Book: 1000 не одна ложь



1000 не одна ложь

Ульяна Соболева

1000 Не одна ложь. Книга 3

ГЛАВА 1

Я смотрела в иллюминатор самолета и не верила, что это происходит на самом деле. Что я возвращаюсь к себе на родину. Что сейчас взревет мотор и огромная железная птица оторвется от земли и взмоет ввысь, чтобы увезти меня далеко от кошмаров и боли… Только вряд ли я смогу оставить ее здесь, она теперь живет внутри меня и обгладывает мне кости ежедневно, как голодная, обезумевшая тварь, у которой нет чувства жалости.

Когда-то это была самая заветная мечта для меня, самая невыносимо прекрасная — вернуться домой… но жизнь настолько меняет людей, настолько выворачивает их ценности и представления о счастье, что лишь за несколько месяцев можно стать совершенно другим человеком… И я уже больше не маленькая Настя, которую выкрали из родного дома, которая верила в справедливость, искала доброе в людях и умела прощать себя и других.

Ее не стало. Она умерла где-то в песках Долины смерти. И я точно знала, в какой день и час ее сердце перестало биться. Разве она могла себе представить, что ее пытка лишь началась и не будет ей ни края, ни конца.

Дышать она перестала, когда отдала тело Аднана его родне, когда выпустила из скрюченных пальцев деревянный ящик, ломая ногти и загоняя под них занозы. Уже тогда она умирала… держали от последней точки невозврата только слова ведьмы о ребенке. Не давали сойти с ума окончательно и потерять человеческий облик. Хотя назвать меня человеком в те дни было невозможно. Я, скорее, походила на какую-то тень. Она передвигалась, что-то ела, потому что старуха заставляла и ходила по пятам с тарелкой и ложкой. Несколько месяцев непрекращающейся агонии и боли, несколько месяцев жажды встречи со смертью под неусыпным контролем Джабиры, которая не собиралась ей меня отдавать.

— Он бы не позволил тебе умереть. Не затем вытягивал тебя с того света, чтоб ты дитя его загубила. Скоро первые толчки почувствуешь. Душу его и сердце внутри себя. Чудо в тебе живет самое необыкновенное из происходящего на земле… Старая Джабира многое бы отдала, чтобы хоть раз узнать самой, что такое быть матерью. Но Аллах наказал ее и не дал детей. Слишком много плохого сделала старая ведьма.

Только это и спасало. Мысли о малыше у меня под сердцем. Руки к животу приложу, глаза закрою и думаю о том, как он на Аднана похож будет, о том, что его отец гордился бы его рождением… А потом вспоминала, что теперь никому не нужен этот ребенок и я… Но как же все-таки я ошибалась. Наивная, совсем забыла, с кем имею дело и что такое семья ибн Кадиров.

Они приехали поздно вечером. Его братья. Ворвались в лагерь, разбитый Рифатом и его людьми, как к себе домой. Как будто теперь им было позволено все. Джабира тут же затолкала меня в пещеру и спрятала за сундуком, задернув своеобразную шторку.

— Не высовывайся. Эти шакалы не просто так сюда приехали. Чую — беду принесли.

Она никогда не ошибалась. Я ей верила и сама знала, кто такие братья Аднана. С одним из них мне уже пришлось столкнуться.

— Мы приехали забрать то, что нам причитается после смерти нашего брата.

— Забирайте все, что посчитаете нужным. Только здесь ничего нет. Все было в деревне и в Каире. — послышался голос Рифата.

— Не лги нам. Здесь его снаряжение и оружие.

— И скакун, который стоил целое состояние.

— Коня Аднана уже забрал себе господин Селим.

— Разве? Здесь есть еще один конь, и он породистей и лучше того коня. Где ты его прячешь, Рифат?

— Здесь больше нет ничего, что принадлежало бы Аднану.

— А белая лошадь?

— Белую лошадь подарили.

Раздался хохот, от которого у меня по телу поползли мурашки.

— Кому подарили? Шармуте? Русской сучке, которую мой брат нагло притащил в дом отца? Кстати, где она? Ее я тоже заберу. Разве она не вещь моего брата?

— Альшита была его невестой.

— Пыф, невестой. Не было даже обряда обручения, и она все еще не приняла ислам, а значит, она вещь, принадлежащая ибн Кадирам. Давай, выводи к нам девку.

— Эй, Раис, а не жирно ли тебе и шлюху белобрысую, и лошадь?

— А что такое?

— Выбирай или то, или другое.

От ужаса у меня все внутри похолодело, и я закрыла рот обеими руками, чтобы не застонать.

— Чего это я должен выбирать? Ты себе золото взял. Эй, Рифат, где девка? Давай, тащи ее сюда, посмотрим на игрушку нашего братца, пощупаем, понюхаем, что особенного было в этой сучке.

Сердце бешено колотилось и казалось разорвет мне горло. И бежать некуда. Из пещеры только один выход. Да если и сбегу — в пустыне в сезон бурь не выживу. Тяжело дыша, прижала руку к уже слегка набухшему животу, стараясь хоть немного успокоиться. Неужели Рифат отдаст? Неужели…

— Забирай коня и уезжай, Раис, и ты, Селим. Мне больше нечего вам отдать.

— Девку веди. Хватит шутить, Рифат. Мы сюда не просто так ехали. Или хочешь неприятностей? Защиты у тебя больше нет, и армия твоя оскудела. Может, и ты ради шлюхи русской своих людей в песок уложишь? Как наш братец?

— Нет здесь никакой русской шлюхи. Есть моя невеста, ислам она уже приняла и завтра женой мне станет. Икрам подтвердит.

— Что за… — усмехнулся, — ты шутишь, Рифат? Или что это за бред ты несешь?

— Не шучу. Я собрался жениться на этой женщине, и свадьба состоится завтра. Вы можете на ней присутствовать. Простите, пригласить не успел.

— Издеваешься над нами? Слышишь, Селим, жениться он на русской надумал. А мы, Рифат, сейчас ее с собой увезем. Ведь пока не жена она тебе, так что все по-честному. А ты на другой женись, или девок Аднана не осталось больше, чтоб объедки подобрать?

Я увидела, как Джабира напряглась, и поняла почему — провоцируют братья Рифата, сейчас, и правда, может драка начаться.

— Я бы, может, и отдал, только не могу. Ребенка моего носит под сердцем. Зачем вам брюхатая? Да и не по совести это — у собрата женщину уводить, своей же веры и ему принадлежащую.

— Ишь… когда только успел. Тело брата еще не остыло, а она ноги раздвинула?

— Понимаю горечь вашей утраты… но попросил бы уважения к своей женщине. Рано или поздно вам понадобятся люди, а у меня они есть в моей деревне. Зачем дружбу портить, Раис?

Воцарилась тишина на какое-то время, а я ощутила, как на глаза навернулись слезы. То ли от страха, то ли от облегчения… Но расслабляться еще рано, пока эти твари здесь.

— Коня можете взять. Моей жене не нужны подарки от других мужчин. Я сам в состоянии купить ей другого скакуна. Шамаль, выведи к ним Снега.

Я сильно зажмурилась… отдавать коня не хотелось до боли в груди. Я любила его, я привязалась к нему, и это был подарок от Аднана.

— Молчи, — скомандовала Джабира. — Пусть забирают, что хотят, и уходят. Только бы бойню не развязали. Не выстоит Рифат. Людей мало у него.

Они ускакали через несколько часов, после того, как поужинали с Рифатом и забрали все, что принадлежало Аднану, с собой. Унесли даже его перевязь и нож, лежащие в пещере. Я смотрела на Джабиру, а она на меня, а потом помогла мне подняться с пола и вывела наружу, чтобы воздуха глотнула свежего, чтобы слезы ветер высушил.

А потом Джабира нас оставила с ним наедине.

Мы редко говорили раньше. Только те пару раз, когда были вынуждены, и все. И сейчас я не знала, что именно сказать… только тихо прошептала:

— Спасибо.

— Тут одним спасибо не отделаешься. Они завтра кого-то из своих сюда пришлют или сами приедут.

Повернулся ко мне, открывая лицо и сверкая черными глазами.

— И… и что делать? — я руки сильно сжала до боли в ладонях и пальцах.

— Свадьбу играть.

Угрюмо сказал он.

— Или бежать… но если поймут, что солгал, догонят и себе заберут. Что ждет тогда тебя, сказать не могу… но, скорее всего, позор и потеря младенца. Насильничать они вместе любят.

Отвернулся к костру и протянул к языкам пламени смуглые руки.

— Веру менять не заставлю и ни к чему принуждать не стану. Клятву я дал Аднану, что защищу тебя даже ценой своей жизни. Настал момент выполнять ее. Иначе мне никак тебя не спасти. Жизни тебе не дадут ни они, ни вся семья Аднана. Их матери со свету тебя сжить еще тогда были готовы. Неизвестно, кто яд подсыпал.

Я не знала, что ответить… во мне еще жило то самое равнодушие к собственной судьбе, к собственной жизни. Я не цеплялась за нее изо всех сил и иногда все так же до дикости желала уйти вслед за Аднаном к тем самым миражам. Только Джабира и встряхивала. Только она и держала меня на поверхности, не давая утонуть в черноте, которая заволокла все мои мысли после гибели Аднана.

— Я не настаиваю. Подумай. Время до утра у тебя есть… если не решишься, буду решать, где тебя прятать.

Он ушел к своим воинам под навесы, а я перевела взгляд на огонь, глядя, как он пожирает ветки, как беснуются ярко-оранжевые языки, сплетаясь друг с другом, и превращают в пепел дрова. Вот так и у меня внутри один лишь пепел остался. Хочется развеяться по воздуху и исчезнуть.

— Соглашайся, Альшита. Нет у тебя иного пути ребенка спасти и самой выжить. Растерзают тебя братья. Насиловать по очереди будут, пока ребенка не выкинешь, а потом отправят в одну из своих деревень на потеху своим людям.

Старая ведьма подошла к костру и воткнула рядом с ним палки с разветвленными концами.

— Не знаю, на что решаться… не знаю, Джабира. Не хочу ничего. Только уснуть. Чтоб ненадолго не болело.

— Очнись. Жизнь продолжается. В тебе и вокруг тебя.

— Нет больше жизни. Есть выживание и эфемерное чувство долга, которое ты пытаешься во мне разбудить… а его нет. Понимаешь? Ничего вокруг нет. Пусто вокруг меня и вот здесь, — ладонь к груди прижала, — пусто и бессмысленно.

Я не хотела соглашаться, не хотела предавать Аднана этим согласием. Пусть спрячут меня где-то, а не смогут, значит такова судьба моя и я сама себе перережу горло. Я смогу.

— Отвезу тебя в Каир, а потом вернусь — отрежу ублюдку яйца, чтоб не смел зариться на то, что принадлежит мне.

— А если он тебя убьет?

Спросила неожиданно, скорее, подумала вслух, и Аднан вдруг оторвал меня от своей груди, внимательно всматриваясь в мои глаза.

— И что? Разве не этого ты хочешь? Или боишься, что, когда меня не станет, твоя участь окажется еще более незавидной, чем со мной?

Несмотря на слова, которые он говорил, его пальцы продолжали перебирать мои волосы, словно жили отдельной жизнью от этих пронзительно ярких глаз, выражения которых я начала бояться.

— А может быть еще хуже?

Теперь взгляд стал невыносимо острым, словно резал меня на куски.

— Может… Как здесь рядом со мной, так и не здесь. Но я бы не хотел, чтоб ты об этом узнала, Альшита.

— Почему? Разве тебе не все равно, как умрет грязная, русская шармута?

Он прищурился и склонил голову к плечу, всматриваясь в мое лицо, словно считывая с него нечто неподвластное мне самой.

— Не все равно… — костяшки пальцев прошлись по моей щеке очень мягко, — ты не умрешь, пока я не позволю тебе умереть. И ты… ты не шармута.

Убрал прядь волос с моего лица назад, приглаживая волосы большой, широкой ладонью, на запястье звякнули металлические символы, которые наверняка что-то означали.

— А кто я?

— Моя женщина…"

Ничья я теперь… никому не принадлежу, и в эту секунду почувствовала, как в живот изнутри что-то толкнулось, нежно перекатываясь и щекоча, как крылышками маленькой птички. Я невольно прижала туда руку и ощутила, как ребенок толкнулся еще раз.

"— Я никогда не лгу, Альшита. У меня достаточно власти в руках, чтобы позволить себе всегда говорить правду.

Я приподнялась на локте и слегка покраснела, когда его взгляд вспыхнул, опустившись к моей груди.

— Я стану твоей женщиной по-настоящему.

И он опрокинул меня навзничь на шкуры, глядя мне в глаза своими безумно красивыми зелеными омутами.

— Я клянусь, что ты никогда об этом не пожалеешь… Поженимся и поедем в Россию, Настя. Знакомиться с твоими родителями…

Я вскинула руки и рывком прижалась к его груди. Неожиданно для себя расплакалась, а он засмеялся.

— Я счастлив, ледяная девочка. О, Аллах свидетель — еще никогда в жизни я не был так счастлив.

А утром он одевался на эту самую вылазку, и я снова ощутила прилив дикого ужаса от предстоящего расставания. Поправляла джалабею у него на груди, проводя пальцами по вышивке на вороте и нарочно оттягивая расставание.

— Я хочу родить от тебя ребенка…

И опустила взгляд вниз. Чувствуя, как кровь приливает к щекам, а он заставил посмотреть себе в глаза и усмехнулся. В глазах заблестели миллионы чертей.

— Если хочешь, значит родишь. Когда вернусь, мы будем очень много стараться над его исполнением".

Утром я согласилась выйти замуж за Рифата. Я рожу ребенка Аднана, как он хотел… как я хотела.



ГЛАВА 2

Эта свадьба напоминала мне похороны. Словно я, во всем белом, хоронила саму себя и ту самую Настю, которая никогда не согласилась бы на ложь, на вот такой брак. Мне было жаль ее, по-настоящему жаль. Я понимала, что вместе с ней то самое светлое и искреннее умирает и во мне… И было больно втройне от того, что раньше представляла свою свадьбу с Аднаном. Представляла веселье здесь в пустыне, свои разрисованные хной руки, белое платье, горящий взгляд моего мужчины. Все это так и осталось иллюзиями и мечтами. И так кощунственно сейчас произносить клятвы, слушать песнопения и завывания приглашенных гостей, выкрики мужчин, осознавая, что все это должно было быть настоящим и совсем не с этим мужчиной.

Рифат весь вечер не обращался ко мне, и я была благодарна ему за это молчание, за то, что не вынуждал меня играть на публику и веселить толпу. Я бы не выдержала фарса, я была неспособна сейчас что-то изображать, мое горе было слишком свежим и слишком сильным. Оно не отпускало меня ни на секунду, и даже шевеления ребенка не давали ощущение счастья. А вызывали лишь слезы. Как бы я хотела рассказать об этом Аднану. О том, как шевелится наш малыш и какое непередаваемое это чувство — знать, что часть него живет во мне. Как мало нам было отмеряно счастья, как всего было мало… И часть этого времени была истрачена на ненависть и непонимание.

Особенно раздражали лица братьев Аднана и их пошлые шутки, которые доносились до моих ушей и заставляли пальцы Рифата сжиматься до хруста. Но он молчал и терпел. Я знаю, что не из-за трусости. Рифата можно было назвать кем угодно, но только не трусом. Он молчал, чтобы не развязать сейчас бойню с Кадирами. Молчал из-за меня и из-за своих людей. Как же я ненавидела этих трех гиен, которые пришли поживиться тем, что осталось после их брата, и заодно проверить — женится ли Рифат на мне. Я видела, как Раис сверкает глазами и гладит себя по длинным усам. И понимала, насколько был прав Рифат, когда говорил, что со мной сделают эти три ублюдка, если доберутся.

После празднества нас оставили одних с Рифатом, и остальные воины еще долго пели песни и смеялись у костров и раскинутых на подстилках яств и угощений, привезенных Рифатом и его людьми, а также приготовленных Джабирой и несколькими женщинами из деревни.

Когда мы остались наедине, я все же напряглась. Одно дело — обещания, а совсем другое — это когда мужчина получил на тебя все законные права. Я забилась в угол, закрываясь одеялом и глядя расширенными глазами на Рифата. Но он даже не посмотрел на меня, лег на шкуры в углу пещеры, отвернулся к стене и уже через несколько минут уснул. Я поняла это по его дыханию и тоже выдохнула, легла на матрас и закрыла глаза, прижимая ладони к животу и прикрывая веки.

А что теперь? Я не знала. И завтрашний день представлялся мне серым и отвратительным без единого смысла или целей. На утро Рифат вместе со своими людьми покинул лагерь, и мне стало намного спокойнее.

Теперь я каждый день старалась загрузить себя работой и, хотя Джабира ругала меня и запрещала перетруждаться, мне нужно было уставать, чтобы ночью закрывать глаза и погружаться в глубокий сон. А перед сном молить своего Бога и Аллаха послать мне сновидения об Аднане. Увидеть его лицо, почувствовать запах, услышать голос. Но он мне не снился. Ни единого сновидения. Я вставала утром и мчалась к Джабире учиться у нее собирать корни растений и трав, варить из них зелья по ее рецептам и переливать в глиняные посудины. Она также научила меня лепить из глины разные фигурки и сосуды, и теперь это стало моим любимым развлечением. Единственным моим лучиком света стала Амина. Рифат привез ее ко мне из Каира во вторую свою поездку. И я была безмерно ему за это благодарна. Малышка была настолько жизнерадостной и ласковой, что я отвлекалась на нее и проводила с ней очень много времени. Джабира научила меня шить, чинить одежду, и я постоянно что-то переделывала для Амины, лепила ей бусы из глины, и мы вместе раскрашивали их, а потом развешивали сохнуть на камнях. Она скрасила мое тоскливое одиночество и последние месяцы беременности.

Время то ли ползло, то ли пролетало, я потеряла ему счет, и только Джабира, ощупывая мой живот, записывала что-то карандашом в свой блокнот. А однажды вдруг заставила меня улечься на матрас и долго прощупывала меня, слушала через трубку… в ее лице читалось какое-то недоумение и обеспокоенность. Но на мои вопросы она не отвечала. И мне становилось страшно, когда она шевелила губами, бежала за своими старыми потрепанными книгами, замеряла мне живот и опять трогала со всех сторон, и когда я уже окончательно чуть не сошла с ума от беспокойства, вдруг спросила:

— Как давно ты чувствуешь их?

— Толчки? Давно… Еще со дня свадьбы. А что такое?

— Чувствуешь только в одном месте или в нескольких одновременно?

— Не знаю… а что такое, Джабира? Что-то не так с ребенком?

— Да нет… кажется, с ним все в порядке, просто большой он у тебя, прям даже очень. — пробубнила она, а я резко встала на матрасе, — боюсь, не разродишься мне со своим узким тазом и худобой.

— Я буду стараться… это ведь хорошо, что он не маленький, правда?

— Хорошо и плохо… Боюсь за тебя. И как он лежит, мне не нравится. Но может, к родам еще повернется.

— Ты ведь нам с ним поможешь, Джабира… я не хочу потерять еще и ребенка Аднана.

Я все же почувствовала, как слезы потекли у меня по щекам, и Джабира обняла меня, прижимая к себе.

— Все будет хорошо. Родишь малыша. Обязательно здоровенького родишь. Джабира и не такие роды проводила. А Рифат перевезет тебя отсюда в Каир. Он уже ищет для тебя дом.

Упоминание о Рифате заставило тут же отшатнуться в сторону. Меня сжирало какое-то необъяснимое чувство вины за то, что он взял на себя такие обязательства и женился на мне… после того, как я была с его другом. Ведь все об этом знали. Пусть и молчали, но точно судачили о нас с ним.

— Что такое?

— Я хочу расторгнуть этот брак. Не должно так быть. Неправильно это.

— Надо время. Пусть родится ребенок, и все страсти улягутся. Рифат знает, что делает. Он очень мужественный и благородный человек. И он дал клятву Аднану — заботиться о тебе. Пока угрожает опасность, лучше быть его женой. Вряд ли кто-то посмеет нарушить священные узы брака и тронуть чужую женщину. Сейчас за тобой наблюдают, и поверь мне, что о любом вашем поступке тут же донесут Кадирам… А там кодло змей, которые еще не простили тебе вторжение в их мир. Особенно Зарема, которую отец Аднана вернул домой.

И я знала, что она права, что на самом деле Рифат, и правда, старается для меня, но его вечное молчание и этот взгляд темный исподлобья вызывал у меня необъяснимое чувство вины. Словно это я вынудила его жениться на мне.

Когда кто-то приезжал в лагерь, Джабира прятала меня.

— Иди в пещеру, Альшита. Твой живот явно не соответствует срокам. Ты вот-вот разродишься. Никто не должен узнать, что это ребенок Аднана. Пусть считают его ребенком Рифата. Но для этого нужно прятаться, и чтоб ни одна душа не знала о дате рождения.

Когда она так говорила, одна часть меня понимала, что старая ведьма права, а вторая сходила с ума от этой страшной несправедливости.

— Мой малыш никогда не сможет в открытую сказать, кто его отец. Разве это справедливо?

— Твой малыш останется в живых, и это справедливо, Альшита. Это более чем справедливо. Если сейчас хоть кто-то узнает о том, что он от Аднана, ему может угрожать опасность. Нужно быть очень осторожной.

Если бы я тогда хотя бы на десятую долю представляла себе, насколько она права… то, может быть, со мной бы не произошло всех тех ужасов, которые произошли потом. Может быть, я не рассыпалась бы на осколки боли и не познала бы больших потерь. Но тогда во мне еще было много от Насти, а она не верила, что люди способны на дичайшие подлости. А еще больше я хотела не зависеть от Рифата и стать все же свободной, и едва он вернулся из очередного похода, я набралась смелости, чтобы с ним поговорить. Он чистил оружие, разложив его на подстилке неподалеку от костра, и когда я подошла, едва заметно вздрогнул, но голову так и не поднял.

— Я хотела поговорить с… тобой.

— Говори.

Продолжая чистить одну из деталей и рассматривая ее на свету.

— Так не может ведь продолжаться вечно. Рано или поздно с этим нужно покончить.

— С чем?

— С этим спектаклем. Мы ведь не можем продолжать его и дальше. Джабира рассказала мне о доме… и я не хочу ехать в какой-то дом. Для меня нет другого мужа и нет другого дома. Есть только Аднан, и я никогда не стану тебе настоящей женой.

Рифат вскинул голову и посмотрел на меня все так же хмуро, как и всегда.

— И что ты предлагаешь?

— Отправь меня в Россию. Расторгни со мной брак и дай мне уехать домой.

В эту минуту послышался топот копыт, и кто-то крикнул.

— У нас гости. Эй, Рифат, встречай брата. Рамиль пожаловал.

Спрятаться я не успела. Потому что гость уже спешился и спешил к нам навстречу, раскрыв объятия брату. Я одернула джалабею… но это было лишним — мой огромный живот уже было не скрыть. Когда мы гуляли на нашей свадьбе, он еще был незаметен постороннему глазу, но сейчас… сейчас уже не спрятать ни его размеров, ни сроков. Рамиль вначале обнялся с Рифатом, а потом пристально посмотрел на меня и так же красноречиво на мой живот, вздернув одну бровь и похлопав Рифата по плечу, он увлек его подальше от костра, а я бросилась в пещеру, обхватывая пылающее лицо ладонями. Мне было стыдно, так стыдно, что казалось я провалюсь сквозь землю. Какой же тварью я выгляжу в их глазах, какой последней дрянью.

* * *

Роды начались внезапно. Точнее, я прозевала тот момент, о котором мне столько рассказывала Джабира, не обратила внимание на сильное напряжение в животе и боль, натаскалась песка, расчищая после бури вход в пещеру вместе с Аминой, и когда по ногам потекла вода, я от страха закричала, а старой ведьмы не оказалось рядом. Она как раз уехала в деревню за продуктами и водой из-за отсутствия Рифата. Джабира рассчитывала, что я рожу не раньше наступления полной луны, и у меня не было ни малейших оснований ей не верить. Я ведь ничего в этом не понимала, но, когда вода потекла по моим ногам, я от ужаса вся похолодела.

И начался самый настоящий Ад, о существовании которого я не подозревала. Это была не просто боль, это было нечто зверское и невыносимое. Не помню, на каком этапе я перестала вести себя, как человек, и понимать, что именно происходит. Амина помогала мне, как могла, бедный ребенок, она не знала, чем мне помочь… а потом все же побежала пешком в самое пекло за Джабирой в деревню. И меня поглотила самая настоящая огненная тьма, где вокруг все стало черным от боли, а низ живота жгло, как раскаленным железом, и раздирало на части. Наверное, я теряла сознание, а потом снова приходила в себя, обводя затуманенным взглядом пещеру и понимая, что я в ней совершенно одна…

Когда послышался голос Джабиры, мне уже было все равно, что со мной происходит, я хотела просто умереть, чтоб эти мучения прекратились, и я ослабла от криков и боли настолько, что не могла сказать ни слова.

— Давай, Альшита, давай, малышка, трудись. Самое страшное уже позади. Малыш шел неправильно, и я немножко его подвинула. Давай старайся, и скоро мы его услышим. Дыши часто-часто и сильно напрягайся, будто хочешь что-то выдавить из себя.

Я делала то, что она говорит… моментами я ее даже не слышала, чувствовала, как Амина промокает мне лоб и обнимает за голову. Потом раздался пронзительный вопль ребенка, и я, очнувшись, распахнула глаза.

— А вот и наша маленькая принцесса. Это девочка, Альшита. У тебя родилась прекрасная розовая малышка. Хотя… я была уверена, что это мальчик… мои видения обычно меня не обманывали никогда.

Я с облегчением выдохнула, чувствуя, как по щекам текут слезы, и даже боль перестает иметь какое-то значение на доли секунд… а потом возрождается снова из недр моего тела. Джабира положила мне девочку на грудь… но в этот момент меня вдруг скрутило новым приступом адской боли, и я выгнулась на постели.

— Что такое? Где болит? Должно было стать легче, — послышался голос старухи.

— Не… не знаю… мне кажется, там снова… снова все каменеет, снова больно, Джабираааа.

Я не сдержалась и закричала, корчась на мокрых от моего пота шкурах и подстилках.

— О Аллах, — она раздвинула мне ноги, а потом громко воскликнула, — не верю… да чтоб я трижды сдохла. Так, Альшита, давай, надо еще немножко поработать. Там два малыша. Одну ты родила, а второй тоже просится наружу. Помоги мне, девочка. Надо снова тужиться.

А у меня не осталось сил, боль вымотала меня, и темнота все сильнее наваливалась со всех сторон. Мне даже казалось, что я лечу куда-то по небу. А потом оказываюсь у себя дома. И мама с отцом выходят ко мне навстречу с караваем на полотенце, и мне становится так легко и хорошо, но в эту секунду меня хлещут по щекам, ломая картинку с изображением моей семьи на осколки.

— Альшита, открой глаза. Не время спать. Ты должна работать, слышишь? Помоги ребенку родиться. Смотри на меня. Давай. Вот так.

Я изо всех сил напряглась и от ощущения, что меня разрывает на части, закричала снова, а Джабира вместе со мной.

— Даааа.

И следом раздался еще один крик младенца.

— Мальчик. Слышишь, Альшита, это мальчик. Воот. Старая Джабира никогда не ошибается. Я знала, что ты родишь ему сына.

Но я ее слышала очень плохо, меня все же поглотила та самая тьма, выключая полностью мое сознание, утягивая в благословенную тьму и избавляя от боли.

А утром, когда я открыла глаза, то первое, что дало мне сил — это мысли о моих детях. Я приподнялась на постели и тут же услышала голос Амины.

— Тебе нельзя вставать, ложись. Джабира сейчас придет. Я ее позову.

— Где мои малыши?

Быстрый взгляд на выход из пещеры и снова на меня.

— Сейчас вернется Джабира. Я приведу ее.

— Амина.

Вместо крика вышел хрип, а она выбежала наружу, но я успела заметить, как в ее глазах блеснули слезы. Джабира зашла не сразу, а через несколько минут. Она несла в руках сверток и улыбалась.

— А вот и мы. Самая красивая девочка на свете. Держи, мамочка. Крепенькая малышка. Здоровенькая, сильная. На отца похожа.

Джабира положила мне на грудь теплый, завернутый комочек, и у меня отлегло от сердца и в горле запершило, я чуть приподнялась, разглядывая крошечное, сморщенное личико и очень маленькие пальчики, сжатые в кулачок. Даже не верилось, что этот розовый комочек мое дитя.

— А сын? Где малыш? Ты принесешь его мне?

Все еще увлеченно вглядываясь в черты лица своей дочери и продолжая улыбаться ей, ощущая щемящую нежность в сердце, от которой даже дух захватило.

— Мой сын спит, Джабира?

Подняла голову и… тут же почувствовала, как улыбка исчезла с моего лица и холод стиснул сердце. Старая ведьма отвела глаза, а потом и вовсе отвернулась.

— Прости, Альшита… малыша спасти не удалось. Он родился слишком слабым и… и Аллах забрал его к себе. Чистая… невинная душа. Прости.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать и не смогла… казалось, я онемела от навалившейся на меня боли. Она была оглушительно невыносима и резала меня изнутри на куски.

— Ты должна жить ради своей малышки. Она жива и здорова. Ты нужна ей. Это чудо, что она выжила после таких тяжелых родов, и ты сама жива и здорова. Теперь ты не одна.

Но я не могла вдохнуть грудью. Не могла ощутить того счастья, о котором она говорила. Я смотрела на свою девочку и ощущала лишь, что мою дыру в груди только что разворотило еще сильнее, и я опять истекаю кровью…

— Я хочу его видеть.

— Ты не приходила в себя трое суток. По нашим обычаям мертвецов хоронят в тот же день.

Не смогла вдохнуть, только снова приоткрыла рот и ощутила, как корежит все тело, и оно немеет от пытки. В этот момент заплакала моя дочь так тихо, так тоненько, затрагивая в черно-красной дыре какие-то еще не сгнившие струны, и я инстинктивно положила на ее маленькое тельце руку, прижимая к себе.

— Я хочу уехать. — чужим, но уже знакомым мне голосом произнесла, не глядя на ведьму и ничего не видя из-за застилавшего глаза соленого тумана. — Найди Рифата, Джабира. Я решила просить его вернуться домой. Пусть он меня отпустит. Я не хочу здесь оставаться.

ГЛАВА 3

Я вздрогнула, когда голос из громкоговорителя возвестил о том, что самолет взлетел, отвлекая меня от воспоминаний и заставляя посмотреть на свою крошечку, которая спала у меня на руках, посасывая большой пальчик. От невероятной и непередаваемой нежности задрожало сердце, и я провела кончиком пальца по ее пухлой щечке. Моя девочка. Если бы не она, то я бы не спаслась от безумия и от черной бездны, которая сожрала мою душу и утопила в самом невыносимом горе для женщины — потере любимого мужчины и его ребенка. Только ее пронзительный и голодный плач заставлял меня вставать на ноги и хотя бы просто функционировать. После той истерики, что случилась со мной, когда Джабира отвела меня к маленькому холмику в песках, обложенному камнями с сухими ветками цветов. Я не знаю, сколько времени я там провела, то в слезах, то просто глядя в одну точку и умирая от отчаянной тоски. Этот холмик стал для меня общей могилой и отца, и сына, ведь мне было негде оплакать самого Аднана. Я ведь не имела право даже на это. Ведь я так и не стала для него кем-то большим, чем игрушка и его рабыня.



Джабира принесла мне дочь прямо туда и положила на пеленку рядом со мной, но я к ней так и не прикоснулась. В тот момент я была мертва, и меня невозможно было воскресить вот так в одно мгновение. Я ненавидела все, что меня окружало, ненавидела даже каждую молекулу воздуха и любой живой звук. Боль рвала мою душу на куски, и я не могла вырваться из ее безжалостных когтей, чтобы хотя бы посмотреть на свою малышку или взять ее на руки. Мне хотелось умереть, чтоб не было настолько больно, чтобы прекратить страдать и не захлебываться отчаянием.

А потом она заплакала. Громко и очень жалобно, сковырнув мою черную дыру, заставив сжаться от необъяснимо сильной тяги взять ребенка на руки… и я так и сделала, повинуясь самому первобытному из всех инстинктов. А когда прижала ее к груди, почувствовала, как она тыкается в меня личиком и что-то ищет, щипая мою кожу крошечными губками. Когда впервые приложила ее к груди, без слез глядя перед собой… моя пустота внутри все же начала заполняться. Нет, она не исчезла полностью, не перестала кровоточить, но она перестала быть настолько безнадежно звенящей, в ней появился один единственный, но столь важный звук — это любовь к моему единственному оставшемуся в живых ребенку. И боль, как обещала мне Джабира, все же немного отпустила… но у этой хитрой твари были свои планы и свои часы голода. Она возвращалась неизменно по ночам, отбирая у меня возможность спать, и терзала меня до полного изнеможения, заставляя корчиться на шкурах, кусать руки, чтобы не орать и не выть, не разбудить малышку. Каждый раз, когда я смотрела на нее, в моей душе все переворачивалось и сердце сжималось от нежности. Всю свою нерастраченную любовь я обрушила на нее, всю ласку, всю свою отчаянную тоску. Она стала единственной причиной открывать по утрам глаза и пытаться жить дальше. Я смотрела на ее темные волосики и смуглую матовую кожу, на ее глаза еще не особо понятного цвета, но уже светлые и, скорее всего, они будут такими же пронзительно зелеными, как и у ее отца.

Мне казалось, что она похожа на Аднана как две капли воды, мне просто до безумия этого хотелось. Первое время я стыдилась, что люблю ее, стыдилась, что она дает мне силы дышать, потому что и ее отец, и маленький братик никогда не почувствуют больше, что значит любовь. Но потом я поняла, что каждая любовь разная. А материнское сердце — оно бесконечно и не имеет начала и конца. В него поместятся океаны любви и ее хватит на всех. Как костер, от которого можно разжечь множество других костров. Когда я пела ей колыбельные, поглаживая черные кудрявые волосы Амины, спящей рядом с нами, я всегда неизменно пела им всем. Всем моим детям. Через две недели я смогла наконец-то дать ей имя… назвала ее настоящим именем матери Аднана, тем именем, что у нее отобрал его отец и о котором никто больше не вспоминал. Аднан назвал мне его один единственный раз, а я запомнила, и сейчас мне казалось, что более подходящего имени не найти. Ведь ОНА живет в моей дочери. ОНА не может умереть, как умерла я, она вечная и сильная и будет возрождаться снова и снова. Любовь.

И укачивая свою малышку на руках я понемногу успокаивалась, ко мне вернулся стимул жить дальше… вместе с диким желанием покинуть эту страну и вернуть себе свое имя и свободу.

Рифат приехал спустя почти месяц. Не знаю, почему он не появлялся столь долго, но, наверное, он был нужен мне — этот месяц, чтобы начать походить на человека и понять, чего я на самом деле хочу. Он, как и всегда, был молчалив. Спешился и последовал к своим людям, потом к костру ужинать. Меня приветствовал довольно сухо и сдержано. И я была ему благодарна за эту сухость и безэмоциональность, больше всего на свете я боялась, что мой муж захочет предъявить свои права на меня. Я прождала его в пещере до середины ночи. Не посмела подходить к разбитому лагерю и звать. Любой диалог с Рифатом давался мне с огромным трудом. И сейчас, когда он вошел в пещеру и задернул полог, он вздрогнул, поняв, что я не сплю.

— Нам надо поговорить, — тихо сказала я.

— Надо.

Спокойно ответил он и опустился на табурет, обтянутый бараньей шкурой.

— Я хочу уехать. Дай мне свободу, Рифат. Заклинаю тебя всем, что тебе дорого — отпусти меня. Я больше не хочу здесь оставаться. Расторгни наш брак, наговори обо мне все, что хочешь, и отпусти.

Он поднял голову и так же спокойно ответил.

— Не могу.

— Почему? — я закричала в отчаянии, а он отвел взгляд.

— Потому что едва я расторгну с тобой брак по любой причине, порочащей твою и мою честь, я буду обязан тебя убить. Нет в наших обычаях разводов.

— А… Аднан… он обещал мне, что разведется с Заремой.

— Но не развелся, — уверенно произнес Рифат.

— Он просто не успел исполнить свое обещание.

— Я не Аднан, Альшита. У меня нет столько власти, мне ничего не спустят с рук, как ему. И я обязан соблюдать все законы нашего племени.

— И что это значит? Я вечно буду жить здесь в этой пустыне, как в заточении.

Захныкала малышка, и я тут же обернулась к ней, поглаживая по спинке и покачивая рукой, чтобы она не проснулась.

— Давай поговорим снаружи, — тихо попросила я, и мы вышли из пещеры, отошли от нее на несколько метров, утопая ногами в еще теплом песке. — Рифат… мы ведь не муж и жена. Мы с тобой никто и никогда не станем кем-то. Наш брак бессмысленный, а я не могу так жить. Не могу вечно ненавидеть себя за то, что ты на мне женился, не могу смотреть вашим людям в глаза. Я здесь больше чем чужая. Я распутница и шлюха.

Это был единственный раз, когда Рифат вдруг потерял свое привычное самообладание и резко схватил меня за плечи.

— Все может быть по-другому, Альшита. Все может быть совсем иначе. Я готов закрыть глаза на твое прошлое, я готов принять твою дочь как родную и любить ее сильнее, чем любил бы своих детей. Я готов ради тебя на что угодно… я даже могу увезти тебя в другую страну и бросить все. Понимаешь?

Да, я понимала… В эту секунду я поняла все. И в то же время горечь осадком осела в горле и во рту.

— Понимаю… Но по-другому никогда не будет. Я принадлежу только ему… моя дочь… у нее только один отец, и я никогда не дам ей чужую фамилию. Мое сердце и моя душа никогда уже не станут моими, они отданы, и вернуть назад их уже невозможно. Прости… я не могу дать тебе ничего кроме моей благодарности и уважения. И… если ты, правда, готов на многое ради меня — то отпусти нас. Дай нам уехать домой. Я тебя умоляю.

Рифат разжал руки и больше не смотрел на меня. Смотрел куда-то через мое плечо.

— Развод я тебе не дам. Как я и говорил ранее.

Внутри все похолодело, и я уже пожалела о том, что так горячо и откровенно отказала ему. Может, надо было как-то по-другому. Неужели он сейчас разозлится и… о Боже, я не хотела даже думать об этом.

— Но я дам вам возможность уехать. Только для этого надо будет оформить для тебя новые документы. Для тебя и для твоей дочери… И ей придется взять мою фамилию.

Перевел на меня взгляд снова и посмотрел мне прямо в глаза.

— Ты поедешь в свою Россию, Альшита. Но и там останешься моей женой. Руки у Кадиров длинные. Я бы не хотел, чтоб тебя достали и там.

Я схватила его за руки, а потом рывком обняла за шею.

— Спасибоо, о Божеее. Спасибооо.

Но Рифат очень сдержанно отстранил меня от себя. Удерживая на вытянутых руках.

— Я хочу продолжать заботиться о тебе и там. Обещай, что дашь мне это делать, Альшита.

Я быстро закивала и почувствовала, как слезы обжигают глаза. Мне не верилось, что это может быть правдой. Не верилось, что я поеду домой к своей семье…

* * *

— Не можешь уснуть, Рифат? Сон не идет к тем, у кого кровоточит сердце. Я никогда не думала, что оно у тебя есть. А сейчас смотрю на тебя и понимаю, что лучше бы не было. Не той женщине ты его отдал… не нужно оно ей… у нее и своего-то нет.

Рифат сел у гаснущего костра и подбросил в него угля.

— Она хочет вернуться домой… развода просила. Идиотом себя почувствовал, которого под ребра пнули, как надоедливого пса. А ведь я долго терпел и ждал…

— Долго? Ты действительно считаешь время и думаешь, что оно приблизит то, чего ты желаешь? Нет времени на самом деле, Рифат. Есть исчисление минут, часов, лет. Не всегда мертвецы покидают живых и дают им свободу, особенно если живые не хотят эту свободу обрести. Это для тебя прошло больше полугода, а для нее все было две минуты назад. Нет у горя сроков, нет определенных рамок, за которыми боль отступает и дает силы дышать. Иногда… иногда она остается с нами навечно и ни на секунду не дает о себе забыть. Есть женщины только для одного мужчины, и ничто на свете не заставит их посмотреть на другого. Она именно такая…

— Откуда ты знаешь?

Глаза Рифата сверкнули, и он залпом осушил чашку с чаем.

— Я тоже такая. Она на меня похожа. В молодости… Только моя дыра в груди со временем превратилась в камень… а у нее там еще есть место для любви и нежности… но не к мужчине.

— Глупости. Женщины выходят замуж и рожают снова от других. Нельзя закопать себя навечно.

— Можно… поверь мне, можно. У кого-то сердце умеет регенерировать и биться заново, а у кого-то оно просто умирает.

— Я подготовлю ей все документы и увезу ее отсюда. И… я больше не стану работать на Кадира. Моя служба его семье окончена.

— Уедешь вместе с ней?

— Нет… но я хочу вернуться в свой дом и продолжить дело моего отца. Без Аднана вся эта война стала бессмысленной.

— Хочешь завоевать ее любовь по-другому?

— Я не знаю, чего хочу… Точнее, нет, я знаю. Ее хочу. С первой секунды, как увидел. До умопомрачения хочу. Я запрещал себе даже думать об этом, я презирал и ненавидел себя за это. А сейчас… Сейчас я не вижу ни малейшей причины не попытаться. Я думал, что после рождения детей она оживет сама… думал, что они вернут ее.

Вскинул голову и посмотрел на Джабиру.

— Как ты допустила, чтоб ее сын умер. Ты ведь самая опытная повитуха, ты принимала самые тяжелые роды.

Джабира перевела взгляд на огонь.

— Я не волшебница. Я человек. Какой бы ведьмой вы меня не считали, но я просто женщина, которая знает немногим больше, чем вы, и имеет опыт. Но даже в самых современных и оснащенных клиниках гибнут младенцы… то что стоит говорить о пустыне, где у меня нет ни интенсивной терапии, ни капельницы. Ребенок был слаб, он второй в двойне, пуповина обмоталась вокруг его шеи, и он не дышал, когда я его достала из нее. Был весь синий… Она думала, что это он плачет… а плакала ее дочь, и я не стала разубеждать несчастную. Она и так натерпелась.

— Слышал, Зарема родила… Сука. Вот как так? Чем эта змея заслужила такое счастье? В милости теперь купается. Кадир от радости закатил пир. Внук первый на свет появился.

Джабира протянула чуть дрожащие морщинистые руки к костру.

— Счастье не всегда заслуживают, иногда его выдирают с мясом у других, — тихо сказала она. — Но оно недолговечно, поверь. Там змей предостаточно, чтоб отравить существование и ей.

— Плевать я хотел на Зарему. Меня больше не волнует семья Кадиров. Я хочу, чтоб Альшита была счастлива… со мной. Любви хочу от нее, улыбки для себя, касаться ее хочу. И у меня хватит терпения. Я дождусь, когда ее сердце оживет… Но я так же начинаю ненавидеть Аднана. Ненавидеть за то, что его призрак ревниво стоит между нами и не собирается уходить.

— Ревность — это жестокая тварь. Она иногда намного сильнее и страшнее ненависти. У нее нет никакой логики, и она сгребает в свои когтистые лапы всех без разбора, заставляя корчиться от адовых мук. Но это и есть проявление любви. Соперники — это всегда ненависть и боль. Особенно мертвые. Они ведь не исчезают, они не станут плохими, их нельзя очернить или унизить. Они сияют ореолом святости, даже если при жизни были сущими дьяволами. Мне нравится твое терпение, и твоя страсть… но запомни — они могут принести тебе только страдания.

— Я уже к ним привык. Вряд ли может быть хуже.

Джабира усмехнулась.

— Всегда может быть хуже. Суть женщины непостижима… Возможно, Альшита ответит тебе взаимностью когда-нибудь. Когда сможет.

— Я умею ждать.

— Дай руку, Рифат… посмотреть кое-что хочу.

Потянула дым из тонкой трубки и выпустила в сторону мужчины. Тот протянул ей ладонь, насмешливо прищурив глаза и вытянув ноги к огню. Ведьма взглянула и тут же отшатнулась, отшвырнула руку Рифата.

— В чем дело? Совсем ополоумела?

— Увози ее в Россию и забудь о ней. Разведись и никогда не вспоминай.

Рифат резко встал на ноги и свел брови на переносице.

— Ты что несешь?

— Она тебя погубит… в ней твоя смерть. Он тебе ее не отдаст.

Рифат расхохотался.

— Глупые гадания и глупая женщина. Перепила своего пойла и накурилась дурмана. Кто он? Мертвец? А смерть… так она всегда рядом ходит. Нашла, чем пугать. Иди проспись, старая.

— Я предупредила. Тебе решать.

— Не предупредила, а глупостей наплела. Ищи новое место для жилья. Когда мы уедем, некому будет тебя охранять.

— Я уже давно нашла. Смерть не только на тебя охотится… она и за мной придет.

ГЛАВА 4

Асад сидел в своем любимом кресле и потягивал из бокала красное вино. Его мало волновало, что можно, а что не разрешено его религией. Он разрешал себе буквально все, потому что мог себе позволить закрыть рот слишком болтливым и залить кислотой глаза слишком глазастым. Бен Фадх прикрыл веки и расслабился, чувствуя удовлетворение во всем теле. Что не мешало ему думать… и даже топот копыт и шум снаружи не мешали наслаждаться собственными мыслями. Он провернул то, что раньше не удавалось никому, он получил себе в союзники того, кого считал своим лютым врагом, а теперь держал на коротком поводке и кормил зверя с руки. Он умен, хитер и великолепен. Скоро вся пустыня и торговые пути будут принадлежать только ему.

Но все стоило много денег, времени и определенного риска. Но он был бы не самим Асадом бен Фадхом, если бы не продумал каждую мелочь и не заручился помощью нужных людей, которые ненавидели этого ублюдка ибн Кадира так же сильно, как и он сам. Особенно, если ненависть поддержать увесистым кошельком и обещанными благами.

В террариумах шуршали любимые змеи Асада. И он наблюдал из-под прикрытых век, как они кидались на мышат и заглатывали целиком их белесые тела, а тонкие хвостики дрожали у пастей ядовитых тварей, а потом исчезали в глотке. Когда-то он точно так же поймал белого мышонка и решил забрать себе, но у него украли добычу, отобрали и присвоили.

Пока он молчал, наблюдая, его помощник Хадид ожидал указаний.

— Тамару не кормили?

— Конечно, кормили, мой Господин.

Льстивые трусливые твари не посмели бы не покормить. Они слишком боялись за свои шкуры. Потому что сами могут пойти на съедение его девочкам.

— Что думаешь? Я всю ночь размышлял об этом, думаешь, все так и есть? Думаешь, мы не ошибаемся?

— Кудрат вернулся после набега на две деревни, принес трофеи. Думаю, он целиком и полностью верен нам. И осуществит нами задуманное. В полной мере.

Асад прищурился и внимательно посмотрел на своего помощника. Тот весь скукожился, как перед опасным хищником. Бен Фадх довольно ухмыльнулся. Он любил, когда они боялись. Это чувство ему нравилось больше всего.

— А он не может притворяться?

— Нет. Не может. За это время было много проверок. Он ни одну не провалил.

— Его узнают?

— Нет. Он всегда с закрытым полностью лицом. Никто не узнал. А если кто и узнал, то расскажут это только на том свете. У нас в руках новая карта Кадира. Сейчас торговые пути стерегут его старшие сыновья. Один из них на нашей стороне. Будет счастлив, если мы проредим количество наследников шейха.

— А где Кудрат?

— Как всегда… у себя. В своей лачуге. — осторожно ответил Хадид.

— Или в ее комнате? Опять трахает эту дрянь.

— При всем моем уважении… они ведь женаты. Все законно. И Кудрат действительно сейчас в ее комнате.

— Похотливая шлюха. Я должен был свернуть ей шею, едва она взглянула на него впервые.

— Зато он породнился с нашей семьей. Чего еще можно было желать? Раньше этого бы никогда не произошло. У вас теперь в руках мощные козыри. Если ваша сестра родит ему сына…

Асад ударил кулаком по столу, и бокал, подпрыгнув, перевернулся, а красная жидкость полилась на ковер. Он не любил шкуры, он стелил в своих покоях только ковры. И теперь разозлился втройне, когда ковер был испорчен.

— И что? У него уже есть сын. Старший сын.

— Люди смертны. Сегодня — есть… завтра — кто знает, какой болезнью можно заболеть. О, храни Аллах нас от напастей. Тем более они порознь, и его отец явно не торопится увидеть своего отпрыска, а проводит время с вашей сестрой.

Асад сверкнул глазами, но все же слегка расслабился.

— Его стерегут так, словно он весь из золота и бриллиантов. Кадир сам проводит ночи в покоях внука. Тут просто не избавиться.

— Всегда есть добрые люди.

— Пока что не торопись… пока что не надо.

Асад встал с кресла и вышел из своей комнаты, быстрыми шагами пошел по коридору, открывая руками резные двери, с цветным стеклом, между покоями.

Бедуин вышел на веранду и вдохнул полной грудью. Когда-то они с Кадиром были лучшими друзьями. Делили вместе и обед, и ужин, а бывало и женщин. Пока шейх не задрал нос и не зазнался из-за своей русской сучки. Не отдал ее Асаду. Не подарил, как тот просил. А приставил нож к его горлу и вышвырнул из своего дома. Из-за шалавы похерил дружбу.

Потом начал притеснять его людей, изгонять со своей территории, двигать границы. А потом захватил все территории и вышвырнул Асада с торговых путей. Поначалу тот пытался помириться. Посылал ему женщин, оружие, дорогое вино, даже золото. Но все возвращалось обратно. И из-за чего? Из-за дырки.

Асад долго приходил в себя, а потом начал мстить… страшно мстить, продумано. И у него оказалось немало союзников из свиты самого Кадира.

Но ему нужен был серьезный и мощный союзник, чтобы вернуть и земли, и былое могущество. Некто из самой семьи… Просто продажных тварей из свиты братьев недостаточно. Лишь информаторы. Асаду нужен кто-то, кто со временем поднимет войну изнутри. Кто поможет ему разворошить осиное гнездо, а потом сжечь его.

Асад ждал, когда бастард оступится, наживет себе врагов, допустит ошибку, ждал, когда предатели поднимут головы снова и ударят ибн Кадира в спину, и он дождался. Жизнь преподносит подарки тем, кто очень долго ждет. Терпеливо, год за годом работает над вознаграждением за труды.

Вначале Асад хотел его добить лично. Когда принесли на носилках всего разодранного со страшными травмами и зияющей раной на голове. Один удар кинжалом в сердце — и нет проклятого ублюдка, так долго путающего все карты Асада и забравшего женщину, которую везли для него.

А потом посмотрел на полуживого ибн Кадира и решил, что это слишком просто — умереть. Он придумает, как сделать эту смерть желанной и долгожданной. Как заставить корчиться от боли своего пленника. Или… если сильно повезет, использовать в своих целях. И ему повезло.

Ибн Кадира выхаживал лучший врач из Каира, светило и настоящий чудотворец. Покойный лучший врач. Он сшил грудную клетку бастарда из кусков, он залатал ему голову и частично вернул зрение в его правый глаз. Он же сказал Асаду, что мозг бастарда сильно пострадал и последствия могут быть непредсказуемыми. Затем они несколько месяцев ждали заживления ран и многочисленных переломов рук и ног. Все это время ибн Кадир был похож на растение, и Асад уже подумывал прикончить сына шейха и позволить смерти забрать его проклятую душу. Но все же не сдавался. Убить можно всегда.

Ему нужен был этот проклятый сукин сын. Он сделал слишком высокую ставку на него. И дождался. Спустя год молчания бастард заговорил, потом спустя пару месяцев начал двигаться, ходить, самостоятельно есть, возвращаться к жизни. И… как и говорил врач, его мозг пострадал. Вначале он совершенно ничего не помнил. Чистый лист, на котором можно рисовать и писать все что угодно.

Асад приблизил его к себе. Врагов лучше держать близко. Приблизил и дожидался, когда память вернется.

И она начала возвращаться, а пленник стал задавать вопросы и, конечно, не получал на них нужных ответов. Назревал взрыв, и он произошел… Но разве чистый лист создан не для того, чтобы на нем выводить свои рисунки. И Асад нарисовал свою версию произошедшего. Рассказал ибн Кадиру, кто его предал, как и за что. Пока говорил, ему хотелось растереть ублюдка в порошок, разодрать на куски, убить на месте. Потому что тот задавал правильные вопросы, сбивал с толку, мешал врать и колол едчайшим сарказмом. Но. Слишком рано убивать, слишком многое на кону. Надо вытерпеть и предоставить доказательства. А их у Асада было предостаточно. Если заставить ибн Кадира поверить, что его предали и подставили, то убийцу и палача страшнее не сыскать. А фактов было более чем предостаточно, как и видео, как и фотографий.

Брат — предатель, сливающий информацию Асаду, получающий от него деньги, отец, провозгласивший старшего сына своим приемником, несмотря на рождение у ибн Кадира наследника, и не приехавший за гробом сына. Похоронивший останки без должных почестей и лишь со своей родней, чтобы не позориться его поражением и глупой смертью. На похоронах он так и сказал.

"Мой сын погиб глупой и нелепой смертью"… Пока ибн Кадир смотрел на своего отца, его лицо кривилось, а губы сжимались в тонкую линию. Ненависть отпечатывалась в каждой черточке его лица.

Но это первые удары. У Асада их было еще парочку и самых мощных, прямо в сердце. Его лучший друг бросил бастарда подыхать из-за девки, русская шлюха изменяла с этим другом, вышла за него замуж и родила ему ребенка, не выждав даже времени положенного траура. Он, конечно, может вернуться домой из плена с позором. Отец, скорее всего, простит… но забудут ли люди, как облажался ибн Кадир и что он теперь никто. Доказательства своих слов Асад предоставил в полной мере. Потом несколько дней наблюдал, как один из самых сильных мужчин из всех, что он когда-либо знал, напивается, как последний пьяница. Беспробудно заливался всем, что ему приносят по поручению Асада. Несколько месяцев беспробудного пьянства, диких оргий и драк. Бен Фадх терпел и выжидал. Ему нравилось видеть сына врага в таком состоянии и на самом дне. Если бы он мог снять его мертвецки пьяного, сующего дряблый член в рот очередной шлюхи, и выслать Кадиру, он бы так и поступил… Но всему свое время.

В итоге Асад получил союзника. Верного, преданного, фанатичного союзника, которого и сам уважал изначально. Были свои нюансы, которые раздражали Асада, но в соотношении с выгодой — это капля в море. Наглый, самоуверенный ублюдок чувствовал себя королем положения, он понимал, насколько нужен Асаду, и диктовал свои условия. А тот вынужден был терпеть. Пока это реально было необходимо, утешаясь мыслью, что когда будет убивать ибн Кадира, то сделает это изощренно и очень медленно.

Ибн Кадир присягнул в верности Асаду, нанес клеймо его армии себе на грудь, принял новое имя и командование маленьким отрядом, с которым сжег первую деревню своего отца.

Огорчала только Фатима, которая воспылала к бастарду какой-то дикой страстью, болезненной одержимостью. Она недавно потеряла мужа. Его убил ибн Кадир… но, кажется, вдова благополучно об этом забыла. Асад делал совсем другие ставки на ее будущее, но упрямая и своенравная сестра ломала все его планы.

Мог бы — свернул бы ей шею. Но ибн Кадир на ней женился, чем и успокоил Асада. Хотя иногда все же брало зло на то, что сестра замужем за этим ублюдком.

Асад сделал глубокий вдох и распахнул двери в покои Фатимы, и выругался себе под нос. Проклятый бастард трахал его сестру средь бела дня, завалив животом на стол, задрав джалабею на поясницу и удерживая за черные волосы, долбился в нее сзади на дикой скорости.

Асаду была видна его исполосованная шрамами спина, с дырками от ран, с выдранными клоками кожи и ожогами на плече. Живучий сукин сын. С такими ранами не выживают.

Заметив Асада, он и не подумал остановиться, демонстративно шлепнул сестру по круглому заду и начал двигаться еще быстрее так, что упругие ягодицы ублюдка сжимались в такт каждому толчку и раздавались характерные шлепки тел. Фатима подвывала и истошно орала, вызывая тошноту.

Брезгливо поморщившись, Асад вышел из комнаты и сплюнул на пол. Услышал, как его сестра что-то говорит, сопротивляется, она тоже заметила Асада, но никто ее не выпустил, пока зверина не зарычал, изливаясь и не стесняясь никого вокруг.

Через время Кудрат (так теперь звали ибн Кадира) появился в проеме двери в длинном халате с осоловевшими глазами и довольно ухмыляясь. Опять пьян, ублюдок. Не просыхает и в то же время умудряется шевелить мозгами.

— Твоя сестра горячая штучка. Я рад, что когда-то подрезал яйца ее мужу и теперь могу наслаждаться ее темпераментом. Входи. Есть разговор, я так понимаю.

Повернулся к Фатиме и кивнул на дверь.

— Погуляй. Мы с твоим братом обсудим важные дела.

Сестра покорно вышла из комнаты, и Асад пожал слегка плечами. Укротить своенравную Фатиму не удавалось никому, кроме его отца. Но после его смерти этого не мог сделать даже ее муж. Зато бастард смог.

— Так о чем пойдет разговор?

Открыл дверцы шкафчика и наполнил бокал дорогим коньяком. Не иначе как Фатима снабжает. У бастарда нет ни гроша за душой.

Сестра балует мужа, как может, за какие заслуги — одному дьяволу известно. Впрочем… определенные достоинства Асад уже лицезрел сам.

— Ты мог не сжигать деревню.

— Не мог. Меня узнали. Да и страх — это хорошо. Когда боятся, делают ошибки.

— Мне нужно взять торговый путь на юге. Но я не знаю, как там расставлена охрана. Пора начинать действовать. Скоро придет товар.

— Начнем действовать. Ты получишь все торговые пути. Ты получишь то, что хочешь получить, а мне дашь то, что хочу получить я.

Асад рассмеялся, но все же ощутил, как по спине пробежал холодок. Он знал, чего хочет бастард — он хочет свергнуть своего отца и братьев и взять всю власть в свои руки. Но Асад этого не допустит. Он даст ибн Кадиру поверить в победу, а потом уничтожит его, потому что такой противник страшен. У него нет ничего святого за душой.

— После взятия торгового пути я хочу взять свою долю. Не подачку и не копейки, а причитающуюся мне половину добычи.

— Ты можешь взять всю добычу. Мне нужен только путь.

Кудрат довольно ухмыльнулся и провел рукой по подбородку. Его полузрячий глаз не двигался так быстро, как тот, что видел. И это вызывало чувство дискомфорта, словно его глаза наблюдали за Асадом под разным углом. Точнее, один из них постоянно смотрел в одну точку, и шрам на виске слегка приспустил веко.

— Вот и отлично. Потом я уеду… у меня есть свои личные счеты. Когда вернусь, мы обсудим дальнейшие планы.

— Иногда мне кажется, что ты со мной только ради этих личных планов.

— Пусть не кажется. Меньше об этом думай. Какая разница, зачем я с тобой. Нам обоим нужен результат. И мы его получим.

Откинулся на спинку кресла, и в вырезе шелкового халата обнажилась мощная грудь, так же изрытая шрамами. Пару лет назад он был немощен, как ребенок, а сейчас, кажется, стал еще здоровее, чем раньше. И страшнее. Асад все равно ему не доверял. Он не знал, что на уме у этого человека и в какой момент тот может из союзника стать лютым врагом. Но пока что все устраивало их обоих.

Он даже собирался доверить ему налаживать свои каналы в России по доставке оружия. Знание языка и наличие нужных связей могли открыть весьма интересные перспективы.

ГЛАВА 5

Ранее…

Самолет шел на посадку, а я прижала к себе Бусю, чувствуя, как сердце разрывается от ожидания, от предвкушения встречи с родными. Рвется на части даже от звуков родной речи. Господи. Сколько же времени меня здесь не было? Вечность. Невыносимую вечность. Как же пахнет домом, как пахнет жизнью… Даже мне, полумертвой, пахнет всеми красками счастья: детством, мамой, беззаботностью и безусловной любовью. Той самой, когда еще не знаешь, что такое боль, когда улыбаешься только потому, что утром воробей сел на твое окошко и лучи солнца прыгают солнечными зайчиками по подушке.

Я жадно пожирала взглядом зелень, березы, ели, траву. Как же здесь красиво. Нет красивее и роднее того места, где ты родился, как бы ни было хорошо в других странах, они все равно будут чужими, далекими. Никогда не врастут в сердце и душу, как своя родная. Я уже и не думала, что когда-нибудь ступлю на настоящую землю, а не в песок.

Посмотрела на посапывающую в слинге дочь, и сердце болезненно сжалось от безумной любви к ней. Наверное, это правильно, что мы с ней приехали сюда. Наверное, это и есть наше с ней место. Я попытаюсь ради нее и ради Амины собрать себя по кусочкам и начать жить. Ради них.

Я успела переодеться в туалете, пока Амина присматривала за Буськой, и теперь не верила зеркалу, что на мне нет джалабеи и моя голова не покрыта. Я в джинсах и в простой футболке, на моих ногах сандалии. Я свободна. А в душе никакой радости… там тоска смертельная и понимание, что я готова надеть на голову хиджаб, закутаться в тысячи джалабей — лишь бы ОН ожил и мой сыночек оказался здесь рядом со мной у меня на руках. Это слишком жестокая и дорогая цена за свободу. Я бы никогда не согласилась ее заплатить.

Сообщить родителям о своем приезде я не смогла. Те номера, что я помнила по памяти, были закрыты, а домашний телефон словно отключили. Мне оставалось только надеяться, что за год они никуда не переехали. Я вышла из здания аэропорта и с трудом сдержалась, чтоб не рухнуть на колени и не начать целовать землю и траву. Мысленно я это сделала сотни тысяч раз. Родная речь заставила глотать слезы и умиляться до боли в груди. И все это вместе с горьким осознанием, что я была бы готова пожертвовать все ради того, чтобы вернуться назад и уберечь Аднана и своего сына. Чужбина стала бы мне близкой и единственной ради них обоих.

Сжала теплую ручку Амины и посмотрела на девочку — она сейчас выглядела, как обычный ребенок без извечного хиджаба и длинных нарядов. Такая милая в джинсах, кофточке с забавными рисунками и с толстыми косичками с двух сторон. Перед полетом Рифат и я удочерили ее официально, и теперь в паспортах она носила нашу с ним фамилию и была вписана к нам обоим. Она стала еще одной моей девочкой, и я очень сильно ее любила, как родную.

Рифат проводил нас до самой взлетной полосы. Перед тем как мы взошли на борт самолета, он дал мне в руки кредитную карту.

— Здесь деньги на первое время. Я буду делать переводы каждый месяц.

— Не надо.

Я сунула карту ему обратно, но он стиснул мое запястье.

— Я твой муж и я отец этих детей. Я обязан заботиться о вас. Это мой долг и сейчас вы моя семья. Уважай и чти меня, Альшита. Большего я не просил и не прошу.

Я смотрела в его черные глаза и видела то, что обычно видит женщина, если она не влюблена и не ослеплена сама — чужую страсть, безответную тоску.

— Ты очень хороший человек, Рифат. Я никогда не думала, что ты такой…

— Не надо. Не надо меня жалеть и говорить совершенно не значимые для меня слова. Я не хочу быть хорошим и милым, а то, чего я хочу, ты мне никогда не дашь. Поэтому будем соблюдать видимость брака и относиться друг к другу с уважением. А дальше посмотрим.

— Я не могу взять у тебя деньги.

— Я все знаю о твоей семье. Вам они понадобятся, а мне в пустыне совершенно не нужны.

— Береги себя, Рифат.

— Я приеду к тебе через пару месяцев. За тобой присмотрят и здесь. Вот номер телефона одного человека. Если у тебя возникнут проблемы — позвони ему. Он решит любую из них.

— Спасибо тебе за все.

Усмехнулся мрачно, как и всегда в его духе.

— Иди. Самолет без тебя улетит.

Я все же крепко обняла его. Он вначале развел руки в стороны, а потом очень осторожно обнял меня тоже.

— Иногда для счастья достаточно даже этого.

А мне стало жаль, что я не могу дать ему большего. Не могу и не хочу. Нет в моем сердце и в душе места для кого-то кроме Аднана.

Мы сели в такси, и я дрожащим голосом продиктовала такой знакомый до боли адрес. Пока ехали, я смотрела в окно на пролетающие мимо деревья и старалась сдержать слезы.

— Так красиво здесь. Все зеленое. Как в сказке.

— А еще здесь есть снег. Тебе понравится. Пойдешь в школу, у тебя появятся друзья.

— В школу?

— Да, в школу. Выучишь язык. У тебя будет будущее и обычная жизнь, как у самых простых девочек.

Амина прижалась ко мне, и я обняла ее за худенькие плечики.

— Я никогда даже не мечтала об этом.

— А о чем ты мечтала?

— Об игрушках. О кукле с длинными белыми волосами, как у тебя. Когда-то мы ездили с мамой в Каир и заходили в магазин… Я видела там куклу. Очень красивую. Наверное, я смотрела на нее целый час, пока мама и тетушки ходили по зале и что-то выбирали в подарки своим племянникам.

— Мама не смогла купить тебе эту куклу?

— Я не просила.

Она посмотрела на меня своими огромными черными глазами. Такими грустными и прозрачно-влажными.

— Почему?

— Потому что у нас и так не было денег. Да и зачем мне такая кукла в пустыне?

Я прижала малышку к себе, поглаживая ее волосики, перебирая пальцами.

— А вдруг твоя семья не захочет, чтоб я с ними жила?

— Что ты. Конечно, захочет. Обязательно захочет. Ты теперь моя дочка.

Амина улыбнулась счастливой улыбкой, и у меня самой на душе стало теплее. Наверное, если бы не мои девочки, я бы с ума сошла. Такси притормозило у знакомого подъезда, и таксист взял мою дорожную сумку, чтобы поднять ее наверх. Я увидела на лавке соседок. Вначале они меня не узнали, потом начали перешептываться и с нездоровым любопытством меня рассматривать. Пока одна из них — Анна Ивановна не всплеснула руками.

— Так это ж Настька. Елисеевых дочка. Живая она, точно не призрак. Вон и детишек с собой привезла.

— Ты где была, бессовестная? — закричала вдруг вторая соседка и сжала кулаки. — Ты мать свою чуть в могилу не согнала, отец запил. Где шлялась, непутевая? Они похоронили тебя уже.

— Тьфу, бесстыжая, еще и дитя в подоле притащила вместе с обезьянкой какой-то.

— Ох что будет-то, что будет. Бедная Нюрка. Только в себя начала приходить, а тут эта с приплодом заявилась.

— Ты чего на нас уставилась? Не тут они теперь живут. Съехали. Квартиру продали. Все деньги на твои поиски истратили. Без трусов их оставила. Наглая гадина. А сама по иноземцам шастала.

— Они в бабки твоей лачугу переехали. Туда и езжай.

— Бесстыжая. Побоялась бы после стольких месяцев молчания. Оставила б их в покое.

— Та куда там. Ребенка ж нянчить кому-то надо, вот матери и тащит, а сама дальше шляться пойдет.

Я им ничего не сказала, таксист пожилой без слов все понял, сумку обратно в багажник отгрузил.

— До свидания.

Тихо сказала соседкам и пошла к машине.

— Да глаза б наши тебя не видели. Прости, Господи.

Сели снова в машину, и я комок с трудом сглотнула. Вот значит, как меня приняли… а чего ожидать. Со стороны все так и выглядит.

— Кто эти бабушки? Они на тебя злились и кричали? За что?

— За то, что исчезла.

— А плевались почему? У нас так на падших женщин кричат.

Потому что они меня такой и считают… да по сути так и есть. Если б не Рифат, то приехала б я одна с ребеночком и Аминой.

— То они просто не в себе немного. Возраст, все дела.

— Как моя бабка, точно. У нее все женщины падшие.

Я усмехнулась и потрепала ее по щеке, а потом снова в окно посмотрела. Значит, съехали. Бабкин дом совсем обветшалый, и там всего две комнатушки одна другой меньше и двор размером с пятачок. Одна будка собачья помещается. Отец хотел его когда-то снести и просто под огород оставить участок, но потом случилась та авария на заводе, и все, и уже не до огорода нам стало. Ничего. Я вернулась, может, сейчас и лучше всем нам станет. Заживем потихоньку. Деньги у меня есть, спасибо Рифату.

Таксист становился у покосившегося слегка дома с пошарпанным зеленым забором и старой крышей. Вынес опять мою сумку. А я пошла к калитке, задыхаясь от слез, чувствуя, как разрывает все в груди, потому что маму увидела. Как белье вешает через забор от меня. Совсем седая стала, волосы ветер треплет, а она вешает и отбрасывает их тыльной стороной ладони с родного лица. А я хочу сказать "мама" и не могу. Оно в горле застряло. Слово это самое главное в жизни. Она вешает, а я над забором иду и смотрю на нее, насмотреться не могу. Потом не выдержала и сказала:

— Маммаааа… — громко, — мамочка, — уже шепотом.

Она вздрогнула вся. Медленно обернулась ко мне и застыла.

— Мамочкаааа, — прошептала я снова.

У нее слезы из глаз покатились, так и стоит, с места сдвинуться не может. А я там, за забором. Потом и она, и я одновременно быстро к калитке пошли. Дернула она ее и тут же меня в объятия схватила, и я заплакала навзрыд, пряча лицо у нее на груди, зарыдала так громко, завыла, как ни разу за все это время. Она сжимает меня и тоже плачет, опускаясь вместе со мной на землю и не размыкая рук.

ГЛАВА 6

Спустя два года…

— Анастасия Александровна, вы идете? Можем вместе на маршрутке.

Людочка заглянула ко мне в кабинет и улыбнулась.

— Да, скоро иду. Мне осталось проверить одну работу, и я закончила. Идите, не ждите меня.

— Вечно вы допоздна засиживаетесь. Как ваши дочки? Младшая в садике?

— Нет, мама помогает.

— Какая молодец ваша мама, а вот моя… той лишь бы с новым кавалером куда-нибудь укатить. А мой Ванька вечно болеет, и я с этими больничными и отгулами.

— Попробуйте дать витамины. Говорят, помогает.

Я нарочно опустила взгляд в тетрадь и принялась переворачивать страницы. Наверное, я плохой человек, но мне неинтересны все эти сплетни, обсуждения детских болезней, матерей, свекровей и вообще чужой жизни. Меня никто и ничто не волнует — только я, мои дети и моя семья.

— Ох, ладно, побежала я. А то на автобус опоздаю.

Вот и правильно, беги. Я лучше потом сама доеду. Подняла голову от тетради и посмотрела в окно — все снегом замело. Красота такая, иней поблескивает на деревьях и на оконных стеклах. И почему-то от взгляда на эти белые рисунки, на сверкающие искры на ветках меня такая тоска окутывает, так больно внутри становится. Уже два года, как никто не называет меня девочка-зима… Ему так нравился снег. Он говорил мне, что видел его всего лишь один раз в своей жизни. И мне невероятно хотелось вместе с ним смотреть на этот снег… вместе с ним видеть это волшебство. Но я могу только вспоминать.

Постараться привыкнуть к той мысли, что все, что со мной случилось, осталось в прошлом. Не вычеркнуть, не постараться забыть, потому что это бесполезно, а просто привыкнуть. Ведь за два года можно было начать справляться… Это достаточно большой промежуток времени. А я так и не начала. Со мной что-то не в порядке. Иногда месяцами не накрывает, и жизнь идет своим чередом, а иногда накрывает, как сегодня. Просто от взгляда на снег за окном. И справляться с приступом тоски и отчаяния, надеясь, что станет лучше. Когда-нибудь обязательно станет. Ведь я в какой-то мере счастливый человек, со мной мои родители, мои дети… Хотя зачем я кривлю душой перед собой. Со мной только мама. Отец меня так и не принял. В тот день, когда я приехала домой, он выгнал меня, он так орал, говорил мне такие мерзости, что я от боли оседала на пол, придерживая младенца и не веря, что слышу все это от родного мне человека.

— Вернулась? Откуда вернулась, проститутка проклятая? Под кем валялась? Перед кем ноги раздвигала, пока мы с матерью сходили с ума и всех денег лишились…

— Папа…

— Замолчи. Никогда больше не называй меня отцом. Не смей. Я не отец тебе.

— Я… это твоя внучка, я…

— Нет у меня дочери, а значит, и внучки нет. Ясно? Твой черный выродок не внучка мне, и вторую обезьяну забирай и не смей сюда приходить с этими выродками.

— Саша.

Мать бросилась к нему, но он замахнулся на нее костылем, бешено вращая глазами и выплевывая мне в лицо оскорбления и свою ненависть.

— Вон пошла. Чтоб духу твоего на пороге моего дома не было. И выблядков своих забирай. Голос твой слышать не хочу.

За сердце схватился, и мать к нему бросилась.

— Сейчас, Саша, сейчас. Я валидол и нитру достану. Ты ложись. Не переживай так. Настя уходит уже.

Повернулась ко мне и рукой махнула, мол, иди.

А я ушам своим не верила, я шаталась вся и дрожала всем телом. Никогда отец не был так зол на меня, никогда не видела от него столько яда и ненависти.

— И Верка с Тошкой пусть с этой сучкой не общаются. Нечего учиться у нее, как блядью стать и как под иностранцев ложиться, семью позорить. Слышишь? Чтоб не смела младшим давать с ней общаться. Не то я за себя не отвечаю.

Я тряхнула головой, стараясь отогнать воспоминания и проглотить навернувшиеся на глаза слезы. Конечно, страсти улеглись через время. Но с отцом мы так и не общались, и Бусю он ни разу на руки не взял. Мама ко мне на съемную квартиру приезжала и помогала, чем могла. Веру с Тошей привозила. Иногда мы вместе гулять ходили или в кино. И моя жизнь вроде как вливалась в самое обычное русло, когда пытаешься жить, существовать ради кого-то, засовывая свою боль как можно дальше. Я с ней справлялась, умела договариваться и разрешать ей приходить в другое время, когда никого нет рядом.

Я встала со стула и подошла к окну. Посмотрела на звездное небо такое яркое, темно-синее и вспомнила такое же небо над своей головой в жаркой пустыне, когда мы лежали на песке и смотрели вместе на звезды. В тот короткий период нашего счастья. Я позволила себе быть слишком счастливой, и у меня это счастье отобрали. Нельзя так радоваться, нельзя настолько погружаться в миражи, когда они сгорают дотла, боль становится невыносимой. Распахнула окно, и морозный воздух ворвался в аудиторию. Взвил мои волосы, швырнул мне в лицо маленькие, колючие снежинки. Опустила взгляд вниз, и на секунду что-то дернулось внутри. Там стоял мужчина. В тени деревьев. Свет фонарей падал на его мощную высокую фигуру в черном пальто и на лицо, поднятое кверху. И на долю секунды мне показалось… нет… я не могла этого озвучить даже про себя… сильно дух захватило. Я отпрянула от окна и тут же прильнула к стеклу обратно, но там уже никого не было. Мне, наверное, показалось. Это все мысли о НЕМ. Бесконечные, тягучие и болезненные, как открытая рана. И тоска. Дикая, непреодолимая и необратимая, как смерть. Особенно когда вот так накатывают воспоминания.

Я собрала бумаги в стол, остальные сложила в сумочку. Наверное, в аудиториях университета, где я преподавала арабский язык, уже никого не осталось. Пора и мне ехать домой.

Накинула шубу из искусственного белого меха, шарф на шею и вышла на лестницу.

Когда спустилась вниз и толкнула массивные двери, остановилась и улыбнулась — Рифат стоял внизу, дул на замерзающие руки и ждал меня рядом со своей машиной. Приехал. Сдержал слово. Аминка очень его ждала. За эти два года он приезжал почти каждые два-три месяца. Бывало и чаще. У меня не останавливался. Обычно жил в гостинице, но в гости приезжал постоянно. Дети ему радовались. Особенно Амина. Любашка успевала отвыкнуть, пока его не было. Те деньги, что он оставил мне на карте и постоянно пополнял, я почти не трогала. Только однажды дала маме — отцу на лечение в больнице и детям на зимнюю одежду. А так старалась справляться своей зарплатой и подработками.

Особо себя не баловала ничем. Зато баловал Рифат, когда приезжал, привозил ворох подарков мне и детям. Эту шубу тоже он купил в прошлый визит. Я бы, может, ее и не приняла, но он настоял… а я не могла отказать. Я чувствовала свою вину так же, как и раньше.

— Очень рада видеть тебя, Рифат.

— И я очень рад тебя видеть, Альшита.

Вздрогнула, когда он назвал меня именно так. Потому что слишком напоминало, кто мне дал это имя.

— Амина обрадуется ужасно. Она будет прыгать от счастья.

— А ты… ты счастлива, когда я здесь?

Взял мои руки в свои и поднес к лицу. Черные глаза сверкают из-под густых бровей, и я вижу, как он застыл в ожидании моего ответа.

Мы постоянно касались этой темы… Не часто, но каждый раз, когда Рифат приезжал, он чего-то ждал от меня, а я ничего не могла дать взамен, и это был нескончаемый бег по кругу. Ведь он оставался моим мужем. В глазах моих родственников, друзей, моего окружения мы женаты.

И от этих мыслей у меня мурашки пробегали по телу. Нет, я не испытывала к Рифату плохих чувств, и он не раздражал меня. Я просто понимала, что никогда не смогу стать ему женой по-настоящему. Сама мысль о том, чтобы ко мне прикоснулись чужие руки, вызывала во мне волну отвращения.

— Конечно, счастлива. Ты мой самый лучший друг. Ты для меня ближе, чем кто бы то ни было.

Усмехнулся, продолжая удерживать мои пальцы.

— Друг… всегда только друг.

— Самый близкий друг, — добавила я и ощутила, как сердце сжимается от жалости к нему.

И я знала, что это чувство невероятно оскорбляет его гордость. В этом он был похож на Аднана. Но влюбиться в того, кто вызывает лишь желание погладить по щеке и пожалеть, все же невозможно. Любовь не имеет ничего общего с жалостью. Она-то как раз ее не ведает. Она беспощадна в своей необратимости и эгоизме, как говорил ибн Кадир.

Я понимала, чего ожидает Рифат, но я так же точно знала, что никогда не смогу ему этого дать.

— Почему всегда только друг?

Он впервые задавал этот вопрос, продолжая удерживать мои руки и глядя мне в глаза.

— Потому что я не могу предавать… ЕГО.

— Прошло два года. Траур окончен. Как можно предавать того, кого нет? Я хочу дать тебе намного больше, чем даю сейчас. Я хочу больше, чем дружба, Альшитааа. Если бы ты позволила мне…

И прижал мои руки к губам. Я не оттолкнула, но вся внутренне сжалась.

— Мне нечего тебе дать, Рифат. У меня ничего нет для тебя. Я пустая. У меня нет сердца, нет души. Даже имя, которым ты меня называешь, не принадлежит мне. Все ЕГО. Я вся. Мое тело, мои мысли, мои чувства. Он есть. Ты просто его не видишь. А я вижу. Чувствую. В глазах нашей дочери. В ее улыбке, в ее запахе. Он есть. И я уже предала его, когда согласилась выйти за тебя.

Рифат стиснул челюсти и освободил мои руки.

— Глупости. Его нет. Я лично отвез его тело и лично предал земле. Ты хранишь верность призраку и хоронишь себя живьем.

Я усмехнулась горько, потому что во рту осел привкус этой горечи.

— Это для вас для всех нет. Для вас прошло два года. А для меня все, как час назад. Я его вижу, едва закрываю глаза. Я вижу его наяву… сегодня мне показалось, что он стоит под моими окнами и с ненавистью смотрит на меня.

— Это наваждение. Ты себя в этом убеждаешь.

— Возможно… но я этим живу. Это является мною. Он часть меня.

— Мы так и будем оставаться вечно близкими друзьями?

— Мы можем развестись.

— НЕТ, — его лицо исказилось от ярости. — Мы не разведемся. Потому что тогда ты будешь в опасности. Или ты забыла, как тебя пытались убить и отравить?

— Тогда давай больше не говорить об этом.

Он вдруг скривился, как от боли, а потом взял меня за плечи:

— Но почему, Альшита? Почему, объясни мне? Неужели я не заслужил хоть немного твоей любви? Хоть самую малость чего-то большего, чем было всегда? Я недостоин? Чем я хуже Аднана? Я настолько омерзителен для тебя?

Боже. Зачем он приехал? Зачем этот разговор, который рвет мне совесть, а ему душу.

Я обхватила обеими руками его лицо.

— Нет, что ты. Нет. Ты мне не омерзителен. Ты самый лучший мужчина из всех, что я когда-либо встречала. Мои дети любят тебя, как родного. Ты столько всего сделал для нас… Но… пойми, я не люблю тебя. Мне нечем тебя любить. Я вся принадлежу другому, и за эти два года ничего не изменилось. Я все так же ЕГО. Как я могу отдать тебе то, что мне не принадлежит?

— Ты могла бы попытаться.

— Не могу. Прости. Я не могу даже попытаться. Я не могу даже сказать, что через год, два, десять что-то изменится, потому что я точно знаю — нет.

Я убрала ладони и сунула руки в карманы.

— Давай расторгнем наш брак, и тебе больше не надо будет приезжать сюда, бередить себе раны и мучить нас обоих.

— Ты так хочешь от меня избавиться?

— НЕТ. Нет же. Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

— Мне хорошо, когда я могу видеть тебя… пусть и не часто. И когда могу быть тебе даже просто другом.

Он улыбнулся, и я улыбнулась ему в ответ.

— Прости, что надавил… я просто тосковал по тебе и… как всегда надеялся, что что-то изменилось. Я больше не буду говорить с тобой на эту тему. Обещаю.

Я обняла его за шею и прижалась к его груди.

— Спасибо тебе за все.

— Так, ну что стоим. Поехали к тебе, отвезем твою маму домой и поедем с девочками гулять.

Я быстро закивала и мысленно с облегчением выдохнула.

Мама все знала. Знала про наши отношения с Рифатом, а точнее, про их полное отсутствие. И про Аднана знала… про малыша. Мы столько слез с ней выплакали вместе, наверное, мир можно было в них утопить, но рядом с ней мне становилось легче. Она словно боль мою себе забирала, делила поровну. Иногда даже просто молча поглаживая по голове. А еще сильно отвлекали Вера и Антошка. Они так выросли за это время. Изменились. Но и это случилось не сразу. Меня не так уж хорошо приняли родные брат и сестра. Особенно сестра. Из маленького котенка, который всегда ластился ко мне, она превратилась в колючку и теперь колола меня своими шипами при каждом удобном случае. Не могла простить мне моего отсутствия. И я ее понимала. Каждый переносит страдания по-своему. И малышка решила, что виновата во всем именно я. Ведь это я исчезла, я причинила боль маме, я заставила их переехать в полуразвалившийся дом бабушки и перейти в другую школу, где они терпели насмешки и привыкали ко всему заново. Это очень непросто. И я ждала, пока они смогут снова относиться ко мне, как и раньше. Я верила в то, что семья — это всепрощение и бескорыстная любовь. Особенно моя семья… Когда-нибудь и отец оттает. Когда-нибудь он простит меня за то, в чем я не виновата. Я желала этого всем сердцем. Я простила его за несправедливость уже давно.

Постепенно все налаживалось. Благодаря деньгам Рифата мы потихоньку делали ремонт в доме, строили пристройку, расширяли его. Мой муж нанял работников, не слушая ничьих возражений. Он вообще вошел в мою семью, и его любили все, кроме моего отца. Дети души в нем не чаяли. И… меня это не радовало. Ничего не радовало. Может, я неблагодарная тварь, но мне не нужно было его внимание, забота, его деньги и не нужно было, чтоб мама каждый раз с упреком смотрела на меня и ожидала, когда же мы с Рифатом станем настоящими мужем и женой. Меня не радовала любовь моей семьи к этому человеку, не радовала привязанность детей. Мне казалось, что оно все ворованное, какой-то чудовищной ошибкой судьбы, отобрано у того, кому предназначалось изначально. Это Аднана должны были любить дети, это он должен был ремонтировать дом бабушки, это он должен был заботиться обо мне. Он. А не этот человек с черными глазами и постоянным голодом в них, делающий все, чтобы купить мою любовь чем угодно… и не вызывающий ничего кроме раздражения этой настойчивостью.

— Настя, ты поступаешь не по совести, дочка. Ну нельзя так. Сколько времени прошло. Дай ему шанс.

Очередной разговор за закрытой дверью кухни, пока Рифат сидит в машине и ждет, когда мы спустимся вниз. Гулять с детьми… Гулять тогда, когда мне хочется укрыться с головой и думать совсем не о нем. У меня приступ тоски и боли, а я должна улыбаться и делать вид, что все хорошо.

— Мама, я его не люблю. Понимаешь? Совсем. Я ему благодарна, но это не пробуждает во мне желания, чтобы он меня касался.

— Я понимаю… но ведь ты согласилась выйти за него, и уже больше года он приходится тебе мужем. Он заботится о твоих детях, об Аминке, о твоих брате и сестре. Даже отец начал говорить о нем мягче.

А мне каждое ее слово ножом по сердцу, по незатянувшимся ранам, по больным воспоминаниям.

— Мамочка… не он это должен был быть. Не он.

— Я понимаю, — берет за руку и сильно сжимает, — понимаю, что свежо еще, что не отболело, но надо жить дальше, девочка моя. Не должны мертвые отнимать жизнь у живых и право на новое счастье.

Все правильно она говорит… только что делать, если я не счастлива и счастье свое с этим человеком не представляю?

— Мам, давай закроем эту тему. Ты бы не хотела, чтоб я насильно ложилась с ним в постель, а после плакала в ванной от презрения к себе?

— Бог с тобой. Ты что. Конечно, нет, моя девочка.

— Но будет именно так. Я его не хочу. Для меня он просто друг. Но даже дружба тяготит, когда она навязчива. Мы ведь не продадимся за помощь и за деньги?

Это, конечно, был скользкий вопрос и сложная тема. Рифат во многом нам помогал, и наконец-то отпали мысли о том, где взять денег, как оплатить школу, новые принадлежности и так далее. Но мне претила сама мысль, что ради этого я должна согласить стать настоящей женой Рифату.

Зашла к Буське, и ко мне тут же выкатился комок с всклокоченными черными волосами и зелено-карими глазами. Я не всегда понимала, какого именно они цвета. То ли карие, то ли зеленые. Но определенно светлые. Чертенок ни на секунду не сидела на месте. Ее вихрем носило по всей квартире, она засовывала свой курносый нос в каждую щель, рыдала, прищемив любопытные пальчики, и тут же лезла еще куда-то. Неугомонная. И так похожа на своего отца. Смуглая кожа, пухлые губки, ямочки на обеих щеках, буйная черная шевелюра.

— Привет, чертенок, — я присела на корточки, и она тут же покусала мне лицо. Буська не умела сдерживать эмоции и целовать, если ее сильно переполняло, она кусалась и очень чувствительно за щеки, за губы. Обкусывала все лицо и душила в объятиях. Я уже привыкла и кусала ее в ответ. Мы тискались до потери пульса, смеялись, и потом я тащила ее переодеваться, пока она радостно пищала и что-то напевала.

— Она сегодня тааак скучала по тебе, что не захотела есть.

— Ничего, мы поедим в городе. Да, чертенок?

Быстро кивает и тянет ручки, дальше кусаться своими маленькими зубками, а я пытаюсь на эту юлу натянуть свитер и штаны.

— Мамамамамама.

— Бусябусябусябуся.

Бодается, счастлива, что я дома, и я счастлива вместе с ней, и в такие минуты пропадает тоска, не болит сердце, в такие минуты я почти счастлива. Забегает Амина, она закончила как раз делать уроки.

— Я одета.

Вертится во все стороны, демонстрируя мне модные штаны и бирюзовую толстовку. Такая красивая в новой одежде. Совсем не похожа на то измученное и загнанное создание, которое я увидела там, в пустыне. Ей уже десять. Она повзрослела и преодолела много трудностей. Выучила русский язык, поставила на место одноклассников, пытавшихся унижать ее за цвет кожи и незнание языка, нашла друзей и умудряется быть одной из лучших учениц в школе. Без репетиторов.

— Я просто не хочу, чтоб они думали — раз я темная, значит, тупее и хуже их. Я должна учиться лучше. Я арабка, а не прокаженная.

Я ласково прижимала ее к себе. Моя сильная девочка столкнулась с одним из величайших проявлений жестокости человечества — с расизмом. У нас, здесь, он развит особо сильно, и уберечь ее от нападок не в моих силах, но она молодец, она справилась сама. Пару раз мне даже приходилось идти в школу, потому что Амина давала сдачи и давала сильно и очень больно. И правильно делала. За себя надо уметь постоять, и пока Амина не знала язык настолько, чтоб ставить на место словами, она делала это самым примитивным способом.

— Не важно, кто ты по национальности, важно, что живет в твоем сердце. А плохие люди есть среди любых наций и вероисповеданий. Ты должна быть лучшей только по одной причине — ты моя девочка, а я всегда хорошо училась.

Я трепала ее за пополневшие щечки, и она, смеясь, обнимала меня за ноги.

— Как же мне повезло, что я встретила тебя, Настя. Ты мне, как мама. Нет никого ближе тебя.

— А ты мне и есть дочка. И я люблю тебя очень сильно.

Мама тоже полюбила Амину почти сразу. Ее невозможно было не полюбить. Кроткая, тихая, все умеет, во всем помогает. Слова поперек не скажет.

А вот с моими братом и сестрой у нее отношения сложились не сразу… но и здесь Амина победила. Ведь ее нельзя не любить. Моя вредная Верка все же приняла ее, а потом и подружилась намертво. Так что теперь они вместе делали уроки, Амина со временем начала помогать Вере. Антошка долго сопел в две дырки, хмурился, не общался, а потом набил морду пацанам, которые посмели обидеть Амину, и теперь постоянно провожал ее домой. Иногда я многозначительно намекала Аминке, что, кажется, она нравится Антошке, и та стыдливо краснела. Антон ей тоже нравился. Верка называла их жених и невеста, за что получала от Антона. Как же, он же мальчик, и в его возрасте положено ненавидеть всех девчонок на свете.

Когда спустились вниз, Рифат поздоровался с мамой и тут же открыл перед ней дверцу автомобиля, потом обнял Амину. Протянул руки к Буське, но та вцепилась мне в шею и ни за что не собиралась отпускать. С ней трудно поладить даже бабушке, так как чертик принадлежит только мне и никого к себе особо не подпускает. Строптивая, как и ее отец.

Я никогда не могла сказать "покойный". У меня язык не поворачивался. Потому что не покойный… потому что я о нем каждую секунду думаю. Никакого покоя ни мне, ни ему.

Но Буське все же пришлось посидеть на руках у Рифата, пока мы размещались в машине. Потом он подал ее мне, и я усадила ее в детское кресло.

Снова начался снег, и я посмотрела в окно и снова вздрогнула. Неподалеку от нас стояла машина с затемненными стеклами. Именно такую же машину я видела под окнами университета. Видно чей-то силуэт, но рассмотреть водителя невозможно. Внутри что-то тревожно сжалось. Особенно стало не по себе, когда мы тронулись с места и джип двинулся следом за нами. Я успокаивала себя, что, наверное, это охрана. Рифат просто приказал следить за нами.

Мы завезли маму домой, забрали Веру с собой. Она всегда гуляла вместе с нами. Когда мама вошла в дом с пакетом с апельсинами, которые передал ей Рифат, я услышала голос отца.

— Уже приперлась со своим этим? Опять куда-то поехали?

— Да, гулять поехали. Первый снежок. Красота на улице. Веру с собой взяли.

— Ясно. Денег куры не клюют, шляются.

— Перестань. Муж нашей дочери хороший человек и…

— Он, может, и хороший, а она… Все, не хочу о ней говорить.

— А кушать, то что они передают, хочешь?

Раздался грохот, и я поняла, что это апельсины по полу рассыпались. Отец швырнул пакет.

— Мне от этой проститутки ничего не надо. Чтоб больше не таскала сюда ничего от нее, и работничков я выгоню. Елисеева не купить. Ясно?

— Альшита, — я обернулась на голос Рифата к машине и неестественно улыбнулась. — Поехали. Мы тебя ждем.

Кивнула и уже собралась было идти, как опять заметила вдалеке тот же джип. И снова на душе неспокойно. Села в машину, выглянула опять в окно — поедет следом или нет. Но джип остался на месте.

Пока гуляли в торговом центре, меня не оставляло ощущение, что за нами следят. Словно чувствовала на себе чей-то взгляд, ощущала кожей. Может, у меня началась паранойя? Когда мы сели за стол в кафе, я спросила у Рифата:

— Может, хватит за нами охране кататься? Ты ведь здесь.

— Какой охране?

— Ну… я заметила джип. За нами ехал.

— Тебе показалось. За нами ездит совсем другая машина. И если бы за нами кто-то следил, я бы уже знал об этом. А джип? Полный город джипов. Говорят, у вас нет денег, а народ на крутых машинах катается.

Я усмехнулась вместе с ним. В этом он прав. Я сама обращала внимание на количество дорогих автомобилей в городе. Наверное, он прав и мне действительно показалось. Как и тот человек под деревом сегодня… вспомнила и снова вздрогнула.

ГЛАВА 7

Я думала, что все кошмары в моей жизни остались позади, что я пережила все, что можно пережить, и больше со мной ничего подобного не случится… Я ошибалась. Кошмары имеют свойство возвращаться и становиться еще ужаснее, чем раньше. Только мои не были сном, они разодрали меня на части наяву.

А всего лишь за день до этого я поверила, что все налаживается, что я становлюсь нормальным человеком… Тем, кто может улыбаться и радоваться жизни, смириться с ужасной потерей и жить ради детей и семьи. После прогулки по городу и в торговом центре, мы поехали ко мне домой. Аминка вместе с Верой не отпускали Рифата. Они пристали к нему с расспросами об оружии бедуинов, и он пообещал дома рассказать им о ножах и мечах, которые испокон веков бедуины изготавливали сами. За этот год Рифат неплохо выучил русский. Конечно, он говорил с ужасным акцентом и коверкал слова, но он уже мог общаться с Верой и с моей мамой без переводчика, то есть без меня.

Пока они на кухне обсуждали холодное оружие, я укладывала Бусю, а это было совершенно непросто. Чертик никогда не укладывалась быстро, она вертелась, крутилась, пела песни, дергала меня за волосы и засыпала только тогда, когда у меня уже все нервы превращались в лохмотья. Но в этот вечер она уснула довольно быстро, и я вышла на кухню к Рифату и девочкам. И опять такая тоска скрутила душу, что это не Аднан сейчас с ними за столом… а Рифат. Как бы я сейчас была счастлива, будь это любимый моего сердца… но я теперь могу видеть его только во сне или в своих воспоминаниях.

Ближе к полуночи Риф засобирался, и я услышала, как он обзванивает гостиницы, оказывается, все еще не успел забронировать номер. И, кажется, с комнатами было туго. Он набирал снова и снова, ругался себе под нос, одеваясь в прихожей. На улице повалил снег еще сильнее, как назло расплакалась Буся, и я убежала ее укачивать, уложила и услышала, как Рифат вышел из квартиры. Выглянула в окно, а он прохаживается у машины и звонит, и звонит. Стало до дикости жалко его и стыдно за то, что в такую погоду выставляю человека буквально на улицу. А ведь он единственный, кто по-настоящему заботится обо мне. Набросив шубу, я спустилась вниз. Рифат тут же отключил звонок, увидев меня.

— Все занято. Наверное, придется спать в машине.

Он поджал губы и улыбнулся.

— Не надо искать номер в гостинице или спать в машине. Оставайся у меня. Я постелю тебе на диване в прихожей. А завтра уже найдешь, где остановиться.

Его взгляд вспыхнул тем самым огнем, который меня саму заставлял ощутить себя последней дрянью, и, протянув руку, погладил меня по щеке.

— Спасибо. Я не стесню.

— Я знаю. Поднимайся. Холодно здесь ужасно. К вечеру температура падает еще ниже.

Рифат резко привлек меня к себе.

— Когда ты рядом, Альшита, мне везде тепло. Я бы спал под твоими окнами и не ощутил холода и неудобств.

— Тебе не надо спать под моими окнами. Ты все же мой муж.

Я высвободилась из его объятий и потянула за руку к подъезду, а когда за нами закрылась дверь, я услышала рев мотора на улице, словно кто-то сорвался с места, завизжав покрышками, звук удара и снова визг. Какой-то ненормальный с ревом умчался в сторону центральной дороги.

— Дебилов всегда хватает. — сказала себе под нос и пошла впереди Рифата наверх. — Как тебе погода в России?

— Холод собачий, — ответил с акцентом по-русски, и я рассмеялась.

* * *

В эту ночь мне впервые за много месяцев приснился Аднан. Это был странный сон. Мне казалось, что все происходит наяву, и в тоже время мне было жутко до такой степени, что казалось я от этого ужаса во сне умру. То, что вначале началось, как дивная сказка в теплых песках при золотистом свете заходящего солнца в виде силуэта, скачущего ко мне на коне, окончилось так кроваво и больно, что я кричала во сне и охрипла от слез. Но вначале… я словно на повторе увидела нашу самую счастливую ночь в пустыне. Ту самую, в которую мы зачали наших детей.

— ХабИб Альби, Аднан, — притягивая его к себе за шею, почти касаясь своими губами его дрожащих губ. Содрогаясь от наслаждения и голода. Как же я ждала этих касаний, этих сладких и порочных губ. И как же сильно хотела сказать ему о том, что люблю… о том, что никто и никогда не заботился обо мне так, как он.

И Аднан улыбается своей ослепительной улыбкой все шире и шире. И сойти с ума окончательно, когда сама нашла его губы, обхватила своими — сначала верхнюю, потом нижнюю, и он с хриплым стоном впился в мой рот, дрожа всем телом, прижимая меня к себе сильнее и сильнее, сталкиваясь языком с моим языком и содрогаясь от неописуемого восторга. Впервые мои пальцы сплетены на его затылке и впиваются в его волосы. И голод возвращается с новой силой, окутывает нас пеленой, маревом все той же непреодолимой жажды, а робкие движения моего языка у него во рту отдают едким возбуждением внизу живота. Отрывается от моих губ и скользит жадным широко открытым ртом по моей шее, по ключицам, и дрожит всем телом, пытаясь все сильнее и глубже втянуть в себя мой запах. Скользит пальцами по моей спине, сминая ткань джалабеи, и я чувствую, как кружится голова от его близости. И от его хриплого шепота… Божеее. Как же я хочу услышать его голос наяву. Как же я хочу хоть раз его услышать.

— Как же я соскучился по тебе, моя Зима, изголодался.

А потом вдруг хватает за шею, и я начинаю понимать, что это не ласка, что его пальцы сжимаются все сильнее и сильнее, а глаза, такие блестящие любовью всего лишь секунду назад, наливаются кровью и дикой злобой.

Впервые мне снилось, что он меня ненавидит, впервые я видела, как корчится от этой ненависти его лицо. А потом Аднан воткнул мне в сердце нож и со словами:

"Будь ты проклята" — прокрутил его у меня в груди несколько раз. Но я не умерла, я упала на пол и, протягивая к нему окровавленные руки, ползла за ним на коленях.

Проснулась от того, что невыносимо болит в груди и все лицо мокрое от слез. Впервые я обрадовалась, что лучи солнца вырывали меня из пучины сна, в котором был ОН. Я юркнула в ванну — смывать с лица слезы и успокаиваться после пережитого ужаса. Долго смотрела на свое отражение, а у самой пальцы покалывает, и я все еще ощущаю, как по ним моя собственная кровь течет, и в груди больно так, словно там нож продолжает торчать. Умылась холодной водой и вышла на кухню, где Рифат уже варил арабский кофе. Увидев его, немного успокоилась. Ощущение, что сон был явью, ушло.

Приехала моя мама посидеть с Бусей, а мы отвезли Амину в школу. Такой обычный день. Как и всегда… Я иногда думаю о том, что все дни в нашей жизни надо считать особенными, потому что никогда не знаешь, чем они закончатся и кого уже на следующий ты можешь не увидеть. И я не знала… не знала, что до сегодняшнего дня я была все же счастлива, и, наверное, прогневила Бога своим горем и тоской. Я должна была почувствовать, должна была ощутить, что происходит что-то страшное, должна была понять еще несколько дней назад, что казаться много раз одно и тоже не может. Но я все же была беспечной и глупой идиоткой.

Впервые холодные пальцы страха впились мне в сердце, когда Амина не ответила на звонки, даже спустя час после того, как должны были закончиться школьные уроки. Я подумала, что она могла потерять сотовый, могла забыть его где-то. Да и часа достаточно, чтобы дойти домой. Позвонила маме, но и она не ответила мне. Странное чувство — еще нет сильного испуга, еще нет дикой паники, но уже что-то дергается в области сердца, что-то ноет там и мешает нормально дышать. И набираю ее снова и снова. Всех по очереди. Никто не отвечает и… и у меня не остается выбора — я звоню отцу.

— Чего тебе?

Злобный голос с раздражением вместо приветствия, но мне все равно, мне уже страшно и плевать, как он мне отвечает.

— Здравствуй папа, мама тебе звонила?

— На фиг я ей нужен, когда она с твоими вы… отпрысками сидит, она мне не звонит.

— Пап… она мне не отвечает.

— И что? Сериалы, может, свои смотрит. Или дочь твою обмывает. Ты ж нашла себе няньку бесплатную.

— Я час звоню. Час, пап.

— Откуда я знаю, чего не отвечает. Возьми и съезди, если так волнуешься. Я со своими костылями часа три ехать буду.

Да, он прав. Надо ехать.

Надо вызывать такси и ехать. Я отпросилась у ректора и сломя голову бросилась домой. Пока ехала в такси, успокаивала себя, что сейчас приеду, а они все дома. Аминка просто телефон забыла, а у мамы стоит на вибрации. Вот и не слышат. Я накричу на них, я устрою им скандал, а потом мы сядем пить чай… Ведь именно так и будет, да?

Я вбежала в подъезд, не чувствуя холода и ветра, лифт ждала невыносимо долго, пока поднималась, казалось сердце отсчитывает целые года, а не секунды, и дышать все больнее от волнения и вот этой поднимающейся волнами паники. Ничего, я сейчас открою дверь, и они все дома. Да, дома. Я просто паникер и параноик. Все с ними хорошо… с моими родными.

Выскочила из лифта, бросилась к двери и с ужасом повернула ручку — не заперта. Душа заледенела, и застыло все внутри, распарывая мне нервы тонким лезвием жуткого предчувствия. И взгляд скользит по ковру, по валяющемуся на нем одеялу Буси, по одному ботинку Амины. Тяжело дыша, не могу закричать и набираю в легкие больше воздуха, чтобы все же надрывно заорать:

— МАМАААААА, — и не услышать в ответ ни звука, уже понимая и осознавая, что их здесь нет. Никого нет. И я понимаю, что их нет не потому, что они куда-то ушли… их нет, потому что их забрали. Потому что вот это черное и холодное витает в воздухе и не дает мне сделать ни одного вздоха.

Я стою в удушающей тишине, в этой опустевшей квартире, где еще звучит эхо их голосов. Пошатываясь иду в одну комнату, затем в другую. На балкон, распахиваю его настежь и не ощущаю, как ветер врывается в помещение, как опрокидывается на пол хрустальная ваза с цветами, которые подарил Рифат, и вода растекается по ковру. Мне не просто жутко, меня парализовало. Оглушило настолько, что кажется, я не в состоянии сделать ни одного вздоха или шага. Сквозь зверский шум в ушах я слышу, как пиликнул мой сотовый. Автоматически беру его дрожащими пальцами, роняю и падаю на колени, как подкошенная, хватая его снова и поднося к глазам, в которых все расплывается.

"Никакой полиции. Иначе они сдохнут. Все трое. Жди. С тобой свяжутся".

Тяжело дыша, киваю смске, сама не понимая, что меня никто не видит. И, словно получив удар в солнечное сплетение, схватила сотовый и набрала Рифата, но его номер оказался отключен… я так и сидела с сотовым в руках, глядя в пустоту. Час или два. Я даже не знаю сколько. Пока не пришла еще одна смс.

"За тобой приехали. Спускайся. И без глупостей, иначе получишь их по частям".

Встала с пола, не чувствуя ног, в расстегнутой шубе и с остекленевшим взглядом. И меня не отпускает от шока. Я перед глазами мордашку Буси вижу, Амины и мамы. Вот только утром… только утром все хорошо было. Как так? Кто? Зачем?

Спустилась на автомате в лифте, толкнула дверь подъезда и застыла, увидев все тот же джип с тонированными стеклами. Задняя дверь приоткрылась, и я шагнула к машине…

Я сидела в автомобиле и смотрела впереди себя, не понимая, куда меня везут и зачем. Нет, я не кричала, не сопротивлялась и не спрашивала у человека за рулем совершенно ничего. Я боялась что-то испортить и сделать не так. Нельзя поддаваться истерике и панике. Я должна держать себя в руках. Возможно, не все так плохо, и похититель чего-то хочет от меня. Я дам ему это, и он отпустит детей и маму. Надо настраиваться на хорошее. Мысль материальна, так говорила мне Джабира. Если постоянно думать о плохих вещах, они произойдут, пусть не так, как представлялось, но не менее ужасно. Главное, чтобы дети были целы и невредимы. Но от волнения предательски кружилась голова и сильно пересыхало в горле. Мне до безумия хотелось выпить литр воды, а еще лучше что-то очень крепкое, чтобы прояснить мозги. Кому-то нужна я, а не мои дети, иначе меня бы никуда не везли, иначе просто украли бы детей. И если обменять себя на них, возможно, я смогу справиться. Я уже мало чего боюсь в этой жизни. Только не терять… только не хоронить. Я готова на что угодно, кроме этого.

Когда мы приехали, мне даже не закрыли глаза и не проявили никакого насилия. Хотя я и нарисовала себе одну картину ужаснее другой. Меня уже похищали, и я помню, как это было. Но в этот раз все происходило очень странно, и водитель помог мне выйти из машины. Его учтивость и какое-то вкрадчиво осторожное отношение почему-то внушали больше ужаса, чем если бы меня волокли насильно. Он со мной не говорил ни по-русски, ни по-арабски, хотя я прекрасно видела по внешности, что он араб. Мы приехали к гостинице. Одной из самых дорогих и шикарных в нашем городе. Подонок даже не скрывается ни от кого. Он настолько уверен, что я никуда не денусь и не позову на помощь, что делает все нагло у всех на виду. Тяжело дыша и стараясь не пошатываться, я шла следом за ним, не оглядываясь по сторонам и стараясь ни о чем не думать. Только молить Бога, чтобы с моими детьми и мамой все было в порядке.

Водитель постучал в номер и приоткрыл дверь. Я не двинулась следом. Все же муштра от Рамиля и Джабиры о том, что можно делать и чего лучше не делать, пока тебе не сказали, имела свое действие даже спустя несколько лет.

— Пусть входит.

Голос доносился приглушенно и очень хрипло, но у меня прошла волна дрожи по спине, перекинулась на затылок и стиснула его холодными клещами неверия. Я вдохнула и не могла выдохнуть, мне казалось, внутри меня что-то начало сильно дрожать и вибрировать. Стало покалывать кончики пальцев. Нет, мне кажется… всего лишь кажется. Я слишком взволнована, я слишком сейчас не в себе. Попыталась вдохнуть и очень медленно выдохнуть. Водитель вышел и кивком головы показал мне на дверь. Чуть придержал, чтобы я вошла, и закрыл следом за мной. Щелкнул замок. Я замерла на самом пороге, глядя на широкую спину и плечи мужчины, стоящего у окна. И мое собственное дыхание вырывалось из моего рта рвано и очень шумно.

Я жадно рассматривала силуэт человека, который, судя по всему, вынудил меня сюда приехать, и что-то в его облике заставляло меня замирать и срываться в пропасть. Я смотрела на массивный затылок с коротко стриженными иссиня-черными волосами, перечеркнутый тонким шрамом. Нет, я не узнавала этот шрам… но я узнавала этот затылок.

Теперь у меня дрожали руки и ноги, а сердце сжималось короткими сильными сдавливаниями так, что я от боли не успевала выдохнуть. Я не верила сама себе… но ведь я бы почувствовала его даже с закрытыми глазами, потому что любимых узнают сердцем. Слабость в коленях не давала мне сделать ни шагу. Мне казалось, я падаю, но тем не менее я стояла, а вот комната кренилась из стороны в сторону, ускользая из-под ног.

Развернулся ко мне очень резко. Так резко, что я едва успела со свистом втянуть воздух и застыть, широко раскрыв рот в немом вопле, сжав собственное горло двумя ладонями. Я кричала… но не вслух. Для этого у меня слишком драло горло, и голос я потеряла. Я узнала… и это узнавание вскрыло мне грудную клетку и обнажило бешено сжимающееся сердце, готовое разорваться на куски от боли. Я слышу собственный вой, свой дикий вопль адского страдания и в тоже время, как парализованная, стою на месте.

Ни он, ни я не шевелились. И мне показалось, что мы сейчас вне времени и вне пространства. Вне граней реальности и за пределами этой Вселенной. Наверное, каким-то дьявольским образом сбылись мои мечты… мои сны, и я вижу его перед собой. Меня жгло словно серной кислотой, и каждый удар моего сердца заставлял вздрагивать.

Ярко-зеленые глаза Аднана… о Боже… Боже, я говорю про себя его имя. Они вырезали на мне кровоточащие узоры, шрамы на каждом участке тела. Словно острыми тонкими бритвами оставляли многочисленные глубокие порезы. И я не выдержала. Я должна была тронуть этот мираж пальцами, я должна была втянуть его запах и убедиться, что не сошла с ума. Но ноги предательски дрогнули, и я пошатнулась. Это ведь не может быть он… не может быть Аднан. Я ведь держала тот ящик обеими руками, я терлась о него щеками и сломала о доски все ногти.

Но ведь глаза меня не обманывают, и я вижу его… в нескольких шагах от себя. Во всем черном, как в трауре… и его лицо, словно в росчерках молний с одной стороны, и один из таких зигзагов чуть приспустил его правое веко. В груди опять болезненно все дернулось, как по вскрытому мясу. И я ощутила зуд в своих пальцах от желания коснуться всех его шрамов прямо сейчас, но меня удерживал этот взгляд. Прямо в глаза, прямо в самое сердце.

ОН не шевелится и не произносит ни звука. И я сделала еще один шаг, а потом еще и еще. С выставленными вперед руками, как слепая, я, и правда, уже ничего не видела. У меня по щекам катились слезы. И эти совершенно онемевшие ноги, несли меня вперед, пока я не остановилась совсем рядом с ним. Прикрывая дрожащие веки и втягивая его запах. Несравнимый ни с чем. Тот самый запах, который хранится вечно в уголках памяти, как живой организм, который взрывает сознание брызгами воспоминаний, обрушивает их на меня столпом ослепительных капель, и в каждой из них я вижу наши лица, наши счастливые лица. У меня было так мало времени его любить… но я любила настолько сильно и безрассудно, что сохранила в своем сердце все до мельчайшей частицы и молекулы. Любимых помнят так, словно носят их в себе изо дня в день и видят с закрытыми глазами.

И я почувствовала этот взрыв внутри, когда все во мне разлетелось и не осталось сил терпеть эту боль. Распахнула глаза и обхватила его лицо обеими ладонями. Изучая каждую черточку, отмечая, каким угловатым оно стало, как заострились его черты, какие впадины под глазами и насколько тяжелым стал взгляд зеленых глаз. Но мне сейчас не до взгляда, мне надо втягивать в себя его присутствие, мне надо осязать, вдыхать и сходить с ума от понимания — он живой передо мной. Но едва мои ладони соприкоснулись с колючими щеками, он дернулся всем телом, а меня уже было не остановить. Я гладила его лицо, судорожно всхлипывая и хаотично касаясь его глаз, рта, проводя линии шрамов, зарываясь в короткие густые волосы. И я улыбаюсь сквозь слезы и снова плачу, и мне кажется, я сейчас лишусь сознания… но он не дал упасть. Сильно подхватил и сдавил под ребрами. Смотрит в глаза, и между бровей пролегла глубокая складка, а я трогаю его губы большими пальцами, щеки, скулы и брови, разглаживая. Мои руки обезумели так же, как и мое сердце. Касаться, ощупывать, осознавая, что он не мираж, что я не сплю. Да… дадада, это он, мои пальцы помнят наощупь его кожу, его волосы. Счастье начало набирать обороты и душить меня потоком слез.

— Аднан… Аднааан, — очень тихо, не узнавая свой голос, выстанывая каждый слог, и не выдержала, с рыданием обхватила мощную шею, прижимаясь к нему всем телом, сдавливая слабыми руками, впиваясь в него всем своим существом. И от той силы, с которой обняла его, стало больно в каждой мышце, в каждом напряженном нерве. Всхлипнула, когда ощутила, как сдавил меня в ответ, как прижал истерически сильно настолько, что я не смогла даже вдохнуть. Плевать. Не хочу дышать. Ничего не хочу. Пусть только держит вот так. Пусть только даст ощутить тепло его тела. Впилась в его волосы, и все эти порезы на теле и на сердце начали саднить с такой силой, что кажется, я просто не выдержу. Я бы упала, но он держит так крепко, что я не достаю до пола. Мне некуда падать. Я вся рассыпалась на него пеплом воспоминаний и дикого счастья. Схватила ладонями его лицо, заставляя смотреть на себя.

— Аднан.

Как же умопомрачительно звучит его имя, как же оно ласкает меня саму, как же невыносимо прекрасно его произносить вслух. Он так же впился в мои волосы, но я не чувствую боли, я изо всех сил тянусь к его губам, мне надо втянуть в себя его дыхание. Один глоток, чтобы ожить. Но он не дает… я не сразу понимаю, что не дает. Потому что не чувствую боли от пальцев, сжимающих мои волосы и голову. Но я вижу его глаза, как они темнеют, как наливаются еще незнакомой мне ненавистью… той страшной, из моего сна. И пальцы в моих волосах уже не просто сжимают, они тянут назад, причиняя боль. Пока не приподнял выше, сдавив затылок, и не процедил мне прямо в губы:

— Пора заканчивать спектакль.

А я не понимаю, что именно он говорит и зачем. Я все еще хочу коснуться его губ губами. Не ощущаю, что если дернусь вперед, то он вырвет мне клок волос. И мне все равно. Разве хоть одна боль сравнится с той, что я пережила, потеряв его?

— Испугалась, Настя?

Нет… не испугалась. Зачем мне его бояться? Это же мой Аднан. Он меня из ада вытаскивал, он меня на руках носил и с ложечки кормил.

— Где ты был… Аднан? Мой Аднан. Хабиб Альби…

Одной рукой обхватил мое лицо, поглаживая скулы, подбородок, губы, а второй все еще удерживает меня за волосы, и лицо его искажается, как от боли, с каждым моим словом.

— В Аду был… там, куда ты и твой любовник меня отправили… разве ты не знаешь… а, Настяяя?

У моих губ в каких-то миллиметрах от них и очень тихо. Отрицательно качнула головой, перехватив его запястье и не разбирая ни одного слова.

— Я все равно ждала тебя… каждое мгновение ждала.

И в эту секунду ощутила боль во всей правой стороне лица. Голова откинулась назад, и рот тут же наполнился кровью. Я не сразу поняла, что он меня ударил, пока не услышала его шипение у своего уха.

— Суууукааа.

ГЛАВА 8

— Сука ты. Подлая, лживая, дрянная сука. — и большим пальцем кровь с подбородка вытирает, а я оглушена этим ударом, у меня перед глазами рябит, и я понять не могу, за что бьет… за что вот так смотрит с ненависть этой вперемешку с горечью, от которой во рту привкус полыни.

— Смотрю на тебя и не пойму, что ж ты за тварь такая невиданная, что за зверь внутри тебя живет, что вот так может вгрызаться клыками лжи и рвать душу на части. Что ты такое… Настя? Неужели женщина тебя на свет родила?

— Я чувствовала, что ты жив, — шевеля разбитыми губами и не желая воспринимать его страшные слова. Мой мозг отказывался это сделать. Слишком жестоко после всего… слишком больно. А он расхохотался. Жутко расхохотался так, что кожа покрылась мурашками страха… впервые я опять его испугалась.

— Нееет, ты точно знала, что я мертв. Твой любовник ведь сказал тебе, что я не вернусь, верно? Обнадежил свою брюхатую сучку-шлюшку, что скоро она избавится от своего деспота и вернется домой… Как ты это сделала? Он был мне предан… преданнее пса. Анмар не любил меня так, как мой названый брат Рифат. Как ты сделала из него подонка? Как заставила его настолько сойти с ума… Хотя что я спрашиваю? — все еще гладит мое лицо. Жутко гладит, не нежно, а очень сильно, словно давит кожу. — Я ведь сам готов был предать ради тебя кого угодно. Убить кого угодно… и убивал.

— Любимый…

И теперь уже в полной мере ощутить, как бьет, увидеть взлетевшую ладонь и ощутить, как обожгло губы болью.

— Еще раз посмеешь назвать меня так — я выдеру тебе клещами язык. Прямо здесь. Наживую.

И я готова разрыдаться от этой боли, от неверия, что происходит на самом деле, от ненависти этой страшной, как необратимое стихийное бедствие… А еще жуткой волной лихорадки понимание… осознание, что все это время он был жив… и где он был?

— Аднан… не делай этого с нами. Посмотри на меня. Это я. Твоя зима. Твоя Альшита. Ты возродил меня к жизни, ты вырвал меня у смерти. Это я, — захлебываясь слезами, наконец-то почувствовав голую ненависть кожей, каждой порой, он отдавал ее мне своим диким взглядом, он вбивал ее в меня, как острые ржавые гвозди, выражением лица.

— Конечно, это ты. Ты — ненавидящая и проклинающая меня. Ты — мечтающая сбежать отсюда на свою Родину. Ты — твердившая, что была бы рада, если бы я сдох. Конечно, все это ты. Даже не представляешь, как сильно мне хочется причинить тебе боль. Как сильно хочется прямо здесь свернуть тебе шею и смотреть, как ты бьешься в конвульсиях.

Шепчет мне в лицо, а меня лихорадит от этого шепота.

— Аднан, — колени подгибаются, но он крепко держит за волосы.

— Нееет. Для тебя больше не Аднан, а Господин. Мой Господин. Помнишь? Я твой хозяин, а ты моя вещь. Безвольный и жалкий подарок. Или ты уже забыла об этом?

Дернул к себе, заставляя стать на носочки.

— И ничто тебя не спасет. Ни твоя страна, ни твой бывший муж, который уже пожалел о том, что просто посмел посмотреть на тебя, и он проклянет эту жизнь еще не раз, прежде чем я позволю ему сдохнуть. Он уже развелся с тобой… по нашим законам это быстро происходит. Остались формальности, которые легко решить за деньги. А ты… ты грязная, вонючая вещь, раздвигавшая ноги перед моим братом, стонавшая под ним, родившая ему дочь. Ты — мразь, которой нет прощения, и только проклятий она и достойна.

Я зашлась в немом крике, отрицательно, истерично качая головой.

— Нееет. Нееет. Все не так. Это неправда… откуда ты… откуда эти чудовищные обвинения?

Он замахнулся, и я вся съежилась, ожидая удара, но он не последовал, а я все же замолчала. Не потому что испугалась физической боли… меня это убивало морально. Потому что я видела его глаза. Я перестала быть для Аднана человеком.

Сглотнула слюну с кровью и посмотрела на него невидящим взглядом сквозь туман слез и непонимания.

— А теперь слушай меня внимательно, сука. Да, теперь это твое второе имя — моя сука. Ты сейчас позвонишь своей матери. Позвонишь и скажешь, что по вопросам бизнеса ты вынуждена уехать со твоим мужем в Каир. Когда вернешься, ты не знаешь. Поняла? Одно неверное слово, движение или что-то, что мне не понравится, их всех порежут на куски, и я буду великодушен — я покажу эти куски тебе.

Постепенно до меня начинало доходить, что происходит, и занемевшие пальцы стали замерзать от пронизывающего их льда догадки. Аднан знает о замужестве, он считает Бусю дочкой Рифата. Да. Он считает именно так. Ведь это он меня заманил сюда. Это он… он посмел схватить детей и мою мать. О, Божееее.

— Умная девочка, начала вникать в происходящее, да? Глаза прояснились, я вижу, как задрожали губы. Вот теперь нам уже страшно.

Сжимает мои волосы еще сильнее, так, что теперь слезы катятся от двойной боли.

— Ты… ты похитил детей и маму? Ты… Божеее, это тыыы.

— Конечно, это я. Вряд ли я позволил бы кому-то другому причинить тебе страдания. Это только мой кайф. Эксклюзивный.

Нет. Этого не может быть, качаю головой, чувствуя, как зуб на зуб не попадает. Так не может быть. Нет. Только не это. Я ведь оплакивала его… я все эти годы не жила по-настоящему. Я потеряла его сына… я растила его дочь. Это слишком жестоко. Слишком невыносимо жестоко.

— Ты не мог обидеть детей и невинную женщину…

Голос сорвался на хрип, а я полетела в пропасть… в бездну неприятия происходящего.

— Оооо, как плохо ты меня знала и недооценила, Настя. Я способен на что угодно, особенно когда меня так омерзительно предали те, кого я любил и кому доверял, как самому себе. Я представлял, как мой… почти брат трахает тебя, как отдает приказы моим людям… как берет на руки ребенка, рожденного от моей женщины, и превращался в зверя, способного на что угодно.

— Нет. Это ложь. Это твоя ревность и твое воображение, больное воображение. Рифат, он… он любит тебя, а моя дочь… она и твоя тоже. Твояяяя, Аднан.

Снова пощечина. На этот раз сильнее, и хватка на горле так, что перехватило дыхание и глаза расширились.

— Заткнись и слушай меня внимательно. Никогда больше не произноси его имя при мне. Никогда больше не называй свою… свою девку моим ребенком, ибо я не идиот и умею считать. И запомни, ты — никто. Повторяй это про себя, как мантру. Ты — лживая шлюха, которая изменяла мне и родила чужого ребенка, больше не имеешь права разговаривать, пока я тебе не разрешу.

— Я не изменяла… не изменяла тебе никогда. Ты ничего не знаешь… ничего не знаешь, Аднан. Пожалуйста, дай мне шанс рассказать. Дай шанс оправдаться перед тобой, и ты поймешь, как несправедлив ко мне… И мы… мы ведь живем в современном мире. Проверь… есть анализы… ты ведь можешь проверить, Аднан. Я плакала о тебе каждый день и каждую ночь. Она твоя дочь… я дала ей имя…

— Мне плевать на ее имя.

Рявкнул мне в лицо так, что я поморщилась.

— Пожалуйста… дай мне шанс оправдаться. Ради всего, что было между нами… всего лишь один шанс.

Хватка на горле ослабла, и я снова обхватила его за лицо обеими руками. Он слышит, он не может меня не слышать. Только бы позволил договорить и объяснить. Только бы дал мне эту возможность… иначе я погибла.

— Посмотри мне в глаза. Разве там есть ложь? Там есть предательство? Ты видишь там равнодушие? Посмотри, сколько там муки и скорби по тебе. Ты ведь умеешь читать людей. Ты опытный, умный. Посмотри и скажи сам себе, что я лгу, что вот так можно лгать. Я прошу тебя, Аднан.

Слезы катятся по щекам, смешиваясь на разбитых губах с кровью. Сжал мое горло сильнее, заставляя распахнуть глаза шире и впиться пальцами ему в плечи. Размазал мою кровь большим пальцем по щекам и подбородку. Смотрит на губы, потом снова в глаза, и я не вижу больше в них себя. Пусто. Они совершенно пусты, его зеленые омуты, где поселилась только ненависть и жажда моей боли.

— Не сомневайся, я проверю. Я дам тебе этот шанс до отъезда отсюда. Но… это вряд ли изменит все, что я видел. Видел, как ты с ним… как. Дьявол. Я не могу об этом даже думать, мне хочется убить тебя. Не прошло и… и нескольких дней после моей смерти, как ты вышла за него. Так чесалось? Так хотела раздвинуть перед ним ноги, что не могла потерпеть?

— Все было не так… он спас меня. Это был единственный выход.

— Как же мерзко ты лжешь.

Отшвырнул в сторону с такой силой, что я ударилась о стену и замерла в ожидании того, как он подойдет ближе ко мне тяжелой поступью и склонится надо мной, привлекая к себе за затылок. Таким я его никогда не знала…

— Я привел тебя в свою семью. Посадил за свой стол и разделил с тобой постель, представив своей будущей женой. Ты опозорила меня, мою семью, моего отца. Ты выставила нас… тупыми ублюдками.

— А почему тебя не было… где ты был все это время? Если остался в живых, почему так долго не приходил? Почему заставил поверить в свою смерть?

Сорвалась на крик, вцепилась сильнее в его плечи.

— Учился заново ходить, есть, разговаривать… в то время как ты трахалась с моим другом и братом, сбежав к себе домой. Ты… вышла за него замуж. Отдала ему все то, что обещала мне. Родила ему ребенка… когда он покрывал твое тело, ты думала обо мне? А? Настя. Ты думала, вспоминала обо мне, когда стонала под ним? Я снился тебе по ночам?

— Снился. Каждую ночь снился. Я видела тебя во сне и наяву. И никто… никто кроме тебя не прикасался ко мне… Я была верна тебе, пока ты… пока ты…

Он ведь молчал все это время и где-то был. Он жил без меня и не думал сказать мне об этом. Мне казалось, я сейчас заору, мне казалось, что я вся превратилась в пульсирующую боль. Он все эти годы был жив и наблюдал за мной. Я оплакивала его, сходила с ума и рвала на себе волосы, а он просто жил дальше и строил планы мести.

— Ты… ты мог найти меня и забрать. Ты мог вернуться ко мне, но не сделал этого. Почему ты бросил меня?

И снова оглушительный хохот.

— Это смешнее тупых анекдотов Шамаля… это настолько смешно, что я даже не сверну тебе за это голову. Кого бросил? Замужнюю сучку? Кого я бросил? Шалаву, которая мечтала уехать к себе на родину и жила на деньги Рифата? Я тебя не бросил, ты стала мне омерзительна. Я просто не думал о тебе. Я думал о мести. О том, как найду тебя и заставлю рыдать кровью за твое предательство. Какая ирония. Ничто не спасло тебя от меня. Ты все равно вещь. Моя рабыня. Ты попрощаешься со своими детьми и поедешь со мной. Добровольно. Ясно?

— Где ты держал моих детей и маму? Ты… ты мучил и пытал их? Ты… посмел это сделать?

Усмехнулся с какой-то невыносимой горечью.

— А говорила, что любишь… разве можно любить монстра, каковым ты всегда меня считала? Еще одна ложь… как только черви не жрут твой язык.

— Что ты с ними сделаешь?

— Оооо, ты ведь наверняка сама красочно нарисуешь для себя все, что я сделаю с Аминой, твоей дочерью и матерью. И ты знаешь… все это будет правдой. Поэтому заткнись и слушайся меня. Тогда ни с кем и ничего не случится. Сейчас тебе отдадут твой сотовый, и ты скажешь все так, как я тебя научил.

Он направился к двери, а я не выдержала и схватила его за рукав пиджака.

— Аднан. Подожди. Почему? Почему ты поверил только в это… почему поверил не во что-то хорошее… почему не подумал о том, что Рифат это сделал, чтоб защитить меня… а я никогда не изменила бы тебе ни с кем. Вспомни наши ночи после моего выздоровления. Вспомни, как нам было хорошо вместе и как я любила тебя.

Резко обернулся ко мне и привлек к себе за затылок.

— Вспомни… я уже не хотела уезжать. Я была с тобой. Ждала тебя… встречала, тосковала по тебе. Почему ты называешь меня Настя? Ты ведь дал мне другое имя, и я приняла его. Поверь мне… не кому-то, а мне.

— Прошли те времена, когда я кому-то верил. Теперь я верю своим глазам и ушам. Я все видел… мне никто не говорил. Зачем? Если я… стоял там у подъезда и видел, как ты… как последняя течная сука, тащишь его за руку в дом. Так он защищал тебя? Трахая? Ты мне противна… ты мне омерзительна настолько, что при мысли о тебе у меня сводит скулы. Мне хочется применить к тебе самое жуткое насилие и причинить боль… и я причиню… я причиню тебе такую боль, что ты будешь рыдать кровью… И ты больше не Альшита. Ты моя сука Настя.

Оттолкнул от себя и вышел из номера, а я медленно сползла на пол, захлебываясь слезами и понимая, что меня спасет только чудо… только невероятное, особенное чудо… Если Аднан сделает анализ… у меня еще будет шанс выжить.

Поднялась вдруг и бросилась за ним, еще не понимая, зачем бегу и о чем хочу попросить… но сердце знало. Вцепилась в рукав его черного пиджака.

— Дай мне попрощаться не по телефону, дай мне их обнять.

Посмотрел на меня презрительным взглядом несколько секунд, словно раздумывая.

— Я ведь уеду с тобой. Уеду не на один день. И я не знаю, что будет… Не знаю, понимаешь? Позволь мне увидеть их.

— Вернись в номер. За тобой придут.

И развернулся, чтобы уйти, но я опять бросилась следом.

— Так ты позволишь?

— Я сказал — в номер.

Я вернулась обратно и закрыла за собой дверь. Сползла по стене и села на пол, обхватывая свои колени ладонями и глядя перед собой невидящим взглядом. Мне было страшно. Я уже знала, что можно ожидать от Аднана… и я поняла, в чем он меня подозревает. Никто не сжалится надо мной. Моя смерть — это вопрос времени. Часы на стене тикали нескончаемым движением необратимости. Словно отщелкивали секунды до моего полного падения в бездну. И мне казалось это время бесконечным.

У меня затекли руки и ноги, когда наконец-то послышались шаги за дверью. Наивно предполагала, что вернулся Аднан, но пришел уже не он, а двое мужчин в таких же черных костюмах с совершенно лысыми головами. Один из них заговорил со мной.

— Нам приказано отвезти вас туда, куда вы просили.

У меня дико забилось сердце, и я не поверила своим ушам. Но мужчина не проявлял ни одной эмоции.

— Нам так же приказано стрелять на поражение при любом вашем неверном движении. У вас будет ровно пять минут. Через пять минут может случиться непоправимое. Вы выйдете из машины, сделаете то, что хотели, и вернетесь в машину. Вам ясно?

Я коротко кивнула… конечно, мне все было ясно. Ясно, что эти ублюдки будут держать на мушке моих детей и мою мать, пока я буду с ними прощаться.

— Идите за мной.

Кивнул мне, и я без промедления пошла за ними по длинному гостиничному коридору. Я все еще не верила, что все это происходит на самом деле и мне не снится весь этот кошмар снова. Не видится сквозь марево дурмана.

Пока ехали в машине с тонированными стеклами, я все еще вспоминала каждое сказанное Аднаном слово. И не верила, что он на самом деле говорил мне все это. Не верила, что я для него настолько жалкая и низкая тварь. Автомобиль свернул к парку развлечений, и я вначале не поняла, что мы здесь делаем. Не поняла, потому что ожидала увидеть маму и детей совсем в другом месте… На какие-то мгновения мною овладело странное чувство радости… я не верила сама себе. Их ведь никуда не увезли и нигде не заперли. Вот они — моя мама, Буся у нее на руках и улыбающаяся Амина с сахарной ватой в руке. Они улыбаются, Буся подпрыгивает и тянется за шариком, моя мама с трудом удерживает эту егозу. И они явно не напуганы. Я сделала несколько шагов к ним, а потом побежала, как ненормальная, схватила дочь из рук матери, прижала к себе, обцеловывая ее личико, прижимая к себе Амину второй рукой и пока стараясь не смотреть на маму.

— Настя, дочка, ну ты меня и напугала. Я уже несколько часов тебя жду. Сообщение от тебя получила — срочно приехать сюда. Мы и помчались. Потом ты второе написала — веселиться и ждать тебя. Я перезваниваю — ты не отвечаешь. Что за шутки такие?

Значит, вот как все было. Никто моих детей в подвале не держал и не похищал. Аднан слишком хорошо меня изучил. Он даже не утруждал себя. Ему не надо было похищать детей… ему всего лишь надо было заставить меня в это поверить. Я бросила взгляд на часы.

— Мне надо уехать.

— Опять? Твоя работа?

— Нет, мама. Мне надо уехать в Каир.

— Когда?

Мама, инстинктивно потянула шарф на Амине, поправила ей шапку.

— Сейчас.

— В смысле, сейчас?

— Мне надо уехать. Срочно. У… у Рифата неприятности, и нам надо вылететь немедленно.

Господи. Оказывается, я умею грязно и мерзко лгать, умею изворачиваться так же, как родственницы Аднана.

— Что случилось? Что-то страшное?

— Нееет. Не страшное, но надо обязательно уехать.

— Надолго?

— Я не знаю.

— Мне все это не нравится. Почему Рифат не с тобой? Он остался в машине?

— Мам, давай без истерики. Мне и так плохо от всех неприятных известий, и мне и так не хочется никуда ехать. Я прошу тебя… просто присмотри за детьми.

Снова на часы.

— У меня пару минут… скоро самолет.

Буся ударила меня по обеим щекам ладошками одновременно.

— Не уходить… маам, не уходить.

Я почувствовала, как слезы подступают к горлу. Только не сейчас и не при маме.

— Ты нас бросаешь, дочка? Бросаешь на меня детей и… и вот так уедешь?

— Я… я оставлю тебе карточку, там много денег, вам хватит.

— Какие деньги? Разве я сейчас о деньгах. Посмотри на меня. Я вижу… вижу, что это не на пару дней. По глазам твоим вижу. Неужели прав был отец, ты отвратительная дочь и кукушка-мать?

— У меня, — сделала вдох, чтобы не задохнуться от боли, — у меня нет выбора. Я должна ехать с Рифатом. Прости… прости меня, мама.

Повернулась к Амине, и пока Буся беспрестанно повторяла "мама", я обняла вторую девочку, и та робко прижалась ко мне. А я гладила ее по голове и не понимала, кого утешаю на самом деле. Чувствуя, как постепенно боль обуяла меня всю, окутала и сжимает тисками. Что будет с нами? С ними?

Аднан не пощадит никого, если я ослушаюсь. Я могла бояться каких угодно монстров и маньяков-похитителей, но его я боялась сейчас намного сильнее. Потому что я вспомнила, кто он и на что способен.

— Ты боишься, да? — спросила Амина на арабском, сжимая мою руку. — Что-то случилось? Не уезжай. Давай уйдем домой прямо сейчас. Тебе не надо никуда ехать…

— Надо, милая. Мне очень надо. Ты присмотри за мамой и за Бусей. Ты большая уже и сильная. Тот номер телефона, что я давала, он у тебя?

Она кивнула.

— Вот и славно. Если что, звони туда, они помогут.

— А ты? Ты не будешь нам звонить? Не будешь с нами на связи?

Я отрицательно качнула головой.

— Не знаю.

— Не уезжай… мне страшно. Мне очень страшно.

— Не бойся, моя маленькая. Все будет хорошо.

— Ты вернешься?

О, если бы я знала…

— Обязательно вернусь.

Прижала к себе еще раз Бусю. Зацеловала глаза, щеки, дрожащие губы, прижала к себе с отчаянной силой.

Из машины посигналили, и я вздрогнула. Обняла маму, не обращая внимание на ее холодное сопротивление.

— Я так люблю тебя, мамочка. Помни об этом, я всех вас очень сильно люблю.

Мама вдруг вцепилась в меня, не давая уйти.

— Не уезжай, слышишь, дочка. Ты ведь не хочешь. Не уезжай с ним. Может, я и не права была, и не муж он тебе совсем. Разведетесь. Ничего, прорвемся, работу тебе вторую найдем. И я как-нибудь покручусь. И не так люди живут. Не уезжай с ним. Ты не обязана.

— Обязана… — ответила очень тихо, — прости меня, пожалуйста. Я обязана.

Посмотрела в глаза дочери и ужаснулась, что для Аднана она живое доказательство измены. Он не считает ее своей дочерью… нашу девочку.

Разве ради этого Аднана стоило умирать от горя и хоронить себя живьем? Стоило пройти все муки ада, чтобы узнать, что все напрасно? Мне хотелось орать и рвать волосы на голове, мне хотелось отказаться ехать, заставить уйти ни с чем или дать отпор, но я сильнее прижимала к себе детей, глядя остекленевшим взглядом на проклятую машину и представляя себе, как оттуда наставили дуло пистолета или винтовки на моих детей. У меня нет выбора, и Аднан прекрасно об этом знает. Теперь я уже не сомневалась — он способен убить детей. Даже будь они в подвале, я бы не испугалась столь сильно. Потому что этот человек хладнокровно просчитал каждый свой шаг и мою реакцию. Он все это продумывал не один день.

В эту секунду я подумала о том, что, наверное, было бы лучше, если бы он, и правда, умер. Лучше оплакивать родного и любимого, чем смотреть, как этот родной стал чужим и как он топчет грязными сапогами все, ради чего я носила эту невыносимую боль годами без него и выла по ночам раненым зверем.

Я шла быстрым шагом к машине и слышала крики Буси, я мысленно видела, как она тянет ко мне руки, и сердце обливалось кровью. Я сама сходила с ума, кричала вместе с ней, но беззвучно. Никогда… никогда не прощу тебе этой боли, Аднан ибн Кадир.

Меня привезли обратно в гостиницу и закрыли в номере снаружи. Теперь оставалось только ждать. Его решения… и результата теста. И я знала, что какой бы виноватой не считал меня Аднан, он узнает сегодня, что Буся его дочь. Узнает и… и пусть горит от стыда, что посмел усомниться в этом. Я даже представила себе, как он просит прощения у меня, как обнимает и прижимает к себе, как шепчет слова утешения по-русски и целует мои губы.

Я так размечталась, что задремала на полу, облокотившись о стену. И вскинулась, когда открылась дверь и с грохотом распахнулась. Увидела Аднана, вскочила, тяжело дыша и широко распахнув глаза в надежде, а он какое-то время смотрел на меня совершенно непроницаемым взглядом, а потом швырнул мне в лицо бумагу. Она закружилась и упала на пол. Я тут же наклонилась и подняла ее. Пробежалась глазами и радостно всхлипнула.

— Подтверждено… ты видишь, отцовство подтверждено? — шептала я, глотая слезы и сотрясая листом. — Там написано…

— Заткнись. Я знаю, что там написано.

И я замолчала, прислоняясь к стене и не понимая, почему его глаза не просто полны ненависти, они стали от нее черными. В них поселилась сама смерть, и они даже не сверкают в бликах электрического света.

— Он… ее отец. Ты специально заставила меня пройти через это унижение? Нарочно ткнула лицом в вашу грязь? Сукааа… какая же ты дрянная сукааа.

Я ничего не понимала и отрицательно качала головой.

— Но… ты сдал кровь, и анализ, он…

— Не я сдавал кровь… кровь сдал этот… этот проклятый ублюдок, и отцовство подтвердилось.

Я не верила своим ушам, у меня от ужаса и паники подгибались колени. Аднан ударил кулаками у моего лица, и я вскрикнула от ужаса.

— Ты пожалеешь о каждом своем вздохе… каждый из них достанется тебе с кровью. Я клянусь. Я превращу каждое мгновение твоей жизни в бесконечную пытку.

Я смотрела на него и понимала, что сейчас произошло нечто жуткое и абсурдное. Нечто ужасное и не имеющее объяснения. Наверное, я онемела от шока, продолжая смотреть в страшные глаза Аднана.

Он вынес мне приговор и приведет его в исполнение с присущей ему непримиримой жестокостью, потому что я действительно забыла, кто он — передо мной самый жуткий и безжалостный зверь. Царь Долины смерти. Тот, кого боятся до суеверной лихорадки. Он не пощадит меня, и ничто уже не убедит его в том, что это ошибка… или какие-то дьявольские козни. Для него я предательница, а этот проклятый тест и наша дочь — живое тому доказательство.

ГЛАВА 9

Вот и он… ненавистный запах песка, сухости и рабства. Я почувствовала его еще в фургоне, когда проснулась с глухой болью в затылке и висках. Меня усыпили, когда перевозили через границу. Так, как поступили и в первый раз. Только теперь в фургоне я была одна. Со мной не разговаривали и на меня даже не смотрели. Швырнули в кузов джалабею, куфию и сандалии. Но я демонстративно не переодевалась. После того как меня разлучили с детьми, я уже ничего не боялась. Что может быть страшнее разлуки с ними и ненависти любимого мужчины? Только ожидание адской боли от него и нескончаемой казни.

У меня не осталось слез, я трогала дрожащими пальцами ошейник и смотрела в одну точку. Я думала, что никогда не вернусь в те времена, когда была бесправной игрушкой хозяина Долины смерти. Словно насмешка надо мной… насмешка над моими надеждами, болью и мечтами. И я опять в этом жутком пекле без надежды на возвращение домой.

Меня отбросило куда-то назад, и у меня уже не будет такого шанса, как раньше. Я не представляла, что со мной сделает Аднан и как далеко он зайдет в своей ненависти. Я успела забыть, какой он страшный монстр и деспот, я успела привыкнуть к совсем другому Аднану за наши недолгие моменты счастья.

Но я так же слишком хорошо помнила, на что он способен, чтобы не понимать своего приговора, не видеть его в полыхающих ненавистью глазах. Меня привезли в какую-то деревню. С завязанными глазами. Я слышала ржание лошадей, детские голоса и женские, блеяние овец. Кто-то тащил меня по песку, и мне приходилось идти, в ужасе прислушиваясь к звукам и пытаясь услышать среди них ЕГО голос. Я все еще верила, что он придет мне на помощь, если что-то будет не так.

Глупая и все еще наивная идиотка… которая даже подумать не могла, что он и есть самый безжалостный и жуткий палач. Меня закрыли в каком-то помещении совершенно одну. К ошейнику прикрепили веревку и привязали к кольцу в стене. Позже я сдеру пальцы и ногти в кровь, но так и не смогу развязать узел. Голые стены, солома, кровать. Ведро для справления нужды и железная миска с водой. Как у собаки. И все. Меня не трогали. Никуда не выводили. Несколько раз в день заходила девушка в черном хиджабе, она приносила еду и воду и выносила ведро. Ни слова мне не сказала и ни на один вопрос не ответила.

Недели взаперти. Каждый день похож на предыдущий, и глухая неизвестность. Это тоже разновидность пытки, нет ничего ужаснее, чем не знать, что с тобой будет завтра. Словно смотреть на занесенный над головой топор и ждать, когда он опустится. Мне лишь иногда удавалось добраться к самому краешку заколоченного снаружи досками окна и пытаться в узкий треугольник рассмотреть, что происходит снаружи.

Я все еще ждала, что он придет… что весь этот кошмар закончится. Аднан не выдержит и придет ко мне. Он ведь любил меня, я знаю, что любил. Я видела эту любовь в его глазах. Неужели от нее ничего не осталось? Одна лишь ненависть?

Иногда я думала о Рифате и содрогалась от ужаса. Аднан казнил его? Обвинил и жестоко убил, даже не дав оправдаться? Как можно подозревать в предательстве самых верных?

Я плакала по Рифату, потому что была уверена, что его не пощадили. Мне было до боли жаль своего мужа… пусть он даже и был им лишь на бумаге. Он пострадал из-за меня, потому что заботился обо мне, а я не смогла убедить Аднана, что никакой измены на самом деле не было. Как же я боялась, что теперь гнев Аднана все же выльется на мою семью и детей. Я не хочу об этом узнать. Тогда лучше бы убил меня сразу, я не могу больше мучиться и ждать, я схожу с ума в четырех стенах. И маленькие обрывки происходящего снаружи только больше заставляют изнывать от неизвестности. Слышать, как они по вечерам сидят у костров, играет музыка и слышен женский смех. Только понять не могу… где мы именно находимся. Потому что диалект немного отличается и… такое впечатление, что и люди совсем другие, как и то, что происходит в самой деревне. Судя по всему, мужчины пьют спиртное… я слышу пьяные голоса и иногда женские крики.

Теперь я только ждала, когда появится Аднан. Что скажет мне? В чем обвинит?

Мне хотелось выть от отчаяния, боли, обиды. Про меня забыли или меня наказывали этой тюрьмой. Меня словно нет, не существует и никогда не существовало.

Я потеряла счет времени. Я перестала понимать сколько нахожусь здесь и начала сходить с ума от этого вынужденного одиночества. Когда в очередной раз зашла та женщина, я бросилась к ней с криком.

— Позови его. Пусть придет ко мне и убьет. Пусть скажет, сколько это будет продолжаться… иначе… иначе я не знаю, что будет.

Но она не ответила, попятилась назад, уронив миску, и выбежала на улицу, прикрывая дверь. И тогда я решила, что перестану есть. Какая разница, если он и так собирается казнить меня? Изощренно и медленно, а так это будет быстрее.

Я не ела три дня. Женщина приносила мне еду и уносила полные тарелки. На четвертый у меня уже не было сил, я просто лежала на постели и смотрела в одну точку. Я знала, что Аднану докладывают обо мне. Возможно, это тоже элемент его казни — сломать. Доказать, что я все равно не выдержу, но в таком случае он плохо меня знает. Я способна выдержать и не такое… или не способна ни на что. Боже, с кем я воюю, чего и от кого жду? Он ведь жаждет моей смерти и боли. К вечеру желудок скручивали голодные спазмы, а выпитая вода вызывала тошноту. Я истекала холодным потом и лежала на кровати. Вытерпеть. Совсем немножко. Не смотреть на тарелку с пищей, не сдаваться, иначе все действительно напрасно. Даже не заметила, как провалилась в сон после недели бессонницы. Меня разбудил звук отпираемой двери, точнее, ее просто вышибли, и я, вздрогнув, приподняла голову.

Вошли двое мужчин с закрытыми лицами. Они схватили меня под руки и, усадив на стул, связали.

— Не смейте меня трогать… не смейте ко мне прикасаться.

Меня даже не слушали, один из мужчин схватил сзади за голову и заставил ее запрокинуть, удерживая за подбородок.

— Ты будешь есть. Наш повелитель, Кудрат, приказал, чтобы ты ела. Накорми.

Кивнул второму, и он подошел ко мне с миской в руках. От ужаса я вся окаменела. Какой Кудрат? О чем они? О Боже. Куда я попала? Неужели меня выкрали у Аднана и куда-то приволокли?

Но дальше мне стало не до мыслей и не до чего вообще, меня насильно кормили, давили на щеки и вливали мне в рот мясной бульон, пачкая меня жиром, который стекал по подбородку и по груди. Я давилась и пыталась выплюнуть еду, но запрокинутая голова не давала мне этого сделать. Когда они закончили меня кормить и отвязали от стула, я упала на пол, рыдая и кашляя, чувствуя, как в горле застряли остатки еды и болят губы от ударов железной ложкой, когда ее пытались засунуть мне в рот.

— Ублюдки, — прохрипела им вслед, хватаясь за горло и переворачиваясь на спину, пытаясь отдышаться и справиться с диким волнением. Я уже ничего не понимала — ни где я, ни кто меня держит в плену. А потом раздались голоса снаружи, и у меня отнялось все тело, занемели руки и ноги, а ужас заставил широко распахнуть глаза.

— Асад вернулся. Что-то он рано… ну все, сегодня будет оргия.

— Шармут привез новых, смотри, сколько курочек неощипанных. Надеюсь, нам перепадет белого мяса? А то суку эту трогать нельзя. Кудратова она, говорят. А ты знаешь, Кудрат — бешеный, брюхо вспорет и лишний раз разговаривать не будет.

— Интересно, что Фатима на это скажет. Она приехала вместе с Асадом. Соскучилась по ласкам да хлысту.

— По хорошей порке во всех смыслах этого слова. Опять будет вопить на всю деревню, пока он ее… ахахаха порет…

Они расхохотались, а я закусила губы, чтобы не заорать от панического ужаса. Как так? Как я попала к Асаду? Неужели, пока я была без сознания, что-то жуткое произошло с Аднаном? Что если всех убили, и меня выкрал этот ублюдок, который вечно воевал с ибн Кадиром?

— Эту безымянную приказали вымыть и переодеть. Кажется, пороть сегодня будут кого-то другого.

— Ну и так было понятно, что ее сюда не для красоты привезли. Волосы ее видел? Красивая дрянь, сразу видно ухоженная. Не из этих потасканных.

Я не успела встать с пола, как в помещение занесли чан с водой и поставили посередине. Женщина в черном хиджабе осталась внутри и шагнула ко мне.

— Я помогу тебе помыться и привести себя в порядок.

— Не приближайся, — простонала я, — убирайся отсюда.

— Тебе велели принять ванну… ты слушайся их, не то лихо будет. Слушайся. Господин злой и жестокий. Он и изувечить может.

Тяжело дыша, я смотрела на нее и чувствовала, как останавливается сердце от страха и паники, захлестнувшей меня всю с ног до головы.

— Пусть… пусть увечит. Не стану мыться, не стану.

Она шагнула ко мне еще ближе.

— Лучше по доброй воле. Смириться лучше. Иначе… иначе вот, что может быть…

Сдернула ткань, прикрывавшую лицо, и я вскрикнула от неожиданности и от ужаса — рот несчастной рассекал длинный шрам до самых скул.

— Кто… кто это сделал с тобой?

Едва шевеля губами прошептала я.

— Я была игрушкой Господина… меня выкрали из деревни моего отца и продали. Когда Господину я наскучила, и он купил себе новую рабыню, то отдал меня своим воинам… Я лежала здесь. В этом сарае… а они приходили сюда, когда хотели, и брали по очереди. Я осмелилась укусить одного из них, когда от боли не было сил терпеть. И он порезал мне лицо.

Пока она говорила, я вспоминала рассказы о том, что в деревню привозили одну шармуту на всех и… и имели ее всей деревней, пока несчастная не умирала.

— Меня это спасло… Господин был милостив и оставил меня прислуживать. Если не хочешь той же участи — будь покорной. Иногда девушкам удается вырваться… иногда они становятся любимыми рабынями, и их забирают в дом.

Она помогла мне избавиться от грязной одежды, вымыла меня и расчесала мне волосы. Я впала в какое-то жуткое оцепенение. Не могла понять — сплю ли я и вижу очередной кошмар или это происходит на самом деле? Где я? В какое место я попала, и неужели теперь Асад мой господин? А кто такой Кудрат и почему его все боятся?

Едва я успела одеться, как опять вошли двое мужчин, они схватили меня и потащили к кровати. Меня обуял не просто ужас, меня обуяла паника и дикий шок. Я вырывалась и кричала, я дрожала и билась в истерике, пытаясь не позволить им привязать меня к кровати… как тех женщин, про которых рассказывали. Но ублюдки были слишком сильны, а я ослабла от сопротивления, голода и страха. Меня буквально распяли на этой кровати и пригвоздили к ней, раздвинув руки и ноги в разные стороны. И опять завязали глаза. Если они меня тронут, я умру…

Но они ушли. Просто вышли из сарая, и их голоса теперь доносились издалека, становясь все тише. Я так и пролежала до самой ночи, слыша, как снаружи что-то празднуют и опять доносится музыка и женский смех с пьяными мужскими голосами.

Это превратилось в невыносимую пытку — лежать и ждать… ждать, что кто-то войдет, чтобы причинить мне жуткую боль и унижение. Но я боялась уснуть, боялась, что во сне это будет еще ужасней… что я пропущу и не буду готова… Господи, пусть я лучше перестану вначале дышать. Потом я начала надеяться, что никто меня не тронет. Но я ошиблась… услышала шаги снаружи, и вся внутренне сжалась, чувствуя, как перехватывает дыхание и от дикого животного страха сводит все мышцы на теле.

Кто-то вошел в сарай. Я различала шумное мужское дыхание, а затем лязг железа. Вздрогнула, понимая, что мой жуткий гость расстегнул ремень. О Боже. Пусть я умру до того, как это произойдет. Пусть я лишусь рассудка или сознания, но не почувствую ничего… не узнаю, как оскверняют душу и тело.

Чья-то рука легла мне на лодыжку, я не выдержала напряжения — закричала, и мужская ладонь тут же накрыла мой рот, не давая издать ни звука.

* * *

Он чувствовал, как задыхается рядом с ней. Как его разрывает от бешеной потребности ее увидеть. Послать всех к дьяволу. Ворваться в тот сарай и устроить пиршество плоти. Осознание, что ее тело, ее запах, ее голос — все это рядом настолько, что стоит ему лишь протянуть руку и взять, сводило с ума. И он подходил туда, смотрел сквозь щели на то, как жмется к стене, как смотрит обреченно перед собой, и тут же убирался прочь. Ему было достаточно увидеть, что с ней все в порядке. Хотя что могло произойти с этой дрянью? Он приказал кормить насильно, когда она отказалась есть, он следил, чтоб к ней никто не входил. И ощущал, что его безумие никуда не делось. Оно стало в разы сильнее и мощнее, чем раньше. Аднан никогда не думал, что может продолжать так зверски желать и так обреченно любить суку, которая так грязно его предала. Иногда он подходил к сараю ночью и смотрел, как она спит, и ему хотелось прикоснуться к ней до адской боли в суставах. Но он одергивал себя и шел в свою хижину, чтобы драть там очередную шармуту, привезенную Асадом или его людьми. Чего-чего, а разнокалиберных шлюх хватало всегда. Но не всегда он действительно мог получить свою дозу удовольствия с ними. Иногда трахал часами до ошизения, до нервной дрожи и не кончал, выбрасывал к дьяволу и валился кулем на матрас, чтобы, тяжело дыша, догоняться самому, вспоминая, как брал когда-то ее. Неизменно одна и та же картинка — ее молочно-сливочное тело, перепачканное песком, извивающееся под ним, и белые волосы, рассыпанные ослепительным ореолом вокруг прекрасного лица.

Чем сильнее росла его ненависть к ней, тем страшнее становилась и одержимость. Словно они срослись друг с другом в единое целое. Он пытался с этим справиться. Пытался излечиться все эти годы без нее, а потом нескончаемую неделю рядом с ней. Привез Фатиму, чтобы она своей неуемной похотью не давала ему времени тосковать по лживой шармуте… Но если раньше это работало, раньше именно Фатиме удавалось доставить ему удовольствие своей извращенной покорностью и готовностью терпеть любую пытку, как физическую, так и моральную, то сейчас его не возбуждало даже это… Он хотел войны, борьбы не на жизнь, а на смерть. Хотел свою непокорную Зиму, ту самую, строптивую и сводящую с ума гордостью и упрямством. А в ту ночь он не выдержал. Сломался. Увидел, как она моется в чане, и у него затмило разум чистейшей и самой жгучей похотью, какую только мог испытывать человек. Напополам с лютой ненавистью и дикой ревностью. Шармута… раздвигавшая ноги перед Рифатом, стонавшая под ним, извивавшаяся под ним и оравшая его имя.

Когда он впервые это понял, он выл и сбивал пальцы до костей о скалы и стоял на четвереньках в песке, пошатываясь и выкрикивая сорванным голосом проклятия им обоим, кожа потом струпьями свисала с костяшек, и даже мази не помогали ее быстро восстановить. Каждую проклятую ночь он представлял их вместе… представлял, как тот ее… как трахает, целует, лижет ее тело, и сходил с ума, бредил наяву, призывал всех демонов вселенной дать ему силы пережить эту невыносимую боль и отомстить. Лучше бы он позволил ей умереть от яда. Лучше бы дал ей сдохнуть там в пустыне и сдох бы вместе с ней. Это бы не было столь мучительно, как осознавать, что она любит другого… да, он, наверное, мог бы смириться… пережить ее секс с Рифатом. Мог бы как-то это понять… но никогда не пережить того, что она смогла полюбить… полюбить после того, как говорила о любви ему самому. Лгала. Нагло лгала, чтобы выжить, чтобы вернуться к себе домой. Разыгрывала перед Аднаном страсть и мечтала обрести свободу… а Рифата она любила. Ему добровольно даже там. Ему родила ребенка. За него вышла, едва узнала о смерти ибн Кадира.

Он сходил с ума, пытаясь понять, как давно это началось между ними, искал малейший признак флирта в своих воспоминаниях и находил сотни. Обезумевший ревнивец, заливавший их предательство реками алкоголя.

Ему удалось с этим справиться и снова включить мозги, при этом оставляя иллюзии у самого Асада и потрахивая его похотливую сестрицу во все дырки. Когда ехал в Россию, решения еще не принял. Где-то там теплилась надежда, что все это ложь, что он поймет, едва увидит ее. Почувствует сам… И лучше бы не видел. Лучше бы никогда не приезжал, а приказал привезти к нему лицемерную суку. Потому что, когда он коснулась лица Рифата, а потом обняла его так нежно, так осторожно со слезами на глазах, у Аднана заболела душа. Не сердце, как говорят многие, не грудная клетка, у него начала крошиться на гнилые обломки душа.

А потом смотрел, как они вместе катаются по городу, как Рифат носит на руках свою дочь, как смеются, как им хорошо… будь они все прокляты. И последней каплей стало, когда она потащила его в дом. Трахаться. Выскочила за ним и утянула за собой. Раскрасневшаяся, с блестящими глазами. В эту секунду он решил, что хочет видеть ее слезы. Много кровавых слез, хочет слышать ее стоны боли и хочет, чтобы тот, кто получил все то, что должно было принадлежать Аднану, корчился в самых невыносимых муках. Они предали его оба. Один оставил умирать под обломками камней, а вторая ставила рога и усыпляла бдительность. Оба его использовали.

И там, у костра, пока Фатима выплясывала перед ним один из своих любимых танцев, звеня браслетами и выписывая восьмерки упругой и сочной задницей, она схватила его за руку и потянула в хижину, а он вспомнил… и мир перед глазами вспыхнул кроваво-алым заревом. Отшвырнул руку жены и двинулся в сторону сарая.

* * *

Как она тряслась от ужаса. Сучка. Испугалась, что ее сейчас отымеют всем отрядом. И по большому счету стоило проучить именно так, но он бы скорее лично расстрелял своих людей, чем позволил даже просто ее увидеть.

Зажал ей рот и повел пальцами по тонкой лодыжке, с трудом удерживаясь, чтобы не застонать от того, насколько шелковистая у нее кожа. Проклятая ведьма, превратившая его в своего вечного раба. Он думал, что эти дни в заточении, грязи и унижении превратят ее в жалкое подобие человека. Ведь он предостаточно видел, во что превращаются рабыни, которые сидят взаперти и изнывают от ужаса и голода. Они становились кусками мяса с загнанным взглядом, изможденным телом и торчащими костями. Их груди обвисали тряпками. А животы телепались складками, как и зад. И через несколько месяцев беспрерывного насилия, они вообще выглядели, как старухи. Та женщина, Зухра, которая прислуживает Альшите, ее не только насиловали, ее еще и изуродовал Асад, а потом милостиво оставил при себе. Ублюдок, после которого часто выносили искалеченных женщин и закапывали в пески. И какой-то части ибн Кадира хотелось увидеть свою жертву именно такой… Но он бы не смог. Он бы окончательно обезумел, если бы чьи-то руки тронули ее тело.

И сейчас, глядя на нее, распятую на кровати, все такую же идеальную с матовой кожей, с торчащими сочными грудями и стройными длинными ногами, он не понимал, почему над ней ничего не властно. Почему даже похудевшая она сохраняет свою адскую сексуальность, свою неповторимость для него. Нет изможденности и жалкого выражения лица, нет появляющейся от ужаса покорности. Даже сейчас, когда дико его боится и не знает, кто к ней пришел, она, скорее, готова сражаться, чем звать на помощь…

Ослепительно красивая сучка, сводящая с ума своим телом и словно высеченным из лунного камня лицом. Он хотел увидеть ее глаза… но потом. Не сейчас. Сейчас он хотел причинить ей боль, заставить ее страдать и корчиться от ужаса. Утолить свой адский голод по ней.

Каждое прикосновение обжигало ему пальцы, но пробуждало новую жажду прикосновений. Он зажал ей рот ладонью и гладил ее ноги. Исступленно долго, наслаждаясь тем, как тяжело она дышит и сопит через нос, как крутит головой и дергает коленями. Наполненная ужасом. А он чувствует, как его ведет и пьянит от предвкушения, как сводит скулы от желания ласкать это тело, трогать, кусать, лизать его и выть от удовольствия.

Костяшками пальцев провел по щеке, вздрогнув, когда пальцы словно искололо разрядами электрического тока. Она задрожала, дергаясь всем телом, а Аднан закрыл глаза, не переставая ласкать ее скулу и представлять всего лишь на мгновения, что они там в прошлом, когда она его хотела. Нет. Когда притворялась, что хочет, а потом все же кончала, потому что женское тело само предательство, и, если знать, как стимулировать нужные точки, оно обязательно извергнется оргазмом. При мысли о ее оргазме его сотрясло от похоти и затрещали кости, словно опаленные кипятком. Опустил руку вниз и сдавил упругую грудь, закатив глаза от удовольствия и от того, как сильно заболел вздыбленный, каменный член.

Она изловчилась и впилась зубами в его руку до мяса, и едва он ее отнял, заорала:

— Аднаааааан, — дернулся всем телом, понимая, что она в ужасе зовет его на помощь… осмеливается звать… после всего. Тварь. Какая же она тварь.

Ударил по губам наотмашь, и едва она успела крикнуть снова, заткнул окровавленный рот поцелуем. Злым, грубым, пока не затрепыхалась, пытаясь увернуться, а он сплетает свой язык с ее языком, проглатывая ее тихие выдохи… пока его не простреливает пониманием, что она отвечает. Да… она ему отвечает. Отпрянул назад, глядя в ее бледное лицо с завязанными глазами и на опухшие губы, которые шевельнулись и прошептали:

— Аднан… Аднан…

Узнала. Так быстро. Так невыносимо быстро, что ему захотелось заорать от отчаянного бессилия и не понимая, как узнала. Ведь столько времени прошло… она все еще помнит его губы? Оторвался от нее резким движением, удерживаясь на одной руке над кроватью. Всматриваясь в черты ее лица, не веря, что действительно узнала. Хотел содрать с ее глаз повязку… и не стал. К черту. Не видеть ее глаза. Не тонуть в ее лживых и проклятых глазах цвета самой бархатной египетской ночи. Навалился на нее, придавливая всем телом и чувствуя, как подалась вперед, как потерлась животом о его стоящий колом член. Словно хочет… словно сама готова ему отдаться. Поднял руку к горловине джалабеи и рванул на хрен. Раздирая напополам. И тихо рыча от прострелившего тело возбуждения на грани с безумием при виде голой груди с торчащими вверх сосками и округлыми линиями, впалого живота с маленькой ямкой пупка и ее плоти бледно-персикового цвета с мягкими линиями складок. Его подбросило в ослепительном голоде. Десятки женщин были под ним, десятки ублажали его наикрасивейшими телами, а он застрял на этой… жалкой шармутке из другой, враждебной ему страны. И ни на кого нет такой реакции, как на эту дрянь. Дикой, необузданной, бешеной. Когда в голове воет только одно желание — взять ее, грубо, грязно, извращенно, по-всякому и трахать так, чтоб самому стало больно. Отыметь везде, в каждую дырку, как делал это с другими. Заставить ее плакать, стонать, охрипнуть. И испачкать собой везде… перекрыть своим семенем чужой запах, перебить его самым примитивным в природе способом.

Наклонился к ее лицу, пристраиваясь между широко разведенных ног.

— Не Аднан. Никогда больше не произноси это имя. Кудрат. И твой Господин. Тот, кто познакомит тебя с настоящей болью.

Дернул молнию на штанах (после поездки в город еще не успел переодеться) и с рыком вошел в ее тело, одним мощным ударом, и глаза закатились от удовольствия, скулы свело болью наслаждения, наконец-то… даааа, наконец-то войти в это тело, желанное до смерти. Она всхлипнула и скривилась. Больно… конечно, ей больно, потому что там сухо и он слишком груб. Да. Больше нет прелюдий, нет ласк, ни черта нет. Только трах. Жесткий трах. Никакого удовольствие шармуте. Только Господину.

— Не нравится? — прохрипел ей в губы и укусил за нижнюю, делая первый грубый толчок и сдавливая ее скулы пятерней. — Не так тебя трахал твой муж? М? Ласковей был? Как он тебя трахал, Настя? А? Как он трахал тебя, мою шармуту? Ты стонала под ним? Орала?.. Подо мной ты будешь стонать только от боли.

Доводя себя до иступленной ярости и делая безжалостно сильные толчки внутри ее тела. Опустив взгляд на грудь… какой округлой и сочной она стала, и соски увеличились после родов… после родов чужого ребенка. Наклонился и безжалостно укусил, втянул в себя, зверея и сходя с ума, жадно посасывая и забывая о том, что хотел только боли. Скулы сводит от желания ласкать… пусть грубо… пусть вот так, но не бить, а ласкать. Она мечется, дрожит… словно пытаясь не дать себя целовать. Но ему плевать. И пусть этой твари не нравится. Аднану достаточно, что нравится ему.

Вдалбливаясь по самые яйца, удерживать за волосы и смотреть, как искажается от каждого толчка ее лицо, наслаждаясь тем, что причиняет ей страдания, и в то же время корчась от этого осознания… что не так всегда хотел. Что хотел совсем другого. Судорог ее хотел, всхлипов и слез удовольствия.

Когда-то хотел. А сейчас он наслаждается слезами боли и унижения, которые катятся из-под повязки. Да, дрянь, это не любовь и не слияние двух любящих тел. Это его похоть и его личное удовольствие. Его личный голод и его месть, о которой он грезил долгими жаркими, как пекло, ночами, пока она ублажала его друга.

А теперь будет удовлетворять Кудрата. Будет его тряпкой, подстилкой и дыркой. Когда захочет, тогда и отымеет. И пусть ей не нравится. Плевать.

Сжал горло пальцами, другой рукой стискивая груди, сминая малиновые соски и не сбавляя адского темпа толчков. И кусать собственные губы от вида ее боли, которая пронизывает и его тело… потому что все еще больно, когда эта дрянь плачет, все еще невыносимо больно.

И на это плевать… пусть. Он привык к боли. Он будет трахать ее все равно. Именно этого и хотел. Он не пришел доставлять ей удовольствие.

Надавил на ее бедра, прижимая колени к постели и вдалбливаясь еще сильнее, так глубоко, что ее тело дрожит и бьется под ним. Она словно пытается его сбросить… уже поняла, что никакая здесь не любовь, поняла, что он с ней делает.

А его уже слепит приближающимся дьявольским удовольствием и обдает жаром ее агонии, ее понимания, что нет больше Аднана. Да, сука. Его больше нееет.

И ослепленный диким противоречием ненависти и огненной страсти к ней он ревет, сотрясаемый самым острым оргазмом в своей жизни, изливаясь в нее мощными струями горечи и отчаяния вперемешку с дичайшим удовольствием.

Он не помнил, когда так кончал в последний раз… но он помнил с кем. Только с ней. С этой отравленной ложью дрянью.

Содрогаясь в ней в последних спазмах наслаждения, содрал с лица повязку и посмотрел в залитые слезами темно-фиолетовые глаза.

— Ты больше не… мой Аднан… ты проклятый, — едва шевеля губами, — Кудрат.

Засмеялся ей в лицо, надсадно так, что закашлялся.

— Умница девочка, поняла, что от прежнего Аднана ничего не осталось. Ты его убила. Теперь только Кудрат. Ты проклянешь меня еще тысячи раз… — похлопал по щеке, — мне понравилось тебя трахать. Завтра получишь кусок пирога на завтрак и выйдешь на прогулку.

Закрыла глаза, стискивая челюсти.

— Добро пожаловать обратно в Долину смерти, Настя.

ГЛАВА 10

Он приходил каждую ночь. Или почти каждую. Я сбивалась со счета, сидя в этой проклятой клетке и теряя счет времени. Иногда мне хотелось, чтоб он меня убил. Чтобы пришел один раз, сдавил руками мое горло и не отпускал до последнего вздоха. Наверное, во мне должна была жить ненависть к нему, как раньше. Но ее не было… я не могла его ненавидеть. Я знала за что, я знала, что он совершенно обезумел от ревности и от одиночества… а еще я понимала, что Аднан играет в какую-то игру на стороне Асада. У меня было предостаточно времени на размышления, пока я сидела в своей клетке.

Отчаяние и мнимое предательство лучшего друга и мое, плен и жуткие раны лишили Аднана разума. Исчез тот человек, которого я успела узнать. Во всем расчетливый, умный и сильный. Сейчас им правил гнев и жажда мести, а еще и дикая ревность. И я обессилела от понимания, что мне никогда не победить ту ложь, которой его опутало, как прочной паутиной с шипами колючей проволоки. И от этого хотелось умереть… покончить с этой мукой.

Причинял ли он мне боль? Да, он причинял мне невыносимую душевную боль от понимания, насколько ненавидит меня. Насколько прочно в нем сидит эта лють, насколько она пропитала его тело, его душу, превратив в зверя. Да, он мучил мое тело, но еще сильнее он издевался над моей душой каждым этим насилием, каждым визитом… Я их ждала и боялась одновременно. Мне казалось, что он ненавидит меня сильнее не до того, как причинил боль. А после. Но я все еще надеялась, что однажды он выслушает меня и поверит мне… однажды он даст мне возможность заговорить, а не заткнет рот тряпкой или своей ладонью. Но этого не происходило. Аднан всегда молчал и мне не давал говорить.

Иногда он приходил днем, иногда рано утром. Всегда с отчуждением в глазах и больным, лихорадочным блеском, словно до безумия презирал себя и меня за каждый этот визит. А бывало… я начинала верить, что вот-вот что-то изменится. Особенно когда он не просто брал, а начинал ласкать мое тело. Мыть его вместо прислуживающей мне Зухры. Мыть с той же осторожностью, как когда-то, когда выхаживал меня после страшного отравления. Его пальцы не дарили боль, они опять нежно трепетали на моей коже… но взгляд оставался таким-же. Застывший темный изумруд. Мертвый и безжизненный. С вкраплениями какой-то болезненной похоти.

Первый раз это омовение дало мне призрачную надежду… дало мне ощущение, что что-то изменилось, но я ошибалась. Чем нежнее ласкает до, тем жестче будет драть после. Потом я поняла, зачем он это делает… Нет, он не ласкает меня, не хочет дарить мне удовольствие, все до банального отвратительнее — он доказывает себе и мне, что я грязная шармутка. Которая течет от его ласк и кончает от них, как бы мерзко он со мной не обходился. Доказывает мне, что я шлюха, которая могла трахаться с кем угодно и получать удовольствие. И тогда мне уже хотелось выдрать ему глаза или сдохнуть до того, как мое тело отзовется на очередное прикосновение. Ненавидела я теперь только себя… это со мной что-то не так. Это я не такая. Я жалкое существо, которое продолжает желать своего палача, несмотря ни на что.

Тяжело дыша, дергая связанными руками, я смотрела, как темные, почти черные пальцы Аднана растирают мыло по моей белой коже. Как скользят и ласкают ее, как нарочито медленно обводит ореолу соска и играет с самим кончиком, чтобы заставить тело покрыться мурашками. Обводит мой шрам вокруг, рисует его пальцем заново… а мне хочется закричать, что он мне его не на теле, а в сердце оставил. И там его только я чувствую, и болит он невыносимо.

Но ему плевать, и его наглые руки, изучившие мое тело, начинают на нем адскую пляску. Он не забывает ни один миллиметр, ни один кусочек, который отзовется на прикосновения. Запомнил все. Изучил лучше меня самой.

И в эти мгновения я и начинаю себя презирать изо всех сил, бороться со своей реакцией и… проигрывать. Ощущать себя голодной самкой, развратной девкой, достойной всяческих унижений. Потому что я должна его ненавидеть, испытывать отвращение к его рукам и губам, должна… как раньше. Я призываю на помощь всю силу своей памяти, призываю былую ярость и равнодушие… Но все изменилось. Он вывернул мою душу, он заставил меня полюбить его, заставил каждую клеточку моей души пропитаться им. Мой первый мужчина, мой любовник, мой спаситель, отец моих детей и мой самый жуткий палач. Его так много… а я одна и так бессильна перед многоликостью своей любви к нему, что мне остается только плакать, признавая свое ничтожество.

Но в минуты, когда его руки мнут, дразнят, ласкают, сводят с ума, я совершенно не помню ни себя и ни одной своей мысли. Глотаю собственные крики и стоны, непокорная, вечно пытающаяся сбросить с себя наваждение и иногда доведенная до исступления и согласная на все, только бы эти проклятые пальцы не останавливались, когда меня всю уже трясет на грани отвратительно-острого оргазма. И я хочу, чтоб его руки продолжали проникать в мое тело, растирать пульсирующий клитор, сжимать соски, пока меня не подбрасывает, не скручивает в наслаждении, похожем на агонию. Аднан выбивал из меня это удовольствие любыми способами, если хотел его получить, чтобы потом хрипеть мне в ухо:

"Видишь, какая ты сука? Видишь, что можно с тобой делать?"

Проскальзывая в мое тело, извиваясь самой извращенной и утонченной лаской так, что я дергаюсь, пытаясь избежать точки невозврата, а потом рыдаю, если бросит, не дав сорваться… а он делал это часто, превращал в стонущее животное, чтобы оставить и ждать, глядя на меня с бешено раздувающимися ноздрями и широко открытым ртом, а потом вдалбливаться в мое тело и останавливаться снова. Бывало так и уходил… кончал на пол, глядя на мои мучения, и оставлял плакать навзрыд и орать ему вслед проклятия.

"Ты — шлюха. Моя вечно текущая сука, кончающая подо мной. Сегодня обойдешься без оргазма. Ты его недостойна".

Или наоборот изводил, пытал наслаждением, измучивал им до электрических судорог и боли в промежности, и каждом чувствительном месте на теле, затертом и заласканном им до ощущения обнаженного нерва.

"Никто не даст тебе того, что дам я… никто не любит тебя, тварь, так, как люблю я. И никто никогда не будет тебя так же люто ненавидеть. Ненавижу. Как же я тебя ненавижу за то, что ты мне всю душу изрезала… я любил тебя, я сдохнуть был готов ради тебя… а меня убили именно ты и он. Любишь его? Отвечай? Любишь?"

Я отрицательно качаю головой, но он этого не видит. Он не говорит со мной и мне. Он только с собой. В своей ярости и тоске.

И его голос сводит с ума, огненной паутиной обволакивает воспаленное им же сознание. Весь мир шатается и кренится в разные стороны. Пьяная от адского секса, растерзанная им, распятая под большим темным телом, смотрю ему в глаза и вижу, как сквозь ярость и ненависть проскальзывает отчаяние и боль. Я знаю, что ему больно… я эту боль чувствую каждой клеточкой своего тела, но он не дает мне исцелить его… и не даст никогда. В этом и есть наша необратимость.

И именно поэтому ему мало моей боли. Он приходил за ее новой порцией. Унизить, растоптать, доказать, что я мразь и что буду делать то, что он захочет, даже если секунду назад сопротивлялась, рыдала и молила не трогать. Доказать мне прежде всего, что я заслуживаю его презрения. Но я не могла доказать ему, что ни с кем с другим не было бы вот так… что мое тело реагирует только на его ласки, на его поцелуи и укусы, на него всего.

Только одно меня радовало и наполняло извращенным триумфом, я начала понимать, что он зависим от меня, что я ему необходима, как бы Аднан это не отрицал. И это больше всего сводило ибн Кадира с ума, и я видела, как ему хочется причинить мне еще больше боли, чтобы утолить свою жажду мести, но она возвращалась с новой силой, и он приходил ко мне снова.

Я слышала, как они с Асадом уехали рано утром, после его ухода еще до восхода. Я лежала на чистых простынях и смотрела в потолок сарая со все еще саднящим телом, наполненным его семенем. Я молила Бога только том, чтобы не зачать от него опять. Только не в этой ненависти и войне. Не так. Детей нужно зачинать в любви. И я испытала облегчение, когда услышала, что отряд собирается на вылазку. Несколько ночей передышки.

Но я ошиблась… Как же часто я ошибалась и еще ошибусь в этом проклятом, враждебном и так непонятном мне мире. На самом деле мой палач был моим стражником и спасителем о всего, что могло угрожать мне в Долине смерти.

Но все, что не происходит… все случается к лучшему. И я в какой-то мере рада, что у меня раскрылись глаза и в мое сердце просочилась благодатная ярость и ненависть. Их там не хватало. Вечером, после того как Зухра принесла мне поесть и расчесала мои волосы ко сну, дверь сарая распахнулась, и на его пороге показалась женщина. Бедуинка. Она кивнула Зухре, и та пулей вылетела из сарая, даже не поднимая глаз, а моя гостья прикрыла за собой дверь и поставила на пол фонарь, который ярко осветил мое пристанище и меня саму.

Женщина была красива, но какой-то грубой и хищной красотой, которая, скорее, отталкивает. Высокомерная, с ядовитым блеском в узких черных глазах и ухмылкой на мясистых больших губах. Ее широкие брови почти сошлись на переносице, и всем своим видом она источала дикую ненависть. Ко мне. Я не знала, за что… и до этого мгновения я, наверное, была еще счастлива. В своих иллюзиях и в своих надеждах. В своих оправданиях зверю по имени Аднан ибн Кадир.

— И ради этих костей и бледной кожи он пренебрегает мною вот уже целый месяц?

— Кто вы? — тихо спросила, всматриваясь в смуглое лицо и еще не анализируя ее слов.

Она говорила с собой. Не со мной. Обошла меня вокруг и остановилась напротив.

— Кланяйся мне, сучка. Я твоя госпожа.

— У меня только один господин, и о других мне не известно. Пусть придет и поставит меня в известность.

Вздернула подбородок.

— Меня зовут Фатима. Я — сестра Асада и законная жена Кудрата. Его вторая и любимая жена.

Лучше бы она меня ударила. Лучше бы всадила мне нож прямо в сердце и прокрутила его там несколько раз. Я ожидала чего угодно, только не этого… чего угодно, но не такого унижения, не такой боли от понимания, что все мои оправдания лишь ложь самой себе. Не страдал он. Не страдал… Проклятый Кудрат женился. Развлекался и спал с этой… с сестрой своего врага. Женился на ней.

— Становись на колени, дрянь. И может, я пощажу тебя и не сожгу твое лицо и твое тело.

А я расхохоталась. Это был истерический хохот вместо слез, вместо отчаянных рыданий от понимания, насколько я действительно жалкая идиотка.

— Ты чего смеешься? Я велю тебя изуродовать, и никто не посмеет меня ослушаться. Он приедет, а ты уже сдохла. Дряяянь… чем ты его взяла? Чем ты лучше меня?

Я смотрела на нее, тяжело дыша, и чувствовала, как схожу с ума от ревности и от отчаяния.

— Нет… нееет. Я тебя не изуродую. Это слишком просто и слишком глупо. Зачем мне будить его ярость.

Она прищурилась и растянула толстые губы в ухмылке.

— Тебя убьет пустыня и дикие звери… а ему… ему скажут, что ты сбежала, — теперь расхохоталась она, — Фатима умна. Фатима всегда была умнее даже своего брата.

Подошла ко мне вплотную и толкнула меня в грудь.

— Тебя вывезут в самое пекло и бросят без еды и воды. Кудрат вернется через пять дней. К тому времени от тебя останутся одни кости.

Развернулась, чтобы уйти… и тут же обернулась, когда услышала мой голос:

— Он найдет даже их и, если узнает, что это ты…

— Не найдет и не узнает. Слишком самоуверенная шармута. У него таких, как ты, было сотни. Я избавилась от каждой. И от тебя избавлюсь. Я не тупая Зарема. Я намного умнее.

Она вышла, а я опустилась на пол и закрыла лицо руками. Пусть так и будет. Пусть вышвыривает меня в пустыню. И сам Бог решит — жить мне или умирать. Только бы не увидеть снова проклятого лжеца и предателя, который посмел обвинять меня, когда сам… когда сам спал с этой гадиной, пока я умирала от адской боли по нему и никак не могла воскреснуть.

ГЛАВА 11

Я думала, меня вышвырнут в пустыню, вывезут и оставят в песках, но Фатима оказалась более изобретательной. Не знаю, что именно она сделала и как ей удалось убедить людей в том, в чем она их убедила, но она это провернула, и к вечеру следующего дня к моему сараю пришла толпа, вооруженная факелами и вилами. Фатима была среди них…

— Русская шармута, из-за которой погибло столько людей, — вещала она зычным и звонким голосом, — бывшая девка Аднана ибн Кадира. Вы знаете, кто это такой? Да. Это тот ублюдок, который лишил вас родных и близких. Шармута легла не только под него, но и под его друга Рифата. Убейте подлую тварь, на растерзание ее диким псам.

Получается, не все знают, кто такой на самом деле Кудрат. И обычные люди считают, что это два разных человека. Аднан ведет свою игру. Я была в этом уверена. Я не доверяла ему как мужчине, не доверяла, боялась и даже ненавидела его, но я верила в Аднана воина. Он бы не предал свой народ.

— А Кудрат вернется и…

— И что? Если будете молчать, ничего вам не будет. Скажете, что она сбежала и попалась одичавшим собакам.

Убедить толпу очень легко, особенно если ей нужны виноватые во всех несчастьях, и я была нужна, чтобы выплеснуть на меня свою ненависть. Я совсем рядом, и я настоящая, тогда как до истинных врагов они добраться не могли. Стало страшно, и я попятилась к стене сарая, понимая, что от этих одичалых от злобы людей меня никто и ничто не спасет. Фатима более безумна, чем Зарема, и опасней. В ней нет страха, и она твердо решила от меня избавиться. Дверь вынесли и на меня набросились целой толпой. Голодные до крови и злые… они были рады сорвать на мне свою ненависть.

Я испугалась и попятилась назад, видя, как они наступают, слыша яростные вопли и отборную брань. Они шли на меня, вооружившись вилами и лопатами, а потом набросились. Оказаться в руках обезумевшей толпы страшнее всего. Женщины рвали на мне волосы и одежду, царапали и кусали, били ногами. Пока мне вдруг не удалось вырваться и выбежать на улицу.

— К вольеру ее гоните, к псам. Откройте клетки. Пусть загрызут грязную шармуту живьем.

Голос Фатимы прорвался сквозь рев осатаневшей толпы.

От ужаса у меня отнялись руки и ноги, они загоняли меня к огромной клетке с псами. Недавно возле деревни отловили одичавших собак. Я слышала, как Аднан говорил об этом. Они планировали их откормить и натравливать на захватчиков. Чтоб псы охраняли деревню. Когда голодные звери заметили меня, они начали метаться по клетке… стало жутко. Они знают, зачем меня к ним ведут, и они не против сожрать человечины. Я остановилась между клеткой и людьми, и одна из женщин набросилась на меня и схватила за волосы:

— Открывай, пусть раздерут ее.

Я чувствовала, как по лицу течет что-то липкое, как все тело саднит от жестоких ударов, с ужасом глядя на оскаленные пасти одичавших тварей. Это будет самая жуткая смерть. Лучше бы они меня забили или вышвырнули в пустыню. Наконец-то замок был сорван. Дверца клетки со скрипом распахнулась. Нет, они не успели швырнуть меня туда, потому что голодные псины выскочили наружу и бросились на них, а я упала на землю, закрывая голову руками. С дикими воплями люди в панике бросились в рассыпную. Я слышала жуткий хруст костей и утробное рычание собак.

В общей суматохе я все же встала на ноги и побежала в сторону пустыни сама. Силы мои удесятерились от страха и слабой надежды, что сбежать все же удастся. А потом вдруг поняла, что какая-то из псин гонится за мной. Я слышала ее дыхание и как перебирает лапами песок. Я мчалась что есть силы очень долго, пока не упала, обессиленная, и не закрыла голову руками.

Лежала, боясь пошевелиться, пока вдруг не услышала такое же рычание над собой. Зажмурилась, перестав дышать. Зверь рядом, прямо надо мной, я даже чувствую его дыхание. Внезапно что-то шершавое коснулось моей щеки, я приподняла голову и увидела… Анмара.

О Божеее. Откуда он взялся здесь? Неужели пришел за Аднаном? С ума сойти. Пес радостно вилял хвостом, скулил и, обезумев от счастья, покусывал мои руки, мое лицо, облизывал и снова скулил. Казалось его собачье сердце разорвется от переполнявшей его радости.

А потом вдруг, ощетинившись, рывком развернулся спиной ко мне. Я увидела, как другие псы, с окровавленными мордами смотрят на Анмара, а потом на меня. Несколько секунд противостояния взглядами и понимание, если они нападут — Анмар в одиночку не сможет с ними справиться. Их много, а он один. И они все злые, с опаленными мордами и шерстью. В деревне, видимо, их начали жечь живьем, чтобы заставить оставить людей в покое.

Анмар вздыбился весь и громко зарычал, закрывая меня собой.

И… они попятились назад. Отступили. Наверное, их голод был уже утолен или Анмар был их вожаком. Когда собаки рассеялись по пустыне, я обхватила себя руками и от облегчения разрыдалась, почувствовала, как Анмар снова облизывает мое лицо и пальцы, тыкается мокрым носом мне в колени и шею. Он улегся прямо у моих ног, и я склонила голову ему на спину. Иногда помощь приходит оттуда, откуда ее совсем не ждешь. Когда-то я пожалела свирепого пса и залечила его раны, он запомнил и спас мне жизнь спустя долгие годы. У его хозяина оказалась короткая память, в отличие от зверя. И это трогало до слез. Животные не способны на измену и предательства и любят до последнего вздоха.

* * *

Обессиленная, я уснула прямо там в песках, под сухой акацией, склонив голову на спину пса. И приподнялась вслед за Анмаром, который напрягся всем телом, словно что-то его встревожило. Оказывается, уже наступил вечер, и я впервые за несколько недель в этом аду спокойно поспала. Рядом с такой охраной мне ничего не грозило. По крайней мере пока его хозяин не нашел меня.

Как же страшно осознавать, что тот, от кого ждала защиты, по ком пролила столько слез, стал твоим палачом. Но я ведь все равно любила его. Понимала, что он предатель, понимала, что давно забыл обо мне, и только планы мести заставили его отыскать меня. Но тоска по нему и по нам отступила… во мне что-то начало надламываться, и я уже не хотела, чтоб он меня нашел, не хотела увидеть его. Я начинала бояться… Я не верила, что внутри этого зверя живет любовь ко мне. Но иногда я все же видела ее отголоски в его глазах, чувствовала в прикосновениях, пока он не хлестал меня словами и не раздирал мое тело своим, клеймя и доказывая, что нет уже никакой любви.

Анмар вдруг приподнялся на передние лапы, он заметил нечто намного раньше, чем я. Хвост взметнулся и ударил по песку, поднимая облако пыли, а я не заметила, как сильнее впилась в черную короткую шерсть, когда увидела вдалеке отряд, и сердце не оборвалось от понимания — не было никаких нескольких дней. Аднан вернулся раньше и сразу же бросился искать пропажу.

Впервые внутри не всколыхнулась радость. Он вернулся, тот самый ужас, который я испытывала по отношению к нему, еще в самом начале своего пути по этому пеклу. Я смотрела на ибн Кадира и ощущала, какая огромная и глубокая пропасть пролегла между нами. Он стегал своего коня и стремительно быстро приближался ко мне, а я, тяжело дыша, вскочила на ноги, беспомощно оглядываясь по сторонам и понимая, что бежать мне некуда. И меня накажут за этот проклятый побег.

Когда всадники приблизились, Аднан спрыгнул с коня. Каким же огромным он стал. Его величественность никуда не делась и красота первобытная, яркая и ослепительная все так же с ума сводила и внушала трепет и суеверный ужас.

На фоне заката он казался высеченным из железа. Отлитым идеальной бронзовой фигурой. Но это мертвая красота, как и все вокруг — сухое, выжженное и мертвое.

И внутри него уже не полыхает огонь, там плещется серная кислота, и она уничтожает все живое вокруг, и мне невыносимо больно, что я больше не имею права даже коснуться его руки или назвать по имени. Сметь считать его своим.

Да и имела ли я это право? Тогда он позволял мне думать, что имела.

Аднан шел ко мне, и из-под массивных подошв облаком вылетала пыль.

И мне захотелось раствориться и исчезнуть, спрятаться так, чтобы меня никто не видел. Не нашел, не мучал больше.

Я сильнее впилась в шерсть Анмара, который не торопился встречать хозяина. Наоборот, когда Аднан подошел еще ближе, пес взметнулся, вскочил на все четыре лапы и, склонив голову, громко зарычал. Аднан расхохотался.

— Что такое? Не признаешь во мне хозяина? Иди ко мне, я дам тебе кость, и отдай мне мою добычу, ты хорошо ее стерег. Молодец.

Анмар даже не пошевелился, он стоял между мной и Аднаном, не давая ему подойти. Ибн Кадир сделал шаг, и пес снова тихо зарычал. Его огромное тело завибрировало. Я смотрела на ибн Кадира расширенными от ужаса и удивления глазами. Тот бросил взгляд на своих людей, а потом повернулся к зверю:

— Спокойно, Анмар. Отдай мне ее. Ты умница. Я награжу тебя за верную службу.

Снова приблизился. Пес хлестнул хвостом по песку, слегка виляя.

— Да, псина. Это я. А теперь будь хорошим мальчиком и отдай ее мне. Ты хорошо ее стерег. Больше этого не потребуется.

Аднан подошел вплотную, и в этот момент Анмар кинулся вперед с таким ревом, что у меня заложило уши. Пес стоял на задних лапах, из его широко открытой пасти стекала слюна, он скалился и грозно рычал, не подпуская хозяина к себе… Точнее, тогда я думала, что к себе, а оказалось, что ко мне. Воцарилась тишина, я слышала звук своего дыхания, и даже как стекают капельки пота по спине. Аднан с такой лютой ненавистью посмотрел на меня, потом на своего пса. Что мне стало страшно, и, казалось, тот ужас пронизал меня до костей.

Он достал из-за пояса пистолет и взвел курок, и я закричала, понимая, что сейчас произойдет. Я бросилась между ним и Анмаром, закрывая пса собой.

— Не надо… он просто защищает. Когда-то его научили меня защищать. Он всего лишь до сих пор выполняет приказ.

Обернулась к Анмару и погладила его за ушами.

— Со мной все будет хорошо, вот увидишь… все будет хорошо. Иди… уходи.

А сама встала в полный рост.

— Я пойду, куда скажешь… можешь наказать меня за то, что сбежала.

— Кто надо понесет свое наказание, — глухо сказал Аднан, глядя то на меня, то на уходящего в пески Анмара, и вдруг вскинул руку с пистолетом, и я сама, не понимая, что творю, бросилась к его руке, поднимая ее вверх, так, что выстрел пришелся в сторону и зацепил одного из людей Аднана.

Тот завалился с лошади в песок, а я увидела, как скрылся из вида черный силуэт пса. Аднан повернулся ко мне, и я зажмурилась, ожидая удара, но вместо этого он схватил меня за шкирку и закинул поперек седла.

— Ясер мертв, — крикнул кто-то.

— Закопайте его в песок. Я случайно промахнулся. Возвращаемся в деревню.

Когда мы въехали в поселение, трупы растерзанных собаками людей еще уносили куда-то за здания. А потом я заметила привязанную к столбу женщину. Это была Фатима. Она дергалась на веревках и, едва заметив нас, закричала:

— Кудрат. Пощади. Это не моя вина. Кудрааааат.

ГЛАВА 12

Меня бросили обратно в сарай и закрыли, заперли снаружи. Вначале я обессиленно упала на матрас, выдыхая от облегчения и чувствуя, как холодный пот струится по всему телу… а потом все же распахнула глаза, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи. Кричала Фатима. Громко кричала. Но я ее слышала лучше всех, сарай прямо у столба расположен. Мне видно в окошко, как она извивается на веревках, как корчится и кусает губы.

— Асад. Ты же брат мой. Вступись. Сжалься. О, Аллах, я ничего не сделала. Ничего.

— Лжешь. Сделала. Кадир — муж твой, и ему решать, как тебя наказывать.

— Я же сестра тебе… как ты можешь?

Увидела Асада, и дрожь гадливости прошла волной по телу. Вспомнила его… вспомнила, как будто вчера видела. Лицо это мерзкое, слюнявые губы и ладони, которые шарили по моему телу. Как и укол в шею, с которого начался весь мой кошмар.

— Сама мужа себе выбрала. Меня не спросила. Легла с ним. Теперь терпи. Аллах велел мужу во всем подчиняться. Вот и подчиняйся.

— Прокляну.

— Проклинай. Проклятьем больше, проклятьем меньше.

Асад мимо прошел и в песок сплюнул у ног Фатимы, а та снова взвыла, пытаясь руки освободить.

— Пить дай. Жарко мне. Дышать нечем. На пекло повесили. От жажды умру.

— Значит, такова твоя участь.

Крикнул Асад и рассмеялся, разговаривая еще с кем-то. Наверное, я должна была радоваться и злорадствовать, но я ничего подобного не испытывала. Я ужаснулась в очередной раз тому беспредельному хаосу, который творился здесь. И особенно равнодушию брата к судьбе своей сестры. Да, Фатима меня ненавидела и желала мне смерти, но… но я знала почему, и я ненавидела ее так же сильно. Смерти не желала, могла лишь понять. Понять, что значит любить и осознать, что твой мужчина желает другую, спит с другой… с другими. И их много, их всегда много, и тебе найдется замена. Нет уверенности ни в чем. Я бы отнесла ей воды, если бы меня здесь не заперли, и когда пришла Зухра с тазом воды и кувшином, я взмолилась, чтоб она дала попить несчастной, висящей на столбе. Женщина подняла на меня огромные карие глаза в искреннем недоумении.

— Кого пожалеть? Фатиму? Эту змею ядовитую? Я бы яду ей отнесла.

— Она человек… она прежде всего человек, даже если и совершила самое страшное зло на свете, ее надо судить и потом наказывать по законам человеческим, а не звериным.

— У нас свои законы… она посмела проявить своеволие, неуважение к своему Господину и тронула то, что ей не принадлежит. Из-за нее погибли люди и сбежали псы, которых отлавливали неделю и готовили охранять деревню. Если ее казнят, я не удивлюсь.

Зухра поставила чан и принялась развязывать завязки на моей джалабее.

— Как же они вас избили. Синяки везде… А вы жалеете ее.

— Потому что я не она.

Зухра больше ничего не сказала, она обтерла мое тело водой с мылом, вымыла мои волосы и помогла надеть чистую одежду. Фатима теперь тихо поскуливала и иногда звала то Кудрата, то своего брата.

* * *

Он пришел ко мне совершенно неожиданно. Распахнулись двери сарая, и ибн Кадир тяжелой поступью вошел в лачугу. Я приготовилась к тому, что пришел и мой черед расплачиваться за побег, и когда Аднан приблизился ко мне, преодолевая расстояние несколькими широкими шагами, я инстинктивно закрылась руками. Но он убрал мои руки и привлек к себе рывком, а потом обнял, заставив зарыться лицом ему в шею.

— Думал, не найду уже… думал, это конец.

Шепчет очень тихо, словно сам себе, лихорадочно перебирая мои волосы, сжимая их пальцами, почти причиняя боль.

— Пусть бы был конец. Не трогай меня… не прикасайся ко мне.

Уперлась руками ему в грудь, отталкивая, но он впился мне в волосы и не дал увернуться из его объятий.

— Конец будет, когда я решу, Настя.

Наверное, только сейчас я заметила, что он больше ни разу не назвал меня Альшитой. Как все противоречиво в этом мире, но именно сейчас мне до боли хотелось, чтобы он опять ласково назвал меня своей Зимой.

Но те времена прошли и канули в небытие, и сейчас нас обоих сжирала ненависть друг к другу. Все кончено, и как прежде уже никогда не будет. Он не поверит в правду, а если и поверит, разве я смогу поверить ему снова и простить ему всю ту боль, что он мне причинил? Потрогал пальцами мои синяки. Сведя брови на переносице, тихо выругался.

— Никто больше тебя не тронет. Сегодня я здесь останусь, а завтра в Каир выезжаем. Раздень меня, оботри и рядом ложись. Я устал с дороги. Отдохнуть хочу.

Приказал, как своей вещи, как будто, и правда, рабыне. Я не пошевелилась, глядя ему в глаза в упор.

— Я сказал — раздень меня, как и положено рабыне.

— Я не рабыня и рабыней никогда себя не признаю.

Дернул меня к себе за шиворот.

— Ты будешь тем, кем я скажу. Ты будешь тряпкой, рабыней, столиком или табуретом. Надо будет — станешь ковриком.

— Не стану. Можешь бить меня или кожу сдирать живьем. Но я никогда не буду унижаться. Я не такая, как все они… твои… жены. Не дождешься.

Он расхохотался не злобно, а оскорбительно, заставляя меня всю сжаться от ярости.

— Если бы я не знал, какая ты лживая дрянь, я бы решил, что ты ревнуешь к Фатиме. Решил бы, что завидуешь ей — она моя жена, а ты никто. А могла бы быть на ее месте… но ты выбрала предательство и грязь. О нееет, ревность — это не про тебя. Ты слишком наглая и строптивая для этого. А если дочку твою сюда привезу, будешь унижаться, м? На что будешь готова?

Сердце невыносимо сжалось, и снова накрыло ненавистью, как черной волной.

— Ради дочки и на колени стану, и ковриком, и столом. Ради дочки сердце вытащу и под ноги тебе швырну. Ради нее. Не ради тебя.

Горько усмехнулся, а в глазах тоска появилась. Мгновенное потемнение и поволока туманная, с прикрытыми тяжелыми веками. Словно я только что нож ему под ребра вонзила.

— Ради ЕГО дочери, ты забыла уточнить.

— Ради МОЕЙ дочери.

Отчеканила я. Хотелось заорать, что ради его, что он ее отец, что похожа она на него в мелочах, что родинка у нее есть такая же на спине, что не было с Рифатом ничего… А зачем? Он ничего не услышит. Он же тест какой-то фальшивый мне в лицо тыкал. Он уже приговорил меня и никогда не поверит в обратное. А унижаться перед им я не стану… хватит.

— Ты только не забывай, что я могу заставить тебя даже песок жрать, если захочу, и то, что пока тебя никто не трогает, означает, что пока что лично мне это не нужно.

Он развернулся и вышел из сарая, а я с облегчением облокотилась о стену и закрыла лицо руками…

* * *

Я только прилегла обратно на матрас, как за мной пришли и вывели на площадь, где собрались и все остальные жители деревни. И я ужаснулась тому, что это происходит на самом деле. Неужели они могли действительно казнить Фатиму? Мне стало страшно.

Но ее не казнили, ее прилюдно хлестали плетью, не обращая внимание на крики и плач. Аднан хлестал. Лично. А я стояла поодаль и смотрела то на него, то на несчастную, которая так громко и жалобно умоляла прекратить. Я закрывала глаза и вздрагивала, когда хлыст опускался ей на спину, а потом не выдержала и выбежала, чтобы схватить Аднана за руку и закричать по-русски:

— Хватит. Ты же забьешь ее до смерти. Она же женщина.

Он отшвырнул меня, как котенка, в сторону и, замахнувшись, собрался ударить Фатиму еще раз, но я снова повисла у него на руке. Под рев толпы и дрожа от яростного ярко-зеленого взгляда, буквально прожигающего меня насквозь.

— Прошу тебя. Не надо из-за меня ее бить. Пожалуйста. Ей же больно. У нее вся спина в крови. Пожалей. Она любит тебя… поэтому так поступила.

Он замахнулся на меня, но не ударил, а оттолкнул далеко от себя, и я упала навзничь на спину. Опустил орудие пытки и кивнул своим людям. Они отвязали Фатиму, и та тяжело опустилась на колени. Потом поползла по песку в сторону Аднана, проползая мимо меня, она с ненавистью и презрением плюнула в мою сторону и, когда добралась до его ног, обхватила их руками и принялась целовать его пальцы, сжимающие рукоять хлыста. Я смотрела на нее застывшим взглядом, и каждый ее поцелуй змеиным укусом впивался в мое сердце. В эту секунду мне самой хотелось схватить хлыст и ударить ее… и в то же время я испытывала боль и ярость. На него. На того, кто так жестоко раздирает сердца нам обеим. И понимая, что никогда не смогу стать такой, как они… может, поэтому он так презирает меня и не верит мне.

— Прости меня, о мой Господин, прости и накажи, сколько хочешь. Жизни без тебя нет. Ты вправе убить или помиловать.

Он рывком поднял ее с песка и, взяв на руки, понес в сторону своей хижины. А я, тяжело дыша и стоя на коленях, смотрела им вслед, чувствуя, как сердце сдавило в камень, и оно почти не бьется от понимания… что он там будет с ней делать. И я мысленно заорала. Мне даже уши заложило от этого вопля и от той боли, что пронизала все тело. Меня кто-то поднял с песка и повел обратно в сарай… А я снова и снова видела картинку, как его темные и сильные руки поднимают ее, как несет ее, залитую кровью и слезами, к себе, чтобы жалеть… чтобы залечивать то, что причинил.

Разве со мной было не так?

Я до утра так и не уснула. Смотрела в потолок, иногда морщась от боли и утыкаясь лицом в матрас, кусая губы и стараясь не представлять его и ее.

* * *

За мной пришли спустя час после того, как рассвело. Я не успела опомниться от всего, что произошло, а уже должна была идти за одним из людей Кудрата. Я спотыкалась, пытаясь упираться, не понимая, что именно происходит. Пока не поняла сама, увидев отряд, готовый к отбытию в Каир. Вспомнила слова Аднана об отъезде.

Во главе отряда Асад и Аднан. Не один. В седле вместе с ибн Кадиром его новая жена в бирюзовой джалабее, расшитой золотом, с золотыми кольцами на изящных пальцах. Бросила на меня триумфальный взгляд и откинула голову на грудь Аднана, закрывая глаза, демонстрируя мне, насколько она счастлива.

Было ли мне больно? Наверное, это было ослепительнее боли и сильнее самого сильного удара в сердце.

ГЛАВА 13

Такая насмешка. Когда-то вот так он возил меня рядом с собой, и мне это было совершенно ненужно. Я хотела освободиться, сбежать или даже убить его, чтобы вернуться домой. А сейчас я с горечью в горле и на языке смотрю, как мое место заняла другая, и чувствую, как становлюсь в собственных глазах размером с песчинку, ее унесет ветром, и она канет в небытие среди миллиардов таких же точно пылинок времени.

Как легко и непринужденно он сжимает ее талию сильной ладонью. Точно так же сжимал и меня. Так же таскал в своем седле везде за собой. И наказывал… а потом жадно любил. Извращенное, мерзкое желание оказаться на том же месте свело судорогой сердце и побудило ненависть к самой себе. Тряпка. Ничтожество. Он тебя в грязь, он тебя на веревку, а ты мечтаешь о том, что хозяин смилостивится и даст разрешение целовать себе ноги. Тьфу. Никогда этому не быть. Даже если я захлебнусь в собственной боли, на колени он меня не поставит.

Увидела, как Аднан кивнул одному из своих людей на меня. И тут же ощутила, как за веревку дернули в свою сторону.

— Пусть едет сзади. Проследи.

Пришпорил коня, и из-под копыт взметнулось облако пыли.

— Пошли. Давай пошевеливайся.

Я нагло дернула веревку в свою сторону, и тогда со мной перестали церемониться и потянули с такой силой, что я упала и проехалась по песку на животе вдоль выстроившихся людей Аднана и Асада, которые даже на меня не смотрели. Здесь мужчины не испытывают жалость к женщинам. Тем более к рабыням.

Меня потащили к повозке, обтянутой шкурами. Надзиратель открыл полог и швырнул меня к рабыням, связанным друг с другом веревками. Я уже забыла, как вблизи выглядит этот кошмар. Когда я была с Аднаном, то не видела, чтоб они торговали людьми. А Асад, как я понимаю, только этим и промышлял.

Никто из женщин не смотрел на меня. Я закрыла лицо руками, впиваясь пальцами в волосы, стараясь успокоиться, чтобы не сойти с ума от панического чувства безысходности. Внутри нарастал вопль, дикий крик сумасшествия. Я слышала, как ломаюсь изнутри, как трещит по швам моя броня и стремление выжить любой ценой.

Мне видно сквозь зазоры, как Аднан обнимает свою новую шармуту и скачет с ней вдоль отряда туда и обратно. Ее ярко-бирюзовая джалабея, как пятно, мелькает то тут, то там. И я опять вспоминаю. Как когда-то точно так же постоянно была с ним… Но эти времена прошли. У таких мужчин, как ибн Кадир, очень быстро меняются фаворитки. Век любви сына шейха короткий, как и его память. Зато он велик и бесконечен в ненависти и мести.

Надоевшая женщина, жалкая и беззащитная перед мужским гневом и яростью. Он просто больше не испытывает ко мне ничего кроме презрения, даже похоть остыла. А с теми, кто надоел, можно быть жестоким… Я вспомнила Зарему… с ней Аднан особо не церемонился. Разве ее не изгнали из дворца Кадира? А что ждет меня? Изгнание или что-то похуже?

Он уверен, что я ему изменяла, уверен, что родила детей от другого. Аднан никогда не простит и не даст мне ни малейшего шанса оправдаться… да и нужно ли мне это? Иногда осколки рассыпаются на такие мелкие куски, что их уже никогда не склеить. Забуду ли я когда-нибудь все, что он мне говорил? Слова острее ножей и кинжалов, слова режут и рвут на куски, оставляя самые жуткие шрамы в душе. Физическую боль можно забыть, душевную — никогда.

Я не хотела думать о том, что меня ждет в Каире. Разве это имеет значение? Разве моя жизнь изменится там? Пусть все будет, как есть. Главное жива Буся и Амина. Нет ничего важнее их в моей жизни. И если она стоит моей, то в этом и есть предназначение матери.

* * *

Отряд Аднана и Асада двинулся в дорогу, и повозка со скрипом поехала по песку. Скоро начнется дикая жара, и от духоты захочется сдохнуть. Воды нам не дали.

Никого не волновала судьба рабынь. Судя по их виду, девушки были истощены и выглядели ужасно. Не знаю, куда их вез Асад… но они, скорее, напоминали наркоманок в ломке, а никак не ночных бабочек. Или это… это те несчастные, которых отдавали по деревням удовлетворять всех без разбора, как в свое время Зухра?

Но словно кто-то услышал мои мысли и швырнул в телегу флягу с водой. Тут же рабыни всполошились и кинулись за ней. Одновременно шипя, растопыривая грязные руки и толкая друг друга. Я вжалась в шкуры, в самом углу, глядя, как они отнимают друг у друга флягу, как вылизывают воду с грязной обивки.

Бедуины ржут, приподняв полог. А я в ужасе смотрю, как одна девушка ткнула пальцем в глаз другой за… воду.

— Твари, — заорал надзиратель. — Вы что творите?

Он развернул к себе ту, что держалась за глаз и орала, отнял ее руку и брезгливо поморщился.

— Она ей глаз выдрала? Что делать? С нас шкуру спустят.

— Прирежь и сбрось в песок. Никто не заметит.

Они дернули девушку к себе, а я закрыла лицо руками, несколько глухих криков, и все закончилось. В песок что-то глухо упало, а я дернулась всем телом. Открывать глаза не хотелось… вообще ничего не хотелось.

Несколько часов в пути казались бесконечными среди бежево-желтого тумана, закрывающего обзор, проникающего под одежду горячей паутиной. Глухая тишина, только едва слышный топот копыт и завывание ветра-кипятка. Я не заметила, как задремала. Обессиленная, голодная, убаюканная монотонным покачиванием телеги через курганы песка. Меня разбудили крики бедуинов. Отряд остановился.

— Сейчас начнутся зыбучие, — услышала я голос Асада, — а долина покрыта маревом перед хамсином.*1 Рискованно вести туда отряд.

— Я знаю дорогу, не рискованно. Я вас поведу. Если пойдем на юг, нас заметет песком. Потом не раскопаемся. Буря движется бешеными темпами.

— Мы с повозками и далеко не налегке. Ветром может снести даже лошадей. А я не уверен, что ты хорошо знаешь дорогу через мертвые острова. Уйдем вниз.

— Не уверен — дели отряд и иди иным путем, а я пойду этим. Посмотрим, кто быстрее выйдет к курганам. И выйдет ли.

Я посмотрела в щелку, но из-за сгустившегося в воздухе концентрированного песка почти ничего не увидела. Если закрыть лица и лечь на животы, нас пронесет, не так засыплет. Когда-то я читала про такие страшные песчаные бури. Посмотрела на лица девушек полные равнодушия и на совершенно дикие глаза. Им плевать. Они уже мертвы внутри, превратились в животных. Никто из них не собирался бороться за жизнь, только убивать друг друга за кусок еды или глоток воды. На большее они не способны.

— На нас идет песчаная волна. Сейчас всех занесет, — раздался чей-то крик, и я остолбенела, снова выглянув наружу. На нас, и правда, надвигались клубящиеся песчаные тучи, похожие на огромную волну в море, только грязно-желтого цвета.

— Закройте лица. Скоро нас накроет волна песка.

Меня даже не услышали. Похоже, им действительно все равно. Я натянула подол джалабеи на голову и уткнулась лицом себе в колени.

Телегу перевернуло ветром, протащило в сторону, я закрылась от сильных ударов тел друг о друга, меня вышвырнуло из телеги, и я упала в песок, не открывая лица и заслоняясь руками. Песок посыпался на голову, за шиворот, он, казалось, забился везде, но не попал в глаза и в лицо. Но дышать становилось нечем, меня придавило шкурами и присыпало сверху. Ветер выл, как ненормальный бешеный зверь. Я не слышала голоса людей, только где-то вдалеке и рядом ржание лошадей. Ветер начал стихать, но выбраться я не могла. Слишком обессилела и воздуха не хватало, чтобы начать выкарабкиваться из-под завала. Кажется, на мне сверху еще кто-то лежал. Я судорожно хватала воздух, запутанная в джалабее, как в ловушке, она намоталась мне вокруг шеи, волосы чем-то придавило, так что я не могла повернуть голову. Начали неметь пальцы рук и ног. Меня обволакивало странное спокойствие. Вот возможное избавление от всего, страшное и неизбежное. Надо смириться и позволить черным точкам разрастаться перед глазами, а слабости растекаться по телу, утягивая меня в никуда. Заглушить боль и отчаянную тоску.

— Вот она, Кудрааат. Я нашел ее.

Внезапно я оказалась на свободе, но вздохнуть сил не было, у меня словно в горле песок застрял. Меня подхватили под руки и потянули. От разочарования на глаза навернулись слезы. Зачеем? Мне ведь было так спокойно.

Голос мешал проваливаться во тьму, мешал онемению охватывать все тело.

— Кос оммак, Иса, — я услышала голос Аднана.

Чьи-то горячие пальцы потрогали горло, прощупывая пульс, побили слегка по щекам. Ощутила, как кто-то поднял меня на руки. И подо мной уже твердое седло, меня сжимают изо всех сил. Растирают мне пальцы, ладони.

— Давай девочка-зима, дыши, посмотри на меня, — обхватил лицо ладонью, слегка потряхивая, — Иса. Шкуру спущу. Я что — приказывал отправлять ее в телегу? Я сказал, пусть едет сзади, сказал присматривать.

— Я не… не понял. Думал, к рабам. Она ж рабыня.

— Меньше думай. Ты здесь не для того, чтобы думать, а чтобы выполнять приказы. Найди тех дебилов, которые смотрели за телегой, привяжи их к седлам лошадей, путь бегут за отрядом пешком и голые.

— Кудрат. У нас каждый воин на счету.

— Заткнись. Сегодня они трусливо прячутся от песка, а завтра спрячутся за твою спину или ударят тебя сзади. Трусость надо лечить.

Я с трудом открыла глаза, и веки, словно свинцовые, закрылись обратно. Почувствовала, как на скулы снова легли горячие пальцы.

— Посмотри на меня, Настя.

Я хотела подчиниться, но не могла, казалось, что у меня веки из железа и они отказываются подниматься.

К моим губам прижалось горлышко фляги, и в рот потекла вода. Она показалась мне слаще сиропа.

— Давай, сделай глоток. Ты вся горячая, как кипяток. Посмотри на меня. Открой глаза.

Я встретилась взглядом с глазами бедуина, и теперь слабость разлилась по всему телу. От осознания, что я в его седле и он сжимает меня руками, вся кровь хлынула к сердцу, и оно, пропустив несколько ударов, забилось сильнее. Глупое, живущее по своим законам предательское сердце.

— Можешь дышать?

Я кивнула и сделала хриплый вдох, потом еще один. Аднан снова поднес к моим губам флягу с водой.

— Пей.

Отрицательно качнула головой, вспоминая, как в этом седле пару часов назад сидела его… его вторая жена.

И тут же почувствовала, как потянул за волосы, запрокидывая мне голову и вливая жидкость в рот. Отнял бутыль, и я, задыхаясь, закашлялась. Снова посмотрела в зеленые глаза, которые были так близко к моим. Аднан улыбнулся.

— Вот теперь ты дышишь. Рано умирать. Слишком рано. Я еще не наигрался тобой. В тебя… я все еще голоден, Настя. Проклятая лживая ведьма. Можешь радоваться.

Идиотская мгновенная радость тут же сменилась разочарованием. Нет, это не было заботой обо мне. Это была забота о том, чтобы утолить свою жажду мести. Еще одна иллюзия разбилась вдребезги, заставляя на мгновение пожалеть о том, что он нашел меня и я не задохнулась, как некоторые из рабынь.

— Помни, прежде чем решить что-то сделать с собой, твоя дочь и твоя семья никем не тронута, пока ты здесь и живая рядом со мной. Думай об этом постоянно, когда возникнет соблазн отправиться в ад раньше времени, — склонился ко мне, — кроме того, кажется, здесь и климат тот же, и антураж, включая и сам котел. Всегда можно поднять градус, Настяяя. Только попроси, и я включу в твое меню еще одно блюдо из боли, если тебе этого мало.

Я отшвырнула его руку от своего лица:

— Я сыта по горло, поверь.

Наши взгляды встретились, и я стойко выдержала потрескивающий ядовито-зеленый огонь в его радужках. Думала, он меня спустит вниз и отдаст на попечение своих людей, но Аднан усадил меня в седле поудобней и прикрыл своим плащом, потом склонился ко мне и тихо сказал:

— Скоро здесь начнется апокалипсис. Держись за меня. И когда я скажу, спрячешься. Поняла? Ничего не бойся. Чтобы сейчас не произошло.

* * *

Днем ранее…

— Как долго нам тебя ждать, брат? Говорят, буря начнется со дня на день. Зима не лучшее время бегать по Долине. — Шамаль оглядывался по сторонам и сжимал рукоять кривого ножа. Ему не нравилось стоять на самой границе с чужими землями.

— Через сутки я выведу их в сторону Мертвых Островов. Кого не добьем мы, добьют пески. — собеседник Шамаля не снимал капюшон, но и не озирался по сторонам, как дикий трусливый шакал. Ночной мрак скрывал его лицо, моментами только блестели светлые глаза, когда на них попадал лунный свет.

— Нас могут засечь разведчики Асада.

— Не засекут. Они не знают, что я поведу их к зыбучим. У нас сейчас иной маршрут.

— Ты думаешь, мы справимся с таким отрядом? Нас вполовину меньше.

— Делайте, как я сказал, и все получится.

— Я мог бы попросить Кадира и…

— Отца не вмешивай. Сами справимся. Люди тебе доверяют?

— Да. Они уже привыкли, что я заменил Рифата. Он упал в их глазах, когда женился на твоей… на… на… — он так и не сказал на ком, а его собеседник не переспрашивал, — и мы понесли такие потери за все это время.

— Сколько вас?

— Три десятка, не больше.

— Этого вполне достаточно. Вы должны будете занять те позиции, которые я сказал. Ты хорошо знаешь Долину, что делать при внезапной атаке — тоже знаешь. Я отыграю свою партию, а ты отыграй свою. Вам надо будет их окружить, не дать вырваться с Мертвых островов. Природа сделает все за нас.

— Я слышал, ты привез ЕЕ… она с тобой?

Глаза того, что в капюшоне, сверкнули недобрым блеском.

— Тебя это волнует? Она — моя рабыня, и свободы ей никто не давал. Лишние вопросы держи при себе.

— А с ним? Что ты сделаешь с Рифатом?

— Я еще не решил, за ним хорошо присматривают? — глаза из-под капюшона снова сверкнули, и Шамаль слегка поежился. В сумраке ночи казалось, что они фосфорятся.

— Все, как ты велел. Никто не знает, где он. Его стерегут и глаз не спускают. Но люди… ты сам понимаешь. Тебя столько времени не было. Они уже привыкли…

— К чему? Привыкли считать своим предводителем самозванца и предателя? Забыли кто я? Забыли клятву верности?

Он двинулся на Шамаля, и тот отступил на шаг назад, сильнее сжимая рукоять кинжала.

— Нет, Аднан, брат, не забыли. Просто многие из нас считают тебя мертвым. Как бы потом люди не взбунтовались.

— Не взбунтуются. И ты помнишь уговор — обо мне молчать до последнего. Я сам себя воскрешу. Среди вас есть предатель, и мне пока неизвестно, кто он, так же, как и тебе.

— Кос ом ом оммак. Я до сих пор не верю, что вижу тебя наяву. Не верю, что ты жив.

— Такие, как я, быстро не сдыхают, — хищно оскалился и сверкнул в темноте белыми зубами, а Шамаль вздрогнул, будто самого дьявола увидал.

— Уничтожим Асада, я принесу его голову отцу, и все закончится. Долина смерти будет целиком наша. Кто еще верен будет только мне из наших?

— Все. Все фанатично тебе преданы. Все готовы принять смерть с твоим именем на губах. Ты для них герой и святой мученик.

— Все. Давай. Времени мало. Иди к своим. Больше встреч не будет. Теперь только ждать и выполнять мои приказы.

Аднан резко схватил Шамаля за шкирку и дернул к себе:

— Если ослушаешься меня, хоть что-то сделаешь не так — я тебя лично убью. Шкуру с тебя спущу, квадратиками нарежу и сошью походную сумку. Не думай, что я ничего не узнаю. Ты ведь не забыл, как опасно стать моим врагом?

— В отличие твоего лживого друга, которого ты считал братом, я тебя никогда не предавал, Аднан.

— Я предупредил. Если мне хоть что-то не понравится, я нападу на вас, и это твой отряд сдохнет в песках. Выбирай — ошеломительную победу, которая принесет тебе славу и расположение моего отца, или позорную смерть.

— Я присягнул тебе в верности много лет назад, разве за эти годы я не доказал свою преданность?

Пальцы Аднана разжались, и он надвинул капюшон ниже на лицо.

— Последнее время многое изменилось. Не подведи меня, брат.

*1 Хамсин — сухой, изнуряюще жаркий ветер, перевод с арабского, египетский диалект (прим. автора)

ГЛАВА 14

Если рассматривать ненависть через призму цвета, то она всегда казалась Аднану черной, как сама тьма, но, оказывается, она умела переливаться самыми разными оттенками черного, красного и серого. Раньше он убивал врагов и не задумывался о том, какого цвета его ярость и презрение. Он даже не был уверен, что умеет ненавидеть. Они просто стояли по другую сторону баррикад, и он без сожалений уничтожал тех, кто угрожал его народу и семье. Иногда даже испытывая к врагу истинное уважение. После смерти последнего было достаточно просто отвлечься и забыть. Свое удовлетворение он уже получил. Ничего более естественного, чем банальная и простая сиюминутная ненависть, на войне он и представить не мог.

Только с Настей не получалось отвлечься, забыть хотя бы на секунду. Его ненависть к ней перетекала из одного цвета в другой, отравляя и ослепляя то кроваво-красным, то мертвенно-серым, а иногда непроглядно-черным так, чтоб мороз по коже пробрал от ее концентрата в крови. И никакого избавления от этой ненависти не было. Она отравляла и его самого. Вначале думал, если возьмет ее, то голод по телу проклятой ведьмы притупится, а он ощутит вкус долгожданной свободы. Но этого не происходило. Становилось хуже. Становилось невыносимо и отвратительно хуже. Трахал эту дрянь остервенело, жестоко и не мог остановиться, понимая, что не утоляет голод, а наоборот — жажда становится еще невыносимей, потому что спустя годы он так и не испытал ни с кем десятой доли тех эмоций, которые испытывал с ней. Когда каждый стон раздирал грудную клетку, превращая секс в изощренную нескончаемую пытку наслаждением. Острую и яркую, как ослепительный едкий кайф от наркотика. Где недостаточно утолить боль от ломки одной дозой, где каждая порция приносит еще большую зависимость.

Потом брал после нее других и не ощущал и десятой доли этой нирваны, не ощущал ровным счетом ничего. И плевать, что у Фатимы грудь сочнее и больше, а зад округлый и манящий. У него не стоял ни на эту грудь, ни на это тело. Его вторая жена исступленно сосала его член и терлась о него грудями, чтобы заставить плоть встать, а потом так же бешено скакала сверху, а он руки за голову закинул и смотрел на нее, не чувствуя ничего, кроме стимуляции члена, а потом вялого оргазма, который не принес ни черта, кроме гадливого освобождения. Сбросил женщину с себя и, вытерев семя, натянул штаны, чтобы пойти на воздух к своим друзьям.

А с русской все по-другому. С ней даже взгляд глаза в глаза уже секс. С ней каждое прикосновение — тысячу вольт по венам, а оргазм опустошает не только тело, но и душу. Хорошо с ней. До боли. До смерти хорошо. И от этого хочется волком выть, проклиная свою слабость. Давно надо было ее казнить. По их законам так едва ли не сразу, когда нашел. Вывезти в пустыню и забить сучку насмерть. Едва привез в деревню, Асад осклабился:

— Не знал, что ибн Кадиры шармутам своим измены прощают.

— А я не спрашивал, что ты знаешь. Это моя вещь, и я вернул ее обратно.

— После другого? Не брезгуешь?

— Твоя сестра тоже не девственницей мне досталась. Я уже ничем не брезгую.

— Отдай шармуту мне. Я щедро за нее заплачу. Так щедро, как тебе и не снилось.

— Запомни, Асад, у меня нет бывших женщин, бывших вещей, бывших животных и даже бывших друзей. Все, что изначально принадлежало мне — моим и умрет, или будет сожжено в пепел. Все, что я назвал своим, таковым и останется до самого мгновения, пока не превратится в тлен. И кто посмеет тронуть мое — этим тленом станет сам. Аллахом клянусь.

Асад криво усмехнулся.

— Чертов фанатик. Да ладно, подавись своей потаскушкой. Знал бы, что ты так западешь на сучку, я бы сам продал ее тебе еще тогда.

— Зачем продавать, если я отобрал сам?

Их взгляды скрестились и… несколько секунд в воздухе летали искры. Первым отступил Асад.

— Плевать. Ссориться из-за шармуты я не собираюсь. Трахай ее и расчлени потом. Мне плевать.

Но ему не было плевать, Аднан это видел. Похотливые глазки Асада то и дело останавливались на его рабыне, поблескивая голодом. Наверное, именно это и предопределило, сколько жить ему осталось.

Посмотрел на Альшиту, на ее светлые волосы, рассыпанные по его плащу, и прижал к себе сильнее. Вначале думал оставить в пустыне. Оставить и спрятать, пока не окончится бойня, но не смог. Он должен был лично знать, что с ней все в порядке. Она должна находиться с ним, иначе все его мысли будут о ней, а не о битве. Да, предательница, да, шармута, да, жена другого и мать чужого ребенка. НО ОНА ПРИНАДЛЕЖИТ ЕМУ. Аднану ибн Кадиру, и так и останется до последнего его вздоха или ее… Даже если будет подыхать, утащит ее за собой в ад. Так дико желать ей смерти, и в тот же момент от одной мысли о том, что ее сердце остановится, его собственное начинало обливаться кровью и замедлять бег.

Это проклятие. Не зря Джабира когда-то говорила, что эта женщина станет его агонией. Так и случилось. Старая ведьма была права. Найти бы ее кости и тряхнуть хорошенько, чтоб зазвенели. Где она спряталась, проклятая старуха? Ничего о ней не слышал за эти годы. В песке схоронилась, как дряхлая змея подколодная. Она ведь многое должна знать… Найти бы и вытрясти правду — с какого момента Альшита стала на Рифата заглядываться, когда посмела изменить ему, Аднану.

Иногда ему хотелось верить, что ничего этого не было. Никакой измены, никакого предательства… Хотелось… Но не верилось и не моглось.

Но каждый раз унижая ее, унижал и себя. С трудом сопротивляясь инстинктивным желаниям прижать к себе, стереть слезы со щек, целовать припухшие губы, зарываться пальцами в роскошные волосы и дышать ее запахом и дыханием. Такой одинокий рядом с ней и одинокий без нее. И нет никакого выхода из этого замкнутого круга.

Сейчас прижимал Альшиту к себе, слабую и дрожащую, а внутри нарастал бешеный всплеск удовольствия. Впереди жуткая бойня, впереди реки крови и смерть, а он с наслаждением вдыхает ее запах и понимает, что сдохнет без него, сдохнет, и нет ничему смысла. И его ненависть из кроваво-красного вспыхивает пламенем и сжигает ему душу. Дикая страсть, смешанная с яростью. Возбуждение, голод, жажда. Невыносимо и неутолимо, как необратимость.

Тоска только по ее телу, по ее крикам, по ее голосу и хаотичному биению сердца. Прижал к себе сильнее, закрывая глаза от удовольствия. Отпуская мысли вихрем в прошлое, где был счастлив в ее объятиях, где верил ей, как никому другому, где испытал то, что не испытывал никогда — быть любимым женщиной. Поверил, что впервые может быть кем-то любим… Просто так, не за какие-то блага.

И даже сейчас бывали моменты, когда ему невыносимо хотелось простить ее. Забыть обо всем — лишь бы снова почувствовать себя живым. Да, возможно, ему и удалось бы, но тогда он не сможет простить себя самого за эту унизительную слабость. За то, что забыл о чужом ребенке, за то, что трахает тело, сотни раз оскверненное телом Рифата, его поцелуями, его слюной и спермой…

Когда врезался в нее на дикой скорости, а она извивалась под ним и кричала его имя, в мозгу пульсировали картинки, где она точно так же отдается проклятому другу, оплетает руками и ногами, шепчет о любви, просит не останавливаться, раздвигает ноги, и голова Рифата опускается между ее бедер, и его язык вылизывает сладкую… такую невозможно вкусную розовую плоть.

В этот момент он мог бы ее убить, он мог бы выпотрошить ее внутренности и набить ее тело соломой, а потом схоронить в растворе, чтоб она вечно спала рядом… О, Аллах, эта женщина сделала его безумцем. Впереди показался бархан с высохшим кустом вверху, на котором металась на ветру белая лента.

— Когда я сброшу тебя в песок, беги и прячься за тем барханом. Поняла? Просто беги и жди — я приду за тобой.

* * *

Месиво началось в тот момент, когда первый из воинов Асада увяз в зыбучем песке и его потянуло вниз, за ним рухнуло еще несколько. Отступать назад не получалось, лошади перебирали ногами и, спотыкаясь, вязли в желтой массе, утаскивающей их глубоко вниз.

— Кудрааат. Мы все здесь сдохнем. Сукаааа, — взорвал раскаленный воздух голос Асада, который тщетно пытался выбраться из песчаной ловушки.

— Да, вы все здесь сдохнете. Я привел вас сюда, чтобы вы сдохли.

Заорал так, что заткнулись даже подыхающие в агонии кони. И захохотал раскатисто, громко, как безумец. А сзади с победным воплем на поредевший отряд Асада набросились люди Шамаля. Аднан приподнялся в стременах, бросая взгляд на тех, кто когда-то воевал бок о бок с ним самим, узнавая каждого из них, замечая новые лица и чувствуя, как внутри поднимается бешеная волна гордости — они добились того, чего он хотел. Они загнали войско Асада в зыбучие. Дальше он поведет их сам. Выведет из опасной зоны. Аднан достаточно изучил проклятую местность, чтобы не оплошать в бою. Знал все островки среди осыпающейся массы. В этот раз Асад лишится головы. Отметил, сколько человек осталось у Асада и сколькие барахтаются и застревают в песке, чтобы стать легкой мишенью для людей Шамаля. Помедлил несколько секунд и скинул капюшон. Раздался ропот, кто-то вскрикнул, а потом пронесся шепот ошарашенных воинов.

— Аднан. Ибн Кадир. Ибн Кадииир жив.

— Да. Кос омак. Ибн Кадир жив, — заорал Аднан так, что у самого уши заложило, а он смотрел, внимательно вглядываясь в растерянные лица, в округлившиеся глаза воинов, и закричал. — Вы много лет жаждали их смерти. Вот они. Я привел их вам. Грызите их. Рвите их плоть и кости. Они ваши. Убийцы ваших отцов, братьев и матерей.

Выдернул нож и заколол одного из Асадовских, бросившегося на Аднана с диким воплем. Его кровь брызнула в лицо ибн Кадира, и он зарычал от удовольствия. Наконец-то первая кровь врага.

Вот он — час истины. Час расплаты, ради которого он терпел так долго, что, казалось, уже сам не верил, что это время придет.

— Кудрааат. Сукааа. Предатель, — орал Асад, увязнувший вместе с конем в песке, стараясь выбраться, выхватил ствол, пытаясь прицелиться, но кто-то выстрелил ему в руку, и он уронил оружие. — Тыыыы. Убиваешь безоружных и тех, кто не может дать тебе отпор. Трууус.

Вокруг началось месиво, самая настоящая бойня.

— За ибн Кадирааа, — орал кто-то, и его подхватывали другие. По телу бастарда прошла триумфальная дрожь, он с воплем бросился в самое пекло, резать и колоть, пробираясь к Асаду… расчищая себе дорогу к гниде, которую мечтал удавить так долго.

На волю вырвался сдерживаемый годами гнев и извечная ненависть к врагу, впитанная кожей еще с детства. Триумф и адреналин, жажда крови и запах смерти.

Мясорубка, напоминающая резню на скотобойне. Под вопли бедуинов, скрестившихся в самой жуткой битве.

Перерезал горло одному из людей Асада. Тому самому, который при нем убил парня из деревни ибн Кадира, когда тот наткнулся на их отряд.

Отшвырнув бездыханное тело, Аднан двигался в сторону самого главного врага, а когда добрался, протянул ему дуло карабина:

— Выбирайся. Ты сдохнешь не в песке. Я убью тебя лично.

Аднан швырнул нож Асаду, и тот поймал его на лету, все расступились, освобождая им место для боя.

Бен Фадх чуть пошатывался, сжимая оружие и перекидывая то в одну руку, то в другую, слегка пригнувшись. Внезапно бросился на ибн Кадира и промахнулся, но Аднан успел полоснуть его по спине. Асад резко обернулся, и их взгляды скрестились.

— Что, проклятый ублюдок? Думал, что обвел меня вокруг пальца? Я перережу тебе глотку, заберу твою суку и буду ее трахать во все дыры.

Еще один выпад, звон железа, скрежет лезвий, и они смотрят друг другу в глаза. Лезвие к лезвию.

— Я и так обвел тебя вокруг пальца. Я отымел тебя, Асад. Отымел в каждую из твоих дыр. Потому что ты тупой и самоуверенный идиот.

Оттолкнул ногой бен Фадха и нанес ему первую серьезную рану на предплечье.

— Твааарь. Ты грязная тварь. Честный воин не ведет нечестный бой.

— Нет нечестных боев, есть стратегия и тупые противники. Самоуверенные, напыщенные индюки. Честный воин не продает женщин и детей.

Асад снова бросился в бой, но Аднан увернулся от удара, лезвие ножа лишь слегка зацепило щеку ибн Кадира, распаляя еще большую ярость.

— Я ждал этого дня долгие годы. А ты… тот, кто сам не раз предавал, уверен в предательстве другого. Но в отличие от тебя, мразь, я не убиваю своих и не нарушаю клятву на крови… как ее нарушил ты и пошел против моего отца.

— Твой отец променял меня на суку… опачки, а сука та, кажется, была твоей матерью? Шармутка такая же, как и белобрысая? Это у вас семейное, да? Из-за шлюхи убивать своих?

— Шлюха та, кто тебя породила, — зарычал Аднан и пошел в атаку, нападая беспощадно, то с одной, то с другой стороны, распарывая ноги и руки Асада, лишая устойчивости. — Шлюха — это тот, кто за бабки продает своих. Не про тебя ли это?

Асад полоснул Аднана по руке и увернулся от ножа, который просвистел в миллиметре от его шеи.

— Я все делал для своих людей. А ты… ты, когда вернешься, что скажешь дома? Расскажешь, как трахал мою сестру и женился на ней, расскажешь о том, как выполнял мои приказы? Расскажешь о том, что вырезал своих, чтобы угодить мне?

Эти слова заставили кровь вскипеть, и Аднан с ревом вонзил нож в предплечье Асада, выдернул и, одним точным ударом порезал ему живот, тот схватился за рану и упал на колени. А Аднан зарычал у него над головой, хватая его за волосы, и заставляя выгнуться назад.

— Думаешь, я убивал своих людей? Думаешь, я вырезал деревни? Это декорации для тебя. За все нужно платить по счетам. Твое время пришло.

Вонзил нож по самую рукоять в грудь Асада.

— Смотри мне в глаза. Ты когда-нибудь видел смерть? Твоя смерть — это я.

Выдернул нож, зарычал, когда кровь Асада залила все вокруг, забрызгав лицо ибн Кадира.

— Отсечь ему голову. Я хочу отвезти трофей отцу. Остальных связать и загнать в пески. Солнце и жажда завершат начатое нами.

А сам вытер нож об рукав джалабеи и пошел к бархану быстрыми, широкими шагами. Тяжело дыша и думая только том, чтоб она оказалась там. Послушала его хотя бы раз.

Она была не одна. Там спрятались и другие женщины, включая и саму Фатиму, которую он приказал охранять одному из людей Шамаля. Убивать сестру Асада в его планы не входило. Он собирался объединить два враждующих лагеря, и брак с сестрой бен Фадха мог поспособствовать этому лучше, чем что-либо. Аднан хотел объединить народы Долины в единое целое. Это время пришло.

* * *

Он смотрел на песок, усеянный мертвыми телами, и чувствовал, как по лицу течет кровь и пот. Чуть прищурившись, подсчитывая, скольких потеряли, усмехаясь, вытирая кровь с лица ладонью, чувствуя, как ноют раны. Потом они будут болеть сильнее, а сейчас адреналин и дикий триумф заглушали все остальные чувства. Вот она, долгожданная победа, к которой он шел столько лет. Вот теперь можно возвращаться домой. Теперь он может гордо войти во дворец отца и провозгласить себя живым перед своей семьей и народом. На самом деле Кадир уже давно знал, что его сын жив. Знал о двойной игре и помогал организовать "нападения" на деревни с горой трупов. Отец дал ему последний шанс… и он этот шанс использовал на все сто. Если бы Аднан не жаждал победы всем своим существом и не бросил на ее алтарь все, она бы не случилась. Тот, кто уверен в своей силе, непременно победит. Вера сильнее меча, пули и топора. Вера — сворачивает горы.

Воины постепенно окружали Аднана со всех сторон, израненные и окровавленные, они смотрели на того, ради кого готовы были умереть с фанатичным блеском в глазах. Он вернулся, и вместе с ним вернулась уверенность в завтрашнем дне. Аднан влез на бархан, обвел их всех взглядом, и, подняв руку с ножом острием вверх, закричал:

— Аллах Акбар.

Вместе с победным рыком раздался и рев его воинов. Обождал, пока они успокоятся, и, шумно выдохнув, громко сказал:

— Да. Я жив. Я иду домой. Все вы теперь знаете, где я был, с кем, и знаете, зачем я это сделал. Возможно, вы меня осуждаете, кто-то из вас осуждает, возможно, не понимаете, но это не имеет никакого значения, потому что все мои действия привели нас к первой и долгожданной победе. Не важен метод — важен результат.

И посмотрел… посмотрел именно на нее. Стоящую там, внизу, смотрящую на него влажными глазами, сжимающую свою куфию дрожащими руками, и ветер треплет ее белые волосы, а ему невыносимо захотелось, чтоб рядом стояла… чтоб руками плечи ее сжимать, чтоб задыхаться от запаха ее волос и делить эту победу с ней… Так бы могло быть, если бы. Если бы она была верна ему и ждала.

Вместо этого он кивнул Фатиме, и та, придерживая джалабею, взобралась наверх, с недоверием оглядываясь по сторонам. Впилась в руку Аднана:

— Пощадиии.

Но он ее даже не слушал. Он снова повернулся к своим людям.

— У нас всегда говорили, что сыновья не отвечают за бесчестные поступки своих отцов, пока сами не обесчестили свое имя. Сестра не должна отвечать за бесчинства своего брата. Тем более женщина не отвечает за поступки мужчин. Фатима — моя жена. Будущая мать моих детей. И смотреть на нее вы должны, как на мою жену прежде всего. Она теперь принадлежит к семье Кадира, и ее дети будут носить мое имя.

Фатима упала на колени и с радостным воплем обняла его ноги, целуя руки и шепча:

— Муж мой… Господин мой.

Брезгливо скривился. Всего лишь несколько минут назад по его приказу обезглавили Асада. Его голова привязана в мешке к луке седла, в котором она поедет вместе с убийцей ее родного брата. Снова посмотрел на Настю, но ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, подбородок гордо вздернут, а по щекам текут слезы. Да. Он хотел этих слез. Все это ни черта не стоило, если ему не удалось причинить ей боль такую же, как она причинила ему. А может быть, и это очередная игра.

ГЛАВА 15

— Делаем привал перед Каиром. Все устали и есть раненые, — крикнул Аднан воинам и остановил отряд резким движением руки. — Шамаль, распорядись, чтоб разожгли костры, и выставить охрану по периметру. Возможно, пару шакалов отбились от стаи Асада и рыскают вокруг.

Посмотрел на Альшиту, сидящую впереди в его седле, и нахмурился. Она словно пребывала под гипнозом, в каком-то своем мире, в своих мыслях. Далекая от него и от всего, что происходило вокруг. Он инстинктивно втянул запах ее волос и почувствовал раздражение от мысли, что придется выпустить из объятий.

— Размести в отдельном шатре. Не с рабами. Выставить охрану. Отвечаешь головой за каждый волосок.

Удивленный взгляд и недоумение, а ему плевать. Пусть недоумевают. Это его дело, как и с кем обходиться. Никто не вправе даже помыслить осуждать действия своего господина и командира. Спустил Альшиту с седла и посмотрел, как она покорно уходит следом за Шамалем. Ощутил мерзкое чувство, будто рвутся канаты, будто отрывают ее от него. И так всегда, когда она удалялась. Ему постоянно хотелось, чтобы она была близко к нему, чтобы ощущать ее физически рядом.

— Отдохнем до утра и утром покинем Долину. Отмечайте победу. Вы получите за нее достойную награду. Я обещаю.

Мелкие песчинки закатывались за полог шатра, все еще завывал ветер снаружи, но ураган уже стих. Он не чувствовал ни усталости, ни ошеломляющей радости после победы. Она осталась привкусом на губах. Отголоском победного рыка в Долине. Он ощущал себя опустошенным и разбитым.

Голая Фатима извивалась всем телом, танцуя перед ним соблазнительный танец страсти, то опускаясь на колени, то грациозно поднимаясь, чтобы провести по его голой груди ладонями. Запах ее тела, смазанного какими-то маслами, витал в воздухе, наполняя его густым ароматом похоти. Но его не заводил ни запах, ни женщина, танцующая перед ним. Суррогаты, замены, подделки. Никогда не сумеющие заменить ему оригинал. Несколько лет он фантазировал о НЕЙ. Несколько раз не смогли утолить голод. Он оказался неутоляемым. Жена осмелела и подползла на коленях к ибн Кадиру, обхватила его член через шаровары и шумно выдохнула, когда ощутила, что он твердый.

— Мой муж… мой Господин, я каждый раз изнываю при мысли о твоих ласках и том, как ты возьмешь мое тело.

Призывно тряхнула копной черных волос и приподняла ладонями свою тяжелую налитую грудь. Он бы назвал ее вымя. Мясистая, чуть подвисающая из-за тяжести с огромными темно-коричневыми сосками. Иногда она вызывала в нем извращенное похотливое желание подоить, но никак не желание ласкать или взять ее соски в рот. Возбужденная, всегда готовая и текущая для него Фатима. Он даже не сомневался, что она текла бы для кого угодно. Просто сейчас ей выгодно течь именно для него. А ему выгодно держать ее возле себя. Когда все народы объединятся и восторжествует мир, он потихоньку избавится от нее и сошлет куда подальше.

Жена смотрела на него томным взглядом, призывным и голодным. Ее зрачки блестели, а рот был чуть приоткрыт. Ему не хотелось даже пристроиться членом между ее полных губ. Он был взбудоражен боем и возбужден… но он хотел совсем другую женщину.

— Иди спать, Фатима. Я сегодня не стану тебя брать.

— Почемууу? — потянула обычное нытье и сжала его член сильнее. — Ты возбужден. Я же чувствую. Позволь мне утолить твой голод любым способом, каким пожелаешь.

— Я тебя не желаю. Давай. Иди спать. Не докучай мне.

Фатима сверкнула черными глазами и все же впилась руками в верх его штанов, пытаясь стянуть.

— Мой рот изголодался по твоей плоти, мое горло готово ее принять. Что угодно сделаю для тебя.

Аднан расхохотался зло и пренебрежительно. Приподнял ее под руку.

— Отсоси у Шамаля при мне. Развлеки меня. Пусть он тебя трахнет прямо здесь. Согласна?

На ее лице отразился гнев, и она выдернула руку.

— Я тебя хочу, а не твоих слуг. Даже если соглашусь, потом ты казнишь меня.

— Непременно, — и снова расхохотался, — но не потому что для меня имеет значение — кто тебя трахал, а потому что ты принадлежишь мне, и никто не имеет права тебя тронуть, пока ты носишь мое имя. Будь это не так, я бы отдал тебя своим людям и смотрел, как тебя имеют во все дыры.

Резко встал, стряхивая ее на ковер.

— Не тешь себя иллюзиями, Фатима. Наш брак — это договор. Он нужен тебе и нужен мне. Иногда я, возможно, буду приходить, чтоб исполнить свой долг, а может, и нет. Тебе придется с этим смириться и жить по моим правилам. Если не хочешь сдохнуть. Поверь, никто меня не осудит из тех, кто находятся снаружи.

Он вышел из шатра и втянул полной грудью остывающий воздух. Буря стихла, и дышать стало намного легче. Вечерняя прохлада остудила горящую кожу, но не остудила пылающее огнем сознание. Как же она близко. Слишком близко, чтобы не чувствовать ее присутствие. Он соскучился. Невыносимо соскучился по ней. Ему нужны прикосновения, нужны ее стоны, нужен запах ее тела. Провести эти часы перед возвращением домой именно с ней.

Направился к ее шатру и резко одернул полог. Альшита сидела на ковре, подтянув колени к груди и обняв ноги тонкими руками. Такая хрупкая, такая тоненькая и прозрачная. Обманчивая и лживая внешность. Такая же лживая, как и она сама. Если посадить ее рядом с наложницами и рабынями, никто бы не посмотрел на нее, особенно с покрытой головой. Она бы потерялась на фоне ярких восточных женщин. Но не для него. Сама невинность. Загнанная жертва. Невыносимо красивая, белоснежная, ледяная. Сводящая с ума своей белизной. Желанная до зубовного скрежета и боли в паху. И скулы сводит от адской потребности вкусить ее тела. Жажда обладания становится настолько жгучей, что он готов взвыть от возбуждения.

— Я хочу провести ночь здесь.

Альшита подняла на него взгляд, но ничего не ответила, он пересек помещение и, протянув руку, заставил ее встать в полный рост. И снова сердце бьется, как ненормальное, и снова давит ребра от невозможности дышать полной грудью. И он готов взять ее насильно, готов поломать на куски, если сейчас откажет ему, если снова начнет дерзить и перечить.

Но она молчала и не произнесла ни слова. И прикосновение к ее руке обжигало ему кожу. Смотрит ей в глаза и тонет в них, барахтается без шанса выпутаться и выплыть на поверхность. В ней все идеально. Все до невозможности красиво. Эти длинные светлые ресницы, эти серебристые волосы и словно нарисованные чернилами темные глаза. И как всегда проклятая мысль, что все могло быть иначе, все могло повернуться по-другому для них обоих.

Она бы была единственной рядом с ним. Он бы убрал Зарему подальше, а потом и вовсе развелся бы с ней. Он бы возвысил эту ледяную девочку до себя. Сделал ее по-настоящему своей, по всем законам. Стер бы из ее прошлого клеймо шармуты и рабыни. Ни одна тварь не посмела бы посмотреть на нее косо.

Как же дико он ее любил. Только ее. После матери только одну единственную женщину. И знал, что она недостойна, что она другой крови, у нее иной менталитет. Видел, как свободы хочет и рвется домой. И не готов был от нее отказаться.

А сейчас смотрел и понимал, что ошибся. Жестоко, кос оммак, неисправимо.

Впереди их обоих ждет океан боли. Он не отпустит и станет мучить их обоих. Бесконечно. Пока кто-то из них не отправится к Аллаху. И вряд ли это будет она. Он настолько любит эту дрянь, что даже не может убить или жестоко наказать.

Провел ладонью по нежной щеке, по линии скулы, по розовым губам. Она вздрогнула в недоумении от этой ласки, а он зарылся пальцами обеих рук в ее волосы, пропуская их по ладоням и любуясь тому, как они струятся по его темным, почти черным рукам.

Хотел что-то сказать и не смог. Потому что в темно-синих омутах дрожало его отражение. На самом дне, расплываясь то ли в слезах, то ли в растаявшем льду ее вечного холода к нему. Не выдержал. Разорвал ее джалабею на два ровных куска, отшвыривая в сторону и обнажая самое прекрасное и желанное тело во Вселенной. Он жаждал его с такой силой, что, казалось, сдохнет от этого невыносимого голода. Рывком поднял за талию и заставил обвить свой торс стройными ногами.

— Я соскучился по тебе… Сегодня нет войны. Не думай ни о чем.

Впился дрожащими пальцами в ее мягкие волосы, заставляя запрокинуть голову и любуясь ее шеей с тонкой кожей и голубыми венками под нею. Прошелся по ней алчно широко открытым ртом, застонав от ее вкуса, от ощущения языком пульсирующей жилки сбоку. Не отвечает, но и не сопротивляется… но он слишком голоден. Ему все равно. Его заводит даже эта странная покорность. Все в ней заводит. Что б она не делала, все сводит с ума. Дернул тесемки шаровар, обнажая вздыбленный член, и с хриплым стоном насадил ее на себя, вонзился до упора, закатывая глаза от наслаждения и выдыхая со свистом сквозь стиснутые челюсти.

Ощутил ноющим, дергающимся членом стенки ее лона и дернулся всем телом от бешеного и ни с чем не сравнимого экстаза. Заставил ее смотреть себе в глаза и, приподняв, опустил на себя снова, чувствуя, как напрягаются собственные мышцы, и видя в ее глазах влагу вместе с зарождающимся в зрачках безумием. Она может не отвечать… он ее ответ чувствует всеми внутренностями на ментальном уровне. Впился в ее сочные губы, в такие нежные, чуть подрагивающие, вонзился языком в самую мякоть, дразня небо, сплетаясь с ее языком. И ему не хочется целовать, ему хочется иметь ее маленький ротик так же яростно, как и там внизу толкаться в нее раскаленным членом. Брать ее рот, трахать его своим, выдирая из нее выдохи и рваные вдохи. Сжирая равнодушие и заставляя пусть не отвечать физически… к черту. Он ощущает ее по-иному. Как опытный любовник. Ощущает, как меняется дыхание, как остреют соски, трущиеся о его тело, как становится мокро там, куда входит поршнем его член уже с характерными звуками, скользя по влаге, которую она источает.

Вот оно — безумие и истинное наслаждение. Настоящее. Без примеси фальши, похоть вместе с дикой любовью-ненавистью, которая оголяет каждую эмоцию до крови, до полусмерти. От страданий, тоски и боли до примитивного желания затрахать до смерти, чтоб заставить заорать, заставить захрипеть под его натиском. Каждый раз думая о том, что стирает с ее тела чужие прикосновения, заменяя их своими. Закрашивает их. Но… как закрасить их внутри своей памяти? Как заставить себя забыть об этом? И он мнет ее полную белую грудь, облизывая и засасывая голодным ртом малиновые соски. Такие маленькие, как гранатовые зерна, твердеющие еще сильнее у него во рту. Покусывая самые кончики и довольно рыча, когда она непроизвольно сжимает его изнутри, отвечая на каждую ласку самым примитивным образом.

Он мог излиться в нее миллион раз, при каждом толчке, но ему хотелось заставить ее отвечать. Ему хотелось вывести ее тело из оцепенения… оно начало постепенно его раздражать. Оно не вязалось ни с чем… оно пробуждало в нем диссонанс и не те мысли.

Опрокинул на ковер, раздвигая колени в разные стороны, прижимая их к самому ковру и впиваясь ртом в растертую его же членом плоть. Зализывая красноту, засасывая нежные складки и наслаждаясь ее вкусом и тем, как пульсирует под кончиком языка чувствительный бугорок. Сосал его и ласкал до тех пор, пока она не выгнулась и не впилась в его волосы скрюченными пальцами, словно сломанная оргазмом, вывернутая наизнанку. И тогда он опять бешено водрался в ее тело. Вошел прямо под сладкие судороги, под самые невыносимо прекрасные спазмы ее удовольствия вопреки всему. Вспоминая, как счастливо усмехался, когда она кончила для него впервые… вообще кончила впервые только с ним. Теперь он вбивался в нее до упора, пытаясь поймать пьяный, поплывший взгляд, но Альшита закрывала глаза… а он ненавидел ее слезы. Ненавидел, потому что это были не слезы удовольствия. Это были слезы разочарования. Нет, не в нем… она явно была разочарована в себе. И это тоже сбило с толку… и чтобы не думать, он вонзался грубее и сильнее. Быстрыми резкими толчками, глубоко и яростно, так, что ее тело металось по ковру в унисон каждому толчку, разрывая тишину собственным голодным рыком.

Она не сказала ему ни слова, как и он ей. Но ему удалось взломать равнодушие, удалось вырвать из нее эмоции, заставить извиваться под ним, заставить выгибаться и царапать ногтями его спину. Пусть не отвечая на поцелуи и не смыкая объятия… но ей хорошо. Аднан видел, как ей хорошо с ним. Тело не умеет врать, и ее тело не лгало, в отличие от нее самой. Ее тело отзывчиво отвечало на ласки и на каждое прикосновение.

И чем дольше смотрел ей в глаза, тем больше понимал, что это конец. Он проиграл самому себе. Потому что игра фальшивая, грязная и убогая. Аднан осознал это сейчас, когда не мог остановиться в неконтролируемой жажде обладать ею, дышать ее дыханием, пожирать ее боль и одновременно жаждать ее боли. Его ненависть уже начала ее убивать… он видел эти отголоски и не хотел их признавать, не хотел думать о том, что ей, а самом деле очень больно. Ведь в это так трудно поверить. И страшно.

Вонзался в нее снова и снова, не давая передышки и в тоже время не отпуская контроль… Как когда-то. Чтобы дольше быть в ней, чтобы наслаждаться извивающимся потным телом, влагой и соками, жалобными стонами и судорогами экстаза. Даааа, он добился ее стонов. Выбил один, а за ним посыпались и другие.

То останавливаясь, то опять набрасываясь, словно взбесившееся, голодное животное, управляя, как тряпичной куклой, пока не выдержал и не закричал сам, пульсируя внутри ее тела, накрыв ртом ее истерзанный рот и выдыхая свой раскаленный вопль ей в горло, выплескиваясь сильными струями семени глубоко внутри с последними толчками… Положил ее на спину и откинулся назад сам, она повернулась к нему спиной, и по большому потному телу ибн Кадира прошла дрожь ядовитого разочарования. Первым порывом было провести ладонью по тонкой спине, развернуть и привлечь к себе, ломая сопротивление, уложить на грудь и втянуть аромат ее волос и пота. Да, ему нравился любой ее запах в любом уголке ее тела. Но вместо этого он сжал пальцы в кулак и опустил руку. Не дотронулся.

Как всегда, именно с ним она ведет себя, как оскверненная. Как будто он ее измазал и вывалял в грязи… И это такая боль, от которой все тело сводит судорогой страданий. А с тем тоже так себя вела? Того манила сама к себе домой, обнимала и целовала. Тому… тому родила. Нет… как бы он не хотел, он не может ее простить. Не может, и все. Каждая мысль о другом мужчине вызывает адовый всплеск дикой ярости и лютой тоски. Он бы понял, если бы она вышла замуж спустя год… да, черт с ним, спустя полгода после его смерти… Но через день, когда прах того, кого похоронили вместо Аднана, еще даже не остыл. Так сильно торопились? Он бы даже простил ей детей, рожденных от другого спустя время… ведь для всех он был мертв. Она могла начать заново жизнь. Это было бы больно, но он бы вытерпел и смирился. Но как… как, кос омммак, простить измену, простить эту наглую и подлую ложь, как простить то, что она была с тем, кто отправил его на смерть… была в то же время, то и с самим Аднаном. Он ведь дал шанс… поверил на долю секунды, что его девочка-зима так же чиста, как снег, который он обожал. Но нет. Этот снег оказался грязнее вонючего болота. Эта бумажка с практически стопроцентным соотношением отцовства Рифата поставила все точки над и. Он отец ее дочери.

И черная ярость растворила в себе любую жалость и попытки заставить себя искать ей оправдания. Нет им обоим никаких оправданий. Оба лжецы, лицемеры и грязные предатели. И оба понесут заслуженную кару за это. И если к ней… к ней он не мог применить всю свою жестокость, не мог ее убить и даже причинить физическую боль, то к этому ублюдку, называвшему Аднана братом, он будет беспощаден. И нет, подонок не умрет быстро и легко. Он будет умирать столько, сколько ибн Кадиру это будет доставлять удовольствие.

Провел по губам языком, все еще ощущая вкус ее оргазмов и слез, и все же схватил за волосы, и насильно уложил к себе на грудь. Сломал сопротивление, придавил обеими руками и втянул раскалившийся ненавистью воздух.

За что? За что он любит эту дрянь так сильно, что готов через презрение и ярость терпеть свою боль и все равно касаться ее волос и тела. Она его проклятие, как и говорила Джабира… но черта с два он будет проклят один. Альшита так же проклята, как и он.

Они так и пролежали до самого утра. Пока ибн Кадир не встал со смятых подушек и покрывал и не начал одеваться, даже не глядя на Альшиту. Когда завязал тесемки шаровар и одернул смятую джалабею, не поворачиваясь к Альшите, бросил:

— Сегодня мы будем в Каире. Прислуживать станешь Зареме и моему сыну. И это честь для тебя. Ни с кем не болтай и останешься с языком, цела и невредима. Никто не посмеет тебя тронуть. Слово ибн Кадира.

Да, он должен был отправить ее к рабам на задний двор, должен был во дворце отца прилюдно наказать за предательство и измену, но… он решил иначе. Решил, что она останется во дворце, рядом с ним. В чистоте, сытости и безопасности. Зарема тронуть не посмеет после того, что было. Забоится. Более того, забоится, что Аднан решит, что это она, и станет сама стеречь русскую служанку, чтоб не впасть в немилость.

Ухмыльнулся зло сам себе. А ведь сегодня он впервые увидит своего сына… и ни разу не подумал об этом, все его мысли занимала только ОНА. Не сын, не возвращение домой, не встреча с отцом и праздничный банкет, не обескураженные физиономии братьев… а эта ведьма, которая причинила ему одну боль.

ГЛАВА 16

Возвращаться в этот дворец с заднего входа, с той стороны, куда входят слуги, оказалось для меня намного лучше, чем входить в него по мраморным ступеням вместе с Рамилем. На меня никто не глазел, никто не трогал. Я никого не интересовала. Но где-то там внутри, там, где все еще жила какая-то жалкая надежда, где жила любовь, все еще содрогающаяся в предсмертных судорогах и никак не умирающая, мне было больно.

"— То есть мне не показалось, что белоснежная русская красавица воротит от меня нос? Что такое? Все еще мечтаешь вернуться домой или хотела найти кого-то побогаче?

— Не показалось. Я не хочу быть второй и третьей женой, лучше быть игрушкой и шлюхой, так честнее. Я не хочу, как она… смотреть на твоих новых любовниц и жен, не стану я склонять головы и преклонять колени, ожидая великой царской милости. Я не в таком мире росла. Я росла там, где у мужчины есть только одна женщина, а все остальное считается изменой. И где любовь не покупают за деньги и не принуждают к ней.

И он усмехнулся снова, а глаза посветлели, и в уголках появились забавные морщинки, а потом рассмеялся громко и весело, его настроение изменилось по щелчку пальцев. Как же сильно преображается его лицо, когда он смеется… не устану этому поражаться каждый раз. И смех… когда он искренний — такой заразительный.

— Маленькая ревнивая, Альшита… не хочет делить меня с другими женщинами? В этом вся проблема?

Склонился к моему лицу, а я уперлась руками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть.

— Чтобы ревновать, надо любить, — выпалила я, а он рассмеялся еще сильнее и провел ладонью по моей щеке, лаская скулу большим пальцем и всматриваясь мне в глаза своими проклятыми зелеными ядовитыми омутами ада.

— Ревность — это сердце самой любви, Альшита. Нет ревности без любви, а любви без ревности. Они единое целое, — наклонился, преодолевая сопротивление и скользя щекой по моей щеке, вызывая этой нежностью трепет во всем теле, — глупая, маленькая зима. Ничего ты не понимаешь, — шепот щекочет мочку уха, и пальцы, впившиеся в его плечи, ослабевают, и руки невольно тянутся обхватить мощную шею, чтобы привлечь к себе. — Можно соблазнить мужчину, у которого есть жена, можно соблазнить мужчину, у которого есть любовница, но нельзя соблазнить мужчину, у которого есть любимая женщина.

Сердце дрогнуло так болезненно, что показалось, оно ударилось о ребра и разбилось, руки невольно взметнулись вверх и зарылись в короткие густые волосы на его затылке.

— Тоже любишь Омара Хаяма? — и сама невольно потерлась щекой о его щеку. Впервые не колючая, а гладко выбритая, и так умопомрачительно от него пахнет страстью.

— Ана Ба-хеб-бек… Альшита"…

Тряхнула головой и проглотила слезы, не позволяя им скатиться из глаз… Ана Ба-хеб-бек… только эхо от этих слов, только боль, только страдания. А ей… своей новой жене он говорит их? А ведь тогда… я ведь была счастлива рядом с ним, я с ума сходила от его признаний. Я уже любила его, хоть и не признавалась себе в этом Сколько раз во снах я слышала его голосом "я люблю тебя" и просыпалась в слезах. Только ты никогда не поверишь мне, Аднан ибн Кадир. Ты слеп в своей ненависти… ты жесток в ней. Ты хуже лютого зверя. Тот хотя бы не мучит, а сразу перегрызает горло.

* * *

Меня вели все в то же крыло, но по другой лестнице. Скорее всего, мою бывшую спальню уже отдали новой жене Аднана. Рядом с его покоями, чтобы мог входить к ней и брать ее, когда захочет. Как когда-то со мной. Кажется, я начинаю привыкать к боли, и она уже не заставляет меня задыхаться от едких приступов.

Условия здесь, конечно, отличались от тех, что были раньше в покоях наложниц и жен, но после пустыни и ночлега в грязном сарае мне снова мягкая постель и душевая покажутся истинным раем на земле. И мне все равно — будет ли здесь царская роскошь или нет. Я смертельно устала. Я просто хочу упасть на настоящую постель и уснуть хотя бы на несколько часов. Но мою комнату мне еще не показали.

Здесь всем заправляла Бахиджа. Меня отдали в ее распоряжение, едва я ступила ногой на второй этаж. Навстречу тут же вышла высокая, полная женщина, укутанная в темно-бордовый хиджаб, расшитый золотыми нитками. Ее лицо было обсыпано рябыми пигментными пятнами, а глаза имели грязно-болотный цвет. На вид невозможно было определить ее возраст. Но суровые складки в уголках губ и надменный взгляд не располагали к доверию и расслаблению. Увидев меня, она вздернула одну бровь и бросила злобный взгляд на слугу, который меня привел:

— И почему все это должно свалиться на меня? Почему ее не отправили в покои к женам господина Кадира?

— Откуда мне знать?

— Конечно, откуда тебе знать. Ты никогда и ничего не знаешь. Рамиль, шельма, знает об этом? Знает, что я теперь должна присматривать за бывшей шармутой хозяина и беспокоиться о том, чтоб ей здесь глаза не выдряпали?

У меня вся краска прилила к лицу и руки сжались в кулаки — она меня узнала. Они все меня здесь узнают. И снова ненависть, снова неприкрытая лютая ярость.

— Что хорошего в том, что здесь будет болтаться эта девица, которая в немилости у Господина и госпожи Заремы? И весь гнев падет на мою голову, едва та ее увидит. А если обидит, то снова падет гнев на мою голову уже от Господина.

— Вряд ли от Господина, — посмел тихо заметить слуга.

— Много ты понимаешь. Я здесь не первый день. Сегодня у него в опале, а завтра у него в постели. Была б по-настоящему в опале, не было б ее во дворце. Избавился бы давно, а не искал местечко потеплее да посытнее. Натерпимся мы с ней горя. Помяни мое слово, Мурад. Идем за мной, русская.

Даже не взглянув на меня, она пошла вперед тяжелой походкой, а я следом. Остановилась перед дверью, загремела ключами, отперла ее и прошла внутрь. Помещение напоминало склад. Она включила свет. Взяла белье с верхней полки и нечто пестрое на соседней, продолжая что-то ворчать себе под нос, а мне было все равно. Большего унижения, чем прислуживание его первой жене, он и не мог для меня придумать. Хотя хуже было бы прислуживать той… что сейчас в милости и купается в его ласке. Боже. Как я могу думать, что хуже и что лучше. Мы в современном мире, а я в рабстве, и ко мне относятся как к собаке, которую иногда гладят, а иногда колотят. Бахиджа подошла ко мне и сунула мне в руки постельное белье и одежду.

— Слушай меня внимательно, русская. Не помню твоего имени…

— Настя, — сказала я и вздернула подбородок.

— Не знаю таких имен. У меня от них скулы болят и язык печет. Имя назови то, что хозяин дал.

— Он его и отобрал. Как хочешь, так и называй, — сказала я и забрала у нее постельное белье.

— Не зли меня. Я здесь твои мама и папа. Я здесь решаю, как ты будешь жить, что есть и как к тебе отнесутся другие. Не забывай, ты уже не спишь в постели хозяина. Кончилось твое время. Никто и не вспомнит, кем ты была… никто, кроме Заремы. А она может превратить твою жизнь в ад, и только я могу сделать этот ад более или менее терпимым.

Она обошла вокруг меня, а потом подперла пышные бока руками:

— Так вот, здесь тебе не верхние этажи, милая. Здесь вкалывают и отрабатывают каждый кусок хлеба, поняла?

— Разве меня не определили за сыном Заремы присматривать?

— Госпожи Заремы. Для тебя она Госпожа и первая жена Аднана ибн Кадира. Мать наследника. И нет. Если хочешь спокойствия и нормального существования, не будешь на глаза ей попадаться. Ясно? И уж точно не надо тебе к наследнику и близко подходить. Не надо змею за хвост дергать.

Конечно, я понимала, что она права. Но какая-то часть меня бунтовала, какая-то часть меня как всегда не могла покорно склонить голову.

— Слушайся меня во всем и жить будешь совсем не плохо. А если разозлишь, то пошлю уборные драить и помои выносить хозяйские. Работу здесь я распределяю. С завтрашнего дня приступишь. Соринку увижу — останешься без ужина. Инам, — она окликнула девушку, которая беззвучно подошла к нам, и я даже не заметила ее. И лишь теперь увидела, что позади меня стоит худенькая черноглазая бедуинка в темно-синей одежде. — Отведи русскую в ее комнату. В ту, что раньше занимала Лазим. Пусть вымоется и спускается на кухню. Сегодня будет празднество по случаю возвращения младшего сына Господина, и у нас много работы. На кухне лишние руки не помешают.

Инам — худощавая, высокая с очень большими темными, бархатными глазами и тонкими губами. Она напоминала мне перепуганную и загнанную лань. Девушка повела меня за собой по длинному коридору, устланному узорчатым ковром.

— Бахиджа не плохая. Ты не бойся ее и не злись. Она о каждой из нас заботится. По-своему, конечно, но заботится. Главное, не попасть к ней в немилость. Она просто боится, что у нас будут серьезные неприятности.

— Какие? — тихо спросила я, следуя за ней и стараясь не отставать.

— Не знаю, но могут быть. Она редко ошибается. В прошлый раз, когда сказала, что будут неприятности — так и было.

Потом резко повернулась ко мне:

— Из-за тебя.

Я остановилась, прижав к груди постельное белье и полотенце.

— Из-за меня?

— Из-за тебя. После того, как тебя отравили, одну из девушек жестоко казнили, а госпожу Зарему сослали из дворца. Вместе с ней чуть не выгнали и Бахиджу. Кадир уволил половину слуг, поваров и кухарок. Вышвырнул на улицу, и их больше не взяли ни в один дом.

— Но Зарема вернулась.

— Ее господин Кадир вернул. Еще до того, как она родила. А как увидал, что ребенок на сына его похож, так и вовсе к себе его забрал. О, Аллах, этот мальчик растопит любое сердце.

И тут же где-то рядом раздался тоненький детский смех, а у меня болезненно сжалось сердце. Так сильно сжалось, что на какие-то доли секунды я перестала ощущать свои ноги. Они стали ватными. Смех так напоминал заливистый хохот Буси, что у меня начало жечь глаза и драть в горле. Я резко обернулась и, тяжело дыша, всхлипнула, когда он донесся до меня снова. По коридору бежал маленький мальчик. Он смеялся, оборачивался назад и бежал прямо к нам с Инам. Пухленький, одетый в пеструю одежду, с курчавыми черными волосами, торчащими в разные стороны.

— Джамаль. Вернитесь. Джамаль.

Мальчик буквально кубарем подкатился к моим ногам, заливаясь хохотом, и тут же вскочил на маленькие ножки, задрал голову, с любопытством меня разглядывая. А я разглядывала его, и в груди так больно стало, так невыносимо больно, что захотелось закричать. Мальчик был невероятно похож на Аднана. Как две капли воды. Его огромные зеленые глаза смотрели на меня, а смуглая мордашка слегка вытянулась от озорливого любопытства. И эти волосы иссиня-черные, завитые на концах, непослушные, густые. Точно, как у Аднана.

"Да, я видела твоего сына, Альшита. Я сама закрыла ему глаза. Они были такие же ярко-зеленые, как и у его отца". — голос Джабиры зазвучал в голове, бередя старые шрамы, расковыривая их и вскрывая кровоточащие раны.

Я сама не поняла, как опустилась на корточки, всматриваясь в личико ребенка… А ведь мой сын мог быть именно таким. Ему было бы сейчас столько же лет, как и этому малышу, и он тоже был бы похож на своего отца, как две капли воды. Мой мальчик… я бы отдала все на свете, чтобы вернуть тебя обратно, чтобы ты был жив. Я бы даже согласилась никогда не брать тебя на руки и не называть своим сыном, но только бы знать, что ты живой… Не смогла удержать тихого стона и навернувшихся на глаза слез.

Малыш протянул руку и тронул мое лицо. От неожиданности я вздрогнула и обхватила маленькую ручку. По всему телу прошел разряд электричества, и боль оглушила настолько, что я больше не могла разглядеть лицо малыша из-за слез. А он провел пальчиком по моей щеке.

— Плачет… — сказал тихо и посмотрел на Инам.

— Что здесь происходит. Почему Джамаль бегает по коридорам?

Голос Заремы раздался неожиданно и оглушительно громко. Я вскочила на ноги, а ребенок тут же одернул руку и широко распахнул глазенки. Кажется, он испугался. Первая жена Аднана плыла по коридору в нашу сторону. Одетая во все золотое, она себе не изменяла в любви к вычурности и броским нарядам. По мере того, как приближалась, ее лицо кривилось от удивления и дикой ярости. Она буквально подскочила и, схватив малыша за руку, одернула его от меня с такой силой, что он заплакал. Но она не пожалела, схватила на руки и сунула его девушке, прибежавшей следом.

— Как ты смотришь за ребенком, Лайан? Почему Джамаль бегает по коридорам? Немедленно унеси его.

— Простите, Госпожа. Джамаль такой шустрый мальчик, он так быстро бегает, что я не поспеваю за ним иногда.

Ребенок громко плакал, смотрел на Зарему и буквально захлебывался рыданиями, а у меня все внутри переворачивалось от желания протянуть руки, схватить его и утешить. Меня аж начало трясти и заболело в груди.

— Значит, толстая. Значит, слишком хорошо кормят тебя. Вот и посидишь два дня без обеда и ужина, чтоб бегала быстрее. Уноси ребенка. Видишь, как он разорался?

Девушка унесла кричащего мальчика, а Зарема тут же стала передо мной, и ее черные брови сошлись на переносице.

— ТЫ? Что ты здесь делаешь? Кто впустил тебя сюда?

Инам попыталась что-то сказать, но я ее опередила.

— Твой муж. Он решил, что теперь я буду прислуживать тебе и твоему сыну.

Глаза фурии метали молнии, но она немного отошла назад. Видимо, слова о том, что это распоряжение Аднана, слегка отрезвили ее.

— Моему сыну хватает нянек. Он не нуждается еще в одной. Но раз мой муж распорядился, то не мне ему противоречить. Будешь убираться в моих покоях и в покоях единственного наследника Кадира. Я позволю тебе вытирать пыль с его игрушек и выносить горшок, так уж и быть.

Потом усмехнулась уголком чувственного рта:

— Я же говорила, что век белобрысых шармут недолгий. Ты теперь никто, что и требовалось доказать. Одного не пойму, почему жива до сих пор… Но мне доставит удовольствие, когда ты будешь чистить мою обувь и перестилать мою постель, после того как мы с моим супругом сомнем все простыни в порыве страсти.

Теперь уже усмехнулась я:

— Век не долгий не только у шармут, но и у жен. Иногда и тем, и другим находят замену. А смятые простыни будут менять совсем в других покоях. Не знаю, кто более жалкий в данной ситуации — бывшая любовница или покинутая и надоевшая жена, которая перестала быть единственной?

Улыбка пропала с лица Заремы, и сквозь смуглую кожу проступила бледность. Она резко развернулась и пошла прочь по коридору. Кажется, я только что нанесла ей серьезный удар, и первая жена не знает, что ее супруг привез с собой вторую. И нет, я не испытала злорадной радости. Я, скорее, ощутила еще большее разочарование. А издалека доносился детский плач, он нервировал и бередил душу, мучил и сводил с ума. И перед глазами стояло маленькое смуглое личико с зелеными глазами. Чем-то неуловимо похожее на личико Буси. Его мать даже не вошла в детские покои, она проследовала дальше, скользя золотистым шлейфом своего наряда в полумраке длинного коридора.

— Идем, не стой здесь. Времени в обрез, а на кухне работы по самое горло. Невзлюбит тебя Бахиджа и превратит твою жизнь в ад. Ты лучше язык за зубами держи. С Заремой не ругайся. Она коварная. Очень коварная. Ей лучше на глаза не попадаться.

ГЛАВА 17

Я взмокла и не успевала вытирать пот со лба ладонями, стараясь не обращать внимание на усталость. Ноги зудели, и мне казалось, я уже не на ногах стою, а на толстых кубышках и не чувствую даже ступни. Зарема позаботилась обо мне. Она отправила меня на кухню. Нет, не прислуживать и приносить блюда. Она отправила меня на самую черную работу. На мойку посуды, чистку овощей, нарезку. Банкеты во дворце были рассчитаны на тысячи человек, а работников Кадир содержал не много, я уже слышала разговоры о том, что старший хозяин скуп и ведет счет каждой копейке, может отключить кондиционеры, если посчитает, что на улице достаточно "прохладно".

Поговорка о том, что богатыми становятся скупцы, полностью себя оправдывала. И была в этом доля правильности, наверное. Но только не для тех, кто сейчас истекал потом на душной кухне. От постоянной мойки посуды у меня разбухли пальцы, и начала трескаться кожа на подушечках. А работа не заканчивалась.

Казалось, меня заваливают ею специально, сбрасывая все больше и больше тарелок, кастрюль, ножей. Казалось бы, в наш современный век должны быть большие посудомоечные машины, но не здесь. Фатима-старшая считала, что, если посуду мыть в машине, она остается грязной, и на ней оседают микробы. Вся работа выполнялась вручную. Нас было всего три девушки, и мы не успевали справиться с наплывом грязной утвари. Казалось, мы обрастаем целыми горами, и этому нет ни конца, ни края.

Я уже поняла, что слово "отдых" не для этого места. Здесь никого не волнует насколько ты устал, а точнее, если устаешь, значит, от тебя нет толку, а в таком случае тебя уволят, отправят убирать за лошадьми или овцами на задний двор, а там еще хуже. По крайней мере туда никто не хотел. И я не знала почему. Наверное, в доме сытнее и престижней. Здесь вообще царили свои законы.

Я старалась не прислушиваться к усталости. Я много думала обо всем, что произошло. Адская боль. Я думала она ко мне больше не вернется с такой силой, как тогда, когда я потеряла Аднана, а потом и моего сыночка. Но она вернулась, только теперь мне ее нес тот, кого я любила. Намеренно ломал меня, опускал все ниже и ниже, давая почувствовать — насколько я никто для него.

Нет, я не ужасалась его жестокости и характеру. Я ведь не была слепой изначально, и я знала, к кому в лапы попала, знала, кто он и какой он… А еще я знала его таким, как не знал никто. Этот мужчина доставал меня с того света, кормил с ложки, обмывал грязь, купал, растирал каждый палец, чтобы вернуть им чувствительность. Учил ходить заново. Он вернул меня с того света, и никого заботливей его я не встречала. А еще я знала, как он умеет любить. Я испытала на себе всю силу его страсти, когда она смывает яростным ураганом все на своем пути. Тем больнее было сейчас познать всю силу его презрения и равнодушия. Потерять счастье — это настолько невыносимо, что только от одной тоски по нему хотелось выть и рвать на себе волосы.

Потому что он топил меня в этой непроглядной тьме день ото дня, и иногда мне казалось, что я уже иду ко дну. От тоски по нему, по нам, по всему, что я познала с ним. Да, я знала за что, знала почему, знала все законы его народа, знала, что пощады не будет, и разумом понимала всю его ярость, а что делать с сердцем? Что делать с ним, если оно любило и было невиновно, а к моему телу не прикасались ничьи руки, кроме рук моего первого и единственного мужчины? Иногда мне казалось, что я охрипла от этих немых воплей в пустоту и тишину. Когда я думала, что он умер, то с его смертью я потеряла кусок своего сердца, а когда он воскрес, то отнял у меня оставшуюся половину и разодрал ее на кусочки. Ничего не оставил.

И самое жуткое, что, когда он для меня был мертв, я не испытывала и половину тех адских мучений, которые испытываю сейчас… Нет, я не пожелала бы ему смерти. Никогда. Я бы скорее умерла сама. Любовь она ведь безжалостна, она заставляет людей забывать о гордости, забывать о себе, терять чувство самосохранения, она бросается к ногам любимого человека и молча кровоточит, даже когда ее топчут. Она полна неиссякаемой надежды. Нет любви без надежды. И какая-то отчаянно глупая часть меня надеялась и ждала, что Аднан прозреет, что кто-то расскажет ему, что я не виновна.

Я понимала, что здесь меня нарочно сломают. Безжалостно и методично заставляя выполнять самую грязную работу. Зарема будет делать это специально, а моя кожа, чувствительная ко всему и даже к мылу, скоро покроется трещинами и язвами.

Я проработала на кухне до середины ночи, еле волоча ноги, отправилась к себе в спальню, с трудом поднимаясь по лестнице. У меня была только одна мечта — рухнуть на постель и уснуть. Забыться до утра. Но едва поднялась на этаж и прошла в хоромы Заремы, опять услышала детский плач. Вначале дернулась, чтоб пойти на него, а потом остановилась. Там хватает нянек. За ребенком присмотрят. Но плач не стихал. И я все же пошла на звук, понимая, что если меня здесь заметят, то будет скандал. Но этаж был пуст. Словно все вымерли. В комнате малыша я не увидела ни одной служанки или няньки. Совсем один стоит в кроватке и горько плачет. Зарема, наверное, еще внизу с гостями. Гуляния не окончились и будут продолжаться до утра. Я оглянулась назад и вошла в детскую. Протянула руки, и он протянул свои в ответ. Я сама не поняла, как вытащила его из кроватки.

— Не надо плакать. Ты не один. Смотри, я здесь.

Малыш пристально меня рассматривал и снова тронул руками мое лицо. Заплаканный он так был похож на Бусю, что у меня защемило в груди от тоски.

— Белая. — потрогал мою щеку, — ты белая.

— Белая. Как зима, — улыбнулась я и покачала его на руках, потом села с ним в кресло, облокотилась о спинку и прижала малыша к себе, как любила моя дочь. Мальчик протянул руку и, взяв прядь моих волос, намотал на пальчик. Они даже в этом похожи с Буськой, она тоже всегда так делала. Я провела пальцами по его переносице, поглаживая местечко между бровками, это обычно мою дочку заставляло закрыть глазки. Начала петь ему колыбельную и гладить пухлое личико, повторяя его черты.

И в этот момент на душе становилось так чисто, так тепло. Словно все внутри меня успокаивалось и даже сердце билось тише. Если бы он был моим сыночком, я бы ни на секунду его не оставила. Слезы опять навернулись на глаза. Мой ангелочек где-то на небе, и я молю Бога, чтобы ему было там мягко и хорошо, а кто-то не слышит плач своего ребенка за развлечениями.

Джамаль закрыл глазки, но так и продолжал держать мои волосы, а я напевала ему тихонько, и меня саму окутывала дремота. Он так сладко пах, так вкусно, как могут пахнуть только маленькие детки.

Мне снился мой сын. Я слышала, как он смеется где-то неподалеку от меня. Во дворце. Где-то за пеленой многочисленных шелковых штор и занавесок, и я убираю одну за другой, убираю и никак не найду его, а он совсем рядом. Я слышу, знаю, чувствую, но не вижу. От отчаяния меня душат слезы, я не знаю, как мне найти моего мальчика, какой-то странный голос говорит мне, что он мертв, но мой собственный кричит "Нееет. Мой сын жив. Я знаю. Я чувствую. Он где-то рядом. Он здесь. НЕ лги мнеее, не лги — он живооой"

Проснулась с громким выдохом и увидела спящего Джамаля у меня на руках, локоть затек и спина, но мне не хотелось вставать, я наклонилась к головке малыша и коснулась губами его волос. И вдруг услышала голос Заремы и… Аднана. Они шли по коридору в направлении спален. Я даже встать не успела, как они оба вошли в детскую.

— Что это? — завопила Зарема, как резаная, подскочила, выдрала у меня из рук ребенка. — Ты что делаешь здесь с моим сыном, дрянь?

— Он… он плакал, а здесь никого не было. Я подошла.

— Лжешь. Здесь всегда сидит няня. Она просто отошла, или ты ее прогнала.

Аднан смотрел то на меня, то на нее, его брови сошлись на переносице. Малыш проснулся и снова заплакал.

— Ты разбудила ребенка своими криками, — недовольно сказал он жене, а она расплылась в улыбке и протянула ему малыша, мгновенно изменившись в лице.

— Посмотри, какой красивый твой сын. Посмотри, какого красивого мальчика я родила тебе. Твой наследник. Джамаль Аднан.

Если бы она хотела причинить мне большую боль, она бы не смогла. Мне показалось, что в мою грудную клетку мягко вошел острый нож, его воткнули и несколько раз провернули в той дыре, что осталась вместо сердца.

Я не стала ждать, что он ей ответит, я выбежала из детской к себе, быстрее к себе. Ворваться внутрь, закрыть дверь и рухнуть на пол, чтобы зайтись в слезах, захлебнуться ими, задохнуться от них.

Нет… я не завидовала ей. Я просто вдруг ощутила всю боль своей утраты, увидела со стороны все то, что могло быть у меня… могло, но не стало. Ни сыночка, ни любви Аднана.

У меня есть только Буся и Амина, и я должна попытаться выжить, чтобы вернуться домой к моим девочкам.

* * *

Утром меня вернули обратно на кухню, к тем же горам грязной посуды. Теперь предстояла уборка после празднества. На свои пальцы я не смотрела. Их разъело еще вчера, и к вечеру на них живого места не останется. Аллергия на щелочь. Когда я попросила перчатки, на меня посмотрели, как на умалишенную. Цивилизацией это место только называлось.

— Слышали, что утром устроила новая жена господина Аднана?

В кухню зашла девушка-прислужница с двумя подносами. На них она принесла свежие сплетни, собираясь обменять их на завтрак для своих господ.

— Тшш, говори не так громко. Тут даже у стен уши есть. Что устроила?

— Била посуду, содрала все занавески. Узнала, что Господин ходил к Зареме и остался там до утра, нянчиться со своим сыном. Фатима изрыгала такие ругательства, которые я и на рынке никогда не слышала. Она совсем обезумела. Порывалась ворваться в покои Заремы. Бахиджа ее еле остановила и вразумила, так она и ей нахамила.

— Ого. Кажется, скоро бойня начнется. Тут как бы под раздачу не попасть.

— Пусть мегеры поубивают друг друга.

— Видела, Зарема с утра с Аднаном и Джамалем на прогулку отправилась. С каких пор она начала с сыном выезжать? Раньше он в покоях Кадира и Фатимы-старшей ночевал, а как Аднан вернулся, так она его к себе приблизила. Матерью притворяется. Там инстинктов материнских, как у кукушки.

— Да, сколько раз слышу, как плачет маленький Джамаль. Мегера она. Решила Аднану показать, что хорошая мать, и вернуть свое место возле него и в его кровати. Сучка.

Я отвернулась и поставила кастрюлю на полку. Боль, накатившая на меня вчера, снова вернулась, и перед глазами вдруг непрошено появилась картинка, где Мы с Аднаном и нашими детьми тоже едем на прогулку.

Не заметила, как уронила кастрюлю, и та с грохотом упала на гору тарелок, и осколки посыпались по всей кухне.

Все замерли и смотрели только на меня. В их глазах отразился ужас. Неподдельный страх.

— Фатима-старшая убьет тебя — это ее любимый сервиз. — тихо сказала одна из девушек и посмотрела на меня расширенными от ужаса глазами. — Она отобьет тебе за это пальцы.

ГЛАВА 18

Они отвели меня к Фатиме не сразу. Видимо, праздник продолжили и с утра. Гости еще не разъехались. Какая-то часть меня была даже рада, что я здесь и не должна присутствовать там, где кодло этих змей. Ближе к вечеру я уже с трудом чувствовала руки и ноги, таская тяжелые кастрюли с кипящим варевом, подносы и блюда. Пока не появилась Бахиджа и не обвела всех яростным взглядом.

— Кто разбил сервиз Госпожи? Она требовала выставить его к чаепитию. А потом… потом она потребовала привести ту, что его уничтожила. Кто это сделал? Не скажете, я выберу любую из вас сама.

Я не сразу заметила, как побледнели женщины, как с отчаянием смотрели на Бахиджу, которая пронизывала нас блеклыми, болотными глазами навыкате. Ее пятна стали ярче в несколько раз, а щеки полыхали заревом. Только я видела не ярость, а страх. Она боялась за себя, прикрывая этот ужас гневом. Ей приказали, и пришлось выполнять. Во мне уже давно все смешалось, и я плохо различала, где добро и зло в этом мире. Мне казалось, что добра в нем нет совершенно.

По крайней мере я его почти не видела. Здесь все происходило по каким-то совершенно другим законам. Именно здесь я поняла, что ад на самом деле живет в нас, как и рай. И один человек может подарить другому и то, и другое.

"Ад и рай — в небесах" — утверждают ханжи. Я, в себя заглянув, убедился во лжи: Ад и рай — не круги во дворце мирозданья, Ад и рай — это две половины души.*1

Но я практически не видела, чтобы здесь у людей были души. В этих людях Бога не было изначально, они погрузились в преисподнюю своих страхов и животной жажды выжить. Каждый думал сам за себя, боялся и трясся за свою шкуру. Хотел удержаться в сытном месте любой ценой, даже за счет других людей.

Подлость — не порок, никто никому не доверяет, в глазах сверкает ненависть и практически нет любви. А если и есть, то только к себе самому. Бахиджа не могла быть иной, иначе ее бы здесь уже давно не было.

— Молчим? Значит, ты пойдешь.

Женщина указала на одну из девушек толстым пальцем.

— Я? Почему я? Это не я разбила.

— А кто?

— Это сделала я.

Я вышла вперед и вздернула подбородок выше.

— Я разбила сервиз. Не надо выбирать никого другого.

— Пошли за мной.

Скомандовала и развернулась к широким дверям, ведущим в коридоры, я пошла за ней, чувствуя, как ноют ноги. Но перед тем как уйти, она подозвала одну из девушек и что-то шепнула ей на ухо, та приподняла подол джалабеи и побежала к двери.

Бахиджа молчала, да и мне было нечего сказать. В отличие от них всех, я не боялась. Чего мне бояться? Самое мерзкое со мной уже случилось. Что мне может сделать Фатима-старшая? Первая жена Кадира? Покалечить мне руки? Так у меня все пальцы в ранах и болят так, что, кажется, я взвою. Приказать выпороть? Уволить? От этой мысли я даже рассмеялась сама себе. Пусть уволит. Бахиджа вдруг остановилась и повернулась ко мне. Я не видела на ее лице ненависти и ярости, скорее, она смотрела на меня с жалостью.

— Когда она будет говорить, отвечай коротко "да, Госпожа" и "вы правы, Госпожа" и "я виновата, Госпожа". Взгляд в пол, в глаза ей не смотри, не дерзи, как ты умеешь. Держи язык за зубами и, может, все обойдется. Хотя не думаю… у нее паршивее настроение вот уже несколько дней. Если захочет ударить по рукам, не разворачивай тыльной стороной — там больнее. Покажи свои руки…

Я протянула кисти рук, и она издала удивленный возглас.

— О, Аллах, что с твоими пальцами?

— Аллергия на мыло и на большое количество влаги.

Потом посмотрела на меня.

— Ты знаешь, это на данный момент не так уж и плохо. Может, она увидит твои раны и не тронет тебя. Вечером я позабочусь о твоих руках.

Я была ужасно ей благодарна в этот момент. Оказывается, даже настолько крошечное человеческое участие способно отогреть душу.

— Спасибо, — тихо сказала я, и она ободряюще потрепала меня по плечу.

— Я думаю, все обойдется.

И открыла передо мной дверь в просторную залу, где восседала в кресле, как на троне, Фатима-старшая, первая жена Кадира, и вокруг нее другие жены, сестры Аднана, невестки, дочки. Свита старой ведьмы, которая тут же окатила меня взглядами, полными презрения. Они узнали. Я видела это по их глазам.

— Я привела девушку, которая случайно разбила ваш сервиз, Госпожа.

Фатима подняла тяжелые сморщенные веки и посмотрела на меня. Если бы взглядом можно было полосовать как ножом, я бы уже покрылась уродливыми порезами.

— Подойди.

Скомандовала она мне, и я подошла. Нет, я не собиралась делать так, как сказала Бахиджа, пусть и спасибо ей за совет. Я собиралась смотреть в глаза старой змее и сохранить всю свою гордость. Никому из них не поставить меня на колени. Разве что насильно. Я не буду трястись от страха. Я уже давно ничего не боюсь.

— Наглая. Какая была наглая, такая и осталась.

Посмотрела на других женщин, и те начали вторить ей.

— Бесстыжая… В глаза смотрит… Наглая… Разбила и не извиняется… Наложница Аднана… Русская шлюшка… Она в немилости…

Доносится со всех сторон, а я смотрю на первую жену Кадира и не думаю извиняться.

— Ты разбила мой сервиз?

— Я.

— Это все, что ты можешь сказать? Признать нагло свою вину?

— Я не виновата.

От удивления она даже чуть привстала со своего трона.

— Если бы у вас были условия для выполнения столь тяжкого труда, этого бы не случилось. У меня устали руки, и я уронила тяжелую кастрюлю. Я не считаю, что это моя вина.

Фатима усмехнулась.

— Ты что о себе возомнила, а, дрянь? Ты уже давно не в том положении, чтобы так себя вести. Ты пасть ниц должна и вымаливать прощения. Руки и ноги мне целовать, чтоб я не наказала тебя за твой чудовищный поступок.

— Я ни перед кем никогда не падала ниц и перед вами не стану. А вымаливать прощения мне не за что. Вещи служат людям, а не люди вещам.

— Дрянь. Я тебе покажу "вещи служат людям".

Встала с кресла, опираясь на трость.

— Протяни свои руки.

Я и не подумала сдвинуться с места.

— Руки протяни, не то на тебе живого места не оставят.

— Вы что здесь устроили средневековые казни? Мы живем в современном мире, и наказывает суд и закон.

— Здесь я суд и закон. И этот мир МОЙ. Акрам.

Как из-под земли появился слуга огромный, как скала, и склонил голову.

— Подержи эту сучку, подержи ей руки. Я хочу наказать дрянь.

Акрам схватил меня за руки и одним движением поднял их, выставляя вперед, надавливая так, что у меня заболели кости. В эту секунду раздался громогласный голос, от него даже стекла задрожали:

— Прекратить немедленно. Отпусти ее, не то сам без рук останешься.

Это был голос Аднана. Я услышала тяжелые шаги, и он толкнул в грудь Акрама, тот отшатнулся назад и тут же попятился спиной к двери. Фатима стиснула челюсти и с лютой ненавистью посмотрела на пасынка.

— Как ты смеешь врываться в мои покои? — прошипела она.

Аднан подтянул меня к себе, взяв под локоть, но на меня не смотрел, он смотрел на Фатиму.

— Как ты смеешь трогать и наказывать мое?

— Она разбила мой сервиз и должна понести наказание.

— Что значит, разбила твой сервиз?

— Она работала на кухне, мыла посуду и разбила мой драгоценный сервиз, который я получила в подарок от твоего отца. Она должна быть наказана.

Аднан повернулся ко мне и, взяв за подбородок, заставил посмотреть на себя.

— Что ты делала на кухне?

— Твоя жена приказала там работать. — ответила я, и мне вдруг стало больно от его близости, больно от его красоты, от зелени глаз, от запаха свежести и кальяна. Он перевел взгляд на Фатиму-старшую.

— Она моя. Наказывать ее буду только я и только лично. Никто здесь в этом доме не имеет права не просто прикоснуться к ней, а даже заговорить. Ясно?

Обвел взглядом притихших женщин и снова посмотрел на Фатиму:

— Отец купит тебе новый сервиз. Я скажу ему, что твой разбился по моей вине. Но если ты еще раз тронешь ее. Я разобью все, что принадлежит тебе. Камня на камне не оставлю. Поняла?

— Ты пожалеешь о том, что унизил меня, — прошипела Фатима.

— Смотри, чтоб не пришлось пожалеть тебя. — прорычал так же тихо Аднан.

Их взгляды скрестились и долго не отпускали друг друга, пока Фатима не отвела свой. Это была его победа, она не выдержала, а я ощутила триумф. Он трепыхнулся глубоко в душе. Очень легко задел ее изодранным крылышком. Тех самых бабочек, которых он всех исколол ржавыми гвоздями своей ненависти. Оказывается, некоторые из них еще были живы. Аднан заступился за меня… пришел за мной к этой ведьме.

"Пришел, потому что обещал. Это ничего не значит. Вряд ли для тебя что-то изменится" процедил внутренний голос, и триумф куда-то испарился, остался лишь легкий осадок.

Мы вышли в коридор, он впереди, а я шла за ним, ощущая, как все эти змеи смотрят мне в спину. Когда двери закрылись, Аднан схватил меня за руку и потащил за собой, а я не сдержалась и вскрикнула от боли. Он тут же остановился, схватил мою руку и поднес к глазам. Его черты тут же заострились, а челюсти сильно сжались, так, что на них заиграли желваки.

— Что это?

— От мыла и воды, — тихо сказала я, отчего-то замерев, ощущая, какие горячие у него пальцы и как осторожно он держит мою руку, рассматривая раны.

— Зарема. Кос омммак. Стерва.

Приблизился ко мне, продолжая держать мою руку за запястье.

— Почему мне не рассказала?

— Тебе разве было дело до меня? Я ведь никто.

Это прозвучало не дерзко, а как-то жалко. А мне хотелось орать, бить его в грудь кулаками и хрипеть о том, что я так больше не могу, о том, что я устала от его ненависти и лжи, в которую меня окунули. Я больше не выдержу наказаний.

— Да. Никто. — его лицо исказилось, как от боли, и он провел пальцами по моей щеке, по подбородку, по губам. — Но мне есть дело до тебя. Дьявол свидетель, как бы я не хотел, чтобы мне было до тебя дело.

К нам приблизилась Бахиджа, и Аднан опустил руку, повернулся к ней.

— Позаботься о ее руках и о том, чтобы отныне она прислуживала только в покоях Джамаля. Никакой кухни, никакой тяжелой работы. Ты отвечаешь за нее передо мной… и спасибо, что предупредила.

Развернулся и пошел прочь по узкому коридору, а у меня жгло кожу там, где он так нежно гладил ее пальцами. Первая нежность за все это время. И оказывается, от нее намного больнее, чем от его жестокости.

Бахиджа выдохнула.

— Ну вот. Я же сказала, все хорошо будет.

Усмехнулась сама себе.

— Немилость и милость сильных мира сего так же шатки и изменчивы, как погода в Долине смерти. Идем, Альшита, обработаем твои раны.

* * *

— Почему ты сделала это для меня? Почему?

— Что сделала?

Пока она смазывала мои раны жирной белой мазью, я впервые ощущала какое-то спокойствие внутри. Усталость и спокойствие.

— Ты сообщила Аднану, да?

— Конечно, я. — подняла на меня глаза такого странного и грязного цвета, — потому что потом здесь начнется апокалипсис. Я помню прошлый раз.

— Ты ведь знала, что я уже не его наложница.

— А ты и не была его наложницей.

— Да… верно. Только рабыней.

— И рабыней не была, — наложила повязку на одну руку и взялась за другую, — ты нечто совсеееем иное. Они все это понимают и ненавидят тебя. И я поняла. Провинившихся рабынь, к которым потерян всякий интерес, либо жестоко казнят, либо превращают их жизнь в ад, а не таскают повсюду за собой.

Подняла голову и посмотрела мне в лицо:

— Ты очень похожа на его мать. Напоминаешь мне ее. Я долго прислуживала ей. До самой гибели.

— Что с ней случилось?

— Она сгорела. Кто-то поджег ее дом, и бедняжка изжарилась в нем живьем. Он был маленьким. Я с ним нянчилась, пока его не отправили к Абдулле. Он плакал о матери каждую ночь. И я плакала. Хорошая она была. Светлая, добрая, справедливая. Никому зла не причинила. Но самое страшное зло, исходящее от нее, — это красота и безумная любовь Кадира. Ты так на нее похожа. Такой же светлый цветок в этом прибежище мрака.

Положила мою руку мне на колено.

— Вот и все. Завтра намажешь утром и вечером. Повязки надо снимать, чтоб кожа дышала. Скоро пройдет.

— Спасибооо, — сказала я, чувствуя какой-то стыд за то, что вначале посчитала ее такой же дрянью, как и другие.

— Не знаю, что ты натворила… но рано или поздно он не выдержит и не сможет тебя наказывать. Простит. Я это вижу. Я его хорошо знаю. У него доброе сердце, просто оно заковано в такую броню, через которую не пробиться никому… Никому, кроме тебя. И это время придет.

В эту ночь я спокойно уснула, впервые настолько быстро, что даже не успела сойти с ума от мыслей, которые лезли мне в голову, и от голоса Бахиджи, которая говорила мне то, что я так жаждала услышать. Успела только подумать о Бусе и Амине. Представить, как сейчас они спят в своих кроватках… без меня, и сомкнуть тяжелые веки.

Я проснулась от дикого крика. Такого громкого и страшного, что я в ужасе вскочила на постели и выбежала в коридор. Кричали где-то снизу. Даже не кричали — хрипло и надрывно орали. Женским голосом, но искаженным до неузнаваемости. Со всех сторон слышался топот ног.

— О, Аллах. Алллах.

— Какой ужас… что это? Что этооооо?

Я спустилась вниз по ступеням и отшатнулась к стене, когда увидела лежащую на полу Зарему. Она корчилась и извивалась, хрипела, сжимая горло обеими руками. Нижняя часть ее лица превратилась в черное месиво, облезло струпьями.

— Кислота, — послышался чей-то голос. — Кто-то развел в ее напитке кислоту, и она это выпила.

— Надо звать врача.

— Поздно. Она мертва.

— Кто это сделал? Кто сотворил этот ужас? Какая дикая жестокость.

— Это же она.

Все подняли головы и посмотрели на меня, а я так и стояла, прижавшись спиной к стене, сцепив на груди забинтованные руки.

*1 — высказывание Омара Хайяма (прим. автора)

ГЛАВА 19

Я еще не успела испугаться, смотрела на тело Заремы и меня трясло, как в лихорадке. Такой жуткой смерти не пожелаешь никому, даже врагу. Запредельная жестокость, поразительная по своей изощренности. Тут же подумала о Джамале. И стало еще неприятнее внутри, даже сердце защемило. А потом я увидела, как все они на меня смотрят, и судорожно глотнула воздух.

— Ее руки… они забинтованы. На них попала кислота. Это она убила Зарему.

— Она никого не убивала.

Аднан появился внизу вместе с охраной и людьми с носилками.

— Она ночевала в моих покоях, поэтому никого не могла убить. Унесите тело. Вы знаете, кого надо вызвать для разбирательства в данном вопросе.

Потом обвел толпу взглядом тяжелым настолько, что многие не выдержали и опустили глаза в пол.

— Если хоть какая-то мелочь об этом инциденте выйдет за пределы этого дома — виновника ждет та же участь, что и мою покойную жену.

— Почему к нам вышел ты? Где Кадир? Почему он не выходит? Ведь мертва его невестка и мать наследника.

Аднан медленно обернулся к своей одной из невесток — жене Селима и смерил ее таким же тяжелым взглядом, как и остальных.

— Если бы ты интересовалась чем-то кроме нарядов и драгоценностей, то была бы в курсе, что мой отец сейчас заболел и находится под присмотром врачей.

— Ты не главный в этом доме, — выпалила другая невестка.

— Пока здесь нет моих старших братьев — я главный в этом доме. А также я являюсь отцом первого наследника, а это значит, что до его совершеннолетия я буду главным, как здесь, так и в Долине смерти. Такова воля отца. И я не советую мне перечить, так как я могу принять решение больше не считать тебя гостьей в нашем доме.

— Аднан, — голос Фатимы-старшей задребезжал под сводами и неприятно резанул по ушам. — Как ты смеешь решать вопросы гостеприимства в доме своего отца? В доме, где еще не остыло тело твоей первой жены? Твои амбиции и наглость не знают границ. Наверное, ты их впитал с молоком матери.

— Важно то, что я не впитал с ее молоком подлость, жажду власти и крови. Не впитал способность травить и жечь кислотой неугодных.

— Ты обвиняешь меня?

— А ты услышала в моих словах обвинение? Зачем принимать на свой счет, если ты не в чем не виновата? Или нападение — это лучшая защита?

— Да как ты смеешь. Ты оскорбляешь меня. Меня. Старшую жену. Хозяйку этого дома.

— Прекратить немедленно.

Голос Кадира звучал глухо, но все замолчали и расступились. Тело Заремы пронесли мимо шейха, но он на него даже не взглянул. За то время, что я не видела отца Аднана, он постарел, осунулся и сильно похудел. Его лицо отливало желтизной, и он явно прикладывал усилия, чтобы твердо стоять на ногах. Аднан в два шага преодолел расстояние между ними и взял отца под локоть.

— Зачем ты встал? Мы бы все решили. Я отведу тебя в постель.

Кадир бросил на него гневный взгляд, а потом посмотрел на женщин и слуг.

— Пока я болен и слаб, меня заменит мой младший сын и отец наследника, как я и обещал в свое время. Аднан ибн Кадир будет править в этом доме и в Долине смерти, пока я не в силах это сделать, и если эта болезнь заберет меня. На то моя воля. И кто желает мне возразить, может покинуть этот дом и эту семью прямо сейчас.

Посмотрел на свою старшую жену, а потом на Аднана.

— Ибрагим проведет меня в мои покои. Разберись здесь со всем. Отдай распоряжение насчет похорон. Они должны состояться сегодня до захода солнца. Никаких вскрытий и полиции. Ты знаешь сам. Я тебе доверяю, сын.

Похлопал Аднана по плечу и в этот момент заметил меня, слегка свел брови на переносице, но ничего не сказал. Оперся на руку одного из слуг и медленно пошел по коридору в другую сторону дома.

— Все разойдитесь по своим комнатам, — приказал Аднан и направился ко мне быстрыми широкими шагами. Подошел вплотную. Посмотрел мне в глаза, а я, тяжело дыша, смотрела в его ярко-зеленые и непредсказуемые, как ядовитое зелье, омуты. Только что он солгал, для того чтобы меня не заклевали. Но он сам… он сам верит ли, что я не трогала Зарему?

— Я… не убивала ее.

— Я знаю, — сказал, как отрезал. — Пальцы еще болят?

— Немного. Совсем не сильно.

— Я хочу, чтоб ты перебралась в покои к Джамалю. Чтоб была с ним рядом постоянно. Поняла?

Я кивнула. Мне впервые не хотелось ему перечить, и я не знала даже, что сказать. Все еще оглушенная всем, что произошло.

— Тот, кто убил Зарему, захочет убить и моего сына. Он наследник. Позаботься о нем так, как если бы он был твоим.

Как же мне захотелось закричать ему, что и у нас был сын… он был бы таким, как и Джамаль. Но его нет. И ничто, и никто уже не вернет мне его.

— А моя дочь? Кто там заботится о ней, Аднан?

Слегка прищурился, не отпуская мой взгляд.

— За ней и за твоей семьей присматривают мои люди. Сопровождают везде и всюду. Твоя дочь ни в чем не нуждается.

Я знала, что он не лжет. Аднан ибн Кадир мог быть кем угодно. Мог называться самым отвратительным и жестоким чудовищем, но он никогда не был лжецом. И я знала, что он сейчас сказал мне правду. С сердца словно камень свалился, и я ощутила, как по венам разливается тепло.

— Я когда-нибудь их увижу?

На этот вопрос он мне не ответил, заметил Бахиджу и подозвал ее к себе.

— Перенеси все вещи Альшиты в комнату Джамаля. С сегодняшнего дня она официально присматривает за наследником. Выдели для нее еще двух женщин. С Джамаля глаз не спускать. Поставить охрану на входе в детские покои. Пропускать только нянек. Членов семьи лишь с моим персональным письменным разрешением.

— А как же Фатима-старшая и…

— Никого. К Джамалю не впускать никого. Головой отвечаете за моего сына.

Повернулся ко мне и тихо сказал.

— Завтра дам тебе позвонить домой.

Развернулся и ушел, а я только сейчас поняла, что не дышу совсем и что у меня дрожат колени.

— Скорооо, скоро он совсем оттает. Помяни мое слово.

* * *

Я полюбила его сразу. С первого взгляда. Это загадочное и мистическое чувство — любовь к ребенку. Пусть и к чужому. Проникаешься всем сердцем, и он перестает быть чужим. Наверное, когда я увидела его впервые, что-то перевернулось внутри. Совершенно один, маленький и брошенный всеми. В таком огромном доме, окруженный целой свитой мамок и нянек и в то же время никому не нужный. В ту страшную ночь смерти Заремы я пришла к нему в комнату. Он стоял в кроватке и тихо плакал, я взяла его на руки, а разжать объятия уже не смогла. Малыш замолчал, и вся моя нерастраченная материнская любовь, ласка, они вернулись с дикой силой. Я смотрела на черные волосы, на зеленые глаза — и видела своего мальчика. Мне казалось, что они так похожи… наверное, мне просто очень сильно этого хотелось. И нет, я не корила себя за возникшую любовь к чужому ребенку. ОН ни в коем случае не стал заменой моему мальчику, не вычеркнул и не погасил мою любовь к моим родным детям. Если взять свечу и зажечь от нее тысячу других свечей, та, самая первая, не погаснет. Так и моя любовь. Ее хватило на всех. Оказывается, в душе и в сердце никогда не бывает тесно от любви. Оно безразмерное для нее, в нем столько места, сколько нужно для моих малышей и этого… ставшего так же моим.

Я проводила с Джамалем почти все свое время. Я играла с ним, пела песни на русском, рассказывала русские сказки. Я кормила его и гуляла с ним на заднем дворе, а перед сном качала на руках, и в эти минуты ко мне приходило временное спокойствие. Аднан в эти дни уехал, и ко мне с Джамалем приставили усиленную охрану. Нас отрезали от общего мира, и мы все были этому рады. Особенно я.

И, Аднан сдержал свое слово. В тот день я звонила домой и говорила с мамой. Она плакала, спрашивала — где я и почему не даю знать о себе, почему не выхожу на связь. Пришлось лгать… пришлось придумывать какие-то дикие небылицы, а она ругала меня за то, что я не вижу, как растет моя дочь. Помню, как сильно рыдала и не могла успокоиться, вернулась в комнату Джамаля и всхлипывая плакала, уронив голову на руки, пока не почувствовала, как крошечные пальчики перебирают мои волосы.

Он был таким ласковым, таким нежным, в нем оказалось столько любви, что только он и давал мне стимул улыбаться, ждать нового дня.

Мы играли в основном на заднем дворе, кормили овечек, телят и цыплят, иногда играли с детьми слуг, хоть это и было запрещено. Больше всего Джамаль любил играть в мяч. И весело визжал, когда я швыряла его как можно дальше.

Однажды за сараями и стойлом для лошадей я обнаружила здание с решетками на окнах. Оно находилось за изгородью из сетки рабицы, и на входе висел огромный амбарный замок с цепью. Иногда я видела, как туда ходят слуги и что-то носят. Но они всегда запирали то здание и замок. Я спросила как-то у Бахиджи, но она тут же прикрыла мне рот ладонью.

— Не ходи туда. Это запретная зона для нас. Даже задний двор. Нам запрещено туда выходить. Играй с Джамалем у самого дома. И никогда туда не ходи. За это могут и наказать.

— А что там?

— Не знаю. Но туда лучше не ходить, и все. Так водится еще с того времени, как я сама была ребенком.

Неприятностей мне не хотелось. Я устала от постоянного напряжения и страха, но здесь, вместе с Джамалем, я была почти счастлива. Иногда я представляла себе, что он мой сын и что они играют вместе с Бусей, а Аднан их обоих берет на руки и прижимает к себе.

Он часто наведывался к нему до своего отъезда. Почти каждый день. Первые дни мальчик его боялся и жался ко мне, обнимал за шею и прятал мордашку у меня на груди.

— Это твой папа, Джамаль. Он пришел к тебе, и он тебя любит.

— Ннееет, — и впивается в меня еще сильнее.

Аднан хмурится, но не кричит и не злится. Насильно не отбирает, как делала Зарема. Один раз только сказал:

— Похоже, нам нравятся одинаковые женщины, сын. А свою женщину никому не хочется отдавать.

Постепенно малыш привыкал к нему, смотрел с интересом, когда Аднан доставал из пакетов игрушки и ставил перед ним. Но на руки не шел и сближаться не торопился. И мне иногда казалось, что Аднану это причиняет боль. Хотя он ни разу не показал раздражения или злости на ребенка. Наоборот — выражение его лица всегда менялось, когда он смотрел на мальчика. Зеленые глаза меняли свой цвет и становились светлыми, как весенняя листва на солнце. Чувственные губы растягивались в нежной улыбке, и у меня все щемило внутри от нее. На глаза наворачивались слезы… А ведь твоя дочь, Аднан, так и не познала твоей любви и нежности. Я была уверена, что он бы ее любил. Знала и все… Но моей малышке не суждено познать его отцовские чувства, для него она навсегда останется чужой. Если не случится чуда… Я молилась об этом чуде каждую ночь.

* * *

— Мяць. Мяциииииик, — закричал Джамаль, когда я сильно бросила мяч, и тот перелетел через сетку на заднем дворе и покатился к зданию с зарешеченными окнами.

Джамаль побежал за мячиком, споткнулся и упал. Громко заплакал, и я бросилась к нему, подняла на руки.

— Где болит? Где болит у моего маленького мальчика?

Он показал мне содранную ладошку, и я прижалась к ней губами.

— От поцелуя все проходит. От поцелуев ничего никогда больше не болит, потому что они лечебные.

Он подставил мне другую ладошку, и я ее тоже поцеловала. Улыбнулся сквозь слезы, и зеленые глазенки засияли, подставил мне щечку, лобик, губки, сложив их бантиком.

— Ах ты ж хитрец. Все болит? Да?

Закивал быстро-быстро и обхватил мое лицо ручками, приблизил свое к моему и потерся щекой о мою щеку. Я обняла его и прижала к себе, и в этот момент заметила чью-то тень. Резко подняла голову и увидела Аднана. Вздрогнула и сердце тут же застучало прямо в горле, а мне показалось, что я с огромной высоты лечу в пропасть.

— Мужчины никогда не плачут, Джамаль. Но если это был способ вырвать поцелуи, то все методы хороши.

И рассмеялся. Мальчик обернулся к нему и тут же прижался ко мне еще сильнее. А у меня дух захватило от дикой красоты его отца. Каждый раз это случалось — оцепенение при виде его светлых глаз, очень темной кожи и правильных черт лица. Особенно этот контраст было видно, когда он в белом. Я опустила Джамаля на песок, но он обхватил руками мои ноги и поглядывал на Аднана снизу вверх.

— Смотри, что я привез тебе, сын, — достал из пакета игрушечный меч и повертел на солнце, а потом протянул мальчику. Джамаль тут же оторвался от меня и, подбежав к отцу, схватил оружие. Аднан раскатисто захохотал.

— Мооооой. Мой сын. Оружие и женщины, да, Джамаль ибн Аднан ибн Кадир?

Малыш забавно махал игрушкой, делая какие-то смешные выпады вперед, словно убивая невидимого врага. А Аднан подошел ко мне и протянул маленькую бархатную коробочку.

— Я давно не дарил тебе подарков.

Я коробочку не взяла, а он нахмурился и поднял мое лицо за подбородок.

— Бери. Я хочу, чтоб ты это надела.

— Зачем? Ни один подарок не заменит мне свободы. Ни один не заменит улыбки и смеха моей дочери, с которой ты меня разлучил.

— А ты хотела, чтоб я забрал ее сюда? Или в Долину смерти? В каком месте твоей дочери понравилось бы больше? — приблизил ко мне лицо и впился в меня глазами, сверкающими от гнева, схватив за руку чуть выше локтя. — Ты только попроси, и я привезу ее куда скажешь.

— Отпусти меня к ней. Я все равно не нужна тебе. Или ты все еще жаждешь мести и моей боли?

— Я много чего жажду, Альшита. И я никогда… ЗАПОМНИ — НИКОГДА… тебя не отпущу. Захочешь — я привезу твою дочь сюда, но ты никуда не поедешь. Ты — принадлежишь мне.

— Да… я помню. Твоя вещь.

— Верно. Моя вещь.

— Уходииии.

Мы опустили головы, и я увидела, как малыш бьет и колет ногу Аднана мечом. Очень злобно, нахмурив точно так же брови и пытаясь столкнуть отца с места.

— Ты что, Джамаль, — вскрикнула я, испугавшись, что Аднан разозлится. — Нельзя так делать. Отдай меч.

Но Аднан опустился перед ним на корточки и переложил меч в маленькой ладошке совсем по-другому.

— Правильно сын. Женщин надо защищать. Только меч держи правильно. Вот так.

— Ты злой. Уходиии.

Поднялся в полный рост и посмотрел на меня, потом вложил мне коробочку в руку насильно.

— Я хочу, чтобы вечером ты это надела.

Он провел костяшками пальцев по моей щеке. Но в этот момент Джамаль изо всех сил начать его толкать.

— Не тлогаааай. Она моя.

Аднан снова раскатисто засмеялся, но потом серьезно посмотрел на сына.

— Нет. Она — моя. И тебе придется делиться. — потом поднял на меня потеплевший взгляд, все еще сохранивший следы нежности, после того как смотрел на сына. — Я соскучился по тебе, Альшита.

Его "соскучился" означало только одно, что он хочет секса, и от этого становилось невыносимо больно. Так больно, что хотелось заорать.

— А я нет.

— Я проверю.

Сказал таким голосом, от которого по коже все равно пошли мурашки. И перед глазами появились картинки, заставившие всю кровь прилить к лицу. Развернулся и пошел к дому. Такой огромный, как скала. Во всем белом. А я ощутила, как заныла каждая клеточка тела от тоски по нему и одновременно от отчаянья, что как раньше уже никогда не будет.

ГЛАВА 20

Любопытство это все же порок и самый ужасный, наверное, в человеке. Я и не была никогда особо любопытной, и сейчас нашла дырку в сетке, вовсе не потому что собиралась проникнуть в тот сарай с решетками на окнах. Я полезла за мячом. Джамаль плакал из-за него, а я обещала, что утром мы поиграем еще. И собиралась выполнить свое обещание. Конечно, у Джамаля было еще с десяток мячиков, но, как любой ребенок, он хотел именно тот, который нельзя достать. Буся точно такая же, как и он.

Я пробралась туда ближе к вечеру, когда слуги уже не сновали по заднему двору и скот был накормлен. Отыскать лазейку не составило труда. Кто-то, видать, уже пробирался через решетку, и в самом конце, у столба я нашла переплетенную проволокой дырку. Ее было не видно невооруженным глазом, но если хорошо поискать… а хорошо искать я умела. Просочившись на запрещенную территорию, я осмотрелась по сторонам и пробралась к мячику. Он валялся как раз у стены сарая. Подняв, хотела уйти, но… тут меня накрыло любопытством. Просто посмотреть в окно. Увидеть, что скрывает на заднем дворе Кадир и сам Аднан. Это как вдруг увидеть чужие скелеты в шкафу или заглянуть за шторку, когда никто не видит. Я снова осмотрелась по сторонам и, вцепившись в решетку, стала на носочки, пытаясь рассмотреть, что прячут в этом здании.

И меня словно кто-то ударил по затылку, словно оглушил на секунду, и все тело парализовало на какие-то мгновения. Я увидела там Рифата. Полураздетого, заросшего, сидящего на цепи, как дикое животное. Из-за меня. Судорожно втянув воздух, я всматривалась в его силуэт у стены. Он сидел на полу, запрокинув голову, и, кажется, спал. Возле него валялась железная миска и кружка. Обе пустые. Он, наверное, изнемогает от жажды и голода. Я ударила в окно, и он вздрогнул, вначале сощурившись посмотрел на меня, а потом резко подскочил к решетке и прижался лбом к стеклу. Узнал. А у меня засаднило в горле и запекло в глазах. Моя вина, что он здесь. Моя вина, что Аднан так жестоко его наказал. Я должна что-то сделать. Я должна ему помочь. Хоть как-то. Хотя бы еды принести и воды. Освободить я его вряд ли смогу. Но помочь, просто накормить.

Я быстрым шагом шла в сторону дома, стараясь не оглядываться назад. Лихорадочно думая, каким образом я могу достать ключ от этого места. Где мне его взять. Пока вдруг от ужаса ноги не подкосились — я увидела Аднана, от отпер калитку и быстрым шагом направился к сараю. Я метнулась за какое-то маленькое подсобное здание и притаилась, кусая губы и закрывая глаза, и умоляя Бога, чтоб меня не заметили.

Я не слышала, о чем они говорят. До меня доносился голос Аднана и так же голос Рифата, но слова было невозможно разобрать. Подобраться ближе к сараю и подслушать я не рискнула. Аднан не закрыл за собой калитку, и пока никто не видит, я могла быстро и незаметно проскользнуть в дом. Я думала о том, что ночью ибн Кадир придет ко мне…

* * *

Впервые за долгое время пребывания в этом доме я стояла у зеркала и смотрела на свое отражение. Иногда мне не верилось, что это я там во всех этих шелковых одеждах, хиджабе. Мне кажется, я свои волосы не видела тысячу лет и сейчас, когда распустила их, не верилось, что они так отросли. После "смерти" Аднана я обрезала их довольно коротко. Чуть выше плеч. Но за время его отсутствия и за время моего пребывания здесь они отросли и теперь спускались ниже лопаток. Тонкая ткань джалабеи обрисовала мое обнаженное тело все еще чуть влажное после душа. Я протянула руку за бархатной коробочкой, открыла ее и выдохнула, когда увидела подарок — нежнейшая цепочка с крупными звеньями из белого золота, украшенная подвеской в виде большой снежинки из мелких драгоценных камней, сплетенных хаотичным узором, как у настоящей снежинки. Я никогда не видела ничего красивее этого. Дрожащими руками поднесла украшение к своей шее и приложила к коже, глядя на свое отражение. В эту секунду дверь открылась, и я увидела Аднана через зеркало. Он закрыл ее за собой и медленно направился ко мне. Подошел и остановился сзади. Провел пальцами по моим волосам, убирая их и трогая мой затылок. Потом взял из моих рук концы цепочки и застегнул ее на мне. Потянулся к золотистым тесемкам джалабеи, дернул за них и спустил ее с моих плеч, давая ткани заскользить по моему телу, зацепиться за кончики груди и соскользнуть вниз, мягко опустившись к моим ногам.

— Эти камни блестят на твоей белоснежной коже так же, как искрится снег на солнце. Твое тело… — повел костяшками пальцев по позвоночнику, заставляя чуть прогнуться, — это снег, а камни — это искры.

Заворожено смотрит на меня через стекло, а я ощущаю, как этот взгляд обжигает меня, покалывает острыми тонкими иголками возбуждения. Аднан расстегнул цепочку и потянул за один конец так, что металл заскользил по коже. Повел звеньями вниз, вызывая мурашки по всему телу и задевая соски, и я ощутила, как от напряжения задрожало все мое тело, как отяжелели веки и пальцы впились в край комода.

— Ждала меня? — наклонился к моему уху и очертил мочку кончиком языка.

Я ничего не ответила, а он повел цепочку ниже по животу и перехватил так, что она заскользила у меня между ног, заставив затрястись и напрячься всем телом, впиваясь взглядом в собственное отражение и ощущая насколько мне нечем дышать.

— Не важно — ждала или нет. Посмотри мне в глаза.

И дернул цепочку назад, заставляя меня взвиться и запрокинуть голову от сильного ощущения скользящих по нежной плоти звеньев цепочки. Я словно прочувствовала каждое из них, прочувствовала, как они прошлись по мгновенно запульсировавшему узелку между складками и как стало там горячо. Смотрю ему в глаза, а взгляд плывет, затуманивается, я словно опьянела и уже не принадлежу сама себе. Только его глаза и движение маленьких звеньев там внизу. В одну сторону и в другую. Все сильнее и быстрее, вырывая из моей груди короткие всхлипы, переходящие в бесстыжие стоны. Не могу отпустить его взгляд, а он его держит своими зелеными дьявольскими глазами, не прекращая пытку. Пока первые волны не проходят по всему телу, и трение не становится невыносимым, кажется, эта цепочка влезла мне под кожу и дразнит, сводит с ума, но недостаточно для того чтобы дать облегчение.

— Больно, — хрипло шепчет мне на ухо, — больно и сладко. Эта боль отражается в твоих глазах, Альшита.

Отпустил конец цепочки и сжал мою грудь всей ладонью, а потом потянул за напряженный и твердый сосок, одновременно с этим прижимая пальцами цепочку к моей плоти и уже растирая ею с сильным нажимом, перебирая пальцами, усиливая ощущения, заставляя меня открыть рот в немом вопле, закатить глаза и, задрожав всем телом, громко закричать, ощущая, как грубо и в то же время адски чувствительно его пальцы вдавливают в мою плоть металл, скользя им по пульсирующему и дергающемуся клитору, и тут же вместе с цепочкой врываются сзади внутрь, растягивая стенки лона, продлевая агонию, делая ее невыносимо острой, и меня всю трясет от сумасшедшего наслаждения. А он не останавливается. Как будто насыщается моими судорогами, и я чувствую, как каменеет низ живота, как все сжимается от судорог, как тесно обхватываю его пальцы изнутри, сокращаясь, продолжая срываться в бездну, откинув голову назад, ему на грудь.

Я слышу, как Аднан стонет мне в унисон, как толкаются внутри меня его пальцы. Дает мне время прийти в себя и медленно достает их из меня, а я, едва приоткрыв глаза, еле стою на ногах, впившись скрюченными пальцами в зеркало.

Аднан быстро ставит мою ногу коленом на край комода, а влажная от моих соков цепочка оставляет след на моей коже, скользит от живота вверх к шее, пока он не обхватывает ею мое горло, и резким толчком не входит в меня, вырывая из горла хриплый стон. Стонет сам вместе со мной. Я вижу, как широко распахнулись мои глаза, а его, наоборот, закатились от удовольствия. Теперь звенья цепочки впились в мою кожу на шее, причиняя легкую боль, но это делает удовольствие еще более острым, пошлым и таким грязным, что мне кажется, мои щеки сейчас взорвутся от прилившей к ним крови.

Он толкается внутри быстро и яростно. А у меня дрожит все тело от бессилия и от нежелания больше сопротивляться. Врывается в меня резко. На всю длину. И от его гортанных стонов опять сводит низ живота судорогами не остывающего возбуждения. Набирает бешеный темп, и я вижу его позади себя. Взмокшее, озверевшее от похоти, до безумия красивое животное. Лицо, искаженное страстью, блестящее от пота, приоткрытый рот с чуть подрагивающей верхней губой и рука на моем животе, впечатавшаяся в белую кожу. Вздувшиеся на запястье вены. Его пальцы еще блестят после того, как побывали во мне, и на них свисает цепочка, а подвеска дергается в унисон диким толчкам у меня между ног. Входит глубоко и сильно. Так резко, что кажется, у меня разноцветные точки прыгают перед глазами и по венам струится наслаждение, такое едкое и противоречивое, а новый оргазм вспарывает кожу, заставляя забиться в его руках, закричать, изгибаясь назад, чувствуя, как впился губами и зубами мне в затылок. Сильными судорогами сжимаюсь вокруг его члена, и он врывается сильнее, мощнее, в одном ритме. Я словно теряю сознание от невыносимого наслаждения. И он мечется позади меня, не похож на человека, он прекрасней, он ослепительней и до ужаса прекрасней. Все эти шрамы на теле и на лице… ни один из них не испортил его. А лишь добавил этого животного магнетизма в его первобытную красоту. Чувствую, как содрогается, как сдавливает мое тело, прижимая меня спиной к своей взмокшей от пота джалабее и к каменной груди под ней. Не сдерживается, кричит, изливаясь внутри меня, и я не могу разобрать, что он шепчет мне на ухо. Рвано, обрывками слов, и от них меня слепит удовольствием еще сильнее.

Потом я стою у зеркала, изможденная, на дрожащих ногах, а он, отдышавшись, одергивает джалабею и смотрит на меня через зеркало.

— Не уходи.

Резко обернулась к нему.

— Останься со мной до утра.

В зеленых глазах неверие, в них взметнулся целый ураган, и я затаила дыхание, ожидая его ответ, пока он не усмехнулся уголком чувственного рта.

— А я и не собирался уходить… Завтра надо ехать в Долину смерти… И я хочу, чтоб на мне остался твой запах… Но, даааа, иногда мне хочется убить тебя, но только не уйти. Убить, чтоб не слышать, как гонишь.

Повернулась к нему и положила руки на грудь всматриваясь в глаза.

— Ты ведь ненавидишь меня…

— Ненавижу, — подтвердил он и рывком прижал к себе, — дико и люто ненавижу тебя, Альшита. И эта ненависть намного сильнее всего, что я когда-либо чувствовал в своей жизни.

— Сильнее любви?

— А разве это не одно и то же? — заставил меня посмотреть себе в лицо, удерживая за подбородок. — Мне кажется, что любви никогда не было. Ее не существует.

— Существует… ты просто ее не видишь. Ненависть слишком слепит тебя.

— Ненависть намного честнее. Любовь и ложь на твоем языке начинаются с одной буквы и заканчиваются одной.

— Думаешь, это имеет значение — на каком языке говорит тот, кто любит?

— Я не думаю… я знаю. А еще я знаю, что твое тело лгать не умеет, — и жадно впился ртом в мои губы, опуская на ковер, подминая под себя.

* * *

Он заснул очень быстро. Как обычно лежа на спине и прижав меня к своей груди. Какое-то время я еще выжидала, не решаясь встать с постели. Его тело, освещенное мягким светом ночников, отливало темной бронзой и контрастировало со светлыми покрывалами. Лоснящаяся гладкая кожа и бугры мышц под ней, извивающихся под толстыми шрамами. Я провела над ними рукой, так и не решаясь коснуться. Содрогаясь от понимания, где он заработал каждый из них, вспоминая, какой ад он прошел… Приподнялась на локте, осторожно переложила его руку на постель и встала, всматриваясь в вещи Аднана, разбросанные по ковру.

Взял ли он с собой ключ от сарая? Или держит в другом месте? Я ощупала его джалабею, карманы, ключи нашла в шароварах. Достала, от волнения уронила, резко обернулась к постели и сжала в ладони. Аднан даже не шелохнулся.

Крадучись, как вор, я выбралась из дома на задний двор. Открыть калитку не решилась, прижимая к себе сверток с едой и бутылку воды, я пробралась к тому самому лазу, через который пришла за мячом. Замок открыть вышло не сразу, я не могла попасть ключом в замочную скважину, но наконец-то мне это удалось, и, приоткрыв дверь, я проскользнула внутрь сарая.

— Рифат, — позвала очень тихо, стараясь привыкнуть к темноте.

— Ты зачем пришла?

— Принесла тебе поесть и попить.

Я наконец-то рассмотрела его силуэт в темноте и прошла вглубь затхлого и пропахшего гнилым сеном и сыростью помещения. Опустилась рядом с пленником на пол и протянула бутылку с водой, но Рифат не торопился у меня ее взять.

— И как живется во дворце Кадира? Простил тебя твой любовник?

— Какая разница, как живется мне. Я так рада, что жив ты. Так рада, что…

— Что он не убил меня за то, что я выполнил его приказ и женился на тебе?

— Да, я рада что не убил. Значит, есть шанс, что он еще найдет правду. Узнает, что мы оба не виноваты.

Я уже совершенно привыкла к темноте и видела темные, блестящие глаза Рифата. Они горели, как в лихорадке. И я не могла понять, он смотрит на меня с ненавистью или с той же любовью, как раньше. Этот взгляд даже немного пугал.

— Возьми поешь. Они ведь не кормят тебя. Ты, наверное, умираешь от голода.

— Я не голоден… совершенно не голоден. Я привык к тому, что мне дают здесь. Иногда в пустыне голодать приходилось намного сильнее. Зато тебе в доме хорошо… купаешься в роскоши.

Поддел пальцами цепочку с подвеской.

— Простил значит. Подарками одаривает. А я думал, камнями забросает. Думал, давно уже казнил неверную жену.

Я не могла понять, почему он так говорит со мной, почему в его словах столько ненависти, столько ядовитой горечи, словно он, и правда, хотел, чтоб Аднан казнил меня.

— Нет… не казнил. Разве ты не рад, что я жива?

— Не рад. Потому что ты с ним… опять. Лучше бы камнями тебя закидал. Я ожидал этого. Я даже успел тебя оплакать. Похоронить. И был бы рад твоей смерти.

Я отшатнулась назад, но Рифат впился мне в руки и дернул к себе.

— Все эти годы, все эти проклятые годы я ждал. Терпеливо ждал, что моя любовь найдет отклик в твоем сердце. Но его у тебя нет. Ни сердца, ни души. Ты холодная, как камень. Ты… ты ледяная.

Пальцы сдавливали мне руки все сильнее.

— Он думал, я скажу ему, что между нами ничего не было. Думал, я дам ему то, чего ты никогда не давала мне — надежду. Но я бы лучше сдох, чем сделал это. Тварь… как же я вас ненавидел. Был уверен, что он простит тебя, а ты… а ты опять раздвинешь перед ним ноги.

— Ты сумасшедший. Ты ведь знал, кого я люблю, по ком схожу с ума. Как ты мог поверить, что я смогу забыть? — простонала я, пытаясь вырваться, но Рифат притянул меня к себе еще ближе и впился в мои губы своими губами. За сараем раздались какие-то шорохи, но я была слишком занята тем, что пыталась вырваться из рук Рифата.

— Знааал, знал, кого любишь, конечно, меня, конечно, меня не забылаааа, моя Альшитааа, — сдавливая мою голову, впиваясь мне в волосы, прижимаясь губами к моему лицу, пачкая его противными поцелуями и царапая бородой. Я не верила, что это происходит на самом деле. Он ненормальный. Он не в себе.

— А я не знал, — кажется, этот голос пронизал меня насквозь ударом электрического тока. Вначале надеждой на спасение, а потом ужасающим пониманием, что именно здесь и сейчас я умерла. Меня, как человека, как женщины, только что не стало. Рифат стер меня с лица земли. Стер из глаз Аднана навечно… и больше мне никогда уже не воскреснуть.

Я попыталась оттолкнуть Рифата, но тот придавил меня к себе и захохотал.

— Зато теперь знаешь. Ты спрашивал кто? Вот кто носит мне еду, вот благодаря кому я все еще не сдох. Увидел своими глазами? А ты мне не верил. Да, моя девочка? — прижался к моей щеке губами, а я все же смогла вырваться и отшатнуться назад.

— Скоро сдохнешь… — голос Аднана прозвучал спокойно и отчужденно, а у меня все тело заледенело от этого тона, словно только что прозвучал самый жуткий приговор… но он прозвучал всего лишь секунду спустя, когда Аднан поднял меня за шкирку с пола и так же спокойно сказал, — но первой сдохнет она.

ГЛАВА 21

Аднан слышал, как она плачет, видел, как корчится на полу своей комнаты, заламывая руки, и истерически просит его не причинить вреда ее дочери. Пусть выплескивает свой гнев только на нее саму, только она одна во всем виновата. А бедуин смотрел на нее и понимал, что чем сильнее она плачет по дочери этого ублюдка Рифата, тем сильнее становится его собственная боль и ярость. Нет, он ее не тронет. Воевать с детьми — это не его призвание. У детей свой путь, отличный от пути их родителей. Он может вывернуть ей душу тем, что начнет угрожать. Но ему стало неинтересно даже это. Кажется, его только что выпотрошили. Вытряхнули из него все живое, вытряхнули даже ярость и гнев. Осталось только адское разочарование, не сравнимое ни с чем. Альшита цеплялась за его ноги, тянула к нему руки в мольбе, и он никогда не видел ее более сломленной и раздавленной, чем в эти минуты. Но в его сердце не осталось ничего кроме опустошающей боли и вот этой гречи. А ведь она не сомневается, что он причинит вред ее ребенку. Она о нем низкого мнения и была такого мнения изначально. Кто сам способен на низость, тот подозревает в ней остальных. Ради их отношений она ни разу не умоляла. Даже не пыталась просить его о прощении, дать им шанс. А сейчас ползала на коленях, обливаясь слезами. Аднан оттолкнул ее, отшвырнул от себя.

— Мне плевать на твою дочь. Мне плевать на твою семью. Они меня не волнуют. И мстить я им не намерен. Так что молись о себе, если веришь в своего Бога. Проси его простить тебе все твои грехи, — наклонился к ней и прошипел прямо в лицо, — ты скоро умрешь, Альшита. Твоя смерть будет страшной. И никто о ней никогда не узнает. Как и не узнает, где я схороню твои кости.

Пусть смирится, у нее это хорошо получается, играть в смирение, чтобы получить от него какие-то блага. В этот момент произошел какой-то щелчок. Она словно выключилась. Застыла на полу со сжатыми в кулаки руками, подняв к нему залитое слезами лицо. Из глаз исчезла мольба, они вдруг стали… пустыми. Аднану даже показалось, что она смотрит сквозь него. Захотелось поднять ее с пола, тряхнуть, но он просто стоял над ней и смотрел сверху вниз. Думая о том, что запомнит ее такой навсегда. Заплаканной у его ног, но не с мольбами и оправданиями, а с просьбами о дочери своего любовника… Странно, о самом любовнике она не просила. Неужели настолько прогнила… неужели своя шкура дороже всего?

Он просто не хотел замечать, как с каждым днем между ними растет стена из отчуждения и потерь. И он сам оказался не в силах остановить эту волну разрушения. Механизм запущен и не поддается контролю. Огромный ком грязи из лжи, предательства, отвратительной низости набирает обороты и вес, он скоро похоронит под собой их обоих. Перед тем, как все рухнуло, ему даже показалось, что былое счастье возвращается, что он согласен попытаться снова… попытаться ее простить, дать шанс. Он был слишком счастлив рядом с ней. Настолько счастлив, что даже ненависть стиралась и растворялась в этом безумном удовольствии держать ее в своих объятиях.

Аднан жадно вбирал в себя ее образ, который больше всего напоминал другую Альшиту. Ту, которая раньше была рядом с ним, не чужую. Иллюзия. Короткая, фальшивая. Оказалось, что настоящей она была лишь в своей ненависти к нему. И правда слишком уродлива, но она и запоминается ярче всего. Только какой в этом толк, если даже сейчас, зная, какая она тварь, Аднан продолжал любить ее. Какой-то больной, извращенной любовью, которая походила на болезнь или проклятие. И не смог никому рассказать о ее предательстве, не смог прилюдно опозорить, не смог приказать забить камнями или утопить в море. Это была только его боль. Только его личное право казнить ее. Перед самым отъездом в Долину Смерти он наклонился к ней и поднял с пола, обхватил ее плечи горячими ладонями, заглядывая в изумительные темно-синие глаза.

— Ты больше сюда не вернешься, Альшита. Ты больше никуда не вернешься. У нас правило — давать смертникам возможность попросить что угодно. Ты можешь просить, и я исполню. Просить все что угодно, кроме того, чтобы я тебя пощадил.

Сказал и сам почувствовал, как в горле начало драть от понимания, что это последний разговор между ними. Последняя его потеря. Обратно он вернется еще более мертвым, чем был раньше.

А она вдруг посмотрела ему в глаза, и Аднан дернулся, как от удара:

— Я хочу попрощаться с Джамалем. Дай мне увидеть его в последний раз и делай со мной, что хочешь.

Это было неожиданно настолько, что у него дернулось сердце под ребрами. Он ожидал чего угодно. Ожидал, что она начнет просить за своего любовника. Он был даже уверен, что она это сделает.

Через несколько минут к ней привели Джамаля, и когда малыш с воплем бросился к Альшите, Аднан стиснул челюсти с такой силой, что услышал, как они хрустят. Он впервые видел со стороны эту любовь. Между женщиной и ребенком… она была столь трогательной и необъяснимо сумасшедшей, что не могла оставить его равнодушным… А ведь именно этим Альшита и заставила его смягчиться, заставила увидеть ее любовь к ЕГО сыну и закрыть глаза на чужую дочь и на любовника. Он увидел, как мальчик тянется к ней и как искренне выглядит ее любовь к его ребенку и не устоял… Вот и сейчас смотрит, как она целует малыша, осыпает лицо поцелуями, обнимает, гладит по волосам, что-то шепчет по-русски, и сердце раздирается на куски, на осколки.

Джамаль протянул ручки и трогал ее слезы, потом прижимался к ней всем телом и тоже плакал. Аднан отвернулся и отошел к окну, сжимая дрожащими пальцами штору. Он так же прекрасно помнил, как она… едва не остыла от его ласк и поцелуев, украла ключ и пошла кормить своего… ублюдка. Усыпила бдительность ибн Кадира и пошла, как последняя тварь. А потом шептала ему, что не смогла бы его забыть, что любит его. В эту секунду он стоял за дверью и чувствовал, как косой кинжал вспарывает ему грудную клетку крестом, как вырезает сердце, кромсает по мясу.

— Мой мальчик… мой хороший. Бахиджа позаботится о тебе. Она хорошая. Она будет любить тебя. Как я. Вот увидишь. И твой папа будет тебя любить.

Ему хотелось зажать уши руками. Чтоб не говорила ничего. Чтоб не разговаривала с его сыном этим надорванным голосом, полным любви. Что ж она за змея такая, если умеет так играть, что ей верит даже младенец.

Обернулся резко.

— Бахиджа. Забери Джамаля. Достаточно.

Женщина подошла к мальчику и попыталась взять на руки, но он начал кричать, вырываться, судорожно цепляясь за джалабею Альшиты, удерживаясь маленьким ручонками. А она целует их, отцепляет от себя, и по щекам слезы катятся, и он чувствует, как его самого в этот момент разрывает, как отваливаются куски плоти. А потом сдавил кулаки так, что суставы чуть не лопнули, малыш истошно закричал:

— Мамтиииии… Мааааааааамтииии.*1

Аднан так и не обернулся, смотрел в окно на то, как снуют по двору слуги, и понимал, что никогда не простит ей того, что она сделала с ним и с его сыном. За то, что дала себя полюбить, а потом вырезала эту любовь тупыми, ржавыми ножницами.

Вспомнилось, как так же кричал он сам, когда Абдулла как-то увозил его от матери в пустыню. Но в отличие от этой дряни, его мама любила своего сына по-настоящему.

Альшита позволила увести себя и даже не обернулась, чтобы посмотреть на Аднана.

* * *

А он смотрел на нее, сидящую верхом на лошади, неподвижную, как каменное изваяние. Отряд двигался по пустыне по направлению к торговому пути, куда должен был прибыть товар, впервые прибыть не к Асаду, а к ибн Кадиру.

Ветер трепал ее хиджаб, бросал в лицо песок, а она даже не чувствовала, и в этот момент Аднан вдруг понял, что совсем ее не знает и не знал никогда. Каждый раз, когда ему казалось, что он достаточно изучил ее, понял до самого конца ее душу, оказывалось, что он совершенно не знает эту женщину. Он физически ощутил, как она сломлена. Это был конец. Нет, Аднан не чувствовал жалости. Это было полное опустошение, тот самый финал, к которому они пришли оба, а, точнее, доползли на коленях. Он больше не хотел продлевать эту агонию. И нет никакого наслаждения местью. Его не было с первой секунды. Нахмурил брови, чувствуя, как начинает болеть в груди, как покрывается лоб холодным потом и дрожат пальцы от понимания, что это последние секунды пока она жива, и он видит ее такой вот совсем рядом. Не выдержал, направил вниз коня и сам же осадил. Ему нечего ей сказать, а ей нечего ему ответить. Все оправдания смешны и нелепы. Все уже сказано. Она слишком много отняла у него. Внутри осталась только пустота. Черная грязь, превратившая всю его любовь в ничто. Ему казалось, что он сам мертвец, с ободранной сгнившей кожей… и все это время тянул к ней изувеченные руки в мольбе подарить хотя бы шанс, дать ему возможность простить ее и продолжить любить. Самое страшное, что он понимал — ему придется это сделать, а потом не сдохнуть самому. Его собственная агония растянется на вечность. Он так и будет тянуть свои руки в никуда с собственным разорванным в мясо сердцем и чувствовать, как оно беспрестанно истекает кровью, и она сочится сквозь пальцы прямо в песок.

Пришпорив коня, посмотрел на нее еще раз и стиснул до хруста челюсти. Вот и все. Время пришло. Уже скоро стемнеет, а на рассвете встреча с обозом. Но его уже не волнует ни встреча, ничего не волнует. Подъехал к Альшите и сдернул ее с коня к себе в седло. Она ничего не сказала, даже не посмотрела на него.

Пришпорил коня и направился в сторону барханов, в сторону, где их не увидит отряд, где никто не помешает попрощаться с ней, и где он оставит навечно ее тело. Совсем неподалеку когда-то расположилась в пещере старая Джабира, которой уже давно и след пропал. То ли издохла старая ведьма, то ли сбежала и схоронила свое мясо в одной из деревень. А может, нашла себе новое жилище.

Он хотел спешиться, но она вдруг схватила его за руки.

— Не здесь. — и глаза горят лихорадочным блеском, сверкают как-то странно. Такие красивые, такие глубокие и… такие лживые.

— А где? — спросил хрипло и не узнал свой голос.

— Там, — она протянула вперед руку, — там чуть дальше есть насыпь из камней. Я хочу умереть именно там.

Он ничего не ответил и направил коня туда, куда она сказала, раньше не слышал, чтоб там была какая-то насыпь. Но когда они приблизились к приваленной сухими ветками пещере Джабиры и завернули за насыпь из красного песка, Аднан увидел горку из камушков, возвышающуюся над песком. Направил туда коня и, спешившись, сдернул ее с седла.

— Что это? — кивнул на камни.

— Это? — она даже не посмотрела на ибн Кадира, она медленным запутанным шагом направилась к камням, присела и подобрала те, что осыпались, с любовью сложила обратно, — это могила.

Казалось, она говорит сама с собой.

— Чья? — спросил так тихо, словно ветер прошелестел.

— Тв… Моего сына, — ответила отрешенно и подобрала какую-то веревочку в песке. Намотала на палец. Он не понимал, что она говорит и что именно происходит. Какой сын? Какой к дьяволу ее сын?

— У меня их было двое. Дочь и сын… малыш умер.

Подошел к ней сзади и посмотрел на насыпь, а потом на женщину, на ее опущенные плечи, на сгорбленную спину.

— Мне жаль твоего сына.

Сказал, и в этот момент она обернулась к нему, ее лицо исказила такая ярость и боль, что он невольно отшатнулся.

— Нашего сына. Нашего сына, Аднан. Я родила от тебя двоих детей. Понимаешь? НАШИХ ДВОИХ ДЕТЕЙ. ОТ ТЕБЯ. Плевать. Можешь мне не верить. Можешь убить меня прямо здесь. Я была бы счастлива умереть в этом месте. Там, где похоронен НАШ сын. Ты не дал мне сказать тебе ни слова. А теперь я скажу, и оборвет меня только смерть.

Она всаживала в него каждое слово, как острый кинжал, который впивался в изрезанную плоть и просачивался под кожу, кромсал его вены, причиняя еще большую боль. И да, ему хотелось ее прервать. Хотелось выдернуть нож и перерезать ей горло, чтоб замолчала на веки… и не мог. Смотрел на струящиеся по щекам слезы и ничего не мог с собой поделать. А в ушах пульсировало "Твой сын. Наши дети. От тебя… от тебя… тебя…" и пальцы, сжимающие рукоять кинжала, разжались.

Но в этот момент вдалеке послышались выстрелы и крики. В воздух поднялись столпы песка и пыли. Повернулся к ней и не понял, как проорал.

— В пещеру. Быстро. И не высовываться, пока я не приду. ПОШЛА, Я СКАЗАЛ.

А сам вскочил на коня и пришпорил его изо всех сил.

*1 Мамти — Мамочка, пер. с арабского, египетский диалект (прим. автора)

ГЛАВА 22

Я сидела внутри пещеры и ждала… Да, я просто его ждала, глядя в одну точку. Не думая ни о чем. Наверное, я достигла того предела, когда исчезает страх, испаряется все и остается только тоскливое разочарование и ожидание закономерного конца всего. Когда мы ступили в пески Долины смерти, я ощутила благоговейное облегчение. Отсюда все началось, здесь все и закончится.

Пока скакали на коне Аднана, я думала совсем не о смерти. Я думала о жизни. Еще никогда я не была настолько умиротворенной, как сейчас. Думала о Бусе, о том, что она, скорее всего, вырастет умной и красивой девочкой, и моя мама достаточно молода, чтоб успеть поставить ее на ноги. Я верила Аднану, что моего ребенка он не тронет.

А я? А я скоро встречусь с сыночком. Он меня ждет. А я задолжала ему свою любовь за все эти годы, что отдавала ее только дочери… А еще я думала о своем палаче. Мне было за него очень страшно. Страшно, что он останется совершенно один, и ни одна живая душа больше не будет его любить так, как я. Никто во всем целом свете не будет. Может быть, Джамаль… но Аднан не тот тип отца, который изо всех сил станет завоевывать любовь сына. Кадир… с Кадиром скоро встретимся совсем в ином месте. И не останется никого. Хотела ли я, чтоб Аднан узнал правду? Пока я жива ДА. Я этим бредила, я ждала этого каждую секунду и каждое мгновение… а после моей смерти? Нет. Я не хотела. Это сведет его с ума. Это швырнет его на такое дно, откуда не будет возврата. Во мне не жила месть, и уже умерла ненависть. Пусть кто-то не поймет и осудит, пусть кто-то скажет, что я идиотка и тряпка. Пусть. Мне плевать. Грех ненавидеть кого-то перед смертью. А мой убийца был единственным мужчиной, которого я любила и который любил меня. Жутко, люто, по-своему. Может, даже не по-человечески. И было в этой любви некое извращенное счастье, одержимость, неизлечимая болезнь, которой болели его глаза и заражали мои.

Нет, мне не нужна правда после того, как он убьет меня. Зачем мстить мертвецу? Он ведь похоронит в этой пустыне нас обоих. Точнее, троих. Меня, себя и нашу любовь. Такую незрелую, дикую, первобытную и очень юную. Она могла стать чем-то большим, могла, но чужая зависть, злоба и ложь изранили ее до смерти, а теперь она умрет окончательно вместе со мной.

Я ждала так долго, что потеряла счет времени. Пока вдруг не ощутила легкие покалывания в кончиках пальцев и накатывающее беспокойство. Оно зарождалось где-то внутри, мешало думать о детях, вплеталось вначале редкими вспышками, а потом сверкало все ярче и ярче, как молния, заставляя слегка вздрагивать, прислушиваясь к тишине за стенами. Пока все мысли не исчезли и всем моим существом не завладело это тоскливое чувство тревоги, когда сердце сдавливает клещами и держит, не выпуская, с такой силой, что, кажется, невозможно дышать.

"А что если он просто бросил тебя в песках? Оставил подыхать здесь от голода без еды и воды? Что если это и была его месть и твоя страшная смерть?"

Нет. Он бы не оставил. Только не Аднан. Если сказал, что вернется, значит вернется. Такие, как он, любят казнить собственноручно. Я прождала еще какое-то время, а потом все же направилась к выходу из пещеры и тут же затихла, прижавшись спиной к стене.

Я услышала конское ржание, вначале хотела броситься наружу, а потом вдруг поняла, что Аднана нет среди них, и спряталась за пыльными мешками в углу у самой насыпи из камней.

— Он был не один. Вез с собой свою белобрысую шлюху. Я должен ее найти.

Я узнала голос и стиснула пальцы с такой силой, что казалось они сломаются. Закусила губу до крови, чтобы не всхлипнуть от страха и отчаяния. Произошло что-то ужасное… я это ощутила всем телом, покрываясь лихорадочными мурашками с ног до головы.

— К черту ее. Пусть сдохнет здесь в песках, если только он сам ее еще не казнил. Я слышал, твой брат постарался, чтобы это случилось. Хитрая шельма.

— Я обещал привезти ее голову. Эта тварь испортила нам все планы. МНЕ ИСПОРТИЛА. Если бы не она… Но, ты прав, Шамаль, я думаю, мы уже никогда ее не найдем. Она там, откуда не возвращаются, как и ублюдок ибн Кадир, который облегчил нам задачу и казнил свою шлюху лично. Поехали. Свое дело мы сделали. Пора восстанавливать справедливость. Кое-кто засиделся на троне совершенно незаконно.

— Ты забрал лошадей?

— Нельзя. Спалимся. Убийц будут искать. Пусть думают, что это недобитки Асада. А по лошадям нас будет легко вычислить.

— Продадим перекупщику. Я знаю одного, он будет молчать.

— Ты прав, хабиби, продадим лошадей. Асадовские точно б обобрали мертвецов и увели коней.

— Вот именно.

Голоса начали отдаляться, а я, тяжело дыша, смотрела в одну точку и чувствовала, как внутри меня все остывает. Такой вселенский холод от кончиков пальцев до кончиков волос охватил все мое тело. Мне казалось, что я задыхаюсь, мне смертельно холодно от одной мысли, что Рамиль сказал правду.

"Она там, откуда не возвращаются, как и ублюдок ибн Кадир… как и ублюдок ибн Кадир… как и ублюдок… там, откуда не возвращаются"…

Смысл этих жутких слов я не хотела понимать, отталкивала, гнала от себя, чтобы не заледенеть окончательно. Это было не просто отчаяние, меня накрыло паническим ужасом. Тем самым сумасшедшим страхом потерять его снова, от которого земля уходит из-под ног. Я еле дождалась, чтобы голоса стихли окончательно, и выбралась из пещеры — солнце уже закатывалось за горизонт, окрашивая его в кроваво-красный цвет. Я бежала туда… мчалась изо всех сил, подхватив джалабею, спотыкаясь и выворачивая ноги.

А внутри все сжималось сильнее и сильнее… Я не видела впереди никого. Только песок вихрями закручивался и носился по пустоши. По мере того, как я приближалась к тому месту, где Аднан оставил своих людей и увез меня за барханы, я начала различать впереди тела… разбросанные в неестественных позах по песку. И моя кровь превращалась в жидкий азот, я еле передвигала ноги замирая от дикого, первобытного ужаса и понимания, что здесь нет живых… Полумертвая от отчаяния я бродила между телами и искала его. Пока не заметила вдалеке у огромного камня, лежащим на спине с раскинутыми в стороны руками.

— Аднан… — позвала вначале очень тихо, а потом заорала, что есть мочи, — Аднаааан.

Бросилась к нему, не чувствуя ног, не чувствуя свое тело совершенно. Вся джалабея была залита его кровью, как и штаны. Я видела раны сквозь прорези в ткани. Его исполосовали ножом. Вся штанина пропиталась кровью, и она затекла на песок, сворачиваясь в нем жуткими узорами.

Упала на колени в песок и наклонилась к его лицу, схватила за плечи:

— Аднаааан, — тряхнула несколько раз, всматриваясь и не желая верить, что не слышит. Я сжала его руку, сдавила так, что у меня заболели пальцы.

— Аднан… ты слышишь меня? Я здесь. Чувствуешь меня? Это я… я.

Уронила голову ему на грудь, прислушиваясь, бьется ли сердце, и услышала слабые удары, снова посмотрела в бледное, окровавленное лицо и от счастья, что еще жив, зарыдала короткими стонами, задыхаясь в первобытном ужасе и в то же время в надежде. Я задрала его джалабею, осматривая раны. Нет, я ничего в них не понимала, совершенно ничего, потом опустила взгляд вниз на рану в ноге — она сильно кровоточила, и я вспомнила, что надо зажать артерию, чтобы остановить кровотечение. Стянула с головы хиджаб, подняла с песка нож Аднана и разрезала ее на полосы. Затянула ногу ближе к паху, разрезала штанину и сильно забинтовала рану, пачкаясь его кровью и сходя с ума от страха и отчаяния. А дальше что? Что мне делать дальше?

Вокруг одни пески и ни души.

"Я уйду отсюда, когда ты уедешь… уйду далеко на юг за каньон. Там есть у меня маленькое убежище между тремя горами. Если когда-нибудь окажешься в Долине, и я буду тебе нужна, ищи меня там".

Снова осмотрелась по сторонам. Если бы еще знать куда идти, если бы разбираться в этом. Вспомнилось, как она уходила в желтый песчаный туман, когда я сидела в седле Рифата и махала ей вслед рукой. Она шла в противоположную сторону от могилы нашего сына. Шла вглубь пустыни. Значит, и мне… мне придется тащить его туда. Тащить самой через пески.

Я посмотрела на Аднана и тихо всхлипнула, понимая, что это практически невозможно. А потом стиснула челюсти. Для человека нет ничего невозможного. Я попробую. Я должна попробовать. Подползла к одному из мертвецов и стянула с него накидку, расстелила на песке и попыталась перевернуть на эту накидку Аднана. Тяжелый, неподъемный для меня. Я стонала от усилий, обливаясь потом, с дрожащими руками тянула его на эту накидку, пока мне наконец-то не удалось это сделать, и я не рухнула рядом на песок, пытаясь отдышаться.

— Я не брошу тебя. Мы найдем Джабиру. Найдем… и она тебя спасет. Я знаю.

В ответ он захрипел, и что-то забулькало у него в груди, а я резко приподнялась и обхватила ладонями его лицо.

— Даже не думай… не смей. Не сейчас. Не сегодня.

Я привязала к накидке куски своего хиджаба, сделав веревки, за которые можно было бы тащить Аднана по песку. Несколько раз они порвались, тогда я сплела из них толстые косы и завязала узлами еще раз. Потом осмотрела мертвецов и собрала у них фляги с водой, я нанизала их на кусок ткани и подцепила себе на талию, обвязавшись этим своеобразным поясом, подобрала несколько ножей.

Первый рывок по песку дался мне с трудом, но дался, и я сдвинула Аднана с места.

Я тащила его всю ночь, с короткими перерывами, постоянно в ужасе проверяя, что он жив, отпивая немного воды и хватаясь за веревки снова. За несколько часов я ободрала себе ладони. Потом намотала на них куски ткани и потащила снова. Не знаю, откуда брались силы, не знаю, как мне это удавалось, но я тащила его уже довольно долго, и мы уже давно миновали старую пещеру Джабиры и двигались на юг или же шли навстречу своей смерти.

Потом я падала, обессилев, в песок и какое-то время лежала, пытаясь отдышаться. Аднан стонал, и я бросалась к нему с флягой с водой. У него начался жар, и его лицо было сухим и очень горячим, он кипятком обжигал мне руки. Даже не будучи врачом, я понимала, что это очень плохо. И из последних сил вставала с песка и тянула снова. Я даже орала какие-то дурацкие песни по-русски. Не знаю, что именно, но мне это было нужно, чтобы слышать собственный голос и не сойти с ума. Я думала, что весь ад был ночью, но я ошиблась. Ад начался днем, когда жара вступила в свои права, и моя кожа буквально начала дымиться от палящих лучей солнца. Я обмоталась почти вся, но мои руки и те кусочки кожи, которые я не смогла закрыть, буквально горели от солнечных ожогов. Я поливала себя водой, но очень экономно. Неизвестно, сколько мы здесь будем бродить… А потом в отчаянии выла, понимая, что недолго. Он долго не протянет. У него мало времени… а я… я умру здесь вместе с ним.

Когда в очередной раз подносила к его пересохшим губам воду, обжигаясь о горящую жаром кожу, отчаяние захлестывало с такой силой, что мне хотелось орать, но я не могла издать ни звука. Меня словно окатывало волной, изматывающей дикой волной его боли. Она впитывалась в каждую пору на моем дрожащем теле, через кожу, текла по моим венам, заставляя задыхаться от приступа ослепляющей агонии.

К вечеру я уже не чувствовала рук и ног и не знала — правильно ли я иду. Может быть, я тащу нас обоих навстречу смерти. И я понимала, что надолго меня не хватит, что мне надо поспать, немного отдохнуть… только вот этого "немного" у Аднана нет совсем. Кровь перестала хлестать из его раны, но я не знала, какие необратимые процессы там сейчас происходят. Когда поднялся ветер, дующий прямо в лицо, идти стало совсем невыносимо, и мне казалось, что я вся занесена песком, и он скатывается комьями у меня в горле, забился в ноздри, уши, глаза.

А потом я просто упала и в отчаянии громко зарыдала, так громко, что мой голос жутким эхом разносился по пустыне, где и эхо-то жить не могло. Но мне казалось, что мой голос и завывание ветра — это единственное, что разносится по Долине смерти.

Я не могла уже встать, я очень хотела, но силы покидали меня. Склонилась над Аднаном, захлебываясь слезами.

— Прости… я знаю, но я не могу. Я не знаю куда идти. Я заблудилась. И мои ноги, они больше не хотят идти… — увидела, как по его лицу пробежала судорога, и прижалась губами к его пересохшим губам, — но ты будешь не один. Я буду с тобой. Мы уйдем туда вместе. Я обещаю.

Я легла рядом на песок, на спину и сдавила его горячую руку своими пальцами.

— Ты знаешь, оказывается, это не страшно. Умирать. Я всегда представляла себе смерть совсем другой. Представляла ужас. Представляла нечто жуткое и черное, которое сожрет меня… а сейчас понимаю, что нет у нее лица, нет цвета и оттенка. Она просто по глоткам забирает мое дыхание вместе с твоим. — пальцы Аднана лежали в моих и обжигали ладонь. — После того, как я узнала о твоей смерти, я ведь уже умерла. Меня на самом деле уже не стало. Если бы Джабира не сказала, что я жду от тебя ребенка, я бы ушла следом за тобой. Но во мне была частичка тебя, и я не посмела ее убить… а потом… потом приехали твои братья. Забрать все, что принадлежало тебе. И меня в том числе. Рифат был вынужден жениться на мне и сказать, что это его ребенок, чтоб они меня не тронули… А ведь я была уже полумертвой, Аднан. Только частичка тебя давала мне силы не умереть от тоски и не наложить на себя руки. Когда во время родов Джабира сказала, что этих частички во мне две — я немного ожила, я ощутила, что смысл все же есть. Что ты оставил мне бесценный подарок. И я не имею никакого права уничтожить себя вместе с ним. Это был самый горький и самый счастливый день… когда я родила наших крошек. Самый мучительный и самый лучший в моей жизни, как и тот день, когда ты сказал, что любишь меня. Он родился вторым. Твой сын. Сильный… красивый малыш. Я не знаю, что случилось. Не знаю, что пошло не так и почему Бог отобрал его у меня… у нас. Он не дожил до утра. Наш мальчик. Я только помню его плач и родимое пятнышко возле пупка… Точнее, я его не видела. Амина сказала мне, что видела.

У меня в воспоминаниях только его крик… тонкий голосок и слова Джабиры, что у нас родился сын. А потом отчаянная боль от понимания, что его больше нет со мной. Если бы не Люба… Мне до безумия жаль… жаль, что ты так и не увидишь нашу девочку. Твою Бусю. Она так на тебя похожа. Может, не настолько… как Джамаль… но характер, жесты, улыбка. Это ты. — не чувствуя, как слезы катятся по щекам и как срывается голос. — Я смотрела на нее и видела тебя. Никогда… ни разу Рифат не стал мне настоящим мужем… да и как? Если внутри, везде во мне жил только ты. Я сама была тобою, а всю себя отдала тебе. Похоронила под камнями там, за пещерой Джабиры. Ты знаешь… думаю, наш сын ждет нас там. Обоих. Это он привел нас сюда и оставил наедине с песками и смертью, наедине с правдой, — пальцы в моих пальцах слегка дрогнули, и я сжала их сильнее. — Он знает, как сильно и безумно я люблю тебя… знает, что ни в чем перед тобой не виновата. Ты посмотришь в его глаза и поймешь это сам… поймешь и простишь меня, как я прощаю тебя.

Слезы потекли по щекам, и я прижала его грязные, окровавленные пальцы к губам. Застонала от отчаянного понимания, что нам отсюда не выбраться. Это все же конец. Кто знает… может, это самое лучшее, что я могла бы представить.

* * *

Наверное, я задремала, а проснулась оттого, что в мое лицо ткнулось что-то холодное, а потом шершаво прошлось по щекам и губам. Я подскочила и вскрикнула от неожиданности, а потом обхватила обеими руками сильную шею Анмара и зарыдала в голос. И тут же сотрясаясь от рыданий бросилась к Аднану, чтобы убедиться, что он еще жив… от облегчения осыпала его горячее лицо поцелуями. Анмар вылизывал мне руки, потом так же облизал лицо своего хозяина, жалобно заскулил, обнюхивая его, и снова облизал, положил морду ему на грудь, всматриваясь преданными глазами в безжизненные черты. Черты того, кто совсем недавно хотел его пристрелить.

— Если мы не найдем Джабиру… он умрет, — тихо сказала я, — ты знаешь, где Джабира, Анмар? Джабира… нам нужна Джабира.

Пес вскинул голову и посмотрел на меня, потом вскочил на мощные лапы и, схватившись за накидку, попытался сдвинуть Аднана с места, снова посмотрел на меня, жалобно поскуливая.

— Надо идти… да, ты прав. Надо идти.

И приподнялась, встала на колени. Ноги все еще зудели, но я уже могла на них стоять.

Анмар вместе со мной вцепился в накидку и потащил Аднана по песку…

Я не сразу поняла, что это не я иду, а Анмар нас ведет… И я доверилась ему. Мне было больше некому доверять в этом аду.

ГЛАВА 23

Я, как сквозь белую пелену, смотрела, как Джабира крутится вокруг Аднана, как смазывает его раны, что-то шепчет и водит руками над его телом, а потом вливает ему в рот темную жидкость из склянки. Силы покидали меня, глаза закрывались, но я не могла себе позволить заснуть или потерять сознание. Я хотела убедиться, что с ним все в порядке, и лишь тогда позволить себе прилечь.

— Вовремя. Как же вовремя ты его успела притащить. Еще б немного, и началось бы заражение. Он слаб и обескровлен, и я понятия не имею, какие силы позволили ему продержаться так долго.

— Он сильный, — тихо прошептала я, — он очень сильный.

— Нет. Это ты сильная. Если бы не ты — он бы уже давно умер. И я понятия не имею, как такая хрупкая худышка, как ты, смогла притянуть здоровенного мужика по песку столько километров.

— Мне помог Анмар.

— А до этого? — она покачала головой. — Любовь имеет чудовищную силу. Нет ничего в этом мире сильнее, чем любовь… как, впрочем, и разрушительней нет.

От облегчения, что я наконец-то здесь, что нашла ее, по моим щекам покатились слезы, я прижала руки к лицу. В этот момент мне казалось, что все силы иссякли, словно их хватило ровно до того момента, как Джабира сказала, что, возможно, Аднан будет жить. Она еще долго возилась, причитая и что-то нашептывая зловещим голосом. А я сквозь дремоту и дикую усталость смотрела на ее четкие и выверенные действия и чувствовала, что я совершенно опустошена.

Самое жуткое оказалось — расстаться с ним еще раз. Отдать его в лапы смерти. Я бы, наверное, не смогла это пережить снова. Я готова была за него драться с тысячью шакалов, со всеми песками Сахары и с собственной слабостью.

— Все, что было возможно, сделано, — Джабира вышла ко мне с окровавленными руками, опустила их в таз и начала смывать кровь. — Все раны тяжелые. Каждая из них могла стать смертельной. Он потерял много крови. Будет жить или нет, я не знаю. Если и выживет, останется хромым, перерезано сухожилие. Оно срастется, но бегать, как прежде, он не сможет. Но это самый лучший из прогнозов.

— А самый худший? — тихо спросила я и прижала руки к груди, чувствуя, как болезненно колотится сердце.

— Худший — это то, что пойдет заражение, и он умрет от него в ближайшие несколько суток. Я не волшебница — я всего лишь знахарка. И не всегда хватает моих травок и заговоров, чтобы поставить человека на ноги иногда нужны и врачи. А времени привезти сюда врачей у нас нет, как и отвезти туда его. У меня нет никаких средств передвижения. Так что… все в руках Аллаха. Как он решит, так и будет.

Я чувствовала, как хочется закричать, и не могла, смотрела на ведьму, то сжимая, то разжимая ладони.

— Просто будь рядом. Это все, что можно сейчас сделать для него.

Добавила ведьма и отвернулась, сбрасывая в урну кровавые бинты.

— Ничего не стоит ненависть, скрывающая под собой жгучую и дикую любовь, которая до безумия испугалась смерти. Она мгновенно сбрасывает свою черную маску и падает к ногам костлявой, чтобы вымаливать у нее отсрочку до собственной агонии. Ведь это не он страдает от боли… он без сознания, от его боли корчишься в агонии ты. Дай свои руки. Я займусь ими.

Джабира осторожно подтолкнула меня к табурету, и, когда она тронула воспаленную кожу, пытаясь отодрать куски ткани, я скривилась от боли, но не издала ни звука.

— Очень сильные ожоги. Твоя кожа не выносит солнца. Тебя отторгает даже наша природа. Но ты, словно ей назло, выживаешь, держишься, борешься там, где другие давно бы сдались и сдохли. А говорят, что любят вопреки… нееет, это все ерунда. Любят не только вопреки. Я знаю, за что так люто полюбил тебя самый дикий зверь Долины смерти.

Я закрыла глаза, позволяя прохладным пальцам Джабиры наносить мазь мне на горячую плоть. Постепенно становилось легче, невыносимое жжение утихало.

— Со временем забудется, может, останутся шрамы, но, скорее всего, мазь все залечит. Она очень сильная, твой организм хорошо борется.

— Я не позволю.

— Что не позволишь?

— Аллаху решать жить ему или умирать. Я не отпущу. Человек может бороться… а Бог лишь помогает ему в этом.

— Моя девочка, невозможно что-то позволять или не позволять высшим силам. Мы можем лишь молить их о милосердии. И возможно, они сжалятся над нами. Но Аднан… он гневил эти силы не раз и не два. Играть со смертью в прятки — это очень опасно. Обычно она всегда рано или поздно выигрывает.

Отрицательно закачала головой, понимая, как сердце рвется на части. Я не могу это принять. Никогда не приму. Я вскочила на постели, поморщилась от резкого головокружения, опираясь на стену, чувствуя, как дрожат колени от слабости.

Ведьма молчала и не смотрела на меня, потом поставила на стол баночку с зеленой мазью.

— Смазывай ему раны как можно чаще. Промывай и смазывай. Если будет жар или лихорадка, ты знаешь, что делать. Я тебя уже учила. Я должна уйти. Мне надо собрать некоторые травы, которые понадобятся ему через дня три-четыре, и настоять отвары. Не бойся, здесь тебя никто не найдет. Это место знала только моя покойная бабка и я. Если бы не Анмар, ты бы его не нашла.

— А он… он как нашел?

Я сжала баночку в ладони.

— Мы, как два изгоя и изгнанника, нашли друг друга. Все это время Анмар жил у меня… Но иногда убегал, чтобы тоскливо рыскать по пустыне и выть по своему хозяину… Ты должна смириться и верить. Каждый искупает свою вину и у каждого своя мера искупления.

— Я больше не хочу. Я достаточно искупила любую вину. Ценой жизни моего сына. Своими страданиями. Я больше не стану ждать никаких свершений свыше. Я просто не намерена дать ему уйти.

Джабира усмехнулась.

— Кто знает, может, твое упрямство и отчаянное желание, чтобы он выжил, будут сильнее самого провидения.

— А ты… ты видишь — будет он жить или нет?

— Я больше ничего не вижу… Мои видения приходят, когда хотят, и уходят. Иногда я десятилетиями не могу ничего предсказать. А иногда мои видения ошибочны.

* * *

С трудом переступая дрожащими ногами, вышла их пещеры на свежий ночной воздух. Ветер стих, и небо над головой было чистым и усыпанным звездами.

Не отдам. Я никому его больше не отдам. В висках забилась только эта мысль вместе с бешеной яростью. Я достаточно теряла, я достаточно терпела от своего палача, чтобы позволить ему умереть сейчас. У меня есть долг, и я верну его. Он отобрал меня у смерти, а я не отдам его ей. Пусть мы и не будем никогда вместе, но он мой. Вернулась обратно и подошла к постели, и замерла. Когда-то я уже видела его таким. Когда он закрыл меня собой… И сейчас его боль, которая отражалась на бледном и измученном лице, передавалась мне. Словно это меня исполосовали ножом, словно это меня зашивали наживую, поливая мою кожу спиртом.

Я села на краешек постели и склонилась, всматриваясь в его, такое родное, лицо, покрытое капельками пота. Смахнула их с его лба тыльной стороной ладони, не удержалась и провела пальцами по скуле, волосам. Как давно я этого не делала. Как давно не притрагивалась к нему вот так… А сейчас могла смотреть на него часами, не боясь, что он откроет глаза и испепелит меня презрением. Не боясь, что проклятая ненависть вернется и начнет уничтожать нас обоих снова.

Позволяя своим собственным эмоциям рваться наружу, осознавая насколько сильно я боялась, что он уйдет от меня туда, откуда не возвращаются. Еще несколько недель назад я даже не предполагала, что мысль об этом может повергнуть меня в дикую панику, истерику, в шоковое состояние. Я вообще не осознавала, что все еще до безумия люблю этого мужчину.

"Ничего не стоит ненависть, скрывающая под собой жгучую и дикую любовь, которая до безумия испугалась смерти. Она мгновенно сбрасывает свою черную маску и падает к ногам костлявой, чтобы вымаливать у нее отсрочку до собственной агонии. Ведь это не он страдает от боли… он без сознания, от его боли корчишься в агонии ты"…

Да, я корчилась в агонии вместе с ним. Все эти несколько дней, что Джабиры не было в пещере, я сходила с ума, я то молилась, то плакала, сжимая его горячие, как кипяток, руки, то пыталась отогреть, когда они становились холоднее льда. Раздевалась и ложилась к нему в постель, чтобы греть своим телом. Растирала ноги, грудь, плечи. Возвращая кровообращение. Отпаивала отваром, промывала жуткие раны и накладывала на них новые повязки. Чтобы не сойти с ума от отчаяния, я рассказывала ему о Бусе. Вспоминала, как у нее прорезался первый зуб, и она грызла им куски мяса, как настоящий маленький мужчинка. Как сделала свои первые шаги, как сказала первое слово… И он бы не поверил, если бы я сказала ему, что первым ее словом было его имя. Потому что я рассказывала ей о нем каждый день. Сочиняла сказки о храбром принце Аднане и о том, как он побеждает зло. В моих сказках он никогда не умирал. Он женился на обычной белокурой девушке, и у них родились чудесные сын и дочка.

А иногда рассказывала ему о том, как же больно переживать смерть нашего второго малыша. Как иногда представляю нас всех вчетвером. Счастливых. Там в каньоне, где вдали виднеются миражи. Я словно вижу всех нас там. В розовой дымке. А когда его трясло в лихорадке, я сжимала его тело руками и пела ему колыбельные, как и ей. Бывало, мне даже казалось, он меня слышит, казалось, что моментами его дыхание становилось ровнее, и он словно слушал каждое мое слово.

Джабира вернулась, и первыми ее словами было:

— Он еще жив. Хорошо. Это очень хорошо. Я думала, что зря ищу все эти коренья. Отлично. Мы сейчас отпоим его новым отваром и попробуем снизить жар. Я привезла из деревни антибиотик. Он должен помочь вместе с травами. А ты иди приляг. На скелет уже похожа. Извела себя.

— Не могу… мне страшно уснуть.

— Боишься, что пока будешь спать, смерть придет и украдет его у тебя?

Я кивнула, а она усмехнулась одной своих зловеще-всезнающих усмешек.

— Не заберет. Раз до сих пор не забрала. Будет жить. Опасность миновала.

Приложила руку к его лбу.

— И жар спал. Сейчас начнем давать антибиотик, и откроет глаза, если даже не раньше.

* * *

После того как Джабира закончила накладывать повязки с новым лекарством, и мы влили Аднану антибиотик вместе с настойкой, я легла на постель из шкур рядом с ним. Это уже было настолько привычно, что я даже не задумывалась о своих действиях. Прижалась лбом к его голому плечу и сдавила в своей ладони его руку.

Сама не заметила, как провалилась в сон или беспамятство. Когда открыла глаза, в пещере опять никого не было.

Сейчас я понимала, что не помню, как мы с Анмаром дошли сюда. Не помню, что говорила и делала ведьма в эти дни, не помню совсем ничего, только боль: как физическую, так и моральную, а еще дикий страх, что она не сможет его спасти и что мы не успели.

Я приподнялась и посмотрела на Аднана. Наконец-то он просто спал, а не метался в лихорадке и беспамятстве. Кожа приобрела обычный темно-бронзовый оттенок, который так поражал меня еще с первого взгляда на этого дьявола. Никогда бы не подумала, что смогу снова касаться его, изучая, лаская гладкую бархатистую кожу.

Даже страдания и болезнь не изменили его. Мощный, живой. Жидкая ртуть под лоснящейся кожей, бугрящейся мышцами. Его дыхание наконец-то выровнялось.

Провела кончиками пальцев по всем чертам лица, по его ровным густым бровям, по векам, очертила линию носа, полные губы.

— Мне кажется, я не видела тебя целую вечность. Знаешь, все эти годы, что я считала тебя мертвым, я помнила, какая она наощупь — твоя кожа… как ты пахнешь пустыней, грехом и кальяном. Я так скучала по твоему запаху…

Прикоснулась кончиком носа к скуле и повела им вверх. Втягивая запах его кожи. Именно его. Чистый аромат пота, песка, крови и боли. Мелкими поцелуями прошлась по тонкому шраму на виске.

— До того, как я увидела Джамаля, я представляла нашего сына сама в своих фантазиях… а сейчас… мне так стыдно, но у нашего сына лицо… лицо Джамаля. Это неправильно, это какое-то ужасное предательство. Но малыш так на тебя похож, как две капли воды, и я так сильно полюбила его, что я просто не могу представить его другим.

Провела пальцами по груди, поглаживая воспаленную взбухшую кожу возле повязок. Находя новые и старые шрамы, узнавая его тело заново, чувствуя, как под моими пальцами выпукло выделяются мышцы. Наслаждаться каждым прикосновением.

— Буся не любила, когда я плачу. Она плакала вместе со мной. Говорила, что ей болит. И мне приходилось прятаться от нее, чтобы плакать о тебе.

В эту секунду я почувствовала, как его пальцы крепко сжали мои пальцы, и тут же, вскрикнув, приподнялась. Аднан приоткрыл глаза и смотрел на меня из-под тяжелых век слегка затуманенным взглядом. Я хотела с воплем выбежать к Джабире, но он не выпустил мою руку. Пошевелил губами, но я не могла разобрать ничего. Наклонилась ниже и смогла понять лишь слово "болит". Встрепенулась, откинула одеяло и провела ладонью по его израненной ноге.

— Болит? Где? Я сейчас принесу обезболивающее. — снова попыталась вскочить, но он удерживал и тянул к себе.

— Когда ты… — посмотрел мне в глаза, — болит… когда плачешь.

А у меня слезы из глаз не просто покатились, они полились ручьями.

— Моя дочь… — и сухие губы растянулись в слабой усмешке, и на едва затянувшихся трещинах появились капли крови. — моя дочь… права…

Я бы закричала в этот момент, но я не могла. Я лишь открывала рот и судорожно ловила воздух, глядя на его бледное лицо и невольно вытирая кровь с его губ.

ГЛАВА 24

Прощение… Как много всего в этом слове, звучащем иногда, как молитва, иногда, как приговор, а иногда, не имеющем и вовсе никакого смысла. Можно ли простить и забыть, или простить, но ничего не забывать, или забыть, но оставить внутри ядовитые осадки горечи. Нет, я его не прощала и мне не нужны были его просьбы о прощении. Я не ждала их, как ждут многие другие, чтобы разрешить себе на законных основаниях, с облегчением сделать то, что хотели — иметь возможность, потешив свою гордость, раскрыть свои объятия прощенному, не чувствуя себя при этом жалким и униженным.

Если бы я хотела простить, если бы я жаждала этого или же наоборот жаждала мстительно не прощать — мне было бы намного легче… Но я не хотела ни того, ни другого. Я хотела совсем иного, того, что ОН никогда не сможет мне дать, и прощение нас обоих не спасет.

Я смотрела вдаль, на горизонт, туда, где когда-то Аднан показывал мне тот самый замок из миража. Кроваво-красный восход, такой же жутко-прекрасный, как и закат. И вдалеке нет ни одного миража. Наверное, в него надо верить и ждать, чтобы увидеть. Сколько времени прошло, как я здесь, в пустыне? Не знаю. Я не считала дни и ночи. Я их проживала вместе с ним, пока он начал есть самостоятельно, вставать, ходить. Он выжил. Это все, чего я хотела и просила так отчаянно у своего и у его Бога. Прощение так мелко по сравнению с ценой жизни того, кого любишь настолько безумно, как я любила этого дьявола.

Сзади послышались шаги, и мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать, кто это. Я его чувствовала душой, я им дышала, как люди дышат кислородом и точно улавливают, когда он чист. Только мой кислород наполнял мои легкие не чистотой, а углекислым газом рабства и собственной ничтожности, понимания, что я всего лишь ничто для него.

Встал и сам дошел сюда. Без палки и помощи. Улыбнулась уголком рта. Иначе и быть не могло. Упрямец и на лошадь взберется, вопреки всем прогнозам Джабиры. Он и так встал, и начал ходить намного раньше, чем она думала. Аднан набросил мне на плечи накидку и так и не убрал руки.

За все это время мы почти не говорили… не касались друг друга. Я подбегала ночью, пока он метался в лихорадке и стонал от боли, я согревала его собой ровно до того момента, как ибн Кадир не пришел в себя окончательно, и тогда я перебралась во вторую маленькую пещеру к Джабире и теперь лишь приходила к нему проверить, как он себя чувствует, или принести еду. Аднан сделал лишь одну попытку заговорить со мной, удержав за руку, когда я принесла ему поесть, после того как переселилась от него к Джабире. Я осторожно высвободила пальцы и ушла, не сказав ни слова. И избегала оставаться с ним наедине. Я не была готова ни к одному разговору… нет, не из гордости, упрямства или обиды. Скорее, из страха, что этот разговор причинит мне много боли и страданий и… будет бесполезно-пустым.

Но он должен был состояться рано или поздно. И сейчас пришло самое время. Аднан почти выздоровел. Скоро он сможет сесть в седло и покинуть пустыню. Я осторожно убрала его руки со своих плеч, но он положил их обратно и легонько сжал. Сердце начало биться быстрее, и пальцы судорожно сжались, переплетаясь. Ощутила, как прижался лицом к моим волосам, как зарылся в них, молча и шумно вдыхая мой запах и заставляя ощутить, как болезненно дерет в горле, как болит в груди, как сжимается все тело и хочется зарыдать, но слез не осталось. Резко развернул меня к себе. Я посмотрела в ярко-зеленые глаза и судорожно втянула воздух, ощущая, как боль разливается по всему телу, осознавая, насколько адской она станет через несколько мгновений… А потом я замерла, не дыша. Он медленно опустился на колени, стискивая челюсти до хруста, так, что на мгновенно побледневшем лице появилась гримаса страдания и на лбу запульсировала вена. С его ранением опуститься на колени было не просто больно — это было невозможно.

— Прости меня… моя Зима… прости меня, — прижался губами к моим рукам, заставляя вздрогнуть всем телом и ощутить, как она разливается острой и ядовитой волной под кожей.

— Не надо… Встань, пожалуйста, — звучит так же тихо, как колышет ветер в своей колыбели крупинки песка, которые рассыпаются от легкого дуновения мне под ноги.

Аднан вскинул голову, и я всхлипнула, увидев, как осунулось его лицо, сколько боли в его глазах и как он дрожит от напряжения.

— Нет, — упрямо, с вызовом. — Мое место здесь у твоих ног.

Я отрицательно покачала головой.

— Твое место там… в доме твоего отца. Твое место быть тем, кем ты родился. И совсем не у ног русской шармуты.

Зеленые глаза потемнели, а я потянула его за руку к себе.

— Ты не шармута. Я запрещаю тебе говорить это слово при мне.

— Встань, Аднан, я прошу тебя.

— Встану, когда скажешь, что сможешь меня простить… пусть не сейчас. Пусть когда-нибудь. Сможешь?

— Нет.

Он стиснул челюсти и сдавил мои руки своими горячими руками.

— Мне не нужно тебя прощать. Все, что произошло, простить невозможно, как и забыть… Прощение — это совсем не то, чего я хочу.

— А чего ты хочешь?

Так и продолжает стоять на коленях, а я знаю, какую нечеловеческую боль он сейчас испытывает.

— Я хочу домой… Я хочу к своей дочери, к Амине, к маме хочу.

Он словно воспрял духом, и даже глаза засветились.

— Я отвезу тебя. Когда угодно. Когда ты захочешь, мы поедем к ним, навестим их, заберем нашу девочку и…

— Нет. Ты не понимаешь… я хочу туда навсегда. Я не хочу их проведывать. Я хочу там жить, я хочу домой. Это место… оно не для меня, Аднан. Я никогда не стану одной из вас, и я не хочу ею становиться. Я — это я.

Превозмогая боль, Аднан все же встал с колен, ни разу не застонав и не дрогнув, хотя по вискам покатились дорожки пота от усилий и той боли, которую он терпел. Привлек меня к себе за плечи, всматриваясь мне в глаза.

— Все будет иначе с этого момента, я обещаю. Если ты дашь мне шанс, все будет иначе. Я изменю для тебя и переверну этот мир.

Отрицательно покачала головой.

— Не будет. Ты человек пустыни, а я родилась в городе. Я дитя цивилизации и других правил. Я… просто хочу домой. Пожалуйста, если мои просьбы что-то значат… — я всхлипнула и сама сжала его пальцы, — отпусти меня.

Аднан со свистом выдохнул сквозь стиснутые челюсти. И мне было так больно, так больно говорить все это. Больно и страшно.

— Альшита… Настя, — перешел с арабского на русский и, подняв руку, убрал пряди моих волос с лица, а мне захотелось закричать, чтоб не трогал, чтобы не касался меня сейчас. Не разбивал мою решимость, не калечил мне душу еще больше, не рвал мне сердце, от которого сам же оставил одни лохмотья. — Ты действительно этого хочешь? Уехать в свою страну?

— Это все, чего я вообще хочу, Аднан. Отпусти меня… если ты просишь прощения, если признаешь меня невиновной. Я больше ни о чем не прошу, мне ничего не нужно. Я хочу стать свободной. Я хочу домой.

Тяжело дышит, продолжает ласкать мои волосы, смотрит мне в глаза, и густые, черные брови, так четко очерченные на смуглом лице, сошлись на переносице.

— А дальше? Я отпущу, и ты уедешь домой. Что будет дальше… с нами?

Он еще никогда не говорил со мной вот этим голосом, не говорил таким тоном, как будто мое слово имеет хоть какой-то вес. Я его не знаю, я даже понятия не имею, какой он на самом деле. И это страшно.

— Нас нет. Ты живешь в своем мире, а у меня есть свой. И я не вижу себя в твоем. Я никогда не смогу стать его частью.

— Не сможешь или не захочешь? — придвинул меня к себе, а мне захотелось упереться руками ему в плечи, чтобы быть как можно дальше, не чувствовать его запах. Не слышать, как тяжело он дышит. Не поддаваться искушению, не наслаждаться его близостью и не позволять облегчению заволакивать мое сознание, а надежде подниматься с колен. Потому что нет ей здесь места. Никогда и ничто не будет по-моему.

— Не хочу. — честно ответила я и посмотрела ему в глаза, чувствуя, как сводит горло спазмами невыплаканных слез. — Возвращайся к себе, Аднан. Возвращайся, как победитель, как истинный наследник и преемник своего отца… а я… скажи, что убил меня.

— Почему? — его голос звучал все глуше, все более хрипло. — Когда я лежал бревном и не мог сказать ни слова, ты шептала мне о любви, ты говорила мне о нашей дочке, о нашем сыне, ты… ты рассказывала мне о своих мечтах. И в них не было расставания. Ты лгала мне? Неужели так можно лгать со слезами на глазах?

Приблизился ко мне еще ближе, прижался лбом к моему лбу. Пожалуйста. Как же это невыносимо чувствовать его нежность.

— Я не лгала… Но в моих мечтах мы были не здесь. Где угодно, но не здесь. А это невозможно. Я никогда не приживусь в песках, а ты никогда не приживешься в моей стране.

— Девочка-зимааа, моя маленькая. Холодная деееееевочка, — осыпал поцелуями мои волосы, круша всю решимость, разрывая ее на ошметки. И это было страшнее угроз. Больнее ударов плетью. — Разве, если любишь, можно прожить вдали, можно отказаться?

— Можно, — я уперлась руками ему в грудь. — Можно. Пойми. Ты никогда не станешь моим до конца. А я не приму твоих законов, твою веру, твоих жен, любовниц. Для меня жизнь с тобой невыносима и… она хуже боли от расставания. С тобой хуже, чем без тебя.

Он сглотнул и выдохнул горячим дыханием мне в лицо.

— Ты разве еще не поняла, что я только твой. Что все они…

— Все они существуют. Вот что важно. Все они есть, и, если не они, так другие. Я не могу так… Я не хочу так. Ты можешь заставить меня насильно, ты можешь принудить меня… Но я никогда не выберу эту жизнь добровольно. Я умру в твоей клетке рано или поздно. Я на волю хочу. К березам, к тополям, к елкам и… к снегу. Не родное мне здесь все, не любимое. Чужое. Я ненавижу песок и солнце. А ты ими живешь.

— А я хочу тебя рядом. Женой тебя своей хочу, матерью моих детей. Джамаля и нашей дочери.

— Какой женой по счету, Аднан?

— Единственной, — рявкнул и сдавил мои руки так, что я охнула от боли, и он тут же разжал пальцы и поднял руки вверх, словно извиняясь.

— Надолго? Я… я не верю тебе. Не вижу нас вместе. Не вижу себя здесь. И… не вижу себя с тобой.

Увидела, как исказилось его лицо от моих слов, как потух блеск в глазах и… я увидела в них дикую тоску, отчаяние, неверие, что слышит это от меня.

— А я не вижу тебя не рядом с собой. Не вижу тебя даже на полметра дальше моей вытянутой руки, — обхватил мое лицо ладонями, — не вижу себя без тебя. Понимаешь?

— Понимаю…

— И это ничего для тебя не значит?

— Значит, — почти прорыдала я, — значит… Но я не останусь здесь. Не могу. Не хочу. Прошу тебя, или отпусти меня, или похорони в песках рядом с сыном. Умоляю.

Схватил меня за затылок и притянул к себе, заставляя приподняться на носочки.

— Умереть, но не быть моей? Не быть со мной?

— Умереть, но не жить в клетке. Умереть, но остаться собой. Я тебя не знаю… Ничего о тебе. Ты всегда был господином, хозяином и никогда моим мужчиной… и я не верю, что ты им станешь. Ты — это ты. И… я люблю тебя таким, но ты и я — не единое целое. Я — зима, а ты — жгучее лето. Ты никогда не изменишься… да это и не нужно. А меня… Ты меня убиваешь.

— Я научусь любить тебя так, как этого хочешь ты, — и снова эта нежность в голосе, эти короткие поцелуи, эти пальцы, ласкающие мои скулы, перебирающие волосы на затылке. — Научи меня, я готов учиться всему, чтобы стать для тебя таким, как ты мечтала.

— Тогда это будешь уже не ты, — всхлипнула я и почувствовала, как соль все же наполняет глаза и боль давит на легкие, застывает камнем в горле. Оказывается, это невыносимо — слышать его голос в такой тональности, когда он им рвет все струны моей души, поджигает мои решения, мучит мою силу воли… От него услышать нечто подобное, это все равно что сейчас здесь посреди песков посыплется снег.

— Почему ты так думаешь? Ты же сказала, что совершенно не знаешь меня… А что, если я окажусь совсем другим.

— Дело не только в тебе…

— А в чем?

Осторожно придерживает мой подбородок и сводит с ума, разрывает сердце этим взглядом.

— Во всем. Я не хочу здесь быть. А где-то в другом месте не захочешь быть ты.

— Верно. Это моя страна, мой народ. Моя жизнь. И я предлагаю тебе стать ее частью. Стать тем, кем никто и никогда не был для мужчин из семьи Кадира.

— Я не хочу никем становиться. Я хочу быть собой. Хочу быть Настей Елисеевой. Хочу ходить с распущенными волосами, носить брюки и юбки, учиться, работать, гулять, говорить по-русски. Жить я хочу. Свободной. Не придатком к мужчине, не его рабой, не вещью. Понимаешь? И здесь это невозможно. И не тебе менять эти законы.

— Значит, ради любви ты не можешь от всего отказаться и принять мою жизнь?

Я все же уперлась ему в грудь и дернулась, освобождаясь от его рук. Как он может просить меня отказаться, если сам у меня все отнял и меня отнял у моей дочери… Но я не хотела упрекать, не хотела и ненавидела упреки.

— А ты? Ты ради любви от чего можешь отказаться? Ты требуешь от меня, а сам… что ты готов дать мне?

— Все. Только попроси.

— Я попросила…

Он хотел дотронуться до моего лица и все же опустил руку. Так и не ответил, а мне захотелось заорать, ударить его, зарыдать в голос. Потому что я знала… знала, что он ни от чего ради меня не откажется. И дело не во мне… а в том, что он не имеет права, в том, что воспитан иначе и… наши менталитеты слишком разные. Пропасть между нами.

— Значит хочешь, чтобы отпустил? Хочешь отказаться от всего и уехать?

Я судорожно глотнула раскаленный воздух и едва заметно кивнула.

— Скажи мне это. Скажи — Аднан, я тебя не люблю и хочу уехать. Скажи, Аднан, я лгала, что ты любовь моей жизни, и я просто хочу быть от тебя свободной.

Ударами наотмашь. Словно плетью по лицу, по груди, по рукам. Исполосовал каждым словом.

— Я не лгала. Не лгала. Ты любовь моей жизни. Ты…

— Значит, ты должна остаться, иначе ни одно твое слово ничего не стоит.

— Значит, считай, что я лгу. Считай, что каждое мое слово — ложь. Тебе ведь было легко так считать и раньше. Ничего не изменится для тебя и сейчас.

Ветер стих внезапно, и стало очень тихо, словно все вокруг затаилось.

— Ты права. Ничего не изменится. Я был дураком, если смог мечтать, что ты выберешь меня добровольно.

— Ты все еще можешь меня заставить.

Он развернулся лицом к поднимающемуся диску солнца.

— Не могу и не хочу. Любовь не берут насильно, не покупают и не выпрашивают. Я мог брать твое тело… а душу, ее ничем не принудишь. Значит таков твой выбор. Да? Выбираешь жизнь без меня? Выбираешь свободу?

Резко обернулся ко мне, и я почувствовала, как мне под кожу впиваются раскаленные иглы, как прошивают ее стежками отчаянной тоски.

— Выбираю свободу, — ответила, едва шевеля губами.

— Значит ты ее получишь. Ты вернешься домой, Настя Елисеева. Я обещаю. Слово Аднана ибн Кадира.

Посмотрел на меня таким взглядом, от которого мне захотелось закричать, и сердце замерло, дышать невозможно. Я не думала, что смогу почувствовать его боль, я не думала, что он мне ее покажет. Я ожидала, что начнет ломать, подчинять себе, выворачивать и кромсать мне душу. Но только не этой тоски во взгляде. И мне захотелось закричать… закричать, что мне тоже больно, что мне больнее, чем ему. Что это он ничего изменить не может, а не я. Привлек к себе, коснулся губами моих губ и тут же выпустил.

— Прощай, девочка-зима.

Развернулся и, хромая, пошел в сторону пещер, не оборачиваясь на меня. Такой гордый, такой далекий и чужой, и такой одновременно родной и любимый.

Почувствовала, как слезы все же потекли по щекам и камень в горле разорвал голосовые связки, потому что я со стоном опустилась в песок. И так и не смогла сказать ему вслед "прощай". Он смог, а я нет… Наверное, какая-то часть меня надеялась, что не отпустит, какая-то отчаянно сошедшая с ума часть, которая не представляла своей жизни без него.

Не знаю, сколько времени просидела вот так на коленях, пока не услышала щелканье кнута и не увидела Аднана в седле, он пришпорил коня и несся по пустыне в сторону рассвета, а я упала лицом в песок и закричала. Просто заорала куда-то в пустоту и в необратимость. Куда-то в прошлое. Где мы оба на короткое время поверили, что можем быть вместе.

ГЛАВА 25

Я шел от нее прочь, не чувствуя ног, не чувствуя себя совершенно, словно все мое тело онемело. И сердце билось, как бешеное. Больно билось, как в последний раз. Я не мог и еще не осознавал, что это конец, что это надо принять и смириться.

Когда брал ее насильно, когда вторгался в нее со всей дикой страстью, какая-то часть меня еще верила, что и душу можно получить потом, что рано или поздно она тоже достанется мне, но… нет. Маленькая Зима свою душу так и не отдала, спрятала ее в снегах и заморозила диким холодом, которым веяло от нее все то время, что я пришел в себя в пещерах старой Джабиры.

"Для меня жизнь с тобой невыносима и… она хуже боли от расставания. С тобой хуже, чем без тебя"

И боль от ее слов намного страшнее боли, которая сжирала мое тело физически. А ведь я ожил лишь только потому, что ее голос не давал мне уйти, пробивался сквозь марево черноты, сквозь красную пелену огня. Меня манила преисподняя, но нежный голос держал железными цепями и не давал уйти. Я приходил в себя, но не мог произнести ни слова, не мог даже пошевелиться… а когда понял, что она, такая маленькая, такая крошечная и хрупкая, ледяная девочка тащит меня своими нежными ручками через пески, чуть с ума не сошел. Отказываясь верить… Разве та, что думала о моей смерти вместе с другом-предателем, была способна на такое? Разве та, кого я подверг всем мукам ада, могла тащить меня навстречу жизни вопреки здравому смыслу?

Она так много говорила… а мое воспаленное сознание рисовало образы, картины, силуэты, от которых я метался, как в агонии. Я словно чувствовал ее боль, она разрывала мне сокрушительными децибелами барабанные перепонки, рвала нервы, мне казалось, у меня из ушей сочится кровь и меня трясет, как будто мое тело лижут языки пламени. Я видел ее, обнимающую ту коробку, в которой ей привезли "мои останки", я видел, как она рыдала и выла в пещере Джабиры, видел, как приехали мои братья, чтобы совершить так любимый ими акт мародерства. Видел в свадебной джалабее об руку с Рифатом… но при этом впервые не ощущал ревности, видел, как изнутри по ее щекам катятся кровавые слезы. Видел и чувствовал, как разъедает душу каждая из этих слез.

Я слышал крики наших детей… И слышал ее дикий вой, когда Джабира сообщила о смерти нашего сына. А потом ее тихий, едва слышный шепот "Аднан… Аднан, не уходи, ты слышишь меня? Не уходи, я не выживу без тебя, я больше не переживу твою смерть, я не такая сильная, от меня уже ничего не осталось. Мне станет не за что держаться, и я упаду… Аднан… Аднан. Любимый".

И меня выдергивало из болота, меня тянуло наверх навстречу ослепительной боли и ее голосу, ее рукам, ее запаху. Я оживал изнутри, моя душа оживала, и это как отходить после холода, после того, как пальцы сковывает льдом, а потом они болезненно оттаивают возле огня. Я стонал и кусал губы, не в силах вытерпеть эти муки… но не мог произнести ни слова, не мог пошевелиться.

Меня держал ее страх. Ее панический ужас за меня. Я впервые чувствовал его… Боялись не меня. Боялись за меня и так боялись, что, наверное, я никогда в своей жизни не видел этой отчаянной паники. Она плакала от безысходности, снова вставала на ноги и тащила меня. Сильная, маленькая девочка. Я все слышал, я все чувствовал. Иногда мне хотелось заорать, чтоб бросила, чтоб выбиралась сама. Пустыня жестока, она не выпустит из своих когтей тех, кто ее плохо изучил. Иногда я слышал, как она стонет, как мучительно взывает к небесам и ко мне, как ищет ответы и не находит, как пытается понять, почему я ей не поверил.

"Неужели ты не видел в моих глазах, как безумно я тебя люблю? Неужели не чувствовал, что кроме тебя никто не нужен. Я бы скорее дала себя изрезать на куски, чем позволила кому-то прикоснуться к невидимым следам от твоих пальцев на моем теле".

Видел, девочка, я все видел, но дьявол во мне сошел с ума от ревности, его так натаскали и натравили не тебя, что он хотел только одного — твоей крови, боли и твоих слез. Он отказывался верить тебе, он верил своим слепым глазам, своим глухим ушам и змеиному яду, который тек в его венах вместо крови.

Там, в пустыне, я впервые ощутил ее любовь. Ощутил по полной. Она водралась в мое тело и сплелась с разрушительным ядом лжи, вытравливая его из меня. От этих ощущений кружилась голова, и я оживал, я возвращался к НЕЙ. Нет, не к жизни, не к власти, а только к ней. Чувствовал теплоту тела рядом, ручки на своем теле, губы на своих глазах, губах, скулах и вкус ее слез. Ее любовь заставляла всю мою кровь нестись к сердцу и заставляла его биться. Только ради нее и для нее.

Я впитывал каждое ее слово, и уже не имели значения чьи-то слова, тесты ДНК, какие-то бумажки. Я уже знал, что, когда полностью вернусь, я найду ту суку, что влила в меня яд, и раздеру на куски. И нежный голос срывает, смывает с меня всю грязь, убирает последние сомнения, преграды. Я полностью ожил, когда осознал, что она только моя. Ее душа, ее сердце, изодранное мной в лохмотья, оно мое. Без остатка. Безоговорочно и абсолютно вся моя.

А потом на меня словно вылили ушат ледяной воды, окатили ею с ног до головы. Когда выдернула свою руку из моих пальцев и отвела взгляд.

"Не надо. Не прикасайся ко мне, пожалуйста".

Слова, взорвавшиеся в висках дикой болью. И мне захотелось разодрать себе грудь, чтобы достать оттуда свое сердце и показать ей. Показать, что оно исполосовано ее именем, ее образом. Ничего. Я приду в себя, и мы поговорим еще раз. Я сделаю все, чтоб вернуть тебя.

* * *

Когда пришел в себя, послал в деревню Анмара с зашифрованной запиской. К Икраму. Он был единственным, кому я сейчас мог доверять, и кто не распространился бы о том, что я жив. Где сейчас мои враги, я не знал… Но я уже знал, что это Рамиль и Шамаль. И пока что держал свой гнев в узде, не позволяя ему ослепить меня, не позволяя завладеть мною. Всему свое время. Икрам прислал верных мне людей, которые скорее бы позволили изодрать себя на ленты, чем предали меня. Старый лекарь прислал мне лошадей, воду и провизию.

Я собирался окрепнуть и вернуться домой. Вернуться, чтобы наказать предателей и заставить Рифата говорить теми способами, от которых развязывался язык у самых волевых и терпеливых. Теперь у меня было к нему намного больше вопросов… Но все это потом. Все после того, как верну себе свою душу, как верну свое сердце и начну ощущать, как оно пульсирует в груди и млеет под ЕЕ взглядом… Но я просчитался, жестоко ошибся и ударился изо всех сил о зеркало льда, который она возвела из своего отчаяния, обиды и боли… Право на существование которых я всецело оставлял за ней.

Но я не думал, что изрежусь и разобьюсь об этот лед насмерть. И мне хотелось вытащить проклятую надежду на счастье у себя из грудной клетки и швырнуть об эту стену, чтоб больше никогда не питалась иллюзиями, чтобы наконец-то истекла кровью и истлела.

Шел в направлении пещеры и подыхал от изматывающей, безжалостной агонии, которая мешала сделать вдох и выдох. Словно меня всего исполосовали до мяса, но сдохнуть не дали.

Моя белоснежная Зима — больше не моя и моей быть не хочет. Она предпочла бы лучше умереть, чем остаться со мной. И… это справедливо. Я заслужил. Каждую из этих ран заслужил.

"Я… я не верю тебе. Не вижу нас вместе. Не вижу себя здесь. И… не вижу себя с тобой".

А я не верю себе, что слышу это от тебя… не верю, что ты вот так хладнокровно вонзаешь в меня лезвия и кромсаешь нас обоих.

"Умереть, но не жить в клетке. Умереть, но остаться собой. Я тебя не знаю… Ничего о тебе. Ты всегда был господином, хозяином и никогда моим мужчиной… и я не верю, что ты им станешь. Ты — это ты. И… я люблю тебя таким, но ты и я — не единое целое. Я — зима, а ты — жгучее лето. Ты никогда не изменишься… да это и не нужно. А меня… Ты меня убиваешь…"

Нет, Альшита, я убивал не тебя, я убивал себя… а ты добила. И я бы собственноручно вложил нож в твои руки, чтоб ты сделала это по-настоящему. Я не смог заставить тебя поверить, что люблю. Не смог сказать это так, чтоб растопить этот лед… А может быть, тебе это уже и не нужно. Но я до боли в груди хотел заорать, что буду любить тебя, пока не сдохну, и когда сдохну, продолжу любить, врываясь в твои воспоминания запахом соли и песка, запахом крови. Если ты позволишь ворваться…

Да, я собирался дать ей свободу. Отпустить. Несмотря на то, что до зубовного скрежета хотел придавить к себе, до хруста в костях, жадно выдирать с ее губ поцелуи, заглушать каждое ее "нет" своим громогласным "да". Заставить, принудить, привязать к себе каким угодно способом пусть даже подлым, пусть низким и не достойным мужчины и… не смог. Посмотрел в ее темно-синие клочки ночного неба и понял, что хочу, чтобы она была счастлива. И если она будет счастлива без меня — значит мы оба это заслужили.

Переступил порог пещеры и встретился взглядом с темными глазами Джабиры. Выжила старая ведьма, спряталась в пустыне и выжила, как выживают гремучие змеи и ядовитые сколопендры. Но я был этому рад. Старая карга вызывала во мне уважение, и я готов был протягивать ей руку помощи по первому зову. Несмотря на то что она опасна, мне старуха была верна всегда. Признала хозяина, как в свое время признала его в моем отце и простила ему даже изгнание.

— Слова убивают намного больнее кинжала и пули. И после них воскреснуть практически невозможно.

Я прошел мимо нее и рухнул на табурет.

— Мертвецы не воскресают. Дважды сдохнуть невозможно. Сегодня мои люди отвезут ее в аэропорт. А я прочешу здесь каждый сантиметр и найду падаль Рамиля и его гиену Шамаля.

Джабира помешала свое варево в котле.

— Тебе домой надо… Иначе поздно будет.

Я вскинул голову и посмотрел на ведьму, она все так же невозмутимо водила ложкой в чане.

— Что ты знаешь?

— Я не знаю. Я чувствую. Беда там и грязь. Много мерзкой грязи. Я чувствую ее вонь даже сюда. Ты должен немедленно вернуться. А я позабочусь о твоей женщине.

— Женщина возвращается домой. Сегодня же. Была б моей женщиной… осталась бы со мной.

Ведьма отрицательно покачала головой:

— Мужчины слепы и категоричны. Женщины чувствуют иначе. Особенно такие женщины, как она. Но ты верно поступил, отпустив ее… кто знает, может, это самое верное решение в твоей жизни.

— А может быть, самое идиотское из всех, что я когда-либо принимал. Самоубийцы тоже принимают единственное решение и последнее. Кто знает, верное оно или нет… но я чувствую себя самоубийцей.

— Поторопись… у тебя мало времени.

— Мало времени на что?

— На прощание… И наказание…

Я так и не понял ее. Она всегда говорила загадками и ребусами, любила путать своими пространственными рассуждениями и речами. Но иногда она оказывалась права. С трудом сдержался, чтобы не посмотреть назад, чтобы не вцепиться взглядом в силуэт Альшиты… Нет. В силуэт Насти. Альшитой она так и не стала. Не захотела стать. Но разве это что-то меняло? Я любил ее и Настей.

Взобрался в седло, превозмогая боль, и пришпорил коня… Я смог не посмотреть на нее в последний раз. Смог и возненавидел себя за это. Это теперь стало моим привычным состоянием — дикая ненависть к себе.

* * *

Сначала приехал в деревню. Меня уже не волновало, если кто увидит живым. Не успеют добраться, я прикажу никого не впускать и не выпускать из деревни. Икрам дал мне чистую одежду и свой мобильный. В Каире я встречусь с его братьями и доберусь к дому отца. Перед отъездом я снял с пальца кольцо и вложил его в руку Икрама.

— У Джабиры в пещере моя… — осекся и подавился этим словом так, что оно комом в горле застряло, — там женщина. Ты ее знаешь. Русская. Возьми своих людей самых верных и надежных и сегодня же вывези ее из пустыни, как можно скорее. Переправь в аэропорт и посади на ближайший рейс в Россию. Там свяжешься с Абу. Дальше он всем займется. Я доверяю тебе, друг. Мне больше доверять некому. Если с ней что-то случится…

— Скорее Икрам позволит разорвать себя на куски.

— Я знаю. Это кольцо продай. Деньги оставь себе за услугу.

— Мне не нужна плата.

— Это не плата. Это подарок за верность. Она сейчас дорого стоит, а точнее, она бесценна.

* * *

Посвящать кого-то в свое очередное исцеление и триумфально въезжать в главные ворота я не собирался. В висках все еще пульсировали слова Джабиры, и я не знал, что мне думать, не знал, что именно меня ждет в отцовском дворце, который никогда не был мне домом.

Но у меня всегда был нюх, звериный, ощущение опасности. Он забивался мне в ноздри, пока я крался в сторону усадьбы, огибая ее с другой стороны, приближаясь к только мне ведомой лазейке, которую знал еще с детства. Когда пробирался по заднему двору мимо сарая, в котором был заперт Рифат, увидел широко распахнутую дверь и пустое помещение. Ударил кулаком по стене и грязно выругался. Вряд ли это было побегом. Какая-то тварь выпустила его отсюда… У предательства всегда длинные руки и ноги и растут они обычно из самого сердца, которое является если не родным, то близким точно.

Я двинулся в сторону будки охранника, уже через минуту стоял там, приставив кинжал к его горлу, и набирал номер Али — начальника личной охраны отца. Когда тот влетел в будку, я впечатал его в стену и приставил лезвие к его правому глазу.

— Дернешься — ослепнешь мгновенно. Что здесь происходит? Он сбежал?

— Аднан… Господин Аднан… — казалось, его глаза сейчас вывалятся из глазниц от удивления. — Нам сообщили, что вы мертвы.

— Вам солгали, — я усмехнулся, — в очередной раз. Где Рифат? Кто его упустил?

— Мне был отдан приказ освободить пленника, — слабо возразил Али.

— Кто отдал такой приказ?

Он замялся, но я посмотрел на него так, что увидел, как нервно дернулся кадык на массивной шее Али. Боится. И это хорошо. Я любил чувствовать их страх. Как и учил меня отец, что уважение, любовь, привязанность — все ерунда. Все сопли. Самая верная эмоция — это страх. Только она держит в узде и сжимает своими пальцами горло, не позволяя замахнуться ножом в спину.

— Кто?

— Фатима… первая жена Кадира. Она приказала отпустить пленного и поселить… поселить…

— ГДЕ ПОСЕЛИТЬ?

— В ваших покоях.

Я убрал кинжал и сунул за пояс, потом выдернул из кобуры пистолет Али и спрятал туда же. Значит, старая сука в этом замешана. Но ей-то какая выгода. Что ее может связывать с Рифатом?

— О моем появлении не должны знать, пока я сам об этом не объявлю. Веди себя, как обычно. Будь готов посадить ублюдка Рифата обратно в клетку. Прикажи своим людям оцепить здание. Никого не впускать и не выпускать. Поставь охрану в коридорах. Без моего приказа ничего не делать.

Он быстро закивал и шумно выдохнул.

— Плохо работаете. Я беспрепятственно проник на территорию дома. Сегодня же вызовешь людей, и закроете все дыры в ограде, добавите камеры наблюдения и на заднем дворе тоже. Понял?

ГЛАВА 26

Джабира была права… Грязью провонялся каждый миллиметр этого дома, каждая ступень и плинтус, каждая плитка. Я поднимался по лестнице в свои покои и… ощущал, как запах забивается в ноздри, и я еще не знал, что именно источает этот смрад, пока не распахнул дверь своей спальни.

Они совокуплялись на моей постели. Дико, по животному быстро, с рычанием, стонами и хлюпаньем. Они даже не услышали звук открываемой двери. Это было самое отвратительное зрелище из всех, что я видел. Но оно совершенно не тронуло моего сердца, всего лишь вызвало приступ смеха, и я расхохотался, глядя на голый зад Рифата, ритмично приподнимающийся над распахнутыми и закинутыми за голову ногами Фатимы, которую он трахал с таким рвением, что кровать ходила под ними ходуном.

От моего хохота она вскрикнула, а мой так называемый друг подскочил, шарахаясь от постели назад, и хотел прикрыть свой вздыбленный член руками…

— Руки опустил. Не то я отстрелю тебе яйца. Голый ты нравишься мне намного больше… и ей. Да, Фатима? Тебе нравится голый Рифат?

Я поиграл с пистолетом, направляя дуло то на голую женушку, то на него. Ошарашенного и какого-то жалкого в этот момент. Кажется, они действительно считали меня мертвым. И даже отмечали это событие в моей постели.

— Он это сделал насильно… Ээээто не я… не я. Он ворвался ко мне в комнату и… насильно. Он убийца. Угрожал мне. Ножом. Клянусь, Аднан.

Я поморщился… Знакомая песня до оскомины на зубах. Знакомая и осточертевшая за все эти годы.

— Рот закрой и накинь на себя что-то. Мне мерзко на тебя смотреть.

Повернулся к Рифату и засмеялся громче, когда увидел, как опало его достоинство и как он оглядывается по сторонам в поисках то ли одежды, то ли оружия. Что-то мерзко сковырнуло внутри и засаднило, а ведь я эту мразь считал своим другом…

— Ну вот теперь мы точно знаем, кто носил тебе еду, да, брат? Знаем, кого именно ты трахал в своем сарайчике.

— Твою суку белобрысую трахал.

— Скорее, представлял. Правда? Какая у тебя ужасная карма, Фатима. Каждый, кто тебя имеет, представляет на твоем месте другую.

Рифат смотрел на меня с нескрываемой ненавистью и молчал.

— Сейчас мне не нужны ответы на мои вопросы. Я задам их потом. Когда у меня будет время отрезать от тебя и от нее куски кожи и вскрывать вам брюшину, чтобы наматывать кишки на раскаленные щипцы.

— Нееет, — Фатима, широко распахнув глаза, бросилась на колени и поползла ко мне… — нееет. Это не так. Я не носила. Меня заставили. Рамиль заставил. Сказал, если не соглашусь, меня будет ждать участь Заремы. Ты… ты был занят своей шармутой…

Я не дал ей договорить и ударил наотмашь так, что из носа потекла кровь, и она отлетела назад.

— Не смей произносить это слово по отношению к НЕЙ. Не смей даже думать о ней и марать ее даже своими мыслями.

— Как скажешь, Господин, как скажешь. Я на все готова… я буду ползать у твоих ног и целовать твои следы, только пощади.

Она вызывала у меня непреодолимое чувство гадливости, как слизняк, на который мерзко даже наступить, но еще больше гадливости во мне вызывал он. Бывший друг. Тот, с кем я делил кусок хлеба и раны на двоих. Тот, кому доверял свою спину и самое дорогое, что у меня есть.

Я обошел его со всех сторон и остановился напротив. Но в этот момент дверь распахнулась, и на пороге появилась служанка и громко крикнула.

— Он умирает… Кадир умирает. Врач так и не приехал. Все собрались у его покоев. О, Аллах.

При виде меня ее глаза широко распахнулись, и она прижала ладонь ко рту. Я не успел даже отреагировать, как почувствовал удар по руке, и пистолет отлетел куда-то в сторону. Рифат набросился на меня диким зверем. Но я был слишком зол, слишком взбудоражен и ослеплен яростью и ненавистью, что сам не понял, как выхватил кинжал и вогнал ему в бок. Молниеносно быстро. Так быстро, что этого не понял даже он, пока не рухнул на колени, глядя расширенными от ужаса глазами на рукоять, торчащую из собственного бока. А я обернулся к служанке.

— Где мой отец?

— Таам… у себя…

Я выскочил из спальни и бросился по ступеням вниз, сломя голову, с окровавленными руками и бешено бьющимся сердцем в груди. Выскочившему мне навстречу начальнику охраны я дал распоряжение взять под стражу Рифата и Фатиму и закрыть в подвале.

* * *

Они все собрались у его постели, как вороны возле добычи, готовые выклевать ей глаза и поживиться ее плотью, едва она перестанет представлять опасность.

Когда я растолкал их в стороны и бросился к отцу, то от пережитого шока при виде меня их всех парализовало. Особенно старую Фатиму, ее желтое лицо перекосилось так, что казалось вот-вот облезет с костей дряблая кожа.

— Где врач? Почему до сих пор нет врача?

— Он в дороге, — ответил кто-то, пока я осматривал лицо отца и прощупывал его пульс. Как же он похудел за это время, осунулся, постарел. Словно все годы разом обрушились на его тело и отобрали все силы. Его волосы стали белоснежными, а глаза ввалились в глубокие ямы. Я схватил его за руку и поднес ее к губам.

— Папа, — тихо позвал его по-русски, как когда-то в детстве, — ты меня слышишь? Это я.

Холодные, истонченные пальцы слегка пошевелились, но отец глаза так и не открыл. Он лишь выгнулся и застонал от боли, закашлялся, и на губах появилась кровавая пена. Я обернулся к женщинам и обвел их яростным взглядом.

— Откуда едет ваш врач? Кого вы вызвали?

— Твой отец умирает, Аднан. Встреть его смерть с достоинством, не вызывая шарлатанов, которые продлят его агонию.

Сказала Фатима и сложила руки на груди.

— Это не тебе решать, — прорычал я и повернулся к поверенному отца, он стоял у постели бледный, с испариной на лбу и не сводил глаз с Кадира.

— Когда вызвали врача?

— Больше часа назад, — ответил он и даже не поднял на меня взгляд.

Твариии. Больше часа назад. Ложь. Никто и никого не вызывал. Старая сука хочет его смерти. Она все затеяла.

— Какого врача вызвали? А, Фатима, кого ты вызвала спасать своего любимого мужа?

Она вздернула подбородок, всем своим видом показывая, что говорить со мной не собирается.

— Госпожа, там… там какая-то старая оборванка под воротами, говорит, что ее здесь ждут, и требует, чтоб ее впустили. Джабира ее звать.

Фатима вскинулась вся, побледнела, даже руки на груди дернулись.

— В шею гони, собак на нее спусти. Чтоб за порог не переступала.

Я прошел быстрым шагом вперед и схватил слугу за шкирку, приподнимая над полом.

— Сюда веди.

Тот оглянулся на Фатиму, но я силой его тряхнул.

— Сюда веди, я сказал. Немедленно.

— Это неслыханная дерзость и наглость. Джабира. Старая ведьма-убийца. Как ты смеешь впускать ее в наш дом?

Я обернулся к первой жене своего отца, с трудом сдерживая желание переломать ее дряблую шею.

— Так же, как ты посмела отпустить предателя и поселить в моих покоях. Но мы обсудим это позже.

Когда Джабира вошла в покои моего отца, все тут же расступились, рассыпались в разные стороны, как от прокаженной, пропуская ее вперед. Она едва заметно усмехнулась уголком тонкого рта, увидев суеверный ужас на их лицах и в их глазах.

Едва ведьма поравнялась со мной и встретилась взглядом, тут же предупредила мой вопрос:

— Вылетела час назад. Все в порядке. — сердце пропустило один удар, и вся кровь отхлынула куда-то вниз, замораживая все тело уже привычным болезненным холодом, так, словно я это расстояние ощутил каждым нервом в своем теле. — А теперь пусть все уйдут. Оставьте меня с ним наедине, и пусть никто не мешает. Я скажу, когда можно будет войти.

* * *

Ожидание длилось долго, и мне казалось, я стер подошву своей обуви вместе с коврами в коридоре, пока двери не распахнулись, и я не увидел Джабиру на пороге и не бросился ей навстречу, в надежде услышать хорошие новости, но она эту надежду убила одним только взглядом.

— Он умирает. Ему остались считаные часы, а то и минуты. Я привела его в чувство и облегчила его мучительную боль. Он хочет видеть тебя. — и обвела взглядом стоящих позади женщин. — Позже он попрощается с остальными. Пусть все соберутся, как можно быстрее. Он просил прийти всех его сыновей.

— Неужели ничего нельзя сделать? — я сдавил ее морщинистые руки, а она отрицательно покачала головой.

— Смерть уже здесь, и она держит его душу своими руками. Я лишь смогла вырвать у нее недолгую отсрочку. Я за этим и приехала… ты должен знать… должен услышать, что он скажет. Поторопись.

Прощания бывают разными, но самое мучительное прощание — это когда отпускаешь близкого человека туда, откуда не возвращаются. Отпускаешь, понимая, что уже никогда не увидишь, не услышишь и не ощутишь присутствие рядом. Я никогда раньше не думал, что уход отца причинит мне такие страдания, с которыми сравнится лишь смерть моей матери.

Как же немощно выглядел этот великий человек, этот сильнейший правитель, перед которым дрожала каждая былинка от ужаса. Отец приоткрыл глаза и тянул ко мне руку, которую я легонько сжал обеими руками, опустившись на колени у его постели.

— Жив, мой сын. Я знал, что жив. Они говорили… а я знал. Всегда знал.

В груди стало невыносимо жечь, и я судорожно сжал челюсти.

— Мне осталось совсем недолго. Старая ведьма и не скрывает этого, за что я ей благодарен, ненавижу ложь, — он закашлялся, и я переждал приступ, промокнул платком кровь с его губ, — прежде чем я уйду, ты должен кое-что узнать и принять… принять решение. — отвел взгляд и посмотрел в потолок так, будто там его и не было, будто узрел сквозь него облака или бескрайний космос. — Видит Аллах, я любил тебя больше других сыновей. Пусть это было несправедливо… пусть я ругал и клял себя за это, но любил больше… как и твою мать. Не уберег. Отобрали ее у меня. Я ей задолжал много невыполненных обещаний. Любил ее… любил, как ты свою русскую. Вопреки законам, обычаям, вопреки всему. Так же смотрел голодным зверем и выл, когда отвергала меня и гнала прочь.

Отец впервые был со мной настолько откровенным. Впервые говорил со мной о маме. И я с горечью осознал, что это действительно конец, что иначе я бы никогда этого не услышал. Кадир скуп на эмоции. Даже сейчас он говорит отрешенно, глядя куда-то далеко…

— Она недавно пришла ко мне. Ожила из статуи у фонтана и протянула ко мне свои руки. Звала меня, манила своей дивной улыбкой. А я не мог уйти… не мог. Хотел, и словно гири на ногах повисли. Весом в тонну. Наверное, потому что должен был тебе сказать… слишком много лжи в этом мире. Так много, что правда будет тебе моим подарком. Правда и возможность выбора.

Повернулся ко мне и нашел мое лицо затуманенным взглядом.

— Джамаль сын твоей русской…

Я судорожно втянул воздух, задыхаясь и впиваясь в постель скрюченными пальцами.

— Я приказал старой ведьме отдать его мне. Приказал под страхом смерти не разглашать тайну. У твоей… твоей русской осталась дочь. Она скрасила ее горе. И я знал, что Зарема наврала… она не была беременна. Но это был мой шанс возвысить тебя до себя и законно отдать тебе свой трон. Провозгласить наследником своего внука. Законнорожденного внука. А не сына русской девки, на которой ты так и не женился. Зарема… Зарема выдавала себя своим поведением… ходили слухи, что она плохая мать. А я… я не мог позволить, чтобы кто-то заподозрил, что Джамаль не ее сын. Когда ты вернулся, она пришла ко мне. Ставить свои условия и требовать надавить на тебя. Я не люблю, когда мне ставят условия… Ее не стало. Да простит меня Аллах. Хотя я не жалею о ее смерти… завистливая ведьма отправила на тот свет немало девушек, согревавших твою постель.

Он засмеялся, а я, тяжело дыша, так и держал одной рукой его руку, а второй впился в постель, ломая суставы и стараясь не заорать диким зверем.

— Ты должен знать об этом и принять решение. Если оставишь все в тайне, унаследуешь половину моего состояния, трон. Твой сын будет после тебя шейхом. Его ждет великолепное будущее… моего внука… Но решать будешь ты.

Я лишь дал вам обоим шанс, которого без меня у вас бы никогда не появилось… Я исправил свою ошибку.

Тяжело дыша, протянул руку к стакану с водой, и я, приподняв его голову, помог сделать глоток, а потом осторожно уложил на подушки дрожащими руками, и он устало прикрыл глаза.

— Фатиму… жену мою не трогай. Она много всего пережила и вытерпела. Сошли ее куда-то, но жизнь не отнимай. Тайну она хранит одну… грязную тайну и молчала о ней всю жизнь. Связь у меня была с сестрой ее — Наджией. Вдовой Башара, отца Рамиля. Сына родила от меня… и умерла при родах. Рифатом назвали. Во дворце жил. Своим я его не признал.

Снова веки приподнял и на меня посмотрел.

— Брат он тебе… шакал, мразь, но брат. Сам решай, как поступишь. Я ему земли дал, деньги, к тебе приблизил… Только не смолчала, видать, Фатима. С его помощью тебя убрать захотела. А что может быть сильнее зависти и горечи от несправедливости? Теперь ты… ты будешь казнить и миловать.

Его снова скрутил приступ кашля такой силы, что казалось он исторгнет свои внутренности, брызгаясь кровью и задыхаясь. Я промокал его губы, лоб, сжимал руки, хаотично дергающиеся и хватающие воздух. Пока он не затих и не закрыл глаза. Больше он на меня не смотрел… долго молчал, а потом едва слышно прошептал:

— Дааа, моя Любушка… я сдержал свое слово. Я сделал твоего сына шейхом… Что ты смотришь на меня так тоскливо? Протяни ко мне руки. Пришло мое время.

ГЛАВА 27

Я пришел в подвал спустя сутки после похорон отца. Когда-то, когда погибла моя мать, я считал, что остался совсем один, как брошенный на улице щенок, которого неласковый хозяин иногда треплет по холке, кидает кусок мяса с барского стола, но никогда не впустит в дом и за этот самый стол, так как уличный, непородистый зверь недостоин… Но разве это отменяет фанатичную и преданную любовь к этому самому хозяину, если кроме него больше никого и ничего не осталось?

Я любил отца именно так. Как верный и преданный непородистый пес, готовый отдать свою жизнь за ласку и доброе слово. Он был для меня примером величия, примером во всем. Я его боготворил. Единственное, что не мог ему… нет, не простить, а забыть — это смерть моей мамы и братьев. При всем своем могуществе он не смог их защитить, и когда приходит это осознание, появляется закономерный страх. Отцу подвластно далеко не все. И он не Аллах и не сын Аллаха, как я считал в детстве, отрицая все учения, которые вдалбливал мне в голову Исса, мой учитель Корана.

А сейчас… сейчас не стало моего "хозяина", не стало того, кто направлял меня, кто учил меня жить и сделал меня таким, какой я есть. Простил ли я ему ложь? Я не в праве осуждать поступки моего отца, и я понимаю, зачем и почему он так поступил. В нашем мире нет сантиментов, нет места жалости, любви и даже скорби. Есть решения и их последствия, которые могут уйти своей разрастающейся паутиной далеко в будущее. Я много думал об этих решениях… думал о том, кто я есть на самом деле и чего хочу от этой жизни, чего добился и добьюсь в будущем.

И сейчас, приняв свое собственное решение, я спускался туда, где ожидали моего приговора четыре предателя, четыре твари. Одна из которых даже не смогла меня разочаровать, как двое других и последний, чье коварство и подлость нанесли мне глубокую рану, которая будет сочиться кровью, пока я не сдохну.

К ней я даже не зашел. С ней мне говорить не о чем. Ее участь была решена еще в моей спальне, и она прекрасно знала, что именно ее ждет. И видеть ее лживое раболепие, слышать ее стоны и мольбы, я не испытывал ни малейшего желания. Для меня она уже была мертва. Как и шакал Шамаль, который отличался от лицемерной суки только наличием яиц.

Я отпер дверь одного из отсеков и прикрыл ее за собой, глядя на своего бывшего друга, висящего под потолком. Такого же голого, как и висящий рядом с ним Рамиль. Два человека, клявшихся мне в верности, жравших с моей руки и стоявших у меня за спиной с ножами в руках.

Оба выглядели неважно. Да это и не удивительно. Их не кормили и не давали воды уже больше суток. В помещении воняло потом и мочой.

Я смотрел на них обоих. Один не интересовал меня совершенно. Я его приговорил так же, как и Фатиму с Шамалем. Не собираясь дать даже слово сказать в свое оправдание. Мне они не интересны. Рамиль, в отличии от Рифата, громко замычал и задергался на цепи. Трусливая псина. Всегда был гиеной и дрожал за свою шкуру… а вот второй, во втором текла и моя кровь. Кровь нашего отца. Нет, я не думал о том — казнить его или помиловать. Он уже сам подписал себе приговор. Мне оставалось лишь привести его в исполнение.

Я вытащил нож и поиграл им на тусклом свету подвала. Видя, как расширились глаза Рамиля. Усмехнулся. Он даже не представляет, какая часть его тела с этим ножом познакомится.

Подошел к Рифату и выдернул кляп из его пересохшего рта. Посмотрел на обработанную в боку рану, которая выглядела неважно и начала воспаляться. Я приказал оказать только первую помощь, оставив его в живых.

— Ну вот и пришло наше время поговорить. Как раньше. Помнишь? У костра с кальяном и чашкой крепкого кофе.

Толкнул его, и тело качнулось на цепи.

— Зачем долго говорить. Ты ведь пришел меня убить — убивай.

Я усмехнулся.

— Как все просто, да? Ты бы этого хотел, не так ли, единокровный брат? Умереть быстро и безболезненно?

Вскинул на меня взгляд черных глаз, теперь так похожих мне на отцовские.

— Да, я многое знаю. Отец перед смертью рассказал мне… я только одно хочу понять, Рифат, в какой момент все изменилось? В какой момент ты решил меня предать? В какой момент из преданного и верного друга ты превратился в вонючего и презренного шакала? Когда ты стал мразью или был ею всегда, и я настолько ослеп, что не замечал этого?

Он молчал… а я обходил его кругами и чувствовал, как боль возвращается. Боль от осознания, что вот этот человек был со мной рядом с детства, и я… я искренне любил его.

— Отвечай. Будь честен хотя бы перед смертью. Очистись от лжи. Да и к чему она теперь? — остановился напротив него. — Клянусь, что, если ты скажешь мне все как есть, я дам тебе возможность умереть достойно и быстро. Когда ты решил предать меня, Рифат? Когда узнал чей ты сын?

Он некоторое время еще молчал, и я уже думал, что не заговорит, когда вдруг раздался его надтреснутый голос.

— Нет. Позже. Когда понял, что ты жив… и ты вернешься обратно с почестями, победой и отнимешь у меня мое положение, которое я получил бы после твоей смерти, мое место возле отца и мою женщину.

Ярость вихрем взвилась внутри. Взвилась едчайшей ненавистью. И сожгла даже капли жалости.

— Мою женщину, Рифат. Мою. Ты хотел присвоить ее себе, но она никогда не была твоей и никогда бы не стала.

— Стала бы… рано или поздно. Я бы добился. Если бы ты действительно сдох.

Он выплюнул мне эти слова в лицо, а я даже не вздрогнул.

— И когда ты понял, что я жив, ты решил предать нас всех?

— Там… в пещере я нашел фрагменты твоего тела и… цепочку. Я решил, что это ты. Видит, Аллах, я оплакивал тебя и скорбел так, как не скорбел бы даже по Рамилю. Ты всегда был для меня настоящим братом… хоть и не знал, что мы с тобой одной крови и я такой же бастард.

Он прикрыл глаза, а я смотрел на его бледное и осунувшееся лицо и не ощущал ничего, кроме дикого разочарования… и от понимания, что иногда один миг может сделать из друга кровного врага. И сейчас я узнаю, в какой момент этот миг настал. Рифат закашлялся судорожно, облизывая сухие губы, и я инстинктивно достал флягу и, приблизившись к нему, дал сделать несколько глотков.

— Продолжай.

— Я мог спасти тебя. Отбить у отряда, который вез пленных к Асаду… Я и собирался это сделать. Поехал к Кадиру рассказать, что ты жив, взять в подмогу его людей. Я тогда поднялся к нему в покои и… и услышал его разговор с Ибрагимом… обо мне. Он сказал, что я никто и навсегда останусь никем для него, и моя мать-шлюха никогда не получит статуса его любовницы даже посмертно. Он не признает меня и не приблизит к себе. Все, что я получу, это твой отряд и твои полномочия. Большего сын шармуты, которая раздвигала ноги еще будучи замужем, не достоин. Он сказал так о моей матери. О святой женщине, которую сам же и совратил.

Поднял на меня налитые кровью глаза.

— Это твой отец предатель, а не я. Он разбудил мою ненависть к нему и к тебе. Ненависть и жажду мести. Жажду отнять все, что полагалось мне, и я не получил. Я старше тебя и твоих братьев от русской. Я такой же бастард. И я имею больше прав, чем кто-то из вас.

Я вздрогнул и ощутил, как тот самый нож, что он вогнал мне в спину, только что прокрутился еще раз у меня в сердце.

— Мне сообщил осведомитель, и я перерезал ему горло. Я был уверен, что ублюдок казнил тебя, как и остальных пленных. Не видел смысла, зачем ему оставлять тебя в живых, и просчитался.

Мне уже было неинтересно. Этого стало достаточно. Дальше он мог не рассказывать.

— Все, хватит.

— Хватит? — зарычал он. — Хватит? А ты? Ты бы не поступил точно так же? Если бы с тобой вот так? Если бы тебя назвали третьесортным, а твою мать шлюхой?

— Разве это я назвал тебя третьесортным? Я назвал твою мать шлюхой? Ты пришел ко мне и рассказал, что я твой брат? Ты ведь знал об этом давно. Ты был со мной честен? Нет, ты был шакалом. Просто твой шакал-предатель в твоем сердце ждал своего часа, чтобы напасть со спины.

— А ты? Ты не шакал-предатель? Когда ты вернулся, первым делом ты схватил меня и посадил в клетку, как пса.

— Тебе воздалось за твое предательство еще раньше, чем я о нем узнал.

— Нет. Не уходи от ответа. Ты не знал о предательстве. Ты… ты приказал мне спасти твою девку. Ты требовал от меня клятв. Я сделал то, что ты меня просил. Я спас ее, прикрыл твой позор и женился на ней, чтоб твои братья не пустили ее по кругу. Да, я захотел ее сам. Но это второстепенно. Я выполнил клятву, данную тебе, я растил твою дочь и заботился о семье твоей шлюхи, и ты не дал мне ни единого шанса. Ты вбил последний гвоздь в гроб, где была похоронена наша дружба.

— Которую ты убил в тот момент, когда решил забрать себе все, что принадлежало мне.

— Я сдержал свою клятву, — зарычал он, содрогаясь всем телом.

— А я сдержу свою.

Подошел к цепи и открыл замок, позволяя пленнику рухнуть на пол и освободить руки. Швырнул к его ногам пистолет.

— Здесь одна единственная пуля. Ты можешь выбрать, кому она достанется: мне, тебе или твоему брату. Если убьешь меня, тебя все равно казнят — забьют камнями вместе с Рамилем, Фатимой и Шамалем. Убьешь себя — это будет легкая и достойная смерть. А если убьешь своего брата — избавишь от мучений. Ведь его ждет вначале кастрация тупым ножом без наркоза. Но… тогда умрешь ты уже озвученным мною способом. Выбирай. Это более чем щедрый подарок за исполненную тобой клятву.

Я развернулся и пошел к двери. Услышал, как тот поднял пистолет и щелкнул предохранителем. Не оборачиваясь, я открыл замок и повернул ручку.

— Не боишься, что я пущу пулю тебе в спину?

Я даже не ответил, отворил дверь и шагнул наружу, услышав его протяжное:

— Аааааааааааа.

И выстрел. Пошел к лестнице, не оборачиваясь, и вслед раздался крик:

— Будь ты проклят, Аднан ибн Кадир. Ты такой же, как и твой отец.

Я усмехнулся уголком рта, и в ту же секунду ненависть отпустила мое сердце из своих тисков.

— Как и ты, Рифат, — сказал тихо я, скорее сам себе, — ты все же совершил настоящий мужской поступок. И я ценю твой выбор, как и Рамиль… которого ты избавил от мучений. Аллах, возможно, подарит тебе рай.

* * *

Набрал Ибрагима и отдал ему распоряжение насчет вечернего совета со всеми членами семьи. Я пришел в ее комнату. Туда, где она провела столько дней и ночей, презренная мною и всеми в этом дворце. Моя девочка. Никогда не думал, что тоска по ней будет настолько разъедающей и невыносимой. Лег навзничь на ее постель, вдыхая запах с простыней и подушек. Не веря сам себе, что их еще не сменили после ее отъезда. По какой-то причине Бахиджа не сделала этого.

Закрыл глаза… а перед ними ее мечты, ее миражи, в которых мы с ней вдвоем держим на руках наших детей, идем куда-то в закат к тем замкам, которые разлетелись в пыль еще там в пустыне. Я открыл ящик прикроватной тумбочки, усмехнулся, увидев в нем мой подарок. Потом заметил сложенные вчетверо листы бумаги. Открыл первый из них и вздрогнул.

Она писала на нем… по-русски. Нет, не мне. Она писала письма своим детям. Она писала их даже нашему сыну, которого считала мертвым.

Я практически никогда не плакал. Я не знал, что такое слезы. Они мне были чужды. Беспородные щенки не плачут и слабости не выказывают, а когда вырастают в огромных диких псов, и вовсе забывают о ней. Но едва прочел первые строчки, ощутил, как что-то застряло у меня в горле и резануло до такой степени, что перед глазами поплыли буквы. На обратной странице был нарисован медвежонок. Я видел похожие рисунки в спальне Джамаля. ОНА рисовала их ему…

Я свернул лист и положил к себе в карман. Поднялся с постели и направился в детские покои.

* * *

Он играл с мечом, который я ему привез. Рубил им невидимых противников. Смешной, маленький и такой же одинокий, каким когда-то был я сам. Сердце сильно сжалось и дернулось от приступа неконтролируемой нежности, которая затопила его горячей лавой. Я приблизился к сыну, и тот, заметив меня, опустил меч. Его темные бровки сошлись на переносице, он весь сжался, нахмурился. Смотрит исподлобья, сжимая свой меч. А у меня все внутри переворачивается… я помню, как его выдирали из ее рук и как он тянул к ней ладошки. Сын смотрел на меня так, словно маленький звереныш. Готовый вцепиться зубами мне в ногу или в руку, если подойду ближе.

— Здравствуй, сын.

Он отвернулся и снова покрутил мечом у меня перед носом… явно угрожая, а я усмехнулся и протянул ему свернутый лист бумаги с медвежонком, нарисованным шариковой ручкой.

— Тебе передали вот это.

От неожиданности он выронил меч, и его глазки округлились, он смотрел на рисунок и едва слышно прошептал:

— Мамти.

— Да, малыш. Мамти. Поедешь со мной к ней?

Поднял голову, прижимая рисунок к груди, и из глаз катятся слезы. Кивает быстро-быстро. И тогда я впервые схватил его в охапку и прижал к себе, чувствуя, как все разрывается внутри, как бешено бьется сердце, как сладко пахнет его головка, как его ручонки обвивают мою шею, и решение уже не просто принято, оно клокочет внутри меня диким нетерпением и предвкушением.

ЭПИЛОГ

Несколько месяцев тщетных поисков работы, несколько месяцев какой-то отчаянной безнадеги и дикого упрямства не брать деньги с карты, которую привез родителям некий Абу, якобы от меня, сразу после моего отъезда. С карты на которой лежали такие суммы, от которых у моей мамы потели ладошки и учащалось сердцебиение.

Но я не позволяла взять ни копейки. Надеялась, что устроюсь в институт, но на мое место уже взяли человека, я обзвонила всех знакомых и приятелей, но работы просто не было, а фриланс, которым мы перебивались эти несколько месяцев особо не кормил. На жизнь более или менее хватало, но уже начинались холода, и Бусе с Аминкой нужны новые вещи, как и моим брату с сестрой. Отцу на очередную реабилитацию надо ложиться.

Он так и не разговаривал со мной. После моего второго отъезда сказал матери, что я для него умерла. Что ж… я ведь действительно умерла, и тот человек, который вернулся из пустыни, и в самом деле была уже не я, а кто-то совершенно другой.

— Расскажи мне… расскажи, милая, что там случилось? Рифат бросил тебя?

А что я могла ей рассказать? Вся моя жизнь походила, скорее, на дикий кошмар и погружать в него маму мне не хотелось. Причинять еще больше боли, чем она вытерпела в нашей разлуке.

— Все будет хорошо, — шептала она мне и гладила руками по голове, успокаивая и утешая.

И нет ничего нежнее и ласковей материнских рук, нет ничего мягче и в то же время сильнее их. Я сжимала ее запястья и думала о Джамале… о том, что никто теперь не возьмет его на руки, не погладит по кудрявой голове, не будет петь ему колыбельные. Об Аднане я себе думать запрещала. Насколько вообще можно себе что-то запретить. Иногда мне удавалось не думать о нем несколько часов, и это было победой, некоей отвоеванной передышкой у самой себя. И тоска не становилась меньше, не притуплялась. Как часто в моей голове звучали его последние слова.

"Девочка-зимааа, моя маленькая. Холодная деееееевочка, разве, когда любишь, можно отказаться?"

Я отказалась не только ради себя… я отказалась ради Амины и Буси. Отказалась, потому что не хочу им жизни в этом золотом болоте, в этой стране. Я хочу им свободы и счастья даже ценой собственной боли. Я к ней привыкла. Она теперь имела совсем другие оттенки и сводила с ума похлеще той… когда я считала его мертвым. Эта боль звенела упреком в каждом дне и в каждой секунде моего существования. Боль от того, что решение приняла я… я отказалась от него.

"— Ты разве еще не поняла, что я только твой.

— А я хочу тебя рядом. Женой тебя своей хочу, матерью моих детей. Джамаля и нашей дочери.

— А я не вижу тебя не рядом с собой. Не вижу тебя даже на полметра дальше моей вытянутой руки, не вижу себя без тебя. Понимаешь?

— Я научусь любить тебя так, как этого хочешь ты, научи меня, я готов учиться всему, чтобы стать для тебя таким, как ты мечтала".

И в эти секунды мне хотелось с диким воем выбежать на улицу и нестись к нему босиком, раздетой. Туда в пустыню, в пески, в кровь и в боль только бы снова увидеть его лицо, ощутить его губы на своих губах, почувствовать запах. Но все это лишь в моих миражах. Мы с ним слишком разные и… и совершенно чужие теперь. Дни тянулись монотонно долго, невыносимо и невозможно долго. Какие-то несколько месяцев, в течение которых я ничего не слышала об Аднане… Точка была мною поставлена, а он поставил рядом свою такую же жирную и черную. Конечно… я не могла и думать, что он бы принял иное решение. Такое бывает только в сказках или фильмах с красивой историей любви и обязательным хэппи эндом. У нас его быть не могло изначально.

Но по ночам… по ночам он снова и снова вдирался в мои воспоминания, отнимая сон, заставляя кусать подушку и не рыдать так, чтоб слышала мама, отец и Амина.

Ведь какая-то часть меня ждала, что он не отпустит, ждала, что вернет назад. Когда садилась на самолет, выглядывала и не верила, что, правда, отпустил. Жаждала улететь и так же жаждала быть оставленной рядом. Да, противоречиво и глупо, да, так по-женски. Но я женщина, и несмотря ни на что я безумно ЕГО люблю.

Потом я ждала первые дни после приезда домой… Ждала, что позвонит, напишет, приедет увидеть свою дочь… Он ведь теперь знает, что она у него есть. Но, нет. Он слишком горд. Кто мы для него? Шармута и ее незаконнорожденная дочь?

Он наверняка найдет себе другую игрушку. Это ведь Аднан ибн Кадир. Женщины сходят с ума, едва взглянув на него.

Ночью она возвращалась, проклятая тоска… наваливалась вместе со слабостью и дикой усталостью. Я безумно тяжело переносила смену климата. С жары вернулась в наступающие холода и меня постоянно знобило. То в жар бросало. То накатывали приступы тошноты и головокружения. Особенно по вечерам, после долгих скитаний по городу в поисках работы.

Я смотрела в окно на то, как начинают желтеть листья, как умирает лето вместе со мной, и капли дождя похожи на слезы, они катятся по стеклу и у меня по щекам. И кажется плывут перед глазами… Ухватилась за подоконник и прислонилась к нему пылающим лбом.

— Что такое, дочка? Опять плохо?

— Голова закружилась. Никак не привыкну к климату.

— Анализы сдай после поездки своей. Может, гадость оттуда какую-то привезла.

— Я вчера была у врача и все сдала, мам. Завтра получу результаты. Все хорошо. Я уверена. Просто усталость и безнадега эта.

— Ну да. Усталость и безнадега, а вид у тебя такой, будто из тебя всю кровь выкачали. Бледная, как смерть. Хоть бы матери рассказала, почему убиваешься так?

— Со мной все хорошо, мамочка. И будет еще лучше. Я к Бусе пойду. Она сегодня плохо спит и вертится.

* * *

Я вышла из здания офиса и в отчаянии стиснула кулаки. Мне в очередной раз отказали. Сейчас не нужны ни преподаватели, ни переводчики. От разочарования я почувствовала, как слезы потекли по щекам. Ну почему? Почему мне так не везет особенно сейчас? Особенно, когда я узнала и… все так против.

— Ты с ума сошла? — зазвучал в голове голос матери. — Скажи мне, ты ненормальная? Мы из-за тебя и так еле концы с концами сводим. Делай аборт. Успеешь еще. Срок не большой. Еще одну безотцовщину плодить. Люди и так косо смотрят. Отец… отец выгонит тебя.

— Я… я найду работу, я устроюсь обязательно. На третьего ребенка выплаты будут, плюс декретные. Мам… мы справимся.

— Я знала, что это не смена климата. Знала. Чувствовала.

— Мамаааа, пожалуйста. Нельзя так. Это же ребенок, он ни в чем не виноват… Мам.

— Не знаю… это ужасно. Мне так стыдно за тебя. Так стыдно. Что соседи скажут и люди? Что ж это за позор на нашу голову и за что?

— Я найду квартиру и съеду.

— Съедет она. Куда? С двумя детьми. Ладно… потом поговорим. Я сейчас даже думать об этом не могу.

С очередным отказом домой ехать не хотелось, я села на лавку и закрыла лицо руками. Устала. Смертельно устала от всего. Ну как же так? Неужели я не смогу прожить без его денег? Неужели придется взять их с той проклятой карточки?

Но от ребенка я не избавлюсь. У меня рука не поднимется… я не смогу. Это же мой ребенок. Может, это мой сыночек вернулся ко мне.

Зазвонил мой сотовый, и я долго искала его в сумочке. Нашла, но звонить прекратили, и я в отчаянии побила сотовый о колено. Наверное, звонят насчет работы, и я не ответила. Но звонок раздался снова. Я тут же нажала на кнопку вызова.

— Да.

— Анастасия Александровна?

— Да. Да, это я.

— Здравствуйте, меня зовут Лейла, и я звоню насчет работы. Вам удобно говорить?

— Да, удобно. Конечно. Что за работа?

— В корпорацию "Винтер Диамонд" требуется переводчик с арабского на полную ставку.

— Ооох, а что это за корпорация?

— Продажа алмазов и изделий из драгоценных камней. Первый филиал, который открылся в России на прошлой неделе. Нужен переводчик-консультант по связям с общественностью и работой с российскими партнерами. Вас могла бы заинтересовать данная вакансия?

— Да. Конечно, да. Это очень интересно.

— Вот и хорошо. Но вначале надо пройти собеседование с хозяином корпорации.

— Да. Я обязательно приеду. Куда надо ехать?

— Я пришлю вам координаты и время в смс. Скорее всего, это будет завтра во второй половине дня.

— Простите… а каков будет оклад?

— Вы обсудите это на месте с хозяином и главным директором.

Она отключилась, а я завизжала от радости. Вытерла слезы, вскочила с лавки и помчалась на остановку. Ничего. Все будет хорошо. Все наладится. Я в это верю.

— Что за корпорация? Ты смотрела?

— Да, нашла в интернете. Действительно только открылась. Огромный концерн, мам.

— А кто хозяин?

— Там указано только имя заместителя директора. Я проверила, он довольно известный человек в Саудовской Аравии. Так что, я думаю, там будет отличная зарплата.

— Дай-то бог. Ты подумала о нашем разговоре?

Я застыла у зеркала с помадой в руках.

— Да, подумала. Я оставлю ребенка, мама.

Она всплеснула руками.

— Вот сейчас, когда нашлась такая работа? Думаешь, им нужна будет беременная сотрудница?

— Я могу долгое время не говорить, потом доказать, что я хороший работник и…

— Ты все еще живешь в сказках.

— Я просто не могу избавиться от него, мама… он же живой. У него сердце бьется. Понимаешь?

— Да что там у них бьется на этом сроке. Сгусток мяса, ничего не чувствует и не знает.

— Мама, у зародыша уже с пятой недели пульсирует сердечко, а значит, он живой.

— Какие же все это глупости.

— Ты в церковь ходишь, молишься, по праздникам не шьешь и не работаешь, грех, говоришь, а дитя убить, значит, не грех?

Я поправила волосы, заколола их за ушами и оставила распущенными.

— Иди в белом. Тебе идет белый. Ты в нем очень нежная. А в красном и черном вульгарно.

Она перевела разговор, и я усмехнулась уголком рта… значит, уже готова не быть категоричной, смягчилась. Прикладывает ко мне жакет, купленный еще два года назад.

— Да. Иди в белом. Они любят белое… эти восточные мужчины.

Да, любят. Аднан очень любил меня в белом.

— Съешь лимон, чтоб не тошнило, и купи мятную жвачку.

В эту секунду в комнату закатилась Буся.

— Мамаааааааа, ты куда?

— На работу, — я улыбнулась и тут же взяла ее на руки.

— Неть. На работу не надо.

И нахмурила бровки… сердце сжалось, и перед глазами возникло личико Джамаля, а потом и его отца. Эти одинаковые брови у всех троих.

— Надо. Ты ведь хочешь, чтоб я купила тебе ту куклу?

Кивает и трогает пальчиками мои скулы и накрашенные губы.

— Красивая.

Поцеловала ее в нос и поставила на пол. В комнату заглянула Амина.

— Нашла работу?

— Дааа, нашла. Арабский концерн "Винтер Диамонд". Производство алмазов.

— Какое интересное название.

— Да, красивое.

Согласилась я и застегнула все пуговицы на жакете, набросила пальто.

— Пожелайте мне удачи.

* * *

Меня подобрала машина возле метро. Ее прислали за мной от концерна. Вначале я засомневалась — садиться в нее или нет, но все же села. И пока ехали, рассматривала визитку, лежащую на заднем сиденье. На белом глянце красовалась снежинка из алмазов. Она была невероятно похожа на ту, что… на ту, что подарил мне Аднан. Я сжала визитку пальцами и судорожно выдохнула. Конечно, это совпадение. Корпорация является филиалом концерна в Саудовской Аравии. Не в Каире. Не надо выдавать желаемое за действительное. Он уже забыл обо мне. Там его жена, его сын и пустыня. Мне нет места в его сердце, в душе и в его жизни.

Мы приехали к высотному зданию с зеркальными окнами. Там меня уже ждали. Девушка восточной внешности в элегантном костюме.

— Меня зовут Лейла, это я вам звонила, и я проведу вас в офис.

Я кивнула и внимательно посмотрела на ее бейджик тоже со снежинкой. Когда мы поднялись в офис, глаза ослепило белизной. Белоснежная мебель, окна, двери и стены с зимними узорами. Везде висят портреты женщин во всем белом с белыми волосами, стоящими спиной или боком к фотографу. Оригинально. Очень красиво.

"Ты похожа на снег… ты моя Зима. Альшита. Моя. Зима".

Тряхнула головой, избавляясь от голоса, умоляя себя перестать, не думать об этом сейчас. Потому что сердце начинало колотиться быстрее, потому что какая-то дикость пробуждалась внутри, и я гнала ее прочь, безжалостно душила в зародыше. Мы прошли по коридору с белыми пушистыми коврами, и Лейла распахнула передо мной дверь, пригласила жестом войти.

Я переступила порог и замерла… Я хотела закричать и не смогла. Хотела вздохнуть и тоже не смогла. Только всхлипнуть и ощутить, как наполняются слезами глаза. Как дрожат кончики пальцев и становится больно дышать.

Потому что ОН стоит передо мной. В этой современной одежде. Совсем не похож на себя в джинсах и светлом свитере, и в тоже время это он. Такой ослепительно красивый. Такой… как там в миражах. Но ведь это всего лишь миражи, и они не могут быть правдой. Не могут… не могут.

Я отрицательно качаю головой, когда вижу, как он делает первые шаги ко мне навстречу. Аднан ибн Кадир. Здесь. В этом белоснежном кабинете. С обжигающим жадным взглядом и… кажется стены и потолок с полом исчезли — остался только он один.

Приблизился вплотную и зарылся обеими руками в мои волосы, не отпуская мой затуманенный взгляд и заставляя начать задыхаться, сдерживая крик, сдерживая рыдания. Наклонился, прижался губами к моим глазам.

— Я сделал выбор, Альшита… Зима… Моя ледяная Зима… Я выбрал тебя.

Нет… это ведь неправда, я сплю, и когда открою глаза, боль задушит меня, вывернет наизнанку, и я ее просто не выдержу. Но его губы такие горячие, и они касаются моих щек, моих глаз, моих волос. Божеее, пусть это не прекращается, пусть этот сон длится вечность.

— Я больше не вернусь в Каир. Я буду приживаться в твоем городе… моя девочка-зима. Ты научишь меня жить в твоем мире?

Сжимает мои руки и смотрит в глаза своими невыносимыми зелеными глазами.

Кивнула, не веря, чувствуя, как пол уходит из-под ног, как кружится голова. Вцепилась в его руки.

— Мы безумно тосковали по тебе… мы оба.

Прижал к уху сотовый.

— Лейла. Приведи Джамаля.

Обхватил мое лицо ладонями, всматриваясь в мои глаза, а я все еще не сказала ни слова. Не могу. У меня отнялся голос, и кажется все слова исчезли, стали ненужными и пустыми.

— Джамаль — твой сын. Твой настоящий сын. Он не умер. Мой отец забрал его у тебя, чтобы сделать наследником. Я привез его к тебе. Он твой. Ты его мать. Я решил, что он будет счастлив рядом с тобой, — снова коснулся своими невыносимо чувственными полными губами моих глаз, — как и я…

Я, кажется, перестала чувствовать свои руки и ноги. Я только слышала его голос и панически боялась проснуться. От слез у меня расплывалось его лицо, и мне казалось, я сейчас задохнусь.

— Да… он твой сын. Слышишь меня, Альшита? Джамаль твоооой. Наш. Та могила в пустыне пуста… там осталось только прошлое.

Дверь приоткрылась, и я увидела малыша, а он, увидев меня, закричал пронзительным голосом.

— Мамтиииииииии, — протягивая ручки, побежал навстречу.

И в этот момент у меня все поплыло перед глазами, я почувствовала, как падаю и как сильные руки подхватывают меня.

* * *

— Надо вызвать врача. Лейла, пусть Мухаммад привезет сюда врача.

— Мамти… — ручки Джамаля гладят мое лицо, и он трясет меня за плечи, а я выныриваю из дурмана и не верю, что сон не растворился и не исчез. Прижала к себе малыша и осыпала его лицо поцелуями.

Аднан тут же отключил звонок и стал на колени перед кушеткой.

— Ты больна? Где болит? Покажи мне.

Везде болит. Боже, у меня от счастья везде все болит. Дышать не могу, говорить не могу, двигаться не могу.

А сама отчаянным рывком обняла его за шею и прижалась всем телом, зарываясь в нее лицом.

"Я выбрал тебя…"

— Больна… очень больна, — шепотом выдыхая ему в подбородок и жадно втягивая запах его тела, парфюма и кальяна.

— Чем больна? — то улыбается, то становится серьезным и снова целует мое лицо. — Мы вылечим… лучших врачей найдем.

— Само пройдет, — всхлипнула и прижала к себе Джамаля, который изо всех сил пытался отпихнуть Аднана и забраться ко мне на колени, — через шесть месяцев само, — и опять слезы полились, — само пройдет. Аднаааан…

Рывком схватил меня за затылок и впечатал лицом себе в грудь, насильно прижимая и Джамаля, который вначале пихался, а потом затих и обхватил нас обоих руками.

— Покажи мне мою дочь, Альшита. Я привез вам обеим подарок. Моей Зиме и моей Льдинке.

Приоткрыла глаза почти слепая от слез и увидела, как на двух цепочках покачиваются и сверкают снежинки.

КОНЕЦ ТРИЛОГИИ


home | my bookshelf | | 1000 не одна ложь |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 24
Средний рейтинг 4.1 из 5



Оцените эту книгу