Book: Месть графа



Месть графа

Барбара Картленд

Месть графа

Роман

Купить книгу "Месть графа" Картленд Барбара

Barbara Cartland

The Earl’s Revenge

© Cartland Promotions, 2013

© Shutterstock.com / horiyan, creativepro, Jiffy Avril, nadi555, обложка, 2018

© DepositPhotos.com / Tihon6, обложка, 2018

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2018

«Розовая серия» Барбары Картленд

Барбара Картленд, скончавшаяся в мае 2000 года в возрасте девяноста девяти лет, по праву считается самым известным автором романов о любви. Она была самой плодовитой писательницей в истории, поскольку за год могла написать больше книг, чем любой другой автор, благодаря чему занесена в Книгу рекордов Гиннесса.

За свою жизнь она написала семьсот двадцать три книги, которые были переведены на тридцать шесть языков, и их общий тираж составил свыше миллиона экземпляров.

После ее смерти неизданными остались сто шестьдесят рукописей – больше, чем у какого-либо другого писателя.

Помимо романов о любви, из-под ее пера вышли исторические биографии, шесть автобиографий, театральные пьесы, практические пособия о жизни, любви, пользе витаминов и поваренные книги. Она также была политическим обозревателем и ведущей радио-и телепрограмм.

Свою первую книгу, «Ажурная пила», Барбара Картленд написала в двадцать один год. Книга стала мировым бестселлером и была переведена на шесть языков. Барбара Картленд продолжала писать всю жизнь, на протяжении семидесяти шести лет. Ее романы пользовались потрясающей популярностью в Соединенных Штатах Америки. В 1976 году ее книги заняли первое и второе места в списке бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс» – такого успеха не знал никто из авторов ни до, ни после нее.

Барбара Картленд стала легендой еще при жизни и навсегда запомнится нам своими чудесными романами о любви, которыми восторгаются читатели по всему миру.

Моральная чистота и высокие душевные качества героинь ее романов, доблесть и красота мужчин и прежде всего непоколебимая вера писательницы в силу любви – вот за что любят Барбару Картленд читатели.

Настоящая любовь не меняется и не исчезает ни со временем, ни с приходом старости, ни со смертью.

Барбара Картленд

Глава первая

1819 год

Чарльз Линдон правил своим легким и стремительным фаэтоном «Хайфлаер».

Эта четверка лошадей была лучшей из тех, на которых Чарльзу когда-либо доводилось ездить.

Фаэтоны этой модели становились все популярнее среди молодых повес при Сент-Джеймсском дворе, и Чарльз с гордостью владел своим, который приобрел сразу же после возвращения из рядов оккупационной армии во Франции.

Посадка у этого фаэтона была достаточно высокой, а управлять им было очень и очень нелегко, особенно когда он был запряжен четверкой лошадей.

Задние колеса имели в диаметре невероятные пять футов и восемь дюймов, а дно кузова находилось в добрых пяти футах от земли.

Чарльз полагал, что это самый спортивный экипаж, каким только может обладать джентльмен. Стремительный и красивый, он как будто был создан для того, чтобы лететь стремглав, но для управления им требовались недюжинная сноровка и отчаянная смелость. Впрочем, помимо столь несомненных достоинств, наличествовали и недостатки, к числу коих относилась возможность несчастных случаев, которые нередко становились фатальными.

Но этот элемент дополнительного риска лишь горячил кровь молодых повес, что таило в себе особое очарование.

Кстати, фаэтоны «Хайфлаер» вызывали восхищение не только у джентльменов. Неслыханная высота модели позволяла светским модницам с презрением взирать сверху вниз на пешеходов.

У Чарльза Линдона никогда не возникало необходимости смотреть на кого-либо сверху вниз, он и так прекрасно осознавал собственную значимость и положение.

Вернувшись с войны, он, вне всяких сомнений, стал самым привлекательным, самым изысканным и самым популярным среди всех молодых щеголей, собирающихся в клубе «Уайт».

Собственно говоря, он завоевал Лондон приступом.

Вернувшись из Франции с двумя наивысшими наградами за храбрость от герцога Веллингтона, он стал самым молодым командиром крупного войскового соединения в Британской армии.

Герцог столь лестно отозвался о Линдоне в разговоре с принцем-регентом, что отныне Чарльз стал постоянным гостем в Карлтон-хаусе.

Кроме того, он был невероятно богат – покойные отец и мать оставили ему огромное состояние.

И в довершение ко всему, он считался предполагаемым наследником своего дяди, графа Линдонмора, который вот уже несколько лет серьезно недомогал, но тем не менее ухитрился дотянуть до шестидесяти пяти лет.

Короче говоря, Чарльз Линдон был видным молодым человеком с прекрасными перспективами.

Большинство друзей обожали Чарльза и подражали ему. Но, разумеется, были и такие, кто завидовал ему и ревновал его. Особенную досаду у них вызывал успех Чарльза у первых красавиц общества, обычно именуемого «Beau Monde», что по-французски означает «высший свет».

Завистники называли его «призрачным пэром».

Чарльз делал вид, что прозвище забавляет его, хотя на самом деле оно лишь изрядно раздражало его.

Целый год после возвращения из Франции он предавался в Лондоне бездумному веселью и бесконечным празднествам. В его объятия готовы были броситься не только опытные замужние и вдовые дамы, его также преследовали и все достопочтенные матроны, имеющие дочек на выданье.

Славящиеся своей красотой жрицы любви – группа куртизанок, или иначе киприоток, названных так в честь Афродиты, – пребывали в это время в особом почете. Не имея права посещать балы, которые устраивало для своих членов высшее общество, эти любовницы состоятельных джентльменов проводили свои собственные гламурные вечеринки. Не было ничего удивительного в том, что Чарльз пользовался оглушительным успехом у самых прелестных, талантливых и популярных киприоток.

Собственно говоря, жизнь его стала беззаботной и, пожалуй, слишком идеальной. Временами Чарльз ловил себя на том, что скучает и жаждет душевных волнений и неожиданных приключений, наподобие тех, что случались с ним на войне.

Именно поэтому, приближаясь к возрасту двадцати восьми лет, он решил, что настало самое подходящее время сочетаться браком.

Он владел одним из самых роскошных особняков в Англии.

Поместье Линдон-холл в графстве Беркшир принадлежало его семье еще с семнадцатого века.

Старый дом был снесен, а пока возводился новый, граф Линдонмор перебрался в Нортумберленд, где, по его мнению, рыбалка и охота на шотландских куропаток были наилучшими в стране.

Таким образом, фамильный особняк он передал своему брату, отцу Чарльза.

Чарльз вырос в Линдон-холле и любил поместье больше всего на свете.

Постройкой нового особняка руководил величайший архитектор того времени – Роберт Адам.

Его гений формировался в школе архитектурной мысли, берущей свое начало от эпохи итальянского Возрождения. Поскольку главными ценностями этого направления были строгий персональный стиль и упорядоченность, то в предшествующие годы это сочетание привело к появлению в Британии большого числа исторических домов и построек.

Однако Роберт Адам был современным архитектором, предпочитавшим традициям несколько более свободный и смелый подход. Его девизом стала не строгая точность, а развитие и движение.

И в Линдон-холле он блестяще воплотил свой замысел, придумав величественную лестницу с плавными изгибами, уникальный мраморный холл необыкновенной красоты и купол, который выглядел наиболее впечатляющим среди себе подобных.

В законченном виде дом стал больше, красивее и импозантнее любого дворца.

Приняв какое бы то ни было решение, Чарльз всегда стремился как можно скорее претворить его в жизнь.

Теперь, после смерти родителей, ему рано или поздно предстоит поселиться в Линдон-холле, – размышлял Чарльз, – и к этому времени у него должна быть красавица-супруга, способная родить ему сына или, еще лучше, нескольких сыновей. Тогда у него появятся наследники, которым он сможет завещать все свое состояние и обширные владения.

На светских балах он предпочитал танцевать с самыми очаровательными прелестницами, коих только мог предложить ему бомонд, внимательно всматриваясь в их исполненные нетерпения и страстного желания лица.

В этом рое красавиц особенно выделялась Сильвер Банкрофт, дочь видного государственного деятеля.

Она была, несомненно, самой обворожительной и самой красивой среди своих сверстниц.

С того момента, как Чарльз впервые увидел ее, он был поражен в самое сердце, хотя любовью это чувство называть было бы неверно.

Он представлял себе ее в качестве своей будущей супруги, раздумывал о том, как она будет смотреться в Линдон-холле, вполне отдавая себе отчет в том, что красотой Сильвер готова была поспорить с высеченными из камня богинями, чьи статуи украшали мраморный холл.

Кроме того, шестое чувство подсказывало ему, каков будет ее ответ, сделай он ей предложение.

Внимания и благосклонности Сильвер добивались многие. Ее осыпали всевозможными комплиментами, а количество ее поклонников, демонстрировавших самые серьезные намерения, по слухам, измерялось уже двузначными числами.

Но Чарльз ничуть не беспокоился по этому поводу.

Он непременно выйдет победителем, как случалось до сих пор везде и всегда. Он не находил никаких препятствий к тому, почему бы его лидерство не распространялось и на дела матримониальные.

Накануне вечером Чарльз во время танца с Сильвер прошептал ей на ушко:

– Я хотел бы задать вам один вопрос, но предпочитаю спросить об этом наедине.

Сильвер рассмеялась.

Ей часто говорили, что ее смех похож на чарующий звон серебряных колокольчиков.

Это стало одной из причин, почему она изменила свое имя с Сильвии, коим ее нарекли при рождении, на Сильвер.

После этого каждый мужчина, услышав, как ее зовут, неизбежно восклицал:

– Оно вам не идет. Вас следовало бы назвать Золото или Бриллиант, и никак иначе!

Она отвечала всем одинаково лукавой улыбкой, думая при этом, как было бы славно, если бы очередной поклонник изрек в ее адрес что-либо новое.

Она мгновенно разгадала намерения Чарльза, пусть даже он и не добавил более ни слова, и ответила:

– Завтра мы уезжаем в деревню, поскольку уик-энд папа предпочитает проводить именно там. А вот если вы нанесете нам визит в субботу после полудня, то я буду рада видеть вас.

Чарльз не стал говорить, что тоже будет очень рад, а ограничился ответом:

– Я буду у вас в два часа пополудни.

После чего, к невероятному ее удивлению, он не пригласил ее на следующий танец, а немного погодя вообще покинул бал, даже не попрощавшись.

Тем не менее, вернувшись в отцовский особняк на площади Белгрейв-сквер, она самодовольно отметила, что вновь взяла верх над своими подругами.

Все они наперебой пытались привлечь внимание Чарльза Линдона еще с тех самых пор, как он появился в списке потенциальных женихов.

Сам же Чарльз сейчас правил своими лошадками с исключительной ловкостью и умением, как делал все, за что брался.

Он думал о том, что свадьбу они сыграют в деревне, а после недолгого медового месяца отправятся в Линдон-холл.

Он хотел осуществить кое-какие усовершенствования в поместье, в том числе и множество реставрационных работ.

Несмотря на роскошную архитектуру, за время войны и отсутствия хозяев дом пришел в некоторое запустение, хотя старые слуги, которых Чарльз помнил с раннего детства, присматривали за поместьем как могли.

Тем не менее ремонт и обновление главных комнат, а также расшивка швов наружной кирпичной кладки требовали определенных затрат средств и времени.

Кроме того, Чарльз решил, что построит и приватный скаковой круг.

«Мне предстоит сделать очень многое, – размышлял он, – поэтому о скуке не может быть и речи. А Сильвер сможет заняться организацией развлекательных мероприятий и прочих увеселений».

Чарльз знал, что это неизбежно, поскольку стоит ему вновь поселиться в поместье, как соседи ринутся один за другим наносить ему визиты, учитывая, что многие из них были близкими друзьями семьи, когда сам он был еще ребенком.

Во время долгой войны с Наполеоном общественная жизнь замерла, но теперь, после того, как Англия одержала блестящую победу, все должно вернуться на круги своя, так что ни у кого не останется ни одной свободной минуты.

* * *

Лондон просто ошеломил его своей праздной суетой.

Перед тем как выйти из своего особняка на площади Беркли-сквер, он заметил, что на его письменном столе громоздится целая гора нераспечатанных писем.

Он не сомневался, что почти все они – приглашения, а уже в самом скором времени их должны будут сменить многочисленные свадебные подарки.

И потому он в душе был очень рад тому, что у него есть весьма умный и ловкий секретарь.

Прежний, который находился в услужении его отца, вышел в отставку, и поэтому Чарльз предложил майору Монселлу, служившему во время войны под его началом, занять место секретаря.

Чарльз не сомневался, что в самом скором времени майор наведет в его делах полный порядок и избавит от скучной рутинной работы.

Лошади, которыми он сейчас правил, были выдрессированы безупречно – только на прошлой неделе он купил их на «Таттерсоллзе».

Сейчас они бежали все быстрее и быстрее, и он подумал, что еще никогда у него не было лучшей четверки. Да, они обошлись ему дорого, но при этом стоили каждого заплаченного за них пенни.

Он свернул с дороги и въехал в чрезмерно, на его взгляд, вычурные ворота поместья лорда Банкрофта, ничуть не сомневаясь при этом, что побил все возможные рекорды, какие только можно было установить, примчавшись сюда прямиком из Лондона.

Чарльз отметил, что до двух пополудни оставалось ровно три минуты, а ему всегда нравилось быть пунктуальным.

Это было одним из достоинств, за которые его ценили в армии, и его всегда раздражало, если кто-либо из его людей опаздывал на парад.

Как и возмущало, если кто-либо из подчиненных выполнял отданный им приказ не настолько быстро, как он того ожидал.

Особняк лорда Банкрофта был огромен и роскошен, но при этом особенной красотой не отличался.

Когда фаэтон Чарльза замер на месте, от центральной двери дома по ступенькам была мгновенно расстелена красная ковровая дорожка и двое лакеев в чрезмерно пышных ливреях встали по ее бокам.

Сидевший позади Чарльза грум уже спрыгнул на землю и направился к лошадям, чтобы взять их под уздцы.

Чарльз неторопливо и с достоинством спустился на землю.

Что, кстати, было совсем нелегко, учитывая, на какой высоте над землей располагалось сиденье кучера.

Когда он стал подниматься по ступенькам в дом, лакеи поклонились и его приветствовал седовласый дворецкий:

– Доброе утро, сэр. Надеюсь, ваша поездка из Лондона была приятной.

– Очень приятной, и я уверен, что установил новый рекорд скорости.

Дворецкий улыбнулся:

– Это именно то, чего мы и ожидали, сэр.

Не проронив более ни слова, дворецкий двинулся по заставленному мебелью коридору и отворил перед Чарльзом дверь в дальнем его конце.

Перешагнув порог, Чарльз тут же увидел, что комната буквально утопает в цветах.

Сильвер в розовом платье стояла у окна.

Она и сама походила на розу.

– К вам мистер Чарльз Линдон, мисс Сильвер, – зычно провозгласил дворецкий.

Она отвернулась от окна, у которого любовалась белыми голубями в саду.

Чарльз подошел к ней, и она протянула ему обе руки.

– А я уже подумала, что вы забыли о том, что собирались приехать сегодня, Чарльз.

– Вам прекрасно известно, что об этом я никак не мог бы забыть, – ответил он. – А еще я должен сказать вам, что сегодня вы замечательно выглядите.

Она одарила его очаровательной улыбкой, словно подобный комплимент был для нее внове.

– Полагаю, вы знаете, для чего я здесь, – начал он.

– Вы сказали, что хотите повидать меня, но не назвали причину.

– А какая еще может быть тому причина? Кроме той, что я хочу, как еще никогда и ничего не хотел в своей жизни, чтобы вы стали моей женой!

Сильвер вздрогнула, отшатнулась, делая вид, будто безмерно удивлена, и пролепетала:

– Откуда мне было знать, что вы хотите сказать мне именно это?

В глазах Чарльза блеснула усмешка:

– Я всегда полагал вас очень умной девушкой, Сильвер, и потому уверен, учитывая, что в последние три недели мы столько времени провели вместе, что вы знаете, что я люблю вас.

– Я думала, что, быть может, так оно и есть, – отозвалась она, – а когда вы поцеловали меня позапрошлым вечером, то в тот миг я была уверена, что мы испытываем одни и те же чувства.

– Вы действительно угадали, и вот что я вам за это привез.

Раскрыв маленькую коробочку, он протянул ее Сильвер.

Она увидела, что внутри лежит кольцо с бриллиантом.

Кольцо поражало необыкновенной красотой – в центре искрился голубовато-белый бриллиант в окружении россыпи камешков поменьше, но все той же изумительной чистоты.

Сильвер негромко вскрикнула, что, по-видимому, означало удивление или восторг.

Однако когда Чарльз вложил коробочку ей в руки и уже собрался обнять ее, она вдруг выпалила:



– Погодите!

– Я думал, – проникновенным голосом произнес он, – что вы захотите поблагодарить меня без слов.

Он наклонился к ней, ища губами ее губы, но, к его удивлению, она отшатнулась.

– Мне очень жаль, Чарльз, но я не могу выйти замуж за вас.

На мгновение в комнате воцарилась ошеломляющая тишина, которую Чарльз не сразу нарушил вопросом:

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, что не могу выйти за вас замуж, и потому не смогу принять это чудесное кольцо.

С неохотой она закрыла коробочку и протянула ему.

Он машинально принял ее.

– Ничего не понимаю. Когда я поцеловал вас ранее, вы совершенно ясно дали понять мне, что я вам небезразличен. Сейчас, предлагая вам это кольцо, я был просто уверен, что вы хотите стать моей женой.

– Тогда, в саду, я действительно испытывала к вам определенные чувства, но с тех пор обстоятельства изменились.

– Что вы имеете в виду? О чем вы говорите?

Весь их разговор казался ему совершенно невозможным.

Он и на мгновение не мог подумать, что Сильвер откажется выйти за него замуж.

Чарльз страстно поцеловал ее в саду Девоншир-хауса, после чего, по его мнению, она ясно дала понять, что безумно влюблена в него.

И теперь он никак не мог взять в толк, что она пытается ему сказать.

Как не мог уразуметь и того, почему она отстранилась от него.

– Быть может, это шокирует вас, – неуверенно продолжала Сильвер, – но я уже обещала свою руку Уилфреду Шоу.

На мгновение Чарльзу показалось, что он понял ее неправильно или вообще не расслышал – принять то, что она сказала, было решительно невозможно.

Маркиз Уилфред Шоу был на редкость непривлекательным молодым человеком.

Большинство членов «Уайта» полагали его надоедливым занудой, поскольку он мог без зазрения совести навязать свое общество знакомым, которые вовсе не желали, чтобы он присоединялся к ним, после чего неприятным высоким голосом принимался без устали жаловаться на свою семью или на лошадей.

Чарльз всегда думал, что Уилфред невыносимо скучен и ужасно неказист, к тому же не умел расположить к себе женщину.

И поэтому Чарльз просто не мог поверить в то, что Сильвер действительно приняла предложение Уилфреда.

Но тут, как будто прямо перед его глазами, всплыла заметка, которую он прочел сегодня утром за завтраком в «Морнинг пост»:

«…его светлость герцог Оукеншоу серьезно болен, и, по нашим сведениям, об этом прискорбном факте были уведомлены все его многочисленные родственники. Его наследник, маркиз Шоу, уже отбыл в фамильное поместье в Оксфордшире, где герцог вот уже несколько недель остается прикованным к постели».

Тогда Чарльз не обратил на эту заметку особого внимания.

Он решил, что, обретя герцогский титул, Уилфред станет вообще невыносим.

И вот сейчас, когда он безмолвно смотрел на Сильвер, она пролепетала, запинаясь:

– Мне очень жаль… Чарльз… если это расстроило вас.

– Расстроило меня! – воскликнул он. – Вы же сами прекрасно знаете, что выходите замуж за Уилфреда Шоу исключительно ради его титула. Как вы могли пасть так низко?

Сильвер отвернулась, пряча от него свое очаровательное личико.

– Я знала, что вы не поймете меня, – с жеманной улыбкой проговорила она, – но я хочу быть герцогиней, а вы сами знаете, что может пройти еще много лет, прежде чем скончается ваш дядя.

У Чарльза перехватило дыхание.

Сильвер легко дала ему понять, что тоже считает его «призрачным пэром».

Сунув в карман обтянутую бархатом коробочку, он ровным, сочившимся едким сарказмом голосом проговорил сквозь стиснутые зубы:

– Разумеется, я должен принести вам свои поздравления и пожелать счастья в семейной жизни.

Отвесив ей поклон, он развернулся и направился к двери.

Но лишь только он распахнул ее, Сильвер негромко его окликнула:

– Подождите, Чарльз, подождите! Я хочу поговорить с вами.

– Нам более не о чем говорить.

С этими словами он вышел из комнаты, осторожно и плотно притворив за собой двери.

Неспешным шагом пройдя по коридору, он вышел в холл.

Дворецкого здесь не было, но трое дежурных лакеев проводили его удивленными взглядами, когда он прошел мимо, не сказав ни слова.

Столь же неторопливо спустившись по застеленным ковровой дорожкой ступеням, он забрался в фаэтон, и грум поспешно прыгнул на свое место позади него.

Чарльз покатил прочь по подъездной аллее.

В этот миг на верхней ступеньке появилась Сильвер.

Ему показалось, что она позвала его, но он сделал вид, будто не расслышал, и даже отвернулся, чтобы не видеть ее.

Ему по-прежнему было трудно поверить в то, что он только что узнал.

Как такое могло случиться?

Сильвер была красива, очаровательна и, как ему казалось, влюблена в него.

Как она могла унизиться до того, чтобы принять предложение руки и сердца такого непривлекательного зануды, как маркиз, только потому, что он должен был стать герцогом?

У Чарльза возникло такое чувство, словно ему отвесили хлесткую пощечину. Он вдруг понял, что не просто удивлен, а буквально шокирован и пребывает в бешенстве.

При этом он злился не только на Сильвер, но и на себя.

Как он мог, учитывая весь свой опыт, поверить в то, что она любит его и станет ему хорошей женой?

Тогда как на самом деле она думала лишь о том, чтобы обзавестись самым высоким титулом.

А уж кто к нему прилагался, не имело для нее никакого значения!

Для нее самым главным было положение претендента в обществе.

Впрочем, Чарльз сознавал, что в том, что касается женщин, он был и остается идеалистом.

Просто он любил свою мать, милую и обаятельную женщину, которая обожала его отца.

Она полагала, что ее супруг всегда и неизменно прав, и Чарльз не мог припомнить, чтобы его родители хоть в чем-нибудь разошлись во мнении. Если они и бывали не согласны друг с другом, то не в его присутствии.

Будучи единственным ребенком, он считал, что отец и мать избаловали его.

Они вдвоем заронили в его душу убеждение, что поскольку он был их сыном, то превосходил всех остальных.

В учебу в Итоне он вкладывал всю душу, но только потому, что хотел, вернувшись обратно, продемонстрировать родителям знаки отличия, которых добился.

Они были в восторге от тех похвал, которые он заслужил, и не могли скрыть свою радость от того, насколько он преуспел как в учебе, так и в забавах.

И когда в армии его карьера стремительно пошла в гору, он знал, что этим обязан своим родителям.

Он вырос с осознанием того, что должен быть исключительным всегда и везде, потому что был сыном двух таких исключительных людей.

К несчастью, оба они умерли, пока Чарльз служил в армии Веллингтона.

Стылой и промозглой зимой, когда его солдаты мерзли от холода на склонах португальских гор, первой скончалась мать, а вскоре и отец последовал за нею, прямо перед блестящим рейдом Веллингтона из Испании во Францию.

Не могло быть и речи о том, чтобы Чарльз подал прошение об отпуске. Он мог лишь написать своим родственникам.

После смерти родителей Чарльз с особой остротой ощутил свое одиночество, но всегда надеялся, что когда-нибудь найдет ту единственную, которая займет в его душе место матери.

И он был уверен, что нашел такую женщину в лице Сильвер.

Но она оказалась снобом, жадным и алчным, а заодно и указала ему, как плохо он разбирается в людях.

Упрекая себя за поспешность и недальновидность, Чарльз решил, что должен был подождать, пока не обретет настоящую любовь, которую познал, когда был совсем еще маленьким.

Направляя фаэтон по узким и извилистым дорогам, он стыдился самого себя.

Никогда более он не позволит красивому личику обмануть себя.

Никогда более он не поверит в то, что у женщины, которая ему покорилась, окажется еще и верное сердце.

Тут он сообразил, что, выставив себя на посмешище, дал повод кое-кому из своих знакомых позлорадствовать на его счет.

Собственно, он не говорил никому, что собирается жениться на Сильвер, но понимал, что этого ждали многие, учитывая, сколько времени они с ней проводили в обществе друг друга в последние несколько недель.

Только сегодня утром в «Уайте» он сообщил, что едет за город, и не сомневался, что многие из его приятелей с легкостью угадали, с какой именно целью.

Они даже подняли бокалы за него.

– Удачи, старина, – пожелали они ему.

Он и представить себе не мог, что когда-либо потерпит поражение, да еще такое унизительное.

И все потому, что старый герцог Оукеншоу, никогда не представлявший собой ничего выдающегося, должен был вот-вот умереть!

Чарльз понимал, что амбициозные матроны в обществе примут его обратно с распростертыми объятиями, но зато и враги его будут в восторге оттого, что «призрачный пэр» наконец-то сел в лужу.

Чарльз без конца спрашивал себя, что же ему теперь делать.

В Лондоне никто не поверит, что в последнюю минуту он передумал и не стал делать Сильвер предложение.

А когда о ее помолвке с мужчиной, который вот-вот должен получить титул герцога, станет известно, то над ним, «призрачным пэром», будут посмеиваться за его спиной.

Станут говорить, что в кои-то веки Чарльз Линдон получил по заслугам.

«Итак, что мне делать?» – вновь спросил себя Чарльз.

Разумеется, он мог вернуться домой, в Линдон-холл, но при этом он понимал, что в некотором смысле это будет похоже на бегство.

А ведь он всегда наставлял своих людей, что в бою следует смотреть в лицо неприятелю и стрелять первым.

Но как это сделать сейчас, он не знал.

Собственно говоря, это было практически невозможно.

Приближаясь к выезду на главную дорогу, ведущую в Лондон, он вдруг заметил, что одна из его лошадей замедлила бег.

Он немедленно остановил упряжку.

Его грум уже сам понял без подсказки, в чем дело. Это была ведущая лошадь. Осмотрев ее, он вернулся к своему хозяину.

– Боюсь, сэр, что Громовержец потерял подкову, да еще, сдается мне, повредил ногу.

Оглядевшись по сторонам, Чарльз заметил впереди маленькую деревушку с крытыми соломой домиками.

– Узнайте, есть ли поблизости кузница, – приказал он груму.

– Будет исполнено, сэр.

Грум уже собрался отворить ворота, ведущие в первый двор, когда из дверей дома показался хозяин.

Грум, очевидно, спросил у него, есть ли где-нибудь поблизости кузница, и хозяин махнул рукой куда-то в сторону дороги.

Слуга вернулся к Чарльзу с докладом:

– Хозяин говорит, что в деревне кузницы нет, но в доме, что в пятидесяти ярдах дальше, имеется кузнечный горн.

– Мы едем туда, и, если у них найдутся нужные инструменты, я уверен, что вы, Хобсон, сумеете подковать Громовержца.

Хобсон ничего не ответил, а лишь молча прыгнул на свое сиденье, после чего Чарльз тронул экипаж с места.

Они миновали деревню и через пятьдесят ярдов увидели большие кованые открытые ворота с пустыми сторожками по обеим сторонам.

Сообразив, что именно этот дом ему и нужен, Чарльз покатил вверх по подъездной аллее.

В самом конце аллеи обнаружился большой симпатичный особняк, пребывавший, правда, в некотором запустении. Оконные стекла кое-где потрескались, а черепица на крыше зияла многочисленными дырами.

Единственное, что интересовало Чарльза, это есть ли здесь горн и находится ли он в рабочем состоянии.

Он остановил лошадей перед входной дверью и, когда Хобсон взял Громовержца под уздцы, спрыгнул на землю.

Затем поднялся по ступеням.

Дверь была открыта, но внутри никого не оказалось.

Молоточка на двери не было, поэтому Чарльз постучал в нее кулаком.

Прошло еще несколько секунд, но из дома никто не откликнулся.

Он уже занес было руку, чтобы постучать вновь, как вдруг откуда ни возьмись появилась девушка.

Бросив на нее беглый взгляд, Чарльз поразился тому, насколько она хороша.

Откровенно говоря, она была не просто мила, а выглядела настоящей красавицей.

При этом платье на ней было старомодным и потрепанным.

Чарльз отметил, что девушка изрядно удивилась, увидев его и фаэтон, стоявший перед входом.

– Прошу прощения за беспокойство, – начал он, – но одна из моих лошадей потеряла подкову, а в деревне нам сказали, что у вас имеется кузнечный горн.

Девушка улыбнулась:

– Да, конечно. Наш старый грум, который сейчас должен быть на конюшне, покажет вам, как им пользоваться. Идемте, я провожу вас.

Она прошла мимо него вниз по ступенькам и жестом пригласила Чарльза следовать за ней.

Когда они проходили мимо упряжки, Чарльз прихватил с собой Хобсона.

– Я вижу, лошади у вас великолепные, – сказала девушка. – Остается надеяться, что у нас найдется подкова нужного размера.

– Я тоже на это надеюсь.

– Должно быть, вы очень ими гордитесь, – продолжала девушка.

– Сегодня я приехал на них из Лондона и думаю, что они установили новый рекорд скорости, но на обратном пути мне, несомненно, придется быть осторожнее.

– Да, пожалуй. А вам нравится ездить на таком высоком фаэтоне? Мне еще никогда не доводилось видеть подобного.

– Это новая модель, – пояснил Чарльз, – которая в Лондоне пользуется бешеной популярностью.

– Да, она очень необычная, но при этом – очень красивая и изящная.

Они подошли к конюшне, из одной двери которой вышел престарелый грум.

– Лошадь этого джентльмена, Бен, потеряла подкову, – сказала девушка, – я надеюсь, у нас найдется что-нибудь ей на замену.

– Я должен буду взглянуть, мисс Рания, но вы же знаете, что подков, как и всего остального, у нас очень мало.

Девушка ничего не ответила груму, но на лице ее отразилось беспокойство.

Чарльз понял, что дела в этом поместье оставляют желать много лучшего.

Хобсон завел лошадей во двор конюшни, и вся компания принялась осматривать копыто Громовержца.

– Думаю, что у нас есть кое-что подходящее, – заявил Бен.

Девушка повернулась к Чарльзу.

– Если вы готовы оставить ненадолго своих лошадей, – предложила она, – то, быть может, не откажетесь от чашки чаю. Вы возвращаетесь в Лондон, и вам предстоит долгий путь.

– Вы совершенно правы, и я с удовольствием выпью чашечку чаю, если это не доставит вам хлопот.

– Идемте со мной в дом.

Когда они вошли, Чарльз сказал:

– Я слышал, как ваш грум назвал вас мисс Рания. Очень необычное имя.

Девушка коротко рассмеялась:

– Все всегда говорят одно и то же. В старину мое имя означало «принадлежность к королевской семье», чего, как вы сами видите, нет и в помине!

Она широко развела руками.

Чарльз уже и сам обратил внимание, что сад перед фасадом дома запущен и зарос сорняками. Из кустов на цветочные клумбы протянулись колючие побеги ежевики.

Он ничего не сказал, но, когда они вошли в дом, сразу заметил, что и внутреннее его убранство выглядит весьма плачевно.

Обои на стенах отклеились, а ковры под ногами протерлись до дыр.

В коридоре висели несколько картин, которые показались Чарльзу старинными и дорогими, но они нуждались в хорошей чистке.

Рания отворила дверь в гостиную, но и здесь вся мебель требовала пристрастного к себе внимания и ухода.

– Если вы подождете, я принесу чай, – сказала Рания.

Услышав, как застучали по коридору ее каблучки, Чарльз понял, что в доме, наверное, слишком мало слуг, если они вообще остались.

Оглядевшись по сторонам, он отметил, что некогда гостиная была очень уютной и милой.

«Похоже, – подумал он, – что из-за войны все здесь пришло в небрежение. Должно быть, они крайне стеснены в средствах, если допустили подобный упадок».

Спустя некоторое время в комнату вернулась Рания с подносом в руках.

На нем стояли серебряный заварочный чайничек, кувшинчик со сливками и две чашки из китайского фарфора. Кроме того, на тарелке лежали несколько кусочков сухого печенья.

Опустив поднос на столик подле одного из диванов, девушка разлила чай.

– Прошу простить меня за то, что доставил вам столько хлопот, – извиняющимся тоном сказал Чарльз.

– Ну что вы, какие пустяки! Разве что наша кухарка слишком стара, чтобы выйти из кухни. Ее супруг, дворецкий, отправился в лес взглянуть, не попался ли в силки хотя бы кролик. Если нет, то сегодня на ужин нам нечего будет есть.

Чарльз присел на стул.

– Неужели все так плохо? – осведомился он.

– Все гораздо хуже! – ответила Рания.

– Но ведь вы не можете жить здесь совсем одна?

Рания покачала головой:

– Нет конечно. Теперь, когда война закончилась, со мною живет мой брат.

– И чем же он сейчас занят?

К его удивлению, огромные голубые глаза Рании наполнились слезами.

– Он катается верхом… на Стрекозе… в последний раз!

Слезы хлынули ручьем и потекли по щекам.

Она поднесла к глазам платочек.

– Прошу прощения, – вздохнула она. – Я веду себя очень глупо.

Она выглядела маленькой и жалкой.

Чарльз встал со стула и пересел на диван, поближе к ней.

– А теперь расскажите мне, в чем дело. Я терпеть не могу, когда хорошенькие женщины плачут.

– Вам не полагается… видеть их слез.

– В таком случае я сделаю вид, будто ничего не вижу. Но почему вы сказали, что ваш брат катается на Стрекозе в последний раз?

– П-потому что, – срывающимся голосом сквозь слезы произнесла Рания, – завтра она и еще одна… лошадь – последние, которые у нас остались… – будут проданы!

– Почему?

Рания лишь отмахнулась в ответ:

– Вы же видите, в каком отчаянном положении мы оказались. В данный момент вопрос решается однозначно – или мы продаем лошадей, или умираем с голоду. Двое наших слуг не получают жалованье… вот уже три месяца.



Голос у девушки вновь сорвался.

Она сердито вытерла глаза, словно презирая себя за собственную слабость.

– Полагаю, во всем виновата война, – мягко сказал Чарльз, – и, наверное, ваш брат был солдатом. Вы не сказали мне, как его зовут.

– Да, он был солдатом, и… вот что он получил за свою храбрость, когда вернулся.

Она судорожно вздохнула и сказала:

– Его зовут Темпл. Сэр Гарольд Темпл.

Чарльз вскрикнул от удивления:

– Гарольд Темпл! Разумеется, я знаю его. Мы вместе учились в Итоне, в одном колледже.

– В самом деле? – воскликнула Рания, с удивлением глядя на него.

– Собственно, мы с Гарри были большими друзьями. Мы с ним не только оспаривали друг у друга звание капитана, но и играли вместе в крикетной команде первокурсников.

– Я уверена, что Гарри будет очень рад увидеться с вами, но, как вы понимаете, он ужасно расстроен тем, что, вернувшись домой, застал вокруг такую разруху.

Рания проглотила слезы и продолжала:

– Мы более не можем позволить себе держать слуг, а фермеры, после того как съели всех своих домашних животных, перешли работать к другим людям, которые в состоянии им платить.

Чарльз подумал, что эта история – отнюдь не уникальна.

Война нанесла сокрушительный удар по многим семьям в английской глубинке, где, в довершение ко всему, в минувшем году случился неурожай, который окончательно добил многих фермеров, отчаянно пытавшихся удержаться на плаву.

Более того, британское правительство начало закупать дешевые продукты питания на континенте, отчего те крохи урожая, которые фермеры все-таки смогли вывезти на рынок, остались нераспроданными. Местные крестьяне просто не выдерживали конкуренции с зарубежными производителями, предлагавшими более дешевые цены на все, начиная с основных продуктов питания и заканчивая деликатесами.

Понимая, что подобные разговоры лишь еще сильнее расстроят Ранию, Чарльз негромко сказал:

– Сегодня явно неудачный день для нас обоих. Я сам задаюсь вопросом, то ли мне вернуться в Лондон, то ли спрятаться где-нибудь в деревне.

Рания вытерла глаза.

– Расскажите мне, что случилось, – попросила она.

– Полагаю, у всех нас бывают взлеты и падения, – ответил он, – но то, что произошло со мной, стало для меня настоящим потрясением.

– Расскажите мне об этом, – вновь попросила Рания.

Чувствуя, что его проблемы могут отвлечь девушку от мыслей о собственных несчастьях, Чарльз продолжал:

– Я только что сделал предложение девушке, будучи уверенным, что она любит меня. Но она ответила, что уже приняла предложение руки и сердца от мужчины (которого я считаю крайне неприятной личностью) только потому, что он должен стать герцогом.

– Какой ужас! Представляю себе, что вам довелось испытать! – воскликнула Рания.

– Я чувствую себя так, словно кто-то нокаутировал меня!

– Ничего удивительного. Но, с другой стороны, вам повезло, что вы не женились на ней. Если бы вы обнаружили впоследствии, что ей был нужен лишь титул, то уже ничего не смогли бы сделать.

– Именно это я и пытаюсь внушить себе.

На мгновение в комнате воцарилась тишина.

– И сейчас я спрашиваю себя, что мне делать: возвращаться обратно в Лондон, чтобы встретить неприятности лицом к лицу, когда друзья будут деланно сочувствовать мне и одновременно смеяться за моей спиной, или же затаиться где-нибудь в деревенской глуши?

Он немного помолчал, прежде чем добавить:

– Или, быть может, мне стоит спрятать голову в песок в надежде, что никто ничего не заметит?

– Да, понимаю, перед вами стоит нелегкий выбор, – сказала Рания. – Но, разумеется, вы поступите правильно, если проявите храбрость. Если кто-либо будет смеяться над вами, смейтесь вместе с ними. Но я знаю, это будет нелегко.

– Говоря по правде, это будет крайне трудно и неприятно. Когда вышеупомянутая леди сделает свой шаг и объявит о помолвке, я, без сомнения, буду выглядеть круглым дураком.

Рания вздохнула:

– Мне очень жаль вас, но мне пришло в голову, что, если это возможно, наилучшим выходом для вас было бы первому объявить о своей помолвке!

Чарльз посмотрел на нее во все глаза:

– Интересная мысль, но вся трудность заключается в том, с кем?

Рания улыбнулась:

– Глядя на ваших лошадей и фаэтон, я уверена, что многие девушки с радостью готовы выйти за вас замуж и любить вас ради вас самого.

– А вот я начинаю в этом сомневаться. Собственно говоря, я уже знаю, что женщины, с которыми я знаком в Лондоне, готовы сказать «да», лишь когда им предложат самый высокий титул. А тут еще меня за глаза прозвали «призрачным пэром».

– Почему это?

– Потому что я – вероятный наследник своего дяди-графа. Полагаю, ваш брат должен помнить его, и, поскольку дяде всего лишь шестьдесят пять, он пока и не думает умирать.

– Едва ли вы можете рассчитывать на то, – рассмеялась Рания, – что ваш бедный дядя умрет только потому, что вы решили жениться.

– Нет, разумеется, нет. Я всего лишь пошутил.

– Тем не менее было бы просто замечательно, если бы вы первым объявили о своей помолвке. Есть у вас на примете женщина, которая согласилась бы обручиться с вами немедленно, с тем чтобы через два-три месяца разорвать помолвку? Тогда девушка, которая столь дурно обошлась с вами, получит по заслугам.

Чарльз принялся размышлять вслух:

– Вы имеете в виду, что, если я первым объявлю о своей помолвке, все сочтут, что она согласилась стать женой сына герцога только потому, что потеряла меня?

– Вот именно! Наверняка у вас есть кто-либо, кто готов помочь вам, кузина или ваш близкий друг? Это должен быть человек, которому вы можете доверять. Потому что иначе, если она расскажет, что вы задумали, скандала не избежать.

– Вы совершенно правы, Рания, но я при этом не могу вспомнить ни одной женщины, на которую мог бы положиться. Во всяком случае, из Лондона. Они все сплетницы и будут сплетничать до тех пор, пока чью-либо репутацию не погубят безвозвратно!

– Я слыхала о таком, но, поскольку я никогда не бывала в Лондоне, то не мне об этом судить.

– Полагаю, можно заплатить той, кто согласится сыграть эту роль, – медленно проговорил он, размышляя вслух.

Он думал о тех красивых женщинах, которых видел на сцене театра «Друри-Лейн».

Но потом он вспомнил, что его родственники должны будут поверить в то, что его помолвка – настоящая, и что они придут в ужас, узнав о его намерениях жениться на актрисе.

Признавая поражение, Чарльз в отчаянии развел руками:

– Ваша идея представляется мне замечательной, но, увы, она неосуществима.

– Мне очень жаль, – мягко ответила Рания. – Мне бы хотелось помочь вам. Мы с вами оказались в одной лодке. Судьба бросила нам обоим вызов, а это – та битва, выиграть которую никто из нас не сможет.

Но вдруг Чарльз немигающе посмотрел на нее.

– В чем дело? – спросила она. – О чем вы думаете?

– Я кое-что придумал.

– Что именно?

– Если я предложу вам тысячу фунтов, вы согласитесь сыграть роль моей невесты?

Глава вторая

Рания отвернулась.

– Не думаю, что шутка получилась удачной, – сухо отозвалась она.

– Но я вовсе не шучу, – заверил Чарльз. – Честное слово!

Она взглянула на него, и он прочел в ее глазах изумление.

– Вы… что же… действительно… предлагаете… – запинаясь, промолвила она.

– Послушайте меня, Рания. Если я дам вам тысячу фунтов, вы сможете оставить себе своих лошадей, равно как и сделать многое из того, в чем, как я вижу, вы отчаянно нуждаетесь. Я буду с вами откровенен и скажу, что вполне могу позволить себе подобные траты. В то же время вы окажете мне большую услугу.

Она беспомощно развела руками:

– Но… это решительно невозможно. Для нас это было бы замечательно… вне всякого сомнения. Но разве кто-нибудь… поверит, что вы хотели… жениться на мне?

Чарльз улыбнулся:

– Вы очень красивая и, одевшись должным образом, произведете фурор в свете.

– Вы всерьез предполагаете, что элита высшего общества примет меня?

– Вы – дочь своего отца, – ответил Чарльз, – а его уважали все. Сейчас вы чувствуете себя несчастной, оттого что из-за войны оказались в стесненных обстоятельствах. А еще я уверен, что, располагай Гарри тысячей фунтов, он мог бы многое сделать не только в особняке, но и во всем поместье.

– Разумеется, мог бы, – согласилась она. – Но я уверена, что он станет категорически возражать против того… чтобы я выступила в роли обманщицы.

– Первое и самое главное соображение заключается в том, что он ничего не должен знать.

У Рании перехватило дыхание.

– Вы имеете в виду, что мы… не скажем ему правды?

– Разумеется, нет! Если вы проделываете что-либо втайне, то очень важно, чтобы никто – я подчеркиваю, никто – ничего не знал о том, что вы задумали.

Он вспомнил несколько опасных миссий, которые ему довелось выполнить на войне и которые увенчались успехом, в том числе и благодаря тому, что он научился держать язык за зубами.

– Но… моему брату вы можете доверять.

– В обычных условиях я бы с вами согласился. Гарри – славный и гордый малый. Но если мы с вами задумали нечто в этом роде, то не должны доверяться никому. Единственные, кто будет знать о том, что происходит, это вы и я.

– И вы… действительно полагаете, что… у нас получится?

При этом она думала, как славно было бы иметь в своем распоряжении тысячу фунтов. Тогда им не придется продавать Стрекозу, к тому же они, быть может, сумеют купить еще несколько лошадей в конюшню.

Кроме того, им будет под силу выплатить жалованье Джонсону и его жене, а миссис Джонсон сможет нанять кого-либо себе в помощь на кухню.

Собственно говоря, они даже смогут позволить себе снова пригласить служанок, от которых им пришлось отказаться, да и старому Бену на конюшне помощник совсем не помешает.

Глядя на нее, Чарльз угадал, о чем она думает.

– У вас появится возможность сделать все это, – негромко проговорил он, – и даже намного больше. А я куплю вам платья, которые вам придется носить в Лондоне.

На мгновение бездонные глаза Рании засияли.

– Мама была бы шокирована, если бы я согласилась принять… что-либо столь дорогое от джентльмена.

– Не верю, что ваша мама хотела бы, чтобы вы выглядели так, как сейчас, и питались бы одними только кроликами!

Рания подошла к окну и выглянула в сад. Когда-то он был аккуратным и ухоженным, но сейчас сорняков в нем было больше, чем цветов.

Она знала, что сердце матери разорвалось бы от горя, если бы она увидела его таким.

Чарльз молчал. Все-таки он неплохо научился находить общий язык с людьми, сознавая, как важно дать им время, чтобы они сами могли решить, станут ли они делать то, чего он от них хотел.

Рания обернулась к нему:

– Гарри скоро вернется домой. Вы полагаете… что он действительно поверит, будто вы появились из ниоткуда только для того… чтобы сделать мне предложение?

– Предоставьте это мне, – уверенно заявил Чарльз. – Когда на карту поставлено нечто важное, я могу быть очень убедительным. Насколько я могу судить, ничего более значимого в моей жизни не случалось со времен битвы при Ватерлоо!

Рания улыбнулась, чего он и добивался.

– Ваше сравнение неуместно.

– Отчего же? В битве при Ватерлоо я пытался спасти свою жизнь, а теперь пытаюсь спасти свою репутацию!

Рания ничего не ответила, и он продолжал:

– Я готов встать перед вами на колени, если это поможет делу. Я совершенно точно знаю, как зло будут смеяться за моей спиной, когда выяснится, что Шоу, неприятный и не пользующийся ни популярностью, ни авторитетом коротышка, нанес мне поражение едва ли не на ступенях алтаря.

Глядя на него, невозможно было усомниться в том, что для него действительно имело очень большое значение то, о чем он говорил.

– Если вы вполне… уверены в том, что я ничего не испорчу… и не станете сердиться на меня, если я наделаю ошибок… тогда я согласна.

– Большое вам спасибо! Я благодарен вам больше, чем это можно выразить словами. А теперь я бы хотел, чтобы вы надели вот это – для того, чтобы убедить вашего брата в серьезности моих намерений.

С этими словами Чарльз достал из кармана бархатную коробочку, в которой лежало обручальное кольцо, предназначенное для Сильвер.

Открыв коробочку, Чарльз протянул ее Рании, и у девушки от восторга перехватило дыхание.

– Какая прелесть! Это самое красивое кольцо, которое я когда-либо видела!

– Позвольте мне надеть его вам на палец, Рания.

Взяв ее за левую руку, он надел ей кольцо на третий палец.

Оно пришлось ей как раз впору.

– Я буду очень осторожна и верну его вам сразу, как только наше фиктивное обручение останется позади.

– Оно определенно идет вам, и, учитывая вашу красоту, вы скоро убедитесь, как много мужчин пожелают осыпать вас бриллиантами.

Рания рассмеялась:

– Думаю, что это маловероятно, но если мы сможем оставить себе Стрекозу, то большего я и не пожелаю.

Ее слова показались Чарльзу очень трогательными.

Очевидно, она очень мало знала о мире за стенами своего пришедшего в упадок дома.

А вот ее красота, получив надлежащее оформление, не останется незамеченной в Лондоне.

Быть может, когда наступит подходящее время для того, чтобы разорвать помолвку, сделать это окажется легко и просто, так как она к тому времени найдет и полюбит того, кто тоже по-настоящему будет любить ее.

Вслух же Чарльз произнес:

– А теперь, пока не вернулся Гарри, вы еще раз пообещаете мне хранить нашу договоренность в тайне и сделаете вид, будто влюблены в меня так же, как и я – в вас.

– Я попытаюсь. Обещаю вам, что действительно постараюсь. Но боюсь, Гарри сочтет очень странным то, что до сей поры я ни разу не упомянула при нем ваше имя.

– Предоставьте это мне, – вновь заверил ее Чарльз.

Едва он успел договорить, как в коридоре раздались чьи-то шаги.

Мгновением позже дверь отворилась и в комнату вошел сэр Гарольд Темпл.

– Я вернулся, Рания! – крикнул он сестре.

И тут он увидел Чарльза.

– Боже милосердный, Чарльз! – радостно воскликнул он в удивлении. – Каким ветром тебя к нам занесло?

– Я счастлив видеть тебя, Гарри. Я бы приехал раньше, но у меня были дела на севере Англии.

– Что ж, я рад тому, что вижу тебя здесь и сейчас. Я часто вспоминаю то славное времечко, когда мы учились в Итоне, особенно когда ты набрал пятьдесят очков в матче с Хэрроу.

Чарльз расхохотался:

– Подумать только, ты еще помнишь об этом! Да, в то время я очень гордился собой.

– А мы гордились тобой, Чарльз.

Гарри перевел взгляд на Ранию:

– Полагаю, ты помнишь Ранию. Но она очень выросла с тех пор, как ты видел ее в последний раз.

– Собственно говоря, Гарри, – перешел в наступление Чарльз, – она и стала причиной моего визита сюда. Ты будешь удивлен, но Рания оказала мне честь, согласившись стать моей женой!

Гарри уставился на него с таким видом, словно не верил собственным ушам.

Рания сочла, что должна что-то сделать, и, подойдя к брату, взяла его под руку.

– Это правда, Гарри, и я очень счастлива.

– Но, Рания, ты ведь никогда не вспоминала при мне о Чарльзе, – растерянно произнес Гарри. – Ты даже ни разу не обмолвилась о том, что видела его с тех пор, как мы были детьми.

– Боюсь, что это моя вина, – вмешался Чарльз, прежде чем Рания успела открыть рот. – Когда я вернулся из оккупационной армии, то задержался в Лондоне совсем недолго, после чего отбыл в Нортумберленд, дабы повидаться со своим дядей.

Гарри кивнул, давая понять, что знает, о ком идет речь, и Чарльз продолжал:

– Я часто писал Рании с войны при первой же возможности, но большинство моих писем затерялись в пути, а она поступила очень неразумно, решив, что я забыл ее.

Он улыбнулся Рании и добавил:

– Но она простила меня, и если ты взглянешь на ее левую руку, то увидишь, что мы официально обручены.

Рания вытянула руку, и Гарри в немом изумлении уставился на кольцо.

На мгновение он буквально потерял дар речи.

Рания догадалась, что он прикидывает, сколько оно может стоить.

– А где ты оставил Стрекозу? – спросила она у брата.

– Я оставил ее в загоне. Так что мне не пришлось отводить ее на конюшню, и я подумал, что ты захочешь пожелать ей спокойной ночи.

При этом он едва не добавил – «в последний раз».

Но вовремя спохватился, испугавшись того, что в глазах сестры увидит знакомое выражение горечи и страдания.

– Я сейчас же пойду и поговорю с ней, Гарри. А ты не мог бы пока развлечь нашего гостя?

– Отличная мысль, – подхватил Чарльз, – особенно учитывая, что мне нужно сказать Гарри пару слов. Но, прошу вас, не задерживайтесь. Не забывайте, завтра мы едем в Лондон и нам нужно определить наши планы.

– В Лондон! – воскликнул Гарри, опередив Ранию.

Она едва удержалась, чтобы не повторить его слова, и грациозно выскользнула из комнаты.

Оказавшись за дверью, она приостановилась и услышала, как Гарри обратился к другу:

– Должен признаться, что вы застали меня врасплох. Я поражен и до сих пор не могу прийти в себя!

– Гарри, я понимаю, что у тебя сейчас трудные времена. Вот почему я не только намерен жениться на твоей сестре, но и первым же делом в понедельник утром распоряжусь, чтобы мой банк перевел тысячу фунтов на твой счет. Так что тебе не придется продавать лошадей, а это сейчас – самое главное.

– Ты этого не сделаешь, – резко возразил Гарри.

– Могу и сделаю. В конце концов, мы с тобой – друзья детства, и, окажись в столь же неприятном положении я, непременно обратился бы к тебе за помощью, и я не верю, что ты ответил бы мне отказом!

– Разумеется, нет, Чарльз, но как я могу принять твои деньги? Я ведь никогда не смогу вернуть их тебе!

– А я и не прошу, чтобы ты возвращал их. Как тебе должно быть известно, я – очень богатый человек и, поскольку во время войны у меня не возникало трат, сбережения выросли до такой суммы, что мне даже неловко сейчас за свое состояние, тогда как у многих моих друзей не осталось вообще ничего.

– Это как раз обо мне.

– Знаю. Рания рассказала мне о том, с чем вам пришлось столкнуться, и я не только сожалею о той беде, что с тобой приключилась, но и прошу тебя о помощи.

– Меня? О помощи?

Рания по-прежнему подслушивала у двери. Она даже спросила себя, а не собирается ли Чарльз, вопреки договоренности, рассказать Гарри об их мнимой помолвке.

– Ты вернулся с войны и обнаружил, что здесь все едва не пошло прахом, – начал Чарльз. – Да и я тоже понял, что должен многое сделать у себя в Линдон-холле.

– Верится с трудом, – отозвался Гарри. – Я всегда считал его самым прекрасным особняком из всех, которые я когда-либо видел. Да в нем не стыдно принимать самого короля!

Чарльз фыркнул:

– Меня еще не короновали, и потому я хочу внести массу изменений, прежде чем стану «монархом всего, что видит взор»[1]. И в этом мне нужна твоя помощь.

– В чем же именно? – осведомился Гарри.

– Во-первых, мне нужен твой совет в планировке приватного скакового круга. Мне всегда казалось, что Линдон-холлу его недостает. И теперь с твоей помощью я намерен построить его как можно скорее.

– С моей помощью? – пробормотал Гарри.

– Мы с тобой всегда одинаково радовались жизни, – отозвался Чарльз, – и теперь я бы хотел, чтобы ты уделил время, которое сможешь, строительству скакового круга, а также присматривал за работами во время моего отсутствия.

Он рассмеялся при виде ошеломленного выражения на лице своего старого друга.

– Ты не задал очевидный вопрос – а где же скаковые лошади?

– До войны они у тебя были, – сказал Гарри, – или, точнее, у твоего отца. Я помню, что он выиграл Золотой кубок в Аскоте.

– Такого же приза я совершенно определенно намерен добиться и для себя, но, как ты сам понимаешь, лошади, которых разводил мой отец, уже состарились, а тем, которые умерли или были отпущены пастись на травку, замены так и не нашлось. И в этом мне опять потребуется твое содействие.

– Ты говоришь серьезно, Чарльз?

– Я не знаю никого, кто лучше тебя разбирался бы в лошадях, и, как я уже говорил, нам с тобой всегда нравились одни и те же вещи. Поскольку я должен буду познакомить Ранию со всеми своими родственниками, то не смогу посещать аукционные залы «Таттерсоллза», равно как и объездить всю деревенскую местность в поисках лошадей, в которых мы с тобой интуитивно распознаем победителей.

Гарри потер рукой лоб:

– Я до сих пор не могу поверить, что это происходит на самом деле. Я был в таком отчаянии, что уже начал жалеть о том, что французская пуля угодила мне в ногу, а не в сердце!

– Мне говорили, что именно поэтому ты не смог вступить в ряды оккупационной армии.

– Некоторое время я провалялся в госпитале, еще во Франции, и, вернувшись в Англию, оказался ни на что не годен. Зато сейчас я здоров как бык!

Чарльз весело рассмеялся:

– Я помню, как ты говорил то же самое в Итоне и хвастался своими успехами в гимнастическом зале.

– Знаешь, если ты действительно хочешь, чтобы я занялся всем этим для тебя…

Рания тихонько отошла от двери.

Она услышала самое главное, а именно то, что Чарльз очень ловко отвлек внимание Гарри от их помолвки.

Сейчас брат начнет думать и мечтать о лошадях, так что у него не останется времени задавать неудобные вопросы, которых она так страшилась.

Она побежала к загону, и Стрекоза, заметив ее, галопом примчалась к Рании и начала тереться об нее носом.

Наконец она отвела лошадь на конюшню, где по-прежнему стоял фаэтон, хотя лошади были уже распряжены.

– Самый странный экипаж из всех, что я когда-либо видел, мисс Рания, – проворчал Бен.

– Я согласна с вами, Бен, что выглядит он очень необычно, зато, полагаю, ездит очень быстро.

– Что до меня, то слишком уж быстро, и на такой верхотуре я бы опасался за свою жизнь.

– Обещаю вам, Бен, что никто не станет просить вас править этим фаэтоном!

Она вошла внутрь, чтобы еще раз полюбоваться на великолепную четверку.

Громовержца уже подковали, и грум Чарльза, как ей доложили, подкреплялся на кухне.

Закончив осматривать лошадей Чарльза, она неспешно направилась обратно к дому.

Двое мужчин все еще разговаривали, и, войдя в гостиную, по выражению лица Чарльза она поняла, что все прошло гладко.

– Я как раз любовалась вашими лошадьми, – обратилась она к Чарльзу. – Никогда не видела такой великолепно подобранной четверки.

– Я так и думал, что они вам понравятся, – отозвался он. – А я вот договорился с Гарри, что отвезу вас в Лондон, но не в своем «Хайфлаере», в котором, как вы наверняка заметили, есть место только для одного седока, а в вашем собственном экипаже, в который можно запрячь ваших лошадей.

– Гарри поедет с нами?

– Нет, я убедил его наведаться в Линдон-холл в моем фаэтоне, поскольку ему необходимо осмотреть там кое-что, прежде чем он присоединится к нам.

Рания вспомнила, что ей не полагается знать о скаковом круге, и потому почла за лучшее промолчать.

– Боюсь, что наш фаэтон покажется тебе старым и скрипучим, – вмешался в разговор Гарри.

– Зато никто не посмеет отрицать, что лошади в него будут запряжены первоклассные, – поспешно вставила Рания, – и я обижусь, если Чарльзу они не понравятся.

С непривычки она споткнулась на его имени, но Гарри, похоже, ничего не заметил, и она поняла, что он с нескрываемым восторгом предвкушает поездку на «Хайфлаере».

Они уже как-то обсуждали эту модель, и потому она знала, что поездка на нем доставит ему несказанное удовольствие.

Чарльз выказал необычайную любезность и острый ум, предоставив другу возможность поуправлять необычным фаэтоном.

– Чарльз останется у нас на ночь, – запоздало сообщил ей Гарри, – и я надеюсь, что ты устроишь его на ночлег со всем возможным комфортом. А я пока спущусь в подвал и взгляну, не осталось ли чего-нибудь выпить.

– Я буду очень удивлена, если ты что-нибудь найдешь, – заметила Рания. – По-моему, последнюю бутылку оттуда ты принес месяц или два тому назад.

– Не стоит беспокоиться, – вмешался Чарльз. – Сейчас важнее поесть, чем выпить. У нас с Ранией не будет недостатка в вине, когда все захотят выпить за наше здоровье.

– Надеюсь, не слишком много и не слишком быстро, – явно занервничав, вздохнула Рания.

– Боюсь, что именно этого никак не удастся избежать. Моя семья наверняка пожелает отпраздновать тот факт, что неисправимый холостяк наконец-то угодил в женские сети!

Все дружно рассмеялись.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ваша мама была жива, – сказала Рания. – Помню, как она приезжала сюда однажды, когда я была совсем еще маленькой. Я сидела у нее на коленях, а она рассказывала мне сказку о феях, которые порхают над цветами и похожи больше на бабочек. С тех пор я все время ищу их!

– А я даже не знал, что вы были знакомы с моей матерью.

– В то время вы были в Итоне с Гарри. По-моему, ваши родители ездили навестить вас, а на обратном пути завернули к нам сообщить моим родителям, что Гарри пребывает в полном здравии и что они могут не беспокоиться о нем.

– Это так похоже на мою мать – позаботиться о таких вещах.

По тону Чарльза Рания поняла, что мать очень много значила для него, и подумала, что, пожалуй, та была бы сейчас довольна, что она, Рания, помогает ее сыну избежать насмешек.

Его мама наверняка бы пришла в ужас, узнав о том, что какая-то злая и жестокая красавица обманула и предала его.

Рания вскочила со стула:

– Если вы останетесь на ужин, то я пойду узнать, есть ли у нас что-нибудь поесть. Но, боюсь, нам придется довольствоваться только вчерашним кроликом.

Она вышла из комнаты, и Гарри заметил:

– Рания – сущий ангел. Она ведь не только осталась здесь совсем одна после смерти наших родителей, но и ни разу не пожаловалась на то затруднительное положение, в котором оказалась.

Он немного помолчал.

– Только сегодня во время верховой прогулки я думал о том, что сердце ее будет разбито, когда завтра мы продадим Стрекозу.

– Даю тебе слово, Гарри, что у нее будут лучшие лошади, каких только можно купить за деньги, и я устрою так, что каждое утро, пока мы с нею останемся в Лондоне, она будет кататься со мной верхом по Роттен-роу.

– Знаешь, я ведь никогда не мог представить себе, что Рания выйдет замуж за кого-нибудь, кроме тебя, – выпалил вдруг Гарри и смутился.

Он усмехнулся, а затем добавил:

– Хотя мне и в голову не могло прийти, что может случиться что-либо столь замечательное.

– Обещаю тебе, что буду заботиться о ней и постараюсь сделать ее счастливой.

– Первое, что ей понадобится, – это новые наряды. Времена были настолько тяжелыми, что в последние два или три года она ничего себе не покупала.

– Я прослежу за этим, не беспокойся.

– Мне неловко обременять тебя, Чарльз, – с чувством произнес Гарри.

– Как я уже говорил, между нами не должно быть никакой неловкости или недоразумений. Окажись ты на моем месте, то непременно бы помог мне, да и я не собираюсь быть фарисеем и при виде тебя переходить на другую сторону улицы.

Гарри рассмеялся:

– Ты на это не способен, Чарльз. Ты всегда был исключительно добр ко всем. Я до сих помню, как ты утешал младших учеников в Итоне, когда они скучали по дому или когда их колотили старшеклассники.

Чарльз вздохнул:

– Как давно это было! Иногда мне кажется, что только в те времена я был по-настоящему счастлив.

– Вздор, – возразил Гарри. – Я знаю, каких успехов ты добился на войне, и, если мы не найдем себе применение в мирное время, нам должно быть стыдно за себя. Хотя признаюсь, меня обуревали примерно такие чувства до твоего появления.

– Приводи свой дом в порядок, – посоветовал ему Чарльз, – и не скупись на расходы. А после поможешь мне навести такой же порядок и в моем доме.

* * *

Рания застала миссис Джонсон в слезах.

– Что прикажете предложить такому важному джентльмену на ужин, мисс Рания? – спросила она. – В доме хоть шаром покати, а для вас с хозяином у меня остался лишь кусочек вчерашнего кролика.

– Да, для него этого явно будет мало, – вздохнула Рания.

Она развернулась, чтобы уйти, и тут заметила грума Чарльза.

Он сидел в комнате, которая раньше предназначалась для слуг, и читал газету более чем недельной давности. Впрочем, больше заняться ему все равно было нечем.

Рания быстрым шагом направилась обратно в гостиную.

Когда она вошла, двое мужчин весело чему-то смеялись.

– Прошу прощения, что прерываю вас, – сказала Рания, – но у нас на ужин ничего не осталось, разве что ваш грум сбегает в деревню и купит что-нибудь у мясника.

В ее голосе безотчетно прозвучали дерзкие нотки. Она как будто бросала вызов Чарльзу.

– Его зовут Хобсон. Передайте ему, пусть купит продуктов на всех обитателей поместья, и не только на сегодняшний ужин, но и на всю последующую неделю. Сомневаюсь, что нам удастся вернуться так быстро, как хотелось бы.

С этими словами Чарльз вынул из кармана десятифунтовую банкноту и протянул ее Рании.

– Это слишком много! – воскликнула она.

– А мне кажется, что совсем наоборот – этого слишком мало для того, что нам нужно. Дайте мне уладить все вопросы с Гарри, а вы пока отнесите, пожалуйста, деньги Хобсону.

Рания взяла банкноту.

Чувствуя себя весьма неловко, она бегом бросилась вон из гостиной.

Тем временем Чарльз извлек из кармана еще четыре купюры того же достоинства.

– Завтра тебе понадобятся наличные, Гарри, для тебя и слуг, которые будут присматривать за твоим домом, пока ты будешь заниматься моим.

– Я не стану возражать, все равно это бессмысленно. Ты прекрасно понимаешь, какие чувства я сейчас испытываю, но если откровенно, Чарльз, то мне не остается ничего, кроме как искренне поблагодарить тебя.

– Мне не нужна твоя благодарность, потому что я беру у тебя нечто куда более ценное, а именно – твою сестру.

Он ободряюще хлопнул друга детства по плечу и воскликнул:

– Ради всего святого, да перестань ты волноваться насчет денег! Когда мы с тобой учились в Итоне, то делились карманными деньгами, а теперь, как мне представляется, мы также делимся тем, что у нас есть. Лично я думаю, что выиграл больше, чем ты.

Гарри понял, что Чарльз имеет в виду Ранию.

– Я, пожалуй, соглашусь с тобой. Она – исключительный человек. К тому же очень умна, вся в нашу маму. В деревне ее обожают, хотя финансово мы не можем никому помочь. Кстати, именно туда, если тебе интересно, в первую очередь пойдут деньги, которые ты мне даешь.

– Так я и думал, что ты скажешь нечто в этом роде, и потому, прошу тебя, не волнуйся насчет того, как именно ты сочтешь нужным их истратить. Там, где я взял эти купюры, их еще хватает, слава богу!

А на кухне Рания быстро составляла список того, что могло понадобиться миссис Джонсон, включая вино, поскольку она была уверена в том, что в погребе вина давно уже нет.

– Не думаю, что в деревне есть шампанское, но оно пришлось бы весьма кстати, чтобы отпраздновать мою помолвку с капитаном Линдоном.

– Вашу помолвку! – воскликнула миссис Джонсон. – Но почему же вы ничего не сказали нам раньше? Это самые замечательные новости, которые я услышала с тех пор, как закончилась война.

Рания продемонстрировала ей свое колечко, и оно произвело на миссис Джонсон сногсшибающий эффект.

Наконец Хобсон отправился в деревню, вооружившись банкнотой в десять фунтов и длинным списком необходимых продуктов.

– Я уверена, что теперь-то у нас все наладится, – заявила миссис Джонсон. – Так продолжаться дальше просто не могло, и я спрашивала Господа в своих молитвах, что с нами будет, когда у нас не останется ни единого пенни? И вот я получила ответ.

– Вы так стоически поддерживали нас в трудные времена, – сказала Рания. – Завтра сэр Гарри выдаст вам жалованье и все, что мы задолжали вам за последние три месяца.

Поцеловав пожилую женщину, она добавила:

– Мы так и не отблагодарили вас с Джонсоном за вашу доброту и за то, что вы никогда не впадали в отчаяние, видя, что наши дела идут все хуже и хуже.

На последнем слове голос ее сорвался.

– Прошу вас, не расстраивайтесь, мисс. У вас есть славный мужчина, который сделает вас счастливой, чего я всегда вам желала.

– Нам всем очень повезло, – добавила Рания, вытирая слезы.

Миссис Джонсон опустилась на стул.

– Мистер Джонсон все время говорил мне, – сказала она, – что мы не можем и дальше жить так, на что я отвечала ему: «Рано или поздно, но Господь придет нам на помощь!»

Рания не могла отделаться от мысли, что поступает дурно, обманывая этих замечательных людей, которые во всем поддерживали их в трудные времена.

Ей вдруг захотелось действительно выйти замуж. А если ее супруг окажется столь же богат, как и Чарльз Линдон, то ее люди никогда и ни в чем не будут знать нужды.

Но вдруг она подумала, что проявляет недопустимую алчность.

На самом деле Чарльз походил на архангела, сошедшего к ним с небес.

Он появился из ниоткуда в тот самый момент, когда она была в отчаянии оттого, что предстояла разлука со Стрекозой, а Гарри вообще не находил себе места.

То, что она делала для Чарльза, должно было спасти их всех, и Рания почему-то была уверена, что, пока они будут заняты тратой обещанной сказочной суммы в тысячу фунтов, в их жизни непременно случится что-то новое и хорошее.

Гарри придумает, как заработать денег, чтобы им никогда больше не пришлось голодать.

«Нам просто невероятно повезло», – мысленно улыбнулась Рания.

Вечером, ужиная в кругу мужчин, она подумала, что не могут люди смеяться беззаботнее или получать большее удовольствие от общения друг с другом, чем они.

Им все-таки удалось раздобыть бутылку шампанского, и миссис Джонсон превзошла самое себя.

К столу была подана свежеприготовленная речная рыба, аппетитный жареный ростбиф и восхитительный пудинг.

Рания подумала, что Чарльзу подобное угощение наверняка показалось простым, но для них с Гарри оно стало настоящим пиршеством, даром богов.

Она даже разыскала вечернее платье, которое не надевала вот уже несколько лет. Раньше оно принадлежало матери, а потом его перешили для нее. Оно было очень простым и в то же время элегантным.

И с прической она провозилась довольно долго.

Когда Рания вошла в гостиную, Чарльз был ошеломлен ее красотой.

Днем она выглядела премиленькой даже в потрепанном платье, но только теперь он понял, что она украсит собой любую лондонскую бальную залу.

Каждый мужчина, будь он на его месте, не смог бы оторвать от нее глаз.

Чарльз прихватил с собой свой вечерний костюм, поскольку допускал, что Сильвер может предложить ему остаться на ночь.

Увидев «жениха» в костюме, Рания нашла его потрясающе привлекательным.

Живое воображение тут же помогло ей представить, как сверкают на его груди медали, полученные им за отвагу на поле боя.

Вечерний костюм Гарри выглядел не столь элегантно и отличался изрядной старомодностью, но по крайней мере ростом ее брат не уступал Чарльзу.

В целом, глядя на Ранию с Чарльзом, любой должен был признать, что они являют собой пару исключительно симпатичных и привлекательных молодых людей.

Джонсон приложил все усилия к тому, чтобы стол для ужина по такому знаменательному случаю имел праздничный вид, и даже достал из сейфа серебряные подсвечники.

Обычно Рания и Гарри ужинали вдвоем, и тогда они просили Джонсона не утруждать себя подобными заботами, ведь это стоило бы ему дополнительных хлопот, да и угощение бывало столь скудным, что они задерживались в столовой всего на несколько минут.

Но теперь, глядя на стол, в центре которого стояли сорванные в саду цветы и горели свечи, Рания решила, что он выглядит эффектно и чарующе.

«Это все Чарльз, – сказала она себе. – Я всегда буду благодарна ему за то, что он появился в тот самый момент, когда я могла лишиться Стрекозы!»

Гарри поднял последний бокал шампанского, поскольку бутылка уже опустела.

– А теперь я хочу выпить за здоровье помолвленной пары, – провозгласил он, – и надеюсь, что этот день станет первым счастливым днем в их долгой совместной жизни.

Он сделал паузу, улыбнулся им и продолжал:

– Вы оба – мои самые любимые люди, и для меня нет ничего прекраснее того, что отныне вы всегда будете вместе. Да благословит вас Господь, и пусть с вами навсегда останется то счастье и любовь, которую вы разделяете сейчас.

Он говорил с таким чувством и так искренне, что у Рании навернулись на глаза слезы.

При этом ей было стыдно, что они обманывают его.

Бросив взгляд на Чарльза, сидевшего по другую сторону стола, она поняла, что он разделяет ее мысли.

– Большое спасибо, Гарри, – сказал он, – и теперь, когда нас с Ранией соединили узы любви, я начинаю поиски очаровательной жены для тебя, с которой ты чувствовал бы себя таким же счастливым, как и я сейчас.

Гарри расхохотался.

Рания отметила, как умело Чарльз обратил чувственный момент в очень забавный и веселый.

– Не пугай меня, – запротестовал Гарри. – У меня нет желания сочетаться браком, и, как ты сам видишь, мне сейчас решительно нечего предложить невесте, кроме полуразрушенного дома да пустых полей.

– Отныне все изменится, – заявил Чарльз. – Удача с нами, и она не оставит тебя так же, как не оставляет и меня. Мы всегда все делали вместе, и судьба не подведет нас и в дальнейшем.

– Надеюсь, ты прав, – откликнулся Гарри, – я еще никогда не был так счастлив, как сегодня.

– Разумеется, и я могу сказать то же самое.

Рания почувствовала, что и она должна сказать что-нибудь.

Но слова почему-то замерли у нее на губах.

Ведь они обманывали Гарри, так же как обманывали семью Джонсонов.

А завтра они будут обманывать родственников Чарльза.

«Это неправильно! Неправильно!» – надрывалось ее сердечко.

Но при этом она не могла не испытывать безграничного чувства благодарности – ведь они с братом вырвались из самых глубин тоски и отчаяния.

И теперь единственный вопрос заключался в том, что ждет ее впереди, когда во лжи и притворстве более не будет нужды и ее мнимое обручение с Чарльзом будет разорвано.

Глава третья

Уезжая из дому, Рания чувствовала себя так, будто отправляется в неведомые края навстречу приключениям.

Наступило самое волнительное событие в ее жизни.

Чарльз настоял на том, чтобы Гарри уехал первым, поскольку хотел убедиться, что его лошади пребывают в прекрасных кондициях, особенно после того, как одну из них перековали.

Впрочем, Рания была уверена, что он просто хотел удостовериться, что Гарри справится с управлением его фаэтоном.

Но Гарри был опытным наездником, и она ничуть не сомневалась в том, что править фаэтоном он будет с той же ловкостью и умением, которое проявлял и сам Чарльз.

Они смотрели вслед Гарри, пока тот не скрылся за поворотом подъездной аллеи, и только тогда Чарльз облегченно вздохнул:

– А теперь и нам пора, Рания. Я дал Гарри достаточно денег – ему их хватит не только на дорогу до моего дома, но и на зарплату слугам. Чтобы вы не беспокоились, пока мы будем жить в Лондоне, я оставил сумму, на которую обитатели вашего поместья смогут прокормить себя в течение месяца.

Рания положила руку ему на плечо:

– Как вы можете быть таким добрым? Как Гарри признался мне сегодня утром, он растерян и смущен тем, что взял у вас так много денег, но он будет работать до изнеможения в знак признательности вашей щедрости.

Чарльз улыбнулся ей:

– А вы должны стать самой красивой леди, которую когда-либо видел Лондон. Это станет звонкой пощечиной всем тем, кто только подумает, будто бы меня отвергла Сильвер!

Ее имя вырвалось у него непроизвольно, и он тут же пожалел об этом.

Он был почти уверен в том, что его родственники не преминут уведомить Ранию о том, что известие об их скоропалительной помолвке весьма удивило их, поскольку они предполагали, что он собирается жениться на неподражаемой Сильвер Банкрофт.

Рании же доставил немало хлопот подбор одежды, поскольку те немногие наряды, которые у нее еще оставались, оказались изрядно поношенными и выцветшими от стирки.

Вот уже несколько лет она не покупала себе новых платьев, но тут она вспомнила, что в доме было еще достаточно нарядов ее покойной матери, которые до сего времени висели нетронутыми в платяном шкафу маминой спальни.

Она бегом поднялась наверх, чтобы взглянуть на них.

В материнском гардеробе она обнаружила симпатичное голубое дорожное платье с пелериной, которую можно было набросить на плечи.

Рания хорошо помнила, как мать надевала его на скачки и на званые обеды у соседей.

Там же она отыскала симпатичную маленькую шляпку с голубыми цветами в тон платью.

У Рании не было возможности ознакомиться с последними веяниями моды в дамских журналах, как не видела она и рисунков стильных нарядов, которые время от времени публиковались в газетах.

Редко когда кто-нибудь из деревенских жителей (обычно это была жена викария) покупал модный журнал и после прочтения отдавал его Рании.

Поэтому девушка не могла знать, что после окончания войны стали модными наряды с более свободным кроем, а отделка платьев – более вычурной и пышной.

Одежда ее матери была куплена еще до начала войны, и, глядя на шляпку, Рания сочла, что та выглядит довольно скромно.

Она подумала, что лондонская публика с одного взгляда примет ее за деревенскую простушку, и поэтому укрепила на шляпке еще несколько перьев, взятых ею с другого головного убора.

Теперь шляпка, обрамлявшая ее личико в форме сердечка, казалась Рании очень изысканной.

Когда они уже довольно далеко отъехали от дома, Чарльз сказал ей:

– Первое, что мы сделаем по приезде в Лондон, – это спрячем вас понадежнее до тех пор, пока я не сделаю из вас настоящую красавицу.

– Мне остается лишь надеяться, что вы не преувеличиваете свои возможности, Чарльз.

– Вы удивитесь тому, что может сделать с женщиной правильно подобранная одежда. Вы будете жить у меня в доме, а я никому не скажу о вашем присутствии.

Голос его постепенно набирал силы и звучности, и он продолжал:

– Завтра лучшие портнихи Лондона выстроятся в очередь, дабы продемонстрировать вам самые модные наряды, которые только имеются в их распоряжении.

– Все это просто замечательно, – пролепетала Рания. – Но если после того, как они сделают все, что в их силах, вы останетесь разочарованным, прошу вас не сердиться на меня.

– Думаю, вы и сами удивитесь, осознав, как потрясающе выглядите. А потом мы с вами выйдем в свет, чтобы ошеломить весь бомонд моей помолвкой и вашей красотой!

Тон, каким были сказаны эти слова, заставил Ранию рассмеяться, но потом она пробормотала:

– Мне остается лишь надеяться, что они и впрямь будут поражены. Выйдет крайне унизительно, если я окажусь недостойной их внимания!

Чарльз же раздумывал над тем, что сообщение об их помолвке должно непременно появиться в газетах, и как можно скорее.

Он намеревался первым делом отправить майора Монселла в редакцию «Газетт» и в другие издательства, а потому принялся уже сейчас мысленно составлять текст объявления.

Он опасался, что в силу какой-либо нелепой случайности Сильвер успеет первой опубликовать известие о своем обручении с Уилфредом Шоу.

Но потом счел это маловероятным, разве что они поспешат опубликовать его еще до того, как нынешний герцог перейдет в мир иной.

Оставалось еще слишком много подводных камней на пути к достижению того, что он задумал, но он понимал, что самое главное для них сейчас – как можно быстрее оказаться в Лондоне и начать действовать в нужном направлении.

Посему он сосредоточился на управлении экипажем, погрузившись в молчание.

А Рания радовалась возможности полюбоваться окружающими пейзажами, в глубине души гордясь тем, как красиво бегут Стрекоза и Шакал, запряженные в их древнюю дорожную карету.

Карету не использовали вот уже много лет, но Чарльз остановил свой выбор именно на ней как на самом легком экипаже в каретном сарае.

Он надеялся, что никто не увидит их, и потому не имело особого значения, как выглядит их экипаж. Главное, чтобы он доставил их к месту назначения.

В целом дела шли куда лучше, чем он предполагал, но при этом Чарльз точно знал, что известие о помолвке повергнет его родственников в шок, пусть и приятный.

Тем не менее ему не хотелось, чтобы близкие задавали ему слишком много вопросов, особенно если при этом Рании придется много лгать.

Он прекрасно понимал, что ее гнетет фальшивая ситуация, в которой она оказалась, но вместе с тем Рания была крайне благодарна ему за то, что он помог Гарри и спас ее обожаемых лошадей.

В конце концов он заключил, что ее потрясение от их мнимой помолвки абсолютно оправдано.

Но поскольку она помогала ему сохранить лицо, а он, в свою очередь, спас их дом, то даже самому строгому критику не пристало придираться.

Они сделали недолгую остановку, чтобы напоить лошадей, после чего помчались дальше, даже не озаботившись тем, чтобы перекусить самим.

Чарльз плотно позавтракал, однако Рания, которая по-прежнему переживала из-за своего внешнего вида, ограничилась чашкой кофе с гренком.

Посему она изрядно проголодалась к тому времени, когда впереди показались первые дома на окраине Лондона и подошло время обеда.

Когда их карета влилась в поток городского транспорта, Чарльз сказал:

– Я должен поздравить вас, Рания, – вы оказались очень хорошей спутницей.

– Вы имеете в виду, что я была не слишком разговорчива? Папа всегда говорил мне, что ему претят болтливые женщины, когда он сосредоточен на своих лошадях, и мне показалось, что вы отнесетесь к этому точно так же.

– Вы совершенно правы, – согласился он, – поэтому я благодарю вас за приятную и легкую поездку.

– За это вы должны благодарить Стрекозу и Шакала, а еще я думаю, что они взволнованы не меньше меня, оказавшись в Лондоне.

– Полагаю, мой старший грум тоже придет от них в восторг, и я обещаю, что они ни в чем не будут нуждаться, так же как и вы.

Рания напряженно улыбнулась, и он без слов понял, что она занервничала.

Они свернули на Беркли-сквер, и когда она увидела на противоположной стороне площади дом Чарльза – Линдон-хаус, – то тихонько ахнула.

Особняк выглядел величественно и импозантно.

Роберт Адам сначала модернизировал, усовершенствовал и перестроил Линдон-холл в деревне. А затем такие же преобразования он проделал и с нелепым и уродливым зданием на Беркли-сквер, которое вот уже несколько поколений принадлежало графам Линдонам.

Теперь дом смотрелся поистине великолепно, и Рания подумала, что это самое красивое здание в Лондоне.

Ей еще предстояло узнать, что с тыльной стороны дома Чарльза раскинулся сад, граничащий с садом герцога Девонширского, дом которого выходит на Пикадилли.

Они остановились напротив Линдон-хауса.

Из дверей моментально выбежали двое лакеев в строгих ливреях и напудренных париках, чтобы расстелить красную ковровую дорожку.

Чарльз помог Рании сойти на землю.

– Надеюсь, вам понравится мой дом. Я всегда считал его одним из самых красивых в Лондоне. Несколько лет назад мой дядя подарил его мне, поскольку сам он никогда не выезжает из деревни.

– Подарок получился замечательный, Чарльз, и я уверена, что вы были ему бесконечно благодарны.

– Уверяю вас, я известен своими хорошими манерами, – шутливо отозвался он.

– Вам есть за что быть благодарным, – без тени улыбки сказала ему Рания.

Она с благоговейным чувством и вместе с тем со страхом вступила в аванзал с его изящной лестницей и камином, обложенным мраморной узорчатой плиткой.

У входа их приветствовали поклонами два лакея и дворецкий.

Чарльз заявил, что желает, чтобы им как можно скорее подали обед.

Рания на миг представила себе, какая суета поднялась бы у нее в доме, если бы ей пришлось без предварительного уведомления срочно потребовать накрыть на стол, однако слуги Чарльза остались совершенно невозмутимы.

– Я подам бутылку шампанского в кабинет, сэр, – нараспев провозгласил дворецкий, – и сообщу шеф-повару о вашем прибытии.

Ранию же проводили вверх по лестнице в самую шикарную спальню, которую она когда-либо видела.

Здесь была огромная кровать с пологом на четырех столбиках, которые вместе с изголовьем были украшены резными птицами и бабочками. Они сверкали позолоченными крыльями, вырезанными столь искусно, что казались настоящими.

Девушка сбросила пелерину и сняла шляпку.

Служанка налила ей теплой воды, чтобы она умыла лицо и руки.

Экономка в черном атласном платье и с серебряной цепочкой для ключей на поясе показалась ей неугомонной и слегка назойливой.

Она властным тоном отдала распоряжения служанкам, а потом поинтересовалась у Рании, не нужно ли ей достать что-нибудь из ее сундука, который успели внести наверх, пока она умывалась.

– Боюсь, что в нем почти ничего нет, – ответила Рания. – Завтра я собираюсь совершить множество покупок и потому привезла с собой очень мало нарядов из деревни, где прожила последние годы.

Ей не хотелось отвечать на дальнейшие расспросы, пока она не выяснит у Чарльза, что именно должна говорить.

Посему она поспешно сошла вниз, где застала его в кабинете, весьма схожем своими размерами с кабинетом в ее доме. Отличие заключалось в том, что все в кабинете Чарльза было отполировано и буквально сияло.

Хотя слуги и не ожидали приезда Чарльза, на всех столах стояли цветы.

В лучах заглядывающего в окно солнца золотом искрилась чернильница и поблескивали эксклюзивные фигурки севрского фарфора на каминной полке.

Пока Рания была наверху, Чарльз уже успел послать за майором Монселлом.

Он протянул своему секретарю листок бумаги с текстом объявления, которое должно было появиться в газетах.

– Я знаю, что сегодня воскресенье, майор, но если вы сейчас же отправитесь на Флит-стрит, то наверняка сумеете убедить редакторов дать объявления в завтрашних выпусках. В противном случае оно появится не раньше вторника.

– Полагаю, что разместить его в завтрашних газетах не составит особого труда, – ответил секретарь. – Во всяком случае, я сделаю все, что смогу, а пока позвольте поздравить вас с событием, которое, я уверен, станет приятным сюрпризом не только для ваших родственников, но и для всех остальных!

– Свою невесту я знаю еще с тех пор, когда она была совсем маленькой, а ее брат был моим лучшим другом во времена нашего обучения в Итоне.

Затем Чарльз сообщил майору, что Гарри отбыл в Линдон-холл и что ему следует перечислить деньги, какие ему только потребуются для покупки лучших лошадей для скаковых конюшен.

Майор Монселл был слишком опытен, чтобы ничем не выдать своего удивления, да и Чарльз знал, что может вполне положиться на него в том, что тот не станет сплетничать об этих неожиданных новостях.

– Я привез мисс Темпл с собой в Лондон, но вы сами понимаете, что, поскольку она жила в деревне в крайне стесненных обстоятельствах, я не желаю, чтобы она встречалась с членами моей семьи или вообще с кем-либо до тех пор, пока не обзаведется новыми нарядами.

Майор Монселл кивнул.

– Я подумываю о том, – продолжал Чарльз, – чтобы пригласить кого-либо из своих родственниц взять над ней шефство. До тех пор, пока этот вопрос не будет улажен, я буду вам весьма признателен, если вы станете всем отвечать, что за мисс Темпл приглядывает ваша супруга, в случае если кто-нибудь вдруг об этом спросит.

– Разумеется, нет ничего легче.

Когда Чарльз только нанял майора, тому негде было жить, что стало огромной проблемой для бывшего солдата и его верной супруги.

Ломая голову над приемлемым решением, Чарльз вдруг сообразил, что оно лежит прямо на поверхности. Линдон-хаус был слишком велик для холостяка, и потому он распорядился относительно Монселла и его жены меблировать три комнаты, пристроив к ним небольшую кухоньку, чтобы супругам не докучали остальные слуги. По существу, в главном доме получилась отдельная квартира.

Все остались довольны подобным решением, и сейчас это намного облегчало положение Чарльза.

Рания поселилась в доме холостяка, но о нарушении приличий и речи быть не могло, поскольку здесь же находилась и миссис Монселл.

Женщиной она была тихой и незаметной, и Рании, собственно говоря, не было никакой нужды встречаться с нею, но все же эту договоренность не посмел бы критиковать никто.

Майор прекрасно понял, что имел в виду Чарльз.

– Если моя супруга может чем-либо помочь вам, – сказал он, – то, как вам прекрасно известно, она с превеликой радостью сделает все, что в ее силах.

– Благодарю вас, майор, а теперь давайте перейдем к тому, что мне понадобится завтра прямо с утра.

Он протянул майору список лучших магазинов на Бонд-стрит и перечислил то, что их продавщицы должны были доставить в Линдон-хаус как можно скорее.

– Если вы скажете им, что все это требуется для приданого, то они с ног собьются, но выполнят вашу просьбу. В любом случае они всегда казались мне крайне любезными и предупредительными.

По губам Чарльза скользнула слабая улыбка – в его памяти всплыло, как он накупил в одном из таких магазинов одежду для своей очередной пассии, киприотки, и как та пришла в полный восторг от доставленных оттуда нарядов.

Не имея состоятельного благодетеля, она не могла позволить себе таких дорогих платьев, и он вспомнил, как она отплатила ему за его щедрость, а после возымела такой успех, что ей отдавали главные роли в лучших спектаклях «Друри-Лейн».

Кроме того, ее стали преследовать и домогаться такое количество мужчин, что в конце концов она прискучила Чарльзу.

Полный список того, что требовалось для Рании, получился весьма обширным.

Майор окинул его беглым взглядом. Он отлично знал, что все перечисленные магазины обязательно отправят наперегонки в Линдон-хаус своих продавщиц и, не исключено, даже управляющих.

Получив указания, секретарь уже собрался уходить, когда дворецкий препроводил в кабинет Ранию, и майор, лишь взглянув на нее, понял, что красивее девушки он еще не видел.

Ее красота казалась какой-то неземной и эфемерной, чего никак нельзя было сказать о первых красавицах Лондона.

Чарльз представил ее майору, и тому она показалась застенчивой, что тоже было внове для Линдон-хауса.

– Майор Монселл, – говорил тем временем Чарльз, – не только моя правая рука, но и настоящий гений, благодаря которому дела идут столь гладко, что не требуют моего вмешательства!

– В таком случае здесь не обошлось без волшебства, – улыбнулась Рания, – потому что, как мне представляется, большие дома создают свои проблемы и влекут непредвиденные катастрофы.

Девушка думала о том, со сколькими трудностями ей приходилось сталкиваться у себя дома, особенно когда обрушивались потолки или забивались дымовые трубы.

– Уверяю вас, – ответил Чарльз, – что такого, благодаря майору Монселлу, здесь не случается никогда.

– Постучите по дереву, – решительно заявил майор. – Вы бросаете вызов высшим силам, а я, хоть и стараюсь не докучать вам понапрасну, всегда готов к неожиданностям.

Когда майор поспешно удалился, Чарльз предложил Рании бокал шампанского.

– Жаль, что с нами нет Гарри, – с грустью сказала она. – Вы же знаете, как он любит шампанское и как редко пьет его.

– Винный погреб в Линдон-холле набит битком, так что я уверен – умереть от жажды ему не грозит!

Рания окинула взглядом комнату:

– Хотя я и не все еще успела увидеть, ваш дом произвел на меня ни с чем не сравнимое впечатление. Эта комната выглядит просто чудесно, и вы наверняка счастливы здесь.

– Первое, что мы должны сделать с вами, Рания, – убедить окружающих в том, что мы счастливы вместе. Как только у вас появятся новые наряды, боюсь, нам придется нанести визиты моим весьма многочисленным родственникам.

– Я все время говорю себе, что не должна их бояться, потому как наша помолвка – фикция, но, прошу вас, не давайте им задавать мне слишком много вопросов, чтобы я не допустила какой-нибудь глупой ошибки.

– На этот счет можете не беспокоиться. Все, что от вас требуется, – сказать им, будто вы считаете меня замечательным человеком, и я совершенно уверен, что они тут же с вами согласятся!

Рания засмеялась, и смех ее прозвучал задорно и звонко:

– А вот сейчас вы не только выставляете напоказ свою самоуверенность, но и, как сказал майор Монселл, бросаете вызов судьбе. Прошу вас, очень прошу, будьте осторожны, чтобы этот воздушный замок лжи, который мы так лихо строим, не обрушился нам на головы.

– Для этого мы с вами достаточно умны, и потому ничего подобного не случится. А теперь просто расслабьтесь, Рания, и отдохните.

– Я с удовольствием последую вашему совету, только дайте мне капельку времени, чтобы я могла перевести дыхание.

– Можете располагать своим временем, как вам заблагорассудится, до завтрашнего полудня, – заверил ее Чарльз, в синих глазах которого заплясали лукавые искорки.

Рания только приготовилась возразить, что этого времени слишком мало, но тут дворецкий объявил, что ужин подан.

Они вошли в большую и импозантную столовую, в которой, как она тут же прикинула, с легкостью разместились бы сорок человек.

На стенах висели прекрасно исполненные портреты предков Чарльза, а стол был сервирован просто безукоризненно.

Несмотря на то что шеф-повар не мог знать заранее о прибытии хозяина с гостьей, обед получился восхитительным.

Рания не могла отделаться от мысли, что если бы и они держали у себя наготове столько еды для незваных гостей, то бóльшую ее часть пришлось бы впоследствии выбросить.

Но потом она одернула себя, решив, что в присутствии Чарльза подобные рассуждения неуместны.

Дома сейчас Джонсоны, наверное, наслаждаются сытным обедом и пересчитывают жалованье, полученное с таким опозданием.

Она всегда будет бесконечно благодарна Чарльзу.

Они мало говорили за обедом, по окончании которого Чарльз предложил ей отдохнуть до ужина.

– Я покажу вам библиотеку, где вы, я уверен, найдете для себя что-нибудь интересное. Но, боюсь, она несколько уступает той, что осталась в Линдон-холле.

– Надеюсь, Гарри расскажет мне о ней. Как и меня, его очень тяготила невозможность следить за всеми новинками, опубликованными в последнее время, особенно печалило отсутствие книг о войне.

– Война успела мне надоесть на фронте, чтобы я еще и читал о ней, но по моему указанию майор Монселл покупает все книги о ней, которые получили хорошие отзывы. Мне представляется важным иметь приличную библиотеку, идущую в ногу со временем.

– Безусловно, если вы можете себе это позволить, и мне думается, что вы поступаете очень разумно.

Чарльз показал ей библиотеку, и, хотя та привела Ранию в восторг, у нее возникло стойкое ощущение, что у Чарльза нет желания и дальше развлекать ее.

Поэтому она выбрала три книги и поднялась наверх, к себе в спальню, где обнаружила, что служанки уже успели распаковать те крайне немногочисленные предметы ее туалета, которые она привезла с собой.

Надев халат, она легла в постель, но успела прочесть всего две главы книги, прежде чем заснула.

Рания не призналась Чарльзу в том, что почти всю прошлую ночь она провела без сна.

И заснуть ей не давало не только восторженное возбуждение, оттого что ей с братом более не грозило унылое и беспросветное будущее, в котором не было места для их любимых лошадей. Она говорила себе, что это глупо, но на самом деле страшилась предстоящей поездки в Лондон.

Чарльз выказал такую щедрость и доброту, что Рания убедила себя в том, что единственное, чем она может отплатить ему, – это добиться успеха, коего он от нее ожидал.

Но при этом она чувствовала себя совершенно беспомощной.

Она не представляла себе, как нужно вести себя перед его друзьями и родственниками.

Прежде ей уже доводилось слышать сплетни о лондонских красавицах и описания роскошных вечеринок и балов, которые даже во время войны устраивались для тех, кто принадлежал к высшему обществу.

По стране гуляли яркие и живописные рассказы о потрясающих приемах, которые принц-регент давал в Карлтон-хаусе в честь герцога Веллингтона. Еда, питье, оркестры и украшения ничего не теряли даже в пересказе.

«Откуда мне знать, как следует вести себя на таких вот приемах?» – спрашивала себя Рания.

* * *

Она даже не подозревала о том, что, стоило ей отправиться отдыхать, как Чарльз тут же приказал заложить фаэтон и помчался в Карлтон-хаус.

Дружба с принцем-регентом научила его тому, что его высочество был неизменно рад выслушать какую-либо необычную историю.

Для своих многочисленных домов принц коллекционировал картины и предметы старины, статуэтки и китайские шелка; равным образом ему нравилось приближать к себе и тех, кто хоть чем-нибудь выделялся среди себе подобных.

Но более всего он любил первым узнавать последние новости.

Чарльз не терял надежды, что сообщение о его помолвке будет опубликовано в газетах уже следующим утром, но самое главное заключалось в том, чтобы принц-регент узнал о ней первым.

Прибыв в Карлтон-хаус, он застал принца за обедом в китайском зале, которым тот очень гордился, в обществе нескольких его гостей.

Это был очень долгий и затянувшийся обед, с превосходными винами и экзотическими блюдами, постоянно сменявшими друг друга.

Как только объявили о приходе Чарльза, принц-регент тут же поднялся и протянул ему руку:

– Я слышал о том, что вы вернулись в Лондон, и очень рад видеть вас, Чарльз.

– Я только что прибыл из деревни, сир, и, поскольку мне необходимо обсудить с вами один вопрос личного свойства, не могли бы вы уделить мне несколько минут?

Его слова мгновенно заинтриговали принца, и он покосился на своих гостей.

Маркиза Хартфорд, нынешняя дама сердца принца, поднялась со своего места и положила руку ему на плечо.

– Мы идем в сад, – проворковала она. – Присоединяйтесь к нам после того, как мистер Линдон поведает вам свою тайну. Надеюсь, что мне тоже будет позволено узнать ее, пусть и немного погодя.

Она улыбнулась Чарльзу и протянула ему руку.

Чарльз поцеловал ее и сказал:

– Я уверен, что его высочество окажет вам доверие после того, как я окажу доверие ему!

Маркиза рассмеялась:

– Полагаю, в этом мы можем быть уверены!

Остальные гости пожали Чарльзу руку, и, когда дверь за ними закрылась, принц-регент, словно горящий нетерпением мальчишка, воскликнул:

– Итак, что же вы собирались сообщить мне, Чарльз? Мне не терпится услышать что-нибудь новенькое.

– Быть может, мои новости удивят вас, сир, но завтра я объявлю о своей помолвке.

Восторженный огонь в глазах принца несколько поугас.

– Вот как! С Сильвер Банкрофт? Этого ожидали все.

– В таком случае, сир, всех ждет разочарование!

Принц широко открыл глаза:

– Так вы женитесь не на Сильвер? Но ведь все уверены именно в этом!

– Знаю, сир, но я помолвлен с очаровательной и очень красивой молодой леди, о которой Лондон еще не знает.

– Новенькая! – вскричал принц. – Это действительно забавно! И кто же она? Расскажите мне о ней, Чарльз.

Он забросал Чарльза вопросами с тем нетерпением, которое являлось его отличительной чертой и которое делало принца-регента радушным хозяином и прекрасным собеседником.

Хотя он был уже немолод и слегка растолстел, но он по-прежнему умел радоваться жизни, и потому многие до сих пор считали его неотразимым даже в столь зрелом возрасте.

Он тяжело повалился на софу и похлопал по ней ладонью, приглашая Чарльза сесть рядом с собой.

– Присаживайтесь, Чарльз, и давайте начнем с самого начала. Кто же эта прекрасная незнакомка, которую еще никому не было позволено увидеть?

– Именно поэтому, сир, я подумал, что вы, быть может, захотите повидать ее первым.

Принц-регент пришел в полный восторг.

– Разумеется! Разумеется! – воскликнул он. – Ничто не доставит мне большего удовольствия. Приводите ее завтра же. На обед или ужин, выбирайте сами, как вам удобнее.

– Думаю, ужин подойдет лучше всего, сир, и это очень любезно со стороны вашего королевского высочества.

– Но вы так и не сказали мне, кто она такая, – напомнил Чарльзу принц-регент.

– Полагаю, вы помните сэра Родерика Темпла, который одно время командовал Гренадерским гвардейским полком?

Принц-регент ненадолго задумался.

– Да, конечно. Но, кажется, он ведь умер много лет тому.

– Перед самым началом войны, сир. Его сын, унаследовавший титул баронета, стал моим лучшим другом в Итоне. И его сестра согласилась стать моей женой. Это старинная и уважаемая семья, а сэр Родерик, по моему разумению, был превосходным генералом.

– Это отлично, Чарльз, просто замечательно!

– Я надеялся услышать от вас именно эти слова, сир. Она удивительно красива, все время жила в деревне и до сего дня ни разу не бывала в Лондоне.

– Если ваша невеста действительно так красива, как вы утверждаете, то она произведет настоящую сенсацию! Да и нам пора давно принять в свои ряды новых красавиц, которые могли бы порадовать наш взор.

– Мне будет интересно узнать, согласится ли ваше высочество со мной в том, что она отличается ото всех прочих, являясь исключительной особой.

– Прекрасно! – с удовлетворением заявил принц. – Это именно то, что нам нужно, и если я должен буду представить ее нашим друзьям, это станет отличным предлогом для того, чтобы устроить завтра званый ужин.

– Только не слишком претенциозный, сир, – поспешно сказал Чарльз. – Рания довольно застенчива и, как я уже говорил, еще никогда не бывала в Лондоне. Я не хочу, чтобы ваше великолепие испугало ее.

Принц-регент расхохотался:

– Мы не испугаем ее. Но если вы позволите мне представить ее некоторым особо важным членам бомонда, то я с удовольствием стану наслаждаться не только их реакцией, но и их раздражением оттого, что вы нашли ее первым!

– Я согласен с вами, сир. Это действительно будет весьма забавно. Вашему королевскому высочеству прекрасно известно, что лорд Эймсуорт и маркиз Сатеруорт неизменно полагают, что только им удается удивить вас чем-либо необычным.

Принц-регент коротко рассмеялся, поскольку прекрасно знал, что все они стремятся сохранить свое положение в его кругу.

Они неизменно выискивали что-либо оригинальное, способное заинтриговать и позабавить его, но, когда речь заходила о новых красотках, предложить им было нечего.

Чарльз поднялся с софы:

– Я не должен задерживать ваше высочество. Вас ждут гости. Мне остается лишь еще раз поблагодарить вас, сир, за вашу доброту, за ваше предложение самому представить мою невесту высшему обществу.

Он немного помолчал, прежде чем добавить:

– Вы же знаете, что они всегда настроены чрезвычайно критично. Но, столкнувшись с одобрением вашего королевского высочества, им будет крайне сложно найти, к чему в этом случае можно придраться!

Он знал, что его слова доставят удовольствие принцу-регенту, который тоже начал неспешно подниматься с софы.

Положив руку Чарльзу на плечо, он вновь коротко рассмеялся:

– Да, для них, как и для всех остальных, наверняка станет сюрпризом то, что вы женитесь не на Сильвер Банкрофт. Все были уверены, что она наконец-то заполучила вас в свои сети!

– Она действительно может похвастать смазливым личиком, но, как известно вашему королевскому высочеству, мне быстро становится скучно.

– Да, это правда. И уж я непременно постараюсь предостеречь это милое создание, которое вы приведете ко мне, что ей придется быть настороже, если она хочет удержать вас подле себя хоть на сколь-нибудь продолжительное время!

– Не хочу влиять на мнение вашего королевского высочества и потому предпочту, чтобы вы сами решили, сир, прав ли я в том, что полагаю ее непревзойденной.

– В ее честь будет устроен прием, который ей запомнится надолго, Чарльз, и это приведет в ярость тех, кто не получит на него приглашения!

Чарльз рассмеялся:

– Истинная правда, сир, но прошу вас тем не менее не пугать ее. Помните, что она жила в деревне в огромном доме, принадлежавшем ее отцу, и обходилась минимумом слуг, в доме, в котором из-за бедствий, нанесенных войной, потолки грозили обрушиться ей на голову.

– Неужели все так плохо? – воскликнул принц-регент.

– Так случилось со многими, сир, о чем вам хорошо известно. Нам остается только стараться, как делает ваше высочество, создать заново ту красоту, которая достойна того, чтобы сберечь ее.

– Разумеется! Разумеется! Вы правы, Чарльз, как всегда. Мы должны возродить Англию, а военная разруха должна быть забыта.

– Именно это, как мы все надеемся, и произойдет, сир, но нам предстоит сделать очень многое, а кто может лучше вашего королевского высочества указать людям, что для этого требуется?

Принц набрал полную грудь воздуха, отчего стал казаться еще толще.

– Я стараюсь изо всех сил, Чарльз, но вы и сами прекрасно знаете, что это нелегко.

– Вам удалось сделать практически невозможное, сир. Вы вновь вернули моду на искусство, на прекрасные картины и мебель. Вы дали понять людям, что в нашей стране еще остались сокровища, которые только ждут своего часа, чтобы явить себя миру.

– Мне хотелось бы думать, что мне это удалось.

– Уверяю вас, сир, что в мире искусства вас будут помнить всегда, и я знаю, что моя невеста будет буквально очарована теми многочисленными шедеврами, кои ваше высочество собрали здесь.

– В таком случае она их увидит. Завтра ровно в семь вечера, и не опаздывайте.

– Мы не опоздаем, сир. А теперь я должен вернуться к своей невесте.

– Пусть она сделает вас счастливым!

Принц-регент похлопал Чарльза по плечу и направился к двери.

Чарльз распахнул ее перед ним, и они попрощались.

Принц-регент проследовал в сад, дабы присоединиться к своим друзьям.

Чарльз же вышел в холл, где лакей передал ему шляпу и трость.

Направляясь прочь, он был безмерно удовлетворен тем, что проявил недюжинную ловкость и коварство.

Ничто не вызовет у Сильвер такой досады, как осознание того, что вместо нее бомонд теперь будет восхищаться новой красавицей.

Если Ранию представит сам принц-регент и при этом станет открыто восторгаться ею, то большинство красоток и молодых повес последуют его примеру.

Возвращаясь на Беркли-сквер, он думал о том, что нанес по самолюбию Сильвер столь же болезненный удар, как и тот, коим она уязвила его.

Единственное, что ему теперь предстояло, – это позаботиться о том, чтобы Рания не подвела его, но он был уверен, что этого не случится.

Как говорил он себе ранее, ее красота просто нуждалась в достойном «обрамлении», поскольку сейчас ее скрывали поношенный наряд и неумение подать себя в лучшем свете.

Она была очень привлекательна – сущий дар богов.

Но людям ее красота должна быть представлена наивыгоднейшим образом.

Подобно любой драматической героине, впервые выходящей на сцену, ее следовало правильно подать на соответствующем фоне, дабы аудитория сполна могла бы ее оценить.

И он прекрасно отдавал себе отчет в том, что сумеет добиться того, чтобы она предстала на самой лучшей и наиболее подходящей для этого сцене.

В Карлтон-хаусе.

На таком фоне ей требовалось лишь правильное эффектное платье и самая модная и изящная прическа.

Майору Монселлу, решил Чарльз, придется приложить все старания к тому, чтобы пригласить Антонио, самого популярного и востребованного парикмахера в Лондоне.

Антонио был итальянцем, представившим несколько различных направлений в создании причесок, которые произвели фурор в обществе, и перед любым мало-мальски важным балом каждая леди из Мейфэра требовала к себе именно его.

«Мне он не откажет, – решил Чарльз, – особенно когда узнает, где будет ужинать Рания!»

Подъезжая к своему дому, он думал о том, что прическа Рании станет, без сомнения, венцом ее красоты и, поскольку предполагалось, что она выйдет за него замуж, ей можно будет надеть некоторые из тех роскошных украшений, которые принадлежали его матери.

Впрочем, это не касалось семейной тиары, носить которую могли только замужние женщины. Однако же и помимо нее в наличии имелось несколько бриллиантовых звезд, которые она могла вколоть в волосы, и они прекрасно подойдут к тем бриллиантам, которыми он собирался украсить ее лебединую шею.

Останавливая лошадей у Линдон-хауса, Чарльз все еще продолжал планировать первый выход Рании в свет.

Как обычно, перед ним расстелили красную ковровую дорожку, и он поднялся по ступеням, думая о том, что поступил очень разумно.

Он испытывал почти такое же удовлетворение, как и на войне, когда ему удавалось застать врагов врасплох – и они погибали или попадали в плен еще до того, как успевали выстроить свою оборону.

Завтра вечером ему предстояло сразиться с Сильвер, и он был вполне уверен в том, что выйдет победителем еще до начала битвы.

Глава четвертая

Вернувшись домой, Чарльз не стал посылать за Ранией, и потому она увиделась с ним только тогда, когда сошла вниз к ужину.

Единственное платье, которое она могла надеть, было тем самым, которое она надевала вчера, во время ужина с Гарри.

Поскольку оно прекрасно шло ей, Чарльз отметил, что она выглядит еще красивее и очаровательнее прежнего.

В своей гражданской жизни ему доводилось ужинать со многими женщинами, тем не менее он не мог припомнить ни одной, которая бы не болтала без умолку о себе самой или не флиртовала бы с ним.

А вот Ранию интересовали вопросы политики и общества, она буквально засыпала Чарльза вопросами, на которые он с удовольствием отвечал.

Они даже немного поспорили по нескольким историческим вопросам, и Чарльзу пришлось признать ее правоту.

Когда же после ужина они перешли в гостиную, Рания сказала:

– Как славно, что я могу разговаривать с вами так, как не разговаривала ни с кем после смерти папы.

– А как же Гарри? – полюбопытствовал Чарльз.

– О, Гарри интересуют лишь лошади да поместье, да и, сами понимаете, в последнее время наши разговоры были довольно унылыми.

– Что ж, теперь об этом можно забыть, а после завтрашнего вечера, я уверен, вы захотите говорить только о себе самой.

Рания рассмеялась:

– Это было бы чрезвычайно скучно. Я бы предпочла поговорить с вами о большом мире и тех людях, которых вы встречали и которые наверняка были лучшими в своем деле.

Чарльз понял, что в ее лице столкнулся с крайне необычным подходом ко всему, о чем его расспрашивали ранее, и потому он в меру своих сил постарался удовлетворить любопытство Рании о тех выдающихся личностях, с коими свел знакомство в Париже во время службы в оккупационной армии.

Особенно ее заинтересовали послы иностранных держав.

За ужином они засиделись дольше, чем он рассчитывал, и, взглянув на часы, Чарльз с изумлением отметил, что те показывали уже половину двенадцатого.

– Вам пора немедленно отправляться в постель, Рания, потому что я хочу, чтобы завтра вечером вы выглядели сногсшибательно, без темных кругов под глазами!

– В моем возрасте едва ли у меня появятся круги под глазами или морщины, но если я вам больше не нужна, то, разумеется, я удаляюсь.

При этих словах она засмеялась и добавила:

– Знаете, я хочу поблагодарить вас за все, что вы для нас делаете, за всю вашу безграничную доброту! Похоже, в английском языке нет таких слов, которые смогли бы выразить то, что я чувствую.

– Мне не нужна благодарность, Рания. Я всего лишь хочу, чтобы завтра вечером вы безупречно сыграли свою роль, каковая, надеюсь, позволит вам засверкать, словно утренняя звезда на небе.

– А я только надеюсь на то, что сумею справиться с этой задачей так, чтобы не упасть в грязь лицом и не уронить вашего достоинства. Это, конечно, было бы зрелищно и драматично, но вряд ли вы этого желаете!

– Ступайте в постель, – распорядился он, распахивая перед нею дверь, – и помните, что я – режиссер-постановщик этой драмы, и потому вы должны мне повиноваться!

– Естественно, сэр. Иного у меня и в мыслях не было, – игриво отозвалась она.

С этими словами она присела перед ним в низком реверансе, после чего, смеясь, убежала по коридору в сторону холла.

Чарльз же отметил, что она доставляет ему больше удовольствия, чем все его прежние знакомые, пусть сейчас он и использует ее в собственных целях.

Позже он приложит все силы к тому, чтобы найти ей достойного и богатого мужа, прежде чем ей придется вернуться обратно в деревню.

Он стал мысленно перебирать своих друзей, но не смог припомнить никого особенно примечательного, кто заслуживал бы такой красивой и веселой супруги, как Рания.

Она же обнаружила, что ее ждет горничная, дабы помочь ей раздеться, перед тем как ложиться в мягкую и удобную постель.

Все идет так замечательно, сказала она себе, что Гарри более не придется ни о чем беспокоиться и он будет доволен и счастлив.

– Спасибо тебе, Господи, спасибо тебе, – снова и снова повторяла она, пока наконец не заснула.

* * *

Чарльз поспешно сошел к завтраку уже к восьми часам утра, поскольку ему не терпелось увидеть свежие газеты.

Накануне вечером он обнаружил записку от майора Монселла, которая гласила:

Мне удалось разместить объявление о вашей помолвке в «Газетт» и во всех ежедневных газетах, которое выйдут завтра утром.

Редакторы проявили крайнюю заинтересованность и намерены написать статьи о вас и ваших подвигах на войне.

Джон Монселл

Известие о том, что объявление появится в газетах еще до начала приема в Карлтон-хаусе, несказанно обрадовало Чарльза.

И те, кто не получит приглашения на ужин у его высочества, будут чрезвычайно раздражены тем, что не смогут первыми воочию лицезреть Ранию.

И в данном случае не имеет значения, будущая ли это его жена или последняя по счету дама сердца. Они непременно пожелают увидеть ее хотя бы потому, что она будет новым лицом в обществе.

Едва он успел покончить с завтраком, как прибыла первая коллекция одежды.

К нему пожаловала управляющая магазином, продавщица и две девушки, которые и несли платья.

Чарльз уже проинформировал свою экономку, что, поскольку Рания будет занята примеркой новых нарядов, завтрак ей нужно подать в спальню.

Кроме того, проявив обычную для него предусмотрительность, он решил, что ему самому лучше перейти в будуар, который соседствовал со спальней Рании.

Таким образом она сможет выходить к нему, демонстрируя каждое новое платье сразу же после того, как примерит его.

Но перед тем как покинуть столовую, он оставил точные и недвусмысленные инструкции дворецкому: если кто-либо пожелает его видеть, следует отвечать, что его прибытие в Лондон ожидается не ранее сегодняшнего вечера.

Он был уверен, что как только кто-либо из его родственников прочтет газеты, то сломя голову кинется к нему, дабы узнать, что происходит, и хотя бы одним глазком взглянуть на Ранию.

Не забыл он и о том, что собирался подыскать ей дуэнью, кого-либо с весомым общественным статусом, даму, способную выступать хозяйкой на званых обедах или ужинах, которые он намеревался вскорости давать.

Но опять же он не желал никому показывать Ранию до тех пор, пока не приоденет ее как следует.

Второй магазин прислал точно такое же представительство, что и первый, и их тоже препроводили в комнату Рании.

Чарльз поднялся по лестнице и вошел в будуар – очень милую и уютную комнату с большим диваном, несколькими креслами и книжным шкафом, в котором стояли книги, которые, как он надеялся, должны понравиться Рании.

Из их долгой беседы вчерашним вечером он вынес твердое убеждение, что историю она знает едва ли не лучше его самого.

Он не мог вспомнить ни одной женщины, которой восхищался и за которой ухаживал, читающей что-либо, кроме последних модных романов или тематических журналов и газет, в коих они обсуждались.

Он с комфортом устроился в кожаном кресле, и в следующую минуту дверь из спальни Рании отворилась – и в щелочку выглянула она сама.

– Я так и думала, что вы уже здесь, – сказала она. – Вы готовы к параду?

– С нетерпением ожидаю начала!

Девушка распахнула дверь во всю ширь.

– Voilà![2]– воскликнула она, подражая одной из продавщиц, француженке по происхождению.

Она продефилировала мимо Чарльза в шикарном вечернем платье, которое показалось ей чересчур роскошным для того, чтобы его можно было носить где-либо еще, кроме сцены.

Рания была права, предполагая, что мода далеко ушла вперед. Платья стали куда вычурнее тех, что женщины носили во время войны.

Перекрещивающийся лиф и высокая талия, если таковая наличествовала, по-прежнему пользовались популярностью, но юбки тончайшего муслина, которые на протяжении нескольких лет оставались почти прозрачными, теперь были украшены цветами, кружевом или бархатными вставками.

Вырез же на груди по-прежнему оставался предельно низким.

Платье искрилось и блестело цветочным калейдоскопом, однако, хотя Рания выглядела в нем чрезвычайно привлекательно, Чарльз лишь покачал головой.

Управляющая магазином вопросительно остановилась в дверях.

– Оно чересчур вычурное, – сказал ей Чарльз, – и подобное разноцветье лишь заглушает чистоту кожи мадемуазель и цвет ее волос.

Управляющая всплеснула руками, приходя в немое отчаяние.

Рания, возвращаясь к двери, подмигнула Чарльзу.

Он понял, что соперничество двух магазинов за право продать самые дорогие свои платья изрядно забавляет ее.

В спальне тем временем разгорелся спор относительно того, какое платье следует продемонстрировать следующим, и обе управляющие обменялись колкими репликами.

Рания ловко разрешила спор, предложив им метать декоративные кости, обнаруженные ею на каминной полке.

Кости были крупнее тех, что обычно использовались для игры в триктрак, и прошлой ночью, раздеваясь, Рания залюбовалась ими.

Она протянула их женщинам, и те стали метать их на кровати, чтобы не повредить.

Первая управляющая выбросила пять и три и уже видела себя победительницей, но тут вторая выбросила шестерку и четверку, и победа осталась за нею.

Когда Чарльз отбраковал первое платье, его приговор привел в восторг вторую управляющую, и она помогла Рании надеть новое платье, по ее словам, самое красивое из всех, что она когда-либо видела.

Оно и впрямь оказалось весьма необычным, а сшито было из очень мягкого материала, доставленного, как решила Рания, прямиком из Парижа.

Оно было снежно-белым, но в ткань были вплетены нити другого цвета, так что при ходьбе возникал эффект лунного света.

Юбка была чуть пышнее, чем в других платьях, и ее украшали крошечные бледно-розовые розы, на лепестках которых сверкали капельки росы, похожие на крошечные бриллианты.

Все эти украшения были собраны главным образом на подоле юбки, тогда как на лентах, перекрещивающихся спереди и проходящих под аккуратной грудью Рании, их было совсем немного.

Платье идеально подчеркивало ее безупречную стройную фигурку, будучи разительно несхожим с тем нарядом, что она примерила первым.

Но, входя в будуар, она терялась в догадках относительно того, понравится ли оно Чарльзу.

Одного взгляда на девушку ему хватило, чтобы понять – это было именно то, что нужно.

Хотя Рания и не сознавала этого, в этом платье она выглядела неземной и эфемерной, что и отличало ее от остальных женщин Лондона.

Чарльз не стал говорить ничего, а лишь кивнул управляющей, которая выглянула в дверь, и та восторженно захлопала в ладоши.

Одно за другим он выбрал еще семь вечерних платьев, после чего они перешли к тем, кои следовало носить днем.

Рания узнала стоимость некоторых из тех платьев, которые он купил, и, в очередной раз войдя в будуар в симпатичном платье с маленькой шляпкой в тон, бегом пересекла комнату.

Она успела подбежать к Чарльзу еще до того, как в дверях появилась управляющая.

– Эти чудесные платья – ужасно дорогие, – прошептала она. – Пожалуйста, не покупайте больше ничего. Я уверена, что мы можем найти магазин, где они стоят дешевле.

Чарльз улыбнулся:

– Если бы вы решили участвовать в скачках на своей Стрекозе, вы надели бы на нее дешевую уздечку и неудобное седло?

– Я поняла, что вы хотите сказать, – рассмеялась девушка, – но в то же время я пытаюсь защитить вас от себя самого.

Чарльз ничего ей не ответил. Он лишь кивнул управляющей, и Рания удалилась в спальню, чтобы в очередной раз переодеться.

Наконец он заявил, что для начала этого достаточно, и Рания бессильно опустилась в кресло рядом с ним.

– Я так устала, как будто проскакала сотню миль на Стрекозе, – вздохнула она.

Чарльз хлопнул себя по лбу:

– Совсем забыл! Вам же понадобится костюм для верховой езды.

– Думаю, у этих женщин в магазинах ничего подходящего не найдется, – пробормотала она. – А если и найдется, то с какими-нибудь розочками по вороту, а сапоги наверняка будут сшиты из бархата!

Чарльз расхохотался:

– На самом деле все не так плохо, но костюм должен быть красивым и изящным, иначе Стрекозе станет стыдно за вас!

Он вышел в соседнюю комнату, чтобы переговорить с женщинами, паковавшими непроданные платья, а также еще три, которые нуждались в небольшой переделке.

Они сообщили Чарльзу, что Рания обладает столь стройной фигуркой, что их модельные платья сидят на ней так, словно были сшиты специально для нее.

Он заказал у них два костюма для верховой езды, по одному из каждого магазина, отчего обе управляющие пришли в полный восторг и с улыбками откланялись, чрезвычайно довольные столь успешной утренней распродажей.

Чарльз вернулся к Рании. Отдыхая, она забросила ноги на соседний стул.

– Я никогда не думала, что мода бывает такой утомительной! – серьезно произнесла она.

– А вы ведь только начали. Подождите, когда будете танцевать до трех часов утра на протяжении семи дней подряд, а потом, если потребуется, отправитесь со мной в семь утра на верховую прогулку на Роттен-роу.

– Теперь понимаю, что в своей прошлой жизни вы были погонщиком рабов. Если меня постигнет неудача и вы отправите меня обратно в деревню, то мне сложно представить себе, что вы станете делать со всеми этими роскошными платьями.

Она говорила безо всякой задней мысли, затем добавила:

– Полагаю, у вас найдется симпатичная подруга, которая с удовольствием согласится принять их.

И вновь голос ее прозвучал совершенно невинно и искренне.

Чарльз понял, что она даже не подозревает о том, как можно истолковать ее последние слова, и он без труда припомнил нескольких своих «симпатичных подруг», кои с превеликим удовольствием взяли бы себе столь богатые платья.

Но эту тему обсуждать с Ранией он не собирался.

Подошло время обеда, и они сошли вниз, чтобы насладиться еще одним пиршеством.

Они смеялись и спорили за каждым блюдом.

Первой дискуссию начала Рания, задавшись вопросом о том, какой век породил на свет самые красивые женские наряды.

Она явно отдавала предпочтение средневековым длинным рукавам и высоким прическам, тогда как Чарльз склонялся к платьям эпохи королевы Елизаветы с их женственностью и заманчивостью.

После этого разговор зашел о том, что носят мужчины, и Рания заявила, что современная мода представляется ей довольно скучной, а Чарльз упрямо возражал, что еще никогда мужские костюмы не выглядели изящнее.

– Я придерживаюсь той точки зрения, – сказал он, – что сейчас мужчины стали похожи на джентльменов, а вы не должны забывать о том, что наш хозяин сегодняшнего вечера известен как первый джентльмен Европы.

Рания непонимающе взглянула на него.

– И кто же… «наш хозяин сегодняшнего вечера»? – робко осведомилась она.

– О, разве я забыл сказать вам? – небрежным тоном отозвался Чарльз. – Его королевское высочество принц-регент пригласил нас на ужин.

– Я вам не верю! Вы смеетесь надо мной!

– Нет, это правда, Рания. Он всегда был очень добр ко мне, а когда я сообщил ему, что мы обручены и собираемся пожениться, он пожелал первым в Лондоне встретиться с вами.

Рания, потеряв дар речи, неотрывно смотрела на него широко открытыми глазами.

– Я прихватил с собой утренние газеты, которые лежат рядом со мной. Видите? Объявление о нашей помолвке разместила каждая из них, включая «Газетт».

Рания испуганно вскрикнула:

– Почему… вы ничего… не сказали мне?

– Я говорю вам об этом сейчас!

Раскрыв первую попавшуюся газету, она сразу же нашла колонку светской хроники.

Чарльз не отводил от нее глаз, когда она застыла у окна и волосы ее заискрились в лучах солнечного света.

Он надеялся, что Сильвер тоже читает ту же самую газету и сейчас чувствует себя так, словно ей отвесили хлесткую пощечину.

Для нее это наверняка станет шоком, а для многих – сюрпризом.

«Я поступил весьма умно, – сказал он себе. – Сильвер ничего не остается, как зализывать раны!»

Он запретил Рании выходить наружу через переднюю дверь, чтобы ее ненароком никто не увидел, и потому после обеда они направились в сад позади дома, где и уселись под деревьями.

Здесь находился украшенный орнаментом фонтан, из которого в небо била струя воды.

Рания, одетая в одно из своих новых платьев, остановилась рядом с фонтаном, глядя, как капельки воды превращаются в радугу.

«Она не только обладает прелестным личиком, – подумал Чарльз. – В каждом ее движении сквозит необыкновенная грация».

Чем-то неуловимым она вдруг напомнила ему статуи греческих богинь, которые он видел в Афинах.

«Без сомнения, она исключительна, – заключил он. – К тому же ее красота расцветает, словно по волшебству. Она стала куда привлекательнее, чем несколькими днями ранее».

Они вернулись обратно в дом к чаю, и дворецкий доложил Чарльзу, что его навестили несколько гостей.

Как и было приказано, всем им он отвечал, что мистер Линдон вернется в город не раньше вечера.

Слушая его, Рания сообразила, что многие из этих визитеров были родственниками Чарльза.

– Я уверена, что ваши тетушки и кузины будут чрезвычайно раздосадованы тем, что стали не первыми, кто встретился со мной.

– Разумеется, будут, но они же прекрасно знают, что мы не смеем воспротивиться королевскому повелению!

Рания склонила голову к плечу.

– У вас на все есть ответ, – вздохнула она. – Однако же я подозреваю, что приглашения на сегодняшний ужин вы добились каким-то ловким манером.

– Вы очень проницательны, Рания. Я привык, что женщины делают только то, что я им говорю, и не задают при этом много вопросов.

– Вздор! – парировала она. – Для этого вы слишком умны. Да вы бы умерли со скуки, если бы все шло именно так, как вы изначально спланировали. А уж сегодняшний прием должен был стать сюрпризом.

Чарльз понял, что она оказалась куда догадливее, чем он предполагал.

– Ну, хорошо, Рания, вы выиграли. Это действительно сюрприз, причем не только для моей семьи, но и для той молодой женщины, которая сочла, что я недостаточно хорош для нее.

Глаза Рании лукаво блеснули.

– Значит, вы действительно наказываете ту молодую женщину. Что ж, я уже начинаю ее жалеть!

– Через несколько дней она пожалеет себя куда сильнее.

Рания ждала его объяснений, но, видя, что он молчит, не стала задавать лишних вопросов.

Поскольку с минуты на минуту должен был пожаловать Антонио, чтобы уложить ее волосы, сразу же после чая она поднялась к себе в спальню.

Перед камином на коврике для нее уже была приготовлена ванна, в которую было добавлено масло лилий, и она подумала, как славно иметь в услужении сразу двух горничных.

После того как она приняла ванну, служанки одели ее, отложив пока до вечера платье лунного света.

Ей доложили о приходе Антонио.

Итальянец оказался симпатичным мужчиной преклонного возраста. Достигнув вершины мастерства, он стал лучшим парикмахером во всем высшем обществе, наиболее востребованным и дорогим среди всех своих коллег.

Майор Монселл передал Антонио, что его ждут в Линдон-хаусе, дабы он уложил волосы одной молодой леди, в честь которой его королевское высочество устраивает прием.

Антонио преисполнился любопытства, поскольку знал о Чарльзе Линдоне все.

Он делал прически многим прекрасным дамам, сердца которых были разбиты Чарльзом. Как и все остальные в Лондоне, Антонио ждал, что самый блестящий щеголь на Сент-Джеймс-стрит вот-вот объявит о своей помолвке с ослепительной Сильвер Банкрофт.

И, прочтя в утренних газетах, что Чарльз Линдон намерен жениться на другой, он был поражен до глубины души.

Впрочем, все дамы, волосы которым он сегодня укладывал, тоже были удивлены и полны любопытства.

– Что это за молодая женщина, Антонио? – наперебой спрашивали они. – Никто из знакомых не видел ее! Просто удивительно, что такой любвеобильный господин, как Чарли, вдруг собрался жениться на никому не известной девице из провинции!

И в голосах большинства из них слышалась плохо скрытая зависть.

Антонио понимал, что Чарльз или расстался с кем-то из них после очень короткой интрижки, или же на кого-то вообще не обратил внимания.

И потому, прибыв в Линдон-хаус, парикмахер буквально сгорал от любопытства.

Его проводили в спальню Рании.

Когда она поднялась со стульчика перед туалетным столиком, чтобы приветствовать Антонио, он растерялся.

Хорошо зная Чарльза, он был уверен в том, что его будущая супруга непременно окажется привлекательной.

У молодой леди, протягивающей ему руку, волосы, свободно ниспадающие ей на плечи, были необыкновенной красоты, как будто чуть тронуты пламенем.

Антонио моментально отметил, что она не похожа ни на одну из тех женщин, коих нынешний бомонд объявил первыми красавицами.

– Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились уложить мне волосы, – сказала меж тем Рания своим мягким голосом. – Жених уверил меня, что вы – лучший парикмахер во всем Лондоне.

– Надеюсь оправдать свою репутацию, синьорина, – ответил Антонио. – Но вы сами скажете, что думаете о моем искусстве, после того как я сделаю вам прическу.

Рания, немного нервничая, послушно опустилась на стульчик перед зеркалом, стоящим на туалетном столике.

Она опасалась, что Антонио может сделать ее другой, но он был настоящим художником и потому знал, что должен лишь подчеркнуть те присущие Рании черты, которые столь выгодно отличали ее ото всех остальных.

Для начала он принялся жестко расчесывать ее волосы, пока они не заблестели, отливая и искрясь таинственными красками микеланджеловских росписей.

Затем он очень аккуратно и бережно заколол волосы, оформив их в прическу по самой последней моде, одновременно уложив так, чтобы локоны сверкающим ореолом мягко обрамляли нежное, имеющее форму сердечка личико Рании.

Он уже заканчивал, когда в дверь постучали и в комнату вошел Чарльз.

– Добрый вечер, Антонио, – сказал он. – Я пришел взглянуть на плоды ваших трудов. Никогда не перестаю удивляться тому, что вы способны сотворить с женщиной, даже с самой невзрачной.

– Сегодня, синьор, вы доверили мне красоту, с которой ничто не может сравниться, и потому я постарался сделать из нее подобие богини, восседающей на Олимпе.

Чарльз улыбнулся. Именно так думал и он сам.

Рания и впрямь походила на греческую богиню, поэтому ему было приятно, что и Антонио придерживался такого же мнения.

– Вот теперь вы заставляете меня краснеть, – сказала Рания. – Но я надеюсь, что ты доволен, Чарльз.

Она обернулась, и Чарльз понял, что Антонио пустил в ход весь свой талант, причем настолько умело, как мог только он один.

Рания выглядела краше и очаровательнее, чем когда-либо. Элегантно уложенные волосы обрамляли ее ангельское личико, отчего при взгляде на нее у Чарльза перехватило дыхание.

– Я же говорил вам, что Антонио – гений, еще никогда я не видел вас столь прекрасной.

У Рании загорелись глаза.

– Именно эти слова я и хотела от вас услышать.

– Посмотрите, что я принес вам, – продолжал Чарльз, протягивая ей шкатулку, – здесь драгоценности, которые вы должны будете надеть, и, может, Антонио пожелает украсить чем-нибудь ваши волосы?

– Позвольте мне сначала взглянуть на платье, которое наденет мисс Темпл.

Горничная, замершая у дверей, подошла к гардеробу, достала оттуда плечики с платьем лунного света и продемонстрировала его Антонио.

В свете свечей, которые пришлось зажечь, так как солнце уже скрылось за горизонтом, капельки росы на розах засверкали подобно бриллиантам.

Антонио взглянул на платье, затем перевел взгляд на шкатулку, которую Чарльз по-прежнему держал в руках.

Открыв ее, он увидел под крышкой на верхнем слое бархата несколько бриллиантовых брошей.

Антонио выбрал одну из них и приложил ее к голове Рании, где ее кудри лежали романтичной волной.

– Мне нравится, как она выглядит, – пробормотал Чарльз.

– Мне тоже, синьор.

– А на шею, – продолжал Чарльз, – у меня есть для вас бриллиантовое ожерелье. Оно небольшое, потому что мы с вами еще не женаты. Но эти бриллианты – особенные, и они будут сиять подобно вашим глазам и платью.

С этими словами он застегнул у нее на шее узкое бриллиантовое ожерелье. Спереди его украшала небольшая роза из тех же камней, с нее свисали несколько бриллиантовых капелек.

Ожерелье было прелестным и необычным одновременно, к тому же в паре с браслетом, и Чарльз знал, что именно этот комплект как нельзя лучше подойдет молодой леди, которая уже помолвлена, но еще не носит на пальце обручального кольца.

Затем Чарльз вывел Антонио в будуар, а Рания надела платье лунного света, которое в сумерках выглядело еще роскошнее, нежели при свете дня.

Предложить ей свою помощь пришла и экономка, которая была поражена тем, насколько чудесно выглядит Рания.

– Вы наверняка станете первой красавицей бала, мисс, – заявила она Рании. – А это дорогого стоит, когда вы приглашены в Карлтон-хаус.

– Я очень хочу увидеть особняк своими глазами, поскольку много слышала о нем.

– Вас ждет настоящее удовольствие, вот что я вам скажу, – продолжала экономка. – Нет никого, кто вышел бы оттуда и при этом не заявил, что ничего подобного отроду не видал!

– Уверена, что и я скажу то же самое.

Бросив на себя в зеркало последний взгляд, она прихватила шифоновый носовой платочек и вышла в будуар.

Двое мужчин, которые о чем-то разговаривали друг с другом, обернулись и замерли, глядя на нее.

На мгновение в комнате воцарилась тишина.

Она подошла к ним, и Чарльз отметил, что девушка превзошла самые радужные его ожидания.

А Антонио понял, что та уникальная прическа, которую он придумал для Рании, станет предметом завистливых сплетен во всем Мейфэре.

Чарльз взглянул на часы:

– Нам пора. От всего сердца благодарю вас, Антонио, и надеюсь, что на протяжении следующих нескольких недель, поскольку, как я предполагаю, мы будем ежедневно нуждаться в ваших услугах, вы не откажете нам в новых прическах для Рании. В противном случае ей придется оставаться дома!

– Это была бы настоящая катастрофа! Не волнуйтесь, синьор, я приеду к вам в любое время дня и ночи, лишь только вы меня пригласите.

Рания протянула ему руку, и он почтительно поцеловал ее.

После чего с важным видом спустился вниз, опередив их и говоря себе, что достиг новых высот совершенства, кои доселе оставались ему недоступными.

* * *

Направляя экипаж в сторону Карлтон-хауса, Чарльз заметил:

– Хотел бы я знать, что придумал для нас сегодня его высочество. Он горазд на выдумки, он обожает интриговать и очаровывать своих гостей.

– Я читала, что прием, устроенный им в честь герцога Веллингтона, был великолепен.

– Да, несомненно. Все были в полном восторге. В тот день на полу был выложен настоящий замок из искусственных цветов.

– Но зачем? – осведомилась Рания.

– Стена листьев и лепестков скрывала два оркестра.

Рания рассмеялась:

– Вот это был сюрприз!

– А в саду возник огромный коринфский замок, в котором все желающие могли полюбоваться мраморным бюстом герцога.

– Он наверняка был польщен и очень доволен.

– Он был в восхищении, а тут еще и принц-регент предстал перед гостями в мундире фельдмаршала с орденами Англии, России, Пруссии и Португалии!

– Я уверена, что он наслаждался каждым мгновением.

– Как и две тысячи приглашенных гостей, – продолжал Чарльз. – Даже королева села ужинать только в два часа ночи и не ложилась до половины пятого утра.

Рания издала негромкое восклицание:

– Надеюсь, сегодня вечером от нас не потребуется ничего подобного!

– Никогда не знаешь заранее, что придумает принц-регент, но, полагаю, раз вы – звезда сегодняшнего вечера, а о вашем существовании он узнал только вчера днем, то нам не следует ожидать слишком больших неожиданностей.

– Я буду вполне довольна и счастлива, – вздохнула Рания, – уже только если мне удастся взглянуть на Карлтон-хаус изнутри. Я много читала о нем, но и представить себе не могла, что когда-нибудь увижу его собственными глазами.

– Мне было бы очень интересно услышать ваше мнение не только о самом особняке, но и о его владельце.

Когда они подъехали к особняку, Чарльз заметил, что Рания изрядно нервничает.

Они стали неспешно подниматься по длинной лестнице. Он взял ее за руку и почувствовал легкую дрожь в ее руке.

Принц-регент принимал гостей в китайском зале. Он потратил на этот зал столько сил и денег, что в особенно торжественных случаях предпочитал делать приемы именно в нем.

Несмотря на свою тучность, выглядел он щеголевато, и Чарльза приветствовал тепло и искренне.

– Я ждал вас, Чарльз, – окликнул молодого человека принц, – и потому примите мои самые искренние поздравления!

– Благодарю, ваше королевское высочество! Позвольте представить вам мою невесту, мисс Ранию Темпл.

Рания присела в глубоком реверансе.

Окинув ее долгим взглядом, принц воскликнул:

– Очаровательна! Необыкновенна! Вы были правы, Чарльз, она с легкостью даст сто очков вперед любой красавице, которая с самодовольным видом расхаживает по Лондону, полагая, что город лежит у ее ног!

– Я надеялся услышать от вас именно эти слова, сир.

Принц-регент взял руку Рании в свои.

– Как удалось Чарльзу отыскать столь необычное и прелестное создание, – осведомился он, – да еще, как я слышал, в самой деревенской глуши?

– Он появился совершенно неожиданно, ваше королевское высочество, – ответила Рания. – Но я думаю, что сама судьба привела его к нашему порогу, когда его лошадь потеряла подкову.

Принц-регент расхохотался:

– Вот, значит, как вы встретились.

– Собственно, если хотите узнать всю историю с самого начала, – вмешался Чарльз, – то впервые я увидел Ранию, когда ей было всего восемь лет, и тотчас же влюбился в нее!

Принц-регент счел сей факт забавным и дружески похлопал Чарльза по плечу.

Но, поскольку за молодой парой выстроилась уже целая шеренга гостей, ожидающих своей очереди поприветствовать его высочество, им пришлось отойти в сторону.

– Не уводите свою красавицу слишком далеко, – с улыбкой окликнул его принц-регент. – За ужином она сидит рядом со мной, и мне многое нужно ей сказать.

Чарльз понял, что о лучшем первом выходе в свет и мечтать было нельзя.

Как только они вошли в гостиную, все приглашенные бросились к нему и Рании, желая познакомиться с новой красавицей бомонда.

Рания, как отметил про себя Чарльз, после теплого приветствия, коего удостоил ее принц-регент, успокоилась и перестала нервничать.

Она принимала комплименты, которыми осыпали ее джентльмены, и ловко избегала вопросов, которые задавали ей любопытные дамы.

У принца было слишком мало времени для организации приема, и потому сегодня вечером фейерверка не ожидалось, зато в саду на деревьях зажглись японские фонарики.

В гостиной был накрыт один большой круглый стол и еще несколько столов поменьше, дабы разместить шестьдесят человек, приглашенных по такому особому случаю.

Как обычно, принцу-регенту пришла в голову очередная идея, которую он не преминул осуществить.

Вся комната была украшена живыми белыми цветами, включая благоухающие розы, лилии и гардении, причем большая часть цветов была усыпана стразами.

Такое впечатление, подумал Чарльз, что принц шестым чувством угадал, какое платье наденет сегодня Рания.

Бриллианты у нее на шее и стразы на платье лунного света озаряли Ранию небесным сиянием.

А каскады снежно-белых цветов в комнате переливались еще и спрятанными в них маленькими огоньками, создавая ощущение снежного волшебства.

Никто и никогда еще не видел подобных оптических эффектов.

– Здесь так прелестно, ваше королевское высочество, – с восторгом воскликнула Рания, усаживаясь за стол рядом с ним. – Как вам удалось придумать нечто столь оригинальное?

– Я всегда стараюсь придумать что-нибудь необычное, дорогая моя. И поскольку вы – новичок на лондонской сцене высшего общества, то будет справедливо устроить вам такое представление, какого, насколько мне известно, не удостаивалась еще ни одна прекрасная женщина.

– Я этого никогда не забуду, и, судя по тому, что я уже успела увидеть в вашем замечательном доме, он намного восхитительнее, чем я ожидала.

– Я сам устрою вам экскурсию по нему, – предложил он. – А вы скажете мне, что думаете о моих последних приобретениях, которые Чарльзу я еще не показывал.

– С большим удовольствием, ваше королевское высочество. Пожалуйста, не забудьте о том, что вы мне только что пообещали.

– Разве могу я забыть о своем обещании, которое дал вам? – улыбнулся принц-регент. – Мне нечасто доводится развлекать богиню с Олимпа!

Рания сочла, что подобные комплименты он уже говорил раньше, тем не менее она была рада тому, что удостоилась внимания столь значительной персоны.

«Когда Гарри узнает, что сказал принц-регент, – подумала она, – он мне не поверит».

Ей стало немного грустно оттого, что брата нет сейчас рядом после всего, что им довелось пережить, но она не сомневалась, что Гарри наслаждается каждым мгновением, проведенным в Линдон-холле, планируя и сооружая скаковой круг для Чарльза.

Он всегда хотел иметь нечто подобное у себя дома, но относился к этому как к несбыточной мечте.

«Здесь все вокруг похоже на сон», – подумала Рания, обводя взглядом роскошный зал.

И все благодаря Чарльзу.

Глядя, как он смеется и разговаривает с кем-то по другую сторону стола, ей вдруг показалось, как будто его озаряет аура яркого света.

«Это божественный свет, который постарался воссоздать своими розами принц-регент», – решила она.

«Чарльз – удивителен, – подумала она. – И я боюсь, что он исчезнет, а я проснусь и увижу, что все это было лишь сладким сказочным сном».

Глава пятая

Они возвращались домой ранним утром, и на протяжении всего пути Рания восторгалась минувшим вечером.

В этом не было ничего удивительного.

Для начала они воздали должное ужину, состоявшему из обилия восхитительных блюд.

Затем вышли в сад, где наблюдали, как множество ловких и изящных танцоров, одетых в белое, порхали, словно бабочки, над лужайкой и цветочными клумбами.

Некоторые оказались к тому же настоящими воздушными гимнастами, и их подбрасывали в воздух так высоко, что они, казалось, могли коснуться звезд.

Музыка была чарующей, и, когда бурными аплодисментами представление завершилось, оркестр заиграл романтические мелодии, аккомпанируя певцам, скрытым настоящими полотнищами цветов.

Вокруг было белым-бело, а поднимающаяся над горизонтом луна заливала мир серебристым и мерцающим светом.

– Да, совершенно определенно это было нечто особенное, – заметил Чарльз, когда они подъехали к Беркли-сквер. – Завтра о приеме будет говорить весь Лондон.

Помолчав, он добавил:

– И в особенности о вас…

– Я не сделала ничего необычного, – вздохнула Рания.

– Но ведь вечеринка была устроена в вашу честь, и все присутствующие сочли вас прекрасней белых цветов в убранстве зала. А в саду вы просто казались частичкой лунного света.

– Это очень романтично с вашей стороны – сказать мне такое. Надеюсь, я не обману ваших ожиданий.

– Время покажет, – пробормотал он.

Когда они въехали на Беркли-сквер, Чарльз сказал:

– Я знаю, вы хотите прокатиться со мной по Роттен-роу, но завтра сразу же после завтрака мы должны обойти с визитами всех моих родственников, иначе они рассердятся за то, что я пренебрегаю ими.

– В таком случае, разумеется, мы должны сначала повидать их.

Рания стала подниматься по лестнице и, заметив, что он не последовал ее примеру, перегнулась через перила и громко крикнула:

– Спасибо! Большое вам спасибо еще раз, Чарльз! Сегодняшний вечер мне запомнится навсегда.

Он ответил ей улыбкой, а она помахала ему рукой и взбежала вверх по ступеням.

Направляясь к себе в кабинет, Чарльз подумал, что вечер оказался куда успешнее, чем он мог надеяться.

На его письменном столе лежал длинный список, который подготовил для него майор Монселл. В нем были имена и адреса всех его родственников, живших в Лондоне.

Чарльз с тоской представил себе, сколько времени понадобится, чтобы объехать их всех, но тут уж ничего нельзя было поделать.

А Рания все никак не могла успокоиться и заснуть.

Она думала о принце-регенте – самом очаровательном мужчине, которого она когда-либо встречала.

При расставании он осыпал ее восторженными комплиментами, но она не до конца поверила в его искренность.

Рания сочла, что это было крайне любезно со стороны его высочества – задать себе такие хлопоты ради нее, но тем не менее в доброте и благородстве никто не мог сравниться с Чарльзом.

Она в который раз поблагодарила его в своих молитвах, а заодно и принца-регента.

Казалось, она лежала без сна целую вечность, вспоминая танцоров, фонарики и украшения зала, но мысли вновь и вновь возвращались к Чарльзу.

К своему ужасу, она уже сообразила, что уделяла слишком мало внимания другим гостям, опасаясь неудобных вопросов с их стороны.

Несколько молодых джентльменов, также приглашенных на прием, выразили ей свое восхищение оттого, что им посчастливилось познакомиться с нею, но сейчас Рания, как ни старалась, не могла припомнить ни их лиц, ни имен. Зато перед ее внутренним взором то и дело возникало лицо Чарльза и его улыбка, которая весь вечер поддерживала ее и вселяла уверенность.

Когда же наконец сон сморил девушку, ей приснилось, что она танцует в саду с воздушными гимнастами.

* * *

На следующее утро после того, как горничная помогла ей одеться, Рания поспешно сбежала вниз к завтраку, опасаясь, что Чарльз может рассердиться на нее за опоздание.

Она надела дневное платье, которое сочла самым красивым из тех, что он купил, и прихватила с собой подходящую под него шляпку.

Когда она вошла в столовую, Чарльз уже завтракал, читая газету, которая стояла перед ним на серебряной подставке.

– Доброе утро, Рания. Вы опоздали! Думаю, что если бы у вас было назначено свидание со Стрекозой, то вы бы не заставили себя ждать!

– Прошу прощения, но мне понадобилось больше времени, чтобы одеться, потому что я прекрасно понимаю, что мне нужно выглядеть безупречно в глазах ваших родственников.

– Вас должны беспокоить те вопросы, которые они наверняка пожелают вам задать. Просто следуйте истории о том, что мы познакомились, когда вам было восемь лет, и пусть они думают, что мы с вами еще с той поры поддерживаем связь друг с другом.

– Я не очень хорошо умею лгать, Чарльз.

С этими словами она принялась перекладывать к себе на тарелку ветчину и яйца с одного из серебряных подносов, стоявших на буфете.

– В таком случае не думайте об этом как о лжи, – резко бросил он. – Отнеситесь к этому как к игре, в которую может играть кто угодно, а я буду думать о том, как сейчас радуется жизни Гарри.

Рания поняла, что он решил, будто она жалуется.

Подхватив тарелку, она села рядом с ним.

– Пожалуйста, – начала она, – постарайтесь не забывать о том, что я – всего лишь деревенская простушка, которая последние пять лет прожила среди капусты и сорняков. И мне совершенно ничего не известно о том гламурном мире, в который вы меня ввели.

Голос ее прозвучал трогательно и искренне, и Чарльз тут же смягчился.

– Если я кажусь вам злым и грубым, Рания, вы должны извинить меня. Просто от той пьесы, которую мы с вами разыгрываем, зависит столько, что я постоянно должен чувствовать себя настороже!

– Вы сами сказали, что это – всего лишь игра, в которой мы пытаемся помочь друг другу, так что думайте только об этом.

– Вы очень разумная и здравомыслящая девушка, Рания. А теперь, если вы уже подкрепились, давайте-ка попробуем привнести солнечный свет и счастье в жизнь моих родственников, которые твердо уверены в том, что мы о них позабыли.

Рания допила кофе и поднялась из-за стола.

Взяв свою шляпку, она надела ее перед зеркалом в позолоченной раме.

Шляпка определенно шла ей, а еще она была того же голубого цвета, что и ее глаза, поэтому чудесно оттеняла ее кожу, делая ее ослепительно-белой.

Чарльз распахнул перед нею двери, и они вышли в холл, где обнаружили, что фаэтон, запряженный парой превосходных лошадей, уже ждет их.

Коляска была достаточно просторна и не слишком высока, но даже при этом Рания поднялась в нее с большой осторожностью, дабы не запачкать о колесо свое новое платье.

Грум прыгнул на сиденье позади, и они тронулись в путь.

Рания покосилась на Чарльза, пытаясь определить, пребывает ли он до сих пор в дурном расположении духа или нет.

Высокий котелок был сдвинут у него на голове чуть набекрень, и, глядя на Чарльза, девушка заключила, что выглядит он достаточно стильно и даже франтовато.

Она отметила, что женщины, мимо которых они проезжали по Пикадилли, завидуют ей.

Первой из родственников, к кому они заехали, была Маргарет, тетка Чарли, сестра его матери, и именно ей Чарльз собирался предложить переселиться в Линдон-хаус, дабы опекать Ранию.

Леди Салфорд приближалась уже к шестидесяти годам, но до сих пор сохранила привлекательность. Вот уже несколько лет она пребывала в статусе вдовы и тратила много времени и сил на благотворительность, в частности на сбор пожертвований для детей бедняков.

Она отличалась добротой и мягкостью, за которые ее любили представители разных поколений.

Чарльз счел, что более подходящей кандидатуры на роль дуэньи для Рании ему не найти, и опасался лишь того, что тетя Маргарет откажет ему.

Они подъехали к ее дому на Белгрейв-сквер, и их проводили в гостиную. Леди Салфорд сидела за письменным столом.

Завидев их, она радостно вскрикнула и поднялась им навстречу.

– Чарльз! Мой дорогой мальчик, а я как раз писала тебе письмо. Объявление о твоей помолвке я увидела лишь вчера вечером.

– Мне очень жаль, что я не смог известить вас об этом заранее, тетя Маргарет, но я в эти дни был в деревне, уговаривая Ранию приехать в Лондон, так что просто не мог снестись с вами.

С этими словами он поцеловал тетушку и добавил:

– Это Рания. Она сестра Гарри Темпла, которого вы, быть может, помните как моего друга еще с тех пор, когда мы вместе учились в Итоне.

– Да, разумеется, я помню его, мой дорогой мальчик.

Она взяла руки Рании в свои:

– Вы очень похожи на свою мать – одну из добрейших и милейших женщин, которых я когда-либо знала.

Глаза Рании затуманили слезы, и она воскликнула:

– Вы знали мою маму? Это невероятно!

– Я знала вашу мать еще до того, как она вышла замуж за вашего отца, – ответила леди Салфорд. – И если вы характером пошли в нее, то Чарльзу и впрямь очень повезло.

– Я бы хотела как-то поговорить с вами о маме. Я очень скучаю по ней, но из-за того, что живу в деревенской глуши, мне не с кем было поделиться своими чувствами.

– Я тоже очень хочу этого, Рания.

Чарльз не преминул воспользоваться представившейся возможностью:

– Я привез Ранию не только для того, чтобы познакомить с вами, тетя Маргарет, но и с низким поклоном, с намерением слезно просить вас о помощи.

– О помощи?! Что случилось?

– Ничего страшного не случилось, но мы только что прибыли в Лондон, и у Рании нет дуэньи. Прошлой ночью ее опекала миссис Монселл, супруга моего секретаря, но мне нужен для этого член семьи.

– И ты вспомнил обо мне?

– Я всегда помню о вас, тетя Маргарет. Вы всегда были моей самой любимой родственницей, хотя, прошу вас, не говорите об этом остальным. И поскольку вы знали еще и мать Рании, то вам и карты в руки.

– В таком случае я согласна опекать ее. Ты хочешь, чтобы она переехала сюда, или я должна переселиться к тебе?

– Поскольку я намерен дать несколько больших приемов, быть может, даже званый бал, я подумал, что будет лучше, если вы переедете в Линдон-хаус.

– Хорошо, именно так я и поступлю, мой дорогой мальчик, но мне придется взять с собой своего секретаря и гувернантку. У меня много планов, касающихся одного из моих благотворительных обществ, которые я просто не могу отложить.

– Нет проблем, тетя Маргарет. Просто замечательно, что вы сможете поселиться у меня, и я благодарю вас за понимание.

С этими словами Чарльз поцеловал тетушку в щеку.

Она пообещала переселиться в Линдон-хаус сразу же, как только соберет вещи.

На том они и распрощались с леди Салфорд, напоследок пообещавшей Рании, что им будет о чем поговорить.

Они покатили дальше, и Рания заметила:

– По тону вашего голоса я поняла, что вы остались довольны. Ваша тетя показалась мне очаровательной, и я буду счастлива поговорить с нею о маме.

– Мне остается лишь надеяться, что у вас найдется для этого время. Нам предстоит многое сделать.

– Отчего такая спешка?

– Я давно понял, что все, что делается быстро и энергично, имеет положительный результат, в отличие от того, что делается спустя рукава и нагоняет только скуку.

Рания вдруг почувствовала, как от этих слов ее обдало холодом, она как будто ощутила болезненный укол в сердце.

Неужели мысль о том, чтобы представить ее высшему обществу, уже вызывает у него скуку?

Или он предпочел бы, чтобы на ее месте оказалась другая?

Ей очень хотелось задать ему эти и другие вопросы, но она страшилась получить на них ответы.

Затем они нанесли визит близкой кузине, которая мнила себя очень важной особой. Она выразила крайнее недовольство тем, что Чарльз не уведомил ее о помолвке прежде, чем объявление о ней появилось в газетах.

– Право слово, Чарльз, – с порога принялась упрекать она, – вы же не настолько невоспитанны, чтобы преподносить мне сюрпризы в столь экстраординарной манере. Кроме того, я слышала, что вчера вечером вы были вместе со своей невестой в Карлтон-хаусе.

– Его королевское высочество оказался настолько любезен, что устроил прием специально в честь Рании.

– Она поступает в высшей степени некорректно, – парировала кузина, – появляясь где-либо до того, как ее представили семье.

– Я все понимаю, но мне было необходимо обсудить с его высочеством кое-какие дела, и когда он узнал о моей помолвке, то настоял на том, чтобы следующим же вечером дать прием в ее честь. Едва ли я мог отказаться.

Кузина сообразила, что он поступил правильно, и несколько поостыла.

В то же время прием, который она им устроила, никак нельзя было назвать радушным, и, когда они покинули ее дом, Рания обронила:

– Боюсь, вы расстроили ее.

– Ей не нужен особый повод для того, чтобы расстроиться. Поразительно надоедливая и утомительная особа, и мои родители старались при любой возможности избегать ее. Однако же она могла посеять сплетни, кстати, хотя вы можете со мной не согласиться, вы произвели на нее благоприятное впечатление.

– Вы действительно так полагаете? Я так боялась сказать что-нибудь лишнее, что практически не открывала рта.

– Именно такое поведение ей и нравится более всего, поскольку она сама предпочитает говорить за всех. Скучная и надоедливая женщина, и я стараюсь по возможности не приближаться к ней!

Рания рассмеялась, и они отправились далее, к остальным родственникам из списка.

По большей части это были двоюродные сестры со стороны отца и матери, и все они были преисполнены любопытства, но одновременно и рады тому, что Чарльз наконец решил остепениться.

– Мы с нетерпением и тревогой ждали, когда же он в конце концов женится, – сообщила одна из них Рании. – Но он так часто меняет дам, что расстается с ними прежде, чем мы успеваем узнать, что он проявил к ним интерес!

Рания улыбнулась:

– Да, это наверняка изрядно осложняло дело.

– И не говорите, – согласилась родственница.

Хотя Чарльз с кем-то разговаривал, находясь в другом конце комнаты, родственница понизила голос и заговорщическим шепотом продолжала:

– Мы все хотим, чтобы он остепенился и обзавелся собственной семьей. Только в этом случае он может быть по-настоящему счастлив в Линдон-холле. Дом слишком велик для холостяка, но я вполне уверена, что Чарльз готов будет разделить его с супругой, как только женится.

Она умолкла, ожидая ответа Рании, и та пробормотала:

– Я надеюсь, что стану ему… хорошей женой.

Они навестили еще шесть родственниц, а у последней еще и пообедали.

Распрощавшись, Чарльз заявил, что на сегодня визитов достаточно.

– Возможно, вы и не устали, – заявил он, – но я вымотался донельзя! Меня уже тошнит от необходимости повторять одно и то же. Но вы были великолепны, и мне было очень приятно подмечать в их глазах неприкрытое восхищение вами.

– А мне показалось, что они были настроены очень критически.

– Ничего подобного, Рания, вы – именно та женщина, которую они всегда прочили мне. Полагаю, вы обратили внимание, что все они расспрашивали меня о том, когда состоится свадьба, поскольку боятся, что я расстанусь с вами в самый последний момент!

У Рании перехватило дыхание.

– Но ведь именно так… вы и собираетесь поступить, – едва слышным голосом пролепетала она.

– Да, разумеется, – согласился Чарльз. – И тогда им придется снова беспокоиться обо мне!

«Его самого это, похоже, нисколько не беспокоит», – подумала Рания.

Она была уверена, что родственники любят Чарльза и очень гордятся его отменной храбростью, проявленной на войне, но при этом не сомневалась в том, что они будут крайне расстроены, узнав, что его свадьба не состоится.

А ему будет очень нелегко объяснить, почему он вдруг передумал жениться.

Угадав, о чем она думает, Чарльз сухо сказал:

– Перестаньте волноваться! В последний момент обязательно случится что-нибудь такое, отчего все пройдет легче, чем вы думаете. Мне всегда везет.

– Я буду держать пальцы скрещенными…

Они въехали на Пикадилли.

В эту самую минуту прямо перед ними с тротуара сошла женщина, чтобы перейти на другую сторону улицы, и толкала перед собой коляску с маленьким ребенком.

На руках она несла другого малыша.

Едва она успела дойти до середины дороги, как из-за угла вывернул фаэтон, запряженный тройкой лошадей, и помчался прямо на нее.

Экипажем управлял молодой щеголь, который гнал лошадей слишком быстро, пренебрегая всеми правилами безопасности.

Женщина, видя его приближение, попыталась ускорить шаг, чтобы успеть уйти с дороги, но одно колесо ее коляски неожиданно наехало на валявшийся на дороге камень.

Коляска накренилась, и ребенок выпал на брусчатку.

Только чудом фаэтон не задел его.

Женщина едва не лишилась чувств, когда колеса экипажа прогрохотали в дюйме от головы малыша.

Чарльз натянул поводья, останавливая лошадей, но, прежде чем он успел вымолвить хотя бы слово, Рания спрыгнула на землю и побежала к ребенку.

Малыш заливался слезами, когда она подхватила его на руки и нежно заговорила с ним:

– Все в порядке, ты в полной безопасности, и с тобой ничего не случилось.

Его мать не выпускала из рук второго мальчика, прижимая его к груди так сильно, что он тоже заплакал.

Чарльз велел своему груму отвезти коляску на тротуар, поскольку в любую минуту на дороге мог показаться очередной экипаж.

Малыши все еще плакали, и Рания обратилась к их матери:

– Хотите, я подержу малыша, пока вы не успокоите другого?

Но женщина, казалось, не могла вымолвить ни слова и, лишь молча кивнув, отдала Рании одного из детей и взяла на руки второго мальчика.

– Давайте перейдем на тротуар, – предложила Рания. – Там нам будет спокойнее.

Грум уже убрал с дороги коляску.

Мать с ребенком на руках тоже двинулась на тротуар, и Рания последовала ее примеру.

Она не сводила глаз с ребенка, которого несла.

Глядя на нее, Чарльз вдруг понял, что она похожа на Мадонну с младенцем.

Он был уверен, хотя и не мог этого видеть, что в глазах ее светится доброта и нежность, а на губах играет легкая улыбка, когда она смотрит на маленького мальчика у себя на руках.

Неожиданно у него мелькнула мысль, что именно этого он хотел бы от своей будущей супруги, которая родит ему сыновей, – чтобы она любила детей и берегла их, потому что они являлись бы плодом его любви к ней.

Мать опустила маленького мальчика на тротуар, и он перестал плакать, рассматривая царапины на коленках.

Рания поравнялась с фаэтоном, и Чарльз окликнул ее:

– Спросите у этой женщины, куда она шла.

Рания передала его вопрос женщине.

– Мы шли в лечебницу, – отозвалась та. – У ребенка болит глазик, и нас ждет доктор.

– И поэтому вы так спешили?

Женщина кивнула:

– Если мы опоздаем, врач начнет принимать других пациентов, и тогда нам придется занимать очередь заново.

Она повторила Чарльзу то, что сказала женщина.

В ответ он улыбнулся:

– В таком случае мы отвезем их в больницу. Нам придется потесниться, но я уверен, что мы как-нибудь поместимся.

Рания помогла женщине с ребенком на руках подняться в фаэтон и усадила ее рядом с Чарльзом.

Сама же она села напротив, держа на коленях второго мальчугана. Теперь, оказавшись в фаэтоне, тот перестал хныкать и жаловаться на исцарапанные коленки.

Когда Чарльз тронул экипаж с места, малыш вдруг выпалил:

– Большие лошадки, Джимми любит больших лошадок!

– Это правда, – подтвердила его мать. – Он сходит с ума по лошадям с тех самых пор, как научился ходить.

– Когда подрастешь, то сможешь прокатиться верхом на большом коне, – сказала мальчику Рания. – Но сначала тебе придется научиться разговаривать с ним.

– Разговаривать с ним? А разве конь умеет говорить? – озадачился Джимми.

– Он потрется об тебя носом, что будет означать, что он тебя понял. Если ты станешь разговаривать с ним и гладить его по шее перед тем, как сесть на него, он научится понимать, чего ты от него хочешь, и будет любить тебя так же, как и ты полюбишь его.

Джимми обдумал ее слова.

– Я так и сделаю, мисс, – неуверенно проговорил он наконец.

– Не забывай о том, что я сказала тебе, потому что это очень важно. Когда я разговариваю со своей лошадью, которую зовут Стрекоза, она понимает все, что я говорю ей.

– Я буду разговаривать со своим конем и назову его своим именем – Джимми.

– Отличная мысль!

Слушая ее, Чарльз отметил, что она ведет себя совсем не так, как любая из тех женщин, с кем он был знаком ранее, а ведь он возил с собой очень многих.

Он не сомневался, что, произойди на дороге несчастный случай, они сначала старательно отводили бы глаза, а потом стали бы умолять его уехать как можно скорее.

Это было в духе Рании – навязать ему общество какой-то женщины и двоих ее детей, которых он никогда раньше не видел и вряд ли увидит когда-нибудь еще.

Тем не менее, задумавшись об этом, он вспомнил, что именно так всегда поступала его мать, потому что ей было невыносимо видеть чьи-либо страдания. Она знала, что должна помочь, как бы трудно это ни было.

Им не понадобилось много времени, чтобы доехать до больницы, находившейся в районе Оксфорд-стрит.

– Где вы живете? – спросил Чарльз у женщины.

– Недалеко от реки, сэр.

– Значит, вам предстоит долгий путь обратно, да еще с двумя детьми.

– Ничего, как-нибудь дойдем, сэр.

– Раз Джимми ушиб коленку, полагаю, вам следует взять фиакр, чтобы он отвез вас домой.

Женщина не ответила, и он понял, что она думает о том, что фиакр они не могут себе позволить.

Чарльз натянул поводья, останавливая лошадей напротив больницы, и, прежде чем женщина успела сойти, вложил ей в ладонь три гинеи.

Она в ошеломлении подняла на него глаза, и он сказал:

– Наймите фиакр, чтобы он отвез вас домой, а на сдачу купите еду для мужа и детей.

– Благодарю вас, сэр, благодарю вас! – она не знала, как еще выразить свою признательность. – Вы очень добры!

Чарльз наклонился и протянул полсоверена Рании:

– Дайте его Джимми и скажите, чтобы он купил сладостей для себя и подарок для своей матери.

Когда грум опустил Джимми на землю, Рания сунула ему полсоверена в ладошку и передала ему слова Чарльза.

– Сладости! – воскликнул Джимми. – Я люблю сладости.

– И не забудь о подарке для своей мамы, – напомнила ему Рания.

– Обязательно!

– Скажи леди «спасибо», – велела ему мать.

Джимми протянул к ней ручонку и, когда Рания наклонилась к нему, обвил ее за шею и поцеловал.

– Большое спасибо, мисс. Я вас очень сильно полюбил.

– И я люблю тебя, Джимми, и надеюсь, что когда-нибудь мы снова встретимся.

– Вы были очень добры к нам, мисс, – обратилась к Рании мать Джимми.

– У вас двое чудесных малышей, и я надеюсь, что когда-нибудь и у меня будут свои дети.

– Я уверена, что Господь одарит вас ими, мисс.

Джимми крепко сжимал в ладошке свои полсоверена, и только когда они зашагали к лечебнице, Рания поднялась обратно в фаэтон.

– Какие славные мальчишки, – вздохнула она.

– А вы и вправду были очень добры к ним, Рания.

– Как и вы, Чарльз.

– Я надеялся, что вам понравится мое поведение, – улыбнулся он, – но, если я и далее буду продолжать в том же духе, то мне придется начать творить добрые дела, и я в конечном итоге превращусь в монаха!

Рания звонко рассмеялась:

– Я уверена, что найдется несколько миллионов женщин, которые пожелают спасти вас от этой участи!

Повернув лошадей в сторону Беркли-сквер, Чарльз произнес, обращаясь к Рании:

– Полагаю, на сегодня мы сделали столько добрых дел, что, если мы попадем в рай, нам обеспечено место в первом ряду!

– Сомневаюсь, что это так легко. Нам обоим хорошо известно, что в вашем списке осталось еще много родственников.

– К ним мы наведаемся завтра. Лично я после чая растянусь на диване, задеру ноги и буду читать газеты.

Рания улыбнулась, но она была вполне согласна с Чарльзом в том, что на сегодня с них действительно довольно.

– А что нам предстоит вечером? – поинтересовалась она.

– А я все ждал, когда же вы об этом спросите. Сегодня мы ужинаем с герцогиней и идем на бал, который дает чужеземный принц. И позвольте заметить, что вы должны быть самой красивой леди на обоих мероприятиях.

– Полагаю, вы требуете от меня слишком многого, и если я вас разочарую, что вы станете делать тогда?

Чарльз не ответил.

– Я и сама знаю ответ. Вы с позором отправите меня обратно в деревню, а своим родственникам скажете, будто я умерла!

– Не говорите глупостей! – возразил Чарльз. – Большая ошибка – вкладывать подобные мысли мне в голову!

– Я совсем не уверена, что правильно читаю ваши мысли, – парировала она. – Мне самой в последнее время приходят в голову какие-то глупости.

– Большинство женщин уверяли меня, что я прихожу к ним во снах.

– И делали ошибку. От этого вы становитесь самодовольным. Так что завтра я скажу вам, что мне приснился Аполлон и что во сне он был очень красив!

– Странно, что вы упомянули о нем, – многие говорили мне, что я похож на Аполлона!

– Вы неисправимы! Собственно говоря, я смущена тем, что вы настолько довольны собой. Я уверена, что когда-нибудь вам, как и Джимми, предстоит пережить неприятное падение.

– Что ж, в таком случае я надеюсь, что с небес прилетит прелестный ангел, похожий на вас, который поднимет меня и поставит на ноги!

Рания, не найдя ответа, лишь развела руками:

– Спорить бесполезно, последнее слово неизменно остается за вами. Итак, признаю, что вы выиграли, и постараюсь сделать все именно так, как вы того хотите.

Чарльз усмехнулся про себя, думая, что только Рании он мог позволить так с собой разговаривать.

Им подали великолепный чай с оладьями и глазированными булочками, после чего они перешли в кабинет, где Чарльз взялся за газеты.

– Вы хотите почитать здесь, со мной, – осведомился он, – или предпочтете прилечь у себя наверху?

– Я слишком молода, чтобы отдыхать после обеда, как приходится делать таким старикам, как вы. Я иду в библиотеку, чтобы взять еще пару интересных книг, как дополнение к уже имеющимся.

Она вышла из кабинета, а Чарльз улегся на диван и раскрыл «Морнинг пост».

И взгляд его сразу же остановился на знакомом имени. Он стал читать:

«Прекрасные новости о герцоге Оукеншоу.

С огромным удовольствием сообщаем, что его светлость герцог Оукеншоу, который в последнее время недомогал столь сильно, что родственники уже начали опасаться за его жизнь, чудесным образом выздоровел.

По предложению одной из его сестер доктора прибегли к травам вместо обычных лекарств.

Кроме того, они прописали ему железо, в коем его организм испытывал серьезный недостаток. И сейчас силы вернулись к его светлости и он находится вне опасности.

В замке Оукеншоу по такому случаю начались торжества, и герцог сам объявил о чуде, за которое он искренне благодарен Богу и врачам».

Чарльз перечитал заметку дважды, чтобы убедиться, что глаза его не обманывают, и подумал, что судьба покарала Сильвер еще более жестоко, чем это смог сделать он.

Он лишь догадывался о том, какое разочарование постигло Уилфреда Шоу, который мечтал вот-вот заполучить титул, равно как и о том, в какой восторг пришли остальные родственники герцога.

Собственно говоря, герцог был еще сравнительно молодым мужчиной, ему недавно исполнилось пятьдесят.

Особый интерес у Чарльза вызвали травы, коими излечился герцог, а также железо, в целительную силу которого всегда верила его мать.

Он вспомнил, как некогда во Франции узнал о том, что железо способно буквально воскресить умирающего человека.

Французские сиделки часто опускали ржавый гвоздь в стакан с водой и, после того как вода настоится, давали ее пациенту.

Это казалось невероятным, но несколько солдат говорили ему, что в результате такого «лечения» им становилось лучше, и Чарльз предполагал, что нечто подобное произошло и с герцогом.

Прочитанная заметка укрепила его в намерении поддерживать в надлежащем состоянии огород в Линдон-холле, который всегда служил источником радости и вдохновения для его матери.

Деревенский люд истово верил в чудодейственную силу трав и настоек на них, и, когда во время поездки на ужин он пересказал Рании историю необыкновенного исцеления герцога, она согласилась с его суждениями.

– На мой взгляд, все это очень интересно. У нас дома тоже есть огород, но я не занималась им. Как вам известно, Чарльз, нам пришлось рассчитать садовников.

– Вы должны сказать Гарри, чтобы он привел его в порядок сразу же, как только закончит работы для меня в Линдон-холле, – потребовал Чарльз.

– Я уверена, что Гарри тоже бы этого хотел, но все это – дело далекого будущего. Если он должен сначала построить для вас скаковой круг, а потом заняться ремонтом вашего дома, то поместье Темпл все это время будет пребывать в небрежении.

– Вы все же должны поговорить об этом с братом, но я согласен с вами в том, что даже он не может разорваться и заниматься двумя делами одновременно.

– Знаете, я спокойна на этот счет. Вернувшись домой, я сама займусь им.

Чарльз искоса взглянул на нее:

– Вам уже не терпится поскорее уехать?

– Нет конечно. Но эта волнующая пьеса не может длиться вечно. Я достаточно благоразумна, чтобы наслаждаться каждой ее минутой, и не стану плакать, когда она закончится.

– Если все получится так, как я хочу, Рания, она для вас не закончится. Я уже говорил вам, что намерен подыскать вам состоятельного супруга, и уже сегодня вечером мы с вами посмотрим, не будет ли среди гостей кого-нибудь, кто придется вам по душе.

Рания не ответила, и, выждав минуту, он спросил:

– Почему вы молчите, Рания?

– Я просто подумала, – отозвалась девушка, – что нельзя полюбить по заказу.

– В самом деле?

– Если к вам приходит любовь, она приходит сама, ее не нужно искать или охотиться за ней. Подобные действия унижают любовь, а для меня она – самое настоящее чудо.

– Но ведь вы еще никогда не любили, Рания, так откуда же вам знать об этом?

– Мои родители любили друг друга искренне, преданно и нежно. Поэтому все, что они говорили и делали, казалось сотканным из солнечного света.

На мгновение между ними воцарилось молчание.

– Как странно, что вы заговорили об этом, потому что мои отец и мать тоже очень любили друг друга, и я вырос в атмосфере любви. Сейчас, как и тогда, я думаю о том, что и мой собственный дом тоже должен быть наполнен любовью.

Немного помолчав, он продолжал:

– Но я оказался таким глупцом и простаком, что позволил обмануть себя женщине, которая, как я думал, подарит мне именно такую волшебную любовь.

В его голосе столь отчетливо прозвучала горечь, что Рания инстинктивно протянула руку и коснулась его руки.

– Не надо думать так о любви. Человеку так легко ошибиться, но ведь вам повезло в том, что вы все-таки не попались в ловушку и не женились на той, которая оказалась недостойной вас.

Она на миг сжала руку Чарльза.

– Я молюсь о том, чтобы вы были счастливы и чтобы однажды встретили женщину, которая по-настоящему полюбит вас и станет вашей второй половинкой.

Чарльз понял, что она имеет в виду старинную греческую легенду о том, что мужчина, созданный Богом, был одинок и, чтобы тот не чувствовал своего одиночества, Господь разделил его пополам и вторую половинку нарек «женщиной». И она стала воплощением доброты, нежности, чистоты и духовности их любви.

С тех пор каждый мужчина и каждая женщина искали свою половинку и, найдя ее, становились одним целым, обретая вечное счастье.

Мысленно он вернулся во времена своего детства, когда мать рассказывала ему эту легенду, и ему показалось очень трогательным, что Рания сейчас вспомнила об этом предании.

– Вы совершенно правы, Рания, это и есть тот идеал, к которому мы стремимся. Быть может, когда-нибудь нам с вами и впрямь повезет.

– Я в этом не сомневаюсь, – заявила она, убирая руку. – А люди, которые нас подводят и разочаровывают, недостойны того, чтобы мы о них думали.

Чарльз коротко рассмеялся:

– Я понял, что вы хотите сказать. Сегодня вечером мы будем веселиться от души, и, возможно, те двое, которых мы ищем, появятся перед нами прямо из дымохода или свалятся на наши головы с потолка!

– В таком случае мы их не узнаем, поскольку они будут с ног до головы покрыты сажей и штукатуркой!

Оба смеялись, подъезжая к дому, в котором им предстоял ужин.

Глава шестая

Рания и Чарльз возвращались после верховой прогулки на Роттен-роу, оставив позади восторженную толпу молодых людей, которые каждое утро поджидали девушку, дабы иметь возможность проехать рядом с нею, чтобы затем налево и направо хвастать этим.

Когда они свернули на дорогу, ведущую к Беркли-сквер, Рания сказала:

– Стрекоза с удовольствием поучаствовала бы в беге против вас с вашим лучшим в стране жеребцом.

Чарльз внимательно посмотрел на нее:

– Вам уже наскучило быть первой красавицей?

Рания рассмеялась:

– Отнюдь. Просто мы сейчас настолько заняты, что, к сожалению, уже забыли, когда в последний раз вели с вами словесную дуэль, а это было так захватывающе!

Чарльз улыбнулся:

– Хотите, я скажу вам, чем вы будете заняты сегодня?

– Да, хочу.

– Мы приглашены на обед к герцогине, и мне кажется, что вы должны серьезно присмотреться к ее старшему сыну.

Рания не ответила, а он продолжал:

– А сегодня вечером мы ужинаем в палате лордов в качестве гостей графа и графини Стагхерст. Полагаю, ужин состоится на террасе, и поэтому было бы очень хорошо, если бы вы подобрали из своих лучших вечерних платьев какое-то не слишком декольтированное.

– Да, все это очень интересно, – пробормотала она без особого энтузиазма.

– А если вы будете хорошей девочкой, то завтра я сделаю вам подарок, который, по моему мнению, обрадует вас.

– Какой же? – теперь в ее голосе явственно прозвучали нотки заинтересованности.

– У меня есть яхта, которая называется «Русалка».

– Яхта?! Замечательно! Но я думала, что яхты бывают только у американцев.

– Это правда, они появились у них еще в 1717 году. Я же впервые услышал о некоторых самых больших и быстрых яхтах тогда, когда мы уже находились в состоянии войны. Тем не менее я сказал себе, что после наступления мира немедленно куплю себе такую же.

– Звучит заманчиво, – вздохнула Рания. – Я бы с удовольствием взглянула на нее.

– Я подумал, что мы вполне можем устроить себе выходной и отплыть завтра рано утром. Мы можем спуститься вниз по реке до самого моря, вернуться и отправиться на очередной бал.

– Прекрасная идея! Я еще ни разу не видела моря и никогда не бывала на корабле.

– В таком случае вас ждут незабываемые впечатления. Уверяю вас, моя «Русалка» очень красива. По крайней мере я так думаю!

– О, мне уже хочется, чтобы поскорее наступило завтра! – радостно воскликнула Рания. – Я бы с куда большим удовольствием предпочла оказаться на вашей яхте вместо того, чтобы отправляться в палату лордов.

– Вы найдете отдых на яхте самым захватывающим. А вот если вы выйдете замуж за лорда, то, вне всякого сомнения, будете проводить много времени в унылой и мрачной комнате и в еще более унылой столовой.

Рания весело рассмеялась:

– Вы явно пытаетесь привести меня в уныние, Чарльз, но до сих пор, позвольте заметить, ни один лорд так и не сделал мне предложение.

– Мне показалось, что молодой человек вчера вечером был очень близок к этому.

– Так и есть, но он – не лорд и, если не ошибаюсь, между ним и отцовским титулом стоят еще двое или трое его братьев.

– В таком случае его, безусловно, следует вычеркнуть из списка, – с некоторой иронией заметил Чарльз.

– Я уже говорила вам и готова повторить еще раз: у меня нет желания выходить замуж за кого-либо исключительно ради титула или денег.

– Поживем – увидим, – загадочно обронил Чарльз.

К этому времени они подъехали к Беркли-сквер, где их уже поджидали двое грумов, чтобы принять лошадей.

Рании предстояло быстро переодеться, чтобы не опоздать на званый обед.

Она улыбнулась Чарльзу, и он в который раз подумал, как же она все-таки красива.

И потому его ничуть не удивляло, что на Роттен-роу она быстро обзавелась целой армией поклонников.

Он был вынужден заказать для нее еще два костюма для верховой езды, поскольку теперь, будучи признанной красавицей, она никоим образом не могла ежедневно появляться в одном и том же наряде.

Впрочем, тот костюм, который она надела сегодня, привел его в восхищение сразу же, как только она спустилась к завтраку. Он был цвета зеленой листвы, восхитительно притален и с белой оторочкой по краям жакета.

Но первым делом его внимание привлекла треуголка в тон, украшенная серебряной тесьмой со всех трех сторон. Ловко сидящая на ее роскошных кудрях, шляпа превосходно оттеняла ее лукавые глаза, поблескивавшие из-под изящно загнутых кончиков полей.

«Вне всякого сомнения, – подумал Чарльз, направляясь к себе в кабинет, – расходы на ее наряды окупились с лихвой».

Как обычно, на его письменном столе лежала целая стопка писем личного свойства, на которые ему предстояло ответить самому. Майор Монселл чутьем распознавал те из них, которые имел право вскрыть, будучи его секретарем, а эти явно были приватными.

Теперь, когда он якобы был помолвлен и должен был в скором времени сочетаться браком, количество приватных писем неизбежно уменьшилось, но за последние несколько дней, прошедшие с того момента, как было объявлено о выздоровлении герцога Оукеншоу, он получил три письма, почерк на которых был ему хорошо знаком.

Он прекрасно понимал, что, раз о помолвке Сильвер с маркизом до сих пор так и не было объявлено, она непременно попытается вернуть себе его, Чарльза.

Получая от Сильвер очередное письмо, он, не вскрывая конверта, возвращал его по почте назад.

Подобное самомнение с ее стороны не удивляло его.

Сильвер была действительно уверена в том, что, несмотря на то оскорбление, которое она ему нанесла, он готов вновь вернуть ее в свою жизнь.


Обед с герцогиней оказался в точности похож на множество других обедов, на которых им довелось присутствовать в последнее время. Здесь были те же самые красавицы и те же самые щеголи, которые, лебезя, бросились к Рании, стоило ей появиться на пороге.

Очень скоро она сообразила, что при каждой новой встрече комплименты поклонников остаются прежними, и их восторженные льстивые слова стали терять для нее свое очарование.

Женщины же встречали Ранию с некоторой настороженностью, отчего она чувствовала себя так, будто они не пускают ее в свой избранный круг. Те из них, кого в прежние времена Чарльз выделял своим вниманием, или заискивали перед ним, или же отворачивались при его появлении, намеренно игнорируя его на протяжении всего вечера.

Обед казался бесконечным, и Чарльз подумал о том, что Рания оказалась права.

Она обмолвилась, что общий разговор за столом представляется ей скучным, будучи лишен той живости и оригинальности, которыми они наслаждались, оставаясь вдвоем.

И сейчас, отпустив очередное остроумное замечание, он поймал себя на мысли, что предпочел бы увидеть реакцию Рании, а не той женщины, с которой разговаривал.

Когда они возвращались домой на фаэтоне, Рания заметила:

– Прием показался мне необыкновенно скучным. Но я все время думала о том удовольствии, которое ждет меня завтра.

– Поскольку вы теперь – первая красавица сезона, то вам полагается получать удовольствие и от званых обедов и ужинов, которые устраиваются исключительно в вашу честь, хотя хозяева и делают вид, что, не будь вас, обед все равно состоялся бы.

– А вот теперь вы мне льстите!

– Ничуть, потому что это – святая правда, Рания. Они знают, что, пригласив вас, могут рассчитывать на то, что все молодые рафинированные и привередливые аристократы тоже примут приглашение, чтобы иметь возможность пофлиртовать с вами.

– Все это представляется мне верхом нелепости, если хотите знать мое мнение. Всему причиной – то, что вы одели меня, словно сказочную принцессу, а Антонио соорудил для меня прическу в новом стиле.

Она улыбнулась и продолжила:

– Все это, конечно, чрезвычайно лестно, но вы не хуже меня понимаете, что, если бы не Линдон-холл, на меня второй раз никто и не взглянул бы.

Чарльз и сам знал, что это правда, но подумал, что только Рания, будучи достаточно скромной, смогла признать это вслух.

– Вы, – сказал он, – нравитесь мне такой, какая есть, что бы ни было на вас надето. Уверен, что и Стрекоза придерживается такого же мнения!

– Разумеется, она ведет себя, как любой разумный человек.

Рания вздохнула:

– Жаль, что люди придают такое значение одежде. Конечно, если могут себе ее позволить.

– Я вовсе не запрещаю вам надевать ваши обноски, но подумайте хотя бы о том, как будут разочарованы все эти элегантные молодые красавцы.

– Половину времени, – рассмеялась она, – они думают как раз о собственной внешности, а не о моей. Но я чрезвычайно вам признательна за то, что вы для меня сделали, да вы и сами это знаете.

Она вспомнила полное энтузиазма письмо, которое только что получила от Гарри. Он сообщал ей, что нашел идеальное место для скакового круга и что через несколько дней пришлет Чарльзу подробный проект.

«Все-таки нам очень повезло, – подумала Рания, прочитав письмо. – Разве могу я желать чего-то большего?»

Но вдруг ей в голову пришел ответ на собственный вопрос, который она тут же попыталась отогнать.

Она старательно заставляла себя думать о чем-нибудь другом.

* * *

В палате лордов их ждали на ужин к семи часам.

– Но ведь это же очень рано? – заметила Рания.

– Это обычная практика, когда вас приглашают на ужин в палату лордов летом, чтобы гости могли выйти на террасу и полюбоваться Темзой, перед тем как пройти в столовую.

– О, это было бы замечательно, поскольку, я слышала, с террасы открываются потрясающие виды.

– Это действительно так, но завтра мы будем плыть по реке, и тогда с Темзы перед вами откроется совсем другой вид на здание парламента.

– Вас послушать, так завтра нам предстоит настоящее приключение!

По просьбе Чарльза она надела одно из своих самых красивых платьев, хотя и не такое декольтированное, как остальные ее вечерние наряды.

Платье белого цвета с кружевной каймой на рукавах имело модный оттенок и было украшено мелким кружевом по фестончатому подолу, доходившему до середины лодыжки.

Глядя на нее, Чарльз подумал, что она выглядит очень молодой, очаровательной и какой-то воздушной.

Чтобы подчеркнуть ее неземную красоту, Антонио сделал ей новую укладку, смягчив прежнюю строгость.

Рания сочла, что бриллианты для такой оказии будут выглядеть слишком уж нарочито, и потому надела только жемчужное ожерелье, отказавшись от всех других драгоценностей, кроме обручального кольца.

– Как я выгляжу? – осведомилась она у Чарльза, сходя вниз.

Этот вопрос Рания задавала ему каждый вечер на тот случай, если Чарльзу не нравилось что-либо в ее наряде или если, говоря его собственным языком, она «не выглядела на все сто».

– Вы – воплощение очарования и женственности, – отозвался он. – Все престарелые лорды до единого, а среди них есть и настоящие развалины, наперебой примутся ухаживать за вами!

Рания звонко рассмеялась и взмахнула руками:

– Очень надеюсь, что этого не случится!

Когда они прибыли в палату лордов, служащий в красной ливрее сопроводил их на террасу, где графиня Стагхерст, которой исполнилось уже почти шестьдесят, принимала гостей вместе со своим супругом, который был по крайней мере лет на пятнадцать старше ее.

Чарльз был давно знаком с графиней, и потому, когда с приветствиями было покончено и он представил миссис Стагхерст Ранию, та сказала:

– Генералу Валлису не терпится поговорить с вами, потому будьте хорошим мальчиком и уделите ему несколько минут. Он сидит в дальнем конце террасы, у него обострилась подагра, и ему трудно ходить.

– Я сейчас же подойду к нему, – пообещал Чарльз.

Он служил в армии под началом генерала Валлиса и питал к нему огромное уважение, прекрасно зная, что и генерал платил ему тем же.

В палату лордов они прибыли точно в назначенный час, тем не менее терраса уже казалась битком забитой элегантными дамами и, скажем так, джентльменами не первой молодости.

Лакеи разносили подносы с напитками.

Чарльз взял бокал шампанского, а Рания отрицательно покачала головой.

Она не слишком жаловала алкоголь, к тому же не без оснований полагала, что раз ей нужно помнить массу самых разных конфиденциальных вещей, то ей требуется ясная голова.

Едва они отошли от графини, Чарльза стали наперебой окликать его друзья, в большинстве своем – старше его, и все они как один горели желанием познакомиться с Ранией.

Помня о просьбе графини, Чарльзу с помощью сложных маневров все-таки удалось увести Ранию в дальний конец террасы, где он и обнаружил старого генерала, который сидел на низком стуле, вытянув перед собой пораженную подагрой ногу.

– Здравствуйте, сэр. Как поживаете?

– Я ждал встречи с тобой, Чарльз. Представь меня этой молодой леди, на которой ты собираешься жениться. Полагаю, ей известно, что за тобой нужен глаз да глаз!

– Я уже сказал ей, что она – очень храбрая женщина, раз согласилась взять меня в мужья!

– Что ж, мне остается лишь воздать должное твоему вкусу, – заявил генерал, пожимая руку Рании. – Ты – настоящий счастливчик.

– Мне это известно, сэр, – согласился Чарльз.

– И мне тоже очень повезло, – вставила Рания. – Я очень горжусь теми наградами, которых Чарльз был удостоен на войне.

– Будь на то моя воля, он получил бы их куда больше, – заявил генерал. – Он храбр и обладает здравым смыслом, чем не может похвастаться большинство нынешних молодых выскочек!

Рания улыбнулась и присела рядом с ним.

Свободный стул был только один, и Чарльз стал оглядываться по сторонам в поисках другого.

При этом он заметил, как кто-то пробирается к ним сквозь толпу.

Это была Сильвер.

Он совершил непростительную оплошность, забыв, что графиня приходилась какой-то родственницей матери Сильвер.

Прояви он хоть каплю благоразумия, то наверняка отказался бы от приглашения.

Он не сомневался, что, как только представит Сильвер Рании, та поведет себя с девушкой грубо, чем поставит их в неловкое положение, или же начнет кокетничать с ним, что окажется в равной степени неловким.

Поэтому он быстро повернулся к Рании.

– Оставайся здесь, с генералом, – прошептал он ей.

После этого он двинулся навстречу Сильвер – раз уж неприятного разговора не избежать, то пусть он состоится как можно скорее.

Рания развернулась к генералу.

– Расскажите мне о том, чем занимался Чарльз на войне, – попросила она. – Мне бывает нелегко заставить его говорить о себе самом, тогда как тема эта, вполне естественно, крайне меня интересует.

– Разумеется, она не может вас не интересовать, дорогая моя. Он был выдающимся солдатом. На него всегда можно было положиться, и, если мы оказывались в трудном или даже безвыходном положении, Чарльз неизменно приходил на выручку! Каким-то невероятным способом он всегда находил выход или умудрялся сделать так, что мы наносили поражение противнику.

– Именно об этом я и хотела узнать, поэтому прошу вас, генерал, расскажите мне подробнее.

Едва он неспешно, глубоким голосом приступил к повествованию, как их прервал резкий звук, очень похожий на жалобный собачий вой.

Он донесся с другой стороны ограждения, установленного в конце террасы, но прутья располагались так близко друг к другу, что сквозь них почти ничего нельзя было разглядеть.

Собака заскулила вновь, и Рания услышала, как какой-то мужчина сказал:

– Вы не могли бы помочь нам, леди? Сдается мне, бедное животное застряло.

Рания решила, что собака, скорее всего, попала в капкан, а она знала, как освободить ее оттуда.

Во время войны, когда люди голодали, в лесах, принадлежащих ее брату, чуть ли не на каждом шагу попадались силки и капканы.

И, если животное попадало в ловушку лапой, она предпочитала выпустить его, чтобы его не убили, пустив на ужин.

Позже она нередко терзалась угрызениями совести, но при этом страдания животного были ей невыносимы.

Когда слуга предложил генералу напитки, она поднялась.

– Как можно отсюда выйти на поле? – обратилась она к слуге с вопросом.

– Через вон ту дверь, мадам, а потом повернуть налево.

Рания наклонилась к генералу:

– Я ненадолго. Когда Чарльз вернется, передайте ему, пусть разыщет меня. Я буду на лужайке по другую сторону ограды, где, по-моему, какая-то собака попала в беду.

Не став дожидаться ответа генерала, она поспешила наружу и оказалась в каком-то коридоре.

Чуть впереди проход сворачивал налево, как и говорил ей слуга.

Она подбежала к двери в самом его конце, распахнула ее и вышла наружу.

Перед нею оказались двое мужчин.

В следующий миг из-за спины кто-то набросил ей на голову мешок.

Она почувствовала, как запястья ее обвила веревка.

Затем ее подхватили на руки.

Рания попыталась закричать, но почувствовала, что это невозможно.

Мешок, наброшенный ей на голову, был сшит из очень толстой ткани, которая к тому же плотно прилегала к лицу.

Она понимала, что ее несут, но понятия не имела, куда именно.

Как только она сообразила, что ее похитили, от ужаса у нее перехватило дыхание.

Мужчины быстро шагали по неровной местности.

Веревки на запястьях не давали ей возможности пошевелить руками, но, когда ее похитители на мгновение приостановились, она сумела стянуть с пальца обручальное кольцо.

Оно упало на землю.

Быть может, подумала она, по счастливой случайности Чарльз заметит его.

Затем ее на что-то опустили и уже другие мужчины приняли ее у тех двоих, которые ее несли.

Ее грубо швырнули, как ей показалось, на твердый пол.

«Пол» дрогнул и пришел в движение.

Ее увозили прочь.

Она с отчаянием подумала, что больше никогда не увидит Чарльза.

* * *

Чарльз подошел к Сильвер.

– Мне нужно поговорить с вами, Чарльз, – заявила она.

– Нам с вами говорить не о чем.

– Я требую, чтобы вы меня выслушали!

Чарльз расправил плечи и заговорил, чеканя слова:

– Я совершенно недвусмысленно заявляю вам, Сильвер, что нам нечего сказать друг другу и нечего обсуждать. Если помните, вы сами сказали мне, что не имеете ни малейшего желания выходить за меня замуж, и вернули мне обручальное кольцо. Насколько я понимаю, на этом наши отношения закончились раз и навсегда!

С этими словами Чарльз развернулся, намереваясь вернуться туда, откуда пришел.

Сильвер придержала его за локоть:

– Подождите, Чарльз, вы должны выслушать меня!

– Нет, Сильвер! С этого момента нам более нечего сказать друг другу. Это все, конец.

– Ничего, совсем скоро вы передумаете, – выпалила она.

Чарльзу ее ответ показался очень странным, но он не стал ее слушать.

Он просто вернулся туда, где оставил Ранию и генерала, и, к своему удивлению, обнаружил, что стул, на котором она сидела, опустел.

– А где же моя невеста? – спросил он у генерала.

– Она оставила меня, – ответил старик, – потому что какая-то собака угодила в капкан или что-то в этом роде, и Рания просила передать, чтобы вы присоединились к ней.

– Собака угодила в капкан?

Генерал ткнул большим пальцем в сторону:

– Вон на том поле.

– Я должен пойти туда и посмотреть, что случилось.

Чарльзу не раз доводилось бывать в палате лордов, поэтому он без труда нашел дорогу.

Распахнув дверь, он оказался на поле, которое представляло собой пустырь с несколькими деревьями. Больше ничего заслуживающего внимания здесь не было.

К его удивлению, Рании нигде не было видно, и он удивился, не понимая, куда же она подевалась.

Почти безотчетно он направился к реке, над которой возвышалась терраса, где они сидели с генералом.

И вдруг он заметил, как в лучах заходящего солнца что-то блеснуло в траве.

Не отдавая себе отчета в том, что делает, он подошел к тому месту и наклонился, чтобы поднять блеснувший предмет.

Это было обручальное кольцо Рании!

Он долго смотрел на него, после чего медленно перевел взгляд на реку.

К своему облегчению, Чарльз заметил, что под одним из деревьев неподалеку сидит пожилая женщина со спаниелем на поводке.

Он поспешил к ней.

– Вы, случайно, не видели здесь молодую леди? – спросил он у нее. – На ней было белое платье, и я только что нашел там, у реки, ее кольцо.

– Да, я видела ее, – ответила старуха. – Я и подумать не могла, что такое может случиться!

– Что произошло? – нетерпеливо спросил Чарльз.

– Она вышла из той двери, – женщина указала пальцем в сторону дома. – Там стояли двое мужчин, поджидая ее. Один накинул ей на голову мешок. Еще двое связали ее и подхватили на руки.

У Чарльза перехватило дыхание.

– Они понесли ее к лодке?

– Да, сэр, к большой лодке.

– Сколько в ней было гребцов?

– Не знаю, но много. Может, человек десять или даже двенадцать.

– Спасибо! Спасибо вам! – воскликнул Чарльз.

Развернувшись, он побежал изо всех сил, так быстро, как не бегал никогда ранее.

Выбравшись на дорогу, тянувшуюся вдоль набережной, он еще прибавил в скорости.

Пробежав немногим более ста ярдов, он наконец увидел то, что искал.

«Русалка» стояла на якоре в том месте, где он и приказал капитану поставить ее, чтобы принять их с Ранией на борт завтра утром.

Он сошел с дороги и ринулся по направлению к яхте, оказавшись рядом с нею в тот самый миг, когда экипаж уже собирался убрать сходни.

Чарльз прыгнул на палубу.

Капитан, который как раз проверял свой состав на борту, в изумлении уставился на него.

– Отдать концы! – тут же выкрикнул Чарльз. – Быстрее! Нельзя терять ни минуты!

Матросы бросились к вантам, а Чарльз обернулся к капитану:

– Мою невесту только что похитили люди с вельбота. Шлюпка наверняка пошла вниз по течению, и мы должны непременно догнать ее.

Капитан побежал к штурвалу, и Чарльз последовал за ним.

Оба знали, что для контрабандистов во время войны вельботы служили самым эффективным средством транспортировки.

Своей конструкцией эти суда были обязаны мастерству, ловкости и удальству контрабандистов, но ходить на них зимой было сущим наказанием.

Они были настолько быстрыми, что за один день на них можно было сходить во Францию и вернуться обратно.

И только когда «Русалка» отошла от набережной, капитан коротко поинтересовался:

– Сколько у них весел?

– Женщина, которая видела момент похищения мисс Темпл, полагает, что десять или двенадцать.

При этом Чарльз вспомнил капитана одного тендера, во время войны преследовавшего вельботы, и его слова:

– Гоняться за ними – все равно что отправить корову за зайцем!

К огромному его облегчению, им сопутствовал сильный ветер, и, подняв все паруса, «Русалка» стала быстро набирать ход.

Чарльза охватил неведомый ему доселе страх.

Едва ли они смогут догнать вельбот, намного опередивший яхту.

Он решил, что Ранию поместят в крохотную каюту, которую иногда пристраивали на корме лодки.

На самом деле размерами каюта не превышала платяного шкафа и сооружалась с целью перевозки наиболее деликатных вещей, для которых контрабандисты находили в Англии реальных покупателей. Шелк, кружева, бархатные и атласные ленты – о них мечтала практически каждая женщина.

Весила Рания совсем немного, так что едва ли могла тормозить судно.

Легкость и длина вельботов, благодаря чему во время войны они обгоняли даже тендеры, идущие под парусом, давали им огромное преимущество.

«Русалка» целиком и полностью зависела от ветра, тогда как вельбот мог идти с высокой скоростью даже в полный штиль.

Военно-морские власти пытались бороться с вельботами и их торговлей, запрещая на близлежащем к Франции побережье строить лодки с более чем шестью веслами.

Но этот закон почти всегда игнорировался.

Теперь, когда война закончилась, контрабандисты уже не могли так легко наживать себе состояние, просто переплыв Ла-Манш.

И потому шайка, которую явно наняла Сильвер, чтобы избавиться от Рании, наверняка пришла в восторг оттого, что может снова воспользоваться своей быстроходной посудиной.

Стоя на носу «Русалки», Чарльз поднес к глазам бинокль и принялся всматриваться вдаль.

К счастью, стояло лето, солнце опускалось медленно и долго, и потому он мог видеть большой участок Темзы.

«Русалка» держалась середины реки, где течение было самым быстрым, а ветер, дующий с кормы, еще сильнее подгонял ее.

Чарльз с отчаянием подумал, что если вельбот выйдет в открытое море, то с наступлением темноты найти его станет невозможно.

Он понятия не имел, куда держат курс похитители, но при этом не мог забыть жуткой истории, которую услышал в клубе «Уайт».

Речь в ней шла о новом способе заработка, который нашли для себя контрабандисты, оставшиеся в мирное время не у дел.

Они занялись похищением и переправкой английских девушек в Голландию и Францию для работы в тамошних борделях.

«Я должен спасти Ранию! Я обязан спасти ее», – снова и снова подгонял себя Чарльз.

Река становилась все шире, и он знал, что скоро Тильбюри останется позади, и тогда вельбот с похитителями выйдет в открытое море.

Они шли под парусом совсем недолго, но ему казалось, что минула уже тысяча лет.

Вновь поднеся бинокль к глазам, он вдруг увидел далеко впереди вельбот, который шел на веслах прямо посередине реки.

И тогда Чарльз спустился в трюм.

Он оказался достаточно предусмотрительным, чтобы взять на борт ружья и большой запас пороха и пуль, – разумная мера предосторожности, которая не бывает лишней там, где рыщут пираты, готовые захватить любое частное суденышко.

Даже во время якорной стоянки оружие могло пригодиться, чтобы отогнать бродячих воров, стремившихся украсть все, что плохо лежит.

Чарльз пробыл внизу совсем недолго, а когда снова поднялся на палубу, лицо его было мрачным. С собой он прихватил шесть дробовиков и два пистолета.

Один пистолет он протянул капитану, и тот молча принял у него оружие.

Второй он сунул себе за пояс, а дробовики положил на палубу.

– Среди ваших людей есть хорошие стрелки?

Капитан лишь кивнул в ответ.

Между тем они приблизились к замеченному Чарльзом вельботу.

Он был прав, предположив, что на корме окажется каюта, в которую наверняка они и поместили Ранию.

Вельбот по-прежнему находился на очень большом расстоянии от «Русалки», когда жаркие молитвы, которые возносил в душе Чарльз, наконец были услышаны.

Темзу пересекала огромная тихоходная угольная баржа. Она была широкой и неповоротливой.

На вельботе ее заметили, но похитителям ничего не оставалось, как свернуть к тому берегу, от которого баржа уже отчалила.

Капитан и Чарльз переглянулись.

Они поняли, что это – их единственный шанс.

Оба прекрасно отдавали себе отчет в том, что должны настичь и остановить вельбот, но при этом не перевернуть его.

Если это случится, то Рания наверняка утонет в запертой каюте.

А вельбот подходил к берегу все ближе и ближе, пытаясь проскочить по чистой воде за угольной баржей.

И тогда капитан решил, что если он будет действовать быстро, то успеет повторить их маневр.

Он направил «Русалку» вслед за вельботом, и яхта уже едва не касалась его носом, когда кто-то из контрабандистов заорал:

– Эй, на судне! Какого дьявола вы задумали?

В следующий миг Чарльз передал дробовики шестерым матросам, которых отобрал капитан, и все они начали действовать.

Они перегнулись через борт, нависший над вельботом, и Чарльз голосом, которым он так часто отдавал команды на войне в пылу сражения, проревел:

– Бросьте весла за борт!

Время на миг остановилось. Несколько тягостных секунд контрабандисты колебались, но, заметив направленные на них стволы шести дробовиков, нехотя сбросили весла за борт.

– Руки держать поднятыми над головой! – продолжал отдавать приказы Чарльз. – Любой, кто опустит руки или попытается сбежать, будет убит!

Будучи физически очень развитым, он без труда перебрался через борт «Русалки» и спустился на вельбот.

– Какого дьявола вы задумали? – продолжал надрываться один из контрабандистов.

Чарльз не удостоил его ответа.

Он побежал на корму вельбота, к каюте, где, по его предположениям, должна находиться плененная Рания.

Он не ошибся и, распахнув дверь, увидел ее лежащей на полу.

Мешка у нее на голове уже не было, но ей заткнули рот кляпом и связали руки и ноги.

Подхватив Ранию на руки, Чарльз вынес ее наружу.

Двое матросов с «Русалки» перегнулись через борт, чтобы принять ее, и Чарльз поднял ее на вытянутых руках. Они успели втащить ее наверх, прежде чем он присоединился к ним, проворно перебравшись с вельбота на палубу яхты.

Он вновь взял у матросов свою драгоценную ношу и скомандовал:

– Держите их на прицеле, пока я не вернусь!

Он быстро спустился вниз по трапу, прошел коротким коридором и вошел в капитанскую каюту.

Он чувствовал, как тело Рании сотрясает дрожь.

Бережно уложив ее на койку, он вынул у нее изо рта кляп и развязал ее.

– В-вы… пришли! – бессвязно прошептала она. – Ох, Чарльз, вы пришли… за мной!

– Все в порядке, дорогая моя, – ответил он. – Это никогда не повторится.

Она обхватила его обеими руками, словно боялась отпустить.

– Здесь вы в полной безопасности, но теперь мне надо избавиться от тех негодяев. А потом я вернусь к вам.

Он наклонил голову, и губы их встретились.

И, прежде чем она успела произнести хотя бы слово, он выбежал из каюты и поднялся на палубу.

Шестеро матросов по-прежнему держали на мушке шайку контрабандистов, которые сидели в вельботе с поднятыми руками – в том же положении, в котором оставил их Чарльз.

– Сейчас я отпущу вас, и вы можете считать, что вам повезло, – прокричал он. – Но если я узнаю, что вы похитили еще хоть одну англичанку и отвезли ее в чужую страну, то не успокоюсь до тех пор, пока вас всех до единого не повесят.

Сделав паузу, он резко бросил:

– А теперь – марш за борт и скажите спасибо, что остались живы и что я не отправил вас за решетку!

Мужчины один за другим быстро попрыгали через борт.

Как только они оказались на берегу, Чарльз приказал матросам:

– Потопить судно!

Они залпом выстрелили в корпус вельбота, пробив в нем множество дыр.

Вельбот медленно наполнялся водой, и когда лодка полностью ушла под воду, Чарльз заметил, что капитан ждет его приказаний.

– Мы идем обратно в доки Тильбюри, капитан, и большое спасибо вам за то, что вы только что совершили вместе со своими людьми. Я буду вечно вам благодарен.

Не дожидаясь ответа капитана, он сбежал вниз.

Он торопился в капитанскую каюту, полагая, что застанет Ранию в слезах, с тревогой и страхом ожидающую его появления.

Он открыл дверь.

Она лежала в том же положении, в котором он оставил ее, подложив под голову подушку.

Подойдя ближе, Чарльз увидел, что девушка крепко спит.

Он знал, что такой сон наступает после полного изнеможения, как это часто бывало с солдатами на войне.

После долгого сражения, в котором каждый рисковал своей жизнью, они попросту валились с ног, оставаясь глухими ко всему, что творилось вокруг.

Он застыл, глядя на Ранию сверху вниз и думая о том, какая же она красивая.

Светлые волосы ореолом обрамляли ее личико, а ресницы отбрасывали темные тени на прозрачную кожу.

Он знал, что она, будучи сообразительной девушкой, наверняка догадалась о том, как намеревались поступить с нею контрабандисты.

Хотя она и была невинной, у нее все же было некоторое представление о том, куда они ее везут и какое будущее ее ждет.

Чарльз живо вообразил себе, как любая другая женщина, оказавшаяся на ее месте, уже билась бы в истерике и, потеряв самообладание, цеплялась бы за него всеми силами.

Рания же просто лежала на койке, всем своим видом напоминая поникший цветок.

И крепко спала при этом!

Он долго стоял, глядя на нее, и думал о том, что нет для него на свете женщины милее и краше.

А потом, сообразив, что сон ее глубок и крепок, он осторожно снял с нее туфельки и укрыл покрывалом, благодаря в этот миг Господа за то, что тот позволил ему спасти ее.

Еще бы двадцать-тридцать минут – и вельбот вышел бы в открытое море.

А с наступлением сумерек наверняка лодка потерялась бы из виду, и он никогда более не увидел бы Ранию.

А ведь это он, и никто другой, навлек на нее беду их фальшивой помолвкой.

Он смотрел на Ранию, и постепенно в его душу закрался страх при мысли о том, каким может быть следующий шаг Сильвер.

На собственном опыте он успел убедиться в справедливости выражения: «Гнев отвергнутой женщины страшнее ада».

Теперь скучный и отталкивающий сынок герцога уже был без надобности Сильвер, и она сделает все, чтобы заполучить Чарльза в свои сети обратно.

Чарльз знал, что способен постоять за себя – с этим проблем не возникнет, но как уберечь при этом Ранию?

Но неожиданно он подумал, что невероятно поглупел, поскольку ответ на этот вопрос лежал на поверхности, и, осознав, что решение найдено, он почувствовал, как тяжкая ноша свалилась у него с плеч.

Он вновь опустил взгляд на Ранию.

Затем очень осторожно и нежно коснулся губами ее губ.

Она не проснулась.

Но в эту минуту он ощутил, что по ее телу пробежала сладостная дрожь, которая передалась и ему.

«Я никогда не расстанусь с тобой, любимая моя», – прошептал Чарльз и тихонько вышел из каюты.

Глава седьмая

Рания проснулась, открыла глаза и некоторое время никак не могла понять, где находится и что с нею сталось.

Ее вдруг охватила паника.

Ее же похитили люди с вельбота! Но тут она сообразила, что находится уже не на их лодке.

На столе в блюдце горел крошечный ночник.

На миг девушка растерялась, но, подняв глаза, увидела, как в иллюминатор заглядывает луна.

Чарльз спас ее!

Она находится на борту «Русалки», где пребывает в полной безопасности.

От этой мысли она испытала огромное облегчение.

Она вновь закрыла глаза, боясь, что ошибается.

Она была спасена! Спасена!

Чарльз принес ее сюда на руках и поцеловал.

Вспоминая о его поцелуе, она почувствовала, как в ее теле возникло странное приятное ощущение, доселе ей незнакомое.

Она знала, что оно пришло из самых потаенных глубин ее сердца.

Неужели она его любит? Ну конечно, она любит его!

Она давно полюбила его, но боялась признаться в этом даже себе самой.

А он не любил ее, но поцеловал.

Она призналась себе, что его поцелуй будет помнить всю жизнь.

Рания вдруг заметила, что она все в том же вечернем платье, в котором отправилась на званый ужин.

Она вспомнила, как Чарльз бережно опустил ее на кровать. Он сказал ей, что теперь она в безопасности и что он скоро вернется.

А когда он действительно вернулся, она, очевидно, уже спала.

Должно быть, это он снял с нее туфельки и укрыл покрывалом.

Все это случилось еще до заката, а теперь уже наступила ночь.

Раз спала она, решила Рания, то наверняка спит и Чарльз.

Она поднялась с кровати и, недолго думая, выскользнула из платья, повесив его на стул.

Теперь, когда глаза ее привыкли к полумраку, она заметила, что дверь ее каюты приоткрыта.

Ступая по полу в одних чулках, она беззвучно подкралась к выходу.

Выглянув наружу, она заметила, что и дверь соседней каюты тоже открыта.

Должно быть, там спит Чарльз.

Она осторожно заглянула внутрь.

У него тоже в плошке горел ночник. Только он стоял на туалетном столике, а не подле кровати.

Тем не менее она разглядела, что Чарльз лежит на кровати и спит.

Затем тихо вернулась к себе в каюту.

Она была в безопасности!

Чарльз охранял ее, и теперь никто не сможет похитить ее вновь.

Она сбросила нижнюю юбку и забралась обратно в койку. Едва голова ее коснулась подушки, как она вновь заснула крепким сном.

На этот раз ей снился Чарльз.

* * *

По своему обыкновению, Чарльз проснулся рано.

Он сообразил, что крепко проспал всю ночь.

Он полагал, что Рания тоже будет спать долго, как бывало с его солдатами в Испании.

Набросив халат, лежавший на стуле, он отправился в капитанскую каюту.

Заглянув внутрь, он с первого взгляда понял, что Рания крепко спит.

Он решил, что это к лучшему, поскольку сон поможет ей забыть о пережитых ужасах вчерашнего вечера.

Затем он заметил ее белое платье, висящее на стуле, и понял, что ночью девушка вставала.

Но будить его она не стала, а это значило, что ее страхи улеглись.

Тихонько прикрыв дверь капитанской каюты, он вернулся к себе.

Одевшись, он зашел в кают-компанию позавтракать.

Было еще очень рано, но матросы уже сновали по палубе, и Чарльз понял, что капитан готовится к отплытию, чтобы пройти вниз по реке к открытому морю.

Покончив с завтраком, он вернулся к себе в каюту и решил взглянуть еще разок, не проснулась ли Рания.

Было лишь начало девятого, а он уже знал по опыту минувших недель, что после многочисленных приемов, которые затягивались допоздна, она поднималась рано лишь в том случае, когда они утром отправлялись на верховую прогулку на лошадях.

«Пожалуй, лучше разбудить ее еще до того, как мы выйдем из гавани», – подумал он.

Его мысли прервал подошедший стюард.

– Вас желает видеть какой-то джентльмен, сэр. Он ждет в кают-компании.

Чарльз удивился – кто бы это мог быть?

Войдя в кают-компанию, он увидел мужчину, лицо которого показалось ему смутно знакомым, но имени его он вспомнить не смог.

Мужчина отвернулся от иллюминатора и, протягивая в знак приветствия руку, сказал:

– Доброе утро, Чарльз. Вы помните меня?

Чарльз смотрел на него широко раскрытыми глазами и вдруг воскликнул:

– Уолтер Альторн! Разумеется, я вас помню! Что вы здесь делаете?

Уолтер Альторн преподавал в Итоне рисование.

Но три года тому он покинул колледж и стал одним из самых именитых разработчиков и реставраторов старинных домов в деревенской местности.

Буквально за одну ночь он проснулся знаменитым и обрел бешеную популярность в высшем обществе, и именно он в свое время занимался ремонтом и оформлением интерьера Линдон-хауса на Беркли-сквер.

Чарльз всегда с большой симпатией относился к нему, хотя уже давно его не видел.

– Я читал о вашей яхте в газетах, – говорил тем временем Уолтер, – а когда случайно увидел ее в гавани, то решил узнать, не смогу ли я пригодиться вам в работе?

– На моей яхте совсем недавно были установлены кое-какие новые устройства, но я не могу поверить, что вас интересует такая мелочь, как яхта.

Уолтер грустно улыбнулся.

– Меня интересует все, что позволит заработать хоть немного денег, – признался он. – Честно говоря, Чарльз, в данный момент я сижу без гроша!

Чарльз в изумлении посмотрел на Уолтера и тут заметил, что тот сильно исхудал, а лицо его избороздили морщины.

– Я только что позавтракал, но, если вы с утра еще ничего не ели, я распоряжусь подать завтрак еще раз.

– Буду вам весьма признателен, Чарльз. Я только что прибыл из Лондона и изрядно проголодался.

– А теперь расскажите мне о своих злоключениях. Полагаю, что знаю ответ еще до того, как вы начнете, – война!

Уолтер кивнул:

– Разумеется, всему причиной – война. Никто не желал тратить деньги на декораторов, и постепенно обо мне забыли. А в Тильбюри я приехал потому, что здесь часто требуется мелкий ремонт на заходящих в порт судах.

– Не могу поверить, что вы тратите свой талант на подобные мелочи, – заметил Чарльз.

– Это позволяет зарабатывать мне на хлеб.

– Вы сказали, что прибыли из Лондона. Вы искали там работу?

– Нет! Это совсем другая история, – отозвался Уолтер.

Он глубоко вздохнул, прежде чем продолжить:

– Пожалуй, вы можете услышать всю эту печальную историю с самого начала. Я влюбился!

– Рано или поздно это случается со всеми нами, Уолтер!

– Она очень красива. Собственно говоря, я приехал в Лондон, чтобы получить специальное разрешение на брак, которое стоит двадцать фунтов.

– Значит, вы собирались жениться?

– Собирался, но, вернувшись сюда получасом ранее, я отправился к дому своей девушки, где меня встретил ее отец, который всегда меня недолюбливал.

– И что же случилось?

– По причине того, что он отказался признать меня своим зятем, мы рассчитывали сбежать и обвенчаться тайком, для чего мне и понадобилось специальное разрешение на брак.

– И отец девушки узнал о ваших намерениях? – пробормотал Чарльз.

– Он не только узнал об этом, но и, пока меня не было, силой принудил мою невесту немедленно отплыть с одним типом, которого она терпеть не может, но который уже давно домогался ее. Они отправились в Индию.

– В Индию! – воскликнул Чарльз.

– Предполагалось, что их обвенчает в море капитан! Ее отец с нескрываемым удовольствием сообщил мне об этом, понимая, что я бессилен уже что-либо предпринять, после чего вышвырнул меня за дверь!

– Мне жаль, Уолтер, право слово, мне очень жаль вас.

– Мне и самому себя очень жалко. Своих денег у меня нет, и нам пришлось бы жить на доход с того скромного состояния, которое имеется у моей девушки. Тем не менее я уверен, что смог бы вернуться в тот мир, где некогда пользовался известностью, поэтому мы и собирались переехать в Лондон.

В голосе его прозвучала нескрываемая горечь, а в глазах застыла такая боль, что Чарльзу не составило труда понять, как сильно Альторн уязвлен и страдает.

Уолтер поведал ему свою историю откровенно и без прикрас, отчего его бедственное положение выглядело еще более ужасающим.

– Я прошу простить меня за то, что докучаю вам своими неприятностями, Чарльз, но заглянул я к вам только ради того, чтобы узнать, нет ли у вас для меня работы, которую я мог бы выполнить.

Чарльз минуту размышлял, после чего сказал:

– У меня действительно имеется для вас большая работа, которая, я уверен, вам понравится.

Глаза Уолтера радостно заблестели.

В эту самую минуту в каюту вошел стюард и поставил на стол перед ними поднос с завтраком. Архитектор снял серебряную крышку с тарелки, на которой лежали яйца, бекон и несколько колбасок.

– Сначала позавтракайте, Уолтер, а потом я объясню, какую именно работу хочу вам предложить.

Чарльз вышел из кают-компании в надежде разыскать капитана, но тот сам шел к нему навстречу.

– А я как раз направлялся к вам, сэр. Я хотел спросить, в котором часу прикажете отдать швартовы.

– Я бы приказал отплыть немедленно, но у меня появился гость, капитан, так что я вынужден повременить, пока он не уйдет. Собственно говоря, особой спешки нет.

– Мне очень хочется продемонстрировать вам, сэр, как после тех небольших усовершенствований, что мы осуществили на «Русалке», она способна ходить значительно быстрее, чем ранее.

– Полагаю, вы уже доказали это прошлой ночью, капитан.

– Да, мы наверняка преподали этим контрабандистам хороший урок, который они не скоро забудут!

Когда Чарльз вернулся в кают-компанию, Уолтер уже покончил с завтраком и теперь допивал кофе.

– Спасибо, Чарльз, я чрезвычайно вам признателен.

Чарльз опустился в кресло рядом.

– Я предлагаю вам, – начал он, – отправиться в Темпл-холл. Помните, в Итоне учился некий Гарри Темпл?

– Разумеется, я помню его очень хорошо. Вы с ним были неразлучны.

– И остаемся таковыми до сих пор, но Гарри, подобно многим другим, кто воевал, запустил свой дом, и тот постепенно превратился в развалины.

Он заметил, как у Уолтера загорелись глаза, когда он понял, к чему идет разговор.

– Я бы хотел, чтобы вы немедленно отправились туда и восстановили дом в его первоначальном виде, в коем он пребывал, когда отец с матерью Гарри были еще живы.

Он выдержал паузу, прежде чем продолжить:

– Как мне представляется, это был один из прекраснейших особняков эпохи королевы Елизаветы в Англии. Оплачиваю реконструкцию я, поэтому деньги не станут проблемой. Превратите его в само совершенство, как вы преобразили многие знаменитые дома ко времени моего вступления в армию Веллингтона.

Уолтер во все глаза смотрел на него.

– Ушам своим не верю, – пробормотал он.

На последнем слове голос его сорвался.

Он резко поднялся и подошел к иллюминатору, и Чарльз понял, что Альторн пытается сдержать навернувшиеся на глаза слезы.

Не нужно было быть провидцем, чтобы угадать, о чем думает Уолтер, – о том, как славно вновь получить работу, в которой он всегда преуспевал.

Чарльз заметил, что рядом с креслом, на котором только что сидел Уолтер, лежит газета. Наверное, он привез ее с собой из Лондона.

Чарльз взял ее в руки, мимоходом отметив, что это был «Морнинг пост», и развернул.

На второй странице ему сразу бросилось в глаза его собственное имя, упомянутое в небольшой статье, которую Уолтер мог запросто проглядеть.

Заметка гласила:

«…Смерть графа Линдонмора.

С глубоким прискорбием сообщаем, что вчера во время верховой прогулки с графом Линдонмором произошел несчастный случай со смертельным исходом.

Его молодая лошадь испугалась дикой собаки и понесла, помчавшись сломя голову к лесу.

Граф не смог справиться с напуганным животным, и когда лошадь шарахнулась в заросли деревьев, толстая ветка ударила графа по голове и он, не удержавшись в седле, упал на землю.

При падении он сломал позвоночник и скончался на месте.

Граф, являющийся седьмым по счету обладателем титула, всего два месяца тому отпраздновал свой шестьдесят пятый день рождения.

О его безвременной кончине сожалеет все графство, а родственники уже уведомлены о случившейся трагедии».

Чарльз внимательно прочел заметку, и у него перехватило дыхание.

Он был уверен, что уведомление было немедленно отправлено ему на Беркли-сквер.

Этой ночью он уже решил, что единственный способ уберечь Ранию от мести Сильвер – это жениться на ней.

Когда он глядел на спящую девушку и касался губами ее губ, он вдруг понял тогда, что никого и никогда не любил так сильно, как ее.

Но он боялся признаться в этом даже самому себе.

В глубине души он сознавал, что в нынешней ситуации битву ему не выиграть. И теперь вынужден был признать следующее.

Во-первых, Сильвер пойдет на все, что угодно, лишь бы помешать ему жениться на Рании.

И во-вторых, он сможет жениться на Рании только по прошествии нескольких месяцев после смерти дяди, даже если захочет устроить негромкую свадьбу без пышных церемоний.

Подобное предложение шокирует его семью, ведь он должен будет носить траур по дяде, а с учетом того, что тот скончался при столь трагичных обстоятельствах, это вообще будет выглядеть недопустимо.

Он сложил газету и сунул ее в корзину для бумаг, стоявшую рядом со столом.

И, когда Уолтер отвернулся от иллюминатора, Чарльз встретил его словами:

– Однако, с вашего позволения, сейчас у меня есть для вас другая просьба. Вот ее-то следует выполнить немедленно.

– Что вы имеете в виду, Чарльз? – осведомился Уолтер, утирая глаза тыльной стороной ладони и возвращаясь на свое прежнее место.

– То специальное разрешение на брак у вас по-прежнему с собой или вы уже выбросили его?

– Оно лежит у меня в кармане, Чарльз.

– Отлично! В таком случае ваше первое задание будет заключаться в том, что вы измените на нем имена для меня.

Уолтер в оцепенении смотрел на него.

– Изменю имена?

– Это долгая история, и я не стану утомлять вас подробностями. Здесь со мной девушка, на которой я хочу жениться, и по причинам, которые предпочел бы не обсуждать, очень желательно, чтобы нас обвенчали немедленно.

Уолтер достал из внутреннего кармана пальто специальное разрешение.

– Вот, Чарльз, возьмите. Вы прекрасно знаете, что более оно мне не понадобится.

– Я верну вам деньги, которые вы заплатили за него, и передам письмо своему секретарю на Беркли-сквер. Он выдаст вам любую сумму, которая требуется, дабы внести ее в свой банк. Кроме того, он будет оплачивать все счета на рабочих, на материалы и на все прочее, что вы закажете.

Уолтер выложил специальное разрешение на стол перед Чарльзом.

Одного взгляда ему хватило, чтобы понять – никаких трудностей возникнуть не должно, особенно если имена и фамилии впишет искусная рука Уолтера.

Чарльз поднялся из кресла.

– Где вы собирались пожениться сегодня? – осведомился он. – В здешней церкви, в Тильбюри?

– Да, в церкви Святой Марии. Это милая маленькая церквушка, с ее добрейшим старым викарием я поддерживаю знакомство вот уже долгие годы. Ему известна причина нашего желания обвенчаться тайно.

– В котором часу должна была состояться церемония?

– Мы планировали, что она состоится сразу же после моего возвращения. Я должен был заехать за Алисой, поскольку мы рассчитывали, что к тому времени ее отец уже отправится к себе в контору.

– Но вместо этого он ждал вас.

– Он злорадно предвкушал возможность унизить меня!

– Вы забудете об этом, когда работы по дому Гарри, а потом и в Линдон-холле вернут вам то высокое положение, которое вы занимали по праву.

– Мне хочется верить каждому вашему слову, – отозвался Уолтер. – Но должен признаться, что в данный момент сделать это очень трудно.

– Измените для меня специальное разрешение, – настойчиво попросил его Чарльз, – после чего отведите меня к своему викарию. Кроме того, как своего старого друга я прошу вас выступить в роли моего свидетеля на свадьбе.

– Вы – лучший из друзей, которые у меня когда-либо были, – прошептал Уолтер.

Чарльз оставил его переделывать специальное разрешение и сошел вниз.

Он негромко постучал в дверь капитанской каюты, и изнутри донесся голос Рании:

– Войдите!

Переступив порог каюты, Чарльз отметил, что она не только проснулась, но и успела надеть белое платье, которое было на ней вчера.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.

Затем, негромко вскрикнув, она бросилась ему на грудь.

– Ты спас меня! Смогу ли я когда-нибудь… отблагодарить тебя? Ты спас меня! Когда все, чего я в тот момент хотела более всего на свете, – это умереть!

Чарльз обнял ее и прижал к себе.

Так и не проронив ни единого слова, он принялся целовать ее – страстно, неистово, требовательно.

Он понимал, что неодолимое желание целовать Ранию вызвано только одним – тем, что он боялся потерять ее.

И его чувство, которое он так долго удерживал в себе, вырвалось на волю, более не подчиняясь ему.

Счастье Рании было безгранично.

Любовь возносила ее к солнечному свету, где перед ней открывался их собственный рай.

Наконец Чарльз оторвался от ее губ и заглянул ей в глаза.

– А теперь, пожалуйста, скажи, – проговорил он дрогнувшим голосом, – какие чувства ты ко мне испытываешь.

– Я люблю тебя, Чарльз. Я люблю тебя! Когда я подумала, что более никогда не увижу тебя, мне расхотелось жить дальше!

– А я ощутил никогда ранее не испытываемую мной душевную боль, когда понял, что с тобою случилось.

– Но ты спас меня! – выдохнула она. – Ты оказался таким замечательным… и таким находчивым!

Он поцеловал ее еще раз и, прежде чем она успела что-либо произнести, сказал:

– Но мы не можем терять время!

– И к-куда же мы направимся?

Ее голос дрожал и срывался от избытка чувств.

– В церковь. На наше венчание.

Глаза Рании широко распахнулись.

– На наше венчание?

– Я более не намерен рисковать, что ты сбежишь от меня или что тебя съедят акулы в море, любовь моя. И поэтому, как только мы доберемся до одной церкви здесь, в Тильбюри, мы поженимся, воспользовавшись специальным разрешением.

У Рании перехватило дыхание.

– Венчание будет очень тихим и скромным, – сообщил ей Чарльз. – Ты не возражаешь?

– Разве я могу возражать, если отныне останусь с тобой навсегда? Я боялась, что когда-нибудь наступит день, когда моя роль воображаемой невесты закончится и мне придется возвращаться обратно в деревню.

– Этого не случится, ты никогда больше не останешься одна, – пообещал он. – Так же, как и ты не сможешь обойтись без меня, так и я не смогу жить без тебя!

Он поцеловал ее вновь и предложил:

– Пойдем со мной в кают-компанию, и я познакомлю тебя с человеком, который устроил наше бракосочетание.

Рания все еще не могла поверить в реальность происходящего, но вслух не стала задавать никаких вопросов.

Когда Чарльз взял ее за руку, она сказала:

– Ты не мог бы помочь застегнуть мне платье на спине? Прошлой ночью я с трудом расстегнула его, а сегодня обнаружила, что не могу дотянуться до верхних пуговиц.

Чарльз коротко рассмеялся:

– Полагаю, что в будущем мне предстоит проделывать это неоднократно!

Он застегнул ей пуговки на спине и поцеловал ее в шею.

Держа Ранию за руку, он привел ее в кают-компанию, где Уолтер как раз закончил вносить изменения в документ.

Когда они вошли, он поднялся им навстречу, и Чарльз обратился к Рании:

– Позволь представить тебе, дорогая, Уолтера Альторна, лучшего дизайнера и реставратора домов во всей стране.

Улыбнувшись Уолтеру, он продолжал:

– Как только мы поженимся, он немедленно отправится в Темпл-холл, с тем чтобы восстановить его во всей прежней красе. Это будет сюрпризом и подарком для Гарри.

Рания восторженно вскрикнула:

– Ох, Чарльз, только ты мог придумать нечто столь замечательное! Гарри будет вне себя от радости, когда вернется домой после сооружения твоего скакового круга.

– Так я и думал, моя любимая Рания, что это доставит тебе удовольствие, но сейчас Уолтер проводит нас в церковь Святой Марии, где нас уже ожидает священник.

Рания удивилась, как можно было все так быстро устроить, но она была слишком счастлива, чтобы задавать ненужные вопросы.

И вдруг она воскликнула:

– Если я выхожу замуж, мне нужна вуаль! Не могу же я войти в церковь с непокрытой головой!

Как раз перед этим она попыталась расчесать и уложить волосы приблизительно так же, как минувшим вечером это сделал Антонио.

И теперь она решила, что если они сумеют раздобыть где-нибудь вуаль, то она прикроет все недостатки своей прически.

К ее удивлению, Уолтер сунул руку в карман и что-то оттуда вытащил.

– С величайшим удовольствием, – торжественно произнес он, – я делаю вам свадебный подарок!

Он протянул Рании небольшой пакет, и ей стало любопытно, что бы это могло быть.

Развернув упаковочную бумагу, она увидела внутри вуаль из невесомого тюля.

– Хотя эта вуаль и не хранилась в моей семье на протяжении нескольких поколений, но своей цели она послужит, – заверил ее Уолтер.

– Конечно, – согласилась Рания, – и теперь все, что остается, – это раздобыть пару цветков, чтобы закрепить вуаль на голове.

– Мы можем сделать остановку по дороге в церковь, – предложил Чарльз.

Он отдал распоряжение стюарду кликнуть лучший экипаж из имеющихся в наличии и, когда тот поспешно бросился выполнять приказ, поднялся на палубу, чтобы поговорить с капитаном, который уже поджидал его на мостике, горя нетерпением вывести «Русалку» из гавани.

– Мои планы претерпели некоторые изменения, капитан, – начал он. – Я должен немедленно обвенчаться, а потому хотел бы, чтобы вы повезли нас в свадебное путешествие!

Капитан во все глаза уставился на него, принимая его слова за шутку.

На несколько мгновений он растерялся, а потом выпалил:

– Мои самые искренние поздравления, сэр! Я и подумать не мог…

– Мы поговорим об этом в другой раз. Сейчас же я хочу, чтобы вы запаслись едой и продуктами, которые, по вашему усмотрению, нам понадобятся. Мы, разумеется, будем заходить по дороге во французские порты, а также в Лиссабон, прежде чем достигнем Гибралтара и Средиземного моря.

На лице капитана появилось выражение неприкрытого восторга, которое красочно говорило о ненужности любых слов.

– Надеюсь, уже через полчаса мы будем готовы выйти в море, – обронил Чарльз и направился прочь.

Он еще не успел дойти до кают-компании, где его ждали Рания и Уолтер, как за спиной его зазвучали четкие команды, которые принялся отдавать капитан.

– Все устроилось как нельзя лучше, – сказал он, войдя в каюту, – а пока я буду писать записку, которую вы, Уолтер, передадите майору Монселлу на Беркли-сквер, Рания немедленно составит список всего того, что понадобится ей для длительного морского круиза.

– Но у меня с собой ничего нет! – воскликнула она. – Решительно ничего, кроме того, что на мне надето!

– Я помню об этом, дорогая. Как только мы поженимся, я не сомневаюсь, что Уолтер покажет нам местный магазин, где ты сможешь приобрести предметы первой необходимости, а все остальное мы купим во Франции.

Он ласково улыбнулся ей, прежде чем добавить:

– Кроме того, обещаю, что мы будем останавливаться везде, где только можно, чтобы собрать тебе богатое приданое.

Он вдруг подумал, что Рания начнет протестовать, заявив, что он требует от нее слишком многого. Но вместо этого она рассмеялась:

– Только ты, Чарльз, мог подумать жениться на девушке, у которой нет ничего, кроме вечернего платья и вуали, ставшей нашим первым свадебным подарком!

– Я уверен, что французы подберут для твоей красоты еще лучшее обрамление, чем это сделали англичане, Рания!

В глазах его плясали лукавые искорки, и она поняла, что он наслаждается сюрпризом, который приготовил для нее.

Она ничуть не сомневалась, что в своей новой жизни она будет иметь все, что только пожелает, и даже многое сверх того.

«Я люблю его, – сказала она себе. – На свете просто не может быть другого такого славного и чудесного мужчины».

На причале их уже поджидал экипаж, и Чарльз отдал последние распоряжения капитану.

После этого они направились к маленькой старинной церквушке, расположенной на окраине Тильбюри.

Поскольку выглядела церковь совершенно обыденно, Чарльз понял, почему Уолтер выбрал ее для своего тайного венчания.

Священник был стар и мудр. Даже если он и счел странным тот факт, что женится не Уолтер, а его друг, то оказался достаточно тактичен, чтобы не выразить свое удивление вслух.

Алтарь и проход между рядами были украшены белыми цветами.

Викарий задушевно провел обряд венчания.

Рания подумала, что даже если бы служба состоялась в соборе, она не могла бы быть более трогательной.

У Чарльза не было времени купить ей обручальное кольцо, и потому он просто снял с пальца свой перстень-печатку, и, хотя он оказался чуточку велик Рании, она сочла его священным символом их союза.

Во время обряда оба они – и Чарльз, и Рания – все время думали о великой силе любви, которая соединила их.

Чарльз полагал, что никогда не сможет полюбить столь искренне и преданно, но теперь понял, что отыскал свою единственную любовь и что в жизни она оказалась даже прекраснее той, о которой он мечтал.

Рании же венчание показалось настолько чудесным и волшебным, словно его провели на небесах.

Она ни за что не хотела бы свадьбы с приглашенными сотнями незнакомых ей и не являющихся частью ее жизни людей.

Как было бы чудесно, если бы сейчас здесь, рядом с нею, были Гарри и чета Джонсонов, но Рания была уверена, что они поймут ее и не обидятся.

По окончании службы они поблагодарили викария, и Чарльз оставил ему щедрое пожертвование на нужды церкви.

Когда они втроем уселись в экипаж, Чарльз сказал, обращаясь к Уолтеру:

– Сейчас нам нужно сделать кое-какие покупки, после чего мы отправляемся в свадебное путешествие. А вы чем скорее доберетесь до Лондона и договоритесь обо всем с майором Монселлом, тем скорее забудете собственные проблемы.

Уолтеру наверняка было очень больно видеть, что Чарльз с Ранией заняли его и Алисы место перед алтарем, но Чарльз надеялся, что как только Уолтер вновь вернется к работе в той области, где некогда преуспевал, то обязательно найдет женщину, на которой захочет жениться.

Уолтер привез их в самый модный и, по его словам, самый дорогой магазин во всем Тильбюри.

Рания быстро подобрала для себя два дневных платья, которые могла бы носить на яхте, пальто и плащ с капюшоном на случай похолодания, две ночных сорочки, пеньюар, чулки и еще кое-что по мелочам.

Пока выбранные Ранией вещи упаковывали, Чарльз на время отошел, но вскоре вернулся, держа в руке небольшой сверток, в котором, как она решила, находился подарок.

Но она была достаточно деликатна, чтобы задавать ему какие-либо вопросы.

Затем они вместе вернулись к «Русалке», но Уолтер не стал подниматься с ними на борт – Чарльз совершенно недвусмысленно дал понять, что тому лучше поскорее вернуться в Лондон.

Чарльз заказал для Уолтера фиакр, вскоре тот появился и в ожидании остановился в конце пристани, еще до того, как они успели попрощаться друг с другом.

– Если у нас дома у вас возникнут какие-либо проблемы, – обратилась к Уолтеру Рания, – то вы знаете, где искать Гарри. Правда, мы хотим сохранить этот сюрприз в тайне так долго, как только это будет возможно.

– Можете на меня положиться. Я еще не рассказывал вам о том, что однажды я встречался с вашими родителями и они показались мне совершенно очаровательными людьми. Посему мне доставит огромное удовольствие сделать что-нибудь для дома, в котором выросли вы с Гарри.

– Можно только представить себе, какой чудесный вид примет наш дом с вашей помощью, – отозвалась она.

Уолтер крепко пожал Чарльзу руку:

– У меня нет слов, чтобы передать вам те мысли и чувства, которые я сейчас испытываю. Мне остается утешаться лишь осознанием того, что теперь, после того, как я познакомился с Ранией, я знаю, что вас благословил сам Господь.

– Так и есть, – согласился Чарльз. – Поэтому поспешите, Уолтер, и принимайтесь за дело. К своему возвращению я рассчитываю предложить вам еще несколько проектов!

Он уже подумывал о внезапно унаследованных домах своего дяди.

Ни один из них не мог величием состязаться с Линдон-холлом, но в Ньюмаркете у него имелся манор, в котором он намеревался держать нескольких лошадей. Кроме того, в Шотландии тоже находился небольшой замок, куда осенью его дядя отправлялся поохотиться на куропаток.

Постепенно Уолтер отреставрирует их все, решил Чарльз, они с Ранией не дадут ему скучать и предоставят Уолтеру возможность вновь стать состоятельным человеком.

– Желаю вам обоим счастья и всего самого наилучшего, – сказал Уолтер. – У меня такое чувство, что вы созданы друг для друга.

– Как это мило с вашей стороны – сказать такие слова, – вздохнула Рания и наклонилась, чтобы поцеловать его в щеку.

– Когда будете в Лондоне, найдите мою лошадь, Стрекозу, погладьте ее и скажите, что я помню о ней.

– Я распорядился перевезти Стрекозу, Шакала и еще двух моих лошадей в деревню, – вмешался Чарльз. – Поэтому к тому времени, как мы вернемся в Линдон-холл, они уже давно будут там.

Рания улыбнулась ему.

– Ты, как всегда, уже все продумал заранее, Чарльз.

– Я думаю только о тебе, дорогая моя.

Они поднялись на борт, матросы убрали сходни, и Рания с Чарльзом помахали Уолтеру, который остался стоять на причале.

Пока длилось прощание, все их покупки были доставлены в капитанскую каюту.

Рания была поражена, узнав, что во время богослужения при их бракосочетании по приказу Чарльза капитанскую каюту «Русалки» заново украсили.

Он заказывал только белые цветы, но в требуемом количестве отыскать их не удалось, и потому здесь были также розовые розы, гвоздики и прочие весенние цветы.

Рания взглянула на Чарльза.

– Вот теперь я действительно чувствую себя новобрачной, – прошептала она.

– Я приложу все силы к тому, чтобы ты чувствовала себе новобрачной как можно дольше, Рания, а теперь я хочу, чтобы ты открыла первый из многочисленных свадебных подарков.

С этими словами он вложил ей в руки тот самый небольшой сверток, который приобрел в магазине.

– Что в нем? – Рания была заинтригована.

– Разверни его и сама увидишь, любимая.

Она быстро развернула его и обнаружила бархатную коробочку, в которой оказалось обручальное кольцо.

– Это символ того, – сказал он, – что отныне ты навсегда стала моей, и, хотя я забыл о кольце, когда мы ехали в церковь, тем не менее теперь оно всегда будет напоминать мне о нашей любви!

Он снял с ее пальчика свой перстень с печаткой и надел вместо него обручальное кольцо.

Оно оказалось ей впору.

– Подарок просто чудесный, и я никогда его не потеряю!

– Как и я никогда больше не потеряю тебя, – добавил Чарльз. – Ты – моя, моя бесконечная любовь, и я счастливейший из смертных, потому что у меня есть такая жена, как ты.

– Помню, как ты часто повторял, что не желаешь жениться, и поэтому я постараюсь не прискучить тебе.

– Мне никогда не будет скучно с тобой, Рания. Я не хотел жениться, потому что еще никогда не любил. Зато теперь я влюблен без памяти, и такого чувства я еще не испытывал.

– Ты уверен в этом? – спросила она.

– Конечно уверен! Я никогда не думал, счастье мое, что существует такая любовь. Это чувство настолько сильное, всепоглощающее и чистое, что оно могло снизойти на меня только с небес.

– Именно то же самое чувство охватывает и меня. Я молилась, чтобы ты нашел меня и спас, и когда это случилось, я поняла, что Господь никогда не забывал о нас, не забудет и в будущем.

Они сидели на кровати и разговаривали.

Чарльз опрокинул Ранию на подушки.

– Я люблю тебя, просто обожаю, родная моя, но нам еще многое предстоит познать в любви. Для этого нам будет мало одной жизни, нам, пожалуй, понадобится еще много жизней в будущем.

Рания обвила его руками за шею.

– Я буду прилежной ученицей, – прошептала она и зарделась.

Чарльз поцеловал ее.

В следующий миг «Русалка» отошла от причала и направилась из порта в открытое море.

Мягкий плеск волн за бортом стал прелестным музыкальным сопровождением тех чувств, которые они испытывали друг к другу.

Но это было только начало.

Точно так же, как перед ними открывался весь мир, который им предстояло узнать и исследовать, так и их любовь обещала доселе неведомые им ощущения в их новой жизни.

Это было настоящее путешествие, восхитительное и волнующее.

Позже Рания согласилась, что для того, чтобы разгадать все тайны любви, одной жизни будет мало.

Потребуется много жизней, нескончаемая их вереница, прежде чем они сумеют познать вечные и неизмеримые ценности, которые доступны только тем, кто ищет их с открытой душой и искренним сердцем.

Губы Чарльза не отпускали ее.

Он все продолжал и продолжал ее целовать.

А она знала, что с готовностью отдаст ему не только свое любящее сердце, но и свою преданную душу, и свое невинное тело.

Их сердца и мечты сольются воедино – и они станут одним целым, дополняя друг друга.

И ничто и никогда на свете не сможет разлучить их.

– Я люблю тебя, моя славная и драгоценная малышка, – шептал он.

– И я люблю тебя, люблю до конца дней своих, – ответила она.

* * *

Казалось, прошла целая вечность… Они лениво наслаждались обедом, глядя на бескрайнее море, волны которого несли «Русалку» через Ла-Манш.

В небесах ярко сияло солнце, искрилась за бортом гладь воды, и яхта стремительно шла вперед, куда быстрее, чем предполагал Чарльз.

Он отметил, что все новшества, включая высокие и крепкие мачты, превратили «Русалку» в уникальный в своем роде корабль. Совсем как моя любимая Рания, – удовлетворенно подумал он.

Помимо всего прочего, яхта была еще и невероятно комфортабельной.

Шеф-повар, служивший у Чарльза вот уже два года, был французом.

Поначалу кок испытывал неловкость оттого, что работает у врага, с которым столь упорно и яростно сражался, хотя, строго говоря, он никогда не держал в руках оружия.

На самом деле всю войну шеф-повар провел в Англии, скрываясь в одном из поместий Чарльза.

И потому он был настолько рад вернуться к работе, что превзошел самого себя, и блюда, которые он готовил для Чарльза, с каждым разом становились все изысканнее и восхитительнее.

* * *

Они провели в море уже пять дней, и теперь входили в Бискайский залив.

Только сейчас Чарльз признался Рании в том, что к нему перешел титул графа Линдонмора.

– Как ты узнал об этом?

– Собственно говоря, я узнал об этом еще до того, как мы отплыли из Англии.

Рания ахнула:

– Но ты должен был присутствовать на похоронах!

– К несчастью, я влюбился в прелестную молоденькую девушку. Но жениться на ней тотчас я не мог, поскольку, как новоиспеченный граф Линдонмор, я должен был носить траур по своему дяде.

– Значит, именно поэтому нам пришлось обвенчаться тайно и в такой спешке?

– На самом деле больше всего я боялся того, что ты откажешь мне или сбежишь от меня, любовь моя.

– Или… что меня вновь похитят!

– Ты права, это было главной причиной, но теперь, когда мы женаты, ты находишься в полной и абсолютной безопасности.

– Я догадалась, что мое похищение устроила та девушка, что отказалась выйти за тебя замуж.

– Ты как-то узнала об этом?

– Я услышала, как тот человек, что снял мешок у меня с головы, сказал другому: «Какая аппетитная штучка! Она принесет нам кучу звонких монет. И, если сложить их с теми деньгами, что мы получим от второй красотки, мы сможем купить себе новый вельбот».

Чарльз промолчал, и Рания продолжала:

– Разумеется, все в Лондоне говорили мне о том, что ждали твоей свадьбы с Сильвер Банкрофт, и потому я догадалась, что это она заплатила моим похитителям.

Разговаривая, они лежали на кровати.

Чарльз обнял жену и притянул к себе.

– Забудь об этом, любимая.

– А ты уверен, – поинтересовалась Рания, – что забыл ее? Она ведь очень красива.

– Красивое тело, в котором таится злое черное сердце, – именно этим она и отличается от тебя, моя драгоценная Рания. Ты очень красива, красивее всех, кого я когда-либо видел. А твое сердце столь же чисто и искренне, как солнце или звезды.

Рания плотнее прижалась к нему:

– Ты говоришь такие приятные вещи. Я надеюсь, что так будет и впредь.

– Это только начало. Каждый день, глядя на тебя и прикасаясь к тебе, любимая, я буду изобретать все новые и новые способы рассказать тебе о том, как я люблю тебя и как я счастлив с тобой.

– Я действительно делаю тебя счастливым, Чарльз?

– Глупый вопрос. Знаешь, таким счастливым я не был еще никогда в жизни!

– И я тоже очень счастлива, счастлива настолько, – воскликнула она, – что иногда мне кажется неправильным, что мы наслаждаемся таким счастьем, в то время когда в мире вокруг нас остается столько горя и страданий.

– Мы украсим этот мир. И в этом, я знаю, ты будешь направлять меня.

– Ты – самый добрый и щедрый человек, который когда-либо жил на свете! Не представляю себе, что смогу научить тебя чему-либо, чего ты еще не знаешь.

Чарльз ласково погладил ее по щеке:

– До тех пор пока я не встретил тебя, Рания, я не знал, что такое любовь. А еще я уверен, что, когда ты подаришь мне сына, я испытаю невероятное счастье, познав радость отцовства.

Он ненадолго умолк и окинул Ранию долгим взглядом.

– Только полюбив кого-либо, начинаешь понимать, что есть вещи, которые имеют для тебя определяющее значение, пусть даже окружающим они представляются самыми обыкновенными.

– В тебе, мой любимый Чарльз, нет ничего, что можно было бы назвать словом «обыкновенный»!

– То же самое я могу сказать и о тебе.

– Если уж мы оба с тобой такие замечательные, – решительно заявила Рания, – то и поступки должны совершать такие же. Когда мы вернемся домой, то должны будем сделать так, чтобы ты стал примером для каждого землевладельца в том, как относишься к своим арендаторам и как обращаешься со своими работниками.

– Именно этого я и намерен добиться.

– Мы должны постараться сделать людей в поместье столь же счастливыми, как и мы сами, и, пожалуй, если мы сумеем стать примером для них, то нам начнут подражать и жители Лондона.

Чарльз рассмеялся:

– Обитатели Лондона настолько закоснели в своем самодовольстве, что уверены, будто им известно все на свете, но мы-то с тобой знаем, что узнали тайну подлинного счастья, и именно ее постараемся открыть и для других.

– Какая замечательная мысль! Но, мой дорогой Чарльз, я не хочу, чтобы ты так беспокоился из-за симпатичных или очаровательных женщин!

– А я намерен не допустить, – подхватил он, – чтобы ты тревожилась о высоких, смуглых и привлекательных мужчинах!

– Можно подумать, я этого хочу!

– Хочешь ты этого или нет, но я буду крайне ревнивым мужем и не позволю всем этим щеголям увиваться вокруг тебя!

– Ты сам в этом виноват, – возразила она. – Это ведь ты разодел меня в пух и прах, представив светской красавицей!

– Я сделал это для того, чтобы досадить Сильвер, и только потом понял, что держу в руках то ли солнце, то ли луну, то ли звезды – то есть тебя, любимая!

– Именно этим светом я хотела бы всегда наполнять тебя, Чарльз.

И тут их слова утонули в бесконечных поцелуях.

Он целовал и целовал ее, пробуждая в ней бурную, неудержимую и неукротимую страсть.

Казалось, он обжигал ее, словно пламя костра или палящие лучи солнца.

Они слились в любви в единое целое, как это случается с теми, кто по-настоящему любит друг друга и во что так истово верили древние греки.

Они обрели друг друга, чтобы никогда не расставаться.

– Я люблю тебя! Обожаю! – в упоении шептали они друг другу.

Подобно неземному сиянию, на них с небес сошла любовь, оберегая и согревая их души и тела, озаряя их своим божественным светом.

Примечания

1

У. Купер (1731—1800), «Одиночество Александра Селкирка». (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Voilà – здесь: А вот и я! (фр.)


Купить книгу "Месть графа" Картленд Барбара

home | my bookshelf | | Месть графа |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 4.3 из 5



Оцените эту книгу