Book: Странствия хирурга: Миссия пилигрима



Странствия хирурга: Миссия пилигрима

Вольф Серно

Странствия хирурга: Миссия пилигрима

Перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение — истина Его. Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень

Псалмы 90: 4–6[1].

Моей команде: Микки, Фидлеру (умер в 16 лет), Зумо, Бушману, и на этот раз еще и Хайнеру — Старику, моей «глыбе».

ПРОЛОГ

Операции и методы лечения, изложенные в этой книге, отражают уровень медицины XVI века. Хотя в те времена уже существовали хирургические приемы, не претерпевшие особых изменений по сей день, да и лечебные травы действуют точно так же, как и четыре века тому назад, хотелось бы настоятельно предостеречь благосклонного читателя от подражания описанным рецептам и применения на практике почерпнутых в романе знаний.

В который раз за это утро отцом Томасом овладело смутное беспокойство, какое-то глухое предчувствие, если не подспудная тревога. Все эти ощущения были ему хорошо знакомы и всегда настораживали, поскольку довольно часто оправдывались в дальнейшем. Вот и сегодня, казалось бы, все шло своим чередом. Был ясный, хотя и холодный, мартовский день 1579 года от Рождества Христова, и ничто не предвещало каких-либо неожиданностей. Как всегда, вскоре после заутрени пришли его ученики из окрестных деревень, прочли вместе с ним в часовне утреннюю молитву и теперь сидели в маленькой, с грехом пополам натопленной каморке, окна которой выходили во внутренний двор монастыря. Низко склонившись над грифельными досками, они торопливо царапали каракули.

Отец Томас беззвучно вздохнул. Это была группа из девяти мальчиков и девочек разного возраста, пытавшихся овладеть премудростями чтения и письма и помимо этого бившихся над латинскими вокабулами.

Томас опять еле слышно вздохнул. Ученики напоминали ему комок сырой глины, которому предстояло придать форму на гончарном круге. Терпение, терпение и еще раз терпение — вот что было нужно, чтобы чему-нибудь научить их. Другое дело — Pueri oblati, официальные монастырские ученики, которые тщательно отбирались и потому быстро преуспевали в учебе. Если бы он только мог представить, с какими трудностями столкнется, когда старый аббат Гардинус на смертном одре попросил его создать школу и учить детей! Он согласился, хотя уже тогда, три года тому назад, понимал, сколько времени у него отнимет этот наказ. Драгоценного времени, столь необходимого ему для собственных изысканий. Он был врачом и приором Камподиоса, старого цистерианского монастыря на севере Испании, и помимо этого автором трактата в тысячу двести страниц, названного «De morbis hominorum et gradibus ad sanationem»[2]. Сочинение было снабжено изумительными иллюстрациями, которые талантливые собратья кропотливо чертили долгими часами. Трактат, сокращенно называемый «De morbis», «О болезнях», — представлял собою свод самых важных медицинских познаний и включал в себя учение о целебных травах, о лекарственных веществах и раневую хирургию вместе со сведениями о родовспоможении. Отец Томас был горд внушительным компендиумом, тем более что его собственные скромные статьи соседствовали там с работами таких знаменитых и искусных врачей, как Сусрута из Бенареса, Гиппократ, Гален, Диоскорид, Авиценна и многих других.

Он вздохнул в третий раз, теперь уже вслух. Ученики все еще писали на досках свои закорючки. С каким бы удовольствием он продолжил сейчас изучение черной горчицы и душистого колоска! Оба растения, да еще в сочетании с кольником и арникой, уже продемонстрировали впечатляющие результаты в борьбе с ломотой. А он обречен сидеть здесь и замещать брата Куллуса, в обязанности которого, собственно говоря, входило обучение чтению и письму. Да, Куллус… Жизнерадостный певун и всеобщий любимец, он был чревоугодником и в еще большей мере поклонником Бахуса.

Томас, который всегда вел аскетический образ жизни, нисколько не сомневался, что именно вследствие приверженности Куллуса радостям застолья он вынужден сейчас замещать его. Тому, кто предается обжорству, не следует удивляться, если рано или поздно подагра укусит его за большой палец ноги. Услышав посреди ночи причитания брата Куллуса, Томас поспешил к нему и при ярком свете свечей осмотрел больной палец. Он был красный, как зоб индюка, и распухший, будто его накачали водой. Куллус стонал, призывая на помощь всех святых, и утверждал, что даже прикосновение пальца к одеялу причиняет ему адские мучения.

— Ты ешь слишком много жирной пищи и не разбавляешь вино водой, — упрекнул его Томас.

— О-о-ой, брат, не хватай же так сильно за сустав, ты мне его словно щипцами сжал! — взвыл толстяк, и Томасу ничего не оставалось, кроме как дать ему питье из ивовой коры и сок, выжатый из безвременника осеннего.

— Спасибо тебе, брат, огромное! Я буду за тебя молиться и поставлю за тебя свечку в часовне, если когда-нибудь смогу снова ходить. Ой-ей-ей!..

— Я оставлю тебе пузырек безвременника осеннего, — серьезно ответил Томас. — Принимай каждый час по полной ложке, всего пять раз, и упаси тебя Бог принять хотя бы на одну ложку больше. Вспомни, что писала о безвременнике святая Хильдегарда фон Бинген: «…и если человек съедает его, от этого он часто умирает, потому что в нем больше яда, чем пользы».

— Ой-ей-ей!

— Куллус, послушай хорошенько! Только одну ложку! И только один раз в час. И так пять раз. Много не всегда бывает хорошо, а в этом случае как раз наоборот.

Отец Томас встрепенулся. Пока он витал в облаках, два бездельника затеяли болтовню. Это было уже чересчур.

— Тихо! — прикрикнул он, поднимаясь. — Давайте-ка посмотрим, так ли расторопны ваши стило, как языки.

Он отправился вдоль рядов сидящих, проверяя нацарапанные каракули. Томас велел им написать первую фразу из одной сатиры Сенеки. Он намеренно выбрал это задание, рассчитывая одним ударом убить сразу трех зайцев: во-первых, ученики практиковались в письме, во-вторых, они учились читать написанное, ну и, в-третьих, они с легкостью могли усвоить пару новых латинских слов. Томас преклонялся перед Сенекой, римским государственным деятелем, философом и поэтом, бывшим какое-то время советником императора Клавдия, прежде чем его призвали в наставники его наследника Нерона.

Как и следовало ожидать, успехи его подопечных были весьма скромны. Буквы на досках стояли лишком небрежно и криво, чтобы он смог удовлетвориться написанным. Единственным исключением оказалась Нина. Ее буковки были выведены ровно, слово за словом. Да, Нина, старшая дочь Карлоса Орантеса, мелкого земельного арендатора из провинции Пунта-де-ла-Крус, как всегда, отменно выполнила свое задание. Она была серьезной девочкой с большой тягой к учению и очень одаренной, чем существенно отличалась от своих соучеников. А еще она весьма интересовалась искусством врачевания, легко усваивала учение о лекарственных растениях и к тому же была удивительно хороша собой. Лицом Нина напоминала Мадонну — кожа безупречна, черные глаза, опушенные длинными шелковистыми ресницами, на редкость выразительны, нос прямой и изящный, а губы алые и полные. Пожалуй, чересчур алые и чересчур пухлые для Мадонны, однако, несомненно, прекрасные…

Отец Томас обескураженно пресек свои скачущие мысли. А вдруг он только что нарушил обет непорочности? «Нет-нет, — успокоил он себя, — и у священника есть глаза, и эти глаза говорят, что Нина уже не дитя. Через два месяца, в мае, ей исполнится семнадцать, и она войдет в тот возраст, когда многие ее сверстницы уже выходят замуж. Но, похоже, Орантеса, ее отца, это мало волнует. Трижды в неделю он посылает дочь в школу и явно гордится ее смышленостью…»

— Вам еще надо изрядно поупражняться! — громко произнес Томас, стараясь придать своему голосу строгость. — Перепишите это предложение три раза, а потом мы его вместе прочтем и переведем. Ты, Нина, можешь передохнуть.

— Хорошо, отец мой. — Дочь Орантеса отложила стило в сторону.

Один из мальчиков полюбопытствовал:

— Отец мой, а откуда это предложение?

Томас наморщил лоб.

— Это слова из одной сатиры Сенеки. Сенека был не только поэтом, но и адвокатом, квестором и сенатором в древнем Риме.

— А что это такое, э-э… сатира?

— Это слово происходит от латинского satira, что означало чашу, наполненную фруктами. Сейчас оно, разумеется, имеет другой смысл. Сатира — это такая литературная форма, в которой посредством иронии подвергаются осмеянию определенные люди или обстоятельства.

— А что такое ирония?

Отец Томас, тем временем вернувшийся на свое место, сел.

— У меня такое впечатление, Педро, что ты задаешь свои вопросы лишь затем, чтобы отделаться от писания, но тебе это не удастся.

Уличенный Педро потупил глаза.

— Тем не менее я отвечу тебе. Ирония — это вид насмешки.

Теперь вопрос задал Хосе:

— А кого же высмеивал этот Сенека, отец мой?

— Чтобы это понять, надо знать, что Сенека служил советником у римского императора Клавдия. Клавдий был образованным человеком и даже оставил после себя несколько научных сочинений. На протяжении всей своей жизни он слыл своенравным, но безобидным и невоинственным человеком. Пожалуй, самой яркой его чертой была капризность. Поэтому, когда он умер, Сенека написал сатиру на смерть и обожествление Клавдия. Я думаю, этих знаний тебе будет вполне достаточно.

— Да, отец мой. А как называется эта, э-э… сатира?

— Это ведь не играет никакой роли. Хотя изволь. Она называется «Apocolocyntosis Divi Claudii».

— Аро… Alopo.?..

— Я вижу, ты не слишком преуспел в языке науки. «Apocolocyntosis Divi Claudii» приблизительно означает «Отыквление императора Клавдия».

— Оты… о… чего? — Хосе выпучил глаза, надул щеки и прикрыл ладонью рот, но не сумел сдержать приступ смеха и громко прыснул. — Отыквление, отык… тыквление… ха-ха-ха, хи-хи-хи! Извините, отец мой, уж больно слово смешное!

Остальные дети тоже не удержались и засмеялись. Даже Нина улыбнулась.

Отец Томас был вынужден признать, что еще ни разу не рассматривал название с этой точки зрения. Мальчишка прав. Забавное словотворчество! Почувствовав, что общий смех грозит заразить и его, он позволил себе легкую усмешку.

— Ну, хорошо, — согласился он, — я вижу, вы больше не в состоянии толком сосредоточиться, поэтому поменяем предмет. — Выждав, когда все успокоятся, он задал вопрос:

— Раз уж мы заговорили о тыкве, знает ли кто-нибудь, каковы целебные свойства этого растения?

Нина подняла руку:

— Мякоть тыквы помогает при рези в глазах.

— Очень хорошо, — похвалил Томас. — Старый домашний рецепт. Нарезать тыкву тонкими полосками и осторожно наложить на глазное яблоко. Лучше всего, чтобы пациент лежал. Но это далеко не все, на что способно тыквенное растение Cucurbita. — Он вопросительно оглядел ряды молчавших учеников и продолжил: — Из семечек можно выжать превосходное масло, которое отлично помогает от глистов. Тоже испытанный домашний рецепт. Кто знает, для чего еще нужны тыквенные семечки? — Он выдержал паузу. — Хорошо, раз вы этого не знаете, я вам скажу. Тот, кто трижды в день съедает по горсти семечек… — Он осекся, почувствовав на себе пристальный взгляд Нины. Она внимательно слушала его, и это несколько смутило Томаса, поскольку он как раз собирался перейти к трудностям мочеиспускания у стариков. «Странно, — промелькнуло у него в голове, — а ведь если бы вместо нее там сидела крутобедрая крестьянка, меня бы это нисколько не смущало. Ни капельки! В чем тут дело — в ее молодости и красоте?» Он прогнал прочь назойливые мысли и подчеркнуто деловито продолжил: — …может существенно оздоровить процесс мочеиспускания. Особенно это относится к пожилым мужчинам, нередко испытывающим боли при этом. Наверное, у каждого в семье есть…

Он резко обернулся, потому что дверь неожиданно распахнулась. На пороге стоял брат Кастор, дряхлый привратник, возле которого с ноги на ногу переминался подросток, теребивший в руках свою шапчонку.

— Молодой человек наотрез отказался уходить, — пояснил Кастор своим надтреснутым голосом.

— И чего же ему надо? — не слишком дружелюбно осведомился отец Томас, который терпеть не мог, когда прерывали его занятие.

Кастор поманил к себе Томаса.

— Это он скажет только тебе, брат. Мне-то что, мне назад надо, ворота сами собой охраняться не будут.

— Меня зовут Фелипе, — раздался голос паренька, стоявшего в коридоре и продолжавшего теребить в руках шапку. — Меня старая Тония послала. Тония, ткачиха…

— Так. И что с ней? — Томас знал эту женщину, регулярно приходившую молиться в монастырскую церковь.

— Она велела передать… велела передать… — Шапка завертелась еще быстрее. Фелипе понизил голос: — Я должен передать, что у нее большой ком в груди и это причиняет ей страшные боли, — вот что я должен передать. Тония лежит в постели, лоб в испарине, ей плохо, ужасно плохо. У нее нет денег на цирюльника, и она велела спросить…

— Ладно, надень свою шапку и беги к ней. Скажи, что я приду, как только смогу. — Не дожидаясь ответа, Томас повернулся к мальчику спиной. «Так вон оно что! Человек был в беде и срочно нуждался в моей врачебной помощи. Предчувствие в очередной раз не обмануло меня!» Он поспешил назад в класс. — На сегодня все, дети, идите домой. Мне надо к больной.

Сопровождаемый сдержанным ликованием учеников, он выбежал во двор, миновал монастырскую баню и направился к монастырской больнице, называемой «Nosokomium». В голове вертелась мысль, что бы это могло быть, этот «ком в груди», как выразился мальчик. Речь, вне всякого сомнения, об опухоли. Вопрос лишь в том, доброкачественная она или «прожорливая». Если имело место последнее, врачи говорили о раке груди. Болезнь подтачивала сначала ткани, затем органы, а потом и саму жизнь. Страшный диагноз, при котором искусство врачевания почти всегда оказывалось бессильным. Старые мастера рекомендовали удалять узел как можно раньше, пока он еще размером не больше горошины. Но какая женщина будет каждый день ощупывать свою грудь, чтобы обнаружить уплотнение величиной с горошину? У доброй старушки Тонии наверняка было много других дел. С тех пор как давным-давно умер ее муж, она все силы отдавала на то, чтобы заработать ткачеством себе на хлеб.

С этими и другими мыслями Томас вошел в больницу, убогое помещение на восемь коек, из которых, впрочем, были заняты всего три. У всех больных была инфлюэнца. Они метались в жару, чихали и кашляли, и брат Паоло, ассистент лекаря, как раз менял им горячие обертывания на голенях.

— Laudetur Jesus Christus! [3] — поздоровался Томас, и брат Паоло пробормотал положенный ответ:

— In aeternum, in aeternum[4].

Томас юркнул в маленькую каморку по соседству, где он хранил свой сундучок с хирургическими инструментами и достаточное количество отборных трав. Упаковав и то, и другое в переносную коробку, он перекинул ее через плечо.

— Пожалуйста, будь так любезен, брат, извинись за меня перед аббатом Гаудеком. Я должен идти к больной и не смогу соблюсти следующие часовые молитвы, — сказал он, раздумывая, не следует ли ему попросить своего ассистента сопровождать его. Операция на груди, а именно таковую, судя по всему, предстояло ему сделать, была делом нешуточным. В четыре руки было бы сподручнее, чем в две. Но, увидев, насколько занят Паоло, он решил попробовать в одиночку.

— Хорошо, ступай с Богом, брат! — напутствовал его вдогонку Паоло.

Не теряя времени, Томас устремился к северным воротам, мимоходом кивнул Кастору и… остановился, как вкопанный.

— Нина! — вырвалось у него. — Что ты здесь делаешь?

Дочь Орантеса вышла из тени решетчатых ворот и приблизилась к нему. Она едва доставала до плеча высокому худощавому Томасу.

— Я подумала, что мне лучше пойти с вами, отец мой, — спокойно произнесла девушка. — Я хорошо знаю старую Тонию. Помогая вам, я помогу ей. К тому же я знаю дорогу к ее дому.

— Н-да… хм… — Томас на мгновение лишился дара речи. Нина намерена помогать ему во время операции? Столь юная женщина, почти ребенок? Никогда еще женские руки не поддерживали его в такой сложной работе, и он не знал, имел ли право одобрить это. — Н-да, хм… — опять нерешительно пробормотал он. — Послушай, Нина, такое хирургическое вмешательство — кровавое дело, это не для нежных впечатлительных созданий.

Над переносицей девушки залегла упрямая складка.

— Я не нежная и не впечатлительная, отец мой. И вообще, мы, женщины, легче переносим вид крови, чем иные мужчины. Ведь мы ее регулярно видим. Вы понимаете, о чем я.

Томаса начала тяготить вся эта история.

— Н-да… Ну, ладно.

— А вы вообще знаете, где живет Тония?

Отцу Томасу пришлось признать, что он не имел об этом ни малейшего понятия. Когда он пустился в путь, его голова была занята другим.

— Тогда я иду с вами. Разрешите мне пойти вперед. — Мелкими шажками Нина поспешила по узкой тропинке, которая, плавно извиваясь, сбегала вниз по склону. Перед самым спуском в долину Томас спросил:



— А откуда ты, собственно, знаешь старую Тонию?

Не останавливаясь, Нина повернула голову к нему:

— У меня целая куча братьев и сестер, и всех прокормить очень непросто, но еще труднее достать хорошую, прочную ткань, из которой мы с матерью можем сшить штаны, рубашки и юбки. Рано или поздно, когда одежда в третий или четвертый раз переходит к более младшему, даже самые хорошие штаны изнашиваются. Ткани дорогие, сами знаете, а когда зимы такие долгие, как эта, они еще больше поднимаются в цене. Тония иногда выручала нас холстиной и не требовала денег сразу.

Томас кивнул. Он только сейчас заметил, что на Нине было простое, ладно скроенное платье с наброшенным сверху теплым платком. И синее платье, и белый платок очень шли ей.

— Я люблю ее.

— Кого? Ах да, Тонию, конечно.

— Сейчас надо держаться правой стороны, иначе мы попадем прямо в Пунта-де-ла-Крус, а нам туда не нужно. — Нина свернула и уверенно нырнула в небольшую рощицу. Не пройдя и ста шагов, она остановилась и показала на покосившийся деревянный домишко, запущенный вид которого свидетельствовал о том, что под его крышей давно не жил мужчина.

Войдя в ветхое строение, Томас сначала дал глазам привыкнуть к полумраку. Немного помедлив, он огляделся и обнаружил по левую руку деревянный ткацкий станок, а в глубине комнаты соломенную кровать, на которой лежала Тония, с трудом приподнявшаяся, когда они вошли.

— Это вы, отец Томас?

Врач подошел к больной, и старая женщина попыталась поймать его руку, чтобы поцеловать, слабо прошептав:

— Благослови вас Господь, что пришли!

Томас отдернул руку.

— Ляг обратно, абуэла, — произнес он, надеясь обращением «бабушка» немного успокоить больную. — Не волнуйся. Как видишь, я пришел не один. Со мной Нина, в случае чего она поможет мне.

Ткачиха благодарно кивнула дочери Орантеса.

— Ты славная девочка, славная…

Томас снял с плеча сумку, пытаясь и дальше вести беседу в дружелюбном, доверительном тоне:

— Фелипе сказал мне, что у тебя ком в груди. Поэтому мне придется осторожно ощупать тебя, даже если это тебе неприятно. Больно не будет. Думай о том, что тебя касаются руки целителя, и не теряй надежды. Ведь еще у Моисея сказано: Я Господь, целитель твой, и, если Господу милосердному будет угодно, ты выздоровеешь.

Говоря это, он подошел к двум маленьким оконцам, завешанным звериными шкурами, и впустил свет. Потом проверил печь в углу и установил, что она почти погасла.

— Нина, добавь немного дров и разведи огонь. Там лежат меха.

— Хорошо, отец мой.

— Но сначала зажги пару свечей, мне нужен свет для обследования.

Нина выполнила все его указания.

— А теперь займемся тобой, абуэла. Давай-ка снимем с тебя рубашку через голову. Да, так… приподнимись немного… достаточно. Нет, больше тебе ничего не надо делать. — Томас осторожно положил больной руку на лоб — определил жар, потом прощупал пульс — тот был учащенным. Похоже, больную все еще мучил страх. — В какой груди сидит опухоль? — спросил он как бы между прочим, чтобы не молчать. На самом деле он давно обнаружил, что узел находится справа.

Старуха молча указала на правую сторону.

Томас начал пальцами ощупывать больное место. В отличие от мягкой, увядшей груди, узел оказался твердым и эластичным. Он находился над соском, непосредственно под кожей и был величиной с детский кулак. Томас попробовал перекатывать его, но ему это не удалось. И вторая попытка окончилась неудачей. Упрямая штука! С другой стороны, в этом было свое преимущество. Если повезет, он зацепит узел щипцами, выдавит его наружу и отделит потом от окружающих тканей. Другой метод был более радикальным. Он предусматривал ампутацию всей груди — способ, рекомендованный многими старыми мастерами. Если опухоль была злокачественной, этим методом вырезался особенно большой кусок ткани. Для этого брали две длинные, слегка изогнутые иглы, на концах которых были закреплены свитые льняные нити, и вводили их крест-накрест под опухоль. Затем, одновременно ухватив за четыре конца нитей, поднимали весь узел целиком, отделяя его скальпелем от основания. Такой метод был, несомненно, более кровавым.

К нему подошла Нина.

— Я все сделала, отец мой. Что мне теперь делать?

— Погоди, дочь моя, — отозвался Томас. — Я должен быстренько подготовить свои инструменты. — Он расстелил чистый кусок льняного полотна перед соломенной лежанкой, разложил на нем щипцы, иглы, скальпели, ножницы, зонды, крючки, ранорасширители, инструменты для прижигания и все другие приспособления, а затем потянулся за флакончиком с надписью Tct. laudanum. Он протянул его Нине. — Дай выпить содержимое Тонии. Она быстро расслабится.

— Хорошо, отец мой. А что означает Tct. laudanum?

— Целиком это звучит Tinctura laudanum. Обезболивающее и успокоительное средство, в состав которого входят спирт и наполнитель, но главное — сок, добываемый из незрелой коробочки опийного мака.

— Вы это сами изготовили?

— Разумеется.

У Нины роилась в голове еще масса вопросов, но она почувствовала, что сейчас не самый подходящий момент. Приподняв голову старухи, она поднесла к ее губам пузырек. Та послушно выпила.

— А теперь положи эти инструменты для прижигания в огонь. Следи, чтобы кончики были полностью погружены в жар. И еще разок раздуй огонь мехами.

Пока дочь Орантеса выполняла его распоряжения, Томас погрузился в размышления. Подтащив к себе ящик, он сел на него и подпер кулаком подбородок. Какому методу отдать предпочтение? Как при любой операции, предстояло все взвесить и учесть возможный риск. Вмешательство с помощью щипцов хотя и было не таким обширным и более бескровным, но, окажись опухоль злокачественной, она легко могла вновь разрастись. Большая операция с льняными нитями сулила больше надежды на исцеление, но была чревата немедленной смертью из-за большой кровопотери. Никто не сделает выбор за него, он должен принять решение сам. Томас глубоко вздохнул и поднялся. Для начала надо прощупать левую грудь и поискать затвердения там. Если там ничего нет, достаточно будет щипцов, а если же и в левой уже сидит узел, придется прибегнуть к иглам с нитями. И сразу в обеих грудях.

Он стал на колени перед больной и приступил к обследованию. Томас мог позволить себе делать это неторопливо: Тония уже погрузилась в благотворное забытье и едва ли воспринимала происходящее вокруг. Ему стало ясно, что левая сторона не поражена, и это стало решающим аргументом.

— Буду работать со щипцами, — объявил Томас Нине. — Помоги мне развернуть ее к свету. Свет — самое важное во время операции, без света самые ловкие руки и лучшие инструменты бесполезны.

Придвинув ложе пациентки к скудным солнечным лучам, пробивавшимся в оконце, и обставив его горящими свечами, Томас опустился справа от кровати. Жаль, что в доме не было стола, на который можно было бы положить больную. Тогда все было бы намного проще. А так ему придется проводить операцию на коленях — обстоятельство, болезненно напомнившее о том, что он уже миновал шестидесятилетний рубеж.

— А ты лучше сядь у изголовья, так тебе будет легче мне помогать.

— Хорошо, отец мой. — Нинины глаза блеснули. Отец Томас признал ее своей помощницей! Она грациозно села, скрестив ноги.

— Я ухвачу узел щипцами и выдавлю его наверх, для чего сожму обе ручки, и сделаю это таким образом, чтобы кончики ручек смотрели в твою сторону, тогда ты сможешь потом перехватить их. Твое дело — дальше крепко сжимать щипцы, все остальное предоставь мне. — Он поднес инструмент, и уже со второго захода ему удалось подхватить опухоль снизу. Он начал медленно сжимать щипцы, у Тонии вырвался легкий вздох. К счастью, она ничего не чувствовала. Тканевый узел продвигался вверх. Из-за нажима кожа натянулась настолько, что под ней отчетливо проступили очертания опухоли.

— Узел выглядит, как самая безобидная груша, лежащая на боку, — пояснил Томас. — Лишь бы это не был рак.

— А почему он так называется? — не удержалась от вопроса Нина, с любопытством наблюдавшая за всеми манипуляциями врача.

— Учение старых эскулапов сводится к тому, что смертоносная опухоль разрастается, питаясь близлежащими тканями. Она пожирает мясо вокруг себя, словно рак мальков в пруду. Поэтому ее так и прозвали. Количество злокачественных клеток в теле все возрастает, баланс соков в организме все больше нарушается, и в конце концов там царит полная дискразия. Следствие — неминуемая смерть. На-ка, держи ручки.

Томас взял острый скальпель и опытной рукой быстро сделал надрез вокруг узла. Потекла кровь, но Нина железной хваткой стиснула ручки щипцов. Отец Томас с удовлетворением отметил это, правда машинально, поскольку операция требовала от него высочайшей концентрации. Освобождая одну половину узла, он молил Бога, чтобы у основания опухоль была такая же гладкая и плоская, тогда вытащить ее не составило бы особого труда. Легкое, чистое дело, при котором можно быть уверенным, что в ране ничего не осталось…

— Приподними немного щипцы, дочь моя, вот так, хорошо. Еще немножко. Хорошо. — Маленькими надрезами Томас двигался дальше, и чем больше он внедрялся в плоть, тем сильнее становилась его уверенность, что опухоль, несмотря на свои солидные размеры, не даст осложнений.

Так оно и оказалось. Вскоре он с корнем вырезал инородное тело, ликуя в душе, но сохраняя полную невозмутимость внешне.

— Положи узел в чашу и быстро принеси мне из печки инструмент для прижигания, тот, который поменьше. Слава Богу, его должно хватить.

Томас прижал раскаленный каутер к открытой ране, что сопровождалось омерзительным шипением, однако мучительная процедура возымела эффект, и кровотечение прекратилось. Старая Тония дернулась пару раз, тяжело задышала и впала в полудрему. Томас успокаивающе провел рукой по ее лбу, нанес на рану заживляющую мазь.

— Все позади, абуэла, скоро опять будешь сидеть за своим станком, — преувеличенно бодро произнес он. — Поспи еще.

Затем он занялся извлеченным узлом. Надрезав скальпелем опухоль, он крючками раскрыл и растянул ее, после чего принялся изучать ее строение. Оно его разочаровало. Масса была неравномерно окрашена в серовато-желтый цвет, что вызывало подозрения. Томас молча покачал головой. Потом склонился над содержимым чаши, чтобы принюхаться. Увы, тот же результат: подозрительно! Неужели он должен был все же предпочесть большую операцию? Впрочем, что толку сейчас гадать! Опухоль вырезана, и она — злокачественная.

Ему вспомнился Ибн Сина, знаменитый арабский врач XI века, известный в Европе под именем Авиценна. Ибн Сина написал интересное сочинение о форме и цвете злокачественных опухолей. Томас был уверен, что в этом случае араб пришел бы к тому же выводу.

Старая Тония подала признаки жизни. Слабо махнув рукой, она прошептала:

— Уже… все… отец мой?

— Да, абуэла. Злодейка с позором изгнана.

— Все будет… хорошо?

Томас откашлялся. Он боялся этого вопроса. Опухоль оказалась злокачественной, это было ясно. Она была удалена, но далеко не побеждена. Сейчас все зависело от того, насколько она успела распространиться и хватит ли у нее сил, чтобы возродиться. В том же самом или другом месте. Если так, то искусство любого хирурга будет бессильно.

— Это в руках Господа, абуэла! — ответил он.

— Да, да, конечно, как и все в этом мире. — Старуха постепенно приходила в себя. — Но… что вы думаете об этом?

Томас считал маловероятным, что ткачиха доживет до следующего Рождества, но, конечно, не собирался говорить ей об этом. К тому же ведь случались чудеса, которые творил Господь всемогущий, так почему бы ему не простереть свою благодатную длань над этой несчастной старой женщиной? Хотя точно так же он мог бы забрать ее к себе. Пути Его неисповедимы, на все Его воля.

— Мне надо еще наложить тебе повязку, абуэла, — произнес он вместо ответа. — Мы с Ниной приподнимем тебя, чтобы я смог пропустить бинты вокруг всего тела.

Они проделали это, и, подхватив старуху под мышки, Томас чуть не вздрогнул от испуга. Он нащупал там новые узлы! Меньшего размера, но, несомненно, это были дочери той, большой, опухоли из груди! Это означало только одно: битва была окончательно проиграна.

— Что там… отец мой?

Томас стиснул зубы. Что сказать ей? Его обет строго запрещал лгать.

— Да, абуэла, в самом деле у тебя есть небольшие уплотнения под мышкой, но это не так уж важно. Может, это всего лишь защитная реакция твоего тела на ту злодейку в чаше.

Старуха молчала, уставившись на врача широко раскрытыми глазами. Святой отец был не в силах выдержать ее взгляд. С Нининой помощью он быстро перевязал ее.

— Доверься воле Всевышнего, абуэла, и у тебя ни в чем не будет недостатка.

Старуха по-прежнему молчала. Томас начал собирать свои инструменты. Управившись со сборами и перекинув через плечо сумку, он произнес:

— Я зайду послезавтра, абуэла, и поменяю тебе повязку. А пока оставляю тебе лекарства. Еще один пузырек с Laudanum и порошок для заваривания питья из ивовой коры. Есть кому за тобой ухаживать?

Старуха покачала головой.

— У нее есть я, — подала голос Нина. — Я буду за ней ухаживать.

— Ты?

— А почему бы нет? Иначе это не сделает никто. — Дочь Орантеса решительно выпятила вперед изящный подбородок.

— А как же… школа?.. Твои родители?

— В школе вы, надеюсь, отпустите меня на пару дней, отец мой, а родители меня не хватятся. Я пошлю к ним Фелипе, и он объяснит, почему мне надо быть здесь.

— У тебя ведь наверняка и дома много забот?

— Конечно. Но мне кажется, это сейчас важнее. Я уверена, что поступаю правильно, и не вижу другого выхода. Или вы можете положить Тонию в ваш госпиталь?

— Ну что ты! — Томас энергично затряс головой. — Это чисто мужской госпиталь, предназначенный для больных братьев Камподиоса.

— Вот видите, — Нина очаровательно улыбнулась, — иначе не получается. Я остаюсь здесь. При условии, конечно, что Тония согласна.

— Еще как согласна, — донеслось с кровати.

— Ну раз уж вы, женщины, так решили, не буду вам мешать. — Томас поправил на плече короб с инструментами. — Благослови вас Господь. Тебя, Тония, дочь моя, — он осенил ее крестом, — и тебя, Нина Орантес, изрядную упрямицу. — Перекрестил и ее и с улыбкой покинул дом.

На следующий день брат Куллус все еще не мог самостоятельно сделать больше десяти шагов, и Томасу вновь пришлось нанести визит в его келью. Войдя, он увидел, как толстяк ловко прячет какую-то книжицу в кожаном переплете.

— Что это у тебя, Куллус? — поинтересовался он.

— О, ничего особенного.

— Дай-ка сюда. — Томас потянулся за книгой. Открыв на том месте, где лежала закладка, он прочел:

Sunt quae praecipiant herbas satureia nocentes

sumere; iudiciis ista venena meis.

Aut piper urticae mordacis semine miscent

tritaque in annoso flava pyrethra mero…

По мере чтения им овладевало все большее удивление, ибо он понял, что имеет дело с «Ars amatoria», поэмой Овидия «Наука любви», а именно с разделом, посвященным возбуждающим средствам.

Многим известен совет: принимать сатурейские травы,

Вредные травы: по мне, это опаснейший яд;

Или советуют с перцем принять крапивное семя,

Или растертый пиретр во многолетнем вине

Так или подобно этому мог бы перевести хороший ученик, изучающий латынь, эти строки. У Томаса даже в горле пересохло. Не собирался же Куллус преподать этот безнравственный текст своим ученикам? Это уж ни в какие ворота не лезло! Лекарь растерянно отложил книгу в сторону.

— О, Томас! Не подумай ничего дурного! — воскликнул Куллус, словно отгадав мысли собрата. — Я читаю Овидия исключительно ради его замечательного элегического размера стиха, только поэтому! Никто не владеет искусством созвучия слов так, как этот великий поэт!

— Похоже, ты не так уж плохо себя чувствуешь. Быть может, средства, разжигающие любовный жар, заодно ускорили заживление твоего пальца? — Томас не пытался скрыть иронию.

— Томас, брат! Поверь же мне, это только ради чудесной гармонии стиха…

— Да-да! Садись и покажи свой палец. — Томас осмотрел сустав и пришел к выводу, что Куллус был либо первоклассным имитатором, либо все еще испытывал сильную боль. Поскольку монастырский лекарь привык не видеть в людях дурного, то остановился на последнем.

— Ну хорошо, — заключил он, — вероятно, мне придется взять на себя еще пару дней замещать тебя в школе. Но лишь в том случае, если ты будешь принимать и дальше прописанное мною лекарство. Обещаешь?

Куллус с облегчением усмехнулся:

— Не сойти мне с этого места!

— Мне надо выжать свежий сок безвременника да еще смешать его с другими ингредиентами, так что раньше вечера ты его не получишь. Не ешь пока ничего, — Томас едва удержался от улыбки, увидев, как вытянулась луноподобная физиономия толстяка, — и красного вина тоже не пей: воздержание пойдет тебе только на пользу.

— Хорошо, брат, я исполню все, что ты говоришь. Даже если мне это будет стоить больших, очень больших усилий.



— Прекрасно. — Томас хотел уже покинуть келью, но его остановил брат Куллус, крикнувший вдогонку с самым искренним выражением лица:

— Если в следующем месяце трава снова буйно разрастется, я помогу тебе собирать лекарственные растения! Это так же верно, как то, что Господь сотворил землю за шесть дней!

Умиротворенный отец Томас вышел. На такого, как Куллус, невозможно долго сердиться.


— Gallia est omnis divisa un partes tres… Вся Галлия поделена на три части… Gallia est omnis divisa un partes tres… Вся Галлия… — Монотонная декламация учеников действовала на Томаса усыпляюще. Однако это было необходимое упражнение. Он не знал лучшего способа заставить детей прочувствовать латынь, чем бесконечная зубрежка текстов. При этом простой язык «De bello Gallico»[5] Цезаря был идеальным учебным материалом. Правда, у лекаря не было ощущения, что ученики зубрили с воодушевлением. У всех до единого был равнодушный и безучастный вид. Нины не было.

Нина… Что могла делать в этот миг дочь Орантеса? Наверняка хлопотала у постели старой Тонии. Вновь и вновь у Томаса в памяти всплывала операция, закончившаяся так плачевно. Утром он молился за ткачиху, и это принесло ему некоторое облегчение. Беседа с глазу на глаз со Всевышним укрепила его. А теперь его снова стали одолевать горечь и разочарование. Что толку в самой превосходной работе хирурга, если она была совершенно бесполезна? Какой ответ давал Господь на этот вопрос? Томас автоматически сложил руки, как для молитвы. Может, человек просто должен больше верить, чем задаваться вопросами? Да, пожалуй, так.

— …quarum unam incolunt Belgae… одну из них населяют бельгийцы… quarum unam incolunt Belgae… одну из… — Монотонный распев внезапно оборвался. Отец Томас встрепенулся. Что случилось? Все ученики, как один, смотрели на дверь. Там стояла… Нина?!

Томас был так изумлен, что в первые секунды не мог вымолвить ни слова.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он наконец.

— Извините, отец мой, что мешаю, но мне надо срочно с вами поговорить.

— Что-нибудь со старой Тонией? — Томас вскочил и подбежал к дочери Орантеса.

— Нет… впрочем, да.

— Так что же? — Томас не мог больше совладать со своим любопытством. Охваченный волнением, он потянул девушку за собой в коридор. — Она жива?

— Да-да! Она чувствует себя неплохо. Но то, что она мне рассказала, показалось мне крайне важным!

— Значит, она жива. — Томас немного успокоился. — Давай сядем у того стрельчатого окна. Слушаю тебя, дочь моя.

Нина заговорила, поначалу немного сбивчиво:

— Знаете, отец мой… я, пожалуй, начну с того, что по вашему виду Тония поняла, как обстоят ее дела. Она сказала, что жить ей осталось недолго, она в этом уверена, и поэтому ей надо кое-что мне рассказать. Одну давнюю историю, которая камнем лежит на ее сердце.

— Да? И о чем же речь?

— Это долгая история, отец мой. — И Нина подробно пересказала святому отцу рассказ Тонии, слово в слово звучавший так:

— Лет двадцать назад к нам в дом постучалась молодая, совершенно выбившаяся из сил женщина. Муж мой тогда еще был жив. Он хотел тут же бежать за цирюльником, но незнакомка остановила его. «Моя жизнь кончена, я все успела сделать, — прошептала она. — Мой сын лежит у монастырских ворот. О нем позаботятся». Я хотела дать ей горячего бульона, но она лишь трясла головой. Предложила ей хлеба, сыра, супа — все напрасно. Женщина наотрез отказывалась принимать пищу. «У меня лишь одно желание — умереть», — твердила она. Когда же она открыла нам свое имя и свое происхождение, мы своим ушам не поверили. Прежде чем испустить последний вздох, она попросила похоронить ее в маленьком садике за домом, и нам пришлось поклясться именем Пресвятой Девы Марии, что мы никогда никому о ней не расскажем. Никогда. «Чтобы избежать позора», — заклинала нас страдалица. Но сегодня, на пороге собственной смерти, я должна это сделать. Иначе не смогу спокойно умереть…

Нина замолчала и с удивлением увидела, что лицо монастырского лекаря необычайно оживилось.

— То, что ты рассказываешь, — взволнованно воскликнул он, — чрезвычайно важно, дочь моя, крайне важно! В нашем монастыре был один мальчик, которого старый аббат Гардинус нашел в кустах у монастырских ворот, завернутого в красную камчатую скатерть. Мы назвали его Витусом, и он вырос у нас. В хирургии, фармакологии и траволечении у меня не было более способного ученика за всю мою жизнь!

— Знаю-знаю, отец мой, ведь я с ним знакома. Именно поэтому, услышав рассказ Тонии, я тут же примчалась к вам!

— Боже милосердный! Витус пустился в странствия в надежде отыскать свою семью и, кажется, нашел ее в Англии. А вдруг он все же ошибся? Слушай, Нина, а старая Тония назвала имя его матери?

— Нет, пока не назвала.

— Я должен немедленно бежать к ней. Происхождение Витуса столько лет было окутано тайной, и вот наконец забрезжила надежда, что она будет раскрыта и последнее звено в цепи доказательств найдено! Ах, если бы старый аббат Гардинус дожил до этого дня! Мне надо незамедлительно поговорить с Тонией. А потом мы пошлем гонца в Гринвейлский замок. Прямо сегодня. Лишь бы он застал там Витуса!

И отец Томас, врач и приор Камподиоса, пал на колени, не чувствуя под собой твердого камня, в то время как из его души вырвалась страстная молитва:

Праведен ты, Господи, и справедливы суды Твои.

Откровения Твои, которые Ты заповедал, — правда

и совершенная истина.

Язык мой возгласит слово Твое,

ибо все заповеди Твои праведны.

…И ныне, и присно, и вовеки веков. Амен.

— Амен, — повторила Нина.

ПОВЕЛИТЕЛЬНИЦА АМИНА ЭФСАНЕХ

Клянусь Аллахом воинствующим, хитроумным! Ты использовал меня, как напольную вазу, в которую воткнул свой стебель. За это ты поплатишься!

Никто в Танжере не мог припомнить таких жарких майских дней. Ветер, постоянно дувший с горы Джебель-аль-Тарик через пролив, казалось, заснул навечно. Уже ранним утром зной стоял стеной на бесчисленных площадях, подавляя любую деятельность и душа город. Там, где обычно кипела торговля, стоял шум и гам, где менялы расхваливали свой курс, воры-трюкачи обчищали карманы зевак, писари предлагали свои услуги, где барабанщики, трубачи и флейтисты вовсю музицировали, фокусники и жонглеры изумляли зевак своей ловкостью, корабельные матросы бражничали, проститутки ловили клиентов, рабы меняли хозяев, где рыбаки продавали свой улов, а ремесленники занимались своей повседневной работой, — повсюду царило безмолвие. Переулки, проулочки, задние дворы были пустынны, словно языком вылизаны, а тому, кто все же отваживался покинуть свой дом, казалось, что он слышит, как высоко над городом потрескивают на жаре камни цитадели.

У подножия старой крепости, на небольшой площади, можно было встретить одно-единственное исключение: десятка три бородатых мужчин в простой одежде и с тюрбанами на голове сидели, застыв на земле, словно каменные изваяния, в обычной для мусульман позе. Причиной их неподвижности было, однако, отнюдь не палящее солнце — жилистый низкорослый мужчина, стоявший перед ними, увлеченно рассказывал что-то, пуская в ход руки и ноги. Говорил он на испанском языке, вполне понятном слушателям, поскольку тогда, в 1579 году, Танжер входил в состав Португальской империи. Мужчина был одет в марокканскую джеллабу, подобие длинной туники, в бело-коричневую полоску, с капюшоном и рукавами средней длины. Однако он не был ни бербером, ни бедуином, как можно было заключить по чертам его лица. Кожа его была не темно-коричневой, как у сынов пустыни, а скорее оливковой. Высоколобый рассказчик близоруко щурился: бериллы, которые он носил на носу, похоже, не вполне подходили ему.

Такое приспособление с линзами слушатели никогда раньше не видели, и это несмотря на то, что жили они в портовом городе, открытом всему миру. Финикийцы, римляне, готы, вандалы, византийцы, арабы и еще с дюжину других народов в разное время населяли этот город, порой разрушая его, но каждый раз вновь восстанавливая. Жители Танжера оказались настолько жизнестойкими, что завоеватели и иные пришельцы вновь и вновь растворялись в плавильном котле местного этноса в этом совершенно особом месте, где Западный океан встречался со Средиземным морем, ислам сталкивался с христианством и открывались ворота в Африку.

Жилистый мужчина сделал паузу, поскольку, будучи хорошим оратором, прекрасно знал, что тем лишь придаст увлекательности повествованию.

— Плесни немного воды на тент над нами, Энано, — обратился он к карлику рядом с собой. — Иначе у нас мозги высохнут.

— Уи-уи, Магистр, — фальцетом пропел Коротышка рыбьим ротиком и взглянул наверх, где над головами слушателей был натянут большой кусок парусины. Подхватив ведро, он с обезьяньей ловкостью вскарабкался по опорам. Кое-где раздался смех. Малыш с клоками ярко-рыжих волос, в небесно-голубом детского размера костюмчике и горбом в форме бочонка походил на смесь гнома и шута, коими, собственно, и являлся. Добравшись до верхней точки, он постепенно вылил на парусину содержимое ведра. — Уй, косматый, рисуй картинки, вся тряпка намокла, — радостно выкрикнул он, нисколько не смущаясь, что мало кто понимает его речь, которую он то и дело пересыпал воровским жаргоном и одному ему понятными словечками.

Разлившись по всему навесу и тут же начав испаряться, вода принесла сидящим внизу некоторое облегчение. Жилистый мужчина по прозвищу Магистр, как и карлик, которого звали Энано — в переводе с испанского Коротышка, ходили раньше в открытое море, где и узнали этот способ справляться с жарой.

— Рассказывай дальше, Магистр! — потребовал сухой старик, отмахнувшись от пары особо назойливых мух.

— Да-да, рассказывай дальше! — послышалось со всех сторон. — Кто такая железная дева?

— «Железная дева»? — переспросил Магистр неожиданно глухим голосом. — Разве я вам еще не сказал?

— Нет.

Жилистый мужчина вытянул губы дудочкой и сделал таинственное лицо. Слушатели невольно подались вперед.

— Ну так знайте, «Железная дева» — это не человек и не зверь, потому что она не из плоти и крови. Она стоит глубоко в подвале темницы в Досвальдесе, провинциальном захолустье на севере Испании. Она стоит там с тех пор, как появились люди, и поговаривают, что она была уже и до того, как Господь Бог, или, чтобы вам было понятнее, Аллах милостивый, милосердный сотворил мир. Дьявол приходится ей одновременно и отцом, и сыном, и братом. Улыбка ее мертва, губы узки, как лезвие кинжала, а стальная одежда ниспадает до самой земли.

По рядам пробежал шепот. Мужчины сомкнули головы.

— Я видел ее в неверном свете факелов, друзья мои, и ее мертвая улыбка вдруг ожила. Я подошел ближе, намереваясь оглядеть ее со всех сторон, но молодой лорд удержал меня. «Не делай этого, у меня дурное предчувствие, — сказал он мне, — здесь что-то не так». Я оставил свою затею, и мы нашли книгу, в которой было сказано, что «Железную деву» еще называют «матерью, боль приносящей», или Madre dolorosa. Она оказалась потаенным орудием пыток! Я спросил лорда: «И как же действует эта „дама“? Есть ли что-нибудь об этом в книге?» И он прочел мне:

…затем осужденный грешник должен быть подведен с завязанными глазами к женоподобному приспособлению, после чего оно раздвинется, как ноги похотливой женщины, втянет его в себя и затем уничтожит.

— Спереди на ее накидке, там, где обычно бывают карманы на фартуке, находились две ручки, — продолжил Магистр, — мы хотели было уже потянуть за них, но тут услышали таинственный шорох, исходивший из нутра фигуры. Поколебавшись, мы все же рывком открыли ее слева и справа, и нашим глазам предстала такая картина!..

Рассказчик снова выдержал театральную паузу, тут же добившись ожидаемого эффекта.

— Ну? Что ты там увидел?

— Ну, говори же!

— Не томи!

— Так вот, друзья мои, женщина была пустотелой, а каждая пола ее накидки была изнутри усеяна множеством шипов и лезвий. Чтобы узнать, что все это значит, мы снова углубились в книгу. И прочли там:

…еретику предоставляется возможность сказать свое последнее слово, прежде чем Дева закроется и тысячекратно пронзит его. И перфорация подобного рода известна так же, как поцелуй Девы.

— Тем временем шум усилился, достигнув мощи водопада. «Думаю, я догадался, в чем причина, — сказал мой друг и товарищ по несчастью, — это река Пахо, текущая под нами. В книге сказано, что осужденный, искромсанный после смыкания накидки, падает вниз, в бурный поток, и его останки уносятся водой».

На что я ответил: «Если это так, где-то здесь должно быть устройство, приводящее в действие люк, или нечто подобное. Вероятнее всего, оно находится вне этого железного чудища». Я огляделся и в самом деле обнаружил деревянный рычаг, торчавший из каменной кладки возле «Железной девы». Я потянул за него, и пол под фигурой со страшным скрежетом сдвинулся в сторону. Вместе с молодым лордом мы подошли к краю образовавшегося отверстия и заглянули вниз, пытаясь хоть что-то разглядеть. Но там зияла лишь сплошная зловещая чернота.

«Интересно, глубоко ли тут?» — спросил я своего товарища. Он ничего не ответил. Мы оба подумали об одном и том же: если кто-то падал вниз еще заживо, он все равно тонул в воде. Бегство было невозможно. С тяжелым сердцем мы вернулись в свою камеру.

Молодой мужчина, у которого на груди висела рука Фатимы [6] на цепочке, воскликнул:

— Но вы-то бежали, иначе ты не стоял бы здесь? Или все, что ты нам рассказываешь, не более чем сказка из «Alf laila waleila»?

— Откуда? — Магистр недоуменно моргнул.

— Из «Alf laila waleila»! — Молодой человек усмехнулся. — Вы, неверные, называете это «Тысяча и одна ночь».

— Разумеется, все, что я рассказываю, чистейшая правда! Но если ты сомневаешься в моих словах, я могу и прекратить.

— Во имя Аллаха, милостивого, милосердного, нет! — Парень разволновался. Он никак не ожидал, что в ответ на его дерзкое замечание последует такая реакция. На самом деле ему было совершенно безразлично, выдумана история или нет. Главное, чтобы рассказчик не умолкал, потому что рассказывал он хорошо. Соседи парня были такого же мнения и наградили его парой тычков, чтобы сидел тихо.

Магистр, который все это видел, остался доволен.

— Так вот, друзья мои, верите вы или нет, спустя некоторое время мы действительно убежали через железное чрево «Девы», бросившись в бурлящие воды Пахо, и поток протащил нас через полгорода, пока мы не очутились в пруду, целые и невредимые, если не считать укусов бесчисленных комаров, накинувшихся на нас в прибрежных камышах. Поначалу мы не могли поверить в свое счастье. Мы были свободны! Бегство из застенков инквизиции удалось! Чудовищные муки, которые выпали на нашу долю в пыточной камере, закончились! Никогда больше наши пальцы не будут засовывать в тиски, никогда больше не посадят на стул с шипами, не будут жечь каленым железом! Никогда…

Возмущенный возглас прервал Магистра, живописавшего подробности пыток.

— Какое варварство! Настоящие варвары эти неверные. Аллаху акбар! Он бы такого никогда не допустил!

На какой-то миг Магистр растерялся, но потом решил не обращать внимания на реплику. Было бы опрометчиво объяснять им сейчас, что, по его разумению, Бог и Аллах — всего лишь два имени единого всемогущего Господа и что фактом существования разных вероисповеданий люди обязаны пророкам и их толкованиям. А рисковать он не хотел. Пребывания в тюрьме Досвальдеса ему хватит по гроб жизни. Кто знает, какие пытки у мусульман уготованы тем, кто по пять раз на дню не раскатывает свой молельный коврик! Вслух он произнес:

— Пришла пора для нового орошения, Энано! Марш наверх, смочи навес!

— Уи-уи, уже ползу! — Карлик ловко вскарабкался наверх и снова опорожнил деревянное ведро. При этом — умышленно или случайно? — несколько капель брызнули вниз, на затылок правдолюба. Тот озадаченно вздрогнул.

Злорадство — едва ли не самый распространенный вид радости, эта истина верна повсеместно, и Танжер не исключение. Окружающие засмеялись. Момент напряженности был счастливо преодолен.

Магистр отметил это с облегчением. В берберских странах с Аллахом лучше не шутить. Какими бы гостеприимными ни были их жители, Коран, шариат и сунна здесь — незыблемые законы. Точно так же, как Священное Писание на его родине, в Испании, где на троне сидит его всекатолическое величество Филипп II.

— Уй, Магистр, чеши лохматого!

— Так вот, по дороге в Сантандер мы примкнули к труппе фокусников…

— Эй, не так быстро! — вновь подал голос тот же беспокойный парень. — Что это за труппа фокусников? И что вам вообще было нужно в Сан… в этом городе?

— Сантандер — портовый город на северо-западе Испании. Мы хотели там сесть на галеон, идущий в Англию…

— В Англию? А в Англии-то что вам понадобилось?

Магистр досадливо прикусил губу:

— Мой товарищ по несчастью предполагал отыскать там свою родню.

— Родню? Но ты же все время твердишь, что он молодой лорд. Значит, он не мог не знать своего происхождения?

— В то время он еще пребывал в неведении, мой проницательный юный друг. Единственной зацепкой служил герб его семьи, однако было неизвестно, какой фамилии принадлежит этот герб и откуда она родом. Сейчас можно почти с полной уверенностью сказать, что он настоящий английский лорд…

— И как его фамилия? Я…

— Тс-с! — На этот раз Магистр сам перебил своего любопытного собеседника. — Не будем предвосхищать события. — Он с огорчением заметил, что внимание слушателей ослабло, и все из-за этого настырного юнца. «Спокойно, не горячись! — призвал он сам себя. Надо сделать все, чтобы меня не перебивали через каждые два слова, и самый лучший путь — опять заинтриговать публику». — Итак, напоминаю, мы примкнули к труппе фокусников — кстати, она называлась Artistas unicos, — но не волнуйтесь, я не собираюсь рассказывать вам о бродячих артистах, представления которых вы можете каждый день лицезреть на площадях вашего замечательного города. Я хочу рассказать вам об одном лекаре, который странствовал вместе с Artistas unicos. Он называл себя докторусом Бомбастусом Зануссусом и был самым большим шарлатаном, какие только встречались на моем веку.

— Уй-уй! — Карлик усердно закивал, дико вращая глазами.

— Этот так называемый «врач» мучил и обманывал своих пациентов вместо того, чтобы лечить их, рассказывал им небылицы вместо того, чтобы говорить правду, и был настолько жадным, что брал деньги с самых бедных, даже если не был уверен в благополучном исходе лечения. Так вот, этот проходимец утверждал, что по цвету мочи он может описать фигуру человека, сказать, высокий он или низкий, толстый или худой! — Магистр победоносно огляделся.

Некоторые слушатели недоверчиво засмеялись, чтобы сделать ему приятное.

— Вы не верите моим словам, однако это было именно так. Этот человек делал операции по удалению «камней глупости» из черепов слабоумных и потом утверждал, что они опять в здравом уме. При этом их так же невозможно было считать излеченными, как и обнаружить камни у них в голове. Чистейшее шарлатанство! И это еще не все. Бомбастус Зануссус торговал какой-то бурдой, которую называл Balsamum vitalis и которая якобы помогала от всех болезней на свете. Как внутренних, так и наружных. От ломоты и рези, от душевных терзаний и колик, от гнойного и кровавого поноса, от сыпи и от рвоты черной желчью, от чесотки и от сифилиса. Да-да, от этого проклятия, завезенного к нам из Новой Испании, которое еще называется Scabies grossa[7], Morbus gallicus[8], твердый шанкр, или половая чума. И от всех этих напастей якобы должен помочь его так называемый Balsamum vitalis. От всех, кроме одной, — гнилых зубов. От этого жулик рекомендовал… свиную навозную жижу!

— Свиную навозную жижу?! Бр-р-р! — Некоторых передернуло от омерзения. — Да пошлет Аллах, чтобы у него рука отсохла!

— Но самое ужасное, друзья мои, это то, что он вытворял с глазами своих пациентов. Вы все, конечно, знаете болезнь, которая называется катаракта?

Слушатели усердно закивали. Похоже, их интерес опять достиг наивысшей точки. В жаркой Северной Африке глазные болезни были широко распространены, и виной тому слепящий свет солнца и тучи мух, непрестанно садившихся на лицо.

— Катаракту он собирался лечить снадобьем по такой нелепой рецептуре, что вы даже не поверите: он брал куколки красных муравьев, помещал их в стаканчик и заклеивал его. Потом помещал стаканчик в тесто, формовал буханку черного хлеба и сажал ее в печь. Когда та остывала, этот горе-лекарь открывал стаканчик и с гордостью объявлял, что муравьиные куколки превратились в «муравьиную воду» — идеальное средство от помутнения глаз!

— Ха-ха-ха! Тот, кто позволит навязать себе такое снадобье, сам виноват! — горячился молокосос. — Неужели медицина неверных не знает прокола катаракты? Не удивлюсь, если так оно и есть.

Магистру стоило больших усилий сдерживаться. Опять этот парень прервал его историю! Ученый подавил раздражение и продолжил как ни в чем не бывало:

— Разумеется, и за пределами Африки и Аравии известен прокол катаракты, но немногие врачи мастерски его выполняют. Этот знахарь, Бомбастус Зануссус, был не из их числа. Но ему пришлось сделать такую операцию, потому что сыновья одного пациента, робкого старика, настаивали на ней. Итак, шарлатан, раструбив всем о своем умении, принялся за операцию. Он усадил старика на солнце, встал напротив и взял правой рукой иглу. Тут он понял, что придется выполнять операцию левой рукой, поскольку больной глаз был правым. Вероятно, левая рука у него оказалась менее ловкой, тем не менее шарлатан исхитрился проколоть белок и вдавливал хрусталик вниз, пока тот не исчез. Сделав это, Бомбастус Зануссус вскочил и принялся принимать поздравления от хлынувших к нему зрителей. Однако случилось то, что и должно было случиться: всего через несколько дней сыновья привели старика: помутневший хрусталик скользнул вверх, и несчастный вновь ослеп на правый глаз. Абсолютно проваленная операция! На этот раз за дело взялся мой друг и товарищ по несчастью, молодой лорд. Он не повторил ошибки, сделанной Бомбастусом Зануссусом. Глубоко утопив хрусталик ланцетом, он выждал достаточное время, дабы убедиться, что тот не вернется на прежнее место.

Тут подал голос другой слушатель:

— Значит, молодой лорд провел операцию. А откуда у него взялись эти знания? Молодые лорды, как правило, не имеют обыкновения работать, — добавил он с усмешкой. Другие тоже засмеялись.

Магистр поднял руку:

— Тише, друзья мои, тише! Как известно большинству из вас, я стою здесь каждый день и каждый день рассказываю по кусочку из приключений, которые выпали на нашу с лордом долю за последние три года.

— Уй-уй, и со мной! — прокаркал Коротышка.

— И с Энано, — подтвердил Магистр. — Пару дней назад я рассказывал, что молодой лорд обучался artes liberales в монастыре Камподиос, и еще я упоминал, что он несколько лет подряд под руководством наставника постигал хирургию и фитотерапию. Монастырский врач отец Томас передал ему все свои знания, а эти знания, друзья мои, могут сравниться с научным багажом самых великих медиков.

— А где, собственно, сейчас находится молодой лорд, о котором ты все время рассказываешь? — вдруг раздался звонкий голос. Он принадлежал хрупкого сложения смуглому человеку, лицо которого почти полностью скрывал капюшон. Взгляд спросившего был все время опущен вниз, на руку, которой он усердно перебирал девяносто девять жемчужин своих четок.

— Мой друг и товарищ по несчастью находится… — Магистр помедлил, поскольку никак не мог сказать, что врач милостью Божьей сам болеет, — в другом месте, потому что не хочет поднимать шум вокруг своей персоны. Быть может, ты увидишь его завтра или послезавтра на этом месте. Но на сегодня все, друзья мои, иначе в последующие дни мне будет нечего рассказывать вам.

— Уй-уй, нещего брехать!

— А теперь прошу внимания! Энано, как обычно, продемонстрирует вам некоторые трюки! — Магистр сел на подготовленный ящик и вытер пот со лба.

Коротышка тем временем избавился от своего странного голубого наряда. Одетый всего лишь в фартучек, он представлял собой воистину жуткое зрелище. На горбе, занимавшем всю спину и имевшем форму бочонка, лоснилась мертвенно-бледная, восковая кожа, под которой не было ни мышц, ни жира — только чудовищно разросшиеся кости. У многих слушателей, впервые видевших подобное, дух захватило — они вытаращили глаза, но горбуну это нисколько не мешало. Не раздумывая, он лег на живот и крикнул Магистру:

— Вколащивай чан!

Те, кто ничего не понял, сразу получили объяснение. Магистр поднялся и поставил на спину карлика железный тазик. В этом не было бы ничего особенного, если бы не странное дно сосуда: оно было гладким, как у любой другой посудины, однако из него торчало не меньше дюжины острых, как иглы, шипов, и сейчас они впились в спину малышу.

— Некоторым из вас, друзья мои, знакома эта игра! — громко выкрикнул Магистр. — За свой рассказ я ожидаю небольшое вознаграждение, которое вы должны бросить в этот сосуд. Как известно, монеты имеют свой вес, и с каждой новой лептой он увеличивается. Когда груз так сильно надавит на горб моего приятеля, что он не сможет сдержаться от боли и закричит, будет в самый раз. Тот, чья монета вызовет его вопль, может забрать себе все содержимое. Если же вы дадите слишком мало и он не закричит, все собранное останется нам.

Слушатели кивнули, а те из них, кто уже был знаком с процедурой, шушукались друг с другом. Выигрыш был соблазнительным, но ни в один из прошлых дней он никому не достался. Каждый раз они швыряли в тазик много монет, но кроме тихого поскуливания карлик никаких звуков не издавал. Ну, еще одна монета, и он точно заорет! — думали они, снова и снова поддаваясь искушению. Следующая монета падала в миску, а горбун оставался нем, как рыба. Конечно, он причитал и стонал так, что даже джинн сжалился бы над ним, но больше ничего не происходило. Сегодня все будет иначе. Они разработали план и тут же начали претворять его в жизнь.

Поначалу каждый, как и полагалось, внес свою долю, потому что рассказчик занимательных историй имел право на вознаграждение. А потом они вместе с каждой монетой принялись кидать в тазик по несколько камушков. Карлик стонал от страшного груза. Но не кричал. Все еще нет. Камни становились крупнее, монеты мельче. Вконец измученный Коротышка поднял голову и по-волчьи завыл. Слушатели почувствовали скорую победу и удвоили свои усилия. Все больше камней и монет со звонким грохотом падали в тазик. Гном кряхтел, казалось, что железный сосуд сейчас раздавит его горб. А потом… потом он больше не раскрыл рта.

Наконец Магистр вмешался, сделав вид, что лишь сейчас заметил кучу камней в миске, и удивленно поднял брови.

— Благодарю вас, друзья мои, за столь обильные подношения, правда, в ваших карманах сегодня, очевидно, были не только деньги, но и камни. Я думаю, в своем рвении по достоинству вознаградить нас вы забыли об этом. Камни в нашей маленькой игре не были предусмотрены, поэтому разрешите мне ее закончить. Благодарю вас еще раз за великодушие, ибо не оскудеет рука дающего, как сказано в Священном Писании нашего христианского Бога. Аллах всеведущий да пребудет с вами!

С некоторым усилием он снял тазик со спины карлика, на которой впечаталось двенадцать отметин и не было ни одной капли крови. Затем пересыпал содержимое в холщовый мешок, перекинул его за спину и, не говоря ни слова, покинул площадь. Уже одетый карлик вприпрыжку бросился за ним.

Размашисто вышагивая, Магистр вдруг звонко расхохотался.

— Энано, дружище! Они ведь и в самом деле хотели надуть нас! Только ничего у них не вышло. Откуда им знать, что твой горб бесчувственнее деревяшки! Но скулил и причитал ты от души! Звучало очень натурально.

— Хи-хи-хи! О-хо-хо! — зашелся смехом Коротышка. — Никто не раскумекал! Никто не раскусил!

Впрочем, тут Энано заблуждался. Нашелся все-таки один слушатель, разгадавший их игру.

Слушательница.


— Прежде всего сними приклеенную бороду! — напустилась повелительница Амина Эфсанех на свою служанку Рабию. — В своих покоях я не потерплю поддельных мужчин! Только настоящих и только тех, которые отвечают моим запросам. А теперь выкладывай: почему тебя так долго не было? Где тебя носило? Пришел ли он на этот раз? Удалось ли тебе передать ему мою весточку?

Рабия согнулась в низком поклоне, что давало возможность не сразу отвечать. Впрочем, единственную возможность, поскольку ее госпожа охотно пускала в ход ивовый прут, если челядь не слишком быстро раскрывала рот. И сегодня прут был в руке госпожи — Рабия это точно видела, хотя рука с орудием наказания была скрыта рукавом дорогого шелкового одеяния цвета индиго.

— Ну, говори! — Амина Эфсанех возлежала на диване, усыпанном подушками с искусной вышивкой, и дрожала от нетерпения.

Служанка поспешила ответить:

— Тот рассказчик занимательных историй, которого зовут Магистр, говорил сегодня дольше обычного, но я узнала кое-что интересное…

— Я тебе велела снять бороду!

Рабия проворно выполнила приказание. Сорвав с лица искусственное украшение, она попыталась не замечать, как горели ее нежные щеки.

— Я разведала кое-что очень важное…

— Я спрашиваю, был ли он там! — Рука с хлыстом дернулась.

Служанка отпрянула и поспешно засунула бороду в карман своего хаика — свободно сшитой накидки, надетой специально для выполнения ответственного задания. Туда же последовал тюрбан.

— К сожалению, нет, повелительница, но я кое-что разузнала: он врач, и к тому же, как заверял Магистр, очень хороший.

— Врач? Что ты говоришь… — Амина Эфсанех произнесла это, растягивая слова. — Это удивительно. Я думала, он лорд.

— Да, госпожа, и это тоже. Как я сегодня узнала, он провел свое детство в одном испанском монастыре. Там его воспитывали, и там же он постиг все премудрости врачевания. Магистр рассказывал, как он успешно возвращал зрение больному катарактой.

— Хм-хм… — На лице повелительницы отразились напряженные раздумья. Ее облик был скорее строгим, нежели красивым, чему виной были прежде всего холодные, узко посаженные глаза. Довершали картину суровой наружности длинный нос и узкие губы. — Хм-хм… Человек, лечащий катаракту, далеко не всегда хороший врач. Этот Магистр открыл наконец его имя?

— К глубокому сожалению, нет, госпожа. — Рабия предусмотрительно отступила на полшага назад. — Он не сделал этого, хотя я напрямую спросила его. Он сказал, что молодой лорд сейчас находится в другом месте, потому что якобы не желает поднимать шум вокруг своей персоны. Потом Магистр закончил рассказ и попросил вознаградить его. Слушатели стали кидать монеты в тазик с острыми шипами, поставленный на горб карлика, лежащего на земле. Я о нем тебе тоже уже рассказывала, помнишь? Чем больше монет летело в сосуд, тем глубже впивались шипы в кожу. Рассказчик обещал, что в тот момент, когда карлик закричит от боли, слушатель, чья монета была последней, сможет забрать себе все деньги. Люди жертвовали все больше и больше, надеясь, что именно их монета будет последней каплей, которая вырвет крик у горбуна.

Я же, о повелительница, бросила всего лишь одну медную монетку, не только потому, что экономлю твои деньги, но и потому, что разгадала хитрость Магистра. Странный карлик вообще не испытывает никакой боли, так как на его горбу совсем нет мяса, а там, где нет мяса, а только кожа и кости, и боли быть не может.

Повелительница гневно постучала ногой по полу. Из рассказа своей служанки она поняла лишь то, что имя молодого лорда по-прежнему оставалось тайной. Все остальное ее нисколько не интересовало.

— Итак, ты не знаешь имени этого человека, хотя я приказала тебе разузнать его любой ценой!

Рабия быстро согнулась в поклоне. Она знала, что если госпожа говорит «любой ценой», то имеет в виду не только деньги или золото, но и силу. Амина Эфсанех была из тех женщин, которые всегда получали то, что хотели. А она хотела молодого лорда. С тех пор как шесть недель тому назад она случайно увидела его в старом городе, она жаждала его, как мартовская кошка. Но все усилия госпожи выследить его уходили в песок. Она пустила в ход все свои связи, расспрашивала на праздниках, вынюхивала у подруг и бесконечно выведывала окрест площадей, не встречал ли кто видного белокурого юношу, но все впустую. Пока не поручила заняться поисками умнице Рабии.

Едва приступив к расследованию, служанка разведала, что незнакомый белокурый молодой человек был дружен с Магистром и его карликом. Это случилось вчера, когда она случайно заглянула на площадь перед цитаделью. Любитель рассказывать истории под парусиновым навесом сразу бросился ей в глаза. Он рассказывал о своем друге и товарище по несчастью, некоем молодом светловолосом лорде, и в подробностях описывал их заточение в тюрьму испанской инквизиции. Рабии сразу стало ясно, что она напала на нужный след. Потому что светловолосых в Танжере можно было сосчитать на пальцах одной руки.

Свистящий звук вырвал служанку из раздумий. Хлыст рассек воздух на волосок от нее. Она поспешно воскликнула:

— Я пока не знаю его имени, госпожа, зато я разузнала кое-что другое. Я тайком следила за рассказчиком и карликом и теперь знаю, где они живут. Молодого лорда я тоже там видела. Он и вправду хорошо смотрится, просто красавчик…

— Замолчи! Что за дело тебе до того, как выглядит лорд! Где он живет?

— В самом конце улицы чеканщиков по серебру, в старом двухэтажном доме.

— Ага! Ты хотя бы передала ему мое послание, если уж не знаешь его имени?

— Извини, повелительница, но как я могла это сделать? Я же была одета мужчиной, и посуди сама, сколько бы у тебя было неприятностей, если бы разоблачили, что я женщина, переодетая мужчиной, да еще без чадры!

— Да-да, конечно. — Повелительница знала не хуже Рабии, что неприятности навлекла бы на себя прежде всего служанка. Женщина, появившаяся на людях без чадры, могла подвергнуться судебному наказанию по законам шариата, а законы эти были суровы. Бывали случаи, когда женщин, второй раз появившихся с непокрытым лицом, забивали камнями как проституток.

— Да-да, — опять произнесла повелительница, — иди за мной! — Она встала и, обойдя большую кровать с балдахином, прошла к богато инкрустированному письменному столу. Сев за стол, она взяла позолоченное камышовое стило и обмакнула его в такую же позолоченную чернильницу. Вынимая ручку, она брызнула несколько капель чернил на пол. На одном из нескольких персидских ковров, которыми была устлана вся комната, расплылась уродливая клякса. Амина исторгла проклятие. Потом начала писать. Пятно ей нисколько не мешало. Испорчен ковер навсегда или нет, ее не интересовало. Она была замужем за самым богатым купцом Танжера, за Шакиром Эфсанехом, который был родом из города паломников Радж, в самом сердце Персии, и сколотил свое состояние на торговле шелками и фарфором из Китая, равно как и на другом прибыльном деле — продаже рабов.

Его караваны бороздили Восточную и Западную Европу, снаряжались к берегам берберийских государств, устремлялись с востока на запад и с запада на восток, и так из года в год, всегда дорогами прибыли. Единственное, что, пожалуй, богач Шакир Эфсанех не мог купить ни за какие деньги, — молодость. Ему исполнилось уже шестьдесят девять лет, и, несмотря на самые дорогие возбуждающие средства, он не мог больше удовлетворять свою молодую жену. Амина была его самой любимой женой, потому что три другие состарились и увяли. Он с огромным удовольствием предался бы с ней любовным утехам, как в прежние годы, но суровое время иссушило его.

Лекарь Шакира подробно объяснил ему, в чем тут дело. Ветру в купцовых чреслах, так сказал он, недостает жара, поэтому он еле теплится, словно прохладная вода. Два сосуда, называемые яичками, которые должны бы, как меха, раздувать этот жар, выдохлись от многолетней невоздержанности их хозяина, им не хватает сил поднять ствол.

Толку от всех умствований не было никакого. Шакир Эфсанех сам себе казался евнухом. Ему ничего не оставалось, как только еще больше сил и времени отдавать делам, что привело к тому, что он стал еще богаче и еще больше пренебрегал женой.

Повелительница присыпала песком написанное, сложила лист бумаги и протянула его служанке.

— Отнесешь это безымянному белокурому лорду. Немедленно. Передай только ему в руки. Если спросит, почему я обращаюсь именно к нему, притворись дурочкой. Ты всего лишь подательница письма, не более. Дождись ответа и тут же возвращайся назад. Все поняла?

Рабия низко поклонилась. Распрямляясь, она получила сильный удар по плечу.

Служанка оказалась чересчур медлительной.


— Мой любезный доктор Шамуша, — произнес с улыбкой белокурый господин, — я крайне признателен, что вы еще раз решили посмотреть мою ногу, но, заверяю вас, с переломом все обстоит благополучно. Верьте мне.

Человек, названный доктором Шамуша, худой пожилой араб с седой бородой, дружелюбно кивнул.

— С верой не все так просто, коллега. Если речь идет о слове Аллаха всеведущего, то оно, естественно, не подвергается сомнению. Если же мы имеем дело с рассказом больного, то лучше проявить недоверие. Тем более если больной сам врач. Врачи, как известно, самые негодные пациенты.

Доктор Салих Шамуша — таким было его полное имя — церемонно опустился на табурет, следя за тем, чтобы не помялся его белоснежный бурнус.

— Покидали ли вы уже сегодня ваше ложе и упражнялись ли немного в ходьбе?

— Да. Равно как и вчера, и все получается на удивление хорошо. Уверяю вас, перелом уже действительно…

— Сделайте-ка несколько шагов, чтобы я мог видеть, не преувеличиваете ли вы.

Молодой человек, уступив настояниям врача, поднялся с кровати. Его походка была слегка деревянной, но без посторонней помощи он дошагал до узкого окна в глубине комнаты, повернул назад, громко выдохнул и вернулся к своему ложу.

— Вот видите, я не солгал вам.

— Но вы испытываете боль, дорогой Витус из Камподиоса, я же вижу. — Взгляд врача задержался на лице больного. Умные серые глаза были его главным украшением. Прямой нос, красиво очерченный рот и ямочка на подбородке — ясные черты.

— Не стоит и обсуждать. — Витус снова сел.

— Если бы это было иначе, я бы удивился. Перелом берцовой кости все-таки более болезнен, чем перелом пальца. Поднимите больную ногу повыше. Вот так хорошо. — Врач задрал панталоны Витуса и обследовал место перелома. Оно действительно зажило, отек уже спал. Тонкие ловкие пальцы врача скользили вверх и вниз по ноге, потом он попытался осторожно повернуть ногу влево и вправо. Витус резко втянул в легкие воздух. Салих Шамуша продолжил осмотр. — Вот видите, еще больно, не так ли? Но в остальном, похоже, все идет своим чередом. В тканях есть еще некоторое напряжение, но это нормально. Может, кто-нибудь сможет время от времени массировать вам ногу, это пошло бы на пользу. Скоро будете опять скакать, как кузнечик. Только будьте осторожны, не спешите с этим. Вы, молодые люди, никогда не любите ждать…

Витус звонко рассмеялся:

— Мне уже за двадцать, доктор!

Шамуша состроил удивленную гримасу:

— Аллах милостивый, милосердный, вы такой старый? Ведь вы уже почти на пороге дряхлости! Разрешите, я вам на прощание быстренько наложу одну мазь. — Он залез в свою сумку и вытащил оттуда маленькую баночку. — Чтобы предвосхитить ваши любопытные вопросы, уважаемый коллега: это самая простая мазь, изготовленная из розмаринового масла, смешанного с пастой из семени сального дерева. Соотношение три к семи. Мешать лучше не слишком большой лопаточкой. При перемешивании следить, чтобы движения не были чересчур взбивающими, тогда отдельные частички плотнее соединятся. Я ничего не забыл?

Витус опять засмеялся.

— Вы видите меня насквозь, доктор. Нет, больше у меня вопросов нет. К сожалению, подобные мази очень редко встречались в Англии, поскольку розмарин растет лишь на юге. Погодите, у меня тоже есть кое-что для вас. — Он поднялся и проковылял в темный угол, где к стене было прислонено нечто вроде короба. Порывшись в нем, он извлек оттуда губку. — Знаете ли вы, что это такое?

Шамуша удивился:

— Губка, разумеется, из тех, которыми моются каждый день.

— И тем не менее, в ней есть нечто особенное! — Глаза Витуса радостно блестели. — Европейские врачи называют это Spongia somnífera, то есть губка, пропитанная снотворным средством. Сейчас она сухая, но стоит ее только смочить и поднести под нос пациенту, как у того вскоре отключится сознание, после чего ему можно без спешки провести болезненную операцию.

Шамуша повертел губку в руках, но так и не смог обнаружить в ней ничего необычного. Тем не менее слова молодого коллеги не вызывали у него сомнения.

— Я уже слыхал об этом методе, — отозвался он наконец. — Много лет назад, я тогда учился в Мессине, на острове Сицилия. Впрочем, должен признать, что обезболивание с помощью дурмана или красавки мне привычнее. В любом случае, я вам весьма признателен. Равно как и за те увлекательные беседы, которые мы вели с вами в последние недели. Должен признать, что кое-чему научился у вас. Честно говоря, никак не ожидал, ведь каждая медицина считает себя самой лучшей в мире, и арабская не исключение. — Он поднял руку, чтобы не дать возразить собеседнику. — Подождите. От меня не укрылся ваш особый интерес к лечению чумы. Я тогда сказал вам, что, по моему мнению, панацеи не существует, и тем более не придумано специального средства. Но все-таки я обнаружил нечто, что заслуживает вашего внимания.

Шамуша опустил руку в бездонные складки своего одеяния и извлек оттуда небольшой пергаментный свиток:

— Это список оригинального фрагмента из описания путешествия Ибн Баттуты. Я полагаю, вы знаете, кто такой Ибн Баттута?

— По правде говоря, нет.

— На самом деле его звали Абу Абдаллах Мухаммед ибн Абдаллах, это был один из величайших сынов Танжера. Он появился на свет спустя 682 года после переселения Великого Пророка, то есть по вашему летосчислению в 1304 году. Первоначально он хотел лишь отправиться паломником в Мекку, но объехал Африку, Азию, включая Османскую империю, монгольскую Золотую Орду и огромные владения магараджей; побывал на большом острове, лежащем южнее. Аборигены называют его Ланка. Это страна коричных деревьев, искателей жемчуга и озер, вода в которых голубая и прозрачная. В этой стране Ибн Баттута посетил султана Мабара, миролюбивого и мудрого человека, проявившего большой интерес к особенностям жизни на Западе. Не буду перечислять, о чем именно они беседовали, мой любезный Витус из Камподиоса. В конце концов, вы сами сможете прочесть об этом, поскольку мой маленький подарок представляет собой латинский перевод. Скажу лишь одно: среди прочего они говорили и о чуме, а также о ее симптомах и возможном лечении. Выяснив, что они имеют в виду одну и ту же болезнь, — вы же знаете, сколько существует заболеваний с одинаковыми или схожими симптомами, — султан хлопнул в ладоши и призвал к себе своих самых лучших лекарей. Он спросил их, есть ли действенные снадобья против «болезни паха и подмышек», как называют в Ланке чуму, и после обстоятельного обсуждения услышал, что существует множество лекарств, но все они лишь облегчают симптомы, а не излечивают болезнь. Лучшее из них, по всеобщему мнению, имбирь.

— Имбирь?! — Витус рывком подался вперед, и лицо его передернулось: от резкого движения ногу пронзила острая боль. — Восточный имбирь?

— Именно так, — подтвердил араб. — Корневище имбиря, которое посвященные называют «рука». Оно должно быть твердым, крепким и не слишком волокнистым, ни в коем случае не сморщенным. Особенности применения вы можете почерпнуть у самого Баттуты. — Шамуша протянул ему свиток.

— Я… даже не знаю, как отблагодарить вас! — Витус неуверенно принял подарок. — Вы не можете себе представить, как много это для меня значит.

Шамуша улыбнулся. Прирожденный такт не позволил ему сказать, что он прекрасно понимает, насколько значителен его дар для молодого человека. Магистр успел рассказать арабу, что невеста его собеседника годом раньше пала жертвой чумы, и Витус из Камподиоса на ее смертном одре поклялся положить все свои силы на то, чтобы найти средство борьбы со страшной болезнью. Именно ради этого он с друзьями сел в Англии на корабль и отправился в путешествие. Молодой хирург надеялся расспросить лучших врачей и умнейших людей своего времени, не знают ли они чудодейственного средства против черной смерти. Но в Танжере его нога угодила между бортом корабля и пирсом, и ему еще повезло, что при этом он лишь сломал большую берцовую кость, а не лишился голени.

В итоге друзьям пришлось изменить свои планы и помимо своей воли надолго осесть у подножия Джебель-аль-Тарик, где, к несчастью, у Витуса похитили все деньги, так что Магистр и Коротышка были вынуждены выступать на площадях с историями, чтобы прокормить себя и больного.

— Внимательно прочтите описания Ибн Баттуты, дорогой Витус, и вы узнаете, что излечивающая чуму сила имбиря кроется в его потогонном действии. Вероятно, вместе с потом из организма уходят соки чумы.

— Благодарю вас снова и снова. У меня нет слов, доктор. Потогонный имбирь! Соки чумы, уходящие из организма! Каким беспомощным звучит на этом фоне совет Галена: Cito longe fugas et tarde redeas… — Витус спохватился, что врач-араб совсем не обязан владеть латынью, и продолжил: — …что означает «быстро убежать подальше и возвратиться как можно позднее!»

Шамуша хотел что-то произнести в ответ, но тут хлипкая дверь распахнулась.

— Возвратиться? Кто должен возвратиться? Если ты имеешь в виду нас, то мы уже тут! — В комнату вошел Магистр, а следом за ним вкатился Коротышка. — Я вижу, у тебя гость, светило арабской медицины! Приветствую вас, доктор Шамуша!

Энано тут же подхватил:

— Салют, господин пульсодав! Уй, и вам привет, господин лорд!

— И вам, господин лорд! — с ухмылкой повторил Магистр.

Витус отмахнулся.

— Поменьше шума вокруг моей персоны, сколько раз просил! Почести пэра я буду принимать лишь тогда, когда однозначно будет доказано, что я аристократ по происхождению. К тому же вряд ли это интересует нашего доктора.

Шамуша опять хотел что-то произнести, но Магистр опередил его.

— Откуда ты можешь знать, Витус? К тому же могу тебя заверить, что, по крайней мере, слушателей на базаре это чрезвычайно интересует. Согласись, звучит куда более загадочно, если я рассказываю о приключениях молодого лорда, чем какого-то Витуса без роду без племени! Вот, смотри, доказательство!

Магистр высыпал содержимое своего холщового мешка. Немало монет и еще больше камней покатилось по глинобитному полу.

— Рекорд, могу заверить вас со всей присущей мне скромностью, хотя бы по количеству гальки! Если бы я знал, какое прибыльное дело рассказывать истории, я бы никогда не изучал юриспруденцию, а тем более не расточал бы свои знания ленивым студентам в Да Корунье. Но теперь поздно сожалеть об этом. Так или иначе, у нас достаточно денег, чтобы отправиться дальше. Полагаю, мы наконец должны вознаградить доктора Шамушу за его врачебные усилия. Доктор, сколько я вам…

— Хотите меня обидеть? — Араб вскочил с резвостью, неожиданной для своего возраста. — Об оплате не может быть и речи! Лечить Витуса из Камподиоса было для меня исключительно приятной дружеской услугой, я не лукавлю. Брать за это деньги значило бы согрешить перед Аллахом!

Низкорослый ученый почувствовал себя на какое-то время озадаченным, но быстро нашелся:

— Тогда простите великодушно, доктор, я не хотел задеть вас. Может, я могу загладить свою вину? Погодите-ка, у меня тут есть кое-что…

Магистр шагнул к полке, на которой стояла амфора, и запустил в нее руку. Характерное позвякивание говорило о том, что там хранились монеты.

— Я слышал, доктор, что вы расположены к коллекционированию старинных денег. Может, вот это доставит вам небольшую радость. — Он протянул Шамуше золотой. Глаза лекаря радостно вспыхнули:

— О, скорей всего, это экспонат с изображением… Нет, не могу разглядеть: монета слишком мелкая, а здесь так темно! — огорченно воскликнул он. — Наверняка очень ценный экземпляр, но, разумеется, я не могу принять такой дар.

— Нет-нет, можете, всенепременно, — усмехнулся Магистр. — Или вы хотите нанести мне обиду?

Шамуша тоже не мог не улыбнуться: ученый победил лекаря его же оружием.

— Монета отчеканена в Риме, в семнадцатом году до Рождества Христова. На ней изображен император Август в профиль. На обратной стороне выбита Триумфальная арка. — В словах Магистра звучала гордость, как если бы он сам чеканил монету. — Не знаю, кто бросил ее в железный тазик Энано. Ясно одно: либо он не имел представления, какой это раритет, либо сделал это по ошибке. Теперь это уже не важно, спокойно берите монету.

— Да, пожалуйста, возьмите ее, я прошу вас, — поддержал друга Витус.

— Уй-уй, хватай, пульсодав!

Шамуша сделал вид, что покоряется судьбе:

— Тогда мне, пожалуй, не остается ничего другого. — С нескрываемой радостью он уложил свою ценность в коробочку с пилюлями и упрятал в сумку, а затем произнес с серьезным и решительным видом: — Теперь я, к сожалению, должен распрощаться с вами: меня ждет еще пара пациентов. При сегодняшней жаре они нуждаются в моем особом внимании. Желаю вам, Витус из Камподиоса, скорейшего выздоровления. Для меня было большой удачей познакомиться с вами. — Он кивнул как бы в подтверждение своих слов. — Это, разумеется, относится ко всем трем господам. Аллах воинствующий и хитроумный да пребудет с вами!

С этими словами доктор Салих Шамуша, сын Махмуда Шамуши, араб, мусульманин и филантроп, покинул пристанище трех друзей.

— Уф, я должен для начала сесть, — закряхтел Магистр, когда за ним закрылась дверь. — После сегодняшнего выступления на площади я словно выжатый лимон. Надо же, в такое пекло Шамуша добровольно наносит визиты больным. Редкий человек! Почти святой. Я же чувствую себя куда более земным существом. С каким бы наслаждением я сделал сейчас глоток прохладного галисийского вина. Придет час — и мы покинем этот город. Венеция и Падуя ждут нас. Как ты считаешь, Витус, твоя нога уже способна на подвиги?

— Да, Магистр. Думаю, вполне. Место перелома зудит, это хороший знак. Завтра поедем. Я сгораю от нетерпения поделиться тем, что узнал о чуме, с лучшими врачами. Любопытно, возлагают ли они такие же большие надежды на имбирь как на лекарственное средство?

— Уй-уй, монет куща, — воскликнул горбун, который тем временем отделил деньги от камней и с довольным видом ссыпал их в амфору. — Вот пойдем в шамовощную, хощу жеванины похавать!

Магистр застонал:

— Еда! Как ты можешь в такую адскую жару думать о еде, Энано? Мне кусок не полезет в рот.

— Если Энано голоден, пусть сходит в трактир и купит немного пшена и баранины, — вмешался Витус. — Мы ведь можем поесть позже, когда станет прохладнее. Но прежде всего нам нужна свежая вода из колодца. Пить в жару даже важнее, чем есть. Я принесу. Надо тренировать ногу.

Витус был уже в дверях, когда дорогу ему неожиданно преградила молодая женщина в чадре. Она стояла перед ним, скромно потупив взор.

— Гоп-ля! Я тебя чуть не сбил с ног! — вырвалось у него. — Надеюсь, ничего не случилось?

— Нет, господин. — Голос женщины был звонким и нежным. — Мне жаль, если я помешала тебе. Я должна передать тебе записку. Вот, возьми. — Она протянула Витусу сложенный, сладко благоухающий розовой водой листок бумаги.

— Вот это да! Кто же мог написать мне письмо? — Витус развязал ленточку.

— Прочти, тогда и узнаешь, господин.

— Спасибо. — Витус вернулся в дом, чтобы изучить послание. Оно было от некой Амины Эфсанех. Дама, представившаяся женой купца, утверждала, что страдает английской болезнью. Узнав, что он врач и к тому же прибыл из островной северной империи, она просит нанести ей визит. Внакладе он не останется.

Витус снова сложил записку. Что-то в ней было не так, он только не мог понять, что именно. Утверждение, что он как англичанин должен лучше разбираться в тонкостях английской болезни, звучало довольно убедительно. У этой болезни было много названий. Врачи называли Cupiditas sudoris, то есть «склонность к потению», или рахит. В Европе она встречалась повсюду, и никто не знал, почему ее называли именно английской болезнью. Быть может, потому, что впервые ее симптомы были замечены в Англии. Болезнь начиналась с приступов лихорадки и постепенно высасывала из человека все соки. Никто не знал ее истинной причины, однако в медицинских трудах можно было прочесть, что здоровая, не слишком жирная пища и свежий воздух часто творили чудеса.

Что же настораживало его? Если не содержание послания, то, быть может, почерк писавшей? Он был прямым и своенравным, манящим и отталкивающим одновременно. От букв словно веяло затаенной тревогой.

— Кто это тебе пишет? — поинтересовался Магистр.

— Жена одного купца. Просит моей помощи как врача.

Маленький ученый недоверчиво прищурился:

— Что?! Здесь, в Танжере? Откуда эта дама вообще тебя знает? И откуда ей известно, что ты врач?

— Понятия не имею. Она пишет, что якобы слышала, будто я врач. Может, доктор Шамуша входит в круг ее знакомых и что-нибудь рассказывал обо мне?

— Если она знает Шамушу, почему бы ей не обратиться к нему?

— Не знаю и знать не желаю. Что-то в этой истории дразнит мое любопытство. Думаю, я навещу эту даму. Только сначала посмотрю соответствующее место в книге «О болезнях».

— А как же твоя нога?

— Ей нужно движение. Тут мы с доктором Шамушей сходимся во мнениях. — Витус подошел к своему коробу и вытащил оттуда толстый фолиант, запиравшийся на замок. Отомкнув его, молодой человек принялся листать книгу, как всегда, позабыв обо всем на свете. Это была драгоценная копия оригинала, подаренная ему отцом Томасом, врачом и приором Камподиоса.

Витус поискал описание причин чрезмерного потоотделения и лихорадки и вскоре нашел его у Парацельса:

… если воды в организме нагреваются, они испаряются и не остаются неизменными, не соединяются с телом. Выделение пота охлаждает тело. Если потоотделение нарушено, тело нагревается.

Витус захлопнул книгу. Он рассчитывал на большее, ведь каждый и так знал, что потоотделение — реакция организма на перегрев. «А почему у человека начинается жар? Ведь и лихорадка, в конце концов, лишь следствие болезни. Много заболеваний вызывают жар. Слишком много. В том числе и чума. А нет ли связи между черной смертью и английской болезнью? Защищает ли перенесенная английская болезнь от чумы? Существуют ли научные труды в этой области? Может ли имбирь, если он действительно помогает от чумы, побороть и английскую болезнь? Вряд ли, ведь имбирь — потогонное, а на недостаток пота больные английской болезнью не могут пожаловаться, недаром ее называют Cupiditas sudoris. Напротив…»

Витус прервал поток мыслей, снова спрятал фолиант в короб и вытащил ящик с инструментами вместе с набором лекарственных трав.

— Надеюсь, это не слишком затянется, — произнес он на прощание. — Потом все вместе поедим. Магистр, будь так добр, сходи вместо меня к колодцу.

Маленький ученый пробурчал что-то себе под нос, что могло означать как согласие, так и отказ, но Витуса это уже не волновало. Таков уж он был: если кто-нибудь нуждался в его помощи, он не мог сказать «нет». Возможно, это было его ошибкой, как утверждали некоторые, но каждый таков, каким его сотворил Господь Бог.

Молодой человек вышел наружу и с изумлением убедился, что служанка все еще ждет его.

— Как, ты все еще тут? — удивился он. — На это я никак не рассчитывал.

— А как же ты собирался найти дорогу к моей хозяйке, господин? — возразила женщина, стрельнув на него глазами.

Витус опешил. И не только потому, что посланница была права, но и потому, что в ее словах прозвучала легкая насмешка. Может, она была больше, чем просто служанка? Он прогнал прочь свои подозрения. Вероятно, ему показалось.

— Пошли, — решительно произнес он.

Амина Эфсанех окинула довольным взором свои покои. Кажется, все подготовлено наилучшим образом. Окна затемнены, свечи мягко освещают комнату. Полог ее огромной кровати был откинут, открывая вид на груды разноцветных шелковых подушек. Они были перенесены сюда с дивана, который хозяйка велела передвинуть в соседнее помещение, поскольку он оставлял слишком мало места для задуманного Аминой действа. Письменный стол она также распорядилась вынести, и его место занял квадратный дубовый стол, уставленный соблазнительными яствами. Там стояли аппетитно зажаренный каплун с хрустящей корочкой, уже разделанный и поданный в холодном виде с острым пюре из гороха и бобов; жареное седло барашка в мятном соусе — реверанс в сторону туманного Альбиона, откуда прибыл гость; далее томленный на травяном ложе морской усач, в пасти которого торчали три финика; нежные кусочки меч-рыбы, которые так и просились в рот; ракушки всех форм и размеров, в бульоне, приправленном изысканными специями, и не в последнюю очередь устрицы, те самые дары моря, которые способны укрепить мужскую силу.

Кроме того, на столе было крепкое красное вино с Иберийского полуострова, которое развязывало язык и сметало все преграды. Паузы между блюдами должны были заполнять вкусные сладкие шарики, возбуждающие аппетит, правда, не к еде.

Ну, где он наконец, этот англичанин? Хозяйка в очередной раз оглядела себя. Теперь на ней было не шелковое одеяние цвета индиго с широкими рукавами, а красное платье из тончайшего льняного полотна, затканного золотыми нитями, плотно облегающее фигуру и подчеркивающее все ее формы. Под ним — ничего.

Чернокожий слуга, сложенный как Геркулес, вошел в покои, неся в руках два высоких стула. Это был негр из Гвинеи, раб, которого Шакир Эфсанех купил на танжерском невольничьем рынке за баснословно высокую цену. Со дня покупки не прошло и двух месяцев, однако парень уже наскучил Амине.

Негр поставил стулья к столу и выжидательно замер.

Амина раздраженно махнула рукой:

— Ну, чего ты ждешь? Пошел прочь!

Великан мгновенно повиновался. Повелительница презрительно надула губы. Парень, как и предполагалось, оказался сильным, но не выносливым. К тому же занимался любовью без удовольствия. Вероятно, скучал по дому, но эти движения его души были абсолютно чужды Амине. Сама она была родом из Аскалона, что на восточном побережье Средиземного моря, и за те одиннадцать лет, что были прожиты ею в Танжере, в доме мужа, она ни разу не испытала тоски по родине.

Амина подошла к кровати и взбила пару подушек. Ее снова охватило нетерпение.

— И где только носит этого парня! — прошипела она сквозь губы.

— Вы имеете в виду меня?

Повелительница вздрогнула от неожиданности. Ее удивление длилось не больше секунды, она тут же взяла себя в руки и внимательно оглядела посетителя, стоявшего в нескольких шагах от нее. Да, это он! Среди тысячи других узнала бы она его по белокурым вьющимся волосам, мерцающим сейчас в отблеске свечей. До чего же хороши правильные, выразительные черты его лица! Конечно, он не гигант, как гвинеец, но, несомненно, статный мужчина. А вот его одежда оставляет желать лучшего. Панталоны и камзол, надетый на кружевную сорочку, сидят безукоризненно, но они знавали и лучшие времена. Накидки и вовсе нет, а впрочем, она была бы излишней в такую жару. В руках он держит какой-то ящик, вероятно, с инструментами, и кожаный мешочек, в котором, очевидно, носит лекарства.

— Да, я ожидаю вас, — произнесла Амина с самой очаровательной улыбкой, на которую только была способна. Она знала, что выглядела обворожительно, поскольку приглушенный свет скрадывал жесткость ее черт, делая губы более полными и чувственными, а холодные глаза — теплее. — Как позволите обращаться к вам? Лорд?..

Пришедший протестующе поднял руки:

— Нет, нет, не стоит. Называйте меня просто кирургиком или хирургом. Так я имею полное право величать себя, потому что сдал экзамен на звание Cirurgicus galeonis у профессора Банестера в Лондоне.

— Как вам будет угодно. Хотя мне кажется странным, что человек, будучи лордом, не позволяет к себе так обращаться. — Улыбка по-прежнему не сходила с губ хозяйки, оставаясь такой же холодной.

— Дело в том, — Витус смущенно откашлялся, — что, хотя все говорит в пользу моего аристократического происхождения, мне не хватает последнего звена в цепи доказательств, и, пока оно не найдено, я просто Витус из Камподиоса, или, для краткости, хирург. А как позволите обращаться к вам?

— Ко мне? — Амина нахмурила брови, как всегда во время напряженных раздумий. Что там сказал этот красавчик? Еще надо доказать, что он лорд? Значит, никакой он не лорд, это уж точно. Стало быть, авантюрист? Нет, жалкий монастырский школяр! В лучшем случае. Она почувствовала укол злости. Тем не менее продолжала улыбаться и расслабила брови. — Мое имя Амина Эфсанех, как вы уже знаете из моего письма. Я супруга Шакира Эфсанеха, самого состоятельного купца в городе. Однако прочь условности, хирург, называйте меня Амина, этого вполне достаточно.

— Как угодно, Амина. — Витус изобразил поклон и поморщился: тяжесть тела пришлась на больную ногу. Не дав хозяйке выяснить причину его болезненной гримасы, гость продолжал: — Вы позвали меня, потому что страдаете английской болезнью. Но, честно говоря, вы не похожи на человека, лежащего в жару и в испарине. Не говоря уж о крайней изможденности.

— Ах, я… — Амина на миг смутилась. Она не рассчитывала, что ее хитрость будет так легко разгадана.

Взгляд Витуса стал строже:

— Вероятно, это недоразумение. Поэтому позвольте откла…

— Нет! Подождите! — Госпожа схватила его за рукав. — Конечно, вы правы, это недоразумение, и довольно крупное! Я вам все объясню. Но пройдите же наконец, положите ваши вещи. Все остальное мы сможем обсудить за едой. — С неожиданной силой она втащила гостя в глубь комнаты и указала ему на стул.

Он неохотно повиновался.

— Как изволите. Я не хотел бы показаться неучтивым, но мое время ограничено. Меня ждут друзья.

— Конечно, конечно. — Хозяйка дома также села на стул, предварительно убедившись, что свет свечей выгодно оттеняет ее лицо. — Что позволите вам предложить? Для начала, я думаю, глоток вина. Оно великолепно, это андалузская лоза, его нельзя разбавлять… — Она позвонила в колокольчик, и тут же как из-под земли вырос гвинеец, наливший красного вина в два кубка.

— Я пью за вас, хирург!

— А я за ваше здоровье, которое, судя по всему, безупречно.

Повелительница звонко рассмеялась:

— Вы называете вещи своими именами! Буду откровенна, я в самом деле не больна, во всяком случае в обычном смысле слова. Однако я весьма интересуюсь медициной.

— Вы интересуетесь медициной?

— Именно так! — солгала Амина с сияющей улыбкой. — И не только арабской, но и индийской, и западной. Вы, как знаменитый врач, знаете об этом гораздо больше других… — Она спохватилась. — Ах, какая же я плохая хозяйка! Угощайтесь, прошу вас!

— Извольте. — Хирург пошарил по столу в поисках ножа и вилки.

Понаблюдав за его беспомощными движениями, Амина показала ему пример и сама взяла пару кусочков большим, указательным и средним пальцами правой руки, как это принято в арабском мире. Подражая ей, он ухватил кусок каплуна, окунул его в пюре из гороха и бобов и поднес ко рту. В тот же миг гость судорожно закашлялся, начал ловить ртом воздух и пошел красными пятнами.

— О, хирург! — Хозяйка озабоченно положила ладонь на его руку. — Какая непростительная глупость! Я должна была предупредить вас! В здешних краях едят очень острую пищу. Быстро сделайте еще глоточек андалузского! Однако что я вижу? Ваш кубок почти пуст!

Это было далеко от истины, что, однако, не помешало ей вновь зазвонить в колокольчик.

— Нгонго! Нгонго! Где ты пропадаешь, лентяй?

Чернокожий слуга подскочил и вновь наполнил бокалы, пролив при этом несколько капель на скатерть, впрочем, хозяйка не заметила его неловкости. Она неотрывно наблюдала за гостем, который неожиданно заинтересовался рабом. Хирург приказал негру замереть и повернул его голову таким образом, чтобы получше разглядеть его левый глаз.

Амина прекрасно знала причину его любопытства.

— Я вижу, от вашего внимательного взора не укрылась странная пленка на глазу у моего раба! — воскликнула она.

— В самом деле. — Витус выпил глоток вина. — Мы, врачи, называем это Pterygium — птеригий, или крыловидная плева. Весьма необычное явление, которое может появиться на различных участках тела: либо в виде мембраны между отдельными пальцами, либо в виде ткани, растущей поверх ногтевой пластины, либо как бельмо, частично закрывающее роговицу глаза.

Витус сделал паузу, потом продолжил:

— Пятно может разрастись настолько, что существенно ограничит зрение.

— Весьма интересно, однако пусть вас больше не заботит здоровье раба. Лучше угощайтесь от души, попробуйте меч-рыбу. Заверяю вас, она не такая острая, как каплун. — В голосе Амины сквозило легкое нетерпение.

— Пожалуй. — Витус послушался и убедился, что хозяйка права. Он взял еще кусочек и еще один. — Вы давеча сказали, что интересуетесь медициной. Какой же области вы отдаете предпочтение?

Амина притворилась немного смущенной:

— Какой области, говорите? Боюсь, еще неизведанной. И к тому же такой, о которой не принято говорить дамам. Но я скажу вам без обиняков, ведь, в конце концов, вы врач. Это касается огня, который загорается между мужчиной и женщиной. Откуда берется жар, который толкает женщину к мужчине и мужчину к женщине, страстное желание вновь и вновь соединяться в любовном порыве?

Витус оторопело посмотрел на нее:

— И эта тема вас так волнует?

Амина глубоко вздохнула, прекрасно зная, что ее грудь при этом вздымается и красиво очерчивается под тканью.

— Да, очень, — томно проворковала она. — Что происходит в организме человека, который это ощущает?

Помедлив, Витус собрался ей ответить, но Амина не дала ему ничего сказать.

— Возьмите один из этих шариков, они укрощают огонь во рту. — Она склонилась вперед и протянула ему вазочку с шариками.

— Благодарю. — Витус подцепил один шарик и отправил его в рот. — На ваш вопрос сложно ответить.

Амина Эфсанех кивнула. Она с нетерпением ожидала, когда возбуждающий шарик начнет действовать на гостя. В его состав входили небольшая доза опиума, мандрагора, спаржевая эссенция и еще ряд других сильнодействующих средств. Связующей субстанцией служил гуммиарабик, сгущенный медом. Все вместе придавало массе эластичность и вязкость. Во всем мире не существовало лучшего афродизиака.

— Это связано с равновесием соков, входящих в состав организма, — произнес Витус. — Мы различаем желчь, кровь, слизь и черную желчь. Если преобладают желчь и кровь, в теле возникает жар и тем самым вожделение.

Хозяйка едва слушала его. Как же красив этот белокурый хирург! Такой мужественный, такой видный. Какой низкий у него голос! Как серьезно он все произносит! Неотразимо! Она должна иметь его. Немедленно.

Голос ее вдруг зазвучал хрипло:

— Понимаю, понимаю. Соки бурлят. Я знаю это от одной подруги. Она никогда не успокоится, пока не получит мужчину там, где ей приспичит.

Амина поднялась и подошла к своей кровати, не спуская, однако, глаз с гостя.

— Не хотите ли еще один шарик отведать?

— Нет, зачем?

— Тогда, может, вы хотите чего-нибудь другого? Например, немного отдохнуть? Здесь, со мной? — Она вдруг выскользнула из своего воздушного облачения и легла на постель. Закрыла глаза и вздохнула. Это был страстный, похотливый звук. Женщина медленно согнула ноги и развела их так широко, что перед ним открылось все ее лоно, ее гладко выбритый бугорок, который она красила хной в красный цвет, как любил перс Шакир Эфсанех, когда еще был быком в расцвете сил. Ее вздохи перешли в стоны. Это должно было магически притянуть к ней белокурого красавца. Он ждет не дождется, когда сможет проникнуть в нее. Она это твердо знала, потому что так было со всеми мужчинами, которые оказывались с ней. Она еще немного поломается и сначала даст ему хлыст, чтобы он ее побил. Не слишком сильно и только по ягодицам. Сто раз, этого будет достаточно, чтобы она оказалась на верху блаженства. А потом… Потом и он получит удовольствие. Может быть…

— Похоже, вы и ваша подруга — одно и то же лицо. — Голос хирурга вырвал ее из приятных грез. Он звучал по-деловому и вовсе не возбужденно. Повелительница распахнула глаза. Хирург стоял, держа в руках свои инструменты и лекарства. Не собрался же он уходить?

— Я врач, а не похотливый сатир, заметьте это. Вы хотя и страдаете, но не от английской болезни, а от похоти.

— Но я…

— Рекомендую вам трижды в день холодную ванну и желательно работу, которая вас займет. Желаю приятного дня.

С этими словами он вышел.


— Черт побери, дама на редкость упрямая! — Магистр скосил глаза поверх своих бериллов, пытаясь что-то разглядеть в послании, которое держал в руках Витус. — Что она пишет на этот раз?

— Амина Эфсанех просит извинения за свое поведение, оно непростительно, но она надеется на мое понимание, поскольку я врач и должен рассматривать ее как пациентку.

— Она что, хочет, чтобы ты лечил ее? — Магистр продолжал массировать ногу своего друга. Делал он это осторожно и мастерски, потому что за годы их дружбы набрался опыта в уходе за больными.

— Нет. Я уже ей советовал прохладные ванны. И еще работать. И то и другое тушит пожар ниже пояса. — Витус откинулся на кровати. Массаж действовал благотворно. Сегодня, на следующий день после визита к любвеобильной купеческой жене, его нога чувствовала себя немного лучше. — Она хочет, чтобы я помог ее рабу Нгонго. Это негр, страдающий от пленки на левом глазу. Она спрашивает, не мог ли я прооперировать его. Иначе раба надо продавать, поскольку он начинает слепнуть.

— Почему его должен оперировать именно ты? В Танжере есть немало врачей. Кроме того, мы ведь собираемся уезжать. Здесь нас больше ничто не удерживает, так ведь, Коротышка?

— Уй-уй, ничего, ничего! — Энано так сильно затряс головой, что рыжие космы разлетелись во все стороны.

— Операция по удалению птеригия в практике врача встречается крайне редко. Сомневаюсь, чтобы в Танжере нашлись лекари, владеющие этим искусством.

— Ах вот как? — Руки Магистра замерли на миг. — И что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что буду оперировать негра. В конце концов, он не виноват, что его хозяйка помешана на плотской любви. Даже если он неоднократно лежал в ее постели.

— Это верно. Actus non facit reum, nisi mens sit rea, как говорим мы, правоведы.

Коротышка подмигнул:

— Опять латинская белиберда! Щё ты там несешь?

— Я сказал дословно следующее: действие не налагает вины, если не виноват образ мыслей, — пояснил Магистр.

Витус подтянул ногу и опустил штанину.

— Так или иначе, я буду оперировать, — решительно заключит он.

— Ну-ну. — Магистр закрыл баночку с массажной мазью доктора Шамуши. — А можно поинтересоваться, кто тебе при этом будет ассистировать?

— Ты, конечно.

— Я? Тебе окончательно отказал здравый смысл? Я еще ни разу не ассистировал при такой операции!

— Значит, это будет первый раз. — Витус поднялся и взял свой ящик с инструментами. — Скажи служанке за дверью, пусть идет и доложит, что мы решились на операцию. Энано останется здесь и будет стеречь дом. Не так ли, Энано? Ты можешь уже упаковать часть наших вещей, и, если фортуна будет нам благоволить, завтра или послезавтра мы сядем на корабль, который понесет нас к берегам Адриатики.

Пока малыш рьяно пищал свое обычное «уй-уй», Магистр вышел за дверь, где терпеливо дожидалась Рабия.

— Передай своей госпоже, что мы вылечим раба, — сказал он. — Volente Deo, или, чтобы тебе было понятнее, если на то будет воля Аллаха.


— Сядь на стул и поверни лицо к солнцу, — приказал Витус чернокожему рабу.

Хирург стоял на крытой террасе многоэтажного, украшенного многочисленными зубцами, арками и эркерами владения Шакира Эфсанеха, разложив свои инструменты на специально принесенном высоком табурете.

— Да, господин. — Гвинеец сел.

— Ничего не бойся. Я хирург и уже много раз выполнял такую операцию. Она длится всего несколько минут. Магистр будет помогать мне.

Маленький ученый ободряюще кивнул пациенту:

— Да-да, именно так. Кстати, Витус, а где, собственно, хозяйка дома? Она была настолько озабочена здоровьем Нгонго, что должна была бы присутствовать при операции.

Стоявшая неподалеку служанка отозвалась:

— Ведь я здесь, господин. Повелительница просила извинить ее. Однако она рассчитывает, что хирург потом подробно опишет ей ход операции.

— Ну да, это уже немало, — пробормотал Магистр, удовлетворившись ответом.

Витус тем временем еще раз тщательно осмотрел пятно. Птеригий — тонкая, слабо пропускающая свет пленка — появляется во внутреннем уголке глаза и нередко, разрастаясь, затягивает роговицу. В их случае темно-коричневый зрачок пациента был почти полностью скрыт под пленкой.

Витус еще раз проверил лежавшие на табурете инструменты. Да, похоже, все необходимое под руками. Он сконцентрировался и мысленно воспроизвел все этапы операции.

— Магистр, будь добр, встань за спиной у больного. Да-да, вот так хорошо.

Затем обратился к пациенту, который, несмотря на все увещевания, выглядел испуганным:

— Больно не будет, Нгонго, только немного неприятно. — Он взял Hamus acutus, острый крючок, и внимательно осмотрел его. — Так, Магистр, подними ему верхнее веко.

Ассистент выполнил его указание.

Большая поверхность глазного яблока была теперь обнажена. Приноравливаясь, Витус несколько раз проделал левой рукой движение, которое собирался произвести крючком. Почувствовав себя уверенно, он поднес крючок и крайне осторожно ввел его с левой стороны — в точности между роговицей и пленкой. И ту и другую ни в коем случае нельзя было повредить. Когда инструмент проник вглубь приблизительно на четверть дюйма, он слегка отогнул фрагмент пленки, отделив ее от глазного яблока.

Потом, продолжая левой рукой удерживать птеригий, правой взял изогнутую иглу и ввел ее снизу. Теперь прикрепленная к игле нить могла взять на себя функцию крючка, разводящего края раны. Витус натянул нить, и пленка заняла прежнее положение. Он с облегчением вздохнул и отложил крючок в сторону.

— Ты очень храбрый, Нгонго, — похвалил он. — Магистр, продолжай крепко держать веко.

— Держу, держу, — заверил его друг.

— Хорошо. Послушай, служанка… как тебя, собственно, зовут?

— Рабия, господин.

— Хорошо, Рабия, ты будешь тоже помогать. Пока мы с Магистром оперируем, ты должна время от времени стирать слезы со щеки Нгонго. Возьми для этого чистую салфетку. Там, на табурете.

— Слушаюсь, господин. — Служанка исполнила приказание.

— Магистр, не мог бы ты, помимо прочего, еще держать нить?

— Ничего нет проще. — Маленький ученый обернул нить вокруг указательного пальца свободной руки и натянул ее.

Витус, у которого опять освободились обе руки, взял птериготом. Это был комбинированный инструмент, имевший с одной стороны ложечку с острым концом, а с другой — лезвие. Хирург осторожно подвел ложечку под пленку и, продвигаясь все дальше и дальше, до внутреннего уголка глаза, отделил нежную мембрану от всей поверхности глазного яблока. Наконец, вынул инструмент и вместо него ввел тупой крючок, Hamus retusus.

Держа крючок левой рукой, Витус перевернул птериготом и начал специальным лезвием изнутри отделять пленку по краям. Вскоре и эта работа была завершена.

— Можешь отпустить веко, Магистр, — обратился он к другу, и тот выполнил указание с облегчением, поскольку у него уже начала затекать рука.

Рабия продолжала с прежним усердием вытирать слезы.

— Я сгораю от нетерпения, — сообщил Магистр.

— Посмотри на меня, Нгонго, — попросил Витус.

Больной послушался. Сильно моргнув несколько раз, он с удивлением убедился, что снова беспрепятственно может видеть. Витус стер две-три мелкие капельки крови, скопившиеся в уголке глаза. Мельчайшие надрезы, из которых они выступили, скоро затянутся сами собой.

Хирург отложил птериготом в сторону.

— Ну вот и все, — произнес он устало.


В этот день на Амине Эфсанех было надето широкое, не слишком эффектное платье, не оставляющее ни тени сомнений в ее благовидных помыслах. Она не стала уставлять стол расточительно изысканными яствами, как в прошлый раз, лишь позаботилась о скромной трапезе: блюда занимали теперь только середину стола. За этим столом они и сидели сейчас с Витусом.

— Помните, — дружелюбно спросила она, — как острые блюда обожгли вам вчера рот? Как видите, теперь эта опасность вам не грозит. Впрочем, маленькие шарики, которые я сегодня вам снова предлагаю, не только гасят пожар во рту, но и сами по себе очень вкусны. Возьмите хотя бы один.

Молодой человек не стал обижать хозяйку. Шарик пришелся ему по вкусу, и, прежде чем проглотить, он его тщательно разжевал.

— Чувствуется вкус меда, — заметил он. — Я и в прошлый раз обратил внимание на это. А что туда еще входит?

Хозяйка рассмеялась:

— Если бы я знала! Моя служанка Рабия покупает их на базаре. Съешьте еще, не стесняйтесь, а потом снова расскажите мне об операции.

— Почему бы и нет? — Витус отправил в рот еще один шарик. Потом начал скупыми штрихами описывать операцию. При этом так увлекся, что машинально проглотил и третий, и четвертый шарик.

— Операция была несложной, — заключил он, — совсем простой. — Он всем телом и душой почувствовал, насколько простой она была. Его охватила эйфория, быть может, вызванная тем, что вскоре он отчалит к новым берегам. Нога больше нисколько не болела. В течение всей операции, которую он делал стоя, она ни разу не напомнила о себе. Да, операция была простой. Интересно, когда же ему придется оперировать в следующий раз? И кого? А все-таки жать, что он уже покидает Танжер. Такой красивый город. Все красиво здесь, все…

Даже Амина, сидевшая напротив, красива. Некоторая жесткость ее черт, которую он отметил вчера, несмотря на мягкий огонь свечей, казалось, исчезла. Сегодня она опять зажгла свечи.

Витус затряс головой, не понимая, что за мысли вертятся у него в мозгу. У него слегка кружилась голова, и все плыло перед глазами… Очнувшись, он увидел прямо перед собой глаза Амины. Она была очень близко. Как хорошо, что она рядом! Она казалась очень красивой. Он ласкал ее груди, мягкие и податливые, ощущая твердые от возбуждения соски. У Витуса снова закружилась голова, балдахин завертелся над ним, потом остановился, и вместо него появилось прекрасное лицо Амины. Это была Амина? Кто такая вообще Амина? Лицо обрамляли… медно-рыжие волосы! Это была Арлетта, его Арлетта, которую в прошлом году у него отняла чума! И вот она ожила. Была живой, как когда-то, часто дышала и смеялась, целовала его, соблазняла и манила. Ее рука скользнула вниз, принялась ласкать его член, который и без того был достаточно твердым. Витус ощутил, как Арлетта забралась на него верхом, уселась, словно наседка на яйцах. Ха-ха, веселенькое сравненьице! Он перевернулся, чтобы Арлетта оказалась под ним, как она всегда любила. «Пришпорь меня!» — почудился ему ее крик, и он пришпорил, с силой вошел в нее, снова и снова, пока все его напряжение не растворилось в одном-единственном протяжном крике:

— Арле-е-етта-а!


Обессиленная Амина Эфсанех лежала на своей большой кровати и дрожала от ярости. Да, она пережила акт любви, дикий и необузданный, какой ей редко случалось переживать, но чувствовала себя глубоко оскорбленной: в момент высочайшей страсти мужчина, который сейчас спал рядом с ней мертвецким сном, выкрикнул имя другой женщины. Имя чужой женщины, Арлетты. За это проклятый неверный, член которого должен сгнить по воле Аллаха, будет жариться в аду! До Страшного суда! Клокоча от ненависти, она прошипела:

— Клянусь Аллахом, воинствующим, хитроумным! Ты использовал меня, как напольную вазу, в которую воткнул свой стебель. За это ты поплатишься!

ПОГЛОТИТЕЛЬ ФИНИКОВ МЕХМЕТ-ПАША

Придумал! Наградой тебе будет мое общество. Я разрешаю тебе остаться у меня, и отныне ты должен ежедневно поднимать мне настроение — будешь моим паяцем, шутом, скоморохом. Да, такова моя воля! А титул твой будет: Мехмета-паши персональный смешитель!

В краткий миг просветления Витусу показалось, что он на море. Тело его тряслось и раскачивалось, словно он плыл в скорлупке в страшный шторм. Несколько раз ему становилось совсем плохо и его едва не тошнило, но в последний момент судьба благоволила к нему и вовремя лишала его сознания.

Наконец способность воспринимать окружающее вернулась к нему, и Витус, к своему огромному изумлению, обнаружил, что болтается, как мокрый мешок, за спиной у великана, перекинутый через его плечо. Так вот откуда ощущение тряски! С некоторым усилием он поднял голову и изловчился заглянуть мужчине в лицо. Оно было черным. Лицо Нгонго.

Нгонго нес его!

— Спусти меня вниз! — воскликнул он и попытался освободиться, однако яростный окрик заставил его замолчать:

— Закрой пасть! Не шевелись!

Только сейчас Витус заметил двух мужчин, шедших за Нгонго. Они были с головы до ног скрыты под одеждой и держали в руках мушкеты. Один из них грубо толкнул Нгонго дулом в спину. Негр зашатался, сделал большой шаг вперед, но все-таки удержался на ногах.

Витус вновь потерял сознание…


Первое, что он почувствовал, снова очнувшись, было неистребимое зловоние. Оно забиралось в ноздри и было таким сильным, что почти разъедало слизистую. Это была вонь человеческих экскрементов, и Витус сидел прямо в них. Вернее, на банке галеры с прикованными ногами, по щиколотку погруженными в фекальную жижу. На нем не было ничего кроме фартука. Слева от него оказался Нгонго, столь же скудно одетый, справа — двое незнакомых мужчин. А совсем сбоку, у самого борта корабля, скрючившись, сидел… Магистр.

Витус не мог поверить своим глазам.

— Да, это я, — прохрипел маленький ученый. — Похоже, наше путешествие в Венецию будет утомительнее, чем мы предполагали. — Он криво усмехнулся и сильно сощурился, поскольку в который раз лишился бериллов. Потом указал вперед, на длинное весло толщиной с руку: — Мне сказали, что мы должны приводить его в действие, и, боюсь, нам не останется ничего другого.

— Боже праведный, а как ты сюда попал? — Витус огляделся. И впереди, и позади — повсюду на банках сидели прикованные мужчины, молчаливые, погруженные в себя. Они оказались на галере, стоявшей в порту Танжера. Витус понял это по Касбе, возвышавшейся над городом крепости.

— Окольными путями. — Магистр снова усмехнулся, однако Витус слишком хорошо знал его, чтобы не понять, что тот чувствует на самом деле.

— Окольными путями?

— Да, в некотором роде… После того как ты исчез в будуаре милой дамы, чтобы доложить ей о ходе операции, я спокойно отправился к нашему дому на улице чеканщиков по серебру, поговорил немного с Энано и прилег отдохнуть. Не знаю, как долго я пребывал в объятиях Морфея, только вдруг надо мной выросли две мрачные фигуры и объявили, что я непременно должен следовать за ними. Я, разумеется, был против, но у них был веский аргумент — два мушкета, которыми они размахивали перед моим носом. Мне пришлось пойти с ними. А что оставалось делать? К счастью, Коротышка вроде улизнул от них. Все это случилось час назад. Когда меня приковывали цепью, ты с Нгонго был уже тут. Что с тобой произошло, сорняк?

Несмотря на тягостное положение, Витус не мог сдержать улыбки. Много времени прошло с тех пор, как Магистр впервые назвал его сорняком. Это случилось в досвальдесской темнице, где им пришлось вынести страшные пытки. Маленький ученый с присущим ему юмором висельника, отправляясь в камеру пыток, выкрикнул: «Сорняк неистребим!» Это стало их девизом, так они и звали друг друга с тех пор в тяжелые минуты.

— Что со мной произошло? Если бы я знал! Я оказался в покоях Амины Эфсанех, это я твердо помню, помню и то, что мне пришлось неоднократно описывать ей всю операцию, при этом я все время жевал какие-то маленькие шарики, от чего почувствовал необыкновенную легкость, а потом… Нет, об этом лучше не вспоминать! Однако подозреваю, что пребыванием здесь мы обязаны богатой купеческой женушке.

— Почему? — прищурился Магистр.

Витус не успел ответить, прерванный громкими криками и резкими командами. Плетка-девятихвостка просвистела в воздухе и больно ударила его по спине.

Похоже, корабль собирался отчаливать. Матросы отдали швартовы и тщательно свернули тросы. Гребцы оживились. Раздался глухой звук турецкого барабана, отбивающий медленный ритм.

Плетка вновь прошлась по его спине. Больно и недвусмысленно. Витус схватился за длинное весло.

На крытом юте элегантной галеры, на корме которой красовалась надпись «Ильдирим», что по-турецки означало «Мой народ», сидел неуклюжий человек и в огромных количествах поглощал сладкие сушеные финики. Они были куплены на одном из танжерских базаров, где он побывал еще сегодня утром и против своего обыкновения даже заплатил за них.

Человека звали Мехмет — довольно распространенное в арабском мире имя. Но он всегда настаивал на том, чтобы его величали Мехмет-паша.

Финики в потной руке стали теплыми и липкими. Мехмет-паша взял еще один, откусил черешок и выплюнул его через поручни в море. Затем плод исчез в спутанных зарослях его огромных усов.

Пока он жевал, взгляд его скользил по палубе и двумстам восьмидесяти гребцам, ритмично двигавшимся под звуки турецкого барабана. Наконец-то все банки заняты! Мехмет-паша почувствовал что-то вроде благодарности, вспомнив о служанке жены купца Эфсанеха, которая бескорыстно помогла ему заполучить молодых сильных парней. Ну, положим, не так уж бескорыстно… Да, ладно. Зато гребцы хоть куда, особенно негр. Да и белобрысый парень в самом соку. Только у недомерка со странными линзами на глазах, которые Мехмет-паша приказал выбросить за борт, маловато мускулов. Может, недостаток силы компенсирует выносливостью. Так или иначе, «Ильдирим» полностью укомплектована, и это хорошо.

Да… «Ильдирим» — хорошая галера, хотя и с бурным прошлым. Построенная в Венеции в 1568 году по летосчислению неверных, она называлась «Торчелло», по имени острова в Венецианской лагуне. Под этим именем спустя три года, в 1571, участвовала в сражении при Лепанто, в котором Священная Лига христиан в пух и прах разбила османский флот. Дон Хуан Австрийский, сводный брат Филиппа II и командующий христианским флотом, разделил свои силы на три эскадры: главные силы под командованием самого дона Хуана были сосредоточены в центре, эскадру правого фланга возглавлял генуэзец Джанандреа Дория, а левого, полностью состоявшего из венецианских галер, — Барбариджо.

В ходе тактических маневров турецким силам удалось временно окружить левый фланг и сильно потеснить его. Галера «Торчелло», в самом начале битвы дважды серьезно задетая в носовую часть, уже набрала немало воды, когда начался абордажный бой. С воплями «Аллаху акбар» янычары устремились на борт, и их кривые ятаганы обагрились кровью наполовину захлебнувшихся моряков. Но туркам довелось ликовать недолго, поскольку «Торчелло» все больше и больше уходила под воду, дрейфуя на север, пока море не сжалилось над ней и не выбросило на рифы.

Здесь она вскоре была позаимствована османами, потерявшими в битве сто пятьдесят кораблей, и отбуксирована в Смирну, где ее отремонтировали, затратив на это большие деньги. Типичный красный цвет венецианской галеры сменили на голубой. Месяцы спустя никто уже не мог сказать точно, каким образом бывшая «Торчелло» попала в руки Мехмету-паше, который нарек галеру «Ильдирим». Она стала пиратским кораблем, на котором он вместе со своими людьми молнией врезался в гущу врагов.

— Ва-а-х! — выкрикнул капитан пиратов, скривившись от боли в коренном зубе. — Эта сладкая дрянь доконает Мехмета-пашу. — Он выплюнул наполовину недожеванный плод на дощатый пол палубы и выбросил за борт остатки фиников. — Хакан!

— Да, Мехмет-паша! — Хакан кубарем скатился с грот-мачты, сбежал по трапу, проскочил вдоль рядов гребцов на корму и согнулся в низком поклоне. — Слушаю, Мехмет-паша!

— Убери это!

— Слушаюсь! — Личный слуга Мехмета-паши вмиг исполнил приказ. Он пользовался расположением хозяина и не хотел его лишиться.

— Али! — Паша, взмахом руки отослав Хакана, повернул свою массивную голову вполоборота назад, туда, где у румпеля стоял штурман. — Я не хочу чересчур далеко уходить в море. В скольких милях от нас Танжер?

Танжер, вот уже сто восемь лет принадлежавший Португалии, почти не ощущал правящей руки короля Генриха из Ависской династии, почему Филипп II Испанский уже давно протягивал свои жадные руки к древнему портовому городу, лежавшему южнее Геркулесовых столбов[9]. Этот вакуум власти Мехмет-паша использовал, чтобы устроить в Танжере нечто вроде опорного пункта, откуда уже неоднократно пытался захватить один из набитых сокровищами галеонов, приходивших каждую весну из Новой Испании. До сих пор, к сожалению, безуспешно.

Али ответил по-военному четко:

— Вот уже два часа, как суша скрылась за горизонтом, Мехмет-паша. Думаю, еще немного — и мы попадем в Северо-Южное течение Западного океана.

— Тогда нам лучше повернуть назад, — паша, кряхтя, поднялся со своего обитого красным бархатом капитанского кресла. — Галера не способна бороздить океан, даже если она сделана в Венеции.

— Да, Мехмет-паша. — Али смотрел строго перед собой.


— Но сначала помолимся Аллаху, как пристало каждому правоверному мусульманину в это время. — Паша взглянул на небо, чтобы сориентироваться на восток. Он мог бы свериться по компасу Али, но так ему было приятнее. Пророк ведь тоже не пользовался подручными средствами. — Хакан!

— Слушаюсь, Мехмет-паша! — Слуга принес капитану коврик, который тот собственноручно раскатал. Все бывшие на борту, исключая неверных гребцов, повернулись к востоку, туда, где находился священный город Мекка, и Мехмет-паша громогласно прочел текст Первой суры, «Открывающей книгу» и обращенной к Мекке:

Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Хвала Аллаху, господу миров милостивому милосердному, царю в день суда! Тебе мы поклоняемся и Тебя просим помочь! Веди нас по дороге прямой, по дороге тех, которых Ты облагодетельствовал, — не тех, которые находятся под гневом, и не заблудших…

Закончив намаз, Паша поднялся с колен.

— И будь я проклят, — проворчал он, — если один из этих неверных псов не попадет вскорости под дула наших орудий.

— Ин шаʼа-лла![10]— пробормотал Хакан.

Вечером того же дня Мехмет-паша сошел на берег в Танжере. Он испытывал потребность в свежих финиках, финиковой водке, проститутках и обильной пище. Причем именно в такой последовательности.

Через несколько часов — он пропустил два намаза — его нога вновь ступила на пирс, к которому был пришвартован его корабль. Поскольку ему не сразу удавалось найти свою галеру, он всегда шел на запах. Еще издалека его приветствовал храп смертельно измученных рабов-христиан. Глупое, неверное отродье! Зловонное отребье! Но они нужны ему, чтобы гнать вперед его галеру. Он слегка покачнулся, отчетливо рыгнул и выудил финик из недр своих просторных, необъятных шальвар. Сунув плод в рот и пожевав его, он вскоре снова почувствовал тянущую боль в коренном зубе. В дурном настроении он поднялся на «Ильдирим», не замечая вытянувшегося в приветствии Али.

— Где Хакан, этот бездельник?! — накинулся он на штурмана.

— Ты же сам разрешил ему сойти на берег, — осмелился возразить Али.

— Ах, да! — Паша прошел в свою каюту. Если он не ошибается, где-то тут спрятан калебас с финиковой водкой. Хотя Коран и запрещает употребление алкоголя, цель оправдывает средства: сивуха поможет заглушить боль. В следующей молитве он просто объяснит Аллаху, что это было всего лишь средство от зубной боли. Насколько он помнил, водка должна стоять в шкафчике из красного дерева со стороны левого борта.

— О Аллах, милостивый, милосердный, сотворивший весь этот мир, неужели надо было сотворять еще и зубную боль, которая так мучает меня! — раздраженно ворчал он, шаря, покачиваясь, по полкам.

И, к безмерному ужасу Мехмета-паши, Аллах единый ответил ему:

— Фалалей, зуб болит, кости ломит. Уй-уй, пошуй, пошуй!

Нет, это никак не мог быть Аллах! Паша резко повернулся и начал обыскивать помещение.

— Кто говорит с Мехметом-пашой? — спросил он испуганно. Конечно, старый головорез был из числа людей, которые ничего не боялись, однако перед невидимым, необъяснимым, таинственным у него буквально тряслись коленки.

— Пошуй, пошуй! — раздалось снова, и теперь паша увидел крохотную ручку, торчавшую из горы подушек на его ложе. В ручке были зажаты несколько сушеных стебельков и бутонов, в которых человек, разбирающийся в травах, мог распознать гвоздику.

Кому могла принадлежать рука? Ребенку? Нет, странный голос звучал иначе, это был фальцет с хрипотцой, словно не из этого мира. Неужели ему явился злой дух? Джинн?! У капитана пиратов по спине побежали мурашки.

Тут подушки раздвинулись, и появился карлик, ростом не больше ребенка. Огненно-рыжие волосы торчали во все стороны. Одет коротышка был в странный костюмчик небесно-голубого цвета, растянутый на спине уродливым горбом. Произнося слова, он вытягивал вперед губки и слегка шепелявил, поэтому рот его напоминал рыбий.

— Пошуй, пошуй!

Паша неуверенно подчинился. Сунув бутоны гвоздики в рот, он начал их осторожно разжевывать, не спуская ни на миг глаз с необычного гостя. Тот, казалось, не обращал на него никакого внимания, слез с кровати и принялся оглядываться в каюте. Паша продолжал жевать. Гвоздика была ужасно горькой на вкус, не то что сладкие финики, которые он имел обыкновение непрерывно поедать. Но — о чудо! — боль отступила!

— Боль отступила! — воскликнул пират, сам этому не веря.

Малыш добродушно осклабился:

— Хороша шевалка!

— Что? — Мехмет-паша ничего не понял. Впрочем, ему это было безразлично, пока он не чувствовал боли. Капитан усердно жевал дальше.

— Ну щё, толстобрюх, боль пердю?

— Что-что? — Паша опять ничего не понял. Но теперь, когда боль почти полностью ушла, тарабарщина карлика даже веселила его. — Я думаю, зубной червь помер! — радостно воскликнул он.

— Весь бледный и холодный, пришел каращун?

— Да что ты там опять несешь?

— Знащит, помер, господин Пишпашпаша?

Пират расхохотался. Так его еще никто не называл, да никто бы и не осмелился. Малышу, похоже, все было нипочем. Он ничего не боялся, только рот до ушей да знай бормочет себе:

— Знащит, помер, господин небопер.

— Значит, помер, господин небопер, — повторил за ним паша, а потом спросил, давясь от смеха: — Как ты меня назвал? Небопер? А другие такие же потешные выражения знаешь?

— Уй-уй, а то! Хламосбор, блохолов, горлодер…

— Ха-ха-ха! — зашелся капитан. — Еще, еще!

— …пещковешатель, дерьмощист, долбоклок, селедкоукротитель…

— Ха-ха-ха!

— …щипарь, доскодел, носозей, коробовейник, клеверожор, шляпонос, туподав…

— Довольно, довольно! Мехмет-паша больше не может, Мехмет-паша сейчас упустит в штаны, если ты не прекратишь! — Капитан сел на кровать, держась за живот от смеха. — Ты дал мне хорошее лекарство и к тому же рассмешил. За это я хочу тебя наградить.

Паша поднялся, чтобы было удобнее рыться в бездонных шальварах, нашел финик и запустил его в рот. — Дай-ка подумать.

Второй финик продрался сквозь гущу усов, потом третий. Наконец сладкоежка воскликнул:

— Придумал! Наградой тебе будет мое общество. Я разрешаю тебе остаться у меня, и отныне ты должен ежедневно поднимать мне настроение — будешь моим паяцем, шутом, скоморохом. Да, такова моя воля! А титул твой будет: Мехмета-паши персональный смешитель!

Вопреки ожиданию карлик ничего на это не ответил, только низко поклонился. Потом вприпрыжку сбегал на берег и притащил на корабль кое-какой скарб. Среди прочего короб хирурга с инструментами и травами, а также крепкую палку в человеческий рост.

Он добился, чего хотел.


Буммм… буммм… буммм… буммм… буммм…

Глухой бой барабана, вибрируя, пронизывал головы и ударялся о барабанные перепонки, как будто колотушка била прямо по ним. Витус нагнулся вперед и схватился руками за толстое весло. Буммм… Опустил его в воду. Буммм… Провернул его. Буммм… Снова поднял весло. Буммм… Нагнулся вперед. Буммм… Буммм… Буммм…

Его тело было мокрым от пота. Он сидел, прикованный, в носовой части «Ильдирим» по правому борту, непосредственно за боевой площадкой, рамбатой, и молился, чтобы Мехмету-паше не взбрело в голову увеличить число ударов. Двенадцать ударов за время, которое нужно песку чтобы просочиться сквозь отверстие в минутных песочных часах, были той нормой, на которую способен хорошо накормленный мужчина, шестнадцать — на грани возможного, а двадцать — смертельной нагрузкой, при которой вылезут из орбит глаза и порвутся сухожилия на руках. Ни один здоровый мужчина не выдержит это больше, чем несколько минут.

Но Витус не был здоров.

Нога его снова болела, и он был крайне истощен, потому что вот уже больше месяца гнул спину в чреве галеры. Кормили рабов впроголодь, и его кишки ссохлись до такой степени, что казалось, будто желудок переваривает сам себя.

Другие гребцы чувствовали себя ненамного лучше. Нгонго, когда-то пышущий здоровьем, превратился в собственную тень, и Магистр, жилистое тело которого выдержало долгие месяцы в тюрьме инквизиции, имел крайне изможденный вид. Двое мужчин, сидевшие между ним и Витусом, страдали не меньше. Один, которого называли Альб, на самом деле звался Альбертом и был родом из курфюршества Бранденбургского в Германии, а другой отзывался на имя Вессель и происходил из Богемского королевства. Порядок расположения гребцов был обусловлен требованиями к гребле: ближе к середине корабля всегда сидел самый высокий — у них это был Нгонго, — поскольку там амплитуда движения весла была наибольшая. Все вместе они сидели на третьей банке по правому борту. Перед ними еще две банки, а за ними — двадцать пять.

Позади был еще один бесплодный день. Мехмет-паша часами высматривал добычу западнее от Джебель-аль-Тарик, но не видел ничего, что было бы достойно захвата. Настроение его от этого не становилось лучше. Даже Энано, персональному смешителю, не удавалось ничего сделать. Энано, малыш… Если бы не он, их положение было бы еще хуже. А так Коротышке удавалось хотя бы изредка притащить Витусу и его друзьям что-нибудь съестное. Пусть даже один финик.

— Сколько еще до Танжера? — услышал Витус голос сидевшего рядом Весселя. Голос богемца был едва различим, и не потому, что он задыхался, просто разговоры во время гребли были строжайше запрещены, равно как причитания и стоны. Тот, кто не подчинялся запрету, подвергал себя риску быть лишенным языка. Альба, сидевшего между Весселем и Магистром, уже постигла эта участь. Это было всего три месяца назад, когда Мехмет-паша, в очередной раз измученный зубной болью, решил преподать наглядный урок и провести экзекуцию на глазах у всей команды. На какое-то время это подействовало, и гребцы справлялись со своей изнуряющей работой молча, стиснув зубы. Но человек создан не для молчания, и через несколько дней, несмотря на опасность, то там, то здесь звучало словечко.

— Всего одна-две мили. — Витус также проговорил это еле слышно, пытаясь, чтобы его слова звучали подбадривающе. Дела Весселя были плохи. Он хотя и был в расцвете лет, но не обладал выносливостью. Витус подозревал, что в любой момент богемец может обессилеть, и это нужно предотвратить любой ценой. Ибо по спине того, кто сбавлял темп или вовсе прекращал грести, гуляла девятихвостка.

— Всего одна-две мили, — снова прошептал Витус.


— О Аллах милостивый, всемогущий, почему ты так несправедлив к Мехмету-паше? Разве я не произносил своевременно все молитвы? Разве не превозносил слово Твое? Да, конечно, признаю, в прошлом я один или два раза забывал раскатать свой коврик, но разве это причина не послать мне хоть один из этих красивых, жирных галеонов с богатствами?

Капитан стоял на юте и пререкался с Творцом. Месяц июнь уже начался, и с каждым днем, ниспосланным Аллахом, вероятность, что один из вожделенных кораблей появится, становилась все меньше. Конечно, Мехмет-паша должен был рискнуть уже в марте или апреле, но тогда была чересчур велика опасность, что придется иметь дело сразу с целой армадой кораблей, груженных сокровищами. Эти псы редко ходили поодиночке. Нет, уж лучше подождать припозднившихся, а таковые всегда находились. Это было так же верно, как то, что на востоке находился священный город Мекка. Рано или поздно на горизонте появится парус, принадлежащий одному из охотников за сокровищами, заходивших в порт Номбре-де-Дьос, что в Новой Испании, дабы доверху набить трюм золотом, серебром и драгоценными камнями, а затем отправиться через Кубу в трудный путь домой, в Севилью.

Один, о Аллах, всего один! Этого мне будет достаточно!

А может, Аллах сердился на него за то, что в последнее время Мехмет-паша злоупотреблял услугами танжерских портовых ласточек? Ведь в Двадцать четвертой суре Корана сказано:


Прелюбодея и прелюбодейку — побивайте каждого из них сотней ударов. Пусть не овладевает вами жалость к ним в религии Аллаха, если вы веруете в Аллаха и в последний день. И пусть присутствует при их наказании группа верующих.


Мехмет-паша решил тем же вечером посетить в Танжере не проститутку, а мечеть и горячо помолиться там, после чего маленький пир на юте уравновесит неприятности, преследующие его весь день. Толстый и неповоротливый, он сошел по трапу и вразвалку отправился в сторону носовой части галеры, с отвращением зажав себе нос. Сегодня запах был особенно омерзительный. Фекалии, моча и рвота, пот, кровь и слезы двухсот восьмидесяти рабов смешались в желтовато-коричневую густую жижу, по щиколотку покрывавшую ноги гребцов.

— Скот! Гнусное, зловонное христианское быдло! — Капитан несколько раз жадно глотнул ртом воздух и приложил к носу флакончик с благовонием. После этого ему полегчало. Утопив руку в широких шальварах, он выудил неизменный финик. Вонзил зубы и с удовольствием пожевал. Тому, что он снова мог без опаски вкушать свои любимые фрукты, он обязан своему персональному смешителю, этой маленькой обезьянке, которая, строя потешные гримасы, стояла, прислонившись к грот-мачте. Но предводителю пиратов было не до смеха.

Он поднял руку с зажатым фиником и спросил гнома:

— Свежие ли они? Ты знаешь, Мехмет-паша не любит, когда ему подсовывают залежалый товар. — Он предпочитал по возможности говорить о себе в третьем лице, поскольку когда-то прослышал, что некий Цезарь, бывший знаменитым полководцем, имел такую привычку.

— Можешь лопать, дерьмоед!

— Как… как ты меня назвал?

— Дерьмоед, господин Пишпашпаша. Ох, пардон, пора фонтан пустить.

— Что… что пустить?

— Уй, нужду справить. — Карлик показал между ног. — Отлить из своей кочерыжки, лейки, коряги, прыскалки, из своего банана, болта, дрочуна …

Больше он ничего не успел сказать, потому что оглушительный хохот капитана прервал его:

— Ой, ради Аллаха, прекрати, ты меня уморишь! Ха-ха-ха!

Хоть что-то развеселило в этот день пашу, пока корабль, огибая мол, входил в гавань.


Ночь опустилась на Танжер. Надежно пришвартованная галера с двумястами восьмьюдесятью измученными рабами во чреве, бессильно повисшими на веслах, покачивалась у пирса. Пиратская команда в полном составе сошла на берег, заставляя трепетать трактиры и бордели.

Лишь Мехмет-паша и его смешитель остались на борту. В охране не было нужды. Ведь они были в Танжере, у Геркулесовых столбов, и все вокруг были свои. Кроме «Ильдирим» в акватории порта стояли на якоре еще несколько пиратских судов. Ворон ворону глаз не выклюет.

Капитан восседал на юте и в одиночестве ужинал. Стол перед ним ломился от деликатесов. Среди прочего там были всевозможные дары моря, жареные перепела, голуби, цыплята, к ним белый душистый хлеб, сладкие пирожные, сочные сыры, свежесобранные финики. И, конечно, вино, до которого Мехмет-паша был большой охотник.

Под голодными взглядами христиан его аппетит становился еще лучше.

— Эй, смешитель, налей Мехмету-паше вина. Много вина! — крикнул он Энано. Язык его ворочался уже с трудом. Он ни разу не вспомнил о девяносто втором и девяносто третьем стихе Пятой суры, которые гласили:


О вы, которые уверовали! Вино, майсир, жертвенники, стрелы — мерзость из деяния сатаны. Сторонитесь же этого, — может быть, вы окажетесь счастливыми! Сатана желает заронить среди вас вражду и ненависть вином и майсиром и отклонить вас от поминания Аллаха и от молитвы.


Его одолевала усталость, и немного кружилась голова.

— Уй-уй, господин Пишпашпаша, сию секунду. — Энано вновь наполнил серебряный кубок.

Капитан выпил залпом половину кубка, рыгнул, испустив фонтан брызг, и — рухнул головой между блюд.

«Наконец-то! — сказал себе Энано. — Теперь ты, злодей, немного покемаришь». Он осторожно огляделся. Все было тихо. На пирсе ни души. Ни намека на пиратов. Даже Хакан ушел с корабля. Этот ревнивый осел никак не мог пережить, что у паши появился новый фаворит — Энано, смешитель.

Коротышка начал торопливо собирать остатки еды на круглый медный поднос. Просеменил вместе с ним вперед, спустился у фок-мачты вниз, балансируя по трапу, к корме, где сидели гребцы, и вскоре оказался у третьей банки.

— Это я! — заговорщицки прошептал он. — Не сразу, но получилось. Теперь храпит, финикоед.

— А ты не слишком много дурмана подмешал ему в вино? — Голос Витуса был столь же слаб, как он сам.

— Щё ты!.. А хоть бы и так. Продрыхнется, завтра ни о щём не вспомнит. Жалко, щё он так редко по-настоящему обжирается, я мог бы вам чаще тырить щё похавать.

— Начни в этот раз с других банок.

— Ну вот, каждому встрещному-поперещному! — Малыш энергично затряс головой. — На всех все равно не хватит. — Он сделал шажок вперед и застрял сандалией в нечистотах. Волна зловония ударила ему в нос, дыхание перехватило, но он мужественно протянул Витусу полный поднос. Привередничать было некогда. — Хватай себе щё-нибудь.

Витус отщипнул кусок от цыпленка и долго-долго жевал его, прежде чем проглотить. После него взяли себе понемногу и другие. Никто не проронил ни слова, даже Магистр.

Энано забрал обратно поднос и раздал остатки другим несчастным.

— Угощайтесь, доходяги! — Никто ему не ответил. Люди были настолько истощены, что даже те, кому ничего не досталось, не протестовали.

Малыш снова подошел к Витусу.

— Так дальше не пойдет. Ты тощий, как камбала, да и другие тоже. Я пощти мещтаю, щёбы финикоед наконец заполущил свой дурацкий корабль сокровищ: тогда хоть щё-то изменится.

Витус пожал своими костлявыми плечами.

— Может, завтра, — устало прошептал он.


Буммм… Буммм… Буммм… Барабан безжалостно подгонял рабов. По обеим сторонам галеры синхронно поднимались и опускались длинные весла. Кроме того, на трех мачтах были натянуты латинские паруса.

«Ильдирим» неслась во весь опор.

Мехмет-паша во что бы то ни стало желал заполучить свой галеон с сокровищами.

Он стоял на юте, словно легавая, исходя слюной от жажды добычи, и всматривался в морской простор до самого горизонта.

Пусто.

Снова и снова ничего.

«Аллах, благоволящий к верующим и карающий неверных, имей сострадание к Мехмету, твоему отчаявшемуся сыну. Пошли мне галеон!»

Пусто.

Буммм… Буммм… Буммм…

Мехмет-паша поскреб в своей растрепанной бороде и поправил тюрбан. Ему все еще было плохо после вина, даже дурно. Похоже, в последнее время он уже не в состоянии пить в таких количествах, как раньше. К тому же его сводило с ума бездействие. Он уже раз десять разбирал свои пистолеты, аккуратно смазывал их и снова собирал. Велел проверить все багры. Наточить клинки и топоры. Приказал канонирам привести в боевую готовность пушки. Велел осмотреть вращающиеся пушки по левому и правому борту. Снова и снова. Потому что из всех видов орудий, применявшихся в ближнем бою, они были самыми эффективными. Их заряжали картечью — острыми, как игла, снарядами, от которых не было спасения. От абордажного ножа и шпаги человек мог защититься, от стрелы, выпущенной из арбалета, спрятаться, от мушкетной пули найти укрытие, но широкий веер картечного града был смертелен.

Капитан велел впередсмотрящим удвоить наблюдение. Машинально вынув финик из недр своих шальвар, паша открыл рот и… выронил плод на пол.

На горизонте появился галеон.

Он был еще крошечным, не больше мушиного помета, но это, несомненно, был галеон.

— Слева по борту парус! — выкрикнули впередсмотрящие.

«Будьте вы прокляты Аллахом, ротозеи! Что у вас, песок в глазах? Мехмет-паша давно все увидел!» — Он ринулся на нос, где с кряхтением залез на боевую площадку. Взобравшись на самый верх, Мехмет-паша стал напряженно всматриваться в море, прикрыв глаза от солнца волосатой рукой. Долгое время он ничего не говорил. Напряжение среди пиратов росло. Наконец прозвучало спасительное:

— Испанец! Я вижу это по красному христианскому кресту на большом парусе. Хвала Аллаху!

Пока галеон подходил все ближе и ближе, у капитана была возможность изучить его подробнее. Осадка у испанца была довольно глубокая. Набил брюхо драгоценностями? Жемчугом из Нового Света? Золотом и серебром, украшениями и драгоценными камнями? Или всего лишь набрал соленой воды в трюм, потому что обшивка оказалась неплотной? Неважно! Аллах послал ему этот корабль, и он захватит его!

— Сорокафунтовая хорошо укрыта? — спросил он в тысячный раз. — Мехмет-паша не хотел бы, чтобы испанец что-то заподозрил раньше времени.

— Да, укрыта! — мгновенно донеслось с носа.

— Хорошо, Мехмет-паша доволен. — Он еще раз досконально изучил приближающийся галеон. Корабль шел с юго-востока, может быть, с Мадеры или с Канар. Двигался на своих огромных парусах прямо на «Ильдирим». Хвала Аллаху! Если бы чужестранец взял другой курс, он бы ушел от них. А так самое позднее через полчаса он будет от них на расстоянии пушечного выстрела.

— Хорошо, — снова пробормотал капитан, все еще продолжая разглядывать испанца. — Предпримем обычный обманный маневр.

Вскоре галера являла собой довольно жалкое зрелище: две из трех горделивых мачт были сложены, оставалась лишь фок-мачта и на ней болтался изодранный латинский парус. Рабы в трюме получили приказ втянуть почти все весла. Турецкий барабан молчал. Галера превратилась в безымянный голубой остов, едва движущийся по воде, словно водомерка без ножек. На самом же деле она была подобна пауку, затаившемуся в паутине, опасному и жаждущему добычи. Ее четырнадцать вращающихся пушек, боевую готовность которых так часто проверял Мехмет-паша, были укрыты так же, как сорокафунтовая и две двадцатичетырехфунтовые, стоявшие неподалеку. Снайперы с мушкетами спрятались на юте, остальные пираты, вооруженные до зубов, притаились под рамбатой.

— Слушайте, вы, крысы! — крикнул вниз капитан. — Через пару минут испанец будет нашим. Сражайтесь, мои крысы, как никогда в жизни, и тогда вы разбогатеете и сможете купить себе все, что вам захочется. Дома, верблюдов, женщин!..

Мехмет-паша опять прикрыл глаза от солнца рукой, и увиденное пролило бальзам на его душу: галеон шел к ним с задраенными люками. Он представлял собой самое что ни на есть мирное зрелище. На борту не было видно ни матросов, ни солдат. Лишь на кормовой галерее стояли несколько мужчин, непрерывно смотревших в их сторону. Очевидно, это были капитан и парочка донов, напыщенных аристократов, называвших себя идальго. Смотрите-смотрите, о неверные! То, что вы увидите, не вызовет у вас беспокойства…

Мехмет-паша хихикнул, вытащил из необъятных шальвар финик и откусил стебелек. Финик был вкусный, а чужаки все еще смотрели на них.

— Благодарю Тебя, Аллах! Дай этим язычникам подойти еще ближе. Сделай так, чтобы они сохранили свой курс и оказались у нас на траверзе, — уж тогда мы их взгреем… Сорок фунтов железа им правый борт — это то, что нужно. Лишь бы драгоценности не пострадали! О Аллах, Мехмет-паша обращается к Тебе с просьбой один-единственный, самый последний раз. Только этот раз, а потом он никогда не будет больше злоупотреблять Твоей добротой и милосердием.

Канонир, находившийся со своей командой под маскировочным навесом сорокафунтовой пушки, подал сигнал, что дистанция для прицельного выстрела еще слишком велика. Он поднял вверх три пальца, что означало три минуты, в течение которых, по его мнению, галеон приблизится на достаточное расстояние.

«Терпение, Мехмет-паша, терпение. Неверные ни о чем не ведают, словно лемминги. Лишь бы у них было столько же жира!»

Пираты, столпившиеся в тесноте под рамбатой, подталкивали друг друга и ухмылялись. Сейчас они зададут перцу этим свиноедам!

Еще две минуты.

Теперь можно было прочесть название галеона на носу: Nuestra Señora de la Inocencia[11].

Еще минута.

— Эй, голубая галера! Можем ли мы помочь вам? — неожиданно донесся до них дружеский крик. — Ложитесь в дрейф, мы пошлем шлюпку.

Мехмет-паша, стоявший на рамбате, захохотал во все горло.

— Не понадобится. Мы сами к вам придем! — Он выхватил оба своих пистолета и выстрелил в чужаков на корме. Пули не попали в цель, но он не обратил на это никакого внимания. — Вперед, мои крысы! Прочь маскировку, задайте им жару!

Спустя доли секунды на носу «Ильдирим» взорвался огненный шар, за которым последовал мощный двукратный удар грома. Заговорили сорокафунтовая и обе двадцатичетырехфунтовые пушки. Густые пороховые завесы повисли над обоими кораблями. Когда дым рассеялся, стало видно что испанец изрядно пострадал. Тяжелые орудия разворотили в его правом борту огромные дыры размером с ворота амбара. Верхняя палуба галеона представляла собой сплошную груду обломков из ощетинившихся стеньг, реев, мачт, из сломанных блоков, расколотых гвоздей от обшивки и раздробленного решетчатого настила. Над всем этим — разодранные в клочья парусина и такелаж. Лишь несколько человек мелькнули у поручней. Их крики о помощи утонули в картечном шквале из вращающихся пушек.

— Вперед, вперед, мои крысы! — Мехмет-паша собственноручно перебросил абордажный крюк на «Нуэстра Сеньора», в то время как его люди с обезьяньей ловкостью уже карабкались на борт испанца. Тяжелому и важному капитану понадобилось больше времени, чтобы взобраться наверх, но он успел убедиться, что его люди уже захватили галеон. Горстка матросов, которые еще пытались сопротивляться, рано или поздно все равно отправятся к рыбам. Один из его пиратов взял штурмом ют и вонзил какому-то отчаянно сопротивлявшемуся дону нож в брюхо. «Это, должно быть, капитан! — мелькнуло в голове у паши. — Только капитан так бьется за свой корабль и за свой груз». Хороший знак! Значит, парень идет не пустой.

Мехмет-паша поспешил к дону, со стоном корчившемуся на полу.

— Где сундуки с сокровищами, ты, пес неверный? — рявкнул он. — Говори!

Не получив ответа, он нанес тяжело раненному удар в лицо. Один, другой… Ему пришлось отскочить в сторону. Дон защищался! Неожиданно у него в руках появилась рапира, которой испанец угрожал пирату. О Аллах, человек был обречен на смерть и все же оборонялся! Храбрые они, неверные, этого у них не отнимешь. Храбрые и глупые. Паша выбил ногой оружие у умирающего.

— Можешь ничего не говорить Мехмету-паше, христианский пес, он и так найдет сундуки. — Капитан быстро ощупал верхнюю часть туловища дона. Кровь, кровь, повсюду кровь. Ага, вот: золотая цепь с усыпанным драгоценными камнями крестом! Пират сорвал ее. А это что? Еще одна цепь, на этот раз с ключом. Это должен быть ключ от ящиков с сокровищами! Паша выпрямился и хотел было уже бежать в трюм, ибо там, в каютах, обычно хранили драгоценности, как вдруг капитан галеона прохрипел:

— Он не пойдет… тебе… впрок… — В глазах умирающего блеснуло торжество.

— Вах! — Мехмет-паша отвернулся и поспешил прочь. Предчувствие его не обмануло: в одной из кают он нашел тяжелый сундук, обитый железом. Он стоял прямо под окнами из свинцового стекла и являл собою соблазнительное зрелище. Единственное, что было странно: на сундуке было целых три замка. Подойдет ли его ключ ко всем трем?

Мехмет-паша попробовал и, к своему огромному разочарованию, убедился, что его ключ открывал только один замок. В чем дело? Почему? Да будут прокляты Аллахом эти коварные, изощренные неверные!

Капитан пиратов пробовал еще и еще раз, исторгая страшные проклятия, словно на него опорожнили чан с рыбьими внутренностями, и в конце концов основательно вспотел и выбился из сил. Он не мог знать, что, дабы открыть сундук, нужны три разных ключа. Два обычно оставались у отправителя, один хранил капитан судна и еще один, универсальный, находился у короля Испании, которому по закону причиталась пятая часть сокровищ.

Когда отправитель, к примеру серебряных дел мастер из Гаваны, хотел закрыть сундук, он замыкал его на два замка. Потом капитан корабля брал груз на борт. Он не мог открыть сундук, поскольку его ключ подходил лишь к третьему замку, на который капитан, в свою очередь, запирал сокровища. Теперь уже отправитель сундука не мог его открыть, поскольку его ключи отмыкали лишь два первых замка.

Если капитан благополучно прибывал в Испанию, он передавал сундук с драгоценностями королю, который единственный мог открыть все три замка своим универсальным ключом. Благодаря этой хитроумной системе у его всекатолического величества Филиппа II была уверенность, что он не будет обманут своими подданными.

Мехмет-паша вдруг заметил, что «Нуэстра Сеньора» начала крениться на бок. Сильные повреждения привели к тому, что судно дало течь. Самое время покинуть его. Но только вместе с сундуком! Капитан «Ильдирим» заорал зычным голосом:

— Ко мне, мои крысы! Добыча! Добыча!

Как и следовало ожидать, через несколько мгновений пираты были тут.

— Возьмите сундук и переправьте его на мою «Ильдирим». Мехмет-паша откроет его там, пустив в ход силу.

Однако приказ было легче отдать, чем исполнить. «Нуэстра Сеньора» тем временем еще больше накренилась, и понадобились восемь сильных мужчин, чтобы поднять сундук. Кряхтя и стеная, с вздувшимися от напряжения венами на лбу, они дотащили груз до двери, чуть не споткнувшись о порог, и снова вынуждены были поставить его.

— Дальше, дальше, мои крысы! — Мехмет-паша, укрепивший на одной-единственной уцелевшей рее тали, безжалостно подгонял своих людей. Однако быстро не получалось: ящик оказался тяжелым, как валун Джебель-аль-Тарик. Крысам сначала нужно было взвалить его на правый фальшборт, чтобы продеть под ним веревки талей. Это удалось ценой неимоверных усилий, однако пираты не учли хрупкость поручней. Прогнившее дерево со скрежетом подалось, и сундук было уже не удержать. Под испуганные вопли пиратов и проклятия их капитана ящик скользнул вниз и рухнул, но — не было бы счастья, да несчастье помогло — не в воду, а прямо на рамбату «Ильдирим». Ударившись о доски одним из своих обитых железом углов, сундук пробил насквозь половину боевой площадки и развалился. Разноцветный сверкающий дождь из золота, серебра, драгоценностей, цепей, крестов, украшений, драгоценных камней и тяжелых монет излился на галеру.

Мехмет-паша получил свои сокровища. Хотя и не тем путем, каким рассчитывал.


Прошедший час принес смерть и горе «Нуэстра Сеньора», однако оказался благодатным для Витуса и его друзей. Потому что поначалу им почти не пришлось, а потом и вовсе нельзя было грести.

Их истерзанные тела смогли отдохнуть, в то время как глаза неотрывно наблюдали за происходившими событиями. Они твердо знали: многое, если не все, зависит от исхода боя.

Победа Мехмета-паши вряд ли была способна что-то изменить в их судьбе. Другое дело, если верх одержат испанцы. Тогда им могла светить свобода. Или их ждала смерть, если бы галера затонула, унеся на морское дно прикованных к банкам гребцов.

К ужасу и отвращению Витуса, трусливая, коварная «военная хитрость» Мехмета-паши увенчалась успехом. Испанский галеон был побежден и пошел на дно, даже один из вожделенных сундуков с сокровищами был, похоже, захвачен. Однако потом события приняли неожиданный поворот. Ящик выскользнул из рук пиратов на боевую площадку «Ильдирим», раскололся, и его бесценное содержимое разлетелось во все стороны. На секунду страх и изумление парализовали всех, потом над галерой пронесся оглушительный рев. Пираты, которых капитан, отчасти любя, отчасти презирая, называл крысами, стали похожи на стаю голодных пасюков и, обезумев, бросились со всех ног хватать драгоценности, где бы те ни лежали — на рамбате или под ней, между свайным молотом и якорной лебедкой, возле орудий или на боковых трапах. Они ныряли даже на самое дно трюма, в фекальную жижу, не брезгуя рыться голыми руками в экскрементах. «Золото, золото, золото!» — кричали они, не замечая пинков, которыми исподтишка награждали их рабы.

Выстрел положил конец безобразному фарсу. Капитан разрядил один их своих разбойничьих пистолетов.

— Прекратите, немедленно прекратите! — заорал он. — Каждый, кто обворует Мехмета-пашу, будет убит им лично. Давайте, крысы, кладите золото назад в сундук!

С большой неохотой головорезы повиновались, и тут прогремел второй выстрел. Кто-то взвыл от боли, раненный в руку. Это окончательно успокоило разгоряченных пиратов, и один за другим они начали подходить к ящику и бросать в него растасканные ценности.

— Прекрасно! — вскричал Мехмет-паша. — Мои бравые крысы! В Танжере мы все поделим, это я обещаю вам именем Аллаха милостивого, милосердного. Я получу львиную долю, но и каждому из вас достанется столько, что всю оставшуюся жизнь вам не придется ходить на грабежи.

Эти слова пришлись по вкусу пиратам, после чего они с радостью повиновались и разошлись по своим местам. Капитан вздохнул с глубоким облегчением. Ситуация была щекотливой, но он справился с ней благодаря пистолетам, перезаряженным его смешителем. Мехмет-паша прекрасно видел, кто хотел его обокрасть, а кто нет. Из тех немногих парней, которые не тянули свои жадные лапы к его золоту, он выбрал двоих, вооружил их до зубов и поставил охранять сундук. Других заставил ремонтировать повреждения и приказал взять курс на Танжер.

Испанский галеон, от которого над водой торчал лишь кусок кормы с пером руля и на котором не уцелел ни один человек, он не удостоил ни единым взглядом.


С тех пор прошло три дня. Три дня, в течение которых Витус и его товарищи ни разу не взмахнули веслом. Причина была проста: галера стояла у пирса. Мехмет-паша сдержал слово и выдал своим крысам обещанную долю. По расчетам капитана, он раздал команде лишь сотую часть добычи, но и эта небольшая часть была так велика, что вот уже три дня и три ночи пираты без передыху пили, распутничали и кутили в Старом городе.

На корабле царил почти зловещий покой. Лишь двое часовых, которым был доверен сундук, находились на борту. Наступил вечер. Последние лучи солнца зашли на западе, посеребрив водную гладь в гавани и сделав ее похожей на переливающуюся жидкую ртуть. И Мехмет-паша сошел на берег, чтобы предаться плотским радостям. Нисколько не сомневаясь, что от души насладится, он великодушно разрешил своему смешителю не сопровождать его. Эта милость выпадала на долю Энано несколько раз за последние дни, и он всегда использовал шанс притащить своим друзьям что-нибудь съестное. При этом ему нужно было соблюдать крайнюю осторожность, потому что капитан появлялся на галере всегда неожиданно, гонимый беспокойством, что кто-то может покуситься на его сокровища.

— Эй, Витус, вот тебе похлебка из крестьянской пушки, дроби и хрумкалок. Вроде вкусно! — прошепелявил карлик вполголоса, имея в виду суп из бобов, гороха и моркови. Еще он притащил мясо и жареную рыбу. — Давай, давай, лопай!

Витус принялся за еду. Он не стал набрасываться на нее, а взял с подноса только рыбу и пару кусков мяса, оказавшегося сочной бараниной. Молодой человек уже начал различать, какую еду ему подсовывает Энано, а это означало, что самочувствие его значительно улучшилось. Три дня покоя, продолжительный сон и питание сделали свое дело. Эх, если бы можно было хотя бы раз встать и размять свое тело!

К счастью, и состояние Магистра стало лучше. Нгонго, Альб и Вессель тоже воспряли. Карлик был словно птаха, неустанно вылетающая, чтобы добыть еду своим вечно голодным птенцам. При этом он расходовал деньги, которые они с Магистром заработали, рассказывая истории на площадях. Не забывал он и других невольников. Но те получали меньше. «Всех накормить все равно никаких денег не хватит», — пищал он.

Когда маленький благодетель хотел навязать Витусу еще и суп, тот отказался. Было бы глупо полностью набивать сократившийся желудок, какой бы соблазнительной ни была еда.

— Лучше передай на другие банки.

Гном решительно запротестовал.

— Отдай другим банкам, — повторил Витус. — Пожалуйста, Коротышка. А нам принеси побольше воды. Нам всем нужно питье.

— Уй-уй, господин Хитродоктор, ладно уж. — Карлик неохотно передал поднос на другой ряд, а потом вприпрыжку поскакал к трапу, ведущему наверх. Он собирался сбегать на корму, в личную каюту Мехмета-паши, где, как ему было известно, хранился бочонок со свежей водой, которую приносили из колодца возле мола. Семеня по трапу, он, как всегда, бдительно стрелял глазами во все стороны, чтобы убедиться в безопасности. «Все спокойно! — говорили его зоркие глазки. — Пишпаш-паша почтил корабль своим отсутствием».

Энано юркнул мимо красного капитанского кресла и хотел уже сбежать вниз, к каюте, как вдруг чья-то рука схватила его за шкирку. Малыш затрепыхался, как рыба на крючке, чтобы вырваться, но рука тисками сжала его шею.

— Почему ты к… кормишь р… рабов Мехмета-паши?! — прогремел над его ухом капитан заплетающимся пьяным языком.

Энано продолжал барахтаться, проклиная свою невнимательность и лихорадочно соображая, что делать. Откуда, черт бы его побрал, вдруг свалился на его голову паша? Он что, поджидал его? Но тогда он должен был бы пировать все это время на борту, Энано не мог бы этого не заметить. Значит, он вернулся на корабль обычным путем, а он, Энано, его проглядел. Непростительно! Но что толку причитать, ему уже становилось трудно дышать. Коротышка решил притвориться дурачком и все отрицать. Чем смешнее, тем лучше. Если пират хотя бы раз рассмеется, считай, дело наполовину выиграно.

— Щё ты болтаешь? — прохрипел он. — Никого не кормил, в другом месте был, нищим бурду относил.

— Н… не пытайся надуть М… Мехмета-пашу, ты к… кормил их! — Рука сжалась еще сильнее, если это вообще было возможно.

Энано начал задыхаться. Он больше не мог говорить и только яростно размахивал ручонками. Что ему оставалось делать? У него почернело в глазах. Откуда-то издалека он услышал голос капитана:

— М… Мехмет-паша лишает т… тебя своей м… милости.

Энано уже приготовился предстать перед очами Творца, которого называл Великим Бракоделом, как вдруг беспощадная рука разжалась. Капитан, издав предсмертный хрип, пошатнулся и завалился на бок. Малыш увидел, что в шее у паши торчал нож, а еще он увидел того, кто всадил этот нож. Это был высокий худой мужчина с отталкивающими чертами лица, властно сомкнутыми губами и изуродованным глазом, который пересекал, уродуя лицо, плохо затянувшийся шрам.

Энано удивился: убийца нисколько не был обескуражен тем, что свидетель может убежать и выдать его. В следующий миг малыш понял причину невозмутимости чужака. Со всех сторон вдруг хлынули люди, одетые как бандиты и вооруженные с головы до ног. В них было что-то неуловимо знакомое, и Коротышка догадался, что это были такие же пираты, только, в отличие от людей Мехмета-паши, они абсолютно трезвые и не прохлаждались в Старом городе, а явились на борт, чтобы… Да, кстати, зачем?

Ответ не заставил себя долго ждать. Несколько мужчин, здоровых, как быки, вышли из каюты Мехмета-паши, таща на плечах сундук с драгоценностями. По их лицам было видно, каких усилий им это стоило. Они переправили свою ношу на берег, где погрузили ее на большую, прочную подводу. Сразу же раздались два хлопка, затем плеск воды — это были убиты и сброшены в воду часовые. Глазки Энано бегали туда-сюда. Шрамоглаз, как он прозвал человека с изуродованным глазом, едва увидел его, получил то, что хотел: сокровища Мехмета-паши, которому он ради этого хладнокровно перерезал горло. Но почему пират все еще не уходил? Что ему теперь надо?

Коротышка испугался. Потом он вдруг увидел, что люди Шрамоглаза начали освобождать рабов от кандальных цепей, и запрыгал от радости. Очевидно, целью предводителя были не только сокровища.

— Молодец, молодец! — подскочил он к Шрамоглазу. — Великий Бракодел наградит тебя!

Вожак не обратил на него никакого внимания. Вместо этого он подозвал знаком двух своих людей, которые без лишних церемоний связали его.

— Вы щё, сдурели? — возмущенно запищал Энано. — Я такой же пират, как вы! Я вращ на этой посудине!

Однако возмущенные протесты ему не помогли. Один из пиратов подхватил его, словно рулон материи, под мышку и в качестве груза снес на берег, затолкнув в большой пустующий пакгауз. Склад был освещен большим количеством фонарей, и Энано огляделся. Увиденное показалось ему очень странным. На переднем плане, наискосок от входа, стояло кресло, напоминающее кресло Мехмета-паши. Оно также было богато изукрашено резьбой и обито красной материей. За креслом был закреплен трос, натянутый вдоль всего склада до самой задней стенки и деливший помещение на две части. Энано терялся в догадках, что означали все эти приготовления.

Вскоре появился Шрамоглаз и уселся в кресло, двое его людей встали рядом. Затем начали выпускать рабов, которые проходили мимо. Запускали по одной банке, они представали перед Шрамоглазом, и тот внимательно осматривал их. Время от времени один из его людей, стоявших рядом, отпускал замечания, вроде: «Трое из этих пяти молоды, могут еще поработать. Двое других слишком стары для галеры». Или: «У этих у всех экзема на ногах. Слишком долго сидели в дерьме». Или: «Высокий слепой, но в самом соку, у других вообще нет мяса на костях».

В итоге почти каждый из выводимых невольников, на взгляд Шрамоглаза, был пригоден для гребли, вне зависимости оттого, в каком физическом состоянии он находился. Это объяснялось тем, что его флот, состоявший из четырех галер, две из которых стояли в Танжере, а две — в Сеуте, срочно нуждался в новых рабах. В последнее время парни дохли, как мухи, потому что часто выдавалась безветренная погода и им приходилось грести целый день.

Новых рабов собирали в левой половине пакгауза. Те немногие, которых не отправляли на галеру, попадали на правую сторону.

Распределение длилось бесконечно долго. Шрамоглаз приказал начинать с гребцов задних банок и продвигаться по порядку вперед. Между тем Энано понял, что ожидало тех, кого отправляли направо: их на следующий день должны будут продать на невольничьем рынке в старом городе. Такая перспектива показалась малышу такой же безрадостной, как и чудовищная участь галерного гребца. Раб оставался рабом. Неважно, на море или на суше. Однако, стоп! Так ли оно на самом деле? Если вдуматься, на земле нельзя утонуть вместе с кораблем. Да и работа домашнего раба не такая изнурительная, как на галере. Его мысли закружились лихорадочной каруселью: как устроить, чтобы его друзья не попали снова на галерную каторгу? До Витуса и его друзей очередь дойдет еще не скоро, ведь они сидели почти в самом начале, на третьей банке.

Время шло. Энано отметил, что Шрамоглаз уже не так безжалостно отсылал всех на левую сторону, может, потому что бреши в его команде постепенно заполнялись.

Наконец подошел их черед. С бьющимся сердцем Энано увидел, как Витуса и его товарищей втолкнули в ворота пакгауза. Как и у всех остальных, руки их были связаны. Они подошли к столу, и Витус хотел что-то сказать, но один из пиратов опередил его.

— Это третья банка, — выдал он. Глупо, конечно, ведь перед тем сортировали рабов четвертой банки, и вожак был полным идиотом, если не догадывался, что после четвертой следует третья банка. — Щерный, белобрысый, немой, э… — Он запнулся, поняв, что о двух других гребцах ничего не может сказать.

Шрамоглаз вопросительно поднял вверх здоровую бровь.

Не раздумывая, Энано прокаркал:

— У одного парня кровавый понос, у другого — щесотка! Щесотка у всех, у всех пяти!

— Откуда ты можешь это знать, тень джинна? Откуда ты вообще взялся? — Шрамоглаз впервые обратил пристальное внимание на горбуна. Чесоткой он когда-то сам страдал и слишком хорошо знал, как омерзителен зуд ночи напролет, как противно и болезненно расчесывать места, где крошечные клещи проделали под кожей свои ходы, — между пальцами, на запястьях, под мышками, на мошонке и на ногах. Ему потребовалась масса времени и денег, чтобы избавиться от этой напасти.

— Я из Аскунезии, из земель востощнее Рейна, если тебе это о щем-нибудь говорит, Щелкогляд!

— Ну-ну, для гребли ты явно не годишься. Наверное, у тебя у самого чесотка, если ты все знаешь об этих парнях.

— Какое там! Зато у меня есть короб на корабле, со снадобьем! Сжирает щесотку, как собака кошку!

— Что еще за снадобье?

— Тс-с! — Уродливое подобие джинна бешено завращало глазами. — Этого никто не должен знать, даже сам Великий Бракодел, инаще не подействует! Ну щё, притаранишь мне короб или нет?

— Пожалуй. — Шрамоглаз кивнул одному из своих подручных. — Принеси его барахло!

— Заодно приволоки ходулю! — крикнул вслед Энано.

Когда прибыли и короб хирурга, и его посох, главарь пиратов показал направо:

— Марш все туда, и ты, гном, заодно с ними. Вылечи парней от чесотки, чтобы от них хоть в доме была польза.

— Уй-уй, Щелкогляд!

И снова рыжий чертяка добился того, чего хотел.


Хакан, изгнанный из фаворитов Мехмета-паши, променявшего его на ублюдочного карлика, вывалился из публичного дома в самой старой части Танжера. Здесь, в Старом городе, были лучшие дома терпимости. А тот, в котором он провел три последние ночи, — и вовсе отменным. Заведение называлось «Родник нежно-зеленых бутонов», и там были самые красивые девушки в мире. В его будуарах с приглушенным светом, где в любое время курились благовония, имелись не только арабские красавицы с обжигающим огнем в глазах, но и белокурые женщины из северных стран с белой кожей и голубыми глазами, с большой грудью, и соски у них были не коричневыми, а розовыми и соблазнительными. Там можно было получить даже девственницу, разумеется, достаточно редко и за огромные деньги. Деньги для Хакана не играли роли, по крайней мере, пока он был обладателем своей доли из сундука с богатствами паши. Однако карман его быстро оскудел, и он перестал быть желанным гостем.

Громко жалуясь на неблагодарность этого мира, Хакан направил свои стопы к гавани, где на пристани стояла «Ильдирим», от которой веяло спокойствием и родным домом. Он попросит Мехмета-пашу дать ему еще небольшую часть добычи, совсем маленькую и только один-единственный раз. Он напомнит капитану, как долго верой и правдой служил ему, и заверит, что на него всегда можно положиться. Куда больше, чем на некоторых, кто только и умеет, что трещать…

Хакан подрулил к двери, ведущей во внутренние помещения галеры, протиснулся в нее с некоторым усилием, потому что она была довольно узкой, и… оторопел. Наверное, он все-таки выпил больше, чем предполагал, ибо того, что он увидел, никак не могло быть. «Ильдирим» казалась пустой и осиротевшей. Ни на одной из банок не было людей, ни единой души, как если бы корабль только что спустили со стапелей на воду. Разумеется, это было не так, хотя бы потому, что новые галеры не воняли так зверски.

Хакан встряхнулся, как курица, купающаяся в песке, потянулся и отправился на ют: туда Мехмет-паша приказал оттащить сокровища. Может, сундук сейчас открыт, да и охраны, может, нет, раз уж весь корабль опустел…

И тут Хакан увидел кровь. Большую лужу крови, в которой лежал Мехмет-паша. Он был мертв.

Хакана обуял такой страх, что он забыл и про сундук, и про сокровища, не в силах отвести взгляда от бездыханного неуклюжего тела.

Мехмета-пашу зарезали — этого не мог не увидеть даже тот, кого Аллах лишил зрения. Из его шеи недвусмысленно торчал кинжал. Ясно было и то, что умер он не сразу: на это указывали кровавые следы, начинавшиеся в паре футов от тела. Наверное, он сильно хрипел, от боли или задыхаясь. Рот его, во всяком случае, был широко открыт.

Все эти мысли проносились в голове бывшего слуги, и в его сердце проснулась жалость. От сильного, самовлюбленного человека, наводившего на всех страх, осталась лишь гора мяса.

— И все-таки я желаю тебе попасть в райские сады, — пробормотал он. — Ин шаʼа-лла…

Ему вдруг пришла в голову идея. Пошарив в складках шальвар Мехмета-паши, он с некоторым трудом все же наткнулся на то, что искал. Вытащил и засунул капитану поглубже в рот.

Это был финик.

ТОЛСТЯК МАРУФ ИБН АБРАМ

Ты сам свинья! Такая же грязная, такая же наглая, такая же белобрысая! К тебе прикоснулся сатана! Аллах милостивый, милосердный, сделай так, чтобы ты стал пищей для огня и мерзко издох в языках его пламени!

Истинным злодейством было выставить их под палящим солнцем. Вот уже два часа они стояли так, связанные по рукам и ногам, и каждый, проходивший мимо и проявлявший хотя бы малейший интерес, мог досконально изучать их тела. Гребля на галере была отвратительной и унизительной, но оказаться выставленным на невольничьем рынке оказалось не менее ужасно.

Витус скрипел зубами. Сдаваться нельзя! Ко всем бедам снова дала о себе знать больная нога. Он перераспределил свой вес и шепнул Магистру:

— Выше голову, сорняк, не могут же они держать нас здесь до Страшного суда.

— Да, пожалуй, что так, — пробурчал ученый. — Aequam memento rebus in arduis servare mentem, — как правильно заметил Гораций.

— Щё такое? — прошепелявил Энано. — Опять на своей латыни брешете? Кто это разберет?

— Старайся сохранить присутствие духа и в затруднительных обстоятельствах, — перевел Магистр. И добавил: — Даже если это очень трудно, Коротышка.

— Когда-нибудь, — вздохнул Витус, — закончится и этот вандализм.

Ученый сощурился:

— Если грядущая ночь будет такой же «спокойной», как предыдущая, я лучше дам себя распять.

Действительно, прошлая ночь была менее всего похожа на спокойную. Их и немногих оставшихся доходяг, которых Шрамоглаз не приговорил к галере, заперли в каком-то сарае, где жутко воняло ослиным пометом и гнилой соломой. Но это было не самое страшное, потому что обоняние галерных гребцов давно притупилось.

Гораздо хуже были блохи, мириады которых накинулись на них в темноте. Сначала они этого даже не заметили, потому что укус блохи не всегда чувствуешь, однако под утро все тело начало страшно чесаться, и вскоре их муки стали настолько невыносимы, что они готовы были лезть на стенку. Друзья принялись изо всех сил наотмашь лупить друга по местам укусов, поскольку эта боль была куда приятнее и заглушала убийственный зуд.

— Уй-уй, — шепелявил Коротышка, — прямо настоящая живодерня! — При этом на долю малыша пришлась всего пара укусов, и ему было намного легче, чем товарищам. Повезло и богемцу Весселю. Похоже, и среди блох были свои гурманы, предпочитавшие одну кровь и пренебрегавшие другой.

Немой Альб страдал больше всех. Не только потому, что ему приходилось терпеть зуд, но еще и потому, что он не мог пожаловаться. Свои страдания он выражал лишь отчаянным гортанным клекотом.

И сейчас он издал этот странный звук, энергично тряся при этом головой. Причиной был не новый укус насекомого, а необычайно жирный, одетый в дорогие одежды араб, вразвалку подошедший к нему и спросивший имя.

Араб повторил свой вопрос. Альб покачал головой и пожал плечами.

Коротышка прокаркал:

— Не может он брехать, пойми же наконец, пузан!

— Что ты хочешь мне сказать, увечный? — спросил толстяк елейным голоском.

— Лизалки у него нет, языка!

Теперь толстяк понял, что хотел сказать маленький горбун. Он раскрыл Альбу рот и заглянул внутрь.

— О Аллах всеведущий! Уродец прав! У парня вырезан язык. Наверное, был чересчур наглым, как все неверные.

— Именно так, именно, сиди Маруф ибн Абрам! — Маленький, вертлявый мусульманин, которому Шрамоглаз поручил продажу рабов, подскочил к ним. — Аллах милостивый, милосердный покарал его.

— Кто ты? — требовательно спросил толстяк. — Я тебя не знаю.

— Зато я знаю тебя, о сиди Маруф! Да и любой, увидев тебя, понял бы, кто перед ним! — расточал мед проворный человечек. — Мое имя Реда Али. — Поверенный Шрамоглаза скрестил руки на груди и поклонился с благоговением, достойным восточного деспота. — Мне даны полномочия продавать этих великолепных рабов по бросовым ценам. Никогда еще ты не мог купить такой хороший товар так дешево.

— Это мы сейчас проверим. — Сиди Маруф опять бесцеремонно раздвинул зубы Альбу. — Не знаю, не знаю… Раб, который не может говорить, имеет большой недостаток. Я не могу послать его на базар за покупками. К тому же меня стали бы раздражать издаваемые им звуки.

— Посмотри, зато у него безупречные зубы. К тому же подумай: немой раб — это, может быть, и недостаток, но это же лучше, чем раб чрезмерно болтливый.

Сиди Маруф его почти не слушал. Не обращая внимания на блошиные укусы, он ощупывал мускулы на руках у Альба. Они его вполне удовлетворили, и он долго не мог от них оторваться. Потом его жирные руки прошлись по верхней части туловища немого, выискивая узлы, опухоли или иные образования, исследовали подробно кожу на предмет шрамов или замаскированных ран, нажали на печень, желудок и селезенку, а также на каждое ребро в отдельности. Ничего не обнаружив, толстяк дошел до пупка и, не стесняясь, спустился ниже, в пах.

— У него нет переломов, — довольно констатировал он.

Альб издал протестующий звук. Толстяк на него никак не отреагировал. Теперь его жирные ручонки возились с половыми органами раба.

— Ну, конечно, колбаска у него в кожуре, как у всех неверных! Какая гадость! Да покарает Аллах этого человека!

— Пощему? — не выдержал карлик. — Ты нищем нелущще, только потому, что твоя голая!

Сиди Маруф недовольно засопел:

— Молчи, урод, ты разеваешь пасть только потому, что тебя все равно никто не возьмет. — Он снова повернулся к Альбу. — Посмотрим, не перебиты ли твои яички.

Удостоверившись, что у немого не было мошоночной грыжи, он исследовал внутреннюю сторону бедер, чтобы проверить, нет ли там вздувшихся вен. Действовал он при этом аккуратно, почти с наслаждением, но не нашел ничего примечательного. С кряхтением выпрямившись, толстяк сказал продавцу:

— В общем и целом парень не производит такого уж плохого впечатления, если не брать в расчет тысячи блошиных укусов. Скажи ему, чтобы он показал мне спину.

Реда Али сделал знак Альбу, чтобы тот повернулся. Немой повиновался.

Сиди Маруф принялся дальше ощупывать невольника, словно жеребца. Не найдя и на спине ничего, кроме шрамов от ударов плетью, он сказал продавцу:

— Пусть с него снимут путы, чтобы он мог широко раздвинуть ноги. А потом пусть нагнется, низко-низко.

Продавец приказал одному из надсмотрщиков развязать веревки и крикнул:

— Давай, давай, голову вниз! Сиди Маруф хочет заглянуть тебе в задницу!

— Совершенно справедливо, именно это я и хочу сделать, — важно кивнул толстяк. — Я не раз встречался с тем, что у раба весь зад в трещинах.

Однако на этот раз Альб, сносивший процедуру с кротостью ягненка, заупрямился. Он ожесточенно затряс головой.

Продавец рассвирепел. Все так хорошо складывалось, и вдруг парень заартачился. Сиди Маруф был зажиточный господин, почему к его имени и прибавляли «сиди», и, похоже, он был заинтересован в покупке. Реда Али зло крикнул:

— Давай, наклоняйся, а не то отведаешь плетки!

Альб продолжал упираться. Анальный осмотр казался ему чересчур унизительным.

Теперь вмешался Витус, лицо его покраснело от гнева. Он и так слишком долго молчал.

— Оставь человека в покое, Реда Али! Представь, что ты был бы на его месте. Не унижай его!

Его поддержал Магистр:

— Прекрати эту недостойную процедуру!

Нгонго хранил мрачное молчание, зато Вессель заорал:

— Хватит! Перестань, в конце концов!

Энано возмущенно открыл свой рыбий ротик, но не успел он выпятить вперед губы и что-то вставить, как громкий щелчок перебил его. Доверенный Шрамоглаза нанес удар девятихвосткой. Не изо всех сил, чтобы не попортить товар, однако достаточно крепко, чтобы на спине Альба появились красные полосы. Удар был хорошо дозированным, что выдавало в Реде Али мастера в искусстве телесных наказаний.

Плетка-девятихвостка была на море самым распространенным инструментом, если нужно было выпороть строптивого матроса. Она состояла, как говорит само название, из девяти веревок, каждая из которых заканчивалась узлом. Провинившийся должен был собственноручно сплести ее перед экзекуцией, чтобы с самого начала у него появилось к ней особенное отношение. Для этого приговоренному надо было расплести канат на три шнура, и каждый из них еще на три, а потом завязать на конце каждого из девяти шнуров мощный узел, чтобы при порке его как следует проняло.

Альб по-прежнему стоял прямо. Он не боялся плетки, он к ней привык. Вообще-то германец был человек кроткого нрава и все в жизни принимал как ниспосланное Богом, но если что-то было ему не по нутру, он становился упрямым, как ишак.

Продавец изготовился для нового удара, но сиди Маруф остановил его.

— Не надо, Реда Али. Я полагаю, что его зад также не вызывает нареканий. Может быть, я куплю его. Впрочем, я еще не уверен, не несет ли немой раб в себе больше недостатков, чем достоинств. Разумеется, многое зависит от цены…

— О цене мы договоримся! — поспешно заверил торговец.

— Да-да, возможно. — Заплывшие глазки толстяка прошлись по жалкой кучке рабов и остановились на Витусе. Белокурый парень, без сомнения, был видным товаром. Фигура его, правда, не так впечатляла, как у негра, но о черномазом не могло быть и речи. Еще недавно у него их было трое, и ничего, кроме неприятностей, они ему не доставляли. Это были строптивые, воинственные забияки, с которыми ему пришлось расстаться. К сожалению, с материальными потерями. Нет, черномазого ему больше в доме не нужно.

То же самое относилось к низкорослому человеку, который постоянно щурился. Что толку от самого лучшего раба, если он ничего толком не видит! Вон стоит еще один мужчина, тоже белокожий и тоже слишком маленького роста. Плохой материал. А уж горбун — купить его было бы непростительной глупостью. Наглый, бесполезный едок, и больше ничего. Да и остальные выставленные на продажу рабы производили довольно жалкое впечатление. Нет, если подумать, купить можно было бы лишь немого да белобрысого. Толстяк направился к Витусу и принялся ощупывать его.

В душе у молодого человека бушевали противоречивые чувства. Как ему вести себя? Разумеется, он мог бы оказать сопротивление и оттолкнуть гнусного толстяка, но тут же вмешается один из надсмотрщиков, если раньше плетка Реды Али не пресечет попытку не подчиниться. Нет, это бессмысленно. К тому же, если он сделает хорошую мину при плохой игре, вполне возможно, толстяк купит его и возьмет к себе в дом. В этом случае появилась бы надежда когда-нибудь бежать, а там, глядишь, и освободить из рабства своих друзей. Он вел себя тихо.

— Ты довольно пропорционально сложен, — заметил сиди Маруф, рассматривая Витуса, словно картину, — хотя блохи покусали тебя особенно сильно. Наверное, у тебя очень сладкая кровь. Ну… — Он захихикал, отчего его масленые глазки еще больше заплыли. — Может, ты весь сладкий?

Витус собрал всю свою волю в кулак. Он, не мигая, смотрел прямо перед собой, сконцентрировавшись на одной точке над левым плечом купца.

— Любишь ли ты предаваться мужской любви, выяснится, когда я тебя возьму. Если я тебя возьму. Но сначала дай я тебя дальше осмотрю. Не люблю покупать кота в мешке. — Пальцы сиди Маруфа по-деловому занялись ощупыванием живого товара и вскоре очутились в паху. Толстяк сдвинул в сторону фартук раба и осмотрел то, что предстало его глазам.

— Ну, конечно, и эта колбаска в кожуре. Отвратительно! Впрочем, довольно солидная колбаса. — Он опять захихикал и собрался обследовать мошонку, но этого сделать ему уже не удалось.

— Руки прочь! — рявкнул Витус, не в силах больше сдерживаться. — Хватит ощупывать меня, как свинью!

— Что-о-о-о? — Толстяк отскочил назад, словно налетел на стену. Ему нужно было время, чтобы прийти в себя от неслыханной дерзости. Потом его прорвало: — Что ты сказал, пес неверный! Ты, ублюдок, сын шлюхи! Сатанинское отродье! Запомни: я никогда бы не притронулся к свинье, ни за что! Тем более не стал бы есть такую мерзость, как свинина, кровь или падаль!

Вновь раздался резкий щелчок — Витус вздрогнул. Реда Али ударил плетью. На этот раз со всей силой.


Амина Эфсанех стала невольной свидетельницей событий на невольничьем рынке. Она оказалась неподалеку от злосчастных друзей, скрытая, однако, от их глаз, потому что сидела в паланкине, который двое крепких слуг как раз медленно проносили мимо. Увидев краем глаза жирного Маруфа, она сразу узнала его и с любопытством наблюдала, как тот увивался вокруг раба и похотливо ощупывал его. Он был купцом, как и ее муж Шакир, хотя далеко не таким удачливым.

Толстяк как раз пытался ухватить какого-то блондина за фаллос, который… Стойте-стойте! Это же был… как же она его сразу не узнала! Ведь это мнимый лорд! Мужчина, нанесший ей в постели смертельное оскорбление. Посмевший в ее объятиях произнести имя другой женщины.

— Стойте! — громко крикнула она и глубоко втянула воздух через тонкие породистые ноздри. Пламя ее ненависти, почти угасшее за прошедшие недели, вспыхнуло с новой силой, словно ее опозорили только вчера. Она-то считала, что парень вместе со своими дружками на галере, а он невредимый стоит тут, да еще толстый Маруф, купив его, может обеспечить ему безбедное существование в своем доме. Так не бывать этому! Амина резко выбросила руку из носилок и схватила за плечо Рабию, шагавшую рядом с ней. Испуганная неожиданным прикосновением, служанка тихо вскрикнула.

— Тихо ты, дурочка! Посмотри, там, позади, это ведь тот парень, которого ты по моей просьбе продала на галеру?

Рабия прищурилась, поскольку страдала близорукостью, однако сомнений не было.

— Да, госпожа, это он. Хирург из монастыря Камподиос. А рядом — невысокий человек, который на площади рассказывал истории о нем. И странный карлик тоже там. Все трое дружат, я тебе о них рассказывала.

— А остальные? Там еще трое.

— Не знаю, госпожа. Похоже, они все вместе. Стоят, во всяком случае, рядом.

— Это я и без тебя вижу. А еще я вижу Маруфа ибн Абрама, этого жирного, похотливого развратника. Я не желаю, чтобы он покупал этих рабов и брал их к себе в дом. Иначе у них начнется райская жизнь: мало работы, много хорошей еды. При известной услужливости, конечно, сама понимаешь.

Повелительница сделала знак своим слугам:

— Я хочу оказаться поближе к толстому Маруфу. Отнесите меня туда.

Носильщики выполнили ее приказание, и вскоре Амина Эфсанех, к своему величайшему удовольствию, могла в непосредственной близости наблюдать, как Реда Али ударил плеткой белобрысого, и тут же на него набросился толстяк:

— Ты сам свинья! Такая же грязная, такая же наглая, такая же белобрысая! К тебе прикоснулся сатана! Аллах милостивый, милосердный, сделай так, чтобы ты стал пищей для огня и мерзко издох в языках его пламени!

Эти слова пришлись по сердцу Амине. Даже очень. Она с упоением слушала дальше.

— Чтоб ты жарился в аду до скончания века, до Судного дня!.. — Сиди Маруф выдохся и принялся вытирать пот со лба. Вспышка гнева стоила ему сил. Несколько сдержаннее он продолжил: — Ну, может, не до Судного дня. Все не без греха в этом мире, и из неверного может получиться праведник. И как истинно знает Аллах всемогущий, что я отношусь к стойким, набожным и исправно жертвующим, так же истинно и то, что у тебя прекрасное тело. Исхудавшее сейчас, конечно, но это лишь вопрос количества съестного, которое я буду заталкивать в тебя, когда возьму к себе. Если возьму.

Вертлявый продавец отложил в сторону плетку, увидев, что ярость толстяка улетучилась. Он поспешил уверить его:

— О, сиди Маруф, я уверен, что ты купишь его, потому что я предложу тебе такую цену, перед которой ты не сможешь устоять.

— В самом деле? Я полагаю, что здесь не место говорить о деньгах. Слишком жарко, невыносимо жарко. Нам следует обсудить это за стаканчиком свежезаваренной мяты в одном из близлежащих заведений. Предлагаю «Садик Пророка».

— Конечно, конечно. Но ты все-таки заинтересован только в белобрысом или в немом тоже? Вспомни о его великолепных зубах.

— Посмотрим. Пойдем со мной, если хочешь это узнать. — Сиди Маруф хотел было уже, переваливаясь с боку на бок, отправиться в сторону вышеназванного заведения, как его остановил нетерпеливый крик:

— Я предлагаю за обоих испанский золотой дублон!

Толстяк резко обернулся.

— Ну-ка, ну-ка, кто же это? — Он узнал паланкин с заметным издалека гербом Шакира Эфсанеха. — О, это ты, Амина, цветок Востока! Супруга моего дражайшего конкурента! Какая неожиданность. Можно ли поинтересоваться, что побуждает тебя предлагать за этих никчемных рабов столь высокую сумму?

Не успела повелительница ответить, как между ними втерся проворный продавец.

— Извини, что осмеливаюсь противоречить тебе, но этих рабов никак нельзя назвать никчемными. Ты ведь это сам знаешь. А тебе, о Амина Эфсанех, я едва осмеливаюсь возразить, что ничтожный золотой дублон — слишком мало за них. Ты наверняка хотела пошутить. Ха-ха! Цена выше хотя бы в тридцать раз!

— Да, да, да. — Повелительница с детства была знакома с мелочным торгом на арабских рынках, но из-за своего взрывного темперамента и нетерпеливого характера всегда тяготилась им. В окне паланкина мелькнул хлыст, которым она несколько раз с силой хлестнула по раме. — Может, я и в самом деле пошутила. Дай подумать.

Амина сгорала от нетерпения поскорее заполучить своего обидчика, и у нее не было времени на неторопливый торг. В голове своенравной жены купца созрел план, который она хотела претворить в жизнь любой ценой. Женщина предложила наугад сумму, которая казалась ей достаточной.

Продавец застонал:

— О благороднейшая Амина Эфсанех, ты хочешь пустить меня по миру!

Повелительница подняла свою цену.

— Я вынужден сделать тебе одно признание: говоря о тридцатикратном увеличении первоначальной суммы, я никоим образом не имел в виду обоих молодцов, а, конечно же, только одного. Но и за одного твое предложение слишком мало.

— Во имя крови Христовой! Хватит, наконец! — Все резко повернули головы в сторону выкрикнувшего. Это был Магистр. Его щеки пылали, и явно не от жары. Liberum corpus nullam recipit aestimationem, как говорят у нас, в западном, христианском мире! И чтобы было понятно вам, которые мнят себя безгранично превосходящими других во всех областях: «Тело свободного человека нельзя оценить в деньгах!» Ясно? Свободными мы были еще совсем недавно. Как каждый из вас на площади. Кто дает вам право обращать нас в рабство? Я требую…

Больше он ничего не сказал. Реда Али опять пустил в ход плетку.

Тогда раздался громкий голос Витуса:

— Ты можешь хлестать нас плеткой, но не заставишь замолчать! От имени своих друзей я требую немедленно отпустить нас. Мы уже много раз выдвигали это требование, но никто не слышит нас. Может, хотя бы здесь найдется кто-нибудь, кто восстановит попранную справедливость. Мы не знаем за собой никакой вины. — Он бросил многозначительный взгляд в сторону паланкина: — В том числе по отношению к этой… даме!

— Закрой глотку, шелудивый пес! Да как ты смеешь… — Амина вся кипела от злости. Хлыст то и дело ударялся о носилки. — Семь золотых дублонов!

— За каждого? — спросил Реда Али, вновь изогнувшись в глубоком поклоне.

— Да-да, хорошо!

Но если повелительница думала, что уже достигла цели, то она ошибалась. Сиди Маруф тоже был еще здесь. И повысил цену.

Так продолжалось еще какое-то время, в течение которого бешенство и нетерпение Амины Эфсанех непрерывно росли. Наконец она крикнула, вне себя от ярости:

— Ради Аллаха, да ослепит он всех барышников в этом мире, хватит! Сколько ты хочешь, Реда Али?

Поверенный Шрамоглаза решил, что ослышался. Неужели самая богатая женщина города только что спросила его, сколько он хочет? Пройдоха внутренне ликовал. Это был шанс всей его жизни, поскольку можно было не сомневаться, что она выложит любые деньги. Почему, одному Аллаху известно. Реда Али глубоко вдохнул и выпалил:

— Вчетверо больше против последнего предложения, о Амина Эфсанех.

— Что?! Вчетверо?!

— Да… Ну да.

Вопрос повелительницы прозвучал так негодующе и растерянно, что Реде Али на миг стало не по себе. Но только на один миг, потом он спокойно произнес:

— Меня бы это устроило, если только сиди Маруф не предложит еще больше.

Однако толстяк молчал. Он и не думал поднимать цену. Сумма и так была равна его годовому доходу.

Амина нахмурила брови:

— Ты действительно сказал вчетверо?

— Э… Да, сказал. — Юркий продавец молниеносно оценил ситуацию. Главное — не допустить, чтобы богатая купчиха передумала. Что он мог сделать? Снизить цену? Ни в коем случае! Сумма была так фантастически велика, что он мог бы безбедно жить на нее до конца своих дней, даже если львиную долю отдаст хозяину. Раз он не собирался снижать цену, значит, нужно было предложить ей больше товара. Так всегда делалось во время торга. Больше товара — значит… И тут торговца вдруг осенило:

— За эти деньги, о уважаемая Амина, я готов уступить тебе не только этих двух, но и всех шестерых рабов. Подумай только, шестеро рабов, целый отряд, — абсолютно здоровых с головы до ног, сильных, как быки, способных исполнять любую работу!

— Ну-ну, конечно. — Лицо повелительницы было равнодушным. — Меня не интересуют…

И вдруг, о чудо, Амина неожиданно запнулась. Она перестала хмуриться. Губы ее тронула улыбка, которая становилась все шире и шире, — холодная улыбка госпожи.

— Думаю, Реда Али, я все же могу принять твое предложение. Сейчас же пошли рабов в мой дом. По поводу оплаты я поговорю с сиди Шакиром, моим мужем. Накладок не будет. — Нетерпеливый удар хлыстом приказал носильщикам двинуться с места.

Паланкин плавно проплыл мимо, оставив ошеломленного и бесконечно счастливого Реду Али.

И толстяка Маруфа ибн Абрама, который был безумно рад, что его не втянули в столь сомнительную сделку.

СЛУЖАНКА РАБИЯ

Маленький рассказчик историй хорошо играет в шахматы, вот и все. Я тебе уже однажды сказала, что мне приятнее пить с тобой горячую мяту, чем сидеть с ним за шахматной доской. Это абсолютная правда.

Амина Эфсанех приказала своим носильщикам едва ли не бежать. В голове ее, видимо, созрел план, и она торопилась как можно скорее попасть в свой дворец. Рабии, верной служанке, пришлось поторапливаться, чтобы не отставать от носилок госпожи и одновременно держаться подальше от хлыста: выложив такую сумму за рабов, госпожа, должно быть, пребывала не в духе.

Через продолжительное время, за которое не было произнесено ни слова, Рабия осмелилась спросить:

— Скажи, повелительница, что ты будешь делать с таким большим количеством рабов?

Из паланкина не донеслось ни звука.

Рабия решила, что госпожа не желает с ней разговаривать, но тут до ее ушей донесся смех, протяжный и надменный, и Амина Эфсанех снизошла до ответа:

— Как ты можешь догадаться, с самого начала я хотела только этого лорда-самозванца. Я никак не могла смириться с тем, что он больше не протирает галерную банку, и хотела позаботиться о новых кандалах на его ногах. Но тут начался этот идиотский, ненужный торг.

— О повелительница! — воскликнула запыхавшаяся Рабия, которой пришлось обогнуть группу болтавших мужчин, преградивших ей путь, прежде чем она опять поравнялась с носилками. — Но сумма, которую придется выложить твоему мужу, непомерно высока!

— Да, да, да. — Хлыст опять застучал по раме окна. — Да, немалая. Но зато я получила не одного, а сразу шестерых рабов.

— Да, конечно, о повелительница. Кстати, Нгонго ты всего лишь получила назад, ведь он уже был твоей собственностью, прежде чем я по твоему приказу продала его вместе с хирургом и рассказчиком историй Мехмету-паше.

— Да, да, да.

Рабия удостоверилась, что недосягаема для хлыста, и добавила:

— К сожалению, за гораздо меньшую сумму, чем та, которую ты заплатила сегодня.

— Молчи, дура!

— Разреши все же спросить, о повелительница, что ты будешь делать со всеми этими рабами?

Лицо Амины появилось в окне. На узких губах играла презрительная улыбка.

— Я разрешаю тебе спросить, Рабия, раз уж ты так хорошо умеешь считать. У меня есть определенные планы на всех шестерых. На них и на тебя.

Караван продвигался вперед очень медленно. Шел уже третий день, как они двигались на юг от Танжера, и по-хорошему должны были бы уйти гораздо дальше, чем ушли. Но шестеро невольников, шедших пешком, передвигались с большим трудом.

В отличие от них Рабия ехала на верблюде. В седле она держалась не очень уверенно, поскольку никогда специально этому не обучалась. Точно так же, как никогда не была в Фесе. Но именно город Фес был целью их путешествия через пустыню. Огромный Фес лежал в предгорьях Среднего Атласа. Там была вода, а потому целые рощи финиковых и других пальм. Там разводили скот, возделывали землю. И молились. Число мечетей в Фесе было столь велико, что некоторые утверждали, будто правоверный может каждый день в году молиться в новой мечети. Помимо всего прочего, Фес был религиозным центром и средоточием множества исламских школ. Но до него была еще сотня миль.

Взгляд Рабии упал на бредущие перед ней шесть фигур. Невольники потели и задыхались так, что становилось страшно. Сегодня они получили воду один-единственный раз: больше не разрешил хабир, предводитель каравана. Рабия знала, почему: Амина Эфсанех запретила ему поить их. В качестве жены его господина, сиди Шакира, она могла приказывать, тем более что каждый знал, как опасно навлечь на себя ее гнев.

Впрочем, тернистый путь был для этой шестерки лишь слабым намеком на те страдания, которые были им уготованы в конце: работа, хуже которой в Африке не было ничего.

Рабия, ребенком жившая в самом сердце Сахары, в оазисе Уаргла, знала этот подневольный труд. Как и все в пустыне, он был связан с водой. Грунтовых вод, питающих оазисы, было мало, поэтому их ареал был ограничен. А чтобы увеличить возделываемую площадь, нужно было подводить живительную влагу сложными путями через системы каналов. Эти сооружения, фоггара, располагались под песком и были различимы только по холмам, внутри которых скрывались входы в шахты. Для рытья каналов и шахт брали черных рабов, например харатинов, единственных, кто справлялся с работой под землей. День за днем они должны были работать, не разгибая спины, без солнечного света и малейшего дуновения ветерка. То и дело случались обвалы, и землю нужно было как можно быстрее убирать, чтобы ценная вода продолжала течь. Это была убийственная пытка, длившаяся всю жизнь. Впрочем, довольно короткую жизнь.

Именно на такую жизнь обрекла мстительная Амина Эфсанех хирурга и его друзей. Сиди Шакир владел большим количеством финиковых рощ невдалеке от Феса и как раз собирался расширить их площади. Это намерение требовало увеличения сети подземных каналов и новой рабочей силы.

Рабия сама с удовольствием попила бы сейчас воды, но не решалась повернуться в седле и достать висевший за спиной бурдюк из козьей кожи. Она и в самом деле никогда не была хорошей наездницей. Раскачивающийся корабль пустыни, собственно, не был приспособлен в качестве средства передвижения женщины. Если уж верховое животное, тогда осел. Но повелительница не задумывалась об этом, навязывая Рабии ответственность за шестерых рабов.

«Доставь их в Фес, — сказала она, пригрозив: — И не вздумай упустить! Передашь их старшему надсмотрщику пальмовых рощ сиди Шакира и как можно скорее возвращайся назад. Помни о своем любимом братце Ахмаде, который тоже работает в моем доме. Ты ведь не хочешь, чтобы с ним что-нибудь стряслось?»

«Нет, — поспешно заверила ее Рабия. — Не хочу».

Рабия все же решилась достать бурдюк с водой. Слишком велика была ее жажда. Повернувшись вполоборота назад и протянув руку за сосудом, она чуть не потеряла равновесие, потому что ее верблюд резко остановился. Хабир, который вел караван и ехал впереди, высоко поднял палку и дал сигнал к остановке. Рабия оглянулась. Близорукость не позволяла ей составить ясную картину окружающего, тем не менее девушка разглядела, что земля стала более каменистой и волнообразной. Слева от них волны превращались в холмы, а еще дальше холмы становились горами. Это, должно быть, горы Эр-Риф с отрогом Джебель-Тидигин, населенные воинственными племенами.

— Здесь мы разобьем лагерь на ночь! — крикнул хабир.

Тридцать один верблюд — двадцать семь вьючных и четыре верховых — остановились как вкопанные. На одном из верховых верблюдов ехал хабир, на другом Рабия, а два оставшихся были своего рода резервом. К животным в караване было приставлено одиннадцать погонщиков, которые, как и шестеро рабов, шли пешком, однако нисколько не страдали от жажды. Во-первых, потому что у них при себе было много воды, а во-вторых, это были дети пустыни, плоть от плоти ее, крепкие парни с задубелыми лицами, двигавшиеся без всякой спешки и не тратившие силы понапрасну. Тела их казались невосприимчивыми к палящему дневному зною и к ночному холоду. Ловкими, выверенными движениями они молча сняли с животных груз, утварь и седла. От них веяло спокойствием, уравновешенностью и даже чувством защищенности. Рабия это высоко ценила. Она несла ответственность за шестерых рабов, но ей не надо было ни о чем беспокоиться: Хабир и его люди бдительно следили за невольниками и, без сомнения, приведут их в Фес. Хабир был опытным человеком, имевшим право называть себя «хаджи», потому что совершил паломничество в Мекку и обошел там Каабу — святилище, служащее оправой для Черного камня, Хаджар аль-Асвад.

Хаджи Абдель Убаиди подошел к Рабии и в своей спокойной манере произнес:

— Я вижу, твой верблюд все еще не слушается тебя. Ты должна научиться опускать его на колени, даже если он иногда упрямится. Он привыкнет к тебе, нам еще предстоит долгий путь. — Говоря это, он почти играючи положил верблюду руку на шею, и, как по волшебству, животное опустилось на колени.

— Благодарю тебя. — Рабия попыталась держаться прямо, однако вновь чуть не потеряла равновесие, слезая с верблюда.

— Думаю, ты захочешь поначалу присмотреть за рабами. Твой шатер будет там, позади, у валунов. Мои люди разобьют его и разведут тебе огонь. — Хабир откашлялся. Предложение развести служанке отдельный костер было не простой вежливостью: женщину лучше держать подальше от очага погонщиков. Чужим женщинам нечего делать в мужской компании, лишнее беспокойство было хабиру ни к чему.

— Благодарю тебя, — вновь произнесла служанка. Разумеется, она догадалась об истинной причине заботливости хаджи, тем не менее ей был приятен его вежливый, почти дружеский тон. Поправив чадру, она кивнула ему и направилась к тому месту, где на корточках примостились рабы. Мимолетного взгляда ей было достаточно, чтобы убедиться, что руки у них все еще связаны. Они выглядели чрезвычайно утомленными и умирали от жажды. Ее собственная сильная жажда вернулась, и ей стало жалко их. Конечно, это были неверные, которые стоят ступенью ниже тех, кто исповедует учение Великого Пророка, но они ведь тоже люди…

Рабия сходила к своему верблюду и принесла бурдюк с водой.

— Вот вода, — сказала она. — Только пейте медленно и не слишком много. — Рабия знала, что тем самым нарушает запрет своей госпожи, но ей это было сейчас безразлично. У Амины Эфсанех длинные руки, но до пустыни им вряд ли дотянуться.

Мужчины пробормотали слова благодарности. Никто из них даже не взглянул на нее, все взгляды были прикованы к заветному сосуду с бесценным содержимым. Они пили по очереди, с жадностью, с которой утопающие хватают ртом воздух. Последними прильнули к бурдюку хирург и Магистр. Воды в нем осталось мало, и Рабия забеспокоилась, перепадет ли что-нибудь ей самой. Проницательный рассказчик историй заметил это и произнес севшим голосом:

— У меня такое чувство, что ты сама еще не пила, так ведь, Рабия?

— Не пила, — смущенно подтвердила она.

— О Боже! — Магистр поднялся с земли. — Какой эгоизм с нашей стороны! Я немедленно схожу к погонщикам и попрошу их снова наполнить бурдюк.

Девушка благодарно кивнула.

Неожиданно хирург спросил:

— Может, ты все-таки откроешь тайну, что с нами произойдет в Фесе?

Служанка отрицательно покачала головой. Рабы еще успеют узнать, какая страшная участь их ожидает. Если они это будут знать заранее, подумала она, возрастет опасность, что они попытаются бежать. Впрочем, любой, кто рискнет бежать в этих краях, не имеет ни малейшего шанса выжить. Она уже не раз говорила это пленникам и надеялась, что они хорошо запомнили ее слова.

— Пойду к своему шатру, — устало бросила она.

Еще немного, и она пожелала бы им спокойной ночи и поклонилась, как подобает молодой женщине, стоящей перед чужими мужчинами, но она тут же спохватилась, ведь это были рабы, и отвернулась.

Костер уже вовсю потрескивал, когда она подошла к нему. Шатер тоже был разбит, и все ее нехитрые пожитки размещены внутри. Погонщики проделали за нее всю работу. Девушка села к огню и протянула руки, чтобы согреться. Солнце только что зашло, и, как всегда в пустыне, сразу резко похолодало. Рабия с удовлетворением отметила, что место для ее шатра было выбрано удачно: под прикрытием валунов, задерживающих ветер.

Похоже, все складывалось удачно. Скоро она опять окажется в Танжере, городе, ставшем ее второй родиной. В который раз Рабия спросила себя, почему повелительница поручила охрану рабов именно ей. Ведь в ее хозяйстве было достаточно мужчин, которые гораздо лучше подходили на эту роль. Испытанные слуги. Почему не они? Она задумалась. Может, Амина Эфсанех опасалась, что они могут не вернуться? Госпожа была достаточна умна, чтобы понимать, что челядь ее не любит. А скорее, ненавидит. Рабия тоже не слишком любила повелительницу, хотя жила в роскошном дворце и ни в чем не нуждалась. У нее была своя собственная комната, ее регулярно кормили и она ладила с другими слугами.

Почему же повелительница послала в Фес именно ее? Почему не боялась, что служанка не вернется?

Наконец Рабию осенило. Ведь там оставался Ахмад, ее младший брат и единственный родственник, которого она любила больше всех на свете. Вот и разгадка. У нее одной был близкий родственник в доме госпожи, и ее одну можно было шантажировать. Ну, вот, теперь все понятно.

Рабия проглотила слюну и снова вспомнила о своей жажде.

— Вот твой бурдюк. — Словно джинн из бутылки, перед ней неожиданно вырос Магистр. — Доверху наполненный хорошей водой. — Поскольку его руки были по-прежнему связаны, он держал бурдюк за самый конец двумя руками.

— О, спасибо! — Рабия хотела вскочить, но одумалась, сообразив, что такое поведение было бы достойно осуждения. Она все время забывала о своей роли. — Дай мне воду, — произнесла она как можно более формально. Потом открыла пробку и приготовилась пить, но для этого ей сначала надо было откинуть чадру, что, разумеется, нельзя было делать в присутствии постороннего мужчины.

— Отвернись, — попросила она.

Маленький мужчина удивленно покорился.

Рабия откинула покрывало и сделала несколько больших глотков. О, как хорошо! Закрыв глаза, она глубоко вздохнула и снова отпила. Вода — источник всего живого, подарок Аллаха всеведущего, так говорят в пустыне. С каждой каплей, проникающей в ее нутро, она чувствовала это.

Закрыв бурдюк, девушка отложила его в сторону. И только теперь открыла глаза. К ее удивлению, Магистр все еще не ушел. Она быстро набросила на лицо чадру.

— Можешь повернуться.

Он послушался. И молча продолжал стоять рядом. Лицо его было изможденным.

Повисло неловкое молчание.

Рабия соображала, что бы такое непринужденное еще произнести, но ничего не приходило на ум.

— Да… — начал Магистр.

— Я мо… — одновременно с ним произнесла девушка.

Оба осеклись. Потом служанка попробовала снова:

— Я могу дать тебе только пару луковиц и несколько фиников. — «В том, что я накормлю голодного, не может быть ничего предосудительного, — мелькнуло у нее в голове, — ведь святые законы гостеприимства действуют повсюду, и в пустыне тоже. И нигде в Коране не сказано, что они не распространяются на рабов».

— Спасибо! — хриплым голосом поблагодарил Магистр. — Мы с друзьями слишком ослабли, чтобы я отказался от твоих даров. — Он взял еду, разложенную в два мешочка.

— Вам что, дают слишком мало еды? — удивленно спросила Рабия.

— «Слишком мало» значило бы сказать слишком много. — На короткий миг лицо Магистра осветила грустная усмешка, которую она так хорошо помнила по его выступлениям на площади. — Нам дают бобы и пшенную кашу, пшенную кашу и бобы, и снова бобы и пшенную кашу. Минимальными порциями. Несколько монотонно. Твои дары внесут разнообразие в наш рацион. Еще раз спасибо, и приятной тебе ночи. И если когда-нибудь я смогу отплатить тебе за твою доброту, знай, я навеки твой слуга. — Он опять усмехнулся и исчез.

Позже подошел хаджи Абдель Убаиди, хабир. Рабия как раз только что съела несколько фиников, отщипнула немного от лепешки и запила все это свежей водой.

— Я пришел, чтобы кое-что сказать тебе, — начал предводитель каравана. — Можно присесть?

— Да, конечно. Разумеется. Что ты хочешь мне сказать? — Рабия вежливо подвинулась немного в сторону.

— В общем, я видел, как ты давала рабам воду.

Рабия испугалась. Хотела было что-то возразить, но передумала. Вместо этого предложила заварить мяту.

— Спасибо, не надо. Я только хотел сказать тебе, что не видел этого.

— Как? Что ты имеешь в виду? — Рабия совсем запуталась. Так заметил что-нибудь хабир или нет?

Хаджи Абдель Убаиди улыбнулся:

— Я хочу сказать, что закрыл на это глаза.

— Хвала Аллаху! — У служанки камень свалился с сердца. — Но почему ты делаешь это?

— Понимаешь, — хабир уселся поудобнее, — все дело в том, что нельзя сказать «а», не сказав «б». Вот смотри: ты получила от госпожи приказ доставить с моей помощью шестерых невольников в Фес, где им предстоит батрачить под землей. Я, в свою очередь, имею от нее приказ давать этим людям только один раз в день кружку воды. Но вместе и то и другое не получается. Если рабы и дальше будут получать так мало воды, они умрут от жажды и никогда не прибудут в Фес. В этом случае я бы выполнил свой приказ, а ты свой — нет. — Хабир лукаво улыбнулся. — Значит, будет лучше, если я на некоторые вещи закрою глаза. Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

В порыве благодарности Рабия вновь предложила ему заварить мяты, но хаджи отказался. Поднявшись, он вытащил из складок своей накидки козлиную шкуру.

— Ночь будет холодной. На, укройся. — И, не дав служанке ничего ответить, продолжил: — Мне пора назад, к моим погонщикам. Пришло время совместной ночной молитвы.

Вскоре она услышала протяжный монотонный распев:

Аллаху акбар… Нет Бога кроме Аллаха и Мухаммед пророк Его…


Она почти физически ощутила истовость, с которой снова и снова произносились одни и те же слова Корана. Ее охватило страстное желание самой приблизиться к Аллаху, и она быстро раскатала свой коврик.

Молитва укрепила ее. Она справится со своим заданием и вернется в Танжер. Повелительница похвалит ее, может быть, даже вознаградит, и с ее младшим братом Ахмадом ничего не случится.

Она не испытывала усталости и раздумывала, ложиться ли уже спать или еще рано. Насколько позволяло разглядеть ее зрение, небо над ее головой было ясным и звездным, хотя ей и не удавалось различить очертания отдельных звезд. Рабия решила еще немного посидеть у костра и бросила в огонь несколько веток из дров, заботливо предложенных ей погонщиками. Языки пламени высоко взметнулись, распространяя новое тепло и новый свет. Было так светло, что ей захотелось немного поиграть. Сходив в шатер, она принесла доску, расчерченную на шестьдесят четыре квадрата, и тридцать две деревянные фигуры. Шахматы. Столь любимая ею королевская игра.

Рабия расставила фигуры, черные и белые, и, как обычно, когда играла сама с собой, спросила себя, какие фигуры выбирает. При этом она задумалась. Считалось, что белые лучше, потому что имеют право первого хода, а следовательно, в запасе всегда на один ход больше. Но так ли это на самом деле? Разве у игрока черными фигурами не было преимущества видеть, что задумывают белые? Во всем есть две стороны — такова жизнь. Одному хорошо, другому плохо.

Хирургу, Магистру и их друзьям, без сомнения, было плохо, и, честно говоря, они этого не заслужили. То, что с ними произошло, было несправедливо. Разве хирург из монастыря Камподиос был виноват в том, что повелительница безумно влюбилась в него, а не найдя в нем ответных чувств, от всей души возненавидела? Разве виноват Магистр в том, что случайно оказался другом хирурга? А чем заслужили свою участь четверо других?

Они ни в чем не виноваты. И даже то, что они поклонялись другому Богу, ничего не меняло.

Рабия снова собрала шахматы.

Она легла спать, но сон долго не приходил.


— Там впереди, немного правее, уже можно увидеть на горизонте минареты мечетей Эль-Ксар-эль-Кебира. — Хаджи Абдель Убаиди отстал и ехал теперь рядом с Рабией.

Служанка напряженно всматривалась в направлении его вытянутой руки, но, конечно, ничего не видела. Заставляя себя не щуриться, она произнесла:

— Эль-Ксар-эль-Кебир? О, я слыхала об этом городе. Говорят, наши борцы за веру одержали там большую победу.

— Ты даже это знаешь? — Хабир удивленно поднял брови. Далеко не каждая мусульманка интересовалась происходящим в мире. — Да, верно, в прошлом году. Султан Абд эль-Малик наголову разбил там португальцев, а их слабый король Себастьян погиб в битве. Это случилось в четвертый день месяца, который неверные называют августом. Видишь зеленый пояс, который тянется между нами и городом? Это вади [12] Лукоса, плодородная земля, заселенная с давних времен. Один мудрец в Уаззане как-то рассказывал мне, что первыми здешними поселенцами были римляне. Ну, я о них никогда не слышал. Поди проверь! Ладно, мне нужно вперед. Кстати, ты уже лучше сидишь в седле.

Верблюд хабира рысью вернулся в начало каравана, и Рабия снова углубилась в свои размышления. Погонщики затянули песню. Удивительно, как они вообще были на это способны, несмотря на тяготы перехода. Впрочем, песня звучала днем уже не в первый раз.

Магистру с друзьями такое было явно не по силам, хотя утром хабир отмерил им порядочное количество воды, намного больше, чем в предыдущие дни, что не укрылось от Рабии. Когда она потом проверяла, надежно ли связаны руки у невольников, невысокий Магистр, криво усмехнувшись, заметил, что пешее передвижение для них не самое ужасное. Ведь они столько долгих недель провели на банках галеры, мечтая лишь о том, чтобы наконец-то распрямиться в полный рост и хоть немного пройтись. И вот теперь у них эта возможность есть в избытке. Так что, по идее, они должны быть довольны.

Рабия не знала, куда глаза деть от стыда, так неприятно ей было. Ведь именно ее стараниями хирург, Магистр и Нгонго попали на галеру. К счастью, невысокий жилистый человек этого, похоже, не заметил и произнес:

— Надо всегда сохранять оптимизм. Как знать, а вдруг старушка Европа когда-нибудь заполучит нас назад?

— Ин шаʼа-лла, — безотчетно ответила Рабия.

— Ин шаʼа-лла? — переспросил Магистр. — Что это значит?

— Если на то будет воля Аллаха.

— Да? Странно. — Рассказчик историй задумался. — Помнишь, когда я тебе сказал, что мы с хирургом вылечим Нгонго от бельма, я добавил по латыни: Volente Deo — и перевел для тебя: «Если на то будет воля Аллаха». То есть Ин шаʼа-лла и Volente Deo, по сути, одно и то же. Как ты это находишь?

Ничего не ответив, Рабия отвернулась и побежала к своему верблюду.


Вечером того же дня они остановились на привал в трех милях восточнее города Уаззан. Именно тут хабир когда-то разговаривал с одним мудрецом о римлянах. Место для стоянки было не такое удачное, как предыдущее, — плоское и плохо защищенное. Рабия сняла чадру и ополоснула лицо и руки. Пока запасы воды были еще достаточны, она могла себе это позволить перед намазом. Ибо очищение было важной частью ритуала. Если не было воды, верующий был обязан очищать себя песком — так повелел Аллах устами Великого пророка.

Она вытащила свою шахматную доску и расставила фигуры и пешки. Немного подумав, выбрала распространенный дебют и передвинула белую королевскую пешку на две клетки вперед. Потом таким же образом ответила черными. Ход следовал за ходом. Через какое-то время она перевернула доску черными фигурами к себе, чтобы лучше прочувствовать их ситуацию. И тем не менее белые в этот вечер играли лучше. Черные уже потеряли коня и ладью, а белые только три пешки, это несмотря на то, что Рабия пыталась одинаково хорошо играть и теми, и другими. Положение черных быстро ухудшалось. Если не придумать две-три блестящие комбинации, черному королю неизбежно будет шах и мат…

— Я бы отодвинул слона на пять клеток назад, — раздался вдруг над ней чей-то голос. Это был Магистр. — Если ты этого не сделаешь, черные через три хода проиграют.

Рабия вздрогнула от неожиданности. Потом наморщила лоб.

— Откуда ты вдруг взялся? Как тебя пропустили часовые?

Магистр ухмыльнулся:

— Вчера они ведь тоже это сделали, когда я принес тебе бурдюк с водой. И сегодня вечером я им поклялся, что позарез нужен служанке Рабии, и, как видишь, не ошибся.

— Ты в самом деле умеешь играть в шахматы?

— Тебя это удивляет? У нас на Западе живут не только варвары. Мы тоже чрезвычайно высоко ценим эту игру-головоломку. Правда, должен признать, что целую вечность не сидел за шахматной доской. В последний раз это было суровой зимой anno 76/77 в Гринвейлском замке, имении моего друга Витуса из Камподиоса.

— В замке хирурга?

— Именно так. Разрешишь присесть?

Доли секунды Рабия все же боролась сама с собой, потом кивнула. Магистр опустился на землю напротив нее.

— Ты очень красива, — задумчиво произнес он, и по его голосу было ясно, что это не просто дежурная фраза.

— О! — Рабия смущенно закрыла лицо руками. После молитвы она забыла покрыть лицо! Девушка поспешно набросила чадру.

— Жаль, — вздохнул мужчина. — Такие благородные черты не стоило бы прятать. Но в каждой стране своя религия, и в каждой религии свои законы, которые я чту.

Рабия не нашлась с ответом.

— Доиграем партию? Я добровольно беру себе черных.

Девушка была признательна гостю за такой поворот разговора, вернувший их на нейтральную почву.

— Да, с удовольствием! Расскажи мне, пожалуйста, о замке. Большой ли он? Сколько там комнат? Где он расположен?

Магистр засмеялся:

— Сначала будем играть или сначала мне рассказывать?

— Сначала расскажи. Ты так хорошо умеешь это делать!

Гость прищурился:

— Ты хочешь вогнать меня в краску смущения? Должен признаться, что тебе это почти удалось. Ну, хорошо. Слушай: замок моего друга не очень большой, если сравнивать его с другими в Англии. Не знаю точно, сколько в нем комнат, но думаю, не больше ста пятидесяти. Однако в нем обитали многие поколения рода Коллинкортов. Старый лорд…

— Так хирург все-таки лорд? — живо перебила его Рабия. — Повелительница сказала, что он вовсе никакой не лорд! — Вообще-то женщине считалось непозволительным перебивать мужчину, но об этом она как-то не подумала.

Магистр опять засмеялся:

— Разумеется, он лорд, хотя небольшая доля сомнения все же осталась. Но если объяснять подробнее, мне придется предвосхитить историю, которую я рассказывал на площади.

— Да, пожалуйста, расскажи!

— Ладно, если ты настаиваешь. Да будет тебе известно, мой друг Витус — найденыш. Корзина с младенцем стояла в кустах у ворот монастыря Камподиос. Ее случайно обнаружил старый аббат Гардинус, настоятель монастыря. Именно он увидел ребенка, завернутого в красную камчатую скатерть. На скатерти красовался золотой герб, принадлежность которого никто не мог определить. Это было единственное указание на происхождение найденыша. Поначалу аббат Гардинус взял новорожденного под свою опеку, заботясь о том, чтобы мальчик получил прекрасное образование, а помимо этого перенимал у монастырского врача знания по хирургии и целебным травам.

— Да, об этом ты рассказывал в Танжере, я это хорошо помню. И еще помню рассказанный тобою случай, как хирург удачно излечил катаракту.

— Верно. Однако незадолго до своей смерти, а это случилось anno 1576, старый аббат открыл моему другу, что он найденыш. Витус был ошеломлен, он никогда не задумывался о своих родителях. Старый аббат и другие монахи заменяли ему и отца и мать. Теперь же он загорелся желанием узнать, какого он все-таки происхождения, но аббат Гардинус смог лишь показать ему красную камчатую ткань с вытканным золотым гербом. Это и был, судя по всему, фамильный герб моего друга. Но никто не знал, откуда родом эта семья. Поэтому Витус покинул стены монастыря, чтобы отправиться на поиски своих корней. Путь его через северную Испанию был длинным и изобиловал приключениями. Так, среди прочего, он угодил в лапы инквизиции. В темнице Досвальдеса он познакомился с моей скромной персоной. Прошу любить и жаловать: Рамиро Гарсия, магистр юриспруденции и бывший доцент в одной из частных школ Ла Коруньи.

После удачного побега и долгого пути, проделанного вместе с цирковой труппой, мы продолжили свои расследования происхождения герба. Мы плыли морем, потерпели кораблекрушение и пережили еще немало приключений, обо всех здесь рассказать просто невозможно. В конце концов мы попали в Англию и прибыли в имение Коллинкортов, на протяжении столетий бывших владельцами этого герба.

Магистр сделал паузу, Рабия тоже сидела молча. Она была зачарована историей, которая напомнила ей одну из сказок «Тысячи и одной ночи». Наконец она спросила:

— А почему остается — как ты это назвал? — небольшая доля сомнения в том, что хирург — настоящий лорд?

Магистр опять прищурился:

— Мы не можем отметать вероятность, что младенца подменили в корзине. В этом случае мой друг Витус вполне мог оказаться ребенком бедных крестьян, а может, даже плодом не слишком богоугодной связи.

— Кому же могла прийти в голову мысль подменить невинного младенца и зачем?

Магистр пожал плечами:

— Я тоже считаю это крайне маловероятным, но тем не менее нельзя с абсолютной уверенностью исключить, что какая-нибудь крестьянка, решив дать своему ребенку монастырское образование, не взяла взамен к себе в дом чужое дитя.

— Ни одна мать никогда так не поступит! — с горячностью воскликнула Рабия. — Ни за что!

— Я тоже в это не верю. И все же, пока не будет представлено бесспорное доказательство его происхождения, хирург отказывается от обращения «милорд».

— О, наверняка, он высокого происхождения! — Рабия невольно задумалась, как ужасно придется белокурому целителю и его друзьям в фоггара, но заставила себя подавить эти чувства. Ей было дано задание, и она должна его выполнить. Она обязана доставить рабов в Фес. Нельзя так близко к сердцу принимать судьбу неверных. И Магистра в том числе, который кем только ни был в одном лице: юристом и ассистентом хирурга, ученым и рассказчиком занимательных историй. А еще игроком в шахматы.

Она повернула доску черными фигурами к Магистру.

— Давай доиграем партию. Ты сказал, что на моем месте отодвинул бы слона. Ну так сделай это.

Между ними завязался ожесточенный бой. Рабия не могла не признать, что ее партнер очень ловко защищался. Ему уже почти удалось переломить ход игры, но в конце концов белые все же одержали верх.

— Прими мои поздравления! — воскликнул Магистр. — Я бы с радостью пожал тебе руку, как принято у меня на родине, но сама видишь… — Он приподнял свои связанные запястья. — Дай мне, по крайней мере, возможность отыграться.

Рабию тем временем уже сморила усталость, но ей не хотелось отказывать Магистру, и она уже была готова выполнить его просьбу, как вдруг над ними нависла чья-то тень. Это был хабир.

— Я кое-что принес тебе, — произнес предводитель каравана, пристально глядя Рабии в глаза. Невольника он словно не замечал.

— О да-да, конечно. — Рабия не знала, как себя вести. Женское чутье подсказывало ей, что хаджи Абдель Убаиди благоволит к ней, но сейчас его лицо было напряжено, присутствие Магистра его явно тяготило. Вероятно, он осуждал любой более тесный контакт с рабами.

— Вот. — Он нагнулся и поставил небольшой медный чайник на шахматную доску, прямо между фигур. — В отличие от вчерашнего вечера, сегодня у меня есть настроение выпить горячей мяты. — Он сел, смерив Магистра таким недвусмысленным взглядом, который пронял бы даже самого толстокожего.

Шахматист поднялся.

— Да, конечно. Уже поздно. Пейте в одиночестве вашу мяту, тем более что никакими расстройствами желудка, кишечника или желчного пузыря я не страдаю. Раб уходит. — Он поклонился Рабии, чтобы соблюсти все формальности. — Увидимся завтра. Остаюсь твоим верным слугой.

Вскоре Рабия с хабиром пили горячую мяту, что действовало благотворно в опустившейся на пустыню ночной прохладе. Рабией уже окончательно овладела усталость, и беседа текла довольно вяло. Неожиданно она вздрогнула. Ветер донес волну резкого кисловатого запаха.

— О Аллах, что это?

Хабир также почуял запах.

— Это наши верблюды. Пережевывают жвачку. Говорят, ничто не пахнет ужаснее, чем верблюжья отрыжка. Даже если человек привычен к этому запаху, как я.

— Но ведь животные давно уже лежат на одном месте?

— Просто поменялся ветер, только и всего.

— Извини, я не заметила. Наверное, я стала избалованной городской женщиной, затыкающей нос при малейшем запахе. — Рабия почувствовала смертельную усталость и в который раз попыталась подавить зевоту, но на этот раз ей это не удалось. Хорошо, что чадра скрывала ее невоспитанность.

— День был долгий, — произнес хаджи Абдель Убаиди, чутко заметивший состояние девушки. — Пойду к своим людям, заодно проверю часовых. Что-то они не слишком бдительны, ты понимаешь, о чем я.

— О, конечно. Но Магистр здесь не при чем. Я просто хотела сыграть с ним партию в шахматы.

— Ага, ну да. Да пошлет тебе Аллах приятных сновидений.

— Тебе тоже, — кротко ответила Рабия. — И не забудь свой прекрасный чайничек.

— Чайник? — Хабир еще раз обернулся. — Это тебе подарок.

— Спасибо огромное! — Рабия обрадовалась. Такого восхитительного чайничка у нее никогда не было. Филигранно выполненные орнаменты тянулись по всей его поверхности. Это была работа великолепного мастера, уж она-то знала толк в таких вещах. Однако странно: хабир уже второй раз делает ей подарок. Что бы это значило? Ничего. Разумеется, ничего. Как и то, что Магистр уже два раза приходил к ней. Или?

В любом случае оба мужчины нравились ей, очень нравились.

С этими мыслями она вскоре крепко заснула.


Полуденные часы следующего дня тянулись бесконечно долго. Караван продолжал свой путь на юг. То и дело слева или справа появлялся так называемый «алам» — куча сложенных камней, служившая указателем пути в пустыне.

Все чаще в поле их зрения попадали части скелетов. Выбеленные верблюжьи черепа, кости разных животных, очевидно, газелей или лис, а иногда и человеческие останки.

Рабия была рада, что глаза не позволяли ей различить такие вещи во всех подробностях. К тому же в этот день у нее особенно болел копчик. Она то и дело пыталась перераспределить свой вес в седле, но это не помогало. Она предавалась своим размышлениям, в то время как перед нею маячили шестеро рабов, бредущих меж верблюжьих ног. Они держались очень храбро, надо отдать им должное. В особенности хирург, несший на плече свой короб; кроме того, у него была длинная палка, служившая ему посохом. Они почти не переговаривались и лишь поддерживали друг друга, если один из них оступался или слабел. Откуда они только черпали силу? Или христианский Бог укреплял их?

Служанка прогнала ненужные мысли, потому что хабир во главе каравана дал знак остановиться. Только сейчас она заметила появившуюся справа группу акаций и пальм в обрамлении мимозы с длинными серебристыми шипами и других кустарников. Путешественники добрались до колодца Умм-ба-кария, источника, расположенного еще на подступах к вади реки Себу.

Рабия заставила своего верблюда опуститься на колени и слезла с него. Как приятно размять ноги! Подошел погонщик, взял животное и повел его за кольцо в носу к одному из небольших прудов. Девушка медленно двинулась вслед за ним, наблюдая, как на ноги всем верблюдам надевали путы, и животные, давно почуявшие воду, поспешно ковыляли к ней. Какие все-таки странные были эти пустынные создания! Выстроившись полукругом у края пруда и вытянув длинные шеи, они важно пили, издавая чавкающие звуки.

— Ну разве они не великолепны? — К ней сзади подошел хабир. — Никто из земных тварей не приспособлен так к жаре, как верблюд.

— Это верно, — согласилась Рабия, — я не раз убеждалась в этом. — И добавила, чтобы поддержать беседу: — Скажи, хаджи Абдель Убаиди, ведь верблюды могут с легкостью обходиться без воды от десяти до двенадцати суток, а мы в пути всего пару дней. Так нужно ли было делать здесь остановку?

— Справедливый вопрос, — кивнул хабир. — Впрочем, задать его мог лишь горожанин, как ты. А тот, кто, подобно мне, ведет караван, должен знать, что каждый новый день, который наступает по воле Аллаха, может таить в себе что-то непредвиденное. Представь, мы не стали бы делать здесь остановки и двинулись дальше, а назавтра половина наших животных мучилась бы коликами. Или некоторые сбили бы себе в кровь ноги. А может, их покусали бы скорпионы или гадюки. Или самум бы начался. Или следующий источник иссяк…

Существует множество причин, по которым каравану лучше запастись сегодня водой, чем завтра, и каждый раз чем больше, тем лучше. Погляди, верблюды все еще пьют. Взрослое животное может за один раз выпить двадцать больших ведер воды. Ни одна из Божьих тварей не сравнится в этом с ним, разве что слон. У верблюда толстые подошвы и грубые мозоли на голенях и груди, чтобы он мог беспрепятственно опускаться на горячий песок: он в состоянии закрыть свои ноздри, чтобы туда не проникала пустынная пыль; он может накапливать жир в своих горбах, чтобы долгое время обходиться без пищи. Кстати, ты знала, что наши верблюды на самом деле двугорбые? Просто передний горб у них недоразвит.

— Нет, не знала, — рассеянно проговорила Рабия, продолжая неотрывно следить за тем, как верблюды с жадностью пили воду. Им требовалось немало времени, чтобы разместить в своих желудках двадцать больших ведер жидкости. Неподалеку запасали воду впрок погонщики. Все, что могло быть использовано в качестве резервуара для воды, шло в дело: козьи бурдюки, овечьи желудки и кожаные оболочки, напоминавшие большие черные мячи.

Хабир показал пальцем на верблюда, стоявшего поодаль справа.

— Видишь это белое животное? Разве оно не изумительно? Это молодая верблюдица, ей всего пять лет. Своей красотой она отвечает самым высоким требованиям: прекрасно сложена, у нее большие глаза, длинная стройная шея и высокий твердый горб. Я купил ее для сиди Шакира на верблюжьем рынке в Асиле. Всего три месяца назад она родила маленького верблюжонка, почти черного. Да, окрас верблюдов такой же разный, как они сами. У каждого свой норов, свои привычки, свои капризы. Некоторые безмерно добродушны, другие упрямы, как ослы, а некоторые злопамятны, как старухи. Они весьма осмотрительны в проявлении своей благосклонности, держатся выжидающе, недоверчивы, им надо сначала присмотреться к хозяину, прежде чем они начнут доверять ему. Хозяин должен добиваться их расположения, а не наоборот. Они не какие-нибудь приблудные собаки.

— Да, я вижу верблюдицу. — Рабия наконец разглядела в указанном направлении белое пятно. Пятно среди множества других оттенков: коричневых, коричневато-черных, бурых, серых, серовато-коричневых, цвета охры и желтых. Это был пестрый, живой лоскутный ковер, по-прежнему всасывавший в себя воду. — Да, да, вижу. Я хотела бы пройти в тень, туда, вглубь, где деревья. Надеюсь, ты извинишь меня.

— Разумеется. Все равно мне надо позаботиться о размещении запасов воды. Когда солнце минует зенит, мы двинемся дальше.

Рабия углубилась в рощицу. Наконец она была уверена, что никто не видит ее. Справила нужду, очистилась песком и вынула из внутреннего кармана своей джеллабы ланолиновую мазь. Втерла в стертые до крови ягодицы, как уже делала в предыдущие дни. Лекарство принесло облегчение. Мелькнула мысль, что завтра караван уже дойдет до вади реки Себу, и потом до Феса останется один, ну, от силы два дня пути.

Мысль о том, что цель уже не за горами и она наконец выполнит свое задание, обрадовала ее. Но и немного огорчила, к ее удивлению.


— А вот и я. — Магистр вышел из-за угла ее шатра и изобразил что-то вроде поклона. — Я пришел, чтобы поставить тебе шах и мат!

Рабия не могла удержаться от улыбки. От рассказчика историй веяло такой беззаботной уверенностью, что ему было невозможно отказать.

— А если я не захочу играть?

— Ты? Не захочешь играть? Но я целый день предвкушал нашу встречу. Это было единственное, что поддерживало меня. Нет, нет, ты должна мне ответную игру.

Это была истинная правда. А потому Рабия уже расставляла фигуры, успев принести из шатра доску и разложив ее на песке у костра.

— Сегодня начинаешь ты. — Она повернула к нему белые фигуры.

— Об этом не может быть и речи. Я играю черными. Они ближе моей душе.

Рабия не стала уточнять, что он имел в виду, просто пошла навстречу его пожеланию. Они начали играть. Быстро выяснилось, что Магистр превосходно умел играть и был во всех отношениях достойным партнером. И тем не менее одним смелым ходом ей удалось настолько потеснить черного короля, что она смогла радостно объявить: «Шах!» И сделала это так живо, наклонив вперед голову, что чадра немного сползла с лица, а девушка этого и не заметила, увлеченная игрой. Она победоносно смотрела на партнера, ожидая увидеть его ошеломленное лицо.

— Ты действительно очень красивая, — неожиданно произнес он.

Теперь пришла очередь Рабии удивляться. Вместо того чтобы оценить ее безупречную игру, он второй раз восхищался ее красотой. Она только сейчас заметила, что чадра сползла, и хотела было поспешно поправить ее, но не стала делать этого. Причиной было выражение его лица — улыбка и несомненное восхищение.

Ее охватило теплое чувство. Еще никто за ее семнадцатилетнюю жизнь не делал Рабии такого комплимента. Она колебалась, накидывать ли ей снова чадру, поскольку даже скромная, благовоспитанная девушка не обязана скрывать свое лицо перед каждым мужчиной. Существуют исключения, их много, и все они перечислены на священных страницах Корана, большинство которых Рабия знала наизусть. Как там сказано в Двадцать четвертой суре?

И скажи женщинам верующим: пусть они потупляют свои взоры, и охраняют свои члены, и пусть не показывают своих украшений, разве только то, что видно на них, пусть набрасывают свои покрывала на разрезы на груди, пусть не показывают своих украшений, разве только своим мужьям, или своим отцам, или отцам своих мужей, или своим сыновьям, или сыновьям своих мужей, или своим братьям, или сыновьям своих братьев, или сыновьям своих сестер, или своим женщинам, или тем, чем овладели их десницы, или слугам из мужчин, которые не обладают желанием…

Именно так ведь и сказано: или слугам из мужчин, которые не обладают желанием… Разве Магистр не подчеркивал много раз, что он ее слуга? Подчеркивал. А раз так, он имел право видеть ее лицо. Но что, если сейчас придет хабир? Вряд ли она сможет объяснить ему причины, побудившие ее оставить свое лицо неприкрытым. И если уж быть честной, этот невысокий мужчина, исполненный достоинств, вовсе не ее слуга. Слово «слуга» в его устах не более чем любезность, к сожалению…

Рабия набросила на лицо покрывало и снова произнесла:

— Шах!

— Я слышал. — Магистр прикрыл своего короля, и они продолжили игру.

Борьба была бескомпромиссной, и в конце концов Рабия проиграла. Она начала заново расставлять фигуры, но он отмахнулся:

— Не надо, Рабия. Лучше я пойду к своим друзьям-невольникам. Не хотел бы я снова встретиться у твоего шатра с предводителем каравана. Вчера вечером он чуть не пронзил меня взглядом. Приятных тебе сновидений.

Рабия долго смотрела ему вслед. У нее было ощущение, что он оставил за собой пустоту, исчезнувшую лишь с появлением хабира, вскоре тоже заглянувшего к ней на огонек.

Он принес с собой две медные чашечки.


— А ты не задумывался, что твои ночные экскурсии могут губительно сказаться на нашей участи? — Витус взглянул на Магистра.

— Задумывался, задумывался. — Маленький шахматист завернулся еще в одну накидку и тесно прижался к другу. — Давай сделаем, как верблюды, а, сорняк? Согреем друг друга и выставим задницы на ветер.

— Не уходи от ответа. Я видел, как хабир все это время не сводил глаз с шатра служанки и отправился туда лишь тогда, когда ты ушел.

— Парень ревнует, — фыркнул Магистр. — А если серьезно, Витус, Рабия на самом деле удивительно хороша собой. Красива, как… — он поискал нужное сравнение, — как богиня, только что сошедшая с фриза Парфенона. Не будь я вдвое старше ее, я бы попытал счастье.

— Совсем с ума сошел! — Витус возмущенно вскочил. — Твои визиты к ней могут стоить всем нам головы!

Магистр вновь уложил друга на землю:

— Наоборот, я пытаюсь нас спасти. Позавчера я случайно услышал обрывок из разговора погонщиков. Речь шла о том, что с нами собираются сделать в Фесе. Я не все разобрал, поскольку парни говорили на ужасном жаргоне, но, насколько я понял, нас хотят засунуть в глубокие пещеры под пустыней, в своего рода шахту, где мы должны будем рыть землю в поисках воды или что-то в этом роде.

— Что-о?! Почему же ты мне сразу об этом не сказал?

— Потому что поначалу у меня еще не было твердой уверенности. А сегодня я снова ухватил пару фраз из разговора и теперь уже точно знаю, что нас ждет нечто кошмарное.

— И как все это связано с юной служанкой?

Магистр прищурился:

— Очень просто. Я пытаюсь перетянуть Рабию на нашу сторону. Она добрая девочка. Чем большей симпатией она проникнется к нам…

— Ты хочешь сказать, к тебе…

— Ну хорошо, чем больше она будет мне симпатизировать, тем труднее ей будет ввергнуть меня и моих друзей в этот ад кромешный.

— Черт побери, да ты просто продувная бестия!

— Цель оправдывает средства. Cum finis est licitus, etiam media sunt licita. Спи, сорняк!


Ветер, вырывавшийся из глубин Сахары, усилился. Он дул прямо с юга и превращал каждый шаг в страдание. Около полудня хабир поднял свою палку и приказал сделать остановку.

— Ветер еще не решился, — сказал он Рабии, присевшей под защитой своего верблюда. — Он еще колеблется, перерасти ли ему в самум или успокоиться. Когда тени станут длиннее, мы узнаем, чего нам ждать.

— Я бы с удовольствием предложила тебе горячей мяты, — улыбнулась Рабия, — чтобы мы могли обновить чудесные чашечки, но, боюсь, в такую погоду будет трудно развести огонь.

— Ты права. — Хабир сел на землю, поправляя сетку, которая защищала его лицо от порывов ветра с песком и делала хаджи похожим на туарега. Его люди, снимавшие груз с верблюдов, были защищены таким же образом.

— А что, собственно, везет караван? — поинтересовалась Рабия.

— Неужели ты этого не знаешь? — удивился хабир.

А впрочем, ты действительно можешь не знать, потому что наши грузы чрезвычайно разнообразны. Фес расположен в глубине страны, поэтому мы погрузили все, что непросто там купить. К примеру, шелк и шелковые нитки из Китая, высушенные целебные травы и лекарства из Лиссабона, гитары и другие струнные инструменты из Испании, а кроме того, муку, сахар и пряности, семена растений, вяленую рыбу… Ну, конечно, оружие и чугун для тамошних кузнецов, чтобы те могли изготавливать различную утварь для дома и орудия для обработки земли.

Рабия вдруг почувствовала, что смотрит уже другими глазами на все эти бесконечные ящики и тюки, которые снимали с верблюдов.

— А что вы повезете обратно в Танжер?

— Разумеется, все то, чего мало или совсем нет в Танжере, — усмехнулся хабир. — Гуммиарабик из Дарфура: именно оттуда поступает самый лучший товар — великолепная смола из коры акаций, прозрачно-желтого цвета. Ее используют для изготовления косметических средств, медикаментов и даже такой будничной вещи, как клей. Затем соль из окрестностей Эль-Атруна, на Суданской равнине, кожаные и гончарные изделия, а еще золотые и серебряные украшения работы еврейских мастеров.

— И все это ты сможешь продать в Танжере?

— Не я, а мой господин. Точнее, наш господин — Шакир Эфсанех. Каждый караван приносит ему прибыль, несметное количество золотых монет, и делает его еще богаче, если это вообще возможно.

У Рабии мелькнула мысль, и она осторожно начала:

— Ты ведь знаешь, хаджи Абдель Убаиди, что рабы, которые идут с нами, должны будут работать в фоггара. Ты думаешь, они действительно стоят заплаченных за них огромных денег? Помнишь, я тебе рассказывала?

Хабир насторожился. Потом внимательно посмотрел на девушку, словно желая убедиться, что может доверять ей, и наконец спокойно произнес:

— За этих шестерых рабов, по моему мнению, заплачено сверх меры. Физически они слишком слабы, а духом чересчур строптивы. Чего стоит хотя бы этот тщедушный рассказчик, который все время крутится возле тебя. Представь себе: раб, умеющий играть в шахматы! Другой, светловолосый, как мне сказали, лекарь, что также без надобности для работы под землей. Про нелепого горбуна я и вовсе молчу. Негры в принципе неплохо приспособлены для самой тяжелой работы, но от недостатка солнечного света быстро заболевают. Два последних раба производят довольно жалкое впечатление, к тому же у одного вырезан язык. В итоге чистый промах. Неудачная сделка, если хочешь знать мое мнение. Но не нужно забывать, что ее совершила госпожа, с господином такого бы никогда не случилось.

Рабия кивнула:

— Да, хабир, я считаю точно так же. Кроме того, я хотела еще раз поблагодарить тебя, что ты разрешаешь Магистру иногда приходить ко мне по вечерам поиграть в шахматы. Я понимаю, что это несколько необычно, но разве вся наша поездка обычна?

Хаджи Абдель Убаиди промолчал.

— Во всяком случае, я с большим удовольствием пью с тобой мятный чай, нежели играю с Магистром в шахматы.

Теперь хабир откашлялся, и лишь внимательный взгляд мог заметить тонкую усмешку в уголках его рта.

— Послушай, Рабия, служанка супруги моего господина, мне кажется, нерешительный ветер наконец решился: он ослабевает. Скоро трогаемся в путь.

Он поднялся и удалился.


Последовавшая за этим днем ночь была первой за все путешествие, когда Рабия не смогла заснуть. Допоздна у нее сидел хаджи Абдель Убаиди, наслаждаясь подслащенной мятой, которая ему так понравилась, что служанке пришлось трижды заваривать свежий напиток. При этом хабира потянуло на рассказы. Он поведал о себе и о своей семье — об отце, о братьях, дядьях, но в первую очередь, конечно, о хадже в Мекку, со времени которого прошло уже семь лет и который оставил неизгладимые воспоминания.

— Я бы тоже охотно совершила паломничество в священный город, — вставила Рабия.

— Ты? В Мекку? — Хабир удивленно поставил свою чашечку. — Не принято, чтобы женщина высказывала такое пожелание. Тем не менее это возможно, как возможно, будучи женщиной, войти в сады вечности — так следует из Тринадцатой и Семнадцатой сур.

— Я знаю, хаджи Абдель Убаиди. Я ведь умею читать и писать. — Она улыбнулась. — Я посещала школу в оазисе Уаргла, где изучала Коран.

— О, ты обучена чтению и письму? — В глазах хабира блеснула искорка уважения.

— Да, обучена. Но что толку в моих знаниях, если я не покидаю стен Танжера?

— Ну вот сейчас, например, Аллах ведет тебя в Фес. И, если на то будет Его воля, попадешь и в Мекку. Человек и все его деяния предопределены волей Аллаха.

— Да, хаджи Абдель Убаиди, Аллах велик.

Хабир сделал еще глоточек.

— Может, когда-нибудь Он повелит твоей госпоже разрешить тебе поездку.

— Ин шаʼа-лла.

— Правда, в долгом пути паломничества тебе будет необходима защита опытного мужчины. А еще лучше отправиться замужней женщиной — с одним из хаджи, который уже бывал в священном городе и знает его. Запомни мои слова. — Хабир пристально посмотрел в глаза Рабии. — Если Аллах захочет, все возможно.

С этими словами он резко поднялся и исчез.

А Рабия еще долго не могла заснуть. В сотый раз перевернувшись на другой бок, она снова и снова вспоминала слова хабира. То, что он сказал, очень походило на предложение выйти за него замуж и взволновало ее. Обычно родители решали, кто на ком женится или кто за кого выходит замуж, и сообща обсуждали размер калыма и затрат на свадьбу. Все это нередко случалось еще тогда, когда будущие супруги были малыми детьми. Но у Рабии больше не было родителей и у хабира тоже. Если они решат пожениться, он должен будет испросить разрешения у сиди Шакира, а она — у суровой, нетерпимой Амины Эфсанех. Или хабир совсем другое имел в виду?

Рабия опять повернулась на другой бок. Нет-нет, именно это. Ее женская интуиция не оставляла ни тени сомнения. Теперь многое в поведении хабира стало ей понятнее, в том числе недовольные взгляды, которыми он сверлил Магистра… Да, Магистр. Сегодня вечером он не пришел, словно почуяв, что хаджи Абдель Убаиди собирается обсудить с ней нечто чрезвычайно важное.

Ничто не помогало. Сон все не шел и не шел. Рабия встала, накинула на узенькие плечи козью шкуру, подаренную ей хабиром, и вышла из шатра.

Ночь была холодной и ясной. Она посмотрела на небо, туда, где ярким фонариком висела луна. На юге пролетела падающая звезда. Рабия загадала желание поскорее очутиться в Танжере, а там, если будет воля Аллаха…

Она сделала несколько шагов, поскольку холод пробирал до мозга костей. Впереди на голой земле, тесно прижавшись друг к другу, чтобы согреться, лежали рабы. Рядом стоял часовой, пробормотавший ей сонное приветствие. В нескольких шагах храпели погонщики, внешне не слишком отличавшиеся от невольников. Они тоже лежали темными островками, завернутые с головы до ног, словно личинки в коконе, даже во сне не выпуская из рук главное орудие своего труда — кнут, знак своего положения и значимости. У молодых парней были обтянутые кожей хлысты, более старшие и более опытные изготовляли себе кнуты из хвостов ската, с шероховатой, усеянной шипами кожей.

Рабия отправилась дальше и очутилась у шатра хабира. Она на миг замерла и хотела было двинуться дальше, как вдруг полог шатра откинулся и из него вышел хаджи Абдель Убаиди.

— Хочешь выйти за меня замуж? — невозмутимо спросил он.


Караван медленно полз по взгорьям Джебель-Сала, горы, ограничивающей достопочтенный город Фес с севера и северо-запада. Вдали уже показались высокие четырехугольные ворота и минареты. Хаджи Абдель Убаиди медленно подъехал к верблюду, на котором покачивалась Рабия.

— Сегодня вечером будем на месте, о орхидея Востока, — сказал он так тихо, что слышала только она. С тех пор как Рабия дала согласие выйти за него замуж, он был самым счастливым мужчиной во всем царстве Аллаха.

— Я сгораю от нетерпения, — вздохнула Рабия.

Она тоже светилась от счастья, ведь назначением любой девушки было замужество, и, поскольку ей стукнуло уже семнадцать, она в последнее время часто терзалась вопросом, достанется ли ей вообще мужчина. Конечно, она чуть было не начала строить глазки Магистру, ведь он был таким занимательным и умным, но в качестве мужа он ей никак не подходил. Неверный рядом с ней — абсолютно невозможно. С таким же успехом она могла добровольно прыгнуть в костер сатаны. И вот ее руки попросил хабир, благочестивый человек, которого все уважали, который много поездил по свету и даже имел собственный дом в Танжере. Он, правда, был не слишком молод — тридцать девять лет, но ведь каждый прожитый год добавляет мужчине солидности и достоинства.

— Надеюсь, Фес тебе понравится, — произнес хабир. — Это шумный, бурлящий город. Я там бывал много раз. Трудно поверить, но ты найдешь в Фесе абсолютно все, что знакомо тебе по Танжеру. Разве что порта там нет. Зато городские святыни ежегодно притягивают тысячи паломников, и уже хотя бы поэтому повсюду процветает торговля. К сожалению, правда, и воровство. Сейчас еще раз строго-настрого накажу погонщикам не спускать глаз с наших товаров. И самим руки к чужому добру не протягивать. Наказания, налагаемые кади[13], подчас суровы. За мелкое воровство отрубают левую руку, за повторное — еще и правую. Если у вора больше нет рук, очередь доходит до ног, и…

Хабир осекся, увидев расширенные от ужаса глаза Рабии.

— Извини, моя орхидея, я не хотел напугать тебя. Фес вовсе не так уж плох, что доказывает одна небольшая история. Она не из «Тысячи и одной ночи» и уже потому имеет преимущество, что правдива. Во всяком случае, все так утверждают. Хочешь ее послушать?

— С удовольствием, хаджи Абдель Убаиди.

— Тогда слушай. Это произошло в Фесе много-много лет тому назад. История случилась так давно, что никто уже и не припомнит, какой из султанов тогда правил. Быть может, это было еще до господства великого Идриса Эль-Малея, гробницу которого ты сможешь посетить уже завтра.

Так вот, тот султан был мягким и весьма великодушным правителем, поэтому как-то однажды подарил свободу многим из своих рабов. Среди этих рабов был один негр по имени Юсуф, отличавшийся острым умом и необыкновенной смелостью. Став наконец свободным человеком, Юсуф вскоре поступил на службу в султаново войско, где быстро возвысился и был произведен в каиды[14]. В этом пока нет ничего особенного, можешь ты возразить мне. Существует немало хороших солдат, и почему добросовестный воин не может быть чернокожим? Однако случай с Юсуфом особенный. Дело в том, что благодаря всенародной любви ему удавалось сохранять свой пост более пятидесяти лет. За это время сменились три султана, и каждый из них оставлял Юсуфа в его должности.

Потом на трон взошел новый правитель, и в первый же год его власти каида оклеветали. Его завистники обратили внимание султана на несметные богатства, скопившиеся в доме Юсуфа. Они поклялись именем Аллаха, что такие сокровища могли быть собраны исключительно путем шантажа, подкупа или даже расхищения дворцовых ценностей.

Султан призвал к себе Юсуфа и рассказал ему, в чем того обвиняют. Каид заявил, что ни в чем не виновен и его совесть чиста. Однако посеянные в душе правителя зерна недоверия дали всходы, и султан не слишком любезно напомнил Юсуфу, что тот когда-то был рабом и как таковой ничем не владел. Владыка приказал каиду отделить добытое обманом богатство и сверх того все, что полагается ему, султану, от состояния, нажитого честным путем.

— Будет исполнено, мой повелитель, — ответил Юсуф с низким поклоном. — Я тотчас выполню твое пожелание.

После этого он пошел в конюшню, снял свои дорогие одежды и облачился в убогую одежду бедняка. Затем начал очищать стойло от навоза.

Некоторое время спустя султана стало одолевать нетерпение, и он приказал отыскать Юсуфа. Каково было удивление владыки, когда вскоре каид предстал перед ним в нищенском одеянии.

— Что все это значит?! — возмутился султан.

— О господин, — ответил Юсуф, — ведь ты повелел отделить мое имущество от твоего. Но мое имущество — это всего лишь то, что я ношу на себе. Только эта одежда была на мне, когда твой высокочтимый предпредпредшественник купил меня, и, строго говоря, даже она принадлежит не мне, а тебе — наместнику Аллаха на земле. Как же я мог отделить свое имущество от твоего? Разве я не по-прежнему всего лишь твой раб? Поэтому прикажи своим управляющим забрать все, что было нажито мною за всю мою жизнь. Это твое законное достояние…

— Ну, — заключил хабир, — ты можешь догадаться, чем закончилась эта история. Султан был крайне растроган поведением своего каида и поступил как великодушный человек. Он вернул Юсуфу должность при дворе и все его состояние. — Хаджи Абдель Убаиди улыбнулся. — Так что, как видишь, в Фесе не всегда сразу отрывают голову. Совсем наоборот. Люди здесь гостеприимны, как нигде в мире. Там, впереди, у тех беленных известью домов, нас ожидает прохладная вода.

Хабир оказался прав. Поравнявшись с первой хижиной, они увидели, что на каменном выступе стоит большая амфора со свежей водой, рядом — ковш, а на глине нацарапаны слова Maah el-sabil, «вода праведного пути».

— Вот видишь, лучшей награды в конце долгой дороги и не придумаешь, — заметил он, обращаясь к Рабии.

Он дал сигнал каравану остановиться, и, свесившись со спин верблюдов, хабир и девушка поочередно зачерпнули ковшом воды и выпили. После них, выстроившись в длинную очередь, подходили утолять жажду погонщики, а потом по команде предводителя каравана и рабы получили свою долю.

Они двинулись дальше. Рабия была поглощена своими мыслями, из головы у нее не шла история с Юсуфом. Не доехав сотни шагов до ворот города, она вдруг сказала:

— Султан, помиловавший своего каида, был великодушным человеком. А ты, мой будущий супруг, повел бы себя так же?

Хабир оторопел. Об этом он никогда не задумывался. Поглаживая бороду, он с важностью произнес:

— Если человек верно служил пятьдесят лет, нельзя по первому навету плохо думать о нем.

— Я тоже так считаю.

— Но султан проявил мудрость и исправил свою ошибку. Он помиловал каида.

Рабия кивнула и собрала все свое мужество. То, что она решилась сказать, было ею тщательно продумано.

— А тебе не кажется, мой будущий супруг, что было бы так же мудро, если бы мы помиловали своих рабов?

— Что?! — Хабир решил, что ослышался. — Ты считаешь, мы должны их отпустить?!

— Да, это мое пожелание.

— Так-так, твое пожелание. — Предводитель каравана потемнел и не удержался от вопроса: — А не хочется ли тебе всего-навсего, чтобы твой коротышка Магистр ушел целым и невредимым?

Теперь, когда они начали этот разговор, Рабия осмелела:

— Рассказчик историй хорошо играет в шахматы, вот и все. Я тебе уже однажды сказала, что мне приятнее пить с тобой горячую мяту, чем сидеть с ним за шахматной доской. Это чистая правда.

— Хм-хм… — Хаджи Абдель Убаиди, похоже, был удовлетворен ее ответом. — И как ты себе все это представляешь?

— Не знаю. Я знаю только, что наши рабы точно так же, как Юсуф, не совершали никаких преступлений. Наоборот, хирург сделал Нгонго операцию на глазу. Я сама присутствовала при этом. Он очень хороший врач! Единственное различие между нами и этими рабами в их неверии. Если мы допустим, чтобы они попали в фоггара, они вскоре умрут там и никогда больше не получат шанс вступить на истинный путь Великого пророка. Разве может Аллах милостивый, милосердный хотеть этого? Я в это не верю.

— Так-так, значит, не веришь, — хабир невольно улыбнулся… — Ты очень ловко умеешь отстаивать свою точку зрения. Одному Аллаху известно, кого я беру к себе в дом. Однако шутки в сторону. Предположим, мы сделаем то, что ты предлагаешь. Но где уверенность, что старший надсмотрщик через какое-то время не хватится рабов? Он пошлет весточку в Танжер сиди Шакиру или повелительнице Амине, и наш поступок вскроется. О наказании, которое ожидает нас обоих в этом случае, я не говорю Ты об этом подумала?

— Да, — робко ответила Рабия, — и мне в голову не пришло никакого решения. Разве только подкупить старшего надсмотрщика?

— Об этом не может быть и речи. И подкупившего, и подкупленного в равной степени можно шантажировать. Они листок на ветру коварства, лишь черви в глазах истинно верующего.

— Ты прав, мой будущий муж. Это была глупость с моей стороны. Стало быть, судьба рабов решена?

— Посмотрим, — пробормотал хаджи Абдель Убаиди.

— Значит ли это, что ты подарил бы им свободу, если бы нашлось решение?

— Посмотрим, — повторил хабир.

ПРЕДВОДИТЕЛЬ КАРАВАНА ХАДЖИ АБДЕЛЬ УБАИДИ

Рабов, о мой господин, твой старший надсмотрщик пальмовых рощ Азиз эль-Мамуд повел в фоггара, желая удостовериться, что их будут использовать там, где нужно. Потом случилось несчастье.

Над входом в караван-сарай большими, полустершимися буквами было написано: «Al-Haqq», что означает «истина». Более грязного пристанища нельзя было сыскать во всем Фесе, и единственной истиной были примечательные размеры заведения. Располагалось оно в центре Фес эль-Бали, Старого города, и состояло преимущественно из огромного выложенного булыжником внутреннего двора, по которому бродило бессчетное количество животных. Все они наперебой мычали, ржали и блеяли, оставляли повсюду кучи навоза и непрерывно жевали корм из подвешенных на их шеях мешков. Большая бочка воды в одном из углов не давала скоту страдать от жажды.

Двор окружали небольшие клетушки, скорее напоминавшие камеры и освещенные лишь тусклым светом, пробивавшимся сквозь низкую дверку. Обстановка была спартанской, ибо размеры каморки позволяли разве что одному человеку вытянуться на подстилке и отдохнуть.

Хабир с радостью предоставил бы своей будущей жене более приятный кров, но с таким большим караваном можно было разместиться только в «Al-Haqq». Предводитель каравана, Рабия и отряд погонщиков по прибытии поели в расположенной рядом харчевне «Фундук». Ничего особенно изысканного там не подавали, но нежная баранина, свежие овощи и обжаренные стручки окры[15] после многодневной однообразной пищи показались им невиданными лакомствами. Рабов хабир также плотно накормил и под надежной охраной разместил во дворе, где они могли спокойно спать под открытым небом.

Хаджи постучал в стенку своей клети, усеянную раздавленными насекомыми:

— Рабия, ты меня слышишь?

— Да, слышу.

— Ты освоилась в своей комнате?

— Да, только здесь ужасно душно.

— Мне очень жаль. Может, к ночи станет прохладнее. Оставайся у себя. Я должен отлучиться по делам. Когда вернусь, я бы с удовольствием выпил с тобой горячей мяты. Ты позаботишься об этом?

— Охотно, хаджи Абдель Убаиди.

Хабир вышел на улицу, тут же окунувшись в море теснящих друг друга домишек Старого города, ибо, за исключением больших площадей и торгового центра Феса, город был изрезан переулками и проулочками. Последние были такими узенькими, что двое взрослых мужчин в них едва могли протиснуться мимо друг друга. Большая улица была там лишь одна, и от нее паутиной расходились бесчисленные улочки. Именно к этой улице и устремился хабир, а добравшись до нее, закрыл нос и рот платком: этот город не зря пользовался репутацией самого пыльного в землях Аль-Мамляка Аль-Магрибия[16]. Хабир бросил взгляд на свои красивые, запорошенные пылью туфли с длинными узкими носами и пожалел, что у него нет пары выдолбленных из дерева грубых башмаков, которые местные жители имели обыкновение привязывать к ногам.

Но ничего не поделаешь, надо было двигаться дальше. Вскоре он свернул в боковой переулочек по левой стороне и подошел к трехэтажному дому, фасад которого имел такой же неприглядный и негостеприимный вид, как и все остальные строения, поскольку со стороны улицы не было ни одного окошка. Предводитель каравана постучал в тяжелую, украшенную серебряными и медными орнаментами дверь и крикнул:

— Это я, хаджи Абдель Убаиди!

Ему открыл слуга:

— Добро пожаловать! Хозяин ждет тебя.

Они пересекли внутренний двор, в центре которого под открытым небом журчала вода, и наконец остановились перед дубовой дверью. — Хозяин ждет тебя, — повторил слуга, жестом приглашая гостя войти.

— Салам алейкум, ас-салама, ас-саламу алейкум, — поздоровался хабир по всей форме, переступив порог комнаты. — Приветствую тебя, хаджи Моктар Бонали.

— Салам, — кратко ответил сиди Моктар. Субтильного вида человек, он выглядел еще изящнее в слабом золотистом отсвете двух мерцающих фонарей, несмотря на пышное облачение: на нем были роскошный домашний халат в разноцветную полоску и круглая красная шапочка, получившая свое название по имени города — феска. Внешность и горделивая осанка свидетельствовали о том, что сиди Моктар весьма преуспевающий торговец. — Аллах не дал твоим ногам преодолеть путь быстрее.

Хабир промолчал.

Хозяин вспомнил про законы гостеприимства:

— Присядь для начала, друг мой. Любопытство овладело моим языком. Могу я предложить тебе прохладительный напиток? Погоди, я пошлю за ароматной апельсиновой водой, ведь ты так любишь ее.

Отдав приказание слуге, он вальяжно откинулся в кресле и несколько раз глубоко затянулся кальяном.

— Может, и ты от шиши[17] не откажешься? Новый опиум из Китая великолепен, рекомендую от всего сердца. При вдыхании он навевает приятные мысли.

— Нет, в другой раз. — Хабир огляделся. То, что он увидел в комнате, красноречиво говорило о том, что за последний год его друг Моктар изрядно обогатился. Весь пол был усеян шелковыми подушками, расшитыми золотыми нитями. Небольшие свободные участки позволяли рассмотреть дорогую плитку в форме малюсеньких звездочек, искусно покрытую глазурью и выложенную строгим геометрическим узором. На стенах висели дорогие ковры с родины Шакира Эфсанеха. По ценности их превосходили лишь два эбеновых шкафчика, богато украшенных резьбой, инкрустированных жемчугом и драгоценными камнями, которые ярко вспыхивали в мерцающем свете фонарей. Низкий потолок цвета ляпис-лазури был расписан золотыми арабесками и изречениями из Корана.

— Апельсиновая вода пахнет изумительно, — отозвался хаджи Абдель Убаиди, принимая из рук слуги освежающий напиток. Он с наслаждением сделал первый глоток.

— Урожай апельсинов в этом году был хорош. Много сока.

— Это радует.

Сиди Моктар вытер губы и снова затянулся. Вода забулькала в трубке.

— Надеюсь, путешествие было приятным?

— Аллах не оставил нас. — Хабир подумал, говорить ли ему о предстоящей женитьбе и о рабах или нет, и пока не стал. Пусть беседа еще какое-то время струится неторопливо. Любопытный Моктар Бонали заслужил это.

Они поговорили о верблюдах вообще и о разведении верблюдов в частности, обменялись впечатлениями о последних скачках и победителях, расспросили друг друга о состоянии здоровья, посетовали на вечно растущие цены и падение нравов, посудачили о прелести и хитрости женщин, справились о родственниках, поинтересовались прочими новостями и в конце концов, после более чем часовой беседы, подошли к непосредственной причине визита хабира.

— Когда ты давеча справлялся о моем здоровье, друг мой, я забыл упомянуть, что мое зрение оставляет желать лучшего; не кривя душой, должен сказать, что оно все время ухудшается. Я уже почти не могу разобрать мелкий шрифт, — начал сиди Моктар.

— Мне очень жаль слышать это, — подхватил хабир его мысль. — Это должно быть серьезным препятствием при заключении сделок. — Он замолк.

Теперь изящный хозяин дома был уже не в состоянии сдерживать свое любопытство. Он воскликнул:

— Ну не мучь же меня! Скажи наконец, у тебя при себе приспособление для чтения?

Хаджи Абдель Убаиди усмехнулся.

— Разумеется. Кстати, должен сказать, что даже в Танжере было непросто раздобыть такую сильную лупу. Хвала Аллаху, она благополучно перенесла путешествие. — Он порылся в складках своего бурнуса и извлек увеличительное стекло.

— Дай мне его, дай же скорей! — сиди Моктар сгорал от нетерпения.

Получив вожделенный предмет, он смотрел на него с таким благоговением, словно это был личный амулет Великого пророка.

— Тебе, вероятно, придется изготовить более красивую ручку для нее, — заметил хабир.

— Да, да. — Хозяин его почти не слушал. Подойдя к одному из шкафчиков, он вынул оттуда ценный экземпляр Корана. — Хочу сразу испробовать лупу. Подожди, я открою Вторую суру, поскольку Первую я и так знаю наизусть.

Усевшись под фонарями и осторожно манипулируя со стеклом, он начал разбирать текст. Сначала медленно, потом все увереннее:

Эта книга — нет сомнения в том — руководство для богобоязненных, тех, которые веруют в тайное и выстаивают молитву и из того, чем Мы их наделили, расходуют…

— Получается, получается! — восторженно воскликнул он. — Слушай дальше:

…И тех, которые веруют в то, что ниспослано тебе и что ниспослано до тебя, и в последней жизни они убеждены. Они на прямом пути от их Господа, и они — достигшие успеха.

Хаджи Абдель Убаиди отставил свою чашку, она была пуста.

— Если ты рад, мне тоже приятно.

— Сказать «рад», значит, не сказать ничего! Наконец я снова смогу разбирать договоры и прочие бумаги, не утыкаясь в них носом! Наконец мне больше не придется притворяться, что я могу их прочесть. С актерством покончено. Я снова могу читать! Даже не знаю, как мне тебя отблагодарить, друг мой!

— Зато я знаю. Тем, что ты возместишь мне стоимость лупы и мои затраты. — Хабир вспомнил о предстоящей свадьбе и о том, в какую кругленькую сумму она выльется.

— Ну да. — Радость сиди Моктара вдруг сильно померкла. — И какую сумму ты себе представлял?

— Три испанских золотых дублона.

— Что? Ты сказал три? Три — и — и?! — Так же громко, как он только что ликовал, сиди Моктар запричитал: — Ты хочешь, чтобы я совершенно обнищал? Ты хочешь выгнать на улицу меня и моих домочадцев? Аллах премудрый и бережливый не даст мне солгать: я не могу заплатить таких денег!

Оба начали азартно торговаться. В результате хабиру удалось выторговать за лупу два золотых дублона и сверх этого сбыть большую часть привезенных товаров за необычно высокую цену. Итог торгов его не удивил, поскольку все это время он находился в более выгодном положении. Ведь у него в руках было то, без чего сиди Моктар не мог обойтись и чего он не мог купить в Фесе. Шакир Эфсанех, его грозный хозяин, будет доволен своим хабиром и тем охотнее одобрит свадьбу со служанкой Рабией. Может, даже поможет невесте собрать небольшое приданое…

Окрыленный этими приятными мыслями, хабир спросил:

— Скажи, друг мой, а как поживает Азиз эль-Мамуд?

— Азиз эль-Мамуд? — рассеянно переспросил сиди Моктар, поскольку все его внимание вновь было отдано лупе. Держа ее над страницами Корана, то на одном, то на другом расстоянии, он что-то бормотал себе под нос, иногда зачитывал отдельные места вслух, пока наконец не объявил с сияющим лицом: — Думаю, от четырех до пяти английских дюймов — это и будет идеальное удаление!

Хаджи Абдель Убаиди повторил свой вопрос.

— А, ты имеешь в виду старшего надсмотрщика пальмовых рощ?

— Именно его. Как тебе известно, он точно так же служит Шакиру Эфсанеху, как и я. Я слышал, что он вдвое увеличил площадь, занимаемую рощами моего господина, что, в свою очередь, обусловило расширение подземных ходов.

Сиди Моктар вытаращил глаза от удивления.

— А разве ты не знаешь? Хотя да, ты не можешь этого знать. Это произошло неделю назад, ты был как раз в пути. Азиз эль-Мамуд мертв.

— Что ты говоришь?! — Теперь настала очередь хабира таращить глаза. — Этого не может быть! Он ведь молод, ему и тридцати не было!

— Несчастный случай. Как ты правильно заметил, он должен был позаботиться о том, чтобы началось расширение фоггара. Взял для этого парочку рабов и отправился вместе с ними в шахты, чтобы обсудить подробности. Там это и произошло. Пласты земли неожиданно обрушились и погребли его. Ужасная смерть от удушья. Некоторые, правда, говорят, что он был единственным погибшим, что дало повод для кое-каких слухов. Азиза эль-Мамуда не слишком любили, как тебе, вероятно, известно.

— Так-так… — В глубоком раздумье хабир теребил свою бороду. — Стало быть, старший надсмотрщик погиб. Он в самом деле один там задохнулся?

— Кто ж может точно сказать! Слухов разных ходит много. Возможно, несколько рабов погибли вместе с ним. Да если и так, никого это не интересует. А почему ты спрашиваешь?

— Да просто так. — Хаджи Абдель Убаиди решил, что пора сменить тему. — Как ты знаешь, судьба-кисмет не уготовила для меня семейного счастья. По крайней мере, так было до сих пор. Моя первая жена Айша умерла от зубного гноя, уже девятнадцать лет прошло; вторая, Сафа, умерла родами, вместе с нашим сыном.

— Да, я помню. Словно вчера все было. Каждый год, который делает нас старше, по воле Аллаха пролетает все быстрее. — Сиди Моктар начал зачем-то чистить лупу. — Однако ты сказал «до сих пор». Что ты имел в виду? Неужели надумал на старости лет…

— Надумал, — перебил его с улыбкой хабир. Голос его приобрел более мягкую тональность: — Хочу жениться, при условии, конечно, что госпожа Амина и сиди Шакир будут согласны.

— Что?! Твой повелитель и его супруга должны быть согласны? Дай-ка сообразить. Поскольку у них у обоих нет детей, то твоя невеста, скорее всего, находится у нее в услужении, так ведь? — догадался хитроумный сиди Моктар. — Кто же это? Я ее знаю? Ну-ка, выкладывай!

— Ее зовут Рабия, она, как ты верно предположил, одна из служанок Амины.

— Тогда я ее не знаю. Красивая?

— У нее самые красивые и кроткие глаза в мире. Она умна и молода. Если будет угодно Аллаху, она родит мне много крепких сыновей.

Сиди Моктар вскочил, обнял своего друга и расцеловал его в обе щеки.

— Вот это прекрасная новость! Ты уже наметил день свадьбы? Ах да, конечно, нет: сначала нужно получить одобрение Шакира. Дай я тебя еще раз поцелую!

Он тут же осуществил свое намерение и с любопытством принялся расспрашивать друга:

— Ну расскажи мне о ней поподробнее!

Хабир задумался. Впервые он осознал, что по сути мало что знает о своей нареченной. Он не очень уверенно произнес:

— Ну, я знаю, что ей семнадцать лет и что она прекрасно ладит со всеми во дворце хозяйки. У нее кроткий нрав, ясная голова, она умеет читать и писать и еще играет в шахматы.

— Что? Еще и в шахматы умеет играть? — Сиди Моктар шутливо погрозил пальцем. — Смотри, как бы в твой дом не вошла всезнайка. Чересчур много учености тоже вредно.

— По-моему, такой опасности не существует. — Хабир поднялся с подушек. — Мне пора идти, раз мы все уже обсудили. Рабия ждет меня в «Al-Haqq».

— Молодое счастье! — Сиди Моктар засмеялся с понимающим видом. — Я был бы последним, кто стал бы удерживать тебя. Погоди, провожу тебя до выхода.

На улице он обнял хабира:

— Ты действительно оказал мне большую услугу, друг мой. Благодарю тебя еще раз за увеличительное стекло.

— Не стоит благодарности, — отмахнулся хаджи Абдель Убаиди. — Салам, мой дорогой Моктар. — Он повернулся, чтобы направиться к постоялому двору, но был вынужден остановиться. На его губах появилась улыбка: сиди Моктар не мог не бросить ему вдогонку последнюю фразу:

— Хотя оно и стоило мне целое состояние!


— Твоя горячая мята мне, честно говоря, в стократ приятнее, чем ледяная апельсиновая вода сиди Моктара, моя орхидея, — заметил хаджи Абдель Убаиди, дуя в чашку, чтобы остудить напиток. Завершив рассказ о визите к своему другу, он осторожно отпил из чашки. — С жарой лучше всего бороться жаром, хотя должен признать, что в твоей каморке она переносится не так уж плохо.

В действительности дневной зной спал, к тому же идеальный порядок, который навела Рабия, разложив в стенной нише, заменявшей шкафчик, свои нехитрые пожитки, действовал на хаджи благотворно.

Рабия тоже сделала глоточек. Она сняла чадру, хотя прекрасно знала, что это не положено. Но ведь хабир вскорости станет ей законным мужем, и она надеялась, что Аллах простит ей этот небольшой грех.

Хаджи Абдель Убаиди давно уже сделал это. Он впервые видел ее лицо неприкрытым, и то, что ему удалось рассмотреть в тусклом свете керосиновой лампы, настолько поразило хабира, что он поначалу не находил слов. Потом в памяти вдруг всплыло старое арабское стихотворение о любви:

Если я не могу быть солнцем,

Я хочу быть луной;

Если я не могу быть горой,

Я хочу быть долиной;

Если я не могу быть львом,

Я хочу быть ягненком…

Кем я только не хочу быть,

Но если не могу быть твоим

Не хочу быть вовсе.

— О моя орхидея! — воскликнул он. — Аллах мне свидетель — ты красивее, чем Шахразада из «Тысячи и одной ночи»!

И он ее поцеловал…

Рабия отпила еще глоток. В голове роились самые разные мысли: от волшебных ощущений первого поцелуя до печальной судьбы надсмотрщика их господина Шакира Эфсанеха. Этот человек лежал сейчас мертвый под грудами земли и осыпавшейся породы, и вряд ли его труп когда-нибудь будет похоронен. В ее смышленой головке созрела идея. Девушка высказала ее, и хабир взвесил все за и против. Потом важно кивнул и заметил:

— Я не сомневался, что ты предложишь это.

— И что ты об этом думаешь, Абдель, мой будущий супруг?

— Посмотрим, посмотрим.


Через десять дней хаджи Абдель Убаиди предстал пред светлыми очами своего хозяина Шакира Эфсанеха. Ради особого случая он попросил, чтобы и госпожа Амина почтила его своим присутствием. Хабир облачился в лучшие одежды: искусно намотанный тюрбан, в центре которого сверкал небольшой изумруд, длинную рубаху из белого шелка, на которую был надет застегнутый на множество пуговиц жилет из кожи верблюжонка, поверх него суконный халат в пеструю полоску, широкие шаровары и туфли без задников с загнутыми золотыми носами. Довершал картину заткнутый за пояс кинжал с рукоятью, отделанной драгоценными камнями.

— Салам алейкум, ас-салама, ас-саламу алейкум, — неторопливо поздоровался он и низко поклонился.

— Салам алейкум, — удивленно ответил сиди Шакир. — Для человека, только что слезшего с верблюда, ты роскошно одет.

— На то у меня есть веские основания, господин. Дозволишь подробно изложить их тебе?

— Излагай, наконец! — нетерпеливо вмешалась повелительница. Она уже неоднократно спрашивала Рабию, как прошло путешествие — особенно ее, конечно, интересовала судьба рабов, — но к своей досаде не смогла выжать из служанки ни словечка. — Я хотела бы…

— Ты хотела бы отведать засахаренных фруктов, — перебил жену сиди Шакир. На его переносице залегла глубокая складка — недвусмысленное предупреждение для каждого, кто его знал. В этом случае следовало быть осторожным, крайне осторожным, и это было хорошо известно повелительнице Амине. Она покорно потянулась к чаше со сладостями, стоявшей на приставном столике.

Хабир с удовлетворением отметил, что хозяин не выпустил из рук инициативу. Будучи весьма великодушным супругом, он оставался единоличным хозяином в доме Эфсанехов.

— Я принес хорошие и не очень хорошие новости. Хотел бы предоставить тебе как самому мудрому решить, какие ты хочешь услышать вначале.

— Ты меня заинтриговал, хаджи Абдель Убаиди. Пожалуй, начни с менее хороших.

Хабир откашлялся. Наступил самый важный момент. Он столько раз мысленно проговаривал слова, которые хотел сказать, а теперь они вдруг улетучились, словно перекати-поле в песках пустыни.

— Ну, хаджи?

— Господин, мне весьма прискорбно сообщить тебе, что есть людские потери.

— Людские потери? Кто же умер?

Хабир напрягся, но продолжал:

— Шестеро рабов, господин, которых твоя супруга распорядилась отправить с караваном в Фес.

— Нет! — вскочила Амина. — Это неправда!

— Ешь засахаренные фрукты, — сиди Шакир усадил на диван свою разъяренную жену. Складка на его переносице появилась снова и на этот раз уже не исчезала, поскольку госпожа, разумеется, призналась ему, какую дикую сумму ему придется заплатить за приобретенных ею рабов. Напрасно потраченные, выброшенные на ветер деньги! А теперь еще эти затраты нисколько не будут компенсированы трудом купленных людей. Однако если чему и научился многоопытный купец Шакир Эфсанех за долгие годы, так это одному золотому правилу: никогда не оплакивать неудачную сделку, этим делу не поможешь!

Вот и сегодня он решил придерживаться этой истины:

— Продолжай, друг мой!

Хабир вздохнул с облегчением. Сиди Шакир назвал его «друг мой», как обычно, когда благоволил к нему.

— Рабов, о мой господин, твой старший надсмотрщик пальмовых рощ Азиз эль-Мамуд повел в фоггара, желая удостовериться, что их будут использовать там, где нужно. Потом случилось несчастье.

— Какое несчастье?

— К сожалению, довольно обыденное. Опоры подземного хода не выдержали, и обрушившиеся массы земли погребли его и рабов. В этот день погиб и он.

Складка на переносье опять разгладилась.

— Так-так, значит, Азиз эль-Мамуд тоже погиб… — Потеря старшего надсмотрщика была далеко не такой трагичной: он был свободным человеком и не стоил денег. К тому же его желание работать в последнее время поубавилось.

— Так-так… Значит, Азиз эль-Мамуд тоже погиб, — повторил хозяин дома. Он назначит нового надсмотрщика, помоложе и поприлежнее. И, разумеется, подешевле. — Был ли Азиз эль-Мамуд, по крайней мере, погребен, как полагается благочестивому мусульманину?

— К сожалению, это невозможно. Тела погибших оказались так глубоко засыпаны землей, что понадобились бы месяцы, чтобы раскопать их.

— Ну да. — Сиди Шакир на миг опять вспомнил о рабах, но не стал задумываться о спасении их душ. В конце концов, это были неверные. Ему пришло на ум, что у хабира были в запасе и хорошие новости. — У тебя, кажется, есть и приятное сообщение?

— Да, господин. Я рад сообщить тебе, что продажа твоих товаров в Фесе прошла под счастливой звездой. Многие вещи мне удалось продать с выручкой, превышающей их стоимость в два, три, а некоторые, например чугун и шелк, даже в четыре раза. Подробный отчет я представлю завтра.

— О Аллах, вот это я называю хорошей новостью! С нее надо было начинать. — Как опытный купец, Шакир Эфсанех сразу прикинул, что прибыль, принесенная караваном, в какой-то мере перекрыла потерю рабов. Точный расчет, вероятно, покажет, что доход даже превысил расходы, понесенные им по милости жены. — Я отблагодарю тебя, друг мой!

Хабир собрал все свое мужество и воспользовался подходящим моментом.

— Если ты собираешься отблагодарить меня, о господин, у меня есть одна маленькая просьба.

— Говори. Она уже почти выполнена.

— Путешествие было долгим, и у меня была возможность поближе присмотреться к служанке Рабии. Это удивительно скромная и умная девушка, которая, как и я, уже осиротела. Я прошу твоего разрешения взять ее в жены.

— Нет! — опять взвилась повелительница, и вновь супруг увлек ее обратно на диван.

Шакир Эфсанех улыбнулся:

— Я разрешаю тебе. И мы непременно постараемся, чтобы торжество было отнюдь не скромным. Не так ли, любимая?

Амина кивнула с каменным лицом.

Ей не оставалось ничего другого, кроме как съесть еще один засахаренный фрукт.

ТОРГОВЕЦ ХАДЖИ МОКТАР БОНАЛИ

Кальян мне что-то разонравился. Может, дело в опиуме, а может, в розовой воде. Вероятно, в розовой воде. В следующий раз попробую на цветах тамариска, это и дешевле. О чем ты меня спросил? Не выдам ли я вас? Нет, не выдам.

Вот уже три дня связанные рабы сидели в углу постоялого двора, под неусыпной охраной вооруженного погонщика верблюдов и более-менее сносно накормленные. Воду, которой они запивали свою скромную еду, им приходилось брать из бочки, деля ее с целым табуном животных. Если не брать в расчет, что с ними обращались, как со скотом, чувствовали они себя неплохо.

Правда, прошлой ночью произошел один чреватый последствиями несчастный случай: работавшее всего в нескольких переулках от них водяное колесо, обеспечивавшее бесперебойное снабжение водой всего квартала, не выдержало многолетней нагрузки и сломалось. Доставка прохладной воды прекратилась. И людей, и животных мучила жажда, и уровень воды в бочке резко снизился. Ничего не подозревавших друзей охватило беспокойство, а потом и паника, но никто не мог объяснить им причину создавшейся ситуации.

Ранним утром следующего дня солнце, как обычно, взошло из-за окрестных крыш, и жара обрушилась на рабов со всей силой. Казалось, она иссушала любую мысль, любое слово умирало, еще не будучи произнесено. На всей площади двора не было ни единого затененного участка.

— Чего бы я только не отдал за смоченный водой навес, как там, на площади в Танжере, — прохрипел Магистр.

— Уй-уй, — вяло подтвердил Энано с красным, как рак, маленьким лунообразным лицом.

Альб издал невразумительный клекот. Нгонго, никогда не отличавшийся особым красноречием, молча склонил свой мощный торс над карликом, подарив ему немного тени. Он проделывал это по несколько раз на дню, поскольку, будучи чернокожим, меньше всех страдал от жары, в то время как рыжеволосому малышу с его белой кожей приходилось хуже всех. Вессель бормотал что-то о вечнозеленых благодатных лесах Богемии.

Скоро солнце достигнет зенита и начнет мучительно медленно ползти на запад, пока наконец не скроется за крышами и не уступит место прохладе.

Витус тоже страдал. Люди и животные были больше не в состоянии подобраться к оставшейся в бочке воде. Их решили уморить от жажды? Молодой человек с трудом поднял голову и заметил, что число животных во дворе караван-сарая резко сократилось. Оставшаяся скотина ревела от жажды. Куда делись другие? Уж не сдохли ли от недостатка воды? Тогда где же их околевшие туши? Их что, уже успели убрать?

Ленивое течение его мыслей прервало неожиданное появление незнакомого мальчика. Он вежливо поклонился и сказал:

— Я ищу человека, который часто щурится.

— Человека, который часто щурится? — недоуменно повторил Витус. — А, тебе, наверное, нужен Магистр. — Он показал на друга.

Мальчик снова поклонился и поздоровался.

Магистр пробормотал в ответ слова приветствия, разглядывая пришельца красными воспаленными глазами. Словно в подтверждение того, что он и есть тот, кого ищут, маленький ученый сощурился.

После этого произошло нечто удивительное: мальчик вытащил острый кинжал и несколькими ударами рассек веревки на руках Магистра.

Тот совсем оторопел.

— Премного благодарен, сын мой, — хрипло произнес он. — Чему обязан?

Запинаясь, мальчик ответил по-испански:

— Это для тебя. — Он вытащил из складок своей одежды завернутый в папирус сверток и протянул его Магистру. — Открой. Мне велели дождаться, когда ты откроешь.

— Велели? Кто велел?

— Я не имею права этого говорить.

Магистр начал потихоньку оживать.

— А кто разрешил тебе разрезать мои веревки? — попробовал узнать он.

— Этого я тоже не имею права сказать.

— Магистр, смотри, наша охрана исчезла! — вдруг подал голос Витус.

— Человек с мушкетом? — маленький ученый растерянно заморгал. — Может, мочится где-нибудь, по обыкновению на корточках, как все погонщики?

— Нет-нет, он исчез! — Впервые за весь день Витус поднялся в полный рост и протянул мальчику свои связанные руки. — Освободи и меня.

Тот нерешительно помялся.

— Вообще-то у меня задание разрезать веревки только тому, кто часто щурится, — пробормотал он, но все же выполнил просьбу.

Освободив по очереди всех рабов, он опять попросил Магистра открыть сверток.

Тот, тоже успевший подняться, повозился немного с ленточкой, потом стянул ее и развернул упаковку. На свет показались книга и письмо.

— Ну надо же! — воскликнул Магистр. — Какой милый сюрприз. Только, к сожалению, я не смогу прочесть ни то ни другое. Все по-арабски. Сын мой, а ты как посланец не можешь помочь мне?

— Боюсь, что нет, господин. Я тоже не умею читать. Знаю только, что книга — это наш священный Коран.

— Коран?! Кто, ради всех святых, посылает мне Коран? — Заинтригованные друзья окружили Магистра, который несколько раз перелистал всю книгу, но так и не обнаружил ни одной знакомой буквы.

— Мы в Фесе открываем книгу с другой стороны, господин.

— Как? Ах да, я слыхал об этом. Только что толку? Откуда бы я ни начинал, повсюду непонятные для меня письмена. То же самое и с запиской.

Все склонились над красивой, непонятной вязью. Витус заметил:

— Нам нужно найти кого-нибудь, кто бы смог прочесть письмо. Стало быть, мы должны покинуть двор. — Он поднял глаза и, к своему изумлению, обнаружил, что мальчик бесследно исчез. Его наконец осенило: то, что кто-то развязал их, исчезла охрана и — он только сейчас это осознал — со двора ушли все верблюды, свидетельствовало лишь об одном — караван хабира хаджи Абделя Убаиди тронулся в обратный путь. Они отправились назад, в Танжер.

А рабы отныне свободны!

— Мы свободны! — крикнул он. — Свободны, свободны!

Прошло еще какое-то время, прежде чем остальные смогли проследить за ходом его мыслей, и двор караван-сарая огласили восторженные крики.

— Ну и что дальше? — спросил всегда практически мыслящий Магистр, когда первое волнение немного улеглось. — Что с нами будет? Наши головы посыпаны пеплом, и у нас нет ни одного захудалого мараведи, или как там называются местные гроши. Кроме того, мы вообще не ориентируемся в Фесе. Лучше уж нам остаться здесь.

— Нет, мы уходим, — решительно возразил Витус. — И немедленно. Не хочу, чтобы кто-нибудь сейчас нагрянул и вообразил, что имеет право задержать нас по какой-нибудь причине.

Не успел он произнести эти слова, как с улицы во двор и в самом деле вбежали несколько парней с ведрами. К счастью, это были всего лишь водоносы, которые устремились к бочке и вылили в нее воду. При этом они не обращали на друзей ни малейшего внимания, поскольку заполнять бочку таким способом было утомительным и трудоемким делом. Но другого выхода не было, иначе лошади и мулы могли умереть от жажды.

Витус уже перебросил через плечи лямки своего короба и взял в руки посох.

— За мной, друзья! Кому бы мы ни были обязаны своей свободой, вряд ли он хочет, чтобы мы оставались здесь дольше, чем надо.

И бывшие невольники стремительным шагом покинули постоялый двор.


Прошло уже несколько часов с того момента, как друзья покинули постоялый двор. Сначала они утолили жажду, поскольку «воду праведного пути» и в городе можно было в избытке найти в кувшинах или амфорах. Но потом заявил о себе голод. Соблазнительные запахи, доносившиеся из харчевен, щекотали носы, и бывшие невольники многое бы отдали за горстку овощей или пшена, но у них не было денег, а просить подаяние было ниже их достоинства.

Попытка Магистра здесь выступить с занимательными историями, чтобы заработать хоть пару монет, окончилась провалом. В Фесе, удаленном от Танжера на сто тридцать миль в глубь страны, никто не понимал ни португальского, ни испанского, ни тем более английского.

В поисках хоть чего-нибудь съестного путники уходили все дальше и дальше, погружаясь в затейливые хитросплетения домов и улочек. Время от времени их выбрасывало на большие площади, где вовсю кипела жизнь. В центре, как правило, стояла мечеть, к примеру Джемма эль-Мулей Идрис или Джемма Карубин. Проходили они и мимо исламских школ, таких как медресе Эль-Сеффарине или медресе Эль-Аттарине. Продвижение чаще всего было крайне затруднено, и очень часто они не могли сделать ни шага вперед или назад, потому что путь преграждали навьюченные ослы. Нередко друзья не столько сами выбирали дорогу, сколько буквально плыли по течению, увлекаемые общим потоком. Кто только не попадался на их пути: ремесленники, торговцы специями, фокусники, канатоходцы, заклинатели змей, флейтисты, трубачи и барабанщики; в конце концов бывшие невольники оказались в квартале дубильщиков и красильщиков.

Но прежде Магистру все же удалось отыскать говорящего по-испански писца и убедить его в том, что он сделает благое дело, если не только бесплатно прочитает ему письмо, но и переведет его. Сообщение было коротким и содержательным:

Рассказчику историй и шахматисту.

Сейчас, когда ты читаешь эти строки, наш караван уже в пути. Ты и твои друзья отныне свободны. Ничего не бойся. Вас не будут преследовать, об этом позаботились. Да наставит вас Аллах милостивый, милосердный с помощью Корана на путь истинной веры.

Салам алейкум.

Некто, кто так же близорук, как и ты.

Под письмом не стояло имени, но Магистр сразу догадался, кто был отправителем. Преисполнившись чувства благодарности, он снова и снова просил прочесть ему трогательные строки, пока писец наконец не возмутился и все же не потребовал денег.

Маленький ученый успокоил его:

— Денег у меня нет, мой друг, я тебе сразу сказал. Но ты сделал богоугодное дело во славу Аллаха. Этого тебе должно быть достаточно. Желаю тебе удачи в делах, и да посетит тебя как можно больше безграмотных!

Окрыленные, хотя все еще голодные, друзья устремились вперед, и вскоре их глазам предстало огромное количество красильных чанов, разноцветных, как палитра художника, и расположенных в форме пчелиных сот, с той лишь разницей, что они были не шестигранными, а круглыми. В них стояли мужчины, по бедра погруженные в красильное сусло, и мяли свежевыдубленные кожи. Бросалось в глаза, что краска в большинстве чанов была желтая, а стало быть, больше всего производилось именно желтой кожи.

Они пошли дальше и попали к дубильщикам, которые также колдовали над огромными сосудами. Это были чаны, облицованные изнутри камнем, в которых находилась едкая дубильная кислота. Едва друзья хотели приблизиться к такому резервуару, как за их спинами раздались громкие крики, и крепкие руки слуг грубо оттолкнули их в сторону:

— Дорогу! Эй, дорогу благородному хаджи Моктару Бонали! Прочь в сторону! Сиди Моктар торопится!

Толпа расступилась, и показался изящного вида великолепно одетый человек. На нем были вишневый жилет из тончайшего китайского шелка, застегнутый на тридцать пуговиц, белая льняная рубаха с пышным кружевным воротником, зеленый пояс оттенка резеды, больше похожий на широкий шарф, шаровары цвета индиго и шафранно-желтые туфли. Венчал сие великолепие намотанный на феску оранжевый тюрбан, размеры которого были достойны самого султана.

— Этот человек напоминает мне попугаев, которых мы встречали в Новой Испании, — ухмыльнулся Магистр.

Витус не успел ничего ответить, потому что в этот момент его оттеснили еще дальше. Пестро одетый хрупкого сложения мужчина, «благородный хаджи» Моктар Бонали, прошел мимо него, направляясь к одному из самых больших чанов с дубильной кислотой, где его уже ожидал гораздо менее ярко одетый человек. По шушуканью в толпе можно было понять, что это мастер дубильщиков.

— Приветствую тебя, Али ибн Абу эль-Кабаин, — с достоинством произнес сиди Моктар. — Надеюсь, качество твоих кож на этот раз выше всех похвал!

— Именно так, господин, именно так, — поспешил заверить его мастер. Он показал на возвышавшийся рядом с ним деревянный помост, куда слоями были сложены кожи. — Прикажи вынуть кожу из любого слоя, и ты увидишь, что у меня только первоклассный товар.

— Это я и в самом деле увижу, — сухо заметил купец, — и даже подробно разгляжу. На сей раз от меня не укроются и малейшие дефекты на поверхности кожи. Это так же верно, как то, я хаджи Моктар Бонали. — Он сунул руку в свои шаровары и вынул круглую стеклянную линзу. — А эта лупа мне поможет.

Мастер дубильщиков вытаращил глаза от удивления, впервые столкнувшись с таким прибором для проверки качества его товара. Тем не менее на его губах играла торжествующая улыбка, когда он вытащил первую козью кожу.

Взяв ее в руки, сиди Моктар принялся рассматривать товар в лупу.

— Такое впечатление… — проговорил он. Больше ему сказать ничего не удалось. Громкие крики привлекли всеобщее внимание.

— Серакин! Воры! Серакин!

Он оглянулся — и остолбенел. Ибо все остальное произошло молниеносно. Двое парней, обвешанных серебряными чайниками и другой столовой утварью, летели прямо на него, преследуемые разъяренным торговцем, размахивающим дубинкой. Парни вихрем пронеслись мимо, чуть не сбив сиди с ног. Чтобы не потерять равновесие, субтильный купец лихорадочно замахал руками в воздухе и выронил свою лупу. Описав большую дугу, она отлетела в сторону и с громким всплеском шлепнулась в чан с кислотой.

Секунду стояла гробовая тишина.

Потом начался неимоверный гвалт. Сиди Моктар был вне себя от бешенства.

— Бегите за негодяями! — заорал он своим слугам. — Тащите их сюда! Я лично позабочусь о том, чтобы им отрубили руки и ноги! Огнем их пытать! Кипяток в глотку вливать! Ворье! О моя прекрасная лупа! Моя любимая лупа! Ну давайте, что вы рты разинули?! Вытащите ее, сделайте же что-нибудь, она должна ко мне вернуться!

Он изрыгал проклятия еще некоторое время, в то время как Али ибн Абу с беспомощно опущенными плечами стоял рядом, а толпа после первого шока начала хохотать: несчастье богача веселило и радовало простолюдинов. Пыхтя от ярости, сиди Моктар огляделся. Никто не рвался выполнять его приказание. Вскоре вернулись слуги, а вместе с ними несчастный торговец. Злодеев, сотворивших гнусный поступок, и след простыл.

— Вытащите мою лупу из чана! — снова закричал сиди Моктар. — Она стоила мне целое состояние!

Слуги были бы рады исполнить его указание, но не знали, как. Дубильная кислота представляла собой непрозрачный раствор, и лежащую на дне чана лупу было не видно. Желающему извлечь ее оттуда пришлось бы в буквальном смысле удить рыбу в мутной воде.

Именно этим и занялась челядь сиди Моктара. Впрочем, без особого успеха, поскольку ей недоставало нужных инструментов, а чан был большой. Субтильный купец подпрыгивал от нетерпения; конечно, он предпочел бы, чтобы один из его людей нырнул в чан, но не решился требовать такого. Как-никак, там была кислота.

Пока слуги безуспешно пытались выудить увеличительное стекло палками, баграми, лопатами и тому подобными инструментами, толпа помаленьку рассеивалась. Зеваки потеряли интерес к зрелищу, поскольку ничего захватывающего в ближайшее время не ожидалось. Остались лишь шестеро друзей, не имевших других занятий.

Неожиданно раздался спасительный вопль:

— Я нашел лупу, господин, я нашел ее!

— Покажи ее, покажи мне! Она не разбилась? Нет? Вытри ее сначала. Ну давай же, наконец! Она действительно цела? О, мое сокровище!

Сиди Моктар жадно схватил увеличительное стекло и облегченно вздохнул. И тут же издал богохульное проклятие: стекло осталось целым, но «ослепло». Дубильная кислота сделала свое дело.

— Ах вы, нерадивые бездельники! Песком, что ли, засыпал Аллах ваши глаза, спите средь белого дня? Почему не вытащили раньше мое сокровище? Теперь оно испорчено!

В наступившей тишине первым осмелился раскрыть рот Али ибн Абу:

— Господин, заверяю тебя, твой прибор тебе не понадобится. Мой товар настолько безупречен, что проверка излишня. Успокойся же, наконец.

Однако купец был безутешен. Он больше не причитал, только сокрушенно качал головой.

— Быть может, я могу помочь тебе? — Витус вышел вперед и поставил на землю свой короб.

— Ты?! — Сиди Моктар медленно отходил от своего горя. — Помочь мне? Да кто ты вообще такой?

— Меня зовут Витус из Камподиоса. Я хирург, хотя мой нынешний вид не внушает доверия.

— Тут ты, безусловно, прав. Да и твои светлые волосы вряд ли говорят об арабских корнях.

Витус не мог не улыбнуться. Его собеседник оказался человеком с юмором.

— Я англичанин, господин. — Немного помедлив, он продолжил: — Лихая судьба занесла меня и моих пятерых друзей в Фес.

— Да? В самом деле? — Сиди Моктар удостоил мимолетного взгляда оборванцев, которых хирург — если он действительно был таковым — представил как своих спутников. — Ты сказал, что можешь помочь мне. Каким же образом?

Вместо ответа Витус открыл свой короб. Сначала он извлек оттуда личные вещи, в том числе траву мыльнянки и бритвенные принадлежности, а потом сундучок с инструментами. Открыв крышку, он услышал над собой удивленный возглас: купец был потрясен видом блестящих скальпелей, зондов и шпателей, всевозможных игл, пилок, крючков, щипцов и ланцетов.

— Вот теперь я верю, что ты хаким[18]! — воскликнул он. — Но моя лупа — не человеческий глаз, который врач одним надрезом может освободить от серой пленки!

Ничего не ответив, Витус вынул верхний слой инструментов, под которым показались другие: прижигатели, напильники, пилы, трепаны и… стеклянная линза. Осторожно вытащив ее, хирург передал лупу купцу.

— Ты сказал, сиди Моктар, что хирург должен знать пределы своих возможностей. Именно поэтому я не пытаюсь чинить твою лупу. Вот, возьми мою. Она хотя и меньше твоей, но служила мне верой и правдой.

Субтильный купец был совсем огорошен. Только потерпев неудачу, он снова оказался на вершине счастья и просто лишился дара речи. Сам того не замечая, он все повторял слова хирурга:

— …знать пределы… чинить… служила…

Витус невольно улыбнулся:

— Эта лупа изготовлена лучшими лондонскими мастерами в шлифовальной мастерской «Тирвитт и сыновья». Она была необычайно полезна, когда требовалось разглядеть мельчайшие осколки костей в открытом переломе.

Сиди Моктар снова взял себя в руки. Каким бы неожиданным ни было счастье, коммерческая жилка тут же возобладала в нем. Как опытный торговец, он прекрасно знал, что ничего бесплатного в мире не бывает.

— Сколько ты хочешь за эту лупу… которая, как я сейчас вижу, мне вовсе и не нужна? — с напускным равнодушием спросил купец.

Витус рассмеялся. Он достаточно долго пробыл в Танжере, чтобы понять, что затеял его тщедушный собеседник: долгий, упорный торг. Но молодой человек отнюдь не собирался вступать в него. Во всяком случае, надолго.

— Шлифовальная мастерская «Тирвитт и сыновья» заслуженно пользуется безукоризненной репутацией. Во всей Европе ты не найдешь лучшей лупы, — ответил он. — Только посмотри в нее, и ты убедишься, что она увеличивает любой предмет ясно и четко — абсолютно без искажений.

— Хорошо, хорошо. Я ведь сказал, что, вероятно, больше не нуждаюсь в ней. Мой друг Али ибн Абу только что заявил, что его товар безупречен. Он не может позволить себе обманывать меня.

Витус опять засмеялся. Не вызывающе, но по-дружески.

— Предположим, я все же заинтересуюсь ею, хотя, как ты сам признал, она намного меньше моей.

— Хорошо, предположим.

— Итак, в этом случае я предложил бы тебе вдвое меньше, чем та сумма, которую ты себе представляешь. Так сколько же, э… ты просишь?

— Дай подумать. — Витус сдвинул брови, делая вид, что напряженно соображает. — Я думал, ты дашь мне…

— Да, скажи, ну скажи, сколько?

— Нисколько.

— Что? Нисколько?! — Сиди Моктар так широко разинул рот, что стали видны его редкие коричневые зубы. — Шутить изволишь, хирург. Нисколько — такого не может быть! На это я не могу пойти! Я бы потерял репутацию честного купца, если бы взял лупу без вознаграждения.

— Я не требую ничего взамен, кроме того, о чем бы и так стал слезно просить тебя: твоего гостеприимства. Накорми и напои меня и моих товарищей и дай нам крышу над головой, пока мы не будем в состоянии двинуться дальше.

Сиди Моктар в доли секунды сообразил, что просьба хирурга была тонко продуманным шахматным ходом. Хотя, на первый взгляд, его пожелание не было таким уж обременительным, но могло стать таковым со временем. В том случае, если вся компания загостится у него. И никто не сможет их выпроводить, поскольку этого не позволят непреложные законы гостеприимства. Сиди Моктар лихорадочно соображал, не проще ли ему отказаться от лупы, но это было лишено смысла. Хирург при всем народе попросил милосердно приютить их, и было бы немыслимо отказать ему. Какая точно рассчитанная комбинация! Вслух купец произнес:

— Само собой разумеется, тебе и твоим товарищам найдется место за моим столом, и, если сверх того ты ничего не хочешь за лупу, я не могу принудить тебя взять деньги. Однако разреши мне довести до конца свои торговые дела. Я приглашаю вас сопровождать меня. Позволь снабдить вас кое-чем против этого нестерпимого запаха.

Что он имел в виду, стало ясно, как только один из слуг сиди Моктара подошел к ним, держа в руках скрученные в трубочки листочки мяты, и показал друзьям, как заткнуть ими ноздри. Проделав это, они сразу почувствовали облегчение.

Затем бывшие невольники стали свидетелями ловкости и сноровки опытного купца. С помощью лупы он отсортировал десятую часть кож Али ибн Абу, который причитал, что это его доконает; потом еще раз подробнейшим образом изучил оставшиеся девять десятых и начал торговаться. Периодически прерывая торг, он делал вид, что согласен, и тут же упрямо и терпеливо начинал торговаться снова, и так до тех пор, пока доведенный едва ли не до истерики мастер в конце концов не воскликнул:

— Сиди Моктар, ты разоришь меня, но лучше я буду нищим, чем продолжу с тобой пререкаться! Я согласен на твою цену.

— Если ты принимаешь мое предложение, имей в виду, что ты должен позаботиться о том, чтобы кожи были доставлены красильщикам, — предупредил изящного вида купец.

Еще один стон Али ибн Абу был ему ответом. Скрипя зубами, мастер согласился и на это, последнее, требование.

— Следуйте за мной, — обратился довольный исходом битвы сиди Моктар к Витусу и его товарищам, — я хочу посмотреть, как дела в моей мастерской. — Он повел их на задний двор в один из переулков, где не менее дюжины мужчин сидели за грубо сколоченными столами и, склонясь над кусками кож, старательно кроили их и шили. Результатом их мастерства были желтые туфли всех размеров. Наряду с красной феской они стали символом города и продавались тысячами. — Теперь вы видите, почему я настаиваю на первоклассном товаре: только кожу без сучка без задоринки можно равномерно окрасить в шафранно-желтый цвет. И только равномерно окрашенная кожа может превратиться в совершенные туфли — обувь, достойную носить мое имя.

Он не преминул подарить каждому из своих гостей по паре таких туфель и настоял на том, чтобы они сразу же переобулись. Затем совместная процессия двинулась в сторону владений купца.

В шафранно-желтых туфлях без задников.


Насколько быстро способен восстановиться здоровый организм, получая достаточно еды, питья и сна, Витус, Магистр, Коротышка, Нгонго, Альб и Вессель испытали на себе. Их разместили в двух комнатах в той части дома, где жила прислуга, но обращались с ними отнюдь не как с дворней. Напротив, каждый день сиди Моктар приглашал их к своему столу, и не только потому, что так полагалось по законам гостеприимства, но и потому, что ему это доставляло удовольствие. Беседы с хирургом оказались на редкость интересными, не менее занимательными собеседниками были Магистр и карлик. Правда, речь горбуна сиди Моктар понимал не вполне, но малыш был большим шутником и поэтому пользовался у хозяина своего рода «свободой шута», то есть правом говорить, но не действовать. Трое других почти не принимали участие в беседах: Альб по понятной причине, а Нгонго и Вессель плохо знали арабский.

— Хирург, — начал как-то вечером сиди Моктар, наслаждаясь кальяном, — ты уже много рассказал мне о своих приключениях, и я искренне удивляюсь, как тебе и твоим товарищам удалось выстоять в них. Скажи мне, какое из твоих многочисленных похождений произвело на тебя самое глубокое впечатление?

— Самое глубокое впечатление? — Витус, задумавшись, откинулся на одну из шелковых подушек. — Трудно сказать… Самый прекрасный момент моей жизни был, пожалуй, тот, когда я после нескольких месяцев поисков смог обнять мою любимую Арлетту. Эта сцена стоит у меня перед глазами, словно все произошло вчера. Мы спешили в порт Гаваны — это столица острова Куба — поскольку знали, что там стоит парусник, на котором она собиралась отплыть в Англию. По-моему, первым его заметил Энано, и я…

— Уй-уй, — вмешался Коротышка, — я закричал: «Эй, парни! Там, впереди, смотрите! Вот он, корабль! Это он!»

— Верно, — кивнул Витус, — ты показал на мощный галеон, который должен был сняться с якоря в тот же день. У сходней толпилось много народу. Шла погрузка ящиков, тюков, бочек. На борт таскали снасти и пушечные ядра, запасные стеньги и паруса. Ну и, разумеется, самые разные товары.

Шиша сиди Моктара непрестанно булькала.

— Какие же? — заинтересовался торговец.

— Насколько я помню, красное дерево, табак, какао, звериные шкуры, амбра, сахар и многое другое.

В кальяне опять забулькало.

— Все эти товары мне хорошо известны. Лишь об амбре я никогда не слыхал. Не мог бы ты просветить меня, что это такое и каково ее назначение?

— С удовольствием, попытаюсь. — Витус протянул руку к вазе с подслащенными финиками. — Насколько я знаю, речь идет о благовонном воскообразном веществе, выделяемом кашалотами. Оно чрезвычайно дорого и служит сырьем для изготовления туалетной воды и средств парфюмерии… Но разреши мне продолжить свой рассказ. Итак, амбру также грузили на судно. По пристани разбрелись торговцы, спешащие в последний момент перед отплытием заключить еще одну сделку. Повсюду торговали сладостями, выступали фокусники, шуты, жонглеры; был даже священник, громким голосом призывавший благословение Господне на корабль. Толчея была такая, что я нигде не мог отыскать Арлетту.

— Уй-уй, толкущка, как на базаре. А потом я ее увидел. Как заору: «Вон там! Краля в зеленом, это она, она! Своей тыквой клянусь, она!»

— Точно, — подтвердил Витус. — Вскоре и я ее увидел. Она была одета в изумрудно-зеленое платье, при ней был носильщик. Я, как безумный, бросился в самую толпу. Боюсь, я тогда не слишком церемонился. Продираясь через людей, сносил угрозы и оскорбления, но мне было все равно. На трапе я ее почти догнал и окликнул по имени. Она услышала, но никак не могла меня увидеть. Я ей крикнул: «Подожди, я сейчас!» Наконец я добрался до нее. Она вдруг почему-то споткнулась, и я только и успел подхватить ее. В тот миг я был самым счастливым человеком на свете.

Да, вот так мы снова обрели друг друга после разлуки. Сколько воды утекло с тех пор… Арлетты больше нет в живых; чума, этот проклятый бич, унесла ее. И именно чума, я уже говорил тебе, побуждает меня ездить по миру, чтобы все разузнать о безжалостной болезни. Она разбила мое счастье, а теперь я хочу попытаться разбить ее. Я должен все выяснить, расспросить самых искусных врачей как Запада, так и Востока. Только тогда у меня появится шанс выиграть эту битву. Я обещал Арлетте.

Сиди Моктар хлопнул в ладоши, чтобы позвать слугу и велеть ему принести еще одну порцию фиников. Потом затянулся и сказал;

— У тебя есть хорошие друзья, сопровождающие тебя. Аллах, должно быть, отметил тебя, хотя ты и принадлежишь к неправедным. Как там сказано в сто двадцать пятом стихе Шестой суры:

Кого пожелает Аллах вести прямо, уширяет тому грудь для ислама,

а кого пожелает сбить с пути, делает грудь его узкой, тесной…


Итак, ты рассказал о самом прекрасном моменте своей жизни, из чего я могу заключить, что был и самый ужасный. Я прав?

— Да, конечно.

— Можешь ли ты об этом говорить? Как насчет небольшой трубки? Это многое облегчает.

— Нет-нет, спасибо. Для меня опиум скорее лекарство, чем развлечение. Если подумать, самым ужасным из испытанного мною были пытки в тюрьме Досвальдеса. Мы тогда уже крепко подружились с Магистром, не так ли, сорняк?

— Пожалуй, что так. Мы с тобой искали и нашли друг друга. С самого первого мига мы знали, чего хотим, а именно; бежать, и точно знали, чего никак не хотим, — остаться в темнице. Inter pares amicitia[19], как говорим мы, необразованные европейцы. — Ученый усмехнулся, на лице сиди Моктара тоже мелькнула улыбка. Он понял, что это был камешек в его огород, и не обиделся. Слишком многие народы в самые разные времена считали друг друга варварами…

Витус продолжил свой рассказ:

— Кто хоть однажды сидел на пыточном стуле с шипами, знает: ты не думаешь ни о чем, кроме всепоглощающей боли. Ты не думаешь ни о друзьях, ни о женщинах, ни о деньгах, ни об имуществе, и даже о Боге ты не думаешь. Ты страдаешь, как зверь, мучимый людьми, которые сами превратились в зверей. Это и есть самое ужасное: деспотическое, безжалостное, бессмысленное мироустройство, делающее возможными подобные мучения. Нигде в Библии не сказано, что пытки — богоугодное дело. Нигде! Ни в одной проповеди Иисус не требует такого.

Хозяин помолчал, выпуская густые облака дыма. Потом задумчиво произнес:

— И Иса тоже не требует.

— Иса?

— Так мы, мусульмане, называем Иисуса. Насколько мне известно, в Коране тоже нет подобных пассажей. Вскоре я обрету полную уверенность, ибо благодаря твоей лупе, хирург, я вновь смогу беспрепятственно штудировать нашу священную книгу.

— Рад за тебя. Кстати, что ты, собственно, собираешься делать со старой лупой? Она хотя и потеряла всякую ценность, но выбрасывать ее было бы жалко.

— Верно, верно. Я уже голову сломал, думая, как превратить в деньги это стекло, несмотря на его плачевное состояние, но мне ничего не пришло в голову. Наверное, не остается ничего другого, как вернуть его хаджи Абдель Убаиди, чтобы он забрал его с собой в Танжер. Может, там найдется возможность отполировать лупу и снова сделать ее прозрачной.

При последних словах хозяина Витус подскочил на своей подушке:

— Ты имеешь в виду хабира хаджи Абделя Убаиди?!

— Да, именно его, — удивленно поднял брови сиди Моктар. — Ты что, знаешь его?

— Еще бы нам его не знать! — вмешался Магистр. — Более чем достаточно.

— Уй-уй!

Альб издал нечленораздельный звук.

Витус поведал купцу о печальных событиях в Танжере и о долгом пешем переходе в Фес, поскольку последние эпизоды их одиссеи выпали из его рассказов. Хрупкий хозяин слушал со все возрастающим сочувствием.

— Да, — сказал он под конец, — у Амины пожар между ног, это всем известно. Так же, как ее легендарная мстительность. Я, к счастью, лишь наслышан об этом. Мой друг хаджи Абдель Убаиди тоже ни разу не попался в ее когти. Тем больше я радуюсь, что он собрался жениться.

Магистр подался вперед:

— Жениться, говоришь? На ком же?

— На служанке Рабии, девушке, которая, как он мне рассказывал, прислуживает госпоже Амине и пользуется всеобщим расположением во дворце. Не знаю, подарит ли сиди Шакир ей приданое, но мне она представляется хорошей партией. По его словам, у нее трепетная душа и ясный ум, она умеет читать и писать и к тому же играет в шахматы.

— Это я могу подтвердить, — воскликнул Магистр, — она очень хороша!

— Так-так, — задумчиво протянул сиди Моктар. Теперь он знал, что друзья пришли в Фес невольниками, вместе с караваном его друга хаджи Абделя Убаиди, который все рассказал ему о путешествии, который привез ему лупу и торговался с ним, сбывая привезенные товары, который даже признался ему, что собирается жениться. И только об одном умолчал: он привел с собой рабов. Вместо этого Абдель наводил справки о надсмотрщике пальмовых рощ Азизе эль-Мамуде; узнав же, что того засыпало землей, не успокоился, а принялся расспрашивать дальше, особенно интересуясь, были ли другие жертвы. Услышав, что такое вполне возможно, он удовлетворился и неожиданно поменял тему разговора. Почему?

Сиди Моктару не пришлось долго гадать. Он все взвесил и пришел к единственно возможному выводу: хабир отпустил на волю хирурга и его друзей, а Шакиру Эфсанеху скажет, что они погибли вместе с надсмотрщиком во время несчастного случая в фоггара…

— Ты выдашь нас? — белокурый целитель прервал раздумья сиди Моктара.

— Ты умеешь читать мысли, хирург?

— Нет. Просто в тот момент, когда я спросил тебя, не хабир ли это хаджи Абдель Убаиди, я понял, что наш разговор примет именно такой оборот. Но отменить свой вопрос я уже не мог. Самое большее, я мог бы потом лгать тебе, но мне этого не хотелось. Ты выдашь нас, сиди Моктар?

Купец отставил в сторону свой курительный прибор.

— Кальян мне что-то разонравился. Может, дело в опиуме, а может, в розовой воде. Вероятно, в розовой воде. В следующий раз попробую на цветах тамариска, это и дешевле. О чем ты меня спросил? Не выдам ли я вас? Нет, не выдам.

Он вытер ладонью губы и продолжил:

— Во-первых, потому что с вами поступили несправедливо, во-вторых — и это более весомый аргумент, — потому что вы мои гости. Пока вы сидите за моим столом, вы находитесь под моей личной защитой. Так повелевает непреложный закон гостеприимства. — Сиди Моктар машинально опять придвинул к себе кальян и снова закурил. — Еще увидев вас у дубильщика, я заподозрил, что имею дело не с простыми нищими. Теперь выяснилось, что вы были рабами (или являетесь ими — смотря с какой стороны посмотреть на это). Нет, я вас не выдам. Тем не менее, и это я должен сказать, несмотря на все гостеприимство, вы не можете оставаться у меня до Судного дня. Рано или поздно вам придется покинуть мой дом, и вот тогда выяснится, что кто-то видел и запомнил вас в роли рабов на постоялом дворе. Кто бы ни узнал вас и ни донес, воины султана, не мешкая, тут же схватят вас. То, что произойдет потом, напомнит тебе, хирург, и тебе, Магистр, тюрьму в Досвальдесе.

— Уй-уй, пестряк, щё же будет? — прошепелявил карлик.

— Что? Что ты сказал?

Магистр пришел на помощь:

— Энано спрашивает, чем это для нас чревато.

— Над этим я хотел бы поразмыслить, друзья мои. Еще не вечер. Впрочем, сегодня уже довольно поздно, мне пора раскатать свой коврик. Прошу простить.

Друзья поднялись и пожелали хозяину спокойной ночи.

— Спокойной ночи. Пусть Аллах всеведущий пошлет вам приятных сновидений.

С того вечера прошло немало дней, за это время сиди Моктар много разъезжал и редко бывал в своем доме. Это не означало, что он пренебрегал своими обязанностями хозяина, нет — как и прежде, он, бывая дома, регулярно приглашал друзей за свой стол, но о том, какая судьба их ожидает, не упомянул ни разу.

Что задумал изящный торговец? Витуса с товарищами начало одолевать беспокойство.

Как-то утром, к счастью, не таким знойным, как в предыдущие дни, поскольку на небе появилась пара облачков, сиди Моктар объявил:

— Хирург, сегодня ко мне обратился один из моих молодых слуг по имени Фуркан, у него уже несколько месяцев есть одна проблема с… э-э-э… в общем, в области его мужского достоинства. Он говорит, что ходил с этим к врачу, который лечит от бельма и катаракты, но тому не удалось существенно помочь ему.

— Чем же болен Фуркан?

— Если бы я знал! Ему, очевидно, трудно говорить об этом, да и мне, признаюсь, как-то неудобно обсуждать эту тему. Но он так настойчиво просил меня замолвить за него словечко, что я не мог ему отказать. Ты поможешь ему?

— С радостью. Во всяком случае, постараюсь.

— Во время нашей первой встречи я имел удовольствие любоваться твоими инструментами и убедился в их многообразии, так что я почти уверен в успехе. Я знал, что для осмотра тебе понадобится много света, и заранее отправил Фуркана на террасу на крыше.

Витус улыбнулся:

— Это весьма предусмотрительно с твоей стороны. Однако пациенту придется еще немного потерпеть. Я должен предварительно помыть руки и сходить за своим снаряжением. Еще я должен пригласить Магистра на случай, если мне понадобится ассистент.

Вскоре Витус с другом стояли перед смущенным молодым человеком.

— Ты, конечно, Фуркан, — начал Витус.

— Да, лекарь.

— Не бойся. Расскажи мне, чем ты занимаешься в доме сиди Моктара.

Фуркан послушался, и, пока он говорил, Витус с удовлетворением наблюдал, что юноша смущается все меньше и меньше и к нему возвращается уверенность. Наконец он перешел к делу:

— Ну, а теперь о твоих жалобах. Как они проявляются?

Фуркан, только что расслабившийся, опять занервничал. Витус повторил свой вопрос.

Парень наконец выдавил:

— Я… господин… мое яйцо… оно растет… Все время растет!

— Ты имеешь в виду одно из твоих яичек? Дай-ка взглянуть.

То ли от смущения, то ли от страха, но Фуркан никак не реагировал на просьбу врача и продолжал стоять красный от смущения. Магистр нетерпеливо вмешался:

— Ну давай, снимай штаны, сын мой. Мы здесь одни мужчины, и у тебя нет ничего такого, чего бы не было у нас. Садись на ящик.

Это уже прозвучало как приказ, а подчиняться приказам парень привык. Он тут же спустил шаровары и сел, раздвинув ноги.

— Проклятье! — не сдержался Витус, увидев аномалию между ног юноши. — Твое левое яичко сильно вздулось. Похоже, у тебя то, что врачи называют Hydrozele, или водянка яичка. Магистр, будь добр, посмотри в книге «О болезнях» главу Везалия, пока я буду дальше обследовать Фуркана.

Он осторожно ощупал припухлость, не в силах отделаться от ощущения, что прикасается к тугому вымени коровы.

— В твоем яичке собралось большое количество жидкости, — сообщил он. — Это явно случилось не сегодня и не вчера. Когда это началось?

— Ах, господин, — застонал юноша, — уже не меньше года! Каждые две недели врач, лечащий от катаракты, делает мне прокол. Иначе оно бы давно лопнуло.

Витус содрогнулся. Как мужчина, он мог легко себе представить, насколько неприятна такая процедура. На мошонке были видны не меньше десятка следов от проколов, и все они были воспалены.

— Что именно делает этот врач?

— Ну, он берет ланцет, прокалывает и надрезает яйцо. Оттуда брызжет много жидкости. Бывает ужасно больно, но потом становится легче, потому что не так давит. Но проходит несколько дней, и яйцо снова раздувается. Одному Аллаху известно, почему оно снова наливается жидкостью!

— Понимаю, — кивнул Витус, — с этим нужно кончать.

— Да, — горестно вздохнул Фуркан. — Тот врач говорит, что лучше всего яичко совсем вынуть, но мне ведь всего шестнадцать, и я не хочу уже сейчас быть наполовину евнухом. Ты можешь помочь мне, лекарь?

— Вот, я отыскал главу! — радостно воскликнул Магистр. — Надеюсь, ты найдешь у Везалия то, что ищешь. — Он сунул Витусу под нос тяжелый фолиант.

И в самом деле отец Томас, автор книги, использовал несколько рисунков Везалия. На них было изображено строение мужских гениталий, и на одном особенно подробно — мошонка с яичками и придатками, а также семенными канатиками и протоками. Из другого рисунка, показывавшего то же самое в увеличенном виде, следовало, что яичко окружено некоей оболочкой и между ними существует прослойка жидкости, назначение которой не известно, и Витус предполагал, что особой функции у нее и не было. Однако если эта жидкость — в том сходились все врачи древности — оказывалась в состоянии дисгармонии с окружающей средой, количество ее начинало постоянно увеличиваться.

— Ты можешь помочь мне, лекарь? — повторил юноша свой вопрос.

— Я попробую сделать это, только не один. Магистр будет моим подручным. Давай, сорняк, освободи мне место операции.

— Сейчас, сейчас. — Магистр опоясал шнурком Фуркана, подняв и привязав при этом его пенис.

Витус полез в свой ящик с инструментами и вынул лауданум, содержащий опиум, и цинковую ложечку. Потом отлил немного средства и дал проглотить юноше.

Фуркана передернуло.

— Бр-р-р, что это такое?

— Это тебя успокоит и снимет боль. — Витус присел на корточки перед пациентом и еще раз ощупал водянку, чтобы точно определить, где жидкость, а где яичко. Как ученый, он спросил себя, сколько вырабатывалось дисгармоничной жидкости и за какое время. Вслух он произнес: — Если операция пройдет так, как я ее себе представляю, все не так уж плохо.

— Но ты не отрежешь мне яйцо? — испугался Фуркан.

— Это я тебе твердо обещаю.

— Я слышал, что яйца как-то связаны со способностью мужчины иметь детей: у кого их нет, у того уже не может образовываться семя. — Фуркан никак не мог успокоиться.

— У тебя останутся оба яичка, и твое семя будет вырабатываться и извергаться беспрепятственно. — Витус решил отвлечь юношу от грустных мыслей, немного рассказав ему о природе спермы. — Мужское семя — это не что иное, как зрелая кровь[20], в хорошей сперме правильно сочетаются все составные части. Если же, выделяясь из члена, она чересчур жидкая или густая либо изменила свой цвет, значит, семя испорчено. Так, во всяком случае, полагал великий Гиппократ.

Фуркан слушал с нескрываемым интересом.

— А кто он такой, этот Гиппократ?

— Гиппократа уже давно нет в живых. Это был греческий врач, живший около двух тысяч лет назад. Его открытия произвели настоящий переворот в искусстве врачевания, поэтому он считается основателем научной медицины.

— Никогда не слышал.

— Охотно верю. — Витус посильнее нажал на отекшее яичко. — Здесь больно?

— Почти нет.

— Очень хорошо. — Лауданум уже начал действовать. — Ну так вернемся к семени. Доказательством того, что оно подобно зрелой крови, служит следующее: мужчина, который слишком много спит с женщинами, выделяет семя, которое выглядит, как кровь.

— А как и где образуется семя? — встрял Магистр, также заинтересовавшийся беседой.

— Семя возникает во всем организме, оно течет от каждой точки тела к позвоночнику, вливается оттуда в обе почки и следует дальше в яички, затем в мужской член и в конечном итоге смешивается в матке с женским семенем, в результате чего происходит зачатие ребенка.

Витус снова нажал на гидроцеле и спросил Фуркана, чувствует ли он что-нибудь. Услышав отрицательный ответ, хирург с довольным видом закончил свои пояснения.

— Как только семя попадает в матку, она принимает его в себя, после чего семя меняется. После шестого дня становится похожим на пену, через четырнадцать дней — на кровь, а через двадцать шесть дней уже походит на сгусток. Он раздувается и с каждым днем растет благодаря дыханию женщины и тем веществам, которые попадают в ее организм с воздухом. Потом кровяной сгусток расщепляется, и на месте расщепления возникает пуповина. Это соединительный проток, по которому плод получает вдыхаемый женщиной воздух и питательные вещества.

— И что это за питательные вещества? — уточнил Фуркан.

Витус отметил, что юноша окончательно успокоился, и остался доволен. Метод отвлечения пациента перед операцией разговорами о семени и зачатии человека оправдал себя. К тому же больной был молод и живо интересовался всем, что связано с плотской любовью.

— Ребенок получает питание с кровью, которая течет к нему со всего организма матери и сдерживается оболочкой, окружающей плод.

Витус в третий раз нажал на отекшее яичко и сильно ущипнул кожу мошонки. Как и ожидалось, реакции не последовало.

— Во время операции ты не почувствуешь никакой боли.

— Спасибо тебе, лекарь, спасибо!

— С этим подожди до конца операции. Это все же не слишком приятная процедура. Так, начинаем. Магистр, дай мне скальпель… да, этот, с изогнутым лезвием.

Взяв его, он сделал осторожный надрез сверху вниз по всей длине мошонки, при этом оттягивая кожу левой рукой.

Фуркан сидел с закрытыми глазами и сжатыми от волнения кулаками.

— Спокойно, — приговаривал Витус.

После того как разрез был сделан, Магистр взял крючок и с другой стороны раскрыл рану. Разрезанная кожа почти не кровоточила. Между краев показалось что-то, напоминающее большой рыбий пузырь, — яичко со вздутой оболочкой. За ним наискосок, почти закрытое, виднелось бледное и относительно маленькое второе яичко.

Витус замер.

— Что ты сейчас обдумываешь? — Магистр чутко уловил замешательство друга.

— Я спрашиваю себя, не нужно ли мне перед разрезом сделать еще прокол?

— Я бы не стал, — уверенно заявил ассистент. — Я бы сразу разрезал, ведь сейчас оболочка под давлением, тебе будет легче.

— Ты, как всегда, прав. — Витус быстро и ловко разрезал оболочку, и струя желтоватой жидкости моментально брызнула ему на руки, в то время как Магистр продолжал держать рану раскрытой.

Удалив оболочку почти полностью, Витус произнес:

— Кажется, главное позади.

Фуркан не двигался. Он по-прежнему сидел с зажмуренными глазами и только шевелил губами. Наверное, молился.

— Собственно говоря, я сделал то же самое, что и местный лекарь, — хмыкнул Витус.

— Как это? — Магистр протянул ему иглу и нить, при этом игла была сделана из чистого золота, поскольку, по мнению хирурга, этот самый благородный из всех металлов способствовал процессу заживления.

— Он прокалывал маленькую дырочку в оболочке, чтобы спустить жидкость, а я сделал отверстие, только в сто раз большее.

— В чем же тогда разница?

— Маленькая дырочка всегда могла снова затянуться, после чего дисгармония между яичком и оболочкой опять увеличивалась. Сделанное же мною отверстие столь велико, что оно не может больше закрыться. — Витус аккуратно закрепил шов и обрезал нитку.

— Понятно, — отозвался Магистр. — Действительно, все очень просто.

Витус воскликнул:

— Эй, Фуркан, ты можешь снова открыть глаза! Операция закончена. Твои проблемы отныне решены.

Парень недоверчиво поглядел на свое мужское хозяйство, вновь принявшее нормальные размеры.

— После операции мошонка немного припухнет. — Витус ободряюще улыбнулся. — Но после заживления раны все придет в норму. — Он извлек из своего короба мазь доктора Шамуши. Она скорее предназначалась для улучшения кровоснабжения, но специальной ранозаживляющей у него не было. Он быстро смазал ею шов и прикрыл чистой салфеткой. — В следующий раз можешь сам втереть мазь в больное место, я оставлю тебе немного в этой баночке. Наноси мазь дважды в день, утром и вечером, в течение недели. Потом все должно пройти. Ну, а теперь можешь натягивать свои штаны. Хорошо, что они такие широкие и не трут при ходьбе.

Фуркан оделся и пролепетал:

— Спасибо… спасибо, лекарь! — Он низко поклонился.

— И я благодарю тебя, хирург! — Сиди Моктар незамеченный тоже наблюдал за действиями друзей, желая удостовериться, что с его слугой все в порядке. — И тебя, Магистр, тоже. Похоже, Аллах подарил ловкость вашим рукам.

— Мы были рады помочь. Верно, Магистр? — подмигнул другу Витус.

— Конечно! — подтвердил ученый. — Акция по спасению прошла успешно.

— Как-как? — заинтересовался купец. — Ты сказал «акция по спасению»? Это замечательно. Даже очень замечательно!

— Что ты имеешь в виду? — не понял Витус.

Сиди Моктар улыбнулся:

— Дело в том, что Фуркан по-арабски значит «спасение».

В этот вечер сиди Моктар, как обычно, пригласил Витуса с товарищами за свой стол. Однако что-то необычное чувствовалось в этой трапезе. И дело не в том, что блюда были изысканнее и вкуснее обычного.

После того как чаша с ароматизированной водой прошла по кругу и каждый ополоснул в ней руки, сиди Моктар с достоинством произнес:

— Во имя Аллаха милостивого, милосердного! — Потом указал на серебряный поднос, на котором лежали маленькие палочки с нанизанными на них аппетитно поджаренными кусочками мяса. — Это белобровики, красные дрозды. Угощайтесь. Я рад, что могу предложить их вам сегодня. К сожалению, этот деликатес чаще бывает у нас на столе в более прохладные месяцы, когда в Европе стоит зима, но несколько отважных птичек предпочли остаться здесь и попасть на мою кухню.

Друзья нерешительно отведали незнакомое лакомство. Фазаны, перепела, куропатки были всем хорошо известны, но дроздов они пробовали впервые. Тем приятнее был неожиданно нежный вкус мяса.

— Конечно, жаль прекрасных певцов, — заметил Магистр, потянувшись еще за одним куском, — но каждой твари в этом мире уготована своя судьба, и предназначение этой маленькой птички — быть съеденной сегодня мною.

Сиди Моктар кивнул:

— Вот так и Аллах все предопределяет наперед. И для нас с вами, друзья мои, он предрешил, что завтра мы покидаем Фес и едем в Оран.

— Вот это сюрприз! — Магистр так и подскочил на месте. — Я все время чувствовал, о достопочтенный хозяин этого дома, что ты что-то задумал. Это необычный вечер!

— Да, это ваш последний вечер в этих стенах. И мой тоже. Во всяком случае, на длительное время. Поэтому мой повар продемонстрировал все свое искусство, чтобы подсластить вам расставание. Попробуйте еще фаршированных голубков и кусочки баранины в виноградных листьях. Или сначала рис, политый сливочным маслом? Вот еще рыба и филей антилопы, пойманной у подножия горы Эр-Риф.

Но и Магистру с Витусом, и остальным друзьям, взволнованным новостью о предстоящем отъезде, есть расхотелось. Они прекрасно знали, что Оран большой город на побережье Средиземного моря, расположенный намного восточнее Феса и гораздо ближе к цели их путешествия, старому университетскому городу Падуя на севере Италии. Они обрушили на хозяина столько вопросов, что сиди Моктар не успевал отвечать на них. В конце концов друзья выяснили, что купец хаджи Моктар Бонали намеревается отправиться в деловую поездку в Оран. Свита, которая должна сопровождать сиди, будет состоять из прислуги, повара с помощниками, погонщиков верблюдов и дюжины воинов. Гарем, четыре жены хозяина, оставался дома, поскольку путешествовать предполагалось быстро, а присутствие четырех дам противоречило этому замыслу хотя бы уже в силу неизбежного физического напряжения для мужа. К тому же любая поездка, как бы хорошо она ни была подготовлена, всегда сопряжена с большим риском. Подступы к пустыне не менее опасны, чем сама пустыня. Здесь точно так же водятся гадюки, скорпионы, тарантулы, клещи, саранча и прочая нечисть. Что уж говорить о коварных самумах.

— Этой поездкой, друзья мои, — с сияющими глазами объявил сиди Моктар, — я убиваю сразу двух зайцев. Во-первых, наконец начну освоение оранских рынков, поскольку моим давним желанием было наладить там деловые контакты. Основным товаром поначалу должны стать мои знаменитые желтые туфли. Тысячи две пар я привезу туда на вьючных верблюдах.

— А во-вторых? — с трудом обуздывая нетерпение, спросил Витус.

— А во-вторых, этим путешествием я снимаю с себя необходимость выставить вас за дверь, что рано или поздно должно произойти, невзирая на наши дружеские отношения. И тогда, мы это уже обсуждали, вам грозила бы опасность, что кто-нибудь узнает в вас бывших рабов и выдаст. Этому риску я, как хозяин, разумеется, не могу вас подвергнуть. А так все будет устроено наилучшим образом: вы продолжаете оставаться гостями в моем шатре и одновременно полным ходом продвигаетесь вперед.

Он взял последний кусочек и приготовил свой кальян.

— Как видите, хаджи держит свое слово: я не выдаю вас — наоборот, помогаю бежать. — Его лицо приобрело лукавое выражение. — Я же не виноват, что дела заставляют меня отправиться в Оран, а вы сопровождаете меня, поскольку совершенно случайно нам по пути, а?

— Уй-уй, молодец, пестряк!

— Мы очень благодарны тебе, — с серьезным видом произнес Витус.

Все шестеро по очереди подали руку хозяину.

Альб тоже хотел что-то произнести, но из его глотки вырвался лишь невнятный клекот. Тогда он просто перекрестился и поклонился.


В один из первых августовских дней внушительный караван отправился в путь, покинув хорошо укрепленный город Фес через северные ворота. Авангард составляли четыре всадника, один из которых исполнял обязанности хабира. Все были вооружены мечами, кинжалами и мушкетами. Столько же верховых ехали в арьергарде. Между ними тянулся — одно животное за другим — бесконечный караван. Сначала с достоинством вышагивали вьючные верблюды, доверху нагруженные товаром — желтыми туфлями, потом шли другие вьючные животные, тащившие на себе все то, что было нужно сиди Моктару и его гостям для приятного путешествия: шатры, одеяла, подушки, дрова, кухонные и столовые приборы, предметы личного пользования, самую разнообразную еду, горшки, сковородки, подносы, и тарелки, воду в огромном количестве для людей и животных и даже специальную воду с лепестками роз для господского кальяна.

Сам сиди Моктар ехал на молочно-белом верблюде по кличке Джибрил, своенравном животном, подпускавшем к себе только хозяина да постоянного погонщика, ухаживавшего за ним. Над купцом был раскрыт большой шелковый зонт, который защищал его от палящего солнца.

Друзья также получили по верблюду, что стало для них, пересекших пустыню пешком, совершенно новым опытом. Прислуге пришлось трястись на мулах. Впрочем, это было большим везением, ведь далеко не каждый господин так великодушно обращался с челядью. В отличие от других хозяев, полагавших, что слуга и пешком преодолеет любое расстояние, сиди Моктар твердо придерживался мнения, что изнуренные слуги — плохие слуги, и заботился, дабы они ни в чем не нуждались, особенно в суровых условиях пустыни.

Слева и справа от каравана скакали еще по двое дозорных. Один из них как раз подъехал к белому верблюду и доложил:

— Господин, меня послал хабир. Я должен передать, что через час зайдет солнце и пора разбивать лагерь на ночь.

— Мы сегодня не доедем до Тахалы? — не слишком любезно спросил сиди Моктар.

— Нет, господин, для этого нам пришлось бы ехать полночи. Кроме того, животные устали, им нужны корм и вода.

— Ну что ж, одному Аллаху дано определять нашу скорость, — смирился с неизбежным сиди Моктар.

Вскоре он сидел вместе с бывшими невольниками у потрескивающего костра и вкушал изысканные блюда, которые бесперебойно подносили слуги.

— Знаешь, хирург, — заметил он, — я подумал, что в путешествии мы можем развлечь друг друга рассказами, как в «Тысяче и одной ночи». Конечно, мы будем в пути всего восемь или девять дней, но вполне можем каждый вечер по очереди рассказывать одну историю. Сегодня вечером Шахразадой буду я. Я расскажу вам поучительную «Историю о благочестивом и его кувшине для масла»…

— Извини, что перебиваю тебя, друг мой, — улыбнулся Витус, — но кто такая Шахразада?

— Ах да, вы же не можете этого знать! Речь идет о прекрасной рассказчице из «Тысячи и одной ночи». Ее слушателем был владыка Шахрияр, имевший отвратительную привычку каждый день овладевать новой девушкой, а на следующий день обезглавливать ее, пресытившись за одну ночь. Умнице Шахразаде удалось так пленить правителя своими сказками, что он просто не мог казнить ее. Каждый раз она ловко останавливалась на самом интересном месте, обещая досказать историю следующим вечером. Так прошли тысяча и одна ночь, после чего Шахразада показала владыке трех сыновей, которых родила ему за это время. Шахрияр пришел в восторг, восхитился ее умом и сохранил ей жизнь.

Ну, а теперь слушайте мою историю. Она из «Тысячи и одной ночи». Я выбрал ее, поскольку она весьма поучительна. К тому же сказки о Синдбаде-мореходе и Ала-ад-дине и его волшебной лампе всем уже известны. Так вот, жил когда-то один благочестивый человек, и был он совсем беден, поэтому один из знатных людей давал ему каждый день каравай хлеба и немного растопленного сливочного масла. Масло в той стране стоило дорого, поэтому благочестивый сберегал его и прятал в кувшин. Но чем полнее становился кувшин, тем больше бедняк боялся, что его украдут. И вот он вешал кувшин на стену и садился под ним охранять, вооружившись палкой. А пока сидел, предавался разным мыслям. «Дорогое масло, — думал он, — я продам за хорошие деньги, а на вырученное куплю овцу. Овцу отдам крестьянину, чтобы через год родились барашек и овечка, а от них будут рождаться все новые и новые овцы, пока у меня не будет большая отара. Тогда я продам отару, куплю сад и построю в нем прекрасный дворец. А еще куплю одежду и рабов и женюсь на дочери самого богатого купца. Отпраздную пышную свадьбу: забью скот и велю приготовить лакомые блюда, куплю сладости, приглашу музыкантов, акробатов и артистов, чтобы все меня славили. Под конец пойду к своей молодой жене, когда она снимет чадру, и буду наслаждаться ее женскими прелестями. Вскоре она забеременеет и родит мне мальчика, которого я буду добросовестно воспитывать. Если он будет слушаться, я его богато одарю, если же будет прекословить, я его накажу палкой».

И он вскочил, чтобы отдубасить сына палкой, размахнулся — и попал в кувшин с маслом. Кувшин разбился на тысячу кусочков, а все масло вылилось на него, и вид у благочестивого был самый жалкий. Действительность настигла его.

Вот так, друзья мои, заканчивается история о благочестивом и его кувшине с маслом. Она была рассказана девятьсот второй ночью и учит нас тому, что тот, кто хочет слишком многого, в конце концов не получает ничего.

— Уй, пестряк, ну и щудак этот лопух! — от души потешался Коротышка.

— Да, мудрая, поучительная сказка, — благодушно подхватил Магистр, наевшийся от души. — Но позволь спросить тебя, сиди Моктар, а разве сам ты не поступаешь так же? Не слишком ли многого ты хочешь, собираясь завоевать еще и рынки Орана?

Купец на миг опешил. Потом рассмеялся:

— Хороший, откровенный вопрос, друг мой! Отвечу: нет. Благочестивый хотел нереального, за что Аллах вездесущий тут же покарал его. А я хочу вполне реальных вещей, и эту разницу Аллах мудрый и сведущий точно знает.

— Звучит убедительно, — согласился Магистр.

— На ту же тему мне вспоминается еще одна история. Она называется «История о трех желаниях», из пятьсот девяносто шестой ночи. Главный ее герой — один человек, больше всего на свете мечтавший увидеть Ночь всемогущества. Прежде чем рассказывать дальше, я, вероятно, должен пояснить, что это такое. Имеется в виду та ночь, в которую Аллах открыл архангелу Джабраилу нашу священную книгу, а тот, в свою очередь, открыл ее пророку. Ежедневно этой ночью решаются судьбы всех людей на грядущий год.

Но вернемся к нашему герою. Однажды ночью он смотрел на звезды и увидел, как отворились небесные врата и все, кто был за ними, пали ниц и начали восхвалять Аллаха. Разволновавшись, он побежал к жене и сказал: «Аллах в своей милости позволил мне увидеть Ночь всемогущества и обещал мне, что я могу загадать три желания. Что ты посоветуешь мне пожелать?» Жена ответила: «Попроси Аллаха, чтобы он подарил тебе член побольше». Мужчина послушался, и только он вымолвил своей желание, как член его стал величиной с кабачок. К ужасу его жены, которая с этих пор не допускала его до себя. После многих недель воздержания мужчина не выдержал и воскликнул: «Вот что я имею с этого, женщина! Это все твоя похоть толкнула меня на это желание!» Жена отвечает: «Откуда я могла знать, что твой член станет таким огромным?» Отчаявшийся мужчина снова обратился к Аллаху: «О Всемогущий, освободи меня от этого чудища!» Аллах всепонимающий услышал его, и тут же на том месте, где только что висел кабачок, образовалось гладкое место. Разочарованная жена опять стала причитать: «Что же это такое? Теперь ты мне совсем разонравился, раз ты перестал быть мужчиной». Муж взвыл: «Все мои несчастья от твоих злополучных требований! Я мог загадать три желания и получить все небесные и земные богатства, а теперь осталось всего одно!» На что жена ответила: «Попроси Аллаха, чтобы сделал тебя таким, каким ты был раньше». Муж вознес свою молитву и стал таким, каким был прежде.

Сиди Моктар замолчал, наслаждаясь дружным смехом своих слушателей.

— Да, и эта история учит нас тому, чтобы мы не желали чрезмерно много.

— Уй, пестряк, верно залепил. Каждый должен быть доволен своей морковкой. Как Великий Бракодел устроил!

— Точно, точно, — подхватил Магистр.

Альб, Вессель и Нгонго довольно закивали головами.

Витус произнес:

— Я тоже знаю одну историю, которая учит тому, что Всевышний не дает прыгнуть выше головы. Эта история невыдуманная, мы сами ее участники, и повествует она о скряге Арчибальде Стауте, английском капитане, который отказывал своей команде даже в самом необходимом.

— Ты непременно должен ее рассказать, — кивнул сиди Моктар, пытаясь подавить зевоту, что ему удалось лишь отчасти. — Извини мою невежливость, но уже довольно поздно. Ты не мог бы порадовать нас своей историей завтра?

Витус, разумеется, не имел ничего против, и, пожелав друг другу спокойной ночи, все отправились на покой.


На следующий день караван двигался по краю долины реки Инауене, сделав днем привал у старого колодца, миновал Тахалу и к вечеру благополучно прибыл на предусмотренное место стоянки.

Когда стол был накрыт и друзья с аппетитом принялись за еду, сиди Моктар произнес:

— Хирург, признаюсь, я бы с удовольствием послушал историю капитана по имени Стаут. В самом ли деле капитан был таким скупердяем?

— Можешь послушать, пестряк! — оживился карлик.

— Да, именно так. Он был владельцем торгового парусного судна «Галант», на котором мы с друзьями собирались плыть в Новую Испанию. Мало того, что он содрал с нас бешеные деньги, он еще подрядил нас работать. Я, к примеру, был не только пассажиром, но и корабельным хирургом, а Магистр — моим ассистентом. Энано же подвизался на камбузе, поскольку Стауту не хватало многих членов команды. Сами моряки выглядели довольно истощенными, ведь скряга экономил буквально на всем, в том числе на еде.

— Точно, — кивнул Магистр, — это относилось и к его пассажирам, то есть к нам и двум дамам, Фебе и Филлис.

— Даже двадцать четвертого декабря, в день, когда мы, христиане, отмечаем рождественский сочельник, — продолжил Витус, — Стаут пожадничал с хорошей едой и велел Коротышке подать отвратительный «суп путника».

— А что это такое? — полюбопытствовал сиди Моктар.

— Мы тоже задали этот вопрос. И в ответ услышали, «что сие — легендарное изобретение лондонских и плимутских мясников, а посему великолепно подходит для рождественского стола». То, что его ободранный стол с дешевыми сальными свечками выглядел отнюдь не рождественским, ему было все равно. Потом он воодушевленно пояснил нам, что в Лондоне и других портовых городах, где изготавливают «суп путника», для этого берут обрезки мяса, чаще всего говядины или свинины, добавляют в большом количестве кости, хрящи, жилы, копыта, глаза и уваривают все это в густой студень, который потом разливают по формам.

— Фу! — брезгливо поморщился купец. — Копыта свиньи! Непостижимо! Он этим не только предал соль, но и оскорбил Аллаха. Могу поспорить, что ему пришлось понести тяжкое наказание!

— Действительно, он его понес. Сейчас расскажу. Но сначала поясни, что означает выражение «предал соль»?

— Неужели ты этого не знаешь? Это означает, что Стаут предал законы гостеприимства. Варварство!

— Тут ты абсолютно прав, сиди Моктар, — кивнул Магистр. — Стаут действительно был варваром. Это варево выглядело, как столярный клей. Другие гости тоже лишились дара речи, увидев его. Первой пришла в себя дама по имени Феба. «Свиную требуху я не буду есть, господин капитан! — воскликнула она. — Можете говорить, что хотите, но свиную требуху я не ем!» Капитан ей на это говорит: «Ну ладно, ладно! Быть может, мне не стоило перечислять все компоненты „супа“, но нельзя недооценивать его практичность. Если это блюдо правильно хранить и оберегать от сырости и плесени, на море он может сохраняться годами». Он подумал и продолжил: «Нужно только решиться и съесть первую ложку! И вы сразу же поймете, что вкус у него не такой уж плохой — гораздо лучше, чем у каждого компонента в отдельности. Вкус напоминает…» На этом месте скряга замолк, обнаружив, что суп и в самом деле удивительно вкусный. «По вкусу он напоминает…» — снова начал он, пытаясь найти подходящее сравнение…

— Я закричал: «Уй-уй, господин капитан, овцу напоминает!» — не утерпел Коротышка.

Витус продолжил рассказ:

— А Стаут, чтобы вы знали, взял на борт свой собственный провиант, не желая голодать вместе с другими. Среди прочего там была и овца. Почувствовав бараний вкус, он сразу понял, что его ценность забита и тоже попала в суп.

— Уй, как он на меня зыркал — словно я сам рогоногий. А потом как вскочил и хотел на меня броситься!

— Однако господняя кара последовала в тот же миг, — подхватил Витус. — С исказившимся от боли лицом он застыл, будто раскаленный суп обжег ему внутренности, и плюхнулся на прежнее место. Боль была такой сильной, что Стаут, издавая скулящие звуки, стукнулся головой об стол, схватившись руками за живот.

— Что же случилось? — Сиди Моктар, как раз собиравшийся отправить в рот орех, пропитанный медом, с любопытством подался вперед.

— Я тоже задал этот вопрос Стауту, но в ответ услышал лишь сплошной стон: «Больно… живот… ужасно… О-о-о! Хочу пис… простите, дамы… О-о-о…»

— Что же это было?

— Камень в мочевом пузыре, как оказалось позже. С помощью Магистра и одного из офицеров «Галанта» я избавил скрягу от мучений. Не хочу вдаваться в подробности операции, поскольку ее описание испортило бы нам аппетит.

— Понимаю, понимаю. — Сиди Моктар отправил в рот еще порцию медовых орешков. — И все же я задаюсь вопросом, в чем состояла кара Аллаха, я хочу сказать Бога?

— Спустя какое-то время на судно напали пираты, и он был безжалостно убит.

— Да-да, теперь ясно. — Сиди Моктар понимающе закивал головой. — Скупость нигде на свете не приветствуется. Несчастен тот, кто не умеет разделить радость гостеприимства со своими гостями! Могу я вам еще что-нибудь предложить?

Когда друзья, которые были более чем сыты, отказались, он произнес:

— Тогда разрешите мне совершить вечерний намаз. Будь на то воля Аллаха, завтра мы оставим за собой Тазу и дойдем до долины реки Мулуя.

Друзья пожелали ему спокойной ночи и вскоре услышали в своих шатрах приглушенную молитву их великодушного хозяина:

— Аллаху акбар… Нет Бога кроме Аллаха и Мухаммед — пророк Его…


Третий день путешествия прошел в такой же гармонии, как два предыдущих. Они проехали большой отрезок пути вдоль долины Мулуи, и вечером слуги, разбив шатры, накрыли обильную трапезу. После чего сиди Моктар вместе со своими гостями расселись вокруг и после молитвы и омовения рук с наслаждением приступили к еде.

Только хирург собрался рассказать очередную пережитую ими историю, как раздались крики и мушкетные выстрелы. Все повскакали с мест, тревожно оглядываясь, но кроме прислуги никого не было видно. Наконец показался всадник, несшийся к ним бешеным галопом; подъехав почти вплотную к своему господину и его гостям, он резко осадил своего жеребца. Тут же подскакали еще два воина, среди которых был и хабир.

— Сиди Моктар! — крикнул он хриплым голосом. — На нас напали! Подлое ворье хочет украсть наших верблюдов! Скорее спрячьтесь за шатрами, там враг вас не найдет.

Однако гости купца воспротивились. Совершенно не желая прятаться, они рвались сражаться.

— Дай нам оружие! — закричали они воину охраны. — Мы будем защищать всех нас и товар сиди Моктара.

Изящный торговец побелел от страха.

— Нет, не делайте этого, — запротестовал он. — Прошу вас! Коротышка не годится на роль воина, а Магистр близорук. Останьтесь со мной!

Хозяин каравана так горячо убеждал их, что друзьям не оставалось ничего другого, как нехотя уступить его просьбам. Вместе с сиди Моктаром они зашли за шатер, в то время как трое солдат поскакали к верблюжьему стаду на подмогу своим товарищам. Купец все еще был сильно напутан и только неустанно повторял:

— Как ужасно, как ужасно! Неужели Аллах решил покарать меня из-за того, что я хочу слишком многого? Неужели и меня ждет участь благочестивого с его кувшином? Или человека со слишком маленьким пенисом? О Аллах, всемогущий повелитель, дай мне знак, и я тут же поверну назад и откажусь от своих планов в Оране.

Но Аллах не дал ему никакого знака, во всяком случае, ничего приметного.

Ночь была, как всегда, пронизывающе холодная, и путешественники совсем окоченели; они начали похлопывать себя руками по телу и подпрыгивать на месте, чтобы согреться. Неожиданно Витус воскликнул:

— Нгонго, Вессель! Где вы? Я вас не вижу! Где вы? Откликнитесь!

Все принялись звать товарищей, пока Магистр не приложил палец к губам:

— Тс-с-с, тише! Разве не видите, что их тут нет? Своими криками мы только рискуем обнаружить себя. А перспектива, что какой-нибудь из подонков распорет мне брюхо, меня не согревает.

Витус поддержал товарища:

— Магистр абсолютно прав. Наши крики бессмысленны.

Они замолкли и продолжали дальше дрожать в темноте. Наконец, спустя целую вечность, к ним приблизились чьи-то тени. «Кто это, друзья или враги?» — спрашивал каждый себя, затаив дыхание. К счастью, это оказался хабир со своими людьми, которые не только привели с собой исчезнувших Нгонго и Весселя, но и принесли добрую весть.

— Сиди Моктар, — доложил предводитель каравана с глубоким поклоном, — мы обратили разбойников в бегство. Это был отряд молодых парней, горстка жадных бездельников, которые положили глаз на наших верблюдов. Когда мы их спугнули, они как раз снимали с них путы. Двоим удалось похитить верблюда и, к сожалению, скрыться. Других мы преследовали. Тут как раз подоспели Нгонго и Вессель и помогли нам. Должен сказать, что у этих двоих быстрые ноги, без них бы мы не догнали воров.

— Это действительно хорошая весть, — с видимым облегчением произнес сиди Моктар. — Что стало с пойманными?

— Я лично отрубил каждому правую руку, господин. Потом велел убираться восвояси, откуда бы они ни пришли.

— Хорошая работа. Что с моим Джибрилом?

— Он на месте, господин. Да и не удивительно: он не подпустил к себе воров. Думаю, мерзавцы получили сполна. Теперь мы их вряд ли увидим.

— Да услышит Аллах твои слова и благословит их! А что с моим товаром?

— Все цело, сиди Моктар. Мы ведь сняли груз с верблюдов.

— У нас достаточно животных, чтобы разместить все тюки и ящики?

— Да, господин, об этом я позаботился еще в Фесе.

— Прекрасно, прекрасно. Ты и твои люди хорошо поработали. Я вознагражу вас, и тебя, Нгонго, и тебя, Вессель. Каким образом, сам еще не знаю. А теперь не будем больше стоять на холоде, друзья. Огонь зовет нас.

Они вернулись к костру, правда, уже потухшему. Слуги тоже в испуге попрятались, забыв об огне. После всего случившегося хозяин не слишком пенял им за это. Тем с большим удовольствием они вскоре опять расположились вокруг уютно потрескивающего костра.

— Давайте продолжим нашу трапезу, — пригласил радушный хозяин, и они не отказались. Правда, занимательная беседа со сказками Шахразады не клеилась. Только что пережитый испуг давал о себе знать.


Четвертый день путешествия поначалу протекал так спокойно, будто и не было страхов прошлой ночи, однако к обеду небо потемнело, и на караван обрушился один из столь редких здесь ливней. Долина, вдоль которой они ехали с утра, тут же превратилась в клокочущий поток, настолько мощный, что людям и животным с большим трудом удалось выбраться в безопасное место.

А вскоре солнце засияло снова, забирая влагу из земли, над которой стелился туман. С необычайной быстротой, свойственной этим краям, тут и там почву пробила зелень, а кое-где даже появились нежные цветы. Путешественники без остановки ехали дальше, чтобы наверстать упущенное из-за дождя время. Сиди Моктара манили Оран и выгодные сделки.

Вечером, покинув торговое селение Таурирт и находясь на пути в Уджду, они вновь разбили шатры. Купец обратился с особой молитвой к Аллаху всемогущему, после чего, видимо получив поддержку, спросил хабира:

— Грозит ли нам сегодня вновь разбойничье нападение?

На что предводитель каравана ответил:

— Нет, господин, не думаю. Если только другое отребье не вздумает навестить нас.

— Чтоб у них отсохли руки! — Сиди Моктар буквально выплюнул это проклятие. — Надо было взять с собой больше воинов!

— Ты легко можешь увеличить наш отряд на двух человек, — улыбнулся хабир.

— Каким образом? Ты говоришь загадками!

— Отнюдь, господин: Нгонго и Вессель попросили у меня разрешения выезжать ночами в дозор. Видать, парням пришлось по вкусу вчерашнее приключение. Я им пока ничего не обещал. Разрешение можешь дать только ты.

— Извините, что перебиваю, — вмешался Витус, — но где они, кстати?

— С верблюдами, хирург. Они люди скромные и сами стесняются за себя просить.

— Хорошо, хорошо, — кивнул сиди Моктар, — мое разрешение они получат, при условии, конечно, что ты не против, хирург.

— Нет, конечно, с какой стати? Я им не предводитель, в лучшем случае представитель.

— Ладно, пусть будет так. Заодно мне пришла в голову идея, как вознаградить их за вчерашнюю смелость: они могут считать верблюдов, на которых едут, своими.

Хабир поклонился в знак того, что понял хозяина.

— Желаю тебе и твоим гостям приятного вечера. Будь уверен, вчерашняя неприятность не повторится.

— Для моей души эти слова подобны хорошей еде для моего желудка. — Сиди Моктар повернулся к Витусу. — Думаю, это своевременная мысль. Пора немного подкрепиться. Слуги уже все приготовили, и я вижу барашка на вертеле. Давайте воздадим ему должное и послушаем истории, которые так и просятся на язык. Вчера вечером, когда произошло это мерзкое нападение, ты хотел поведать нам еще об одном вашем приключении.

— Верно. — Витус взял кусочек баранины пальцами правой руки и обмакнул его в чашу с рисом. — Как врачу мне было интересно узнать, что нарывы в здешних краях лечат тестом из муки и растопленного сливочного масла. Сам я борюсь с такими напастями молочной сывороткой, впрочем, лишь тогда, когда болячка сухая. Если же она мокнущая, применяется адсорбирующее средство, — в соответствии с советом старых медиков лечить влажное сухим, а сухое — влажным. Помимо сыворотки можно выбрать известковый порошок, ланолин, экстракт зверобоя.

Сиди Моктар степенно кивнул:

— Сии медикаменты мне знакомы, хотя не всегда в этой сфере применения. — Он взял медовый орешек и снова отложил его. Засахаренные финики были еще слаще. С наслаждением отправляя финик в рот, он поинтересовался: — А какая связь между нарывами и твоей историей?

Витус взял еще кусочек баранины, чтобы помучить любопытного хозяина, и наконец произнес:

— Может, даже хорошо, что Нгонго сейчас нет с нами, ибо то, что я собираюсь рассказать, чудовищно. Это «История о чернокожих невольниках из Гвинеи и об Окумбе, вожде Симарронов». Итак, слушай. Это было в Гаване, столице большого острова Куба, где я повстречался с рабами-неграми и лечил их гнойные раны.

— Что ты говоришь! — удивился сиди Моктар. — Что же побудило тебя лечить рабов?

— Милосердие, которого требует от каждого из нас как Бог, так и Аллах.

— Ах да, конечно.

— Речь шла о человеческом товаре, незадолго до того прибывшем из Африки на невольничьем корабле. Люди находились в ужасающем состоянии, и мы с Магистром и Энано мало что могли сделать, чтобы помочь им.

— Хьюитт… тоже вкалывал! — подал голос Энано.

— Правильно, юный матрос по имени Хьюитт тоже помогал нам. О том, что пришлось испытать бедолагам, мы узнали от вождя Окумбы, негра, также родом из Гвинеи, ставшего вождем Симарронов.

— Симарронов? — Сиди Моктар вопросительно поднял брови.

— Так называют беглых рабов, которые образуют собственные поселения, напоминающие деревни на их родине. Окумба, его люди, их жены и дети обосновались в Центральной Америке, неподалеку от города Номбре-де-Дьос. Симарроны безумно ненавидят испанцев и португальцев, потому что те чаще всего похищают негров на Африканском континенте. Они буквально устраивают на них охоту, пугают до смерти своим огнестрельным оружием и потом собирают, как урожай фруктов. Затем охотники отправляют свой улов на побережье, где грузят на корабль. Иногда на борту оказываются уже несколько десятков людей, целые семьи. На верхней палубе строят загоны, куда заталкивают мужчин. Женщинам и детям разрешают передвигаться свободно, правда, под строгим надзором. Если кто-то из несчастных чернокожих думает, что путешествие сейчас начнется, он жестоко ошибается. Как правило, проходят еще недели, пока соберется нужное для выгодного фрахта количество рабов. И все это время, которое они проводят в унизительных, нечеловеческих условиях, плотник строит так называемые средние палубы. Знаешь, какова высота такой средней палубы?

— Нет. — Сиди Моктар слушал, затаив дыхание.

— Четыре фута. Или два локтя, если эта мера длины тебе более привычна. Это значит, что, кроме детей, никто на этих палубах не может ходить в полный рост. Но достойные всяческого сожаления черные в этом и не нуждаются, поскольку их приковывают в лежачем положении. Плечо к плечу, голова к голове, как рыбы в бочке. В итоге их набирается три сотни человек, и от них исходит такой зверский дух, что некоторые, не выдержав, задыхаются. Кое-кто предпочитает покончить с собой. Это те, кому удается, улучив момент, прыгнуть в воду. Они просто ныряют и идут ко дну, где их ждет спасительная смерть, она для этих гордых людей лучше плена.

— Ужасно, на что способны некоторые люди! Я бы никогда не стал так обращаться со своими рабами, — пробормотал сиди Моктар. У него даже пропал аппетит. — Не иначе, как сам дьявол вселяется в этих работорговцев, по-другому это не объяснишь. Где моя шиша?

— До Нового Света невольничье судно добирается около двух месяцев. За это время больше трети человеческого товара погибает в ужасных условиях. Любые попытки к бегству, на которые отваживаются рабы, жестоко подавляются. Но самое отвратительное — когда матросы пробираются ночью под палубу, чтобы насиловать женщин. Это строго-настрого запрещено, но они все равно это делают. Однажды один такой, как рассказывал нам Окумба, попытался обесчестить его сестру. Окумба задушил его собственной цепью и выбросил тело в проход. Надсмотрщики так никогда и не узнали, кто это сделал.

— Кошмар! Кошмар! — Изящный купец был явно потрясен. — Так у этой истории нет конца?

— Нет. Пока на этом свете существует рабство, она не кончится.

Сиди Моктар сделал затяжку из булькающего кальяна.

— Я знаю, что с рабами в фоггара тоже обращаются не слишком деликатно и они работают под землей в чудовищной тесноте, но после мучительного дня они хотя бы могут выбраться на белый свет и спать в своих хижинах. Какие же злодеяния совершаются на невольничьих судах! Кстати, испанцев и здесь не шибко любят, хотя должен признаться, что с ними можно заключать выгодные сделки.

Наконец и Магистр завершил трапезу, лишний раз подтвердив репутацию знатного едока.

— Испанцы, — заметил он, — подобны другим народам: среди них есть хорошие и плохие люди. Ни в коем случае не следует всех стричь под одну гребенку. Мне, к примеру, никогда и в голову не пришло бы иметь раба: это было бы несправедливо в глазах Господа — и противоречило бы назначению моей профессии — бороться за торжество справедливости.

— Да-да, если бы все мы действовали более разумно и взвешенно, — вздохнул сиди Моктар.

Его слова стали заключительным аккордом беседы, после чего все пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись.


Вечером пятого дня путешествия хозяин каравана с важным видом произнес:

— Друзья мои, я целый день размышлял над тем, что вы рассказывали мне о страданиях невольников на кораблях. И еще я задавался вопросом, чего же не хватает человеческому рассудку, если он смирится с такой жестокостью. Думаю, и в самом деле способности логически мыслить и разумно действовать. Мы, люди, всегда мним себя стоящими выше зверей, при этом именно они зачастую указывают нам границы дозволенного. Но прежде чем я расскажу вам «Историю о купце и попугае», позвольте спросить, вдоволь ли у каждого еды.

Получив утвердительный ответ от всех, в том числе от Альба, издавшего гортанный звук, который мог быть расценен как подтверждение, сиди Моктар начал свой рассказ:

— У одного купца, который много путешествовал, была жена неземной красоты. Он страстно любил ее, но изводил своей ревностью. Вот он и надумал купить попугая, чтобы тот докладывал ему обо всем происходящем в доме в его отсутствие. Вскоре купцу пришлось надолго уехать, а жена воспользовалась этим и стала привечать одного юношу. Она его угощала и не упускала возможности переспать с ним. И вот вернулся хозяин и тут же стал расспрашивать попугая. Тот доложил: «Господин, пока тебя не было, в дом регулярно приходил юноша и лежал с твоей женой». Тут купец впал в такую ярость, что решил убить жену. «Остановись, мужчина, — закричала та, когда муж хотел броситься на нее, — одумайся! Я докажу тебе, что птица лжет. Уйди лишь на одну эту ночь, а вернувшись утром, поймешь, правду говорит попугай или нет». Купец согласился и остался на ночь у своего друга. Вечером женщина, накинув на клетку с попугаем кожаный фартук, стала поливать его сверху водой, при этом сильно размахивая веером и раскачивая в разные стороны лампу. И еще всю ночь она крутила ручную мельницу. Наконец наступило утро, пришел купец и первым делом начал расспрашивать попугая, что было прошедшей ночью. Попугай ответил ему с упреком: «О, господин, никто ничего не видел и не слышал этой ночью, и я в том числе, потому что всю ночь над городом лил дождь и гремела гроза с молнией!» Купец решил, что ослышался, потому что ничего подобного не происходило. «Ты лжешь мне!» — закричал он в гневе. «Нет, господин, я лишь рассказываю о том, что видели мои глаза и слышали мои уши». Купец сделал вывод, что все, рассказанное птицей о его жене, — ложь и выдумка, и решил помириться с ней. Она же воскликнула: «Клянусь Аллахом, я не прощу тебя, пока ты не убьешь эту птицу, распространявшую обо мне такую гнусную ложь!» Купец свернул попугаю шею. С этих пор, казалось, счастье вернулось в их дом. Но это продолжалось недолго, потому что однажды купец застал свою жену и ее возлюбленного на месте преступления. Тогда он понял, что птица сказала правду, а жена лгала. Он горько раскаялся, что убил верного попугая, и в тот же час перерезал жене горло. «О Аллах, почему ты отнял у меня разум и рассудительность!» — в отчаянии воскликнул он и лишил себя жизни. Погибли все: попугай, жена и купец. И никто не достиг счастья, о котором так мечтал. Даже юноша, сильно тосковавший об утрате возлюбленной.

Шиша забулькала. Сиди Моктар сделал несколько глубоких затяжек, поскольку во время рассказа ему было не до этого.

— Вот такая история, друзья мои, — заключил он.

— Грустная история, скажу я вам, — вздохнул Магистр. — Хотя она и повествует совсем о других судьбах, нежели невольничьи, но содержит то же зерно истины: разум и рассудительность — вот на чем все держится. Прежде чем я что-то осознаю и, соответственно, смогу благоразумно действовать, я должен понять, что происходит. Все так просто. И так сложно. Да пошлет Господь всемогущий больше разума и рассудительности в наш мир!

— Аллах милостивый, милосердный, да будет так! — подхватил сиди Моктар.


Шестой и седьмой дни путешествия протекали без особых неожиданностей, а вот восьмой принес нечто непредвиденное. Они повстречались с караваном, тоже двигавшимся в Оран. Хозяином этого каравана был хаджи Гарун эль-Шалидан, а бесспорным центром внимания — его дочь Будур. Ехали с особой миссией: Будур должна была быть доставлена в Оран к своему жениху. В ожидании этого события семья сиди Гаруна жила много месяцев.

Их караван был таким же по величине, как караван сиди Моктара, поскольку приданое дочери было значительным. А посему большее число воинов сопровождало семью сиди Гаруна. После того как оба хаджи обменялись приветствиями и восславили Аллаха, единственного владыку на земле и на небе, они решили продолжить путь совместно, объединив мощь своих воинов.

— Благословенный день, — объявил сиди Моктар.

И сиди Гарун согласился с ним.

НЕВЕСТА БУДУР

Скажи, мама, почему ты никогда не рассказывала мне о месячных?

Оставив позади город Уджда, они к вечеру прибыли в «Эль-Джуди», большой караван-сарай с просторным двором, вокруг которого были сосредоточены загоны для животных, склады и комнаты для путешественников. Имелась там и общая кухня с примыкающей к ней залой для принятия пищи. Стены были сложены из ветхого кирпича-сырца, лишь местами под толстым слоем пыли поблескивала майоликовая плитка.

«Эль-Джуди» представлял собой довольно хаотичное нагромождение строений, которые на протяжении веков непрерывно видоизменялись и достраивались. Все они были пронизаны бесчисленными коридорами и проходами, узкими крутыми лесенками и маленькими оконцами, через которые проникали лишь скудные лучи солнца.

Оба хаджи договорились о совместной вечерней трапезе в общей зале, что имело немало преимуществ: не надо было разводить огонь для приготовления пищи, не нужно было тепло одеваться, как для ужина под открытым небом, и, наконец, можно было курить благовония и корни алоэ, чтобы отгонять вредных насекомых и перекрывать зловоние, исходившее от жвачных животных.

На полу для простоты выложили коврами большое четырехугольное пространство, перед которым, скрестив по-восточному ноги, уместились все.

— Послушай, брат, — обратился Гарун эль-Шалидан к Моктару Бонали после того, как тот представил ему всех своих друзей, — я рад, что мы повстречались. Времена сейчас опасные, и чем больше охраны у каравана, тем спокойнее. Сейчас мне это особенно важно, потому что жених моей дочери, его имя Камар эр-Рашуд, заплатит за нее не меньше двадцати верблюдов, что, конечно, обязывает меня дать за Будур приличествующее приданое.

— Разумеется, — кивнул сиди Моктар. Он был окружен целым роем своих слуг и слуг собрата-хаджи, однако предпочел сам высматривать поднос с маринованными перепелиными яйцами. Не обнаружив их, купец потянулся к своим любимым медовым орешкам, стоявшим ближе всего. — А сам ты не хочешь подкрепиться?

— Нет-нет, — отмахнулся сиди Гарун. — У меня что-то с желудком. Чем меньше я ем, тем лучше себя чувствую.

То, что у отца невесты проблемы с пищеварением, было написано у него на лице: две глубокие складки пролегли от носа до уголков рта, исчезая в длинной, абсолютно седой бороде. Цвет лица его был скорее буровато-зеленоватым, нежели оливковым.

Витус полюбопытствовал:

— А что ты ешь охотнее всего, если вообще берешь что-то в рот?

Глаза сиди Гаруна засветились от удовольствия:

— О хирург, смею сказать, что Аллаху было угодно одарить меня успехом в жизни, а посему я мог позволить себе самые изысканные кушанья, но любимым блюдом как была, так и остается баранина. Прекрасная жирная баранина. Ничто не сравнится с ней!

— И каждый раз, когда ты чувствуешь себя немного лучше, ты налегаешь на нее?

— Еще бы! Редкие случаи, когда мой желудок не восстает, нужно использовать.

— И все же я советую тебе отказаться от нее в следующий раз. Переизбыток жирного вреден. После этого бывает кислая отрыжка и такие боли в желудке, словно его режут ножом.

— Что?! Ты считаешь, что моя болезнь от баранины? Хочешь запретить мне то единственное, что я могу есть?

Витус улыбнулся:

— Наоборот, ешь все, что хочешь, но как можно больше овощей и запивай их изрядным количеством воды. Откажись вообще от жирного и сладкого, и сам увидишь: уже на свадьбе ты снова получишь удовольствие от еды и напитков.

Сиди Гарун проглотил слюну:

— Я бы с радостью поверил тебе, но откуда ты все это знаешь, хирург?

— Я ведь не просто работаю скальпелем, я знаю, как устроен и работает весь человеческий организм, какие соки текут в нем, к тому же разбираюсь в лечебных травах.

— Благодарю тебя, благодарю от всего сердца! — Хаджи Гарун эль-Шалидан поднялся и почти торжественно пожал Витусу руку. — Раз уж мы заговорили о здоровье, дочурку мою вот уже два дня словно подменили. Ребенок плачет целый день и никого к себе не подпускает. Даже мою любимую жену, свою мать. Сначала я подумал, что Будур скучает по дому, но дело не в этом, я чувствую. Не уверен, понравится ли Аллаху, если я разрешу неверному обследовать мою дочь, но хочу рискнуть. Слишком уж несчастный и безутешный вид у малышки. Посмотришь ее после трапезы, хирург?

— Конечно. Спасибо за доверие, сиди Гарун.

Через некоторое время Витус последовал за отцом на женскую половину караван-сарая, где встретился с совсем юной девочкой, лицо которой скрывала чадра. Возле девочки сидела полная женщина, очевидно мать.

— Ты Будур, не так ли? — ласково обратился он к девочке. — Сколько же тебе лет?

Малышка ничего не ответила, лишь опустила глаза. Витус смог разглядеть, что они были полны слез.

— Ты не хочешь со мной разговаривать?

Она затрясла головой.

Витус принял смелое решение. Повернувшись к родителям, он сказал:

— Не могли бы вы оставить меня наедине с Будур?

Сиди Гарун нерешительно переглянулся с женой. Оставить дочь-невесту наедине с чужим мужчиной, даже если он хаким, было для верующего мусульманина делом необычным, просто неслыханным. Но в конце концов отец кивнул, и оба вышли.

Комнатка была размером шесть на шесть шагов, и, похоже, Наджия, мать девочки, не пожалела усилий, чтобы создать уютное жилище для себя и дочки. Пол был устлан коврами, подушками и дорогими покрывалами, в углу нашлось место даже для небольшого столика, на котором разместились косметические принадлежности. Тут же висело несколько шелковых занавесей, служивших как для украшения стен, так и для разделения помещения. И посреди всей этой роскоши сидела несчастная Будур.

Витус тоже присел и немного помолчал, чтобы дать девочке время привыкнуть к нему.

— Меня зовут Витус из Камподиоса, я хирург, — произнес он наконец. И добавил: — Мне уже далеко за двадцать.

Ответа не последовало. Вместо этого Будур демонстративно отвернулась.

— Могу поспорить, что тебе еще нет и двенадцати. — фраза была провокационной и попала в цель.

— Мне уже тринадцать с половиной! — с негодованием воскликнула Будур. И тут же опять замолчала, вспомнив о своем намерении ничего не говорить.

— Конечно, тебе уже тринадцать с половиной, я просто пошутил. Быть может, ты выглядишь даже старше, но мне трудно судить об этом, пока твое лицо скрыто под чадрой.

Девочка снова отвернулась, и Витус понял, что зашел слишком далеко. Поэтому он снова помолчал, прежде чем сказать:

— Единственное, что я хотел увидеть — это твои глаза. Они очень грустны и полны слез. Неужели твой жених такой урод? Или ты плакала не из-за этого?

Будур пожала плечами.

— На самом деле ты должна радоваться, ведь свадьба — самое прекрасное в жизни девушки.

Будур по-прежнему хранила молчание, и Витус совсем было решил отказаться от затеи вытянуть из нее хоть пару слов, как вдруг она выдавила сквозь сжатые губы:

— Я… Я должна… умереть…

Витус едва сумел скрыть удивление.

— Кто тебе сказал, что ты должна умереть? — мягко спросил он.

— Никто… Я… я сама.

— Значит, ты сама так считаешь. — Витус обрадовался, что лед сломан. Пациенту, который отказывается говорить, трудно помочь. — Я как врач заверяю тебя, что смерть не приходит так быстро. Рано или поздно каждый из нас должен покинуть этот мир, но твоя очередь подойдет еще очень не скоро.

— Но… Но… столько крови…

— Столько крови? — Витус уже почти догадался. — Скажи, эти два дня кровь идет у тебя из одного и того же места?

Будур стыдливо опустила голову:

— Д-да…

Витус улыбнулся:

— Думаю, я знаю, в чем причина твоих переживаний. Это то, что у всех женщин случается каждые четыре недели. Называется регулы, или месячные. Совершенно нормальное явление.

— Значит… я не умру?

— Нет, конечно! Месячные — это самоочищение организма и одновременно подготовка к приему мужского семени. Можешь себя поздравить. Ты созрела очень вовремя, как раз к замужеству. Ты стала полноценной женщиной.

— Правда? — Будур все еще не могла поверить, что ее недомогание совершенно естественно, ведь мама никогда не говорила ей о подобных вещах. Юная невеста постепенно освобождалась от своего страха.

— Да, правда, — твердо заключил Витус. Он поднялся и вышел наружу, где в соседней комнате ожидали родители девочки.

— Я знаю, почему плакала твоя дочь, сиди Гарун, — объявил он. — У нее впервые пришли месячные, и она испугалась, что скоро умрет. Завтра или послезавтра она опять почувствует себя чистой и будет в хорошем настроении.

— О хирург! — У сиди Гаруна камень с души упал. — Ты считаешь, э… все совершенно нормально?

— Совершенно, — улыбнулся Витус и обратился к жене хаджи: — Позволь дать тебе несколько советов. Первым делом позаботься о том, чтобы Будур приняла сидячую ванну. Вода должна быть температуры тела, не теплее. Если остынет, надо подлить горячей. Сидячую ванну следует принимать не менее получаса. Она помогает расслабить мышцы нижней части живота и ликвидирует застой крови. И объясни своей дочери, как вести себя во время месячных. Подтверди ей как женщина женщине, что это совершенно нормальное явление. Может быть, стоило бы подготовить ее к тому, что ждет ее как невесту в первую брачную ночь. Ты понимаешь, о чем я?

Любимая жена сиди Гаруна робко кивнула и быстро удалилась.

Ее повелитель посмотрел ей вслед, погладил свою бороду и с досадой произнес:

— Клянусь Аллахом, почему мать не объяснила все это дочери заранее? Ведь это женские дела. О, какой мужчина сможет когда-нибудь заглянуть в душу женщине?! Ну да ладно, по крайней мере, я счастлив, что все оказалось таким безобидным. Пойдем, хирург, вернемся к застолью.

— С удовольствием, сиди Гарун.

— Может, в самом деле попробовать немного овощей? Как ты считаешь?


Будур осторожно села в деревянный чан с теплой водой. Приятное ощущение разлилось в низу живота, ванна действовала успокаивающе и расслабляюще. Боль словно уплывала куда-то. Как приятно! Она закрыла глаза, откинулась назад и задумалась. И почему мать ни словечка не сказала ей о месячных? Будур решила вести себя иначе, когда у нее будет своя дочка. Уж она, Будур, избавит дочку от смертельного страха, который пережила сама. Конечно, если у нее будет дочь. Дочка…

Чтобы она получилась, между мужчиной и женщиной должны произойти такое, о чем девушка много слышала, но точно ей никто ничего не рассказывал. И куда делась мама? Ах да, она ведь сказала, что пошла за чем-то очень важным для Будур.

Девушка открыла глаза и увидела ящерицу, геккона, сидевшего наверху, на стене. Он замер, будто приклеенный, и казался почти прозрачным, словно стеклянным. Перед ним села муха. Поймает ли он ее? Нет, сидит неподвижно. Совсем как она в своей ванне…

Теперь, когда ей не нужно было умирать, два последних дня уже не казались Будур такими ужасными. И все же тот момент, когда, мочась, она вдруг увидела на песке кровь, она не забудет никогда. Будур так испугалась! Раньше ничего подобного с ней не случалось. Теперь девушке казалось, что из нее тогда вылилось целое море крови. Она вскочила и тут же снова присела на корточки. Никто не должен ее видеть! В конце концов, оторвав кусок своего хиджаба, она засунула его между ног. Как все было противно и грязно! И какого страху она натерпелась!

Даже сейчас, сидя в ванне, она испытала дрожь при воспоминаниях о том, что пережила два дня назад. Самое неприятное, отец именно в этот момент объявил, что стоянка закончена, и ей пришлось карабкаться на своего верблюда.

Часы, тянувшиеся после того, превратились для нее в настоящую пытку. Она сидела, скрючившись, в седле, и металась между страхом и собственными попытками объяснить непонятное. Мать несколько раз подъезжала к ней, чувствуя, что с дочерью творится что-то неладное, но Будур не решалась доверить ей свои проблемы. Наконец Наджия оставила ее в покое.

— А вот и я. — Мать вернулась, зажав что-то в руке. — Еле нашла. Хорошо, одна бедуинка выручила, она в восточном крыле ночует.

— Да что это такое? — терялась в догадках Будур.

— Губка для месячных. Очень полезная вещь. Когда начинаются месячные, ты засовываешь ее во влагалище — вот и все. Только нужно ввести достаточно глубоко, чтобы она могла впитать всю кровь.

— А это не больно?

— Нет. Но губку нельзя оставлять в себе надолго, иначе появится неприятный запах. Ты должна ее регулярно вынимать и прополаскивать, а потом можно снова использовать.

— Откуда ты все это знаешь, мама?

Наджия тихонько засмеялась:

— Потому что я сама пользуюсь такой губкой. Как назло, у меня у самой сейчас то же самое, а то я бы одолжила тебе свою.

Будур взяла пористый бледно-желтый предмет и сжала его. Он съежился и стал совсем крошечным. Теперь она могла себе представить, что он уместится в ее лоне.

— Опусти губку в воду и увидишь ее в действии, — предложила мать.

Девочка послушалась и с изумлением наблюдала, как губка впитала в себя большое количество жидкости. Она выжала воду и отложила губку в сторону.

— Спасибо, мама, — сдержанно произнесла она. — Я потом попробую.

— Ну хорошо.

— Скажи, а почему ты никогда не рассказывала мне о месячных?

Наджия вздохнула:

— Я ждала этого вопроса. Теперь-то я понимаю, что это была ошибка. Но в детстве ты больше походила на мальчишку, чем на девочку. Залезала на самые высокие пальмы и мерилась силой в борьбе с самыми крепкими парнями. Настоящим сорванцом была, а ведь это будто вчера было. Мне казалось преждевременным загружать твою головку такими вещами. Думала, регулы и так приходят слишком рано… Теперь вижу, что была неправа.

— Да, мама, это ты зря. Я такого страха натерпелась, как никогда в жизни!

Наджия погладила дочь по голове:

— Ах ты моя маленькая дикая роза! Конечно, я заметила, что ты расцвела за последние месяцы, что твои грудки начали расти, но я все время оттягивала этот разговор. Не так уж это приятно — говорить о таких э-э… плотских вещах. К тому же, честно говоря, я надеялась, что тебя просветит одна из других жен нашего повелителя.

Будур кивнула. Геккон уже поймал и сожрал муху. Девушке вдруг стало жаль насекомое. И мать почему-то вызвала у нее жалость. Будур впервые смогла оценить Наджию как бы со стороны и поняла, что та была сердечной, но робкой и замкнутой женщиной.

— Ладно, теперь-то я все знаю. — Она вдруг почувствовала превосходство над матерью. Это было странное, но приятное ощущение.

Наджия продолжала гладить дочь по голове.

— Тебе еще больно, моя крошка?

— Нет, мама. Хорошо, что лекарь подсказал эту идею с сидячей ванной. Я чувствую себя опять совершенно здоровой.

— Я могу быть тебе еще чем-нибудь полезна?

— Нет, мама. Я сейчас встану и воспользуюсь губкой. Тебе не нужно присутствовать при этом.

Будур сама себе казалась очень взрослой.

— На, погляди, моя маленькая дикая роза. Вообще-то я должна была показать тебе это только накануне свадьбы, но не хочу повторять ошибок. — Наджия держала в руках золотой кулон, размером не больше подушечки большого пальца. — Вот как выглядит твой жених Камар.

Будур подвинулась ближе к ночному костру, разведенному возле женского шатра. Одна из служанок как раз только что подбросила сухого хвороста. Языки пламени взметнулись вверх и осветили изображение молодого человека с маловыразительной внешностью.

— Не слишком-то он симпатичный, мой будущий супруг, — разочарованно протянула Будур. — Выглядит еще моложе меня. Даже бороды у него нет.

— Ну что ты, — попробовала Наджия успокоить дочь, — у него очень красивые глаза и очень выразительный рот.

— Губы, как у негра!

— Нет, тебе это только кажется. Просто они полные. Поверь мне, ты это оценишь, когда он как жених подарит тебе первый поцелуй.

Будур промолчала. Она пыталась представить себе, как чужой, незнакомый парень целует ее в губы. Мужские поцелуи должны быть совсем другими на вкус, чем поцелуи родителей или братьев и сестер. Но в чем же разница?

— Судя по нашим с отцом сведениям, это молодой человек, подающий большие надежды. Кстати, теперь у него наверняка есть борода, потому что этому портрету уже как минимум два года. Зимой Камару исполнится шестнадцать. Конечно, ему не терпится посмотреть на тебя, однако придется еще довольно долго ждать, прежде чем он сможет впервые увидеть твое лицо.

— Я знаю, он должен ждать до дня свадьбы. — Будур снова всматривалась в маленький портрет. Это был рисунок тушью, бледный и размытый, и уже хотя бы по этим причинам не слишком яркий.

— Правильно. Вернее, он должен дождаться заключения брачного договора. И только тогда, по старинным традициям, он имеет право снять с тебя чадру.

— Надеюсь, он не разочаруется. — Будур знала, что она красавица — отполированное до блеска медное зеркало достаточно часто говорило ей об этом, — но еще она знала, что вкусы мужчин бывают непредсказуемы. А иначе почему ее отец так увлечен ее матерью, ведь Наджия далеко не красавица из «Тысячи и одной ночи».

— Он не будет разочарован. Наоборот, поймет, что он счастливчик и ему крупно повезло. Еще бы, ведь он получает тебя в жены! Но даже если б и разочаровался, ему это уже не поможет. Договор есть договор. Аллах предначертал всю нашу жизнь и все наши деяния, так сказано в священной книге. Он должен будет взять тебя, даже если ты страшна, как пугало, упряма, как ослица, или прожорлива, как свинья. Ему придется жить с тобой до конца твоих дней. То же самое относится и к тебе. И у тебя уже нет выбора. Неважно, обладает Камар манерами благородного юноши или беспощаден, как бык, бросающийся на невинных ягнят. Ты будешь вынуждена смириться с этим. — Наджия сделала паузу. — И ты смиришься.

Будур смотрела на языки пламени. Ей казалось, что оттуда на нее смотрит Камар. То он улыбался, то его лицо уродливо искажалось, в зависимости от игры света и тени. Каким он был? Добрым? Злым? Размытые очертания, полная неопределенность.

— Я часто взывала к Аллаху, мама, дабы он сделал так, чтобы Камар был хорошим человеком. Раз уж я его не знаю и не люблю…

Наджия начала опять по своей привычке гладить дочь по голове.

— Что касается любви, это образуется, моя дикая роза. Важнее, чтобы люди уважали друг друга. А уж когда дети пойдут — лучше сначала сын, все мужчины помешаны на сыновьях, — тогда ваши узы будут становиться все крепче и крепче. У меня с твоим отцом тоже было так. И еще одна вещь: то, насколько хорош мужчина, не в последнюю очередь зависит от его жены. Никогда не стоит недооценивать своего влияния на мужа. Используй его с самого первого дня. Только мужчина, который глупее, чем тысяча джиннов пустыни, не считается с мнением своей супруги. И только такая же глупая женщина даст почувствовать своему мужу, что она оказывает на него влияние. Запомни это.

— Да, мама.

— Верни мне кулон. Официально ты имеешь право получить его только в день свадьбы.

Будур послушно отдала кулон. Она задумалась. Одна фраза матери засела у нее в голове.

— Скажи, мама, что ты имела в виду, когда говорила о беспощадности быка, бросающегося на невинных ягнят?

Наджия откашлялась.

— Видно, мне не уйти от этого и придется объяснить тебе, что происходит между мужчиной и женщиной. Может, и хорошо, что до свадьбы. Я обо всем этом не имела ни малейшего представления, когда в первый раз оказалась в постели с твоим отцом. Но хотя бы он все знал, потому что, как тебе известно, я его четвертая жена, и до меня он часто предавался плотским удовольствиям. У тебя же с Камаром все иначе. Твой жених такой же неопытный в этой области, как и ты.

— В какой области?

— В половой жизни. Погоди секунду. — Она приказала служанкам, самозабвенно драившим серебро, отойти на несколько шагов и там продолжить свое занятие. То, что она собиралась объяснить дочери, было глубоко личным и не предназначалось для чужих ушей.

— Сначала о беспощадном быке. Мы, женщины, называем так мужчину, который каждый день требует от своих жен исполнения супружеских обязанностей, не считаясь с тем, хочется им этого или нет. Он один все решает, а их желание роли не играет. Почти всегда это грубый мужлан, который думает только о своем удовольствии, и чем скорее он его получит, тем лучше. Он ложится сверху, сует в нее свой член, и не успела она опомниться, как он уже готов. Сила есть, ума не надо. Такому неведомы любовные игры. Он не знает и не хочет знать, как доставить женщине наслаждение.

— Наслаждение?

— Именно так, моя дикая роза. Ладно, как говорится, сделал первый шаг, делай и второй. Я тебе расскажу все, что знаю. Как смогу, конечно. Потерпи маленько.

Наджия нырнула в шатер и вернулась оттуда с тяжелой книгой в руках.

— Вот смотри, это настоящий учебник любви. Видишь, какой толстый, уже ясно, что отношения между мужчиной и женщиной не просты и таят в себе много радостей. Когда в старых историях говорится: «Он провел у нее всю ночь», то можно подумать, что они просто так лежали рядом и спали, но это не так. В действительности существует множество поз, которые мужчина и женщина могут принимать, когда занимаются любовью, и в этой индийской книге все они есть. Описания мы, правда, не можем прочитать, но картинки говорят сами за себя.

Мать открыла книгу и показала на два обнаженных тела:

— Здесь женщина лежит на спине с согнутыми коленями, мужчина сверху и вводит в нее свой член. Это самая распространенная поза любви. Мужчина при этом может свободно двигаться, а женщина, подтягивая ноги, регулирует, как глубоко в нее проникает его член.

— Он ведь ужасно огромный, мама! Это, наверное, очень больно!

Наджия только засмеялась:

— Не волнуйся, моя дикая роза. Чтоб ты знала, эти рисунки делают мужчины, а для них нет ничего важнее, чем иметь большой половой член. Желаемое выдается за действительное, а в действительности все иначе — гораздо меньше.

Это немного успокоило Будур, и она продолжила свои расспросы:

— А куда мужчина втыкает… эту штуку?

— Во влагалище. То есть именно в то отверстие, откуда у тебя вытекает кровь во время месячных. Конечно, не в грязные дни.

— Да, мама. — Об этом отверстии Будур хорошо знала. Там сидела девственная плева. Перед их отъездом две старухи еще раз проверяли, там ли у нее эта пленка и не повреждена ли она. Они все делали очень осторожно, не то что те другие тетки, которые делали ей тогда обрезание. Будур зажмурила глаза. Лучше не вспоминать о том ужасе, который они с ней сотворили. Она истекала кровью, как курица с отрубленной головой. Поэтому так и испугалась, когда пришли первые регулы… Будур при всем желании не могла себе вообразить, что хорошего может испытать мужчина, вставляя в нее свою штуковину, но, наверное, это важный момент. — Я все-таки не понимаю, для чего все это? — высказала она вслух свои мысли.

— Для чего? — удивилась мать. — Без любовного акта не было бы детей, дочь моя. Аллах устроил так, что зачатие детей доставляет наслаждение. Из детей вырастают мужчины и женщины, которые славят Аллаха и тоже зарождают детей. Так устроен мир, который Аллах милостивый, милосердный предопределил на веки вечные.

— А что же во всем этом приносит наслаждение?

— Ощущение, которое испытывают при этом. Чувство! Оно может быть невероятно прекрасным, а может вовсе отсутствовать, в зависимости от того, какую позу занимает пара. Смотри, здесь женщина лежит на животе, и мужчина входит в нее сзади. Одновременно он просовывает снизу руку и ласкает то маленькое место, которое находится над влагалищем. Ты понимаешь, какое место я имею в виду?

— Думаю, что да.

— Радуйся, что оно у тебя осталось. При фараоновом обрезании ты и его лишилась бы, но я этого не допустила. Нигде в священной книге не сказано, что только муж может получать наслаждение. Жена тоже имеет на это право. На следующей странице ты видишь, как удобнее всего это делать: на боку. Эту позу особенно рекомендуют, когда женщина беременна…

Так по очереди Наджия объяснила дочери все позы, вникая во все нюансы, отвечала, как могла, на ее вопросы и иногда честно признавалась, что не принимает изображенное.

Это был полезный разговор. Будур почувствовала, что между нею и матерью возникла близость, которой никогда не было раньше, и сказала ей об этом.

— О моя маленькая девочка, как хорошо, что ты это сказала! Почему мы так поздно заглянули друг другу в душу? Только сейчас, когда до Орана осталось всего два дня пути…

Будур сидела молча, прислонившись к материнскому плечу. И это было красноречивей, чем тысяча ответов.


На следующий вечер в большом караване царили волнение и ожидание. Портовый город Оран был уже совсем близко. К полудню завтрашнего дня они должны быть уже там. После ужина и вечернего намаза все рано улеглись спать, понимая, что в крупном городе всегда неизбежны напряжение и сутолока, тем более что предстояли торжественные события. Лучше отдохнуть заранее.

Однако не все путешественники отправились на покой. Кроме стражи бодрствовали Наджия и Будур. Им было совсем не до сна, ведь надо было столько рассказать друг другу. Каждая подробность свадьбы многократно проговаривалась. При этом, конечно, дочь засыпала мать вопросами, а та отвечала.

— Какое на мне будет платье? — с горящими глазами спрашивала Будур.

— Белоснежное, с полудлинными рукавами, обшитое драгоценными камнями и отделанное кружевами. Этот наряд выбрал твой отец, поскольку он как нельзя лучше отражает его благосостояние. Только не выдавай меня, что ты уже знаешь. Он хочет сделать тебе сюрприз. На голове у тебя будет, конечно, хиджаб, но не черный, а белый, подходящий к платью, а сверху будет небольшая корона из золота, как у настоящей принцессы.

— Ой, мама! Я хочу скорее замуж! Ведь правда, Камар ни в коем случае не должен разочароваться, когда ему будет позволено снять с меня чадру? Я хочу быть красивой на своей свадьбе! Ты поможешь мне накраситься?

— Да, любовь моя. Я помогу тебе, чтобы ты, как все женщины, научилась делать себя неотразимой. Твои губы мы накрасим хной, а брови и ресницы подведем черной сурьмой, чтобы твои глаза смотрелись еще больше, чем сейчас. Все твое тело будет умащено, чтобы твоя кожа переливалась, как перламутр, тебя обрызгают розовой водой и мускусом, чтобы ты соблазнительно благоухала для Камара. Ты будешь самой красивой, можешь не сомневаться. — Наджия провела рукой по голове дочери. — Камар получит невесту, а я лишусь доченьки. Но так заведено испокон века, и мне придется смириться с этим.

— Мы будем часто приезжать друг к другу в гости, мама. И еще я могу тебе писать, для чего же я целый год ходила в школу Корана?

— Это было бы чудесно.

Наджия отвернулась, чтобы дочка не видела ее слезы.

Она знала, что после свадьбы никогда не увидит свою маленькую дикую розу.


На площади Великого пророка с необычайным шумом и грохотом заиграла музыка. Трубачи и флейтисты извлекали из своих инструментов пронзительные звуки, барабанщики выбивали палочками отчаянную дробь, тут же вступили музыканты с трещотками и литаврами. Грохот был адский, слышный за мили, и начавшаяся феерия никого не оставила равнодушным.

Любопытные, а число их достигало нескольких сотен, вскоре пустились в пляс, громко стуча ногами в такт и кружась в танце вокруг духанов, бродячих торговцев, стола городского чиновника и огромного шатра, в котором еще вчера целый день пировали. Клан жениха, съехавшийся со всех сторон света, собрался здесь и впервые повстречался с Гаруном эль-Шалиданом и его сопровождением. Это был знаменательный момент, давно и тщательно готовившийся. Все предыдущие дни обе стороны скрупулезно проверяли как приданое, состоящее из огромного количества отдельных предметов, так и калым, состоящий из двадцати верблюдов.

Сегодня же шатер был почти пуст. Там остались лишь жених с отцом, братьями и несколькими близкими родственниками. Камар надел свой самый красивый шелковый наряд: красную джеллабу с вытканными золотом орнаментами, перепоясанную изумрудно-зеленым шарфом и с заткнутым за пояс длинным кинжалом. На голове у него красовался высокий тюрбан, тоже красный, украшенный дорогой золотой брошью. В таком виде он нисколько не напоминал картинку, которую видела Будур, тем более что у него выросла борода.

Он нервно поглядывал по сторонам, поскольку уже более часа сидел на роскошно убранной ослице и ждал начала церемонии. Шум еще больше усилился. Топот танцующих сотрясал глиняный пол, слышалось ритмичное хлопанье в ладоши и доносились обрывки песни. Камар с гораздо большим удовольствием оказался бы среди зевак, ему надоело бесконечно торчать здесь, но он стиснул зубы и стал терпеливо ждать дальше.

Как там сказал отец? «Женщин всегда приходится ждать. Начинается это со свадьбы, а заканчивается только с их смертью. Чем быстрее ты к этому привыкнешь, тем лучше».

Интересно, Будур так же волнуется, как он? Хотя нет, он ведь нисколько не волнуется. Во всяком случае, не очень. К тому же мать подробно описала ему, как будут проходить торжества. Лишь после того, как появится невеста с родней и ее один раз проведут вокруг праздничной площади, можно будет дать сигнал. Тогда он выедет из шатра и впервые увидит свою невесту. Действительно ли она так красива, как шептались женщины в отцовском гареме?

Времени на размышления у него уже не осталось, потому что в этот момент один из его дядьев ворвался в шатер и крикнул:

— Начинается, начинается! Невеста уже ждет!

Камар насупился и шлепнул свою ослицу. «Ладно, все будет хорошо!» — напутствовал он сам себя, трогаясь с места, и тут же все его внимание переключилось на происходящее на площади, плотно взятой в кольцо веселящейся публикой. Все они пели, хлопали в ладоши и беспрестанно подпрыгивали, некоторые, уже проголодавшиеся, толпились у духанов. Кто-то во все горло хохотал над шутами, кувыркавшимися и корчившими потешные рожи. Еще кто-то тянул шею, шушукался и изнывал от нетерпения, когда же начнется торжественная церемония.

И посреди всего этого шума и ликования ждала невеста.

Камар сразу узнал ее по изумительному платью и маленькой золотой короне. Рядом с ней стояли три так же роскошно одетые маленькие девочки как символ плодородия, которым должна быть наделена невеста. Он медленно ехал дальше, мимо массивного стола городского чиновника, где уже лежала подготовленная грамота, и потом к центру площади, где его ждала скрытая под чадрой Будур. За ней выстроилась ее семья, впереди горделиво возвышался отец Гарун эль-Шалидан. Отец Камара тоже был здесь. Он следовал сразу за ним, в сопровождении всех родственников мужского пола, лишь затем шли женщины.

Не доехав немного до невесты, Камар спешился. Все его движения были исполнены достоинства и неторопливости. Вокруг него замолкла музыка, оборвались смех и песни. Наступила тишина, лишь издалека долетали городские звуки.

Камар видел, что Будур стыдливо опустила голову. Он подошел к ней и взял ее за руки. Так же, как у него, они были целиком выкрашены в красный цвет, а пальцы связаны скрученными из крепких желтых нитей шнурками — олицетворение того, что оба еще не достигли совершеннолетия. Обычай требовал, чтобы сначала он развязал ее путы, а потом она его. Оба действовали серьезно и внимательно, прекрасно осознавая, что за ними наблюдают сотни пар глаз.

Когда пальцы у обоих освободились от пут, Камар немного помедлил: сейчас решится, какую девушку предназначил ему в жены Аллах всеведущий и предопределяющий — красивую или уродливую. Он потянулся к чадре и снял ее. Будур вскинула глаза, спокойная и уверенная, и Камар увидел, что она даже прекраснее, чем он рисовал себе в самом смелом воображении. Он почувствовал легкость и подавил готовый сорваться с языка ликующий возглас.

Потом он поцеловал ее.


— Уй-уй! — завопил Коротышка поверх взорвавшейся радостными воплями площади. — Красняк целует свою голубку, так ее, так ее! Сладкая куколка, да уж! — Он сидел высоко на плечах Альба и не упускал ни малейшей подробности. — Теперь шлепают к перомучителю, и Красняк подписывает пергамент!

Потом все увидели, как Камар, порывшись в складках своей джеллабы, вытащил золотую монету, поскольку, как и все на свете, услуги городского чиновника тоже были не бесплатными. Крики радости перешли в оглушительный рев. Толпа поняла, что официальная часть свадьбы закончена и безудержный праздник может наконец начаться. Снова раздалась музыка, и народ опять пустился в пляс.

На краю площади копошилось несколько мужчин. С явными усилиями они притащили огромного барана, который, похоже, догадывался о своей участи. Двое, кряхтя, перевернули его на спину, чтобы забить. Баран негодующе заблеял, однако был не в силах справиться с железной хваткой своих мучителей. Один держал его за передние ноги, другой за задние. Подошел третий мужчина с ножом в руках, который он профессионально и от души наточил. Присев на корточки возле головы животного, человек быстрым уверенным движением вонзил ему нож в горло, потом сделал небольшой надрез, достаточный, чтобы просунуть туда руку. Нащупал сонную артерию и пережал ее. Баран захрипел и испустил дух. Окружающие захлопали в ладоши. Да, радость и смерть идут рука об руку повсюду, даже на празднике!

Зеваки покинули место бойни и хлынули назад, к духанам и к кострам, где на вертелах уже жарились другие бараны. Менее кровожадные устремились к большим круглым подносам, на которых были разложены изысканные блюда восточной кухни: фаршированные финиками и имбирем цыплята, жареные пирожки с мясом муфлона, антилопы и газели, пряные шарики с изюмом, обсыпанные миндальной стружкой и куркумой, куриные грудки в виноградных листьях, полоски бараньего филея, тушенные на розмариновом ложе, рис, окрашенный шафраном и хариссой[21], острое жаркое в белом чесночном соусе, фрукты, приправленные пряностями, и многое, многое другое.

Пируя, люди превозносили красоту невесты. Какой-то беззубый старик, с аппетитом поедавший перепелиные яйца всмятку, кричал:

— Эх, Будур, вот это женщина! Она бы уж точно родила мне детей, рослых, красивых сыновей! А то у всех моих баб между ног была такая сухость, что твой песок!

Ему кто-то ответил:

— Ох, Омар, да у тебя их уже штук тридцать было! Эй, люди, послушайте, Омар оплодотворил своим семенем уже тридцать женщин, и все напрасно!

Третий хохотал:

— Омар, Омар, каждый знает, что это по твоей вине, один ты не знаешь!

Энано, все еще сидевший на плечах у Альба, проквакал:

— Лихо, тридцать перепихов и ни одного ребеночка! — В руке он держал куриную ножку, которой размахивал в такт музыке.

Магистр усмехнулся:

— Плохая пашня бесплодна. Ager spurcus sterilis est. Но и самая хорошая пашня не поможет, если семя никуда не годное.

Альб гортанно рассмеялся и одновременно засунул в рот несколько мясных шариков. Остальные друзья тоже угощались с соблазнительно благоухающих подносов. Правда, около аппетитных блюд образовалась большая давка. Казалось, весь Оран несколько дней ничего не ел. Витус чуть не подавился стручком перца, и не из-за его чрезмерной остроты, а потому что его в очередной раз толкнули. Он проговорил с набитым ртом:

— Если вы уже наелись, давайте посетим малый праздничный шатер, который сиди Гарун приказал разбить для семей новобрачных. Там должно быть поспокойнее.

Вскоре, откинув полог, они оказались внутри ярко освещенного десятками керосиновых ламп шатра. Мужчин тридцать или сорок сидели на дорогих коврах, неторопливо отправляя в рот кусочки еды или смакуя шишу. Большинство женщин держались на заднем плане, где образовали свой кружок. Новобрачные сидели в центре за низеньким столиком и выглядели немного потерянными, потому что никто, кроме слуг, сейчас не обращал на них внимания. Среди мужчин Витус узнал Гаруна аль-Шалидана, подальше Фаика эр-Рашуда, отца жениха, одетого в роскошную джеллабу цвета индиго, и Моктара Бонали. Он вышел вперед и вежливо произнес:

— Сиди Гарун, я надеюсь, мы не помешаем?

— Как может мне помешать спаситель моего желудка! — сияя, ответил седобородый мужчина. — Садись к столу вместе со своими друзьями. Непременно попробуй пшенные клецки в имбирном соусе. Вкусно и полезно! — Он погладил себя по животу, словно в подтверждение своих слов.

Витус взял одну штучку и надкусил, хотя был более чем сыт. Вежливо похвалив блюдо, он заметил:

— К сожалению, мы сегодня только вчетвером. Наверное, Нгонго и Вессель опять перебрались к воинам, твоим и сиди Моктара. Похоже, служба им понравилась.

— Так оно и есть, друг мой, — кивнул изящный торговец. — Вчера они обратились ко мне с просьбой взять их на службу. Вольная жизнь воинов и связанные с этим опасности пришлись им по душе. Поскольку ты не считаешь себя вправе решать их судьбу, их желанию ничто не препятствовало. Когда я закончу свои дела, они будут сопровождать меня в Фес.

Магистр нахмурился и заморгал:

— Так уходят хорошие друзья.

— Уй-уй, поминай как звали парней!

Витус кивнул:

— Жаль, конечно, но я рад за них. В твоем лице они обретут заботливого хозяина.

— Спасибо, спасибо, — отмахнулся сиди Моктар. — Прежде чем ты вгонишь меня в краску, я хочу представить тебе синьора Джанкарло Монтеллу. Он владелец одноименного торгового дома в Кьодже, что неподалеку от Венеции. Хочу с его помощью попробовать сбыть несколько сот пар своих желтых туфель в Италии. — Фесский торговец обратился к заморскому гостю: — Синьор, это хирург Витус из Камподиоса. А это его товарищи: магистр юриспруденции Рамиро Гарсия из Ла Коруньи, малыш Энано и немой Альб из Германии.

Полный пожилой мужчина приветливо закивал головой. В массе других гостей он смотрелся белой вороной, поскольку был одет не в бурнус и не в джеллабу, а в европейского покроя мантию, которая представляла собой широкую накидку, открытую спереди и с прорезями в длинных рукавах. На голове его красовался берет, из-под которого выбивались седые пряди. Одежда итальянца никак не соответствовала жаркой погоде, отчего по его лбу и мешкам под глазами стекали струйки пота. Непрестанно вытирая их большим платком, он сказал Витусу:

— Так-так, значит, вы кирургик. Интересно, очень интересно.

— Вы говорите по-испански, синьор? — удивился Витус.

— Я купец. — Монтелла произнес это таким тоном, словно одно подразумевало другое. — Я слышал от сиди Моктара, что вы со своими товарищами хотите попасть в Венецию. Правильное решение, потому что La Serenissima[22]— красивый город, хотя и не полностью оправившийся от чумы, поразившей его три года назад. Да, тогда хороший кирургик был бы городу жизненно необходим. Люди умирали, как мухи, и врачи вместе с ними, несмотря на противочумные маски и тысячи других мер предосторожности.

Отказавшись от еще одной пшенной клецки, предложенной ему сиди Гаруном, Витус ответил:

— Именно потому, что воспоминания об эпидемии еще так свежи у всех, я и выбрал Венецию целью своего путешествия. Мне хотелось бы расспросить там о страшной болезни, узнать, какие меры принимал город, чтобы защитить жителей от чумы, поговорить с выжившими людьми.

Монтелла добродушно рассмеялся:

— Далеко ходить не надо. Один из них перед вами.

— Как? Вы победили черную смерть?! — Витус внимательнее всмотрелся в лицо итальянца. Он не походил на человека, обладающего особой сопротивляемостью. Тучный, с лопнувшими сосудиками на носу, что говорило о высоком артериальном давлении. С другой стороны, какой смысл Монтелле обманывать его? Новая загадка, которую ставила перед ним чума: она отступала перед слабыми и побеждала сильных. Но могло быть и ровно наоборот. Какие закономерности скрывались за этим? Или не было вообще никаких?

— Так оно и есть. — В голосе Монтеллы звучала гордость. — Я победил ее. Три дня подряд у меня, словно рога, росли бубоны под мышками и в паху, температура грозила испепелить меня, изо рта шел смрад, как от протухшей скотины. На четвертый день мне в редкие моменты просветления сознания хотелось умереть, мне мерещилось, что я поочередно предстаю то перед архангелом, то перед дьяволом, то перед Всевышним. На пятый день я в какой-то миг понял, что не умер, а начиная с шестого мне становилось все лучше и лучше. И, наконец, на двенадцатый день я с помощью своих сыновей сполз с потолка.

— Как-как? С потолка?

— Именно оттуда. Разве вы этого не знаете? Заболевших чумой укладывают как можно выше, поскольку смертоносные миазмы поднимаются только вверх и никогда не опускаются вниз, поэтому не могут причинить вреда здоровым. За двенадцать дней моей болезни сотни, если не тысячи людей умерли страшной смертью. Могильщики отчаялись: они не справлялись с работой. Должную глубину могил невозможно было уже соблюсти. — Монтелла взял сразу две клецки, одну с имбирным соусом, другую с мятным, и с большим аппетитом съел их.


— Какова же должная глубина?

— Как, вы и этого не знаете? Тогда вы, скорей всего, еще вплотную не сталкивались с чумой. Если так, считайте себя счастливцем. Могилу надо копать глубиной по меньшей мере два с половиной, а лучше три локтя, ибо только так можно преодолеть опасный смрад, исходящий от трупов. По этой же причине гробы с умершими от чумы должны закрываться как можно плотнее, чтобы туда не попадал воздух. Каким образом — об этом ученые еще спорят. Некоторые считают, что лучше всего запечатывать их сосновой смолой, другие предпочитают деготь, третьи настаивают на гуммиарабике. Я-то перехитрил смерть, чего, к сожалению, нельзя сказать о моей родне. Через неделю слегла моя любимая жена, царство ей небесное. Она умерла уже на четвертый день в лихорадочном бреду. Как мне хотелось перекинуться с ней еще хотя бы словечком, сказать ей, как я ее люблю и как мне будет недоставать ее, но она так и не пришла в сознание. — Монтелла снова потянулся за клецками, но передумал.

— Моя невеста тоже умерла от чумы, — негромко произнес Витус, стараясь, чтобы его слова звучали твердо. Рассказ Монтеллы пробудил в нем собственные страшные воспоминания о пережитом ужасе и отчаянной борьбе, которую он вел с чумой и которую, увы, проиграл. — Меньше года тому назад.

— О, весьма сожалею, amico mio![23] Очень сочувствую. — В порыве сострадания купец пожал Витусу руку. — Теперь мне ясно, почему вы хотите как можно больше узнать о черной смерти. Не сомневаюсь, вы пообещали это умирающей невесте.

— Да, пообещал. Я хочу победить проклятую болезнь, а для этого мне надо узнать о ней как можно больше. Где-то же должно быть ее слабое место, и с Божьей помощью я обязан его нащупать. А потом убью ее, как гадюку. Но пока впереди у нас длинный путь, ведь я хочу добраться не только до Венеции, но и дальше, до Падуи. В тамошнем университете преподает знаменитый профессор Джироламо, который, как говорят, весьма преуспел в борьбе с этим злом. Вот с кем хотелось бы обменяться мнениями.

— Желаю вам успеха и Божьего благословения в этом деле, amico mio! Многие врачи пытались уже разгадать тайну черной смерти, но пока безрезультатно. Хотя почему бы не предположить, что именно вам это удастся? Я, во всяком случае, готов помочь вам всем своим опытом, только, боюсь, этого будет недостаточно.

— И тем не менее я хотел бы поговорить с вами подробно в другом месте, синьор, и по возможности сделать некоторые записи.


Монтелла, пыхтя, вытер пот с лица.

— Мне это кажется или здесь стало еще жарче? Но вернемся к вашему вопросу. Я охотно все расскажу вам, назовите лишь время и место, ведь в конце концов нас объединяет одно и то же горе: мы оба потеряли любимых. Боюсь только, у вас остается немного времени: послезавтра я собираюсь отчалить на своем «Кватро Венти»[24] в Кьоджу.

Магистр, все время внимательно слушавший их, счел нужным вмешаться:

— По-моему, сиди Моктар упомянул, что Кьоджа находится недалеко от Венеции? Если это так, вы могли бы побеседовать и на корабле, поскольку город лагун и есть наша заветная цель, не так ли, Витус? — Не давая другу возразить, он продолжил: — Правда, есть одна загвоздка: в предыдущее морское путешествие счастье не всегда улыбалось нам, поэтому мы… как бы это сказать… — Он замолчал.

Витус пояснил:

— Честно говоря, синьор, у нас нет денег, чтобы заплатить за переезд. Но, возможно, и у вас нет места еще для четверых человек?

Монтелла почесал голову, сдвинув набок берет.

— Место, положим, нашлось бы, если бы вы согласились спать вчетвером в одной каюте. Боюсь только, что я не смогу взять вас бесплатно. Всем надо как-то выживать.

— Уй-уй, и никто не будет сыт супом из ветра и клецками из воздуха, так ведь? — вмешался сметливый карлик. Он лучше других знал, что только смерть бывает бесплатной. — Никто из парней не может отсыпать нам монет? А мы бы повкалывали за это, а, Витус?

Монтелла помедлил. Ни сиди Гарун, ни сиди Моктар — намеренно или случайно — не прислушивались к их разговору, они оживленно болтали с родственниками жениха. Наконец Монтелла, покряхтев, подался вперед:

— Одалживать я вам ничего не буду, но меня устроило бы подписанное вами долговое обязательство на сумму, равную стоимости путешествия четырех человек от Орана до Кьоджи. Сумму надлежит выплатить, скажем, в течение года, с соответствующими процентами, разумеется.

Витус нахмурился. Потом его лицо просветлело.

— Хорошее предложение, синьор. Мы вполне можем так поступить. Но, рискуя причинить вред самим себе, спрошу: какие у вас гарантии, что вы не останетесь внакладе, если мы не задержимся в Кьодже, а, как задумали, отправимся дальше, через Венецию в Падую?


— О, в этом случае один из ваших товарищей должен быть готов остаться в моем доме. Если пройдет год и я все еще не получу своих денег, я за его счет возмещу свои убытки. Он будет вынужден отработать всю сумму.

— Да, вы умеете обезопасить свои деньги, синьор.

С легкой усмешкой Монтелла опять схватился за платок и принялся утирать пот.

— Я был бы плохим купцом, amico mio, если бы не делал этого. Только не думайте, что мы, итальянцы, менее гостеприимны, чем арабы. Но дружба дружбой, а табачок — врозь.

— Конечно, синьор. Я чрезвычайно благодарен вам за понимание. Мы сделаем именно так, как вы предложили… — Альб издал гортанный звук, перебивший его. — Вопрос только в том, кто из нас останется у вас заложником, — закончил свою мысль Витус.

Альб опять издал клекот, при этом выразительно жестикулируя.

— Что ты хочешь, Альб?

Наконец до Витуса и остальных дошло, что Альб предлагает себя в качестве залога.

МОНТЕЛЛА, ТОРГОВЕЦ ВИНОМ И ВАЗАМИ

Хорошая новость, друзья! Я продал туфли одному человеку, все до единой пары! Дайте вас обнять!

На борту «Кватро Венти»

19-й день августа A.D. 1579

Я, Витус из Камподиоса, решил записывать о чуме все, представляющее хоть какой-то научный интерес. При этом я не буду отделять серьезные вещи от тех, которые, на первый взгляд, скорее относятся к сфере преданий. Все поначалу важно, ведь и в бессмыслице подчас таится смысл. Я намерен делать это не только потому, что поклялся своей покойной невесте Арлетте, но еще и потому, что, насколько мне известно, ни одному врачу пока не удалось собрать все сведения об этом биче Божьем. Джанкарло Монтеллу, торговца из Кьоджи, зарабатывающего деньги на продаже муранских ваз и вина, постигла схожая участь. Он поделился со мной своим опытом в преодолении черной смерти.

Сегодня уже третий день, как мы плывем, держа курс на восток. Постоянный ветер раздувает паруса нашего торгового судна, в трюме которого не одна сотня пар знаменитых желтых туфель хаджи Моктара Бонали дожидается, когда их выгодно продадут в Кьедже и Венеции.

По словам Магистра, ветер напомнил ему как горячему поклоннику Гомера путешествия Одиссея: царь Итаки точно так же много веков назад пересекал Средиземное море. Когда дружище «сорняк» сказал это, мы сидели все вместе за ужином в каюте владельца, и Монтелла добавил, что, по его мнению, ветер на море одновременно и благословение, и проклятие. Благословение — потому, что без него не было бы людской торговли, a проклятие — потому, что приносит на сушу ядовитые испарения водорослей.

Мне трудно в это поверить, ибо, по моему убеждению, на свете нет более чистого и свежего воздуха, чем морской. Я никогда не ощущал миазмы, исходившие от моря, и ни один моряк мне о них не рассказывал.

Обо всей этом я сказал Монтелле, но тот, преспокойно продолжая трапезу, возразил мне, что существуют подводные извержения вулканов, при которых в морскую воду выбрасываются раскаленная лава, горная порода и едкий чумной смрад. Они устремляются на поверхность и подхватываются ветром.

Я остался при своих сомнениях, поскольку так же мало мог доказать свою точку зрения, как и он свою. Я взял за правило не допускать, чтобы наши беседы заканчивались на повышенных тонах, ведь речь идет не о том, кто прав, а о том, что истинно, тем более что я нахожусь в самом начале своих изысканий. Надеюсь, в конце их я с Божьей помощью смогу сделать свои выводы.

Кстати, в этот вечер подавали жареного каплуна с зеленью и оливками.


21-й день августа A.D. 1579

Корабельный кок — действительно виртуоз своего дела. Все, что он готовит, удивительно вкусно и чрезвычайно полезно. Сегодня вечером нам подали восхитительную золотую макрель, только что пойманную рулевым на крючок и зажаренную на решетке; к ней — пряные стручки окры из Орана и хорошее красное венецианское вино. Однако нам не удалось насладиться ужином под открытым небом, как мы поначалу планировали: припустил сильный дождь. «Itʼs training cats and dogs, как говорят в Англии», — заметил с усмешкой Магистр, при этом Монтелла едва не подавился костью, настолько смешным показалось ему это сравнение. «Дождь из кошек и собак! — прохрипел он. — Gatti е cani! Или по-испански: gatos у perros! Ха-ха-ха! Ну англичане! ну и странный народец!» Потом вдруг спохватился и начал извиняться: «Scusi, amigo mio, scusi! Я не хотел вас обидеть… Кстати, я заметал, насколько похожи итальянский и испанский. Не удивительно, ведь испанский — всего лишь калька с нашего прекрасного языка! Давайте отныне говорить друг с другом только по-итальянски, согласны? И, даже если поначалу вы не все будете понимать, все равно это прекрасная практика, которая вам пригодится».

Мы, конечно, согласились, и даже Энано вместо своего обычно «уй-уй» в порядке исключения выпалил «си-си».

Последовавшая затем беседа была поначалу немного скованной, но постепенно оживлялась, особенно когда Монтелла, возбужденный кошками и собаками, сыплющимися с неба, снова заговорил о чуме. Якобы он слышал, что в империи Моголов уже не раз шел дождь из пресмыкающихся: с неба падали лягушки, ящерицы, змеи и скорпионы. На другой день на эту землю выпал град, а на третий с неба низвергся огонь, заживо сжигавший людей. Потом всю империю заволокли трупный смрад и чумное дыхание.

Магистр наморщил лоб и близоруко сощурился, поскольку новых бериллов у него так и не появилось. Я не слишком силен в Библии, — возразил он. — но, насколько я помню, это всего лишь пересказ некоторых мест из Священного Писания, где говорится о необычных небесных дождях. Если не принимать во внимание огонь, под которым, несомненно, подразумеваются молнии, речь всегда идет о саранче. В описании деяний Моисея, к примеру, говорится:


Тогда Господь сказал Моисею: простри руку твою на землю Египетскую, и пусть нападет саранча на землю Египетскую и поест всю траву земную и все, что уцелело от града.

И простер Моисей жезл свой на землю Египетскую; и Господь навел на сию землю восточный ветер, продолжавшийся весь тот день и всю ночь. Настало утро, и восточный ветер нанес саранчу.

Это место из Библии мне, конечно, известно и, как выяснилось, Монтелле тоже. Сделав большой глоток вина из своего стеклянною кубка, он парировал: «В Венеции и Кьодже на памяти их жителей никогда не шел дождь из пресмыкающихся, мой дорогой Магистр, это я точно знаю. В отношении Библии вы, безусловно, правы, но разве одно исключает другое? Поверьте, между небом и преисподней происходит такое, что нам и не снилось».

Я счел нужным вмешаться: «Причин, вызывающих чуму, может быть множество; ясно, похоже, только одно: эта болезнь необычайно заразна. Я читал, что некоторых мародеров она поражала в момент, когда они всего-навсего снимали кольцо с трупа».

Монтелла подтвердил это и рассказал следующий случай: anno 76, когда в Венеции лютовала чума, трое нищих однажды страшно замерзли ночью. Чтобы согреться, они украли три покрывала с чумных трупов, завернулись в них и пожелали друг другу спокойной ночи. Наутро их нашли мертвыми. Черная смерть так быстро настигла бедолаг, что они даже не проснулись…

После этого мы пошли спать, но всем было не по себе.

Проснемся ли мы на следующее утро?


24-й день августа A.D. 1579

Последние три дня бог ветров не благоволил к «Кватро Венти». Сильный дождь, как выяснилось потом, был предвестником шторма, изрядно потрепавшего нас. Слава Богу, корабль крепкий и команда хорошо обучена. С Монтеллой, страдавшим от морской болезни, не всегда удавалось поговорить, хотя чувствительность к качке кажется чистой безделицей по сравнению с чумой. Я давал ему кусочки корневища имбиря, лучше всего помогающего в таких случаях. Вспомнив слова доктора Шамуши, я спросил купца, знакомо ли ему лечебное действие имбиря как противочумного средства.

Монтелла об этом никогда не слышал и очень удивился. Правда, ему известен случай, когда одна соседка, древняя старуха, от которой меньше всего ожидали выздоровления, объяснила свое спасение тем лишь фактом, что у нее была привычка обмакивать свою утреннюю лепешку в луковый отвар. На первый взгляд, причуда, но что-то в ней есть, ведь многие серьезные врачи предполагали лечить больных чумой, обкладывая бубоны луковицами, выдолбленными внутри.

Репчатый лук в качестве лекарства от чумы? Эта мысль взволновала меня. Могло ли решение быть таким простым? Конечно, я знал, что лекарственные травы, подчиняющиеся Марсу, способствуют хорошему самочувствию, гармонизируют соки в организме и стимулируют такие свойства характера, как мужество, воля и жажда жизни. Еще я знал, что многие растения Марса имеют шипы и колючки, как например, чертополох, крапива и перец. Но лук как средство спасения от эпидемии? Тогда скорее уж перец: он хотя вы заставляет потеть и тем самым изгоняет из организма чумные соки. Может быть. А может, и нет.

Словно услышав мои мысли, Монтелла продолжил свой рассказ, поведав, как старому кузнецу, живущему в самом конце той же улицы, что и купец, удалось одурачить черную смерть только потому, что он каждый день ел острый перечный суп.

Я ничего не возразил Монтелле. Чего ради? Ведь я знал не больше него. Потом я вдруг вспомнил, что имбирь тоже потогонное средство, как и перец. Итак, потогонные растения — первый камень в борьбе с чумой?


26-й день августа A.D. 1579

Мысль о лекарственных растениях с потогонным действием как средстве против чумы не давала мне покоя. Есть много растений, способствующих выводу жидкости из организма, не только имбирь и перец, а еще и тертый хрен, камфара и острое мятное масло. Правда, я никогда не слышал, чтобы последние применялись как лекарство от чумы. Значит, не только потогонным эффектам можно объяснить лечебное действие имбиря или перца, если таковое действительно есть. Может, эти растения обладают какой-то неизвестной мне силой? Силой, вымывающей из организма дух чумы?

Монтелла не разделяет моих выводов. Он опять сослался на мнение одного из своих соседей, на этот раз некоего строителя колодцев, также победившего заразу. Мужчина тот клялся и божился, что главное — вовремя принимать лекарства. Лучше всего после каждого колокольного звона ближайшей церкви. При этом эффект гораздо сильнее, если дом Божий назван в честь какого-нибудь святого. А поскольку так названы все церкви, то и проблемы нет.

В этот тезис я никак не мог поверить, о чем заявил без обиняков. Монтелла тут же согласился и со смехом заметил, что строитель колодцев страшен, как черт, и чума, возможно, обошла ею именно по этой причине. Тогда, возразил я, пришлось бы признать и обратную закономерность: что чума выбирает предпочтительно красивых людей, что, конечно же, не так.

Потом мы вспомнили о заговоренной воде, крестах, амулетах и святых реликвиях, которые, по старому поверью, создавали мощный заслон против чумы, но это тоже звучало как-то не убедительно. Каждый больной, вероятно, ищет утешение и надежду в таких средствах, но помогают они лишь немногим.

Мы помолчали, и я снова подумал о потогонных травах. Им я посвящу свои дальнейшие измышления. А еще минералам. Не можем ли мертвый камень спасти жизнь? Мне вспомнилось, что дыхание чумы обычно отдает серой, и я спросил себя, а вдруг поможет, концентрированная серная ванна — согласно заветам старых врачей, говоривших: Similia similibus curantur, что означает «подобное излечивается подобным».


27-й день августа A.D. 1579

Если верить словам рулевого, завтра мы должны пришвартоваться в Кьодже, при условии, что ветер будет сопутствовать нам. Адриатическое море благосклонно к нам, так что вчера мы опять смогли поужинать на верхней палубе. Кок не менее пятидесяти раз отбил щупальца осьминога о палубу, после чего они стали удивительно нежными и мягкими. К ним подали обжаренное пшено, вино и крепкую финиковую водку. Последняя — продукт берберских стран, жителям которых Аллах запрещает употреблять алкоголь, что, однако, не мешает им выпускать в больших количествах agua vitae ex fico.

То ли по причине того, что алкоголь развязал нам языки, то ли потому, что тема чумы не отпускала нас, мы вскоре опять заспорили о средствах против черной смерти, при этом особенно отличился Энано. На своем тарабарском жаргоне он рассказал, что знал от жителей Аскунезии, имея в виду немцев, которые клялись, что спаслись благодаря «протаскиванию пряди волос», или, говоря языком нашего друга, «выщипыванию белобрысого клока» Я об этом методе тоже часто слышал: берут прядь длинных белокурых волос (некоторые утверждают, что это должны быть волосы девственницы), свивают в тонкий жгут и продевают через игольное ушко; иглу вводят под бубон и протаскивают волосяную нить. Эту процедуру повторяют во всех направлениях на каждой опухоли.

Как вариант, делают два параллельных надреза на коже — мнения расходятся, в каком именно месте, — чтобы затем пропустить иглу вместе с волосяной нитью под кожей между надрезами. Последний способ считается скорее профилактикой чумы.

Монтеллу оба эти метода не слишком впечатлили. Он сказал, что финиковая водка навела его на мысль о другой терапии, имея в виду обработку бубонов чистым спиртом, желательно трижды очищенным. Правда, до этого спирт должен соприкоснуться с отполированным серебром, к примеру, в кубке. Этот метод он считает многообещающем: в конце концов, серебро — самый благородный металл после золота и платины.

Энано тут же воодушевился, вскочил, подняв свой кубок, и прошепелявил: «Си-си мантия! Но хорошая капля в нем все же лущще». Сказал и сделал большой глоток красного.

Мы засмеялись, это нас развлекло. Теперь разговор шел только о Кьодже и Венеции. Монтелла собирается хранить огромное количество желтых туфель сначала на складе на острове Сан-Эразмо, поскольку другого места у него нет. Он попросил нас присмотреть за товаром, и я обещал ему это. Мы не слишком торопимся, к тому же я в долгу перед Монтеллой.

— Я в самом деле очень благодарен кирургик, что вы с друзьями побудете на Сан-Эразмо и постережете мои желтые туфли. Я же, в свою очередь, сделаю все, чтобы они как можно скорее нашли покупателя. Надеюсь, вы приятно проведете время. — Джанкарло Монтелла с простертой рукой стоял на валу, возвышающемся над причалом. — Как видите, остров плоский, как лепешка, только ярко-зеленого цвета. Такой цветущий вид у него потому, что все пространство занято обширными полями и садами. Те немногие семьи, что живут здесь, выращивают фрукты и овощи. Слева отсюда хорошо виден склад, а рядом с ним маленький деревянный домик. Он будет вам хорошей защитой от холода и дождя. Раньше там обретался мой сторож Паоло, пока его не хватил удар.

— Я также весьма признателен вам, синьор, — ответил за всех Витус. — Думаю, мы прекрасно устроимся.

— Конечно, конечно, amico mio. И все же я поговорю со старым Джованни. Он с женой Карлой и сыновьями живет всего в трехстах шагах оттуда. Карла будет для вас готовить, само собой разумеется, за мой счет. Вы почувствуете, что ее еда чрезвычайно легкая и полезная. А уж в сочетании со славным красным вином с соседнего острова Виньоле… Держу пари, время для вас пролетит незаметно. Что до меня, если не случится ничего непредвиденного, я вернусь через неделю. Чао, друзья мои, чао!

Он крепко обнял Витуса и всех остальных, смачно расцеловал каждого по итальянской традиции в обе щеки и, тяжело ступая, пошел назад, к лодке, на которой они прибыли из Венеции.

— Один на один с тысячей желтых туфель, — пробурчал Магистр, вытирая пот со лба. — Предлагаю обойти разок наши новые владения, вряд ли это займет много времени. Я всегда предпочитаю знать, где именно нахожусь.

— Си-си, — прочирикал Коротышка.

Альб пробулькал что-то непонятное. Судя по выражению его лица, остров немому нравился.

— Тогда в путь, — резюмировал Витус.

— Per pedes apostolorum, апостольскими стопами, как прежде по пустыне, — подмигнул ученый. — Только, к счастью, здесь не так жарко.

Свернув влево, они направились вдоль вала. Перед ними открылась замечательная панорама. Справа серебрилась большая лагуна с отдельными островками; впереди возвышались башни и купола Безмятежной; слева простирался остров Сан-Эразмо, идиллически-зачарованный, райский уголок. До них доносились дурманящие ароматы фруктов и овощей. Там, где человеческие руки не возделывали пашни и сады, землю покрывали низкие кусты, дикорастущие травы и яркие цветы. В воздухе стоял звон цикад и слышалось жужжание мух. Обойдя весь остров и снова вернувшись к причалу, друзья увидели приближающийся плоскодонный паром. С ним управлялись четверо гребцов, исполнявших свою работу стоя. Они быстро и ловко причалили к берегу и спрыгнули на землю. Самый старый из них, седой старик с лицом апостола, безошибочно подошел к Витусу и спросил:

— Вы кирургик?

— Он самый, а это мои друзья: Магистр, Энано и немой Альб.

Старик кивнул, задержав взгляд на Альбе.

— Я Джованни, паромщик, а это мои сыновья: Карло, Франко и Джованни-младший. — Он махнул рукой в сторону каждого. — Синьор Монтелла повстречал меня в городе и все рассказал о вас и ваших спутниках. Добро пожаловать на Сан-Эразмо! Надеюсь, вы не будете здесь скучать.

— Нет-нет, спасибо, мы готовы поскучать, — живо откликнулся Магистр. — У нас за плечами бурный период, и немного покоя придется нам как нельзя кстати.

— Рад слышать. Когда зайдет солнце, моя жена Карла приготовит ужин. Надеюсь, вы окажете нам честь.

Губы ученого расплылись в улыбке:

— Весьма охотно! У меня репутация отменного едока!

— Си-си гребец, я тоже, конещно, я тоже!

Альб, с интересом разглядывавший паром, гортанно засмеялся.

Витус подытожил:

— Все ясно. Передавай привет своей жене, мы с удовольствием зайдем попозже. Только пусть она особенно не старается, мы не избалованы.


Разумеется, Карла, домовитая осанистая женщина, старалась вовсю. Стол, за которым уселось все семейство Джованни и Витус сотоварищи, был огромен и ломился от еды. Однако на нем почти не было мяса, лишь большое блюдо с куриным паштетом, заправленным оливками. Большинство составляли овощные блюда. Витус подивился фантазии, с которой были приготовлены бобы, горох, пастернак, огурцы, капуста, тыква и морковь, и выразил искреннее восхищение искусством хозяйки. Та слегка зарделась:

— Спасибо, кирургик, мои мужчины меня нечасто хвалят.

Джованни-старший запротестовал:

— Ну что ты, жена, если бы мы нахваливали твою кухню, как она того заслуживает, у нас не осталось бы времени на еду. Верно, парни?

Все засмеялись, и после настойчивого требования мужа Карла тоже села за стол.

— Ах, знаете, кирургик, иногда мне так хотелось бы иметь не только сыновей, но и пару дочек, чтоб было кому помочь у плиты.

Витус отложил в сторону ложку, которой как раз пробовал куриный паштет.

— То, что у тебя одни сыновья, показалось мне необычным. Или это вина ч… — Он осекся. В конечном счете его совсем не касалось, почему у хозяйки нет дочерей, и упоминать чуму, владевшую всеми его мыслями, во время еды было неуместно.

Карла подвинула блюдо с паштетом поближе к гостю.

— Нет, нет, кирургик, чума не украла у меня ни одного из моих детей. Просто Господь всемогущий послал мне одних сыновей. — Она перекрестилась. — Вы ведь врач. Вам, наверное, будет интересно, что три года назад, когда чума нагрянула в Венецию, у нас на Сан-Эразмо не было ни одного покойника. Может, потому что мы живем уединенно.

Витус задумался.

— Извини, я не хотел направлять беседу в серьезное русло, — сказал он извиняющимся тоном. — Но ты наверняка ошибаешься, утверждая, что на острове не умер ни один человек. Такого просто не может быть.

— И тем не менее, это так, кирургик. Никто не молился так истово Деве Марии, как мы с моими соседками. Мы собирались каждый день в деревянной часовне и молились о защите и благословении для нашего острова. Мы, женщины, уверены: только поэтому черная смерть пощадила наш прекрасный остров.

— Да брось ты! — Джованни подавил отрыжку. — На других островах женщины точно так же молились — и на Виньоле, и на Бурано, и на Мурано. По мне, так это только потому, что у нас тут практически нет крыс. Любой ребенок знает: там, где крысы, там чума. Если бы удалось уничтожить всех крыс во всем мире, и чуму бы сразу укокошили.

— Что ты говоришь! — Витус с огромным интересом слушал хозяина. — А ты знаешь, что такое есть в крысах, что с их появлением сразу приходит чума?

— Нет, этого я не знаю. К сожалению. Насколько мне известно, они довольно чистоплотные твари. Хотя и живут часто в мусоре, и в грязи, и в гнилых стоках, но все время чистят себя. Может, их дыхание распространяет чуму?

— Не исключено. — Витус откинулся назад. Он съел гораздо больше, чем собирался. — Думаю, нам пора поблагодарить хозяев за превосходный ужин. Давно не ел так много вкусных овощных блюд. — Он поднялся. — Желаю всем вам доброй ночи. Да пошлет вам Всевышний приятных сновидений.

— И вам того же.

Друзья вышли на улицу, в звездную ночь. Поодаль был виден склад, залитый серебристым лунным светом, и примыкающий к нему домик сторожа — их новое жилище. Они не спеша подошли к сараю и проверили замок. Он выглядел солидно и несокрушимо.

— Знаете, что мне пришло в голову? — прищурившись, спросил Магистр. — По-моему, на этом острове вообще нет воров. Монтелла просто хотел оказать нам любезность и предоставил дешевое жилье. Какой тактичный человек!

— Ты высказал мои мысли, — подхватил Витус. — Монтелла как никто другой знает, сколь мало у меня осталось наличных денег, после того как я по долговому обязательству частично оплатил наш вояж. Он стал нашим истинным другом. Если ему удастся выгодно продать туфли, я буду рад и за него, и за сиди Моктара.

Магистр засопел:

— Я уже мысленно вижу всю Северную Италию, разгуливающую в желтых тапках! Но будем справедливы, они действительно очень удобны. Единственное, что мне не нравится в этих шлепанцах, это их козлиный запах.

— Так выстави их за дверь! — рассмеялся Витус. — Пошли в дом. Я, честно говоря, устал: день тянулся безумно долго.

И это была истинная правда. Они получили столько впечатлений и познакомились со столькими людьми!

Поближе рассмотрев две маленькие скудно обставленные комнатки, друзья не придали этому особого значения. Каждый соорудил себе ложе из соломы, и вскоре все мирно заснули.


На следующее утро, явившись к Карле ни свет ни заря, друзья все же не застали Джованни с сыновьями. Доверху нагрузив паром ящиками с овощами, те еще до восхода солнца отправились в Венецию: Безмятежная привыкла, чтобы ее окружали заботой, как королеву.

Доброе материнское сердце Карлы опять позаботилось об обильном столе, и опять друзья съели больше, чем нужно. После небольшой прогулки для улучшения пищеварения Витус вновь взялся за перо и чернила.

Сан-Эразмо, 29-й день августа A.D. 1579

Вчера, в пятницу, мы прибыли на Сан-Эразмо. Это остров в Венецианской лагуне, таящий для посетителей множество сюрпризов. Хотя по величине он сравним с островом Сан-Марко, его население насчитывает всего сто человек. Местные жители зарабатывают на жизнь, выращивая овощи и фрукты. Джованни, паромщик и крестьянин в одном лице, регулярно возит их на рынок Риальто. Благодаря гостеприимству его и его жены, мы сыты. Вчера вечером Джованни высказал мнение, что повсюду, где есть крысы, появляемся чума. И якобы черная смерть пощадила Сан-Эразмо потому, что на острове нет крыс.

Интересное утверждение, на мой взгляд. Тем более что схожие наблюдения старых врачей я встретил и в книге «De morbis».

Впрочем, от этого знания мало толку до тех пор, пока остается неясным, что же такого скрыто в крысах, что они приносят людям страшную заразу? Хотелось бы подробнее это исследовать. Как только опять окажемся на Большой земле, куплю крысу и препарирую ее…

Вечером вернулся Джованни с сыновьями. Одновременно с ними прибыли еще два парома с крестьянами, также торговавшими овощами. Поездка, как всегда, была утомительной. Прежде чем вытолкнуть лодки на берег, они, повязав рты и носы платками, вытащили на землю большие котлы.

— Что это вы привезли? — полюбопытствовал Витус, подошедший с товарищами, чтобы поздороваться, и тут же сморщил нос. Зловоние, исходившее от котлов, было красноречивей любого ответа: там были фекалии.

Джованни засмеялся под своим платком.

— Тут мы, так сказать, имеем дело с обратной стороной Безмятежной, и она не такая красивая. Но очень полезная. Этим мы удобряем свои поля. Трижды в неделю мы проходим по Большому каналу и по более мелким, заменяем баки в отхожих местах и с тяжелым грузом возвращаемся назад. Благодаря дерьму, с позволения сказать, наши овощи прекрасно растут. Когда они созревают, мы везем их на рынок, где их покупают, съедают, переваривают и снова… сами понимаете, что с ними потом случается. Такой вот круговорот веками происходит в нашей лагуне.

Витус понимающе кивнул, не сомневаясь, что его товарищи сейчас вспомнили о том же: о рабстве на галере Мехмета-паши. Сейчас бы он многое дал за парфюмированный шарик, которыми пользовались при дворе королевы-девственницы Елизаветы I, но Англия и Лондон казались не ближе Луны.

— Большой привет вам от синьора Монтеллы, кирургик. Я случайно встретил его у герцогского дворца. Он сказал, что говорил о вас с самым знаменитым венецианским врачом, лечившим чуму, — с самим Маурицио Санджо. Он будет очень рад с вами познакомиться.

— Что ты говоришь! Какой приятный сюрприз! — обрадовался Витус. — Ай да синьор Монтелла — организовал мне встречу с врачом, специализирующимся на лечении чумы! А ведь я его даже не просил об этом.

— Пусть и не просил, — вставил Магистр, пытавшийся по возможности не вдыхать глубоко воздух, насыщенный миазмами, — но нашему другу было несложно догадаться, насколько это важно для тебя.

— Си-си, уй-уй, шуравли! — Энано, с высоты наблюдавший за прибытием паромов, спрыгнул с плеч Альба. — Вперед, вперед, на Гранд-канал!

— Время еще не пришло, Энано, — охладил его пыл Витус. — Раньше субботы Монтелла вряд ли вернется. Тебе придется еще немного потерпеть. Венеция от тебя не убежит.

— Уй, си, да! Рано, рано! — Малыш хотел опять вскарабкаться на сильные плечи Альба, но того рядом уже не оказалось. Он отправился помогать Джованни и его сыновьям оттаскивать тяжелые баки. — Щё такое? — недовольно проворчал Энано. — Когда будет кормежка? У меня ветер гуляет в желудке!

До ужина, впрочем, было еще далеко, и, дабы убить время, друзья решили немного прогуляться по острову…

На следующий день они занимались тем же, и через день тем же самым, и постепенно такой образ жизни стал казаться им чересчур созерцательным. Проще говоря, они заскучали. Лишь у Альба не было таких проблем, потому что он взял за правило сопровождать Джованни в его ежедневных поездках. Помощь бывшего галерного раба пришлась как нельзя кстати, поскольку гребцом он был первоклассным и неутомимым.

Днем в воскресенье к молу причалило тяжелое грузовое судно. Все местное население высыпало на берег и вытянуло шеи, ведь такие большие суда видели на Сан-Эразмо редко.

Едва завершилась швартовка, на берег неуклюже выбрался Монтелла. Он и сегодня был облачен в мантию, что не совсем соответствовало теплой погоде, зато яркий голубой цвет парчи прекрасно гармонировал с безоблачным небом.

— Я привез добрые вести! — с довольным видом объявил он и, сорвав берет с головы, распростер руки. — Хорошая новость, друзья! Я продал туфли одному человеку, все до единой пары! Дайте вас обнять!

Он снова натянул берет на голову, подошел, переваливаясь с боку на бок, к Витусу и прижал его к своей груди. С размеренностью и ритмичностью машины, постукивая молодого человека по спине, он вкратце изложил историю удачной сделки: Монтелле посчастливилось познакомиться с дворецким одного визиря из Стамбула. Этот человек, в чьем подчинении находится вся прислуга, число которой составляет не одну сотню, с первого взгляда был покорен солнечным цветом и необычайной мягкостью арабских изделий. Он тут же сунул в них ноги, прошелся туда-сюда и был осыпан льстивыми похвалами своих слуг: ах, как идут ему туфли, как восхитительно сочетается желтый цвет с его лиловыми шелковыми шароварами, как благородно смотрятся его ноги в них… и так далее, и тому подобное. В итоге довольный турок оптом купил все пары.

— Я самый удачливый купец во всей Кьодже и во всей Венеции! — ликовал Монтелла, продолжая обрабатывать спину кирургика. Наконец Витус с трудом высвободился из его объятий. Радость толстяка от встречи была такой бурной, словно он отсутствовал не неделю, а по меньшей мере год.

— Это надо непременно отпраздновать! — трубил Монтелла. — Amico mio, вы принесли удачу торговцу вазами и вином! Давайте поедим, я умираю от голода. Пусть Карла мечет на стол все припасы!

Однако прошло еще немало времени, прежде чем Монтелла и его гости смогли отдать должное кулинарным изыскам Карлы, поскольку по случаю праздника она особенно старалась и приготовления потребовали больше времени, чем обычно.

— Ну, кирургик, — спросил Монтелла с набитым ртом, наконец восседая за столом, — Джованни рассказал вам о докторе Санджо, нашем знаменитом борце с чумой?

— Ну разумеется, синьор Монтелла, разумеется! — встрял обиженный паромщик. — Как же я мог забыть?

— Ладно, ладно, мой дорогой Джованни, — успокоил его толстяк. — Это всего лишь вопрос. Я никоим образом не усомнился в твоей обязательности. Так вот, кирургик, — он снова обратился к Витусу, — я полагаю, беседа между доктором Санджо и вами могла бы состояться послезавтра, в понедельник. Доктор живет неподалеку от Пьяцца Сан-Марко, в нескольких шагах от моей конторы, где вы с друзьями, кстати, могли бы переночевать. Там, правда, ненамного комфортнее, чем здесь, особенно если вспомнить, с какой жадностью набрасываются ночью комары с каналов, но несколько дней потерпеть можно.

— Я чрезвычайно признателен вам, синьор! — Витуса немного смущала отзывчивость и доброта торговца. — Надеюсь, когда-нибудь смогу отплатить вам за ваше великодушие. Заверяю вас, мы как можно раньше отправимся в Падую. Само собой разумеется, гарантия, которую вы потребовали при составлении долгового обязательства, остается в силе.

— Гарантия? Какая гарантия? — На доли секунды коммерческий мозг Монтеллы дал сбой, но он тут же вспомнил: — Ах, вот что! Вы говорите о немом Альбе? Ну так вот, я передумал. — Он на миг прекратил жевать. — Быть может, это характеризует меня как не слишком дальновидного купца, но я решил, что могу отказаться от залога. Не в последнюю очередь потому, что позволил себе навести некоторые справки у здешнего посланника ее величества королевы Елизаветы I — да пошлет ей Бог долгую, богатую радостями жизнь, — и поэтому знаю, что вы последний отпрыск благородного рода Коллинкортов. Во всяком случае, сэр Аллан Трамбэлл выразился именно так, хотя вам предстоит еще выиграть небольшой спор по поводу наследства. Ну, так это во всем мире так. То есть я хочу сказать, что мне вполне достаточно той гарантии, что вы владелец замка и больших угодий.

— Проклятье! — Витус не удержался от восхищенной улыбки. — Вы сама дальновидность, синьор Монтелла. Но дело в том, что Альб хотел бы остаться здесь абсолютно добровольно. Ему полюбились остров и работа перевозчика овощей, а кроме того, он мог бы занять место вашего умершего сторожа.

В ответ на слова Витуса Альб усиленно заклокотал, а его губы попытались сложить какие-то слова. Лицо выражало одну-единственную мольбу: оставьте меня на острове, пожалуйста, оставьте меня на острове!

Монтелла опешил:

— Я правильно вас понял? Немой Альб хотел бы остаться здесь? Это э-э… meraviglioso[25]! Это fantástico, magnifico[26]! Разумеется, я согласен! Сегодня поистине счастливый день! Я продал туфли, у меня новый сторож на складе, и у меня есть гарантия долгового письма, э-э… которая на самом деле вовсе не нужна мне. Но тем не менее. Карла, будь добра, принеси нам еще красного!

В итоге они еще долго сидели вместе, и лишь на рассвете, в час, когда Джованни обычно уже направлял свой плоскодонный паром в сторону Венеции, отправились спать. Ведь это было воскресенье. Все дали себе зарок помолиться в маленькой деревянной часовне и поблагодарить Господа за то, что все так хорошо сложилось.

ЧУМНОЙ ВРАЧ ДОКТОР САНДЖО

Это мое нижнее белье, хорошо прилегающее, чтобы герметично закрыть потовые поры, через которые могли бы проникнуть губительные миазмы. Сверху я надеваю эту длинную накидку, а к ней кожаные перчатки. Сапоги из того же материала. Таким образом я избегаю во время лечения любого контакта с воздухом.

На Пьяцетте с двумя огромными колоннами с изваяниями святого Теодора и крылатого льва святого Марка, посреди бурлящей толпы зевак, граждан и патриций, назначивших друг другу свидание здесь, Джанкарло Монтелла пытался заставить выслушать себя. Торговец вином и вазами, собирающийся стать еще и продавцом арабских туфель, держал в руках хорошо упакованный сверток и буквально умолял Витуса:

— Возьмите его на прощание, кирургик, обязательно возьмите. Это сюрприз!

Витус колебался. Сверток был большой и вряд ли уместился бы в коробе. Дорожный мешок Магистра также был забит доверху, а взвалить что-нибудь на спину Коротышке с его горбом было немыслимо.

— Спасибо, синьор. Это будет не совсем легко, но я постараюсь привязать его к крышке моего короба.

— Так и поступите! Только пообещайте мне не открывать сверток до Падуи. Лишь в Падуе!

— Даю вам слово.

— Хорошо. Э-э… как я вам уже говорил, дела торопят меня отплыть в Оран. Ветер попутный, и мне еще многое надо подготовить на корабле. Кроме того, надо быстро доставить визирю приобретенную обувь. Туфли в обмен на наличные, с хорошим задатком, само собой разумеется, — так мы с ним договорились. Я вам точно скажу, кирургик, по-другому дела с османами вершить невозможно! Помнится, после того как мы их порядком взгрели при Лепанто, все торговые дела вообще заглохли, уж вы мне поверьте, но когда anno 73 мы уступили им Кипр, все опять закрутилось. Луиджи не даст соврать!

— Луиджи? Кто такой Луиджи?

— Ах, конечно, вы не можете его знать! Это управляющий моей здешней конторой, который предоставит вам пристанище. Надеюсь, вы не будете чересчур разочарованы, жилище и в самом деле довольно убогое. Ну да ведь это всего на одну-две ночи, как вы сказали, а Венеция — дорогой город. Иначе почему я держу свою основную контору не здесь, а в Кьодже!

Монтелла секунду помолчал, посопел, а потом продолжил с кислой миной:

— Вы не находите, что понедельник — самый отвратительный день недели? Все, что нельзя было довести до ума в воскресенье, поскольку Господь повелел отдыхать в этот день, переходит на понедельник. Скоро уже час обеда, а я еще ничего не сделал сегодня. У меня голова идет кругом! Что я еще хотел сказать? Ах да, amico mio, желаю вам и вашим спутникам успеха в борьбе с чумой. Доктор Санджо с нетерпением ждет вас, а мне пора идти. Дайте о себе знать. Счастливого пути!

Не говоря больше ни слова, Монтелла, одетый в этот день в мантию с особенно широким шалевым воротником, сунул Витусу сверток в руки, одышливо закашлялся и поспешил к гондоле, которая должна была отвезти его на корабль.

— Надо же, как торопится человек! — улыбнулся Магистр. — Даже для обычных объятий не нашел времени. Скажу вам точно: это зов мамоны! Это так же верно, как то, что меня зовут Рамиро Гарсия! Наверняка, перестраивает все основы своей коммерции. Будущее принадлежит желтой туфле!

— Уй-уй, шелтые тапки, шелтые тапки!

Витус привязал сверток к своему коробу.

— Дар Монтеллы чересчур легок для своих объемов. И слава Богу, ведь мне придется тащить его до самой Падуи.

— Сначала пойдем к этому Луиджи, — решил Магистр. — Встанем на постой, потом заглянем на рынок Риальто, чтобы попрощаться с Джованни, его сыновьями и стариной Альбом. Затем мы разделимся: ты, Витус, пойдешь к доктору Санджо, а мы с Коротышкой попробуем раздобыть мне новые бериллы. Было бы странно, если бы в этом богатом городе не нашлось шлифовщиков стекла.

— Так и сделаем, — согласился Витус.


Спустя три часа, когда солнце уже близилось к закату, Витус отправился к дому доктора Санджо. К счастью, ему не пришлось брать гондолу, чтобы попасть туда, и он смог поберечь свой тощий кошелек.

Четырехэтажный дом, выкрашенный в теплый терракотовый цвет, больше походил на дворец. Верхнюю часть фасада украшали фризы и фрески, в нижней доминировали балконы с богато декорированными балюстрадами, прикрытые от солнечных лучей льняными маркизами. Каждый этаж украшали несколько великолепных стрельчатых окон. С роскошным внешним обликом палаццо диссонировало пропитавшее всю округу едкое зловоние экскрементов, которое исходило от бесчисленных каналов, сетью пронизывавших всю Венецию. Вероятно, Джованни и его коллеги не справлялись с огромными массами, каждый день оседавшими в отхожих местах.

Стоя под люнетом главного портала, Витус постучал колотушкой в форме львиной головы. Долгое время никто не откликался. Он хотел было снова постучать, как вдруг за его спиной раздался чей-то голос:

— Dottore[27] уже ожидает вас, кирургик. — Это оказался слуга, который проводил молодого человека во внутренний двор и отвел по наружной лестнице наверх. Слуга с легкостью взбежал по бесчисленным ступенькам, миновал Piano nobile, «благородный второй этаж», потом полуэтаж, называемый антресолью, и наконец привел гостя на четвертый этаж. Слуга был настолько проворен, что Витус с трудом поспевал за ним. Добравшись до самого верха, проводник быстро удалился, успев перед этим широким жестом пригласить гостя в светлое просторное помещение.

Витус огляделся. По размерам это был скорее зал, и, как это часто бывает в залах, в нем почти отсутствовала мебель. Наряду с двумя монументальными картинами в золотых рамах и мастерски выполненными росписями на потолке взгляд притягивал большой мраморный камин со сложенными перед ним дровами.

— В это время года трудно себе представить, что зимой здесь от холода просто ломит кости. И тогда такой вот камин с хорошей вытяжкой столь же важен, как здоровая пища и бодрящий напиток.

Витус резко обернулся: он не заметил, как из соседней двери вышел человек атлетического сложения. Быстро поклонившись, он произнес:

— Простите мою рассеянность. Я Витус из Камподиоса.

— Кирургик! Я так и подумал. А я Маурицио Санджо, тот, которого все называют чумным врачом.

Мужчины внимательно оглядели друг друга и остались довольны увиденным. Санджо был статным, мускулистым мужчиной лет пятидесяти, без всякого намека на живот, с рельефной головой, напоминающей бюсты римских императоров. Простеганные панталоны, застегивающиеся под коленом, сорочка с кружевным испанским воротником, жилет и камзол — вся одежда, сшитая из первоклассных тканей, прекрасно сидела на нем. И все, кроме сорочки, отливало черным блеском. Витус в своей джеллабе все еще выглядел как араб, даже несмотря на то, что подпоясался широким кожаным ремнем.

— Садитесь, садитесь, что же вы стоите. — Левое веко Санджо вдруг затрепетало, но он не придал этому значения и указал на два обтянутых кожей стула, стоявших у дубового стола. — Где вам удобнее.

— Спасибо, дотторе.

— Надеюсь, вы уже немного осмотрелись в нашей древней красавице Венеции? — Чумной врач тоже сел.

— О да, немного, пожалуй. — Витус рассказал хозяину о событиях прошедшего дня, особо подчеркнув, как тяжело было расставаться с Альбом, Джованни и Монтеллой. О том, каким скромным оказалось их пристанище над конторой торговца, он умолчал. Там и в самом деле было не слишком уютно: тесно, сыро и затхло. К тому же на них набросились полчища комаров, первые укусы которых приятели уже почувствовали на себе.

Появился слуга и поставил на стол графин с красным вином, кувшин с водой и два бокала. Потом он вопросительно взглянул на хозяина. Когда тот незаметно качнул головой, слуга бесшумно исчез.

Санджо поднялся и сам разлил вино по бокалам.

— Да-да, Джанкарло Монтелла, — задумчиво проговорил он, — торговец вином и вазами, а теперь еще и туфлями. Ну как вам вино?

Витус сделал глоток. Вино было крепкое и сильно ударяло в голову.

— Благодарю, отменное, — заверил он.

— Ну так вот, возвращаясь к Монтелле. Он мой друг. Три года назад, когда на Венецию обрушилась чума, он был одним из моих бесчисленных пациентов и одним из немногих, которые выжили.

— Наверняка благодаря вашему врачебному умению.

Веко Санджо опять дернулось.

— Отнюдь! Я лечил его точно так же, как и всех остальных. Должен признаться, для меня и по сей день остается загадкой, почему именно он выжил, а другие нет. Или, если угодно, почему мои меры подействовали только на него. Можно было бы также сказать: почему мои меры вообще не действовали, поскольку то, что Монтелла выжил, было чистой случайностью. — Он взял кувшин и разбавил свое вино. — Хотите то же самое?

— Да, пожалуйста, мне нужна ясная голова.

— В наши дни она всем нужна.

— Могу я спросить, дотторе, какие средства вы использовали при лечении больных чумой?

— Конечно. В конце концов, если не ошибаюсь, это и есть главная цель вашего визита, не так ли? — Не дожидаясь ответа, Санджо продолжал: — Я делал весьма немногое. Медикам трудно признать это, но я все же скажу: наука пока не нашла надежного средства против чумы. Если бы мы разговаривали не с глазу на глаз, сейчас бы поднялся вой, и тем не менее это мое твердое убеждение: в терапии мы все еще блуждаем на ощупь, как мореплаватели в тумане. С другой стороны, может, и правильно не трезвонить повсюду о нашей беспомощности, иначе больные потеряли бы последнюю надежду. А надежда на выздоровление порой сильнее всяких лекарств.

Витус ничего не сказал в ответ, и Санджо выпил разведенного вина.

— Вы спросили о моих мерах. Их легко перечислить: самым важным я считаю изоляцию больного. Если этого не сделать, могут заразиться другие. Таким образом, главное — это не лечение заболевшего, а защита его семьи. Согласен, это всего лишь профилактическая мера. Затем пациент получает от меня мягкое слабительное, например уксусную траву, известную своим очищающим действием.

Витус тоже пригубил из своего бокала. Вино стало тоньше и хорошо утоляло жажду.

— Могу предположить, что этим вы хотите изгнать яд из организма и таким путем восстановить эвкразию соков?

— Совершенно справедливо. — Веко хозяина опять дернулось. — При этом я стараюсь не применять чересчур сильных средств, которые могут ослабить больного. И вообще своей главной задачей я считаю укрепление организма пациента, чтобы он мог собственными силами победить страшную заразу. Я прописываю жаропонижающие потогонные средства и легкое питание, например куриный бульон и овощи. Ни в коем случае не жирное мясо, излишне нагружающее пищеварительный тракт. И, конечно, обильное питье.

— Все, что вы говорите, дотторе, звучит очень убедительно. Похоже, однако, что чума многолика. У моей покойной невесты одним из первых признаков был…

— Ваша невеста умерла от чумы?! Ужасно! Представляю, как вы страдали, я ведь тоже потерял многих близких. Очень сочувствую!

— Благодарю вас, дотторе. Да, это было тяжелое для меня время. Она умерла совсем недавно, около года назад. Так вот, я хотел сказать, у Арлетты все протекало иначе: одним из первых симптомов была диарея, так что мне пришлось дать ей закрепляющее питье. Потом я неоднократно поил ее настоем боярышника, чтобы поддержать сердце. Как видите, я тоже придерживаюсь мнения, что всеми способами нужно укреплять организм больного. Скажите, а что вы думаете по поводу кровопускания?

Санджо в задумчивости отпил из бокала:

— В принципе испытанное средство, хотя иногда у меня складывается впечатление, что некоторые из моих уважаемых коллег злоупотребляют им. Стоит пациенту сказать, что у него где-нибудь зачесалось, как уже в тазик брызжет кровь. Если же процедура потом регулярно повторяется, бедняга буквально истекает кровью и умирает именно от этого, а не от своей болезни. А вот тем больным, у которых высокое артериальное давление, кровопускание приносит облегчение, и весьма полезно.

— Я такого же мнения. А как вы относитесь к запрету на потребление определенных продуктов, к примеру дичи, водоплавающей птицы, молочных поросят, бычьего мяса и тому подобного, в целях профилактики чумы? Вы ведь знаете об этих длинных перечнях?

— Никак не отношусь! — Санджо провел рукой по дергающемуся веку. — Мне известны другие списки, объявляющие кур, куропаток и фазанов безусловно благонадежными, а вместе с ними баранину, телятину и козлятину. Зато категорически рекомендуется избегать рыбу, груши и все, что легко подвержено гниению. Мое мнение неизменно: любое мясо не вредно, если оно не слишком жирное. Много ли общего имеет куриная ножка с чумой? Абсолютно ничего! Я это точно знаю, потому что многократно наблюдал, как разные люди ели одно и то же, и один заболевал, а другой нет. Подобные перечни — надувательство, порожденное неспособностью назначить какое-либо эффективное лечение. О, я вижу, у вас совсем не осталось вина. Позвольте вам подлить?

— Нет, большое спасибо. Простите, что я вас так обстоятельно расспрашиваю, дотторе, но коль скоро мы заговорили о еде, что вы думаете о джемах и лепестках роз Нострадамуса? Как известно, он пережил несколько чумных волн.

— Тоже абсолютно равнодушен. Я знаком с его рецептурой и изготавливал по ней лекарства. Это пустышки. К сожалению, должен сказать: если Нострадамус пережил чуму, то не благодаря своим джемам.

— А благодаря чему?

Доктор Санджо пожал плечами:

— Если бы я знал! В этом и состоит дьявольское наваждение этой болезни: существует огромное количество профилактических и терапевтических мер, и каждая их них преподносится как панацея. А при ближайшем рассмотрении все оказываются никчемными. А в тех немногих случаях исцеления, когда они, казалось бы, подействовали, речь идет, скорее всего, о слепом случае.

Кирургику нечего было возразить, и в зале повисло молчание. Каждый предавался собственным мыслям, вызванным горькой истиной, которую высказал доктор, тем более горькой, что она была непреложна.

Наконец Витус нарушил молчание:

— В Танжере я познакомился с одним арабским врачом по имени Шамуша. Он уверял меня в необычайной целительной силе имбиря. В то время как другие лекарства борются лишь с последствиями чумы, он якобы действует на саму болезнь. Шамуша считал, что вместе с потом, отделение которого вызывает имбирь, из организма выходят соки чумы.

— Я высокого мнения об арабской медицине, — кивнул Санджо. — Мы многим обязаны ей, с тех пор как она пришла к нам столетия назад через Салернскую школу. Я тоже слышал о чудодейственной силе имбиря. И все же я уверен, что это всего лишь один инструмент в оркестре прочих мер. Потение снижает температуру больного, и он чувствует себя не таким ослабленным, а соответственно, в нем больше сил для борьбы с болезнью. Если подходить к вопросу с этой точки зрения, имбирь делает свое дело — точно так же, как горячий бульон, кровопускание или поддерживающий сердце отвар.

Витус механически потянулся за бокалом и допил последний глоток.

— Боюсь, что вынужден с вами согласиться. Это было бы слишком легким решением — найти панацею в имбире.

— Да, слишком легким. Выбор средств, которые мы, врачи, можем использовать в борьбе с чумой, чрезвычайно скуден. Но, как я уже заметил, успех борьбы с эпидемией во многом зависит от мер предотвращения заражения. Поэтому я убежден, что крайне важно как следует окурить комнату больного ладаном и проследить, чтобы семья регулярно ополаскивала рот и руки уксусом или вином. Следует побуждать пациента говорить всегда громко и отчетливо, чтобы родные понимали его, не приближаясь к постели. Далее, в комнате больного следует открывать лишь те окна, которые выходят на север, поскольку опасные миазмы, как правило, приносит южный ветер.

— Значит, вы все-таки верите, что во всем виноваты миазмы?

— Наверняка. При этом слово «миазмы», на мой взгляд, весьма условно отражает характер субстанции, которая завладевает человеческим организмом. Эта непознанная таинственная сила внедряется в тело через слизистые оболочки, в том числе дыхательных путей, или через кожу, или, как некоторые утверждают, даже через глаза. Она тут же вступает в борьбу с внутренними органами, что сразу выражается в лихорадке, черном гнилостном налете на языке и образовании шишковидных опухолей. Борьба почти всегда оканчивается смертью больного. По моим подсчетам, выживают лишь пятеро из ста пораженных чумой. Я тоже получил свою долю: вы наверняка заметили подергивание моего века.

— Да что вы! — удивился Витус. — Что же связывает глазной тик с черной смертью?

Санджо поднялся и нервно прошелся по тяжелому восточному ковру, остановившись у одного из стрельчатых окон, через которые в зал уже проникал вечерний сумеречный свет.

— Пока ничего. Но косвенная связь есть. Это случилось три года назад, в последние дни эпидемии. Я и мои коллеги отправили тысячи мертвецов на кладбищенский остров, и страшная напасть, подобно дикому зверю, уже корчилась в предсмертных судорогах. Это отражалось, как мне кажется, и на трупах. Передо мной лежал мужчина, вне всякого сомнения, мертвый, поверьте мне как врачу, и вдруг его левое веко начало дергаться, едва я закрыл ему глаза. Я таращился на него, не в силах поверить в реальность происходящего. То ли это было механическое раздражение, то ли труп уже начал коченеть, а может, мне явилось нечто необъяснимое на грани жизни и смерти?

Пока я задумчиво стоял возле трупа, тик вдруг прекратился и губы мертвеца скривились в насмешливой гримасе. Во всяком случае, так мне показалось. В тот же миг начало дергаться мое собственное веко. Словно мертвец заразил меня. Что-то от него перекинулось на меня, и я уверен, без черной смерти тут не обошлось. С каким удовольствием она и меня бы заграбастала своей когтистой лапой, но сил у нее на это уже не было. За долгие месяцы она отбушевалась, и теперь пришел ее смертный час. Но чуме удалось дотянуться до меня, свидетельство чему тик. На следующий день во всей Венеции никто больше не умер от черной смерти, но у меня не было ни сил, ни желания радоваться счастливому избавлению, поскольку я ждал, что вот-вот, вслед за дергающимся глазом, чумой будут поражены остальные части моего тела. Но, хвала Всевышнему, этого не произошло.

Санджо снова подошел к столу и сел.

— А может, все объясняется довольно безобидно, дотторе, — отозвался Витус. — Вспомните, и зевота заразительна, хотя явно не имеет ничего общего с чумой. Равно как и смех. Думаю, могу вас успокоить: то обстоятельство, что прошло уже три года, а вы не заболели, должно бальзамом пролиться на вашу душу.

— Благодарю вас за эти слова, — слабо улыбнулся хозяин. — Они действительно благотворны.

— Вероятно, вы никогда не заболеете чумой, если уж сия участь миновала вас раньше. Уверен, что ваш организм за все эти годы выработал особую сопротивляемость, ведь возможностей заразиться у вас хватало. Насколько я знаю, вы были в авангарде борьбы не с одной эпидемией.

— Может быть, коллега, может быть. Скорее, в том заслуга моего защитного костюма. Речь идет об обычном одеянии венецианских чумных врачей. Если хотите, охотно вам его продемонстрирую.

Витус покачал головой:

— Очень любезно с вашей стороны, но боюсь, я и так злоупотребил вашим временем. Солнце скоро зайдет, мне пора прощаться.

— Весьма сожалею. — Глаз доктора Санджо снова дернулся. — Я надеялся, что вы поужинаете со мной, коллега. Признаюсь, я веду отшельнический образ жизни. Жена умерла много лет назад, сыновья покинули дом, дочери вышли замуж. — Он помолчал, словно вспоминая что-то. И пациентов становится все меньше. Многих, очень многих унесла чума.

Витус поднялся:

— Извините, дотторе, но мне действительно пора уходить. Друзья наверняка заждались меня, и я не хочу заставлять их волноваться. Если позволите, я приду завтра в это же время, и мы продолжим наш увлекательный разговор.

— Вот это другое дело! — обрадовался Санджо. Его рука непроизвольно потянулась к веку, но оно не дернулось. — Согласен, буду с нетерпением ждать вас.

— Я тоже буду рад снова встретиться с вами.


Вечером следующего дня Витус вновь сидел на том же месте. Чтобы внешне не столь разительно отличаться от хозяина, он на этот раз надел легкий летний камзол, который вместе с панталонами английского моряка был извлечен им со дна короба. Он даже принес небольшой подарок Санджо: пустынную розу, то самое творение из песка, напоминающее розочку со множеством лепестков, которое встречается в разных вари антах и каждый раз повергает в изумление путешественника.

Чумной врач тоже пришел в восхищение.

— Какая прелесть! — воскликнул он. — Что это? Прекрасный мотив для тондо[28] во внутреннем дворе моего дома!

Витус пояснил, что представляет собой пустынная роза.

— Действительно очаровательно! Я помещу это произведение природы на почетное место. — Санджо тут же водворил пустынную розу на камин и вернулся к столу. — Как видите, уважаемый хирург, я распорядился поставить на стол не только вино, но и немного маслин и пармской ветчины. Мне ее регулярно присылает один мой друг. Обязательно отведайте. Как хотите, но без небольшого угощения я вас сегодня не отпущу!

Витус засмеялся и взял кусочек ветчины. Она была в меру пикантной и сухой, словно призывала запить ее вином. Дав гостю подкрепиться, хозяин произнес:

— Если не ошибаюсь, вчера вечером я предложил вам продемонстрировать защитный костюм. Если ваш интерес не остыл, я охотно это сделаю. Вам лишь придется проследовать за мной в мою приемную.

— С удовольствием, дотторе.

Приемная чумного врача располагалась на антресоли, над «благородным вторым этажом». В ней хранилось огромное количество медицинских экспонатов, среди прочего были выставлены несколько инструментов для разрезания и прокалывания.

Показав на них, итальянец с гордостью произнес:

— А это, мой дорогой кирургик, инструменты, разработанные мною лично. Ими очень легко и быстро можно обрабатывать бубоны. По опыту знаю, что некоторые опухоли лучше разрезать, а некоторые — прокалывать. Учитывая большое количество больных, все надо делать как можно быстрее, а цель всегда одна: по возможности удалить из шишки весь гной. Чем больше больных соков уйдет из организма, тем лучше.

Затем он показал на несколько стеклянных сосудов, в которых хранился порошок разных оттенков желтого цвета.

— Высушенный и смолотый гной, — пояснил он. — Некоторые из моих коллег настаивают на приеме этого «лекарства», я же держу его скорее как курьезный экспонат. — Он прошел дальше и остановился у банок с розовыми лепестками и уваренной фруктовой мякотью. — А это лекарства по рецепту доктора Нострадамуса. Красивые, но абсолютно бесполезные. Вчера мы с вами об этом говорили. А теперь взгляните на эти темные корнеплоды. Как видите, это самая обыкновенная свекла. Они демонстрируют одну из многих попыток победить чуму с помощью учения Парацельса. Вам наверняка известно, что Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм верил, будто определенными признаками природа указывает на терапевтическое применение того или иного растения.

— Разумеется, — кивнул Витус. — Я много об этом читал. Растения с сердцевидными листьями, к примеру, должны помогать при сердечных заболеваниях. Сок кровохлебки якобы излечивает заболевания крови, а грецкий орех, напоминающий человеческий мозг, хорош от головной боли.

— Вот именно. А свекла, по форме и цвету напоминающая бубон, должна помочь от чумы. Лжеучение, как я выяснил на собственном опыте. Этот ярко окрашенный овощ в сваренном виде — здоровая пища, но не более. Короче, еще один курьезный экспонат в моей коллекции.

— А это что такое? — Витус показал на множество малюсеньких человечков, плавающих в консервирующей жидкости.

— А вот это гораздо серьезнее. Это зародыши. Все они без исключения извлечены из тел беременных женщин, умерших от чумы. Я хотел исследовать, есть ли на теле зародышей бубоны или иные признаки чумы. Как видите, это не так. Отсюда я делаю вывод, что чума может победить мать, но не плод. Почему? Думаю, дело в жидкости, окружающей зародыш. Она является непреодолимым барьером, через который не может проникнуть ни одна частица миазмов. Можете считать это ненаучным методом, но растения в своей защитной маске я смачивал околоплодными водами.

Санджо подошел к высокому шкафу и вытащил оттуда противочумную маску. Это был странный аппарат — маска с двумя отверстиями для глаз и похожим на вороний клюв отростком спереди. Внутри, под маленькими дырочками для дыхания, был размещен пучок разных растений.

— Каждый врач настаивает на собственном сборе, — прокомментировал Санджо. — Я лично беру лавр, можжевельник, сосну, лиственницу и ель. Соотношение компонентов смеси такое: по одной части лавра и лиственницы и по две части трех других ингредиентов. Все растения должны очень тесно соприкасаться, при этом я еще окунаю весь пучок в околоплодные воды — об этом я уже говорил — и лишь потом засовываю его в «клюв». Само собой разумеется, в собранном виде маска должна сидеть как влитая, чтобы под нее не могли проникнуть миазмы.

Витус понюхал пучок и почувствовал свежий и терпкий дух леса.

— Защитные бериллы должны так же плотно прилегать, как и маска, — продолжал доктор. — Смотрите, по краям оправы прикреплены кусочки кожи, которые плотно охватывают лицо.

— Да, вижу, — кивнул Витус.

Санджо, отложив в сторону маску и бериллы, вытащил узко скроенную кожаную рубашку и такие же штаны.

— Это мое нижнее белье, хорошо прилегающее, чтобы плотно закрыть поры кожи, через которые могли бы проникнуть губительные миазмы. Сверху я надеваю эту длинную накидку, а руки закрываю кожаными перчатками. Сапоги тоже кожаные. Таким образом во время лечения я избегаю любого контакта с воздухом.

— Представляю, как утомительно целый день ходить в такой тяжелой амуниции, — заметил Витус. — Но есть ли от нее польза?

— Вы не поверите, как часто я задавал себе этот вопрос, — вздохнул доктор Санджо. — Если вспомнить, сколько чумных врачей стали жертвами эпидемии в одном только anno 1576, можно усомниться в пользе защитного костюма. С другой стороны, кто может поручиться, что без него не погибло бы еще больше моих коллег? Он создает хоть какой-то осязаемый барьер между чумой и телом врача, а кроме того, защищает от назойливых больных и их родных, которые ничтоже сумняшеся цепляются за врача, крича, жестикулируя и моля о помощи.

Санджо по привычке схватился за глаз, но судорожного подергивания века опять не последовало.

— Вообще надо сказать, что опустошительная эпидемия влечет очерствение людей. На моих глазах мать отказывалась сесть у постели собственного больного ребенка; я видел, как муж выкинул за дверь свою жену, предположив, что она заражена; падая с ног от усталости, я оставался рядом с обреченными на смерть, видя, что слонявшиеся по городу нищие и бродяги обворовывают их. Когда умирают все, даже собаки, кошки и прочие домашние животные, никто не думает о Христовых заповедях. Не только врачи, но и господа священники боялись заразиться, так что сотни бедных грешников так и не получили последнего причащения.

Уже через несколько дней после того, как разразилась эпидемия, чумные миазмы стали подобны урагану. Так же, как anno 1348, когда чума накрыла Венецию, она не щадила ни советников, ни судей, ни других важных лиц, обрушиваясь на них так же яростно, как и на купцов, ремесленников или поденщиков. Молодые и старые, бедные и богатые, образованные и неучи умирали одинаково. Черная смерть не делала различия между почтенными горожанами и пьяницами, обжорами, кутилами и опустившимся сбродом. Улицы вскоре были переполнены трупами. Казалось, их исторгал каждый дом, и могильщики не справлялись со своей работой. Некоторых несчастных запирали в домах, дожидались, когда они умрут, и зарывали под полом собственного жилища. Да что там под полом — вдоль обочин, на перекрестках, в береговых укреплениях… Не было ни одного места, куда бы рано или поздно не зарывали трупы, при этом некоторые горемыки даже не успевали умереть: их просто заживо бросали в ямы, боясь заразиться. Кому-то повезло — их вывозили на кладбищенский остров, где они находили последний покой пусть в общих могилах, но на освященной земле… Да, это было чудовищное время. Многие дворцы оставались без хозяев и прямо-таки притягивали мародеров, но в общей сложности не так уж много палаццо оказались разграблены. Все были словно парализованы в те дни, даже самые нечистые на руку.

Многие из моих коллег придерживались мнения, что смертоносные миазмы поднялись со дна лагуны; другие, и я в том числе, уверены, что чума была завезена к нам на корабле. Мы ввели в городе карантин: ни один заболевший не имел права въехать или выехать, под угрозой отправки на галеры. Но несмотря на все эти усилия, эпидемия распространялась с быстротой молнии, не в последнюю очередь по той причине, что никто не следил за выполнением мер предосторожности. Слишком много людей пали жертвой эпидемии. Строжайшее распоряжение употреблять лишь чистую питьевую воду также нарушалось по тысяче раз на дню, хотя любой знал, что для этой цели были вырыты специальные колодцы, как, например, те, что расположены возле церкви Сан-Анджело Рафаэле. Зато знахари и шарлатаны переживали свой звездный час. Играя на страхе и отчаянии людей, они сулили выздоровление наутро и продавали за огромные деньги амулеты и мнимые реликвии разных святых.

Санджо в который раз потянулся к глазу, но веко вновь не дрогнуло. Он продолжил свой рассказ:

— В общем и целом не было ничего живого, что не умирало бы в те страшные месяцы. Есть свидетельства, будто погибали даже растения. То, что я сам выжил, и по сей день кажется мне чудом, и я благодарю Господа за это в каждой своей молитве. Но многих, очень многих это счастье обошло стороной. Один из них, Амадео Реццоне, умирая, завещал мне свое владение, так что сегодня вы, дорогой хирург, гостите в доме, носящем название Палаццо Реццоне.

Санджо умолк, а Витус еще какое-то время не мог произнести ни слова, ошеломленный страшными подробностями. Он с трудом приходил в себя после потрясения. Чумной врач так живо нарисовал апокалиптическую картину торжества черной смерти, что молодой человек словно сам побывал на улицах Венеции, пораженной страшной болезнью.

Намеренно медленно он произнес:

— Вы сказали, дотторе, что не было ничего, что не умирало бы в то время, даже растения были затронуты. А как обстояло дело с крысами?

— С крысами? — У Санджо от удивления брови поползли вверх. — Ну, они тоже умирали. Хотя не думаю, что в таком же устрашающем количестве, как люди и домашние животные. А почему вы спрашиваете?

— Прежде чем я вам отвечу, еще один вопрос: приезжали ли жители Сан-Эразмо во времена чумы опорожнять отхожие места?

— Нет! Конечно нет. Каждый островитянин в лагуне был счастлив, если мог оставаться на своем месте.

— Я спрашиваю потому, что один из паромщиков с Сан-Эразмо, человек по имени Джованни, высказал мнение, что чума приходит лишь туда, где водятся крысы. На Сан-Эразмо anno 1576 не было крыс, и потому их обошла чума.

— Ах, вот что… Ну, я бы скорее приписал это карантинным мерам. Хотя мне тоже известно, что в местах буйства эпидемий в больших количествах появляются крысы. Больше того, я знаю, что существует два вида крыс: домашние и дикие. И если первые обитают в городах, деревнях и иных поселениях, где облюбовывают амбары, подвалы и склады, то вторые чаще встречаются в естественных природных условиях. С этими, последними, связывают возникновение малых чумных волн. А домашние крысы распространяются там, где собирает свою жатву ненасытная смерть. Но если вы спросите мое мнение, это скорее случайное совпадение, из которого не следует никаких выводов. Давайте лучше вернемся к вину и ветчине.

Витус последовал за хозяином на верхний этаж и, когда оба снова уселись за стол, сказал:

— Не сочтите меня чересчур назойливым, дотторе, но меня преследует вопрос, не является ли именно крыса разносчиком черной смерти, ведь, насколько мне известно, не было еще ни одной эпидемии, в которой не участвовали грызуны. Может, и в самом деле все эти теории о миазмах и гнилостных испарениях ложны и вместо этого в качестве виновников следует рассматривать крыс? Отсюда и мой первый вопрос: становились ли они также жертвами чумы?

— Понимаю. Но как они могут быть разносчиками, если сами тоже дохнут?

— В этом и проблема. Тут вы правы. Если крысы сами умирают, это означает, что они тоже заражаются. Тогда опять возникает мысль о миазмах, и мы вновь оказываемся в замкнутом круге. Я все-таки склоняюсь к крысам. Не могут ли они иметь что-то такое, что вызывает эпидемию, от которой они сами же и дохнут?

Чумной врач почесал затылок.

— Честно говоря, мне ваша мысль кажется притянутой за уши. Что бы это могло быть, что на себе переносит крыса и что влечет за собой такие разрушительные последствия? Грязь, нечистоты, паразиты? Кровь, испражнения, частички падали?

— Не знаю, дотторе, — задумчиво произнес Витус. — Знаю лишь, что существует множество теорий, пытающихся объяснить зарождение чумы, и ни одна пока не оказалась настолько убедительной, чтобы привести к созданию эффективного средства от напасти. Джованни уверял меня, что крысы крайне чистоплотные животные. Они хотя и обитают в мусоре, отбросах и гниющих водах, но часто чистят себя. Если это так, они вряд ли могли переносить на себе нечистоты.

— Тем самым, хирург, вы опровергли собственное предположение. Ваша идея тупиковая.

Витус взял небольшой кусочек ветчины и маслину.

— Возможно. Но мне кажется, когда мы точно установим причину распространения чумы, будет легче найти лекарство от нее. Или хотя бы принять более действенные меры защиты.

Санджо поднял свой бокал.

— Давайте выпьем за это. Пусть, как мне кажется, делая ставку на крыс, вы идете по ложному пути, я давно не вел такой оживленной дискуссии. Salute![29]

— Salute!

Чумной врач выпил, поставил свой бокал и по привычке вновь потрогал веко. Оно не дергалось. Он повторил свой жест и с удивлением обнаружил, что тика по-прежнему нет. Доктор Санджо, пораженный, прищурился.

— Похоже, тик немного отпустил, — смущенно проговорил он.

— Немного отпустил? — Витус дружески улыбнулся. — Он полностью исчез! Я бы сказал, за ночь, поскольку уже вчера, когда я покидал ваш дом, мне бросилось в глаза, что длительность подрагиваний сократилась.

— Что вы говорите! — Санджо несколько раз провел ладонью по веку, словно желая спровоцировать новый тик. Но его не было, и лицо врача осветилось радостной улыбкой. — Похоже, он действительно исчез — так же внезапно, как появился.

Витус тоже не мог скрыть радости:

— Ваш тик никак не был связан с чумой, дотторе, и с тем покойником, который, как вы думали, заразил вас. Чума выдохлась еще три года тому назад, и ничто больше не будет вам напоминать о ней.

— Вы серьезно так считаете?

— Разумеется. Разные события могут совпадать во времени или следовать одно за другим, и тем не менее за этим не стоит ничего кроме чистой случайности. Так было и с вами.

— Хвала Всевышнему, если это и в самом деле так, но я поверю в избавление только после того, как симптомов не будет три дня. Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Как я слышал, вы хотите попасть в Падую, в тамошний университет, к профессору Джироламо. Вы знакомы с ним?

— Нет, дотторе, к сожалению, нет. Я много слышал о нем. Слава о нем как о блестящем анатоме гремит по всей Европе. К тому же, говорят, у него большие заслуги в борьбе с чумой. Я надеюсь услышать от профессора ценные идеи, которые помогут одержать верх над проклятьем черной смерти.

Санджо окунул в вино кусочек ветчины и отправил в рот.

— Если вы с ним не знакомы, не помешает небольшое рекомендательное письмо. Я напишу его для вас, поскольку хорошо знаю профессора.

— О, дотторе! — Витус, собиравшийся последовать примеру хозяина и опустить ломтик ветчины в бокал с вином, застыл на мгновенье с поднятой рукой. — Вы правда сделаете это?

— Ну разумеется, и с большим удовольствием. Только давайте сначала закончим нашу трапезу. Salute!

— Salute, dottore!

Меньше чем через час Витус, получив рекомендательное письмо, сердечно простился с доктором Маурицио Санджо, одним из немногих чумных врачей Венеции, выживших в эпидемии семьдесят шестого года. На следующий день он пополнил свои записи о черной смерти новыми соображениями.

Контора купца Джанкарло Монтеллы, Венеция

среда, 9-й день сентября A.D. 1579

Со времени моей последней записи прошло десять дней. За это время я имел две чрезвычайно познавательные беседы с «чумным врачом», как прозвали венецианцы доктора Маурицио Санджо. Он был непосредственным участникам эпидемии трехлетней давности и смог в красках описать мне те страшные события. Больше всего меня потряс хаос, царивший в этом красивейшем из городов. Трупы исчислялись десятками тысяч. Больных лечили либо крайне редко, либо вовсе не лечили, тем более что среди врачей, как сообщил Санджо, не было единогласия. Одни утверждали, что причина болезни кроется в испарениях, исходящих от лагуны, другие считали, что зараза завезена по морю на кораблях. Если уж врачи не могли прийти к единому мнению по поводу причины эпидемии, что говорить об единодушии в применении лекарств.

Сам я, во всяком случае, никак не могу поверить в первую из двух версий. О второй еще можно размышлять, хотя никоим образам нельзя исключать гипотезу, что крысы также были переносчиками смертоносной заразы. В связи с этим доктор Санджо поведал мне интересное наблюдение: он утверждает, что широкомасштабной эпидемии всегда сопутствует домашняя крыса; дикая крыса, живущая в естественных условиях, появляется в ограниченных ареалах распространения болезни. Если так, то что это значит? Может быть, дикие крысы распространяют менее мощный вид чумы, раз она не способна охватить большие территории? Ответ может быть только отрицательным, поскольку смертность при ограниченных вспышках не менее высокая. Может, у домашних крыс просто большая территория распространения, чем у их диких соплеменниц? Тоже нет. Скорее, обратное.

Признаюсь, придя к такому выводу, я окончательно запутался. Потом мне пришло в голову, что решение подчас бывает ошеломляюще простым. Может, и здесь тот же случай: я представил себе, что оба вида крыс в равной мере способны переносить чуму. Однако в сельских уголках, где население живет более уединенно, процесс заражения заканчивается раньше просто в силу отсутствия следующих жертв. В густонаселенном городе ненасытная зараза находит все новую и новую добычу. Подобно девятиглавой гидре, она наносит удары. Повсюду, даже там, где, кажется, чума побеждена, вырастает новая голова. И лишь совершенно пресытившись, гидра уползает, гораздо позже, чем на селе.

Я изложил свои тезисы Магистру, и он, по крайней мере, не отверг их прямо с порога. Правда, резко опустил меняя на землю, поинтересовавшись, какая от этого польза в моей борьбе с черной смертью. В общем, далеко я не продвинулся. Что толку от самых замечательных теорий распространения, если я даже не знаю, в чем тайна этой злосчастной Rattus rattus [30].

Но у моего друга возникла идея, которая мне самому никогда не приходила в голову. Он вспомнил, что перед болезнью мою горячо любимую Арлетту покусали блохи. Не успел он это сказать, как перед моими глазами всплыли картины, настолько отчетливые, словно все случилось вчера. Это было в убогой гостинице, и мне пришлось обрабатывать зудящие укусы папоротником, поскольку ничего другого не было под руками. Позже, когда Арлетта уже лежала в жару, я обнаружил именно в местах укусов некротические язвы.

Блохи как переносчики чумы? Передо мной открывается новое поле исследований, не имеющее ничего общего с моими крысиными теориями. Я решил тщательно обдумать это.

Может, это всего лишь совпадение, что в тот момент Арлетту покусали блохи, точно так же, как ничего не значит тик доктора Санджо, и оба события никак не связаны с чумой?

А если все-таки связаны?

У Магистра новые бериллы, и он одержим жаждой деятельности. То же самое с Энано.

Падуя, мы идем!

ЦУГМЕЙСТЕР АРНУЛЬФ ФОН ХОЭ

Я разыскиваю нашего брата Массимо, который поклялся мне в верности, но чем дольше длится этот разговор, тем больше я убеждаюсь, что он спрятался на постоялом дворе.

— Со стороны Эдуардо было в высшей степени благородно взять нас с собой, — важно изрек Магистр. Вместе с Витусом и Коротышкой он восседал на запряженной быками подводе посреди поросят, которых крестьянин вез продавать на рынок. — Жаль, что у меня пустые карманы, я бы с удовольствием вознаградил его за это.

— Щё щего! — возмущенно приподнялся Энано. — Отстегивать монеты за тряску среди такого свинства!

— Успокойся, Коротышка! Если бы не Эдуардо, тебе пришлось бы сейчас семенить пешком, а до Падуи путь не близкий. Каждая миля, которую нам не пришлось преодолевать на своих двоих, подарок свыше. Верно, Эдуардо?

— Си-си! — отозвался крестьянин, сидевший на козлах. Он, правда, не уловил смысл беседы, но, как всегда, был настроен миролюбиво. — Как дела, все хорошо?

— Разумеется! — заверил маленький ученый. — Даже очень хорошо, учитывая прекрасную погоду. — Без всякого перехода он замурлыкал бойкую галисийскую песенку, повествовавшую о крестьянке-плутовке, которой на пару с батраком на протяжении семнадцати куплетов удавалось наставлять рога своему ревнивому благоверному. Закончив, он крикнул вознице:

— Ты все понял, Эдуардо?

— Но, но, не все, Магистр, но звучало весело!

— Это самое главное. Давай, Коротышка, выдай тоже что-нибудь. Ты ж всегда готов глотку драть.

— Уй-уй, глазощур, пощему бы и нет? — Энано пронзительным фальцетом завел народную германскую песню. Потом настала очередь Витуса, но тот замахал руками:

— Нет, друзья, увольте! В лучшем случае я мог бы изобразить вам григорианское песнопение, но оно будет чересчур унылым для этого прекрасного дня.

— Что, опять григорианское песнопение?! Хочешь увильнуть? — Магистр ткнул друга указательным пальцем в грудь. — Один раз ты уже пытался отвертеться, сорняк. Год назад, когда мы все вместе возвращались в Гринвейлский замок и ты… Ох, извини, какой же я осел! Совсем забыл, что эти воспоминания для тебя… Прости меня, прости ради Бога!

Витус не успел ничего ответить, потому что в этот миг подводу сильно тряхнуло, и она остановилась.

— Это еще что такое? — Магистр вздрогнул и посмотрел вперед, на пыльную дорогу. Новые бериллы позволили ему четко разглядеть причину остановки. Перед повозкой стоял высокий костлявый человек в поношенной монашеской рясе. За его спиной ровными рядами попарно застыли еще десятка три мужчин в таких же одеяниях. Костлявый поднял руку и произнес:

— Извини, крестьянин, что задерживаем тебя, но не найдется ли у тебя для нас еды на дорогу? Господь всемогущий, пославший нас, воздаст тебе.

— Кто ты? — испуганно выдавил Эдуардо.

— Не бойся, сын мой. Как твое имя?

— Э… Эдуардо.

— Меня зовут Арнульф фон Хоэ, однако происхождение не имеет к делу никакого отношения. Я отзываюсь просто на имя Арнульф. — Он показал рукой на своих спутников. — Это мои единоверцы, братья во Христе, выбравшие меня цугмейстером, главой нашей процессии. Мы отправились в путь, чтобы предупредить Божьих детей о следующем нашествии чумы. В народе нас называют хлыстами. Так найдется у тебя для нас немного еды?

Эдуардо быстро перекрестился. Из всего обращения Арнульфа у него в голове застряло только одно страшное слово: «чума».

— Где… где? Ради всех святых и Пресвятой Девы Марии, где она началась?!

— Успокойся, пока нигде. Но мне недавно приснился сон, в котором наш Спаситель явился мне и возвестил, что люди слишком много грешат и он хочет покарать их новой эпидемией. Я спросил Его: «Учитель, что я могу сделать, чтобы отвратить от грешников страдания?» И он мне ответил: «Ступай, собери вокруг себя смелых и сильных духом, ходи с ними по стране и бери на себя всю вину, как когда-то Я взял ее на себя. Сделай себе бич из веревок, как когда-то сделал Я, и гони прочь чуму, как когда-то Я изгонял торговцев из храма. Бич же оставь себе и карай сам себя, чтобы Я не карал людей. Если же будешь поступать супротив Моих слов, в Ломбардии начнется страшный вой и скрежет зубовный». Я проснулся весь в поту от страха и сказал: «Да, Господи, так тому и быть. Да будет воля Твоя!» Ну, Эдуардо, найдется у тебя какая-нибудь еда для твоих братьев во Христе?

Пока Арнульф говорил, несколько его товарищей обнажились до пояса и принялись бичевать себя. Проделывали они это крепкими палками, с которых свисали по три веревки с большими узлами. Из узлов торчали острые, как иглы, железные шипы. Инструменты были словно позаимствованы из пыточной камеры и должны были приносить адские муки. Тела мужчин сплошь состояли из синих вздутий и кровавых полос.

— Какая она… ужасная! — содрогнулся Эдуардо. Он снова осенил себя крестным знамением и начал лихорадочно шептать «Ave Maria», потом опомнился и спросил: — Где, э-э… учитель Арнульф? Где она разразится?

— Между Брешиа и Мантуей. Она захлестнет всю Ломбардию, потом двинется на восток, в нашу сторону, дойдет до Падуи и перекинется на Венецию. Весь мир задохнется в ее смрадном дыхании, если ее не остановят такие благочестивые борцы, как я и мои товарищи. Мы бичуем себя, чтобы сия чаша миновала тебя, Эдуардо!

Глаза Арнульфа теперь уже метали молнии, и он снова возопил:

— Мы бичуем себя, чтобы сия чаша миновала тебя, Эдуардо! Есть у тебя, наконец, пища для нас?!

Однако крестьянин все еще колебался.

— Я… я… — пролепетал он и замолк.

— Тогда бичуй себя сам, чтобы чума пощадила тебя и твоих близких! — Арнульф буквально воткнул в его руки палку. — Бей себя сам! Или мне за тебя это сделать?

— Ну, я… я мог бы отдать вам одного поросенка.

— Одного? Трех!

Эдуардо хотел уже что-то ответить, но кем-то произнесенное внятное «Нет!» опередило его. Это был Витус, которому все представление было уже поперек горла. Легко вспрыгнув на козлы возле трясущегося от страха крестьянина, он объявил:

— Одного поросенка будет вполне достаточно. В округе много других крестьян, у которых вы можете просить подаяние.

— Кто ты такой?! — рассвирепел Арнульф.

— Меня зовут Витус из Камподиоса. Но происхождение, как и в вашем случае, не играет никакой роли. Называйте меня просто кирургиком, коим я и являюсь.

— Так знай, кирургик, что подавать бедным — богоугодное дело. Имеющий мало да отдаст мало, имеющий много отдаст много. А, как мы заметили, у Эдуардо много поросят.

— Их всего девять. Требуя трех, вы хотите не менее трети его состояния. Но даже если бы вы довольствовались одним, вы и тогда получили бы с него больше десятины. — Витус замолчал. Ситуация напомнила ему продажу индульгенций, по праву заклейменную в Германии доктором Мартином Лютером. Никто, полагал немецкий реформатор, не имеет права становиться между Богом и людьми, тем более вымогать деньги на постройку собора Святого Петра в Риме. — Так что берите ради Всевышнего одного поросенка и будьте довольны. А уж если вы толкуете о богоугодных делах, то позвольте вам заметить, что бедности всегда сопутствует смирение и не приличествуют дерзкие требования. — Он выбрал маленького поросенка и передал Арнульфу.

Предводитель процессии скорчил гримасу, словно хлебнул уксуса.

— А теперь ступайте с Богом. — Прощальные слова Витуса прозвучали примирительно, поскольку по сути флагелланты были набожные, озабоченные своей миссией люди, стремящиеся принести добро. Эдуардо поспешил подстегнуть быков, и повозка покатилась дальше.

Вскоре Арнульф и его флагелланты исчезли вдали, и крестьянин вздохнул с облегчением.

— Спасибо, кирургик, — поблагодарил он. — Я все еще не в себе. Как вы думаете, она… э-э… ну, вы понимаете… придет к нам опять?

— Трудно сказать. Бывают видения, которые становятся реальностью, а бывают и такие, которые не сбываются. В защиту Арнульфа предположу, что ему и в самом деле приснилось то, о чем он нам рассказывал, и тем не менее надеюсь, что его сновидение не более чем химера. Флагелланты, кстати, безобидные ревнители Господа Бога. Тот, кто занимался историей религии, знает, что они появились в Европе еще anno 1350 во время большого нашествия чумы. Эти люди охотно истязали себя у стен Божьих домов, твердо уверовав, что, если камни обагрятся их кровью, Господь смилуется и задушит эпидемию. Принесло ли какую-нибудь пользу это самобичевание, большой вопрос. Если хочешь услышать мое личное мнение, я считаю, что проникновенная молитва окажет такое же действие, как самоистязание, а быть может, даже большее. Так или иначе, все в руце Божьей. Он определяет ход всех событий в мире и в жизни каждого человека.

Магистр, все еще сидевший вместе с Энано между свиней, подал голос:

— И только что он определил для нас, что там, впереди, появились первые дома Местро. — Он скептически оглядел открывавшийся вид. — Я полагал, эта деревенька будет побольше. Трудно поверить, что там существует рынок. В любом случае, это веха на нашем пути в Падую.

Плетка Эдуардо опустилась на упругие бока быков, чтобы заставить их идти быстрее. Сделал он это, скорее, машинально, потому что из головы у него не шло слово «чума».

— И вы уверены, что молитвы также могут помочь отвести ее? — крестьянин с мольбой посмотрел на Витуса.

— Если Господу будет угодно, наверняка. Кстати, Эдуардо, я давно заметил, что ты избегаешь произносить слово «чума». Почему?

— О, я… — У крестьянина было такое лицо, словно его застукали в кладовой со съестными припасами. — Я… ну, все говорят, если о ней не думать, не упоминать, она и не придет. Произносить это слово ни в коем случае нельзя: это самый верный способ избежать ее.

— И ваш священник говорит вам то же самое?

— Отец Франко? Нет, он считает, мы должны молиться.

— Вот видишь, и я о том же. Не тревожься об этом больше. Там, впереди, у рыночной ограды, можешь нас высадить. И еще раз большое спасибо, что прихватил нас с собой.

— Нет-нет, это я должен благодарить вас, кирургик. Если бы не вы, мне нечего было бы продавать и я не смог бы смотреть жене в глаза. Уж она такая строгая, вы бы только знали!

Витус еще раз похлопал Эдуардо по плечу и спрыгнул с подводы, а вслед за ним — Магистр и Энано. Маленький ученый улыбнулся на прощание:

— Передай своей жене, что у нее прекрасный муж.

Прежде чем до Эдуардо дошел смысл сказанного, трое друзей уже скрылись из виду.


«Локанда Тоцци»[31], захудалый домишко на краю деревни, величавший себя постоялым двором, едва ли заслуживал это название. Однако он был дешевым, и это стало решающим аргументом.

Витус, Магистр и Энано сидели перед домом и ужинали, разложив на трехногом столике всю снедь, которую им удалось приобрести на рынке: ржаной хлеб, сыр и немного оливок. Магистр, всю жизнь слывший гурманом, вознамерился приобрести пару восхитительно благоухавших трюфелей, но Витус решительно воспротивился этому. Грибы были чересчур дороги, как и вино, на котором в качестве альтернативы трюфелям настаивал ученый. Так что им пришлось довольствоваться водой, в которой зато они себе не отказывали.

Последствия обильного питья не заставили себя ждать, и вскоре Витус удалился за дом, чтобы облегчиться в кустах. Занимаясь своим делом, он вдруг услышал доносившееся откуда-то тихое пение. Монотонная и незатейливая мелодия звучала то тише, то громче. В молодом человеке проснулось любопытство, и он отправился в ту сторону, откуда слышалась песня. Ему пришлось продираться через заросли кустарника, постепенно переходившего в рощицу. Пение становилось громче.

Почти дойдя до поляны, он остановился и наконец увидел исполнителей заунывных песен: это были флагелланты, рассевшиеся вокруг полыхающего костра, над которым на нескольких вертелах жарилось мясо. Костлявый человек, в котором Витус тотчас узнал цугмейстера Арнульфа, поднялся и проверил, дошло ли мясо. Явно удовлетворенный результатом, он обратился к товарищам и потребовал тишины. Раскинув руки, он воскликнул зычным голосом:

— Господь, мы благодарим Тебя за пищу, которую Ты дал нам, возложившим на себя чужую вину. Господь, мы благодарим Тебя за пищу, которую Ты дал нам, хотя мы недостойные ходатаи. Господь, мы благодарим Тебя за пищу, которую Ты дал нам, пусть мы слабы телом. Твои доброта и милосердие, Твои милость и снисхождение искупают то, что на земле меряется разными мерами. Мы будем благоговейно вкушать Твою пищу, потому что она — плоть Твоя. Мы будем воспевать Тебе хвалу, покуда Ты дашь нам силы. — Набрав в легкие воздуха, он грянул запев:

Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня. Вечно буду славить Тебя за то, что Ты содеял, и уповать на имя Твое, ибо оно благо перед святыми Твоими…

Арнульф пропел до конца, и все дружно выдохнули:

Амен!


Пошел следующий куплет, также повествовавший о недостойности людской и власти Единственного и также закончившийся возгласом «амен». Начался еще один…

Недоумевая, как долго еще собирался петь Арнульф и когда в конце концов начнется трапеза, Витус решил удалиться. На обратном пути к подворью он вдруг услышал тихие стоны, остановился и прислушался. Да, сомнений не было: кто-то жалобно скулил и стонал. Раздвинув кусты, отделявшие его от источника странных звуков, молодой человек в полумраке увидел скрючившуюся от боли мужскую фигуру, лежавшую на боку.

— Эй, что с тобой? — окликнул Витус приглушенным голосом.

Вместо ответа стонущий попытался быстро спрятаться в густых зарослях, но кирургик оказался проворнее. Не слишком резко, но с силой он вытащил беглеца наружу и увидел, что это совсем молоденький парнишка, вся верхняя часть тела которого представляла собою сплошную рану. Несомненно, один из флагеллантов, убежавший от собратьев.

— Не бойся, — проговорил Витус, — я только хочу помочь тебе. — Он опустился на корточки возле парня, чтобы вид его был менее угрожающим. — Как тебя зовут?

Юный флагеллант всхлипнул:

— Массимо.

— Хорошо, Массимо, мне кажется, ты больше не хочешь быть флагеллантом. Я прав?

Паренек кивнул. Лицо его исказила гримаса боли.

— Я больше не вынесу, — прошептал он. — Не выдержу бесконечных побоев и пыток.

— Понимаю. Давай пойдем к «Локанда Тоцци», и там ты мне все расскажешь, пока я буду обрабатывать твои раны. Я кирургик.

Витус помог парню, непрерывно стонавшему от боли, встать на ноги. Вцепившись в своего спасителя, тот испуганно затряс головой:

— Нет, нет, мы, флагелланты, не имеем права переступать порог домов, мы давали обет не делать этого.

— Тогда я буду лечить тебя на улице, не заходя на постоялый двор.

Массимо повис на Витусе, и тот энергично потащил его за собой. Прибыв к ветхому домишку, они застали все еще сидевших за столом Магистра и Коротышку. Ученый воскликнул:

— Эй, сорняк, у тебя что, проблемы с мочевым пузырем? Где ты так долго… Ого, кто это у тебя на буксире?

— Это Массимо. Он флагеллант и срочно нуждается в нашей помощи, — объяснил Витус. — Ну-ка, быстренько составьте вместе наши табуретки.

Друзья выполнили его указание, не спуская с парня любопытных глаз. Витус принес с постоялого двора свой короб с инструментами и лекарствами и велел Массимо лечь.

— На живот, друг мой, там у тебя меньше всего ран, — кирургик горько усмехнулся. — Туда, видать, труднее попасть бичом.

Массимо послушно вытянулся. Когда Витус при свете фонаря приступил к осмотру больного, юноша сжал зубы и простонал:

— Я должен вернуться, кирургик!

— Вернуться? — Витус тщательно промывал раны на спине парня. — Мне показалось, ты хотел уйти от флагеллантов?

— Нельзя. Я дал клятву учителю Арнульфу, что навсегда останусь с ним, как и все остальные.

— Учитель Арнульф? А что он за человек?

— Я не знаю. Никто этого точно не знает. Он родом из Тироля, это точно известно. Некоторые говорят, раньше он был монахом-бенедиктинцем, но согрешил и был изгнан из своего монастыря. Но это только слухи. Он очень строгий, никому не позволяет вольностей. И себе тоже.

Магистр протянул Витусу мазь доктора Шамуши, поскольку других бальзамов у них не было, и высказал свое мнение:

— То есть он самозванный предводитель, так? Пастырь, который собрал вокруг себя своих овец и строго следит за тем, чтобы они слушались и не разбегались?

— Нет-нет, так нельзя сказать! Учитель Арнульф на самом деле пытается вести образцовую жизнь. Он обо всем заботится, встает раньше всех и ложится позже всех. Он даже исповедует нас, потому что нам многое нельзя делать.

— Щё, щё? — прошепелявил Энано.

— Нам, например, запрещено разговаривать с женщинами.

Витус начал осторожно накладывать повязку.

— Это еще почему? — удивился он.

— Это не целомудренно и может возбудить ложные влечения. Правда, иногда очень трудно не нарушать запрет. Недавно мы проходили через одну деревню, и какая-то старая женщина спросила, не хотим ли мы испить воды, она как раз подняла из колодца свежую воду. Я ей ответил: «Нет, спасибо, матушка», всего три слова сказал, и за них мне пришлось потом отвечать перед учителем Арнульфом. В наказание я должен был один бичевать себя перед всеми собратьями, пока не потеряю сознание. Когда я очнулся, учитель назначил мне другое наказание, которое он назвал «уйти в себя». Оно состояло в том, что я должен был триста десять раз прочитать «Отче наш», по десять раз перед каждым братом. Я почти целую неделю делал это. Да, Арнульф фон Хоэ — очень строгий наставник.

— И очень деспотичный, — пробормотал Магистр. — Вспомните только, как он требовал поросят у бедняги Эдуардо. Как нечто само собой разумеющееся! А когда ему дали отпор, у пастыря был такой вид, будто ему на голову вылили его же ночной горшок. Правда, Витус?

— Совершенно точно. Похоже, он не привык, чтобы ему прекословили. Когда вся власть сосредоточена в одних руках — это всегда плохо.

— Абсолютно справедливо, — подтвердил Магистр, протягивая другу ножницы, чтобы обрезать концы корпии. — А что на это скажет наш ворчливый Коротышка? Ого, а где же малыш? Вероятно, тоже решил опорожнить свой мочевой пузырь. Не понимаю, друзья, почему вам так часто приходится бегать по нужде. Я вам скажу: даже если бы мне сейчас приспичило, я бы не смог…

— Тихо вы, шуравли! Тс-с-с! — Энано выскочил из-за дома. — Сюда шлепает щерный гриф, Арнульф-донощщик!

— Что? — Витус вскочил как ужаленный. — Давай, Массимо, марш в дом! Давай-давай, бегом! — Он втолкнул мальчишку в дверь и затолкнул в клетушку, где они должны были ночевать. Затем с независимым видом вышел наружу и подошел к Арнульфу фон Хоэ, который уже начал распинаться перед карликом и Магистром.

— Laudetur Jesus Christus! — проскрипел цугмейстер. — Перед вечерней трапезой мне доложили об исчезновении нашего собрата Массимо. Он в некотором роде довольно впечатлительный и нуждается в нашей общей поддержке, чтобы не сбиться с праведного пути. Это блудный сын, которого все мы ищем. Вы случайно не видели его?

— In aeternum, amen, — как подобало, ответил Витус.

Арнульф удивленно вскинул брови:

— Как? Вы знаете латынь?

— Конечно. Я вырос в монастыре и с шести лет регулярно посещал занятия. Если угодно, мы можем продолжить беседу на языке науки.

— Ну… — Такого желания цугмейстер, очевидно, не испытывал. Скорее всего, он владел лишь парой фраз, которые производили огромное впечатление на простой люд. — Я повторяю свой вопрос: вы случайно не видели Массимо?

Магистр поправил на носу бериллы:

— Разумеется, мы видели его, друг мой. Как же иначе! Он бичевал себя, как и все остальные, когда вы пытались отнять у бедного Эдуардо трех поросят.

Арнульф с трудом сдерживал ярость:

— Я не это имел в виду, и вы это прекрасно знаете. Кто вы вообще такой?

Коротышка ответил за Магистра:

— Хошь знать, кто с тобой разговаривает, щерный гриф? Скажу по секрету: сам великий Рамиро Гарсия, магистр права из Ла Коруны, в Щпании, — образованный, ущеный и всеми пощитаемый! А сам я Энано из Аскунезии, специалист по всем бальзамам и снадобьям.

Цугмейстер вновь сделал над собой большое усилие, чтобы не показывать свои чувства. На этот раз это было предчувствие, что беседа кончится для него ничем.

— Я разыскиваю нашего брата Массимо, который поклялся мне в верности, но чем дольше длится этот разговор, тем больше я убеждаюсь, что он спрятался на постоялом дворе.

— Вот тут вы ошибаетесь! — воскликнул Магистр.

— Это я хочу увидеть собственными глазами. — Арнульф приподнял полы своей рясы, чтобы не споткнуться на ступеньке, но Витус остановил его.

Цугмейстер засопел:

— Клянусь Иисусом и Богородицей, вы осмеливаетесь преградить мне путь?!

— О, смелость тут невелика, учитель Арнульф. Я же знаю, что вы так просто не вошли бы.

— Как?! Что?! Что вы хотите этим сказать?! — Цугмейстер склонил голову набок, как боевой петух.

Витус подкупающе улыбнулся:

— Если меня не подводит память, у вас, у флагеллантов, существует неписаный закон, не позволяющий вам без приглашения заходить ни в один дом.

— Ну да, это верно, — вынужденно согласился цугмейстер, правда, тут же нашелся: — Но так же верно и то, что никто не заставляет нас стоять под дверью. Само собой разумеется, нас сразу приглашают войти!

Магистр ухмыльнулся:

— И именно этого мы, само собой разумеется, не сделаем. Еще раз подчеркиваю: ваш брат Массимо не прятался на постоялом дворе. Можете принять это expressis verbis[32]. Как это замечательно сказано у Иоанна: «Блаженны не видевшие и уверовавшие».

— Это неслыханно! Это кощунство! — Глаза Арнульфа горели возмущением. — Господь всемогущий покарает вас, грешников! Я же не буду за вас молиться, а тем более бичевать себя. Гореть вам всем синим пламенем! — Задыхаясь от ярости, он побежал прочь.

— Ух! Это было непросто! — еле отдышался Магистр.

— Да, — фыркнул Витус. — Кстати, как ты мог обмануть смиренного пастыря! Разумеется, Массимо спрятался внутри.

— Нет, сорняк, он не прятался. Это мы его там спрятали, а это большая разница. Я же не виноват, что господин цугмейстер не соизволил точно выразиться. Вот если бы он сказал: «Я убежден, что он спрятан на постоялом дворе», — это другое дело. А так…

Витус расхохотался:

— Ну хорошо, буквалист, давай посмотрим, что там с Массимо.

Мальчишка, слышавший каждое слово, все еще дрожал всем телом, когда трое друзей ввалились в комнатушку, где он сидел.

— Все позади, — успокоил его Витус. — Арнульф ушел, и, если меня не подводит чутье, скоро он не появится. Пошли на улицу, поешь с нами. У тебя такой вид, словно в последние дни тебе мало что попадало в рот.

— Так оно и есть, — вздохнул Массимо, продолжая трястись от страха. — Нам, флагеллантам, запрещается просить подаяние. Поэтому часто приходится затягивать потуже пояс.

— Ну-ну, — возразил Магистр, — почему же учитель Арнульф так назойливо просил трех поросят?

— Это верно, но он это делал из крайней нужды. Все мы несколько дней ничего не ели. Верьте мне, он хороший человек, только выглядит так сурово. Это было его право — разыскивать меня, ведь я добровольно поклялся быть всегда с ним.

— Об этом ты расскажешь нам подробнее на свежем воздухе. — Взяв парня за руку, Витус потянул его наружу. Подхватив столик и табуретки, они отнесли их в дальний угол.

— На случай, если Арнульф снова почтит нас своим визитом, — объяснил Магистр, подтаскивая лавку. — Ему совсем не обязательно обнаруживать тебя.

Массимо неуверенно сел.

— Я не имею права нарушать обет, — серьезно сказал он. — Плохо, что я тогда дал слабину и хотел убежать.

Витус подвинул юноше сыр и оливки.

— Поешь сначала. Ну хорошо, ты дал клятву Арнульфу всегда жить в нищете и целомудрии, ты поклялся подчиняться законам вашей общины и бичевать себя, чтобы спасти мир от чумы и грехов. Но ты ведь не обещал истязать себя до смерти. Если бы ты знал это раньше, ты бы ни за что не согласился, так ведь?

— Да, пожалуй, так, — признал Массимо с набитым ртом.

— А твои родители знают, что ты присоединился к флагеллантам?

— Мать знала. Отца своего я никогда не видел. Мать всегда говорила, что я бастард, зачатый миланским купцом, который вскружил ей голову сладкими словами и лестью, а на другое утро исчез.

Витус отщипнул хлеба и запил водой.

— Твоей матери больше нет в живых?

— Она умерла три месяца тому назад. Как мне сказали, от горячки. Когда учитель Арнульф об этом узнал, он велел мне дополнительно бичевать себя, чтобы ее душа точно попала на небо. Мать была прачкой, жила без мужа, но родила много детей. Кроме меня у нее были еще три мальчика и семь девочек. Шестеро из моих братьев и сестер умерли в раннем детстве, а остальные разъехались по миру.

Массимо вопросительно посмотрел на последний кусок сыра и, когда Витус одобрительно кивнул, взял его и продолжил, жадно жуя:

— Когда полгода назад мимо нас проходил учитель Арнульф, я сразу понял, что мне надо идти с ним. Многие решили так же. Все мы хотели поддержать его богоугодное дело и сделать что-нибудь для нашего вечного блаженства. Вступить в его братство было не так-то просто. Он обязательно требовал согласия родителей или других родственников. Прежде чем примкнуть к нему, нужно было публично простить своих врагов и сходить на исповедь. Вот такие требования. Он хороший человек.

Магистр отмахнулся:

— Пусть он останется хорошим человеком, сын мой, но не надо ради этого убивать себя. Такой клятвы ты Арнульфу не давал. При таких обстоятельствах твоя клятва уже недействительна. Juramentum ad incognita non extenditur, как говорим мы, юристы. Для нормальных смертных перевожу: клятва не распространяется на незадуманное, на то, чего делать изначально не предполагалось. Значит, ты можешь чувствовать себя свободным и ничем не связанным.

— Вы в самом деле так считаете?

— Ясно, как Божий день! У тебя есть другие родственники?

— Кроме сестер и братьев, о которых я ничего не знаю, у меня есть только двоюродный дед, брат маминого отца. Он живет в Падуе и, кажется, делает колеса.

— Вот видишь. Отправляйся-ка ты вместе с нами и шагай прямиком к своему деду, мы ведь тоже хотим попасть в Падую. Когда нас будет четверо, уже не каждая шайка грабителей решится напасть на нас. — Магистр взглянул на товарищей: — Надеюсь, вы не возражаете?

— Разумеется, нет.

— Уй-уй, си-си.

После ночи, проведенной в борьбе с вшами, клопами и тучами мух, они встали с первыми лучами солнца и основательно вымылись в протекавшем неподалеку ручье. Холодная вода весьма благотворно подействовала на их искусанную кожу. Витус проверил, не сбились ли у Массимо повязки, заплатил за постой всей четверки, и они двинулись в путь.

Небо было затянуто облаками, солнце показывалось лишь изредка, и ему не удавалось пробить брешь в сплошной пелене. Над землей чувствовалось дыхание приближающейся осени, которую ждали с нетерпением, ведь она несла спасительную прохладу. Бодро вышагивая — Витус, как и в первые дни своих странствий, шел, неся посох на плече, — друзья рассказывали друг другу о своей прежней жизни, и тут выяснилось, что Массимо, хотя и был сыном простой прачки, посещал латинскую школу в Местро. Мать работала не покладая рук, дни и ночи, чтобы оплатить недешевую учебу сына. Ее самым большим желанием было, чтобы отпрыск чему-нибудь научился, а потом поступил послушником в один из монастырей. Однако все вышло иначе. С приходом чумы в семьдесят шестом году в их краях появился Арнульф, колесивший по всей Северной Италии. Едва увидев флагеллантов, Массимо был заворожен их миссией и с тех пор все уши матери пропел, чтобы она отпустила его. Наконец, год назад она сдалась в надежде, что бродяжничество флагеллантов будет лишь временной вехой на пути сына в монастырь.

Витус рассказывал о годах, проведенных в монастыре. Он описывал простую, но наполненную жизнь братии, повествовал о каждом из них, об их великих задачах и маленьких человеческих слабостях. Нарисовал портреты аббата Гаудека, относительно молодого настоятеля, так любившего математику и звезды, отца Томаса, монастырского приора и врача, а также отца Куллуса, страстного почитателя стихов Овидия и любителя поесть.

Магистр рассказывал о годах, проведенных в Ла Корунье, где он вел довольно созерцательную жизнь, преподавая в тамошней школе юриспруденции, пока не повстречался с ученым-энциклопедистом Конрадом Магнусом, которого полюбил всей душой. Конрад Магнус окончил свои дни на костре как еретик, да и сам Рамиро Гарсия едва не умер, только не на костре, а после пыток в инквизиции. На этом маленький несгибаемый человек закончил свое повествование, чтобы уберечь Массимо от страшных подробностей.

Витус подхватил нить рассказа и поведал, как он познакомился с Магистром в темнице Досвальдеса, умолчав при этом, за что вообще был брошен в застенок. А виноват в том был не кто иной, как Энано, уж тысячу раз раскаявшийся в содеянном.

Коротышка тоже разоткровенничался, чего с ним обычно не случалось при малознакомых людях: он рассказал о своем детстве и юности в Германии, как изо дня в день над ним насмехались все кому не лень, как он пытался получить работу, хоть какую-нибудь, пусть даже самую черную. Но человек был и остается жестоким, и Энано, которого тогда еще звали не так, лишь награждали оскорбительными кличками, вроде «калека», «урод», «ублюдок» и тому подобное. В один прекрасный день обиженному судьбой стало невмоготу. Ему надоело просить подаяние и попрошайничать, и он принял решение превратиться в мошенника, обманщика и отравителя. Вскоре жизнь забросила его в Испанию, где он и познакомился с Витусом, готовым прийти на помощь любому и крайне доверчивым, что поначалу показалось Энано-Токсилю чрезвычайно смешным и нелепым. Но, по воле той же судьбы, оказавшись третьим в этом удивительном союзе, он сбросил с себя свою старую жизнь, словно прекрасная бабочка сбрасывает сковывающий ее уродливый кокон…

Так пролетели три дня в более или менее занимательных беседах. Мимо тянулись радующие взор пейзажи Северной Италии, и с каждым часом, проведенным в обществе новых друзей, Массимо чувствовал себя все увереннее и спокойнее. Даже страх, что они могут неожиданно наткнуться на учителя Арнульфа с его флагеллантами, постепенно отпустил его. Уже на подступах к Падуе, городу святого Антония, он вдруг сообщил:

— Моего двоюродного деда зовут Романо. Романо Тассини.


Из старой, но ухоженной мастерской Романо Тассини струился сизоватый дымок. Дело шло к обеду, но пахло не столько едой, сколько раскаленным оливковым маслом и деревом.

Снедаемые любопытством, друзья приблизились к домику, прекрасно отдавая себе отчет, что Романо, никогда в жизни не видевший своего внучатого племянника, вряд ли сможет узнать его. Заглянув в одно из открытых окошек, они увидели худого старика, что-то мастерившего и насвистывавшего себе под нос. В помещении было сумрачно, поэтому друзьям не сразу удалось разглядеть висевшие над верстаком инструменты для работы по дереву. Удушливый чад смешивался с вонью столярного клея.

— Бон джорно. Вы, должно быть, мастер Тассини?

Старик испуганно вздрогнул. Он был так поглощен своей работой, что не заметил подошедших к окну.

— Бон джорно, — удивленно ответил он. — Да, это я. А кто вы такие?

Витус подтолкнул вперед Массимо.

— Это ваш внучатый племянник Массимо.

— Массимо? Сын Элены? — Старик недоверчиво зажмурился. Потом прошаркал к окну, и Витус смог поближе рассмотреть его. Бледное лицо покрывали темные старческие пятна; руки, схватившиеся за подоконник, были большими и заскорузлыми. Очевидно, Романо очень редко покидал свою мастерскую.

Массимо робко пробормотал:

— Да, это я… дедушка!

— Ну, судя по твоему внешнему виду, это могло бы быть правдой. У тебя такой же римский нос, как у славной Элены. Как поживает моя племянница?

— Она умерла, дедушка. От горячки. Царство ей небесное! — Массимо несколько раз перекрестился. — Это был тяжелый удар для меня, но с Божьей помощью я его преодолел. Разреши познакомить тебя с моими товарищами?

После соблюдения необходимых формальностей старик вдруг хлопнул себя по голове:

— Ну что я за хозяин! Заходите в мастерскую!

Путешественники вошли, и, помимо инструментов, их взору предстали многочисленные полки с клеем, колесной мазью и металлическими деталями, назначение которых было загадкой для непосвященных. У противоположной стены в своих гнездах торчали сверла самой разной величины, возле верстака стояли другие полки с ящичками и баночками, доверху заполненными болтами, гайками и шайбами. Чуть поодаль находилось сооружение с металлическими натяжными шкивами, которые вращались с помощью приводного ремня. Судя по конструкции, это был токарный станок по дереву. В центре мастерской пылал огонь в очаге, над которым висел кипящий котел. Облака пара поднимались кверху и уходили через дымоход в крыше. Однако самым примечательным были бесчисленные колеса, которые стояли или лежали по всей мастерской.

— Проходите, садитесь! — пригласил Романо, показывая на длинную лавку возле очага. — Я бы с радостью предложил вам поесть, но соседка, которая иногда заносит мне кое-какую еду, заболела, а в моем возрасте пища не так уж важна.

— Не беспокойтесь о нас, мастер Тассини, — ответил Витус. — Разве у вас нет хозяйки, которая бы заботилась о вас?

Лицо Романо омрачилось:

— Нет, вот уже восемь лет, как ее нет. Она была добрейшим человеком на этой земле. Но Господу было угодно взять ее к себе. А ведь ей было всего пятьдесят три года, и она могла бы еще жить да жить. Но что толку от причитаний! Жизнь продолжается. Похоже, мы с тобой, Массимо, потеряли самое дорогое на свете. Это нас объединяет. Ну, а теперь расскажи о своей семье, о братьях и сестрах.

Парнишка начал послушно выкладывать подробности своей биографии. Сначала робко, запинаясь, потом все свободнее и увлеченнее. Особенно выразительно он описал время, проведенное с флагеллантами, и выпавшие на его долю невзгоды. Наконец он завершил свой рассказ словами:

— После того как я убежал, я прибился к кирургику и его друзьям. Они посоветовали мне пойти к тебе, дядя, и вот я здесь.

— Это ты правильно сделал. — Большая мозолистая ладонь старика легла на руку юноши. — Если хочешь, можешь у меня остаться. Я одинокий старик и буду рад компании. К тому же я мог бы научить тебя искусству производства колес. Хорошее ремесло, не даст умереть с голоду.

— С удовольствием, дедушка. Правда, я не знаю, получится ли у меня. Я никогда еще не работал руками.

— Ну, этому можно научиться! — Романо был явно в восторге от своей идеи. Он встал и подкатил к Массимо колесо среднего размера. — Каждое колесо — это произведение искусства из девятнадцати деревянных деталей, — пояснил он. — Каждая из них должна быть тщательно проработана. Если хотя бы одна будет иметь малейший изъян, остальные восемнадцать — не более чем дрова.

— Что ты говоришь, дедушка!

— Обод колеса составляется из шести изогнутых четырехугольных деревянных частей, выполненных ленточной пилой. Как видишь, всего в колесе двенадцать спиц. Я их обычно делаю из бука или клена. Но самые превосходные получаются из хорошего итальянского дуба. Проблема в том, что в Венецианской республике остается все меньше дубов. На верфях Венеции требуется чересчур много древесины дуба для строительства галер. Один-единственный корабль съедает почти пол-леса!

— Вот уж никогда бы не подумал, — удивился Магистр.

— И тем не менее это так, — вздохнул Романо. — Однако вернемся к девятнадцатой и самой важной детали, центру любого колеса, — ступице! Нет ее главнее в колесе. Если ломается спица или расщепляется кусок обода, худо-бедно еще можно проехать милю-другую. А вот если расколется ступица, все пропало.

— Понятно, — кивнул Витус.

— Вот смотрите! — Старик отставил колесо в сторону и снял с токарного станка цилиндрическую деревянную деталь. — Самый лучший вяз! Вот здесь, в середине, находится отверстие для оси повозки, которая дополнительно укрепляется железной втулкой. — Он просунул внутрь руку, чтобы пояснить более наглядно. — С краю выдалбливается стопор для осевого костыля, с внешней стороны расположены двенадцать отверстий, в которые вставляются спицы. С другого конца спиц на них насаживаются части обода. Для этой цели они уже имеют по два отверстия. Детали обода соединяются друг с другом деревянными шпонками. Когда все шесть оказываются насаженными на спицы, они образуют крут.

Произнося последние слова, Романо снова подкатил среднее колесо, при этом едва не споткнувшись об Энано, пытавшегося взобраться на токарный станок.

— …образуют… кругляш, кругляш! — зачирикал явно заскучавший Коротышка.

Старик невозмутимо продолжал, ведь ему так редко выдавалась возможность поговорить о своей работе:

— Поглядите, — его мозолистый палец уткнулся в две буквы на краю обода, — здесь я выжигаю свои инициалы: РТ, то есть Романо Тассини. Я это делаю лишь в тех случаях, когда колесо выходит действительно безупречным. Ведь иначе я потеряю свое доброе имя — никогда заранее не знаешь, что будет с твоим колесом.

— Теперь я смотрю на колесо совсем другими глазами, дедушка Романо! — восторженно воскликнул Массимо. — Раньше я никогда об этом не задумывался. Это и в самом деле очень интересно. Какое это, наверное, чудесное ощущение, когда все части, как по волшебству, подходят друг к другу и образуется одно целое!

— Именно так, мой мальчик, именно так. Ну, и чтобы закончить дело: в завершение всего колесо попадает к кузнецу, который стягивает обод железным кольцом и прилаживает головку к ступице. И то и другое придает колесу окончательную прочность. А теперь я открою тебе секрет, для чего у меня висит над огнем котел: я варю в нем ступицу!

— Ты варишь ступицу? — вылупил глаза Массимо. — Как кусок говядины в супе?

Романо рассмеялся:

— Если хочешь, да! Хорошую ступицу нужно час кипятить. Благодаря высокой температуре изменяется структура дерева, оно становится тверже и выносливее. Степень жесткости, конечно, зависит и от жидкости, в которой оно варится. Я, к примеру, всегда беру для этого самое лучшее оливковое масло!

Старик взял щипцы и осторожно опустил ступицу в котел с кипящим маслом.

— У оливкового масла самая высокая температура кипения.

— А я и не знал…

— О мой мальчик, есть много вещей, о которых ты пока и понятия не имеешь и которым я мог бы тебя научить. Хочешь?

— Да, дедушка Романо, очень хочу!

— Тогда оставайся у меня, постигай профессию колесного мастера и радуй сердце старика! — Романо раскрыл объятия, и Массимо, почувствовав родную душу, прижался к его груди. Все затихли. Наконец Магистр покашлял и прошептал:

— Кажется, мы здесь лишние. Не будем мешать семейному счастью.

Витус и Коротышка дружно кивнули, и вся троица незаметно покинула мастерскую.

АНАТОМ ПРОФЕССОР ДЖИРОЛАМО

Вы, несомненно, заслужили лавры, кирургик. Ведь именно вам пришла в голову идея, что письмо Петрарки может содержать тайное послание. Именно вы расшифровали его, и именно ваши умозаключения приближали решение проблемы. Блестящая работа!

Профессор Меркурио Джироламо, коего за глаза называли не иначе как Крючок, стоял в аудитории Падуанского университета перед вскрытым трупом. Великий анатом был тщедушный человечек, в облике которого сквозило упрямство, о чем говорили острый нос, острый кадык и заостренный животик профессора.

Прозвищем Крючок он, по мнению одних, был обязан довольно странной привычке особым образом держать голову, по мнению же других, — слову «крючок», часто произносимому во время вскрытия трупа: сим инструментом Джироламо активно пользовался. Помимо всего вышесказанного профессор был обладателем самых добрых глаз, какие только могут быть у человека.

Крючок поднял взгляд и воскликнул своим обычным звонким голосом:

— Мои дорогие студиозусы! Прошу вашего предельного внимания. Откройте пошире глаза, дабы увидеть, как вернуть объем спавшимся легким. Здесь нет ничего сложного, но есть один маленький секрет!

Студенты, тесно сидевшие амфитеатром вокруг кафедры, вытянули шеи и, затаив дыхание, следили за каждым движением Крючка. Вот он сделал крошечный надрез на легком, вставил туда соломинку и надул оба легких. Затем, закрыв большим пальцем отверстие, чтобы воздух не мог выйти, приступил к объяснениям:

— Легкие, дорогие студиозусы… Хотя погодите… Как будет легкое по латыни?

— Pulmo, — раздалось из зала.

— Хорошо. Итак, легкие — это парный орган дыхания, расположенный в грудной клетке. Их форма обусловлена объемом грудной клетки, снизу ограниченной грудобрюшной перегородкой… — Он снова оборвал себя на полуслове. — Как называется грудобрюшная перегородка на языке науки?

— Diaphragma.

— Recte[33]. — Крючок был доволен. — Итак, форма легких обусловлена объемом грудной клетки…

— Thorax! — раздались голоса.

— Что? Ах да, recte, господа, recte. Итак, я продолжаю: правое легкое состоит из трех долей, левое же — только из двух. Знает ли кто-нибудь из вас, почему мать-природа так устроила?

Ответа не последовало. В последнем ряду, где еще пустовало несколько мест, возникло какое-то движение, продолжавшееся, впрочем, недолго, и вскоре чей-то голос выкрикнул:

— Левое должно быть меньше, иначе сердцу не хватило бы места. — Выкрикнувший был коренастым молодым человеком, глаза его торжествующе поблескивали.

— Прекрасно, мой дорогой Карло, прекрасно! — Крючок снова нагнулся к трупу, все еще продолжая зажимать конец соломинки. — Как вы можете видеть по изменению цвета, мои дорогие студиозусы, большая часть ткани этого легкого воспалена. Диагноз ясен: пневмония. Как хорошие анатомы, мы таким образом сразу установили причину смерти.

Студенты захихикали. Крючок, вне всяких сомнений, пользовался всеобщей любовью.

— А теперь, господа, вопрос, имеющий прямое отношение к теме: знает ли кто-нибудь, когда впервые был вскрыт труп в целях криминологического расследования? — Крючок склонил голову набок и выждал пару секунд. Не дождавшись ответа, он торжественно объявил: — Это случилось anno 1302. Один человек по имени Азолино умер по непонятной причине. Зеленовато-бурый оттенок кожных покровов вызывал подозрение, что несчастного отравили, но ни у кого не было доказательств. И только некий анатом по имени Бартоломео Вариньяна был в состоянии представить эти доказательства. Что же он сделал, как вы думаете?

— Вскрыл труп! — Это вновь был Карло.

— Recte! Но об этом несложно догадаться. Что же еще мог сделать анатом?

Студенты опять захихикали, а Крючок продолжал:

— Я доскажу вам историю, которую вы, кстати, можете прочесть в нашем архиве. Анатом вскрыл желудок и извлек оттуда часть содержимого. Среди прочего там присутствовали свинина и изюм. И у того и у другого был нормальный запах, если не принимать во внимание запах желудочного сока. Однако Бартоломео Вариньяна этим не удовлетворился, а взял и зашил часть извлеченной из желудка массы в кусок свежего мяса и дал его бродячей собаке. Едва пес проглотил кусок, как у него появились все признаки отравления. Температура тела понизилась, животное стало корчиться от боли. Итак, было доказано: Азолино отравили. Удалось даже найти преступника. Им оказался хозяин харчевни, где подавали это блюдо из свинины с изюмом. У его дочери была связь с Азолино, и женщина ждала от него ребенка. Взбешенный отец решил таким образом отомстить соблазнителю. Он сразу сознался, как только ему представили доказательства.

Крючок замолк и спросил с лукавым видом:

— Ну и чему учит нас этот случай?

Студенты растерянно молчали. Никто не мог ничего придумать.

— Очень просто: не заводите шашней с дочками трактирщиков!

Аудитория грохнула: молодые люди хохотали от души.

— Шутки в сторону! — Крючок поднял руку, и мгновенно воцарилась тишина. — Вернемся к нашему трупу. Карло, будь любезен, зашей его. Возьми толстую нить и делай большие стежки. Завтра я его опять вскрою.

— Хорошо, господин профессор. — Карло убрал расширители и крючки и приступил к работе.

— А потом отнесите мертвеца на прежнее место, в подвал, где холоднее всего.

— Хорошо, господин профессор.

Крючок склонил голову набок и объявил:

— На сегодня все, мои дорогие студиозусы, ступайте домой и штудируйте книги!

Ряды быстро опустели: как ни велика была любовь к профессору, но свободу молодые люди ценили выше. Карло между тем управился со швом и на ходу поймал парочку товарищей покрепче, чтобы те помогли ему снести покойника в холодный подвал. С умиротворенным видом проследив за этим, Крючок сунул под мышку два учебника вместе с томом «О строении человеческого тела» Везалия и хотел было уже покинуть аудиторию, как кто-то окликнул его:

— Простите, имею ли я удовольствие видеть профессора Джироламо?

— Да, это я. — Крючок остановился и внимательно оглядел незнакомца. Это был статный юноша, с вьющимися белокурыми волосами, выразительными чертами лица и ямочкой на подбородке. Последняя была хорошо заметна, поскольку вопреки местным традициям незнакомец не носил бороды. Два его спутника также были безбороды: один — располагающей внешности, невысокий, худощавый и жилистый молодой человек с высоким лбом и внимательными карими глазами, глядевшими на мир сквозь стекла бериллов; другой — горбатый карлик с лунообразным лицом, вывернутыми рыбьими губками и копной огненно-рыжих волос. Вся троица выглядела на редкость странно.

— Я Витус из Камподиоса, — дружелюбно представился светловолосый. — Наверное, я помешал вам, когда вторгся на вашу лекцию и устроился в последнем ряду? Надеюсь, вы простите меня. Конечно, мне следовало дождаться окончания занятий, но я так мечтал послушать вас! Вы как раз говорили о легких и их долях, эта область меня тоже очень интересует. Но не буду отклоняться от темы. Я проделал длинный путь, профессор, чтобы встретиться с вами и испросить вашего совета.

— Так-так!

— Разрешите сначала представить вам моих друзей.

Витус произносил слова представления, а Крючок приветствовал всех троих, гадая, что же кроется за необычным визитом.

Тем временем гость продолжал:

— Я Cirurgicus galeonis, сдавал экзамен профессору Банестеру в Лондоне.

Крючок выпучил глаза от удивления:

— Ого! Вот это сюрприз! Воспитанник старины Банестера? — Он вдруг захихикал. — Ну и как он поживает? Все так же склонен к э-э… упитанности?

— Насколько мне известно, у него все в порядке, — улыбнулся Витус.

— Рад слышать это. Наверняка старик изрядно помучил вас.

— Пожалуй, да. С меня семь потов сошло, пока я наконец получил свидетельство. Господа анатомы Клауэс и Вудхолл тоже, кстати, присутствовали при сем и гоняли меня изрядно.

— Да, экзамен — непростая вещь. Как, говорите, фамилии двух других экзаменаторов?

— Клауэс и Вудхолл.

— Ах да! Клауэса я знаю. Уильям Клауэс — один из лучших военных хирургов и анатомов Англии, автор несколько значительных трактатов, в частности о вскрытии сердца.

— «De sectionis cordis». Я знаком с этой работой. Весьма поучительный труд.

Крючок по обыкновению свесил голову набок и благожелательно посмотрел на Витуса.

— Ну, раз вы столь искушены в искусстве рассечения, чем вам может помочь простой анатом вроде меня? Разумеется, вы уже знаете, что для овладения этой профессией нужны глаза рыси, руки девушки и прилежание пчелы?

Витус рассмеялся:

— Да, это мне известно, хотя я вряд ли смог бы так красиво сформулировать. Чтобы не задерживать вас, профессор, скажу лишь коротко: в силу определенных обстоятельств я поставил себе целью победить чуму, для чего собираю всевозможные сведения о ней, чтобы все обобщить, проанализировать и сделать собственные выводы. Вы, бесспорно, один из самых видных специалистов, имеете опыт в борьбе с черной смертью, и я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы смогли уделить мне частицу вашего драгоценного времени.

Крючок не мог скрыть своего удивления:

— Мои познания о чуме не представляют собой ничего особенно выдающегося. Я знаю человека, который гораздо лучше осведомлен о страшной болезни, причем не понаслышке. Это доктор Маурицио Санджо, великолепный специалист, живущий в Венеции.

— Именно от него я и привез вам рекомендательное письмо. — Витус протянул письмо профессору.

— Что вы говорите! Вам в очередной раз удалось удивить меня. — Крючок сломал печать и начал читать:

Венеция, 8-й день сентября A.D. 1579

Мой любезный друг!

Давно мы ничего не слышали друг о друге, и тем более я надеюсь, что вы пребываете в добром здравии. Сам я тоже не буду жаловаться, хотя возраст все чаще дает о себе знать. Уверен, что и с вами происходит то же: в последнее время рука не раз тянулась к перу, чтобы послать вам весточку, и каждый раз что-то отвлекало от письма. Работа, работа… Сами знаете.

Сегодня, однако, я наконец осуществлю свое давнее намерение, ибо на то у меня есть особая причина, а именно: молодой кирургик, Витус из Камподиоса, который замыслил победить чуму, пусть даже это предприятие, скорее всего, обречено на провал. Правда, у нашего молодого коллеги железная воля, к тому же он на редкость умен.

А посему, друг мой, дозвольте ему припасть к кладезю вашей мудрости. Вы сами убедитесь, что Витус из Камподиоса дружелюбен, внимателен и изысканно вежлив — словом, на редкость приятный человек.

Надеюсь, вскорости вы направите свои стопы в сторону Венеции, и мы сможем, как в былые времена, насладиться беседой.

Остаюсь вечно преданным вам, М. Санджо.

Крючок сложил письмо.

— Так-так, чуму, значит, хотите одолеть, — задумчиво произнес он. — Не слишком ли много на себя берете, молодой человек? Ну да ладно. Разумеется, вы можете рассчитывать на мою помощь. Правда, не здесь, в аудитории, а где-нибудь… приватно. Кстати, у вас уже есть пристанище в Падуе?

— Да, профессор, есть. Один из ваших студентов по имени…

— Карло! — Коренастый юноша вернулся из университетских катакомб и застал конец разговора.

— Именно. Карло был так любезен, что помог нам вчера найти кров в студенческом обиталище. Просто, но удобно. Мы уже устроились.

Крючок сунул письмо в карман своего камзола.

— Должен признаться, я холостяк, а посему моя берлога не слишком уютна, так что нам нет смысла общаться ни у вас, ни у меня. Думаю, мы встретимся здесь, в университете, в небольшом кабинете рядом с библиотекой. Завтра во второй половине дня, не возражаете? Я к тому времени закончу лекцию и смогу уделить вам столько времени, сколько понадобится.

— С огромным удовольствием, профессор! — Глаза светловолосого молодого человека сияли от счастья. — Я не смел и надеяться, что все так удачно сложится.

Крючок улыбнулся:

— Я слуга науки и посему делаю все, чтобы содействовать ее прогрессу. А теперь прошу меня простить, мне пора.

Произнеся это, он кивнул на прощание и удалился.


Кабинет с большим столом из мореного дуба, латунными лампами, рассеивавшими приглушенный свет, и мягкими креслами располагал к беседе. Тем не менее Витус с Магистром чувствовали смущение, не зная, с чего начать разговор. Когда обмен любезностями был закончен и повисла неловкая пауза, Крючок пришел им на помощь:

— А где же вы друга-то оставили? Надеюсь, он не заболел?

— О нет, — поспешно отвечал Витус. — Просто Коротышка любит иногда гулять сам по себе.

— И обозревать окрестности, — добавил Магистр.

— Странное маленькое существо. Я слышал, он что-то говорил, но не понял ни единого слова.

— Это был жаргон, профессор, — пояснил Магистр. — Надо вслушаться, и тогда начинаешь понимать отдельные слова. Энано родом из земель, расположенных к востоку от Рейна, «из Аскунезии», как он сам выражается.

Крючок склонил голову набок.

— Из Аскунезии? Постойте, постойте! Ведь это одна из территорий, наиболее пострадавших от чумы. Эпидемия поражала этот край несколькими волнами на протяжении многих веков. Временами целые города и деревни почти полностью вымирали и пустовали, словно вырубленный лес. Так, во всяком случае, сказано в старинных хрониках. А немногих выживших Господь карал снова, посылая им вместо здорового потомства больных, увечных да карликов. Может, Энано как раз потомок таких родителей, переживших чуму? Ответ на этот вопрос был бы крайне интересен с научной точки зрения.

Витус вытащил свой дневник с записями о чуме.

— Возможно, профессор, эпидемия пагубно сказывается на зачатии детей, и исследование этой темы, безусловно, крайне важно, но не менее важными представляются мне причины и методы борьбы с чумой. В этом дневнике я записал все, что мне пока удалось разузнать о страшной болезни. Всю информацию я разделил на три части. Первая — Causae: сюда я отношу миазмы, крыс, гниение; вторая — Prophylactica: окуривание ладаном, защитная одежда, бегство из зон заражения; третья — Therapeutica: такие средства, как имбирь, слабительные и хирургическое рассечение бубонов с целью удаления гноя. Все это я расположил в строгом порядке, надеясь, что так будет легче проследить возможные причинные связи.

Крючок одобрительно сложил губы в дудочку.

— Ну что ж, мне кажется, это разумный подход, кирургик. О таком методе классификации я еще не слышал. Вам уже удалось сделать какие-нибудь выводы?

— К сожалению, пока нет, профессор. Я, как и все исследователи, блуждаю в полной темноте. Единственное, что стоит отметить, — в разделе Therapeutica меньше всего позиций. Он отражает нашу врачебную беспомощность. Так же краток раздел Causae. А вот раздел Prophylactica содержит больше пунктов. — Витус подвинул тетрадь профессору, чтобы он мог увидеть записи своими глазами.

Крючок неторопливо полистал дневник и, в конце концов, произнес:

— Ну что ж, мой дорогой кирургик, это внушительное собрание всех фактов, имеющих прямое или косвенное отношение к чуме. С моей точки зрения, здесь недостает еще нескольких ключевых моментов, при этом я вовсе не претендую на то, что это будет заключительный аккорд. Я хочу назвать их исключительно для порядка.

— А я с удовольствием готов записать их, — кивнул Витус.

Магистр вскочил, чтобы принести перо, чернила и песок для присыпания. Поставив все это на стол, он добродушно усмехнулся:

— Ну вот, и я на что-то сгодился.

Падуя, 16-й день сентября A.D. 1579

Итак, первая увлекательная беседа с профессором Джироламо состоялась. В присутствии Магистра мы дискутировали о причинах, мерах предостороженности и способах излечения чумы. Джироламо, которого, кстати, все называют Крючком, дополнил мой список несколькими пунктами, которые я хотел бы еще раз привести…


В раздел Causae:

— Небесные соединения. Под этим он подразумевает расположение звезд, при котором планеты выстраиваются в одну линию, допустим, в новолуние. В качестве примера он привел тезис Ги де Шолиака, согласно которому «большое соединение» трех верхних планет — Сатурна, Юпитера и Марса, имевшее место в 24-й день марта anno 1345, явилось причиной мощной эпидемии.

— Провоцирующее чуму излучение из земных недр, возникшее, к примеру, при землетрясении anno 1348 во Фриоле.


В раздел Prophylactica:

— Избегать одноэтажных построек, чтобы уберечься от исходящих из земных трещин чумных миазмов.

— Избегать физическою напряжения, особливо любовною соития, поскольку при этом в больших количествах вдыхается, заложенный миазмами воздух.

— Избегать пяти «f»: fatigua, fames, fructus, femina, flatus, то есть переутомления, голода, фруктов, женщин и вздутий.

— Принимать терьяк и митридатум. Название последнею восходит к царю Митридату, имевшему обыкновение принимать это снадобье в качестве профилактической меры против отравлений и болезней.

В раздел Therapeutica:

— Отвар аконита (борца). Принимать с вящей осторожностью в строго определенных дозах, поскольку борец ядовит.

— Наложение зеленою табака на вскрытые и вычищенные бубоны.

— Постановка медицинских банок.

— Гармоничная музыка.


Таковы замечания профессора. Должен заметить, что меня особенно растрогал последний пункт, ибо именно к этой мере прибег Коротышка незадолго до кончины моей любимой Арлетты. То, что он тогда исполнил, малыш представил как «красивую весеннюю распевку». Джироламо выразился более научно: он считает, что гармоничная музыка способна укрепить созвучие в организме и восстановить эвкразию соков. Магистр, как всегда, блеснул своими историческими познаниями и как почитатель Гомера добавил, что еще эллины у ворот Трои изгоняли чуму музыкой, а Одиссей останавливал кровотечение пением.

Сегодня мы долго говорили и решили для начала исключить все однозначно бессмысленные меры, явно относящиеся к шарлатанству или не возымевшие никакою действия, исходя из нашего опыта. Остальное мы намерены еще раз критически проверить, пункт за пунктом. Вызов многим врачам и одновременно сизифов труд.

Коротышки на встрече не было. Он в это время навещал старика Романо и его новоиспеченною ученика Массимо.

— Полагаю, давно настало время раскрыть тайну, — глубокомысленно изрек Магистр с упреком в голосе. Утром 17 сентября он с важным видом восседал на кровати и как раз водрузил на нос бериллы. — Как знать, может, это скрасит нам утро.

Витус уже встал и сидел за колченогим столиком, еще раз перечитывая вчерашние записи.

— Тайну? Какую тайну? — спросил он с отсутствующим видом.

Вместо ответа маленький ученый снял бериллы и принялся подгибать дужки.

— Вечно эта штука криво сидит, я сам себе сипуху напоминаю. — Он снова нацепил бериллы на нос, прищурился и, кажется, на этот раз остался доволен. — Сверток, разумеется, сорняк. Сверток.

— Си-си, сверток! — встрял Коротышка, деливший ложе с Магистром. На ночь он просто ложился поперек кровати у того в ногах.

Витус недоуменно пожал плечами:

— Какой еще сверток? Вы сегодня говорите загадками.

— Ну разумеется, сверток, который ты таскаешь с собой от самой Венеции. Привязанный к твоему коробу. Тюк, сверток, сюрприз!

До Витуса наконец дошло.

— А, ты имеешь в виду прощальный подарок Джанкарло Монтеллы, торговца вином и вазами?

— Именно. Монтелла заклинал нас не открывать его до Падуи, а если не ошибаюсь, мы сейчас как раз в Падуе.

Витус криво усмехнулся:

— Тут я ничего не могу возразить.

Он встал, принес из того же угла, где стоял короб, сверток и взвесил его на руке:

— Тяжелым его никак не назовешь.

Магистр сунул ноги в штаны и застегнул пуговицы на рубахе.

— Жаль. Это позволяет сделать вывод, что вазы там нет. И, что еще печальнее, нет там и сосуда с вином.

— Мантия там, накидка, блохоловка, хламида, — закаркал Энано. — Каждому по штуке!

Витус начал развязывать сверток.

— Не думаю. Скорее теплый шарф. А может, хороший шелк. Хотя зачем он нужен? Разве только продать…

— Я знаю! — воскликнул Магистр. — Там коврик! Может, даже молитвенный! Наверное, что-то вроде напоминания о берберских странах.

— Коврик? На память? С какой стати Монтелла стал бы дарить нам коврик?

— Да, конечно, ты прав. Может, у тебя есть другие идеи, что могло бы быть таким легким и таким объемным?

Карлик зашепелявил:

— Щудаки, там змеиные кожи! Они легкие! Или перья аистов и шуравлей! Или трухи мешок. Ха-ха-ха! А может, пипи-факсы?

Витус распутал последний узел и обнаружил письмо от Монтеллы. Торговец вазами и вином от всего сердца желал друзьям всего самого наилучшего, а затем, обращаясь к Витусу, несколько таинственно продолжал:

… Я долго думал, amico mio, что подарить вам на прощанье, и в конце концов выбрал подношение, которое не даст вам остановиться. А если оно перестанет, продвигать вас вперед, вы сможете его продать, чтобы двигаться дальше.

Благослови вас Господь!

Далее следовала размашистая подпись купца.

— Я уже догадался, — хмыкнул Витус.

— Я тоже, — поддакнул Магистр.

— Си-си, уи-уи!

Все вместе они развернули ткань.

В свертке оказалось двенадцать пар желтых туфель.


Прошло четырнадцать дней. Встречи с профессором Джироламо стали доброй традицией. Кабинет, бывший поначалу олицетворением созерцательного покоя, превратился в место бурных дискуссий. Многие утверждения, оказавшиеся вздорными, противоречивыми, ложными, устаревшими или отражающими суеверия, были всеми тремя уже отвергнуты. И все же оставалось немало сведений, требовавших вдумчивого анализа.

Кабинет не был единственным местом, где Витус и Магистр встречались с профессором. Все чаще они приходили в аудиторию и ассистировали анатому в качестве прозекторов. Этот род занятий шел на пользу всем: профессору, который давно уже подыскивал себе опытных помощников, и друзьям, получившим возможность немного заработать.

Этим утром они втроем стояли у тела крупного мужчины, повешенного накануне на городском эшафоте. Покойник лежал лицом вниз на столе как раз такой высоты, которая была удобна для всех манипуляций. Дотошно проверив все инструменты, Крючок пригласил студентов подойти поближе. Это был ограниченный круг молодых людей, не первый семестр изучавших медицину и уже имевших некоторые познания в искусстве рассечения трупов.

— Мы, анатомы, ставим себе целью познать человеческое тело во всей совокупности его органов и систем! — с пафосом воскликнул Крючок. — В частности, расположение, свойства и функционирование органов, их переплетение друг с другом и взаимодействие с кровеносными сосудами, мышцами и нервами. Почему это так важно, мои дорогие студиозусы? — В ожидании ответа он повернулся к студентам.

Не получив мгновенного отклика, он тут же ответил сам:

— Чтобы медикус мог правильно поставить диагноз и назначить лечение в соответствии с учением о четырех соках, циркулирующих в организме, и о мочевыделении. Ну, господа, это было так сложно?

— Нет, господин профессор.

— Хорошо. А чтобы изучить человеческое тело, его нужно вскрыть. Для чего опять же надобен не только разнообразнейший инструментарий, но и?..

— Желтые туфли!

Выкрик вызвал приглушенные смешки, однако на лице Крючка не дрогнул ни один мускул. На нем и в самом деле сегодня была пара тех самых желтых туфель, которые Витус пронес по всей Северной Италии. Это был подарок друзей, принятый профессором с благодарностью, поскольку одежда и обувь не входили в сферу его интересов, и одет он был всегда более чем скромно.

— …но и механически безупречные приборы, — закончил он бесстрастно. — Кстати, функциональность инструмента — самое важное, господа. Все остальное второстепенно. То же самое относится и к обуви. Если она хорошо подогнана по ноге и не трет, она может быть даже желтого цвета.

На этот раз смех вызвала его реплика.

Однако Крючок опять не моргнул глазом, а лишь чуть приподнял руку — мгновенно воцарилась тишина. В его глазах промелькнула легкая усмешка, ибо он прекрасно знал: именно своей спокойной и остроумной манерой преподавания он снискал любовь студентов Падуанского университета. Профессор взял специальный нож и протянул его Магистру, попросив того сбрить чересчур густую растительность на спине покойника. Затем вооружился скальпелем, выбрав инструмент с самой длинной ручкой, и торжественно объявил:

— Начинаем, мои дорогие студиозусы! Кирургик, возьмите заблаговременно крючки. Крайне важно всегда иметь под рукой крючки!

Не обращая внимания на очередное хихиканье и убедившись, что Магистр свою часть работы выполнил безупречно, он с помощью Витуса начал препарировать нижнюю часть спины. Действуя быстро и ловко, Джироламо в своей обычной манере непрестанно задавал студентам вопросы, в числе прочих и не имевшие прямого отношения к его действиям.

— Что случилось anno 1543? — спросил он, неожиданно вскинув голову.

— Anno 1543 в Базеле вышел фолиант под названием «De humani corporis fabrica»[34], сокращенно называемый «Fabrica», — ответил за товарищей Карло.

— Верно. А что представляет свой «Fabrica»!

— Собрание анатомических рисунков, с помощью которых мы можем понять, как выглядит и функционирует человеческий организм, господин профессор.

— И кто автор сего фолианта?

— Андреа Везалий.

— Верно. Он как врач и автор отвечает за содержание. А кому принадлежат рисунки, коих в общей сложности более двухсот пятидесяти в семи томах!

— Тициану, господин профессор.

— И да и нет, сын мой! Правильно, потому что Тициано Вечеллио всегда фигурирует как автор рисунков. На самом же деле их выполнил его ученик Стефан фон Калькар. Вот так. Но вернемся к Андреа Везалию: кто он был такой?

На этот раз ответил другой студент:

— Знаменитый врач и анатом. Его настоящее имя Андрис ван Везель, поскольку его семья родом из Везеля, что в Германии. Сам он родился в Брюсселе, учился в Монпелье и Париже, получил степень доктора хирургии в Базеле, был лейб-медиком Карла V и Филиппа II.

— Верно, — кивнул Крючок, вновь склонив голову над трупом. — И, между прочим, он был одним из самых знаменитых ученых, когда-либо преподававших в нашем прекрасном университете. Ему мы обязаны многими значительными открытиями в медицине. Господин Магистр, будьте так любезны, принесите мне маленький скелет, стоящий там, в глубине. Да-да, именно этот. Поставьте его сюда, возле препарированного таза покойника. Вот так, хорошо. Спасибо.

Крючок выпрямился в полный рост, склонил голову набок и попросил полной тишины.

— Итак, господа, — произнес он, указывая на скелет, — поскольку вы уже кое-чему научились у меня, вы, конечно, знаете, что этот костяк принадлежит не человеку, а обезьяне. На первый взгляд, он полностью соответствует нашему, если не принимать во внимание его меньшие размеры и иную форму черепа и ног. Однако в том, что касается количества костей, никаких отличий нет. Кстати: сколько костей у человека?

— Двести шесть, господин профессор. — Это был опять Карло.

Крючок добродушно кивнул:

— Похоже, юные господа, мои усилия чему-нибудь научить вас не совсем уж прошли даром.

Гася смех движением руки, он снова спросил:

— А сколько костей составляют скелет руки? А ноги? А головы?

Не дождавшись ответа, профессор милостиво ответил сам:

— Рука — двадцать семь, нога — двадцать шесть, голова — тридцать три. На следующих лекциях я рассчитываю, что вы будете в состоянии показать мне и назвать каждую кость в отдельности. Однако вернемся к обезьяне. Я сказал, что ее скелет в целом не имеет отличий от нашего. Так вот, мои дорогие студиозусы, действительно ли это так? Присмотритесь повнимательнее к поясничному отделу того и другого.

Крючок сделал шаг в сторону и замолчал.

Витус, у которого было время провести сравнение, уже обнаружил отличие, однако молчал. В конце концов, он ведь был не студентом, а прозектором.

Пауза затянулась, и Крючок уже начал нетерпеливо шаркать ногами, когда наконец Карло взял слово:

— Господин профессор, нам кажется, что мы обнаружили у обезьяны отросток поясничного позвонка, отсутствующий в человеческом скелете. — Он указал на маленький остистый нарост.

— Вам кажется совершенно правильно. Пусть даже вам потребовалась целая вечность, чтобы заметить различие. С этим отростком, кстати, связана одна история. Еще Гален… Кстати, кто такой был Гален?

— Знаменитый римский врач греческого происхождения, господин профессор! — бодро выкрикнул один из юношей.

— И к тому же искусный хирург и превосходный анатом, не говоря о множестве других его талантов, разумеется. Клавдий Гален упоминает вышеозначенный отросток в своих работах. Многие из моих досточтимых коллег поэтому решили, что он сделал ошибку, описывая человеческий скелет, и лишь Везалий доказал, что старый врач имел в виду вовсе не человеческий скелет, а обезьяний. Да, «познание организма изнутри», как еще называют анатомию, изобилует недоразумениями и ошибками.

— Совершенно верно, господин профессор.

— В следующий раз, мои дорогие студиозусы, я ожидаю, что вы сами возьмете в руки скальпель. Ибо каждый, кто хочет стать настоящим врачом, должен уметь обращаться с крючками, пилой, ножом и скальпелем. Или, говоря словами великого Парацельса: «Ежели он не хирург вдобавок, то и стоит как истукан, аки обезьяна нарисованная».

Студенты опять засмеялись, и даже Крючок позволил себе легкую усмешку.

— Обезьяна возвращает нас к нашему скелету, к нашему трупу и к Везалию, неустанно повторявшему: «Аутопсия суть восприятие собственными органами чувств. Ощупайте и прочувствуйте своими органами чувств!» Именно этого я и ожидаю от вас.

Тщедушный профессор передал инструменты одному из студентов, чтобы тот их отчистил, и Витус последовал его примеру. Магистр оттащил скелет на прежнее место, а Карло вновь выпала честь доставить труп в прохладный подвал.

После чего профессор объявил:

— На сегодня все, мои дорогие студиозусы, ступайте домой и углубляйтесь в книги!


Спустя неделю, когда Карло с товарищами опять удалось раздобыть на эшафоте мужской труп, профессор известил присутствующих:

— На этот раз, мои дорогие студиозусы, вы должны сами провести вскрытие. Надеюсь, вы не забыли мой принцип: тот, кто хочет стать настоящим врачом, должен уметь обращаться с крючками, пилой, ножом и скальпелем.

Студентам было уже не до смеха. Каждый из них не раз работал с хирургическими инструментами, но ни один не чувствовал себя настолько уверенным, чтобы не бояться осрамиться.

Крючок подошел к покойнику, опять положенному на живот.

— Область таза, — начал он, снимая покров с обнаженного тела, — область таза… — И осекся. — Надо же, что это? Мне это весьма напоминает кисту. Как ваше мнение, кирургик?

Витус подался вперед и внимательно осмотрел опухоль, образовавшуюся под копчиком меж ягодиц. Она была величиной с вишню и почти такого же бордового цвета. Посередине было небольшое отверстие, из которого торчало несколько волосков.

— Да, это киста, — подтвердил он. — Одна из тех, что крайне неприятны. Она почти всегда возникает на одном и том же месте и причиняет немало страданий. Помимо тяжкой перспективы неизбежной смерти человек еще испытывает сильные боли.

— Совершенно согласен с вами, кирургик! А что, если перед непосредственным вскрытием вы прооперируете опухоль? Так сказать, в качестве небольшой демонстрации для наших молодых господ?

Витус немного помедлил, но, получив ободряющий тычок в бок от Магистра, согласился:

— Почему бы и нет? Не каждый день представляется возможность провести такую операцию. — Сам того не заметив, он взял на себя роль профессора: — Как бы вы, господа, приступили к ней? Попытались бы сначала выдавить кисту или оставили бы ее на месте?

— Выдавить!

— Оставить!

— Лучше и то и другое!

— Сначала одно, потом другое.

Витус попросил тишины и продолжал:

— Раз уже киста все равно должна быть надрезана и ее содержимое вычищено, нет смысла предварительно выдавливать ее. Киста не прыщ. Нет, начнем сразу со скальпеля. Как и, главное, где приступить? Сколько надрезов произвести? И прежде всего, каких?

Мнения студентов снова разделились, что вынудило профессора саркастически поинтересоваться: неужто они позабыли абсолютно все, чему он их учил?

Витус покончил с сумятицей, взяв в руки средний скальпель и объяснив:

— Нужны два глубоких разреза. Я сделаю их дугообразно друг против друга, чтобы вверху и внизу они встретились. Кстати, опухоль нужно вырезать, захватив окружающие ткани, чтобы можно было удалить весь гной и кожное сало. Равно как и волоски вместе с корнями, сидящие внутри кисты и являющиеся, вероятно, первопричиной опухоли. — Под любопытными взглядами присутствующих Витус произвел разрезы. Магистр и профессор ассистировали ему, держа крючками раскрытую рану, в то время как молодой человек ложечкой с острыми краями аккуратно выскабливал место операции. В завершение, вооружившись иголкой с ниткой, он спросил:

— Если предположить, что человек был бы жив, мог ли я просто зашить рану или мне следовало бы обратить внимание еще на что-то?

Студенты молчали, напряженно соображая. Наконец Карло отважился ответить:

— Судя по всему, кирургик, вы могли бы просто зашить рану. Ткань наросла бы снизу сама собой, пока место операции полностью не зажило.

— В принципе верно, — кивнул Витус. — Но я бы не задал этот вопрос, если бы не существовал один момент, который следует иметь в виду: вы должны побеспокоиться о том, чтобы место хирургического вмешательства интенсивно кровоточило. Опыт показывает, что такие раны потом лучше заживают.

— Так точно, кирургик.

Добродушно поглядывая на коллегу, Крючок не скупился на похвалы:

— Прекрасная операция! Был бы этот человек жив, он избавился бы от одной проблемы.

— Да, — глубокомысленно вздохнул Магистр, — а так у него не осталось ни одной.

Падуя, 9-й день октября A.D.1579

Сегодня пятница. Завтра закончится еще одна трудовая неделя. Теперь мы почти ежедневно видимся с профессором, если не в кабинете, то в аудитории, где мы с Магистром ассистируем ему при рассечении трупов и демонстрации органов. Несколько раз мне удалось взять в руки скальпель и шаг за шагом провести для студентов целую операцию. Полезная работа, благодаря которой мои руки не теряют навыка.

Тесное сотрудничество вылилось в дружеские отношения между нами и профессором. Жаль только, что Энано не испытывает особой тяги к искусству вскрытия трупов. Может, его пугает вид крови и он избегает ее, как и она избегает его? Может, неспроста в свое время, когда я делал трепанацию черепа матросу с «Фалькона», он неожиданно для всех выступил в роли человека, заговорившего кровь?

Так или иначе, он предпочитает наносить визиты мастеру Романо Тассини. По этому поводу Магистр пошутил, что у старика теперь полтора ученика.

Наши научные беседы с Крючкам продвигаются вперед, хотя и медленнее, чем я рассчитывал. Чума, извиваясь, словно змея, все время уползает от нас. Как и намечалось, мы начали с того, что исключили все соображения и предписания, явно лишенные смысла, и собрали их в отдельный список. Вот самые курьезные из них:


запрет на определенную пишу;

запрет наполнять воздухом заколотых свиней;

избежание пяти «F»: fatigua, fames, fructus, femina, flatus, то есть переутомления, голода, фруктов, женщин и вздутий;

избежание физического перенапряжения;

ношение во рту ягод можжевельника;

ношение амулетов и паллиативов;

прием терьяка и митридатума;

протягивание волосяной нити;

табак, имбирь, перец, лук, аконит, джем, розовые лепестки в качестве панацеи;

натирание черной сепией;

слабительные;

медицинские банки;

учет расположения звезд.


Вокруг имбиря дискуссия разгорелась с новой силой, но в конце концов мы пришли к единому выводу: он не более чем одно из многих потогонных средств, не имеющих ничего общего с лечением чумы. То же самое относится к попытке объяснить возникновение эпидемии расположением небесных светил. Тут мы сошлись на том, что звезды постоянно присутствуют на небосводе в определенных сочетаниях, и согласно этой теории чума должна была бы свирепствовать на земле беспрерывно. А поскольку этою не происходит, то и это объяснение не выдерживает критики.

К самым разумным терапевтическим мерам против чумы, по нашему единодушному мнению, относятся легкая, укрепляющая организм пища, обильное питье и прием потогонных средстве, так как чума начинается с симптомов инфлюэнцы, кровопускание у чрезмерно тучных пациентов, обработка бубонов и гармоничная музыка. И это все. Ничего другого в арсенале науки в настоящее время против чумы нет, все остальное не более чем защитные меры: окуривание комнаты больного ладаном, использование противочумных масок, карантин и тому подобное.

Что касается исследования первопричины безжалостной болезни, то если, по мнению Джироламо, отводится особое место, ведь в науке было немало случаев, когда открытие причины таило в себе ключ к лечению. Когда мы дошли до этого пункта, я опять завел разговор о крысах, но наши мысли продолжали блуждать по кругу, пока Магистр в свойственной ему оптимистической манере не положил конец нашим пререканиям, заявив: «время — лучший советчик» — и не преминув тут же перевести это на латынь: «Tempus ipsum affert consilium»[35].

— Все бесполезно, кирургик, все наши усилия напрасны, — горестно вздохнул профессор Джироламо, сдувая пыль с векового документа. — Мы не найдем ничего в архиве, что бы пролило свет на наши блуждания в темноте. Первопричина чумы так и останется загадкой, во всяком случае, пока вслед за нами не придут новые поколения, имеющие на вооружении более совершенные средства.

— Боюсь, вы правы. — Витус с Магистром стояли чуть поодаль, перерывая полку за полкой. Они пытались соблюдать хронологический порядок хранения сочинений, но за прошедшие века он неоднократно нарушался, что значительно усложняло задачу. Они уже просмотрели огромное количество трудов, статей и трактатов не только итальянских, но и немецких, французских и английских авторов, проштудировали работы Джентиле да Фольо и Йоханнеса Якоби, Ги де Шолиака и Маркионне ди Коппо, Иоанна Пармы и Гедеона Уитни, а также Пьетро дʼАльбано, Таддео Альдеротти, Томаса дель Гарбо, Джулио Цезаре Аранцио и многих других.

Подняв для обозрения манускрипт, освобожденный им от слоя пыли, Крючок произнес:

— Даже такой великий поэт, как Петрарка, часто и весьма критически высказывался о чуме и врачах, пытавшихся бороться с ней. Тут он описывает, как anno 1351, будучи у здешнего епископа Ильдебрандино, вел оживленную беседу с двумя монахами-картезианцами. Как выяснилось, они хорошо знали его брата Джерардо. Далее поэт пишет, что в этом на самом деле нет ничего удивительного, поскольку Джерардо принадлежал к тому же ордену. Благочестивые мужи потрясли Петрарку рассказом о том, что его брат был единственным монахом картезианского монастыря в Монтре, пережившим чуму. Около тридцати его собратьев по вере были безжалостно унесены эпидемией. Брат Джерардо причащал каждого перед смертью и потом собственноручно хоронил его, будучи единственным, кто не страшился делать это. И по необъяснимым причинам он не заразился. — Крючок покачал головой. — Как странно, что текст так неожиданно обрывается! Можно было бы предположить, что Петрарка написал больше, хотя бы изложил свою версию, почему эпидемия пощадила Джерардо. Быть может, он обладал каким-то тайным средством? Знаниями, остающимися для нас тайной за семью печатями? Впрочем, что толку в моих размышлениях… Вот единственное, что он еще написал. — Джироламо показал Витусу манускрипт, и тот прочитал:


— Да осветит огонь познания темную тайну чумы.


— Разрешите? — Витус взял из рук Крючка пергамент и тщательно изучил его. Он долго разглядывал буквы, потом поля и пустую обратную сторону, пока в конце концов не вывел из терпения Магистра и тот не воскликнул:

— Господь всемогущий, ты так пялишься на него, словно надеешься, что проявятся таинственные знаки!

Не обращая внимания на друга, Витус продолжал напряженно размышлять. Потом неожиданно подошел к одной из свечей и подержал над ней пергамент.

Крючок в ужасе вскрикнул:

— Вы с ума сошли?! Вы же можете сжечь уникальный документ!

Магистр тоже прорычал что-то возмущенное, но в этот момент Витус убрал бумагу от огня и снова внимательно всмотрелся в пергамент, освещенный свечой. Затем спокойно возразил:

— Для волнения нет никаких причин. Я всего лишь буквально воспринял последнюю фразу Петрарки и подержал над огнем его послание. И в самом деле, при нагревании проступили новые буквы. Они были написаны специальными чернилами — простая предосторожность, если человек не хочет, чтобы его письмо попало в чужие руки.

— Специальные чернила? Какие еще специальные чернила? — ошеломленно заморгал Магистр. — И что же там написано? Ну не мучай же нас с профессором!

— Речь, вероятно, идет о прозрачной жидкости, темнеющей при нагревании. Таких существует немало. Проще всего взять собственную мочу. Теперь о тексте. Я не могу его прочесть. Скорее всего, он зашифрован.

— Дайте-ка взглянуть! — Крючок склонился над пергаментом. Его глазам предстало следующее:

GMHERWVFLDIWMVWWNHWCHUMVFL

GRFLZDLVGHUIORLEUMQKWGMHSH

VWHUVWHURHWHWHUGMHUDWWH

GDQDFLZHQQVMHHUNDOWHWGHQP

HQVFLHQGDQQGHUPHQVFLGHQPHQ

VFLHQXUVDFLHYRQDOOHPDEHVMV

WGHOIORLGMHVHUNDQQWHIUDQFH

VFRSHWUDUFD

— Ничего не понимаю, — пробормотал Джироламо. — Несомненно, это тайнопись, ключ к которой нам не известен. Автор не хотел, чтобы его мысли стали достоянием каждого.

— Тем важнее расшифровать послание, — взволнованно проговорил Витус.

— Верно, — кивнул Магистр. — Петрарка поставил перед нами хитроумную задачу. Но не может того быть, чтобы мы не смогли ее решить. Как-никак нас трое, и все мы академически образованные люди. Позвольте мне начать и порассуждать вслух. Как нам известно, Петрарка был не только поэтом, но и просвещенным, общительным человеком. Поэтому логично заключить, что он прекрасно знал греческих и римских писателей. Был ли он так же хорошо знаком с криптографией? Кто из знаменитых мужей вообще прибегал к тайнописи? А? — Он вопросительно посмотрел на собеседников.

Не дождавшись ответа, Магистр ответил сам:

— В той или иной мере все. Времена тогда, как и сейчас, были неспокойные, и каждый, расходившийся во мнениях с властями предержащими и церковью, рисковал быть убитым или сожженным. Особенно распространено было шифрование в военной области.

— Я догадываюсь, на кого ты намекаешь, — отозвался Витус.

— Кажется, я тоже, — добавил Крючок. — Вы имеете в виду великого полководца, господин Магистр? Быть может, Александра… хотя нет, он не был писателем, тогда, собственно, остается только…

— Правильно! Гай Юлий Цезарь! — Ученый широко взмахнул рукой. — Считайте, что мы уже почти разгадали загадку. Нам остается всего лишь выяснить, каким из шифров Цезаря воспользовался Петрарка. Могу предположить, что речь идет о так называемом сдвиге. Император очень часто просто заменял каждую букву своего сообщения другой, а именно отстоящей на две, три, четыре, пять или более позиций в алфавите. Так, при сдвиге на пять мест вместо каждого «А» стояло бы «F».

— Понимаю! — оживился Крючок. — Нам надо выяснить, какую именно разновидность он предпочел.

— А это потребует много времени, — вздохнул Магистр. — Попробуем, предположив, что я не ошибся в своей гипотезе, сократить процедуру. Давайте возьмем сдвиг на три позиции. Вдруг произойдет чудо?

И он приступил к делу.

Работа оказалась весьма кропотливой, и вот, словно из тумана, проступили первые слова. Трое ученых мужей продолжили расшифровку с еще большим рвением. Прошло немало времени, и наконец перед ними предстал новый, хотя и с трудом читаемый текст, который Витус записал строку за строкой:

ЭТОПОСЛАНИЕЕРЕТИЧЕСКОЕ

НОПРA.D.ВОЕБЛОХАПРИНОСИТЧУ

МУСНАЧАЛАОНАУБИВАЕТКРЫСУ

ПОТОМКОГДАТАОКОЧЕНЕЕТЧЕ

ЛОВЕКАПОСЛЕЧЕГОЧЕЛОВЕКЧ

ЕЛОВЕКАНОПЕРВОПРИЧИНАВСЕГОБ

ЛОХАСИЕОБНАРУЖИЛ ФРАНЧЕС

КОПЕТРАРКА

Молодой человек снова взялся за перо и переписал послание более внятно:

ЭТО ПОСЛАНИЕ ЕРЕТИЧЕСКОЕ,

НО ПРАВДИВОЕ:: БЛОХА ПРИНОСИТ ЧУМУ.

СНАЧАЛА ОНА УБИВАЕТ КРЫСУ, ПОТОМ,

КОГДА ТА ОКОЧЕНЕЕТ, ЧЕЛОВЕКА.

ПОСЛЕ ЧЕГО — ЧЕЛОВЕК ЧЕЛОВЕКА.

НО ПЕРВОПРИЧИНА ВСЕГО — БЛОХА.

СИЕ ОБНАРУЖИЛ ФРАНЧЕСКО ПЕТРАРКА.

Витус несколько раз перечитал письмо про себя и в конце концов задумчиво произнес:

— Anno 1351 было большой смелостью назвать блоху переносчицей чумы. Достаточно вспомнить, сколько существовало теорий самых авторитетных врачей и ученых, которые говорили совсем о другом. Причиной объявлялись мощные землетрясения, исторгавшие «чумные испарения». Или расположение планет — когда Сатурн, Юпитер и Марс выстраивались в одну линию, то есть небеса подавали знак, и едва ли не сам Всемогущий якобы карал людей!

Витус помолчал и продолжил:

— Впрочем, церковь и по сей день не устает повторять: каждый раз, когда на нас обрушиваются непогода, неурожай или эпидемии, это значит, что Всевышний карает жалких грешников на земле. И вдруг приходит такой вот Франческо Петрарка и объявляет, что все бедствия исходят от маленькой блохи.

— Теперь я понимаю, почему поэт напустил столько туману в своем послании. — Магистр невольно перешел на шепот.

— Да, объяснение кирургика звучит убедительно, — кивнул Крючок. — Хотя Петрарка и считался бесстрашным, свободно мыслящим человеком, однако не до такой степени. Он мог бы запросто угодить на дьявольскую кухню, если бы его мысли были признаны ересью. А с другой стороны, он непременно хотел донести свои открытия до потомков. Как обидно, что его послание пролежало под спудом в архиве более двух веков!

— А вы верите, профессор, что блоха и в самом деле может быть корнем зла? — блеснув бериллами, спросил Магистр.

Крючок добродушно взглянул на него:

— Почему бы и нет? Я считаю этот тезис, по крайней мере, столь же вероятным, как и все другие теории.

Витус оставался серьезен:

— Мы должны рассматривать утверждение Петрарки в контексте его встречи с монахами-картезианцами. Вспомните, они поведали ему, что из тридцати собратьев его брат был единственным выжившим в эпидемии. И более того: Джерардо причащал их перед смертью и хоронил. В это время он мог бы заразиться сто, тысячу раз! Должен был! Почему же этого не произошло? Потому что он знал, чего опасаться: блох. Он выявил, что именно они переносят заразу. Другого объяснения я не вижу.

Магистр спросил, лукаво прищурясь:

— А что же с крысами? Они что, вообще никакой роли не играют?

Крючок ответил за Витуса:

— Как нам известно, мой уважаемый Магистр, крысы точно так же умирают от чумы. Петрарка ведь тоже пишет об этом. Они околевают так же, как домашние животные, будь то крупный рогатый скот, козы с овцами или собаки. С той лишь разницей, что крысы перебираются из дома в дом или даже кочуют по городам и весям. А вместе с ними повсюду перемещаются блохи, разнося заразу.

Магистр глубокомысленно кивнул:

— Чем больше я размышляю, тем более правдоподобным мне кажется этот тезис. Блохи используют крыс, так сказать, в роли перевозчика, чтобы распространять чуму.

— Не совсем, — возразил Витус. — Я думаю, блохе безразлично, на чем она сидит, ей просто нужно животное, на котором она по-хозяйски может расположиться. Кстати, она и его убивает, как заверяет Петрарка. Как блоха может убить крысу? Тут нам остается лишь строить предположения. Вероятнее всего, через укус. Мне сразу вспоминается бедняжка Арлетта: ведь ее тогда покусали именно блохи в том убогом заведении, где мы провели последнюю ночь перед возвращением в Гринвейлский замок.

Магистр откашлялся:

— Пожалуй, так оно и есть. Обратите внимание на наблюдение Петрарки: сначала блоха убивает крысу, а когда та околевает — человека. Из чего я делаю вывод, что дохлая крыса уже не представляет никакого интереса для блохи. Наверное, ей нужна теплая кровь. В итоге она подыскивает себе другую жертву. Перепр