогда я смогу передать вам известия от герцога.

– Буду ждать их с нетерпением, – отозвался граф.

Он удалился, и как только граф больше не мог их услышать, сэр Харвей взглянул на Паолину, в глазах его играли озорные огоньки.

– У нас все вышло! – воскликнул он.

– Не понимаю, как вы на это решились, – ответила Паолина. – Я думала, что упаду в обморок от смущения. Кроме того, он мог заметить, что вы навязываете меня ему.

– Однако он этого не заметил, – возразил сэр Харвей. – Что бы я не предпринимал, всегда есть вероятность неудачи, но такое случается редко. Нам на удивление везет, сестренка. Что вы думаете о своем будущем муже?

– Не надо так говорить, – взмолилась Паолина. – Это дурная примета.

– Вздор! – отрезал сэр Харвей. – Единственное, что здесь имеет значение и что может принести нам удачу – решительность и настойчивое стремление к раз и навсегда определенной цели. Если бы все дело было в везении, то можно ли было придумать что-нибудь лучшее, чем свести вас с ним подобным образом?

– Вы знали о том, что он собирался прийти сюда? – спросила Паолина.

Сэр Харвей улыбнулся.

– Камердинер графа сообщил Альберто, что граф договорился встретиться сегодня в полдень с французским послом, а французский посол, как всем известно, при случае всегда заходит выпить рюмку вина в одно знакомое мне кафе на Пьяцца Сан-Марко.

– Значит, дело было не в везении, а в простом расчете, – заметила Паолина.

– В этом главным образом и состоит секрет удачи, – ответил сэр Харвей. – Точный расчет, способность предвидеть события и инстинкт игрока, умеющего ловить удачу.

Паолина вздохнула.

– Мне бы хотелось только, – произнесла она тихо, – чтобы вы не играли со мною.

– В том, что касается вас, я действую наверняка, – успокоил ее сэр Харвей. – Как бы там ни было, граф на редкость симпатичный молодой человек. Не сомневаюсь, что вы будете с ним счастливы.

Паолина вздрогнула.

– Прошу вас, не надо говорить об этом так, словно все уже решено, – взмолилась она. – Это меня пугает.

Она быстро поднялась с места.

– Давайте лучше вернемся к шатрам. Я не знаю, что вы еще затеваете, но там мне будет спокойнее.

Сэр Харвей рассмеялся в ответ, но позволил ей вернуться обратно на Пьяцетта, туда, где царили шум и праздничное веселье. Какая-то цыганка, в маске, как и все, но одетая в традиционные для ее народа красную юбку и бархатный жакет с вышивкой, остановила Паолину.

– Разрешите мне погадать вам, прелестная синьорита, – обратилась она к девушке. – Позолотите ручку, и я открою вам все, что готовит вам будущее.

– Как раз это мне действительно хотелось бы знать, – произнесла Паолина, не задумываясь.

Она только хотела пошутить, но сэр Харвей принял ее слова всерьез и, вытащив из кармана несколько монет, дал их цыганке.

– Расскажи нам, что ты видишь, – попросил он ее.

– Не думаю, что я на самом деле желала бы это знать, – произнесла Паолина неуверенно.

– Слишком поздно, – отозвался сэр Харвей, а цыганка тем временем коснулась маленькой белой руки Паолины своими смуглыми пальцами и сказала:

– Не беспокойтесь, юная синьорина. Ваша рука сулит вам удачу. Вам ничто не грозит, хотя вы окружены опасностями и иногда призраки внушают вам страх.

– Это правда, – согласилась Паолина, вспомнив о герцоге и о тех мгновениях безотчетного ужаса, которые ей пришлось пережить до того, как появился сэр Харвей и спас ее.

– А что ты предвидишь в будущем? – спросил сэр Харвей.

– Я вижу, как прелестная синьорина следует против своей воли по пути, который был определен для нее. Я вижу сверкание драгоценностей, неисчислимые богатства и между ними и ею – разбитое сердце.

Цыганка говорила тихо, почти шепотом.

– Разбитое сердце, – повторила она. – Но все будет улажено. Да, все будет улажено, но только ценою насилия и пролития крови.

Паолина отдернула руку.

– Ох, не надо продолжать! – взмолилась она. – Я не хочу этого слышать. Это ужасно.

– Не бойтесь, – отозвалась цыганка. – Вы родились под счастливой звездой. Круг, в котором вы стоите, заколдован. Вы будете в безопасности.

– Когда кругом происходит такое? – спросила Паолина резко. – Я сильно в этом сомневаюсь.

Она нащупала рядом руку сэра Харвея.

– Уведите меня отсюда, – попросила она его. – Лучше бы мы не слушали эту женщину.

– Все это пустая болтовня! – воскликнул сэр Харвей. – Вам не стоит верить ни единому слову. Она говорит то же самое всем остальным.

Они быстро отошли в сторону, но Паолина, не удержавшись, обернулась и снова взглянула на цыганку. Эта женщина, как ей показалось, обликом очень напоминала ведьму. Она была старой и морщинистой, кожа ее почти почернела от солнца, а голос ее, как у всех цыган, без сомнения, обладал особой проникновенной силой. В ее манере говорить было что-то сверхъестественное, даже жутковатое, и все, сказанное ею, было очень похоже на правду.

– Вы уверены, что все это было просто пустой болтовней? – спросила она сэра Харвея.

– Сплошная ложь от начала до конца, я совершенно в этом убежден, – ответил он. – Если полдюжины других женщин подойдут к ней, чтобы погадать по руке, она предскажет им почти то же самое будущее.

– Ее слова звучали... так правдоподобно, – запинаясь выговорила Паолина.

– Забудьте об этом, – приказал сэр Харвей.

Они растворились в толпе, остановившись по пути у шатра, где можно было купить кружево тончайшей работы, с трудом пробрались мимо танцоров из балетной труппы, бросавших в толпу розы, за которыми следовало несколько нарядно одетых кавалеров, декламировавших сонеты, сочиненные ими в честь прима-балерины.

– Не правда ли, все это похоже на безумие? – заметила Паолина.

– Мне это напоминает детский праздник, – ответил сэр Харвей. – Но таковы уж венецианцы – словно дети, которые стремятся проводить все свое время в развлечениях. Вот почему они постепенно теряют свои позиции в торговле и свой престиж.

Тон его был серьезным, и Паолина удивленно взглянула на него.

– Будь я на месте дожа, я бы запретил карнавалы, кроме, быть может, одной недели в году, и заставил бы людей работать. Их величие и слава уже клонятся к закату, и через несколько лет от них останется одно воспоминание.

– Вряд ли Венеция когда-нибудь перестанет быть тем, чем она является сейчас – самым прекрасным местом на свете, – сказала Паолина.

Сэр Харвей окинул взглядом голубую гладь лагуны.

– Интересно, каким станет этот город в будущем, – произнес он задумчиво. – Венецианцы, по-видимому, не понимают того, что именно их корабли и их торговые связи принесли им богатство, которым и оплачено все это великолепие.

Он вдруг прервался и вызвал их гондолу.

– Не будем слишком серьезными, – продолжал он. – Мы здесь на карнавале, так что будем смеяться и веселиться вместе со всеми и готовиться к сегодняшнему вечеру.

В течение всего долгого, теплого летнего дня, как казалось Паолине, мысль о предстоящем вечере нависла над нею, словно маленькое темное облако. Они пробовали изысканные кушанья, катались в гондоле по Большому каналу, любуясь прекрасными дворцами, знакомясь с некоторыми из их владельцев, которые приглашали их к себе, стараясь перещеголять друг друга в любезностях, изъявлениях дружбы и гостеприимства.

Но все это время Паолина могла думать лишь о том, что ожидало ее вечером. Граф слишком легко попался в ловушку, которую подстроил для него сэр Харвей. Будет ли столь же легко обманывать его и дальше? Этот вопрос как будто преследовал Паолину, и она невольно вспомнила слова цыганки. Действительно, она вынуждена была следовать по пути, который был предопределен для нее, и, конечно, делала это против своего желания. Тем не менее девушка испытывала огромную радость от сознания того, что она оказалась здесь, в Венеции, среди величественных храмов и дворцов, и познакомилась с новыми людьми. Ей было приятно чувствовать тепло солнца над своей головой, когда она села в гондолу и маленькая лодка, подхваченная потоком, понесла ее по нескончаемому лабиринту узких каналов, пересекавших этот сказочный город.

Сэр Харвей был, как обычно, настроен весьма беззаботно, болтая о разных пустяках и рассыпая комплименты, причем в галантности он не уступал венецианским аристократам, славившимся своими изящными манерами и неистощимым остроумием. У Паолины сложилось впечатление, будто она принимала участие в каком-то странном представлении, своего рода комедии масок, в которой каждый играл заранее выученную роль и следовал ей до мелочей. Все вокруг казалось ей таким искусственным, таким надуманным и вместе с тем до крайности забавным.

Они оба чувствовали себя слегка уставшими, когда, нанеся последний визит в палаццо на Большом канале, отправились домой.

– Вам нужно отдохнуть перед обедом, – произнес сэр Харвей, когда они расположились на мягких подушках, покрывавших сиденье гондолы. – Сегодня вечером вы должны затмить всех.

– Надо ли нам идти туда? – вдруг спросила Паолина. – Неужели мы не можем хоть раз забыть обо всех наших планах и просто радоваться жизни?

– Если бы у вас был выбор, как бы вы поступили? – осведомился сэр Харвей.

– Думаю, я могла бы пообедать в палаццо, – ответила Паолина мечтательно. – Без гостей, только с вами. Затем я бы с удовольствием прокатилась в гондоле под звездами по маленьким каналам, где так тихо и спокойно. После этого мы могли бы остановиться у Сан-Марко, слушать там музыку и смех толпы, находясь совсем рядом и все же не смешиваясь с нею. А чуть позже мы бы направились в сторону лагуны. Там должно быть очень красиво, когда взойдет луна.

– Вы думаете, что будете довольны, оставшись здесь со мной? – спросил сэр Харвей почти строго. – Вряд ли вам стоит ожидать, что я буду нашептывать на ухо нежности своей сестре.

– Мне кажется, я немного устала от комплиментов, – ответила Паолина с обидой в голосе. – Их слишком много, и звучат они так поверхностно, что трудно поверить, будто они действительно могут что-либо значить для тех, кто их делает, или тех, кто их принимает.

– Могу ли я сделать вам один комплимент от чистого сердца? – осведомился сэр Харвей.

– Да... конечно, – отозвалась Паолина, у которой непонятно почему вдруг все замерло в груди.

– Сегодня днем, когда я наблюдал за вами, я решил, что у вас естественные и изящные манеры девушки благородного происхождения. Кем бы ни была ваша мать, какую бы беспорядочную жизнь ни вел ваш отец, они вне всякого сомнения были истинными аристократами. Только человек с большим умом и интуицией мог справиться со всеми трудностями, которые возникали у вас на пути за последние несколько дней. Я прекрасно понимаю, как нелегко вам было играть ту роль, которую я требовал от вас, и все же вам удалось сделать это просто превосходно.

От его слов у Паолины вдруг потеплело на сердце. С сияющими от радости глазами она произнесла:

– Я не знаю, как благодарить вас за то, что вы сейчас сказали. Я так боялась подвести вас.

– Моя дорогая, я не достоин вашего доверия и признательности. Вы отдали себя на мое попечение. Это я должен бояться обмануть ваши ожидания.

– Я не верю, что такое когда-нибудь случится, – ответила Паолина. – Вы во многом возводите на себя напраслину. Вы пытаетесь представить себя грубым, бездушным авантюристом, тогда как на самом деле вы добрый, мягкий и чуткий человек. Я не говорила об этом раньше, но я часто думала о том, как великодушно вы поступили, взяв с нами бедного Альберто, когда он был вне себя от страха. В сущности, вам он совсем не был нужен, однако вы приняли его к себе на службу.

Паолина испустила легкий вздох, похожий на всхлипывание, и затем продолжала чуть слышно:

– И вы были очень добры ко мне, когда я была утомлена и напугана. Я не забыла об этом, хотя мне трудно выразить словами, как высоко я ценю вашу заботу обо мне.

– Тогда, прошу вас, не надо слов, – произнес сэр Харвей с поспешностью, свидетельствовавшей о том, что ее признание глубоко тронуло его. – Вероятно, итальянцы правы. Мы, англичане, не склонны к комплиментам.

– Мне нравятся некоторые из них, – отозвалась Паолина. – Комплименты вроде тех, что делаете мне вы, – идущие от чистого сердца.

Он взял руку Паолины в свою и пожал ее. Затем его настроение изменилось и девушке показалось, что он пытался направить свои мысли в нужное ему русло.

– Мы должны рассматривать все это приключение как чисто деловое предприятие, – произнес он. – Так что сегодня вечером мы не можем позволить себе отдыха. Помните, что в нашем распоряжении самое большее два месяца, чтобы добиться своего.

– Мне это кажется достаточно долгим сроком, – вздохнула Паолина.

– «Время и деньги утекают сквозь пальцы как вода», – процитировал в ответ сэр Харвей.

Они приближались к ступенькам палаццо. Паолина не сказала больше ни слова, но, когда они вышли на набережную и сэр Харвей взял ее за руку, она почувствовала тепло его ладони и все внутри нее словно озарилось счастьем от того, что он остался доволен ею. Что бы ни ожидало их впереди, сэр Харвей похвалил ее и после этого все остальное как будто утратило свое значение.

На вечер Паолина надела платье из белого атласа с кружевами, которое, как решил сэр Харвей, надлежало украсить живыми розами, только начинавшими распускаться. На ногах у нее были мягкие розовые туфли, а на волосах венок из цветов. Паолина поняла, что он выбрал это платье еще до того, как они покинули палаццо после второго завтрака в полдень. По его замыслу, розы должны были оттенить золото ее волос и напомнить графу, что и сама девушка всем своим обликом походила на настоящую английскую розу.

– Позволь мне взглянуть на тебя, – произнес немного резким тоном сэр Харвей, когда Паолина вышла своей в галерею. Она завертелась из стороны в сторону, чтобы сэр Харвей мог увидеть ее платье спереди и сзади.

– Bellissima! Bellissima![9]– восклицала Тереза, побуждая тем самым сэра Харвея одобрить творение своих рук.

– Розы следовало бы взять более насыщенного цвета, – заметил сэр Харвей критически. – И один крючок на спине у синьорины не застегнут.

– Ox, scusi![10] – воскликнула Тереза, поспешив исправить свою оплошность.

Паолина так же, как и Тереза, ждала от него слов одобрения, но он почему-то был явно не в духе.

– Ты готова? – осведомился он. – Если мы не отправимся туда сейчас же, мы можем опоздать.

– Да, я готова, – ответила Паолина, и, не обращая внимания на обиженное выражение лица Терезы, сэр Харвей вышел, увлекая Паолину за собой.

Палаццо Риччи едва ли не вдвое превосходило по размеру два соседних дворца, расположенных по обе стороны от него. Лакеи в фиолетовых с золотом ливреях помогли сэру Харвею и Паолине выйти из гондолы. Пол главного вестибюля был выложен лазуритом, канделябры, висевшие в нем, были из чистого золота. Глаза Паолины уже успели привыкнуть к роскоши, но при одном взгляде на палаццо Риччи у нее захватило дух. Она поспешила через анфиладу парадных залов туда, где в ярко освещенной гостиной их ожидал граф.

Здесь уже собралось около двадцати других гостей, и, приседая в реверансе, Паолина заметила, что все присутствовавшие дамы бросали на нее завистливые взоры, а сопровождавшие их кавалеры буквально сгорали от желания быть представленными ей.

Графиня Дольфин тоже находилась здесь, глаза ее весело блестели, алые губы были слегка приоткрыты, выдавая оживление, ее платье из расшитой золотом парчи, отделанное малиновыми лентами, казалось сказочным видением. Она тут же устремилась навстречу сэру Харвею и, подхватив его под руку, кокетливо взглянула на гостя и принялась осыпать его любезностями мягким, нежным, почти детским голоском, обладавшим своим особым неотразимым очарованием.

Паолина чувствовала себя принужденно. Ей трудно было сосредоточиться на том, о чем говорил с нею граф. Лишь спустя несколько минут она поняла, что впервые видела его без маски, и внешность графа не произвела на нее впечатления.

Бесспорно, он был очень хорош собой, с правильными, резкими чертами лица, большим, прямоугольной формы лбом, блестящими, глубоко посаженными глазами и чарующей улыбкой, которая не могла не расположить к нему собеседника.

– Я уже начал бояться, что вы не придете, – обратился он к Паолине тихо.

– Как мы могли быть настолько невежливы? – возразила она.

– Я уже потом подумал, что мне следовало послать вам более официальное приглашение. Я боялся, что когда вы вернетесь домой, то скажете себе: «Что это за чудак, которого мы подобрали на Сан-Марко? Нам незачем беспокоить себя из-за него. Нас ждет так много других, куда более заманчивых приглашений».

– Я не могу поверить, что вы столь низкого мнения о себе, живя в таком роскошном дворце, – смеясь ответила Паолина.

– Не забывайте, что мне он достался совсем недавно, – возразил граф. – На самом деле я очень скромный человек.

– В это мне тоже верится с трудом, – последовал ответ.

– Тогда я должен попытаться убедить вас, – произнес граф, – что в отношении вас я считаю себя покорнейшим и смиреннейшим из ваших слуг.

Неожиданно для себя девушка обнаружила, что тоже не была чужда кокетства. Все это казалось таким простым – короткий обмен фразами, выражение глаз, которое было намного более красноречивым, чем любые слова, легкий наклон головы, как будто молодой человек хотел уловить каждое движение ее губ, игривые нотки, иногда проскальзывавшие в ее голосе, отчего ее слова звучали более забавно, хотя сами по себе они были вполне обычными.

Затем, окинув взглядом комнату, девушка заметила, что сэр Харвей смеялся, и задалась вопросом, что такого могла сказать ему графиня, отчего ему стало так весело.

«Ее, пожалуй, нельзя назвать красавицей, – подумала Паолина не без некоторого оттенка злорадства, – хотя я готова допустить, что она по-своему очень привлекательна».

Со своего места она увидела, как графиня, поднявшись на цыпочки, прошептала что-то на ухо сэру Харвею, и, почувствовав внезапную боль в груди, к своему удивлению, поняла, что это было.

«Я ревную, – решила про себя Паолина. – Наверное, мне хотелось бы, чтобы сэр Харвей уделял внимание только мне. Как это ни нелепо, но это правда».

Граф между тем что-то сказал ей, но Паолина не разобрала ни единого слова из того, о чем он хотел ей поведать.

– Я... я прошу прощения, – пробормотала она, запинаясь. – Я думала о другом.

– А не обо мне, – подхватил граф. – Как вы жестоки! Я как раз говорил о том, что бал в палаццо Гритти, который должен состояться после обеда, обещает затмить своею роскошью все подобные празднества, которые когда-либо проходили в Венеции. Множество хозяек, как вам известно, соперничают друг с другом, пытаясь устроить нечто необычное, более изысканное, чем то, что было до них. Весь город полон слухов по поводу того, что нам предстоит увидеть сегодня вечером.

Паолина заставила себя проявить некоторый интерес.

– Должно быть, это стоит ужасно дорого.

Граф выглядел удивленным.

– Не думаю, что кого-нибудь в Венеции заботят деньги, – ответил он. – И, кроме того, для чего еще существуют деньги, как не для того, чтобы их тратить?

Паолина хотела возразить на это: «Очень неудобно, когда их у тебя нет», но вовремя сообразила, что это было бы неуместно, и просто пробормотала:

– В самом деле, для чего?

Графиня вела себя чересчур смело, подумала она. Конечно, карнавал есть карнавал, но ей совершенно незачем было касаться камзола сэра Харвея своими тонкими, унизанными драгоценными перстнями пальцами, улыбаться ему соблазнительно алыми губами, похожими на спелые вишни.

– Где же граф Дольфин? Он тоже здесь? – спросила Паолина довольно сухо, забыв, что маркиз однажды уже упоминал о том, что его сестра была вдовой.

– Бог ты мой, конечно, нет! – воскликнул граф. – Он умер три года тому назад. Он был ужасно скучным субъектом, и я не думаю, что Занетта когда-нибудь питала к нему привязанность.

– Занетта! Так ее зовут? – осведомилась Паолина.

– Прелестное имя, не правда ли? – отозвался граф. – И она из тех людей, с кем мне особенно приятно общаться. Судя по всему, ваш брат тоже находит ее весьма привлекательной.

– Да, это видно сразу, – холодно произнесла Паолина.

Без сомнения, сэр Харвей чувствовал себя превосходно в обществе графини.

«Почему я не могу вот так же заставить его смеяться?» Этот вопрос не давал покоя Паолине, и так как в глубине души девушка была уязвлена, она решилась уделить некоторое внимание графу. Но почему-то у нее отпало всякое желание кокетничать с ним, не осталось больше слов для обмена легковесными замечаниями. Вместо этого в течение всего обеда Паолина слушала, как граф рассказывал ей о себе, одновременно устремляясь мыслью туда, где Занетта и сэр Харвей почти шепотом вели между собой оживленную беседу, явно очень занимавшую их.

Никогда еще, как показалось Паолине, сервировка стола и сам обед не тянулись так долго. Час медленно проходил за часом, пока наконец дамы не встали из-за стола, удалившись в одну из туалетных комнат, чтобы привести себя в порядок перед балом и надеть маски.

– Ваш брат так мил, – обратилась графиня к Паолине. – Нам так много нужно было сказать друг другу за обедом.

– Я тоже это заметила, – ответила Паолина сухо.

– У нас появилось множество планов, – улыбнулась Занетта, – относительно того, как приятно, весело и беззаботно провести время. Он очень остроумен и – как бы это сказать по-английски? – светский человек с ног до головы. Мне всегда нравились англичане, но, увы, лишь немногие из них посещают Венецию.

Повернувшись так, чтобы видеть свое отражение в зеркале, графиня пригладила свои темные волосы.

– У вашего брата большие поместья в Англии? – осведомилась она тоном слишком простодушным, чтобы ее вопрос можно было объяснить чистым любопытством.

Сердце в груди у Паолины отчаянно заколотилось. Значит, графиня действительно проявляла интерес к сэру Харвею. Возможно, его замыслы касались не только ее будущего, но и его собственного. Графиня, без сомнения, могла обладать огромным богатством, не только принадлежавшим ей лично, как сестре маркиза, но и состоянием, которое она, вполне вероятно, унаследовала от своего покойного супруга.

Действительно ли сэр Харвей собирался жениться? Не думал ли он, что в этой игре все средства были хороши?

Сделав над собой усилие, Паолина ответила уклончиво:

– Вам нужно спросить об этом у моего брата. Я уверена, что он сам захочет вам рассказать обо всем.

Если графиня и была разочарована, то она ничем этого не выдала.

– Ваш жемчуг превосходен, – заметила она, взглянув на ожерелье на шее Паолины.

– Его подарил мне мой брат, – отозвалась Паолина и, увидев огонек, внезапно вспыхнувший в глазах собеседницы, тотчас безошибочно поняла, о чем она сейчас подумала.

Деньги! Деньги! Деньги! Это было то единственное, к чему все стремились, чем можно было прельстить любого. Как бы ни была богата графиня, она не собиралась выходить замуж за человека безденежного, который не мог принести ей новые земли, престиж и влияние.

Поднеся кончики пальцев к волосам, Паолина заметила, что они дрожали. Такую возможность она никогда не принимала в расчет, даже вообразить себе не могла ничего подобного. Сэр Харвей почему-то казался ей свободным от слабостей, присущих другим людям, и озабоченным лишь тем, как устроить ее брак. Ей ни на миг не приходило в голову, что его планы могли касаться и его собственного будущего.

«Если он женится на графине, – рассуждала про себя Паолина, – у него не будет причин и дальше заниматься мною. Он может бросить меня, оставить на произвол судьбы, забыть о моем существовании. Он получит все, что ему нужно, и без моей помощи».

Ей вдруг отчаянно захотелось объявить во всеуслышание правду и предостеречь графиню против них обоих, сказав ей, что они оба были всего лишь искателями приключений без единого пенни за душой, увидеть ужас и потрясение в ее глазах, когда ей станет ясно, что они не были даже братом и сестрой, а просто посторонними друг другу людьми, которых связывало только стремление завлечь в ловушку особ более богатых, чем они сами.

Роковые слова едва не сорвались с губ Паолины, но ей удалось сдержать себя. «Как я могла быть настолько глупой, чтобы так разволноваться из-за него?» – вертелся у нее в голове вопрос. Но в душе Паолина чувствовала странную боль, которую никогда не испытывала раньше, в горле встал комок, губы пересохли.

Дамы в масках снова вернулись в гостиную, а кавалеры покинули столовую. Граф сразу же направился к Паолине, но та отыскивала глазами сэра Харвея. Поймав на себе ее взгляд, он ответил ей ободряющей улыбкой, которая как будто немного облегчила ее подавленное состояние.

Возможно, все это было лишь плодом ее воображения. Возможно, его чувства по отношению к очаровательной Занетте были не более серьезными, чем ее увлечение им.

Граф отвел ее в сторону.

– Я хочу показать вам эту картину, – произнес он громко, но как только они оказались на достаточном расстоянии от остальных, прошептал ей на ухо: – Надо ли нам посещать этот бал? Мне было бы гораздо приятнее прокатиться по каналу в гондоле наедине с вами. Я желал бы плыть с вами рядом под небом, усыпанным звездами. Вы принимаете мое предложение, моя английская роза?

– Нет! Нет! – воскликнула в ответ Паолина, и ей почудился в собственном голосе отзвук подлинного глубокого страдания.

Глава восьмая

Обстановка бального зала оказалась более фантастичной, чем могла себе представить Паолина, и сам он был настолько великолепен, что у нее на миг захватило дух.

Огромное помещение с окнами, выходившими на канал, преобразилось как по волшебству в сад, полный цветов. В Венеции, где почти не было ни деревьев, ни зелени, вид множества пышных, благоухающих бутонов был до такой степени неожиданным, что более эффектную декорацию для праздника трудно было бы выбрать. Весь потолок был увит ветвями камелии, глицинии, магнолии, апельсиновых и вишневых деревьев с цветами, наполнявшими воздух дивным ароматом, которые изредка роняли вниз свои крохотные лепестки, порхавшие словно снежинки над танцующими парами. Стены же были скрыты от глаз стволами деревьев и вьющимися стеблями растений с зеленой листвой, блестевшей подобно россыпи изумрудов и переданной с такой достоверностью, что время от времени кто-нибудь из гостей находил среди ветвей как бы случайно гнездышко птицы с лежавшими в нем яйцами.

В дальнем углу зала журчал фонтан, но вместо воды из него струились экзотические восточные духи, которые, как утверждали мужчины, обладали магической силой, делая всех женщин, которые ими пользовались, неотразимо привлекательными.

Каждой из приглашенных дам сразу по прибытии вручили по букету цветов, подобранных так, чтобы подходили по цвету к платью своей владелицы. Паолине преподнесли небольшой букет из розовых бутонов, еще не успевших раскрыться.

– Они похожи на вас, – шепотом произнес граф. – Неискушенные, не знакомые с мирскими соблазнами, и все же столь изысканно прекрасные, что приходится желать только, чтобы они всегда оставались такими, как сейчас.

– Неужели вы представляете меня себе такою? – спросила Паолина удивленно.

– В вас есть чистота и невинность, которые почти внушают страх за вас, – ответил он. – Здесь, где любая женщина чуть ли не с самого рождения является опытной обольстительницей, вы похожи на спящую принцессу. Не мне ли будет суждено разбудить вас? Вот вопрос, который меня терзает.

Слегка улыбнувшись, Паолина отвела от него взгляд, но улыбка исчезла с ее губ, когда она увидела, как графиня Занетта, вынув цветок из своего букета, украдкой сунула его в карман камзола сэра Харвея.

– Положите его под подушку, – услышала она ее тихий голосок, – и, быть может, вы увидите меня во сне.

– Для этого мне не понадобятся цветы, – галантно ответил он.

Стараясь подавить раздражение, Паолина приняла приглашение на танец и слилась с веселой толпой ряженых, где все носили маски, однако баснословная роскошь их костюмов яснее ясного свидетельствовала о том, к какому слою общества они принадлежали.

– Чуть позже мы должны будем отправиться на Пьяцца Сан-Марко, – сообщил ей граф. – Там сегодня устраивается грандиозное празднество, и мы сможем свободно развлекаться.

– А разве сейчас мы не свободны? – спросила Паолина.

– Среди всей этой толпы? – улыбнулся он. – Не думайте, что наши маски хоть на миг введут кого-нибудь здесь в заблуждение. Каждому известно, кто мы такие, и любые наши поступки или слова, если их удастся подслушать, сразу станут предметом для сплетен.

– Тогда зачем было надевать маски? – удивилась Паолина.

– Это своего рода предлог, благодаря которому мы можем позволить себе кое-какие вольности, – ответил граф. – Без маски я, скорее всего, не осмелился бы признаться вам в любви, но сейчас, под прикрытием простой полоски бархата, я могу сказать откровенно, что совершенно очарован вами. Вы кажетесь мне колдуньей, чудом избежавшей сожжения на костре.

– Я полагаю, что это красота Венеции околдовала вас, – отозвалась Паолина, – так же, как и меня саму.

– Вам тут нравится? – осведомился он. – Вы были бы рады остаться здесь навсегда?

– Как я могу ответить на такой вопрос после столь короткого знакомства? – возразила Паолина.

В то же мгновение она почувствовала, что ее пальцы, которые граф крепко сжимал в своей руке, чуть дрогнули. Неужели все произошло так быстро? Неужели это и было тем самым предложением руки и сердца, на которое рассчитывал сэр Харвей и ради которого он и привез ее сюда?

Однако продолжить разговор ей не удалось. Какой-то человек в маске и костюме Арлекино неожиданно промелькнул среди танцующих пар и, подхватив Паолину под руку, увлек за собой в сторону.

– Это одна из вольностей карнавала, – пояснил он. – Каждый вправе похитить любую понравившуюся ему даму, если у ее кавалера не хватает ловкости, чтобы удержать ее.

Паолине показалось, что она узнала спокойный, серьезный голос маркиза, и очень скоро девушка поняла, что не ошиблась. Они танцевали вместе до тех пор, пока не приблизились к открытому французскому окну, и затем маркиз вывел ее на каменный с резной балюстрадой балкон, откуда открывался вид на канал.

– Почему вы не ответили на мое письмо? – осведомился он.

– Ваше письмо? – переспросила изумленная Паолина.

– Я написал вам письмо, в котором умолял о свидании, и отправил его вам вместе с букетом цветов.

– Но я не получала ни письма, ни цветов, – ответила Паолина.

Какое-то мгновение она была в недоумении и потом поняла, с чувством, близким к гневу, что сэр Харвей, очевидно, перехватил и письмо, и подарок. Он принадлежал к тем людям, которым нужно было либо все, либо ничего, и, решив, что маркиз не мог больше принести им выгоды, готов был любыми методами, вплоть до самых недостойных, добиться от Паолины, чтобы та забыла о нем.

– Прошу простить меня, если мой поступок показался вам невежливым, – произнесла она. – Должно быть, тут произошла какая-то ошибка. Наверное, слуги поставили букет на стол, а я его не заметила.

Это объяснение было явно неубедительным и не могло ввести в заблуждение маркиза.

– Ваш брат весьма тщательно оберегает вас, – заметил он. – И вряд ли его можно упрекнуть за это. Если бы моя сестра была также прекрасна, как вы, я бы держался свирепее сторожевого пса.

– Но ваша сестра очень красива, – возразила Паолина. – В ней так много обаяния.

– Ей будет приятно узнать, что вы такого мнения о ней, – отозвался маркиз. – Но ей доставило бы еще большее удовольствие, если бы ваш брат тоже выразил свое восхищение ею. Она уже без ума от него, вы заметили это?

Паолина ухватилась за холодный камень балюстрады.

– Я догадалась об этом, – с трудом выговорила она.

– Как только Занетте придет в голову какая-нибудь блажь, никто и ничто не в состоянии ее разубедить. Я не хочу сказать, что готов следовать ее примеру, хотя мне тяжело сознавать, что, в то время как ваш брат может получить все, чего только пожелает, я должен быть лишен даже счастья видеть вас.

– Я полагаю, вам известна причина, – ответила Паолина.

– То, что я женат? – спросил маркиз. – Я догадался, что именно поэтому ваш брат отказался от всех моих приглашений. Но неужели вы будете ко мне столь же безжалостны?

– У вас есть жена, сударь, – мягко произнесла Паолина. – Для вас было бы лучше уделять внимание ей, а не мне.

– Я вижу, что вам известна лишь часть правды, – ответил маркиз. – У меня есть жена, но, я полагаю, никто не взял на себя труд сказать вам, что нас обвенчали, когда мы оба были еще детьми. Мне было тогда четырнадцать лет, ей – только двенадцать. Наши отцы решили объединить свои владения. С их точки зрения это было блестящей идеей, но для меня последствия оказались самыми плачевными.

– Но почему? – спросила Паолина.

– Наш брак был лишь простой формальностью, – пояснил маркиз. – Сразу же после окончания свадебной церемонии мою невесту-девочку доставили обратно в дом ее отца, и через неделю случилось несчастье, которое изменило весь ход нашей жизни. Она упала со ступенек лестницы во внутреннем дворике дома. Никто в точности не знает, как именно это произошло, но, судя по всему, она просто зацепилась каблуком за подол платья – или что-нибудь еще в этом же роде. Так или иначе, она упала, сломав себе при этом колено и ударившись сильно головой о постамент одной из статуй у нижней ступени. Когда ее нашли, она была без сознания. Хотя некоторое время спустя обморок прошел, она так и не смогла полностью прийти в себя.

– Что вы имеете в виду? – Паолину охватил ужас.

– Я имею в виду, если говорить об этом прямо, что она лишилась рассудка, – ответил маркиз. – Она по-прежнему живет в доме своего отца, и пока я взрослел, она так и осталась ребенком. К ней приглашали лучших и самых знаменитых врачей со всей Европы, ее отец даже ездил в Египет и Персию за знахарями и священниками, знающими толк в целительстве и лекарственных травах, но все оказалось напрасным. Она даже не узнает меня, да, я думаю, и ее собственные родные известны ей лишь потому, что она часто видит их, а не потому, что она отдает себе отчет в том, кем они ей приходятся.

– Это самая грустная история из всех, которые я когда-либо слышала, – тихо произнесла Паолина.

– Я не со многими говорю об этом, – сказал ей маркиз. – Но я хочу, чтобы вы знали всю правду.

– Я очень признательна вам за то, что вы доверились мне, – ответила Паолина, и после короткой паузы добавила: – Вряд ли стоит говорить, что мне очень жаль.

– Мне не нужна ваша жалость, – возразил маркиз, – только понимание и, быть может, обещание в будущем быть хоть чуть-чуть добрее ко мне. Я очень одинокий человек и, как я полагаю, от природы не склонен быть повесой или кидаться из стороны в сторону в поисках развлечений – каждый раз с разными женщинами. Я хочу обзавестись собственным домом, остепениться и иметь детей. Неужели у меня нет никакой надежды?

Он глубоко вздохнул, и Паолина инстинктивно положила свою ладонь ему на руку.

– И у вас нет никакого выхода? – спросила она.

– Сейчас я ничего не могу сделать, – ответил маркиз. – Так что мне придется оставаться в таком же положении до тех пор, пока ее смерть не освободит меня.

Паолине нечего было больше сказать. Вместо этого она подошла к балюстраде балкона и, перегнувшись через нее, стала смотреть на воду, текущую внизу. Маркиз стоял рядом, взгляд его был прикован к ее лицу. После длительной паузы она заговорила:

– Я искренне сочувствую вам, но вы не должны поддаваться отчаянию. У каждого есть свои трудности, свои тайны, которые им приходится скрывать от всего мира за внешней невозмутимостью.

– А у вас тоже есть свои тайны? – оживился маркиз.

– Могу вас уверить, что да, – ответила Паолина.

– Почему бы вам не довериться мне? – спросил маркиз. – Я был полностью откровенен с вами. Откройте мне то, что скрывается за прелестным личиком и глубиной этих темно-фиалковых глаз.

– Кто вам сказал, что они темно-фиалковые? – поинтересовалась Паолина.

– Я сам, – ответил маркиз. – Когда вы чем-то взволнованы или встревожены, они приобретают густой оттенок лепестков у самой сердцевины цветка. Но когда вы счастливы, они излучают вокруг себя сияние, словно я вижу перед собой звезду.

– У меня уже начинает кружиться голова от комплиментов, которыми меня удостаивают венецианцы, – призналась Паолина, коротко рассмеявшись. – К счастью, я не воспринимаю их всерьез.

– И все же я осмелюсь просить вас отнестись к моим словам серьезно, – настаивал маркиз.

– Как я могу? – возразила Паолина. – Хотя мой брат не запрещал пока мне встречаться с вами, я знаю, что он будет всячески препятствовать нашим свиданиям и нашей дружбе.

– Тогда что же мне делать? – с жаром перебил ее маркиз. – Я хочу видеть вас, быть с вами рядом больше, чем с какой-либо другой женщиной до сих пор. И тем не менее, что я в состоянии предложить вам? Только сердце человека, который будет любить вас превыше жизни, превыше всех сокровищ неба.

Паолина с выражением безнадежности сделала легкий жест руками.

– Я ничего не могу вам на это ответить, – произнесла она. – Я польщена тем, что вы питаете ко мне подобные чувства, но вы знаете, что между нами ничего не может быть, и не стоит еще больше осложнять положение, рассуждая о том, что является недостижимой мечтой.

Она пыталась быть с ним доброй, уважая чувства маркиза, но тот воспринял ее слова так, будто она в глубине души тоже была неравнодушна к нему, и, поднеся руку девушки к губам, покрыл ее поцелуями.

– Я люблю вас! – воскликнул он. – Я полюбил вас безумно, страстно, безнадежно с первого же мгновения, как увидел вас. Вы хотите сказать, что вам я тоже не совсем безразличен?

– Она не имела в виду ничего подобного, – вдруг раздался строгий голос за их спинами.

Они оба вздрогнули и, обернувшись с виноватым видом, увидели сэра Харвея, стоявшего в дверном проеме.

– Мне удалось выяснить, – произнес, он, – кто был тот Арлекино, который проник на это торжество и обманом увел мою сестру от хозяина дома, куда мы были приглашены. Я не имею желания драться с вами, господин маркиз, но, если возникнет необходимость, я не остановлюсь ни перед чем, чтобы защитить доброе имя моей сестры.

– Ваша сестра в полной безопасности рядом со мною, – ответил маркиз.

– Репутация девушки, когда она слишком долго находится в обществе женатого мужчины, не может не пострадать, – заметил сэр Харвей.

– Хорошо, – согласился маркиз, – я буду с вами откровенным и признаюсь, что я явился сюда этим вечером только в надежде встретить здесь вашу сестру. А теперь мне пора вернуться в зал, где царит веселье и все так счастливы и беззаботны.

В его словах чувствовалась нескрываемая горечь, и под влиянием душевного порыва Паолина протянула ему руку.

– Не надо так говорить, – взмолилась она. – Я искренне желаю вам добра – мы все этого желаем. Жаль только, что в данный момент мы ничем не в состоянии помочь друг другу. Я должна поступить так, как велит мне мой брат, и впредь не видеться с вами. Но обещаю вам, что я всегда буду вспоминать о вас в моих молитвах.

Он взял ее руки в свои и, поклонившись, поцеловал их. Затем, не сказав больше ни слова, маркиз удалился.

– Неужели у вас хватит глупости, чтобы тратить свое время на него? – спросил сэр Харвей раздраженно.

От резкого тона его слов кровь прихлынула к щекам Паолины.

– Он глубоко несчастен, и я имею право говорить с кем мне угодно, – отпарировала она. – И, кроме того, я считаю недопустимым то, что вы скрыли от меня его письмо.

– Я заметил, что маркиз понравился вам, – возразил сэр Харвей. – А какой вам смысл увлекаться человеком, который ничего не может вам предложить взамен, разве что сделать вас своей любовницей?

Его прямота граничила с жестокостью, но вместо робости и смущения Паолина почувствовала гнев.

– Я вовсе не намерена добиваться чего-либо от каждого человека, с которым я разговариваю! – вскричала она. – Я еще не настолько низко пала, несмотря на то, что мне постоянно приходится притворяться и обманывать. Я очень сочувствую маркизу. Он в отчаянном положении, и никто не в силах ему помочь. Но в то же время я горжусь той честью, которую он оказал мне, признавшись в своей любви.

– Так вот о чем вы с ним говорили? – осведомился сэр Харвей. – О да, все это слишком легко, если речь не идет о том, чтобы скрепить клятвы с помощью обручальных колец. Осмелюсь предположить, что будь маркиз свободен, он бы запел совершенно по-иному.

– Такого рода насмешки недостойны вас! – воскликнула Паолина.

– Вот как? – отозвался сэр Харвей невозмутимо. – Тогда позвольте мне высказаться прямо. Я не верю во все эти внезапные вспышки страсти. Если мужчина действительно намерен жениться, он относится к подобному шагу со всей серьезностью и не станет бросаться очертя голову в интрижку с женщиной, с которой он знаком лишь несколько часов и о которой ему ничего не известно, кроме того, что у нее прелестное личико.

– Если только, конечно, она при всем этом еще и не богата, – язвительно заметила Паолина.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил сэр Харвей.

– Я имею в виду, – ответила Паолина, – что графиня Занетта...

– Кто это тут говорит обо мне? О! Я надеюсь, что вы сказали что-нибудь приятное.

Графиня, словно птичка, выпорхнула на балкон через французское окно.

– Я искала вас повсюду. О, сэр Харвей, как вы можете так пренебрегать мною? Мне было очень грустно в ваше отсутствие.

– Я просто должен был присмотреть за моей непоседой-сестренкой, – ответил он. – Теперь, когда я нашел ее, давайте возьмем с собой графа и вместе спустимся к ужину.

– Я видела Леопольдо несколько минут назад, – отозвалась графиня. – Он искал вашу сестру. Я никогда прежде не замечала в нем столько предупредительности.

Она с озорной улыбкой взглянула на Паолину и добавила:

– Сегодня все дамы в Венеции готовы с досады выцарапать вам глаза. Возможно, вам повезло, что у вас на лице маска.

– Я думаю, что они придают слишком большое значение простым знакам вежливости, которые хозяин дома оказывает самой ничтожной из его гостей, – ответила Паолина несколько принужденным тоном.

Графиня рассмеялась.

– О, вы, англичане, такие смешные! – воскликнула она. – Вы терпеть не можете, когда вам говорят любезности. Вы всегда относитесь к ним с пренебрежением или не обращаете внимания. Когда я недавно сказала вашему брату, что он самый привлекательный мужчина из всех, кого я когда-либо встречала, он так покраснел, несмотря на загар, что мне даже стало неловко за свою вольность!

– Меня это не удивляет, – промолвила Паолина тихо.

Обернувшись к сэру Харвею, графиня подхватила его под руку, ее алые губы были соблазнительно обращены к нему.

– Англичане не только красивы, но и отличаются высоким ростом, – заметила она. – Именно это больше всего нравится нам, женщинам. Рядом с высоким мужчиной мы чувствуем себя хрупкими и нуждающимися в защите.

– Мне кажется, что это я, а не вы, нуждаюсь в защите, – рассмеялся сэр Харвей.

– От меня? – подхватила графиня. – Тут вы совершенно правы. Вы настолько очаровательны, что, если я не поспешу объявить вас перед всем светом моим beau[11], кто-нибудь постарается меня опередить.

– Нам пора идти ужинать, – произнес сэр Харвей, глядя на Паолину с явным смущением, словно он пытался объяснить ей, что не в его силах было противиться чудачествам графини.

Но Паолина не смотрела в его сторону. Вместо этого, держась крайне натянуто, она холодным тоном произнесла:

– Я вижу, граф в бальном зале уже ищет нас. Пожалуй, я должна пойти к нему и предупредить, что мы здесь.

Она ускользнула от них прежде, чем сэр Харвей успел что-либо возразить, и, быстро пробравшись через толпу, вскоре оказалась рядом с графом.

– Ах, вот и вы, мисс Дрейк! – воскликнул он с облегчением. – А я уже начал волноваться, не случилось ли с вами чего-нибудь. Вы так быстро исчезли с этим дерзким Арлекино, и я боялся, что он похитил вас у меня.

– Мы только вышли на балкон, чтобы подышать немного свежим воздухом после этой духоты, – ответила Паолина. – Сейчас там графиня Дольфин в обществе моего брата.

– Это меня не удивляет, – улыбнулся граф.

– Они предложили, чтобы мы все вместе спустились к ужину, – продолжала Паолина.

– Тогда давайте пойдем прямо сейчас, – отозвался граф, подавая руку Паолине. – Коль скоро Занетта занята с сером Харвеем, одному Богу известно, когда они присоединятся к нам.

– Может быть, нам лучше подождать их? – спросила Паолина с беспокойством в голосе.

– В этом нет нужды, – ответил граф. – Они смогут найти нас в парадной столовой. Прошу вас, это здесь рядом. Думаю, вы согласитесь, что она украшена не хуже, чем бальный зал.

Парадная столовая палаццо превратилась в грот, с потолка которого свешивались сталактиты, стены сверкали, словно усыпанные бриллиантами, и отовсюду капала вода, создавая фон для миниатюрных водопадов, небольших искусственных прудов, глубоких расщелин и темных пещер, словно созданных для того, чтобы служить укрытием нимфам и сиренам. Все это по большей части представляло собой оптическую иллюзию, устроенную при помощи зеркал, но общий вид зала производил ошеломляющее впечатление и в то же время отличался утонченной красотой.

К столу было подано множество разнообразных деликатесов и вин, которые пили из огромных золотых кубков со вставками из драгоценных камней.

– Сокровища семейства Гритти превосходят всякое воображение, – сообщил ей граф. – Однако живут они, в общем, достаточно скромно. Только в дни больших праздников, как сегодня, мы можем любоваться великолепной золотой утварью, достойной украшать стол королей.

Паолине стоило немалых усилий отвечать ему. Взгляд ее был обращен к двери. Где же сэр Харвей и почему он до сих пор не присоединился к ним? Ей неожиданно пришло в голову, что она не выносит графиню с ее детскими уловками и преувеличенными комплиментами, с помощью которых она привлекала поклонников и от которых любая благовоспитанная англичанка сгорела бы со стыда.

Сэр Харвей все еще не появлялся, и Паолина уже спрашивала себя в отчаянии, не следует ли ей предложить графу отправиться на его поиски, как вдруг он вошел в парадную столовую. Он был один, и быстро приблизившись к их столу, пробормотал извинения за столь долгое отсутствие.

– А где же Занетта? – спросил граф.

– Ей пришлось срочно уйти, – объяснил сэр Харвей. – Наверное, что-нибудь случилось у нее дома. Сюда явился слуга и пожелал поговорить с ней, и как только Занетта услышала то, что он должен был ей передать, то сразу же удалилась вместе с ним.

– Хотелось бы знать, в чем дело, – произнес граф, озадаченно нахмурившись.

– Я полагаю, ничего существенного, – отозвался сэр Харвей.

Так как Паолина и граф уже почти закончили ужинать, в то время как сэр Харвей только сел за стол, граф настойчиво предлагал ему отведать различные деликатесы, многие из которых были специально доставлены для этого случая за сотни миль отсюда.

Сэр Харвей как раз заканчивал блюдо с икрой, когда какой-то незнакомец, поднявшийся из-за соседнего стола, чтобы вернуться в бальный зал, внезапно остановился и издал громкое восклицание. Паолина, сидевшая спиной к нему, при этом звуке обернулась и увидела, что это был мужчина средних лет, дородный, в узкой маске, из-под которой выглядывали пухлые, недовольно выпяченные губы.

– Скажите мне, сударыня, – произнес он грубоватым тоном, обращаясь к Паолине, – откуда у вас это жемчужное ожерелье?

– Ожерелье! – удивленно воскликнула Паолина, коснувшись пальцами жемчуга, облегавшего ее шею и переливавшегося всеми цветами радуги.

– Да! Откуда оно у вас? – с вызовом повторил незнакомец.

Сэр Харвей встал из-за стола.

– Могу ли я спросить, сударь, – осведомился он, – почему вы позволяете себе обращаться к моей сестре в таком тоне, не будучи ей представленным?

– Так, значит, она – ваша сестра? – отозвался незнакомец. – Ладно, тогда, быть может, вы объясните мне лучше, чем она, то, что я хочу знать. Откуда у вас это ожерелье?

– Дьявольщина! Какое это имеет для вас значение? – вспылил сэр Харвей.

– Очень большое, надо полагать, – ответил незнакомец, – потому что оно принадлежит мне – или, вернее, даме, которой я его подарил!

– Вы, должно быть, пьяны, – заметил сэр Харвей. – Убирайтесь прочь и перестаньте нам докучать своими расспросами.

– Ничего подобного! – вскричал незнакомец с угрозой в голосе. – Я уже сказал вам, что ожерелье, которое сейчас находится на шее у этой дамы, не ее. Если вы украли его, как, по всей вероятности, и случилось, я заставлю вас вернуть его мне!

Паолина не в состоянии была даже пошевелиться от изумления и страха. Сэр Харвей между тем коротко рассмеялся.

– Вы, по-видимому, не в своем уме, – ответил он. – Возможно, эта одна из ваших излюбленных шуток во время карнавала, но я нахожу ее крайне неудачной. Уходите и найдите себе другой предмет для розыгрышей.

Незнакомец подошел к столу и со всего размаха ударил по нему кулаком среди тарелок и кубков.

– Сейчас вам будет не до смеха, – заявил он. – Это то самое ожерелье, которое я подарил Контратине год назад на Рождество. Оно было из трех рядов, но я узнал бы эту застежку где угодно. Она была сделана по моему особому заказу одним из самых искусных ювелиров Неаполя.

– Для шутки это уже слишком, – заметил сэр Харвей холодно. – Но, только чтобы отделаться от вас, я сообщу вам все, что вы хотите знать. Я купил это ожерелье для моей сестры менее недели тому назад в Ферраре, куда мы оказались выброшенными на берег после кораблекрушения. Вся наша одежда и большая часть драгоценностей пошли на дно во время бури. Ей нужно было чем-нибудь украсить шею, и потому я приобрел для нее это ожерелье. Если пожелаете, я дам вам адрес ювелира.

Глаза незнакомца сузились.

– Вы говорите правду? – осведомился он.

– Клянусь в том, – заверил его сэр Харвей с явным облегчением. – Сестра может подтвердить мои слова.

Он взглянул выразительно на Паолину, которая в ответ пробормотала нечто невразумительное, что можно было толковать как угодно. Она стиснула руки под столом, охваченная безотчетным страхом – из-за ожерелья, из-за того, к чему могла привести вся эта авантюра, из-за тех бесчисленных мелочей, которые могли свести на нет весь их так тщательно разработанный замысел.

– Как я уже упоминал, – продолжал незнакомец, – застежка на этом ожерелье была сделана по моему особому заказу для Контратины. Вы, я полагаю, слышали о ней?

– Это та самая певица? – переспросил сэр Харвей. – Кто же не слышал о «Неаполитанском соловье»!

– Контратина удостоила меня своей дружбой, – сообщил мужчина средних лет, сделав над собой усилие. – Мое имя Бонди, сударь.

Тут граф в первый раз вмешался в разговор.

– Синьор Бонди – уважаемый и весьма состоятельный судовладелец, – сообщил он.

– Я благодарю вас за представление, – отозвался синьор Бонди, отвесив легкий поклон в сторону графа.

– В таком случае, синьор, без сомнения, уже слышал о гибели «Санта-Лючии», – произнес сэр Харвей, – пассажирского судна, курсировавшего между Неаполем и Венецией, которое разбилось о скалы у берегов Феррары.

– «Санта-Лючия» разбилась! Не может быть!

Синьор Бонди тупо уставился на него и затем, так как все вокруг молчали, добавил:

– Я только сегодня вернулся из Константинополя, где находился по своим делам, на одном из моих собственных кораблей. Я тут же стал наводить справки, здесь ли Контратина, и мне сказали, что, хотя жилье для нее было снято пять дней тому назад, сама она еще не появилась. В письме, ожидавшем меня дома, сообщалось, что она должна была прибыть сюда на «Санта-Лючии». Вы совершенно уверены, что корабль погиб?

– Не только корабль, но и все пассажиры, кроме моей сестры и меня, утонули, – ответил сэр Харвей тихо.

Мужчина закрыл руками лицо. Он явно был глубоко потрясен.

– А Контратина? – спросил он.

– Кроме нас, больше никому не удалось спастись, – отозвался сэр Харвей.

– Я не могу поверить! Я должен разузнать об этом подробнее, – вскричал синьор Бонди и затем продолжал уже тише: – Вы видели ее на борту?

Вопрос его был обращен к Паолине, но вместо нее ответил сэр Харвей:

– Я видел ее в ночь перед бурей. Ей не терпелось попасть в Венецию, и она рано удалилась к себе в каюту, так как плохо переносила качку.

– Она страдала морской болезнью, – произнес синьор Бонди сдавленным от волнения голосом.

Он поспешно отвернулся от сидевших за столом, но Паолина заметила, что он едва сдерживал слезы.

– Я должен пойти и справиться сам, – пробормотал он. – Я не могу поверить, что не осталось никакой надежды – ни малейшего шанса на то, что ей удалось спастись. На последнем слове голос его сорвался, и он нетвердой походкой удалился.

– Несчастный человек, – сочувственным тоном заметила Паолина. – Едва ли я могла видеть эту даму на борту корабля, но ведь я тогда была в... – Девушка вдруг осеклась. Она хотела добавить: «... в каюте моего отца», но тут же сообразила, что граф все слышал.

– Ты неважно себя чувствовала, – поспешно вставил сэр Харвей, чтобы как-то заполнить паузу, – и поэтому, как ты сказала, большую часть времени находилась у себя в каюте. Но я видел Контратину. Она была все еще привлекательна, хотя уже и не первой молодости.

– Ожерелье! – воскликнул граф, явно заинтригованный. – Как получилось, что этот жемчуг попал к вашей сестре?

– Это весьма необычная история, чтобы не сказать больше, – ответил сэр Харвей. – Я полагаю, один из рыбаков, собиравших разный хлам, который остался после кораблекрушения, нашел его и продал ювелиру в Ферраре. На следующий день после того, как нас выбросило на берег, они то и дело выходили в море на своих лодках, чтобы подобрать все, что можно было спасти.

Граф улыбнулся.

– Не правда ли, они словно стервятники, бросающиеся на добычу? Мне самому не раз приходилось видеть их за этим занятием. Должно быть, это был неплохой улов для того счастливчика, который нашел драгоценности Контратины. Им, безусловно, нет цены. Она получала их в дар от императоров, королей, восточных монархов и многих других своих поклонников. Насколько я могу судить, Бонди был среди них одним из самых щедрых. По-видимому, он был без ума от нее, судя по той скорби, в которую его повергла смерть этой дамы.

– Я, право, не знаю, что и сказать, – произнесла Паолина чуть слышно. – Я была в таком восторге от этого жемчуга. Теперь мне кажется, будто он больше не принадлежит мне.

– Вам не стоит так переживать из-за этого, – ответил граф. – Все драгоценности имеют свою историю. В моей семье, к примеру, они передавались из поколения в поколение в течение многих веков. Множество женщин носили их, однако они не становятся от этого менее прекрасными в глазах той, кто наденет их последней.

– И все же Контратина погибла во время бури, – нерешительно заметила Паолина.

– Это был несчастный случай, – произнес сэр Харвей. – И ей не пришлось страдать. Вода хлынула в каюты так стремительно, что поглотила всех, кто был заперт внизу, прежде чем они успели сообразить, что произошло.

Паолина невольно вздрогнула.

– Если бы я как раз в тот момент не поднялась на палубу... – прошептала она.

– Не думай об этом, – посоветовал сэр Харвей.

Он протянул руку и накрыл ладонью ее пальцы, словно побуждая ее тем самым, как показалось девушке, взять себя в руки.

– Думаю, мне лучше вернуться домой, – произнесла Паолина.

– Но это невозможно! – запротестовал граф. – Кроме того, зачем вам беспокоиться из-за этого? Нам всем когда-нибудь придется отойти в мир иной. Лично я предпочел бы умереть молодым, в расцвете сил и здоровья, чем медленно угасать в старческом возрасте, зная, что любые удовольствия мне уже недоступны и все радости жизни остались в прошлом.

– Я тоже так считаю, – с готовностью согласился сэр Харвей. – Смерть – всего лишь пустяк, если только она наступает быстро. Жизнь гораздо труднее.

– Наверное, вы оба правы, – отозвалась Паолина. Однако она поднесла руки к шее и отстегнула жемчужное ожерелье. – Уберите его от меня, – попросила она сэра Харвея и вложила жемчуг ему в ладонь.

– Я хотел бы подарить вам другое ожерелье, достойное украсить вашу шею, – прошептал ей на ухо граф, когда они покинули парадную столовую и вернулись в бальный зал.

– Вряд ли у меня сейчас есть желание носить что бы то ни было, – ответила Паолина.

– Я был бы рад увидеть на вашей шее мои фамильные изумруды, – продолжал он, словно не слыша ее слов. – Они подчеркнут белизну вашей кожи и золото волос. Хотя, быть может, сапфиры подойдут вам еще больше. Их густой оттенок напоминает мне цвет ваших глаз.

Паолине не пришлось отвечать ему. Шум толпы в бальном зале помешал им продолжить разговор. Новая группа ряженых в ярких маскарадных костюмах присоединилась к тем, кто был одет более привычно. Смеясь и поддразнивая танцующих в масках, они образовали змейку и, осторожно прокладывая путь через толпу и увлекая за собой всех, кто им попадался, постепенно превратили целый бальный зал в веселый ярмарочный балаган.

Паолина обнаружила, как какой-то человек высокого роста в костюме Пьеро увлек ее в сторону от графа и, обхватив руками ее талию и притянув к себе, заставил ее присоединиться к длинной веренице ряженых, которая простиралась через бальный зал по всему дворцу.

Обойдя парадные залы и миновав вестибюль, они вышли через боковую дверь на узкую, мощенную булыжником улицу, которая пролегала позади дворца и выходила на Пьяцца Сан-Марко.

Паолина пыталась убежать, избавить себя от необходимости следовать за веселящейся толпой, но ее спутник в костюме Пьеро оказался слишком сильным для нее и увлекал ее за собой вперед. И хотя Паолина крикнула ему, что хотела бы остановиться, ее голос потонул в общем шуме и смехе.

На всем пути вдоль узких улочек играла музыка, и затем они оказались неожиданно на ярко освещенной площади Сан-Марко. Двери кафе были открыты, приглашая посетителей; выставленные на улице стулья были полностью заняты дамами и кавалерами, пьющими вино, распевавшими песни или просто любовавшимися своими друзьями и близкими в маскарадных костюмах. Пьяцца была заполнена танцующими, и было почти невозможно расслышать что-нибудь среди всего этого гама.

– Пожалуйста, пустите меня! – повторяла Паолина, но ее голос не был слышен до тех пор, пока танцоры, образовывавшие змейку, не остановились.

Обернувшись, она оказалась лицом к лицу со своим похитителем.

– Я должна вернуться обратно, – задыхаясь выговорила она.

– Не сейчас, прелестная дама, – насмешливым тоном ответил незнакомец. – Здесь так много любопытного. Почему бы нам не повеселиться вволю? Понимаете, ведь это же карнавал.

– Конечно, это удобное оправдание для разного рода безумств, – возразила Паолина. – Но мой брат будет беспокоиться за меня.

– Он поймет, что никто здесь не посмеет обидеть такое очаровательное создание во время карнавала – да и в любое другое время, коли на то пошло, – отозвался незнакомец.

– Хотелось бы мне быть в этом уверенной, – произнесла Паолина в ответ. – Но, так или иначе, мне нужно вернуться домой.

– А где ваш дом, прелестная дама? – осведомился он.

Паолина ничего не ответила ему на это, чувствуя, что вряд ли уместно давать свой адрес совершенно незнакомому человеку.

– Я была среди гостей в палаццо Гритти, как вы сами видели, – сказала она. – Мои друзья будут ждать меня там. Не будете ли вы так любезны проводить меня обратно?

– К чему вам так спешить? – спросил незнакомец. – Если мы пройдем немного дальше, мы сможем взять гондолу. Это будет легче и намного романтичнее.

Какая-то нотка в его голосе подсказала Паолине, что такой поступок с ее стороны был бы по меньшей мере неразумным.

– Благодарю вас, сударь, но мне уже пора возвращаться, – ответила она.

Девушка готова была обратиться в бегство, но ее спутник схватил ее за руку.

– Не так скоро, моя прелесть! – воскликнул он. – Вы слишком обворожительны, чтобы расстаться с вами, когда я только что вас нашел. Давайте потанцуем вместе – здесь рядом, под звуки оркестра. Или мы можем пойти взглянуть на шатры, и я куплю вам какую-нибудь вещицу, которую вы могли бы хранить на память об этом вечере.

– Нет, спасибо, – ответила Паолина.

Она пыталась сопротивляться, но он оказался гораздо сильнее ее.

– Ну же, пойдем со мной, – настаивал он. – Меня это уже начинает утомлять. Застенчивость хороша, если она к месту, но вам незачем стесняться меня. Здесь так много всяких развлечений, и мне не хотелось бы проводить время в одиночестве. Для начала мы с вами выпьем по рюмочке вина, и, быть может, оно согреет хоть чуть-чуть ваше холодное сердечко.

– Я уже сказала вам, что мне пора возвращаться, – произнесла Паолина с чувством, близким к отчаянию. Этот незнакомец внушал ей страх, так же как и толпы людей, сновавших вокруг, большинство из которых явно готовы были на любые сумасбродные выходки, лишь бы повеселиться на славу!

– Пустите меня!

Она выдернула свою руку так резко, что застигла его врасплох, и, освободившись от его железной хватки, бросилась бежать подальше от Сан-Марко по узкому извилистому переулку, по которому они уже проходили раньше.

Девушка слышала за своей спиной его тяжелые шаги, и только то обстоятельство, что она была меньше ростом и более подвижной, дало ей возможность оторваться от преследователя. Он испустил охотничий клич, и Паолина чувствовала себя примерно так же, как дикий кабан или олень, спасающийся от своры гончих псов и несущихся на полном скаку лошадей.

Казалось, он постепенно приближался, и хотя Паолине приходилось бросаться из стороны в сторону, огибая случайных прохожих, она понимала, что силы ее были уже на исходе и через несколько секунд он неизбежно должен был настигнуть ее.

И тут она увидела направлявшегося к ней человека, одетого в голубой, расшитый жемчугом камзол, который она тотчас узнала. Из груди ее вырвался крик, похожий на стон, девушка из последних сил устремилась вперед и, оказавшись рядом с ним, обвила руками его шею. Ее облегчение при виде сэра Харвея было так велико, что, даже если бы дыхание ее не было затруднено, она все равно была бы не в состоянии что-либо сказать.

Он обнял ее и привлек к себе как раз в тот самый момент, когда человек в костюме Пьеро подбежал к ним.

– Она моя! – воскликнул незнакомец.

– Ты оставишь ее в покое, или я проколю шпагой твою грудь, мерзавец, – сердито бросил ему сэр Харвей.

Признавая свое поражение, человек в костюме Пьеро умиротворяюще улыбнулся.

– Извини, старина, – ответил он. – Я не знал, что она твоя подружка. Хорошенько присматривай за нею, она очень лакомый кусочек.

Не сказав больше ни слова, незнакомец удалился, а Паолина, спрятав лицо на плече сэра Харвея, не могла удержаться от смеха.

– Я... так испугалась, – пробормотала она, все еще с трудом переводя дух. – Это было... глупо с моей стороны, но я... испугалась.

– С вами хлопот не оберешься! – воскликнул сэр Харвей. – Ладно, давайте возьмем гондолу и поедем домой. На сегодняшний вечер я сыт по горло приключениями, и вы, я полагаю, тоже.

Паолина подняла голову от его плеча.

– Я никогда не была так рада видеть кого-либо, как сейчас... вас, – произнесла она. – Мой страх был нелепым, и я не думаю, что этот человек действительно желал мне зла. В то же время я до сих пор не могу к этому привыкнуть.

– Привыкнуть к чему? – осведомился сэр Харвей.

– Ко всем этим знакам внимания, когда мужчины хватают меня за руку, осыпают комплиментами. Я не знаю, что обо всем этом думать.

– Это потому, что вы слишком красивы, – отозвался сэр Харвей без малейшего сочувствия.

С этими словами он вывел ее к одному из боковых каналов, где множество гондол стояли на приколе в ожидании нанимателей. Сэр Харвей помог Паолине сесть и сам занял место рядом с нею. Девушка поднесла руки к волосам, чтобы поправить прическу, и тут же вспомнила об ожерелье.

– Синьор Бонди, – прошептала она. – Что вы намерены ему сказать?

– С какой стати я буду с ним разговаривать? – – осведомился в ответ сэр Харвей, пока гондола медленно плыла вперед, в полной тишине прокладывая путь по темной воде.

– Вы думаете, он поверил, что вы купили это ожерелье? – спросила Паолина.

– Какое это имеет значение? – отозвался сэр Харвей. – Все равно он не может доказать обратное.

Последовало долгое молчание, и затем, почувствовав, что Паолина ожидала от него объяснений, он произнес вызывающим тоном:

– Ну и что с того? Ей они были больше ни к чему, а я знал, где они лежали. Вот почему я вернулся на корабль. Если бы рыбаки подоспели туда первыми, у нас не осталось бы никакой надежды на добычу, и тогда мы прежде всего не смогли бы попасть сюда.

– Все это кажется таким ужасным теперь, когда ее нет в живых, – пробормотала Паолина.

– Ей не пришлось страдать, – ответил сэр Харвей. – И, кроме того, если бы я не попал туда вовремя, драгоценности не достались бы никому. Они остались бы лежать на дне моря, и какая нам от них тогда была бы выгода?

Он сделал паузу, но так как Паолина не ответила на его вопрос, продолжал:

– Контратина не была дурной женщиной. У нее было много приятных черт помимо голоса и привлекательной внешности. Многие люди любили ее. Едва ли ее драгоценности могут принести кому-нибудь зло или несчастье.

– Вряд ли ей понравилось бы то, что они достались нам, – заметила Паолина.

– Ничего подобного, – ответил сэр Харвей. – Я подружился с нею на корабле и могу сказать, что она была очень щедрой и великодушной женщиной. Она отдавала так же легко, как и брала. Если бы она знала о том, что должно вскоре случиться, то, без сомнения, предпочла бы, чтобы ее драгоценности попали ко мне, а не лежали на дне океана или были присвоены кем-нибудь из этих алчных рыбаков.

– Она бы предпочла, чтобы они попали к вам, – медленно повторила Паолина. Обернувшись, она взглянула пристально прямо ему в лицо, пытаясь рассмотреть его черты в слабом сиянии звезд. – Вы ухаживали за нею во время плавания.

– Почему бы и нет? – осведомился сэр Харвей. – Старик Бонди много тратил на нее, но не он один пользовался ее милостями.

– Знай я об этом, я бы никогда не взяла это ожерелье, – сказала Паолина.

– Я отказываюсь понимать женщин, – заметил сэр Харвей раздраженным тоном. – Вы поднимаете столько шума из-за какого-то ожерелья, принадлежавшего Контратине, которая была милейшим созданием и никогда никому в жизни не причиняла вреда по своей воле, и вместе с тем вы идете в ювелирную лавку и приобретаете там кольцо или браслет, которые могли раньше принадлежать кому угодно. Вы понятия не имеете, кто носил эти вещи до вас. Они могут нести с собой все проклятия, горечь или злобу своих прежних владельцев. Однако вы надеваете их без малейших угрызений совести.

– Возможно, вы и правы, – ответила Паолина задумчиво. – И все же мне страшно подумать, что вы были влюблены в Контратину, она погибла и вы отдали ее ожерелье мне.

– Я не был влюблен в нее, и не моя вина, что она погибла, – отозвался сэр Харвей. – Я отдал вам это ожерелье просто для видимости, как часть того маскарада, в котором мы оба участвуем. С моей стороны это не было проявлением привязанности или чего-нибудь в этом роде.

– Да, конечно, не было, – произнесла Паолина. – Я... совсем об этом забыла.

Она отвела от него взгляд, всматриваясь в темноту, туда, где простиралось открытое пространство лагуны. К этому времени они уже подплыли к Большому каналу. Затем под влиянием внезапного душевного порыва она снова повернулась в его сторону.

– Простите мне мою глупость.

– Мне нечего вам прощать, – ответил сэр Харвей. – Я только не могу понять, почему вы поднимаете шум из ничего.

– Я больше не буду. С моей стороны было неразумно упрекать вас за это даже на мгновение.

– Давайте забудем об этом, – ответил сэр Харвей. – Вам незачем надевать снова это ожерелье, если вы этого не хотите – пожалуй, даже будет лучше, если вы не станете этого делать. Как только Бонди оправится от потрясения после смерти Контратины, он, без сомнения, опять начнет допытываться, как ко мне попало это ожерелье. К несчастью, он узнал застежку. Это свидетельствует о том, как глупо я поступил, не продав жемчуг вместе с остальными вещами.

– Наверное, там было много драгоценностей? – спросила Паолина.

– Да, немало, – признался сэр Харвей.

Последовала еще одна долгая пауза, и затем Паолина спросила очень тихо:

– Она была красива? Вы очень любили ее?

Сэр Харвей рассмеялся.

– Я уже сказал вам, что совсем не любил ее. Она была приятной спутницей для короткого путешествия. С нею можно было беседовать о гораздо более серьезных вещах, чем с большинством других пассажиров на этом корабле. И, наверное, потому, что мы оба были людьми одного склада, искателями приключений, нас невольно притягивало друг к другу.

– Понимаю. – Голос Паолины был все еще тихим, и затем они долго сидели в молчании, пока их гондола не оказалась рядом с дворцом.

Паолина поднялась наверх в свою спальню, но не стала раздеваться, а уселась перед зеркалом и некоторое время и задумчивости смотрела на свое отражение. Затем она машинально открыла дверь и направилась через анфиладу в поисках сэра Харвея. Ей почему-то казалось, что он еще не ложился спать.

Она застала его стоявшим у раскрытого окна. Глядя на улицу, он словно не замечал ничего вокруг – ни огней гондол внизу, ни света звезд высоко над головой. Казалось, он был погружен в размышления, и в первое мгновение даже не услышал ее шагов. Она приблизилась и встала рядом с ним.

– О чем вы думаете? – спросила она наконец.

Сэр Харвей вздрогнул, как будто ее появление удивило его.

– Я не заметил вас, – ответил он. – Я думал, вы уже удалились к себе в спальню.

– Я сначала хотела пожелать вам спокойной ночи, – произнесла Паолина, – и еще сказать, что очень сожалею о своем глупом поведении. Я буду носить ожерелье, если вы этого хотите.

Он приподнял ее лицо рукой за подбородок, обращая его к себе.

– Какое же вы еще неразумное дитя, – отозвался он. – Забудьте об этом ожерелье. С моей стороны было бестактно с самого начала принуждать вас носить его. Теперь из-за него у нас возникли некоторые неприятности. Забудьте о нем. Забудьте и о Контратине тоже, если именно это вас беспокоит.

– Вы думали о ней? – спросила Паолина.

Сэр Харвей покачал головой.

– Нет, я думал об Англии, – ответил он. – Я вдруг почувствовал такую сильную тоску по зеленым полям и деревьям, по лужайкам, гладким и ровным, словно бархат, спускающимся к тихому, извилистому ручью, где на отмелях водится форель. Во всем этом есть какое-то удивительное ощущение тишины и покоя, так не похожее на эту бурную, ненасытную тягу к увеселениям.

– А вы бы хотели вернуться домой, в Англию? – поинтересовалась Паолина.

– Иногда мне кажется, что я охотно продал бы свою бессмертную душу, лишь бы снова оказаться там, – ответил сэр Харвей таким серьезным тоном, какого она никогда не слышала от него раньше, и затем добавил: – Но сейчас уже слишком поздно говорить об этом, поэтому, моя прелесть, отправляйтесь спать.

– Вы боитесь, что я упаду в цене, если не буду слушаться вас? – спросила Паолина.

Она говорила с улыбкой на губах, но за ее словами чувствовалась скрытая горечь.

– Ну конечно, – отозвался он. – Неужели вы вообразили, будто я испытываю к вам нечто большее, чем просто деловой интерес?

Его голос был полон грусти, но тут их глаза встретились. На мгновение им показалось, что нечто неуловимо странное промелькнуло между ними, словно они оба находились под действием волшебных чар. У Паолины захватило дух. То, что случилось, было выше ее сил, она не могла сопротивляться охватившему ее чувству или избежать его. Затем, пробормотав что-то нечленораздельное, она отвернулась от него и бросилась к себе в спальню.

Глава девятая

Паолина проснулась, охваченная смутным предчувствием какой-то беды. В первый раз с тех пор, как она прибыла в Венецию, изысканная красота спальни с ее расписными плафонами и лепными украшениями не доставила ей удовольствия. У нее создалось впечатление нависшей над нею неясной угрозы, и хотя голова ее не болела, душу ее терзали тревога и беспокойство, не имевшие под собой в действительности никаких оснований.

Она едва отпила несколько глотков шоколада из чашки, которую принесла ей горничная, и осталась равнодушной к восторгам парикмахера, который задумал для нее новую прическу.

– Сегодня особенный день, сударыня, – сообщила ей Тереза. – Должна состояться большая регата, и ее участники будут проплывать как раз под этим самым окном. Гондолы будут разукрашены на все лады, и обладатель самой быстрой и красивой получит в награду кошелек из рук самого дожа, тогда как последнему достанется живой поросенок, чтобы высмеять его за медлительность!

Паолина пыталась изобразить оживление, но это было самообманом. Она торопливо оделась, желая поскорее увидеть сэра Харвея. Ей казалось, что только он, и никто другой, мог развеять ее дурное настроение.

Она вспомнила, как накануне вечером он пообещал рассказать ей когда-нибудь историю своей жизни. Может, именно сегодня ей предстояло услышать ее, и она вдруг подумала о том, как мало она знала о нем – человеке, которому доверилась. Хотя она каждый день находилась рядом с ним и они обсуждали так много вопросов, касавшихся их обоих, относительно его личной жизни она оставалась в таком же неведении, как и в день их знакомства. Не без легкой досады она думала о том, как много она успела поведать ему о себе, о тех долгих, полных безысходности днях, когда она жила с отцом, подвергаясь постоянным нападкам кредиторов и иногда оставаясь без куска хлеба, так как его не на что было купить. Однако каким-то неведомым образом ей удалось сохранить себя чистой и незапятнанной, даже общаясь с людьми сомнительной репутации, с которыми был вынужден иметь дело ее отец.

Сэр Харвей знал все это и, вероятно, многое другое помимо того, что она сумела выразить словами, однако он никогда не рассказывал ей о себе. Ей было известно о нем лишь то, что он родился в Англии, и присущая его нации сдержанность скрывала не только его прошлое, но и его мысли и чувства за непроницаемым барьером серых, холодных как сталь глаз.

Когда девушка облачилась в платье, более скромное, чем обычно, так как у нее почему-то не было желания одеваться в этот день enfete[12], несмотря на карнавал, она распахнула дверь спальни и поспешила в галерею.

Сэр Харвей стоял в ее дальнем конце, беседуя с человеком, который не был знаком Паолине. Чувствуя, что перебивать их было бы невежливо, девушка направилась в малую библиотеку, единственным украшением которой, кроме многочисленных книг, был великолепный плафон, изображавший поднимающегося из волн моря Нептуна в окружении стайки сладострастных богинь. Паолина присела на стул, с грустью спрашивая себя, почему венецианцы, окруженные множеством прекрасных произведений живописи, так возбуждались при виде живой женщины. Она невольно сравнивала свою стройную, еще не вполне созревшую фигуру с пышными, чувственными формами Венеры и Юноны, и ей казалось, что это сравнение было явно невыгодно для нее. Паолина даже не представляла себе, какой прелестной она выглядела сейчас, с глазами, печальными от охвативших ее дурных предчувствий, и чуть опущенными в задумчивости уголками губ. Когда сэр Харвей вошел в дверь, Паолина, погруженная в размышления, не сразу заметила его. Он остановился и некоторое время наблюдал за нею, отмечая взглядом ее тонкие, нежные пальцы, грациозные движения рук и гибкую, округлую шею без всяких украшений, кроме прекрасных кружев, которыми был отделан корсаж.

– Вы хотели меня видеть?

Голос его прозвучал неожиданно резко.

Паолина вздрогнула и быстро обернулась к нему.

– Да, мне нужно было... видеть вас.

– Зачем?

– Не знаю. Мне казалось, что нам необходимо кое-что обсудить. Наверное то, о чем вы собирались рассказать мне.

Сэр Харвей проследовал через всю комнату к письменному столу, на котором были разложены его бумаги.

– Должно быть, вы обладаете даром предвидения, – заметил он, – если только вы не услышали о том, что случилось раньше, чем об этом сообщили мне.

– О том, что случилось! – повторила ошеломленная Паолина. – Я даже понятия не имела, что на самом деле что-то произошло. Просто мне было не по себе.

– И не без основания, – отозвался сэр Харвей. – Как мне только что передали, прошлой ночью маркиз покончил с собой.

– Маркиз! – воскликнула Паолина. – Но этого не может быть! Кто вам сказал?

– Один из его слуг. Графиня попросила меня прийти к ней. Я как раз решал, соглашаться мне или нет.

– Ну конечно же, вы должны немедленно отправиться к ней, – ответила Паолина. – Она сейчас, должно быть, вне себя от горя. Это так ужасно... невероятно! Почему маркиз решился на такой поступок?

– Думаю, вы сами знаете ответ на свой вопрос, – холодным тоном отозвался сэр Харвей.

– Я? Но при чем здесь я?

– Дело в том, что маркиз покончил с собой из-за вас.

– Нет! Нет! – вскричала Паолина. – Это неправда! Этого не может быть!

– К сожалению, это действительно так, – возразил сэр Харвей.

– Я не могу в это поверить! – настаивала Паолина. – Ох, бедный, бедный маркиз! Я знала, что он был глубоко несчастен, но не могла же его жизнь быть настолько невыносимой, чтобы он предпочел... умереть.

Слезы выступили у нее на глазах, и ей едва удалось выговорить последнее слово.

– О чем он говорил с вами, когда вы вышли на балкон? – осведомился сэр Харвей.

– Он сказал мне, что... любит меня, – срывающимся голосом ответила Паолина. – И еще он говорил мне, что его... женили, когда ему было только четырнадцать лет, а его жена... потеряла рассудок, но... осталась в живых. Поэтому у него не было возможности... просить моей руки.

На какое-то мгновение ее всхлипывания прекратились, и затем она добавила:

– Вчера я весь вечер... спрашивала себя, почему он не мог... расторгнуть свой брак.

– Это было бы невозможно, – произнес сэр Харвей резко. – Ни одна знатная семья в Венеции не потерпит подобного скандала. Только выскочки и вольнодумцы могут позволить обсуждать свои сугубо личные дела, касающиеся только семьи, на публике.

– Тогда он просто устал от жизни, – вздохнула Паолина.

– Должно быть, он слишком глубоко вас любил.

– Он... говорил об этом, но я... не поняла.

– А вы любили его?

Его слова пронзили ее слух, словно выстрел. Паолина в изумлении подняла на сэра Харвея заплаканные глаза.

– Он... нравился мне, – ответила она неуверенно. – Он казался очень спокойным и... серьезным и не внушал мне страха, как некоторые... другие мужчины здесь. Но я... не любила его.

– Судя по всему, вы сказали ему тогда слишком много или, напротив, слишком мало, – стоял на своем сэр Харвей. – Подобная трагедия не может быть объяснена всего лишь несколькими словами, сказанными на балконе.

Он казался раздраженным. Вто же время в его голосе чувствовалось что-то еще, какая-то обидная, почти жестокая нотка, отчего лицо Паолины покрылось румянцем и девушка едва не лишилась дара речи.

– Н... нет! Вы не должны... так думать обо мне. Он... нравился мне, только и всего. Он казался мне... добрым и чутким.

– Вряд ли можно считать проявлением чуткости то, как он поступил сейчас с вами, – ответил сэр Харвей.

– Со мной? – удивилась Паолина.

– Да, с вами, – последовал неумолимый ответ. – Вы хотя бы можете себе представить, какие толки эта внезапная смерть вызовет по всей Венеции? Ни один человек здесь не поверит, что безобидная дружба могла привести к такой ужасной трагедии. Все будут считать, что тут кроются куда более серьезные причины.

– Но это же неправда! – закричала Паолина. – Вы сами знаете, как мало я была знакома с маркизом. Мы с ним ни разу не оставались наедине, если не считать того вечера, когда мы вместе вышли на балкон.

– Черт бы побрал этих буйных латинян! – воскликнул сэр Харвей. – К вечеру весь город придет в волнение. Полагаю, мне сейчас лучше пойти к графине и попытаться что-нибудь предпринять.

– Почему она послала за вами? – спросила Паолина, охваченная внезапным подозрением. – У них наверняка есть родные, друзья – словом, все те люди, которых они знали всю жизнь. Вряд ли графиня сейчас нуждается в утешении постороннего или в его присутствии.

– У графини свое мнение о том, какую роль я должен играть в ее жизни, – произнес сэр Харвей, и губы его насмешливо изогнулись.

Паолина некоторое время молчала и затем, когда он направился к двери, спросила:

– И вы согласны играть ту роль, которую она потребует от вас?

Ей не удалось сдержать себя. Вопрос сорвался с ее губ почти непроизвольно.

– Я пока не знаю, – ответил сэр Харвей. – Сейчас меня больше всего заботит то, как избавить вас от неприятностей, так как, уверяю вас, если светское общество Венеции отвернется от вас, мы пропали.

– Но я же ни в чем не виновата, – возразила Паолина. – Откуда я могла знать, что он решится на подобный поступок? Не говоря уже о том, что я почти не была с ним знакома.

– Однако он покончил с собой из-за вас.

– Откуда им это может быть известно?

– Он, должно быть, оставил записку или что-нибудь в этом роде, – ответил сэр Харвей. – И даже если нет, вся Венеция к полудню наверняка будет знать правду. Возможно, об этом уже сейчас сплетничают во всех городских кофейнях. Старые жуиры из казино не упустят случая присочинить что-нибудь от себя. О происшедшем уведомят дожа и Сенат. Меня сейчас волнует только одно: удастся ли мне убедить семью маркиза замять это дело – по крайней мере, не допустить широкой огласки.

– Вас волнует лишь то, что будут говорить, – заметила Паолина укоризненно. – Я же думаю сейчас о маркизе. Он был молод и красив. Почему он решился на такой шаг? Почему? Почему?

– У любви есть свои странности, – отозвался сэр Харвей. – Иногда она может свести с ума даже самого разумного человека.

– Тогда сама эта смерть была безумием, – прошептала Паолина.

Она вытерла глаза носовым платком. Сэр Харвей все еще стоял у двери, глядя на нее, и девушка спросила:

– Вы не сердитесь на меня?

Ее голос был тонким и жалобным, как у ребенка, который уже был наказан, но все еще боялся большего.

– Да, я сержусь, – отозвался сэр Харвей. – Я раздражен потому, что все шло так хорошо, а теперь вдруг стряслась эта беда. Еще вчера вся Венеция была у ваших ног, вы были единодушно признаны самой прекрасной женщиной в городе. Даже дамы в разговорах между собою хвалили вас, а граф был совершенно вами покорен.

– Граф! Я совсем забыла о нем. Что он скажет, когда обо всем узнает?

– Там видно будет, – ответил сэр Харвей. – Если он сегодня не придет навестить нас и от него не будет никаких вестей, тогда нам станет ясно, что он пошел на попятную – ситуация не особенно приятная, тем более теперь, когда я уже решил, что мы близки к цели.

– Мне... очень жаль, – пробормотала Паолина.

Сэр Харвей взглянул на нее, но выражение его лица не смягчилось. Глаза его оставались холодными как лед.

– По-видимому, вы слишком красивы, – резко произнес он. – Возможно, в этом и заключается источник всех бед.

Он развернулся и вышел из комнаты, а Паолина в слезах рухнула на диван. Она долго плакала, вспоминая маркиза и суровое выражение лица сэра Харвея, когда он покинул ее, чтобы проведать графиню.

В мыслях Паолины возник образ веселой вдовушки с ее румяным, сияющим лицом, черными, полными страсти глазами и алыми губками, кокетливо изогнутыми в улыбке. Она вспомнила грациозные, чувственные движения ее тела, которое как будто ни на миг не могло оставаться в покое. Вероятно, это был как раз тот род красоты, которым восхищался сэр Харвей, подумала Паолина с горечью, и если граф оставит свои ухаживания за ней, с какой стати сэру Харвею беспокоиться из-за этого? Он вполне мог жениться на графине и жить в полном счастье до конца своих дней. Ей придется тогда оставить их и уехать отсюда прочь. Отправиться куда угодно, в Рим, Неаполь, во Францию или даже в Англию – какое это будет иметь значение, если она все равно останется одна, никому не нужная, и рядом не будет никого, кто мог бы о ней позаботиться.

При этой мысли она снова зарыдала и затем, сделав над собою усилие, встала со своего стула и направилась в спальню, чтобы промыть водой заплаканные глаза. Она не осмеливалась выйти наружу. Она не решалась даже выглянуть в окно из страха, что кто-нибудь может заметить ее. Она могла лишь расхаживать без отдыха из стороны в сторону по обставленной роскошной мебелью галерее парадной анфилады или малой библиотеке, даже там не находя себе места.

Она не принадлежала к этому миру. Она была всего лишь наемной актрисой, вынужденной притворяться и обманывать, скрывавшей за блестящей внешностью душевную пустоту и одиночество, которые постоянно давали о себе знать.

Девушка вдруг почувствовала острую тоску по дому, неважно где, лишь бы она могла назвать его своим. Ей было все равно, каким бы бедным и убогим он не оказался, если только она сможет чувствовать себя там уверенно, обрести покой и безопасность.

Ей вспомнилась длинная череда убогих комнат в отелях и меблированных квартир в домах сомнительной репутации, через которые ей пришлось пройти. Тогда их обстановка почему-то не имела для нее значения, так как все они казались ей до крайности безликими – несколько месяцев в каком-нибудь глухом закоулке, неделя в особняке на берегу моря, затем поспешное бегство в первую попавшуюся комнату на верхнем этаже, маленькую и грязную, куда вела обветшавшая от времени лестница, крохотный домик, снятый ими где-нибудь у озера, и затем снова бесконечные скитания из города в город...

О, эти города! Все они были похожи друг на друга, а ее отца интересовали лишь казино, покрытые зеленым сукном столы, звон монет и шелест карт.

Теперь Паолине казалось удивительным, как она могла так долго выносить подобную жизнь. Сначала все обстояло по-другому, так как в то время они периодически получали денежные переводы из Англии. Девушка не знала, были ли они пенсией, как она сама предполагала, или просто подачкой со стороны родственников отца. Ей было известно лишь то, что деньги высылались точно в определенный срок, и они с нетерпением ждали их, рассчитывали на них, связывали с ними свои надежды. Они были единственной поддержкой, спасавшей их от еще больших затруднений и самой отчаянной нужды.

И вот однажды ночью, ничего не соображая после обильной выпивки, ее отец проиграл в карты банковский чек, по которому они ежемесячно получали свои деньги. Паолина все еще могла вспомнить лицо человека, которому достался их чек – смуглого, мрачного вида незнакомца, у которого хватило ума так уладить юридическую сторону дела, чтобы деньги впредь поступали ему, и у ее отца не осталось никакой возможности уклониться от своего долга.

После этого им приходилось полагаться только на милость судьбы, опускаясь все ниже и ниже, постоянно переезжая в еще более худшие комнаты в доходных домах, куда ни одна приличная женщина не позволила бы себе даже войти. Потому ли, что она была не похожа на остальных обитателей этих домов, или потому, что она мало с кем общалась, мужчины в этих бедных, кишащих головорезами районах не трогали ее. Правда, иногда к ней приставали на рынке или какой-нибудь прохожий, завидев спешащую по улице девушку, пытался с нею заговорить или кричал ей вслед, но чаще всего ей удавалось пройти незамеченной. После каждого подобного случая Паолина обычно бежала изо всех сил к себе в комнату, запирала дверь на замок и бросалась на кровать, едва дыша от испуга. В такие минуты она горячо молила Бога, чтобы ее отец хоть раз вернулся домой пораньше и побыл с нею, избавив ее, по крайней мере, от страха перед нападением. Однако ее мольбы постоянно оставались без ответа. Обычно отец приходил, когда уже занималась заря, с трудом держась на ногах, с затуманенными глазами и в дурном расположении духа из-за того, что ему опять не повезло в игре.

Им пришлось продать все, что имело хоть какую-то ценность. Она даже временами подозревала, что ее отец пускался на воровство. Однако ему почему-то всегда удавалось выкрутиться, имея в наличии ровно столько денег, сколько требовалось, чтобы сделать несколько ставок в казино, снова оставляя свою дочь одну с вечера до раннего утра.

«После того, как мне пришлось все это выстрадать, почему я не чувствую себя более счастливой сейчас, когда я обрела свободу?» – спрашивала себя Паолина, и ей тут же стал ясен ответ. Он заключался в том, что она до сих пор боялась – боялась остаться в одиночестве, лишиться даже того временного, зыбкого ощущения безопасности, которое давало ей присутствие сэра Харвея, пока ему это могло принести выгоду.

Паолина пыталась подсчитать в уме, во сколько должен обойтись им этот дворец вместе с жалованьем слугам, едой и вином, и пришла к выводу, что как бы ни была велика сумма, вырученная сэром Харвеем от продажи драгоценностей, учитывая и те три тысячи крон, которые предложил за нее герцог, вряд ли этих денег хватит надолго при том размахе, с которым они их тратили. День окончательной расплаты был уже не за горами и единственным путем к их спасению могла стать ее помолвка с графом.

Паолина бросила беглый взгляд на часы, стоявшие на каминной полке. Полдень уже миновал, и девушка старалась вспомнить, не говорил ли граф накануне о том, что собирается прийти к ним с визитом или ей следовало ждать от него письма, но все, что было сказано вчера вечером, вылетело у нее из головы. Она могла припомнить отчетливо только тот момент, когда она заметила голубой камзол сэра Харвея, приближающегося к ней, и в отчаянии бросилась ему навстречу, чтобы спрятать свое лицо на его плече. Каким сильным и широкоплечим он выглядел тогда и как легко все ее страхи улетучились просто потому, что он был рядом! Его присутствие всегда действовало на нее так – с ним она чувствовала себя в безопасности.

Девушка вспомнила, какое огромное облегчение она испытала, когда сэр Харвей ворвался через разбитое окно в комнату герцога как раз в тот момент, когда она уже почти потеряла всякую надежду на спасение. Как он был красив! Сколько в нем было силы! Он казался идеальным защитником для любой женщины от всех трудностей и мирских забот.

Паолина то и дело бросалась через всю галерею к тому месту, откуда она могла видеть широкую, покрытую ковром лестницу, ведущую к парадному вестибюлю. Почему он до сих пор не вернулся? Что с ним могло случиться? Неужели он решил, что она ему больше ни к чему, и оставил ее на произвол судьбы? От одной этой мысли ее охватила дрожь, руки девушки стали холодными. Он отсутствовал уже довольно долго, и Паолина ожидала его, стоя на лестничной клетке и едва сдерживая. трепет, пока не услышала его шаги по мраморным плитам внизу.

Она узнала бы его походку где угодно – твердую, уверенную поступь человека, знающего себе цену и идущего по жизни так, словно весь мир лежал у его ног. Он стал подниматься по ступенькам, и девушка замерла в напряженном ожидании, пока наконец его лицо не показалось из-за поворота лестницы. Затем сэр Харвей поднял глаза и увидел Паолину. Волосы девушки отливали золотистым блеском на фоне темных полотен, развешанных по стенам, кожа ее была белее, чем лепестки цветов камелии, которые он держал в руках.

Сэр Харвей в полном молчании медленно поднимался по лестнице, и когда он оказался рядом с Паолиной, та не смогла больше сдерживать себя.

– Что случилось?

Ее голос как будто вырывался из самых заветных глубин ее существа, хотя говорила она почти шепотом. Он вручил ей камелии.

– Графиня посылает их вам. Она глубоко потрясена кончиной брата, но понимает, что тут нет вашей вины.

Паолине показалось, что охватившее ее чувство облегчения было выше ее сил. Она пошатнулась, и тут же рука сэра Харвея поддержала ее.

– Все в порядке, – произнес он ласково. – Они намерены сохранить все случившееся в секрете, за исключением самых близких родственников.

– Каким образом он... умер?

– Он застрелился из дуэльного пистолета! Его нашли рядом с телом маркиза на полу.

– Тогда откуда его родным стало известно, что он покончил с собой... из-за меня?

– Он оставил записку, в которой просил набальзамировать его сердце и послать вам в алебастровой урне.

– Нет! Нет! – вскрикнула Паолина в отчаянии. – Я не возьму ее. Они не могут... заставить меня.

– Вам лучше успокоиться, – посоветовал сэр Харвей.

Он помог Паолине сесть на софу и затем пересек комнату, чтобы налить вина в две рюмки.

– Выпейте это, – сказал он. – Вам это не помешает, как, впрочем, и мне тоже после всего того, что нам пришлось пережить сегодня утром.

Паолина вся дрожала и была так взволнована, что едва смогла взять у него рюмку. Наконец он пришел ей на помощь, поднеся рюмку к губам девушки. Паолина отпила глоток, и вино, смочив ей горло, сняло дрожь и подавило уже готовый начаться припадок истерики.

– Как он мог... решиться на такое? – с трудом выговорила Паолина спустя мгновение.

– Не забывайте, что мы имеем дело с итальянцами, – ответил сэр Харвей. – Они на многое смотрят иначе, чем мы. Кроме того, любовь значит в их жизни намного больше, чем это бывает у англичан.

– Я не приму эту урну, – произнесла Паолина, с трудом сдерживая себя.

– Предоставьте это мне, – ответил сэр Харвей. – Вам нет необходимости видеть ее, да и вообще иметь к этому какое-либо отношение. Но факт остается фактом: так как его записка содержит последнюю волю, семья намерена выполнить его желание.

– Это было жестоко, жестоко...

– Вполне с вами согласен. У меня нет ни капли жалости или сочувствия к самоубийцам. У его матери сердце разрывается от горя, его сестра в шоке, и все в доме рыдают. Если я и встречал когда-либо самолюбивого, бессердечного молодого человека, совсем не думающего о тех, кому он был дорог, то это был маркиз. Мне жаль только, что его уже нет в живых и я не могу, преподать ему хороший урок.

– Не продолжайте! – взмолилась Паолина. – Это не к добру – говорить так о мертвых.

– Меня это не заботит, – отрезал сэр Харвей. – Если вам угодно знать мое мнение, то это был трусливый поступок со стороны малодушного человека, у которого не хватило смелости принять жизнь такой, как она есть. Это лишний раз показывает, до чего порой доводит людей страсть к деньгам.

– Но при чем здесь деньги? – спросила изумленная Паолина.

На лице сэра Харвея появилась мрачная усмешка.

– За сегодняшнее утро мне удалось узнать немало любопытного. У маркиза не было собственного состояния. Он жил в богатстве и роскоши, наслаждаясь всеми преимуществами, которые давало ему его высокое положение, и при этом едва ли не каждый цехин принадлежал его несчастной, безумной жене.

– Так вот почему он не мог с нею развестись! – воскликнула Паолина.

– Конечно, это было главной причиной, – отозвался сэр Харвей. – Хотя все в этом семействе горды, как сам сатана.

– Значит, у графини тоже нет денег.

Паолина не могла сдержать любопытства, но в глазах ее вдруг вспыхнул огонек, а голос заметно оживился.

– Я никогда и не предполагал, что они у нее есть, – ответил сэр Харвей.

– Но я думала, что... она, возможно, собирается... выйти за вас замуж и вы... согласитесь, – запинаясь, выговорила Паолина.

– Так вот что вы себе вообразили, – заметил он. – Вы ошибались. Графиня не хотела связывать себя брачными обязательствами – хотя, возможно, она и приняла бы мое предложение, если бы мне удалось убедить ее в том, что я достаточно богат. Нет, она просто намеревалась сделать меня своим кавалером. У каждой знатной дамы в Венеции есть, как вам известно, официальный поклонник, который находится рядом с ней с раннего утра до позднего вечера, ухаживает за ней, выполняет малейшие ее желания и берет на себя все те обязанности, которые претят ее мужу. По сути, он значит в ее жизни гораздо больше, чем законный супруг.

– Я уже заметила, что каждую венецианскую аристократку обязательно сопровождает мужчина, – сказала Паолина. – Но мне казалось, что большинство из них – их мужья.

– Ни одна истинная венецианка не станет волноваться из-за своего мужа, – ответил сэр Харвей. – Те молодые люди, которых вы всегда встречаете рядом с ними, и есть их кавалеры. Но я почему-то уверен, что не гожусь на роль салонного ухажера.

Слова его сопровождались язвительной усмешкой, и Паолина вдруг осознала, что весь мир вокруг был залит солнечным светом.

– Так вот что ей было нужно от вас! – воскликнула она.

– Должен признаться, я был удивлен, когда узнал о том положении, в котором оказалась семья маркиза, – задумчиво произнес сэр Харвей. – Сейчас их в основном заботит лишь то, смогут ли они по-прежнему тратить деньги бедной девушки и после смерти маркиза. Если нет, им придется распрощаться со своим палаццо и с большей частью других удовольствий.

Почему-то это не имело больше значения для Паолины. Девушке было искренне жаль маркиза, она чувствовала горечь из-за того, что у него хватило безрассудства покончить с собой, когда он был еще так молод и полон сил, однако на душе у нее было не столь тяжело после того, как она поняла, что сэр Харвей на самом деле не проявлял интереса к графине. Она посмотрела на него и затем, встав со своего места, произнесла:

– Я рада, так рада... Я боялась, что вы женитесь на графине и тогда я вам буду уже не нужна.

Он положил ей руку на плечо нежным, непринужденным жестом, словно любящий брат.

– Какое же вы еще дитя, – улыбнулся он, – с вашими фантазиями и пустыми страхами. – Сейчас меня беспокоит лишь то, как поскорее устроить ваш брак.

От прикосновения его руки она оцепенела. В приливе облегчения девушка почти забыла, что ей следовало принимать в расчет еще и графа.

– А вдруг о случившемся станет известно всей Венеции? – спросила она.

– Кое-что непременно выйдет наружу, – заметил сэр Харвей равнодушным тоном. – Ничего нельзя утаить от длинных языков злобных старух и женоподобных стариков. Но скандала не будет. Мы всегда сможем все отрицать, и я уверен, что графиня и ее мать поступят так же. Они не допустят, чтобы семья маркизы узнала о том, что ее муж был влюблен в другую женщину, и в особенности о том, что он покончил с собой из-за безнадежной страсти к ней.

Паолина закрыла руками лицо.

– Все это так ужасно, – пробормотала она. – У меня нет сил думать об этом. Еще вчера вечером маркиз был жив, разговаривал со мной, признавался мне в своей большой любви. А теперь он умер!

– Забудьте о нем, – коротко произнес сэр Харвей. – В это самое мгновение столько людей умирают на полях сражений, тонут в море или отдают свои жизни в стремлении разными путями сделать наш мир более совершенным. Мы не можем терзаться попусту из-за юного глупца, который настолько мало дорожил своей жизнью, что готов был расстаться с нею из-за минутной прихоти. Забудьте о нем.

– Я попытаюсь, – ответила Паолина. – Но для меня это будет нелегко.

Она подобрала камелии, выпавшие из ее рук на пол.

– Было очень мило со стороны графини прислать их мне. При подобных обстоятельствах вряд ли я могла бы быть столь же великодушной.

– Да, это было благородным жестом, – подтвердил сэр Харвей тоном, который заставил Паолину взглянуть на него с подозрением.

– Вы дали ей этот совет, – произнесла она слегка укоризненно. – Вы предложили ей послать мне цветы, чтобы помочь мне воспрянуть духом.

– Вам не следует искать во всем тайные мотивы, – уклончиво ответил сэр Харвей, коротко рассмеявшись, хотя и несколько принужденно.

– Вы хотели избавить меня от лишних переживаний, – мягко произнесла Паолина. – Спасибо вам. Вы были очень добры ко мне. Я никогда этого не забуду.

Он снова рассмеялся, пожав плечами. Девушка поняла, что он был смущен ее изъявлениями признательности, и ничего больше не сказала.

– Сейчас нам надо решить, как провести остаток дня, – произнес сэр Харвей уже совсем иным тоном, властным и не терпящим возражений. – Карнавал все еще в полном разгаре. Мы можем полюбоваться из окна регатой, и, вероятно, было бы неплохо пригласить сюда кое-кого из знакомых. Мы не должны делать вид, будто обеспокоены тем, какой нам окажут прием – в сущности, так как маркиз для нас ничего не значил, нам даже незачем выглядеть удрученными из-за его безвременной кончины.

– Мне все это кажется таким безжалостным, – пробормотала Паолина.

– У нас действительно нет жалости, – возразил сэр Харвей. – Мы просто не можем позволить себе поступать иначе. В этом случае, как и в любом другом, ваш рассудок должен властвовать над вашим сердцем.

В его словах чувствовалась жесткая нотка, и Паолина потупила взор.

– Да, я понимаю.

– Никогда не забывайте об этом, – предостерег он ее. – Если ваше сердце хотя бы раз возьмет верх над разумом, то одному Богу известно, на какие глупости оно может вас толкнуть. Что же касается меня – у меня вообще нет сердца!

– Вы так в этом уверены? – осведомилась Паолина.

– Совершенно уверен, – отозвался он. – Вы помните слова старой песни: «Какое мне дело до всех до вас, а вам – до меня»?

– Я думаю, что, если принимать это за истину, можно остаться в полном одиночестве.

– Это меня не волнует, – произнес он с напускным, как показалось девушке, равнодушием. У Паолины вдруг возникло внезапное сильное желание броситься к нему, прильнуть к его груди, умолять его быть с нею хоть немного более чутким и внимательным, чтобы она не чувствовала себя такой одинокой и для всех чужой. Но затем она поняла, что подобное проявление чувств могло только вызвать у него досаду. Ценой огромного усилия ей удалось сдержать свой порыв и сохранить достоинство.

– Нам нужно поесть, – продолжал сэр Харвей резко, – отдохнуть после ленча, и затем, если мы не получим никаких известий от графа, мы отправимся с визитом к его тетке.

– Вы считаете это разумным? – спросила Паолина.

– Это немного ускорит события, – ответил сэр Харвей. – Но мы не можем больше позволить себе ходить вокруг да около. Этот последний случай с маркизом дал мне понять, что я должен при первой возможности обеспечить раз и навсегда ваше будущее. Граф только вчера вечером упомянул о том, что его тетушка, вдовствующая графиня, прибывает в Венецию, чтобы присутствовать на регате. Мы пригласим ее прийти к нам завтра на обед. Это будет подходящим предлогом для визита. Конечно, с нашей стороны это будет слегка против этикета, но нас простят, так как все сочтут, что эти сумасброды-англичане не разбираются в таких тонкостях.

Он сделал паузу, взглянул на Паолину и добавил почти сурово:

– Наденьте ваше самое лучшее платье и, ради всего святого, будьте любезнее с графом. Мы должны заставить его ясно выразить свои намерения.

– А если он не захочет? – спросила Паолина грустно.

– Захочет, – с уверенностью заявил сэр Харвей.

Во время второго завтрака присутствовали слуги, и поэтому они беседовали о посторонних вещах. Паолине снова, уже в который раз, пришлось убедиться, что сэр Харвей обладал широкими познаниями во многих областях, в том числе и в таких, о знакомстве его с которыми она даже предположить не могла. Он изучал историю и культуру Древней Греции, разбирался в философии и поэзии, и так много читал об итальянских мастерах, что, как показалось Паолине, за полчаса в его обществе она узнала гораздо больше о живописи, чем за всю свою предшествующую жизнь.

Они говорили также об астрономии, к которой сэр Харвей, судя по всему, проявлял большой интерес.

– Я впервые познакомился с этой наукой, находясь в море, – поведал он ей. – Когда тебе приходится все время вести корабль по звездам, ты очень скоро начинаешь относиться к ним с особой теплотой. В те ночи, когда их нет на небе, ты чувствуешь себя так, будто лишился близкого друга.

Было еще так много интересных вещей, о которых он мог ей рассказать – о неизведанных районах Африки, куда редко ступала нога белого человека, об островах Карибского моря с их роскошными бабочками и птицами с ярким оперением, о Китае с его изделиями из шелка и слоновой кости и странными обычаями, которые знают и понимают лишь те путешественники, которые бывали там неоднократно. Паолине показалось, что их трапеза закончилась слишком быстро.

– Идите к себе и отдохните, – распорядился сэр Харвей. – Сегодня днем вы должны затмить всех красотой, а между тем, говоря по правде, вы выглядите немного бледной.

– Это можно легко исправить, – заметила с улыбкой Паолина.

– Румяна не скроют круги у вас под глазами, – отозвался он раздраженно. – Вам нужно промыть глаза розовой водой, чтобы скрыть следы слез.

– А откуда вам известно, что розовая вода может помочь? – спросила Паолина язвительно. – Неужели вы так часто заставляли женщин плакать, что вам приходится повсюду носить с собой флакончик?

– Очень может быть, – ответил он.

Он не пытался опровергнуть ее слова, и Паолина вдруг почувствовала ревность к многочисленным женщинам, которые были в его жизни раньше и которых ему удалось подчинить себе столь же умело, как, вероятно, и ее саму.

Словно прочитав ее мысли, сэр Харвей добавил:

– Ложитесь в постель и перестаньте беспокоиться. Предоставьте все заботы мне. Это по моей части.

Паолина коротко рассмеялась, и сэр Харвей приподнял рукой ее подбородок, обращая ее лицо к себе.

– Вы очень красивы, – произнес он. – Так красивы, что иногда я спрашиваю себя...

Он вдруг осекся, и девушка замерла в ожидании, подняв на него темно-фиалковые глаза.

– Продолжайте, – прошептала она. – Что вы хотели сказать?

– Так, ничего, – коротко ответил он и, отпустив ее, направился в сторону своей комнаты. Он вышел, не обернувшись, но как только за ним закрылась дверь, Паолина вернулась к себе и бросилась на кровать, зарывшись лицом в мягкие подушки. Но вместо того, чтобы вздремнуть, она то и дело возвращалась мыслями к сэру Харвею, спрашивая себя, что же такого он собирался ей сказать.

Паолина все еще как будто чувствовала прикосновение его пальцев – сильных, крепких, покрытых загаром пальцев, так не похожих на холеные, изнеженные руки венецианских аристократов, которые умели только прогуливаться под руку с дамами да настрочить несколько стишков или любовную записку.

– Он настоящий мужчина! – произнесла Паолина вслух, снова вспомнив о том, сколько ловкости и храбрости ему пришлось проявить в поединке с герцогом.

Девушка снова и снова спрашивала себя, что могло бы случиться, если бы исход поединка был другим, если бы герцог остался победителем, а сэр Харвей лежал окровавленным на полу. При воспоминании о полных, чувственных губах герцога ее охватила дрожь. И затем, едва она воскресила в памяти его поцелуи, девушка вдруг подумала о маркизе, сознавая, что, хотя маркиз и нравился ей, она бы не хотела, чтобы он прикасался к ней или держал ее в объятиях.

Паолина попыталась мысленно представить себе поцелуи графа, но тут же отбросила эту мысль. Он был молод и красив, но почему-то ей была неприятна его близость. Одно дело – слушать, как тебе расточают комплименты на словах, и совсем другое – знать, что чьи-то руки будут обнимать тебя, а его губы сольются с твоими в поцелуе.

Она все еще лежала без сна, когда в спальню вошла Тереза, чтобы раздвинуть шторы.

– Скоро начнется регата, сударыня, – сообщила ей она. – Гондолы уже собираются на Большом канале. Только взгляните в окно! Как красиво! Все вокруг в праздничных нарядах.

– О, я обязательно должна посмотреть! – воскликнула Паолина.

Она накинула капот и устремилась через анфиладу к большому балкону, выходившему на канал. Слуги уже развесили на балюстраде украшенные вышивкой драпировки с длинной золотистой бахромой. Фасад палаццо был увешан многочисленными гирляндами цветов, а внизу к железным сваям были прикреплены фонари, чтобы зажечь их с наступлением темноты. Перегнувшись через балюстраду балкона, Паолина увидела там множество гондол всех форм и размеров. Те из них, которые принадлежали знатным семействам, были разукрашены с изысканным вкусом цветами, золотистой парчой и разного рода безделушками самой искусной работы. Гондольеры, также состоявшие в личном услужении, надели парадные одежды – шелковые куртки, панталоны, шелковые чулки и алые шарфы. Вдоль всего пути следования регаты теснились лодки, в каждой из которых было по восемь или более гребцов, отовсюду доносились веселые шутки, смех и песни. Зрители передавали друг другу чарки с вином, обыкновенные черные гондолы были так перегружены людьми, что, казалось, вот-вот перевернутся. Все они были в масках, что давало им возможность свободно обмениваться шутками и непристойными замечаниями, за которыми следовали обычно остроумные ответы, вызывавшие взрывы хохота.

– Регата начнется со стороны моря, – пояснила Тереза Паолине, – и потом пройдет мимо Дворца дожей прямо по Большому каналу. В ней должны принять участие пятьдесят или шестьдесят гондол, за которыми, кроме того, будут следовать лодки. Ручаюсь вам, сударыня, это на редкость красивое зрелище.

– Пока еще есть время до старта, – отозвалась Паолина, – полагаю, мне лучше пойти к себе и переодеться.

Тереза окинула пристальным взглядом канал.

– Они наверняка задерживаются, как всегда, – заметила она. – Вон приближается какое-то судно, но, по-моему, оно не участвует в регате.

– Оно все равно великолепно... – начала было Паолина, но вдруг осеклась. Девушка была почти уверена, что уже видела это судно-бурчиелло раньше. Золотая резьба на верхе центральной каюты, блестящая отделка по краям узкой палубы, искусно вырезанная из дерева фигура, украшавшая нос... Да, без сомнения, она уже видела его раньше.

Она стояла на балконе, наблюдая за его приближением. Судно уже находилось на середине канала, гребцы налегали на весла, и Паолина убедилась в том, что лицо офицера, отдававшего им приказания, было ей знакомо.

Девушка замерла в ожидании, инстинктивно вцепившись кончиками пальцев в драпировки, даже не чувствуя, как ее ногти впились в дорогую, украшенную вышивкой атласную ткань. Судно неумолимо приближалось, и теперь оно уже почти поравнялось с палаццо. Так как балкон был расположен на небольшой высоте от набережной, Паолина могла ясно рассмотреть все, что происходило на борту. Она заметила человека, удобно устроившегося в обложенном подушками кресле на корме. Хотя на нем была широкополая шляпа, низко надвинутая на лоб, ей все же удалось достаточно отчетливо разглядеть его лицо, и сердце в груди девушки забилось так, что у нее перехватило дух. На фоне великолепного золотого и серебряного шитья, украшавшего его камзол, выделялась рука на перевязи из черного атласа. Бурчиелло оказалось рядом с дворцом, человек на корме поднял голову, встретившись взглядом с Паолиной. Какое-то мгновение они пристально рассматривали друг друга, и затем губы мужчины искривились в дерзкой усмешке.

Паолина бросилась прочь с балкона и поднесла руки к сердцу, бившемуся так отчаянно, что казалось, будто оно вот-вот выскочит у нее из груди. По-видимому, кровь отхлынула от ее щек, так как Тереза обратилась к ней с тревогой в голосе:

– Вам нездоровится, сударыня? Что-нибудь случилось?

– Нет, все в порядке, – с трудом выговорила Паолина.

Собрав последние силы, она проследовала через анфиладу в комнату сэра Харвея, но не стала стучать в дверь, а открыла ее и остановилась на пороге, вся дрожа. Он обернулся и изумленно уставился на нее. В одной шелковой рубашке и панталонах он стоял перед зеркалом, повязывая кружевное жабо.

– В чем дело?

Ей не было необходимости говорить ему, что стряслась какая-то беда. Он сам мог догадаться об этом по выражению ее лица.

– Герцог! – произнесла Паолина, задыхаясь. – Герцог прибыл в Венецию!

Глава десятая

– Герцог здесь? – изумленно переспросил сэр Харвей. – Какой еще герцог?

Паолина, не отрываясь, смотрела на него, и тогда он постепенно начал понимать, что произошло. Но, прежде чем он успел что-либо сказать, Паолина бросилась через всю комнату к нему и, оказавшись с ним лицом к лицу, подняла на него полные ужаса глаза.

– Мы должны уехать отсюда! – воскликнула она. – Как можно скорее! Неужели вы не понимаете? Он прикажет убить вас или заточит в темницу, чтобы отомстить за то, что вы сделали с ним. Торопитесь! Уедем отсюда, пока вы еще на свободе.

С каждым словом ее возбуждение нарастало, и в конце концов ее голос поднялся почти до крика, после чего, потеряв самообладание, девушка принялась бить по его груди сжатыми в кулачки руками.

– Уезжайте! Уезжайте! – закричала она. – Он убьет вас, а я... не смогу этого вынести.

Голос ее сорвался, и когда сэр Харвей пришел в себя после первого потрясения, вызванного отчаянной мольбой Паолины, он сжал пальцами ее запястья и прижал ее руки к своей груди.

Его прикосновение как будто напомнило ей о том, ради чего она находилась здесь, и девушка успокоилась. Только ее глаза, устремленные на него снизу вверх, были полны страдания и на ее тонком, выразительном лице ясно читался ужас перед тем, что ожидало их обоих впереди. Он смотрел на нее, крепко сжимая ее запястья и пристально всматриваясь ей в глаза, словно видел ее в первый раз. Неожиданно быстрым движением он заключил ее в объятия. Лишь на миг он прижал ее к себе, затем наклонил голову и их губы слились в долгом, страстном поцелуе, который как будто соединил их навеки неразрывными узами.

Паолине казалось, будто все ее существо внезапно пронзила искра огня, все ее страхи и мрачные предчувствия улетучились, уступив место чувству невыразимого восторга, подобного которому она ни разу не испытывала за всю свою жизнь, и ей вдруг представилось, что невидимые крылья подняли се вверх, навстречу солнцу. И скоро искра, вспыхнувшая в ее душе, превратилась в жаркое пламя, охватившее их обоих, и девушка чувствовала, что с этого мгновения они всецело принадлежали друг другу, как если бы они стали единым существом...

Затем он так же внезапно отпустил ее и отвернулся, встав к ней спиной. Паолина не двигалась, пораженная до такой степени, словно ее низвергли с небесных высот обратно на землю, и только пальцы ее коснулись губ, которые он целовал.

– Простите меня, – произнес сэр Харвей хриплым от волнения голосом.

– Значит, вы... любите меня... хотя бы немного?

Голос Паолины донесся до него как будто издалека.

Он был тихим, нежным и полным простодушного удивления, похожим на голос ребенка, которого разбудили от невыразимо чудесного сна.

– Забудьте о том, что случилось, – отозвался сэр Харвей, по-прежнему стоя к ней спиной.

– Но почему? – спросила она. – Теперь я смогла разобраться в своих... чувствах и поняла то, что мне следовало бы понять... уже давно. Я... люблю вас.


Тут он обернулся к ней, взгляд его был грустным, губы искривились, словно от едва сдерживаемой боли.

– Не говорите так, – произнес он резко. – Это неправда.

– Нет, это на самом деле так, – ответила Паолина тем же отстраненным тоном, сияющие глаза преобразили ее лицо, придавая ему выражение такой необыкновенной красоты, что невозможно было отвести от нее взора.

– Это чистая правда, – настаивала она. – Наверное, я полюбила вас с того самого мгновения, как мы с вами встретились впервые. Однако я не понимала этого. Я только мучилась, ревновала и чувствовала себя несчастной, так как боялась не угодить вам. Но я не обманула ваших ожиданий, скажите мне, что нет!

Девушка протянула к нему руки. Вопреки собственной воле, словно не в силах сопротивляться непреодолимому влечению, сэр Харвей снова приблизился к ней и обнял ее – медленно, почти против желания, пока не потерял над собою власть.

– О Боже мой! Боже мой! – воскликнул он и снова поцеловал ее – на этот раз неистово, пылко и требовательно. Он осыпал поцелуями ее губы, веки, щеки, крохотную жилку, бившуюся у основания белой шеи.

– Я люблю вас! – выговорил он наконец тихим, дрожащим от страсти голосом. – Я боролся против этого чувства, пытался подавить его, но это оказалось выше моих сил. Я люблю вас!

Паолине показалось, что весь мир вихрем завертелся вокруг нее и затем вдруг замер. Она ждала этого всю свою жизнь, стремилась к этому, мечтала об этом, пусть даже не отдавая себе отчета, но потребность в любви всегда жила в ее душе, маня ее в неведомые дали, куда ее влекло бессознательно и все же непреодолимо. Это было осуществлением всех ее самых заветных желаний и грез, то чувство, без которого жизнь ее не могла стать полнокровной и которое могло подарить ей такое безграничное счастье, какое в ее представлении вряд ли могло существовать в целом свете.

– Я люблю вас!

Паолине оставалось только прильнуть щекой к плечу сэра Харвея с чувством удовлетворения, которое выходило за грани физического и могло порождаться только жизнью духа.

– Я люблю вас!

Казалось, слабое эхо этих слов еще было слышно в комнате даже тогда, когда они оба молчали.

Сэр Харвей снова поцеловал ее и вынул булавки из золотистых волос девушки, давая густым локонам упасть на плечи, чтобы он мог спрятать в них свое лицо.

– Я так часто мечтал об этом раньше, – прошептал он и опять прильнул к ее губам поцелуем.

На продолжительное время они забыли обо всем, кроме того страстного, неистового чувства, которое струилось по их жилам, вызывая трепет при одном прикосновении или взгляде друг на друга. Затем, словно не в состоянии больше удержаться на ногах, они уселись рядом на краю кровати сэра Харвея и он поцеловал каждый пальчик на руке Паолины, мягкие, нежно-розовые ладони и крохотные жилки на запястьях.

– Я люблю их все, – сказал он, – потому что они – часть вас и они совершенны так же, как и вы – само совершенство.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Паолина вдруг произнесла:

– Герцог! Мы совсем забыли о герцоге! – В ее голосе снова послышались нотки панического страха.

Сэр Харвей глубоко вздохнул, как будто он тоже только сейчас вспомнил о герцоге. Одни в маленькой комнате, они находились на вершине счастья, и весь окружающий мир словно бы не существовал вовсе. Теперь они снова ясно ощутили нависшую над ними угрозу.

– Нам надо уехать отсюда! – воскликнула Паолина. – О, мой дорогой, я не могу позволить ему причинить вам вред сейчас!

– Он не причинит мне вреда, – ответил сэр Харвей почти машинально, одновременно поднявшись с места. – Мы сошли с ума, – произнес он резко. – Вы сами понимаете, что это невозможно. Как я мог быть настолько безрассудным, чтобы признаваться вам в любви, когда мы оба знаем, что для нас эта любовь навсегда останется лишь недостижимой мечтой?

– Но почему? Почему? – стояла на своем Паолина.

– Потому, что вам известно, кто я такой, – ответил сэр Харвей. – Я не подхожу вам в мужья – так же, как, впрочем, и любой другой женщине.

– Но я же люблю вас, – произнесла она умоляюще.

– И я вас люблю, – эхом отозвался он. – С самого начала я противился этому чувству. Должно быть, я понял это в тот самый день, когда мы сидели рядом на голых камнях утеса и само небо было похоже на ореол вокруг вашей золотистой головки. Я еще подумал тогда, что мне никогда прежде не приходилось видеть другого такого лица, которое было бы не только красивым, но и одухотворенным.

– В тот первый день вы были так добры ко мне, – пробормотала Паолина чуть слышно.

– Если бы я обладал даром предвидения, мне бы следовало бежать оттуда за милю прочь, а не взваливать на себя заботу о вас, – продолжал сэр Харвей. – Возможно, я понял, что меня пленила не только ваша красота, но и ваше сердце.

Он расхаживал по комнате, не сводя глаз с Паолины.

– Я очень внимательно наблюдал за вами, Паолина. Вы – одно из тех небесных созданий, которых любой мужчина мечтает встретить на своем пути в образе женщины. Вы нежны и великодушны, добры и сострадательны и обладаете многими другими достоинствами, о которых большинство женщин забывают, так как, по их мнению, только одна красота имеет значение. И в то же время вы так прекрасны, что ваш образ всегда остается со мной, где бы я ни был, даже в моих снах.

– Когда вы говорите со мной так, мне невольно хочется плакать, – ответила Паолина, глаза ее сияли, словно яркие звезды. – И вместе с тем я так горда, до крайности горда.

– Бог свидетель, в отношении меня вам нечем гордиться, – возразил сэр Харвей, голос его звенел горечью. – Вы знаете, кто я есть на самом деле – человек, который живет своим умом и называет сам себя авантюристом, хотя часто это лишь пышное определение для обыкновенного вора. Я был рожден джентльменом, но жестокая необходимость вынудила меня пренебречь обычаями моего класса. Не думайте, что я не сознаю своей вины. Но у меня нет другого способа заработать себе на существование или даже просто выжить. Я не достоин вас, Паолина, и у меня по крайней мере хватает порядочности, чтобы признать это.

– Я люблю вас еще больше потому, что вы честны со мной, – произнесла Паолина. – Вы дороги мне таким, какой вы есть, независимо от ваших поступков. Вы можете как угодно порицать себя, но я никогда не замечала, чтобы вы поступали дурно или бесчестно с теми, кто слабее вас. Вы взяли меня с собой, потому что знали, что я осталась без дома и без друзей, и это было в вашем духе. Я полагаю, что вы бы сделали то же самое для любой другой женщины, даже если бы она не отличалась красотой и нисколько вас не привлекала.

Она коротко рассмеялась, но смех ее был больше похож на всхлипывание.

– И вы взяли с нами бедного Альберто, так как понимали, что его ожидает в случае возвращения. Я всегда видела вас готовым подбодрить или утешить добрым словом слуг и всех тех, кто никогда не сможет отплатить вам ничем, кроме симпатии и преданности. Все это значит для меня гораздо больше, чем любые другие ваши поступки, которые вы сами считаете предосудительными.

– Мне бы хотелось верить вам, дорогая, – ответил он. – Но я всего лишь был с вами искренен, когда говорил, что эта любовь явилась для меня ударом. За свою жизнь я любил многих женщин, и не достоин даже коснуться подола вашего платья.

Сэр Харвей положил руки ей на плечи.

– Забудьте меня. Забудьте как можно скорее. Но я всегда буду хранить в своем сердце память о вас, и если когда-нибудь со мной случится беда, я вспомню о том, как вы однажды сказали мне по своей доброте и невинности, что любите меня.

– Вы говорите так, словно собираетесь покинуть меня, – прошептала Паолина, подняв на него глаза. – Куда бы вы не направились, я поеду вместе с вами.

Сэр Харвей покачал головой.

– Вы останетесь здесь, – произнес он. – Мы оба должны остаться до тех пор, пока вы не выйдете замуж за графа.

Из груди Паолины вырвался стон, похожий на крик раненого животного.

– Я не могу! Ведь я же люблю вас!

Сэр Харвей уселся рядом с нею и взял руку девушки в свою.

– Послушайте, любовь моя, – произнес он мягко. – Я должен рассказать вам о себе. Я родился в Англии, моим отцом был сэр Кортней Дрейк из Уоттон – Парка в Вустершире. Он был очень гордым и своенравным стариком, порою даже деспотичным, и, как любой подросток, я всеми силами сопротивлялся его власти, хотел жить своим умом и быть хозяином самому себе.

Я отправился в Лондон и вскоре примкнул там к веселой беспутной компании молодых людей, которые тратили все свое время на бега, петушиные бои и азартные игры, вызывая тем самым недовольство среди более благонамеренных придворных в окружении его величества короля Георга Второго.

– Должно быть, вы тогда изрядно повеселились, – пробормотала Паолина, невольно улыбнувшись.

– Даже больше, чем следовало, – признался сэр Харвей. – Хотя я осмелюсь заметить, что наши развлечения многим выходили боком. Молодым людям свойственно пренебрегать чувствами других людей.

– Только не вам! – поспешно перебила его Паолина.

– Да, и мне тоже, – отозвался он с улыбкой. – И мой отец, как я полагаю, под влиянием своих соседей по графству, людей солидных и всеми уважаемых, составил завещание, по которому он назначал своего младшего брата, а моего дядю, моим опекуном до тех пор, пока тот не решит, что я достоин принять во владение наши родовые поместья. Я, конечно, понятия не имел о том, что содержалось в завещании, пока мой отец не умер после продолжительной болезни шесть лет спустя. Мне тогда исполнилось двадцать три года, и я считал, что обладаю достаточными способностями, чтобы самому справляться со своими делами. Однако мой дядя, которого я всегда недолюбливал и который питал ко мне те же чувства, отказался дать свое согласие на передачу в мои руки дома и поместий. Он заявил, что является моим опекуном и намерен оставаться им и впредь. Можете себе представить, как я был разъярен при мысли, что мне навязали воспитателя, чуть ли не няньку, когда моим единственным желанием было стать хозяином в собственных владениях.

– Но не думал же ваш дядя, что такое положение будет длиться вечно?

– Именно на это он и рассчитывал, – ответил сэр Харвей. – Втайне от моего отца он растратил громадную сумму денег. А тут ему представился случай обеспечить себе безбедное существование до конца своих дней. Единственная трудность заключалась в том, что я, конечно, никогда бы с этим не примирился. Дядя переехал в Уоттон-Парк, и я заявил ему, что намерен немедленно довести все дело до сведения короля. И вот тогда он придумал весьма ловкий ход.

– Что же он сделал? – спросила Паолина.

– Он обвинил меня в воровстве!

– В воровстве! – эхом отозвалась Паолина.

– Да, – подтвердил сэр Харвей, и девушка поняла по горькой усмешке на его лице, как глубоко это обвинение потрясло всех его домашних. – Конечно, у него не было для этого никаких оснований. Он обвинил меня в том, что я будто бы украл у него какие-то векселя, которые были помещены на хранение в сейф моего отца, а единственный ключ от этого сейфа после смерти отца находился у меня. Как я уже сказал, что было ложью от начала до конца, и мне кажется, что и сами эти векселя существовали только в его воображении. Но, как бы там ни было, он опередил меня и сам отправился в Лондон, чтобы обратиться к королю. Он встретился с Его величеством и убедил его в том, что любой скандал в столь высоких кругах был бы нежелателен и самым лучшим выходом для меня было бы навсегда покинуть страну. Иначе говоря, стать по воле его величества изгнанником.

– Но я не могу в это поверить! – воскликнула Паолина. – Как можно было допустить подобную несправедливость?

– Обо мне шла дурная слава, – ответил сэр Харвей. – Я успел изрядно досадить своими выходками кое-кому из наиболее влиятельных министров Его величества. Все они близко знали моего отца и были готовы поверить всему, что мой дядя – человек их круга – собирался им сообщить. Мне передали решение короля, и, так как я был вне себя от гнева, я предпочел гордо удалиться, намереваясь отряхнуть прах Англии со своих ног и даже не пытаясь отстоять свои права в суде или обеспечить себя достаточной суммой денег на существование. Теперь, когда у меня было время все обдумать, мне мой поступок кажется глупым, но тогда меня охватила такая ярость, что я был не в состоянии рассуждать здраво.

– Я вас вполне понимаю, – пробормотала Паолина.

– Я поднялся на борт корабля, твердо решив доказать всем и каждому, что вполне способен обойтись без денег, без веса в обществе и даже, если понадобится, без доброго имени. Каким-то образом мне удалось выжить, но оказалось, что своим вызовом я нанес вред только себе самому. Некоторое время спустя я смирил свою гордыню и написал письмо Его величеству, в котором подробно пересказал ему свою историю и умолял позволить мне вернуться домой с тем, чтобы принять во владение свои поместья. Я пошел на это вопреки собственным убеждениям, и все же, стоило мне подумать о дяде, который жил в моем доме и распоряжался на моих землях, как у меня внутри все переворачивалось! Однако моя жертва оказалась напрасной. Его величество не соизволил ответить мне.

– Как это чудовищно! – воскликнула Паолина. – Мне так искренне жаль вас.

– Я знаю, – ответил он мягко. – Но теперь, надеюсь, вы поняли, почему я не могу просить вас разделить мою участь? У меня нет денег, и все мое достояние – это мой ум и моя шпага, которые поддерживают меня во время странствий.

– Но мне ничего больше и не нужно, – пробормотала Паолина.

Он улыбнулся немного грустно.

– Они далеко не всегда могут обеспечить меня крышей над головой или куском хлеба.

– Для меня это не имеет значения, пока я буду рядом с вами, – с жаром произнесла Паолина.

Он приподнял рукой ее подбородок, обращая лицо девушки к себе.

– Не говорите так, моя дорогая, – взмолился он. – Мне от ваших слов только тяжелее.

– Разве вы не понимаете, что я не могу молчать? – спросила она. – Вы не можете прогнать меня теперь. Вы не вправе заставлять меня выйти замуж за графа. Как это возможно, когда я люблю вас? Я не стану возражать, даже если нам придется жить в убогом крошечном домике или бродить по дорогам босиком. Мне все равно, пока мы с вами будем вместе.

– Дитя мое, – произнес он с нежностью, – вы даже понятия не имеете, о чем просите. Вы не представляете себе, что такое жизнь. Может быть, вначале у вас хватит сил, чтобы вынести все это, однако я не могу оставаться рядом с вами изо дня в день и видеть, как ваши иллюзии рассеиваются, а ваша красота меркнет из-за тех лишений, которые вы испытываете по моей вине. Я не хочу постоянно быть свидетелем ваших страданий.

– О каком страдании может идти речь, если я буду рядом с вами? – возразила Паолина. – Мы будем счастливы – бесконечно, безумно счастливы вместе благодаря нашей любви.

– Вы искушаете меня, – отозвался сэр Харвей. – Но ради вашего же блага я не должен уступать. Неужели вы думаете, что мне легко, любя вас всей душой, отдать вас другому мужчине? Но у нас нет иного выхода. Денег у нас осталось не так уж много, и скоро они выйдут совсем. Мы сейчас живем на широкую ногу только потому, что рассчитываем на выгодный брак для вас. Но об одном я должен предупредить вас сразу.

– О чем же? – осведомилась Паолина.

– Когда вы выйдете замуж, я не возьму ни единого пенни из ваших денег.

– Но как же так? – изумилась Паолина. – Разве не в этом суть всего нашего замысла.

– В этом была суть замысла, – уточнил он, глаза его были полны еле сдерживаемой муки. – Но теперь все изменилось. В день вашей свадьбы я покину Венецию, и вы никогда больше меня не увидите.

– Нет! Нет! Я не отпущу вас! Я этого не вынесу!

Со слезами на глазах она пыталась удержать его, но сэр Харвей поднялся с места и отошел в сторону.

– Позвольте мне остаться с вами! Умоляю вас, не покидайте меня!

Он стоял у окна, глядя наружу невидящим взором, когда до него донесся ее голос – испуганный, срывающийся голосок ребенка, боящегося темноты. Затем послышались ее приглушенные всхлипывания, рыдания женщины, сердце которой разрывалось от боли. Сэр Харвей тут же обернулся и, сделав три крупных шага, оказался рядом с нею. Взяв ее за руки, он заключил девушку в объятия и прижался губами к ее волосам.

– Не плачьте! О, моя любимая, не надо плакать! – обратился он к ней и затем голосом, в котором чувствовалась неимоверная усталость, добавил: – Я постараюсь придумать какой-нибудь выход. Вы ведь это хотели бы услышать от меня?

– Да, да.

Она перестала плакать, и ее губы внезапно приоткрылись в улыбке, похожей на радугу, пробивающуюся сквозь облака на апрельском небе. Взглянув на нее сверху вниз, он заметил слезы на ее щеках и кончиках длинных ресниц, сверкавшие, словно капельки росы на траве ранним утром.

Она была так молода и так наивна во всем, что касалось окружающего мира, подумал он с внезапной болью в душе. И затем с чувством более глубоким, чем когда-либо раньше в своей жизни, сэр Харвей обратился мысленно с мольбой к Небесам о том, чтобы он не стал причиной ее несчастья.

– Мы должны быть вместе, и это все, чего я хочу, – говорила между тем Паолина. – Вместе – вы и я.

Она на мгновение умолкла и затем очень тихо, почти шепотом, произнесла:

– Я даже не стану упрашивать вас жениться на мне, если вы этого не желаете. Я пойду за вами всюду и сделаю для вас все, что в моих силах. Но если вы предпочитаете остаться свободным, пусть будет так.

Сэр Харвей снова привлек девушку к себе, стиснув ее в объятиях с такой силой, что у нее вырвался еле слышный стон.

– Неужели вы действительно считаете меня способным на такую низость? – с жаром спросил он. – Радость моя, любовь моя, разве я стал бы предлагать вам что-нибудь, кроме законного брака? И вместе с тем что, кроме страданий, может принести вам совместная жизнь со мной? С вашей красотой вы можете сделать самую блестящую партию, однако вы выбрали ничтожного авантюриста, вроде меня, человека, который не может дать вам ничего, если не считать любви.

– Но это все, что мне нужно, – прошептала Паолина. – Ваша любовь отныне и навсегда.

Вместо ответа он поцеловал ее, и этот поцелуй, мягкий и нежный, был для них почти подобен клятве. Им вдруг показалось, что они оба стояли перед слабо освещенным алтарем, где в атмосфере веры и святости связывали себя друг с другом на вечные времена...

Голос сэра Харвея разрушил очарование.

– Нам пора выходить, – коротко произнес он.

– Выходить? – переспросила удивленная Паолина. – Но зачем? Нам нужно как можно скорее покинуть город.

– Мы не станем убегать, – отозвался сэр Харвей хмуро. – Герцог знает, что мы здесь, и я не собираюсь прятаться от него, словно жалкий трус.

– Но ведь он может... убить вас, – запинаясь, пробормотала Паолина.

– Он не пойдет на это. Вы должны помнить, что он, так же как и мы, находясь в Венеции, обязан подчиняться законам, принятым дожем и Сенатом республики. Если герцог и предпримет какие-либо шаги против нас, то, во всяком случае, не здесь. Кроме того, я не хочу, чтобы он имел удовольствие заявить всем и каждому, что мы скрылись от него, и затем послать за нами в погоню своих солдат.

– Он не станет нас трогать, если мы переедем в Австрию, – умоляющим тоном произнесла Паолина.

– Всему свой срок, – отозвался сэр Харвей. – Я не намерен бросить все и покинуть Венецию из-за минутного порыва. Что бы ни случилось, мы должны выполнить наши обязательства на сегодня.

– А что потом?

– Мы обсудим наши планы вечером, – ответил сэр Харвей. Он бросил беглый взгляд на часы. – Мы уже опаздываем во дворец графа. Пока вы отдыхали, он прислал записку, в которой приглашал нас полюбоваться регатой с его балконов. Я согласился, и он сочтет странным, если мы не появимся. Сегодня вечером должен состояться еще один бал, на который мы приглашены. Но мы не будем там задерживаться, а вернемся сюда пораньше, чтобы обо всем поговорить. Вас это устраивает?

– Вполне, – ответила Паолина. – Но, мой дорогой, я надеюсь, вы будете осторожны все это время?

– Да, конечно, – пообещал сэр Харвей. – Я постараюсь ни на мгновение не выпускать вас из вида.

Паолина вздрогнула, вспомнив полные губы герцога и тот ужас, который она испытала, пытаясь спастись от его преследований.

– Слава богу, что его рука все еще на перевязи, – заметила она. – Вам следовало бы ударить сильнее.

– Оказывается, вы еще и кровожадны, – поддразнил ее сэр Харвей. – Вот уж никогда не мог бы предположить.

– Да, я вас понимаю, – отозвалась Паолина. – Но я боюсь его. У меня такое ощущение, словно он что-то замышляет против нас. Может быть, мы и в безопасности, пока находимся в Венеции, но рано или поздно он непременно захочет свести с нами счеты. Он из тех людей, которые по натуре очень злопамятны.

– Он не причинит нам вреда, пока мы остаемся здесь, а затем мы как можно скорее переправимся в Австрию, – успокоил ее сэр Харвей. – Не тревожьтесь. У вас на лбу могут появиться морщинки, и тогда больше никто не будет считать вас красавицей, – добавил он шутливым тоном.

– И вы тоже разлюбите меня? – спросила девушка.

– Я буду любить вас, даже когда ваше лицо будет покрыто морщинами, волосы поседеют, а глаза утратят свой блеск, – ответил он. – Неужели вы не поняли, как вы мне дороги? Все в вас, с головы до ног, кажется мне совершенством, и в особенности та милая вещица, которую вы отдали мне и которую вы называете сердцем.

– Если бы я только была уверена в том, что вы отдали мне свое, – отозвалась Паолина.

– Вы можете в этом не сомневаться, – ответил он, – потому что я люблю вас так, как прежде никогда и никого не любил. Теперь вы довольны?

Она поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку.

– Теперь – да, – прошептала она чуть лукавым тоном и, когда он протянул руки, чтобы удержать ее, выскользнула из его объятий и бросилась в комнату.


Казалось, что регата продолжалась целую вечность, несмотря на то, что, когда они прибыли во дворец графа, несколько гондол, участвовавших в состязании, уже проплыли мимо него. Там уже собралось большое общество дам и кавалеров, наблюдавших за регатой с балконов, и у Паолины сложилось впечатление, что все они были искренне рады видеть ее и сэра Харвея. Но в глубине души она невольно спрашивала себя, были бы они столь же дружелюбны к ним обоим, если бы знали правду.

– Вы становитесь все красивее с каждым днем, – заявил граф. – Я полагал, что запомнил в точности ваш облик, и все же, когда вы появились, я понял, что ошибся, и ваше лицо еще более привлекательно, чем мое воспоминание.

– Вы удостаиваете меня восхитительными комплиментами, – улыбнулась Паолина и затем присела в глубоком реверансе перед тетушкой графа, сурового вида пожилой дамой, седые волосы которой, уложенные в высокую прическу, покрывала черная кружевная вуаль. Она носила великолепные бриллиантовые серьги и брошь в виде букета из тех же камней, приколотую к корсажу платья.

– Для нас огромная честь видеть вас, сударыня, – произнесла Паолина.

Вдовствующая графиня наклонилась вперед и слегка коснулась веером ее руки.

– Вы славное дитя, – сказала она. – Я слышала о вас от моего племянника, и то, что я от него узнала, заранее расположило меня к вам.

Паолина в знак признательности снова присела в реверансе и затем, когда внимание его тетушки было отвлечено другими гостями, граф отвел Паолину в сторону и произнес:

– Вы покорили сердце моей тетушки. Я никогда не замечал, чтобы она была с кем-либо столь же любезна. Обычно она недолюбливает молодых женщин и не упускает случая съязвить на их счет.

– Я польщена, – отозвалась Паолина.

– Мне кажется, что вы способны очаровать любого, – продолжал он чуть слышно. – В вашем облике есть нечто, что внушает уверенность в том, что вы – подлинное сокровище и в вашей душе не может быть места злу или лжи.

Паолина отвела от него взгляд.

– Вам не стоит так говорить, потому что мы по большей части совсем не те, чем кажемся.

– Я убежден, что знаю вас, – заявил он в ответ.

Граф хотел добавить еще что-то, но тут его голос потонул в приветственных криках и возгласах гондольеров, доносившихся снизу. Гондола, плывущая впереди, лишь на половину корпуса опережала своих соперников.

Когда общее возбуждение ненадолго улеглось, все собравшиеся перешли в один из огромных парадных залов, куда были поданы закуски, вино и особый род печенья, которое готовили только по торжественным случаям.

– У нас подают на стол множество деликатесов, – объяснил граф Паолине, – хотя я должен признать, что большая часть из них французского происхождения. Мы, венецианцы, устали от плотной, однообразной пищи, которой нас потчевали в течение веков, и потому вошло в моду приглашать поваров из Франции, а теперь у нас появились собственные изысканные блюда, свойственные только венецианской кухне.

– Я никогда не пробовала ничего вкуснее! – воскликнула Паолина.

Однако ей было трудно проглотить хотя бы кусок. Она была слишком взволнована, находясь под обаянием нового и волшебного чувства в своей душе, чтобы уделять внимание столь приземленным вещам, как еда. Девушке стоило немалых усилий не смотреть все время в сторону сэра Харвея или сосредоточиться на том, о чем говорили окружающие. Он стоял неподалеку, беседуя с некоторыми из присутствовавших дам и кавалеров, и Паолина невольно подумала, что он выглядел бы представительным в любом обществе. В сравнении с его камзолом из серого, стального оттенка атласа более яркие, пестрые костюмы других кавалеров казались слишком вычурными и даже несколько безвкусными.

Словно прочитав ее мысли, сэр Харвей обернулся к ней, их взгляды встретились, и Паолина почти против воли, словно не в силах удержаться, направилась через комнату в его сторону.

– Ты устала? – осведомился он сочувственным тоном. – Наверное, нам лучше вернуться к себе, чтобы ты могла отдохнуть перед тем, как мы отправимся на бал.

– Вы дали слово пообедать сегодня со мной, – отозвался граф.

– Но мы только вчера обедали у вас, – возразила Паолина. – Мне казалось, что у нас есть другие планы.

– Граф вынудил меня пересмотреть их, – произнес сэр Харвей с улыбкой. – Ему очень хочется, чтобы мы пообедали у него en famille[13], без большого числа приглашенных.

– Моей тетушке не терпится познакомиться с вами поближе, так что отказаться было бы крайне нелюбезно, – заметил граф.

– Конечно, я согласна со всем, что решит мой брат, – улыбнулась Паолина.

– Вы очень преданы своему долгу.

– Да, конечно.

С этими словами она бросила беглый взгляд из-под ресниц на сэра Харвея, но тут же, вспомнив, что влюбленные всегда так или иначе выдают свой секрет, усилием воли заставила себя смотреть в другую сторону.

И все же, возвращаясь из палаццо графа домой в гондоле, девушка не устояла перед искушением вложить свои пальцы в ладонь сэра Харвея в надежде, что гондольеры не заметят ее жеста. Она почему-то чувствовала настоятельную потребность дотронуться до него, ощутить тепло его рукопожатия и обрести покой от одного прикосновения его сильных пальцев.

– Я люблю вас, – донесся до нее его приглушенный шепот. Хотя его слова едва можно было расслышать за тихим плеском воды и скрипом весел в уключинах, ей удалось их разобрать, и губы ее шевельнулись в ответ:

– Я тоже люблю вас.

Паолина надеялась, что, вернувшись к себе в палаццо, они останутся одни. Но у самого порога они заметили поджидавшую гондолу изящной работы, которая, как они знали, принадлежала графине.

– Что ей могло понадобиться? – спросила Паолина.

Сэр Харвей покачал головой.

– Понятия не имею. Но вы не беспокойтесь. Несмотря ни на что, она относится к нам очень благожелательно.

– У меня нет желания видеть ее, – сказала Паолина. – Разве не странно, что графиня явилась сюда, когда она в глубоком трауре?

– Мне самому это не понятно, – согласился сэр Харвей. – Давайте поднимемся наверх и спокойно примем даже самое худшее.

Он взял ее под руку и помог подняться по лестнице. Графиня, вся в черном, сидела на диване в дальнем конце галереи. Она выглядела очень маленькой, печальной и сломленной, и природная доброта Паолины побудила ее тотчас броситься ей навстречу.

– Я так сочувствую вам, – обратилась она к графине, и когда дамы обменялись поцелуями, графиня, чье лицо было мокрым от слез, усадила Паолину рядом с собой на диван.

– Мне необходимо было проведать вас, – произнесла она, всхлипывая. – Вы оба единственные, с кем я могу говорить о моем несчастном брате без недомолвок.

– Что сообщили свету? – спросил Харвей.

– Врачи составили заключение, в котором говорится, что смерть последовала в результате внезапного сердечного приступа, вызванного переутомлением, и что мой брат также страдал от не известной медикам болезни, о которой никто не подозревал. Сейчас мы пытаемся заставить наших кузенов и более дальних родственников поверить в это. Но я вдруг почувствовала, что не могу более терпеть эту ложь, и потому решила прийти сюда и повидаться с вами.

– Я очень рада, что вы здесь, – ответила Паолина со всей искренностью. – Харвей, не был бы ты так любезен принести рюмочку вина для графини?

– Пожалуйста, зовите меня Занеттой, – попросила графиня. – Не будем сейчас придавать значение пустым формальностям.

– Конечно, не будем, – согласилась Паолина тоном утешения. – И я хочу, чтобы вы знали, что мой брат и я глубоко соболезнуем вам. С вашей стороны было очень мило прислать мне те цветы. Они очень мне помогли.

– Видите ли, – произнесла графиня, как-то странно взглянув на сэра Харвея, – сейчас меня беспокоит вопрос о том, что будет со мной теперь, когда мой брат умер. Я жила с ним, потому что он был одинок. Теперь же вся моя жизнь сломана.

Она сделала короткую паузу и затем добавила, явно колеблясь:

– Я даже спрашивала себя... раз вы все равно собираетесь в Лондон, не могли бы вы... взять меня с собой?

– Взять вас с нами! – воскликнула Паолина.

– Это было всего лишь предположением, – отозвалась графиня. – Я хотела бы уехать подальше от Венеции, от воспоминаний о моем брате и от всех призраков прошлого, что обитают в дальних углах дворца. Кроме того, я слышала, – наивно добавила она, – что венецианские дамы имеют огромный успех в Сент-Джеймсе.

– Вы имеете в виду, очаровательные венецианские дамы, – заметил сэр Харвей.

Она улыбнулась ему в ответ – слабый отголосок ее былого кокетства. Паолина с растерянным видом взглянула на сэра Харвея.

– Нам бы это доставило огромное удовольствие, – произнес он, – но, по правде говоря, мы не намеревались возвращаться в Англию в ближайшее время. Покинув Венецию, мы предположительно направимся в Австрию, а затем в Швейцарию. Моя сестра прошлой зимой была нездорова, и мы подумали, что это пошло бы на пользу ее легким. Мы бы охотно предложили вам сопровождать нас, но, к сожалению, мы собираемся остановиться у одного из наших друзей в довольно стесненных условиях, и попросить его принять еще одну гостью значило бы злоупотребить его великодушием.

– О да, конечно, я понимаю, – отозвалась графиня. – Но, быть может, вы вспомните обо мне, когда вернетесь в Англию?

– Непременно, – заверила ее Паолина. – Я знаю, мой брат искренне жалеет о том, что мы в данный момент ничем не можем помочь вам, но вы тоже можете понять наши трудности.

– Разумеется, – ответила графиня. – Я только надеялась, что это возможно.

С этими словами она взглянула на сэра Харвея, и Паолина убедилась, что молодая венецианка действительно была влюблена в него. Внезапно она почувствовала острую жалость к этой женщине, так как сама слишком хорошо знала, что такое любовь – душевная боль, муки ревности, чувство опустошенности от сознания того, что желаешь недостижимого.

Паолина инстинктивно протянула к ней руки.

– Вы наш друг, – сказала она. – Как только представится случай, мы сделаем для вас все, что в наших силах. Надеюсь, вы верите мне?

В ее голосе чувствовалась искренность, и графиня взглянула на нее с благодарностью.

– Вы так добры, – с чувством произнесла она, – и так не похожи на большинство женщин, которые готовы разорвать друг друга на куски.

– Я не думаю, что это справедливо по отношению к вам, – возразила Паолина. – Мне кажется, все должны любить вас.

– Вы даже не представляете себе, как я одинока, – ответила графиня. Она слегка вздохнула и затем добавила: – О, я совсем забыла. У меня есть кое-что для вас. Думаю, вам это будет приятно.

Она открыла ридикюль и, достав оттуда мужской перстень с печаткой и ограненным изумрудом в золотой оправе, вручила его Паолине.

– Но я не могу взять его, – запротестовала та.

– Пожалуйста, прошу вас, – взмолилась графиня. – Мой брат любил вас. Это то самое кольцо, которое он всегда носил. Он, без сомнения, пожелал бы, чтобы оно досталось вам.

Она всхлипнула и поднялась с дивана. Паолина осталась сидеть, рассматривая кольцо, а сэр Харвей между тем подал руку графине и проводил ее вниз по лестнице до гондолы. Она позволила им уйти вместе, так как ей казалось, что это было самое лучшее, что она могла сейчас сделать.

Бедняжка Занетта, которая любила сэра Харвея и даже понятия не имела, что он никогда не сможет ответить ей взаимностью. Возможно, придя к ним сегодня, она втайне надеялась, что он объяснится с нею и предложит ей поехать с ним в Англию в качестве не только его спутницы, но и его невесты.

Это был отчаянный шаг отчаявшейся женщины, и Паолина вдруг задумалась о том, сколько еще трагедий разыгрывалось за великолепными фасадами роскошных дворцов и сколько разбитых сердец и сломанных судеб скрывали эти мраморные стены и дорогие интерьеры? Девушке казалось, что эта мысль омрачала ее собственное счастье. Не дожидаясь сэра Харвея, она вернулась к себе в спальню, где уже были наготове парикмахер и горничная, чтобы помочь ей переодеться к обеду.

Из-за неожиданного визита графини они едва не опоздали. Ей не удалось перемолвиться словом с сэром Харвеем до того, как они отправились в быстрой гондоле во дворец графа. Там их проводили в апартаменты, совершенно отличные от тех, которые служили для дневных приемов. Они были меньше по размеру, но великолепно обставленные, с превосходной коллекцией картин великих мастеров, не уступавших тем, что находились в парадных залах.

Когда они приступили к обеду, за столом собралось около дюжины человек, но весь разговор, казалось, вращался вокруг тетушки графа, явно обладавшей весьма властным и волевым характером. Кроме того, ей были присущи остроумие и жизнерадостность, и Паолина убедилась, насколько справедлива была старая поговорка: «Венецию создали мужчины, но управляют ею женщины».

Граф сидел на противоположном конце стола, но создавалось впечатление, что именно его тетушка, а не он, была здесь истинной хозяйкой. Когда с первой переменой блюд было покончено, граф прошептал на ухо Паолине:

– Моя тетушка всегда предпочитает обедать на старомодный манер. Сейчас мы должны перейти в соседнюю комнату, где нас ждет вторая перемена.

– Какой странный обычай! – воскликнула Паолина.

– Так всегда было принято в лучших домах Венеции, – ответил он. – В этой зале нам подавали суп и рыбу, в следующей нас ждут дичь и жаркое, а в третьей – сладости, мороженое и десерт, которым обычно заканчивается обед.

Паолина едва удержалась от смеха, но остальные гости, по-видимому, воспринимали это как естественный порядок вещей и, поднявшись с мест, торжественно проследовали в соседнюю комнату, где уселись за столь же изысканно сервированный стол, уставленный золотой утварью и экзотическими цветами.

Таким образом обед занял больше времени, чем обычно, и когда они вышли из третьей, и последней, залы, Паолина шепотом обратилась к сэру Харвею:

– У меня ужасно болит голова. Не могли бы мы вернуться домой и не появляться на балу?

Он окинул взглядом ее сшитое по последней моде платье из французской парчи, с отделкой из золотистого кружева, украшенное мелкими бриллиантами и цветами, вышитыми на ткани и покрытыми эмалью – этот наряд был заказан для нее уже в Венеции.

– Разве вы не хотите, чтобы ваша красота предстала перед всеми в самом выгодном свете? – спросил он машинально и по ее глазам понял, каким будет ответ.

– Хорошо, – произнес сэр Харвей мягко. – Предоставьте это мне.

Паолина отошла от него и направилась в гостиную, незаметным движением оправив платье и сознавая, что, коль скоро оно произвело на него благоприятное впечатление, все остальное не имело особого значения.

Когда сэр Харвей объявил, что им необходимо вернуться домой, раздались многочисленные протесты, особенно со стороны графа.

– Моя сестра весь день страдала от сильной головной боли, – объяснил он. – Я полагаю, это из-за приближающейся грозы. Надеюсь, вы извините нас.

– Мне не хочется с вами расставаться, . – обратился граф к Паолине, отведя ее в сторону так, чтобы никто не мог их услышать. – Давайте вместе отправимся на бал, хотя бы ненадолго. Я должен сказать вам нечто очень важное.

По его взгляду она догадалась, что именно.

– Нет, я не могу находиться... среди толпы, – отозвалась Паолина, охваченная внезапным страхом. – Я глубоко тронута вашей добротой, но сегодня вечером... мне слишком нездоровится.

– Но мы сможем увидеться завтра? – не сдавался он. – Обещайте мне.

– Да, да, завтра, – обещала она, чувствуя, что завтра, может быть, никогда не наступит.

– Ловлю вас на слове, – произнес граф и поднес ее руку к своим губам.

– Я не могу больше этого вынести, – сказала Паолина, когда она и сэр Харвей уселись в гондолу. – Нам надо уехать отсюда. Здесь кругом одна сплошная фальшь и притворство. Я хочу побыть наедине с вами.

Она говорила по-английски, но он приложил палец к се губам.

– Будьте осторожны, разговаривая в присутствии гондольеров, – предостерег он ее чуть слышно. – Многие из них знают намного больше языков, чем желают признать.

Паолина слегка вздохнула, подумав, что не в силах больше разыгрывать эту лживую комедию. В этот момент она желала только быть рядом с сэром Харвеем, слышать его признания в любви и поведать ему, сколь много он значил для нее.

Когда гондола подплыла к палаццо, Паолина соскочила на набережную и взбежала по ступенькам к парадному вестибюлю. Там оставались лишь двое лакеев. Остальные уже отправились спать.

– Buono notte[14], – обратилась к ним Паолина и заспешила вверх по лестнице.


Сэр Харвей вошел вслед за нею. Она слышала звуки его шагов и уже представляла себе, как он заключит ее в объятия, когда они окажутся наверху. Она так ждала этого мгновения, так стремилась к этому всем своим существом, предвкушая весь вечер заветный миг. Она ускорила шаг, но, едва приблизившись к лестничной клетке, заметила стоявшего там Альберто.

Девушка в нетерпении подняла на него глаза и собиралась было отпустить его, но слова замерли у нее на губах.

– Что такое? В чем дело, Альберто? – только и могла спросить она, но тут голос сэра Харвея, более громкий и решительный, перебил ее:

– Что там еще стряслось?

Вопрос прозвучал резко, но Альберто ответил не сразу, выжидая, пока они не поравняются с ним.

– Герцог, ваша милость... – прошептал он.

Казалось, что у него от страха пересохло в горле.

– Я знаю, что его светлость здесь, – отрывисто произнес сэр Харвей. – Мы видели его прибытие сегодня утром. Полагаю, он остановился во дворце дожа. Тебе не стоит тревожиться из-за этого. Здесь, в Венеции, он не сможет причинить тебе вреда.

– Нет, ваша милость, дело не в этом, – с трудом выдавил из себя Альберто. – Кто-то из его людей побывал здесь. Я видел, как он вылез через балкон из окна вашей спальни.

– Кто-то из его людей! Что ты хочешь этим сказать? – осведомился сэр Харвей.

– Я понял, что произошло, – отозвался Альберто. – Вы не говорили мне об этом, но я догадался.

– О чем ты говоришь? – спросила Паолина.

Но сэр Харвей, по-видимому, отлично понял, что имел в виду Альберто, так как он сразу бросился через анфиладу к своей спальне, распахнул дверь и остановился у самого порога, окинув взглядом комнату.

Паолина последовала за ним. Она понятия не имела, что все это значило, однако поспешила вслед за сэром Харвеем и, встав рядом, заметила на противоположной стене то, что он искал – маленькую открытую панель. Она была покрыта росписью, как и все стены комнаты, и хотя Паолина никогда раньше не обращала на нее внимания, она догадалась, что там должен был находиться тайник. Теперь тайна его была раскрыта и он был пуст!

– Откуда он узнал о нем? – резким тоном осведомился сэр Харвей и как ему самому, так и Альберто было ясно, на кого он намекал.

– Это было нетрудно разузнать, ваша милость, если не от самого владельца палаццо, то от кого-нибудь из его доверенных слуг.

– Да, разумеется, – отозвался сэр Харвей. Губы его плотно сжались, и он бросил взгляд на Паолину.

– Что случилось? – спросила она. – Что-нибудь украдено?

– Да, – ответил сэр Харвей. – Наши деньги. Все до последней кроны. Герцог, как оказалось, был умен – чертовски умен.

Глава одиннадцатая

– Что же нам делать? Что теперь делать? – вновь и вновь повторяла про себя Паолина, пока наконец слова эти не сорвались с ее губ и она произнесла их вслух.

– В этом не было моей вины, ваша милость, – стонал Альберто, отчаянно жестикулируя руками при каждом слове. – Я тщательно проверил все замки и спустился вниз поужинать. И только когда я кончил есть, мне вдруг послышался какой-то странный звук со стороны внутреннего дворика. Я выглянул наружу и заметил человека, карабкавшегося по веревочной лестнице из вашего окна вдоль стены по направлению к аллее. Взгляните, здесь, на карнизе, его следы.

Альберто указал патетическим жестом в сторону окна, затем продолжал:

– Я тут же выбежал наружу, чтобы задержать его, но было уже слишком поздно. Однако когда он перекинул ногу через верхний край стены, то обернулся и посмотрел вниз, на меня. Он был без маски, и я узнал его. Это был Джиоламо, личный секретарь герцога!

– И что ты сделал тогда? – спросила Паолина.

Альберто развел руками.

– Что я мог сделать, сударыня? Я тогда не знал о том, что он совершил кражу. Я выстрелил, но он уже успел скрыться, и преследовать его было бессмысленно. Как вам, господа, известно, по другую сторону стены внутреннего дворика находится узкий переулок. К тому времени, когда мы собрались открыть дверь, его уже и след простыл – наверняка где-нибудь в стороне его поджидала гондола.

– И ты решил, что он явился сюда с целью кражи? – спросил сэр Харвей.

Альберто покачал головой.

– Нет, ваша милость. Я подумал, что его прислали сюда, чтобы разведать обстановку. Герцог часто давал ему подобные поручения. Он не раз шпионил за другими для его милости – подслушивал у дверей, читал чужие письма, пока гости находились внизу, выведывал их секреты и доносил о них его милости. У Джиоламо всегда хватало ума, чтобы исполнить любой приказ хозяина.

– Это видно сразу, – сухо заметил сэр Харвей.

– Некоторое время спустя я поднялся наверх, – продолжал Альберто. – Клянусь Богородицей, у меня даже в мыслях не было, что Джиоламо и его светлость унизятся до самого обычного воровства. Я зашел к вам в спальню, ваша милость, чтобы положить на постель вашу ночную рубашку. И только тогда я заметил открытую панель.

– Ты догадывался, что именно хранилось за нею? – спросил сэр Харвей, строго взглянув на него.

– Ascoltimi[15], ваша милость, – ответил Альберто, – в каждом богатом доме, в спальне любого состоятельного человека есть тайник, в котором он хранит деньги и драгоценности. Я не знал точно, был ли такой тайник именно в этой комнате, но, когда однажды ночью вы отослали меня, я был совершенно уверен, что вы заперли свои деньги примерно в таком месте, как это.

Он указал на пустое темное пространство за расписной панелью. Сэр Харвей проследовал через всю комнату и захлопнул панель, словно давая самим этим движением выход собственным сдерживаемым чувствам.

Паолина в изумлении уставилась на панель. Было совершенно невозможно обнаружить на глаз, где открывался тайник. Расписная панель ничем не отличалась от остальных, и не было никаких признаков соединений или щелей. Закрытая, она казалась частью стены, и девушка поняла, что никто бы не смог найти тайник, не зная заранее, где именно он находится.

– Я был глупцом, – с усилием произнес сэр Харвей. – Мне следовало подыскать другой тайник.

– Ты не мог знать, что герцог опустится до подобного вероломства, – утешала его Паолина.

– Я отомщу за вас, ваша милость! – пообещал ему Альберто. – Я подстерегу Джиоламо где-нибудь в темном переулке. Он трусит, когда видит перед собой холодную сталь.

– Нет, – отрезал сэр Харвей.

– Но, ваша милость, вы не можете допустить, чтобы это сошло ему с рук, – с жаром заявил Альберто. – Я не осмелюсь напасть на Джиоламо днем, так как он всегда носит при себе кинжал. Но ночью – совсем другое дело.

– Говорят тебе, оставь его в покое, – потребовал сэр Харвей. – Он всего лишь выполнял приказ. А сейчас иди спать, Альберто. Сегодня вечером ты мне больше не понадобишься.

– Ваша милость, прошу вас... – взмолился Альберто.

– Делай то, что тебе говорят, – ответил сэр Харвей тоном, не допускавшим возражений. Но затем, когда молодой человек уже направился к двери, он переменил решение.

– Погоди! Передай гондольерам, что они мне еще пригодятся.

– Да, ваша милость.

– И ты можешь проводить нас.

– Не могу ли я сопровождать вас?

Сэр Харвей покачал головой.

– Нет, потому что мы отправляемся на бал.

– На бал! – повторила Паолина, крайне удивленная, и как только Альберто покинул комнату, закрыв за собой дверь, добавила:

– Что вы задумали? Зачем нам возвращаться на бал в такое позднее время?

Сэр Харвей ничего не ответил, и после короткой паузы она спросила:

– Неужели вы действительно хотите бросить вызов герцогу? Вам ни в коем случае нельзя этого делать. Герцог сильнее вас и обладает огромным влиянием. Если вы открыто обвините его в этом преступлении, он обязательно найдет способ отделаться от вас. Умоляю вас, дорогой мой, не будьте опрометчивы.

Сэр Харвей по-прежнему молчал. Казалось, он был погружен в размышления. Затем он внезапно обернулся и положил руки на плечи Паолины, вглядываясь в ее черты с таким рвением, с каким погибающий смотрит на свою последнюю надежду на спасение.

– Я люблю вас, – произнес он наконец с нежностью, – и вы знаете это. Я люблю вас больше, чем мог себе представить, и глубоко уважаю вас. Для меня вы – само совершенство и самая прекрасная женщина из всех, кого я когда-либо встречал.

– Почему вы говорите так? – шепотом спросила Паолина.

В его словах и голосе чувствовался налет печали, они явно не были простыми излияниями влюбленного.

– Я говорю об этом потому, любимая моя, что мы возвращаемся на бал с тем, чтобы заставить графа сделать вам предложение.

– Нет! Нет! Только не это! – вскрикнула Паолина. – Вы же обещали мне.

Он отпустил ее и отступил в сторону, словно боясь прикоснуться к ней.

– Вы пытались уговорить меня поступить вопреки здравому смыслу, – отозвался он. – Должен признаться, я колебался потому, что я так страстно желаю быть рядом с вами, так безоглядно люблю вас, что мне кажется, будто мою душу терзает адское пламя, и только вы одна можете принести облегчение.

Он стиснул руки в кулаки так, что суставы его пальцев побелели, и продолжал:

– Но когда мы обсуждали это сегодня днем, у меня была при себе определенная сумма денег. В течение всего обеда я строил планы, как нам выбраться из этого положения и добиться большего, и думал, что, быть может, мы, несмотря ни на что, сумеем прожить вместе и чувствовать, что нашей любви для нас достаточно. Но теперь... – он бросил взгляд в сторону закрытой панели, – у нас... ничего нет.

– Совсем ничего? – осведомилась Паолина.

– Только вот это.

Он сунул руку в карман камзола и вынул оттуда жемчужное ожерелье.

– Тогда мы спасены! – воскликнула Паолина.

– На данный момент – да, – ответил он, – но ненадолго. Мне не хотелось бы беспокоить вас раньше времени, но сегодня утром я узнал, что синьор Бонди послал своего поверенного в Феррару, чтобы выяснить, какой именно ювелир продал мне это ожерелье. Там он, без сомнения, узнает, что я не только не покупал ожерелья, но, напротив, продал большое количество драгоценных камней. Так как синьор Бонди сам подарил многие из них Контратине, ему не составит труда их опознать.

– И что он может сделать с вами?

– Тут, конечно, все в руках закона, – сказал сэр Харвей. – Однако, как я полагаю, синьор Бонди сделает все от него зависящее, чтобы обернуть против меня то обстоятельство, что, будучи одним из двух выживших после кораблекрушения пассажиров судна, я спасал драгоценности, а не жизни людей. Я, разумеется, могу дать правдивое объяснение того, что случилось. Весь вопрос в том, поверят ли люди мне или синьору Бонди.

– Тогда давайте уедем отсюда! – взмолилась Паолина. – Я чувствую, как над нами сгущаются тучи. Скоро у нас не останется никакой возможности скрыться. Мы должны уехать немедленно, пока у нас еще есть шанс.

– И жить только за счет этого?

С этими словами он протянул ей ожерелье, при свете свечей каждая жемчужина переливалась радужным блеском. Паолина рассматривала их с откровенной неприязнью.

– Оно очень... дорогое, – произнесла она немного неуверенно.

– Да, очень, – согласился сэр Харвей. – Но мне не приходится выбирать. Я должен буду продать его сразу же, как только представится благоприятный случай. И когда будут оплачены дворец, жалованье слугам, еда, чаевые вашему парикмахеру и портному и множество других мелочей, которые мы приобрели за последние несколько дней, останется самая малость.

– Достаточно, чтобы оплатить наш переезд в Австрию? – осведомилась Паолина.

– Да, – ответил он. – И что же будет потом? Неужели вы думаете, что я стану спокойно смотреть, как вы голодаете?

– Мы не будем голодать, – заявила Паолина. – – Мы найдем себе какое-нибудь занятие. Я умею шить, а вам, быть может, повезет... за игорным столом.

– Жизнь, которую вы находили столь невыносимой рядом с вашим отцом? – спросил сэр Харвей с горечью в голосе. – Нет, я не позволю вам унизиться до такого. Вы выйдете замуж за графа и очень скоро – быстрее, чем вы думаете – забудете меня.

– Никогда! Никогда! – вскрикнула Паолина. – Верите ли вы мне или нет, но я люблю вас всем сердцем.

– Вы забудете меня, – повторил сэр Харвей.

В его голосе, выражении его лица было нечто, говорившее о том, что ее отчаянные мольбы наталкивались на такую твердую решимость, которую ничто не могло поколебать. Девушка всхлипнула и протянула к нему руки. Он даже не пошевелился и не притронулся к ней.

– Все уже решено, – бросил он. – Мы сейчас же возвращаемся на бал. Я объясню графу, что наши планы изменились и мы в самом скором времени покидаем Венецию. Я уверен, что это заставит его перейти прямо к сути.

– Сегодня вечером он сказал мне, что хочет сообщить мне нечто очень важное, – произнесла Паолина печально. – Я думала о том, как мне повезло, что мне не пришлось выслушивать все это. Я верила в то, что вы нуждаетесь в моей любви и она много значит в вашей жизни.

– Вы ошибались, – ответил сэр Харвей.

Лицо его было похоже на маску, но он избегал смотреть в ее сторону. Она приблизилась к нему на шаг.

– Дорогой мой, – произнесла она мягко, – я ваша. Неужели это ничего не значит для вас?

– Скоро вы станете женою графа, – отрезал он. – Пойдемте, нам уже пора.

– Никуда я не пойду, – заупрямилась Паолина. – Вы нужны мне. Я хочу быть рядом с вами. Как я могу допустить, чтобы другой мужчина прикоснулся ко мне? Как вы сами сможете это вынести?

По внезапно вспыхнувшему огоньку в его глазах и плотно сжатым губам девушка поняла, что ее выпад оказал свое действие. Судя по всему, ее слова сильно задели его. Однако затем он с видом официальной учтивости открыл перед нею дверь и поклонился ей.

– Гондола уже ждет, – произнес он.

– Не вынуждайте меня идти, – взмолилась она в отчаянии. – И если это так уж необходимо, быть может, вы хотя бы поцелуете меня один раз перед уходом?

Сэр Харвей повернулся на пятках.

– Нет, – коротко ответил он и, отойдя от нее, направился через анфиладу в сторону лестницы.

Паолина какое-то мгновение колебалась, после чего, так как у нее, как ей казалось, не было другого выхода, последовала за ним. Звук ее шагов по деревянному полу был словно отголоском слабых, замирающих ударов ее сердца. Она чувствовала себя узницей, которую вели к эшафоту, но сэр Харвей так и не обернулся.

Они в молчании заняли свои места в гондоле, и быстрая лодка устремилась к палаццо Гондини, где должен был состояться бал. Весь дворец был ярко освещен праздничными огнями, множество гондол еще высаживали своих смеющихся пассажиров в масках на покрытые богатым ковром ступеньки.

Внутри палаццо бальный зал был украшен великолепными, покрытыми вышивкой драпировками и занавесями, гармонировавшими со стенами, выложенными самоцветами. Гигантские люстры и позолоченные подсвечники бросали отблески на роскошные наряды гостей, танцующих, играющих в карты, ужинающих в столовой и любующихся балетом в маленьком домашнем театре.

Сэр Харвей пробирался через толпу вместе с Паоли-ной, следовавшей за ним, пока они не заметили графа, стоявшего у входа в комнату для игры в карты и занятого беседой. Благодаря его высокому росту его нетрудно было обнаружить даже в столь многолюдном месте.

Сэр Харвей приблизился к нему. Граф обернулся, издав изумленное восклицание.

– Мой дорогой сэр Харвей! – приветствовал он его. – Я думал, что вы и ваша сестра уже удалились к себе.

Граф взял холодную руку Паолины в свою и поднес ее к губам.

– Ночь была темной и пустой, и вдруг перед нами взошло солнце, – произнес он мягко.

– Мы вернулись, – объяснил сэр Харвей, – потому что дома, как выяснилось, нас ждали очень важные известия, требующие моего возвращения на родину. Это означает, что нам, вероятно, придется немедленно покинуть Венецию. После того, как вы были столь добры к нам, было бы верхом неучтивости оставить вас, не попрощавшись.

– Вы покидаете Венецию!

Граф явно был глубоко потрясен этой новостью. Он даже как будто побледнел.

– Сожалею, но это необходимо, – ответил сэр Харвей, – и моя сестра тоже в отчаянии от того, что ей придется расстаться с нашими новыми друзьями.

– Но вы не можете так просто уехать! Это немыслимо! – воскликнул граф. – Пойдемте со мной, мне надо кое-что сказать вам. К счастью, я прекрасно знаю этот дворец.

Он проводил их через толпу туда, где немного в стороне виднелась дверь, частично скрытая драпировкой из дорогой парчи, расшитой жемчугом, и распахнул ее.

– Эта дверь ведет в личные апартаменты, – пояснил он. – Я уверен, что наш хозяин, с которым я давно дружен, не станет возражать, если я приглашу вас пройти туда.

– Прошу прощения, – вставил сэр Харвей, – но я присоединюсь к вам через несколько минут.

Он отошел без дальнейших объяснений, а граф между тем посторонился, давая Паолине первой войти в дверь. Она бросила последний отчаянный взгляд через плечо. Ей было прекрасно известно, почему сэр Харвей ушел, и девушка почувствовала почти непреодолимое желание броситься вслед за ним, сказать ему, что он не имеет права поступать так с нею, что она пойдет за ним всюду, куда бы он ни направился. Но она понимала, что он не станет ее слушать, а только рассердится на нее за то, что она ослушалась его.

Внезапно почувствовав себя совершенно одинокой и беспомощной, Паолина переступила порог и услышала, как граф вошел вслед за нею и закрыл дверь. Они оказались в маленькой, превосходно обставленной гостиной, освещенной лишь несколькими свечами, бросавшими слабые отблески на атласные подушки, покрывавшие низкую кушетку.

– Входите и садитесь, – обратился к ней граф.

Словно в оцепенении, не в состоянии воспринимать что-либо вокруг себя, Паолина повиновалась. Она уселась на кушетку, сложив руки, в ожидании неизбежного. Некоторое время граф не сводил с нее глаз и затем испустил глубокий вздох.

– Я люблю вас, – начал он. – Я думаю, вам это уже известно, и вот почему я не могу позволить вам уехать. Оставайтесь здесь, со мной. Оставайтесь как моя жена. Клянусь вам, я сделаю вас счастливой.

Не было сомнений, что он был искренен в своих чувствах, и Паолина вдруг почувствовала стыд оттого, что он предлагал ей столь многое, а она не могла дать ему взамен ничего, кроме лицемерия и обмана.

– Мы мало знаем друг друга, – возразила она. – Почему вы так уверены, что любите меня?

– Я был убежден в этом с первого же мгновения, как увидел вас, – ответил он с улыбкой.

– Мы воспитывались совершенно по-разному, – отозвалась она. – Я англичанка, вы родились в Венеции. Откуда нам знать, что наши взгляды на жизнь и наши привязанности совпадают?

– Так это или нет, не имеет ни малейшего значения, – возразил граф. – Я знаю только, что люблю вас и что вы – самая прекрасная женщина из всех, кого я когда-либо встречал в жизни.

– Красота еще не делает женщину счастливой, – заявила в ответ Паолина с внезапной горечью в голосе.

– Вы принесете мне счастье, – отозвался граф. – Обладание вами должно быть наслаждением, чудом, которое нельзя выразить словами.

Он наклонился и взял ее руку в свою.

– Паолина, скажите, что вы согласны выйти за меня замуж.

– Я не знаю... – пробормотала Паолина, охваченная паническим страхом. – Мой брат...

– Я сознаю, что с моей стороны не совсем прилично разговаривать с вами, не спросив позволения вашего брата, – произнес граф. – Но я всегда считал, что англичане ставят любовь выше условностей. Поэтому я и прошу вас сейчас стать моей женой, и если вы ответите мне «да», я заставлю вашего брата согласиться.

– А что, если он откажет? – спросила Паолина.

– Не откажет, – ответил граф убежденно. – Когда он поймет, как горячо я люблю вас и как счастливы мы будем вместе, он не станет препятствовать нам, я уверен в этом.

– Вам ведь ничего не известно обо мне, – сказала Паолина.

– Я знаю все, что хочу знать, – улыбнулся он. – Мне достаточно взглянуть вам в лицо, чтобы прочитать на нем историю вашей жизни. Мне достаточно посмотреть вам в глаза, чтобы мне вдруг захотелось превыше всего на свете поведать вам историю моей любви к вам.

Она оставила свою руку в его ладони. Теперь он, поднеся ее к своим губам, прильнул к ней страстным поцелуем и затем привлек девушку к себе, словно желая поцеловать ее в губы.

Паолина вдруг отпрянула от него и поднялась с кушетки.

– Что могло задержать моего брата? – спросила она.

Она опасалась не только за себя, но и за сэра Харвея.

На одно ужасное мгновение она вообразила, что он решил все же бросить вызов герцогу, совершить какой-нибудь отчаянный, безрассудный поступок, из-за которого его жизнь может оказаться в опасности.

Затем, едва она произнесла эти слова, дверь, которая вела в бальный зал, распахнулась и в гостиную вошел сэр Харвей. Паолина бросилась бы ему навстречу, если бы ее не остановил предостерегающий взгляд его глаз.

– Извините, что заставил себя долго ждать, – обратился он к графу. – Я оказался втянутым в разговор и никак не мог найти случая незаметно ускользнуть.

– Я доволен этим, – просто ответил граф, – так как мне представилась благоприятная возможность, которой я ждал достаточно долго – предложить свою руку и сердце вашей сестре.

Сэр Харвей изобразил крайнее удивление.

– Предложить руку и сердце? – воскликнул он. – Слишком скоро, я бы сказал. И как же насчет того, чтобы спросить у меня разрешения?

– Именно это я и собираюсь сделать сейчас, – произнес граф тихо.

– Что ж, полагаю, мне не стоит стоять у вас на пути, – добродушным тоном ответил сэр Харвей. – Я уже догадывался, что Паолина находит вас весьма привлекательным молодым человеком. Но я не ожидал...

Он вдруг остановился.

– Ну, конечно же, я совсем забыл. Это невозможно. Я должен вернуться в Англию.

– Тогда мы обвенчаемся до вашего отъезда, – сказал граф.

– Наверное, будет лучше подождать, – заметил сэр Харвей. – Скоро мы сможем вернуться. Вероятно, через три месяца мы снова будем с вами – самое большее через полгода.

– Полгода! – вскричал граф, – Бог ты мой! Я не намерен ждать так долго. Если вам необходимо уехать, вы отправитесь в Англию один. Паолина останется здесь в качестве моей жены.

– Вы действительно намерены обвенчаться так скоро? – воскликнул сэр Харвей.

– Почему бы и нет? – осведомился граф. – Я сам себе хозяин. Все приготовления к свадьбе могут быть сделаны немедленно. Венчание может состояться в нашей домашней часовне. Нет необходимости приглашать большое число гостей – только самых близких моих родственников.

– Кажется, вы все предусмотрели заранее, – произнес сэр Харвей угрюмо.

– Я привык решать все быстро, – заметил граф с усмешкой. – И вы знаете, почему. Я не хочу потерять Паолину, что бы ни случилось.

Сэр Харвей пожал плечами.

– Ладно, в конце концов влюбленные всегда нетерпеливы, – произнес он философским тоном. – Можете начать все необходимые приготовления. Но предупреждаю вас, что я завтра же должен буду отплыть в Англию.

– Мы обвенчаемся завтра в час пополудни, – сказал граф. – У меня хватит времени, чтобы все уладить и совершить обряд по закону.

Он взглянул на Паолину и добавил:

– Вы сделали меня счастливейшим человеком на земле.

Девушка ничего не ответила. Глаза ее были устремлены на лицо сэра Харвея.

– Минувшей ночью я лежал без сна, спрашивая себя, удастся ли мне когда-нибудь завоевать ваше расположение, – продолжал граф. – Сегодня я едва могу поверить в свою удачу.

Он снова поцеловал руку Паолины. Она побледнела так, что, казалось, вот-вот лишится чувств, и сэр Харвей быстро произнес:

– Думаю, будет разумнее, если я отвезу сестру домой. Все эти волнения отнимают много сил, и вам, мой дорогой друг, придется немало постараться, если вы действительно хотите сыграть свадьбу завтра.

– Я настаиваю на этом, – ответил граф твердо. – Но вы правы. Ваша сестра выглядит уставшей.

Он взял Паолину под руку.

– Позвольте мне проводить вас до гондолы, – сказал он. – Вам нужно как следует отдохнуть. Свадьба будет очень скромной, но прежде, чем она состоится, дож и его супруга должны совершить обряд обручения. Дож – мой родственник, и я уверен, что он не станет возражать против этой поспешности, вызванной предстоящим отъездом вашего брата.

Его слова едва проникали в сознание Паолины, однако они означали крушение ее последней надежды на то, что все это было не серьезно, но всего лишь сном, от которого она вскоре должна была пробудиться.

Когда Паолина снова оказалась в гондоле рядом с сэром Харвеем, она пыталась найти слова, чтобы все объяснить ему, сказать, что она не может пойти на такое и он не вправе требовать этого от нее. Но по тому, как натянуто он держался в ее присутствии, она поняла, что он не желал говорить с нею. Она взглянула мельком на его профиль, отчетливо вырисовывавшийся в стороне на фоне темного неба, и ее охватил страх, как будто он вдруг превратился в совершенно чужого для нее человека.

– Харвей... – прошептала она чуть слышно один раз. – Харвей...

Но он как будто не замечал ее.

Лодка причалила к ступенькам дворца, они пожелали спокойной ночи гондольерам, а Альберто ожидал у порога, чтобы впустить их. Он поднялся вместе с ними по лестнице й, когда они оказались в Большой галерее, задержался, стоя в стороне, хоти Паолина надеялась, что он уйдет и она сможет переговорить с сэром Харвеем наедине.

– Спокойной ночи, Паолина, – сказал сэр Харвей, и в тоне его голоса содержались одновременно предупреждение и приказ.

– Я должна поговорить с тобой, должна! – взмолилась она.

Но он приоткрыл дверь ее спальни и, словно подчинившись гипнотической силе его воли, Паолина нехотя вошла туда.

– Подожди! Умоляю тебя... пожалуйста...

– Доброй ночи, Паолина.

Сэр Харвей закрыл дверь. Она слышала, как он подозвал Альберто и направился через анфиладу к себе в спальню. Понимая, что он не стал бы ее слушать, что бы она ни пыталась предпринять, девушка бросилась на постель, заливаясь слезами.

Она плакала, как ей казалось, в течение долгих часов, потом наконец поднялась, сняла свое роскошное платье, разделась и вынула булавки из волос, отчего они пышными локонами упали на плечи. Тут она вспомнила, как сэр Харвей недавно целовал их, и почувствовала, что слезы снова заструились по ее щекам. Каким недолговечным оказалось ее счастье!

– Я люблю тебя, – прошептала она в темноту и затем скользнула в постель, где пролежала без сна, терзаемая горем и отчаянием, пока не забрезжил рассвет. Только тогда она, совершенно выбившись их сил, задремала. В семь часов утра ее разбудила Тереза, которая принесла с собой чашку бульона и рюмку вина.

– Его милость распорядился, чтобы вы выпили это, сударыня, – обратилась к ней горничная.

– Я не хочу, – пробормотала спросонья Паолина.

– Но, сударыня, это пойдет вам на пользу. Вам просто необходимо подкрепиться.

– Зачем? – спросила Паолина слегка раздраженно, чувствуя, как ее охватывает прилив горечи и тоски. Она поняла, что сэр Харвей, должно быть, уже успел сообщить обо всем слугам, а граф – родственникам и друзьям.

– Граф так красив, сударыня, – тараторила без умолку Тереза, – все крутом восхищаются им. Как только стало известно, что он ищет себе невесту, каждая знатная дама в городе мечтает о том, чтобы он остановил свой выбор на ее дочери.

Паолина ничего не ответила на это. Сделав над собой усилие, она отпила глоток бульона.

– Конечно, некоторые утверждают, будто он излишне влюбчив, – продолжала Тереза, – но он всегда увлекался только замужними дамами, девушками – никогда.

– Значит, у графа уже были увлечения? – осведомилась Паолина без особого интереса, поддерживая разговор просто потому, что она не могла слушать болтовню Терезы и одновременно избавиться от назойливых мыслей.

– О да, еще бы! – подхватила Тереза почти торжествующе. – Он очень опытен в делах любви. Лично мне нравятся мужчины, которые прекрасно знают, что к чему, – настоящие кавалеры. Незрелые юнцы не для меня.

Паолина хотела было сказать, что она равно не выносит их всех – и мужчин, и юнцов – кроме одного, единственного на всем свете, только он сам этого не желает.

– Взять, например, графиню Каталину Гримальди, – болтала тем временем Тереза. – Она любила графа даже слишком горячо. Когда он устал от ее общества, она угрожала покончить с собой, но это его нисколько не волновало. Он сказал графине, что она может поступать так, как ей угодно, и после этого она уже не упоминала о самоубийстве. Вместо этого она уехала в Неаполь.

Паолина заставила себя слабо улыбнуться.

– Неужели все действительно было так печально? – спросила она.

– Ну конечно! – воскликнула в ответ Тереза. – Графиня не могла больше оставаться здесь, где она так страдала. О, граф иногда может быть очень безжалостен. Но вы так прекрасны, сударыня, что вам будет нетрудно обвести его вокруг пальца.

Граф явно был совсем не таким человеком, каким она себе его представляла, подумала Паолина про себя. Но почему-то это ее не трогало. Ей хотелось только одного – поскорее увидеть сэра Харвея.

– Пойди к его милости, – попросила она горничную, – и узнай, не может ли он уделить мне минуту для разговора.

Едва Тереза ушла, Паолина соскочила с кровати, набросила капот, причесала перед зеркалом волосы. Она казалась бледной, под глазами были заметны темные круги, но все же, подумала с удовлетворением Паолина, ей не приходилось жаловаться на внешность. Может быть, увидев ее в том же самом капоте, в котором она была, когда он поцеловал ее так страстно сегодня днем, с локонами, струившимися по плечам, у него не хватит стойкости отвергнуть ее?

Тереза вернулась.

– Его милость сейчас очень занят, – сказала она. – Он говорит, что придет попозже, если это действительно важно, но только на минутку.

– Передай ему, что это крайне важно, – ответила Паолина.

Тереза бросилась вон из комнаты. Паолина ждала, расхаживая беспрестанно из стороны в сторону по роскошным коврам, покрывавшим пол. Минуты проходили за минутами, и когда она была уже почти готова впасть в отчаяние, решив, что он отказался от нее навсегда, дверь распахнулась и вошел сэр Харвей.

Достаточно было одного взгляда на его лицо, чтобы понять, что он тоже провел ночь без сна. Он выглядел очень бледным, несмотря на загар. Закрыв дверь, он остановился, посмотрел ей в глаза, заметил вспыхнувший в них огонек и внезапную радость на ее лице при его появлении. Губы девушки вздрагивали, прикрытая шелковой тканью капота грудь взволнованно вздымалась. Солнечный свет, проникавший через окно, окружил ее волосы золотистым ореолом.

– Вы пришли.

Она едва могла выговорить эти слова.

– Да, я пришел, – ответил сэр Харвей, но голос его был полон боли. – Зачем вы мучаете и себя, и меня? После полудня нам будет лучше как можно реже встречаться друг с другом.

– Для меня это невозможно, и вы сами это знаете, – возразила Паолина. – И вы не можете меня к этому принудить.

Сэр Харвей долго и пристально смотрел на нее и затем резко произнес:

– Мне ничего другого не остается. И вы правы в том, что я не могу заставить вас поступить против своей воли. Но об одном я должен вас предупредить прямо. Если вы не согласитесь на этот брак, то сегодня же вечером я покину вас, ничего вам не сказав и не попрощавшись. Я уйду из вашей жизни так же неожиданно и загадочно, как и вошел в нее. Вы можете давать любые объяснения, какие захотите, но меня здесь при этом уже не будет.

– Как вы можете так поступать со мною? – жалобным тоном спросила Паолина.

– Потому, что я делаю это ради вашего же блага, – ответил он. – Вы думаете, мне легко отдать вас другому? Но я не настолько низко пал, чтобы взять вас с собой и тем самым обречь вас на страдания. Это ваша единственная возможность за всю жизнь обрести если не счастье, то, по крайней мере, покой и достаток, и другой такой случай вам вряд ли представится. Вы будете богаты, всеми уважаемы. Вы войдете в одну из самых знатных семей Венеции. Какая вам разница, что случится потом со мною?

Он не сводил с нее глаз, лицо его было мрачным.

– Забудьте о том, что вы когда-то знали меня, – потребовал он. – Забудьте о том, что мы были посланы друг другу по странной прихоти судьбы, которая, видимо, решила посмеяться над нашими невзгодами.

По его голосу она поняла, как сильно он страдал. Так как ей ничего больше не оставалось делать и нечего было возразить на его слова, девушка только закрыла лицо руками, чувствуя, как по щекам струятся горючие слезы.

Когда она снова подняла глаза, сэра Харвея в комнате уже не было. Он тихо закрыл за собой дверь, и она не слышала, как он ушел.

Когда вернулась Тереза, Паолина приняла ванну с жасминовой эссенцией и вытерлась мягкими полотенцами, на которых была вышита княжеская корона – герб хозяина палаццо. При этом девушка невольно вспомнила, что уже этим вечером она тоже будет иметь право носить на своих вещах подобный герб, и вздрогнула от одной этой мысли. На мгновение ей вдруг отчаянно захотелось сейчас же отправиться к графу, открыть ему всю правду и сказать, что она не может стать его женой. Но она сознавала, что это не помогло бы ей. Сэр Харвей уедет из города, как и обещал, и тогда уже не будет иметь значения, останется ли она с графом или нет – все равно без него она будет чувствовать себя одинокой.

Паолина машинально облачилась в тонкое, изысканное белье, которое принесла ей Тереза – сорочку, украшенную изысканной вышивкой и отделанную настоящим венецианским кружевом, нижние юбки, словно сотворенные руками сказочной волшебницы. Затем появился парикмахер и уложил ее волосы в совершенно новую прическу, какую она никогда не носила раньше. Мягкие, естественные волны локонов обрамляли ее лицо, придавая ее облику выражение юности, невинности и чистоты.

Когда он заканчивал, Паолина увидела, что Тереза положила на кровать роскошное свадебное платье.

– Тетушка графа прислала его вам, – пояснила горничная, поймав взгляд Паолины. – Оно передавалось в семействе Риччи из поколения в поколение.

– Зачем мне надевать его так рано? – спросила Паолина. – Венчание должно состояться не раньше часа дня.

– Потому, что по обычаю дож и его супруга должны увидеть невесту в свадебном наряде, когда они прибудут, чтобы надеть ей на шею жемчужное ожерелье.

– Какое ожерелье? О чем ты говоришь? – осведомилась Паолина.

– Разве вы не знаете обычай, сударыня? – изумилась Тереза. – Я думала, что его милость рассказывал вам о нем.

– Нет, мне ничего не известно, – ответила Паолина. – Расскажи мне, в чем он состоит.

– Это очень старинный обряд, – пояснила Тереза. – Его светлость с супругой, сидя на тронах, надевают на шею невесты жемчужное ожерелье, которое она должна носить в течение года после свадьбы.

– А откуда берется ожерелье? – спросила Паолина.

– Обычно его преподносит невесте ее мать, – ответила Тереза. – Но если у нее нет матери, то жених вручает его ей вместе с остальными свадебными подарками. В вашей стране, насколько мне известно, при помолвке дарят обручальное кольцо. Но у нас, кроме кольца, называемого ricordino, есть еще и жемчужное ожерелье.

– По-видимому, это очень красивый обычай, – заметила Паолина, а Тереза и парикмахер между тем наперебой твердили ей, каким важным событием был сегодняшний день в жизни юной невесты.

Платье действительно было великолепным и, к счастью, после небольших переделок оказалось как раз впору Паолине. Оно было сделано из серебристой парчи, расшитой жемчугом, крошечными бриллиантами и кружевами. Ей не надо было надевать фату до начала свадебной церемонии, но на ее голову водрузили крупную диадему, похожую на венок из цветов и сверкавшую алмазами и жемчужинами.

Она вдруг спросила себя, понравится ли ее вид сэру Харвею, но едва эта мысль пришла ей в голову, как внутри нее все словно оборвалось просто потому, что сегодня вечером уже не будет иметь значения, что она наденет или о чем станет говорить. Его уже здесь не будет!

– Ах, сударыня, вы так прекрасны, molto bella! – беспрестанно повторяла Тереза. Затем она распахнула дверь в галерею и Паолина медленно вышла из комнаты, отправившись на поиски сэра Харвея.

Он ждал ее в дальнем конце галереи, глядя в окно на канал. На нем был самый лучший его камзол из голубого атласа, однако на лице застыло мрачное выражение и между бровями залегла глубокая складка.

Он посмотрел на Паолину и, пока слуги стояли в ожидании, как будто не сразу понял, что от него требовалось. Затем небрежным тоном, почти лишенным какого-либо проблеска чувства, он произнес:

– Ты выглядишь очень мило. Нам уже пора отправляться.

– Мило! – воскликнула вместо нее Тереза. – Это не то слово, ваша милость. Разве вы не находите, что она прекрасна? Molto bella? Прекрасна, как ангел, спустившийся с неба? Прекрасна, как королева, как принцесса из волшебной сказки? Прошу вас, ваша милость, скажите нам, что вы на самом деле думаете.

Взгляды сэра Харвея и Паолины встретились. На какое-то мгновение весь мир вокруг них исчез и они как будто остались совсем одни. Проникнув в заветные глубины его души, она поняла, что он должен был чувствовать сейчас.

– Ты очень красива, – произнес он наконец голосом, дрожащим от еле сдерживаемой боли. Затем, взяв ее под руку, он проводил ее вниз по лестнице и помог сесть в гондолу.

Граф ожидал их на ступеньках своего палаццо.

– Я с трудом могу поверить в то, что вы – смертное существо, – обратился он к Паолине, коснувшись губами ее холодной руки. – Может быть, вы одна из богинь, обитающих в глубинах моря? Я уже начинаю бояться, что сам Нептун явится, чтобы похитить вас у меня.

Паолина ничего не ответила. Она только стояла рядом с ним неподвижно, будто статуя, в ожидании прибытия дожа и его супруги. В предвкушении важного события толпы людей стали собираться вокруг, расположившись в гондолах и окнах соседних домов.

– Вот они! – воскликнул граф, и Паолина увидела приближавшуюся к ним пышно разукрашенную гондолу дожа с окнами из чистейшего стекла и подушками из малинового бархата. Хотя их визит был частным, дож был одет в мантию из золотой парчи и особой формы головной убор с золотистой каймой – знак его сана. Супруга дожа, которая была уже в годах и передвигалась с трудом, также носила парчовую накидку с длинным треном.

Когда они вышли из гондолы, граф низко поклонился и произнес официальную приветственную речь, а Паолина присела в глубоком реверансе. Затем его светлость с женой проводили в парадные залы дворца на втором этаже, украшенные букетиками белых цветов, перевязанными лентами того же цвета. Там их приняла тетушка графа со спокойным достоинством прирожденной аристократки, между тем как церемониймейстер приказал подать закуски на золотом подносе: вино, сладкие пирожные и особого рода свадебный каравай. «Символ плодовитости!» – пояснила графу одна из его пожилых родственниц с кислым видом, словно она сомневалась в действенности этого средства.

Паолине казалось, что она была слишком ошеломлена происходящим, чтобы испытывать какие-либо чувства, но слова этой женщины заставили ее встрепенуться от страха. Как она сможет носить под сердцем детей мужчины, которого она совсем не любила?

Покончив с закусками, высокие гости уселись на два высоких трона, возвышавшихся в конце зала. Перед ними поставили обитые бархатом скамеечки для ног, затем сэр Харвей вышел вперед, взяв под руку Паолину. Она подавила в себе порыв броситься ему на грудь, понимая, что если она позволит себе хоть малейшее проявление привязанности к нему или наоборот, то самообладание может покинуть ее и им обойм грозит бесчестие.

Высоко подняв голову, она покорно дала ему подвести ее к одной из обитых бархатом скамеечек и по знаку дожа преклонила колени. Граф передал дожу великолепное жемчужное ожерелье, и тот осторожно взял его своими тонкими, покрытыми голубыми прожилками пальцами.

– Пусть чистота этих драгоценных даров моря найдет свое отражение в чистоте вашего сердца и помыслов, – произнес он своим добрым старческим голосом. – Пусть вам будет даровано столько же лет счастья со своим избранником, сколько жемчужин в этом ожерелье.

– Благодарю вас, ваша светлость, – с усилием выговорила Паолина, и когда она почувствовала, как пальцы дожа застегнули ожерелье на ее шее, ей вдруг показалось, что ее навеки сковали стальной цепью.

«Жемчуг – к слезам», – подумала она и вспомнила невольно, что то самое ожерелье, принадлежавшее мертвой женщине на погибшем корабле, принесло ей немало слез, но вместе с тем и самое большое счастье в ее жизни. Теперь счастье ушло навсегда, и это новое ожерелье, каким бы оно ни было прекрасным, могло принести ей только слезы до конца ее дней – она была убеждена в этом. Слезы сожаления и тоски по тому, что ушло безвозвратно – по человеку, без которого вся ее жизнь казалась пустой и бессмысленной.

Граф помог ей подняться и надел ей на палец обручальное кольцо. Огромный бриллиант блестел и искрился в пламени свечей.

– Basa! Basa! Горько! Горько! – закричали собравшиеся, как было принято в таких случаях.

Граф обнял одной рукой Паолину и хотел было поцеловать ее в губы, но она подставила ему щеку. Когда он поцеловал ее, она бросила отчаянный взгляд на сэра Харвея и заметила, как вдруг преобразилось его лицо. На какое-то мгновение в его глазах вспыхнуло пламя гнева, но тут же исчезло.

Обряд был завершен. Супруга дожа поцеловала Паолину и затем повернулась к графу, чтобы поздравить его.

– Она просто очаровательна, Леопольдо! – улыбнулась она. – Какую чудесную пару вы составите вместе! Вся Венеция захочет отпраздновать вместе с вами это событие.

После этого Паолину представили родственникам графа и все присутствовавшие непринужденно беседовали друг с другом, пока дожу и его жене не пришло время покинуть палаццо графа.

– Вы так прекрасны, что мне с трудом верится в то, что отныне вы – моя, – прошептал граф на ухо Паолине, но тут его тетушка знаком дала ему понять, что ему необходимо уделить внимание некоторым из высокопоставленных гостей, и девушка оказалась рядом с сэром Харвеем.

Она взглянула на него немного жалобно.

– Мне все время кажется, что это всего лишь дурной сон и я скоро проснусь, – пробормотала она.

– Оглянитесь вокруг, – резко произнес он в ответ. – Этот дворец отныне ваш. Вы видите эти картины? Можете ли вы определить стоимость мебели? Заметили ли вы золотое блюдо, на котором нам подавали закуски?

Паолина покачала головой.

– Я вспоминала о том, как счастливы мы были и как сильно проголодались в то утро, когда впервые завтракали вместе в маленьком домишке Гаспаро, вскоре после того, как нас обоих спасли из волн моря. Помните ли вы, каким жестким был цыпленок и как прокисло вино? И все же для нас не существовало более вкусной еды.

– Ваше платье было измято и порвано, – подхватил он. – Однако вы выглядели в нем еще более прекрасной, чем сейчас.

– Потому что тогда я была счастлива, – промолвила она.

– Ни любовь, ни счастье не выдерживают испытания нищетой, – заявил он убежденно.

– Кто вам это сказал? – возразила Паолина. – Женщина, которая прежде всего никогда по-настоящему вас не любила? Я часто думала о том, что именно роскошь, а не нищета в конце концов губит любовь.

– Вы сами знаете, что значит жить в бедности, – заметил сэр Харвей. – Неужели вы действительно хотите вернуться к такой жизни? Подумайте о тех меблированных комнатах, которые вы мне описывали, в Неаполе, в Риме, в маленьких городишках по всему побережью. Хватит ли у вас сил снова пережить все это?

– Рядом с вами? – спросила Паолина. – Они покажутся мне раем, если вы будете вместе со мной.

– Вы сошли с ума, – отозвался он раздраженно. – Посмотрите вокруг и однажды вы будете благодарны мне за то, что у меня было больше здравого смысла, чем у вас.

– Даже если я доживу до ста лет, я никогда не прощу вас за то, что вы отняли у меня единственную настоящую радость, которую я знала в своей жизни, – ответила Паолина тихо.

– Какую же? – спросил он почти невольно.

– Мою любовь к вам, – отозвалась Паолина.

Глава двенадцатом

По возвращении в палаццо сэр Харвей отослал Паолину в ее спальню.

– У вас есть почти два часа, чтобы отдохнуть и подготовиться к венчанию, – сказал он. – У меня сейчас много дел!

Она знала, что он говорил правду, но в то же время понимала, что он, кроме того, боялся оставаться с нею наедине, опасаясь не только за ее чувства, но и за свои собственные.

Девушка прилегла на кушетку, стоявшую у окна, но поняла, что не в состоянии вздремнуть. Часы неумолимо отсчитывали последние секунды ее свободы, словно эхо ударов ее сердца. Скоро, очень скоро они уйдут в прошлое и вместе с ними человек, которого она любила больше, чем все сокровища неба.

Внезапно до нее донесся какой-то шум снаружи. Она прислушалась и сначала подумала, что, наверное, ошиблась. Звук был очень похож на рыдания женщины. Она в изумлении поднялась с кушетки и, проследовав через всю комнату к двери, открыла ее.

За дверью, в Большой галерее, рядом с сэром Харвеем стояла незнакомая женщина в черном и горько плакала.

– Я любила его, – рассказывала она ему. – Он был для меня всем, а теперь он бросил меня и мне остается только умереть.

Паолина, не удержавшись, перешагнула через порог.

– В чем дело? – осведомилась она.

Сэр Харвей в раздражении обернулся.

– Тебя это не касается, – ответил он. – Возвращайся к себе в спальню.

Паолина уже готова была подчиниться, но тут незнакомка отняла от глаз носовой платок и спросила, запинаясь:

– Это... и есть... невеста?

– Да, я невеста, – ответила Паолина. – Но какое это имеет к вам отношение?

Вместо ответа женщина рухнула на колени у ног Паолины и, схватив ее за руку, подняла на нее заплаканные глаза.

– Помогите мне! Умоляю вас, помогите мне! – воскликнула она. – Я осталась без каких-либо средств к существованию.

– Паолина, прошу тебя, предоставь это мне, – вставил сэр Харвей.

Паолина не тронулась с места.

– Я полагаю, – произнесла она мягко, – что это касается и меня тоже.

– Вы так прекрасны, – рыдая, говорила незнакомка. – Я могу понять, почему он выбрал вас в жены. Но он ухаживал за мной более двух лет. Мы любили друг друга и были счастливы, клянусь вам Богом. А теперь он оставил меня на произвол судьбы и без единого цехина за душой!

Паолина взглянула на сэра Харвея.

– Это правда? – осведомилась она.

Сэр Харвей пожал плечами.

– Она не имела права приходить сюда, и это ей прекрасно известно.

– Неужели граф действительно мог поступить с нею так низко? – спросила Паолина у сэра Харвея.

– Это правда, даю вам в том слово, – вмешалась незнакомка. – Но я появилась здесь не для того, чтобы причинить вам неприятности, но лишь для того, чтобы умолять вас вступиться за меня и попросить графа поддержать меня, по крайней мере, до тех пор, пока я не найду себе другого покровителя или...

Она с трудом пыталась подобрать слова, и Паолина закончила за нее:

– ... Пока не родится ваш ребенок. Вас ведь именно это беспокоит, не правда ли? – Она нагнулась к ней и помогла женщине подняться. – Входите и садитесь, – продолжала Паолина мягко. – Мы постараемся что-нибудь для вас сделать.

Незнакомка была очень мила. У нее было нежное, почти детское личико с большими блестящими глазами и полные алые губы, которые теперь подрагивали от сдерживаемых рыданий, и весь ее облик вызывал у любого человека инстинктивное желание защитить ее.

– Паолина, вам незачем беспокоиться из-за этого, – обратился к ней сэр Харвей тихо.

– Я так не считаю, – ответила она. – Я не хочу, чтобы кто бы то ни был страдал по моей вине.

Она помогла незнакомке усесться на софу и затем, подхватив сэра Харвея под руку, отвела его к окну, чтобы их не могли услышать.

– Вы можете прямо сейчас пойти к графу, – сказала она, – и передать ему, что, если он не обеспечит эту женщину достаточной суммой денег, чтобы поддержать ее до рождения ребенка, ему придется подыскивать себе другую невесту, так как я ручаюсь, что в этом случае ни за что не выйду за него замуж.

Она говорила резко и решительно, ожидая, что сэр Харвей станет протестовать. Но вместо этого суровое выражение на его лице исчезло, сменившись добродушной усмешкой.

– Я восхищаюсь вами, Паолина, – ответил он чуть слышно. – И, черт побери, я передам графу ваши слова с превеликим удовольствием.

Он взял руку девушки и поднес ее к губам. Едва почувствовав на своей коже прикосновение его губ, Паолина инстинктивно сжала пальцы, вся трепеща, не в силах скрыть восторг, охвативший все ее существо.

– Я не задержусь, – бросил на ходу сэр Харвей и направился через анфиладу залов к выходу. Паолина слышала, как он подозвал Альберто и приказал ему принести шляпу и шпагу. Затем она приблизилась к софе, где сидела незнакомка.

– Мы постараемся все уладить, – успокоила она ее. – Если вы согласны подождать до возвращения моего брата, я не сомневаюсь, что он принесет вам хорошие вести.

– Вы очень добры, – произнесла в ответ женщина и, всхлипнув, добавила: – Мне стыдно за то, что я вынуждена была прийти сюда и побеспокоить вас в день вашей свадьбы, но я была в полном отчаянии. Скоро мне придется вносить плату за жилье, а я не знаю, куда обратиться за деньгами.

– Я сама когда-то была в таком же положении, – произнесла Паолина.

– Неужели? – переспросила незнакомка, глаза ее стали круглыми от удивления.

Чувствуя, что сказала лишнее, Паолина проследовала через комнату и, налив в рюмку вина, предложила его посетительнице.

– Выпейте это и отдохните, – промолвила она. – Я должна вернуться к себе в спальню, чтобы переодеться для свадебной церемонии.

Паолина зашла в свою комнату и закрыла дверь. Там ее уже ждали Тереза и парикмахер, но она едва замечала их. Пытаясь заглянуть в будущее, она видела в нем множество других эпизодов вроде того, свидетельницей которого ей только что пришлось стать, и почувствовала, как в груди ее закипает гнев против графа. Как смел он обращаться с женщиной, кем бы она ни была, так, как он обошелся с тем бедным созданием в галерее? Как смел он относиться к женщине, словно к простой игрушке, которую в любой момент можно выбросить за ненадобностью?

Она спрашивала себя, что станется с нею, когда он устанет от нее – а такое время, без сомнения, наступит. И тогда она вспомнила толстую кипу юридических документов, которую она заметила, во время разговора, на письменном столе сэра Харвея в библиотеке. По крайней мере, в том, что касается денег, она будет обеспечена, но, подумала она про себя, скривив губы, она всегда останется в проигрыше в том, что касается ее собственного счастья.

Парикмахер уже почти прикрепил к усыпанной алмазами диадеме длинную кружевную фату, закрывавшую большую часть платья из серебристой парчи, когда в комнату вошел сэр Харвей. Мысли Паолины были полны грусти, и все же, едва она услышала его шаги, сердце подскочило в ее груди и ей показалось, что все вокруг словно озарилось солнечным светом.

– Ваша милость пришли как раз вовремя! – воскликнул парикмахер. – Я бы хотел, чтобы вы взглянули на фату госпожи. Не правда ли, она выглядит в ней королевой красоты? Сама Афродита, восставшая из волн морских, не могла бы показаться более прекрасной.

Паолина заметила, что сэру Харвею стоило немалого труда окинуть ее критическим взором, чтобы оценить со всех сторон работу парикмахера. Однако он совладал с собой и произнес:

– Превосходная работа. Думаю, благодаря вам моя сестра на самом деле выглядит чудесно в этот знаменательный день.

– Никто не смог бы сделать ее милость более прекрасной, чем она уже есть, – подхватил парикмахер с восторгом. – Но я польщен тем, что мне выпала честь, добавить частицу своих скромных способностей к шедевру, созданному самим Господом.

Сэр Харвей вручил ему пару золотых монет, и парикмахер с поклонами удалился. Взмахом руки Паолина отпустила Терезу и затем в нетерпении обернулась к сэру Харвею.

– Ну как? – спросила она.

– Граф был вне себя от ярости, узнав, что его старые грешки выплыли наружу, – ответил сэр Харвей. – Я был с ним очень суров и предупредил его о том, что его недостойное поведение может не лучшим образом отразиться на вашем отношении к нему. Я даже пригрозил ему расстроить свадьбу.

– И что он ответил на это? – осведомилась Паолина, надеясь, вопреки здравому смыслу, что свершится чудо и опасения графа оправдаются.

– Он проявил малодушие и уступил, – отозвался сэр Харвей. – Дама, о которой идет речь, получит сегодня же крупную сумму денег. Я ждал, пока он не отдаст необходимые распоряжения своему поверенному.

– Эта женщина уже ушла? – спросила Паолина, бросив взгляд в сторону двери.

– Как только я сообщил ей, что ожидает ее дома, она немедленно поспешила туда, – ответил сэр Харвей. – Но она просила передать вам, что очень вам признательна и будет молиться за вас.

– Я сейчас действительно нуждаюсь в ее молитвах, – произнесла Паолина сухо.

Говоря это, она отвернулась, чтобы сэр Харвей не заметил слез, выступивших у нее на глазах. Какое-то мгновение он, не отрываясь, смотрел на нее, и затем простер к ней руки.

– Паолина! – произнес он хрипловатым голосом.

Но тут дверь комнаты распахнулась и, обернувшись, они оба увидели Альберто, запыхавшегося, с белым от ужаса лицом, глаза его едва не вылезали из орбит.

– Ваша милость, – проговорил он, едва успев перевести дух, – нам надо уехать отсюда – и как можно скорее!

– Что там еще стряслось? – осведомился сэр Харвей.

– Я только что... был на рынке, чтобы принести от портного один из ваших плащей, который... нужно было перешить, – пробормотал он, запинаясь. – И там я случайно наткнулся... на моего кузена, который... служит у герцога.

– Он был удивлен, увидев тебя? – спросил сэр Харвей.

– Нет... потому что, по его словам, он знал, что я здесь. Герцогу известно, что я теперь... в услужении у вас. По сути, он все это время знал, где ему искать меня... и вас, ваша милость. Он может захватить нас, когда ему вздумается.

Альберто был явно до такой степени напуган, что сэр Харвей приблизился к нему и положил руку ему на плечо.

– Соберись с духом, парень, – обратился он к нему, – и расскажи подробно, что именно ты слышал.

– Нас обоих собираются убить, – ответил Альберто, – вас, ваша милость, и меня. По крайней мере, меня в живых не оставят, так как герцог считает меня предателем из-за того, что я покинул его службу. А вас, скорее всего, бросят в темницу Феррарского замка. Ваша смерть будет медленной, но вас все равно ничто не сможет спасти. Еще никому и никогда не удавалось бежать из подземелий замка.

Паолина вскрикнула от ужаса и тут же вскочила с места.

– Но как он может это сделать? – спросила она, подойдя к Альберто и сэру Харвею.

– Подожди! – перебил ее сэр Харвей. – Давай сначала лучше выслушаем все до конца. Что еще сказал тебе твой кузен, Альберто?

– Нас должны схватить сразу же по завершении свадебного обряда, – произнес Альберто. – Герцог не осмелится посягнуть на ее милость, так как опасается мести графа. Но в лагуне, недалеко от берега, стоит наготове его корабль, чтобы доставить вас, ваша милость, и меня в Комаччио.

– Так вот что он затеял! – воскликнул сэр Харвей.

– Меня сразу же прикончат, – проговорил Альберто задыхающимся голосом. – Мне перережут горло. Так приказал герцог, и ничто уже не в силах мне помочь. Даже если я убегу, они достанут меня из-под земли!

– Не давай им запугать себя! – ответил сэр Харвей резко. – Мы перехитрим герцога и останемся в живых!

– Но как... как вы намерены скрыться от него? – спросила Паолина.

Девушка была очень бледна, глаза ее казались несоразмерно большими на нежном личике в обрамлении тонкой кружевной вуали, обращенном к нему. Сэр Харвей между тем расхаживал взад и вперед по комнате.

– Нам придется проявить всю нашу изворотливость, – ответил он. – Я не намерен гнить заживо в темнице, а тебе, Альберто, вовсе ни к чему умирать. Ты еще долго будешь жить и сделаешь многих девушек счастливыми.

Альберто попытался улыбнуться, но это ему не удалось.

– Герцог очень силен, ваша милость. Не сам по себе – ведь вы однажды уже ранили его – но у него есть люди, множество людей, готовых выполнить любой его приказ. Кроме того, он богат.

– Не говоря уже о том, что он дьявольски умен, – заметил сэр Харвей. – В данный момент я чувствую к нему большее уважение, чем когда бы то и было.

– Как ты можешь так говорить? – вскричала Паолина, почти потеряв самообладание. – Неужели ты не сознаешь, что твоя жизнь в опасности? Вы оба должны уехать сейчас же, не теряя ни минуты, раньше, чем он предполагает.

– Я об этом не подумал, – отозвался сэр Харвей.

– Ну конечно же, это так очевидно! Только так вы можете скрыться, – продолжала Паолина. – Он убежден в том, что вы будете присутствовать на свадебной церемонии, но, если вы покинете Венецию до ее начала, вы тем самым застигнете его врасплох.

Сэр Харвей улыбнулся ей в ответ.

– Правду говорят, что друзья познаются в беде! – воскликнул он.

Он засунул руку в карман и вынул оттуда кошелек.

– Возьми это, Альберто, – сказал он, – и устрой так, чтобы самая быстрая гондола во всей Венеции стояла рядом с золотой, той, которая должна будет доставить ее милость во дворец графа. Скажи гондольеру, чтобы он сразу же, не мешкая, как только мы займем места, отвез нас в сторону лагуны, где нас должно ждать самое быстроходное судно, какое только можно нанять в этом городе, на котором мы отправимся в Триест.

– Триест! – воскликнула изумленная Паолина.

Сэр Харвей кивнул.

– Да, Триест, – подтвердил он. – Как только мы окажемся на австрийской территории, герцог не посмеет нас тронуть. Кроме того, у меня там есть друг. Он нам будет очень полезен, поскольку Альберто держит сейчас в руках последний цехин, который у меня остался. Я могу только надеяться, что этого хватит на дорогу.

Альберто взвесил кошелек в руке.

– Я сомневаюсь в этом, ваша милость, – произнес он печально.

Паолина сняла жемчужное ожерелье, надетое ей на шею дожем.

– Возьми это, – сказала она. – Любой капитан, плававший по всему свету, сможет оценить его по достоинству.

Альберто не без колебания взял у нее ожерелье.

– Люди обычно боятся брать в руки подобные драгоценности из страха, что их обвинят в воровстве.

– Тогда пусть сделка будет для них действительно стоящей, – настаивала Паолина, и сняв с пальца обручальное кольцо с огромным бриллиантом, протянула его Альберто.

– Как ты потом объяснишь пропажу? – спросил сэр Харвей.

Паолина в ответ только пожала плечами.

– Разве это сейчас имеет значение? – спросила она.

– Ваша милость, к вашим услугам будет самый быстрый корабль из всех, которые когда-либо бороздили волны Средиземного моря, – пообещал Альберто взволнованным тоном. По-видимому, бриллиант развеял его последние сомнения. Какое-то мгновение он стоял в нерешительности, после чего, опустившись перед сэром Харвеем на одно колено, коснулся лбом его руки и просто произнес:

– Я буду служить вам до конца моих дней.

Затем, прежде чем сэр Харвей или Паолина успели что-либо сказать, он вышел из комнаты, закрыв за собою дверь.

– Он любит вас, – произнесла Паолина мягко.

– Потому что я спасаю его шкуру вместо него, – отозвался сэр Харвей.

– Почему вы всегда видите во всем только самые низменные мотивы? – спросила она. – Он любит вас ради вас самого – так же, как и я. Милый мой, умоляю вас, берегите себя!

– За это я вам могу поручиться, – ответил сэр Харвей. – – Если мне придется умереть, я не намерен доставлять герцогу удовольствие, позволив ему убить себя.

– Как я смогу узнать, что вы в безопасности?

Эти слова с трудом сорвались с ее внезапно пересохших губ.

Сэр Харвей взглянул на Паолину, и та поняла, что он испытывал в это мгновение не меньшую боль, чем она. Ей вдруг показалось, что они оба стояли по разные стороны глубокой реки, которая становилась все шире и шире и вскоре должна была разделить их навсегда. Она чувствовала отчаяние, переполнявшее его сердце, и понимала, что он, должно быть, тоже заметил тоску и горечь, охватившие ее.

Почему-то им нечего было сказать друг другу. Они только обменялись взглядами, после чего сэр Харвей, издав не то проклятие, не то стон, развернулся и, рывком распахнув дверь, вышел, оставив ее в одиночестве.

Ей вдруг захотелось рухнуть на постель и зарыдать, но, как ни странно, она была уже не в состоянии плакать. Она только стояла неподвижно с сухими глазами до тех пор, пока не вернулась Тереза с губной помадой и духами, которые полагалось нанести за ушами и на крохотной ложбинке между грудей. Казалось, нужно было успеть сделать еще множество разных мелочей, но Паолина предоставила все заботы Терезе. Почти целый час она сидела, словно лишенная воли марионетка, оглядываясь на прошлое, перебирая в памяти многие слова и поступки и заново переживая короткие мгновения ее счастья. Она отказалась от рюмки вина и затем, раньше, чем она ожидала, раздался стук в дверь и чей-то голос крикнул:

– Нам пора.

Тогда Паолина вдруг осознала, что настал момент, когда ей придется навсегда проститься с сэром Харвеем. Она медленно проследовала в большую галерею, ее фата волочилась за нею, словно шлейф, тяжелое из-за большого количества нашитых на него бриллиантов и жемчуга платье шелестело по лощеному полу, словно пальцы призрака.

Сэр Харвей ждал ее там, Альберто стоял рядом с ним, держа в руках собранный им потихоньку узелок с вещами. Глаза слуги возбужденно блестели – он явно уже предвкушал захватывающие приключения, которые ожидали впереди его и сэра Харвея, если их бегство удастся.

В руках у сэра Харвея был большой букет белых цветов. Он вручил его Паолине, и когда она взяла их у него, то случайно коснулась его руки и обнаружила, что та была холодной как лед. Тогда она подняла глаза на его лицо. Выражение его было суровым, почти лишенным какого-либо проблеска чувства, и все же она заметила, сколько душевной муки было в его взгляде. Он ничего не сказал ей, и они в молчании спустились вниз по лестнице.

«Я обречена», – прошептала про себя Паолина, и она сознавала, что конец на самом деле необратимо приближался – конец ее юности, конец ее счастья. Впереди лежала только темнота, невыносимая тоска и мертвящее душу одиночество, ибо сэра Харвея теперь уже не будет рядом с нею.

Они достигли ступенек парадного входа, ведущих прямо к воде. Лучи солнца, падавшие на Паолину, заставляли сверкать и искриться бриллианты в ее прическе и на свадебном платье. Толпы людей, собравшихся снаружи, чтобы взглянуть на невесту, кричали ей:

– Удачи вам! Будьте счастливы! Да благословит вас Бог!

Она остановилась на мгновение, почти ослепленная ярким солнечным светом. Внизу, покачиваясь на волнах прилива, стояла огромная сверкающая золотая гондола – церемониальное судно множества невест. Резные купидоны, символизировавшие союз влюбленных, украшали центральную каюту, a ferri[16] на носу и на корме изображали богиню любви и красоты Венеру. Рядом с нею Паолина заметила другую гондолу традиционного черного цвета, управляемую двумя могучими, крепкого сложения гондольерами.

Итак, этот миг настал!

Она обернулась к сэру Харвею и простерла к нему руки. Ей хотелось сказать ему: «Да хранит вас Господь!», но почему-то слова не шли у нее с языка, хотя губы непроизвольно шевелились. Глаза их встретились, и девушке казалось, что вместе с этим взглядом она навеки отдавала ему свою душу и сердце.

– До свидания, моя маленькая Паолина! – произнес он и затем внезапно замер на месте.

Без слов было ясно, какая отчаянная внутренняя борьба охватила все его существо при виде ее. Он посмотрел на нее, она на него, и больше они не замечали ничего вокруг себя.

– Черт побери! А почему, собственно, «до свидания»? – спросил сэр Харвей вслух.

Он нагнулся и подхватил ее на руки. Толпа разразилась еще более бурными приветственными криками, сочтя это романтическим жестом. Но сэр Харвей перенес девушку не в золотую лодку с гондольерами в парадных ливреях, а в обычную черную гондолу, стоявшую с ней бок о бок.

Вскочив в гондолу, он бесцеремонно опустил Паолину на черное, обитое кожей сиденье, за ними последовал Альберто.

– К кораблю! – скомандовал сэр Харвей, но только двое гондольеров могли расслышать его сквозь шум толпы. И затем лодка устремилась вихрем вперед по каналу, минуя длинный ряд гондол, выстроившихся вдоль набережной, на глазах у множества зрителей, наблюдавших за ними с балконов и даже с крыш окрестных домов.

Приблизившись к палаццо графа, они заметили его, стоявшего на ступеньках в роскошном камзоле из золотистой парчи, расшитом бриллиантами, с надетой через плечо орденской лентой. Граф беседовал со своими друзьями, тоже в праздничных одеждах, но вдруг кто-то из них указал ему на канал, он резко обернулся в ту сторону и заметил Паолину на борту незнакомой гондолы. Какое-то мгновение он в изумлении наблюдал за нею, потом поспешно выступил вперед, словно желая приветствоватъ ее, несмотря на всю необычность ее появления. Однако гондола промчалась мимо дворца. Паолина успела заметить, как граф, явно потрясенный, приоткрыл рот, увидела лица его друзей, показавшиеся ей столь же удивленными, как и забавными. И затем она отвела взор.

Впереди показались воды лагуны. Слева от них находился Дворец дожей, в некотором отдалении стояли на якоре несколько кораблей, их оранжевые паруса отчетливо вырисовывались на фоне небесной лазури.

– Корабль готов к отплытию?

Это были первые слова, произнесенные сэром Харвеем с того момента, как они тронулись в путь.

– Да, ваша милость, все уже улажено, – ответил Альберто, но на всякий случай перекрестился, чтобы какой-нибудь злой дух не расстроил их планы.

Гондола подплыла к борту небольшого судна, по размеру немногим больше рыбацкой шлюпки. У матросов, которые помогли Паолине подняться на палубу, были добрые лица, и хотя они все изумленно уставились на нее, с их губ не сорвалось ни слова, пока сэр Харвей не пояснил:

– Эта дама отправится с нами. Немедленно снимайтесь с якоря.

– Слушаемся, ваша милость.

Альберто расплатился с гондольерами, которые поблагодарили сэра Харвея и пожелали ему попутного ветра. Паолина направилась через палубу к маленькой каюте на корме. Она слышала, как подняли якорь, до нее доносился тихий голос капитана, отдававшего команды, и беготня матросов по палубе. Паруса развевались на ветру, корабль плыл, рассекая волны. Она расслышала снаружи голос сэра Харвея, затем он сам показался в дверном проеме каюты и девушка бросилась к нему в объятия.

– Я не мог оставить вас, – произнес он. – Это было выше моих сил. Надеюсь, вы простите меня?

– Простить вас? – переспросила она, весело рассмеявшись. – Мне нечего вам прощать. Вы подарили мне такое счастье! Я прежде не знала, что мир вокруг может быть таким восхитительно чудесным.

– Разве вы не понимаете, что это – безумие? – продолжал сэр Харвей, привлекая ее к себе. – Безумный, сумасбродный поступок, о котором вы, без сомнения, еще будете жалеть. Но теперь уже слишком поздно. Я никогда не отпущу вас.

– Именно это я и хотела от вас услышать, – прошептала Паолина.

– Вы отныне моя! – воскликнул сэр Харвей с горячностью в голосе. – Вы принадлежите мне так же, как и я принадлежу вам. На радость или на горе, но наши судьбы теперь навсегда слиты воедино.

Его руки крепче обняли ее, но он все еще не решался ее поцеловать. Его глаза, устремленные на нее сверху вниз, светились безграничной нежностью.

– Одному Богу ведомо, какого рода жизнь я могу предложить вам, дорогая, – произнес он. – Вам придется спать на жесткой постели, познать бедность, может быть, даже столкнуться с опасностями. Но мы всегда будем вместе, и одно я могу обещать вам твердо – я никогда не перестану любить вас, до конца своих дней.

– Вы думаете, мне нужно что-либо еще? – прошептала Паолина.

Тогда он прильнул к ее губам долгим, страстным поцелуем, от которого у нее перехватило дух, глаза девушки сияли, словно яркие звезды.

– Я люблю вас! О, боже мой, как я вас люблю! – пробормотал он.

Они долго сидели рядом, изредка обмениваясь короткими, бессвязными восклицаниями, их поцелуи оставили Паолину совершенно обессиленной, и в то же время она чувствовала себя на вершине счастья, охваченная неземным восторгом, который поднимался в ее груди каждый раз, когда он прикасался к ней.

Голос Альберто прервал их.

– Ваша милость! Ваша милость! Идите скорее сюда и посмотрите, что там делается, – в его голосе была заметна нотка тревоги.

– Что там еще такое? – спросил сэр Харвей.

Отпустив Паолину, он вышел из каюты, и спустя короткое время она последовала за ним. Он стоял на корме корабля, поднеся к глазу подзорную трубу.

Они уже отдалились от Венеции на значительное расстояние, и Паолина могла рассмотреть только круглые позолоченные купола собора Сан-Марко и высокую колокольню, возвышавшуюся рядом. Но сэр Харвей, судя по всему, внимательно следил за чем-то через подзорную трубу.

– Что вы видите? – осведомилась Паолина.

– Корабли герцога готовятся к отплытию, – ответил он коротко.

Паолина поднесла руку к груди.

– Корабли герцога! Они что, собираются нас преследовать?

Ему не было необходимости отвечать на ее вопрос. Они оба прекрасно понимали, что герцог вряд ли станет сдаваться без борьбы. Весь вопрос заключался в том, чей корабль окажется быстрее?

– По крайней мере, мы их опередили, – пробормотала Паолина.

Через мгновение город скрылся из вида и корабль направился в открытое море. Волнение было сильным, но ветер дул в нужном направлении, надувая паруса.

– Будем надеяться, что они решили, будто мы держим курс на юг, – произнес сэр Харвей. – Это само по себе может ненадолго их отвлечь.

Волны бились о борт корабля, судно кренилось то в одну сторону, то в другую. Сэр Харвей приказал поставить дополнительные паруса, и они помчались вперед с почти невероятной, как показалось Паолине, скоростью.

Примерно час спустя они заметили сзади корабли герцога. Их было четыре, и когда сэр Харвей протянул Паолине рюмку с вином, она увидела развевавшиеся на мачте вымпелы с гербом Феррары.

– Они поймают нас?

– По-видимому, они попытаются это сделать.

Губы его были плотно сжаты, и Паолина поняла, насколько серьезной была опасность. Тогда девушка сняла свою усыпанную жемчугом и бриллиантами диадему и обмотала голову великолепной кружевной фатой, которую носили множество невест в роду Риччи из поколения в поколение, повязав ее вокруг шеи. Альберто вынул из узелка, который он взял с собой на борт, теплый плащ и прикрыл им ее плечи. При этом Паолине вдруг пришло в голову, насколько нелепым было их положение. Они стояли здесь, на палубе грубо сколоченного, довольно грязного кораблика, в одеждах, которые сами по себе стоили целое состояние, однако при этом у них обоих не было ни единого пенни в карманах!

Но сейчас им было трудно думать о чем-либо, кроме кораблей, преследовавших их. Расстояние между ними было не так уж велико. Она обратила к сэру Харвею полное тревоги лицо и положила ладонь на его руку. Он понял без слов, о чем она хотела спросить его.

– Ветер усиливается, – заметил он. – Наша единственная надежда заключается в том, что плавание займет не очень много времени – от силы восемь или девять часов.

– Его корабли быстрее, чем наш? – поинтересовалась Паолина.

– По скорости им нет равных, – коротко ответил он.

На всем протяжении долгого, жаркого дня им удалось держаться впереди от кораблей герцога. Однако они неумолимо настигали их. Сэр Харвей заставил Паолину выпить немного вина, но, когда он предложил ей немного черного хлеба, какой обычно ели рыбаки, с кусочком сыра, девушка отрицательно покачала головой. Она не ощущала голода – настолько она была встревожена. Наблюдая за его лицом, она поняла по выражению его глаз, что он чувствовал в этот миг.

Неожиданно она положила свою ладонь ему на руку и сказала:

– Что бы с нами не случилось, мы провели это время вместе и я убедилась, что нужна вам. Для меня это самое главное на свете. Если даже мне придется умереть, я умру счастливой, зная, что вы не покинули меня.

– Вы не умрете, – отозвался он сердито. – Герцог позаботится об этом.

Если он намеревался заставить ее отступить, то он ошибался.

– Если вы умрете, то и я умру вместе с вами, – промолвила она, – и никто меня не остановит.

Тогда он наклонился и поцеловал ее в губы, но в этом поцелуе не было прежней страстности, и казалось, что корабли, преследовавшие их, вынудили обоих забыть даже о человеческих слабостях.

Час проходил за часом, сэр Харвей по-прежнему мерил крупными шагами палубу, приказывал матросам поставить все новые и новые паруса. Паолина сидела, сложив руки на коленях. Ей оставалось только ждать. Она даже не решалась обернуться, чтобы взглянуть на корабли герцога позади, которые уже стали видны намного более отчетливо, чем раньше, днем.

Судя по тому, что солнце клонилось к закату, уже наступил вечер, как вдруг капитан издал короткий возглас:

– Вот он, Триест!

Тут они заметили впереди длинную береговую линию, казавшуюся почти тенью на фоне озаренного ярким светом неба. Паолина обернулась. Корабли герцога находились не более чем в двух сотнях ярдов[17] за кормой их судна. Судя по плотно сжатым губам сэра Харвея, опасность была серьезной, и она поняла по искаженному от ужаса лицу Альберто, что у них не осталось надежды.

Паолина разглядела на палубах кораблей приготовленные абордажные крючья. Несомненно, герцог приказал захватить их живыми, иначе корабельные орудия на носу давно уже были бы пущены в ход.

– Лучше умереть, чем стать пленницей герцога, – прошептала она чуть слышно.

И тогда сэр Харвей внезапно воскликнул:

– Какой же я болван! Мы можем плыть быстрее. Выбросьте за борт все, что может облегчить корабль. Я возмещу вам вашу потерю, клянусь вам – я могу сделать это прямо сейчас.

Он скрылся в каюте и через мгновение вернулся с диадемой, усыпанной жемчугом и бриллиантами, которую сняла с головы Паолина.

– Возьмите это, – сказал он матросам. – Эта вещь стоит целое состояние, как вам хорошо известно. А теперь зададим жару этим дьяволам, которые преследуют нас!

Моряки сразу поняли, что ему от них было нужно, и, поглядывая на бриллиантовую диадему, не мешкая принялись выбрасывать за борт все, что можно было сдвинуть с места. Бочки, предметы мебели, лишние паруса – все было отправлено в волны моря и теперь уплывало, уносимое течением, в сторону кораблей, следовавших за ними.

Скоро, как показалось Паолине, на борту остались только люди. Палубы были освобождены от всего лишнего груза. Каюта была совершенно пуста, если не считать деревянной скамьи, прикрепленной к стене. Даже фонарь, который свешивался раньше с потолка каюты, был с громким всплеском выброшен в море.

Альберто закричал:

– Мы уходим от них!

Паолине казалось, что надеяться на что-либо в их положении было уже слишком, однако Альберто оказался прав. Посланные в погоню корабли находились уже не так близко, как прежде. На их палубах суетились матросы, разворачивая паруса, однако они не решались выбросить за борт собственность герцога, и корабль, уносивший с собою Паолину и сэра Харвея, освобожденный от лишней тяжести, уплывал от них все дальше и дальше.

– У нас есть еще полчаса, – пробормотал капитан.

Уже стемнело, на небе появились первые звезды. Ветер, который весь день был благоприятным, немного изменил направление, дуя в южную сторону, но временами снова переходил на западный, и его сильные порывы, казалось, уносили маленькое суденышко еще дальше от его преследователей.

Паолина вдруг почувствовала сильнейшую усталость. Она вернулась в каюту и уселась на жесткую скамью. Больше она уже не чувствовала ни тревоги, ни страха. Теперь она почему-то была убеждена, что корабли герцога не настигнут их. Должно быть, они проявили неблагодарность по отношению к Провидению, которое оберегало их обоих так долго, если могли предположить хотя бы на миг, что им не удастся выбраться из этой переделки. И все же, вспомнив жестокое выражение на лице герцога, когда тот пытался захватить ее в своем охотничьем домике, она поняла, что он не из тех людей, которые легко отказываются от того, что для них особенно желанно.

Италия теперь навсегда закрыта для них, подумалось ей. И все же она не чувствовала грусти, даже покидая страну, которая была знакома ей лучше любой другой на всем свете. Пока она будет рядом с сэром Харвеем, где бы он ни находился, там же будет и ее дом. Она молила Бога о том, чтобы она могла стать для него всем, о чем он мечтал, сделать его счастливым, каким бы скромным ни оказалось их жилище, какой бы скудной ни была их пища.

И затем она почувствовала прикосновение его щеки к своей и он крепко сжал ее в объятиях.

– Мы в безопасности, моя дорогая! – произнес он. – Мы входим в гавань, и корабли герцога поворачивают обратно.

Она прильнула к нему, ей хотелось плакать от счастья, но на это не было времени. Ей предстояло еще поблагодарить капитана и экипаж, попрощаться с ними и сойти на австрийский берег в предчувствии новых приключений, которые ожидали ее на чужой земле.

Альберто был послан с поручением нанять экипаж. Когда он вернулся, сэр Харвей помог Паолине сесть в карету и сам занял место рядом с нею.

– Куда ехать, ваша милость? – спросил Альберто, приоткрыв дверцу.

– В британское посольство, – распорядился сэр Харвей.

Дверца захлопнулась. Он обнял Паолину и девушка положила голову ему на плечо. Больше ей нечего было желать.

– Куда мы направляемся? – спросила она сквозь сон.

– Туда, где мы сможем обвенчаться, моя дорогая, – ответил он. – Я не хочу больше ждать, чтобы иметь право назвать вас своей женой.

– Две свадьбы в один день? – осведомилась она с улыбкой. – Право, это уже чересчур.

– Нашей свадьбе никто и ничто не сможет помешать, – заверил он ее. Его руки крепче обняли ее и он добавил: – Я хочу знать твердо, что отныне вы – моя.

Паолина рассмеялась в ответ и коснулась рукой его щеки. Их губы слились в поцелуе, и он отпустил ее только тогда, когда экипаж въехал во двор внушительного вида особняка.

– Что они подумают о нас? – шепотом спросила Паолина, почувствовав невольную робость при виде лакея в напудренном парике, который бегом спустился по ступенькам им навстречу из ярко освещенного дверного проема.

– Я надеюсь только, что они предложат нам что-нибудь поесть, – улыбнулся в ответ сэр Харвей. – Я очень голоден и с пустыми карманами вряд ли могу рассчитывать на особое к себе внимание.

Он первым вышел из экипажа и помог сойти Паолине. Кружевная фата была все еще повязана вокруг ее волос, и она выглядела удивительно красивой, хотя и бледной, когда поднялась по лестнице в огромный отделанный мрамором зал.

Лакей, по-видимому, не был удивлен их внешностью. Только Паолина обратила внимание, что на подоле ее прелестного платья остались следы смолы и грязи, белые чулки сэра Харвея были все в пятнах, а на голубом атласе его камзола виднелось масляное пятно.

Их проводили через вестибюль в большую парадную гостиную с зажженными люстрами.

– Сэр Харвей Дрейк! – доложил лакей, и один из двух людей, сидевших и беседовавших в дальнем конце комнаты, встал со своего места.

– Боже праведный! Харвей! – воскликнул он. – Мы тут только что говорили о вас.

– Я уже предупреждал вас раньше, чтобы вы не поминали дьявола всуе! – ответил, смеясь, сэр Харвей. – Как поживаете, Десмонд? Я надеялся, что вы по-прежнему здесь, а не получили назначение куда-нибудь еще. Позвольте вам представить: мисс Паолина Мэнсфилд – сэр Десмонд Шерингэм.

– К вашим услугам, сударыня. – Сэр Десмонд поклонился Паолине, но тут же снова обернулся к сэру Харвсю.

– Харвей, у вас сюрпризов, как в рождественском пироге. Я и понятия не имел, что вы собираетесь прибыть в Триест.

– И я тоже – до сегодняшнего утра, – ответил сэр Харвей. – Мне вдруг пришло в голову, что вы – единственный человек, который может оказать мне кое-какую услугу, и вот почему я здесь.

– И какого же рода услуга требуется от меня? – осведомился сэр Десмонд подозрительным тоном. – Если вы опять собираетесь драться на дуэли и нуждаетесь в секунданте, то тут я вам не помощник.

– Я хочу, чтобы вы обвенчали нас, – сказал сэр Харвей. – И немедленно.

Сэр Десмонд запрокинул голову и рассмеялся.

– Ну и ну, Харвей! Разве это не похоже на вас? Всегда сплошные неожиданности. Вы вели себя точно так же, когда еще были проказливым мальчишкой из Итона. Годы вас не изменили – не правда ли, милорд?

Тут только сэр Харвей и Паолина взглянули на второго из присутствовавших в зале мужчин, который с момента их появления молча стоял у камина. Сэр Харвей, улыбаясь, протянул ему руку.

– Лорд Коучрэйн! – произнес он. – Я не ожидал встретить вас здесь. Могу ли я представить вам, милорд, мисс Мэнсфилд?

– Мисс Мэнсфилд и я уже встречались раньше, – ответил лорд Коучрэйн. – В моем посольстве в Риме, если память мне не изменяет.

Паолина густо покраснела.

– Да, милорд. Вы тогда были очень сердиты из-за того, что мой отец потерял доверенные ему заемные письма.

– Не могу поверить, что я когда-либо мог сердиться на вас, – произнес лорд Коучрэйн с несколько неуклюжей галантностью.

– Знаете, Харвей, все вышло так неожиданно, – отозвался сэр Десмонд. – Лорд Коучрэйн и я говорили о вас всего лишь несколько минут назад. Он спросил меня, не видел ли я вас за последнее время, и я ответил, что ничего о вас не слышал вот уже пять лет или даже более того.

– Я польщен тем, что вы, ваша светлость, помните меня, – обратился сэр Харвей к лорду Коучрэйну.

– Помню вас! – вскричал лорд Коучрэйн. – Черт возьми, я же постоянно разыскивал вас в течение последних полутора лет!

– Разыскивали меня? – удивился сэр Харвей.

– Вот именно. Одному Богу известно, где вы скрывались все это время. Более неуловимого субъекта мне еще никогда не доводилось встречать. Я прибыл сюда с хорошими вестями для вас и не знал, куда и кому их передать.

– С хорошими вестями? – переспросил сэр Харвей. Голос его был резким.

– Да, с хорошими вестями, – отозвался лорд Коучрэйн. – Я уполномочен передать вам распоряжение Его величества вернуться в Англию. Ваш дядя скончался.

– Я благодарю вашу милость за то, что вы сообщили мне об этом, – ответил сэр Харвей официальным тоном.

– Судя по тому, что я мог извлечь из официальных источников, которые обычно о многом умалчивают, – продолжал лорд Коучрэйн, – перед смертью он признался, что поступил с вами недостойно. Так или иначе, Его величество исполнен единственного желания исправить допущенную несправедливость и дарует вам свое полное прощение.

– Король, без сомнения, предложит вам какую-нибудь жутко важную должность при дворе, – вставил сэр Десмонд. – Завидного в этом мало, и если вы последуете моему совету, то предпочтете отказаться.

– Да, разумеется, – отозвался сэр Харвей. – Я собираюсь удалиться в свое поместье и жить там.

Он обернулся в сторону Паолины.

– Вас это устроит, моя дорогая? – осведомился он.

Паолине было трудно отвечать ему. Из всего обмена фразами она могла уяснить лишь то, сколь многое значили для человека, которого она любила, новости, принесенные лордом Коучрэйном. Сэр Харвей говорил достаточно небрежным тоном, но по внезапному подергиванию уголков его губ и блеску в глазах легко можно было догадаться, что он чувствовал сейчас.

Она вдруг представила себе то, что ожидало их впереди, и сияние счастья почти ослепило ее. Не раздумывая, она протянула ему руку, и пальцы его сжали ее так резко, что девушка едва не застонала от боли. И затем глубокое волнение, охватившее ее, и магия его прикосновения заставили ее затрепетать от восторга, который невозможно было выразить словами. Она задрожала всем телом и затем, сообразив, что все в комнате ожидали ее ответа на вопрос сэра Харвея, подняла на него глаза и увидела на его лице выражение, от которого ее сердце забилось так, что, казалось, готово было выскочить из груди.

– Для меня это будет самым большим счастьем, – шепотом ответила она.

Примечания

1

Да, да (ит.)

2

Красавица! Красавица (ит.)

3

Крона – монета достоинством в 5 шиллингов (Прим.пер.)

4

Большое спасибо (ит.)

5

Ломбарди, Пьетро (1435-1515) – ведущий архитектор и скульптор Венеции эпохи Возрождения

6

Сваи, колышки (ит.)

7

Да, да, ваша милость (ит.)

8

Давка, толчея (франц.)

9

Чудесно! (ит.)

10

Извините! (ит.)

11

Поклонник (франц.)

12

Для праздника (франц.)

13

В узком кругу (франц.)

14

Спокойной ночи (ит.)

15

Видите ли (ит.)

16

Фигуры, отлитые из металла (ит.)

17

1 ярд равен 91, 4 см (прим.пер.)


home | my bookshelf | | Золотая гондола |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу