Book: Черные вороны. Обрыв



Черные вороны. Обрыв

ЧЕРНЫЕ ВОРОНЫ 7

ОБРЫВ

Ульяна Соболева


АННОТАЦИЯ:

Я больше ему не нужна. Мой муж исчез. Бросил меня, ребенка и просто уехал, оставив бумаги о разводе, все имущество и звенящую пустоту в душе вместе с адской болью. Но он напрасно считает, что я отступлюсь, что не стану искать, что не брошусь за ним в самое пекло и не пройду по самому краю обрыва, где он стоит совсем один, балансируя над пропастью… Я сорвусь в бездну вместе с ним.

ВНИМАНИЕ! Римейк серии Любви за гранью. Могут быть и будут повторения в тексте! Похожий сюжет! Похожие диалоги и тд. Конечно, будет и своя линия, свои ответвления, даже новейшие повороты в сюжете, но это адаптация. ПРОШУ УЧЕСТЬ И ПРИНЯТЬ К СВЕДЕНИЮ!

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ:

Жестокий герой, откровенные сцены секса, 18+


ГЛАВА 1. Макс


Давай щас по факту, давай щас серьёзно. 


Мы взрослые люди без памяти любим, теперь уже можно 


"Что же я делал?" – ты меня спросишь: 


Что же я делал без ее рук, без ее губ, без ее тела! 


Сказать, что я скучал — в общем, и сказать ведь нечего

(с) Егор Крид & Мот


Я не дышал. Да, я превратился в недышащего и недвигающегося придурка, который боялся ее разбудить и взорвать к черту всю ту иллюзию, которая окутала нас обоих, и я трясся от паники, что все это исчезнет, едва она откроет глаза.

А пока что маленькая спала. На мне. В разодранной одежде, в юбке, закрученной на поясе, спущенных чулках, и я чувствовал подбородком ее влажные волосы и сам не понимал, как целую их пересохшими и искусанными ею губами. А я прислушивался к ее дыханию, к тихим звукам, которые она обычно издавала во сне. И я хотел орать от счастья. Орать во всю глотку так, чтоб связки рвались и лопались стекла в доме. Меня самого разрывало на части от эмоций, и я трясся от триумфа, от эйфории. И каждый мой мускул, каждый нерв подрагивали, словно с них содрали кожу, и я весь обнажен до костей и беззащитен. Да, с ней я был беззащитен, как новорожденный ребенок. Она могла причинить мне боль даже взглядом. Единственная женщина, заставляющая меня корчиться от диких мучений и от самого невыносимого наслаждения.

Лежит на мне, раскинула руки, согнула ногу в колене и ее пальчики иногда подрагивают на моей груди. И я жадно втягиваю ее запах, прислушиваюсь снова и снова к дыханию. Уже по привычке после долгих месяцев ее комы. И меня бесит солнце, которое пролазит из-под штор и шарит по ковру, на который мы упали совершенно обессиленные опустошающим сексом. И я психовал на эти лучи, она ведь проснется и встанет с меня, а это уже разлука, и я пока что не готов разорвать эти объятия, не готов остаться без тактильного ощущения ее близости.

Я водил осторожно по ее гладким, шелковым плечам и балдел от мурашек, которые рассыпались под моими прикосновениями.

Моя маленькая девочка, ты понятия не имеешь, как дико я люблю тебя. Как сумасшедше и обреченно закрыт только на тебе, повернут, безумен. Тебе бы стало жутко, если бы ты поняла, какой я психопат, и что не мыслю своей жизни без тебя.

Очертил ее тонкие пальцы, сплел со своими и, любуясь хрупкостью кисти, выпирающими косточками на фалангах, погладил след от обручального кольца. Верно, малыш, зачем кольцо на пальце, если я окольцевал твое сердце и душу, и хрен дам снять эти кольца. Я млел от наслаждения и ощущал отголоски возбуждения, вспоминая, как она извивалась подо мной, как дико цеплялась за мои волосы, как подавалась навстречу бедрами. И я не сдерживался. Дьявол свидетель, я хотел любить ее нежно. Я хотел отдать ей всю ласку вселенной, а вместо этого озверел и превратился в голодное чокнутое и взбесившееся животное. Трахал ее, как ненормальный маньяк, не жалея. Грубо, дико, исступленно и сатанел, получая от нее отдачу. И мне было мало. Потому что и она не была такой раньше… Скромная и нежная Даша исчезла после комы, я увидел тот ураган, о котором подозревал, но никогда не ощущал наяву. Ее темперамент вырвался наружу и окончательно сорвал мне крышу. Страстная, горячая, потерявшая стыд и сводящая с ума. И теперь я с ужасом ждал, что она мне скажет, когда проснется. Как посмотрит на меня. Я ведь все пойму по ее глазам. Прочту там разочарование и мгновенно сдохну. Вот эту новую Дашу я не знал совершенно, и это привлекало, манило к ней еще сильнее, чем раньше.

Вот с чего я должен был начать и не ждать. Не слушать Фаину, брата, а увезти эту маленькую ведьму и трахать до потери пульса, показывая ей – кому принадлежит и насколько она моя.

Ревнивая девочка, не выдержала, ее сорвало, когда увидела меня с другой женщиной. Наивная… все они стали для меня бесполыми. Им нечего мне дать. Мне неинтересны их тела, их отверстия, их запахи отвращают, а прикосновения вызывают позывы тошноты. У меня на них элементарно не стоит. Но оно того стоило. Особенно когда увидел пылающие гневом глаза и сжатые губы. Маленькая мегера готова была выцарапать мне глаза. Да, девочка, ты прекрасна в своей ревности. Это возбуждает до дрожи. Сколько ненависти, сколько диких эмоций. Видела бы ты себя со стороны, как вздымалась твоя грудь, как метали молнии глаза, как дрожал подбородок. И я от наслаждения готов был взвыть. Вот так! Никакого равнодушия. Только ревность, ярость. Хардкор, малыш, трешняк. Как я люблю. И еще сильнее, чем раньше. Ты чувствуешь эту волну адской ревности и похоти? Она чувствовала, я видел это по бледному лицу и торчащим под блузкой соскам.

Мой сотовый завибрировал, и мне захотелось разбить его о стену к такой-то матери. Даша сонно пошевелилась, и я прижал ее к себе, поглаживая голую спину. Бл*дь, а если сейчас проснется и начнет лихорадочно одеваться и снова бежать от меня? Я ж ей шею сверну или башку себе о стену расквашу. И тут же чуть не застонал от удовольствия и не поверил сам себе – ее рука обвила мою шею, и пальчики погладили мою поросшую щетиной щеку. И я возненавидел эти колючки – они причиняли боль ее пальцам.

– Уже утро? Я, наверное, так плохо выгляжу… не смотри на меня, пожалуйста.

Так нежно и на полном серьезе. Она серьезно? О, женщины! Я тихо рассмеялся и сильно поцеловал ее макушку. Моя маленькая дурочка.

– Ты прекрасно выглядишь. Я всю тебя рассмотрел. Ты даже не представляешь – насколько идеальна.

Улыбается, я, скорее, чувствую ее улыбку и просто знаю.

– Лжец… какой же ты лжец. Надо в душ, одеться, не знаю, мне кажется, я сейчас отвратительная.

– Нет, ты всего лишь пахнешь сексом, растрепана, на тебе остатки одежды, пару засосов, следы от моих пальцев, ты теплая и почти голая. И это прекрасно.

Провел ладонью по ее спине вниз, к пояснице, кончиками пальцев по ягодицам, зная, что ей щекотно, и улыбаясь мурашкам. Она всегда боялась щекотки.

– Я грязная.

Усмехнулся и приподнял ее чуть выше, всматриваясь в полупьяные глаза.

– Хочешь, я всю тебя вылижу прямо сейчас? М? Всю твою грязь? Где ты грязная? Вот здесь? – опустил голову и прихватил губами сосок. – Или здесь?

Положил руку на живот и скользнул вниз между ножек, она сжала колени и опустила взгляд, залилась краской. Все еще умеет стесняться.

– Может, лучше сначала в душ? Только я еще немного полежу на тебе… так не хочется вставать.

– Можешь лежать часами. Мне нравится быть твоей постелью.

Она встрепенулась и приподнялась.

– Тебе не тяжело?

Теперь я расхохотался, она проспала на мне почти пять часов, у меня уже затекали ноги, руки, спина, но это херня по сравнению с тем удовольствием, что я испытывал. Я устроился поудобнее и обнял ее обеими руками, запрокидывая голову и прикрывая глаза. Самому спать не хотелось. Я находился в какой-то эйфории, как под кайфом. Опять зазвонил сотовый, и я хотел его зашвырнуть, но Даша перехватила мою руку.

– Ответь. Вдруг что-то важное. А я пока в душ схожу.

Но я удержал ее, а сам посмотрел на дисплей – звонила няня Таи. Я тут же ответил.

– Что случилось?

Рявкнул от беспокойства.

– Нет, нет, не нервничайте. Добрый день. Она просто плачет весь день. Вот я пообещала, что вам позвоню. Скажите ей пару слов. Может, успокоится. Всю ночь беспокойная была.

Черт! Моя малышка, моя принцесса. Ты так долго без нашей ласки и любви. Пора и это исправлять. Пора все менять и возвращать обратно.

– Я сейчас приеду.

Подорвался, все еще удерживая Дарину за плечи. А потом услышал тихое сопение в трубку.

– Маленькая моя, папина принцесса? Кто плачет? Я разве разрешал плакать? Я сейчас приеду и привезу тебе подарок.

Всхлип, и у меня сердце сжимается, посмотрел на Дашу, она нахмурила брови. Знает, с кем я говорю. И я вдруг решился… не знаю, зачем сказал.

– Я привезу тебе самый лучший подарок. Ты очень его хотела. Только не плачь. Хорошо?

– Да, – тихое и очень тоненькое, такое, что сердце сильно сжимается.

– Кто папина самая красивая девочка? Кто папина куколка?

– Тай.

– Да, Тай папина куколка. Иди к Лиле. Папа скоро приедет.

Выключил звонок и посмотрел на свою жену.

– Надо-таки в душ, малыш. Моя вторая любимая женщина требует меня к себе.

Долго смотрел ей в глаза и потом спросил:

– Готова познакомиться с нашей дочкой, Дарина?

Увидел, как ее глаза широко распахнулись, и она втянула воздух, в зрачках отразился страх.

– Боишься?

Она кивнула и закусила губу.

– Тогда оставайся дома, я сам поеду.

– Нет, – впилась в мою руку, – я с тобой хочу. Я хочу с ней познакомиться. Очень хочу. Просто страшно, что она меня уже забыла.

– Будете вспоминать вместе.

Опрокинул ее на спину и навис над ней.

– Потом приедем домой, и я долюблю тебя до потери сознания.

– А ты еще не долюбил?

Опускает ресницы и водит ладонью по моей груди.

– Это невозможно. Тебя всегда мало.

Я с наслаждением рассматривал ее лицо с разводами косметики под глазами и следами моих поцелуев на скуле, опухшими от них губами. Как же мне ее мало. Мог бы – засунул бы ее себе под кожу и всегда носил в себе.

– А мне кажется, что ты как вода… что я, оказывается, пересохла и потрескалась, как земля без дождя. И сейчас… я боюсь опять начать засыхать без тебя. Ты мне нужен, Максим.

Я захватил ее палец губами, поцеловал мягкую ладонь, прижимая к своей щеке и улавливая свой запах на ней, вспоминая, как эти ручки ласкали мой член. Он тут же отозвался на клич, едва я о нем подумал, и встал в стойку «смирно». Черт меня раздери, но я опять хотел ее. Притом хотел так, словно не имел всю ночь напролет.

– В душ, маленькая. Принцесса ждет подарок.

Я отнес ее туда на руках, закутав в плед и пряча от посторонних глаз. Потом чуть не увлекся, намыливая тело, видя, как вода стекает по нему и оставляет следы и блестящие капли на малиновых кончиках груди. Не устоял, осыпал их поцелуями, поглаживая ее между ног, отыскивая чувствительное местечко и всматриваясь в ее глаза. Убрал руку и тихо прошептал.

– Оставлю тебя голодной до вечера.

– Это нечестно… – ответила и облизала губы.

– Честно. Потому что я голоднее в тысячу раз.

Поймав ее вздох губами, завернул в полотенце и отнес в комнату.

– Быстро завтракаем и выезжаем.

– Завтракаем.

Кивнула и смотрит на меня, как раньше. Как та, моя Даша. И я от этого взгляда пьянею и дурею.

– Мою одежду принесешь?

– Принесу… хотя я предпочел бы, чтоб ты оставалась голой в моей постели и пахла нами.

Вернулся с легким завтраком для нее, сам решил, что поем вечером в офисе. Меня так скручивало от всего происходящего, что даже есть не хотелось. А когда ее увидел в своей футболке, поставил поднос на стол и подошел к ней, запустил руки во влажные волосы, еще такие короткие.

– Я бы заперся с тобой здесь на целую вечность.

– Нам не надо запираться. Эта вечность у нас есть и так.

Может, забрать ее потом с собой в офис? Впервые за все годы нашего брака? Никогда не брал, даже в мыслях не было. Да и зачем? У нее свои дела, у меня свои. А сейчас расставаться не хотелось ни на мгновение. Хотелось вот это все чудо держать под полным своим контролем. Мог бы, посадил бы ее в сейф.

– Потом со мной в офис поедем. Не хочу тебя одну дома оставлять.

Удивленно на меня посмотрела.

– Я не буду тебе мешать?

– Нет, ты будешь меня отвлекать, и я чертовски хочу отвлекаться.

Положил ей в рот кусочек тоста и подал стакан с молоком. Потом смотрел, как она доедает свой завтрак, потом, как одевается и стыдливо оглядывается на меня. А мне хочется ее раздеть. Черт, такими темпами я похерю все новые сделки и договоры, и Граф меня вздрючит по самое не хочу. А я бы сейчас стащил с нее все эти тряпки и уложил обратно в постель. «Стойка смирно» не прекращалась, и я ощутил себя прыщавым подростком, подглядывающим за девчонкой.

Подошел и застегнул платье, принюхался к запаху шейки у кромки волос.

– Ты безумно вкусно пахнешь.

А она вдруг обернулась и посмотрела мне в глаза.

– Максим… только ответь честно. Эта женщина. Вчера… ты и она?

– Тссс, – приложил палец к ее губам, – другие женщины давно вымерли. Ты не знала?

– Лжец.

– Нет. Зачем мне лгать? Для меня они вымерли, малыш. Все до единой. Кроме тебя.

Жадно поцеловал ее в губы и с неохотой разжал руки.

– Поехали?

Кивнула и вдруг попросила меня подождать. Убежала куда-то и вернулась через минуту.

Уже в машине, когда взял ее за руку, нащупал обручальное кольцо и стиснул ее пальчики. Маленькая строптивая ведьмочка признала себя моей. Я триумфально посмотрел ей в глаза, и она, прикусив губу (черт, мы вернемся, и замучаю этот рот, затерзаю его самыми грязными способами) опустила ресницы.

– Я думал, ты никогда его не наденешь.

– Я тоже так думала.

«- Зверь, брачная ночь обычно бывает после венчания, а не до! Мы заждались! – крикнул кто-то из них, а у меня щеки вспыхнули.

Она сильно сжала мою руку, и я видел, как на ее глазах выступили слезы.

От счастья я сам не мог выдавить ни звука. Даша то улыбалась, то с трудом сдерживала дрожь и я видел как она нервничает, как светится изнутри.

Перед тем, как я надел ей на палец кольцо, она задала мне один единственный вопрос:

- Мой? Правда мой?

- Весь… маленькая. Больше, чем свой.

- Я люблю тебя…- вырвалось у нее, и почему-то над головами зазвенел колокол, пугая голубей, которые с шелестом вспорхнули с окон.

- Этого мало… Дыши мной, - шепнул ей на ухо».


ГЛАВА 2. Макс

Ты только никого не подпускай к себе близко. А подпустишь — захочешь удержать. А удержать ничего нельзя...

(с) Эрих Мария Ремарк


Я остановил машину у дома Фаины, где сейчас находилась Тая с няней. Посмотрел еще раз на Дашу. Бледная, слегка напуганная и встревоженная, но полна решимости. Моя девочка, да, сложнее всего встречаться с собственной совестью, особенно, если она не чиста по отношению к кому-то… а если этот кто-то твой собственный маленький ребенок, то нет ничего ужасней, чем ощутить щемящее бессилие перед невинной и всепоглощающей любовью к себе.

Я взял ее за руку и посмотрел в голубые глаза, слегка подернутые дымкой.

– Все будет хорошо. Она, конечно, тот еще чертенок, но не настолько все ужасно.

– Я боюсь… боюсь, что…

У нее в глазах блеснули слезы.

– Что не простит тебе твоего отсутствия?

Даша кивнула, и я усмехнулся от того же самого щемящего чувства внутри.

– Простит. Я же простил.

Она вдруг потянулась ко мне, и сама прижалась губами к моим губам, и я схватил ее дрогнувшей рукой за затылок, лаская ее рот своим, успокаивая ее поцелуем и наслаждаясь до умопомрачения тем, что уже не надеялся никогда от нее получить.

– Идем? – лаская нежную атласную щеку большим пальцем. Кивнула, и я вышел из машины.

Мы поднялись вместе наверх, и когда нам открыла дверь няня, Дарина сильнее сжала мои пальцы, а когда выбежала моя маленькая принцесса, ее рука в моей сильно задрожала. Тая тут же подкатилась ко мне и обхватила ручками мои ноги с воплем:

– Папааааа!

Я подхватил ее на руки, целуя в щеки и нежные губки, чувствуя, как она зарывается мордашкой мне в волосы. Потом обняла меня за шею и обернулась, опасливо поглядывая на Дашу, и снова ко мне.

– А мой подарок?

Я улыбнулся. Хитрюга помнит.

– А что ты больше всего у меня просила? Помнишь?

Снова взгляд на Дашу и на меня, нахмурила аккуратные бровки.

– Маму.

– Я выполнил обещание. Это твоя мама.

Дарина вся выпрямилась, как струна, кусая губы, а Тая пристально на нее смотрела и молчала. Вот так и происходит самый жестокий суд во Вселенной, когда судья и палач самый справедливый из всех, что можно себе представить, решает – казнить или помиловать. Я видел, как тяжело дышит моя жена, как судорожно поднимается и опускается ее грудь. Она ждет. Напряжена. На грани. И я ощущаю кожей ее дикое волнение и волнуюсь сам, а потом Тая тянет к ней руки, и я слышу ее всхлип, и голубые глаза наполняются слезами, а лицо искажает болезненная гримаса. Она берет Таю на руки, и я вижу, как они дрожат. Малышка рассматривает ее лицо уже вблизи, а потом обнимает ее за шею. Так доверчиво, так сильно. И я вижу ошалевшие глаза Даши, полные слез. Она смотрит на меня с такой болью… счастливой болью, и я ее понимаю. Я сам вот так же ровно сутки назад разрывался от болезненного счастья. Мы забрали ее гулять в парке, и я дал им время друг с другом, находясь слегка поодаль и готовый в любой момент поддержать Дашу, но Тая была ею очарована и покорена мгновенно. Не знаю, как, кто и где может не узнать свою кровь. Это ведь на уровне инстинктов, я видел по моим девочкам, как их потянуло, как обе переполнены нежностью.



Потом Даша какими-то привычными движениями удерживала ее на руках, а уже дома уложила спать. Я смотрел со стороны и улыбался уголком рта, вспоминая тот день, когда она только родилась:

«– Смотри, у нее ресницы, как у тебя. Такие длиннющие-е-е... – голос Даши ласкает изнутри и разливается теплом по всему телу, – она так похожа на тебя, Макс. Это ужасно несправедливо.

– Нет – это как раз-таки очень справедливо. Дети должны быть похожи на меня, потому что я красивый. И умный.

– Фу, ты самовлюбленный, напыщенный…

– Только скажи– и я тебя накажу.

– Засранец!

– Ну все, мелкая, пошли мыть рот с мылом».

Когда она вышла из комнаты Таи, то сразу бросилась мне в объятия и сдавила меня руками так сильно, что я буквально кожей ощутил ее эйфорию и счастье.

– Спасибо, – шептала она, целуя мою шею, – мне это было нужно. Очень нужно.

– Ничего, маленькая. Постепенно привыкните друг к другу, и заберем ее домой.

– Да. Надо забрать нашу дочь домой.

«Нашу дочь»… бл*дь, нет ничего охренительней этих слов, сказанных ею. Я, кажется, ждал их целую вечность.

***

В офис я таки притащил ее вместе с собой. Не смог отправить домой. Не хватило сил расстаться. Я был слишком счастлив, а это случалось со мной настолько редко, что я просто был не в силах выпустить это счастье из рук. Хоть на немного отдалиться от него.

И я ни на секунду не пожалел, что сделал это. Впервые за все годы нашего брака. И теперь, пока в офисе царил полный хаос, шлепали двери, сновали туда-сюда люди, назойливо ломится моя секретарша, на которую Даша пристально посмотрела, едва мы только зашли в офис. Ревнивая девчонка, и это заводит до сумасшествия и вызывает довольную улыбку на губах. И пока мне названивают из двух заграничных офисов, мои представители заключают важнейшую сделку с китайскими партнерами, я, как полный дебил, пялюсь на собственную жену, смотрю, как она пьет кофе, как сидит в кресле, закинув ногу на ногу, просматривает журналы. Как бы мне хотелось сейчас на хрен всех выгнать и взять ее прямо на рабочем столе. И я, черт возьми, только об этом и думаю. Отвечаю всем на автомате, потом набрал цветочный магазин, заказал ей огромную корзину ромашек. Цветы привезли через полчаса, и я готов был сдохнуть в ту секунду, когда ее глаза засветились восхищением и почти детским восторгом. Она зарылась лицом в цветы, улыбается, и я ни хрена не слышу в сотовом, ни черта не понимаю. Я напрочь отсутствую. Я с ней. Не на работе совершенно. Раз пять я перечитывал договор, раз пять пытался понять, что должен ответить, и мозг просто отказывался функционировать. У меня функционировал совершенно другой орган. И я жадно смотрю, как она крутит ромашку пальцами, как водит ею по шее, а там следы от моих поцелуев под тонким шарфиком, и у меня губы сводит от желания пройтись по всем этим местам еще раз. Языком. Алчно кусая нежную кожу. Бл*дь, я хочу ее, как бешеный психопат. В кабинет зашел Славик, прикрыл дверь, и теперь я видел Дашу через стекло.

– Зверь, есть разборки на двух точках. Поймали козлов с наркотой.

Посмотрел на Изгоя и ни хрена не понял.

– Что?

– В двух наших клубах раздавали наркоту бесплатно. Кто-то хочет подгадить нам репутацию. В «Гранд» нагрянули менты и сразу повязали ребят. Те еще и попробовать не успели. Ты сечешь, что это значит?

Конечно, секу, черт возьми. А сам на НЕЕ смотрю, как покусывает нижнюю губу, и меня от этих покусываний простреливает чистейшей похотью.

– Какая-то тварь пытается нас подставить. Что-то уже знаете?

– Нет. Смотрели на камерах, кто наркоту раздал, но никого не заметили. Это сделали те, кто прекрасно ориентировались в здании. Они обошли камеры.

– Что с адвокатами?

– Уже на месте.

Я особо не волновался. Мы отмажемся. И это даже не наезд. Это мелкая пакость. Но кто-то настолько борзый, что позволяет себе ее делать на моей территории и безнаказанно. Прощупывает почву.

– Переверните мне все вверх дном и найдите распространителя.

– Ищем, Макс, – Славик усмехнулся, – я смотрю, ты на работу уже не один ходишь?

Я посмотрел в стекло и… оторопел – Даши там не было. Мгновенно окатило холодом. Я даже не знаю почему… точнее, знаю. Я еще не научился доверять ей, не научился воспринимать свое счастье, как само собой разумеющееся. Страх потерять был острее чего бы то ни было.

– Я сейчас.

Хлопнул крышкой ноута и вскочил из-за стола, прошел мимо Изгоя, выскочил в коридор, осмотрелся по сторонам – нет ее. Черт! Она ведь не знает офис и куда могла пойти? Понимаю, что абсурдно все это, что бред полный так дергаться. Девочки иногда ходят в дамскую комнату. А меня не отпускает.

– Где она? Рявкнул охраннику. И тот от неожиданности подпрыгнул на месте. Играл, урод, в своем сотовом. Я отобрал смартфон и разбил о стену.

– Где моя жена?

– Я… она, кажется, в туалет пошла.

Кивнул в сторону дальних дверей и принялся собирать свой разбитый телефон, а я наступил на крышку и быстрым шагом пошел к туалетам. Но ее там не оказалось. Осмотрелся по сторонам и набрал охрану на выходе.

– Моя жена выходила из здания?

– Нет, Максим Савельевич, мы здесь все время стоим. Она не выходила.

– Если выйдет – не выпускать!

Я кружил по коридору и лихорадочно думал о том, куда она могла пойти? Уже вечер, офис почти пустой. Если на улицу не выходила, то где она? А потом вдруг просто пошел к лестничному пролету, распахнул дверь настежь и быстрым шагом поднялся по лестнице, ведущей на крышу.

– Дашаааа! – позвал громко, слыша эхо собственного голоса и прислушиваясь к тишине. Я распахнул ударом дверь и застыл, глядя на тонкий силуэт на фоне ночного неба, усыпанного звездами. Ветер треплет ее платье и короткие волосы, и они поблескивают в бликах ночных огней.

– Малыш, – выдохнул, испытывая какое-то невероятное облегчение. Не ушла. Не сбежала от меня. Ведь я именного этого боялся, что уйдет. Боялся до какого-то противного липкого пота.

Она обернулась и улыбнулась мне, слегка удивленная моему дикому взгляду и сквозящему во всем моем виде паническому страху. Я идиот. Просто повернутый на ней болван, который настолько боится потерять, что сходит с ума на пустом месте. Паникер хренов. Самому стыдно, и теперь облегчение нахлынуло волной. Стою и радуюсь, даже тело подрагивает от радости. И в тоже время какое-то неясное волнение внутри. Какие-то отголоски паники и недоверия. Словно что-то все равно не так.

– Я испугался, маленькая. Ты бы сказала, куда пошла.

Подошел к ней сзади и неистово обнял, зарылся лицом в ее волосы на затылке, стискивая хрупкое тело обеими руками, преодолевая адское желание сдавить так, чтоб услышать, как хрустят ее кости, потому что мои хрустели даже без сдавливания. Их просто ломало в ее отсутствие.

– Я вышла посмотреть на звезды… Мне кажется, я любила на них смотреть.

– Любила, малыш. Очень любила.


«– Ты понимаешь, что теперь я не отпущу тебя никогда, маленькая.

– Никогда-никогда?

– Никогда-никогда.

– А если разлюбишь?

– Видишь там, на небе, звезды?

– Вижу… а ты, оказывается, романтик, Зверь.

– Когда все они погаснут …

– Ты меня разлюбишь?

– Нет. Когда все они погаснут – это значит, что небо затянуто тучами. Ты не будешь их видеть день, два, неделю… Но это не говорит о том, что их там нет, верно? Они вечные, малыш. Понимаешь, о чем я?

– Нет… но сказал красиво.

– Все ты поняла. Довольная, да?

– Да-а-а-а-а.»


Прижал ее к себе сильнее.

– Я показывал тебе самые разные звезды, моя девочка.

Развернул ее так, чтобы видеть ее глаза, тонуть в них, растворяться там, рассыпаться на молекулы. И меня как всегда трясет от ее взгляда, и в темноте ее глаза блестят, а ресницы чуть подрагивают.

– Ты мне не доверяешь… – не спросила, просто сказала вслух.

– А ты? Ты мне доверяешь, малыш?

Отвела взгляд и посмотрела куда-то в сторону.

– Как я могу доверять тебе, Максим? Ты держишь меня взаперти, за мной всегда следует охрана, и я не могу шага ступить без твоего ведома. Я ведь на самом деле не свободна в своих решениях, в своих передвижениях. Это лишь иллюзия…

А я вдыхаю запах ее кожи и волос и ощущаю, как опять накатывает нечто зверское первобытное. После испуга еще более острое и требовательное. И вдруг как током шибануло – у нее в руках сотовый. Сжимает его пальцами, а меня аж подбросило. Она ушла сюда, чтобы с кем-то поговорить.

– Дай мне сотовый.

– Что? – посмотрела на меня и лицо окаменело, взгляд стал твердым и холодным. Протянула мне сотовый. Я быстро включил его и пробежался по входящим и смскам.

– Отвези меня домой, Максим.

И в голосе лед. Настолько ощутимый, что я вздрогнул, а она обошла меня и направилась к двери. Бл*дь! Я все испортил, идиот хренов! Ревнивец больной на голову! Схватил ее за руку и резко привлек к себе.

Но Даша выдернула ладонь. Требовательно взял за плечи, не отпуская, хотел поцеловать, но она сжала губы.

– Прости… я с тобой становлюсь невменяемым… прости, маленькая.

Ведет, как же невыносимо меня ведет рядом с ней, к дьяволу все подозрения, все к черту. Я повел ладонями по ее спине и сжал ягодицы, впечатывая ее в себя. Меня разодрало от едкого желания, оно проснулось и подожгло меня дьявольской лихорадкой на грани с помешательством. Войти в нее, сейчас. Здесь, на этой крыше заняться с ней любовью. Нет… любовью потом. Я хочу ее трахнуть. Хочу пометить. Она МОЯ!

– Отпусти… я не хочу так, Максим. Отпусти, пожалуйста.

Уперлась руками мне в грудь, пытаясь оттолкнуть.

– Так не может продолжаться. Я больше не хочу быть твоей добычей или трофеем, твоей игрушкой. Захотел – поиграл, захотел – оттолкнул или оскорбил недоверием. То ласкаешь то… Все. Отпусти меня. Я хочу домой.

Нет, я уже не могу ее отпустить, не могу даже на миллиметр отодвинуться от нее. Я в точке невозврата, и мои губы ищут ее рот, осыпая поцелуями подбородок, я задыхаюсь, мне нужно втянуть в себя ее стон, когда я войду в ее тело.

– Я хочу тебя, Дашааа… слышишь? А я хочу тебя.

Прохрипел куда-то в ее шею, скользя ладонями по попке, прикрытой платьем, и ощущая резинку ее трусиков. Сдавил бедра и быстро развернул к себе спиной, наклоняя над пропастью высотой в двадцать этажей. Но она облокачивается спиной о мою грудь, впиваясь пальцами мне в запястья.

– А я так не хочу, Максим… я не хочу. Разве мое желание ничего не значит?

Еще как значит, девочка. Твое желание значит в тысячу раз больше, чем мое собственное. Если бы я не ощущал, как тебя трясет от возбуждения, я бы перерезал себе глотку. Я обхватил ее груди ладонями, сжал соски, покручивая через материю платья, кусая ее затылок. Вздрогнула и слегка обмякла в моих руках. Да, малышка, да. Я же знаю, чего ты хочешь. Опустил корсаж вниз, обнажая соски и натирая их пальцами.

– Чего ты хочешь, малыш… скажи мне, чего хочет моя девочка.

Меня лихорадит от того, какими твердыми стали кончики ее груди, как колют мне ладони. Нагнул ее вперед, притягивая к себе за поясницу, просовывая колено между ее ног. Горячая до умопомрачения.

– Доверяй мне, Максим, – я задрал подол платья вверх и провел по влажным трусикам, нажимая все сильнее, – пожалуйс…оооо….пожалуйста.

– Что – пожалуйста, маленькая? – хрипло ей на ухо и рывком одним пальцем на всю длину так, чтоб стенки ее плоти сдавили мой палец, и я со свистом выдохнул кипящий воздух. Заскрежетал зубами.

– Доверяй… о Божееее…. хоть немного, – выгнулась назад, впилась в поручень, выгибается навстречу моим пальцам. И я опять развернул ее к себе, прижал к одной из колонн, опускаясь на колени, закидывая ее ногу к себе на плечо и чувствуя, что едва коснусь ее складок языком, на хрен кончу сам. Отодвинул полоску белоснежных трусиков в сторону и зарычал, ощущая ее запах, провел языком по нижним губам, заставляя ее выгнуться и впиться руками мне в волосы.

– Немного? – совсем о другом, раздвигая пальцами складки, дразня их кончиком языка и содрогаясь всем телом от ее вкуса. – Или сильнее?

– О даааа, – застонала, упираясь одной ногой мне в плечо, раскрываясь, подставляясь ласкам, а я погрузил язык в сочную мякоть, ударяя им, отыскивая клитор, чтобы обхватить губами, нежно потягивая и облизывая быстрыми движениями вверх и вниз. Как она любила… особенно сбоку, где чувствительней всего. Дааа, малыш, я знаю все секреты твоего тела. Громко стонет, извивается, невольно трется о мой язык, держит сильно за волосы, и я трясусь весь от бешеного желания взять ее сейчас, войти членом в подрагивающую дырочку и… но я вначале хочу судорог. Хочу много сладких судорог ее оргазма. Хочу ощутить, как будет дергаться ее сладкий бугорок, заласканный моим языком и губами.

И вот они, эти хаотичные движения, эта дрожь по всему ее телу и ускоряющиеся стоны, более короткие и прерывистые. С ума сводящая власть над ней. Полнейшая в этот самый момент, когда ее наслаждение зависит только от меня.

Закричала, и я содрогнулся всем телом от этого крика и от того, как забилась в моих руках, как сладко ощущать спазмы губами, вылизывая всю промежность, пожирая ее соки, продлевая наслаждение короткими ударами языка по твердому узелку.

Поднялся с колен и снова ее к парапету, наклоняя вперед, одной рукой расстегивая ширинку, а другой удерживая под ребрами, жадно впиваясь в ее рот, отдавая ей ее вкус и пожирая ее стоны. Озверел от дикого желания, от невыносимой животной страсти.

– Нет… Максим, нет.

Удерживает, пытается увернуться, вертит ягодицами, а меня уже трясет от дикого желания войти. Скулы сводит. Я рычу, скалюсь, стараясь услышать это проклятое нет и не водраться прямо сейчас.

– Доверяй мне, прошууу, Максим… доверяй. Хочу свободы… немного, пожалуйста.

А я уже все. Я сам не свой от близости ее мокрой дырочки к моему вздыбленному каменному члену, которым я трусь о ее ягодицы и сейчас спущу прямо на них.

– Нет. Никакой свободы, малыш, – не выдержал и погрузил в нее пальцы, самые кончики, растягивая для себя, поддразнивая у самого входа. Мокрая. Бл*дь, какая же она мокрая. Там ведь все еще подрагивает, и я хочу туда на всю длину. О дьявол, я сейчас с ума сойду. Пытается удержать меня от вторжения, закинула руку, цепляется за мою шею.

– Пожалуйста, Максим… это ведь так ничтожно мало. Просто доверие.

И прогнулась, а мой член уперся прямо туда, где пальцы растирают вход в этот адский рай ее тела. Она схватила его ладонью, удерживая, и я засипел ей в затылок, вцепился зубами в плечо. Я сейчас кончу ей в руку, маленькая ведьма сорвала мне все тормоза.

– Твою мать… хорошо… иногда… может быть… Малыш, я сейчас это сделаю насильно. О дааа, бл*****дь, да! Дашааааа!

Одним толчком до самого паха, глубоко настолько, что она подалась вперед, но я удержал и толкнулся еще раз, закатывая глаза и заходясь хриплым стоном. И меня сорвало, я долбился в нее на дикой скорости, удерживая за шею, а второй рукой под грудью, склонив над самой бездной и чувствуя, что не продержусь и несколько минут. Меня раздирает от похоти и адского желания. Впервые не дождусь ее оргазма… не могу. Хочу взорваться в ней. Потянул к себе и накрыл ее рот губами, разворачивая лицо, удерживая за скулы пятерней и ощущая, как накрывает, как оргазм стягивает кожу, чтобы потом ударом огненной плети сорвать меня в ослепительный взрыв такой силы, что я заорал ей в рот, изливаясь в ее тело, закрыв глаза и кусая ее губы, чувствуя, как она целует меня, как восторженно целует мой широко раскрытый в вопле оргазма рот.

Немного отошел, открыл глаза и посмотрел пьяным взглядом в ее глаза.

– Бесчестный прием, маленькая. Наглый и очень подлый.

– У меня хороший учитель.

Улыбается, и я нежно целую ее губы, все еще подрагивая в ней. Эта девчонка вьет из меня веревки.

– Я еще не всему тебя научил…

– Научишь?

– Обязательно.


ГЛАВА 3. Дарина


Каким неуклюжим становится человек, когда он любит по-настоящему! Как быстро слетает с него самоуверенность! И каким одиноким он себе кажется; весь его хваленый опыт вдруг рассеивается, как дым, и он чувствует себя таким неуверенным.

(с) Ремарк


И все изменилось. Все стало не таким, как раньше. Я словно родилась заново и открыла глаза. Я никогда не ведала, что такое счастье, и представление не имела, что значит в полной мере чувствовать себя ослепленной этим самым счастьем. Максим позволил мне расправить крылья и взметнуться ввысь в небесную синеву его глаз и нашего общего безумия. И я потерялась. Я растворилась в этом небе и перестала думать о том, что падать будет не просто больно, а смертельно.

Я растворялась в нем, впадая в зависимость от синих глаз, от дерзких прикосновений, наглых слов-касаний, безумно властных поцелуев. И я, о даааа, поверила, что так и было всегда. Не могло не быть. Я не могла его не любить. Чувства к нему подобны урагану, цунами, неуправляемому стихийному бедствию, как и он сам. И я переставала быть собой и отдельной от него личностью. Я становилась неотъемлемой частью него. Максим порабощал и подавлял своей властностью, он рушил стены между нами, стирал все грани дозволенного. И я физически и морально чувствовала, как много он отбирает у меня. Эгоистично, жадно, безжалостно, и… и отдает в десятки раз больше, настолько много, что меня шатало от свалившегося на меня сумасшествия. Разве я имела до этого хотя бы малейшее представление о любви? Никакого. Я даже понятия не имела, какая она на самом деле. Зато теперь этот ненормальный псих, мой муж, показал мне в полной мере, что это значит – быть по-настоящему любимой. Он был самим Богом или Дьяволом. Ему подвластно буквально все, и я с ним превращалась в ненасытное и дикое животное, жадное до секса. У меня все ломило и болело, когда в то утро он прижал меня к себе, растерзав мою плоть.



И я никогда не думала, что мужчина может быть столь трогательно нежен с женщиной и при этом давать ей ощутить эту нежность, невыносимо болезненную и утонченную, как тонкие края папиросной бумаги, которые режут пальцы и оставляют невидимые, но очень ощутимые порезы. Так и он оставил их на моем теле и в моей душе. Ни с кем другим и никогда так не будет. Никто не сможет любить меня, как этот Зверь.


Я уснула на нем, убаюканная биением его сердца и прикосновениями к своей спине, волосам. Он что-то шептал, очень тихо, а меня обволакивало сном. Я засыпала под этот шепот. Даже не разбирая слов, я понимала, что меня продолжают ласкать.

Когда я проснулась, Макс даже не изменил позу, я по-прежнему лежала в его объятиях. И мне не хотелось просыпаться. Сладкий плен, невыносимый и такой желанный. Я надеялась, что сейчас он такой, каким был со мной раньше, и если это правда, то, черт возьми, разве могла быть на этом свете женщина счастливее меня? Или же он не просто лжец, а редкая сволочь, умеющая перевоплощаться, химера. Но я не верила, что это так. Не мог человек настолько притворяться, не мог давать настолько много, при этом играя в какую-то игру. В каждом его жесте, взгляде жила любовь и нежность ко мне. Они были осязаемы физически. И похоть. Адская страсть и дичайшая похоть. Он показывал мне все оттенки этой похоти, этой страсти. От самой грязной и безобразной, до нежной и чистой. И я млела от его улыбки. Какой же разной она могла быть. Могла больно ранить, а могла заставить сердце трепыхаться от счастья.

Когда он улыбался, я задыхалась от переполнявших меня эмоций. И еще… я перестала его бояться. Я теперь не верила сама себе, что когда-то могла его бояться. Разве эти руки могли причинить мне боль. Они прикасались ко мне, как к крыльям бабочки днем, и мяли, рвали и заставляли извиваться все мое тело от грубого наслаждения ночью. И я понимала, что ничего другого мне не надо. Что я жажду именно этого. Что мне нужна его грубость, его власть и неистовость.

Ведь он знал мои тайные желания, мои фантазии и воплощал их наяву. Нежность проявлялась в его отношении ко мне… Пролежать шесть часов, пока я спала, принести мне завтрак, забрать с собой. Я не верила, что действительно имею над ним такую власть, как говорил мне Дима.

Тут же вспомнился звонок ему. Это был первый раз, когда мне удалось избавиться от постоянной слежки и надзора. И я рискнула… я позвонила. Но позвонила, чтобы сказать, что больше не участвую ни в каких играх. Пусть не рассчитывают на меня. Я не стану им помогать и доносить на своего мужа.

Но мы не успели поговорить. Я услышала голос Макса. Как же быстро он меня хватился и еще быстрее нашел. Я с трудом сдержалась, чтобы не вздрогнуть. На секунду снова почувствовала вспышку паники, но, когда он обнял меня, так порывисто, так взволновано, сердце стало биться настолько быстро, что я забыла о страхе. Дима попросил об одной единственной встрече. Сказал, что это очень важно и что больше он не побеспокоит меня. Едва я успела стереть исходящий, как Макс вышел на крышу. И мне стало не по себе… не по себе, что я ему лгу, что у меня есть от него секреты.

Боже, это все происходило со мной? Неужели это я стонала и кричала от дерзких ласк моего мужа. Неужели это со мной он рычал от страсти, врываясь в мое тело, переклонив меня через перила, и высота, и опасность лишь обостряли мои чувства.

И я хожу на носочках по краю обрыва, смотрю вниз на торчащие из земли колья с заостренными концами и понимаю – один неверный шаг, и все мое тело проткнет насквозь этими штырями.

И мне уже не казалось, что Максим – это и есть тот монстр, о котором мне говорили, что он избил меня и изнасиловал, что наша дочь зачата именно в ту жуткую ночь и что я… что я его простила за все его издевательства и измены. Нет, я могла простить. Но мне не верилось, что все это было.

Возможно, я горько ошибалась… Но разве в тот момент, когда его пальцы утонченно ласкали мое тело, а губы шептали мне самые грязные непристойности, я могла думать иначе? Разве хоть кто-то будет так любить меня, как он? Я уже не сомневалась в его любви. Но не задумывалась, что такая любовь может принести мне. Не задумывалась, что если он столь безумно любит, то насколько он может ненавидеть? Но какая женщина устоит перед этим сумасшедшим маньяком? Он ведь искушает, как дьявол, и берет, то как дикое животное, то как опытный и искусный соблазнитель. Один только взгляд, и у меня уже подгибаются колени и сочится влага между ног. Я знаю… что каждая, кто побывала в его постели, уже не сможет его забыть. И я ревновала. Одержимо и исступлённо ревновала ко всем женщинам в его прошлом, ко всем, на кого он смотрел и трогал, ласкал, брал и говорил хотя бы десятую долю того, что говорил мне.

Я хотела, чтоб он был моим. Принадлежал только мне. Так же хотела, как и он жаждал моей полной принадлежности ему. И я знала, что не стану его предавать. Не стану помогать Диме и их организации. Это они меня использовали… мое состояние, чтобы достать Макса. И я ни за что не поверю, что мой брат или Максим пытают кого-то и держат в плену или угрожают чьим-то детям. Это наглая и грязная ложь.


Я знала, что счастье можно чувствовать, но я не могла предположить, что его еще можно ощущать, видеть, трогать и пропускать через себя. Я перестала принадлежать сама себе. Скорее, я стала невесомой частичкой того, чем является счастье. И я ощущала себя совершенно сумасшедшей идиоткой. Голос разума, доводы рассудка. Да что это такое в сравнении с любовью?

Я превратилась в оголенный комок нервов, обнаженных лишь затем, чтобы подрагивать от страсти.

Никакого стыда и никаких запретов. Можно все, а что нельзя, то не просто можно, а еще и нужно. Я впадала в рабскую зависимость от его голоса, взгляда и еще больше от его прикосновений. О как же он умел касаться, вкладывая в самое невинное поглаживание пальцами такой дикий смысл, что у меня от возбуждения проступали капельки пота на лбу. Я забыла о страхе, я не вспоминала о том, кто он, каким был до меня и почему я так раньше его боялась. Разве это имело значение? Никакого. Прошлого нет. Есть настоящее, в котором я до неприличия счастлива, в котором я засыпаю на его плече и просыпаюсь от его поцелуев. Я влюбилась.

Да, я просто влюбилась в собственного мужа, и меня от этой любви трясло, как в лихорадке. И кто узрел в нем жестокость? Это ведь шутка? Где он жестокий? Он же обожает нашу дочь и возится с ней часами, он позволяет ей раскрашивать себя фломастерами и делать маленькие хвостики на своей густой шевелюре, а я разрываюсь от дикого хохота, когда вижу все это безобразие, а потом Тая идет ко мне… с тем же арсеналом и домой мы оба едем, как после индейского карнавала или посещения салона тату с ненормальным и больным на всю голову мастером.

Мои дни были более чем насыщены. Мы проводили много времени с нашей дочерью, потом ехали в его офис, вылетали за границу на какие-то конференции и встречи, потом опять к дочке и домой.

И я наслаждалась тем, что мы столько времени проводим вместе… иногда до абсурда ревновала его к коллегам, к ноутбуку, к его секретаршам или каким-то официанткам. Мне казалось, они все истекают слюной, глядя на него… даже хуже – я была уверена, что мне не кажется. За таких красивых мужчин нельзя выходить замуж, иначе можно свихнуться от ревности.

Мне вдруг казалось, что у него с ними что-то было. Ведь могло, пока я была без сознания в коме? Могло. Кто мог устоять… если Зверь посмотрит своим умопомрачительным коронным взглядом и хрипло прошепчет у самой мочки уха:

«Я хочу залезть под твои трусики пальцами и проверить, насколько ты станешь мокрой, когда они войдут в тебя».

Я знаю, что никто не устоял бы. Знаю, и все.

Но я – наивная дурочка… я думала, что все просто, что Дима оставит меня в покое. Ведь я сказала, что не могу с ним встретиться, не могу и не хочу участвовать в их операции. Я заинтересованное лицо. Я жена! Но я недооценила этих людей, недооценила их интерес в моем участии и на что они готовы пойти ради этого.

Я помню тот день, когда получила еще одно сообщение от Димы. И я уверена, что оно не от него, а от его начальника. Там было написано, что если я не встречусь с ними, то мою семью ожидает самая настоящая казнь.

Никакого суда и следствия, нас просто уничтожат. И срок мне дали неделю.

У меня пляшут перед глазами буквы этой смски. Именно они разделят нашу жизнь на «до» и «после»… именно они лишат меня счастья.

«Если через неделю вы не найдете возможности встретиться, то я вам гарантирую – вашу семью уничтожат. И способ будет самым банальным, какой только можно придумать. Никакого суда и следствия, у нас совсем другие возможности и полномочия. Хватит играться. Мы ждем вас по указанному адресу. Будете готовы – отправите смс на этот номер. Отсчет по дням пошел. И если надумаете рассказать вашему мужу или семье, мы начнем зачистку с вашей милой дочери. Она ведь выходит с няней на прогулку в четыре часа дня?».


ГЛАВА 4. Дарина


Любовь чудесна. Но кому-то из двух всегда становится скучно. А другой остается ни с чем. Застынет и чего-то ждет... Ждет, как безумный...

(с) Ремарк


Максим не нарушил свое слово о свободе. Я ее получила в той мере, в какой вообще могла на нее рассчитывать. И именно с этого момента пошел обратный отсчёт до полета в самое пекло, откуда никто из нас уже прежним не вернется.

Первая моя встреча с Дмитрием состоялась, когда я заехала на заправку и забежала там в женскую комнату, единственное место, куда охрана не сунется следом за мной. Дима ждал меня там, в кабинке. Мне хотелось наброситься на него, выдрать ногтями его глаза… Трусливый ублюдок говорил, что у него нет выбора и на него давит начальство, что они страшные люди и пойдут по трупам, лишь бы выслужиться перед правительством, а он всего лишь подневольный раб и сам дорожит своим местом и своей жизнью. Но я не верила ни единому слову. Он лгал. Я знала это, чувствовала, видела по глазам.

– Даша, мне ничего особенного не надо. Ничего такого, что заставит тебя сильно рисковать. Куда едут, с кем перезванивались. Наш человек у них, и нам бы знать, что именно он говорит под пытками, сдал ли важную информацию.

– И как я это узнаю? Как?

Меня срывало на истерику. Я не знала, как мне поступить, мне было страшно. Я действительно боялась этих людей. Если им даже сейчас удается обходить прослушку и охрану Максима, то они способны на самые ужасные вещи.

– Находись рядом, прислушивайся, посмотри у него в компьютере. Он доверял тебе всегда и будет говорить при тебе.

– Я не могу… это ужасно. Ты не понимаешь? Он мой муж! В чем бы вы его не подозревали! Я не… не стану этого делать! Не заставляй меня!

Дмитрий сделал шаг ко мне и сжал мое плечо.

– Сделаешь, Даша. Иначе его просто уберут. И его, и дочь твою, и тебя. Расстреляют вашу машину, например, или выкрадут ребенка, пока вас нет дома. Пока что никто даже не задумывался об этом… никто не хотел причинять вред маленькой девочке. Но ты думаешь, ваши стены надежны? Думаешь, среди охраны Воронова нет моих людей? Полиция будет с нами заодно. Ты уверена, что шайка твоих родственников справится с системой? Мы вас везде достанем.

На секунду у меня перехватило дыхание от понимания, что они еще не следят за нашим ребенком, они не знают, что Тая живет не с нами. Или… или это было не столь важно. А может, наоборот – знают, что мы хотим забрать ее домой. Господи! Почему это происходит со мной и именно сейчас?

– Ублюдок… какой же ты ублюдок! Как ты можешь так… как?

– Это моя работа. Ничего личного… Даша… – наклонился ко мне и провел пальцами по моим волосам, – когда-то ты ужасно нравилась мне. Ужаснооо нравилась.

– Да пошел ты! А ты мне нет! Ты уже тогда был козлом!

Пальцы Димы сдавили мое плечо так, что я дернулась от боли.

– Если ты скажешь ему хоть слово и не станешь мне помогать, твою дочь покромсают на органы. У нее редкая отрицательная группа крови. Здоровая девочка. Сейчас так мало здоровых детей.

– Твааарь! – зашипела я. – Ты не посмеешь!

– Если сделаешь то, что я прошу, никто не причинит вреда твоей семье. Мне не нужно что-то сверхъестественное, всего лишь информация, которую тебе под силу для меня добыть. Как только мы узнаем все о нашем человеке и получим информацию о перевозке оружия, ты будешь свободна. Я тебе обещаю. Вот флэшка, все запишешь сюда. Она самоуничтожается, если не ввести правильно пароль. Я пришлю его тебе смс чуть позже, когда буду уверен, что ты на нашей стороне.

– Я никогда не буду на вашей стороне! Когда я смогу рассказать Максиму – я это сделаю, и он найдет тебя и оторвет тебе яйца!

– Умница, Даша. Я знал, что ты согласишься. Я очень редко ошибаюсь в людях, – а потом наклонился ко мне еще ниже, – а еще лучше я знаю, за каким монстром ты замужем, и поверь мне, тебе лучше никогда и ничего ему не рассказывать, а то он снова превратит тебя в оттраханную во все дыры отбивную.

– Урооод! – ударила его по щеке и вышла из уборной, дрожа от ярости и стараясь успокоиться. Проклятый ублюдок. Он знал, куда надавить… знал, что у меня не будет выбора. И ту аварию… они ее подстроили. Все было спланировано.

С этого момента я начала им помогать. А точнее, я считала, что помогаю своей семье. Я верила, что, когда я дам Диме нужную ему информацию, он оставит мою семью и меня в покое. Мне не хотелось знать, чем именно занимается Максим… я не хотела в это лезть, как и не лезла раньше. Это не мое дело. Я его жена и его женщина, а не партнер по бизнесу. Я не верила и не желала верить, что МОЙ Максим, да, он МОЙ! Мой Максим способен на все то, что мне так красочно расписывал начальник Димы. Этот ужасный человек, который угрожает отнять все самое святое. Я не желала верить, что мужчина, который так нежно и изысканно ласкает мое тело по ночам, может выкалывать кому-то глаза и пытать до смерти. Теми же руками, которые гладят мое тело, и пальцами, которые я исступлённо сосу и кусаю, пока он голодно долбится в мое тело сзади или, нависнув надо мной, врезается в меня со всей мощью, забросив мои ноги к себе на плечи. Они лгут! Он на это не способен. Я дам им то, что они хотят, и пусть убираются из нашей жизни.

Меня всунули в это болото насильно, заставили шпионить за собственным мужем, прислушиваться к телефонным звонкам и его разговорам с моим братом.

Сейчас, анализируя все более равнодушно, чем тогда, понимаю, насколько глупой я была, насколько легкомысленной и неосведомленной. В какой момент отношение Максима ко мне снова изменилось или это происходило медленно, и я не заметила? В какую секунду или мгновение он вдруг начал понимать, что я предаю его? Ведь я не считала это предательством. Я наивно полагала, что действую на благо семьи. Может быть, это произошло после нашего разговора о дочери…

Максим усадил меня к себе на колени и тихо спросил.

– Хочешь, заберем сегодня Таю домой? Ты готова, чтобы она жила с нами?

И мне стало страшно. Я вспомнила, что мне говорил Дима. Я представила себе, что за нашим домом следят и что пока нас нет, могут украсть ребенка или… не знаю, как-то навредить ей. Мы ведь часто уезжаем и мотаемся за границу. Девочка останется одна. А так она в доме Фаины под пристальной охраной с круглосуточной няней.

– Нннет. Мне кажется, еще рано. Мы не привыкли друг к другу. Нам надо немного времени.

Максим слегка ослабил объятия и пристально посмотрел мне в глаза.

– Почему рано? Малышка уже привязалась к тебе. Она целыми днями повторяет слово «мама», рисует тебя, зовет по ночам.

Сердце болезненно сжалось так сильно, словно его искололи иголками и вогнали их так глубоко, что уже не вытащить. Ужасно захотелось ему все рассказать. Сильно захотелось, до дрожи во всем теле… но я помнила каждое слово федерала, каждое мерзкое обещание и угрозы моей семье. Наверное, отвечая, я впервые возненавидела себя…

– Рано… мне… это мне надо больше времени. Я пока не уверена, что могу быть хорошей матерью. Не дави на меня, прошу тебя.

– Хорошо, – чуть прищурился, и взгляд царапнул меня холодком, – я не буду на тебя давить. Когда будешь готова вернуть нашу дочь домой, скажи мне.

– Я думала… может быть, Лиля уедет с ней куда-то на отдых, в какое-то крутое место, где ей будет весело. На пару недель или на месяц. С усиленной охраной… если ты переживаешь за нее… но детям надо развлекаться и…

Максим резко снял меня с колен и отошел к столу.

– Да. Я переживаю за нее. И нет, моя дочь никуда не поедет. Разве что со мной, когда я буду для этого свободен. Мне надо в офис.


Мой муж начал все больше времени проводить вне дома. И я поначалу радовалась, как ребенок, его возвращению, совершенно не замечая, как он меняется. Как отдаляется от меня. Пока вдруг не обнаружила себя, спящей в одиночестве. За это время я успела собрать материал для Димы на флэшку. Записать, с кем говорил Максим, что именно обсуждал с Андреем. И так же скачала несколько файлов с его компьютера. Мне обещали, что, когда я отдам эту флэшку, меня оставят в покое. И я ужасно этого хотела. Перестать врать, перестать бояться и не спать по ночам… смотреть в потолок, думая о том, что делаю отвратительные вещи у Максима за спиной. Но ведь я спасаю нашу семью. Все методы хороши. Разве он сам не говорил мне этого? Федералы оставят нас в покое, и все. Мы заживем как раньше. Заберем Таю домой. Оставалось только найти способ отдать флэшку, а Максим последнее время как назло никуда не отпускал меня одну. Либо под тройной охраной, либо запрещал выход из дома. Не давая мне никаких объяснений.

Все уже пошло не так… все уже разрушалось и рассыпалось в пепел, и это делала я. Я убивала нашу семью и даже не подозревала об этом.


ГЛАВА 5. Дарина

Всякая любовь хочет быть вечной. В этом и состоит ее вечная мука.

(с) Ремарк


Впервые за месяц безумного счастья и радостных пробуждений в его объятиях. Я целый день прождала, пока он вернется, и как только услышала шаги в его кабинете, тут же бросилась туда. Я ведь была уверена, что он скучал. Хоть и не звонил мне сегодня целый день. Максим выглядел иначе, чем всегда, словно напряженно о чем-то думал, он поцеловал меня в макушку и сел за письменный стол. Я подошла сзади и положила руки ему на плечи. На какое-то мгновение мне показалось, что он напрягся еще сильнее.

– Почему ты не отвечал мне? – уткнулась лицом ему в шею, наслаждаясь запахом его кожи и одеколона. – Я так сильно соскучилась.

– Правда? – не отрывая взгляда от компьютера и доставая сотовый из кармана. – И сильно ты скучала по мне?

– Невыносимо сильно.

Хотела отнять у него сотовый, но он взял его другой рукой и набрал номер. Мне ужасно захотелось вышвырнуть его в окно, но я сдержалась.

– Мне нужно обсудить важные дела. Иди к себе, Даша.

– Не хочу, – улыбнулась и кокетливо повела плечами, – с тобой хочу побыть. Я не буду мешать тебе.

Перебралась в кресло, достала сотовый, чтобы посидеть в интернете, и тут же пришла смска от Димы.

«Время истекло. Флэшку надо отдать сегодня. Я больше не могу тянуть время. Найди возможность выйти из дома. И напиши, где встретимся. После семи вечера я уже ничего не смогу для тебя сделать».

Максим поднял голову от ноутбука и, что-то говоря в сотовый, посмотрел на меня… тяжелым и колючим взглядом. Я улыбнулась, и он перевел взгляд на монитор, затянулся сигаретой и отхлебнул из бокала виски.

Я стерла смску и спрятала сотовый в сумочку. Посмотрела на мужа, он все еще работал, прижав сотовый к уху и размеренно клацая пальцами по клавиатуре. У меня оставалось ровно два часа до встречи. Я несколько раз прошлась взад и вперед по кабинету, но он был настолько занят, что даже не поднял глаза. Разговаривал, делая пометки. Я не вслушивалась, что именно он говорил. Я лихорадочно думала о том, каким образом и под каким предлогом я могу выйти из дома, не вызывая подозрений, и чтобы он не запретил мне встречу. И я придумала. Я позвонила Карине, при нем.

Мы мило болтали, и я пригласила ее попить со мной кофе и поговорить о ее новом парне, с которым она переписывается в интернете. Андрей говорил, что ее теперь не оторвать от ноутбука, и появились некоторые проблемы с учебой. Карина ужасно обрадовалась.

– Да! Дааа, я хочу посидеть с тобой и поговорить. Когда? Давай прямо сейчас?

Я думала о том, что могу передать флэшку Диме прямо в кафе в туалете или на лестнице и даже не вызову подозрений.

– Я отпрошусь у Максима и перезвоню тебе.

– Ооооо, дядя Максим – это серьезно. Удачиии.

Я подошла к мужу, он мельком посмотрел на меня и вернулся к разговору.

Расслабленный, потягивает виски из хрустального бокала. Сигарета дымится в пепельнице. Он наконец-то посмотрел на меня. Нет, не раздраженно, хотя я явно ему мешала. Он прикрыл сотовый ладонью:

– Иди к себе. Я освобожусь и сходим с Кариной вместе. Одну я тебя не отпущу. – усмехнулся так, что я вздрогнула снова от его красоты, – по городу маньяки бродят, слыхала?

И снова вернулся к разговору. Черт, пару часов. У меня нет так много времени. Я знала только один способ привлечь его внимание к себе. Но еще никогда не была инициатором, всегда он.

Слегка затаив дыхание, я подошла вплотную к столу и принялась расстегивать пуговки на блузке. Реакция была мгновенной, поднял глаза от ноутбука, снова перевел взгляд на монитор и тут же на меня. Смотрит с интересом, продолжая разговаривать. Отставил бокал в сторону. Я спустила материю с плеча, потом с другого, и легкий шелк облаком упал к моим ногам.

Синие глаза стали чуть темнее, всего на тон, а мне стало нечем дышать, но он не прервал беседу. Тогда я расстегнула бюстгальтер и подошла еще ближе, внимательно наблюдая за его взглядом. Цвет глаз менялся очень быстро, они стали цвета сизого неба, а зрачки расширились. Я опустилась перед ним на колени и нагло потянула за ремень на его брюках. Увидела насмешливый взгляд, но не остановилась, потянула змейку вниз. Железное самообладание – продолжает беседу, но, когда мои пальцы обхватили его член, голос слегка дрогнул. Я собиралась это сделать. Сотрясаясь от страсти и от невыносимого желания сводить его с ума, как и он меня. Провела языком по бархатной, налитой кровью головке, и его пальцы сжали мои волосы. Не прекращает беседу. Я надеялась, что он бросит трубку на рычаг и отымеет меня прямо здесь, на столе, от предвкушения я вся взмокла. Лаская его, я сошла с ума сама, совершенно забывая о том, зачем начала эту игру, чего хотела. Но Максим продолжал говорить, иногда другой рукой он что-то писал в ноутбуке. Можно подумать, что его совершенно не трогает то, что я делаю… Можно… но твердый и возбужденный член говорил об обратном, когда я посмотрела ему в глаза и вдруг поняла, что он внимательно наблюдает за мной горящим взглядом. Ему нравилось. Не просто нравилось, моментами он напрягался до такой степени, что я видела, как пульсирует вена у него на лбу.

Увидеть перед глазами покачивающийся член, налитый кровью, со вздувшимися пульсирующими венами и поплыть только от одного его вида, чувствуя, как выделяется во рту слюна, как сводит скулы бешеным желанием принять его во рту. Сумасшедшая и совершенно бесстыжая с ним. Забывая, зачем все это затеяла… зачем пришла к нему в кабинет.

Закатить глаза, когда вошел глубоко в горло и толкнулся в него каменной головкой, дернуться от его стона волной возбуждения. Сотовый не отбросил, но меня схватил, как в тиски, сдавил мою голову, нагибая вниз, проталкиваясь глубже.

Чувствовать, как останавливается, потираясь о гортань, продолжая о чем-то беседовать по сотовому, и снова поршнем долбится в рот, стискивая мои волосы на затылке, а меня разрывает животной похотью, дикостью такой же неконтролируемой, и я жадно сжимаю его мошонку пальцами, царапая ногтями, сдавливая член у основания, чувствуя, как намокают мои пальцы от текущей изо рта слюны тонкими паутинами, потому что он не дает перерыва.

И мне невыносимо нравится это. Жадно заглатывать и всасываться губами, грязно причмокивая, давая ему возможность скользить по шершавости языка и сходя с ума от каждого его стона, принять сильно, глубоко и удержать за упругие ягодицы, впиваясь в них ногтями и изнемогая от нахлынувшей волны возбуждения. Не выдерживая больше ни секунды, отодвинула полоску трусиков и вошла в свою плоть пальцами другой руки, ощутила, какая мокрая я внутри. Язык чувствует каждую скользящую по нему вену, а пальцы вбиваются внутрь, и меня ведет от грязных картинок, в которых это не пальцы, а его член вдирается в меня глубоко и больно. Представляя себя распластанную на полу и его, бешено вбивающегося в мое тело, удерживающего мои ноги за щиколотки, разодрав их в разные стороны...

Тихой мольбой, выпуская член и сжимая его рукой.

– Я хочу тебя…

В эту секунду он отключил сотовый и швырнул его куда-то на пол. Дернул меня вверх, к себе, задрал юбку на пояс, посмотрел на мои разведенные ноги, провел пальцами по мокрым складкам и тяжелым взглядом мне в глаза, ухмыляясь уголком рта. Взял свой мокрый после моего рта член, сжимая у основания, и кивнул на него. Пошло предлагая взять то, что я хочу… сделать это самой. К щекам тут же прилила кровь.

Закусив губу, я медленно опустилась на его плоть. Тело охватила эйфория, когда поняла, насколько сильно он скучал по мне, насколько желает меня, потому что мой муж запрокинул голову и хрипло застонал, закрывая глаза. И тут же резко их открыл, сдавил мои бедра, приподнял меня вверх, выходя полностью, и сильным движением вошел в меня снова, глубоко и больно, и я задохнулась от чувства наполненности, от того, что он начал двигаться внутри, разрывая меня на мельчайшие части дикого удовольствия. Наклонил к себе и впился в мой рот, очень грубо. Грубее, чем обычно. Кусая почти до крови, не давая мне отвечать, скорее, насилуя мои губы.

– Зверски хочу тебя! – сказал, прервав поцелуй, и я застонала, подаваясь бедрами ему навстречу, а он сдавил мою шею, удерживая меня на вытянутой руке. – До боли! – и хрипло добавил. – Твоей боли!

Я обхватила руками его запястье, ослепленная его захватывающей дух красотой именно сейчас, в эту секунду, когда ощущала его в себе и видела эти искаженные похотью черты, всхлипнув от очередного резкого толчка внутри.

И уже через мгновение схватилась за широкие плечи, впиваясь в них ногтями, когда он начал буквально насаживать меня на себя. Сильная рука сжимала до синяков бедра, а другая впилась в мои волосы, заставив изогнуться назад и выпятить грудь с торчащими от возбуждения сосками, причиняя мне боль... и я чуть не взвыла от того удовольствия, которое смешивалось с этой болью, заставляя стонать, всхлипывать, беспрестанно повторяя его имя, сжимая его руки чуть выше локтей, наслаждаясь стальными узлами мышц под кожей и чувствуя, как мною управляют, как тряпичной куклой.

Открыла затуманенные страстью глаза и, всхлипнув, громко застонала, в изнеможении глядя на его широко открытый рот, напряженный взгляд и резко заострившиеся черты лица... Мой зверь... Только мой... Да, бери меня, своди с ума, убивай своими прикосновениями!

Наглая и уверенная рука коснулась клитора, сильно надавливая на него пальцами, и я закричала его имя, падая в пропасть, распадаясь на миллионы частиц, слыша, как он рычит мне в унисон, и чувствуя, как изливается в мое тело.

***

– Это был важный разговор, малыш. Очень важный!

Приподнимая мое лицо за подбородок и глядя мне в глаза…а я все еще слабая и пьяная после этого бешеного секса.

– Хотела, чтобы ты посмотрел на меня… убрал свой телефон и заметил, что я рядом.

Усмехнулся уголком порочных губ.

– Я не просто тебя замечаю. Я тебя чувствую. Что? Так сильно хочется поехать с Кариной самой, поэтому решила применить запрещенные приемчики?

Говорит шутливо, но я все еще вижу этот холодный блеск в его глазах. Наверное, злится, что я вынуждаю его разрешить мне. Злится, что не согласна подождать и поехать с ним.

– Нет, я соскучилась. Очень. И я хотела… тебя.

Наклонилась, чтобы поцеловать, но Максим отошел к окну, поправляя рубашку и заправляя ее в штаны, застёгивая ремень. Легкий укол разочарования. Деспот! Все хочет контролировать.

– Пожалуйста, Максим. Я никуда не денусь. Я буду там с ней у всех на виду. Что в этом такого?

– Мы могли поехать вместе. Но позже.

– Я… я думала, может, вечером съездим к Тае вдвоем?

Метнул на меня взгляд. Пронзительный, но непонятный мне своим выражением.

– Если ты настолько хочешь уехать сама, что даже сделала мне столь роскошный подарок, как я могу отказать женщине.

– Твоей женщине, – я ощутила привкус победы и улыбнулась.

– Моей женщине.

– Так ты меня отпустишь?

Прищурился и опустошил свой бокал до дна.

– Запомни, Дарина – я никогда тебя не отпущу. Даже если для тебя это будет выглядеть иначе. Свободу ты получишь только в трех случаях.

Подошел ко мне и провел рукой по моей щеке, лаская скулу большим пальцем и заставляя меня изнемогать от этой ласки.

– Первый – это если я сдох.

Поправил прядь волос за мочку уха.

– Второй – это если я тебя разлюбил.

Где-то внутри больно кольнуло… словно он допускал, что может разлюбить меня… Я уже этой мысли допустить не могла.

– И третий, если мертвой будешь ты.

– Но ведь этого не случится? – тихо спросила я.

А он поправил мою блузку и застегнул пуговицы одну за другой.

– Чего именно ты боишься больше всего?

– Первого… – не задумываясь ответила я.

Усмехнулся, но как-то отчужденно и холодно, меня как будто обдало легкой морозной волной.

– Мне кажется, что второе и третье намного страшнее.

И поцеловал меня в лоб.

– Иди… пообщайся с Кариной, раз ты так сильно этого хочешь.



ГЛАВА 6. Макс


Притихли. Еще бы, новость по радио слышали обе. Масштабы вряд ли понимают, да и я не психую. Пока не узнаю, что там происходит и какого черта его загребли прямо в аэропорту, какая сука слила, а потом полетят головы. Сделка серьезная была – Граф отзвонился, что все выгорело, но с небольшими проблемами. Анзур, сука продажная, чуть все не испортил, но брат разрулил. Мы оба понимали, что для нас важны эта сделка и этот канал сбыта. Новый старт и новые возможности, но мы оба знали, что здесь все зыбко и шатко. Придется искать другие концы, когда все утихнет. Нам стало тесно в старых масштабах деятельности. Хотелось новых горизонтов, власти, а власть нужно было отдирать зубами у тех, кто считал, что уверенно сидит жирным задом на троне. Не эту власть на уровне уличной шпаны, крышующей киоски. Даже не ту, где мелкие предприниматели от звука твоего имени обливались потом и протирали лысины салфетками, раздумывая, как нам угодить. Нет! Этого уже мало! Мы хотели подмять этот мир под себя и всех тех, кто его катит сейчас. Мы с Андреем задумали катить его сами и катить туда, куда хочется нам, а для этого нужно пробивать новые пути и иногда расшибать лбы.

Прищурившись смотрел на дорогу, зажав зубами сигарету и прикидывая, что за дрянь сейчас происходит за стенами следственного изолятора и как связаться с Графом побыстрее. Отец уже наверняка знает. Сейчас отвезу этих малолеток домой, сам наведаюсь к брату, может прикормить кого потребуется, и пробью нам встречу без свидетелей. Вытащить его раньше семидесяти двух часов вряд ли выйдет, но, если поднапрячься... Главное - знать, кого и за какие веревочки подергать, а уж каким методом, я придумаю.

Вдавил педаль газа, а взгляд невольно падает на ноги Дарины. На колени, затянутые в черный капрон, понимаю, что это не случайность, мать вашу. Потому что мне нравятся её ноги. Я оценил еще в клубе, когда увидел впервые после трехлетней разлуки.

Со спины не сразу понял, что это она. Не такой запомнил в последнюю нашу встречу. В голове сохранился стойкий образ юного тела, спутанных волос и ямочки на щеке. Девочка, о которой изначально запрещал себе думать как о сексуальном объекте. Лысый вышибала пальцем показывает, а я ищу малолетку в драных джинсах и никак не могу понять, что девушка в черном блестящем коротком платье, сидящая боком за барной стойкой и на которой взгляд остановился и так несколько раз подряд со стойким желанием прищелкнуть языком – это та самая пигалица, которая скакала по моим диванам в одной рубашке и пела дурным голосом. Та самая, которая по ночам спала под кроватью и просила посидеть с ней до утра. Узнал, когда волосы за ухо поправила и голову на бок склонила.

Как когда-то, когда не знала, что я наблюдаю за тем, как ест на кухне или читает книгу, подогнув под себя ноги. Я только сейчас вдруг осознал, как часто это делал. Вот так просто смотрел на нее и запоминал все жесты, мимику, голос и запах. Я вдруг отчетливо понял, что тосковал по ней. Я соскучился. Впервые по ком-то за всю свою жизнь. Такое тянущее чувство в груди появилось. Незнакомое.

Осмотрел с ног до головы и почувствовал, как внутри, вскипела волна ярости – приперлась в клуб в таком виде одна. Задницей вертеть и кобелей зазывать. Дура малолетняя, мозги напрочь отсутствуют. Здесь в туалете зажмут, оттрахают, и хрен докажешь, что что-то было. Менты все прикормленные и наркота в пакетах под столами шныряет, как разменная валюта. У самого в кармане пакетик кокса лежал. Угощение хозяина заведения, который лично встретил возле клуба, после того как пару звонков сделал. Жирный низенький педик с кричащим именем Ипполит вытащил свою задницу из ВИП-зоны, чтобы повилять передо мной хвостом, опасаясь за свой гадюшник, который я мог прикрыть по щелчку пальцев. Сунул мне дурь, а я вначале хотел из него душу вытрясти, а потом подумал – хер с ним. Может, пригодится еще. Кокс в карман сунул и забыл о нем. Надо сбросить перед походом в СИЗО. Не хватало, чтоб у меня наркоту нашли.

Не сразу к ней подошел. Какое-то время наблюдал, сканируя, что происходит вокруг и с кем пришла. Одна ли, как сказала по телефону, или все же девочки были тут с кем-то. Нет, одни, хотя, я видел, как отираются рядом с ней всякие обкуренные уроды, один на ее длинные ноги пялится остекленевшим взглядом, разве что слюна изо рта не капает. Я его за затылок схватил, сжимая пальцами с такой силой, что тот присел, а потом очень внятно прорычал ему на ухо:

- Зовут как?

Он дернулся, и я стиснул сильнее.

- Не слышу!

- Игорь…

- Так вот, Игорь, исчезни, если не хочешь, чтоб яйца оторвал и в твой бокал с водярой кинул.

Разжал пальцы, не оборачиваясь на урода, подошел к ней. Склонился к уху, и в нос ударил тот самый запах, который из моей квартиры, после того как она съехала, еще месяц не исчезал. Думал, за три года вся та ерунда непонятная из меня выветрилась, но, оказывается, она въелась намертво, как тяга к наркоте. Мозги помнят приход. Только сейчас всплеск внутривенно оказался ярче прошлого раза, доза более концентрированная, выдержанная. Доза персональной эйфории. Потому что с Дариной я тогда улыбался чаще, чем за всю свою долбаную жизнь. Когда счастья так мало, что эти дни можно заносить в календарь знаменательных событий, каждый такой из памяти не стирается никогда. Говорят, люди долго помнят боль. Ложь. Люди не любят вспоминать боль. Они ее стирают из памяти всеми способами, но они помнят тех, кто ее причинил. Я же помнил те редкие минуты, когда мог позволить себе смеяться, и эти минуты были у меня только с ней. Еще раз вдохнул аромат волос, и под кожей электрические разряды защелкали – мне не понравилось. Не видит меня, смотрит на зеркальную стойку бара и пальчиками ритм отбивает, единственное, что осталось от неё прежней - короткие ногти. Интересно, она их грызет как раньше, когда нервничает?

Достала сигарету, поднесла к губам, и мне стало необходимо ее смять, раздавить. Что я и сделал, смакуя удивленный взгляд и вспыхнувшую в нем радость. Не долгую, но все же она там была.

Отобрал и бокал с мартини. Как же мне ужасно хотелось стереть этот взрослый образ и вернуть ту малолетку, с которой, мать ее, нельзя! Потому что сейчас все мое мужское Я орало мне, что можно, бл**ь. Потому что ноги длинные и стройные, потому что грудь упругая в вырезе платья видна, матовая кожа, ключицы и даже кусочек кружева от лифчика. Черное кружево контрастом на светлой коже и лямка впивается в неё, вызывая желание сдернуть вниз и провести кончиками пальцев по оставшемуся следу. Пахнет уже не ребенком, и если тогда все внутри взрывалась протестом, то сейчас я понимал, что теперь это действительно стало опасно. Для нее, разумеется. Зверь внутри отозвался мгновенно на новую добычу, как, впрочем, и всегда. Я давно его не кормил, и я уже не думал, что он во мне живет. Только приманка вряд ли понимала, кого дразнит. Ресницы длинные, яркий макияж и губы блестят красной помадой. Захотелось большим пальцем вытереть, размазать по подбородку, и внутри прострелило возбуждением. Бляяяя***ь! Не те мысли! Не те, Зверь! Это птичка, и пусть летает, не ломай крылья. Даже не думай об этом ни на секунду.

Снова посмотрел на её колени, и на секунду представил, как скольжу по ним ладонью, приподнимая чуть выше подол. Я был уверен, что на ней колготки, а не чулки. Охренеть! Я реально об этом думаю? Сейчас? О том, что на ней надето, чулки или колготки? Тихо выругался матом.

Зазвонил чей-то сотовый, и я обернулся на Карину:

- Твой ожил?

Но сотовый достала Дарина, бросила взгляд на дисплей, а потом ответила, прикрываясь ладонью и отворачиваясь к окну, а я понял, что невольно прислушиваюсь. Ничто так не возбуждает любопытство, как чье-то резкое желание что-то скрыть. Тут же возникает маниакально-навязчивая идея узнать все и немедленно, чертовски ненавидел что-то не знать. А мне казалось, я о ней знаю все. Я ошибался.

- Да. Все хорошо, Ромео, домой едем. Макс помог. Нет, не надо. Завтра поговорим. О нет, я не люблю долги. Возвращать потом надо. Что я люблю? Я люблю, когда должны мне, - усмехнулась, как-то совсем по-взрослому, и я сильнее сжал руль – неужели мелкая флиртует? Да! Еще как, бл**ь, флиртует. Умело. Все же три года – это совсем не мало. Особенно в этом возрасте.

Посмотрела на меня вдруг и снова отвернулась к окну, отодвигаясь подальше и прижимаясь к стеклу, платье чуть приподнялось, и я понял, что уже несколько секунд пялюсь на ее ногу – нет, не колготки, а чулки. Снова на дорогу, отвлекаясь мыслями о брате и о том, как потом быстрее добраться до СИЗО и кто в такую рань может посодействовать встрече.

Резинка на чулках такая же кружевная, и над ней кусочек кожи. Твою ж мать!

- Ну я же на машине, я и сама могу. Хорошо. Заезжай. Черт с тобой. Ром, четыре утра, ты гонишь? Спи давай. К восьми. Да, точно все в порядке, спасибо, что предложил помощь. Проснусь… не надо звонить. Я, бывает, сутками не сплю.

Не спит. Это я точно знал. По двадцать четыре часа может не спать, а потом впадает в спячку, если я дома. Как сейчас - не знаю. Увидел, как она прикрыла глаза и усмехнулся – значит, бойфренд у нас есть. Возможно, она с ним трахается. Не возможно, а скорее всего. Сколько ей уже? Девятнадцать? Ну да, из детского возраста вышла. Внутри опять появлялась какая-то злость, и я не мог понять, что это. Когда Дарина отключилась, не удержался, спросил:

- Это кто у тебя такой заботливый в четыре часа ночи?

- Тебе какая разница? Хочешь, чтоб я исповедалась? – волосы опять поправила и сотовый в сумку сунула, а я сильнее руль сжал, от дикого желания выхватить у нее аппарат и посмотреть, кто ей, звонил свело скулы. Я что, ревную? Три года не видел, а сейчас вдруг ревность? Бреееед. Я просто устал, и их выходка меня доконала. Поэтому злой, как черт.

- Исповедаться? – я вздернул бровь, врубая музыку погромче, - Ну давай – мы слушаем. Начинай.

- У Дашки поклонник настойчивый, по нему весь универ сохнет, а она им вертит, как хочет, - Карина усмехнулась, а Дашка продолжала в окно смотреть. - Это ж Дашка, ей вкусно им голову морочить и доводить до белого каления. Ментааал, да, Даш?

- Даже так? – я поджал губы деланно-восхищенно кивая головой. - И что за поклонник? А, мелкая? С кем и во что играемся?

- Да так, один. Сын прокурора, то цветы ей шлет, то на тачках разных за ней приезжает.

- Карина, это никому не интересно. Сменим тему. Он устал с дороги, спать, наверное, хочет, а ты ему о моих поклонниках рассказываешь. У взрослого дяди Максима есть более важные заботы.

- Ну почему? Мне очень интересно. Только я думал исповедоваться будешь ты, - я не заметил, как прибавил скорости и челюсти сжал сильнее.

- Не буду. Умирай от любопытства, - сказала Дарина. - А можешь еще раз так? – спросила неожиданно.

- Как так? – я не понял.

- Вот как ты по рулю пальцами. У тебя руки красивые, и жест получился такоооой, - она глаза закатила, а у меня встал. Вот так просто. Унесло мгновенно. Тройная ярость на себя, на реакцию и на то, что понимаю, что сучка малолетняя провоцирует, и у нее, черт бы ее подрал, получилось. А может, она и не хотела… Хотя, черта с два. Хотела. Вижу по покрасневшим щекам. Нервно сглотнула от понимания, что получилось.

- Какой? - я посмотрел ей в глаза.

- Ты сам знаешь, - улыбка пропала, и ее зрачки чуть расширились, а я понял, что тоже нервничаю. Охренеть! Снова смотрю на дорогу, думая о том, что после следственного позвоню кому-то из своих многочисленных знакомых и оттрахаю. Или шлюху сниму, и тогда по полной, как я люблю. С криками, синяками и болью. Мне это надо. Напряжение в последнее время шкалит слишком.

- Так ты ради тачек всяких и цветов, или великая и светлая первая любовь? - я зарулил с центральной улицы в переулок.

- Великая и светлая, - отрезала она и что-то в сотовом написала. Переписываются. Не хочет при нас разговаривать.

- Замуж не зовет? – съязвил я все еще испытывая желание отобрать у нее сотовый.

- Ты старомодный, Макс. Возраст, видать. Замуж зовут только идиоты или те, кто развлекаться не умеет. – Когда она успела такой наглой стать?

- Возраст? – засмеялся, - Замуж зовут по другим причинам, мелкая, просто именно в твоем возрасте «дурнадцать» этого не понимают. Ценности другие. Ну и, значит, не великая и не светлая.

- А ты в этом много понимаешь?

- Читал где-то, - обжег губы фильтром и вышвырнул в окно окурок.

Дарина наконец-то посмотрела на меня, и я на секунду потерялся. Доли мгновений полной прострации. Слишком глубоко в ее глазах, и я не понимал, что в них. Раньше читал её взгляд, а сейчас - черта с два. На меня так не смотрели. Никто и никогда. Она была для меня слишком нечитабельной, эта малолетка со взрослым взглядом. То, что я там видел, не могло быть правдой. Я в такую херню не верю.

- Когда позовет, я обязательно тебе расскажу, если все еще будет интересно, Макс, - дерзит, а в зрачках мое отражение подрагивает. Улыбнулась, а у меня появилось стойкое желание свернуть ей шею. Слишком навязчивое. Маленькая сучка, а ведь чувствует, что на эмоции вывела. Я и сам почувствовал, как кровь носится по венам и внутри это паршивое ощущение, и пока не понимаю, что мне это не нравится. Настолько не нравится, что хочется высадить ее из машины, а она на сиденье откинулась, и платье слегка с плеча сползло, смотрю и понимаю, как от желания еще раз почувствовать, как пахнет ее кожа и волосы, скулы свело. Мне ее дико не хватало первые пару месяцев. Сам себе в этом не признавался, а бывало, в той комнате часами у двери стоял и на постель смотрел по ночам. Привык возвращаться и сразу к ней – проверить, спит ли в кровати.

К дому приехали, и я напомнил Карине, что задницу надеру если хоть еще одна подобная выходка будет, а она спросила, надолго ли я к ним.

- Надолго. Так что терпеть придется. Сейчас поеду с отцом твоим разруливать, а потом домой. Спааать. Я из-за вас сутки не спал.

Повернулся к Дарине:

- Поклоннику привет передай и скажи, обидит - кастрирую нахрен. Поняла?

Она кивнула, а когда из машины выходила вдруг за руку схватила.

- Спасибо.

Я взгляд на ее пальцы перевел, а потом снова в глаза посмотрел. Они и раньше были такими влажными и огромными или это меня сейчас куда-то уносит?

- За кастрацию? – криво усмехнулся, а она не улыбалась.

- Нет, за Карину, - а потом вдруг подошла вплотную и тихо прибавила, - а в мою личную жизнь не лезь. Ты для меня никто.

- Да я и не стремлюсь стать кем-то, - пожал плечами, а внутри где-то опять возникло желание сжать её шею пальцами и сильно сдавить.

- А ты и не умеешь кем-то быть. Зачем тебе кто-то, кроме самого себя-любимого?

Мы замолчали, она в глаза смотрит. Нагло. Не отводит взгляд. И я все же не выдержал - помаду пальцами размазал по ее губам, вытирая, а она и слова не сказала. Разозлился. Вытер уже ладонью.

- Не идет тебе, - прорычал, не отрывая взгляда от ее глаз. - Не играй со змеей в «кто кого пересмотрит», девочка. Ты меня совсем не знаешь.

- Ты не дал себя узнать, - она разжала пальцы, и теперь уже я перехватил ее запястье.

- Меньше знаешь – дольше радуешься жизни, мелкая. Много знать опасно для здоровья, - зажал пальцем пульс, чувствуя, как он участился, - психического здоровья маленьких наивных девочек.

- Ты меня недооцениваешь или льстишь себе, - выдернула руку.

- Дашка! Ну что вы там застряли?

Нет, девочка. Я оценил. А для тебя было бы лучше, чтоб я вообще тебя никак не оценивал. Она пошла к дому, а я проследил взглядом за плавной походкой, покачивающимися бедрами и темными волосами, опускающимися ниже поясницы. Девочка выросла, и девочка меня нервировала. Я больше не могу думать о ней, как о ребенке. Она далеко не ребенок и демонстративно вызывающе дала мне это сегодня понять. Только если я позволю себе начать этот раунд – она не выиграет, а мне эта победа удовольствия не принесет. Зверь, который живет внутри меня и привык к особым развлечениям с добычей, не пощадит ни ее, ни меня. А мне не хотелось ломать и заводить за ту черту, где я сам переставал чувствовать себя человеком. Где я себя боялся.



ГЛАВА 7. Андрей


Когда дверь кабинета для допросов отворилась и через порог переступил Макс, я не знаю, какая часть моего лица отреагировала первой – взметнувшаяся вверх бровь или губы, изогнувшиеся в ухмылке. Я догадался, кому обязан такому повороту событий, в который раз убеждаясь, насколько важной является “правильная” сеть контактов. Макс медленно осмотрел Настю с головы до ног и, наткнувшись на ее твердый прямой взгляд, прервал свой визуальный осмотр, переключаясь на меня:

– Братец, это что за незапланированный отпуск? От дел косим, да?

– А как же… Никакой мобильной связи, интернета - только тишина, покой и запах Родины…

Настя, понимая, что нам нужно время для разговора, вышла из помещения, и, пообещав вскоре вернуться, прикрыла за собой дверь.

– Вижу я, как ты отечеству служишь, - кивнул в сторону закрывающейся двери и подмигнул.

– Да я вообще патриот, Макс. Удивлен?

Он приблизился вплотную и мы крепко обнялись - так уж повелось, что встречались мы, в основном, во время очередной дряни, через которую нас настойчиво протаскивала жизнь, стремясь уткнуть носом в грязь и поставить на колени. Слишком уж не нравился ей наш тандем, - а может, наоборот, пробуждал нездоровый азарт - сломать, уничтожить, разрушить. Ведь сильный противник всегда интереснее…

Макс осмотрел меня, изображая из себя заботливую мамочку,повертел лицо в одну сторону, в другую, и убедившись, что на мне нет синяков и ссадин, довольно хмыкнул:

– О-о-о, наша милиция нас бережет… Это за особые заслуги, я так понимаю.

Я прищурил глаза и слегка улыбнувшись,

– Тебе еще, может, коленки показать? Зеленку прихватил?

– Моя любящая братская душа к такому пока не готова.

– К моим спущенным брюкам?

– Граф, бл**** , да ты тот еще извращенец.

– Братьев не выбирают, так что придется терпеть. Смирись. А вообще пора думать, как отсюда выбираться.

– Выберемся.. не впервой же.

– Макс, ты домой звонил? Как там Карина с Дариной?

– Не волнуйся, в порядке они… Скоро сам лично проверишь, - мне показалось, что он немного помедлил с ответом, но сразу же перевел разговор на другую тему. Рассказал о сделке со Львом, все расклады по продаже алкоголя и что как раз подходящий момент начать Ахмеду кислород перекрывать.

Через несколько минут дверь отворилась и в кабинет вошла Настя. Она скрестила руки на груди, сжимая в них бордовую папку и уверенным шагом приближаясь к столу.

– Ну что же.. у меня для вас несколько новостей. С какой начать?

Макс проследил за ней взглядом, а потом, посмотрев на меня и кивая в сторону Насти, выдал:

- Андрей, я так понимаю, на тебе теперь должок?

- Ты же знаешь, что должниками я обычно себя окружаю.

- О, узнаю своего брата. Ни одного прямого ответа. Дипломат чертов, - Макс театрально закатил глаза, - я лучше у девушки спрошу. Анастасия, этот мужчина Вам точно ничего не должен? А то с этими Вороновыми только свяжись…

Настя улыбнулась, наблюдая за нашим диалогом, и, придав своему лицу максмальной серьезности, ответила:

– Ну что вы, Максим Савельевич… О связи с Вороновым мне жалеть не приходилось, скорее наоборот… - она задержала на мне свой взгляд, смотрела, не моргая, словно искала в моих глазах ответ, не зная, захочет ли его услышать. Я взял в руки стул и, поставив его рядом с Настей, жестом пригласил ее присесть. Потом наклонился и ответил:

– Жалеют в основном о несбывшихся надеждах, а их дарят только обманщики. Но это ведь не о нас, Анастасия Сергеевна….

– Конечно, Андрей. И в этом мы с тобой похожи...

Макс откашлялся, понимая, что разговор завернул немного не туда.

– Теперь понятен секрет вашего идеального сотрудничества… Но я бы лично отметил это чудное дело в хорошем ресторане… Тесновато у вас тут…

– Поддерживаю… Уверен, мы отлично посидим… Выбор места предоставим даме…

– Андрей, я своим вкусам не изменяю, так что мой выбор ты знаешь… А сейчас, давайте и правда к делу!

Я зашагал по комнате, разминая шею - за последние двое суток тело словно затекло, привычное к постоянному движению, сейчас оно протестовало против этой вынужденной остановки. Я повернулся к Максу, чувствуя, что шутки шутками, но пока что мы сидим тут, в этой комнате, связанные по рукам и ногам.

- Ты с адвокатами созвонился? Где эти акулы юриспруденции, мать их так? За те деньги, что они получают, искать “где глубже” бесполезно.

- Да им еще до меня позвонили, только к тебе хрен доберешься. Даже Пантелеев не смог пробить эту гребаную стену.

Я присвистнул в ответ. Если даже этот сукин сын, которого знали все менты и прокуроры города, как самого клыкастого и беспринципного адвоката, не смог сюда прорваться, то дела намного хуже, чем я думал. Мы с Настей переглянулись, понимая друг друга без слов. Ее предположения об инструкциях сверху сейчас полностью оправдались. Меня закрыли здесь, игнорируя законность процедуры, наплевав на нарушения, чтобы дать понять, что это не шутки. Все очень серьезно, и, судя по всему, это только начало.

- Макс, вижу, что с отцом ты пока не говорил. Потому что ему фамилия Беликов знакома так же хорошо, как и мне.

- Ну и кто такой этот Беликов?

- Генеральный прокурор, всего-то…

- И что в нем такого, что ты даже фамилию его запомнил?

- Так получилось. Проклинал он нас просто усерднее других. Знаешь, от души так, искренне, с руками дрожащими, глазами навыкате, даже во снах обещал приходить. Как тут не запомнишь?

- Граф, ну ты шустрый, блин. Когда успел уже прокурору генеральному подлянку сделать?

- Генеральными не рождаются, ими становятся… Видимо, хорошо становился, если дослужился. А пересекались мы с ним давно... Он тогда мелко плавал, на уровне районном. Чтобы чистеньким госслужащим числиться, все имущество на родных да знакомых переписал. А нас с отцом один объект заинтересовал, и ты понимаешь, что то, что входит в сферу НАШИХ интересов, уже из нее не выходит.

- Отжали, короче…

- Отжали, конечно. Механизмы знаешь, ресурсы были, возможностей валом. Вот птичка оперилась, крылья расправила и решила поклевать обидчиков.

- Да уж… дело серьезное. Тут хер откупишься, даже из белого черное сделают… Повесят все, что захотят, при необходимости.

- Ну такие дела так быстро не делаются. Но нужно быть готовыми к надвигающимся проблемам…

- Я бы еще добавила, очень серьезным…- в разговор вклинилась Настя и, упершись ладонями о стол, встала со стула и смотрела на каждого из нас по очереди. - И да, Максим, вы правы. Судя по тому, чем они сейчас располагают, впаять вам могут все, вплоть до государственной измены… Так как это сделка с оружием… а там военный действия идут... в общем, не маленькие, сами все понимаете...

В воздухе повисла неловкая тишина - как бы мы тут не храбрились, но глобальность обвинений ужасала, и что хуже всего - было понятно, что при желании и соответствующих возможностях нам действительно могут выдвинуть такого рода обвинение.

– Андрей, адвокатов пропустят в течение часа, не спрашивай, откуда я знаю. Так что уже сегодня вечером ты будешь попивать виски у камина в своей гостиной…

Макс демонстративно кашлянул и, демонстрируя свою саркастическую улыбку, как бы между прочим заметил:

- А Настя не понаслышке знает об особенностях твоего интерьера, братец…

- Настя вообще очень сообразительная, Макс, и очень много знает. А вот эта папка, которую мы пока не просмотрели, очень ярко это демонстрирует. Ты говорила о новостях… Там, - кивнув на стол, - хорошие или плохие?

- Ну если с “врагом” мы определились, то осталось узнать его поближе…

Я подошел к ней вплотную и спросил:

– Грязные тайны кристально чистого прокуроришки?

Она повернулась ко мне и, вздернув бровь, ответила:

– А у кого их нет, Андрей?

Я ухмыльнулся в ответ:

– У того, кто успел сжечь свое “досье”...

– Считай, что тебе повезло…

– Потому что кое-кто успел сделать копию?

– Что-то в этом роде…

Она открыла папку, на первой странице - фотография Беликова времен глубокой молодости. Тощий, невзрачный, тонкие губы сжаты, а в глазах - обида какая-то непонятная, словно весь мир против него ополчился.

– И что в биографии господина Беликова особо интересного?

– Лично в его - ничего…

– Хм, значит в чей-то другой… которая имеет к нему отношению…

Настя перелистнула несколько страниц и, остановившись на еще одном фото, продолжила:

– Ищите женщину… все просто…

Краем глаза увидел фото и понял, что лицо, которое на нем изображено, я где-то уже видел.

– Жена, сестра, любовница?

– Помощница, по совместительству любовница, которой так и не удалось стать женой…

Я прищурился, напрягая память, почувствовал, как в висках отбивал свой ритм пульс, пытаясь вспомнить имя девушки, которую встретил когда-то в больнице. Беликов с горя тогда чуть не откинулся, но обошлось - отделался инсультом. И девка эта, заплаканная, бросилась ко мне с просьбами, которые произносила дрожащим голосом, умоляла, на колени падала, чтобы мы завод ему вернули. А потом, когда жену Беликова увидела, глаза опустила, за спину мне спряталась и палец к губам приложила, умоляя, чтоб молчал. Я понял все тогда, даже жалко ее стало. Молодая, красивая, ей жить и жить, а она из-за урода этого тряслась, как лист на ветру, руки заламывала от горя, возле палаты, как собачонка, караулила, ждала, когда жена с дочкой уйдут. Я ничего не сказал ей тогда, только, что лечение оплачу, если нужно будет, но дело сделано. Советов давать не стал - все равно бесполезно, пока сама не обожжется, любое мое слово только с ненавистью и твердой решимостью воспримет. И вот наконец-то мне удалось вспомнить:

– Таня… Татьяна…

– Ты ее знаешь? - с удивлением спросила Настя.

– А это что, она? - в этот раз удивился я. - А девке терпения не занимать, продержалась... Интересно, что из всего этого вышло. - Она что, до сих пор возле него крутится?

– Не просто крутится. Они всегда и везде вместе. Она не только постель его согревает, но и в делах помощницей стала. Он ее выучил, учебу оплатил, в курс дел ввел….

Я подошел к окну, наблюдая, как на ветке дерева шатается на ветру кормушка для птиц. Вспомнил, как в школе нас такие учили мастерить, рассказывая, что нужно помогать “братьям нашим меньшим”. На хлебные крошки слетелись мелкие воробьи, радостно поклевывая еду в попытке схватить побольше, замечая стремительное приближение ворон. Развернулся от окна и, опираясь о подоконник, сложил руки на груди:

– Да прям идиллия… Но, я так понимаю, мы не это сейчас обсуждаем?

– Я тоже думала, что там тишь да гладь, да и вообще все так считают. Кажется, даже жена его смирилась уже, живут порознь, один штамп от брака остался. И все бы так и оставалось, если бы не один случай. Это во время одного из семинаров было, я с Татьяной в ресторане пересеклась и разговорились мы. Мартини, шампанское, потом перешли на напитки покрепче. В общем, поняла я, что ей явно хочется забыться… А от счастливой жизни не напиваются, и ты же понимаешь, что не использовать такой шанс я просто не могла.

Я улыбнулся, как будто подтверждая ее мысль. О да, Настя не из тех, кто упустит возможность. Хитрая и сообразительная, разбирающаяся в человеческих слабостях и умеющая на них превосходно играть. Не сомневаюсь, что одного этого вечера хватило, чтобы получить в свое распоряжение настоящую бомбу.

– И насколько горькими оказались слезы помощницы Генерального прокурора?

– Там ситуация нездоровая, Андрей. Она и любит его, и ненавидит одновременно. Преданная, как овчарка и в то же время зубы скалит, чтоб в горло впиться. Обида у нее сильная. Забеременела по молодости от него, а он аборт приказал сделать. Таня подумала, уляжется все, перебесится он, и ребенка оставила, а он через пару месяцев узнал, разозлился, избил так, что и аборт не нужен стал. Потом в больнице рядом сидел, прощения простил, на слабости ее сыграл, жениться обещал, а она, дура, и простила.

Я опять вспомнил ее потупленный взгляд и понял, что все правильно тогда сделал. Не услышала бы она ничьих слов - иногда люди делают выбор в ущерб самим себе.

– Раз простила - значит, все устраивает. Плакать теперь зачем?

– Андрей, он держит ее на каком-то очень мощном крючке. На каком - так и не рассказала. Видать, побоялась. Уже никаким алкоголем не развязать язык было. Как будто замок щелкнул и все - ни туда, ни сюда не двигается. Боится она его хуже смерти. Уйти хочет, но возвращается все время. И это не любовь… это я тебе говорю. Женщины такие вещи чувствуют. Тут что-то другое. Это безысходность… Она заикнулась, что потопить его может, но только жить хочет. Страшно потом умирать. Понимает, что с рук не сойдет. Пусть хоть такая, паршивая, но жизнь..Цепляется Таня за нее…

– Хм, обиженная женщина, которая хочет отомстить. Но еще больше стремится к свободе...

Мы с Максом переглянулись, уверен, что он подумал о том же, о чем и я. Нам нужна эта Таня. Но до этого предстоит узнать, в какую же историю она вляпалась, и что ее держит. Настя ведь тоже может ошибаться, мало ли что в пьяном бреду наговорить можно. Но это зацепка… За нее нужно ухватиться и раскопать максимум. Что-то подсказывало мне, что найдем мы намного больше, чем рассчитываем...


ГЛАВА 8. Макс

Ты не можешь не бояться.

И страх дает власть над тобой.

Помни об этом.

Страх — это поводок, за который тебя держат.

(с) Олег Рой. Страх


Всё оказалось до банального просто. Бывает, ищешь какие-то мудрёные ответы на вопросы, копаешься, бьешься головой о стены, расшибая их лбом, решаешь какие-то эфемерные ребусы, а ответ настолько прост, что ты даже не задумался о нем.

Я всегда знал, что намертво людей держит лишь одна вещь – страх потерять. А что именно - это уже зависит от их собственных жизненных ценностей. Но у каждого, мать его, есть то самое, за что он трясется, покрывается липким потом, прячет от чужих глаз или яростно оберегает, чтобы, не дай Бог, не лишиться этого сокровенного.

Когда я нарыл информацию о Татьяне Артемовне Свиридовой, то мне стало все понятно, я даже проникся. По крайней мере то, за что тряслась она, стоило того, чтобы бояться потерять, а Беликов прекрасно манипулировал этим страхом и держал её на коротком поводке. Как просто вершить судьбы, когда у тебя есть две важные составляющие преимущества над кем бы то ни было в этом мире – власть и деньги. Только господин прокурор явно не подумал, что всегда есть кто-то, кто может дать больше, перебить цену. А свою цену имеет всё без исключения, главное - правильно сделать предложение. И это то, что я собирался сделать – перекупить мадам Свиридову и дать столько, сколько она попросит. Как в прямом, так и в переносном смысле этого слова. И будь я проклят, если она не заглотит наживку.

Впрочем, я приготовил для нее не одну, тщательно изучив весь материал, который имел.

Я назначил ей встречу в неформальной обстановке. Мне нужна была консультация по одному спорному вопросу, касающемуся бизнеса и судебного разбирательства с некоей конкурирующей фирмой, подавшей на нас в суд. Я назвал Свиридовой одну довольно известную фамилию (которую так любезно подкинула Настя) и попросил Татьяну о помощи, разумеется, не безвозмездно. Вначале она отказалась встретиться в ресторане, потом, когда я озвучил название заведения, она слегка задумалась, видимо прикидывая, сколько можно поиметь с того, кто готов платить за бутылку шампанского чей-то месячный оклад. Я не торопился называть ей свою фамилию, обвинителю не комильфо встречаться с братом обвиняемого. Я хотел быть для нее всего лишь знакомым некоего Верескова, которому она кое-что задолжала. Знакомым, у которого собственные заморочки и который готов платить за ее время, потраченное на него. Всё до банального просто – мне нужна неформальная обстановка, а для этого она не должна бояться встретится со мной.

Фамилия Воронов будет напрягать, без сомнения, и я назвался тем именем, которое фигурировало в моем паспорте до того, как Савелий сделал свой благородный жест и прям как в хорошей мелодраме, признал блудного сына. Я принял эту подачку не потому что так сильно хотел носить его фамилию, а потому что мои амбиции всегда превышали чувство брезгливости. И я, черт возьми, считал, что мне задолжали. По крайней мере хотя бы это – не считать себя ублюдком какой-то шлюхи, которую закопали на обочине и забыли, как звать. Впрочем, этого я ему никогда не прощу. Моя мать не заслуживала такой жалкой участи. По истечении трех лет я все же был благодарен Ворону лишь за одно – за то, что у меня появился брат. За Графа я мог закопать всех живьем, принять пулю между глаз, и я знал, что это взаимно. Мы каким-то дьявольским образом вцепились в друг друга, словно изначально знали, с самого детства. И это не заключалось в словах. Мы не так часто с ним виделись. Только поступки. Только они. Свою кровь чувствуешь мясом. За неё дерешь глотку каждому. Мы немало наворотили за это время, и я мог уверенно сказать, что он прикроет мой зад далеко не потому,что ему от меня что-то надо, а только потому, что мы носим одну фамилию. Мы – семья. Лишь поэтому я больше не хотел вражды с отцом. Слишком много было брошено на алтарь ненависти, слишком много было потеряно, чтобы размениваться на потуги отомстить.

Как ни странно, Татьяна оказалась на удивление пунктуальной, что, впрочем, соответствовало цели нашей встречи. Все же не свидание, хотя я постарался, чтоб атмосфера максимально расслабляла. Кем бы не работала эта мадам, она прежде всего женщина, а обращаться с женщинами я умел всегда. Только не на её территории, а на моей, где ей не помогут стены родного кабинета и ментовской антураж.

Татьяна Артемовна была стройной красивой женщиной без возраста. То ли за тридцать, то ли за сорок, конечно, я знал точный возраст, но именно на первый взгляд не определил бы - выглядит потрясающе, с тем самым лоском, который отличает людей ее профессии, потому что чаще всего они управляют ситуацией, и никак не наоборот. Когда кто-то от тебя зависит – это дает чувство собственного превосходства.

Женщина села напротив меня, взмахнув копной русых, коротко остриженных, волос. Наверняка тоже тщательно готовилась к встрече и продумала каждую деталь туалета, словно повсюду на себе расклеила бумажки с надписями «я на работе, никаких вольностей». Жакет застегнутый на все пуговицы, по самое горло, строгая юбка ниже колен, туфли на невысоком каблуке, минимум косметики и очки. Они ей шли, придавали серьезности и солидности. Женщинам не просто добиться успеха на том поприще, где мужчины явно имели преимущество. Татьяну среди своих называли змеей, которая оборачивалась кольцами вокруг свидетеля, гипнотизировала его зелеными глазами, а потом неожиданно жалила ядом. Насмерть. Она чувствовала слабые места оппонента каким-то непостижимым образом, улавливала малейшее изменение в поведении, интонации голоса, и била по самым слабым местам. Хотя на первый взгляд не скажешь – слишком привлекательная, для такой профессии: стройная, длинноногая, с модельной внешностью, да еще и блондинка. Ее долго не принимали всерьез, а коллеги мужчины видели в ней сексуальный объект… по принципу красивая - значит дура…пока она не выиграла громкое дело об убийстве жены видного бизнесмена, несмотря на матерых адвокатов, завалила мужика и заперла на долгих пятнадцать за преднамеренное. Хотя, я думаю бизнесмену банально бабла не хватило. Татьяна была на хорошем счету. Прокурор позаботился и об этом. Прикормил, но с крючка сорваться не давал, а потом и поднял повыше, приблизил к себе.

Я еще раз осмотрел её с ног до головы – словно в панцире, старательно не подчеркнула ни одно из достоинств, но я рассмотрел их все до единого, как и недостатки. И я понимал, что именно это и говорит о том, что она голодна на вольности, флирт и секс, которого у нее наверняка не было чертовую тучу лет, если судить по тому, что Беликов имеет по две любовницы одновременно, то эта связь уже давно изжила сексуальную составляющую и стала скорее крепкой цепью, на которой тот держал нужную ему жертву, готовую на все.

Она заказала чашку кофе, всем видом показывая, что не намерена быть мне обязанной, но она не учла того, что я не собирался брать в расчёт ее мнение, а уже заказал нам ужин, ориентируясь на имеющуюся у меня информацию о её вкусах.

Мы долго говорили о моей проблеме, и я выслушал ее варианты решения, предложения и разные интересные лазейки в том самом законе, который всегда можно обойти, было бы желание. Я даже восхитился ее профессионализмом, хотя уже давно знал сам, как разрулить эту ситуацию и, можно сказать, уже разрулил.

И вдруг посреди разговора, когда официант принес наш заказ, Татьяна резко подалась вперед:

- К чему этот фарс? Вы ведь назначили со мной встречу далеко не для решения ситуации, которую для вас уладит любой адвокат. Проблема высосана из пальца. Вы готовились к этой встрече, вы очень хорошо к ней готовились и тратите на этот ужин в несколько раз больше, чем стоит час консультации с самым лучшим адвокатом столицы. Я хочу знать почему и зачем?

Я усмехнулся – умная. Люблю умных, только будь она умной давно бы уже нашла способ избавиться от того рабства, в которое ее затянул Беликов.

- Татьяна Артемовна, есть интересная притча об одном человеке, который узнал о поле с зарытыми на нём сокровищами. Никто эти сокровища не видел, но все утверждали, что они там есть. Он продал всё, что имел, чтобы купить это поле… ради того сокровища, что в нем сокрыто. Вы меня понимаете?

- Цитируете Евангелие? Как неожиданно, - в воздухе прям зазвучало продолжение предложения – «для вас», и она впервые улыбнулась, а я подумал о том, что она довольно симпатичная. Если переодеть в другие шмотки и стереть с лица выражение полного превосходства, вот как сейчас, когда она весьма удивилась, - и что за сокровище скрыто во мне, Максим Савельевич Воронов, если вы не поленились назначить мне личную встречу?

Отлично, она тоже выполнила домашнее задание. Становится все интереснее. Значит, прекрасно знала с кем идет на встречу и тем не менее пришла.

- Карты на стол?

- Давайте, по одной, - она откинулась на спинку стула.

- В моей колоде их не так уж много, - усмехнулся я и закурил, глядя как Татьяна поправила очки и тоже достала сигарету, приглашая меня поднести к ней огонь.

- Но все козырные, не так ли? – блик зажигалки осветил ее лицо, и я увидел несколько морщинок, замазанные синяки под глазами и дикую усталость во взгляде.

- Конечно, - ответил я, глядя на то, как она затянулась сигаретой и выжидающе смотрела на меня. Довольно хитрая сучка. Умная и хитрая. Волна адреналина, и вдоль позвоночника поползла нарастающая дрожь азарта.

- Я вот думаю, Максим Савельевич…

- Макс, - поправил я.

- Максим Савельевич, мы с вами не настолько близки, чтобы переходить на уменьшительно-ласкательные. Я вот думаю, что за козырь может заставить меня вытащить вашего брата из дерьма. Вы ведь за этим устроили этот фарс с рестораном?

Смотрел ей в глаза и прекрасно понимал, а ведь я вполне могу проиграть. Нужно бить её по больному. Сильно и резко. Не жалея и не давая времени опомниться.

Я сел обратно на стул и сунул руку в карман, достал конверт. Первую фото я положил прямо перед ее тарелкой и увидел, как она мгновенно вздрогнула.

- Посредственная клиника, посредственные врачи. Ничего особенного. Затягивают лечение, тянут бабки, либо их щедро просят его затягивать. Хотя, можно облегчить ее состояние, как физическое, так и психологическое, в заграничной клинике.

Она не успела поднять взгляд, как я выложил еще одно фото.

- Недавно порезала вены вилкой, связали и начали пичкать антидепрессантами и снотворным.

На глазах Свиридовой выступили слезы, а руки затряслись, и я почувствовал, как та самая дрожь вдоль моего позвоночника становится все отчетливей – удар достиг цели. А теперь короткими беспрерывными до нокаута.

- Выйдет оттуда, если выйдет, совершенно невменяемой, либо растением. Помимо основного диагноза. Вы, кстати, уверенны, что он поставлен правильно?

Пальцы с фотографиями подрагивали, и я видел, как она сжимает челюсти и часто дышит.

- Где… это место? – спросила очень хрипло и подняла на меня взгляд. - Как вы его нашли?

- Помните все ту же притчу?

Она сняла очки и протерла глаза, я подвинул к ней бокал с шампанским.

- Это не все ваши козыри, верно? - тихо, но уверенно, глядя на снимок, где юную Ксению Свиридову, дочь Татьяны и Беликова, ту самую, от которой пытался избавиться прокурор, но так и не смог, вывели на балкон подышать воздухом, и где явно видны перебинтованные запястья обеих рук. Фима, оказывается, отличный фотограф.

- Не все. Недостаточно просто знать, где она. Вам ведь это ничего не даст. Нужны деньги, другая клиника и возможность перевезти ее туда, верно? Перевезти, несмотря на то, что вам будут мешать это сделать.

Татьяна молчала, продолжая сжимать челюсти и смотреть на фотографии.

- Мы хотим помочь вам, а вы поможете нам. И не только снять обвинения. Вы поможете нам закопать господина Беликова так глубоко, чтобы он уже никогда не смог откопаться, а мы позаботимся о вас и вашей дочери, которую еще не поздно спасти.

Я положил перед ней визитку. Поверх снимков со светловолосой девушкой в инвалидной коляске.

- Подумайте об этом и свяжитесь со мной.

Теперь оставалось ждать её решения: либо она трусливо сольет меня Беликову, либо примет моё предложение. Я склонялся ко второму. Свиридова не казалась мне трусливой, скорее наоборот, только не всегда есть возможность проявлять свою храбрость там, где замешан собственный больной ребенок. Ублюдок Беликов. Та еще тварь.

Я подъехал к дому и тормознул у обочины, откинулся на спинку сидения. Надо снять квартиру и свалить. Не привык жить с кем-то. Сделал музыку громче и повернулся, чтобы посмотреть на окна. Везде темно, только у мелкой свет горит. Не спит, как всегда. Возникло дикое желание подняться по лестнице и заглянуть в её спальню. Как когда-то. Я даже мысленно увидел её спящей, только воображение, мать его, не выдало мне испуганную девчонку. Я упорно видел Дашу такой, как несколько суток назад. Взрослую. Слишком взрослую, чтобы осознанно меня провоцировать. После последней встречи еще долго ощущал под пальцами мягкость её губ, с которых стирал помаду.

А потом эти мимолетные встречи в тесном пространстве. Я не избегал намеренно, но и не искал общения. Да и о чем, в принципе. Мне с ней. Два разных полюса. Она на своем, розовом с бантиками и рюшками, а я на своем, черно-кровавом в лужах крови и со стволом. Потом увидел, как из ванной вышла в полотенце, волосы мокрые, капли воды блестят на коже, подумал, что под полотенцем ничего нет и чуть не кончил от этой мысли.

Запах её волос. Запах мыла и контуры тела. Длинные ноги и влажный блеск в глазах. Прошла мимо и чтоб я сдох, если не специально уронила расческу и наклонилась за ней так, что я рассмотрел её ножки почти до того места где они заканчиваются. Меня так не уносило никогда. Тысячи грязных картинок, тысячи оттенков похоти. Мгновенно. Настолько ярко, что, вспоминая об этом, я все еще чувствовал эти вспышки электричества по всему телу и стояк, болезненный, навязчивый. От одной мысли, что под одной крышей. Стоит только толкнуть дверь и… Потому что знал – она хочет. Да, это я читать в женских глазах не разучился. В тот же момент - понимание, что нельзя. Слишком мало и в тоже время непомерно много для нее. Не так и точно не со мной. И от этого хочется еще сильнее. Вот почему надо сваливать, и как можно быстрее, иначе придет момент, когда я не сдержусь.

К дому подкатила «Ауди» темно-бордового цвета с откидным верхом. Музыка на полную катушку, за рулем какой-то лох со стрижкой ёжик, с солнцезащитными очками на затылке и в рубашке кислотно-желтого цвета. Не понял. Что за клоун и к кому?

А когда понял, руки непроизвольно сжались в кулаки. Она вышла почти одновременно с тем, как тот вылез из тачки, пританцовывая, как педик.

Круто. В час ночи. Просто охренеть. Больше всего взбесило то, как она одета – напоминает тех шлюшек, которые дергаются на танцплощадках, сверкая голыми ляжками, животами и грудью, которых можно за бокал дорогого пойла отодрать в туалете или дать в рот на лестнице за полосочку кокса. Не то что откровенно, а мега, мать ее, откровенно. В черной мини-юбке, еле прикрывающей задницу, коротком серебристом топе, не скрывающем плоский живот, на каблуках, от которых ноги, казалось, растут от макушки и волосы… не знаю, что она с ними сделала, но безумно захотелось дернуть за эти круто вьющиеся пряди и хорошенько тряхнуть их обладательницу, а потом оттащить, нахрен, домой. Когда клоун схватил её за талию и смачно поцеловал в щеку, а она засмеялась, мне захотелось отстрелить ему яйца. Ну что? Я надеюсь, ты к нам в гости, мальчик? И я тебя гостеприимно приму… Но она села в машину. Без охраны, блядь. С каким-то ублюдком.

Сам не знаю, как вдавил педаль газа и поехал следом. Планку снесло мгновенно. Давно меня так не вело от ярости, и самое мерзкое - прекрасно понимал – я ревную. Какого черта? Вот на этот вопрос ответа не было, но в тот момент он мне и не требовался. Меня заклинило. Мне кажется, я вообще перестал что-либо соображать. Вернулось то самое желание убивать, которое я ощущал три года назад, когда представлял себе, что к ней кто-то прикасается, только теперь к нему примешивалось еще одно, которого тогда не было.

Бешеное желание прикасаться к ней самому.

Подавил порыв догнать, подрезать и прекратить это свидание еще до того, как оно началось. Я так понимаю, это ее Ромео. Вот и познакомимся как раз. Пока брата нет дома — это моя обязанность следить, чтоб не накосячили ни дочь, ни сестра. А клоун сам по себе казался мне крутым таким косяком, который лично мне пи***ц как не нравился.

Они гнали на полной скорости, и я даже видел, как развиваются её волосы и как она курит на ходу, а сопливый ублюдок рядом с ней из горла потягивает пиво. Надеюсь, порно-шоу они мне не устроят, а то я явно не настроен на просмотр и могу ненароком пришибить обоих.

Когда понял, куда клоун её привез, желание отстрелить ему яйца усилилось. В самый настоящий гадюшник. Стриптиз-клуб, который не мы крышуем, наркота из-под полы полным ходом, и я, мать его, прекрасно знаю, чье это заведение. По ходу могут возникнуть проблемы с фейсконтролем. У меня, разумеется.

Стриптиз-клуб Ахмеда. Настоящая преисподняя со всеми разновидностями смертных грехов за бабки. Его братва меня не пропустит, а я хочу войти. И я войду, естественно. Не люблю себе в чем-то отказывать.

Конечно я вошел, с черного хода, прострелив одному чересчур прыткому бритоголовому секьюрити руку со стволом, а потом коленку, чтоб не бегал за мной. Махать кулаками тут бесполезно – разная весовая категория. Вышиб дверь и ввалился в помещение, чувствуя, как адреналин свистит в ушах и отдается гулкими басами по всему телу.

Времени на знакомство с Ромео у меня не осталось совершенно. Сейчас подтянется братва Ахмеда, полиция или вообще начнутся «бои без правил». Смотря кто прикрывает Ахмедовский вертеп разврата и золотую жилу одновременно. Отлистывать он мог кому угодно, если тут полным ходом кокс гуляет и героин.

Вытер кровь с лица тыльной стороной ладони и, расталкивая всех в стороны, двинулся вглубь зала, наполненного дымом, дергающимися телами и извивающимися стриптизершами на круглой сцене с парой шестов. Остальные, совершенно голые, выплясывали в клетках, подвешенных к потолку. Нехилый антураж, я бы заценил, будь у меня время и желание.

Обвел залу взглядом, отыскивая скорее рубашку клоуна. Увидел и его, и её. Танцуют оба. Дарина спиной ко мне, ритмично двигаясь под музыку, извиваясь и запрокидывая голову так, что ее длинные волосы хлещут по голой пояснице в такт музыке. Вид на неё сзади конкретно отвлекал от стриптизерш, и притом далеко не только Ромео, который пожирал Дарину голодным взглядом. Когда только успела научиться выписывать эти восьмерки? Разве не она прыгала по моей комнате как ошалелая и орала песни дурным голосом?

За три года она могла многому научиться, Зверь. В том числе совершенно разнообразным восьмеркам. Почувствовал, как нарастает ярость. Сунул ствол за пояс и двинулся к ней. У меня не так много времени на то, чтобы вывести её отсюда. Это долбаная традиция теперь? Вытаскивать маленькую ведьму из злачных мест? Сопляк протянул ей бокал с какой-то дрянью, а потом дал затянуться своей сигаретой. В этот момент планки снесло окончательно.

Я подошел к ней сзади, выбил бокал из её рук, выдрал сигарету и отшвырнул в сторону.

- Какого черта! – вскрикнула, а когда увидела меня на секунду замолчала. В глазах удивление, радость? Или это моя больная фантазия? А потом злость. Да, девочке не понравилось, что я мешаю.

- Ты не куришь. Давай, пошли. С клоуном в следующий раз попрощаешься. У меня нет времени, - я схватил её под локоть, но девчонка упрямо выдернула руку. Вблизи мне вообще показалось, что она больше раздета, чем одета. Этот топ буквально обтянул ее как вторая кожа… без лифчика, мать ее. И да, там теперь было на что его надевать. Настолько было, что меня на мгновение заклинило, а взгляд зацепился за соски под тонкой материей, тут же простелило в паху. Резко и болезненно. Сучка такая. Вырядилась. Для него небось.

- Это кто такой? Что это за мудак?

- Какой-то писклявый голос у этого клоуна, мелкая. Это твой Ромео, да? Или кто-то другой? – я сгреб его за шиворот и удерживал на вытянутой руке.

- Макс, не надо, - её огромные глаза широко распахнуты, губы блестят, переводит взгляд то на меня, то на придурка своего, а я понимаю, что смотрю на её рот и мне опять хочется стереть с него этот долбаный блеск, сожрать губами. Какое-то наваждение нездоровое.

- Ты вообще охренел, ты кто такой? – клоун барахтается, повизгивает, пытается вырваться. Неужели это чмо ей реально нравится? Вот это чудо, примерно её возраста, с внешностью смазливого рэпера и с косяком за ухом?

- Отвали, отстань от неё, - он явно не унимался.

Определенно, этот голос меня выбешивал, всего лишь один удар в лощенную физиономию, и еще один, для верности. Сопляк уже на карачках, зажимает свернутую челюсть и разбитый нос.

- Макс! Ты что творишь? Маааакс, не надо. Да что за… - я её не слышал, я видел, как через весь зал к нам продирается пара братков Ахмеда, и теперь уже не с травматами, а с настоящими стволами.

Подхватил Дарину и перекинул через плечо.

- Вечеринка окончена. Заткнись, мелкая, я тебе потом популярно объясню, что ТЫ творишь, мать твою, и что тебе за это будет.




ГЛАВА 9. Макс


Я гнал на бешеной скорости, выскакивая на встречку. В никуда. Понимал, что за нами нет никакой погони, но все равно гнал. На неё даже не смотрел. Как впихнул в машину и силой шваркнул дверцей, больше не оборачивался. Салон автомобиля разрывали дикие басы тяжелого рока, а у меня перед глазами трасса, белые полосы ограничителей и клоун, лапающий ее за талию, за волосы, протягивающий ей сигарету. Захотелось вернуться и пару раз мордой об стол, да так, чтоб захлебнулся и зубами подавился. Я никогда, бл**ь, не чувствовал ничего подобного. И словно гоню за контролем, а он и не маячит впереди. Даже в точку не ушел, он где-то вне досягаемости.

- Притормози. Мааакс, ты убьешь нас. Какого черта ты гонишь, как бешеный?

Вцепилась в мое запястье пальцами, а я стряхнул её руку и вдавил педаль газа сильнее. Смотреть на неё не хотелось. Точнее, хотелось, и именно поэтому не смотрел. Понимал, что домой отвезти надо, а остановиться не мог.

- Прекрати! Что с тобой?

А хрен его знает, что со мной. Я сам не знаю. Меня замкнуло. Только скорость впитывала ярость и ощущение, как контроль окончательно уплыл и мозги расплавились. У меня так бывало – заклинит и всё. Заканчивалось это обычно либо дракой, либо попойкой в хлам вместе с дикой оргией, или вот так, на скорости, в никуда, пока не отпустит. Просто сейчас она была рядом, а меня не отпускало. Ей бы помолчать хоть пару минут, не мешать выстраивать внутри стены, сковывать зверя цепями, закрывать замки, а она не замолкает, и я словно вижу картинками, как цепь из рук выскальзывает, как ключ не поворачивается в ржавом, взломанном замке, и зверь скалится, рычит. Давно не чувствовал эту утечку контроля, пару лет так точно.

Только сейчас понимал, что это ревность бешеная. На пустом месте, без каких-либо прав. А если будут права? Я же и убить её могу? Представил её под ним, и перед глазами на секунду потемнело – могу. Обоих. Легко.

Ни с кем и никогда так не бывало. Не ревновал. Ни бывших, ни настоящих. С легкостью отпускал, трахал вдвоем, втроем, наблюдал как их трахают - и никакой ревности. Потому что своими никогда не считал. Нахрен они мне сдались.

- Ты что себе позволяешь? Кто ты такой вообще? – её голос врывается в размышления, перекрывая музыку, - Какого черта ты лезешь в мою жизнь? Ты мне никто, я знать тебя не знаю и знать не хочу. Останови машину. Останови, говорю! Ненормальный!

Снова вцепилась в мои руки на руле, меня крутануло на встречную, на этот раз отшвырнул её с такой силой, не оборачиваясь, что услышал, как ударилась о стекло, но не замолчала, а я выровнял машину как раз под оглушительный гудок несущегося нам на встречу грузовика.

- Ты все испортил. Там вечеринка была. Все мои из универа это увидели! Я что, девочка? Ребенок? С кем хочу с тем и гуляю, с кем хочу с тем и трахаюсь. Когда хочу и где хочу.

- Давно уже трахаешься когда хочешь, где хочешь и с кем хочешь? Счет потеряла?

- прорычал, чувствуя, если не замолчит - сверну ей шею.

- Нет, - голос сорвался, - сегодня хотела первый раз попробовать, так ты помешал.

Резко тормознул на обочине, так резко, что девчонку бросило в мою сторону, сам не заметил, как схватил её за горло, тяжело дыша, и только сейчас посмотрел в глаза – широко распахнуты и даже руку мою не перехватывает, только смотрит. Знаю, что она права, сто, тысячу, миллион раз права. Я ей никто. Она мне никто. И останемся никем. А взгляд уже к губам её скользит, они очень мягкие и пухлые, с капризным изгибом. Если по ним провести языком, я почувствую каждую морщинку и какие они на вкус, а в глубине её рта так же горячо, как и от прерывистого дыхания, которое я ощущаю даже на расстоянии.

Попробовать она хотела… С мудаком этим.

- Максим.

Вздрогнул и посмотрел в глаза – зрачки расширены, и мое отражение дрожит в голубом тумане.

- Макс, - поправил автоматически. У неё ресницы длинные и сильно загнутые на концах, а на переносице несколько веснушек. Их было столько же три года назад?

- Маааксим, - упрямо, чуть растягивая «а», а я дрожать начинаю от звука своего имени её голосом.

- Не называй меня так, - ослабил хватку и большой палец гладит впадинку между шеей и плечом, поднимаясь к мочке уха. Шелковая. Горячая. Вена пульсирует сильно-сильно под пальцами.

- Почему? – не отводит взгляд, и я уже отчетливо слышу её рваное дыхание и вижу, как приоткрылся рот. Соблазняет и сама не понимает, или, бл**ь, прекрасно понимает. Только вряд ли догадывается, что это будет далеко не так, как она себе представляет. Это будет грязно, больно, жестоко, до слёз. Ей не понравится.

- Потому что я так сказал. Мне не нравится, - Нрааавится. Еще как нравится. Именно вот так – Маааксим. Протяжно. Наклонился ниже, и вена под пальцами задрожала сильнее. Дыхание пахнет пожаром, и я вдруг отчетливо понимаю, где весь контроль – у неё. Вот там, на дне голубых глаз, потому что ярость отступила, и где-то на задворках сознания я понимал - нас уносит сейчас. Вот в эту минуту уносит к чертям собачьим, и меня подбрасывает от потребности набросится на её губы.

- А мне нравится твоё имя. Я хочу произносить его вслух. Максим, - сжал горло крепче и её глаза распахнулись шире. Испугалась, маленькая? Мне самому страшно, веришь? Я боюсь себя намного больше, чем ты, а ты злишь, намеренно или случайно, но злишь. Не мешай кирпичи складывать, не мешааай, маленькая, они обвалятся, и обоих, нахрен, задавит. Подалась вперед, но я удержал на месте.

- Что еще нравится? - голос как чужой, вниз по её шее, к груди, и судорожно сглотнуть, увидев, как соски натянули материю топа.

- Всё. В тебе всё нравится, - задыхается и тоже на мои губы смотрит.

- Ты меня не знаешь, - а ладонь уже сжала её затылок, удерживая, чтоб в глаза смотрела, а другой рукой, костяшками пальцев, по скуле, вниз, к груди, каждым цепляя сосок. Инстинктивно… потому что уже соблазнила. Потому что хочу трогать.

- Это ты себя… - выдохнула от ласки, слегка прогибаясь в спине, а меня током прострелило, - не знаешь.

Усмехнулся почти зло и склонился к её губам:

- И какой я?

Дарина вдруг резко обхватила меня за шею и прильнула всем телом, жадно губами к моим губам. Сам не понял, как набросился на её рот, в каком-то безумии врываясь в него языком, сплетая с её, глубоко, быстро, грубо. Отвечает, сбивается, но отвечает голодом, ударяясь зубами до крови. Её пальцы в моих волосах, они судорожно сжимаются, и она тянет к себе, как будто боится, что оторвусь, и я понимаю, что сам впился в её затылок мертвой хваткой и пожираю её на вкус, на ощупь. Член разрывает от сумасшедшей эрекции. Всего лишь от поцелуя, мать вашу. Оторвал от себя за волосы, а сам на рот её смотрю и мысленно уже взял его и языком, и пальцами, и членом. Пошло, но так сладко… потому что вкус её поцелуя именно сладкий.

- Какой? - хрипло, глядя в полупьяные глаза с моим отражением.

- Целуй меня, пожалуйста, не останавливайся, целуй меня, - так естественно, что крышу снесло снова, к её рту, а ладони уже накрыли грудь, натирая твердые соски через материю топа большими пальцами. Такие тугие и чувствительные, каждое касание с её всхлипом. Стонет мне в рот, а я понимаю, что еще один стон, и я сам кончу в штаны, представляя, как бы она стонала, когда брал бы её. Невинная. Охренеть. У меня были девственницы. Но не такие, как она… я смутно их помнил. Сжатость, скромность, стеснение. Скучно. А она, как огонь, да я ее голод кожей чувствую, и от этого трясти начинает. Дикое возбуждение на грани фола, когда до точки невозврата полвздоха, а до полного срыва - пару прикосновений, и зверь начнет рвать цепи к такой-то матери.

Девственница. Бл***, Зверь, тормози. Мне её в машине на обочине трахать? Она достойна лучшего. Даже ее клоун лучше меня. Да кто угодно лучше в сотни раз. Куда я тяну ее? В болото к себе, вот куда. В грязи моей искупаться. А потом? Когда мне надоест? Что будет, нахрен, потом?

Оторвался от её рта и отстранил рывком от себя, вышел из тачки. Это полный раздрай, меня лихорадит, как после передоза кокаином. Достал сигарету, а зажигалка в руках ходуном ходит. Я мог бы её там… так хотел, что, пожалуй, сейчас был способен кого-то убить. Но это же не какая-то очередная бл**ь. Это моя мелкая. Моя Птичка. Какая моя? Кто сказал? С каких пор вдруг моя? Это та маленькая девочка, которая спала ночами под кроватью, потому что какие-то ублюдки-извращенцы, вроде меня, трахали её одноклассниц у неё на глазах, и она боялась стать следующей.

- Не понравилась, да? Они лучше, все шлюхи твои?

Обернулся к ней – дрожит, глаза все такие же пьяные, то ли от слёз, то ли от возбуждения, и губы, опухшие от поцелуев. Дикий соблазн во плоти.

- Иди в машину,- отворачиваясь, стараясь успокоиться, - Я докурю и домой отвезу.

- Побрезговал или пожалел? Не надо мне жалости твоей. Или ты девственниц боишься?


- В машину пошла, - рявкнул, не желая оборачиваться. Что ж она упрямая такая. Мне минуту без ее голоса, и я смогу взять себя в руки.

- Не себе и не другим. Другие не такие разборчивые. Я, может, хотела именно сегодня, а ты все планы испортил. Сам не взял и другому не дал.

Понимаю, что несет её в порыве злости и разочарования, а самому хочется схватить за шею и свернуть набок, до характерного хруста. Обернулся, пошел на неё, а она не отступила.

- Давай! В машину! Домой! Быстро!

- Я не хочу домой! Не хочу в машину! – и по щекам слезы покатились. Вот дура мелкая. Дура, бл***, самая настоящая. Только подошел, как она ко мне всем телом прижалась, и я снова чувствую ее запах, меня ведет от него.

- А чего ты, мать твою, хочешь? – схватил за волосы на затылке, заставляя подняться на носочки и в глаза смотреть.

- Я тебя хочу. До боли хочу. Мне больно, понимаешь?- шепчет, губами мои губы ищет, и я сам уже понимаю, что это полный пи**ц. Да, больно. Мне тоже больно. Меня сейчас разорвёт к чертям.

Сделал с ней шаг к машине, и она уперлась в капот, а я в глаза ей смотрю и сатанею от этой мольбы, от лица её бледного и ресниц дрожащих.

- Где больно? – сильнее сжимая за волосы, а она меня за руку схватила и к груди своей прижала.

- Здесь всегда больно, когда ты рядом. Дышать больно.

И глухие удары её сердца в унисон с моими, вместе с трением её соска о грубую кожу моей ладони.

- Ты понимаешь, что я не мальчик, - зашипел в губы, - я тебя сейчас оттрахаю в этой машине, и тогда будет именно больно, очень больно, маленькая, - напугать грубостью, пусть сбежит, пусть оттолкнет. Давай, спасайся!

- Пусть будет больно, - и руку сильнее прижала, преодолевая натяжение в волосах, приблизилась к моим губам, выдыхая, - только прикасайся.

Приподнял, усаживая на капот, жадно целуя, сильно сжимая сосок, дразня, задирая другой рукой короткую юбку на пояс. Дрожит, но не сопротивляется. Подхватил её ногу под колено и поставил на горячую поверхность, а под крышкой мотор урчит, как и во мне голодный зверь. Резинки чулок и белые трусики. Порочно и невинно. Кожа матовая, шелковая, нежная. Накрыл пальцами, скользя по кружеву. Бляяяя***. Мокрые насквозь. Стонет мне в губы.

- Здесь больно? – отодвигая полоску белой материи, едва касаясь влажной плоти, со свистом выдыхая ей в рот.

- Дааа, - с рыданием, изгибаясь назад, опираясь на руки, и топ пополз вверх. Наклонился задрал его зубами и застонал, увидев её грудь. Небольшую, округлую, с маленькими розовыми сосками. Идеальная. Такая нежная. И хочется эту нежность рвать на части, грязно иметь, жестко трахать. Здесь, на этом капоте. В разных позах, оставляя отметины, синяки, засосы, а вместо этого осторожно по её лепесткам, там, внизу, задержавшись и поглаживая у самого входа, пока она тихо стонет, и резко вверх, отыскивая пульсирующий комок плоти между складками. Нашел. Слегка подразнил кончиком среднего пальца, останавливаясь и скрипя зубами. Пожирая её реакцию.

Дрожит, и я дразню уже уверенно, то сильнее надавливая на клитор, то лаская по кругу.

- Больно? – хриплым шепотом на ухо, жадно целуя подбородок, шею, ключицы, плечи.

- Дааа.

- Прекратить? – языком по дрожащим губам, и в глаза её смотрю, как они закатываются.

- Еще…

- Вот так?

Надавил сильнее, быстрее, и она поплыла, выгнулась дугой, я сам не поверил, что уже сокращается, пульсирует, вскрикивая так жалобно, что мне до безумия хочется войти в нее и выбить гортанные, низкие, жадные, настоящие. Кончила моя девочка. Такая чувствительная. Так быстро. Так чудовищно быстро. Глаза закрыты, а сама раскрытая для моих ласк и беспомощная. Скользнул средним пальцем в её невыносимую тесноту и сам громко застонал задыхаясь, почувствовав легкие спазмы. Наклонился к её бешено вздымающейся груди и прикусил сосок, втянул в себя. Закричала, выгибаясь, все еще сокращаясь вокруг моего пальца. Я не двигаю им, просто охреневаю от бешеного кайфа. От её оргазма. От запаха. Почти сам кончаю от выражения лица с широко открытым ртом и подрагивающими веками. Первый толчок, ловя изменения в приоткрывшихся глазах, а они снова закатываются. Второй, третий. Не глубоко, у самого входа, а так хочется на всю длину и двумя, тремя, до хрипоты, чтоб текла на руку. Как же хорошо в ней… горячо и тесно. Безумно тесно. Обхватил за горло, привлекая к себе, понимая, что дико хочется сдавить пальцы сильнее, чтоб хрипела и задыхалась… но я посылаю зверя на хрен. Мне хорошо сейчас. Мне дьявольски хорошо.

- Смотри на меня… Скажи моё имя.

- Маааксим, - глубже в нее, немного глубже и резче. Она сокращается опять, словно, не выходя из этого состояния, если так вообще, бл***, бывает, и утягивая меня за собой на ментальном уровне, когда ее наслаждение стало моим собственным, и я, как без кожного покрова, содрогаюсь, впитывая эти стоны. Слизываю с ее губ крики, слезы, каждый вздох. Вот так, маленькая. Сегодня больно не будет. Не здесь… и не со мной.

Прижал к себе, поглаживая по волосам. Сильно прижал.

«Не со мной» причинило адскую боль, так что внутри все выкрутилось, сжалось. Но я ни на секунду не забыл свой приступ ярости и свое желание сжать пальцы сильнее, сожрать её боль, услышать крики. Зачем ей эта грязь? Попробует – потом не сможет по-другому. Первый опыт всегда складывает модель сексуального поведения, и если я сейчас сделаю с ней то, что так люблю делать – она больше никогда не будет той нежной девочкой, которую я знал. Не хочу ей себя. Не хочу ей боль. А мне больше нечего предложить.

- Я люблю тебя, - прошептала очень тихо, а я сжал челюсти сильнее.

Не любишь. Увлечена, хочешь, летишь как мотылек на огонь, но не любишь. И я не умею. Ничего у нас с тобой не выйдет. Ты первая, кому я не хочу сделать больно, и поэтому сделаю сейчас. Ты быстро излечишься, а я спрячу твои стоны очень глубоко и далеко, туда, где никто не найдет, даже я сам.

Потом она спала в машине, укрытая моей курткой, а я смотрел на неё и курил. Много курил, вырубив музыку, слушая, как она дышит.

Утром отвезу домой и съеду от Графа.



ГЛАВА 10. Андрей


- С девчонки глаз не спускать, Фима сориентирует на местности, следите за всеми соседскими поселками и самим городишкой. Странно, что даже не озаботились ей фамилию сменить, так и оформили, как Беликову. Там, видимо, указания просто – держать рот на замке, а значит, кто-то из местных прикормлен, - я придерживал телефон, прижимая его плечом к уху, так как одной рукой держал руль, а второй доставал еще один сотовый, на ходу рассматривая дисплей. Он разрывался от звонков - вот что значит побыть «вне зоны доступа»… Ворон. Разволновался, видать, старик. В который раз уже звонит за последние несколько дней. Теплые отцовские чувства взыграли? Возможно…. где-то на очень большой глубине души, но сейчас ему скорее дискомфортно стало, что связаться до этого со мной не мог. Сидя в камере, я и сам ощутил, насколько это паршиво – пребывать в неведении, словно чувствуешь, как приходится отпускать из рук контроль. А это, хочешь не хочешь, вызывает не только злость или ярость, но и тревогу… Беспомощность, мать ее.

Я сбросил звонок, так как сейчас нужно узнать все насчет больницы, в которой Беликов залечивает свою дочь. Макс пробил информацию, и сейчас следовало бы копнуть поглубже. Мы действовали с разных сторон, и пока он налаживает связь с Таней, нам нужно получить то, на что она согласилась бы обменять свою помощь. Нам требовалась огромная услуга, поэтому обмен должен быть равнозначным, а еще лучше, если то, что предложим мы, будет важнее того, что она могла потерять. Мы должны были гарантировать ей безопасность и неприкосновенность. Ей и ее дочери. А для этого нужно не просто охранять девочку от возможных попыток перепрятать, но и понять, каким образом ее освободить, не спугнув раньше времени самого Беликова. Я понимал, чего нам может стоить малейший неосторожный шаг, сейчас мы не просто искали способ прикрыть свою спину, но и втянули во все это Татьяну, и она в случае согласия окажется на нашей ответственности.

Поймал себя на мысли, что как бы не иронизировали скептики, а в нашей жизни все же действует закон бумеранга. За каждый свой поступок придется рано или поздно ответить. Разница лишь в том – позволить этому бумерангу сбить тебя с ног или, задействовав все силы и ресурсы, поймать его на лету.

Особенно отчетливо я почувствовал это, когда переступил порог своего дома после СИЗО. Потому что там меня встретила пустота. Удручающая и тяжелая. Дом, который казался мертвым, потому что тишина, ставшая нем полноправной хозяйкой, была гробовой. Стены, шикарная мебель, крыша над головой, горничная, бесшумная, словно призрак, вышколенная охрана, больше напоминающая роботов, только улыбка и искренние слова Дарины наполняли его жизнью. А вот та, которая была сейчас самым дорогим человеком в мире, возвела вокруг себя стены, которые хотелось развалить к чертовой матери, и только боль и упрек, застывшие в ее глазах, меня останавливали.

- Андрей Савельевич, наши на месте сообщают, что в ближайшей к городу гостинице сделан заказ трех номеров на сегодняшний вечер. Что нам предпринять?

- Ничего, ждите на месте, я выдвигаюсь сам

Проверил в сообщении адрес больнички, который мне нарыла охрана, и вновь едва смог сдержать ухмылку. Беликов, конечно, наглец, притом абсолютно бесстрашный. Все это время их с Таней дочь находилась практически под носом, езды часа полтора от города, просто он блестяще умел использовать рычаги влияния. Поэтому отыскать пациентку простому смертному оказалось практически невозможно, да и скорее всего, сама Таня была уверена, что ее дочь за семью морями.

Решив, что дело лучше не откладывать, направился прямо в больницу.

Дисплей сотового опять замигал, извещая о голосовом сообщении.

“Андрей Савельевич, где же вы, и что мне говорить партнерам? Я не знаю, что отвечать.. - пауза… - Андрей, я уже места себе не нахожу...Ну куда же ты пропал? Ну где же ты? Я волнуюсь...Ну как же так?” - голос на записи был взволнованный, его обладательница тараторила, и я подозреваю, что и во всех предыдущих ее сообщениях одно и то же в нескольких десятках вариаций. Это была Ольга, моя секретарша. Хорошая девушка, вот только больно разговорчивая. Так и напрашивалась на то, чтобы я заставлял ее замолчать, наматывая копну густых блондинистых волос на кулак, ритмично погружаясь в ее горячий рот. Она отлично справлялась с горловым минетом, делала его с особым рвением и удовольствием, снимая мне напряжение трудового дня или стресс после очередных сложных переговоров. С ней было удобно, легко и понятно. Иногда даже забавно наблюдать за тщательными попытками казаться мне нужной. Типичная представительница охотниц за мужчинами, которая наивно предполагала, что удастся найти того, кто согласиться расплатиться за качественный и регулярный секс штампом в паспорте.

Я так и не дослушал до конца ее сообщение, зная, что не услышу ничего нового. Вместо этого, не желая откладывать неприятное, но неизбежное дело в долгий ящик, решил перезвонить отцу.

Здравствуй, да, занят был. Как у тебя?

Здравствуй, сын. Да нормально все, не подох еще. Что там с Беликовым? Дальше упирается, сучёнок ?

Дело шьет, доказательства собирает - ничего нового. Обидчивым оказался…

На обиженных воду возят...

Знаю. Вот и Беликову покажем, что для здоровья опасно…

Как там продвигается все? Нарыли уже чего?

Мы в процессе, пободаемся еще…

Думаешь, не угомонится?

Я не думаю, я знаю. В ментовке свои люди есть, он до суда довести хочет. Так что будем действовать, как законопослушные граждане...

Услышал, как отец засмеялся - хрипло, со скрипом:

Да разве мы когда-либо действовали иначе, сын? Все в рамках закона...

В этот раз ухмыльнулся я. Иронизирует…

Верно, в рамках… Иначе не умеем…

Ладно, сын. Держитесь там… И не таких обламывали… Кишка у него тонка на Воронов переть… Перетопчется.

Давай, Ворон. До связи.


***

Из-за поворота показалось здание больницы. Небольшая постройка многолетней давности – серая, покрытая пятнами разного цвета от многочисленных наслоений краски друг на друга – сразу видно, что заведение стоит на балансе скудного местного бюджета. Да, Беликов, в отцовской любви тебя и так сложно заподозрить, но ты еще, оказывается, и жадный. Решил особо не тратиться, сойдет и так.

Заметил, как в окна повыглядывал остаток персонала, который по каким-то причинам еще остался здесь работать, а в одном из кабинетов резко выключился свет. Видно, что не привыкли видеть дорогие машины, единственной важной птицей, скорее всего, здесь был лишь сам Беликов.

- Доброй ночи, - посмотрел на молоденькую медсестру, которая, едва справляясь с волнением, теребила полу белого халата. – Мне нужен главврач…

- Эмм… а его сейчас нет… он… он уехал… в отпуске… да, в отпуске.

- Девушка, вам, конечно, волнение очень к лицу, вот румянец какой очаровательный, чего не скажешь о вранье… - коснулся пальцами ее подбородка, приподнимая его и заглядывая в глаза, которые она отводила в сторону. – Итак, попытка номер два – где я могу найти главврача…

Она метнула взгляд на коридор с левой стороны, и я понял, что это было непроизвольно. Конечно же, мне не составило бы особого труда выволочь на суд публики докторишку, который трусливо закрылся в своем кабинете, подослав «разбираться» молоденькую девчонку. Но создавать лишний шум всегда глупо, к тому же в местах, которые такого не видали. Это лишнее внимание, лишние разговоры, лишние слухи и непредсказуемые последствия. Встречаться с Беликовым я собирался при других обстоятельствах.

Подошел к двери кабинета и, дернув за ручку, сжал зубы, конечно же, она закрыта. Черт, ненавижу эти комедии!

- Знаете, господин главврач, с некоторых пор я разучился считать, даже до трех. Сам откроешь или мне всю обойму разрядить? Ты тогда отойди подальше, к стенке, глядишь, и пронесет….

Услышал звуки приближающихся шагов, чего и следовало ожидать. Трус – это даже не диагноз, это приговор. Самому себе. А еще хуже быть глупым трусом - у того вообще отсутствует инстинкт самосохранения. Замок щелкнул и передо мной возник невзрачный низкорослый мужчина с дрожащими от ужаса руками. Он пока даже не понимал, чего от него хотят, а уже готов был заплакать, умоляя, чтобы его не трогали.

- Я не обираюсь тут церемониться, мне нужна Ксения Беликова. История болезни, информация, сколько она тут находится и как часто ей наносят визиты…

- Но… у нас нет такой пациентки…

Я схватил его за шею, сжимая ее со всей силы, и впечатал в стену.

- Несмотря на то, что врач среди нас ты, лечить сейчас начну я. Амнезию… У меня методы лечения новаторские, - сжал горло еще сильнее, чувствуя, как он начинает хрипеть и содрогаться, вытащил пистолет и ткнул им в живот, - проверим?

Он вцепился руками в мои пальцы, пытаясь их разжать, а выпученные от страха и боли глаза, словно кричали о том, что он созрел… Ослабляя захват, я дал ему отдышаться и откашляться.

- Беликовым можешь не прикрываться – он тебе уже не поможет.

Его глаза забегали, он словно пытался сообразить, что происходит и куда делся его многолетний покровитель.

- Историю болезни, тварь! – ударил в живот, удерживая при этом за шею, не позволяя согнутся от боли

- Не надо… прошу вас… сейчас… я все отдам…

- Не надо, говоришь, - еще один удар в живот, - а ребенка гадостью пичкать надо? Доктор Айболит, бл***. Что вы там девчонке в истории болезни нарисовали?

- Я… я… - он начал заикаться, унять участившееся дыхание никак не получалось, - у меня не было выбора… прошу вас… Я даже рад, что вы пришли… Что наконец-то все это прекратится…

Хм... прекратиться? Блефует? Лжет? Пытается переключить мое внимание?

- Много слов, мало действий. А должно быть наоборот. Учитель из меня хреновый – еще хуже, чем врач, поэтому шевелись давай.

Он подошел к своему столу, доставая из кармана ключи, открыл его и, видимо, там же был размещен сейф. Повозившись с кодом, он достал из него папку с бумагами.

- Я не знаю, как вас зовут и кто вы, я так же понимаю, что сегодня может быть моя последняя смена в этой больнице, но … - увидел, как он сжал папку в руках и, положив ее на стол, отвернулся к окну, - но все это ….невыносимо. Я ведь не для этого пришел сюда… Я всегда хотел помочь…

Выслушивать исповедь униженного и оскорбленного не было никакого желания, но сейчас я понимал, что могу получить гораздо большее, чем слезливый рассказ. Он поник, словно прогибаясь под каким-то немыслимым грузом, который враз стал в сто крат тяжелее. Он повернулся ко мне, на его лице отобразился отпечаток разочарования и усталости.

- Вот то, что Вам нужно.. Возможно, Вам удастся прекратить наконец-то мучения этой ни в чем не повинной девочки. Я столько лет наблюдаю за ней… она талантливая, - его рассказ время от времени прерывали тяжелые вздохи, - она рисует... замечательные рисунки… Не знаю, почему они так поступают с ней…

- С таким отцом лучше быть сиротой, я согласен, - я поддержал разговор, так как внутри у самого что-то сильно укололо.

- А мать-то чем лучше? Я даже не знаю, кого из них больше ненавижу…

- Мать? Вы знаете ее мать?

- Лучше бы не знал, поверьте. Понимаете, я человек маленький, что я могу в этой жизни… Да и сразу прижали меня, чтоб лишних вопросов не задавал… Только не могу я больше, - он сцепил зубы, даже лицо стало другим – не таким ничтожным. Так бывает, когда тело как будто освобождается от невидимых кандалов, когда ощущаешь во рту вкус облегчения, а принятое решение наполняет какой-то невиданной силой. – Не могу и не буду! Год за годом в вечном страхе и прячась от угрызений совести… Будь что будет!

- Что с матерью? С чего ты взял, что это мать? Может, любовница Беликова… очередная.

- Да как же… мать, конечно… Татьяна… Породистая такая, зеленоглазая… Адвокатша…

Я пока не мог сообразить, как все эти куски собрать воедино, чтобы увидеть полную картину, и понял, насколько верным было решение приехать сюда сразу же. Моего визита никто не ожидал, ни сам докторишка, ни тем более Беликов, а эффект неожиданности всегда застает врасплох. Когда человек не готов к ситуации, он выдает истинные эмоции и действует импульсивно.

- И часто ли она сюда приезжала и какие указания давала?

- Да не часто… какое там часто.. и то, чтоб проверить, что исправно лекарства даем… Ни слова ласкового не скажет, ни обнимет… Знаете, я повидал всякого, и смерть видел, и горе человеческое, отчаяние от утрат, которое людей подкашивает, но… нет ничего страшнее равнодушия.

Я начал напряженно соображать, пытаясь понять, какой вариант будет самым удачным. Вывезти отсюда посреди ночи Ксению - все равно что перечеркнуть весь план, который мы с Максом разработали. Татьяна, оказывается, та еще сука, падальщица под шкурой жертвы. Только с ее разоблачением придется пока помедлить, вначале Макс должен выудить у нее то, что нам нужно.

- Значит так, девчонка остается здесь, прекращай ей всякую дрянь давать, и, главное – молчи. Я своих людей в поселок прислал, не бойся ничего. Мы поможем, прикроем, с Беликовым я позже решу все. Лишнее вякнешь – не только себя под пулю подведешь, все ясно?

- Да… конечно ясно… Теперь мне уж точно терять нечего... Если не вы – так он… Девочке только помогите… Хорошая она.

Я оставил его в кабинете, в который раз убеждаясь, насколько лживой может быть оболочка. Не только у людей, но и у картинок, которыми они прикрывают собственное гнилое нутро. Я набрал номер Макса и, дождавшись пока он поднимет трубку, сразу перешел к главному:

- Макс, я только что из больницы. Решил тут все. Насчет Татьяны – она не та, за которую себя выдает… Не телефонный разговор, просто имей это в виду.


ГЛАВА 11. Карина


Черт возьми, я никак не могла усидеть на одном месте. Ненавижу это чувство - когда грудь сдавливает противное чувство тревоги, но невозможно понять, от чего. Послушала музыку, врубив ее на полную громкость, пытаясь заглушить навязчивые мысли, но уже через пару минут выключила, понимая, что это не помогает. Полистала какой-то дурацкий журнал, даже попыталась прочитать очередную бредовую статью для подростков, глаза бегали по строчкам из черных букв… но ни одной из них я так и не поняла. Уфффф, да что же со мной такое… В очередной раз подошла к окну, отодвигая занавеску и наблюдая за железными воротами. В который раз, измеряя шагами комнату и пытаясь встряхнуться, чтобы отогнать от себя это мерзкое чувство. Набрала подружку, но вместо гудков услышала вежливо-металлическое уведомление о том, что на данный момент связь в абонентом отсутствует. Они все что, сговорились, что ли?

И я понимаю, что меня опять тянет к окну… Неудержимо, постоянно, словно я хочу увидеть там что-то, чего очень жду. Как ребенок в детстве ждет какого-то необычайно ценного подарка, когда кажется, что каждая секунда тянется невыносимо долго, а дыхание раз за разом сбивается, настолько тяжело уже дождаться. Где-то издалека, еле ощутимо, слабым отголоском зазвучала, подрагивая, мысль, что я все же скучаю… Жду, когда он вернется. Только осознание этого заставляло меня чувствовать себя подлой предательницей… так, словно я втаптываю в грязь память о маме… Ведь она умерла из-за него… Он ведь виноват… во всем… и в том, что со мной произошло, тоже. Так почему я жду… Почему? Эта мысль причиняла мне боль, и поэтому я делала все, чтобы не дать ей зазвучать в моей голове громче.

Когда услышала тогда в машине у Макса, что его арестовали, сердце словно ухнуло вниз. Только от чего? Я ведь столько раз думала о том, как хочу наконец-то избавиться от этой вынужденной опеки, как хочу дождаться своего восемнадцатилетия и бросить ко всем чертям и этот дом, и этот город. Уехать, начав новую жизнь с новыми людьми, избавившись от прошлого, которое постепенно, день за днем, с одной стороны разрушало, а с другой - усиливало протест, заставляя вставать по утрам и, выпрямив спину и вздернув подбородок, идти в школу, улыбаться и делать вид, что жизнь удалась.

Когда увидела, что ворота наконец-то отворились, пропуская внутрь двора черный мерседес, прильнула к стеклу, но через секунду, прижимая к ладонь к груди и чувствуя, как безудержно колотится сердце, задернула занавески и резко присела на кровать. Боже… я ведь и правда переживала... боялась до ужаса, что он может не вернуться… Да, боялась. Не того, что меня ждет, не того, что мне некуда будет пойти, а просто того, что он может исчезнуть… Что может наступить такой день, когда я, возвращаясь домой по тому же маршруту, с тем же водителем, по той же дороге, просто приеду в дом, в котором больше нет того, кого я… нет-нет… я не могу его любить. Не могу! Никогда! Злилась на саму себя, только не смогла удержаться и дернула ручку двери, чтобы выскользнуть в коридор, преодолеть ровно двенадцать шагов, да, я знала, что до лестницы их именно двенадцать. Нет, не дойти, а добежать, чтобы быстрее преодолеть расстояние и ринуться вниз по ступенькам, в гостиную, броситься в объятия, пусть хоть на несколько секунд, но вздохнуть от облегчения, что все обошлось.

Шаг, второй, третий, каждый последующий - быстрее предыдущего, вот я вижу уже свет в конце коридора, значит он вошел в дом и зажег его в холле. Бегу по коридору, наплевав на все, чувствуя, как улыбаюсь. Так бывает, когда позволяешь себе то, что считал непозволительным. Это как глоток свободы, которую чувствуешь даже когда твои руки и ноги в оковах. Ты счастлив лишь от того, что смог наконец ощутить ее привкус. Еще несколько секунд, я чувствую, как учащается дыхание от предчувствия… закрою глаза… ведь так, наверное, легче… просто прижаться покрепче, уткнуться лицом в вязаный свитер, чувствуя, какой он мягкий… Добегаю до конца коридора и какая-то неизвестная сила будто останавливает меня… Стою, словно завороженная, и, прячась за перилами, смотрю, как он приближается к креслу, стоящему возле камина. Уставший, на щеках щетина - так непривычно видеть его именно таким, обычно лощеного, словно вытесанного из камня, сурового, неприступного, как будто ни одна сила в мире не способна больше его пошатнуть. В глазах - какая-то удручающая пустота, этот взгляд не увидят посторонние - так смотреть можно лишь тогда, когда ты наедине с самим собой, его обычно скрывают под налетом безразличия и холода. Сердце сжалось от боли, казалось, оно даже начало биться тише, чтоб не выдать меня, только внутри натянулась невидимая струна, собирая в себе все напряжение… ещё секунда - и она порвется, со свистом, больно обжигая, разрывая изнутри и после этого позволяя наконец-то дышать. Запоем, жадно, словно дорвавшись до воздуха после стольких месяцев удушливой затхлой ненависти. Только тело словно застыло, намертво, я не смогла сделать и шага, вцепившись пальцами в деревянные перила, сжимая их до боли, я так и осталась на месте, сползла на пол и, не отрывая взгляда, жадно улавливая каждое движение того… кого я раньше презирала.

Нет! Не пойду! Не побегу к нему как жалкая собачонка, которой нужен хозяин. Так ему и надо! Больно, да? Мне тоже больно… и маме было больно… так ему и надо! Собирая все силы, чувствуя как тело опять обвили лозы ядовитого злорадства, поднялась и, держась за стену, побрела к своей комнате. Каждый шаг давался с трудом, так, будто мое тело перестало мне принадлежать, наполняясь тяжестью и слабостью.

***

Прошло несколько дней с того момента, как он вернулся. Внешне все оставалось как раньше, мы словно выполняли оговоренные заранее ритуалы, чтобы не нарушить зыбкую видимость обычной жизни, в которой отец и дочь живут под одной крышей. “Доброе утро”, “как дела в школе”, совместные завтраки и череда дежурных фраз, чтобы молчание не было настолько напряженным и невыносимым.

Но вот в душе что-то изменилось. После того самого вечера… Тогда я позволила себе почувствовать, дала волю эмоциям, и теперь они, словно прорвавшаяся плотина, лишили меня покоя, терзали, заставляя метаться от жалости к ненависти, от попытки понять до яростного неприятия всего, что нас связывало. Я думала, что раньше мне было тяжело, но сейчас я понимала, что тогда, когда мне удавалось на корню давить зачатки эмоций, мне было намного проще.

Сегодня, как на зло, еще и суббота, выходной, не скоротаешь день в школе, чтобы кое-как дожить до вечера, а потом, приняв очередную таблетку снотворного, провалиться в беспокойный сон. Я решила выйти во двор, подышать свежим воздухом, может, почитаю что-нибудь интересное, сидеть в комнате я уже не могла. Она вдруг стала какой-то тесной, темной, душной, те стены, которые раньше защищали меня, как крепость, стали давить, словно выталкивая меня, заставляя уйти. Проходя мимо кабинета Андрея, увидела, что дверь приоткрыта, и не знаю, что подтолкнуло меня войти внутрь. Раньше у меня не возникало никакого желания узнавать о нем что-либо: где проводит время, как, что его заботит и чем он живет. А сейчас ноги словно сами понесли меня туда. Здесь ничего не менялось, иногда мне даже казалось, что у него, как и у меня, тоже было место, о котором понимаешь, что это единственное, что остается неизменным. Минимум мебели, на столе - ни одного документа или папки, видимо, все скрыто в ящиках стола и сейфе, минибар, темные шторы, которые даже в солнечный день могли погрузить комнату в полумрак. Это не то место, в котором хочется вести беседы, оно скорее напоминало какой-то очень личный мирок, в который никогда не захочется пускать посторонних.

И во всей этой обстановке взгляд зацепился за единственное светлое пятно среди строгих линий темного дерева, внезапно я осознала, что это фоторамка. Я подошла поближе, чтобы рассмотреть, и в который раз удивилась - какое мне до этого дело? А когда увидела, что это фото мамы, почувствовала, как вспыхнула, мне моментально стало жарко, даже руки задрожали от негодования. Фото он поставил! Память чтит!!! Да какое вообще право имеет??? Тоже мне, страдалец нашелся! Схватила рамку и прижала к груди, и в этот момент дверь отворилась… Я замерла, не способная сдвинутся с места, отец устремил на меня свой взгляд, и несколько секунд мы так и смотрели друг на друга, не моргая. Очевидно, он так же, как и я, не ожидал этой встречи, и сейчас, пытаясь понять, что происходит, выжидательно молчал. Я резко спрятала руку с фотографией за спину, всем своим видом показывая, что не собираюсь ставить то, что взяла, на место. Демонстрируя, что это только мое…

Он сделал шаг навстречу и, так и не отводя от меня взгляд, спросил:

Что ты там прячешь, Карина?

Ничего… это то, что принадлежит мне…

Он приблизился еще, пытаясь рассмотреть, что находится у меня за спиной.

Карина… что ты прячешь? - я чувствовала, как в его голосе зазвучали стальные ноты...

Я попыталась его обойти, сделав шаг в сторону.

Это мое… Мое… Она не должна стоять здесь…

Он преградил мне путь и обхватил руками мои плечи:

Что с тобой происходит и почему сюда вошла?

А что, мне нужно персональное разрешение? Или это уже не мой дом, папочка?

Ты прекрасно знаешь, что это твой дом. И именно поэтому я не понимаю, почему ты крадешься и ведешь себя, как…..

Как кто, а? Как воровка, да?

Карина… прекрати.

Почему, папочка? Говори, как есть… Преступница… Так мне есть у кого брать пример…

Я знала, что ему больно, знала, насколько жестоко звучат мои слова, но не могла остановиться, мне хотелось ударить. Сильно… Я так же знала, что он не станет идти у меня на поводу, и от этого желание вывести его из себя становилось все сильнее.

Меня била дрожь, я глубоко дышала, пытаясь не сорваться на крик, и в эту секунду фото выпало из моих рук, стекло разбилось. Он метнул взгляд на пол и когда увидел, что я хотела у него отнять, прикрыл глаза, а я заметила, что его губы сжались в тонкую линию. Вот так тебе! А как ты думал? Что я пожалею, узнав, как ты тут втихую тоскуешь по маме? Тоскуй, хоть сдохни от тоски, но ничего не вернешь!

Черт возьми… ты даже фото ее не смог сохранить, - я присела на корточки, отодвигая в сторону осколки, руки дрожали так, что я не могла справиться, и один из кусочков стекла впился мне в кожу. Я отдернула руку и непроизвольно сунула палец в рот.

Он двинулся ко мне и тоже присел, пытаясь заглянуть мне в глаза, и взял за запястье.

Ты поранилась, покажи…

Я отпрянула от него и, резко поднявшись, сделала шаг назад:

Не трогай меня, не прикасайся ко мне никогда, понятно? Меня еще не так ранили, и ничего - живая… живая я, и ты живой, а она, - со всей силы сжав пальцами фотографию, - она мертва… И это все ты! Ты! Это ты должен гнить в земле, а не она! Зачем ты вообще приехал? Кто тебя ждал?! - я не могла уже сдерживаться, перешла на крик, с каждым словом все больше распаляясь. - Ты должен быть умереть, ты, а не она! - слезы ручьем полились по моим щекам, причиняя боль и принося облегчение одновременно. Сколько раз я прокручивала этот момент у себя в голове, каждое слово, каждый жест, даже слышала звук этих невидимых пощечин, которыми так щедро его одаривала.

Он сделал шаг назад, слишком сильным оказался удар, от такого не придешь в себя мгновенно, нужно несколько секунд передышки. Я наблюдала, как менялось выражение его лица, и мне казалось, что я вот-вот зайдусь в приступе истерического смеха.

Да, должен был, ты права. И хочу этого не меньше тебя, только права не имею. Теперь уже не имею, мне есть ради кого жить… - его голос зазвучал так глухо, словно из подземелья, лишенный твердости, наполнен отчаянием и сожалением.

Это ты мне сейчас говоришь о смысле жизни? Ты? Да что ты об этом знаешь? Это я тебе умереть не даю, да? Так я помогу - избавлю тебя от ответственности… Завершу начатое теми ублюдками. Чего не сделаешь ради папы! - прищурив глаза, выпалила я. Вытерла слез рукавом и отвернулась.

Видимо сейчас я слишком сильно его задела, добралась до того самого места, попав в которое, рассыпается вся броня. Потому что слишком болезненно, настолько, что наружу вырывается самое сокровенное. Он, приближаясь лицом к лицу и все больше углубляя каждый вдох и выдох, отчеканил:

Ты... что... несешь? - он сильно тряхнул меня за плечи. -  Ты можешь ненавидеть меня до конца своих дней, но меня… Меня! И как бы тебе не было тяжело, ты будешь жить! Поняла меня? Будешь! Ради памяти своей матери... Жить, не забывая о ней, даже когда больно, даже когда хочется сдохнуть. Потому что она бы этого хотела!

Я начала вырываться из его крепкого захвата, но безуспешно. Он держал меня словно в тисках, заставляя смотреть себе в глаза.

Отпусти меня! Отпусти! Не прикасайся, я не хочу!

Он сразу же, в эту же секунду опустил меня, разводя руки в стороны и показывая, что не держит больше. Я ринулась к двери и побежала в свою комнату, размазывая слезы по щекам. Мне казалось, что я задыхаюсь, настолько сложно давался каждый вздох, и я, резко дернув ручку двери, подбежала к окну и рывком открыла его, хрипя и жадно ловя ртом воздух. У меня кружилась голова, в висках болезненно пульсировало, перед глазами замелькали разноцветные круги и к горлу подступала тошнота. Боже! Что со мной происходит? Это походило на приступ панической атаки, самый сильный из всех, которые мне пришлось пережить. Окинула глазами комнату, безуспешно пытаясь понять, куда же я закинула свой телефон. Начала переворачивать вещи, постель, сбросила на пол одеяло, подушки, стойку с дисками, пока не вспомнила, что он в сумке. Дрожащими руками начала открывать молнию, только ничего у меня не получалось. Я тряслась, прикрывая ладонью рот, мне казалось, что меня сейчас вырвет, пока наконец-то не удалось вытащить то, что искала.

Берн… Берн… я же не удаляла тебя, я точно помню… Вот! Есть! Нашла! - и нажав на кнопку вызова, начала ждать, пока на том конце провода мне ответят…


ГЛАВА 12. Дарина


Я проснулась от утренней прохлады, она касалась кожи через приоткрытое окно, заставляя слегка поежиться, и в тот же момент с наслаждением понять, что на мне его куртка и мы куда-то едем, я чувствую, как машина скользит по трассе. Именно трассе, потому что нет светофоров и пробок, и стало страшно – вдруг мне все приснилось? Весь этот сумасшедший космос с неоновыми взрывами сверхновых, после которых побаливает горло, потому что я никогда в жизни столько не стонала и не кричала. Я не хотела открывать глаза – я была все еще там. В этом вязком космосе. Вспоминала его губы, руки, низкий голос и запах. Боже! Как же он пахнет. Именно его кожа. Запах опасности, адреналина, секса и мужчины. Калейдоскоп оттенков, смешиваясь, создавали этот неповторимый аромат с наркотическим дурманом, и сейчас я вдыхала его полной грудью. Этот же запах остался на мне. Я пропиталась им насквозь, и краска заливает щеки при воспоминании, что он со мной делал и что говорил… что я позволяла с собой делать и как умоляла не останавливаться, но он остановился.Если бы кто-то сказал мне, что это был не секс, я бы ответила, что секс уже в том, как он проводил костяшками пальцев по моей щеке, ключицам и по груди. Секс – это даже его взгляд, подернутый маревом голодного желания. Никто и никогда не смотрел на меня так, как Макс. Я чувствовала себя женщиной в полном смысле этого слова, добычей, безвольной куклой, готовой на всё, лишь бы это не прекращалось. Он не ласкал – нет, он пожирал меня с этими хриплыми стонами, бешеным дыханием и поцелуями, оставляющими отметины. Я не могла себе представить даже десятой доли того сумасшествия, которое творилось со мной в этот момент. Порабощающая властность, полный контроль надо мной и над собой. Железная выдержка и в тот же момент яростная эмоциональность. Дает понять, что он на грани срыва, и мрачная похоть рвется наружу, но я понимаю, что он может балансировать на этой грани бесконечно, выматывая и меня, и себя. Чувствую этот металл в его мышцах, напряженных и твердых, в сжатых скулах и раздувающихся ноздрях. Непреклонное решение… и мне уже все равно, потому что он ни на секунду не прекращает доводить меня до безумия.

Посмотрела из-под ресниц на сильные пальцы на руле, и внутри все оборвалось. Меня опять унесло высоко в тот же космос, даже голова закружилась. Никогда не думала, что мужские руки могут так свести с ума. Сильные запястья, широкие ладони, вены под смуглой кожей, уползающие под отворот рукавов рубашки. Красота, от которой становится больно дышать. Как одуревшая смотрю на его руки и чувствую, как внутри нарастает сумасшествие, и я уже знаю ему название – голод. Реагирую так, потому что уже испытала на себе, что они могут делать с моим телом. Небрежно поправил волосы и вернул руку на руль, слегка постукивая подушечками пальцев по кожаной оплетке а у меня мурашки, словно касается моего тела. Животная грация в каждом движении, и мне до дрожи хочется, чтоб он ласкал меня снова и снова, прикасался. Сильно сжала ватные колени и облизала пересохшие губы. Между ног саднит, напоминая о диком сумасшествии и о вторжении его пальцев. Я без трусиков. Черт знает, куда он вчера их вышвырнул. Вожделение растекается по венам, и я распахиваю глаза, смотрю на его руки, как одуревшая от любви дурочка. Да! Это любовь, вперемешку с ядовитым голодом и первыми отголосками болезненной ломки. Я больше не смогу это отрицать. Я уже в эпицентре персонального стихийного бедствия под названием “одержимость этим мужчиной”.

Медленно перевожу взгляд на его лицо и сама не понимаю, как накрываю его руку своей. Вздрогнул и тут же напрягся. Я это напряжение почувствовала кожей, словно борется с собой. Как всегда рядом со мной. Мы в какой-то непрекращающейся войне. Я с ним, а он с самим собой.

Хочет сбросить мою ладонь и не хочет одновременно. А я глажу его запястье, едва касаясь, поднимаясь к пальцам, и смотрю на четкий профиль. Осознаю, сколько таких дурочек, как я, разных возрастов, смотрят на него так же, с этим восхищением в глазах, и наивно верят, что значат для него больше, чем сигарета, которую, выкуривая, непременно отбрасывают подальше. Слишком красивый и враждебный, как хищник на свободе, не подойти ближе, чем он позволит, иначе раздерет на ошметки.

Потянула его руку к себе, и он поддался, а я поднесла ее к лицу и потерлась щекой о ладонь, втягивая запах сигарет и самой себя. Поднесла к губам и провела ими по коже, не целуя, а едва касаясь, продолжая смотреть на его лицо, на то, как сжал челюсти, но руку не отнимает, а потом провел по моей нижней губе большим пальцем, по скуле к пульсирующей жилке чуть ниже уха, и все тело покрылось мурашками мгновенно. Его нежность – это что-то непередаваемое, удивительное. Я достаточно изучила этого хищника, чтобы понимать насколько нереально то, что сейчас происходит.

- Доброе утро, мелкая. Выспалась?

- Дааа, - я потянулась, как кошка, радуясь тому, что он все еще гладит мою щеку. Руку его не выпустила, сплела наши пальцы и сильно сжала, - а ты не спал?

- Нет… я за рулем, - усмехнулся, а у меня от этой улыбки сердце стонет, ноет, щемит. Боже! Я с ума схожу от него. Я влюблена и не могу, не хочу скрывать этого. Меня раздирает на части от этих эмоций. Я не хочу, чтобы он знал, насколько я помешалась на нем, и понимаю, что сдержать этот ураган никогда не получится.

- Куда мы едем? – смотрю, как щурится от солнца, какие яркие сейчас его глаза. Как кусочки неба. Светлые и прозрачные. Все еще улыбается.

- Вот теперь домой.

- А раньше куда ехали?

- Катал тебя. Говорят, дети хорошо спят в дороге.

Отшвырнула его руку, а он расхохотался. Сволочь!

- Дети? А ночью тоже считал ребенком?

Я опять физически почувствовала, как он напрягся.

- Считал!

Развернулся на трассе и вдавил педаль газа.

- Именно поэтому ты едешь домой. Поигралась во взрослую и хватит. Слишком далеко все это зашло!

- Поигралась? Так вот, как ты думаешь? Я играюсь? А может, это ты играешь со мной в свои взрослые игры? Пожалел, да?

Не ответил, достал из пачки сигарету и открыл окно со своей стороны.

- Останови машину.

Даже внимания не обращает, а у меня восторг растаял как первый снег на солнце, и во рту появился привкус горечи.

- Останови эту чертову машину! Мне надо выйти!

Затормозил на обочине, и я выскочила на улицу, тяжело дыша, обхватывая себя руками, слегка дрожа от утренней прохлады. Скорее почувствовала, как подошел сзади и набросил куртку на плечи, слегка сжал мои руки чуть выше локтей и привлек к себе, вдыхает запах моих волос, а мне все еще горчит на губах и дышать трудно.

Я его сердцебиение спиной чувствую, как и каменные мышцы груди. Мне всегда кажется, что он отлит из гранита. Только под холодным камнем жидкая лава кипит, и я хочу именно ее. Плавиться и гореть, а не мерзнуть от его холодной, циничной сдержанности.

- Я сломаю тебя, девочка. Рано или поздно я тебя раскрошу на осколки, ничего не останется, - обхватил за горло, поглаживая кожу горячими пальцами и зарываясь лицом в мои волосы на затылке, - Черт знает, что творится… Не должно так быть. Ты и я. Не должно! Забудь об этом, - а сам сильнее прижимает к себе и скользит лицом по моим волосам, - мы слишком разные. Нам не светит, понимаешь, маленькая? Не выйдет ничего.

Словно не мне, а себе. Убеждает нас обоих. И я не верю. Не хочу верить. Я же чувствую его. Мне даже кажется, что я слышу, как бьется его сердце. Очень быстро, как и мое собственное.

- Не смогу забыть, - в изнеможении, закрывая глаза и чувствуя, как наворачиваются слёзы.

- Сможешь. Пока ничего не было - сможешь.

Резко развернулась лицом к нему и схватила за ворот рубашки.

- Было! Всё было! Ты целовал меня, прикасался ко мне, ласкал меня. Я счастлива, когда ты рядом, Максим. Счастлива, понимаешь?! Я никогда не была счастливой! С ума схожу! Не отталкивай меня! Пожалуйста! Не отталкивай!

Обхватила его лицо ладонями, и сама прижалась губами к его губам, и мир под ногами закачался, растворилась в поцелуе, чувствуя, как он сжал мой затылок, привлекая ближе к себе, жадно впиваясь в мой рот, и по телу прошла волна тока.

Камень плавиться под моими губами, и я понимаю, что огонь вырывается наружу. Мне только немного продержаться, и все взорвется вокруг. Его проклятая сдержанность.

Но Макс так же резко оторвал меня от себя, как и целовал секунду назад, увернулся, когда я потянулась к его губам снова и слегка тряхнул.

- Это ненадолго. Потом ты будешь меня ненавидеть и проклинать. Проклинать себя за каждое слово. Ничего не было. Так. Баловство. Ты выпила - я психанул. Давай, помоги мне, малыш, забудь об этом. Проехали. Не усложняй. Не заставляй делать тебе больно.

- Знала, что ты так скажешь… знала, что пожалеешь. Мог, конечно, грубее, но ты сыграл в благородство, да? Утешил несчастного и одинокого ребенка? Погладил по голове, прежде чем ударить? Бей сильнее – не сломаюсь. Не хрустальная! Мне не нужна твоя идиотская жалость!

Он вдруг до хруста сжал мои плечи и,тряхнув еще раз, прорычал прямо в лицо:

- А что тебе нужно? Давай! Поделись розовыми мечтами. Может, я проникнусь.

Я сжала челюсти и сильнее впилась в воротник его рубашки, глядя в эти синие глаза, полные какой-то отчаянной ярости.

- Это не розовые мечты. Я ненавижу розовый цвет! Мне нужно много, Максим! Слишком много – ТЫ. Весь. Зверь. Наглый. Страшный. Опасный. Ты мне нужен. Я не боюсь ни тебя, ни твоего мрака, которого боишься ты сам. Я его чувствую. Тебя чувствую. А тебе никто не нужен! Ты эгоистично прячешься от всего мира под маской циничного подлеца и ублюдка, а на самом деле….

- А на самом деле я и есть циничный подлец и ублюдок. Вот в чем проблема.

- Моя! Моя проблема, не твоя. И ты лжешь! Не знаю почему, но ты сейчас лжешь нам обоим. Я просто хочу быть рядом и любить тебя. Я не требую ничего взамен. Просто позволь быть рядом, Максим.

- Рядом с кем, девочка? Ты вообще понимаешь, кто я и какой?

- Я вижу какой ты внутри. Я чувствую твой внутренний мир даже больше, чем свой собственный.

Расхохотался громко, запрокинув голову и снова посмотрел мне в глаза, а я больше не понимаю его взгляд. Потому что говорит одно, а там безумие, надрыв, какая-то боль, понятная только ему одному. Почему он так себя ненавидит? Я эту ненависть кожей ощущаю.

- Там внутри ничего нет. Пусто. Хотя, нет. Там есть – кровь, смерть, жажда причинять боль и убивать. В этом мире нет жалости. Он черный.

- Но это ты. В этом весь ты. И я хочу тебя любого, - смотрит исподлобья тяжелым взглядом, сильно сжав челюсти, до хруста, слегка прищурившись, - То… как ты смотришь на меня… так особенно, так…- я коснулась его ресниц, но он отшвырнул мою руку, - это все, что угодно, но не равнодушие.

Хищно усмехнулся уголком рта.

- Наивная маленькая птичка. Не равнодушие – верно. Это похоть, малыш. В чистом виде. Я просто хочу тебя трахнуть. Голые инстинкты самца, у которого стоит на девку в короткой юбке, без трусов и без лифчика. А ты этого хочешь? Уверена? Чтобы я пару раз тебя отымел и вышвырнул? Тогда да – твои мечты не розовые, они довольно грязные для маленькой девочки-сироты.

Ударил, и ударил больно, туда, где все такое нежное и трепещет от звука его голоса. Даже дыхание перехватило от этого холодного цинизма. Нет, не жалеет, а намеренно причиняет боль. Жестоко откровенен и беспощаден.

- Это ты все мешаешь с грязью. Ты во всем видишь одну грязь. – сдерживая слезы и стараясь не показать, что удар достиг цели. Уже ломает. Чувствую, как по мне идут трещины, как становится больно дышать.

- Я и есть грязь, девочка. Вокруг меня болото. Раскрой глаза, - щелкнул пальцами у моего лица, - проснись. Видишь меня хорошо? Я и есть грязь, и не собираюсь тебя ею пачкать, поняла? А теперь - пошла в машину. Разговор окончен, и мы к нему больше не вернемся.

***

Макс

Давно не напивался один до чертей, а сейчас смотрел, как тает на глазах виски, и понимал, что не могу успокоиться. Мне ее слова весь мозг прожгли. Они как на повторе звучали снова и снова. Глаза эти кристально чистые и слова о любви. Наивные и нежные. Дура мелкая. Сама не знает, куда лезет. Любит она… И я готов был поверить, потому что сама в это верит. Только надолго ли? Когда мне надоест, что я буду с ней делать? Ведь надоест… Должно надоесть. Как всегда надоедало с другими. Только с ней не так. С ней, бл**ь, все не так.

Видел, как провожает взглядом, когда в машину чемодан забрасывал. Слова больше не сказала. Все поняла. Умная девочка. Только я сам нихрена не понял. Мне просто херово до такой степени, что хочется подраться до крови, выбить кому-то зубы и свернуть пару челюстей, и чтобы меня отпрессовали. Превратили в кусок мяса, который валяется под капельницами и от физической боли грызет подушку. Выйти из комы этой, под названием эмоции. Чтоб не хотелось тачку завести и рвануть к ней, выдернуть из шелка мягкой, чистой, розовой постельки и долго жестко трахать на полу, в ванной, на подоконнике. Везде. И чтоб повторяла мне, что любит. Вот этим тихим голосом, чтоб в глаза смотрела и повторяла мое имя. Я много всего от женщин слышал: от «я хочу тебя» до «я тебя ненавижу, мразь». И о любви говорили, но я ее только слышал, но не видел, не чувствовал, а сейчас меня ударной волной от ее эмоций на части разрывало. Я в глазах ее это читал, в стонах, в дрожащих ресницах, в том, как щекой о руку терлась и губами проводила по пальцам, словно кайфует от простого прикосновения. Говорит, на нее никто так не смотрел? Это на меня никто так не смотрел, и я понимаю, что я за этот взгляд убить готов. От него в зависимость попадаешь. От всего, что ее касается. Даже от запаха. Наваждение, бл**ь!

Сотовый зазвонил неожиданно, и я протянул руку, делая еще один глоток виски.

Отрезвел слегка, как только понял, кто звонит.

- Я подумала… мне... да, нужна ваша помощь. Я могу к вам приехать?

- Записывайте адрес, Татьяна.

***

Я сидел в кресле, прикрыв глаза и вытянув ноги, лениво пуская дым от сигареты в потолок и поглядывая на голую женщину в моей постели. Не собирался ее трахать сегодня, да и в ближайшее время тоже, но меня раздирало от неудовлетворенного желания и ярости. Я просто не понял сам, как это произошло. Взял ее прямо в прихожей, развернув к зеркалу, задрав юбку и, наклонив над комодом, просто отымел. Без долгих ласк, поцелуев и подготовки. Оставил ей пару синяков на заднице и на горле, но ее, видимо, все устроило. Правда она пыталась немного повырываться, но когда я вошел в нее, все сопротивление немедленно прекратилось. Орала подо мной, как резаная, содрогаясь от оргазма, и сейчас эта, такая скромная на первый взгляд, мадам валялась на моей постели и тоже курила, потирая синяки на шее.

Мне дико хотелось выставить ее за дверь и нажраться вусмерть. До глюков и зеленых чертей. Чтоб не думать. Выпасть из реальности на неделю адского запоя и беспредела. Раньше помогало. Шлюхи, виски или кокс. Нирвана, после которой собирал себя по кусочкам, но оживал всегда.

- Не слишком ты обходителен для первого раза, я вообще-то приехала поговорить, - голос Татьяны отвлек от мыслей, и я посмотрел на женщину. Как же все они раздражают после секса, особенно вот эти довольные лица и жажда продолжения любой ценой. Ей явно понравилось, а мне похер, понравилось ей или нет. Я сбросил напряжение и теперь мог спокойно думать о том, что мне делать с ней дальше и в какое русло направить нашу беседу. Неожиданно она на мою голову свалилась. Я люблю быть готовым к таким визитам, но и отказать не мог. Слишком много всего на Графа повесили.

- Мы поговорили. Ты очень красноречиво стонала, а я все понял. Хотела цветы и конфеты?

- Ну, пару раз бы сводил куда-то, познакомиться поближе - натянула на себя простыню и села на постели. Красивое тело, не первой свежести, но красивое. Видно, что ухаживает за собой. И явна была голодная. Пару месяцев точно никто не трахал. Нет, я не испытывал жалости. Давно уже никого не жалел по жизни. Да, она в хреновой ситуации, и я всего лишь хотел это использовать по максимуму. Меня мало волнует моральная сторона вопроса. У нее есть то, что всем нам нужно, и я получу это любой ценой. И мне плевать на ее дочь, проблемы и на нее саму в частности, но я готов проявить участие и побыть ее добрым волшебником, жилеткой и даже психологом. Любой каприз за ваши… эммм… возможности.

- То есть, если свожу, например, завтра - это что-то изменит? Или после ресторана ты кричишь громче и кончаешь ярче? Тебя возбуждают столики и публика? Или еда? Мы можем совместить, и я оттрахаю тебя прямо в ресторане.

- А ты та еще циничная сволочь... – то ли злиться, то ли восхищается.

- Не отрицаю. Как, впрочем, и ты не маленькая пугливая девственница. Каждый прекрасно знает, что он хочет получить. Зачем растягивать приятное? М? Иди сюда.

Я поманил ее пальцем к себе, и она подошла, скользя простыней по полу. Люблю, когда они такие сговорчивые и послушные. Любовница прокурора явно дрессированная. Понимает, что от нее хотят с полуслова. Обхватил за талию и усадил к себе на колени.

- Ну что, Татьяна, обсудим условия нашей сделки? Перейдем к теории? Практическую часть мы уже закрепили.

Я провел пальцем по ее ключицам и посмотрел ей в глаза – думает. Тоже смотрит на меня. Взвешивает, насколько мне можно доверять и стоит ли вообще. Умная. На секс не купилась, и это уже становится интересным.

- Мне нужны гарантии. Я в том положении, когда не могу доверять только практической части, Макс. Мне этого мало.

- Для того чтобы дать, - я прижал ее к себе сильнее, - тебе гарантии, мне нужно знать, что именно ты можешь мне предложить. Есть ли у тебя то, что нужно мне.

- А что тебе нужно?

- Все, что могло бы мне помочь закопать господина прокурора так глубоко, чтоб его ни одна собака не откопала. Допустим, некий компромат. Ты же столько лет с ним работаешь. Должно же быть нечто скользкое… на чем господин прокурор мог бы поскользнуться и бац… разбить себе голову.

Она продолжала смотреть мне в глаза:

- А потом он закопает так же глубоко и меня, и мою дочь?

- Мы сможем тебя защитить. Я уже говорил тебе об этом. Мы позаботимся о тебе и о твоей дочери.

- Как? От пули снайпера мало кто защитить может. У него мой ребенок. Он крепко держит меня на привязи. Вы ничего не сможете сделать. Я уже все испробовала.

- Если ты так считаешь, то зачем пришла? Или есть предложение?

Снова зазвонил мой телефон, и я легонько столкнул ее с колен, прошел голый через всю комнату и, увидев, что звонок от брата, ответил, бросив быстрый взгляд на Татьяну, которая села в кресло и рассматривала следы от моих пальцев на руке.

Да, красавица, я не нежный любовник. Оставляю автографы.

- Я не один.

- Макс, я только что из больницы. Решил тут все. Насчет Татьяны – она не та, за которую себя выдает… Не телефонный разговор, просто имей это в виду.

Снова мельком посмотрел на женщину и отключил звонок. Вот теперь становится намного понятнее, зачем пришла. И что ж ты скрываешь, госпожа Татьяна?

Она посмотрела на меня и, закинув ногу на ногу, взяла из пачки мою сигарету, сама прикурила.

- Ну так что за предложение, Таняяя? Ты ведь уже придумала, как обойти господина прокурора? Только не говори мне, что пришла сюда за любовью и лаской.

Она улыбнулась и поправила волосы за ухо.

- Например, стать членом вашей семьи. Никто не захочет связываться с Черными воронами. Даже Беликов. Это и есть мои гарантии. А я могла бы ненароком скачать на флешку информацию о неких грязных политических делишках прокурора, касающихся госбезопасности, - она демонстративно рассматривала свои длинные ногти, а дым от сигареты тонкой струйкой окутывал ее тонкие пальцы.

Я усмехнулся. Нихрена себе предложение, бл**ь. А она точно не та, за кого себя выдает и действительно хорошо подготовилась к этой встрече. Возможно, и секс входил в ее планы. Умная сучка, которая явно все просчитала наперед. Ну давай поиграем в твою игру, и я послушаю, что значит в твоем понимании породниться.

Раздалась настойчивая трель дверного звонка. Как всегда вовремя. Татьяна тут же подскочила с кресла.

- Я сейчас. Можешь не одеваться, гостей не жду, а мы еще не закончили с практической частью.

Подмигнул ей и пошел открывать, заворачиваясь на ходу в полотенце. Ночь звонков и посетителей, мать вашу.

Когда распахнул дверь чуть не выматерился вслух. На пороге мелкая стоит. Глаза огромные, и в них отражается вся моя уродливая сущность, именно в этом отчаянии. Ну, вот тебе и доказательства, мелкая – кто я и какой. Она на меня несколько секунд смотрела, потом на порванные трусы Татьяны на коврике у двери, на ее лаковые туфли, сброшенные как попало прямо в кучу вещей, включая мою рубашку и джинсы. Проследил за взглядом Дарины и снова ей в глаза, а там слёзы блеснули. Я о косяк облокотился и ни слова не сказал, только сигаретой затянулся и дым наверх выпустил. Позволил рассматривать, чувствуя, как внутри появляется злорадная боль. Да! Девочка, да! Я - грязь, и только что трахался! Да! После того, как утром тебя целовал! Да – сволочь! Больно? Мне тоже! Зато отрезвляет мгновенно. Она глаза опустила и, не сказав ни слова, развернулась на каблуках, пошла к лестнице, сначала медленно, а потом побежала по ступеням. Я слышал каждый ее шаг, он у меня в голове пульсацией отдавал. Давай, беги, все правильно! Быстрее беги, маленькая! Дверь внизу хлопнула, а я волосы взъерошил и со всей дури кулаком о стену, так что в глазах потемнело и костяшки хрустнули.

- Всё в порядке?

Обернулся, а сзади Татьяна стоит в моей рубашке.

- Решила что-то на себя накинуть и проверить, не ушел ли ты сам. А то долго не возвращался.

- В одном полотенце? Пойдем, твои условия обсудим еще раз.

Закрыл дверь и прошел мимо нее в комнату.



ГЛАВА 13. Дарина


Я размазывала тушь по щекам. Ненавистно-больно, оставляя полосы от пальцев, вела ими вниз к подбородку и смотрела в зеркало, как завороженная, на эти грязные потеки самоуничтожения.

«Ну что, дура, добегалась? Увидела? Ты этого хотела?»

Нет, я не этого хотела. Как же это отвратительно, чувствовать пропасть между нами. Словно вся моя уверенность в себе тает, и я превращаюсь в крохотное ничтожество, которому мыли волосы и заставляли переодеваться. Оборванку, подобранную на улице. Дали подачку и выкинули. Исполнили миссию спасителя. Только рядом с ним так. Только он всегда на десять голов выше меня. Рядом с ним я превращаюсь в дрожащую идиотку, которая не уверена ни в одном своем слове или поступке. И эта ревность. Дикая. Звериная. Больно так, что хочется выть и сдирать ногти о стены. Сколько их рядом с ним? Десяток? Сотня? Кажется, он весь провонял этими бесконечными шлюхами, вешающимися ему на шею, раздвигающими ноги - стоит ему свистнуть или подмигнуть. И я их понимала! О, как я их понимала! Чего только стоит один его взгляд из-под ресниц. Тяжелый, физически ощутимый и обещающий сладкую патоку адского разврата. Мужская красота очень относительное понятие. У каждого свои каноны, вкусы, но есть такие мужчины, которые не попадают под категорию вкуса и цвета. Они просто сводят с ума каждую, и не важно чем. Грубая утонченность, изысканное хамство и этот нескончаемый флирт, даже вибрацией голоса. Соблазн в чистом виде. Я вспоминала, как увидела его впервые, и уже тогда почувствовала слабость в коленях и дикое биение сердца. Словно во мне зародились те самые пресловутые бабочки и росли до гигантских размеров кровожадных чудовищ, которые жрали меня изнутри беспрерывно. Голодные твари требовали свою порцию кайфа и сейчас подыхали внутри меня в какой-то дьявольской агонии, причиняя мне невыносимую боль. Когда-то я читала, что первая любовь трогательная, нежная, воздушная, но либо со мной что-то не так, либо это не любовь. Потому что она была вязкая, как болото, черная, как мрак и тяжелая, как свинец. Она началась с боли… и я знала, что никогда она не станет иной. С ним – никогда. Даже если и подпустит к себе.

Я сдирала с себя вещи, швыряя на холодный кафель. Дура! Конченая наивная дура! Приперлась сама, надеялась на что-то. Где я и где он. Просто эпизод – забавный, смешной и жалкий. Хватит! Я должна перестать думать о нем, перестать мечтать. Протрезветь наконец. Никто меня не обманывал и никаких надежд не давал. Наоборот, мне предельно честно несколько раз указали на дверь. Обозначили мое место. А точнее, отсутствие этого места в его жизни и постели. Да и постели никакой не было – от меня отделались, вот и все. Сжалились, скорее.

Он даже не захотел меня. Все эти искры, голод, жажда – все плод моего больного воображения. Не нравлюсь, не его, не возбуждаю. Что во мне не так?

От ненависти к себе захотелось взвыть и оставить на коже полосы от собственных ногтей. Почему нет? Я разве что-то просила? Требовала?

Почему их всех, этих проклятых одинаковых шлюх, он трахает пачками, а со мной вот так, как с ничтожеством. Что, черт возьми, не так? Я уродливая? Слишком худая? ПОЧЕМУ?!

Сползла по стене на пол и, обхватив себя руками, закрыла глаза, чувствуя, как горячие капли воды бьют по коже. Я сдохнуть готова за одно прикосновение, а он отталкивает, отшвыривает, отрывает и бросает в сторону, как надоедливую сучку. Я и есть сучка. Повернутая только на нем. И с каждым днем все сильнее, как будто на иглу подсела и слезть не могу. Даю себе слово и опять срываюсь, стоит только увидеть эту ухмылочку и прищуренный взгляд. Да, я хочу его, да, я с ума схожу. Если это любовь, то будь она проклята трижды, вот так поджариваться живьем от этой жажды. Думать о нем. Думать-думать-думать. Двадцать пять часов с сутки: на парах, на практике, за ужином, глядя на небо, так похожее на его глаза, касаясь своих волос и губ, вспоминая, как целовал. Трястись от его имени, от звука голоса, от упоминания о нем, прижимать руки к груди и чувствовать, как сердце гудит и вибрирует в дикой пляске. Невзаимность - это больно. Невыносимо. Я не просто его люблю – я скоро свихнусь от этих эмоций, а ему все равно. И эта жалость, за которую хочется выцарапать ему глаза. Пусть себя жалеет. Не меня.

Самое мерзкое, что я видела его насквозь. Все пороки, грязь, мрак - и все равно хотела. Без иллюзий и вознесения на пьедестал, я как-то внутренне чувствовала, что он меня сожжет дотла. Видела в его глазах приговор, наверное, вот так смотрят в глаза собственной смерти и, вопреки здравому смыслу, идут ей навстречу или ступают с головокружительной высоты вниз, потому что бездна манит. Слишком хорошая для него? Так он сказал? Маленькая?

Примерная? Нежная и чистая? Это он меня не знает. Ничерта обо мне не знает. Думает, я наивная? Да я столько дерьма, грязи и тьмы видела, что он даже не подозревает. Я просто похоронила ее внутри, глубоко, потому что он заставил поверить, что я ему небезразлична. Но она живет там – густая, черная, и по ночам я слышу, как она ползет по стенам, подбираясь к моей постели, как шепчет мне страшным голосом, что может меня сожрать, если я открою глаза. Только рядом с ним я переставала ее бояться… Возможно, чувствуя, что его тьма страшнее моей, сильнее. И меня тянуло в него. Непреодолимо, дьявольским магнитом. Зализывая рану за раной, я рвалась опять на растерзание и ничего не могла с собой поделать. Пока внутри что-то не щелкнуло, и я не поняла, что хочу открыть глаза и встретиться с собственными демонами лицом к лицу. Не хочу больше их держать цепями. Я не такая, какой они все меня видят.

Бывают мгновения, когда человек полностью меняется, что-то случается с его сознанием, и он становится другим. Я сама не знаю, как протянула руку к сотовому и набрала Славика. Хамоватого и оторванного мачо нашего курса - «трахаю все что движется». Каждый день новая телка. Фотограф, возомнивший себя гениальнейшим мастером своего дела, на самом деле продвинутый мамочкой в модельный бизнес. Эдакий ноль без палочки с огромными протекциями и увесистой крышей.

Иногда для поднятия самооценки нужны именно мужские глаза и раболепное восхищение. Или Игра. Вкусная, жестокая игра, когда адреналин рвет вены, и хочется испытывать свои собственные пределы. Как далеко могу зайти и что могу себе позволить. Отпустить контроль, чтобы снова его подхватывать, когда кажется, что все уже давно из-под него вышло. Так как Беликов немного выбыл из строя, да и надоел мне до тошноты – я выбрала Славика. С садистским наслаждением и какой-то долей презрения к себе я ехала на фотосессию и понимала, что вечер щелканьем камеры не ограничится, а мне стало все равно – я хотела доказать себе, что могу нравиться мужчинам. Конечно, Славику до Макса далеко, да и не мужчина, а парень, но девки в универе по нему сохли. Альфа-самец с завышенной самооценкой, неизменной сигаретой в зубах, татушками по всему телу и лицом с глянцевой обложки. Сладкий, зазнавшийся говнюк. Легкий и в тоже время непростой квест. Он часто пытался зажать меня в коридоре и так же часто шел на фиг. Называл Снежной королевой и зарвавшейся сучкой, потому что не «клевала» на его непокобелимость. Я буквально слышала, как за всем этим пафосом звенит пустота. Не вкусно, не интересно. Насквозь вижу все, что может мне дать. Да там и давать нечего, и брать. Это с Максом я никогда не знала, о чем он думает, никогда не понимала, что прячется за этим стремительно меняющимся взглядом. То ледяное безразличие, то обжигающий голод, то дикая, животная ярость, и никогда не ясно, что скажет и как поступит. Непредсказуемая стихия. Никаких прогнозов. И меня манило именно в этот хаос. Словно я частичка его вселенной, стремящаяся домой.

Когда Славик ответил мне - вдали слышался женский смех и гремела музыка, голос Славика такой хрипловатый, словно припорошенный наркотической дымкой, вызвал стойкое отвращение. Так и представила его в окружении идеальных девайсов для секса – самок, жаждущих славы на подиуме и готовых раздвигать ноги по первому свисту Славочки.

Он заржал прямо в трубку и издал характерный звук – так тянут коктейль через соломинку. Неизменный праздник жизни и пустота. Никчемность во всем существовании. Когда все заработано не тобой, достигнуто не тобой, а ты лишь жрешь сливки с чужого труда и при этом мнишь себя хозяином жизни. Такие лет в сорок кончают самоубийством, потому что пустота, она страшнее любой боли и проблем. Вот так красиво маскируют фразу «бесится с жиру» - депрессия.

- Кто это?

- Дарина.

- Какая?

- Снежная королева, Слааавииик. Ты мне визитку как-то сунул. Так вот – хочу, чтоб ты меня…, - намеренная пауза, которая явно заставит его нарисовать кучу грязных картинок, - пощелкал.

- Помню. Что вдруг решилась?

- Растаяла вдруг. Вспомнила глаза твои прекрасные и потекла. Захотелось на досуге перед камерой твоей повертеться.

- Прям вдруг потекла?

- Насквозь мокрая, Славик.

Задумался. Видать куда-то вышел и голоса стихли.

- Опыта нет, насколько я помню?

- В чем? Как мокнуть или таять? Ну вот как раз прохожу практику. С тобой. Поможешь?

- Опыт в съемках? – его голос звучал глухо, и я уже представляла, как он предвкушает все то, что я ему сейчас обещала этой провокацией.

- Нет, был бы опыт - меня б давно щелкали те, кто покруче тебя, Зиновьев, - отрезала я, - короче, ладно, это паршивая затея. Забудь.

Да! Отобрать, и он захочет еще сильнее.

- Стоп! Я такого не говорил. Значит так, у меня с утра девочки с кастинга, я тебя между ними отщелкаю. А потом рванем на вечеринку, ты как, свободна, королева?

Да никак, мне все равно, хоть к черту лысому, лишь бы мозги так не кипели.

- Что за вечеринка?

- У одного олигарха на даче. Устраивает бег с препятствиями и тотализатор. Любитель пощекотать нервы.

Я все еще смотрела на свое отражение с размазанными глазами и сумасшедшим взглядом.

- Ну так как? Или испугалась? М?

- Поехали!

Он присвистнул от неожиданности.

- Да ладно! Ты не пошутила?

- Нет. Пользуйся, пока я добрая.

- Охренеть. А как же Ромео?

- Ему нос свернули недавно - фейсконтроль не пройдет, - я злорадно хохотнула, и Славик тоже.

- Слыхал, родственник твой постарался.

- А ты моих родственников боишься?

Засмеялся, но как-то нервно.

- Ты ж не с родственниками приедешь.

- Нет, одна.

Я слышала, как его позвали, и он тут же засуетился.

- Значит так, завтра в шесть вечера у меня в студии. Адрес на визитке. Внизу скажешь, что ко мне. Не пропустят – позвони. Я спущусь. Все, давай, меня ждут великие дела.

- Смотри не сотрись от такого количества великих дел.

- Не переживай. Захочешь - и на тебя останется.

- Да уж, сделай милость – оставь и мне кусочек.

- Я оставлю тебе самые сливки, детка.

***

И сейчас я стою у зеркала, а какая-то гримерша с фиолетовыми волосами, покрытая татушками с розами и черепами, красит мне глаза черным карандашом, превращая их в нечто громадное и неестественно яркое. Как у куклы.

- Славик сказал готика – это твое. А я скажу, что он ошибся – это не просто твое, это весь твой мир, вывернутый наизнанку.

- Что там за кастинг? – мне не нравилось, как она копается у меня в мозгах, глядя на меня через зеркало. Славик как-то рассказывал, что Лика увлекается черной магией и посещает секту.

- Новый выпуск с уклоном в мрачный постапокалипсис. Зомби, вампиры, все дела. Закрой глаза – я добавлю синего.

С удовольствием закрыла. Тоже мне, мой внутренний мир, вывернутый наизнанку. Ясновидящая. Она что-то там чертила кисточкой, красила ресницы, щеки, губы и копалась у меня в волосах. Потом заявила, что менять цвет мне не нужно, именно вот этот темно-коричневый как раз то, что надо. Можно подумать кто-то просил ее красить мне волосы. Когда все было готово она снова уставилась мне в глаза:

- Тьма очень опасна. Она затягивает. Один раз попробуешь на ощупь ее рваные края и будешь зависима от этой боли до конца своих дней. Не трогай, если не готова. Никогда не переступай черту.

- Не знаю, о чем ты. Мы закончили?

- Знаешь, - сказала очень тихо, а потом добавила, - закончили. Можешь посмотреть в зеркало. Славику понравится. Пусть отменяет всех остальных претенденток. Думаю, на этом его кастинг можно считать оконченным.

В этот момент влетел сам Славик.

- Все. Никаких съемок. Давай, уматывай отсюда, Дашка.

Его глаза бешено вращались, и сам он, казалось, стал бледнее стенки гримерки.

- Чего это? – спросила Лика и поправила крутой локон у меня на плече.

- Потому что мужик на ресепшене про нее спрашивал. Крутой такой мужик, со стволом. Передал, что Граф яйца мне оторвет. Ты меня подставить решила, детка? Это Ромео тебя надоумил?

- Подставить? – я встала с кресла и поправила короткое платье. - Не льсти себе. Я решила наконец-то дать тебе шанс, Славик, а ты трусливое чмо, моей родни испугался.

Он стиснул челюсти и перевел взгляд на Лику.

- А что они тебе сделают? Она совершеннолетняя, съемка законная. Без обнаженки.

- Ну на фиг. Журнал закроют сказал. Мать меня с дерьмом смешает.

Я посмотрела на Славика и почувствовала, как от злости начинают дрожать руки.

- Пусть она выйдет. Давай наедине поговорим.

Славик кивнул Лике, и та покинула гримерку, на ходу поправляя длинные волосы и закручивая в высокий хвост на макушке. Я провела ее взглядом и подошла к парню, дернула за ворот футболки к себе.

- Хорошо, к черту съемку. Поехали на вечеринку. Или тоже боишься? Не думала, что ты у нас такой пугливый мальчик.

Провела пальцем по его губам, а потом сунула себе в рот и облизала. Славик нервно откашлялся.

- Странная ты сегодня.

- Неужели? Это чем? Вот этим?

Я сама поцеловала его в губы, а когда он жадно прижал меня к себе, сминая мою спину горячими ладонями, я его оттолкнула:

- После вечеринки… Если разогреешь до нужной кондиции – получишь свои сливки.

Славик откашлялся и поправил джинсы. Я злорадно усмехнулась, увидев его эрекцию – мгновенная реакция.

- Уууууух. Ни хрена себе у тебя настрой. Разогрею. Можешь не сомневаться. Если подождешь – то поедем. Я этих троих отщелкаю. Не смывай макияж – Лика охрененно поработала, да и для вечеринки в самый раз. И еще – цербера своего уйми, он по ходу тебя внизу ждет. Не думал, что ты с охраной катаешься.

Его сотовый затрещал на всю гримерку и он, вытащив его из кармана, вышел за дверь, а я, повернувшись к зеркалу, поправила пышную копну волос. Услышала голос Славика:

- Нет. В этот раз не привезу. Не тот контингент. Поищите сами. Знаю, что договаривались. Ну, бл**, Гена, не нашел я телку. Те, что на кастинге были – отстой, а та, что со мной – это моя. Нет. Не прокатит. Не тот случай. Да, бл**, Гена я что тебе… - заиграла где-то музыка и я потеряла нить разговора, а потом мне стало не интересно. Я думала о том, что если бы Макс увидел меня такой – он бы уже не назвал меня мелкой или малышкой. В этом коротком черном платье с открытыми руками, в чулках сеткой и туфлях на высоченной шпильке. Я походила на кого угодно, но только не на малышку. Скорее, на одну из его шлюх. Кроме того, я твердо решила покончить с образом невинной нимфетки, и Славик мне в этом поможет. В конце концов девственницей быть уже не в моде. Может, Макс хочет только зрелых женщин? Будет ему женщина.

Я спустилась вниз и отослала к чертям охранника, пообещав, что сделаю все, чтоб его уволили, если он не исчезнет в туман в ближайшее время. Он сказал, что его уволят, если он меня послушает, а я пообещала ему, что не позволю и пообещала хорошо заплатить. Пусть скажет, что потерял меня - я вышла с другого хода. Ну или придумает что-то, он же не только с пушкой, а и с мозгами… Насчет мозгов я сильно засомневалась, когда он все же ушел – впрочем, человеческая жадность один из самых сильных пороков. Работает всегда безотказно.

***

Дачей оказался огромный особняк за городом. В радиусе нескольких километров лесополосы и ни одного жилого дома. Заповедник, обнесенный забором и колючкой. Красиво. Все продумано до мелочей, и во дворе в заходящих лучах солнца поблескивает маленький пруд. Славик немного нервничал, но когда машину впустили на территорию особняка он расслабился и, не стесняясь меня, высыпал на пачку от сигарет кокаин, свернув купюру в трубочку, втянул порошок.

- Будешь? – спросил, когда поплывший взгляд, наконец-то сфокусировался на мне.

- Нет, я не в теме.

- Зряяя. Расслабляет конкретно.

- Ну я и так расслаблена… С тобой, Славик.

Подмигнула ему и снова посмотрела на особняк – огромное белое здание с вычурной крышей, колоннами, огромными окнами с ажурными решетками. Хозяин явно питает слабость к помпезности Выставляет напоказ свои возможности и довольно примитивный вкус. Хотя, вся эта роскошь завораживала, особенно этот чистый белый цвет. Даже цветы у дома белоснежные.

Внутри самый разгар вечеринки, орет музыка, и Славик уже начал пританцовывать, подхватив с подноса голой официантки два коктейля, один протянул мне, и я взяла бокал, оглядываясь по сторонам. Все гости в масках и вызывающей одежде, особенно женщины. Открытые платья, полуобнаженные тела, роскошные волосы. Яркая мишура праздника жизни. Словно это какой-то карнавал.

- Почему в масках?

- Боятся, что в толпе могут затеряться папарацци. Не хотят быть узнанными.

- Почему?

- Скоро поймешь. Когда начнется основное мероприятие. Смотри, какой антураж. Я тащуууусь.

Под потолком на цепях раскачиваются клетки, в которых извиваются обнаженные танцоры и танцовщицы. Присмотревшись, я поняла, что это не танцы – они просто трахаются на глазах у гостей, и кто-то смотрит на этот беспредел, а кто-то увлечен беседой, распиванием алкоголя и полосками кокса в открытую.

- Смутилась?

- Да нет. Вполне в стиле мероприятия.

Я отвела взгляд от бешено сношающейся в клетке парочки и посмотрела на Славика, качающего головой в такт музыке. Он явно здесь не впервые и ему это все нравится. А мне вдруг захотелось удрать. Притом немедленно.

- Ахмед умеет развлечь народ. Его вечеринки — это всегда аншлаг.

- Ахмед?

- Ну да, хозяин дачи.

Мне это ни о чем не говорило, я снова осмотрела толпу, потом заметила, как несколько мужчин выводят на улицу около десятка ротвейлеров и выносят столы.

- Так что за мероприятие, Славик?

- Да так – марафон на выживание, - он снова втянул дорожку кокса и, закатив глаза, ловил свой кайф.

- Что значит марафон на выживание?

- А то и значит, - парень протер переносицу и остатки кокса слизал с пальцев, - Ахмед собирает игроков и на них делают ставки. Он выпустит их в лес. Бежать с завязанными глазами – даст фору, потом пустит по следу охотников с собаками. Кто выживет, уцелеет и придет к финишу первым – получит главный приз.

Я поперхнулась коктейлем.

- Что значит кто выживет? Ты пошутил?

- Нет. Я на полном серьезе. Смотри.

Он подвел меня к большому окну, слегка приобняв за талию и поглаживая мою спину чуть ниже поясницы.

- Видишь? Там деревья. Они будут бежать с завязанными глазами. Некоторые разобьют себе головы еще в самом начале забега. Кого-то догонят собаки, кого-то пристрелят охотники. Тот, кто останется в живых и дойдет до финиша – возьмет главный приз. Гости делают ставки. Ахмед крутой чел. Ты клип видела The Prodigy «Voodoo People»? Он пару лет назад проникся и устроил нечто подобное у себя, только квест усложнил.

Я судорожно сглотнула и почувствовала легкую тошноту.

- То есть, ты хочешь сказать, что сегодня вечером здесь будет охота на живых людей, и почти все они либо покалечатся, либо умрут?

- Да. Они согласились добровольно. За деньги, разумеется. Им заплатили и за участие, ну и приз. Это круглая сумма денег и девочка, которую отымеет победитель.

Я посмотрела на Славика – он так спокойно рассуждал об этом, что мне захотелось плеснуть ему в лицо коктейль. Они тут все с ума посходили? Он же говорит о живых людях!

- Игры олигархов. Все по-честному. Он им бабки – они взамен развлекают его гостей. Расслабься. Мы можем не смотреть игрища, а удалиться в одну из комнат и развлечься совсем по-другому.

Славик страстно задышал мне в затылок, и его рука легла мне на грудь. Я не отбросила, а залпом осушила коктейль и продолжала смотреть на улицу, где расставляли столы, разносили на подносах спиртное и фрукты, а собаки рычали и рвались с цепей, уже готовые к пиршеству. Им были знакомы эти приготовления. Они явно предвкушали трапезу. Я передернула плечами.

- Славииик, какой гость у нас. Дорогой, кого ты к нам привел сегодня?

Парень вздрогнул и тут же отнял руку, а я резко обернулась. К нам подошли двое мужчин в черных элегантных костюмах и в кожаных масках. Зиновьев заметно напрягся, я даже увидела, с какой силой он сжал бокал.

- Что ж ты, приехал, а поздороваться не подошел? Нехорошо, дорогой, очень нехорошо. Даже некультурно.

- Рустам, - Славик протянул руку для пожатия, но мужчина вдруг ее вывернул, раздался хруст и Славик со стоном присел. В тот же момент второй сцапал меня и, схватив за волосы, прижал к себе.

- Славик привел к нам сладкую, вкусную девочку, пахнущую ванилью.

Ублюдок демонстративно меня обнюхал.

- Лапы убери, мразь! – я дернулась, начиная чувствовать липкий холодок страха, ползущий вдоль позвоночника, особенно понимая, насколько беспомощен мой спутник, который так и стоял согнувшись, с вывернутой рукой, жалобно поскуливая.

Мужчина дернул меня за волосы сильнее, заставляя запрокинуть голову, и лизнул мою щеку.

- Очень вкусная. Шелковая. Что она такая строптивая, Славик? Необъезженная? Ты её не

просветил зачем она здесь?

Славик приподнял голову, морщась от боли.

- Марат, не надо. Она не такая. Она со мной… Она...

Рустам ударил Славика в солнечное сплетение, и тот, охнув, рухнул на колени.

- Пойдем, с Ахмедом поговоришь, малыш. О том, сколько бабла ты ему торчишь и о том, какая шикарная задница у твоей мамы. Ты ведь не хочешь, чтоб она расплачивалась за твои долги, Слава? Идем, родной. Ахмед заждался.

И, зажав его затылок толстыми пальцами, Рустам повел Славика за собой. Второй потащил и меня следом. Я попыталась вырываться, даже лягнула его каблуком по голени, но он сильно сжал мои волосы на затылке, заставляя застонать от боли:

- Не дергайся, соска, а то пойдешь в расход еще до часа икс. А приз не должен быть оттраханным и потасканным.

Славик, мразь! Так вот о чем ты по телефону говорил, сволочь. Вот куда ты своих моделек тащишь расплачиваться за фотосессию для журнала.

Нас не вывели в залу с гостями, а провели через стеклянные двери к лестнице внутри здания. Ублюдок успевал меня облапать за зад, подталкивая вперед по ступеням и приговаривая что-то на своем языке второму. Они оба раскатисто ржали.

Мне бы до сотового добраться, скинуть смску брату, но сумочку отобрали сразу же, и теперь она болталась на руке у Марата.

На втором этаже царила стерильная чистота, все блестело и сверкало от яркого света. Снова этот белый цвет. Настолько яркий, что от него слепит глаза. Музыка доносилась и сюда, но намного тише. Рустам толкнул одну из дверей:

- Добро пожаловать, дорогой гость.

Сделал пафосный жест рукой, приглашая нас войти, но когда Славик замялся, он втолкнул его пинком под зад и тот растянулся на белоснежном мраморе, проехав вперед. Меня втащили туда все так же за волосы, хотя я и не сопротивлялась, но ублюдку нравилось причинять мне боль. И когда я тихо постанывала, он всматривался в мое лицо и вытягивал губы, как для поцелуя.

В небольшой комнате, за круглым столом, на котором выплясывала голая танцовщица, сидели человек пять, тоже в масках. На коленях двоих из них извивались стриптизерши, сверкая бронзовыми телами и блестками в волосах. У них тут свое пиршество, аперитив. На столе полные бокалы, фрукты, сладости и кокаин.

Я старалась успокоиться. Сейчас Славик разберется с этим Ахмедом, и мы уедем. Все еще верила, что это какой-то дурацкий розыгрыш. Я не могла так по-идиотски влипнуть.

- Славик, малыш, так дела не делаются. Ахмед рассчитывал на тебя, дорогой. За все уплачено, ставки сделаны, а ты так меня подводишь. Или сам на девочку запал и пожадничал? Красивая девочка, согласен, - Ахмед дал затянуться стриптизерше своей сигаретой и ущипнул ее за сосок, - Так мы не жадные. Игрок ее отымеет и заберешь. Девочек никто не трогает, ты ж знаешь. Как зовут куколку?

Он перевел взгляд на меня. Из-под маски сверкнули черные глаза, а у меня мороз пошел по коже. В этом взгляде почти нет похотливого интереса, там лихорадочная жажда психопата. Жажда чужой боли и унижения.

- Дарина, - тихо ответила я.

- Марат, отпусти девочку, ты делаешь ей больно… А еще так рано для боли. Ахмед сначала хочет поиграть.

Пальцы на моих волосах разжались, и в тот же момент послышался звон разбитого стекла. Скорее похожий на хлопок. Резко обернулась и замерла, чувствуя, как сердце забилось где-то в горле. Я смотрела на одного из гостей. Судя по всему, он раздавил бокал, и янтарная жидкость пятном расползалась по белой скатерти, капая на пол. Когда голая стриптизерша хотела соскочить с его колен, он силой ее удержал, заставляя продолжать извиваться на нем. В тишине позвякивали цепочки на пышной голой груди, колыхающейся в такт ее движениям. Виски или коньяк тонкой струйкой стекали по ее обнаженной ноге.

Стриптизерша охнула, когда гость раздавил битое стекло, но двигаться не перестала. Я, не отрываясь, смотрела, как он перебирает осколки, пачкая кровью скатерть. На пальцы с таким знакомым кольцом-печаткой и на татуировку с вороном, исчезающую под манжетом черной рубашки. Не обращая внимание на порез, мужчина смотрел мне в глаза, и я почувствовала, как на бешеной скорости лечу в пропасть – я его узнала.

- Что такое, Зверь? – Ахмед перевел взгляд с раздавленного бокала на гостя и ухмыльнулся, - Тебе тоже девочка понравилась? Так мы попросим Славика, и он с тобой поделится после марафона, да, родной?




ГЛАВА 14. Дарина

Тишину прервал всхлип заплаканной стриптизерши, стоящей у стены с тарелкой фруктов на голове, в которую один из гостей метал маленький, остро заточенный нож. В этот раз он полоснул ее по щеке, и она, уронив тарелку, зажала ладонью порез. Тарелка разбилась и фрукты покатились по полу в разные стороны.

- Б*я, опять промазал!

- Нюхать меньше надо. Нарик хренов, - проворчал второй гость и, подобрав нож с пола, снова прицелился в девушку, - я тебя обыграю сегодня.

Ублюдок проклятый. Девчонка зажмурилась от ужаса, а я подумала о том, что я б ему этот нож в глаз всадила и прокрутила пару раз. Мразь.

Славик перевел взгляд на Ахмеда.

- Мы договаривались, что я не всегда смогу. Я же предупредил Гену. Ахмед, да возьми любую из этих телок. У тебя же полный дом бл**ей, и им уже уплачено. Кому какая разница.

- А мне твоя нравится, - заявил Ахмед и, подойдя ко мне, взял за подбородок, - такая нежная, молоденькая, дерзкая. Таких вкусно ломать. Вкусно выбивать из них непокорность. Обязательно потом ее себе возьму… на пару жарких ночей.

Я кожей чувствовала, что вот этому отвечать нельзя. Проглотить и молчать. Когда-нибудь у меня будет шанс дать сдачи. Обязательно будет.

- Вы не можете ее… Ахмед, не дури. Девчонка не в теме. Однокурсница моя. Вы не знаете, кто она… Она…

Славик не успел договорить, Макс стряхнул с колен стриптизершу и просто снес Славика с ног одним ударом кулака в голову. Рустам тут же склонился к нему и потрогал пульс. От неожиданности я вскрикнула, а Марат громко выругался матом.

Славик, казалось, не дышал, из уголка рта потекла тонкая струйка крови. Стриптизерша у стены заверещала и выбежала из комнаты, две другие жались к друг другу и наверняка молились, чтобы о них забыли.

- Твою мать! Зверь! Ты что, замочил его? – Марат расширенными глазами смотрел на парня. - У нас с его матерью еще дела вертятся!

- Да щеку прокусил или язык от удара, оттуда и кровь. Живой. Скоро оклемается. – Рустам посмотрел на Ахмеда и тот коротко кивнул, чтобы Славика унесли.

- Пусть отдохнет. Действует на нервы истерикой, как баба, - Макс потер костяшки пальцев, бросил на меня взгляд, полный ледяного презрения, и снова отвернулся.

Ахмед расхохотался, но глаза под маской оставались такими же страшными и холодными. Посмотрел на Максима, а я не смела даже вздохнуть, только перед глазами этот четкий удар и... нет, не от злости. От злости бьют иначе, и я уже видела Макса злым не раз. Славика именно вырубили, чтобы он не мог говорить дальше.

- Что-то ты нервный, Зверь. Пошли на улицу, воздухом подышим. Скоро игра начнется, вот там адреналин зашкалит. Я сегодня приготовил нечто особенное. Такого никто не ожидает. И все в режиме онлайн. На экране увидим в реальном времени – по всей лесопосадке камеры стоят.

Макс усмехнулся:

- Осуществляешь мечты детства?

Ахмед прищурился и склонил голову на бок.

- Какие мечты?

- Стать режиссером.

- Аааа, нет. Разве что режиссером порнухи или для канала Аль Джазира. Снафф, реалити, трэш и грязный изврат - вот это моё.

Все расхохотались, а меня озноб бьет. Я на Макса смотрю и понимаю, что сейчас что-то будет. Что-то очень нехорошее. Потому что реакция последует, он пока обдумывает свои ответные шаги. Какими они будут - знал только он сам, а мне стало жутко от того, во что начал превращаться мой флирт с фотографом, который по идее должен был закончиться совершенно не так. Какая же я идиотка!

- Марат, девочку гостям представь и игрокам. Пусть видят, какой особенный приз ждет их сегодня. Я б и сам не прочь. Давно мне таких сладких не приводили.

Ахмед прищелкнул языком и осмотрел меня с ног до головы.

- Мне все время кажется, я тебя где-то видел, детка. Мы с тобой никогда… эммм… не пересекались? Уверена, что на тебе нет моего автографа?

- Что за ставки, Ахмед? – Макс отвлек внимание психопата на себя.

- Пойдем , что встала?

Рустам потянул меня за руку, а я прислушивалась к тому, что говорил Макс. Я понимала, что игра начнется не там внизу, она уже началась здесь и сейчас, и я никак уже не могу повлиять на ее ход. Только не мешать. Мааакс, ну подай мне знак, что делать? Хотя бы посмотри на меня.

- Огромные ставки. Ты о таких не слыхал.

- Да ладно, не льсти себе. Сколько за девку хочешь? Будет добавка к ставкам. Любая сумма. Называй.

Ахмед долго смотрел на Макса, а потом отрицательно покачал головой.

- Нет, не обижайся, дорогой. У игры неизменные правила – приз и телка. Не какая попало, а сочная и высшего класса. У меня сегодня нет запаса, я на этого мудака рассчитывал. Так что девку отымеешь после игрока. А если все сдохнут - будешь единственным. Не кидайся деньгами, или родство с Вороном счастливо сказалось на твоем бюджете? Деньги любят счет. Ни одна шлюха не стоит таких бабок. Пойдем, там беседу закончим. Мне твое предложение еще раз обдумать надо.

- Ставки, говоришь, высокие?

- Охренительно высокие, Зверь. Не просто так я здесь распыляюсь на весь антураж. Я из всего люблю делать деньги. Хотя, удовольствие превыше всего.

Рустам меня под руку подхватил и потащил из комнаты, я обернулась на Макса, но он на меня не смотрел, продолжая диалог с Ахмедом. Показное спокойствие, я уже слишком хорошо его знала, чтобы не понять, насколько он нервничает. Этот жест – отбивает дробь пальцами по ноге, а потом сжимает руку в кулак и снова отбивает. Обычно после этого мог последовать удар, и противник скорее всего уже больше ничего и никогда не скажет. Только если Ахмеда завалит - живыми мы отсюда не выйдем, и если это понимаю даже я, то он - тем более.

Вот теперь мне стало страшно – если Макс так нервничает, значит все слишком серьезно. Я не просто влипла, а кажется даже не представляю насколько. Паника не отступала, а только усиливалась. В голове еще не укладывалось, что все происходит на самом деле. Это кошмар какой-то. Я скоро открою глаза и вот этого беспредела не будет. Черт, я же просто пофлиртовала с однокурсником. Это должно было иметь совсем иные последствия. Например, секс с тошнотворным мачо где-нибудь на заднем сидении его авто, а потом долго отлеживаться в ванной и ненавидеть себя еще больше. Это должно было иметь последствия ТОЛЬКО для меня и не для кого больше, а я всю семью сейчас в это втянула.

На лестнице споткнулась, чуть не покатилась по крутым ступеням, но Рустам удержал и дальше повел, подхватив под руку, сжимая до синяков.

- Под ноги смотри, - рявкнул мне в ухо.

Он вывел меня на улицу. Пахнет зноем, надвигающейся грозой и страхом. Густой воздух, наэлектризованный, как и у мня внутри. Даже слышу, как потрескивают мозги и рвутся от напряжения нервы. Теперь мне белоснежный цвет здания внушал отвращение. Как ирония или насмешка. И этот двор, утопающий в цветах и зелени, с фонтанами, чирикающими птичками и аккуратными дорожками из мелкого гравия, словно какие-то декорации, а за ними все гнилое, грязное и кишащее червями. Даже гости в масках внушали ужас, казалось под ними голые черепа с оскалом смерти. Когда Рустам провел меня мимо собак, те дернулись с цепи в мою сторону, оскалившись и рыча. Нет, я не боялась их, понимая, что не достанут, а цепи слишком массивные, чтобы они могли их порвать, но сердце подскочило еще раз. Долго смотрела на страшные морды и красные глаза, на клыки со стекающей слюной и с ужасом представляла, как они рвут человеческую плоть на куски и ошметки. А потом у меня мороз пошел по коже. Слева, в огромных клетках, метались три пантеры. Я судорожно сглотнула, когда одна из них, подняв массивную, лоснящуюся морду, понюхала воздух и кинулась на прутья.

- Красавицы. Любимые девочки Ахмеда.

- Это для антуража? - спросила тихо, но Рустам меня услышал.

- Нет. Для азарта. Сегодня загонять игроков будут они, а не псы. Ахмед решил усложнить квест и привез кошечек в усадьбу.

Гости уже столпились внизу, кто-то мило фотографировался на фоне клеток с пантерами, кто-то снимал местность. Все веселились, а мне стало до отвращения жутко – люди страшные твари. Самые страшные на планете. Особенно когда слишком пресыщены жизнью и разбалованы всеми ее благами. Они с ума сходят от скуки и готовы платить за что угодно, лишь бы развлечь себя, чувствуя свое превосходство, которое измеряется всего лишь нулями на банковских счетах. Даже вот этих монстров, натасканных на человека и привыкших к людскому мясу – создали они. Животные не виноваты в том, что ими управляют чудовища.

Рустам подтолкнул меня к столу и по-джентльменски отодвинул кресло.

- Прошу. Отсюда видно и экран, и самих игроков. Рассмотришь поближе. Кто-то из них сегодня ночью будет трахать тебя во все дыры, - и заржал, а мне захотелось вцепиться ногтями ему в глаза и выцарапать их.

- Ублюдок!

- Тише! На пантеру Ахмеда похожа, - сказал он вдруг, - вот-вот зашипишь и выпустишь когти. Где ж этот мудак откопал такое сокровище? Мне самому интересно. Обычно сюда овец приводят непуганых, готовых ублажать всех и каждого. Да и ты овца, если приперлась с этим придурком. Сидела б дома, уроки учила. Безмозглая шлюха.

Я ничего не ответила и отвернулась от него, ощущая, как меня знобит. Это предчувствие катастрофы и понимание, что моя шалость вылилась в нечто настолько масштабное, что одним испугом я уже не отделаюсь. А возможно уже и никогда не стану прежней, после всего, что здесь увижу. Вспомнились слова гримерши Славика, и я передернула плечами. Вот о чем она меня предупреждала… И это только начало. Изнанка жизни моего брата, Макса, Савы. Их мир, в который я попала и теперь являюсь его частью. Но иногда вещи видятся совсем в ином свете, сидя дома или отплясывая на элитных вечеринках, я считала, что являюсь сестрой политика, а на все остальные аспекты закрывала глаза. Хотя, после смерти Лены это было не так-то просто сделать. Но ведь человек не любит находиться в состоянии стресса, он быстро забывает всё, что мешает ему чувствовать себя комфортно.

- А вот и хозяин. Сейчас начнется. Такого ты никогда в своей жизни не видела… И скорее всего уже не увидишь, - зловеще прошептал Рустам и подвинул ко мне бокал с шампанским, - угощайся. Все за счет заведения. Любой каприз.

- Сдохни. Желательно мгновенно!

- Это уже не каприз – это мечта, а мечты у нас тут исполняются только у Ахмеда.

- Моя тоже исполнится. Можешь мне на слово поверить.

Я резко обернулась и увидела хозяина с двумя женщинами в масках и в окружении все тех же гостей, которые сидели с ним за столом. Лихорадочно поискала взглядом Макса, но его с ними не было, и по спине снова прошла волна холода, даже сердце стало биться медленней. Ахмед устроился за соседним столом, и вокруг него тут же засуетились официанты. Кто-то проверял звучание микрофона таким обыденным «Раз… Раз». А я постепенно начинала сходить с ума, лихорадочно оглядываясь по сторонам в диком желании увидеть Макса где-то среди этой толпы маньяков-извращенцев.

- Дамы и господа, - от неожиданности вздрогнула, казалось голос раздался у меня в голове, а на самом деле просто стереозвук из колонок, расставленных по периметру столов, - рады приветствовать на очередном туре наших игр без правил. Конечно же, правила есть всегда, и нашим игрокам они прекрасно известны, так же, как и вам. Но сегодня необычный день, сегодня необычное количество участников и сегодня такие же необычные призы. Итак, как требует того устав игры – мы не озвучим вам имена игроков, и это всецело их желание. Смельчаков у нас в этот раз не пятнадцать, а шестнадцать. Сумма главного приза удвоена, - дикие крики и аплодисменты, - и приятное дополнение к нему - необыкновенно красивая и сексуальная девушка Дарина, которая проведет незабываемую ночь с победителем.

Видимо, я должна была встать в этот момент, но я не успела опомниться, как меня подняли и поставили на стол. Раздались аплодисменты, свист, улюлюканье. Женщины веселились наравне с мужчинами. У жестокости нет пола. Напрасно считают, что мужчины более жестоки, чем женщины. Просто мужчины этого не скрывают, а женщины по своей хладнокровности и извращенности превосходят их в этом в тысячи раз. И сейчас я видела во всей красе эти накрашенные, хищные рты, растянутые в циничном хохоте, трепещущие от предвкушения ноздри. Они ждут этого кровавого зрелища больше, чем их спутники. Меня опять начало тошнить от понимания, насколько чудовищно всё, что здесь происходит. Если бы мне об этом рассказали день назад – я бы решила, что это сюжет фильма ужасов или триллера, но никак не реальные события.

Игроки выходили на площадку по одному, они все выглядели уверенными в себе, поднимали руки, вертелись в разные стороны, показывая мускулатуру и довольно улыбаясь. Гладиаторы тупые. Они вообще понимают, что их ждет? Я думаю, нет. Либо их накачали транквилизаторами, и они прут, как террористы-камикадзе, не осознавая всю степень опасности. А, возможно, каждый верит, что выживет в этом квесте и получит свой приз и меня в том числе.

Когда вышел последний игрок я стиснула челюсти и пошатнулась, меня придержали за ноги, а я чувствовала, как мир качается подо мной, вместе со столом, и небо вертится, как карусель. Только на нем нет ни одной звезды, там вращается бездна. Воронка, в которую меня засасывает медленно, но очень больно, потому что сердце сжалось, как в предсмертной судороге.

Шестнадцатым игроком оказался Макс. Я на несколько мгновений закрыла глаза, а когда открыла, все поплыло перед ними. Вот и расплата за мой идиотизм. Слишком высокая цена.

Он был без маски и без пиджака, только закатал рукава рубашки. На публику не смотрел, как и на меня, а мне захотелось закричать, чтоб не смел. Громко заорать, перекрывая музыку и смех гостей. Только голос пропал и озноб прокатывался по коже волнами ледяного холода. Зачем? Не надо! Пожалуйста! Разве не было другого выхода? Разве нельзя было позвонить Андрею, Савелию? Что он творит? Рядом с другими игроками атлетического телосложения, больше похожими на груды накачанного мяса, Макс выглядел худощавым подростком, и я с ужасом подумала о том, что он никогда не справится. Мне казалось, что от страха за него свело судорогой все тело. Куда он лезет? Он что не понимает – это фарс. Они все умрут! Все до одного. Какие могут быть шансы у людей против хищников и вооруженных до зубов маньяков? Из-за меня полез! Я так не хочу. Пусть лучше достанусь какому-то уроду, а потом мы уедем отсюда… Но я прекрасно понимала, что Макс этого не допустит. Скорее сдохнет, чем даст кому-то меня обидеть… и именно за это я так безумно люблю его.

- А сейчас Дарина поприветствует игроков и даст им возможность рассмотреть себя вблизи. Прошу!

Глаза участников и гостей устремились на меня, а я тихо прохрипела:

- Пошли вы все на хрен! Никого я не буду приветствовать.

Рустам сдернул меня со стола и прорычал мне в лицо:

- Будешь, или я тебя в клетку к кошкам засуну. Они голодны. Их не кормили несколько суток. Они сожрут тебя живьем.

- Не сожрут, а победителю кого отдашь? Зад свой подставишь?

Я думала, он меня ударит, но не посмел, только посмотрел с такой яростью, что у меня дыхание перехватило.

- Сука, следи за языком.

- Эй! Ахмед!

Я мгновенно отвлеклась от Рустама и перевела взгляд на Макса.

- Да, дорогой! Последнее слово смертника?

- Нет, первое слово победителя – приз мой побереги. Я скоро за ним вернусь. Не люблю использованные вещи.

Ахмед рассмеялся, как и остальные гости.

- Что ты! Я лично прослежу, чтоб твой приз был накормлен, напоен и ждал тебя во всем великолепии. Ты только выживи, родной, иначе я твой приз на этом столе разложу, и мы им насладимся всей толпой. Ты же слышал правила – если нет выигравших, все призы достаются гостям.

- Не в этот раз, милейший. Рядом с этими кусками сала у меня тысячи шансов. Ты где их отбирал? На скотобойне?

Один из игроков, больше похожий на скалу с перекачанными мышцами, с лысым черепом, лоснящейся кожей, сережками в носу и ушах, вдруг толкнул Макса в бок:

- Ты че борзый такой? Умник, да?

- Ну кто-то же должен в этой отаре быть не овцой, а волком.

- Я с тебя за овцу шкуру сниму с мясом. Я три тура выиграл.

Макс осмотрел его с ног до головы:

- Где? В песочнице? Ты, главное, беги быстрее. Большие туши тяжелее двигаются.

Туша зарычала и двинулась на Макса.

- С этой секунды твой квест усложнился.

- Да он и так не был лайтовым.

Макс подмигнул жирному и повернулся наконец-то ко мне, я смотрела на него сквозь слёзы, тяжело дыша. Он вдруг закрыл медленно глаза, а потом открыл, провел большим пальцем по губам и скривился. И только в эту секунду я поняла, что ему не нравится моя красная помада, стерла тыльной стороной ладони, скорее автоматически, а он поднял палец вверх, потом повернулся к жирному и неожиданно ударил его ребром ладони по горлу, тот рухнул на колени, задыхаясь и кашляя. С ревом поднялся на ноги, бешено вращая глазами, но его удержали охранники.

- Убью суку, - заревела туша, пытаясь вырваться из рук охранников.

- В очередь. Номерки выдают по понедельникам, а сегодня пятница. Выживешь – будешь крайним.

Макс посмотрел на клетки с пантерами, потом перевел взгляд на собак и снова на людей с охотничьими ружьями. Я скорее прочла по губам, чем услышала, как он тихо выругался.

- Вы сможете убить друг друга чуть позже! – радостный голос ведущего снова привлек внимание гостей. - Мы предоставим вам эту возможность в полной мере. Итак, вернемся к правилам. Игроки бегут по определенному маршруту. Смотрите на экраны с картой. Красным пунктиром проведен путь игрока к финишу, а синим пунктиром - путь охотников и хищников. Бежите вы с завязанными глазами и руками. Квест рассчитан на время – у вас фора двадцать минут. За это время половина из вас выйдет из игры и вы, по идее, уже должны будете достичь оврага. Бегите вдоль него. На каждом из вас есть датчик. С его помощью мы видим, кто из вас все еще жив, а вы слышите писк, если сбились с маршрута. Ваши датчики будут вести вас к победе. Все честно. Кто первым пересечет финишную ленту на том конце заповедника – тот выиграл, даже если он не единственный выживший и уцелевший.

Теперь о ваших препятствиях, помимо завязанных глаз и рук. Через двадцать минут по вашему следу пойдут… Та-да-да-дам – пантеры. Не собачки. А еще через десять - охотники. Каждый из них имеет право вывести вас из игры ранив или… паф – пристрелив, разодрав, сожрав. Это касается и ваших соперников. Никаких правил. Будьте готовы к тому, что вам будет очень страшно и больно. Каждый из вас получил возможность принять допинг. Кто-то воспользовался, а кто-то отказался. И еще, вы всегда можете сделать себе одолжение – покончить с собой.

Гости заржали, а я почувствовала, словно медленно падаю с обрыва и не могу дышать. Это не квест – это убийство. Самое настоящее. Групповое, жестокое, циничное убийство. Я посмотрела на свою пустую тарелку, потом на типа, сидящего рядом. У него за поясом виднелась рукоять ножа. Вспомнила, как до этого он метал его в голову одной из стриптизерш, и нахмурилась. Снова перевела взгляд на Рустама. Тот увлекся разговором с соседом. Они что-то весело обсуждали на своем языке, показывая пальцами куда-то вглубь деревьев. Я снова повернулась к типу с ножом, тот вовсю увлекся выстраиванием полосок кокса на серебряном портсигаре. Аккуратно выравнивая их в ряды, он поправлял края, постукивая свернутой купюрой по столешнице. Я протянула руку и, закусив губу, потянула за рукоять. Он как раз втянул первую полоску, а я наклонилась поправить чулок, выдернула нож и сунула за кружевную резинку, медленно выпрямилась, быстро посмотрев на Рустама – занят болтовней, урод. Тяжело дыша перевела взгляд на соседа - тот все еще благоговейно поправлял оставшиеся две полоски.

- На ваших датчиках есть кнопка самоуничтожения, - голос ведущего снова послышался сквозь звон адреналина в ушах. - Нажали и бац – все проблемы и мучения окончены. Все продуманно только для вас. И да, на авторское право разработки подобных игрищ господин Ахмед не претендует. Стырено, подслушано, увидено. Правообладателям обещан процент – пару кусков вашего мясца или пуля промеж глаз. Ну что? Начали?

«Да» заорали только гости, игроки заметно приуныли, а я залпом осушила бокал с шампанским и тут же опрокинула второй. От ужаса зуб на зуб не попадал.

Участникам начали завязывать глаза, в этот момент я выбежала из-за стола и бросилась к Максу, рывком обняла за талию, прижимаясь всем телом. Под рычание Рустама «Куда, сука?»

От неожиданности Макс вздрогнул, а я впилась в его губы жадным поцелуем, но он оторвал меня от себя, яростно глядя мне в глаза.

- Ты что творишь?

- За чулком нож, внутри, - задыхаясь и снова целуя, - возьми.

- О-го-го! А приз по ходу сам выбрал себе победителя! – ведущий засвистел, оглушая присутствующих звуком, - Делаем ваши ставки на сладкую парочку!

Макс обхватил мой затылок пятерней, сильно сжимая, и сам впился в мой рот, шаря ладонью между ног, вверх, по внутренней стороне бедра, когда нашел нож слегка прикусил мою губу.

- Засунь мне за пояс спереди. Вытяни рубашку. Быстрее, мелкая. – И снова дико целует мой рот, лихорадочно сминая бедра, спину, грудь. Скрывая общим хаосом лихорадки мои движения.

Толпа возбужденно улюлюкает, хлопает, свистит, а я сунула нож ему за пояс, и Макс тут же оторвался от моих губ. Посмотрела в глаза, а там все та же дикая ярость. Словно, он бы с удовольствием этот нож мне в сердце вогнал или горло перерезал.

- Выживи, пожалуйста. Прошу тебя.

Сама не поняла, как слёзы на глаза навернулись.

- Выживу. Ты мне выбора не оставила.

- Обещаешь?

Я вцепилась в его руки с мольбой и отчаянием, понимая, что шансов нет. Ни единого. И что не хочу руки разжимать. Отпускать его туда. Взгляд немного смягчился, но ровно на секунду.

- Обещаю. Все. Потом разберемся.

Оттолкнул от себя и похабно усмехнулся в камеру.

- Всегда нравлюсь женщинам. Черт их разберет, за что, но они выбирают меня.


ГЛАВА 15. Андрей


За несколько часов до этого

Я отдал короткий приказ водителю ехать в сторону центра города, именно там мы условились встретиться с Максом. Обсуждать их встречу с Татьяной по телефону было не совсем безопасно. В нашем мире уши имеют не только стены… В очередной раз мысленно возвращаясь к разговору с врачом, я понял, что внутри не возникло практически ни одной эмоции. Меня давно перестала удивлять человеческая подлость, низость, фальшь и лицемерие. Каждый из нас сам решает, кем ему быть, кем стать и какое место занять. Есть истины, которые непросыхающими чернилами прописывает на полотне жизни опыт. Он самый жесткий педагог, уроки которого ты вынужден будешь освоить. Вопрос в другом – сделаешь это с первого раза или же, пытаясь сопротивляться, выставляя против его доводов какие-то свои, личные, вначале потеряешь от хриплого крика голос, а дальше твои глаза перестанут видеть мир в цветных тонах, потому что он утонет в бескомпромиссном монохроме.

Сотовый валялся на соседнем сиденье, постоянно мигая от наплыва звонков. Я изредка бросал короткий взгляд на дисплей, на ходу решая, кому стоит ответить. Со временем учишься фильтровать не только людей, но и информацию, которую они могут выдавать.

Очередной вызов… От отца. Скулы напряглись, как и пальцы, которые непроизвольно сжались в кулаки. У меня никогда не возникало желания разговаривать с ним, но я всегда отвечал, так и не задумываясь, почему - жалел или понимал, что у нас осталось слишком мало времени.

– Я слушаю…

– Здравствуй, сын. Как поживаешь?

– Я в пути сейчас, дел невпроворот. Как здоровье? Фаина с тобой?

– Да что ты со мной как нянька тут? Сговорились вы все, что ли? Что за дела? Куда едешь, Андрей?

– Важные дела. Не для обсуждений. Ты отдыхай больше, я заеду на днях. Может, нужно что-то?

Услышал на том конце провода тщательно скрываемый вздох - глубокий такой, тяжелый, если бы кто не знал Саву Ворона, то поверил бы даже, что там проскользнуло сожаление.

– Не нужно, все есть у меня. Держитесь там, если что - я всегда на месте.

– Не беспокойся, у нас все под контролем. Как и всегда. Не болей.

Я нажал на отбой и опять почувствовал легкое раздражение. Чем больше он пытался делать вид, что мы так и остались семьей, тем сильнее во мне нарастало желание доказать ему противоположное. Только и в этих эмоциях я себя жестко контролировал, понимая, что равнодушие ранит куда сильнее.  Водитель припарковался возле ресторана “Прага” и я, отдав ему необходимые распоряжения, вышел из машины.

В мою сторону направлялась чета Вавиловых. В первые секунды мне казалось, что я обознался, но, присмотревшись, понял, что да, это они. Владимир Вавилов - один из олигархов, как и мы, родом из 90-х, владелец алюминиевых заводов, сети казино и подпольных борделей, широкоплечий, высокий, чем-то похож на медведя. Он выходил из ресторана, двигаясь широким шагом, а вслед за ним бежала как собачонка его жена Жанна, удел который еще хуже, чем полового коврика для обуви. Она терпела его унижения, побои, тщательно замазывая синяки и отлеживаясь по несколько раз в год в больницах, собирая себя по частям. Об их парочке знал весь город, одни ей сочувствовали, другие - злорадствовали, третьи - восхищались, до чего же нужно любить деньги, чтобы так за них цепляться. Последнее событие, о котором еще долго говорил весь столичный бомонд, только добавил им убежденности в том, что бесхребетный, лишенный воли и достоинства человек - хуже пустого места. Вавилов организовал шикарный прием, по высшему разряду, на котором гостей развлекали звезды мирового шоу-бизнеса. Концентрация элитного алкоголя, наркотиков, безотказных топ-моделей и сильных мира сего на квадратный метр площади просто зашкаливала. На таких вечеринках решались серьезные дела, налаживались контакты и вершились судьбы - и все это под мишурой дикого веселья и порочных развлечений. Он расхаживал среди всего этого великолепия, словно царек, который обозревает собственные владения, контролируя, чтобы каждый присутствующий понимал размах его щедрости. Он заливался все большим количеством алкоголя, время от времени дергая за локоть законную супругу, которая, проглатывая стыд и неудобство, улыбалась гостям, играя роль любезной хозяйки. Через несколько часов Вавилов, еле держась на ногах от выпитого, смахивая с носа остатки кокса, схватил микрофон и объявил, что специально для уважаемых гостей приготовил особый подарок.

- Жанна-а-а… Жаннетта, бл***, где ты шляешься. Сюда иди, быстро, булками шевели...

В зале воцарилась тишина, шок вперемешку с любопытством заставил присутствующих замереть в ожидании. Вавилова быстрым шагом направлялась в сторону мужа и, тщательно скрывая дурное предчувствие и стыд за натянутой улыбкой, стала рядом.

- Да, дорогой. Уверена, ты придумал что-то особенное… сюрприз, да?

Он дернул ее к себе, впиваясь в губы поцелуем и сорвал с нее шелковое платье, под которым не было белья. Она дернулась в его руках, но он цепко удерживал и, оторвавшись от ее рта, схватил за волосы.

- Молчать, я сказал. Я говорю - ты выполняешь, - и с этими словами отшвырнул ее на широкий диван, который стоял в гостиной.

Она всхлипнула, прикрывая руками голое тело, и с ужасом смотрела на людей, часть из которых вышла, остальные же с интересом наблюдали. Они впитывали в себя ее унижение и смаковали, как лучший в мире деликатес. Хлеба и зрелищ - все старо как мир, который с каждым столетием становится развратнее и циничнее.

- Лежи тут, Жаннусик, расслабляйся и получай удовольствие, - гаркнул Вавилов, подзывая к себе одну из шлюх, которая, сразу поняв особое желание клиента, плотоядно облизала перекачанные силиконом губы.

- Ух, какой рот рабочий, знаешь свое дело, крошка?

Она улыбнулась, слегка прищуривая глаза и улыбаясь, направляясь в сторону дивана и сбрасывая с себя юбку и топ.

По щекам Жанны Вавиловой побежали слезы, но она, как овца на заклании, не сделала.. ничего… Не возразила, не попыталась уйти, не умоляла…

- Давайте, девочки, покажите дядям, как нужно трахаться. Жанна, бл***, ноги раздвинь, тварь. Мы хотим видеть, как ты будешь кончать и орать от оргазма, как течная сука.


И сейчас, увидев эту парочку вместе мне казалось, что я смотрю на картонные декорации. Плоские, серые, пустые. Воспоминания о том вечере как тогда, так и сейчас не вызывали ничего, кроме ледяного равнодушия. Мало кто в этой жизни заслуживает наших эмоций. Вращаясь в таком мире, как наш, ты обрастаешь цинизмом, наращиваешь толстую броню из равнодушия и непрошибаемости. Только взамен теряешь веру. Веру в то, что можно жить, исповедуя другие ценности. Любовь, преданность и верность кажутся пережитками прошлого, параллельной вселенной, жалкой выдумкой для наивных. Все все же для человека нет предела, когда на кон ставится личный интерес. Кто-то сетует на то, что весь мир поклоняется золотому тельцу, только человечество давно возвело себе другого идола – существенно могущественнее и опаснее. Имя ему – эгоизм.

Чем больше я думал о Татьяне, тем четче понимал, что она ведет очень непростую игру, притом ведете ее не один год, предусмотрев детали, нюансы, вынашивая какие-то одной ей известные планы. И вот сейчас, когда наши пути пересеклись, она поняла, что время пришло. И то, что сейчас мы на шаг впереди, давало нам хотя бы минимальное пространство для правильной расстановки сил.

Я надеялся, что успел предупредить Макса, ничего конкретного сообщить ему не удалось, но я уверен, что он верно истолковал мои слова. И сейчас, в ресторане, откинувшись на спинку стула и с нетерпением ожидая, когда Максим сюда доберется, я думал о том, как не только устранить Татьяну, но и каким образом подрезать крылья Беликову. Официант плеснул на дно бокала виски, и я, покачивая в руках холодный хрусталь и вдыхая пьянящий аромат, наблюдал за дверью, ожидая, когда же наконец-то подъедет Макс. Нам нужно было обсудить всю эту ситуацию и начинать действовать. Беликов, тварь, хоть и ставит палки в колеса, но он далеко не единственная проблема, когда в твоих руках – Вороновская империя.

Через пару минут охрана сообщила, что машина брата уже подъезжает. Спустя несколько секунд тяжелая дверь отворилась, и Макс, кивнув головой, направился в сторону бара. Потрепанный немного, помятый даже, видать, проблемы очередные, что, впрочем, уже давно никого из нас не удивляет.

- Привет, Граф. Ну что – тучи сгущаются, информация прибавляется… Что там у тебя, рассказывай, - он, как и я несколько минут назад, налил виски и одним махом выпил все содержимое, после чего налил себе новую порцию. Я поднялся и мы поприветствовали друг друга крепкими объятиями.

-  Рад видеть, Макс. Да вот, повытаскивал скелеты из беликовского шкафа. Они с Татьяной та еще парочка… Я в больницу съездил, с доктором потолковал, его там в таких же тисках держит она, как и дочку свою. Хитрая тварь умело носит маску жертвы.

Макс уселся в кресло, сжимая пальцами переносицу и закрывая глаза. Выслушав мой ответ, расплылся в легкой ухмылке:

- Она как раз заявилась ко мне, когда ты звонил. Оказалось, это не единственная маска, которую она носит. А что с ее дочкой-то?

- Да они с папашей-прокурором сами и заперли ее там, таблетками приказали пичкать, чтоб не соображала особо, только врач сердобольным оказался, витаминки подсовывает, хоть и боится Татьяны как огня. Так что история о бедной и обманутой любовнице трещит по швам.

Макс вытащил сигарету и, черкнув зажигалкой, глубоко затянулся, ответив:

- Да, я уже понял, что она за дрянь. Содержанка хренова. Но умная, сучка, знает, как свое урвать. Так что, братец, она подкинула нам один презабавный ребус…

А вот это уже интересно и, кстати говоря, нам на руку. Если она успела выдвинуть условия, то дело движется. В какую сторону его направить – наша забота. Я вертел в пальцах бокал, глядя на солнечные блики, это отвлекало и помогало структурировать мысли.

- Судя по твоему тону, она успела уже что-то потребовать…

- Губа не дура у нее, Андрей. Тридцать процентов от прибыли - не хило, да? Плюс дочь вывезти заграницу под новым именем.

Мои мысли насчет подходящего момента полностью оправдались. Татьяна долго выжидала, когда сможет не попросить об одолжении, а самой его предоставить, обернув все в свою пользу.

Я поставил бокал на стол и, сбросив очередной звонок, от которого мой сотовый надоедливо завибрировал, продолжил разговор с Максом:

- Аппетиты у барышни под стать амбициям. Знает, стерва, что нас целенаправленно в угол загоняют и дождалась момента, когда по рукам и ногам связывать начали... - в этот момент к нам подошел официант, и я прервал свою речь, ожидая, когда он, накрыв стол, отойдет подальше. - Так вот, это именно Татьяна наше дело ведет. Настя сказала, там не подберешься, даже ей выходы перекрыли, поэтому об исходе судебного заседания можно только гадать. Учитывая, сколько времени ушло на то, чтобы вытащить меня из обычного СИЗО, понятно, что под нас копнули очень глубоко. Адвокатами и взятками не отделаешься. Нужны более кардинальные меры. И она все это очень хорошо понимает. Только ведь мы оба знаем, что любая информация или поступок имеют свою цену. Если не дура – значит, не продешевила… Что у нее и есть и что она может предложить?

Макс, прищурив глаза и, затушив окурок, опять плеснул себе виски и ответил.

- То, что у нее есть, позволило бы нам не только отжать обратно свои тридцать процентов, но и получить потом в несколько раз больше. Беликов в таком дерьме замешан был, что тут ни одна «чистка» не поможет. Там под откос все сразу пойти может, и имя, и бабки, и прокурорское местечко теплое. Можно его за яйца прихватить и до конца дней удерживать, заставляя мразь вертеть все так, как нам надо.

Все предсказуемо. “Чистых” людей нет, по крайней мере, не в таких кругах. Честные и порядочные живут другими проблемами - как с голода не сдохнуть и чем ребенку обучение оплатить, если повезет пристроить куда-нибудь. Здесь же каждого потопить можно, вопрос в возможностях и руках длинных. Татьяна все это поняла, жизнь научила, и сейчас пытается свой кусок пирога получить. Только насколько он окажется стоящим и не застрянет ли ей в горле? Об этом госпожа адвокат, видимо, решила подумать потом.

- А ты уверен, что она не блефует?

- Да вряд ли, Граф. Какой ей резон к нам приходить, да еще и требовать. Свою шкуру в первую очередь подставляет.

- Значит, игра стоит свеч? Что-то мне подсказывает, Макс, что главное ты мне пока не озвучил? Не в прибыли же дело, верно?

- Правда, правда. Захомутать твоего братца Татьяна решила. Женись, говорит, и будет тебе счастье…

- Замуж за тебя? Как-то она резко упала в моем рейтинге умных женщин.

- О, да ты еще поподкалывать меня решил? Настроение хорошее?

- Ну что ты, Макс. Какие подколы? Только трезвый расчет. Пригодились наконец-то замашки твои кобелиные. Хоть для пользы дела пойдут. Остепенишься, гляди, дом-семья-работа. Чем черт не шутит? Ну, а если серьезно, она что думает – это гарантия?

-  Ей не так штамп в паспорте нужен, как считаться одной из нас. Думает, фамилия Воронова прикроет ее бля***ий зад от притязаний бывшего любовника.

Хм, каков план… Освободиться из-под одного покровительства, сменить его на другое,по всей видимости, для нее более перспективное. Значит, не так твердо на ногах стоит Беликов, как нам кажется, или же ее влияние ослабевает. Понятно, что брак полостью фиктивный, если вообще состоится. Но на данном этапе главное ее не спугнуть и выжать максимум, а способ - дело второстепенное.

- Ну, обещать – не значит жениться, а жениться – не значит сделать женой. Будем решать проблемы по мере их поступления. Что ты ей ответил?

- Сказал, что подумаю…

- Это верно. Тут думать всем надо. Блефовать нужно очень правдоподобно, чтобы даже Станиславский с того света аплодировал… Для начала дело закрыть по оружию и прокурора на крючок посадить… А Таня… - усмехнулся, - брат, за фраком-то когда едем?

- Меня больше интересует, где мы проведем мальчишник…

- Кстати о мальчишниках и прочем веселье. Как там дела по алкоголю. Ахмед проглотил, что мы ему обороты убавили?

- Пришлось, только чувствую, что костью в горле стоит ему все это. Сам знаешь, что за мразь… За зад хрен возьмешь, увиливает, с**а.

- Значит, пока все по-прежнему - придерживаемся вынужденного нейтралитета. Наших удалось внедрить? Живы еще?

- Бегают пока… Наблюдаем и спиной не поворачиваемся…

Я подхватил его фразу, потому что подумали мы об одном и том же:

- Держа за ней сжатый в кулаке нож…

- Именно так, брат, именно так… Ну что - по делам? Некогда расслабляться.

- Да, Макс. Покой нам только снится...


***


- Андрей, я когда говорила, что дело важное и не терпит промедления, имела в виду нечто другое, но меня порадовал ход твоих мыслей... и не только мыслей, - Настя лежала на кровати, глядя в потолок, не пытаясь, как многие, прикрыть простыней свою наготу. Никогда не понимал это напускное стеснение - как будто я что-то не успел там рассмотреть.

- Уверен, что это дело не менее важное, я бы даже сказал… срочное, - я встал с постели и пошел в сторону бара. Налив Насте бокал белого вина, а себе как обычно, вернулся обратно и протянул ей напиток. - Анастасия Сергеевна, у вас тут так уютно, что я чувствую себя, как дома. В чем секрет? Изучала фен-шуй?

Она приподнялась, принимая из моих рук бокал и пригубив немного вина, загадочно улыбнулась.

- Да, есть один секрет, Андрей Савельевич. Только с чего вы взяли, что я собираюсь его раскрывать?

- Ты мне бросаешь вызов? Нарываешься на допрос с пристрастием?

- С особым пристрастием, впрочем, по-другому с тобой не бывает… Но я стойкий боец, со мной хоть в разведку.

- Даже под пытками не признаешься?

- Андрей… пытки? Ты серьезно? Из твоих уст это звучит…

- Неожиданно?

- Чертовски сексуально…

- Думаю, это надо использовать…

- Андрей, ты подлец...

- Еще какой…

Она немного отстранилась и, посмотрев мне в глаза, сменила тон.

- Андрей, послушай… Сейчас дела - последнее, о чем бы я хотела вспоминать, думаю, что после нашего разговора твое настроение перестанет быть игривым.

Я смотрел на ее лицо, выражение которого сменилось всего за несколько секунд и почувствовал, что и сам немного напрягся. Я понимал, что у нее для меня что-то есть и это что-то меня совсем не порадует.

- Что произошло, Настя?

- Не буду ходить вокруг да около, Андрей. Но у нас в управлении происходят непонятные вещи. Дело по Карине…. оно просто исчезло.

- Что значит исчезло? Его же закрыли… - в одно мгновение почувствовал тяжесть, так бывает, когда воспоминания внезапно рассекают кожу своей остротой, напоминая, что есть вещи, которые невозможно забыть. - Кому оно понадобилось?

- Я не знаю, кому, но факт остается фактом. Его нет. Но это не все. Архив с делами подожгли, сгорело почти все. Так что нет ни дела, ни вещдоков, как будто и самого… случая не было. Понимаешь?

- Что за бред? Три года прошло. Не нашли никого, - я запнулся… Мы хоть и не обсуждали никогда с ней эту тему, но оба знали, что она обо всем догадалась. Кого и почему тогда не нашли…

- Вот и я не понимаю. Но это не случайность. Даже в электронной базе затерты все упоминания… Скорее всего, замаскируют под хакерскую атаку…

- То есть кто-то намеренно уничтожает все следы… - мгновенная догадка прострелила в голове, словно молния. Дьявол! Я, еле сдерживая вырывающая наружу злость, сцепил зубы и почувствовал, как они заныли от сильного скрежета. Это, бл***, значит, что несмотря на то, что те подонки один за другим подохли, за всем этим стоял кто-то еще. Осталась какая-то влиятельная тварь, которая поняла, что Вороны рано или поздно гарантированно выйдут на оставленный след, из-под земли достанут и закопают обратно.

- Настя, со сгоревшим архивом ничего уже не сделаешь, но электронная база - айтишники иногда шаманят лучше Копперфилда. Нужен специалист, профи, ас - я займусь этим. Нужен будет доступ к этой базе…

- Задача трудная, но не невозможная, Андрей…


Я быстро оделся и сбежал вниз. Открыв дверь автомобиля, рявкнул водителю, чтоб гнал в сторону дома. Мне нужно было срочно связаться с одним генералом, бывшим чекистом, у которого остались очень влиятельные связи. Я в свое время помог провернуть ему одно дело с недвижимостью, все как мы умеем - чисто, не пятная честного имени доблестного служащего КГБ. Хорошая услуга всегда дает возможность взаимной просьбы. Я был уверен, что все те движения, которые начались в управлении, можно будет если не пресечь, то хотя бы не дать концам уйти в воду.

Пиликнул сотовый. Чертов аппарат! Сегодня прям все хотят общения с Андреем Вороновым. Что в это раз?

Это было смс-сообщение о Максима. Его, бл***, занесло к Ахмеду. То, что он там, я знал точно - наша система определила местоположение еще час назад. Мы обсуждали такой ход как один из возможных, но Макс понесся туда именно сегодня.

Перечитал текст еще раз: «Я на месте. На связь выходим каждые два часа. Пошел вкушать разврат, если не ответил, значит все херово и разврат не заладился».

Какие к черту два часа? Я был на сто процентов уверен, что там уже началась потасовка. И самое паршивое то, что мы не знаем, какого уровня, объема и масштаба.

Я чертыхнулся и, про себя выдав в адрес этого засранца обширный запас матерных слов, набрал номер главы нашей службы безопасности.

- Русый, срочно отправляй людей в полной боевой раскладке на точку. Да, именно туда, откуда вы засекли сигнал. Окружайте сначала по периметру, не привлекая внимание. Вооружайтесь до зубов! Берем шумовые, газ, тепловизоры. Отбой!


ГЛАВА 16. Макс


Когда человек лишается зрения, он всегда впадает в панику. Ни потеря слуха, ни голоса, ни чувствительности не сводят с ума так, как потеря возможности видеть. Тьма – это страх, а страх – это слабость. Мы боимся больше всего того, чего не знаем.

Соглашаясь на это безумие, никто из игроков не представлял, на что себя обрекает. Пусть на несколько часов, но это будут бесконечные часы в кромешной тьме, когда твоим врагом становится всё, что тебя окружает. Начиная с мелкого камушка, о который ты споткнешься, и заканчивая теми, кто на тебя охотится в этом персональном мраке.

Я знал, что это такое – полным мрак перед глазами. Испытал на себе. Когда в детстве в подворотне меня до полусмерти избили взрослые ублюдки за то, что отказался делиться добычей – украденным кошельком и часами. Нет, в этом не было ничего подлого, там иной мир, и выживает тот, кто сильнее. Мы и сами могли всей оравой разодрать голыми руками любого из них, попадись они нам на нашей территории. Я знал, что даже если и поделюсь, они всё равно меня забьют, потому что промышлял не в своем районе, забрался на окраину города во время недельной ярмарки и пасся там несколько дней, пока не попался на глаза местным.

Да ладно бы просто попался - так еще и увел добычу из-под носа, орудуя быстрее хотя бы потому, что на меня, мелкого, никто внимания не обращал.

Когда они меня окружили, загнав в тупик из дворов, я кошелек скинул в водосток, чтоб им не достался, чем разъярил еще больше. Уже тогда был маленьким сученышем, готовым сдохнуть, но не отдать своё. Они били жестоко, по голове. Долго били. Ногами. Я вырубился, а когда очнулся, то меня окружала полная темнота. Я ползал по подворотне, натыкаясь на стены, и от боли в голове блевал собственными кишками, потому что не жрал несколько дней. Зрение вернулось спустя пару месяцев, и за это время я тысячу раз чуть не сдох, но именно тогда научился выживать при любых условиях. Жрать крыс, питаться на помойке гнилыми отбросами, попрошайничать в переходах метро и НИКОГДА ни с кем не делиться. Золотое правило – то что я взял в руки - теперь моё, и отнять это можно, только если я мертв. Я привыкал к тьме, переставал ее бояться, ведь все кошмары, которыми пугают детей в детстве, для меня ожили и не оставляли ни на секунду. Все демоны из-под кровати и из сумрака окружали меня круглосуточно. Они стали неотъемлемой частью повседневности. Когда каждый шорох воспринимаешь, как надвигающуюся угрозу. Это в фильмах и книгах все жалеют маленького слепого мальчика, а меня сторонились как чумного, гнали палками и собак натравливали. Только чаще всего собаки не трогали - полают и убегут. Животные лучше нас, людей. В этом я давно убедился. Особенно когда убил впервые и почувствовал наслаждение от собственной власти над чьей-то жизнью. Но это случилось намного позже, а тогда я был на грани смерти, подцепил воспаление легких и скорее всего так и сдох бы, если бы не всё то же везение. Костлявой я не понравился с детства. Она меня десятой дорогой обходила. Даже когда я сам был не прочь прыгнуть в ее объятия.

Меня отловили менты. Я обустроился на заводском хозяйственном складе и думал там отлежаться, пока жар не спадет. Видать, сторож, неожиданно протрезвев за пару недель запоя, решил, что вор забрался. Тогда меня и определили в районную больничку.

Умный доктор с очень низким и прокуренным голосом сообщил, что у меня пневмония и что скорее всего я бы помер уже в ближайшие пару дней, назначил антибиотики и кучу разных процедур, а между делом сказал, что зрение ко мне вернется, но могут быть последствия в будущем. Желательно мне башкой не биться и вообще сильно не перетруждаться. Кого тогда волновало будущее? Я жил только настоящим. Отогретый, накормленный и вымытый, считал, что настал рай на земле и имя ему – сытость с теплом. Доктор не солгал, зрение вернулось, а все это время я жил при больничке в грязной каморке с ведрами, метлами и прочим инвентарем уборщицы Маруси, которая с разрешения того самого врача постелила мне там матрас и подбрасывала еды из больничной столовой после того, как меня выписали, продержав почти месяц на казенных харчах. Пожалела беспризорника ободранного. Она и сама там часто спала, прислонившись к стене в обнимку с бутылкой. Рассказывала о себе заплетающимся языком, а я слушал, как сказки на ночь, и засыпал под ее голос. Домой не ходила, потому что там сын с невесткой ютятся в однокомнатной. Мешала она им.

Я ушел, как только перед глазами появилась четкая картинка. Спустя несколько лет бабка Маруся нашла у себя дома конверт с деньгами, а врача перевели в крутую клинику в центр города. У меня всегда был девиз по жизни: «Ты никому и ничего не должен, но благодарным быть обязан». Баба Маруся спустя пару недель померла с перепоя, и денежки ее сыну-ублюдку достались, а врач по сей день в клинике работает и не ведает, за что ему счастье такое привалило.

Эти пару месяцев темноты я помнил всегда, иногда мне снилось, что я снова ползу на ощупь по той подворотне и размазываю пальцами собственную кровь и рвотные массы. Поэтому сейчас я понимал, что если не сниму гребаную повязку, то шансы мои не то что равны нулю, а их вообще нет. Ахмед, сука, узнал мелкую по моей реакции. Сопоставил имя и посчитал в уме «дважды два». Я не сдержался, когда увидел её, бокал сам под пальцами треснул. Мог бы - лично бы скрутил ей шею.

И скручу, когда выберусь отсюда. Маленькая сучка даже не поняла, во что вляпалась. Сейчас даже думать не хотел, что ее связывает с мудаком Славиком и в каких они отношениях. Б***ь! Не много ли на нее одну сразу столько кобелей?

Кинула Ахмеду козырь, дура малолетняя, а тот и воспользовался. Я прикидывал, он сразу кончил, когда понял, что меня можно так унизить, или приберег оргазм на конец игры? Пожалуй, эта тварь ментально мастурбировала только от моих эмоций, когда я набивал цену, уже понимая, что мне придется принять участие в этой дряни. Ахмеду подвернулся шанс отомстить, убрать меня не своими руками и насолить Графу. Три в одном, б***! Джекпот, мать его, в виде очередной девки Славика. Которой оказалась родная сестра Графа. Меня только от одной этой мысли передергивало, что этот ублюдок кайфует от своего везения и считает нас лохами. Особенно меня, играющего по его правилам, в его игры!

Перед тем как спустится вниз, я послал смску Андрею:

«Я на месте. На связь буду выходить каждые два часа. Пошел вкушать разврат, если не ответил, значит все херово и разврат не заладился».

Пока что брату не обязательно знать, что Дарина здесь, иначе начнется заварушка, а я рассчитывал и сам выбраться, и войну не развязать. Не те времена сейчас. Нам с судом разобраться надо и с Беликовым, а не в новые проблемы лезть. Ахмеда можно потом порвать, когда на одну станет меньше.

Я рассчитал расстояние от линии старта до кромки лесополосы, не собирался расквасить себе голову о первые же деревья. Пусть я и любитель рискнуть, но не сегодня и не в этой ситуации. У самой полосы упал в траву и покатился по ней в сторону. Отдышался. Сука, как некстати, что нож спереди, а не сзади, но спалили бы. И как достать его? Жаль, я йогой в юности не занимался, а изучал другие науки от того же производителя, только вместо медитации - нирвана из женских стонов.

Нужно искать хотя бы одного выжившего идиота из нашего стада, наверняка парочка уже залегла неподалеку с разбитыми носами и лбами. Мне нужен живой, способный шевелить руками и мозгами. Я пошел в сторону леса как можно осторожнее, прислушиваясь к каждому звуку. В голове секундная стрелка время отсчитывает. Лучше бы вместо датчика часы дали с кукушкой.

Споткнулся, громко выругавшись, и тут же понял, что наткнулся на первого «везунчика». Пальцами угодил во что-то липкое – кровь. Не хило кто-то башкой о дерево приложился. Прислушался – не дышит. Скорее всего, уже труп, судя по количеству крови, череп себе проломил. Торопился и, как говорится, успел - прямиком на тот свет.

Я пошел дальше уже медленнее, натыкаясь на деревья. Остановился, когда где-то рядом послышались стоны. А вот и вторая жертва марафона, подающая признаки жизни. Это мне и нужно.

- Эй! Кто там? Живой?

- Кажется, ногу сломал, а так живой.

Я подходил все ближе, пока не споткнулся о парня, который громко застонал, даже захныкал.

- Я не хочу здесь умирать. Помоги мне!

- Тише ты. Не истери. Давай выбираться.

- Как? Я встать не могу. О корягу зацепился.

- Я помогу, если ты поможешь мне. У меня за поясом нож – достань, я освобожу руки тебе и себе потом дотащу до ручья и кину тебя в воду – отлежишься.

- Меня охотники добьют.

- Не добьют, если будешь тихо лежать, а не стонать, как баба перед оргазмом.

Я подкатился к нему, стараясь прислониться к спине и пока он шарил холодными руками у меня по животу, продолжая постанывать и всхлипывать, я думал о том, что никакой ручей его от пантер не спасет. Разве что только чудо, а чудес не бывает, не в этом гребаном мире, где живут такие твари, как Ахмеды и как я.

- Давай! Быстрее вытаскивай! За яйца меня не хватай - там не нож, а ствол другого назначения.

Он лихорадочно пытался достать нож, а я представил себе эту картину и почувствовал желание истерически расхохотаться. Я побывал в разного рода дерьме, но в такое, да еще и добровольно, никогда не ввязывался. Дешевый фарс с жалкими спецэффектами и фонтанами крови мэйд ин Ахмед-психопат только начался, а мне уже хотелось вернуться обратно и собственноручно удавить эту мразь.

- Откуда нож?

- Да какая разница. У нас времени в обрез.

- Вытащил, а теперь что?

- В землю воткни.

- Я повернуться не могу – нога болит.

- Мать твою, откуда ж ты такой взялся? Ножка, ручка болит. Давай через не могу.

- Меня заставили. Сестра моя у него. На наркоту, сука, посадил. Говорит, денег ему должна, если поучаствую – выпустит ее. Я не хочу тут умирать. Ты только не бросай меня, друг.

Нашел друга. Идиот наивный.

- А ты что, бегун какой-то или спортсмен?

- Компьютерщик я. Программист.

- И как ты выживать тут собрался? Перезагрузить жесткий диск в мозгах у охотников? Или обновить систему программного обеспечения у пантер?

- Больно как! Я жить хочу, - он меня, казалось, не слышит.

Я выматерился, пытаясь найти нож на земле, нашел, с трудом воткнул в землю, мысленно подсчитывая время. Веревку резал осторожно, чтобы не пораниться – помнил о пантерах и о запахе крови. Пока наконец не освободил руки. Сдернул повязку и посмотрел на пацана – твою ж мать! Совсем ребенок. Нахрен Ахмеду такой игрок? Но у этой мрази какие-то свои принципы отбора.

- Ну что? Освободился? – проскулил парень, тыкаясь лицом в землю и кусая губы.

- Нет, нож найти не могу, - соврал я, глядя на торчащую кость из переломанной голени, ветку, пробившую ногу насквозь и, судя по количеству крови, задевшую артерию. Не жилец он. Долго не протянет в таких условиях.

- Ну что?

- Освободился.

Я разрезал веревку на его руках и сдернул с него повязку. Он несколько секунд смотрел на свою ногу, а потом перевел взгляд на меня.

- Часа через два сдохну от потери крови.

Я молчал, оглядываясь назад. Сдохнет. Скорее раньше, потому что пантеры на него сразу выйдут.

- Либо пантера сожрет живьем, - подытожил он и снова всхлипнул.

- Не сожрет. Я тебя сейчас унесу отсюда.

Только куда нести? Да и времени у меня нет. Склонился к нему и тихо спросил:

- Давай от датчиков вначале избавимся. Разберешься в системе?

- Я попробую.

- Попробуй.

Я срезал свой датчик с лодыжки, подцепив ножом пластиковый ремешок. Протянул парню.

- Да выбрось его и все.

- Это оружие. Взрывчатка. Она понадобиться может. Отключи систему навигации, если сможешь.

Парень попросил нож и, пока он ковырялся в механизме, я оглядывался по сторонам в поисках укрытия для него, но ничего не увидел – ровная земля и деревья. До ручья еще чесать пешком, а с ним я далеко не уйду.

Где-то раздались крики, и я мысленно сбросил со счетов еще одного игрока.

- Готово. Навигатор отключил, взрывчатка работает от нажатия красной кнопки, но там не факт, что разорвет на куски, скорее покалечит.

- В стиле ублюдка Ахмеда, - подытожил я и в этот момент раздался вой сирены.

- Что это? – парень испуганно дернулся и тут же застонал, а я, резко выдохнув, понял, что больше не могу стоять рядом с ним, да и тащить на себе тоже не могу. Иначе вместе сдохнем, а мне нельзя. Я мелкой слово дал, что вернусь за ней.

- Ты же меня не бросишь? Эй! Не бросай меня, пожалуйста.

Он словно мысли мои прочел. Твою ж мать! Как же это херово - смотреть кому-то в глаза и понимать, что ничерта не можешь предложить. Прости, пацан! Это все, что я могу для тебя сделать сейчас!

- Не брошу! Видишь там дым? Кажется, дача Ахмеда горит.

- Где? – простонал он, оглядываясь назад, и в этот момент я полоснул его по горлу, удерживая, не давая вырваться. Потом осторожно положил в траву и глаза прикрыл, вытер нож о штанину. Медленно выдохнул, глядя на парня. Не повезло бедняге, и я помочь не смог. Разве что от страданий избавить.

Ахмед говорил, что по всей лесопосадке натыканы камеры. Что там по времени? Где эти твари?

 На игру отвели полтора часа. Пока они там будут бегать – я тихо-мирно дойду до финишной, если только меня не опередят. Разве что самому из жертвы стать охотником.

В этот момент позади что-то хрустнуло, и я замер, медленно оглядываясь – а вот и первая проблема. Огромная пантера стояла позади меня и принюхивалась к воздуху. Я нащупал нож за поясом и датчик у себя в кармане. Нихрена я с ней не сделаю – эта тварь меня перекусит на раз. Но пантера и не думала нападать, она узрела свое пиршество и теперь, крадучись, подбиралась к еще теплому трупу паренька.

Я видел в этой жизни достаточно дряни и трэша, но даже меня замутило, когда она с рычанием впилась парню в ногу и принялась яростно вертеть головой в попытках отодрать кусок. Судорожно сглотнув, я сделал шаг назад, под подошвой треснула ветка, а я покрылся каплями холодного пота, завидев другую пантеру, которая спешила разделить жуткую трапезу. Медленно, очень медленно, я пошел спиной, стараясь не побежать, не делать резких движений, выходя за черту лесополосы. Издалека послышался лай собак. Сука Ахмед! Тупая, но догадливая сука. Увидел, чем увлеклись кошки, и решил, что пантеры – это слишком просто. Не рассчитал, либо изначально так задумал. На мясе, ублюдок, сэкономил. Вполне в его стиле.

А вот теперь и начнется гонка. Я надеялся, что запах крови парнишки перебьет мой собственный и псы проскочат мимо, но просчитался. Сразу две псины неслись ко мне, высунув языки и загребая лапами землю. Вот сейчас станет жарко. Они набросились вдвоем почти одновременно и повалили меня на землю. Одна из них нависла надо мной, клацая клыками в миллиметрах от моего лица. Я тут же вспорол ей брюхо и провел лезвием вверх, глядя в налитые кровью глаза. Псина заскулила, заваливаясь на бок, пока другая впилась клыками в мою левую руку и яростно трепала ее. От боли перед глазами поплыли разноцветные круги. Я ударил зверя между глаз кулаком, но он не разжал челюсти, и тогда я со всей дури всадил нож ему в глаз, стряхивая с себя.

Рука тут же занемела и вспыхнула огнем. Я откинулся на спину, тяжело дыша. Отодрал рукав, осматривая рану. Вены не задеты – жить буду. Надеюсь, псины привиты от бешенства. Вдалеке уже слышался лай с рычанием, крики о помощи, а потом и жуткие вопли. Меня передернуло, когда я представил себе, что там сейчас происходит. Кому-то повезло намного меньше, чем мне. Если б не нож, я бы сейчас стал ужином для ротвейлеров Ахмеда. Встал на ноги и пнул мертвого пса носком ботинка. Сука, вывел мне руку из строя.

Где-то потрескивала рация, и я затаился, прислушиваясь, потом взобрался на дерево, выжидая и стараясь не думать о боли в руке, которую начало подергивать. А вот и охотники. Как проклятия Египта, одно за другим. Хорошо, что Азиат саранчу не разводит.

 Несколько псин прошмыгнуло внизу, направляясь к месту трапезы пантер, а я медленно выдохнул, всматриваясь в фигуры людей с ружьями, бегущих следом. Они остановились у трупов собак, оглядываясь по сторонам.

- У кого-то из этих уродов было оружие. Того пацана тоже зарезали до того, как кошки им поужинали.

- Пантер уже загоняют обратно. Ахмед решил, что это неудачная затея – зато покормил, сука жадная.

Мужики заржали.

- Хорош скалиться. Вы мне лучше скажите, как у одного из них нож оказался?

- А хрен его знает. Всех досмотрели перед стартом.

- Плохо смотрели. Давайте в лес. Он не мог далеко уйти. Свиридов, осмотрись тут и отчитайся Ахмеду. У нас осталось восемь мишеней, и все двигаются в направлении оврага. Разделимся, прочесывайте местность – раненых добить. Ахмед приказал живых не оставлять.

Они побежали дальше, а тот, кого назвали Свиридовым, остановился прямо под моим деревом и, достав сигарету, закурил.

- Ага, щас я тебе тут с лупой лазить буду. Умник, бл***.

Он включил рацию.

- Ахмед Айдинович, восемь трупов на данный момент. Трое выбыли еще в начале игры, остальных мы сами сняли. Этого не нашли. Углубляемся в лес. Пантеры жрут падаль, а псы сбились со следа из-за запаха крови. Парочку псин кто-то подрезал.

- Что значит, кто-то подрезал, мать твою? Кто?

- Да не знаем. Не нашли еще!

- Еще одно твое «не знаю» и я сам тебе яйца отрежу. Искать!

- Понял! Ищем! Сразу доложу!

Я думал всего лишь несколько секунд, а потом спрыгнул прямо на него, тут же всадил ему нож в горло по самую рукоять. Охотник завалился на спину, а я точным движением вогнал лезвие сначала в один глаз, потом в другой. На секунду замер, понимая, что оставил метку по привычке, что было недостаточно просто убить.

Я вытер кровь с лица тыльной стороной ладони и подхватил рацию с земли.

- Привет, Ахмед, дорогой! Узнаешь? Я тут тебе автограф оставил. Все по-честному – ты же не обидишься?

В рации воцарилось молчание. Переваривает, видать.

- Ты смотри! Оказывается, жив? А я-то думаю, кто там с ножом по лесу бегает?

- Твоими молитвами. Как там мой приз поживает?

- Рядом сидит, шампанское пьет, слезы по щекам размазывает. Думала, ты умер. Изрыдалась вся, даже мне жалко стало. Как думаешь – утешить или пусть плачет?

- Пусть плачет. Целее будет. Привет передавай. Умирать пока не собираюсь. Давай, дорогой, тут псы твои рыскают – мне пора.

Глянул на бирку, пришитую к камуфляжной куртке охотника:

- Свиридов Н. С. просит заказать панихиду за упокой его души.

- Ты правила игры нарушил, дорогой - с раздражением сказал Ахмед.

- Ну что ты? Разве в твоих правилах говорилось, что я не могу по дороге найти оружие и использовать? Или не говорилось, что она без правил?

- Смотри, чтоб и я свои не нарушил, Зверь, и слегка не потрепал твою девочку.

- Ахмед, я же выберусь и сам лично тебе глаза вырву голыми руками. Ты знаешь - слов на ветер не бросаю.

- Ты сначала выживи.

- А ты сначала похорони меня, а потом правила свои нарушай. Пока я жив, не дергайся, иначе я эту охоту превращу в твой личный апокалипсис.

- Ты, главное, не нервничай, Зверь. По сторонам смотри и молись. Твой апокалипсис намного ближе, чем мой.

- Ну ты так не обольщайся – ведь я уже добыл военные трофеи. Например, ружье Свиридова Н.С. Как думаешь, насколько быстро начнут редеть ряды твоих охотников и игроков?

Отключил рацию и сунул за пояс. Обыскал карманы охотника, нашел пачку сигарет, зажигалку, коробку с патронами и лейкопластырь с бинтом. То, что доктор прописал. Перебинтовав руку, я поднял ружье и побежал в лес. Вот теперь поиграем и поохотимся. По моим правилам.


ГЛАВА 17. Дарина

- Значит, не знаешь его?

Ахмед откинулся на спинку стула и закинул в рот маслину, медленно жевал ее, глядя мне в глаза, потом выплюнул косточку в кулак и бросил ее в тарелку. Он молчал довольно долго и пристально меня рассматривая, как под лупой, и совсем не так, как час назад. Я бы даже не назвала это интересом, а скорее едким любопытством. Больное любопытство с лихорадочным блеском в зрачках.

После начала игры он увел меня в дом, в огромную комнату с экранами на стенах и стеклянным столом посередине. Вычурная роскошь и белоснежность этого дома мне не нравилась, и я нервничала только от этого цвета. Мне казалось, что под краской и обоями - гниль с трухой, как в вонючей яме или пересохшем колодце, который замаскировали очень тщательно и умело. Страх за Макса моментами накрывал меня паническими атаками безумия, и я начинала дрожать, как от озноба, в тот же момент покрываясь каплями пота. В такие моменты больше всего сводит с ума бессилие. Я ничего не могу сделать… да и не смогла бы. Это не моя игра, а гонка на выживание, где жизни нас обоих зависела только от Макса. И я молилась… да, я молилась, чтобы мой Зверь оказался самым жестоким и страшным из всех. Потому что здесь нет места жалости. Или он их, или они его. С каждой секундой всё больше понимала, во что ввязалась и чем это может закончится. Я никогда себя не прощу, если…

- Ты глухая? Откуда знаешь Зверя?

Наконец, я все же ответила, стараясь не смотреть в эти страшные глаза, которые напоминали мне змеиные. Он словно раздумывает, стоит ли отравить меня ядом и сожрать, или пока повременить.

- Не знаю. Я вообще всех вас впервые вижу.

Он усмехнулся и, взяв еще одну маслину, протянул мне, но я отрицательно дернула головой, сильно сжимая свои плечи и глядя на шипящие экраны. У меня не хватало силы воли попросить включить изображение, а он и не торопился, потому что то и дело поглядывал на экран своего планшета, следя за игрой именно там. В этот момент раздался треск в его рации, и Ахмед вышел с ней на веранду, плотно прикрыв за собой дверь. А я с трудом сдерживалась, чтобы не удариться в истерику. Кажется, я выпила уже бутылку шампанского, но меня сейчас не брало спиртное. У меня внутри кровь в лёд превратилась. Вздох дается с таким трудом, что каждый раз, когда звонил его сотовый, или он всматривался в экран планшета, я готова была закричать. И молчала. Мне казалось, что я не имею права бояться при нем. Не имею права показать, что сомневаюсь в Максе. Это как предать его или признать слабость. Пусть даже этот ублюдок не знает, что Макс для меня значит. Зато я именно сейчас осознала, ЧТО он для меня значит… Не хочу дышать этим воздухом без него, не хочу без него ничего. Потому что для меня не наступит «завтра» и «послезавтра», если Макс не вернется. Потому что жить я начала только тогда, когда он забрал меня с собой из прошлой жизни в новую. Посмотрела ему в глаза тогда на дороге и начала жить, чувствовать, верить. До этого меня, как личности, не существовало.

 Я еще никогда и ни за кого не боялась. Истинное значения страха осознаешь только тогда, когда есть, что терять. Когда боишься не за себя, а за того, без кого собственное существование может потерять смысл. Я бы никогда не призналась себе раньше, что Макс и есть этот самый смысл и всё, чего я добивалась день за днем, каждая перемена во мне, каждая победа были ради него и для него. Моя болезнь им росла вместе со мной, развивалась, крепла, взрослела. Иногда люди клянутся кому-то в любви, говорят, что это навсегда и навечно. Я не знала, как долго я буду сходить с ума по этому мужчине, не знала, буду ли любить его спустя год и спустя десять лет. Но я точно знала, что никого и никогда не смогу любить так как его.

И пока тикали настенные часы, мне казалось, я медленно схожу с ума. Напряжение граничило с болью, и у меня болел каждый нерв. Я боялась потерять свой смысл просыпаться с утра и просто жить, боялась потерять себя саму, потому что мне казалось, что я вся заключалась в нём. Не станет его – не станет и меня. Будет кто-то другой… но уже не я.

Когда Ахмед вышел с веранды, я перевела на него взгляд, всё еще чувствуя, как вместо часов стучит моё сердце. Он вдруг спросил у меня самым обыденным тоном, словно наш разговор не прервался на несколько минут:

- То есть, если я скажу, что он сдох еще в самом начале игры ты не расстроишься. Скажу, что его загрызла моя пантера и мне принесли его голову в картонной коробке. Ты бы хотела на нее посмотреть?

Это было настолько неожиданно, что я невольно всхлипнула и вскочила со стула, опрокинув бокал с шампанским. Ахмед расхохотался так громко, что у меня заложило уши. Я с трудом сдержалась, чтобы не наброситься на него и не выцарапать ему глаза.

- Вы лжете! – крикнула я, чувствуя, как сердце пронизывает острыми покалываниями, словно тонкой иглой и насквозь. Очень болезненно и невыносимо.

Я бы почувствовала. Как бы это абсурдно ни звучало, но я бы точно почувствовала.

Я бы дышала иначе, если бы с ним что-то случилось. Как когда-то три года назад.

Вскочила среди ночи и поняла, что дышать не могу. И болело в груди пока не нашла и не увидела… Потом он сам перекрыл мне кислород.

- А почему ты так нервничаешь, девочка? Может, хватит играть? Притом, играть паршиво. Дарина Воронова собственной персоной. А Граф знает, что вы с его братом любовники?

В этот момент я выдохнула и обессиленно села на стул. Он жив. Вот в этих змеиных глазах я ясно вижу, что Макс жив. Иначе они не сверкали бы такой ненавистью, и он не источал бы столько яда, а праздновал бы свой триумф. Радость врага намного страшнее ненависти.

- Мы не любовники! – тихо сказала я, стараясь не дрожать и успокоиться.

- Еще нет? Странно… обычно я не ошибаюсь. А искры так и летят. Что ж Зверь оплошал-то так?

- Не лезьте не в свое дело, здоровее будете.

Теперь он склонил голову к плечу и прищурился. Если бы я сейчас не думала только о Максе, у меня бы точно от этого взгляда пошли мурашки по коже. Но я лихорадочно себе представляла, что происходит там, в этом проклятом лесу.

- Угрожаешь?

- Зачем мне угрожать, если вы и так все знаете.

Я смело посмотрела на Ахмеда и чтобы показать, насколько я уверена в себе, съела маслину. Косточку выплюнула прямо на пол и, увидев, как он поморщился, нагло вздернула подбородок.

- Думаешь, твой рыцарь выиграет и спасет свою прекрасную принцессу от злого дракона? Всё еще веришь в детские сказки?

А теперь усмехнулась я, притом искренне.

- Нет. Это вы всё еще верите в детские сказки. Я вам расскажу совсем другую – в которой скорее мой злой дракон сожжет ваш белоснежный замок дотла и сожрет вас вместе с вашими рыцарями, псами и с разукрашенными принцессками.

Улыбка пропала с его лица и взгляд блеснул яростью.

- Ауч! А девочка умеет кусаться. Ради тебя? Какая самоуверенность. Я бы сказал, детская наивность. Мы же об одном и том же драконе говорим? И если на то пошло, то для начала твоему дракону нужно выжить в моём страшном лесу с дикими псами и страшными охотниками, а это довольно проблематично.

- Ну, на то он и дракон, чтобы справляться с теми проблемами, с которыми не справятся тупые псы и жалкие охотники.

Ахмед снова расхохотался, но в этот раз смех звучал довольно фальшиво. Его злило, что я не боюсь… А я боялась. Сильно. До безумия. Но не его. Я боялась за Макса, и я не идиотка, чтобы не понимать, насколько Ахмед прав, и что у Зверя почти нет шансов.

В этот момент забежал Рустам.

- Ахмед, надо поговорить! Срочно!

Они вышли на веранду, а я вцепилась себе в плечи с такой силой, что почувствовала, как ногти вспарывают кожу. Что-то там случилось. Что-то такое, от чего этот проклятый Ахмед сейчас машет руками и надвигается на своего помощника, как хищник, готовый его разорвать на части.

Меня по-настоящему морозило. Возможно, из-за кондиционеров, но скорее всего, от нервного напряжения. Не выдержав, я встала со стула и, стараясь не шуметь, приблизилась к дверям веранды, прижалась спиной к стене, вслушиваясь в их слова, заглушаемые воплями разгоряченных гостей на улице и орущей музыкой.

- Шесть охотников и семь игроков! Ахмед! Они все мертвые. Он выкалывает им глаза. Психопат гребаный. Надо останавливать эту херню.

Ахмед зашипел на Рустама, уже не скрывая ярости.

- И что? Что, мать твою? Пусть выкалывает, если они такие безмозглые идиоты. Там еще три охотника и два игрока. Ставки растут.

- Гости в шоке, Ахмед. Надо завязывать. Закруглять эту мясорубку, пока не поздно!

- Они знали, что не в кукольный театр пришли. Они хотели мясорубки – пусть смотрят!

- Но они ставили на… - шум с улицы заглушил имя, - а не на этого маньяка!

- Мне пофиг! Убери его! Возьми еще людей, псов. Принеси мне его башку!

- У нас два пса. Два! Он перерезал их как свиней! Нахрена ты втянул его? Зачем? Отдал бы ему эту соску, и пусть бы трахал ее где-то в одной из комнат, а мы бы спокойно окончили игру и собрали сливки со ставок.

- Я хочу его голову. Я хочу, чтобы это произошло в игре и никак иначе. Этот ублюдок мне три сделки сорвал. Я хочу, чтоб он сдох! Тебе понятно? Надо будет - сам возьмешь ружье и будешь скакать между деревьев! Отправь туда Эдика. Он знает, что делать. Пусть зачистит там всех. А теперь пошел вон! Докладывай мне каждые десять минут, что происходит.

- И еще… там наши засекли несколько машин на окружной. Направляются в нашу сторону. Номера знакомые… засняли на камеры наблюдения.

- Покажи.

Я быстро вернулась на место и сильно сжала пальцы в кулаки, до хруста. Сердце колотилось, как бешеное. Мне казалось, что оно разорвет мне грудную клетку, или я задохнусь к чертовой матери. Они вместе куда-то ушли, а я, тяжело дыша, глотала слёзы, то сжимая, то разжимая пальцы. Оглядываясь по сторонам и понимая, что заперта в этой стеклянной клетке. Посмотрела на часы – до конца игры оставалось менее получаса. И каждая минута превратилась в тысячелетие. Я становилась старше… нет, я просто взрослела за это время на одну жизнь. Мне начало вонять смертью. Никогда раньше я не чувствовала ее запах так отчетливо, как здесь и сейчас. И если мне ею воняло, то за Максом она шла по пятам. По моей вине. В каждую из этих секунд могло произойти ужасное - и он просто не вернется оттуда. Из этого Ада. Из ловушки, в которую я затащила нас обоих. Я уже догадывалась, что попала в логово к врагу. Что дала Ахмеду те козыри, которых у него никогда бы не появилось, не приди я сюда. Я влезла в серьезную игру, и то, что происходит на экранах, скорее одно из её действий, но никак не она целиком. Я заставила Макса играть по их правилам. И, возможно, не только Макса.

Когда Ахмед снова вернулся и сел за стол, он был совершенно спокоен. Слишком спокоен. Налил себе коньяк и пристально посмотрел на меня. Долго смотрел. И я не знала, о чём он думает, но догадывалась. Смертью завоняло еще отчетливее. Он принес эту вонь с собой. Мне стало страшно. Его спокойствие. Оно заставило меня в панике дышать еще быстрее. В горле пересохло, а пот градом покатился по спине.

Ахмед продолжал смотреть, а потом вдруг схватил меня за руку и придавил к столу с такой силой, что хрустнули пальцы, и я вскрикнула от боли.

- Это ты дала ему нож, сука?

Я пожала плечами, сильно сжимая вилку другой рукой. И в висках запульсировала секундная стрелка. Вот теперь этот раунд подходит к концу.

- Когда закончится игра - я вспорю тебе живот этим самым ножом, и пока ты будешь истекать кровью, а твои кишки расползаться по полу у моих ног, я буду тебя трахать. Потом все мои люди тебя оттрахают. А потом тебя дожрут мои псы. Костей не останется.

Он грубо потянул меня к себе и, взяв за затылок, придавил лицом к столешнице.

- Или мы можем поиграть вдвоем в еще одну игру – ты разденешься, опустишься на колени и отсосешь у меня, а я сниму это на видео. Если мне понравится - твой дракон останется жив.

- Мы не будем играть в ваши игры! – прохрипела я. - У вас псов не останется гораздо быстрее, как и людей, - и со всей силы воткнула вилку ему в руку. Вскочила со стула, опрокинув его, и отступила назад.

Ахмед взвыл, срывая маску и ругаясь на своем языке. Лицо исказилось до неузнаваемости, но не от боли, а,скорее, от ярости. Выдернул вилку из тыльной стороны ладони и, сильно сжимая ее окровавленными пальцами, пошел на меня.

- Думаешь, схватила черта за яйца? Думаешь, меня волнует эта гребаная игра? Да я тебя, суку, исполосую прямо здесь и сейчас.

Я смотрела на него расширенными от ужаса глазами, продолжая отступать к веранде.

- Испугалась? Как думаешь, что я успею с тобой сделать за оставшиеся десять минут игры? Или считаешь, что твой дракон справится со всеми моими людьми? Ты правда такая идиотка?

Я наткнулась на стену и сильно сжала челюсти, глядя, как он приближается ко мне с этой вилкой и бешеным взглядом. Нет, я, к сожалению, так не считала.

- Ахмед! Оставь её!

В комнату ворвались Марат и Рустам.

- У нас, бл**ь, проблемы! Нас окружили со всех сторон люди Ворона, а Зверь дошел до финиша и идет сюда.

Ахмед резко обернулся к ним, дернул меня к себе с такой силой, что я подвернула ногу и повисла у него на руке.

- Ты же сказал, что Эдик пошел по его следу, мать твою!

Рустам судорожно сглотнул слюну и, быстро посмотрев на Марата, хрипло сказал:

- Эдик мертв. Болтается на финишной ленте. Прямо у болота. Зверь заманил его в трясину, а потом пристрелил. Тело повесил напротив камер. Посмотри сам!

Ахмед с тихим рычанием погнул вилку, потом схватил меня за волосы и потащил на веранду. Гости стояли в полной тишине и смотрели на экраны – там, на красной ленте, перекинутой через ветку дерева, раскачивался труп мужчины в камуфляжном костюме с залитым кровью лицом. Словно насмешка, в кадр попадала сама лента, а на ней белыми буквами написано «финиш».

Но я уже не смотрела на экраны – я увидела Максима. Он приближался к дому со стороны леса, слегка прихрамывая, с ружьем в одной руке и окровавленным ножом в другой. Гости притихли, они тоже смотрели на него. А у меня колени начали подгибаться.

- У нас за воротами несколько тачек с Воронами, Ахмед, - тихо сказал Марат. – Если он отсюда не выйдет – начнется бойня.

Но я слышала его, как сквозь вату. Я на Макса смотрела, как он проходит мимо гостей, и те шарахаются от него, как от прокаженного. В каком-то мистическом ужасе, словно от смерти. Он и был похож на смерть. Бледный, даже издалека видно, насколько. Перепачканный кровью, в разорванной рубашке. Захотелось закричать, но крик застрял где-то в районе сердца. Ахмед прижал вилку к моему горлу.

- Не дергайся, тварь. Марат, скажи нашим, чтоб ему дали подняться. Не стрелять!

Тот что-то рявкнул на своем языке в рацию, а Ахмед продолжал царапать мою кожу вилкой. Музыка смолкла, и я слышала только биение своего сердца. Когда дверь открылась и Макс зашел в комнату, я громко всхлипнула, но Ахмед сильнее сжал меня под ребрами. Максим остановился в дверях, и я, тяжело дыша, смотрела на его лицо и чувствовала, что именно сейчас готова разрыдаться, но что-то останавливало меня. Что-то в его взгляде. Страшное. Нечеловеческое. Никогда его таким не видела. Он смотрел на них на всех исподлобья. Словно готов разорвать на части голыми руками… и самое жуткое, что я в этот момент ни на секунду не усомнилась в том, что он может это сделать. Он не в себе. На какой-то тонкой грани перед окончательным безумием… у него в зрачках жажда их смерти. Не из мести. А именно азарт убийцы… он все еще там. В том лесу. Прикидывает, как быстрее уложит каждого в этой комнате, и по тому, как дрогнула рука Ахмеда, поняла, что это чувствую не только я.

- Тише, дорогой. Не надо нервничать. Опусти ружье. Ты честно выиграл. Умница, - проговорил Ахмед, разжимая руки и выпуская меня, - твой приз цел и невредим. Зачем нам ссорится и начинать войну? Ахмед всегда играет по-честному.

Он толкнул меня в спину, а Макс молчал, не шелохнулся. Я бросилась к нему, обняла рывком и тихо заскулила протяжным «ммммм», уткнувшись лицом ему в грудь. Его сердце билось с бешеной скоростью у меня под щекой.

И я наслаждалась этим стуком, еще не позволяя себе разрыдаться. От облегчения внутри все сжалось в судорожной агонии радости - он жив. Я вдыхала его запах, смешанный с потом, кровью и сигаретами. Дрожала от сумасшествия. Не веря, что это конец. Что он здесь. Рядом. Пришел за мной. Пришел, как и обещал. Прижалась к нему всем телом, но Макс не обнял меня. Так и продолжал смотреть на них. Наконец отшвырнул нож, и Марат с Рустамом вздрогнули.

- Деньги на мой счет переведешь. Славика мне отдашь. Я сам скажу, где и когда.

Потом грубо схватил меня под руку.

- Пошли!


***


Макс молчал всю дорогу, а я смотрела на него, и слёзы катились по щекам сами, застилая глаза. Потянулась, чтобы вытереть кровь с его скулы, но он отшвырнул меня обратно на сиденье, продолжая смотреть на дорогу. Он в каком-то странном и показном спокойствии. Похож на робота, а не на человека. Только руки слегка подрагивают, и сбитые костяшки пальцев кровоточат. Я не хотела думать о том, что там было. Не хотела думать о том… что он был вынужден делать, чтобы вытащить нас оттуда. Я только чувствовала дикое напряжение, повисшее в воздухе, и его состояние. Он не здесь. Не в этой машине. Он там. И его все еще трясет от выплеска адреналина. Врубил музыку, закурил. От громкого звука начали болеть уши, пульсировать в висках. Басы грохотали даже в легких и в сердце. Только у меня внутри всё грохочет намного оглушительнее. Инстинктивно понимаю, что сегодня всё изменится для меня.

Мне нечего было сказать в своё оправдание. Ни единого слова. Все прозвучит жалко и ничтожно. Одного «извини» мало. Да и не нужно оно ему. Не услышит. Если бы дал к себе прикоснуться. Если бы посмотрел на меня… Но он не смотрел. Только скрежетал сжатыми челюстями. В какой-то момент мне даже захотелось наброситься на него, тряхнуть несколько раз, закричать, разрыдаться, но я не смела. Как ребенок, который совершил ужасную ошибку и знает, что последует наказание, я молчала.

Даже не спросила, куда мы едем. Не следила за дорогой. Только на него. Жадно и нагло, пожирая каждую черту лица и чувствуя, как уносит, как монстры внизу живота сходят с ума и рвутся наружу. Смотрела на этот заострившийся профиль и четкую линию губ, на желваки, играющие на скулах. На царапины, ссадины… раны на руке и на бинт, пропитавшийся кровью. Слезы сами по щекам бегут, я даже их не смахиваю. Моргнуть боюсь. Мне кажется, что взмах ресниц что-то изменит в этой тишине, и станет ещё хуже. Ему. Потому что Максу плохо. Я это кожей чувствую, каждой порой. Он взорвется. Вопрос времени, когда и как, и не убьет ли меня взрывной волной.

Макс вдруг резко затормозил, паркуясь, и меня качнуло вперед. Он, так же молча, вышел из машины, обошел ее, распахнул дверцу с моей стороны и вытащил меня за руку. От прикосновения подогнулись колени и по телу прошла волна электричества. Мелкие, острые разряды, сквозь кожу к оголенным нервам.

Только сейчас увидела, что мы возле его дома. Привез к себе.

Лифт не работал, и мы поднимаемся по лестнице. Он ведет, а я иду покорно следом, и сердце бьется во мне везде. Я вся стала сплошным сердцем, которое стучало в такт каждому шагу. Держит за руку крепко, замком сцепив пальцы, до боли.

 Макс открыл дверь ключом, пропуская меня вперед. Потом закрыл её за нами. Я так и стояла позади него, прижавшись к этой двери спиной, не решаясь войти.

- Прости, - очень тихо, почти неслышно. Скорее себе, чем ему.

 Он бросил ключи на комод и вдруг резко повернулся ко мне и ударил по щеке так сильно, что голова склонилась к плечу, а волосы упали на лицо. Во рту появился металлический вкус крови. Я молча смахнула волосы, вытирая разбитую губу, прижала к щеке ладонь, глядя на Макса сквозь туман слёз и какого-то неестественного возбуждения.

 Замахнулся снова, и я зажмурилась, когда его кулак врезался в дверь над моей головой. Медленно открыла глаза и вздрогнула всем телом, увидев его лицо настолько близко – смотрит мне в глаза, опираясь рукой на дверь. Очень бледный, как мел, и взгляд все тот же – тяжелый, исподлобья, только теперь к нему добавился лихорадочный блеск. А у меня от его близости крышу сносит и мурашки бегут по коже. Страшно и горячо. Жжет каждый вздох, и кислород потрескивает разрядами электричества. Я слышу этот треск, я его впитываю порами, он меня изнутри поджигает и горло дерет, как от жажды. Макс опустил взгляд на мои губы, которые я тут же нервно облизнула, потом на шею и на грудь.

Поднял руку и разодрал платье от горла до пояса. Мелкие пуговицы покатились по полу, как бусины. Я всхлипнула и сильнее вжалась в дверь. Смотрит на кружевной лифчик, а у меня соски от этого взгляда сжались до боли и задрожали колени. Рванул чашечки вниз обеими руками, обнажая грудь. Я дернулась, но Макс схватил меня за горло, не давая пошевелиться.

- Поздно! Вот теперь уже поздно!

Посмотрел снова мне в глаза, и я задохнулась… Никогда не видела такого взгляда – голод и безумие. Дикость в чистом виде. Зрачки расширены, и в них мое отражение. Его трясет. Я эту дрожь не только чувствую, я ее вижу, а он и не скрывает. Словно убить хочет и сожрать одновременно. Дышит очень громко, со свистом. И адреналин в моих венах превращается в кипящую лаву, дымится кожа. Голод передается мне… до боли внизу живота, до лихорадки. И я уже слышу это рваное дыхание в унисон. Наше дыхание. Только мне все еще кажется, он не со мной. Видит меня, слышит, чувствует, но он не со мной. Мне страшно от этого взгляда. Похоть в нём граничит с одержимостью и ненавистью, а ладонь на моем горле сжимается все сильнее. Он уже не может остановиться. Такой момент ощутим на физическом уровне – когда действительно уже поздно, а за спиной мосты не просто горят, они полыхают, и я это пламя необратимости в расширенных зрачках вижу. Перехватила его руку за запястье, когда дышать стало невозможно. Вот он, Зверь. Сейчас я его видела во всей красе лично. От Макса не осталось и следа, только животные инстинкты и трепет ноздрей, словно принюхивается к добыче, прежде чем ее разорвать. И с ужасом понимаю, что не боюсь. Я хочу его. Именно такого, дикого и страшного. Хочу это безумие. Он его обещает мне взглядом, которым пожирает мою грудь с напряженными сосками, сжимая челюсти и тяжело дыша.

- Игры закончились, - сказал хрипло и, подхватив меня за талию, понес в спальню. Распахнул дверь ногой, швырнул на постель прямо в туфлях. Я инстинктивно попыталась приподняться, отползая назад, но Макс схватил за лодыжку и подтащил к себе. Содрал с себя рубашку, глядя на меня голодным взглядом, от которого я быстро лечу в пропасть, и дух захватывает от этой скорости. Набросился на меня, задирая подол платья на талию, срывая трусики, раздвигая мне ноги коленом. Быстро, грубо в дикой лихорадке. Я не сопротивлялась, но в груди нарастал вопль отчаяния. Он же не со мной сейчас. Он в себе. Он в своей жуткой тьме. Меня там нет, а я хочу быть там с ним. Сжала руками его лицо.

- Посмотри на меня. Максим, посмотри на меня, пожалуйста.

Но он перехватил мои руки, завел их за голову, наваливаясь всем весом, обездвиживая, лишая возможности вздохнуть, расстегивая ширинку, глядя остекленевшим взглядом на мою грудь. Он не похож на себя, скорее напоминает загнанное одичавшее животное, готовое разодрать все живое вокруг.

- Я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя. – В последней попытке достучаться, но уже смирившись с неизбежным. Потому что это ОН. Потому что хотела его любым, и даже таким.

Потянулась к его губам, всхлипывая, обвивая его бедра ногами. Жадно поцеловала с отчаянием, отдавая слезы и прерывистое дыхание. Не отвечает, пытается отвернуться, вдавливая меня в постель.

- Я люблю тебя… Хочу тебя… все равно, как…. Мне все равно, как. Люблю тебя. Слышишь? Поцелуй меня, пожалуйста. Маааксииим.

Снова к его губам, со стоном кусая за нижнюю. Замер, натянутый, как струна, дрожащий, взмокший от пота. И вдруг скользнул ладонью по моему лицу, сжал пятерней за щеки, всматриваясь в мои глаза, а я сквозь слезы смотрю на него.

- Твоя. Понимаешь? Я – твоя. Вся.

Несколько секунд тишины, и я вижу, как меняется его взгляд, такой же безумный, но в нем исчезает эта дикая ненависть. Отпустил мои руки и провел большим пальцем по моей щеке, размазывая слезы.

- Нет… пока не моя, - хриплый голос, задыхается вместе со мной, коснулся моих губ, слегка оттягивая нижнюю и в тот же момент сильно сжимая другой рукой за затылок, - но сейчас станешь моей, маленькая. Потому что я, бл**ь, уже нихрена не контролирую. Я хочу сожрать тебя. Сейчас!

- Сожри меня, - смело обхватывая за шею и притягивая к себе, - сейчас.

Набросился на мой рот, и я с рыданием ответила на поцелуй, зарываясь в его волосы обеими руками, прижимаясь к нему голой грудью, вздрагивая от прикосновения к коже ,под которой все мышцы - та же сталь, только раскаленная и обжигающая. Его рука скользит по моей шее, ключицам, ниже, лаская, обхватывая грудь ладонью, дразня сосок большим пальцем. Мой стон ему в губы, и в ответ Макс уже терзает мой рот иначе, проникая в него языком, сплетая с моим, заставляя застонать снова, и теперь трясти начинает меня… когда его пальцы гладят внутреннюю поверхность бедра, неумолимо поднимаясь вверх. Я тихо всхлипываю, ожидая. Зная, что они могут со мной сделать. Макс жадно целует мой подбородок, скулы, шею, опускаясь ниже, к груди, обхватывает горячим ртом сосок, слегка прикусывая, заставляя взвиться, прогнуться ему навстречу. Мне больно от нетерпения и предвкушения. Ядовитая, сладкая боль, от которой все плывет перед глазами, как от кайфа. Моя точка невозврата уже давно пройдена, и каждое прикосновение нагнетает тот самый взрыв, от которого я буду громко кричать в его руках. Я так близко к этому безумию. Хватаю воздух открытым ртом, чтобы выдыхать стоны и дикую жажду получить в этот раз всё.

Чувствую пульсацию внизу живота, между ног, где так мокро и горячо сейчас. Адское нетерпение с тихими просьбами и в то же время желание сильно сжать ноги, спрятаться от наглых пальцев, от дикого взгляда. Противоречие, в котором уже давно победило желание принадлежать ему немедленно. Позволить и отдать всё, что захочет.

В ту же секунду чувствую его пальцы на дрожащей плоти. Да! Хочу его пальцы! До безумия! До сумасшествия хочу, чтобы касался меня, брал ими, как тогда на капоте его машины. Доводил до агонии. Хочу их больно и глубоко. По-настоящему и безжалостно. Чтобы ласкали до изнеможения.

Жалобно попросить ещё, сильнее, быстрее… но я не смею. Только всхлипывать и извиваться, закатывая глаза. Скользит по моей плоти настойчиво и сильно, и я невольно двигаюсь навстречу его движениям. Мне снова больно от этого дикого желания, чтобы взял. Не важно, как. Чтобы прикасался. И не останавливался. Никогда не останавливался.

- Пожалуйста.

Макс выпустил сосок изо рта и жадно заскользил по животу вниз, оставляя влажную дорожку, слизывая с меня капли пота, прикусывая кожу. Я инстинктивно сжала колени, когда он спустился к моему животу, но Макс рывком раздвинул их в стороны, и я дернулась, поднимаясь на постели, когда его язык прошелся по моему лону. Но он опрокинул меня обратно, подтягивая к себе за бедра, сильно сжимая ноги, не давая увернуться. Замерла, громко дыша, чуть ли не плача… почувствовала кончик его языка на клиторе и вскрикнула, падая на подушки, запрокидывая голову и прогибаясь в спине. О Господи!

Эти тянущие движения губ, от которых дрожит всё тело и из горла вырываются громкие стоны. Вся краска бросается в лицо, когда он раздвигает мою плоть пальцами и осторожно дует на пульсирующий клитор, а потом снова дразнит языком. Меня бьет в лихорадке, и я хватаюсь за простыни, впиваясь в них пальцами, распахивая ноги шире в каком-то невероятном бесстыдстве… потому что все тело требует только одного - завершения. О Божее! С хриплыми стонами, закатывая глаза. Эти удары языка, проникновение пальцев, которые я сжимаю изнутри. Все быстрее и быстрее, безжалостно точно. Словно знает, что я дошла до безумия, и уже не даст мне из него выйти, пока я окончательно не сойду с ума.

Замираю на секунды, в удивлении, широко раскрыв рот, глотая воздух и дрожа всем телом. Едкая, острая вспышка наслаждения, от которой из пересохшего горла вырывается крик и под кожей растекается горящая ртуть, обжигая дотла. Я чувствую эти судороги оргазма до боли, сжимаясь вокруг его пальцев, и по щекам катятся слёзы облегчения. Выдыхая его имя хриплыми криками.

Мне кажется, я умираю, а Макс крепко держит, не давая увернуться, пока я бьюсь в его руках от экстаза, продлевая мою агонию до последней судороги.

Я ещё ничего не соображаю, когда он поднимается, нависая надо мной, подхватив мои ноги под колени и тут же набрасываясь на мой рот, не давая опомниться. От резкой боли всё тело подбрасывает вверх, а глаза широко распахиваются, он отрывается от моих губ, глядя на меня горящим взглядом, не двигаясь, но я чувствую внутри эту разрывающую наполненность. Мне больно и страшно.

- Тшшш…малыш, смотри на меня. Дыши. Медленно. Вот так.

И я дышу… и не могу не смотреть, потому что он слишком красивый сейчас. Настолько красивый, что мне кажется, я могла бы ослепнуть. Эти лихорадочная бледность и пьяный взгляд сводят меня с ума.

Качнулся вперед, опираясь на руки, и я запрокинула голову, кусая губы, инстинктивно сжимаясь вокруг его члена, не пуская дальше, впиваясь в его плечи ногтями, отталкивая.

- Смотри мне в глаза, маленькая. Просто смотри мне в глаза.

Я смотрю, но тело дрожит от напряжения, и ногти сами впиваются сильнее. Еще раз толкнулся внутри и снова замер, осторожно целуя в губы. Наклонился к моему уху.

- Я чувствую тебя всю. Ты даже не представляешь, какая ты дикая и сладкая, когда кончаешь.

Вспыхивают щеки… Его голос… он обволакивает… заставляет снова чувствовать дрожь возбуждения и нескончаемый голод, который с этого момента станет навязчивым и неутолимым. Я это чувствую подсознательно, и эти слова дразнят меня похлеще ласк и поцелуев. Тело реагирует мгновенно, словно всегда принадлежало ему, а не мне. Он им управляет. Слишком умело, чтобы у меня остался хотя бы один шанс не покориться.

- Когда сжимаешься вокруг моего языка и пальцев.

Снова толчок.

- Когда стонешь.

Я невольно закрываю глаза, расслабляясь и давая ему возможность войти глубже.

- Когда впиваешься в мои волосы, - он двигается внутри очень медленно, - когда дрожишь перед тем, как закричать, - и я, всхлипнув, выгибаюсь ему навстречу, - когда твои соски торчат так бесстыдно под моими ладонями.

Сжимает мою грудь, и я срываюсь на стон, потираясь о его ладонь.

- Когда смотришь на меня с мольбой, я с ума схожу от желания сожрать тебя всю.

Я не поняла, в какой момент мои глаза закатились, а по телу прошла новая волна возбуждения и захотелось ощутить его в себе еще сильнее.

- Такая чувствительная, моя девочка. Такая отзывчивая. Тебе нравится? Смотри на меня. Вот так. Смотри мне в глаза.

И я смотрю, со стоном выгибаясь под ним, подаваясь бедрами навстречу неумело и невпопад.

- Бляяяя****ь… ты с ума меня сводишь, маленькая.

Он двигается резче, набирая темп, а я сама не понимаю, как впиваюсь ногтями в его спину, как лихорадочно ерошу его волосы и трусь грудью о его грудь. То наслаждение… оно где-то рядом… но мне слишком непривычно, чтобы окунуться в него. Так сильно чувствую его в себе… не больно… но очень сильно.

- Вот теперь моя… чувствуешь? Как я делаю тебя своей… как я тебя…

Он сбивается, двигаясь быстрее стискивая челюсти и продолжая удерживать мой взгляд. Весь мокрый, пот стекает по вискам и скулам влажными дорожками, по сильной груди. И я понимаю, насколько Макс сдерживается. Этот контроль под моими пальцами перекатывается напряженными мышцами, и я с наслаждением сминаю его кожу ладонями, скользя по мокрому телу, по спине, притягивая к себе, ища его губы и выдыхая в них:

- Очень… чувствую тебя. Очень сильно. Очень глубоко. Тебя во мне.

- Твою ж мать… - и этот контроль… он потерял его, закрывая глаза и сжимая челюсти… а я не могла оторвать взгляд от его лица, от болезненной гримасы наслаждения, когда он со стоном, резко, вышел из меня и вошел еще глубже, содрогаясь всем телом, запрокидывая голову назад, впиваясь в мои бедра пальцами и двигаясь так быстро, что у меня дух захватило. Пока не рухнул на меня, зарываясь лицом в мои влажные волосы, ослабляя хватку на моих бедрах, переворачиваясь на спину и увлекая меня на себя. В тишине слышно его дыхание, рваное, тяжелое, и я прижимаюсь щекой к его груди, закрывая глаза.

Да, вот теперь я его. По-настоящему. Только мне почему-то кажется, что он еще далеко не мой, и станет ли когда-нибудь моим… я не знаю.


ГЛАВА 18. Андрей


Дворники усиленно растирали капли по лобовому стеклу, едва справляясь с потоками дождевой воды. Свет фар прорезал темноту, которая плотным облаком поглотила окружающий мир. Говорят, самая кромешная темень наступает перед рассветом, посмотрим, повезет ли нам и в этот раз. Тьма может как помочь нам спрятать то, что мы хотим скрыть, так и поглотить то, что позволит различить истину.

Еще раз посмотрел на часы, сильнее вдавливая педаль газа. Быстрее! Нужно гнать быстрее! От напряжения стучало в висках, а голову словно сдавило тисками. До навязчивой тошноты, когда нервы напряжены до предела, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Твою мать, Макс, какого хрена ты туда поехал? Один, бл***. Как будто это очередная разборка в ночном клубе. Да, я злился, я был вне себя от ярости, потому что знал, в какие игры играет этот больной на всю голову ублюдок Ахмед, и это не то место, где стоит корчить из себя героя. Я не сомневался в хватке Макса, я знаю, на что способен любой из нас, когда в кожу впиваются клыки опасности. Но это, бл***, ни в какие ворота не лезет.

 Секундная стрелка вертелась в бешеном темпе, только дорога все не заканчивалась, как будто я ехал по какому-то чертовому замкнутому кругу. Хуже всего – неизвестность. Я не знал, что ждет меня в пункте назначения, и, едва сдерживая бурлящие внутри волны ярости, я просто заставил себя сосредоточиться на дороге. Главное - доехать и увидеть, что этот псих живой там еще. Понимал, что под этой злостью скрывается обычное волнение и мысль, словно бьющая набатом: только бы успеть! Чертыхнулся, когда увидел, что трасса перекрыта. Только этого не хватало! Впереди - несколько протараненных и разбитых машин, куча полицейских, скорая. А рядом - две пропитавшиеся кровью простыни. Пройдет всего несколько часов, и по тем, кого они прикрывали, будут скорбеть, лить слезы, причитать и пить успокоительное. Остальных жертв вытащить пока не удалось, и, судя по всему, там тела придется собирать по кускам. Возникшая перед глазами картина отозвалась противным холодком, который пробежал вдоль позвоночника. Никогда не был суеверным, но в такие моменты четко осознаешь: наша жизнь ничего не стоит. И никто мне не даст гарантию, что, приехав на гребаную ахмедовскую дачу, я не заберу вместо брата вот такой вот сверток.

Людям кажется, что зло - далеко, оно может произойти с кем угодно, но не с ними, и забывают, что здесь не бывает избранных. Верующие склоняют голову и парализуют свою волю, боясь бога, который, по их мнению - везде, а на самом деле его место на земле заняла смерть. Верная слуга, посланница, приносящая ему очередные головы смертных в подоле.

 Придется объезжать. Твою мать! Как все это не кстати. Я теряю по меньшей мере еще минут сорок. Стукнул руками по рулю и, зажмуривая глаза от яркого света фар, повернулся к автомобилю с охраной, которая тут же растолкала стоящие рядом машины, освобождая место для разворота. Долбаная беспомощность,  когда чувствуешь, что не можешь ничего сделать. Ничего. Абсолютно. Просто, сжав зубы, принять ситуацию и двигаться вперед. Она давит, сковывает, выстраивает перед глазами кровавые картинки, которые выдает мозг, словно кадры из фильма ужасов. Что там сейчас происходит? Во что ты там вляпался, Макс, бл***? Я клянусь, я сам тебя убью, когда найду.

Как будто в ответ на мои мысли зазвонил сотовый – Русый, он доложил, что наши люди окружили территорию, сужаясь плотным кольцом, предварительно разведав всю обстановку.

- Андрей Савельевич, тут какая-то хрень происходит, по ходу Ахмед устроил охоту, только вместо кабанов – люди… - слышал, как Русый выматерился, споткнувшись о что-то. - Тут кровищи… мясо кусками… Бл**… Больной ублюдок.

Все, как я и подозревал. Я понимал, о чем он говорит и что сейчас видит. Зрелище, конечно, не для слабонервных, и хотя Русый пролил за свою жизнь столько крови, что Елизавета Батори сделала бы его своим главным поставщиком, но одно дело - убивать на войне, а другое - шагать между кусками мяса, понимая, что это развлечение свихнувшегося извращенца.

- Русый, эмоции потом будешь переваривать. Меня не волнует его бойня. Макса ищите. Он в этом аду, я точно знаю, он же влез во все это, гарантию даю.

- Не видели мы его пока, вы же знаете, доложили бы первым делом.

- Прочесать всю территорию, каждый участок. Он не мог испариться. Остальных – убирать, без разбора. Ни один из моих людей не должен получить пулю в спину.

- Все понял, работаем!

Твою мать! Макс, какого дьявола ты полез в это пекло? Я, конечно, знал, каким отморозком может быть брат, но неужели он настолько с катушек съехал из-за нехватки адреналина? Нет, тут что-то не сходится. Я пока не знал причину, но чувствовал - что-то вынудило его пойти на этот риск.

Когда наконец-то бесконечная асфальтовая полоса уперлась в высокие кованые ворота особняка, я ощутил и облегчение, и тяжесть одновременно. Иногда нам легче пребывать в неведении, чем узнать ответ. Порой за эти несколько минут переворачивается не только наша жизнь, но умираем и мы сами. Несмотря на то, что внешне остаемся такими же живыми. И хотя ни одно существо не смогло бы сейчас заметить во мне малейшее проявление беспокойства, но внутри… черт, меня выворачивало наизнанку от мысли, что я могу выйти отсюда с бездыханным телом на плече. Ахмед, конечно, не самоубийца, он знает, что любой, кто замахнется на неприкосновенность Воронов - не жилец. Но жизнь в нашем мире - как самая жесткая игра без правил, в которой всегда надо быть готовым к тому, чтобы выгрызать свое место зубами. Сегодня ты, завтра тебя. Никаких гарантий.


Я стоял возле въезда, и несколько минут меня демонстративно испытывали молчаливым игнором. Хозяин дома, как и вся его вышколенная охрана, знали, чьи машины стоят у ворот, как и то, что они в оцеплении. Мудацкая игра в бесстрашие. Ну-ну, Ахмед, сколько времени ты отвел себе на это дешевое представление? Эффектно, но провинциально - сегодня в цене другие методы.


Я знал, что участок уже кишит нашими людьми в полной боевой готовности. Добавим сюда эффект неожиданности – несмотря на то, что я находился на территории врага, она уже была под нашим контролем, поэтому и хозяин положения был известен обоим. Сейчас главное – чтобы Макс выбрался отсюда живым, все остальное – потом. Война уже развязана, шаткий нейтралитет рухнул, это было вопросом времени.


Ворота наконец отворились, и меня пропустили внутрь. Я притормозил на мощеной дорожке, которая вела в дом. Выйдя из машины и не дожидаясь своих людей из сопровождения, не стал осматриваться, всем видом показывая, что опасность мне тут угрожать не может. Каждый шаг кромсал на части неизвестностью, которая отзывалась внутри противной дрожью. Я шел вперед и не знал, что ждет меня за порогом. Хотелось ускорить ход и вместе с тем оттянуть момент возможного падения в пропасть. Но я не сделал ни одного резкого движения, сжав челюсти и внутри себя проклиная этот день, все так же медленно, но уверенно приближался к двери.

Первые секунды я не мог понять, что меня настораживает. А потом осознал - это леденящая тишина, которая охватила все вокруг. В нескольких метрах отсюда лилась кровь, вовсю разворачивалась живая охота, взбешенные от долгой неволи и сидения в клетке собаки рвали людей на куски, а выживших добивали охотники – но при этом сюда не доносился ни один звук. Словно вся усадьба была укрыта звукоизолирующим колпаком, под покровом которого десятки, а то и сотни неудачников попадают в кровожадные лапы смерти.

Я отворил дверь, направляясь твердым шагом в гостиную, которая утопала в полумраке. Словно скрывая в себе какие-то грязные тайны, а так же пытаясь усыпить мою бдительность. Огромного размера кресло, которое было повернуто ко мне спинкой, через несколько мгновений начало медленно вращаться и я увидел восседавшего на нем подонка Ахмеда. Кипельно-белый костюм словно только что отутюжен. Казалось, он светился в этой темноте, выделяясь ярким пятном. Ахмед вертел в руках бокал с каким-то напитком и наигранно улыбался. Восточное гостеприимство, бл***, в его лучших проявлениях.

- Какие гости пожаловали в мой скромный дом. Сам Граф… А что не предупредил-то? Я бы подготовился… - губы приняли привычный лицемерный изгиб, а в глазах – ярость. Полыхает, разгорается, только пламя ее - синее, словно заключенное в толстый слой льда.

- Я никогда не предупреждаю о своих визитах, Ахмед. Или тебя можно застать врасплох?

- Ну что ты, что ты, дорогой. Для некоторых гостей мой дом всегда открыт… С чем пожаловал? Ворон послал или сам решил?

А вот и первая попытка сбить с ног, вывести из равновесия. Только хреновый из тебя провокатор, Ахмед. Мы это проходили и забыть уже успели. Что еще припрятал?

Я резко поднял руки, от чего он напрягся и резко двинулся вперед, но я, повернув в его сторону ладони и показав, что в них ничего нет, просто поправил воротник пальто. Боится, тварь, за свою шкуру, от каждого движения шарахается. И сейчас это выглядело особенно жалко. Он - в своем доме, в окружении вооруженной охраны, и я - один на один с этой нацгвардией. И один невинный жест вызвал в нем такую реакцию. Не так страшен черт... Я ухмыльнулся и ответил:

- Послать Ворон может разве что тебя, да и то - туда, откуда не возвращаются. Но пока не время еще. Пока… - зыркнул на него, вальяжно усаживаясь на мягкий диван, и, медленно поворачивая голову, демонстративно рассматривал напыщенную обстановку.

- Ищешь кого-то, дорогой? Может, скажешь, я помогу отыскать?

- Ахмед, ты разучился ценить свое время или намеренно затягиваешь? Жить охота, понимаю… Только давай заканчивать с этой комедией. Скучно становится, знаешь ли. Ты прекрасно знаешь, зачем я здесь…

- Ты не спеши, Граф. Чуйка моя мне подсказывает, что из нас двоих больше все-таки знаю я…

Я чувствовал, в этих словах что-то есть. Это не ложь, это попытка поймать меня на крючок, но она не беспочвенна. Это читалось по его полным превосходства глазам. Пусть незначительный, но триумф. Как победа в одном из раундов, даже если исход боя понятен обоим. Но нанести несколько болезненных ударов – это всегда маленькая победа. Только вот в моих глазах он не увидит того, что потешит его самолюбие – ни удивления, ни любопытства. Только холодное выжидание с немым вопросом: Чем удивишь и удивишь ли?

- Видишь ли, Андрей, мое скромное жилище оказалось весьма притягательным для целой стаи Вороновых. Сегодня ты уже третий, кто пожаловал… Не подскажешь - вам тут чем намазано? - по гостиной эхом разошелся его хриплый издевательский, хоть и наигранный, смех. - Что нужно положить в кормушку, чтобы на нее слетелись вороны, а, дорогой?

Что он несет, мразь нанюханная? Совсем рехнулся или бредит? Какая, нахрен, кормушка, какой третий из Воронов? С Максом все понятно… как и со мной. Что его, с*ку, так веселит?

В этот момент на мой сотовый пришло сообщение, и я сунул руку в карман пальто, чтоб достать его. Из темноты на первый взгляд пустой комнаты на меня мгновенно направилось не менее шести сверкающих дул автоматов.

- Спокойно! Я без оружия. Ахмед, псов своих угомони, потому что отсюда нас вынесут только вместе, и ты это знаешь.

Один жест - и его люди отошли на несколько шагов назад, опустив оружие. Я посмотрел на дисплей, Русый сообщил, что Макс покинул территорию усадьбы с черного хода, и машина направляется в сторону города. Наши люди контролируют ситуацию.

Ахмед заметил мой медленный легкий вздох и его это разозлило. Понял, что ситуация все больше переходит под наш контроль. Такая добыча, и выскользнула из его рук. Он прищурился, от чего раскосые глаза казались еще уже, в темных зрачках все сильнее разгоралась ненависть. Его руки крепко сжали подлокотники кресла, держать эмоции в узде давалось все тяжелее. Подумал о том, что ему ничего не стоит наплевать на все и изрешетить меня пулями, превращая в дырявый обескровленный мешок с костями. И ему похрен на то, во что это все выльется. Одна секунда - и один из твоих врагов просто труп. Я даже заметил, как слегка дрогнула его рука, а по лицу проскользнула тень сомнения. Борется с собой. Просчитывает ходы. Хитрая мразь, опасная, таких никогда нельзя недооценивать.

- За братцем приехал… Ух, какая сплоченность… Фильмов насмотрелся, романтик, бл***ь. Ты ему самое дорогое, да, Граф? Даже сестрицу в расход пустил… Не жаль девку-то? Он же расхерачит ее, как всех остальных своих шлюх, душу вынет и на помойку выбросит, а потом вернет тебе и скажет, что так и было…. – каждое слово как плевок ядом, меткое, острое, наполненное такой злобой, что дышать с каждой секундой становилось все труднее, как и поверить, что он блефует. Слишком эмоционально, слишком злобно, когда лопается по швам напускная сдержанность. Искренность всегда поражает – иногда своей целебной силой, а иногда способностью в один момент выбить тебе почву из-под ног.

Макс и Дарина? Что он несет? Этого просто не может быть… В голове завертелись мысли, одна за другой, то сплетаясь, то обгоняя друг друга, доносясь до сознания обрывками фраз, воспоминаниями и эмоциями. Дарина… Она же совсем другая... Я, конечно, ей не отец и никогда не пытался указывать, как и с кем жить, пока это не угрожало ее безопасности. Но Макс? Тот, кто женщин меняет чаще одноразовых салфеток… Да и он не пошел бы на это. Каким бы кобелем ни был… Это же Дарина, не одна из шалав, с которыми он обычно проводит время. Неиспорченная, добрая, она же одна из нас. Макс не настолько циничная тварь, чтобы испортить ей жизнь. Я не верю, что он может наплевать на все это, просто чтоб затащить ее в постель. Это невозможно! Как я вообще мог сейчас засомневаться? Черта с два это может быть правдой. Долбаный ублюдок просто пытается сейчас вывести меня из себя, нанося удар за ударом, хочет дать понять, что может знать больше, чем я.

- О-о-о, вижу, я тебя смог-таки удивить, Граф… Так что – не зря зашел-то, друг, скажи, да?

Хрен ты получишь то, чего ждешь, Ахмед. Ты хотел моего удивления? Злости? Ярости? Обойдешься! Со своей семьей я сам разберусь.

- Теряешь хватку, Ахмед. Устаревшая информация – позор для того, кто выдает ее за эксклюзив. Или ты думаешь, я не знаю, c кем проводит время моя сестра?

- Хорошо говоришь, Андрей, да не складно… Хотя, хер вас там разберешь. Я бы свою сестру такому козлу хрен отдал. Скорее бы яйца отстрелил… Впрочем, если решишь – я всегда рад помочь…

Вторая попытка, но детонатор слабоват, поэтому и ударная волна не задалась.

- Ахмед, я теряю интерес. А я не привык тратить время на тех, кто не представляет никакой для меня пользы. Будем прощаться. Правда, ненадолго. В следующий раз жди без предупреждения. И костюмчик получше прикажи погладить – будешь хорошо смотреться в нем гробу. Или как там у вас принято…

- Да ты эстет, Ворон-младший. Неужели на похороны придешь?

- Такой праздник пропускать нельзя. Не волнуйся, Ахмед, у тебя будет самый шикарный памятник. Крепкий. Бетонный. Закатаю на совесть. Еще и венками обещаю завалить…

- Заметано, Граф. По рукам. Обещаю тебе то же самое…

Я направлялся в сторону машины и ощущал, как тело напряглось, мышцы затвердели, словно каменные, а грудь сдавило от облегчения, что да, нам все же удалось выбраться из этого дерьма. Только во рту - странный привкус - именно так горчит разочарование. Оно ощущается на физическом уровне. Ведь сколько бы я не пытался убедить себя в обратном, но нужно открыть глаза и признаться самому себе - Ахмед сейчас не лгал. Каждое слово про Максима и Дарину - правда. Я просто чувствовал это. Да, жалкая надежда пыталась подать свой голос: пока не увидел - не верь… Но в этот раз ее потуги были слишком слабыми и неубедительными. И я не знаю, кто из них упал сейчас в моих глазах ниже - тот, кто не смогу удержать в штанах свой член, или та, которая так глупо потеряла голову. А то, что она ее потеряла, я уже не сомневался.


ГЛАВА 19. Макс


Горячая вода бьет по полу и убегает в сток, мыло расползается по коже, лезет в глаза, а я смотрю на черную плитку с серыми крапинами и вижу брызги крови на зеленой траве, которая проносится с бешеной скоростью, мелькая перед глазами прервистыми грязно-зелеными кадрами. В висках шумит адреналин, не стихает, разрывает мозги. Набатом. Оглушительно. До боли в барабанных перепонках. И выстрелы. Они внутри. В голове. Один за другим. Я чувствую, как дергается собственное тело. Словно в гребанной игре. Шутер с элементами трэша, где я главный персонаж и, бл***ь не могу из нее выйти. У меня руки дрожат от желания продолжать. Нажимать на курок и резать. Снова и снова. Кожу печет в местах ссадин и царапин, а я все равно вижу гонку перед глазами, и меня продолжает трясти.

Ударил о плитку со всей дури кулаком, а в голове крики стоят. Страшные, хриплые и тихие, треск веток, хруст плоти под зубами псов, скулеж и снова выстрелы. И по спине не вода, а пот, и по лицу чужая кровь потеками. Вытираю, а она не вытирается, в уши затекает, в рот, и меня тошнит от нее, выворачивает наизнанку. Прислонился лбом к кафелю, чтоб перед глазами не мельтешило. Тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Скоро отпустит. Это ненадолго. Давно не было.

Закрываю глаза и снова вижу, деревья проносятся, дыхание и лай сзади, а под пальцами липкое, вязкое, горячее. Между лопаток холодом пронизывает, и я понимаю, что там или нож, или дуло ружья. Резко обернулся, выпад рукой, сжал тварь за горло, выламывая руки за спину, и еще секунда - сломаю ублюдку шейные позвонки.

- Максииим. Это я. Посмотри на меня.

Перестает мельтешить перед глазами… Этот голос. Даже стрелять в висках начало тише, и туман рассеивается. Вся концентрация на её голосе.

Распахнул глаза и выдохнул – ОНА смотрит на меня, а я ее за горло держу и руки за спину заломил.

 Пальцы сами разжались. Стало физически больно, когда под ними багровые следы увидел. В сердце, как ножом провернули. А она взгляд не отводит. Волосы мокрые завитками берутся, и по щекам вода течет, как слезы. Красивая. Безумно красивая. Свежая, настоящая, и от нее запах другой, перебивает кровь, пот и смерть. Она жизнью пахнет и мной. Нами. Счастьем больным и неправильным. Лицо мое обхватила ладонями.

- Это я… - гладит скулы, успокаивая. Дышать становится легче, тошнота отступает, сердце снижает обороты. Зверь уже не скалится и не рвется в хаос. Притих. Как и всегда рядом с ней.

Вижу, что ты, маленькая. Даже больше – чувствую, что ты. Никто другой так прикасаться не умеет. И я к ней прикасаюсь так, как никогда не умел. Так, как не прикасался уже чертову тучу лет ни к кому. Когда брал её, собой стал впервые. Не со стороны себя видел, а был в себе, в своей дымящейся коже. От каждого касания током прошибало, а от её стонов кончал ментально миллионы раз. От взгляда с ума сходил и сейчас схожу. Не важно, как она смотрит, и что там в её глазах. Они иные. Там каждая эмоция настоящая. Ни капли фальши. Моя девочка. Моя маленькая нежная девочка, как же тебя в меня угораздило… и еще хуже. Как меня в тебя так закрутило. Для тебя хуже.

- Почему не спишь? – спросил тихо, а сам хочу, чтоб она вот так скулы мои гладила бесконечно, - Испугалась одна?

Кивнула и руку мою взяла с разбитыми о кафель костяшками, кровь смывает, морщится, как будто ей самой больно. Меня никто и никогда не жалел. Да мне и не надо было. Убил бы за жалость. Но здесь иное… Никто на меня так не смотрел, никто так не прикасался, никто и никогда не любил. Я не понимал, за что? За что мне это? Вот она… Что я такого хорошего в жизни сделал? И за какие грехи ей я?

А потом, горечью на зубах. Едкой кислотой – и у нее не надолго. Просто мелкая еще, наивная. Поймет и бежать будет, оглядываясь в ужасе назад и проклиная каждую секунду.

 Я только сейчас заметил, что на ней моя футболка уже мокрая насквозь. К телу прилипла, очертила каждый изгиб и округлую грудь, и соски напряженные то ли от холода, то ли…

В горле пересохло, когда вспомнил ее обнаженную подо мной. Распятую, распластанную, извивающуюся от моих ласк, раскинувшую ноги в стороны, пока я жадно вылизывал ее наслаждение. Только сейчас уже не ночь… и, может, пожалела обо всем или не понравилось, а может, напугал. С ней я ничего не знал и не понимал. У меня таких никогда не было… Таких, чтоб я сам с ума сходил.

Я же до утра на нее смотрел, как спит, как во сне ресницы дрожат, как пальцы на моей груди сжала. Дыхание ее слушал, волосы перебирал и запах втягивал, зарываясь в них лицом. Каждую прядь поцелуями, и щеку, и висок.

И ни о чем, мать вашу, не жалел. Только о том, что скоротечно. Что будущего не просто нет, а и прошлого не было. Яркая комета в моей вонючей яме дерьма и грязи. Счастье, которого у меня не было и быть не могло. Я даже не знал, что это такое, до этой ночи… Я его трогал, нюхал, гладил. Веснушки считал и каждую черту рассматривал, чтоб запомнить, как оно выглядит, как спит, как дышит, и сам дышал этим дыханием.

А потом сюда зашел, и перемкнуло опять. Не отошел еще. Шум воды услышал - и перемкнуло. Так иногда после бойни раньше бывало. Когда еще бояться умел… потом прошло. Умирать уже было не страшно… и убивать. Терять было нечего.

Теперь вот появилось. Она. Три года назад. И снова страх вернулся. Жуткое ощущение, что если потеряю – начнется ад. Бегал там, стрелял, резал, колол, а сам впервые молился Богу или Дьяволу, чтоб вернуться и живой ее увидеть, нетронутой тварью Ахмедом.

- Ты в порядке? – все так же тихо спросила и раны кончиками пальцев гладит. Нет, я не в порядке. Я в хаосе сам с собой. Я по уши в тебе, маленькая.

Усмехнулся и стал под душ, смывая мыло, чувствуя, как пощипывает ссадины.

- В порядке. Ты иди. Скоро выйду. Там, на кухне, кофе есть. Молоко, правда, не покупал.

Чувствую, что не уходит. Глаза открыл, а она осматривает меня всего, и зрачки расширяются, даже рот слегка приоткрылся и дыхание участилось. Откровенное изучающее любопытство. Невинность вместе с пошлостью юности. Меня от ее реакции уносит. Возбуждение мгновенное, с полоборота и без тормозного пути, до полной потери контроля. От ее взгляда встает и в паху скручивает так, будто секса годами не было.

Она вниз посмотрела и нервно сглотнула. Её глаза широко распахнулись, и с губ сорвался судорожный вздох. Да, девочка, я большой.

Мгновенно смутилась и посмотрела мне в глаза. Усмехнулся уголком рта, чуть прищурившись. Этот румянец на щеках и лихорадочный блеск в глазах. А меня уже ломит от бешеного желания прижать ее к кафелю и войти в неё. Вот в такую испуганную, мокрую, в моей футболке на голое тело. Почувствовать снова, как тесно обхватывает меня изнутри, очень тесно, усиливая чувствительность в тысячи раз.

Шаг назад сделала.

- Страшно?

Ничего не ответила, шагнула ко мне обратно, в глаза смотрит, и губы слегка подрагивают. Я провел ладонью по её мокрым волосам, зарываясь в них пальцами, привлекая её к себе за затылок. Опустил взгляд к тонкой шее и нахмурился, увидев несколько синяков, провел пальцами по нежной коже, спускаясь к ключицам.

- Больно? – очень хрипло, потому что меня лихорадит, когда прикасаюсь к ней, ломает, скручивает изнутри.

- Где? – переспросила она.

- Везде, - опуская ладонь ниже, к её груди под мокрой футболкой, поглаживая упругую округлость, а хочется сильно сжать, чтоб застонала. До синяков, до отметин. Автографами и подписями. Чтоб самому знать – МОЯ! Понимал, что ночью мог быть еще не в себе и мог срываться, хотя и старался себя контролировать, даже когда казалось, что мое терпение лопается по швам и трещит у меня в мозгах, воет, орет от бешеного желания врываться в нее, как сумасшедший. Но, видно, все же плохо контролировал, если следы на ней оставил.

Я бы руки себе отгрыз за каждый из них.

- Нет, - так же тихо ответила и провела пальцами по моим ресницам, по скулам и по губам. Изучая. И под ее прикосновниями - огонь. Меня снова трясти начинает. От голода. Как подростка.

Стиснул челюсти, давая к себе прикасаться. А она гладит мою шею, плечи. Смело провела по груди, взглядом за пальцами следит с каким-то диким восторгом, и я, мать вашу, боюсь вздох сделать, чтобы не спугнуть.

Спустилась ладонями вниз к моему животу, посмотрела мне в глаза – взгляд потемнел. Никогда не мог определить цвет ее глаз. То светло-голубой, то серый, то зеленью отдает, а сейчас сизый и густой, влажный, как небо перед грозой. Вода на нее продолжает брызгать, и нас окутывает клубами пара. Жарко… над ее верхней губой, пухлой и чуть вздернутой, капельки выступили и мне скулы свело от желания слизать их.

- Горячо?

- Очень, - я вижу, как снова начинают пылать её щеки, а пальцы исследуют мой пресс, бедра и снова скользят вверх к груди, ладонями по соскам, к шее и волосам. Зарываясь в них, ероша. Уже смелее и настойчивее, и снова вниз. Я каменею под ее ласками. И она вряд ли понимает, что творит со мной. А я, как граната с вырваной чекой – рванет, если пошевелиться. Разнесет мозги к чертовой матери.

- Я про воду, - севшим голосом, сглатывая слюну.

Дарина смотрит мне в глаза, спускаясь ладонями еще ниже, касаясь полоски волос внизу живота.

- А я про себя, - замерла.

- Где горячо? – перехватил руку за запястье.

- Внутри... – и сама член обхватила ладонью.

Выдохнул со свистом и резко прижал её к мокрому кафелю, опираясь на него руками. Она не шевелит пальцами, а мне кажется, если пошевелит - я кончу. Все тело свело, как судорогой, и по вискам пот катится.

Взял её за другую руку, жадно целуя ладонь, каждый пальчик.

- Покажи мне, где горячо, - её губы в миллиметре от моих, и я чувствую, что мне нечем дышать и как саднит в груди. Как появляется невыносимая боль от адского возбуждения и жажда. В горле сухо, а грудную клетку ломит от бешеного сердцебиения.

- Я хочу тебя…

Охренеть, девочка, ты что творишь со мной?! Голос такой жалобный, и провела по члену, сжимая ладонь, а я содрогнулся от ласки, сжимая челюсти до хруста.

- Чего ты хочешь? – губами по ее скуле, по шее, дразня указательным пальцем сосок. До взрыва секундная стрелка тикает, меняет неоновые цифры терпения.

- Пальцы твои хочу, - слишком смело, глядя в глаза, и меня уносит, нахрен. Сама не понимает, что творит со мной, маленькая ведьма. Они это, видно, впитывают с рождения. Соблазняет так едко, так нагло и открыто. А как я хочу тебя пальцами, языком, членом. Все хочу. Долго и глубоко. Больно и жестко. Чтоб охрипла. Чтоб это «хочу» искусанными губами повторяла беспрерывно двадцать пять часов в сутки, вместе с моим именем.

- Хочешь? – шепнул на ухо, зажимая мочку зубами. - Сильно хочешь?

- Даааа….

Скользнул рукой под мокрую футболку, между стройных ног, и рывком вошел в нее пальцами. Охнула, цепляясь за мою шею, взгляд поплыл, запрокинула голову и тут же сжалась вокруг них. Сильно. Сотрясаясь всем телом. Оседает со стоном, а я держу и с ума схожу. Бляяя**ь! Так не бывает. Я почти не прикасался. Слишком чувствительная, или я нихрена вообще в женщинах не понимаю.

Все… К черту контроль! Приподнял под ягодицы вверх и резко вошел, тут же накрывая губами ее рот, переплетая язык с ее языком, не давая дышать. Как же там тесно. Так тесно, что меня вот-вот разорвет внутри нее. Она замерла, и я вместе с ней, давая привыкнуть к себе, ломая сопротивление ее плоти легким раскачиванием, целуя губы, шею, ключицы, опускаясь к груди, чтобы дразнить острые соски языком и слышать ее легкие стоны, чувствовать, как расслабляется, как отвечает, выгибаясь навстречу, подставляя грудь под мои губы. Сдираю, нахрен, с нее футболку и прижимаюсь всем телом. Чувствовать всю. Кожа к коже.

Первым толчком глубже, под легкие спазмы ее наслаждения, и она стонет мне в губы, впиватся в мои волосы. Срываюсь, двигаясь в ней быстрее. Всматриваясь в ее лицо, готовый, да, бл***ь, готовый остановиться, если там отразится хотя бы малейшая тень боли. Глаза закатывает, кусает губы. Не кусай, маленькая, дай я! И снова жадно терзать ее рот. Голод адский. Никогда такого не чувствовал. Мне одновременно и жестко ее драть хочется, и любить осторожно, улавливая малейший оттенок любой эмоции. Просунул руку между нами, отыскивая клитор, сильно нажимая, растирая, сатанея от того, как там горячо и мокро, одновременно лаская ртом ее грудь.

Дарина ртом воздух хватает, вытягиваясь, выгибая спину, запрокидывая голову, и я застонал сам, чувствуя, как она меня сильно сжала изнутри. Её глаза широко распахнулись, как на грани паники и истерики. Не понимает, что с ней… а я ее оргазм чувствую. Ее накрывает, а она сопротивляется.

- Кричи… давай, маленькая, отпусти это… Кричи, - и она кончает, царапая мою шею с низким криком. С рыданием. Даааа! Вот так! Громче! От ее оргазма все планки сносит, я его пожираю с ее лица диким взглядом. Инъекция чистого кайфа. Новая доза сильнее всех предыдущих. Я на крючке. До мяса и до костей.

И больше не сдерживаюсь, долблюсь в нее, как одержимый, под спазмы, под рваное дыхание, кусая соски, сжимая ягодицы, насаживая ее на себя и врываясь в ее тело все быстрее. Слышу собственное рычание и как раздирает на части адским наслаждением, оно разносится по венам.

Прислонился лбом к кафелю, все еще сжимая Дарину за бедра, вздрагивая в ней. Отдышался, целуя ее шею, дрожащие губы. Посмотрел в раскрасневшееся лицо. А потом сказал, глядя в пьяные глаза:

- Я женюсь… через неделю, мелкая.

И задохнулся от боли, вспыхнувшей в затуманенном взгляде. Почувствовал себя мразью, реальность вернулась в воспаленный мозг. Разжимаю объятия, опуская ее на пол.

Смотрит мне в глаза, все еще тяжело дыша. Боль ощутима на физическом уровне, перетекает в меня и наполняет ненавистью к себе и к тому, что позволил себе сделать ей больно… И я знал, что так будет.

- Раньше не сказал. Не до этого было.

Кивнула, обхватила себя руками. Инстинктивно прячется от ударов, а я не ее бью, а себя. Она просто не понимает этого.

- Ничего бы не изменилось, - ответила наконец, - даже если бы сказал раньше. Я не жалею.

- Возможно.

В полной тишине выхожу из-под душа, вытираясь полотенцем. Иду в комнату и на автомате натягиваю одежду, потом на кухню. Чайник поставил и в окно смотрю – там солнце светит, а через секунду за тучи прячется. Сука лживая, как и я. Закурил, а от пальцев еще ею пахнет, и глаза закрыл. Больно. Только кайфа, как раньше, нет. Это не физика. Мне под ребрами больно. Там, куда иньекцию счастья получил. Ломка будет кости дробить очень скоро. На меньшее уже не согласен. Ни один суррогат теперь не проканает.

Слышу, как какое-то время в ванной еще течет вода. Потом шаги ее босых ног по полу. Туда-сюда. Одевается. А я мимо чашки кофе насыпал, прислушиваясь. Уйдет, скорее всего. И правильно. Пусть уходит. Мне ей дать нечего, кроме секса. У меня самого ничего нет.

Наконец зашла на кухню…

- Я рубашку твою возьму… мое платье… оно...

- Возьми, - перебил ее и залил в чашку кипяток. Все еще стоит в дверях… а мне уже херово. Настолько херово, что орать на нее хочется. Чтоб быстрее уходила. Не тянула резину и нервы.

- Ты ее любишь?

Так наивно, так по-женски. Маленькая еще верит в красивые слова и чувства. Да! Верит! Она же ребенок. Это ты взрослый подонок, который переполнен ядом цинизма. Расхохотался, так и не глядя на нее.

- Я люблю то, что она может мне предложить.

Молчит какое-то время, потом тихое…

- Ясно.

- Я отвезу тебя сам. Давай кофе попьем. - И самому смешно – оттянуть агонию, да, Зверь? Ты же только что хотел, чтоб ушла! Да, хотел! И чтоб осталась, хотел!

- Я такси вызвала. Не надо со мной няньчиться. К свадьбе готовься.

Дала сдачи. Молодец.

- Так я и готовился, пока ты не помешала.

- У Ахмеда на даче со шлюхами готовился? Брачную ночь репетировал?

- Мальчишник, - губы кривит улыбка, а внутри все переворачивается.- Жизнь намного проще, чем ты думаешь, мелкая. Секс, бабки, еда. Ничего больше. Такси твое внизу уже.

- Ясно. Не переживай – уже ухожу.

Когда за ней дверь захлопнулась, я вздрогнул. Потом подождал, пока не увидел ее на улице – босую, в моей рубашке поверх разорванного платья, туфли в руках держит. Захотелось вниз через ступеньку, схватить в охапку - и до хруста сдавить. Нахрен все послать. Не пустить никуда. Потому что МОЯ! Я же это кожей чувствую! Она МОЯ!

Но с места не сдвинулся, подождал, пока в машину села, ухмыльнулся, увидев, как за ней следом джип двинулся со знакомыми номерами. Значит, сопровождают. Несколько секунд смотрел в никуда, чувствуя, как внутри рычание клокочет, чашку в стену запустил. Пошел в гостинную, к бару. Открыл виски и залпом, большими глотками, пока дыхание не перехватило. Отдышался, и снова к бутылке. Понес с собой на кухню, сел на пол у окна, закуривая и глядя, как кофейная жижа стекает по обоям.

Ничего тебе, бл**ь, не ясно. Ничего, мать твою! Дура мелкая! Я теперь сдохну без тебя.


***

Андрей

Когда я приехал домой, уже наступил рассвет. Скоро проснется Карина, и я не хотел, чтобы она видела меня в таком состоянии. Я готов был взорвать весь мир, а особенно тех двоих. За то, что вляпались во все это, за то, что могли подохнуть там, как скот, за то, что... один оказался беспринципным мерзавцем, а другая - наивной дурой, которой потом придется собирать себя по частям. Да, все оказалось правдой. Мне сообщили о том, что Дарина у Максима в доме. Первым порывом было приехать прямо туда и разнести там все в хлам, вывести ее оттуда, как провинившегося ребенка, но потом решил, что нет. Я подожду. В глаза хочу посмотреть, увидеть, что в них теперь... Да и унижать всех нас, становясь свидетелем их взрослых игр, не собирался.

Я поднялся в кабинет и уселся в кресло. Взглядом скользнул по поверхности стола, останавливаясь на том месте, где раньше стояла фото Лены. Пусто… и не только здесь. Резко отвернулся и налил в стакан виски, осушив бокал одним глотком. За дочерью я установил железный контроль. Телефон отслеживался, звонки тоже, все передвижения фиксировались. Я не мог больше рисковать, особенно после истории с той мразью, которая пыталась подсунуть ей наркотики. Сукиному сыну, видимо, надоела жизнь или захотелось острых ощущений - он их получил. Говорят, обычно все видят свет в конце тоннеля, а тут не знаю. Наркоманский мозг может выдать картинку и покреативнее. Но об этом уже никто не узнает. Его мать так и не узнает, куда делся ее ублюдочный отпрыск, а из ее шкафа наконец-то перестали пропадать деньги.

Дождавшись, когда машина с Кариной и водителем уедет, я спустился в гостиную, продолжая хлестать виски. Только я не чувствовал ни его вкуса, ни привычной горечи, голова оставалась все такой же ясной, потушить эмоции не удавалось, как и послать к дьяволу все мысли и заглушить слова Ахмеда, которые как заведенная шарманка звучали в голове, меняя свою тональность.

Русый доложил, что Дарина вышла из дома, в котором живет Макс и села в такси, они ее ведут.

Вот бл***, все же правда… Теперь уже точно... - если до сих пор была хоть какая-то надежда на то, что все это - больная фантазия Ахмеда, то сейчас она разлетелась вдребезги.

Я мерил комнату шагами, сжимая руки в кулаки и время от времени выходя во двор. Говорят, ждать тяжело. Мне же было сложно не ждать, а дождаться. Дождаться, чтобы посмотреть в ее глаза и увидеть там… не знаю, что. Только явно не то, что мне бы хотелось.

В ворота въехала машина, я точно знал, кто из нее сейчас выйдет, но я не думал, что увижу, бл***, такое. Моя сестра, в разорванном платье, на которое наброшена мятая мужская рубашка. Босая, с растрепанными волосами и черными потеками туши на щеках. Она выглядела, как ...черт, никогда не думал, что смогу так о ней сказать. Но присмотревшись, заметил совсем иное. То, что отозвалось резкой болью в груди, падая каменной глыбой на сердце и подкатывая к горлу колючим колтуном. Она шла так, словно ничего и никого не видела, в глазах - стеклянный блеск, они пустые и холодные, только слезы, бежавшие по щекам, напоминали о том, что передо мной человек, а не восковая кукла.

В горле першило, а сердце затрепыхалось от ужасной тревоги.

Что он с тобой сделал?

Она посмотрела на меня невидящим взглядом, медленно закрывая и открывая глаза, и молчала, продолжая плакать. В ее взгляде - отчаяние, так наверное смотрят люди, которые потеряли то, ради чего хотелось жить. Я схватил ее за плечи и сильно встряхнул:

ЧТО ОН С ТОБОЙ СДЕЛАЛ? Я ЖЕ ПРЯМО СЕЙЧАС ПОЕДУ И УРОЮ ЕГО НАХРЕН….

Эти слова вывели ее из ступора. Мне показалось, Дарина даже встрепенулась, стена отстраненности дала первую трещину. Она посмотрела на меня, и я увидел на дне ее глаз страх. Страх, бл***. Она за него испугалась. За него, не за себя.

Андрей… я прошу… не надо… не надо ничего.. со мной все в порядке…

Я еще сильнее впился пальцами в ее плечи и увидел, как она скривилась. Так, словно каждое прикосновение к коже причиняет боль. Только я не мог остановиться. Раньше надо было думать.

Что значит в порядке? В порядке... Приезжать домой в разорванном платье - это по-твоему нормально? Пойдем в дом, нефиг тут зрителей радовать…

Она мотнула головой и с горечью произнесла:

Да плевать мне на всех… плевать.. на все плевать теперь...

Зато мне не плевать. Хоть у кого-то мозги на месте остались. Хотя я уже и сам начал в этом сомневаться. Сколько это все длится?

Какая разница, Андрей? Что это изменит?

Да, ты права, ничего. Просто интересно стало, давно ли вы оба меня за идиота держите, зажимаясь по углам, как подростки?

Меньше всего мне хотелось дожить до того момента, когда бы я разговаривал с ней вот так. Умом понимал, что все взрослые люди, что каждый сам решает, как ему жить, но страх за нее, желание оградить от боли и разочарования диктовали свои правила. Потому что я знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Ничего, кроме разбитого сердца, слез в подушку, сломанной судьбы и расколовшейся на части семьи.

Дарина смотрела мне в глаза, бледная, замученная, истерзанная, отвечая на мои выпады, словно принимая удар за них двоих.

Ничего не было… до этой ночи.. Он не хотел, отталкивал… Это все я… я хотела… я, понимаешь?

Дьявол! Я не хочу этого слышать. Не хочу, мать вашу. Что угодно, только не это. Соблазнил… обманул… совратил - но не вот это ее “Я сама!” От этих слов я разъярился еще больше. Ладно она - наивная дурочка, которые так часто увлекаются плохими парнями, но Макс! Он чем думал? Понятно, чем…

Хреново не хотел, значит. Боже мой, Дарина, что ты творишь? Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? Защищаешь...Защищаешь того, кто тебя просто использует.

Я знал, что это больно. Как удар наотмашь. Правдой.. жестокой и острой. Да, она знала. Потому что будь по-иному - она не ехала бы сюда на такси, одна, в разорванной одежде и такой же потрепанной душой. Он просто выпроводил, дал уйти, получив то, что нужно. Наплевав на все… Никаких тормозов. Собственное эго потребовало очередной жертвы, и гори все синим пламенем. Дарина опустила голову, упираясь лбом в мое плечо и, всхлипнув, прошептала:

Андрей, мне плохо, я так устала… Мне очень плохо сейчас...

В ее голосе - столько боли, что я не знал, чего во мне больше - желания ее пожалеть или выдрать сердце Максу. И на нее злился, что дура такая, что повелась на мишуру эту яркую, поверила в чувства, которых быть не может, но вот это ее “мне очень плохо” просто взорвало меня изнутри. Это на самом деле чертовски сложно - раскрыть перед кем-то свою слабость. Показать свою беспомощность. Никакой брони, делай что хочешь. Решай. Хочешь добить - добей, хочешь - выброси, хочешь - забери. Это доверие. В чистом виде.

- Конечно, плохо. Ничего хорошего и быть не могло. Как ты могла быть такой слепой? Не нужна ты ему, и никогда не будешь нужна… Вот и все… - обнял ее крепко, почувствовав облегченный вздох, пока мы приближались к порогу дома.

- Люблю его, понимаешь? Как дура люблю… Никого больше не хочу, Андрей… Жить не хочу...

Как же тяжело… не от своей боли, от ее. Понимал все, помнил, каково оно - резаться осколками мечты, которую только что держал в руках. Они впиваются в кожу остротой потерянного счастья, которое продолжает сверкать всеми цветами радуги. Оно все такое же - в каждом воспоминании, в ощущениях, которые еще помнит наше тело, даже эмоциях, которые вызывают улыбку. До того момента, пока луч света, проходя сквозь их призму, не превращается во мрак.

- Дарина, я понимаю все. Только пройдет это… пройдет… Иногда нам хочется умереть, но наши планы мало кого интересуют. И мы вынуждены жить дальше… Ты слишком сильная для того,чтобы сдаваться… Просто нужно время, чтобы это понять…

- Да, Андрей… я справлюсь. Не переживай… И не держи зла… Случилось так, никто не застрахован. Я забуду… да...уеду… просто нужно время...

Она произносила эти слова, но мыслями была уже не со мной. Ей нужно дать побыть одной. Любое присутствие сейчас обременяет. Оно вынуждает “держать лицо” в то время, когда хочется углубиться в свое горе. А без этого никак, нужно захлебнуться в нем - только после этого, почувствовав, что умираешь, захочется сделать глоток воздуха. И это и будет первым шагом…

Я провел ее в комнату, подождав, пока она примет душ и уляжется в постель. Дарина смотрела в потолок, не моргая, а у меня сердце разрывалось от того, какой бледной и несчастной она выглядела. Как тело без души, пустая оболочка, которой чужды любые чувства, потому что все вытеснила собой боль. Я не мог здесь больше находится, не хотел, чтобы она увидела, как темнеют от бешенства мои глаза, потому что поняла бы все по одному взгляду… Поняла бы, куда я сейчас поеду...


ГЛАВА 20. Андрей


Я позвонил Фаине и попросил ее приехать, присмотреть за Дариной. На душе было неспокойно - кто знает, какие мысли могут придти ей в голову. Мне нужно было, чтобы рядом постоянно кто-то находился. Как страховка, гарантия того, что сестра не наделает глупостей. Фая сразу поняла, что сейчас не время для разговоров, и молча направилась в комнату Дарины. Едва дождавшись этого момента, я схватил ключи от машины и, выжав из нее максимум, погнал к Максу.

Ты мне задолжал, братец. Задолжал. Я никогда не вмешивался в твои дела, не учил никого жизни. Не маленькие. Но сейчас ты мне ответишь. Ответишь, мать твою, что за херня происходит в твоей голове и что ты, бл***, творишь. Ответишь, почему я сейчас должен переживать о том, что моя сестра, которая и так хлебнула в жизни дерьма, сейчас может вскрыть себе вены. Ответишь, потому что я не допущу, чтобы она сломалась из-за того, что тебе приспичило отыметь очередную целку.

В голове шумело от накативших эмоций. Крепко сжал руками руль, чтобы унять дрожь от ярости, которая пронзала все тело. За последние сутки я, бл…., только то и делаю, что пытаюсь быстрее дорваться до этого засранца, чтобы схватить его за горло. Только если в прошлый раз хотелось его спасти, то сейчас урыть.

Я выбью из него правду. Потому что или я нихрена не понимаю в этой гребаной жизни, или тут что-то не так. Несмотря на то, что я увидел, несмотря на то, что сейчас меня разрывало от ненависти и злости за сестру, я не мог отделаться от мысли, что я знаю не все. Жизнь научила меня не верить даже своим глазам. Проверь, дойди до конца, только тогда твои решения будут полностью твоими. Слишком много долбаной лжи… из-за которой я прожил не свою жизнь. Черта с два я позволю обмануть себя снова. И ты мне объяснишь, Макс, что все это значит. Иначе это будет началом конца…

Подъехав к дому брата, вышел из машины и поднял голову, отыскав взглядом его этаж. Скорее автоматически, рассматривая неосвещенные окна. Как вопросы без ответа, подобно тем, что крутились в мое голове.

Поднялся по лестнице и толкнул дверь, которая оказалась не заперта.

- Макс… сюда иди!

В ответ – полная тишина. Я огляделся… на полу порожние бутылки виски… осколки стекла… его здесь явно нет. Отправился на поиски очередных приключений, бл***. Конечно. В этом весь ты. Перешагнул и пошел дальше. Плевать. Никому не должен. Только от меня, сука, не сбежишь. Я уже направился в сторону выхода, как краем глаза заметил знакомую сережку. Она лежала на полу возле приоткрытой двери в спальню. Не знаю, какого черта я заглянул внутрь… я, вашу мать, не хотел этого видеть. Огромная кровать, смятая постель… скомканная одежда… я чувствовал себя долбаным извращенцем, который заглядывает в замочную скважину, но я не мог отвести взгляд. Не мог, потому что увидел на белой простыне кровь…. Кровь… Твою мать! Я знал, что это значит… И это было словно плевок в лицо… Эти бурые мазки - и вспышками в голове - Дарина… разорванное платье… босые ноги… шаткая походка… слезы, которые катились по ее щекам… И ее тихое «Мне так плохо, Андрей», «Жить не хочу, понимаешь»…

Дьявол! Это больно… мне, бл***, сейчас было больно. За нее. И ярость, как цунами, завертелась мощным вихрем… Потому что он растоптал... вот так вот, подмяв под себя, как дешевую шлюху, просто отымел, замарал и вышвырнул на улицу... Каким же моральным уродом нужно быть, чтобы так поступить…

Я стоял несколько секунд в ступоре. Когда тело - словно каменное, как и душа, начинает покрываться трещинами. Потому что не можешь поверить, что все так, потому что понимаешь, что легче засадить себе пулю в висок, чем в очередной раз понять, что ошибся, что никому нельзя верить, что гребаная порядочность и родство – просто иллюзия.

Я хлопнул дверью с такой силой, что задрожали стекла и, дернув на ходу верхние пуговицы рубашки, направился к машине. Мне казалось, я задыхаюсь от той ненависти, которая клокотала внутри, как кипящая лава. Набрал Русого и рявкнул:

- Мне нужен Макс. Где он сейчас?

- В «Карибеане» висит как раз…

Через десять минут я, злобно осмотрев с ног до головы управляющего и процедив сквозь зубы, что на сегодня клуб закрыт, несся в сторону ВИП-комнат. Все, развлечения окончены, братец. Дернул за ручку двери и увидел там Макса, вальяжно рассевшегося в кресле и наблюдающего за двумя стриптизершами, которые терлись о него, виляя бедрами, нагибаясь, призывая содрать с них тряпки и нагнуть прямо на стеклянном столе.

– Вон отсюда, обе… пока живы.

Макс медленно поднялся из кресла, и мы смотрели друг на друга в упор, не отводя взглядов, пока расстояние между нами уменьшалось с каждым моим шагом. Девицы выбежали из комнаты, не смея поднять глаза, а перед моими - эта гребаная картинка с окровавленной простыней… Макс смотрит на меня, а глаза - осоловевшие, стеклянные, пустые… что, бл***, там, глубже? Есть ли вообще что-то? Или ты оказался просто подлой мразью, которая все это время играла свою роль. Чувствуя, как со свистом лопается терпение, звеня в голове пронзительным воем и отдавая мощной пульсацией в висках, со всей дури заехал ему по челюсти. Резко, сильно, четко, испытывая какое-то извращенное наслаждение... Хотелось продолжать наносить удар за ударом, слышать хруст ломающихся костей и чувствовать, как по пальцам липкой жижей стекает кровь… его кровь... За все… За то, что сделал, перешагнул... за то, что заставил поверить…

Макс, теряя равновесия, упал на пол и, сплевывая кровь, начал подниматься. Я даже удивился, что он не удержал удар, но потом увидел, что он пьян… в стельку. Когда перед тобой не человек, а тело, бл***.

– О, братишка решил руки размять… - он бормотал себе под нос, коверкая и растягивая слова. - Ну давай, еще давай...не стесняйся… заслужил, кровью готов смыть причиненный графскому семейству позор...

Он вывел меня еще больше. Чертов ублюдок пытается иронизировать. Я из тебя эту дурь выбью. Схватил его за полы куртки и, сначала резко дернув к себе, крепко прижал к стене.

– Да что ты знаешь о чести?

– Ну куда уж мне к вам, графьям...

– Какого хрена ты ведешь себя, как последний урод? Ты за счет кого решил крутость свою показать? Девчонки? Которая уши развесила и в рот тебе смотрела? Что она тебе сделала? Что? Отвечай!

Он еле стоял на ногах. Я понимал, что говорю в пустоту. Не знаю, сколько алкоголя он в себя залил и не подохнет ли сейчас от интоксикации. Он не мог сфокусировать взгляд, и я чувствовал, что его тело обмякает, а голова упала на грудь. Бл***. Ты что, надумал тут вырубиться? Еще чего! Я тебя быстро в чувство приведу. Схватив его под руки, потащил с сторону туалета. Открыл холодную воду и, обхватив пятерней голову Макса, наклонил ее прямо под ледяную струю. Он дернулся в моих руках, но я не отпускал, чувствуя его сопротивление. О… силы возвращаются, да? Сейчас и способность отвечать активируем. Он закашлялся, видимо, захлебнувшись водой, и наконец-то смог вырваться.Отдышавшись и сбрасывая с себя промокшую от воды куртку, повернулся ко мне.

– Ты что творишь, Граф? Вообще офонарел?

Смотрел на него, на его грудь, вздымающуюся от глубоких вздохов, руки, которые подрагивали от желания дать сдачу, и понимал, что на на меня все по новой накатило. Пришел в себя? Вот теперь поговорим. Я толкнул его в сторону стены, и он, отодвинувшись на несколько шагов, повертел головой, словно разминая, то в одну сторону, то в другую, молчал. Выжидал, сжимая челюсти и еле удерживаясь, чтоб не двинутся на меня.

– Это ты у нас, бл***, творишь. Ты! - толкая его в грудь. - Какого хрена тебе все это было нужно? - в миллиметрах от его лица.

Он прищурился, и отталкивая мои руки, ответил:

– Я что-то не понял, а ты тут каким боком? Мы сами разберемся…

– Ты уже наразбирался… Я видел, бл****, как ты разобрался… Никогда не думал, что моя сестра может выглядеть как уличная девка…

В его газах загорелся лихорадочный блеск, а руки сжались в кулаки. Наконец-то... Реагирует. Задело… видно, что задело, даже желваки заходили от злости. Вот то, что мне было нужно. Не получится, Макс, отмахнуться.

– Ты, Граф, за словами-то следи…

– А что, брат, правда не по зубам? Или ты девку в рваном платье, которую не соизволили даже домой привезти, по-другому назвал бы?

– Я не собираюсь с тобой это обсуждать… Это наши дела…

– Дела ваши, а приехала она ко мне. Не она приехала, а тень ее. Какого хрена ты к ней полез? Знал же, что вышвырнешь... знал, что сломаешь… - отпустил его, отнимая руки, и на несколько секунд замерев, не разрывая зрительный контакт, продолжил, - Макс, неужели ты такая мразь… черт… как я мог в тебе так ошибаться...

Он присел на корточки, упираясь о стену и, сжав пальцами переносицу и вытащив из кармана промокшую зажигалку, из которой так и не удалось высечь искру, со вздохом сказал:

– Вышвырнул… потому что надо так… Граф, не лезь в душу... Так надо… и все тут...

У него даже голос осип, и звучало в нем что-то… сожаление? Горечь? Он голову в сторону отвернул, чтоб в глаза не смотреть.

– Граф, как она?

Этот вопрос… такой простой и банальный, только прозвучал он иначе. Это не интерес, не дурацкая дежурная фраза, просто ему не все равно. И осознание этого - как глоток воздуха. Что не ошибся. Что не плевать ему, что сидит, заливается алкоголем, потому что хреново. Потому что на душе мерзко. Об этом не нужно было говорить - это чувствуешь, читаешь между строк обычных на первый взгляд слов. Каждый проживает свое горе, как умеет, как жизнь научила. Его поведение, то, как сдерживался, молча принимая удары и злые слова - мне все вдруг стало понятно. Молча признает, что не прав, что влип по самые уши, и ее за собой потащил.

– Зачем спрашиваешь, если сам знаешь?

– Знаю… Больно. Но лучше сейчас...

Он не мне сейчас отвечал, он себя убеждал. Уговаривал, словно сумасшедший, который разговаривает с самим собой. В эти моменты внутренняя борьба вырывается наружу в виде обрывков фраз и слов, которые не удалось удержать в мыслях.

– Мне меньше всего хочется учить кого-то жить, Макс.. Только не смей с ней играть. Я серьезно. Если ты думаешь, что тебе нечего терять - то я тебе докажу, что ты ошибаешься…

– Нет, Граф, это ты ошибаешься. Теперь мне и правда нечего терять… Потерял уже… сам отодрал от себя, на живую, хоть знаю, что сдохну теперь.

Я не верил своим ушам. Я не верил, что это говорит Макс. Я никогда не видел его в таком состоянии. Разбитый, опустошенный, отстраненный. Я смотрел на него, слушал его голос поникший, и думал, что сейчас не знаю, кому из них двоих хуже. Дарине, которая выплакивала свое горе, или Максу, который загнал его внутрь.

– Почему прогнал? Зачем вот так?

– Потому что потом уже не смог бы…


***

Макс

Я смотрел на Беликова, как вытягивается его лицо, как подергивается левое веко по мере того, как он просматривал бумаги, которые предоставил адвокат Андрея.

Не без помощи моей.. чтоб ее… невесты. Беликов перебирал бумаги одну за одной, потом перечитывал снова. Да! Мать твою – жри! Мы тебя сделали. Только выражение твоей поганой, обрюзгшей рожи - уже чистый кайф. В голове слегка пульсирует после вчерашнего, и слегка дрожат пальцы. Давно я так не нажирался, как последний алкаш. Сам не помню, какой дряни набодяжил, а меня все не брало, пока вдруг не вышибло все мозги, и я не обнаружил себя в каком-то зачуханном стриптиз-баре под струей ледяной воды, и Графа с горящим взглядом. Во рту еще оставался привкус крови и ломило челюсть. Зато отрезвил и… дал себя почувствовать последней мразью. Я в глаза ему смотреть не мог. Потому что он прав. Потому что его правда железная и настолько правильная, что моя по сравнению с ней ничтожная и жалкая, как и я сам, еле стоящий на ногах, со звоном алкоголя в мозгах, с саднящей болью в груди. Как будто после полостной, в скобках медицинских или швах, и разогнуться не могу. Вырезал из себя кусок, а теперь агонирую, скрюченный и задыхающийся от напряжения.

 Я не верил ни во что и никогда. Всю свою гребаную жизнь я верил только себе, и то не всегда. У меня не было друзей, я не дружил даже со своим отражением. Знакомые, связи, нужные люди, которые могли в одночасье стать непотребными и не представляющими никакой ценности. Я отправлял в утиль каждого. Вопрос времени, когда. Но только Андрею удалось то, что не удавалось никому - он заставил меня поверить в то, что семья – это навечно, и это та сила, против которой корчится в конвульсиях беспомощности даже моя костлявая приятельница. Он связал нас в единое целое. Никаких громких слов, только поступки. Мы были прошиты насквозь прочным тросом этой связи, через дырки от пуль и ножевых, которые нахватали друг за друга за то время, что я стал называть его БРАТОМ. Это больше не было пустым звуком, набором букв и генеалогией, я чувствовал, что он и есть моя семья, так же, как и Карина с Дашкой. МОЯ. СЕМЬЯ.

Я бы за него сдох и не сомневался, что и он за меня… не раздумывая. Это ценно, когда в твоей жизни появляется тот, к кому можно смело повернуться спиной и не ждать удара, а знать, что там твой примут на себя и от взрывной собой прикроют.

И сейчас… чувствовал - Граф думает, что я ударил в спину. Ударил его туда, где больно. Он Дашку как дочь любит. Только сказать мне ему было нечего. Хотелось орать, трясти его, дать сдачи, выплеснуть ярость на бл**скую ситуацию, за то, что мордой меня в мою же грязь - и не мог. Что я ему скажу? Что не сдержался, что я, мать его, как школьник прыщавый трясусь в лихорадке рядом с ней, что я имя ее по ночам во сне повторяю, что я без нее, как никчемный мешок дерьма себя чувствую, что на дно пойду рано или поздно. Психом стал неадекватным. Хотел сказать… и не сказал. Он и так понял, когда я по стене на пол.... в коридоре возле лестницы… вытирая воду с лица ладонями.

Сел рядом, а когда я вхолостую чиркал зажигалкой мокрыми пальцами, отобрал и дал прикурить, облокотился о стену. Мы молчали. Я курил, а он смотрел в никуда, потирая сбитые костяшки.

- Жить надо сейчас, Макс. Не завтра. Не через десять лет, а сейчас. У нас «завтра» может не быть. Вроде трогаешь это «завтра», вроде дожил до него, а оно сквозь пальцы водой соленой, и нихрена не остается, только «вчера», понимаешь? Потому что уже поздно!

Я понимал. Я его боль каждой порой прочувствовал. Мы его «завтра» не уберегли и под гранитную плиту с надписью «когда-нибудь я снова буду с тобой» положили, цветами присыпали. Глаза закрыл, затягиваясь сильно сигаретой. Он не знает одного – я боюсь, что мое, такое хрупкое и нежное «завтра» с голубыми глазами, я сам разобью на осколки, уничтожу, измучаю.

- Я хочу, чтоб ОНА жила. А я… как-нибудь. Да так, ни о чем это всё.

А перед глазами ее лицо в полумраке и чуть приоткрытый рот с опухшими от поцелуев губами. Так доверчиво на груди у меня спит. И будь я проклят, если не думал тогда, что хочу вот так каждое утро. Она на моей груди, и солнечные лучи боятся сквозь шторы влезть и разбудить.

- Сожми руку в кулак, - я повернулся к нему и встретился взглядом с его блестящим взглядом.

Не спросил зачем. Я уже привык ему доверять. Сжал пальцы, выпуская дым изо рта.

- Чувствуешь, как трещит?

Чувствую… но не в кулаке, а внутри трещит и рвется по швам, лопаются железные скобки с металлическим «чпок», от них дырки остаются и сукровицей пахнет воздух. Больно, но уже клокочет свобода и можно выпрямить спину. Уже не стягивает до невыносимости, не скручивает напополам.

- Жить начинай, брат. Хватит подыхать. Все, баста. Амнистия. Из дерьма этого вылезем, и давай – живи наконец-то. Сегодня, бл***ь! Не завтра! Если хочешь жить. Выпусти. Разожми пальцы.

Смотрим друг другу в глаза, а я сильнее кулак сжимаю, до хруста, до окаменения мышц и боли в суставах, а потом резко разжал - и судорога облегчения по всему телу. И только мы оба поняли, что это значит.

- Домой поехали. Проспись. Суд днем.


И сейчас, глядя на Беликова, чувствовал, как злорадный триумф растекался по венам, когда он объявил перерыв на четверть часа и удалился на переговоры с адвокатом и обвинителем. Я представлял, как он там орет на них, как брызжет слюной и теребит галстук дрожащими пальцами, как пульсирует жилка у него на лбу. От бессилия. Против умело подтасованных Настей фактов не попрешь. Там все сходится так, как не сошлось бы, будь они правдивыми.

Я выдохнул и в который раз повернулся назад. Искал мелкую взглядом. Должна была быть здесь. Не могла не прийти.

Но не пришла. И не в начале заседания, и не в конце. Внутри все сжалось – значит, хреново ей до сих пор. Представил, как плачет у себя в комнате, и захотелось послать заседание к чертям собачьим, ехать к ней. У меня внутри саднит, место «ампутации» ноет и болит. Мне нужна моя доза ее взгляда, ее голоса. Да просто доза ЕЕ. Утром набирал несколько раз. Еще пьяный, еще в мареве алкоголя и жестокого похмелья – она не отвечала, потом выключила сотовый. Да, мелкая, не хочешь говорить. Болит. Боишься, что будет еще больнее. Или сдачи даешь, так что мне дух вышибает от голоса твоего долбаного автоответчика. От этого проклятого «абонент недоступен».

Я смотрел то на Андрея, то на Карину, которая с кем-то переписывалась в смартфоне, потом снова на дверь, за которой скрылся Беликов. Выходи, тварь, и заканчивай - этот спектакль отыграл ты паршиво, и Оскар на горизонте не маячит.

- Нервничаешь?

Поморщился с раздражением, даже не оборачиваясь и чувствуя, как руки Татьяны обхватили меня сзади за торс. Забыл о ней сегодня. Даже не заметил среди толпы. Да и куда мне, когда трясет с похмелья?

- А мне нужно нервничать?

- Нет, тебе нужно предвкушать победу, а потом знойное солнце и соленое море. Ты уже выбрал, где мы проведем медовый месяц?

Я перехватил ее руки за запястья и сильно сжал. Какой нахрен медовый месяц? Заигралась, что ли? Еще одна претендентка на Оскар?

- А венчание в церкви ты не хочешь?

- Хочу. У меня так много желаний, Максииииим, - прошептала мне на ухо, и я отбросил ее руки.

- Макс! Запомни, для тебя только Макс или Зверь. Как больше нравится. Я не добрая фея, дорогая, я исполняю только одно желание, и то, если оно совпадает с моим. Поэтому все свои желания ты сможешь осуществить уже без меня.

Она обхватила меня за шею, прильнув ко мне сзади всем телом.

- Конечно не фея, ты злой и страшный монстр, который совсем недавно осуществил все мои грязные фантазии, - ее голос звучал хрипловато и с придыханием, я бы мог поклясться, что сучка потекла.

- Грязные? – усмехнулся, к черту сантименты, не то настроение. - Предсказуемые. На один раз. Как подрочить. Может, прокурору в самый раз, а мне скучно до зевоты, - она дернулась, а я сильнее сжал ее запястье, до хруста, - когда мне прострелят обе руки, я буду знать, к кому обратиться за помощью, чтобы спустить, если поблизости не окажется более интересной шлюхи.

- Ублюдок! – зашипела мне в самое ухо, пытаясь вырвать руку.

- О, дааа, детка. Он самый. Вот и познакомились. Хотя бы узнаешь будущего мужа и появится новое желание – бежать до свадьбы.

- Ты пожалеешь!

- Нееет, Танюшааа, жалеть будешь только ты. Но еще совсем не поздно передумать.

- Не дождешься. Я слишком долго к этому шла.

- Главное, чтоб запомнила дорогу обратно, когда будешь бежать без оглядки. Иди, потрахайся с кем-то другим – устрой себе девичник, отметь нашу победу. Цени, какой я добрый.

- Сволочь. Я могу реально передумать. Не зарывайся!

- Не передумаешь – ты ведь так долго к этому шла. А как же грандиозные планы? Доллары в зрачках, горы золота?

Я так и не обернулся к ней, потому что вернулся Беликов. В зале стихли голоса, пока судья зачитывал вердикт с бесстрастным выражением лица, и только мы с Графом понимали, как прокурора сейчас корежит и ломает изнутри, потому что мы уплыли у него сквозь пальцы, а вот он, наоборот, плотно заглатывал наш крючок, и я предвкушал, когда ржавая сталь проткнет его гнилое нутро, и он увязнет по самые яйца в нашей игре. Прокурор еще не знал, что на конце этого крючка его собственная карьера и жизнь.

Я улыбался, глядя на брата – вот и все, Граф. Ты свободен. Андрей подмигнул мне и что-то шепнул на ухо Насте, та усмехнулась и опустила взгляд. Да, эту победу мы с тобой, брат, отработали по полной - и головой, и членом. Каждый в своем направлении. По-семейному, одним и тем же методом, мать вашу, но эффективно.

С бабами все легко. У них решение проблем между ног спрятано, как их собственных, так и наших. Ноги раздвинул, качественно отымел и уже нет проблемы… зато появляются другие. Особенно если отработал на отлично. Повторения хотят.

Я вышел из здания зала суда и выхватил сотовый из кармана, набирая номер мелкой. Она опять не ответила.

К черту. Все, нахрен, к дьяволу. Сел в машину и силой вдавил педаль газа. Я хотел её увидеть. Немедленно.

Завизжали покрышки, а стрелка на спидометре метнулась вправо, вместе с адреналином и бешеным желанием увидеть ее. Просто увидеть. Убедиться, что она в порядке. Нет, ложь. Я хотел увидеть, что ей хреново, как и мне. Увидеть в ее глазах боль и захлебнуться ею снова, смешивая со своей, отбирая себе. Сам дал – сам забрал. Потому что все мое. И ее боль тоже моя. И да – я жить хочу. Разбросать землю в стороны и вылезти из могилы. Мне обещали воздух, и я хочу дышать. Я еду за своим глотком воздуха, и чтоб я сдох, если не надышусь им до безумия. Пусть все горит синим пламенем. Я хочу знать, какой он на вкус - мой персональный воздух, когда я делаю этот вздох самостоятельно и полной грудью, а не украдкой и через респиратор.

 Затормозил у дома Графа, выскочил из машины и рванул в помещение. От предвкушения встречи адреналин завыл громче, оглушительно, вместе с биением сердца. Увидит меня и обнимет. До хруста. Сильно. Как тогда, когда возвращался домой под утро, а она ждала у окна, бросалась навстречу и потом бежала на кухню варить мне кофе. Так и видел перед глазами сверкающие розовые пятки, свою футболку, очертания белых трусиков под хлопком и как эрекция рвет штаны, а я чуть ли не вою, потому что, бл**ь, нельзя. И сейчас я до одури хочу мое «можно». Каждый день хочу, круглыми сутками. Глубоко. Быстро. Долго. Нежно. Грубо. Жестоко. Пошло. Хочу по-всякому. Чтоб моё «можно» шатало от усталости, чтоб голос сорвала.

По лестнице наверх, толкнул дверь и застыл на пороге – пусто. Еще не понимая, взглядом на распахнутые пустые шкафы. На полку у стола – ни одной игрушки. Да, я посылал ей плюшевых медведей несколько раз в год, и я знал, что они все стоят на этой полке у ее кровати.

Развернулся, вышел, оглядываясь по сторонам. Сам не понял, как сгреб за шиворот одного из парней из обслуги:

- Где она?

Он в недоумении, быстро моргая, смотрел мне в глаза.

- Дарина. Где она? – рявкнул так громко, что зазвенели стекла.

- Уехала, где-то полчаса назад.

- Ее машина внизу. Не лги мне, придурок. Она велела мне так сказать? Увидела, что приехал и велела? Отвечай! Где? У Карины в комнате или к Фаине поехала?

- Нет. За ней приехали. Я же говорю – не дома она. Спустилась с чемоданами.

- Кто приехал, мать твою?

- Не знаю. Парень на бордовом кабриолете. Он часто к ней приезжал. Сын Беликова. Худой такой. Высокий.

Я почувствовал, как перед глазами появляется красная пелена. Сын Беликова? Конечно, помню клоуна, которому нос свернул. Как же не помнить?

- С чемоданами, говоришь?

- Да. Она вещи собрала еще утром.

- Куда поехала, знаешь?

- Вы с Андреем Савельевичем поговорите – он знает. Вроде волонтером. Я-то ничего не знаю. Просто слышал, как она с тем говорила… когда он чемоданы помогал спустить.

Помогал, значит? Мои пальцы медленно разжались. Каким, нахрен, волонтером? Куда, бл***ь?

Сам не понял, как несколько раз вмазал в стену над головой парня, и тот дернулся, непроизвольно жмурясь.

Мой сотовый разрывался от беспрерывных звонков. Выматерился, глянув на дисплей и узнав номер Татьяны. Что этой шлюхе еще надо? И почему так не вовремя?!

- Куда волонтером? – все еще удерживая перепуганного паренька.

- Не знаю. Мне не докладывают.

Я уже выходил на улицу, на ходу пикнув сигнализацией. Полчаса, значит? Успею догнать.

Снова зазвонил сотовый. Возвестил об смске. Бросил взгляд на дисплей. Вот сука!

«Сейчас приезжай! Нам надо поговорить! Срочно! Иначе нахрен все договоренности!»

Я сел в машину – вначале придушу эту суку, а потом догоню маленькую ведьму и верну обратно. Волонтером, бл***ь. С тем лохом. Быстро нашла замену, маленькая. Долго не мучилась, да? В голове как выключатель щелкнул. Темно. Сгорели предохранители. Замкнуло. Догоню и нахер оторву башку обоим.

Вот она, цена словам – прошлой ночью подо мной извивалась и стонала, а сегодня уже со своим гребаным Ромео укатила. И картинки в голове одна развратнее и тошнотворнее другой. Как они там… прямо в машине. Как этот лох ее трахает на заднем сиденье. От злости затрещали кости… А вот и оно. То самое дикое чувство, которое, я знал, появится – желание сделать ей больно, и уже физически.

Еще одна смска от Татьяны, и я швырнул сотовый на заднее сиденье. Пусть все компроматы засунет себе в роскошную задницу. Мне похрен. Но где-то там внутри все еще жил голос рассудка – нельзя пока. Нельзя. Будет компромат в руках, тогда и пошлю, а пока нельзя.

Достал сотовый и еще раз набрал мелкую. Прослушал автоответчик и прорычал:

- Найду, и повторишь еще раз о своей гребаной вечной любви. Если сможешь! Лох твой пусть молиться начинает!


ГЛАВА 21. Дарина

В любви всегда кто-то один в конце концов заставляет другого страдать и лишь иногда, очень редко роли меняются.

(с) Франсуаза Саган


И Глеб сдержал слово. Я рассматривала собранный им материал. Везде фото Макса в военной форме. Я совсем не разбираюсь в том, как работают фоторедакторы, но Глеб сказал, что многие фото постановочные и отфотошопленые. Но очень профессионально, и увидеть это не представляется возможным без должной аппаратуры. Там же я увидела Светлану Нестерову с двумя детьми. Сыном и дочкой. По возрасту дети не особо подходили, но Глеб меня уверил, что все это не проблема и документы будут выглядеть так, что не придерёшься. Единственная проблема, которая у меня возникнет – это выезд за пределы города, да так, чтоб Андрей ничего не узнал об этом и не смог помешать.

– Как я это сделаю?

– Есть один человек. Когда-то имел дела с Воронами, работал в одном из ресторанов, но соскочил и занялся другим бизнесом. Сейчас на фуре ездит. Дальнобойщик. Кое-чем приторговывает нелегально. И у него огромные неприятности после того, как товар за спиной у Графа провез. Он между двух огней и собирается удрать. В Дагестан. Чечены вроде как прикроют его зад. Если припугнуть, а я скажу, чем припугнуть, он вас вывезет в своем фургоне.

– Откуда его знаешь? Откуда ты вообще все это знаешь?

– Знаю. Работа у меня такая! Наркоту он возил. Из-за этого в шею его и погнали. А теперь он сильно накосячил. Связался с чеченами. Если Графу это станет известно – не жилец этот Лева.

Я услышала вдруг какой-то звук, похожий на плач, и скрип половиц. Оглянулась назад – никого нет.

– Я тебе потом напишу. Мне отойти надо.

Звук повторился, и я тихонечко вышла в коридор.

Он стоял там в одних трусиках с простыней в руках и смотрел на меня отчаянно-несчастно-виноватыми глазами.

– Я все уберу. Я все вынесу и сам постираю. Я уберу…

Посмотрела на простыню, а она мокрая, и трусики на нем мокрые. Сам дрожит весь. Замерз. И мне вдруг до слез стало его жалко, так жалко, что я ощутила, как сердце зашлось. Присела на корточки перед ним.

– Тебе не надо ничего убирать. И бояться не надо. Никто тебя не накажет. Пойдем, вместе отнесем это в стирку, помоем тебя, и пойдешь спать.

Он не верил, что слышит это, и едва я попыталась взять его за руку, тут же вырвал ее и шарахнулся от меня назад.

– Я больше не буду. Не надо меня наказывать и запирать в темноте. Я не буду писаться. Это случайно и один раз. Я уже давно этого не делал.

О боже! Меня всю затрясло, я резко обняла его за худенькие плечи и повернула к себе.

– Посмотри мне в глаза. Глупости какие. Никто тебя не накажет, никто нигде не закроет. Обещаю. Хочешь, я скажу, где стиральная машинка, и ты сам все отнесешь, а я здесь подожду? Или я сама отнесу, а ты пока помоешься и переоденешься?

Он кивнул, и я забрала у него мокрую простыню, потом кивнула на ванну.

– Иди помойся, закройся шторкой, а я отнесу грязные вещи и принесу тебе чистые трусики и пижамку.

Пошёл к ванной, боязливо на меня оглядываясь. Такой тонкий весь, прозрачный, коленки торчат и косточки позвоночника. И я вдруг ощутила дикую радость, что забрала его к нам домой. Никто его больше не обидит.

– Можешь не закрывать там дверь. Никто не войдет. Снаружи она тоже не закрывается. Если хочешь, забери с собой ключ.

Он таки ключ забрал, а я понесла простыню в стирку, предварительно заглянув в комнату и забрав все белье. От одной мысли, что эта тварь Жанна или кто-то другой наказывали и запирали его за то, что он мочился в кроватку, меня дергало от ярости. Узнаю, кто это делал, сама лично где-то запру без трусов на голом кафеле.

И вспомнила, как сама когда-то спать боялась… как пряталась под кроватью и нож воровала, чтоб если что….


«– Замерзла, мелкая? Давай греться, я чайник поставил.

– Нет, не замерзла, это ты не все детали туалета купил.

Он расхохотался. Во весь голос. Посмотрел на мою грудь, и у меня вся краска к лицу прилила.

– А есть что прятать? – он продолжал смеяться, а я нахмурилась.

– Дурак!

– Да ладно тебе. Не злись, малыш. Кофту набрось и пошли ужинать.

– Меня Даша зовут.

– А мне пофиг, как тебя зовут. Мне так пока что нравится.

– Память плохая, да, Макс? Всех баб «малышами» величаешь, чтоб не перепутать? Не хочу я есть. Спать хочу.

Он усмехнулся и еще раз окинул меня взглядом.

– Иди спи, – кивнул на пустующую комнату, – в той комнате постелено уже. Ты всегда днем спишь?

– Когда получается. Спать же надо.

– А ночью не пробовала? Говорят, помогает.

– Нет. Я не сплю ночью. Никогда.

– У каждого свои тараканы. Иди. Мне пару звонков сделать надо и к вечеру свалить. Сидеть будешь, как мыша, поняла? Вынесешь что-то из квартиры – найду и закопаю живьем.

– Я не воровка.

– Мне плевать, малая. Можешь быть хоть серийной убийцей, но не в этом доме.

Ночью я сквозь сон услышала, как он подошел к комнате и распахнул дверь. Усмехнулся. Я эту усмешку даже спящая различила, скрутилась в клубок в углу комнаты, голову на колени положила. Максим подошёл осторожно, наклонился, намереваясь поднять на руки, чтоб перенести в кровать, а я ему к груди лезвие ножа приставила.

– Не тронь.

Расхохотался и вдавил мою руку с кухонным ножом сильнее.

– Малыш, никогда не бери в руки оружие, если не намерена им воспользоваться. А хотел бы тронуть – давно бы тронул, и ты об этом знаешь.

Да, я знала, нож сама отдала, позволила себя на кровать перенести и укрыть одеялом, а когда свет потушил и уйти захотел, попросила посидеть со мной, пока не усну… И он не ушел. Остался. Просидел со мной до утра».


В ту ночь я Яшу к нам в комнату забрала, постелила на диванчике, отдала ему свой планшет и наушники, чтоб он смотрел мультики, пока не захочет спать.

– Спасибо.

Удержал меня за руку, когда я укрывала его одеялом.

– Вы добрая.

– Нет, я не добрая. Я просто тоже боюсь спать одна. Поэтому предпочту спать с мужчиной в одной комнате.

Он засмеялся и пристроился под одеялом, переводя взгляд на мой планшет.

– А когда папа приедет, вы ему не расскажете, что я такой…

– Какой?

– Что я плохой и …

– Ты не плохой, Яша. Ты очень хороший мальчик. А всякие мелкие казусы у всех бывают.

– Но вы не расскажете?

– Никому не расскажу. Честно-пречестно. А еще я думаю, что пока он вернется, мы вообще забудем про это.


***


Лев Петрович пересчитывал купюры и складывал в коробки из-под чая. Уже долгие годы он хранил деньги именно так. Самое надежное место – это у всех на виду. Он торопился покинуть свое жилище. Скоро за ним придут. Он один из тех, кому удалось сбежать во время кровавой расправы над кавказскими после того, как те перевезли товар в обход Графа и Зверя. Никто не знал, что товар он перевозил. Никто, до недавнего времени. А сейчас надо бежать. Вороны такое не прощают. Если пронюхают, останется Лев Петрович без глаз. Пусть они у него маленькие и некрасивые, но все ж родные. И пока что слепцом становиться он не планировал. Только от одной мысли об этом у него поджимались яйца и тряслись поджилки. Ему надо уносить ноги, пока цел. Он свои деньги получит и может бежать за границу. Чечены обещали убежище за то, что товар провез. У себя спрячут, а там и в более интересные места уехать можно.

Денег ему хватит на несколько жизней. Лучше удрать, чем ждать, пока Вороны к нему в дом нагрянут. Особенно этот… Зверь. Он совсем ненормальный. Лев всегда его боялся. Он сложил вещи в сумку и бросил взгляд на часы. Сделка и обмен товаром состоится через сорок минут, неподалеку отсюда. Так по мелочи он и сам приторговывал. Ничего особенного: гашиш, марихуана, иногда кокс и то редко. Трусливый помощник Левы притащит аванс, и можно уматывать. Чем дальше, тем лучше. Новые документы у него уже есть.

В дверь номера тихо постучали, и Лев насторожился, а потом усмехнулся. Наверное, одна из шлюшек пришла. Подопечная Артура. Он иногда присылал своему кредитору сладких юных малышек. Лева ему за это гашиш привозил израильский. Мелкими дозами. Тот ему и денег, и девочек.

Лев распахнул дверь и чуть не присвистнул, на пороге стояла молодая женщина. Слишком красивая для шлюхи. Утонченная, невероятно привлекательная. Может быть, новенькая?

– Тебя Артур прислал?

Она кивнула, и он тут же затащил ее за порог и захлопнул дверь. Осмотрел с ног до головы. Длинные темно-каштановые волосы ниже плеч, голубые глаза, стройная точеная фигура. Лицо настолько ослепительное, что Льву захотелось зажмуриться. Чертов сутенер, знал, как задобрить. Но где-то в глубине подсознания мелькнула мысль, что он ее уже где-то видел. Он ее знает. Только не мог вспомнить где. Лев протянул руку, чтобы тронуть темные, шелковистые на вид волосы, и она невольно отшатнулась, в эту секунду он заметил кольцо у нее на пальце. В горле моментально пересохло. Дьявол. Вот же черт! Чееееерт! Он видел точно такое же у этого ненормального, у Зверя. Простое золотое кольцо с птицей и цветком в клюве. Лев медленно перевел взгляд на лицо женщины и судорожно сглотнул. Твою ж мать. Провались он к дьяволу, если это не Дарина Воронова, жена Зверя собственной персоной. У него? Какого-то черта, какого-то гребаного дьявола стоит на пороге его номера, и часы на стене словно начали тикать обратным отсчетом до его смерти.

– Ээээ…вы…эээ…у меня? Я не знал. Я… О боже!

– Узнал, да? Вот и хорошо, что узнал. И к черту церемонии. Давай сразу к делу. Когда ты собирался уехать?

– Никуда я не еду, я… Что за странная информация. У меня обыкновенный рейс в Закарпатье.

– Заткнись. Я все знаю. И куда едешь, и почему, и кто товар заберет, и когда. Мне надо на твоем фургоне вместе с детьми в Дагестан выехать. Так, чтоб не знал никто. А ты именно туда и собрался. Мне надо, чтоб ни одна живая душа не узнала, что я уехала.

Лев в ужасе посмотрел на женщину. Да она с ума сошла. Чтобы он вывез ее, а потом без башки остался? Все понимали, что бы случилось, если про это прознает Зверь. Он же с него кожу живьем снимет.

– Не бойся. Никто ничего не пронюхает. Ты можешь мне доверять. Вот, держи.

Она сунула ему в руки сверток. Деньги. Несомненно, деньги. И немалые.

– Аванс. Получишь больше, когда пересечем границу. Не пожалеешь. Обещаю.

И Лев побледнел еще сильнее. Отрицательно качнул головой. А что, если это провокация?

– Я не знаю, о чем вы говорите. Понятия не имею. Я никуда не еду. И никакого товара у меня нет. Вас кто-то ввел в заблуждение.

Голубые глаза молодой женщины потемнели.

– Знаешь. Все ты прекрасно знаешь. И я знаю. Вывези меня отсюда. Никто ничего не пронюхает. Если не вывезешь – я сообщу Воронам, сколько ты провез наркоты и сколько денег за это получил, и тогда ты по-настоящему узнаешь, что такое страх. И не только страх. Ты узнаешь, как пахнет паленным твоя собственная задница!

Лев попятился назад и в нерешительности остановился. Он смотрел на эту женщину, и она пугала его не меньше, чем ее чокнутый муж, которого боялись абсолютно все, даже чечены. Может, она от него убегает. Если тот по следу пойдет и Леву поймает, то это будет самая страшная смерть из всех, что можно себе представить.

– А если я сделаю то, о чем вы просите, ваш муж сдерет с меня кожу живьем.

– Мой муж ничего тебе не сделает, так же, как и мой брат. Но если ты не поможешь мне, то я солью тебя им без сожаления, и сама позабочусь, чтобы с тебя содрали кожу живьем.

Женщина сделала шаг к нему, и Лев почувствовал, как каждый волосок на его теле становится дыбом. В голове нарастала яростная пульсация ужаса.

– Решайся. Либо мы вместе выезжаем отсюда, и я потом отблагодарю тебя, либо по тебе отыграют панихидку через пару дней, а точнее, по тем частям тела, что от тебя останутся. Если вообще что-то останется.

Лев мысленно выругался матом. На кой хрен он задержался? Чертова ведьма вынуждает его идти на преступление, после которого Льва найдут где угодно, даже в Аду. И он прекрасно это понимает, но также боится, что, отказавшись, наживет себе еще больше неприятностей. Откуда она свалилась на его голову. Это ведь кто-то навел. Кто-то из своих, кто знает, что Лев удрать собрался и куда.

– Давай! Думай быстрее! Как ты считаешь, через сколько за тобой придут? Через сколько после того, как я сообщу, что это ты провез наркоту? Ты не успеешь моргнуть, как превратишься в кусок мяса. Разве ты не знаешь, что перед смертью тебя будут пытать? Два дня мне дашь на сборы. Обещаю, что за эти два дня тебя никто не тронет и никто о тебе не узнает.

Черт с ней, с этой сукой. Хочет, чтоб он ее вывез – он вывезет. Надо было записать их разговор, да он не подумал. Записать и потом, если что, мужу ее под нос сунуть, если тот вдруг искать соберется. Дрожащими руками достал мобильный и набрал номер своего помощника.

– Лева это. Ты где? Тормози там. Выезжаю не сегодня, а в четверг. Да! Так вышло. Да плевать мне. Пробей, чтоб менты не дергали. Я в долгу не останусь. И Руслану сообщи, чтоб встречали меня не сегодня, а в четверг ночью.

Он посмотрел на бледную женщину и снова судорожно сглотнул. Такая же ненормальная, как и ее муж. Хотя кто знает, может быть, и правда, надо ей выехать, и Зверь об этом знает. Только Льву от этого не легче. Он теперь точно вне закона будет. Особенно, если она таки от семейки своей удрать решила. Люди Вороновых найдут его в два счета. Поднимут на ноги всех, в том числе и полицию.

– Какие у меня гарантии, что со мной ничего не случится за то, что я вас вывезу?

– Никаких, кроме моего слова и твоей собственной осторожности. Но если спалишься, я за тебя заступлюсь, и в живых останешься, да еще и при деньгах.

– Ладно. В четверг встретимся. Только не здесь. На окружной ждать вас буду. На попутках добирайтесь. Возле заправки красной с белым стоять буду час. Если не появитесь, уеду.

– Появлюсь. Но если не появишься ты – я сделаю все, чтоб тебя похоронили, – ее ангельское личико при этом не выражало ни одной отрицательной эмоции, – на какой-нибудь свалке. Слышал о страшной смерти дочери макаронника? Ты можешь узнать на личном опыте, каково это – сдохнуть живьем в ящике под землей.


ГЛАВА 22. Андрей


– Ты держись, Макс. Я уже Фаину набрал, едут нам навстречу на неотложке.

Чувствуя, как тяжелеют веки, я смотрел на Андрея, а потом, собравшись с силами, тихо спросил:

– Какого хрена не пристрелил меня там или не бросил, а, Граф?

Увидел, как он сжал челюсти, глядя в лобовое стекло, а потом повернулся ко мне и посмотрел в глаза:

– Ты – мой брат. Братьев не бросают.

(с) У. Соболева. Реквием. Черные Вороны


Я отключил очередной звонок и нервно хлебнул коньяк. Еще один квест, который мне подсунул Макс. Чтоб его. Неожиданный, такой гадский квест без всяких подсказок, шансов и попыток. Я ощущал себя тупицей, младенцем, который тыкается и не поймёт, какого черта происходит вокруг. И все это вершина. Задницей чувствую, просто вершина огромного айсберга, который может потопить всех нас. Когда-то это уже было. Нечто похожее, когда мы подсунули Ахмеду левую компанию с похожим названием. В тот раз все понарошку, а в этот все по-настоящему. Компания продана, и едва я это понял, как меня током прострелило.

Притом ладно б сам мне сказал, предупредил, но нееет. Куда там. Сделал и свалил, оставил самого расхлебывать все это дерьмо.

Ощутил себя полным идиотом. Мне сверху позвонили и спросили, с каких пор за моей спиной начали наркоту и стволы провозить, или у меня теперь новая политика. Зарецкий, сука, звонил. Лично. В нашу последнюю встречу я отказался работать с ним, а теперь он был дьявольски зол, что я работаю с кем-то другим. И пронюхал, падаль, раньше, чем я узнал. Опасная, скользкая тварь, способная на что угодно, лишь бы свое получить. Когда-то отец предупреждал меня, чтоб я держался от него подальше.

«Осторожен будь, сын. Эта падла по головам пойдет ради своей цели и бабла. У него знакомств много, еще когда Союз не развалился, он в Грозном торчал, дела там какие-то вертел, поставки налаживал. Перед войной еще. А потом, как все там завертелось, вроде как не при делах был… но у меня сведения есть, что у него там связи остались».

Мои люди бросились все проверять, там документы в норме, все те же шестьдесят процентов, только в этот раз и счета, и обороты денег, и документация настоящие. Я несколько раз проверил. Потому что понять не мог, что это на самом деле происходит. Что мне не мерещатся автографы брата, которые он щедро напихал на каждой странице договора.

Я в очередной раз все же верил, что Макс не мог. Что это какая-то очередная фикция, что слово отца, его дело имело значение для нас обоих. Так лицемерить нельзя. Я же видел, как все это было важно для нас обоих такое долгое время.

И еще один тяжелый период. Период полного непонимания и отчуждения между нами. Вроде только семью собрали из ошметков, зажили нормально, Даша в себя пришла, а она, эта семья, оказывается, держалась на честном слове.

Да даже не на слове, а на самой Даше и держалась. После того, как шанс Максу второй дала, переступила через все, перепрыгнула через пропасть к нему навстречу. Вспомнил, как впервые ее увидел… Рядом с ним. Даже сестру свою я узнал благодаря этому засранцу.


«– На ноги поднимусь и отдам все долги. Много их скопилось. Вокруг Ворона хватает шакалов.

Я смотрел на его бледное лицо, на перевязанную голову и синяки под глазами и думал о том, что вот этот человек, которого я считал врагом еще вчера – мой брат.

– Просьба у меня к тебе, Андрей. Я сейчас не один живу, а с девчонкой. Ты не подумай ничего – она мелкая. Чуть старше твоей дочери. Съезди к ней, пообщайся. Заодно пусть за ней присмотрят. Одна она там.

– Это случаем не то голубоглазое чудо, которое сидит в коридоре? Она уже весь медперсонал успела на уши поставить. Макса все ищет… Смотри, под статью не попади, братец. Кто она тебе?

– Мне – никто. Зелень люблю только в денежном эквиваленте. А тебе сестра, – посмотрел мне в глаза, – Дарина. Отец не сказал, что у тебя родня есть? Он знал. Девчонка одна осталась. За мной увязалась после очередного рейда по лабиринтам твоей биографии.

Я рывком сел на кровати, чуть подавшись вперед:

– Моя мать умерла до того, как твоя Дарина свет увидела. Так что в лабиринте ты, по ходу, немного заблудился.

Он мне тогда еще раз под дых поддал. Ощутимо болезненно. Если б не ранение, я б вернул и челюсть свернул.

– Не умерла она. Некоторые хотели, чтоб ты в это поверил. Чтоб не искал. Есть у меня настоящее свидетельство о твоем рождении. Другая у тебя мать была. Когда наш отец забрал тебя, она запила сильно, сошлась с козлом одним, родила ему троих. Умерла всего пару лет назад. Светлана Ильина ее звали. Двое братьев твоих потерялись по интернатам, а младшая дома пряталась. Из детдома сбегала постоянно. Папаша её, сожитель матери твоей, избивал девчонку, алкаш гребаный. Я ее с собой забрал. У меня уже пару недель живет.

Я побледнел. Сам ощутил, как вся кровь от лица отхлынула. И в этот момент распахнулась дверь, и уже через секунду я увидел, как в перебинтованного Зверя вцепились чьи-то пальцы. Худенькая темноволосая девочка, как вихрь, ворвалась в палату вместе с кем-то еще и бросилась к нему, всхлипывая и обнимая за шею.

Она ничего не говорила, только мокрой щекой прислонилась к колючей щеке Зверя. А он здоровой рукой прижал её к себе».


Уже тогда я увидел этот блеск в ее глазах. Вот эту фанатичную преданность до сумасшествия. После смерти отца я вел записи. Записывал свои мысли, чувства, иногда наговаривал аудио, но чаще садился перед пустым экраном и закрывал глаза, а когда открывал – передо мной текст, набранный вслепую. Сохранял в своей папке, спрятанной под паролем. Когда Даша пришла ко мне просить и умолять, я еще не знал, как поступлю. Меня разрывало на части от понимания, что под ударом вся семья, и в тоже время я ощущал каким-то десятым чувством, что Макс в опасности, что он вляпался в какое-то очередное дерьмо «я все сам» и теперь не может оттуда вырваться. Потому что «сам» далеко не всегда работает.

Я мог все решить радикально. Мог заплатить нужным людям, разоблачить подделку документов и арестовать Богдана Нестерова. Привезти насильно домой и уже на месте разбираться – какого хрена происходит. Я даже связался со своим знакомым из спецслужб. Когда-то нас свела Настя. Тому нужна была кое-какая услуга. Салтыков Виктор Иванович. Известный и уважаемый человек. Мы встретились на нейтральной территории.

– Здесь все не так просто, Андрей Савелич. У вас сейчас большие проблемы. Вас пробивают высшие структуры и ищут к чему придраться. Один неверный шаг, и найдут. Кто-то очень заинтересован вас либо ликвидировать, либо заставить плясать под свою дудку. И мой вам совет – не давайте врагам козыри в руки. Отбытие в военную часть под чужими документами может быть растолковано, как попытка террористического акта. Особенно с учетом того, что вашими линиями осуществились две перевозки незаконного товара. Это может окончиться очень плохо для вашего брата.

– Я вас понял, Виктор Иванович. Спасибо за информацию.

Нажал мышкой на одну из папок с названием «недоверие». Я придумывал им названия. Потом мог долго не перечитывать, некоторые не трогал совсем. Особенно те, где писал отцу. Налил еще одну порцию коньяка и погрузился в это недоверие… Погрузился в собственное противоречие. И я не знал, с каким самим собой я согласен больше.


«….Только Дарина, собрав в кулак последние силы и пройдя через разочарование и отчаяние, смогла поверить Максу опять. Этих двоих связывает что-то вне человеческого понимания. Их чувства нельзя назвать любовью. Скорее, зависимостью неизлечимой. Полное растворение друг в друге – никто из них собой уже не был. Часть каждого вросла в нутро другого так, что не выжить уже друг без друга. Я это в больнице понял, после того, как Дарину увидел. Примчалась к нему, сердцем почувствовала, что случилось что-то, все вдруг неважным стало, чувства оголились, и наружу вырвалось лишь настоящее – полное осознание того, что не отдаст его никому, даже из лап смерти вырвет. Решила все для себя. Что он ее, а она его. Никакая жестокость, никакие унижения и разочарования не смогли убить эту абсолютную и бескомпромиссную готовность быть с ним. Рядом. Всегда и при любых обстоятельствах. Кто-то назовет это слабостью, кто-то смирением, найдутся и те, кто злорадно назовет Дарину дурой, потерявшей последнюю гордость. Только книги пишут и кино снимают именно о такой любви. О ней мечтают по ночам наивные молоденькие девочки, не понимая, какая она на самом деле страшная. Своей силой, для которой грань между добром и злом давно исчезла. Она неподвластна им самим, и в один момент из счастья может превратиться в проклятие. Они нашли в себе силы вернуться друг к другу. Начать жить заново. Да. Заново. Потому что в ту ночь они умерли, оба. Не мне их судить. Каждому из нас суждено прожить только одну жизнь, другой не будет, поэтому и выбирать тоже только нам, как и отвечать потом за этот выбор.

Стало немного легче, когда увидел, что сестра улыбается. Как смотрит на ребенка, светясь от счастья, даже Макс преобразился, появилось в нем то, чего раньше не было – готовность не только брать, но и отдавать. Каждый раз, корда смотрел на племянницу, в душе нежность разливалась вперемешку с горьким сожалением, ведь рождение своей дочери мне увидеть не удалось. Потерял много, не вернешь уже, потому и признал их право на это счастье.

Только лукавить не стану – не скажу, что рад за Дарину. Потому что отрицания во мне больше, чем радости. Опасения, что повторится все это. Такие, как Максим, не меняются, и я, в отличие от Дарины, верить ему пока не мог. Остался тот самый осадок на душе, горький и тяжелый, которым так щедро одаривает разочарование.

Мы продолжали общаться, собираться в честь семейных праздников, вели общие дела, но время беззаботных шуток, счастливых взглядов и ощущение единого целого прошло. Молчание становилось неловким, слова – взвешенными, прощания – сдержанными. Мы не возвели вокруг себя стены, слишком многое нас связывало, только в отношениях появилась натянутость, когда, находясь с человеком в одном помещении более нескольких часов, чувствуешь, что лучшим выходом будет – разойтись каждый в свою сторону, чтобы не позволить нарастающему напряжению разрушить остатки былого единства.

Можно простить друг другу все, только простить – не значит забыть. И я пока не готов был забывать. Понял, пытался принять, но забыть – нет. Не удастся. Время покажет, как мы будем с этим справляться. Каждый в себя приходит по-своему, как и смысл жизни обретает свой. И если для кого-то из нас он состоял в любви, то для меня превратился в месть. Ахмеду. Рациональную, продуманную и просчитанную. И старая как мир поговорка о блюде, которое нужно подавать холодным, зазвучала для меня по-особому. Кажется, я даже почувствовал, каким неповторимым является этот вкус – вкус мести. Остро-пикантный, с горьковатым послевкусием разрушенных судеб.»


Я молча смотрел на яркие блики от огня в камине. Они бросали причудливые тени на стену и пол. За окном все еще бушевал ураган. Дождь, гроза. Как будто сама природа бесновалась вместе со мной.

Можно простить друг другу все, только простить – не значит забыть. И я пока не готов был забывать. Понял, пытался принять, но забыть – нет.

Эта фраза вертелась у меня в голове снова и снова.


Минуты, часы, дни… а легче не становилось. Наоборот, что-то внутри обрывалось все больше и больше. Откалывалось осколок за осколком. И не собрать нам себя в целое. Все слишком изменилось. Но пока что я готов защищать брата до последнего. Я не собирался от него отказываться. И так бы поступил наш отец. Он бы не бросил сына, несмотря ни на что.

А я… плевать, что я ослеплен яростью, которая душит меня вот уже несколько недель. Неконтролируемая черная ярость и злость. Все смешалось. Я не мог поверить, что Макс пошел на это, и в тот же момент понимал, что именно он способен принимать самые радикальные решения и плевать на мнение окружающих. Одна часть не верила, что предательство возможно, а другая упивалась триумфом… она выла и орала… и насмехалась надо мной. Подсовывала мне примеры из прошлого, где мой брат подставлял не только меня, а и многих других, где рыл под меня яму, где собирался свергнуть и уничтожить нашего отца.

Разве так не бывает, когда человек получает слишком много доверия и предает. По сути я отдал ему все. Свою сестру, власть, в надежде, что Максим единственный, кто сможет достойно управлять компанией вместо меня, пока я занимаюсь другими делами, а тот воспользовался моментом и разрушил все, что мы создали с отцом? Черт, нет! Я не хотел об этом думать! Но эти мысли сами лезли мне в голову. Но что оставалось очевидным – семью этот упрямый осел все же развалил. Вначале свою, а теперь…теперь, мне кажется, разваливается и все остальное.

Иногда приходила в голову безумная мысль – отказаться от него. Срезать нарыв болезненно и быстро и избавить всех от Зверя. Всех. Пусть это больно… вашу мать, как же больно. Другая часть разрывалась на куски, особенно когда я видел, насколько страдает Даша. Ощущал физически ее боль и отчаяние.

А в голове пульсирует «Ты – мой брат! Братьев не бросают!».


«– Зверь, живой?

Бежал к нему, пригибаясь под пулями, прячась за столбы.

– Живой, – крикнул он и посмотрел на рану в ноге, – если до больнички доберусь в ближайший час.

– Где твоя пушка?

– Выронил, когда плечо зацепило.

Я швырнул ему пистолет

– Давай! Прикрой! Будем уходить!

Макс «снял» одного из итальянцев, который целился в нас из-за рухнувшей панели, пока я пробирался к нему под пулями. На какие-то доли секунд я подумал о том, что если сейчас Макс нажмет на курок, то никто не узнает, что это он меня замочил. Но я почему-то был уверен, что он этого не сделает.

Я рывком поднял его с пола, Макс застонал от боли в ноге и грязно выругался сквозь зубы.

– Уходим. Спина к спине. Я тащу – ты отстреливаешься. Машины прямо у входа.

– Всех наших порешили, – простонал Макс, с трудом передвигая ногу и сканируя помещение. Я остановился. Несколько выстрелов. Моих. Его. Итальяшки полегли на цементированный пол, и под ними растекались лужи крови.

– Я посчитал, там человек пять осталось, рассыпались, твари, или у окон пасут – будут стрелять, когда выйдем.

– Б***ь! Суки! Уехать не дадут.

– У меня пару «цитрусовых» в кармане. Так что…

Макс усмехнулся в голос.

– Цитрусовые – это тема!

– А то.

Я вытащил его на улицу, и мы, прислонившись к стене, тяжело дыша, осмотрелись по сторонам.

– Ублюдки! Всех положили, – с яростью сказал я, – ну что, готов к последнему рывку, Зверь?

– Давай, – Зверь посмотрел мне в глаза. Секунды, за которые вдруг пронеслось в голове, что все могло быть иначе, если бы… он закашлялся и сказал, что ему хочется закурить, а потом добавил:

– Швыряй и погнали.

Я бросил одну за другой гранаты-«лимонки» в здание и, схватив Зверя, снова потащил к машине. Раздались несколько взрывов, а мы уже сорвались с места на тачке кого-то из наших, визжа покрышками, виляя на поворотах.

– Ты держись, Макс. Я уже Фаину набрал, едут нам навстречу на неотложке.

Он смотрел на меня из-под прикрытых век, а потом, словно собравшись с силами, тихо спросил:

– Какого хрена не пристрелил меня там или не бросил, а, Граф?

Я сжал челюсти, глядя в лобовое стекло, а потом повернулся к нему и посмотрел в глаза:

– Ты – мой брат. Братьев не бросают!»


Тихо приоткрылась дверь, и я резко обернулся. В проеме стояла Карина. Бледная и взволнованная. По ее щекам катились слезы.

– Что случилось. Ты чего?

Каждый раз, когда ее слезы видел, колотить начинало самого, возвращался в те проклятые дни, когда ни черта не мог сделать и не мог остановить этот поток отчаяния. Так и хотелось вместо Лены… Чтоб только слезы дочери не видеть.

Когда-то Лексе об этом говорил, она меня сильно к себе прижимала и шептала:

«Сумасшедший… меня бы не было, сына нашего не было… нет… нельзя было тебе. На тебя у Бога другие планы были».

Я иногда думаю, если б не моя девочка, я бы так и не познал окончательно всего смысла этой жизни. Карина подошла ко мне, кусая губы, вся в нерешительности, испуганная и такая несчастная.

– Даша исчезла. Я боялась говорить. Я… не хотела, но она исчезла, и я не знаю, где она. На звонки не отвечает. Днем ездила туда, а там нет никого. И Таи нет. Пусто в доме.

Судорожно всхлипнула, глядя мне в глаза и видя, что я пока ничего понять не могу.

– Я там вот что нашла… Пап, не могла раньше. Не могла… А потом так страшно стало вдруг. Страшно, что с ней случится что-то, и стыдно, что тебе не сказала.

Протянула мне бумагу и тяжело вздохнула. Я стиснул челюсти и осторожно, как будто ядовитую змею, взял из ее рук записку. Они оба нанялись мне писульки писать. Ставить перед фактом. Муж и жена – одна гребаная Сатана.


«Андрей, прости. Я не могла иначе. Я должна попытаться забрать его оттуда, и никто кроме меня и детей этого не сделает. Он просто заблудился, потерялся, сбился с пути. Я знаю, что смогу его вернуть, а ты, пожалуйста, не думай о нем плохо. Постарайся. Мы с Таей и с Яшей поедем его возвращать домой. Я не вижу иного пути. Не ищи меня, не мешай, пожалуйста. Я справлюсь. Он меня послушает».


Да, конечно, послушает. Именно поэтому он под видом наемного солдата отправился в какую-то задницу мира, чтоб ты его нашла и вернула обратно, пока он преданно служит Отчизне с парой лимонов зелени от продажи компании. И я все еще не знаю, кому он ее продал. Все через офшоры и подставных лиц. Никак не выйду на владельца! И мне, кроме всего этого, не хватало искать сестру с детьми в Дагестане. Чтоб скучно не было совсем.

– Почему ты сразу не сказала?

– Не знаю… хотела, чтоб у нее все получилось.

Женская солидарность рулит и выруливает уже с этого возраста. Так, ладно. Надо успокоиться и подумать, как быстрее вернуть эту сумасшедшую домой. Тоже мне, жена декабриста. В часть она поедет мужа возвращать.

– Иди к себе. Мне надо со всем этим разобраться.

У меня не было сил сейчас ни на злость, ни на что. И даже на слезы ее не было сил.

– Пап…

– К себе идти, я прошу тебя!

– Прости меня… я не знаю, почему не сказала. Все плохо, да? Плохо?

– Милая, просто иди ляг, я со всем разберусь, но мне для этого надо побыть одному, мне надо собраться с мыслями, сделать нужные звонки.

Когда она вышла, я схватил сотовый и набрал Изгоя.

– Прости, что ночью. Срочно надо выехать в Дагестан. Дашка сбежала с детьми Макса искать. Я, конечно, сейчас всех на уши поставлю, но ты на всякий случай отправляйся в часть. Она, скорее всего, прямо туда едет. Возьми мой транспорт, чтоб быстрее, и жди ее там, не дай засветиться в части. Мне все это не нравится.

– Черт! Как она это сделала, ее ж ведут постоянно.

– Не знаю. Какая-то мразь помогла.

– На чем она могла уехать?

– Проверять будем все поезда, автобусы, самолеты. Я сейчас подниму на хрен всех. Но… мне кажется, мы ее так просто не найдем. Она хитрая и наверняка позаботилась, чтоб ее так быстро не остановили. Я, конечно, готов свернуть башку Зверю, но он будет прав, если свернет башку мне за то, что я дал ей уехать.

– Хорошо. Я тебя понял. Я вылетаю в Дагестан. Будь со мной на связи. Если найдешь ее раньше – дай знать. И не переживай, там спокойно. А к границе она не поедет.

Я постукивал пальцами по столешнице. Кто? Кто мог ей сказать о том, что мы нашли Максима? Кто знал из тех, кто с ней в контакте, и когда могли контактировать? Перебирал в голове каждого, с кем общалась Даша.

Ослепило молниеносно, как затылок прострелило. Через час я уже придавил его к столу и навис над ним в диком желании размозжить его башку о столешницу. Чертов хлюпик, математишка, лузер очкастый.

– Какого хрена, а? Айтишник? Какого хрена ты влез? Кто тебе платит? Кто нанял? Как давно? Я ж с тебя всю душу вытрясу!

Глеб дергался подо мной и пытался меня сбросить с себя, но я сдавил его горло изо всех сил. Гаденыш, столько времени рядом и сукой оказался. На кого только работает, гнида?

– Я тебе кадык выдеру лично, если не скажешь, какая мразь тебя подкупила?

– Никтоооо… я сам… сам… Только она может… а вы – нет… А ей это надо! Без него сдохнет… ты не видишь? Сдохнет онаааа….

Красный весь, задыхается, все еще вырваться пытается.

– А тебе какое дело? Ты что, ангелом хранителем заделался? М? Чего лезешь не в свое дело? За моей спиной?

Я приподнял его и ударил о стол, чувствуя, как разрывает от ярости, как трясет всего от едкого желания размозжить башку. А я его еще к семье подпустил, в дом к себе приглашал, Карина с ним, уродом, в кафе ходила и звала ее комп настраивать.

– И мое… дело… мое…

– Что? Что ты сказал?

Какое там его дело? Членом семьи себя вообразил. На хрен вышвырну на улицу.

– Она, – сипло, дергаясь, схватив меня сильно за руку, – сестра моя!


КОНЕЦ 7 ЧАСТИ

Весна 2019 год

Харьков


Продолжение следует в 8 части серии Черные вороны 8. Темнота



home | my bookshelf | | Черные вороны. Обрыв |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу