Book: Клятва графа Калиостро



Клятва графа Калиостро

Книга третья

Клятва графа Калиостро


Часть IV. Предательство


Коварство бессмертных нельзя угадать –

Предаст даже тот, кто не может предать.


Д. Емец.


Глава первая

Сделка с дьяволом


Некоторые люди очень искусно делают вид, что хотят помочь.

NN .


Галина Николаевна закрыла глаза, собираясь с мыслями. Она продумала всё до последней мелочи, до самой крошечной детали. Буквально написала сценарий, озаглавив его «История моей смерти». Доведённая до отчаяния, она не хотела жить. Жизнь ей опостылела. Не у кого просить помощи, и выхода нет, а раз выхода нет, то выход один.

Чайник лихорадочно трясся на подставке, захлёбываясь паром, за стеной опять что-то не поделили соседи. Галина нарезала колбасу и параллельно решала, откуда лучше: с крыши или с моста? Взобраться бы на соседний с ними дом и прыгнуть, но с моста не так высоко. Она панически боялась высоты, даром что ведьма.

О том, что у неё есть сын, Галина, конечно, помнила. Помнила, но не переживала. Разбудит, даст последние наставления и уйдёт, а дальше уже не её забота. Воропаев Пашку не бросит. Ребёнок – это вам не жена, с ребёнком не разведешься, так что будет расти Пашка с другими цыплятами, которых нарожает Воропаеву его курица.

Пашка проснулся сам и пришел на кухню, сонный, всклокоченный. Зарос весь. Давно ли к парикмахеру водили? Галина невольно залюбовалась сыном. Красивый мальчишка, уже сейчас красивый, а что будет потом, лет через десять-двенадцать? Осенью Пашка в школу пойдет, жаль, ей этого увидеть…

- Мам, ты чего?

Запоздало пришла боль, узкая, словно вытянутая в нитку. Погрузившись в свои невесёлые мысли, она не заметила, что порезалась и закапала кровью клеенку.

- Ничего, - Галина подула на порез, и тот затянулся, оставив после себя красноватую полосу. – Я сегодня уйду пораньше, много работы. Посуду помоешь?

- Ага, - без восторга согласился мальчик.

- Молодец, - ведьма протянула сыну бутерброд, здоровой рукой взъерошила темные вихры. - Если до восьми не вернусь, папе позвонишь. Он за тобой приедет.

- А что ему сказать?

- Что сказать? – переспросила Галина. Задумалась. – Скажи, что меня задержали в издательстве. Да, так и скажи.

Пашка сразу смекнул, что мать какая-то не такая. Ласковая, задумчивая, назвала папу «папой» вместо «отца» – в общем, что-то тут нечисто.

С того дня как ушел, возвращаясь только по воскресеньям, папа, мама с Пашкой практически не разговаривала, разве что найдёт на неё, как шутит папа, словесная диарея. Тогда мама садится на диван, насыпает полную вазу конфет, наливает чай и долго-долго говорит. Обо всем, не интересуясь, понимает её сын или нет. Пашка делает вид, что всё понимает. Ему нравятся такие «диарейные» дни.

Но чаще всего мама просто молчит. Бывало, очнётся, даст какое-нибудь поручение, спросит, не голодный ли, и снова молчит. То ли дело папа! Папа смешной, с ним можно говорить о чём угодно и не надо притворяться, если где-то не понимаешь. Папа сильный, он не охает над разбитыми коленками, как бабушка, и не ругается, как мама. Нет, папа говорит: «до свадьбы заживет», «ерунда на постном масле» или что-то вроде того, и реветь сразу расхочивается, потому что хочется быть как папа. Папа совсем не умеет плакать, он только смеётся.

Пашка любит их обоих, маму и папу. Почему он ушел? Сначала уехала бабушка, а потом и папа. Мама говорит, что папа теперь живет с другой тётей, поэтому приходит так редко. Мама вообще любит поговорить об этой другой тёте, ей даже не требуется чай с конфетами. Пашка наивно верил, что, захоти он обсуждать другую тётю, мать говорила бы с ним постоянно. Но обсуждать «тётю» мальчик не хотел: не нравилась она ему, «тётя» эта, потому что забрала папу. Папа теперь не Пашкин и не мамин – папа теперь «тётин».

Заметив, что сын насупил брови, Галина мягко спросила:

- Что-то случилось, Павлуш?

- Ничего, - буркнул мальчик и отложил в сторону недоеденный бутерброд. Всё равно она не поймёт. Или хуже: опять начнёт ругать папу. – Всё нормально.

- Вот и хорошо, - Галина вскочила на ноги, забегала, засуетилась. Побросала посуду в мойку, смахнула со стола хлебные крошки. – Ну ладно, сынок, мне пора. Я тебя закрою.

- Угу. Зачем ты мою кружку забрала? Я ещё не допил.

Галина остановилась на полпути и заглянула в раковину. И правда, забрала...

- Прости, - покаялась она. – Давай я тебе новую налью... Прости. Я тебя люблю, Паш, очень-очень. И папу нашего тоже. Немножко, - добавила она.

Пашка усмехнулся, неосознанно подражая отцу. Галину холод пробрал от этой усмешки.

- То есть, меня ты любишь очень-очень, а папу – немножко, да?

- Да, милый, - потому что не на что его, козла такого, очень-очень любить. Только, по старой памяти, немножко. - Тебя я люблю больше всех.

Мальчик решил, что обязательно позвонит папе. Раз мама вспомнила о папе и не сказала ни одной гадости, с мамой нужно срочно что-то делать!


***

Утренняя маршрутка лениво ползла по направлению к Центру. Галина Николаевна вышла у музыкальной школы, поплутала немного по дворам, пока не увидела знакомые качели. Привыкла находить их ночью и при свете дня как-то растерялась.

На часах без трёх минут семь, курятник наверняка проснулся. Дождаться их или провести последний день в своё удовольствие? Ладно, посидит, покараулит. Спешить-то ей некуда.

Ведьма повадилась приходить сюда, когда окончательно темнело, и смотреть на горящие квадраты окон восьмого этажа. Гасли квадраты – Галина уходила, но порой засиживалась до полуночи, раскачиваясь на скрипучих детских качелях. Её качели неизменно пустовали, это был наблюдательный пост, огороженный от мира невидимым кругом. Компанию ведьме иногда составлял бездомный кот по кличке Бильбо. Галина вечно путала и звала его Бульбой, на что кот обижался и уходил. Но если имя называлось правильно, две пары светящихся в темноте глаз, не отрываясь, смотрели на дом.

Кот всегда садился рядом, мурлыкал, тёрся мордой о её худую ногу, провожал до остановки и только потом убегал. Казалось, Бильбо известны все тайны ночной подруги, и он сочувствует ей, как умеет. Галина взяла бы его домой, не будь дома Профессора.

Скрипят качели, туда-сюда, туда-сюда. Туда мне или сюда, на крышу или на мост? Она не умела летать, да и не рвалась особо, но умереть почему-то хотелось именно так: в коротком, ослепительном миге полета. Достойная цена за бездарно проведенную жизнь.

В Галине неожиданно проснулся философ. Она подобрала с земли палочку и стала что-то быстро чертить на сырой после дождя земле. Ветка пачкала руки, но Галина упорно продолжала чертить, отбрасывая закопанные окурки и мелкие камушки. Налюбовавшись делом рук своих, она слезла с качелей и тщательно затоптала три коротких строчки:


Человек есть то, ради чего он живет. Все эти «то» - не что иное, как якоря, цепляющие нас к своему острову. Задуматься стоит тогда, когда начинаешь жить ради себя.


Буквы закончились как раз вовремя. Открылась тяжёлая дверь, и они вышли из подъезда, оба чем-то серьёзно обеспокоенные. В лице девчонки не было ни кровинки, достойный супружник ей что-то убежденно говорил. Отсюда не разобрать, что именно, но точно не свежий анекдот. «Всё-таки есть в мире справедливость», - мстительно подумала Галина и пожелала курице долгих мучений.

Идея облагородить лишним трупом этот двор вдруг потеряла свою привлекательность. Ведьма отряхнула джинсы, последний раз взглянула на слепые окна и пошла прочь.

Из входа в подвал, частично заложенного кирпичами, высунулась хмурая усатая морда. Бильбо орал, как потерпевший, звал подругу, но так и не вылез.

Мост окутывала густая пелена тумана, где-то внизу угадывалась река. Кругом ни души. Отличное место! Прыгать невысоко, но глубоко. Может, лучше что-нибудь привязать к ногам, чтобы не выплыть ненароком?

Галина Николаевна постояла немного, облокотившись на влажное ограждение, затем сняла ветровку и решительно перекинула ногу через ограду. Теперь она стояла на узкой, в полступни шириной, бетонной полосе, держась за скользкие прутья отведенными назад руками. Один шаг, и всё будет кончено. Один лишь шаг... Или проще отпустить ограду и податься вперед?

- Когда летишь с моста, внезапно понимаешь, что все твои проблемы решаемы. Кроме одной: ты уже летишь с моста, - раздался откуда-то слева насмешливый голос.

Чудом не выпустив скользкой опоры, Галина обернулась. По ту сторону перилл стояла закутанная в плащ женщина. Не дождевик – настоящий болотно-серый плащ с капюшоном на манер одеяния волшебников эпопеи Джоан Роулинг. На светлых волосах неизвестной оседали капельки влаги, а пальцы желтоватых костистых рук унизывали перстни. В руках она держала мокрую Галинину ветровку.

- Не подходите! - хрипло каркнула Галина, чувствуя, как сводит напряженно стиснутые кулаки. Свинцовая гладь реки то удалялась, то приближалась. – Мне плевать, что вы там себе думаете! Я хочу умереть, ясно?!

- Нет, не ясно.

- Это ваши проблемы!

- Мне неясен ваш мотив, - хладнокровно продолжила женщина в плаще. – В вашем распоряжении больше двух столетий. Сколько полезного можно сделать, сколько вечного! Сколько детей родить, деревьев посадить, а вы вздумали лишить себя этого, да еще так бездарно! Я разочарована, Галина Николаевна.

Онемевшие пальцы прилипли к ограде, подошвы ботинок буквально вросли в бетонную полосу.

- Отпустите меня! – Галина задергалась, но мост держал крепко.

- На самом деле, вы вовсе не хотите умирать. Вы вся дрожите, вам страшно. Вы мечтаете всё вернуть, но не знаете как. Прыжок с моста не выход, а всего лишь вход в новую дверь. А кто будет закрывать старую? Нехорошо оставлять нараспашку, Галина Николаевна, каждой двери – свой ключ.

- Кто вы? Что за чушь вы несете? Это моя жизнь, моя!

- Очередное заблуждение. Я не есть хозяин своей жизни, ныне и присно и во веки веков. Входя в этом мир, мы изначально дарим кому-то свою жизнь, принимая в ответный дар чужую, и не единожды. Мать дарит детям, возлюбленная – любимому, супруг – супруге. Мировое равновесие. Отнять жизнь легко, но сначала подарите её кому-нибудь.

- Вы сумасшедшая! Несёте всякую ересь!

- Однако по ту сторону моста стою совсем не я, - напомнила незнакомая ведьма. – В моих силах вернуть вам то, чего вы так жаждете, но я, пожалуй, не буду этого делать. Прыгайте, если решили. Чему бывать, того не миновать.

Галина бессильно застонала.

- Вы что, дьявол? Никто, кроме самого дьявола, не сможет ничего изменить!

- Нет, Галина Николаевна, я не лукавый. Он сам по себе, я сама по себе, однако сделка, которую мы с вами заключим, сравнима с закладной на душу.

- А у меня нет души, - с вызовом бросила Галина Николаевна.

- Так даже лучше, вас не будет мучить совесть. По рукам?

Она не поняла, как оказалась рядом с незнакомкой. Дрожа всем телом, Галина напялила протянутую куртку и принялась дышать на белые в ржавчине руки. Пальцы не гнулись. А нежданная спасительница будто бы не замечала холода.

- Вот и всё. Стоило ли ради этого мокнуть?

- Вы… вы сказали, что вернёте мне то, чего я х-хочу, - зубы отбивали дробь, как при ознобе. Выдернув Галину с полосы, ведьма не потрудилась высушить её одежду, – но чего вы хотите от меня?

- Выполнения поручений. Обещаю, вы будете лично участвовать во всех волнующих мероприятиях и сделаете то, что сочтёте... – она выдержала паузу, - необходимым.

- Мне… м-мне придётся кого-то убить?

- Ну что вы, – Бестужева ухмыльнулась краем рта, - эту грязную работу я делаю сама. Вы же сможете отомстить. Жестоко, как вы любите. Ни ваша жизнь, ни ваша якобы отсутствующая душа меня не интересуют. Требуетесь именно вы.

В больных глазах Галины вспыхнул колючий огонёчек. Она не колебалась больше. Она пойдёт за этой ведьмой хоть на край земли, лишь бы только заставить страдать ненавистную девчонку.


***

Борясь с дурнотой, я глубоко вдохнула и медленно выдохнула, но кабинет всё равно воображал себя паровозиком из Ромашкова. Еще чуть-чуть, и затянет: «По-оле большо-о-ое…». В паровозике холодно, уже не помню, когда в последний раз меня так морозило. Одеяло с холодом не справлялось, только кусало за подбородок.

Опустив голову на подлокотник кресла, я смотрела, как Артемий говорит по телефону, одновременно помешивая чай. Ложка жалобно звенела, ударяясь о ребристые стенки, и гоняла по кругу нерастворенные крупицы сахара.

- До десяти потерпишь? – Воропаев положил трубку и протянул мне чай.

- Конечно, - я тут же сунула нос в чашку. – Мне уже гораздо лучше, правда.

Муж покачал головой. Не поверил.

- Анна Павловна знает, что вместо меня к ней придет Славка? – сменила я тему.

- Сейчас это непринципиально. Надо уметь ставить собственное здоровье выше всех прочих здоровий, любовь меня.

- Ты не понимаешь...

- Угу, куда мне? – согласился Воропаев, принимая чашку обратно и переселяя меня на диван. – Всё она знает, Вер, можешь даже не волноваться. Ты лучше полежи, подремай, я тебя разбужу.

«Дремала» я вплоть до пол-одиннадцатого, за это время успели заглянуть Полянская, Игоревна, доктор Лиза и Жанна Романова. Талия подруги уже заметно округлилась, и Жанна светилась от счастья, как лампочка.

- Ой, а что?.. – недоуменно начала она.

Я приоткрыла левый глаз. То, что из четырёх посетительниц меня увидела только Жанна – случайность?

Артемий приложил палец к губам, что-то негромко ответил ей и, кажется, задал свой вопрос. Жанна передернула плечами и подтвердила:

- Да, у меня тоже было. Вы не волнуйтесь, такое случается. Галантина считает, что главное – всё вовремя предотвратить и пронаблюдаться. Тьфу-тьфу-тьфу, пока нормально, - она суеверно постучала по шкафу-стенке.

- Вы сняли камень с моей души, - серьезно сказал Воропаев.

- Ну что вы! - смутилась медсестра. - Если помощь будет нужна, пускай не стесняется и звонит в любое время. Прибегу, успокою, вправлю мозги по поводу…

Я зажмурилась. Подозрение, возникшее еще вчера, плавно переросло в уверенность.

У кабинета Татьяны Федоровны Галантиной ждали приема несколько женщин в возрасте от девятнадцати до тридцати пяти. Подавляющее большинство – с солидными животами, и все пришли в одиночку. На миг мне стало неловко, а уж когда после звонка мужа выглянула сама Татьяна Федоровна и пригласила войти…

- Как твое «ничего»? – весело поинтересовалась Галантина, указав мне на стул. – Пока сюда. Говоришь, до этого у Кляпиной наблюдалась? Не вовремя она в декрет ушла… Ну, ладно, Бог с ней, с Ольгой. Рассказывай!

Я говорила – она внимательно слушала, щелкая синей ручкой, то выдвигая кончик стержня, то возвращая его на место. Полистала мою карточку, задала пару уточняющих вопросов и пригласила в кресло. Результат осмотра подтвердил все мои худшие опасения.

- Вы уверены? – на всякий случай уточнила я. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, давайте проверим еще раз и убедимся, что вы ошиблись!

Но Татьяна Федоровна мольбам не вняла. Она ласково улыбнулась и закивала.

- Три недели, плюс-минус пару дней. Тебе, между прочим, давно пора, часики-то тикают, - заметила она. – Что, не рада? Не нагулялась?

- Я рада, я очень-очень рада, просто, понимаете... немного не вовремя.

- Понимаю. Избавляться, надеюсь, не планируешь?

- Нет! - я испуганно накрыла живот ладонью. – Нет, ни в коем случае.

- Вот и хорошо, - Галантина хмыкнула, щелкнула своей ручкой и застрочила в карточке, как пулеметчик. – На учет я тебя поставлю. Ничего смертельного не вижу, но полежать у нас дней десять всё равно придется. Лежишь, отдыхаешь, кушаешь, гуляешь на свежем воздухе, а ремонты пусть без тебя делают.

Я кивала невпопад, пытаясь прийти в себя и понять: как это случилось? Как же неведомое средство? Как же таблетки, которыми меня снабжала Кляпина и которые я добросовестно, чуть ли не минута в минуту, принимала? Как? Когда?! Ведь двух месяцев еще не прошло, беременность не может быть заметна! Мамочки...

Мысли путались. Мне следовало радоваться, но я боялась. Ребенок. Я хочу ребенка, действительно хочу! Но понимаю, что сейчас нам никак нельзя. А еще меня пугает реакция мужа. Пока мы шли сюда, он молчал. И Жанну отпустил молча. Нужно поговорить с ним, немедленно.

Гинеколог, напрасно пытавшаяся меня дозваться, махнула рукой.

- Беги уже, сообщай своему благоверному. Он, наверное, извелся весь.

Из кабинета я вышла на негнущихся ногах, вышла или вывалилась – всё едино. Артемий подхватил меня, обнял, и сразу полегчало. Спрашивать ничего не стал: моя физиономия, как обычно, вывела новость крупными печатными буквами.

«Жэкашная» очередь завистливо смотрела нам вслед.

- А моего фиг куда вытащишь! – пожаловалась соседке помидорно-румяная блондинка моих лет. – Некогда ему, некогда. Я, грит, после родов наверстаю.



- Ага, жди, - фыркнула стриженая под мальчика брюнетка, - это они сначала резвые, а стоит дитю обкакаться, то всё, поминай, как звали.

Только худенькая, хрупкого сложения девушка, чей обтянутый лиловой блузкой живот смотрелся особенно нелепо, заметила вслух:

- Что-то они не слишком-то рады.

Ватные ноги подгибались, в ушах будто маршировали миниатюрные полки. Я то и дело сглатывала, отгоняя панику, и не решалась взглянуть на Воропаева. А когда решилась и подняла глаза, едва не поперхнулась воздухом: Воропаев улыбался. Кусал губы, пытаясь эту улыбку сдержать, но та всё равно лезла.

- Принимал меры, говоришь? – я нервно хихикнула. – Ну-ну.

- Я не знаю, как это произошло, - прошептал Артемий, сжимая меня в объятиях. – Ну не должно было! Но, Вер, это… здорово. Ты себе представить не можешь, как я счастлив.

Я непонимающе уставилась на него. Серные пробки в ушах не мой диагноз, но надо будет при случае заглянуть к ЛОРу.

- Ты серьезно?

- Более чем, - он быстро поцеловал меня в макушку и открыл тяжелую дверь, пропуская вперед. – Понимаю, это звучит странно, а уж после всего, что я на тебя вывалил... Это точно? Ты точно не больна? Что сказала Фёдоровна?

- Да погоди ты! – я ухватила его за руку в попытке остановить. – Что мы будем делать?

- Для начала поедем домой и запремся в спальне. Десять дней – время долгое.

Я таки поперхнулась. Визит к ЛОРу перешел из списка «когда-нибудь» в список «как можно скорее».

- А как же... работа? – не придумала ничего умнее.

- Какая, к чертям, работа?! – возмутился муж. – Ты на госпитализацию направлена? Направлена. Вот и до свидания.

Я смирилась и позволила усадить себя в машину. Раз Воропаев спокоен и счастлив, причин для паники нет. Надеюсь, он знает, что делать. Он что-нибудь придумает.

Дома нас уже ждали.

- Ну что?! – с порога заорал Никанорыч. С недавних пор он обитал у нас. – Горилку открывать, али ложная тревога?

- Тебе бы только напиться, - упрекнул домового Артемий. – Ладно уж, открывай.

- Ур-ря-а! – Никанорыч белкой взлетел на шкаф, в свою персональную кладовую.

Муж бережно подхватил меня на руки и, шуганув некстати сунувшегося Арчибальда, закружил по комнате. Я ойкнула и уцепилась за его шею, но потом рассмеялась, не в силах сдержать эмоций.

Пьяные безо всякой горилки, мы долетели до спальни и рухнули на кровать. Кстати, до семи лет я искренне верила, что горилка – это такая маленькая симпатичная горилла.

- Никанорыч, мать-перемать, закрой свою бурду! На весь дом несет! – донесся из кухни, где она наводила порядок до нашего прихода, писклявый голосок Люськи.

- Не нравится – не нюхай, - мрачно ответствовал домовой, звеня бутылками. – За такое дело грех не выпить!

- Пьянчуга ты, пьянчуга и есть. Закрой, кому говорят, дышать нечем!

- Дышать ей, видите ли, нечем, - передразнил Никанорыч. – Ути-пути! Сюси-пуси! Тебе оно вообще не надобно, дышать это.

- Алкаш!

- Чистоплюйка!

С домовушкой Люсьеной, единогласно сокращенной до Люськи, познакомились вскоре после переезда. В первые выходные на новом месте я отправила Воропаева за продуктами, а сама затеяла генеральную уборку, дабы испытать недавнее приобретение – пылесос. Никанорыч помогал, чем мог: лазил с тряпкой там, где я не доставала, забирался во все щели и вытирал пыль на шкафу. Чтобы было нескучно, включили музыку на моем телефоне.

- Once upon a time I dreamed we'd be together in love forever. Once upon a night I was wishing for a never, a never ending… - напевала я, перекрикивая пылесос.

Никанорыч глуховато подтягивал. Английского он не знал, поэтому пел то, что слышалось.

В какой-то момент мне почудился третий голос. Выключила пылесос и музыку, прислушалась. Тишина.

- Странно…

- Что такое, хозяйка? – домовой шлепнулся со шкафа, аккурат ко мне на плечо.

- Ничего. Послышалось, наверное.

Однако не успела я возобновить уборку, как пение повторилось. Нет, оно определенно где-то здесь! Продолжая напевать, опустила на пол пылесосную щетку и прошлась по комнате. У батареи голосок звучал значительно громче. Так и есть, торчит оттуда чья-то лапка в шерстяном носке.

- Попался!

Отчаянный визг, и обладатель писклявого голоска вывернулся, оставив на память полосатый носок. Совсем крохотный, меньше кукольного.

- Никанорыч, выключай пылесос! – крикнула я. – Выходи, мы тебя не обидим!

Вой машины стих, лишь Эмили Осмент продолжала петь.

- Правда, что ли? – уточнили из-за батареи. – Не обманете?

- Честное пионерское.

Сначала показались короткие пухлые ножки, потом пыльное зеленое платьице в белый горох и, наконец, светловолосая голова с торчащими в разные стороны, как у Пеппи Длинныйчулок, косичками.

- Едреня Феня, домовиха! – удивился Никанорыч, сидя на пылесосе.

- Сам ты Феня, - тут же надулась «домовиха». – Люсьена я. Чо вылупился?! Ща ка-ак дам с ноги – сразу глазки в кучку, небо в алмазах! Я предупредила!

Мы с Никанорычем переглянулись. И что прикажет делать с этим чудом в перь… в паутине?

Песня Эмили была последней в списке аудиозаписей, поэтому, добравшись до финальной ноты, телефон умолк.

- Включи еще! – умоляюще сложила ручки Люсьена, мигом становясь паинькой. – Ну, пожалуйста! Включи!

- Сначала извинись перед Никанорычем. Он тебе ничего не сделал, а ты – сразу обзываться.

- Ладно, - вздохнула домовушка, теребя складки платьица. – Прости меня, Никанорыч, я не должна была так говорить. Просто я… как бы это… по-другому не умею-то.

- Да? – присев на корточки, я повернула руку ладонью вверх, Люсьена живо туда запрыгнула.

И вправду девчонка. Маленькая, словно куколка, с торчащими косичками-пружинками, грязным заплатанным платьем и картофельных очертаний носом.

- Это было еще очень-очень вежливо, - доверительно кивнула Люсьена, болтая ножками. – Я ведь вообще могла сказать, что…

Последующая матерная тирада повергла в шок и ко всему привычного домового рода Воропаевых. Я прочистила ухо пальцем.

- Да уж, действительно вежливо. Ты откуда слова-то такие знаешь, Люсьена?

- Так от хозяев, - нехотя призналась та. – Они не в курсе были, что я тут живу. Ни молочка, ни даже корочки хлебной, только вот это вот, про родственников.

Я пересадила нахохлившуюся Люську на плечо. Никанорыч ревниво крякнул.

– Как насчет перекура, ребята?

Молока обитательнице батарей налили, нарезали хлеба и булочку с вареньем, а заодно почистили платье от грязи и пыли. Домовушка уплетала за обе щеки, Никанорыч хрустел огурцом, я пила чай без сахара. Есть не хотелось, зато грызло любопытство. Слышала, что в доме может быть только один домовой. Как они уживаться будут?

Разговорить Люську не составило никакого труда. Она трещала, как сорока, выложив всё о бывших «хозяевах»: тотальных попойках хозяина, песнях-плясках от зари до зари, о многочисленных любовниках хозяйки, за которой Люсьена подглядывала. Она не видела в этом ничего удивительного и теперь щедро делилась пикантными подробностями.

- Спасибо, Люся, мы поняли, - я подлила ей молока. – Давно тут живешь?

- Всегда, - дернула плечиками домовушка. – Я ж не хозяйская, я – надомная.

- Надомные, матушка, к одному дому привязаны, - пояснил Никанорыч, - а мы, хозяйские, – за хозяевами следом. Куда хозяин, туда и мы.

- Ясно. А вы друг с другом грызться не будете?

- Ни-ни, хозяюшка, надомные с хозяйскими не воюют, - утешил домовой, доедая огурец. Никанорыч питал почему-то слабость именно к длинным огурцам, а еще уважал маленькие острые помидоры и сало. За кусочек подкопчённого мог родину продать.

Так и поселилась в нашем доме Люська. Помогала с делами, с уборкой да готовкой в обмен на молоко и возможность слушать музыку. Любила петь, правда, песни знала если не скабрезные, то какие-то уголовные: кто кого ограбил, кто кого прирезал, и как, и зачем... Пришлось спешно учить Люсьену новым. Вот появятся свободные деньги, обязательно ей плеер подарю, ибо телефон «садится» непозволительно быстро, на день заряда батареи не хватает.

Другой пагубной привычкой питомицы было подглядывание. Ну, вы понимаете. Насилу отучили, но горящие в ночи глазенки мне мерещились еще долго. В темноте-то они видят не хуже кошек. Сложнее всего оказалось намекнуть Люське, что приличные домовые по ночам спят. Прочитали ей целую лекцию об особенностях межличностных отношений и неприкосновенности частной жизни. Вроде бы поняла. Во всяком случае, мы больше не слышали предвкушающего ночного пыхтения.


***

Вместо того чтобы собирать вещи, мы лежали, обнявшись. Рука Воропаева осторожно поглаживала мой живот под блузкой, а его дыхание приятно щекотало кожу шеи.

- Пожалуйста, не злись на меня, - прошептал он почти беззвучно.

- Я не злюсь. Уж точно не на тебя.

- Но ты расстроена, - полувопросительно выдохнул Артемий.

- Знаешь, на мой взгляд, это ненормально – бояться не за здоровье своего ребенка, а за его наличие. Бояться, что каждую минуту может открыться дверь, и оттуда вылезет очередная жадная гадость, которая предъявит на него свои права.

Вот и всё, я это сказала. Сразу стало легче дышать. Рука мужа замерла на моем животе. Воропаев переваривал услышанное.

- Давай я сотру то воспоминание, - на полном серьезе предложил он. – Будешь жить и радоваться, как нормальная женщина...

Опять двадцать пять! Если бы всё было так просто.

- Я не прошу лезть в мою память, - терпеливо сказала я, накрывая его руку своей. – Я объясняю, почему на данный момент не могу скакать от радости. Пойми правильно.

- Я понимаю... Вер, послушай, только не перебивай. Всё будет хорошо, – он оперся на локоть, чтобы видеть мое лицо. – Тебе не нужно бояться, слышишь? Я никому вас не отдам, я сделаю всё... Ты только не волнуйся. Выход есть всегда...

Я бесцеремонно вторглась в этот поток сознания и притянула мужа к себе. Нам нельзя откровенничать друг с другом. Теперь уже я жалею, что не соврала.

- Я рада, что всё так получилось. В смысле, что нас теперь на одного больше. Просто мне надо к этому привыкнуть. Не бери на себя слишком много.

С его молчаливого согласия расстегнула рубашку и стянула ее с мужниных плеч. От природы светлая кожа еще хранила следы загара. Я почесывала ему спину, стараясь не задевать ногтями шрамики. Артемий уткнулся носом мне в шею, закрыл глаза и притих. Мурашки удовольствия вскоре передались и мне.

- Я люблю вас обоих, - сказал муж, а у меня вдруг слезы на глаза навернулись.

Мы говорили о всякой ерунде, гадали, мальчик у нас родится или девочка, прикидывали, что лучше взять с собой в больницу. Целовались – куда же без этого? – и, признаться, слегка увлеклись. В какой-то момент Воропаев вежливо, но настойчиво вывернулся и улизнул на кухню чихвостить домовых. Я не думала, что домовые так уж нуждались в чихвостинье, но спорить не стала.

Обедали в уютной тишине, пока не позвонила Марья Васильевна. Хотела узнать, куда подевался оплот терапии посреди рабочего дня. Артемий наврал ей с три короба, наскоро доел суп и умчался, наказав мне собирать сумку.

- Большую кастрюлю не вари, средней вам за глаза хватит, - инструктировала я Люсьену, шаря в комоде. Домовушка складывала белье в стопки, а Никанорыч отмечал найденное и уложенное в списке вещей. – По утрам никакой овсянки! Можно манку или гречку на молоке, но овсянку ни в коем случае. Если что-то закончится, не стесняйся, говори сразу. Будильнику не верь: Тёма его отключит и спит дальше. Буди сама и контролируй, чтобы встал. На «пять минут» не ведись, он коварный. Собаку кормить три раза в день, воду наливать, когда старую выпьет... Что еще? Ах да! Не разрешай собаке грызть подушки.

Я десять раз всё проверила, написала целую инструкцию для Люсьены. Погуляла с Арчи. Съела шоколадку, послушала музыку. Мысли о ребенке приходили, но какие-то путанные. Мне нужно время, чтобы принять их. Положа руку на сердце, я не готова стать матерью. Морально не готова. Одно дело доказывать мужу, что он не вправе решать за двоих, и совсем другое – доказать это, пускай таким экстравагантным способом.

Остаток дня пролетел незаметно. Вечером вернулся Артемий, и я поняла, что никуда не хочу ехать. Чокнусь в четырех стенах, погрязну в кроссвордах. Однако вариант остаться дома муж даже не рассматривал.

- Десять дней, Вер, это ничто. Я буду приходить каждое утро, в обед и после работы – не успеешь соскучиться, - ласково уговаривал он меня. – Наоборот, надоем.

- Не надоешь, - возразила я, сидя у него на коленях. – Ты не можешь надоесть.


***

Сумка получилась маленькая, почти походная, но муж, невзирая на возражения, сам отнес ее в палату. Он проверил, чтобы всё было чисто и прилично, переговорил со знакомой медсестрой и ушел, предварительно обняв меня на прощание. Соседки по палате как-то сразу зауважали и принялись угощать расплывшимися от жары пирожными.

«Если что, сразу звони» - мысленно велел Артемий, строго зыркая на соседок. Пирожные убрали с глаз долой.

Сопалатницы, не тратя времени зря, полезли знакомиться и дружиться. Смекнули, что пока я здесь лежу, палате обеспечены все условия. Чтобы я оставалась здесь, мне должно быть хорошо, а чтобы мне было хорошо, меня нужно всячески задабривать. В меру упитанную, немногословную шатенку с родимым пятном над верхней губой звали Виолеттой, а черноволосую восточную красавицу, говорливую, как попугайчик – Юлиёй. Именно так, с ударением на последний слог.

Попугайчик болтала за троих. Она не слишком-то нуждалась в собеседнике. Оказывается, раньше Юлия звалась просто Юлькой, происходила из семьи азербайджанских эмигрантов, жила в российской глубинке, пока не вышла замуж и не уехала на историческую родину. Беременность у нее девятая, но ребенок шестой. Меня неприятно удивило, что она говорит о собственных детях как о бесполезных вещах, но говорит с милой улыбочкой на лице. Этот малыш – еще одна обуза, новый рот, который придется кормить. Хоть бы пацан родился, отцу в помощь, а то от девчонок одни расходы, проку нет. Повыскакивают замуж, только их и видели. Надоело бедной Юле дома сидеть, детям носы вытирать, со свекровью и кучей золовок собачиться, вот и рассказала про угрозу. Муж Юли жену боготворит, в наследниках души не чает. Испугался и привез сюда, к родным. В эту палату её перевели вчера из седьмой.

Виолетта говорила мало, но было заметно, что беременность ей в радость. Ребенок третий, уже есть два мальчика, так что все надеются на девочку. Муж гражданский, и что с того? Кого сейчас волнует штамп в паспорте? Лишь бы детей любил, получку приносил да пореже ходил налево.

Когда пришла моя очередь, рассказала в самых общих чертах. Что замужем всего ничего, ребенок первый, и что неважно, кто родится: девочка или мальчик, мы будем рады любому.

- Так это муж с тобой был, да? – защебетала Юлия. – Красивый! Ну почему, почему меня такой не украл?! – причитала соседка.

Виолетта выразилась кратко, но емко:

- Колоритный мужчина.

- Скорее, импозантный, - не согласилась Юлия.

Они продолжили обсуждение достоинств моего супруга, а я отвернулась к стене. Жесткие пружины, скрипя при каждом движении, так и норовили впиться в тело. Матрас будто качало. Мир стал казаться чужим и враждебным, палата – тесной и жаркой, а соседки – бездушными болванками, которым на меня плевать. Хочу домой, к мужу под бок! Не помню, когда в последний раз засыпала в одиночестве. Только бы ночью не закричать...

Пиликнул телефон. Услышав в динамике родной голос, я позорно разревелась. Забери меня отсюда, пожалуйста! Мне тут плохо.

- Я приду завтра, Вер, потерпи немного. Совсем чуть-чуть. Не плачь, не надо нервничать. И не накручивай себя, хорошо?

- Х-хорошо, - я хлюпнула носом. – Н-не буду.

- Умница моя. Я приду завтра, слышишь? Утром, в обед и вечером, каждый день, пока Галантина не скажет, что всё в порядке. Когда у вас тихий час?

- В-вроде с двух до четырех.

- Вот и замечательно. Как там у тебя, всё в порядке?

- Конечно, - я вновь шмыгнула носом, – устраиваюсь. Люська вас покормила?

- В процессе, - рассмеялся муж. – Варит макароны, греет голубцы – всё, как ты приказала. Гаджет, скотина, не жрет корм со сметаной, а от колбаски, прости за подробности, его пучит. Лежит сейчас, косит лиловым глазом. В полдевятого гулять пойдем.

- Как на работе дела?

- Да как обычно. Машка мне, правда, вставила по первое число за побег из курятника, но это мелочи жизни. Наши всё интересовались, куда ты средь бела дня пропала.

- А ты что?

- А я мягко намекнул, что не их это собачье дело. Сама потом расскажешь.

- Поговори со мной еще, - жалобно попросила я. Следы рыданий в уголках глаз неприятно стягивали кожу. Завтра проснусь вампиром.

- Видел сегодня твою Аньку. Приходила с какой-то подругой кровь сдавать, за компанию, чтобы той не так страшно было. Заняли очередь и сидели в моем кабинете, чаи гоняли. Женька только что звонил, привет передавал. Я ему не сказал, - сработал на опережение Артемий, – и никому не скажу. Рано еще.



- Ага, - согласилась я. – Как он?

- Женька? Женька скучает, пишет мемуары. Мал мала, говорит, целый день по мозгам ездит, покоя не дает. Устроился-то он недавно, график рваный пока – беги, когда позовут. Рейчел к Печорину притирается, жалко ей почетный статус терять. Мать-одиночка – это звучит гордо. У каждого свои приколы.

- А Алёна?

- Алёна живет где-то неподалеку, а вот кем работает, я, хоть убей, не понял. Вроде бы не жалуется. Москва – большой муравейник, выживает там не самый сильный, но самый наглый. У нашей семейки Адамс с этим всё в порядке.

Артемий рассказывал дальше, а я слушала его голос, как чудесную музыку. Лед внутри постепенно таял. Заелись вы, Вера Сергеевна, привыкли к холе и неге. Что муж всегда рядом, только руку протяни. А тут нате вам, «извечный враг российских грез» - разлука. Казалось бы, чего скучать? Четверть часа быстрым шагом, и я дома. Но, когда домой нельзя, эти пятнадцать минут хуже километров... Ладно, смири страсти, Воропаева, которая совсем недавно была Соболева, не в санаторий приехала. Перебьешься.

- Я люблю тебя, Вера. Держись, ты ведь сильная. Повторяй за мной: всё будет хорошо.

- Всё будет хорошо, - послушно повторила я. – Я тоже тебя люблю, Тёмка. Спокойной ночи!

- Спокойной ночи. Жди меня, - и короткие гудки.

Устроившись поудобнее, обняла себя руками. Если закрыть глаза, можно представить, что это он обнимает меня. Доброй ночи, любимый... и тебе доброй ночи, малыш. Ты всё-таки здесь. Напугал нас – не то слово, но знай, что мама любит тебя. Папа любит тебя. Вместе мы обязательно справимся.


***

Дождавшись, пока соседки засопят в обе дырочки, Юлия бесшумно поднялась с кровати, накинула халат и прокралась в коридор, осторожно притворив за собой дверь. Сунула заранее приготовленную купюру дежурной медсестре и еще одну – несущей вахту у входа. Нужно поторапливаться, иначе плакали её денежки.

Фигура красавицы растворилась во мраке тягучей июльской ночи. Юлия отлично знала дорогу, но пугалась каждого шороха, каждого стрекота, даже пощелкивания мелкой щебенки под ногами. Наконец, она на месте. Переведя дух, Юля Мамедова, не отрываясь, смотрела, как от узловатого ствола старого клена отделяется смутная тень.

- Это ты? – спросила «тень».

- Я, - от спешки и волнения голос звучал хрипло. – Она здесь.

- Правильно, - слабый вздох «тени» слился с шелестом листвы. – Вот, возьми, тут ровно половина. Выполнишь уговор – получишь вторую.

- Что от меня требуется? – глаза Юлии зажглись алчным блеском, когда пальцы оценили приятную полноту конверта.

- Подсыпать это, - тень передала ей небольшой пакетик, в каких обычно продают бисер или пряности. – Можно в еду, но лучше всего в воду. Проследи, чтобы выпила.

- Завтра?

- Ни в коем случае! Через неделю, не раньше.

- Будет выкидыш? – уточнила Юлия, кутаясь в халат. Уточнила спокойно, заранее принимая любой ответ. Так «новый русский» интересуется в рыбном отделе, с чего вдруг подорожала селедка.

- Вполне вероятно. Теперь уходи, я сама тебя найду.

- До скорой встречи.

Юлия исчезла в ночи, а казавшаяся тенью женщина прислонилась спиной к стволу, погладила грубую на ощупь кору. Очередной подлый поступок, она устала их считать. Риска для матери никакого, порошок Ирины создавался как раз для подобных целей, но вот с ребенком придется повременить. Прости меня, Вера, по-другому никак. Ради одной-единственной жизни нельзя рисковать десятками. Моргарта уже нет, настал мой черед платить по счетам, а так хотя бы можно получить отсрочку. Бестужева пока ни о чем знает, но совсем скоро будет знать.

Ульяна чувствовала близкое дыхание смерти, как человек ощущает боль за секунду до того, как игла шприца входит в тело. Фокус с порошком – её последняя палка в колеса Ирины. А может быть, и не последняя.


Глава вторая

Тетродотоксин


Нет чувства более дурацкого, чем надежда: оно лишает нас не только воли, но и способности соображать.

М. Фрай.

- Воропаева, к тебе пришли!

Весь мой мир сузился до этого небрежного окрика медсестры Тони. Голосище Тони соперничал с противопожарной сиреной, поэтому почти весь корпус в курсе, если к Воропаевой пришли. В обед и вечером – утром муж обычно звонил сам. Среди пестрой братии женского отделения его уже начали узнавать, и руководящими чинами дело не ограничилось. Татьяна Федоровна, посмеиваясь, решала рабочие вопросы одновременно с вопросами личными, передавала бумаги («вам всё равно по пути»), поручения – в общем, эксплуатировала, как могла. Артемий не жаловался.

Мы гуляли по примыкавшей к больнице территории, стараясь не слишком светиться под знакомыми окнами. Бродить было особо негде: парк маленький, да и просматривается со всех сторон, поэтому, сделав круг-два, садились на лавочку под липами, делились новостями или просто молчали. Иногда к нам присоединялась слонявшаяся без особой цели Юлия да кричала приветствие плывущая по своим делам Любовь Матвеевна Карташова, зам Марьи Васильевны по хозяйственной части. Артемий Карташову недолюбливал.

- Ты не смотри, что она такая добрая и всех знакомых женского пола «дочами» зовет. Когда надо, так на своих маляров-электриков орет, что вся больница трясется, - рассказывал он.

Выписанные Татьяной Федоровной препараты и регулярные капельницы делали свою работу: кровотечение прекратилось, с лестниц я больше не падала. Токсикоз как таковой не беспокоил, воротило меня только от чеснока и больничных тефтелей, зато безумно хотелось мятных пряников. Немного огорчил результат на резус-фактор: у меня он отрицательный, а у мужа – нетипичный для мага положительный, так что к списку анализов добавлялись еще и антитела. Похоже, к концу беременности мне суждено оставить позади «любимого симулянта» Дудкина.

Но всё это глубоко вторично по сравнению с тем, что у нас будет ребенок. Каждый новый день приближает нашу с ним встречу. Я прислушивалась к себе, стараясь уловить малейшие изменения, и могла часами сидеть так, погрузившись. Соседки подшучивали, хотя Виолетта призналась, что сама проходила через нечто подобное. Это как попасть в новый мир, на неизведанную планету. Ты неожиданно понимаешь, что отныне не принадлежишь себе до конца, а дорогих твоему сердцу людей стало на одного больше. Небывалый душевный подъем и громадная ответственность. Найти свое продолжение в детях – ради этого стоит бороться.

Родители пока были ни сном ни духом. Мы собирались устроить маленький семейный ужин, где и поделимся радостной вестью, но уже когда всё образуется. Зная мою матушку, не берусь утверждать, что она не примчится брать корпус штурмом, если вдруг окажется, что меня тут неправильно кормят.

- Какая-то маниакальная гиперопека, - говорил по этому поводу Артемий. – Непонятно, как при таком подходе ты умудрилась вырасти свободным человеком. Про Анну Сергеевну вообще молчу.

- Наш секрет – демократично настроенный папа. Сложи гиперопеку с демократией, найди среднее арифметическое и умножь на число бабушек в радиусе двухсот километров. То, что получится, и есть мы с Анькой. Но, знаешь, - добавила я, подумав, - я люблю свою маму такой, какая она есть. Другой я её просто не представляю.

Насчет имени для наследника решили последовать доброй традиции: папа называет мальчика, мама – девочку, и никому не обидно. Хотя можно и наоборот... Нет, пусть лучше каждый предложит по два имени, а потом определимся... Или всё-таки по четыре, чтобы наверняка? Нет-нет, не будем изобретать велосипед и... А если родятся две девочки?! Или два мальчика? Ведь у меня в роду, с маминой стороны, были двойни...

Примерно так выглядел мой монолог во время одного из мужниных визитов. Артемий терпеливо дослушал до конца и предложил тянуть жребий. Как насчет классики жанра – «плюсиков» на бумажке? Помнится, раньше это работало.

- Вот назову их Ферапонтом и Дульсинеей, тогда и посмеемся, - пригрозила я. – Свидетельство о рождении-то тебе получать.

- Андрей, - сдался Воропаев, - а девочка – Екатерина. Предлагай свои варианты.

Андрея оспаривать не стала, но Екатерины встречаются сплошь и рядом. Только по больнице у меня пять знакомых Кать, не считая всех остальных, с которыми приходилось сталкиваться.

- А имя Ксения тебе не нравится? – закинула я давно приглянувшуюся удочку.

- Мне нравится всё, что нравится тебе, - последовал лаконичный ответ.

- Серьезно?

- Нет, шучу, - муж усадил меня рядом с собой, хотя до тихого часа оставалось от силы минут десять. – Ничего не имею против Ксении.

Он согласился бы на что угодно, даже вздумай я назвать дочь Ванессой, Декабриной или Клаустрофобией. Согласился... но потом переписал бы втихаря.

Чистый фонтан радости отравляло только внесезонное обострение паранойи. Мне чудилось по врагу за каждым углом, в ушах шуршал чей-то зловещий шепот, а ласковый взгляд таксидермиста, готового свежевать лоснящуюся крысиную тушку, сопровождал денно и нощно. Жанна убеждала меня, что беспричинные страхи беременных – вполне закономерное явление, но, согласитесь, не каждой будущей матери мерещится, что её хотят убить!

- О, что читаешь? – медсестра ткнула пальцем в ветхую книгу без обложки. Первая и последняя страницы были аккуратно оклеены скотчем для сохранности.

- А, это не моя. Вчера накрылась электронная, и Юля одолжила почитать. Довольно нудная книжка, сказать по правде, но на безрыбье и рак…

- Веруш, я не спрашиваю историю этой книги, - с ангельским терпением сказала Жанна. – Я спрашиваю, что ты читаешь?

- Айра Левин, «Ребенок Розмари».

Жанна закашлялась и долго хрипела, как поперхнувшаяся кошка, отмахиваясь от поданной минералки.

- Ну т-ты г-гурман, однако, - просипела медсестра, растирая горло. – Супер-книженция, для позитивного настроя – во! Не, я понимаю, что о вкусах не спорят и тараканов кормят по расписанию, но… - заметив мои округлившиеся глаза, она смягчилась: - Ты хоть аннотацию читала, прежде чем браться за эту Сайру?

- Нет, - призналась я, - Юля сказала, это убьет всю интригу. А что?

- По шее надо дать твоей Юле, вот что! В Интернете глянь, если интересно.

Не понимая, из-за чего весь сыр-бор, я послушно вбила запрос в поисковике и, прочтя аннотацию, едва не выронила телефон. Пальцы сами собой сложились в отводящий зло знак.

- Как понимаешь, в самой книжке ничего скверного нет, просто сказка для любителя сдувать пудру с мозгов, но настроение на денек-другой обеспечит. Хочешь ты, не хочешь, а послевкусие остается. Бр-р-р! Не для нашей аудитории.

- Уверена, Юля не думала ни о чем таком, - я отодвинулась от книги, словно та могла броситься и ужалить. – Да, она немного странная, но неплохая…

- Да кто ж спорит-то? Плохих людей вообще не существует, бывают только больные и несчастные. Но давай я тебе лучше журналов из сестринской свистну? Всё равно валяются…

И пускай я ни разу не поверила в дурные намерения соседки – страшилка и страшилка; может у человека чувство юмора такое? – мутный осадок остался.

К счастью, больничная пытка должна была вот-вот кончиться.

- Галантина обещает отпустить в среду, если ничего не приключится, - сообщила я любимому в конце второй своего внепланового «отпуска».

- Насовсем?

- Ну да. Что, соскучились? – поддразнила я.

- Еще бы! Арчи бунтует и гадит под кроватью, домовые объявили голодовку: дома есть нечего. Все ждут тебя, - отрапортовал Воропаев.

Луч июльского солнца пробился сквозь густую крону и устроился на моем носу. Недавно посмотрев в зеркало, обнаружила на кончике и щеках целую россыпь веснушек. Теперь я не только кудрявая, но еще и конопатая.

- Ты самая красивая, и не вздумай спорить, – Артемий аккуратно закатал левый рукав моего халата, открывая жутковатый вид на коллекцию синяков.

Синяки были самые разные, от жизнеутверждающих пятнисто-желтых до депрессивных фиолетовых, и напоминали кляксы. Последняя, еще не определившаяся с цветом клякса была горячей и пульсировала нудной болью, но успокоилась после вмешательства мужа.

- Они что, не могут колоть тебя аккуратней? – Воропаев одарил синяки взглядом Джека Потрошителя. Те на всякий случай испугались.

- Вены слабые, трудно найти, вот и получается мимо, - оправдывалась я. – Оно только с виду страшно, а на деле совсем не больно.

- Как же! Столько крови под кожу ушло. Ты не халявный тир – попаду, не попаду! – ворчал Артемий.

Убрать кляксы полностью было нельзя, ведь у людей нет дара мгновенной регенерации, а молоденькая медсестра так причитала над моими синяками, что наверняка их запомнила.

- Не злись, - я вернула рукав на место и поцеловала мужа, - еще чуть-чуть, и всё закончится.

Эти слова оказались пророческими.

Ближе к вечеру Виолетту позвали к телефону, поэтому мы с Юлиёй остались в палате одни. Соседка лузгала семечки, кидая шелуху в кулек, и капризно постанывала. В отличие от нас с Ви, она дохаживала двадцать восьмую неделю. Приходилось подстраиваться под ребенка, а тот не желал сидеть спокойно, пиная мать по ребрам.

- На бок повернись, - посоветовала я, - или на спину ляг.

- Много понимаешь! – буркнула Юля, раздраженная духотой и бездельем. – Поглядела б я на тебя с пузом таким…

Спорить не стала, не хотелось с ней ссориться. Я-то в щитах, жары почти не чувствую, а с бедной Юлии рекой льет. Станешь тут образцом толерантности.

- Минералки хочешь?

- Не хочу, - она звучно сплюнула шелуху. – Пей сама.

Я поднесла к губам ребристое горлышко, когда снежинка на цепочке вдруг раскалилась добела. Я вскрикнула от неожиданной боли и чудом удержала бутылку в руках, но почти половина её содержимого плеснула на пол и на сердитую Юлию.

- Ты больная?! – заверещала соседка, перемежая русскую речь иностранной.

- Прости, пожалуйста… - оставив минералку на тумбочке, я кинулась в туалет. Кожа шеи горела всё сильнее, словно её методично поливали кипятком.

Защелкнув шпингалет, избавилась от халата и стянула через голову ночную рубашку. Снежинка зацепилась за пуговицу, но продолжала обжигать через влажную ткань. На коже не было ни-че-го, ни единого следа, но болело ужасно. Что же это такое?..

Минералка! Кто-то что-то туда подсыпал... Проверяя догадку, я приложила амулет к мокрому пятну, и погасшая подвеска вспыхнула алым светом опасности. Ткань задымилась, завоняло химией.

Я ватными руками натянула на себя одежду, смочила под краном платок и приложила к саднящей шее. Надо успокоиться. Всему есть логическое объяснение, даже яду в минералке. Вода лежала в сумке с обеда, отлучалась я всего раз… или два. Максимум три. Кому понадобилось травить меня здесь, в больнице? Кому вообще понадобилось меня травить?!

Первый трусливый порыв: позвонить мужу, чтобы немедленно забрал – я с трудом, но подавила. Решила последовать второму, а именно включить свои загормоненные мозги и проверить воду магией. Отравитель – если, конечно, это отравление, – явно действовал наобум. Даже ухитрись я выхлебать всё до последней капли, ограничилась бы, в худшем случае, расстройством желудка. Заклятье против ядов обновлялось меньше месяца назад, Артемий лично проверял его целостность... Я снова намочила платок и прилепила его к больному месту. Надо идти в палату, там видно будет.

По возвращению меня ожидал «сюрприз»: бутылка таинственным образом исчезла, а вместо лужиц на полу красовались свежие разводы. Кто-то славно поработал тряпкой.

- Всё в порядке? – цепкий, изучающий взгляд Юлии никак не вязался с заботливым тоном.

- Да, всё хорошо. А где?..

- Я позвала уборщицу, - сработала на опережение соседка, - чтоб не разводить тут болото. Она и водичку унесла, мало ли. А ты чего так рванулась-то? Случилось что?

- Нет, просто живот прихватило. Резко. Извини, что облила тебя.

- Да ерунда, - беспечно отозвалась Юля, - не бери в голову. Это всего лишь минералка.

Я рассеянно кивнула. Интерес на скуластом лице сменился раздражением, соседка положила руку на живот, легла на бок. Сквозь тонкий трикотаж зеленой майки было заметно шевеление, на Юлином животе то тут, то там появлялись «шишки». Неужели и у меня так будет?

Как показал простейший анализ энергопотоков, ни Юлия, ни Виолетта в колдовстве не замешаны, постороннего астрального присутствия также не наблюдалось. Кому я могла понадобиться? Нашим известным врагам вроде как живой нужна, а неизвестным браться неоткуда.

Мне вдруг стало страшно, до тошноты, до крика. Рот наполнился кислым привкусом ужаса. Бежать! Бежать! Срочно бежать отсюда! Домой! Бежать!!!

- Который час?

- Чего? – переспросила Юлия, сумевшая, наконец, угомонить ребенка.

- Времени сколько? – в изнеможении прошептала я.

Страх набивал тело синтепоном и съедал здравые мысли. Все мысли, кроме одной: «Бежать! Бежать! Бежать!» Не могу здесь больше оставаться.

- А-а, время. Без двадцати четырех шесть. А зачем тебе?..

Я выскочила из палаты и побежала, не оборачиваясь на окрики персонала. Господи, пускай он будет на месте! Он ведь часто задерживается... Бежать недалеко, в другой корпус. Я бежала, переходя на быстрый шаг, потому что не хватало воздуха, хваталась то за стены, то за перила, переводила дыхание и бежала дальше.

Артемий шел по коридору в сопровождении Крамоловой, они в шутку спорили о чем-то, смеялись. Я бросилась к нему на глазах у доброго десятка человек. Добежала... нашла…

- Здра-авствуйте, я ваша тетя! – удивилась главная ведьма. – Вы к кому, гражданочка?

- Вер, что случилось? – он схватил меня за плечи. – Что?..

- Я… они… меня... - из пересохшего горла вырывались лишь сдавленные хрипы. Меня бил озноб, да такой, что руки Воропаева на моих плечах ходуном ходили. – Не пойду… туда… не… вернусь… я…

- Держи, сползает!

Мир действительно пополз куда-то вверх, задернув за собой черный бархатный занавес. Я хрипнула в последний раз и обмякла.


***

- Да успокойся ты, она в обмороке! Не трясись. На-ка вот, выпей лучше, кишки прогрей, - что-то коротко звякнуло. – Ну, не хошь – как хошь! А я выпью.

- Это тетродотоксин, его генно-модифицированный аналог. Вероятно, кристаллизованный.

- О, любимый яд моей мамульки! - оживилась Крамолова. – Она его, кстати, и изобрела. Кучу скорпионов распотрошила, всё пыталась в полевых условиях синтезировать. Идеальный яд: ни цвета, ни вкуса, ни запаха. Никаких тебе острых болей и закатившихся глазок. Жертва ходит по полянке, нюхает цветочки, а минут через тридцать-сорок отбрасывает коньки. А с чего ты взял, что это именно Гена?

- У меня сигналки с ума сошли. Халат мокрый, но не грязный, следовательно, кто-то отравил воду. Пальцем проведи – мелкие белые крупицы со специфическим запахом, без остатка растворяются в воде, а на воздухе кристаллизуются.

- Что-то ты не спешишь искать антидот.

- Незачем.

- Опаньки! – рассмеялась Мария Васильевна. – «Ситуасьон» нравится мне всё больше и больше. Или уместнее сказать «конфю-у-уз»?

- Этот, как ты его назвала, Гена при всей своей идеальности не сумел пробить Вериной защиты. Вода для нее осталась просто водой, а на присутствие токсина среагировал артефакт. Она испугалась, ей было больно…

- Бедняжка, - посочувствовала Крамолова. - Если с крыши упадет кирпич, могу со стопроцентной вероятностью сказать, на чью блондинистую головку он грохнется!

- Перестань.

- На твоем месте я бы всё-таки поискала антидот, - выдержав паузу, заметила главная ведьма. – Возможно, защита и спасла девчонку, но – кто знает? – распространяется ли влияние защиты на то, что у девчонки внутри?

Рука мужа на моем животе окаменела. Я нашла в себе силы перейти от подслушивания к участию в диалоге.

- Я не пила, - язык по-прежнему как наждак, ворочается с сухим шорохом, - не успела… она выплеснулась… бутылка стояла на тумбочке, потом пропала… Юля позвала уборщицу… чтобы не делать… болото. Не бойся…

- Вера, - он зарылся губами в мои волосы. – Хвала небесам…

- Эй! - возмутилась Крамолова. - Они еще миловаться тут при мне будут!

- Я так испугалась… - в носу неприятно защекотало.

- Всё хорошо, родная. Я позвоню Галантиной, чтобы тебя не искали, и поедем домой. Там ты мне всё и расскажешь.

- Знаете, что меня больше всего смущает в этой истории? – вмешалась главврач. – Отравитель – явно не моя маман, и не её банда ненормальных, им-то ваш отпрыск живым нужен…

- Тетя Маша, сделай одолжение: принеси мне белый цветок на красной ножке, - попросил Артемий.

- Вот, пожалста! – не смутилась начальница, кидая на стол вышеупомянутый цветок, похожий на герберу. – Обращайтесь, крыски.

Воропаев поставил диковинный заказ в пустую вазу и со мной на руках вышел из кабинета.


***

Дом, наш милый дом.

- Арчи, - выдохнула я, - привет, лохматый.

- Сгинь, Гаджет! – муж стянул с меня пыльные тапочки и халат. – Ты голодная?

- Нет, Тём, спасибо. Мне бы прилечь…

Через минуту я лежала на кровати, переодетая в домашнее, и тыкалась носом в подушку. Родной запах, не чужой. Никаких скрипучих пружин, жестких матрасов и капельниц, никакой болтовни! Если забыть о том, что сегодня пытались убить меня и нашего ребенка, жизнь прекрасна и удивительна.

Арчи скулил и лез на кровать, облизывал кончики пальцев. Люська заплетала мои волосы в косу, мурлыкая какую-то домовяцкую песенку.

- Как хорошо, что вы вернулись, Верочка Сергеевна! - пищала она. – Хозяину без вас совсем тоскливо, а этот, хвостатый, вообще извелся весь.

Вернулся Артемий с чаем и гренками.

- Дерзай, - велел он. – На больничных харчах далеко не уедешь, так что жуй, буржуй.

Я послушно сжевала гренок, еле-еле двигая челюстями, и сделала глоток сладкого чая. Когда в крови сгорает адреналин, на смену ему приходят усталдожутин, навсёпофигин и долгоспалин.

- …а потом я вернулась, и бутылки на тумбочке уже не было. Юля сказала, что уборщица вытерла пол и забрала с собой минералку.

- То есть, эта Юля специально позвала уборщицу?

- Она так сказала.

Я удобно устроилась на плече мужа. Он поглаживал меня по волосам, обнимая свободной рукой.

- Какая заботливая соседка! Олицетворение доброты и милосердия, - хрипло проговорил Артемий. – Как думаешь, совпадение?

- Я уже ни в чем не уверена. Кто-то хотел убить нашего ребенка… За что?

Воропаев повернулся, взял в ладони мое лицо и очень бережно коснулся губами моих глаз, прогоняя непрошеные слезы.

- Не оставлю тебя ни на минуту, - поклялся он. – С тобой и с ребенком ничего не случится. Я найду того, кто это замыслил, из-под земли достану. Если ты права, и воду отравила Юлия, она исполнитель, не более того. Ей наверняка заплатили, и заплатили хорошо, но вряд ли всю сумму за раз. Она снова встретится с заказчиком, а накрыть их – дело техники.

- Ты считаешь, что после сегодняшнего заказчик выйдет с ней на связь?

- Всё возможно под этой луной. Увы и ах, мы слишком мало знаем о заказчике, чтобы давать хоть какую-то гарантию, - муж перебирал мои пальцы, как верующие перебирают четки. – Покой нам только снится, любимая.

Я вздохнула. «Любимая» - одно лишь слово дарит мир и покой.

- Как ты себя чувствуешь? – пятый раз за вечер спросил Артемий.

- Устала, а так неплохо. Главное, что я дома, с тобой… Тёма?

- Что?

- Пускай будет Катерина, - прошелестела я. – Как угодно…

- Дурочка моя, разве это важно? Хоть Клаустрофобия.

Я спрятала лицо у него на плече и засмеялась тихим радостным смехом, очищающим тело и душу. Тем смехом, что исцеляет подранные жизнью нервы и продлевает эту игру в кошки-мышки.

- Я так люблю тебя.

- Охотно верю. Спи.

Я проснулась резко, как по звонку будильника. Было темно, значит, не больше трех часов ночи. Тревога укусила, как спятивший комар, и сразу отпрянула. Я прислушалась: муж крепко спал рядом, даже во сне не выпуская моей руки. Неподалеку от кровати похрапывал с присвистом Арчибальд, шуршал чем-то в углу Никанорыч.

Побаливала спина. Странно, стрельбище в пояснице – не моя проблема. Я дотронулась до ноющего места, растерла. Тепло немного уменьшило недомогание, и я сумела перевернуться...

Острая режущая боль пронзила меня изнутри. Внезапная, оглушающая. Я выгнулась и всхлипнула, пытаясь подтянуть колени к груди. Боль повторилась, по ногам потекло что-то теплое. Кровь… Нет!

Второе мое пробуждение случилось в хорошо освещенной комнате с одним-единственным окном. Попытка изменить положение тела обошлась тремя новыми порциями боли.

- Вера?

Артемий. Я видела его лицо безо всякого тумана, зато остальные куда-то плыли в белесой дымке. Люди, они были здесь, я слышала их. Я слышала биения их сердец, стук крови о стенки сосудов. Женщина пятидесяти трех лет в недавнем прошлом перенесла инфаркт, а тридцатисемилетний мужчина много курил в последнее время.

Все эти замечательные открытия стоили длинного схваткообразного спазма. Прохладная ладонь мужа легла на мой живот.

- Я… ты…

- Всё хорошо, родная. Всё хорошо, - забормотал он, сжимая другой рукой мою липкую от пота кисть.

«А ребенок?» - хотела крикнуть я, но из горла выбралось только низкое сипение. Сглотнула, прогоняя сухость и горький привкус тошноты. Они были настойчивы и уходить не хотели.

- А наш ребенок? – упрямо просипела я. – С ним тоже всё хорошо?

Он не ответил. Здоровое сердце дернулось и забилось в ином ритме, наращивая темп – страх. Замедлилось, пропуская удары – желание успокоиться. Чередование быстрых и медленных ударов, скачки сменяются томительными паузами – вина.

- Его больше нет, - такое спокойствие не отдает истерикой. Щит, ледяная корка, а что под этой коркой – неведомо. Предположения не есть факты.

Но я так не умела! Перед глазами всё плыло и вертелось. С таким же успехом на меня могли уронить домкрат.

- Нет! Ты врешь! Ты врешь!

Из пустоты шагнуло новое сердце: Татьяна Федоровна. Я потянулась к ней, беззвучно моля о помощи. Пусть скажет, что это неправда, что всё хорошо! Пожалуйста! Разве я о многом прошу? Пискнул какой-то прибор, ему вторили остальные.

Галантина ввела мне препарат, а Воропаев со своей стороны оттягивал боль. Я же вдруг перестала чувствовать, совсем. Вместо боли, ужаса, вместо дурацкого тела – одна сплошная черная дыра. Конец. Я умерла? Но тогда почему я вижу и слышу? Закрыла глаза, прибор запищал в ином ритме.

Шелест бумаги. Короткий стон, который люди, плохо знающие Воропаева, приняли бы за вздох. Муж молчал, но я чувствовала, как подрагивает его рука в моих вялых пальцах. Слышала, как мечется пульс. Черная дыра в душе становилась всё глубже. У нас не будет ребенка. Не будет. Не будет. Не. Не. Не. Слова гулкими шариками били по черепной коробке, впивались в мозг, как крохотные шипы. Как приговор. Как топор палача. Как пуля в сердце. У нас не будет ребенка.

- Мне, правда, очень… - начала Татьяна.

- Не надо. Молчите. Если погладить трехногую дворнягу, лапа не прирастет. И уговаривать ее, что она самая несчастная во Вселенной, бесполезно тоже. Куда гуманнее будет бросить дворнягу под трамвай, тогда хотя бы наступит торжество симметрии!

- Будь у меня ничтожная доля вашей самоиронии, Артемий Петрович, я бы сделала блестящую карьеру, - заметила Галантина безо всякого выражения.

Раздался странный звук, будто кто-то ударил по железной спинке кровати.

- Ну, хватит, - мягко сказала Татьяна Федоровна. - Вы не хуже меня знаете, что ничьей вины в этом нет. Не замыкайтесь в себе, не позволяйте ей замкнуться и, главное, не опускайте руки.

- Ты рук не опускай, мой друг, не то протянешь ноги... Извините.

- Вере сейчас как никогда нужна поддержка. И, мой вам совет, постарайтесь оградить её от общения с беременными и молодыми мамашами, они ей только навредят. Терпение, понимание, поддержка. Мудрые книги, добрые фильмы, постепенно, когда она начнет возвращаться в норму. Разговоры…

- О чем мне говорить с ней? – вырвалось у Артемия.

- Для начала – постараться объяснить, что жизнь не кончилась. Надо жить дальше. Через боль, через страх, но жить. Правильные темы сами вас найдут. У меня в свое время было пять выкидышей, - голос Татьяны дрогнул, но она сглотнула и продолжила: - Я никак не могла выносить и родить. Мой сын сейчас учится в военной академии. Стипендиат, гордость курса, а не решись я на шестой раз, его не было бы на свете. Всё в ваших руках, Артемий Петрович, ваших и вашей жены.


Глава третья

Без боя не сдамся


Тот, кто вступил в борьбу, может проиграть.

А тот, кто отказался от борьбы, — уже проиграл.

NN .


На случай, если понятия не имеешь, как быть и что делать, существует беспроигрышный способ: изобрази кипучую деятельность. Займись хоть чем-нибудь, погрузись в рутину. Видимость успокаивает.

За те несколько дней, что Вера в полубессознательном состоянии лежала под капельницей, Воропаев успел побывать в палате несостоявшейся маркизы де Бренвилье и отдать долги по документации за июнь-июль. Шестое чувство подсказывало, что на ерунду в ближайший месяц ему не наскрести ни сил, ни времени.

Юлия исчезла в первый же вечер, как в воду канула, а необъятная Виолетта упорно твердила, что знать не знает такую женщину, и вообще лежит здесь в гордом одиночестве с конца июня. Дилетантское заклятье памяти вызвало у Артемия нервный тик. С таким же успехом можно накрыть самолет рыболовной сетью и потом гадать, как враги его нашли! Но ирония заключалась в абсолютной негодности истинных воспоминаний Виолетты: та не знала ни кто такая на самом деле Юлия Аслановна Мамедова, ни куда она могла подеваться.

Кто же ты, ведьма-недоучка? Полукровка? Обращенная? И где теперь тебя искать?

Они уезжали утром четвертого дня, по настоянию Татьяны Федоровны. Вера вполне оправилась физически, Воропаев был в курсе, что и как следует делать, а дома стены помогают. Лучший выход для всех.

Жена, бледная после кровопотери, безучастно смотрела на проплывающие мимо дома, автомобильные стада, на редких прохожих. Пальцы вцепились в опущенное почти до предела стекло, свободная рука теребила ремень безопасности. Ни единого звука, губы сжаты не в ниточку – в волосок. Бескровные, покусанные. Артемий боялся, не произошло ли необратимых сдвигов в её психике, но Вера повернулась к нему и совершенно спокойно попросила:

- Ты не мог бы купить мне воды? Очень хочется пить.

Свернув к обочине, он открыл багажник и достал оттуда бутылочку. Целая упаковка всегда хранилась в машине. Протягивая воду жене, Воропаев машинально глянул на этикетку и похолодел: тот самый производитель. Если заметит... Но Веру название воды не интересовало. Она залпом выпила минералку, сказала: «спасибо» и кинула пустую бутыль на заднее сиденье. Артемий поймал себя на том, что забыл сделать выдох, и выдохнул.

Дома под ноги хозяйке бросился Арчи. Мохнатый колобок значительно подрос и лаял не пискляво – басом. Вера потрепала пса по спине, разрешила лизать лицо. Улыбалась, говорила что-то, а в глазах тоска. Пустота.

Из кухни выглянули Люсьена и Никанорыч и тут же спрятались. Поняли, как оно, решили на глаза не попадаться. Мудрое такое решение, а главное, исключительно тактичное.

- Я в ванную, - наконец, заявила Вера, хватая с полки первое попавшееся полотенце.

Воропаев кивнул, а сам на автомате вспоминал, что есть острого в ванной. Да, собственно, ничего, разве что бритвы. Дурацкая мысль, не станет она бритвой... На всякий пожарный Артемий стоял под дверью и чутко ловил звуки, но помимо плеска воды и привычного клацанья смесителя было тихо.

Вера вышла из ванной спустя полчаса, чистая, свежая, благоухающая лавандовым гелем, завернутая в полотенце и с тюрбаном из другого на голове. Будто и не уезжала никуда, не переживала за одну ночь десять жизней. В спальне она отыскала любимый домашний халат, высушила волосы магией. Воропаев бродил по квартире, напрасно пытаясь внушить себе, что всё хорошо. Получалось плохо. Тогда он поставил чайник («электроприбор для нагревания воды и прочих гидро-бытовых нужд» - надо ж было такое придумать), нарезал хлеба, сыра и копченой колбасы, лишь бы чем-нибудь занять руки. Сейчас ему кусок в горло не полезет.

- Мда-а, - протянула Вера, обозревая скудное содержимое холодильника, - дома и вправду есть нечего. Ты куда смотрела, Люсьена?

- Так я это… в общем… ну как… - бормотала домовушка, разглаживая складки платьица.

Никанорыч сочувствующе глядел на товарку и шмыгал сизым носиком. Артемий вцепился в ручку чайной чашки, не отрывая ту от стола. Просто держал, не замечая, что чай остывает, и что он вообще терпеть не может чай.

- Всё с вами ясно, - Вера извлекла из морозильной камеры куриные грудки и плюхнула их в раковину. – Тушить буду. Ну-ка все дружно сделали «брысь», приготовятся – крикну.

«Брысь» сделали все, в том числе и ошалевший от радости Арчибальд. Воропаев остался.

- Если вдруг что, «брысь» было всеобщим. Не отрывайся от коллектива, - посоветовала жена и выставила его за дверь.

Минут пятнадцать спустя раздался звук бьющегося стекла. Артемий влетел в кухню, едва не убив по дороге любопытного лабрадора. Вера стояла посреди комнаты и удивленно смотрела на то, что недавно было тарелкой, а теперь валялось на полу, расколотое прямо по центру. Она взяла в руки осколок, повертела, как дитя, нашедшее на улице что-то непонятное и одновременно жутко интересное.

- Разбилась вот, - растерянно сказала жена и… сползла на пол, будто ноги внезапно перестали ее держать. Баюкала эту несчастную разбитую тарелку и плакала, по-бабьи, с подвыванием.

Он упал на колени возле нее, пытаясь хоть как-то утешить. Знать бы еще как! Жизнь научила Воропаева бороться со ступором, в который вгоняют мужика бабьи слезы, приучила к бурным рыданиям и крикам, но приучить к слезам любимой женщины так и не смогла.

Ему кое-как удалось поставить её на ноги. Вера рвалась обратно к плите, молотя мужа кулаками и вопя: «Да сгорит же! Сгорит!». Потом она вдруг перестала драться и обмякла, повиснув на нем свежим трупом. Воропаева аж передернуло от такого сравнения. Дотащив жену до спальни, он аккуратно опустил ее на кровать. Она развернулась, уткнулась лицом в подушку. Ни воя, ни всхлипов – только горькие молчаливые слезы.

Заметив, что Вере холодно, Артемий набросил плед (её любимый, молочно-кофейный, почти как на даче у Марго), обнял, стремясь согреть одновременно и тело, и душу. Её дрожь постепенно передалась ему. Воропаев не различал, где он, а где жена – одно тело на двоих, одна дрожь, одни эмоции. Вернее, никаких эмоций кроме ужасной, всепоглощающей тоски.

- Горим! – запищала откуда-то издалека Люська.

Плевать, кто-нибудь всё равно погасит треклятую конфорку, та же Люсьена.

Душа болела и за себя, и за Веру, но за Веру больше. Болела всем подряд: птичьим гриппом, ОРВИ, полиомиелитом, менингитом, туберкулезом и всем-всем-всем, чем вообще можно болеть. С чего он только взял, что пережил самое страшное? Вот оно, самое страшное, даже вовсе не страшное с виду. Вялое, больное, апатичное. Смирившееся. Он уже потерял ребенка, а за ним потеряет и Веру, если сейчас же не возьмет себя в руки, черт побери!.. Нет, нет, нельзя поминать черта. Господи, Господи милостивый Боже, я никогда не возносил к Тебе молитв, потому что считал себя чуждым Тебе. Да и сейчас считаю, что греха таить? Но не за себя прошу, Господи, не за себя. Сохрани и помилуй рабу Твою Веру, о большем не прошу. Не дай ей погибнуть, Господи…

Артемий шептал единственную молитву, которую знал, которой научила его мать: «Отче наш». Раз, три, десять, тридцать... Вслух и мысленно, он впервые столь истово молился. Слова молитвы сливались в негромкий гул, отдающийся в висках и где-то глубоко внутри.

Вера заснула ближе к обеду. Буквально выпитый Воропаев лежал рядом, но не спал, сомневаясь, что когда-либо вновь обретет эту способность. Мысли, целый рой бесполезных мыслей звенел в больной голове. Совсем рядом находится его сын, где-то на белом свете живет его мать и плюется ядом бывшая жена. На Земле почти семь миллиардов человек, но сейчас нет никого: ни сына, ни матери, ни его, ни её – всё слилось в единую массу, перестав быть чем-то и обернувшись ничем. То не имеющее аналогов чувство, когда ты взлетаешь на вершину и падаешь вниз. Падаешь не сразу, отвесно, и очень-очень долго. А она с тобой, рука об руку, летит на вершину и срывается следом. Такая вот жуткая противоположность, когда это что-то вдруг оборачивается ничем.


***

Вера проспала до утра, Артемий же всю ночь не сомкнул глаз, задремав только ближе к шести, и подскочил через полчаса от страшной духоты. Щиты сгинули неизвестно куда, одежда насквозь пропиталась потом. Вера умудрилась обвиться вокруг, безумно жаркая и мокрая, как мышь.

«Надо сплита включить, погонять немного, не то совсем чокнемся…» - подумал он и хотел незаметно высвободиться из объятий жены, чтобы не разбудить ненароком, но Вера уже открыла глаза. Мутновато-голубые, сонные и покрасневшие, синяки под ними не фиолетовые, а какие-то пыльно-черные.

- Привет, - через силу улыбнулся Артемий.

Она молчала, отсутствующе глядя на него, будто не видела и не слышала вовсе.

- Я на минутку, туда и назад.

Никакой реакции, даже банального кивка. Воропаев медленно отстранился и сел на кровати. Длинные, словно присыпанные на кончиках золотой крошкой, ресницы жены дрогнули, она смежила веки, обняла себя руками. Светло-русые завитки прилипли к влажному лбу.

Кондиционер в гостиной неохотно заворочался, заурчал, перегоняя теплый воздух в холодный. Арчи по своей дурацкой привычке бросился под ноги. Раз хозяин встал, то пускай сделает что-нибудь доброе и вечное. Собаку покормит, например.

Люсьена сопела в кресле, свернувшись на зеленой подушке-думочке, расшитой золотисто-ржавыми слонами, и накрывшись Вериным шелковым шарфиком. На шкафу храпел Никанорыч, мелодично так: «Хрр! Виу-виу-виу-виу! Хрр! Виу-виу-виу-виу!» Ладно, Инспектор Гаджет, пошли кормиться, иначе потом тебе долго придется ждать.

Открытая настежь дверь спальни впускала утренние звуки: бульканье чайника, гудение сплит-системы, храп Никанорыча. Где-то за окнами уже вовсю чирикали птицы и выясняли отношения соседи.

Вера не спала, хотя упорно притворялась спящей. Её выдавала дрожь ресниц. Из-под пледа выглядывала маленькая голая нога. Тридцать шестого размера, ну с половиной.

- Ты есть будешь? Третий день во рту ни крошки, скоро щеки впадут.

Веки приподняла и молчит. Он повторил вопрос – снова молчание.

- Ну скажи хоть слово! Или, не знаю там, кивни, головой помотай.

Помотала. То ли есть не хотела, то ли не собиралась говорить с ним. При попытке обнять словно оцепенела, а потом и вовсе вырвалась. Головой мотает, а в глазах слезы. Губы шевелятся беззвучно… «Нет, не надо». Не надо так не надо, но поесть ты должна.

- Вер, хоть что-нибудь, но съесть нужно.

«Нет, не хочу».

- Давай хотя бы чаю налью! – не сдавался Воропаев.

«Нет, нет, нет» - упрямо отвечали её губы.

Сидит на краешке кровати, смотрит как на врага народа; как Ленин на буржуазию; как Крамолова на квартальный отчет - «лучше б тебя здесь не было».

- Крикни, - в отчаянии попросил Воропаев, - ну обматери меня, если хочешь. Ударь, только не молчи! На вот, - он сунул ей в руки забытое блюдце, уже больше двух недель обитавшее на тумбочке, - грохни его об стенку, только не молчи!

Вера блюдце взяла, но сразу вернула на место. По её щекам пьяными улитками ползли слезинки, капали на руки. Даже мыслей её не удавалось прочесть: глухая стена, впервые за долгое время. Ни трещинки, ни лазейки. Ауру будто заволок грязно-серый, с зеленоватыми подтеками, туман. Кто сказал, что утро вечера мудренее? Стало только хуже, сознание расставило всё по полочкам. Что-то сломалось в ней, дал трещину внутренний стержень. Что чувствует человек, в расцвете лет и сил оказавшийся в инвалидной коляске? А когда неведомая сила вдруг возвращает ему способность двигаться, чтобы потом безжалостно отнять? Внезапно, ни за что ни про что. Человек перестает верить в чудо, потому что это самое чудо делает гораздо больнее.

- Бери шинель, пошли на кухню, - твердо сказал Артемий, вскакивая с кровати. – Полежали и хватит. Слезами горю не поможешь, будем тебя тянуть.

Он схватил ее в охапку. Пусть дерется, кусается, сопротивляется, но хоть как-то реагирует. Под лежачий камень вода не течет, надо расшевелить ее, растормошить. Но просто ничего не бывает: Вера дернулась, небольно куснула его за руку и затихла. Пока волок на кухню, не шевельнулась. Со стула не сползла, но пальцы в «замок» сцепила и гипнотизировала чашку с чаем. Неприязнь сменилась покорностью: Вера послушно жевала всё то, что муж ей скармливал, глотала чай, но разумом была очень далеко отсюда.

«Шок, отходняки, - твердил Артемий, - это скоро пройдет, надо только помочь ей…»

Однако дни шли за днями, а Вера всё молчала. Даже перестала мотать головой. Задорный огонек в глазах, способный побороть любые беды, погас. Она не пыталась покончить с собой, но жить дальше явно не хотела. Закрылась, отрешилась от мира. Не плакала больше, только синяки с каждым днем становились всё темнее.

«Я хочу побыть одна, - то и дело показывала она. – Оставь меня, пожалуйста».

Воропаев на работу не вышел, позвонил Полянской, но та не отвечала. То «вне зоны доступа», то «аппарат абонента выключен». Как из прошлой жизни, он вспомнил, что Наталья уехала в свой первый за несколько лет человеческий отпуск.

Главврач в ответ на просьбу послала горами высокими, лесами дремучими. Артемий её прекрасно понимал, но телефон отключил и никуда не пошел. На кого Веру оставлять, на домовых? Он и сам-то не знает, чего от нее можно ожидать, и за продуктами ходит в круглосуточный, по ночам, когда жена крепко спит.

Крамолова нарисовалась через три дня. Без звонка, без предупреждения – просто позвонила в дверь в семь утра. Звонила долго, упорно, чуть не выломав от усердия звонок.

- Воропаев, ты олень?! – заорала она с порога. – Убери свою блохастую крысу! – ведьма дрыгнула ногой, стряхивая повисшего на ней Арчибальда. Щенок вцепился клещом, умудряясь лаять сквозь сжатые челюсти. Габариты у него были неслабенькие. – Пшел вон! Пшел! Фу! Зараза!

- Не глумись над собакой, Марья Васильевна. Иди сюда, Гаджет!

Колготки Арчи главврачу всё-таки порвал и, вполне удовлетворенный такой местью, великодушно позволил отцепить себя от незваной гостьи.

- Вот всегда знала, что ты дебил, жена твоя теперешняя – дебилка, и собака у вас дебильная, - гораздо тише сказала Мария, избавляясь от следов на ногах и колготках. – Ты с какого перепугу не явился, а? Ты вообще в курсе, что у нас там происходит?!

- Просвети крестьянское население.

- Кукиш тебе с маслом! Значит так, Айболитто-обнаглитто, или завтра выходишь по расписанию, или гоню тебя в шею по статье! Мне проблемы не нужны, а на твое место давно Полянская сенце стелет!

Ведьма стояла в позе скандальной женщины, уперев руки в бока и насупив тонко выщипанные брови. В спальне зашевелилась Вера, разбуженная громкими звуками. Артемий поспешил туда, Крамолова – следом. При виде встрепанной, бледно-серой, исхудавшей девушки с громадными, в пол-лица, испуганными глазами главврач удивленно крякнула.

- Утро доброе, Соболева. Паршиво выглядишь, - небрежно констатировала она. – Это он тебя так? А я ведь предупреждала: замуж выйти – не напасть…

- Пошла вон отсюда!

Вера юркнула под одеяло.

- Ты на меня-то хоть не тявкай, - посоветовала Мария Васильевна, - распоясался со своими интернами. На кухню, что ли, пошли, покумекаем. Всего доброго, Вера Батьковна!

- Не пойму я твоей логики, Воропаев, - призналась она, отпивая термоядерный кофе. – Я что, по-твоему, не человек? Невменяемая форма жизни? Нельзя было сразу сказать, что у вас тут аврал? Пришла бы, помогла бы. Добила бы из жалости....

Артемий угрюмо молчал. Тарахтение начальницы действовало на расшатанные нервы.

- Вот смотрю я на тебя, и сердце кровью обливается! Какой мужик был, загляденье, а что осталось? Заела она тебя, загрызла. А что будет, когда вы себя спиногрызов наделаете…

- МАРИЯ ВАСИЛЬЕВНА, КАК ВМЕНЯЕМУЮ ФОРМУ ЖИЗНИ ПРОШУ, СВАЛИ В ТУМАН, НАКРОЙСЯ ТУЧКОЙ!

- Да ухожу я, Воропаев, не плюйся, - ведьма отставила полупустую чашку. – На истерическую родину не придешь – привет, статья! Даю проспаться до конца недели. Лечи нервы. Чава-какава!

Знала она всё, отлично знала. В родной больнице от нее и таракана не утаишь, не то, что неудачную беременность. Тем более, неудачную беременность Соболевой, которая по счастливой случайности Воропаева. Зачем тогда пришла? Сама толком не определилась. Может, поглумиться по старой дружбе, а может... Не определилась, в общем. Но пришла. Своё чудо в перьях и женушку его непутевую она, конечно, не уволит. Какая статья, умоляю! Прикроет как-нибудь, не впервой. Да и жизнь уже щедро пнула этих двоих, к чему добавлять? Жалко? Жалко у пчелки, но Крамолова всегда любила пчелок, поэтому попрощалась и молча ушла.


***

Насильственные завтраки, обеды и ужины. Купание каждый день (позавчера Вера таки не выдержала, закрылась в ванной и вышла час спустя злая как собака, но чистая; потом, правда, вновь погрузилась в меланхолию). Артемий говорил с ней, убеждал в чем-то, сам не зная в чем. Вроде как жизнь не закончилась, надо поднимать весло и грести дальше. Жена равнодушно выслушивала монологи, затем ложилась лицом в подушку и засыпала.

Несмотря на усиленное питание, она похудела. Как тогда, после истории с бабой Клавой, сильно и сразу. Отвергала всё, в том числе любимую пастилу. При малейшей попытке вытащить на прогулку усаживалась посреди коридора, сжимала пальцами виски и сидела так, раскачиваясь, пока её не возвращали обратно в спальню.

«Я хочу побыть одна. Оставь меня, пожалуйста».

Она не хотела его видеть. Воропаев медленно сходил с ума.

Тесть, теща, боевая подруга Эллочка и самые близкие друзья-коллеги обрывали телефон. Приходилось врать им, что у Веры сильная ангина, и говорить она не может. Нет, навещать нельзя, очень заразна. Нет, помощь не требуется. Да, привет передаст.

Светлана Борисовна, вооруженная медицинской маской и ударной дозой витаминов, была выставлена за дверь. Веру ей через дверную щелочку показали и любезно разрешили выйти вон. Остальные не рвались, только дистанционно сочувствовали. Воропаев пробовал было включить «громкую связь» - армейские интонации Жанны Романовой и из ослика Иа сделают оптимиста, – но быстро сообразил, что дело дох… что бесполезно. Заслышав ясный голосок сестрицы, Вера будто бы оживилась, однако тут же затихла и с головой укрылась одеялом. «Я хочу побыть одна...»

Предатели-домовые помогать не рвались, один только Арчи, допущенный в комнату, лег около хозяйки, лизнул ей руку, подбородок. Девушка обняла щенка, складочка меж её бровей на секунду разгладилась. Неужели сработало? Ну да, мечтай! Мечтать не вредно.

- И долго мы будем лежать? – не выдержал Воропаев. – Это ненормально, Вера Сергеевна! Нельзя вот так взять и похоронить себя здесь! Земля вертится, жизнь продолжается. Хочешь знать правду? Ничьей вины в том, что случилось, нет. Эмбрион обнаружил себя раньше срока, лишившись естественной защиты. Произошел конфликт двух изначально несовместимых организмов, и сильный – матери, отторг слабый – дитя. В противном случае, ни о каком выкидыше не могло быть и речи! Я говорю тебе это не потому, что хочу сделать больно, а потому, что ты врач и знаешь, что, к сожалению, на свете есть такие вещи как мутации. Мы ничего не могли поделать, Вера! Это тяжело, родная, но надо смириться. У нас с тобой всё обязательно будет, только вернись... За тебя все волнуются, звонят, мама твоя вон места себе не находит... Вернись к нам, пожалуйста!

«Уйди, - безмолвно попросила она, прижимая к себе Арчи. – Уйди!»

И всё-таки лед тронулся. Жена стала поднимать глаза, когда он входил в спальню, иногда чуть заметно кивала и сразу отворачивалась. Ела, правда, до сих пор по приказу и с ложки, но быстрого результата Артемий и не ждал.

Однажды вечером он курил на балконе. Погасил свет на кухне и в блеклых летних сумерках поджигал сигарету за сигаретой. Курил Воропаев в последнее время много, в надежде прогнать дурные мысли. По полпачки за раз, редко – больше. Любой табун такой дозой никотина давно бы пришибло.

На кухне вдруг кто-то завозился, клацнул выключателем. В дверном проеме стояла тень отца Гамлета в лице любимой жены, с кое-как заколотыми волосами. Вера моргнула, потупилась и смущенно указала на чайник, а затем, подумав, на сковородку с остатками жареной картошки. Есть хочу, мол. Корми. От бросившегося навстречу любимого мужа шарахнулась, взглянула укоризненно: вроде как не совпадают у нас желания, товарищ. Давайте первым делом самолеты. Любимый муж страсти смирил и чайник поставил.

Съела Вера мало, едва ли больше двух столовых ложек, зато без посторонней помощи, и чай выпила тоже добровольно. Поблагодарила глазами и вернулась в спальню. Утром Артемий ясно слышал плеск воды в ванной, а в миске лабрадора лежала свежая порция корма.

К концу июля девушка практически пришла в себя, но так и не заговорила. Воропаев перелопатил весь интернет и конспекты по магии, заваривал жене всевозможные травы, однако голос не возвращался. Вера приноровилась общаться жестами и всегда носила с собой блокнот и ручку. О чем она думала? Артемий не знал. Мысли любимой отныне были ему недоступны, а скрывать чувства он научил её сам. Вера сдержанно улыбалась, строчила в блокнотике, толкла внутри себя свою боль, мешала и перемешивала.

Они гуляли, ходили за покупками, изредка выбирались в парк. С родственниками не встречались: по легенде девушке до сих пор нездоровилось. Воропаев скрепя сердце вернулся на работу, но эта часть жизни давно утратила былую привлекательность. Магнит изменил полюса, и то, что раньше притягивало, теперь отталкивало. Коллеги буквально достали вечным: «А Вера где?», меняя только порядок слов в предложении. Хоть плакат рисуй и вешай на дверь под табличкой с фамилией и должностью: «Здесь Веры нет! И в больнице Веры нет!! Вера дома!!!» Уходил он теперь ровно в пять, а на обед приезжал домой. Домовые с задачей Фрэнка Фарнера (главный герой к/ф М. Джексона «Телохранитель» - прим. автора) справлялись с переменным успехом. Вере могло вдруг стукнуть в голову забраться на крышу и немного размять окрепшие крылья. И как прикажете Никанорычу с Люсьеной её останавливать, за ноги держать?

Вся эта витавшая в воздухе безысходность просачивалась в душу и отравляла разум. Артемий практически перестал спать, ночами бродил по квартире, изо всех сил сопротивляясь унынию. Звонил матери и долго говорил с ней, в сущности, ни о чем; под любым предлогом набирал номер тещи и слушал её жизнерадостное тарахтение, периодически вставляя слово. Вспомнил старый дедовский способ: перекинуться, предварительно засунув тоскливые мысли в ту часть мозга, что у животных недоразвита. Сначала Воропаев обернулся птицей, покачался на люстре под яростное клокотание Арчибальда и склевал на кухне остатки сухого печенья. Затем, когда муть в душе немного рассосалась, перекинулся в черного лабрадора. При виде взрослого незнакомого пса трудный собачий подросток припал к линолеуму, вздыбил шерсть на загривке и зарычал.

«Ну и?.. – зевнул черный лабрадор. – Считай, что я очень испугался».

Ответ Арчи, переведенный на русский язык, больше походил на отборный мат, сводящийся к вопросу: а какого, собственно?..

«Плохо мы тебя воспитали, Гаджет, легко поддаешься дурному влиянию. К этой Жульке из второго подъезда ни на шаг».

Щенок смутился и взял смысловую паузу.

«Так ты это… как это… в смысле… того?».

«Формулируй».

«Форму… чего?».

«Лай внятно, говорю», - расшифровал Воропаев, толкая передней лапой дверь в спальню.

«Туда, это, нельзя, - Арчибальд юркнул следом. – Спит она... Эй!»

«Гаджет, будь собакой, заткнись».

Вера действительно спала, на самом краю кровати. Пальцы свесившейся левой руки почти касались пола. Хвостатый муж поддел руку носом и вернул на постель.

«Плохо ей очень, - вздохнул Арчи, – душит ее. Тяжело-о».

«А мне, по-твоему, шибко хорошо и радостно?».

«Ты кобель, кобелям всегда проще».

«Ну, спасибо!» - он улегся рядом с тумбочкой, спрятав нос в лапы. Мысли в голове копошились, но какие-то обрывочные и больше собачьи.

Щенок вдруг заскулил, забил хвостом и полез к нему под бок.

«Чего тебе, извращенец?»

«Не рычи. Одному грустно, а ты большой и пахнешь не так противно. Оставайся, собакой быть проще».

«Проще – не значит лучше, Арчи, - зачесалась правая передняя лапа, и Воропаев чуть прикусил её зубами. Хвост дернулся, ударив по полу. – Всё, хватит нежностей. Мне пора...»

Вера жалобно застонала во сне, и Артемий, насколько позволяло массивное собачье тело, тихо вспрыгнул на кровать. Подполз к ней на брюхе, ткнулся мокрым носом в ладонь. Вера открыла глаза и сонно посмотрела на него. Погладила – прикосновения к густой шерсти были приятны, хвост начал мотыляться туда-сюда. Присутствие в постели посторонней собаки её нисколько не удивило. Женщины!

«Сучки, - подсказал Арчибальд, по счастливой случайности избежавший трепки, - они такие».

Воропаев не слушал. Он тыкался носом в Верин живот, терся об нее, поскуливал и возил шершавым языком везде, где мог дотянуться. Жена не поощряла, но и не отталкивала, ерошила шерсть на спине, а потом и вовсе обняла так, что он оказался у нее под мышкой.

«Она меня любит! Любит! Ей не всё равно!»

«Лай потише, а? – Арчи дважды чихнул и один раз фыркнул. – Сейчас отвечать начнут».

Из-за стены и вправду долетел звонкий лай собрата, готового разделить нежные чувства.

Вера успокаивающе потрепала его по холке и несильно шлепнула, когда он попытался достать мордой до её лица. Глаза жены были по-прежнему отстраненными, но магическим зрением, помноженным на непредсказуемое собачье, Артемий сумел разглядеть в их глубине прежнюю Веру. Она боролась, просто ей не хватало сил выплыть... Эврика!

Воропаев уже собирался отползти, чтобы вернуться в истинное обличье и хорошенько обмозговать идею, но жена удержала на месте, безмолвно прося: не уходи, останься. Остался, мгновенно позабыв обо всем. Он никогда не мог ей отказать.

Никанорыч растолкал черного пса, спящего под боком хозяйки.

- Батюшка, проснись! Просыпайся! Обратно тебе надобно…

Лабрадор заворчал, морща кожу у основания носа. Странный запах тревожил обоняние, заставлял нервничать и поджимать хвост.

- Просыпа-а… Аааа! – Никанорыч шмыгнул под кровать, а пес удивленно тряс крупной головой. Не рассчитав скорости, он со всего размаху грохнулся на пол.

Отдыхал домовой недолго: через минуту Воропаев уже выцарапывал его из-под кровати, утробно рыча. Запах продолжал пугать, требовалось избавиться от его источника.

- Люська-а! – завопил Никанорыч, мечась, как испуганная мышь. – Помоги!

- Я боюсь! – пискнула та. – Это чужая собака!

- ДУРА! ЭТО ХОЗЯИН!!!

Разбуженная криками Вера с трудом оттащила Воропаева от кровати. Тот рвался вынюхать и выгрызть, да и массу имел внушительную. Кое-как ей удалось вытолкать его из спальни и повернуть замок. С той стороны недоуменно скулили и скреблись: пес не понимал, за что его выгнали.

- Хозяюшка! – застонал домовой. – Спасительница моя!

Но девушка стиснула пальцами виски и, доковыляв до кровати, бессильно рухнула на нее.

Никанорыч с Люськой дождались, пока враг успокоится и заляжет у комода, неслышно открыли дверь и прокрались в прихожую. Хочешь, не хочешь, а возвращать хозяина надо. Артемий лежал, вытянув лапы, и шумно вздыхал, как умеют вздыхать собаки только этой породы. С высоты домовяцкого роста он выглядел устрашающе.

- Батюшка, - робко позвал Никанорыч, - ты только не рычи…

Пока беднягу гоняли по коридору, скользя лапами по линолеуму и врезаясь во что подвернется, Люська взяла хозяйский телефон и, понятия не имея, как им пользоваться, тыкала во все кнопки подряд в надежде, что хоть кто-нибудь отзовется.

- Алё! Пап? Алё! Папа?.. Тебя не слышно! Алё!

Лабрадор затормозил, впечатавшись носом в шкаф, замотал головой. Мгновение, и у шкафа сидел, потирая лоб, пыльный Воропаев. Он выхватил из ручек Люсьены сотовый и ответил Пашке. Закончив разговор, он попросил прощения у Никанорыча и поплелся в ванную хлебать воду из-под крана. Способ спасти Веру увяз во внезапно навалившейся усталости.

Он уснул прямо там, на резиновом коврике, а проснувшись, ощутил досадную боль в горле. Было непривычно холодно, по коже расползались мурашки. Кое-как поднявшись на ноги, Артемий наспех умылся и поковылял к спальне. Мысли путались. Голова кружилась всё сильнее, холод плавно перерастал в озноб. Что за ерунда?! Он же не болеет! Зимой сливы из морозильника трескал, и хоть бы хны...

Вера сидела, обняв себя руками и свесив ноги с кровати, будто собиралась встать.

- Привет, - пробормотал Воропаев и закашлялся. – Ты не видела какое-нибудь одеяло?

Она вскочила, как ужаленная. Схватила его за руку.

«Почему тебе так холодно? Что случилось?»

- Я не...

Сообразив, что ничего путного не услышит, Вера приложила палец к его губам, пощупала лоб. Ахнула.

«Ты весь горишь! Я почему-то чувствую тебя. Господи, как же холодно!»

Дальше он плохо помнил. Какая-то Джомолунгма одеял и пекло, как в геенне огненной. Хотя утверждать наверняка он бы не стал: никогда там не был. И вот, пожалуйста, пригласили на экскурсию! Где-то поблизости должны обретаться котлы с раскаленным свинцом... А вот и они. Занырнуть, что ли, раз подходящий случай выдался?..

… - Что она показывает, Никанорыч? Пирамиду? Извержение вулкана?

- Чайник, балда Ивановна! Чайник грей!


Мама, молодая, красивая, а рядом отец. Не такой, как на карточке, а такой, каким Артемий его помнит. Гуляют по парку, смеются, машут ему.

- Иди сюда! – кричит мама.

- Чего застыл? Не признал?

На дворе стоит такое знойное лето, что жарит не по-детски. Как они только в одежде этой? Сапоги, пальто… Странные.

- Петя, не мучай ребенка, - строго говорит мама. – Мы еще ботинки из комиссионки не забрали. Вот зачем ты слона в зоопарк сдал? На автобусе придется ехать…

- А зачем он весь парацетамол сожрал? – возмущается папа. – Анальгина ему мало?

Из трамвая выходят Вера и Крамолова, под ручку, как задушевные подружки. Не замечая Воропаева, идут к пятиметровому памятнику какой-то старой бабе, возлагают цветы и падаю ниц. Воют на разные лады, кланяются.

- Опять эти ненормальные, - качает светлой головой мама. – Вопят всё, дуры. Памятник Бестужевой давно пора сменить…

- Точно, - соглашается папа. – Рука почти отвалилась. И вообще сейчас в моде авангард. Йога там или пилатес…

Какой нафиг пилатес?!! Надо брать Веру и пулей отсюда. Вон Крамолова уже о постамент головой бьется. Надо ей «Скорую» вызвать…


- Опять бредит, матушка. Про скорую что-то.

Пылающего лба касается ледяная ладонь. Тяжкий вздох, какое-то движение.

- Полотенце неси, Люська.

- Сама вижу, старый дурень! – шорох и жестяное звяканье.


И папа, и мама, и Вера с Машкой уходят, зато возвращается старый кошмар. Многосерийный такой, в несколько стадий. Ему пять или около того. Нарядная мама ходит по комнате, напевая. Подойдя к туалетному столику, вынимает из шкатулки сережки, надевает их. Смеется. Он покрепче обнимает своего медведя Потапыча и тоже смеется.

Всё меняется в один миг: появляется дядя Жора. Тоже нарядный, но совсем не красивый. Страшный. Уводит маму (она пытается возражать, но дядя Жора умеет быть убедительным), а его запирает в комнате. Свет высоко, не дотянуться. А на улице вечер, зима. Канун Нового года…

…Артемию шесть. Мама громко кричит. Он зажмуривает глаза, затыкает пальцами уши, но всё равно слышит. Ноги не хотят идти, поэтому он сидит за занавеской. Мама кричит, ей больно. Дядя Жора что-то делает с ней. Он решается выглянуть. Надо помочь маме. Мама лежит на кровати, на ней ничего нет кроме дяди Жоры. На дяде Жоре тоже ничего нет. Что он делает?! Маме же больно!

- Ах ты, сучонок!

Больно, очень больно. Голова, руки…

- Не надо! Не надо, Гоша! Оставь его!

Дядя Жора визжит почище поросенка. И снова больно. Он не плачет, не кричит. Нельзя плакать, мужчины не плачут.

- Не надо, Гоша! Не надо!..

…Артемий и Марго на балконе. Холодно, очень холодно, хочется спать, но спать нельзя. Кто, кроме него, сможет защитить сестру? Марго дрожит рядом. Воропаев через голову стягивает кофту, укрывает сестренку. Через форточку залетают снежинки и жалят голую кожу. На балконе появляется дядя Жора. Он рвет на себя Марго, Артемий из последних сил держит девочку. Резкая боль в груди, в ребрах. Отчим методично избивает его, не обращая внимания на ток. Привык уже, а пьяным море по колено. Нет ни рук, ни ног, ни даже ребер – один сплошной сгусток боли. Голова словно взрывается. Он кричит, так сильно, как никогда в жизни… Образы дробятся, мешаются… Жорик бьет Марго, издевается над мамой… Артемий не может пошевелиться, как-то помочь…

- Не надо… не надо! Не трогай их, уйди! Мама! Не смей трогать маму! Не смей…


- Эй, глядите! Он плачет…

- Едреня Феня, опять лихорадит!

Кто-то склонился над ним, осушает слезы поцелуями, гладит пылающее лицо. Мама, ты всё-таки пришла? Не уходи! Не бросай меня!

«Тшш, тише, тише. Всё хорошо, родной, я здесь», - её ласковый голос находит отклик в каждой клеточке непослушного тела, но звучит лишь в гудящей голове, продираясь сквозь алую пелену.

- Ве…ра?

«Да, хороший, я тут. Не бойся», - прохладная ладонь лежит на его лбу, снимая жар и облегчая боль. Пелена бледнеет, она уже не такая алая.

Мир вокруг постепенно обретает краски, но глаза открываются еле-еле. Давненько ему не было так хреново. Болит абсолютно всё, ломит даже самая крошечная косточка. Тело ватное, не шевельнуться. Вместо головы кто-то по ошибке прицепил пустую кастрюлю и теперь лупит по ней половником. Под глазами печет и щипает, горло со всех сторон обложено. Крупная дрожь сотрясает все тело, зубы стучат. Закройте окно!

- Мне х-холодно, - ломким, чужим голосом шепчет Воропаев.

«Я знаю, - Вера достает из шкафа последнее одеяло, дублирует магией и укрывает его. – У тебя сильный жар, не могу снять. Ты всё время бредишь и мечешься. Пить хочешь?»

- Да.

Она приподнимает его за плечи, помогает напиться. Теплая вода обжигает больное горло. Воропаев заходится кашлем. Спросить нужно многое, но с языка срывается:

- П-почему мне так п-плохо?

«Ты заболел. Очень похоже на ангину, - она греет его руки дыханием, как когда-то в печоринской обители. Потом вдруг отпускает. – Ты ел что-нибудь холодное?»

- Нет. Да и не мог...

«Пил что-нибудь холодное?» - продолжает допрос жена.

- Да не пил я... и не ел... перестань!

- Зато спал на полу в ванной, - ябедничает Никанорыч. – На коврике.

Собрав все силы, Артемий отворачивается. Ему малодушно хочется сдохнуть. Вера по-прежнему его сторонится, боится дотронуться лишний раз. Беспомощный, он ей противен.

- Оставьте меня в покое. Хочу побыть один.

Домовые послушно испаряются, однако Вера не спешит следовать их примеру. Она врач, она давала клятву Гиппократа и не оставит своего пациента. Пациента, ага. Артемия трусит, но уже от бессильной злости. Он ненавидит весь мир, и себя в первую очередь.

«Злыдень ты всё-таки, - замечает жена. – Выхухоль моя злопамятная. Прости. Я всё расскажу тебе, потом. А сейчас отдыхай».

Она сворачивается рядом, обнимая его руками и ногами, укрывая, ко всему прочему, полой махрового халата, а он зарывается носом в ее голую мягкую шею, беззвучно плача от стыда и облегчения.


Глава четвертая

Семейные ценности


С простывшим мужем в семье на одного ребенка больше.

Т. Семирджян.


Всё обернулось куда серьезнее, чем я предполагала. Уже сам факт вирусной инфекции радовать не мог. Прицепилась ведь как-то, зар-раза! Организм, столько лет избегавший напасти, оказался просто-напросто не готов к подобному нашествию. Жар не спадал третьи сутки, температура не опускалась ниже тридцати девяти и восьми. Укрытый одеялами Артемий тихо бредил на кровати, бессвязно повторяя: «Десятая палата… нельзя туда, карантин… Наталья Николаевна, на третьей полке... Убери хвост... Да иди ты лесом, Печорин, нет у меня ничего…» От жаропонижающих становилось только хуже: организм мужа их почему-то отторгал. Аналогичная судьба постигла противовирусные. Теплое обильное питье помогало, но ненадолго. Вконец отчаявшись, я решила проколоть антибиотики. Борьба борьбой, но тут силы изначально неравные.

Уже после второго укола мужу полегчало, и он сумел спокойно поесть. Потом, правда, вновь провалился в забытье, но температура упала до тридцати восьми и семи. Не имея возможности отлучиться надолго, я полезла в закрома за тетрадями: делать дубль и отправлять в аптеку. В прошлый раз, навострив лыжи сама, чуть не осталась вдовой.

Немота, как не странно, сослужила добрую службу: научила невербальному колдовству и дала возможность самостоятельно освоить фантом. Жить захочешь – выплывешь, пришлось учиться. Дублерша частенько просвечивала, но приноровилась стоять так, чтобы избегать попадания прямых солнечных лучей.

- Бедный мой, бедный, - горестно вздохнула «Вера-два», поправляя свесившуюся с дивана руку мужа. Моя вредная астральная сущность жила собственной жизнью. – Довела тебя грымза эта, совсем довела!

В ответ я скрутила фигу, сунула фантому список и деньги и выставила за дверь.

Ожидая возвращения «Веры-два», открыла окно, проверила отсутствие сквозняков. Растворила кофе, к которому пристрастилась после четвертой бессонной ночи, поправила одеяло. Безумно хотелось прилечь, хотя бы на минутку, но я знала: чревато.

Блин блинский, снова морозит! Одеял в нашей квартире теперь больше, чем в магазине «Уют», и все одинаковые. Укрыла. Воропаев приоткрыл один глаз, потом второй и попытался сесть. Дурно-ой совсем! Я удержала его на месте, однако этот ос… очень упрямый человек улыбнулся и сел. Улыбка, правда, больше походила на гримасу, но это точно была она.

«И зачем?» - возвела глаза к потолку. Мысленный канал почему-то вновь закрылся, но мои ужимки Артемий понимал.

- И тебе привет, любовь моя.

Фыркнув, налила яблочного компота и помогла ему напиться, поддерживая кружку. Надо же, выхлебал. Силы появились.

- Спасибо, - говорить ему до сих пор трудно.

«Не за что, - пожала плечами. – Еще будешь?» - указала в кувшин с крышкой.

Воропаев прикрыл глаза. Плохо? Метнулась было уложить его, однако была отстранена. Неловко так, но твердо. У виска жилка дергается, челюсти ходуном ходят, а он сидит. Горе мое луковое! Лицо вон опять красное, глаза блестят.

«Ложись, - я хлопнула по матрасу. – Сейчас же!» - сделала вид, что указываю на часы. Не удержавшись, постучала себе по лбу согнутым пальцем. Ему нельзя, у него голова болит.

Как смогла, изобразила сон.

- Боже мой, Вер, иди ложись! И так… - муж закашлялся.

Помотала головой, положила руку ему на плечо. Это тебе лежать надо, не мне. Пока не бредишь, нужно восстанавливаться.

Он послушался, из последних сил сдерживая кашель. Как помочь? Натирать нельзя, горчичники нельзя. Кашель душит, а жар в это время по голове топором тюкает. Вдвоем на одного – нечестно, доконают ведь!

Фантомаска шлялась неизвестно где вместе с микстурой от кашля, медом и всем тем, что было в списке. Очередь, что ли? Домовые попрятались, Арчи дремал в спальне – мы одни. Под воспаленным взглядом Воропаева мне вдруг стало жутко неловко, сказывались бессонные ночи и собственное бессилие. Так и подмывало зарычать: «Ну чего?! У меня лицо грязное?» Вместо этого я забралась к нему под одеяло, обняла. Жутковатая способность разделять его ощущения притупилась: мне жарко, а он абсолютно сухой и ко всему прочему горячий, как печка. Ему холодно. Да что ж за напасть такая?! Я мысленно повторяла заклинание, способное облегчить боль, гладила мужа по голове, по небритым щекам. Нутром чую, что не простая это ангина, тривиальной малиной и полосканием от нее не откупимся. Но я смогу, очень скоро, это меньшее, что я обязана сделать.

«Не уходи!» - не мысль даже, обрывок.

«Не уйду. Спи».


***

- …лише, в голову з-пид головы, з-пид очей в очи, в нис з-пид ниса, в лице з-пид лица, в ухо з-пид уха, в шию з-пид шии, в гортанку з-пид гортанкы, в сердце з-пид сердця, в стыдесять сим суставок и живок, в руки и ноги… мучь та скинай, кости лупай, век коротай. Я тоби прыказую, я тоби наказую! – бормотала потная, закопченная Бестужева, поминая добрым словом свою наставницу-ведьму из далекой глубинки. Та за колдовскими тенденциями не следила, все мало-мальски стоящие порчи да наговоры по старинке клала.

Хотела ведь перепоручить Ульяне, так нет! Упрямая девка заартачилась, начала лопотать что-то про дар. Якобы не ведьма Ульяна, куда ей справиться? Галина очень рвалась, да только не может колдунья собственную кровь заклинать, только раны затворять и железо хладное рушить.

Круглый деревянный амулет с ограненным рубином в центре жадно впитывал кровь. В раритетном, ровеснике Ирины, котле с толстыми стенками кипела вода. Бросая туда то один пучок трав, то другой, Бестужева периодически опускала кругляш в воду, и варево на мгновение окрашивалось красным.

- …Мучь та скинай, кости лупай, век коротай. Я тоби прыказую, я тоби наказую!

Раздался оглушительный треск: у раритетного котла подкосились ножки. Очередная рубиновая капля не впилась амулетом, а стекла вниз. И следующая… Кап-кап-кап... Со стороны могло показаться, что безжизненная деревяшка сочится кровью.

- Что такое? – Ирина с изумлением взглянула на заляпанные красным пальцы. – Я тоби прыказую, я тоби наказую! Ну же!.. Не действует!

- А с чего бы ей действовать, голуба моя?

Бестужева раздраженно обернулась к бабе Клаве. Той самой, что мечтала прописаться на Канарах, но не сложилось.

- Объяснись!

- Так чего ж проще-то? – нахохлилась старуха. – Не та кровушка, вот и не действует.

Ирина заходила по кабинету, полы серого плаща хлестали её по ногам, задевали мебель. Чешуйчатый нетопырь в полукруглой клетке дремал на своей жердочке, стрекоча и посвистывая во сне. Шторы были плотно задернуты, и отблески пламени плясали на стенах и паркетном полу. Котел кипел вхолостую, прозрачное варево сменило цвет на гнилостно-черный.

- Не та кровь… - ведьма остановилась перед портретом, коснулась выцветшего от времени холста. Бурые пятнышки посветлели. – Ну конечно!

- Поняла, рыбонька? – баба Клава зевнула в кулачок и поправила цыганские юбки. – Опростоволосилась ты.

- МОЛЧАТЬ! Знай своё место, - процедила Бестужева, нависая над старой аферисткой. – Помни, почему ты до сих пор здесь и… будь благодарной!

- Да благодарна я, благодарна, чего ж орать-то? – залопотала бабуся. – Ишь чаго удумала, кричать на бабушку! Ты б лучше подсуетилась, лапушка, где тебе нужную кровушку сыскать. Вариантов не так много-то.

- А чего ж тут думать-то? – передразнила Ирина. Промокнув амулет накрахмаленной салфеткой, она повесила его на шею. Погасила огонь в котле, набросила на посудину невидимость – Ульяна!

- Да, госпожа, - из смежной с кабинетом комнатушки выглянула девушка.

- Не приседай, - усмехнулась Ирина, опираясь на спинку кресла бабы Клавы. – Планы изменились. Вели позвать мне Галину Николаевну.

- Как прикажете, госпожа, - Ульяна склонила голову, пряча глаза. Служба у старухи научила её многому, в том числе реверансам, кадрили и лицемерию. – Случилось что-то непредвиденное?

- О да. Я решила дать тебе вольную.

Нет, не может быть! Здесь наверняка какой-то подвох.

- Никакого подвоха, - ведьма улыбнулась ласково, как любимой племяннице. – Выполнишь последнее поручение, и ты свободна как ветер. И благоверный твой свободен.

- Что я должна сделать? – вырвалось у нее. Почти свободна! Почти у цели…

- Маленький, но приятный моему старому больному сердцу пустячок, - на массивной дубовой столешнице теперь стоял флакон. Ульяна невольно залюбовалась игрой граней горного хрусталя. – Не позже пятого дня седмицы он должен быть наполнен.

- Зачем же так спешить, милая? – вмешалась старуха. – Времечко пока терпит.

- Не позже пятого дня седмицы, - повторила Ирина, игнорируя бабу Клаву.

Девушка вздрогнула: поняла, что перед ней. Жертвенный флакон. Подавив желание зашвырнуть его куда подальше, она спрятала сосуд в сумочку на поясе.

- Чья кровь вам нужна? – Ульяна искренне надеялась, что на этот раз предатель-голос ее не выдал.

- Прояви врачебную смекалку. Вариантов всего три, выбирай тот, до которого легче добраться. И запомни: чем больше крови, тем лучше.

Ульяна не была дурой. Аналитический склад ума помог быстро вычленить необходимую информацию.

- Нет! – твердо сказала она.

- Что ты сказала?

- Мы так не договаривались. Убить человека...

- Успокойся, вдохни через нос. Вот так. Никто и не просит тебя убивать, глупышка, - Бестужева похлопала Ульяну по плечу и незаметно отряхнула ладонь. – Мне всего лишь нужна кровь, и не важно, как именно ты её пустишь.

- Я не смогу, - прошептала нерадивая служанка. – Пошлите кого-нибудь другого.

- А вот это, милая, уже не тебе решать. Разумеется, я могу послать Джоанну, Ренату или даже Роберта, но, боюсь, после их визита крови будет слишком много, - голос Ирины затягивал, обвивал смертоносными кольцами. Ульяна лишь бессмысленно кивала. – Впрочем, если ты настолько слабонервна, то можешь остаться, однако учти: свободу в таком случае обретешь в одиночку.

У нее снова есть выбор, но выбор в духе Ирен – очевидный. Как она могла подумать, что получит иной?!

- Вот и умница. Одна ты, понятное дело, не пойдешь. Еще заблудишься ненароком, к чему нам эти недоразумения? Тебе любезно проводят Матвей и Рената. Во избежание… ммм… возможного конфуза.

- Как вам угодно, госпожа.

- Ступай, - Ирина опустилась в мягкое кресло, - и позови мне Уютова и Галину.

- Будет исполнено.

Ульяна быстро шла по коридорам, стараниями ведьмы превращенным в аналоги галерей Зимнего дворца. Лепные золоченые орнаменты, величественные гранитные колонны, статуи белого мрамора. Всюду мрамор, всюду паркет, старина и роскошь. Но девушка ничего этого не замечала. Нет. Нет! Только не Рената! С Матвеем еще можно договориться, он из «молодых» и пока не настолько предан старой мегере. Вполне вероятно, что Ульяна посулит ему больше, и вместе они смогут одолеть Ренату…

- Галина Николаевна! Галина Николаевна, подождите, пожалуйста!

Та задержалась у входа в галерею и терпеливо ждала, пока добежит запыхавшаяся девушка.

- Слушаю вас, Ульяна Дмитриевна, однако у меня мало времени.

- Я вас не задержу, - Уля набрала в грудь побольше воздуха. Не примечательный золоченый лист в виноградной лозе залепило куском пластилина. Галина этого не заметила. – Хозяйка просила передать, что очень занята и не сможет принять сегодня. Она велела вам и вашему сыну немедленно покинуть город.

- Зачем? – удивилась женщина.

- Все указания будут позже, - ну давай же, иди! Старуха ведь для тебя авторитет. – И она… она сказала, что ваша часть сделки на данный момент выполнена.

- Спасибо за информацию, Ульяна Дмитриевна, - протянула Галина, - но, думаю, она всё же согласится меня принять. Всего хорошего.

- Галина Николаевна!

- Всего хорошего, Ульяна Дмитриевна, – не скрывая раздражения, повторила та.

Уля скрипнула зубами. Хотела как лучше, а получилось как всегда. Но Галина не из болтливых, может, и пронесет. Пятый день седмицы – пятница, время пока есть. Необходимо пообщаться с Матвеем до наступления темноты.


***

Желая только усыпить мужа, я позорно уснула рядом с ним, а проснувшись, почувствовала себя гостьей солнечного юга – так было жарко. Выбраться из кучи колючих одеял помешала стальная хватка моего благоверного. Спал он крепко и просыпаться в ближайшие пару часов не планировал. У меня же от стоявшей в комнате духоты ум за разум заходил, трикотажное платье противно липло к телу.

Артемий завозился рядом, уткнулся носом мне в бок. Сопит. Рада, что ему легче. Будить рука не поднимается, но надо: «Вера-два» лекарства принесла. Температуру, опять же, надо смерить… Я дотронулась до его лба. Теплый! Не пышущий жаром – просто теплый! И волосы влажные. От радости едва не свалилась с дивана. Мы на правильном пути!

«Тёма? Тём, пора вставать», - я не надеялась, что услышит, но Артемий проснулся.

- Привет.

«Привет. Тебе лучше?»

- Намного, - он прижал меня чуть крепче.

«Отпустишь? Я тебе чаю налью, процедуры все приготовлю…» - задумчиво гладила его плечи, спину, от ключиц к лопаткам. Денек для верности выждем и будем выгонять этот ужасный кашель. Воропаев, даже когда курит, не кашляет, а здесь жутко так, как в дно пустой бочки бьет. И головные боли оттуда же, из-за кашля.

- Иди, Вер, - он отстранился, - ты лучше меня знаешь, что делать.

Я уловила странную нотку в голосе, но предпочла встать и заняться первоочередным. «Утром деньги, вечером стулья». Сейчас важно поднять мужа на ноги.

Вот зря я заикнулась! Стоило отлучиться на каких-то жалких десять минут (бульон подогреть, чай заварить, отщелкать нужное количество таблеток), как мой неугомонный умудрился подскочить, напялить на себя то, что первым свалилось из шкафа, и уже спорить с кем-то по сотовому. Зуб даю, на том конце провода Печорин.

- Я перезвоню, - телефон нырнул обратно в сумку.

Глаза честные-честные, как у Наполеона после принудительной диеты и последствия оной в виде испорченной обуви. Думала, прибью мужа нафиг! Так наплевательски относиться к собственному здоровью!

«Воропаев, ты… ты…!»

- Знаю, знаю, наглая бесстыжая выхухоль, - закончил он. – И жутко самодовольная.

Улыбался при этом так радостно, буквально светился, что сразу расхотелось на него сердиться.

«Не смешно! Марш в кровать, или я…»

- Поставишь носом в угол? Отшлепаешь?

«Наивный! – устроила на столе поднос, аккуратно поправила сдвинувшуюся чашку. Стол по мановению руки прошествовал к дивану. – Я просто-напросто позвоню Славе с Толяном и вызову их сюда. Пускай они тебя лечат, а я полюбуюсь. Может, даже на видео сниму, в назидание. И в Интернет выложу».

- Ты этого не сделаешь! – испугался Воропаев.

«Сделаю, если не прекратишь геройствовать, - мрачно пообещала я. – Ничего не знаю, но чтоб хотя бы половину съел».

Он покорно придвинул к себе поднос, зачерпнул ложкой бульону. Энтузиазма ноль.

– Ты сама-то хоть ела?

Я кивнула, ставя мысленный блок. Воротит меня от еды, видеть её не могу. Пила, как ненормальная, литрами, но от одного запаха съестного становилось тошно.

- Не умеешь ты врать, Вера Сергеевна. Пока себе не нальешь, даже не притронусь, - Воропаев демонстративно отставил тарелку. На принцип идем?

«Тём, я, правда, не хочу, а тебе надо».

- То же самое могу сказать я. Давай-давай.

Одну пиалу в общей сумме мы одолели, затем я буквально залила в него чай с малиной и медом и накормила пилюлями. Тут требовалось внимательно следить, чтобы чай случайно не испарили заклинанием. Знаем, плавали. Артемий мог вытерпеть почти всё, но древний индийский напиток, по собственному признанию, будил в нем четкий рвотный рефлекс. Не зажимать же ему нос, в самом-то деле! В итоге сошлись на трети кружки.

Ликование от того, что мужу стало лучше, компенсировало и подколы, и капризы. Ртуть в термометре опустилась до отметки «тридцать семь и три», озноб прекратился, а кашлял Воропаев уже не так сильно, как сегодня утром. Голова немного побаливала и ломота в костях никуда не делась, но по сравнению с тем, что было… «Чудеса!» - сказала Люба.

Из своих норок повыползали Арчибальд и домовые. Люсьена на радостях замесила тесто для пирога, Никанорыч объявил внеплановый День трезвенника, а пес приволок нам свой поводок. Опять «Веру-два» на помощь звать?

Строго наказав домашним духам следить за хозяином, я спустилась во двор. Арчи мигом обнюхался со знакомыми собаками, шугнул кошку с мусорных баков и потрусил в кустики. Культурный он у нас, свою детскую привычку «на всё, что вижу» давно бросил.

Той четверти часа, что меня не было, Артемию хватило за глаза. Успел и помыться, и побриться, и переодеться, и пару сигарет выкурить. Нет, пора вешать на грудь табличку: «Замужем за камикадзе. Горжусь!» Или футболку в интернет-магазине заказать?

- Теперь я понимаю, что чувствуют больные, - поделился Воропаев, щедро отрезая мне пирога. – Честь им за это и хвала! Я б давно сбрендил, каждый год так болеть.

На первый взгляд, болезнь безоговорочно капитулировала, но я продолжала кормить Артемия лекарствами, заставляла полоскать горло через каждые полчаса, а вечером от души растерла водочкой. Бедный Никанорыч чуть не расплакался: так бездарно переводить продукты! Горчичники поставила, держала до красноты. Терпи, казак, по-другому никак. Завтра продолжим, послезавтра посмотрим.

Спать легли вместе. Я собиралась трусливо улизнуть на диван, но совесть не позволила. Нужно поговорить, извиниться. Откуда бы ни взялась странная болячка, мое поведение ей поспособствовало, ведь это из-за меня Артемий не спал ночами и практически не ел, из-за меня извелся. Только что ему сказать? Может, лучше не лезть пока? Он же прекрасно понимает, что я чувствую. Кому станет легче от моих оправданий?

- Я всё понимаю, Вер, только не пугай меня так больше, - попросил он.

«А ты – меня. Чуть не умер с этой температурой. Как представлю, что ты умереть мог...».

Слезинка сползла вниз по щеке и запуталась в волосах, вторую впитала ткань свежей наволочки. Повезло, что в комнате темно, а носового хлюпанья в мысле-речи не слышно.

- Да я тоже хорош, - вздохнул Артемий. – Крышу сносит, когда дело касается тебя. Нас.

Муж вдруг оказался совсем близко, развернул лицом к себе и обнял, смахивая поцелуями соленые капли. Я не противилась. Пальцы зарылись в волосы, губы нашли мои. Он целовал меня, сначала нежно, затем прерывисто и жадно. Лямки моей ночнушки поползли вниз, заставляя поежиться от предвкушения. Но когда его губы коснулись груди в такой трогательной и желанной ласке, я отстранилась. Вспомнила.

«Подожди... не надо».

- Почему? Ты не хочешь?

«Очень хочу, но не надо. Ты еще не здоров, вдруг сделаем хуже...»

Воропаев застонал.

- Женщина, твоя логика однажды вгонит меня в могилу!

Давая понять, что он думает о внесезонных обострениях щепетильности, Артемий отпустил ровно настолько, чтобы получить возможность снять с меня ночную рубашку. Вроде как ни надобности в ней, ни пользы. Сердце ухало не в горле даже – в животе, если подобное анатомически возможно. Я была взбудоражена, буквально пьяна, напряжение минувших дней настойчиво требовало выхода. Ни о чем не думать, обо всем забыть. Мы обязательно поговорим, но потом, потом...

Никаких роковых откровений в этом раз не пришло. Я просто забылась, с головой погрузившись в пучину, отдавая себя без остатка. Горячее тело мужа, как натянутая струна; знакомый запах шампуня, мыла и самого Воропаева, совсем немного – спирта и лекарств. Ласки становились всё более осязаемыми. Никто не знал моего тела лучше, чем он. Ни одной неверной ноты: когда не надо, Артемий прекрасно себя контролирует. Ему и в голову не придет забыться во мне.

«Ошибаешься, - муж уложил меня на спину, ухватил за запястья, прижимая их к постели, - я забываюсь в тебе всякий раз, и хваленый самоконтроль летит в тартарары. Ты необыкновенная, - его губы гладят мои, чуть прикусывают и отпускают, - волшебная, - долгий, очень долгий поцелуй в шею, - прекрасная…»

Я не знала, о чем он думает, слыша лишь то, что мне соизволили сказать. Прикрыв глаза, позволила делать всё, что заблагорассудится, тихонько постанывая, когда не оставалось сил сдержать стоны. Пришлось отбросить мысль, что мой любимый изменит своему извечному «не идти на поводу» и сделает всё быстро, резко, даже больно. Это меньшее, чего я заслуживала, и морально была к этому готова. Однако нет, меня лишили такого искупления грехов: он действовал очень бережно, страшась причинить хоть малейшее неудобство, не говоря уже о боли. Впервые в жизни меня так самоотверженно любил кто-то, кроме родителей. Любил, ничего не требуя взамен. Любил за то, что я есть.

«Ты для меня – всё. Моя семья, моя жизнь. Так будет всегда».

Перед глазами полыхнуло, и я вскрикнула. Сердце колотилось не только в животе – повсюду, дыхание срывалось, было удивительно хорошо, но сегодня к наслаждению примешивалось острое чувство вины.

«Я так скучал по тебе…» - даже мысли, и те усталые.

Перебралась к нему на грудь, оплела руками и ногами. Я тоже скучала, хороший мой.

Артемий уснул, прислонившись лбом к моему плечу, очень быстро, как добрая фея палочкой махнула. Дар ему какой-то дан, счастливый. А я не разрешила себе спать, охраняя его сон, изредка целуя, вдыхая запах. Кожа под пальцами была мягкой, теплой и немного влажной. Как хрупки и уязвимы те, кого мы любим! Как легко оступиться, всего единожды, и пасть. Четыре дня назад я чуть тебя не потеряла. Любимый мой, родной, прости меня... Пока ты в одиночку тащил нас обоих, я облачилась в рубище и посыпала голову пеплом. Любой бы сорвался. Никогда больше тебя не оставлю. Хватит с нас страхов и потерь, довольно! Люди не зайцы, чтобы отсиживаться в кустах, и я не буду.

Воропаев утомленно вздохнул во сне и прошептал моё имя. Со шкафа негромко запел Никанорыч, что-то грустное, лирическое, тягучее. Пьяно икнул, выругался и захрапел. Внеплановый День трезвенника можно считать официально закрытым.


***

«Везучий ты всё-таки человек, Артемий Петрович. На работу как на праздник: хочешь – иди, не хочешь – не иди, и хоть бы кто слово сказал», - с улыбкой подумал Воропаев, ковыряя ключом в замке. Захватить кое-какие документы и бегом марш на пятиминутку к Крамоловой. Целый час бесплатного цирка с Машкой в главной (каламбур, однако) роли, а в десять начинается обход.

Проглотив очередной приступ кашля, Воропаев надел маску. Не до конца уверенный в природе собственного заболевания, он предпочел не рисковать здоровьем окружающих. Маску заколдовал так, чтобы хватило как можно дольше: запаришься менять её каждые полчаса. Горло стабильно драло, но всё это чепуха на постном масле – гораздо сложнее оказалось убедить в этом Веру.

Несмотря на самочувствие средней поганости, настроение было приподнятым. Не тихо страдать, пялясь в потолок, а делом заниматься. Лечить таких же непутевых, как и он сам; дрессировать оставшихся интернов, которые, к слову, вконец обнаглели и перестали его бояться. Что послужило причиной – женитьба ли на Вере или другой лимитирующий фактор, – Воропаев не знал, только догадывался. Не исключено, что виной всему собственное отношение к сусликам: он перестал вдруг видеть в них врагов. Не безнадежный ведь выводок, по сравнению с предыдущим. Меньше месяца пасти осталось, и здравствуйте, молодые-перспективные! Уже не интерны, а вполне сформировавшиеся терапевты. Долго же ты ждал этой минуты, Артемий Петрович, дни считал, кружочки в календарике закрашивал. Скучать еще по своим балбесам станешь.

Весело фыркнув, он подхватил документы и запер за собой дверь. На лестнице пришла смс-ка от Веры: «Как дела?». Ответил совершенно честно: «Прекрасно. Люблю тебя». Ответное сообщение задерживалось, а когда пришло, о любви там не было ни слова. «Тебя ждет оч-чень серьезный разговор». Не виделись каких-то шестьдесят четыре минуты, а он уже скучает. Без нее тоскливо, совсем не то ощущение, и суслики раздражают, и больные, и прочие жители пустынь. Когда в воропаевское отделение пришла работать Екатерина Ивановна, из многочисленного рода Медсестёр, санитарки прозвали её громоздко: «Луч света в темном царстве». Не иначе, как повально увлеклись Островским. Прозвище прижилось, но настоящим «лучом света» была вовсе не сварливая мужеподобная Катерина Ивановна, которую даже санитары, и те боялись – их «темное царство» освещала Вера. Подсвечивали Романова и Щербакова.

- Вы вернулись! – обрадовалась Дуняша, поймав его у поста. – Заболели неужто? Ох ты, батюшки, бледный весь…

- Пломбира переел, - серьезно пояснил Воропаев. Плюс маски в том, что можно улыбаться, не боясь быть превратно понятым. – В Багдаде всё спокойно? Мои крокодилы в питомнике?

- В питомнике, в питомнике, - хмыкнула Игоревна, роясь на полках. – Свободе радуются, но не вылазят. Малышев вчера двоих выписал, Лизонька проверила. Растут детки.

- Растут, - вынужден был согласиться Артемий. – Ну, пойду я, Авдотья Игоревна, хочу к нашей Марии Васильевне до пятиминутки успеть.

- Ох, точно, сегодня ж среда. Удачи вам, в таком случае. Если Сонину увидите, передайте, что пришли её пилюли, вчера вечером разгрузили.

- Передам обязательно. Всего хорошего.

- Да погодите вы! Я тут пирожков маленько напекла, возьмите вот, а то больно вид голодный.

- Спасибо, Авдотья Игоревна. Вы не против, если я после обхода заберу? Неохота возвращаться.

- Никуда они не денутся, - Дуняша спрятала пирожки, подальше от вечно голодного Севы Романова. Тот как раз шел мимо и задумчиво водил носом.

- Здрасьте, Артемий Петрович! – улыбнулся во все двадцать восемь любитель вкусностей.

- И вам не хворать, Всеволод Иванович, - в тон ему ответил Воропаев.

- А Вера где?

Издевается? Не похоже на Романова. Значит, интересуется без задней мысли, из дружеского участия. Всерьез сердиться на Севу невозможно: добрый он и наивный, как ребенок. Все скользкие вопросы в семье однофамильцев русских царей решала Жанна – Сева для этого слишком покладист и легковерен.

- Анекдот про каток помните, Всеволод Иваныч? Так вот, здесь Веры нет.

- Понял. Болеет до сих пор, да? Вы вон тоже в маске.

- Меньше знаешь – крепче спишь, Романов...

Тут, как назло, подкрался кашель, да такой, что перехватило дыхание. Воропаев на собственной шкуре усвоил, что лучше прокашляться. Позабыв про маску, он зажал рот рукой.

- Кхе… гхм… вот ведь зараза… гхм-гхм… Прошу прощения.

- Да ерунда, - отозвался Сева, под шумок свистнув пирожок из пакета, - вы поправляйтесь, Артемий Петрович. Как мы без вас?

- Мерси на добром слове. Всего доброго.

Да, по ходу пьесы, от маски этой больше вреда, чем пользы. Сдернув пыточное сооружение, вновь почувствовал себя человеком.

После цирковой пятиминутки Крамолова попросила задержаться.

- И надолго ты к нам? – поинтересовалась она, поставив чайник. Затем вызвала секретаршу и стребовала с нее кофе. – Выглядишь паршиво.

- Оригинальный комплимент, тетя Маша. Мне сделали его сегодня, в той или иной форме, человек двадцать.

- Конфеты бери, хорошие конфеты, - предложила Крамолова. – Третья коробка, в шкафу пылятся еще две. Тошнит уже от них.

- Откуда дровишки?

- Ма-га-рыч. Свежие, даже странно, и не отравлены – странно вдвойне. Обычно я всё проверкам втюхиваю, а тут решила оставить. Не будешь?

- Не буду. Секретаршу свою угости.

- Обойдется, - отрезала главврач, сминая фольгу в комок, - и так таскает, пока меня нет. Точно не будешь?

- Точно, - невольно улыбнулся Воропаев. – К чему такая забота?

- Соскучилась я. Без тебя в этом дурдоме пусто и уныло, как Печорин уволился – вообще мрак. Психи, бумажки, суды, новые ворота, Карташова со своими техпаспортами. Скучно.

Она крутанулась в кресле, откинула назад черные волосы. На свои сорок два Маша-Даша не выглядела, одевалась модно и дорого, красилась в меру и со вкусом, сигареты курила приятные, качественные. Не зря все знакомые начальники да министры её любили.

- Недоразумение твое как, не заговорило еще? – небрежно спросила Марья Васильевна.

- Нет.

- Ну и ладно. Чего на часы-то косишься? Пора тебе?

Косился Артемий вовсе не на часы, а на портрет нынешнего президента с загадочной улыбкой Моны Лизы. За коим надом Крамолова его повесила? В интерьер кабинета президент не вписывался совершенно.

- Пора, тетя Маша. Приятно было поболтать.

- Так разве ж это болтовня? Так, обмен речевыми потоками. Теряешь форму, Воропаев. Смотри там, с женушкой своей немой и чувство юмора не потеряй. Если я простила, то родина не простит.

- Спасибо, что прикрыла.

- С тебя причитается, - главная ведьма поднялась с кресла, достала из шкафа выглаженный халат. – Предлагаю встретиться вечером и всё обсудить, ресторан «Корона» подойдет. Зная, что все твои деньги давно склеваны одной печально известной курицей, я угощаю.

- В другой раз, Марья Васильевна. Не обессудьте.

- А когда он наступит, другой раз этот? – совсем иным тоном спросила Крамолова. – Неужели тебе сложно куда-нибудь со мной сходить? По-дружески, всего однажды! Не свихнется твоя благоверная, не убудет с нее!

- Спокойно, Маша, я Дубровский. Неужто Симбу кондратий хватил, и тебе поужинать не с кем? Из меня плохая компания, госпожа начальница, только деньги твои прожру.

- Да при чем тут деньги? – она рванула пуговицу халата. – При чем тут деньги?!

Белый кругляш брякнулся об пол. Главврач уставилась на одиноко торчащую нитку.

- Успокойся, - пуговица вернулась на место, - нервные клетки не восстанавливаются. Теряешь форму, Крамолова. Раньше тебя не волновала такая чушь.

- Иди ты к черту! – она отвернулась, до крови закусив нижнюю губу. Ощутив на языке привкус помады, сплюнула. – Пошел вон, говорю!

Он ушел, а она открыла электронную почту. Запустила в печать акты, сохранила письмо для юриста. Допила кофе. Рявкнула на секретаршу. Не жуя, проглотила конфету. Да плевать ей на всё! Подумаешь, какие нежности! Спать с ней, значит, не побрезговал, а в ресторан сходить – кишка тонка. Хотя тут Мария погорячилась: Воропаев понятия не имел о той единственной ночи. Забыл и никогда не вспомнит, виной всему – разбавленный моррий в шампанском. Что праздновали? Кажется, юбилей Галантиной. Артемий тогда только-только вливался в их дружный коллектив и пить не стал бы, не уговори коллеги. Одного глотка хватило за глаза: помимо моррия ведьма намешала туда других, не менее забавные составляющих. Детектор ядов не спас, и от ворот поворот с фантомом главврачу компенсировали с лихвой…

Она не любила его, боже упаси! Так называемая конфетная «любоуффь» не вызывала в черствой душе Крамоловой ничего, кроме гадливости. «Я люблю себя, и мы со мной очень счастливы». Хотела – да, но не любила. С ним ей было хорошо, спокойно как-то и одновременно весело. Не страдая избытком скоромности или комплексом неполноценности, она сразу предложила Воропаеву перевести отношения в другую плоскость. Без обязательств, без претензий. Он отказался, и главврач, хоть убейте, не поняла причины отказа. «Я, Мария Васильевна, без любви не могу». Ну-ну, кто бы говорил! Жена Галина супружеского долга, считай, не исполняет, Верой Соболевой к тому времени еще не пахнет. Чумной, что ли? Да нет, не чумной, просто патологически честный. Порядочный, мать его так! Вот и возник у нее эффект кукольной фабрики. С того самого дня все любовники главной ведьмы были зеленоглазы и черноволосы, исключение составляли некоторые полезные в материальном и служебном плане личности.

Когда на горизонте замаячила бледная немочь, Крамолова первой сообразила, что к чему. Ну, практически первой: гораздо позже Воропаева, но раньше Соболевой. Его мучения казались вполне заслуженными. Сначала – чисто физическое влечение мага к человечке. Финт сознания, такой вот странный выбор. Эк его трясло, вспомнить приятно! Но морализм, видите ли, не позволял подкатить к практикантке. Марью Васильевну искренне забавляла выбранная им тактика. Прижми он тогда девчонку к стенке, неизвестно, чем бы всё кончилось, но Воропаев ухитрился остаться в рамках, сдержать «прекрасные порывы», и еще долго потом держался, насколько ей известно.

Не послушал глупый мальчишка добрую тетю Машу, вот и мучается теперь. Заболел и, судя по экстерьеру, конкретно. Дурак. Комсомолец армянский. Променял райскую птицу на курицу…

- Мария Васильевна, - в кабинет робко заглянула Сонечка, - там больная пришла, насчет выписки. Впускать?

- Впускай… Стоять! На вот, конфет возьми. Да не стесняйся, бери побольше! Надоели они мне хуже горькой редьки.


***

Провозившись с пациентами почти до половины первого, Воропаев планировал закрыться в кабинете и спокойно пообедать. Он предупредил Веру и уже поворачивал ключ в замке, когда кто-то дернул дверь с той стороны. Нос к носу с ним стоял Валера-электрик.

- Здрасьте! Я тут, эта, документики принес, - прокартавил высокий прыщавый лоб в красной кепке. Козырек кепки был лихо сдвинут набок.

- Ну, заходи, раз принес. Много документов?

Стопка в веснушчатых руках смотрелась внушительной.

- Да не, не особо вродь. Туточки из бухгалтерии, туточки из поликлиники. Шельтик просила ей после обеда перезвонить, насчет Хол-мо-ро-го-вой какой-то, - Валера постучал пальцем по оранжевому стикеру поверх поликлинической папки. – Говорит, типа срочно. А это толь от Сториковой, толь от Черкушиной – я не понял.

- Разберемся. Спасибо за помощь, Валера.

- Да фигня, обращайтесь.

Парень поправил свою красную кепку и пошел раздавать остатки даров. Воропаев же запер дверь, подергав ту для верности, и включил дышащий на ладан чайник. Есть хотелось просто зверски, пирожки Игоревны оказались как нельзя кстати. На «подремать» времени не хватало, поэтому Артемий уселся за разбор документов. Макулатуру из бухгалтерии подмахнул не глядя, запрос насчет Холмогоровой отложил в сторону. Узнает, обращалась ли к ним такая гражданка, а уж потом позвонит Шельтик.

Среди бумаг «толь от Сториковой, толь от Черкушиной» обнаружился неприметный белый конверт. Дежавю, однако: точь-в-точь такой же конверт получила меньше года назад Крамолова. Ни марки, ни адреса, только в графе «кому» значилось: «Воропаеву».

- Отлично, - буркнул Артемий, проверяя письмо магией, - только этого мне не хватало.

Интересно, о чем ему может писать Бестужева? Опять считалочки? Любопытство не порок, а большое свинство… Справедливо рассудив, что лишних знаний не бывает, зав терапией вскрыл конверт ножом для корреспонденции.


«Не тратьте время на поиски автора этого письма, - сообщала бумага четырнадцатым шрифтом, - т.к. слишком много физических лиц заинтересованы в сохранении моего инкогнито. Пишу без надежды на сотрудничество или какую-либо помощь с Вашей стороны, руководствуясь остатками гражданской сознательности. Я знаю, что скоро умру, но перед смертью хочу оказать Вам и Вашим близким единственную возможную услугу. Надеюсь, это хотя бы частично искупит мой тяжкий грех и неизгладимую вину перед Вами.

Не желая иметь никаких дел с небезызвестной Вам И. Бестужевой, невольно вхожу в число её сообщников. С недавних пор мне известно о её новом плане. Ирен необходимо любой ценой ослабить Вас, и как можно скорее. Не спрашивайте зачем – этого я не знаю, но она попытается добраться до одного из Ваших ближайших родственников. Думаю, уточнения здесь излишни.

Опасайтесь Вашей бывшей жены: она попала под влияние Бестужевой и заключила с ней сделку. Следите за любыми контактами, не исключено внезапное ментальное воздействие. По возможности заберите к себе сына, не спускайте глаз с Веры. Она сейчас наиболее уязвима.

Тешу себя надеждой, что письмо передадут до того, как станет слишком поздно. Проконтролировать не могу: за мной ведется круглосуточное наблюдение. Ирина мне больше не доверяет, но дезинформация исключена. Дабы убедить в своей осведомленности и искренности намерений, сообщаю: Ваша болезнь не случайна. Бестужевой не удалось добраться до Вас таким путем, и она отменила заклинание. Жар спал позавчера, между четырнадцатью и пятнадцатью часами дня – спросите у Вашей жены. И еще, к делу привлечен древний вампир. Кому, как ни Вам, знать, чем в таком случае всё может кончиться.

Прощаюсь, вполне возможно, навсегда. Будьте начеку. Письмо сожгите».


- Да уж, старина Лажечников отдыхает, - пробормотал Воропаев, - добрый Эйхлер нервно смолит папиросу. И не поймешь даже, кто мне телеграфирует, мужчина или женщина. Что тогда об имени говорить?

Обед давно кончился, а Артемий так и не открыл дверь. Кто-то стучался к нему – не ответил. Валера сказал, что бумажки либо от Лены-юриста, либо от Лены-бухгалтера. Не поленившись, Воропаев по очереди набрал обеим.

- Белый конверт без марки? – уточнила юрист. – Да, был такой. Его от Черкушиной принесли, я еще подумала, что ошиблись, и переправила к вам. А что, с тем конвертом что-то не в порядке?

- Сторикова вернула договор на поставку медикаментов, и в файле лежал этот конверт, - заявила бухгалтер. – Ну, я и передала его с Валерой. Разве не надо было?

Неизвестный доброжелатель обеспечил себе неплохое алиби: обе Лены старательно переводили стрелки. Единственная ниточка оборвалась.

Опомнившись, Артемий отпер кабинет и позвонил Галине – абонент не отвечал. Тогда он набрал с городского её рабочий телефон в издательстве.

- Помощник главного редактора слушает, - ответил приятный женский голос.

- Добрый день, девушка. Как мне услышать Галину Николаевну?

- Галину Николаевну? – растерялись на том конце. - А, Фильчагину, корректора бывшего! Так она здесь больше не работает.

- И давно? – упавшим голосом спросил Воропаев.

- Девятый день как. А вы, собственно, по какому вопросу? Если к корректору, могу Яну Евгеньевну позвать, она теперь вместо Галины Николаевны… - затараторила помощница редактора.

- Нет, спасибо. Всего доброго.

Уволилась, значит. Молчком. Паршиво. Махнув Сологубу, чтобы подождал снаружи, зав терапией позвонил уже на домашний. Пашка ответил практически сразу.

- Алё!

- Сынок, привет.

- Ой, пап, привет! – обрадовался мальчик. – А ты чего на выходных не пришел? Мама сказала, что заболел, но ты ж вроде не болеешь…

- Заболел, Пашка, сильно заболел. Мама дома?

- Нету ее, - вздохнул сын, - на работу ушла. Она теперь совсем рано уходит и поздно приходит, я один дома. Целый день, эх…

Вот так, значит? Ну, держись, Галка, мало тебе не покажется! Совсем, моська рыжая, с дубу рухнула?!

- Паш, слушай меня внимательно. Сиди дома, никуда не выходи. Дверь не открывай, кто бы ни стучался…

- Даже полиция?!

- Даже полиция. Пожар, потоп, марсиане в тарелках – сиди дома, там с тобой ничего не случится. Кто бы что ни сказал, Пашка, слышишь? – повторил Воропаев.

- Слышу, слышу…

- Слушай дальше. Ты у меня парень умный, знаешь, что дверь могут взломать. Помнишь, дядя Женя тебе бледных дядек и теток показывал?

- Помню, - протянул Пашка, - они с клыками еще, да?

- Верно, с клыками. Ни в коем случае не приглашай их войти, начнут чушь молоть – не слушай…

- Да знаю я, - перебил сын, - чушь не слушай, в глаза не смотри, бабушкин кулон не снимай. Если что случится, надо сразу звонить тебе или дергать за лапу Капустина.

- Всё верно, Пашка, Капустина из рук не выпускай.

- У тебя проблемы, пап?

- Скорее, у нашей мамы. Не боись, сынок, прорвемся, просто держи ухо востро и хвост пистолетом. Вечером приеду, погостишь у меня недельку.

- Похоже, вы здорово влипли, - рассмеялся Пашка, - это как тогда, с дядей Женей, да?

- Умён не по годам. Сиди дома, не высовывайся. Пока.

Испугать сына Воропаев не боялся: уж в этом плане Павлик перерос своих сверстников не на голову и не на две. Не совсем типично для семилетнего ребенка, но такое осадное положение не было ему в новинку. Тогда да, ревел, теперь нет. Пашка знает, что отец не паникер, почем зря трезвонить не станет.

«Перестраховываюсь, - думал Артемий, слушая унылые гудки. Мать не отвечала. – Скорее всего, письмо – полная лажа, и ждут от меня именно этого, но как тогда объяснить увольнение Галки? Предположим, что та девчонка напутала... Нет, Галка точно была корректором! Фамилия опять же…»

На двадцатом гудке он положил трубку и впустил Ярослава. От монотонного бубнения интерна сразу разболелась голова. Воропаев украдкой потрогал лоб: горячий, а руки сухие и холодные. Температура прет.

- Артемий Петрович, вам плохо? – некстати влез Сологуб, прекращая бубнить.

- Нет, доктор Слава, мне хорошо. Если вы закончили, идите. Не смею задерживать.

Проявив несвойственную ему чуткость, деятель удалился. Зав терапией прошелся по кабинету, проглотил таблетку парацетамола – ни черта не поможет, но сам факт создавал видимость лечения, - снова перечел треклятую бумажку. Хрена с два он её сожжет! Времена сейчас не те. Какое-то слово царапнуло глаз, но какое?..

Рассуждать хладнокровно, с расстановкой он не мог: сказывалось взвинченное состояние вкупе с упадком сил после болезни. Права была Вера, зря не отлежался. Понадеялся на себя, и пожалуйста. Несмотря на жаркий летний день, Воропаеву было холодно. Не удалось добраться, говоришь? Да его сейчас голыми руками брать можно! Зато не надо гадать, почему не сработал иммунитет. Наверняка Бестужева постаралась.

Мать всё не брала трубку. От безумной по сути своей телепортации в Рязань пришлось отказаться – сил нет, размажет по дороге. Письмо валялось посреди стола, и взгляд зацепился за строчку:

…много физических лиц заинтересованы…

Какой жаркий спор разгорелся из-за этого окончания! Они с Юдиновой так и не разобрались, кто прав, и полезли во Всемирную Паутину, нашли только: «многие люди заинтересованы» и договорились пореже употреблять подобное сочетание, чтобы ненароком не сесть в лужу…

Абонент, по всем законам жанра, был недоступен. Отбросив приказ, в котором он битый час пытался разобраться и продолжал машинально держать в руках, Артемий запер ящик стола, взял мобильник и уже собирался отправиться на поиски Ульяны Дмитриевны, когда вспыхнул браслет наручных часов. Браслет плотно обхватил запястье, будто прирос к коже. Теперь он мигал не переставая. «Тревога! Тревога! Тревога!» Капустин!


Вечер накануне


Закат, на самом деле, символичное природное явление. День умирает, но вслед за ним рождается другой, и так из года в год, из века в век. Не зря ведь небо окрашивается красным – день не хочет уходить, его гонят насильно. А закатное солнце почему-то похоже на большой апельсин. Странно, разве старуха с косой любит апельсины?

Ульяна стояла на балконе, всматриваясь в яркую даль, где меж двух башен многоэтажек умирал сегодняшний день. «В сто сорок солнц закат пылал…» или как там у Маяковского? Солнце, к счастью, было одно. Августовское, душное, оно словно приклеилось к багряному небу. В воздухе звенели комары. Ульяна ради интереса подставила руку, и на нее тут же приземлилось вредное насекомое, устроилось поудобнее, прокололо кожу. Комар пил кровь, увеличиваясь в размерах. Девушка уже хотела его прихлопнуть, но пожалела, позволив взлететь. Сытый пискун летел неуклюже. Жадность фраера сгубила: комара ловко перехватил воробей.

Выполнив таким образом свой донорский долг, Ульяна вернулась в комнату. Её скромные апартаменты находились аккурат напротив спальни Ирен, поэтому ведьма частенько звала девушку по ночам. Однако сегодня Уля была твердо намерена выспаться. К Ирине она не побежит, что бы той не приспичило.

Укушенная рука начинала чесаться, и Ульяна кольнула зудящее место ногтем, как в детстве, крест-накрест. И ведь когда-то она искренне верила, что помогает!

В дверь постучали. Агния, больше некому. Вампирша частенько заглядывала к ней по вечерам, они неплохо относились друг к дружке.

- Войдите! – крикнула Уля, не оборачиваясь.

Придерживая длинные юбки, вошла Бестужева. Огляделась по сторонам, хмыкнула.

- Мрачная комната, даже слишком. Я распоряжусь, чтобы сюда принесли свечей.

Ульяна резко повернулась и вскочила на ноги.

- Моя госпожа, - она склонила голову. - Не ожидала увидеть вас здесь.

- Сама от себя не ожидала, - доверительно кивнула Ирина. – Мне захотелось поработать дворецким. К тебе гости, дорогая. Сюда, пожалуйста, Ульяна Дмитриевна ожидает.

Ведьма посторонилась, пропуская кого-то. Даже в сумраке тесной комнаты девушка узнала вошедшего. Не могла не узнать.

- Дэн!

Он уставился на нее, будто заметил только сейчас. Моргнул.

- Улька!

Она кинулась к нему, но ударилась о невидимую преграду.

- Я всё еще здесь, - напомнила Бестужева, - и вам придется дождаться моего ухода.

Дэна держали Тени, Ульяну – выпуклая «стена». Ирина с издевкой стукнула в стеклянную поверхность, как барабанят в стенки аквариума любопытные дети.

- Замечательно. Как видишь, возвращаю в целости и сохранности, в первозданном, так сказать, виде. Кровь мне нужна завтра, а у тебя теперь есть отличный стимул постараться. Лучше один раз увидеть, верно, Ульяна?

Стена вдруг исчезла, Тени ослабили хватку. Она влетела в сильные объятия мужа, неосознанно увлекая его подальше от Бестужевой. Хотела защитить, спрятать.

- Дэн! Дэн! – Ульяна поняла, что плачет. Впервые за эти месяцы ревет, как девчонка.

- Люля, Ульянка…Улитка моя любимая… прости…

Ноги перестали держать, и Ульяна опустилась на пол, потянув за собой Дэна. До боли знакомый запах, лохматая шевелюра, серьга эта дурацкая… Живой! Он помнит ее! Живой!..

Сколько они не виделись? Больше года, только издали, и Дэн её совсем не помнил, считая себя совершенно другим человеком. Как она провожала его до работы, лишь чудом перебарывая искушение войти следом… Ты вернулся, вернулся! Мне вернули тебя…

- Он пойдет с тобой, - будто издалека прозвучал голос Ирины, бесстрастный и холодный, как скальпель. – Мне нужна гарантия, что всё пройдет плану и без самодеятельности.

Пойдет с ней? Ха! Ульяна будет не Ульяна, если не сбежит!

- …вот в этом, - ведьма продемонстрировала ей тонкий металлический обруч, скрутила с пальца массивное золотое кольцо с темным камнем. – Стоит немного повернуть изумруд...

С внутренней стороны обруча через равные промежутки выскочили шипы. Бестужева вернула камень на место, и шипы спрятались.

- На конце каждого – сильный яд. Смерть будет быстрой, но мучительной. Пора расставить приоритеты, моя дорогая. Можешь и дальше лить воду нашим врагам – ничего не имею против, однако…

- Они нам не враги, - тихо перебила девушка, не заботясь о том, что сидит на полу, практически у ног колдуньи, - наш главный враг – это вы, госпожа… - она содрогнулась, произнося последнее слово. – Я вас ненавижу!

Ирина одобрительно цокнула языком.

- Как и Уютов, как и твоя обожаемая Агния, как и Матвей. Даже Рената, но она, в отличие от вас, недоумков, умеет скрывать свои чувства. Одна Галина, кажется, искренне любит меня и поддерживает в...

- Никто вас не любит и никогда не любил, - с отвращением сказала Ульяна, прижимая к себе голову мужа, - потому что любить не за что. Вы разрушаете всё, к чему прикасаетесь, и ради чего?.. Ради бессмертия!

- Придержи свой язык и не говори о том, чего не знаешь!

- Как же! – она бесстрашно взглянула в льдисто-голубые глаза, такие светлые, что при определенном освещении они казались белыми. – Я много чего узнала за этот год, госпожа. Благодаря вам, да. Вы всего лишь безмозглая злая старая деспотша!

Удар пришелся вскользь, легко сметя слабый Ульянин щит.

- Не смей её трогать, тварь! – Дэн кинулся на ведьму, но был остановлен простым движением руки.

Бестужева выставила ладонь вертикально, а затем сделала вид, что замахивается. Парень упал на колени, съежился, прикрывая голову руками. Он привык, что за этим нехитрым жестом следует адская боль.

- Знай свое место, мальчишка. А ты, Ульяна, подумай, не спеши, до рассвета еще много времени. Определись, наконец, с кем ты и почему. Колечко я передам Ренате. Доброй ночи!


***

- Люля?

- Да?

- Расскажи мне, - попросил он, - я ведь ничего не помню с тех пор, как вернулся сюда.

- Не надо, Дэн, - она положила голову ему на плечо, закрыла глаза. Давно ей не было так хорошо, так спокойно, - не надо тебе этого знать и помнить. Я всё улажу.

- Она не отпустит нас, разве ты не понимаешь?

Денис поправил одеяло, укрыл жену. Из приоткрытой балконной двери веяло прохладой, такой странной для начала августа. Сквозняк играл тюлевой занавеской. В комнате практически не было мебели, только кровать и резной комод по пояс высотой, но именно здесь Ульяна провела самые долгие и мучительные дни своей жизни. На стене был неровно пришпилен пейзаж акварелью. Она никогда не умела рисовать, но однажды захотелось. Это Вера у них художница, это её картины вечно висели на выставках. Ульяна, помнится, тоже записалась в художественный кружок, однако через пару месяцев бросила, вернувшись к учебникам. Желание – бензин сомнительного качества, при отсутствии успехов кончается быстро.

- Отпустит, - убежденно сказала она, не чувствуя этой убежденности, - обязательно отпустит. Ты же слышал, завтра.

- Я запутался, Уль. Все это мракобесие, и ты… Ты теперь тоже, да? Как она…

- Нет, - Ульяна приподнялась на локтях, чтобы видеть лицо Дэна, - я – это я, совершенно не изменилась. Ей не удалось изменить меня.

- А я изменился, - с горечью сказал он.

- Не слишком, всё такой же лохматый.

- Серьезно. Пока не знаю, в чем именно, но чувствую… Предки думают, что мы с тобой умерли? – сменил он тему.

- Я сказала им, что ты на стажировке в Германии. Вроде бы не стали проверять, так что расслабься, Юдинов.

- Юдинов Денис Аристархович, - медленно произнес Дэн, словно пробуя имя на вкус, - так странно…

- Еще бы не странно. Пока ты помнишь своё имя, ты знаешь, кто ты на самом деле.

Какое-то время они молча лежали в объятиях друг друга. Словно не было тягостных месяцев, словно не вмешивалась в их жизнь древняя ведьма. Ульяна старалась не думать о завтрашнем дне. До рассвета еще долго, целая жизнь. Жизнь длиною в несколько часов…

- Дэн?

- У?

- Ты думал, что любишь ее? Ну, тогда…

Он не сразу догадался, о ком говорит жена, а когда догадался, стало смешно. Улитка такая Улитка. Ревнует, глупая. Знает же, что ему мозги набекрень сдвинули, но всё равно ревнует.

- Хотел спасти – это точно, - сказал Денис, нашаривая слова. – Своеобразное такое чувство, как будто кто-то влез в твою башку и говорит, что делать, а ты слушаешь, делаешь. Как дебил. Стыдно, Улитка, до сих пор стыдно. Она хорошая девчонка. Не в моем вкусе, правда.

Ульяна довольно фыркнула. Каждому своё.

- Кстати, как она? – небрежно спросил Дэн. – Вы вроде видитесь.

- Нормально всё, жива-здорова. Замуж вышла…

- За этого своего, московского хахаля?

- Нет, - Уля хихикнула, - не за него.

- А за кого?

- Угадай!

- Я что, по-твоему, экстрасенс? – обиделся Денис. – Может, я его вообще не знаю.

- Да знаешь ты его прекрасно, просто представь себе са-амый нелепый вариант. Подсказка: это не Антоныч.

Дэн представил и не поверил.

- Да-да! – кивнула любящая супруга.

- Да ну на…фиг! Правда, что ли?!

- Правда-правда. Давай спать, поздно уже.

- Вот ведь хмырь! А я-то думал…

- Юдинов, кончай сотрясать воздух своими звуковыми колебаниями! Я спать хочу, - она несильно щелкнула его по лбу. – Мы всё обсудим завтра, договорились?

На самом деле Ульяне просто не хотелось говорить о Вере. Не сейчас, когда-нибудь потом… если выживет, конечно. Но теперь у нее есть стимул бороться. Настоящий, не призрачный. Вполне возможно, что ей повезет: Матвей согласился помочь с Ренатой, всё остальное – дело техники. Главное, что Дэн здесь.


Глава пятая

Кровные узы


- Не такое это простое дело – ходить в гости! Когда мы идем, главное, делать вид, что мы ничего не хотим.

«Винни-Пух идет в гости».


Пашке было скучно, Пашке было грустно. Он слонялся по пустой квартире, не зная, чем себя занять. Нашел в буфете коробку с конфетами, сунул в рот одну и тут же выплюнул: конфеты оказались с ликером.

- Профессор, – жалобно позвал Пашка, - ты где?

- Я здесь, - сонно отозвался Бубликов.

Кот ученый забрался в свою личную корзину и дремал там. Духота его разморила.

- Поиграй со мной, а?

Профессор не ответил. Мальчик заглянул в корзинку: спит, спрятав нос в лапах, только усы шевелятся. Для верности потыкал его в бок – кот махнул лапкой, но не проснулся.

Пашка вернулся в свою комнату. Книжки не читались, игрушки не игрались, и даже новый портфель, подаренный отцом, вдруг показался маленьким и тусклым. От нечего делать он достал учебники, прочел пару абзацев в «Окружающем мире» и бросил.

Зазвонил телефон в прихожей. Может, это папа? Павлик с радостным предвкушением кинулся к аппарату. Звонил не папа, а старый приятель Димка из соседнего подъезда.

- Выходи гулять, – Димка был, как всегда, лаконичен.

- Не могу, - вздохнул Пашка, - не пускают меня.

- Плохо. Ну, пока.

- Пока…

Но Димка уже бросил трубку.

- Я водяной, я водяной, никто не водится со мной, - протянул мальчик и, в тайной надежде разбудить Профессора, запел громче: - Эх, жизнь моя жестянка, да ну её в болото! Живу я как поганка, а мне лета-а-ать, а мне лета-а-ать, а мне лета-а-а-а-а-ать охота!!!

Кот, как ни странно, продолжил спать. Или делал вид, что спит.

- Все меня бросили, - пожаловался Пашка Капустину, устраивая того на стуле.

Огромный плюшевый заяц с бантом на шее таращился пластиковыми глазами. Может быть, сочувствовал, а может быть, и потешался. Нет, сочувствовал – Павлик был в этом уверен. С Капустиным не страшно, Капустин всегда сумеет позвать папу. Надо только пожать заячью лапу, и папа сразу придет.

Но Пашка еще ни разу не звал отца таким способом, даже если очень-очень хотелось. Помнил сказку про мальчика, который кричал: «Волки! Волки!» просто так, когда волков не было. Когда же волки пришли по-настоящему и мальчик позвал на помощь, никто к нему не пришел... Нет, папа Пашку, конечно, не бросит, но лучше не отвлекать его от работы. Сам вечером приедет, обещал ведь.

В дверь будто бы постучали. Показалось, наверное. Павлик причесывал маминой расческой лохматый заячий чуб, когда стук повторился. Странные люди, звонок работает, а они стучат зачем-то. Всё равно дома никого нет.


***

- …Слушайте, может, у них дома никого нет?

- Есть, - уверенно заявила Рената, - я его чую. Стучи дальше!

Матвей закатил глаза, но постучал. Тем вакуумом, где раньше была душа, он понимал весь идиотизм ситуации: они вчетвером (Матвей, Рената, Ульяна и Дэн) пришли за семилетним пацаном, не унаследовавшим ни капли родительских талантов. Одной Ульяны тут хватило бы выше крыши, женщина всё-таки.

- Еще бы наряд ОМОНа захватили, - фыркнул Денис на ухо жене. – На всю голову больная бабка. Чем он хоть провинился, мелкий этот?

Ульяна не спешила отвечать, следя за Ренатой. Та была готова выбить дверь, если мальчишка не откроет сию минуту. Матвей еще немного побарабанил для успокоения совести и демонстративно уселся на ступеньки.

- Я сделал всё, что мог, - хмыкнул он, подперев рукой красивую голову.

Рената коротко выдохнула через нос и достала декоративную фляжку с видом на кавказские хребты. Глотнула, успокоилась. Она была голодна и сомневалась, что не слетит с катушек. Проблемы с полицией им совершенно ни к чему, и так надо решить, куда девать два обескровленных трупа.

- Звони, Улька, - подтолкнул Дэн, имея в виду телефон. – Сделаем, что надо, и свободны.

«Знал бы ты, о чем говоришь», - подумала девушка, доставая из кармана раскладной мобильник. Галина до сих пор уверена, что выронила его на улице.

- Алло, сынок, - она кашлянула, понизила голос, - ты можешь мне дверь открыть, а то я ключи потеряла. Да, это я стучу. Нет, просто не хочется ломать дверь, чини всё потом… Хорошо, жду.

Защиту квартиры они вскрывали слоями, как новогодний подарок. В другом кармане Ульяны лежал амулет, который без шума и пыли нейтрализует все защитные заклинания, однако открыть им Пашка должен сам. Дальше необходимо начертить руну, чтобы впустить вампиров от лица хозяйки дома. План Ирины был тернист, но продуман до мелочей, как и все остальные её планы.

Щелкнул замок. Разве мог Пашка не впустить родную мать? И в «глазок» посмотреть не догадался: зачем, если мама только что звонила?..

- Мам?..

- Бу! – приветливо сказала Рената.

Захлопнуть дверь он не успел, в квартиру прошли Дэн и Ульяна. Спокойно так прошли, как на прогулке по парку. Пока Уля судорожно «вспоминала» нужную руну, Юдинов открыл дверь в спальню, куда шмыгнул Пашка.

- Так, пацан, слушай сюда, - шепотом велел Дэн, - никто тебя не тронет, только подыграй нам, о’кей?

Вместо ответа мальчик рванулся к двери. В детской Капустин, надо к нему. Где мама? Куда её дели эти дядьки и тетки?!

- Эй! – Денис перехватил его в полете. – Я серьезно. Улитка вон вообще твоего батьку знает, сама говорила. Всё нормально будет… а ну цыц! Когда они припрутся, сделай вид, что вырываешься, только не бей меня, ага?

Пашка шмыгнул носом и кивнул. От громкого рева отделял один шаг, но этому дядьке он почему-то поверил. Обычный дядька, не бледный, клыков, кажется, нет. И у него есть улитка, которая знает папу – сама говорила.

- Прошу прощения, любезные, но вы кто, собственно, будете? – шум в гостиной разбудил профессора, и теперь тот желал прояснить ситуацию.

- О, котяра! Всегда любил котиков, особенно с гарниром, - заржал Матвей. – А ты, Ренат?

- Заткнис-сь! Где мальчишка?

- Вероятно, в детской, - спокойно ответила Ульяна, - куда он денется?

Дальше, по договоренности Матвея и несостоявшейся ведьмы, следовало закрыть Ренату в комнате, получив минуту форы. За это время Денис успеет увести Пашку в безопасное место, а Ульяна с мужем – сбежать. Но ядовитый «подарочек» Ирины спутал все карты: Рената без сожаления отравит Дэна, и Пашка далеко не убежит. Как отнять кольцо Уля не знала, приходилось действовать по плану Зю - по вдохновению.

- Вот ты где, - просюсюкала вампирша, опираясь о дверной косяк. – Давай его сюда, парень.

Встретившись с подернутыми пленкой глазами Ренаты, Павлик замер в руках Дэна. Застыл и сам Денис. Не все мертвые вампиры похожи на людей, самые старые давно утратили те крохи человечности, что когда-то имели. Взгляд Ренаты полностью лишал воли. Юдинов послушно подошел, улыбаясь, как ненормальный. Сейчас он считал вампиршу самой красивой, самой умной, самой доброй на свете. За одну её улыбку Дэн был готов сигануть с крыши, утопиться в реке, застрелиться – лишь бы Рената порадовалась!

Из коридора долетали хриплые кошачьи вопли: оглушенный вампиршей Бубликов пытался не пустить Матвея, сражаясь не на жизнь, а на смерть.

- Забавный ты, котик, глупый только.

Вопли резко оборвались. Вскрикнула от ужаса Ульяна, и Юдинов будто проснулся.

- Ну же, - поторопила Рената, - я жду.

Схватив Пашку одной рукой, она сдернула с него бесполезный против древнего вампира серебряный кулон, сунула что-то Дэну и толкнула к двери. «Что-то» оказалось маленьким, размером с бусину, блестящим шариком.

- Брось это в прихожей. Не доверяю я Матвею…

- Дэн, не надо!

Шарик с треском лопнул. Спальню, а заодно и прохожую заволокло густым темным дымом. Кашляли все: и Уля, и Пашка, и Денис, и бессмертный Матвей. Одна Рената, без проблем ориентируясь в мареве, достала из ножен на бедре кинжал. Следует побыстрее кончать девчонку, ее хахаля и уходить. Ирина велела принудить Матвея, чтобы тот остался в квартире до поры до времени, якобы сам убил всех и скрылся, «случайно» попавшись на глаза. Труп Юдинова он захватит с собой, а девчонку оставит. Пускай детишки узнают, кто их таинственная сообщница, погибшая смертью храбрых, ха-ха. Молодец, Бестужева, с чувством юмора ведьма! Впрочем, на других Рената не работала.

Вампирша вытянула руку мальчишки, примериваясь для надреза. Кинжал проколол кожу на сгибе локтя, и по предплечью потекла теплая кровь. Хрустальный пузырек наполнился быстро. Аристократичные ноздри Ренаты затрепетали, когда она наклонилась и лизнула порез, останавливая кровь. Слюна мертвых, живые так не могут. Забавляясь, растравила ранку клыком и снова лизнула. Ишь, скулит, клыки-то ядовитые.

Наигравшись с мальчишкой, вампирша всё же остановила кровь.

- Ты ничего не…

Рената завопила дурным голосом: под лопатку вошел осиновый кол. Выпустив Пашку, она повернулась к Ульяне. Карие глаза девушки слезились от дыма, однако кол она держала твердо, готовая ударить снова. Сломать хребет или шеи будет достаточно? Слишком просто, слишком скучно. Выдвинувшиеся когти полоснули живот Ульяны. Теперь она будет молить о смерти.

Куда делся мальчишка? А, ладно, не до него теперь, пузырек с кровью преспокойно лежит в сумке.

Едкий дым тем временем рассеялся.

- Что за дрянь, Ренат? – поинтересовался Матвей, появляясь в проеме.

- Ты останешься здесь и будешь ждать, пока кто-нибудь не появится, потом исчезнешь, - она швырнула ему амулет с одноразовым телепортом, повернула изумруд в кольце. «И умерли они в один день».

- А нигде не слипнется?!

- Ты. Остаешься. Здесь, - медленно повторила древняя. – И ждешь…

- Недолго ждать придется.

Посреди комнаты возник Воропаев. Матвей замешкался и схлопотал кол в сердце.

- Всё свое ношу с собой, – усмехнулась Рената. – На службу тоже ходишь, как Ван Хельсинг?

Заклинание угодило в пустоту. Вампирша исчезла.


***

- Да что вы, право, Верочка Сергеевна! Подумаешь, шесть часов. Может, его на работе задержали? – уговаривала меня Люсьена, заваривая чай.

Никанорыч сидел на столе и ел гречку чайной ложечкой, под столом чавкал Арчи. Я мерила шагами кухню, то и дело подбегая к окну. В царившей на улице хмари ничего не разобрать, но я увижу! Конечно, Люська права, и его просто задержали на работе. Но почему не позвонил, не предупредил? Телефон выключен. Мало ли, что могло произойти! Вдруг ему стало плохо? Или под машину попал? Или…

- Выпей, хозяйка, сразу полегчает, - Никанорыч протянул мне стопку.

- Ты что, дурень, совсем офонарел?! Куда ей пить?! – кошкой зашипела Люсьена. – Башкой своей хоть раз бы подумал!..

Арчи вдруг перестал чавкать и прислушался. Неужели Тёма вернулся?

В зале что-то сильно грохнуло, точно упал шкаф. Мы впятером (я с Никанорычем, щенок и Люська с заварником) поспешили туда.

- Ба-ба-батюшки! – пролепетал домовой.

Артемий приложил палец к губам, опустил на диван спящего Пашку и растворился в воздухе. Куда это он? Комната вмиг пропиталась знакомым гнилостно-болотным запахом. Кровь нежити?! Мальчик на диване завозился, захныкал. Я села рядом и погладила его по голове. Мокрый весь, как из воды вылез, дрожит. Что произошло?

- Мама… мамочка, не уходи!

Я грешным делом подумала, что кто-то убил Галину. Сердце екнуло от страха, но я укутала Пашку пледом и помогла Арчибальду лечь бок о бок. Он теплый, он грелка. Щенок лизнул бледную руку мальчика, и даже в полумраке дождливого вечера я заметила темно-красные подтеки засохшей крови. Обыкновенной, человеческой. Он ранен?! Нет, к счастью, нет.

Пашка открыл глаза, заметил Арчи.

- Ой, собака… - он потрогал светлую шерсть, - привет…

Меня он, похоже, не узнавал.

- Ты пришла, мама? Я не хотел им открывать, думал, что это ты… они… папа... Где папа?!

- Он скоро вернется, Паш, - прохрипела я, - он очень скоро вернется.

Вряд ли Павлик услышал: мой голос напоминал шипение настраиваемого радио. Когда пытаешься поймать нужную волну, оно шипит. Так и я шипела.

- Не уходи, мама, – захныкал он.

- Я тут, милый, я рядом. Не плачь.

- Возьми меня на ручки…

Осторожно поддерживая под спину, пересадила его, укутанного, к себе на колени. Бедный, бедный мой малыш, что с тобой приключилось? Мягко покачивала Пашку, гладила по темным вихрам, шептала что-то утешающее. Поймала себя на том, что напеваю единственную колыбельную, которую помню. Ну, «напеваю» - сильно сказано.

Артемий вернулся после девяти, за это время я пережила девять жизней. В глазах мужа застыла холодная ярость и одновременно страх, а с таким выражением обычно убивают. Увидев спящего на моих коленях Пашку, он кивнул, поставил на пол дорожную сумку и пошел в душ. Свою сегодняшнюю одежду он потом сжег.

- …удавил бы собственными руками! «Где мой сын?» В Караганде, блин! Она, оказывается, ни сном, ни духом. Сказала, что это я всё подстроил, чтобы у нее Пашку забрать. А три трупа в квартире и один кот, значит, просто погулять вышли!

Воропаев рассказывал долго, шипящим злым шепотом. Павлик, Ульяна, Гайдарев... Вот как оно всё связано. Почему? Неужели Ирине настолько плевать на людей? Так… использовать ребенка! Получается, дальше очередь Галины, а потом и наша? Профессор… теперь его тоже нет?

Я опустила руку на плечо мужа. Он сидел, сгорбившись, придавленный свалившимся несчастьем, мышцы напряжены до предела. Что бы ни случилось, Артемий держал спину прямо, однако эта тяжесть оказалась ему не по силам.

- Мы что-нибудь придумаем, - избитая фраза, но она вернула его к реальности.

- Тебе придется еще посидеть дома. Пашку нельзя оставлять без присмотра, а я не могу…

- Даже не обсуждается. Раз надо – буду сидеть, - сказала я, разглядывая буро-зеленые пятна на руках мужа. Тот сразу обратил их в родимые. – Есть вещи поважнее карьеры. Пашка… Ты же сможешь стереть его воспоминания, правда? Или хотя бы размыть самые ужасные?

- Нет. Слишком маленький, не выдержит провалов. И сном не изгладить, ничем. Ему с этим жить придется, как-то перебороть… Господи!

Артемий вскочил с дивана, проверил, как там сын, и налил себе крепкого кофе. Боится спать? Я чувствовала, что не усну безо всякого кофеина: слишком много всего свалилось, эмоциональный перегруз. Что с нами теперь будет? Нет, нельзя думать об этом сейчас, иначе я сойду с ума. Подумаю об этом завтра, подумаю завтра. Я подумаю об этом завтра…


***

Утром встала пораньше, разбудила мужа, как и просил, в полшестого. Вместе обновили защитки на квартире, добавили порцию новых, проверили все дыры и щели, повесили сигнализацию на окна, чего никогда раньше не делали. Теперь квартира охранялась лучше, чем Форт Нокс. Артемий лично отправил в Антарктиду трех «жучков» и расплавил микроскопическую камеру. Найдя однажды подобное устройство, проводили чистку каждую неделю, но они мистическим образом возвращались.

- Может, не пойдешь никуда? – шепнула я одними губами. Язык ворочался с трудом, болела буквально каждая косточка. – В понедельник…

Бледный от недосыпа Артемий покачал головой.

- Если не сегодня, то не решусь никогда, - так же тихо сказал он. – Какой смысл тянуть до понедельника?

- Пожалуйста, подумай еще раз! Ты ведь всегда успеешь…

- Есть вещи поважнее карьеры, - ответил муж моими вчерашними словами. – Я не хочу потерять вас из-за этого. Оказывается, перестраховаться нельзя, можно только недостраховаться. Слава Богу, ты заговорила, - добавил он, – хоть одна хорошая новость.

Убедившись, что Пашка крепко спит, сели завтракать, едва живые от усталости. Мой юный резерв был пуст, «под ложечкой» неприятно тянуло. Тривиальная манная каша на воде показалась такой вкусной, что я умяла три глубокие тарелки и закусила бутербродом с сыром. Обычно сдержанный в еде Артемий не отставал, и вместе мы уничтожили больше провизии, чем съедали за день, а то и за два.

Арчибальд к завтраку не вышел, остался с ребенком. Всю ночь провел рядом, не отодвигаясь. Если Пашка начинал стонать или всхлипывать, Арчи будил меня; я брала мальчика на руки, успокаивала, качала на коленях. Через каждые полтора часа дежурство принимал Воропаев. Так и спали вчетвером, просыпаясь поочередно.

В итоге я за малым не упала лицом в тарелку. Получилась бы неплохая маска из манки, новый рецепт.

- Пойду, наверное.

- А? А! - я уже представила, как ныряю в эту кашу и плескаюсь в ней, словно в бассейне. – Я провожу…

- Не надо. Иди ложись, отдохни. Гаджет разбудит.

Не дождавшись осмысленной реакции, он оторвал меня от стула и отнес на диван. Сам ведь вот-вот свалится, а еще собирается куда-то.

- Давай уволимся, - пробормотала я, обнимая подушку. Вторую сунула под живот, - хоть выспимся по-человечески…

Проснулась часа через два, по ночному распорядку: организм настроился принимать дежурство. Набросив халат поверх пижамы, я заглянула в спальню. Арчи по-прежнему спал, молотя по постели толстым хвостом, а Пашка укрылся по самый нос и разглядывал картину на стене. Я постаралась войти бесшумно, но он всё равно услышал. Дернулся, подобрался, нечаянно толкнув собаку. Арчи за ночь привык и только взбрехнул.

- Привет, - поздоровалась я, - можно к тебе?

Мальчик дернул подбородком, вглядываясь в мое лицо. Узнает, не узнает?

- А ты кто? – подозрительно спросил он, отодвигаясь на всякий пожарный. Как гусеничка в покрывало завернулся, руки-ноги спрятал. Смотрит исподлобья.

- Меня Верой зовут, я еще к вам зимой приходила, не помнишь?

Пашка наморщил лоб, подумал и замотал головой.

- Не помню. А что ты тут делаешь?

Хороший вопрос. Самый честный ответ – «живу». Пока я решала, стоит ли отвечать честно, мальчик спросил:

- А папа где?

- Он на работе, Паш, но мы можем ему позвонить, если хочешь.

- Хочу!

Артемий был на совещании, но с сыном всё равно поговорил. Не знаю, о чем они беседовали: я ушла на кухню, разогревать остатки каши. Осталось, мягко говоря, маловато, пришлось спешно соображать завтрак на четверых. Домовые ведь тоже не воздухом питаются.

Мальчик вернул мне телефон и осмотрел кухню. Выглядел он значительно бодрее.

- Мы у тебя дома, да?

- Да, я здесь живу.

- А папа где живет? – допытывался Пашка. На кашу он даже не взглянул.

- Давай сначала позавтракаем, ладно? - жизнерадостно предложила я.

- И здрасти! - прогундосил Никанорыч, эффектно появляясь в кухне. Спутанная борода волочилась по полу. - Доброго всем утречка! Рассольчику не плеснешь, хозяюшка? Мой, кажись, весь вышел.

Пашка с удивлением смотрел на домового, перевел взгляд на меня. На Никанорыча, снова на меня. Постепенно, как на фотопленке, проступало понимание. И обида.

- Папа тоже здесь живет, - убито сказал мальчик, - а ты – та самая тетя, к которой папа ушел.

Он отодвинул тарелку и выскочил из-за стола. Хлопнула дверь в спальню.

- Чёт я не понял, какая тетя? – поскреб в затылке домовой.

- Никанорыч! Не мог попозже заявиться, а? Или хотя бы промолчать? – понятно, что уже поздно пить боржоми, но я не сдержалась. – Нет у меня рассола! Одеколон возьми, если невмоготу.

Пашка спрятался за шторой, обняв за шею Арчибальда. Щенок ласкался, лизал в лицо; мальчик отталкивал наглую морду. Морда напирала, похрюкивала, но если Арчи играл, то Павлик злился.

- Уйди, - вполголоса сказал он мне, - уйди. Ты плохая, ты папу забрала, из-за тебя мама плачет. Я к ней хочу. Когда папа вернется?

- Вечером, - я села на кровать и взяла плюшевого Печорина. Все игрушки в нашем доме почему-то носили не имена, а фамилии.

- Пусть он отвезет меня к маме, когда вернется.

- Хорошо, - кивнула я, - вот папа вернется, его и попросишь. Пойдем кашу есть.

- Не хочу.

- А чего бы тебе хотелось? Я могу приготовить что-нибудь другое.

- Ничего не хочу, - буркнул Пашка, отворачиваясь.

- Совсем-совсем ничего?

- Совсем-совсем ничего. Уйди, я сам буду!

Очень хотелось его приласкать, прижать к себе, пожалеть, но нельзя: вырвется, и прости-прощай. Ему сейчас тяжело - не каждый взрослый справится, а тут «тетя» со своими обжиманиями. Надо с ним поласковей, с юмором.

- А, знаешь, Арчи очень любит кашу, - начала я.

- Его Арчи зовут?

- Да, Арчи, Арчибальд Батькович.

- Ну и имя.

Я улыбнулась. Пашка не смотрел в мою сторону, трепля Батьковича по холке.

- Так вот, Арчи так любит кашу, что просто жить без нее не может. Ему пора завтракать, иначе потом у него заболит живот, и он не сможет с тобой играть.

Павлик выпустил собаку и подтолкнул ко мне.

- Пусть ест, если надо. Я один посижу.

- Просто я думала, что ты поможешь его накормить. Арчи очень вредный и совершенно меня не слушается, - пожаловалась я, - приходится кормить его с ложечки, а это долго. Мы с Арчи собирались в магазин, но теперь, наверное, опоздаем.

- Почему?

- Он боится бросать тебя тут, видишь?

Лабрадор действительно улегся у ног мальчика и опустил морду ему на колени. Вздохнул, прямо как человек. Ну, артист!

- Ладно, - решил мальчик, - я помогу его накормить, но потом ты уйдешь.

Кашу они съели на пару, сырники «на скорую руку» смели – саранче на зависть. Люсьена выхаживала Никанорыча, так что завтракали мы втроем. Пашка скармливал Арчи сырники, демонстративно игнорируя меня. Я же вдохновенно описывала «подвиги» четвероного друга: как он кошек гоняет, как тапочки приносит, как пугает соседку снизу. Подкрадется и ка-а-ак рявкнет – аж душа в пятки. Пашка хмыкал, фыркал, но делал вид, что ему совсем неинтересно. Упрямый, надо же! В кого бы это? Таким макаром я его и накормила.

Идти в магазин он поначалу не хотел. Разумеется, после вчерашнего ни за что бы не оставила ребенка одного, но собаку надо выгулять. Выманивая Павлика из комнаты, я практически отчаялась: Арчи скулит под дверью (живот прихватило – накаркала, тьфу ты ну ты!), мальчик – в спальне. Боится идти, но оставаться дома тоже боится. Хм…

- Значит, сюрприз для твоего папы отменяется, - вздохнула я и сделала пару шагов к двери. Сняла с крючка поводок, защелкнула на ошейнике карабин. Ждем-с.

- Какой сюрприз?

- Я хочу приготовить что-нибудь очень необычное, вот только не знаю, что именно. Не подскажешь? Ведь ты знаешь его гораздо лучше, чем я, - отвлечь, любой ценой отвлечь. Мы ничем не рискуем, верно, Арчи?

- Ну-у… папа всё любит, - протянул Пашка, - борщ там, пироги всякие. Вареники с картошкой и грибами. Картошку жареную еще, плов…

- Картошка – это неинтересно! Как насчет пиццы?

- Да! – обрадовался мальчик. – Пиццу он тоже любит.

- Тогда в путь, у нас мало времени. Пицца – дело долгое. Ты же мне поможешь?

Собрался Пашка в рекордные сроки и без подсказок. Заодно провели ревизию в принесенной намедни дорожной сумке. В духе моего благоверного: «всё самое необходимое». Вот это я понимаю, отец!

С собакой мы погуляли (развлекая нового друга, Арчибальд гонял дворовых кошек с особым рвением) и направили свои стопы к ближайшему супермаркету.

Пашка по праву мужчины катил тележку, я сверялась со списком. Семейная жизнь приучила бережно и скрупулезно относиться к финансам.

- Если что-нибудь захочется, бери, не стесняйся - разрешила я.

Честно говоря, ожидалось, что мне вмиг заполнят тележку и возьмут вторую, но Пашка остановился лишь у полки с шоколадками.

- А две можно? – робко спросил он.

- Можно, даже нужно. Бери. Кстати, ты мармелад любишь?

- Нет, - поморщился Пашка.

- Зря, мармелад – это вещь! Побалую себя, пожалуй.

Дальше мы свернули в овощной. Лук, морковь, картошка, зелень, перец болгарский – взяли. Грибы, конечно, лучше бы на рынке купить, у знакомых, но эти вроде ничего. Мука у меня заканчивается, возьму на всякий случай. Хлеб свежий, молоко, колбаса... Нетушки, колбасу оставим! И так каждый день её жуем. «Соль – это белая смерть, сахар – сладкая смерть, а колбаса – это вкусная смерть! Если и умирать, то вкусно», - любила повторять Элла, сметая с полок всевозможные сервелаты.

- Вер, а йогурт можно?

- Можно, только на дату смотри.

- Как это? – не понял мальчик.

- Ну, гляди, - я профессиональным движением взяла с полки йогурт, - дату в углу видишь? Число, месяц, год. Верхняя строчка – когда сделали, нижняя – какого числа испортится. Чем позже сделали, тем лучше…

- …а испорченный брать нельзя, - закончил Пашка.

- Правильно мыслишь. Испорченный или тот, который скоро испортится, через неделю там. Лучше потратить время, но найти хороший, чем схватить первый попавшийся и лежать потом с больным животом. Ладно, ты выбирай, а я пока шампунь возьму…

- Как это мило! - раздался удивительно знакомый (и до ужаса противный) голос. Век бы не слышала! – Я щас прямо разрыдаюсь от умиления!

- Добрый день, Вероника Антоновна, - и каким только ветром тебя сюда занесло?

- Ты, Соболева, никак на курсы записалась? Типа для молодых матерей, повышаешь квалификацию? – она помахивала корзинкой. – А пацанов там под расписку выдают, типа пока собственными не обзаведешься?

- Для безработной бездарности у вас удивительно цветущий вид, - ласково ответила я. – Пустые бутылки вымениваете али улицы подметаете? Нет, я, конечно, с уважением отношусь к рабочим профессиям, но…

- Чо, борзая такая? Да тебе, в твоей больнице гребанной, за всю жизнь таких денег не увидеть! – Ника покрутила перед моим носом безвкусным золотым кольцом. – Зацени, какую я рыбку отхватила, и завидуй молча. Кто ж тебя замуж-то возьмет?

- Лечу и падаю, бегу и спотыкаюсь, - я не стала демонстрировать свое кольцо. – К сожалению, я не имею привычки завидовать патологии. Пойдем, Паш, у нас еще дел много…

- Слушай, Соболева, чёт подозрительно знакомый пацан. Где я его раньше видела? Может, это твой внебрачный сынок? Или хахаля твоего…

Постыдилась бы при ребенке! Однако Пашка не сплоховал.

- Уважаемая Вероника Антоновна, ваше право на собственное мнение еще не обязывает нас выслушивать весь этот бред. Унижая достоинство незнакомого человека, вы роняете себя в глазах общества, тратите свое время, силы, нервы. Оно вам надо? Нервные клетки ведь не восстанавливаются, маразм не дремлет, а если промолчите, то вполне сойдете за культурного человека. Может быть. Всех благ вам. Пойдем, Вер, у нас дел много.

Челюсти Вероники и всех близ стоящих гостей супермаркета подметали пол. Впрочем, как и моя. Ну, Пашка! И спокойно так, без запинки! Обалдеть.

Мальчик, кажется, даже немного смутился.

- Пойдем, Вер, - повторил он, потянув меня за руку.

Махнув на прощание Ермаковой, мы пошли на кассу. Я боролась со смехом. Великая наука генетика, сегодня я еще раз убедилась в твоем величии.

- Вера, - шепнул Пашка уже на улице, - я что-то не так сказал?

- Нет, милый, всё так, но, по-моему, ты немного перестарался.

- Да? – огорчился мальчик. – А папа всегда так говорит, если на него в магазинах обзываются. Только он сначала имя-отчество спрашивает…


***

Наш сюрприз удался: вернувшись домой позже обычного, Артемий был приятно удивлен.

- Ну вы и массовики-затейники! Когда только успели? – весело спросил он, когда мы все вместе пили чай после ужина.

- Уметь надо. Кстати, вареники Пашка лепил, у него просто талант, - сказала я с набитым ртом. То, что после «Шоу талантов» пришлось отмывать кухню, а заодно и самого кулинара – ерунда. Давно собиралась генералить, а так хоть повод был.

- Правда, что ли?

- Честное пионерское, пап! – воскликнул Пашка. – У Никанорыча спроси.

Домовой храпел в буфете и посему не мог дать показания, но «честному пионерскому» Воропаев поверил безоговорочно.

Заметив, что муж клюет носом, я ненавязчиво препроводила всех в зал. Телевизора за ненадобностью в нашей квартире не было, и по вечерам Никанорыч с Люсьеной резались в «подкидного дурака», Артемий работал за компьютером, четвероногое бедствие терзало в кресле какую-нибудь игрушку, а я сидела рядом с вязанием. Всем хорошо, все довольны, и вроде как семья в сборе.

Сегодня Воропаев растянулся на диване, Павлик забрался к нему под бок, как котенок. Оба зевнули: намаялись за день, неизвестно кто больше. Домовые без особой охоты шлепали картами, один Арчи носился по квартире с обычным задором – энергии на шестерых.

- Я в душ, - не особо надеялась быть услышанной, но отчетность – наше всё.

Получив в ответ тройное «угу», одно «ага» и одиночный «гав», отыскала в спальне чистое полотенце и халат. Обмоюсь, и спать.

Теплая вода ласкала уставшее тело, я прислонилась спиной к прохладному кафелю. Теперь понятно, что значит выражение «спать стоя». Вслепую нашарив мочалку, я намылила её и наспех провела по плечам, животу, груди. Соски отозвались знакомой тянущей болью. Эта чувствительность беспокоила меня на протяжении последних дней: любое, даже мимолетное прикосновение сопровождалось неприятными ощущениями. Иногда ни с того ни с сего начинали болеть руки или живот. Симптомы приближающейся менструации, которая вряд ли начнется в положенный срок: организму еще предстоит восстанавливаться после… неудачной попытки продолжения рода. Гхм… подходящая формулировка, не так царапает внутренности. Да что же я, в самом-то деле?!

Тонкие колючие струйки ударялись о кафель, отскакивали в разные стороны, тяжелые капли срывались с влажных волос, текли по распаренной коже и разбивались о дно. Я грелась, думала о «белом медведе», но уже не в том тоскливом ключе, нет – с грустью, с сожалением. Сердце старательно зализывало раны, как бы говоря: иди вперед, не оборачивайся, не грызи себя и окружающих. Вспомни о тех, кто тебе доверился. Разве они заслужили такого отношения? Да, Вера, воспоминания причиняют боль, но пора взрослеть…

Когда я вернулась в комнату, Пашка спал крепким сном праведника, Никанорыч успел дважды «одурачить» Люсьену, и теперь та, недовольно бурча, волокла в ванную его засаленные носки. Постирает, куда денется? Карточный долг – это святое.

Подмигнув мне, домовой полез на шкаф. Веревочная лестница из цветных карандашей значительно упрощала процесс. Лестницу почти неделю плели мы с Люськой и презентовали на двадцатую годовщину домашнего самогоноварения. Никанорыч, помнится, прослезился.

Артемий не спал, ждал меня. То и дело моргал, прогоняя усталую резь в глазах, но ждал.

«В спальню пойдешь?»

«А есть варианты?» - я по привычке проверила его лоб. Горячеватый.

«Ложись с нами, как раз поместимся» - предложил муж.

Диван, действительно, широкий, добротный, и четверо бы влезли. Но выспимся ли?

«Считай, что уговорил. Как ты себя чувствуешь?»

«Я в полном порядке, Вер. Ты сама как? Как Пашка?»

Вздохнула.

«Пашка к маме просился. Считает, что это я забрала тебя у них. За штору прятался, но потом вышел. Я хотела его как-то отвлечь, в магазин вот сходили, с Арчи погуляли. Нику Ермакову видели... Ох, Тём, это было что-то!»

Я передала ему сегодняшнее воспоминание, как следует рассказать всё равно не сумею – не то получится. Воропаев, боясь разбудить сына, коротко чихнул в подушку.

«Молодец Пашка, выкрутился. Вот что значит моя школа!»

«От скромности не умрешь, - я легла ближе к стене, обняв мужа за талию. Получился трехслойный бутерброд: я, Павлик и Артемий между нами. – Так тебя можно поздравить?»

«Скорее, Наташу Полянскую. Сбылась её голубая мечта, а она об этом даже не знает».

Значит, Крамолова всё же согласилась, подписала. Не представляю, какими методами он её уговаривал, и представить боюсь.

«В общем, с понедельника я уже не полковник, не подполковник, а честный рядовой нашей дружной армии. Ну, может, сержант, - беспечно закончил Воропаев. – Относительно нормированный рабочий день, отвечать ни за кого не надо, но зарплата, считай, не изменилась. Рублей пятьсот разницы, если не меньше. Прием закончился – до свидания, никто меня не держит. Красота!»

Красота, ага. Кого ты обманываешь? Всё равно, что пересесть с «Ниссана» на дедову салатовую «копейку»: вроде бы и тот едет, и та катится, но всё равно не то. Тебе как раз-таки необходимо кем-то руководить, за кого-то отвечать, лететь по первому требованию – всё это твоя стихия. Будешь жалеть, я знаю.

«Спинку почесать?»

Вопрос риторический. Сунув руку ему под рубашку, слегка поскребла ногтями в направлении от поясницы к плечам и обратно. Нравится, аж мурашки побежали. Мне тоже нравится делать ему приятное... Так, судьбу не искушаем и лопатки не трогаем, уже спать пора.

Разочарованный вздох. Надежда умирает последней, любимый.

«Завтра, - пообещала я, целуя его сквозь футболку, - завтра обязательно, а сейчас спокойной ночи. Я люблю тебя».

«И я тебя. Спокойной ночи, родная».

Спокойной ночи не получилось: буквально через полчаса закричал во сне Павлик…


***

«Все коренные москвичи делятся на три большие кучки: те, кто любят ездить в метро; те, кто терпеть не могут ездить в метро, и те, кто ездит в метро по необходимости, ибо другого выхода нет. В свою очередь, эта третья кучка нередко скрещивается со второй, и те, кто ездит в метро по необходимости, терпеть его не могут» - размышлял Печорин, глядя на яркий плакат с румяной до диатеза девочкой. Девочка задумчиво улыбалась и призывала бороться с аллергией. Какой-то шутник накарябал в углу номер телефона и подписал: «Отдамся в хорошие руки! Готовить умею, к лотку приучена. Позвони!!! Уже твоя Зина Мэ». Когда и, главное, кому насолила вышеупомянутая мадемуазель, оставалось загадкой.

Печорин как уважающий себя москвич метро любил. Ползущие туда-сюда гусеницы поездов, спешащие по своим архиважным делам людские толпы, особый, немного резиновый запах и даже тривиальное «Осторожно, двери закрываются!» - всё это способствовало философским размышлениям и невероятным порой открытиям. Однако философское настроение накатывало на вампира очень редко, в основном, во время неспешных, не имеющих определенного маршрута блужданиях. Печорин, как птичка, порхал с ветки на ветку, катался от Красногвардейской до Медведкова или от Люблина до Бибирева. Но когда ты сам являешься неотъемлемой частью безумных людских толп, становится как-то не до мирового устройства: уцелеть бы. Что ж, бывало с ним и такое.

«Осторожно, двери закрываются! Следующая станция: “Охотный ряд”»

Вампир переместился в тот закуток у дверей, откуда удобно выходить и где особо не затопчут. Одиннадцатый час, а вагон – битком. На коленях у пенсионера-огородника в потрепанной шляпе со вкусом устроилась глазастая офисная дамочка, и ничего. Есть такое волшебное слово «Пятницавечер», оно сближает людей.

Евгений вышел на Лубянке. Помучил эскалатор, улыбнулся девушке в ларьке с безделушками и выбрался в город, держа путь в сторону ночного клуба «Вега». Не так давно клуб звался «Вегас», но однажды погасшая буква неоновой вывески превратилась в местную фишку. Гремучая смесь клуба, бара и ресторана, «Вега» по праву считался приютом нежити со всех концов столицы, поэтому Печорина здесь знали и пускали без удостоверения личности. Ко всему привычные охранники кивнули ему, как старому другу, и продолжили досматривать полупьяного вурдалака. Тот кусался, рычал, дергал себя за галстук и потрясал перед носами «братков» кредитной карточкой. Днем он слыл вполне уважаемым производителем детского питания.

В клубе было весело и людно, а еще очень шумно. Грохотала музыка, извивались на танцполе хорошенькие полуголые вампирши. Наметанный глаз Печорина различил в их пестрой стайке нимфу и демонессу. Первая напоминала поддатого лесного эльфа, а вторая удачнее остальных попадала в рваные ритмы музыки. Демоны не пьянеют даже от крови нариков и ядреного нектара.

Мужчин в клубе было мало, и подавляющее их большинство находились неподалеку от плясуний, лишь четверо или пятеро сидели за столиками в противоположном конце зала. Мигали огни: красные, синие, белые, зеленые, и мужики поочередно становились то красными, то синими, то зелеными.

- Здоров, Костян! – поприветствовал Печорин скучающего бармена. Длинный, тощий, с острыми локтями, тот напоминал циркуль или, на худой конец, складную линейку, и был лыс, как колено.

- Оба-на, какие люди! – оживился Костян. – Здоров, братуха! Как жизнь молодая?

- Всё молодею, как видишь, - он ловко забрался на барный стул. – Сообрази-ка мне двойной «Лонг-Айленд», тогда и поговорим.

- Ай момент! – Костян нырнул за стойку, зазвенел бутылками, смешивая водку, джин и текилу и с видом безумного химика подливая в стакан «Кока-колы». – Сто лет тебя не видел, Йеня. Куда пропал?

- Брешешь ведь, как сивый мерин, - Печорин пытался перекричать музыку. – С месяц назад заскакивал, не помнишь?

- Ну, месяц! Стану я башку такой фигней забивать! Держи свой «Айленд», за счет заведения, - бармен подумал-подумал и смешал себе «Мохито». – Я ж тебя совсем мелким помню, Йеня!!!

От внимания вампира не ускользнула добавленная в стакан «накачанная» кровь.

- Смотри, Костян, сопьешься ведь, - предупредил он, отпивая коктейль. – Опасная это вещь.

Бармен визгливо хихикнул.

- Значицца, туда мне и дорога. А ты, никак, оттянуться пришел? Девчонки сегодня – высший класс, успевай наливать. Красотка обещала явиться…

- Кто?

- Красотка!

- Какая нафиг Уродка?!

- КРА-СОТ-КА!!!

- Ааа, - протянул Евгений. Формально все мертвые вампирши красивы. Есть какая-то особенная?

- Она обычно ближе к двенадцати подваливает, с папиками. Гуляют, мля. Даже мэнов приводит, прикинь?! Ничего не боится. Отчаянная сучка!

И вправду отчаянная: люди здесь редкие гости. Нет, заходят, конечно, но очень быстро уходят. Иногда сами, иногда… с чьей-либо помощью.

Печориным впервые попал в «Вегу» чуть больше двадцати пяти лет назад, вместе с дядей Борисом. Клуб (в то время бар «Манхеттен») принадлежал давнему другу дядюшки, а после был выкуплен каким-то левым дельцом. Уже тогда здесь трудился циркулеобразный Костян и уже тогда баловался кровью нариков. «Значицца, туда мне и дорога, - заявил он, смешивая Рейгану “Призрака”. – К культуре мальца приобщаете, Борис Теодорыч? Гы-гы-гы!»

Что ответил Рейган, Евгений не помнил: в тот вечер он впервые серьезно напился, а наутро Алёна откачивала племянника свежей кровью.

- А вон и наша Красотка! – вернул к действительности голос Костяна. – Страшные нынче папики, гы-гы-гы!

Печорин обернулся, но увидел лишь брюнетистый женский затылок за самым дальним столиком. Занятный контингент: живой, мертвый и человек. Сама Красотка – явно мертвая малолетка, меньше года со дня обращения. Интересно-интересно! Ему ли не знать, что гораздо сильнее привлекают зрелые, так сказать, состоявшиеся вампирши. Эта же малолетка не страдала недостатком внимания.

- И давно она здесь… промышляет? – осторожно поинтересовался Евгений.

- Да не, ну мож, с полгода. Богатых лохов на бабосы разводит – местные девки завидуют. Откуда, грят, только взялась, прыткая такая. Мужики ей чуть не пятки целуют.

«Ночная бабочка», значит. Вампир взглянул через плечо на черный затылок, поднятые шпильками волосы, обнаженную откровенным вырезом белую спину. Он не мог понять, кем была Красотка до обращения: человеком или живым вампиром. Ладная фигурка и разворот плеч указывали, скорее, на второй вариант, но было в ней и что-то человеческое.

- Расслабься, братуха, - хлопнул его по плечу Костян, - такие звезды, как она, тебе не светят. Крале плевать на внешность, а барбосиков у тебя нету. Я к ней как-то подкатил ради прикола, типа клюнет, не клюнет? Так она меня послала культурно, я даже запомнил: «ничем не могу быть полезна в удовлетворении вашего сексуального зуда. Обратитесь к специалисту, ибо столь неуемные фантазии в вашем возрасте могут быть причиной позднего гормонального старения». Я ей типа: «Не понял». А она мне: «Чтобы разговаривать с вами на одном уровне, мне надо лечь». Я типа такой: «Чо, цыпа, опухла совсем?!». А Красотка: «Объясняю приземленно: остынь, дядя, второй комплект зубов не вырастет!» и про протезы чо-то... Эй, ты куда?!

Уже на середине фразы о гормональном старении девушка встала и направилась к танцполу, Печорин – следом за ней, наплевав на ревнивых «папиков». На серебристой ткани платья танцевали цветные отблески. Вампирша плавно двигалась в такт музыке, покачивая бедрами.

- Ну, привет, Красотка.

Несмотря на царивший в зале шум, она обернулась. Так и есть, не изменилась нисколько. Всё те же пухлые губы, те же огромные синие глазищи, та же родинка над верхней губой. Всё та же Инесса.

- Гуляй, дядя, - фыркнула она, - я милостыню не подаю.

В её глазах не мелькнуло ни тени узнавания. Стерла воспоминания, значит. Глупая.

- Зачем же так грубо, детка? Я просто зашел поздороваться. Не знал, что у тебя тут… бизнес. Растешь, Мышонок, - прошептал он ей на ухо.

Вампирша моргнула. Что-то знакомое, но давно забытое шевельнулось в памяти. Мышонок – что за бред?! Еще никто и никогда не называл её так! Никто…

Стереть воспоминания невозможно, их не уничтожит даже самая сильная магия. Лишь скроет в закоулках памяти, припорошит забвением.

- Ты?!

- Я – это я, Несс. Конкретизируй.

- Как. Ты. Здесь. Оказался?!

- Шел-шел и пришел, - ухмыльнулся вампир. – Потанцуем?

Ошарашенная Красотка кивнула и позволила обнять себя за талию. Другие танцующие надежно скрывали их от глаз «папиков», и буквально через пару минут Печорин утянул Инессу с танцпола.

- Куда мы?

- Разве это важно?

- Важно. Я пришла не одна, ты заметил? – она хотела уцепиться за дверную ручку, но Евгений не дал ей этой возможности.

- Заметил, но, согласись, уходишь ты тоже не одна, так что всё справедливо.

Инесса смирилась и позволила ему себя вести. За локоть, как маленькую. Хотела б вырваться – давно бы сделала это, но ей было любопытно.

Поплутав по коридорам, вампир толкнул первую попавшуюся дверь и втянул Красотку в комнату отдыха. Инесса знала это помещение: оно всегда, за редким исключением, пустовало. Тусклый свет лампы падал на бильярдный стол, красный шар застыл в сантиметре от лузы. Кто-то сдвинул в угол кожаные кресла и оставил на кофейном столике начатую бутылку ликера.

- Ну и?.. – вампирша прошествовала к бильярдному столу и взяла кий.

- «Ну и» - это всё, что ты можешь мне сказать?

- Нет, не всё, - она наклонилась, примерилась и одним точным движением отправила шар в дальнюю лузу. – Чего ты хочешь от меня?

- Поговорить.

- Думаю, нам с тобой не о чем разговаривать.

- Петух тоже думал, что купается, пока вода не вскипела, - буркнул Печорин, наливая себе ликера.

- Предлагаешь поболтать о птичках? – очередной шар оказался в лузе.

Инесса качнула бедрами и обошла стол. Она знала, что платье красиво облегает фигуру, и беззастенчиво пользовалась этим. Шаг, еще шаг. Слегка развернуть корпус, наклониться, чуть ниже, вынуть шпильки, откинуть волосы назад – проверенная временем наука, бессмертная, как сама Инесса.

- Смотрю, ты научилась флиртовать.

- Жизнь научила, - вампирша пожала округлыми плечами. – Или, если быть точной, смерть. Это просто, на самом деле, вся соль в практике. Когда флиртуешь изо дня в день, рано или поздно начинаешь делать это на автомате.

- Раньше в этом не было нужды, - бесстрастно заметил Печорин.

- Я изменилась, как видишь. Другая жизнь, другие ценности, и мне это нравится. Словно заново родилась. Хотя тебя, наверное, это мало интересует, - добавила она.

- Почему же, наоборот: мне очень интересно, - он поставил бокал и подошел к столу. Удар вышел не таким ловким, как у Инессы, и шар улетел в сторону. – Расскажи, как ты жила всё это время.

- Долго рассказывать, - отмахнулась она.

- А я никуда не тороплюсь.

- Рада за тебя, - прохладно ответила вампирша, расправляясь с последним шаром, - вот только я тороплюсь. Может, в другой раз? «Никогда» меня полностью устраивает.

- Почему ты отключила эмоции, Несс?

- Потому что это удобно, - она оперлась на кий, спокойная, отстраненная, как богиня. И такая же прекрасная. Человеческие черточки исчезли: чуть вздернутый носик стал правильным римским, скулы – высокими, зубы – идеально белыми. Улыбалась она скованно, не демонстрируя, как прежде, весь арсенал клыков. Механическая улыбка, суррогатные эмоции. – Я была глупа, когда боялась стать бесчувственной. Боялась помнить, но гораздо сильнее боялась забыть. Знаешь, что чувство… абсолютной беспомощности… невозможно передать словами. Я не хотела уходить, не хотела терять то, что имела.

- Не хотела, но ушла, - пробормотал Печорин. – Я искал тебя, Несс…

- Знаю. Напрасно тратил время: разбитую чашку не склеишь. В этом плюс бесчувственности – ты трезво реагируешь на вещи. Гормоны – гадость, что ни говори, – больше не правят балом. Решения принимаешь головой, а не…

- Это же хрень чистой воды, Несси, разве ты не понимаешь?! Галиматья! Ересь, если твоей утонченной бессмертной башке так понятнее!

- Спокойно, спокойно, - она впрыснула в голос ласки. – Видишь, ты весь на эмоциях, буквально током бьешься. Разве это нормально?

- Это – нормально, Несс! Эмоции – это как раз-таки нормально, дурная ты девчонка! Включи их, как вампира прошу, побудь собой. Пожалуйста…

Инесса не изменилась в лице, только дрогнули уголки идеальных губ. Глаза – зеркало души, - отражали бескрайние просторы Вселенной. Там, где есть место бесконечности, на самом деле нет ничего.

- И всё-таки, зачем ты подошел? Я практически не помню нашего совместного прошлого. Так, отдельные моменты.

- Врешь, - прошипел он.

- Предположим. И всё-таки, зачем? Скучал? Хотел воскресить приятные воспоминания? Из любопытства? ЗАЧЕМ?

- Я не знаю. Наверное, постарались эти самые гормоны, - вампир опирался на бильярдный стол, кончик кия постукивал по полу. – Сказать хотел, на самом деле, многое. Спросить. Ты и вправду продаешь себя?

Она изобразила растерянность. Очень качественно, на секунду он даже поверил.

- В каком-то смысле, да. Я не сплю со всеми подряд, если тебя интересует это. На свете существует такая замечательная вещь как внушение. Удобно, когда ты не поклонница некрофилии. Можешь считать меня аферисткой, но моим последним мужчиной был именно ты. Еще один неоспоримый плюс обращения – исчезает потребность в этом самом.

Печорин молча смотрел на Инессу, когда-то живую, взбалмошную девчонку с неумным аппетитом и неиссякаемой энергией. Не слишком умную, не шибко образованную, но живую. Она просыпалась в шесть утра и прыгала на кровати, набрасывала на голое тело халат и заваривала кофе, непременно со сливками. Обуздывала свой дикий темперамент с помощью макраме (на пару недель её хватило; в ящике стола Печорина до сих пор лежат кривые цветастые «фенечки»). Она звала его Женечкой и ходила хвостом, заглядывая в рот. «Лох-Несское чудовище», «Глупый Маленький Мышонок»…

- Ты любила меня, Несс? Хоть немного? – ему вдруг стало важно это знать. Любовь, ну надо же! Сейчас она ответит, и он уйдет, вновь станет циником и разгильдяем, которому нафиг сдались эти страсти-мордасти…

- Не знаю, - честно ответила вампирша, - может быть. Ты был центром моей реальности. Отцом, старшим братом, другом, любовником – ты виртуозно сочетал в себе все эти роли. Не знаю.

Печорину хотелось завыть. Натурально так, по-волчьи, с «ау-у-у-у!». Да не всё ли равно?! Плевал он на всё! Умерла Инесса, ясно вам?! Он разговаривает с живым трупом. Нет ее, это всего лишь извращенная Черная магия! Она умерла в январе, спасая его шкуру. Конец истории, похоронный марш за кадром. Цветочки на могилку, скупая мужская слеза.

- Опять врешь, Красотка. С самого начала – ни единого слова правды. Я ведь знаю тебя, Несс, и знаю, как все мы устроены, что живые, что мертвые. Некрофилия, говоришь? Не чувствуешь ничего? Моему отцу минуло двести восемьдесят два, когда он встретил мою мать. Она, как ты понимаешь, была живой. Не думаю, что они когда-либо пользовались услугами аиста или искали в капусте. В противном случае, выбрали бы по-человечески.

Инесса хихикнула, прохладно и вежливо. Идеальный, как скрипка в руках Паганини, звук.

- Когда мне исполнилось семь, отец обратил мать. Не поверишь, она сама его попросила. Я нашел её дневник в сейфе Рейганов, тетрадь лежала там вместе с отцовскими бумагами. Узнать, что твоя мама одержима навязчивой идеей, неприятно, - он грустно хмыкнул. – Она мечтала обратиться с того самого момента, как познакомилась с отцом. «Впервые в жизни мне повезло: я встретила того единственного, которого ждала двадцать семь лет. Он говорит, что любит меня, но я не верю. Как можно любить меня? Он молод и прекрасен, он вечно останется таким, а я состарюсь. Каково мне будет, шестидесятилетней старухе, находиться рядом с вечно молодым Бенедиктом? Но он не хочет обратить меня», - по памяти процитировал Печорин. – Мама рассудила так: всё равно вампир, тогда уж лучше быть мертвой, чем живой. Она боялась убивать, представляешь? А обрести вечность в руках любимого – гораздо романтичнее, чем выпить досуха какого-нибудь идиота. Не знаю, как, но она его уговорила…

- А потом они сорвались, - закончила Инесса. – Очень быстро, буквально через несколько месяцев. Их убили «ищейки» во время резни на улице Айвазовского. Ты был там и видел всё своими глазами.

- Откуда ты?..

- Татьяна. Поведала, прежде чем перерезать мне горло, - беспечно отозвалась вампирша. – Она вообще много чего говорила, а насчет твоего рассказа… Я поняла, что ты имел в виду, но куда эта «любовь» привела твоих родителей? Зачем я тебе, Женя? У тебя есть Рейчел, дети, друзья, работа. Жизнь. Ради чего ты сейчас распинаешься?

- Я не могу отпустить тебя, Несс. Не могу!

- Прекрасно можешь, ты уже отпустил. Я рада тебя видеть, честно, но давай каждый из нас пойдет своей дорогой…

- ДА ПЕРЕСТАНЬ ЖЕ ТЫ, НАКОНЕЦ!

- Что «перестань»? – нахмурилась она.

- Перестань быть такой умной! Такой правильной!

- Печорин, ты неисправимый, самодовольный, грубый, развязный эгоист. Хам. Редкостная свинья. Ты думаешь только о себе. Да, я поумнела, но в твоей подкорке до сих пор сидит мысль о маленькой дурочке, влюбленной в тебя по уши. Да, я противоречу самой себе: я любила тебя, а первая любовь не забывается даже после обращения. Какой смысл вспоминать об этом? Поезд ушел, - Инесса вдруг сняла маску бессмертной дивы и согнулась под грузом эмоций. Но все остальные вспышки заслонила жалость – к себе, к нему. К нему больше. Он сам не знает, чего хочет. Целостные мужики нынче редкость, будь они хоть сотню раз вампирами.

- Извини. Я редкостное мудло, признаю. Зря пришел, только обломал тебе весь кайф.

- Спасибо за одолжение, - она вернула на место кий, подняла с пола рассыпавшиеся шпильки. Вампиры никогда не поворачиваются друг к другу спиной, однако Несс повернулась. – Раз ты признал свои достоинства, может, подсобишь?

Он помог ей собрать волосы. Получилось не так красиво, как раньше, но пьяным папикам наверняка понравится. Прическа Несси интересует их в последнюю очередь.

- Спасибо, - поблагодарила она.

- Ну, тогда бывай, Красотка. Удачной охоты.

- Правильно, делай вид, что тебе плевать. В твоем стиле. Знаешь, о чем я подумала, когда ты рассказал мне историю своей матери?

- О чем же? – насторожился он, чувствуя какую-то странную опустошенность.

- В моем воображении ты просил обратить тебя, - полушепотом ответила Инесса.

А Евгений, признаться, даже не подумал о таком варианте. Конечно, можно было бы сорвать с себя рубашку и, потрясая ее, как знаменем, орать на весь клуб: «Тогда обрати меня!». Несс бы ответила что-то вроде: «Остановись! Ты не знаешь, о чем просишь!». А он: «Я тебе не Белла Свон, знаю, на что подписываюсь!». Низко и пошло. Какое обращение? Печорин пока не настолько сошел с ума!

«Вот что она имела в виду, - подумал вампир. – Если бы Несс была нужна мне, по-настоящему нужна, я бы выбрал этот пошлый, но самый закономерный вариант. Ох, Несси…»

- Прости, - повторил он, впервые извиняясь перед кем-то. Не с показным смирением, не ради выгоды, а искренне, - я был неправ. Обещаю не искать встреч с тобой.

- Верю, - Инесса кивнула Печорину, вновь надевая свою маску. Эмоции схлынули, разум прояснился, ей стало гораздо легче. – Удачи, Женечка. Супруге привет.

И Красотка ушла, даже не обернувшись. Она честно отрабатывала свою смену.

Глядя на обитую дешевой кожей дверь, Евгений опустился в кресло и опрокинул в себя стакан горько-приторного ликера. В его воображении прощальная встреча с первой любовью заканчивалась страстным поцелуем.


Глава шестая

Гений экспромта


Ничто не пробуждает любовь к жизни так, как чужие похороны.

NN .


«Господня земля и исполнение ея, вселенныя и вси живущий на ней…»

Монотонный голос священника пробивался через заслон, которым я отгородилась от внешнего мира. Мы с мужем стояли в стороне от остальных, горевавших на похоронах Ульяны Юдиновой, но каждое слово прочно отпечатывалось в памяти. В голове по-прежнему звучит Трисвятое. Скоро это закончится, и мы вернемся домой…

День был погожий, солнечный. Прежде я никогда не бывала на похоронах – к счастью, не довелось, – и по наивности думала, что в последний путь провожают исключительно в пасмурные дни. Но нет, солнце палило нещадно, и где-то там, за оградой городского кладбища, жили люди. Радовались, грустили, ссорились и мирились – жили…

Стук бросаемой горстями земли – глухой, ужасный звук. Все присутствующие кидали в могилу свою горсть, бросили и мы. Я зябко повела плечами: вдруг стало холодно, будто пронесся мимо порыв ветра. Солнце скрылось за облаками.

- Наверное, дождь пойдет, - шепнула соседке одна из присутствующих женщин. Я не знала её имени. – Успеть бы на автобус.

Так вот оно какое, горе: все в черном, словно стая воронья, и все старательно изображают скорбь. Половина людей даже не знакомы друг с другом. Какая-то одышливая старуха ревет в голос, и каждый считает гражданским долгом её утешить. Прямая, как палка, Кира Денисовна смотрит перед собой, а ведь именно ей следует рыдать и убиваться. Тетя Кира плачет беззвучно, рваным движением поднося к глазам платок. Совершенно седая, в закрытом черном платье, с потемневшим от горя лицом, она выглядит бледной тенью самой себя. Никто из нас не потерял так много, как она.

Крест над могильным холмиком – символ Спасения. Венки, цветы. Все желают покойной Царствия Небесного, кто-то громко, кто-то шепчет, кто-то торопливо бормочет, стремясь убежать домой как можно скорее.

- Царствие Небесное, - одними губами шепчу я. Запоздалые слезы сдавливают горло.

Муж обнимает меня за плечи. Не к месту мы тут, совсем не к месту. Кира Денисовна, неизвестно каким образом узнавшая мой номер, попросила прийти – пришли. На поминки не останемся, надо подойти к ней, выразить соболезнования…

«Иди, - Артемий ободряюще сжал мое плечо, - я подожду у машины».

Бывшая учительница вздрогнула, когда я приблизилась к ней. Обернулась.

- Здравствуй, Вера, - поздоровалась тетя Кира. Её большой нос, всегда напоминавший мне утиный клюв, теперь казался еще больше на фоне высохшего лица. – Ничего не говори, ладно? И так знаю, что соболезнуешь, просто душа болит от этих слов. Не могу их слышать, не хочу. Спасибо, что пришла, Ульяна бы этого хотела. Вы с ней не особо ладили, но… - она прижала к глазам платок, – ты её прости, и меня прости, взяла грех на душу, знала ведь. Просто у меня кроме Ули никого… не было…

- Господи, Кира Денисовна, ну зачем вы? – мне было жутко стыдно за ту давнюю обиду. – Не надо сейчас об этом вспоминать! Я давно простила.

Она икнула, сглатывая слезы, и беспомощно повернулась к могиле. Закрестилась.

- Я… я пойду, вы извините…

- Иди, - гораздо спокойнее сказала Кира, - спасибо… еще раз.

- Мои соболезнования, Кира Денисовна.

К нам подошла женщина, светловолосая, с чопорным пучком на затылке и плоским, как блин, некрасивым лицом. Макияж не прятал недостатков, а, наоборот, выпячивал их; совсем нелепо выглядела черная подводка, делавшая и без того маленькие глаза еще меньше и уже. Подол наглухо застегнутого траурного платья был едва заметно испачкан землей, а ворот – сколот вычурной брошью из оникса.

Кира молчала. Незнакомка опустила на могилу две белые гвоздики, убрала в сторону мелкий камушек. Я хотела незаметно удалиться, но что-то словно приковало к месту.

- Очень жаль, когда уходят из жизни такими молодыми, - низкий, хрипловатый голос незнакомки разнесся по кладбищу, хотя говорила она негромко. – Ульяна была хорошим человеком, добрым, отзывчивым… упорным. Всегда стояла на своем. Жаль ее.

- Благодарю вас, - сухо ответила моя биологичка.

- Ужасная смерть, ужасная, - покачала белокурой головой женщина. – Увы, никто из нас не вечен, лучшие гибнут в расцвете лет. Memento mori. Так легко потерять тех, кто тебе дорог…

Наверное, виной всему подавленное настроение и окружающий пейзаж, но на миг показалось, что обращается она вовсе не к Кире – ко мне. Memento mori – «помни о смерти». Помни… Ветер гудел в лапах кладбищенских елей, шевелил подол платья незнакомки. Она открыто взглянула на меня, чуть склонила голову и пошла прочь. Где-то совсем рядом вскрикнула птица.

Я быстро шагала к выходу, борясь с искушением перейти на бег. С серых гранитных плит глядели люди, молодые и пожилые, удивительно спокойные, умиротворенные. Где-то здесь должны быть могилы моего прадеда и прабабки, но я не заглянула к ним. Перед глазами стояли похоронные венки, могильные плиты, оградки, в ушах звенел голос священника. Нет, я не была суеверной, да и к смерти относилась как к чему-то неизбежному, но, видимо, давали о себе знать измочаленные нервы. Предзнаменования – даже смешно! Посочувствовала Кире Денисовне какая-то знакомая, а у меня сердце в пятках. Всюду мерещится опасность, в каждом встречном вижу вампира, а в каждой встречной – ведьму Бестужеву.

До кладбищенских ворот оставались считанные метры, когда я вдруг поняла, что ноги несут меня в другую сторону. Что за ерунда? Я развернулась на сто восемьдесят градусов, но ворота повернулись вслед за мной. Галлюники от жары начались? Старый проверенный способ – протереть глаза комбинацией из пальцев «фиг тебе» – перенес выход несколько восточнее. Телефон, как назло, остался в сумочке, а сумочка – на заднем сиденье машины. Так, спокойствие, только спокойствие. Клин клином вышибает: я встала спиной к воротам-путешественникам и сделала несколько шагов вперед. Обернулась – выход ехидно поскрипывал ржавыми прутьями, оставаясь на том же месте, но стоило мне развернуться и побежать, как он снова куда-то поплыл. От хождения по сухой земле туфли покрылись пылью, каблуки попадали в мелкие ямы и цеплялись за всё подряд, но я упорно двигалась к своей цели.

Снежинка, будто дождавшись момента для атаки, впилась в шею. Я ойкнула и стиснула зубы. Откинув на плечо волосы, расстегнула прохладную цепочку. Разумеется, следов ожога на шее не наблюдалось. Усыпанная прозрачными камушками подвеска продолжала мерцать.

- Вам помочь?

Услышать подобное предложение на пустынном кладбище страшновато, знаете ли. Цепочка выскользнула из пальцев, но я поймала её в воздухе.

В трех метрах от меня стояла та самая незнакомка с брошью, но теперь вместо горечи утраты в её жирно подведенных глазах читался интерес.

- Нет, благодарю вас, - я отступила назад, искренне желая, чтобы ворота, наконец, взялись за ум (знать бы еще, в какой их части этот ум содержится) и вернулись, куда следует.

- Когда не знаешь, где искать выход, логичнее всего вернуться туда, откуда пришел, - она провела ладонью по высокому серому памятнику, как хозяева гладят любимую кошку.

Ворота растаяли, оставив взамен сплошную ограду. Снежинка зажглась знакомым алым светом опасности. Ментальный зов пронесся над кладбищем и вернулся обратно, сбив меня с ног.

- Экономьте децибелы, Вера Сергеевна, они вам еще пригодятся, - посоветовала незнакомка.

Я отряхнула запачканные ладони (на левой осталась грязная царапина) и взглянула на Ирину Порфирьевну Бестужеву. Так вот она какая, северная олених… ммм… самка оленя. Приглядевшись, сумела различить отблески ауры. Кошмарное сочетание «круга ведьм» - жирного лилового обода, и полураздавленной человеческой сущности. Если верить «Ментальной магии», именно так выглядит аура Переселенца – колдуна или колдуньи, на время присвоившего чужое тело.

- Вы меня узнали? Прекрасно. Очень неудобная оболочка, - пожаловалась ведьма, - её хозяйка пребывает в неведении относительно таких понятий как прогулки на свежем воздухе и гигиена полости рта, а отсюда – остеохондроз и запущенный кариес.

- Как понимаю, вы задержали меня не ради бесед о болячках и хорошей погоде, - я старалась подражать невозмутимости мужа. – Что вам угодно?

- Вы не удивлены? Прекрасно вдвойне, ибо крики и обмороки меня жутко нервируют, - Бестужева обошла памятник, будто хотела запечатлеть в памяти все его грани. – Буду краткой: отдайте мне Niveus.

- Снежинку? Пожалуйста! Нужна она мне, как ежику пенсия, - я размахнулась, приглашая Ирину ловить. – Нет, я бы, правда, с удовольствием отдала ее вам, но, видите ли...

- Ну, разумеется, ты не можешь не знать, что Niveus нельзя продать, купить, украсть, подарить или передать по наследству. Её сила принадлежит одному человеку, и если владелец не загадал своего желания, она уходит вместе с ним в небытие, - криво усмехнулась ведьма. – Однако ты не знаешь, что Niveus способна избрать нового хозяина в Великий Лунень, если предыдущий хозяин вздумает от нее отречься.

- Великий… кто?

- Великий Лунень, или Лунная неделя – праздник славянских язычников, посвященный чрезвычайно редкому изменению лунных фаз, - донесся откуда-то слева лекторский голос. У разлапистой голубой ели, скрестив руки на груди, стоял Воропаев. – Луна начинает убывать, доходит до своей середины, а потом снова прибавляет, минуя стадию серпа. Разумеется, так это видят люди. Обряды и торжества, посвященные такому необычному проявлению воли Числобог (богиня луны в славянской мифологии – прим. автора), описывать, или доверитесь воображению?

«Ты, как всегда, вовремя», - благодарно подумала я.

«Поосторожней с мыслями. Не удивлюсь, если она сейчас в них роется».

Сардоническая усмешка Ирины подтвердила догадку.

- Кладбище – не лучшее место для рандеву, - заметил Артемий, обращаясь непосредственно к ней. – Следовало ожидать, что вы выкинете нечто подобное. К чему весь этот фарс с воротами?

- В жизни старухи так мало поводов для радости, Артемий Петрович, - Ирина стряхнула с надгробия невидимые глазу пылинки, - а наблюдать, как хозяйка ключа от моей личной вечности прыгает по могилам, было забавно. Похороны же сами собой настраивают на оптимистичный лад: как хорошо, что эта темная сырая могила уготовлена не мне, а кому-то другому. Трупные черви будут жрать чужое тело, чахлые гвоздики – возложены чужими родственниками, а на Страшном Суде будет корчиться чужая душа.

- Всему свое время, и жизни, и смерти. Всё, что из праха создано, в прах и возвратится. С чего вы взяли, что имеете право нарушить естественный порядок вещей? – спросила я. Присутствие мужа придавало уверенности, как перцовый баллончик в безлюдном переулке.

- Дело в том, моя дражайшая Вера Сергеевна, что метаться по придуманной кем-то клетке, убеждая себя, что правильно и честно, отнюдь не мудрость. Это глупость чистой воды. Слабость. Трусость, лицемерие, ханжество. У меня есть цель, у меня есть все средства для её достижения. Так что же, позвольте спросить, мешает мне идти к этой цели?

Почему-то большинство злодеев и злодеек мира пребывают в уверенности, что правы они одни, а все остальные – невежественные холопы, и что сильны только они одни, а остальные – слабаки, которым не хватает наглости шагать по трупам. Грызи, иначе загрызут; бей первым, а не то убьют. Люби себя, чихай на всех, и в жизни ждет тебя успех.

Но преимущество Ирины заключалось именно в этой видимой правде. Отрасти она когти, сочащиеся ядом клыки и шипастый хвост, всё было бы очевидно. Зла боятся, когда оно ужасно с виду и уродливо. Перед нами же пело свою песенку зло обыденное, эгоистичное, человеческое, с едва заметным налетом романтики и флером жалости. Зная её историю, нельзя было не посочувствовать хотя бы частично.

«Не хочется огорчать, любовь моя, - ментально зевнул Воропаев, - однако эта романтичная, несчастная женщина вот уже пять минут как пытается высосать твою ауру. А сочувствовать бабуле надо, да, можно еще посопереживать чуток, ей только вкуснее будет».

Ирен рассмеялась хрипловатым смехом с резкими простудными нотками. Видно, у постоянной владелицы тела было больше проблем со здоровьем, чем она полагала.

- Всегда любила людей твоего склада, Петров сын. Такие не сидят и не ждут от судьбы подачки: они куют железо, пока горячо. Гибкие моральные принципы, mon cher, гибкие моральные принципы. Кстати, Рената просила передать свое восхищение: не каждый способен так изящно всадить кол в человечье сердце, пускай этот человек и ел на завтрак младенцев.

В душном воздухе так сильно запахло озоном, что мне захотелось взглянуть на небо: не собирается ли обещанный «бабулей» дождик.

- Цирк окончен, клоунам пора обедать. Чего вы от нас хотите?

- Мне нужна Niveus, - просто сказала Ирина, меняя дружелюбный тон на деловой, - и вы сами мне её отдадите.

- А больше вам, извиняюсь, ничего не… - возмущенно начала я.

- На каких условиях? – перебил Артемий.

- В обмен на жизнь.

Воропаев рассмеялся, чеканя каждое отдельное «ха». Невидимая птица захлебнулась одобрительным карканьем.

- Прошу прощения, дамы, нервы шалят. Так что там про жизнь?

- Niveus в обмен на шесть обреченных. Дочь у меня, увы, одна, - лицемерно вздохнула колдунья, гипнотизируя подвеску в моих пальцах, - единственная кровиночка.

Зловещая тишина нарушалась лишь сиплыми криками кладбищенского завсегдатая-ворона.

- Вы что, всерьез уверились в собственной незаменимости? – умилилась Ирина. - Люди, вампиры – все они плодятся, как кролики. Прасковья Андреевна, правнучка Виктора, была чрезвычайно охотлива до мужского полу, и наследников оставила предостаточно. К сожалению, ведьмы вмешались только в одну ветвь родословной, но идеально подходящая кандидатура живет и здравствует в Московской области. Остается Niveus. Видите, как всё просто? Лунная неделя продлится еще три дня, так что у нас достаточно времени, чтобы прийти к согласию. К чему тебе амулет, Вера? – вкрадчивым, как у опытного психиатра, голосом спросила она. – Отдай мне этот камень преткновения, и все твои родные и близкие останутся живы. Выбирай: долгая счастливая жизнь или такая же долгая, но мучительная гибель? Власть в твоих руках.

Дар новогоднего волшебника, будто почуяв неладное, дергал цепочку и семафорил цветами. Отдать ее, избавиться от соблазна, или сохранить?.. Извините-подвиньтесь, о чем я думаю? Когда это злобные ведьмы предлагали выгодные сделки?

Я мотнула головой, сбрасывая липкие лапки дурмана, и, преодолев расстояние в несколько шагов, встала рядом с мужем. Бестужева не мешала, продолжая обнимать памятник, лишь зрительно уменьшенные глаза зажглись нездоровым блеском.

- Ответ прост, Ирина Порфирьевна: я ничего вам не должна, а если и должна, то прощаю.

- Жаль, - уронила она, - чертовски жаль. Второго шанса не будет. Ты казалась мне разумным существом, Вера Воропаева. Какой же врач не избавится от заразы, приносящей больному один только вред?

Ирен отряхнула удивительно изящные для своего облика руки и обратилась к Артемию:

- Ты пожалеешь о том, что задумал. Им не удержать меня, Петров сын.

Он ответил цитатой из Крылова:


Послушай, говорит, коль ты умней не будешь,

То дерзость не всегда легко тебе пройдет,

На сей раз бог простит: но берегись вперед

И знай, с кем шутишь!


- Что ты хочешь этим сказать? – ведьма вскинула тонко выщипанную бровь.

- Я лишь хотел напомнить вам, мой ангел, что не престало благовоспитанной девице оскорблять пред высшим светом Петербурга графиню Львову. Графиня вспыльчива, как дикая кошка, а в пылу гнева и вовсе лишается рассудка. Я беспокоюсь за сохранность ваших дивных глаз: мир поблекнет без их сияния.

Что стало с Ириной! Пускай на долю секунды, но она побелела, как первый снег. Меня же вдруг резко дернуло куда-то в сторону, проталкивая сквозь сосущую черноту гигантской воронки. Экстренная групповая телепортация.

Я приземлилась на что-то мягкое. Это «мягкое» при ближайшем рассмотрении оказалось моим благоверным.

- Ой, прости-прости-прости…

- Всё нормально, - заверил основательно помятый Воропаев. – Не ушиблась?

- Цела, - я неуклюже поднялась на ноги, поморщившись от боли в мышцах и содранных ладонях, и помогла ему встать. – Куда это нас занесло?

Огляделись. Нестройные ряды деревьев, высаженных как-то искусственно, не могли быть частью природного биогеоценоза. Накрапывал дождь, и успевшая подмокнуть земля хвасталась свежими следами протекторов. В пределах видимости валялось гнилое, похожее на крокодила, бревно; на чешуйчатой спине «крокодила» восседал голубой мешок с мусором. За деревьями жила насыщенной жизнью автотрасса: сигналили легковушки и ревели, как бегемоты, груженные под завязку фуры. Практически джунгли. Нас зашвырнуло на лесополосу примерно в двенадцати километрах от города.

- Идем, - оторвал от любования «крокодилом» Артемий, - он должен быть где-то здесь.

Следы протекторов привели нас к знакомой машине. Та махала «дворниками», разгоняя морось, и залихватски подмигивала фарами.

- Ну наконэц-то! - обрадовался смуглый водитель. Он выглядел как заправский таксист, имелись даже кепка, усы и сигарета в зубах.

- Как оно, Эдвард? – спросил его Воропаев, когда мы забрались в «Ниссан».

- Та аткуда ж я знаю? – отмахнулся таксист. – Мое дэло нэхитрое: тарантайка ваш отогнать да от пагони оторваться, а что уж там, как уж там… - он сверкнул в мою сторону жгучими очами и лихо сдвинул кепку. - Нэ прэдставышь, нэ?

- Выруливай, Эдвард, выруливай!

- С мэста не сдвынусь! – заупрямился Эдвард, скрестив на груди худые татуированные руки. – У мэня принцип: нэзнакомый дэушка нэ возыт!

- Вера, - представилась я, нарушая правила этикета, - можно просто Вера.

- Вот что я гаварыл? Талковый дэушка! Ответствэнный, но цэпкий! Приятно познакомытся, Вэра. Эдуард, для своих можно Эдвард.

С удалью истинного джигита он домчал нас до города, свернул на улице Свободы и остановился у дома, где жили мои родители.

- Спасыбо, что подвэзли! – усмехнулся он и подкрутил ус. – Что, дарагой, не раздолбал я твой тарантайка? Сколька ты Печорину должэн?

Артемий вымученно улыбнулся. Подозреваю, тут имел место азартный мужской спор.

- Что это было? – спросила я мужа, едва мы остались наедине.

Крылов, телепорт, лесополоса, рояль… то есть «Ниссан» в кустах – тщательно спланированная комбинация, это и ежику понятно. А вот кем, когда и зачем? Ты пожалеешь о том, что задумал. Ирина знала, но в последний миг почему-то растерялась. Воропаев выбил её из колеи: изобразил покойного Виктора Лаврентьева. Кто, если не Лаврентьев, мог смеяться над графиней и восхвалять «дивные глаза» древней ведьмы? Эдвард – вампир, или я ничего не смыслю в вампирах. А еще в это темное дело впутан наш Печорин…

- Засада, - пораженно выдохнула я. - Вы организовали засаду!

- Есть такое дело, - отозвался муж, следя за дорогой. Дождь усиливался, погружая город в белесую пелену тумана. – Вампиры, при всей своей специфике, толковые психологи. Это они всё просчитали, мне оставалось только сыграть отведенную роль.

- Лаврентьев?

- Да. Идея Алекса, гуру работы с эмоционально-нестабильными существами. Если вкратце, слова, сказанные определенным голосом или с особой интонацией, оказывают на нашу психику своеобразное воздействие: могут возбудить, усыпить бдительность, парализовать, дезориентировать и так далее. Текст, тембр, интонация вкупе с эффектом неожиданности дали именно тот результат, на который рассчитывал Алекс – кратковременную дезориентацию. Важно было не ошибиться в словах и их порядке.

- Но откуда вы узнали, как и какие слова?..

- Магическая колония для Особо Опасных преступников – заведение, славящееся своим нестандартным подходом к быту и содержанию заключенных, - поморщился Артемий. – Там отбывают наказание твари, которых от расстрела отделяет одно-единственное «хрю». Иначе говоря, искать их никто не станет и в Гринпис никто не позвонит. Богатый материал для нелегальных исследований.

- То есть, на Бестужевой ставили эксперименты? – я сглотнула, переваривая этот безумный факт. Представить страшно, что они могли получить, мешая в пробирке бульдога и носорога!

- Пытались, не учтя одной крохотной детали: она слишком разумна, чтобы позволить себя препарировать. Всё, что удалось сделать мкооповцам и РИИЦМу, это извлечь из недр памяти Ирины несколько обрывочных воспоминаний. Два из них посвящены Виктору. Лаврентьева опознал Борис Рейган, имевший доступ к следственным материалам и архивам МКООПа. Мои знания по данной теме исчерпаны.

- И когда вы только успели?..

- Раздать роли? – мрачно уточнил муж. – На следующий день после визита Юдиновых. Таможня дала добро, операцию назначили на сегодня. Согласия не требовалось, меня просто поставили в известность. Препираться было глупо, к тому же, план Сообщества не лишен искры гениальности. Вор у вора шапку украл, а в качестве шапки послужили мы с тобой.

- Не понимаю, - я машинально провела ладонью по лбу и зашипела от боли.

- Ирен не собиралась отнимать снежинку таким образом, Вер, и Великий Лунень – всего лишь предлог, чтобы поиграть на наших нервах. Думаю, она бы сильно удивилась, согласись ты на обряд обмена. Театральщина, но театральщина эффектная: как нельзя наглядней демонстрирует длину поводка. Она знала – только представь! – о месте и времени засады, но предпочла сыграть спектакль. Доигралась. Концентрация вампиров на кладбище составляла около семи десятков упырей на жалкие квадратные метры. В правом углу – Ирен и её команда, в левом углу – Алекс-Баба и сорок разбойников. Стычка закончилась семь минут назад, наши выиграли.


***

- Разумеется, я накормила ребенка, - вещало сухопарое создание, облаченное в зеленый передник с попугаями и безразмерные комнатные тапки. – Пищу следует принимать каждые три-четыре часа, и отсутствие аппетита – еще не повод нарушать распорядок! Дети хрупкого телосложения больше других подвержены…

- Да, Нина Густавовна, - согласилась я, не вслушиваясь особо, - вы абсолютно правы.

Теперь, когда Пашка жил с нами, попасть куда-либо можно было двумя способами: взять его с собой или попросить соседку присмотреть. Неловко беспокоить по такому поводу Нину Густавовну, престарелую обрусевшую немку и страстную кошатницу, чей мирок вертелся вокруг перса Зигфрида и беспородного Барсика, но на похоронах ребенку не место.

Уговаривать Нину не пришлось. Спихнув Барсика и Зигфрида на племянницу, старушка явилась к нам – вот она, истинно немецкая педантичность! – за полтора часа до оговоренного срока. Энергичная бабуля, с закрученными в «дулю» волосами и заколкой а-ля «Фрекен Бок», деловито прошлась по кухне, отчитала полусонную меня за пыль на шкафах и ущипнула Пашку за щеку: «Ути бозе мой!». Это её «ути бозе» прозвучало как «Оставь надежду всяк сюда входящий». Мальчик выдержал всё с мученическим терпением, но его прощальный взгляд стоил тысячи слов. «И ты, Брут!» - говорили карие Пашкины глаза, обращаясь одновременно к нам обоим. Взамен мы обещали вернуться как можно скорее, мороженое и шашлыки, только когда именно – не уточнили.

- У вас очень бледный цвет лица, - продолжила меж тем Нина, игнорируя изъявления благодарности и открытую для этих целей коробку конфет. – Неправильное питание, стрессы, плохая экология…

Со стороны могло показаться, что она рекламирует препарат для восстановления микрофлоры кишечника. Тем временем в спальне Пашка сбивчивым шепотом рассказывал отцу, какие муки ему пришлось пережить.

- Вы правы, Нина Густавовна, - я изобразила раскаяние. Перебивать соседку, а уж тем более спорить с ней, опасно для душевного здоровья. Нине можно только поддакивать, чем мне и предстояло заняться в ближайшие минут десять.

- Собака отвратительно воспитана! – я сделаю из нее человека, ага. – Она практически сбила меня с ног и облизала лицо! Облизала, представляете? – соседку затрясло от гнева. Загнанный под диван Арчибальд, только лапы торчат, протяжно вздохнул. – То ли дело кошки…

Ух, началось! Оседлав любимую лошадку, Нина сойдет с нее очень нескоро. Я решилась на крайние меры: сосредоточившись, вложила ей в голову подозрение, что бедняжка Зигфрид скучает без хозяйки, просто места себе не находит. Оформившись, подозрение перерастет в беспокойство, затем в уверенность, и мы будем спасены.

Не прошло и минуты, как соседка заерзала в кресле. Подозрение счастливо миновало стадию беспокойства – позабыв, о чем она хотела сказать, Нина скомкано попрощалась и поспешила к Зигфриду. Я, наконец, могла избавиться от пыльного траурного платья, лишь стараниями мужа сохранившего товарный вид, и переоделась в домашнее. В мыслях царил такой бардак, что «правило Скарлетт» покачало изящным пальчиком и велело справляться самостоятельно. «Завтром» тут не отделаешься, сетовало оно.

- Неужели мы свободны? – спросила я в пустоту.

- Как птицы, - подтвердил Воропаев. Он был по-прежнему одет в черное, что никак не вязалось с мечтательной улыбкой и маленькой Пашкиной ладонью в его руке.

- Подслушивать нехорошо, - укорила я, кидая платье в пластмассовый таз. Туда же отправлялись прочие темные вещи, нуждающиеся в стирке.

- Подслушивая, можно порой узнать немало интересного и поучительного, - весело ответил он. – Тебе ли этого не знать, дорогая?

Не будем портить человеку настроение, тем более что он не так радостен, каким хочет казаться. Что бы там не говорила Ирина, радоваться чужим похоронам способен далеко не каждый.

- Мужчинки мои, вы голодные?

- Нет, - смешно нахмурил брови мальчик и, вспомнив о чем-то, добавил: - спасибо.

- Ну, тогда распаковывайся, - обратилась я к мужу. – И хватит на сегодня цитат, умоляю.

Повинуясь движению руки и свистом подзывая неучтенную одежду, пластмассовый таз поплыл в ванную. Стирать всё равно придется вручную, а так хоть время сэкономлю.

- Меня всегда умиляла твоя привычка что-то мыть или чистить, когда ты волнуешься или размышляешь над тайнами мироздания, - поддел Артемий, включая видавший виды компьютер. Павлик попросил мультики, а брать ноутбук без спроса он стеснялся.

Я невнимательно кивнула и взялась за протирание пыли. Предложенную помощь (повезло всё-таки с супругом, сарказм не забивает принципов) вежливо, но твердо отклонила. Наедине с уборкой лучше думается.

По дороге домой Воропаев рассказал мне всё без утайки: и о просьбе Печорина, и о плане вампирской братии, и о тонкостях поимки. Эдвард внес свою лепту, в красках описав погоню за фантомами, где сыграл не последнюю скрипку, и задержание всех тех, кто купился на подставную утку. План был безупречен, не спорю, но вместе с этим оставил неясности, которые ни муж, ни вампир-автолюбитель так и не сумели объяснить. Неясность первая: если Ирина действительно знала о предстоящем «гоне», зачем ей понадобилось совать голову в петлю? Всему есть предел, даже самонадеянности древней ведьмы, да и Ирен до сегодняшнего дня проявляла осторожность. В «проруху на старуху» почему-то не верилось. Неясность вторая: пускай Бестужева и понадеялась на себя, что помешало ей предупредить телохранителей? Ее вампиры, по словам очевидцев, были ни сном, ни духом. Неясность третья: что Сообщество планирует делать дальше? Преступников такого класса не сажают в тюрьмы. Какой смысл, если они сбегают оттуда, как школьники с уроков? Расстреляют без суда? В МКООПе практикуются смертные казни, проблем с законом не возникнет. И неясность главная: что будет с многочисленными сообщниками? Местонахождение большинства, в том числе Галины, до сих пор неизвестно. Неужели Совет не видит, как легко и удачно всё сложилось? Слишком легко и чересчур удачно, практически бескровно и без единой жертвы! Так просто не бывает!


***

- «…В это мгновение адмирал поднял руку. Внизу на шкафуте проиграла труба, и вслед за этим канонир на баке выстрелил из своих пушек. И как только прокатился их грохот, лорд Джулиан увидел позади английского корабля и неподалеку от левого его борта два больших всплеска…» - я оторвалась от книги и краем глаза взглянула на Пашку. Тот слушал, подперев кулаками щеки. Я поморгала, прогоняя резь в глазах, и продолжила читать. – «Почти одновременно из медных пушек на носу “Арабеллы” вырвались две вспышки огня. Одно из ядер упало в воду, обдав брызгами дозорных на корме, а второе ядро с грохотом ударилось в носовую часть “Милагросы”, сотрясло весь корабль и разлетелось мелкими осколками…» (Р. Сабатини «Одиссея капитана Блада» - прим. автора)

- Так, милагросы мои, хорош ломать глаза, - книжку выдернули у меня из-под носа и переселили на полку. – Спать пора!

- Ну па-а-ап, - зевнул мальчик, - мы совсем не устали.

- Говори за себя. Вера вон уже спит, но из вежливости не признаётся.

- Я, правда, немного устала, Паш, - улыбнулась я, - но завтра мы обязательно дочитаем.

Пашка состроил обиженную рожицу, но отец был неумолим:

- Спать!

Кровать, конечно, не обладала габаритами дивана, но втроем мы умещались вполне. Трое в лодке, не считая собаки, что храпит на полу. Если становилось совсем жарко, я уходила в гостиную, давая своим мужчинам возможность выспаться. Пашка не мог ночевать один, приходилось искать компромиссы. Не маленькая, переживу, пускай только не вспоминает о вампирах и спит спокойно. Мы с супругом отвлекали его, как умели, читали книжки на ночь, рассказывали разные истории. «Пап, а расскажи, как меня из роддома забирали!» и понеслось по накатанной. Мальчик мог слушать отца часами, но ко мне по-прежнему относился с прохладцей.

Артемий перевернулся на бок, не прекращая обнимать дремлющего сына. Тот всегда долго мостился, прежде чем заснуть, но сегодня набегался, играя с Арчи в храбрых полярников. Лабрадору была уготована роль ездовой собаки, и он долго не мог сообразить, что от него требуют.

«Галина не звонила?» - задала я вопрос, ставший дежурным.

Вот уже пятые сутки как Ирен официально взята под стражу, а перебежчица так и не дала о себе знать. Квартира неизменно пустовала, телефон не откликался, последний раз Галину видела соседка – в день визита Ренаты и компании ведьма ушла из дома раньше обычного. За всё время, что Пашка жил у нас, Галина так и не удосужилась позвонить, даже банально поинтересоваться: а как там мой ребенок? Мальчик хныкал ночами, звал маму, а по утрам хвостиком ходил за отцом, держа того за руку. Когда Артемий уходил в больницу, Павлик жался ко мне, боясь оставаться один не только в квартире – в комнате. «Просто ты меньшее из двух зол, - издевался внутренний голос, - а то, что из шкуры вон лезешь, чтобы угодить, ему до лампочки. Дорогая моя, проснись и пой, ты ему даже не мачеха! Родная мать-то жива-здорова, хоть и шляется неизвестно где».

Но я затыкала рот внутренней ехидне и упорно шла на контакт. С удовольствием играла, читала перед сном, просила о посильной помощи (принести что-нибудь, расставить обувь в прихожей или надеть поводок на Арчи). Павлик постепенно привыкал ко мне и уже не глядел волчонком – для ничтожного временного отрезка результат отличный, учитывая фамильную воропаевскую гордость и неслабенькое такое предубеждение. Не было никакого желания добавлять к списку Галининых провинностей еще и «эффект тети»: каждый плюет со своей колокольни, и ей не за что меня любить, но скотское отношение ко всем остальным давно превысило все допустимые пределы.

Помимо всего прочего, нас с Пашкой связывал общий секрет. Вчера вечером, не решившись будить морально укатанного папу, который уснул там же, где упал, мальчик пришел ко мне, здорово напугав. Я как раз домывала посуду после ужина, мурлыкала что-то лирическое и потому не услышала шагов.

- Вера? – позвал ребенок, дернув меня за майку.

Едва не выронив скользкую тарелку, обернулась. Укутанный в простыню Пашка – простыня была длинная и волочилась по полу, - смотрел на меня блестящими глазами, смаргивая слезинки. Он отчаянно тер лицо кулаком, борясь с ревом, но всё равно ревел.

- Господи, Паш, что случилось? – стряхнув с рук мыльную пену, обняла его.

Не отшатнулся, вопреки обыкновению, не дернулся. Наоборот, прижался всем телом, доверчиво так, словно котенок к кошке.

- П-папа… спит… я… к теб-бе…

- Тише, тише, не плачь. На вот, выпей водички.

Присев на корточки, я поддерживала кружку, пока он пил, отвела с холодного лба волосы. Замерз? Руки влажные.

- В-вера, Вер… а мама… она меня б-бросила?

- Нет, Пашка, конечно же, нет, - забормотала я, прижимая лохматую голову к своему плечу. – С чего ты взял? Ерунда какая…

- А п-почему тогда она не прих-ходит? Не з-звонит?

- Наверное, она пока не может позвонить, но обязательно…

- Они уб-били ее, да?

- Нет! Нет. Посмотри на меня.

Он послушно поднял зареванное лицо.

- С твоей мамой всё хорошо, и она обязательно позвонит, - убежденно сказала я. – Позвонит, слышишь? Она не могла тебя бросить, потому что очень любит. Не надо плакать, Паш, мы ведь рядом и никогда тебя не оставим.

- А п-папа… папу они не уб-бьют? – мальчик хлюпнул носом. Слезы перестали течь, и теперь он негромко икал.

Выходит, всё это время Павлик перемалывал в головешке мысль о потере родителей. Что мама его бросила, что папа умрет. Перемалывал и молчал. Представляю, чего он мог там себе накрутить.

- Пусть только попробуют! - я сделала страшные глаза. - Мы с тобой им покажем, где раки зимуют.

- А где раки зимуют? На Б-барбадосе?

- Ага, - подходящее местечко для плохих «дядек» и клыкастых «тетек», хотя лично я бы отправила их на Тортугу: у пиратов с нечистью разговор короткий, - там очень страшно.

- Нет, - сказал мальчик немного погодя, - на Барбадосе не страшно. На Барбадосе живет Арабелла, а она ко всем хорошая.

- Думаю, Арабелла сделает исключение.

Пашка впервые смотрел на меня вот так, с безграничным доверием и восхищением. Как же хотелось оправдать это доверие!

Дождавшись, пока я закончу с делами, мальчик за руку отвел в комнату, чтобы по пути не потерялась. Новый сюрприз.

- Можно я с тобой останусь?

- Да оставайся, - сердце в груди радостно скакнуло. – Капустина принести?

- Не надо, не уходи.

Он прильнул ко мне, потерся влажной от слез щекой о ладонь. Кому я тебя отдам, а? Правильно, никому. Мой ты, родной ребенок. Наш. А у Галины ни стыда, ни совести. Павлик же не в курсе всех этих разборок, могла бы и позвонить ради приличия. Просто взять в руки телефон и набрать номер! Он ждет её звонка, издергался весь. Какие бы чувства по отношению к бывшему мужу или ко мне она не питала, как бы ни ратовала за «справедливость», дети есть дети, тем более, твои дети. Они не повинны в грехах отцов и матерей. Жаль, что некоторым ведьмам не дано этого понять.

- Кукушка вы, Галина Николаевна, - буркнула я себе под нос, - самая настоящая. И думайте, что хотите.


Глава седьмая

Тайное становится явным


Тут мама посмотрела на меня, и глаза у нее стали зеленые, как крыжовник, а уж это верная примета, что мама ужасно рассердилась.

В. Драгунский


Артемий не бросал слов на ветер, и обещанные шашлыки состоялись.

Как же всё-таки приятно выбраться на природу! И дело тут вовсе не в маринованном «по канонам» мясе. Приятно уехать далеко-далеко, на целых шестьдесят километров, почти что забраться в амазонские дебри. Солнышко светит, птички поют… что там обычно упоминают? О, деревья шумят – нерафинированная безмятежность, и, что наиболее ценно, ни души кругом.

- А кто-то еще песни мне пел про дефицит общения, - поддел Воропаев. – В леса тебе надо, дорогая, в леса. Цурюк, цурюк натур.

Не хочу в леса – на работу хочу! Больничный давно кончился, занимаюсь тунеядством на постоянной основе. Не удивлюсь, если меня давно уволили.

- Удивляйся: не уволили, не разбрасываются у нас такими ценными кадрами. Ты в отпуске за свой счет по договоренности с работодателем, и не спрашивай, как я это провернул.

- Я и не буду, - пожала плечами, припоминая, что подобные отпуска имеют весьма ограниченную продолжительность, если, конечно, я не работающий инвалид и не ветеран боевых действий.

Место для лагеря выбрали быстро. Полянка как полянка, в двух шагах речка. Где-то рядом должна быть база отдыха из недавно открывшихся, какой-то там парк. Элка очень рекомендовала этот самый парк, но мы решили отдохнуть по старинке, без толпы туристов-энтузиастов и прочих сомнительных радостей.

Стоило выбраться из машины и открыть багажник, единственный наследник дома Воропаевых и неугомонная собачья морда помчались к реке.

- Пашка, в воду не лезь! – крикнул Артемий сыну вслед.

- Хорошо!

Добравшись до берега, Арчи светлой стрелой ворвался в реку и поплыл, загребая лапами, рассекая слабое в этой части течение. Его довольное хрюканье вынудило Пашку завистливо вздохнуть.

- Тоже плавать хочется? – спросила я, подходя.

- Да нет, - безмятежно улыбнулся мальчик, - я плохо плаваю. Классно у него выходит!

Нанырявшись, пес выбрался на берег и отряхнулся, обдав нас веером мелких брызг. Пашка отворачивался и заливисто хохотал, Арчи лаял и тянул его за собой, в реку. Зацени, мол, хороша водичка. Водичка и вправду приятная: утром дождь прошел, в самый раз.

Приподняв подол летнего сарафана, я вошла в воду по щиколотку. Мелкие камушки царапали босые ноги, но больно не было. Пошевелишь пальцами, и влага будто залижет ранки. Пахло рекой и лесом, немного – костром, запах влажной листвы мешался с ароматом дыма. Мимо пробежал Арчибальд, встряхнул палевой шкуркой, и флер мокрой псины затмил собой все остальные запахи.

Пока мы прохлаждались, Артемий возился с шашлыком и мангалом. Жидкостью для разжигания он принципиально не пользовался, а купленные в хозтоварах угли доводил до какого-то особого, одному ему известного состояния. Отпустив Пашку на волю, я взялась за нарезку овощей и сортировку нарезок. Складной столик у нас тоже был, не пришлось использовать багажник. Попутно вскипятила магией старенький жестяной чайник и сделала бутерброды. Есть почему-то не хотелось, одна мысль о скворчащем на огне шашлыке вызывала тяжесть в желудке. Проглотив на пробу маленький кусочек помидора, долго полоскала рот водой, выдворяя ставший вдруг ужасно мерзким вкус.

Арчи ужом вился вокруг Воропаева, выпрашивая мясо. «Ну хоть кусочек, хоть ошметочек! Поделись с бедным ребенком! Ну чего тебе стоит?» - говорили несчастные собачьи глаза, пока наглая моська пыталась как бы невзначай заглянуть в кастрюлю. Артемий щелкнул его по носу и послал жевать хлебушек. Тогда Арчи совершил прыжок кобры и намертво вцепился в шампур, точнее, в нанизанные на шампур куски. В несчастных собачьих глазах читалась решимость бороться до последней капли маринада.

- Вер, уйми своего… Вера?

Я отчаянно плевалась, мысленно проклиная помидоры и всех пасленовых прадедушек до пятого колена.

- Всё нормально? – муж в мгновение ока оказался рядом, вытирая руки полотенцем.

Забытый Арчи расправлялся со «своей прелестью» и довольно урчал.

- Помидор гнилой попался, - пробормотала я, спешно глотая воду.

- Этот, что ли? Да нет, нормальный помидор, - заключил Воропаев, проверяя красного вредителя магией, - даже без химиков и котов.

- Не знаю, как там насчет химиков, но на вкус – хуже некуда.

- Вер, если тебе нехорошо, давай вернемся домой.

- Нет! Мне хорошо. Пашка…

- Переживет Пашка, – отрезал он. – Ты вся зеленая.

- Со мной всё в порядке, правда, просто живот разболелся.

- Когда ты так говоришь, всё обычно оказывается не в порядке.

Муж нырнул в салон «Ниссана» и достал из бардачка аптечку. Сунул мне три таблетки активированного угля.

- Этого пока хватит. Пей, поживем – увидим.

Послушно проглотила таблетки, запив их остатками воды, и снова взялась за нарезку. Артемий мягко, но решительно забрал у меня нож.

- Ты лучше в теньке посиди, с помидорами сам разберусь. Если вдруг станет хуже, сигналь, домой вернемся.

В наказание за украденный шампур Арчи оставили голодным, строго-настрого запретив Павлику кормить собаку. Впрочем, мой четвероногий тайфун не особо расстроился. Он сыто икал под столиком, молотя по земле выдровым хвостищем – наивысшая степень блаженства.

- Клаффный фафлык, пап, - похвалил Пашка с набитым ртом.

- Запей. Спасибо за комплимент.

- Это не комплимент, - отозвался мальчик, обретя возможность говорить внятно, - это констатация факта.

- Где-то я уже это слышала, - выглянула из-за «Практической магии», за которой спряталась, как за ширмой.

Раскладные кресла с высокой спинкой благословенны. Я оттащила свое в тень и теперь полулежала с книгой, не боясь свалиться. Дискомфорт медленно, но верно переходил в дурноту, а в таком положении было более-менее удобно.

Одновременно с чтением решалась сложная аналитическая задача: вот уже август перевалил за половину, и сентябрь буквально пляшет на кончике носа, а что буду дарить мужу на день рождения, так и не придумала. Понадеявшись на внезапное озарение, тянула до последнего. Дотянула. Хотелось чего-то оригинального, запоминающегося, а не просто нового портмоне или другой какой-нибудь жутко-полезной-в-хозяйстве вещи. Само собой, идеи с дачно-морским отдыхом мне в жизни не переплюнуть... Ну, ладно, предположим, что это всё-таки будет вещь. Тогда что делать с «упаковкой»? Романтический ужин? Нет, не пойдет, не годовщина ведь. Семейный ужин? Уже лучше. Пускай у нас будет торжественный семейный ужин. Но что же мне ему подарить?

Я крутила варианты и так, и этак, перебирая теоретически осуществимые и отбрасывая заоблачные. На ум шли всякие подарочные банальности вроде вышеупомянутого портмоне и наручных часов. Личные сбережения в наличии, семейный бюджет не пострадает, но, думаю, в подарке должна присутствовать и ручная работа – крылья, например, мне ваяли вручную, переплавляя серебро и ограняя лунные камни…

Я и не заметила, как задремала с тетрадью на коленях. Над головой одиноко чирикала птица. Веки смежились сами собой. В течение последних двух недель никак не удавалось выспаться, и хитрое тело стребовало свое.

Проснувшись спустя какое-то время, обнаружила, что осталась в гордом одиночестве. Солнце скрылось за набежавшими тучами, поэтому кто-то укрыл меня пледом. Завернутая в целлофан тетрадь лежала на столе, а Артемий и Пашка играли с Арчи в «тарелочку». Отошли подальше, чтобы не разбудить. Заботливые.

В чайнике нашлась вода, в пластмассовых контейнерах – шашлык и нарезанные овощи. Заедая мясо хлебом, налила себе чаю покрепче, посолила половинку огурца и вернулась в кресло. Или уголь помог, или свежий воздух, но тошнота оставила в покое. Помидоры, правда, по-прежнему вызывали нездоровое отвращение.

- Вижу, тебе полегчало, - заметил муж, когда они вернулись к машине.

Пашка отнимал у Арчибальда «тарелочку», которую тот гордо нес в зубах. Пес беззлобно порыкивал на мальчика, но, в конце концов, уступил. День у Арчи выдался хороший, а если тебе хорошо, надо делиться с другими. Счастье как торт – его лучше разделить на всех, иначе и зубы испортишь, и колики заработаешь.

- Чаю хотите?

- Я сок хочу! – заявил Павлик.

- Возьми в багажнике. Вер, у тебя перец на бороде.

- Да? – потерла подбородок, взглянула на ладонь. Действительно, черный перец. Откуда?

Взгляд упал на недоеденную половинку огурца. Оказывается, вместо соли я ухитрилась щедро приправить его перцем и не заметила разницы, только вкуснее показался.

Воропаев протянул мне влажную салфетку, достал Пашке сок, а сам уселся на траве, скрестив ноги. Арчи копошился рядом, зарывая «тарелочку» в корнях.

- Хорошо иметь домик в деревне, - мечтательно протянул мой супруг, - на природе даже воздух другой, вкусный какой-то, надышаться не можешь. А в городе – один бензин.

- Не скажи, - возразила я, - у нас еще всё довольно неплохо, жить можно. Но на природу, согласна, иногда хочется.

- Тогда решено: как выходим на пенсию, покупаем дом. С огородом…

- И курами? – вклинился мальчик.

- И курами, и утками, и гусями, и коровами, и овцами…

- А кто, интересно, будет за всем этим ухаживать? – терпеть не могу коров.

- Мы и будем, - не растерялся Воропаев, - разве ты не со мной?

- Не горю желанием целыми днями носиться с корытом и лопатой, - честно призналась я. – Коров нужно доить, гусей – пасти, об овцах вообще молчу.

- Эх, Вера-Вера, а как же «в горе и в радости, во здравии и в болезни…»?

- Эй-эй-эй, о гусях там не слова не было, - отмахнулась я.

- Похоже, это друг познается в беде, а жена – в деревне, - рассмеялся Артемий, смахивая ползущую по руке гусеницу.

- Именно. Хочешь проверить кандидатку в законные – подари ей корову.

Смех смехом, а в деревню я не поеду, никогда и ни за что. Разве что на старости лет щелкнет в мозгу какой-нибудь скрытый доселе тумблер, и мечтой всей моей оставшейся жизни станет садоводство и огородничество. Вот тогда, пожалуйста, хоть утки, хоть лошади.

Дебаты прервал телефонный звонок. Тут же вроде сеть не ловит!

- Могло же быть такое, что я его дома забыл? – непривычно жалобным голосом спросил Воропаев. – Или уронил во что-нибудь нехорошее? Это ведь на полчаса, как минимум.

- Сологуб, что ли?

- Если бы! – словно решившись на прыжок с Ниагары, он ткнул пальцем в зеленую трубочку. – Да, Светлана Борисовна. День добрый! Не знаю, может, дома забыла? Да, со мной. Нет, не в городе. Ах, вы у нас! Ну, разумеется. Что? А, сварите на ваш вкус, мы всеядные, вы же знаете. Правда-правда. Конечно, одну минуточку, - муж передал телефон мне. – Молись и кайся, моя дорогая.

- Да, мама, - смиренно сказала я. И понеслось…

С тех пор как я познакомила Воропаева с родителями, над нашим волшебным инкогнито нависла серьезная угроза. «То тюлень позвонит, то олень» - то Элка нежданно-негаданно нагрянет, то Анька. Порой лишь чудом удавалось выйти сухими из воды, спросите домовых. Например, однажды нас за малым не разоблачила мама. Как сказала бы сестренка, чуть не спалились. А дело было так…

Ключ от квартиры мамуля стребовала в день въезда: график ненормированный, могли вернуться вовремя, а могли и под утро. Установка носить нам съестное и домашнее обсуждению не подлежала. «Как можно три дня есть один и тот же борщ?!» Воропаев ругался: сам он маменькиным сынком никогда не был и не привык к вторжениям в семейную крепость. Еще бы, столько лет все по струночке ходили, а тут нате вам – моя мама. На нее давить бесполезно.

- Светлана Борисовна, упорная вы наша, ну не пять лет деткам! И приготовим, и уберем. Мотаться каждый божий день через полгорода я вам не позволю.

- Артемий Петрович, - да-да, они между собой на «вы» и по имени-отчеству, - я глубоко ценю вашу заботу, но позвольте мне самой решать, куда и когда мотаться, - и хотя она не добавила «уж будьте так любезны», эта прибавка буквально повисла в воздухе.

Я в n-ный раз оказалась меж двух огней: новоявленные родственники, исчерпав все имеющиеся аргументы, обратили взоры ко мне. Замкнутые циклы: поспорят-поспорят – посмотрят, еще поспорят-поспорят – опять посмотрят.

- Воропаев, не смотри так на меня! Кто в доме мужчина, ты или я?

- Вот, - подняла палец вверх родительница, - Сережа, тебя это тоже касается! Куда делось твое авторитетное отцовское мнение?

- Ты на меня-то собак не спускай, Свет, - выкрутился папа. – Ты первая, извиняюсь, на зятя накинулась.

- Значит, тебе наплевать, чем дети будут питаться?!

- Так, господа, перерыв, не будем толочь воду в ступе. Светлана Борисовна, при всем уважении, вы перегибаете палку. Приходите к нам, помогайте, но, умоляю, не делайте этого каждый день!

- Да кто вам сказал?..

- Эй, народ, - крикнула из прихожей Анютка, – кто-нибудь мороженого хочет? Я тут случайно ларек ограбила.

При всех дипломатических талантах благоверного ему так и не удалось убедить тещу в своей правоте – она уступила непобежденной. Мое слово, как не странно, стало решающим: мама с папой и так много для нас делают, но детки выросли.

- Теперь твоя фамилия Морозова, - пошутил отец, когда мы остались вдвоем. Супругу кто-то позвонил, а мамуля топила горе в котлетах, – хотя оно и верно: прав зятек. Переупрямил-таки! Да, дочь, в твоей семье матриархата нет и не будет. Ты ему хоть иногда возражаешь?

- Иногда возражаю, - заверила я, обнимая папу.

- Вот он, мужской авторитет! Бабе нужно, чтобы её тиранили, от избытка власти бабы дуреют. Но я тебе этого не говорил.

Мама навестила нас в одиннадцатом часу, убежденная, что дома никого не окажется: после «эпидемии гриппа» я позвонила ей и солгала, что выхожу на работу. Паутина лжи давно достигла космических масштабов, родные не знали ни о выкидыше, ни о том, что Пашка теперь живет с нами. Объяснить им всё это, не рискуя быть упеченными в дурдом, было, мягко говоря, проблематично, ведь объяснить не значит соврать. Из одного не бредового объяснения всегда вытекало крайне бредовое.

До того знаменательного дня мне везло: мама приходила не так уж часто, примерно в одно и то же время, поэтому мы с мальчиком шли гулять, пока сигналки не сообщали, что квартира пуста. Но Фортуна – дама капризная, любит повернуться не тем местом. Я совершала традиционную уборку, Павлик, оказав всю посильную помощь, устроился на диване с книжкой, щенок спал, Никанорыч мариновал огурцы, а Люсьена домывала холодильник, попутно колдуя над компотом. И тут, как в дурных фильмах, поворачивается ключ в замке. Я застыла в позе Золушки, Пашка захлопнул книгу, пес навострил уши и весь подобрался. Домовые продолжали заниматься своими делами.

- Это папа?

- Нет. В кухню, быстро, скажи, чтобы спрятались.

Мальчик кивнул и успел промчаться мимо двери до того, как та распахнулась. Из всех зол придется выбирать реалистичное.

- Привет, мам.

Она едва не выронила авоськи.

- Верочка? – пропыхтела мамуля, отбиваясь от Арчибальда. Образ кругленькой, нагруженной всякой всячиной тети Светы в дурной собачьей голове ассоциировался с чем-то вкусненьким. – Хороший мальчик, умный мальчик! Сейчас тетя Света тебя накормит... А что ты тут делаешь, дочь?

Я хотела задать тот же самый вопрос, но вместо этого забрала у матери сумки.

- Мы же просили, не таскай тяжести! Что там, кирпичи?!

- Не кричи на мать! Там огурцы, помидоры и варенье. Валя прислала посылку, половину вам.

- Ну, ма-ам, – простонала я.

- Что «мам»? Ну что «мам»? – проворчала она. – Нам это всё равно не съесть. А ты почему не работе?

- Отгул взяла, - буркнула сердито, забыв, с кем имею дело.

Мать вцепилась в слово «отгул», как репей в собачий хвост.

- Как отгул? Какой отгул? Ты же только что с больничного!

Так, досчитали до десяти и выдохнули. Это моя мама, она любит меня, пускай и в своей особой манере, а с пеной у рта доказывать собственную взрослость – значит уподобляться девочке, что втайне проколола язык.

- Мамуль, я пошутила. Сегодня министерская проверка, всем будет не до нас, вот и отпустили домой, чтобы глаза не мозолили.

- Да? – усомнилась она. – Ну ладно, хоть отдохнешь по-человечески.

Я проглотила смешок.

- Ты проходи, я пока чайник поставлю, - пропустила её в кухню, где грыз бублики Пашка. Домовых в поле зрения не наблюдалось: Никанорыч сидел в буфете, а Люська наверняка на вытяжке. – Кстати, знакомься…

Без эмоций, будто так и надо, представила маме Павлика, а Павлику – маму.

- Ох, как на отца похож, просто копия!

- Угу, - хором сказали мы с Пашкой.

«Спасибо, Паш, ты настоящий друг».

«Ерунда. У тебя странная мама».

«Разве?»

«Ага. Зачем она нюхает шкафчики?»

Я обернулась как раз вовремя. Водя носом, словно заправская ищейка, мамуля потянула за буфетную дверцу.

- Не открывай!!!

Дверцы громко ударились друг о друга.

- Зачем так пугать?

- Извини, пожалуйста, просто у нас там… фасоль.

- Фасо-оль?!

Я кивнула, закусив губу.

- Пашке в подготовклассе прорастить задали. Вторую неделю бьемся.

- Какая странная программа…

Еще немного, и я рассмеюсь в голос. Смех лопался в горле щекотными пузырьками, ладони взмокли – внеочередной гормональный всплеск. Когда ж он у меня наладится, фон этот?

- Что-то у вас самогоном пахнет, - выдала мама. – Верочка, надеюсь, Артемий не?..

- Нет, конечно! – искренне возмутилась я. – Только по праздникам, по чуть-чуть.

Шкафчики оставили в покое, но она нет-нет, да водила носом. Никанорыч неисправим. Жаль, что нежить не закодируешь, а то муж просто жаждет вшить любителю «беленькой» куда положено, чтобы даже смотреть не смел.

Мы пили чай, развлекая маму светской беседой, я следила за компотом, мысленно извинившись перед Люськой. Время приближалось к двенадцати, скоро должен прийти на обед Артемий. Нисколько не сомневаясь в мужниной сообразительности, всё же уличила момент и отправила смс-ку: «Если вдруг что, я дома из-за министерской проверки».

Ответ не заставил себя долго ждать: «Мама?» Я нажала на грустный смайлик с круглыми глазками и приписала: «с инспекцией. Спасай!»

Ответом мне стал коварный смайлик без подписи. Чувствую, не миновать очередной лекции в духе «а я тебе говорил…». Не в первый раз, переживу, только бы вернулся поскорей! В его присутствии не так сложно врать с честной миной.

Супруг явился с феноменальной точностью и очень кстати, сыграв удивление на девять из десяти. Как бы там ни было, мою маму он уважал, в том числе и за деловую хватку.

- Светлана Борисовна, - серьезно сказал он, - в один прекрасный день я вас покусаю. Мы бы не умерли без малосольных огурцов, а вы тащили эти банки через полгорода!

- Мне совершенно не трудно, Артемий Петрович, - отмахнулась мамуля, возясь с древней открывалкой, - не провоцируйте меня на ссору!

Артемий отнял у нее банку и незаметно открыл тару магией. Вооружившись вилкой, я вылавливала огурцы и складывала их на тарелку аккуратной пирамидой. Арчи под столом шумно сглотнул слюну.

- Суп закипел.

- Я выключу!..

Раз, и с вытяжки грохнулась пустая кастрюля, столкнув в полете свою сестру-близнеца с горяченным компотом! Два, и кастрюля замерзла в воздухе, а жутковатые сосульки, бывшие когда-то виноградно-яблочным компотом, стукнулись о линолеум. Три, и из пустой кастрюли высунулась всклокоченная Люськина голова.

- Я не виновата! Не виновата! Не виновата! – заверещала она. – Оно само!

- А ну-ка цыц!

Домовушка умолкла.

- Вы как, не зацепило? Пашка?

- Д-да нет, - мальчик не успел испугаться и теперь боялся «задним числом».

Я молча перехватила кастрюлю (остатки компота примерзли к стенкам, а ручки покрылись инеем) и отправила её в раковину. Крутой кипяток… Мама буквально в полушаге... Не среагируй муж…

- Мам?..

Она в упор смотрела на яблочно-виноградные, с разваренными ягодами сосульки, что постепенно таяли, но обернулась на зов. Её губы подрагивали, а глаза были абсолютно дикие.

- А это вот… вот это вот… оно что? – мама трясущейся рукой указала на Люську в кастрюле. – Оно вообще как?.. Вера?

Я ласково обняла её за плечи и увела в комнату.

- Паш, ты тоже иди, - спокойно велел Артемий, - посидите там пока. Вылезай, Никанорыч, кирдык конспирации.

В гостиной я усадила маму на диван, села рядом, поддерживая. Мальчик пристроился с краю, Арчибальд – под диваном. На кухне Воропаев и Никанорыч устраняли последствия аварии.

- Вера, дочка, как же оно? – беспомощно повторяла мама.

- Всё хорошо, мамуль, всё хорошо. Подумаешь, кастрюля упала? Эка невидаль.

- Нет… оно там сидело… лохматое! Оно говорило…

- Всё хорошо, всё будет хорошо, - я перемежала утешающие слова заклятьями, они действовали по принципу пустырника. Я тоже боюсь «задним числом», руки дрожат, и ноги как ватные, но мама сейчас на первом месте.

- Ну что вы тут, живые? – спросил Артемий, входя в комнату спустя некоторое время. – Светлана Борисовна?..

- Объясните мне, что сидело в кастрюле! – потребовала та, мигом оправившись от шока.

- А что сидело в кастрюле? – прикинулся валенком муж.

- Взъерошенное, с косичками. Оно говорило. Вы же видели!

«Попали мы с тобой, Вера, и не пальцем в небо. Что делать будем?»

«А какие варианты?»

«Вариантов два: зачистка памяти и чистосердечное признание. Я бы выбрал первое».

«По-другому никак?» - огорчилась я.

«Самому неохота полоскать ей мозги, но как объяснить Люську и компот? На твою маму вообще нелегко повлиять, а уж повлиять магически… Иммунитет что надо. Я сумею, Вер, но хочешь ли ты этого?»

Хочу ли я? Вмешательство такого рода чревато. На словах всё легко: в голову влез, лишнее выдрал, дырку зашил - управился, однако просто ничего не бывает. Ермакова полдня ходила как пыльным мешком стукнутая, пока всё не улеглось. Но сказать правду!.. «Мамочка, ты только не волнуйся! Сядь на стульчик, прими релаксационную позу кучера… Мама, я ведьма! Слегка неправильная, но это мелочи. Зятя своего видишь? Присмотрись хорошенько. Так вот, мамуль, твой зять – колдун. Классно, да?! Я тоже долго смеялась, когда узнала, а потом пришли вампиры... К чему это я? Ах да, то «лохматое с косичками», что сидело в кастрюле – это домовушка, домовой женского пола. Как зачем? Чудная ты! По дому помогает, за собакой следит. Кстати, у нас еще Никанорыч живет, это его самогон ты сегодня унюхала…» Или так: «Ни для кого не секрет, что нас окружают мифические существа…» Кошмар!

«Всё с тобой ясно, боярыня Морозова. Нашлю на нее глубокий сон, мысли улягутся, впечатления несколько притупятся. Может, и рассказывать ничего не придется».

Я благодарно улыбнулась мужу. Какой он всё-таки молодец!

Мамино лицо сменило десяток различных выражений, от недовольного до «летит кирпич над поляной», чтобы остановиться на умиротворенном. Устроив маму поудобнее, земство отправилось обедать да совет держать. Люська, чуть не плача, теребила ленточку в косе, резала огурцы и на хозяина поглядывала с опаской. Успела получить на орехи.

- Верочка Сергеевна…

- Всё нормально, Люсь. Бывает, - я разлила суп по тарелкам, достала из буфета хлебницу. – Главное, что все живы и здоровы. Ты не ударилась?

- Цела, - всхлипнула домовушка, - а матушку вашу чуть не уби-и-ила-а!

- Люсьена, прекрати истерику. Лучше посоветуй, что нам делать… Спасибо, Вер.

- Вестимо что, - откликнулся с холодильника «фасоль», - рассказать!

- Как ты себе это представляешь?

- Ну, как люди обычно рассказывают? Словами.

- Понятно, что не азбукой Морзе!

- Этот день должен был наступить, - вздохнула я, вылавливая из супа картошку. – Всё тайное становится явным. Но рассказывать нельзя.

- Не поверит? – уточнил Никанорыч.

- Наоборот. Стоит показать вас с Люсьеной, и она поверит во что угодно, - Воропаев помешивал содержимое тарелки, к которому едва ли притронулся. По собственному признанию, он не умел думать и одновременно есть. – Нельзя вот так, с бухты барахты. Расскажем это – придется объяснять и всё остальное, узнает Светлана Борисовна – поставит в известность домочадцев. Положа руку на сердце, мне неохота, чтобы об этом знал кто-нибудь еще.

- Но ведь ваша матушка знает… - нерешительно начала Люсьена.

- Не сравнивай, - перебил он, - у мамы выбора не было. Давайте сразу расставим точки над ё: у кого есть желание выносить сор из избы, только честно?

«За» не проголосовал никто. Желание-то имелось, однако я прекрасно понимала масштаб откровений. Артемий прав: спешка важна при ловле блох, мы не настолько сошли с ума, чтобы выкладывать всё одним махом. Пока родные ни о чем не знают, они в безопасности.

- Единогласно. Вопрос закрыт, больше к нему не возвращаемся, - муж принялся за суп.

Я терзала хлебный ломоть, отламывая куски поменьше и катая шарики. Попыталась представить, что было бы, расскажи мы маме правду. Не с бухты барахты, а подготовившись, с речью в три метра и фоторепортажем. Поверила бы? Приняла бы? Колдовство противоречит её моральным устоям – это факт, но ведь мы не чужие люди. Рано или поздно появятся дети, их прятать в разы сложнее. Малышам не объяснишь, что надо скрывать, а оставлять их с бабушками всё равно придется. Поначалу баба Света не заметит…

- Вер, а Вер?

- А? – я вздрогнула и посмотрела перед собой. Столешница была усеяна хлебными шариками разных размеров.

- К чему сейчас этот приступ рефлексии? «Был бы у меня сынок Иванушка да сидел бы на лавочке да кушал бы яблочко, а полено б упало да внучка бы прибило». Не катайся на жеребятах, только себе хуже делаешь.

Никто не удивился. Все привыкли, что разговор может начаться ни с того, ни с сего и на совершенно отвлеченную тему.

- Почему нельзя кататься на жеребятах? – не понял Пашка.

- Да есть такая дурацкая присказка: сидят на бревне цыган и цыганенок, цыган говорит: «Вот пойду я в лес, убью медведя, сниму с него шкуру, шкуру продам, куплю на эти деньги кобылу и народятся у кобылы жеребята». Цыганенок говорит: «А я буду на этих жеребятах кататься!» Тогда цыган берет ремень, шлепает цыганенка по мягкому месту и приговаривает: «Не катайся на жеребятах, не катайся!»

Никанорыч захохотал. Сказочка пришлась ему по вкусу.

Павлик наморщил лоб.

- А, ясно. У кобылы еще жеребят нет, а цыган уже дерется.

- Именно. Причем, нет не только жеребят – медведь ходит по лесу вполне себе живой-здоровый.

«За кобылу ты мне ответишь!»

«Лошадь – это художественный образ, - не смутился Артемий. – Цыган вполне мог купить овцу или корову».

Я поклялась отомстить, но рефлексировать перестала. Воропаев неисправим: поиздевался, на мозолях потоптался, а я ему еще и благодарна!


***

- Я говорил с Печориным. Всё случится завтра.

Кривая палка угодила в заросли шиповника, Арчи пополз за ней по-пластунски.

- Уже завтра?

- В три часа по Москве. Суд вынес вердикт позавчера, процедуру провели в ускоренной форме. Приговор обжалованию не подлежит.

Мы смотрели, как Пашка дразнит Арчибальда, как они носятся туда-сюда, падают и мажутся в траве. Счастливые.

- Мария Васильевна знает?

- Думаю, да, но проверять не буду, - Артемий сплющил одноразовый стаканчик. Тот пшикнул и исчез, оставив после себя слабый запах паленого пластика, - ей сейчас и так несладко. Ты веришь, что завтра всё закончится?

- Нет.

- Вот и я нет.


В то же время в резиденции Ирины


- «И после смерти мне не обрести поко-ой, я душу дьяволу продам за ночь с тобо-о-ой!» - тянул Уютов, перебирая струны раритетной гитары. – Жирновато для одной-единственной ночи, тебе не кажется? Вот если за год…

Галина вздохнула и подперла подбородок ладонью. Дурак, всю песню испортил!

- Что загрустила, Эсмеральда? «Али жизнь тебе не люба, али белый свет не мил?» - струны цыкали под его пальцами, гитара обиженно гудела. – «Если осень в седых облаках, это я по тебе скучаю…» Скучаешь?

- Разбежался!

Семен возвращал инструмент в шкаф, когда на глаза ему попалась флейта. Галина застонала.

- Твоя мама не ударялась головой, прежде чем отдать тебя в музыкальную школу?

- Я не учился в музыкалке, - промычал бизнесмен, прилаживая мундштук, - не до того было... Вот, слушай!

Поначалу флейта выплевывала рваные писклявые звуки (ведьма заткнула уши и швырнула в музыканта подстаканником), но затем выправилась и заиграла что-то смутно знакомое.

- Что это?

- «Мелодия одинокой флейты», - голосом непризнанного гения объявил Семен.

- Уютов, ты мне спагетти на уши не вешай! Где учился?

Он с сожалением вернул флейту в шкаф.

- Да нигде не учился. Отработал фишку у тво… одного хорошего мальчика. Она ему всё равно была без надобности. Забавная штуковина, бесполезная только. Вот дай мне волынку – хоть что-нибудь, да сбацаю.

- Разве дар можно украсть? – усомнилась Галина.

- Можно, - заверил Уютов, - если знаешь как. Давненько это было, я тогда еще колдуном не был. Так, зачатки. Обломали меня по-крупному, а потом…

- Что «потом»?

- Суп с котом и компот из кроликов. Зря мужики тому фраеру поверили, повелись на легкие бабки. Фраер сам по кадык в долгах, пообещал не пойми чего. Я-то понятно на что польстился, хотел грымзе рыжей доказать, как она ошибалась.

- И как, доказал? – равнодушно спросила ведьма. На самом деле, ей было интересно.

- Доказал, - хмыкнул Семен, - почка вон до сих пор побаливает. На погоду. Мне еще повезло: Птаха потом лет шесть заикался, а Жнец так вообще в религию ударился. Всё ему демоны мерещились.

Галина натянуто рассмеялась.

- Кстати, о демонах. Когда мы, наконец, сможем отсюда выйти?

Уютов перестал улыбаться, поскреб подбородок.

- Когда бабуська наша домой вернется, тогда и сможем.

- Она не вернется, - отчеканила Галина.

- Вернется, вернется, - закивал он, - как пить дать вернется.

- Вампиры не позволят ей сбежать.

- Ты о показательных выступлениях? – Семен разлегся на широкой кровати, закинул руки за голову. – Так у нее там всё схвачено, пернатая моя. Думаешь, зачем я долблюсь вторые сутки? Бабуська приказала.

- В каком смысле долбишься?

- Ходи сюда, расскажу.

Колдунья с опаской присела на край кровати.

- Только давай без домогательств, - нервно попросила она.

- Я не жираф, птичка, с восьмого раза до меня доходит. Мы с тобой не пара. Тем более, - он понизил голос до игривого шепота, - вчера ты буквально кричала мне об этом…

- Да пошел ты!

- Иду. Не хочешь слушать – не надо.

Она сдалась и прилегла рядом, сохраняя дистанцию. Наглость Уютова ей даже импонировала. Бывший муж, конечно, тоже не образец деликатность и при слове «скромность» ищет глазами словарь, но Семен был… проще, что ли? Этакий неотесанный чурбан, сумевший выбиться в люди. Когда Воропаев кем-то притворяется, это незаметно; когда притворяется Уютов – это смешно. Важно дует щеки, не видя себя со стороны. Да, Воропаев интеллигент не только на работе, но и дома. А где он сейчас, не подскажете? Прозябает в какой-то хибаре в компании этой маленькой скользкой селедки. И Пашка с ними. Ох, Пашка…

Семен обнял Галину одной рукой. По-хозяйски так, как любимую подушку. Она не противилась.

- Чего надулась? Обиделась?

- Кому ты сдался? – устало спросила она. – Как подумаю, что мой сын там из-за этой твари... Если бы я знала, что ей нужен Павлик, то никогда… «Галина Николаевна, Ульяна Дмитриевна!» Ходила, кланялась…

- Улька – дура, - промямлил бизнесмен, - пошла против бабки. Что у нее на уме было – не понятно. Увидишь ты своего сыночка, не трусись, Ирка слов на ветер не бросает. Тем более, она перед тобой виновата: не доглядела, проворонила рецидивистку.

Вампирскую экспедицию Галине объясняли инициативой «крысы Юдиновой». Ведьма верила, но смутно чувствовала подвох. Связаться с Пашкой ей по-прежнему не разрешали.

- Так что там насчет долбления?

- Короче, - Уютов потянулся до хруста в костях, - бабка решила, что я именно тот дятел, который способен продолбить баобаб…


В то же время в Москве


Магическая колония для Особо Опасных преступников – тихое местечко. Чужие здесь не ходят – чужих выносят вперед ногами. Алекс проработал на МКООП больше сорока лет, но так и не сумел избавиться от чувства страха, что неизменно возникало всякий раз, когда ему доводилось оказаться в пустынных коридорах. Стерильность, функциональность и холод. Резкий флуоресцентный свет отражался в металлических поверхностях, и те мерцали, раздражая восприимчивые к бликам глаза вампира. Алекс пожалел, что не захватил с собой темных очков. У сопровождающих они были.

- Сюда, пожалуйста.

Они свернули в такой же бесконечный коридор, вылизанный до блеска. Если заключенных содержат в таких условиях, им не позавидуешь. В прогнивших человеческих тюрьмах хотя бы можно наблюдать за арахнидами, прыгать на нарах и выцарапывать на стенах палочки. Стерильность убивает.

Алекс поймал себя на том, что водит пальцем по ребру двухрублевой монеты, забытой в кармане пиджака. Коридоры давят даже на него, опытного психолога и психиатра, но кто сказал, что психиатры не умеют бояться?

- Сюда, пожалуйста, - словно робот, запрограммированный на одно и то же действие, повторил проводник.

Они вошли в лифт, вампир-сотрудник набрал комбинацию из десяти цифр. При желании Алекс мог не только повторить эти цифры, но и вычислить количество комбинаций с единицей, восьмеркой и тройкой в разных концах кода. Дальше следовал сканер сетчатки, который тоже можно обойти, проявив минимум фантазии.

Двери лифта разъезжались беззвучно. Минус двадцать третий этаж. На пути стали попадаться служащие; цокая каблуками, мимо прошла Леся, Олеся Латынина, сделавшая вид, что они незнакомы. Леська прижимала к груди какую-то папку и выглядела как обычно, лощеной стервой. Никому и в голову не придет, что месяц назад эта стерва, нажравшись, как последняя свинья, ревела у него на коленях, не в силах произнести не слова. Секреты ОВСБ есть секреты ОВСБ. Латынина оказалась во МКООПе по собственной дурости, что теперь рыдать?

Пункт назначения стоил проводнику еще трех биометрических параметров. Алекс слегка одернул пиджак и вошел в конференц-зал. Здесь уже сидели Деметр, и.о. главы Департамента Стенли Осборн, Председатель Ростислав Ленц и предприимчивая колдунья, чье имя успело надоесть Алексу до зубного скрипа.

- Вы заставили нас ждать, Мановски, - уведомил Деметр, сморщенный, совершенно лысый старик, слишком старый даже для вампира. – Причина?

- Проводил совещание.

- Уважительная. Присаживайтесь.

Свободных мест было достаточно, но Алекс сел напротив Ростислава – поближе к Деметру и подальше от Ирины.

- Итак?

- Никто не сделал попыток обжаловать приговор, казнь состоится завтра, в установленное время. Наличие влиятельных сообщников исключено.

- Хорошо, - проскрипел бывший глава Департамента. – Подозрения?

- Отсутствуют.

- Результаты радиолокаций?

- Отрицательные.

Алекс докладывал о результатах экспертиз, заседаниях и собраниях, где присутствовал лично или через доверенных лиц. Деметр кивал, давал слово всем собравшимся, за исключением Ирины, по очереди.

«Каково это, Александр Мановски, предать организацию, которой поклялся служить до последней капли крови?»

Он снисходительно взглянул в карие глаза человечьего тела, которое занимала Бестужева, пока её собственное тело пылилось в камере.

«Я не предавал организацию – это она меня предала. Обстоятельства сложились так, что появился шанс выжить. Умирать я не хочу».

Она чуть опустила подбородок, то ли соглашаясь, то ли желая разорвать контакт.

«Вы не верите в Конец Света?»

«Очень глупый вопрос для столь умной женщины. Я верю в крах цивилизации».

В плане Ирины нет ничего уникального, напомнил себе Алекс. Это не грезы спятившей на старости лет ископаемой ведьмы – это перспектива дальнейшего развития Сообщества, тех его членов, что не испугались перевернуть мир. Вампиры вырождаются, неповторимая по сути своей раса становится всё больше похожа на человеческую. Число обращенных превышает все показатели, дальше так продолжаться не может. Открыв Врата, они выпустят в этот мир Изначальное, и воцарится равновесие. Мир станет идеальным, мир сильных и бессмертных. Они возьмутся за освоение всех прочих миров, повсеместно распространят магию и силу. Это не вампиры ненавидят магов – это глупые выродки боятся своей истинной сути. Оппозиция бессмертных, как в шутку прозвал их Деметр, давно поняла, что гораздо выгоднее сотрудничать с Ириной, чем гоняться за ней.

ОВСБ – не просто служба безопасности, так же как и МКООП – не просто тюрьма. Это целая сеть организаций, оплетающая инфраструктуры. Сейчас Сообщество расколото на две неравные части, но большая часть даже не подозревает о существовании меньшей. В руках меньшего осколка сосредоточена власть, большая – всего лишь подчиненный. Все эти погони, розыск, извечное противостояние «вампиры – ведьма», сотрудничество и предстоящая казнь – отвлекающий маневр, игры в песочнице. Репутация отстающих им ни к чему, вот и пришлось подсуетиться с казнью. Всё-таки общественное мнение – мощный рычаг, не считаться с ним хотя бы частично нельзя. Детки думают, что уничтожают «вселенское зло»? Что ж, пускай и дальше так думают.

К сожалению, на данный момент Ирина – их единственный и далеко не бессмертный козырь. Другого шанса не будет, вмешается пуля-дура, и конец. У бессмертных достаточно времени для ожидания, но зачем упускать такую чудную возможность? Когда еще планеты повторят комбинацию, а с аппетитами человечества и до конца света недалеко.

Алекс заставил себя прислушаться к докладу Стенли.

- …камеры исправны?

- Разумеется. Объекты находятся под неусыпным контролем.

- А как же неприкосновенность личной жизни? – выгнул белую бровь Ленц.

- Вы ужасно старомодны, Ростислав, - зубы Деметра были мелкие и редкие, как у хорька-боксера. – Кого в наше время интересует человек и все его так называемые неприкосновенности? Или вы подверглись влиянию Западного сектора?

Алексу вспомнился другой разговор.

- Меня не пугают потери, если они оправданны. То же самое может сказать и мое начальство.

- Когда в твоем распоряжении сотни, трудно понять беспокойство о судьбе отдельно взятого человека. Это закономерно.

- Не делайте из нас монстров. Угрозы для жизни нет, если вас беспокоит это. В группу захвата входят бойцы специального назначения, им не привыкать.

- Охотно верю. И все же постарайтесь обойтись малой кровью и не занимайтесь вандализмом.

- Очередной стереотип: вампиры не питают слабости к кладбищам. Впрочем, - он не счел нужным сдержать усмешку, - все мы не без греха.

Мановски знал, что произойдет завтра. После короткой, чисто символического назначения, экспертизы личности вместо Ирины Бестужевой будет казнена совершенно другая ведьма. Волна возбуждения схлынет, Ирен окажется на свободе и претворит в жизнь Великое Дело.

- Вы должны отдавать себе отчет, - обратился к ней Деметр, - что мы сумеем и дальше играть роль Провидения только до определенного момента. Проведение ритуала целиком и полностью в вашей компетенции, от нас требуется лишь не мешать.

- Я понимаю. Все локальные операции будут контролироваться мною лично.

- Это очень важно, - настаивал старый вампир. – Если в момент проведения ритуала что-то пойдет не так, то ни я, ни мои сотрудники ничем не сможем вам помочь. Всё обернется крахом, и виноваты в этом будете вы.

- Я понимаю, - несколько раздраженно повторила Ирина. – Вы можете рассчитывать на меня.

- Тогда встретимся через семь лет.

Алекс Мановски покидал конференц-зал последним, теребя в кармане пиджака спасительную двухрублёвую. Обратный отсчет начался, а месть озлобленной на всех и вся слабой женщины приобрела масштаб всемирного переворота.


Глава восьмая

Коронное блюдо мадам Лаврентьевой


Хоть и не знать нам всех намерений людских,

Но жизнь расставит все поступки по местам.

Кто всякий раз привык использовать других,

До дна использован однажды будет сам!

К.


Мой день снова начался в четыре утра, и снова не так, как должен был начаться. Уже неделю меня будят по схожему сценарию.

Жуткий, леденящий кровь вопль, и с кровати срывается темная тень. Ничего не соображаю спросонья, а тень уже в коридоре. Я продираю глаза, набрасываю что-нибудь на голое тело, тяну с постели простыню или плед и отправляюсь на поиски. Вариантов не так уж много: ванная или лоджия. На этот раз лоджия.

Воропаев забился в угол, среди коробок и теоретически полезных вещей, которым нет места в квартире, и приобрел частичную невидимость. Он по-прежнему там, в кошмаре. Даже от двери заметно, как его трусит.

Сажусь рядом, ласково тормошу, возвращая в «сегодня» и «сейчас». Уверять, что он «здесь», а не «там», звать, паниковать и кидаться на шею бесполезно, будет только хуже.

Меня хватают, иногда больно. Терплю.

- Ты?!

- Нет, я.

Бессмыслица, на первый взгляд, но Артемий просыпается. Он рвано выдыхает, хватается за голову и запускает пальцы в волосы. Весь мокрый и пыльный, как Никанорыч. Укрываю его пледом, обнимаю. Он замирает, потом обхватывает меня ватными руками и вжимается лицом в плечо. Не плачет, нет – прячется, ищет защиты.

- Чшш, всё хорошо, любимый. Что тебе снилось?

Иногда мне говорят, один раз даже показали, но чаще всего вот так молча прячутся. Уговоры встать – пожалуй, самая бесполезная вещь. Пока сам не встанет и не скажет: «идем», надо сидеть. Коробки и хлам с лоджии не убираю специально, среди коробок мы просыпаемся быстрее.

Я поглаживаю мужа по голове, по плечам, спине. Успокаивающе бормочу – теперь можно и нужно бормотать. Дрожь как от озноба становится всё крупнее и реже, чтобы вскоре затихнуть совсем. Он возвращается.

- Я опять... прости, Вер... – голос у него глухой, чуть надтреснутый, но спокойный.

- Всё хорошо. Через два часа вставать, можем не ложиться, - улыбаюсь. – В душ пойдем? Ты запылился немного. Самую малость.

Смотрит на свои руки и, помедлив, кивает. Идем. Арчи сонно поднимает морду, однако не встает, ему лень. Ударяет по полу хвостом и спит дальше.

В ванной я включаю чуть теплый душ, но, подумав, поворачиваю смеситель ближе к красной отметке. Артемий сидит на краю ванной, его стыд и вина ощущаются кожей. Неприятное ощущение. Думает... Ну, здрасьте-приехали!

Оборачиваюсь.

- Не приписывай мне мыслей, которых у меня по определению быть не может, - коряво, но как иначе? – Я знаю, что ты не нарочно, - сажусь рядом. Душу всегда требуется минута, чтобы разогреться. – Всё нормально, такое бывает. У меня тоже... случается.

- Но не каждый же день! – со свистом выдыхает он.

- У нас выдалось непростое лето, но всё плохое закончилось. Не накручивай себя, пожалуйста. Это как обострение, надо просто перетерпеть. Всё будет хорошо.

Говорю спокойно, уверенно, не допуская жалости. Воропаев не из тех, кто напрашивается на сочувствие, он стыдится своих слабостей. Зря, ничего стыдного тут нет. Я сошла бы с ума, увидев подобие такого хотя бы раз в жизни. То, что он не сломался и не нашел себе крайность, способную частично возместить ущерб, уже чудо.

После душа отправляемся досыпать. В углу копошится ранняя пташка Никанорыч, но тактично уползает в гостиную. Муж долго не может найти себе места, ворочается. Жду.

- Вер, сна ни в одном глазу, - бормочет он. - Пойду...

- Лежать, - приказываю я, упирая ему в грудь на манер пистолета указательный палец. – Сигареты в мусорке, кофе в сейфе, домовые подкуплены. Я сказала, что вылечу тебя от кошмаров, и я вылечу. На поблажки не надейся: с Арчи сегодня гуляешь ты. Свежий воздух, свежий воздух и еще раз свежий воздух! Всё, спи.

- Я тебя люблю.

- Поблажек не будет, - строго напоминаю я и льну к мужу. Жара летом – мелочи жизни. Рядом с ним мне тепло и уютно круглый год.

Только убедившись, что Артемий спит, я воспроизвожу в мозгу ужасные картинки и, внутренне содрогнувшись, даю волю слезам. Такое не забывается, ни через тридцать лет, ни через сорок – никогда. Меня вдруг накрывает острая, почти болезненная любовь к родным и близким... Как же я богата!

Но сегодня меня тревожит другая мысль: почему? Почему так сильно, так резко и так настойчиво? Кошмары мучали Воропаева и раньше, правда, без этих трех «так». Он беспокойно вертелся на своем месте, постанывал, реже – дергался (кровать тоже дергалась – из солидарности), но стоило мне обнять его или просто шепнуть на ухо что-нибудь утешающее, затихал и засыпал глубоким, спокойным сном. Что изменилось?

Следов взлома на ауре мужа нет. Может, я плохо смотрю? Нет, Артемий бы сразу почувствовал, взломай его кто-нибудь. Да и кому могло понадобиться лезть в страхи Воропаева? Врагов среди своих он не нажил, или я чего-то о нем не знаю. Будь жива Ирина, я бы подумала, что это ее рук дело, но Ирина мертва. Бояться нечего... правда?

Решившись, я бесшумно выскользнула из постели, приманила с тумбочки мобильник и вернулась в приют коробок. Нужный номер пришлось искать в списке контактов. Марина Константиновна приехала позавчера и временно поселилась в квартире Галины, забрав к себе Пашку на пару дней. Мы соврали ей, что Галина в командировке, иначе Марина сбежала бы обратно вместе с внуком. Половина шестого, в это время она уже не спит.

Свекровь ответила буквально через мгновение.

- Да, Верочка.

- Доброе утро. Извините, что так рано.

- Что-нибудь случилось? – сразу напряглась она. – Что-то с Тёмой?

- Не переживайте, все живы, все здоровы, просто мне очень нужен ваш совет, - я подчеркнула слово «очень».

- Одну секунду...

Что-то скрипнуло, в динамике взвыл ветер. Погода сегодня не просто ужасная – она мерзкая. В самый раз свежим воздухом дышать.

- Я слушаю, - сказала Марина. – Что у тебя стряслось?

Я вкратце обрисовала проблему, где требовалось, приукрасив и приуменьшив.

- С ним раньше такое бывало? Ну, чтобы кошмары всю неделю подряд?

- А разве у Тёмы кошмары?! – удивилась свекровь. – Ты уверена?

Я поперхнулась воздухом. Нет, что вы, я просто так звоню. Захотелось, знаете ли, услышать ваш голос с утра пораньше! На минуту даже пожалела, что не выложила ей все.

- Разве Галина вам не говорила?

- Верочка, я первый раз об этом слышу, - заверила меня Марина Константиновна. – Тёма всю жизнь спит как убитый, из пушки не добудишься. Где лег, там и уснул, настолько здоровая психика. Да и потом, он взрослый мужчина. Ну какие у него могут быть страхи?

Плохо же вы знаете сына, мама. Следующий, по сути бесполезный, вопрос я задавала, стиснув зубы. Задавала из принципа и обиды за мужа:

- То есть, у вас даже нет предположений, что могло его так напугать?

- Верочка, прошу тебя, не говори загадками! – всполошилась она. – С Тёмой всё в порядке? Мне лучше приехать? Не молчи! Вера!

- Нет, приезжать не нужно, - я вздохнула и провела пальцем по запотевшему стеклу. Стекло взвизгнуло. – Я просто хочу знать: почему вашему сыну изо дня в день снится, что вас насилуют?

На том конце воцарилась тишина. Да, официально я живу в неведении. Марина знать не знает, что я знаю. Воропаев знает, но молчит. Еще я знаю, что у него руки чешутся подправить мне память – тут не нужно быть гением, по части моего душевного спокойствия он как маньяк.

Свекровь, наконец, оправилась от шока.

- Вера, послушай... это очень трудно объяснить. Боюсь, ты не поймешь.

За кого меня принимает эта женщина?!

- Напротив, я прекрасно понимаю. Не понимаю только, почему нельзя было оградить его от этого? Пятилетнего ребенка. Ладно, допустим, вы не знали, что он прятался в спальне, - тараторила, не давая ей вставить слово. Вставлять-то, кроме «тебе не понять», Марине явно нечего. – Тогда почему вы позволяли надевать на него наручники и избивать, беззащитного? Запирать в ванной? Выгонять на мороз? Почему вы вообще?..

- Вера, - она шумно сглотнула. – Верочка, зачем ты мне звонишь? Не понимаю, зачем сейчас топтаться на старых мозолях. Тёма знает, что я раскаиваюсь, что я была молодая и глупая... Я боялась его, Верочка, - прошелестела Марина Константиновна, - боялась их обоих. Мне больно об этом вспоминать. Тёма сильный мальчик...

- Я звоню не для того, чтобы превозносить его героизм, - отчеканила я. – И спрашивать вас о прошлом, судя по всему бесполезно, хотя любопытно было бы взглянуть в глаза людям, выставившим на порог собственную дочь, у которой только что погиб муж, да еще и внука. Или вы не ходили к ним, Марина Константиновна?

- Это он тебе рассказал?

Я промолчала. На риторические вопросы не отвечают, но Воропаев бы скорее застрелился, чем заговорил об этом.

- Значит, Рита. Ты меня ненавидишь?

- А должна? Я пытаюсь разобраться, как помочь мужу и буду благодарна за кое-какую информацию. Например...

- Это не телефонный разговор, - выкрутилась Марина. – Нас могут прослушивать.

- Не волнуйтесь, этот разговор останется только между нами, - знак незначительности, накарябанный на панели телефона – лишний повод для грусти не в меру ответственных ФСБ-шников.

- Хорошо, хорошо... я расскажу тебе кое-что. Рита всегда делает скидку на мое образование: восемь классов. Школу я закончила, Верочка, но история не о том. Свое пятнадцатилетие я встретила на «картошке». Ты, наверное, эту практику не застала, а в наше время было очень популярным засылать студентов и школьников помогать колхозам. Там я и познакомилась с Петей. Глупая была, самоуверенная, самовлюбленная ужасно, а он тихий, вежливый, долговязый, помню, такой – в общем, никогда бы не подумала, что четвертый курс. Уже по возращению мы встретились снова. Москва большая, а встретились! Ну, думаю, судьба. Он ухаживал за мной, как умеют ухаживать только нищие студенты. Придумывал, изгалялся, лишь бы я к другому не ушла. Талантливый парень, спортсмен, комсомолец (ей-богу, не вру), но сирота без роду и племени. Я же по тем временам принадлежала к «золотой молодежи»: мама в обкоме партии, отец – гремящий на весь Союз художник. У меня было всё, о чем только мечтает советский человек. Понятное дело, родители не одобряли, поэтому встречались мы тайком, весь мой девятый. Откладывали деньги на свадьбу.

Мне казалось, что люблю его больше жизни, да и как иначе? Первый поцелуй – с Петькой, женщиной стала – с Петькой. Дело было в сентябре. В родительскую квартиру воры влезли, а родители, как назло, в Крыму бока греют. Звали меня с собой – отказалась. Крым этот знала, как пять пальцев своих, а в Москве – Петька. Мы друг друга так и звали: Маринка и Петька, это потом уже «Маня» появилась... Поднимаюсь я, а дверь нараспашку. У меня душа в пятки, и мысль почему-то: труп. Хотя чей труп? Родители-то в Крыму! Помчалась к Петьке.

Петька меня отпаивал, чем было: валерьянкой, пустырником и коньяком, армянским, кажется, на день рожденья ему кто-то подарил. Молодые были, дурные. Мне шестнадцать, ему – двадцати двух нет. А какой это возраст, двадцать лет? Человек только после тридцати жить начинает...

Пила я и раньше, к тому же, не пьянея, но от коньяка отказалась. Плохо мне было, колотило всю, не соображала ни черта, прости господи. Петь, говорю, посиди со мной. Посидели, полежали... Петька потом дымил, как паровоз. Всегда с собой пачку сигарет носил (вдруг кто попросит), сам не курил, а тут потянуло. Курит и ругает себя, курит и ругает. А я лежу счастливая... дура, и уже не плохо мне, а очень даже хорошо.

Последствия этого «хорошо» пришли месяца через три-четыре. Приговор в одном слове: беременна. Тянула до последнего, скрывала и от родителей, и от Петьки. Это нелепое «всё обойдется, не со мной, я хорошая». Петя даже спрашивать не стал, кто меня наградил. Женимся, и точка. Родителям завтра скажем.

Сказали...

Что было дальше, ты наверняка знаешь. Эти несчастно-счастливые четыре года, бегство из Москвы, коммуналки. Сколько пилила я бедного Петю за годы «семейного счастья», сколько упрекала, рыдала! Он на двух работах и полулегально на третьей, а мне нормальной жизни подавай! Подружки все по институтам, а я – дома с ребенком, еле свожу концы с концами и света белого не вижу.

Спросишь, мало ли на свете семей, которые живут за чертой бедности, но людьми остаются? Немало. Петя оставался человеком. Я... я была никем. Чудовищем каким-то.

Тёмин дар... Я боялась его, Вера, и от мужа скрывала долго. Но Петька был поистине великим человеком: он понял и принял. В сыне души не чаял, как и сын – в нем. Тёма ведь рано пошел, рано заговорил, понимал то, чего нельзя понимать ребенку. Занимайся я с ним, как следует, уделяй ему внимание, а не просто «накормить-обуть-одеть-поплакать-закатить скандал», неизвестно еще, как бы жизнь сложилась.

Наконец, собственная однушка и, после недолгой радости, Афганистан. Похоронка эта до сих пор лежит в шкатулке. Господи, господи, могла ведь работать. Сына в садик, а сама – до седьмого пота. Не оставляет государство людей, прожили бы как-нибудь... Но у меня ведь мама в обкоме! К маме не пошла, а замуж – была обязана!

Эта часть тебе тоже знакома. До рождения Риты я летала, как на крыльях. Муж умница, при деньгах, не пьющий, уважаемый человек и, главное, Тёму принял, как родного. Как родного, господи!.. Неужели и вправду от свалившегося счастья люди ничего не видят?!

Сын терпел, всегда терпел. Это потом я узнала, что пока любовалась в роддоме на Риточку... На записке, которую мне передал Гоша, в нижнем правом уголке осталось буроватое пятно. Я еще подумала: мясо, что ли, резал?..

- Не надо, не продолжайте, - попросила я. И без того ясно, что было дальше. Вопрос в другом: - Откуда Георгий узнал, что железо блокирует магию? Это ведь было железо, не так ли? Веревки уже не держали.

Марина запнулась, но сообразила быстро:

- Ему кто-то из своих посоветовал. Хомяк, кажется... Да, Хомяк. Гоша тогда еще кричал: «Хорошо Хомяк придумал, видно, опыт есть». Я запомнила.

- И кто он, этот Хомяк?

- Понятия не имею, - устало ответила свекровь. – Не видела, не знакомы.

Она попрощалась первой. Обиделась, что я не стала ее жалеть и так нагло сменила тему. Признаться, я действительно погорячилась, но тревога за мужа вкупе с паранойей, от которой, наверное, не избавиться до самой смерти, слегка придушили чувство такта. Помириться с ней всегда успею, сначала надо выяснить, что это за кошмары такие. Интуиция у меня пускай и послабее Воропаевской, но даже она чует: что-то здесь нечисто. Случайностей же в мире не существует в принципе.

В спальне надрывался будильник и, выразительно поскуливая, нарезал круги Арчибальд. Артемий, ради которого этот спектакль и затевался, крепко спал, подтянув колени к груди и положив ладони под щеку. Умиротворенный и невинный, как дитя. Будить его рука не поднялась, поэтому я отключила будильник и отправилась выгуливать обормота. Расследование решила продолжить позже. Зря, что ли, обеденный перерыв придумали?


***

Возвращаться к работе оказалось трудно не столько физически, сколько морально. Терапия всё еще ходила под впечатлением от смерти Ульяны Юдиновой, но жизнь продолжалась. Новый заведующий отделением Наталья Николаевна внедряла новые порядки, а самое главное – уехал Сологуб. Подсуетился, сдал всё досрочно и отчалил, не попрощавшись. То есть, попрощаться-то он попрощался, только вот я на прощание не успела.

- Одни мы с тобой остались, Верка, - вздыхал Толян. – Тебе экзамены сдать, мне – пересдать, и разлетимся, как в море корабли.

- И куда ты собрался, Анатолий Геннадьевич? Покорять столицу?

- Ты чо? – неподдельно удивился Малышев. – Чо я там забыл? Здесь останусь.

- Ну и я здесь. Куда мне ехать, сам подумай?

Толян подумал и на радостях презентовал мне старый Славкин халат – «чтоб на экзаменах повезло». Правда, самому Толяну не помогло, но вдруг мне поможет?

Насчет экзаменов не волновалась: за этот суматошный год я провела тотальную переоценку ценностей. После всего, что с нами произошло, бояться каких-то тестов и собеседований было... нелепо. Сдам я их, и Толян обязательно сдаст, если поднапряжется. Он же не глупый малый, просто ленивый очень и безалаберный слегка. Ничего, вылечим!

Жанна Романова считала дни до декрета. Считать осталось буквально месяц.

- На этом пузе ничего не застегнешь, - жаловалась она. – Всё расходится, разъезжается и рвется. Хочу носить растянутые маечки! Хочу вязать пинетки! В декрет хочу!

Я улыбалась этим заявлениям, а Жанна в самый неподходящий момент вспоминала, что я могла бы составить ей компанию, если бы не «бы», и очень огорчалась. Правда, мысленно, и незаметно переводила разговор в другое русло. А я? Я знала, что у нас всё еще будет, и от души радовалась за подругу.

Сложнее всего было привыкать к тому, что Воропаев больше не мой начальник. Не хватало кабинета, честное пионерское! В нашем распоряжении была целая ординаторская, но там нельзя было спрятаться в случае чего. Зато было забавно наблюдать, как друзья привыкают называть моего мужа на «ты» и по имени без отчества. Всё-таки авторитет – великая вещь.

Ближе к обеду явилась Анька в компании сутулого молодого человека в очках. Как оказалось, сестрица по привычке завалилась в кабинет к «родственнику», но Наталья Николаевна любезно направила, куда нужно.

- Всем здрасьте! Родственники, будьте людьми, внесите вклад в наше светлое будущее: денег дайте.

- На что? – прямо спросил Воропаев.

- На кино и Крокодилу на экстрасенса. Через неделю в десятый, а он до сих пор заикается.

- Какому крокодилу? – не поняла я.

- Да вот этому, - она дернула своего спутника за ухо. – Это Алик, по прозвищу Крокодил.

- Я не Кы-кы-рокодил, - запротестовал юноша, поправляя очки, - я А-а-а-алиг-гатор!

- Ой, да какая разница? - отмахнулась сестрица. – Что из одного чемодан, что из другого.

Аллигатор покраснел и еще больше ссутулился, однако возразить не пытался. На Аньку он смотрел больными глазами обожателя, готового ради своей богини и в огонь, и в воду.

- Ладно, не обижайся, - «богиня» небрежно потрепала Алика по щеке. – Так что насчет денег? Ему на полном серьезе к экстрасенсу надо. Танька нам одну бабку посоветовала, которая от заикания лечит. Правда, дороговато берет, но Куйбышева вылечила – он теперь скороговорками говорит. Типа шла Александра по автомагистрали и употребляла... Ну дайте денег, а?

Мы с мужем переглянулись.

- Ань, скажи честно, куда ты опять вляпалась?

- Что значит «опять»? – она плюхнулась на диван между нами («Крокодил, не стой, приземляйся!») – Телеграфирую по буквам: человеку помощь нужна. Нате вот, смотрите, - она спокойно закатала рукав джинсовой куртки, - не колюсь, не пью, не нюхаю. Мне тренер голову бы открутил. Просто я Аллигатору должна, - призналась Анька, - я у него алгебру списала.

- Аня, х-х-хватит! – вмешался парень. – Пы-пы-пойдем. Извин-ните зы-а б-бе-бе...

- Не лезь, куда не надо! Речевой центр – это я. Ладно, раз вы такие принципиальные, - обратилась она к нам, - давайте в долг возьму. Отдам, когда Россию выиграю, а я ее выиграю...

- Аня! Пы-п-жалуйста! Т-ты н-ни... н-нич-чего мне н-не должна! Я н-не хочу, чтобы ты...

Артемий молча полез в карман, достал бумажник, из бумажника – пару сотен, и протянул мне. Я машинально взяла.

- Дамы, сходите за мороженым. Нам с молодым человеком нужно поговорить.

- Эй-эй-эй, - возмутилась сестра, – я Аллигатора не оставлю...

- Тебе какое? – улыбнулась я, хватая ее под локоток.

- Любое, только не со сгущенкой.

Анька зло зыркнула на Воропаева и всё же позволила себя увести. Правда, когда мы вышли из ординаторской, она скрестила руки на груди и заявила:

- Я буду подслушивать!

Пожала плечами. Колдовать при постороннем муж точно не будет, но...

- Дамы, магазин чуточку южнее! Попросите – вас проводят.

- Пошли уже, - сказала я, глядя на надувшуюся Анютку. – Расскажешь, кто такой этот Алик и почему тебе хочется его спасти.

До киоска мы почти бежали: с неба начинало задумчиво накрапывать. Пока я выбирала между клубнично-банановым и фисташково-шоколадным, сестра постукивала по асфальту носком кеда и пыхтела. Значит, списала алгебру... Нет, я не против. Экзамены в выпускных классах – та еще штука, а наша Анька и точные науки – как умножение на ноль: сколько ни умножай, ничего путного не выйдет...

- Прекрати меня препарировать! - сердито сказала она. – Ненавижу этот твой взгляд: «а что у нашей деточки случилось? Я должна это понять!»

- Спасибо, - забрала у продавщицы кулек и сдачу. – Я тебе шоколадное взяла. Не против?

- Верка, блин! Ты меня вообще слушаешь?!

Я развернула шуршащую упаковку и с наслаждением откусила от рожка.

- Он тебе нравится, да?

Она споткнулась о неровность в асфальте.

- Че-е-его??? Дура, да?

- А что такого-то?

Анютка выразительно покрутила пальцем у виска.

- Верк, из-за тебя я до десяти лет считала, что дети рождаются через попу, - ехидно напомнила она. – Дай мне время переварить правду. Хотя бы еще лет десять, лады?

Я покраснела. От стыда. Невинная шутка, Анька вон сама смеется, но всё равно совестно.

- Зря ты так. Симпатичный парень, математику знает, к тебе явно неравнодушен, - пробормотала я.

- Алик-то? – фыркнула Аня, одергивая курточку. – Еще бы! Я его личный Джеки Чан. Что смотришь? Его в школе, знаешь, как лупят? Он же ботан, чмошник, кулак не умеет сжать, плюс конкретный заика. С первого класса троллят, как до сих пор не сдох – ума не приложу. Хотя нет, - добавила она угрюмо, - приложу. Он хорошо прячется. Пока Сырого с его бандой не отметелила, из класса в класс с училками ходил...

Историю с Сырым я помнила. «Ув. Сергей Александрович! Ваша дочь избила троих старшеклассников! - гласила строгая красная надпись в Анькином дневнике. – Прошу явиться к директору для беседы!»

- Я, когда его из «В» к нам в «Б» перевели, сначала думала, что он дебил, - продолжила Анютка. – Не говорит почти, блеет, на уроках его не спрашивают. Хотели даже в интернат отдать, но потом он олимпиаду по информатике выиграл. Решили, что...

- ...такая корова нужна самому, - вздохнула я. Мы давно пришли, но стояли на крыльце, прячась от дождя. – А дальше что?

- Ничего. Он за мной весь год хвостом ходил, списывать давал. Я его до дома провожала, - она как-то очень по-взрослому усмехнулась. Отвернулась от меня, оперлась джинсовыми локтями на перила. – А теперь он в десятый идет, я в колледж. Не буду же я ради него в школу таскаться? Но бросать вот так тоже стрёмно.

По клумбе, пачкая лапы землей, промчался кот Скальпель. В надежде поесть и обогреться он спешил к приемному отделению.

- Слушай, если тебе жалко денег...

- Ань, мне не жалко, но экстрасенс тут не поможет. Разве ты не понимаешь? Вас, в лучшем случае, обдурят, а в худшем... У этого твоего Аллигатора родители есть?

- Он не мой, - отозвалась сестра. – Ну, есть. Только он с бабушкой живет.

«Вер, - прилетела мысль от Воропаева. – Хорош на крыльце торчать, идите сюда. Пусть Анька постоит, послушает. Только в ординаторскую не заходите».

Знакомая дверь была приоткрыта. Чтобы слышать, о чем говорят внутри, не нужно было к ней прижиматься. И коридор удивительно пуст...

- И что, совсем нет шансов?

- В нее полшколы влюб-блено, а ей н-никто не н-нравится. Как вы д-думаете, к-какие шансы у меня? Я в э-экстрас-сенсов не верю, но Аня и сы-слушать не х-хочет. Жы-ж-жалеет. Н-ненавижу, к-когда меня жыж-жалеют...

- Ты не торопись, говори помедленнее. Спокойно.

- Я в-ведь из-за нее в интерн-нат не пошел. Баб-буля меня пы-почти уговорила. И на э-экстрас-сенса ради нее с-согласился сначала, н-не знал, ч-что там столько д-денег нужно.

- Ни к какому экстрасенсу не отпустим, - предупредил Воропаев. – Сами вылечим.

- Кы-как? Мне н-ничего не пы-помогает...

- Не прибедняйся. Вылечим. И, знаешь, ты выбрал очень удобную позицию – «я жертва» называется. Особых проблем со здоровьем у тебя нет... ну, кроме заикания. Что мешало заняться спортом? Поискать друзей за пределами школы? Вы счастливые люди, в наше время интернета не было. Утрирую, конечно, но...

- Пы-п-посмотрел бы я на вас, - перебил Алик, - если бы вас одного целая т-толпа пы-п-пинала. Н-никакой сы-ыпорт бы не спас.

- А ты пробовал? Анна Сергеевна в одиночку пятерых раскидала. Девушка! Хрупкое, нежное, ранимое существо. Ради тебя. Не стыдно?

- С-сы... с-сты...

- Ты мне лучше скажи, орел: что будешь делать, если перестанешь заикаться?

- Я на ней ж-жынюсь!

Анька тихонько икнула. Я удержала ее за локоть, мешая пойти и натворить глупостей.

- Неплохо. А если не перестанешь, сложишь лапки и скажешь: «Не судьба»? – серьезно спросил Артемий.

- Ну да. З-зачем я ей такой н-нужен буду?

Воропаев молчал где-то с полминуты. Анька сжимала кулаки, но стояла на месте, а я, как дура, держала пакет с мороженым, изредка охлаждая его, чтобы не таяло.

- Алексей Андреевич, а ну давай-ка, вылезай из домика. Мы с тобой вроде договорились беседовать как взрослые люди. Так вот, мил-человек, лапки складывать нельзя. Что бы ни случилось, надо грести, бороться, искать варианты. Да, не спорю, бывают ситуации, когда уже ничего нельзя изменить, но это не про вас. Лучше подумай, почему она должна выбрать тебя, а не какого-нибудь качка из своей секции.

- Пы-потому что я л-люблю ее! И хы-хочу, чтобы она была щ-щаслива!

Сестра переживала культурный шок. «Не вздумай сейчас лезть туда», - шепнула я одними губами. И стали бы меня слушать, не спроси муж:

- Только поэтому?

- А ры-разве этого мало?!

- Представь себе. На свете может быть куча людей лучше, добрее, умнее тебя, которые тоже любят Анну Сергеевну Соболеву и хотят, чтобы она была счастлива. Почему именно ты, Алексей?

Парень думал долго. Воропаев не торопил. Все мы понимали, что даже если у них с Анюткой ничего не получится (но что-то подсказывало, что с Анькиной стороны всё получится точно: благотворительностью она не занимается), до одной нехитрой истины Алик по прозвищу Крокодил должен дойти сам.

- Пы-потому что я сы-сделаю ее щ-щисливой. Пы-первым. Н-не знаю как, но сы-сделаю. Я знаю, я м-могу, п-потому что я н-ничем не хуже ее кы-ачков.

- Молодец, - резюмировал Воропаев. – Разреши пожать тебе руку.

- Я ему сейчас кое-что другое пожму! Например, шею!!! – взревела дама крокодильева сердца, врываясь в ординаторскую. – Крокодил, ты не Крокодил... ты... ты-ы-ы!.. А ты вообще молчи, - рявкнула она на открывшего рот свояка. – Р-р-родственник! Со своей женой сначала разберись! Умные такие, решили они! А меня кто-нибудь спросил?!

- Меня тоже не спрашивали, - утешила я.

- Товарищи школьники, давайте вы где-нибудь в другом месте отношения выясните, - предложил Артемий. – А нам работать пора. Алексей Андреевич, приходите завтра часиков в девять. Обсудим детали.

- Сы-с-спасибо вам. Ды-ды-до...

Закончить фразу ему не дали. Шипя, как масло на раскаленной сковородке, Анька сцапала за руку своего персонального Аллигатора и поволокла прочь. Я едва успела отдать ему мороженое. В ординаторскую стали прибывать люди.

- Твое мороженое... Ну и зачем было звать ее сюда?

- Аньку, что ли? Тогда б он до ишачьей пасхи за ней ходил и не факт, что признался бы, - пояснил муж, шурша кульком. – А тут вроде как хочешь, не хочешь – слово держать надо. Он неплохой парень, только затюканный. Рос с бабушкой, друзей, считай, нет. Типичный аутсайдер. Странно, что не озлобился: лупцевали его все, кому не лень.

- Жестко ты с ним... Дай откусить!

Воропаев проследил, чтобы «откусить» было именно «откусить», а не «отгрызть по самый локоть», и поморщился:

- Да разве же это жестко, Вер? Это почти ласково. Вздумай я его жалеть, было бы куда хуже. Таких людей жалеть нельзя. Честно говоря, лучше вообще никого не жалеть. Тупиковое чувство.

- Здрасьте-приехали! – поразилась я. – Доктор, а вы точно клятву Гиппократа давали?

- Угу, «доктор, а вы точно доктор?» Ты путаешь жалость и сострадание. Сострадание – разделить с кем-то его боль и помочь, чем можешь. Жалость – сказать: «Ах, какой ты бедный! Как ты страдаешь!» и успокоиться. Скажешь кому-нибудь, что он бедный – он размякнет, сядет на пенек и будет плакать, беднея еще больше. Жалость продуцирует саможаление, а саможаление убивает в нас личность. Се ля ви.

- Ах, какой ты у меня умный! Как ты страдаешь! – не могла не посетовать я, целуя его в подбородок. – Теперь живо садись на пенек и умней еще больше.

О времени и месте напомнил Толян.

- А, вот вы где, - буднично заметил он. – Вас там Полянская к себе требует.

- Нас?

- Нет, вас, - кивнул Малышев Артемию. – Говорит, срочно.

- Ужо бежу, - буркнул Воропаев, вручая мне оставшуюся порцию. – Доешь за меня и иди, работай. Или товарищу отдай.

- Слушаюсь. Толик, будешь?

- А то! – Толяну не нужно было предлагать дважды.

Работала я почти два часа и с удивлением поняла, что работа кончилась. Такого со мной не случалось уже год. Решив не тратить времени зря и успокоить паранойю, засела в комнате с инвентарем и набрала Печорину.

Вампир был рад меня услышать, я тоже соскучилась, поэтому к делу перешли не сразу.

- И чего тебе на месте не сидится, «Зайка» ты моя бензопила? – проворчал Бенедиктович. – Вы с Воропаевым и так на первом месте в списке послушных деток. Кому могло понадобиться его ломать, а?

- Именно об этом я хотела поговорить. Ты же сам не веришь в совпадения...

- Допустим, - терпеливо сказал он. – У тебя есть подозреваемые?

- Я читала про ментальную магию. На сознание легче всего воздействовать через сны – те самые кошмары, они расшатывают естественную защиту психики. Но у Тёмы кроме естественной защиты есть еще и магическая, а чтобы взломать ее, абы какие кошмары не годятся. Нужно знать, от чего плясать: специфические страхи, неприятные воспоминания конкретно взятого человека...

- Извини, перебью. Я понял, к чему ты клонишь, Вер. Ты хочешь понять, кто мог знать Тёмыча так близко плюс немного кумекать в ментальной магии, - протянул стоматолог. – Ты права, в этом что-то есть. Надо подумать... Блинты-клинты, так сразу и не вспомнишь!

- Вспомни хоть что-нибудь, - настаивала я. – Я очень за него переживаю, но он и слушать ничего не хочет.

- Что ж, давай поваляем дурака, пока время есть. Сразу скажу: завистников у него тьма, но это в основном люди-человеки. Настолько близких людей... немного, Воропаев не пускает в душу кого попало. Марину, Маргаритку не рассматриваем?

- Сомневаюсь, что их могли использовать. Тут замкнутый круг.

- Ну да, точно, - зевнул Печорин. – Жорик сгинул – за это я тебе ручаюсь. Лика Ландышева, его первая alters? Они дружили с детства, Лика может что-нибудь знать...

- Прости, первая кто?

- Ну, alters ego, идеальная половинка. Она была первая, ты вторая. Хотя не знаю, может, и между вами кто-нибудь был... Стоп, ты разве не в курсе?

Я помотала головой. Потом опомнилась и сказала: «Нет».

- Он тебе не говорил? – хмыкнул Печорин.

- Нет. И в лекциях я такого не припомню...

- Да какие лекции, рыбка? Для них alters ego – всё равно мама – это «мама», извиняюсь за корявость. Любой маг с пеленок знает, что такое alters и с чем его жуют. Кроме Воропаева, конечно, - добавил он. – Тёмыч у нас во многих отношениях уникум.

- Почему «конечно»?

- Вер, не тормози – надень кроссовки! Маги от кого рождаются? От таких же магов и ведьм, то бишь, один родитель обязательно в теме. Не знаю, что уж там у Тёмыча в генах замкнуло, но до Петровой он тыкал наугад. Некому было объяснить. Скажи спасибо, что на него наши не наткнулись. Бесхозных волшебят обычно травят без суда и следствия. Очень редко, когда подыскивают другую семью.

- Почему?

- Зов крови, почемучка. Их дети с рождения привязаны к родителям гораздо крепче, чем человеческие. Первые три года ребятенок никого, кроме близких родственников, к себе на пять метров не подпускает, а стать родным кому-то изначально неродному... У них вообще с этим сложно. Тоже новость?

- Век живи век учись, - пробормотала я себе под нос, ставя мысленную «галочку». Даже две «галочки». – Ты мне лучше про alters ego расскажи.

Но стоматолог меня внаглую обломал:

- Нет, дорогая, в чужой ресторан со своим фастфудом не ходят. За разъяснениями милости прошу к мужу под крылышко, иначе мне за это Воропаев спасибо не скажет... Ну, так что, учитываем Лику? Взломать ее память – много ума не надо.

- Не будем сбрасывать со счетов, - нехотя согласилась я. Сосредоточиться было куда труднее. Что ж там за «второе я» такое? И какая связь между мной и боевой подругой детства мадам Мейер? Вот уж точно, больше знаешь – крепче пьешь.

- Елену мы отметаем сразу. Она, скорее, взломает королеву Англии, чем потревожит душевный покой Тёмыча. Галка? Вполне. Учитывая, что мы до сих пор не знаем, где она и что с ней, - рассуждал Печорин. – Честно, Вер, не знаю. Из последних – только Ева Омельченко, но она, как я слышал, недавно скончалась... Та-ак, чувствую, щас будет песенка: «Ева? Кто такая Ева?»

- Угадал. И кто такая Ева?

- Немного нимфа, немного журналистка. У них были общие интересы... До тебя, успокойся, - фыркнул вампир, проявляя жутковатую способность читать мысли. – Он всё-таки не святой. Надеюсь, тебе хватит ума не выяснять отношения. Интересы были общими два года и, кто знает, что Ева могла увидеть или услышать. У меня всё.

- Негусто, - призналась я.

- Ага, но это смотря с чем сравнивать. На твоем месте я бы не забивал себе голову и наслаждался жизнью... И, пока не забыл, не вздумай проболтаться о том, что я тебе тут наплел. Покусаю! – пригрозил он.

- Ладно, спасибо за информацию, - я встала с перевернутого ведра и потянулась. – Ой, чуть не забыла! Ерунда, наверное, но... прозвище «Хомяк» тебе о чем-нибудь говорит?

- Хомяк? – переспросил Печорин. – Да вроде ни о чем. Хомяк... хомяк... хо-хо-хо... Нет, Вер, прости, хомяка я что-то не припомню.

- Хорошо, спасибо...

- Погоди, не отключайся! Вертится что-то в башке... Хомяк, хомяк... Хом... Холм... – бубнил стоматолог. – Ты не дари мне алых роз, в моем саду цветет склероз. Точно! Молодец, что напомнила. Был в нашей бурной молодости один... гхм... козленок по имени Яшка Холмский.

Я приземлилась обратно на ведро и приготовилась слушать.


***

Итак, что мы имеем?

Первое: я ловлю руками туман, хотя это не новость.

Второе: наклюнулся еще один аспект наших отношений, о котором я ни сном ни духом.

Третье: Воропаев изменял жене еще до меня. Неудивительно, но обидно. Вот правильно говорят, что бабы – дуры.

Четвертое: Галина – главная подозреваемая уже потому, что навсегда застолбила место в очереди «сделай гадость».

Пятое: там, где есть деньги и выдающиеся личные данные, всегда найдется место зависти. Яшка Холмский не просто воришка, в свое время сбивавший с толку моего мужа – он слабенький, на уровне, как выразился Печорин, табуретки Темный маг. Артемий считал Яшку своим другом, а Яшка подставил его самым козлячьим образом. Не вмешайся в это дело Петрова, неизвестно, чем бы всё закончилось. Яшка трижды сидел: за грабеж, за наркотики и за убийство. Вампир поклялся бы, что до сих пор сидит, не встреть он Холмского по дороге к дому Бориса. Яшка был на себя не похож (пластика?) Сменил лицо и, наверное, имя с биографией, но состав крови-то не изменишь. Холмский бывшего одноклассника не узнал или сделал вид, что не узнал. Воропаев в курсе, однако не слишком распространяется. Как я поняла, Яшка был для него кем-то вроде Печорина, пока на сцене не появился сам Печорин.

И, да, Яшка был среди тех, кто напал на Артемия в темном переулке.


***

Я собиралась подгадать момент, чтобы начать расспрашивать мужа. Накормить, приласкать, спать уложить и дальше по тексту, но в самом разгаре стадии «накормить» Воропаев осведомился:

- И что мы задумали?

- Ничего, - сделала я честные глаза.

- А если найду? – глаза не менее честные.

Проткнула вилкой котлету, пришпилив ее к тарелке. И где я опять просчиталась?

- На «ничеве». Надо было спросить: «Что-о?» - пояснил муж, отпихивая наглую собачью морду, которая так и норовила обслюнявить его брюки. Во время завтраков, обедов и ужинов Арчи не просто вздыхал – он стонал, хрипел и страдал, а из его немаленькой пасти свисали толстые нитки слюны.

- Ты мог бы хоть раз притвориться? Подыграть, в конце концов? Не для себя стараюсь, между прочим, - остаток фразы я пробормотала в чашку с чаем.

- Хорошо, - подозрительно легко согласился Воропаев. – Передай мне перец, пожалуйста.

Я передала. Муж, как ни в чем не бывало, расправился с ужином и теперь пил кофе, болтая о ерунде. Просила притвориться – нате, не обляпайтесь. Не знала бы, что притворяется, помчалась бы готовить следующую стадию, гордая своим умением «держать лицо». Можно было, конечно, без прелюдий, помятуя, что актриса из меня никудышная, но не могу я так, с нахрапу! Мне нужен план.

Вот что нам делать? Впору сесть на пол, взяться за ручки и по очереди рассказать всё-всё-всё, от первого шага до последнего вздоха. Может, тогда перестанем подозревать друг друга неизвестно в чем?

Артемий не любит сюрпризов. От других, я имею в виду. Он привык во всем разбираться, докапываться до сути. Пока не докопает, не успокоится. Не доверяет? В том-то и дело, что доверяет. Елене, Печорину, мне и Марго – именно в такой последовательности. Почетное третье место. Я понимаю, почему так, но от этого понимания не легче.

Пока Воропаев выгуливал обормота, успела принять душ и набросать в мозгу примерный план разговора. Я хочу знать про alters ego. И про Лику. Всё. Заикнуться о Яшке значит обречь себя на очередную тираду «нервные клетки не восстанавливаются», а любимого – на еще одну бессонную ночь.

Арчи, пожелав мне «спокойной ночи», зацокал в коридор и плюхнулся на линолеум. Еще слегка влажный после душа Воропаев растянулся на постели, закинув руки за голову. Он выглядел спокойным и расслабленным, но сомневаться в его настроении не приходилось.

Я отложила расческу, погасила верхний свет и легла рядом. Пора заканчивать с троянскими конями.

- Чтобы ты знал, я хотела просто поговорить. В спокойной обстановке.

- И поэтому ты сидела как на иголках?

Смутилась. Неужели я настолько прозрачная?

- Я обещал не лезть в твои мысли, - напомнил Артемий, не открывая глаз. В неверном свете торшера его тело казалось чересчур рельефным, как у античной статуи. – Я не знаю, о чем ты думаешь, но ты определенно... готовилась.

- Я готовилась к разговору в спокойной обстановке, собиралась с мыслями. Немного нервничала, потому что этот разговор важен для меня, и не знала, как начать. Что в этом крамольного?

- Ничего, - признал он, переворачиваясь на бок. Лицом ко мне. – Но я волнуюсь, когда ты волнуешься, а ты волнуешься очень заметно.

- Я женщина, я не могу весь день ходить с каменной мордой, - я протянула руку и коснулась его. Ладонь привычно нашла область сердца. – Или с голливудской улыбкой. А если бы я постоянно улыбалась, ты бы тоже занервничал?

- Конечно. Я бы отвел тебя к специалисту, - буркнул Воропаев. – Постоянные улыбки наводит на нехорошие мысли.

Я закусила губы. С таким настроем расслабиться точно не удастся. Пора открывать карты.

- Что такое alters ego?

Артемий моргнул. Его лицо недоуменно вытянулось, брови взлетели вверх и тут же опустились, образовав складочку, но изумление почти мгновенно сменилось пониманием и... облегчением.

- Печорин, - утвердительно сказал он. – Собака кутанская.

- Ты же говорил, что не полезешь в мысли...

Муж внезапно обхватил меня руками, прижимая к себе.

- Да какие мысли, Вер? Просто из всех, кто в курсе, он единственный, с кем ты могла теоретически пересечься.

Я замерла в его объятиях, упираясь макушкой в твердый подбородок.

- Значит, это не роковая тайна, которая будет отравлять нам жизнь? – уточнила на всякий случай.

Воропаева, судя по ощущениям, передернуло.

- Конечно, нет, - выдохнул он мне в волосы.

Камни, упавшие с моей души, давно пора считать и взвешивать.

- И Печорина убивать не будешь?

- Разве что придушу слегка для профилактики.

Мне удалось отстраниться. Совсем немножко.

- И всё-таки?..

Но муж, видимо, решил, что разговоры подождут. Настоять на своем удалось не скоро.

- И всё-таки? – чуть севшим от усталости голосом повторила я, слепо шаря рукой в поисках покрывала, простыни – неважно, чего. Найти что-либо на развороченной постели, да еще в полной темноте, было проблематично, но я упрямая, найду.

Простыню мне вручили, нагло прихватизировав половину. Только убедившись, что мы замотаны в один большой кокон из простыней и покрывала, Воропаев начал рассказ:

«В alters ego нет ничего рокового и ужасного, любовь моя. Тебе нечего бояться. Это касается, скорее, меня. Alters – инстинкт, и инстинкт очень сильный, своего рода вспомогательный механизм, он помогает в поисках партнера. Животные ориентируются по запаху; люди тоже «влюбляются» носом, а только потом глазами, ушами и остальными частями тела. «Влюбиться» в заведомо неподходящего, слабого, больного партнера нельзя. Если же такое случается (а случай может быть всякий), то не по воле природы – это больные шутки человеческого разума. У нас этот механизм несколько совершеннее: реакция возникает только на максимально совместимого с тобой партнера. Я говорю «максимально», потому что не бывает ничего идеального. Подводные камни всё равно находятся. Таких теоретических партнеров – что-то около трех десятков на каждого. Три десятка из семи миллиардов! Сама понимаешь, какова вероятность случайной встречи, поэтому чаще всего инстинкт берет дело в свои руки и сам гонит в правильном направлении».

Я слушала и медленно закипала. Нет, я понимаю, что человек – существо биосоциальное, а не социально-биологическое, и отрицать влияние инстинктов на нашу жизнь не могу. Благодаря инстинктам мы живы, если на то пошло. Меня предопределенность пугает! Некая печально известная, всеведущая дама по имени Судьба, на которую все, кому не лень, ссылаются.

Мужа я люблю, со всеми его тараканами и прочей фауной. Я рада, что мы нашли друг друга, что бы тому ни предшествовало. Дети? Это желание давно обоюдно! Да, да, как минимум, два раза «да»! Но это что же получается, Воропаев на меня заранее обречен был?! Природа сказала: «Беги!», и он побежал? И его мнения при этом, конечно же, не спросили. И отвязаться от меня он, скорее всего, не сможет, пока ребенка не рожу, а лучше троих, чтобы уж наверняка. Чего от нас хочет природа? Правильно, максимально приспособленного и, желательно, плодовитого потомства, чтобы вид не вымер...

Руки мужа, обнимавшие меня, заметно напряглись.

- Ты нарочно всё опошляешь, а? – спросил он вслух. - Может, дослушаешь сначала, а потом будешь бочку катить?

Оказалось, я опять поняла всё слишком буквально. Воропаева не меньше моего корёжит от «так суждено! Доверимся судьбе!» Так называемая судьба вообще ничего не решает – она как продавец в магазине, ее дело предложить. Выбираем мы сами. На свете нет никакой «единственной и неповторимой» «истинной пары», иначе маги, оборотни, вампиры и другие, которым так любят ее приписывать, давно свихнулись бы и точно вымерли. Вот живешь ты, не тужишь, допустим, в Канаде, изобретаешь эликсир жизни на основе кленового сиропа, а она ставит клизмы лемурам в каком-нибудь питомнике на Мадагаскаре. Судьба старательно ваяла вас друг для друга, хотя вы знать друг друга не знаете, а она, которая с клизмами, возьми и умри. Ну, лемур покусал, с редкой формой бешенства. Что тогда делать тебе, бедному магу-оборотню? Веревку на шею и айда?

Даже если исчезнут все тридцать условных девиц, он останется жив и здоров, правда, с чувством незавершенности в личной жизни и не таким уникально-талантливым потомством. Сошелся ведь каким-то образом Артемий с Галиной, родился у них Пашка...

- Тогда почему?

- Что «почему»? – не понял Воропаев.

- Почему я, а не Лика? Ведь она была первой...

- Во всех смыслах, - подтвердил он с невеселым смешком, – только нам с ней было не пути. Alters ведь почти никогда не любят в ответ, Вер. Ценят, уважают, привыкают, испытывают чувство благодарности – продолжать можно бесконечно. Лика считала себя моим другом, да и была им. После того единственного раза она не воспылала ко мне внезапной страстью, но я успокоился. Моя полубезумная тяга к ней притупилась. Не скажу, что легко и задорно, но я смог отпустить ее. Вылечился. Наверное, вся соль в годах бок-о-бок, - задумчиво добавил он. – Трудно рисовать бантики-сердечки с человеком, который при тебе трескал песок и дул в колготки.

Я честно пыталась понять один момент. Получалось плохо.

- Почему со мной иначе?

- Ты не ела со мной песок, - предположил Артемий.

- Я серьезно!

- Если серьезно, то не знаю. Твое появление здорово по мне шарахнуло. К тому времени я подустал от радостей жизни, остепенился, у нас с Галкой уже был ребенок. Казалось бы, всё должно пройти легче! Оно вроде и прошло легче, но это с какой стороны рассматривать. Гормональную бурю я перетерпел, куда хуже обстояли дела с бурей моральной. Я действительно влюбился, безо всякой магии. Поговорить об этом с кем-то, даже с Печориным, я не мог – слишком стыдно, слишком... лично. Это не просто эмоции, Вер, это как душу наизнанку выворачивает. Совсем не так, как с Ликой. Я узнавал тебя ближе. Вкусы, привычки. Наблюдал, как ведешь себя в той или иной ситуации, как относишься к людям. Ловил случайные улыбки. Испытывал тебя, играл на нервах, дергал за косички. Я, как дурак, мечтал, чтобы в один прекрасный день ты меня полюбила. Шарился по твоим снам; руки чесались напоить тебя чем-нибудь... запретным. Не афродизиаками, - опередил он мой вопрос. – Терпеть их не могу. Есть зелья, способные продуцировать суррогатные чувства, но на очень короткое время. Хотелось услышать именно от тебя. Фантомы, даже самые качественные, не то... А потом случилось чудо: тебя потянуло ко мне безо всякой магии. Сначала бессознательно, ты стала чаще приходить ко мне. Искала встреч, уверенная, что ищешь их по делу. Я не верил, думал, что это всё Крамолова... да кто угодно! Трудно ли околдовать, внушить? Тот же Печорин, из солидарности. Он догадливый, сволочь...

Я обняла его крепче. Теперь точно понимала.

- Не верил, что тебя можно любить? – попыталась сказать это в шутку.

- Не верил, что могу быть нужен просто так. Не из-за карьерной лестницы, чувства мести или чего-то там еще. Тебе не за что было меня любить! А любви на почве ненависти не бывает, Вер. Это даже не синдром, это рассадник синдромов.

- Зато у тебя, можно подумать, была куча причин любить меня, - проворчала я, ероша ему волосы. – Разве для того, чтобы любить, нужны причины? Может, я неправильная alters ego. Может, я вообще не она. Но я люблю тебя.

«Освобождаю от обещания, - добавила мысленно. – Можешь лезть ко мне в голову, когда захочешь, если тебе так спокойнее. Только, пожалуйста, незаметно и деликатно. Не надо сообщать мне об этом с видом Мессинга».

Сомнений в том, что разрешения ему не требовалось, не возникало. Свое слово Воропаев держит. Всегда.


***

Злой и не выспавшийся Уютов залпом допил кофе и вновь уставился в волшебное зеркало. От камер по техническим причинам они были вынуждены отказаться. Стараниями Ирины зеркало, пускай глухо, но транслировало звук. На широкой кровати рядом с ним устроилась неприлично бодрая (просто она выспалась днем) Галина. Сунув в уши наушники, она вышивала на бледно-голубой канве маленького белого зайчика.

- Меня сейчас стошнит, - промычал бизнесмен, изображая рвотные позывы.

- А?

- Бэ! – он дернул наушники за провод, за что получил пяльцами по макушке. – Помогай, говорю! Медицина, твою мать, здесь бессильна, а слушать эти воркования каждый день мне осточертело!

- Что я слышу, - хохотнула Галина. – Да ты, Уютов, никак, завидуешь. Над тобой-то никто не воркует. Дай сюда мои наушники. Бабка сказала, сам справляйся.

Ведьма пребывала в отличном настроении. Вот уже второй день она виделась с сыном, аккуратно подчищая память бывшей свекрови. Пашка, святая наивность, поклялся ничего папе не говорить, а маньяку в вопросах безопасности Воропаеву не до того, чтобы проверять: уже неделю Семен, будто какой-нибудь паразитический червь, высасывает из него силы через сны. Основную свою задачу, правда, пока не выполнил, но старается.

В глубине души ведьме давно перехотелось мстить. Стоило только взглянуть на взвинченного, подозрительного параноика – бывшего мужа. Ему еще долго будут мерещиться враги за каждой кадкой. Сам себе отомстил.

«За что я его так ненавижу?» – порой задумывалась Галина, но тут же отбрасывала эту мысль. Не всё ли равно? Совсем скоро она сможет забрать Пашку и переехать куда-нибудь в Америку.

Отношения Воропаева с девчонкой уже не вызывали прежнего бешенства. Ведьма отмечала только, что её муж так не целовал, того-то не говорил, тем-то не делился. Она, оказывается, и половины о нем не знала. Такой непривычно мягкий, как моллюск без раковины, Воропаев вызывал в ней странную смесь брезгливой беспомощности, жалости и, как не странно, зависти к Вере. Перед Галиной он никогда не был таким... прозрачным до донышка. Не доверял настолько. Наркоман! Не оценила она, видите ли, тонкой душевной организации! Был бы нормальным мужиком, а не черт-те чем!..

- Как успехи, Семен Станиславович? – Ирина появилась в комнате, как обычно, не вовремя и, как всегда, бесшумно. – Чем порадуете сегодня?

Семен Станиславович уже настолько задолбался, что забыл испугаться и только рукой махнул. Колдунья в непривычно чужом теле подошла поближе к зеркалу. На миг по ее невзрачному, со следами оспин лицу промелькнуло выражение печали и забытой нежности. Галина жадно впитала это мимолетное выражение – единственное настоящее, что жило в старухе. А еще говорят, что с лица не воду пить.

- Я сдаюсь, вашество, - уныло протянул Семен. – Эта скотина дрессировке не поддается. У него там будто предохранитель стоит.

Ирина кивнула, как мудрый учитель – трудолюбивому троечнику. Ясное дело, на большее не способен, но за старания поставлю авансом.

- У нас нет такой роскоши, как время. Если бы ты сделал всё сам, дала бы три дня, а так – извини. Не заслужил.

Семен шумно вздохнул. Ради этих трех дней он бы продал вторую почку, но выше головы не прыгнешь. Два часа «в личное пользование» - и то хлеб.

Ведьма размяла пальцы, проверяя чувствительность. Она хорошо представляла, с чем предстоит столкнуться. Жаль ломать такую красоту, да не впервой.

Мирно спящий Воропаев резко повернулся на другой бок, нервно дернулся всем телом. Снова крутанулся, запутавшись в покрывале. Галина завороженно наблюдала, как он беспокойно вертится, запутываясь еще больше, как его постепенно накрывает паника. Глазные яблоки метались под плотно сомкнутыми веками, грудь вздымалась от рваных вдохов и выдохов. Ирина действовала профессионально, запирая его в кошмаре, не позволяя ни закричать и тем самым проснуться, ни вскочить, ни упасть с кровати.

Уютов по молчаливому кивку ведьмы, наоборот, усыплял Веру. Пускай спит, так распереживалась, бедная девочка. Сон – лучшее лекарство.

Артемий заскулил, потом завыл в голос. Блестящее от пота тело неестественно выгнулось.

- Не надо, пожалуйста... не на-а-адо! Не на-а-адо!

Он звал Веру, звал мать, снова Веру, умоляя не трогать. Галина зажала руками уши, зажмурилась, но всё равно видела и слышала. Почему так долго?! Ирина же клялась, что это займет не больше минуты!

- Перестаньте! – неожиданно для себя взвизгнула она. – Вы же его убьете!

Уютов хрюкнул и потерял контакт. Вера резко выдохнула, распахнула глаза и метнулась к мужу. Старая ведьма медленно повернулась к Галине.

- Ничего не вышло. Я собиралась остановиться и продолжить позже, - сиплым от напряжения голосом поделилась она. Было заметно, что Ирина в ярости и... в смятении, но отнюдь не выкрик тому виной. – Но ты. Опять. Влезла. Не в свое. Дело. Поэтому я продолжу сейчас, но уже не так медленно и нежно. Я ошибалась, это не обычная защита. Мне ее не взломать... никому не взломать, поэтому... я, право, надеялась избежать этого, но... придется снести ему сознание.

- Вы это серьезно?! – не поверил Уютов.

Ирина не ответила. Она сжала пальцы в кулак, смежила веки и...

- Только попробуй это сделать, и, я клянусь, это будет последним деянием твоей никчемной жизни! – процедил незнакомый, непонятно кому принадлежащий голос.

Старуха распахнула глаза и оцепенела. У тяжелой двери, скрестив на груди руки, стоял человек, которого она меньше всего ожидала увидеть живым.

Миниатюрная молодая женщина с копной светло-каштановых волос, усмиренных шпильками, поджатыми губами и внимательными карими глазами. С их последней встречи она не постарела ни на день, даже платье – темно-вишневый дорожный костюм безо всяких излишеств – было тем же самым. Вот только голос... голос был другим. Чужим, постаревшим, уставшим и удовлетворенным. Никогда прежде, на памяти Ирины, Людмила Лаврентьевна не «звучала» как довольный жизнью человек.

- Узнаешь меня, Ирина Порфирьевна? Вижу, что узнаешь, - сказала она беззлобно. – Не доводи до греха, отойди от зеркала. И ручонку свою загребущую из кармана достань.

- Как ты здесь оказалась? – только и смогла выдавить из себя ведьма.

- Это было нетрудно. Гораздо труднее было найти это место, - Людмила повела изящной белой рукой, смахивая с зеркала изображение, - но мне не привыкать к трудностям.

Три пары округлившихся от изумления глаз впились в зеркальную поверхность. Изображение не сменилось, как обычно, легкой дымкой – оно исчезло, оставив вместо себя стекло. Волшебное око Бестужевой, над созданием которого она трудилась не покладая рук и сил, стало обыкновенным зеркалом, пускай огромным, раритетным и дорогим.

Ирина опомнилась первой. Ей хватило ума не нападать, не пытаться пленить или обезвредить. Видела: не по зубам орешек, и один суеверный страх сменился другим.

- Кому ты продалась? Когда?!

- Никому и никогда, - она наблюдала за попытками соперницы найти истину с нескрываемым весельем. Поджатые губы смягчились. – Ты была слишком молода, глупа и самоуверенна, чтобы смотреть по сторонам, а я наивно верила в существование справедливости. Галина Николаевна, Семен Станиславович, - она отвернулась от побелевшей Ирины и присела в шутливом реверансе. – Людмила Андреевна Лаврентьева, рада знакомству. Такой изысканный букет подлости и глупости нечасто встретишь.

Галина во все глаза смотрела на эту девчонку с резким требовательным голосом. Да, девчонку, ей едва ли можно было дать двадцать пять.

А Людмила откровенно потешалась:

- Заговорщики! Мятежники! Вампирьи марионетки! Против кого воюете, срам один!

- Ну, знаете, дамочка... – начал Семен, но Ирина бесцеремонно заклеила ему рот.

- Идем, - бросила она. – Поговорим без посторонних.

- Нет-нет, мой ангел, - Лаврентьева хихикнула напоследок и вновь поджала губы. – Эти «посторонние» идут с нами, или остаемся здесь все вместе. Говоря откровенно, я бы не отказалась от чашки хорошего английского чая. Можно даже с цикутой, не возражаю.

Чай Людмиле предоставили, от свежеиспеченных кексов с цикутой она вежливо отказалась. Уютов вертелся, как уж на сковородке. Галина же не могла взять в толк, почему древняя ведьма, которую явно пугала эта неизвестно откуда взявшаяся девочка-вундеркинд (шутка ли, «разочаровать» зачарованное зеркало), любезно подливает ей чаю.

Почему она, черт подери, беспрекословно подчиняется?!

- Всё очень просто, Галина Николаевна, - откликнулась незваная гостья. – Не считая того, что я колдунья, мы с Иринушкой хорошо друг друга знаем, даже слишком, пожалуй. Она догадывается, что, раз уж я не убила ее на месте, у меня есть предложение. Удивлены? Еще бы, - ответила она себе. – И будете гадать долго. А когда тебе без малого триста лет, любое удивление длится не больше минуты, верно, Иринушка?

- Не смей меня так называть! - взвилась та.

- Я помню, кто называл тебя так, - сказала Лаврентьева спокойно. – Вы не боялись ни презрения людей, ни проклятья небес. Вы любили... точнее, любила ты, а он тешил свое самолюбие.

- Мы любили друг друга, - заклокотала Бестужева. Она сверлила взглядом ухмыляющуюся Людмилу и, казалось, не замечала ничего вокруг.

- Ой ли? Дитя, эта иллюзия – единственное, что осталось в тебе живого. Плоть твоя давно мертва, - она перевела взгляд на костлявую руку с желтовато-синюшной кожей и слоящимися «черепаховыми» ногтями. – Чье бы тело ты не захватила, оно будет медленно умирать, потому что ты гниешь изнутри.

- А вы? – вмешалась Галина.

- А я ничего крала и наставника не убивала, - прохладно заметила гостья. – Это мое тело, делаю с ним что хочу, имею право. Я прожила долгую, насыщенную, за редким исключением праведную жизнь и собираюсь уйти со сцены достойно. Триста мне исполняется в декабре, - пояснила она. – Жаль, до весны не доживу.

Было что-то пугающе-безумное в этом чаепитии. Сюрреалистическое. Во всяком случае, для Уютова и Галины, которым успела надоесть история запретной любви графа Лаврентьева и девицы Бестужевой, но которые и подумать не могли, что третья пострадавшая сторона этой истории однажды явится к первой и будет пить с ней английский чай. Та самая «сварливая жена на сносях»! Интересно, родила ли она?

- Родила, - фыркнула вдовствующая графиня. – И это еще одна причина, почему Виктор не согласился бежать из-под ареста со своей возлюбленной Иринушкой, - слово «возлюбленной» из ее уст прозвучало как ругательство. – Ни я, ни старый граф Лаврентьев отношения к перевороту не имели и были оправданы, а, сбеги мой муженек, пятно на родовом имени въелось бы куда глубже... Вы хотите услышать мою правду, не так ли, Галина Николаевна? Оно и верно, не век же нашей Иринушке белые одежды-то носить?

- Расскажешь – обоих удавлю, - пригрозила Бестужева. – И Уютова, и Галину... Николаевну.

Семен непроизвольно потер горло.

- Может, не надо? – жалобно попросил он. – Кто старое помянет...

- Значит, не хотите узнать, какую свинью мне подложила Марьюшка Бестужева, моя кузина и тетка этого агнца? Родной брат отца Ирины женился на Марьюшке незадолго до того, как пригреть осиротевшую племянницу. Приютили, отогрели, хоть и невзлюбила тетка Марья бедную девочку, - ухмылка Людмилы стала совсем понимающей. – А время быстро летит, вот уже и племянница – девица на выданье, надо ее в свет выводить, жениха подходящего искать. Марьюшке самой недосуг было, вот и попросила меня, а я, дура, по доброте душевной согласилась. Жалко сироту, ни гроша за душой, из достоинств – только фигура да фамилия...

Ирина, хоть и потемнела лицом, возражать не стала. Галина и Уютов окончательно перестали что-либо понимать. Чтобы Ирка Бестужева добровольно хамство терпела?!

- Я к тому времени хоть и не раздалась особо, но лицом подурнеть и мужу надоесть успела, - продолжила Лаврентьева, делая глоток чая. – Сговорили-то нас на скорую руку. Батюшка за меня хорошее приданное давал, а граф Дмитрий Васильевич, отец Виктора, и рад был сынка своего повесу женить. Волочиться за дамами он, конечно, не перестал, но пыл поубавил. Я закрывала глаза – что мне оставалось? Тем более что все его дамы знали правила игры. Все, кроме одной, той самой бедной сиротинушки...

- Он полюбил меня, ты всё никак не можешь этого понять!

Людмила захохотала. Слишком уж явно прослеживалась ирония: умирающая старуха заявляет женщине в самом расцвете молодости и красоты, что ее, старуху, их общий жигало любит больше.

- Святая наивность! Виктор любил только себя и свое отечество, и то к концу жизни я начала сильно сомневаться в любви к последнему. Я ведь тебя предупреждала, мой ангел, по-женски, по-человечески. Страсть, похоть, азарт охотника – его обычные чувства. Он чтил меня как супругу, по обязанности, но я благодарила небеса и за это. Смирение в кровь и плоть вошло: у ведьм, и не только нашего рода, в те времена с личной жизнью серьезные проблемы были. Ты ненавидела меня и желала моей смерти, а я тебя жалела. Глупая, глупая...

Кого она считала глупой – себя ли, Ирину ли – колдунья не уточнила. Возможно, что обеих.

- Полюбить человека, который на ответную любовь не способен, ужасно. Ты разрушила себя до основания. Посмотри, во что ты превратилась! Одержимая ненавистью и безумной идеей швырнуть его душу обратно в наш мир, - Людмила покачала головой. – Мне жаль тебя, дорогая. Мне действительно жаль тебя.

Ирина не впечатлилась. Вместо этого она указала на мужской перстень с гербом, украшавший тонкий пальчик собеседницы.

- Не то что бы я против насилия, но оно того стоило? Родовая побрякушка – шумихи с вампирами. Только оппозиционеры знают, что Бориса убила не я. Мы искали убийцу...

- Плохо искали, - графиня позволила перстню соскользнуть с пальца. Повертела его в ладони и вновь надела. – Ради конкретно этой, как ты выразилась, побрякушки я бы не шевельнула и пальцем, однако... не у тебя одной были претензии к Борису Рейгану, тогда еще Раевскому. Когда Виктора казнили, ты бросилась закладывать душу и мстить, я же осталась разгребать помойку и заботиться о старом графе. Поступок сына его сломил, а любимое отечество сохранило жизнь, но лишило почти всех привилегий. Борис и его брат за верную службу и былые заслуги получили дворянство, поэтому всё, что у нас было, перешло к новому дворянскому роду. Мы остались ни с чем. Если бы не мой отец...

- Вы ждали столько лет, чтобы отомстить? – очень тихо спросила Галина.

- Как ведьма я была ничем, а банальная месть... нет-нет, это слишком просто. Когда я собралась с силами, они ускользнули от меня и прятались долго. Я выбирала подходящий момент и вот, всё получилось. Хорошую месть мало выдержать в холодильнике – ее еще нужно правильно приготовить. Использовать тебя и твое имя оказалось делом техники.

- Так это ты действовала от моего имени? – не поверила колдунья. – Ты сдавала меня вампирам? Ты...

- Пора признать, что всемогущая Ирина Бестужева не такая уж и всемогущая. Насколько добровольна была сделка с вампирами, а афера с тролльфами – эффективной? Их народ всё-таки освободился, пускай никто этого не афиширует, не так ли?

В комнате повисла тишина. Галина сообразила, что дует на холодный чай, и отставила чашку. Семен сидел притихший и растерянный. Песочное печенье застревало в горле. Все эти доисторические шашни, сопли и измены были ему до лампочки, зато долгие, задумчивые взгляды, которыми то и дело награждала его Людмила Лаврентьева, мягко говоря, напрягали. Да еще этот подозрительно знакомый голос... Где Семен его слышал? Когда?

«Когда придет время, узнаешь», - подмигнула ему графиня. Она читала мысли всех троих, как телевизор смотрела.

- Не понимаю, какая тебе выгода сотрудничать, - сказала Ирина. – Пойму чьи угодно мотивы, но не твои. Зачем ты пришла сюда? И, опять же, выгадав момент! – она подняла указательный палец кверху. Камень в рубиновом перстне поймал блик светильника. – Не могу не восхититься.

- Наши интересы редко совпадали, зато часто пересекались, - проигнорировала комплимент Лаврентьева. – Заигравшись в куклы, ты снова нарушила границы, моя дорогая, пускай и по незнанию, но на этот раз я так просто не смирюсь. Ты хочешь, чтобы всё было как раньше, не так ли? Разыграла такую сложную многоходовую комбинацию, раздала роли, кнуты и пряники и теперь терпеливо ждешь, пока спектакль подойдет к концу, однако сценарий придется подправить. Да-да, я знаю, что у тебя есть запасной план, вот только он устраивает меня еще меньше. Существует третий, беспроигрышный вариант. Странно, что ты о нем забыла. Люди смертны, и смертны внезапно.

Ирина, до этого слушавшая очень внимательно, отмахнулась:

- Ничего не выйдет. Если раньше я сомневалась, то сейчас...

- У тебя – не выйдет, - согласилась графиня, - а вот у нас с тобой – вполне, иначе я бы не стала предлагать... Сразу скажу: мне наплевать, чем всё закончится для тебя, я лишь честно и качественно выполню свою часть сделки. В моих силах также проследить, чтобы условия соблюдались и после моей смерти, так что подумай хорошенько, прежде чем попытаться увильнуть.

- Я и не сомневалась. Итак, каковы условия? Чего ты хочешь?

- Ничтожно мало, - она улыбнулась одними губами. – Оставь в покое моего правнука.

Ответную улыбку ведьмы можно было расценивать и так, и этак. Вроде и без особого восторга, но понимающая и снисходительная.

Людмила не торопила, прихлебывая чай и жмурясь от удовольствия.

- Действительно, малость, - сказала, наконец, Ирина. – По сравнению с тем, что ты могла потребовать, почти ничто. Оно и понятно, нос мне утереть хочешь...

- В отношении тебя – давно ничего не хочу, - безмятежно возразила графиня. – Нужна ты мне, как бегемоту – неглиже. Нервы на тебя тратить, только себя не уважать. А вот Артемия в расход пустить не дам. В Подмосковье Лаврентьевских родственников прорва, любого выбирай, а его не тронь. Вот моя цена.

У Ирины руки чесались отдать приказ, чтобы выяснили, кем на самом деле приходится Воропаев Лаврентьевой и кем Лаврентьева – Воропаеву. Откуда она свалилась, тьма ее пожри? Какую выгоду имеет? Где жила, чем дышала столько лет? Откуда могла знать о тролльфах? Почему она, Ирина, ее упустила? Магия против нее почему-то бессильна. Блока как такового нет, но хрен редьки не слаще. Не пускает что-то в Людмилино сознание. Сначала надо выяснить, что, а потом уж заключать сделки.

- Я вынуждена отказаться.

- Что ж, вполне закономерно, - кивнула гостья без удивления. – Времени немного, но оно есть, успеешь придумать что-нибудь новенькое. Только не обольщайся: из виду я тебя теперь не выпущу. Увижу, что за старое взялась, - она недвусмысленно оглянулась на зеркало, - пожалеешь. Когда передумаешь, искать меня не нужно. Просто позови.

- Откуда такая уверенность?

Людмила достала из ридикюля пару перчаток, надела. В отличие от Ирины, она оставалась дворянкой, хоть и не окружала себя роскошью. Налет видимой простоты, ужимки, нарочито современные словечки и интонации не могли обмануть – она даже держалась по-особому. С непоказным достоинством.

- Больше знаешь – крепче стоишь на ногах, моя дорогая. Многие считают мудростью ограничивать себя от излишних знаний, но это неверно. Излишних знаний вообще не существует, - поделилась она. – Ты же видишь только то, что хочешь видеть. Тебе кажется, что все люди одинаковы. Играешь на пороках и слабостях, заметила? Тщеславие Семена Станиславовича, чувство мести Галины Николаевны, беззаветная любовь ныне покойной Ульяны Дмитриевны и прочее, и прочее, и прочее. Ломаешь, подчиняешь и властвуешь. Однако сегодня твоя идеальная схема дала сбой. Ты будешь искать выход – другую слабость или порок, не найдешь и выстрелишь наугад. Я могу с уверенностью сказать, куда именно. Выстрелишь и промахнешься. А вампиры, которые сделали на тебя ставку, стреляют куда лучше, будь уверена. С ними не договориться, поэтому я пришла сюда. Я скоро умру, Иринушка. Мне нечего бояться и нечего скрывать. А тебе?

- Раз нечего скрывать, покажите настоящее лицо, - влез Уютов, прожевав печенье. Знакомый голос не давал ему покоя. Этот голос пробуждал в его душе давно забытый трепет и какую-то странную обиду. И хотя эта ведьма никак не могла быть той, другой, непонятное беспокойство усиливалось.

Она обернулась к нему. Хорошенькая девчонка с взглядом дряхлой старухи.

- Ты уверен, что хочешь этого, Яша? Подумай хорошенько.

Уютов закивал. Имя «Яша» откровением не стало. То, что он – Яша, не знают только единицы. Поистине уникальное досье на него толщиной в московский телефонный справочник, мирно почивает в сейфе у некого Григориадис К.К., старого конкурента, и его сексапильной женушки Маргариты. Такое же досье, но уже на чету Григориадис, лежит в сейфе самого Уютова. Оттуда-то он и узнал, чего еще можно потребовать от Ирины. И очень удивился, когда выяснилось, что их с Бестужевой интересы, в общем-то, гуляют в одном дворике и нюхают похожие цветочки.

Но это было давно. План Ирины внес в его собственные планы серьезные коррективы. Официально он покоится с миром. Бизнес, считай, «повис» на его правой руке, Михаиле, который, того и гляди, приберет всё к рукам. Все имеющиеся в распоряжении личные деньги сожрали буржуйские замашки «госпожи». Григориадис живет себе, здравствует и методично растягивает сети. С мировым господством пришлось повременить. Короче говоря, сплошные разочарования. И ведь некого обвинять! За что боролся...

Была, конечно, жена. Даже две: нелюбимая первая и еще менее любимая, «для престижу» заведенная, вторая. Была дочь, Кристина, от первого брака, которую он в глубине души любил, но никогда не уделял ей должного внимания. Была могучая страна Россия, которую он любил, пожалуй, даже больше Кристиночки. Были маги и магия, достойные лучшей участи, чем сидеть в подполье и колдовать исподтишка.

Была Галина. Сами того не осознавая, они составляли идеальную пару. Настолько идеальную, насколько это в принципе возможно...

- Милого узнаю по походке, - задумчиво сказала Людмила Лаврентьева. – Пожалуй, всё-таки есть одна душа... была душа, которую я бы с удовольствием выдернула с того света, да только время ушло. Хотите откровенности? Будет вам откровенность.

Не размениваясь на театральщину вроде «мнущегося» пластилинового лица, втягивающихся внутрь черепа волос и «потекшей» фигуры, она приняла свой истинный облик. Семен едва не отправился к праотцам, подавившись печеньем.

- Е...

- Еще какая «е...», - насмешливо поддержали его. – Целая Елена Михайловна.


Глава девятая

Искусство требует!..

Так! В испытаниях на прочность самое главное — не расслабляться! Где наш моральный дух? Просыпаемся, и готовимся к новым трудностям!

«Смешарики».


Я сползла с кровати задолго до звонка будильника. Взъерошила непривычно короткие волосы, посмотрела на часы, сунула ноги в тапочки, до которых пока не добрался Арчибальд, и поплелась умываться.

Обычное осеннее утро. Восьмое и, я надеюсь, последнее утро без Воропаева.

В ванной хозяйничал Никанорыч. Заткнув слив раковины тряпкой для пыли, он устроил себе бассейн и теперь с довольным фырканьем окунал туда кудлатую голову.

Я покашляла. Никанорыч обернулся, расплываясь в обдолбанной виноватой улыбке. С его похожей на мочалку бороды падали крупные капли. Опять вчера с соседским Дрыном самогонку кушали.

У нас с Никанорычем уговор: я делаю вид, что в упор не вижу – он приходит в норму до возвращения «батюшки». Трудно сказать, изменится ли что-то к вечеру, но сейчас домовой, скорее, балансирует на границе с патологией.

На кухне Люсьена доваривала мою любимую овсянку с яблоками. Неугомонное лабрадорище, чьим темпам роста позавидовал бы и князь Гвидон, мирно почивало в коридоре, подперев палевым брюшком входную дверь.

Пользуясь свободными минутами, посидела в позе лотоса, упражняя резерв. Магия с меня в последнее время буквально ручьями лилась, старые заклинания удавались всё лучше, новые учились всё легче. Энергия распирала. Я жила и радовалась жизни, успевая почти всё, что хочется. А хотелось ох как много!

Успешное окончание интернатуры отметила сменой имиджа: подстриглась иначе, поэкспериментировала с одеждой, пуская в ход материальную иллюзию. Муж сразу предостерег, чтобы не увлекалась количеством. Лучше издеваться над одним настоящим платьем, которое точно останется на тебе, чем создать «из воздуха» абсолютно новое и остаться без него в самый неподходящий момент. Волшебство волшебством, а сбои везде случаются. В остальном же Артемий эксперименты поощрял.

- Ты, главное, не надорвись, - смеялся он, когда я расписывала свои наполеоновские планы на ближайшую неделю. – За приливом всегда приходит отлив. Не переусердствуй. Лежать на диване после «прилива», учти, не дам.

Если я бурлила и жаждала деятельности, то Воропаев, наоборот, выглядел донельзя умиротворенным. Кошмары во сне и наяву окончательно ушли в прошлое, но я до сих пор вздрагиваю, вспоминая последний, самый жуткий кошмар.

Тогда я еле растолкала мужа – настолько он... погрузился. Никогда не слышала таких ужасных, беспомощных криков. Он будто не мог проснуться, а когда, наконец, открыл глаза, вместо привычной зеленой радужки я увидела черную. Артемия трясло так, что кровать ходуном ходила, сердце колотилось как обезумевшее, сам он был не бледным даже – сизым. Вцепился в меня до хруста в ребрах и не отпускал, а я тихонько укачивала его и вместе с ним дрожала. Думала, у кого просить помощи? К врачам муж не пойдет, копаться в мозгах не даст, свекровь нам в этом деле не помощница. С Еленой Михайловной, что ли, посоветоваться? Больше, в общем-то, не с кем.

К Петровой он телепортировал утром и вернулся если не успокоенным, то близко к тому. Честно пытался объяснить мне, что с ним творилось, но я увязла в нагромождении колдовских терминов. Поняла одно: приступы больше не повторятся. Духовно и физически Воропаев здоров, просто измотан. Нужно чаще отдыхать и реже кормить демонов. Былые страхи на то и былые, что в настоящем им не место...

Дверь грохнула об стену, выдергивая обратно в реальность. Арчибальд выгнул спинку, зевнул и требовательно уставился на меня. Заскулил. Поняла, иду.

На работу бежала, но не потому, что опаздывала. Октябрь в очередной раз забыл, что начался только-только. Ему приспичило сыграть в позднюю осень. С неба срывалось что-то смутно похожее на снег. Ветер трепал мои тщательно уложенные волосы, щипал за уши холодными пальцами. Одной рукой я придерживала сумочку, другой – борта норовившего распахнуться пальто. О том, каково сейчас нашим рыболовам на берегу сырой Волги, старалась не думать. Надеюсь, Артемий что-нибудь придумает, и никто не простудится.

У поста старшей медсестры меня перехватили временные подопечные.

- Доброе утро, Вера Сергеевна! – сказали в один голос Ваня и Алексей.

Новые интерны, одногруппники из одного вуза. Ходячие контрасты: долговязый, коротко стриженный, всегда серьезный Ваня Нарышкин и маленький, с меня ростом, улыбчивый Леша Касымов. Где-то по отделению ходит третий мушкетер, Валентин Зражевский, но это уже другая песня. Вы ведь еще не забыли Сологуба? Так вот, представьте себе Славку и умножьте все параметры на три. То, что получится, и будет Валентином Зражевским.

- Доброе утро, - сказала я. Глядя на этих двоих, волей-неволей начинаешь улыбаться.

- Разрешите поухаживать, – Ваня проворно перехватил у меня пальто и сумочку.

- Разрешаю, - я потянулась было к стопке карточек, которые приготовила для нас Игоревна, совсем тоненькой стопке, но Алексей меня опередил.

- Давайте помогу.

Наш с тимуровцами обычный ритуал: на Иване пальто, на Леше – бумаги, мои руки свободны. И подхалимажа во всем этом ни на грамм, они не только со мной такие. Энтузиазма – вагонами грузить, всё им интересно, везде помочь хочется. Будто не с меда к нам пришли, а из другого мира прилетели. Не была бы знакома лично – не поверила бы, что такие еще остались. Полное отсутствие в новичках цинизма умиляло даже Крамолову.

Интерны, конечно, не мои. И уже не Воропаевские – формально. Во всех официальных документов владычицей морской значилась Наталья Николаевна, но...

Жаловался когда-то Артемий, что Полянская слишком добросовестна. Наряду со своими обязанностями исполняет кучу чужих, и все менее добросовестные личности этим нагло пользуются. Случилась у нас не так давно неприятная история с препаратом третьего списка, а точнее, с рецептом на этот препарат. Вышло так, что Полянскую сделали крайней: или выписывай лошадиную дозу больному, со слов матери, мальчику, или эта самая мать, уже позвонившая куда только можно, пойдет штурмовать наркоконтроль. Скандалы, слезы, угрозы плюс сожитель-наркоман у мамы в анамнезе.

Воропаев преемницу выручил, что делать и куда бежать подсказал. Его девиз: «умение культурно спихнуть проблему на ближнего своего – целое искусство, и не всякий смертный достоин его постичь». Наталья Николаевна искусство постигла и своих первых интернов без зазрения совести спихнула. На Воропаева. Воропаеву же спихивать было некуда, пришлось взять. Ну, а я помогала за компанию, чем могла. Например, теперь, пока муж под строгим Печоринским надзором сидит с удочкой, присматриваю за будущим терапии от его имени.

Помимо трех мушкетеров начальство осчастливило нас тремя прекрасными дамами: Викторией, Дарьей и Анастасией. Причем, осчастливило в хорошем смысле слова. Для врачей-теоретиков девочки очень старательные, опытные и грамотные. Не без своих тараканов, разумеется, но вменяемые. Грех жаловаться.

- Здрасьте, Вера Сергеевна, - прощебетала Вика, заканчивая подводить глаза и водружая на нос очки. Когда Вика впервые пришла на работу без них, ее не узнали.

- Здрасьте, - сказала Настя. Чем-то похожая на Ульяну, с толстой косой, челочкой как у пони и широко распахнутыми шоколадными глазами, она принимала всё близко к сердцу, начинала путаться, заикаться и переживала еще больше. Настю всегда нужно терпеливо выслушать. Знает ведь то, о чем говорит, но волнуется очень.

- Здравствуйте, Вера Сергеевна, - Даша подняла глаза от книги. Высокая, почти с Ваню ростом, узкоплечая и очень строгая. Даша старше меня на год, замужем, воспитывает дочь. Иногда мне самой хочется назвать ее по имени-отчеству.

- Доброе утро. А где Валентин?

- Так он работать ушел, - сдала товарища Виктория. Правая половина лица у нее менее подвижна, чем левая. Про «страшную родовую травму», из-за которой симпатичная Вика вынуждена фотографироваться вполоборота, знает уже всё отделение.

- Как это?!

- Да вот так. Свистнул у Игоревны историю болезни и ушел в самоволку.

Я раздраженно выдохнула через нос. Ну, на-аглый! Дарование, блин, юное. Ладно, меня он как руководителя не воспринимает – понять можно, но Зражевский даже на Воропаева вякать ухитряется! Этот типчик всерьез считает себя самым умным и не стесняется нам об этом напоминать. Славка, непризнанный гений, и тот вел себя скромнее.

- Разберемся, - пообещала я вслух и взялась за раздачу дел на сегодня.


***

Первая половина дня прошла под знаком относительной стабильности. Больные болели. Интерны трудились, как пчелки, только не жужжали. Я отловила диссидента и устроила ему репрессию в виде головомойки. Получилось так себе, на троечку. Ну не умею я «разносить»! Интерны это видели (надо ли объяснять разницу между матерым педагогом, который на своем деле ползоопарка съел, и студентом-практикантом, которого кинули на амбразуру?) и из солидарности жили дружно. Все, кроме одного.

Типаж Зражевского я знала хорошо. «Доктор, спасибо, что вылечили меня от мании величия! Хотите, я вам за это Великобританию подарю?» называется. Был у меня один такой однокурсник. Умный, зараза, очень умный, но самовлюбленный, самоуверенный, самодостаточный в худшем смысле – одно сплошное «само».

- Валентин Валерьевич, поверьте, я не рвалась учить вас уму-разуму, но, раз уж так сложилось, потерпите меня еще денек, сделайте милость, - мой голос сочился ядом, но этот деятель на полном серьезе кивнул. Снисходительно так.

- Ладно, Вера Сергеевна. Я могу идти?

- Нет, вы можете задержаться...

Развить пришедшую мысль не успела: из-за поворота выплыла Мария Васильевна, идеально накрашенная, подтянутая и готовая к расправам.

- Привет мышкам-норушкам, лягушкам-лохушкам, - это мне. – Три наряда вне очереди, лично приду, проверю, - а вот это уже Зражевскому. – Думаешь, получил свою бумажку, и пошла коса траву косить? Тут тебе не студенческий городок, прибьешь кого-нибудь – отвечать нам. Как положено, по статье. Привык подушкам системы ставить, а люди, представь, немножко живые. Случайно не то вколол, не туда написал, не тому доложил, и прости-прощай, дядя Петя – здравствуй, изделие номер семь, гроб сосновый обыкновенный. Еще раз услышу, что в самодеятельность записался – свяжусь с твоей альмой, которая матер, и лети, голубь, на все четыре стороны. В личном деле нагажу – внуков твоих на километр к резиновым *опам не подпустят. И плевать мне, что ты отличник рекомендованный. Нет ничего хуже знаний в дырявых руках. Это махровые двоечники косят быстро и без мучений, а безответственные недисциплинированные отличники – долго и с фантазией. Всё, кыш отсюда. Дармоеды, - фыркнула она вслед обиженному дарованию. – Полянской выговор, Воропаеву – по башке, заштопать и еще раз по тому же месту. Он этими мурзилками вообще занимается? Что-то не чувствуется на них печати здоровой ненависти, только нездоровая наглость. И страх! Где страх перед начальством, я тебя спрашиваю?

- Страх ведет к ошибкам, - тихо сказала я. – Признавать чей-то авторитет вовсе не значит бояться этого человека.

- Как говорил Наполеон, есть два рычага, которые двигают людей: страх и личный интерес, - не согласилась Крамолова. – А ты будто не с Воропаевым живешь, и не плясала под его дудку столько времени. Если тебя вдруг осенит пойти на повышение... это, конечно, маловероятно, но чем черти не хохмят... Так вот, если тебя вдруг осенит, запомни, детка: не с нашей идеологией играть в демократию. Как только начальник начнет по-человечески относиться к подчиненным, ему кранты – тут же подсидят и уволят. Любой начальник – это хам, грубиян и аутсайдер. По-другому у нас не было и не будет... Пойдем-ка чайку попьем, - без перехода предложила она. – У меня совершенно случайно завалялась свежая «Прага». Не боись, содержание в ней отравляющих веществ не превышает нормы. Я на Софье проверила.

Объективных причин убивать меня у главврача вроде бы не имелось, поэтому уже через пять минут она резала на «кубики» огромный шоколадный торт, а я, чтобы зря не беспокоить Сонечку, купала в кипятке чайные пакетики.

- Не помню, когда в последний раз вот так чаи гоняла, - призналась Крамолова. – Как сяду, так кому-нибудь обязательно приспичит пообщаться. По мнению народа, две минуты личной жизни для меня – это норма. Ни пожрать по-человечески, ни, миль пардон, с природой уединиться. Зато домой прихожу, и полхолодильника – как корова языком. Ни была бы ведьмой, давно бы стала старой толстой язвенницей. Злые вы, уйду я от вас. Правильно всё-таки Воропаев планку грохнул, хоть вместе с ней и грохнулась дисциплина в вашем терапевтическом гадюшнике. Отсутствие самодурства в лечебных дозах не идет ему на пользу, а у Полянской самодурь не в том направлении развивается.

Мысленно я согласилась, однако вслух возразила:

- Наталья Николаевна справляется.

- Угу, справляется, да только не туда, - буркнула главврач. – Где мой «серый граф»? Давай его сюда... – она отхлебнула из поданной чашки и скривилась. – Тьфу ты, Соболева, кто ж так заваривает?! Отрава домашняя, концентрация ноль пять. Отдай мой бедный чай, бестолочь! И не смей к нему прикасаться. Вар-р-рварша!

Марья Васильевна колдовала над чаем, чуть ли не колыбельные ему мурлыкая, пока не осталась довольна. Я ковыряла ложечкой торт. Очень нежный, сегодняшний, из натуральных ингредиентов торт, но мне почему-то кусок в горло не лез.

- Как там наш рыболов? – нарушила молчание главная ведьма. – Всю рыбу выловил или оставил парочку для Красной книги?

- Не докладывал. Говорит, не его это – рыбам рты рвать, чтобы потом отпускать. У них же в основном мелочь идет, чисто символически, а лечить при всех...

- Слишком палевно, - закончила Крамолова. – Узнаю Воропаева. И зачем только поехал?

- Мы с Печориным уговорили. Пускай отдохнет человек, развеется, свежим воздухом подышит. Отвлечется.

В моем кармане ожил и завозился телефон. Посмотрела на дисплей. Романычев. Сказала же, что натурой не буду!

- Да, Виктор Владимирович, - ответила вежливо.

- Я его закончил! Немедленно приезжайте! Вы должны это увидеть!

Зевнула в кулак. Ага, лечу. Ужо бежу, как говорит Артемий.

- Виктор Владимирович, я работаю. Никак не могу.

- А после работы? – с надеждой спросил художник. – Я сам за вами заеду, только скажите, куда и когда.

- Может, вы его сфотографируете и пришлете мне на электронную почту? – предложила идеальное, на мой взгляд, решение дилеммы.

Виктор задохнулся. Я представила, как бледнеет его обычно румяное круглое лицо в обрамлении светлых кудрей. Херувим в натуре, принц Чарминг на русской земле.

- Вера, как вы можете?! Фотография... оцифровка... лучше убейте меня сразу!

- А это идея, - оценила Крамолова. – Пристрели беднягу, чтоб не мучился. Пока не отпустило. Потом больно будет. Тигра, меня не отпускает! Тигра? Ти-и-игра-а!

Некстати вспомнив ту картинку из Интернета, подавила гнусное хихиканье.

- Хорошо, я приеду, - пожалела беднягу. – Диктуйте адрес.

Ехать было совсем не далеко. Так недалеко, что можно даже пройтись пешком. Тем более, я уже пообедала. Проверю только, чем занимаются молодые и перспективные...

- Только ты, Соболева, которая по счастливой случайности Воропаева, можешь завести поклонника, искупавшись при нем в луже, - ехидно заметила начальница.

- Я не купалась. Это он меня искупал.

Истинная правда. С Вэ-Вэ Романычевым-Злободневным, тем самым художником, чей алый фрегат украшал комнату отдыха Маргариты, я познакомилась неделю назад при весьма удручающих обстоятельствах. Мчась на всей скорости, точно под капотом его авто завалялся реактивный двигатель, он с головы до ног окатил меня из лужи. Так ладно бы просто окатил! Невелика беда, зашла бы в первый попавшийся подъезд и высушилась. Но благородный рыцарь вернулся и стал умолять о прощении, не дав ни подъезд найти, ни домой вернуться. На предложение купить мне новую одежду отреагировала челюстью. Отвисшей совсем уж неприлично. Не знаю, как другие, а я в таких случаях бегу быстрее и дальше. Вариантов личности «рыцаря» обычно три: маньяк, аферист или псих-миллионер, причем, третьей личности стоит остерегаться даже больше, чем первых двух.

Бегству помешало: «О, боже мой! Я вас нашел!» из уст маньяка. То есть, сначала помешало, затем поспособствовало, но «принц» вцепился в меня обеими руками. От ядреного проклятья вусмерть испуганной недо-ведьмы его спасло благоговейное: «Я должен вас нарисовать! Прямо сейчас, немедленно, пока вы не перестали быть такой».

- Какой? - спросила я, сумев взять себя в руки и избавиться от чужих рук.

- У вас глаза счастливой женщины. Боже, как мне повезло! - ответил этот ненормальный, сияя, как концертный костюм Киркорова в лучах прожекторов.

Маньяк оказался художником. Он продемонстрировал мне паспорт, удостоверение («настоящие», - заверили магия с аурой) и потянул в кафе. Такие мелочи жизни как работа и мокрая одежда творческих людей не заботят, я сразу это поняла.

Не тратя времени даром, Виктор принялся за наброски. Пока я, смирившаяся с неизбежным, пила горячий чай и украдкой сводила пятна с пальто, мне успели поведать о серии картин под трендовым названием «Оттенки женского счастья». В коллекции Злободневного уже были «Когда-то счастливая женщина», «Женщина, счастливая по выходным», «Женщина в поисках счастья». «Женщина, уверенная в своем счастье» - в роли последней «Женщины» выступала, как ни странно, Марго, – и многие другие. Фотографий творец не признавал, зато любезно набросал с десяток эскизов в альбоме. Мне предложили, не много не мало, стать венцом этой массовой счастливости, а именно «Счастливой женщиной».

От сомнительной радости отказалась. Не умею позировать, не позирую первым встречным, да и муж не поймет. Даже зная маленькую тайну живописца, не проникнется. Пришлось «принцу» довольствоваться тем, что урвал – набросками и созерцанием моих счастливых глаз – нет, он точно ненормальный! – в течение аж двадцати минут.

До сегодняшнего дня Романычев не беспокоил, но, видимо, радость привалила. И придавила. Пойду спасать.

- Воропаев гудеть не будет? – из вредности уточнила Марья Васильевна.

- Нет. Есть, по меньшей мере, одна причина. Женщины интересуют Виктора Владимировича сугубо в художественно-счастливом смысле. Он гомосексуалист, – пояснила я смущенно.

Главврач захохотала совсем уж неприлично.

- Ой, всё! Соболева, ты везучий человек. Единственный законный повод наставить рога мужу, и тот... нетрадиционной... ориентации! Слушай, мне даже уходить расхотелось, - она шмыгнула носом. – Такой шанс над Воропаевым постебаться... За две недели насладиться не успею.

Романычев и его предпочтения резво упрыгали на второй план.

- Вы уходите?!

- Ага, - Крамолова булькнула чаем. – Не скрывай своей радости. Скоро вам пришлют другую ведьму, но она уже не будет такой милой. Второй меня им всё равно не найти.

- А... почему вы уходите?

- Официально – за взятки, - она подмигнула мне голубым глазом, - неофициально – на пенсию. Но, ты же знаешь, смещать главного врача просто так неинтересно, поэтому за взятки. Может, в кои-то веки к ответственности призовут, хоть какое-то развлечение. Надоели вы мне, хочу в Европу. Хочу моря, солнца и страстного секса на каком-нибудь Playa de la Arena (песчаный пляж на Канарских островах – прим. автора). Лева обещал со всем этим помочь, так что, думаю, проблем не возникнет. Ты рада?

- Не знаю, - ответила честно. – В смысле, что у вас всё хорошо – рада, конечно, но... нам будет вас не хватать. Кого бы ни прислали взамен.

Зато теперь понятно, с какой радости меня пригласили на торт.

- Дипломат доморощенный, - вздохнула начальница. – Ты ешь, ешь, хвалить нетрадиционные шедевры – дело непростое. Слушай, пока ты не ушла и я не забыла: каково оно, бремя? Сильно тяготит? Если не сильно, то не обольщайся. Скоро начнет.

Я непонимающе моргнула. О каком бремени речь?

- Да ну, - она уставилась на меня. Ухмыльнулась. – Не в курсе, что ли? Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Терпеть не могу полунамеки и наводящие вопросы! Тем более, от Крамоловой. Как с января невзлюбила, так до сих пор не люблю.

- У тебя в ауре красная полоска толщиной в тринадцать миллиметров, - терпеливо, как девочке-припевочке, объяснила пока еще главврач. – Ты беременна, дура!


***

К Галантиной успела буквально за пять минут до двенадцати, Золушка бы мной гордилась. Симптомы сочиняла на ходу. Примерно треть из них и сочинять не пришлось, сами вспомнились. Всё это время я лечила диаметрально противоположную болячку и симптомы принимала за те самые, противоположные.

На УЗИ шла медленно и спокойно. Не верила. До последнего не верила, и не потому, что с Крамоловой станется устроить пакость. Наоборот, она была на удивление искренна, а ее привычка распиливать ауры нам давно известна, хоть и неэтично это с точки зрения магии. Светлые вглубь не лезут; уверенные в себе и своем знании людей Тёмные – тоже. Им хватает поверхности, где, в общем-то, всё и лежит.

Татьяна Фёдоровна не ругалась, но и не сказала ничего конкретного. Тщательно осмотрела, ощупала и направила «послушаться». Пока всевидящее око УЗИ готовилось заглянуть внутрь меня, я уже морально настроилась на ошибку. Взвесить все «за» и «против» успела, еще когда медитировала под дверью. Так не бывает! Сбой, воспаление или что-нибудь похлеще – вполне вероятно, но не ребенок.

Сонолог Антонина Антоновна Комарова долго водила датчиком по моему плоскому, без каких-либо намеков на выпуклости животу и недоверчиво щурилась. Потом, видимо, сомневаясь в моей честности, набрала Галантину. Покивала в пустоту, задала несколько вопросов о сроках и результатах анализов. Крякнула. Повернулась ко мне. Ох уж это нарочито нейтральное выражение лица! Пока изронит свое златое слово, устанешь гадать: выдыхать тебе или можно сразу бежать за белыми тапочками.

- У вас квартира на сколько комнат?

- На полторы, - пискнула я.

- Ага, - невпопад сказала Антонина и развернула ко мне монитор. – Поздравляю, у вас расширение!

Нет, доктор, это у вас «расширение», а у меня – срочный визит к окулисту. И к психиатру, ибо галлюцинации и в глазах двоится!

- Картина в целом радужная, - продолжила Комарова. – Плодов два, живые. Ориентировочно двенадцать недель, плацентация по задней стенке...

Та часть меня, что шесть лет корпела над учебниками и год пахала «в поле», внимательно слушала, запоминала и анализировала, попутно сетуя, что негде взять литературу по магическому акушерству. Другая часть, засунув шок поглубже, считала недели. Получался бред, то бишь май. Мало того, что эти двое, как бывалые партизаны, просидели в засаде все двенадцать недель – так они еще с мая партизанили! Если я в шоке, то муж сначала упадет, а потом посадит под замок на все оставшиеся недели.

- Один из них точно мужчина, второй пока стесняется, - пошутила узистка, протягивая мне бумажные салфетки. – Вытирайся, одевайся и можешь быть свободна. Вот тебе протокол, - она хищно щелкнула степлером, скрепляя бумаги. Вершил композицию черно-белый потрет наших «партизан». – Жду в декабре на второе плановое.

В состоянии легкого нестояния вернулась к Федоровне. Галантина первым делом сцапала «протокол», я же устроилась на кушетке и принялась разглядывать плакат, посвященный кормлению грудью

- Хорошие таблетки, – мимоходом отметила зав. гинекологией. – Я вот думаю: раз эффект строго противоположный, может, мы их неправильно используем?

Я вымученно улыбнулась. Рассказала бы ей, что случается в мире от очень сильного желания определенного контингента, да боюсь, не поверит.

- Точно не пропускала? – спросила Татьяна Федоровна уже без улыбки. – А то многие понадеются на авось или вдруг от большого ума решат, что все интимные проблемы от таблеток...

- Я себе не враг.

- Значит, это Артемий Петрович так мечтает о потомстве, - она вернула мне драгоценный «протокол» и потянулась за листками для направлений. - Завтра утром вампиров покормишь. Отчеты, когда будут готовы, сразу неси. Гляну на тебя еще разок и отстану... Рада-то хоть?

Хороший вопрос. Второй раз за день его слышу и не могу ответить однозначно. Не обоснованный наукой, но жизненный опыт подсказывал, что бурно радоваться в таких делах – это громче звать на свою голову неприятности, поэтому да, радуюсь, но тихо и незаметно.


***

Остаток дня я гнала мысли о белых медведях, но заветную распечатку, которую не выпускала из рук, успела выучить до последней циферки. Улучив минутку, позвонила Романычеву, извинилась. Не до искусства мне сейчас, увы. Может, на днях?

- Мамаша, шуруй домой, - проявив нехарактерный гуманизм, приказала Крамолова. Надо будет ей что-нибудь подарить. – Приблудным спиногрызам ты десять раз сдалась, о своём собственном лучше подумай. Официально отпускаю, бестолочь! Иди уже.

Я согласилась, пошла собираться и... столкнулась с Настей, чтобы через минуту бежать решать ее проблему, на бегу застегивая халат. А проблемы, как здравомыслящие люди в темное время суток, поодиночке не ходят. Вот я и не заметила, как увязла.

Ближе к вечеру активизировался Воропаев, обещал после одиннадцати быть и велел не дожидаться. Для себя решила, что обязательно дождусь, иначе порвет меня новость на британский флаг. Попутно вспомнила, что в комплекте с уловом идет верный и наверняка голодный друг Печорин, а еды дома впритык... Удивительно, но от медведей мне удалось отвлечься.

Пополнить запасы и донести их до квартиры помогли тимуровцы. В благодарность я накормила их жареной картошкой и взялась за приготовление ужина. Сердобольный Ваня вызвался было выгулять Арчибальда, но обычно дружелюбный пес взглянул на него совсем не дружелюбно, и проветривать животину пошли втроем.

Во дворе было по-осеннему зябко и сыро. Срывавшийся весь день недоснег так и не стал полноценным снегом, только грязи намесил. Спустив Арчи с поводка – благо, двор хорошо освещался – я сунула в карманы озябшие руки. Перчатки-то по рассеянности оставила дома, а заклинание щитов в невербале отъедает слишком много сил.

- Я за сигаретами, - предупредил Алексей и юркнул в арку.

Лабрадор всё никак не мог найти себе места под солнцем, поэтому мы с Ваней остались в одиночестве. Парень топтался на месте, мучил воротник, то надвигая его чуть ли не на нос, то возвращая обратно и вытаскивая ворот свитера. Хмурился. Пальцы, затянутые в серую кожу перчаток, теребили пуговицы пальто. В отличие от товарищей по цеху, Нарышкин предпочитал деловой стиль и выглядел гораздо старше того же Касымова, который в своих джинсах, ветровке цвета молодой зелени и видавших виды кедах оставался вечным студентом.

- Вера Сергеевна, – позвал Ваня, - а можно спросить?

- Спрашивай.

- А... правда, что у нас главного врача смещают? – скороговоркой выпалил он.

- Что, слухи поползли?

- Ага.

- Ну, раз поползли, значит, правда, - улыбнулась я, ища взглядом Арчибальда.

- А... почему, не знаете?

- Только по секрету. Марья Васильевна решила баллотироваться в президенты.

Ваня хмыкнул. Окажись на его месте Зражевский, ляпнул бы что-то вроде: «А я вот слышал, что за взятки». В содержании слухов, как и в любви Крамоловой к самопиару, сомневаться не приходилось.

Интерн поддел носком ботинка мелкий камушек. На меня он не глядел.

- А личный вопрос можно?

- Смотря насколько личный. Ну, спрашивай, - вздохнула я.

- Давно вы замужем?

- С конца июня, - я свистнула, подзывая загулявшего питомца. – Арчибальд Батькович, ужин ждет! Тебя – чтобы есть, меня – чтобы готовить.

Неугомонное лабрадорище, делая всем, в том числе и самому себе, величайшее одолжение, позволило защелкнуть карабин поводка. Сколько не бьемся с ним, никаких команд, кроме «дай лапу» и «иди кушать», усвоить не может. Или не хочет.

- А вы?..

- Предупреждая следующий вопрос: да, люблю.

Ванька покраснел. Странно, что он вообще решился на разговор, пускай и такой куцый.

- Извините, - виновато буркнул он.

- Всё в порядке, не извиняйся. Я в курсе, что для общественного мнения больная тема: по любви мы вместе или по расчету. Не в курсе только, что тема болеет до сих пор.

- Вера Сергеевна, извините меня, пожалуйста, - упрямо мотнув головой, повторил Нарышкин. – Я...

- Я понимаю, Вань. Возможно, даже лучше, чем ты думаешь, но пойми и ты меня... ладно?

- Я понял. Извините.

Озябшая рука в кармане непроизвольно дернулась, однако я сжала пальцы в кулак. Никаких ободряющих жестов, никакой бабской жалости! Только хуже будет. Мне знакомо это чувство – чувство бездомной дворняги, которую мимоходом потрепали по загривку. В первую секунду появляется надежда, что ты нужен, что тебя заберут в теплый уютный дом с холодильником и диваном, но во вторую приходит горькое понимание. И от этого понимания в разы больнее. Лучше бы человек прошел мимо!

Из темной арки очень кстати выскочил Алексей.

- Чего так долго? – накинулся на однокурсника мой визави.

- Очередь, - вяло оправдывался Леша.

Они проводили меня до самой двери, проследили, чтобы заперлась на два оборота, и ушли. Эх, тимуровцы, тимуровцы...


***

Наверное, я не человек, а какой-нибудь Громозека с туманной планеты Чумароз, потому что на двенадцатой неделе беременности, когда нормальных женщин перестает тошнить, меня вдруг начало. Не иначе как самовнушение подействовало, или расконспирированные Штирлицы резвились. Пришлось спихнуть ответственность за варение обеда и тушение ужина на Люсьену, а самой спешно удирать из кухни.

Время детское, еще восьми нет. Чем заняться до одиннадцати?

Первым делом подошла к зеркалу. Повернулась боком, задрала майку – изменений не видно. Повернулась в фас – та же картина, Репина «Приплыли, но куда - непонятно».

При мысли о том, как отреагирует Артемий, в груди полуиспуганно-полурадостно ёкало. Радужные картины дальнейшей жизни замелькали перед глазами. Пришлось гнать.

Чем же заняться-то? Мне не сиделось, не лежалось, не стоялось, только ходилось. Взяла было спицы и недовязанный плед (планировалось около двухсот разноцветных квадратиков, связанных вместе), но после третьего загубленного ряда отложила. Та же участь постигла альбом с набросками. Смирившись, я улеглась на диван, позвала к себе под бок Арчи и позвонила домой.

Мама, как обычно, занималась уборкой. Любит она это дело, особенно на ночь глядя.

Анька недавно вернулась с тренировки, поэтому спала сном праведника. Учеба в колледже ее полностью устраивает, а отношения с Аликом по прозвищу Крокодил явно перешли на новый уровень. Во всяком случае, сестрица больше не изображает висельника, услышав словосочетание «мой парень».

Крокодила мы вылечили, и, хотя Артемий придерживался классической теории, что человек не меняется за неделю, перемены в Алике стали очевидными уже через пару дней. Он перестал сутулиться, сменил очки на контактные линзы и записался в соседнюю с Анькой спортивную секцию. В Анькину не рискнул. Кому охота получать в нос от любимой девушки, пусть она и кандидат в мастера спорта? О большем, чем прогулки, кафе и ожесточенные сетевые баталии, Крокодил пока не заикался, однако права на мою свободолюбивую сестрицу заявил недвусмысленно. Анютка, конечно, порыкивала командным рыком, но больше из принципа, чтобы имидж не терять.

- Аличка – хороший мальчик, - пыхтела мамуля. Судя по всплескам, она драила полы в нашей немаленькой квартире. – Спокойный, рассудительный, честный, животных любит. Упорный, это сразу видно, но дважды подумает, прежде чем кулаками махать. Для Анечки самое то. Надеюсь, у них всё серьезно.

- Очень, - заверила я. – После третьего курса сразу в ЗАГС.

- А почему после третьего-то?

«Вот сдашь анат, гисту и патан (анатомия, гистология и патологическая анатомия, экзамены по которым – кошмар наяву для большинства студентов-медиков – прим. автора), и хоть женись», - вспомнилась заповедь родной альма-матер.

- Ну, можно и раньше, - великодушно разрешила я.

Мы с мамой развлекали друг друга до девяти вечера, пока я не почувствовала, что засыпаю. Решение во что бы то ни стало дождаться Воропаева уже не казалось таким правильным. Тоже, что ли, уборкой заняться? Без резких движений, пыль там протереть...

На этой оптимистичной ноте я отрубилась.

- ...а ты говорил: «Свет горит! Слово «наоборот» для женщины – почти образ жизни!» Давай ее сфоткаем на память? Назовем фотку: «Они сражались до последнего», - прошипели из коридора.

- Печорин, имей совесть, заткнись! Гаджет, иди в баню! Я тоже рад тебя видеть...

- Змеюки вы водоплавающие, - проворчала я, не открывая глаз. – Могли бы хоть ради приличия шипеть потише.

Они застыли на месте. Кое-кто – опять же, по звукам сужу – получил неслабенький подзатыльник.

- Но я, кстати, тоже рада вас... слышать. С приездом!

Обнять себя мужчины не позволили, сославшись на то, что грязные. Печорин, сменив засаленную тельняшку на чистую «алкоголичку», отволок на кухню трофейную рыбу и под негодующий писк Люськи принялся разделывать.

- Да вы спите, ребят, - разрешил вампир, белозубо улыбаясь. – Мне всё равно на поезд в шесть утра, а так полезным делом займусь, котлеток нам нажарю...

Прикинув, чем обернется для нашей с Люськой цитадели «полезное дело», забрала у альтруиста доску для мяса, снабдила доской для рыбы, старыми газетами, целлофановыми кульками и пришедшим в негодность передником. За рвение от души поблагодарила, но котлетки уговорила не жарить. Мои обонятельные рецепторы не вынесут этой пытки.

- Ужинать будете? – промычала я и, пока не стало слишком поздно, отвернулась к раковине. От рыбного духана темнело в глазах.

- Ой, не-е, благодарю покорно, - протянул Женька, отрубая голову очередной рыбешке. – Лично я по дороге... накушался. Но за Тёмыча не отвечаю, лучше спроси. Слушай, Вер, ты хорошо себя чувствуешь? Ты какая-то чересчур зеленая...

Такими темпами я скоро получу мастера спорта по выскакиванию из кухни.

Артемий успел отнести пакеты с грязными вещами (я мысленно призналась мужу в любви) и рыбацкое барахло на лоджию, а сам плескался в душе. Я заглянула в спальню за полотенцем. Из ванной их вечно утаскивали, а Артемий забывал взять с собой.

Не успела я повесить полотенце на крючок, как распахнулась запотевшая дверца душевой кабины, и меня бесцеремонно затащили внутрь. Трикотажные штаны и майка тут же промокли, облепив тело, но куда крепче облепили объятия.

- Привет, - шепнул муж, смахивая поцелуями капли с моих щек и шеи.

- А я... полотенце... принесла... – выдохнула я, подставляясь под эти поцелуи.

- Полотенце – это хорошо, - согласился он.

И мы пропали.

Я и не думала, что можно так соскучиться! Это разлука длиною в год – испытание для любви, а разлука в восемь дней – скорее, издевательство.

Воропаев жадно целовал меня, поглаживая и сжимая все выдающиеся места. Я отвечала тем же. Штаны и майка бесформенным мокрым комом лежали на полу.

- Ты точно с рыбалки вернулся, а не с армии? – всхлипывала я.

- Ну ее нафиг, эту рыбалку, - ощутимо содрогнулся Артемий. – Я, конечно, мужик, но не садист. Мне морально проще рыбу на рынке покупать.

Мы замерли ненадолго, просто наслаждаясь теплом друг друга. Сверху на нас лилась вода. А, правда, ну ее, рыбалку эту...

- Ты голодный?

- Зверски, - зевнул муж и потерся носом о мою шею, - но нету сил, чтобы двигать челюстями. Мне бы кофейку. Сделаешь?

К нашему возвращению Печорин успел разделаться с рыбой и даже привести кухню в более-менее презентабельный вид. Чистотой сверкало всё, кроме самого Женьки. Подложив под щеку разделочную доску, он храпел на разные лады. Окровавленные руки нежно сжимали пакет с требухой, а в темно-русых волосах поблескивала чешуя.

Воропаев не отказал себе в удовольствии запечатлеть эту картину для потомков.

- Наш ответ «Сражавшимся до последнего» - прошептал муж, переворачивая телефон так, чтобы в кадр вошла подставка для ножей. – «Утомленный маньяк».


Глава десятая

Тамара и демон


Животный страх физического или морального насилия несовместим с любовью.

М. Хасьминский.


Дождь раздраженно хлестал по лобовому стеклу «Ленд Ровера». Тамаре казалось, что хлещут ее – без жестокости, монотонно, но от того не менее больно. На коленях Тамары лежал букет бледно-розовых роз, который она рассеянно пощипывала за листья. Розы пахли цветочным магазином, дорогим кофе из кофейни, ароматизатором для автомобиля – чем угодно, только не сами собой.

Букет Тамаре вручил ее зам Елизаров. Как он выразился, в знак дружбы и любви. Народной. Поймал на выходе из офиса и буквально впихнул цветы ей в руки, после чего испарился, как джинн. Проглотив удивление, она метнулась обратно к стеклянным дверям, но быстро опомнилась: на служебной парковке ждет машина, оттуда и она, и офис как на ладони. Так что не народная любовь это вовсе, а одна большая грандиозная подстава.

О патологической ревности Тамариного мужа знали все: и Елизаров, и контора, и уж тем более водитель. Вот и сейчас Костя нет-нет, да поглядывает на розы, точно напоминает: не отвертишься, Тома, ждет тебя допрос с пристрастием.

Водителю Тамара не доверяла, хоть и знала того не первый год. Она вообще никому не доверяла, кроме себя. От букета нужно было срочно избавиться.

- На перекрестке тормозни, - приказала она. Впереди как раз замаячила неоновая вывеска.

- Тамара Владимировна...

- Господи, Костя! – взорвалась та. – Еды на вечер куплю и веник сбагрю. Разве не ясно?!

Водитель недовольно засопел, но всё же включил правый «поворотник» и втиснулся на свободное парковочное место перед супермаркетом.

Иллюзий, что ей позволят закупиться самостоятельно, Тома не питала. Ее муж, Михаил Лазутин – не последний человек в городе, а разборки на почве последних поставок еще не закончились. Мише угрожали, в Мишу стреляли, Мишу подставляли и шантажировали – она всё это понимала и помнила. Казалось бы, где они, лихие девяностые? Ан нет, жива еще такая профессия, жена авторитета.

Костя неотступно следовал за Тамарой чуть ли не с первого дня ее замужества. Женщина привыкла к нему, как привыкают к нелюбимому, но жутко необходимому дивану или неудобному, но по статусу положенному предмету роскоши. Водитель, охранник, надсмотрщик, нянька Арина Родионовна – и швец, и жнец, и на дуде игрец. Он топтался под дверью дамской комнаты и примерочной кабинки, пугая продавцов выглядывающим из-за пиджака «Макаровым». Относительно свободна она была только в собственном доме и, пожалуй, на работе, но никак не в набитом людьми супермаркете.

Букет нашел пристанище в урне. Тома с остервенением ломала стебли, комкала шуршащую обертку и давила в ладонях нежные бутоны, прежде чем утрамбовать их в металлическом ящике. Лицо ее в неоновом свете казалось безумным. Умирающие розы пахли цветочным магазином, а любопытные прохожие бросали заинтересованные взгляды на явно сумасшедшую, но очень красивую и хорошо одетую женщину. Насладиться чужим безумием в полной мере мешал только дуболом за ее спиной.

- Зря вы так, Тамара Владимировна, - сказал Костя, когда они вернулись в машину, предварительно забив багажник продуктами. Сказал безо всякого выражения – просто констатировал факт.

- Тебя забыла спросить, - отрубила Лазутина. – Хоть раз залезь в мою шкуру и будешь возникать. Что, в падлу? Вот и не возникай... Он же всё равно узнает, верно? – спросила она, раздраженно тряхнув шапкой русых волос. – Не от тебя, так от этих... А они стучат, да... Как же достало всё, господи-и! Ненавижу! Уроды!

Миша узнал. Щелчок входной двери застал Тамару за готовкой (домработница Лазутиных вот уже неделю валялась с гриппом). Она едва успела убрать в шкаф бутылку с подсолнечным маслом, как сильный удар сбил ее с ног. Сгруппировалась, защищая голову – не впервой. Пока он бил ее, со всей сноровкой и избирательностью бывшего опера, она отползала как можно дальше от плиты и раскаленной сковородки. Не издавала ни звука. Ни в коем случае не кричать, не просить, не оправдываться! Она виновата. Раскаивается. Он знает это, поэтому лупит вполсилы и не трогает лицо.

Костя поступил благородно: рассказал сам, как есть. Позвони Мише кто-нибудь вроде Елизарова, она бы неделю не смогла встать с постели. Миша верит всем, кроме нее, но Косте – особенно. В такие минуты она благодарна водителю какой-то больной, извращенной благодарностью.

После припадка ярости муж, как обычно, пришел в себя и даже согласился выслушать, но Тамара лишь виновато улыбнулась дрожащими губами и вернулась к плите. Миша ведь наверняка не успел пообедать.

- На твой день рожденья летим в Прагу, - поставил в известность Лазутин. – Ужин в кабинет принесешь. Устал, как черт.

Тамара слушала гнусавый голос мужа и кивала, стараясь не морщиться от боли в мятых ребрах. Она сильная, и не такое терпела, просто устала не меньше. Одно хорошо: супружеский долг отложен на неопределенное время. По крайней мере, сегодня ночью можно спать спокойно.


***

Тамара Владимировна Лазутина, в девичестве Пермякова, а в очень узких кругах – Амира, не была ни мазохисткой, ни умалишенной, ни жертвой стокгольмского синдрома. Ей нечем было похвастать, кроме правильной фигуры, смазливого личика, чувства ритма и природной смётки. Этот коктейль однажды привел ее на порог стриптиз-клуба да там и оставил. История, лишенная какой бы то ни было романтики, драмы и оригинальности. Просто работа простой девчонки, которой не хватило желания учиться дальше, но хватило гордости, чтобы торговать телом лишь в определенных пределах. Ей даже нравилось заводить публику, она была молода, востребована и еще не успела «перегореть». Та Тамара-Амира не копалась в себе – не умела, пускай и видела со стороны червоточины своей тогдашней жизни. В конце концов, стрип-клуб – не райский сад, и гуляют там отнюдь не белые овечки с мягкой шерсткой. За годы «прогулок» по этому «саду» она обнаружила в себе еще одну особенность... умение... Да, скорее, умение. Умение привыкать. А улыбаться искренне, что бы ни творилось на тот момент в ее душе, жизнь научила.

Такая Амира и угодила в «обезьянник» вместе с парочкой других танцовщиц, чтобы вскоре стать законной супругой Михаила Алексеевича Лазутина, тогда еще старшего лейтенанта милиции. Влюбилась, как дурочка, оставила танцы, и понеслась жизнь, завертелась, закрутилась быстрее, чем опытная стриптизерша на пилоне. Пока Миша терпел превратности карьеры и зубами выгрызал место под солнцем, Амира, которая вновь стала Тамарой, преданно смотрела ему в рот и терпеливо сносила невнимание к своей персоне.

Авторитет Миша выгрыз. Какой ценой – история умалчивает. Лазутина проснулась богатой и любимой, а ревность... где ее нет? Подумаешь, прикрикнул разок. Спрашивает, куда ходила? Так волнуется! Охранника на хвост посадил? Так время посмотрите какое, сплошной криминал! Человек заботится, переживает.

Всех иллюзий лишиться нельзя, оставались иллюзии и у Тамары. Вот уже и влюбленность прошла, и синяки сводить не успеваешь, и почки шалят, и Дездемоне по-черному завидуешь (отмучилась баба, и всё!), но любишь ведь дурака...

О том, что Лазутин серьезно болен психически, Тома узнала случайно. Узнала, да толку? Лечиться муж не хотел и другим не давал, к тому времени его одинаково боялись и свои, и чужие. Не успевала Тамара залечить синяки, как по малейшему поводу ей наставляли новых. Беспокоясь за свою жизнь, хотела развестись от греха подальше, но Миша, только почуяв намек на развод, ткнул супругу носом в печальную истину: она никто, без роду, без племени и денег. Никем кроме него, Михаила, не любимая, никому ненужная. А если вдруг всё-таки нужная, то у него такой компромат имеется, что ее мигом разлюбят и пинка для ускорения дадут. Кому по вкусу порченная со всех боков женщина? Ясное дело, кому. Так что не говори ерунды, Тамарочка. Терпи, солнышко, терпи.

Стоило ей смириться, как жизнь снова пошла в гору. Костя окончательно превратился в аксессуар, Лазутин получал ежедневные, ласкающие слух своей развернутостью отчеты о том, как проводит время его супруга. А Тамара всерьез чувствовала себя геймером. Каждый новый день – старая миссия: избежать всех ловушек, не потратив ни крохи драгоценного здоровья.

Утешением мог бы стать ребенок, но Миша детей не хотел.

- Мы с тобой слишком молоды, - убеждал он Тому, - не успели пожить для себя. И потом, я не готов делить тебя с кем-то еще, пускай и с собственным сыном. Успеется.

Она соглашалась, хотя какая там молодость? Ему глубоко за сорок, ей – почти тридцать. С годами здоровее не становишься.

У Тамары не было подруг: ни одна из претенденток на эту роль не прошла «фэйс-контроля». Ее телефон прослушивался, перемещения отслеживались, о деловых встречах полагалось сообщать заранее. Временами она готова была убить Лазутина, лишь бы не видеть плешивого затылка и бегающих глазок, не слышать гнусавого голоса, ни чувствовать на своем теле холодных, вечно липких от пота рук.

«Плевать, чем всё закончится, но я сбегу, - решила Тамара. – Надо только выгадать время. Не убьет же он меня, в самом-то деле? А если так и дальше пойдет, я или свихнусь, или повешусь».

Случай скоро представился: у нее был назначен бизнес-ланч в ресторане. Пока Костя караулил в «Ленд Ровере», а потенциальные партнеры изучали меню, Тамара извинилась и вышла в дамскую комнату. Отправив телефон в турне по сточным водам, она ускользнула из ресторана через черный ход и поймала такси.

- Куда едем? – молодой таксист мигом оценил платежеспособность клиентки.

- В Нижний, в... – Тамара, не задумываясь, назвала адрес родного стриптиз-клуба. – Чем быстрее доедем, тем больше получишь.

Домчали ее в рекордные сроки. Бездумно глядя на мелькавший за стеклом пейзаж и дорожную разметку, которая смазывалась в одну грязно-белую линию, женщина гадала, спохватился ли Костя? Ищут ли ее с собаками? Сколько убытков понесет ее фирма? Она не ощущала радости – только сосущую пустоту где-то за грудиной. Долгожданная свобода не пьянила уже потому, что цена за нее обещала стать неподъемной.

Тамара легко отыскала знакомую вывеску. Охрана у входа встала в позу: дескать, время нерабочее, вечером приходи, и муж потом спасибо скажет.

- Сомова позовите, - при слове «муж» в горле внезапно пересохло, и Томе пришлось «гхыкнуть» несколько раз, прежде чем способность говорить вернулась.

Удивились, но позвали. Администратор Дима Сомов почти мгновенно узнал Амиру в этой холеной женщине, не пойми каким ветром занесенную под дверь стрип-клуба, цепко ухватил за запястье и поволок к себе в кабинет.

- Совсем хреново, да? – спросил он, поджигая ей очередную сигарету.

Тамара, совсем как в старые добрые времена, устроилась на сомовском столе, закинув ногу на ногу, и хлебала ром из кружки с отколотым краем. Рома у Димки было в достатке, а вот с посудой – вечный напряг.

- Да пошло оно всё, - просипела она. – Главное, здесь меня искать не будут. Не сразу, точно. А как найдут – шмальнут к чертовой матери. Ну и хрен со мной!

Пьяная Лазутина рассмеялась идиотским смехом, сломала о пепельницу недокуренную сигарету, грохнула кружкой по столешнице и потянулась к пуговицам шелковой блузы.

- Дим, - проворковала она с мелодичностью напильника, - а хочешь – трахни меня! Хочешь? Ты же всегда хотел, я знаю, а я такая ду-ура была...

Через три часа Тамара, как убитая, спала на широкой кровати в квартире двоюродного брата Сомова. Когда вышеупомянутый брат вернулся с работы, он грубо растолкал спящую красавицу и сунул ей в руки пакет. В пакете оказались кудрявый черный парик, какая-то косметика и свернутая неаккуратным узлом одежда.

- Значит, так, - процедил сомовский брат, начавший лысеть крепыш с белесым шрамом над левой бровью. – С Мишей Лазутиным я ссориться не хочу. Переночуешь здесь, а завтра – чтобы духу твоего здесь, поняла?

Тамара кивнула, сжимая слабыми от пережитого напряжения пальцами пакет.

- Наличка есть? – продолжил допрос крепыш.

- Тридцать рублей (имеется в виду тридцать тысяч рублей – прим. автора). Остальное на кредитках.

- Можешь засунуть их поглубже, свои кредитки. Завтра, в одиннадцать утра по Москве, по этому адресу, - он вытащил из кармана джинсов клочок бумаги, - тебя будет ждать наш человечек. С документами, билетом и чутком налички. Потом ловишь частника и чешешь по второму адресу, на дачу какой-то Димоновой шалавы. Ляжешь на дно, недельки на две, и лети, жар-птица. Билет примерно на то число будет. Запомнила?

- Да. С-спасибо, - прошептала женщина.

- Димону спасибо, помочь решил по старой памяти. Нравишься ты ему, видите ли. Тля-конопля! – забавно ругнулся сомовский брат. – Придурок чертов.


***

Я пробормотала набившее оскомину заклинание, подзывая тяжелый таз с грязным бельем. Таз оторвался от пола едва ли метр, накренился и вывалил содержимое на линолеум, плюхнувшись сверху. Догадываясь, что толку будет мало, всё равно повторила заклинание. Наудачу. Таз не шелохнулся. Я вздохнула и потянулась к куче на полу. Здравствуй, обычная жизнь! Давно не виделись. Проходи, располагайся. Будь как дома.

Расставаться с магией было не жалко. Не стану лукавить: обидно (столько выучила, столькому научилась, и всё напрасно?), но совсем капельку. Наигралась, и хватит. Дети важнее. Зато теперь понятно, почему меня так настойчиво тянуло свернуть горы.

Когда Артемий говорил, что рано или поздно мне придется распрощаться с чародейством, я и подумать не могла, что это «рано» наступит так скоро – и трех недель не прошло! Штирлицы великодушно оставили мне резерва на день-другой, но уже без почетного права преобразования пространства. Могу на ауры посмотреть, слабенький морок от реальности отличить и... собственно, всё. Остальное – детям. Всё лучшее, ага.

Вспомнив реакцию Воропаева на мои новости, не сумела сдержать улыбку. Распечатку на кровати я, честное пионерское, оставила не специально. Хотела убрать, но отвлеклась на приезд рыболовов, и как-то само вылетело из головы. Картина маслом: муж стоит посреди нашей спальни с зачитанным до дыр заключением. Глаза мечутся по строчкам, губы безмолвно шевелятся. Меня он не замечает. Кажется, он не замечает вообще ничего, кроме этих листов бумаги. На полу валяется чашка без ручки, и в тех местах, где они с ручкой только что были единым целым, она скалится белой керамикой. Пролитый кофе медленно впитывается в палас.

Я стою у двери, боясь пошевельнуться, как маскирующийся жук-палочник. Жду.

Выучив заключение наизусть, обескураженный Артемий кладет его обратно на покрывало, очень медленно. Потом резко разворачивается ко мне и, не сделав ни шагу, вдруг оказывается рядом. Знакомый, пронизывающий до печёнок взгляд. За пару коротких секунд радужка успевает сменить свой цвет раз десять. Мою ауру зондируют, наверное, до самого дна, а меня вдруг посещает идиотская мысль: на УЗИ можно было не ходить, хватило бы надписи на лбу красным маркером.

- Что ж, это многое объясняет, - ставит диагноз Воропаев и опускается на кровать.

Спать в ту ночь мы так толком и не спали. Мужу было важно понять, принять и разобраться, а мне – выслушать его теорию на этот счет и успокоиться.

Так вот, согласно теории, я уникум во всех направлениях (на этот счет поспорила бы; вполне вероятно, что уникум тут вовсе не я). Больше одного ребенка за раз у ведьмы или от мага обычно не рождается, наш случай – один на тысячу. По словам мужа, у них там сейчас такая конкуренция, что ешь, молись, люби, и чем интенсивнее, тем лучше. Магия нужна им сейчас как кровь и кислород, так что недолго мне осталось властвовать над материей: темп роста и развития плодов восстанавливать резерв в полной мере не даст, всё же в магии я птичка низкого полета. А выкачав всё волшебное из меня, они примутся за Воропаева, который и должен был стать для Штирлицев единственным донором Силы. Именно поэтому в семье, где ожидают необычного малыша, должен быть необычный родитель: либо отец, либо мать.

- А как же ты? Как же Галина? – удивилась я. – Как быть тем матерям-одиночкам, у кого нет магии?

- Резерв закладывается на пятой неделе внутриутробного развития. У Светлых он начинает пополняться самостоятельно в начале седьмой недели, у Темных – начинает качать Жизненную Силу из матери. Светлый без отца, если выживет, родится по человеческим меркам вполне здоровым, но как маг будет испытывать сильнейшую гипоксию и истощение. Резерв-то, считай, никакой, едва-едва хватает, чтобы выжить. Вспомни суточную норму хлеба в блокадном Ленинграде. Тут та же кухня.

- Разве Темным не проще? Источник всегда при них.

- Как ни странно, нет. Эмбрион сосет всю энергию без разбора. Фильтровать ее он еще толком не способен. Это как пищеварение: нужно расщепить сложное на простое, усвоить полезное и вывести вредное, а откуда эмбриону взять полноценный ЖКТ, сама подумай? Всё равно что кормить месячного грудничка котлетами по-киевски. Питаться он питается, но в анамнезе с рождения – всевозможные неврозы, повышенная возбудимость, тревожность. Лечить можно, но долго и сложно. Не говоря уже о том, что за одиннадцать месяцев он сократит жизнь своей матери лет на пятнадцать. Так что, любовь моя, еще неизвестно, кому проще.

- Жестокий у вас отбор, - пробормотала я.

- Есть такое дело. Темные не стремятся создавать семьи, а учитывая патологическое нежелание многих ведьм портить фигуру, численность в основном восполняется за счет простых женщин. Светлые недалеко от них ушли, к сожалению.

- С вашим подходом к демографии через сто пятьдесят лет на Земле не останется и десяти магов, - я помнила соответствующую статистику, поэтому прикинуть сроки могла.

- Через сто пятьдесят лет население Земли перевалит за пятнадцать миллиардов, и Земля лопнет, - мрачно парировал Артемий. – Ну да ладно, не о том речь.

Действительно, занесло нас в какую-то нехорошую степь. Надо срочно уходить в хорошую. Через шесть месяцев я стану мамой сразу дважды: для мальчика и для девочки. Положа руку на сердце, имею полное право «забить» на женскую консультацию, километровые очереди «на кровь» и прочие продукты жизнедеятельности, одышку, отеки и иже с ними – в отсутствие всего этого мне готовы поклясться на чем угодно. Мы пережили два месяца неопределенности и двенадцать самых опасных недель, это главное. Мне можно не опасаться никаких болезней, кроме тех, что передаются через кровь, а Штирлицы никуда от меня не денутся, если, конечно, воздержусь от экстремальных увлечений и вредных привычек. О колбасе, сосисках, майонезе и кетчупе, лапше быстрого приготовления и прочих радостях бедного студента придется забыть – только натуральные, экологически чистые продукты. Никакой синтетики, никакой химии, никакой магии...

- Давай обговорим условия моего заключения чуть позже? – жизнерадостно предложила я.

Воропаев ухмыльнулся, но потом вновь посерьезнел. Было видно, что творческая работа мысли помогает ему усваивать новую информацию. Еще немного, и нас накроет. Знаем, плавали.

- Вер?

- Что? – я напрасно кусала губы, сдерживая улыбку.

- Это, правда, правда? – он кивнул в сторону распечатки, лежащей на тумбочке. – Ну, что у нас... их двое. Ты сама видела?

- Правда-правда. Я сама видела, - потянувшись к тумбочке, взяла распечатку и внимательно рассмотрела черно-белый снимочек. – Картина подлинная, экспертов звать не будем. Ты же мне веришь?

Вместо ответа муж взглянул на портрет работы принтера доктора Комаровой и перевел взгляд на меня. А я вдруг вспомнила наш давний-предавний разговор в палате.

Дети, к твоему сведению, – это самое дорогое, что может быть в этой жизни. И не важно, кем они будут, если это твои дети.

- Я люблю вас, - тихо сказал Артемий.

- А мы – вас, - подмигнула я немного смущенно. Щелкнув пальцами, отправила бумаги обратно на тумбочку и погасила свет. – Будильник ставить или смысла нет?

- Да не ставь, Печорин всё равно скоро проснется... Вера?

- Ммм? – я привычно устроилась у него под боком. Чувствую, даже нажарь Печорин обещанных котлеток, раньше двенадцати не проснусь.

- Спасибо, что вы у меня есть.


***

Едва я запихнула последнюю наволочку в стиральную машину, как на кухню заглянул Пашка. С тетрадями. У его ног, из расчета «вдруг и мне что-то обломится», отирался вечно голодный Арчибальд.

- Проверишь? – мальчик сунул мне тетрадки, а сам потянулся к открытой коробке с конфетами, к которой я периодически «прикладывалась».

Я вытерла руки о передник, включила чайник и, почесывая собаку по лоснящейся макушке, с минуту погипнотизировала ровные ряды кружочков, крючочков и палочек. Понятия не имею, что тут проверять. Ну палочки, ну ровные. Почерк будет аккуратным.

- Всё правильно, ты молодец.

- Ага, спасибо, - Пашка забрал у меня труды рук своих и покосился на часы.

- Совсем чуть-чуть осталось, - я перехватила его тоскливый взгляд. – Она обещала прийти к пол-одиннадцатому, а сейчас уже десять.

Ровно в пол-одиннадцатого заголосил дверной звонок. Когда ей это нужно, Галина пунктуальна до тошноты. Мигом повеселевший Пашка, не выпуская из рук тетрадей, потянул меня в прихожую. Открывать дверь сам, даже посмотрев перед этим в «глазок» и убедившись, что за дверью свои, он до сих пор побаивался.

- Пашка, подожди! – спохватилась я. – Надо Арчи закрыть.

Заперев домашнего любимца в спальне, мы распахнули дверь куда более опасной зверюге.

- Проходите, - холодно сказала я.

Галина растянула губы в дежурной улыбке и первым делом уставилась на мой живот, хоть и маленький, но уже достаточно заметный. Павлик с радостным воплем повис на матери.

- Вы еще не готовы? – тонкие губы в слое яркой помады искривились.

- Я уроки делал, это долго, - оправдывался мальчик. – Мам, мы ведь пойдем в кино?

- Обязательно, милый, - голос Галины несколько смягчился, - но сначала ты как следует оденешься, потому что на улице холодно.

Пашку одевала я. За всё то время, что он жил с нами, мы оба уже настолько привыкли ко всяким мелким совместным ритуалам вроде одеваний, прогулок и сказки на ночь, что совершали их машинально, не вспоминая, кто тут мать, а кто... просто Вера. Пашке нравилось, когда с ним возились; мне нравилось возиться; Артемий радовался, что мы ладим. Единственный, кто «слегка» выпадал из идиллии – это Галина.

Она топталась рядом, действуя на нервы. Вроде и магии в ней теперь не больше чайной ложки, однако острую неприязнь ко мне излучает волнами. В животе будто что-то перекатилось.

- Воропаев на обед придет? – поинтересовалась рыжая ведьма.

- Говорил, что постарается, но обещать не будет. У них там аврал.

Галина довольно хмыкнула.

- Помню-помню я эти его авралы. Один такой с ним как раз под новый год случился. Смотри, девочка Верочка, не проворонь момент. Для кого-то перемены в жизни – к лучшему, а для кого-то...

Ее змеиная улыбочка просверливала меня насквозь. Ответила бы, да перед Пашкой стыдно. Вечером всё мужу выскажу, ох выскажу! Если хочет, чтобы его бывшая таскалась к нам в дом, пусть сначала приобретет ей черные очки и намордник!

- А ты, собственно, почему дома сидишь? – зашла с другого боку Галина.

- Захотелось, - неоригинально, зато прилично. Поправила шапочку на Пашке, одернула куртку. – Ну вот и всё, можете идти.

- Папе позвони, - с тяжким вздохом напомнил мальчик. Не такой он маленький, чтобы не понимать, на что всё это смахивает.

Воропаев, судя по голосу, маялся на очередном сборище а-ля «я ваш новый главврач, я должен проводить совещания; совещания мне, больше совещаний!» В том числе по субботам. Повезло, что у меня сегодня день не приемный, а все «хвосты» по бумажкам заранее подчистила. Учитывая, что руководит нами теперь ни кто иной, как дедушка Вероники Ермаковой, Никита Антонович, веселого там не просто мало – веселого нет. В моде массовый депресняк и тотальные сокращения. Дедуля из кожи вон лезет, чтобы пропихнуть во все дырки своих людей. Нас с Артемием он, понятное дело, на дух не переносит. Благо, Ника не совсем дура, ее муж кормит – зачем возвращаться? Но разок продефилировать по отделению она всё же не поленилась.

Воропаев был краток. Накормила-одела-обула-проверила-отдала? Утку в духовку поставила? Умница, дочка. На обед не жди, вечером буду. Веди себя хорошо, сильно не напрягайся.

- Я тоже люблю тебя, дорогой, - пробормотала так, чтобы не слышала Галина. И уже ей: – Таможня дала «добро», идите, - давать какие-либо наставления Пашке в присутствии его непосредственной родительницы было глупо.

Не утруждая себя прощанием, ведьма увела ребенка. «Когда начнете вести себя по-человечески...» Сомневаюсь, что в нашем случае это возможно!

Как госпожа Фильчагина переступила порог нашей квартиры, почему я так запросто отдала ей ребенка и вообще?.. Всё просто, на самом деле. На следующее утро после возвращения рыболовов нам позвонила Марина Константиновна. Якобы Галина вломилась к ней посреди ночи, продрогшая, потерявшая память и безмагичная. Кто такая – помнит, сына – помнит, свекровь-квартиру-бывшего мужа – тоже помнит, но откуда свалилась – сплошной белый шум. Ни про какую командировку знать не знает. Что делать? Артемия вся эта мексиканская сериальщина жутко взбесила. Не то что бы он не хотел узнать о судьбе пропавшей Галины, но... сами понимаете. Печорин полез с комментариями и попал под раздачу: «Раз такой умный, вызывай такси и езжай сам!» Наученная опытом, я больше помалкивала. Воропаев помчался разбираться.

Галина действительно не помнила, где находилась последние полгода, и была неприятно удивлена, что бывший муж успел с ней развестись. Что у нее забрали ребенка и не собираются отдавать – тем более. Артемий, далекий от сентиментальности и щепетильности в тех случаях, когда дело касается нашей безопасности, «прочитал» ее память вдоль и поперек. И ничего. Пусто, хоть шаром покати. Из сознания будто выгрызли кусок объемом в полгода, и по отпечатку «зубов» ничего толком не понять. Работали с видимой небрежностью, но профи – наверняка.

- Радуйтесь, что она жива и здесь, а не протирает штаны во МКООПе, - заявила Елена Михайловна. – Раз так, спецслужбы решили, что она неопасна. Снести память – обычная практика. Вытянули, что нужно, и свободна, незачем забивать голову лишней информацией. Фу, как грубо выполнено! - волшебница зацокала языком. – Могли бы и поаккуратней, не дрова рубили!

- Но почему я не?.. – необычайно робко начала Галина.

- Не вожу дел с маньяками-психопатами, однако, думаю, вряд ли тебя брали на роль правящей «верхушки», - съязвила Петрова. – Принеси-подай, сбегай туда, а когда всё принесла, подала и везде сбегала – выпили за твое здоровье. Причем, тебя. Домой-то полудохлая вернулась. Небось, пролежала в каком-нибудь подвальчике, пока не откопали. Сдать бы тебя в санаторий, по-хорошему, лет на пять, - протянула она. – Нервы кошмарные. Но это уже не мне решать. Ты имеешь полное право не отдавать ей ребенка, - обратилась Елена к Воропаеву, – закон будет на твоей стороне. Разъяснять на пальцах, надеюсь, не нужно, Галина Николаевна? Раз в неделю повидаться вам вот так хватит, пока не начнете вести себя по-человечески. Как начнете, сеансы можно будет продлить. Но, повторюсь, это только мое мнение. Думайте сами, решайте сами, а я пошла тесты для девятых составлять.

Артемий с мнением наставницы всегда считался. Галина может забирать Пашку в любой удобный для себя день недели, приходить в гости... (на этом месте я от души возмутилась, и с гостями решили повременить). Рыжей ведьме всё это объяснять не пришлось – сообразив, на что пошла и чего сумела избежать, она только радостно кивала. Как Воропаев объяснял всё матери – ума не приложу, как уговаривал на компромисс Павлика, у которого наконец-то нашлась любимая мама – боюсь представить.

- Нефиг было жениться, - фыркал Печорин в веб-камеру. – А раз женился, нефиг было разводиться. Брехня, что водку возят на обиженных – ее возят на шибко честных. Брал бы пример с меня, и...

Остаток фразы заглушили звучный треск и отборный англо-американский мат. На заднем плане тройняшки как раз потрошили гигантского плюшевого жирафа, а мама Рейчел доступно объясняла детям, где они ошиблись.

Вернувшись в настоящее, я налила себе чаю и позвонила Элке. Давненько мы с ней не общались. Общие темы для разговоров находить всё труднее и труднее, а учитывая любовь подруги к «свободному полету», иногда и вовсе невозможно.


Это Элла. Скорее всего, я сейчас дома, но не хочу разговаривать с одним *цензура громко и фальшиво кашляет* Оставьте свое сообщение, и если я не перезвоню, значит, это вы.


Я грустно нажала «отбой». Стиральная машинка неаппетитно чавкала своим содержимым, на плите мелодично булькал борщ. Арчибальд, повздыхав у меня над душой и ничего не добившись, ушел в прихожую – спать до прогулки. Домовые переругивались в гостиной, но было заметно, что процесс переругивания для них привычен и даже приятен. Все заняты делом, кроме меня. И погода на улице, как назло – жуть с дождем, носу не высунешь. От вышивания, вязания и прочих давно пальцы болят и глазки в кучку собираются. Кино, что ли, какое-нибудь глянуть?

Не успела я включить компьютер, как зазвонил телефон. Наверняка Элька решила убедить, что я – не то самое?.. Впрочем, с нее станется и вовсе забыть про автоответчик, а потом долго удивляться.

На экране мигал домашний номер родителей. Мамин умирающий голос ввел меня в кратковременный ступор.

- Алло, дочь... ты не можешь сейчас приехать? Мне что-то плохо... Ой... Вера! Ты меня... слышишь?

- Мам, я сейчас приеду. Что у тебя болит?

- Я не знаю! – застонала мама. Моя мама, у которой даже голова никогда не болит! – Мне просто плохо! Мне очень плохо! Я...

- Ты в «скорую» звонила? – крикнула я, на ходу напяливая пальто. – Алло! Алло!

Но телефон молчал. Я напрасно держала кнопку включения – не включался. Зарядки было много, значит, с концами. Твою, блин, дивизию! Второй вечерний втык мужу: что за дела, с июня-месяца женаты, а домашнего телефона как не было, так и нет?! Ладно, включили голову и действуем по обстоятельствам.

Первым делом я постучалась к Нине Густавовне и вызвала «скорую помощь» от нее. Хотела набрать в службу такси, но помчалась на остановку, на автопилоте прикинув, что маршрутки по Центру ходят каждые десять минут, а ждать такси тем более, утром – это все сорок.

На остановке, как обычно, толпа. Тепло одетые граждане, закрыв на время зонтики, косятся на мои линялые штаны, удобно закатанные до колен, в сочетании с пальто и толстыми шерстяными носками с узором «в олень», выглядывающими из кроссовок. Но мне впервые чихать на чужое мнение с высокой колокольни. Лишь бы с мамой всё было в порядке, а простудиться мне не дадут. Заставляю себя успокоиться, потому что в животе опять что-то покатилось. Случись что со мной или с детьми, Воропаев меня убьет.

Мимо летит «скорая помощь» с включенной мигалкой. Будем надеяться, что та самая, в правильном направлении. Поминаю добрым словом некстати сдохший мобильник. Долбанные технологии! И ведь раньше люди как-то без них обходились...

К остановке подходит темноволосая женщина лет тридцати с чересчур ярким, совершенно не идущим ей макияжем. Озирается, будто кого-то ищет. Достает из сумочки сигарету, закуривает.

- Который час? – хрипло спрашивает она, не обращаясь ни к кому конкретно. Наверное, тоже без телефона. И без часов.

- Без двух минут одиннадцать, - отвечают ей.

Женщина становится буквально в шаге от меня. Ничего удивительного – единственный свободный закуток. Сигаретный дым лезет в ноздри. Меня вот-вот стошнит. Отвыкла: муж, как узнал, все сигареты повыкидывал, даже на балконе не курит.

- Вы не могли бы... – остальное за меня договаривает позеленевшая физиономия.

- Простите, пожалуйста, - бормочет она и, затушив сигарету, бросает ее в пустую урну.

Маршрутка на перекрестке ждет «зеленого» сигнала. Седьмое чувство, рожденное магией и не до конца потухшее, заставляет вскинуть голову. Мне вдруг мерещится какая-то смутная тень на крыше многоэтажки напротив.

Канареечного цвета «Газель», наконец, подъезжает к остановке. Я делаю шаг вперед, надеясь успеть занять место рядом с водителем. Удар в висок прилетает из ниоткуда. Последнее, что я слышу, это дикий вопль тот самой курящей женщины.



home | my bookshelf | | Клятва графа Калиостро |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу