Book: Русский ад. Книга первая



Русский ад. Книга первая

Андрей Караулов

Русский ад. Книга первая

Купить книгу "Русский ад. Книга первая" Караулов Андрей

Путину с благодарностью.

Главное — с надеждой.

Прошу читателей не относиться к моему роману как к историческому источнику все события, в нем описанные, полностью придуманы, а совпадение имен, отчеств и фамилий его героев с реальными персонажами русской истории конца XX века — случайная вещь…

Андрей Караулов, 3 мая 1997 года

Приглашение на казнь

Перед вами, уважаемый читатель, книга о драматических (в чем-то и трагических) событиях жизни нашей страны в конце XX столетия — самого кровавого столетия истории России.

В нелегкой борьбе за демократизацию страны мы встали на путь новой рыночной экономики. У нас утвердилась новая политическая система, но вместе с этими успехами развились сепаратизм, амбиции руководителей республик, что привело к тяжелым последствиям — распаду СССР. Еще долгие годы будут люди размышлять и спорить о причинах этого распада, о том, адекватны ли были тогдашние потери, нынешним нашим сбывшимся и несбывшимся чаяниям, ради которых страна и все мы прошли через столь нелегкие испытания.

Эту книгу, отнесенную автором к жанру романа, я бы все-таки обозначил как эпопею. Андрей Караулов, профессиональный театральный критик, привык глубоко и скрупулезно анализировать и оценивать выбранные им темы. Он по-журналистски пытлив, хочет досконально знать все, о чем говорит и пишет, и потому вновь и вновь ставит не отболевшие, до сих пор волнующие нас вопросы — почему развалился Советский Союз, почему мы так плохо живем, почему такая мощная коррупция, что делается в армии и верхних эшелонах власти. Он предлагает каждому разобраться, в какое Время нам выпало жить в России.

Неудивительно, что книга полна подробностей, создающих у читателя впечатление авторского присутствия в описываемых ситуациях и разговорах. Высокое мастерство интервьюера позволяет Караулову без обиняков адресовать свои вопросы любому собеседнику, кем бы он ни был, и Караулов с первых же слов начинает с главного, порой неудобного для собеседника вопроса, берет сразу «быка за рога».

Я вспоминаю нашу первую встречу с Андреем в его московской квартире, куда меня пригласили для съемок в его программе «Момент истины». Только что закончилось противостояние остатков Верховного Совета России Указу Президента № 1400. После короткого разговора Андрей пригласил меня сесть в кресло перед телекамерой. Включается мотор, и Андрей задает первый вопрос мне, главе Администрации Президента, от которого я чуть не свалился с кресла:

— Сергей Александрович, у вас руки в крови…

Так, через неожиданный, резкий, порой обидный и провокационный посыл Андрей пытается докопаться до исчерпывающей информации об интересующем его событии. Ради этого он словно вживую препарирует собеседника. Не во всем можно с ним согласиться, но ему нельзя отказать в таланте полемиста и нельзя не прислушаться к его мнению хотя бы потому, что он удерживает внимание читателя от первой до последней страницы.

Такая манера диалога отличает Андрея от современных писателей-романистов. И, по-моему, я нашел для себя правильный ответ на вопрос: кто же такой Андрей Караулов в выбранных им ипостасях? Он докапывается до правды, он ищет истину… Он пытается помочь людям узнать правду, помогает власти обличить и наказать преступников, пытается найти решение, как улучшить положение и жизнь людей в нашей стране. Он внимателен и даже нежен с теми, кого считает виновным в наших бедах: в развале СССР, в провалах экономики, в нищете и гибели людей…

Поиск правды, утверждение истины — благородное, но не всегда благодарное занятие, особенно когда у тебя свой, карауловский подход к пониманию и осмыслению процессов, происходящих в обществе. К тому же, по информации, которой владеет автор книги, оценка событий и фигурантов этих событий часто не совпадает с мнением, сложившимся в обществе.

Книга, безусловно, вызовет огромный интерес читателей. Представленное в ней время ныне больше ругают, приклеивают ярлыки («лихие 90-е»), некоторые делают на этом сомнительную политическую карьеру, скрывая истинную картину трудностей и завоеваний той, «ельцинской», эпохи.

Особое значение книга может иметь для молодежи. Сегодня, когда Россия преобразовала свою политическую и экономическую системы, разрушила железный занавес, когда россияне получили свободный доступ в любую страну мира, когда отменена цензура, можно, наконец, попытаться дать объективную оценку тому периоду нашей истории, которому автор в своей книге дает безжалостное и эпатажное определение — «Русский ад».

И сделать это придется новому поколению.

Сергей Филатов, глава Администрации Президента Российской Федерации в 1993–1998 годах

Ну, страна!.

…Прорывался внезапно к такой правде,

что и самого оторопь брала.

Андрей Караулов

Передавалась эта оторопь и мне, когда я читал «Русский ад» — первое издание исторической эпопеи Караулова, сделавшее его самым скандально-ярким публицистом ранних перестроечных лет. И все же я не мог и теперь не могу принять такое название.

По возрасту Андрей годится мне в сыновья, и я как спасеныш сиротского поколения, отправивший отца погибать на фронт, скажу, что дорога в ад — это понимание того, что война нас не минует, а война, военное время, диктатура военных лет, ставшие нашим детством и отрочеством, — это ад, ад осуществившийся, реальный, кромешный, который нам достался по судьбе.

А если послевоенные годы — это дорога из ада, то куда? В новый ад?

Судя по многим приметам истории человечества, его звериный оскал в борьбе за место под солнцем никуда не денется: он в природе. Но в природе человечества и всегдашний нравственный противовес этому звериному началу. Он тоже от природы. Значит, надо быть готовыми ко всему. Независимо от того, кто, когда и в чем окажется виноват.

Чубайс или Гайдар?

Один получил в зубы от однокашников за то, что принес в класс записи «Битлов» (а класс уже перенастроился на Высоцкого). Другой в детстве объедался печеньем, а теперь имел физиономию, будто его только что оторвали от корыта со сгущенным молоком (Караулов и это вычислил).

Ну и что? — спрашиваю я. Все это еще десятки раз будет и оспорено, и перенастроено, и переокрашено.

Важнее другая, железно обоснованная Карауловым геополитическая реальность. Без Урала и Сибири Евразии не выжить. Мы эти земли недоосваиваем, не берем с них то, что можно и нужно. Отнимут?

Не исключено. Но ведь и наши казаки когда-то отняли эти края у чувашей, татар, угров… А если ад отъема повторится? С участием очнувшегося ислама? Весь вопрос: как? Войной? Бог не приведи.

Спасение — в расширении возможностей государства, с включением в него новых народов, культур, традиций. Россия — уже результат таких тысячелетних этнических обогащений. А уж как их оформить — не угадаешь… через Федерацию или какие-нибудь кооперативы…

Кооперативы?!

Да рассовать этих кооператоров по тюрьмам! Мало Рыжков напортачил?

Отвечаю: напортачил столько, сколько получилось. Сколько было возможно по реальности. Эти кооперативы последняя попытка советской власти эту реальность упорядочить. Теоретически — попытка разумная. Практически безнадежная. Потому что реальность наша настолько пестра, что на любом ее краю любой благозамышленный кооператив (ваучер, банк, очередная сеть) неизбежно обернется неожиданностями — в зависимости от того «как отнесутся к этой госзатее ребята с Ачинского глинозема или нижегородского машстроя. А Назаровские? Предсказать их реакцию можно только в одном: «Лучше выпьем».

Других ребят хотите? С другими легче не будет.

Так рынок или не рынок?

«Как можно на 1/9 части планеты вводить рынок одним махом, одним декретом — на землях, где половина площадей, если не больше, для рынка совершенно не годится, ибо земли бывают разные, — вот как?»

А вот так, как получится. Что-то скопировать у американцев, что-то у немцев, что-то у китайцев, а что-то нащупать самостийно — методом тыка. Может, это выйдет рынок, может, полурынок, а то и антирынок. Как будет получаться, так и действовать.

Впрочем, подобные здравые мысли посещали и Горбачева; при подписании нового Союзного договора: пусть каждая автономия сама решит, какой у нее строй. «Хоть феодальный!» — кричал Горбачев. Но одно дело — кричать этим… как их?., съездюкам на совещаниях, и совсем другое — реально руководить событиями в нашем непредсказуемом зверинце…

«Ельцин чувствовал, что превращается в зверя»

Главы о Ельцине (зверски веселые) комментировать не буду.

Для размышлений — одна цитата:

«Сталин убивал, страна пела ему осанну. Гайдар морил голодом (тоже убивал в конечном счете), страна сходила с ума от счастья — демократия!»

Не осанну пела страна Сталину, а преданность главнокомандующему демонстрировала. И при Гайдаре никто не сходил с ума от демократии. Наш человек если и вопит осанну, то скорее всего подстраивается под общий вопль, такой же ритуальный, как его собственное ощущение: единство со всеми! Дело в единстве. А на гребешке может сидеть кто угодно. И искренне думать, что он зверь. Сам сядет.

«Только деньги…»

Закончу цитату: только деньги «сейчас способны вершить чудеса…» Это — если глядеть через Кавказ, в сторону Азербайджана. Незабываем образ Гейдара Алиева, поверившего, что Азербайджан, если ему не мешать, станет счастливым государством. Независимым, если уж так велит История.

Деньги врываются в эту идиллию. Сколько раздал их своим сторонникам щедрый кремлевский деятель! И сколько потом раздал вождь отделившегося Азербайджана! Сколько стоили часы, подаренные Алиевым Ельцину! И почему возврат этого подарка (слишком дорог!) был воспринят в Баку как «пощечина»…

Караулов выверяет эту политическую трясучку количеством купюр. Но из-под чеков смотрит на меня реальность, и уверен, куда более глубокая и властная, чем эти деньги. И неотвратимая!

Допустим, «перестройка — треп». В ходе ее всякий человек, живущий в России, получает возможность обезопасить себя… «от идиотов, сидящих в Кремле…».

И только-то?!

Нет, существуют более глубокие гарантии безопасности. Это — разведанные запасы каспийской нефти. «Около десяти миллиардов тонн. Их вполне достаточно, чтобы Азербайджан быстро, очень быстро, в рекордные сроки, стал бы вторым Кувейтом…»

Кувейт — спасение. Если уметь хозяйствовать на этих залежах.

Как перекликается эта запредельно-трезвая идея с мыслью Караулова о том, что мы, русские, должны так хозяйствовать в Сибири и на Урале, чтобы никто не смел зариться на эти земли! А лучше — включались бы новыми силами в общее государство, выстраданное нами в кровавых испытаниях Истории.

Азербайджан — примечательная глава в карауловской хронике.

Влетевшую сюда идею, что если бы Алиева не выперли из Москвы обратно в Баку, то он в Москве удержал бы Советский Союз от распада, я комментировать не берусь. Пусть эта идея остается в качестве страшилки на устах старика Буша:

— Как мы боялись, мистер Алиев, что вы возглавите Советский Союз…

Зря боялись. Не возглавил.

Вернемся-ка лучше к родной Российской теме.

«Страна, стоящая на идее»

Что это за идея, если на ней может собраться и устоять такая махина, как Россия?

Я думаю, любая. Если на ней сможет сохраняться великое государство.

А если нет?

«Если идея тускнеет, сразу поднимают голову окраины… Мгновенно! Окраины всегда недовольны. Они же окраины! И происходит распад государства».

Присоединяюсь к Андрею Караулову в этой его мысли. Евразийское многокультурье ищет центростремительную идею как точку, которая позволит ему удержаться.

А взлететь?

Это ж вечная мечта! Птицей! И фамилия нашего классика так крыльями и машет.

А потом-то что?

Вот что:

«Птица-тройка, воспетая Гоголем, так получила плетью по морде, что упала на колени и уткнулась в грязь. Все радовались перестройке, но никто, даже такой «коллекционер жизни», как Евгений Евтушенко, не мог объяснить, почему для того, чтобы выпустить из тюрем диссидентов, разрешить читать все, что хочется читать, и вернуть в Россию Ростроповича с супругой надо разрушить экономику, остановить заводы, получить безработицу и перестать сеять хлеб!»

Евтушенко трогать не будем: он хлеба не сеет, его хлеб — стихи. Стихами увековечивается происходящее. Когда имеет смысл.

А что напор «грязи» в наши чистые помыслы вечен — так это всегдашняя расплата за магнетическую притягательность России.

И это тоже наш хлеб?

Наш хлеб

«Жалко хлеб… Был рассчитан на три дня», — думают близкие Александра Исаевича, принимая московского гостя в Рязани.

Ну, понятно: без Солженицына в своей хронике Караулову, конечно же, не обойтись. Но этот сюжет не так прост, он потребует еще долгих размышлений. В какой мере ненависть к сталинскому режиму бросила у автора «Гулага» тень на Россию как таковую. И в какой мере ушла эта тень из работы «Как нам обустроить Россию», с бесспорностями, что обустраивать надо «снизу», от «почвы», с учетом местных, провинциальных уровней… Но Солженицын у Караулова еще колеблется, возвращаться ли ему в Россию или оставаться в американском изгнании. Хлеб на три дня — это Александр Твардовский, то описание встречи приобретает отчасти и символический смысл. А.Т. не выходит из-за стола, боится, что у него бутылку отнимут. Если заснет, то здесь же, уронив голову на свои огромные руки. Александр Исаевич аккуратно подсовывает ему под голову располовиненную буханку черного. Хотел было подушку положить, но А.Т. что-то почувствовал, рыкнул и отбросил подушку в сторону… Таки лег…

Жалко хлеб. Был рассчитан на три дня», — прикидывает жена ближайшие закупки.

«Тоска по России — адская». Ненависть Александра Исаевича ко всему советскому неистребима. Вот и выбор. Как между хлебом и водкой…

Но прежде, чем женская душа решится на финальный выбор, вернемся в наш привычный ад.

Между президентом и царем

«Интересно все-таки, — замечает Караулов. — В отличие от Горбачева Ельцин никогда не был лидером мирового уровня. Горбачев какое-то время — был. Горбачев по своей природе временщик. А Ельцин… Ельцин — царь».

Ну, понятно: избранный на срок президент — лицо по определению временное, он и держится в рамках, а царь — вне рамок: когда охота, пьет из двух бутылок разом и мочится, если приспело, где охота.

Успех зависит не от того, чего хочет тот или иной властитель, а от того, кого полуосознанно (или осознанно) стерпит у власти народ.

Народ — третья точка между двумя полюсами?

Третья точка — девочка, едущая в поезде без родителей.

«— Мамка шо ж… одну тебя пускает?

— Сирота я. Понял?

— Во-още, что ль, никого?

— Сирота! Мамка пьет…

— Та че же ты сирота, если мать есть?

— Пьет она, — сплюнула девчонка. — Нальешь?»

Никак нельзя без «нальешь».

Караулов пытается откреститься от этого наваждения:

«Такая страна будет пить все больше с каждым днем… С каждым годом… Но другой страны у нас нет. И уже никогда не будет… Что это такое: На 1/9 всей мировой суши страна сплошных алкоголиков?..»

Но девочка-то, теряющая родителей, еще не алкоголичка? И вообще: девочки, которым предстоит сделать жизненный выбор, — разве обречены природой на пьянство?

«Современные девочки обычно интеллектуально развиты. Они любят бантики, любят косички; они улыбчивы и кажутся веселыми, доверчивыми… — природа и в самом деле преподносит их как ангелов, будто это не дети, а легкие эльфы, вдруг слетевшие на землю. Тревога, спрятанная в девочках-эльфах, спрятана глубоко-глубоко: к тринадцати годам они очень сильны, настолько сильны, что даже под пыткой не выдадут свою тайну, своего демона; по ночам (или в душе) их ручонки сами находят (вдруг) то самое место, те заветные «точки», откуда — вдруг — разливается по всему телу неизъяснимая благодать».

Так что заставляет эти девочек совратиться с пути?

Да сказано же: при-ро-да!

Против природы не попрешь. Оформятся, приоденутся и начнут охоту. За мужиками.

«Мы, если хорошо их схватим, эта чертова партячейка в полном составе у нас отдыхать будет. Я, может быть, в депутаты выйду…»

Выйдет… В крайнем случае, за Жирика. А то и повыше. Туда, где Председатель и Царь делят власть.

Чем выше, тем опасней.

А страна что же? Такая, понимаешь, страна? Кто ее удержит?

А если азиат?

«Ельцин — он с Урала? Урал — это уже не Европа. Но и пока не Азия. Он из двух половинок, Азиопа. Если в нем европеец сейчас победит — одно. А если азиат?»

Азиат возникает у Караулова вовсе не как азиат, а как участник сверхнациональной гонки, определяющей в России все.

Как быть, если рабочий человек не может примириться со всеобщей уравниловкой? У него от природы (!) золотые руки, он с ранних лет приучил себя к работе и не может помять, почему такие, как он, работники, и лодыри — стоят ровным строем друг перед другом.



При советской власти ему предлагалось равенство. Или лагерь.

При неустойчивой демократии он получает шанс «заменить собой демократию». То есть построить себе дом в поселке Пушкино. Строит. Ему объясняют, что он превысил уровень крыши на 16 см. Он уменьшает уровень кровли, но на него все равно заводят уголовное дело.

Как быть такому темпераментному борцу за свои права, если он, застукав на месте преступления насильников, не зовет милицию, а сам с друзьями приводит негодяев в чувство стальными прутьями?

Акоп — армянин. Еще один довод в вечном споре Европы и Азии в российском бытии. В вечном споре повального равенства и безнадежного бунта. В вечном вопросе: капитализм — он хорош или плох? Это рай или по-прежнему ад?

Попытка выпрыгнуть в рай

История ГКЧП, теперь уже описанная вдоль и поперек, дана у Караулова через самый немыслимый и неотразимый мотив: через обреченное предчувствие Раисы Максимовны. Через ее слезы (рядом с непробиваемо спокойным Горбачевым). Через ее нервы, разрывающиеся от напряжения. Через ее потрясение, вскоре сведшее ее в могилу.

Весь мир ее уважал. Кроме родной страны, ненавидевшей ее из зависти, из ревности, из безотчетной злости.

Почему Горбачев в той смертельно-рискованной ситуации оставался вроде бы непоколебимо спокойным?

Две детали обронены Карауловым в объяснение. Во-первых, весь этот заговор ГКЧП был если им не задуман, то допущен как возможный вариант событий. Во-вторых, этот вариант, уже упершийся в невозможность, продолжал оставаться для Горбачева отнюдь не отвергнутым: «Кто знает, может, у вас и впрямь что-то получится…» (У вас? У нас? У тех и других?)

Горбачев-то пережил этот ад. Раиса Максимовна не пережила.

Тут-то Караулов и вбрасывает свою козырную карту. Он цитирует поносную надпись, сделанную каким-то скалолазом, — со стрелкой к тогдашнему жилью Горбачевых на Форосе:

— Райкин рай.

Рай?! — чуть не поперхнувшись, переспрашивает Андрей Караулов. Этот Форос — рай?!

Надо было всю хронику упрямо именовать Русским адом, чтобы такое упоминание рая окончательно обрушило сюжет в антисмысл.

Вы хотели рая? Вот он.

В беспощадном мастерстве Караулову не откажешь.

«А как насчет капитализма?»

Да он же разный.

«Есть капитализм организованный. У-умный. А есть стихийный. В наших условиях — бардак».

Какой же он будет у нас — капитализм? Или социализм, вернись мы к нему? Или какая-нибудь помесь того и другого?

Кричи, не кричи «караул!» — не поможет. Будем жить в том аду, который примем за рай. Какой стерпим. И за какой расплатимся — жизнями тех, кто не стерпит.

Чернота Беловежья

Как всегда — диалог уровней. Соратники и помощники Ельцина ищут хитроумный выход из очередной непредсказуемой ситуации, а ситуация проступает сквозь их хитроумие каменными аналогиями.

В третий раз в истории России XX века она надвигается с неотвратимостью, повергая правителей в состояние абсолютной прострации. Император Николай Второй перед отречением 1917 года; Иосиф Сталин в июле 1941-го; и вот — Борис Ельцин в ситуации Беловежья начала 1990-х…

Признаки краха вроде бы далеко. В Грузии очередной претендент на власть запасается поддержкой друзей… В Литве очередной претендент готовит России денежный счет за оккупацию военных лет… В Украине опасней всего: афронт не оставит Союзу надежд…

А в 1922 году — разве были надежды, что Советский Союз — реальность?

Были. И не просто надежды, а именно тогдашнее чувство реальности. Никаких официальных бумаг не требовалось, никто новое государство не оформлял де-юре: Союз был неотвратимо затребован Историей…

А теперь? Беловежье — черная мета…

С такою же неотвратимостью История толкает государство к развалу?

История не меняется?

Это рассуждение выпадает у Караулова из главы, посвященной контактам нынешней России с церковными праистинами. Мое атеистическое воспитание удерживает меня от участия в этих дебатах. Но одно ПОПУТНОЕ рассуждение в карауловском тексте побуждает к комментарию.

Вот оно:

«Почти все страны Центральной Европы потеряли, на самом деле, свою суверенность. Давняя идея американского бизнеса: появление глобального (мирового) правительства. ООН — его прообраз? Речь идет о правительстве широкого наднационального бизнеса, единого (все решает только доллар!) «мирового порядка». — Это выгодно крупному капиталу: единая денежная система, полное (внутри каждой страны) разрушение национального единства, возможно — и национального самосознания, широкое распространение идей «религиозного освобождения»: мусульманский фундаментализм, ваххабизм, «братья-мусульмане», «сикхизм», католическая «теология освобождения»… Весь мир — в один кулак. Железный кулак. «Я буду хорошо спать, если я буду уверен, что я остался один на земле», — говорил великий Морган о своих конкурентах…»

Великий Морган (Джон Пирпонт?) пусть остается при своих профессиональных рекордах.

Но вот вопрос: как реагирует человечество на железный кулак, вечно нависающий над ним с разных сторон?

Да так реагирует, как велит ему его неуемная природа: восстает против этих единств. И сейчас восстает. И против мусульманского единства, разрываемого внутренними распрями. И против «освобождения», непрерывно провозглашаемого Ватиканом. Многообразие — иногда писанное кровью — в агрессивной природе человека, как и неизбежные попытки этой кровавой природе противостоять.

Что нас ждет: очередное «единство» или очередной же бунт против единства? Бунт. Бессмысленный и беспощадный? Да?

Скорее всего — диалог этих начал. Мы станем очередными участниками: и жертвами, и триумфаторами этой драмы.

История не слабеет в своем трагизме.

«Я дурака валяю?»

Это опять — из шуточек ельцинского окружения. «А не отделить ли Россию от Советского Союза? — Твое здоровье!»

Я обычно на тосты политиков не реагирую. Их дело! Но однажды меня такой ход задел — когда в подобную игру включился Валентин Распутин. Едва его избрали депутатом Верховного Совета, как он — с трибуны! — предложил России покинуть Советский Союз.

Вот тут-то я оторопел. В устах живого классика русской словесности это предложение было просто кощунством.

Потом Распутин полуизвинился: мол, в его словах человек, «имеющий уши», должен услышать «не призыв к России хлопнуть союзной дверью, а предостережение не делать сдури или сослепу (что одно и то же) из русского народа козла отпущения…»

В этой козлодуме — не столько нота извинения (вынужденная), сколько явный отказ извиняться.

Я ничего не могу с собой поделать: автор «Пожара» и «Прощания с Матерой» (великие тексты!) ушел от меня в мир иной уже и как автор вот такого двусмысленного эпизода в политиканской игре.

Есть игры, в которых совестливому человеку лучше не участвовать.

Слишком больно.

Сам Караулов в этом весьма аккуратен.

Вопросы ставит — тонкие.

Еще один вопрос на усмотрение Истории

Соображая, каким должен быть преобразованный Союз, Ельцин исходит из того, что новый Союз должен быть содружеством славянских народов. «Посторонних нет! Все — братья!» Потом — остальные. А старт дают — славяне!

Логично?

Так посмеялась же История над этим славянским стартом! Украина обрекла его на слом. Союзником же нового Союза стал казахстанский лидер Назарбаев. И еще — азербайджанец Алиев, прочно привязанный душой что к прежнему, что к новому Союзу.

А язык? Язык должен быть — общим?

Вопрос прост, если бы не все та же Украина, собирающая свой дух вокруг мовы.

Сколько государств удержат славяне в своем непрочном языковом единстве? Сколько уже говорят граждане разъединившихся государств на разбежавшихся славянских языках?

А разве так уж непременно общий язык ведет к государственному слиянию? Сколько независимых держав сплотились на базе английского — в разных концах света: от Австралии до Африки и от Азии до Штатов! А на базе испанского — в Америке Южной!

А может, лучше не мешать народам объединяться так, как диктует им История?

Но язык какой будет?

Где какой сгодится, там такой и будет.

А русский — сгодится?

Так тысячелетний опыт — он есть или его нет? А слияние славянских и тюркских слоев, далеко уведшее русскую речь от праславянских начал, сохранившихся у белорусов и украинцев! Западноевропейские включения — само собой…

Язык — фундаментальный базис культуры — когда культура утверждается как исторически непреложная.

Надо дать Истории решить этот вопрос. А языки выполнят решение — примут как руководство.

Только вот Историю надо слушать не перебивая.

Караулов слушает очень внимательно. И фактуру соответствующую воспроизводит — виртуозно. Особенно нынешнюю.

Будить Буша!

Вернемся к Беловежью. Виртуозно описана у Караулова вся импровизированная эпопея по ликвидации СССР.

Не буду пересказывать описанные Карауловым сцены. Тут работают детали, накопленные за годы его прицельной журналистики. Согласовали грядущее Соглашение — потеряли. Куда-то делись бумажки с текстом. Тут охранник Тимофей вспомнил, что два листочка, валявшиеся у двери, он с мусором отнес в туалет. По требованию ахнувших президентов притащил из туалета все ведро — вывалили на кровать. Драгоценные бумажки обнаружились среди остатков и дерьма.

Но не это — стилистическая вершина карауловской хроники Беловежья. А тот момент, когда Ельцин, Кравчук и Шушкевич решают доложить о ликвидации Советского Союза президенту Соединенных Штатов Америки (опередив в этом докладе Горбачева). Звонить в Вашингтон! Немедленно!

Да подождите — в Америке полвторого ночи, и Буш спит?

И вот фраза, в которой весь этот цирк выворачивается в апокалиптическую апорию:

«Советский Союз все еще был Советским Союзом, Президент Горбачев все еще был Президентом… только потому, что Президент Соединенных Штатов Джордж Буш — спал».

Андрей Караулов — во всеоружии своего писательского мастерства.

Осколки и песок

И тут, едва мы пережили это черное Беловежье, Яковлев говорит Горбачеву:

— Плохо мы сделали самое главное — перестройку. Ни плана, ни цели… Что делаем — никто не знал. В итоге не перестроились, а развалились… (Дальше — внимание! — Л.А.) Россия, кстати, вообще не перестраивается, потому что наш народ перестроить невозможно. Пример все берут друг с друга, а нас — слишком много…

На вопрос: «Что же вы сделали в результате ваших перестроек?» — еще один ликвидатор Советского Союза Бурбулис отвечает, что и сам этого не знает.

Честно сказано.

Смысл повтора этой бессмыслицы в том, что она возникает в тексте Караулова сразу после Беловежского карнавала. Когда читатель, только что переживший доклад ельцинцев Бушу, остается с вопросом: что же остается от Союза?

На этот-то вопрос и отвечено: сколько Россию ни перестраивай, сколько ни меняй конкретных форм общежития, народ у нас — прежний, и именно состояние народа, сложившееся в ходе тысячелетней истории, остается неисправимым, невменяемым и спасительно-неодолимым.

Это очень важное уточнение!

Тут Караулов убирает ельцинских перестройщиков с авансцены и передает слово человеку, который привержен не гримасам политиканства, а русской культуре в ее неодолимости, — великому режиссеру Борису Покровскому.

— Вот у вас бутылка… (Ну, туда же… Без бутылки ничего не объяснить… Но суть — дальше. — Л.А.)

— Бутылка на то и бутылка, чтобы объем сохранить, чтобы напиточек не разлился! Но если эту бутылочку с размаха сейчас да еще и об землю, о камни, она же разлетится к чертовой матери! Но зачем? Зачем ее разбивать? Осколки потом не соберешь, то есть придется нам, дуракам самонадеянным, по осколкам топтаться всю оставшуюся жизнь, ноги в кровь резать, потому как другой земли и других осколков у нас нет! Сто лет пройдет, сто, не меньше, пока мы эти осколки своими босыми ногами в песок превратим! А до тех пор, пока не превратим их в песок, мы все в крови будем. Все умоемся.

Сильно сказано!

И не думайте, что от России советской остались одни осколки! Осталась сама Россия! Осколки — это тоже Россия! Будем же и осколки пускать в дело. А когда перетрем их в песок — в строительный песок! — что продолжим строить?

Да дом же!

Как строить?

Скрупулезность, с которой Караулов прослеживает новейшие домостроительные проекты, — поражает сочетанием грандиозной масштабности и щепетильной придирчивости. Масштаб его хроники таков, что потребуются немалые усилия критиков, чтобы расценить опыт. Тем более что логика, мерцающая в этих двух книгах, иногда ставится на дыбы — в соответствии с логикой самой российской реальности.

Караулов с удовольствием говорит, что у него веселая репутации: «Каким-то чудом он убедил всех в мысли, что в журналистике он делает только то, что хочет, потому как знает обо всем — больше всех». Иногда имитирует «вольный треп на вольную тему». На самом деле никакой это не треп, а психотерапия в полубезнадежном варианте. Провокацонная «развязность» — чтобы раздразнить собеседника. Ироничное «жеманство» — с тою же целью. Игра во всезнайство, сквозь которое видна упрямая попытка понять продолжающуюся историю страны — то, что мы собираемся строить на обломках.

Кто мы?

Мы — не европейцы. И не азиаты.

Так кто же?

Мы — «азиопы».

Если кто-нибудь из нас объявит, что он марсианин, его посадят в психушку. А если этот товарищ скажет, что он теперь не мужчина, а женщина, все кинутся защищать его права.

Где у нас права, а где бесправие?

Где ад, а где рай?

Несколько штрихов в автопортрете России, перешагнувшей советский рубеж, я рискну осмыслить. Параллельно Караулову

Ключ от власти

Горбачев отдал власть Ельцину практически без борьбы — когда понял ее безнадежность.

По прежним законам его могли бы и угробить. Чудо — оставили в живых! Дали возможность дожить до старости — писать публицистические статьи (большей частью оправдательные и вполне искренние). Даже Фонд какой-то невеликий предоставили на Ленинградском проспекте.

Покидая свой пост, он попросил только о такой мелочи: дать ему немного времени — собрать манатки.

Не успел собрать — звонок.

«— Михаил Сергеевич, в восемь двадцать у нас появились Ельцин, Хасбулатов и Бурбулис. Отобрали ключи от вашего кабинета и вошли…

— Что сделали?.. — не поверил Горбачев.

— Сидят у вас в кабинете, Михаил Сергеевич. Похоже, выпивают…»

Ну, раз выпивают, значит, все в норме: строительство русского дома продолжается.

Кто будет строить дальше?

Может, новые директора, которые сменят в руководящих креслах согнанных оттуда коммунистов.

Может, так. А может, нет. Кто-то высунется раньше времени, и его схарчат. Кто-то выдвинется вовремя, и его стерпят.

Кто стерпит? Страна. Тот же рабочий класс. Те же крестьяне, вооружившиеся «маленькими тракторами». Свято место пусто не бывает. Новые люди придут на новые места. Не те, так другие.

Но какие другие?

Может, новые миллионеры, а может, новые бессребреники. Лишь бы народ при них работал.

А если хунвейбины нового образца?

Может, и они. Кого Россия стерпит, тот и примет ее тяжесть на свои плечи и будет строить ее дальше.

Не хочу угадывать, кто это будет. Разведут по собственности. И не такое бывало. А все равно Россия подымалась с колен.

С колен?! А не с водочной ли отлежки?

Так кто же, кто?

Умники-инженеры…

Вот понятный вариант. Лаврентьев, сержант, загнанный Великой войной на Сахалин. На досуге читает ученые книги, оставшиеся в японской библиотеке. Соображает (воображает) параметры новой бомбы. Пишет товарищу Сталину (а кому же еще?). Вызван в Москву, получает чин лейтенанта. Продолжает учебу с третьего курса университета. Ведет научную работу…

Есть бомба в арсенале страны!

Но есть вариант куда более сложный. Два гениальных ракетчика: Королев и Глушко.

«Инженер Глушко почти месяц, до самого суда, не знал ничего о показаниях своего друга — инженера Королева. И на первом же допросе дал свои показания.

Добровольно? Под пытками?

Никто не знает.

Как Королев избежал расстрела — загадка. Как Глушко избежал расстрела — загадка.

Сергею Королеву и Валентину Глушко мир обязан космосом…

Их показания друг на друга — прямой удар молнии.

В каждого».

Удар по здравому смыслу? Таинство судьбы?

Таинство — когда после того гэбэшного испытания они долгие годы работали бок о бок в рамках советской космической программы.

«Сошлись ради дела», — объясняет Караулов.

Делом и оправдались перед страной, — объясняю я, — когда и виноваты не были.

Так моей душе легче

Эти интеллектуальные сюжеты — излюбленная фактура хроники Караулова. Но есть и другое:

«…Это тута, в Москве, я не человек, будто отключил меня ктой-то, хожу дохнутый. Я, короче, счас не человек, я потеря! Но сердце у меня на месте, сердце осталось, не потеряно, я токма выжить сам уже не смогу, а надо-то мне — мирком-лотком: помытьси немного, барахлишко купить да в поезд сесть, хоть на подножку, потому что народ в поезде едой завсегда поделится. Умирать буду — поделятся. И врача позовут. Это тут врач не подойдет. А подальше от Москвы — подойдет, там пока не на все деньга нужна, там за место доллару у людев сердце работает…»



Сердце работает! Отъедет Егорка из столицы в родную глушь — и если не сопьется, найдет себе дело по силам и по вкусу — не пользу и во благо страны, счастливой в аду и несчастной в раю.

Это я Караулова домысливаю.

Так моей душе легче.

Вопросы-то остаются.

Любят ли русские работать?

Этот вопрос у Караулова сдвинут к фольклору: вы читали русские сказки? Вы помните, чтобы русские в сказках работали?

Так работники они или бездельники?

Отвечаю. Поскольку в течение года климат не позволяет русскому мужику обрабатывать землю, — он ложится на печь и рассказывает (слушает) сказки. Но вот на короткое время природа позволяет обработать землю, — и на это сжатое время русский человек становится рекордсменом труда. Успеть, успеть!

Только вот в какие именно сроки погода велит лежать на печи, а в какие — вкалывать денно-нощно, — не предугадаешь. Год на год не приходится.

И к тому, и к сему готовься. Еще одна фатальная загадка, уготованная русским.

И чтобы хлеба было не на три дня, а навсегда и вдоволь?

Без Солженицына, оставленного было на полпути из изгнания на родину, все-таки не обойтись:

«Теленок, столько лет бодавшийся с дубом, так и не сумел его пошатнуть, куда ему… Дуб подпилил Горбачев; хотел, видно, что-то подправить, сухие ветки убрать, навозу подкинуть, чтоб жил дуб еще тысячу лет, но из дупла вдруг вылез заспанный, плохо причесанный Ельцин и… повалил, молодец, этот дуб на землю…»

Этот дуб — хорошая деталь, чтобы связать концы широко распластавшейся хроники.

Я тоже попробую связать концы.

Вот Андрюха…

Что за Андрюха — и не упомнишь.

А что за гость прилетел к нам без приглашения — его дозаправили под Старой Руссой, иначе бы не долетел, а так даже и переодеться успел, к Москве готовился, так Москве его на Красной площади с телекамерами решили встретить: нежданный гость летит!

Это о ком?

О Русте… Кто такой, помните? Уже забыли?

А что это за «ОНЭКСИМ» — не забыли? А «Менатеп»? А «Конти? И «Сила-банк»…

Сочинители поработали? Именно. Да так, чтобы чужакам не понять было. Разве что Караулов, «сдвинутый на сенсациях», соберет и сохранит для потомства эти шедевры эпохи распада. По ходу которых демократы второго и третьего уровня делят страну, спеша прихватить свое. Подробности, конечно, задевают.

Например, Старовойтова — хочет, чтобы Ельцин назначил ее министром обороны Российской Федерации. Не по лучилось: решили, что «армия бабу не примет». Эпизод этот не потерялся только из-за горечи дальнейшей старовойтовской судьбы, сам же по себе он вряд ли надолго задержался бы в летописях.

Скорей всего, народ выметет это все из исторической памяти в небыль анекдотов.

Что же это такое? Жуть, которая маскируется под чушь. Хрень, которая велит называть ее демократией. Дележка, которая считает завтрашние нули…

Как?! А четыре миллиона?

Где?

В банке, у Андрюхи!

Да кому они что скажут — эти пауки в банках?

Другое дело, когда действие из банка перекинется… в тюрьму.

И не Андрюха, а Егорка услышит то, что только там и услышишь:

«Мокрощелину готовь!»

Пребывание карауловского героя в тюряге, пусть недолгое, — врезается в хронику со стороны, противоположной Андрюхиным призрачным миллионам, но с такой жуткой рельефностью, что держит хронику с другого боку — железно.

«Главную правду русскому человеку сообщают всегда только матом…»

Почти не цитируя этот мат, повествователь так передает его сверхзадачу, что картины разнузданного блуда, судорожно нетерпеливого насилия бьют из этой тюремной главы насмерть! «Сексуальные оргии» — как новый элемент народной жизни…

Новый?! А разве в прежние эпохи бытие «низов» не определяло ход событий?

Еще как определяло. Весь ужас новой истории опирается на шатания масс, ищущих, за кем бы погнаться (пойти строем). И войны мировые опираются на это низовое, неродное, природное неистовство. Как и на изощрение военной техники.

Так будет на что опереться и тому безумию, на порог которого, озираясь, вышло теперь человечество. Мокрощелину надо готовить, а не карман для Андрюхиных миллионов.

И что же в итоге?

Когда я скажу, что же откладывается у меня в итоге чтения, то Караулов, уловив мою веру в неистребимую разумность Истории, — со свойственным ему озорным вызовом парирует в интонации «Собачьего сердца»:

«Суровые годы уходят в борьбе за свободу страны… — За ними други-и-е прих-о-о-дят, они бу-у-дут также трудны…»

Может, так же, а может, и покруче.

Я все-таки приведу то рассуждение из хроники Караулова, которое укрепляет меня в моем фатальном оптимизме:

«Церковный раскол. Если бы не Никон и его безобразия, глядишь — и семнадцатый бы год отступил, и Россия была бы крепче духом. Но Россия снова (и опять без всякой надобности) выкачивает из себя свою силу. Ну а XX век — просто катастрофа: Порт-Артур (где Россия и где Порт-Артур?), страшный поход Тухачевского в Польшу, война с Финляндией, война в Корее, Карибский кризис, Берлинский кризис, Афганистан…»

А дальше?

Дальше — никакого рая. Никакого упоения согласием сторон, а продолжающаяся борьба концепций, сопоставление идей, столкновение позиций. Хорошо, если не кровавое. В общем, привычный ад.

Так привычен он, потому что другого и не было за тысячелетия Истории.

Не было и не будет.

Но если будет моя Россия, — я готов терпеть. Изумляясь и крепясь вместе с Андреем Карауловым:

— Ну, страна-а…

P.S. Кстати, Юрий Лужков сразу, первым назвавший роман Караулова эпопеей, абсолютно прав: «Русский ад» должен быть в каждом доме.

У этой книги будет судьба, она, кажется, уже определена.

Лев Аннинский

Не ищите факты, люди видят их по-разному, лучше ищите дух.

Дух важнее, чем факты.

Г. Честертон

Я не знаю, как я пишу. Высоцкий сочинял песни, не зная нот; я пишу текст и понятия не имею, как такие тексты пишутся. Но я твердо знаю: я хочу описать все. Всю жизнь нашей страны в конце XX века. Масштаб этой невероятной задачи меня не пугает. Я действительно хочу понять самое главное: почему жизнь подавляющего большинства людей на 1/9 части суши в какой-то момент превратилась в ад. Кто виноват? Или все виноваты?

Россия — страна, где живут люди, измученные друг другом?.. Или в том, что у нас такая Россия, виноваты… мы сами?..

Я не знаю, какая получится книга, но эта книга — дело моей жизни. Миссия, если угодно. Обязанность перед всеми. И перед самим собой. Я ведь много видел своими глазами, заглядывая — иной раз — в такие уголки, куда многим (почти всем) путь был заказан. Я все время лез туда, куда не надо, — по глупости, из дикого, болезненного желания все узнать, причем так часто рисковал жизнью, что (ну не дурак, а?) это стало для меня чем-то вроде привычки.

Меня никто не пытался остановить, со мной брезгливо не связывались, но я получал все, что хотел получить, прорываясь — внезапно — к такой правде, что и самого меня оторопь брала.

Я живу, чтобы написать эту книгу. Не сделаю я — не сделает никто, время, увы, слишком закрытое, подлое — время демократии.

Эта работа настолько меня захватила, что, советуясь со всеми, с десятком тысяч людей, я все равно слушал только себя самого, писал так, как считал нужным, и не пугался лая собак — даже в те минуты, когда этот лай становился действительно невыносим.

Андрей Караулов

1

Я не знал, что человек может вынести столько страданий.

Федор Гааз

На земле не осталось ничего святого. С этим невозможно смириться, но с этим надо смириться, пора.

Русские плохо живут друг с другом. Продажная страна.

Все легко продают друг друга — запросто.

Солнце, ты где? Ты есть? Солнце, ты не мираж?

Жил народ, никому не мешая, но кто-то, видно, решил, что пришла пора ему встрепенуться…

Собачий холод, суровый климат, колоссальные территории — дикие земли, почти девяносто регионов, из них пятьдесят областей совершенно не годятся для жизни — разве это не наказание?

Нет, были в России счастливые времена, были! 17-й год перечеркнул их крест-накрест: большевики убили Николая, помазанника Божьего, и Небожитель отвернулся от России; если судить по ненависти, скопившейся в народе, Бог отвернулся от России на века; ненависть — это и есть потеря Бога[1].

Принцип жизни современного человека: жить надо так, чтобы тебя помнили все, сволочи тоже! Воровать — нормально, спрашивать о происхождении денег — неприлично…

Гнев Господний поразил нацию: Советский Союз в XX веке подарил своим народам настоящую грамоту, но отнял у них Библию и Конституцию.

Когда в 93-м танки сожгли парламент, стало ясно: России не нужны ни Библия, ни Конституция. Они как бы есть — но их нет. Это книги для вдохновения, но не инструкция к действию. А раз так, значит, Президентом в Российской Федерации может быть кто угодно, кто выскочит вперед, тот и будет Президентом, любой гражданин (жулики и бандиты — не исключение)…


В России все меняется каждые двадцать лет, но при этом двести лет в России ничего не меняется…

Еще раз: русские плохо живут друг с другом. К черту мифы: тот, кто понял это, легко отберет у России все ее богатства: русский не может не предать русского. Если лидер сумел повести людей за собой, какова дальнейшая цель лидера? Правильно — погнать их, этих людей, впереди себя!

В середине XX века Россия спасла планету от Гитлера своей кровью. В XXI веке Россия (больше некому) еще раз спасет человечество: нефтью, газом, лесом, водой (питьевой водой, сибирскими реками) и пахотными землями, своей территорией.

Это судьба: страшно терять десятки миллионов людей, страшно (еще страшнее?) отдавать свою независимость — богатства и земли. При фантастическом росте населения в окружающих Россию странах совершенно очевидно, что русская пашня, тем более — чернозем, не могут «работать» только на Россию. Но в России они и на Россию не работают, вот в чем дело! Из-за бардака, который творится в нашем государстве, не только наша страна, весь мир недополучает сегодня продовольствие. Катастрофа везде: в Африке, Китае, Юго-Востоке, Северных землях. Результат: пройдет 50–70 лет, и голод неизбежен. Не только в России — повсюду! Не хватит пашни, хлеба, не хватит лугов, травы на них, как следствие, мяса и молока…

Сейчас бедствуют десятки миллионов людей, но речь о другом голоде — о планетарном!

На 1/9 мировой суши, на гигантских просторах между Уралом и Сахалином, живет сегодня 30 миллионов человек На Дальнем Востоке — 7 миллионов. При средней плотности по стране 8,5 человека на один квадратный километр, на Дальнем Востоке она в пятьдесят раз ниже, чем в европейской части — 1,1 человека. В Японии (это где-то половина территории Камчатки) более ста тридцати миллионов, чуть меньше чем во всей России.

Планете, ее жителям не хватает свободных земель. Японцы скупили в Австралии сотни тысяч гектаров, чтобы было где разместить свой народ, если с их островами, с Японией, что-нибудь случится. А Китай? Где Китай купит земли? У кого? Юго-Восточная Азия прибавляет каждый год по 100–130 миллионов человек. Что же, война с Россией, что ли? Из-за земель?

Где им жить, нашим соседям?!

Слава Богу, человечество вроде бы догадалось: в XXI веке любая война — это даже не глупость, нет, это плевок в вечность; ядерные ракеты создаются не для войны, а для того, чтобы не было войны.

Они, эти ракеты, как бивни мамонта. Бивни не имели, как известно, практического применения, но бивни давали мамонту неоспоримое преимущество — сильнейшего животного на планете.

Ракеты — это политическое оружие. Великое равновесие страха. Запуск ракеты происходит только при условии нажатия трех кнопок (Верховный главнокомандующий, министр обороны и начальник Генерального штаба). Вряд ли когда-нибудь это гениальное оружие взлетит в стратосферу, ибо ракеты (удар на удар) это и есть апокалипсис. Но зачем же они нужны в таком количестве, если один залповый пуск с атомной подводной лодки может уничтожить 1/12 часть планеты? Каждая «Воевода», величайшее изделие академика Янгеля и академика Уткина, это два Чернобыля. Такая ракета. Ракета-бомба. Можно представить (хотя бы представить) ситуацию, при которой это оружие будет работать как оружие?

Реформы — это тоже оружие.

Красивое слово: реформы.

Осторожнее надо с красивыми словами; суть всех экономических реформ XX века сводится:

б) все проблемы на земле — из-за людей.

Человек — самое вредное, самое опасное существо на планете, чем людей меньше — тем лучше, это же ясно — для всех лучше, и для самих людей, и для природы;

б) жить человек должен (если он не дурак) для себя, только для себя, ибо «государство», «история», «время», «религия», «родина» — это, если задуматься, лишь общие слова, кстати, людьми придуманные, и, если жизнь дается человеку только один раз, один-единственный, жизнью глупо с кем-то делиться, например — с государством.

Гайдар и Чубайс быстро сообразили, что без иностранного капитала власть в России они не удержат.

Геннадий Бурбулис, их непосредственный начальник, поставил государственную задачу: в России в течение года должен появиться «класс собственников». Любой ценой. То есть за бесценок. Моя Родина — это мои деньги. Не земля. Нет: деньги. Если за сущие копейки (или за ваучеры, например) скидывать в частные руки объекты (движимые и недвижимые), которые стоят сотни миллионов долларов, если не миллиарды, «класс собственников» будет у нас уже завтра, лиха беда начало, — разве нет?

С помощью закона быстро узаконить беззаконие. Торопитесь, ребята. Или — вернутся коммунисты, непременно вернутся, как только придут в себя после 91-го, их же миллионы, этих советских коммунистов, считай — вся Россия!

Гайдар и Чубайс штамповали «класс собственников» двадцать четыре часа в сутки. Создавали иллюзию ваучерно-народной приватизации. Иными словами — отдавали заводы, фабрики, комбинаты, такие как «Тольяттиазот» например, вместе с уникальным аммиакопроводом от Волги до Одессы, тем, кто хотел, из штанов выпрыгивал — как хотел… прибрать эти богатства к рукам.

Президенту Ельцину было сказано:

а) если он, Ельцин, «не подпишется» на приватизацию по Гайдару-Чубайсу не только они, его преданные министры, никто в мире, даже Соединенные Штаты Америки с их умением дружить с Россией ему, Борису Ельцину, не по могут. Коммунисты быстро, в течение года, выкинут Ельцина из Кремля и отправят его на нары — за Беловежскую Пущу;

б) коммунисты — это сила. Россия — страна совершенно «левая», рабоче-крестьянская, и справиться с Россией может только «класс собственников». То есть другая сила, опирающаяся на транснациональные капиталы; российский народ безумно любит Бориса Николаевича, кто спорит, но опорой новой власти будет все-таки не народ, не рабочие и крестьяне, хотя именно они привели Ельцина во власть; опорой Ельцина будет класс российских промышленников, бизнесменов: его, Ельцина, собственный класс!

Собственник никогда (какой интерес?) не пойдет против того, кто сделал его, собственника, vip-персоной, кто подарил ему деньги, власть над людьми, другую жизнь;

в) медлить нельзя, иначе судьба Президента России будет еще страшнее, чем судьба Чаушеску… И хотя Ельцин чувствовал, что эти молодые министры просто нагоняют на него страх, он молчал.

Закусил губу. Призрак тюрьмы маячил перед ним. Ельцин напряженно, не отрываясь, вслушивался в коммунистическую пропаганду Анпилова, Макашова, Константинова… тихо, украдкой, чтобы никто не видел, гонял кассеты оперативные съемки) с записью первомайских демонстрации, — шеф Лубянки Баранников информировал Президента о коммунистических митингах, где собирались хотя бы три-пять тысяч человек, но Ельцин был уверен, что госбезопасность скрывает от него всю правду…

А рядом — Гайдар и Чубайс, которые твердят: Борис Николаевич, вспомните Урал! Вспомните людей! Если на заводе, особенно в тех городках, где другой работы просто нет, вдруг появляется сильный и умный руководитель… новый директор… он же сразу для всех — «отец родной»! Как он скажет, так и будет. Так и проголосуют.

Настоящий хозяин, собственник (настоящий, не проходимец какой-нибудь) отбирает у коммунистов значительную часть электората, это закон. Грохнет кулаком — все вздрогнут, весь город услышит!..

Прав Гайдар? Конечно. Прав Чубайс? Еще как! Правда, он скользкий какой-то, противный. Гайдар — не лучше, печеньем в детстве обожрался… в доме, видно, достаток был. Людям, короче, заморочили головы. Как? Подкинули акции. У россиян особое уважение к бумагам. А какие они эффектные, эти акции! Оторопь берет. Московский Кремль нарисован, Красная площадь, гербы, печати. На башнях звезды горят!

Дрогнули люди. Отказались соображать. Танки пойдут — россияне выстоят. А вот перед акциями — нет, никто не устоял. Подкосили людей бумаги со звездами. Точнее — подкупили. «Господину народу» было заявлено: «Господин народ, вы хозяева теперь на своих заводах и фабриках. Акционеры, можно сказать. Ждите дивиденды!» Кому — одна акция, кому — две, а кому — пять, шесть, пятнадцать… бумага, не жалко![2]

Гуляй, рванина! Чтобы взять власть, Ельцин пустил под откос Союз Советских Социалистических Республик, а чтобы эту власть удержать, он опрокинул доверившись Гайдару, российскую экономику и российский рубль…

Гайдар и Чубайс быстро нашли самые главные слова: государство — неэффективный собственник. Они убедили депутатов Верховного Совета, что необходимо срочно спасать страну. По ракетам и бронетехнике Россия — первая страна в мире. А в остальном — ноль! Миф! Иными словами, Российская Федерация должна мгновенно стать государством частников. Не частный сектор, нет, иначе: государство частников. Нефть, газ, золото, металлы, рыба… забирайте, все забирайте, господа, будущие олигархи, в свои руки, «даешь рай на земле немедленно»!

Быстренько меняем один строй на другой. Если раньше, при коммунистах, у государства были доходы, то теперь вместо доходов государство получит налоги; а доходы мы, извините, заберем себе… вот она, революция 91-го года!

Частники — это те, кому повезет, кто успеет «к раздаче» раньше других, в том числе — и из-за рубежа, естественно, мы же «либерализировали» наш внутренний рынок!

Раньше всех к государственной «раздаче» в Российской Федерации успели американцы и англичане. Чубайс принял па работу в Госкомимущество России несколько десятков действующих сотрудников ЦРУ США. Итог: около 60 % оборонных заводов России, в том числе сотни — сотни! — уникальных предприятий, предмет зависти Соединенных Штатов, Европы, Японии, Китая, были за год стерты с лица земли.

Россия навсегда, на веки вечные, потеряла (вместе с заводами) более пяти тысяч собственных технологий; равных им, особенно в оборонке, не было ни у кого. Да и по — прежнему нет. В мире — нет, и у нас их больше нет — все, потеряли!

При Сталине, в войну и после, Россия создает атомную бомбу. Да, у немцев, у американцев мы украли тогда все, что было можно украсть, разведка работала феноменально, но бомбу Советский Союз (как и ракеты, весь противовоздушный комплекс) сделал сам. От «а» до «я», как говорится (кто бы нам продал все эти детали, какие концерны?). При Ельцине создать атомное оружие (повторить свой успех) уже невозможно. Нет заводов. Полууничтожены школы, профессиональные училища и техникумы. У Советского Союза было лучшее станкостроение в мире. Значит, под нож его, под нож! Производство подшипников размером со спичечную головку — под нож! Совершенно секретные институты в Подмосковье, в Новосибирске, на Волге — под нож! ПТУ, чтобы рабочих не было, — под нож! На Арзамасе-16, в цехе, где Юлий Борисович Харитон собирал когда-то атомные бомбы, теперь (1992-й!) разливали грузинское вино, мастерски переделав тепловые емкости…

С таких колен уже не поднимаются.

Гайдар и Чубайс, руководившие экономикой, на самом деле имели лишь общие представления о том, что производит, разрабатывает «первая тысяча» крупнейших российских предприятий.

Разбираться им было некогда. Да и зачем? За полтора года работы и.о. премьер-министра Гайдар побывал на пяти заводах (и только в Москве), министр Чубайс — на трех. Они могли бы вообще никуда не ездить, им и так все было ясно — заранее!

Если Егор Тимурович Гайдар был тюхой — с тяжелейшей гипертонией и целым букетом наследственных заболеваний, связанных с расстройством нервной системы, скрытой истерией — и т. д. А вот Анатолий Борисович Чубайс был просто создан для того, чтобы идти напролом.

Бунт молодых против стариков — всюду, везде по стране, «от Москвы до самых до окраин»! Этот бунт — молодые против своих же отцов и дедов — всколыхнет и Кавказ, перевернет все его традиции. Вещь неслыханная, но это было именно так!

Новая идеология: если человек не умеет продавать, воровать или обманывать, значит, он — неудачник…

Человек, думай о человеке плохо. Тогда не ошибешься.

Из всех экономических укладов, рынок ближе всего человеку по сути.

В детстве Чубайс жил в разных городах (отец был военным). Свое детство, холод и водку, снег, пургу, девочек в школе, целовавшихся с кем угодно, только не с ним, этот парень, Чубайс, не забудет никогда.

И никогда не простит своей стране.

Противное чувство — всегда чужой. Он был какой-то неухоженный, весь в прыщах, скользкий… Не получалось у Чубайса быть среди сверстников, хотя он искал их дружбы! Искал и не находил, особенно у тех, кого школа, улица выбирали в лидеры.

Точнее — в главари.

Чубайс вырос на «Битлз». А его Коммунальная улица в западенском Львове предпочитала — под водочку — Владимира Семеновича Высоцкого. Записи Битлов Толя однажды принес в школу и тут же получил от товарищей в зубы, потому как Высоцкий — лучше.

А как эти парни дрались! Драки и в Одессе, где Чубайс пошел в первый класс, во Львове, куда скоро переведут его отца, военного политработника, — драки были здесь единственным у детей развлечением, особенно зимой. Дрались все: школа на школу, двор на двор, улица на улицу и даже район на район.

В «сборную по рукоприкладству» отбирали самых сильных и безжалостных. Тех, кто боялся крови, карали жестко, по-русски: поджидали в подъездах и «рубили на говно», как говорил Серега Артюхов, ровесник Чубайса, его главный враг на веселых львовских окраинах.

Чубайса «рубили». Игорь, его старший брат, был куда крепче «ржавого Толика» и воевал за двоих. В обществе это ценилось. Но относительно «говна» у Чубайса-младшего иллюзий не было: он прекрасно знал, как к нему относится передовая одесская молодежь.

За «говно» Россия (и все мы) ответит в итоге перед Чубайсом. Сразу за все: за зимний холод в квартире, за Серегу Артюхова, за его вечно разбитую рожу и за то, что одесские парни не любили Битлов…

Старый завуч Мария Вениаминовна, изучавшая ребятишек исключительно с точки зрения их пользы для Родины, относила Чубайса к категории «невыясненных».

Почему он всегда в стороне? На кого Толя обижен? Почему он такой злой?..

Школа славилась своей самодеятельностью; в «Снежной королеве» Чубайсу дали роль Сказочника, но он не являлся на репетиции — игнорировал. А девчонки — вот ведь! — звали его «козлом». «Как так? — удивлялась Мария Вениаминовна, — Толя не дурак, знает наизусть стихи, очень любит маму и Михаила Лермонтова… ну а рыжий… это же природа, что ж тут сделаешь, козлы, между прочим, рыжими не бывают, они серые или черные, а рыжие — это «огневки» (лисы)…»

Отъезд из Львова (почти Европа!) в Ленинград, куда с повышением снова переводят отца, для Толи Чубайса стал почти трагедией: крошечный, уютный Львов, где семьи советских офицеров были, ясное дело, не в чести у коренного населения, дети видели эту нелюбовь, причем на каждом шагу, но все-таки — Львов бережно хранил свой культурный уровень: здесь был прекрасный оперный театр, каждое лето, иногда весной — гастроли ведущих украинских и российских драматических коллективов, прекрасные еврейские камерные оркестры, выставки… И хотя Чубайс никогда (с детства!) не чувствовал себя «посланцем еврейского народа», здесь, в Карпатах, ему было на редкость комфортно. И вдруг — Ленинград, холодный, мокрый, совершенно чужой ему город. Великий город с областной судьбой!

Все города, где он жил (все!), Чубайс, став Чубайсом, родную Одессу он отныне объезжает за тысячу верст. И прежде всего — Ленинград, гордый, надменный Ленинград… оказался его духовным врагом.

Здесь, в Ленинграде, Чубайса слишком долго не замечали. А у Гайдара — наоборот, у Гайдара в Москве, в его родной Москве, не было друзей-единомышленников. Стал заместителем премьера, то есть Ельцина («зарубив» кандидатуры Святослава Федорова и Скокова, Президент планировал на «премьера» Полторанина, но, поговорив с Гайдаром, Чубайсом и Авеном за бутылочкой (и не одной) кизлярского «Багратиона», Полторанин резко от премьерства отказался. Тогда Ельцин сам стал премьером). А Гайдар, его первый заместитель, фактически — премьер, тут же, не раздумывая, пригласил «в министры» не только Авена, но и Чубайса. Надо срочно «набирать» кабинет, страна ждет!

Ну и набрали. Егора Тимуровича не беспокоил тот факт, что он плохо знает Чубайса, что у них мало общего: Гайдар работал в партийной печати, в «Правде», в «Коммунисте», потом — с Горбачевым (и очень не хотел уходить от Горбачева к Ельцину, хотя Явлинский, в тот год — зампред правительства России, звал), а Чубайс еще совсем недавно торги вал цветами на Московском вокзале в Ленинграде. Сначала — с рук, потом, когда появились первые кооперативы, взял киоск: встал на путь «индивидуальной трудовой деятельности», говоря языком «Правды» тех лет…

Все они явились в правительство кто откуда, эти парни: Нечаев — был заведующим лабораторией в каком-то НИИ (стал министром), Авен — младший научный сотрудник в Институте прикладной экономики (стал министром), Шохин — заведующий лабораторией ЦЭМИ (тоже министр) и т. д. и т. п.

Над ними возвышался Геннадий Бурбулис: второй человек в Российском государстве. Если Егор Тимурович все-таки был романтиком (большие деньги появятся в его жизни позже, когда он возглавит «Билайн»), то Анатолий Борисович смотрел Бурбулису в рот… еврей при губернаторе, да?., и делал все, что говорил Бурбулис, хотя других людей он, Чубайс, обычно не слышал, он говорил со всеми только на своем языке, по-другому не умел…

Что нужно сделать, чтобы твоя политика соответствовала мировым стандартам? Правильно: изменить мировые стандарты!..

Чубайс понимал: Бурбулис — дурак дураком в экономике, значит, если он, Чубайс, все сделает грамотно, быстро и аккуратно, Бурбулис (нет у него другого выхода, то есть — других людей) передаст ему в «доверительное управление» весь бюджет Российской Федерации.

Чубайса с детства тянуло к деньгам.

Пятнадцать-двадцать главных финансовых потоков в России: газ, нефть, металлы, лес, рыба… Если на них, на этих потоках, будут свои люди, одна семья, одна династия…все деньги страны — то ведь это и есть власть над страной, верно?

Более удачного исполнителя, чем Чубайс, было не найти: он работал как проклятый.

В рабочем кабинете Чубайса, в комнате отдыха, где собирались только его ближайшие помощники, висела огромная фотография «Битлз».

2

— Дай суке, дай!.. Лупи гада!

Тур метнулся к обрыву, но утонул в снегу.

— Ухо-о-дит, бл…

Грачев не договорил: вертолет министра обороны Российской Федерации резко развернулся к скалам.

Зверь всегда чувствует приближение смерти.

— Залег, сука… Вишь-ка, залег! Вертай взад!.. Вертай взад машину, майор!

Бить зверя с вертолета — феерическое наслаждение; министр обороны и его генералы расстреливали горных козлов из автоматов Калашникова.

— Сажай на склон! В снег давай… в снег… Клади машину, майор!

Барсуков развернулся спиной к окну.

Кровь, кишки, клочья шерсти… Настоящий генерал и на охоте чувствует себя полководцем.

— Куда ж на склон, Паша… это ж полностью бардак, ты ж не Дэвид Копперфилд, твою мать… чтоб в Ниагару сигать!

В отличие от министра обороны Российской Федерации комендант Кремля, генерал-лейтенант Михаил Иванович Барсуков ненавидел охоту.

— Слушай, а этот пацан привязанный сигает? Копперфилд этот? — заинтересовался Грачев. — А?

От министра обороны несло сапогами и водкой; когда Грачев наклонялся к нему, Барсуков задерживал дыхание, но это не спасало — от Павла Сергеевича всегда несло черт знает чем.

Барсуков не ответил. Он беспомощно смотрел куда-то на горы, на снег… Михаил Иванович так устал, что ничего не видел вокруг. Президент страны опять (в который уже раз!) приказал ему «прощупать десантника», а у Грачева, черт возьми, отпуск до первого ноября, значит, здесь, в Красной, придется сидеть недели две… — это жизнь, а?

— Паш, круто ведь, ну глянь, блин…

— Ла-а-дно те, майор у меня ас!

— Я что, бл, пропасть не видел?.. — нервничал Барсуков.

— А ты че видел-то, кроме Кремля? — усмехался Грачев.

Вертолет медленно спускался на склон.

— Давай, Ваня, давай! — заорал министр обороны. — На плацу его подхвачу! На плацу возьму суку! Ванька, вперед!..

Шеф-пилот Иван Шорохов расплылся в улыбке: командующий и сам орел, и полет у него орлиный!

Тур задрал морду — смотрел в небо. Люди слабее, чем тори, но у людей ружья.

— Су-ка-а! — завопил Грачев. — На, гад, возьми, возьми!..

Вертолет крутился в горах как сумасшедший, не понимая, что хотят от него эти люди.

Охота для Грачева была как сражение — ему не хватало крови. Без войны Павел Сергеевич был как сирота.

Тур упал на снег. Он, кажется, так и не понял, что его убили.

Тушу не взяли (вся в крови), оставили шакалам. Грачев торопился на танцы: в Красной Поляне, на том самом склоне, где стоит с конца прошлого века просторная деревенская изба, построенная для императора Николая Александровича Романова, расположилась — поблизости — турбаза Министерства обороны.

От скуки (отдых всегда скука) Павел Сергеевич заходил по вечерам на танцплощадку.

Офицерские жены не терялись:

— Разрешите пригласить, товарищ генерал армии?

— Разрешаю, — кивал Грачев, если женщина была в теле.

Танцевал он скверно, как умел.

И плевать, что где-то там, у батареи, прилип к лавке муж-подполковник, ногти кусает. Павел Сергеевич бывал так добр, что разрешал чужим женам иметь и фотку на память. Жалко, что ли?

Нет зверя страшнее взбесившейся овцы.

Барсуков не понимал, куда летит этот вертолет — куда и зачем?

Вокруг Грачева хлопотал Азат Казарович Ассатуров, мэр Адлера; Грачев любил Азата и всегда брал его с собой.

— Слышь, Казарович, у тебя фантазия есть?

Грачев сидел в кресле, закинув ноги на соседний ряд.

— Конечно, есть, — вздохнул Азат. — С моей работой, товарищ министр обороны, у меня че только нет… а фантазии этой… просто до хрена, я извиняюсь, Диснейленд отдыхает…

— Вот, — удовлетворенно кивнул Грачев, — это радует. А ты, Михал Иваныч, — он повернулся к коменданту Кремля, — на Памире водку пил?

— Где? — вздрогнул Барсуков.

— На Памире. Гора такая. Пил, спрашиваю?

— Скажи, Паша, а что, здесь, что ли… выпить нельзя?.. На хрена нам Памир?

— Во! — подскочил Грачев. — А ты метла, генерал! На горе возьмем и здесь тоже возьмем. Шорохов, помчались! Кружки тащи.

— А где Памир-то? — не понимал Барсуков.

— Майор, где тут Памир? А?.. Ты охренел?.. Какая Туркмения? Таджикистан? Погоди, а тут что? Я помню, что Кавказ, ты из меня дурака не делай! Какая Ушба? Такой не знаю! Ско-ка? Метров скока? Какие еще три часа, ты соображай! Во, это… что надо! Пять тыш-щ — хорошо! Поехали.

Летчики встрепенулись: министр определился и поставил боевую задачу.

— На Эльбрус идем, — радостно сообщил Грачев. — Ты ща шестьсот над уровнем моря. По чарке примем — и сразу вниз, греться. Баб привезут.

Девушек доставляли из Адлера. Адъютанты (один или двое) пропускали сначала их через себя, отбирая самых умелых, теплых и колоритных. Ну а потом — руководителе.

Лично министр. Такую «схему» придумала в свое время Екатерина Великая. У императрицы, говорят, была даже особо доверенная дама, некто Перекусихина; ей было торжественно даровано «право первой ночи» — с гренадерами.

Граф Орлов тоже прошел сначала через Перекусихину Министр обороны России всего лишь повторял опыт императорского двора.

— Какая разница, где напиться? — удивлялся Барсуков. — Объясни, командир?

Грачев мечтательно улыбнулся:

— Не понимаешь! Русскому человеку всегда подручная 49 радость нужна. Ты когда-нибудь портвейн крымский… пил?

— Кажется, да, — напряг лоб Барсуков.

— Кислиночку… помнишь? А?!

— Тебе, министр, не Памир, нет, тебе врач… нужен.

Психологическая помощь… на дому, на даче, в кабинете… Далее везде…

— Портит, портит власть людей… — Грачев мечтательно откинулся в кресле. — Ее ж… Массандру эту… если грамотно употребить, кислиночка всегда во рту остается… Закуски не надо. Выпил — и вроде как закусил…

— Ты это на Памире понял? А, командир?

— В Афгане, брат. Водка в горах не так идет, как у вас… на земле. Там, в горах, кислород другой. Аура другая.

— Тебе, чтоб нажраться, аура нужна?

— Дурак ты, Миша… — надул губы Грачев. — Я ж десантник, понял? Я впечатление ищу.

— И как?

— Скучно. Сейчас все скучно. Пил я намедни с немцем одним…

— С кем?

— Министр обороны. Ихний. Я когда третью бутылку «Столичной» вытащил, он мертвым притворился.

В глубине вертолета, у бака с горючим, сидели — плечом к плечу — офицеры в черной морской форме. Один из них, капитан первого ранга, держал на коленях небольшой кейс — ядерный чемоданчик.

Проститутка Машенька, шестнадцатилетняя девочка из Адлера (Грачев употреблял ее чаще других), категорически не желала оставаться у Павла Сергеевича на ночь. Машеньке сразу, пока она трезвая, показали, где на даче туалеты, но она так хорошо покурила травку, что сразу забыла, сердечная, о всех рекомендациях. Рано утром Машенька забрела в ту самую комнату, где офицеры в черной морской форме хранили ядерный кейс. Увидев постороннего человека (голую девку), офицеры выхватили пистолеты: по инструкции им предписано стрелять на поражение. Когда Машеньке объяснили, что этот кейс — ключ к ядерным ракетам Российской Федерации, она разрыдалась.

На ракеты, конечно, Машенька плевать хотела, но лежать, извините, личиком вниз на деревянных досках (девочке, как водится, заломили руки), во-первых, страшно, во-вторых, очень холодно.

Утром хмурый Грачев поблагодарил дрожащих от страха офицеров за службу Родине: молодцы, ребята, не добили ребенка.

Барсуков знал: если офицер, тем более генерал, министр обороны… обманывает — на каждом шагу — свою семью, свою жену, он рано или поздно обманет кого угодно, в том числе и Президента. Грачев везде говорит, что обожает супругу, своих детей… и не отпускает от себя гражданку Агапову, пресс-секретаря. О Тане Митковой и Арине Шараповой распространяется как о своих любовницах (врет), из-за Шараповой, был случай, Грачев в «Чкаловском» два с лишним часа держал министерский «борт» (его ждали в Брюсселе). Картина — чудо! Взмыленный Попцов, руководитель российского телевидения, носился в поисках Шараповой — по буфетам, кабинетам и коридорам огромного здания на Ямском поле, Агапова (она не ревнива) и адъютанты министра (трое) висели на телефонах, а Шарапова, оказывается, укатила с подружкой в Тунис, «уступив» Грачева корреспонденту РТР в Париже — старому чекисту.

…У Президента Ельцина — собачий нюх на подлость. Павел Сергеевич — простолюдин, человек войны, герой гор. Ельцину нравились простолюдины. Грачев так эффектно (и так часто) складывал локоть со стаканом коньяка, чтобы провозгласить тост за «здоровье Верховного главнокомандующего», что Ельцин наконец насторожился.

А тут еще и Полторанин подлил масла в огонь: на саммите в Ташкенте Ельцин и Грачев (одиннадцать часов дня!) вдруг переглянулись, вышли из-за столов и скрылись в соседней комнате.

«Главное — успеть», — смекнул Полторанин.

Точно! Локти углом, водка до края. На улице — тридцать два градуса жары, у Ельцина расписан каждый час: поездка в район к чабанам, авиационный полк, встреча с офицерами, затем — переговоры с Каримовым, и так — до ночи. «Умереть хотите? — заорал Полторанин. — Вгонят, вгонят… прохвосты Президента в гроб!..»

Грачев размахнулся и кинул (именно кинул) стакан на стол, причем водка не расплескалась.

— Борис Николаевич, че он… привязался, а?! Придирается… Борис Николаевич! Хоть вы ему, петуху, скажите… ладно? Презервуар!

«Взаимное раздражение, — уговаривал себя Барсуков, — не повод для ссоры! Президент велел «дружить», значит, будем дружить».

— А прикажет говно жрать — значит, сожрем, — заяви Полторанин, и Барсукову это очень понравилось. Не в том смысле, конечно, что он, генерал-лейтенант, был готов съесть все, что угодно, а как твердая гражданская позиция.

Барсуков понимал: люди, окружающие Ельцина, порох не изобретут… ну и ладно, продержимся, бог даст, сохраним власть… а вот приказ Президента они выполнят? В час икс? Это самое… жрать будут?

Да выскочки, самозванцы, негодяи — все так, но ведь там, где деньги, власть, там вечно подонки крутятся. Брежнев, вон, из Молдавии тоже привез в Кремль черт знает кого — и что? Страна-то жила! Работала! Развивалась!

Всадник может быть без головы. А лошадь — нет.

Между прочим, регулярная практика пофигизма существенно снижает риск сердечно-сосудистых заболеваний.

— Слышь, генерал, ты о Грише… о Явлинском… как думаешь?

Водка клонила Павла Сергеевича в сон, но он держался.

— Лай из подворотни! — отмахнулся Барсуков.

— Он меня дебилом назвал.

— Не обращай внимания.

— А в морду дать? Не лучше?

— Какой ты грубый все-таки! Неделикатный.

— Я? Слушай, я, может, художник в душе. Но я — художник фиганутый. Как все художники. У меня конфликт души и тела.

— Да ну?

— Ага. Душа, представь, просит ананасы в шампанском. А организм требует водки. И как мне быть?

— Тяжело, — вздохнул Барсуков.

— Жуть какой афедрон. В жизни, брат, все имеет свой поворот. А на повороте главное — не свалиться. Но вообще — то я до жопы счастлив своим образом жизни. Значит, в морду, короче, не лучше?

— Не-а. Гриша обидится и ничего не поймет. Он обидчивый, потому и упрямый по жизни… баранчик… Гений, бл, которому нечего сказать! Его и оглоблей не перешибешь. Он же как русская баба, слушай! Только у бабы на все есть ответ.

Настоящий десантник держит беседу даже во сне.

Ради Ельцина министр обороны готов на все. Просто на все — даже грохнуть Христа. Как Власик ради Сталина! А, может… врет? — Эх, служба государева… — ну куда, куда она Пашу несет? На какие склоны он посадит сейчас свой вертолет?

…Кремль часто терял Ельцина из виду, обычно — после обеда. Но если Ельцин после обеда все-таки шел сам, его выводили через пожарный выход и — сразу на дачу.

«Коржаков, двери! — орал Ельцин, раскачиваясь на стуле. — П-принесите двери, я хочу выйти!..»

Функции руководителя страны незамедлительно принимал на себя генерал-майор Александр Васильевич Коржаков. Он садился за рабочий стол Президента и отвечал на телефонные звонки.

«А что? Нормально, — рассуждал Барсуков, — с утра Ельцин, потом Коржаков, курс-то один, все нормально. А главные решения, если Президент занемог, не грех и на следующий день отложить. Утро вечера мудренее, как говорится! Справляется Коржаков. И не хуже, чем Президент, между прочим. Особенно — по наведению порядка. Ну и ладно, что он еще недавно майором был. Не боги горшки 53 обжигают! Мышление-то у Александра Васильевича государственное… А ему все майором тычут… Растут люди. У Александра Васильевича волчья хватка, он знает: чтобы узнать человека, его надо сначала схватить за грудки. А Президенту — огромная благодарность, он хорошо людей видит. Да и Александр Васильевич — человек отзывчивый, на гармошке играет, танцует, поет. Сам Борис Штоколов послабже будет, это все отмечают…. А если по мордам даст, так ведь извинится потом, отходчив, зла на людей никогда не держит…

— Может, здесь примешь, а? — через силу Барсуков улыбнулся и подтолкнул Грачева локтем.

— Чего? — вздрогнул, не просыпаясь, министр обороны — Я тут.

— Машину вертай.

— Чего?

— Машину вертай… устал я, ясно?

Вдруг стало слышно, как ноет мотор.

— Беспокойный ты… — раззевался Грачев. — Вроде бы русский, а отдыхать не умеешь…

И он опять закрыл глаза.

— Куда тебя дьявол несет, Паша? Генерал армии Грачев как счастье и гордость безумной России! Ты ж не птица — тройка, черт возьми, чтоб скакать хрен знает куда, ты ж у нас министр, ты ж… Фрунзе сегодня! Жуков! Рокоссовский! А куда ты несешься, мать твою за ногу? Водки хочешь? Здесь жри! Сколько влезет жри! Надо будет — цистерну подгоним. Зачем нам на Эльбрус-то лезть, объясни!

— С-час возьмем, и там возьмем… — Грачев с удовольствием вытянул ноги. — На снегу!

— Скучно ему, понимаете? — веселился Азат. — Не в себе он вроде как… без фейерверка… На горе-то, Михал Иваныч, мы были… на той… Пал Сергеич запамятовали. Так что не волнуйтесь уж, чудненько все будет, мигом обернемся… туда-сюда… как на ковре-самолете… Ребята адлерские — боги, а не ребята, куда хошь рванут, керосин на неделю схвачен, опытные, значит… Если Пал Сергеич еще что сфантазирует… мы мигом!

Барсуков вздрогнул.

— Погоди!.. Вертолет… что? Не из Москвы? Не федеральный?..

Азат расплылся в улыбке.

— А че ж следы-то следить? На кой хрен, прости господи? Местная машина, газпромовская… за их счет, можно сказать, живем. Мы гоняем, они платят, у них денег как газа…

— Без связи? Без спецсвязи?..

— Ага, налегке идем.

— Как без с-связи… Вы что? А случись война? В-в войсках что?..

— Да какая война… — протянул Азат. — Пауза у нас. Отпуск.

Свобода, короче говоря.

— Президент?! Президент тоже, бл, ждать будет?! Пока вы тут… настреляетесь?!

Барсуков вроде бы говорил, но его слова уже были мало похожи на человеческую речь, он лишь разбрызгивал во круг себя какие-то буквы.

— Э, Михал Иваныч… отличненько все будет, — ласково, как умеют только армяне, протянул Азат. — Какая вой на? С какой такой дурки? С кем воевать-то? С хохлами, что ли?..

— Па-а-авлик, — Барсуков завис над спящим Грачевым, — П-павлик… открой глазки, открой!

— Открыл. Дальше что? — Грачев стоял перед Барсуковым. — Говори, генерал.

Они стояли лоб в лоб, как звери.

«Вертолет, суки, перевернут», — догадался Азат.

— Говори, генерал, — повторил министр обороны Российской Федерации. — Я когда маленьким был, тоже ссал против ветра.

— Ты… дурак? Скажи, Паша, ты дурак? — выпалил Барсуков.

Грачев задумался.

— А сам как считаешь?

— Теряюсь в догадках, товарищ генерал армии!

— Все мужики России, Миша, делятся на две категории, чтоб ты знал! Долбоебы и мудозвоны. Других мужиков у нас мет, извини, конечно. Ты, генерал, в первом батальоне. До веку, так сказать. Я — во втором.

— Кончай, знаешь…

— Не кончай, а заканчивай, — Грачев поднял указательный палец. — А ты нервный, слушай! Нервный, Миша, это не тот, кто стучит пальцами по столу, а тот, кого это раздражает, понял?.. Вот так. Да, я негодяй, генерал, но тебя об этом предупреждали! А еще, Миша, я прагматик: лучше хер в руке, чем п…да на горизонте, — понял? Вот моя философия. И Борис Николаевич… ты башкой, генерал, не крути, сюда, значит, слушай… спокойно и благодарно: Борис Николаевич наш… я ж при Борис Николаиче в люди вышел! Поднялся при нем!

— Послушай, Пал Сергеич! Когда со всех сторон меня обступает лицемерие… — начал было Барсуков, но министр обороны остановил его, резко подняв руку:

— А главное, Миша, вот что: те парни, которые Бориса Николаевича… нашего… в России продвинули, они не ошиблись в нем, однозначно! Точный ход. На таком уровне ошибок уже не бывает. Да я всю грязь уличную готов вылакать как водку, чтобы лежать у его ног. Стесняться я не буду, мой ум любит простор, а с таким государем никому не будет тесно. Все поднимемся. Наш круг, я имею в виду! Вон, Москва, хватай что хочешь, любо объект. Это ж он дает — он, Ельцин!

Так что ты, Миша, когда в Кремль…свой поганый помчишься, чтобы меня там обосрать злонамеренно, ты всем говори: Пашка-афганец, что бы я, сука, о нем лично не думал, Пашка за Борис Николаича нашего жизнь отдаст! Жизнь, как Сусанин в песне!

А почему? А? Знаешь почему, сволочь паркетная?! Пашка при нем, при царе… нашем, Пашка… он же — полководец! Он человек: Павел Грачев! Ельцин ему армию дал. Во 56 как! И не одну армию. Все войска России! Я ж теперь как Барклай-де-Толли! Ты понимаешь, Миша, что такое Барклай-де-Толли! — Грачев обдал его перегаром. — Это, брат, не хухры-мухры, Кутузов, он же никогда министром не был, я проверял. Не дотянулся. А я — министр. Куда мне больше?

Нет, брат, все. Больше мне не надо. Есть Ельцин — есть Пашка. Прямая связь. Нет Ельцина — и Пашки нет, говно я, Пашка, без него, даже со звездами!

Барсуков молчал, ему вдруг стало страшно.

— Вот она, Миша, правда нашего быта… — Грачев уселся обратно в кресло. — Дудаев у вас второй год просит, не слышит же никто: дайте мне, суки, генерал-лейтенанта, и не будет с Чечней никаких проблем, — гарантирую! Он же «грушник», Дудаев, бывших «трутников» не бывает, был парторгом дивизии летчиков-дальнобойщиков. Афган бомбил и хорошо бомбил, два серьезных ордена имеет, но вам… всем от паркетов зеркальных охреневших, вам же трудно понять простого советского генерала! Людей-то, Миша, любить и понимать надо! Я ж когда перед зеркалом в мундире стою… сам себя не узнаю, ей-богу! Он меня… Борис Николаич… Верховным сделал! Как Колчак… я… как Иосиф Сталин в Москве! И кого? Кого он сделал Верховным? Меня, бл, простого десантника!

Грачев все-таки опьянел.

Вертолет летел тихо, спокойно, и все, кто был в вертолете, даже летчики, с интересом прислушивались к разговору двух больших генералов.

— К-кулак видишь, Миша?.. М-мой?! Трогай, бензонасос. Трогай без страха, хотя тебе-то как раз надо бояться! Вот, Миша, где у меня наша страна. Целый год в этих руках держу! Намертво держу, войска без блудни живут, во как я всех за загривок взял! И не надорвался пока, как ваш Гайдар с пацанами!

А ты, блядистка, что тогда здесь делаешь? Прелки катишь.? Где ты был, когда Всевышний мужикам яйца раздавал? Шаришься зачем? Измену ищ-щешь? Нет тут измены, генерал! Ты измену у себя в Кремле ис-щи… — только ты же, Миша, на позитив не настроен!

Короче, так: если ты, генерал, с Борис Николаичем будешь меня ссорить, я сам тебе ананасы отстригу. Убью на х…р. Так десантура моя поработает — Склифосовский не справится, предостерегаю! И башку тебе обратно не пришьют, у всех наших врачей суровых ниток не хватит, да и опыта тоже…

Выпьем, короче, давай…ты нас, десантников, плохо знаешь… — Грачев, кажется, чуть успокоился. — И не спорь со мной!! Здесь ебатуры нет; здесь, брат, генералитет. Ты ж инкубаторский, Миша! А настоящий политик в России всегда мечтает быть Сталиным — понял? Только отродясь не признается. В России, Миша, лишь у Сталина и получилось, потому что он всех в кулаке держал!

Пятьдесят лет наш отец и учитель в гробу лежит, сгнил насквозь, я думаю, а от себя, заметь, никого не отпускает! Умный он был, товарищ Сталин, через страх к народу пришел. Дорогу проложил. Самый короткий путь. И в точку попал…цари, слушай, не справились, просрали власть, упустили народ, а этот осетин, бывший бандит, в Грузии, я слышал коронованный, не промахнулся!

Придумали, блин, образ русского человека. Ну и мучаются с тех самых пор: душа, мол, странная, а сердце золоте! А русский мужик, Миша, испокон веков только бандерлогов и уважал: Илья Муромец… он, по-твоему, кто? С двумя подельниками — Добрыней Никитичем и еще там парень какой-то крутился, фамилию не упомню, в России любят, когда на троих!..

Так что ты, камбала, измену ис-щи в Кремле. А в войска не суйся; там, где Павел Грачев, там измены нет, — не дож — жешьси!

Правильно, Азат?

— Так точно! — подскочил Ассатуров.

— Не…а — отставить! — вдруг нахмурился Грачев. — По — другому будет. Я счас тебе… яснее все объясню. Россия… это страна приколов, верно?.. Азат, родной, гавкни майора! Скажи, министр обороны всем красивый сюрприз приготовил!

Ты, Михал Иваныч, — Грачев поднялся и встал опять перед Барсуковым, — в вираж сча уйдешь. Будешь десантироваться. Пора, значит, и тебе, генерал, порох понюхать. Он хорошо пахнет, порох… — наркотически!..

Барсуков побледнел, но молчал, даже голову опустил, чтобы не видеть Грачева.

— Вниз пойдешь, — спокойно продолжал Грачев, — по моей личной боевой команде. Во тебе честь какая! С легкой улыбкой на холеной морде лица. Майор, приказываю: выдать генерал-лейтенанту парашют. Только такой, чтоб распахнулся, не то я знаю вас, сволочей: веселуху устроите!

Его ж, кремлевские, потом комиссию создадут. Проверять все будут. Как нет? Нет парашютов? И у меня нет? Ты че, капуста?! Совсем спятил? На землю, майор, вернешься лейтенантом. Это я для полной ясности говорю. Зависай над сугробом, короче! Высота — сорок. Там снег… метра два есть? Генерал Барсуков в снег сейчас своим ходом пойдет.

— Паша…

— Прям на глазах. Я — Паша. А ты — Миша. Вскорости покойник.

Иначе нельзя, родной, выпил я, понимаешь? И не спорь со мной, убью на хер, ты жив только до тех пор, пока у меня, бл, хорошее настроение! Я, чтоб ты знал, Миша, в жизни люблю только водку, деньги и баб… впрочем, водку и баб мне можно тоже деньгами. А ты сейчас отдых портишь Майор, слушать приказ… чой-то рожа у тебя, бл, такая довольная? Выбираешь, значит, сугроб пожирнее…

— Паша!..

— И зависаешь над ним в сорока метрах. Генерал-лейтенант Барсуков, мужики, сейчас повторит подвиг великого летчика Алексея Маресьева!

Барсуков отвернулся к иллюминатору.

— Смотри, Азат: Михаил Иваныч сок пустил…

И действительно, по белой, гладко выбритой шее коменданта Кремля струился пот.

— Ты, Миша, умрешь неприметно, — успокаивал его министр обороны. — Некролог мало кто до конца дочитает, да и… отменили их, кажется, некрологи-то…

Барсуков любил Ельцина, служил ему верой и правдой, собирал книги по истории Кремля… Он так и не привык к тому, что рядом с Ельциным люди, которые постоянно над ним смеются.

Делать-то что? Дать в зубы — застрелят. Да и не умеет, рука не набита.

Ему стало страшно — до дрожи.

Напился, скажут, генерал Барсуков в вертолете, пошел в туалет и выпал в снег. Трагический случай. Большое несчастье. Получит министр очень строгий выговор. А Михаил Иванович уже в земле: салют из карабинов, гимн Российской Федерации, слезы, поминки, больше похожие на банкет… спи спокойно, дорогой товарищ!

— Запомни, генерал, — кричал Грачев, — если тебя с удовольствием несут на руках люди, которые тебя терпеть не могут, значит, это твои похороны. Выпей, родной, на дорожку, не стесняйся! Там, внизу, холодно. Там волки и шакалы. Водку в сугроб тоже бери, не жалко, хоть ящик, земля быстрее притянет!

Есть высота, майор? Не врешь? Хорошо, что не врешь. Внимание! Готовь машину к десантированию!

Вертолет висел над сугробом. Приказ министра обороны.

Азат принес водку.

— Отдыхай, Миша, хрен с тобой, отдыхай… — когда Грачев улыбался, он улыбался зубами. — У вас в Кремле… в вашем… жизнь как в презервативе! Поэтому вы там все потные ходите. Но если я, Миша, тебя или другого какого…Гапона в вверенных мне войсках встречу — отловлю и грохну. Я, брат, шутить не умею, в Афгане отвык. Правда, я когда первый раз Гайдара увидел… рожу эту… на дрожжах выросшую… юмор ко мне опять обратно вернулся…

На земле началась паника. Дежурные генералы так и не смогли привыкнуть к тому, что министр обороны России может — вдруг — улететь неизвестно куда…

(Да и непривычно все-таки: разве Гречко, Устинов, Соколов или Язов могли бы позволить себе что-нибудь подобное?)

Сели удачно, на западный склон. Красавец Эльбрус был тих и спокоен, как все большие горы, вечные старики. Первым в снег бросился Грачев, за ним посыпались ординарцы, потом вылез Азат.

Водку пили из кружки, как полагается, воздух стал закуской. Молодец майор, догадался, не заглушил мотор, иначе бы не завелись, воздух разреженный, кислорода не хватает.

Так бы и сидели в горах, связи нет, даже космической, водка скоро закончится, а куда улетел министр — никому не известно…

О Барсукове забыли, слава богу. Хорошо, что забыли, неровен час он и в самом деле ушел бы с Памира пешком — нравы-то в «команде» тюремные, а командир сейчас — сильно выпимши, значит, быть беде…

3

— Олеш, Олеш, а доллар с двумя «л» пишется… аль как? — приставал Егорка.

— Эк-ка!.. Почем я знаю! — огрызнулся Олеша, щуплый мужичонка лет сорока, сильно помятый, находившийся как раз у той самой черты, которая и отделяет человека от полнейшего скотства.

— А ты его видал, доллар-то?

— Видал, ага.

— А где видал?

— У Кольки.

— За бутыль Колька отдаст, как считашь?

— Ты че, сдурел? Доллар — он же деньга? Су-урьезная, однако! Ну а припрет паскуду, то отдаст, че ж не отдать-то…

Бревно попалось не тяжелое, но вредное — елозило по плечу. Бывают бревна хорошие, добрые, на плече сидят, будто влитые. А это ходуном ходит, как пила, сучки в ватник лезут, колются, заразы, но ватник казенный, не жалко, а вот идти вязко.

Егорка вздохнул: здесь, в Ачинске, он уж лет двадцать, поди, а к снегу, к морозам так и не привык.

Конец октября, а снег-то какой: утонуть можно, свалишься в сугроб — люди пройдут, не заметят…

Олеша хитрый, у него за пазухой офицерская фляга с брагой, так ведь удавится, если угостит, во человек!

Водка в магазине пятьдесят семь рублев: это что ж в стране деется?

Вчера по телевизору негра показывали: у них, говорят, в Африке, чистая елдоматина: как только коммунисты к власти приходят, сразу исчезают бананы.

Интересно, а как в Эфиепах африканских с водкой? В Ачинске бананов сейчас — выше крыши. Олеша брехал, складов не хватает, так бананы, шоб не сгнили, по моргам распихали, им же холодильник нужен… А что, трупы будут не в обиде. — Вот черт: бананов — прорва, а водка — пятьдесят семь рублев; Ельцина за одно это убить мало! Наш Иван Михайлович, директор, как Ельцина увидел, сразу сказал: беда будет. Вы, говорит, присмотритесь, у него под физию жопа переделана, это ж как сатанинский знак!

Все видит, все, Иван Михайлович, потому что — умный. А еще, стрелок хороший, на охоте от него не только утка, но и глухарь не увернется; нет подлее птицы, чем глухарь!

Осенью, правда, чуть беда не вышла: отправился Иван Михайлович браконьерить, сетки на Чулым ставить, а с ночи, видать, подморозило, «газик» его закрутился-и в овраг…

Бог спас. Бережет Бог начальство! Странно все-таки: Сибирь есть Сибирь, холод собачий, а люди здесь до ста лет живут.

Директор Ачинского глинозема Иван Михайлович Чуприянов был для Егорки главнейшим человеком в Красноярском крае.

«Можа, Ельцин и не дурак, конечно, — размышлял Егорка, — но почему тогда в лабазах сейчас все так дорого? Ты где, Ельцин? Не можешь цены подрубить, как подрубал их товарищ Сталин? Так не упрямьси, сгоняй к людям, побачкайся! Простой человек завсегда что-то из опыта тебе подскажет, потому как живет без затей, из вашей же Москвы-то Сибирь, поди, не разглядеть…»

— Хва! — Олеша остановился. — Перекур! Скоко еще надрываться?

Бревно упало на землю.

«Горбатый хоть и фуфлогон, а все-таки жаль его, — по думал Егорка. — Да и Раису жаль, красивая баба. Сильнее его будет. Шибко сильнее, у нее ж за улыбкой стальные зубы! А Горбатому прежде чем свое крутить, с водкой бороться, надо было сначала полюбиться народу. Много надо, што ль? Приехал бы сюда, в Ачинск, выволок бы полевую кухню с кашей Рыжкову на шею таз с маслом повесил, сам бы фартук надел и черпак взял.

Хрясь кашу в тарелку, а Рыжков масла в нее — бух!

В-во! Царь бы был, народ бы ему сапоги лизал!»

Главное для народа — это отношение. Вон Леонид Ильич — он народ уважал, так до сих пор в памяти!

Народ-то у нас недолюбленный. И большинство людей поэтому всю жизнь, как дети.

Трудно понять, что ли?»

— А Михалыч-то… придет, аль как? — Олеша крутил папироску. — Суббота… все ж, праздник ноне…

Иван Михайлович снарядил Егорку с Олешей срубить баньку: старая сгорела еще в августе.

О баньке болтали разное: вроде бы и девок туда привозили из Красноярска, голые бултыхались… Но как людям-то верить, они теперь как собаки, не приведи бог — война, в окопы уже никого не затащ-щишь, все сейчас бздюхи, все…

— Ты че, Олеш?

— Я сча приду.

— Здесь хлебай, я отвернусь, — взорвался Егорка. — Че от меня бегать-то?

— А со мной бушь?

Егорка аж рот открыл…

— Нето нальешь?..

— Пятеру давай — и налью, — твердо сказал Олеша.

Он медленно, с достоинством, вытащил из рукава ватника четвертак самогонки.

— Пятеру! Где ее взять, пятеру-то!.. — вздохнул Егорка. — Па пятеру положен стакан с четвертью — понял? А у тебя тут с наперсток.

— Ну, звиняй! — И Олеша всадил в себя всю самогонку сразу.

— Не сожри брансбоит-то, — посоветовал Егорка. — Эх, босява!

И он махнул в сердцах рукой.

Говорить Олеша не мог, раздалось мычание, глотка у Олеши и в самом деле работала сейчас, как насос.

Весной Олешу еле откачали. Приехал он в Овсянку к теще: старуха почти год зазывала Олешу поставить ей забор. А бутылки, чтоб отметить приезд, не нашлось. Промаялся Олеша до обеда, потом схватил тазик, развел дихлофос, да еще и теще плеснул, не пожадничал, родная все ж!

Бабка склеила ласты прямо за столом. А Олеша выжил, оклемался, но желудок (почти весь) ему отрезали, хотя водку хлебает, ничего!

Только для водки, наверное, желудок-то и не нужен, водка сразу по телу идет — свободно и гордо. — Ну хорошо, Ачинск — место гиблое, здесь без водки — гниляк, но другие, спрашивается, в других-то городах, с чего пьют?..

Наташка, жена Егорки, прежде, как Новый год, так орала, пьяная, что Егорка — сволочь и борзота, хотя бил он Наташку в редчайших случаях.

Ельцин, Ельцин… не в свои сани сел человек, это ж видно…

А кто, спрашивается, сказал Наташке, что она должна быть счастлива?

— Зря ты, Олеша… — Егорка поднялся, — папа Иван явится… по обычаю и нальет, че ж свое перевошь… аль не жалко?

Олеша сидел на бревне, улыбаясь от дури.

— Ну, потопали, что ль, ветерок!

— Ага…

Они подняли бревно, подставили плечи и медленно пошли по дороге, по снегу…

…Не только в Ачинске, нет, на всей Красноярщине не найти таких плотников, как Егорка и Олеша. Нет таких, и все тут! Дерево людей любит, руки, а руки у них — золотые! Если спросить Егорку, больше всего он уважал осину. 11п ней, между прочим, на осине, войну выиграли; не было у немцев таких блиндажей, как у нас, строить не умели, вот и мерзли, псы бесовские, да и поделом им!..

Холод, холод-то нынче какой! В Абакане, говорят, морозы сейчас злее, чем в Норильске. Спятила природа, из-за коммунистов спятила, ведь никто так не заколебал Красноярщину, как товарищ Федирко, главный местный секретарь. ГЭС через Енисей построили, тысячи гектаров болотом стали. Климат стал влажный, противный, сорок видов трав и растений просто исчезли, а волки, медведи и даже белки — все сейчас с порчей, все больные; медведь зимой по заимкам шарится, поближе к человеку жмется, потому как не может медведь жить на болоте, жрать ему стало нечего, вон как!

— Устал я… — протянул вдруг Олеша и скинул осину с плеча.

Перебрал, гад, шатается, — интересно, что же он пил.

— Перекур!

— Пошли, говорю… задрыга!

— Ну, пойдем, пойдем…

Олеша легко (откуда вдруг силы взялись?) закинул бревно на плечо. Егорка взял бревно с другого конца и медленно пошел за Олешей — шаг в шаг.

— Смотри… Алке-то за пятьдесят небось, а как выглядит, стерва…

— Какой Алке? — удивился Олеша.

— Да Пугачихе… Какудаетси только… не пойму…

— А че тут не ясно? — не понял Олеша. — Всю жизнь на воле, хавает один центряк: масло, маргарин, ананасы и все с рынка небось…

Они медленно шли друг за другом.

— Здорово, ешкин кот!

Директорская «Волга» стояла в воротах. Собиралась въехать, но не успела, наверное.

Чуприянов улыбнулся. В «Волге» рядом с шофером сидел плотный широкоплечий мужчина с чуть помятым лицом, сразу видно — не местный.

— Здравия желаем, — Олеша снял шапку.

— Здоров! — кивнул Чуприянов.

— Здрассте… — Егорка стоял как вкопанный.

Чуприянов построил дачу себе на отшибе, почти в лесу. Кто ж знал, что пройдет лет пять-семь и красноярский «Шинник», завод со связями, заберет этот лес поддачи?..

— А за осинку, мисюк, можно и в глаз получить, — сощурился Чуприянов. — Веришь?..

— Так деревяшки ж нет, — удивился Егорка. — Вся деревяшка, Михалыч, еще в пятницу вышла… А эта на полати пойдет, любо! Осинка-то мохнорылая… не осинка, а меруха, все равно рухнет…

— Тебе, брат, можно быть дураком… — Чуприянов протянул Егорке руку, потом так же, за руку, поздоровался с Оле — шей, — грех, конечно, но ладно! А меня, родной, не срами, еще раз поймаю тебя с контрабандой, сразу тебя Гринпису сдам. Тебе там такую жопию организуют — мало не покажется…

Егорка опешил.

— Так его ж пристрелили вроде…

— Пристрелили, милый, Грингаута, начальника милиции… И не пристрелили, а погиб Грингаут смертью храбрых. А Гринпис будет для тебя страшнее, чем милиция. Точно тебе говорю!

Подполковник Грингаут, начальник местного ОВД, погиб в неравной схватке с браконьерами: поехал на «стрелку» за долей, а получил — из кустов — две пули в лоб.

Человек в «Волге» тихо засмеялся. Он смеялся так, будто стеснялся своего смеха.

— Вот, ешкин кот, работнички… На хрена мне такие? А, Николай Яковлевич?

Чуприянов то ли шутил, то ли действительно извинялся перед своим гостем.

— Только в лесу эта осинка и впрямь не нужна, — возразил Николай Яковлевич. — Вот мужички и стараются. Сгниет же на корню!

Чуприянов упрямо замотал головой:

— Все равно засопливлю! Неохочи работать! Когда команды нет, а осинка срублена, это бардак…

Стакан не получат.

Егорка обмер: это он предложил рубануть осину, — Олеша, вон, уже косится, значит жди и от него тумаков.

— Нет, это жестоко, — опять засмеялся тот, кого звали Николай Яковлевич.

— Очень жестоко, — подтвердил Олеша.

Егорка тоже хотел что-то сказать, но не успел, Чуприянов повернулся прямо к нему.

— Кукурузь осинку обратно в лес, — приказал он, открывая «Волгу». — На сегодня есть работа?

— Как не быть, всегда есть…

— Вот и давайте, — Чуприянов хлопнул дверцей машины. — Потом поговорим.

«Волга» медленно въехала в ворота усадьбы.

Чуприяновский дом был очень похож на купеческий: крепкий, огромный; такой дом сто лет простоит, и ничего ему не сделается; хозяева, это видно сразу, любят дом, в котором они живут.

— Значит, Ельцин так и не понял, что Россия — крестьянская страна… — Чуприянов снял шапку, расстегнул дубленку и спокойно, не торопясь, продолжал только что прерванный разговор.

В нем была та глубокая русская основательность, неторопливость, которые с первого взгляда вызывают уважение.

— Кто его знает, Иван Михайлович, что он понял, что нет… Он же — ускользающий человек, этот Ельцин. Как и Михаил Сергеевич, кстати, они ведь очень похожи друг на друга, между прочим! Помню, в Тольятти, перед рабочими, Горбачев торжественно объявляет: в двухтысячном году Советский Союз создаст лучший в мире автомобиль. «Это как, Михаил Сергеевич, спрашиваю его уже под вечер. Откуда он возьмется? Лучший в мире — это двадцать-тридцать современнейших заводов в цепочке, их же построить еще надо, рабочих вырастить, инженеров…» — «А, Микола, политик без популизма, — засмеялся Горбачев, — это не политик!»

Вот дословно… я запомнил. А у нас, между прочим, сто процентов образованная страна. И ложь народ хорошо чувствует. Забываем об этом? Почему забываем, кто скажет?..

Они медленно прошли в гостиную и сразу сели за стол.

— Скажите, Иван Михайлович, дорогой, где может быть рай в стане, где пять из семи смертных грехов — это сам жизни страны? Как выдумаете?

— Но, с другой стороны, — возразил Чуприянов, — Янгель построил же «Воеводу», а Лозино-Лозинский — «Буран»? На подходе рельсотрон, ничего?

Чуприянов располагал к себе, видно было, что мужик он открытый.

— Грибочки, Николай Яковлевич… — Чуприянов протянул ему большую миску с рыжиками.

— Спасибо, с удовольствием.

— На здоровье!

Разговор был какой-то рваный, его нити рвались, но поговорить им хотелось.

— Сталин, — вздохнул гость из Москвы, — заставил работать на ВПК всю страну. Каждый день Сталин готовился к войне. Да он и сам бы ее начал, как с Финляндией, что ж было Гитлера ждать?

А Гитлер опередил. Решение принял после Молотова, его визита в Берлин, потому что Сталин (устами Молотова) поставил ряд совершенно невыполнимых условий по отношению к Финляндии, Прибалтике и Румынии.

— Вот как?

— Да, читайте допросы Кейтеля, ему можно верить. Зачем нужна дипломатия, провоцирующая войну? Как все самоуверенные кавказцы, Сталин совершал невероятные глупости. Отсюда — катастрофа 41-го года, хотя в первый день войны мы уничтожили, между прочим, более 400 немецких самолетов. Не знали? И я не знал. 22 июня мы столько сбили немцев, сколько никогда потом, вплоть до мая 45-го, не сбивали. Какой подъем был! Сегодня даже представить невозможно. Но именно потому, что все силы тогда были брошены на оборонку, у нас не было нормальных тракторов. Не было, Иван Михайлович! Танки были, тракторов нет. И весь космос, кстати, строился как военный. Первый пуск, кстати, был с подводной лодки. Стрелял Королев, потом подрос Макеев, его ученик…

В доме жарко топилась огромная печь. Стол, накрытым на двоих, изнывал от разносолов. У печки хлопотала стройная, высокая, но некрасивая девочка.

— Катя, моя дочь, — потеплел Чуприянов. — Знакомься, Катюха. Академик Петраков. Из Москвы. Слышала о таком?

— Николай Яковлевич, — стушевался Петраков, протягивая руку.

— А клюква где? — Чуприянов по-хозяйски оглядел стол.

— Где ж ей быть, па, как не в холодильнике?

По улыбке, вдруг осветившей ее лицо, Петраков понял, что Катя ужасно любит отца.

«Клюквой» оказалась водка, настоянная на ягодах.

— А вот, возвращаясь к Горбачеву, другой пример, — неторопливо продолжил Петраков.

Ему очень хотелось поговорить, причем по душам, совершенно открыто, да и обед обещал быть знатным: на костре во дворе, рядом с большой белой собакой, спавшей, похоже, с самого утра, в огромной, похожей на ведро, кастрюльке варилась уха. Рыбка лежала рядом, на столике, — Катюха вот-вот бросит ее в кастрюльку.

— 86-й, Иван Михайлович, — продолжал Петраков. — Целиноград. Доказываем Горбачеву: если хлеб стоит 12 копеек батон, селянин будет кормить скотину хлебом; силос и комбикорма в два раза дороже.

Но хлеб-то мы за доллары покупаем в Канаде! До того дошла страна, что уходит на зерно миллиард долларов. В год! И Яковлев, помню, Александр Николаевич вписал Горбачеву в доклад небольшой, аргументированный абзац: цены надо поднять на шесть копеек за булку!

Михаил Сергеевич — у микрофона, народ его приветствует, перестройка, про шесть копеек — ни гу-гу.

Исчез абзац, будто корова слизала!

Мы — к Горбачеву. Как так, Михаил Сергеевич?! Народ в деревнях скотину хлебом кормит, а мы — миллиард за зерно!

Молчит Горбачев. Вроде как нас не слышит. Яковлев наступает, я наступаю… И вдруг Раиса Максимовна… она всегда как бы выпевала слова: А-александр Николаевич, Нико-о-лай Яковлевич… не может же Михаил Сергеевич войти в историю… как Генеральный секретарь, который повысил цены на хлеб…

— Во баба! — вырвалось у Чуприянова. — Нельзя ж стране жить женским умом!

Петраков согласно кивнул головой и подождал, пока Чуприянов нальет рюмки.

«Клюква» сверкала как сверкают на солнце рубины.

— Ну что ж… — Чуприянов разлил водку. — Понеслись, выходит? Я, Николай Яковлевич, приказал Катюхе на закуску всегда подавать горячую картошечку. Чтоб помнили все, кто мы и откуда, из каких краев…

Чуприянов улыбнулся — широко, по-русски…

— Я думаю, Андропов судил о Горбачеве исключительно по Раисе Максимовне, — продолжал Петраков, отправив в рот сразу несколько рыжиков. — Глядел на нее и думал — вот она, новая, нормальная Россия! Умнейшая женщина, между прочим. А Андропов замкнут, скрывает от всех одиночество, если улыбается — то через силу, как-то вымученно, от одиночества сочиняет стихи… — заметил Петраков. — Вы читали его стихи?

— Где? Где бы я их читал?

— Ледяное одиночество, — Петраков потянулся за солеными огурцами.

— Так вот кому, значит, мы всем обязаны! Раисе Максимовне…

Чуприянов любил разговоры о политике, но когда речь заходила наконец о политике, у него сразу пропадал аппетит.

— Михаилом Сергеевичем — безусловно, — подхватил Петраков. — А Горбачев в какой-то момент просто сорвался с резьбы и вертелся уже сам по себе… Ну а картошка — это великолепно, Иван Михайлович, — поддержал его Петра ков. — Я, например, без драников жить не могу! Но только на сметане, не на масле!

Ничто так не сокращает жизнь, как ожидание первой рюмки.

— Ваше здоровье, Иван Михайлович!

— Ваше! — с удовольствием откликнулся Чуприянов.

«Клюква» прошла божественно.

Катя действительно принесла тарелку с дымящейся картошкой, присыпанной какой-то травкой.

— Мыкогдапитьсадимся, такоеощущение, чтонапоминкахсидим… — вдруг сказал Чуприянов. — Я о своих, о красноярских. Саша Кузнецов, Герой Соцтруда, Гуполов — ракетчик, Трушевич. Руководящий состав. Мы сто лет знаем друг друга и знаем цену друг друга. Пьем сейчас молча, потому как все слова уже сказаны. Вот Ельцин, — да? Правит так, будто саблей рубит. Так он и рынок ввел. Будто саблей.

— Родина — это те, кто вокруг нас, Иван Михайлович… — Петраков потянулся за огурчиком и с удовольствием закусил. — Родина — это те, кто вокруг нас, — повторил он, — все остальное, Иван Михайлович, либо легенды, либо фантазии.

— И что? — насторожился Чуприянов.

— Те, кто выскочил вперед, приведут тех, кто похож на них. Умный — умных. Дебил — дебилов. Если некто Беляев, друг Чубайса, в Питере объекты ЖКХ (их сотни) приватизирует по телефонному справочнику… не по здравому смыслу, по телефонной книге… это о чем говорит?..

— Да… — задумался Чуприянов. — Страшные вещи… говорите… — И он потянулся за рюмкой.

— С кооперативов все началось, — усмехнулся Петраков. — Страну-то… а, Иван Михайлович, дорогой мой человек, разве не директоры развалили? Нет? Что вы на это скажете?

Самый вороватый народ оказался… наши директора! Медь хуже Егорки с его осиной, — верно?

— У меня в Ачинске кооперативов не было, — нахмурился Чуприянов.

Они, видно, хорошо поговорили еще дорогой. Чуприянов был в Красноярске на экономической конференции (пустое дело эти конференции, трата времени), остался в городе на ночь, а утром, за завтраком, пригласил Петракова в гости: самолет в Москву улетает поздно вечером, программа для участников конференции составлена по-идиотски, весь день — посещение каких-то спортивных школ, детских садов и т. д.

Нет уж, — знатная уха в деревне, из свежайшей рыбки, это лучше!

Академик Российской академии наук Николай Яковлевич Петраков был абсолютно прав.

Развал Советского Союза начался именно с кооперативов.

1988 год оказался так же страшен для Советского Союза, как и 1941-й, хотя подлинный масштаб этой трагедии открылся не сразу, пожалуй — только сейчас, в 1992-м, когда самого государства — Советского Союза — уже нет.

— 88-й, — невозмутимо продолжал Петраков, — закон «О кооперации». Детище Николая Ивановича Рыжкова. Рынок по-советски, хотя самые первые кооперативы появились чуть раньше, в 87-м.

Все предприятия Советского Союза, все его заводы и комбинаты получают право создавать на своей территории кооперативы. Зачем? По сути — это еще один цех, только частный, но все ресурсы, необходимые для его работы, государство выделяет бесплатно.

От щедрот душевных.

Любые ресурсы.

Даже золото.

Или алюминий, который на мировых рынках ценится сейчас почти как золото.

— Я когда узнал — обмер, — вздохнул Чуприянов. — Поверить не мог. Думал, провокация.

— Понимаю… — Петраков выпил рюмку и тут же, сам, налил себе новую. — Какое чудо, да? Какой родник: государство выделяет тебе, частнику, алюминий, золото… да что угодно, ты выпускаешь какую-то продукцию, продаешь товар, но денежки — уже себе, государству — только налоги! (Их, кстати, никто не поднимал.) В самом деле, откуда еще, из каких родников, им, кооперативам, воду черпать? Разве в СССР могут быть какие-то другие варианты?

Огромные закрома Родины — к услугам частников. Берите, не жалко! Родина у нас богатая. «Живой утолок» — кооперативы! — среди проклятых ржавых железок советских заводов.

Рыжков убежден: так мы, страна, получим новые кадры. И — современное качество продукции, ибо частник лично заинтересован сделать лучше, чем государство, то есть — он, Рыжков.

— Он дурак? Или негодяй? А, Николай Яковлевич? Ответьте!

— Отвечаю. Рыжков отлично разбирался в организации производства, которое в советской системе все время путали с экономикой. В рынке он вообще ничего не понимал. Его дурили специалисты «Госстроя», самого рыночного из ведомств («бригадный подряд», «хозрасчет» и т. д.). Вот они твердо знали, что хотели. А Рыжковым прикрывались, как ширмой.

Самое главное, будет обновлен весь производственный процесс.

— Понимаю, — кивал Чуприянов. — В стране дураков легче сделать революцию!..

Они чокнулись и выпили.

— Именно так, — поддержал его Петраков. — Но Рыжков, самый примитивный премьер Советского Союза (а у Горбачева каждое кадровое назначение хуже предыдущего), не останавливается: сначала кооперативы получают в руки государственные ресурсы, включая нефть… — Николай Яковлевич потянулся за картошкой. — А затем Рыжков вдруг дарует кооперативам право свободно проводить… — что? Правильно, экспортные операции!

Об этом, похоже, Чуприянов не знал.

— Помните: Собчак в клетчатом пиджачке, крик… галдеж, — восемь списанных танков в порту Новороссийска кооператив «Ант» продал куда-то за границу, во главе «Анта» — отставной полковник КГБ Ряшенцев… по-моему, — было такое?

А через год, Иван Михайлович, товарищ Ряшенцев загнется в Лос-Анджелесе от неизвестного яда. На руках моего приятеля, профессора Володи Зельмана. Кто отравил? Кто-то из Москвы. Приехал человек, они поужинали — и все! Нет больше Ряшенцева.

Там, в Новороссийске, КГБ СССР наглядно показал обществу, что есть рыжковские кооперативы и к чему это приведет…

Провокация? Да, конечно. Удар не только по кооперативам, но и лично по Рыжкову.

Так, кстати, и Михаил Сергеевич объяснял… в нашем узком кругу…

Комитет продемонстрировал, что эти сукины дети, кооператоры, грабят страну… но кто тогда слушал КГБ и Крючкова, — верно?

Самое главное: Рыжков и Совмин настаивают, чтобы у кооператоров, то бишь у директоров, появились бы собственные фирмы-филиалы, фирмы-партнеры…

Где? Как где? За рубежом, естественно!

— Правду сказать? — Чуприянов опять разлил «клюковку».

— Я б пока… прочухал Рыжкова, уважаемый Николай Яковлевич, прошел бы и 88-й с бубенчиком, и 89-й… — сто процентов! Тугие мы, в тайге живем. Потому и народ у нас тут звероподобный. А на самом деле, дорогой Николай Яковлевич, это мы только сейчас расслабились, а тогда, при Рыжкове, все дерьмом исходили от злости, но ругался каждый молча, а вслух… вслух мы все молчали.

Петраков задумчиво что-то искал вилкой в своей тарелке.

— Я вот о чем думаю, Иван Михайлович. — Он вдруг поднял лицо и поправил очки. — В 70-е Советский Союз сам, полностью, производил все, что нужно и стране, и человеку для жизни! От «Союзов» и ракетоносцев, до бюстгальтеров и трусов. Рыжков неплохо разбирался в экономике, но именно он принимает те решения, которые полностью развалили основные отрасли промышленности.

Плюс — единую финансовую систему страны. Вместе с кооперативами появляются первые частные банки… — зачем? Горя много, а ума по-прежнему нет? Я вот не уверен. Таких ошибок не бывает.

— Вы… о чем? — изумился Чуприянов. — Вы…

— Да. Это не ошибки. Кто вел Рыжкова? Так целенаправленно? Сам шел? Куда ему! Он же всех боится. И чуть что — плачет. Кто его вел? Какие силы? Смену Горбачеву готовили? А потом, когда у Рыжкова случился инфаркт, подняли другого человека, Бориса Ельцина? Вот это мне бы понять…

Чуприянов молчал.

— Схема-то не «рыжковская», — верно? Хотели как в Китае?

— Ну…

— Так в Китае — не так. Весь рынок в Китае под контролем компартии. Он ведь в каждой стране разный, рынок-то… В Японии — один. В Германии — другой. В Китае — третий.

Что-то похоже? Что-то да. А что-то — совсем нет.

Только Рыжков у нас и его личная перестройка — это из серии «она — то актриса, то секретарша…». Кооперативы это предтеча всего развала. Под видом реформ. Тихо-тихо предприятия Советского Союза освобождаются от важнейших обязательств перед государством…

— Согласен… — кивнул Чуприянов.

— …важнейших, Иван Михайлович… — Петраков говорил как бы с самим собой, — заводы незаметно для общества… уходят. Хорошо, пусть не полностью, частично, но — и частные руки; границы сбыта распахнуты, поэтому эшелоны идут за рубеж, а резервы выделяются бесплатно…

Странно, но за разговором и Петраков, и Чуприянов как-то забыли, что они — за обеденным столом.

Даже о «клюковке» забыли.

— Помните в «Гамлете», Иван Михайлович: «он поднял руку на мать…». Родина-мать, да? Нельзя поднимать руку на мать. Так подняли же!

Рыжков подмахнул — за неделю — аж двадцать актов, отменяющих монополию государства на внешнеэкономическую деятельность!

— Е-о-шкин кот, — Чуприянов откинулся на стуле и пристально смотрел на Петракова.

— Вот как старался!

— Спешил?

— Я ведь не поленился, — Петраков говорил все громче и громче, — и подсчитал! За первые четыре недели кооперативы регистрируются на семистах сорока заводах Советского Союза, включая «Уралмаш», «Ижорсталь» и другие гиганты… А? Как?! «Уралмаш», кстати, «родина» Рыжкова…

— Ешкин кот… — опять протянул Чуприянов и потянулся за «клюковкой». — Выпьем?

— С удовольствием, Иван Михайлович…

За большим окном в горнице то ли хмурилось, то ли темнело — не понятно.

Петраков и Чуприянов совершенно не знали друг друга. Да и где же им было встречаться? Но об Ачинском глиноземе Николай Яковлевич слышал много интересного: комбинат — огромный, при советской власти трудились здесь девятнадцать тысяч человек. Сейчас — десять тысяч. Упали объемы; там, в Москве, кто-то решил, что новозеландский глинозем лучше, намного богаче, чем свой родной, ачинский.

Хороший повод оставить людей без работы.

Из всех экономистов России академик Петраков был одним из самых ярких.

Чуприянов бережно, не торопясь, разлил водку.

— Акто во главе… да, благодарю вас, благодарю… Иван Михайлович… Кто возглавил кооперативы, — продолжал Петраков. — Есть, Иван Михайлович, старый анекдот! В Баку приезжает комиссия из Москвы. Проверяет гражданскую оборону. Самый главный товарищ по гражданской обороне сидит за столом и пьет чай.

— Доложите обстановку, — требует комиссия.

А он гостеприимно так:

— Садитесь, пожалуйста, гости дорогие, чай будем пить, покушаем, потом все доложим, покажем…

Те возмущаются:

— Вы в каком виде, товарищ? Где противогазы? Где спецкостюмы? Куда делись?

— Э, — говорит, — гости дорогие, рыбалка у нас была большая, на осетра в лиман ходили, а там гнус разный, вот спецкостюмы и пригодились…

— А если, товарищ, завтра атомный взрыв? Атака газовая?

— Ой, слушай! На весь мир опозоримся, брат… точно тебе говорю…

Вот и опозорились, Иван Михайлович, наши начальники. Стыд-то сразу пропал. Кооперативы возглавили жены и старшие дети директоров заводов, родственники секретарей обкомов и облисполкомов, руководителей спецслужб на местах, прежде всего — КГБ, они ж у нас… самые быстрые, эти наследники Дзержинского, грубияны с золотым сердцем…

— А у меня Катюха… смирно дома сидела, — улыбнулся Чуприянов. — Женихов ждала. Вдруг посватается кто? Потому как все мы здесь недотепы…

— Понимаю, — кивнул головой Петраков. — Понимаю!

О присутствующих — правду и ничего, кроме правды, то есть — только хорошее.

— Спасибо!

— Тем более — под уху с «клюковкой»… А вот близкий мой приятель, директор Нижегородского машиностроительного завода, кинул на кооператив (на «волну», как опытные люди говорят) свою жену. Учителя словесности старших классов. Выпускать газовые установки. И какие!

— Послушайте, — Чуприянов мял руками лоб, — но Китай, между прочим, именно так при Дэн Сяопине выползал из застоя, Николай Яковлевич! Средний доход крестьянина и Китае был 8 долларов в год. В год, — я не оговорился! — Сначала — швейные машинки. Потом что-то другое. Как иначе-то? Все через частников.

— Да. Только без права гнать товар за рубеж, — возразил Петраков. — И без права оставлять за рубежом выручку. Атак ведь все в офшорах оказалось. Разве нет? Офшоры-то при Рыжкове начались!

…Со стороны он был похож на большого ребенка: Николай Яковлевич все время поправлял очки, сползавшие на нос, и растерянно (в этом тоже было что-то детское) озирался по сторонам.

— Кооперативы Китая, дорогой Иван Михайлович, создавали конкуренцию исключительно в своей стране. А Рыжков при абсолютно беспомощном уже тогда КГБ работал — по факту — только на заграницу. Правильный шаг в ложном направлении, одним словом! Борис Николаевич, кстати, сейчас тоже вовсю заигрывает с Китаем.

Втихаря подкармливает его нашей земелькой, вот-вот отдаст Китаю Тарабаров, государственная граница тогда просто через Хабаровск пройдет, для друзей Борису Николаевичу ничего не жаль, он же широкий, Ельцин, особенно если поддаст, хотя Китай — он же как фальшивая монета, в любую минуту может подвести…

— А Ельцин, значит, пьет? Не брешут люди.

— Тяжело больной человек. В любом отношении.

— Выбрала Россия!

— Выбрала. Одного человека — Президента — и то выбрать не можем.

— Ну, почему же? Инвалиды выбрали инвалида.

— …а директора, Иван Михайлович, оказались… как те же российские помещики! Я летел в Красноярск и наткнулся в книжке на Царский манифест 1861 года. Интересное чтение, доложу! Что такое крепостное право? Желание царя закрепить крестьян на их землях. Иначе Сибирь была бы пуста. И севера. Рыба, Иван Михайлович, ищет где глубже, а человек где лучше; все подались бы в южные края…

Чуприянов слушал с большим интересом. Крепостное право как совершенно необходимая — в условиях России — вещь: прежде он как-то не думал об этом.

— И вдруг, — продолжал Петраков, — царь отменяет крепостное право. Страшнейший удар по самодержавию, между прочим! Я, — Петраков полез в боковой карман пиджака, — выписал для себя, послушайте, что царь сказал: «…Права помещиков были доныне обширны и не определены с точностью законом, место которого заступали предание, обычай и добрая воля помещика. В лучших случаях из сего происходи ли добрые патриархальные отношения искренней правдивой попечительности и благотворительности помещика и добродушного повиновения крестьян. Но при уменьшении простоты нравов, при умножении разнообразия отношений, при уменьшении непосредственных отеческих отношений помещиков к крестьянам, при впадении иногда помещичьих прав в руки людей, ищущих только собственной выгоды, добрые отношения ослабевали, и открывался путь к произволу, отяготительному для крестьян и неблагоприятному для их благосостояния…»

Иван Михайлович, — Петраков остановился, — такая картина вам ничего не напоминает? Или разница в том, что в 1861-м было освобождение от крепостничества, сейчас, в 1992-м, все наоборот, — новое крепостничество, полная зависимость от доллара, от нефти… — я… я не прав?

Чуприянов молчал. А потом так же молча наполнил рюмки.

— К концу 88-го нефтепродукты и хлопок, цемент и рыба, металл и древесина, минеральные удобрения Ольшанского и кожа — все, что Совмин и Госплан выделяли для насыщения внутреннего рынка Советского Союза… все прет за рубеж эшелонами, — говорил Петраков. — Народ, те же директора стали денежки складывать в кубышку. Богатели на глазах. Бизнес по-русски: это — мне, это — тоже мне, ну и это мне! Все остальное — тебе, Родина! Будто заранее готовились, черти, к ослепительной приватизации. Ждали, короче, Егора Тимуровича. И Анатолия Борисовича.

Случайность? Может быть, не знаю, — Петраков ловко подцепил на вилку грибочек и любовался им как ребенок.

— Выпьем, Николай Яковлевич?

— Ответьте! — наседал Петраков.

— Думаю, нет… не случайность…

— И я так думаю! Январь 89-го… — какая скорость, да? Записка Власова, Шенина и Бакланова, я ее читал и помню наизусть:

«Обеспеченность сырьем, материалами в автомобильной и легкой промышленности Советского Союза составляет не более 25 %. Строителям нажилье и объекты соцкультбыта приходится лишь 30 % ресурсов. Многие предприятия, по словам министров, тт. Паничева, Пугина, Давлетовой, вот-вот встанут…»

А где ресурсы? Где? Куда делись?

Как где? Через кооперативы ушли за рубеж. И обрушился весь рынок страны. Внутренний.

Что делают наш дорогой Совмин и Рыжков, когда рынок поплыл? Из закромов Родины, Иван Михайлович (опять закрома)… Рыжков выделяет золото на покупку продовольствия. За границей. И наши собственные продукты (мясо, рыба, хлеб) теперь повсеместно оформляются как «забугорные».

Суда загружаются в портах Таллина и Риги, огибают Европу и приходят, Иван Михайлович, в наш любимый город Одессу, «город каштанов и куплетистов», где по документам русская пшеница становится импортной, канадской, и по цене соответствующей: 120–140 долларов за тонну…

Прелесть? Детектив!

Петраков внимательно смотрел на Чуприянова; он тяжело уставился на полную рюмку и думал о чем-то нерадостном.

— Вот он, 88-й год, — закончил Петраков. — И встали наши заводы намертво, Иван Михайлович, не мне вам говорить, особенно — в Центральной России. Все связи оборвались. Ну а в ответ… что? — Правильно, — как по команде повсюду возникают народные фронты. Люди же без работы! Куда они идут? На улицу! Только в одном Куйбышеве на митинг протеста собрались, помню, 70 тысяч граждан. Такого и в 17-м не было!

Чуприянов молчал…

Он и в самом деле не знал, что сказать.

Тикали на стене старые ходики, висели фотографии, тоже старые, а в окне истерически билась жирная муха.

На дворе — снег, а в окне — муха. Как это так?

— Словно… о какой-то другой стране говорите, — протянул наконец Чуприянов. — А мы тут… жили-жили, что-то замечали, что-то знали, не замечали, и все чего-то ждали, ждали…

— До полного развала страны оставалось тогда два года, — заключил Петраков.

— А Егор Тимурович, значит… и до нас… добрался? — вздохнул Чуприянов. — Да, у Москвы у вашей… длинные руки!

Ему хотелось поменять тему.

— Приватизационный чек — десять тысяч рублей! — откликнулся Петраков.

Теперь он приналег на картошку и был очень-очень доволен.

— Хороший человек, — хмыкнул Чуприянов. — А цифры откуда?

— Сдуру, Иван Михайлович, сдуру. Откуда же еще? Но ведь это не рубли. Не вполне рубли. Так просто слово использовали…

Они чокнулись и выпили. Каждый до дна.

— Как так? — не понял Чуприянов. — А что тогда этот чек, если не рубли, — можно спросить?

— Никто не ответит. Потому что никто не знает.

…Такой стол может быть, конечно, только в России! Все либо с огорода, с грядки, либо — из леса. Россия никогда не умрет от голода, главное богатство страны — это не нефть и газ, а лес, луга, озера, реки. И самое чудесное на русском столе — это, конечно, моченые яблоки. Только никто не знает, как их подавать: как десерт или как закуску!

— Рубль есть рубль, — вздохнул Чуприянов. — В России царей не было… и манифестов, а рубль уже был. Если это не рубль, значит, не пишите, москвичи… на вашем фантике, что это рубль. Чего ж людей дурить? Приватизационный талон… или… как?

— Ваучер, — засмеялся Петраков. — У Гайдара знакомый есть, Джефри Сакс. Проводил приватизацию в Польше. И в Боливии. Везде — с катастрофическими последствиями для экономики. Он и предложил назвать эту счастливую бумажку ваучером; словечко непонятное, но солидное…

Чуприянов опять разлил по «клюковке».

— Я давно понял, России надо бояться тех слов, которых она прежде не знала, Николай Яковлевич…

— Хорошо сказано, однако. Выпьем?

— Выпьем, — согласился Чуприянов.

Ваучеры — это Милтон Фридман, Иван Михайлович, чикагская школа: из страны социальной сделать — побыстрее — страну либеральную. Вот задача…

— Ваучер, надо же… — удивлялся Чуприянов. — Замечательные слова: «Не влезай, убьет!», на английский, как известно, не переводятся: не в силах англичане понять, о чем идет речь.

— Рыбу кидай, — повернулся Чуприянов к Катюхе. — И водку в уху, лучше полстакана, — да?..

По голосу ясно: начальник. Образ жизни — постоянно отдавать распоряжения!

— А водку-то зачем? — удивился Петраков.

Прежде он никогда не слышал, чтобы в уху лили водку.

— Полстакана на ведро, — улыбнулся Чуприянов. — Закон! А еще надо обязательно опустить березовую головешку. Чтоб наварчик дымком отдавал, иначе это не уха, а рыбный суп!..

Про головешку Петраков тоже слышал впервые.

— Вот так… рецепт…

Он засмеялся.

— Надо будет запомнить…

— Старославянский, Николай Яковлевич! От деда моего Доната Чуприянова, — разулыбался Иван Михайлович. В его улыбке промелькнула вдруг такая ясность, чистосердечность, и как-то сразу стало теплее. Да-да, искренний человек, без гнильцы.

— Там, в ведре, Николай Яковлевич, шесть литров родниковой воды, — продолжал Чуприянов. — Значит, нам надо шесть килограммов линя. Хариус пойдет нынче на второе… раздельное питание, короче говоря! Варим так: в марле опускается в ведерко рыбка и кипит, сердечная, пока у нее не побелеет глаз. Потом кулек убираем. — Да, Катюха? Чего молчишь? Рыбы в бульоне, тем более костей, не может быть; рыба подается отдельно от бульона, лучше всего — в специальной деревянной мисочке…

Раз тройная уха, значит, не обессудьте: три раза по шесть килограммов, марля за марлей… каждый кидок — минут на семь-десять, не больше, только в кульце должны быть ерши. Обязательно! Если уха тройная — значит, ерши. А они, заразы, подевались нынче куда-то, нет — и все тут, вот что тут сделаешь?..

Таких, как Чуприянов, директоров Бурбулис называл «красными директорами».

Красные — значит, совсем плохие.

Интересно: он, Бурбулис, был хоть раз на каком-нибудь заводе?

— Если на Западе вам заказывают отель, выдается специальный талончик — ваучер, — закончил Петраков.

Он ел не отрываясь, в обе щеки, не замечая крошек, падающих на тарелку изо рта.

— Черт его знает, — усмехнулся Чуприянов, — я в отелях не бывал. Только в гостиницах. Но я умею считать, грамотный!

Сколько людей у нас в России? — Чуприянов вытер ладонью рот и откинулся на спинку стула. — Мильенов сто пятьдесят, Николай Яковлевич? Умножаем на десять тысяч рублей. И что? Правительство, Ельцин этот считают, что вся собственность Российской Федерации — заводы, фабрики, комбинаты, железные дороги, порты, аэродромы, магазины, фабрики быта, все, что у России сейчас есть, осталось пока, все это стоит… сколько? — Чуприянов напряг лоб. — Полтора триллиона… Всего? Нынешних-то рублей? Е-ш-шьти… а они у вас в Москве считать-то умеют, эти министры? Один наш «Енисей», — Чуприянов мотнул головой, — вон там, на другом берегу… тянет на пару миллиардов, между прочим! А если с полигоном, где Петька Романов, Герой Соцтруда, свои ракеты взрывает, и поболе будет, я думаю…

Петраков поднял рюмку.

— Хочу выпить за…

— …и что, они… демократы московские… — в сердцах перебил его Чуприянов, — после такого вот жульничества думают власть в стране удержать? Если и придет им… вашим там… кто на смену, так только бандит, Кудияр-атаман, и править он будет по-бандитски, пока Господь в нем совесть не пробудит… если пробудит!

Слушайте, если они, наши новые министры, русские люди, то почему они по-русски не разговаривают? Какой еще, па хрен, ваучер? Да я в Ачинске сам народ на улицы выведу!

Когда русский человек нервничает, в нем тут же набухает угроза.

— Ну хорошо, это все — пацаны, — заключил Чуприянов. — А Ельцин-то, Ельцин, он же… серьезный человек, с опытом… он-то куда смотрит?

— А он, похоже, мало что понимает, — вздохнул Петраков. — Все думают, он человек с опытом, это обман; какой-то опыт у него есть, конечно, только это провинциальный опыт, вспомните Ельцина на посту руководителя Москвы.

— Согласен, — кивнул Чуприянов и потянулся за «клюковкой», чтобы опять наполнить рюмки.

— Страна распалась, чтобы все стали нищими. Ответ на 41-й, если угодно, величайший подъем духа. Нищий человек готов погибнуть в окопах за свою страну?

— Пожалуй… — задумчиво протянул Чуприянов.

— За вас, Иван Михайлович! — Петраков поднял рюмку. — Долгие лета!

— Благодарствуйте!

Они с удовольствием выпили.

— Особенный случай, наш Президент, — улыбнулся Петраков. — Молчит, как карась на сковородке. Сердце у него мхом обрастает. Но меня вот… — Чуприянов подлил водки, — …да, благодарю вас, Иван Михайлович, — меня вот что интересует: если случится вдруг чудо и в обмен на ваучеры мужички ваши получат акции Ачинского глинозема… они себя как поведут?

— Плохо. Плохо себя поведут. Очень глупо.

— Почему же?.. — удивился Петраков; он очень внимательно слушал Ивана Михайловича. — Комбинат — огромный, стабильная прибыль, так что ваш веселый парень, Егорка, вправе рассчитывать сейчас при акционировании и на свою долю, верно? Как он поступит? Будет ждать эту свою долю-долюшку… прибыль… год целый или тут же про даст свои акции… за бутылку водки?

Катюша разлила по тарелкам уху, но Чуприянов не ел — он пристально, не отрываясь, смотрел на Петракова — Если сразу не прочухает — продаст, — уверенно сказал он. — Скорее всего — продаст.

— Так, — Николай Яковлевич согласно кивнул, — а если… как вы выразились… что ж тогда будет?

— Тоже продаст. Станет моим ставленником. Вот и все.

— Кем? Кем… простите?

— Моим ставленником. Я его раком поставлю. Что ж тут непонятного? Я что, дурак, что ли, такой завод сопляносам на акции раздавать?

Он залпом опрокинул рюмку.

— Спасибо за искренность… — задумчиво сказал Петраков.

Он помедлил, вздохнул и тоже выпил.

Чуприянов, похоже, уже опьянел. «Вся русская история до Петра Великого — сплошная панихида, а после Петра Великого — одно уголовное дело», — вспомнилось Петракову. Кто это сказал? Ведь кто-то же это сказал… между прочим…

— Поищите дурака, — завелся Чуприянов. — Среди нас, директоров, которых вы так ругали сегодня, не найдете!..

— Они — трудовой коллектив, — напомнил Петраков.

— Да срать я хотел! Раз трудовой, вот пусть и вкалывают! А с прибылью комбината мы как-нибудь сами разберемся. Опыт есть!

— Упрется Егорка, — настаивал Петраков. — Не отдаст!

— Не отдаст? — удивился Чуприянов. — Не отдаст, кобель подрясучий? Я ему такую жизнь организую, он у меня и Ачинске первый — обещаю! — повесится. Причем со счастливой улыбкой на вечно небритой роже, и для него это будет лучшее решение. Куда ему идти, город маленький, без комбината ему, да и всем нам, хана просто…

Чуприянов замолчал, уткнулся взглядом в пустую рюмку и вдруг набросился на Петракова:

— Вот вы, умные люди, академики, лауреаты… объясните мне, старому глиномесу: если в правительстве сейчас только вчерашние студенты, книжки любят, но не заводы, глинозем от глины не отличают, если варятся они только в своих кружках и семинарах, поэтому доменную печь от «буржуйки»… да им кто когда домны показывал? Или как сталь идет? Так вот объясните вы… вы, умные, «ум, честь и совесть»… Вы же совесть, да? Если наше государство вдруг сходит с ума, почему это у вас в Москве называется реформами? Если Россия не покупает глинозем сама у себя, если Россия не хочет (или не умеет?) распорядиться собственным богатством — что ж, пусть государство покупает свое же богатство не у себя, а у Чуприянова… — я только за!

«Клюква» давала знать о себе: глаза его засверкали.

— Если у вас там, в Москве, вдруг сдурели все — на здоровье! Я хотя б разбогатею, на курорты отправлюсь, на юных гондонок поглазею, можа, и у меня что тогда зашевелится… Но, уважаемый Николай Яковлевич… — Чуприянов взял рюмку, покрутил ее и вдруг кинул рюмку обратно на стол. — Если Гайдар хочет, чтобы я отцепился и не требовал бы у правительства бабки на новую технику, то я его сразу огорчу: буду! Буду требовать! Модернизировать комбинат из своего кармана я не стану, нашли дурака! Во-первых, никаких денег не хватит. Во-вторых, я, когда разбогатею, я жадный буду. Сволочью стану. Мне теперь можно быть сволочью, я капиталист! И буду я теперь такая сволочь, что Гайдар у меня слюной изойдет, у него от напряжения даже яйца псориазом покроются!

Петраков торжествовал: он услышал то, что хотел услышать!

— Мой комбинат меня не переживет? — продолжил Иван Михайлович. — Нашли чем испугать, я ж пенсионер! Разве можно испугать пенсионера? — Нет уж, — пусть лучше эта трухля, мой комбинат, уйдет вместе со мной! И для легенды отлично: был Иван Чуприянов — и была здесь жизнь, помер Иван Чуприянов, так и смерть теперь повсюду!

Я ж Катюхе своей эту шалупень не оставлю! Быть глиномесом — не ее дело. Да и не справится Катюха с комбинатом. Я ей лучше деньгами отсыплю. Яйца оставлю, а не курицу, ибо куда же Катюхе моей… столько яиц?

Петраков молчал. Сейчас уже он не знал, что сказать.

— Поймите, Николай Яковлевич, — злился Чуприянов, — я с детства привык жить только за счет государства, товарища Хрущева, товарища Брежнева и их активистов! За свой собственный счет я жить пока не умею. И завтра — не научусь, дело к ящику идет, мне поздно учиться! Всю прибыль я оставлю только себе. Не трудовому коллективу. В гробу я видел трудовой коллектив, да и кто они без меня?..

Катя подала хариусов, но Чуприянов даже не посмотрел на сковородку.

Он разволновался. Треп либералов о «народном капитализме» доставал всех, это правда, но особенно, конечно, директоров.

— Быдло унылое! — кричал Чуприянов. — Хватит, короче, петь «песни года»! Всю прибыль я быстренько отправлю к своим компаньонам в Австралию, потому как я Гайдару совершенно не верю! Да и как верить-то, если Гайдар — это второй Горбачев, не видно, што ль? А? Только перестройка закончилась переломкой, а этот Гайдар приведет к катастрофе, потому что он по книжкам живет, по азбуке! Вы на его рожу посмотрите: Николай Яковлевич, уважаемый наш… академик, выгребу — уже завтра — из своего производства все, что смогу унести. Все!

Знаете, — Чуприянов чуть успокоился, — в чем главная особенность России? Не замечали? В любом городе, Николай Яковлевич, если все время ехать по хорошей дороге, ты обязательно окажешься у дома мэра. Вот и я перестану стесняться! И так кругом плутня одна! Сам (для начала) скуплю все акции! Сам. Не испугаюсь. А если у меня на комбинате смертью завоняет, я в тот же час прибегу к вам, в Москву. И начну каской стучать: эй, правительство, денег дай, нет у меня денег на модернизацию, на основные фонды, на самосвалы и бетономешалки!

Слышишь, правительство? Поэтому думай и решай: или Россия остается без алюминия, или деньги давай, мне новые станки нужны, печи! Во какое греховодье получится, во какой будет крутой поворот!

Петраков спокойно доедал суп, густо намазав маслом кусочек черного хлеба.

— Может, по рюмке? — предложил он.

— Принято, — согласился Чуприянов и разлил «клюковку».

— Знатная уха, — похвалил Петраков.

— Жаль, без ершей…

— Но если по уму, Иван Михайлович, деньги-то надо вкладывать в производство…

Самое главное в таких разговорах — это не поссориться.

— А я не верю Гайдару! — опять закричал Чуприянов. — Я знаю всех директоров Красноярья! У нас Гайдару никто не верит! Он что, месил глину ногами? Он хоть раз к зэкам на запретку ходил? У нас же, считай, концлагерь здесь… на вредных участках такие говнодавы сидят — с пером в боку сразу свалишься!

Он же с Луны на нас упал, этот Гайдар! Гном с Луны! По всей стране идет массовая агитация за здоровое питание.

Петраков поднял глаза:

— То есть?

— Кто здоровее, тот и сыт, Николай Яковлевич, что же здесь непонятного?..

…Никто не заметил, как в горнице появился Егорка. Даже Катюха, хлопотавшая у печи, заметила Егорку не сразу. Сняв шапку, он мялся в дверях.

Разговор оборвался на полуфразе, чисто по-русски, как — то вдруг. Чуприянов и Петраков опять выпили по рюмке и так же молча закусили — солеными маслятами. Молодец, Россия: никто в мире не додумался закусывать водку солеными грибками. Никто!

— На самом деле по глинозему… решения пока нет, — сказал Петраков. — А вот алюминий будет продан.

— Какой алюминий? — насторожился Чуприянов.

Красноярский алюминиевый завод, уважаемый Иван Михайлович.

— Так он же крупнейший в Союзе!

— Потому и продают. Купит, говорят, некто Анатолий Боков. Сейчас — учитель физкультуры. Где-то здесь. В Назарове. Есть еще какие-то братья, то ли Чернавины, то ли Черные… С тьмой что-то связано, короче. В доле будут. Вместе с учителем.

Петраков взялся за хариусы.

— Сынок чей-то?

— Нет. То есть чей-нибудь — наверняка. Не от святого ж духа явление! Лет ему тридцать. Я вчера здесь, в Красноярске, узнал.

И опять стало слышно, как в горнице тикают ходики.

— А нынешнего куда? Трушева? Он же молодой!

— На тот свет, я думаю, — твердо сказал Петраков. — Если, конечно, сопротивляться будет.

— Значит, — разозлился Чуприянов, — ко мне тоже придут, — так?

— Приватизация будет кровавой, — согласился Петраков.

За окном только что было очень красиво, светло. И вдруг мигом все почернело; так резко, так быстро, за секунды ночь побеждает только в Сибири. Зимой в Сибири нет вечеров, только ночь и день, все.

— Какая глупость: ваучеры должны быть именные! — взорвался Чуприянов. — Только! С правом наследования! Без права продажи из рук в руки!

— Точно так, — кивнул Петраков. — Так и было в программе Малея, но программу Малея не приняли: Егор Тимурович убежден, по глупости, что именные акции — это не рыночный механизм.

— Да плевать мне на Гайдара, — закричал Чуприянов. — Ведь будут убивать!..

— Очевидно, Егор Тимурович считает, что на рынке должны убивать. Верхи готовы спутаться с низами. Они сделают это с удовольствием. На колхозных рынках всегда столько убийств! Нас убийствами не испугаешь. И не остановишь.

Чуприянов опешил:

— Но ведь это зверство.

— Зверство, конечно… — согласился Петраков, не отрываясь от хариуса.

Ему былотаквкусно, что разговор он поддерживал исключительно из вежливости.

— И вообще, посмотрите на Гайдара! Что, — Господь создал Гайдара по своему образу и подобию? Боюсь я, не жить Гайдару на одной земле вместе с этим народом. Вы… вы понимаете, что начнется сейчас в России?..

— Кажется, понимаю, — кивнул Петраков. — Только сделать ничего не могу. Академики теперь никому не нужны, дорогой Иван Михайлович. У народа не останется ничего, кроме глаз. Чтобы плакать.

У тех, кто выживет, разумеется…

— Все мы, похоже, теперь не нужны! — махнул рукой Чуприянов.

— Да. Наверное, так…

Ночь, ночь была на дворе, а время всего — седьмой час…

Егорка закашлялся. Не из деликатности, а потому что так случилось.

Кашлял Егорка так, будто старый трактор заводился.

— Чего? — вздрогнул Чуприянов. — А?..

Муха все еще билась в окне: на мороз собралась, идиотка, в снег, в пургу…

— Мы, Михалыч, трудиться боле не бум, — твердо сказал Егорка, прижимая шапку к груди. — Огорченные потому что до крайности.

— В сенях подожди, — взорвался Чуприянов. — Тебя вызовут!

— Но если, Михалыч, кто на тебя с ножом закозлит, — спокойно продолжал Егорка, — ты, значит, не горюй: за тебя весь народ сразу встанет, так что назаровских носков мы всем обществом отгуляем.

Чуприянов налился кровью — или «клюковка» стала — вдруг — такой красной?

Злое, злое небо в Сибири: тучи висели так низко, темнота была еще и от них, от туч…

— Сиди в сенях, марамой! Аппетит гадишь!

Петраков засмеялся:

— Запомни, Егорка, на обиженных в России воду возят!

Егорка вытянул губы и как-то уж совсем по-ребячьему взглянул на Чуприянова:

— Я ж за баню, Михалыч, обижен, а не за себя, пойми по-людски!

Петраков сам положил себе еще один жирный кусок хариуса и аккуратно, одной только вилкой, содрал с него кожицу.

— А пацан этот… Ша… лунов? — Егорка повернулся к Петракову. — Сейчас учитель, што ль?

— Физкультуры.

— А будя, говоришь, новый начальник?

Петраков усмехнулся:

— Ну, управлять заводом будут управленцы. А он — хозяин.

— Знача, рабство теперь вводится? — Егорка внимательно смотрел на Петракова.

— Так во всем мире, парень, — улыбнулся Петраков.

— А мне, мил человек, по фигу, как во всем мире! У нас вводится?

— Вводится.

— А зачем?

— Слышь, сопянос, ты свои звуки… и сопли прикрой, — взорвался Чуприянов. — Это не рабство, а демократия, идиот! Это чтоб тебе лучше было, понял?

— Кому лучше-то, Михалыч? От назаровских! Кому?

— Че пристал, хныкало?! Правду ищешь?

Чуприянов потянулся за бутылкой.

— Я… в общем… в Эфиепах не был, — не унимался Егорка. — Там, где коммуняки у негров бананы отбирают. Только сча у нас — не рабство, потому как я вот на Михалыча… могу аж анонимку подать, и ее ж, депешу мою, где надо мигом рассмотрят. У нас, в Сибири, такой порядок до сих пор в действии. Что ж плохого, если я правду пишу, пусть и без подписи, потому как жены боюсь и от нее скрываюсь? Какое ж тут рабство? Где?! А у счиренков назаровских… у физкультурников… нас на работы строем погонят, мы ж как пленные будем! И вся путанка, мил человек, отсюда пойдет. Ты, Михаила, — повернулся он к Чуприянову, — звиняй: мы Назаровских знам! Эти люди — не люди! И деньжиш-щи, Михалыч, у них откеда? Это ж с нас деньжищи! С палаток… разных… зазевался кто, какой-нибудь съездюк… вот и получил в дыню, дороги-то на Красноярье вон каки широкие!

От физкультуры… ихней, — горячился Егорка, — прибыль, видать, большая была, раз они с-ча целый завод забирают! В школах у нас таки деньжиш-щи не плотют… — напомнил он.

Егорка опасался, что его не поймут, и для убедительности перешел на крик.

Он говорил, а Чуприянов теплел, — люди в Сибири говорят на одном языке, их так и зовут: сибиряки!

— А ващ-ще, мил человек, — Егорка косо смотрел на Петракова, — когда назаровские к власти придут, они ж всю деньгу, в выборы всаженную, на нас, дураках, отрабатывать станут. На ком же исшо?..

— Так ведь ныне не сладко, — с улыбкой возразил Петраков.

Ему нравился этот человек.

— Не сладко, да, — согласился Егорка. — Но болышой-то беды нет! Недостатков по яйца, а беды нет. Потому как мы пока не говно, а при них станем говно, точно тебе говорю!

Петраков снова взял вилку и снова положил в тарелку кусочек хариуса, уже последний: не пропадать же добру!

— Погано живем, скушно, — Егорка еще и руками для убедительности размахивал, — Москву вашу не видим, потому как билет дорогой, но деньгу у нас никто пока не отымает. Деньга еще есть. Жизнь есть! А эти ж все отберут! Михалыч у нас — начальник с кулаком, но он не тухтач, с ним мы всегда договориться могем. А к тем-то гражданам запросто не подойди! Они так фаршмачить начнут… все с нас выгребут, прямиком до нитки, они ж вощ-ще нам платить не будут, потому как не умеют они платить!

А без денег не люди мы станем и опустимся. Озвереют ведь все: это собаки без денег обходятся, а человеку как без денег? Они ж у человека главная защита. Да нам и самим за себя стыдно станет, хотя б и перед детишками родными, во, значит, в какое состояние погрузимся. А как потом выходить будем? Кто подскажет? Опосля-то будет уже навсегда. Да и не спросит с нас никто, потому как эта страна уже не наша станет!

— Краснобай, — засмеялся Чуприянов.

— Может, по рюмке?.. — Петраков кивнул на «клюковку» и с надеждой посмотрел на Чуприянова. — Да запросто! — кивнул Чуприянов. — Но этому самураю, — он кивнул на Егорку, — фига, а не «клюква»!

— Я, — Егорка помедлил, — можа, конечно, Иван Михалыч, что-то не то говорю, но от души, и назаровские нас не утыкают, мы ж сами отпузырим кого хошь! Только если назаровские, мил человек, — он внимательно смотрел сейчас на Петракова, — завод у вас покупают, так это не мы, это вы там, в Москве, с ума посходили! И я кому хошь это в глаза скажу, а правительству в морду дам, если, конечно, это ваше правительство где-нибудь встречу!..

Теперь уже смеялись все: Петраков, Чуприянов, но громче всех — Катюха.

— Скоко ж в мире должностей всяких, — а те, кто наперед умеют смотреть, у вас там, в Москве, есть? Если нет, что ж вы тогда к нам в Сибирь лезете?.. Мужики наши в сорок первом… с Читы, с Иркутска… не для того за Москву грудью встали, чтобы для нас она теперь хуже фрицев была! А Ельцину, Михалыч, я сам письмо составлю, хоть и не писал отродясь никаких писем. Упряжу значит, шоб назаровских не поддерживал. Да он сам потом пожалеет. Ты, Михалыч, знай: мы правду любим! В России все правду любят! Мы так приучены. Весь народ. И баньку мы с Олешей строить больше не будем! Неча нас обижать… осиной разной… а если ж я вам еще и обедню испортил, так вы звиняйте меня, какой уж я есть!

Егорка с такой силой хлопнул дверью, что Катюшка вздрогнула.

— А вы, Иван Михайлович, его на галеры хотели, — засмеялся Петраков. — Да он сам кого хочешь на галеры пошлет!

Чуприянов не ответил. Он так и сидел, опустив голову, сжимая в руке опустевшую рюмку.

4

Ельцин чувствовал, что он превращается в зверя.

На крест не просятся, но и с креста не бегают!

Он с удовольствием отправил бы на тот свет Хасбулатова, за ним — Руцкого, Зорькина, Анпилова, но Хасбулатова — раньше всех.

А как по-другому? Россия, вся Россия, давным-давно стала бандой, тот, кто считает иначе, тот просто Россию не знает, регионы не знает, особенно окраины, севера, да и Кавказ кусается. Ведь они, вся эта компания во главе с Хасбулатовым, его, Ельцина, не пощадят: они давно приготовили ему гильотину. А может быть, и галстук из каната — им без разницы! Президент обязан расправляться с теми, кто хочет (желающие есть всегда) расправиться с ним, с лидером нации. Выбить из-под него стул. Ну хорошо: Хасбулатов приговорен (он, Ельцин, его приговорил). Коржаков и Стрелецкий, сотрудник Коржакова, все сделают как надо, они умеют, да это и не сложно. Недавно была информация, что его, Ельцина, собирается убить какой-то Солоник. Киллер номер один, как докладывал Коржаков. И где он, этот Солоник? Недавно нашли его труп.

Где-то в Греции.

Вот туда бы, в Грецию, еще бы и Руслана Имрановича! Вместе с Руцким. Длинная, однако, получится шеренга, вон их сколько, сволочей… Трупом больше, трупом меньше, разницы нет, конечно. Но что скажет — в ответ — «друг Билл», увидев гроб уважаемого Руслана Имрановича? Чья работа? Кто хулиганил? Чьи уши торчат?

Клинтон вот-вот станет Президентом, это факт. Надо как можно скорее с ним встретиться, заручиться поддержкой, «поддержать» дружбу…

Как можно скорее…

Только цацкаться с ними (прав Коржаков) глупо, Руслан Имранович легко уйдет вслед за наглецами-банкирами, господами Медковым («Прагма-банк»), Литвиновым («Россельхозбанк»), была бы воля Президента, как говорится, намек…

Что труднее всего? Правильно: самое трудное — отдать приказ.

Абсолютная власть развращает абсолютно.

Ельцин так и не осмелился быть счастливым человеком, постоянно пугал сам себя и поздно сообразил, что он, Президент, поставил сейчас на карту свою жизнь; умирать за демократию ему не хотелось, не для этого пришел во власть и всю жизнь делал карьеру!

Власть иссушает. Но только тех, кто к власти не готов.

Да, именно так: не готов держать власть.

В своих руках.

Зачем нужны просторы Вселенной, если жмут собственные башмаки?

Американцы могли бы в два счета его убрать. Американцы — это не Солоник, от них никакая охрана не спасет. Президентом России быстренько стал бы (они помогут!) Чубайс или Гайдар.

Кеннеди убили, а уж Ельцина-то, прости господи!..

Ельцин все время думал об этом.

Экономика катастроф. Если Россия впишется в «золотой миллиард», если отдать американцам все, о чем они просят (все отдать — значит, дружить), — да, тогда можно ничего не бояться.

Только что, неделю назад, кортеж машин банкира Гусинского вызывающе подрезал на Арбате служебную «Волгу» Коржакова.

«Кто ж это шмаляет-то?» — искренне удивился начальник службы безопасности Президента.

Ельцин согласился: беспредел на дорогах надо заканчивать. А Гусинского давно пора поставить на место и провести фронтальную проверку его «Мост-банка». Сказано — сделано: против них, «Моста» и Гусинского, была проведена войсковая операция: сотрудников «Моста», его охрану и всех случайных прохожих на Калининском проспекте люди Коржакова положили в сугробы.

Лицом в снег. На полтора часа.

Гусинский кинулся в Шереметьево — сбежал в Венгрию… от греха подальше, как говорится. Гусинский не сомневался — его либо убьют, либо арестуют. И с Хасбулатовым все вопросы были в принципе решены. (Спровоцированный инфаркт, что проще на самом деле, хотя… раз на раз не приходится, конечно.) Горбачев дважды говорил Чебрикову что он, Горбачев, не знает, как ему умнее избавиться от Алиева, самого знаменитого и самого популярного человека в Азербайджане. Вдруг — инфаркт. Как по заказу. Гейдар Алиевич так и говорил: по заказу. Но он выжил, хотя сердце, конечно, было — прямым ударом — здорово надорвано, это потом скажут и турецкие, и азербайджанские врачи. А пуля в лоб… шесть граммов свинца… в данном случае — не выход, ибо Хасбулатов станет тогда в России национальным героем.

Председатель Верховного Совета страны погиб в борьбе с режимом Ельцина; Россия любит убитых, Россия любит убитых больше, чем живых…

Лесная страна. (Почти вся страна — сплошной лес.) В лесной стране люди действительно борются друг с другом, как звери. Как дикари. — Да, надо умнее, конечно: подвести Хасбулатова и Руцкого под официальную казнь. Под Уголовный кодекс. Пуля, но по закону. В крайнем случае — пожизненное заключение. Если мораторий на смертную казнь, значит — в «Полярную сову»!

И картинка хорошая, все как у людей. Как на Западе. Публичный процесс. Зачем Никите Сергеевичу был так нужен суд уже над мертвым Берией? А чтоб видимость была: у нас теперь все по закону, не так, как прежде…

Еще раз: суд, приговор, Хасбулатов и Руцкой идут, сложив руки за спиной, на эшафот. Вокруг, им в лицо, в спину, ликующие крики демократической толпы. (Пометка в ежедневнике Президента: «Площадь: использовать Новодворскую».) И рокировочка: вместо Хасбулатова — Юрий Рыжов, вместо Руцкого — Галина Старовойтова…

Он был агрессивно провинциален, этот человек.

Жуткое одиночество. Именно так, жуткое.

Ельцин очень хорошо помнил этот день, точнее, вечер: 22 сентября 1991 года.

Все началось именно тогда, 22 сентября, с записки Бурбулиса на его имя.

Смешно: приказ об аресте членов ГКЧП отдал не Ельцин, а Горбачев, мечтавший избавить — их руками — страну, себя прежде всего от него, от Ельцина!

Какой он мелкий, а? Однажды Ельцин увидел, как Горбачев отрывает от исписанных блокнотов кожаные обложки и быстро складывает их в стол. Ельцин вошел так неожиданно, резко, что Михаил Сергеевич не успел отодвинуть блокноты в сторону. Поймав недоуменный взгляд, он пояснил:

— В хозяйстве, Борис, все пригодится…

И засмеялся, разумеется, через силу.

Смех был жалкий, да и он сейчас был очень жалкий.

На самом деле Ельцин не любил читать. В Кремле знали: бумаги, которые идут к Ельцину, должны быть короткими, три-четыре фразы, максимум — пять.

Нет уж, коротко писать Бурбулис не умел.

Ельцин… чуть больше года прошло, а как красив, как молод… да-да, как же молод он был тогда… Ельцин осторожно взял в руки красивый компьютерный текст и еще раз прочитал слова, подчеркнутые Бурбулисом: «Совершенно очевидно, что, столкнувшись с фактом создания нового Союза, Президент СССР будет вынужден немедленно подать в отставку…»

«Верно, — подумал Ельцин, — удар под дых. Три республики сразу, одним махом, образуют новое государство — Союз Независимых Государств, как пишет Бурбулис, хотя о названии надо будет еще подумать. А может, и не три, может, и Назарбаев, Снегур… хотя Снегур маму родную продаст, лишь бы у него власть была, Снегур никогда не тяготился моральными нормами…

Назарбаев очень хотел, чтобы Горбачев сделал его вице-президентом. Была такая мысль! Или премьер-министром. Горбачев не возражал, хотя сначала он думал об Александре Яковлеве, потом — о Собчаке.

К тому времени Горбачев уже трижды полностью сменил состав Политбюро, и каждый состав был намного слабее предыдущего.

Кто, в итоге, стал вице-президентом? Правильно, Янаев!

Слабый выбирает только слабых?

Сентябрь 91-го: холодный, с ветрами, нервный и жестокий. Двоевластие в стране, Горбачев и Ельцин.

Двоепапие…

Ельцин встал и подошел к окну. Ночью Кремль был чуден, красив и казался игрушкой-пряником.

«Как страшно…» — подумал Ельцин.

Он тихо смотрел в окно. Отъехала чья-то «Волга», и Ивановская площадь совсем опустела.

Ельцину было стыдно. Стыдно было за самого себя. Как человек, как лидер, он был сильнее и решительнее, чем Горбачев, но Горбачев в Кремле чувствовал себя как рыба в воде, Ельцин — как слон в посудной лавке.

Горбачев позорил Ельцина несколько раз; сначала — октябрьский пленум, потом — кино о его запое в Америке, потом — Успенские дачи, когда Ельцину пришлось соврать, что его столкнули в водоем: покушение, мол, было на мою жизнь…

Горбачев все пустил в ход. Есть же какие-то вещи, о которых стыдно говорить (тому, кто говорит, должно быть стыдно).

Или в политике нет и не может быть табу, тем более если речь идет о судьбе страны?

Ельцин явился к женщине. Разумеется, на ночь, чтобы хорошо отдохнуть. Отпустил машину охраны. Взял букет цветов. Другие букеты выкинул в канаву. Протиснулся через дырку в заборе, чтобы на КПП его никто не видел. И — быстро направился на 53-ю дачу.

Надо же — дверь наглухо закрыта — его никто не ждет.

Со злобы Ельцин ударил кулаком по стеклу. Поранил руку. Стекло разлетелось вдребезги. Куда ему теперь, он же на ночь приехал, машину отпустил. Пошел к пруду, хотел смыть с руки кровь, но не удержал — спьяну — равновесие и свалился в воду.

Такси? В лесу какое такси?

Вода — ледяная. Ельцин быстро замерз. Пошел на КПП. Только на КПП можно согреться.

Увидев совершенно мокрого члена ЦК КПСС, часовые обомлели.

Мощная сцена: из леса выходит мокрый, грязный, пьяный Ельцин, будущий Президент!

Отбиваясь от Горбачева и КГБ, Ельцин вдруг понял, что он не очень умен. Страх снова, еще и еще раз оказаться в дураках был у Ельцина так силен, что превратился в комплекс: не напороть бы.

Документ лежал на столе. Ельцин знал, что Бурбулис — рядом у себя в кабинете; Бурбулис никогда не уезжал домой раньше, чем он, Президент…

В 87-м, после Пленума, Ельцин оказался в больнице. Ему здесь все время давали какие-то таблетки. Убить не могли, боялись, а вот отравить мозг — запросто. Об академике Чазове, отвечавшем за его здоровье (Ельцин — кандидат в члены Политбюро), в ЦК КПСС говорили, что, когда Чазов учился в медицинском институте, клятвы Гиппократа — еще не было.

А странная катастрофа под Барселоной, когда маленький самолетик, в котором летел Ельцин, вдруг ужасно ударился при посадке на землю?

Ельцин смотрел на Ивановскую площадь.

«Вот ведь… даже Иван Грозный ходил по этим камням…»

Ночи в Кремле были очень красивы.

Ельцин любил власть, любил побеждать. Чтобы побеждать ему нужны были враги. Всегда нужны! Ельцин умел побеждать, но он не умел руководить. Он умел отдавать приказы, снимать с работы. Стиль руководства Ельцина сформировался на стройке, потом в обкоме; других «университетов» у него не было.

Как строитель он ничем не прославился, разве что «пятиэтажками» с «ускоренной кладкой фундамента» — это было его «ноу-хау». Но одна из «пятиэтажек» вдруг сложилась как карточный домик. Накануне сдачи. От уголовного дела Ельцин отвертелся, но о ноу-хау было забыто.

Ельцин вернулся к столу. Прямо перед ним, в огромной раме, чернела картина: река, обрыв и два дерева, похожих на виселицу.

«Надо будет снять», — подумал Ельцин.

Странно: здесь, в Кремле, он уже месяц, а картину не замечал.

Ельцин бросил взгляд на записку Бурбулиса, потом нажал кнопку селектора. Правое ухо у Ельцина было абсолютно мертвое (простудился в Свердловске), поэтому, как все глухие люди, он говорил очень громко.

— Геннадий Эдуардович… я посмотрел… наработки. План хороший. Но… — Ельцин помедлил. — Мало что выйдет, я думаю. — Он тяжело вздохнул.

Бурбулис стал что-то быстро-быстро говорить, но Ельцин тут же его оборвал:

— И… знаете что? Идите домой…

Ельцин положил трубку. На часах половина первого.

Он встал, подошел к окну, отодвинул штору и прижался лбом к холодному стеклу.

Да, он очень хотел власти. Абсолютной власти над страной. Главное, чтобы над ним — никого не было. Хватит! Чтобы его никто — больше — никогда не стыдил.

Как он боялся этих вызовов в Москву, Господи!

Летишь в самолете, трясешься от страха, не знаешь, что тебя ждет…

…Уже год как он — Президент. И что? Каждый месяц — одно и то же: последние события показывают, что предпоследние были лучше.

В июне 91-го вдрызг пьяный Ельцин задавил человека. Коржаков спал (Ельцин был у Коржакова в гостях, в его деревне под Можайском; здесь по-прежнему жила его мама). Так вот: Коржаков спал, тяжело отходил от вчерашнего, Ельцину — наоборот, не спалось.

Четвертый день запоя. Захотелось покататься.

Встал он рано, в семь утра. Опохмелился («неправильный» опохмел снова ведет к запою), слонялся без дела по двору, его мутило, он чуть было не наступил на курицу, сидевшую на яйцах, потом забрался в новенький «москвич» Коржакова и поехал… куда глаза глядят.

На повороте, у сельского магазина, стояли чьи-то «Жигули». С открытой дверцей. Рядом — мотоцикл, на мотоцикле — парень с девчонкой. Ельцин не вписался в поворот, зацепил «Жигули», снес у «Жигулей» дверцу и вмазал по мотоциклу. Девчонка ушиблась, но не сильно, а вот парень упал на асфальт и так ударился головой, что через два месяца — умер, хотя примчавшийся следом Коржаков тут же отправил его в Склиф.

Да, если бы не Коржаков (он мгновенно протрезвел), сидеть Ельцину в тюрьме, но КГБ СССР работал из рук вон плохо, Бакатин об этой трагедии так ничего и не узнал. Пострадавшим Коржаков дал денег, «Жигули» починили, на следующий день в подарок потерпевшим пригнали еще и новенькую «Волгу», подруге мотоциклиста помогли поступить в институт, кстати, — медицинский — и т. д.

Если бы не Коржаков, история России была бы, конечно, совершенно другой.

В запое русский человек способен на все. Почему же Ельцин должен быть исключением?

Если бы Ельцин родился на четверть века пораньше, он был бы органичен, пожалуй, в сталинской когорте. И не важно, кто они, его враги: быть Президентом и не убивать… нет-нет, так не бывает, это не та страна, Россия, и не те в России богатства и земли!

Короче, нужен взрыв. Шок. Восстание! И — «утро стрелецкой казни»: Хасбулатов — наркоман, завести его легко, психика подорвана, а амбиций-море! Любую наживку проглотит. — Сразу подтянется Руцкой, ему всегда нужен конь, он же — боевой генерал… Завести их, да так, понимашь, завести, чтоб они всю Москву разнесли, не жалко… новую Москву поставим, еще краше! Где гарантия (кто даст?), что господин Бурбулис завтра… нет, не завтра, уже сегодня… не превратится — вдруг — в Хасбулатова? Если у государственного деятеля нет личной жизни, вообще нет, если у него — только карьера… он что, нормальный человек, что ли?

С месяц назад (любопытная история) к Ельцину прибегал Руцкой: Государственный секретарь Российской Федерации Геннадий Эдуардович Бурбулис приказал уничтожить «Большой камень». Завод атомных подводных лодок на Дальнем Востоке. Сровнять его с землей.

У нас, говорит, один «ремонтник» уже есть — под Мурманском, второй «ремонтник» стране не по карману.

Логика, да? Где Владивосток? И где Мурманск? У него карты нет, что ли, у госсекретаря?

Сломается лодка… — ее на ремонт, что ж, из Владивостока в Мурманск тащить? Через льды Арктики? За десять тысяч миль?..

Хорошо, Руцкой был где-то там, в Хабаровске: запрыгнул в самолет, сорок минут лета… — а рабочие уже стапеля режут, рыдают, но режут, газосварка пылает, Бурбулис приказал!

Руцкой, естественно, к директору, тот руками разводит: правительственная телеграмма из Москвы…

Кто заплатил? Клинтон? Южная Корея? Руцкой кричит: «Борис Николаевич, от кого у Бурбулиса такое поручение? Он что у нас… обороной командует? Промышленностью? Он вообще кто такой?

Есть Гайдар, есть Грачев, есть Ельцин, наконец, есть Совбез… Причем здесь Бурбулис? Нет в Конституции такой должности — госсекретарь, нет!»

Да, — гнать Бурбулиса, гнать! И Руцкого гнать… Герой Советского Союза, а неврастеник… герой-неврастеник… Но в первую голову, конечно, надо освобождать Бурбулиса. На душе и так неспокойно, а тут еще — эта рожа, он же на каждом углу его поджидает. Даже в туалете!

Целую ночь Бурбулис рыдал, как девочка, когда он, Президент страны, отказал ему в вице-президентстве. Сначала — депрессия, потом запой на неделю. Психиатры не отходили. Боялись, он спьяну повесится. А тут — государственный прием в честь делегации Украины, Чубайс с Гайдаром нажрались, Чубайса увели, а Гайдар заснул прямо в Грановитой палате. Так кто-то из министров, кажется — Полторанин, вымазал его шоколадным кремом…

Смешно? Очень. Обхохочешься, ей богу!

Полторанин, конечно, его почерк, только он умеет так издеваться.

А на Михаила Сергеевича, между прочим, Бурбулис и впрямь похож (в политике все слабаки похожи друг на друга). Доказано, и Горбачев признал это на допросах в Генпрокуратуре, что Ро Дэ У, Президент Южной Кореи, вручил ему, Горбачеву, сто тысяч долларов. В чеках «мастер-кард» — на предъявителя. Раисе Максимовне — еще сто тысяч. Другие бриллианты дарили, как Рейган — на следующий день после того, как Горбачев, обманув Язова и Генштаб, «сократил» по просьбе американцев самую перспективную советскую ракету «Ока», прообраз будущих «Искандеров» (американцы ужасно боялись «Оку»).

А Ро Дэ У деньгами дал. Так проще и надежнее!

За что платили? За признание Южной Кореи? Или за Сахалинский шельф?

Прижимистый дядя, крестьянин, Горбачев был бы, наверное, неплохим председателем колхоза, может быть — первым секретарем райкома. Но получил (по разнарядке) орден за урожай, и пошло-поехало: МГУ, аппаратная работа, убежденный марксист, причем в ЦК к Горбачеву многие относились с какой-то брезгливостью, особенно — Гришин и Черненко.

В какой-то момент, будучи уже секретарем ЦК, Михаил Сергеевич решил защитить кандидатскую диссертацию: а вдруг из ЦК придется уйти?

Ельцин не мог разрушить Советский Союз, не мог. В Свердловске он приезжал в обком к восьми утра, в Москве было шесть, на два часа меньше: рабочий день Ельцина целиком состоял из звонков по ВЧ, совещаний и просто разговоров, за которыми он, первый секретарь обкома, постоянно чувствовал эту колоссальную силу — СССР.

Брежнев звонил редко, с утра. Говорил, как правило, одну и ту же фразу: «Знаешь, хочу с тобой посоветоваться…» Первые секретари не сомневались, это такой прием! Брежнев хотел, чтобы аппарат, тем более — руководители регионов его бы любили. Он мастерски заводил друзей, что не мешало ему, разумеется, запросто выкидывать их из служебных кабинетов, если конъюнктура менялась. А приятно все-таки: тебе звонит из Москвы Генеральный секретарь, советуется…

Брежнев подарил Ельцину свои золотые часы. Через год, на митинге, Ельцин торжественно, под телекамеры, снимет их с руки и вручит молодому строителю Эдуарду Росселю, потому что Россель пустит металлургический комбинат, как велел Ельцин, — 19 декабря, в день рождения Леонида Ильича.

Ельцин умел благодарить людей…

Тех, кто может ему пригодиться.

А те, кто «отработанный материал», как Лев Суханов, его первый помощник в Госстрое… — ну и черт с ними!

Были у Ельцина и свои пристрастия: из театров он предпочитал оперетту режиссера Курочкина, из книг он второй год читал только одну — Юрия Бондарева.

Ельцин не мог отказаться от своего прошлого, хотя российские демократы, особенно Галина Старовойтова (дама с чудовищным даром самовыдвижения), твердили: Ельцин эволюционирует так, что заставляет вспомнить академика Сахарова.

Что ж, он отлично сыграл свой выход из КПСС и без труда убедил всех, что он ляжет на рельсы, если в магазинах поднимутся цены. Народ верил Ельцину — на слово. (В то время люди всем верили на слово.) И было, было у Ельцина еще одно качество, совсем странное, почти невероятное для бывшего первого секретаря обкома: совестливость.

Он легко, в одну ночь, погубил в Свердловске знаменитый Ипатьевский дом. А утром, спозаранок уже бродил по свежему пустырю, как по кладбищу. Приказ Брежнева, Политбюро, это приказ, но Ельцин хорошо знал уральцев: его земляки гордились, именно гордились, тем, что у них в городе грохнули царя. Если бы Ельцин все сделал так, как полагалось сделать, собрал бы бюро обкома и доложил коллегам о решении Москвы, весть о кончине «Ипатия» тут же облетела бы город. Ельцин знал: утром бульдозеры уперлись бы в живое кольцо людей. Куда, куда он спешил?.. Нет же; он все сделал тихо, ночью, как вор.

Переживая, Ельцин медленно погружался в самого себя и становился тяжел. В такие минуты появлялась водка. Потребность в водке передалась Ельцину по наследству, вместе с кровью.

В роду Ельциных пили все. От водки погибли его прадед и дед. В прежние годы у Ельцина появлялась бравада: наездившись по «объектам», он с удовольствием заворачивал к кому-нибудь из строителей на обед. А после четвертой рюмки демонстрировал — на бис — «двустволку Ельцина»: широко открывал рот и лил в себя водку из двух горлышек сразу.

В 82-м случился первый сердечный приступ. «Показательные номера» прекратились. Он вдруг понял, что не справляется с жизнью и поэтому пьет. От этой мысли Ельцину было не по себе, он стал скрывать свое пьянство, хотя это было все труднее и труднее осуществить.

Ельцин не любил себя пьяного. Когда Ельцин был пьян, его все боялись и он — сам себя — тоже боялся, потому что ему часто хотелось покончить с собой.

Ельцин знал, что, когда он пьян, он не становится умнее, что от водки он-душа нараспашку, но это плохо, очень плохо для политика, так нельзя… — но не пить он уже не мог.

Алкоголик? Да. Мысль о том, что он — алкоголик, становилась невыносимой, он даже хотел (тайком от Наины) полечиться, но сделать это открыто не мог, стеснялся.

Совесть Ельцина была странной, как провинциальная девушка. Если угодно — дикой. Он любил, он умел орать, но Ельцин совершенно не умел ругаться. Он умел быть мстительным, злопамятным, беспощадным, но он не мог, не умел защищать себя самого.

Как все тяжелые люди, Ельцин часто комплексовал; ему казалось, что он смешон, неуклюж, что ему не хватает ума и это… все видят…

Или не видят?

Сахалинский шельф и Берингово море: два человека, Горбачев и Шеварднадзе (вранье, что Президентский Совет), подарили — втихаря — Америке морскую территорию Советского Союза. Больше 50 тысяч квадратных километров! Примите, дорогие соседи, Тихий океан и все его богатства. Нам, России, они не нужны — нефть, газ, рыба, крабы, трубач и морская капуста…

7,7 тысячи квадратных километров в 200-мильной зоне и 46,7 тысячи квадратных километров — собственно шельф. Купили Аляску за две копейки, ну и шельф забирайте. 16 % всех (планетарных) запасов нефти и газа…

Взамен — ноль. Вообще ничего. Взамен — психологическая поддержка «дорогому Горби» в его борьбе с Ельциным, постоянно набирающим сейчас силу…

Морские границы государства даже на карте, огромной карте огромной страны, найти не так просто. На севере России границы доходят, например, аж до полюса.

Втихаря Михаил Сергеевич, поддержанный МИДом, Шеварднадзе, отрезал «классические» воды (морской термин) Тихого океана от собственной державы. Подарок был сделан за спиной Верховного Совета, но Верховный Совет, узнав, не протестовал — даже коммунисты.

Уплыл океан. Вместе с рыбой, крабами, нефтью и газом. Морская часть СССР (четыре Польши!) стала — по воле Горбачева — территорией Соединенных Штатов Америки.

Да и Ро Дэ У, Президент Южной Кореи, молодец. За двести тысяч долларов наличными, всего за 200 тысяч, получить — от Горбачева — такой реприманд… — или Ро Дэ У был всего лишь посредником в тайных переговорах о «зоне Шеварднадзе»?..

По слухам, встречу с Ро Дэ У организовал некто Виталий Игнатенко, пресс-секретарь Горбачева, — мужчина… приятный во всех отношениях…

Двести тысяч прямо на аэродроме. С глазу на глаз.

Горбачев принял конверт и спокойно засунул его в боковой карман пиджака.

На Лубянке (Крючков) о деньгах узнали сразу, в ту же минуту, когда Михаил Сергеевич и Раиса Максимовна садились в самолет. В охране Президента был человек, перед которым (Крючков приказал) стояла задача государственной важности: следить за тем, чтобы Михаил Сергеевич в поездках не торговал бы Родиной.

В 91-м, чувствуя, что конец близок, Горбачев действительно очень серьезно беспокоился о своем будущем и будущем своей семьи.

Официальная зарплата Горбачева — 2 500 рублей. Примерно тысяча рублей уходила у них с Раисой Максимовной на продукты, но весной 91-го эти счета вдруг выросли в разы.

В калькуляции — только деликатесы и спиртное. Целыми коробками.

Колбасу и консервы Горбачевы заготавливали впрок.

На черный день.

Нобелевская премия мира была переведена, по совету Гельмута Коля, в надежный немецкий банк. Обычно премия Нобеля — 500–700 тысяч долларов, за 80-е она увеличилась: с 200 тысяч до 700.

Горбачев получил — на руки — более миллиона — «чистыми». Премия «Фьюджи» — тоже 100 тысяч долларов. Горбачев в Риме получил почти миллион. И сыпется: премия Отто Ханса, испанская премия мира и — т. д.

Взятки? Под видом премии — взятки?

Он как чувствовал, что будет скоро рекламировать пиццу…

Лишь бы платили.

Опасаясь, что демократический Моссовет вот-вот выселит Раису Максимовну и Михаила Сергеевича из их шестикомнатной квартиры на улице Косыгина (слишком много — по три комнаты на каждого), Горбачевы тайно прописались в соседней квартире, поменьше (там дежурила их охрана). Потом Раиса Максимовна занялась дачей в Жаворонках и очень боялась, что о стройке кто-то узнает, говорила с архитектором только через доверенных лиц…

Горбачев не сразу решился «заработать на Родине», но — решился. Первые подозрения у «конторы» Крючкова возникли год назад, в Сан-Франциско, на переговорах, когда Горбачев неожиданно приказал устроить ему приватную встречу с Ро Дэ У Так все организовать, чтобы об этой встрече никто не знал: во-первых, КГБ, во-вторых — посол Бессмертных.

Встреча была. Посол Бессмертных узнал о ней ближе к ночи, резидент КГБ — почти сразу.

Горбачев и Ро Дэ У сразу понравились друг другу. Любовь с первого взгляда, можно сказать. Договорились о контактах, каналах неофициальной связи… да, Крючков трус, конечно… промолчал, заткнулся, не сказал о долларах от Ро Дэ У ни слова — никому!

Знать и молчать… Зачем? Чтобы ГКЧП устроить? Что было бы с Бушем, с Клинтоном… с любым Президентом любой страны, если бы Ро Дэ У., не сто тысяч, куда там, хотя бы сто долларов засунул — вдруг — в чужой президентский карман?!

А Михаилу Сергеевичу — хоть бы хны: «Кинули, Володя, среди бумаг», — скажет он, припертый к стенке, Крючкову. Конверт, где двести бумажек! Чеки «мастер-кард» на предъявителя. Не конверт, а конвертище, — да?

Горбачев… он что, сам бумаги носит?

Молчал Крючков, молчал Бессмертных, молчали все, кто знал: Язов, Рыжков, Кравченко, Болдин… Президент взятки берет, но, если об этом узнает страна, — послушайте, это же политический реверанс в сторону Ельцина. Возможный импичмент.

Горбачев в тюрьме, Ельцин в Кремле?

Кто (в итоге) оказался в «Матросской Тишине?» Правильно, Крючков.

Маленькая собака до старости щенок!

И что, Бурбулиса… туда же, к Крючкову в камеру? Получили, выходит, «новую Россию», совсем новую, ни на что не похожую…

Наина Иосифовна где-то вычитала: хочешь узнать, что тревожит, чем озабочен твой народ, поинтересуйся, во что в песочнице играют дети.

Ельцин оживился, тут же призвал Борьку, внука:

— Вы там… во что играете, понимать? С ребятками.

— В игрушки, — смутился Борька.

— Так-ить. В какие?

— В пейджер.

— Говори, значит…

— А у кого пейджер есть, — отрапортовал внук, — а у кого нет. Если пейджера нет, значит, лох.

— У! — Ельцин насторожился. — А у меня нет, понимать…

— А тебе и не нужно, дед. Ты — царь. А у дяди Саши есть… У Коржакова.

— У него-ить тоже нет, понимать… Точно тебе говорю.

— Ну вы… даете… — удивился Борька. — Западло купить?

— Доклад окончен. Иди…

Откуда ему, Президенту страны, знать, что дети в песочнице обычно играют в еду: у кого какие крохи на завтрак, что сегодня мама дала с собой…

А Гайдар? Если верить газетам, не Ельцин, нет, — это Гайдар сегодня лицо русской демократии.

Чудеса, конечно: вдруг все — все! — и журналисты, и писатели, и актеры стали разбираться в экономике.

Политически активная Лия Ахеджакова заявила со сцены Дома кино, что она, актриса Ахеджакова, будет лично… как бы помягче сказать, да?., мочиться на каждого, кто хоть пальцем тронет Егора Тимуровича!

Гайдар у них вождь.

Тронешь Гайдара — будут мочиться.

На каждого.

Уже мочатся.

Сколько же в России дураков, а?

Всей страной — в рынок. Даешь рай на земле немедленно! Интересно: в Сахаре может быть рынок? В пустыне Сахара? На Северном полюсе? В Гренландии? На Аляске? В степях Монголии?

А Таймыр, русский Таймыр, чем лучше? Окраины России: Тыва, Хакасия, Читинская область, Корякия, Эвенкия, Улан-Удэ? Берег Ледовитого океана, то есть (жаргон, конечно) «севера»?

Все народы на земле — разные.

Русские мало похожи (во всем) на грузин, грузины — на китайцев, китайцы — на цыган и т. д.

А рынок? В таких разных странах рынок… что? Одинаково устроен, что ли?

Интересно: китайцы, наши великие соседи, вот так, как мы, раздухарившись, рискнули бы в один день ввести рыночные отношения на всей своей территории? На всех землях сразу? Скажем — в северных провинциях, граничащих с Россией?

Им с чем в рынок-то идти, этим регионам, если здесь, на этих землях: а) толком ничего не произведешь и б) ничего толком не вырастишь (чудовищный климат!). Самое главное: далеко (с товаром) не уедешь, топливо дорогое — горы.

В Тыву, кстати, по-прежнему нет железной дороги! Только самолетом можно долететь! Сталин, даже Сталин, не имевший привычки жалеть людей, не сумел построить здесь железную дорогу. Ей-богу: дешевле заново создать атомную бомбу, чем построить дорогу в Тыву…

Юг Гренландии — на той же широте, что и русская Вологда. По температуре Анкоридж, столица Аляски, это север Омской области. Из восьмидесяти девяти российских областей, краев и республик почти шестьдесят регионов — шестьдесят! — никогда не прокормят сами себя, такая у нас география.

А Гайдар? А Чубайс? Если от человека ждут идиотизма (американцы не ждали: требовали), его тут же называют профессионалом!..

Как можно на 1/9 части планеты рынок вводить одним махом, одним декретом — на землях, где половина площадей, если не больше, для рынка совершенно не годится, ибо земли тоже бывают разные, вот как?

Шпицберген и Новая Земля: здесь с 30-х работали уникальные специалисты, среди них — отец Майи Плисецкой.

Став и.о. премьер-министра, Гайдар тут же отказал «северам» в государственной поддержке. Зачем же их кормить, этих атомщиков, кому нынче нужны их полигоны, Америка теперь — наш лучший друг!

И — никакой возможности уехать на Большую землю, никакой…

Нет самолетов. В Осло — каждый день, но только с норвежской территории Шпицбергена! А у русских — один теплоход в году — старый, крошечный, вонючий. Но и он не по карману аборигенам-угольщикам, деньги не платят почти год, а живут они здесь на подножном корму.

1991–1992: на Шпицбергене сотни новых могил — люди (прежде всего ученые) умирают от голода.

И — сразу же появляются норвежцы, десятки тысяч норвежцев. Русские — вымирают. У них, у русских, такое нынче время. А норвежцы день и ночь строят на Шпицбергене военные базы.

Жуткая тема, больная — Китай. Начиная с 1991 года, Китайская Народная Республика получила от Российской Федерации в подарок более двухсот тысяч гектаров русской земли.

От руководства Российской Федерации. Лично от Бориса Николаевича.

В подарок! Просто, от широты душевной. Пострадали больше всех Хабаровский край, Амурская область, Еврейская автономия (и без того маленькая).

Ельцин хотел отдать Китаю и Хасанский район в Приморье, но местный губернатор Наздратенко так красочно расписал Ельцину, как люди в Приморье, тысячи людей, выйдут — в знак протеста — на улицы, что Ельцин — дрогнул.

Он приказал Примакову серьезно поговорить с Наздратенко, успокоить его, психопата, и все-таки — убедить, но Наздратенко взбесился еще больше и послал Примакова на три русские буквы — в пешее эротическое путешествие…

Гайдар все время повторяет — как мантру — одну и ту же фразу: «Государство должно уйти из экономики…» Успехи экономики (любой) определяются только одним критерием: как люди живут, ибо «все процессы реакционны, если рушится человек»!

Рынок — это конкуренция товаров. Прежде всего — конкуренция товаров. Эвенкия, русская глубинка. Какая, к черту, конкуренция может быть в Эвенкии? Каких товаров?

В Эвенкии нет денег, такая вот забавная деталь: в Эвенкии давно уже нет денег; начиная с 1992-го, здесь, в предбрюшье Таймыра, людям ни разу (из года в год!) не выдавали заработную плату и пенсии.

Нигде. Никому. И никто из рабочих людей ни разу не восстал, не возмутился. Просто не платили, и все: в отдельных районах по шесть-семь лет, где-то — и все девять…

Лет. Лет, господа. Забытая Россия. Неизвестная. Брошенная.

Хорошая традиция появилась у россиян: не брать денег за свою работу. Абсолютный рекорд в книге Гиннеса: люди живут девять лет на подножном корму без единой копейки!

Почему они не побросали работу? Чего ждали?

Работа, скрепленная записью в трудовой книжке, дает хоть какую-то надежду на деньги, на будущую зарплату, на жизнь…

Когда-нибудь должна же жизнь стать жизнью, а?..

Да и бежать-то некуда; случалось, люди в Эвенкии (на Чукотке, Таймыре, в Корякин, etc.) меняли свои благоустроенные трех-четырехкомнатные квартиры на билет в Москву, в один конец. Но желающих приобрести недвижимость в Палане и — даже — в Норильске за один, хотя бы за один билет в Москву, не было. А ведь это кладовая России — полуостров Таймыр! Никель, золото, платина… Здесь богатств на триллионы долларов, но «живых» денег нет; просто нет; никель, золото и платина есть, а денег, рублей, нет.

За что им, коренным народам, платить, если их рыба и оленина пять раз протухнут, пока доставят их в те города, где есть хоть какой-то покупательский спрос? И они (плечо перевозки) станут, в итоге, золотыми, то есть тоже сгниют… в конце концов?..

Пусть уезжают, рассудил Гайдар.

Глупо жить там, где жить нельзя.

Куда поедут коренные народы? Где им ставить свои чумы? Кто их ждет? В какой стороне?

В конце концов зарплату в Эвенкии стали выдавать, но как? Точнее, чем?.. Кому рыбой (вместо денег), хотя здесь, в Эвенкии, все рыбаки, кому пилами, кому занавесками на окна, кому гробами…

Хорошо если зарплату выдавали навозом; гроб, конечно, полезная вещь, но навоз для хозяйства все-таки лучше.

Этот факт особо отмечен в новейшей истории страны: в 1992 году в ряде населенных пунктов Российской Федерации зарплату и пенсии гражданам выдавали говном.

Новая российская валюта. Гроб или навоз как официальный (государство платит!) эквивалент денег. Расчет хороший, точный — при такой жизни кто от гроба откажется?

— А как же старики… как? — орали наперебой Попцов и Полторанин.

— Они умрут, — чмокал губами Гайдар.

Хорошо хоть, Гайдар всегда слово держал. Если скажет — обязательно сделает. Но упрям — хуже ишака. Если заупрямится — баста, оглоблей не перешибешь!

Под видом капитализма Гайдар и Чубайс запустили в России процесс строительства идиотизма. И идиотизм, надо отметить, был построен очень быстро.

Когда Гайдар отпустил цены, министр внутренних дел Ерин ежедневно, начиная с 7 января 1992 года, сообщал правительству: «Групповых нарушений общественного порядка в связи с либерализацией цен не зарегистрировано».

В самом деле — народ безмолвствовал.

Ни одного митинга, никаких протестов…

Власть — успокоилась. Опасность, любую опасность, Ельцин чувствовал кожей. Просто гландами, если угодно. Убрать Гайдара, убрать Бурбулиса… — наобещали, понимать, Президенту… — а как убрать-то? Россияне и правда ошалели: чем хуже они живут, тем громче кричат, что страну от нищеты может спасти только Гайдар.

Вот уж действительно: чем хуже человеку, тем хуже он соображает. Кто же такие «мы, русский народ»… на самом /юле? Если бы в сороковом, когда Гитлер уже залил Европу кровью, Иосиф Сталин — вдруг — заключил бы с ним, с Гитлером, политический союз против Черчилля и Рузвельта (пакт Молотова — Риббентропа, кстати говоря, был тому как бы предтечей), то есть если бы Сталин (допустим эту мысль) рискнул бы создать с Гитлером как бы одно государство, новую фашистскую антицивилизацию… — послушайте, Советский Союз, наши народы, с удовольствием рукоплескали бы Гитлеру, ибо объединиться с Гитлером, с Германией приказал учитель, товарищ Сталин!

За неприятие пакта — сажали. В лучшем случае — выгоняли с работы. Но массовых протестов не было. В СССР их вообще не было — массовых протестов (если не считать восстание зэков в лагерях, когда приходилось использовать артиллерию и боевую авиацию).

Вячеслав Михайлович Молотов (Скрябин) часто рассказывал эту историю. В Туруханском крае, где Сталин отбывал ссылку, у будущего вождя всех времен и народов была интимная подружка — Лидия Перепрыгина. Говорят (и пишут), что Сталин прижил с ней сына. Внебрачных детей у него было двое: один из них, Константин Кузаков, сделает большую карьеру в системе Гостелерадио СССР.

Возвращаясь в Курейку рано поутру, где полиция (на казенные деньги, естественно) снимала для Джугашвили комнату в деревенской избе, будущий вождь всех времен и народов видит: по льду через Енисей переправляются подводы. Мужики, женщины и человек двадцать ребятишек-мал мала меньше.

Лед тонкий, поздняя весна… — подводы тонут, медленно, на глазах уходят в воду.

Крики, истерика, в полынье кровь. Мужики не спасают детей и женщин — нет, они спасают только лошадей, с силой вытаскивая их на лед.

Сталин скинул сапоги и кинулся к полынье. Велик Енисей в этих местах, не успел он, припозднился. На льду — только мужики, лошади и трупы.

— Вы ч-что д-дэлае-те? — орет Сталин. — Дэти… дэти утопли!

— Э, мил человек, ты, видать, нездешний, — усмехнулся кто-то из бородачей. — Ты, брат, запомни: детишков мы скока хошь нашлепаем… а ты попробуй лошадь в Сибири купи!

Логика? Логика!

Народ, который не ценит собственную жизнь, не заметит и ГУЛАГ — Сталин это знал.

Придумала Россия образ русского человека. И сама в него поверила.

Точнее, не Россия. Интеллигенция.

Сталин убивал, страна пела ему осанну. Гайдар морил голодом (тоже убивал в конечном счете), страна сходила с ума от счастья — демократия!

Ночи в Кремле — страшные. Какие-то очень-очень черные.

Гробы кругом. Потому и страшно.

У Ельцина был детский страх перед покойниками.

— Да, зубы показать, зубы… ш-шоб все вздрогнули, понимать… так замутить в Москве, ш-шоб сам Иван Васильич, царь, от ужаса во гробе содрогнулся! Короче, нужен мятеж. Война нужна. На сутки. На двадцать четыре часа, но именно война!..

С трансляцией по телевидению. На весь мир, понимашь! Пусть все, все видят: ему, Президенту России, бросили вызов «черные полковники». Вместе с коммунистами. Но как, как их завести… вот вопрос! Где тот бикфордов шнур, который давно полагалось бы всадить прямо в их чертовы задницы? И так закрутить — пусть запылает все, пусть будут и страх, и кровь.

Начинать надо с Руцкого. Да, — «черный полковник», враг реформ.

Враг «божьей милостью…»

Для начала надо выкинуть его из Кремля. Отобрать кабинет! Кто сказал, что кабинет вице-президента должен находиться именно в Кремле?

Руцкой кинется к Хасбулатову, в Белый дом. Тогда-то все и начнется!

Других адресов у него нет.

Два лагеря: Кремль и Белый дом; Президент (демократы) и коммунистический парламент во главе с Руцким: военные против Президента-реформатора. Как в Чили когда — то. И он, Борис Ельцин, в каске и с автоматом. Вождь, который презирает смерть…

Самое главное — прямой репортаж во все уголки планеты! Президент-демократ Борис Ельцин лично ведет демократические отряды на штурм Белого дома, где окопалась недобитая советская военщина.

(Пометка в дневнике Президента: «Макашов. Больше идио-тизьма!» Ельцин писал с ошибками, как умел, тридцать-сорок ошибок, не считая запятых, на каждой странице текста.) Люди идут… чтобы отдать жизнь за Президента — отца нации, Президента-реформатора, за народного заступника…

И красиво, черт возьми (при минимальном риске). Москва — сытый и богатый город, один из самых богатых в Европе. Москва в любом случае его поддержит! Хасбулатов — чеченец. Никогда Россия не пойдет за чеченцем. Россия пошла за Сталиным, но то был Сталин, а это Хасбулатов, — есть разница?

Или — Руцкой. (Пометка в дневнике Президента: «Важжно покозать его еврейские корни».)

Как их завести, как?

Ельцин все время думал об этом.

Труд, настоящий труд измучил Ельцина. Он физически не мог читать полтора-два килограмма бумаг каждый день. В экономике он вообще ничего не понимал. Ему подобрали хорошего учителя — Павла Медведева, спокойного и деликатного человека. — Нет, не получается. Ельцин сразу все забывал, Медведев уходил, Ельцин тут же приглашал Коржакова и сам разливал по рюмке:

— Что он говорил, а? Темный лес…

— Вернуть? — улыбался Коржаков.

— Что вы, что вы, не надо…

В Кремле Александр Васильевич занимался сейчас абсолютно всем. Он был (по факту) вице-президентом Российской Федерации.

А Ельцин все чаще и чаще срывался: бросал Кремль, уезжал в Бочаров Ручей.

Работать с документами.

Почему «с документами» работать надо именно в Сочи, понимала, разумеется, вся страна…

Да, Коржаков был у Ельцина как «дядька» — спиваясь, Ельцин вел себя очень агрессивно, по-детски (алкоголики всегда чуть-чуть дети), и преданный «дядька-слуга» был при нем необходим.

Забыл, забыл Президент: «Для швейцара нет героев!»

Влияние Коржакова определялось не столько его личными способностями, его интеллектом, сколько тем, что Коржаков всегда был рядом с Ельциным, в любую минуту. А к Ельцину — вдруг — действительно возвращалось детство: беда, например, если к нему в руки попадали столовые ложки.

Ельцин обожал играть на ложках. Раздухарившись, он барабанил ими по столу, по тарелкам… ну а «под парами», особенно — после обеда, Ельцин становился особенно музыкален.

На Кубке Кремля произошла драма. В vip-ложу подали мороженое.

Ельцин схватил ложку, другую вырвал у Наины Иосифовны. Ступенькой ниже, прямо перед Ельциным, тихо сидел, наслаждаясь теннисом, Вячеслав Васильевич Костиков, его пресс-секретарь. Лысая, как шар, голова Костикова маячила перед Ельциным. Ельцин поднял ложки и вдруг так вмазал ими по голове Костикова, что Вячеслав Васильевич (по прозвищу «шут гороховый» подпрыгнул аж на метр!

Ельцин мурлыкал себе под нос какой-то мотив, кажется — африканский.

Костиков схватился за голову, но это же сам Президент развлекается, наш дорогой Борис Николаевич! Костиков изобразил счастье, но в ту же минуту Ельцин так саданул его по черепу, что хлынула кровь.

Костиков чудом не потерял сознание, но все еще улыбался. А Ельцин вошел в раж: он колотил по голове Вячеслава Васильевича с таким отчаянием, будто решил забить его насмерть.

Коржаков не решился отнять у Ельцина ложки, боялся, что он буянить начнет. По его приказу ребята из охраны отвлекли Ельцина, когда Ельцин отвернулся, Костикова сразу увели, забинтовали и отправили домой.

Бок о бок с Костиковым сидел Президент Кыргызстана Аскар Акаев. Беда в том, что когда у Ельцина кураж, если он, «в расположение вошел», как говорил Коржаков, то какая ему разница, на чьей голове играть?..

Коржаков (вот он, опыт) мгновенно перехватил в глазах Ельцина злую молнию! Он за руку, резко, выдернул Акаева с трибуны, причем Акаев — не сопротивлялся!

Костиков еле живой, кровища хлещет, зато Акаев свеженький и голова у него соблазнительная, как магнит…

Да он весь ряд бы перебил, наш Борис Николаевич, он же «в расположение вошел…».

Акаева пересадили подальше от Ельцина, согнав со стульчика заместителя министра культуры Швыдкого (с ним вообще не церемонились).

А Костикову, кстати, не привыкать: для обитателей Кремля он и в самом деле был как живая игрушка. Путешествуя (весна прошлого года) по Енисею, Президент России во время шикарного застолья распорядился вдруг выкинуть Костикова за борт. В Енисей. Прямо сейчас. Не мешкая.

Осерчал Борис Николаевич… или еще что накатило, но Костикова, короче, вон Костикова с корабля!

«Где охрана?! — крикнул Ельцин. — Исполнять!»

Коржаков пропустил, увы, эту драматическую минуту. Был внизу, в каюте, в карты играл…

Вода в Енисее — плюс два градуса. Сотрудники службы безопасности (приказ Президента страны!) схватили Костикова за руки, за ноги, размахнулись — и полетел он, раб божий, в холодные сибирские воды, иными словами — на тот свет…

Корабль на полном ходу, вода — ледяная, а Костиков (хорош шут!) еще и плавать не умеет, только орет что-то благим матом, он же пьяный…

Что было бы с Президентом Америки, если бы он — вдруг — утопил своего пресс-секретаря?

— Теперь спасайте, — буркнул Ельцин, убедившись, что Костиков: а) с головой ушел под воду и б) скорее всего — уже на дне.

Спасли. В воду кинулся Пал Палыч Бородин, бывший мэр Якутска, человек закаленный. А если бы Борис Николаевич стоял насмерть? Запретил бы нырять?

Вот если бы, неровен час, не хватило бы ему гуманизма?

Нашли, слава богу! Не принял Енисей Костикова. Течение вынесло.

Выплюнул Енисей его тело.

Костиков быстро пришел в себя. Мог бы инфаркт схватить, но обошлось, слава богу…

Ходит, улыбается…

Остался служить Ельцину верой и правдой!..

Они часами сидели друг возле друга: Ельцин и Коржаков.

Ельцин не мог, физически не мог, находиться один. Накатывал страх… Нет уж, пусть кто-нибудь всегда будет рядом. Сидит Коржаков на стуле. Вот и хорошо, что сидит, пусть охраняет…

Вокруг — тяжелая кремлевская тишина.

— Ш-шта, Александр Васильевич, м-может, коммунисты с летчиком… с нашим… как-то там поработают, а?

Таких, как Руцкой, он никогда не называл по имени.

Коржаков встал.

— Сядьте обратно, понимашь… На стул.

— Мы… когда с Зюгановым, Борис Николаевич, торговались, Руцкой в курсе был. Схему знал. Видьманов, его сын… Олег, по-моему, банк в Ларнаке, счета… От нас — Илюшин для связи. Я докладывал.

— Помню. Не забыл.

— Так Руцкой гарантом был! Когда Зюганов его из партии гнал, они тогда закорешились.

— У них шта-а… договор был? — заинтересовался Ельцин.

— Так точно!

Ельцин подошел к окну.

— Гадюки-ить.

— Абсолютно верно, Борис Николаевич. Гадюки.

— Проститутки.

— В проституции, однако, не бывает кризисов! Девочки нужны при любой погоде, — усмехнулся Коржаков.

Пробили куранты, впереди ночь.

— Скажите… ш-шоб ч… ч-чаю принесли, понимашь…

Коржаков приоткрыл дверь в приемную:

— Чаю Борису Николаевичу. И бараночки положите. С маком.

— А я б-бараночки не хочу, — Ельцин тяжело поднял голову. — Н-не надо мне в-ваших… б-бараночек…

Куранты били чуть слышно, играли сами с собой.

— Зачем мне б-бараночки? А? — Ельцин встал перед Коржаковым. — Я шта… просил?!

Ельцин, конечно, боялся Коржакова, его кулаков. Александр Васильевич однажды не выдержал всех этих вопросов-расспросов и так звезданул Президента России по уху, что у того в глазах потемнело…

Ничего, Ельцин смолчал.

— Вечно вы… п-прревышаете, Ал-лександр Васильевич… Вы кто здесь? Охранник, понимать… А ч-чего ж тогда л-лезете? Охранник — так охраняйте!..

В Астане (два дня назад) Назарбаев настойчиво поил Бориса Николаевича: «по рюмочке, по рюмочке…» И тут же, за обедом (Ельцин опьянел быстро, уже совсем плохо работала печень), Ельцин и Назарбаев подписали тяжелейший (по условиям) для России договор о Байконуре.

Коржаков попытался вмешаться, но здесь уже Борис Николаевич, вдребезги пьяный, прицелился вмазать ему по зубам — кулак промахнулся…

Коржаков не был Ельцину другом, друзей у Ельцина не было. Даже собутыльников настоящих у Ельцина не было: обедал он исключительно с Федором Михайловичем Морщаковым, управделами своей администрации, в прежние годы — первым секретарем Свердловского горкома партии.

Говорить с ним было не о чем, разве что — об охотничьих ружья. Пили Ельцин с Морщаковым на скорую руку, без души… Просто как пацаны в подъезде. Коржаков, ненавидевший «ритуального пьяницу», быстро добился его отставки. Ельцин вынужденно согласился, что если Федор Михайлович берет столько на грудь в разгар рабочего дня, это очень плохо для государства.

Его сменил Павел Павлович Бородин, «самый русский человек в Якутии», как отрекомендовал его Коржаков…

Выбор безошибочный. Ельцин сразу узнал Бородина — в Якутске, за полгода до этого, Пал Палыч спас Президента России от небывалого позора.

…Официальный визит Ельцина в Якутск. У самолета-триста встречающих (ровно триста, по протоколу, 299 человек + медвежонок Ванька, его хотели преподнести Ельцину в качестве главного подарка от республики, но в суматохе забыли). Президент Николаев, республиканские, городские и районные vip-персоны, нарядные девки с лентами, ребятишки из местной шахматной школы (почему-то пришли с шахматами) и т. д.

Большой праздник, короче говоря.

Здесь же, на аэродроме, Президенту преподнесли шубу из полярного волка, лохматую шапку и рог с кумысом. От избытка чувств Ельцин маханул весь кумыс сразу, одним глотком. И, для убедительности, шмякнул рог о бетонные плиты.

Минут через пять кумыс напомнил о себе. Сначала Президент держался: закалка… что ни говори. Потом (к ужасу встречающих) Ельцин вдруг рванул к трапу — обратно в самолет.

На аэродроме — тишина. Немая сцена, как у Гоголя в «Ревизоре».

Глава Якутии Михаил Николаев схватился за сердце: ему показалось, что Ельцина плохо встретили, он обиделся и улетает из Якутии навсегда.

Кумыс, проклятый кумыс! Сначала он пучил. А потом такой канкан начался. Мэр Якутска Бородин сразу понял, что случилось с Президентом. Вот как в России надо делать политическую карьеру!

Новенькие туалеты из сосны встали, как часовые, по всей дороге от аэродрома до резиденции Президента Российской Федерации.

Откуда они?

С какого-то склада. Туалеты новенькие, чистые, просто красавцы! Хорошо пахнут — лесом, тайгой.

Главное, сколько их, сколько! Якуты тащили туалеты на себе со всех сторон; их ставили прямо на снег.

Понимая, что Ельцин сейчас «в случай вошел», милиция обратилась к жителям республики, явившимся — по разнарядке — на торжественную встречу Президента Российской Федерации с просьбой немедленно разойтись по домам, но якуты (вот ведь недогадливый народ!) уходить не желали.

Потрясая портретами Президента, они так и стояли вдоль дороги: им хотелось увидеть кортеж.

Пришлось применить спецсредства.

— Довезем? — Коржаков с надеждой посмотрел на Бородина.

— Обязаны, — кивнул Бородин. — Наш долг!

И все равно якуты уходить не желали. Побросав красные знамена, они скрывались за домами, а потом внезапно выбегали на дорогу — помахать Борису Николаевичу рукой.

А если Ельцину в этот момент вдруг понадобится в туалет?

Был отдан приказ провести на дороге спецмероприятие.

Кем? Кем-то…

Провели хорошо, крови почти не было, только выбитые зубы.

Кортеж Ельцина останавливался на трассе трижды, вместе с остатками обеда кумыс выливался из Президента России как из ведра.

— Сколько же в нем дерьма, — сплюнул Коржаков…

С тех пор охрана Ельцина всегда брала с собой памперсы; с Борисом Николаевичем и в самом деле может что угодно произойти, особенно в поездках, где такое гостеприимство!

Куранты ударили десять раз — десять часов вечера.

— Вы, Коржаков, всегда п-превышаете… — Ельцин внимательно посмотрел на начальника охраны, — не по чину все… понимать.

— Борис Николаевич…

— Есть в Африке племя, — Ельцин поднял указательный палец и закусил губу. — И очень хорошее, я считаю. Там — закон. Кто умнее вождя, того сразу съедают… Жарят на костре, как шашлык. Обычай такой. Правильный обычай, я думаю… — И Ельцин внимательно посмотрел на Коржакова.

— Борис Николаевич, у нас…

— Замолчите.

— Слушаюсь.

Ельцин имел привычку не договаривать слова и фразы, полагая, что его мысль и так изложена достаточно четко.

Да, были, были у него периоды, когда он работал как заведенный, вникая в любые вопросы, тем более международные. Но проходила неделя-другая, и опять «работа с документами», недели на две…

— Послом в Африку отправлю, — подытожил Ельцин. — К людоедам.

— Есть, — начальник охраны щелкнул каблуками.

— Или — в Ватикан. Там-ить гробы кругом, тишина и красота. Вам хорошо будет… под старость.

— У Ватикана — самая сильная разведка в мире, Борис Николаевич. Лучше МИ-6, — вставил Коржаков.

— В Африку, — Ельцин кивнул. — Тоже хорошо. В жару.

— Служу России! — Коржаков опять стукнул каблуками.

Наина Иосифовна под страхом смерти запретила держать на даче спиртное. Убрали все, даже одеколон, поэтому Ельцин уже с восьми утра несся на всех парах в Кремль.

— Михаил Иваныч, — Ельцин тут же звонил Барсукову, — что у нас есть там, понимашь?!

Барсуков (а что было делать?) брал бутылку водки, заворачивал ее в газету — и к Президенту!

Потом (Коржаков подсказал) изготовили специальную папку — вроде как для бумаг, куда легко входила плоская фляга, Ельцин принимал не много, грамм сто — сто пятьдесят и, как говорится, «приходил в сознание».

— Што вы… как клоун, понимашь?

— Жду, Борис Николаевич. Пережидаю, когда закончится этот чертов цирк…

— Не чертыхайтесь — не люблю.

— Есть!

— Запомните, я умею стирать в порошок.

— Так точно!

Ельцин повернулся к Коржакову спиной и медленно, тяжело подошел к окну.

— Готов вылететь в Африку уже этой ночью.

— Вы Абрамовича такого… знаете — Круглый сирота, Борис Николаевич. Ни отца, ни матери, ни стыда, ни совести.

— Потом поясню, почему спрашиваю, — Ельцин устало отвернулся к окну.

— Слушаюсь!

Часы на кремлевской башне сообщили людям, что их жизнь сократилась еще на пятнадцать минут.

— Значит, так, — Ельцин встал перед Коржаковым. — Жизненно важно: Хае. Продумайте все до мелочей. Вы вообще… больше думайте, генерал, это правильно будет, — и Ельцин опять поднял указательный палец. — Если Москва… на мне, понимашь, стоит, то на таких, как Руслан, держатся провинция и Кавказ.

Ельцин смотрел на Коржакова так, будто прежде никогда его не видел.

— Летчика нашего… давно пора в вираж крутануть, ш-шоб, значит, свечкой торчал, вверх тормашками, понимашь! Когда гадюка в кустах, ее не все видят. Что надо? Ш-шоб она подняла голову.

Летчик с Хасом в дружбе, вот пусть и слепят что-нибудь… ну, заговор какой-нибудь, ш-шоб оружием бряцали и ш-шоб весь мир, понимашь, увидел бы эти рожи.

Активно надо соображать, короче говоря. Первые пусть начинают.

— Так точно. Сделаем.

— Барсукова включите.

— Есть!

— Грачева… пока не надо. Приказ, короче: ищите грязь под ногтями. А будете превышать — сразу загоню, вы меня хорошо знаете… Как Кутузов — Наполеона.

— Лучше я здесь сдохну, Борис Николаевич. За веру, за Отечество… русское. За Президента.

Коржакову показалось, что Ельцин смотрит на него как на сына.

— Покарано.

— Есть!

— Тогда ч-чаю несите… Где там ваши б-бараночки?..

5

Настоящую женщину понять невозможно. Ева ужасно злилась на Альку: Сергей Иннокентьевич — мужчина джекпотовый, потому что вот-вот помрет, рак селезенки, денег у Сергея Иннокентьевича море и на баб клюет, как лосось в путину.

Лосось перед смертью все сметает на своем пути. Чего же еще этой дуре нужно?

Если же Сергей Иннокентьевич, Алинька, для тебя не джекпот, значит беги, дура, в свою Вологду, обратно к маме с папой, и там, в Вологде-где-где-где, в Вологде-где… ищи, дура, свое женское счастье: рожденный ползать летать не может!

Ева редко курила, обычно — «Беломор» (для гламура, так сказать).

Баловалась травкой, но исключительно в компании.

Если не в компании, это уже наркомания, а наркоманов и наркоманок Ева презирала.

Она мечтала о Нью-Йорке, ментоловых сигаретах и ванильном кофе, но швейный техникум в горьком городе Горьком навсегда из Евы выбил эту дурь. Ну а как? Ученик слесаря прощается с детством уже после первой фразы слесаря!

Национальная особенность, так сказать.

Ева все утро мысленно разговаривала с Алькой. Не умеешь, дурында, мужика приручить, значит, возьми конфетки соответствующие, сделай хороший чай, — Сергей Иннокентьевич, коммунист наш, Сергей Иннокентьевич ни за что не догадается, что «Виагра» нынче и в конфетках бывает!

Спецзаказ от девочек. Молодцы фармацевты, четко держат руку на пульсе. После таких «конфеток» даже дождевой червь гвоздем станет, факт!

Святое дело, Алина, быстро превратить старый коммунистический стручок в рог изобилия! Чем гвоздь и стручок отличаются? Принципиальное отличие: стручок смотрит только вперед. — Сергей Иннокентьевич всколыхнется, если его стручок поднимется, как Александрийский столп, он же сразу в загс рванет, узаконит отношения, иначе столпа не будет, это же рычаг!

Ева всякий раз с удовольствием убеждалась, что у мужиков только одно на уме…

Сначала Евик (так звала ее Алька) была обычной «рублевой» проституткой, работала у себя на родине, в Горьком, потом, уже в Москве, превратилась в «охотницу». Сейчас Еве уже 32 года, и возраст, конечно, берет свое.

Неудачи посыпались одна за другой: последний «клиент», сволочь, так бушевал всю ночь — о! В кругу подруг Ева проговорилась по пьяни, что ее нынешний «роднуля» вшил в свой стручок металлические шарики. Для «космического», как он сказал, эффекта. Чтобы Ева от счастья на стенку полезла.

Такие операции тогда только-только входили в моду. Делали их подпольно, за двадцать пять рублей — по цене аборта. Но эффекта никакого, — чистая разводка, жаловалась Ева. «Клиент» узнал, донес кто-то из подруг… — да, сильная получилась ночь, с разными спецэффектами. Товарищ… дядя Сережа звали… так рассвирепел, что отобрал у Евы все, что у нее было, отнял, чумозник, даже то, что другие дарили, обобрал, короче, до нитки.

Ева сразу повзрослела, как-то резко; в ней появилась усталость, свойственная людям, которые быстро, мгновенно теряют вкус к жизни. Ева перевела себя на «преподавательскую» работу, открыла агентство «Мадемуазель», набрала девушек, потеснив на рынке «общественных услуг» самого Петра Листермана.

— Вы — девушки приличные, — учила Ева вчерашних школьниц, сегодня студенток, — и сами должны догадаться: язычком надо работать, а не болтать, ибо когда мужчина увлечен женщиной, даже тараканы у нее в голове кажутся ему божьими коровками!

Сразу, как только познакомились, девочки, ножки — треугольником… Снимаешь трусики… никаких колготок, дуры, запомните: колготки еще в лифте надо снимать! Так вот, ножки треугольником, потроха наружу: потрогай, ветеран чертов, здесь уже все мокрое… Сгоришь ты, милый, в этом огне, сгоришь, только в таком огне приятно сгореть!..

Это шлюхам платят, шлюхам! Приличных девушек балуют…

Алька — звезда. Фигурка, стиль, личико… да и не дура она вовсе, но упрямая — убиться веником, ей-богу! Ветер в подоле гуляет, а ведь ребенок, полученный от правильного отца, это супервложение, это эффектная жизнь на все оставшиеся годы, прекрасный вариант безбедной старости!

Ребеночек… когда вырастет… сам проживет. В древности (хороший пример!) кто трясся над детьми?

До Альки с Сергеем Иннокентьевичем работала Вика — худенькая рыжуха с длинной косой. Сначала она хотела обобрать его по-быстрому, но, узнав, сколько у него денег, решила задержаться у Сергея Иннокентьевича на всю жизнь.

Рыжуха залетела почти сразу, редкая удача! Проколола презик булавкой, словом — все, как учила Ева. Что же, — Сергей Иннокентьевич не испугался, смирился, заранее назвал мальчика Арсением, и Арсений теперь даже во сне к нему приходил.

А что оказалось? Вика, безмозглая дура, закадрила где-то чернокожего парня из института Лумумбы (вечера дружбы проклятые!), а очнулась только наутро, голая и вся… в сперме!

Сколько же в них спермы, черт возьми, в черных гостях нашей древней столицы…

Сергей Иннокентьевич, душка, Арсения ждет, на родах желает присутствовать, а тут вдруг вылезает прелестный негритосик:

— Здравствуйте, дорогие! Я ваш сын из солнечной Анголы!

Могла бы сообразить, идиотка: быть пьяной на вечеринке — это всегда к пополнению в семье…

Депутатов, которые оставались верны своим женам, девчонки звали «одномандатниками». Так вот, до Вики Сергей Иннокентьевич был глухой «одномандатник», и Вика — его разбудила! «Ласково, ласково надо, — учила Ева, — с душой! Милый, жду тебя, жду… с распростертыми ногами!..»

Платье сопливенького цвета, чулочки, чтоб их видно было… чулочки — это вместо трусиков, сообразить пора, черт возьми, если в чулках — не холодно, значит, можно и без трусов, как Шерон Стоун в «Основном инстинкте».

В младших классах мальчики бьют девочек портфелям по голове, а потом удивляются, что все красивые девушки — дуры! Была бы Вика умнее — отвалила бы в роддом денег, так черного там бы вмиг на обычного заменили, вон их сколько «отказников»! Когда есть бабло, самосев очень легко устранить, но Вика до такой степени испугалась Сергея Иннокентьевича, что все ему рассказала!..

Сволочь московская.

С горя Сергей Иннокентьевич так напился, что танцевал у себя в гостиной с лопатой, потом — с веником, целовался со стенкой, так пока не упал.

Как говорил гражданин Жириновский: «Пушкин несчастный был. Лучше бы его совсем не было…»

Полгода прошло, — любые предложения о сексе Сергей Иннокентьевич как террористический акт воспринимал, и Ева в конце концов отправила к нему Альку Сергей Иннокентьевич приободрился: девятнадцать лет, хороша собой, большая, агрессивная грудь!..

На самом деле «охотницы» совершенно не уважали деятелей Коммунистической партии России: платят сквозь зубы, обожают «эскорт», но с женами не разводятся, у них, блин, мораль, высокие принципы, любо-дорого посмотреть…

Нездоровым мужчинам всегда нужен здоровый секс.

— У порядочной женщины каждый мужчина — первый, — напоминала Ева.

Она учила девочек, как надо знакомиться с богатыми мужчинами. Даже на улице. Или в ресторане, но лучше — на улице, потому что улица — это всегда шанс.

— Мужчина, помогите мне вещи перевезти!

Если мужчина не фыркал, не грубил, не посылал, наоборот — становился галантен, вопрос (всегда) был один и тот же:

— Куда прикажете?

Или:

— Куда и когда?

Ева закатывала глазки:

— К вам…

На самом деле, она учила девочек играть «в долгую». Главное — родить ребенка, через ребенка — обобрать мужика до нитки, но ведь они, идиотки, не умеют «в долгую», считают, что за дательным падежом сразу идет родительный, но мужики-то сейчас умные стали!

Любовь как страхование жизни: чем позже подписываешь договор, тем выше взносы и ставки…

Буклеты «Мадемуазели» сочинял вечно голодный журналист Андрей Ванденко из орденоносной комсомольской газеты. Писал Ванденко образно: «Она — неземной красоты и неприступна для соотечественников. Вы — хорошо обеспечены и, разумеется, очень заняты, но она подарит вам свою улыбку, выпьет в вашем обществе чашечку кофе, съездит с вами в Париж или в Монте-Карло…»

Словом, так, мужики: можно красиво и романтично, можно некрасиво и сразу, главное — плати!

— Запомните, овцы, — повторяла Ева, — рассуждений меньше, секса — больше. Женская логика неизбежно оставляет след на мужской психике, — понятно?

Нет, правда дуры: хи-хи-хи… в ответ.

— Вы уверены, — усмехалась Ева, — что «эскорт» ничем не отличается от проституции? Послушайте, овцы, — вы даже Пушкина прочесть не умеете! «…Весной ей минет восемнадцать!» Вика, Алька… где ударение надо поставить? Вот — вот: один минет на уме! Если не врубаетесь — так врубайтесь, со слуха берите: любовь есть оправдание того, как выгоднее продать свои чувства!

На самом деле Ева учила девочек рыночной экономике.

— Знакомство с мужчиной — это волевой акт, — учила Ева.

— Какой акт? — насторожилась Алька.

— Волевой, дура… В человеке все должно быть гармонично: тупость, слабость и злоба.

Плохо Алька соображала, плохо. А что сделаешь? Тупость сейчас — примета времени.

— Все, зайчик, мы расходимся, — заявил Альке один из ее «клиентов», Игорек.

Хороший мужчина. Магнат.

— Что, кого-то лучше нашел? — удивилась Алька. — Тараканы у тебя в башке опять проголосовали против меня?..

— Не лучше, но дешевле, — уточнил Игорь.

Так и сказал.

— Жадный тормоз оказался, — констатировала Алька. — Слушай, Евик: весь струпьями покрыт, как Чубайс, когда нервничает, и чешет, чешет, сволочь, свои струпья аж до крови! И еще вонючкой какой-то мажется. По пятницам хреначит в Иорданию на Мертвое море, ему там лучше становится, как вернется — все по новой…

— Обращаться с девочкой надо аккуратно, как с елочкой, — учила его Алька.

— Вырубить и отнести домой? — спрашивал Игорек.

Вроде бы он увлекся Алькой, но быстро ее разлюбил.

Как же сильно он разлюбил, Господи!

Настоящая любовь из всех вечных явлений длится короче всего…

Сцепились они на освящении новой шестицилиндровой колесницы Игоря — белого «лексуса».

Все красиво и торжественно: очень много гостей, батюшка протоиерей Дмитрий чинно, с достоинством, освятил лимузин и тихо, на ушко, попросил Игоря дать денег на канализацию в приходе, но Игорь не слушал батюшку. Игорь вцепился вдруг Альке в волосы, потом выхватил у отца Дмитрия кадило и с такой силой залепил Альке кадилом по лбу, что от ее лба ничего не осталось… — вообще ничегошеньки!

Как писал полководец Суворов своей маленькой племяннице: «А вчера, детонька, ядрышко оторвало моей лошадке полмордочки…»

Алька, конечно, сама виновата: Игорь полетел в Милан на переговоры, Альку взял с собой, они сразу прошлись по галерее короля Виктора Эммануила, где Алька мастерски развела Игорька аж на четыре сумочки. А утром, когда Игорь умчался на деловую встречу, Алька явилась обратно в галерею: сумочки, мол, чудные, но не подходят, ценники не тронуты, все на месте, будьте любезны — денежки обратно!

У хороших магазинов есть такая особенность: если вещи не подходят, они тут же возвращают деньги.

Как Игорь узнал, а? Мужики, правда, поумнели, сейчас только дикие папуасы с севера клюют на фразочки типа «я тебя люблю и хочу ребенка»! Но папуасы (север есть север) всегда окольцованы, там народ всегда друг за друга хватается, выбор-то невелик!..

Каков идеальный размер мужского достоинства?

Правильно, сто миллионов долларов.

…Ева лежала на кушетке, подтянув к себе телефон: ночная сорочка сбилась, а трусики Ева надевала очень редко, тем более дома; берегла вещи.

Честно говоря, Ева любила поспать: сны дарят мечты.

Спишь, и снится тебе…

Как же хреново в этой стране, Господи! Особенно по утрам.

И сон нынче был плохой. Еве снился импозантный мужчина с усами, она с ним кокетничала:

— Молодой человек, вы что? Меня клеите?

А он грубо так отвечает:

— Девушка, перед тем, как клеить, вас сначала надо обезжирить…

А Алька — жопка, конечно: без санкции Игоря выстригла на лобке кобру.

Вторая прическа, так сказать.

Девочка, милая… узнай сначала: вдруг твой мужик животных не любит? Каково ему на твою кобру пялиться? Ты еще профиль генпрокурора нарисуй, то-то веселуха будет!..

До Альки (прошлый год) Игорь путешествовал по Волге и компании других девушек из «Мадемуазели», Сонечки и Вероники, причем Вероника — девочка не рабочая, чистая, из богатой семьи, в «эскорт» явилась от скуки, чтобы развеяться и интеллектуально обогатиться.

Вика сразу заметила, что в пиджаке Хозяина (так девушки окрестили Игоря) две приятные пачки долларов.

Разве можно кочегарить там, где кочегарить нельзя? Сидеть с лимонкой в ж… и ждать, когда она взорвется?

Пока Игорь и его друзья спали, Вика старательно и упрямо скручивала в трубочки эту зеленую массу. Обе пачки, пусть с трудом, но все-таки влезли у девушки туда, откуда иной раз появляются дети.

Нашпигованная «зеленью», как утка яблоками, Вика эффектно «подала» себя к завтраку.

Там же, за завтраком, «любимка Игорь» вдруг хватился денег. Всю яхту перебардачили вверх дном, раздели девочек догола, но в «сейф» естественного происхождения, в естественную монополию… так сказать, залезть не догадались.

Им бы «ковырялочку» устроить, да ума не хватило, потому как сосунки еще, до собственной яхты не доросли.

Там двадцать тысяч. Но Игорек и другие парни в долгу не остались. Деньги могли украсть только девочки, больше некому. Яхту отогнали подальше от берега, Вику и Соньку скинули в воду.

Разумеется, в чем мать родила.

Вика предполагала, что купюры — выпадут. Или промокнут.

Плывут они к берегу, вода теплая, лето. Вика переживает:

— Слышь, подруга, а водичка заходит… в место общего пользования? Ты не в курсе?

Сонька молчит, про себя — матерится.

Вылезли они возле старой березовой рощи. Промокнули тело и волосы газеткой «Труд», найденной в кустах.

Прежде всего Сонька врезала Вике по роже.

Вика обиделась:

— Мне — «понтиак», тебе… «Жигули», для всех сразу борзуюсь…

Тихо, людей нет, поля зеленые, неоглядные, птицы поют, пчелки мед собирают. Сонька быстро смастерила себе и подруге юбочки из лопухов.

— Круто! — похвалила Вика. — Маугли, блин!

Хорошо, что дед какой-то на телеге в райцентр катил. Молоко вез, видимо на рынок.

— Дедуля, подбрось, озолочу…

Дед обмер: голая девка запускает пальцы между ног и вытаскивает сто долларов.

— Ну и копилка у тебя, доченька…

— Не переживай, дед! Настоящие. Только вот подсохнут немного.

Старик оторопел:

— Вам бы, девки, в цирке выступать!

— А у нас и так цирк, — хмыкнула Сонька. — Водная феерия!..

…Получилось, короче, что Алька огребла по совокупности — за всех. Игорь исчез, Игоря сменил Сергей Иннокентьевич, постоянно ловивший ее на «потусторонних связях».

— Милый, с презервативом — это не измена, — доказывала Алька.

— Тогда с глушителем — это не убийство, — не соглашался Сергей Иннокентьевич.

Серьезный мужчина!

Да, Альку воротит от запаха из его рта, но очень хорошо, что Сергей Иннокентьевич не любит целоваться; эти вонючие слюни Алька точно бы не пережила. Другая проблема — копье Сергея Иннокентьевича. Категорически не готово к серьезной работе. Алька из кожи вон лезла, что только ни делала, но отдачи — ноль. Ей же страсть полагается изображать, но как же любить то, что хочется сразу откусить?

— Ты угадываешь все мои желания… — бормотал пьяный Сергей Иннокентьевич. — Ты делаешь меня счастливым…

— Еще водочки? — предлагала Алька.

— Офигеть… Как это у тебя получается?..

Да, — старики в России все какие-то неухоженные, чухлые и выглядят старше своих лет — не умеют быть старыми!

Ева взяла телефон, набрала номер.

— Маленький… ты где?

— Выезжаю, — зевнула Алька.

Спит, зараза. Фраза «выезжаю» означает, что она сейчас начинает думать, как собраться, чтобы начать собираться.

Девочки, которые в школе сидят у окна ближе к батарее, созревают раньше всех, уже в 6-м классе.

Алька понимала: она уже никогда не вернется в Вологду.

Дудки! Этот город, Москва, взят! Алька (самое невероятное) даже не тряслась теперь за свою фигуру, ела в обе щеки, да еще и на ночь!

— Смотри, малышка, скоро за тебя только любители сумо заплатят… — предупреждала Ева.

На голодный желудок «Беломор» не хуже травки, между прочим. Ева взяла из портсигара папироску и попыталась вспомнить: завтракала она или нет.

Если память слабеет, значит, печень совсем плохо работает…

Селедку, селедку надо есть. Или кильку, но лучше селедку. Никогда не будет проблем с памятью. А вообще, чтобы в некоторых местах не поправляться, надо в некоторых местах не объедаться! Рестораны, еда дорогая, эксклюзивная, ешь и не знаешь, что ешь, но если правильно тошнить, учила Ева, можно иногда и пирожные, плюс-тренировка глубокого минета.

— А тренировка на хрена? — удивлялась Алька.

— Вот овцы! Чтоб усталости не было. Плюс — контролируемый позыв к тошноте. Если вот так, до пяти утра, в постели барахтаться, все может быть… Прямо в кровати! И еще, овцы, нельзя храпеть. Если храп, ты вообще стоишь два доллара!..

Девочка одна… в «Дягилеве». Обожралась наркотиками и рвотой подавилась прямо в центре зала. Так ее, дурынду, до утра в кабинке туалета прятали (тело, значит), чтоб другим гостям настроение не испортить. Ну и вынесли потом незаметно…

А еще Еве пригрезилось сегодня, что Сергей Иннокентьевич помер. Черный гроб, обитый кумачом, портреты Ленина, Зюганова и чей-то еще, кажется — Ворошилова. Кто — то — похоже, Зюганов — сорвал с башки кепку и речь толкает. В этот момент Алька, борзуха, вцепилась в Еву прямо у гроба и отгрызла у нее палец, потому как Сергей Иннокентьевич, умирая, оставил ей только дачу в поселке ветеранов партии и мопед…

А девки, надо же, еще и спорят между собой — есть польза от наркотиков или нет?

Почему никто не спорит о вкусе цианистого калия, — а?

Может быть, Сергея Иннокентьевича перегрузить той же Вике? Пусть уже отъедет скорее, чтоб другим людям жизнь не портить!

Отметал икру, дал деткам жизнь… ну и умри, лосось, с чистой совестью!

Вчера пришел заказ. Кто-то… человек с именем, политик, хотел бы иметь девушку «для души», как было заявлено, и обязательно — с интеллектом. Ева хотела послать заказчика в общество «Знание», но следом пришла платежка. Да: если такое бабло тратится за «разговоры по душам», сколько у людей денег, а? Особенно — у политиков?

Галстук от Кардена, заколочка «Роллекс» и девушка с длинными ногами — образ мужчины эпохи Ельцина.

Ева не понимала: откуда среди людей такое сейчас одиночество? Рискнуть? Скинуть «массовика-затейника» Альке? Но как привести ее в чувство?

Есть, впрочем, хороший, очень надежный способ: если Альку незаметно травануть, но со знанием дела, так сказать, тут же поместить ее в нормальную клинику, руки ей целовать, плакать от счастья… нет, не плакать… рыдать, рыдать от счастья, что Господь услышал ее, Евы, молитвы и сохранил Альке жизнь, то у этой дурочки сердце сожмется в кулак и станет она совсем ручная!..

Вовремя подрезать корону на голове у человека — значит, сохранить человека для общества.

Ева ждала Альку.

6

Гейдар Алиевич родился в Нахичевани, в очень бедной семье; он рано потерял отца, рано стал (вместе с Джелалом, младшим братом) кормильцем огромной семьи. Алиев лучше всех знал родной Азербайджан, особенно — его окраины.

Здесь, в Баку, Гейдар Алиевич имел три круга своих людей, именно так — три круга своих людей, но первый круг, главный круг, самые-самые близкие ему люди, те господа, бывшие товарищи, кто был рядом с ним, когда здесь, в Баку, он возглавлял республику, кому он всегда доверял, не мог не доверять, эти люди, самые-самые близкие, это важно, (почти все) предатели.

Закон возраста.

Алиев — Президент (он всегда для всех Президент), но кто он, Гейдар Алиев, без них, без сподвижников, — кто?

Быть — на фоне Президента — равновеликим ему, Алиеву! Хотя бы — в собственных глазах. Да, всегда важен «коллективный разум», только кто же объяснит, почему Президент — из года в год — именно он, Гейдар Алиев, но не кто — то еще, не кто-то другой, не кто-то из нас («я», например)?

Рано или поздно этот вопрос возникает… тихо-тихо… у всех, кто имеет в этом государстве хоть какие-то рычаги, административные или финансовые.

У того «господина команда», кто изо дня в день видит Президента так близко, что не может не замечать его обидные человеческие слабости, его просчеты, его старость…

Убивают только те, кто рядом. Те, кого мы сами приводим в свой дом. Если в деле управления страной так важен (действительно важен) коллективный разум, — слушайте, почему тогда он — Вечный Президент?

Это справедливо, а?

У него, у Вечного Президента, слава, ордена, деньги, он всегда жил (и будет жить) как при коммунизме.

А у тебя, «господин команда», без которой он, даже он, Гейдар Алиев, никто, вот просто никто, у тебя всего лишь впереди — персональная пенсия республиканского значения и госдача на Апшероне, если, конечно, ее со временем не отберут!

Это справедливо, а?

Президент должен делиться. Если он хочет, конечно, быть Президентом.

Иначе — ты, «господин команда», всего лишь рабочая лошадь. Нужен — в поле, не нужен — в стойло!

Опасный подход.

…Из политиков Гейдар Алиевич больше всего ценил Андропова. Встретились они в 67-м, Алиев был зампредом КГБ Азербайджана.

Прощаясь, Андропов предупредил:

— Там, у себя, никому не верь. В Баку всем кажется, всем абсолютно, что они переросли республику…

Не верь! Никому…

Не было в истории Азербайджана, чтобы местный КГБ возглавлял азербайджанец.

Только русский. Всегда!

Феномен старости: я должен, я обязан сказать прежде всего самому себе, что я в своей жизни не ошибся — в самом главном. Не промахнулся. Более того, я в своей жизни все сделал правильно, ничего не упустил, никому не проиграл…

Сталин создал машину, которая в конце концов прокатилась и по его грудной клетке. В день похорон генералиссимуса Берия, убийца вождя, кивнув на гроб, шепнул Молотову: «Это я сделал. Это я всех вас спас…»

«Дело врачей»: Сталин уже — совершенно сумасшедший. Но ведь соратники — Щербаков, Димитров, Жданов, маршал Рыбалко умирали один за другим. Полгода он занимался только врачами. Сталин был не опасен тем, кого он не знал. Так всегда у вождей, это ведь не только Сталин. Если бы у соратников Сталина был выбор, разве они были бы рядом с ним? И им всем пришлось убивать — всем! Разве Молотов хотел убивать? Пришлось. Рауль Валленберг — это приказ Молотова. Разве только Валленберг! Да, если бы у соратников был выбор, их бы не было рядом со Сталиным, с этим удавом: Сталин всегда был опасен для тех, кого он знал, сумасшедший Сталин, на глазах стареющий, — опасен вдвойне. Спровоцированный инсульт: по приказу Лаврентия Павловича ядом был пропитан томик Горького. Возможно, и другие книги; Сталин с середины января читал на ночь только Горького, по несколько страничек, и (по семинарской привычке) брал палец в рот, чтобы странички было легче переворачивать.

Другая версия (мнение?), что смертельный яд — дикумарин — мог оказаться в бутылке с минеральной водой.

Но это уже риск, смертельный риск: минералкой мог отравиться и кто-нибудь другой.

Об «отравлении товарища Сталина», о подлинной причине его смерти сообщил — сдуру — патологоанатом Русаков: его записка осталась в архивах Лубянки, причем кто-то из архивистов нарочно спрятал ее в отдельную папку.

Для потомков. Хрущев основательно «почистил» все архивы страны. Уничтожал — прежде всего — следы собственных преступлений (архивами занимался Иван Серов). Но о записке Русакова, о его «особом мнении» Серов не знал. Кому писал Русаков? — Нашел кому: Берии! И тут же был уничтожен. Рано утром.

Политика — это мир мужской.

Сева и Ильхам, дети Гейдара Алиевича, выросли на одной из дач санатория КГБ на Апшероне: небольшое старое здание; здесь все домики («таунхаусы», сказали бы сегодня) соединялись одной верандой, и Сева запросто бегала к своей подружке, жившей по соседству.

У Севы и Ильхама была няня, добрая русская женщина, в их семье все говорили только по-русски.

Общая ванная, один туалет на весь этаж…

В 66-м — чемпионат мира по футболу, в финал вышли ФРГ и Англия, судья на линии — азербайджанец Тофик Бахрамов. Вся республика была у телевизоров: Тофик судит! Гейдар Алиевич сидел у стены, сбоку, пропустив вперед других сотрудников, заранее занявших места, — когда матч, здесь нет генералов! В дополнительное время, при счете 2:2, англичанин Херст ударил по мячу с такой силой, что мяч, угодив в перекладину, ударился о землю и вылетел в поле. Рефери не заметил, пересек ли мяч, отскочив от перекладины, линию ворот. Он подбежал к стоявшему против ворот на боковой линии Бахрамову Тот уверенно указал флажком на центр поля. Немцы окружили Бахрамова, доказывая ему, что гола нет. Но он вновь показал им на центр поля, подгоняя их поскорее начать игру. И приговаривал: «айн, цвай, драй…» Позже немцы назвали его «господин Цвай-драй». Счет стал 2:3 в пользу англичан.[3]

Да, самые тяжелые, самые опасные обиды — в старости. Такой вот парадокс: на тех людей, не только азербайджанцев, но и армян, русских, кого ты, именно ты, Гейдар Алиев, привел в высокие государственные кабинеты (самый-самый «ближний круг»), надеяться глупо: эти люди — прекрасные профессионалы, они очень нужны Азербайджану, но главная опасность для тебя исходит именно от них. От тех, кто сейчас рядом с тобой, кого ты привел во власть, опекал, растил, прикрывал, если что-то случалось! Кого ты давно (и безнадежно) развратил своим вниманием, своей щедростью, своей добротой…

В какой-то момент Гейдар Алиевич утратил вкус к отдыху. Груз на его плечах иссушил лицо и иссушил сердце. Все, что он делал, он делал тяжело и медленно: тяжело говорил, тяжело улыбался, тяжело ходил. Он часами смеялся по телефону с маленькой Зарифой, дочкой Севы, своей любимицей, чуть-чуть отключался, веселился, смеялся, хотя смех у него всегда был какой-то искусственный, — но в тот момент, когда он клал трубку, он был уже прежний Алиев.

Вокруг него — еще одна орбита, еще один крут людей — крут молодых. Им сорок — сорок пять, и среди них (хотя бы в силу возраста) предателей (потенциальных предателей) намного меньше!

Они, эти ребята, еще покажут себя, свои способности, свой интеллект. Самое главное, у них есть время. Им можно (и нужно) быть хитрее, тоньше, они обязаны научиться ждать, ведь полжизни впереди! Но личная его опора, да-да, его, великого политика Гейдара Алиева, личная опора — это, конечно, третий круг. Это те мальчишки, которые пока не видны, кому всего-то тридцать — тридцать три, не больше!

Те парни (женщин, девушек здесь нет), для которых его имя и дело его жизни — святы, для которых он, Гейдар Алиев, родной отец…

Нет. Нет, конечно! Больше чем отец.

В Ашхабаде, на пионерской линейке, он собственными ушами слышал клятву туркменских школьников: «Если я предам Великого Сапурмурата Туркмен-баши, пусть остановится мое сердце…»

Восточные сладости…

Когда-то он, Алиев, искал и находил этих мальчишек по всему Азербайджану. Прежде всего в многодетных деревенских семьях. Города безжалостно портят ребятишек. Какая улица, такие и нравы; гонцы Алиева отправлялись (как правило) в дальние районы, в деревни, на границы республики.

Какие это ребята!

Он накормил их, отогрел. Отправил учиться. В Москву, в Киев, в Новосибирск, в Ленинград… Кого-то из них он, Президент страны, знал по имени! Самое главное: Алиев научил этих пацанов ценить жизнь, свое здоровье, свое время, научил не растрачивать собственную жизнь на пустословие, на ерунду, на бесконечную череду женщин.

«И горше смерти женщина, и руки ее — силки…» — цитировал он Экклезиаста.

Сева всегда была большой модницей, особенно в детстве. Ребенок, еще ребенок, но сколько в ней женственного! Гейдар Алиевич был уже генералом, но денег в семье катастрофически не хватало, на его содержании была мама, приходилось помогать братьям и сестрам.

Из кусков от штор Севе смастерили расклешенную юбочку, а Ильхаму справили шорты. Она мечтала о трехколесном велосипеде, но велосипед был пока Гейдару Алиевичу не по карману, хотя Зарифа-ханум, его супруга, тоже работала с утра до ночи. В Баку, на набережной Нефтяников, няня Севы выпрашивала велосипед у детей: «Мальчик, дашь нам немножко покататься?..»

Приезжая с работы, Гейдар Алиевич любил играть с Севой и Ильхамом в прятки. Иля залезал под комод, Сева закрывала глаза и стояла посреди комнаты; ей казалось, что если она закрыла глаза — она уже спряталась. А Гейдар Алиевич ходил по комнате и громко спрашивал: «Ой, где же Севиль? Где Ильхам? Куда они подевались? Никак не могу их найти…»

Он сам сочинил для них сказку про волка и волчиху, укравших злого, жирного мальчика, потому что мальчик «категорически игнорировал мнение своих родителей…».

Ильхам и Сева так ее любили, эту сказку, что слушали, зная наизусть, из вечера в вечер!

Хоть бы раз он прикрикнул на них, хоть бы раз…

— Все равно буду грызть ногти! — кричал Ильхам, обливаясь слезами.

Гейдар Алиевич грозил ему пальцем. Зарифа-ханум тут же, не раздумывая, ставила Ильхама в угол.

Они всегда жили дружно.

Они идеально дополняли друг друга и все время стояли плечом к плечу.

В шестнадцать лет Алиев сыграл на сцене Гамлета. В Нахичевани был любительский театр («народный», как тогда говорили), спектакль шел на азербайджанском языке, Гейдар по-русски не знал тогда ни слова (в Нахичевани все говорили только по-азербайджански), но позже, в Баку, он быстро, за год, выучит русский язык, и с тех пор Гейдар Алиевич будет думать и писать только по-русски…

Алиев всегда считал себя европейцем.

Внешность, кстати, у Алиева действительно европейская…

Он очень любил, когда Ильхам по вечерам сам звонил ему на работу. И огорчался, если Ильхам забывал это сделать…

Самое главное, чтобы он, Ильхам Алиев, будущий Президент (Алиев не сомневался, что Ильхам будет хорошим Президентом, преобразит Баку, другие города, у него есть вкус, опыта нет, но есть вкус, стремление — решать большие задачи), — главное, чтобы Ильхам не тяготился бы славой своего отца и не думал бы, что «настоящий», новый Азербайджан начнется только с него, с Ильхама Алиева, — так, увы, часто бывает на Востоке…

Если солнце — улыбка богов, значит, власть — их подарок.

Подарки нельзя передаривать, грех!

Кортеж Президента Азербайджана летел по Апшерону: слева берег Каспия, он почти не виден, вокруг пески с клочками травы, деревьев здесь нет, не растут, не хватает воды…

И они, эти мальчики, третий круг Гейдара Алиева, будут главной опорой его Ильхама! Алиев сразу решил, что если он когда-нибудь вернется в Баку, во власть, то только затем, чтобы Ильхам, именно Ильхам, стал бы его преемником на посту Президента страны. Правда, Гейдару Алиевичу казалось, что он никогда не умрет, такие люди, как он, не умирают, но, если он все-таки умрет, ему очень хотелось, чтобы Ильхам хранил дело своего отца так же бережно, как старый храм огнепоклонников близ Баку веками хранит огонь, бьющий в храме из-под земли.

…Эх, Апшерон, Апшерон, кладбище слабых! Давно, еще в 70-е, когда Гейдар Алиевич работал Первым секретарем ЦК КП Азербайджана, компетентные товарищи, его бывшие ученики, прислали в ЦК записку: министры правительства Азербайджана (трое), руководитель республиканского комитета (ранг министра) и все первые секретари райкомов — все! — строят на Апшероне дачи.

Кто афиширует взятки, а? Под носом у МВД и КГБ? Только те руководители, те товарищи, у которых проблемы с головой КГБ Азербайджана прав: такие люди опасны для общества.

Алиев вызвал машину, позвал с собой председателя Комитета госбезопасности, но он (умный человек!) сказался больным, — и на Апшерон…

Настроение было хуже некуда.

Огромные заборы из красного кирпича. И кирпич играет на солнце, лоснится от жира. Наметились и дома… — зачем четыре этажа, а? Их же, эти дворцы, обжить надо, обогреть, люстры повесить, мебелью заставить, гардинами украсить…

— Вот, товарищ первый секретарь, дом… — полковник из органов запнулся… — строит товарищ… министр.

Называлась фамилия.

Вечером товарищ министр (выдающийся специалист, кстати говоря) был приглашен к Алиеву «на ковер».

Срочный вызов — чудовищный знак!

— Скажи, Полад, — Алиев сидел у зашторенного окна за огромным столом из ореха с зеленым сукном; этот стол великолепно «подавал» гостю Первого секретаря, казалось — за столом Аллах в образе человека, — …скажи, сколько сейчас стоит один… кирпичик?

— Пятак, Гейдар Алиевич, — министр по имени Полад опустил глаза, прекрасно понимая, о чем идет речь, к чему клонит Первый секретарь. — Пятак за… штуку. Дорого, конечно, Гейдар-бей, пять копеек — один кирпич…

— Ты молодец, — похвалил Алиев. — Хороший хозяин.

Цену знаешь. Умножай, Полад. Сто кирпичей — пять рублей?

— Пять, — дрогнул министр, — уже пять, Гейдар-бей… Тысяча кирпичей — пятьдесят рублей…

— А в эквиваленте?.. — Алиев поднялся над столом — надменный и красивый. — Как? По Уголовному кодексу?

Твой дворец, Полад, восемьсот квадратных метров. И забор в высоту… метра три. В эквиваленте, я спрашиваю, сколько будет?

— Хищение… в особо крупном, Гейдар-бей.

— Вот!

— …собственности социалистической…

— Правильно. И опять ты молодец, Полад, умеешь говорить коротко. И я скажу тебе коротко. За сто рублей в Советском Союзе сейчас два года дают. Ты это знаешь?.. — Алиев специально перешел на русский, потому что он говорил сейчас как бы от имени Советского Союза. — Значит, твой забор, Полад, лет на десять тянет. Так ты же еще там, за забором, пожелал дворец поставить. Словно мы все — ослепли! Словно нас — уже нет! Контролирующих органов нет! — Надо же, а? Дворец целый! Тут, дорогой, не десять лет… — Алиев медленно, гордо вышел из-за стола. — Здесь расстрел. Советская власть не прощает такие хищения. Злостное нарушение закона! Ты, Полад, кроме «Правды», иногда Уголовный кодекс читай. Если допускаешь злоупотребления. Полезная книга!

Как, каким же образом старый министр, пусть и сверхопытный аппаратчик, — каким чудом он сразу почувствовал, что Гейдар Алиевич на самом деле хочет сейчас его спасти: да, бес попутал, как говорится, но Алиев уверен, что дед Полад нужен, очень нужен их Азербайджану; из всех «дачников» Алиев только его вызвал сейчас «на ковер», это значит, у старика есть шанс остаться в живых.

В формуле «товар — деньги — товар» Карл Маркс забыл показать самое главное — как надо уходить от налогов.

— Не мой… клянусь, Гейдар-бей, не мой дом! Это сына дом, его деньги… он строит.

— Хорошо, — кивнул Алиев. — Значит, расстрел на двоих разделят. Это ты, Полад, вовремя подсказал. Молодец: никаких необоснованных наказаний! Знаешь, как русские говорят? «От трудов праведных не наживешь палат каменных!» Сын — значит, сын. Вместе с отцом. Вызывай его прямо сейчас сюда, ко мне. Гейдар Алиевич, скажи, проститься желает. Запомни, Полад: мы, коммунисты, очищались и будем очищаться от скомпрометировавших себя лиц, — Алиев разрубил ладонью воздух. — От недостойных людей. Сынку скажи, Гейдар Алиевич как руководитель республики… за родителя твоего… извиниться хочет. Потому что родитель твой — дурак набитый. Деньги украл — спрятать не умеет. А зачем тогда красть? Чтобы в тюрьме сидеть?

У старика-министра тряслись губы, но он молчал — возражать бесполезно.

— Где логика? — гремел Алиев. — Нет логики, потому как ума нет, — подвел он черту. — Такие преступные действия вызывают у меня категорическое возражение! Ты, Полад, всю республику, всех нас своими действиями… опозорил! Красиво жить решил? Во дворце! И где? Где, я спрашиваю? На глазах у всех! Рядом с дорогой!

Старик Полад медленно, как в искаженной съемке, опустился перед Алиевым на колени.

— Поднимайся, слушай, — поморщился Гейдар Алиевич, — ты не в мечеть пришел. Настоящий коммунист раньше выстрела не падает. Хотя какой ты коммунист, Полад? На ногах уже не стоишь. Мы отдельно рассмотрим вопрос о твоей партийной ответственности. На бюро вынесу, — и Алиев опять рубанул ладонью воздух. — Из всех строителей, Полад, секрет тебе открою, только одного кого-то расстреляют. Для показательного примера. Кого — я не знаю. Но Леонид Ильича я за тебя просить не буду, — махнул рукой Алиев. — Глупость я сделал, подставился я, что тебя выдвигал! Столько серьезных людей. А я тебе доверял! У кого из вас кирпичей больше найдут, того и расстреляют!..

Старик плакал, но с колен встал.

За ночь все заборы на Апшероне были снесены. Все, чистая земля.

Кого-то из «дачников» и впрямь наказали: семь лет лагерей. Другие «строители», в том числе и министр по имени Полад, работали на благо Азербайджана всю оставшуюся жизнь…

И хорошо работали: честно…

Его можно было бы сразу заменить, конечно, но Алиев не бросался людьми. Небольшая республика, незаменимые потому и незаменимые, что их замена — это уже потери!

— Никогда не реагируйте, если кто-то провоцирует вас на драку, — наставлял Гейдар Алиевич внуков (у Севиль — Зарифа и трое мальчишек). — Я вот никогда ни с кем не дрался. Сколько раз меня провоцировали, но я сразу отходил в сторону, потому что безразличие — это самый лучший ответ…

Свою работу, свой кабинет Гейдар Алиевич любил еще больше, чем свой дом, точнее дачу. Вернувшись в Баку («на ханство», как он шутил), Алиев несколько месяцев жил — вместе с детьми — в квартире брата. Комната, где он спал, была такая крошечная, что в ней даже шкаф не помещался, парадный костюм Президента висел на толстом гвозде, вбитом в стенку.

Если бы Гейдар Алиевич не вернулся в Баку, он потерял бы доверие людей. Имя.

Азербайджан — красивая, чудная страна, самое богатое (богаче Турции) государство в Закавказье, Азербайджан, его Азербайджан умирал, ибо власть оказалась в руках Народного фронта.

Президентом стал бывший научный сотрудник краеведческого архива Абульфаз Эльчибей — клинический алкоголик, валявшийся по вечерам здесь, на этих коврах (бывший кабинет Алиева!) в лужах собственной мочи.

— Эльчибей, надо же… — рассуждал Алиев, — из архива сразу на пятый этаж президентского дворца! Взлетел. Это ж какие крылья надо иметь, а?

Если народ выбирает идиотов, разве они, этот народ, не дети?

Эльчибей: грязный, небритый, вечно пьяный, но — демократ, Народный фронт…

Дети перестройки. Дети Михаила Горбачева.

Фронтовики… нашлись.

В Нахичевани, где Гейдар Алиевич, сбежав из Москвы, два с лишним года возглавлял республиканский парламент, крупно проворовалась группа руководителей местного отделения Народного фронта.

— В прокуратуру! — приказал Алиев. — Немедленно.

— Как можно, Гейдар-бей, — замахали руками сподвижники, — Народный фронт!..

— Слушай, Народный фронт — значит, воровать можно?

— Ой, Гейдар Алиевич, в Народный фронт у нас все жулики записались…

Одесса 19-го, честное слово! Бандиты идут служить в Красную армию: Миша-Япончик, Гриша Котовский…

Если бы криминал не поддержал бы тогда (по всей России) Красную армию…

Алиев умел побеждать.

Он — из бедной семьи, очень бедной, поэтому он всегда был предельно осторожен — всегда!

Такие люди умеют ждать.

Придет время, Гейдар Алиевич быстро разберется и с полковником Суретом Гусейновым, ныне — премьер — министром Азербайджана, и с «нефтяным королем» Расулом Гулиевым, ныне — Председателем Мили меджлиса, которого он называет (пока) «своим другом», — Алиев победит всех!

Если он — сильнее, то куда же торопиться?

Его покойная мама не скрывала: из всех детей (в их семье было много детей) Гейдар — главный.

Отец, железнодорожный рабочий, умер рано. Смерть произошла от постоянного недоедания, так сказал матери знакомый врач-патологоанатом: вся еда — детям.

За хлебом мама посылала только Гейдара. Только ему она доверяла карточки, только; другие дети точно прикончили бы хлеб по дороге домой.

Да, когда-нибудь Гейдар станет их могучей опорой…

Часто братья воровали у соседей виноград: в Нахичевани, в разгар сезона, всегда много винограда.

Малыши, — что в этом такого?

По чужим садам Гейдар никогда не шарился.

— Соседям самим есть нечего, — резал он…

Ельцин не ответил на приглашение Гейдара Алиевича посетить Азербайджан. Вот ведь как: Президенту великой России не о чем сегодня говорить с соседями!

Американская миссия в Баку — шестьсот человек. Русская — девятнадцать, включая шоферов и технический персонал.

К Новому году Алиев отправил Президенту России дорогие подарки: ковер — картину современного мастера из Гянджи и часы «Ролекс» — за 18 тысяч долларов.

Точно такие же часы были подарены и Виктору Васильевичу Илюшину, первому помощнику Президента России: Рамиз Ризаев, посол Азербайджана, получил (таким образом) «доступ к телу» Бориса Николаевича и лично вручил ему подарки, несколько раз повторив, что Алиев будет счастлив видеть Бориса Николаевича в Баку.

Ельцин принял дары с удовольствием, «Роллекс» особенно.

Прошел месяц. И вдруг Барсуков отправляет «Роллекс» обратно в Баку: за подарки — благодарим, часы не примем, они слишком дорого стоят…

Пощечина.

Что ж, Алиев тут же отойдет в сторону.

В сторону Соединенных Штатов и Великобритании.

Судя по тому, что Магомедали Магомедов делает сейчас в Махачкале, Дудаев в Грозном, Аушев в Ингушетии, ставшей (вдруг) «офшорной зоной», Москва уже потеряла Кавказ.

А Карабах? Как решить проблему Карабаха, если в решении проблемы не заинтересована прежде всего Москва?

Карабахский вопрос — мощнейший рычаг в давлении на Азербайджан. И на Армению тоже. — Никто не знает (и не должен знать), что он, Гейдар Алиев, лично раздал генералам Грачева взятки: несколько миллионов долларов. Какие-то средства Гейдар Алиевич выделил из собственных сбережений, самое главное — договорился с московскими бакинцами, земляки собрали (причем мгновенно) гигантскую сумму.

Только так, с чемоданами денег, в современной России можно остановить Карабах… По-другому — никак. Вообще никак.

Только деньги способны сейчас вершить чудеса.

Посол Азербайджана в России Рамиз Ризаев был посредником. Руководителям армянского землячества Гейдар Алиевич задавал один-единственный вопрос: господа завоеватели, что вы намерены сделать с Азербайджаном, если у армянской армии получится (скорее всего, получится) войти в Баку?

Невозможно же, послушайте, всех перебить, — да? ООН, США не позволят. Двадцатый век как-никак! Так кто же будет кормить разрушенный вами, вашим нашествием Азербайджан? Семь миллионов человек? У вас есть на это деньги, господа завоеватели? А?.. В условиях неизбежной партизанской войны?

Вас не звали, дорогие соседи. Вы пришли сами. Девять районов в руинах. Не только Карабах. Сегодня это зона вашей ответственности. Так кто, кто (вопрос все тот же)… изо дня в день будет кормить людей, вами обездоленных?

Война и разрушенное хозяйство… — это огромные средства на восстановление, господа. Иначе — эпидемии, техногенные катастрофы и т. д. А вам, извините, вам… самим есть нечего. В Ереване голод, у вас из страны сбежало сейчас полстраны… И еще — Азербайджан. Заклятый враг, так сказать? — Или газовые печи появятся? В Баку, в Гяндже, в Ленкорани?.. Газовые печи денег стоят, между прочим!

Победа — это всегда огромные расходы, додумайте до конца, до дна, господа армянское землячество, контраргументы, разберитесь с собой! И представьте, наконец, этот пейзаж — после битвы!

Лидию Ивановну, директора школы, где учились Сева и Ильхам, Гейдар Алиевич просил чуть-чуть занижать им оценки: он боялся, что детей Первого секретаря ЦК школа будет нарочно выпячивать как «достойный пример всей республике».

Никаких привилегий! Достаточно, что из-за города, с дачи, детей в школу привозят на автомобиле.

Сева всегда просила шофера останавливаться за квартал до школы. Брала маленького Ильхама за руку, дальше они шли пешком.

Она не хотела, чтобы девочки в классе хоть в чем-то ей завидовали…

Гейдар Алиевич не мог работать плохо: Брежнев и Политбюро тут же сняли бы его с должности руководителя Азербайджана.

Сразу! Брежнев старел, но рядом с ним всегда был Андропов, он не старел; больной человек, почки, но он не старел; Андропов всегда был в одном и том же настроении — ровный, спокойный. Полностью уверенный в себе (оттого и спокойный).

Он очень хотел закончить с Щелоковым и Рашидовым, но терпел, хотя Щелоков заворовался, это факт, а у Рашидова по хлопку — одни приписки. Если их арестовать — Брежнев огорчится, хорошо хоть Кириленко (под давлением Андропова, разумеется) сам, своей рукой написал прошение об отставке, но понимали все: Щелоков и Рашидов — уйдут, это вопрос времени…

Армяне просили у Алиева оружие.

Сохранить государство, спасти миллионы человеческих жизней в обмен на взятки генералам и несколько тонн старых железок, совершенно бесполезных, если война остановлена… — это что же, высокая цена, что ли?

Другого выхода, нет: азербайджанская армия не умеет воевать.

Ситуация Брестского мира! Любой ценой остановить безумие, кровь…

Алиев остановил.

Никогда и никому (даже Ильхам не знал) Гейдар Алиевич не говорил о подлинных условиях (взятки и оружие) этого мира. Самое интересное, что никто, вообще никто (даже журналисты), не спрашивал у него, каким чудом остановилась — вдруг — эта война…

Гейдар Алиевич боготворил Ирину Александровну Антонову, директора Пушкинского музея в Москве.

Он часто здесь бывал, приезжал всегда очень рано, часов в 6–7 утра, чтобы не стеснять других посетителей: член Политбюро, первый зампред Совмина, охрана мгновенно перекрывает сквер перед музеем, улицу, все ходы и выходы…

Нет уж, лучше с утра, пока Москва спит. Походить по музейным залам, рядом с Гейдаром Алиевичем — только Сева и Ильхам, он обязательно брал их с собой…

Только что (вчера проводили) в Азербайджане гостил один из самых уважаемых в России людей — генерал Асламбек Аслаханов.

В 90-м, два года назад, именно Аслаханов запрашивал у Генерального прокурора Советского Союза санкцию на арест Алиева.

Речь шла о денежных подношениях.

Узнав, что Аслаханов едет на Апшерон, Алиев через ветеранов КГБ, своих московских друзей, предложил встречу; ему очень хотелось поговорить с Аслахановым начистоту.

Помощники перестарались.

— У вас семь минут, господин генерал, — сообщил Тариэль, первый секретарь Президента. — Гейдар Алиевич очень занят.

— Он же меня сам пригласил, — удивился Аслаханов. — Я могу уйти.

Тариэль торжественно открыл дверь президентского кабинета:

— Вас ждут…

Алиев сидел за столом, перебирал бумаги.

— Салам, господин Президент…

Алиев кивнул головой, но не встал.

«Ничего себе — подумал Аслаханов. — Королевский прием!»

— Садитесь, пожалуйста, — Алиев поднял наконец голову. — Где вам удобно… садитесь…

Аслаханов завелся.

— Господин Президент, — стоя чеканил он слова, — докладываю! Я — генерал-майор советской милиции Аслаханов, начальник главку по борьбе с экономическими преступлениями, трижды официально, то есть с согласия министра Щелокова, обращался к Генеральному прокурору СССР за санкцией на ваш арест по статьям 173-й и 170-й. Ответственно заявляю: у МВД СССР были все необходимые основания, господин Президент, для заключения вас под стражу. Это мое мнение, я его не изменю. Не имею права… — помедлил он, — шарахаться, Гейдар Алиевич, из стороны в сторону; материалов, агентурных сведений у нас хватает.

Но… зная, господин Президент, как здесь, в Баку, развернулись впоследствии сепаратистские тенденции, резюмирую: руководители Генпрокуратуры, товарищ Рекунков и другие товарищи, неоднократно напоминавшие мне, что арест дважды Героя Социалистического Труда и бывшего члена Политбюро есть акт политический, я, Гейдарбей, признаю: руководители Генпрокуратуры правильно напоминали мне тогда о вашем исключительном влиянии. Вы, Гейдар Алиевич, принесли Азербайджану неоценимую пользу. Боюсь сказать, что было бы с Азербайджаном, если бы такой человек, как вы, Гейдар Алиевич, не взял бы страну в свои руки. На языке юристов это называется «деятельным раскаянием». Доклад закончен. Я свободен?

— Раскаиваться мне не в чем, — помедлил Алиев, — но хорошо… что вы все это сказали, генерал, — он расстегнул пуговицы пиджака и вышел навстречу Аслаханову из-за стола. — Я рад с вами познакомиться, Асламбек, и обнять вас! Не скрою, я хотел этого разговора. Вы садитесь, пожалуйста. Сейчас чай принесут, Асламбек, очень хороший чай…

Куда они делись — вдруг — его актерский дар и его должностной снобизм, восточная важность: Аслаханов видел перед собой грустного, мягкого человека, которому очень хотелось, чтобы его поняли и услышали! Он нуждался если не в друзьях, то в человеческом понимании — тех людей, чьим мнением он дорожил.

Они проговорили почти два часа.

— Поэтому так, Асламбек… что-то было, конечно. Самокритично скажу. Не так, как понаписали, разумеется… но куда, я спрашиваю, это все шло? — Я отвечу, Асламбек! Без подарка на две-три тысячи рублей для супруги завотделом ЦК в Москву лучше было совсем не приезжать, веришь? Н-ни-чего для республики не решишь. Не услышат тебя. Не воспримут. Фондов не будет. Живи, как хочешь. Такие, Асламбек, порядки были…

Ничего, сволочи, не делали! — Алиев тяжело вздохнул, махнув рукой. — Сидит он, смотрит тебе в глаза и взятку ждет, хотя я, между прочим, Первый секретарь ЦК!

Принесли чай, Гейдар Алиевич сам разлил чай в пиалы, пододвинул поближе к Аслаханову хрустальную вазу с орешками в белом сахаре и пахлаву.

— На Старой площади, Асламбек, были хорошие зарплаты. От пятисот рублей. Плюс продуктовые наборы по семьдесят целковых, хотя реальная цена им… рублей 350, не меньше.

Но в ЦК, Асламбек, уже тогда за зарплату никто не работал. Я об этом и Юрию Владимировичу говорил, обо всех… негативных явлениях, а он все… терпи, терпи.

Очень аккуратный был… Юрий Владимирович. Осторожный. Жизнь у него такая: он же сирота. С самого детства. Поэтому — осмотрительный. Сироту кто защитит? По семь раз все взвешивал. А Брежнев за кабанов в Завидове что-нибудь платил? Я встречу прошу, говорят — он на охоте. Час в день работал. Все последние годы. Только охота!

Почему Андропов не взял тогда власть? Брежнев два раза просил: отпустите. Нет! Не отпустим. Почему? Видно же: человек искренне просит. Нет, будем держать тебя до смерти.

Осторожный. Сирота, я же говорю… С виду — вроде бы решительный, жесткий, а ведь просчитывал каждый свой шаг. Власть собирал. Долго-долго собирал, осторожно. Предателей боялся. Леонид Ильич рядом с Андроповым двух своих вернейших людей поставил — Цвигуна и Цинева. Мощнейший психологический фактор, хочу сказать. И с докладом о фокусах Гали сам Андропов к Леониду Ильичу не пошел. Цвигуна отправил. Очень любил работать чужими руками, я ж говорю: осторожный!

Аслаханов сидел, не шелохнувшись.

— Вот ты, Асламбек, — продолжал Алиев, — опытный человек, всю жизнь в МВД боролся с коррупцией, возглавлял управление, и все тебя боялись. Знали — неподкупный. Мало таких. Но есть, — Алиев встал и прошелся по кабинету. — К тебе вопрос. Вот эти: Чубайс, Кагаловский, Филиппов… кто там еще? Глазков какой-то… Гламурная тусовка. Их кружки. Они все на какие деньги жили, — а, Асламбек?

Когда Алиев смеялся, он не смеялся на самом деле, а хитренько так, с добрым прищуром в глазах посмеивался.

— Скажи! — настаивал он.

— Мы же знаем, Гейдар Алиевич, чьи это деньги…

— …семинары в пансионатах на берегу Финского залива… Гайдар, кстати, всегда с супругой приезжал, отдохнуть заодно, встречи в Варшаве с «Солидарностью», потом — «шпроновские чтения» в Венгрии, это же несколько месяцев, по-моему, где Чубайс и все эти мальчики «сверяют часы» с Корнан Ноувом, Клаусом, — да? — будущим Президентом Чехии… И что, КГБ, Чебриков, Бобков, Крючков это все не отслеживали?.. Такое может быть?

Аслаханов согласно кивнул:

— Я убежден, что Андропов хотел, чтобы в Советском Союзе было бы, как в Китае. Красные знамена. И официальные миллионеры. Разве мешает одно другому?..

— …а Австрия? — продолжал Алиев. — У Чубайса на «запорожец», говорят, денег не было, а тут — Австрия, Альп — бах, Нардхаус и Дорнбуш, — Асламбек, я правильно называю фамилии?

— Вы полностью информированы, господин Президент.

— На поездки в капстрану давали тогда по 37 долларов. А эти… безработные… были там как у себя дома. Ни в чем не нуждались. Поездка за поездкой. Авен в Австрию прямо из Венгрии приехал. На «Жигулях». Это все мимо КГБ шло? Проморгали? Мимо посольства?

— Без воли КГБ перестройка была невозможна, — согласился Аслаханов.

— И я так считаю. А ты что же, Асламбек, чай не пьешь?

— Я, Гейдар Алиевич…

— В России… знаешь, как лучше всего жить? Я скажу: как государство в государстве. Вот так себя надо поставить. Это трудно. Все будут завидовать. Чем дальше от Кремля, тем лучше. В Кремле сейчас может оказаться кто угодно, ты… ты согласен со мной?

Аслаханов кивнул, — чем больше Гейдар Алиевич говорил, тем больше он ему нравился.

— Величайшее дело каждого человека, живущего сегодня в России, обезопасить себя, своих детей, их будущее от идиотов, которые рвутся к власти. Мы, Асламбек, — Алиев встал, тут же, резко, поднялся и Аслаханов, — еще обо всем поговорим.

— Буду рад, Гейдар Алиевич.

— Две ошибки у Андропова непростительные — Афганистан и Горбачев. Ведь Леонид Ильич был против Афганистана, а Андропов и Устинов настаивали. Я тебе об Андропове много могу рассказать. Знаешь, когда он полностью потерял здоровье? Что его подкосило? Я скажу, Асламбек. Ты сейчас удивишься.

Южно-корейский «Боинг». Сбитый на Дальнем Востоке.

Его сбил генерал-полковник Дмитриев. Это Дмитриев принял решение. Создали комиссию, проверили. Генерал действовал строго по инструкции.

— Он с пассажирами летел, этот «Боинг»?

— Конечно! Полный самолет.

— Говорили, вроде пустой…

— Полный, полный, — повторил Алиев. — 270 жертв. 269 — пассажиры и экипаж. 270-й — Андропов. И это был уже второй по счету «Боинг». Все Южная Корея. Первый залетел к нам в Карелию, в 78-м, вроде бы тоже небом ошибся, — мы на лед озера тогда его посадили. Двое погибли при посадке, пассажиры, экстренно собралось Политбюро, мы выразили Сеулу категорический протест.

Людей разместили в Петрозаводске, накормили, самолет вернули, прямо с озера увезли, апрель был, но апрель в Карелии — это зима, лед толстый, основательный…

— Вы производите очень сильное впечатление, господин Президент, — вдруг сказал Аслаханов.

Да?.. — притворно удивился Алиев. Кажется, он жалел сейчас, что рядом никого нет, что их никто не слышит, — Гейдар Алиевич очень любил лесть, но Аслаханов не льстил, не из тех он людей, чтобы льстить. — Пожалуйста, Асламбек, сейчас вы отдыхайте. В «Советском Азербайджане» остановились? Там позаботятся, персонал добросовестный. Не разбежались еще. Я слежу. Перед вашим отъездом обязательно встретимся. В моей резиденции. В «бунгало», как писал товарищ Ваксберг в «Литературной газете», — слушайте, откуда среди журналистов столько болтунов? Раньше так не было. Факты проверялись. Была ответственность. А сейчас черт-те что пишут: клан Алиева вывел на улицы миллион людей, поэтому руководитель республики Везиров — бежал! Асламбек: никакой кла-ан… — Алиев говорил с небольшим, мягким акцентом, — никакой кла-ан миллион людей вывести не может. Скажите это Ваксбергу, пожалуйста! Хочу, Асламбек, чтобы здесь, в Баку, вы были бы моим личным гостем…

Алиев часто бывал в школе на родительских собраниях — и у Севы, и у Ильхама. Или он, или Зарифа-ханум. Дисциплина, говорил Гейдар Алиевич, существует для всех. Прежде всего — для родителей. Как все родители, сидел в классе, за партой. «Прикрепленный» оставался в коридоре. Приезжая в Москву, Гейдар Алиевич в первый же свободный вечер шел в Театр сатиры, обожал Папанова, «Клоп» Маяковского смотрел раз пять или шесть. Но больше всего он любил симфоническую музыку — Ниязи, Светланов, Темирканов, Ростропович, в последние годы — Гергиев.

Если Алиев собирается на концерт, значит, придет все правительство Азербайджана. Семьями: жены, дети…

Рядовой афишный концерт становился правительственным…

Странно: когда он, Гейдар Алиев, вернулся в Баку, у него вдруг перестало болеть сердце.

Подхалимы осточертели:

— Как себя чувствуете, Гейдар-бей?

— Стыдно сказать, — улыбался Алиев, — все лучше и лучше!

Именно так ответила ему когда-то Светлана Аллилуева, дочь Сталина. Находясь в Грузии, она собралась посетить Баку, о чем Шеварднадзе сообщил на Лубянку.

Гейдар Алиевич (он работал уже в Москве) связался со Светланой Иосифовной по телефону:

— Как здоровье, госпожа Лана Петере?

(Аллилуева жила под фамилией мужа и сократила себе имя: Светлана.)

— Стыдно сказать, господин Алиев. Все лучше и лучше!

Нахичевань, горный воздух, грубая и чистая деревенская еда, мед, травы спасли его после инфаркта. Вторая молодость, ей-богу! Алиев настоял, чтобы официальные фотографии Президента Азербайджана были сделаны вопреки всем государственным традициям: черная водолазка, похожая на свитер, и руки, эффектно скрещенные на груди.

— Марлон Брандо! — засмеялся Ильхам, увидев новый образ отца.

Отца нации?

Единственное, что Алиев обещает сейчас Азербайджану: жизнь в стране из года в год будет все лучше и лучше.

Кто-то ему рассказывал, Болдин, кажется, что Горбачев, встречаясь с людьми на заводах, на улицах (он любил останавливать свой кортеж, но только когда рядом есть телекамеры), — так вот, встречаясь с людьми, Горбачев давал такое количество обещаний, что охрана имела приказ фиксировать их на диктофон, иначе Горбачев о них просто не вспомнит.

«Трепач!» — махнул рукой Алиев.

Перестройка, — да? Это же был только треп!

Кортеж машин Гейдара Алиевича Алиева ворвался налетное поле бакинского аэродрома: в Лондоне Президента Азербайджана ждал Джон Мейджор, чтобы еще раз, уже навсегда, решить все вопросы по «контракту века»: разведанных запасов каспийской нефти — около десяти миллиардов тонн, их вполне достаточно чтобы Азербайджан быстро, очень быстро, в рекордные сроки, стал бы вторым Кувейтом…

Самое главное — в Лондоне жила Севиль, самый-самый родной человек: он ужасно скучал по Севе, но жить в Баку сейчас все-таки опасно, если с Севой что-то случится, — Алиев сразу умрет, вот просто сразу, и об этом, между прочим, знают все его враги…

7

Алешка не успевал: последняя электричка была в 9.02, а до станции еще бежать и бежать.

На Ярославском вокзале он кинется в метро, до Пушкинской — 19 минут с пересадкой… да, ровно в десять он будет на планерке.

Дорогу от Подлипок до Москвы Алешка знал наизусть. Устроившись на лавке, он обычно спал, но стоило Алешке мельком взглянуть в окно, как он мгновенно определял, где сейчас ползет его электричка, сколько еще мучиться…

Электрички ходили шагом. Особенно по утрам. За окном — сплошная помойка: рельсы, пятиэтажки и — гаражи, огромное количество гаражей. Полуиндустриальный пейзаж. В Лосинке дома уперлись в рельсы так, будто это и не рельсы вовсе, а тротуар. Мужик один рассказывал, что в Лосинке нет больше алкашей; ближайший магазин — на противоположной стороне дороги, а переход не построили, забыли…

Естественный отбор!

…А, черт, Алешка не успевал! Вон она, 9.02, хвост показала! Игорь Несторович Голембиовский застынет, как орел во льдах, а господин Боднарук, его заместитель, ласково… по-сволочному так… улыбнется: пра-ходите, дорогой Алексей Андреевич, вон-у окна стульчик свободный, без вас не начинаем, как же можно, вас ждем…

Подлипки — веселая станция. В маленьких городках народ любил оттягиваться на привокзальных площадях. Алешка искал жизнь всюду, даже там, где ее нет и не может быть. Он же журналист! — Здесь, в Подлипках, жизнь не просто была, здесь она кипела! По выходным люди приходили на станцию целыми семьями: отдохнуть, пройтись по перрону, съесть пирожки или пончики, выпить кофе или чай из одноразового стаканчика, изучить киоски, магазинчики, встретить знакомых.

Раньше на привокзальной площади был тир. Очередь — как в Мавзолей. Купить свежую газету именно здесь, на станции, считалось особенным шиком. Только сюда завозили «Неделю», «Литературку» и «Советский спорт», но очень редко…

Гуляя по платформе, Алешка любил мысленно беседовать с собой о себе. У него были две любимые темы: «пэры Кремля», их решения.

Их образ жизни. Ну а вторая тема — это он сам, конечно, молодой журналист Алексей Арзамасцев, его интервью, репортажи, статьи, короче — его вклад в современную журналистику…

Себя Алешка ценил чрезвычайно высоко.

Выше всех в Болшеве.

Подошла электричка. Вагон пахнул людьми, как свинарник — свиньями. По утрам лучше всего ездить в тамбуре: холодно, стекла выбиты, ветер хлещет, но зато — зато! — есть чем дышать. Если ты не хочешь, чтобы тебя обидели или искупали в пьяной блевотине, садиться надо в середине поезда! Вся пьянь доползает только до первого или последнего вагона». Силы-то на исходе! По вечерам, если гуляет шпана, держаться лучше поближе к военным: их не трогают. В электричке можно пить водку, портвейн или пиво, но не дай бог съесть бутерброд или, допустим, пить коньяк (даже когда есть стакан). Побьют, обязательно побьют, причем больно!

Пить здесь коньяк — значит, не уважать общество. Тем, кто не уважает этих людей, в электричках лучше не ездить. Алешка с детских лет недолюбливал ветеранов; в Советском Союзе все ветераны злые и агрессивные. Рискни, попробуй не уступить им место! Такую лекцию услышишь — Менделеев отдыхает! Если ты не хочешь (а кто хочет?), чтобы тебя прогнали с лавки, надо притвориться спящим. Еще лучше — умирающим. Закон электрички: спящих и умирающих не трогают. Вдруг ты пьян в стельку? Тебя тронешь, а ты блевотину в ответ?..

Традиции электрички святы. Это как английский кэб. В Лондоне, в Сити, двести лет как запрещено перевозить в кэбах бешеных собак и трупы. Садиться в кэб тем, кто болен чумой. — Нет, в электричках можно, конечно, перевозить бешеных собак и даже трупы, но вот пить то, что народ не пьет (коньяк и виски), очень опасно, нарвешься…

Иногда кажется: может, у нас не электричек мало, а людей много?

Но это уже черные мысли.

…Да, чудес не бывает! Алешка влетел в редакцию, когда планерка — закончилась и Игорь Несторович — отгремел. Толстый Васька Титов предупредил, не отрываясь от бумаг:

— Тебя Боднарук ждет.

Если кто-то думает, что погоду мелкая сошка не делает, пусть попробует заснуть в комнате с одним-единственным комаром.

За всю историю человечества комары убили 45 миллиардов людей: малярия, элефантиаз, энцефалит, лихорадка, денге, желтая лихорадка, цинга…

И что? Каждые 12 секунд комар убивает кого-то из людей…

И что? Мы пушки создаем, это как-то совсем недостойно человека: воевать с комаром.

Николай Давыдович Боднарук, заместитель главного редактора, всегда был мрачен. Это был самый мрачный человек в Москве. Алешка так и не понял, зачем такому человеку, как Голембиовский, нужен такой человек, как Боднарук. «Не все так просто, видать…» — решил он про себя.

— Уже два раза спрашивал, — добавил Васька.

После смерти (прижизненной смерти) «Правды», «Советской культуры» и других изданий ЦК КПСС «Известия» были самой читаемой и самой респектабельной газетой страны. Игорь Несторович Голембиовский, почти единогласно избранный известинцами главным редактором, вел себя, как абсолютный диктатор, но для газеты талантливая диктатура начальника, диктатура совести, если угодно, совершенно необходимая вещь.

В отличие от многих (очень многих) своих коллег, Голембиовский не боялся Ельцина, тем более — Хасбулатова.

Знал себе цену. И свою и газеты.

«Известия» умели работать честно, на будущее; в журналистике выживают только те, кто говорит правду. «Известия» если и озирались по сторонам, то делали это весьма тактично, главное — незаметно.

Для большинства читателей.

Кабинет Боднарука был на седьмом этаже. Самое главное сейчас — скроить такую физиономию, чтобы Боднарук поверил, что он нашел Алешку… в кабинете Коржакова (или Барсукова), где Александр Васильевич или Михаил Иванович раскрывал «Известиям» кремлевские тайны.

Он резко, коленкой, толкнул дверь в его кабинет:

— Чего, Николай Давыдович?

Наглость для журналиста — второе счастье.

Нет, первое.

— А ничего… дорогой, — Боднарук сладко улыбнулся и откинулся на спинку кресла. — Нам придется расстаться, Алексей Андреевич.

— Да ну.

— К сожалению.

В редакциях, особенно в газетах, люди всегда говорили коротко и не тратили время на взаимные приветствия.

— Вы нас покидаете, Николай Давыдович?

— Не я, а вы, — уточнил Боднарук.

— Я?! — притворно удивился Алешка. Когда он изображал идиота, у него это здорово получалось.

— Будет, будет, Алексей Андреевич! Садитесь, пожалуйста. Красиков уже звонил Голембиовскому. Ваш вопрос решен.

Когда надо, Алешка соображал очень быстро, но он понятия не имел, кто такой Красиков.

— Жалко, конечно, вас терять, — продолжал Боднарук. — Но, видно, пришла пора.

Не пришла, — покрутил головой Алешка. — Зачем меня терять?

На прошлой неделе по редакции прополз слушок, что Голембиовский не знает, кого бы ему отправить корреспондентом в Сенегал и в страны Центральной Африки.

— Я не знаю языков, понимаете? И мама у меня гипертоник.

— Она что, не любит Ельцина? — удивился Боднарук.

Если хамелеона посадить среди цветных бумажек, он быстро умрет от разрыва сердца: какой же цвет ему принять?

— Мама не любит туземцев, — твердо сказал Алешка. — Они ей категорически не нравятся! Такое известие ее убьет!

Боднарук тяжело вздохнул:

— Я согласен, Алексей Андреевич. Но в Кремле не только туземцы, хотя дикарей достаточно. Один Коржаков чего стоит! В Кремле с удовольствием мучают всех, кто приближается к Кремлю. Значит, надо потерпеть, Алексей Андреевич!

Алешка замер. Самое главное в журналистике — разведка трепом.

— И как же вы видите мою роль? — Алешка присел на стул и элегантно закинул ногу на ногу. — Подскажите, Николай Давыдович!

— «Где вы видите себя через пять лет?» — «Ну и шутки у вас, товарищ следователь…»

— Анекдот? — насторожился Алешка. — Терпеть не могу анекдоты!

Боднарук хмыкнул:

— Вашу роль, дорогой, я не только не вижу, но даже представить не могу. Я не Роза Кулешова, я не могу пробить взглядом кремлевскую стену. Но если вы, Алексей Андреевич, там, в застенке, кому-то понадобились, это быстро закончится, уверяю вас!

Алешка растерялся: какой Кремль, там, небось, и курилки-то нет, а здесь, в курилке, такая тусовка!

— У самозванцев все ненадолго, — продолжал Боднарук. — А в Кремле, Алексей Андреевич, одни хунвейбины. Главное для них сегодня — получить власть, заработать деньги (или украсть, так вернее), а уж потом (на всякий случай) завоевать любовь народа.

Типично демократическая схема, — Боднарук остановился, чтобы понять, следит ли Алешка за ходом его рассуждений. — Мало кто понимает, Алексей Андреевич, что происходит сейчас в Российской Федерации. Болтуны так уболтали народ, что народ с удовольствием отдал им власть над собой. Рейтинг Гайдара зашкаливает. Сначала демократы — все эти Кохи, Мостовые, Бойко, Лопухины, но они быстро разбегутся: либо по заграницам, либо по коммерческим структурам, связанным с заграницей. Потом к власти придет новый Андропов, искренне питающий, впрочем, слабость к успешным людям, ибо успешные люди умеют жить. Кстати, Ельцин, начинавший, как известно, с критики спецслужб, только на них, в итоге, и будет опираться, вот увидите! — Так что, дорогой, понятия не имею, кто и в каком качестве вас в Кремле употребит, но думаю, у вас будет веселое будущее. У использованного презерватива, Алексей Андреевич, всегда веселое будущее…

Алешка хмыкнул.

— А больно не будет? — поинтересовался он.

— Будет. Обязательно будет, — заверил Боднарук. — Вы такой боевой, Алексей Андреевич, в вас столько энергии… я бы к Кремлю вас близко не подпускал. Если боевого петуха все время держать на балконе, что петух сделает? Правильно, Алексей Андреевич: он обгадит весь балкон.

— Да уж… — машинально согласился Алешка. — А вы петух.

— Я?!

— Боевой.

Алешка плохо спал сегодня, но быстро, с каждой секундой, приходил в себя.

— Кремль, Алексей Андреевич, это камера пыток, — продолжил Боднарук, — только в коврах, давно не чищенных, и в хрустале. Там, в Кремле, есть разные башни. Штук восемь, по-моему. Есть Спасская башня. Для парадов. Для картинки. Есть Пыточная. Это для своих. В Пыточную, говорят, Коржаков экскурсии водит. Чтобы головы продуть. А там так душно, Алексей Александрович… кирпич, говорят, плачет.

— Андреич я… — хмуро поправил Алешка.

— Не имеет значения, — махнул рукой Боднарук. — Если решитесь, — не порывайте связи с газетой. Пресс-служба Президента — контора серьезная, если будет возможность делиться информацией, мы первые: гонораром не обидим.

Алешка встал:

— Правду сказать, Николай Давыдович? О пресс-службе Президента я узнал… от вас. Клянусь!

Боднарук ухмыльнулся:

— Но вы же брали интервью у Бурбулиса! А Бурбулис, дорогой, все решает с первого взгляда. Человек как пик демократии. Опереточный герой. В оперетте, Алексей Андреевич, все решается с первого взгляда.

— Что «все»?!

— Все. И за всех.

Алешка опешил:

— Я откажусь.

— Не откажетесь! От такой работы, дорогой, умные люди не отказываются. Тем более у вас нет квартиры в Москве. А теперь будет. Вот увидите!

Алешка похолодел:

— Так что, меня… выгнали?

— Не выгнали, Алексей Андреевич, а передали в хорошие, надежные руки, в соответствии с пожеланием руководства России.

— Могу идти, Николай Давыдович?

— Можете. Вы теперь все можете, дорогой…

В коридоре, даже у окна, где вечно валяются окурки, никого не было.

«Выгнали! — Алешка плюхнулся в кресло. — Пинком под зад, с переводом в Кремль…»

Он знал, что идти к Голембиовскому бессмысленно. Боднарук был идеальным заместителем главного: он действительно замещал Голембиовского, если сам Игорь Несторович не хотел мараться или тратить время на неприятные беседы.

«Все равно пойду! — Алешка упрямо мотнул головой. — Хуже не будет! По завещанию в случае моей смерти вы получите удовольствие!»

Он быстро спустился к себе в кабинет. Какое счастье, господи! Дверь закрыта, никого нет…

«Во-первых, звоню Бурбулису. Прямо сейчас. Меня без меня женили — пойди пойми человеческую жизнь. Или это закон: заметив, что невеста беременна, в загсе спрашивают согласие только у жениха? Я что, писал заявление на перевод? Пусть Голембиовский объяснит! Удовлетворит меня… отказом…»

Голембиовский когда-то рассказывал Алешке, что в Малом театре был такой директор — Солодовников. Его только-только назначили, а актеры уже ринулись к нему косяком! Кто звание просил, кто квартиру, кто зарплату… Аудиенция продолжалась одну-две минуты, люди выходили из кабинета совершенно счастливые:

— Разрешил?!

— Не-а, отказал. Но как!

«Я удовлетворил его отказом», — часто повторял Солодовников…

Заорал телефон. Почему в редакциях телефоны не звонят, а именно орут?

Алешка протянул руку, но трубку не снял. — Нет-нет, не до звонков, сейчас надо сосредоточиться, все обдумать…

А телефон орал как резаный, — так, будто и в самом деле хотел сказать что-то очень важное.

— Алло! — крикнул Алешка.

— Господин Арзамасцев? Отлич-нень-ко!! Здравствуйте нам! Очень рад слышать! Это Недошивин, помощник Геннадия Эдуардовича… Помните меня? Радостная весть: Геннадий Эдуардович ждет вас в час дня завтра…

«Да что происходит, черт возьми?!»

— Спасибо, — пробормотал Алешка. — Пропуск закатите, а то ведь не дойду…

Ну что вы, что вы, Алексей Андреевич! Пропуск будет у меня в руках, а я встречу вас прямо на КПП, у Спасской башни…

8

Этот день — 22 сентября 1991-го — Геннадий Эдуардович запомнил на всю свою жизнь, как и Ельцин.

Вот когда началось главное движение: 22 сентября 1991-го, год назад.

…Дорога в Архангельское, на дачу, была не самой приятной: Тушино, промышленный район, жуткие окраины Москвы. Бурбулис очень устал и хотел спать. «Идите домой… — бросил ему Ельцин. — Идите домой…» Бурбулис настолько хорошо изучил Ельцина, что кожей, вот просто кожей чувствовал, когда Борис Николаевич им недоволен. Все инстинкты у Бурбулиса были натренированные, как у насекомого. Но все-таки Геннадий Эдуардович был романтиком; он искренне верил в новую Россию, он любил Ельцина больше, чем своего отца. Ельцин олицетворял в его глазах надежду России, ее будущее счастье — уже на века.

Россия всегда жила плохо. Хватит жить плохо! Да здравствует счастье! Да скроются коммунисты и их социализм! Ради этого счастья Бурбулис был готов на все.

Абсолютно на все.

Впереди неслась милицейская «канарейка». От мигалки, лихорадочно разбрасывающей красно-синие искры, можно было бы сойти с ума, но Бурбулису такая езда нравилась! В эти минуты он чувствовал себя героем западного фильма. Еще в школе, в старших классах, он мечтал, что его любимая девушка будет пианисткой. Когда мечта сбывается, у романтиков появляются новые мечты! На самом деле, конечно, Бурбулис был достаточно тонким человеком, чтобы догадаться: его паучьи манеры, его вечная задумчивость и нудные медленные фразы, которые выползали из него, как фарш из мясорубки, раздражают (если не бесят) всех, кто находится рядом с ним… Но что он мог сделать? Учиться говорить по-русски? Поздно! Его язык — это язык диалектического материализма (кто бы знал, конечно, что это такое?). — Да, собственное отрицательное обаяние, собственные комплексы до такой степени тяготили Бурбулиса, что он отстроил — внутри себя — строжайшую внутреннюю цензуру. Он так красиво, так образно видел (в мечтах) новую Россию, что ради этой России Бурбулис и в самом деле был готов перегрызть любую коммунистическую глотку.

Ельцину повезло: Бурбулис был запрограммирован (весь, до мозга костей) на борьбу за демократию, то есть — за Ельцина. Как же он хотел демократию, Господи! Бурбулис не сомневался, что это будет вечный бой. Именно вечный, а как иначе? И этот бой, если угодно, есть его миссия. Бурбулис сам возложил ее на себя от имени Президента России.

Может ли Бог создать тот камень, который Он не сможет поднять?

В 89-м, два года назад, Бурбулис дал принципиальную, твердую оценку окружению Ельцина: люди полезные, преданные, но порох не изобретут.

Одну из центральных ролей исполнял Исаков, нынешний деятель Верховного Совета, но Бурбулис быстро отодвинул его в сторону. Нужна была идеология — и Бурбулис сам назначил себя философом при Президенте.

«— Почему генерал на памятнике изображен в такой неприличной позе?

— Он по проекту должен быть на коне. Ноу нашего муниципалитета на коня денег не хватило…»

«Мигалки» ревели как чокнутые. Люди ворочались в кроватях и проклинали демократию. Перед тем как лечь спать, Бурбулис будил половину города.

«Идите домой, — вертелось в голове, — идите домой…»

Бурбулиса пугал стиль руководства Президента Ельцина: стиль начальника большой стройки.

«Он хочет, ему нужно выкинуть Горбачева как можно скорее, но это вопрос цены…» Окна в его ЗИЛе были зашторены; Бурбулис оставил маленькую щелку, снял пиджак, нажал на кнопку и откинул сиденье.

«Развалить Союз, сломать такую махину Ельцин не захочет, это ясно. У Ельцина психология хозяина… значит, что нужно? Убедить Ельцина, что новый Союз Независимых Государств есть тот же СССР, но без Горбачева. Как просто: единая армия — раз. Единый флот — два. Единая граница — три. Кроме того, дороги, самолеты, поезда, связь…

Можно общий МИД, это удобно. Общая валюта — рубль. Куда они, к черту, от России денутся, вся страна связана — перевязана той же оборонкой, ракетами, Кузбассом, тракторами, хлопком и, самое главное, хлебом!»

Бурбулис знал: все, что делает Ельцин, он делает так, как крестьянин сколачивает свой собственный дом — крепко, на сто лет. Значит — убедить. Если упрется, не отступать, долбить, долбить… вода камень точит… Что плохого в интриге, если интрига нужна для победы демократии?

«А если Ельцин решил, что СНГ бьет не по Горбачеву, а в Ельцина? И я вроде как отнимаю у него власть? Так он рано или поздно будет избран Президентом СССР. А здесь только Россия, только часть этого пирога. Ему мало, черт возьми, он кушать любит, у него аппетит, и он — уже замахнулся…

Стоп. Надо проверить, не вызывал ли он Скокова».

Этот парень… Скоков… растопчет все, что угодно, любую клумбу, если цветочки на клумбе не он посадил… Вот оно, минное поле власти, любимый образ Бурбулиса; никогда не знаешь, где взорвешься, никогда!

«Ельцин, Ельцин… неужели идею загубит?

Не загубит. Куда он денется…

И я дурак, — размышлял Бурбулис. — Самому надо было идти, разговаривать… тут глаза важны, глаза, а я папку подсунул… автореферат…»

…Великая Россия уже лет десять была великой только на словах. У людей заканчивались деньги, а когда денег нет, пропадает вкус к жизни. Страна надеялась неизвестно на что. Недавно, в августе, народ боролся с ГКЧП, на Садовом кольце зазря погибли четверо ребятишек. Один нечаянно свалился со стены под танк, другого убила шальная пуля, третий… третий, самый пьяный, погиб еще глупее: эти трое стали Героями Советского Союза: механик-водитель БМП, сгоревший в тоннеле, никак не отмечен. Он же гекачепист.

Сгорел и сгорел.

Цены росли, продукты исчезали, «отчаянный экономист» Пияшева рассуждала о крахе экономики с таким пафосом, будто наступал конец света, а Гаврила Попов быстро убедил чиновников, что взяток нет, это просто услуги… Жить становилось противно.

В глубине души Россия, конечно, никогда не верила Ельцину. В Президенты его выбрали ради интереса. Может, он и впрямь на рельсы ляжет, если в магазинах цены поднимутся?

Птица-тройка, воспетая Гоголем, так получила плетью по морде, что упала на колени и уткнулась в грязь. Все радовались перестройке, но никто, даже такой «коллекционер жизни», как Евгений Евтушенко, не мог объяснить, почему для того, чтобы выпустить из тюрем диссидентов, разрешить читать все, что хочется читать, и вернуть в Россию Ростроповича с супругой, надо разрушить экономику, остановить заводы, получить безработицу и перестать сеять хлеб!

Бурбулис не сомневался, что в государственных делах он разбирается лучше, чем Ельцин, и поэтому имеет право являться к Президенту когда угодно.

На его пути встал Илюшин, произошел конфликт, и Илюшин получил от Ельцина нагоняй.

Есть только один способ проделать большую работу — полюбить ее!

Президент жил здесь же, в Архангельском. Дача Бурбулиса была в ста метрах, но Бурбулис решил, что обсуждать его проект, ставить точки над «i» надо, конечно, не в Архангельском, а в Кремле.

На самом деле Геннадий Эдуардович любил поспать; в Свердловске сущим наказанием для Бурбулиса была среда, когда он читал студентам первую «пару». Став государственным секретарем России, Бурбулис взял за правило не только уезжать с работы позже Ельцина, но и являться в Кремль раньше Президента — и почти всегда опаздывал. Так было и 23 сентября 1991-го: у Ельцина с утра сидел вице-премьер Полторанин, потом, к половине десятого, должен был приехать Хасбулатов.

Войдя в кабинет, Бурбулис сразу позвонил Илюшину:

— Сообщите, пожалуйста, когда уйдет Руслан Имранович.

Илюшин ненавидел тихие приказы Бурбулиса!

— Конечно, Геннадий Эдуардович, не беспокойтесь. Но в 10.50 у Президента выезд в «Макдоналдс».

— Куда?! — изумился Бурбулис.

— В «Макдоналдс», Геннадий Эдуардович. На улице Горького сегодня открывают «Макдоналдс». То есть на Тверской, — поправился Илюшин.

«Интересно, кто воткнул в его график этот «праздник жизни»? — подумал Бурбулис. — Надо проверить…»

Настроение было хуже некуда.

Заглянул Недошивин, его пресс-секретарь:

— Геннадий Эдуардович, я…

— Жора, потом, — махнул рукой Бурбулис.

Недошивин исчез.

Недоверие к Бурбулису у Ельцина возникло в тот самый момент, когда Бурбулис привел Гайдара. Их сблизил (в «Московских новостях») Попцов: это странно, наверное, но до середины 90-го года Бурбулис и Гайдар были не знакомы. Так вот, — Егора Тимуровича привели в баню (это было в загородном доме у Ельцина). Прямо в парилку. Гайдар ужасно волновался! Он терпеть не мог баню и не знал, как в бане себя вести. Он разделся (баня все-таки!) и предстал перед Ельциным, как новобранец на медкомиссии, в чем мать родила.

Ельцин удивился, но подписал указ о назначении Гайдара заместителем премьер-министра. Здесь же, в бане. Правда, с третьей попытки, то есть — после третьей рюмки, больше похожей на фужер, и под сильным нажимом Бурбулиса Результаты в промышленности, объяснял Бурбулис, появятся только в том случае, если в правительстве будет человек, который с удовольствием, как свинья, зароется в грязь, оставленную после себя Рыжковым и Силаевым. Самое главное — отпустит цены. Введет рынок! Опять-таки: примет все на себя. На самом деле Бурбулис искал того, кто будет проклят, Гайдар это понимал, конечно, но Гайдару очень-очень хотелось быть премьер-министром.

Да: Бурбулис искал Великого Инквизитора. А привел к Ельцину мальчишку, который имел такую физиономию, будто его только что оторвали от корыта со сгущенным молоком.

Это и смутило Президента России.

Точнее — смущало. До третьей рюмки, больше похожей на фужер.

«Черт с ним, — решил Президент. — Пусть старается!»

Бурбулис отвечал в правительстве только за кадры. А Гайдар жадно хватал все новые и новые куски: министерства экономики и финансов, промышленности, сельского хозяйства, транспорта, топливной энергетики, торговли, материальных ресурсов, экологии и природопользования, связи, жилищно-коммунального хозяйства. Кроме того, государственные комитеты по управлению госимуществом, по архитектуре, по антимонопольной политике — и т. д. и т. д.

На самом деле Ельцин просто устал выбирать. Когда у него что-то не получалось, он сразу опускал руки. В конце концов, Гайдара назначил Верховный Совет. И всех министров. Хасбулатова, правда, по представлению Президента.

Пост премьера Ельцин предлагал Юрию Скокову, заместителю Силаева. Он согласился, но против Скокова, бывшего оборонщика, тут же восстали демократы, особенно Старовойтова и Филатов, потом появилась кандидатура Святослава Федорова, но у Федорова были слишком тесные отношения с Хасбулатовым…

Хорошо: Гайдар, так Гайдар, пусть кто-нибудь начнет наконец эти проклятые реформы, ведь все, Явлинский особенно, только говорят!

Начали. Гайдар и Бурбулис набрали министров. Познакомившись с правительством, Ельцин воодушевился: как хороши, как молоды!

Через неделю, на первом же заседании Совмина, Гайдар попросил у Ельцина слово и предложил членам правительства дать торжественную клятву: никто из них не будет владеть акциями, участвовать в приватизации и заниматься личным обогащением! Они, министры правительства Ельцина, будут жить только интересами народа.

Идею подсказал он, Бурбулис. В ситуации личного недоверия Президента страны к и.о. премьера надо было сделать так, чтобы он поскорее понравился Борису Николаевичу, ведь он — человек эмоций!

…Министры встали. Гайдар произнес клятву. Ельцин тоже встал. Он был строг и красив в эту минуту.

— Клянусь… клянусь… клянусь… — бормотали члены кабинета.

Вдруг из зала раздался тихий голос Андрея Козырева, нового министра иностранных дел:

— Борис Николаевич, а… можно мне с мамочкой съехаться? В порядке исключения… Две квартирки на одну большую в центре поменять…

— Можно, — поперхнулся Ельцин. — Меняйте!

На самом деле Бурбулис ошибся только один раз — с Дудаевым. В Грозном режим коммуниста Доку Завгаева поддержал ГКЧП. Ельцин поставил задачу: идеологический переворот. «Шоб-б без крови», — повторял он. Переворот без крови невозможен, ну да ладно: всю грязную работу взяли на себя генералы Баранников и Дунаев, а на роль демократического лидера Бурбулис по совету Хасбулатова выписал из Тарту Джохара Дудаева, орденоносца, генерала, тайного сотрудника ГРУ и парторга дивизии дальней авиации.

Переговоры с Дудаевым вели генерал армии Дейнекин, главком ВВС, и генерал-полковник Громов, хорошо знавший Дудаева по Афганистану. Информация, что Дудаев — грушник, то есть на этого генерала можно всецело положиться (гэрэушники, как и чекисты, «бывшими» не бывают), произвела впечатление. А рекомендовала Дудаева все та же Галина Старовойтова: они познакомились в Прибалтике, в Тарту, где Дудаев поддержал демократов…

Если Дудаев — грушник, значит КГБ, Баранников за него!

Шамиль Басаев тоже, кстати, офицер ГРУ, его «вел» Антон Суриков, — на Чечню, короче, можно положиться!

Джохар Мусаевич свалился — на головы местных депутатов — с неба, причем в полном смысле этого слова (его доставили спецрейсом военного самолета). А чтоб депутаты быстрее и смелее соображали, бойцы Дудаева просто одного из них, некоего Куценко, сразу выбросили в окошко.

С четвертого этажа.

Пятнадцать человек оказались в реанимации. Все, как хотел Ельцин: крови почти не было.

Один труп, разве это кровь?

Бурбулиса хвалили: хороший выбор! Правда, Дудаев принялся закрывать школы (чеченским девочкам, считал Дудаев, вообще не нужно учиться, разве что пять-шесть классов достаточно), прибрал к рукам нефть, аэропорт «Северный» и ввел военный режим.

Хасбулатов (в ту пору у Руслана Имрановича были самые дружеские отношения с Ельциным) скроет от Верховного Совета, что генералы Шапошникова по его рекомендации оставили Дудаеву в Грозном все стрелковое оружие…

Теперь Бурбулис придумал СНГ. Это была его идея; проект детально разработал молодой депутат, юрист Сергей Шахрай.

Заговор? Зачем так грубо? Это игра ума, политический спектакль, если угодно, ведь почти все на постсоветском пространстве остается как есть, выдернут только Горбачева!

Бурбулис знал, все в Кремле знали: Ельцин невероятно доверчив. Живой коллаж, сочетание несочетаемого — Пьер Безухов и старый князь Николай Андреевич Болконский. В одном лице!

Пискнул телефон, лампочка мигнула рядом с фамилией «Илюшин»:

— Геннадий Эдуардович, сейчас Руслан Имранович вышел от… — Бурбулис не дослушал и кинул трубку. «Волнуюсь», — подумал он.

Кабинет Ельцина был на четвертом, через этаж. Бурбулис не любил старые лифты: можно застрять. Он резко распахнул дверь на лестницу. Так много солнца, что Бурбулис зажмурился, — ой, какая теплынь!

— Один? — Бурбулис быстро вошел в приемную Президента.

— Доброе утро, Геннадий Эдуардович, — Мусиенко, секретарь Ельцина, встал из-за стола. — Президент ждет вас, Виктор Васильевич уже доложил.

Бурбулис быстро вошел в кабинет Президента.

— Разрешите, Борис Николаевич?

— Проходите. Здравствуйте.

Бурбулис пытался перехватить взгляд Ельцина, но не сумел: у Ельцина в глазах… не было глаз.

Щеки, нос, ямочка под носом — все есть… а лица нет, совсем нет, вроде как бы исчезло.

— Легки на помине, — протянул Ельцин. — Я… посмотрел вашу записку.

Часы пробили четверть одиннадцатого.

«Ему ж в «Макдоналдс» надо», — вспомнил Бурбулис.

— Затея… неплохая, — медленно сказал Ельцин. Он выглядел очень уставшим, на лице — большая отечность. — Конкретных возражений — нет. А… не по душе мне, понимать… вот как быть?

Взгляд Бурбулиса уколол Ельцина.

— Обком давит, Борис Николаевич. Свердловский обком КПСС.

— Ну, может быть.

Ельцин обмяк, он не выдерживал лобовые удары.

— У Президента Ельцина есть долг. Есть, если угодно, историческая миссия, — тихо начал Бурбулис. — Убрать Горбачева. Под Советский Союз заложена мина замедленного действия: Михаил Горбачев. Рано или поздно эта мина взорвется. Если мы хотим… а мы хотим… спасти Союз как Союз, это может сделать только Президент Ельцин. Больше некому. Иначе война. И она будет такой же кровавой, как Гражданская война при коммунистах. Если Ельцин возглавит СССР, страна никогда не развалится. Но Ельцину мешает Горбачев. Теперь рассматриваем такую комбинацию: был Союз Советов, но он исторически себя изжил, он висит на волоске… значит, нужен другой Союз. Во главе с Россией. И пусть население за него, за новый Союз, проголосует. Что же в этом плохого?

Тогда должен быть референдум, — сказал Ельцин. — Обязательно.

— Зачем?! — встрепенулся Бурбулис. — Во-первых, референдум обязательно сорвет Горбачев. Он что, дурак рыть себе могилу! «В казне нет денег», — скажет Горбачев. Какой референдум? Зачем он нужен? Народ избирал депутатов. Народ. Депутаты выражают его волю. Ну и ради бога, пусть выражают! Жалко, что ли! А Руслан Имранович поможет им определиться…

Бурбулис смотрел на Ельцина. Глаза Ельцина были, как опрокинутые ведра.

— Съезд… а лучше, конечно, Верховный Совет… будем транслировать на весь Союз. Только, — Бурбулис остановился, — только… Борис Николаевич, сразу договоримся, вы — не Агафья Тихоновна, я — не Подколесин. Нет, значит, нет, но я надеюсь на честную и глубокую дискуссию!

Бурбулис знал: у Ельцина избирательный слух. Если Ельцин становился вдруг «глухонемым», значит, решение уже пришло. И наоборот: если Ельцин сомневается, не уверен в себе, ему обязательно нужен разговор, спор, причем он признавал только честный спор — наотмашь.

В кабинете стало тихо.

Началась пауза.

— Я хочу… задать вопрос, — медленно сказал Ельцин. — Как вы считаете: почему Горбачев… после октябрьского пленума… меня не убил?

«Приехали…» — подумал Бурбулис.

— Не смел, Борис Николаевич.

— Смел. Еще как смел, — махнул рукой Ельцин. — Пара таблеток, понимать, и Борис Ельцин спокойно умирает… в собственной койке.

А они вон кого… из бутылки, значит, выпустили.

— Джинна…

— Его!

— Рука не поднялась, Борис Николаевич.

— Вот… — Ельцин поднял указательный палец. — Правильно говорите: рука! Каждое убийство так, понимать, устроено, что оно никогда не идет на пользу. Кого в России убили правильно. А? То есть правильно сделали, что убили?

— Троцкого, — уверенно сказал Бурбулис. — Он был страшнее, чем Сталин.

— Я про счас говорю, — махнул рукой Ельцин. — Вот — нету! Вот — не найдете! А то, что предлагает демократ Бурбулис, это… даже не убийство, это больше, чем убийство…

Бурбулис с изумлением посмотрел на Ельцина:

— Вы чего-то не поняли, Борис Николаевич?

— Да все я понял, — махнул рукой Ельцин, — я… этот ваш замысел, понимашь, насквозь вижу… не дурак!

— О целесообразности убийства, — мягко улыбнулся Бурбулис, — у Фридриха Шиллера есть умнейшая пьеса: «Заговор Фиаско в Генуе». Но мы-то, Борис Николаевич, говорим с вами сейчас о другом: страну нужно спасать от Горбачева. Либо Горбачев, спасая себя, зальет Россию кровью. Такова «реал политик», как он говорит!

Разве Борис Ельцин, спрашиваю я Президента нашей державы, может допустить, чтобы страна, тот народ, который его выбрал, захлебнулись бы в крови? А Горбачев… с этим ГКЧП просто ждал, чья возьмет. Он ведь давно его замыслил, ГКЧП, отсюда это ничтожество — Янаев. Главная фигура. Серьезный человек на авантюру бы не пошел. Сейчас по подлости что-нибудь опять придумает…

— Придумает! — согласился Ельцин. — Как пить дать!

Он устал, и ему хотелось пирожных.

За власть борется! Правда — все глупее и глупее…

— И шта-а?..

— Нам пора нанести удар. Первыми. Я… не прав, Борис Николаевич?

— М-может быть, м-мо-жет быть…

Ельцин был сладкоежкой: ему очень хотелось, чтобы в кабинет принесли бы сейчас парочку ром-баб; он любил их больше всего. Наина Иосифовна строго следила за весом своего мужа. Пирожные, как и алкоголь, в их доме были запрещены (кроме пирога с курагой, сделанного Наиной Иосифовной по своим рецептам; в нем почти не было теста).

— И кого мы убиваем?! — взорвался Бурбулис. — Советский Союз, которого по факту давно нет? Советский Союз, где под Союзным договором, кроме автографа Президента Ельцина, должны были, как нам объяснили, стоять визы всех российских автономий, как будто татары, чуваши и калмыки — это уже не Россия!

Кому он нужен, такой Советский Союз, а? Он что, нужен России?

Это была правда. Испугавшись национализма, Горбачев решил, что новый Союзный договор обязаны подписать все российские автономии. И пусть каждая автономия сама решает, какой у нее экономический строй. («Хоть феодальный», — кричал Горбачев.)

Бурбулис был очень прилипчив:

— Что, Президент России не видит того, что видят сейчас все его соратники?..

— Президент России… — тяжело сказал Ельцин, — он — Президент… Он вам не Шиллер, понимать…

«Запомнил, дьявол», — удивился Бурбулис.

— Хватит, понимашь, в России заговоров… — продолжил Ельцин. — Взвесьте потери. Жизнь течет и течет… сама себя исправляет, россияне так, значит, устроены, что они всегда что-нибудь придумают, сами схватят себя за волосы и вытащат из болота… Так нет же, понимашь! Бурбулис ставит плотину. Ш-шоб наводнение было, ш-шоб смыло кого…

Может, руки чешутся?.. Чешутся, Геннадий Эдуардович! В России не было еще такого заговора, чтоб всем хорошо оказалось, это не Генуя, понимать, вы меня Генуей не пугайте!..

— Да где, где заговор… где?! — вскипел Бурбулис.

— Ну это вы, понимашь, сказали! Заговор Шиллера в Генуе.

Ну что, заказать пирожные? При Бурбулисе неловко.

— Борис Николаевич, еще раз: мы предлагаем россиянам право торжественно выбр…

— Вы из меня дурака не делайте! — грохнул Ельцин. — В нашей политике есть нравственность! Ельцин — это вам не Горбачев!

Бурбулис встал и резко отодвинул стул.

— Я подаю в отставку, — сказал он…

9

Колокола крепились «коромыслом»: толстые черные веревки, больше похожие на корабельные канаты, свисали аж до самой земли. Со стороны это смотрелось уродливо, конечно, но монастыри — не дворцы, монастырям положено врастать в холмы, в землю; здесь свои собственные, очень древние представления о красоте.

Колокола! Какой звон! Медь, под медью старое сердце…

Красота и сила — русские колокола!

А с земли их почти не видно… отчего же они вдруг проснулись сейчас, эти медные сердца, так заволновались, так закружились?..

Россия — идейная страна, россы — язычники; а язычники по-детски верят в любые мифы. Михаил Михайлович Бахтин не сомневался, что в годы Второй мировой солдаты и офицеры, бросавшиеся в бой «за Родину, за Сталина», в глубине души не сомневались, что такая их смерть будет особенно встречена на небесах. Если идея тускнеет, сразу поднимают голову окраины государства. Мгновенно! Окраины всегда недовольны. Они же окраины! И происходит распад государства. Сужение. Надежда только на Церковь, верно?

Верно. А на кого еще надеяться? На Ельцина?.. На Зюганова?

Не надо (глупо?) искать святую Русь! Надо просто жить в ней, — верно?

«Открыто являясь тем, кто ищет Его всем сердцем, и скрываясь от тех, кто всем сердцем бежит от Него, Бог регулирует человеческое сознание о Себе. — Он дает знаки, видимые для ищущих Его и невидимые для равнодушных к нему. Тем, кто хочет видеть, Он дает достаточно света; тем, кто видеть не хочет, Он дает достаточно тьмы…»

Только в храмах Россия остается Россией. Колокола в монастырях… они же как дети. Так же, как дети, плачут, жалуются, как дети, смеются… играют, играют сами с собой.

И как же без «коромысла»? В колокола монахи всегда звонили ногами. «Коромысло» — это те же стремена, только чуть, наверное, пошире, тогда ноге в петле прочнее.

Главное — петля: если нога соскользнет с веревки, может быть беда — высоко, очень высоко, спину можно сломать… Это только со стороны вроде как игра. Дурачатся монахи, летают туда-сюда на веревках… Но опытный человек сразу скажет — вручную монастырские колокола раскачать невозможно, поработали над ними старые мастера, это ведь не медь, это броня!

До сих пор живет поверье: колокольный звон отгоняет от людей чуму и малярию. А у луны такой свет по ночам, будто это дорога к Его Престолу. Ночью, среди звезд, лунный свет — как живая лестница в небо, путь в великую бесконечность, роскошная золотая долина среди облаков…

Чудо потому и чудо, что его невозможно объяснить. Бриллиант, например, врачует сердце, такой это камень, такое в нем волшебство… А как лечит, от чего спасает человека задумчивый колокольный звон…

От всего. От всего сразу.

Псковские земли, Псково-Печерский монастырь… Великое богомолье Русской земли.

Чудо! В пещерах Псково-Печерского монастыря совершенно нет тления. Здесь похоронены четырнадцать тысяч монахов и прихожан: гробы в этих пещерах не закапываются в землю, просто ставятся один на другой. Упокоенные люди лежат как живые, будто положили их только вчера: если нет тления, значит, нет… ничего, во-первых — запаха.

Когда в обитель приехал Ельцин, его сразу повели в пещеры. Ельцин удивился: гробы стоят в обычных нишах, можно рукой их потрогать, никаких признаков распада человеческих тканей.

— Это — чудо Божие… — объяснил главе государства его экскурсовод, архимандрит Нафанаил.

— Не по-о-нял… — Ельцин широко раскрыл глаза.

— Так уж Господь устроил… — коротко пояснил архимандрит. Они молча пошли к выходу. Улучив момент, Ельцин незаметно нагнулся к отцу Нафанаилу:

— Батюшка, вы уж мне-то… как Президенту, понимашь, скажите… Чем вы их… мажете?..

Борис Николаевич был абсолютно уверен, что монахи ежедневно смазывают четырнадцать тысяч гробов благовониями.

Архимандрит Нафанаил остановился:

— Скажите, среди вашего окружения есть те, от кого дурно пахнет?

— Конечно, нет… — опешил Ельцин.

— Неужели вы думаете, кто-то может дурно пахнуть в окружении Царя Небесного?..

Ельцин задумался, замолчал. Ответ священника его, похоже, удовлетворил.

…Послушание бригадира, отца Алексея — звонарь. Архимандрит Гавриил, грозный наместник Псково-Печерского монастыря, давным-давно, еще на Пасху, приказал отцу Алексею подобрать себе двух учеников-послушников.

Отец Алексей хоть и страшился, как все, отца-наместника, но исполнять наставление не спешил. Вот если бы архимандрит Гавриил сам указал на кого-то из молодцев… Тут ведь особые парни нужны. Главное — с сердцем. И с руками, как у кузнеца…

Со стороны-то веселье: летает туда-сюда человек в рясе, как маятник при часах; одну веревку выпускает, другую хватает… какая же сноровка у отца Алексея, какие руки! Да, но труд, тяжелейший труд! Есть у отца Алексея и другие послушания: колка дров, скотный двор…

«Чудо это место, где мир горний соприкасается с нашим миром — дольним…»

«Ты говоришь, что веришь? Так ведь и бесы веруют и трепещут!.. — напоминал Иаков кому-то из своих учеников. — Но знаешь ли ты, неосновательный ты человек, что без дела и вера мертва?..»

У отца Алексея — великое чувство ответственности. С послушниками, слава тебе, Господи, тоже везет! Хорошие ребята, хотя у многих все еще слабое произволение, не понимают они, что служение Богу — это и есть служение России, ведь мы все, наша страна, это его детище…

Каждый день в монастыре возносится молитва за русский народ:

«Великий Боже! Ты, Кто сотворил небо и землю со всяким дыханием, умилосердись над русским народом и дай ему познать, на что Ты его сотворил!

Спаситель мира, Иисусе Христе, Ты отверз очи слепорожденному — открой глаза и нашему русскому народу, дабы он познал волю Твою святую, отрекся от всего дурного и стал народом богобоязненным, разумным, трезвым, трудолюбивым и честным!

Душе Святый, Утешитель, Ты, Кто в пятидесятый день сошел на апостолов, прииди и вселись в нас! Согрей святою ревностию сердца духовных пастырей наших и всего народа, дабы свет Божественного учения разлился по земле Русской, а с ним низошли бы на нее все блага земные и небесные, аминь…»

…Разлетается, разносится колокольный звон, ветром кружит над лесом, над холмами. Только это уже и не звон вовсе, это набат. Граница — рядом, всего в двух шагах, славно ухоженные (будто живые акварели) эстонские земли.

Монастыри в России строились всегда как крепости. Повсюду! От Валаама до Черного моря, от сибирских границ до матушки-Москвы.

Супостат ведь всегда шел к столице. Зачем? Зачем торопиться? Вот где вражеская ошибка: голову легче сносить с уже мертвого тела! Москва питается исключительно землями вокруг, ведь сама по себе Москва мало что умеет; ибо все, кто не хотел работать, традиционно бежали, съезжались в Москву: там, где много людей, всегда есть легкие деньги; а Москва — большая, есть чем подкалымить и что украсть…

Патриарха всея Руси Пимена спросили: о чем, став Предстоятелем Русской Православной Церкви, он мечтает чаще всего?

— Быть сторожем на нижних воротах Псково-Печерской обители… — ответил Святейший.

Правда человеческая перед правдой Божьей как трусы блудницы…

А ведь действительно слетает с небес этот звон. Небо здесь, на Севере, всегда тяжелое. Как поле битвы. В России есть люди (и совсем не глупцы, между прочим), которые убеждены: России давно уже нет, была и исчезла. Как Атлантида. А они, мол, эти русские, плавают в ваннах из водки и все «Русь, Русь…».

Лет на сто отстают от Европы, если не больше, не видят ничего, кроме своих храмов…

Глупо спорить: у маленьких людей всегда есть потребность присоединиться к великому делу. (Потому, кстати, их так тянет к себе Кремль. Настоящему профессионалу и без Кремля хорошо, маленькому человеку обязательно нужен Кремль.) В любом споре всегда виноват умнейший: зачем доводить дело до спора, тем более — безнадежного? Но может быть и так, что это они, наши умершие предки, понуждают нас сегодня к выполнению тех задач, которые когда-то оказались им не по плечу?.. Подталкивают нас — через память о себе? Ведь монастырь — это глубокая вечность. И время тут остановилось. Уже навсегда.

А чтобы небо вокруг было бы теплее, чтобы солнца на этой земле было бы побольше, монастырь подставляет солнцу свои купола. Притягивает солнце. Зовет, подмигивает. С нами Бог, ибо мы с Богом! Ведь эти чудные купола-луковки, как улыбка ребенка. Бог нужен нам, но ведь и мы, каждый из нас, нужны Богу!

Юродивый Николка у Александра Сергеевича, совесть народа… о чем он просит царя, жалуясь на детей, отнявших у него копеечку?

— Вели их зарезать…

Царь Иоанн, кстати, так бы и сделал. Жалко, что ли? И Сталин. Вся русская история саморождается под тенью Грозного. За ним Петра. Потом Сталина.

А сейчас вот Ельцин пришел?

Когда на Русь явилась орда, епископ Владимирский Серапион вдруг сравнил (1275 год или около 1275-го) монголов и русских: «Да, — писал отец Серапион, — монголы есть «погани», ибо «Закона Божия не ведущи», но монголы тем не менее не убивают единоверних своих, не ограбляют, не обыдят, не поклеплют, не украдут; всяк поганый своего брата не продаст; но кого в них постигнет беда, то искупят его и на промысел дадут ему… а мы… во имя Божие крещены, если и заповеди Его слышаще, всегда неправды есмы исполнении и зависти, немилосердия; братью свою ограбляем, убиваем, в погань продаем…»

Больная это тема, обидная… тяжело русским с русскими, очень тяжело, нет между ними братства, соперничество есть, а братства нет. Разве что — временное. На лихолетье. А потом — снова, в России идет вечная гражданская война. Была, есть и будет. Но здесь, на богомолье — утешение. Здесь все люди как братья и сестры, здесь как-то иначе бьются человеческие сердца…

И звон, колокольный звон! Это земли русского эпоса (земли и небеса), это мир былин, героев, мир великих подвигов. Ведь где-то здесь, совсем рядом, насмерть бился Александр Невский… Эти холмы, эти поля, эти озера, скованные льдом, помнят многих богатырей, честью считавших умереть за Россию.

Так ведь и сельцо Михайловское, между прочим, здесь же, совсем рядом, всего в сорока верстах от Печор…

«Нас пленяют плотские страсти, ибо ум наш удаляется от созерцания Бога…» — в Псково-Печерской обители живут совершенно особые люди. Они знают Бога. Они познали Его волю. Они — Его сотаинники.

Псково-Печерский монастырь — единственный монастырь в России, который никогда не закрывался, даже в советские годы. «Господь приходит здесь…» Коммунистическое начальство, в том числе и псковские чекисты, люди с большим кровавым опытом, боялись, остерегались монастыря. Главное, чтобы здесь на проповедях не было бы вольномыслия (а вольномыслия, к слову, в монастырских храмах никогда и не было: к чему они, эти кукиши в карманах, — к чему?)!

Зимой 40-го, сразу после присоединения Эстонии, милиционеры влетели сюда, в монастырский двор, на мотоциклах. И почему-то (привычка, что ли?) принялись палить из револьверов, правда в воздух.

Три выстрела — и три осечки. Их начальник, рябой парень двухметрового роста, вогнал в ствол новый патрон. Выстрел. И опять осечка…

Монахи сбежались на площадь.

Милиционеры на мотоциклах были для них как гуманоиды… никто, впрочем, не знал тогда этого слова…

— Напрасно, все напрасно… — прошептал кто-то из монахов. — Пули-то у нас не летят…

Не сговариваясь, милиционеры развернулись и — к воротам…

Чудо? Нет. Просто пули здесь не летят…

Брат спросил авву Сисоя: «Что мне делать?» Авва отвечал: «Нужное для тебя дело — совершенное безмолвие и смирение. Ибо в Писании сказано: блаженны все уповающие на Него. Тогда ты можешь устоять…»

Тишина-то какая… Городской человек быстро ко всему привыкает. Ко всему, но не к тишине…

Отец Тихон медленно перевернулся с боку на бок — сон по-прежнему туманился вокруг него, где-то рядом, звал его себе, но пора, пора вставать, дел-то нынче особенно много, надо, кстати, и кое-что записать…

Какое мужество все-таки: Патриарх Алексий Первый мы шел на кремлевскую трибуну и бросил вызов Хрущеву, давшему клятву, что он, Хрущев, уже при своей жизни продемонстрирует России «последнего русского попа»…

Да, снять бы фильм об этом: истеричный Хрущев и — Патриарх всея Руси, публично стыдящий главу государства…

«Миролюбивые силы» (их съезд) разбойничьим свистом согнали старика с трибуны, но Патриарх сказал главное: Россия без Бога — это страшная Россия!

КГБ пощадил Патриарха. Не поднял свой «карающий меч». Был убит (отравили) митрополит Николай, готовивший речь Патриарха:

Твердь, твердь за вихры зыбим.

Святость хлещем казацкой нагайкой

И хилое тело Христа на дыбе

Вздыбливаем в «чрезвычайке»…

Вчера кто-то из прихожан оставил в храме номер «Известий». Отец Тихон давно, с месяц наверное, не читал газет. А здесь — большое интервью Анатолия Чубайса. Вот это текст! Ай да Чубайс — откровенен донельзя, бездумно!

Дословная цитата-признание: «Знаете, в последние три месяца я перечитал всего Достоевского. И я сейчас не чувствую ничего, кроме физической ненависти к этому человеку. Он, разумеется, гений, но за его представление о русских как об особенных, святых людях, за его культ страдания и ложный выбор, который он предлагает, мне хочется разорвать его на части…»

Сильно. Разорвать Достоевского «на части» — это по — нашему, пореволюционному.

Старец Зосима как культ «страдания и ложный выбор…» А «Князь Игорь» у Бородина? А «Иван Сусанин»? А Пушкин — кто, ребята?! «Арап, бросавшийся на русских женщин»? Кто он, Александр Пушкин, с его «Капитанской дочкой», с Лизой в «Пиковой даме», с каждодневными муками царя Бориса?.. — ведь у Чубайса это все даже не ненависть, просто кроме коммунистов он, оказывается, никого в России не увидел, но и коммунистов, похоже, редко встречал, поэтому о Королеве и Туполеве он судит по собственной партячейке…

Что за время нынче, а?

Актер Владимир Ивашов с большим трудом устроился сейчас работать на стройку разнорабочим. Жить-то надо. Кормить семью надо. Милостиво приняли: фильмы уже никто не снимает, кинопрокат встал, Театр-студия киноактера развалился…

На стройке сухой закон. За шестиметровый забор, оградивший огромный, 14 гектаров, участок, никого не выпускают, два КПП, автоматчики, выходных нет, праздников нет, тех, кто заболел, сразу увольняют.

Архитектор — армянин, выдает себя за итальянца из Болоньи. На стройке он ворует лично; архитекторы обычно других подряжают, но этот жадный, никому не верит и все делает сам.

Возводят частную резиденцию. Кто хозяин? Некто Богдан. Вчера — младший сержант милиции. Сегодня — янтарный король.

В Балтийске, близ Калининграда, Богдан и «братва» приватизировали три очень крупных янтарных карьера. Всех, кто мешал, отстрелили (восемь человек). Сейчас уже никто не мешает.

Резиденция Богдана напоминает Дворец дожей в Венеции, но у Богдана больше площадь: в центре дворца вертолетная площадка. На три вертолета: хозяин, его супруга и охрана.

Почему все-таки Борис Ельцин отдает Россию в такие вот руки? Других нет? Олигархи — это люди, имеющие, как оказалось, косвенное отношение к России. И Ельцин на них опирается? Но Россия для них — планета обезьян! — Интересно, русская религиозная живопись, например — иконы, русские картины, их (традиционное) представление о русских «как обособленных, святых людях»… Кипренский, Васнецов, «Боярыня Морозова», Ярошенко, Поленов, Левитан, Билибин… тоже вызывают — у младореформаторов — желание разорвать их на части, как и Достоевский?..

«Чему прежде изумляться в них? Нечестию или жестокости и бесчеловечию?..» — спрашивал Иоанн Златоуст! Или (тоже закон природы) может быть, есть такие реки, которые идут вспять, против течения, хотя и не ясно, что природа хочет этим сказать, кому это вызов — неясно.

Чубайс, разумеется, не причисляет себя к рвани. В продаже, например, появились (с его согласия, разумеется) большие напольные вазы, где Чубайс изображен как Барк-лай-де-Толли. В мундире, с бакенбардами и при орденах.

Они, эти молодые министры, сделали все, что могли, чтобы Ельцина еще больше одолевали сомнения в самом себе. — Ребята, вы хотите, чтобы Россия вернула свое величие? Так не мешайте ей, черт возьми! И Россия поднимется. Раздали землю крестьянам. А трактор где им взять? Как на земле работать? Чем? Лопатой?

Ельцин оставил страну без государственной заботы, — если Ельцин пьет, значит, стране тоже все позволено?

Офицеры кремлевского полка, капитан и два лейтенанта, распили бутылку водки прямо в мавзолее, у саркофага Владимира Ильича: им очень хотелось чокнуться с вождем мирового пролетариата.

Через пуленепробиваемое стекло.

— Давай, Ильич! За тебя, родной!

Старший фельдъегерь Сергей Новиков уснул, сердечный, прямо под Царь-пушкой. Не сумел дойти до служебной машины. Оказалось, он сидит на серьезных наркотиках. Так его не уволили!

Отправили лечиться, но не уволили!

Главный праздник Псково-Печерского монастыря — Успение Пресвятой Богородицы. В этот день колокола действительно звонили так, как никогда: переход Пресвятой Богородицы из жизни земной в жизнь вечную!..

Когда-то, в древние годы, икону Пресвятой Богородицы носили — в крестном ходе — по всей Псковской губернии. Сейчас она всего лишь раз в год (да и то только на час) покидает храм — торжественно проплывает над головами людей. Ивановская площадь не может вместить всех прихожан, но икона Пресвятой Богородицы плывет так высоко, что лик Богородицы виден отовсюду, из любого уголка…

На Успение всегда светит солнце: дружное пение тропарей, монахи идут по двое длинной чередой, хоругви, кресты…

Сон… праздник Успения отец Тихон видел сегодня во сне.

А под утро — почему вдруг? — ему приснился Михаил Шолохов! Вот ведь — отец Тихон не был поклонником его таланта, всякий раз поражаясь, впрочем, как искренне Шолохов в «Тихом Доне» оплакивает всех — и белых, и красных.

Нет в «Тихом Доне» побежденных и победителей, есть только несчастные…

Почему об авторе «Тихого Дона» говорят сегодня все реже и реже? По Пскову вдруг прошел слух, что «Поднятую целину» вот-вот выкинут из школьных программ!..

Или уже выкинули? Как выкинули — вдруг — «Повесть о настоящем человеке»…

У отца Тихона давным-давно появилась мысль: написать сценарий об истинных отношениях Сталина и Патриарха Алексия в годы войны. И — об архимандрите Луке, великом русском хирурге Валентине Феликсовиче Войно-Ясенецком, который (враг под Москвой!) делал по четыре-пять операций каждый день. В 46-м Войно-Ясенецкий был удостоен Сталинской премии первой степени за книгу «Очерки гнойной хирургии»… И никогда не снимал рясу, даже в операционной, моля Всевышнего о помощи перед каждой операцией!

Да, — сценарий фильма о Сталине. О тех годах-жестоких и великих. Когда история делается каждый день. О годах, когда смерть и страх вызывали — в ответ — великое созидание… О точности решений. — Но очень трудно, почти невозможно, понять человека, у которого нет и никогда не было друзей! Разве что Киров. Приезжая в Москву, Киров жил только у Сталина, в его квартире. И Сталин всегда провожал его на вокзал…

Большевики (и дипломаты, кстати) очень любили балерин.

Театр оперы и балета в Ленинграде справедливо носит ими Кирова.

Какое отношение Киров имел к опере? К балету?

Самое непосредственное!

Только что, неделю назад, к отцу Тихону приезжал из Москвы экономист Сережа Глазьев — с семьей. Он тоже вдруг стал министром, хотя Глазьев — государственник, это тот самый случай, когда человек, по слову Карамзина, «о государской чести попечение имеет».

Он всегда очень спокоен, Сережа Глазьев, вот только занудлив, как все экономисты. И рассказывал всегда что-то такое, во что невозможно поверить.

Принимает он в Москве Рауля Кастро, младшего брата Фиделя. Речь о кубинском долге. Десятки миллионов долларов. Вроде бы Куба готова что-то отдать, Фиделю не с руки сейчас ссориться с Ельциным.

И в тот же день, когда Глазьев встречается с Раулем Кастро, вот… просто день в день, час в час, здесь же, в российском МИДе (оба министерства находятся в одном здании), Андрей Козырев принимает… кубинских эмигрантов, сбежавших в семидесятые в Майями, причем обе делегации якобы случайно встречаются у лифта.

Козырев заявляет «новым кубинским друзьям», что «режим Кастро» вот-вот «сдохнет», что советское оружие на Кубе — это всего лишь «железки», а он, Козырев, давно убедил Ельцина прекратить поставки в Гавану запчастей, тем более — нового оружия, мы вот-вот закроем базу в Лурдексе, отзовем всех военных советников…

До недавних пор отец Тихон совершенно не интересовался политикой. Он — монах, он служит Богу.

Но разве можно (как?!) не интересоваться жизнью собственной страны?

Глазьев привез письмо от Александра Проханова, главного редактора газеты «Завтра».

Три-четыре раза в год Проханов обязательно бывает во Пскове; эти земли — его духовная родина.

Проханов очень хотел, чтобы здесь, у русской границы, возвысился бы небольшой рукотворный холм. А земля — по горсточке из тех краев (со всего света, на самом деле), где были русские воины: поле Куликово, Казань, турецкие берега, Полтава, перевал Сен-Готард, Аустерлиц, Бородино, Ватерлоо, Цусима, Шипка, Севастополь, Мадрид, Брест, Смоленск, Ленинград, Берлин, Москва…

Холм, на котором зимой и летом вечный огонь — цветов! Патриарх Алексий Второй благословил Проханова на создание пантеона русской памяти. Осталось за малым — деньги найти…

Проханов передал отцу Тихону письмо 18-летней девушки. Никогда прежде отец Тихон не читал ничего подобного.

«Дорогая редакция, пишу вам, потому что вы еще не оставили таких, как я. Прошу мое письмо напечатать. Мне очень надо, чтобы его прочитали молодые девушки. Хочу им сказать, чтобы они подумали; я и другие ребята из моего окружения раньше многого не понимали.

Мне 18 лет. Зовут Ольга. Вотуме два года, как я больна СПИДом. В больнице я не одна, здесь у меня такие же подруги и друзья. Теперь на все смотрю иначе, чем раньше. Зачем вы, взрослые, нас, детей своих, «под танк» бросили? Зачем смяли сексом, порнухой, наркотиками? Мы были еще детьми, а нас «папаши» уже тащили в постель. «Мамаши» получали за нас деньги. Вы, вы виноваты в наших смертях! Вам хотелось «раскованности», «расслабленности», «свободы». Вы развели «голубых», вы поощряете порнуху. Проповедуете «свободные связи», афишируете режиссеров-гомиков. Вы лелеете все это, удовлетворяете свое беснование. А мы умираем!

Мы медленно умираем, и не надо врать, что ничего с нами не случилось, что мы будем жить… У нас не будет любви, не будет семей, мы не родим детей. Вы понимаете, что происходит с нами, поколением, которое пришло после вас?!

Мы еще живы, и нас уже нет. Нас лишили детства и у нас отобрали будущее. Когда я встречаю на улице пожилых людей, смотрю на стариков и старух, меня охватывает непонятное чувство. Не знаю, с чем его сравнить. В нем обида, злость, безысходность, страх, зависть, бессилие и невозможность что-либо исправить, изменить. Поздно. Мы не знали, что значит любовь, мы не знаем понятий «стыд», «нравственность», «позор». Все это ушло из школы, из жизни. Но вы-то знали?! Вот вы и дожили до семидесяти лет, восьмидесяти, больше, а мы не доживем! Мы умрем молодыми! За что? Почему? Четверо моих друзей, вчерашних школьников, умерли. В моргах лежат холодные. Мы уже хороним друг друга…

Я боялась мужчин, а теперь ничего не боюсь, мне теперь все равно. Пусть они меня боятся, а «рассвободятся» — получат «награду»… Мы были маленькими, мы не знали, как рождаются дети, думали, что их находят в капусте или приносят аисты. Пусть бы продолжали находить в капусте, не знать бы нам ничего другого как можно дольше… никто вас не будет судить за нас. Вы же никого из нас собственными руками неубивали! Вы растлевали нас, развращали нас вашими «картинками», вашими «произведениями», вы жеманничали в школах, «открывая» нам глаза, как «хорошо» «этим» заниматься не в подвалах, а «цивилизованно», в дорогих отелях, на богатых дачах, и преподносили фильмы, брошюры… Таких насильников ныне не судят, их поощряют: выбирают во власть. Вы продолжаете это делать с другими детьми, которые младше нас. Остановитесь!

Как была бы я теперь благодарна тому, кто вырвал бы у меня из рук сигарету, кто отхлестал бы крапивой по заднему месту, когда меня можно было спасти, вытащить «из — под танка».

Помогите тем, кто болеет за народ, остановить то, что происходит в стране повсюду. Помогите прекратить безумие. Примите законы и запретите порнорекламу, порнолитературу, фильмы, наркотики, водку. Мы погибаем, и вы тоже.

Кто там, «на танке»? Пьяные, «голубые», «свободные» от стыдливости, ответственности?! Мы под ними… Нас проехали. Все!

Ольга, Краснодарский край».


Отец Тихон показал письмо девчонки отцу-наместнику, архимандриту Гавриилу, братии. Многие плакали.

Доигралась интеллигенция со своими свободами до полного рабства! Сколько же злости в души сейчас нанесло…

У России всегда был какой-то комплекс перед Европой Россия всегда хотела жить по-европейски (хотела — а не получалось), поэтому рыночную экономику все восприняли именно как вхождение в европейскую жизнь.

Слово-то почти магическое — рынок! Демократия — это как солнце! Только пока ты, задрав голову, любуешься этим солнцем, кто-то незаметно шарит по твоим карманам…

Отец Тихон хорошо себя знал: если хочется зарыться в одеяло и не вставать, значит, пора за стол, за письменный стол, за работу, за бумагу, пишущую машинку…

Монастырь имел ту удивительную внутреннюю завершенность, которая действительно открывает в человеке все его таланты. А главное — самые лучшие качества. В Псково-Печерах Бог открылся отцу Тихону именно как Бог. Как живая сила. Чисто русский зов, русский крик: девочка пишет о СПИДе с тем же надрывом, с каким Достоевский писал о сладострастии (Свидригайлов), за которым — уже смерть.

В понедельник вечером, перед трапезой, отец Тихон перечитывал Александра Сергеевича. Излагая Токвиля, он, Пушкин, писал об американцах, об их демократии: «С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, все бескорыстное, все возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстью к довольству…»

А вот что Пушкин писал о Екатерине Великой, вчитаемся: «Екатерина знала плутни и грабежи своих любовников, но молчала. Ободренные таковою слабостию, они не знали меры своему корыстолюбию, и самые отдаленные родственники временщика с жадностию пользовались кратким его царствованием. Отселе произошли сии огромные имения вовсе неизвестных фамилий… От канцлера до последнего протоколиста, все крало и все было продажно. Таким образом развратная государыня развратила свое государство…»

Как один человек мог видеть все?..

Или он, этот человек, просто Его сотаинник? Его избранник, познавший Его волю?..

10

Егорка собрался ехать в Москву с единственной целью — убить Горбачева. Если повезет, значит, и Ельцина, но сначала Горбачева — в Ачинске Горбачева презирали больше всех.

На билет в Москву собирали тремя дворами. Своих денег у Егорки не было, поэтому народ скинулся, кто пятерку дал, кто червонец: дело-то общенародное, если угодно, как здесь без солидарности?

Олеша насмешничал: с такой-то рожей — и в Москву!

Пусть смеется, если дурак! Егорка не сомневался: хочешь спасти комбинат от назаровских — значит, убирай Горбачева и Ельцина, иначе вокруг будет сплошной идиотизм. Зато потом придет к власти нормальный человек, рассует кооператоров по тюрьмам, чтоб не выделялись богатством среди нормальных людей, сделает в магазинах нормальные цены, вернет дешевую водку, и жизнь-наладится.

— Водка бу как при Брежневе, — доказывал Егорка. — Понимаешь — нет?

Олеша сомневался.

Где это видано, чтоб такой товар — и дешевле стал?

— Поздно, — доказывал Олеша. — Это, Егорий, все Ленин изгадил. Правители в России всегда противо народу. Был бы Ленин честный — содрал бы с башки кепку, залез бы на броневик: так, мол, и так, люди добрые, я сам не здешний, из-за границ прибыл, обычаев местных не знаю, живу в шалаше…

Иногда Олеша читал «Комсомольскую правду».

Красноярье — центр России. Земли отсюда поровну: что до Бреста, что до Магадана — три с лишним тысячи верст…

Егорка знал: если он, Егор Решетников, не спасет комбинат от назаровских, значит, комбинат никто не спасет (больше некому), все завалится. И погибнет Ачинск. Всем тогда уезжать. Другой работы нет…

А куда уезжать-то? Велика Россия, но отступать некуда, — кому там, в Москве, сибирские нужны? С их-то кулаками и привычками?

Горбачев врал, и Ельцин тоже сейчас врет. Он, когда пешком по Москве гулял, в глаза бросался, людям руки пожимал, что ж было не сказать-то сразу, какие цены в магазинах при нем появятся?

Это ж самое главное: цены. Назаровские, блин, заводы покупают. По ним тюрьма плачет, а Ельцин их в люди вывел.

Или они с ним делятся, а?

Нет, перестрелять их, вождей, и все успокоится. Будет все как всегда. Напарник нужен, а его нет. Вдвоем-то убивать веселее будет, компания — это всегда хорошо, не может русский без компании.

Егорка решил серьезно посоветоваться с Олешей и пригласил заодно Бориса Борисыча — самого умного в Ачинске мужика. Беседовать в квартире на такие темы небезопасно, Егорка боялся прослушки (есть такие устройства, их по телевизору показывали). А убийство Горбачева — дело тонкое, без пол-литры не разберешься, как говорится!

Только и пить надо с умом: если в «Огнях Сибири» — никаких денег не хватит. Поэтому Егорка выбрал фабрику-кухню (при комбинате), хотя на фабрике-кухне он обычно не пил, брезговал, контингент здесь плохой, дворовый — разнорабочие и заезжие.

Съездюки, как говорили в Ачинске.

Но горячее на фабрике-кухне давали аж до девяти вечера. Куры, правда, исчезали к семи, но оставались — всегда! — картошка и тушеная капуста.

Водку люди приносили с собой. Когда не хватало, тетя Нина, хозяйка, давала в долг, по-божески — только с учетом ежедневной инфляции.

Перед тем как подойти к фабрике-кухне, Егорка долго кружил по улицам.

Боялся «хвоста».

— На отелю тебе скинемси, — заверил его Борис Борисыч. — Москва деньгу любит, так шо скинемси, не сумлевайся. С условием: сначала мне Горбачев должон мое отдать. Деньгу мою. Понял? А потом делай с ним, шохошь!

— Так у него, поди, при себе-то не бу — засомневался Олеша.

— Бу, не бу — че за чмор?.. — насторожился Борис Борисыч. — Слышь, Алексей? — Борис Борисыч искал у Олеши поддержку. — Он его стукнет, а с кого я долг верну? Горбатый, ешкин кот, знашь, скока мне должен?

— Скоко? — заинтересовался Егорка.

— До хрена, во скоко!

Первый стакан всегда проходил с эффектом, радостно. Чтобы в горле не было пожара, нужно сразу принять второй. Тогда пожар пойдет уже по всему телу, а это — красота!

Водка хороша только первые десять минут. Но какие это минуты!

Степка, соседский мальчик, в соседней с Егоркой избе живет, нюхает клей. И ходит потом как пьяный. Егорка заинтересовался, попробовал, но нюхать клей — это ведь как мочой умываться, чушь какая-то, нет в России обычая щи дегтем белить, на то положена сметана!..

Борис Борисыч резко нагнулся к Егорке:

— Горбатый, сука, должен мне… 36 ведер. Ты п-понял м-меня?

— Чего? — вздрогнул Егорка. — А?

— 36! Я нормально считаю, — обиделся Борис Борисыч. — По двадцать пять, не какие-нибудь там… ты-ры-пыры…

Он медленно, степенно допил стакан до дна.

— А в ведрах шо ж? — не понял Олеша.

Он тут же пьянел и получить настоящий кайф не мог — быстро отключался.

— Э-а! — Борис Борисыч попытался встать, но встать у него не получилось. — Я как считаю?! Я честно считаю!

М-мне чужого… н-не… не в-возьму!

Борис Борисыч сунул руку за ватник и вытащил листочек школьной тетрадки.

— У меня все по справедливости. Глянь!

Руки его затряслись, в глазах стало еще больше обиды!

— При Леониде Ильиче… — напомнил Борис Борисыч, — я на зарплату покупал 57 водок. Помнишь, Егорий, «Русская» была? С красной по белому на этикетке? Знача, смотри: должность мне не прибавили и денег — тоже. Работа — не гондон, с оргазму не порвется, я ж каж-жный день честно пыхчу на работе. А па-а-чему, бл, с получки я ноне взять могу токмо 14 бутылев? Во шо этот вертибутылкин сделал! 57 м… м-минус 14… — Борис Борисыч задрожал, — чистый убыток 40 бутылев с гаком!..

Н-ну не зараза, а? Сам застрелю! — заревел он. — 40 с гаком! Каждый месяц! Это ж диверсия! Он же… он заклятый враг народа, потому как с-считаем: Горбатый в марте возник, 85-й, я проверял. Нн-ноне шо? март 92-го. Знача, кажный год… недостача у меня 517… пузырев. А? А шо, з-з-заслужил-л, — взвизгнул Борис Борисыч. — «Б-ывают в жизни шутки», сказал петух, слезая с утки! Во как над русским народом сча измываются…

Он задыхался от злобы.

Тарелка с картошкой и котлетами, взятыми на закуску, стояла не тронутой.

Егорка молчал, а Олеша, кажется, засыпал.

— Скока он при власти был?.. — кричал Борис Борисыч. — Шесть лет!.. Выходит, 36 ведер по 25 литров в кажном… — море, море ушло… — это не п-преступление?! Скажи, Олеша! Преступление?

Олеша, силившийся что-то понять, вдруг вскинулся, откинул стул и пошел куда-то (неизвестно куда), задевая столики.

Налей… — тихо попросил Борис Борисыч.

Вокруг гудела, лениво переругивалась столовая, пьяные слова и словечки повисали в воздухе, цепляясь за клубы табачного дыма, — трезвых здесь уже не было.

— Налей! — повторил Борис Борисыч. — Горит же все… На халяву — и уксус сладкий!

Егорка налил стакан, пододвинул его к Борис Борисычу, но сам пить не стал.

— Зачем вехотка эта, Горбачев, нас так… — а, Борисыч? Да и Ельцин! В гриву ведь идут. Дружка за дружкой!..

— Жизни нашей не знают. Потому и отымают главное.

Он поднял стакан и тут же, не раздумывая, закинул водку себе в рот. Не пролилось ни капли. А еще говорят, русские не умеют пить!

Егорка о чем-то думал, но сам не понимал, о чем.

— Горбачев-то… прячется поди, — изрыгнул из себя Борис Борисыч.

Разговор не получался.

— В-выпьем? — Егорка уставился на Борис Борисыча.

Он не ответил, не смог.

— Я выпью… — уверенно сказал Егорка.

— А я женщину жду.

— Эт-то придет-то кто?.. — не понял Егорка.

— Ж-женщина, — всхлипнул Борис Борисыч.

— Кто?

— С косой… — И Борис Борисыч уронил голову на руки.

Все-таки существует в водке огромный недостаток: от вина люди пьянеют медленно и красиво, а вот водка, сволочь, подрубает человека под дых.

Когда он придет, этот удар, — большой вопрос. Глаза Борис Борисыча опять налились кровью, теперь уже от обиды: русский человек не любит, когда его считают дураком.

Егорка взял котлеты с пюре. Картошку съел, к котлетам даже не притронулся: они были синего цвета.

— Прячется, конечно… С-сука потому что.

— Ты, Егорий… м-ме-ня… да?.. — вдруг крикнул Борис Борисыч.

— Уважаю, — согласился Егорка.

— Тогда брось это дело, понял? Кто нас за… зас-щитит? Никто. Совсем никто.

— Па-чему?

— Человека нет… — Борис Борисыч хотел уронить голову на стол, но пока держался.

— А кто ж нужон? — удивился Егорка.

— Сталин. Такой, как он… п-пон-нял? Он забижал, потому что грузин. Но забижал-то тех, кто к нему близко подполз, а таки, как мы, жили ж как люди! А сча мы — не люди… Кончились люди. В Рас-сии люди кончаются… Говно мы все! Выиграт в Роси-рос-сии… — Борис Борисыч старательно выговаривал каждое слово, — выиграт в Россы-и тока тот, кто сразу со-бразит, что Россия… это шабашка, потому что жопа мы, любая блудяга к нам с лихом заскочит, бутыль выставит и тут же заколотит, сука, на наших гробах…

А потом — фить! Нету шнырей! Отвалили. Куда? Да х… его знает куда! А сами мы… ничего уж не могем… не страна мы, шабашка…

Нет, не справился Борис Борисыч с головой, и она аккуратно расположилась на столе.

— Они б-боятся нас… — промычал он. — А нас б-болыше нет!

Через секунду он уже спал. Это был совершенно мертвый сон.

Водка врезала и по Егорке: столовая вдруг свалилась куда-то набок и поплыла, растекаясь в клубах дыма.

Тетя Нина, буфетчица, достала допотопный, еще с катушками, магнитофон, и в столовую ворвался старый голос Вадима Козина:

Магадан, Магадан, чудный город на севере дальнем,

Магадан, Магадан, ты счастье моеМагадан…

Как Магадан может быть счастьем?.. А?..

Егорка схватил стакан, быстро, без удовольствия допил «то и пододвинул к себе холодную котлету.

— Ты че, Нинок, котлеты на моче стряпаешь? — заорал кто-то из зала.

Тетя Нина широко, по-доброму улыбнулась:

— Не хошь — не жри!..

— Деньги вертай! — не унимался кто-то.

— Во, нахрап… — добродушно протянула она.

Сквозь полудрему Егорке почудилось, что рядом с ним кто-то плачет.

Это Олеша вернулся.

Он не сразуузнал Олешу: его физиономия разбухла, Олеша не мог говорить, только тыкал в Егорку листом бумаги.

— Че? — не понял Егорка. — Че?..

— Че? А ниче! — взвизгнул Олеша. — 32 ведра, п-понял? 32 ведра! М-моих!.. В-водки! Украл! Горбатый украл… я ж вот… я посчитал…

Борис Борисыч, удачно сложившийся пополам, вдруг рыгнул и упал на пол. Олеша рухнул рядом с Борис Борисы — чем и вцепился в него обеими руками:

— 32 — слышь… слышь? 32-а-а!

Борисыч не слышал. Его грязная голова послушно крутилась в Олешиных руках и падала обратно на пол.

— Суки, с-суки, с-с-суки! — вопил Олеша.

Егорка встал и медленно, по стенке, пошел к выходу. Дойдя до двери, он оглянулся назад: Олеша попытался встать, но вдруг завыл на весь зал по-звериному… Было в этом крике что-то чудовищное, словно взорвалось что-то в человеке, словно сам он — уже какой-то осколок, рот сразу перекосился, глаза налились кровью…

Егорка передумал ехать в Москву уже в этот понедельник, как хотел, но от затеи своей не отказался.

11

Когда Руцкой с автоматом наперевес поднялся на второй этаж дачи в Форосе, он стоял в коридоре. Раиса Максимовна ужасно нервничала. Именно в этот момент ее левая рука повисла как плеть, а через сутки, уже в Москве, в Центральной клинической больнице, ослеп левый глаз.

— Что, Саша? Вы и меня хотите арестовать? — спросила она.

«Какая глупость, черт подери… — зачем, зачем она так сказала?»

Руцкой первым делом снял трубку телефона, соединился — через коммутатор — с Ельциным. Доложил, что он на объекте «Заря», связь работает, и спросил, хочет ли Ельцин поговорить с Горбачевым.

— Не хочу, — сказал Ельцин и бросил трубку.

Раиса Максимовна плакала.

— А что вы плачете, Раиса Максимовна? — поинтересовался Руцкой.

Может быть, от счастья, что их спасли?

Раиса Максимовна не ответила и ушла в свою спальню, закрылась на ключ. Оказывается, они, Михаил Сергеевич и Раиса Максимовна, приготовились к аресту.

Горбачев был уверен: Ельцин их арестует.

«Гэкачеписты» сидели на скамеечке у ворот дачи. Они прилетели на час раньше, чем Руцкой, но на объект их не пропустили…

Разумеется, по приказу Горбачева.

Проиграли, идиоты. Все, он им больше не начальник.

Еще одна глупость — Вольский. На кой черт, спрашивается, он, Горбачев, ему звонил?

18 августа, в три часа дня, он сделал несколько звонков. Раньше других Михаил Сергеевич нашел Вольского:

— Аркадий, сейчас по радио скажут, что Горбачев болен. Ты знай: я здоров!

И положил трубку.

Позвонить, чтобы ничего не сказать?..

А можно было бы позвонить Бушу, Колю, в ООН…

«По радио скажут…»

Горбачев не спал и крутился с боку на бок. Зачем, зачем он принял Мэтлока, посла Америки? Гаврила Попов (с помощью, видно, КГБ Москвы) узнал о ГКЧП за две с лишним недели. И побежал, естественно, к нему, к Горбачеву, — к кому же еще? Из Нью-Йорка звонит Бессмертных, посол, надо, мол, срочно принять Мэтлока, у него важнейшая информация…

Ладно бы ему позвонил, — нет, помощникам!

Саша Яковлев, хитрец, тоже догадался: что-то готовится. «Идет, — говорит, — Язов по коридору. И де здоровается. Куда-то поверх головы смотрит!» Значит, говорит, они что-то точно придумали.

И никому не пришло в голову, что Форос — это его задумка. Аналитики чертовы! — Хорошо, где доказательства? Их нет и не может быть. Такие следы не остаются. Он знал, Ельцин не будет соединять его с Форосом. Без прямых, железобетонных доказательств это политически невыгодно. Но сегодня к Горбачеву опять приходил следователь Лисов. Его допрос (в отличие от предыдущих) Горбачеву совершенно не понравился.

Да, в домике охраны работал телефон, — звони кому хочешь (ребята, охрана, позвонили всем своим родным). Да, в его машинах, стоявших в гараже, находились все виды спутниковой связи. Сорви с ворот бумажку (ворота опечатаны бумажкой и пластиковой пломбой), звони кому хочешь — пожалуйста!

Да, личная охрана, двадцать с лишним человек, остались верны Президенту Советского Союза; у них никто не отобрал табельное оружие, они вооружились «Калашниковыми» и были готовы на любой прорыв, хоть в аэропорт, хоть куда — ребята подготовленные!

В конце концов, Анатолий, его зять (да кто угодно, любой, самый верный парень из охраны), мог запросто перемахнуть через забор (территория дачи — огромная, легко затеряться) и сообщить миру правду о здоровье Президента СССР. Передать любое его обращение. Любое письмо. Вместо этого, 20-го, перед тем как заснуть, Горбачев по совету Раисы Максимовны записал на любительскую камеру свое слово к народам мира и тут же положил кассету… в свой портфель. Куда торопиться?! Потом текст переписали еще раз, потому что Анатолий схватил первую попавшуюся кассету: «9 1/2 недель», эротика режиссера Лайна. В тот момент, когда Микки Рурк проводил кусочком льда по животу голой Ким Бессинджер, в кадре возник Горбачев: «Я хочу обратиться ко всем людям доброй воли!..»

Самое главное — Лисов уже знал, а Горбачев подтвердил: после того как друзья-заговорщики объявили ему о ГКЧП, он (на прощание) крепко пожал им руки и назидательно произнес: «Может, у вас и впрямь что получится…»

Благословил? Конечно. В папке у Лисова показания всех гэкачепистов о том, что Горбачев проводил их аж до самых ворот…

Ему не спалось: дрожали нервы.

На самом деле еще весной Горбачев дал Крючкову, КГБ задание подготовить план «чрезвычайного режима»: он, Горбачев, вроде как отходит в сторону, создается чрезвычайный комитет по управлению государством, и он, этот комитет, обращается к Горбачеву с просьбой его возглавить, как только он вернется из отпуска…

Горбачев зажег лампу и вдруг почувствовал голод. В-вот ведь, нужно вызвать охрану, она свяжется с дежурной сестрой-хозяйкой… короче, через полчаса, не раньше, он помучит бутерброд. Можно, конечно, поднять с постели Ирину, дочь, но Горбачев не смог вспомнить, была ли Ирина на даче. Днем она ездила в ЦКБ, навещала мать, оттуда звонила ему в фонд, на работу: дела у Раисы Максимовны были… хуже не придумаешь.

Когда в Форос прилетели Лукьянов, Крючков, Язов и К°, Раиса Максимовна была совершенно спокойна. Но когда передали, что явился Руцкой, у нее случился истерический приступ.

Те хоть и сволочи, но все же свои, понятные, а вот эти, новые…

Нет, нет сна, совершенно нет… У Ельцина — бессонница, у Горбачева — бессонница; Ельцин за год превратился в развалину. И он, Горбачев, тоже сдал. Стареет, как говорит Ирочка, на глазах, будто сглазил кто!

Но страшнее всего — Раиса Максимовна: весь год она не выходила из ЦКБ. От нее, разумеется, скрывали диагноз, но по тому, как часто приезжал к ней Андрей Воробьев, лучший терапевт не только в России, но, может быть, и в Европе, да и по самим процедурам, по терапии, ей назначенной, Раиса Максимовна понимала: рак.

Палата, отданная ей в ЦКБ, когда-то была палатой Генерального секретаря ЦК КПСС: четырехкомнатный люкс с двумя идиотскими кроватями через тумбочку.

Все вокруг было казенное, с зеркальной полировкой. Все по-дурацки блестит, будто это не больница, а дворец. Бред какой-то: неуютно, холодно, только не от погоды — от вещей.

Вспомнился Анри де Ренье: «…от всего веяло грустью, свойственной местам, из которых уходит жизнь…».

Жизнь действительно уходила. Был страх.

Раиса Максимовна Горбачева: Нина Заречная и Елена Чаушеску, ангел и дьявол — вместе. Грубое, испепеляющее желание быть первой женщиной мира и провинциальные вера — надежда — любовь с одним человеком — с ним, с Горбачевым («если тебе нужна моя жизнь, то приди и возьми ее…»).

Она и сейчас боялась не за себя, нет; Раиса Максимовна вообще не цеплялась за жизнь, ибо жизнь (счастье жизни) никогда не измерялась для нее количеством прожитых лет.

Тогда, в 91-м, после Фороса, да и сейчас, в 92-м, когда все давно позади, она боялась только за него, за своего мужа, — за Михаила Сергеевича Горбачева.

Кто он без нее? Председатель колхоза.

Все!

Аграрный имидж — это у него навсегда.

…Она знала, что Михаил Сергеевич смертельно устал, что он уже не спит без наркотиков, может сорваться и погибнуть. Она не сомневалась, что Ельцин его добьет, вопрос времени — Горбачев добивал людей (всех: от Чурбанова до Алиева и Лукьянова), Ельцин тоже добьет, он — жестокий и родом из — жестокого края.

Раису Максимовну любил и уважал весь мир, но ее никто не любил и не уважал в Советском Союзе. Обидней было другое: она все (вроде бы все) делала правильно, все правильно говорила, с душой, она — уже без «вроде бы» — хотела добра, только добра… Нет же: Советский Союз ответил ей так, как эта страна не мстила, наверное, никому.

Кто, кто позволил себе в Форосе, на совершенно голом треугольнике скалы, начертить (с указательной стрелкой в сторону их дома) эти поносные слова: «Райкин рай»?

Рай?! Это Форос рай?! Если бы все, что она делала для державы (причем делала публично, на глазах у всех), предложил бы этой стране кто-нибудь другой (Алла Пугачева, например), всюду был бы восторг. На каждом шагу. А ее везде встречает ненависть и только ненависть… Лесть ближайшего окружения. Да, конечно: она, Раиса Горбачева, появилась в этой стране слишком рано, слишком… эффектно, наверное, чтобы люди (вся страна, на самом деле), кто еще не умел, не научился красиво одеваться, достойно жить, воспринимал бы ее без иронии… Вот и получилось, что она запрягла свою страну, как Хома Брут — ведьму, и тут же с удовольствием стала учить всех уму-разуму — всех!

Теперь она почти не вставала с кровати. Жить лежа — это, оказывается, легче.

Ей стало по-настоящему страшно, когда (весна 91-го? или чуть раньше?) она увидела, как Михаил Сергеевич изучает телефонные разговоры своих ближайших соратников. По его приказу Крючков тогда записывал всех: Александр Яковлев, Медведев, Примаков, Бакатин, Шахназаров, Черняев!

КГБ делал Горбачеву своеобразный «дайджест», и Михаил Сергеевич внимательно его просматривал.

Потом, в июне, было еще страшнее: впервые за тридцать восемь лет их жизни она увидела, как Михаил Сергеевич плачет.

Началось с глупости. Ира, их дочь, сказала, что Сережа, врач, ее приятель, назвал сына Михаилом (в честь Горбачева). Родители его жены рассвирепели. Выгнали ребят из дома. Теперь парень обивает пороги загса: по нашим законам, оказывается, дать другое имя ребенку — это целое дело…

И Михаил Сергеевич взорвался. Он кричал, что Ира — дура, что ему совершенно не обязательно все это знать, что Ире с детства все дается даром, что ей нужно уметь молчать — и т. д. и т. д.

Ира вскипела, за нее глухо вступился Анатолий… а Михаил Сергеевич как-то сразу обмяк, сел на диван и закрыл лицо руками…

Раиса Максимовна знала, что она будет с ним всегда, до конца, что он — ее судьба. А Михаил Сергеевич? Сам он? После Фороса ее вдруг кольнула мысль: если бы Михаилу Сергеевичу снова, еще раз вернули ту ослепительную власть, какая была у него в 85-м, но с условием, что ее, Раисы Горбачевой, никогда больше не будет рядом с ним. Как бы он поступил?..

Врачи молчали. Это было ужасно.

После Фороса, утром 24-го, Горбачев позвонил Ельцину: «Борис Николаевич, тебе присвоено звание Героя Советского Союза…»

— Еще чего, — огрызнулся Ельцин. — Подпишете — и это будет ваш последний Указ…

Так и сказал, сволочь! Сблизиться не получилось: обещая дружбу, Горбачев мог обмануть кого угодно, но не Ельцина.

Герой Союза, который хочет разрушить этот Союз.

Любой ценой. А водка? Горбачев знал, что если Ельцин пьет, он пьет по-черному.

Чем активнее Михаил Сергеевич боролся с Борисом Николаевичем, тем быстрее Ельцин укреплялся.

Парадокс? «Я вас где-то уже ненавидел…»

Горбачев хорошо помнил этот документ. Весной, в конце апреля, Александр Яковлев принес ему подробную, страниц на двадцать, выписку из «истории болезни» Ельцина.

Цикл запоя — до шести недель. Жуткая абстиненция.

У Ельцина резко слабеет воля, и в этом состоянии он легко поддается на любые уговоры и провокации.

И Яковлев — тоже хорош! Дождался, пока Горбачев прочтет:

— Что с этим делать-то?

— В газеты отдай! — разозлился Горбачев. — А хочешь, отдай пациенту…

Горбачев не спал. Форос чуть было не стал его концом.

Чуть-чуть. А вот 26 сентября 91-го года — да, это его конец.

Правда: конец.

На десять утра Горбачев вызвал к себе нового министра обороны Евгения Шапошникова.

Как он жалел сейчас об этом разговоре, Господи!

Впрочем, с кем же еще ему говорить?.. С кем?!

Маршал был трус. Приказ явиться в Кремль застал его поздно вечером, в самый… неподходящий момент, в постели, но Земфира Николаевна, супруга, не обиделась: Кремль есть Кремль, ничего не поделаешь.

«Твари дражайшие» — звала она Раису Максимовну и Горбачева.

Сейчас это главные их командиры.

Утром 23 августа, в тот самый час, когда Шапошников, главком ВВС, собрал Главный штаб, чтобы (на всякий случай) выйти из партии, ему позвонил генерал армии Моисеев, первый заместитель неизвестно какого министра обороны (Язов с ночи был в Лефортове). Передал, что Шапошникова срочно вызывает Горбачев, и, прикрывая трубку ладонью, спросил:

— Это правда, что ты с партбилетом расстался?

— Так точно… — дрогнул Шапошников.

— Ну-ну… А я бы не торопился, — хмыкнул Моисеев и бросил трубку.

В кабинете Горбачева сидели Ельцин, Бурбулис и два-три человека, которых Шапошников не знал.

— Доложите, что вы делали в дни ГКЧП, 19–22 августа, — сухо приказал Горбачев.

Шапошников заявил, что он сразу отказался подчиняться Янаеву и был готов разбомбить Кремль, если начнется штурм Белого дома, ибо в Кремле, по его сведениям, находились Янаев и Лукьянов.

Ответ понравился.

— Из КПСС вышли? — спросил Горбачев.

Шапошников смутился, но отступать было некуда:

— Принял… такое решение.

Горбачев посмотрел на Ельцина:

— Какие предложения, Борис Николаевич?

— Назначить министром обороны! — сказал Ельцин.

Главный военный летчик Советского Союза чуть не упал.

— Приступайте к своим новым обязанностям, — также сухо приказал Горбачев. — Вам присвоено воинское звание маршала авиации.

Выйдя из кабинета, Шапошников наткнулся на Моисеева. Лицо нового министра обороны было как взорвавшаяся плодоовощная база.

— Аг-га, — скрипнул Моисеев. — Говорил тебе, с партией не торопись!

Через несколько минут Горбачев отправит Моисеева в отставку.

На самом деле Евгений Иванович Шапошников был неглупым человеком, — отнюдь! С годами он все чаще и чаще задумывался над интересным парадоксом: в России трудно получить генеральские звезды, еще труднее — реальную власть, но потом, когда эта власть — уже есть, все усилия, абсолютно все, тратятся только на то, чтобы эту власть сохранить.

Иными словами: честно работать — уже невозможно. Любой журналист, который зарабатывает, подлюга, на твоих же пресс-конференциях, сильнее, имея трибуну в руках, чем ты, министр обороны! Это не он боится говорить с тобой, а ты с ним, потому что тебя, министра обороны Советского Союза, за одно неосторожное слово, которое он — будьте спокойны! — тут же выкатит в газеты, могут выкинуть не то что из армии… из жизни. А ему, гаду, — хоть бы хны! Ему не грозит отставка, нет. Тебя, может быть, последнего боевого маршала в Европе, можно уничтожить, как козявку, а он будет смеяться над тобой. У тебя власть, а у этой мелюзги сила — вон как!..

Объективно Горбачев нравился Шапошникову больше, чем Ельцин. Встречая Ельцина из поездки в Америку, Шапошников собственными глазами видел, в каком состоянии Президента России вывели из самолета: пожалуй, это было одно из самых сильных впечатлений за всю его жизнь…

Горбачев — культурный человек, приятный…

Но если Ельцин боролся за власть потому, что он хотел работать, то Горбачев боролся за власть только потому, что он хотел уцелеть. Да, Ельцин не обладал умом, какой необходим Президенту России, но у Горбачева не было совести.

Он же предавал не задумываясь. — И никто — ни Горбачев, ни Ельцин… никто не знал, что же все-таки делать с этим кошмарно-огромным ядерным государством, которое называется — пока — Советский Союз…

26 сентября 1991-го: глупость, которой нет названия.

Президент СССР бешено, галопом, мчался во все стороны сразу.

Его кабинет находился на третьем этаже — окна выходили на изнанку Кремлевской стены, за которой гордо раскинулась Красная площадь.

Когда Михаил Сергеевич был «избран» Генеральным секретарем, ему был предложен бывший кабинет Сталина, который очень долго, почти три десятилетия был закрыт (Маленков предлагал устроить в этом кабинете музей, но идею не осуществили, не успели). Горбачев отказался и приказал подобрать ему «что-нибудь повеселее».

«Повеселее» были владения Брежнева. После отставки престарелого премьера Тихонова кабинет Сталина занял (и то ненадолго) Рыжков.

— Тебя Сталин не преследует? — поинтересовался однажды Михаил Сергеевич.

— Пока нет, — насторожился Рыжков. — А что?

Рыжков — парень с Урала, без комплексов.

…Самый удобный путь — через Спасские ворота Кремля. Здесь, на площади, Шапошников всегда выходил из машины и шел пешком. Конец сентября, а мертвых листьев на земле не видно, хотя ветки деревьев уже голые.

«Интересно, куда листья-то делись?..» — вздохнул министр обороны Советского Союза.

Ему ужасно хотелось спать. Если Евгений Иванович спал меньше семи часов в день, он ходил как оглоушенный.

Чтобы не опоздать, Шапошников взял за правило приезжать к Горбачеву загодя, минут за двадцать пять. А чтобы не подвернуться под горячую руку кому-нибудь из сильных мира сего, коротал время у подъезда.

Потом Шапошников быстро сдавал шинель в общий гардероб и поднимался по лестнице.

В коридорах Кремля воздух, сама атмосфера пропитаны страхом. Тяжелый воздух. Все говорят шепотом. В этих коридорах никогда не было детей, может, поэтому здесь всегда так душно?

С боем кремлевских курантов Евгений Иванович открыл дверь в приемную.

— Уже спрашивал, — встретил его Евгений Попов, секретарь Горбачева.

Президент Советского Союза любил поговорить, поэтому редко кто попадал к нему вовремя.

Шапошников открыл дверь, прошел через тесный «тамбур» и открыл еще одну дверь — в кабинет.

— Давай, Евгений Иванович, давай, рад тебя видеть…

Горбачев вышел из-за стола.

— Товарищ главнокомандующий…

— Здравствуй, здравствуй, — Горбачев протянул руку. — Как сам?

Шапошников быстро оценил обстановку: «Встретил вроде бы нормально».

— Жена не обижается, Михаил Сергеевич.

— А… Ну, хорошо. Пойдем там поговорим, — Горбачев кивнул на комнату отдыха.

Как ловко придумано, черт возьми, кабинет, а тут, сбоку — неприметная дверь.

За дверью целая квартира: спальня, гостиная, еще один кабинет, только небольшой, уютный, комната тренажеров, ванная, туалет…

Шапошников изумился: даже здесь, в Кремле, Горбачев не имел привычки приглашать гостей в свои «апартаменты». Нанули Рожденовна, жена Шеварднадзе, рассказывала Земфире Николаевне, что в свой дом Горбачевы никого не пускали. Никогда. Если Шеварднадзе провожал Горбачева на дачу, они доезжали до ворот, договаривали в машине все свои разговоры и разъезжались — каждый к себе.

— Там позавтракаем, — кивнул Горбачев.

Гостиная была крошечная, но уютная.

Он вдруг стал очень резок.

— Что ж ты Кобзона нашего обидел? — Горбачев сел за стол и показал Шапошникову место напротив себя.

Шапошников растерялся. Певец Иосиф Давыдович Кобзон был у него два дня назад — предлагал себя в качестве посредника по продаже наших «мигов» в Малайзию.

Шапошников аж задохнулся: «Подобные вопросы, дорогой Иосиф Давыдович, на эстраде не решаются!»

Кобзон, выходит, пожаловался Горбачеву. Ну, страна!

— Я думал, Михаил Сергеевич, в министерстве есть кому заниматься «мигами»… Сегодня Кобзон, завтра, понимаете, Алла Пугачева будет танки продавать… и что помучится?

— Да, — задумчиво произнес Горбачев. — Видишь, что в стране творится: все вразжопицу пошло, страна катится сейчас по сильно скользящей и разлетается, короче, к чертовой матери…

Ельцин… — этот все под себя гребет. По-другому не умеет. Не привык. Он же по натуре кулак, этот Ельцин, такой у него настрой. И вообще: как начал пятого, во вторник, пить, так и пропил, я скажу, все праздники…

Шапошников насторожился. Он слышал, что у Ельцина бывают запои, только это тема закрытая, деликатная, — он слушал Горбачева с интересом.

И было заметно, кстати, что Горбачев нервничает; как начинает говорить о Ельцине — нервничает вдвойне.

— МИД, Евгений, всех его сотрудников Ельцин предлагает сократить в десять раз, — горячился Горбачев. — Так тут даже Буш насторожился! Буш, Миттеран, Гонсалес — они ж за союзную политику выступают! Хотя Буш осторожничает, у него выборы под носом, можно понять. Совмина нет, кончился у нас Совмин. Силаева уберем сейчас с МЭКа, потому что Россия его отвергает… — словом, я — в офсайде, полнейшем офсайде, — заключил Горбачев. — Кругом демократы, у них сейчас вроде как моральная власть, а я начал итожить, что ими говорено, так это, я скажу, ахинея, полная ахинея. И все меня толкают под руку: давай, Горбачев, давай! Ну какая же, Евгений, это политика?

Горбачев остановился и взглянул на Шапошникова:

— Ты съешь что-нибудь, я уже позавтракал. Я тебе в этом не союзник.

Шапошников не ел.

— Ведь посмотри: вот я Президент — да? — продолжал Горбачев. — А Россия — суверенна. Она от кого суверенна, я тебя спрашиваю? От Украины, что ли?..

Вся Европа не суверенна. Полностью под Америкой. Во они как все устроили! А Россия — суверенна. Спрашиваю: от кого? Они говорят: от центра. А центр это кто? Кто центр? Не Россия… так, что ли, выходит? То есть Россия сама начала расшатывать? А в Союзе, Евгений, все на России держится, сам знаешь. А она расшатывает. — Ну, думаю, это пройдет. Потом смотрю — нет, не проходит! Семьдесят процентов народа высказались за сохранение Союза. Ельцин же не хотел, чтобы референдум был. А я наоборот — потакал. Если бы Ельцин был Президентом СССР, он бы хотел. Мне ведь проще было послом его отправить после октябрьского пленума, когда он резко пошел на обострение. А я, наоборот, уговаривал его не уходить из Политбюро. Продолжать. Он же не глупый человек, как другие вокруг него. Даже талантливый человек. Но самодур. И там, в России, все сейчас решает Бурбулис. Кто такой? Откуда взялся? Окружение сознательно спаивает Ельцина. А когда Ельцин пьяный, он у них что угодно подпишет!

Шапошников молчал и держал спину так, будто он гвоздь проглотил.

— Смотри, что Ельцин с Чечней решил сделать. Указ этот! Какое, я тебя спрашиваю, чрезвычайное положение, это ж Чечня! — кипятился Горбачев. — Это, значит, сотни убитых, да?! Звоню Ельцину, он — вдребадан. Нашли Сашу Руцкого, Саша орет: обложить Чечню со стороны гор, блокировать, чтоб никто не выполз и не вполз! Тоже стратег, твою мать, охренительный! С таким нельзя контактировать. Какой-нибудь хренью сразу загрузит, а у меня, Евгений, еще цели есть.

Теперь смотри: боевики сгоняют женщин и детей, чтоб и 1 пустить их вперед на случай сражения! И мы ж с тобой все это предвидели! Ты ж мне докладывал!

Шапошников встал:

— Я не докладывал, Михаил Сергеевич.

— Не ты? Да? Ну… ничего, ты, главное, садись! Чечено-Ингушская: год назад это ж был самый спокойный регион в СССР! Хорошо, мы поднажали, отменили указ, дали Ельцину по глазам, но ведь что творит, что творит!

На маленьких тарелках лежали сыр, ветчина и докторская колбаса; Шапошников знал, что Горбачев очень любит колбасу, особенно «салями», финскую.

— Если не будет центра, если не будет единой армии, Евгений, и меня… — Горбачев всегда «га-кал», когда волновался, — это ж представить страшно, что они сделают тогда с Россией! Согласен со мной?

— Так точно! — кивнул Шапошников.

— Но когда я с ними, натыкаюсь на глухоту. Соланки, индус, приехал к нам с визитом. Был у меня. Красивый такой индус. Мощно провели переговоры, пообедали, потом он к Ельцину пошел. По протоколу.

Ельцин наставляет: зря вы, индусы, с Горбачевым связались. У вашего Горбачева ничего нет. Сейчас в России я главный! Все ж у меня: нефть, уголь, заводы, фабрики… Давайте-ка, индусы, готовьте с Россией политический договор, а Союз, получается, на хрен…

Горбачев говорил, но все время наблюдал за Шапошниковым: ловил реакцию.

«Что он хочет от меня?» — не понимал Шапошников. Военные люди не умеют скрывать удивление.

— Соланки обалдел, — продолжал Горбачев, — у него ж официальный визит! А тут выходит, он адресом ошибся. Не к тем приехал. Ельцин посадил его за стол, выпили они добре за дружбу. Вдруг Ельцин как заорет: «Не хотите договор? Ну и катитесь со своим Горбачевым к чертовой матери!..»

— Матерь Божия… — обомлел Шапошников. — Неужели правда?

— Я не вру, — усмехнулся Горбачев. — Вот, Евгений, где дурь. Слушай, — мы ж так Индию потеряем! Она ж тонкая страна, эта Индия! Чувствительная. А процесс-то уже пошел, митинг на митинге… то есть я, Горбачев, скоро буду Президент без страны, а ты, Евгений Иванович, будешь у нас полководец без армии!

Когда Шапошников волновался, он всегда зевал. На самом деле ему давно уже хотелось откровенно поговорить с Горбачевым, но в Кремле Шапошников был новичок и не знал, принято ли здесь открывать душу.

— Дальше смотри, — потянул его Горбачев. — Америка против Ельцина, потому что Америка против распада. Плюс мы им кусок моря подарили на Сахалине, так что у нас теперь больше общей границы. И мусульман, кстати, держим сегодня только мы с тобой. А когда они вырвутся… таджики, например… черт их знает, что они придумают… — таджики же! Азербайджан сразу ляжет под Турцию, это понятно. Армяне — пиз… привет горячий, — поправился Горбачев, — молдаване будут рваться в Румынию, они ж оголтелые у нас, сам знаешь. Немцы — все уедут… ну это, допустим, черт с ними, с немцами, значит… здесь будет второй Ливан, вот, Евгений, как я чувствую…

Он снова остановился, чтобы увидеть, какое впечатление он произвел на собеседника.

«Держава в говне, — подумал Шапошников. — А он что, только сейчас это понял?»

— Мы с тобой, Евгений Иванович, я вижу, — союзники, вот ты и скажи: что теперь делать.

— А какое у вас решение, Михаил Сергеевич? — осторожно спросил Шапошников. Он не имел привычки рисковать. Как можно рисковать, тем более — на такой должности!

— Нет… ты скажи, ты… — настаивал Горбачев.

— Ачтотутскажешь, Михаил Сергеевич?.. — вздохнул Шапошников. — Не так, я думаю, надо нам было из Германии уходить!

— Причем тут Германия? — опешил Горбачев. — Ты погоди, про Германию поговорим, ты о многом не знаешь. Мы ж с тобой сейчас в перспективу глядим, хотя по Германии разговор нужен, ошибки были, не спорю, но кому я Германию отдал? Немцам? Немцам. А Польшу? Правильно, полякам. И что, я преступник? Своим вернул свое, — я преступник, Евгений?

— С «Блэк Джека» все началось… — развел руками Шапошников. — Самолет, который до космоса достает, чудо-самолет, а сократили…

— По «Блэк Джеку» нужен отдельный разговор… нужен разговор, — кивнул Горбачев. — Ты, Евгений, потом все поймешь.

— «Оку» убили. Самая перспективная ракета. Боевая.

— Я потом тебе все поясню… — бубнил Горбачев.

— Ну а перспектива ясная, Михаил Сергеевич. Надо нам Союз спасать, это главное, — вздохнул Шапошников.

— Как?

— Честно?

— Разумеется.

— Понятия не имею, Михаил Сергеевич, — признался Шапошников. — Нет способа. Точнее — не наше это дело, — поправился министр обороны. — Советовать Верховному главнокомандующему.

— Способ есть, — вдруг сказал Горбачев.

12

В приемной Бурбулиса — страшная, пугающая тишина. Окна хмурились, но холодный, грязно-серый свет все-таки пробивался через большие, давно не чищенные гардины.

Когда-то они были белыми, эти гардины. А сейчас — все в пыли, к окнам поэтому никто близко не подходит, можно испачкаться.

— Жора… Жорочка, слышишь? Люстру зажги. — Ирочка, секретарь Бурбулиса, любовалась своими ногтями. — Ж-жор — ра! Гражданин Недошивин! Помогите девушке как мужчина!

Недошивин встал и включил свет.

— Жорик, правду говорят, что ты еврей?

— Да счас! Я ж из Рязани.

— Вот и верь людям… — вздохнула Ирочка. — А что, в Рязани евреев нет? Куда делись?

Алешка любовался люстрой. Вот он, «сталинский ампир»: люстра была огромной, из настоящей бронзы, и очень красивой.

В Кремле все напоминало о Сталине. Сама атмосфера, сам воздух этих бесконечных кабинетов, приемных и коридоров были ужасно тоскливы. «Тяжело здесь Ельцину, — подумал Алешка. — Или в душе каждый настоящий коммунист все равно ученик Усатого, а?»

Расхаживая, если звали, по коридорам Кремля, Алешка всегда чувствовал себя дурак дураком. Коридоры Кремля, их душное величие, напоминают старый, облезлый трюм корабля. Людей много, но коридоры здесь всегда пустые, всегда какие-то очень длинные, — трудно представить, например, чтобы кто-то из тех, кто здесь работает, стоял бы где-нибудь у лифта и громко разговаривал, смеялся.

Здесь повсюду, даже в столовой, могильная тишина. Люди, особенно средний аппарат, все какие-то неприятные и похожи на мертвецов. Плохая аура. Борис Николаевич Пономарев, секретарь ЦК, один из ведущих идеологов партии, очень радовался, когда ему выделили просторный кабинет генерала Власика, начальника охраны великого вождя.

Пономарев поинтересовался, кто сидел здесь до Власика и после Власика. Радости поубавилось: в каждом кабинете — или расстрельный, или замученный. — Но когда двери высоких кабинетов все-таки открывались и высокое руководство, предлагая Алешке чай или кофе, удобно устраивалось для разговора-интервью, Алешка тут же делался развязным и начинал хамить — от страха.

Высокое руководство зажималось, принимая его хамство за настоящую журналистику.

Хорошо быть интервьюером, глупым людям всегда легче спрашивать, чем умным отвечать! Всегда есть время осмотреться по сторонам, прийти в себя, настроиться на серьезный лад…

Алешка чувствовал себя участником огромной исторической битвы за действительное обновление России, может быть — и всего человечества; стать участником этого процесса (каждое крупное интервью кого-то из руководителей страны — это всегда событие, с резонансом), Алешке безумно нравилось.

Сейчас он нервничал: уже час дня, встреча еще не начиналась, а в два тридцать у Алешки интервью с Руцким.

Опоздания не прощались.

Недошивин тоже ерзал на стуле:

— Геннадий Эдуардович вот-вот освободится… Прямо через минуточку. Вот-вот. Крайне занят… ну, что поделаешь? Хотите, господин Арзамасцев, кофейку…

— Спасибо… — Алешка важничал. — Кофе-то я не очень.

— Мутное не пьете, — Недошивин разулыбался. — Как это правильно, Алексей Андреевич! В Театре сатиры, если знаете, был такой артист — Тусузов. Он жил почти сто лет и никогда, даже летом, не уезжал из Москвы. «Знаете, — спрашивал, — почему я до сих пор не умер? Во-первых, ни разу в жизни не обедал дома. Во-вторых, не пил ничего мутного…»

Недошивин засмеялся.

— А молоко? — поинтересовался Алешка.

— Молоко?.. — Недошивин полез в карман за сигаретами. — Оно вроде не мутное, молоко. Оно белое.

— Белое, да… — Алешка кивнул головой.

— Говорят, желудок после сорока молоко не усваивает, — вдохнула Ирочка.

— А сыр? — заинтересовался Алешка.

— Там, где молоко, там и сыр. Уриновая кислота. А это к подагре!

— Сколько же болезней на свете… — протянул Недошивин.

— Ой, Жорик, не говори! Три тысячи, говорят. Три тысячи болезней. На каждого человека.

На столике с телефонами пискнула наконец красная кнопка. Алешка что-то хотел сказать, но Недошивин вскочил:

— Геннадий Эдуардович приглашает! Вот и дождались, слава богу!

Алешка встал. Недошивин любовно сдунул с его свитера белую нитку, взял Алешку за плечи и легонько подтолкнул к дверям:

— Ни пуха ни пера, Алексей Андреевич!

«Я че… на подвиг, что ли, иду?» — удивился Алешка. Он медленно, словно это была мина с часами, повернул ручку и легонько толкнул дверь:

— Это я, Геннадий Эдуардович!

Бурбулис всегда, в любую минуту, был спокоен, как вода и стакане.

— Привет, Алеша. Иди сюда.

«Встреча без галстуков», — догадался он.

— Все-таки у Мэрилин лицо совершеннейшей идиотки, — вздохнул Бурбулис, отложив «Огонек» с фотографией Мэрилин Монро на обложке. — Неужели она была любовницей Кеннеди?

Бурбулис встал, сел на диван и показал Алешке место рядом с собой.

— Из женщин, Алеша, я всегда боялся резвых глупышек… Выпьешь чего-нибудь?

— Я не пью, Геннадий Эдуардович.

— Я тоже… — вздохнул Бурбулис. — Знаешь, Алексей, что такое демократия? Вот я так бы определил: это государственный строй, который подгоняет робкого и осаждает прыткого.

«Класс! — подумал Алешка. — Интересно, он это сейчас сам придумал или советники подсказали?»

— Вот ты, Алеша, умный и способный человек; нашу беседу в «Известиях» я по-прежнему считаю своим самым серьезным интервью за весь прошлый год.

— Я его в книгу включил, Геннадий Эдуардович. Второй том диалогов «Вокруг Кремля».

— Кто издает?

— АПН.

— Будут проблемы… ты скажи. С бумагой, например.

— Спасибо, Геннадий Эдуардович, — важно кивнул Алешка. — Обращусь.

Бурбулис смотрел на него так, будто Алешка — цветочек в оранжерее.

— Люди, которые будут жить в двадцать первом веке, Алеша, уже родились, — начал разговор Геннадий Эдуардович. — Ты ведь не женат, я знаю? Всегда на работе? Значит, отдавая себя демократии, Борису Николаевичу и нам, его соратникам, ты строишь сейчас не только свое будущее, но и свою личность.

Согласен со мной? И я, Борис Николаевич… — Бурбулис встал и прошелся по кабинету, — мы все, Алеша, очень рациональны в общении с людьми. Нельзя разбудить страну, которая не понимает, что она спит. Сейчас возникла потребность временного союза двух типов культур: книжной… я бы так определил эту культуру… и — командно-волевой. Ты обязан, Алеша, понимать: сегодня Борис Николаевич, во-первых, сам освобождается от собственных предрассудков, во-вторых, помогает освободиться от предрассудков другим гражданам России. Каждому от своих!

Бурбулис по-прежнему вышагивал из угла в угол. Алешка любовался тем, как он одет, какой на нем костюм — темно-синий, с белой ниткой, элегантно простроченной оверлоком…

— Политик, я считаю, — продолжал Бурбулис, — не должен быть, Алеша, слишком умен, ибо умный политик понимает, что большая часть стоящих перед ним задач совершенно неразрешима. «Все не свернем», — как говорит наш дорогой Борис Николаевич. А я, Алеша, рад: если ты сейчас с нами, в нашей команде, значит, ты можешь быть совершенно спокоен: двадцать первый век — твой! Взамен от тебя требуется только одно: доверие к себе и полное доверие к нам, прежде всего — к Президенту Российской Федерации, — понимаешь меня?

Алешка согласно кивал головой.

— Дело в том, что Борис Николаевич — человек искренний и застенчивый. Несколько неуклюжий, от этого — зажатый. Если Борис Николаевич чего-то не знает, он может и не спросить. Надо учиться самому угадывать его желания и его вопросы.

Формирование, Алеша, нового мировоззрения в условиях современной идеологической борьбы не может быть, согласись со мной, рационально и конструктивно осмыслено без обращения к реальному опыту сегодняшнего дня. Свобода есть испытание, свобода, сам выбор свободы, это мучительный выбор. А Борис Николаевич так устроен, что его личная культура не предусматривает «мучительного выбора». У Бориса Николаевича все иначе: многофакторную проблему ему хочется как можно скорее упростить, его утомляют излишняя детализированность и нюансы. Борьба мотивов, как говорится, но что же делать, Алеша: у каждого человека есть слабости! Короче, так: от имени Президента России я с удовольствием предлагаю тебе работу в Кремле, в нашей пресс-службе. Вот так… Алешкин! Не ожидал?

Алешка был готов к неожиданностям, но не к таким. «Вон че… — подумал Алешка, — дядька Боднарук был прав, меня даже не спросили, надо это мне или нет…»

— Конечно не ожидал, Геннадий Эдуардович, — сухо сказал он.

— Маленький ты еще, — Бурбулис сладко улыбнулся. — Впрочем, молодость, Алешкин, это тот недостаток, который быстро проходит… как известно.

Алешка заметил, что улыбка у Бурбулиса почти женская.

— Зачем мне старость? Старость мне не нужна.

— Ты не хочешь жить долго, Алеша? — заинтересовался Бурбулис.

— Хочу, но…

— …не очень, да? Я ведь тоже такой. Самосожженец. Не живу для себя.

— Понимаю… — важно кивнул Алешка, хотя он ничего не понимал.

— Теперь о твоих функциях, — Бурбулис снова сел против него, да так, что его коленки и коленки Алешки незаметно уперлись бы друг в друга. — Они у тебя особые. Не скрою… — Бурбулис нагнулся поближе к Алешке, — ты мне нужен, прежде всего мне, понимаешь?.. — он многозначительно держал паузу. — Видишь ли, я хочу, чтобы ты, Алеша, подарил мне свою дружбу. Как государственный деятель, я не верю в дружбу, но для тебя, ягодка, я готов сделать исключение, — Бурбулис ласково потрепал его по щеке. — Ты будешь выстраивать мои личные отношения с вашим братом, журналистом. Я так хочу. Эти отношения надо выстраивать неторопливо и бережно, камушек к камушку… камушек к камушку… — ты, Алеша, будешь отбирать умных и преданных нашему делу людей. Создавать мой личный пул. Во — первых — официальный. Во-вторых — приватный, домашний. Будешь публиковать статьи против наших противников: я хочу, чтобы серьезные, обстоятельные статьи шли бы потоком, причем не только против коммунистов, нет!

Куда опаснее, мой друг, иные люди другого толка, которые сейчас вроде бы с нами, но на самом деле их коммунистическое прошлое и их коммунистическая слава не отпускают всех этих «попутчиков» в новое, совершенно свободное плавание.

Среди них каждый из нас скорее наткнется на глухоту. Те же «красные директоры», например, оборонщики, самый опасный, самый подлый, Алеша, из них, это Скоков.

Но еще опаснее Руцкой. Вот с кем у нас идет открытая и очень жесткая война!

Руцкой из Кремля никогда не уйдет. Так что придется его выносить. Как? Отвечу. Вперед ногами. С Зюгановым можно договориться, Зюганов — ничтожество. Он же — школьный учитель, он не военный, тем более не полководец. А вот с Руцким — никогда. Ты заметил, Алеша, что он всегда носит Звезду? Поэтому всегда в пиджаке.

Свитер — не его одежда. Герой идет! Шире дорогу, он как танк!

Всегда герой…

Алешка кивнул головой: Бурбулис был прав.

— Ты обязан, Алексей, знать все, что пишут обо мне журналисты… — Бурбулис смотрел ему прямо в глаза. «Какой смертоносный взгляд, — поежился Алешка. — Как у змеи!» — …запоминать, Алексей, имена тех журналистов, кто несет негатив, встречаться с этой сволочью, чтобы склонить их на нашу сторону.

Не получается? Значит, вносим их в черный список. Ты ведь парень контактный, легкий, — Бурбулис ласково принимался к Алешке коленками, — вот и будешь… да? прекращать моих врагов в моих же друзей, потому что дружба со мной — вещь гораздо более продуктивная, чем война.

Да и сам ты, — Бурбулис стоял напротив Алешки и смотрел ему глаза в глаза, — обязан помнить: упрямство обходится намного дороже, чем послушание, — понимаешь меня?

Одним словом, Алеша, — Бурбулис опять прошелся по кабинету, — настало время показать всем новый образ государственного секретаря России — политика и человека. Не линейный. Настоящий. Свяжись с Андреем Карауловым из «Независимой газеты», с Леней Млечиным — работайте, парни! Сейчас мы мечемся от пожара к пожару, а надо научиться их предотвращать. Знай, Алеша: в твоем лице мне нужен человек родной. Как жена, допустим… Или как сын. Мы поможем тебе перебраться из твоей деревеньки в Москву, сделаем квартирку, небольшую, но уютную, чтобы ты и я могли бы контактировать неформально, так сказать, сугубо дружески, как родные люди. Мы с тобой, Алеша, быстро найдем общий язык, я так чувствую, я… редко ошибаюсь… разве я не прав?

Услышав про жену, Алешка, кажется, все понял и теперь-тихо веселился. «Как я ему… а?» — мелькнула мысль.

— Вы правы! Вы ужасно правы, Геннадий Эдуардович!

— Ну вот и славно! Какая ты умница, Алеша!

Он, чувствовалось, был очень доволен.

— Вы мне очень симпатичны, Геннадий Эдуардович. Как политик.

Бурбулис быстро повернул голову:

— Ну-ка, посмотри мне в глаза! А как человек? Как мужчина?

— Тем более как человек, — добавил Алешка. — Только не пойму, Геннадий Эдуардович… зачем меня из «Известий» выгнали?

— Чтобы ты, — Бурбулис мягко улыбнулся, — почувствовал вкус к теневой политике, Алеша. «Известия» от тебя никуда не уйдут. Захочешь — вернешься. Причем с повышением!

— Спасибо за доверие, Геннадий Эдуардович! Даже не верится, что мы об этом говорим.

— Я, Алеша, всю жизнь коллекционирую умных людей. И — красивых людей. Я хочу видеть их в своем окружении. Когда погружаешься в политику, перестаешь ценить красоту.

— Когда мне приступать?

— А ты уже приступил. Теперь скажи… — Бурбулис пристально посмотрел на Алешку. — Тебя ничто не смущает?

— А я не девочка, Геннадий Эдуардович!

— Вот и славно! Вот и славно, Алеша, что ты не девочка… Я сразу все понял, меня это… устраивает. Дураков не держим, воздушные шарики, найденные на помойке, нам тоже сейчас не нужны! Приступай к работе!

— А можно не сразу, Геннадий Эдуардович? — Алешка встал. — Через час у меня интервью с Руцким, а в воскресенье Руцкой летит в Тегеран и берет меня с собой.

Бурбулис задумался. Он долго молчал, минуты две. Потом встал и прошелся по кабинету. Бурбулис ходил тихо-тихо, по-кошачьи; только сейчас Алешка заметил, что на нем не легкие ботинки, а домашние тапочки.

— Опасная дружба, Алеша! — наконец сказал он. — Вице-президент России Руцкой — очень подлая фигура. Батон колбасы. Вроде смотрится. Но быстро портится. А дружить надо с теми, за кем будущее, мой… друг.

— Да… какая там дружба! — удивился Алешка. — Просто я… нигде не был. Даже в Турции. А мне обещали интервью с Хекматьяром.

— Кто обещал? — Бурбулис внимательно посмотрел на Алешку.

— Андрей Федоров.

— Это из МИДа?

— Он сейчас советник Руцкого.

— Опасная дружба! — повторил Бурбулис и вдруг опять улыбнулся.

Он уселся на диванчик из черной кожи и как-то сладко-сладко взглянул на Алешку.

— Могу не ехать, Геннадий Эдуардович…

— Да гуляй, черт с тобой! Текст Руцкого сразу закинь Недошивину Посмотрим… на всякий случай. Хотя ты глупостей не допустишь, я уверен. А как вернешься, — пиши заявление. Еще лучше… — Бурбулис задумчиво барабанил пальцами по собственной коленке, — лучше… пиши-ка его прямо сейчас. Там, в приемной…

Бурбулис вдруг вскочил и подошел к Алешке:

— Учти, Алексей, я ведь… человек преданный, — он смотрел на него как на сына. — И я — человек с тайной. Да и ты, я вижу, человек не простой. Тайна сия, сам понимаешь, велика есть, ибо в своих высших проявлениях любовь затрагивает те же струны души, что и смерть. Ты… ты понимаешь меня?

Вопрос повис в воздухе.

— А как же, Геннадий Эдуардович, — Алешка кивнул головой. — Что ж тут не понять…

На самом деле он опять ничего не понимал.

— Ну а теперь ты иди… Родной…

— До свидания, Геннадий Эдуардович!

— Привет!

Алешку душил смех.

«Интересный дядя…» — думал Алешка, выходя в приемную. Там уже было человек десять, не меньше; Алешка поздоровался с поэтом Евгением Евтушенко, потом еще с кем — то, кого он не узнал.

«Бурбулис — это человек, который еще не решил, что ему больше нравится: собирать грибы или просто с ножом ходить по лесу…»

Случайно или не случайно, но Недошивин тоже сидел в приемной.

Увидев Алешку, он тут же вскочил:

— Ну как, Алексей Андреевич?

— Нормально, Жора. А можно листик?

— Господи, для вас, — засуетился Недошивин, — за честь почту, за честь…

«Государственному секретарю Российской Федерации господину Бурбулису Г. Э. Прошу согласия на мою работу в пресс-службе Президента РСФСР…»

Недошивин аккуратно заглянул через плечо.

— Поздравляю, Алексей Андреевич!

— Рано пока, — возразил Алешка и вдруг громко, почти истерически захохотал.

— Что случилось? — испугался Недошивин. — Может, водички?

Он привык к тому, что люди от Бурбулиса выходили в разном настроении.

— Ничего, ничего! — Алешка весело взглянул на Недошивина. — Это я от счастья, Жора… от счастья, так сказать…

13

Шапошников насторожился.

Солнце беспощадно било по окнам, и комната быстро нагрелась. Горбачев редко пользовался кондиционерами; его все время мучил радикулит.

— А где Вадим? — удивился Горбачев.

Только сейчас Евгений Иванович заметил, что стол накрыт на троих. Горбачев потянулся к телефону:

— Вадим пришел?

Комната была такая маленькая, что Шапошников хорошо слышал голос помощника;

— Вадим Викторович Бакатин, Михаил Сергеевич, в десять тридцать вошел в ваш кабинет.

— Погоди, а счас сколько?

— Без четверти одиннадцать, Михаил Сергеевич.

— А… значит, он так там и стоит… Ты пойди… шугани его: пусть сюда, в закрома, идет, чего там-то торчать…

Вошел Бакатин — представительный мужчина пятидесяти лет.

— Разрешите?

— Разрешаем, — сказал Горбачев. — Садись, Вадим. Начинай чай. Мы вот с Евгением — не демократы, водку, видишь, не пьем.

Бакатин за руку поздоровался с Шапошниковым. «Держится уверенно», — отметил маршал.

— А демократы с утра водку не пьют, Михаил Сергеевич.

— Да?.. А что делают?

— Демократ… он с утра интригует. Они ж шалопаи, Михаил Сергеевич. Тех, кто нормальные, жизнь сама выдвигает. А эти внаглую выдвигают сами себя.

— Тебе виднее… — засмеялся Горбачев. — По-моему, просто зеленые еще…

— А я не могу быть демократом, Михаил Сергеевич. — Бакатин неловко уселся за столик; для троих он был маловат.

— Ну?.. — удивился Горбачев.

— Не могу. Сегодня газетка одна написала, что мне в Малом театре надо бы Скалозуба изображать.

— А вот ты не знаешь, Вадим, — Горбачев откинулся на спинку стула. — Я пацаном был, в школе учился, а уже играл Арбенина у Михаила Лермонтова в пьесе «Маскарад». Так девочки, я скажу, стадом за мной ходили, во какой был успех!

Бакатин вел себя подобострастно.

— Вы знаете, Михаил Сергеевич, чем Арбенин от Яго отличается?.. Яго, злодей, у Отелло под боком крутится. А у Арбенина — Яго в душе.

Он выразительно посмотрел на Горбачева.

Президент СССР поднял глаза:

— Ты хоть сам-то понимаешь, что говоришь?..

— Я так читал, Михаил Сергеевич, — вздрогнул Бакатин. — Люблю, значит, на ночь читать…

Воцарилась тишина.

— А я Крылова люблю, — поддержал беседу Шапошников. — Баснописца Крылова…

Теперь уже молчали все. Бакатин догадался, что он сказал глупость, и сделал вид, что пьет чай: выпил стакан одним глотком.

— Ладно! — Горбачев резанул ладонью воздух. — Теперь к делу. Принято решение, мужики: мы возвращаем пост вице-президента Советского Союза. Премьера — нет, значит, должен быть вице-президент.

«Это Бакатин», — сообразил Шапошников.

«Неужели Шапошников?» — подумал Бакатин.

— Я вижу так, — продолжал Горбачев. — Это должен быть кто-то из силовых министров. Может, ты, Евгений Иванович, или ты, Вадим. Сейчас решим. Идея какая: новый вице-президент юридически сохраняет за собой пост силового министра, то есть командует генералами. Полностью! Не спорю, демократы разорутся, но Ельцина я возьму на себя, хотя Ельцина нельзя сбрасывать со счетов как опасность. Твоя кандидатура, Евгений Иванович, для демократов предпочтительней. Ты спокойный, рассудительный, они таких любят. Как считаешь, Вадим?

— Абсолютно верно, — Бакатин встал. — Поздравляю, Евгений Иванович.

— И мы спасем Союз, — улыбнулся Горбачев. — Поднажмем и спасем. Я гарантирую.

Шапошников замер. Он не понял, что сейчас сказал Президент.

— Чаю, Михаил Сергеевич? — спросил Бакатин, усаживаясь обратно за столик. Как-то неудобно, если Горбачев будет сам, на правах хозяина, разливать чай.

— Ты маршалу подлей. Что молчишь, Евгений Иванович?

Напряжение росло, Горбачев вцепился в него глазами.

— Так… неожиданно все, — сказал Шапошников. — Я в Москве-то всего год…

— Не боги горшки обжигают, — махнул рукой Горбачев. — А игра, мужики, будет такая! Ты, Евгений Иванович, делаешь на своем новом посту все, что считаешь нужным. Командуешь там, разряжаешь обстановку. Ты в кругу, демократы быстро к тебе привыкают. Я сваливаю в отпуск… по болезни, допустим. Ты быстренько подтягиваешь своих генералов, у тебя ж все права, ты ж легитимен… а генералы у нас, сам знаешь, за порядок, за Союз! Вот так, потихоньку, вы и берете все в свои руки. Наводите дисциплину. Все строго по закону. Тут, значит, возвращаюсь я. А вы сразу отходите в сторонку. Это я в общем плане сейчас говорю… — Горбачев очертил в воздухе круг.

— Не в сторону Михаил Сергеевич, — выдавил из себя Шапошников. — А в Лефортово.

— Ну, знаешь… не подбрасывай! Мы, во-первых, — Горбачев резко откинулся на спинку стула, — в своем кругу и сейчас только проговариваем. Во-вторых, не отрабатывай решения наличность! При чем тут Лефортово, если на время болезни Президента ты у нас царь и бог? Власть у тебя, власть! И каждый, кто против тебя, тот против власти, — понимаешь? Тут и Вадим скажет свое слово, МВД… — да, Вадим?

Бакатин напряженно молчал — по его лицу было понятно, что он тоже понимает далеко не все, о чем говорит Горбачев; что-то, главное, осталось пока за пределами его мыслительных возможностей.

— Михаил Сергеевич! Все, о чем вы говорите, по-моему, сплошная иллюзия, — начал Шапошников, но Горбачев тут же его перебил:

— Ты ж пойми, Евгений; пойми, пожалуйста: у нас все сейчас хотят порядка. Тоска по сильной руке, как у тебя, ты ж — маршал! Перемены никого не согрели. А демократы — ничего впечатляющего! Я же только и делаю, бл, что выкручиваюсь как могу. Хватит! — Горбачев разрезал ладонью воздух. — Так долго продолжаться не может. И никто не знает, как порядка добиться! А я предлагаю ход. Я же не говорю, что надо танки вводить. Танки уже вводили. Дети в Москве очень порадовались. Поддержит Назарбаев… а если подтянуть его в Москву, сделать, как мы летом хотели, Назарбаева премьером, это ж сразу всех собьет с толку, особливо мусульман!

— Я тоже, Михаил Сергеевич, не считаю положение безнадежным, — вставил Бакатин, но Горбачев уже не слушал, потому что Бакатин его перебил.

— А тебя, Евгений, — убеждал он, — тут же поддержат автономии! Скопом! Им права нужны. Автономии цепляются за любую автономию. Почему, я спрашиваю, у татар меньше прав, чем у Казахстана? Они что, не люди, татары эти, пусть хлебают свой суверенитет, пока давиться не начнут, — тебе жалко, что ли?..

— Не жалко, — вздохнул Шапошников, но Горбачев так увлекся, что вскочил и нервно ходил вокруг столика с чаем.

— Теперь — Ельцин. Смотри, Евгений, под ним же нет ни одной союзной республики, а вся Россия — это сплошные автономии, где у Ельцина все совсем не так, как в Москве! Он же у нас — голый король. Голый, Евгений! Подумай об этом спокойно. Но с нажимом. А ты — и.о. меня, всем даешь суверенитет. Ельцин что же… отбирать его будет? Если дернется, все республики сами, уже без нас, с ним разберутся!

Главное начать. Еще раз: все по закону, все гладко и по-мужски. Страна ж вразнос идет… это ж видеть надо!..

Бакатин молчал. План Горбачева ему не понравился. А Шапошников встал, резко, по-военному отодвинул стул:

— Разрешите, Михаил Сергеевич? Я сегодня же напишу рапорт об отставке!

Горбачев окаменел.

Ну и дурак, значит, — тихо выдавил он из себя.

14

Александр Исаевич ходил и ходил вдоль забора; зима задержалась, если бы здесь, в Вермонте, была весна, забор, конечно, стал бы уже цветущей изгородью. Но сейчас — гадко, все время ветры, постоянные ветры; Кавендиш — это гигантская аэродинамическая труба, где ветры тут же становятся стихией.

Александр Исаевич так и не привык кхолодам. Советские лагерники (как и партизаны в войну, кстати говоря) не чувствовали холода. На зоне что только ни происходило, но на зоне не было гриппа. Как? А вот так! Если бы врачи, медицина догадались комплексно изучить выживание человека в абсолютно нечеловеческих условиях — да уж, сколько бы новых методик открылось, каким предстал бы — перед всем миром — советский человек, измученный, уже дважды, трижды, четырежды убитый, но все равно живой, сколько было бы новых Нобелевских премий по медицине, по психологии, по философии…

У Александра Исаевича привычка. Когда Александр Исаевич думает, он всегда ходит. И вообще: он любит мерить землю ногами (или балкон, свой деревянный балкон: здесь, в Кавендише, на втором этаже деревянного дома, длинный, узкий балкон). Мыслить — это работа. Нельзя, невозможно мыслить и… завтракать, например. Что-то одно: либо завтрак, либо работа!

Живя уединенно, Александр Исаевич нуждался, конечно, в еще большем уединении. Какая это сладость-думать! Как тащит, как влечет его к себе одиночество…

Не все, совсем не все он понял о Советской власти.

Далеко не все.

То, что не понял, он понял только здесь, в Америке.

Александру Исаевичу очень был интересен он сам. Блокнот и ручка — всегда рядом. Всегда наготове. У Александра Исаевича — замечательная привычка: трястись над своими тетрадками. Над каждой страницей. Над записными книжками, блокнотами и даже случайными листками.

Он никогда ничего не терял. Вместо жизни, ее соблазнов, ее прелести, у Александра Исаевича всегда был здоровый образ жизни. Он искренне завидовал Пушкину, который писал лежа в кровати, по утрам, и небрежно скидывал написанные странички (не пронумерованные!) на пол! Он презирал гениальную иронию Пастернака: если ты знаешь, что ты — нужен, не стесняйся, позови себя сам, не жди, когда тебя позовут другие (да и позовут ли?..).

Трудно, трудно в России без самозванства; Александр Исаевич всегда звал себя сам — на работу, на создание, на подвиг. На каторгу. Он знал, что он творит подвиг, знал, что — Иван Денисович» — подвиг, «Архипелаг» — подвиг, а «Красное колесо» — дважды подвиг!

Он звал себя на труд. И хотя «все мы умираем неизвестными», Александр Исаевич не сомневался: жизнь равняет людей, смерть выдвигает выдающихся!

Смерть в России всегда показывает человека.

Умрет, так узнаем…

А почему же… не при жизни? Кто ответит на этот вопрос?

В доме было очень тесно. Дом уютный, американский, продуманный, на семью, а тесно: Александр Исаевич наскоро одевался и выходил во двор — пошептаться с забором, пик он говорил…

Этот забор, живую изгородь, Александр Исаевич любил даже больше, чем свой письменный стол. Тут, за забором, ему было хорошо и комфортно, легко; он мог неделями, да хоть бы и месяцами не выходить на улицу. Зачем ему люди, — так ведь и улицы в Кавендише мало похожи на улицы. — Кругом лес, сплошной лес, хотя лес в Америке больше похож на парк культуры и отдыха!

Американские города на границе с Канадой — это в самом деле окраина страны. Жизнь в Кавендише… машины, рестораны — только в центре города, но в ресторанах Александр Исаевич всегда находил «душевное запустение» и бывал в них только от случая к случаю.

Почему все издатели — барыги?

Он ходил вдоль забора (здесь, за забором, ону себя) и разговаривал — молча — с самим собой…

Старик и его забор… — за ним, за его забором, чужой мир.

Бешеный и страшный. Чужой, совсем чужой. Он ведь не знал — насколько чужой. Как можно было убить Солженицына? Никак. Или сослать в Америку.

Так ведь он сам себя сослал…

Нашел же — куда!

Он сразу признал этот мир, Соединенные Штаты, не настоящим. И спрятался от Америки — за забором.

Мир, в котором копится — изо дня в день — злость. Где все предопределено заранее. Наперед. Кем? Неизвестно. Но — раз и навсегда.

Когда его выгнали из СССР, он очень хотел поселиться в Норвегии, на фьордах. Но он был обязан сохранить себя. Норвегия, если бы СССР развязал войну с Англией (Солженицын не сомневался, что война с англичанами будет вот-вот), Норвегия стала бы первой, самой легкой добычей Брежнева и Андропова. («Почти нельзя было выбрать для жительства более жаркого места, чем этот холодный скальный край, — записывает он в дневнике. — Я понял, что в Норвегии мне не жить. Дракон не выбрасывает из пасти дважды…»)

Все его мысли сейчас далеко-далеко, в Петрограде: «Если позван на бой, да еще в таких превосходных обстоятельствах, — иди и служи России!..»

Отшельник: да, отшельник. Моисей в бескрайней пустыне. За Моисеем шла толпа измученных евреев. Пустыня — это космос; Александр Исаевич не сомневался, что там, за его спиной, тоже стоит толпа, но они, эти люди, его знакомые и незнакомые друзья, совершенно не обязаны его видеть, ибо он в самом деле отшельник, таков невидимый стержень его жизни…

Он знает, от кого он ушел.

От Советской власти.

Или — ото всех?

Рейган, Президент страны, давшей ему приют (и большие деньги), пригласил его однажды в Белый дом. В ответ Александр Исаевич отправил телеграмму: если вы, мистер Президент, будете в Вермонте и выберется у вас свободная минута — пожалуйте в гости. Наташа пирог испечет!

Тайна как введение в его литературу, не в книги, нет, — в его труды. В его «узлы». В труды великого каторжника.

«Только твои слова будут памятником этих лет, больше сказать некому…»

Холод, дурацкий холод! Ничто так не портит пейзаж, как пурга. И пронизывающий ветер. Иногда Александру Исаевичу казалось, что забор в Пяти Ручьях — это не забор (да он и на забор-то не похож), а живое существо, совсем-совсем живое — внимательно, пристально за ним наблюдающее.

Он знал, что однажды уже был ему срок: умереть. Смерть приходила за ним. Но остановилась — вдруг — на пороге. Сроки отодвинулись. Огромную, с куриное яйцо, раковую опухоль кто-то… кто? намертво обшил — со всех сторон — такой «кожей», что даже метастазы, ловкие, сильные метастазы, не сумели ее разорвать…

Такие подарки просто так не делаются; теперь Александр Исаевич не сомневался, что жить он будет долго, жить и писать, у него — миссия: разобраться с дьяволом, Владимиром Ульяновым по кличке Ленин.

И покатилось его «Красное колесо»…

…Забор, забор — такое ощущение, он, этот забор, и его сейчас перегородил пополам!

Дьявол выскочил непобежденным.

Да-да-да: «Красное колесо» теряет сюжетное равновесие, и Александр Исаевич отлично видит все сюжетные перепрыги. Требуется время, год… не меньше, чтобы еще раз капитально пройтись по тексту, многое убрать, сократить, переделать… целые главы на самом деле… то есть — чистить, чистить, чистить…

Где же его взять, год-то?

Смерть, она всегда в запасе.

Жизнь, она всегда в обрез,

— как говорил Твардовский!

И — не отвлекаться. Главное: не отвлекаться.

Как? Как?! Какая же сила нужна, чтобы не отвлекаться? Ведь там, в Москве, опять роется могила России. Со всей страны летят в Вермонт письма: «кто честно работает, Александр Исаевич, тому теперь в России делать нечего; если честно — значит, ничего не заработаешь», «от нас нынче вообще ничего не зависит», «вокруг — только поклонение зеленым бумажкам, а нравственно лишь то, что выгодно…», «откуда эти хлопцы сразу стали миллионерами, с чего?» — и т. д. и т. д.

Много писем. Сотни! И все они написаны будто одной рукой.

Одной бедой.

Нет, никогда Александр Исаевич не поставит рядом Гайдара и Ленина, не тот у младореформаторов рост. Но в чем — то они очень схожи, Гайдар и Ленин: в том, как фанатик, не ведающий государственной ответственности, влекомый призрачной идеей, уверенно хватается за скальпель и кромсает тело России.

Р-раз, р-раз, р-раз!..

«Доживем ли, Александр Исаевич, чтобы наука ценилась больше торговли?» — спрашивает физик из Новосибирска. «Дети в школах падают в обморок от голода», «обрушились беды, от которых Россия может и не оправиться» (бухгалтер из Братска), «власть делает безмерные глупости», «девочки с 12 лет идут в любовь…»

Стон и отчаяние повсюду.

И какие — стон и отчаяние…

Как перед смертью.

Если там, в России, люди (многие, на самом деле) серьезно относятся к таким господам, как Жириновский… это же Дуремар из «Золотого ключика», в фильме Нечаева его замечательно играл Сергей Мартинсон… — если люди, серьезно относятся сейчас к таким вот персонажам, значит, в стране действительно произошел (с чего только?) перескок к повальной глупости.

Вчера из Москвы, от верных людей привезли два пухлыхтома — какой-то Караулов, малый темный, неизвестный, но подозрительно везде вхож; его разговоры-интервью с разным народцем, от Кагановича, Семичастного и Чурбанова до Ельцина и Мамардашвили.

Очень много о нем, о Солженицыне; даже Каганович что-то пытается говорить…

Когда к нему в Рязань, в гости, приехал Твардовский, Александр Исаевич нарочно его не встретил. Снарядил свой старенький «москвич», двух знакомых учителей, коллег по работе, а сам отправился на прогулку в лес: Твардовский должен был почувствовать, что он, Солженицын, в «Новом мире» нуждается уже не так, как «Новый мир» нуждается в нем, в Солженицыне.

Александр Исаевич сам пригласил А.Т в Рязань, и здесь, в Рязани, он хотел открыть ему «Круг».

А может быть, и вместе бы читали, голова к голове! В крошечной комнатке рязанского дома Александра Исаевича, где все многолетние рукописи разом могли сгореть от случайной спички, там, где никогда не бывало гостей, ибо невозможно же объяснить, почему у Александра Исаевича нив месяц, ни в год, ни в праздники, ни в выходные нет ни одного свободного часа… — здесь, где все запросто, уютно, по-крестьянски, и А.Т. мог бы стать другим, он же в литературу из мужичества пришел!

Покой и тишина, ласкающие душу, старые ходики над маленьким рабочим столом… — все здесь, в Рязани, могло бы сработать на «Круг». Продулась бы голова! Ну а если А.Т. «Круг» не берет, Солженицын отдаст его в другие руки.

Подрос Александр Исаевич, подрос: не иголочка в стогу, как раньше, он хорошо сейчас чувствует набранную высоту.

Главная идея коммун/эго/изма гласит: каждому — по потребностям, от каждого — по способностям. Именно так. От каждого по его способностям. Старая лагерная привычка: использовать всех, кто рядом с тобой, кто вдруг подвернулся под руку, от каждого человека взять все, что он может дать… — в лагере иначе нельзя, это лагерь!

Только разве упомнишь всех, кто тебе помогал? Как память должна тогда раздуться? На отношения с каждым, кто когда-то был рядом с тобой, времени точно нет, никакой ведь жизни не хватит, надо научиться, научиться отодвигать людей в сторону…

Самые легкие главы из «Круга» мог бы опубликовать Аджубей. Или «Огонек»… — у него гигантские тиражи. Аджубей — неприкрытый подлец. Ну и что? Александру Исаевичу что за дело? Главное — это тираж, вон как «Известия» стелются сейчас перед ним, даже статейку Симонова опубликовали, хотя рецензия получилась у него без стержня, без души…

Нет, хватит смиренничать! «Новый мир» — это его уязвимость, конечно, но нет (и не может быть) ни одного советского учреждения, где Александр Исаевич кому-то хоть чем-то обязан.

— Мы рады, очень-очень рады дорогому гостю, — бормотали гонцы Солженицына, окружив А.Т. на рязанском вокзале (нельзя же было так, чтобы его совсем никто не встретил), — но у Александра Исаевича очень строгий режим, ушел на прогулку, вот-вот вернется…

В подтексте так: когда захочет, тогда и вернется!

А.Т. скис. Рванулся было обратно в Москву, только что-то его остановило. Насупившись, сел А.Т. (с его-то корпуленцией) в поданный «москвич», не сказав ни слова.

Не умеет на равных, — да? Опять… учитель и ученик?

Послушайте, господа: разве не через «Новый мир», прямо как в «Руслане» Александра Сергеевича, мигала Солженицыну огромная Лубянка: «ну, брат, знай наших!»?.. И разве не А.Т. озвучивал ему позицию Кремля: «там, где надо», рекомендуют «не вылезать», «подождать», «свернуть очернительство»? Разве не Дементьев и Сац, оруженосцы А.Т, за спиной Александра Исаевича тихо, по-воровски вырезали из его рассказа «Для пользы дела» все фразы, резавшие своим острием?

Сколько же шею гнуть, Господи?

Интересно: если бы тогда, в 45-м, Александр Исаевич с фронта не в лагерь бы отправился, а приехал (как герой, как другие победители) в Москву? На кителе — два боевых ордена, офицер, яркая речь… и вышло бы Александру Исаевичу определение на работу. Куда? Да хоть бы и в тот же Кремль, не боги горшки обжигают… — что тогда с ним было бы?

Чтобы найти свое место в жизни, достаточно иногда всего лишь занять чужое кресло! Главный вопрос его «ГУЛАГа»: «повернись моя жизнь иначе, палачом таким не стал бы и я?».

Эх, Трифоныч, Трифоныч… Прежде чем отберут у тебя «Новый мир», скольких людей, писателей ты отберешь сам у себя…

А ведь приехал тихо, на электричке. Из кандидатов в члены ЦК КПСС — и в заглот русской провинциальной жизни. Вся его монументальность сразу куда-то исчезла; дорогой А.Т. читал книжку Якубовича-Мелынина, разговаривал с попутчиками, он же лет десять, поди, не ездил в электричках, вот глаза-то и распрямились…

Войдя в дом, с порога А.Т. потребовал водки. Отказать?

Как? Да и не по-людски как-то, гость!

Взмахом опрокинул А.Т. граненый стакан. И все, ушел!

В запой.

Поди-ка, верни!

Самое верное, конечно, позвонить Марии Илларионовне, супруге А.Т., вызвать ее в Рязань, но Мария Илларионовна на даче, телефона там нет, дом новый (старый отдали дочери). — Да, был, был им случай излиться друг другу, глаза в глаза (в Москве всегда кто-то мешал), но ведь А.Т. не выходит из-за стола, боится, что у него бутылку отнимут. Если засыпает, то здесь же, за столом, уронив голову на свои огромные руки. (Александр Исаевич аккуратно подсунул ему под голову располовиненную буханку черного хлеба. Хотел было подушку положить, но А.Т. что-то почувствовал, рыкнул и отбросил подушку в сторону..)

Жалко хлеб. Был рассчитан на три дня.

Главное, он остановиться не может. Уже три бутылки убрал, наградил же его Господь желудком, способным взять любое количество спиртного… Пьет, бормочет что-то себе под нос, вдруг вскакивает, бешено командует сам себе: «Молчать!» Отдает — сам себе — честь и падает обратно за стол, требуя водки…

«Печаль не уморит, а с ног собьет…»

Позвонить в обком? Кандидат в члены ЦК, как-никак, а рядом с Александром Исаевичем — одни трезвенники. Врачей позвать? Но А.Т. после «Теркина» многие в лицо знают, город крошечный…

Если бы тогда, в Рязани, в его доме, А.Т. умер бы от водки, все (даже друзья) тут же, сразу бы сказали: эх, не сберег Александр Исаевич великого поэта, своего главного редактора! А.Т. так его любил, заботился о нем, а Александр Исаевич не сберег.

Вскормил кукушку воробей,

Бездомного птенца,

А та возьми да и убей

Приемного отца…

Разорвись надвое — скажут: а что же не вчетверо?

Как же им — всем! — подвига хочется, да? Чтобы кто — то… кого-то… грудью прикрыл: подвиг как всеобщая зараза, как всеобщая советская обязанность…

Сталин — Пырьеву, узнав, что на экраны выходит фильм о Матросове: «А, тот глупый мальчик, который прыгнул на дзот?..»

Да-да-да, еще раз: Америку Господь явно обидел климатом. Ни лета здесь (вместо лета — одна жара), ни зимы; дожди есть, но как из пипетки; либо муссоны, это юг, либо черт знает что такое, а не дожди…

Если Торонто — широта Краснодара, то Вермонт — это параллель с Сочи, так… что ли?

Где-то здесь, рядом с Вермонтом, прячется (от всех) Светлана Сталина. Живет, говорят, в дорогущем пансионе, значит, достаток есть. — Чуть поодаль, километрах в пятистах, обжился любимый сын еще одного вождя, Сергей Хрущев. Единственный человек в их семье, с кем Никита Сергеевич жил как бы одним дыханием. В Бостон, куда еще в прежние годы сбежал (в поисках нормальной жизни?) Коржавин, вот-вот приедет Межиров. Мчался куда-то на «Жигулях», сам за рулем, и насмерть сбил человека. Возбуждено уголовное дело, теперь схорониться надо, лучше — эмигрировать.

Нарастает на людях трусость, как сало на свинье.

Поэт князь Шаховской, он же архиепископ Иоанн Сан-Францисский, открыто смеется над Александром Исаевичем:

Теленок с дубом пободался.

Дуб зашатался… но остался.

Тогда он стал подряд Бодать других телят.

С телятами ж бывает дело тонко:

Один ломает рожки сгоряча,

Другой дает от дуба стрекача,

А иногда и от теленка…

Резануло, однако: Владимир Лакшин, ближайший сотрудник А.Т., говорит Караулову, что встречаться с Солженицыным не собирается. (Как будто здесь, в Вермонте, Лакшина ждут не дождутся.) Надо, мол, уметь «рассчитываться и прощаться. Прощаться на этой земле навсегда». Или — до той поры, когда «под иным небом и на иной тверди» кто-то обязательно их рассудит: «Новый мир» и Солженицына.

Ему вторит Фазиль Искандер: пожизненной каторжной работой Солженицын истощил свою душу, как истощается пахотное поле под добросовестным плугом крестьянина…

Утром сюда, в Вермонт, подлетела из Москвы газетка: старое фото, 60-какой-то год, кремлевский прием, Александр Исаевич рядом с Шолоховым почти в обнимку, их только что познакомил Хрущев.

А прежде был прислан еще и журнальчик: записка Лебедева, ближнего боярина Никиты Сергеевича, на высочайшее имя — самому Хрущеву; кто-то вытащил ее (для чего только?) из надежных цековских архивов.

«После встречи руководителей партии и правительства с творческой интеллигенцией в Кремле и после Вашей речи, Никита Сергеевич, мне позвонил писатель А. И. Солженицын и сказал следующее:

— Я глубоко взволнован речью Никиты Сергеевича Хрущева и приношу ему глубокую благодарность за исключительно доброе отношение к нам, писателям, и ко мне лично, за высокую оценку моего скромного труда. Мой звонок объясняется следующим: Никита Сергеевич сказал, что если наши литераторы и деятели искусства будут увлекаться лагерной тематикой, то это даст материал для наших недругов, и на такие материалы, как на падаль, полетят огромные, жирные мухи.

Пользуясь знакомством с Вами и помня беседу на Воробьевых горах во время первой встречи наших руководителей с творческой интеллигенцией, я прошу у Вас доброго совета. Только прошу не рассматривать мою просьбу как официальное обращение, а как товарищеский совет коммуниста, которому я доверяю. Еще девять лет тому назад я написал пьесу о лагерной жизни «Олень и шалашовка». Она не повторяет «Ивана Денисовича», в ней другая группировка образов: заключенные противостоят в ней не лагерному начальству, а бессовестным представителям из своей же среды. Мой «литературный отец» Александр Трифонович Твардовский, прочитав эту пьесу, не рекомендовал мне передавать ее театру. Мы несколько разошлись во мнениях, и я дал ее для прочтения в театр-студию «Современник» О. Н. Ефремову — главному режиссеру.

— Теперь меня мучают сомнения, — заявил далее А. И. Солженицын, — учитывая то особенное внимание и предупреждение, которое было высказано Никитой Сергеевичем в его речи на встрече по отношению к использованию лагерных материалов в искусстве. Я хотел бы посоветоваться с Вами — стоит ли мне и театру дальше работать над этой пьесой?

А. И. Солженицын убедительно просил меня прочитать его произведение.

— Я хочу еще раз проверить себя: прав ли я? Или прав Александр Трифонович, который не советует мне выступать с этой пьесой. Если Вы скажете то же, что Твардовский, я немедленно забираю пьесу из театра и буду над ней работать дополнительно. Мне будет очень больно, если я в чем-то поступлю не так, как этого требуют от нас, литераторов, партия и очень дорогой для меня Никита Сергеевич Хрущев.

Писатель А. И. Солженицын просил меня, если представится возможность, передать его самый сердечный привет и наилучшие пожелания Вам, Никита Сергеевич. Он еще раз хочет заверить Вас, что хорошо понял Вашу отеческую заботу о развитии нашей советской литературы и искусства и постарается быть достойным высокого звания советского писателя.

В. Лебедев 22 марта 1963 года»

Вдогонку Александр Исаевич тогда еще и записочку посылал. Утрачена, видно. По ней-то Лебедев и набросал свое письмецо.

Объясняй теперь всем, что он хотел-то всего-навсего обогнуть Твардовского, потому как «Олень» Твардовскому категорически не нравился («искусства не получилось», «это не драматургия», «перепахивание того же материала, что и в «Иване Денисовиче» — и т. д.).

Ну, и отправился Александр Исаевич напрямки к Лебедеву, своему благодетелю, ведь это Лебедев принес когда-то Хрущеву «Ивана Денисовича»…

Заход кривой, согласитесь. Вроде как и Ефремова он сдал. Пришлось пьесу забрать, а ведь могло бы сладиться: «Современник» здорово подпирала Таганка, вот и схватился Ефремов за «Оленя», а к Ефремову влюбленно тянулась Фурцева…

После этого письма Александр Исаевич полностью отступился от Кремля.

Он ненавидел все советское, даже Сергея Павловича Королева.

Отступился он и от «Нового мира».

Или сами оттолкнули, сами!.. А кто же еще?

Как понять Шаламова? «Новый мир» публикует «Ивана Денисовича», Шаламов присылает Александру Исаевичу длинное письмо. Хвалит. Действительно хвалит. И вдруг — гнев: блатарей, Александр Исаевич, у вас нет, лагерь без вшей, служба охраны не отвечает за план, не выбивает план прикладами… Кот! По лагерю бродит кот! И зэки его не съели?!

Получается, что сам Александр Исаевич вроде бы и не сидел вовсе: если урки в «Иване Денисовиче» меряют махорку стаканом, если в матрасе можно спокойно спрятать хлеб, если в бараках тепло, а в столовой есть ложки…

«…Где этот чудный лагерь? — кричит Шаламов. — Хоть бы годок в нем посидеть!»

Шесть страниц похвал, и вдруг — эти насмешливые слова, вылетевшие, похоже, уже вечерком, под водочку (водка — самый честный напиток на свете), — Александр Исаевич, его фонд, лишат Шаламова помощи, но разве Александр Исаевич виноват, что Хрущев прочитал «Ивана Денисовича», а не «Колымские рассказы» (ни за что на свете Твардовский не передал бы рукопись Шаламова Первому секретарю ЦК, не рискнул бы, а «Иван Денисович» — это не «Архипелаг», здесь все в меру).

Наталья Дмитриевна раскрыла окно:

— Обед! Саша! Обед!

Ветер завыл сильнее, просто взбесился. Страничка в блокноте, заложенная огрызком карандаша, осталась чистой.

Открыв дверь, Александр Исаевич долго, по-крестьянски, вытирал ноги.

— Из Москвы звонил некто Полторанин, — доложила Наташа. — Новый у них там… начальник.

— И что хочет господин… новый начальник? — Александр Исаевич бережно положил шапку на полку и повесил шубу. — Зачем звонил?

— Хочет, чтобы мы поскорее вернулись в Россию.

— Ишь ты…

— Говорит, Ельцин приглашает. То есть все по-прежнему в силе. Все, о чем говорили летом.

— Вон как…

— Да.

Прошлым летом Наталья Дмитриевна была в Москве: ездила на разведку.

Он не поехал: в России над ним по-прежнему висел приговор суда, его, кстати, никто до сих пор не отменил.

Хотя, если Ельцин зовет…

Сегодня пельмени.

— Вот и благо…

Ельцин звонил в Вермонт в прошлом году. Солженицын минут сорок объяснял ему, если единственная ценность сейчас в стране — это деньги, демократия очень быстро себя исчерпает, — кто-нибудь в русской литературе (проза, поэзия, драматургия, сказки, баллады…) воспевал деньги? богатство?

Ельцин слушал вполуха и вяло повторял, что «вся Россия ждет своего великого сына».

Несколько раз он зевнул. Ельцин зевал так, что слышно было через континент.

Обед Александра Исаевича мало похож на обед: куцый салатик и шесть пельменей в бульоне, зато на десерт — черный чай с мороженым.

Еда деревенская, чистая, он любил все простое и ел молча, собирая ладонью упавшие крошки.

— Хорошие пельмени, — Александр Исаевич тщательно вытер салфеткой губы. — Удались на славу. Хорошо бы, знаешь, карасей… раздобыть. И в сметану!

— Какие зимой… караси?..

У них уговор: ни слова о работе, о текстах, если Александр Исаевич — молчит.

Он медленно, степенно встал из-за стола.

— Чай?

— Пошли в кабинет.

— А Полторанин? Если позвонит?

— Суесловие. У них там еще все сто раз переменится. У Полтораниных. Сами не знают, что строят. Ни проекта, ни плана…

Он махнул рукой, медленно пошел в кабинет, но в дверях вдруг резко обернулся:

— Пусть ждут, короче говоря. Докатим «Колесо», тогда и вернемся…

Полторанин позвонил на следующий день, и Наталья Дмитриевна сообщила, что Александр Исаевич сейчас очень занят, дописывает «Красное колесо», поэтому в ближайший год они вряд ли соберутся, хотя тоска по России — адская.

Полторанин сказал, что Александру Исаевичу будут созданы все необходимые условия для творчества.

— Спасибо, — поблагодарила Наталья Дмитриевна и положила трубку.

«Где в Америке найти карасей?» — рассуждала она. Впрочем, рыбу Солженицын не любил, иное дело — пельмени или картошка с салом по-домашнему, хотя сало в Кавендише — тоже проблема, надо за салом в Канаду ехать, к братьям-украинцам…

Спросить о сале можно было бы, конечно, в Москве, это не трудно, да и карасей, конечно, не так уж сложно послать, заморозить и послать, только это все хлопоты, времени нет, много, как всегда, литературной поденщины. Верстка, правка, корректура…

Это и есть сейчас главная работа.

15

Шапошников и Бакатин ушли.

Он просто кивнул им обоим — на дверь.

Самая мрачная эпоха, это сегодняшний день — честное слово! Михаил Сергеевич сидел как вкопанный… возвращаться в кабинет, за стол, совсем не хотелось.

Господи, какие же дураки! Почему вокруг него так много дураков?

И тут Горбачев тоже сделал глупость: позвонил Ельцину.

Они редко звонили друг другу. Раз в месяц, не чаще и только — по крайнему случаю!

Ельцин возвращался из «Макдоналдса» и был не в духе. Настроение изгадил Бурбулис, потом — «Макдоналдс».

Вообще-то Борис Николаевич был не любопытен, но в «Макдоналдсе», в этом скворечнике с кривой буквой «М», было для Ельцина что-то загадочное. Все мы «родом из детства», короче говоря!

А тут, на протокольном обеде, ему подали трехслойный бутерброд с котлетой. Ельцин покрутил головой: как его ость-то? Руками? Или, как положено Президенту, ножом и пилкой (на столе их не было)?

Коржаков ел руками.

Что делать? Президент Российской Федерации помедлил, взял «биг-мак» в руки… и — сразу обдряпался. Покрасней, Ельцин мигом запихнул биг-мак в рот, проглотил что-то еще (он даже не понял что), запил все это кока-колой и сразу почувствовал, что кока-кола вот-вот разорвется у него в животе, как динамит.

И зачем только он поехал в этот «Макдоналдс», — а?

Самое трудное в профессии Президента — научиться выслушивать идиотов.

Ельцин пытался вспомнить, кто же предложил ему — «вместе с внуком» — посетить «Макдоналдс» в день его открытия.

Но так и не вспомнил.

А вот Борька, внук, рассмешил:

— Человек рожден для счастья, а не для того, чтобы слушаться! — заявил он Наине Иосифовне, когда она, перед «Макдоналдсом», пыталась пораньше отправить его в кровать.

Шесть лет!

Ельцин… — да, Борис Николаевич — человек привычки, и к Бурбулису, увы, он уже привык. — …Куда, куда этот Бурбулис денется, кому он нужен, кроме него, Ельцина? Змей с птичьим голосом — в отставку, а? Нашел чем испугать Президента Российской Федерации!

Наина Иосифовна терпеть не могла Бурбулиса. На официальном банкете в честь победы Ельцина на президентских выборах Бурбулис напился, облевал стены, там же, в уголке, пописал и приполз обратно за праздничный стол!

Сегодня утром у Ельцина мелькнула мысль, что Бурбулис вообще относится к нему, как к своему инструменту.

«А вот возьму щас… и спрошу: где заявление? — рассуждал Ельцин. — Шта-а он ответит?..»

Кортеж машин объезжал Кремль, чтобы въехать через Спасские ворота. У Ельцина были слабые сосуды, мозг страдал от кислородного голодания, поэтому он никогда не смотрел в окно: кружилась голова.

«Шта, позвонить?»

Телефон пискнул сам. Ельцин вздрогнул: если в машине звонит телефон, значит, что-то случилось.

Александр Коржаков, начальник охраны, снял трубку:

— Служба безопасности.

Коржаков сидел впереди, рядом с Игорем Васильевым, любимым шофером Президента.

— Одну минуту, доложу. — Коржаков повернулся к Ельцину. — Это Горбачев, Борис Николаевич.

— Сам?

— Нет, телефонистка.

— Соединяйте.

Коржаков с миниатюрной телефонной трубкой в руке — как медведь с дамской сумочкой. Будет цирк: Горбачеву доложат, что Ельцин у телефона, Горбачев (как он любит поговорить!) тут же разразится длинным приветствием, Коржаков выдержит паузу и гордо ответит, что Президент России вот-вот возьмет трубку.

Нет, черта едва!

— Это кто, Коржаков… что ли? — поинтересовался Горбачев. — Рад тебя слышать, Коржаков. Как служба?

Коржаков растерялся.

— Одну минуту, Михаил Сергеевич.

— Твоя-то жизнь как? А?.. Чего молчишь?

Кортеж проезжал Гостиный двор.

Ельцин вяло взял трубку: — Да.

— Приветствую, Борис Николаевич! Как здоровье Президента России?

Горбачев стеснялся говорить Ельцину «ты», а звать его па «вы» не желал.

— Чувствую себя… изумительно, — сморщился Ельцин. — Вы по делу… ко мне?

— А как же, как же, по делу… конечно, по делу. Конкретно — по маршалу Шапошникову.

— А шта Шапошников? — не понял Ельцин.

— Так и я вот… удивляюсь, Борис… — засмеялся Горбачев. — Или Шапошников дурак, или провокатор, я так сказку! — Горбачев сделал паузу. Он интересно строил разговор — на паузах; быстро находил ключевые слова и тут же, почти по-мхатовски, ставил паузу, выделяя смысл. — Шапошников в армии коммерцию развернул. С мест вовсю сигналы идут. Я его с утра вызвал, поговорить хотел, потому что чувствую, Борис, он — под давлением. Так Шапошников такие речи завел, что мы с Вадимом Бакатиным, он тоже был, обомлели. Союз, говорит, надо срочно спасать! Намекает, что пора вводить военное положение. Как было в Польше когда — то. — Я, короче, все документы про коммерцию… подошлю, надо, чтоб Президент России сам бы во всем разобрался!

— Разберемся… — Ельцин помедлил. — А у вас… шта-а, есть кандидатура на министра?

— Нет, нет, — заторопился Горбачев, — если по кандидатуре, так это ж Россия должна продвигать, больше некому, все ж округа на ее территории…

Ельцин, кажется, пришел в себя.

— А по-моему, Шапошников — ничего, нормальный министр… Может быть, конечно, в чем-то слабоват, но надо подождать.

— Я думаю, Борис Николаевич… — Горбачев оживился. — А что, если мы встретимся, а? И переговорим?

— О чем?

— Как о чем? Обо всем!

— А, обо всем… — Ельцин насторожился. — А о чем?

— Ну что у нас проблем, что ли, нет?

— Проблемы есть, — согласился Ельцин.

— Ну вот! И хорошо!

— А где?

— Где заодно и когда угодно. Хоть сейчас. Пообедаем вместе.

— Я уже пообедал, понимать, — сморщился Президент России. — В «Макдоналдс» заезжал.

— Куда? — засмеялся Горбачев.

— В «Макдоналдс». Котлету с хлебом ел.

— И как?

— Неудобная… — сказал Ельцин.

Горбачев почувствовал, что напряжение разрядилось.

— Ну, чаю попьем… — а, Борис? — заискивал он.

Голос звучал надтреснуто.

— Так вы, понимать, опять за конфронтацию! — вдруг взорвался Ельцин. — О чем говорить-то? Вчера в «Президент-отеле» снова, значит, ругали Россию и Президента. А без России вам — никак!

— Слушай… ты с бурбулисами своими разберись, пожалуйста, давно ведь пора! Это ж они тебе подозрения подбрасывают! А я, наоборот, всегда тебя защищал! Возьми стенограмму. Проверь! Прислать стенограмму?

— Ну-у… я-то разберусь, — смутился Ельцин. — Об-бязательно…

Он не выдерживал лобовые удары.

— Вот я и предлагаю — наступал Горбачев. — Давай встречаться и расставлять точки. Разумное ж предложение! Без бурбулисов. Завтра Госсовет, надо все обсудить. Зачем нам… при всех?

— Любите вы келейно, — Ельцин засопел. — Любите… чайку попить, позавтракать…

— Не келейно, а по-дружески, — возразил Горбачев. — Ты проект Госсовета видал? Твои бурбулисы предлагают некий СССР. «Союз с некоторыми государственными функциями». Ты мне скажи: это что такое?

— А шта-б не было центра! — отрезал Ельцин.

— Так давай встречаться, давай разговаривать! Я ж «за»! Я тоже против центра, который опостылел, кто ж спорит? Но я требую, чтобы у нас оставалось одно государство. Или пусть будет нечто, похожее на государство, но с властными функциями!

— Нечто — это уже не государство, — возразил Ельцин.

— Вот и поговорим! Обсудим! Я действительно очень сейчас и очень озабочен.

— А где? — сдался Борис Николаевич.

— На Ленинских горах, например. Или — на Алексея Толстого.

Горбачев имел в виду особняк МИДа.

— Тогда лучше… у меня, — поморщился Ельцин. — А о чем, значит, будет встреча?

— Да обо всем, я ж предлагаю… Разговор нам взаимно понравится.

— Да? — не поверил Ельцин.

— Да!

— Хорошо, уговорились, — вдруг сдался он. — В пять… Чай мы найдем, не беспокойтесь!

Кортеж машин въехал в Кремль…

Да, тогда, в сентябре 91-го, все было именно так.

Ошибка за ошибкой, глупость за глупостью…

Горбачев встал, зажег свет и спустился вниз, на кухню.

На столе под абажуром стояла ваза с антоновскими яблоками. Горбачев выбрал самое большое, ярко-зеленое, присел на стул, да так и сидел — с яблоком в руке.

Его встреча с Ельциным была совершенно бесполезной, как и предупреждал Александр Яковлев, с которым Горбачев советовался сейчас во всем.

«Ельцин любит снимать людей с работы. Сейчас он хочет снять Горбачева», — улыбался Яковлев.

Плохая шутка, но…

Ельцин сидел за столом и перебирал бумаги. Когда вошел Горбачев, он сразу поднял голову, но не встал, не посчитал нужным.

Так-то вот!

— Ну… — помедлил Ельцин, — шта-а?

— Не понял, — сказал Горбачев, усаживаясь в кресло.

— А шта-а ж не ясно? — удивился Ельцин. — Вы вот, понимать, сидите сейчас у меня… значит, у вас существует какой-то вопрос…

— Я не на прием пришел, — вздохнул Горбачев.

Интересно, когда рядом с Горбачевым был Ельцин, ему становилось трудно дышать. Как если бы он обедал с палачом.

— Если вы хотите, понимать, моей любви, — выговорил наконец Президент России, чеканя каждое слово, — значит, уходите в отставку. Любви будет столько, что вы задохнетесь, о-бб-бешаю…

«Задохнетесь от счастья», — хотел сказать Ельцин, но не договорил, полагая, что его мысль изложена достаточно ясно.

Ельцин впился в Горбачева глазами. А Горбачев даже бровью не повел, так и сидел — с наигранно-добродушным, почти веселым лицом.

Как же он его ненавидел, Господи!

Интересно все-таки: в отличие от Горбачева, Ельцин никогда не был лидером мирового уровня — никогда. Но Горбачев тем не менее был (по самой природе своей) временщик, а Ельцин… Ельцин был царь.

— Судя по проекту, который официально внесла Россия, ты не согласен на конфедерацию государств…

— Где конфедерация, там и федерация, — отмахнулся Ельцин. — Не пойдет.

— Под корень нас бьешь? — заволновался Горбачев. — А что пойдет? Хорошо, назовем «конфедеративное демократическое государство». В скобках «бывш. СССР». Я же не цепляюсь за власть. И Президент пусть избирается всем народом. Ельцин — так Ельцин, Горбачев — так Горбачев…

Они глядели друг на друга, и каждый думал о том, как все-таки это мерзко — глядеть сейчас друг на друга.

— Надо же прагматично подходить к решению. Ты, Борис, вырос и сформировался на Ленине. И я… ты не возражай, — Горбачев поднял руку, — я тоже оттуда. Вместе мы. Из одной песочницы. Что ж получается? Ленин создавал. А мы с тобой разрушаем?

Ельцин разозлился.

— Это вы все разрушили, — рявкнул он. — Перестроились в никуда. Освободите дорогу! И будет вам Союз.

На столике был накрыт чаи с баранками, но к чаю никто не притронулся.

— Мы как два магнита, Борис, — тихо начал Горбачев. — Других, значит, притягиваем к себе… всю страну опять пополам разлупили, а соединиться не можем, отталкивание идет, сплошное отталкивание…

— Не надо переживать, это я советую… — Ельцин поднял указательный палец и закусил нижнюю губу. — Армию — России, КГБ — России, и не будет, значит, как два магнита. У России сейчас даже таможни нет!

— Ну тогда у центра ничего не остается…

— А центр будете вы с Раисой Максимовной, — скривился Ельцин.

Делая гримасы, Ельцин становился и смешон, и страшен, но Ельцин был уверен, что так он добивается большей выразительности.

Тишина… Такая тишина бывает только в кремлевских кабинетах.

— Я ведь все вижу, — тихо сказал Горбачев. — Президент Советского Союза нужен в Советском Союзе только для Запада. Ситуация неординарная, я согласен. Так и действовать надо не рутинным способом, а с учетом уникальности момента, хотя все правильные мысли появляются обычно в зависимости от ситуации!

Западу, — Горбачев встал и прошелся по кабинету, — Западу надо, чтобы у нас политика была бы предсказуемой. А Борис Ельцин непредсказуем. У Ельцина семь пятниц на неделе, ты не обижайся, это факт, значит, итожим: ты управляешь Россией, я не претендую. А у Горбачева пусть будут центральные функции, как у английской королевы, но несколько шире: единые Вооруженные силы, МВД, согласованная внешняя политика, единая финансовая система, общий рынок, пограничники и т. д.

Короче, это мне. Все остальное — твое. Сам видишь, это неплохо. Я и не к такому повороту готов, я готов поддаваться давлению, с Горбачевым, Борис, можно и нужно договариваться — милости просим!

«А шта он ходит? — подумал Ельцин. — Это ж, все-таки, мой кабинет!»

Горбачев отодвинул штору и посмотрел в окно.

— У меня ж все нормально с головой, — заключил он.

— Сядьте, — сказал Ельцин. — А то рябит.

Горбачев ловко присел на подоконник.

Он был чем-то похож на воробья.

— Спуститься с политического Эвереста, раскинуть палаточку у гор и безмятежно дышать свежим воздухом? Я пока не пенсионер. Мне рано, я считаю. И Запад тоже так думает. Вот как… английская королева, — повторил он — Никаких королев, — отрезал Ельцин. — Какие и-шшо королевы? Сейчас общее соглашение, потом досрочные выборы. Вы нам надоели, Михаил Сергеевич!

Ельцин округлил глаза и опять закусил нижнюю губу.

…Тоска, которая в последние дни все чаще и чаще мучила Горбачева, приходила сразу, внезапно, как приступ. Иногда ему казалось, что Россия — это такая страна, где человек вообще не может быть счастлив. Есть же на свете счастливые страны и счастливые народы! Вон на Кубе: жрать нечего, а люди с утра до ночи поют, пляшут и на барабанах играют — весь народ! Жизни нет, а счастья — хоть отбавляй!

Горбачеву показалось, что он у Ельцина в плену. «Князь Игорь, бл…» — мелькнула мысль.

— Я знал, Борис, что ты похеришь наши майские соглашения. Знал! Ты правильно… тогда… трусил, что твой Коржаков выдаст на публику наш сепарат. Если не по глупости выдаст, так по пьяни. Зачем ты держишь пьющих людей? Я напоминал тебе: твой электорат неприкасаем, мы для приличия выдвигаем Бакатина и Абдулатипова, а ветеранов, коммунистов и шизофреников мы разбавляем Макашовым, Жириновским и Рыжковым. Но если я, Горбачев, привел… под свою ответственность… тебя в Москву, значит, и ты, Борис, не отнекивайся! Надо платить по счетам! Сейчас платить, — Горбачев соскочил с подоконника и встал перед Ельциным. — Подошло это время. Думаешь, я не знаю, что перед твоей встречей с Бушем в Норфолке Бурбулис целую педелю в Штатах уговаривал американцев не мешать развалу Советского Союза?

— Не было этого! — твердо сказал Ельцин.

— Было! — махнул рукой Горбачев. — Ты всегда недооценивал Владимира Крючкова! Он потому и на Форос пошел, что когда Коржаков привозил тебя, пьяного, ко мне на дачу, Бурбулис вовсю шептался с американцами! Крючков по глупости решил, это Горбачев санкционировал переговоры…

Ельцин молчал. Он действительно ничего не знал о переговорах Бурбулиса.

— И еще учти, — Горбачев быстро взял себя в руки. — Если б мне было нужно, я б без сюсюканья, поверь, давно бы укрепил свою власть, ведь вокруг тебя одна зелень! — Я мог тебя отправить послом? Еще как. Были, не скрою, и другие варианты, Крючков мне вовсю намекал. Только таких, как Крючков, надо подвергать сомнению. И у меня, чтоб ты знал, есть огромное преимущество. Перед тобой, но я не собираюсь умирать на работе. Скоро мой срок выйдет. Пока не вышел. И если я сейчас уйду, все будут смеяться. И ты — громче всех. А я, извини, все-таки хочу оставить какой-то след в истории!

— С таким… как Шапошников, вы… след оставите, это факт, — твердо произнес Ельцин. — Весь мир, я скажу, откроет рты.

— Борис…

— Президент, а… хулиганите, Михаил Сергеевич! — подытожил Ельцин.

Да, конечно: он уже знал о встрече с Шапошниковым и Бакатиным. Сам Шапошников, пожалуй, и рассказал. Но где доказательства? Нет у него доказательств!

Президент СССР открыл бутылку с водой и опрокинул воду в стакан.

— Дело, конечно, не мое, — Ельцин прищурился и опять проглотил нижнюю губу. — Министр обороны… этот… к пресс-конференции сейчас готовится. Все изложит, понимать, про заговор там, какие… ну… условия, только мы, Россия, не вмешиваемся. Нам рано пока выходить. Чуть — чуть подождем, Ми-хаил С-сергеевич…

Горбачев стоял у окна, надменный и красивый.

— Хватит, Борис, не ломай комедию. Ты ж за неделю знал о ГКЧП! Знал, что Горбачева должен был временно, на месяц, заменить Лукьянов!

Ельцин вздрогнул.

Он всегда боялся Горбачева — всегда. Страх перед Горбачевым был у Ельцина в крови. Даже не перед Горбачевым, нет: перед всей выстроенной в СССР политической и карательной системой. Перед Горбачевым — как олицетворением этого архипелага.

— Так что о ГКЧП — не надо, — махнул рукой Горбачев. — Балалайка в малобюджетном концерте! И ввел, значит, в курс Нурсултана Назарбаева. Вспомни, что ты орал ему о Горбачеве днем 18-го! При всех орал, потому что выпил крепко… я ж — анализировал!

Ельцин молчал.

— Меня… меня ты валил, триумфатор! Но исподтишка, с коварством… — Горбачев нервничал, но он даже не брал, он тут же хватал себя в руки, — а сейчас… сейчас договариваться пора. Здесь прямо! Срочно! Ты посмотри: страна одна, а Президентов двое. Прямо шведская семья какая-то, поэтому давай без контраргументов и абсурда! Вот ты, Борис, должен знать… Кто, Бухарин… по-моему, всегда говорил, что Лев Троцкий — это Гамлет русской революции?

Ельцин покачнулся.

— Шта?..

— Да я философствую… в порядке размышлений: Троцкий — Гамлет, Ленин — гений… эпитеты какие, да? Интересно, их жизнь в Кремле тоже, как у нас, не жизнь, а сплошное… я скажу… отравление говном? Ведь проблема за проблемой подпрыгивает, страна в разносе, мы с тобой взяли лопаты, раскидываем… ты со своей стороны гребешь, я со своей… Гребем, гребем; руки пора уже друг другу протянуть, так нет же: сразу какой-нибудь бурбулис столкнет нас лбами и сунет обратно в говно: нате, жрите!

— В-вот, — Ельцин оживился. — Вы теперь-то поняли, шта… живете в незнакомой вам стране? И правильно делаете, что колбасу в закрома таскаете, Наина у меня тоже… запасливая.

Горбачев вздрогнул, но ничего не сказал, не ответил. Он вдруг как-то преданно, почти по-детски заглянул Ельцину в глаза.

— Я все понял, Борис, этой весной. Что? Я понял, что не все понимаю. Уникальность ведь в том, что никто не знал, что такое перестройка. Я ж в первые дни ускорение предлагал. Так Яковлев Александр засмеял: раньше, говорит, было «тяп», потом «ляп». А сейчас будет «тяп-ляп», «тяп-ляп»…

Ему вдруг показалось, что Ельцину нелегко дается этот разговор.

— Такая вот историческая ситуация, — вздохнул Горбачев.

— Вы теперь-то што от меня… хотите?..

— Уважения, Борис. Нужен диалог. Я его приветствую. И — гарантии.

— Тогда зачем вам быть Президентом СССР?

— Но у меня должна быть достойная работа!

Ельцин покачнулся:

— Работа? После ГКЧП вашего… республики, особенно мусульмане, бегут из СССР задрав штаны. Они ж не от Москвы, они от вас бегут, Михаил Сергеевич! Как черт от ладана.

— Союз, Борис, будет всегда. Демократы — они же, как бабы, Поорут и успокоятся. А ты сейчас под давлением. Надо выходить.

— А дальше што?.. — не отступал Ельцин. — Ш-шта… я спрашиваю? Россия тоже затрещит?!

— Россия не развалится. Не этот Союз будет, так другой!

Ельцин вскинул глаза:

— Какой другой? Вы там ш-шта, значит, с Бакатиным придумали?

— Мы… ничего, — вздрогнул Горбачев. — Что мы можем придумать? Но без Союза никак; Сталин, Борис, не дурак был, хотя Сталина, ты знаешь, я ненавижу, но об этом после. Ты… — Горбачев помедлил, — все-таки пойми: Президент Ельцин не может быть вором. Я власть не отдам. Значит, Борис Ельцин должен эту власть украсть! Помнишь, царь Борис у нас был, тезка твой. Он же как пошел? Мальчишку в Угличе зафиксировал. Ты, Борис, я вижу, тоже не спокоен сейчас, хотя у тебя выхода нет, ты — на большой политической дороге, но это опасно. Вот что такое украсть власть!

«А с ним, между прочим, пора закончить, — вдруг понял Ельцин. — Снимать с работы. Бурбулис прав: лучше ужасный конец, чем ужас без конца…»

— Ну «украсть» — это, конечно, метафора, я ж тут в общих чертах обрисовал…

Горбачев откинулся на спинку кресла и вытянул ноги.

— Если мы не договоримся, Борис, мы и Союз взорвем, и Запад нас не поймет, это факт.

— Не взорвем, — сказал Ельцин. — Обойдемся малой кровью.

— То есть? — насторожился Горбачев.

— А это метафора, Михаил Сергеевич…

…Огрызок яблока лежал на тумбочке рядом с кроватью.

Кто-нибудь догадался, что, разрушив Советский Союз, он прежде всего разрушил себя самого и свою семью?.. Кто-нибудь понимает, что придумав Форос, он убил Раису Максимовну? Кто-нибудь видит сейчас как это страшно и как он одинок?

Это чудо, если о сумеет заснуть сегодня ночью.

16

Вчера Борису Александровичу стало плохо: на Тверской, недалеко от Пушкинской площади, открылся мини-супермаркет. Сам магазин он не увидел, не разглядел, зато через дорогу был протянут огромный плакат: «Твой супермаркет на Тверской». И кривая стрелка указывала, где его искать. Этот «супер», видно, такой «мини», что его не сразу найдешь…

Рядом был магазин, на нем свежая вывеска: «Книголов».

«Господи, — застонал Борис Александрович, — вот позор, а?» Или это просто ошибка: не «книголов», а «книголюб»?

Больше всего Борис Александрович переживал за русский язык.

Это же варварство, размышлял он, мини-супермаркет! Кто придумал? Или «Жуковка-плаза»! Еще страшнее: «променад Серафима Саровского». Название улицы, так сказать. А «Бутик мыла» или «Мастерская загара»? Кто ответит за этот бред, — а?..

Когда страна теряет язык, это, извините, уже не страна! Вот, Америка: она любит все покупать у других, в том числе и культуру, выдавая ее за свою собственную! Вот почему, кстати, в Америке человеку всегда как-то пустовато, неуютно, словно не хватает чего-то, — разве не так?

А газетные заголовки? Что вообще происходит с журналистикой? Статья о Лобачевском: «Ковбой от геометрии».

Кто? Ковбой? С ума сошли? Они понимают, что они пишут?

Человек (если он человек, конечно) всегда сильнее, чем окружающая его жизнь; старости нет, старость приходит только тогда, когда у человека опускаются руки. А это может случиться в любом возрасте.

Почему Россия так комплексует перед Западом? Почему Россия презирает собственное прошлое? В Москве переименовали улицу Чкалова. Наверное, Чкалов был плохим летчиком. В Москве переименовали улицу Чехова. Наверное, Чехов был плохим писателем! И почему все-таки Россия, современная Россия, не любит родную речь, свой язык?

«Подскажите, как пройти к памятнику Пушкину?» — «Пожалуйста: сначала мини-супермаркет, потом бутик «Гленфильд», «Салон пятигорских шуб» и вот он, Пушкин, — рядом с «Макдоналдсом»…»

Три человека в Большом из года в год выписывали журнал «Русский язык». Певец Евгений Нестеренко, дирижер Борис Хайкин и он, главный режиссер оперы, Борис Покровский…

Где он, этот журнал? Закрыли?

А ведь тираж был — тысяч сто восемьдесят, если не больше…

На прошлой неделе Борис Александрович зашел в магазин. Ирина Ивановна, жена, послала за колбасой. Нет вкуснее колбасы к чаю, чем наша, «Любительская»!

Девочка-продавец быстро взвесила жирный батон.

— Вам наслайсать, дедушка?

— Что? — вздрогнул Борис Александрович.

— Наслайсать, говорю?

Борис Александрович беспомощно огляделся. Очередь была унылой и тихой, как на кладбище в минуту последнего прощания. Люди так уставали за день, что к вечеру, похоже, вообще ничего не слышали.

— Давайте, — согласился Борис Александрович. — Пожалуйста!

Девушка торопливо порезала колбаску и крикнула:

— Следующий!

Прежде было точно и ясно: свинарник. Сейчас говорят иначе — свинарий… От дельфинария, наверное, идет. «Вы кем работаете, простите?» — «Я — директор свинария…»

Да, Горбачев хорошо сделал, что разрешил свободные поездки за границу. Счастье, что отменили эти ужасные райкомы, где перед поездкой в Европу или за океан актеров (и не только актеров) часами мурыжили на «ветеранских» комиссиях.

У Пугачевой, тогда еще молодой певицы, перед поездкой в Сопот, в Финляндию, какой-то ветеран спросил, кто такая Анджела Дэвис.

— Понятия не имею, — отрезала Пугачева.

— Как же так, Алла, — стыдила ее комиссия. — Известная артистка и не знает Анджелу Дэвис, борца за мир…

— А вы знаете? — разозлилась Пугачева. — Так поезжайте и пойте!

Почему Россия входит сейчас в мир как-то бочком, будто стесняется сама себя? Неужели Лермонтов прав, в России есть господа, есть рабы, кроме господ и рабов — никого больше?..

Нет! Тысячу раз нет! Сергей Сергеевич Прокофьев не был господином и не был рабом, даже когда писал «Повесть о настоящем человеке». Его сердечно убедили написать эту музыку; впрочем, история великого летчика Алексея Петровича Маресьева потрясла Прокофьева, как потрясла его когда-то и история солдата Семена Котко.

Не мог, не мог Прокофьев уйти, отказаться от идеологических норм. Сталин — он же примитивен до дикости. Только «Повесть о настоящем человеке» — это особое мышление композитора и его личный восторг перед подвигом: дух войны через музыку! В Кировском театре, потом Большом, на премьере своей «Повести…» Сергей Сергеевич постеснялся подойти к Маресьеву, герою собственной оперы, — Прокофьев в самом деле робел перед живым Маресьевым, «настоящим человеком», ибо он — действительно герой и его имя — гремит!

Не знал, не знал Сергей Сергеевич, что в Туле, в общежитии летчиков, живет еще один герой — Иван Леонов, два года воевавший за штурвалом истребителя с оторванной — в бою — левой рукой!

В комнату вошла певица Ирина Ивановна Масленникова. Женщина с лицом царицы.

— Ты кашу съел?

Старость, старость… «как унижает сердце нам она…».

Борис Александрович и Ирина Ивановна всегда отмечали день рождения Пушкина: накрывали стол, зажигали свечи и весь вечер читали друг другу его стихи…

А однажды специально уехали в Петербург. Там отметили, в ресторанчике на Мойке.

Тихо, никого нет, вечер, горят свечи, вокруг — Петербург, чудом построенный город.

В свое время Борис Александрович отбил Ирину Ивановну у Лемешева, великого Лемешева: она была его женой.

Великие люди — странные люди; Сергей Яковлевич болезненно ревновал к Ивану Козловскому. И ревновал-то, между прочим, из-за глупости, стыдно сказать: у Козловского были роскошные, дивной красоты ноги. А Лемешев — «коротышка». На репетиции «Евгения Онегина», в сцене дуэли, Лемешев просто рассвирепел, когда Борис Александрович предложил ему мизансцены Козловского. Он чуть было не сломал скамейку, на которую Ленский — Козловский ставил — во время арии — правую ногу, ушел чуть дальше, в глубь сцены, и здесь, с неповторимой душевной теплотой пел: «Куда, куда вы удалились…»

В Питере, на трамвайной остановке, премьер Александринки Юрий Михайлович Юрьев увидел молоденького солдата, приехавшего с фронта.

— Боже мой, какие ноги! — закричал Юрьев, подбежал к солдатику и почти насильно привел его в Александрийский театр.

Солдата звали Николай Симонов. Лучший Петр I советского экрана.

Ну, хорошо, великий Юрьев — педераст, это известно, но и в русском классическом театре всегда были только красавцы!

Теперь Борис Александрович все чаще и чаще удивлялся самому себе: жизнь заканчивается, а он так и не узнал, что к чему…

Бетховен на смертном одре: «Наконец-то я услышу настоящую музыку…»

Как это здорово, — смерть? Настоящая музыка?

— Боря, я спрашиваю, ты кашу съел?! — суровый окрик жены вернул его к обеду.

— А ты где была? — спохватился старик.

— Здесь, — Ирина Ивановна пожала плечами, — у телевизора. Сенкевич рассказывал про Египет. Оказывается, Боренька, рабам хорошо платили за пирамиды.

— Еще бы! — Борис Александрович нагнулся, поправил очки на носу и придвинул к себе тарелку с кашей. — Если не платить, Ирочка, люди работать не будут! Даже палки не помогут. Не ценит раб свою жизнь! А еще хуже, они, рабы, так сделают пирамиды, что они быстро рассыплются! — А у наших-то, посмотри, у нынешних! Нет денег, нет денег… Как нет? А куда они делись? Нельзя же так: были — и вдруг их нет? Это же деньги, они не исчезают в никуда…

Ирина Ивановна молча резала хлеб.

— Значит, — Борис Александрович забросил очки обратно себе на нос, — их кто-то взял, верно? Кто? Я хочу знать: кто? Мне интересно! Я требую, чтобы мне назвали этих людей!..

— Не отвлекайся, — строго сказала Ирина Ивановна. — Кроме меня, Боренька, тебя все равно никто никогда не услышит.

— А мне надо, чтобы меня слышали! — воскликнул Борис Александрович. — Если каждый человек будет, как я, задавать себе такие вопросы, в России все быстро встанет на свое место! И деньги со страху тут же вернутся. Если Россия, как утверждает симпатичнейший господин Бурбулис, возвращается к капитализму, а капитализм начинается с того, что у людей отбирают их последние деньги, это я о сберкнижках, значит, у нас не капитализм, а воровство, да еще и наглое!

Ирина Ивановна вроде бы хотела что-то сказать, но ничего не сказала, просто села рядом с Борисом Александровичем и погладила его по руке.

— Господин Гайдар, — говорил старик, — обязан сказать людям: уважаемые дамы и господа, бывшие товарищи! Большевики держали вас за дураков (платили всегда немного, но все же платили). А мы, капиталисты, держим вас за скотов. И по этой причине вообще ничего не будем платить. Или будем. Но как рабам. Потому что мы, дети Ельцина, друзья Гайдара, сейчас на вершине пирамиды. Выше, пожалуй, уже некуда! Зато те, кто сейчас там, внизу, опустятся еще ниже, но эти люди сами виноваты: природа щедро обделила их всем.

Ирина Ивановна засмеялась; она очень любила своего мужа именно таким: взволнованно-серьезным.

— Вот тут, Ирочка, — воодушевился старик, — я встану и скажу. Знаете, я — старый человек. Мне восемьдесят. Но я — гордый человек. При Ленине я пережил голод и революцию. При Сталине я пережил страх, который еще страшнее, чем голод. И я не желаю видеть, как моя страна опять становится на колени, потому что эти люди, оказавшиеся у власти, делают… просто по глупости, наверное, не по злому умыслу, только мне-то какая разница? все, чтоб моя страна вдруг на весь мир объявила бы себя банкротом!

Разве я шесть десятков лет, изо дня в день, с утра до вечера работал в России для того, чтобы моя страна стала банкротом?..

Послушайте, я могу ставить спектакли где угодно, хоть в сумасшедшем доме, как великая Серафима Бирман, куда ее поместили прохиндеи-родственники! Ты помнишь, Ирочка, она в психушке ставила «Гамлета»? Вот! Мне не важно, где работать, потому что я люблю свое дело, но я не могу и не буду работать в пустом зрительном зале, потому что когда певец поет спектакль сам для себя, это значит, он сошел сума!

Ирина Ивановна занималась своими делами и мужа не слушала.

— Ах, да, — у моих зрителей отняли деньги! — Борис Александрович увлекся и говорил как бы сам с собой. — Ирочка, у них сейчас денег нет даже на наши копеечные билеты. Так вот: те, кто отнял у моих зрителей деньги… они, эти господа, ни за что не пойдут в наш подвал на «Соколе», потому что им, извините, некогда. У них деньги делают деньги, и их жизнь закручена сейчас, как в американском кино! А те, кто не может жить без моего подвала, те нынче ужасно бедны. Значит, я соберу Камерный театр и скажу актерам: кто из вас, молодых людей, готов поверить, что вы скоты? Не согласны? Спасибо. Я всегда знал, что мои ученики не примут такой взгляд на свой народ! Поэтому я сделаю сейчас то, на что прежде не решался. После гастролей в Японии мы на пять лет подписываем контракт с европейскими и китайскими продюсерами. То есть мы — весь театр — не возвращаемся в Москву! До тех пор, пока Россия не поймет наконец, что если ей, России, предлагают такой вот, извините, капитализм, что если вместо собственных магазинов, вместо докторской колбасы или бабаевских конфет мы получили «сникерсы» и мини-супермаркеты, то это все делается не для того, чтобы Россия стала еще богаче, а только для того, чтобы в один прекрасный день все эти «подарки» разом отнять, объявить в России кризис и призвать удалых молодцов с Запада: придите и владейте нами!

— Боря…

— …так уже было однажды в русской истории…

— Боря!

— А?

— Ты не знаешь, куда я положила талончик к зубному?

— Не видел. Я ж слепой.

— Ты? Ты самый зрячий в Москве!

— Нельзя освободить народ, Ирочка, приведя сюда новых завоевателей! Даже если они действительно реформаторы. И иностранцы, кстати, дураки: тянут к России руки, не понимают, что очень скоро… они будут уносить отсюда ноги…

— Ты думаешь? — Ирина Ивановна по-прежнему искала талончик к врачу.

— Конечно! Есть три вида безделья, Ирочка: ничего не делать, делать плохо и делать не то, что надо. Нам бы понять, как мы умудрились вырастить столько молодых негодяев?

Ирина Ивановна лукаво смотрела на мужа:

— Немцы, Боренька, заставят тебя ставить «Так поступают все женщины». Гендель им надоел.

— Ая, Ирочка, приведу слова Бетховена: это порнография! Неужели в Европе Бетховен не авторитет?

— Порнографию можно выгодно продать! — засмеялась Ирина Ивановна. — Кашу ешь! Общественный ремонт здоровья никому не нужен. Ругательства и мат ходят нынче по кругу — как медные деньги. Ты можешь представить себе Россию без мата? — Да, Боренька, это уже навсегда. Наташа Ростова не выживет в средней московской школе. Потеряно. Сначала, Боренька, молодежь хотела сексуальную революцию, теперь молодежи нужна эстрада, пережившая сексуальную революцию!

Борис Александрович молчал. Он вдруг ушел в себя и сосредоточенно пил чай.

— Да-а… — наконец сказал он, поправляя очки, которые все время падали на нос. — Пошло все, что пошло… Для немцев «Так поступают все женщины», как для наших… нынешних… реклама презервативов.

— Приехали! — всплеснула руками Ирина Ивановна. — Нет, вы посмотрите на него! А презервативы чем тебе не угодили?!

— Объясни, — Борис Александрович опять закинул очки на нос, — почему реклама в России стала национальным бедствием?! Лезет отовсюду. Как Чернобыль. Когда столько рекламы кругом, можно запомнить, что эта реклама предлагает?

— Просто они не хотят, Боренька, рекламщики, чтобы ты заболел дурной болезнью!

— Неправда! Вранье это! В Москве всегда были эпидемии — я же не заражался! — Борис Александрович резко отодвинул чай. — Тот, кто читает Пушкина, никогда не пойдет к проституткам и не заболеет плохой болезнью! Пушкина… Пушкина надо рекламировать!

— Какой ты смешной, — улыбалась Ирина Ивановна. — А то Пушкин не ходил к проституткам!

— Не ходил! — Борис Александрович грозно встал над столом. — Не ходил, понятно?

— Откуда ты знаешь?!

— Знаю! Я читал «Евгения Онегина». Он же влюблен в Татьяну! А когда Наталья Николаевна, если верить книжке Коли Петракова, отдалась в доме Полетики императору, Пушкин спровоцировал дуэль, чтобы умереть, — ясно?!

— Да ты и мне в любви никогда не объяснялся, господи! — примиряюще улыбнулась Ирина Ивановна. — Гордый… очень.

Борис Александрович медленно поднял лицо:

— Разумеется. А как иначе? Объяснился — все тут же пропало! Тайна ушла. Любовь без тайны — это не любовь!

Ленский поет: «Я люблю вас, я люблю вас, Ольга…»

Врет. Это Ленскому кажется, что он любит. Поэт! Им всегда много что кажется! Сидят они, извольте видеть, под кустом, Ленский гладит Ольге ручку и страсть свою заливчато объясняет!

Любовь — это как северное сияние, Ирочка! Можно объяснить северное сияние?!

Ирина Ивановна тепло смотрела на мужа.

— «Простите, вы любили когда-нибудь?» — Я тут намедни смотрел телевизор. — «Да-а, я любила, конечно, — дама… в летах эффектно поправляет волосы. — Я страстно любила молодого человека, он очень мило за мной ухаживал…»

Смешно, ты знаешь: ребята на Тверском подлавливают старушек — и сразу им микрофон: «Вы любили когда-нибудь?..»

А старушка одна, — Борис Александрович перешел на шепот, — вдруг вздрогнула. Она на лавочке сидела, а к ней, извольте видеть, с микрофоном: «Вы любили когда-нибудь?» К ней пришли за ее тайной! А она тайну… — шептал Борис Александрович, — не отдаст. Никому и никогда. Тем более — телевидению! Потому что она действительно любила!.. Девяносто девять процентов людей, живущих на земле, Ирочка, понятия не имеют, что такое любовь! «Ты меня любишь? — Люблю. — Пойдем в душ? — Пойдем. — Сначала я? — Ну, иди…»

Какая гадость, все эти сериалы о любви! Да то ли еще будет… — он вздрогнул и вдруг замолчал.

— Значит, в Европу поедем? — поспешила спросить Ирина Ивановна. — На пять лет?

Она очень любила Париж.

— Да. Этой стране я, Ирочка, уже не нужен. Но такая страна и мне не нужна.

— Время, время меняется… — начала было Ирина Ивановна, но Борис Александрович сразу ее перебил:

— Время? Нет! Россия всегда жила плохо. А это, Ирочка, пошлость, только всего лишь пошлость!..

Беда стране, где раб и льстец

Одни приближены к престолу,

А небом избранный певец

Молчит, потупя очи долу… —

процитировал он великие строки…

Народный артист Советского Союза, лауреат шести Сталинских премий, профессор Борис Александрович Покровский ждал в гости Евгения Евгеньевича Нестеренко: возникла фантазия заново поставить в Большом театре «Хованщину» Мусоргского. Без купюр, со сценой «пришлых людей», у Мусоргского нет ничего случайного! Без «пришлых людей» Россия в «Хованщине» — это не вся Россия, вырезать такие сцены грех, просто грех, чистое рукосуйство, модное нынче…

17

В конце октября в Ачинске начались перебои с дешевым хлебом. Тот народ, кто поумнее, скупил всю водку, и водка — тоже исчезла.

У Егорки оставалась небольшая заначка. Но в воскресенье, когда Егорка выяснял, когда пойдет в Красноярск первый автобус (там-то водка уж точно есть!), Наташка, любимая жена, маханула всю бутылку сразу.

Разумеется, в одиночку.

В больших странах люди всегда тянутся к бутылке. В маленьких — друг к другу.

Большая страна — всеобщее одиночество.

Егорка долго приходил в себя от такого наглого предательства! Когда же он принял наконец единственно правильное решение ее поколотить, Наташка еще и плюнула, в стельку пьяная, ему в лицо.

Да, приперло бабу, — баб ведь когда припирает, все — конец!

Умрут, но выпьют.

Не выпьют — тоже умрут.

Олеша говорил, что ехать в Красноярск смысла сейчас нет; мужики базарили, хлеб там сейчас только с утра, дешевая водка есть, но по бутылке в руки и очередь за водкой — как в Мавзолей.

Кормиться, короче, остается с реки. Ладно, что снег: просверлишь лунку — окуньки сами выскакивают, им воздуха не хватает. На супчик, может, и наберется, но сколько же можно одну рыбу есть?

В понедельник прошел слух, что хлеб все-таки завезут. Народ выстроился в очередь. Старики еще и ребятишек поставили, побольше получится, но мороз — минус двадцать, долго не простоишь…

Егорка не сомневался: если нет дешевого хлеба, значит, вот-вот встанет и комбинат. Если с хлебом мутотень, то глинозем точно уже никому не нужен. Короче, кончать Горбачева с Ельциным немедленно! А чего ждать-то? Эти гудыри весь народ по миру пустят, потому как бездушные оба!

Егорка и так затянул с возмездием: две недели у него — только одних разговоров, до сих пор ничего не обеспечено!

А прикончит он их — сразу прославится! Тоже неплохо: хоть деньги будут, у известных людей всегда деньги есть…

Правда, Егорка уже отправил письмецо двоюродному брату Игорю в Шатуру, чтобы Игорек встретил бы его в Москве и приютил бы на месяц-другой. Брат ответил, что если на месяц, то ждет, но встретить не обещает, поскольку поезд приходит днем, а он — на ответственной работе.

Откуда, откуда это в русском человеке — если не сделаю я, значит, никто не сделает? Это же наше, родное, из корня идет, из русского воздуха: если не я, значит, никто! И если мне что-то сейчас мешает, значит, и кому-то другому это «что-то» тоже будет мешать. Тоже его остановит. Нет: я и только я; я и никто другой, — наверное, там, в Нижнем, именно так думал в 1612-м году князь Дмитрий Пожарский, именно так, не иначе, говорил себе когда-то Вадим Новгородский… Поднимается, встает вдруг в русском человеке эта полна, — откуда, из каких глубин народного духа, народного сознания идет этот удивительный свет, ведь сколько веков прошло, скоро уж — две тысячи лет, а он жив, этот свет и будет, похоже, всегда…

Прежде Егорка никогда не был в Москве.

Ведь до чего дошло? Свои ребята, ачинские, Пересекин Коля да и Борис Борисыч, конечно, знают, почем нынче плацкарта в Москву, Колька ездил недавно, но молчит, собака, потому как сильно завидует!

Откуда, мол, у людей время свободное, чтоб запросто в Москву отвалить?

Деньги у Егорки — общественные, да и то в один конец, но Кольке ведь не объяснить, сразу выдаст, потому как трепло!

А с Наташкой, подлюгой, Егорка решил разобраться следующим образом. Про Москву ничего ей не говорить, оставить записку: так, мол, и так, уехал куда глаза глядят, не скажу куда, потому как обижен до крайности…

Может… задумается, дура?

И, не мешкая, на вокзал. Будет билет — отлично! Не будет — ночку-другую можно будет и на вокзале скоротать, срама тут нету…

Автобус был полупустой. Точно, деньги у людей кончились, если даже за спиртом никто сейчас не едет…

Красноярск стал — вдруг — каким-то обшарпанным, постаревшим, чужим. Ветер, мгла непроглядная, людей за сугробами не видно, снег не убирают, автобусы еле ползают, натыкаясь, сослепу, друг на друга…

Вокзал как скотный двор. Сугробы прямо у касс, в зале. И как только в них, в этих кассах, тетки сидят? Или в ногах у них батареи?

Двадцать тыщ билет!

От церкви люди отвернулись, потому и цены такие в стране, — вот что…

До поезда был час, и получалось все очень складно. Егорка дернулся было в буфет, но там только коньяк по пять тыщ рублей, водки нет. А бутерброды стоят, как золотые слитки!

Хорошо, что Наташка держала в холодильнике вареные яйца; с собой Егорка прихватил аж восемь штук.

На пару дней хватит.

Поезд был подан минута в минуту. Егорку поразило, что в вагоне, где народу, он думал, будет тьма-тьмущая, никого не оказалось. Купе тоже вроде пустое, но с полки вдруг свесилась лохматая детская голова:

— Дед, закурить есть?

— Какой я те дед? — изумился Егорка.

Во порядки! Человек только в вагон вошел, и сразу у него папироску просят…

— Дай посмолить, дед! С утра не курила!

— Да счас! — окрысился Егорка.

Он и не думал раскидываться табаком.

Лохматая детская голова исчезла обратно в подушках.

«Надо ж… дед!» — хмыкнул Егорка. Он вроде бы побрился сегодня, в баню накануне сходил, путь-то не близкий. Какой же он дед? Разве не видно, что он не дед?..

— А тебе, девонька, покурить охота?.. — осторожно спросил Егорка.

— Очень! — голова тут же свесилась с полки. — Цельный день не смолила!

Девочка была какая-то мутная, грязная, но с озорными глазами.

— А скель те годков? — заинтересовался Егорка. — Меня, шоб ты знала, Егоркой зовут.

— Ты че, дед, мент? — зевнула девчонка.

— Поговори здесь! Я т-те дам… дед!

— Лучше папироску дай. Поцелую!

Егорка оторопел.

— А ты че, из этих, што ль?..

— Из каких… этих?

— Ну, которые… — Егорка не знал, как ему поделикатнее выразиться, — которые… по постелькам шарютси…

Он ни разу в жизни не изменял Наташке и ни разу в жизни не видел продажных женщин, в Ачинске таких не было, если бы они были, весь бы город знал их в лицо.

Девочка спрыгнула с полки и устроилась рядом с Егоркой.

— Я се любовь ис-щу, — объяснила она. — Настояс-щую!

На девочке была только длинная грязная майка, но она тут же поджала свои голые коленки и уложила на них подбородок.

— И куда ж ты, задрыжина, прешси? А?..

Девочка смотрела на Егорку с большим интересом.

— Кто я? — Он сжал кулаки.

— Ты!

— Я!

— Дед — тыща лет, — вот ты кто!..

На вид девочке было лет четырнадцать-пятнадцать, не больше.

— Ище раз обзовешьси — встану и уйду, — строго предупредил Егорка. Ему было важно продемонстрировать характер.

— Ханки капнешь?

— Ч-че? Кака еще ханка? Ты ж пацанка!

— Во, бл! — сплюнула девочка. — А ты, дед, прижимистый крючок, я смотрю!

Ее майка резко свалилась с коленок, но девочка не шелохнулась и с тоской смотрела куда-то в окно.

— Манилку убери, — попросил Егорка.

Девочка хмыкнула, но все-таки натянула майку обратно на коленки.

— Вот это… правильно будет, — строго сказал Егорка. Он снял с плеч рюкзак и ловко закинул его на верхнюю полку.

За окном катилось белое-белое Красноярье: елки и снег.

— Мамка шо ж… одну тебя пускает? — не переставал удивляться Егорка. — Во порядки!

— Сирота я. Понял?

— Во-още што ль никого?

— Сирота! Мамка пьет. Брат был.

— А че ж тогда сирота?

— Братик помер. Перекумариться не смог. Колотун срубил.

— Так че ж сирота, если мать есть? — не понял Егорка. — Пьет она, — сплюнула девчонка. — Нальешь?

— Подпирает, што ль?

— Ага, заснуть хотела… думала, легче бу Не-а, держит. Пришел проводник, проверил билеты.

— В Москву?

— Ага, — кивнул Егорка.

— По телеграмме, небось?

— По какой телеграмме? — испугался Егорка.

— Ну, можа, преставился кто… — протянул проводник. — Постель берем?

— А че, в Москву без телеграммы не ездят?.. — удивился Егорка.

— Нет, конечно… — вздохнул проводник. — Не до экскурсий счас. Не жизнь, а одна срамота.

— А я — на экскурсию, понял?..

— Так что постель?

— Ну, мож… и возьму…

Егорка догадался, что за постель тоже надо платить.

Проводник как-то странно посмотрел на Егорку и вышел.

— Поздравляю, дед! — хихикнула девочка. — В Иркутске легавый сел. Этот… сча ему стукнет. Они о подозрительных завсегда стучат. И если тот с устатку отошел — жди: явится в момент изучать твою личность!

Егорка обмер: все его документы — в Ачинске…

— А ежели я… дочка, без бумажек сел? Пачпорт оборонился? Че тогда будет?

— Без корочек прешь?

— Не… ты скажи: че тогда делают?

— Че? — девочка презрительно посмотрела на Егорку. — Стакан наливай, тогда просвещу.

— Тебя как звать-то?

— Катя. Брат… Котенком звал. Дед, ты не беглый? — поинтересовалась девочка, удобнее устраиваясь на лавке.

— Ты че… — оторопел Егорка. — Какой беглый? К брату еду. Из Ачинска сам. Слыхала про Ачинск? На улице Массовой рыбалки живу. Почти центр.

— Это где рудники?

— Не-а, у нас, девонька, комбинат. Чуприянов директором. Иван Михалыч. Знаешь Чуприянова?

— Значит, беглый, — хмыкнула Катя. — От жизни нашей бежишь. Слушай: водки здесь нет, народ портвейн глушит… Полета гони!

— Чего полета? — не понял Егорка.

— Денег.

— Полета!..

— А ты как думал! Наценка.

— Ты ж возьмешь и сгинешь с деньгой.

— Ты че, дед? — Катя обиженно поджала губы. — Я с понятием, — уразумел? А если б без понятия жила, давно бы грохнули.

Ресторан находился где-то рядом, через вагон.

«Обложили, суки, — понял Егорка. — Надо ж знать, кого убивать, куда меня черт несет?..»

Катя вернулась быстро:

— Давай стакан!

Она плеснула портвейн Егорке, тут же очень ловко опрокинула бутылку к себе в стакан, налила его до края и выпила — жадно, взахлеб, будто это не портвейн, а ключевая вода.

«Во девка!» — изумился Егорка.

Несколько секунд они сидели молча: портвейн в первые минуты всегда идет тяжело.

— Ну, че скажешь? — спросил Егорка. Теперь ему очень хотелось поговорить. Когда Егорка становился пьян, в нем сразу просыпалась его душа, в нем был ребенок, и этот ребенок — его душа! Он пил, потому что пил всегда, всю жизнь, а душа как бы извинялась за Егорку — сразу перед всеми, да хоть бы и перед этой девочкой…

Егорка достал папиросы и удобно устроился за купейным столиком.

— Кури!

Он полез за спичками.

— Не могу я так больше! — вдруг заорала Катя. — Слышишь, дед, не могу-у!..

Она резко, с размаха, упала на полку, закинула ноги в тяжелых зимних ботинках — да так, что ее майка, похожая на рубашку, опять свалилась с колен, и Егорка увидел старые грязные трусы с желтым пятном между ног.

Катя рыдала, размазывала слезы руками, потом вдруг как-то хрипнула, свалилась на бок и замолчала.

Егорка испуганно посмотрел на полку. Девочка спала как мертвая.

18

Октябрь 91-го: катастрофа похлеще Фороса. Триумфатор Ельцин и смятый Горбачев.

Он ведь в Ельцина целился, а попал в Раису Максимовну.

Кто рядом, в того и попал.

Рабинович стрельнул,

Стрельнулпромахнулся

И попал немножечко

В меня…

Такой стрелок.

Ближе к ночи Раиса Максимовна ощутила вдруг непонятную тревогу. Конечно: сколько лет они вместе с Михаилом Сергеевичем, целая жизнь, но она всегда нервничала, если не знала, что с ним происходит, где он сейчас, как он себя чувствует и как он провел этот день.

На самом деле Раиса Максимовна была ужасно требовательна и капризна, она всегда хотела знать абсолютно все, ей казалось, что это ее долг. Долг! В Ставрополе, когда он вдруг начал пить, ей показалось, у него нет и не может быть будущего. Она не все понимала в его делах, но ее, умную и очень строгую, даже сухую женщину, трудно было обмануть; она прекрасно видела, знала, что как руководитель Михаил Сергеевич слаб, что он — человек «с аграрным имиджем», на самом деле — без профессии…

Сосед Медунов звал его Чичиковым. Послушайте, господа: агрокомплекс, придуманный Михаилом Сергеевичем в Ставрополе, был создан на голом месте, из его, Горбачева, мечтаний, но он же возник, возник…

Соседи всегда завидуют! И пил Михаил Сергеевич еще и потому, что он всей душой ненавидел сельское хозяйство. После института его распределили в городскую прокуратуру Ставрополя, где он проработал два месяца, потом избрали секретарем Ставропольского ГК ВЛКСМ. — Прошли годы. Комсомол и партийная работа сделали его человеком, но Ставрополь — это не тот регион, где Михаил Сергеевич мог развернуться. Ну что ему, первому секретарю крайкома, с его энергией, с его размахом, эти вечно пьяные мужики и бабы, казаки, больше похожие на ряженых, грязь и навоз, водка и самогон…

Раиса Максимовна хотела в Москву. Господи, как же она хотела в Москву…

Больше, чем все чеховские сестры и братья!

Еще она мечтала ездить по миру, но не так, как однажды они с Михаилом Сергеевичем съездили в Болгарию, а так, как мир — весь мир — принимал Жаклин Кеннеди!

Образ первой леди Америки, неожиданно ставшей чуть ли не символом нации, не давал Раисе Максимовне покоя. А как в Париже Жаклин принимал де Голль! Французы (французы!) сходили по ней с ума! Здесь, в Ставрополе, среди этой пыли, этого солнца и серых, выжженных улиц, Раиса Максимовна была самой счастливой и самой несчастной женщиной на свете — счастливой, потому что она была женой и лучшим другом первого секретаря крайкома партии, «половиной первого», как тогда говорили в народе, и несчастной, потому что здесь, в Ставрополье, не было жизни…

И вот ведь, однажды повезло: помер Федор Давыдович Кулаков, шестидесятилетний здоровяк, секретарь ЦК по сельскому хозяйству. Опился водкой и задохнулся рвотой, потому что лежал на спине. Его личного врача (он всегда был рядом) Брежнев потребовал отдать под суд, но потом смягчился: надо-то было всего лишь перевернуть пьяного Федора Давыдовича на живот, так ведь не сделали, упустили момент…

Брежнев лично, сам пригласил Михаила Сергеевича в Москву. Андропов боялся, что Леонид Ильич назначит секретарем ЦК Медунова, но Брежнев согласился с Андроповым: пусть сельским хозяйством Советского Союза руководит Горбачев, хотя он Горбачева почти не знал.

Нет-нет, Михаил Сергеевич не терялся: чуть что — цитировал Ленина; тридцать (если не больше, конечно), — минимум тридцать длиннющихфраз из Ленина он знал наизусть, как «Отче наш…». То есть «Отче наш…» он не знал, а Ленина — знал. Взял учителя из Института марксизма — ленинизма и сам стал специалистом по Ленину. — Только самое главное сейчас — не лезть в политику. Помалкивать: агрокомплекс — и все тут…

Свежесть обязательно клеймится начальством.

Она постаралась: Горбачев стал самым незаметным человеком в Кремле. Потом — самым незаметным членом Политбюро ЦК КПСС.

Как все-таки она умна!

Курить, курить, ужасно хотелось курить… Если Раиса Максимовна нервничала, ей всегда хотелось курить.

А как, как закуришь, если она редко бывала одна?

Никто, кроме Михаила Сергеевича (даже Ира, дочь), никто не знал, что она курит.

Госсекретарь Америки Шульц, обаятельный еврей с немецкой фамилией, заявил недавно, что Михаил Сергеевич сделал Соединенным Штатам такие уступки по ракетам, о которых в Вашингтоне и мечтать не могли.

Пардон: это плохо или хорошо?

Михаил Сергеевич сделал своей стране, Советскому Союзу, «пластическую операцию»: лицо монстра вдруг стало почти что человеческим лицом. Это сейчас все признают! — Но Пентагон и Белый дом предатели. Михаил Сергеевич прав, конечно: это они финансируют ельцинскую кампанию.

Откуда у демократов столько долларов?

Ельцин месяц на специально выделенном самолете летал по Америке. Ельцин что? сам платил за этот самолет, что ли? А визит вроде как частный, между прочим, — на «смотрины» этот пельмень ездил, гарантии давал…

Михаил Сергеевич хотел мира. И хочет.

А Шульц, свинья, пишет, что Горбачеву просто хотелось им понравиться… — вот он, уровень секретаря Госдепа!

Нервы, нервы… разгулялись, разлетелись во все стороны, выворачивают душу…

Раиса Максимовна могла бы связаться с Горбачевым в любую минуту, прямо сейчас.

Могла, но не желала. Пусть он сам позвонит, сам!

Есть, бывают в истории такие ситуации, когда Президент, если он действительно лидер, действительно Президент, должен уметь убивать людей.

Причем безжалостно.

Вон Буш, уважаемый человек, и Барбара, его жена, такая приятная, а что он устроил в Багдаде Саддаму! Тысячу детей заживо спалил в бомбоубежище. Одна женщина (Раиса Максимовна видела фотографию) потеряла здесь, под бомбами, всех своих детей, всех: двенадцать человек.

«Точечный удар», как говорят американцы.

По детям?

Кто-нибудь вздрогнул, а? Иран, Пакистан, Саудовская Аравия?

Подумаешь, тысяча детей…

Михаил Сергеевич всегда был исключением. Был и будет. В Советском Союзе Горбачев вообще исключение. Демократами не рождаются, демократами становятся. Шестидесятник! А Россия, выходит, не умеет без гражданской войны. Слишком много народов, и все они обижены друг другом. Иными словами, эти люди — жертвы свободы, которая на них сейчас свалилась? Так получается? А Михаил Сергеевич — жертва их и своей свободы?

Был бы он убийцей, как Крючков, значит, не был бы жертвой? Но Михаил Сергеевич не умеет стрелять? Он же не человек войны! В Баку Михаил Сергеевич и его соратники (Бакатин, Язов, Бобков и Примаков) залили весь город кровью, спасали в Азербайджане советскую власть. Дурака Везирова с крыши Дома правительства вывезли на вертолете. Пришел Аяз Муталибов, все утихло. По пять раз в день Михаил Сергеевич лично связывался с Примаковым, с Язовым, их кабинеты, точнее — командные пункты, находились в Штабе Закавказского военного округа, Язов сидел в кабинете генерал-полковника Зайцева.

Да, убили людей. Много людей. Зато сохранили советскую власть. Хорошо, Михаил Сергеевич никогда больше не приедет в Баку. И в Тбилиси. И черт с ними! Зато все успокоилось, так?

А в этом году — ерунда. Михаил Сергеевич не выдержал, послал «Альфу» в Прибалтику. Разобраться с «Саюдисом». Но кто-то вдруг (кто?) сбил его с толку. «Альфа» захватывает телецентр, а Михаил Сергеевич почему-то отзывает «Альфу» в Москву и даже (Раиса Максимовна сама слышала) заказывает самолет, чтобы немедленно лететь в Прибалтику, извиняться перед населением за трупы…

Крючков, слава богу, отговорил…

Это же опасно: Прибалтика. Очень опасно. Разве можно так рисковать собой?

Раиса Максимовна давно поняла: Советский Союз — это такая страна, в которой нельзя, просто глупо быть первым.

Есть такие страны (их много, на самом деле), где нельзя быть первым, нельзя вырываться вперед.

Зачем?

Настоящие первые люди в СССР — всегда вторые… Они не выходят из тени, ибо выходить из тени — самоубийство. В России слишком много от Азии, гораздо больше, чем от Европы. Хорошим Президентом в Советском Союзе может быть только тот человек, кто по своим личным качествам выше и сильнее, именно сильнее, чем весь СССР, весь целиком!

Таким человеком был, похоже, Сталин. Это ведь не человек. Это океан.

Океан может быть плохим или хорошим?

Таким человеком, судя по всему, был и Ленин, но Ленин быстро надорвался, сказались, конечно, все его обидные болезни — рассыпался в маразме.

Так что, Сталин нужен? Иосиф Виссарионович? Подождите, будет вам и Сталин, дайте срок…

Страна, которая не может жить без кнута? Сразу работать перестает, сразу: страна, где единственная движущая сила — страх?

Страшно. Тогда кто такие «мы»?

Раиса Максимовна хорошо помнила тот вечер: она лежала здесь же, в ЦКБ, в этой же палате. И до пропасти — ровно полшага.

— Раиса Максимовна… — майор Копылова, начальник ее охраны, была женщиной (бойцом) неопределенного возраста. В «девятке» давно, еще с андроповских времен служили женщины, но в охране первых лиц страны они появились всего год назад.

Такой «стиль» подсказали Андропову американцы: женщине с женщиной легче найти общий язык.

— Раиса Максимовна, просили передать: Михаил Сергеевич будет через пятнадцать минут.

— Хорошо, Анюта…

Едет! Раиса Максимовна отбросила в сторону томик Боратынского, она очень любила Боратынского, посмотрела на часы.

«Едет! А он ужинал?»

Они уже давно не спали вместе: когда Раиса Максимовна строила дачу в Форосе, она сама, своей рукой определила им с Михаилом Сергеевичем разные спальни. И попасть в них, в эти спальни, можно было только через разные этажи: в спальню Горбачева через главный вход, а в спальню Раисы Максимовны — через другой этаж, с улицы…

— Анюта, ужин Михаилу Сергеевичу! Любые овощи, салаты, рюмку «Арарата». Горячее он закажет сам!

Соскучился… Любовь, если это любовь, видна по сто раз на дню!..

«Как я сегодня? Быстро, быстро, где черное платье?»

— Анюта, переодеться!

На самом деле Раиса Максимовна всегда, не только здесь, в Москве, но и в прежние годы ощущала в себе некое государственное начало. Она считала, что может понять каждого человека и каждый человек готов доверить ей свои тайны. По сути, первая леди всю жизнь тяготела к клубной работе; таким клубом для нее стала вся страна.

— Застегни…

На ней было красивое черное платье.

«Надо что-то яркое сюда, на грудь…»

Когда Михаил Сергеевич направлялся — с визитами — за границу, в делегации всегда были писатели, актеры, музыканты. Планировалась поездка в Японию, в список включили девушку, которая голой, даже без трусов, снималась в «Маленькой Вере». «Или я, или она, — возмутилась Раиса Максимовна. — Стриптиза в самолете не хватало!» Так Ревенко, помощник Горбачева, даже обиделся! «Девочка эта, — говорит, — Наталья Негода, не актриса, она больше чем актриса, она — сексуальный символ перестройки!»

Россия — это такая страна, где все мгновенно переходит в собственную противоположность. Неужели демократия закончится фашизмом?

Каждый человек, впрочем, может прийти в себя, если чуть-чуть подождать.

Порывисто, не раздеваясь, вошел Горбачев.

— Ну, здравствуй!

«Выглядит замечательно», — подумала Раиса Максимовна.

— Здравствуй, Михаил Сергеевич, — она протянула к нему руки, — здравствуй! У нас все в порядке? — Как всегда! — ответил Горбачев.

Майор Копылова вышла из комнаты.

— Ну, как ты?

— Потом, все потом… — она быстро стянула с него пальто, — мой руки и садись за стол!

Горбачев ловко выдернул руки из рукавов, кинул пальто па пол и вдруг поцеловал ее в губы.

— Слушай, а что здесь-то? Поедем куда-нибудь? Поужинаем как люди?

Она улыбнулась:

— Ты, Миша, приглашаешь меня в ресторан?

— Ну… — Горбачев засмеялся. — Давай умчимся на дачу, утром тебя привезут — без проблем!

— Мой руки, — она нагнулась и подняла пальто. — Пожалуйста!

— Между прочим, уважаемая Раиса Максимовна, мы не виделись шесть дней.

— Да, я ждала…

— Мне было не до любви.

— Не злись…

— Нет-нет, я не злюсь, что ты!

За тридцать восемь лет, проведенных вместе, Горбачев так и не нашел для Раисы Максимовны ни одного интимного имени или словечка. Ласкаться друг к другу в этой семье было не принято.

Иногда, редко, он звал ее Захарка. Давным-давно, в студенческие годы, они были в Третьяковской галерее, где Раиса Максимовна буквально влюбилась в картину Венецианова — «Захарка». Горбачеву казалось, что именно в этот день их любовь стала настоящей страстью. Стол накрыли в соседней комнате. Здесь же по стойке смирно застыл официант — в «бабочке» и с салфеткой на согнутой руке.

— Хорошо живете, — бросил Горбачев, увидев бутылку «Арарата».

Официант пододвинул кресло Горбачеву и только после этого помог сесть Раисе Максимовне.

— Салат Михаилу Сергеевичу!

— Погоди, а огурчики соленые есть? Чтоб из бочки?

— Сейчас выясню, — официант наклонил голову и ловко поднял бутылку коньяка. — Вы позволите, товарищ Президент?

Горбачев кивнул.

— Я, Михаил Сергеевич, хочу показать тебе одно письмо, — тихо начала Раиса Максимовна. — Из Бахчисарая. Сегодня передали из Фонда культуры. — Помнишь, бахчисарайский фонтан? Представь, его больше нет.

— А куда он делся? — Горбачев поднял рюмку. — Сперли, что ли?

В бокал первой леди официант налил немного красного вина.

— Там, Михаил Сергеевич, перебои с водой, — пояснила Раиса Максимовна. — Фонтан есть. Нет воды.

— Погоди, это тот фонтан, где Гоголь плакал?

— Ой, там все плакали, Михаил Сергеевич. Иностранцы тоже: «Фонтан любви, фонтан живой, принес я в дар тебе две розы…»

— У них что, у бл…ей этих, воды на слезы не хватает?! — возмутился Горбачев. — Ты сделай так… — Горбачев внимательно посмотрел на официанта. — Найди начальника моей охраны, пусть Губенко, министр культуры, проверит эти факты и включит воду. Понял? Про огурцы не забудь.

— Вы свободны, — кивнула Раиса Максимовна.

Обращаясь к прислуге, она не говорила, а как бы цедила слова.

Официант вышел.

— Ну, давай!

— За тебя, родной. Возьми салат.

Горбачев мгновенно опрокинул рюмку.

— Салат, говоришь…

Раиса Максимовна чуть-чуть пригубила вино:

— Ну, как «дурдом»?

Так Раиса Максимовна называла съезд и депутатов.

— Что этот? Неуклюжий?

Имя «Ельцин» в их семье не произносилось. Она нашла другие слова: «неуклюжий лидер».

Горбачев запихивал в себя салат. Он всегда ел неряшливо, крошки летели в разные стороны, а куски капусты, которую он не успевал проглотить, падали обратно в тарелку.

— Шапошников, стервец, подвел. Предал Шапошников.

— И он тоже?..

— Да!

— Ты посмотри, все, все… предают! Черняев книгу написал про Форос. «Известия» опубликовали. Пишет, что я Болдину доверяла самое интимное…

— Что доверяла?

— У Черняева спроси.

— Анатолий… эх! — Горбачев махнул рукой; говорить с набитым ртом ему было не совсем удобно.

— Яковлев Александр Николаевич интервью за интервью дает. Одно хуже другого… — она взяла свежий номер «Московского комсомольца». — «Чтобы представить себе масштаб влияния Раисы Максимовны, скажу только одно. Болдин, если хотел сказать мне что-то о ней, о тех решениях, к которым она подталкивает Горбачева, выводил меня во двор Кремля и говорил шепотом на ухо…»

Ну как?

— Смешно! — махнул рукой Горбачев. Он взял бутылку и сам себе налил рюмку.

— А Шеварднадзе…

— …Эдик — да, — кивнул Горбачев, не давая ей говорить. — Окончательно раскрылся. Болен самолюбием. Спорить бесполезно и бессмысленно. И сам, между прочим, рвется в Президенты, в Кремль. Яковлев тщеславен, как баба. Открыто предать не может, но ищет пути, как бы к Ельцину сбежать. — Я, короче, неплохую комбинацию разработал. С военным руководством. Только Шапошников, вижу, не готов. Тогда мы с Вадимом Бакатиным быстро отыграли назад. Но пришлось с царьком нашим… с Горохом… встретиться.

— Когда?

— Сегодня. И масштабно поговорили. Загрузил его контраргументами. Вроде бы поддается. И в целом был нормальный разговор. Твое здоровье, — Горбачев опять налил сам себе. — Как, скажи, твое здоровье?

— Скажу, скажу, не спеши; интрига, значит, не получилась?

Она вдруг взглянула на Горбачева так, будто сейчас, в эту минуту, решалась ее судьба.

Горбачев отодвинул салат:

— А интриги нет. Я прощупывал. Надо вылезать, а я пока не знаю как. В общих чертах план есть, хотя мы все еще, тут я согласен, продолжаем сейчас то, чего уже много наделали. Ельцин изнурен, стратегически изнурен. От него все чего-то ждут, а он тоже не знает, что делать, вот пьет по-черному А бурбулисы все время подбрасывают ему подозрения, у них в руках Ельцин — как ручная граната.

— Ты что-то задумал, Миша? — насторожилась Раиса Максимовна.

— Сейчас скажу, — Горбачев оглянулся на дверь. — Включи музыку. Лучше — телевизор.

Раиса Максимовна чуть помедлила, но поднялась, включила радио и села поближе к Горбачеву.

— Так что ты задумал? Я слушаю.

— Все просто, Захарка, — улыбнулся Горбачев. — Сколько можно следить за настроениями общества? Каждый день? Всю жизнь? Знаешь, надоело, — он махнул рукой и снова принялся за салат. — Сейчас выходим на Союзный договор. Конфедерация республик: кто подпишет, тот и подпишет, мне какая разница, я ж все равно Президент. Если больше двух — я Президент! И не ждать Россию! Потом подойдет. Главное, чтоб нас больше двух. Остальных подтянем. Нурсултан подпишет, Каримов, киргизы и туркмены подпишут (они что угодно подпишут), Тер-Петросян подпишет, они ж христиане, а вокруг — мусульманский мир, — то есть договор не пойдет под откос!

Раиса Максимовна заботливо подкладывала ему в тарелку листики салата, но Горбачев был так увлечен, что ничего не замечал.

— Гамсахурдиа — заставим, — доказывал он. — Вадим творит, он там конкретно, случай был, предал кого-то, с тех пор на «подписке», поэтому проблема у нас — только Россия.

— А Украина? — улыбнулась Раиса Максимовна.

— Погоди, погоди с Украиной… — этот народец никогда сам с собой не разберется, из Сечи вышли, очень жестокие, это я тебе как бывший хохол говорю, — Снегур сегодня на Госсовете решил нам впаять: Президента страны не то выбирают, не то назначают парламенты суверенных государств. Тут уж я вконец разозлился! Быть куклой, свадебным генералом, чтоб каждый ноги вытирал о Президента СССР, на это идти нельзя! То есть я прямо сказал о своей приверженности. И я не пойду к кому-то в подручные. Только равноправная основа!

Гляжу на Ельцина: рожу отворотил, но молчит. Уломал все-таки: Президент избирается гражданами всех суверенных государств — членов нового Союза. Как проводить выборы в самих государствах, пусть каждый решает как хочет. Можно через народ, можно через выборщиков… скажем, сто лучших людей… аксакалы или еще кто… выбирают главу собственной республики.

Ельцин дернулся: это хорошо, говорит, через выборщиков, как в Америке. Представляешь?! Наш самородок… уральский… понятия не имеет, как Америка избирает Президента!

Полуслепая Раиса Максимовна слушала его очень внимательно — впивалась в него своим единственным глазом.

— Дальше — пошло-поехало, — горячился Президент. — Ельцин настаивает, чтоб парламент был бы однопалатный. Я круто против. Я ж опять, получается, марионетка! Хорошо, говорю, от Туркменистана будет пятьдесят депутатов и от России — пятьдесят. «Что?! — взревел Ельцин. — Так ты думай, что сейчас выносишь, думай!..»

Сдался. И 29-го — подпишем… Должны подписать!

Новый договор — новое государство. Меняем историю. Но вперед же идем, и в этом нас все поддержат. Запад поддержит. То есть Горбачев — показал и еще покажет!

Он же трус, этот Ельцин, удара не держит. Остается Кравчук, но тут не сложно; Кравчук любит деньги до одури, даже больше, чем баб, хотя бабы у него, особенно девственницы, — смысл жизни!

— Что ты говоришь! — всплеснула руками Раиса Максимовна. — Я и не знала!

Горбачев усмехнулся:

— Не успел в Президенты пробраться — купил себе дачу в Швейцарии. Трубин, прокурор, идет ко мне: Михаил Сергеевич, что будем делать? Звоню Кравчуку: «Ты что, нэзалежный? С ума сошел? Может, у тебя и прописка там есть?»

Он в слезы: «Михаил Сергеич, то ж не дача, то ж хатынка… нызенька-нызенька…»

— Рыбу будешь? — перебила Раиса Максимовна.

— Что рыбу? — не понял Горбачев.

— На горячее.

— А, рыбу… нет. Без рыбы посидим.

— Пятнадцать республик уже не получится, Миша. Прибалтики нет, Прибалтика вон как крутанулась…

— Я не забыл, — усмехнулся Горбачев. — Ладно, — ушли и ушли. Пусть гуляют. Зато Госдеп спокоен и ведет себя хорошо. Бурбулис с лета, чтоб ты знала, строчил меморандумы, как развалить Советский Союз. Варианты просчитывал.

Не знаю, читал ли их Ельцин, но Саня Руцкой одну такую папку мне приволок. Саня у нас государственник, ему ж за них стыдно! Ельцин в «Штерне» говорит: в Ново-Огарево, видите ли, Россия уступила Горбачеву больше, чем нужно! Вот они, бурбулисы его… это они, сволочи, пьяницу нашего на наклонную ставят, причем по сильно скользящей. Но справимся: сейчас Ельцин в Германию едет, посмотрим, как Коль его примет, посмотрим…

Я объясняю, Раиса, — Горбачев встал и прошелся по палате. — Немцы все наши требования выполнили. На территории ГДР запрещено атомное оружие и войска НАТО. Договорились? Намертво. Подписали? Нет. Но скоро подпишем!

Войска ФРГ сокращены в два раза. Было 600 тысяч. Сейчас — 300 с лишним. Успех? Но Ельцина, здесь я разделяю, нельзя недооценивать как опасность. Ельцин — это же сплошное самодурство, он еще не отведал предательства. Схватил власть, погрузился, но если власти у него вдруг поубавится (а мы уж подкрутим), все его бурбулисы ко мне попе гут, выбора-то нет!

Либо ко мне, либо в свой Свердловск, студентам лекции читать…

Горбачев остановился.

— Я не прав? — засомневался он. — Не прав?

В последнее время он все время находился на грани истерики.

Раиса Максимовна смотрела на Горбачева и не верила, похоже, ни одному его слову.

— Значит, что мы имеем? — продолжил Горбачев, не дожидаясь ответа. — Усугубление всех противоречий — раз, — он загнул палец. — Втянулись в дебаты, чтобы отсеять одно от другого, и, откровенно говоря, теряем сейчас время. Дальше: выход на Союзный договор, мы создаем определенное умонастроение и опять будет нормальная, целостная картина — гарантирую!

Тихо вошел официант и застыл у дверей.

— Что вам? — спросила Раиса Максимовна.

— Огурцы сейчас будут, Михаил Сергеевич…

— Ладно, я передумал, — махнул рукой Горбачев.

— Несите, несите! Михаил Сергеевич любит огурцы, — властно сказала Раиса Максимовна.

Первая леди страны была печальна.

— Ты же знаешь, Миша, этот… уральский… никогда не подпишет документ, который нужен Горбачеву. А без России, без Кремля ты никому не нужен… Если нет России, где твой кабинет? В Ташкенте, что ли?

— Знаешь, — Горбачев откинулся на спинку стула, — когда я с ним один на один, он вполне вменяемый…

— Ты так меняешься к нему, Миша… — медленно, цедя слова, произнесла Раиса Максимовна.

— Я не меняюсь, нет! — оживился Горбачев. — Нов плане направленности, в плане видения ближайших перспектив у нас с ним принципиальных различий нет. Пока… нет, — поправился Горбачев. — Но Ельцин неадекватен, это омрачает, Раиса! Позавчера принес на Президентский совет рисунки герба России. Похвалиться хотел. Смотрим: кустарник какой-то. И не поймешь, что напихано, а сверху на кустах орел сидит. При двух головах. На каждой — корона. Двуглавое чудище! «Ну, — Ельцин тычет пальцем в орла, — это кто? на кого похож?» (Намекает, видно, что на него, на Ельцина.) А Стасик Шаталин не выдержал, брякнул: «Урод, господин Президент!»

Горбачев засмеялся.

— Правда такой герб? — всплеснула руками Раиса Максимовна.

— Я им объясняю, — подхватил Горбачев, — глупо искать вкус в дерьме. Эта ж свобода ваша сейчас как дерьмо! Ресурсов нет, денег нет, — я упразднил, Раиса, 80 министерств! 65 тысяч чиновников идут под нож накануне зимы.

Вы хотели? Я подчинился. Нате, жрите! Так Минфин России закрывает — в ответ — счета для всех вузов союзного подчинения.

Гена Ягодин, министр, беспокоится: Михаил Сергеевич, у нас будет «Тяньаньмынь»! На Госсовете, — Горбачев по-прежнему ходил по палате, — вдруг уперлись в бюджет. До конца года надо 30 миллиардов. Хоть умри! Ельцин набычился: «Не дам! Не дам включить печатный станок!»

Явлинский Григорий ему и так и сяк… «Н-нет, — кричит, — ваши деньги вообще уже ничего не стоят!»

Вызвали Геращенко, он разъясняет: денег в Госбанке нет, а государство без денег не может.

«Не дам, и все!» — рычит Ельцин! Еле-еле уговорили его не разгонять хотя бы Минфин. Кто-то ж должен распределить деньги, если мы их найдем!

«Ладно, — говорит, — пусть живут до первого декабря!»

Представляешь, какой уровень дискуссии сейчас на Президентском совете? Я сижу, переполняясь гневом. А Ельцин, правда: то ли водкой оглоушен, то ли еще что, но оглоушен здорово: этот пельмень все время на грани нервного срыва. Не забыл сукин сын, что двадцать пять миллионов людей за него вообще не явились голосовать! Его ж выбрали сорок миллионов из ста трех!

Раиса Максимовна качнула головой:

— Сорок миллионов идиотов… Сорок миллионов!

— Ты пойми, — оживился Горбачев, — если сейчас Союз государств не сделаем мы, его сделают они, «незалежные»! Встретятся подальше от Москвы, перепьются вусмерть и по пьяной роже бабахнут: Срочный Славянский Союз! Президентом будет Ельцин. Сразу новую карту нарисуют. Народу пообещают хлеб и мясо. Они большие мастера обещать. Водку дешевую! Ельцин уже заявил, что в декабре Гайдар полностью отпускает цены. Так Явлинский, я скажу, Григорий чуть со стула не свалился! Что будете делать, спрашивает, когда народ на улицы выйдет? Все молчат, и Ельцин молчит. Короче, так: додержаться, додержаться надо, это как конечная цель. Вина хочешь?

…Что, что случилось с Раисой Максимовной? Почему именно сейчас, в эти минуты, она остро, вот просто до боли поняла, все, о чем только что сказал ее муж, это даже не конец, хуже — это падение?..

Она смотрела на Горбачева с болью, свойственной матерям, вдруг переставшим понимать своих детей.

— Тебе не кажется, Миша: если до сих пор у нас что-то не получилось, значит, это не получится уже никогда?

Горбачев вздрогнул:

— Ты о чем?

— У нас с тобой путь на Голгофу, Миша… У нас с тобой, — повторила она. — Вдвоем. Иисус был один. А мы — вдвоем, нам легче.

— А мне наплевать, — махнул он рукой. — Раньше надо было бежать, раньше! Помнишь, ты тогда что говорила? Ты была против. Мы гуляли с тобой по саду, и я делился. А сейчас — поддаешься. Уже чуть не плачешь. Стоять, Захарка, так до конца. Скольжение будет, я не отрицаю, но… — Горбачев вдруг лукаво улыбнулся: — Я ж тут много хороших аргументов наскирдовал, и я — упрямый хлопец, ты знаешь…

— Да, останавливаться сейчас нельзя, поздно… — вздохнула Раиса Максимовна. — Сейчас поздно. Мераб всегда говорил: есть смерть, и есть — мертвая смерть.

— Мераб, да…

В Московском университете однокурсником Горбачева был один из величайших философов второй половины XX века Мераб Константинович Мамардашвили. В общежитии МГУ Мамардашвили и Горбачев пять лет жили в одной комнате, что, впрочем, не помешало Михаилу Сергеевичу забыть великого грузина в годы его опалы.

— Мераб… он как, ты не знаешь?

— Он умер, Миша.

— Как умер?! Когда?

— Еще зимой. У самолета. «Если мой народ выберет Гамсахурдиа, я буду против моего народа…» — знаешь, да? Он так говорил.

— Не знал…

— Мераб летел из Америки через Внуково. Грузины тут же его узнали, стали орать: «Да здравствует Гамсахурдиа!» Плевали Мерабу в лицо, загородили трап… Он — психанул.

Повернулся, прошел все летное поле, толкнул первую же дверь в терминал и упал: инфаркт.

— Да… — Горбачев задумчиво жевал листики салата. — Да…

— Ты правильно решил, Михаил Сергеевич: уходить глупо. Шли, шли… Всенародно избрались. И вдруг — уходить.

— Мераб, Мераб… — задумчиво говорил Горбачев. — Мераб… Буду о нем говорить, да…

Было слышно, как здесь, в столовой, идут настенные часы. Раиса Максимовна кивнула на бутылку вина:

— Ухаживай, Президент! Я пью за человека, который изменил мир.

— Ухты!..

— Именно так, — улыбнулась Раиса Максимовна. — возвысился над своим веком.

— Давай!

Красивая рюмка и красивый хрустальный бокал звонко тукнулись друг о друга.

— Рыбу будешь?

— Не сейчас!

— Михаил Сергеевич, рыба — это фосфор.

— Знаешь что? Я остаюсь с тобой. Здесь! — Горбачев смотрел на нее с обожанием.

— Ты не выспишься.

— Встань! Встань, встань… Подойди ко мне. Не бойся, никто не войдет! Да подойди же! Слушай, здесь действительно холодно, или мне так кажется?..

— Я соскучилась, — улыбнулась она, — я просто люблю тебя, Миша, я просто тебя люблю…

— Скажи, это трудно — любить меня?

— Мы с тобой делаем друг друга сильнее!

— Трудно? — повторил он.

— Да.

— Надо же…

Раиса Максимовна вдруг резко вскинула голову.

— Хватит играть в кругу близких! — крикнула она. — Такому дураку, как Ельцин, может проиграть только дурак!

19

Ева быстро поняла: главное в ее профессии — научиться выслушивать идиотов. Только если человек — идиот, откуда у него такие деньги?

Звонков-заказов становилось все больше и больше. Каталог «Мадемуазели» (двадцать шесть девочек) переходил в Москве из рук в руки. Перед выходными и по праздникам барышни уходили влет. Проституция процветала. Ева подняла цены, самые дорогие дни — пятница, суббота и праздники.

Рынок все сам отрегулировал.

Знакомство с каталогом — 30 долларов, оплата на месте.

— Мне-то, гражданочка, дай бесплатно, все-таки я депутат, — просил в Верховном Совете какой-то дяденька, близкий, как он говорил, к Хасбулатову.

— Отойди, бл! Ты, неприкосновенный! — ругалась Ева…

В каталоге «Мадемуазели» к традиционным разделам (проститутки», «эскорт», «любовницы», «элитные проститутки» — контингент в сущности был один и тот же, но цена… подарок сумасшедшим… отличалась в разы) — в каталоге появились новые «главы»: «секретарши», «парни», «переводчики» (парни и девушки). Для тех, кто вынужденно скрывался за границей, прибавился спецраздел «тоска по Родине»: девочки были с длинными косами, веснушками и широкими глазами.

Два языка, минимум два: английский и немецкий.

Набор «многократок» в заграничном паспорте, готовность к вылету — три часа…

Как на боевых сборах.

Ева искала (и находила) девчонок повсюду, обычно — в школах, на вырост, девятый-десятый классы, но чаще всего девочки сами находили Еву, но кастинг, ясное дело, выдерживали не все: кто-то не умел носить туфли на каблуках, кто-то красился так, что лицо становилось, как «Черный квадрат» Малевича, кто-то убеждал Еву, что Президент в России — Ленин, кто-то просто ничего не знал…

Девочки с улицы, самосев, обычно не приживались.

— Раздевайтесь! — командовала Ева.

Если девочка снимала сначала колготки с трусами, а уж потом — кофточку, Ева тут же указывала ей на дверь.

Уцененный товар: у кого-то — шрам от аппендицита, у кого-то — кесаревы рубцы, а у кого-то кишки — просто вываливаются!

— Почемуй-то я «уцененный товар»?.. — обиделась на Еву девушка Сандра.

— А потомуй-то, овца, что твой Новочеркасск на лбу у тебя нарисован, ясно? Это еще хуже, чем вши в волосах! Тебе хоть кто-нибудь говорил, что ты похожа на Настасью Кински? — Правильно, потому что ты больше похожа на Армена Джигарханяна! А как ты одеваешься… сама подумай! Ты одеваешься так, что бабушки на улицах крестятся вслед!

Провинциалки (все провинциалки) были уверены, что Москва им чем-то обязана. Вылетали они быстро. Девочки тут же демонстрировали свое бульдожье упрямство, перемещались в соседние районы, в Московскую область, возвращались в столицу, но только блудом Москву сейчас не возьмешь.

В эпоху рынка Москва — как лютая барыня: ей все не так.

— Девочки, учите языки, — требовала Ева. — Визу в паспорт мы вам поставим, целку, если порвана случайным сперменатором, заштопаем, врачи есть, в девочки вернетесь, девственность — это тот товар, который никогда не упадет в цене, но если у вас нет языка — это все, это конец, трудно надеяться на лучшее, когда уходишь в отпуск, чтобы сделать ремонт!

Ева вычитала где-то, что за Майей Плисецкой ухаживал Роберт Кеннеди (тогда, в тот год, кандидат в Президенты США). КГБ СССР был ужасно доволен: Кеннеди совершенно потерял голову, просит руки и сердца, Брежнев, раз такое дело, с удовольствием будет посаженным отцом на свадьбе, прощай, холодная война, все ракеты под нож, не то Майя Михайловна сама устроит мужу «холодную войну», у нее получится!..

КГБ приготовил Кеннеди и чисто русский подарок: три килограмма черной икры, огромная банка. Три килограмма — ничего себе! А словари? Один вечер в ресторане при свечах, второй… и все со словарем!

А Лиля Брик в Москве уже познакомила Плисецкую с Щедриным.

Кеннеди не говорил по-русски, Плисецкая не говорила по-английски.

Скучно!

К черту этого Кеннеди вместе с КГБ и Америкой!

— А знала бы, чмара, английский… — твердила Ева, — весь мир, девки, другим стал, и я б в Майами без визы ездила…

Ева мечтала о Майами.

— Посмотри, какие чудные у меня ручки, какие линии па ладонях… — заискивала Сандра. Она боялась Евы еще больше, чем милицию.

Ева ухмылялась:

— Твои линии говорят о том, что ладони надо мыть хоти бы раз в день! И сама ты как беляш с вокзала: горячая, сочная и опасная…

Алька знала, что Ева — девушка с кругозором. Да еще и с опытом: за плечами Евы четыре миллионера. Только какие это нервы — каждый миллионер! Один, кстати, редким жлобом оказался, пакетик с чаем по пять раз заваривал, так даже чаинки, слушайте, всплывали, чтобы посмотреть на этого жлоба!

На нервной почве у Евы возникли проблемы со щитовидкой, врачи говорили, что скоро она станет похожа на Надежду Крупскую, жить ей нужно у моря обязательно; наслаждаться покоем… — какое море, какой покой, Господи, с этой шпаной: Ева не любила подопечных, никого, кроме Альки, девочки дружно не любили Еву, но как им сейчас друг без друга, — как?..

— Ну, овцы, отвечайте! Задница — половой орган или просто задний? — спрашивала Ева.

Она очень любила устраивать «овцам» экзамен.

Девочки переглядывались, Ева ставила их в тупик.

— Вроде да… — неуверенно протянула Алька.

— Молодец! — похвалила Ева. — Не знаешь, что сказать — никогда не молчи. Золотое правило блондинки: не знаешь, что сказать, — улыбнись, незаметно поправь (чтоб все видели) бретельки лифчика или сразу придумай шутку:

— Молодой человек, научите меня завязывать галстук! Я пятерых мужиков уже задушила…

Им бы молиться на Еву, крысам, но они же толком ничего не умеют, Ева пока что больше в них вкладывает, чем получает в ответ, хотя на этом фоне Алька сверкает, как бриллиант.

Она нужна строго как рабочая лошадь. А к шорам на глазах полагаются удила и кнут. — В этой малышке было так много искреннего (лицо — просто как солнышко), что даже очень опытный, искушенный человек, часто пользующийся услугами проституток (в том числе и начинающих проституток — еще кротких, трусливых, словом — вчерашних девственниц), так вот, даже опытный человек, какой-нибудь… современный Свидригайлов… не догадается, какая у малышки профессия.

Точнее, какое призвание. — Нет, можно предположить, конечно, что этот ребенок пишет стихи о любви, изучает ботанику, обожает бабочек, а по выходным смиренно поет в церковном хоре… — О многом, о многом можно подумать, глядя на Альку, но догадаться, что эта девочка долго не проживет, потому что она создана только для безобразия… — нет, нельзя.

Невозможно.

Самой природой создана?

А кем же еще? И таких «малышек» легион. Их бесполезно воспитывать, лечить (лечить от чего? от разврата?). Им трудно жить без мощного, изнуряющего секса с разными мужчинами. Кого-то одного им уже недостаточно, как погибающему наркоману уже мало обычной дозы.

Сегодня Хозе, завтра — Тореадор, потом будет кто-то еще, обязательно будет… третий, четвертый… остановка — это смерть, просто смерть.

Да, они — те же наркоманы, только сексуальные: этот порок проявляет себя очень рано, уже в детские годы. Природа словно бы торопится, не ждет, хочет побыстрее расправиться со своей жертвой. Такие девчонки обычно интеллектуально развиты, хорошо учатся, много читают и интересуются всем на свете, но вдруг в них появляются скрытая тревога, скрытое напряжение; впрочем, они, тревога и напряжение, всегда так глубоко спрятаны, что заметить их может только опытный человек.

Они любят бантики, любят косички; они улыбчивы и кажутся веселыми, доверчивыми… — словно это и не дети вовсе, а воздушные эльфы, вдруг слетевшие на землю.

К тринадцати годам они — обычно — уже настолько сильны, что никогда, даже под пыткой, не выдадут свою тайну: по ночам их ручонки вдруг сами находят то самое место, откуда по телу мгновенно разливается неизъяснимая благодать.

Клад! Найден клад! Поэтому их детская жизнь уже разделилась на две половинки: «до» и «после» «улыбки Снегурочки», как называла этот клад Алька![4]

Право на удовольствие. Новая игрушка.

И сразу любимая: клад, клад!

Да уж, — они ни за что не откроют тайну, разве что кому-то из подруг, но только потом, с годами; у таких девочек нет близких людей.

Ручонки, ручонки… — да, по ночам (иногда и днем) они упрямо делают свое дело. Страх, что кто-то из взрослых их вот-вот «застукает», врежется, грубо и безжалостно оторвет их ручонки от «чуда чудного» и «дива дивного», да еще и безжалостно накажет (они же взрослые!), этот страх детей не покидает.

А тут кто-то из подруг бросит невзначай, что за такие вещи полагается руки отрубать… да, их тайна растет, разрастается, набирает силу, это движение ведет к скорому и быстрому взрослению.

С каждой тайной дети становятся сильнее. Мне страшно. Но я не боюсь. Я уже взрослая. (Если я кого-то боюсь, значит, я не вполне взрослая.) Речь даже не о деньгах. Деньги — это потом (сначала руки тянутся туда, где «улыбается Снегурочка», потом к мужчинам, потом к деньгам), — к пятнадцати годам эти девчонки — как трава, пробившая асфальт.

Солнца! Хочется солнца!

То есть золота?

Я — трава, пробивающая асфальт. Я пробью асфальт. Я уже пробила асфальт!

Им не понятно, им просто не приходит в голову, что трава, пробившая асфальт, погибнет с первыми холодами.

Так может, и смерти не надо бояться? А ну как ее вовсе нет, смерти: освоили землю, освоим и небо…

Если смерть точно меня обойдет, если после удовольствия всегда хочется большего удовольствия, значит, можно попробовать водку, можно попробовать наркотики… все, все уже можно, если «я» с детства не такая, как «все»…

…Познакомились они, Ева и Алька, абсолютно случайно — в «Сандунах».

Алька осваивала «любовь в парилке». Всего две недели, как она из Вологды. Жила с каким-то журналистом познакомились на вокзале случайно, у киоска, он покупал газеты.

Вообще-то — ни кожи, ни рожи, как говорится, но не алкаш, уже жить можно…

Как вечер, так «Сандуны»; если бы он мог, этот журналист, он бы здесь жил (в «Сандунах» только открылись отдельные кабинеты): горы креветок, разливное пиво, — каждый вечер парень приглашал сюда друзей и даже работал в «Сандунах», что-то писал…

Секс в парилке — это извращение. Групповое помешательство. Очень опасно для жизни.

Лежит ее милый на полке. И хочется ему… удовольствия.

— Ну, возьми, детка, возьми…

И Алька взяла. Все сделала, как велели. — Ух ты, аргумент мой ненаглядный! дай, золотой, подую на тебя, приятно тебе будет, прохладненько, не то вон как ты червячком-то согнулся… сейчас, родной, гвоздиком встанешь, гвоздиком…

Оттянула Алька на амурике кожицу да так дунула, что мужика с полки как ветром сдуло.

Температура — под сто, пар — огненный, лава! Мужик орет, за ананасы держится и — сразу в бассейн, в ледяную воду…

Сожгла, сука, балдометр.

— Ты ему кто? — орет банщик.

— Жена… — бормотала Алька…

Вызвали «скорую помощь»: ожог первой степени!

Хорошо хоть не убили. А могли. Легко! Ночью, по-воровски, под звездами вынесли бы труп и — на ближайшую стройку, в бетон…

Как-то раз, еще летом, министр внутренних дел Ерин поинтересовался у коллег, сколько людей пропадает сейчас в стране без вести. Каждый месяц.

Оказалось, никто не знает: данных нет.

Крин приказал подсчитать.

Считали долго, с месяц.

Весна-лето 1992-го — 42 тысячи человек.

Разве их кто-то (кроме родственников, разумеется) искал?

…Принимая Алину в агентство, Ева устроила ей короткий экзамен. За полтора часа Алька (в присутствии Евы, разумеется) должна была написать сочинение на любую историческую тему.

— О Ленине напишу, — заявила Алька. — Президент, о народе думал.

— Валяй! — согласилась Ева. — Ленин — мой земляк!

— Правда?!

— Ага…

Через полтора часа Алька положила перед Евой стопку исписанных страниц.

«Когда родился В. И. Ленин, никто не знал, что он будет предводителем коммунистов, о котором помнят и в наши дни. Это был великий человек. Ленин учился в школе, когда к нему приставали парни. Кончалось это разборкой на школьном дворе. Ленин не любил драться, но приходилось защищаться или защищать своих друзей.

Кроме школы, Владимир Ильич ходил работать, так как в те времена нужны были деньги, чтобы прокормиться.

Прилавки в магазине были почти пусты, хлебопродукты давали по карточкам, и Владимир Ильич жил не как богатый гражданин, а как все люди, которые его окружают.

Он бегал и раздавал листовки, ходил по улицам с огромной пачкой книг, подбегал к машинам и продавал им сигареты. Не знаю, как Владимир Ильич стал лидером, наверное, он как-то себя проявил перед людьми.

Когда он вошел на трон, то начал вести всех людей в будущее коммунистов. Ленин старался сделать так, чтобы на прилавках было побольше еды и чтобы было поменьше безработицы. Это ему, конечно, удалось, но ненадолго. Посевы в деревнях не всегда давали хорошие урожаи. Иногда урожай просто гиб. Ленин очень любил детей. На парадах он брал ребенка и нес его на руках. Люди не возражали, что ихнего ребенка берет их предводитель. Когда была Октябрьская революция, в стране началась паника. Владимир Ильич не мог удержать людей, приходилось успокаивать их силой. Всех парней старше 16 лет отправляли на войну. Некоторые люди боялись и прятались. Через некоторое время их приговаривали к расстрелу. Из-за революции в стране началась голодовка. Хлеб практически не привозили. Воды нигде не было. Если и привозили, то давали кусок хлеба да половину кружки с водой. Некоторые даже не могли дойти до машины с едой, так как, охваченные голодом, лежали на полу. Владимиру Ильичу Ленину было тяжело смотреть на все происходящее. Он не мог давать людям больше еды лишь потому, что немцы подходили все ближе и ближе к Кремлю. Они сжигали посевы, силой отбирали продовольствие у стариков и женщин, потом немцы расстреливали народ в деревне и сжигали ее. Ленин понимал, что немцы приближаются к Москве. Он посылал на войну все больше и больше людей, а сам сидел в охраняемом месте и ждал вестей.

Народ в стране взбунтовался и начал громить город. Ленин приказал солдатам успокоить людей. Солдаты не щадили ни женщин, ни детей, и, когда все немного затихло, Владимир Ильич захотел узнать о новостях в Москве и Московской области. Он выехал на своей машине вместе с охраной. Но он недолго ездил, ему устроили засаду революционеры. Ленина поймали и посадили за решетку. За решеткой Ленин читал книги при свече, на полях книги он писал молоком воззвание. Но революционеры узнали о его планах и отобрали книги. После нескольких дней советские войска дошли до того места, где находился Владимир Ильич Ленин. Они окружили революционеров и взяли их в плен. Ленин был свободен. В последний раз Ленин направил все свои войска на немецкую армию.

В этом бою советская армия окончательно разбила вражескую армию. После этой победы в стране началась перестройка. Теперь Ленин был не враг народа, а его друг. Стали привозить пищу, открыли новые заводы, и стали появляться новые постройки. Однажды вечером, как обычно он это делает, Ленин хотел сесть в свою машину, а потом поехать домой. Только Владимир Ильич открыл дверь машины, как раздался выстрел. Пуля настигла Владимира Ильича Ленина и попала в сонную артерию. Ленин помер. На месте выстрела оказалась только слепая старушка, которая не сопротивлялась. Ее поймали и расстреляли.

После смерти Ленину поставили памятники. Самого похоронили на Красной площади в Мавзолее, где он лежит каждый день. Ленина тщательно охраняют, пускают в Мавзолей только, чтобы посмотреть на него.

Сейчас Ленин почти весь состоит из протеза. Когда на него падает свет, то кажется, что он светится изнутри. Надеюсь, что в будущем его похоронят, как человека. Он лежит как манекен, и все на него смотрят, он тоже человек, как и мы. Пусть же его похоронят, как подобает, а не как манекена».

«Все-таки она трогательная, — подумала Ева. — О мертвом протезе хлопочет…»

На самом деле Алька нравилась Еве все больше и больше.

— А ты знаешь, — допытывалась Ева, — что Ленин в Мавзолее лежит, потому что его заколдовала злая фея? Если Ленина поцеловать — проклятие спадет и СССР вернется?

— Да ну-у?.. — изумлялась Алька.

Она всегда верила тому, что ей говорили…

Сегодня Алька снова (в который раз!) заставила себя ждать. Часа на полтора опоздала, если не больше.

— Плохо выглядишь! — оценила Ева. — С бодуна?

Алька разозлилась:

— С детства.

Она долго снимала сапоги, шубу, плюхнулась в кресло и сразу, с разбега, стала ругать Сергея Иннокентьевича.

— Ненавижу мужиков с усами, но без бороды! Ощущение, будто у тебя чья-то п… во рту…

— Чай, кофе, кокаин? — предложила Ева.

— Ничего не хочу, — зевнула Алька.

Ева добивалась от Альки щенячьей преданности. Не то сбублит, не ровен час! А Альке, понятное дело, осточертел депутатский педокоммунизм: Сергей Иннокентьевич заставлял Альку ходить перед ним в детских трусиках, гольфах и пионерском галстуке на голой груди.

Битва за потенцию Сергея Иннокентьевича напоминала борьбу за выживание в экстремальных условиях!

— Вошь под кумачом! — кричала Алька. — Я «охотница», а не колдунья!

Ева успокаивала, как могла:

— Мы и не такое терпели…

Алька была готова расплакаться.

— Сволочь зюгановская, — рыдала она.

Если бы Алька хоть что-то умела, она бы не стала, наверное, охотницей. Например — писать стихи, сочинять музыку, рисовать! В том-то и дело, что она ничего неумела. Вообще ничего. Ни-че-го-шеньки!

А как жить? На что? Улицу подметать?

Алька очень красиво смотрелась в кресле: эффектные ноги, дорогие колготки в сеточку, дорогой маникюр…

— Девушка, от вас так приятно пахнет… — улыбалась Ева. — Что вы пили сегодня?.. Виски? Коктейль?..

Излив душу, Алька чуть-чуть успокоилась:

— Подкалываешь?

Она достала сигарету. Ева не выносила чужой табачный дым и вдруг взорвалась:

— Сидишь, сука? Сигареткой чавкаешь? Что ж, — не обессудь, заинька, волчий билет я тебе все-таки выпишу! Дай срок, нигде ты, заинька, не приткнешься, слово даю! Москва — маленький город. Он тебя принял, он тебя и опустит, во какая жопия тебя ждет!

Чтобы в Москве, овца, свое мнение иметь — надо сильным человеком быть, в чужой дом входить бесшумно! Ты в Москве сейчас для самоудовлетворения. А мне нужно… нам, — поправилась Ева, — чтобы ты, милая, любого мужика за грудки брала и до смерти не выпускала, его хобот — «это не ежик, не уколешься»!

— Ой! — Алька сжалась в комочек, она была хорошей актрисой.

— Что «ой»?

— Не ори… Запью!

— Ты не умеешь, — Ева чуть успокоилась. — Запомни: Москва — это мафия. И ты в Москве живешь только до тех пор, пока у меня хорошее настроение. Захочу-так ни один карась к тебе, прокаженной, не подплывет, получишь, сука, репутацию! СПИД найдем у тебя в последней стадии. Твоя унылая рожа на всех перекрестках висеть будет. Прикинь: Родина-мать с мечом, новый символ борьбы со СПИДом, и ты в горючих слезах: кто поможет Алевтине Веревкиной, несчастной жертве спидоносных измайловских бандитов?

— Дае…сь оно дохлым конем на ипподроме! — зевнула Алька. — Раба из меня лепишь? Правильно, Евик, моя задница — это дорога в рай, чтоб ты понимала, мой секс — от бога, он денег стоит, больших денег, а деньги ты любишь еще больше, чем я…

Ева встала и подошла к креслу-качалке:

— Сидишь?

— Сижу, ага.

— Теперь поднимись.

— По морде врежешь? — Алька сладко, по-детски потянулась и все-таки встала. — За кресло можно держаться? А то свалюсь!

На самом деле Алька очень боялась Еву; время нынче такое — нельзя ни с кем ссориться, тем более — со своими, это просто опасно, главное — из-за чего?!

— Слушай сюда, дитя мое возлюбленное! — кричала Ева. — Никому не позволю поганить клиента! Ты и так только одним подлецам нравишься!

Сергей Иннокентьевич — идиот. Кто спорит? А тебе надо, чтоб он умный был? Я еще Пашу-фейс-контроль подключу… тебя, камбала, ни на одну приличную вечеринку Москвы не пустят! Черная метка от Евы — крест на всех приличных х… столицы! Сергей Иннокентьевич с его стручком… тебе скоро витязем в тигровой шубе покажется, — обе-ещаю! Я, девка, такую тебе жизнь организую, ты будешь мечтать о Сергее Иннокентьевиче, как чумазые дети Арала мечтают о мороженом!

Ева еще долго носилась по комнате и что-то кричала.

— Кольнулась, да? — заботливо спросила Алька. — Прет тебя прям, как пьяного Ельцина!

Вообще-то Ева старалась не нервничать, берегла свое здоровье, боролась с щитовидкой, принимала йод, долго спала, часов по десять-одиннадцать, ибо высыпаться — необходимо.

Хочешь хорошо выглядеть? Значит, спать, спать, спать. И еще раз спать!

— Да я коммуняке своему, если хочешь, такие ласки смастерю, он у меня задохнется от счастья!

Алька не понимала, почему Ева так вдруг разволновалась, что, собственно, произошло.

— Так вот, малыш, у тебя еще один заказик будет…

— Опять коммунист?., — насторожилась Алька. — Во, блин, партия у них злоеб…чая! Слушай, а правда, что они рабочий класс представляют?

Ева потянулась за портсигаром.

— Правда.

— Да? — удивлялась Алька.

— Да.

— А что ж мы тогда по ресторанам шаримся?

— Ты, подруга, предлагаешь у проходных «точки» де-мать? Там стоять?

Алька затянулась сигаретой.

— Заказ?

— Заказ, — строго сказала Ева.

— И что за павлик?

— У! Этот павлик — всем павликам павлик! — заулыбалась Ева. — Он сейчас в Президенты нацелился. У каждого додика — своя методика! И ты ему, дура, для вдохновенья нужна. Вдохновение — это всегда комплекс мероприятий…

— Кто идет? — Алька вытаращила глаза. — Мой? Заместо Ельцина?..

— Ага.

— Шутишь.

— Уже год как не шучу!

— Во, дела…

— Красавчик. Лет сорок. Народ его любит. И попка у него… такая мягкая! Сама просит наказаний!

— Клево. В Президенты… это клево. А я, блин, первая леди!

— Ну да. Если закадришь малютку.

Пошел дождь, за окном стало темнее.

— Погоди, Жирик… что ли? — обмерла Алька. — А он прикольный, подруга! Не-е… — задумалась она, — если Жирик — я согласная… А у него х… — то есть?

— Что-нибудь точно есть, не сомневайся, — кивнула Ева, — но Жирик — жадный, это все говорят. А наш с ходу заказ оплатил.

— Да?

— Да. Россия — страна несерьезная, Жирик тут надолго. Когда-нибудь тоже подойдет.

— Слушай, — крутилась Алька. — Мож-быть я так и до Борис Николаича доползу? Если уж начинать карьеру, то сразу с папы. Во, блин, денег у кого…

— Не жалуется, я думаю… — Ева нашла все-таки зажигалку и прикурила. — По-моему, бедных там нет.

— Спасибо, мать! Ты мне веру в людей вернула! Я теперь как Дунька с трудоднями. Я хочу, чтоб с романтиком у меня, разорви его душу, была бы сплошная романтика…

Ева рассмеялась:

— Да он секса хочет…

— С секса и начнем!

— И взмолилась золотая рыбка, — Ева подняла голову и мечтательно сложила руки, — почисти аквариум, сволочь! Мы, Алька, если хорошо их сейчас схватим, эта партячейка чертова только у нас отдыхать будет! В сауне. Сауну откроем. Чувствуешь эту силу, малыш? Я, может, в депутаты схожу…

— Ну ты… — Алька кружилась по комнате, — деловая колбаса…

— А что? — Ева схватила очки от солнца и опустила их на нос. — Чем я не Галина Старовойтова?

— Смотришься, балалайка!

— Давай шампуписку жахнем.

— Дав-вай! Давай, подруга!.. За нашего дорогого романтика барона фон Траханберга! Фамилию скажешь?

Алька схватила пустой бокал.

— А я, Евик, грешным делом подумала…

— Головой надо думать! — посоветовала Ева.

Они взглянули друг на друга и расхохотались.

— Я, камбала, тебе профессора подгоню! — обрадовала Ева. — Из самого умного института. Профессор тебя политике научит. Главное, чтобы ты всех врагов России в лицо знала! И ненавидела. Как еврей свинину. Главное, Америку надо ненавидеть, кто ненавидит Америку, тот патриот. А на экзамен, девка, я вместе с тобой пойду. Там, где дядьки… взрослые срут друг на друга по идейному признаку, там всегда ангел нужен. Вот ты и спустишься…

— С небес!

— Ага! Интересно все сейчас получается… Помнишь, фильм был, комсомольцы в поезде Остапа Бендера поймами? Гитаристы там… песни в купе орали… Слушай, — на его чемодан с денежкой они ж как на тротил глядели! Во время было!

— Дураков хватало, — согласилась Алька. — Сейчас больше. Там еще папик лысый… телку в ресторан водил?

— Киса Воробьянинов, — кивнула Ева. — Только если ьакие, как Киса, стучали в дверь к девочкам ручкой, девочки дверь никогда не открывали: значит, он, сука, без подарка пришел.

— А ты что? Уже мне экзамен устроила? — насторожимся Алька. — Не рано? Делать больше нечего? Слушай, — если бы мужики знали, чем занимаются бабы, когда одни остаются, на них бы сроду никто не женился: факт!

— Ладно, — отрезала Ева, — хватит, Алька, понты колотить! Готовься, короче, к новому счастью. Калым, дорогая, за тебя уже внесен…

20

— Иля, вставай! Началось, сынок…

Ильхам спал в гостиной, на старом протертом диване. Она была в английском духе, эта гостиная, много торшеров, абажуров, но диван стоял всегда у окна, на солнце, плотно придвинутый к шторам.

Ильхам, с его ростом, еле втискивался на этот диван, а ноги он обычно закидывал на подлокотник.

Здесь, на Апшероне, в километре отсюда был дом отдыха КГБ, но, в отличие от Севы, он почти его не помнил — был маленький. Мама, Зарифа-ханум, этот дом не любила, Гейдар Алиевич — с утра до ночи на работе, ему было как-то все равно, где он живет, зато Ильхам дом отдыха КГБ обожал, особенно террасу и балкон на втором этаже.

Хотя тесновато, конечно: у Севы была отдельная кроватка, а Ильхам спал всегда с нянечкой, тетей Ниной, бок о бок. Он боялся темноты, лунного света и боялся ветров; тетя Нина от Ильхама не отходила, но однажды Сева поймала тетю Нину за руку — на воровстве.

У нее был интимный друг, Николай Акимович, плотницких дел мастер; тетя Нина все время его подкармливала — он любил бутерброды с колбасой, оставленные для Севы и Ильхама.

— Дети накормлены? — строго спрашивает Зарифа-ханум.

— Досыта… — докладывает тетя Нина, а Сева тут как тут:

— Мама, няня отдала нашу еду Николаю Акимовичу…

Тетя Нина обомлела:

— Она врет!

— Это вы врете! — спокойно возражала Сева.

Если Ильхам по характеру в мать, то Сева — в отца.

— Иля, вставай, вставай… — Гейдар Алиевич теребил его за плечо; внешне Гейдар Алиевич был вроде бы спокоен, но его выдавали глаза. Он будил Ильхама, но как бы не видел его, был весь в себе, в своих мыслях.

Который час? Шесть? Семь?

Ильхам очень плохо спал этой ночью. Он никак не мог устроиться на этом диване, потом заснул, неудачно во сне повернулся и чуть не упал. Гейдар Алиевич не сразу догадался, почему Ильхам примчался вдруг вчера вечером, Гейдар Алиевич отправлял его обратно, в город, к семье, но Ильхам не уехал и спать пошел в гостиную: в Баку неспокойно, черт его знает, кому можно сейчас верить, кому нельзя, а у Гейдара Алиевича после этого странного инфаркта больное сердце.

Рядом — ни одного родного человека, только Бяйляр.

Бяйляр — отличный парень, племянник Гейдара Алиевича (у Президента Азерабайджана только сейчас появилась наконец серьезная охрана), Бяйляр как сын Гейдару Алиевичу — Как сын, но он не сын, поэтому Ильхам до утра нетался на даче.

— Вставай, вставай, — Гейдар Алиевич был в майке и спортивных штанах. — Избит генпрокурор. Джавадовы вздрючили, сынок, Особую полицию. И захватили ночью Генпрокуратуру.

— Переворот, выходит, — Ильхам сразу проснулся. — черные полковники идут?..

— В полный рост, сволочи! Намик уверен — они не остановятся.

Не так давно Намик Абасов возглавил министерство национальной безопасности.

— А где он сам?

На рабочем месте… Не сиди, Иля, времени нет.

— Пап, а ты куда собрался, извини… конечно…

— На работу.

— С ума сошел? — Ильхам натягивал брюки.

— В президентский аппарат.

— Соседям звони. Пусть… слово скажут… и дело сделают! Эдуарду позвони…

— У тебя две минуты, сын.

Алиев вдруг улыбнулся и вышел.

Никогда, никогда Гейдар Алиевич не бывал так красив, как в минуты опасности. В нем сразу появлялась такая теплота, такая легкость, вмиг куда-то девались поза, державное начало (в нем всегда был виден лидер) и сразу пропадала та интонация, к которой все давным-давно привыкли — интонация государственного деятеля.

Зарифа-ханум была старше Гейдара Алиевича на несколько дней, точнее — почти на две недели; он родился 10 мая, а Зарифа-ханум чуть раньше, 28 апреля.

Офицер КГБ, капитан, уже капитан, но какой же он стеснительный, этот Алиев: познакомились они на свадьбе Тамерлана, брата Зарифы; Алиев был в синем костюме и голубой сорочке, да еще и глаза голубые, европейская внешность, — Зарифа влюбилась с первого взгляда, пригласила Гейдара на «белый» танец, она была смелее, чем он; и пока они танцевали, будущий Первый секретарь ЦК КП Азербайджана мучительно соображал, как ему напроситься на новую встречу.

Зарифа сообщила, что она — врач-стоматолог, и Гейдар, великий актер (он же Гамлета играл!), чуть не заплакал:

— А у меня зуб болит… Пять дней болит, с ума схожу… Может, посмотрите? Ничего не помогает — совсем! Куда прийти?..

Зарифа испугалась, тут же предложила взять такси, ее работа — совсем рядом, там есть дежурный врач, но Гейдар испугался еще больше, сказал, что купил баралгин, поэтому до утра доживет…

Синий костюм, голубая сорочка и голубые глаза…

Так, как Алиев, в Политбюро ЦК КПСС никто никогда не одевался.

После смерти жены… Когда Алиев узнал о болезни Зарифы-ханум, в нем сразу что-то надломилось, почва ушла из-под ног, он растерялся, впервые в жизни растерялся: всесильный член Политбюро, любимец Брежнева, первый зампред Совета министров, курировавший всю медицину Советского Союза, рыдал как ребенок перед своими… да, подчиненными… перед врачами, умоляя Николая Николаевича Блохина, главного онколога страны, спасти Зарифу Азизовну.

Болезнь Зарифы-ханум для московских врачей — настоящий бой без правил. Они, сотрудники ведущего онкоцентра страны, приняли этот вызов, они действительно сделали все, что смогли.

«Коллеги, все со мной ясно», — твердо сказала Зарифа-ханум за неделю до смерти.

Да, она была замечательной женщиной, у нее был дар создавать мир между людьми.

Весна 70-го, в Баку проходит Декада искусства России, специальный теплоход, который идет на Нефтяные камни, Магомаева — нет, Синявской — тоже нет, их ждут, вот-вот приедут. Гейдар Алиевич с супругой, с детьми, а их — нет, не явились.

Министр культуры докладывает:

— Гейдар Алиевич, певец Магомаев срывает концерт.

— Ой-ей-ей… Как срывает?

Министр опустил голову.

— Не пришел…

С юных лет Муслим был для Гейдара Алиевича и Зарифы Азизовны как сын.

— А Синявская? — улыбнулась Зарифа-ханум.

— И она не пришла, Зарифа Азизовна…

— Все понятно! — махнул рукой Гейдар Алиевич; ему нравилась Синявская, особенно — ее голос, он очень хотел, чтобы Тамара и Муслим поженились, но с характером Муслима это непросто, конечно, сильная женщина, только сильная женщина может быть рядом с ним.

— Вот ведь… а? — Гейдар Алиевич растерянно смотрел ни Зарифу Азизовну. — Надо же!

— А слушай, что важнее? — вмешалась Зарифа-ханум. — Любовь? Или концерт?

— Важнее дисциплина… — заметил Гейдар Алиевич, но Зарифа Азизовна перебила мужа:

— Ай, слушай, поехали без них, если что-то у детей оборвется, ты больше будешь переживать, чем я…

На свадьбе Тамары и Муслима Гейдар Алиевич сказал: «Когда я слушаю, как вы, Тамара и Муслим, поете вместе, у меня возникает ощущение, что я сам совершил хороший поступок…»

С Зарифой-ханум была жизнь. Без нее — могила.

О болезни жены Гейдар Алиевич узнал от врачей. Дети не знали. Он молчал до последнего.

Если бы дети знали, ему было бы, наверное, легче, один в поле не воин, но Гейдар Алиевич говорил Ильхаму и Севе, что им волноваться не стоит, что маме вот-вот станет легче, не та болезнь, когда надо волноваться, самое главное сейчас — верить врачам…

Сева и Ильхам — верили; Гейдар Алиевич ведет всю медицину в стране, кто, как не он, может помочь Зарифе Азизовне…

У него, Алиева, что-то страшное творилось с зубами. Врачи сказали — на нервной почве. Алиев — в бреду, температура под сорок, сбить не получается… Непостижимо, но Алиева (если бы он знал!) перевели в тот же самый бокс, где через дверь, в соседней палате, умирала его жена…

— Спасайте Гейдара, коллеги, — повторяла Зарифа-ханум. — Со мной все ясно, спасайте Гейдара…

После смерти Зарифы Азизовны, когда Алиев своими глазами увидел, что жизнь имеет конец… да, это был уже совсем другой человек. Когда два сильных корня намертво врастают друг в друга, питают друг друга своими соками, силой, и вдруг один из корней умирает… — Алиев опустел, в нем проступило — в этот момент — такое одиночество… он сразу постарел, и работа (даже работа!) его не спасала. Он упрямо загружал себя работой, всегда очень поздно приезжал домой, но легче ему не становилось. Огромный «ЗИЛ» Члена Политбюро несется по ночной Москве (после совещания, в одиннадцать вечера), и вдруг Гейдар Алиевич разворачивает машину и просит отвезти его на улицу Горького, к памятнику Пушкину.

Здесь, у памятника, и были когда-то их свидания с Зарифой Азизовной. В Москве они встречались только здесь, у Пушкина.

Ночь, людей мало, темная Москва. Самое главное — не заплакать.

Алиев выйдет из машины, постоит…

Стоял он всегда очень долго.

Хорошо, дети не видят, он ведь правда может заплакать…

Почему Зарифа-ханум, сама врач, академик, пропустила собственную болезнь?

Врачи, даже очень хорошие врачи, она ведь такая?..

На месяц бы раньше, хотя бы на месяц!..

Ильхам рыдал, не выходил из своей комнаты, на Севу стало больно смотреть, Сева сходила с ума.

…Отвратительно продвигался БАМ (Алиев курировал более двадцати отраслей), тоннели строились очень медленно, тяжело, погибали люди, много людей, тоннели постоянно заливала вода. И железнодорожники, «спецстрой», и местные власти скрывали количество погибших (были и обмороженные, все, как на целине когда-то), но, прилетев в Тынду Гейдар Алиевич первым делом отправился на местное кладбище, пересчитал все свежие могилы…

Он не прощал, если ему врали в лицо. Он говорил, что болтуны так же опасны, как опасны убийцы.

Да, в Совмине Гейдар Алиевич работал за двоих: за себя и за премьера Тихонова; Николай Александрович старился буквально на глазах. Но работа не защищала Алиева от одиночества: с этой проблемой он уже не справлялся.

Алиев боялся старости! Он обожал Малый театр, любовался Царевым в роли Матиаса Клаузена, но величие старости (Царев излучал величие) это театр, это все-таки театр!

Старость — как прелюдия к смерти, как начало смерти… — впрочем, Гейдар Алиевич не любил и себя молодого! Его тяготили воспоминания о Нахичевани. О голоде — жутком голоде ледяных нахичеванских зим…

Нет, Нахичевань никогда не согревала его душу, и никогда Гейдар Алиевич не называл себя «нахичеванцем»: никогда!

Позже, в Баку, Алиев сделал все, чтобы этот город — Баку — стал его городом, чтобы его жизнь началась бы здесь с чистого листа…

Цель — победить бедность. Раз и навсегда. Перевезти в столицу маму. Если получится, перевезти всех братьев и сестер!

Алиев мечтал быть архитектором. Сохранились его рисунки — «почеркушки», наброски и акварели; в них виден молодой художник, опьяненный колоритом, величием своей страны.

Устроиться где-нибудь с мольбертом в старом городе, изобразить Караван-сарай, Девичью башню (его мечта о любви)… — пыльный, но очень приветливый, яркий… — старый Баку!

Смерть Зарифы Азизовны заставила Гейдара Алиевича вспомнить все, что она говорила ему о Горбачеве…

У Зарифы-ханум был дар видеть людей насквозь.

Зарифа-ханум предупреждала: если Горбачев, как самый молодой Член Политбюро (она же нужна для чего-то, эта молодость), станет Генсеком, он быстро уберет всех, кто хоть в чем-то сильнее его: типичный карьерист, пустомеля, Гришин и Черненко, например, совершенно его не воспринимают, Кунаев — тоже. Зарифа Азизовна хорошо видела людей… — а Гейдар Алиевич махал руками, смеялся, называл жену «антисоветчицей»…

Вдруг — инфаркт. Гейдар Алиевич выжил, хотя Чазов, руководитель «кремлевки», был уверен, что это — его конец.

Едва Алиев пришел в себя после наркоза, как в реанимации появился Чазов.

В Политбюро шутили: клятва Гиппократа появилась уже после того, как Евгений Иванович возглавил Четвертое управление.

Он держал лист бумаги и ручку.

Что принес? — насторожился Алиев. — Это что?

Гейдар Алиевич… — вкрадчиво начал Чазов, — вам бы подписать прошение об отставке… — Чазов говорил с членом Политбюро ЦК КПСС, как начальник с подчиненным, чья судьба уже решена, — состояние у вас неважнецкое, пора бы и отдохнуть… сердечная мышца ослабла, почти не работает, вот он, БАМ, Гейдар Алиевич, вот они, перегрузки… это уже не мышца, а так, оттонка…

Чазов говорил много. Невероятно, но факт: текст заявления Члена Политбюро ЦК КПСС об отставке был уже написан, оставалось только расписаться…

Алиев мгновенно пришел в себя, и наркоз — сразу отступил.

Слушай, Евгений: ты меня лечи, ладно?

А заявленьице надо бы подписать, — не отступал Чазов. — Прямо сейчас. Михаил Сергеевич в курсе, Гейдар Алиевич! Работать вы уже не сможете. Быстро умрете. От перегрузок.

Глаза у Чазова были как два ножа.

Алиев вздрогнул.

— Может быть, Евгений, я хочу умереть за рабочим столом!

Чазов не отступал:

— Гейдар Алиевич, я как врач и как коммунист…

— Вот и лечи меня, если ты… у нас… не только коммунист… Я помру — ты что, рыдать будешь? На моей могиле?

Чазов замер.

— Я вынужден…

— Уходи, Евгений Иванович. Немедленно уходи. Спасибо, что лечил!

Чазов побежал звонить Горбачеву.

С Косыгиным после инфаркта было точно также, один в один… — ну что за люди, а?

Алиев понимал: Михаил Сергеевич («Ты, Гейдар, не помер, значит, пеняй на себя!..») от него не отстанет.

У Гейдара Алиевича всегда были доверительные отношения с Болдиным; работая в «Правде», Болдин несколько раз приезжал в Баку, и Гейдар Алиевич всегда с удовольствием находил время для встречи.

— 85-й, — рассказывал Болдин. — Перед поездкой в Тольятти Горбачев пять раз заставлял всю нашу группу переделывать текст его выступления. И все чем-то недоволен — то тем, то этим. Сам уже не знает, что он хочет.

Садимся в самолет. Зовет: «Давайте мою речь. Еще раз пройдемся».

Читаем — вслух — страницу за страницей. «Да-а, — говорит, — а текст-то с дефектиками. Раиса Максимовна тоже так считает. Говорит — души в тексте нет». Начал править. Надиктовывает стенографисткам новые куски. Логика рассыпается, но спорить с ним уже бессмысленно. Машинистки все быстро перепечатали. Горбачев — на «Автоваз», выходит на трибуну, по бумажке читает начало своей речи, возбуждается (вспоминает, видимо, что в Питере его кто-то недавно назвал «трибуном») и отрывается от текста. Излагает основные мысли, а дальше — тупик. Открывает следующую страницу, но об этом он вроде бы уже сказал. Листает дальше — и об этом он только что говорил…

И — бег по кругу!

…Кто, кто организовал весь этот кошмар на стадионе в Сумгаите, когда отрезанная голова армянского мальчика стала — вдруг — футбольным мячом? Какова истинная роль в карабахских событиях восточного филиала «Бай Прокси»?

В Карабахе появились лозунги: «Ленин, партия, Горбачев. Сталин, Берия, Лигачев!»

Кто придумал? Точнее — подсказал?

Чья поэзия? Кто сочиняет рифмы?

Главный вопрос: почему Горбачев после событий в Сумгаите (именно после Сумгаита) стал так бояться американцев?

Отставка Алиева, и сразу — Карабах.

Совпадение?

Резня в Сумгаите повергла Алиева в ужас. Почти 14 лет Гейдар Алиевич возглавлял Азербайджан. Здесь никогда не было национальной междоусобицы, даже скрытой.

Какая междоусобица, когда вокруг столько пустой земли!

Баку Сумгаит, Степанакерт всегда жили очень дружно, легко… — а что творилось по праздникам на городских стадионах, когда известные азербайджанские певцы по-армянски пели их национальные песни!

Разумеется, после болезни Гейдара Алиевича быстро вывели из состава Политбюро, но он оставался пока членом ЦК, то есть пропуск на Старую площадь у него еще был.

3 марта 1988 года, в 9.00 утра, Алиев без предупреждения, без звонка вошел в приемную Георгия Разумовского, секретаря ЦК.

Пригласил его помощника, коротко сказал, что события в Сумгаите — это начало конца их страны, смертельный удар по Советскому Союзу, поэтому он категорически требует, чтобы секретарь ЦК Разумовский выслушал его доводы: секретариат ЦК должен знать соображения Первого секретаря ЦК КП Азербайджана Алиева («надеюсь, еще не поздно…») о ситуации как в самом Карабахе, так и в соседних районах, где испокон веков живут не только армяне, но и азербайджанцы.

Алиев всегда говорил тихо, у него — хрипловатые, слабые связки, это с детства, но он говорил так убежденно, так горячо и так ярко, что его голос, казалось, был слышен повсюду.

Разумовский растерялся. Он принял Гейдара Алиевича только после консультаций с Горбачевым, ближе к вечеру, к шести.

На пять минут.

Все это время Алиев тихо сидел на стуле в приемной, и никто не предложил дважды Герою Социалистического Труда чашку чая.

Разумовский сразу дал понять Алиеву: Генеральный секретарь ЦК КПСС уверен: события в Сумгаите — это дело рук самого Гейдара Алиева. Вот так! Коротко и глупо.

Как Гейдар Алиевич не двинул секретарю ЦК по его ярко — к меной физиономии, — загадка. Очень хотел, очень — и не смог, не так был воспитан, хотя полагалось бы, конечно, именно так, по губам! — Как вам на пенсии? — поинтересовался Разумовский, давая понять, что разговор закончен.

— Принял решение поработать на заводе… — Алиев встал и направился к выходу.

— На каком заводе? — опешил Разумовский. — Кем?

— Простым рабочим, Георгий.

— Как… рабочим? Зачем? Вы серьезно?

— В этом здании, Георгий, я говорю только серьезно.

Гейдар Алиевич в самом деле попросил Севу купить ему десять теплых байковых рубашек.

Списали? Тяжелая болезнь?

А он — на заводе, рабочим. В цехе. У станка.

— Врачи разрешили, Гейдар Алиевич? — Разумовский не верил собственным ушам.

— Буду работать, значит, выживу, Георгий… — И Алиев навсегда закрыл за собой двери Старой площади.

Скоро, через полтора года, Разумовский отправился консулом в Шанхай.

А Алиев станет Президентом.

«Главное в людях — власть над собой», — любила повторять Зарифа-ханум.

Властная, умная-но сколько в этой женщине было тепла!..

По вечерам, когда становилось совсем грустно, Гейдар Алиевич писал Зарифе Азизовне длинные-длинные письма. Шел в кабинет, брал чистый лист бумаги, ручку… и разговаривал с ней, как с живой. Он писал медленно, выводил каждую букву, потом долго читал (и перечитывал) свои слова, стопочкой, аккуратно складывал эти листки и сжигал их, листок за листком, листок за листком…

Три дня Гейдар Алиевич не разрешал ее похоронить. Не отдавал. Приезжал в морг, брал стул, садился рядом с Зарифой Азизовной, брал ее ледяную руку.

Не отдавал. Не мог расстаться.

Сидел долго, часами, боялся заплакать, боялся, что увидят.

Плакал его охранник, Саша Иванов, а Гейдар Алиевич держался.

Как? Никто не знает.

Держался как-то…

Никто не знал об его письмах Зарифе-ханум, даже Севиль и Ильхам. Гейдар Алиевич рвал листки и долго, не отрываясь, смотрел, как их уничтожает огонь. Дверь в его комнату-кабинет всегда закрывалась на ключ, дети не войдут… — ему казалось, теперь Зарифа-ханум знает о том, что он думает, что он пишет, чем он сейчас, без нее, живет…

Похоронили Зарифу-ханум на Новодевичьем. Вернувшись в Азербайджан, Гейдар Алиевич добился разрешения и забрал тело жены с собой, в Баку. Сейчас у Зарифы Азизовны две могилы: одна там, на Новодевичьем, могила так и осталась, даже памятник остался, и вторая — в Баку…

Спасибо Лужкову, это он разрешил перенести прах…

Горбачев звонил ему месяц назад, думал просить о встрече.

Набрался наглости и позвонил.

Тариэль Бейбутов, секретарь Алиева, сказал Горбачеву, что он обязательно доложит о его звонке, но Горбачев в Азербайджане проклят, поэтому Президент вряд ли захочет с ним не только встречаться, но даже говорить по телефону.

Тариэль не ошибся: он хорошо знал своего Президента.

Гейдар Алиевич вовремя отправил Севу в Лондон, под защиту Скотленд-Ярда. Азербайджан изменился, надломилось что-то в народной психике, растет немотивированная агрессия, грузины, их соседи, тоже теряют свои лучшие качества, и армяне теряют: люди становятся хуже.

Из Афганистана в Баку тоннами идут наркотики (тоннами!). Через Чечню.

Аэропорт «Северный»? Лазейка в небе России?

Неужели Расул Гулиев, Председатель Милли меджлиса, лично курирует этот наркотрафик? Прямых доказательств нет, но их и не будет никогда, а время такое… слушайте, все, что угодно, может сейчас произойти, люди, все люди так изменились… все, что угодно!

Бунт районного прокурора Джавадова — главное тому доказательство. Прямое. Страшное. Здесь, в бывшем Шаумяновском районе, находится Бакинский НПЗ. Все знают, что Расул лично его контролирует. — Так что ж, Махир тупо захотел свою долю? Его же район! Алиев — в Соединенных Штатах, государственный визит, и в этот момент люди Махира Джавадова убивают Афияддина Джалилова, заместителя председателя Милли меджлиса, хотя Афияддин (вот он, первый круг) не так близок сейчас к Президенту, да только Махир, похоже, об этом не знает.

Убийство Афияддина есть черная метка самому Президенту, прямой вызов…

Алиев тут же вернулся в Баку.

И в этот момент Джавадов вместе с ОПОНом (полиция особого назначения Азербайджана) врывается в здание Генпрокуратуры, избивает прокурора страны (Али Омаров ползал перед Джавадовым, умоляя сохранить ему жизнь) и требует, чтобы Омаров немедленно выдал ордер на арест Гейдара Алиева.

Ордер на арест — это ордер на убийство при аресте.

Распоясались, бандюки…

Ровшан Джавадов, заместитель министра полиции, примчался в Генпрокуратуру и успокоил — вроде бы — старшего брата. Но тот факт, что районный прокурор избивает — в кровь — прокурора страны и требует визу на арест Президента… — да, Алиев очень хорошо понял этой ночью, что он живет сейчас в каком-то чужом Азербайджане.

Безумная страна! Махир до полусмерти избивает генерального прокурора, и в эту минуту (кто такой, да?) ему присягает на верность ОПОН, внутренние войска страны, 470 головорезов…

Послушайте, кто за ним стоит, за Махиром Джавадовым? Кто в Баку такой сильный?!

Или… не в Баку?

Кортеж Президента приближался к чудесной каспийской набережной с символом страны в центре — нефтяной вышкой.

Баку — город ветров, но, к счастью, не город дождей, на стоящий ливень в Баку-редкость. А ливень нынче беснуется третий день подряд. Каспий, черный от облаков, подгоняет все новые и новые тучи, будто издевается над городом…

«Контракт века», нефтяной консорциум взбесил многих, включая Сурета Гусейнова, премьер-министра страны, армейского полковника из Гянджи.

Это его танки свергли (год назад) Президента Эльчибея.

Он, Гусейнов, вроде бы далек от Джавадовых, но еще раз: сам черт сейчас не разберет, кто здесь, в Баку, против кого «дружит». Кто еще недоволен тем, что он, Гейдар Алиев, сам, в одиночку, делит Каспий, выбирает инвесторов и жестко контролирует все денежные потоки в государстве. Нефть прежде всего…

Идиоты — да? Получается, когда Сурет звал его в Баку (узнав о танках Гусейнова, действующий Президент Эльчи-бей тут же убежал в Нахичевань, на Родину, в горы), этот… теперь уже бывший… полковник, ныне — второй человек в стране был уверен, что он, Алиев, уже так стар и так болен, что нет у него желания управлять страной, которую он строил-выстраивал всю свою жизнь? Самому, лично распоряжаться азербайджанской нефтью, которая выходит наконец на мировые рынки?..

Алиев публично заявил, что, пока он жив, пока он — Президент, о приватизации нефтяных приисков Азербайджана не может быть речи; вся нефть принадлежит только его государству.

Он мог бы сказать, конечно: государство — это я.

Не всяко слово в строку пишется, дамы и господа: умный не скажет, дурак не допрет, как смеется русская поговорка!

Алиева поразил Буш-старший. Ему, бывшему Президенту, так хотелось встретиться с Алиевым, что в тот самый вечер, когда Президент Азербайджана гостил у Билла и Хиллари Клинтон в Кэмп-Дэвиде, в их резиденции, господин Буш лично приплыл к Клинтонам — через озеро — на моторной лодке (один, без охраны), чтобы пригласить Гейдара Алиевича к себе на ранчо.

Поужинать.

Алиев изумился: предварительный разговор с «протоколом» Президента Азербайджана состоялся, конечно, но без и итоговых договоренностей; поездка на ранчо Буша не входила в официальную программу пребывания Алиева, тем более — у Клинтонов.

А Буш «подрулил». И терпеливо ждал на лужайке: читал газеты, захваченные из дома.

Алиев растерялся. Вопросительно посмотрел на Клинтона.

— Вы же мусульманин… мистер Алиев, — усмехнулся Президент Америки. — Вам положено иметь несколько жен!

Визит «дедушки» (так в этом доме звали Буша) смутил Клинтонов, особенно Хиллари, но вида они не подали…

На ранчо Буша Президент Азербайджана провел всю ночь. И постоянно подшучивал над Бяйляром:

— Вот, Бяйляр! Ты думал когда-нибудь, что Президент Америки лично прокатит тебя на рыбацкой лодке…

Холод был жуткий. Захватить для Алиева теплую куртку Буш не догадался, Гейдар Алиевич ужасно продрог на озере, потом заболел, но пообщались в тот вечер они замечательно.

В какой-то момент, совсем уже «под виски», Буш признался:

— Как мы боялись, мистер Алиев, что вы возглавите Советский Союз…

Алиев насторожился. Черненко умер 10 марта 1985-го, ближе к обеду. Вечером, за час до экстренного заседания Политбюро, к Гейдару Алиевичу вдруг подошел Горбачев:

— Такое горе… — да, Гейдар? вот так случилось, помер.

— Да, горе, Михаил Сергеевич, конечно, горе…

— Товарищи считают, вам надо возглавить комиссию по похоронам…

— Я? — оторопел Алиев.

— Вы, — Горбачев кивал головой. — Вы, вы…

Комиссия по похоронам — заявка на высший пост в стране.

Алиев знал, что Громыко настроен против Горбачева, хотя именно Горбачев вел все секретариаты ЦК, когда Черненко болел.

Многие против: Гришин, Романов, Щербицкий…

А аппарат ЦК — весь за Горбачева. Ежегодные «гонки на лафетах» — это стало смешно…

Громыко, кстати, легко подкупить. Да, сейчас все в пользу Горбачева, почти все…

Алиев встал:

— Категорически отвергаю, Михаил Сергеевич! Обычно комиссию возглавляет обычно секретарь ЦК. А я — работник Совмина…

Буш, Америка боялись того, о чем (прощупывая его?) говорил с Гейдаром Алиевичем не кто-нибудь: Горбачев.

Мысли светлых голов совпадают — так… что ли?

Кортеж Алиева приближался к президентскому дворцу. Бывшее здание ЦК КП Азербайджана люди называли сейчас «президентский аппарат».

Когда Андропов перешел на работу в ЦК КПСС, Алиев должен был (по логике вещей) возглавить КГБ СССР, но Тихонов плохо справлялся с ролью премьера, и Андропов убедил Леонида Ильича «укрепить Алиевым Совмин».

КГБ СССР и ЦК КПСС исторически ненавидели друг друга.

После арестов 37-го, 49-го это была именно ненависть; борьба за абсолютную власть в государстве не прекращалась (не и ментальность русских прекратить; уступать-то никому не хочется, русские — народ драчливый, а людям в погонах (особенно чекистам) всегда хочется большего, им охота покомандовать — сразу и всеми, тем более и члены ЦК, и аппарат ЦК, почти все (если не все!) эти люди были своевременно «подписаны» еще на одну работу — работу на КГБ СССР.

Чекисты знали (кому знать, как не чекистам?), как же на самом деле живут многие партийные товарищи. Рашидов, Кунаев (Кунаев имел такие охотничьи ружья — огромная коллекция, — Геринг бы позавидовал), Медунов, секретарь Верховного Совета Георгадзе, скупавший — без счета — великую русскую живопись…

Но и у КГБ СССР руки бывали коротки. Брежнев — не Сталин, Брежнев не любил сажать. В Краснодаре чекисты Андропова твердо работали по Медунову руководителю края. В Геленджике сразу после первого (и единственного) допроса Медунова исчез (пропал без вести!) Николай Погодин, «кошелек Медунову», как его называли, первый секретарь горкома партии. Но отправить Медунова под суд не получилось: он был с понижением переведен в Москву, в Минсельхоз, на этом все закончилось.

…Переходя на работу в ЦК, Андропов намекнул самым близким: очень скоро, возможно, он возглавит Советский Союз.

Но Леонид Ильич, бесконечно, к слову, доверявший Андропову (хотя «на подстраховке» рядом с Андроповым всегда были два лично преданных Брежневу человека: Цвигун и Цинев), — так вот, Леонид Ильич видел Генеральным Секретарем ЦК КПСС исключительно Владимира Щербицкого, главу Украины.

Весь «ближний круг» был против: что ж, приходилось считаться. А вот Суслов, например, в «ближний круг» (Андропов, Устинов, Громыко, Кунаев) никогда не входил, Леонид Ильич подтрунивал над Сусловым, говорил, что Михаил Андреевич «до того у нас худой, что еще и «безжопый»…».

Самое главное — трус! На охоту в Завидово не ездит, может в обморок упасть, если увидит на снегу кровь кабана, хотя чего бояться-то, кабанов в Завидове стреляют только с вышки.[5]


Андропов деликатно замыкал управление страной на «тройку единомышленников»: Устинов, Громыко и Андропов. Давно, с 74-го (инфаркт у Леонида Ильича произошел во Владивостоке, вскоре после встречи «в верхах»), бессонница сделала Брежнева наркоманом; Генеральный секретарь разваливался буквально на глазах, но умер все равно как-то внезапно, ночью, вернувшись с охоты, причем Виктория Петровна (Леонид Ильич и Виктория Петровна всегда спали вместе) смерть мужа не заметила.

«Проморгала», — сокрушалась Виктория Петровна…

Врачей или (хотя бы!) медсестры рядом не было. Начальник охраны попробовал запустить сердце, сделал массаж, да куда там: Леонид Ильич уже остывал…

Интересно, да? Леонида Ильича в отставку Члены Политбюро (Брежнев дважды официально просился на пенсию) не отпустили. Но о том, чтобы у него на даче были бы врачи… — нет, никто не позаботился. Даже Чазов.

Как?

Информация к размышлению.

Владимир Щербицкий находился в этот момент за океаном, с визитом «доброй воли», как тогда говорили. По приказу Юрия Владимировича Председатель КГБ СССР Федорчук задержал вылет Щербицкого в Москву аж на целый день. А через несколько часов и в самом деле разыгралась какая буря, что все аэропорты на побережье закрылись еще на сутки. «Царь всея Украины» уютно расположился в баре старинного, полудеревянного отеля, пил красное вино и спорил с «прикрепленным» к нему чекистом, своим охранником, кто уже завтра возглавит государство: Андропов или Устинов…

«Азиатчина» Сталина так вздыбила страну, что руководителем Советского Союза мог быть, конечно, только русский человек.

Но кто сказал, что у Алиева исключительно тюркские корни?

В ту ночь Баку удивил Алиева: город, пустой и молчаливый, вдруг стал похож на огромный серый мешок, обезображенный дождем. — Если его, Алиева, убить, здесь все закончится одним днем. И точно так же, как год назад из ниоткуда появился на политической сцене «черный полковник» Сурет Гусейнов, вот точно так же, один в один, на сцену выходят сейчас братья Джавадовы.

Утром Баку — весь Баку, нужно знать этот город! — примется горячо обсуждать, как так случилось, что Махир, брат замминистра полиции… «откинул в реанимацию» прокурора страны!..

До президентского аппарата — минута езды.

На соседних крышах Алиева ждали снайперы: Гидждыло Мамедов и Гетваран Амджихов.

Когда Гейдар Алиевич выйдет из «мерседеса», Амджихов кинет ему под ноги несколько гранат, а Мамедов откроет огонь из новенького «калаша» израильского производства.

Махир Джавадов прекрасно знал своих мальчиков: справятся!

Рядом с отцом, слева, дремал Ильхам. Он плохо понимал, почему его отец, мастер власти, опытнейший политик, именно так — мастер власти, человек, которого невозможно переиграть, стремглав несется сейчас туда, где опаснее всего, что за воля к гибели… такая? Но Алиев молчал, и Ильхам тоже молчал; если решение принято (Президент свои решения не меняет), что остается? Только вздремнуть…

Через минуту кортеж Алиева будет во внутреннем дворике дворца.

Через минуту Гейдара Алиевича должны убить.

«Главное качество мужчины — власть над собой…»

Баку спал, дождь не давал людям проснуться… Алиеву вдруг показалось, что город, его любимый Баку, где он знал каждую улицу, каждый перекресток… — ему показалось, что этот город его сейчас предал.

21

Если здесь, в районе, кого-то обижали, мало кто обращался в милицию: обычно люди шли к Акопу Юзбашеву.

Акоп был справедлив; он одинаково ненавидел и милиционеров, и бандитов: сродные профессии! За годы подполья Акоп почти десять лет гениально прятал от ОБХСС и местного КГБ свои цеха, разбросанные по Пушкинскому району. Они, милиция и КГБ, знали, что именно Акоп наводнил Московскую, Ярославскую и Тверскую области плащами «болонья» собственного производства (они были не хуже итальянских), — так вот, за годы подполья у Акопа самозародился некий «кодекс чести», который он тут же распространил на весь Пушкинский район.

Советский Союз предоставил Акопу выбор: либо Акоп будет жить так, как все граждане страны, получая за свой труд 100–150 рублей (потом, с годами, может быть, 180–200 целковых), либо он будет работать на себя, не на страну, только на себя, но в подполье.

Призрак тюрьмы постоянно маячил перед ним.

У Акопа были золотые руки, с ранних лет он приучил себя к работе: чинил в мастерской старые, вдребезги разбитые автомобили. Не мог, не мог понять Акоп, почему в СССР все, и рабочие люди, как он, и лодыри, равно стоят перед друг другом?

Если в государстве, решил Акоп, нет справедливости, значит, у него, бакинца Акопа Юзбашева, внука знаменитого Гайка Теймуразова, одного из бывших владельцев каспийской нефти, будут — в этой же стране! — своя собственная экономика и своя собственная справедливость.

Все свое. И деньги, и законы. Если другой страны у него нет, значит, начинать надо с себя, со своей улицы. Здесь, в подмосковном Пушкине, Акоп Юзбашев решил заменить собой государство. Построить свою собственную страну, пусть крошечную, но справедливую, ибо если правды нигде нет, она по крайней мере должна быть там, где живут его дети.

У Акопу были не только цеха и заводики: Акоп имел реальную власть.

Все знали, все: когда в воскресенье, средь бела дня, трое бандитов («казанские», как выяснилось) в кровь избили — на центральной улице — полковника из Звездного городка, его жену и дочь, именно Акоп поднял свою «бригаду», разыскал «казанских» и «отгулял» их стальными прутьями.

Через день улица (вся улица) привела в дом к Акопу девочку тринадцати лет.

Здоровенный мужичина, шофер автобуса, изнасиловал ее прямо в салоне, на конечной остановке.

В эту ночь Акоп не спал. Странное свойство многих советских людей: боление за всех.

К утру негодяя разыскали. Пьяный валялся у какой-то женщины в годах.

Акоп распорядился отрезать ему член и тут же отправил «то в местную больницу: пусть лечится!

В уродливой стране все было уродливо. Самосуд, который вершил Акоп, неприятие подлости и искреннее желание тут же, мгновенно с этой подлостью разобраться, то есть почти убийство в ответ… — да, это тот моральный идиотизм, когда человек, не дождавшийся порядка, предлагает — взамен — свою личную диктатуру.

Тогда же, в 1986-м, Акоп получил первое уголовное дело. Районный прокурор спокойно, главное — очень доходчиво, объяснил Акопу, что крыша его дома в деревне Лесное оказалась на шестнадцать сантиметров выше, чем это положено по СНИПу

Все дачи в СССР должны быть одной высоты! Как дворцы в Венеции. Акоп быстро, за ночь, разобрал черепицу и поставил крышу на уровне забора. Нет, поздно: государственная машина уже заработала.

«Какие суки, а?!» — вздохнул Акоп и ушел в подполье, где он жил (и работал) до конца восьмидесятых, пока не появились первые кооперативы…

Вот так: «Мир для меня всегда будет таким, каким я хочу его видеть!» — говорил Акоп…

Алешка отправился к Якову Борисовичу Юзбашеву ныне — знаменитому предпринимателю, по просьбе Руцкого. На самом деле это была даже не просьба: Алешка вез Акопу личное послание вице-президента Российской Федерации, — Руцкой черканул записку Юзбашеву, сам запечатал в конверт, а на словах просил передать «уважаемому Якову Борисовичу», что в составе российской делегации, отправляющейся в эти выходные на Ближний Восток, будут многие российские бизнесмены, так что, если господин Юзбашев найдет возможность «вырваться из Москвы» на три-четыре дня, Руцкой с удовольствием примет его в своем ТУ-154.

От Болшева до Пушкина — сорок минут на автобусе. Правда, автобус, гад ползучий, ходит раз в полтора часа!

Алешка уселся сразу за кабиной водителя. Пассажиров было двое: пышечка неопределенного возраста (амплуа «аппетитная крошка») и полупьяный мужик с насупленным лицом.

— Граждане, — хрипнул в динамике голос шофера, — клацайте ваши тикеты! Непроклацанные тикеты ведут к убытку вашего прайса на десять юксов!

«Аппетитная крошка» вздохнула, а мужик встал, засунул в компостер целую кучу автобусных талонов и зло ударил по рукоятке.

— Проклацанные тикеты, — сообщил динамик, — это нормальная отмаза от контры и прочей стремнины. Пиплы! Ранее проклацанные тикеты — это тухло и за отмазу не катит!

Алешка заглянул в кабину.

— Ты, псих! Издеваешься?

За рулем сидел худенький мальчик лет семнадцати. Было в нем что-то сиротливое — не мальчик, а уличная собачонка, честное слово!

— Без базара, дядя… — вздрогнул мальчик.

— Смотри у меня! — и Алешка гордо сел у того же окна. Странно, но предложение Бурбулиса, сам характер их будущих отношений не так волновали Алешку, как беседа с вице-президентом, записанная в его служебном кабинете. Руцкой, конечно, может передумать, не завизировать интервью (такое с ним случалось), но, если из пятнадцати страниц, наговоренных Руцким, останутся хотя бы четыре, вся Россия откроет рты.

1. Вице-президент полностью оторван сейчас от конкретной работы. Ельцин не встречается с Руцким.

2. В Белом доме — сплошные интриги. Бурбулис назван в интервью «лидером гнойным» (дважды) и «свердловской вонючкой».

После избрания Ельцина принято 270 указов, но все они почти не работают. Гайдар и его команда — «мальчики в розовых штанишках». В правительстве ведут себя так, будто они явились сейчас на дискотеку. Открыто издеваются над Ельциным, над тем, что он ничего не смыслит в экономике («как этот дед Москвой руководил?!»), и уверены, что настоящая власть в стране — это они!

Твердят о «реформах», о «программе реформ», но где она, эта «программа» (Руцкой не видел ни одного документа), не говорят. Гайдар плевать хотел, что в Кемерове, например, теплоэлектростанции загружены только на 60 %, а и Новосибирске топлива осталось на 25 дней.

Под влиянием американцев (Гайдар раз в неделю встречается с американским послом в Москве) «мальчики в розовых штанишках» расторгли сейчас очень выгодный контракт с Индией на поставку криогенных двигателей. Переговоры вел Глазьев, но Глазьева — отозвали, а контракт, чтобы не напрягать американцев, наших «главных друзей», тут же прикрыли. И вообще: работа правительства похожа сейчас на теоретический клуб с бесконечными лекциями Бурбулиса «Есть ли жизнь на Марсе?».

3. Влияние американцев на Гайдара и Чубайса усиливается с каждым часом. Чубайс буквально заражает американцев своей покорностью.

Пример — та же Индия. Сегодня Индия — это четвертая экономика в мире. Тот факт, что Индия готова использовать российские, а не американские космические технологии, — колоссальный задел на будущее. Но Гайдар не реагирует. Молчит. Может быть, он мыслит глубоко, кто его знает. Экономика — это не философия, здесь Канту делать нечего. — Нет, в самом деле: может быть, он мыслит глубоко. Но мимо. Поэтому — все стоит. Дальше так продолжаться не может, и Руцкой переходит в открытую оппозицию к Ельцину.

В отставку не собирается, ведь его, как и Президента, выбирал народ, Ельцин и Руцкой шли в одной связке, поэтому Руцкой тоже отвечает за Россию и не дает ее погубить.

4. Блеф стал тактикой американцев. Ельцин доверчив, верит всему, что говорят американцы. Сначала Россия приняла на себя все долги СССР. Если бы эти долги были честно, по совести разделены между всеми бывшими союзными республиками «бывшего СССР», их сейчас можно было бы полностью списать. — Нет, Ельцин не захотел ссориться с Вашингтоном, Россия гордо взяла на себя долги всех республик, всех пятнадцати, а это почти миллиард долларов.

Наказать собственную державу на миллиард долларов — это внешняя политика? Интересно, она может быть (раз демократия) другой?

5. Нарастает некомпетентность. Во всех сферах управления. Любое кадровое назначение — хуже предыдущего, по этому Руцкой в самые ближайшие дни сделает ряд очень серьезных политических заявлений…

Дураками, дураками надо быть, чтобы не договориться с Руцким! — думал Алешка. — Это так просто! Он же карьерист, Руцкой — что, просился в вице-президенты? Под дверью у Ельцина стоял? Да ему бы, господа, это в голову не пришло: вице-президент!

Взяли за руки, притащили в Кремль и сразу сказали: отдыхайте, дорогой Александр Владимирович, вы нам больше не нужны!

Армейский офицер во власти — мина замедленного действия. Человек, которого учили (и научили) убивать, не для того рисковал собой в Афганистане, чтобы так просто сдаться сейчас этим орхидеям — Гайдару и Бурбулису…

«Из Руцкого бранное слово сделали… — рассуждал Алешка. — Разве можно так с человеком? С Героем Советского Союза?»

Со слов Полторанина он знал, что когда Ельцин предложил Руцкому идти на выборы в паре, тот аж задохнулся: «Борис Николаевич… родной вы мой… такое доверие! Цепным псом при вас сидеть буду, жизнь не пощажу…»

И ведь не пощадит. Чтобы стать Президентом.

Это не Зюганов.

Не пощадит.

Тот же Полторанин с удовольствием рассказывал, как Жириновский подбегал к нему в Архангельском: «Поговорите, поговорите с Президентом, Михаил Никифорович!

Даст хорошую должность, я ж ему как сынишка буду!.. Как Джульетта у Ромео, вот увидите!»

Алешка понимал: Руцкой выбрал Юзбашева только потому, что Юзбашев богат. Вице-президент России раньше тех, раньше Козырева, раньше Бурбулиса стал зазывать в свои вояжи «представителей деловых и финансовых кругов» Российской Федерации.

Бизнесмен, приехавший в составе официальной делегации, всегда вызывал особое доверие, ибо заграничные банкиры и промышленники к вице-президенту России относились так же, как к вице-президенту Соединенных Штатов Америки.

Они бы никогда не поверили, что в самолете Руцкого может оказаться кто угодно!

Алешка вышел на Ярославском шоссе. Рядом стрелка — «Лесное».

Дом Акопа был среди берез. Место превосходное! Забор высокий, метра три, ворота настежь — охрана забивала «козла»…

Здесь, похоже, никого не боялись.

— Арзамасцев, — важно представился Алешка.

— Ждут! — охранник встал.

«Этот, пожалуй, еще ничего…» — подумал Алешка. Он терпеть не мог охранников; у них — у всех — такие лица, будто все они негодяи.

Лица русских охранников — это как английский газон.

Чтобы там, в Англии, газон действительно был бы газоном, его надо подстригать каждый день. И так — веками. Чтобы в России природа-мать сочинила бы у людей такие морды, надо тоже всего ничего: пить каждый день, два-три века, не переставая…

Акоп принял Алешку в своей библиотеке. У него была одна из лучших в России частных библиотек.

— Руцкой зовет, Яков Борисович!

— Знаю! — махнул рукой Акоп. — О Белкине слышал? Уже звонил. По этому поводу. Руцкой зря с Белкиным связался, фонд какой-то лепят… «Возрождение»… Какое еще «Возрождение»? Фонд и банк. Зачем вице-президенту банк? Он банкир или вице-президент? А Белкин — жадный, плохо закончит, плохо…

— Значит, я мог бы не приезжать… — разочаровался Алешка. Ему нравилось, что Руцкой доверяет ему так же, как и Бурбулис.

— Когда двое, всегда надежнее, — сказал Акоп. — Во как я им сейчас понадобился!..

Осторожно вошел охранник и протянул Юзбашеву записку.

— Извини… — Акоп заглянул в листок. — Я занят, — сказал он охраннику. — Ждать!

Дом был большой и нелепый. Слишком широкий, по всюду — криво, небрежно развешанные картины старых мастеров.

Алешка не разбирался в живописи, но сразу видно: кар тины глубокие, русская классика. Если море, то, наверное, Айвазовский…

— Ты Руцкого хорошо знаешь?

— Знаю, Яков Борисович. Знаю, но плохо. А хорошо Руцкого никто не знает. Только те, наверное, кто с ним воевал…

Акоп внимательно посмотрел на Алешку:

— Вице-президент, которого никто не знает? Сильно! А с Гайдаром у него как?

— Мальчик. В розовых штанишках… — Алешка вдруг понял, что Акоп невозможно обмануть. — У меня с Руцким только что интервью было. Он так сказал.

— Ты что, журналист?

— Ага… Хотя выгоняют. «Известия».

— За что выгоняют?

— На повышение иду, Яков Борисович.

— Журналист — и на повышение? Ерунда, парень… — удивился Акоп.

— Ага! Ерунда. Я тоже так думаю.

Акоп открыл бар:

— Водочки не желаешь?

— Увольте, пока без благовременья… — важно ответил Алешка.

Не так давно он смотрел по телевизору «Егора Булычева», и фраза ему приглянулась.

— А пиво хорошее… по времени? — поинтересовался Акоп.

— Пиво хочу, Яков Борисович…

Акоп достал две банки «Туборга».

— Не стесняйся.

— Стесняюсь, Яков Борисович.

— Не стесняйся, говорю!..

Акоп не любил, когда его называли Акопом. Для всех (даже для сына) он был только Яков Борисович.

— И что твой Руцкой?

— Руцкой… — Алешка чувствовал себя не в своей тарелке, — Руцкой, наверное… хороший человек. Но нельзя простить ему моральный идиотизм.

— Как-как?

— Все, что Руцкой говорит, переодетая конъюнктура, Яков Борисович…

— Все они конъюнктура! — махнул рукой Акоп. — А Гайдар? Это не конъюнктура? Кто с Запада, так он в рот тому сразу заглядывает. Не конъюнктура? На русскую водку увеличил акциз! А на их «Роял» и «Абсолют» — наоборот, сразу, как пришел, снизил таможню! На границе, в Чопе, фуры со спиртом на тридцать километров сейчас выстроились, к нам прут, к Новому году. Это как? Это не диверсия… говори?

Лицо Акопа почему-то стало вдруг детским, даже губы округлились и беспомощно вылезли вперед.

— Капитализм… он же разный, парень! Есть капитализм организованный. Умный. А есть, как у этих, стихийный. В наших условиях — бардак. Значит, ты, Гайдар, сделай по уму: сначала дай русским заводам подняться, а уж потом «Роял» завози. Так? Так. Думать же надо! О нас. А он — о них думает. В рот им глядит. Видно у них зубы лучше. — Ты к нам, к нам иди, Гайдар, но не с акцизами, а с кредитами, ведь когда мы отстроимся, когда поднимемся, мы же между собой конкурировать начнем, значит, цены в итоге понизятся и голодных — не будет.

Сделай, Гайдар, как Китай! Как немцы западные в 46-м… Рынок строишь? Строй, если умеешь. На здоровье. Только зачем же ты, Гайдар, сейчас уничтожил 27 тысяч колхозов?.. Тебя кто просил? Рынок просил?..

— …сколько, сколько?.. — перебил Алешка.

— 27. Тысяч! Они, бл, мешали? Полностью обеспеченные техникой, с МТС, как у нас в Пушкине. Гайдар, ты для кого рынок строишь? Для нас? Или для них?.. Зачем Россию отдаешь? Моя водка лучше, чем «Роял»? Попробуй, сука! Гайдар, ты в водке понимаешь? А?!

Когда Акоп нервничал, у него сразу появлялся армянский акцент.

— А у м-меня ощущение, что Гайдар только для них старается. Он же считает себя их учеником!..

— Так вообще же жрать было нечего, Яков Борисович! Вспомним 91-й…

— А, слушай! Жрать было нечего, это государственные магазины. Но в каждом магазине… — что с тобой, забыл? — имелся коммерческий отдел. Они же все скупили! Магазины. Сами у себя. По дешевке покупали. А продавали уже задорого, как и кооперативы, ибо коммерческий отдел — это уже частная собственность, тот же кооператив. А у кого они купили, гордой? Не у государства?

Алешка молчал.

— Это ж нэп — верно?! Чистый нэп двадцатых годов, 339 когда Владимир Ильич сообразил наконец (только не говорил никому), что их социализм — это полное говно, и вернулся к тому, что знал с детства…

И опять Алешка молчал. А что тут скажешь?

— Ты смотри, — спокойно продолжал Акоп. — Немцы после войны… что те, что эти… они ж шнапс не в России, не у Иосифа Виссарионовича покупали, хотя в России он явно был лучше, а себестоимость спирта тогда — четыре копейки литр!

Нет, дорогой: немцы сразу, с первых же дней, свое производство поднимали! А в России водка — это ж… вторая национальная валюта!

— Согласен… — кивнул Алешка.

Он ему чем-то нравился, этот дядя: говорит прямо, все как есть, не играет, хотя Алешка — журналист, только дураки перед журналистами раскрывают душу.

Так, не стесняясь, говорят обычно только чекисты. Или Акоп у них «на подписке»?..

— Я вот, — Акоп помедлил… — я Андропова не уважаю. Он всегда меня притеснял. Я вообще никому не верю в правительстве. И тебе не советую верить. Но Андропов и его псы гонялись за мной по закону. И не потому, что Яков Борисович делал плохую водку. А потому что свою водку, государственную водку, они продать не могли!

Я мешал. Их водка дороже! Я что, дурак, делать водку дороже государственной?

Но мой шнапс, парень, был с качеством. На мытищинской воде. Я сам его пил. Друзьям посылал. — Или Гайдар решил просто с Россией не связываться? На кой черт, Гайдар, ты тогда нужен? Спирт «Роял» без акциза как высшая победа демократии? Совсем ошалели? Сколько сейчас народу им потравится, дай срок! — А интеллигенция твоя, парень, просто… партия дураков, вот что я думаю: просрали они Россию под видом демократии, из такого отстоя, как сейчас, уже хрен выберешься. Руцкой — идиот, но он же прав! Идиоты… — вот время, да? — идиоты сейчас правы…

В какой-то момент Алешке показалось, что Акоп будто составляет план его будущей статьи.

— Руцкому передай: не поеду. С радостью, мол. Но не поеду. Знаешь почему? На столике — вон, курская газетка лежит. 90-й год. Март, по-моему. Дай, гляну, — Акоп взял в руки потрепанную, с дыркой, «районку».

— Ну да, 29-е. Читай! Вслух.

Алешка осторожно развернул газету. На первой полосе — выступление Руцкого в Железногорске, в местном райкоме партии. Заметка была расцвечена красным фломастером, а один абзац жирно выделен в квадрат.

— Читай!

— «Я — русский полковник, мне стыдно за этих демократов. Я был на митинге в Лужниках и посмотрел, какое хамство со стороны Афанасьева, Ельцина. Они и на Владимира Ильича руку подняли! Они, эти подонки, рвутся возглавлять российское правительство…»

— Вот, парень… — Акоп раскраснелся и совершенно по-детски смотрел на Алешку. — Руцкой, ты говоришь, мастер… да? Какой он мастер, что с тобой?! Неблагодарный нищий, вот он кто!.. — Теперья ему понадобился, — а? Скажите, пожалуйста!.. Значит, деньги будет просить. За дружбу. За все сразу!

— Интересно, Ельцин куда смотрит?.. — протянул Алешка.

— Ельцин? Сердца у него не хватает, парень, — сердца!

— А вы… мафия, Яков Борисович? — вдруг спросил Алешка. Если у него вдруг появлялись какие-то вопросы, он и сам уже не понимал, зачем он их задает.

— Некультурный ты, — засмеялся Акоп. — Большой бизнес, парень, это всегда… хорошая компания, потому как он не делается в одиночку. В этой компании важно только уметь поделить деньги. Русские, знаешь, как делят деньги? Как Попандопуло в Малиновке. Не потому, что жадные, — нет! Из принципа. И — сразу ссорятся. А мы, армяне, хитрее, чем русские. Мы если и ссоримся, то не в первый день. Мы ссоримся, когда можно поссориться. Поэтому с армянами приятно иметь дело. Нас весь мир уважает.

Ты знаешь, парень, что в Англии попытка переспать с принцем-консортом (или принцессой-консортом) рассматривается как заговор против государства? Карается смертной казнью. До сих пор! Вот это я понимаю! Так вот, мальчик, настоящий бизнесмен — это как принц-консорт. Настоящий бизнесмен — это национальное достояние. Пойми, брат: если б не мафия, рубль в России давно бы грохнулся. Только мафия сейчас рубль держит. Не Гайдар же! Мафии рубль нужен. А Гайдар сюда доллары запустил. Была б моя воля, парень, я б по десять лет тюрьмы давал. Знаешь, за что? За оскорбление чувств верующих в рубль!

Почему, скажи, все крупные воры сейчас уничтожены? Все до одного, вот только Хасан держится. А? Чтоб не мешали правительству воровать, вот почему…

— То есть Ельцин… — Алешке хотелось поменять тему разговора, — Ельцин, Яков Борисович, будет несчастьем России, так… выходит?

— Не знаю я, парень. Он с Урала, да? Урал это уже не Европа. Но и пока не Азия. Он из двух половинок, этот Ельцин. Азиопа. Если в нем европеец победит — одно. А если азиат… впрочем, чего гадать, все станет ясно, знаешь, как быстро…

22

— Я… свет-то приглушу… — голос из темноты звучал тихо-тихо, и было в этом голосе что-то бабье.

— Ну как? Лады?..

— Только я не вижу ничего, — сказала Алька. — На «ты» можно?

— Оч-чень правильно, что не споришь с мужчинами; молодец… — отвечал голос. — Я всегда уставал от женщин, которые спорят, но мысль моя заключается в другом: только неутоленная любовь бывает романтичной. И нельзя, деточка, строить отношения между мужчиной и женщиной без учета этого фактора. Если девушка — для души, какие тут споры, верно? Согласна?.. Молодец, что согласна. Выпьешь что-нибудь, деточка?

— Хочу красное вино, — кивнула Алька. — Если ты нажрешься, значит, и я нажрусь. После виски все бабы киски! У тебя есть жена?

— Налей сама, пожалуйста, твой мужчина устал, ты… ухаживай за мужчиной, ухаживай… Человеческие чувства непредсказуемы. Чем старше я сейчас становлюсь, тем чаще мои свидания напоминают мне собеседования.

— Да ну?

— Да. Жена у меня есть, но ты не придавай этому значения. Мой идеал — жена без вредных привычек и с такими запросами, которые она сама может удовлетворить. В том числе, не жить со мной. Только воспитывать детей.

Алька улыбнулась:

— Слово хорошее… деточка! Мне так никто не засаживал.

— А эт-то искусство, деточка, — уг-гадывать, что человек хочет услышать… Вот так, между прочим, делается настоящая политика. Алина Веревкина тебя зовут?

— Веревкина, — кивнула Алька… — А я чувствую, всю жизнь буду ничьей…

— Поце-му так?

— Потому что семья — это зло. Народ нигде так не ругается, как по квартирам. На кухнях. Это ж самое страшное место — кухня!

— Ленин тоже так считал. Гений сплошных упрощений. Еще раньше — Маркс. Он был против семьи. Все гениальные евреи были против семьи. Семья, деточка, это настойчивое упрощение главных потребностей человека.

— А Ленин клевый, — согласилась Алька. — Но не повезло. Все время на работе. Поэтому болел всеми болезнями сразу и быстро надорвался. А еще, я считаю, должен быть всегда хороший секс. В спортзал ходят те, кому спать не с кем!

— Да-а, — вздохнул голос. — Но ты успокойся… Я, например, не даю работе себя сожрать.

— Вот и правильно… — кивнула Алька… — Но я не врублюсь…

— …во что?

— …в тебя. Жена нужна для того, чтобы с женой не жить?

— Именно. У политиков часто так бывает. Я хотел развестись, — откликнулся голос, — и поехал посоветоваться с академиком Богомоловым. Он меня внимательно выслушал, а потом говорит: знаешь, я был женат семь раз. Так вот, ответственно заявляю: каждая новая жена была хуже предыдущей — понимаешь?

Алька молчала, — здесь, в этой большой квартире, ей почему-то было не по себе.

Дизайнер сделал квартиру в стиле «ампир»: в гостиной — большие и нелепые колонны, на колоннах — толстые, кучерявые младенцы. С крылышками. Типа ангелы.

— Налей нам вина, Алина Веревкина… — голос, похоти на бабий, был настойчив. — Возьми бутылку… во-от. Секс — это позже, хотя я страх как любопытен. Ты подталкиваешь меня к чувственному грехопадению, но я и так к нему готов. Наливай чашу… вообще-то я люблю виски, Алина Веревкина, но сейчас пусть будет чаша вина…

Теперь расстегни, пожалуйста, верхнюю пуговку… Да нет, у себя, у себя расстегни… мужчина устал, и ему хочется живой красоты… С расстегнутой пуговкой веселее, правда? Будь личностью, Алина. Старайся. Мой член стоит только на личность. Еще одну пуговку давай… во-от… — потрясающе, ты не раздражаешь меня своим присутствием, это то, что я называю любовью…

А сейчас красиво поднеси мне бокал. Мне, мне поднеси… Себе потом. И подойди ко мне, не бойся, я в своей жизни мухи не обидел! Эффектно поставь бокал передо мной. Молодец, поверни фигурку… Ну, спиной повернись… — хороша