Book: История моего безделья



Слава Сергеев

История моего безделья

Манифест. Анализ. Жалобная книга.

Оставьте меня девственником!

Восклицание друга моего детства

Предварительные рассуждения

Начинается просто:

Однаждымне пришлось писать короткую автобиографию для одного журнала. Я долго мучился, придумывал, вертел немногочисленные скучные факты и так и эдак, стараясь, чтобы вышло поинтереснее.

Поглядев на мои страдания, редактор сказаламне: да вы не там стараетесь. Нам нужно коротко и ясно: родился там-то, учился там-то, работал там-то и там-то. Всё! А если уж вам так хочется романтики, то напишите для нас рассказ “Моя трудовая биография”, например. Там и придумывайте, что хотите. Гонорар опять же получите…

Я сначала подумал: ерундакакая-то. Какая еще трудовая биография, я уже лет пять,как вообще нигде не работаю…

И забыл об этом.

Но через несколько дней в голове моей появились неопределенные мысли.

Трудовая биография… Ведь это важно… По статистике, человек третьжизни проводит на работе… Потому что сказано - в поте лица своего… Но ведь - птицы небесные… Голуби например, или орлы… Какие орлы?.. А раньше за тунеядство вообще сажали… Все деньги, деньги все… Но с другой стороны, кушать-то тоже надо…

В результате уменя стала получаться довольно странная вещь, буквально - Трудовая книжка, а по сути, что-то вроде Моей борьбы, моей Майн кампф, или Чеми брадзола, если, например, по-грузински, что согласитесь, хотя бы звучит как-то поприличнее.

Правда, в отличие от рационально-педантичных (даже в истерике и борьбе) немцев или экспансивно-печальных грузин, вечно колеблющихся между Российской империей и отнюдь уже не блистательной Портой, моя борьбабыла борьбой по Сен-Симону, Кампанелле и Фурье, а значит, была борьбой специфически российской, сугубо национальной, а учитывая якобы выяснившуюся недавно русскую антибуржуазность, я бы даже сказал, что она носила отчетливо социал-демократический характер…

Именно борьба, потому что на каждом своем рабочем месте я, как говорили раньше, не отлынивал, не увиливал по мелочам, соглашаясь в главном. Нет, оглядываясь назад, я понимаю, что я боролся - боролся в принципе, боролся с самой необходимостью работать! И проскочив пунктиром пару сотен или минимум несколько десятков страниц обстоятельных рассуждений на эту тему, коротко укажу.

Поскольку основоположники еще давно выяснили, что печальная необходимость трудиться присуща вовсе не тому замечательному обществу, в котором мыжили каких-нибудь 10 - 15 лет назад (не принимать же всерьез милый, домашний камуфляж типа лозунгов “Слава труду”), то моя “брадзола” была “Брадзолой” именно с большой буквы. Ведь получается, что я, несмотря на все демонстрации под трехцветными знаменами, на все перестроечные слезы над Сахаровым и Солженицыным, несмотря на все голосования и бессонные ночи в августе 91-го и октябре 93-го, я всегда был… красным. Настоящим красным, куда краснее бедных, брошенных на произвол судьбы дедушек и бабушек с флагами и транспарантами, которых иногда показывают по телевизору.

Извините за выражение, но мировоззренчески я, видимо, нахожусь где-то рядом с господами Кропоткиным и Бакуниным, а может быть, и еще левее, так как так же,как иони, страдая от социальной несправедливости, целыми днями лежу на кровати в пальто.

Кстати, вы чувствуете сколько скрытой, грозной, лесной силы в этом с виду бессильном, якобы депрессивном, псевдообломовском лежании?!.

То-то.

Да… И ведь что получается, выходит, что я боролся с поднимавшим голову Капиталом еще в те далекие, благополучные годы!.. И даже больше, развивая с сегодняшних христианских позиций, как дальний родственник мой Иаков, - я боролся с несправедливым устройствомжизни…

Потому что, если подумать, то подавляющее большинство людей работает зачем? Чтобы, грубо говоря, кушать самим и кормить семью. То есть чтобы есть. И все.

- И все?! - можно воскликнуть, если быть очень наивным или очень молодым человеком.

- Ну да.

- Нет, я не согласен..

Об этом и написана моя книга.

Итак, уточним название:

История моего, а как хотелось бы вообще - начиная с древних греков, Сократ, Антисфен, софисты, потом Возрождение, Средние века, Город Солнца, Просвещение - грандиозно… Но - не потяну, недообразован, да и, главное, - лень, может быть, потом. Так что:

История моего Безделья

(манифест-анализ)

или

Моя трудовая биография

(жалобная книга)

Но так как и этого мало (а как же Сен-Симон?), то и:

Не меньше.

Моя борьба с несправедливым устройством жизни

А теперь слушайте.

МАНИФЕСТ

Все спрашивают: что делать? И никто не спросит: зачем?

И. Гончаров. Обломов

Порывшись в ящике стола, где у меня свалена всякая мелочь из прошлых лет, я извлекаюна свет зеленую книжечку с гербом бывшей РСФСР и лаконичной надписью:

“Трудовая Книжка”. Еще совсем недавно, после паспорта и партбилета (у кого он, конечно, был) это был третий документ по степени, что ли, важности… Важности чего?

Я перелистал ее в кухне, за вечерним чаем, и задумался, грустно подперевшись рукой, глядя на занесенную снегом улицу и постукивая не зажженной сигаретой по столу.

Банально воскликну: всего несколько записей!

Целая жизнь трепетала предо мной.

Впрочем, если быть точным - часть. Часть жизни. И четыре записи.

Реформа 1991-го года прекратила это безобразие. Впрочем, лично меня уволили из последней, самой тихой, самой безобидной конторы, где я, как раньше говорили, числился(был числом, не имеющим рода и лица, так?..), аж в 94-м или 95-м году, терпели мое полное, стопроцентное отсутствие еще три или четыре года - вот какова была благословенная инерция системы.

Правда, и денег, разумеется, тоже не платили, но, насколько я понимаю, суть работы не в этом, да?

Суть работы - в работе…

До сих пор жалею, что перестал туда ходить слишком рано, продержаться бы еще года полтора, когда даже высокое академическое начальство поняло, чтотак жить нельзя и практически официально разрешило сотрудникам “забить” на основную деятельность, - тихо сидел бы там до сих пор… Как известный в институте прохиндей - семью давно перевез в Канаду, гениально использовав московские цены на московское жилье (особенноих пик в 96-м году)или, скорее, московские цены на жилье и практически обменяв трехкомнатную квартиру у метро Кропоткинская на двухэтажный коттедж с участком в зеленом пригороде Оттавы… Разумеется, с видом на жительство - а сам делает бабки здесь, организовав какое-то ЧП или ООО и исправно приходя в институт за зарплатой младшего научного сотрудника… ЧП… Раньше это переводили как “чрезвычайное происшествие”…

Долго не мог понять, зачем ему какие-то 25 долларов? Потом понял:

Потому что не в деньгах дело. Потому что: мало ли что …

Пишу, разумеется, завидуя, и думаю: а я почему так не сделал?.. В смысле коттедж, Оттава, пригород? Кстати, мне лично больше нравится Монреаль, хоть я и не был там, просто по названию… В этом Мон-Реале на московские деньги можно еще и маленький книжный магазинчик организовать… Магазин “Достоевский” - как вам название? Или лучше “Лев Толстой”? С баром. Как в Москве.

Тогда бы было действительно “как”… Почему не сделал?

Почему - почему … Побоялся. Проклятая инерция - побоялся все так круто менять.

Но ведь увы, простите за четырежды банальность - иногда-то надо. Я имею в виду вообще, не обязательно всем немедленно ехать в Канаду. Можно в США. Хотя бы из соображений безопасности, что ли… Чтобы, если что - сесть на двуместный спортивный самолет где-нибудь в Ленинградской - Белгородской - Витебской - Камчатской области или пешком перейти по льду Финского залива.

Столько времени и сил потратил на фигню, на десяти-, на двадцатикопеечные дела! а в Оттаву - ни-ни… Даже в виде шутки не думал. Ни ногой. Патриот…

А может, всё потому, что ваш покорный слуга, как, впрочем, и все мы, просто обнаглел за годы работы в благополучной академической лавочке, годы, совпавшие с перестройкой и началом ельцинского правления, перестав, перестав прислушиваться к шорохам в кустах и забыв,как оно бывает?…

А бывает-то оно - сами знаете, ох, по-разному.

Сейчас расскажу, как было у меня. Ведь я же “писатель”. А писатель о ком пишет?

О себе.

Впрочем, я, кажется, забежал вперед - начав с последней записи в трудовой книжке (Институт Исследования Кое-Чего АН СССР). Хотя в принципе можно, конечно, двигаться и так, пятясь назад, спускаясь, как кто там - Вергилийили Данте? - по ступеням родного советского ада, вглядываясь во все густеющий мрак, пока не замечу неясного света, неведомо откуда исходящего, то лииз преисподней, то ли, наоборот, из Рая, из детства, откуда же еще… А может быть, проще, где-то между - из одного тяжелого декабрьского утра, когда ваш покорный слуга, не набрав проходного балла в Институт Электроники и Автоматики и опасаясь армейского призыва, еще затемно вышелиз родного дома, направляясь на свою первую работу, на другой конец города и зеленой линии метро, на окраину, на секретный военный завод за каменным забором, где сотрудникам некоторых производств давали освобождение от армии?..

Года через два-три, чуточку поумнев, я спрашивал себя, почему я, как принято говорить, гуманитарий,не пошел в институт попроще и не было бы этой гонки, этого бега маленького интеллигентного зайчика по родному московскому лесу: метро Варшавская (работа) - метро Университет (репетитор по математике) - метро Беляево (репетитор по физике) - домой заниматься (метро Динамо) - от сразу двух чужих и совсем не игрушечных волков - военкомата и грохочущего железного цеха (кажется, слесарного), через который мне приходилось проходить каждое утро, идя в свой относительнотихий радиотехнический (белые халаты, столы и даже фикусы у больших окон).

Вот пошел бы, например, в известный своей непрестижностью Институт инженеров транспорта или Станкостроения (с-танко-строения-б-р-р…) и ничего бы этого не было…

Не было бы знакомства с мрачноватой изнаночкой внешне благополучной жизни: ведь я учился в Центре, в школе на Маяковке, где первые хипари, вопреки всем запретам, отращивали хаэр до плеч и ходили сидеть под памятник Пушкину и в переход - “трубу” у гостиницы “Националь”, где ваш покорный слуга вместе с друзьями-одноклассниками часто ходил на полуподпольные концерты рок-групп “Машина времени” и “Воскресение” во Дворцах пионеров (опять сегодняшние соображения: если полуподпольные, то как же во Дворцах пионеров? Может полуразрешенные?), где были сейшены с импортными магнитофонами SONY в дизайне “металлик” и первые девочки в джинсах…

Еще играл в футбол вместо уроков, пил портвейн “Агдам” (гадость), потихоньку курил, почитывал книжки, то есть, представляете…

О, безопасная брежневская фронда!..

Представляете, все так хорошо, и вдруг раз! - вам исполняется 17 лет (так сказать, лицейский возраст), и вместо стихов: у вашего друга папа - генерал, и в армию ему, разумеется, не идти (пусть не врут, кто говорит, что, мол, романтическое было время, цинизм был вполне на сегодняшнем уровне!..) А у вас папа - кандидат наук, и вам, разумеется, идти, и более того, в военкомате, мельком взглянув на ваш рост, но не заглядывая в нежную душу, быстренько записывают вас в десантные войска… Кстати: другой ваш друг, у которого папа тоже не генерал, в эту армию спустя некоторое время таки попадет, в танковые войска, в Казахстан, и его родители два года будут замирать от страха: а не пошлют ли сына в братский Афганистан? То есть два года будут играть с родным государством в популярную детскую игру “морской бой” на родного сына - “мимо”? или “попал”?..

Этого не было бы. А что - было бы?

А был бы обычный молодой расп..дяй - инженер “с гуманитарным уклоном”, кропающий стишки а ля Бродский и попивающий болгарское красное винцо в компании живописцев из Архитектурного института и женящийся в первый раз, например, на талантливой девочке-художнице из этой же компании.

Но - не вышло… не получается, увы и ах, не получается плюнуть на всё, на что можно и нельзя, не получается быть свободным, ибо запомните - нет на самом деле разницы, если вы имеете счастье или несчастье - все равно - с детства быть любителем этого самого искусства ничегонеделания, нет разницы - Институт инженеров транспорта, электроники или рыбного хозяйства. Поэтому от несвободы своей, вероятно, и поперся в напичканный по крышу математикой и физикой Институт электроники, а потом на опытное военное производство, всякую дрянь изготовлять для защиты дела мира во всем мире, для друзей из Ливии или Гвинеи-Бисау. Просто так отсрочку от СА не давали же.

Впрочем, слишком много слов, я же говорю - вся моя трудовая биография, а лучше ее идеология, как и у многих борцов за народное счастье, может уместиться в два предложения:

- Что-о, работать?! Не хочу.

Вот в этой, как говорят философы, антиномии или, проститемне мою безграмотность, словесном магните-диалоге (можно так сказать?), или, согласно первоисточнику, диалектическом единстве и, как упомянуто выше, борьбе и проходила вся моя сознательная жизнь.

Итак, в принципе вам уже все понятно, работать я не хотел и, скажу вам, сегодня мало что изменилось в этом смысле:

- Не хочу.

Просто с годами конформизм и всевозможные обязательства стали брать верх, и сегодня на коварное предложение: “Эй, старичок, тут есть для тебя одна работенка!..” - я, конечно, уже не смогу напрямую послать предлагающего куда подальше, а прибегну к иезуитской тактике отговорок и проволочек типа:

- Да?Хм… вообще-то я сейчас очень занят… А что такое-то… и что, много заплатят?

И это вместо того, чтобы четко и ясно, с праведным гневом и даже пафосом, гордо подняв голову, бросить в лицо всем:

- Ни-ког-да!

- Ни за что!

- Ни за какие деньги!..

А вообще, по большому счету и секрету, я вам скажу: эх, меня бы туда, в этот райский сад, где прародительнице предложили яблоко (а что, - знающие люди говорят или я где-то читал, что в Библии есть косвенные намеки на существование в те далекие времена еще каких-то племен,- может, кроманьонцев?..)…

Так вот, если бы я был там, то выскочил бы заросший весь волосами и со скошенным лбомиз-за цветущих кущ, выхватил у перепуганной Евы проклятое яблоко и умчался, оглашая прозрачный горный воздух пронзительными криками, куда-нибудь вдаль, к эдемской границе и там, на границе, среди мрачных скал, пугливо оглядевшись, закинул бы его изо всех обезьяньих сил в темнеющие далеко внизу земные долы и веси…

Или “веси” не отсюда? Неважно… Только бы не выгоняли…Чтобы того… В поте лица… Только бы оставили. ТАК ПРОСТО - БЫТЬ…

Но - что теперь сетовать? Историю-то, как говорится, не переделаешь.

Так что открываем зеленую книжку. “Трудовую”, если кто забыл.

Сжимаются кулаки и помимо воли наворачиваются слезы, автор в линялой гимнастерке и бескозырке при всех орденах отдает честь полощущемуся на ветру несуществующему флагу:

- Рот фронт!.. Но - пасаран!..



1. Из записи первой: юность Максима

Об этом я уже кратко говорил чуть выше, но ввиду большой важности для понимания происхождения (или есть еще одно хорошее греческое слово - генезиса, даже, быть может, гнозиса - вот, Гнозиса Моего Безделья) обращусь к этому важному периоду еще раз.

(Уже представляете себе телестудию, стол, букет цветов, сексапильную блондинку - ведущуюи меня с бородой Фиделя и в революционной бескозырке? Если да, то поехали дальше…).

Должен вам сказать, дорогие мои, биография моя началась на редкость удачно для политического деятеля.

Как у нормального премьер-министра или даже президента.

То есть очень тяжело для обыкновенного интеллигентного человека.

- Простым рабочим.

Занавес, в зрительном зале гаснет свет, слышны женские крики…

Ибо, опуская теряющиеся в счастливом тумане детство и отрочество, какие-то невыученные уроки и записи красными чернилами в дневнике (опять прогулялурок труда!) - (sic! труда!), перейдем сразу к юности, к этой удивительной поре созревания, когда многие нынешние юноши и девушки уже ведут половую жизнь с соученицами, соучениками и даже в Интернете, с какими-то виртуальными улитками, не особо задумываясь о том, как все это хорошо и замечательно. И, более того, делают это как-то походя, мельком, попутно занимаясь самообразованием, аэробикой и еще какой-нибудь интересной работой, вроде торговли недвижимостью или, например, распространения зет-кард в столичных аэропортах и ресторанах.

Зет-кард, если кто не знает (поделюсь своей осведомленностью), это такая симпатичная картонная гармошечка, которую, если сложить, то получится очень смешная лошадка или морской конек, как известно, в профиль напоминающие букву z (отсюда и название карты). А на страничках этой лошадки - цветные фото и масса всякой полезной информации типа где в Москве лучше всего обменять большую партию валюты или пообедать бизнес-ланч в пределах $ 50. Но самый смех и, можно сказать, изюминка всей этой затеи в том, что полстранички рекламы в лошадке стоят 5 тысяч долларов (а одна строчка - 600) и, если вы продаете заинтересованной организации или частному лицу (а что, может кому-нибудь надо) энное количество строчек, то получаете 10% комиссионных, что составляет…

Впрочем, вы,я думаю и сами посчитаете.

И на этом деле, как мне рассказывал один знакомый молодой человек, можно сделать хорошую карьеру и сильно продвинуться аж до генерального директора или топ-менеджера…

Или топ-директора? Забыл…

И вас еще направят на стажировку в Амстердам.

А разве мы могли, воскликну я вслед за тысячами других восклицающих, горько плача вслед за тысячами других плачущих, даже мечтать о половой жизни с соученицами?.. Не говоря уже о поездке в Амстердам…

Да вы что?!

Поцелуй и максимум, максимум - грудь, и то, если очень-очень попросите, после трех гуляний просто так, а все, чтониже, - война, война безжалостная и беспощадная,как за освобождение родной земли, в которой вы медленно, пядь за пядью продвигались к цели, к центру Сталинграда и прочее… Если кому не лень, может заняться продолжением сего метафорически - психоаналитического бреда и ряда …

В своих ханжеских и милых 70-х мы мечтали об учительнице физики, 29-летней тете(сегодняшняя вставка: майн Готт! 29 лет! О моя молодость!..), прислонявшейся, когда у нее было хорошее настроение, к вам грудью, а если очень хорошее - животом. Она делала вид, что объясняет вам задачу, ну, а у вас, у вас, естественно, стучало, нет, лучше, торжественно пело, гремело, громыхало в ушах, голове, а где-то рядом звучали трубы и все плыло перед глазами…

А вы говорите Амстердам… - эх, жаль, нельзя часто пользоваться, так сказать, заветной лексикой, цензура все равно всё вырежет - а то бы я воспользовался… Сколько раз говорили и все равно повторю:

- Какой Амстердам, когда в солнечно-вшивую Болгарию отпускали только по комсомольской рекомендации!..

Нынешним холодно-весело-независимым молодым господам в подержанных, а часто даже и новых дорогих заграничных авто и не понять, как можно годами ездить в недружелюбную Прибалтику, где вам спокойно могли в любой момент нахамить аборигены, и там, среди остатков старого города и русского архитектурного модерна начала века, сидя в кафе (!) с чашечкой кофе (!!) и газетой (!!!) - ничего подобного ведь не было даже в Москве, - представлять себя то ли Лениным-Солженицыным в Цюрихе, то ли Хемингуэем на Кубе, а может быть даже и болгарским разведчиком-коммунистом в тылу врага (в Париже) из знаменитого тогда шпионского сериала “Что может быть лучше плохой погоды ”.

Помните?

“Мне не нужны солнце и белые облака. Оставь мне лучше дождь и туман, что может быть лучше плохой погоды”…

Эх! Да что там говорить… Помню, отлично помню, в какой просто-таки экстаз впал автор, услышав в кафе в Риге, кажется, на улице Кришана Барона (о эта музыка иностранных названий!..), году, кажется, в 80-м, как вошедший мужчина в спортивном костюме сказал барменше (!) за стойкой (!!) - волшебные слова из мифологического словаря - МНЕ КАК ВСЕГДА (!!!)…

О, это была песня для нас, бедных… - “как всегда”… Что там мелькнуло, за кадром: Париж, снова Хемингуэй, Джейкоб Барнс и леди Эшли, Темные аллеи и Белые акации, Генри и Джун, кинофильм “Бег”, полковник Чарнота, анонимно-вездесущее “мне рюмочку “перно”, пожалуйста…”

“Мне - как всегда” Как много в этом звуке для сердца русского слилось, как много в нем отозвалось!..

Так очем я говорил?..

Ах да, “простым рабочим”.

Простым рабочим, но - еще раз - на секретном советском заводе, дающем освобождение от армии. Еще один сюжетный зигзаг и отвлечение.

Путь в сверкающую белизной и фикусами спецлабораторию был неисповедим и проходил, какни странно, через знаменитое в прошлом кафе “Марс”, что было на Тверской у “Националя”, через его еще более знаменитый, можно сказать, прославленный, “красный” бар на 2-м этаже. Ваш покорный слуга просидел там весь свой 10-й класс, когда надо было готовиться в институт, вместе с сыном знаменитой театральной художницы, которому - старая песня - готовиться в институт было не надо, его, сына-то, и так туда брали (первый муж у художницы,как и было положено в 60-е, был суперсекретным физиком-лауреатом). Ну а мы, дети выбившихся из нищеты кандидатов наук, советских середнячков, мы сидели там на свой страх и риск, не слыша тревожных гудков приближающихся армейских призывов, сжимая в кулаке заветные 2 рубля - на коктейли…

О, эта музыка, если кто помнит:

“Шампань-коблер”

“Столичный”

“Коньячный-дипломат”

Рубль 98

рубль 95

два 03…

Последние цифры, впрочем, помню плохо, возможно ошибаюсь, слишком крепко… Я предпочитал легкую “Шампань”. Инфантилизм, конечно, - за сиротскую венгерскую вишенку или сливку на дне. Наворачиваются слезы и сжимаются кулаки - но за что?.. Кого винить?.. И все равно- ах гады, гады, комсомольские, брежневские гады…

И тут же почему-то вспоминаются картинки из альбома китайского художника Ци Бай Ши: “Мышка в клетке с куском сыра”, от которых почему-то щемило сердце и, уже совсем ни к селу ни к городу, Хокусаи, покрытые голубыми ирисами сопки с высоты птичьего полета, “Дорога к священной горе Эдо”, плоды нынешних полуночных бдений. К чему я это вспомнил?.. Я так понимаю, в смысле “не надо никого винить…”

Но и слез, слез тоже не надо, и мазохистски-ностальгических вскрикиваний не надо, просто просидел в “Марсе” всю зиму и весну последнего школьного года, и даже июнь и июль, когда упоминавшиеся выше военкоматские гудки превратились в пожарные сирены, когда надо, надо было наконец спохватится и хоть что-нибудь посмотреть в учебниках - но не спохватился и не посмотрел и - не добрал двух баллов до проходного в Институт радиоэлектроники и автоматики…

Двух - и то ничего.

Попрыгунья-стрекоза лето красное пропела.

Кстати, тут недавно возникал вопрос “зачем” - зачем, мол, поступал туда? Так я вспомнил еще одну тогдашнюю причину, видимо, по ассоциации с “шампань-коблер…”

Разумеется, я не хотел конструировать не видимые на радарах подводные лодки и нашпиговывать электроникой баллистические ракеты, наш ответ Чемберлену: дать сдачи по Гринич-Вилледжу, Пикадилли, Елисейским полям, ответим Чемберлену - Чингисханом… Боже упаси, я лишь намеревался собирать безобидные донные станции - исследовать дно мирового океана, его рельеф, понимаете, составлять морские карты, всего лишь, а потом (о это “потом”!), исследовав, заходить на отдых и для пополнения запасов пресной воды в ближайшие порты.

А ближайшие порты - это, извините (не идти же за водой обратно во Владивосток или Новороссийск), и Перт, и Сингапур, и Порт-Саид и Сан-Паулу…

А?!

Поняли теперь?! Голь на выдумки хитра…

Но, увы, не набрал баллов.

По знакомству, оэто сладкое советское слово: знакомство и эти сладкие, а ля Достоевский, унижения…

Мама искала знакомых, находила не очень близких, не очень влиятельных - кандидаты, ассистенты при кафедрах, один старший преподаватель - в общем, мелочь, такаяже пузатая советская мелочь, как и мы, которые, разумеется, малочем могли, только говорить: что же вы раньше не сказали, на экзаменах, до экзаменов, до - до экзаменов; мы бы поговорили, мы бы попросили, мы бы все устроили тогда…

В результате меня взяли на заочный, но, что самое интересное, туда взяли бы и так, на это баллов хватало и без просьб.

Помню какую-то бесконечную дорогу мимо каких-то складов и заборов, институт находился в рабочем районе, на Электрозаводской, серый день, середина сентября, холодает, все уже в плащах, и с какой-то маминой знакомой, у которой свой знакомый, а у того свой кто-то работает в этом институте - кажется, тот самый старший преподаватель, “высокий чин”, идем поговорить.

Наконец пришли, зачем так долго шли - непонятно, можно было две остановки проехать на трамвае от метро, знакомая не знала(?) - улыбки, ничего не значащий разговор на лестнице, может быть, можно как-нибудь?.. - Нет, что вы?! Сейчас можно только на заочный, но ведь это можно и так, - пожатие плеч… - да? Ну, может быть, тогда потом, если хорошо сдаст первую сессию, на одни пятерки, а с дневного кто-то вылетит, тогда будет можно перевестись…

Никогда ничего не просите, никогда! Не унижайтесь, не потому, что достоинство (какое), не потому, что сами принесут (кто? или когда - через 20 лет?), нет - просто бесполезно. Кто может дать - извините за дурной каламбур, даст и так, без просьб.

Да-да, все это хорошо, этика, мораль, эстетика, но надо было что-то делать, хоть я родился и летом, но все равно могли взять, забрить, захомутать в родную СА, в Советскую Армию, а оттуда в страшный Афганистан, на китайскую границу к хунвейбинам, в Сибирь на щи на воде - до следующего лета и следующих спасительных экзаменов в какой-нибудь институт…

И я уже узнавал,как подмешивать кровь в мочу, как косить “под дурака” в Кащенко, запоминая, слушал рассказы бывалых людей и, запомнив, понял:

- Не смогу.

У мамы был институтский знакомый, даже друг со студенческих времен, хороший мужик, он работал на секретном заводе, на опытном производстве, еврей, как когда-то говорили, - помните? - России верные жиды… Он предложил устроить, на его опытном военном производстве давали отсрочку, и я согласился.

И пошел в радиомонтажники. Есть такая профессия. Диоды паять.

Здесь надо бы сделать хороший пропуск или паузу, а лучше музыкальную паузу, чтобы вы, дорогие мои, почувствовали, что почувствовал я, попавиз школы за гостиницей “Минск”, что на бывшей улице Горького, где детки начальниковфарцевали под парадной лестницейжвачкой и чуть попиленной джинсой, где на уроке родной литературы под рассказы о Николае Островском сосед по парте Матвей Л. читал под партой полузапрещенного Пастернака, а у меня, человека совершенно среднего, на видном месте, на книжной полке с родительской дефицитной серией “Всемирная литература” стояла подаренная маме коллегой из Югославии синяя Ахматова в “Библиотеке поэта” и польская перепечатка знаменитой “Смок он зе вотер” группы “Дип пепл”, не говоря уже об ансамбле “Абба” и родном социалистическом “Локомотиве ГТ”…

- Чадаев, помнишь ли былое?

- Помню.

- Та-ра-ра-та, та-ра-ра, ра…

А если помнишь, то вообрази, то вообрази-те, что почувствовал ваш покорный слуга, попав из этого милого, как фирменный лейбл на советских валютных джинсах “Тверь”, местечка на режимное предприятие знаменитого Минсредмаша (стыдливая штатская аббревиатура военного министерства, то есть турникет, первый отдел, колючка на заборе, подписка даже не о невыезде, о неразглашении)… Железными буквами: если кто-либо поинтересуется у вас, какого рода продукцию выпускает ваше предприятие, вы обязаны, немедленно поставить в известность об этом …иначе… статья № … и № … и №

…И, напоминаю, напоминаю, дорогие мои, все это в пяти остановках на троллейбусе от метро Варшавская и эври дэй - к 8.15 утра.

Можно было сразу заплакать, что я и сделал в 9.45, во время первого же рабочего перерыва, заперши фанерную дверь сортирной кабинки…

Я стоял и беззвучно! (чтобы, бл…, никто не услышал) плакал над потрескавшимся и почерневшим от времени и слез предыдущих поэтов унитазом, в этом жутком заводском клозете; было только отчаяние и страх, горько плакал… - но вскоре (еще даже не кончился перерыв), как ни странно, перестал, видно, поняв - слезами делу не поможешь.

А дальше произошло чудо.

Тот молодой расп..дяй, чтокакой-нибудь месяц назад сидел в баре “Марс” и тянул через пластмассовую трубочку “Шампань-коблер” под звуки оркестра Джеймса Ласта, - он исчез, испарился, стал маленьким-маленьким и спрятался в книге Голсуорси “Сага о Форсайтах”, которую я читал после провала в институт Электроники перед сном для успокоения нервов - так как что может быть для успокоения нервов лучше классического романа?..

Вместо него появился другой - подтянутый, собранный, скромный, исполнительный, затаившийся до времени, похожий на молодого клерка, делающего карьеру в своем банке из самых низов, или спортсменаиздалекой-далекой провинции, собравшегося побить сверкающий столичный рекорд.

Я даже перестал опаздывать… Само собой.

2. Продолжение: родной завод

После работы наш герой поехал прямо домой. Чуть задержался на получасовую прогулку в ближайшей к метро аллее. Дома сел за письменный стол, столь нелюбимый прежде, и на карманном календаре тщательно подсчитал, сколько дней, несчитая праздников и выходных, остается до июля месяца, когда в вузах начинаются вступительные экзамены. Подсчитал и зачеркнул первый, крест-накрест, зеленой (цвет жизни!) ручкой - минус один!..

После этого взял нелюбимый же - но прежде, прежде! - математический задачник Сканави и опять подсчитал по оглавлению, сколько там задач. Разделил второе на первое и - ау, кафе “Марс”, ау, коктейль “Столичный”, ау, вечерние огни Тверской - этим же вечером прорешал (и не сквозь зубы,не через “не хочу”, а с освободительной радостью - вот как!..) получившуюся ежедневную норму по теме “логарифмы”. Причем каждый пример, повторяю, решался любовно, не торопясь, можно сказать, осматривая со всех сторон и сдувая каждую пылинку, вникая во все мелочи, чуть ли не медитируя!.. Ведь он был пусть маленькой, неровной, осыпающейся, но ступенькой на пути, ведущемиз морозной мглы, метро, толпящихся в холодном троллейбусе злых невыспавшихся людей, турникета, глотающего пропуска и (напрашивающаяся метафора) выплевывающегоих - тьфу! - обратно вместе с вами в конце длинного, бесконечно длинного рабочего дня…

Да, видимо, я был в таком экстазе, таком отчаянии и тоске, что в один из первых же моих рабочих дней Бог сжалился надо мной и послал подарок - 25 сиреневых советских рублей (честное слово, не вру!), немалая по тем временам сумма… Я нашел ее на снегу у метро, по пути с работы, странно, что никто не видел яркой бумажки, народу было много. Может быть, без шуток, это был знак? Что мое раскаяние принято?..

Кстати, еще одно доказательство этому, только сейчас вспомнил.

Ведь это было в день аванса, которогомне на работе не дали, поскольку я недавно пришел и бухгалтерия не успела что-то там оформить…

Странно, да? Совпадение.

Потому что, Господь, мне кажется, должен любить усердие, а я никогда,ни до той поры,ни, увы, по сей день после, не был столь усерден.

А знаете почему? Примитивный ответ…

Дело даже не в страхе перед “армией”. Просто я решил всерьез побороться за свое право сидетьнавысоком вертящемся стуле в маленьком баре в конце улицы Горького, у красной стойки на 2-м этаже и, покачивая ногой в такт, слушать оркестр Джеймса Ласта или даже виа “Слейд”…

Сейчас много говорят о свободе, кто сопротивлялся “Совку”, кто нет… Я, я сопротивлялся! И я тоже! Сидение в баре - это была моя маленькая свобода, мой резистанс, моя борьба, мой Остров, моей Свободы …



А может, мое Виши,это зависит, конечно, с какой стороны посмотреть.

И все же провал с путешествиями в Южные моря кое-чему меня научил. Я стал умнее и решил никогда больше не демонстрировать свое диссидентство, свою - лень или свободу? - открыто. Тем более в нашей трудолюбивой,как пчелка, стране. Тем более тогда, в ее трудолюбивом сердце, чуть ли не в Официальном Храме Труда - рабочем цеху.

Как мне показалось, игра стоила свеч. Сначала немного потрудиться, чтобы потом вволю побездельничать. Последнее сначала в институте - 5, или даже 6 лет, а потом - потом перед моим мысленным взором вставали тихие коридоры нашего научно-исследовательского корпуса, на взгляд из бездн опытного производства - просто-таки Килиманджаро безделья.

После окончания института (о, теперь я поумнел: любого… - какая разница?!) я видел себя дипломированным специалистом - в лаборатории… Столы, приборы (компьютеров тогда еще не было),мягкие стулья, чайник или даже (в зависимости от степени либерализма начальства) - кофейная турка на подоконнике и то, чего никогда не было даже в нашем, считавшемся белой костью, радиоцехе…

Удивительная тишина.

Как будто никого нет… Слышны шаги на том конце покрытого ковровой дорожкой коридора, негромко произнесенная фраза, хлопок закрываемой двери, солнце полосами стоит на натертом полу - и все, опять тихо. В такой тишине, думалосьмне по дороге в нашу грохочущую опытно-производственную преисподнюю, в такой тишине, в отсутствии начальника, можно что-нибудь даже и почитать украдкой, спрятавшись за осциллограф: кто там разберет издали, что ты читаешь… Например, Фолкнера, “Реквием по монахине”, тогда только вышло в “Иностранке”. Этакий молодой Сахаров на полигоне Новая Земля. Или лучше Оппенгеймер в Лос-Аламосе…

Сахаров…

Оппенгеймер…

А по вечерам иногда, после работы, у красной стойки - виа “Слейд”…

Забегая немного вперед, мудро-иронически усмехнусь: какое разочарование ждало меня впереди! Я был просто потрясающе, просто ох..тельно наивен. Мечтая, как тогда говорили, поступить и тем самым элементарно спастись от армии, я нарисовал себе Бог знает какие райские кущи… Этакий советский Йель, Башня из слоновой кости, Красный Оксфорд, ё-мое.

Ваш покорный слуга где? Например, в парке “Динамо”, с книгой, на скамейке, пора убирания клумб, время - часа два-три дня, горы срезанных настурций, желтая листва… Редкое посещение лекций лучших профессоров и сладкая домашняя дрема до полудня… Короче, юный марксист на парижских набережных.

Наивный идиот!

- Позвольте спросить: а курсов молодого бойца на базе своего вуза выне хотели бы, дорогой сэр?!

Наверху (или внизу), видимо, прекрасно понимали: студенчество, “социально активный класс”, “прослойка”, “пока сердца для чести живы”, остановка “Сенатская площадь”, следующая - “Тянь ань Мэнь”.

Потому что тотчас после вожделенного “поступления” пошло-поехало…

О, это поступление - это отдельная песня… Острый маятник, качавшийся так близко, что был слышен уже его свист, уже отчетливо пахло казарменным потом, казалось бы, подняли… но тутже закрыли в новой камере, просто попросторнее.

Перечислю, так сказать, обязательные процедуры.

Комсомольские собрания через день, овощная база по субботам, обязательная “общественная работа”минимум раз в неделю, еженедельное же 2-3-часовое радение в актовом зале. (Кстати, какие “акты”? Точно половые…) Чтобы не могли головы поднять!

Тематика радений могла быть самой разной - от торжественного барабана 7 ноября до безуспешных заклинаний китайских агрессоров во Вьетнаме в 80-м году. И - плюс ко всему (для меня самое страшное): жестокая борьба за стопроцентную посещаемость. Вплоть (в - плоть, чувствуете острие?) до лишения стипендии… Это “до лишения стипендии” висело над нами все 5 лет. До сих пор (сколько времени прошло!) холодеет в груди при этих словах - 40 советских рэ были внушительной по тем временам суммой…

Пидор-староста отмечал всех отсутствующих (просить было бесполезно, смотрел честными глазами: “да меня самого проверяют”…), после определенного числа пропусков шли вызовы в деканат:

- Почему не были?!

Объяснения типа - плохой преподаватель, неинтересно читает, не принимались, просто отметались со смехом: мало ли что вам не нравится, сидите! Или - невинный взгляд - уходите!.. Типа: вы уходите на набережную Темзы … Но я всё равно пропускал наиболее тоскливые часы и особенно первые пары - опять к 8.30, за что боролись! - иногда читал книжки на больших собраниях (когда людей много, это не так видно) и обнаглел настолько, что не пошел на первую же, нет, каков нахал! - первую же Овощную базу…

3. Я ходил!..

Здесь наша история приобретает черты настоящихвоенных мемуаров, так как после этого антиобщественного поступка в инстанциях наступило странное молчание.

Сперва староста меня спрашивал: ты почему не был?! потом вдруг отстал, я все ждал вызова в деканат, в комитет (сейчас долго не мог вспомнить, как это называлось, представляете, забыл?! а вспомнил и в очередной раз вздрогнул, слышите: КОМИТЕТ КОМСОМОЛА…), но ничего не было, все было тихо.

Теперь-то я понимаю, что со мной решили разобраться неформально (в стиле “коллектив - лучший воспитатель”), благо в нашей группе было много ребят с производства и так называемого рабфака… Но до сих пор не знаю точно, а было бы интересно узнать, было ли дальнейшее официальным решением, “спущенным сверху”, или спонтанным волеизъявлением улья.

Развязка наступила недели через две.

- Ты почему не ходил?! Все ребята были!.. - спросил у меня после физкультуры некий комсомольский активист, ныне, как и положено комсомольскому активисту, проживающий в штате Мичиган, США, - ты почему не был, бля?! Все же - были?!.

И тут я - один из немногочисленных, увы, случаев в моей жизни - вдруг заговорил со всеми на правильном языке (сам от себя не ожидал, честное слово):

- А пошли бы вы все - на х..! - отчеканил я, ужасаясь собственной смелости.

Или наглости?

Понимаю, что уморительно, невыносимо серьезен, но послушайте, пожалуйста, прошу Вас, послушайте, это очень важно для меня, маленького серого зайчика, сидящего в густой траве нашей жизни, в страхе, разочаровании и ненависти впередсмотрящего в телевизор, что все, слышите, ВСЕ - что на эту Овощебазу не пошлииз группы в 25 человек только двое: я и еще одна девочка, куколка, беленькая мамина дочка с пушистыми белыми волосиками, но она “заболела”, хитрюга, так что в общем она не в счет, - ЧТО ВСЕ ПОШЛИ, А Я НЕ ПОШЕЛ.

- Что-о-о?!

Позднее, курсе на 4-м, когда всё уже быльем поросло и все стали более или менее своими, и “коммунисты”, и беспартийные как-то сильно выпили и активист вдруг признался - выдал служебную тайну: а мы хотели тебе п…ы - дать. И дали бы…

- Что же помешало? - удивился я.

- Если бы ты меня не послал.

Я снова удивился:

- Как это, - наверное, должно было быть наоборот?

- Ну, мы решили, что раз ты так хамишь, значит, за тобой кто-то есть…

Похоже, он до сих пор в это верил.

Позднее я читал нечто подобное в мемуарах диссидентов. Невероятно, но оказывается, дракона можно было взятьна понт!..

А теперь, когда прошло уже пятнадцать лет, темница рухнула и частью устояла, а частью восстанавливается и даже архивы КГБ открылись, закрылись и снова закрылись, и многое тайное той поры стало явным, откроюсь и я, ибо вышли уже все сроки давности:

Я… я ходил.

Я ходил на эту проклятую базу!

Но, видимо, так не хотел, так “ломало”, ведь была суббота, вечер, осень - какая база!.. что опоздал к месту сбора и когда, наконец, в старой штормовке и сапогах (во видок-то был, да?.. бомж!) приехал на эту е..ную Варшавскую (опять то же место!), в центре зала, слава Богу, уже никого не было. Я походил немного по вестибюлю, а потом наверху вдоль каких-то гаражей и заборов, никого не нашел и с облегчением поехал домой…

По дороге вспомнил свое недавнее трудовое прошлое, подумал: а может, все-таки зря ушел с завода? Нас-тона базы не посылали, мы были пролетариат, белая кость, священные животные, нас не трогали, на базу гоняли только “интеллигенцию”, совслужащих, об этом уже тысячу раз писали: способ показательной классовой порки, магическая инициация, уголовное опускание, радость и развлечение овощебазных ворюг из партии и народа…

А потом хотел взять справку, покаяться, что-то придумать - и поленился, не взял, вроде не трогали, и я плюнул - решил, что обо мне забыли.

И в результате невольно! Противопоставил себя.

Всем!

Потому что у нас - никто не забыт и ничто не забыто.

(Снова общий ужас в зрительном зале…)

1-е замечание по ходу

Дал тут почитать свои записи одной знакомой. Она прочла и говорит: интересно, конечно, очередная “Застойная летопись”, но борьбы-то нет. Где борьба?

Я подумал: и правда. Надо борьбу. Расстроился.

А через пару недель перечитал еще и увидел: подруга - дура. Есть борьба! Но моя.

Заячья. Заячья борьба.

2-е замечание по ходу

Могут спросить: зачем я это все пишу? Что это? Терапия? Жалобы? Самоанализ? Сведение счетов, когда стало можно?

- Нет, это попытка освободится.

4. Из записи второй: начало пути

На выпускном вечере в институте наш завкафедрой, неплохой в общем мужик, напутствуя нас на прощание и прокричав официальную часть, неожиданно сказал:

- Возможно, эти пять лет вы будете вспоминать как лучшие годы своей жизни.

И все последующее десятилетие, пока - три минуты на размышление - пока не кончился “Совок”, работая в различных НИ-И и Кэ-Бэ, я вспоминал его слова.

Еще раз прошу, простите мне эту постоянно возникающую кондовую публицистичность, но дайте гвоздю- персонажу поэмы Маяковского “150 тысяч” (или “150 миллионов”? не помню…) выкрикнуть слова, что давно лежат в копилке…

Какие слова?

- Оставьте нас в покое! - вот какие…

Закончили мы в июле или июне. После некоторых мытарств при распределении, счастливо избежав уже готовившейся принять молодого специалиста плавучей нефтяной платформы в Северном море (слышите, как шумит ветер в обледенелых снастях, как разбиваются волны о могучие сваи - колонны), я устроился в некий отраслевой НИИ, имевший один большой недостаток - он находился у московской кольцевой автодороги.

А может… Может, зря испугался? И несчастливо избежал? Как знать, было ли на 100 % романтической дурью наших родителей все эти Камчатки, новосибирские Академгородки, Хабаровски и Благовещенски, костры, байдарки, гитары, походы и прочее… От системы, конечно, не убежишь, но, ведь сказал Поэт: лучше жить в глухой провинции у моря. И потом слегка проветрить мозги, просто на пару лет сменить обстановку, пока молодой, было бы наверное даже полезно…

Но что теперь говорить - испугался.

Контора, где я должен был “отрабатывать” (было еще такое слово - “оттарабанить”) свое распределение, занималась добычей и перепродажей - современная шутка - переработкой (помните эти заклинания? Уренгой! Помары! Ужгород!..) не то нефти, не то газа.

Эх, вот не помню, чего же я все-таки делал положенный месяц, а у меня хитреца как-то получилось целых два месяца последнего еще студенческого отпуска между дипломом и началом трудовой деятельности…

Наверное, поехал в свою любимую Прибалтику, в Ригу, на ихнее взморье и там занимался онанизмом, гуляя взад-вперед по песчаному а ля Мунк - в зеленых водорослях и валунах - берегу, читая дефицитного Бальмонта, выменянного в знаменитом рижском книгообмене на бывшей Ленина на еще более дефицитный том из московской серии “Зарубежный детектив”, ругая перед консервативной (но очень сексуальной) подругойизПодмосковья советскую власть и убеждая себя, что это все - я имею в виду симпатичную подругу с короткой стрижкой, пляж в водорослях, аккуратненький чистый поселок, дом под островерхой крышей, в котором мы снимали комнату, магазин, в котором всегда всё было (и даже масло!) - уже на Западе.

Кстати, господа, поднимите руку, кто помнит, что в Москве, при Брежневе были перебои с этим продуктом? Ага, вижу, вот рука, и вот… Ну, тогда ладно…

Примечание

Недавно был в Прибалтике по делам. С неожиданным горьким консерватизмом скажу: как мы ошибались, никакой это не Запад… Или его глубокая, глухая, приграничная провинция. Типа какой нибудь Галлии у римлян. Нас обманули, а точнее - мы, как всегда, обманывались сами, восторженные варвары, всегдашние закомплексованные завоеватели с Востока. Впрочем, это долгий разговор.

Вернемся лучше к нашим баранам, так как, может, и зря ругаю бедную Балтию, какая демократия может быть у границы с Драконом?.. У границы с Драконом надо ежедневно и аккуратно, как у Булгакова, проверять яйца в курятнике, чтобы не затесалось случайно какое-нибудь с пятнышками, оттуда…

А может никуда я в тот год не поехал и стриженая девочка из Подмосковья была годом позже, а просидел эти два месяца в пыльной и душной Москве, на квартире у предыдущей, коренной москвички, интеллигентки, художницы, своей тогдашней, не знаю,как сказать, с уважением к прошлому или цинично: любови или сожительницы?..

В общем, просидел у… нее, сочиняя по своему обыкновению не то рассказ, не то поэму, не то эссе - меморию, как сейчас, а скорее всего просто валяясь на диване с книжкой, которых там было предостаточно. Бабка у любови-сожительницы была видной советской писательницей и даже экс-лауреаткой Сталинской премии.

Не могу удержаться от того, чтобы не перечислить хотя бы несколько названий избиблиотеки лауреатки.

Разумеется, там были не Ажаев и не “Кавалер Золотой звезды”, эти книги лауреаты сочиняли для нас, а, например, дореволюционные, по-моему, издания товарищества “Марксъ” с ять - Толстой, Тургенев и Гончаров, в переплетах с золотым обрезом, с золотыми же буквами на обложках и шмуцтитулах, были многие книги дефицитной бухаринской Academia…

Был не просто дефицитный, а дефицитнейший, тогда недавно изданный Пруст, синий “Иосиф и его братья” Томаса Манна (также суперраритет…), была “Избранная проза немецких романтиков” и даже черный с зелеными звездами на корешке реакционный коллаборационист Гамсун.

Сокровища пещеры Монте-Кристо!..

Обломов, Обрыв, Накануне, Ася, Под сенью девушек в цвету, Голод, Виктория… - золотой фонд русской-мировой культуры-литературы… Эх, жаль, что за одно это перечисление названий никто не заплатит!

А ведь не каждый сейчас может так перечислять…

Так вот, читая, листая, пробуя пописывать, занимаясь три раза в день любовью с пышнотелой внучкой лауреатки, провалялся на диване до середины августа.

Лето красное пропела, оглянутьсяне успела. Как говорила подмосковная хозяйка, у которой мои родители в далеком отрочестве снимали дачу (она любила грибной суп и перед тем как бросить в кастрюлю очередной очищенный от лесного мха, земли и еловых иголок подберезовик или белый грибочек, всегда приговаривала):

- Пожалте бриться.

- Ужас, да?..

- Пожалте.

В конце августа надо было идти договариваться, когда молодой специалист приступит к работе.

Ненавижу это слово - НАДО…

Каникулы кончились.

Еще два дня откладывал, пока было можно откладывать, потом позвонил - из дома сожительницы, с кухни, где так уютно кипел на электроплите модный в то время чешский стеклянный чайник и такой сундучок еще с полосатым матрасиком стоял у окна - чтобы полулежа, с книжкой, у окна, утром, этотчай пить …

Здесь нарастание, так сказать, внутреннего визга, но это для меня, плебея, в третьем поколении привыкшего с утра, как заяц, бежать на работу, это визг (чайник энд диванчик), а для других - нормально, как иначе?!

Потомукак, я уже сказал, бабка сожительницы знала толк в патрицианской утренней неге: за книги о колхозниках ей было высочайшим повелением даровано, даже нет, не даровано, - точнее будет все же позволено - с утра не вставать…

Позвонил по телефону, по-моему 531, точноне помню, но начинался с пятерки, то есть, по определению, позвонил куда-то в даль, разумеется, светлую, в Подмосковье, в ж..у какую-то полную позвонил часов в 12 дня и еще полусонный, с коричневым, с ледериновыми коронами Генри Джеймсом под мышкой, полулежа на сундучке, говорю:

- Але?..

А там бодрый, деловой (как я позже узнал, это было уже время обеда. В 12!) мужской голос:

- Да?

- Э-э-э, это вам звонит молодой специалист…

Тайный смысл ситуации: ты с книжкой, из центра, из сталинской высотки, полулежа, уютно - а все равно сюда звонишь. И скоро сможешь засунуть своего Генри Джеймса себе в задницу, дружок…

В общем, договорились, и через пару дней я поехал.

Хочу еще обратить ваше внимание, товарищи, на тот небезынтересный факт, что так называемая дорога на работу, как вам, наверное, хорошо известно, в те времена являлась началом веселого ежедневного каннибальского обряда под названием “рабочий день или, fuck yourself, дорогие товарищи…”

В моем случае это происходило следующим образом:

Сначала еще ничего, вступление, адажио и анданте - 15 минут пешком до метро, потом, воодушевляясь, центральная часть, аллегро - почти 40 минут на метро, до конечной станции красной ветки, засыпая и просыпаясь, не проехать бы, потом, кантабиле, певуче - 20 минут на автобусе (сначала долго шли новые районы, потом кольцевая автодорога, потом какой-то пустырь, только потом моя (моя?!) остановка) и - фине, в конце - уже с тоской в сердце и бодрясь, твердо решая сделать вид, что с энтузиазмом молодого ученого… проблемы добычи… аспирантура… утешая себя тем что: это же не трудно… многие так делали… Ну, кто… Т.С. Элиот, например. Днем в банке, вечером у муз…

И из наших: Чехов, Гончаров…

Но… издали завидя серые пятиэтажные коробки родного НИИ, тут же сломался, решимость изображать энтузиазм улетучилась, а когда попал в жаркую стеклянную оранжерею - предбанник-вестибюль, гдекакая-то мордав форме (опять! Опять!), остановив меня у своего колченогого стола, строго приказала “связаться по внутреннему телефону с лабораторией - пусть спустятся за вами!..” (где же обещанная в институте научная вольница?!.), - тут уже готов был с плачем “дяденька отпустите!” броситься к ногам седоусого, похожего на черноморского молдаванина с рынка, завлаба.

Может быть, надо было?..

Моя беда - это слишком нежная душа. Ведь все это можно было увидеть совершенно по-другому, по-хорошему, с большей иронией, даже с юмором, наконец…

Зачем страдать?

Но - что есть, то есть…

Кабинет начальства, впрочем, не производил тягостного впечатления - а “казарму” мнев первый раз предусмотрительно не показали… Наоборот, академический стиль, что-то в стиле больших фотографий советских ученых, висевших у нас на кафедре.

Заваленный бумагами стол заведующего, полная окурков пепельница, над столом непременная огромная карта Союза ССР - но физическая! - горы, речки, озерки … - невинная фронда тех лет, несколько черно-белых фотографий полевых сезонов, где завлаб и еще какие-то люди с геологическими молотками улыбались на фоне пейзажа, глубокое кожаное кресло 50-х годов, на окне цветок, корень в виде человечкаи чайник (когда-то же я об этом мечтал)…

Всё, казалось, говорило мне:

- Здесь можно жить, старик, не грусти…

Но 65-минутная езда за кольцевую автодорогу, с кварталами новостроек Орехово в последних кадрах и индустриальный пейзаж за окном с Московским газоперерабатывающим заводом на переднем плане, сделали меня совершенно невменяемым.

Мы полчасика поговорили уже не помню о чем - возможно, о науке, в процессе разговора о которой я, кажется, признался в гуманитарных интересах (зачем?!), на что завлаб только усмехнулся в седые усы, и молодой, энергичный, специально вызванный для знакомства со мной заместитель заведующего в идиотском белом костюме (в честь моего прибытия?) повел меня к автобусам.

Для удобства работающих (чувствуете инквизиторскую улыбку?)в начале и конце рабочего дня институтские автобусы, по далекому таежному образцу (институт-то - нефти и газа) - назывались вахтовки - собирали и развозили сотрудников по городу. По-моему, было восемь маршрутов. В основном, спальные районы: Ленинский, Беляево, Ждановская и ближайший город-спутник - Туманное. В центр автобусы не ходили. Считалось, что там никто из сотрудников не живет.

- Так что хорошо… - сказал заместитель заведующего, с подозрением на меня глядя.

Я кисло согласился:

- Очень…

- Небось, когда учился-то, такого не было?.. - гордо сказал заместитель заведующего, - наверное, сам на первую пару добирался?

Я хотел сказать, что сроду не ходил на первую пару, кроме нескольких лекций знаменитого химика, однажды случайно посетившего наш институт, но промолчал и вместо этого вдруг брякнул:

- А хорошее время было!

И пояснил:

- В институте…

Зам еще раз подозрительноменя оглядел и, сухо заметив, что “в каждом времени есть своя прелесть”, распрощался.

Снедаемый тоской, я забрался в автобус, идущий на Ленинский проспект, и, закрыв глаза, не открывалих до самой “Академкниги”, куда решил заехать, чтобы, купив что-нибудь абсолютно бесполезное типа голландского поэта XVII века Вовенарга в серии “Литературные памятники”, противопоставить хотя бы Вовенарга издевательской бессмысленности происходящего. Почувствовать, вопреки всему, свою близость, как иронически говорил кто-то из классиков, “ко всему чистому и высокому” и этим утешиться хотя бы на время.

И пошло.

Бедный мальчик…

Встает заря во мгле холодной…

Это про меня.

Следующий абзац я хочу представить в виде стихотворения. Хотя бы - в виде стихотворения. Потому что вообще это надо петь. Как романс. Утро - туманное, утро - седое…

Итак, стихи на начало трудовой деятельности молодого специалиста, записанные им самим 15 лет спустя. Опять почти Дюма-отец:

В начале сентября

Я поднялся чуть свет

в шесть (шесть!) утра

и съев

оставленные

мамой возлюбленной

(или сожительницы?)

бутерброды

(все, все! - еще спали!..)

отправился на трамвай

идущий к метро…

Как я уже говорил

мы жили в центре

и в этот час в нашем районе

было безлюдно.

Я тихо дошел

по пустынной улице

до остановки

вскоре подошел трамвай

и я спокойно сел -

в вагоне

кроме меня

было два человека!..

Трамвай тихо

тронулся

какой то работяга

с авоськой

курил на задней площадке

в открытое окно…

Кстати, однажды, много позднее, мы, с другими “молодыми специалистами” нашей лаборатории шутки ради посчитали, сколько тратится в среднем на так называемую дорогу на работу. Получилась чудовищная цифра.

Смотрите: в среднем два часа ежедневно. Десять за неделю. Сорок за месяц. Четыреста сорок - (минус отпуск, все учтено) за год.

Три недели. Всего-то.

Ноу комментс. А если что-то и говорить, то только очень спокойно. Без восклицаний. Без сожалений. Тихим и ровным голосом…

Четыреста сорок часов - это почти восемнадцать суток, почти три недели в году я (мы, вы - но не они) проводим в непрерывной дороге на работу, но если бы - в дороге. В закупоренном вагоне, в набитом троллейбусе, идущем (или бредущем) по кругу, по кольцу, по маршруту, в подземелье или наверху, привязанные за ноги и усы, глядя на пляшущих за окнами резиновых змей, на снег (яркое солнце) за стеклами и друг на друга.

- Кстати, почему эти гляделки, почему у вас в метро все друг на друга смотрят? - спросил меня однажды знакомый иностранец. - И на эскалаторе…Эти отрешенные взгляды…

Спуск/подъем в/из чистилища/?..

Где-то в институтском курсе физики остался ускоритель элементарных частиц - знаменитый синхрофазотрон, гонявший эти самые частицы по кругу. Может быть, московское метро - такой гигантский синхрофазотрон, когда-то изобретенный всемогущим КГБ или ЦК?.. Что происходило с частицами, я забыл. То ли они становятся атомами, обретая на бегу массу и плоть, то ли, наоборот, исчезают, превращаются в волны, в тени, в предполагаемое место, где они должны быть…

Я не ставлю восклицательных знаков. Я снова говорю тихо. Я просто перечисляю.

Тряска. Духота. Пыль. Усталые лица. Толпа. Запах немытых тел. Встречный эскалатор и смотрящие друг на друга люди. Страх… Озабоченность. Отрешенность. Отчаяние.

5. Продолжение: печаль свою сопровождая

Какни странно, я почти не помню первые, золотые, осенние месяцы моей новой работы. Помню только, что в самый первый день так плотно сидел за столом, листая выданныемне “для ознакомления” научные книги, что молодой (впрочем, мне тогда казалось немыслимо старой - 30 лет!..) сотруднице Любе пришлось сказать мне, что, мол, начался обед - пойди проветрись…

- Я подумала: какой серьезный мальчик, - рассказывала потом она.

Бедная, и не она одна. Первые дни все былимной довольны. Даже заместитель заведующего (сам был в отпуске), видимо, немного успокоился на мой счет. Я часами примерно читал книгу о новых методах поисков полезных ископаемых. Волк нацепил овечью шкуру и мирно щипал травку среди овечек и одуванчиков. Уже не только Люба, но и другие женщины в лаборатории говорили мне:

- Ты что такой бледный? Пойди погуляй. Мы в хорошую погоду всегда гуляем между корпусами.

Но я не соглашался “погулять”. Решимость повторить путь Т.С. Элиота была еще крепка. Я твердо решил скрыть свое истинное лицо, во всяком случае, до времени.

Кроме того, озабоченные моими гуманитарно-тунеядческими настроениями родители устроили мне встречу с одним поэтом-кандидатом наук, работавшим у них в институте, и он очень убедительно расписалмне прелести фундамента (имелась в виду служба) и земли под ногами (кажется, диссертация или кандидатский оклад), и некоторое время я был впечатлен его примером - у кандидата в активе, кроме диссертации и автомобиля “жигули”, была пусть маленькая, но своя подборка стихов в “Дне поэзии” и две (две!) самостоятельных публикации в журнале “Сибирские огни”…

Впрочем, решимости моей хватило ненадолго, где-то на месяц. Я даже не помню, где я сломался, в какой именно момент. Видно подвело все тоже- слишком чувствительная душа.

По-моему, все началось с приезда начальника… О, это опять былокак в песне: издалека возникает голос, потом он приближается, и его подхватывает хор…

Уже накануне в лаборатории царило нервное оживление.

- А что, собственно, такое? - невинно и наивно спрашивал я у бывалых сотрудников.

- А вот увидишь, - усмехаясь, отвечали мне. - Увидишь…

Люди посолиднее и постарше шушукались: торт, надо бы торт… Собирались даже скинуться - но тут лабораторный диссидент, а точнее оппортунист и мой сосед по столу аспирант Николай заявил, что он денег не даст!

- Но почему?!

- А пусть он ставит. Вы что, обычая не знаете? Кто приходит из отпуска, тот и ставит.

- Но ты же понимаешь, что тут случай особый… - загудели все.

- Чем? - нагло удивился мой сосед.

- Хорошо, мы сдадим за тебя, - с упреком сказала седовласая интеллигентная тетенька, похожая на болонку (имя - Победа, Виктория…). - Если ты сейчас стеснен в средствах, так и скажи…

Но не сдали. То ли оппортунист всех сбил с панталыку, то ли, наоборот, выразил общеетайное мнение, а может быть нашего начальника в коллективе просто не очень любили (впрочем, где вы видели начальника, которого бы любили?), но с чаепитием как-то не вышло…

Впрочем, хорошо было и без чаепития.

Ровно в 8.20 утра (слышите?! в 8.20!..) весь коллектив лаборатории шпалерами выстроился в коридоре. Вы слышите барабанную дробь? В 8.27 - замрите - сопровождаемое замом и любимым аспирантом (не Николай, другой) в конце коридора появилось руководство. Остановилось в дверях:

- Как поживаем?

По рядам прокатилось у-р-р-а-а!..

- Хорошо!.. - кто криво, а кто радостно улыбаясь, на разные голоса отвечали невыспавшиеся сотрудники. - Очень хорошо…

Причем, что удивительно, вчерашний диссидент и ниспровергатель, выставив вперед ухоженную бороду и энергично поздоровавшись с завлабом за руку, тепло поинтересовался:

- Как отдохнули, Геннадий Николаевич?..

6. Продолжение: нас много

Геннадий Николаевич напоминал среднеазиатского партийного начальника не очень высокого ранга - он был тучен, энергичен, сед, а в не то прищуренных, не то раскосых (Средняя Азия же…) глазах его светились хитрость и практический ум. Вних не было одного - настоящей силы и настоящей жестокости. Поэтому Геннадий Николаевич в свои 55 оставался простым завлабом, хоть и в Москве, в отличие от своих однокашников по ВПШ * из Ашхабада, пробившихся в руководство и ставших настоящими баями, ибо, увы, чтобы добиться чего-то в жизни - иногда ко мне приходит эта мысль и я гоню ее, но чтобы чего-то добиться, увы, нужно быть жестоким и когда надо и, главное, не надо, бить без пощады. И даже своих…

- А своих-то зачем?

- Чтобы чужие боялись.

Лисички с чудесным рыжим мехом беспощадно едят не менее чудесных белочек и даже беззащитных цыпляток, лисичек ест миша и волчок, мишу и волчка убивают на шапку охотники, охотников ест водка и инфаркт, большие рыбы пожирают маленьких, щука - карася… Хотя это нехорошо и скрыться от этого можно лишь в монастыре на вершине горы, что виден с шоссе в ясную погоду…

Но и там может попасться козел-сосед по келье (простименя, Господи!) или баран-настоятель (еще раз прости!) и не даст забыть так называемое положение вещей (латинский алфавит) или кузькину мать (кириллица), так что и там, выходит дело, даже там - спрятаться невозможно.

Впрочем, может быть, мне повезло, а может быть, подобное приходит к подобному - на всякий случай стучу по дереву - я отчасти смог.

Спрятаться.

Все же - как мудро все устраивает Господь. Я оказался, как поет бывший рок-музыкант Макаревич, не один. Это серьезное убежище.

Оказалось, что в лабораторииесть еще один тайный бездельник, слушатель любительского органного класса при МГУ, “композитор”, любитель музыки семьи Бах, владелец настоящего электрического клавесина производства ГДР (стоил 700 рублей! - в 1982 году!..) и старший инженер-технолог в миру. Звали Валера.

Нет, без вмешательства высших сил тут все же не обошлось. Ну почему скажите, почему слушатель органного класса МГУ оказался именно в моей, а не, например, в соседней лаборатории?..

Как я уже сказал, “композитора” звали Валера. Если полностью: Кузьмичев Валерий Михайлович. Ну а мы для солидности и пущей художественности, на европейский манер, далее будем называть его - В.

В. был старше меня лет на пять. Тогда это было ощутимо, пять лет трудового стажа, в армии бы сказали - “дед”… Я часто его вспоминаю и, как персонажи из телевизионного “Поля чудес”, дорвавшись до аудитории, напряженно глядя в камеру, не премину передать ему привет и благодарность.

За что? За то, я уже сказал: он показал мне, что я не один.

Не один. Не один такой… чудак на букву “м”… Гарри Галлер, Адриан Леверкюн.

Какой?

Ктоне работает, как положено, а положено-то (куда, на какие весы?) - немного, всего-то ничего, ну хоть вид сделать…

Да вообще не такой,как все! Неужели надо расшифровывать!..

Не может прийти на работу вовремя, а ведь это такой пустяк. Ну что дают эти 15 - 20 минут, ну полчаса, мы же взрослые люди!.. Не идет в аспирантуру, когда есть все возможности и голова, и хороший диплом, другие-то хотели бы, но уних нет ни головы, ни диплома, ни возможностей, а у этого есть, но он не идет… Что, так и будешь сидеть на 140, ну пусть 180 старшеинженерских рублях всю жизнь?.. Не идет.

Не ведет комсомольской работы - опять же хотя бы для виду, как все, что в этом такого, ведь если бы даже из безобидного институтского комитета цыкнули бы разок, то сразу бы стал вести как миленький, а если так, то чего из себя корчить принципиального?!.. При этом занимается черт-те чем, музыкой, да? - когда нет никакой надежды - на что надежда-то! - что вдруг откроют, случайно встретят, прочтут, сыграют, ужаснуться: а мы то не знали!.. кто это?! где ж вы были?! приведите!..

Зато, забегу немного вперед, какое удовольствиеиз этой якобы “жопы”, как сейчас бы сказали, андеграунда, из своей отщепенской норы неожиданно сунуть жирный кукиш под нос - всем окружающим нормальным людям - НАТЕ!

На Западе этим “НАТЕ!” мог бы быть выход книги или пластинки - “а на следующее утро он проснулся знаменитым” - у нас же тогда такие номера были абсолютно исключены.

И, кстати, сейчас тоже - потому что тогда было невозможно, а сейчас всем плевать - на “книгу”, на “песню”, “пластинку” или “статью в газете”, нужна поддержка, крыша, бабки, раскрутка, пиар, вот если бы проснуться депутатом, полковником милиции или членом совета директоров Газпрома, вот тут бы “все” ахнули: ничего себе… кто это?!

Но все равно тогда тоже оставалось кое-что, кое-какие мины на дорогах: взять и вдруг поступить, пройти через стену хотя бы в соседнюю комнату - во ВГИК, в ГИТИС, в Щуку, Гнесинку или Консерваторию, не говоря уже об эмиграции, отъезде на ПМЖ, к мифологическому троюродному дяде - в Израиль или США. Но это уже в виде нокдауна - всем и на худой конец.

3-е замечание по ходу

Повторю еще раз для упоминавшихся где-то выше молодых, кислотных, свободных господ: понимаете, возможно вам сейчас эти “проблемы” кажутся смешными и совершенно надуманными, но тогда в моем (признаю) 100 % советском сознании было 2 легальных вида-способа существования: пользуясь терминологией 60-х - 70-х и очень грубо: “физики” и “лирики”.

А поскольку в заветные “лирики” я сразу не попал и даже не пытался попасть из-за абсолютной того невозможности (ну кто бы меня, пусть даже очень хорошего мальчика Сережу, взял в 1979 году, скажем, на журфак МГУ, не говоря уже о Литературном институте (это просто смешно) и, главное, с какой стати?!), то мне, личности внутренне очень несвободной (несмотря на все вышеприведенные вариации на темы Генри Джеймса и Джеймса Ласта), оказалось очень трудным плыть против общего течения, разрешить себе просто бытьнемного другим (сегодняшняя идея: рвануть на журфак какого-нибудь провинциального универа!), и я пошел в “физики”…

Честное слово, в душе я иногда чувствовал себя почти “вредителем” или “шпионом” из тридцатых годов (такова была энергетическая сила стада!), и “композитор” стал в этой связи просто находкой - практически первый раз вжизни явстретил человека, хотя бы немного похожего на себя.

Еще раз без всякой иронии: спасибо, Валера.

7. Продолжение: музыка семьи Бах

Был тогда в магазине “Мелодия” на Маяковке, на втором этаже, нотный отдел. Так вот, два раза в месяц, в дни зарплаты и аванса композитор ездил туда с большим портфелем. Толстые, бледно-зеленые, салатовые, голубые нотные тетради. Он набивалими полный портфель. Рублей на 50 - 70 (советских!)… То есть на треть зарплаты. Справка для юношества: бутерброд тогда стоил 15 копеек.

Это он открыл дляменя: Карл Филипп Эммануэль Бах, младший, любимый, самый легкий и самый радостный сын, очень близкий к итальянцам, просто даже и не немец какой-то; Вильгельм Фридеман, самый старший и самый талантливый, но с невероятно тяжелым характером, мучил и позорил семью, отца (где ты, неизвестныймне тогда Фрейд?), пил, оставив жену с детьми, скитался…

Наказание не замедлило воспоследовать: однажды, сильно напившись (вы представляете, ночь, Германия, восемнадцатый век, черные булыжные мостовые, островерхие крыши, ветер крутит снежные вихри на этом булыжнике), он замерз ночью, начьем-то заднем дворе, на навозной куче.

В этом месте В. обычно смеялся, улыбался и я, мы давали понять, что понимаем иронию судьбы, ценим ее юмор, мы смеялись, стоя на институтской лестнице, В. было 29, мне 24, вольно нам было смеяться, кстати, только сейчас, спустя 14 лет, весенней ночью 98-го, набирая эти строки, я понял вдруг, почему именно на навозной куче - так сказать, физический, феноменальный контекст божественного смеха - вы, впрочем, наверное, тоже поняли, и без моего перевода, конечно: там было просто теплее, теплее, от навоза шло тепло, вот и всё, и сын знаменитого композитора лег туда, где было теплее, не разобрав спьяну, что это навоз, ха-ха-ха…

Кстати, “композитор” немного знал немецкий, выучил, чтобы разбирать нотные записи, иногда он переводилмне их. Некоторые я запомнил .

Например, “Из бездны я взываю к тебе” или“Только на Тебя, Боже, моя надежда”, а теперь слушайте музыку.

Тогда, одно время, я, кстати, даже собирался писать что-то “музыкальное”, делал какие-то наброски, я стал здорово (по отношению к абсолютному нулю) разбираться, мог даже объяснить, а иногда казалось, что и услышать стили исполнения - чем, например, отличались немцы от французов или маэстро органа Гродберг от маэстро органа Ройзмана. Но особенно меня заинтересовала судьба, а точнее - однажды рассказанная история органного мастера В., чеха по происхождению, ведущего межфакультетского самодеятельного органного класса МГУ, где В. на правах вольнослушателя учился…

Я всегда очень интересовался историями в лесковско-, я бы сказал, купринском духе, всеми этими левшами и гамбринусами, золотое клеймо неудачи,как говорил американец Шервуд Андерсон, меня интересовали изобретатели вечных двигателей, доморощенные и непризнанные гении, незадачливые поэты или строители никому ненужных (ключевые слова) гигантских зданий, мне всё хотелось разглядеть тот механизм и, главное, ту задачу, которую решает господь Бог, все создавая и создавая этих персонажей и вознося одних на вершины мыслимого человеческого успеха, а других, как в кривом зеркале, при большем, том же или почти том же таланте, оставляя внизу в виде смешных, нелепых или озлобленных чудаков.

А поскольку В. исправно снабжалменя многочисленными подробностями и деталями, “музыкальная повесть” складывалась сама собой.

Я приведу здесь ее дайджест, коротко, и поскольку записей того времени у меня сейчас нет под рукой, то имейте в виду: это будет, так сказать, современная редакция.

ПОЕЗД ПРАГА - МОСКВА

Представьте себе, что некто все время(или нейтральнее - часто) оказывается рядом со знаменитостями. Например, если он живет в Праге, то Пражскую консерваторию он заканчивает в один год со знаменитым Н., ему прочат большое будущее, Н. даже дарит его своей дружбой, но тут в Европе начинается война, Н. успевает уехать, случайно, всего за год-полгода до ее начала он получает ангажемент в Англии, а наш герой, которому тоже где-то что-то предлагали, пусть не в Англии, а где-то в Латинской Америке, кажется, в Мексике, остается.

У него очень неплохие перспективы - какая Мексика? Он работает в оркестре Пражской оперы, у него уже семья, ребенок, вокруг чудесный родной город, зачем уезжать, ну кто же всерьез может допустить, что все - что бы там ни писали в газетах, - все перевернется за 1-2 месяца, и он, разумеется, остается - как оказывается, остается на всю жизнь.

Сейчас, когда я пишу эти строки, Москва в очередной раз полна слухами о возможном военном перевороте, и, сидя за столиком недавно открывшегося летнего кафе на Страстном бульваре, я очень хорошо понимаю, каким невероятным бредом в духе чапековской “Войны с саламандрами” могло в 1937 году показаться то, что произошло с Чехословакией в последующие 40-50 лет…

Не знаю, откуда это взялось, может быть случайно виденные и потом забытые открытки, а может запомнившиеся с детства рассказы моего деда о Братиславе (какая разница для русского уха и ума - Прага, Братислава), куда он часто ездил в гости к однополчанину в 70-х годах, но я до сих пор думаю, чтомне очень удалась сцена первого прихода возлюбленной и будущей жены моего героя в меблированные комнаты над Влтавой, которые он,как мнепоказалось, обязательно должен был снимать в 1934 году…

Далее следовал Мюнхен, “Независимая Словакия”, оккупация - сначала немцы, потом русские, неправильная оценка исторической и собственной ситуаций и своего места в них - в 1946 году наш герой вступает в коммунистическую партию и одновременно, как и положено в такой истории, влюбляется в переводчицу из русской комендатуры.

Далее он расходится со своей первой женой и в 48-м году оказывается в Москве, где ему устpаивают один или два концерта в Большом зале Консерватории (! - впрочем, ничего особенного, у жены оказываются влиятельные родственники), а в 49-м дорого платит за любовь и иллюзии (или конформизм): летом 49-го его арестовывают как иностранного шпиона и отправляют в Сибирь.

Впрочем, ирония, “хрустальный смех” слышится и здесь: пять лет он проводит под Иркутском, занимаясь угледобычей открытым способом в месте, которое на геологическом языке называется “Канским амфитеатром”. Неплохие гастроли для Пражской консерватории… Впрочем, еще не финал: в лагере он сильно повреждает ногу, да так, что ножные регистры органа становятся для него недоступны. В 55-м его реабилитируют, он возвращается, но, разумеется, не домой, в Прагу - ну кто же его отпустит, а в Москву…

Финальная сцена “повести” досих пор кажетсямне очень удачной, хотя и несколько вялой.

Вот она:

Однажды Учитель попросил В. зачем-то прийти к нему домой. Я уже не помню, зачем - то ли это был обычный урок, то ли В. должен был что-то принести, выполнить какое-то мелкое поручение. В. все сделал, но почему-то пришел раньше назначенного срока. Или маэстро опоздал. И В. некоторое время болтался возле его дома, во дворе. Обычный московский двор начала 80-х годов, кажется, район Кунцева: детская площадка, качели, гаражи, скамейки…

И вдруг В. увидел своего учителя.

Это тоже надо петь.

Сначала я просто не узнал его

Говорит В.

Я же всегда видел его в помещении

причем, в университетской аудитории

без верхней одежды

а тут он шел в шапке и куртке

с каким-то чемоданчиком

как у слесаря…

Я и принял его сначала за слесаря

за сантехника точнее сказать.

А ведь он учился с…

То есть “смысл” если он есть в чем:

Боже помилуй…

Родиться в Праге

учиться с …

играть в Пражской опере

гулять по набережным Влтавы

а потом раз - и всё:

всё переворачивается вверх дном:

война оккупация немцы русские

Прага, Берлин, Москау, Иркутск …

И потом

через 40 лет

вот так идти с чемоданчиком

по московскому двору

где-нибудь в Кунцево…

Надеюсь все же, что неожиданное оптимистическое (тьфу-тьфу) завершение века застало учителя В. в живых и он благополучно уехал в 90-х на историческую родину, догуливать и додумывать во время прогулок по-над Влтавой то, что не додумал в 30-х.

Вывод?

То есть о чем предположительно мог бы подумать органный учитель В. во время своих прогулок?

Никогда не надо отчаиваться?

Не знаю. Осторожнее надо быть.

Вот: НАДО БЫТЬ ОЧЕНЬ ОСТОРОЖНЫМ.

Очень. История - опасная штука.

Послесловие

Заканчивая эту главу, дополнительно могу сообщить: я “проработал” в “институте нефти” 4 года и, несмотря на то, что это было очень далеко и приходилось очень рано вставать, уходить не хотелось. Хотя и завлаб Геннадий Николаевич, гад, периодически приставал:

- Почему вы ничего не делаете?!

- А почему я должен что-то делать?! Я не для этого пришел на Свет!.. Так, кажется, говаривал Камю?..

- Какой Камю?! Где отчеты за прошлый квартал?

… Кстати, если бы приставал только Геннадий Николаевич!.. Такие же парии, как и я, сотрудники, не могли удержаться:

- У Сережи обед длится полтора часа вместо 45 минут, хе- хе-хе…

Не мог понять: ну им-то что?! Стадо…

8. Из записи третьей: академия наук

Здесь наше повествование делает плавный поворот, и мы вместе с немногочисленными зрителями видим медленно возникающий за этим поворотом старинный особняк в центре Москвы с окнами на Зоопарк и прибитую на чугунных воротах табличку:

Институт Исследований Кое-чего Академии Наук СССР.

А?! Вот она, долгожданная тихая гавань, мечта поэта. Какой там Лос-Аламос!.. Вот где можно лечь, как в песне, на дно и там, на дне, в окружении мигающих приборов, водорослей и милых, интеллигентных людей, спокойно приезжая к 10 - 11 утра, тихо создать что-нибудь замечательное, отвратительное, с правозащитным, антисемитским, садо-мазохистским, постмодернистским и любым другим, по вкусу, душком.

Но, увы, не тут-то было… Моя борьба за свою свободу(или всего лишь за свободную самоидентификацию? Это далеко не одно и то же…) продолжалась.

ПЕРВОЕ ВСТУПЛЕНИЕ: ЛИТЕРАТУРА

Как и всё в моейжизни, этот, в общем-то серьезный шаг, был предпринят отчасти назло кому-то, отчасти не всерьез, а отчасти просто в полубессознательном состоянии.

В то время у меня была подруга, скажем так - немного старше меня. Пользуясь случаем, замечу: хорошая была женщина, даже очень хорошая, но у наших отношений был один не то чтобы недостаток, одно “но” - двое взрослых детей.

Русская жизнь, увы, не очень балует русских женщин, и мое скромное (на первый взгляд) поведение очень нравилось моей Наталье, особенно после печального опыта первого замужества. Ее бывший супруг сильно пил. Нравилось и понравилось настолько, что она решила, несмотря на разницу в возрасте и упомянутое “но”, выйти заменя замуж.

А поскольку в нашей семье уже были не очень хорошие примеры подобных браков (например, моя тетка вышла замуж за своего студента и потом бешено ревновала его), то я решил уклониться. Естественно, что мое решение не могло, в конце концов, не вызвать напряжения даже в наших, очень хороших отношениях. И в одно прекрасное весеннее утро, собираясь ехать от меня в свое Северное Бутово и в очередной раз совершая бесполезный променад до ближайшего метро, выслушав мои рассуждения о будущем триумфальном поступлении на Высшие режиссерские курсы или даже в Литературный Институт, моя подруга вдруг с раздражением заметила:

- Ах, - сказала она, - ты никогда не сделаешь этого. Я слышу о твоих намерениях не первый год!..

Разумеется, я понял, что она имела в виду. И поскольку по существу отвечать не мог, ответил по форме. Собираясь уже действительно не первый год поступать в упомянутые учреждения (я смутно чувствовал необходимостькак-то узаконить свое “безделье”) и откладывая это решение ввиду, как мне казалось, собственной творческой некондиции, я тогдаже решил:

- Ах “никогда”?! Ладно же…

И стал собирать рукописи.

И чудо: спустя каких-нибудь два - три месяца после этого разговора, сдав рукописи в приемную комиссию, как было сказано на официальной вывеске…

Литературного института имени А. М Горького Союза писателей СССР

(А?!..)

…уже пил портвейн в ближайшем кафе “Аист” с одним поэтом (!), поступавшим вместе со мной, а еще месяца через три, пройдя конкурс рукописей 30 человек на место и, в общем формальные, вступительные экзамены по принципу “чукча не читатель”, был принят. И не куда-нибудь, а на отделение прозы…

Впрочем, для нашей самой читавшей (тогда) страны, конкурс 30 человек на место в единственный вуз, где делают писателей - это, наверное, немного. И все же подчеркиваю без всякой иронии:

Я поступил туда а) будучи евреем, б) без всякого блата.

Тогда (в 1987 - м году) это было просто удивительно.

Измонографии “Юность товарища Сергеева”, хранящейся в Центральном Музее Революции:

“…Возможно в этом событии сыграли роль набиравшая силу Перестройка (вероятно, это был первый не-блатной и не-идеологизированный набор), случайное отсутствие нашего героя на первом - тет а тет - собеседовании, где будущий творческий руководитель, ярый почвенник и антисемит-теоретик с 20-летним стажем* мог бы без свидетелей оценить бакенбарды и профиль нашего героя и принятьтихие и адекватные меры, и, разумеется, главное: искренняя любовь товарища Сергеева к России и русской литературе…”

Исследователь прав, до поступления в Литинститут и до знакомства с людьми, делающими это профессионально, я очень любил нашу страну, а также Аксакова, Пришвина, Гоголя и Есенина, о чем не преминул косвенно упомянуть в своих конкурсных сочинениях и прямо сказать высокой комиссии, куда в те годы уже входили так называемые либералы - типа, например, полумифологического Битова, и этим, как я понимаю, подыграл им и одновременно умилил своих врагов: надо же, еврейчик, а наших любит…

Дело в другом. Придерживаясь магистральной темы нашего сочинения и анализируя все эти события, нужно сказать:

Самое главное вмоем поступлении в Литинститут,при том что это заведение безусловно можно считать почти 100 % профанацией и при том разочаровании, что ожидаломеня позднее - это был, разумеется, первый литературный успех, но еще главнее, напишу даже с большой буквы, самое главное - это была первая Индульгенция, первое в моей жизни тихое обещание Разрешения Ничего Не Делать. Ведь члены творческих союзов, писатели, а мне мерещилось впереди уже и это, каждый дурак знал: имели официальное право не работать…

НИЧЕГО НЕ ДЕЛАТЬ.

А?!

Впервые вжизни я получил (правда, нетвердое) обещание официального права на это.

Вот. Это было сильно. Неважно, что шарм, точнее авто-шарм происходящего длился всего несколько недель, до первого, так сказать, “творческого семинара”, на котором, сильно испугавшись от неожиданности, я стал свидетелем спонтанного (впрочем, возможно, я опоздал и не видел начала, которое все объяснило бы?..) разгрома нашим маэстро творчества Константина Паустовского (я не поклонник Паустовского, но так и не понял тогда: почему именно его?). Неважно, что первая же новая, клюнувшая, как я понимаю, на 50 % на звание литератора любовница подарила мне банальный триппер, в чем безусловно также был указующий перст судьбы, до сих пор, кстати, полностью не осмысленный…

Важно было другое: наконец-то я мог со знанием дела зайти в красный бар “Марс” на 2-м этаже (remember?), у гостиницы “Националь” и спокойно, имея право, залезть на высокий вертящийся стул у стойки и дуть свой “Шампань-коблер” под Джеймса Ласта хоть весь вечер…

Теперь я имел на это право.

Но, увы, общественные перемены, с одной стороны, приведшие товарища Сергеева в Литинститут, с другой привели то ли к временному закрытию вышеупомянутого заведения, то ли к тому, что в тот год оно потеряло, сколько? - две трети точно - своего очарования, так как странно, но я даже не вспомнил о нем ни в тот момент, ни позже. А может быть (первое дуновение будущей бури), у меня просто уже не было денег? Или “Шампань” подорожала?

Жаль, не помню.

Зато - пусть это мелко, но я же сказал, заячья борьба - заместитель директора (вслушайтесь: заместитель директора! института нефти - в подчинении около 300 человек), к которому я пришел подписывать, по-моему, отпуск на экзамены в Литинститут, или какую-то характеристику туда же, - неважно, важно то, что запрос был на официальном бланке Союза писателей (!)и, увидев этот бланк, Первый Зам Директора, встал из-за своего огромного стола с тремя телефонами и, приятно поклонившись, пожал мне руку.

- Мы и не думали, что это у вас так серьезно, - сказал он.

И во мгновение ока из обыкновенного бездельника и наверняка известного администрации молодого козла, страдающего в общем, х..ней, с которым непонятно, что делать, я превратился в сакральное на святой Руси существо, благо год был еще 1987-й, я стал Писателем…

Зря я оттуда вскоре ушел, скажу я вам по недолгом сегодняшнем размышлении, еще раз - далеко было, конечно, ехать и рано вставать, но надо было хоть немного насладиться первыми плодами своей первой маленькой Победы, долгожданной “законностью” своего безделья… Уж теперь-то, наверное, мне бы разрешили опаздывать. Хотя бы первое время…

Увы. Не подумал.

Все мечты исполняются, вот что я вам скажу, но исполняются слишком поздно, к тому же предложение о переходе в Академию Наук было слишком соблазнительным, и согласился я на него, когда ещени о какой победе на литинститутском конкурсе речь не шла.

Сравните еще раз: метро Юго-Западная, с 8.15 утра до 17.15 вечера, и метро Краснопресненская, то есть от меня 2, а не 10 остановок на метро, нестрого с 10.30 до максимум 16.00 - есть разница?..

Плюс академический флердоранж: я же все-таки хоть немного, но был и технарем, хоть через “не хочу”, но закончил технический вуз, а для естественника что может быть престижнее, чем Академия Наук?

Эх…

Самое главное: ведь только так вроде бы могла наладиться жизнь…

Как это странно совпало: Литинститут и упоминавшееся выше здание с видом на Зоопарк - видимо, где-то сдвинулиськакие-то пласты или что-то в этом роде, знаете, когда в жизни происходят, может быть, не очень осознанные и не сразу замеченные, но важные и, главное, почти одновременные перемены…

ВТОРОЕ ВСТУПЛЕНИЕ: ПЕРЕЧЕНЬ ОБИД

Наверное, надо отмотать пленку еще немного назад и сказать, грустно глядя на латунную академическую табличку, что моя мама, которая там работала, не зря долго опасалась устраиватьменя к себе - все-таки унее было какое-никакое доброе имя и научная репутация, а мое стремление к правде и свободе на каждом рабочем месте уж кому-кому, а ей-то было хорошо известно…

Но когда дитя было подвергнуто тяжелой и недоброжелательной процедуре трудовой аттестации с угрозой перевода на производство, тут уж матушка стала обзванивать знакомых.

Помните такое андроповское изобретение? Аттестация. Первые, как сейчас ясно, конвульсии заваливающегося на бок государственного дракона. А именно в это время,как известноиз специальной литературы, он особенно опасен…

И случайно находившийся в ее комнате пожилой профессор вдруг откликнулся: а я как раз ищу молодого специалиста. Бедный, наверное он решил, что яблочко от яблони падает недалеко. Бедный…

Но вот что интересно, еще на минуту вас задержу: из этой аттестации, из этой сталинской по духу и никчемной по сути херни, слава Богу, ничего не вышло. Кроме разве что небольшой нервотрепки, ха-ха-ха…

В нашем отделе (я уже писал, 300 человек), перемазавшись с ног до головы в соплях, сократили четверых - и тех “по возрасту”, и только наш завлаб, в целом безобидный человек, как я уже говорил, мелкий хищник из пустыни Кара-Кум, решил вдруг показать зубы… Даже не хищник - суслик!.. И на ком - на божьей пташке, на молодом специалисте, надежде русской словесности, бездельнике по призванию (раскусил,гад… впрочем, за три года моей работы - не раскусить было, конечно, невозможно) - на мне!

Решил отменя избавиться или вздрючить на худой конец.

Гад. Еще раз.

И тут позвольте не без гордости сказать:

- Не вышло!..

Не знаю, впрочем, что здесь сыграло первую скрипку: трения наверху, в нашем случае честолюбивого Геннадия Николаевича с отдельским начальством, человеколюбие последнего плюс моя молодость или небольшая военная хитрость, на которую я пошел перед лицом опасности и высокой комиссии и за которую мне до сих пор стыдно.

Правда, немного.

Сейчас расскажу.

Дело в том, что в нашей “амбулатории” среди прочих персонажей, заслуживающих внимания, работала одна занятная личность, мимо которой я просто не имею права пройти молча. Безотносительно к сюжету с “аттестацией”.

В принципе, по справедливости, если таковая существует, наверное, это он, а не я, должен был бы работать в академическом институте. Причем, с рождения. Особенно, если следовать образу “советского ученого”, разрабатываемого нашим кинематографом. Вид: малахольный мечтатель. Подвид: рваные штаны.

Возможно, я говорю зло, но мне мешает его истовость и отсутствие чувства малейшей самоиронии. Наверное 100 лет назад это было бы настоящим научным подвижничеством, но в советских декорациях нашей лаборатории все выглядело карикатурой и анекдотом.

А может быть, между мной и им было что-то общее и я его просто боялся? Боялся стать таким. Поэтому говорю так зло? Сделаю еще несколько набросков.

Представьте себе очень тучного высокого господина в очках, седовласого, лет 55, с ширинкой, пардон, и карманами коротких, едва достигающих верхней кромки носков брюк, зашитыми на живую нитку. Плюс с короткими рукавами, типа школьного, пиджак, заношенное советское драповое пальто и столь же заношенная кроличья ушанка.

Конечно, убожество материального положения так называемой “интеллихенции” в советское время - общее место, но подавляющее большинство пыталось сохранить минимальное достоинство и человеческий облик - хотя бы во внешнем виде. Здесь же все это было зашито на живую нитку и отброшено за ненадобностью.

Плюс элементы драмы в так называемой частнойжизни. Григорий Петрович (так звали героя) жил один с очень пожилым отцом где-то в новостройках за Ждановской, в коммунальной квартире, на очень скромный оклад, научной степени у негоне было, семьи не было, подруги не было (этокак-то сразу становится всем известно), кажется где-то были взрослый сын или дочь, навещавшие отца примерно раз в году.

Кстати, институт (или система) расправилась сним очень жестоко: спустя лет шесть-семь после описываемых событий, в разгар “реформ”, я встретился с кем-то из наших в метро на Смоленке. Во время настоящих сокращений в 90-е годы его уволили одним из первых, хотя работник он был очень хороший, ведь кроме науки (не поднимается рука поставить кавычки) у него в этойжизни ничего и никого не было, может быть, разве излишняя самокритичность, но это же не порок…

Наиболее вероятноймне кажется версия, что его уволили просто за внешний вид, хотя, конечно, в глубине, я думаю, было то же самое, что у меня: раздражение от несоответствия моменту.

Возможно, кстати, что я действительно просмотрел исчезающий типаж: настоящего ученого, дервиша, саману, отшельника, человека, поднявшегося над житейской суетой, презревшего условности, очередного Николая Федорова или какого-нибудь героя Андрея Платонова, но…

Я же говорю: он меня раздражал.

Размышляя мимолетно на эту тему, замечу, что в любой системе, даже самой либеральной, видимо, лучше (безопаснее уж точно) быть диссидентом - маргиналом, чем адептом, так как, увы, общеизвестно, что беспощаднее всего Система бьет по своим. Даже по самым своим.

Кстати, интересно, никто не интересуется, почему по своим? Какая тут зоопсихология?

Ну это всё теория, которая, мой друг, суха, а древо жизни зеленеет. И, так сказать, “на практике” я поступил следующим образом.

Когда высокая аттестационная комиссия, ознакомившись с отвратительной характеристикой, которую мне дал Геннадий Николаевич, формально спросила:

- А кто у вас научный руководитель?..

Я наивно и (честное слово!), ничего не подозревая, назвал Григория Петровича.

(А его действительно назначили моим руководителем, когда убедились в моем трехсотпроцентном нежелании трудится. Потому что 1) каждому молодому специалисту в те времена был положен научный руководитель и 2) в моем случае любое “руководство” превращалось в чистой воды фикцию… И я так понимаю, что наш Геннадий Николаевич как человек не без чувства юмора решил довести дело со мной до логического конца - то есть полного абсурда…)

Но то, что было очевидно для Геннадия Николаевича, было не очевидно для аттестационной комиссии. Напоминаю, все происходило где-то за полгода до бумаги из Союза Писателей. И члены комиссии переглянулись…

- Ну знаете, - сказал моему завлабу заместитель директора, - так нельзя! И вы еще чего-то хотите от молодого специалиста! Это, извините, чучело?! Разве можно так работать с кадрами!

И он даже немного распек (при мне! при других членах комиссии!..) Геннадия Николаевича.

Наверное, по честному надо было заступиться за Гришу, как мы его называли между собой, сказать, мол, не в нем дело, все же он был отчасти свой, тоже “художник”, но только “внутри церковных стен”, а я “во вне”, но я промолчал и тихо покинул зал аттестации.

Что интересно, но после этого случая наш заведующий стал смотреть на меня с уважением и по большому счету отстал от меня - по-моему, он решил, что вся комбинация была подготовлена мной заранее.

Повторяю, честное слово, нет. Случайно вышло.

Продолжаю свои этнографические записки.

Важное место в системе институтского быта - да,мне кажется, и в жизни всей страны, - как и положено в муравьином царстве, занимали ОПОЗДАНИЯ. О, опоздания были отдельной песней. В системе всеобщей профанации был очень важен формальный ритуал и так называемая “ответственность”. Опоздания назывались - “безответственность”… Причем,как и положено в малине, воровать надо было по-крупному, самой страшной была незначительная задержка, минут на пять, максимум десять, за нее строго наказывали, потом кадровик уходил пить чай.

Приехав однажды почти вовремя (ну, минус две - три минуты) и из упрямства не став ждать (чего тогда торопился?), я стал свидетелем унизительных объясненийкакой-то сотрудницы, как ее что-то (на пять минут?!) задержало в детском саду. Помню ее счастливое лицо, когда ей милостиво кивнули - идите… Самое безопасное было прийти позже на час и более, а лучше к обеду, тогда на вас вообще никто, кроме ревниво курящих на лестничной клетке товарищей по работе, не обращал внимания…

Так бы мне (и всем, и всегда, и везде) и делать, но постоянно приходить на час позже считалось некрасивым, именноиз-за этих товарищей по работе, потому что получалось - что же они как дураки ходили к восьми, а ты как белый человек выспался и пришел к полдесятого?!

Разумеется, можно было бы договорится об очередности, но тогда надо было договариваться всем, а ужас стада и рабства состоит в том, что часть особей несет свое ярмо мало того что добровольно, но еще и с гордостью…

И мне приходилось, ежедневно приходя позже минут на двадцать пять, хотя бы для того, чтобы не идти к дверям в серой, не выспавшейся, угрюмой или нервно оживленной толпе, лазить через институтский забор. Благо это было давно и сил у меня тогда было много.

Впрочем, я был не одинок и однажды лез через забор с однойизсамых принципиальных в вопросе “дисциплины” наших сотрудниц. Помню ее совершенно счастливое лицо, когда эта 47-летняя дама в туфлях на высоких каблуках при моей поддержке весьма лихо преодолела полосу препятствий и, как девочка, в без пятнадцати девять (через полчаса после начала!) вихрем промчалась на свое рабочее место. И ее никто не заметил!..

Она даже, правда не глядя в мою сторону, поблагодарила меня…

Где была ее принципиальность, ожесточившись, спрашиваю я себя сегодня? Она должна была сама явиться с докладной в отдел кадров и потребовать собственной публичной порки или, на худой конец, наказать себя сама!..

Что впрочем, она, возможно, и сделала. Дома…

А белорусские леса моего сопротивления - СЕЛЬХОЗРАБОТЫ?!. Я не противоречу сам себе - не темная и сырая овощная база, а именно сельхозработы на полях, на открытом воздухе. Наш институт, поскольку он был официально приписан к области (а может быть, благодаря заботе начальства), имел одно преимущество перед горожанами - нас не заставляли в колхозе жить, а ежедневно возили туда и обратно. Лафа эта начиналась в середине мая и продолжались с перерывами почти полгода, аж до ноябрьских праздников…

Самым неприятным видом научно-сельскохозяйственной деятельности был, конечно, осенний сбор урожая. Во-первых, холодно. Во-вторых, поскольку всё хотя бы условно употребимое в пищу хомо сапиенс колхозники забирали сами, то научно-технической интеллигенции доставалось абсолютно ненужное - нас отправляли собирать кормовую свеклу.

Но и в этом копании в мерзлой, а иногда и обледенелой земле была своя прелесть. Рабочий день на полях начинался на час-два позже, чем в институте, а кончался на полтора-два часа раньше, засветло; кроме того, еще раз, вы все же находились на свежем воздухе (тепло одеться - и холод не страшен), а главное, подняв голову от борозды, вы видели уходящие вдаль голые поля, чреду белеющих берез на переднем плане и быстро бегущие над всем этим серые и агатовыеосенние облака. Простор был необыкновенный, какой бывает только поздней осенью, лужи на дорогах покрывал первый хрустящий ледок, ваша душа очищалась, хотелось читать стихи и поскорее отразить все это на бумаге.

Что-нибудь, как у Бунина:

“Ледяная ночь, мистраль, он еще не стих, вижу в окна блеск и даль, гор, холмовнагих…”

А, красиво? Люблю его. Особенно стихи.

После трудового дня в институте, вроде ничего особенногоне делая, вы приезжали в город, чувствуя себя, как выжатый лимон, а здесь вы выходили из метро пусть усталым физически, но морально, пардон, нетронутым…

Часто мы заканчивали часа в три, впереди был практически весь день, на улице было еще совсем светло, это же удивительно, освободиться, когда на улице совсем светло… Я медленно шел домой через парк от метро, дома ждали обед, книги и пик служивой, чиновничьей свободы - дневной сон…

Боже, в сегодняшнем своем прекрасном и свободном далеке я не слишком часто пью этот божественный нектар, а что может быть лучше тихого дневного лежания под одеялом под медленно падающий снег (или дождь, или нежаркое московское солнце за окном) и знания, что все остальные в это время - на работе…

Плюс три восклицательных знака.

Но самым лучшим временем для сельскохозяйственной борьбы было, конечно, лето. Особенно если вы не валяли дурака, не задирали нос (я не для этого институт заканчивал!..), а записывались сразу, на весь сезон (заканчивал… - не заканчивал… - какая разница!), на самую, как говорится, шару. Хорошо конечно, если рядом с вами были опытные люди, которые могли посоветовать, куда лучше записаться: на косьбу, вечную стройку коммунизма - институтского пионерлагеря - или на образцовую молочную ферму, зачем-то построенную в те годы в Подмосковье по спецзаказу (заказу чьему? - ЦРУ?) не то шведами, не то голландцами.

“Композитор” посоветовалмне косьбу. Во-первых, можно немного заработать, потом эти движения рук и грудной клетки очень полезны, т.е. общефизическое оздоровление, а также вольный ветер на полях способствуют творческому …

- Не знаю чему, но чему-то явно способствуют, - сказал “композитор”, считавшийся однимиз лучших косцов в институте (говорили, что даже в министерстве), и дело было решено.

И здесь у меня перед глазами возникают пейзажи, которым позавидует любая открытка: зеленые и зелено-желтые, поросшие сурепкой и купавной поля, перелесокна заднем плане, банальный жаворонок наверху, растрескавшаяся от солнца земля, запах сухой травы, в которую вы падаете навзничь и она оказывается у самых ваших глаз, а над всем этим огромное, высокое, выцветше-голубое, без единого облачка небо Аустерлица.

Что, скажите мне, что человеку еще надо?

Почему-то вспоминается какой-то удивительный почти что сон.

Жаркий день, нас привезли на поляну у небольшой реки в дальнем Подмосковье. Почему туда, никто не понял. Автобус ушел, работы было немного, мы быстро выполнили план и разбрелись кто куда. Я и одна девушка - сгребальщицаиз отдела добычи не помню чего тихо двинулись по тропинке, идущей вдоль реки. Беседуя, мы незаметно зашли довольно далеко. У какого-то поворота я, наконец, оторвался от юной собеседницы и, движимый неясным волнением, огляделся.

То, что я увидел, заставило меня на время забыть обо всем.

Река медленно шевелила свисающую с берега густую траву, синие с чернильными крыльями стрекозы, вспугнутые нами, едва шевеля крыльями, неподвижно стояли в воздухе у самой воды. Вода была такой прозрачности, что на дне были видны водоросли, песок и стайка плотвы, исследующая брошенную кем-то ржавую консервную банку, маленький водоворот то появлялся, то исчезал у упавшего в воду дерева на том берегу, какие-то птицы переговаривались в ветвях наклонившейся над потоком ивы…

Сон, это был сон.

И чего я оттуда ушел? Я имею в виду - и поляну, и собеседницу Наташу, и институт в целом… Дождался бы там в статусе местной достопримечательности - писателя 90-х годов - и послал бы вообще все подальше…

Зачем была нужна эта “Академия Наук”?..

9. Из записи четвертой: среди своих

ЧЕРНОЕ

Стал писать и думаю: чтоже мне там все-таки так не нравилось?

Ведь лучшего места для интеллигентного бездельника, я уже говорил, просто не найти. И все-таки, батенька, не нравилось и не нравится.

Чего там не хватало? Почему именно там наш герой вышел из подполья и стал демонстративно манкироватьтак называемыми обязанностями?

Почему, поступив туда в 87-м, в 89-м я перестал появляться регулярно, а в 91-м, после победы демократической революции (?!) - исчез вообще? При этом - парадокс! - не на шутку расстроился и даже обиделся в 95-м, когдаменя наконец попросили оттуда уволиться.

Через четыре года !

Нелогично. А может, наш герой, как (говорят) все русские, независимо от национальности, немного мазохисти ему нужно, чтобы его слегка, пардон, е…и? И свободу он воспринимает только как возможность анархии? Или как замшелый интеллигентный идиот-шестидесятник принимает офисную барышню за уличную бл…? Известно же: Николай Палкин и Иосиф Сталин - отцы-домостроители, а Александр II и Горбачев - непоследовательные сукины дети? И Каляева на них… Так?

Нет ответа.

Не будучи профессиональным психологом, стопроцентно точно сказать не могу, но все-таки качаю головой: наш герой не похож на мазохиста. Хотя говорят, что Достоевский говорил, что русский человек склонен к бесчестью. Я - не знаю.

Может, тогда веление времени? Я подсознательно чувствовал исчерпанность существующего порядка и в ногу со всей страной перешел от подпольной борьбы и партизанщины к открытому противостоянию “окупационному режиму”?

Отвечаю:

Ничего я не чувствовал. Всю Перестройку мне казалось, что “диктатура” и “тоталитаризм” вот-вот победят. Я не верил в победу российской свободы и сильно обосрался и в 91-м, и в 93-м, и в 96-м. Акак только немного уверовал в победу если не демократии, то капитализма (пусть дикого, ладно!), произошел абзац 17 августа 1998 года…

Нет, видно философиз меня плохой, ничего я не могуни понять,нисформулировать. Даже в этом мини-мини-мини-случае под названием Институт Исследований Кое-Чего.

Единственное, что мне остается - это неуклюжие образы или неудачные сравнения.

Например.

Вообще, в чем-то, институт, “наука” в целом, были очень похожи на “писателей” и на “писательство”, на похожее здание на улице Герцена, кстати, и расположенное неподалеку…

Было мало воздуха, вот что я вам скажу. Непомерные, как правило, ничем не подкрепленные честолюбия, лабораторные гении, отдельские Эйнштейны, институтские Нильсы Боры. Фермопилы ученых советов, вражда научных кланов Петрова и Сидорова, многолетние, как древесные кольца, обиды Розенбаума на Розенблюма, широкая известность в узких кругах (например, известность В-15 определяется по индексу цитирования Американской Академией Наук, смотри специальные ежегодные сборники)…

Блины кандидатских диссертаций. Пилипенко завалили, слыхал? В глазах ужас и злорадство, именинные пироги докторских, счет членов ученого совета, как голосов в ООН: Кузькин будет за, ну а Пуськин наверняка против. И далее история, корнями уходящая в палеолит, почему Пуськин будет принципиально против. О, это принципиально!.. Как будто жизнь и смерть решается. Всерьез друг друга ненавидели, прятали под ключ научные отчеты, которые я не принял бы даже в макулатуру… а… А в сортир на этаже, извините, было страшно зайти!

Скажете, я нездоров? Не спорю, но первое, на что потратил деньги новый директор этого учреждения (уже при капитализме! Т.е. считанные денежки-то…) был ремонт институтских туалетов. То есть, что-то есть, есть в моих словах! Или, по крайней мере, на лицо еще один нездоровый…

А так называемая личная жизнь?.. Влюблялись и всерьез, с бросанием старых, многолетних жен и нешуточными страданиями, в аспиранток, в девочек-дипломниц, по три-четыре раза женились в пределах одного отдела или максимум института!.. Представляете, сидит такой весь седой дедуля, но еще жилистый, турист-альпинист, едрена корень, поет под гитару Городницкого, хлещет водку, как лошадь, на полном серьезе считает, что основал научную школу (десяток аспирантов, включая четырех басмачей из Средней Азии - это у него уже школа …), в комнате накурено, хоть топор вешай, а рядом молодая любовница, студентка, цветочек; у него средний сын от пятой жены в полтора раза старше ее, попала к нему в аспирантуру, бедная, тут же и в койку, смотрит на него обожающе, а ему ведь и не стыдно и не жалко ее, и даже в головуне приходит, подлецу, что у нее молодость, юность, свежесть - какое там…

Оней смачно, в лицах, рассказывает, как 20 лет назад “осадил Пилипенко” или, завывая, читает Блока-Белого, дежурное стихотворение “Случайно на ноже карманном”или “Версты”, а она и не догадывается, что он ВСЕМ уже лет 40 как его читает…

Гадость. Я не считаю себя пуританином… Мог бы,ни одну не пропускал, но должно же быть хоть что-то святое… Увлечься можешь, даже все можешь, но не более одного раза. Ну ладно, двух. А это…

Правильно таких в Америке сажают. Но мы, слава Богу, не в Америке, и я, помня гуманистические традиции русской культуры, просто лишал бы этих старых шелудивых псов права преподавать.

Вампиры…

Впрочем, и девицы в этих научных вертепах тоже хороши. Что это яих жалею - не надо, сейчася и им задам… Кстати, сохранился отрывок измоихзаписей той поры (тоже современная редакция):

“…При этом у нее, у, так сказать, другой стороны, смолодукакой то удивительный цинизм и похоть почти обезьянья. Любовь, моментально переходящая в похоть. И обратно. Ей 20 лет, а она встречается с деканом своего факультета (55 лет), но не просто, а еще и влюблена, при этом рассказывает подруге, что “безумно его хочет” и как он боится, что на факультете “узнают проних” и сообщат в партбюро. А в виде хохмы добавляет рассказ, как пошла к гинекологу в университетской поликлинике с подозрением на беременность от него и в очереди узнает, что врачиха - его жена.

- Представляешь?!.

Хохочет.

А вот еще персонаж (мы здесь для краткости даем, так сказать, собирательные образы).

Тоже лет 20, 22 максимум. Значит, считайте: гражданский муж-студент - раз, плюс еще один очень умный (по ее словам) непостоянный бой-френд, лет 30 - два, в качестве личного психоаналитика (шутит); и - влюблена в своего старшего коллегу - три. А коллега женат, двое детей, один не свой… Тоже в молодости увел чью-то жену.

Повторяю: ей - 20 лет.

Уф… Дайте дух перевести.

Провожаешь ее в… например, в Дедовск (личный опыт, чего скрывать), там у ее родителей дача, идешь между домов, закат - в полнеба, начало лета, июнь, красиво, здорово, жасмин цветет, одуванчики, целуешься у заборов, до того провалялся с ней полдня на диване…

Потом через день встречаешь в институте под ручку с “гражданским мужем”. И она тебе какни в чем ни бывало звонким таким голоском:

- Здравствуйте…

Или я чего-то не понимаю. Скорее всего.

- А… - скажете, - вот оно что, “личный опыт”… Ну, ясно.

И ничего не “ясно”. Не ясно. Интересный “момент”: тогда я просто пожимал плечами, и меня, в общем, устраивало положение вещей…

А сейчас возмущаюсь. Почему?

И еще вот, вроде бы посторонние соображения:

Есть такая отвратительная формула: “Занял свое место в литературе”.

Формула окололитературной швали - критиков, журнальных редакторов, плохих университетских преподавателей. Такая смесь вдумчивого идиота в кабинетике с книжными полками и советского писательства. Гессе? К сорока годам занял свое место в литературе. Рембо? Очень рано занял свое место в литературе. Довлатов? Ох, он долго не мог занять своего места…

Эти тараканы всю жизнь ползли к своему вонючему месту и хотят, чтобы не было никакой разницы между их службой, производством шарикоподшипников и моими одинокими ночными прогулками по спящей, черной, холодной, неоновой Москве. Разницы действительно нет. С одной стороны. А с другой - это даже не разница, это просто существование в разных измерениях.

Сравнение, как я уже говорил, очень неточное, но иногдамне кажется, что над академическим учреждением у Зоопарка довлелонечто подобное. “Место в литературе”. Потеря масштаба. Неба. (Физика все же, там же космос, суть, разбегание Галактик, десять в девятой, в десятой, в двадцатой степени… Это сколько же?..) . И вдруг эта мелочь, дрянь, истерики, показуха…

Впрочем возможно, мне все это только кажется. Причем со стороны… Ведь были, были же и там настоящие ученые, без дураков.

Перечитал сейчас и понял: не то, плохо объяснил… Но я же предупреждал - плохо с формулировками.

БЕЛОЕ

Кажется - не кажется… А вообще-то, развернусь на 180 градусов: грех, грех жаловаться…

Начинали, я уже говорил, поздно, в десять-одиннадцать утра, сидели не в основном здании, а в подвальчике на Павелецкой, начальства не было никакого, народ делал, что хотел, но года до 90-го все держалось на пресловутом чувстве “ответственности перед коллективом”, в этом разницы между кондовой отраслевой конторой и белой костью, академическим институтом, принципиально не было никакой. Уйти просто домой считалось невозможным, зато соврать, что идешь в “главное здание”, и отправиться по своим делам, - пожалуйста. Что все и делали…

Я кроме того каждый день ходил переулками в большой книжный на Полянке (пару раз купил что-то очень интересное типа упомянутого выше Рембо с параллельным текстом), в комнате сослуживца Гринищенко совершенно откровенно стоял старый раскладывающийся диван, впрочем Гринищенко уверял, что поставил его для отдыха приезжающих коллег из регионов, и несколько приехавших коллег были очень ничего и, вероятно, действительно хорошо там отдохнули…

Особенномне понравилась одна жгучая брюнетка-армянка, но я побоялся вендетты возможных родственников из Еревана, а Гринищенко, - запоздало-завистливо вздыхаю я, - не побоялся и правильно сделал! Она несколько раз потом приезжала к нему, отдыхать…

Плюс первые полгода слушать рассказы моего нового начальника о его путешествиях было даже интересно, он объехал действительно всю “одну шестую”, много (и многих) видел…

Например, его встреча чуть не лоб в лоб с медведем в кедровнике Восточной Сибири, красный отцветения каких-то микроводорослей залив под Владивостоком (представляете, вся вода летом красная), веревка вокруг палатки от ядовитых фаланг в горах туркменского пустынного хребта Копет-Дага, где днем температура в тени доходит до 40 градусов, кстати, там он был с бывшим геологическим начальником Бродского… - ну где еще вы такое найдете?..

Полевой сезон в институте продолжался 2 - 3 месяца в году, и я тоже успел кое-куда съездить, хотя, конечно, не так, как старшие товарищи, - в 86 году финансирование было не то, что в 75-м. Но и я побывал на Северном Кавказе, в очень красивых и, что странно, совершенно безлюдных лесных горах, что отделяют черноморское побережье Новороссийска и Джубги от Краснодарского края, был в стране детства - на Камчатке, на этот раз доехав до знаменитой Долины гейзеров и глухого Западного побережья, до тундры, где видел, как растетзолотой корень - кстати, совершенно невзрачные, забыл, кажется, розовые или сиреневые цветы на пологом склоне к Тихому океану...

А ночная ловля красной рыбы сеткой в этом Океане! А усыпанные птицами скалы, а совершенно дикий детеныш нерпы с круглыми, черными пуговицами-глазами на прибрежных камнях, такой дикий, что даже не спрятался при нашем появлении…

Так что, еще раз повторяю, жаловаться было бы грешно.

И тем не менее, в очередной раз простите за банальность и связанную с ней серьезность, с годами, особенно зимой, в Москве, особенно после путешествий, после полевого простора, после облаков внизу, под самолетными крыльями, отчетливо нарастало ощущение какой-то бессмысленности происходящего, от которой, пардон (но я тогда просто включился в академический стиль), не спасала даже частая смена сексуальных партнеров…

Сейчас надо бы рассказать еще пару сколь забавных, столь и поучительных историй, на эту тему, но - не хочу, сейчас интересно другое.

Ведь я действительно оказался среди своих. Все это, я уже сказал, было страшно похоже и на Литинститут, и на Дом литераторов и даже на мерцающий в вышине Союз Писателей. Та же банка с пауками. Клиника неврозов, выездное заседание. Пациент на пациенте, извините, сидел и пациентом же погонял. Ибо кто же они, все эти дельтапланеристы, туристы-альпинисты и Хемингуэи с большой дороги, исследователи Земли и Планет?.. Да-да - в институте был и такой отдел! Представляете, какой коктейль булькал за вполне невинными на первый взгляд фанерными дверями, под картами, например, Луны или Марса!..

А?! Карта Луны?! Море Радости, Море Изобилия…

Да там должны были сидеть одни гуру в черных халдейских шапках и халатах, расшитых звездами, а сидела унылая немолодая дама в очках и с вечно поджатыми ненакрашеными губами. До сих пор помню фамилию дамы - Аптекман…

Было в этомже отделе еще два козла, два хороших человека, две молодые девушки и один немолодой начальник - лауреат Государственной премии с гордо поднятой по этому случаю головой…

Однойиз девушек ваш покорный слуга, к слову, симпатизировал. (Нет - нет, это не та, которая “провожать в Дедовск”. Другая…). Но и ее - тоже, - как-то раз или два - провожал домой (а что вы хотите, инерция, не по воздуху же нам было летать) и еще более, был приглашен зайти, и еще далее (откройте глаза - ничего не будет…) пил дома чай с лимоном, был познакомлен с оченьмилой мамой, но - дальше дело почему-то не пошло… То ли мешал отрицательный опыт с “Дедовском” - а вдруг за ангельской наружностью опять скрывается циничное чудовище, то ли испугался мамы, ставшей в моих глазах репрезентацией возможных “серьезных намерений”, не знаю…

Но симпатия осталась, и иногда беседовали о высоком.

Индийская философия, греки, психопатология обыденнойжизни (сотрудников), Фрейд, Юнг, опять достижения психоанализа, “Что делать?” в смыслетактики и стратегии жизненного пути (это, увы, часто в свете отрицательного опыта старших товарищей), даже наука… - но тут в основном говорила она.

Хочу опять (раз уж я до вас дозвонился…) передать привет.

- Але, Наденька, вы меня слышите?.. Вам привет и спасибо! Как вы? Я живу ничего…

Должен сказать, что отнеея узнал очень много интересного и даже, я бы сказал, пользуясь терминологией русского философа Петра Демьяновича Успенского, - чудесного… Например (и, может быть, это вы, мои умные, ученые и просвещенные, прекрасно знаете):

Что звезды, в принципе, должны быть разноцветными и толькоиз-за какого-то досадного оптико-атмосферного эффекта мы видим их свет голубым и холодным…

- Знаете? А я вот не знал…

Ночное небо должно сверкать всеми цветами радуги, это должен быть цветовой калейдоскоп, фейерверк и божественный салют в нашу честь!.. - говорила она как-то,подняв к темному небу очаровательную головку…

А?! Нет, правда?! Я к чему веду: может ли у нас в принципе быть хандра или плохое настроение, можем ли мы обратить внимание на какую-нибудь жизненную мелочевку и чепуху под таким небом?!..

Кстати, эта девушка, Надя, как я позднее узнал, то ли под влиянием бесед с нашим героем, а то ли эти беседы просто послужили катализатором, спровоцировали давно тлеющий пожар, она в конце концов ушла - и не только из института, не только из Отдела планет, но даже из академической аспирантуры… Сначала невинно - в аспирантуру философскую, потом просто в философию, а потом обвал - вообще в никуда, в какую-то индийскую группу или секту какого-то учителя, какого-то Шри, специально приехавшего в Россиюпросвещать и наставлять нас заблудших и растерянных, имя которого я, к сожалению, не запомнил. Там, в группе, у ног Учителя, она просветлилась и успокоилась, в чем автор и убедился лично сам, когда вдруг решил поздравить ее с 8 марта году в 96-95-м.

Мы немного поговорили, голос ее звучал как обычно, Надя и Надя. Однако на попытку автора плоско пошутить на какую-то религиозно-философскую тему она (вдруг) спокойно сказала, что так шутить не нужно, да и вообще не очень-то это нужно - шутить и что она помолится или помедитирует за автора, когда повесит трубку, чтобы и он достиг хотя бы мимолетного просветления и успокоения и перестал все время вот так… это… ерничать… ну, в общем, вы поняли…

И что самое удивительное (о великая сила внушения, что же еще?!), повесив трубку, автор действительно почувствовал на некоторое время какое-то странное успокоение и легкость и даже, мы бы сказали, покой и очень удивился этому, но вскоре куда-то позвонил, какому-то, видимо, непросветленному человеку, или ему позвонили, тоже непросветленный человек, и ощущение прошло.

КОНТРОЛЬНОЕ ВРЕМЯ: ОДИН

Кончилось все это элементарно. В начале 1992 года и, разумеется, не по моей воле, я бы еще лет десять тянул. Господь так захотел. Или, если хотите, История, персонально Е.Гайдар, Б. Ельцин, Сидор Петров, Рональд Рейган, масоны, ЦРУ, Политбюро, КГБ and Co.

Впрочем, ничего особенного, не было никакого видимого грома и молнии (только невидимые), колокольного звона (а вот это зря) или хотя бы хора.

Шли мы как-то с приятелемиз института, обсуждая начавшийся обвал цен, безденежье и в связи с этим планы на Новый год (дело было в начале декабря). Говорили, что становится невозможно прожить на зарплату. Что нет денег поехать на детские зимние каникулы в академический пансионат “Звенигород” покататься на лыжах. Что следующим летом “в поле”, наверное, не поедем - опять же нет денег, но уже в институте… Подошли к киноафише. Помните, была такая разграфленная в линеечку афиша, висела на каждом углу? Все кинотеатры города. А названия (вы позволите немного ностальгии?): “Ударник”, “Украина”, “Урал”, “Литва”… Где теперь это все? И тут я ни с тогони с сего, видимо, выпендриваясь перед приятелем, занимавшим более высокую ступень в институтской иерархии, заявил:

- Нет, я так жить не буду. Я денег достану!

И чего вдруг я так сказал… Не постигаю до сих пор. Никаких намерений “достать денег” за 5 минут до того у меняне было. Как всегда, просто так брякнул. Но самое интересное, не прошло и двух месяцев, как я осуществил свое намерение. И опять, повторяю, не всерьез.

Потому что будучи за полгода до того, в 1991 году, в очередной раз в летнем отпуске в своем любимом Таллинне (как раз перед ГКЧП…) и по привычке зайдя в тамошний книжный магазин, я обратил внимание на почти трехкратную по сравнению с Москвой разницу цен накниги. Странно, очень странно, но я вдруг, без колебаний, спросил у продавщиц: а где у вас директор?

- А что фам надо? - спросили дружелюбные эстонки.

- У меня коммерческое предложение!

А потом зашел к директору и предложил:

- Хотите разницу в два раза?

Вышел очень гордый: как адекватно я реагирую на Время !.. Через час забыл об этом и вспомнил об этом только после Нового года, как раз “после афиши”, шутя рассказал одному приятелю, жаловавшемуся на безденежье. А он ухватился: давай!..

Созвонились с Эстонией. И поехали!..

Собственно говоря, здесь можно было бы спокойно ставить точку, закончить повесть о моем безделье… Картавя: р-революция, о котор-рой так долго говор-рили большевики, свер-ршилась!

Примечание

Осмысливая прошлое с точки зрения заявленных тем “истории безделья” или “заячьей борьбы”, можно предположить, чтомои “не всерьез”, видимо, играли роль своеобразной анестезии, смазки, наркотика, даже стакана водки перед атакой, так как с их помощью, я… Ну и т.д., вам ясно… Захваченный общей предвыборной телеистерией (на дворе ночь 28/29.11.99*), готовясь голосовать за правое дело и внося в свой скромный труд научно-политологическую струю, как бравый солдат Швейк, осмелюсь предположить, что если бы наши реформаторы употребили бы похожую,как говорится, социальную тактику типа: да ладно, ребята, мы ж играем… Еще бы плюс тыл в виде долларовой поддержки папы Сэма (или дяди?.. ну, все равно родственник) тогда-то, в 91-92 гг., она ведь была, и если бы было украдено не 3/4, а 2/3…, то возможно все было бы по-другому… Все…

Конец примечания

Были еще и личные обстоятельства: я тогда женился и решил купить молодой жене кухонный комбайн, надо было подработать, импортный комбайн фирмы “Филипс” стоил как раз мою зарплату в ИнститутеФизики и …

…И еще вдруг захотелось себе доказать - вокруг уже было много разговоров о деньгах, о бизнесе, о больших деньгах, об очень больших, в Москве появились иномарки, знакомый вдруг стал ездить на джипе, на Цветном бульваре со столиков вовсю торговали “ценными бумагами”, МММ, Гермес-финанс, по телевизору шла реклама: 100, 200, 300 - процентов годовых… - доказать, что я тоже могу…


Очень большую роль (еще одно “спасибо”) сыграл друг-грузин, однокашник по Литературному институту, всерьез занявшийся бизнесом, все время говоривший о каких-то акциях, банках, кредитах, факсах, долларах, пиастрах… Одно время у меня дома даже стояло несколько его коробок с товаром - сигареты, предназначенных для отправки дилеру в провинцию… Несколько раз он звонил от меня по делам. В результатемне тоже захотелось сначала попробовать, а потом доказать себе, что и я могу все это: факс, ксерокс, дилер, переговоры… И не мандарины или сигареты, а что нибудь поприличнее…

То есть, вы понимаете, я не просто зашел к директору книжного магазина в Таллинне и что-то предложил, а у меня тоже были дела…

Плюс ставший натурой “Совок”. При всех понтах и телефаксах, даже при ксероксах торговля - НЕ РАБОТА, коммерция - НЕ РАБОТА. Тогда, три - максимум пять лет назад, про это говорили: фарцовка, спекуляция, гадость, антиобщественные элементы…

Ну, а мне только дай побыть антиобщественным элементом - раз, да и действительно, разве ЗА РАБОТУ так много - платят?

(Так много - не пугайтесь, в смысле несколько больше,чем нищенская зарплата институтского ме-не-эса…). Нет, конечно, за работу платят - мало. То есть это - не работа. Это такая опасная, запрещенная игра, ненадолго (так все время казалось) ставшая разрешенной.

Эх, деньги, деньги всё… Пятая стихия.

Институтский Хосе Марти с 20-летним стажем был куплен за 50-долларовый кухонный комбайн “PHILIPS”. Команданте Серго тихо сдал оружие и вошел в буржуазный парламент на правах легальной левой оппозиции.

Как все оказывается просто.

А может быть… Никогда и не было бы никакого Хосе Марти, если бы… тихому инженеру побольше платили?

А еще может быть, что это была всего лишь личная часть коллективного айсберга - вместе со всем сообществом - продаться с потрохами. Кто бы купил?.. Ведь потреблять - это так приятно, почти сексуально. Пылесосы, кофемолки, электроплиты, видеомагнитофоны, телевизоры… Кофе “Карт нуар”, свежие помидоры в декабре, сыр “пармезан”, российский или чеддерр, какой хочешь, 20 сортов колбас, мясо по-французски или под соусом и в белом вине. (И все это после 80 лет голодухи).

Как в каком-то хорошем югославском фильме, смотрел недавно: партизаны-антифашисты не знают, что кончилась война. 30 лет сидят в лесу. Случайно выходят году в 75-м и видят, что враг давно разбит, политрук купил цветной телевизор, а комкор носит фетровую ковбойскую шляпу и курит сигареты “Мальборо”…Что у всех давно все хорошо…

Общее разочарование.

10. Из записи пятой: последняя глава

Приближаясь к концу повести, спрашиваю себя: ну, и чтоже в итоге? Наш герой перестал быть “бездельником”? Неужели он бросил это священное зеленое знамя всех самозванцев и лжепророков?

Успокойтесь, друзья мои, конечно нет. Просто…

TO DO OR NOT TO DO

Позволю себе задать себе же странный вопрос: что я люблю?.. И не вообще - например, женщин, радугу, пепси-колу, спички, запах черемухи, лето, облака (о, как красиво), а… - делать…

Из школьных уроков английского помню, что глагол to do играет у нихчрезвычайно важную роль - без него невозможно построить предложение.

А жизнь?..

Можно ли вжизни - ничего не делать? Ну, хотя бы не работать? На минуту оставим в стороне деньги и хлеб насущный…

Я беру новый этимологический словарь профессора Черных и смотрю его на слове делать. Потом ищу еще одно - работа. Слава Богу, мы все-таки не в бездушной Европе… Хотя в некоторых славянских языках эти два понятия обозначаются одним словом (sic !).

Причем, объясняя слово “работа”, словарь (или ренегат-профессор), естественно, не жалеет черной краски. То есть сначала приводятся корректные демократические современные существительные: служба, занятие. Но чем дальше в лес - тем больше дров. Тут и “барщина”, и “тяжелый труд” (цивилизованная Чехия), и “подневольный труд” (разленившиеся южные славяне и даже хорваты), и “тянуть лямку” (не лишившиеся чувства юмора словаки), и унылое “средство существования” (Польша). Но больше всего меня потрясают наши предки. Среди древнерусских (с XI века! А до?) синонимов и значений слова “работа” первыми называются рабство и неволя, за сохраняющим остатки достоинства работником почти сразу следует просто раб, среди глаголов - например, работать - значит не иначе находится в рабстве, а из мягких, женственных отглагольных прилагательных приведены порабощенный и подневольный!..

И только с XVII века, - поджав губы, замечает профессор-диверсант, - после Петра I, намечается некоторый семантический сдвиг в значении этих слов…

Я т-те дам семантический сдвиг!.. Молодцы русичи! Молодцы славяне! Ура! Работать не надо! Смерть профессору! Руки прочь от боярской бороды! Мы не рабы - рабы не мы…

Что еще?

В томже словаре: глагол мочь … Один из эпитетов бога плодородия Индры - могущественный… могущий. То есть - немного демагогии - могут только боги.

А не-боги?

- А не боги не могут.

Не-боги могут вспомнить о разной, как говорят, ментальности, разных типах цивилизации - восточной и западной, склонности к созерцанию и склонности к деятельности, сослаться на румына Элиаде, немца Юнга, японца Судзуки и учителя радости Ошо…

Но все они мне немного надоели… Плюс я уже говорил, с обобщениями, тем более философскими, у меня плохо. Мы это не очень можем…

Зато можно другое - и самое смешное, что правда, можно - зайти в любое турагенство и купить авиабилет (вот только в один или в оба конца?) в Дели, Бомбей, Коломбо или Катманду, сесть на самолет - и, там даже визы нет, - улететь хотя бы на несколько месяцев, тысячелетий, лет, или просто до весны, покане кончатся деньги…

К морю.

Привет, свободная стихия!..

КОНТРОЛЬНОЕ ВРЕМЯ: ДВА

А что - прошлой осенью, в холодный ноябрьский вечер после кризиса 98 года в кафе при Киноцентре автор познакомился сразу с двумя очень милыми девушками, которые собирались именно так и поступить. Беседуя, мы в очередной раз со смешанным чувством радости-страха - удивления поняли, что между нашими поколениями, какни странно, очень много (неожиданно) общего и еще, что молодое поколение давно выбрало “пепси” и в историческое “назад” возврата, возможно, уже и нет…

- А что тут сейчас делать? - сказали девочки, - сейчас кризис, много не заработаешь, надо отсидеться в теплых краях. И надо-то всего 2000 долларов, и то из них - 1000 на билет, 1000 - на жизнь. А в Москве кофе стоит два доллара.

Автор меланхолично соглашался: действительно, два, и думал: а что делал я в свои 22 и 23 года?.. (Барышням было примерно столько). И не вспомнишь (см. начало) - на работу ходил, доставал книги. Глупо…

Девочки уже бывали на Цейлоне и рассказывали чудесные истории о пустых пятизвездочных отелях на берегу океана за 5 долларов в сутки, о темнокожих сексуальных рабынях за доллар, о криках попугаев в кронах королевских пальм на берегу, о священных животных-обезьянах, ворующих еду с ресторанных столиков, а трогать их нельзя - потому что священные, о голубой прозрачной воде Индийского океана и удивительных разноцветных раковинах, которые за бесценок продают на местном рынке.

- Как на картинах этого… Врубеля, - сказала та, что постарше, и автор внимательно посмотрел на нее:

- Смотри-ка что знает… А ведь так молода…

- Кстати, ты писатель? Там Артур Кларк живет. Ему 80 лет, - сказала та, что помладше, и автор совсем растерялся…

А говорят, что их интересует одно МузТВ…

Там, под другим небом, в тени других богов, на пляже, в номере с открытым балконом, засыпая и просыпаясь под шум волны, поглаживая загорелую, нет, бронзовую ногу местной красавицы, а может быть, ножку младшей из девушек, Катюши, возможно, именно там я наконец смогу по-настоящему ничего не делать и, главное, не переживатьиз-за этого, ведь там весь мир предается созерцанию, НИКТО, исключая придурковатого черного клерка на ресепшене,минимум на 170 английских миль вокруг, НИЧЕМ НЕ ЗАНЯТ, всё отдано медленному течению, шевелению листвы, жаркому солнцу, неге, медитации…

И лишь изредка (и вздрагивая) вспоминать - нате вам! - о печальном бреге - темной, зимней, холодной, злой, мчащейся, сверкающей, озабоченной Москве…

А можно было бы уехать даже и оттуда, из Коломбо, уехать вообще на Острова. На совсем Острова. Куда-нибудь в Папеэте, на Таити, как Гоген; на острова Фиджи, колониальный английский рай, белые невысокие дома и опять пальмы, зелень, голубое море, на Самоа, как Стивенсон…

Писать “Остров сокровищ”…

Я как-то читал об этом и даже видел фотографию в иллюстрированном журнале. Океан, закат, легкий деревянный домик - почти хижина - на пустом песчаном берегу, цветущие розовым кусты на заднем плане и загорелый человек в шортах, лицом к океану. Статья называлась: “Бегство”. Оказывается, на островах Тихого океана, в самых пустынных местах, можно часто встретить европейцев. Это, наверное, как у нас, особенно раньше, в конце застоя, или в Перестройку: доктор физико-математических наук покупал себе дом в деревне и постепенно переселялся туда. Происходит от разочарования, несчастной любви, чрезмерного увлечения книгами, философией, православием, буддизмом и прочее…

Можно, конечно, и в заброшенную деревню, мир един, и везде будешь возить себя самого, в деревню на авиабилет тратиться не нужно, да и вернуться все же легче, мало ли что, не за 10 000 километров ехать, но меня пугает климат. Погода…

Темно, холодно, снег, дождь, осень,зима… Зимой рассвет в 9, закат в 16. 30.Из 24-х часов что прикажете делать в остальное время? Принимать C2H5OH? Курить анашу? Спать? Роман писать? Так я не пишу романов. Только маленькие. У меня так сказать, другие формы…

А цветущие розовым? Говорят круглый год… Одни осыпаются, зацветают другие.

SUMMARY

Все-таки: “о чем написана эта книга”? Просто о том, что полжизни, как кузнечик по поляне, пропрыгал от государственного сачка?

Возможно, в своих поисках жизненной философии (можно было сделать в начале еще один подзаголовок) я иду по неправильному пути. Кто-то из великих говорил, что настоящая биография писателя - это его книги. Но если продолжить эту мысль, то что будет биографией сантехника или проститутки?!

Так что классик наврал и мы с негодованием отвергаем его идею. И если будет позволено высказаться нам, то скромно заметим, что настоящая биография писателя заключена во многих вещах. Среди них, конечно,и книги. Но и детский лепет в его доме, и случайная улыбка красивой женщины на улице, и одинокое сидение у ночного окна, и увиденныеиз окна маршрутного автобуса разноцветные крымские горы в сентябре, и упомянутые выше цветущие розовым кусты рододендрона у ворот маленькой курортной гостиницы на Кипре, и чашка кофе в полупустом городском кафе утром перед работой - я специально перечисляю то, что считается пустяками, то, что неважно…

Автор возвращается назад. Перелистывает страницы. Сколькоже здесь написано… Камчатка, Цейлон, студенческая картошка… И странная мысль. А сочинение слов можно назвать… делом? Может быть, именно это малопочтенное, но, говорят, довольно древнее занятие, и является главным делом и даже бизнесом автора? Солидно: ну, что же, почему нет…

А простое написание букв, не слов - это тоже дело?..Из букв складываются слова,мой компьютер педантично фиксирует каждое нажатие на клавишу, даже пробел. На данный момент эта история состоит примерно из 189000 символов, из 189000 нажатий на кнопки.

Титанический труд!

Какая разница, что выливаетсяиз-под этих нажатий (как эротично), что за строки возникают на мониторе… Может быть - любая какофония… Важно другое: а что если я выдерну штепсельиз розетки и не нажму клавишу “сохранить”? Все исчезнет. Вопрос: в счет литогда мой труд? Отметят ли его во Всемирной Книге Приходов и Уходов?

189000. Поэма! Слушайте, товарищи потомки… Что-то много у нас здесь отсылок к Владимир-Владимировичу…

Мне вдруг представляется странная вещь. Что все буквы этой “истории” - это маленькие человечки, лилипуты, вроде персонажей Свифта. Их очень много, большая городская площадь, заполненная народом, целое море голов, я вижу все это как будто сверху - скажем, с крыши большого дома над площадью; людей очень много, толпа выплескивается на прилегающие скверы и боковые улочки, потом редеет, вереницы машин, столики уличных кафе, люди на пешеходном переходе, велосипедисты, крыши - в придуманном городе идет обычная жизнь…

Что с этим со всем делать? Не знаю… Вдоволь насмотревшись на создание своих рук, автор по боковой лестнице спускается с крыши на верхний этаж, потом на лифте вниз и, через “черный ход” выйдя на улицу, теряется в толпе…

Остается перечислить, что осталось “за пределами этой книги.. Не так много.

По мелочи: я боюсь, а лучше - мне будет жаль, если я здесь, в основном, нес многозначительные банальности, и еще будет жаль, если какая-нибудь тупая сволочь - критик прочтет все это и скажет: так и есть. Очередные излияния очередной непонятой большой души…

Имне будет очень жаль, еслиядействительноне сказал, что хотел, или сказал не так и не то… Но вроде сказал.

По-крупному: боюсь (сплошные страхи) элементарно просрать свою жизнь на московском асфальте, ведь мне скоро сорок и, когда я прохожу в районе Неглинки между Рождественским и Петровским бульварами и смотрюна столь любимые мною купеческие особняки начала века по обеим сторонам бульвара - стиль модерн де ля рюс, знатоки говорят “китч”, а мне очень нравится… - и присаживаюсь за столик летнего кафе, я очень хорошо помню, как и пять, и десять, и пятнадцать лет назад я так же проходил именно здесь и мне так же нравились тогда еще не отреставрированные и не отмытые старые особняки, и я также усаживался, ноне в кафе, кафетогда не было (может быть, в этом смысл?), а на лавочку, вздыхал, смотрел по сторонам и доставализ сумки какую-нибудь хорошую книжку и - и что?

А ничего.

Также осталась пара-тройка картин, в основном, из детства (до-историческая свобода?..), которые почему-то кажутся мне здесь уместными, но я не знал, куда их поставить в течение всей “повести” и поэтому поставлю в конце.

Я ведь, товарищи, только родился в Москве, а вырос на Дальнем Востоке, за десять с лишним тысяч километров отсюда, от квартиры и стола, где сейчас сочиняю эту жалобу, от постриженных тополей за окном, от проспекта со строящимся небоскребом делового центра, девять или теперь восемь (скорости возросли) часов лету через полярный круг (ярко - ярко-голубое небо, слепящее глаза солнце, загибающаяся к горизонту вся в лужицах и лужах воды озер земля внизу…), совсем другая - или теперь это только так кажется - жизнь…

ХОРОШЕЕ

В центре Петропавловска, у порта, у памятника Лаперузу, на исторической главной улице сохранилось несколько японских домов со знаменитыми козырьками, одна над другой крышами. В одном из них на первом этаже был магазин “Филателия”, где ваш покорный слуга изредка, экономя на школьных завтраках, покупал марки…

Как сейчас помню, моя первая серия: разноцветные роскошные “жуки” королевства (или тогда уже прозаичнее - республики?.. народной республики?..) Бурунди… За 5 лет собирания набрал, кстати, приличную коллекцию, большой венгерский кляссер: животные, космос, спорт…

Солнечный день, конец зимы или ранняя весна, на асфальте серый, скукожившийся снег и ручей, мама дает 3 рубля, и я еду в “Филателию” через весь город, водитель с кем-то заговорился, и автобус немного проезжает и останавливается почти в порту. Порт - следующая остановка, вокруг мачты, флаги - хотелось бы написать всех стран (но фигу - в какое время жили, не забывайте) - сигнальные флаги Морфлота СССР. Но все равно здорово, и белый красавец, пассажирский лайнер сообщения Петропавловск - Владивосток, у пристани возвышается над зданием морского вокзала, огромный, как дом…

А наверху, на валу, по дороге к скверу, магазину “Рыба” и упоминавшемуся выше памятнику - чугунные пушки времен Крымской войны, союзники пытались высадиться и на Камчатке, но, в отличие от Крыма, не вышло…

Ну что, кайф?

То-то.

Сегодняшняя ремарка: а может и жаль, что не вышло?.. Была бы такая вторая Аляска или Остров Крым, только не Крым, а Камчатка…

Чуть дальше в бухту от этого места, за огороженной колючкойи никем, разумеется, не охраняемой территорией стратегической нефтебазы Тихоокеанского флота мы с соседом ловили на мясо с брошенного ржавого пирса странную (судя по названию - японскую) рыбу сайру.

Странную потому, что максимум за день до, так сказать, личного свидания на прозрачном мелководье у пирса все видели ее в городе в совершенно другом виде - в виде всем известных желтых консервных банок “Сайра бланшированная в масле”, за 1 рубль 40 копеек … и познавалитаким способом что?

Релятивизмжизни?

Еецинизм?

Просто as it is?

В, кажется, 80-м году, уже в Москве, в первый, романтический год с первой (романтической) женой (впрочем, какая жена, мне было 19, а ей 18 - дети) поехали куда-то в Теплый стан, а может в Чертаново, словом, куда то далеко, почтине Москва, там была тогда филателистическая комиссионка. И - продали всю коллекцию какому-то барыге у входа за 50 рублей вместе с венгерским альбомом. В самом магазине компаньоны барыги предложили вообще 30.

Зачем продал?

Спросите что-нибудь полегче. На что-то не хватало.Сейчас уже не помню, на что.

И? К чему собственно я это все рассказываю, к чему веду? Противопоставляю здоровый провинциальный уклад растленной столице?.. Сергеев - писатель-деревенщик, типа Распутин?

Да вроде бы нет.

Если уж вспомнили детство и морскую рыбалку, которая, хочу вам сказать, очень сильно отличается от рыбалки, так сказать, сухопутной - на реке или озере (возьмем хотя бы психоаналитический контекст), то невозможно не упомянуть и о других (как назвать - ихтиологических?) забавах - об аквариуме на пять ведер, купленном за десятку на рынке, об уже упоминавшихся не съеденных завтраках и сэкономленных гривенниках и пятнашках (в этом месте в радиопостановке за кадром должна пойти песня “когда ласкали вы детей своих, я горевал, я голодал”), о трех последовательно купленных на эти деньги толстеньких серо-зеленых рыбках гурами с длиннющими лианами-усами и так же последовательно и неизвестно от чего сдохших…

Я был безутешен. И не столько оттого (нынешняя мотивация), что пропали деньги, сколько от вопиющей бессмыслицы своего “почему”. Причеммне бы успокоится хотя бынавторой паре, понять, что мол, просто не судьба… нет, надо было три раза… Ибо ведь у соседа же - этого не было! У него же гурами жили! Зато оранжевые быстрые барбусы, обитатели теплых лагун Вьетнама, вот они прижились, рожденные дикой азиатской несвободой (шучу, но дело происходило в самый пик вьетконговского триумфа, 72-й год), и я наслаждалсяихюркими оранжевыми спинками, мелькающими среди подводных лиан, долгимизимними вечерами два или три года. А привезенная мамойизМосквы самолетом в баночкеиз-под ряженки иссиня-черная быстрая молинезия и кусочек ветвистой подводной травы!..

Вопрос: что тебе привезти из Москвы? И моментальный, с замирающим сердцем ответ:

- Молинезию…

Что поразительно: ведь помню все названия..

Что еще?…

Разумеется, первый поцелуй, разумеется, первое хватание под партой девочки за коленку (произошло раньше, чем поцелуй), потом неожиданное - три огромные желтые бабочки-махаона, случайно обнаруженные в начале лета в траве, почему-то сонные - не улетели (замерзли) при моем появлении…

И, конечно, первая любовь.

Кстати, когда в 74-м году я уезжал на “материк” (так называют на Дальнем Востоке остальную землю), может быть потому, что московский самолет улетал рано утром, а может быть из-за перемены погоды и весны на улице стоял густейший туман, такси медленно ползло по узкому, петлявшему по сопкам шоссе, из тумана выступали свисающие на дорогу веткикаких то деревьев… Была середина мая - а только-только стала появляться первая зелень, крошечные фиолетовые и белые цветы, подснежники, мать и мачеха, еще что-то, не знаю названия, еще кое-где в тени даже лежал снег…

Почему был такой туман? Просто утро? Или… Вот что хочу спросить:

Вы никогда не замечали обыденной, но совершенно отчетливой жизненной мистики, проявляющей себя не громом и молнией, а абсолютно бытовыми вещами, вот в описываемом случае туманом, у кого-то в каком-то другом случае появлением или исчезновением какого-то человека?.. Может быть, здесь туман означал окончание детства?. .

Странно, вроде бы по широте Петропавловск не севернее Москвы, а лето из-за близости ледяного Охотского моря наступало только к концу июня. Но это было настоящее субтропическое лето. Куда-то пропадала сухая прошлогодняя трава, наливались странной, не российской, густой зеленью листья, появлялись огромные желтые бабочки-махаоны (см. выше) и цветы… Например ирисы. Как вам - сопка, поросшая густым, фиолетовым ковромиз ирисов? И рядом еще одна. Не вспоминаются ли вам японские гравюры?.. Хокусаи? Хирошиге? Весенний дождь над Хуанхе?

Иногда думаю, что зря я оттуда так рано уехал. Надо было доучиться до 10-го класса, поступить на факультет журналистики во Владивостоке, жениться на своей первой любви, дочери знаменитого на Камчатке капитана дальнего плавания, и так, оттуда, издалека, начать свой походна Москву.

Не начал, уехал, не поступил, не женился. Впрочем, помнил ее еще долго, до аж 83-го или даже 84-го года (десять лет !), когда приехал после геологического института в командировку на две недели и в первыйже день, переходя дорогу, чуть не столкнулся с огромным толстым мужиком в болотных, завернутых по местной моде сапогах. Мужик, весь заросший рыжим обезьянним волосом (руки, грудьиз-под тельняшки) вдруг заулыбался и окликнул меня. Серега! Мы обнялись. Из-за мужика выглянул мой детский друг и сосед, тихий толстяк и собиратель фантиков из-под “жувачки” со странной гоголевской фамилией Ворона. После первой неловкости я кинулся его расспрашивать: а тот, а эта?.. И минут через пять, самое большее, он рассказалмне душераздирающую историю о своей любви и бурном романе с моей первой любовью…

Дело произошло уже после школы, она уже вышла в первый (?!) раз замуж и приехала с маленькой дочкой в гости из того самого Владивостока, в который не поехал я. Они встретились случайно у Людки (“помнишь?”) из 4-го дома…

Я слушал и не слышал. Я смотрел на огромные волосатые руки друга моего детства и не мог понять: как же так?! Эти руки… этот огромный мужик - и моя тоненькая, похожая на веточку, веточку вербы, любовь… Я помню, как она заболела, ее положили в больницу и я ходил к ней в последний год перед отъездом, и мы стояли в вестибюле, она была в халатике, и у нее почти не было еще груди, в тринадцать-то лет… не то что у той же Людки, у которой с 6-го класса были огромные сиськи, и мне это было все равно, я даже думал: и пусть,- представляете?..

- Она долго колебалась, но потом уехала во Владивосток к мужу, - сказал Сережа, - и больше я ее не видел.

Мы простились. Я обещал зайти, он жил все там же, где и раньше, с мамой и женой, он женился недавно на соседке снизу, я ее не знал, она приехала уже после моего отъезда. Я обещалзайти - познакомиться с женой, но разумеется не зашел. Кажется, у меня отразилось что-то на лице, так как он как-то странно посмотрел на меня, когда мы прощались.

Так-то. Слышишь ли ты меня, любовь моя номер один, бывают же в жизни чудеса, отзовись, я до сих пор, до сих пор, в сочинительском экстазе, в ночи, на другой планете и в другой стране, в другойжизни, я до сих пор помню тебя.

Занавес.

Иещеодна картинка - зимняя.

Запуск воздушного змея из дефицитного китайского конструктора, который никак не хотел взлетать. И вот я бегу изо всех сил по дороге с длинной нитью в руке, азмей, петляя, зигзагами несется замной и никак не взлетает - точнее, он вроде бы взлетает, но стоит мне остановиться, тут же падает… И вдруг я все-таки ловлю какой-то восходящий или нисходящий поток воздуха метрах в пятнадцати-двадцати над землей, белый бумажный квадрат, наконец, поднимается, останавливается и повисает совершенно неподвижно, и эту картину я почему-то отчетливо помню:

Зима 1972 года, сугробы

мне лет двенадцать

дома дорога в бухту

внизу корабли

Садящееся солнце

змей взлетев

повисает как раз “напротив него”

вокруг желтоватые тени

совершенное

даже (сегодняшняя вставка)

какое-то странное безлюдье

хвост змея украшенный

разноцветными флажками

красными желтыми синими

полощется в воздухе где-то рядом

Впрочем, про хвост я на самом деле ничего не помню, не буду врать. Возможно, он, правда, болтался где-то рядом, совсем невысоко над землей, а возможно его и не было вовсе, и я его здесь повесил для красоты…

И последнее.

Вы можете спросить: а чем автор занимается сейчас? Да так, ничем. Работает экспедитором в небольшой книжной фирме, пишет историческую повесть и собирается весной закончить курсы фотографов - он слышал, что фотографам теперь неплохо платят.

Но все это неинтересно. Я лучше процитирую вам одно место, которое я нашел у Аврелия Августина, в его “Исповеди”, неплохое карманное издание которой купил недавно.

Господи, забавы взрослых, говорит Августин, называются делом, у детей они тоже дело, но взрослые за них наказывают, и никто не жалеет ни детей, ни взрослых, Господи…

Вот и всё.


home | my bookshelf | | История моего безделья |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу