Book: Я пою тебе песнь печали (Хоргарские сказки)



Сулина Владислава Николаевна


Я пою тебе песнь печали (Хоргарские сказки)



Я пою тебе песнь печали…



Содержание:

Глава 1 Мертвец в старом доме.


Глава 2 Волки и овцы.


Глава 3 Пляска смерти.


Глава 4 Дикая охота.


Глава 5 Сын матери.


Глава 6 Тени мёртвого солнца.


Эпилог




Словарь:


Хоргария –– страна, состоящая из нескольких отдельных княжеств, занимающая территорию между степями на северо-западе, Вьюжными горами на востоке, и землями Диколесья на юге. В него входят: Белозёрье, находящееся на западной границе, Бажеземье, которое граничит со степью Холморечье на западной стороне Вьюжных гор, и Олесье, с одной стороны граничащее с по южному берегу Весеи с Холморечьем, а с другой с Диколесьем.


Немёртвый — (здесь) по сути оживший мертвец, проклятый ещё при жизни. Он не может умереть как обычный человек, он одержим голодом, однако, в отличие от вурдалака или равка, не привязан к определённому месту, и не должен каждую ночь возвращаться в свою могилу (т. к. этой могилы у него попросту нет).


Людин — (здесь) крестьянин или ремесленник, человек незнатного происхождения.


Господарь — (здесь) князь, своего рода король, владеющий обширными землями, городами и имеющий вассалов. Если в землях князя нет крупного города, или он не является чьим-либо сюзереном, то титул господаря носить не имеет права.


Вой — (здесь) дружинник, воин из княжеской дружины.


Трилик - верховное божество, создатель. Три его воплощения, это Твастер - творец, главное воплощение Трилика, второй Крес - покровитель огня небесного и земного, покровитель воинов, и третий Свент - олицетворение света, духовности, хранитель порядка и мирового Закона.


Витязь — (здесь) вой из княжеской дружины, то же, что боярин, приближённый к князю за особые заслуги и доблесть, проявленную в бою. Он получал большую долю от добычи, чем рядовой вой, имел, соответственно, лучшее оружие и амуницию, поэтому и внешне выделялся сразу.


Матери — (здесь) Матра, Могура и Морева. Матра воплощение матери, Могура воплощение забирающей жизнь, часто принимающая образ воительницы, ибо жизнь имеет право отнимать лишь та, которая её дарует, и Морева — воплощение юных и прекрасных сил.


Бранд — то же, что бард, поэт, филлин. Это особое, привилегированное сословие певцов, наделённых талантом сочинителей и красивыми голосами. Есть также басники, то есть простые сказители, и лицидеи. Эти стоят на ступень ниже брандов.


Конец — район города.


Семерт — повелитель кошмаров, живущий в изначальной тьме, он поджидает души умерших под радужным мостом. Если человек мост рушится под тяжестью груза вины человека за то, что он сделал при жизни, Семерт будет вечно гнать его.


Горюн – дева-птица, оплакивающая погибших, провожающая умерших в загробный мир. Она также является посланницей Матры, вращающей Небесное Колесо, в мире живых. Собственно повелительницей загробного мира она не является, поскольку никогда не залетает туда, всегда пребывая в Световом мире, либо на его границе. Храмы Горюн являются скорее местами поминовения мёртвых, чем собственно храмами.


Управитель — чиновник, назначаемый князем. В его основную задачу входит сбор и учёт дани, которая собирается с местного населения. Управитель располагается при поселениях, являющихся центрами какой-либо области, к нему свозят дань с округи, а затем уже из этого центра её забирают княжеские посланники (или сам князь).


Бративой — то же, что комендант крепости.


Твастер — Создатель, верховное воплощение Трилика, два других — Крес и Свент.


«Мать судеб» - этим эпитетом часто называют Матру, «старшую» из Матерей.




Глава 1 Мертвец в старом доме.



Снег шёл весь день. Снег покрыл косматые макушки деревьев, снег засыпал дороги и тропинки. Он лежал на ледяной корке ручья, он падал на ветки, ровнял с землёй глубокие овраги. Белое лицо неба надвинулось на землю и сыпало крупными хлопьями точно лебединым пухом. После полудня поднялся ветер и закружил снежную пургу. Зима ещё только началась и не успела освоиться как следует: сугробы не доставали и до колен, а мороза и вовсе не было, но ветер нёс холод, выстуживающий тепло ещё вернее.

Дана брела сквозь снежную путаницу уже почти не чувствуя ног и рук. Она сбилась со счёта, сколько раз падала и вновь поднималась, чтобы продолжить теряющий смысл путь. Всё, что она знала и понимала, это то, что нельзя останавливаться. Если только она позволит себе отдых, даже самый короткий, если только разрешит себе опуститься в мягкую, манящую, белую перину, она уже не поднимется. Говорят, что мёрзнуть не страшно, что в какой-то момент холод отступает, и по телу разливается жар. Как будто Мороз оказывает последнюю милость своей жертве, согревая, наконец, перед тем, как забрать душу. Дана знала, что рано или поздно мысли эти покажутся ей заманчивыми, но не теперь.

А ночь приближалась.

«Мне суждено умереть здесь, – думала молодая женщина равнодушно, как не о себе, – замёрзнуть в лесу. Весной, быть может, кто-то найдёт мой обезображенный труп, но никто уже не узнает, что это я. Что ж, может, такая судьба лучше. Раскаиваться, во всяком случае, поздно».

Дана остановилась, провела рукой по глазам — её ресницы уже заледенели. Она ничего не видела вокруг, и сама не понимала, каким чудом в ней всё ещё теплится надежда. Хотелось лечь и отдохнуть хоть немного, но останавливаться было нельзя: пока она шла, откуда-то брались силы.

А снег всё не прекращался, и ветер только усиливался. Давным-давно уже потерялась в лесу её лошадь, оказавшаяся умнее (она сбросила хозяйку). Казалось, что прошло уже много часов, но сознание, видно, шутило с ней шутки: идти так долго она не смогла бы.

Впереди из белых сумерек возникло нечто большое, чёрное, скрипевшее от ветра как ладья на воде. Дана почти упёрлась в стену дома, прежде чем разглядела его в полутьме. В памяти всплыли рассказы о том, как люди, бывало, замерзали в двух шагах от крыльца, и запоздалый ужас окатил холодной волной. Глубоко вдохнув, женщина побрела вдоль стены, пока не наткнулась на дверь. Крыльцо обледенело, и, чтобы подняться, она опёрлась о перила, но те оказались совершенно прогнившими и проломились, так что Дана снова упала. Впрочем, близость жилья придала ей сил. Женщина поднялась по ступенькам и толкнула дверь, поддавшуюся неожиданно легко. В сенях Дана на ощупь отыскала вторую дверь, и сразу попала в комнату, оказавшуюся совсем не намного светлее, но глаза уже начали привыкать, и Дана получила возможность осмотреться. Дом хозяева покинули уже очень давно: по всему полу валялся мусор, обломки дерева и даже горки земли, просыпавшейся через дыры в проломившейся крыше. Узкие окна-прорубки закрыты задвижными ставнями, посередине в полу чёрным пятном зиял очаг. Это был странный дом: в Хоргарии1 клали печи и каменки, но никто никогда не ставил таких очагов. Здесь в земляном полу была яма, вымазанная глиной, сверху положена решётка: хочешь –– ставь сверху горшок и вари, хочешь –– клади так да жарь. Правда, дом самой обычной постройки.

Дана скинула свой мешок, достала трут, кремень и кресало, затем собрала доски и принялась разводить огонь. Пришлось повозиться: окоченевшие пальцы не слушались, а замёрзшее дерево никак не хотело разгораться, но, наконец, живое пламя огня заплясало по доскам и осветило комнату. Тогда Дана вытащила на свет маленький котелок и на негнущихся ногах доковыляла крыльца. Зачерпнув из сугроба снега, она вернулась и утвердила котелок на решётке над очагом. Потом стащила сапоги, поставила рядом, чтобы просохли, а из мешка извлекла вяленое мясо и крупу, завёрнутые в полотенце хлеб и сало. Через некоторое время над котелком поплыл вкусный аромат, а Дану начала бить крупная дрожь — это выходил из неё холод, убоявшийся жара костерка.

– Не так уж и много надо для счастья, – пробормотала женщина, с удовольствием дуя на полную ложку каши.

– Не могу не согласиться, – послышалось в ответ.

– Кто здесь?

Дана подскочила, прижав руки к груди и вглядываясь в темноту.

– Только не пугайся, я вовсе ничего дурного не думал.

Голос доносился с противоположного конца комнаты. Там, возле стены, Дана разглядела человека, сидевшего, заложив руки за голову и надвинув на глаза чудную широкополую шляпу.

– Я не хотел тебя пугать, просто подумал, что, раз ты заговорила, то обратилась ко мне, ведь здесь больше никого нет.

– Я разговаривала сама с собой, – сказала Дана, – я не знала, что здесь есть кто-то ещё.

– Вот как? В таком случае, прости, что встрял в твою беседу.

– Ничего страшного, – заверила Дана. Любезный ответ получился у неё сам собой. – Я не знала, что здесь кто-то есть. – повторила она, немного осмелев. – Если ты и вправду ничего не замышляешь, то не будешь возражать, если я останусь?

– Ни сколько! – заверил её невидимый собеседник. – Я, как и ты, пережидаю здесь пургу. Уверяю: под крышей сего дома с тобой ничего не случится.

– Благодарю.

Дана снова села возле огня. Не то, чтобы она совсем успокоилась, но, кем бы ни был незнакомец, он, по-видимому, был достаточно мирным и сидел тихо, даже не подавая признаков жизни, а Дана слишком устала, да и голод брал своё, поэтому она перенесла всё своё внимание на котелок с кашей. Котелок опустел больше чем на половину, прежде чем она вспомнила о вежливости и устыдилась.

– Может быть, ты хочешь присоединиться? – спросила она у темноты.

– Я не голоден. Но спасибо за предложение.

Дана мысленно пожала плечами, доела кашу и стала готовиться ко сну. Соседство неизвестного настораживало, но не на столько, чтобы уходить из дома на верную смерть. Женщина завернулась в плащ как в одеяло, подтянула мешок под голову и скоро уснула.


Её разбудил шум шагов. Тело, несколько дней терзаемое непрекращающимся страхом, проснулось раньше сознания. Дана рывком села, откинув плащ, и только потом поняла, что не спит. Какие-то люди вошли в дом, шумно переговариваясь, громыхая сапогами и ругаясь впотьмах. «...должны завтра к Радиму явиться», – услышала Дана обрывок разговора, и едва успела вскочить на ноги, как в комнату вошли четверо, по виду настоящие разбойники: лохматые нечёсаные бороды закрывали лица, из-за поясов торчали топорики, глаза смотрели хищно, как у ласки.

– Гля, ребят, да тут у нас курочка пригрелась! – осклабился рябой мужик, у которого из-за плеча выглядывал самострел.

– Я её знаю, – сказал второй, в заячьем тулупе, – Жадана жена, я её в Вятице часто видел.

– А хороша! – подхватил третий, улыбаясь щербатым ртом.

Дана бросила быстрый взгляд вокруг в поисках хоть чего-нибудь, что могло сгодиться как оружие.

– Почтенные...

Женщина удивлённо взглянула на своего случайного соседа: она успела забыть о нём, а разбойники его и вовсе не заметили.

– Почтенные, не могли бы вы оставить свои желания при себе? – продолжал тот издевательски учтивым тоном. – Дело в том, что я пообещал этой хорошей девушке, что под крышей сего дома с ней не случится ничего дурного...

– Закрой пасть, убогий. – лениво произнёс рябой, поднял самострел и выстрелил.

Человек откинуло назад. Он остался лежать там, где упал, а по полу начало растекаться тёмное пятно.

Дана даже не закричала. Она просто смотрела на распростёртое тело человека, только теперь разглядев его лицо: очень бледное, с голубыми нитями вен под глазами, со впалыми щеками и чересчур прямыми, как нарисованными, бровями. Лицо было спокойным. Ей хотелось закричать: «Зачем вы убили его?» Безобидный сумасшедший, никого не трогавший, разве заслужил он смерть? Но к ней шагнул рябой, и все мысли её существа обратились в мысли загнанного зверька, думающего лишь о спасении, но не о том, что его окружает.

– Чего вылупилась? Гордая, да?!

Он наотмашь, не сильно, ударил женщину по лицу. Дана упала, вскрикнув, но ей случалось терпеть оплеухи и посерьёзнее. Тогда она не могла ответить: если от тебя зависит не только твоя судьба, сто раз подумаешь, прежде чем взбунтоваться, но сейчас... Рука женщины легла на доску, приготовленную для растопки, она сжала пальцы, повернулась и, не вставая, с размаху ударила склонившегося над ней разбойника. Удар пришёлся прямо по лоснящейся, довольной роже, прогнившее дерево рассыпалось в щепки, впившиеся разбойнику в кожу, в глаза, и он завопил, завертевшись на месте.

– Ах ты, тварь!

Его приятели, опешившие в первую минуту, быстро опомнились и подскочили к женщине. Дана сжалась, привычно закрыв голову и грудь, когда её начали бить ногами. Она успела получить несколько ударов, как вдруг разбойники остановились, услышав за спиной страшный звук: глухое, гортанное рычание. Они оглянулись, думая увидеть волка, но перед ними, полусогнувшись, стоял человек и скалил зубы.

– Я ж тебя подстрелил... – прошептал рябой, пятясь назад.

– Это не человек...

– Забирай девчонку, только не трогай нас! – выкрикнул один из разбойников, не отводя глаз от восставшего, попытавшись ухватить женщину за руку и подпихнуть вперёд.

Мертвец раздвинул красные губы; волосы падали ему на лицо, закрывая глаза. Он нагнулся, достав рукой до пола, и тихо-тихо рассмеялся так, что у людей зашевелились волосы.

Легендами о восставших мертвецах пугали друг друга взрослые, детям о подобном даже не рассказывали, но все эти истории объединяло одно: их передавали из третьих уст, тот, кто их рассказывал, никогда не был непосредственным участником событий — всех участников всегда съедали в конце истории.

Восставший прыгнул, схватил стоявшего ближе всех рябого за правую руку, и дёрнул на себя, оторвав руку по самое плечо вместе с суставом. Рябой мгновение ошалело таращился на оставшуюся культю, а потом заверещал и упал как подкошенный. Мертвец ринулся к попытавшемуся улизнуть щербатому, свалил на пол и двумя движениями сломал ему ноги, потом скакнул к третьему, ударил его в живот, проткнув насквозь: разбойник завалился на бок и задёргался, пуская ртом кровь и одной рукой нелепо пытаясь затолкать вываливающиеся внутренности. Четвёртого восставший догнал возле двери, схватил сзади за волосы и несколько раз с силой приложил о стену, так что тот сразу обмяк точно мешок с трухой. Рябой и щербатый продолжали вопить. Мертвец подтянул к себе пытавшегося отползти рыжего и стал методично его потрошить, пока человек не затих. Тогда он подошёл к щербатому. Разбойник смотрел на него безумными глазами, открыв перекошенный рот, но от страха не мог выдавить ни звука. Мертвец взял его за горло и сдавил. Через несколько секунд человек затих вывалив наружу язык. Последний разбойник ещё шевелился в луже собственной крови и потрохов, он даже не пытался ползти, он вообще уже ничего не понимал и не видел кроме боли. Секунду или две восставший разглядывал его, склонив голову набок, словно диковинное насекомое, затем нагнулся и свернул человеку шею. В доме наконец установилась тишина.

Дана всё так же сидела возле костра, поджав ноги и до крови прикусив прижатую ко рту ладонь. Мертвец медленно повернул к ней голову, откинул со лба волосы, мазнув окровавленными пальцами по белой коже.

– Успокойся, пожалуйста, – произнёс он ровным голосом. – Лучше всего закрой ненадолго глаза, станет полегче.

Дана не ответила и не пошевелилась. Мертвец вздохнул.

– Мне ни к чему хитрить, я могу убить тебя и так, без уловок. Тебе просто нужно успокоиться.

Заставить себя закрыть глаза Дана не смогла, но она отвернулась и уставилась в стену. Через несколько минут женщина и вправду почувствовала себя получше, по крайней мере, к ней вернулась способность трезво мыслить. Она хотела обернуться, но услышала предостерегающий возглас:

– Пока что не стоит.

– Что ты делаешь? – спросила Дана, удивившись, что собственный голос ей повинуется.

– Ничего особенного. Не оборачивайся.

Послышалось какое-то шебуршание, потом на время всё стихло, но через пару минут снова раздались шорохи, будто что-то волокли по полу. Несколько раз открывалась и закрывалась дверь.

– Всё, можешь повернуться.

Дана подняла голову: трупы из комнаты исчезли, остались лишь кровавые разводы на полу. Человек (полно, да человек ли?) быстро утёр рот рукавом плаща и отошёл обратно в свой угол, удобно устроившись там как ни в чём не бывало.

– Кто ты такой? – спросила Дана.

– Немёртвый2.

Человек скосил на женщину лукаво прищуренный глаз.

– Я думала, это всё байки.

Немёртвый улыбнулся, как бы желая показать, что он — яркое доказательство обратного.

– А ты хорошо сохраняешь самообладание, – похвалил он, – не подняла крик, не попыталась сбежать. – Немёртвый кивнул на дверь.

– А был смысл?

– Никакого, – мотнул головой тот. – Но испуганные люди редко склонны к рассудительности. Хотя у тебя, видимо, разум всё же верховодит над чувствами.

Дана не ответила и стала смотреть себе под ноги, чтобы не видеть кровь на полу. Во рту стоял мерзкий металлический привкус (первый разбойник разбил ей губы). Она языком ощупала зубы, чтобы убедиться, что ни один не шатается.

– Это было чересчур жестоко, – произнесла она наконец. – Это и в самом деле было необходимо?



– Убивать их? – уточнил немёртвый. – Да. Ты знаешь, скольких они убили? Вот и я не знаю. Но ведь это и не важно. Подобные им не должны жить, и, если тебе не жаль себя, пожалей хоть их будущие жертвы.

– Я вовсе не хотела... – начала Дана.

– Знаю, – перебил немёртвый. – Далеко не все способны на обдуманное убийство, и, уж конечно, на сознательную жестокость. Я действовал за тебя, вопреки твоему желанию или нежеланию. Не пытайся винить себя.

– Я и не думала, – прошептала Дана.

Немёртвый расхохотался.

– Ах, люди-люди! – воскликнул он весело. – Все твои мысли написаны у тебя на лице: тебе стало стыдно, когда ты подумали, что, быть может, тебя удовлетворила их мучительная смерть. Ты испугались, что, желая им такой смерти, не смогли бы убить их так сама: то есть, ничего не сделав, всё же переложила на меня ответственность за свои мысли и желания. Но, повторюсь, что это не так. Я убил бы их всё равно.

– Убийство всегда убийство, – упрямо произнесла Дана. – Но ты прав: если бы всякий человек знал, что рано или поздно за ним придёт подобный тебе... Вот был бы мир...

Её собеседник рассмеялся в темноте сухим смехом, похожим на шелест гороховых стручков.

– Вот это замечательно! – воскликнул он. – Хотя люди всё равно очень надеялись бы, что их как-нибудь минует жуткая участь, и продолжали творить свои «чёрные» дела. Уж таков человек по своей природе: он любит обижать других людей, любит убивать их и мучить, обирать и сбрасывать ближних своих на самое дно, но, когда подобные фокусы проделывают с ним самим, он голосит о несправедливости. О, вот сейчас ты думаешь: «Кто бы говорил! Все судят других по себе». Но мне за мою жизнь посчастливилось повстречать столько народа, и стать свидетелем стольких примеров человеческой сущности, что я давно уже не обманываюсь.

– Может быть, тебе просто удобно считать всех людей чудовищами? – предположила Дана.

– Потому что я сам чудовище во плоти? Может быть, – легко согласился немёртвый. – Но я всё же утверждаю, что ради личных интересов человек идёт на что угодно, и всякий, кто имеет возможность попирать ближнего своего, рано или поздно этой возможностью воспользуется.

– Многие поступают так, – признала Дана. – Например эти разбойники, но их пример не значит, что все люди таковы.

Немёртвый с заговорщицким видом подался вперёд, в его глазах отразился красный отблеск костерка.

– Если бы ты могла сама защититься, разве не убили бы этих разбойников? – вкрадчиво спросил.

– Это совсем другое!

Немёртвый покачал головой.

– Я так не думаю. Каждый, кто способен защищаться, — защищается. Что ты делаешь здесь? – внезапно спросил он. – По собственной воли ты вряд ли оказались бы в разбойничьем притоне. Тебя гонят только потому, что ты позволила себя гнать. Но оставим этот спор, – махнул рукой немёртвый, видя, что женщина собралась возражать, – всё равно он ни к чему не приведёт. На самом деле твоя вера в лучшее даже похвальна и достойна восхищения, хотя завидовать я не стану. Ложись спать, а утром уходи: не известно, кого ещё привлечёт этот старый дом, помимо разбойников и нежити.

Дана не стала настаивать на продолжении спора, в конце концов, в спорах ещё никогда не рождалась истина, в большинстве случаев их цель состоит только в том, чтобы утвердить своё мнение. Истин на свете столько же, сколько мнений, так стоит ли сотрясать воздух из пустого тщеславия?


Уснула она быстро, а проснулась по привычке перед рассветом, и сразу поняла, что в комнате осталась одна. Признаться честно, Дана даже обрадовалась.

О давешнем происшествии напоминали лишь тёмные смазанные пятна на полу и два вещевых мешка возле двери. Судя по толстой корке грязи, они принадлежали разбойникам. Недолго поколебавшись, Дана развязала стянутые верёвкой горловины, и, к своей радости, в одном из мешков обнаружила большой каравай хлеба, несколько прошлогодних головок чеснока, крупу, копчёную рыбу и маленький мешочек с двадцатью серебряными монетами — суммой не такой уж и маленькой. Во втором мешке лежала одежда, определённо не принадлежавшая убитым. Среди вороха женских и мужских платьев, Дана смогла подобрать несколько вещей, которые пришлись ей почти впору: шерстяные штаны, холщовая рубашка и безрукавка. Талию она обмотала вдвое сложенным широким кожаным поясом. Ещё отыскалась короткая бурка из толстого сукна, но чересчур большая для неё, и белый овчинный кожух до колен, с широкими рукавами и воротником, отороченными куньим мехом. Кожух, между прочим, как и пояс, точно не мог принадлежать людину3, скорее купцу или очень богатому крестьянину.

Кем же были люди, носившие эти платья? Умерли ли они вместе, или были случайными жертвами, поодиночке попавшимися бандитам в лесу, и не сумевшие защититься? Сейчас, при воспоминании о вчерашней расправе над разбойниками, Дана на миг почувствовала нечто вроде мрачного удовольствия: ужас, который они испытали перед смертью, хотя бы отчасти искупил боль, которую они приносили своим жертвам при жизни.

Носить с собой чужую одежду, и уж тем более пытаться её продать, было бы верхом глупости, но Дана уже убедилась, что путешествовать в одиночку женщине не безопасно, да и мужчине вопросов при случае станут задавать гораздо меньше. И, кроме всего прочего, шерстяные штаны и кожух были не в пример теплее и удобнее, чем её накидка, на подол которой налипал снег, смерзавшийся в сосульки. В мешке также нашлись и высокие мужские сапоги, почти новые и добротно сшитые, но слишком маленького размера для взрослого мужчины — должно быть, поэтому разбойники и засунули их в мешок вместе с украденным платьем. Теперь она выглядела совсем как обычный молодой парень из зажиточной семьи. Правда, оставалось ещё куда-то спрятать волосы — длинные косы не помещались под шапку. Тогда Дана спрятала их под ворот кожуха, а шапку сдвинула на затылок. Получилось не плохо, но, только если так и ходить, не снимая ни шапку ни кожух. И тут женщина заметила то, чего не увидела раньше: рядом с дверью из стены торчал охотничий нож, с широким лезвием и простой костяной рукояткой, совсем неплохой, на сколько она могла судить. Дана готова была поклясться, что ещё вчера никакого ножа здесь не было, скорее всего, он принадлежал кому-то из разбойников, а воткнуть его в стену так, чтобы он попался ей на глаза, мог только её вчерашний знакомец.

Дана выдернула нож и в раздумье повертела в руках. Конечно, у неё был с собой нож, но похуже, совсем старый и затупившийся. Этот же удобно лёг в руку, холодно и угрожающе блеснув широким лезвием. Некоторое время Дана смотрела на него точно зачарованная, а затем занесла руку и двумя быстрыми движениями срезала обе косы. Она раздула огонь и положила волосы в костёр. Свернувшись гадюками, косы шипели, пока не сгорели и не превратились в чёрные комья. После этого Дана тщательно разметала угли по комнате, смешав их с мусором и землёй, нож сунула за широкий ремень, за спину забросила мешок и вышла на свет.

За ночь погода разительно переменилась: небо очистилось, ветер стих, и в лесу стояла тишина почти умиротворяющая. Дана полной грудью вдохнула холодный воздух, осмотрелась. Снегопад запорошил все следы, значит, немёртвый ушёл ещё ночью, в метель, однако он оставил ей ещё один подарок, сложив из обломков перил стрелку. Маленький указатель приободрил женщину сильнее, чем сумела бы сотня утешительных слов. Дана поглубже натянула на уши шапку и зашагала в лес. Через недолгое время она вышла на дорогу, идти стало гораздо легче, и женщина прибавила шаг. Меньше всего ей хотелось снова заночевать в лесу.



Глава 2 Волки и овцы.



Ещё до полудня Дана выбралась на просеку. Накануне метель бушевала всю ночь, дорогу замело снегом, и её пересекали цепочки звериных следов. Она тянулась почти строго с запада на восток и вполне согласовывалась с желанием Даны оказаться как можно дальше от Вятицы. Нетрудно было догадаться, что это и есть Весеяжский путь, на который она рассчитывала выйти ещё вчера днём, да метель помешала. Путь этот тянулся от Весеяжска, города у излучины Весеи на Ирмерском озере, в направлении течения реки, аж до самых Вьюжных гор.

Женщина поправила лямки заплечного мешка и двинулась вдоль дороги. Она шла, позволяя себе делать лишь короткие остановки. Руки то и дело тянулись поправить шапку, и Дана одёргивала себя.

К вечеру погода не испортилась: теплее, конечно, не стало, но метель, видимо, истратила все силы ещё ночью, и сейчас даже лёгкий ветерок не тревожил ветки. Чуть погодя стали попадаться признаки близости жилья, а в сумерках Дана вышла к подворью, раскинувшемуся на расчищенном от леса участке, и окружённом высоким тыном. Здесь она рассчитывала найти приют хотя бы ненадолго. Ей нужно было собраться с мыслями и решить, что делать дальше.

Лагодское подворье принадлежало Гладышу Одякичу. Предки его строили небольшие деревянные укрепления и подворья вдоль Весеи, на ладьях спускались по рекам до моря и грабили прибрежные сёла и городки, но потом один из местных князей взялся объединять земли, так что многие мелкие воеводы и атаманы либо вовсе лишились своих владений, либо же стали платить дань. Ныне почти ничего уже не осталось от крепостей, стороживших берега реки, а во владении Гладыша сохранилось лишь одно подворье, да участок леса недалеко от речки Бор, одного из мелких притоков Весеи. Он разводил коз и возил в Хотуль шерсть и ткани из козьей шерсти, а ещё держал постоялый двор. Любил вкусно поесть и выпить, и поговорить о славном прошлом своих предков, о котором уже ни что даже не напоминало.

Ворота стояли распахнутые настежь, во дворе возились несколько наёмных работников из ближайших деревенек. Бедные людины часто пытались наняться на зиму в Лагодье, или к какому-нибудь богатому крестьянину в дом, так что кое-кто из работников вполне мог оказаться из Вятицы, хотя она и стояла за много дней отсюда, да ещё в стороне от Весеяжского пути. Поэтому, прежде чем идти, Дана поглубже натянула шапку и подняла воротник. Поздоровавшись с работниками (среди них не оказалось ни одного знакомого), Дана спросила, с кем из хозяев можно поговорить о ночлеге. Один из мужчин указал на немолодую женщину, как раз спешившую к дому через двор, разъяснив, что это ключница, и, в отсутствии хозяина, всем заправляет она.

Невысокого роста, уже широкая в талии, уже седая, но ещё не согнутая временем. В ней ощущалась та властность, которая присуща матерям больших семей, где сыновья не отселяются из отеческого дома, а, случается, и дочери приводят мужей под родительскую крышу, где все — и дети, и внуки называют хозяйку дома матушкой. У ключницы, может, и вовсе не было детей, но она ко всем обитателям подворья относилась как к собственным чадам, став настоящей хозяйкой.

Женщина не сразу заметила Дану, и той пришлось её окликнуть.

– Доброго дня, – поздоровалась она.

Дана нервничала, ведь сейчас должно было стать ясно, удастся ли ей дурачить людей своим нарядом. Конечно, голос у неё всегда звучал несколько низко для женщины, да и фигурой она пошла в тётку (не столько стройную, сколько сухопарую), да и одежда скрадывала не мужественные изгибы, а черты лица имела такие, что вполне могла сойти за юношу. Что же до бороды, то бывает, у парней она долго не растёт, и отсутствие усов у почти мальчишки вряд ли кого-то удивит. Но всё-таки любая мелкая деталь могла разом выдать её с головой.

Однако всё обошлось, пожилая женщина окинула её любопытным, но лишённым подозрительности взглядом, и милостиво кивнула в ответ на приветствие.

– И тебе поздорову.

– Мне бы переночевать где... – протянула Дана и вопросительно поглядела на дом из-за плеча женщины.

– Это можно, – кивнула ключница, – проходи, не стой на дворе.

Она поманила гостя к пристройке справа от центральной части дома, в которой, по-видимому, жил сам Гладыш Одякич и его семья. Боковые же пристройки предназначались для работников и путников, остававшихся на ночлег. Дана очутилась в просторной комнате, начинавшейся сразу от крыльца, без сеней. Посередине стоял круглый каменный очаг с вертелом и пирамидкой дров, который, однако же, не горел, зато топилась маленькая печь возле дальней стены. По обе стороны от большого очага стояли длинные столы с лавками, напротив двери была лестница на второй этаж, а под ней дверь на кухню (Дана почувствовала аромат горячей еды). Пол устилала солома, на стенах висели связки трав, и гирлянды из сухих ягод и листьев, какие вешают для защиты от недобрых сил.

Дана присела за стол поближе к печке и блаженно вытянула окоченевшие ноги.

– На сеновал гостей не пускаем, – сказала ключница, – да и холодно там, а за лавку в доме и ужин всего пол серебрушки.

– Хорошо, я соглас...ен.

– Сейчас принесу чего-нибудь горячего с кухни, – пообещала ключница и скрылась под лестницей. На запинку она не обратила внимания. Дана перевела дух.

Работники уже поели и теперь развлекались игрой в кости. Среди них женщина и вправду заметила несколько знакомых лиц. «Только бы не заговорили!» – мысленно взмолилась она, но, вероятно, следовало чётче формулировать молитву и обращать к кому-то конкретному, потому что, увидев нового человека, работники всей ватагой повалили за свежими новостями. Дана прикрыла глаза и мысленно пожелала им всем провалиться.

– Издалека к нам?

Женщина кивнула и постаралась повернуться так, чтобы на лицо падала тень. Она не могла назвать ни свою родную деревню, ни какую-либо из близлежащих, поскольку все, кто жил в окрестностях Лагодья, знали друг друга если и не в лицо, то по рассказам и сплетням родичей. Любой из присутствующих мог немедленно уличить её во лжи. Но и отмолчаться не выйдет, это Дана тоже понимала, поэтому туманно отозвалась, что, мол, действительно, издалека.

– А сюда-то какими судьбами занесло? – спросил русобородый мужичок, пристально, как почудилось Дане, взглянув на неё.

Его звали Ширяй, он ушёл из Вятицы года три назад. Однако же, далеко он забрался: аж до Холморечья дошёл. Правда, Вятицы стоят на самой границе княжества, и вокруг точно такие же поселения, в которых наберётся от силы шестеро достаточно богатых хозяев, вынужденных нанимать дополнительных работников. А здесь, видимо, и платят не в пример лучше, и место всегда найдётся. Да и неспокойно в Бажеземье, правда, всё больше на приграничье, но всё же… Поэтому и бегут люди дальше.

– В Хотуль иду с посланием, – соврала Дана.

– Что же ты, пешком так и идёшь, что ли? – со смешком поинтересовался Ширяй.

Он мог и не вспомнить, не узнать. Даже если не принимать в расчёт мужское платье и срезанные волосы, в то время Дана выглядела иначе — не такая заморённая.

– В пургу потерял, – нехотя ответила Дана. – Скинула она меня.

Посмеявшись над незадачливым всадником и посочувствовав, мужики принялись выспрашивать о том, что происходит в мире. Гости в Лагодском подворье появлялись часто, а вот до Вятицы все новости добирались хорошо, если в тот же год, и вряд ли Дана могла чем-то удивить слушателей. Но ей повезло: как раз в это время ключница вернула из кухни с миской пареной репы и кружкой мёда.

– Дайте вы поесть человеку, бездельники! – прикрикнула она на работников, и те нехотя вернулись за свой стол. Дана вздохнула свободнее. Поблагодарив, она поинтересовалась, нельзя ли будет на время взять лошадь, только чтобы добраться до города.

– Я бы дала, да кто ж её назад приведёт? – развела руками ключница. – И послать с тобой некого, дел сейчас невпроворот, все работники здесь нужны. Но ничего, завтра после полудня тут наш господарь4 проезжать должен: он, когда домой с охоты возвращается, то у нас на хранение оставляет весь походный скарб, чтобы далеко не возить, так с ним ещё повозка всегда. Может, тебе разрешат на ней доехать хоть до крепости, а там, в деревне, постоялый двор есть, они и коня могут дать.

– Спасибо.

Но словоохотливая ключница не уходила. Дана её не одёргивала: в ответах добрая женщина не нуждалась, а то, что болтала, так даже хорошо: может, что-нибудь полезное скажет.

– Князь-то в наших угодьях охотиться любит, нарочно приезжает, по нескольку раз за зиму. У нас-то, конечно, не останавливается, живёт в охотничьей усадьбе, а хозяин наш, как князь наедет, так на неделю, а то на две переселяется туда, значит. Мне тогда одной управляться приходится: госпожа-то не особо за работниками следит, а за ними глаз да глаз нужен, а то отлынивать начнут. А охоту утраивают шумную! И уж сколько с ними охотников, загонщиков! Я и то вот решила, что ты из его людей, уж больно хорошо одет, удивилась только, что пешком. Ты не подумай чего, да только тебе знать хорошо бы, что хозяин наш страсть как не любит, когда кто в его лесах без спросу охотится.

– Думаете, я бью дичь без дозволения? – спросила Дана.

Но крестьяне, приученные многими поколениями вассального повиновения, всегда отличались осторожностью в словах, и добиться от них внятного и толкового ответа –– дело не из лёгких. Вот и добрая хозяйка заохала и замахала руками:



– Да разве же я что сказала? Я так, к слову пришлось. Я ведь и не думала даже!

– Понятно.

Дана вернулась к еде, но взяла на заметку, что, если уж крестьянка её приняла за вора, то и Гладыш может. Хотя, если он не совсем самодур, то задаст вопросы и позволит объясниться. Лучше же всего действительно ни где не задерживаться.

– А князь у нас хоть и молодой, да уж шибко вспыльчивый, – покачала головой ключница. – Свои порядки наводит, когда поперёк что — не терпит, а ведь десять лет назад мы и не слышали ничего ни о нём, ни о сестрице его.

– Молод? – переспросила Дана, слегка удивившись. – Мне казалось, в Гойврате сейчас сидит Войнич Ославич.

– Умер старый князь, уже два года, как, – вздохнула женщина. – Теперь князь Власт над нами. Явился будто из неоткуда, старого господаря нашего подарками завалил, дочь его обхаживал, как не всякую обхаживать станут, и добился, таки, женился! А, как старый князь помер, так уж и развернулся. И то сказать, людям при нём не так плохо живётся: ежели в какой деревне вдруг голод, или там волки расшалятся, так сразу к князю посылают, а он не отсиживается у себя, как прежние, бывало. Да вот, ещё тогда, через год после смерти Ославича, появилась в наших краях шайка разбойничья. Большая ватага сбилась, человек пятьдесят их ходило, а командовал над ними, говорят, племянник старого господаря. Может, и врут люди, да только всё равно: племянник, не племянник, а лютовал атаман страшно. А потом князь с ним в одночасье и покончил. Случилось это так: сестра князя поехала с небольшим сопровождением в Хотуль, дорога та спокойная, поблизости есть несколько деревень, только на одном участке через глухой лес идёт, и там то разбойники и напали, почти вся шайка, во главе с атаманом. Поднялись из-за кустов и деревьев, и всей толпой накинулись. Думали, охрана побежит, да те не испугались, вмиг повозку окружили и отстреливаться стали, и сама княгиня по разбойникам стрелять начала, а рядом с ней слуга сидел и самострелы заряжал, и ни разу, говорят, она не промахнулась! Разбойники такого отпора не ожидали, растерялись, замешкались, а тут вдруг у них за спиной, словно из под земли, дружина княжья поднялась! Они ещё раньше пришли, вокруг ям накопали, застелили сверху валежником, досками, мхом, так что со стороны и не видно ничего, и спрятались. Князь так и рассчитал, что, если нападать станут, удобнее всего в этом месте, перед мостом, вот там засаду и устроил. И сам там в первых рядах был. Ну, разбойников всех и порубали, только атамана да ещё нескольких живыми взяли. Князь их в Хотуль привёз, а там всех перед толпой четвертовали, в назидание другим. С тех пор у нас тихо, разбойников и нет почти уж, так, пришлые бродяги иногда объявляются.

– Как же разбойники узнали, что сестра князя той дорогой ехать собирается? –спросила Дана. – Предатели?

– Один из старых слуг, – кивнула ключница. – Потому разбойников долго поймать и не могли, что он разведывал, и всё атаману передавал. Одного разбойника изловили, тот и рассказал про доносчика. Княгиня нарочно при слугах обмолвился, что в гости собирается. Слугу повесили, конечно.

– Ловкая ловушка, – признала Дана. – Но рискованная.

– Княгини идея, говорят, засаду устроить, а князь место выбрал, ямы копать придумал, – поделилась ключница. – Ох, совсем не так просты господа наши! И богатство их великое никто не знает, откуда взялось, и сами откуда пришли — не знаем. Хотя, прошлой зимой проезжал один путешественник, говорил, что как раз из тех краёв, откуда князь с сестрой родом. Такую сказку про них наплёл, что едва верится! Что в той истории правда, а что ложь, уж и не знаю, но то, что богатство нажито не честным трудом, ясно как день.

– Ваш князь очень умён, – произнесла Дана, а мысленно прибавила: «Он обзавёлся богатством, а затем женился на княжне, и получил ещё и власть –– куда как умён!»

– Умён не по годам, – кивнула ключница с такой гордостью, словно лично помогала князю добывать сокровища.

Видя, что разговор может продлиться ещё долго, Дана решила, что на сегодняшний вечер с неё болтовни довольно, и спросила, можно ли где прилечь, чтобы не мешать никому. Ключница принесла с верхнего этажа одеяло, Дана устроилась возле очага, подложив под голову свёрнутый кожух, и мгновенно уснула.

Ей снилось, что она дома, сидит на коврике возле пышущей жаром печи, за спиной мама накрывает стол к ужину, а бабушка не то напевает что-то, не то нашёптывает, и её пальцы ловко и быстро скручивают шерсть в серую нитку. Вот сейчас со двора войдёт отец, раскрасневшийся с мороза, весёлый... живой...

Спала она так крепко, что даже не услышала, как утром поднимались работники. Ключница разбудила её немного погодя, когда уже занялась заря, и небо начало медленно светлеть.

– Скоро уже князь, должно быть, приедет, – сказала женщина. – Там на столе каша осталась, так можешь доесть, денег за неё не возьму уж.

Дана сдержанно поблагодарила. Зевая и потягиваясь она свернула одеяло и попыталась пятернёй пригладить волосы. Те, видимо, обидевшись за учинённое вчера надругательство, с одной стороны встали дыбом, будто их корова языком лизнула, и никак не хотели ложиться ровно. Возле двери стояла большая бочка воды, предназначенная для хозяйственных нужд, Дана подошла к ней, чтобы смочить гребень и вернуть волосам приличный вид. Как раз в это время по лестнице спускались двое, кажется, тоже путешественников, как и она. Один из мужчин был белоголовый, повыше второго, и на секунду Дане показалось, что она его узнала. Рука с гребнем замерла в воздухе, с зубчиков упали несколько капель, породив на поверхности воды расходящиеся круги. Но уже через миг Дана осознала ошибку и, с трудом переведя дух, отошла к столу. Сердце бешено колотилось в груди, а рука задрожала, когда она подносила её ко рту. Но противнее всего было осознавать с какой лёгкостью он вогнал её в холодный пот, даже не присутствуя лично, а всего лишь привидевшись.

Потом со двора донеслось конское ржание, топот, громкие голоса, и Дана поспешила выйти наружу. Солнце ещё только взбиралось по небу, в серых морозных сумерках воздух казался застывшим, деревья окутывал холодный туман. Двор был переполнен людьми, нескольких богато одетых всадников гарцевали среди повозок верхом на красивых, мохноногих конях чёрной масти. На дороге дожидались укрытые рогожей сани на высоких полозьях, там же смирно стояли лошадки, не такие статные и не такие породистые, как вороные, но широкогрудые и, по всему видать, выносливые: такие лошадки уступают в скорости, но могут хоть целый день трусить рысцой, не сбиваясь с шага и не спотыкаясь. Эти принадлежали слугам. Ещё несколько пеших людей возилось у саней, вокруг которых вертелась целая свора собак, остальные сновали между повозками и домом, таская вещи, но, надо думать, часть слуг, всё же, осталась приводить в порядок охотничью усадьбу, а здесь находилась только ближняя свита господаря. Сам он был в числе тех пятерых всадников, и не признал бы его разве что слепой: широкоплечий, довольно высокого роста мужчина лет тридцати или сорока. В короткой густой бороде его уже пробивалось раннее серебро, но чёрные волосы по-юношески вились тугими кольцами, придавая ему бесшабашный вид. Обнажив белые зубы, он громко хохотал над какой-то только что рассказанной шуткой, вокруг прищуренных глаз разбегалась тонкая сеточка весёлых морщинок. Князь относился к тем мужчинам, которых года лишь красят, и которые позже превращаются в обаятельных старцев, и в семьдесят лет способных ездить верхом и даже дать фору молодым. Без сомнений, он нравился женщинам, а у мужчин вызывал симпатию и уважение, так что не трудно представить, с какой лёгкостью он когда-то завоевал расположение Ославича и его дочери.

Обращаться напрямую к князю Дана не рискнула: разглядев среди тех, кто остался у повозки, самого старшего, и, по виду, самого главного, женщина направилась к нему.

– День добрый, – обратилась она к компании.

Мужчина степенно кивнул и ответил за всех, пробасив в густую бороду:

– Добрый, твоя правда.

Приободрившись, что угадала верно, Дана продолжила:

– А скажите, уважаемый, вы ведь старший егерь?

– Он самый. Бразд моё имя.

– У меня такое дело: можно ли с вами до деревни доехать? Очень нужно поскорее в Хотуль попасть, а коня я потерял.

Егерь с ног до головы оглядел молодого охотника: странный паренёк, взявшийся невесть откуда, вот кого он увидел, но чистое, светлое лицо юноши безотчётно вызывало у Бразда доверие. «А ведь не старше моёго Лепко парень…» – подумал он.

– Обожди здесь, – бросил егерь, – у князя спрошу.

Дана осталась ждать, с волнением следя за тем, как Бразд подходит к князю. Вот он заговорил, показал рукой, взгляд князя скользнул к худенькому пареньку, переминавшемуся на снегу возле саней. Задержался на несколько мгновения. Затем князь кивнул, и у Даны отлегло от сердца.

– Может, я хоть помогу чем? – спросила она, кивнув на трудившихся слуг, когда егерь вернулся назад.

– Да они закончили уж, – махнул рукой Бразд. – Сейчас отправляемся.

Последние мешки перенесли в дом, люди заняли свои места на санях, князь с двумя воями5 поехал впереди, двое других пристроились в хвосте, и поезд тронулся.


Когда-то очень давно, когда Дана была маленькой, в Вятицы пришёл странник. Он явился из Диколесья, из тех земель, что лежат на юге, за Олесским княжеством, про которые говорят: «Там живут чудовища». Его лицо давно стёрлось из памяти женщины, но все его рассказы она помнила до последнего слова. Он говорил о горах, белоснежными шапками подпирающими небеса, о непроходимых чащах, в которых зверь или человек смог бы пройти лишь ползком под ветками, плотной сетью переплетавшимися меж собой, и о море, могучем и рокочущем, грозном и беспощадном. Дана пыталась вообразить далёкие страны и удивительные мест, о которых говорил странник, и даже самой себе боялась признаться, что хотела бы побывать там и увидеть всё своими глазами. Теперь ей представилась возможность убедиться, что повороты судьбы непредсказуемы: разве могла она подумать, что её мечта о путешествиях осуществиться при подобных обстоятельствах?

До сих пор она не загадывала далеко вперёд: попасть бы в город, а там уж как получится. В городе и затеряться легче. Чем большее расстояние отделяло её от дома, тем спокойнее она себя чувствовала. Однако где-то ведь ей следовало остановиться: нельзя же скитаться всю оставшуюся жизнь. Но где приткнуться нищенке без семьи, которую и не ждёт никто? На всём Свете у неё остался теперь только один близкий человек –– старшая сестра её матери, которая много лет назад вдруг сорвалась с места, покинула родных и знакомых, да так и не вернулась. Поступок неслыханный для женщины, в былые времена опозоривший бы всю семью на несколько поколений вперёд. Долго считали, что она сгинула насовсем, но потом Вестина прислала письмо из Хотули… Тётя могла бы принять племянницу, во всяком случае, Дана очень на это надеялась.


Дана смотрела на проплывающие мимо деревья, грела руки, засунув их под кожух к животу, и прислушивалась к разговорам. Не смотря на то, что ночью она хорошо выспалась, её снова начало потихоньку укачивать, и женщина морщилась и зевала, прикрывая рот ладошкой. В какой-то момент она заметила мимолётный взгляд князя. Он отвернулся так быстро, что можно было бы решить, что ей показалось, но Дана всё же мысленно себя отругала: даже зевала она совсем не по-мужски, а ведь такой простой жест мог разом свести на нет все старания. Но вплоть до самого вечера князь в её сторону больше не смотрел, и Дана постепенно успокоилась.

Привал устроили на небольшой поляне невдалеке от дороги. Живо развели костёр, подвесили над ним один большой, общий котёл. Пока одни слуги занимались ужином, другие натягивали над поляной полотнище от снега и распрягали лошадей. Дана помогала, но про себя решила, что, если к костру не позовут, то сама не пойдёт: хуже нет, когда тебя гонят как настырного и непрошеного гостя.

Позже выяснилось, что переживала она напрасно: когда слуги вместе с господами расселись в большой круг, позвали и Дану. Женщина с удивлением и странно приятным чувством отметила, что князь слуг не чурается и ест вместе со всеми. Может, и вправду вышел из людинов. А может, правда, что не мир творит человека, а человек мир, ведь и среди бедняков полно низких людей, которым не приведи Трилик6 кем-то командовать! Мелкая душонка всегда стремится унижать других, а такая и у князя, и у нищего может оказаться.

Дана ела молча. Ею владело задумчивое состояние, мысли как гусеницы переползали от одного к другому, но главным образом вертелись вокруг собственного будущего. Когда бежишь, не стоит задумываться, зачем бежишь и куда денешься после, иначе так и останешься на одном месте. Но, всё же, когда погоня остаётся далеко, неизбежно возникает вопрос, куда податься дальше. Пока что вся надежда была на сестру матери, но Дана не представляла, что скажет ей, и о какой помощи станет просит, когда найдёт.

От задумчивости её заставило очнуться ощущение чужого взгляда. Дана подняла глаза и успела заметить, как князь отвернулся: снова он наблюдал за ней. Она не подала вида, что заметила, но, пока котёл не опустел, и ложки не заскребли по днищу, сидела как на иголках. Едва дождавшись, когда ужин подойдёт к концу, и все начнут подниматься со своих мест, она ушла от костра к саням. Забравшись внутрь, женщина свернулась под рогожей и прикрыла глаза. «Князь очень умён, – думала она, засыпая, – такие, как он, доверяют себе, обмануть их не просто, и, если уж начал подозревать, считай, что уверился. Но, прежде чем в открытую назвать парня девкой, сто раз подумаешь. Да и с чего ему меня изобличать? Разве что любопытства ради…»

Утомлённая, Дана быстро задремала. Но спать на рогоже было не удобно, она то и дело просыпалась, открывала глаза, смотрела на рыжие язычки костерка и снова задрёмывала. Такой сон хуже ночного бдения: и не отдохнёшь толком, только намаешься.

В очередной раз из сна её вырвал гнусавый голос рога, вскрики и звон оружия. Она даже не сразу смогла понять, сон это или всё происходит наяву: по поляне мелькали тени, почти угасший костёр с трудом освещал фигуры людей, которые даже не кричали, а издавали рычание, словно дикие звери.

Разбойники подкрались с наветренной стороны, чтобы их не учуяли псы, однако они и сами взяли с собой собак, и не рассчитали, что те поднимут лай, совершенно не считаясь с намерением хозяев сохранять тишину до самого последнего момента. На лай подхватились часовые, они подняли весь лагерь, и внезапная атака провалилась. Разбойников было примерно столько же, сколько людей князя, и вооружены они были не хуже наёмников, это было бы ясно даже человеку несведущему.

В темноте всё смешалось –– люди, собаки… Они кидались друг на другу с яростью, похожей на безумие, с намерением заколоть, изрезать, заставить упасть и никогда уже не подниматься. Не было людей. В этот момент исчезло всё, чем они жили, их помыслы, шутливые разговоры у огня, не существовало людей, которые остались за пределами этой темноты. Раздались первые вскрики боли. В памяти женщины всплыл дом и восставший мертвец, с улыбкой рвавший людей на части.

Дана привстала, попытавшись разглядеть хоть что-то, и тут в сани спиной к ней врезался мужчина. Он был без шапки, и Дана прямо перед собой увидела его кучерявые рыжевато-русые волосы со спутанными колтунами, в которых застряли мелкие веточки и хвоинки. Он не принадлежал к княжеской дружине. Сопя, разбойник неуклюже откатился куда-то вниз, а туда, где только что была его голова, в борт саней врезался нож, расщепив дерево. От неожиданности и испуга Дана отпрянула и повалилась на спину, а затем торопливо сползла с саней на другой стороне. Пригнувшись, она в смятении озиралась, а вокруг кипел бой. В такой темноте княжьи вои не стреляли, опасаясь попасть по своим же, и в ход шли мечи и топоры. «Ну вот, а ещё говорили, что всех разбойников извели…» – подумала Дана. Слева от неё из под саней выбрался рыжеволосый, выпучив глаза, он фыркал в бороду и с диким выражением оглядывался назад, туда, где остался его преследователь. Женщину он не заметил. Вскочив на ноги, разбойник перехватил поудобнее меч и со спины набросился на витязя7, рубившегося с его товарищем.

– Сзади! – крикнула Дана, подавшись вперёд.

Она была уверена, что вой не успеет, но, в пылу драки, тот не только расслышал предупреждение, но и по голосу как-то понял, что кричал не враг, отбил удар своего противника и ушёл в сторону, подставив его под удар рыжего. Рыжий такой прыти не проявил: он не успел остановить замах и со всей силы опустил меч на плечо своего же соратника, разрубив его от плеча до груди. Впрочем, он не сильно замешкался, просто выдернул оружие и вновь напал на витязя. Они закружили на месте, быстро обменялись несколькими ударами, и разлетелись в стороны как цепные псы. Теперь витязь оказался лицом к Дане, и она узнала в нём князя. Ни один из ударов разбойника не достиг цели, зато рыжий держался за раненную руку и стоял чуть согнувшись. Секунду или две он глядел на князя, потом, быстро взвесив свои шансы, повернулся и дал дёру. К несчастью, на пути ему попалась Дана. Разбойник взмахнул мечом, намереваясь походя разрубить подвернувшегося мальчишку, но тот неожиданно сжался в комок и бросился ему в ноги. Разбойник не удержался и упал, а мальчишка со всей силы ударил пятками ему в поясницу. Разбойник взвыл, но через миг боль перестала его волновать — он лишился головы.

Князь встряхнул клинком, сбросив на снег несколько капель крови, и протянул руку, помогая Дане подняться.

– Молодец! – князь дружески хлопнул её по плечу и кивнул на сани: – Спрячься пока.

Упрашивать Дану не пришлось: кивнув, она забралась под сани и распласталась на снегу. Из своего укрытия женщина видела не слишком много, однако скоро послышались победные выкрики, и по голосам Дана догадалась, что победа осталась за воями князя. Тогда она выбралась из своего убежища.

Ни одному разбойнику не удалось уйти, почти все были зарублены, и охотники за ноги стаскивали тела в одну кучу на краю поляны. Зарубленных и загрызенных собак оставляли лежать там, где они пали, раненных разбойничьих без всякой жалости добивали. Кое-кто из людей князя тоже не избежал участи своих врагов. Убитых складывали возле саней. Их было не много. Дана старалась не смотреть им в лица. Трое, чудом оставшихся в живых разбойников, лежали связанные по рукам и ногам чуть поодаль от разбросанного костра.

– Где ты прятался, парень? – грубовато окликнул Дану Бразд. – В кроличьей норе?

Несколько охотников негромко рассмеялись, а Дана покраснела, благо, что в темноте никто не увидел.

– Оставь парнишку, – вмешался один из витязей, самый молодой из тех, что сопровождали князя, – он же не воин.

– Может и не воин, а вашему господину жизнь спас, – весомо произнёс князь, подходя ближе.

Бразд уставился на мальчишку таким взглядом, будто тот у него на глазах отрастил вторую голову, а князь обратился к Дане:

– Как тебя звать, храбрец?

– Бус, – почти не задумываясь, ответила Дана: когда-то в детстве бабушка и вправду звала её Бусинкой, за то, что она постоянно терялась, да ещё в таких местах, где, казалось бы, и потеряться то невозможно.

– Ну что ж, Бус, я твой должник, – улыбнулся князь.

Это простое заявление произвело на охотников сильное впечатление: вероятно, князь не часто бросался подобными словами. По убеждению Даны, он сильно преувеличивал её заслугу, однако от споров и возражений её удержало понимание того, что, если она вдруг вздумает сказать «пустяки!» о спасении жизни князя, это будет, мягко говоря, неразумно. Благо, внимание окружающих быстро переключилось на выживших разбойников. Двое из них были без сознания: им сильно досталось, сражались они яростно, прекрасно понимая, что в плену их вряд ли ждёт мёд с ватрушками. Третий лежал без движения, стиснув зубы и злобно таращась на всех уцелевшим глазом.

– Ранко, что там? – окликнул князь витязя, осматривавшего тела разбойников (того, который вступился за Дану).

– Здесь не все разбойники, – откликнулся Ранко. – Часть из них наёмники, может, из-за Красных гор.

– Наёмники? – эхом откликнулся князь.

Это совершенно меняло дело: нападение уже никак нельзя было считать случайностью.

– И кто же вас послал? – вопрос был задан обычным голосом, будто князь спрашивал о чём-то совершенно незначительном, однако спокойствие его было обманчиво, это понимали все, включая разбойника.

– Я ничего не знаю, – с трудом ответил одноглазый. – Нам ничего не объясняли, я знаю только, что им нужны были люди.

– Врёшь, небось, – буркнул темноволосый витязь.

Его борода была почти совсем седа, однако назвать воя старым у Даны не повернулся бы язык.

– Не вру! Клянусь Матерями!8

– Может быть, я могу помочь.

Все удивлённо повернулись к подавшему голос. Дана и сама удивилась, что осмелилась заговорить, но отступать было поздно.

– И чем же ты можешь помочь? – Бразд не смог скрыть недовольства в голосе, этот мальчишка всё больше не нравился ему, и то, что он мог что-то знать о нападении, мигом заставило его насторожиться.

– Пару дней назад я столкнулся в лесу с тремя людьми: я прятался в доме, куда они также пришли укрыться от непогоды. Они… не заметили меня, и я смог подслушать их разговор. Так вот, те разбойники говорили о каком-то Родиме, с которым они должны были встретиться в скором времени, он должен был их ждать в каком-то назначенном месте. Я не знаю наверняка, но, может быть, они шли на встречу с этими самыми наёмниками.

Витязи обменялись понимающими взглядами.

– Спасибо, Бус, – задумчиво кивнул Власт, – ты действительно помог. Этих… – князь махнул на лежащих в снегу людей, – забираем с собой.



***

Утром тела убитых разбойников сожгли, а пепел зарыли в снег. Пленников уложили в сани, и Дана, прямо сказать, была не в восторге от нового соседства. Хотя продолжалось оно не долго: вечером следующего дня впереди показались башенки крепости. Лес расступился, они выехали к подножию невысокой возвышенности. Крепость стояла на горке. С одной стороны подступы к ней закрывал широкий рукав реки (Быстрицы, впадавшей в Весею), с двух других глубокие овраги, на дне которых торчали деревянные колья. Стены окружали крепость треугольником, на каждом углу которого стояла приземистая башня, вынесенная за предела стен для удобства ведения оборонительного огня. Конусообразные крыши, покрывала светло-серая деревянная черепица, на вершине каждой башни развевался алый раздвоенный язычок стяга. Крепость воздвигли из камня, до сих пор Дане не доводилось видеть ничего даже отдалённо похожего.

Дубовые, окованные железными полосами, ворота были открыты, а во дворе охотников встречала целая толпа слуг, которые споро принялись разгружать сани.

– В темницу, – указал князь на разбойников. – Утром вздёрните их у дороги в город.

Заголосивших разбойников увели, но их крики ещё какое-то время доносились во двор. От криков Дане сделалось не по себе: не то, чтобы ей стало жаль людей, просто, наблюдая страдания другого, человек невольно примеряет его муки на себя. Женщина стояла, не зная куда приткнуться и у кого спросить дорогу в деревню, но тут князь вспомнил и о ней.

– Друг мой! Что же ты стоишь? – Он сделал приглашающий жест рукой, и Дане не оставалось ничего другого, как подойти.

– Будь моим гостем! – щуря смеющиеся глаза, предложил князь. – И не отказывайся, а то что обо мне люди скажут, если я к ночи тебя другого пристанища искать отошлю? Оставайся сколько нужно.

– Благодарю тебя, – поклонилась Дана, поскольку ничего иного не оставалось.

Двери крепости едва ли уступали крепостным воротам, а внутреннее устройство говорило о том, что зодчий старался учесть всё, даже то, что враг каким-то чудом прорвётся, и бой придётся вести внутри. Он нарочно выстроил узкий коридор, расширявшийся и образовывавший воронку с основанием в дверях, таким образом, в проходе могли сражаться сразу лишь несколько воинов, остальным было бы просто негде развернуться. К тому же в стенах имелись ниши, чтобы защитники, скрываясь за выступами, могли стрелять по нападающим. Весь замок был выстроен так, чтобы его мог защищать даже небольшой гарнизон, и врагу каждый шаг давался бы большой кровью.

Из коридора они попали в просторный зал с таким огромным очагом, что в нём можно было целиком зажарить вепря. Очаг был встроен в стену, и дым выходил в специальную трубу, чтобы не заполнять зал. Посередине зала стоял длинный стол с рядами лавок и одним стулом во главе. Над очагом висел портрет. Это было большое полотно в золочёной раме, чрезвычайно заинтересовавшее Дану. Во-первых потому, что раньше ей не доводилось видеть нарисованных изображений, а, во-вторых, примечателен был сам герой портрета. Изображённая на нём женщина сидела в деревянном кресле, сложив белые изящные ручки на коленях. На ней было бардовое платье, расшитое по вороту цепочкой ромбов из белых и чёрных ниток, из широких рукавов верхнего платья выглядывали пышные рукава нижнего, стянутые на запястьях тесёмкой. Голову покрывал белый шёлковый плат, спускавшийся свободно поверх распущенных волос, только прихваченный на лбу серебряным обручем. Глубоко посаженные глаза этой женщины смотрели с таким всепоглощающим властным спокойствием, что портрет с первого мгновения вызывал глубокое чувство преклонения. Её вряд ли назвали бы красавицей, одной из тех, кого воспевают бранды9 за золотистый шёлк волос и голубые глаза… но взгляд женщины завораживал, казалось, что она видела и понимала нечто недоступное другим.

– Моя сестра, – произнёс князь у Даны за спиной.

– Такой нездешний взгляд… – откликнулась Дана.

«Ну что я говорю! – с досадой подумала она. – Сейчас он начнёт допытываться, почему я так сказала и что имела ввиду, я стану объяснять и как всегда только наговорю ещё больше глупостей! Ну почему я…»

– Да, ты очень верно заметил, – кивнул князь, прервав её мысли. – Даже я не всегда понимаю свою сестру, она как лес, или небо… Людям порою остаётся лишь просто восхищаться ею. – Князь едва слышно вздохнул. – Оляна вышла замуж. Мы часто навещаем друг друга, но всё равно скучаем –– она единственный родной мне человек…

– Этому портрету уже несколько лет.

Дана оглянулась на голос, донёсшийся с лестницы. Там стояла молодая женщина. Её по-детски пухлые губки были поджаты, большие глаза смотрели колюче, точно их обладательница готовилась сказать нечто язвительное. Она была младше князя лет на пятнадцать, он мог даже сойти за её отца, но Дана как-то сразу догадалась, что юная красавица — его жена.

– Сейчас Оляна, конечно, уже старше, и выглядит иначе.

Дана с недоумением взглянула на хозяйку замка: даже дурак понял бы такой намёк. Неужели она не осознавала, что, понося сестру князя, выставляет себя с первых же слов в сплетницей и склочницей?

– Вайорика.

Князь обернулся к жене, и Дана не смогла увидеть, изменилось ли выражение его лица. Голос остался спокоен, из чего она заключила, что к характеру супруги князь привык.

– Этот юноша спас мне жизнь, – продолжил князь. – Я прошу тебя принять его как самого почётного гостя.

– Ох, ну конечно же! Чувствуй себя свободно под нашей крышей.

Княгиня подошла ближе, и Дана приветствовала её почтительным поклоном.

– Благодарю за гостеприимство, госпожа.

– Какой милый и учтивый юноша! – проворковала Вайорика, кокетливо похлопав ресницами.

Такая откровенность слегка огорошила Дану, князь же остался внешне спокоен, только в уголках глаз появились весёлые морщинки.

– Дорогая, позови кого-нибудь из слуг, – попросил он, – пусть покажут гостю комнату, – и, уже Дане: – Я пришлю кого-нибудь позвать тебя к ужину.

Дана снова поблагодарила, чувствуя себя ужасно неловко от свалившегося внимания и совершенно непривычной обстановки. Ей стало куда спокойнее, когда явился слуга и повёл её по лестнице на верхний этаж.

Уже совсем стемнело, и он нёс перед собой факел, освещая дорогу. Какой бы вздорной или избалованной ни была Вайорика, свои обязанности хозяйки она исполняла ревностно и строго следила за порядком: пока они шли к гостевым покоям, Дана не заметила ни грязи, ни паутины. Слуги не отлынивали от работы, как нередко случается у нерадивых господ. Коридоры были узкими: один человек мог пройти, расставив в стороны руки, потолки тоже низко нависали над головой. Весь простор достался главному залу, а прочие комнаты, особенно в сравнении, казались крохотными.

Внутреннее убранство покоев не отличалось изысканностью, князь не стремился выставлять богатство напоказ, либо же предпочитал тратить золото на что-то другое. Вот и отведённая ей комната оказалась обставлена очень просто: большая кровать с поднятым пологом, возле глубокого окна, похожего на бойницу, жёсткое креслице и столик. А у дальней стены за высокой резной ширмой стояла самая настоящая деревянная ванна. Очаг в комнате не наблюдался, однако явственно чувствовалось тепло. Потрогав стены, Дана восхищённо присвистнула. Крепость определённо строил настоящий мастер: он оставил в стенах полости, и по этим полостям поднимался горячий воздух из какой-то комнаты внизу, где топили печь, так что тепло могло распространяться по всей крепости всего от одного-двух источников. Дана не сталкивалась с такой системой прежде, но знала о ней от отца: когда-то давно он придумал нечто похожее, и взахлёб рассказывал маме, а Дана сидела рядом и слушала. Печально, что он умер, не зная, что такой способ уже был известен.

Скрипнула дверь, и в комнату вошли, сгибаясь под тяжестью вёдер, две служаночки, совсем ещё девчонки. От воды поднимался горячей пар. Служанки засновали туда-сюда, и споро наполнили ванну. Оставив на столе мыло и чистую одежду, они убежали, перешёптываясь и пересмеиваясь между собой.

Первым делом Дана закрыла дверь на задвижку (не хватало ещё, чтобы кто-нибудь вошёл), и только потом разделась и с наслаждением, медленно привыкая к горячей воде, опустилась в ванну. Она долго лежала так, и ей казалось, что она тает как большая ледяная сосулька. Она совершенно потеряла счёт времени, и к реальности её вернул деликатный стук в дверь. Слуга несколько удивился закрытой двери, но ломиться, разумеется, не стал, а просто крикнул:

– Князь послал справиться, спустишься ли ты к ужину?

– Да, конечно! – откликнулась Дана, сонно заморгав.

Через десять минут она, на ходу приглаживая влажные волосы (и впервые оценив короткую стрижку), возвращалась в нижний зал, где уже собралась вся княжеская свита. Во главе стола восседал сам князь, по левую руку от него сидела Вайорика, по правую — седоусый витязь, почти дед, но, похоже, не позабывший ещё, как держать меч. Судя по горделивой осанке, насупленным бровям и въедливому взгляду маленьких глазок, дед пользовался в крепости властью и уважением. Вероятнее всего, он служил ещё прежнему князю, как, впрочем, и большая часть старых дружинников. Дальше сидели остальные вои, потом ближайшие слуги, по чину. Для Даны оставили почётное место справа от старого воина. По совести, она предпочла бы вообще спрятаться на другой конец стола, но князь спрашивать, кто там чего хочет, явно не привык. Он разломил хлеб, разрешая начать трапезу.

Вои ели шумно, беседуя об охоте и нападении разбойников, хвалились проявленной доблестью друг перед другом и перед теми, кто остался в крепости. Князь в этих беседах участия не принимал, он негромко, в пол голоса, разговаривал со старым воем. Вернее, князь больше слушал, а дед рассказывал, что произошло в крепости за время его отсутствия.

– Значит, всё было спокойно, – заключил князь, дослушав до конца.

– Уж конечно, та шайка проходимцев не стала бы появляться здесь, – кивнул дед. – Промышляли в лесу, только не повезло им — на тебя напоролись.

– Хорошо, что на нас, а не на путешественников или какую-нибудь лестную сторожку, – ответил князь. – Вот только вряд ли они натолкнулись на нас случайно. Думается мне, их послал Родим.

Старик разом посерьёзнел и нахмурился, хотя казалось бы, дальше уже просто некуда: и так не лицо, а каменное изваяние.

– Уверен? – спросил он.

Князь кивнул.

– Значит, мы тогда не атамана вздёрнули. Вот же нахальный щенок! – старик с силой врезал кулаком по столу. – Не угомонится никак!

Князь помолчал, раздумывая, и кивнул:

– Ты вот что, Вакора, отправь кого-нибудь с теми молодчиками, которых мы привезли, потолковать.

Вакора понимающе кивнул и поманил пальцем слугу.

«Потолковать, – подумала Дана. – Пытать станут. Вот странные люди: знают, что разбойников вешают без жалости, но почему-то не убывает их, даже наоборот, всё больше становится. И каждый думает, что уж его-то, такого ловкого, не поймают, и каждый, небось, кричит и милости просит, когда на шее верёвку затягивают, и несправедливым кажется ему умирать, хотя столько народа сам загубил. А те, верно, тоже просили о милости… От чего так? – думала она. – Потому ли, что каждый мнит себя центром мира, и кажется невероятным, что можешь вдруг исчезнуть? Или от того, что люди не умеют и не хотят отвечать за свои деяния, не готовы нести ответ?»

Дана сама не понимала, откуда взялись такие мысли. Необходимость поступать жестоко, чтобы поступить правильно, всегда вызывала у неё противоречивые чувства, она бы многое отдала, чтобы никогда не оказаться перед подобным выбором. Князь поступает правильно, здесь нет никаких сомнений, он пресекает зло, и отдал приказ пытать пленников не из мести, а по необходимости. А вот, например, то, что сделал с разбойниками немёртвый несколько дней назад, в том заброшенном доме, было жестокостью. Они получили по заслугам, здесь тоже вряд ли кто-то стал бы возражать, но всё же Дану не оставляло ощущение неправильности. Каково различие между оправданной и неоправданной жестокостью? Знание меры — на совести совершающего «возмездие». Какова же вероятность, что он поступит правильно?

– Что-то ты молчалив, друг мой.

Голос князя вывел Дану из задумчивости, она сделала над собой усилие и ответила с беспечной улыбкой:

– Уж больно вкусно готовят в твоём замке, князь, тут не до разговоров.

Ближайшие воины, услышав такой ответ, одобрительно расхохотались, поддержав слова юного охотника стуком кружек. Вайорика сморщила носик: она сама ела так аккуратно и осторожно, словно боялась, что мясо перед ней с минуты на минуты вспыхнет жарким пламенем. На секунду Дана испытала к ней странную смесь чувств, в которых промелькнула и зависть: кто бы не пожелал иметь такую же возможность: есть, что захочется, выбирать наряды, выполнять какую-то работу просто чтобы не скучать и жить за стенами крепости спокойно, зная, что никто не обидит? Когда-то (Дана помнила) она жила почти также, и была милой девушкой, круглолицей, большеглазой, щедрой на улыбки. Потом она словно истаяла, как свечка, и остались лишь большие глаза с вечной тенью, диковато и затравленно глядевшие на неё из отражений. Она давно уже перестала узнавать себя. Наверное, старый князь Ославич баловал единственную дочурку, она была сердцем Гойврата, а потом вышла замуж, и долго делила внимание мужа с его сестрой, и, даже когда Оляна, наконец, уехала, супруг не уделял ей всё время, не бежал выполнять любые прихоти… Он не был бы хорошим князем, если бы вздумал поставить жену на пьедестал и поклоняться ей, как она того желала. Вайорика вряд ли ценила то, что имела, но то была не её вина: нельзя всё оценивать в сравнении, иначе станешь довольствоваться куском шкуры вместо одежды и пещерой вместо дома.

– Хороший аппетит похвален, – произнёс князь, – но, если ты уже утолил первый голод, то, может быть, расскажешь, откуда такой взялся? Спрашиваю из праздного любопытства.

– Боюсь разочаровать тебя, да только ничего удивительного со мной не случалось отродясь, – ответила Дана как можно беспечнее. – В Хотуль я поехал, чтобы привезти домой сестру моей матери: она живёт одна, а, поскольку совсем уже стара, решила перебраться к нам.

– Да уж и вправду ничего увлекательного, – согласился князь. – Но весьма достойно так заботиться о родичах.

Князь усмехнулся: не поверил, но, как и прежде, оставил в покое, не стал расспрашивать.

Застолье продолжалось до глубокой ночи. Бранд, зимовавший в замке князя, наигрывал весёлые, похожие одна на другую, мелодии, и вои хором подпевали и с шумом стукали кружками, расплёскивая мёд. Княгиня ушла давным-давно, сославшись на усталость. Дана тоже мечтала сбежать, но боялась, что её не так поймут, и мужественно старалась не напиться. Всё же соседи, подобревшие во хмелю, то и дело норовили подлить ей в чашу, и скоро мир у неё перед глазами уже слегка покачивался. В минуту затишья князь вдруг хлопнул её по плечу, от чего Дана поперхнулась и закашлялась.

– Спой нам что-нибудь, Бус! – весело воскликнул князь. – Все здешние песни мы наперечёт знаем, так, может, ты чем-нибудь новым нас порадуешь! И не вздумай отказываться.

– Я знаю не так много песен…

– Пой, что знаешь.

Дана огляделась, но всё честное застолье выжидающе молчало. Женщина выбралась из-за стола, с удовольствием отметила, что может идти, не шатаясь, жестом попросила гусли и устроилась на низенькой лавочке бранда возле огня. Брага подействовала на неё в духе её собственного настроения: то есть она не развеселилась, а, скорее, наоборот. Говорят, что хмель даёт волю истинной сущности. Если это верно, то Дане оставалось только пожалеть себя.

Она провела рукой по струнам, и сразу вспомнила отца, как он учил её, давным-давно… Она была уверена, что музыка умерла вместе с ним, но пальцы коснулись струн, и Дана тихо запела. Её низкий голос зазвучал, усиленный эхом, и сразу же в зале стихли все прочие голоса. Слушатели внимали.


– Кровью воздух морозный пропах,

Смертью веет от самой земли;

Наши лица сотрутся в веках —

Мы за смертью сегодня ушли.


Ты забудешь с рассветом меня,

Или, может, запомнишь на век…

Тлеют золотом угли костра,

Серебром светит тающий снег.


А над лесом взревела пурга,

И метель заметает следы.

Сквозь укрытые снегом луга

За надеждой отправились мы.


Неужель на распятье дорог,

Там, где сходится небо с землёй,

Обратив бездну глаз на восток,

Станешь ты ожиданья рабой?


Неужели из тысяч людей

В сердце ты лишь меня отразишь?

Я не стою такого, поверь…

Почему, почему ты молчишь?!


На рассвете я должен уйти,

И остаться теперь не могу.

Наши жизни уже не спасти,

Так до встречи на том берегу.


Допев последние слова, Дана поняла, что праздник она испортила, но весёлые напевы (она почти не сомневалась) встали бы у неё поперёк горла.

– Ты выпил или слишком мало, или чересчур много, – насмешливо сказал Бразд.

– Эй, Бразд, спой нам песню повеселее, пока мы как квашня не раскисли! – крикнул кто-то из воев.

«Всё, больше я здесь не усижу,» – подумала Дана, и негромко обратилась к князю:

– Позволь уйти, князь, а то и вправду расстраиваю я твоих людей.

– Не весело тебе на моём празднике? – спросил князь. – Ладно, не в том, видно, дело. Но мне не хотелось бы остаться у тебя в долгу, так, может, расскажешь, что за беда у тебя?

Дана покачала головой.

– Да, – сам себе кивнул князь, – бывают такие беды, что и не расскажешь никому. Вот что, – он наклонился вперёд, – завтра тебе дадут коня, провизии и всё, что в дороге может пригодиться. Хоть так тебя отблагодарю.

– Ты щедр, князь, но, боюсь, преувеличиваешь мою заслугу.

Князь махнул рукой.

– Что за радость быть повелителем, если не можешь по собственному желанию разом уничтожить кого-то или осчастливить? Это и есть власть, друг мой: раздавать милости и наказания, поступать, как сочтёшь нужным. Не княжеский венец, и не крепость делают меня господарем, а только возможности распоряжаться властью. Так что не отказывайся: просить о помощи может казаться унизительным, но, когда помощь предлагают без просьбы, согласившись её принять, ты делаешь человеку честь, как и он, предлагая, делает честь тебе, и вы оба в расчёте.

«Иными словами, – подумала Дана, – сильный человек может позволить себе выбор, а слабый остаётся рабом собственной слабости, потому что нечего ему противопоставить силе. Поэтому, если ты просишь, то ты слаб, если же тебе без просьбы помогают, то признают за тобой силу.»

– Видимо, так, – кивнула Дана. – Я запомню.



***

Она поднялась ещё засветло, умылась и переоделась в свою прежнюю одежду, выстиранную служанками и предусмотрительно сложенную на кровати в ногах. В пустом зале она позавтракала остатками вчерашнего ужина. Было немного неловко уходить вот так, тайком, точно вор, но не могла же она отправиться бродить по крепости, заглядывая во все двери, чтобы разыскать господаря, поднять с постели и его самого, и его супругу, только для того, чтобы сказать «до свидания»?..

Правда, князь оказался предусмотрителен, и учёл, что гость постарается улизнуть пораньше: во дворе её уже ожидал пожилой конюший, державший под уздцы рослого чёрного коня-тяжеловоза. При виде этакой громады, Дана едва не попятилась.

– Да он смирный, не пугайся, – заверил мужчина, похлопав коня по шее. –Буяном кличут. Ты уж заботься о нём.

– Конечно.

Дана погладила коня, потом пошарила в котомке и достала краюшку. Животное приняло подношение, аккуратно сняв кусочек хлеба с раскрытой ладони женщины. Конюший одобрительно следивший за действиями паренька, передал уздечку.

– Эко ты с ним ласково, – заметил он. – Не всякий всадник так к лошади относится, а животины, они как люди, добро любят, – конюший вдруг заволновался и полез запазуху. – Да, забыл совсем! – Мужчина извлёк какие-то бумаги, завёрнутые в отрезок выделанной кожи, и протянул пояснив: – Князь велел передать.

В свёртке лежали два письма, первое было надписано для Буса:

«Друг мой, люди чрезвычайно склонны к предрассудкам, что простительно им, но не оберегает, всё же, от недоразумений. Чтобы таковые не задержали тебя в пути, я составил письмо, заверенное моей личной подписью и печатью, которое каждому скажет, что ты являешься другом князя Власта Валигорыча, господаря Холмореченского. Это последнее, что я могу сделать, чтобы облегчить тебе дорогу. Прощай.»

Второй, свёрнутый в трубку, лист, был действительно рекомендательным письмом, где Дану именовали Бусом сыном Дивогоста. Женщина улыбнулась: князь даже не стал спрашивать имени её отца, и так понял, что она солжёт, и просто солгал вместо неё, ещё и не без юмора окрестив «дивным гостем». О чём ещё он догадался, но не подал вида? Не затем ли расспрашивал, не для того ли вынудил петь?..

Умный поймёт, а мудрому хватит разумения не высказывать свои догадки, и оставить всё, как есть.

Дана забралась в седло. Позади неё на спину коня были навьючены вещи, всё, что могло пригодиться путнику в дороге: запасы еды для неё и коня, а возле луки седла даже висел изогнутый охотничий рог изящной работы.

Дана поглубже натянула на голову капюшон, махнула на прощание рукой конюшему и легонько толкнула коня коленями. Буян сразу же послушно тронулся с места. Он шагом вышел за ворота. У подножия холма, где дорога разветвлялась на две стороны, Дана в последний раз оглянулась на крепость.




Глава 3 Пляска смерти.



С каждым днём близость гор ощущалась всё сильнее: по краям дороги лежали, зарывшись в снег, похожие на окаменевших улиток валуны, большинство из которых превышало человеческий рост; деревья становились выше, и всё меньше попадалось лиственных.

Кончик хвоста и мохнатые кисточки на ногах коня запорошились снегом, вокруг морды белым паром клубилось дыхание. Сегодня он шёл без остановки с самого утра, и ни разу не сбился с такой вот мерной рыси. Конюший не соврал: не смотря на грозную кличку, конь обладал на редкость покладистым нравом и для долгих путешествий подходил как нельзя лучше.

Запрокинув голову, Дана посмотрела на солнце сквозь белый снежный купол ветвей и невольно улыбнулась. Не смотря ни на что, ей было хорошо: она уже не беспокоилась о том, что станет есть завтра, и не замёрзнет ли в лесу. Не так уж мало, если подумать.

Буян мерно трусил по дороге вдоль реки, то появлявшейся, то снова исчезавшей за деревьями и сугробами; слышался шум потока. Когда дорога проходила рядом с открытыми участками берега, Дана могла даже разглядеть ненадёжную ледяную корку, тянувшуюся вдоль берега: холод пытался сковать чёрную воду, постепенно замораживая. Весея — бурная река, поэтому замерзала она поздно, иногда, в особенно тёплые зимы, вплоть до последнего месяца года оставалась неподвластная льду. Она брала своё начало в огромном озере Ирмер, и там, где она начиналась, стоял первый город в цепи городов всей Хоргарии — Весеяжск. Затем река набиралась сил, питаясь мелкими речушками и ручьями, через болота спускалась до самых гор, где соединялась с Елицей. Елица же с юга на север огибала весь горный кряж и впадала в море.

Весь этот путь некогда являлся предметом споров между князьями и вольными городами, каждый из которых желал контролировать столь выгодный источник пополнения казны, но, в конечном счёте, все вольные города попали под власть того или иного князя и вошли в составы их маленьких государств. Свою значимость сохранили лишь Хотуль, стоявший в месте слияния Весеи и Елицы, и Весеяжск, державший выход в Ирмерское озеро.

Хотуль был последним крупным городом по эту сторону гор, и последним в цепочке городов, выросших по берегам Весеи. Дальше если и попадались какие-то поселения, то на «высокое» звание претендовать не смели. Путь пронзал город насквозь, через главную улицу, и шёл дальше, на восток, к предгорьям, изобиловавшим маленькими деревеньками и хуторками, разбросанными вдоль дорог. За их пределами были лишь непроходимые дебри, куда не совались добрые люди. Там жили разбойники и волки, и, как поговаривали, кое-кто и похуже.


Дана почувствовала, что конь пошёл живее, и через минуту они выехали на опушку. Дорога сбегала с пригорка вниз, к городу, привольно раскинувшемуся у берега. Дана легонько толкнула коня коленями, и Буян поскакал быстрее.

Теперь уже никто не помнил имён основателей города, как говорили сами жители, здесь всегда был город, и всегда жили люди. Вероятно, в их словах имелась доля правды: место было очень удобным, так что вполне возможно, что город вырос из поселений, возникавших здесь в разные времена. Старейшая часть Хотули, ещё со старой стеной (новая, охватывавшая разросшийся город, появилась значительно позднее) стояла на северном берегу Весеи, как бы на мысе, который с южной стороны омывался Весеей, а с северной — Елицей. На этой же стороне располагалась вся старая часть города, охваченная крепостной стеной. Разрозненные части Хотули, раскинувшейся по берегам двух рек, соединяли два моста — Южный и Восточный. Почти каждую весну их сносило в половодье.

Хотуль был одним из знатнейших городов Хоргарии, по сути, соперничать с ним мог лишь Весеяжск. Город управлялся собранием, состоявшим из наиболее уважаемых представителей нескольких концов10, и, хотя горожане и платили дань господарю Власту, им нравилось думать, что они живут, как в древние времена, когда князья были лишь главарями дружин, которых города нанимали для защиты от врагов.

Узкие, застеленные досками, улочки извивались между толстых стен домов, как правило, невысоких — в три-четыре этажа, с маленькими прямоугольными окошками. Напротив причала раскинулся большой рынок и купеческое подворье, где останавливались гости города. Недалеко от рынка находился и княжеский двор, правда, сам князь бывал там лишь наездами.

На воротах Дану остановили стражники. С чувством неизмеримой благодарности к князю она продемонстрировала рекомендательное письмо, и была пропущена в город.

За всю свою жизнь Дане не доводилось видеть разом столько народа: людей на улице не убывало, хотя они шли и шли. Прохожие торопились по своим делам, причём передвигались заметно быстрее, чем люди в деревнях. Вот спешит женщина с объёмистой корзиной, закрытой платком. Лицо женщины сердитое, хотя совсем не понятно, на кого она сердится. Вот мужчина в полушубке с опушкой из потрёпанного заячьего меха, несёт на плечах мешок. Вот молодая красавица в сопровождении матери, тоже спешат, хотя ничего и не переносят... Куда торопятся все эти люди?

Прохожие оборачивались на Дану, вернее, больше на Буяна, которого даже простой человек, не разбирающийся в лошадях, мог оценить по достоинству. В толпе Дана чувствовала себя неуютно, и потому поторопилась покинуть главную улицу, тем более, что Вестина жила на другой стороне города, в Гончарном конце, недалеко от восточных ворот. Она была знахаркой, но часто повторяла, что лекарское ремесло не лёгкое: с одной стороны, знахарь должен помогать людям, а значит, жить поблизости от них, а не прятаться в лесной глуши, но с другой –– как не прятаться, если, случись что плохое, в глазах людей ты превращаешься в злую ведьму? И тут уж никто из забрасывающих факелами твой дом не вспомнит, как ты лечила им больные животы и зубы.

Вестина приходилась старшей сестрой её матери. Она так и не вышла замуж, потому что не могла выбирать между любимым и тем делом, которое составляло неотъемлемую часть её самой, а у тех, кого любила она, не хватало мужества стать лишь частью жизни женщины, пускай и важной частью. Не имея детей, она часто сожалела, что некому передать свои знания, и Дана надеялась, что Вестина примет её ученицей.

Нужная улица отыскалась не сразу. Наконец, женщина остановила Буяна перед воротами. На воротах висел замок. Подведя коня вплотную, Дана привстала, потом выпрямилась и попыталась заглянуть во двор. Окна домика были темны.

– Если ты Вестину ищешь, то зря.

Дана оглянулась. За её спиной стояла тучная женщина, в когда-то красивом и, похоже, дорогом, а теперь сильно поношенном плаще, из под которого выглядывал подол коричневого платья. Видимо, она работала в доме богатых людей и могла донашивать вещи за хозяйкой.

– Почему?

– Уехала, уже давно.

– Куда?

– А тебе-то на что?

Как и у многих таких же сплетниц, в этой женщине словоохотливость сочеталась с крайней подозрительностью.

– Я её племянник, – сказала Дана, уже не испытывая, как прежде, волнения от вранья.

– В Войслав она уехала, за горы, – ответила женщина. – В крепости тамошнего князя у неё знакомая, вроде, есть, так она говорила.

– Ясно.

Дана села и подобрала уздечку.

– Скажите, а тут поблизости есть корчма?

– Да прямо у городских ворот стоит, недалеко совсем, – указала женщина.

Дана поблагодарила кивком и тронула коня пятками.

– Тут недавно ещё кое-кто Вестиной интересовался, – прибавила вдруг женщина. – Не родственник ли тоже?

– Он назвался? – быстро спросила Дана.

– Нет, Плотный такой мужчина, представительный, волосы светлые… узнал, что Вестины здесь нет, и ушёл. И ещё спрашивал, не искала ли знахарку молодая женщина.

– Нет, не родственник, – покачала головой Дана, стараясь не выдать охватившее её волнение. – Может, кто из прежних знакомых, – она равнодушно пожала плечами. – Ладно, всего доброго.

– Всего доброго, – закивала женщина ей вслед.

Дана направила коня к городским воротам: она не собиралась задерживаться в корчме, только пополнить запасы и сразу двигаться дальше. После слов этой женщины ей стоило огромных усилий заставить себя не пришпорить тут же коня и не удрать галопом из города. Возобладал разум: где ещё она могла зимой купить разом всё необходимое? Хочешь не хочешь, а корчму миновать никак не получится, но там она наверняка встретит…

Ничего, в таком виде он ни за что не узнает её. Она войдёт, поговорит с хозяином, и уйдёт сразу, не задерживаясь. Всё обойдётся.


Корчма и вправду нашлась почти в двух шагах от ворот, она сразу выделялась среди прочих домов ярко освещёнными окнами. К тому времени уже начали опускаться ранние зимние сумерки. Дана мысленно пересчитала все оставшиеся деньги и вошла внутрь. Хорошо освещённый зал был переполнен народом, в основном местными, пришедшими выпить и закусить после трудового дня. Две разносчицы сновали между столиков с подносами, полными кружек и кувшинов, по комнате разносился запах еды и спиртного, а за одним из столиков, судя по громкости голосов, уже назревала пьяная драка. Но ни одного беловолосого она не увидела.

Стараясь никого не задеть, Дана протиснулась к стойке. Хозяин корчмы, могучий мужчина с пышной бородой и совершенно лысый, протирал кружки и слушал несколько бессвязный, но захватывающий рассказ изрядно набравшегося посетителя. В конце каждого предложения захмелевший горожанин прерывал повествование и, ложась грудью на стойку, допытывался: «понимаешь, да?», на что корчмарь кивал с самым споойным выражением лица.

– Здравствуйте. Мне нужен каравай хлеба, вяленая рыба и овёс для коня, сколько поместится в эти мешки, – сказала Дана, подойдя к стойке. – Продадите?

– Конечно, – кивнул корчмарь и выглянул в соседнюю комнатку, громко позвав:

– Рада!

Из-за двери высунулась молодая кареглазая девушка, с длинной косой, венцом уложенной вокруг головы. Она вытирала руки о передник.

– Каравай хлеба, и наполни эти два мешка вяленой рыбой и овсом что поплоше — для коня. – велел корчмарь. – Шесть полусеребрушек. – бросил он уже Дане, окинув её таким внимательным взглядом, точно пытался решить, найдутся ли у неё деньги.

Дана просто кивнула и полезла за кошельком.

– Комната на ночь одну серебрушку стоит, – заметил корчмарь.

Дана покачала головой, даже не взглянув на него.

– Благодарю, но — нет, я спешу.

– Воля твоя, только не безопасно сейчас на дорогах.

– Князь Власт всех разбойников разогнал на много дней в округе, – усмехнувшись, ответила Дана. – Хотя спасибо за заботу, – прибавила она.

Отсчитав монеты, Дана забрала у служанки мешки, кивнула на прощание и вышла из корчмы. Можно было бы задержаться хотя бы на ночь, но Дана слишком боялась. Лучше всего ехать дальше, и как можно быстрее, тем более, что за горы путь совсем не близкий, даже и верхом. Всё-таки она никак не ожидала, что не застанет Вестину в Хотуле. Почему она вдруг сорвалась и уехала? Травница далеко не молода, и такие путешествия совсем не безопасны. Возможно, она решила, что встретить старость лучше среди друзей, ведь по словам той горожанки, у Вестины друзья в Войславе, но почему, в таком случае, она не вернулась в Вятицу? Из гордости, не иначе.

Когда Дана отвязывала Буяна, из-за угла дома возникла служаночка, та, что наполняла мешки. Она боязливо огляделась по сторонам и поманила к себе Дану. Женщина вздохнула: что бы там ни было на уме у девушки, ничего хорошего это точно не сулило. Она подошла ближе, подведя коня к окну, чтобы изнутри корчмы нельзя было их разглядеть.

– Что тебе?

– Ты сейчас из города уезжаешь? – спросила Рада, взволнованно заглядывая ей в лицо.

– А что?

Девушка снова оглянулась и облизнула губы.

– Наш хозяин… он договорился с разбойниками, и сообщает им, когда от нас состоятельные путники уезжают, и, когда ты ушёл, он позвал к себе Юша.

– Он послал его предупредить разбойников? – прошептала Дана, обращаясь скорее к самой себе.

Рада кивнула.

«Всё равно нельзя оставаться, я должна уехать сейчас, иначе я встречусь с…»

– Из города есть какая-нибудь другая дорога?

Девушка на секунду задумалась, потом кивнула:

– Да, мимо старой башни. Дорогой почти никто не пользуется, но там и проехать почти невозможно, всё завалено снегом, да и заблудиться там легче лёгкого.

Дана задумчиво покусала губу.

– Покажешь, в какую сторону ехать?


Смеркалось, до заката оставалась всего пара часов, но, если поверить служанке, объездная дорога должна привести её к башне ещё до темноты. Заброшенная дозорная башня могла служить пристанищем путешественникам, но чаще подобные места становятся прибежищем лихих людей. Сам собой напрашивался вывод: что, если в сговоре с разбойниками был вовсе не хозяин корчмы, а служанка, которая обманом убеждает путешественников ехать заброшенной дорогой и останавливаться в старой башне, где их и поджидают разбойники? Дана снова попыталась воспроизвести в памяти лицо девушки, но беспокойство служанки выглядело искренним. Однако же, если та давно обманывает, солгать убедительно для неё не составит труда. Дана слишком хорошо знала людей, чтобы так просто поверить в искренность кого бы то ни было. И, чем больше она думала, тем более уверялась, что служанка её обманула. К тому же, корчмарь пытался уговорить её остаться на ночь, сам же предупреждал о разбойниках. Он, конечно, искал выгоды от нового постояльца, но, будь он наводчиком, говорил бы иначе.

Вопрос доверия к людям один из самых сложных: если подозревать всех, то дело закончится человеконенавистничеством, а если доверять, то легко поплатиться за свою наивность. Не зря же говорят, что доверчивого человека грех не обмануть, он будто сам напрашивается, чтобы его одурачили. Кстати вспомнилось, как любил шутить отец: «Своим доверием к людям мы ставим их в неловкое положение, заставляя доказывать обратное». Близким можно верить безоговорочно, даже когда все свидетельства против, даже когда нет оснований верить, но чужим… А ведь, если девушка не лгала, то подозрительность выведет прямо к разбойникам.

Буян беспокойно переступил передними копытами, удивлённый, что они так долго стоят посреди дороги, и Дана решилась. «Я должна научиться доверять людям, – подумала она, – но сейчас не самое подходящее время менять старые привычки.» Она подобрала уздечку и повернула коня на дорогу.

До ночи Дана постаралась покрыть как можно большее расстояние. Буян не подвёл, и весь путь прошёл спокойно. Когда стемнело так, что дороги было уже не разобрать, Дана устроила привал.

Разбойники не объявились. Ей следовало бы радоваться, но на душе у женщины было лишь отвратительное чувство, которое не покидало её ещё несколько дней.



***

Лес закончился неожиданно: деревья расступились, Дана вышла на старую вырубку, и перед её взором, точно по волшебству, возникли крыши домиков. Посёлок словно бы был затерян среди лесов. Подъехав ближе, Дана увидела длинную процессию: люди шли медленно, и можно было подумать, что все они спят на ходу. Во главе длинной неровной колонны четверо мужчин несли носилки с телом. Дана отвела коня в сторону и спешилась. Она стояла, а мимо неё шли и шли люди с лицами, не выражающими ни горя, ни радости, ни любопытства, ни сочувствия. Многие разговаривали, и из услышанных обрывочно слов Дана уловила, что говорили на темы бытовые, совершенно не относящиеся к похоронам. Похоже, смерть этого человека, кем бы он ни был, мало опечалила людей, словно смерть стала для них делом обычным.

В самом посёлке, должно быть, никого теперь не осталось, и проситься на постой всё равно не к кому, так что, подумав, Дана решила идти вместе со всеми на погост: может быть на обратном пути и удастся разговориться с кем.


Местный погост ни чем не отличалось от любого другого. Он находился на отшибе, в роще. Летом роща стояла зелёная, ветер шумел в кучерявых ветках берёзок, пели птицы… но зимой он становился мрачным и страшным. Голые деревья тянут ветки к холмикам, и по обледенелым дорожкам скачут вороны. Дана постояла в стороне, не зная, стоит ли подходить ближе, всё же это горе было не её. Буян фыркал ей в плечо и переминался с ноги на ногу, похрустывая снегом, не понимая, зачем они стоят тут и не идут в тепло. Дана привязала его к дереву и пошла по тропинке. Конечно, она не стала подходить к толпе, решив побродить пока немного поодаль.

На тропинке стояла старуха, с ног до головы закутана в чёрное: чёрный платок покрывал седые волосы, и ветер трепал полы её чёрной накидки. Морщинистое лицо навсегда застыло в маске утомлённости и скорби –– как видно, в жизни своей старуха знала мало хорошего. Более всего она была похожа на тех ворон, что скакали по дорожкам: она стояла ссутулившись, нахохлившись, и прятала в воротник накидки длинный, похожий на клюв, нос. Заметив Дану, она указала на толпу людей.

– Погляди, – сказала старуха. – Они говорят о ней много-много хороших слов, вспоминают, какой замечательной она была, как она заботилась о семье, о муже, содержала в чистоте дом, стирала, готовила и вообще была замечательной хозяйкой, но никто из них не посмеет сказать, чего ей это стило! Муж ни слова не скажет о том, как он поколачивал бедняжку, возвращаясь домой навеселе, и свёкор промолчит о том, как зашвыривал тарелку с супом в стену, если случалось, что суп недосолен или пересолен. О да, они молчат!

Взгляд старухи сделался острым, колючим, злым. Он потемнел. Старуха смотрела на толпу скорбящих, и даже её сутулая спина как будто распрямилась, и сама она словно стала выше.

– Посмотри вокруг! – воскликнула она. – Зачем люди так стараются? Разве покойному не всё равно, под каким камнем станет гнить его тело? Они не заботились о ней, пока она была жива, а теперь пытаются воздать должное ничего не чувствующему телу. О, я знаю, зачем люди устраивают пышные похороны: нам совестно, как нам бывает совестно перед нищими, нам совестно за то, что мы живы, а эти люди умерли. Но люди не понимают, как неправильно стыдиться естественного порядка вещей, ведь, как не виноваты мы в нищете других людей, так не виноваты мы и в смертях их. Ты понимаешь, девочка?

– Да, кажется, – ответила Дана, чтобы не спорить.

Она следила за тем, как тело, завёрнутое в серую материю, на верёвках спускают в яму.

– Смерть всех найдёт однажды, – проворчала старуха, будто подслушав её мысли. – Рано или поздно. Она неотвратима, если и есть в мире что-то неизбежное, то это она.

Старуха пошевелила запавшим ртом, повернулась и побрела прочь, тяжело опираясь на клюку. Через несколько шагов Дана её догнала:

– Давайте помогу. Куда вам?

– Проводить хочешь? – спросила старуха, глянув на женщину обжигающе-проницательным взглядом. – Мне далеко.

– Ничего, я не тороплюсь никуда, – заверила Дана.

Старуха кивнула, и они вдвоём пошли прочь.

– Да, мне-то тоже не долго осталось уж смерти ждать, – произнесла старуха немного погодя.

Дана промолчала.

– Смерть всё завершает, она беспощадна, в ней нет ничего манящего, ничего привлекательного. Смерть не разбирается, кто прав, кто виноват, – сказала старуха. – Её смерть, – она кивнула на свежую могилу, к которой по одному подходили люди, – кажется несправедливой, но, когда дело касается смерти, странно заговаривать о том, что один её заслужил, а другой — нет. Смерть забирает всех без разбора, и в этом её высшая справедливости... и несправедливости тоже.

– Невозможно поверить в собственную смертность, – чуть помолчав, произнесла старуха как бы про себя. – Если бы люди были в состоянии уразуметь свою недолговечность, они не смогли бы спокойно жить, рожать детей, трудиться… Мир погрузился бы в смуту. То, что люди никогда не бывают готовы к смерти, их величайшее благо, но и проклятье. Мы живём так, точно Семерт11 не ждёт нас по ту сторону, и творим со своей жизнью что хотим. И умираем.

Старуха говорила всё тише, пока её шёпот стало совсем уж не разобрать. Безумно смотрела она перед собой, перебирая скрюченными шишковатыми пальцами пустоту, в точности как Великая Пряха, Матра, отматывающая нити человеческих жизней.

День подходил к концу: ещё только несколько минут назад небо было светлым, а теперь потемнело, и посёлок превратился в скопление огоньков. Некоторые прохожие на улице провожали юношу и старуху любопытными взглядами, но большинство просто не обращало внимание: посёлок стоял на дороге, и путешественники были здесь не редки.

Они как-то незаметно дошли до места. Дом старухи стоял чуть-чуть в стороне от остальных, в самом конце улицы. Дома, особенно старые, могут рассказывать. Они говорят безмолвно, но красноречиво, и, чем старше дом, тем живее и ярче его повесть. Дом старухи хранил печальные страницы истории человеческих жизней: он был велик, и его построили сразу, а не пристраивали комнатами, значит, возводили для большой семьи. Мастера украсили крышу резным коньком, и окна — деревянными кружевами, посадили перед крыльцом две вишни, чтобы весной любоваться цветением, и летом лакомиться плодами. И по тому, с какой любовью украшали его, можно судить, что в доме обитало счастье. Теперь же всякому, кто глядел на чёрные стены, подгнившие и отвалившиеся узоры на окнах, было видно, что дом опустел, причём опустел быстро, может быть, разом.

«Смерть, – думала Дана, поднимаясь за старухой на крыльцо, – её легко узнать, Смерть оставляет ясный след и на предметах, и на лицах живых. Облик её столь ужасен, что всякий, столкнувшийся с ней, как зеркало отражает его, и несёт эту печать, порою, до конца собственных дней.»

– Ты издалека пришёл, – сказала старуха. – Постоялого двора у нас, в Новице нет, а на ночлег никто не пустит: пугливый народ нынче стал. Оставайся у меня, если хочешь. Мы с внучкой вдвоём живём, а дом, сам видишь, какой большой, места всем хватит. А коня можешь в хлеву оставить, там всё равно пусто.

Дана завела Буяна в хлев, сняла сбрую и перемётные сумки, насыпала в ясли овса, и только потом вошла в дом. На миг ей показалось, что она опять попала в тот заброшенный дом посреди леса. В темноте она слышала, как старуха притопывала, сбивая с обуви снег, потом она отворила вторую дверь, и они вошли в просторную комнату. Здесь семья проводила все вечера: в одном углу был большой очаг, на стене, на полках стояла посуда, коробки с травами; посреди комнаты длинный стол, но у стола всего два стула. В углу на лавке рядом с громоздим ткацким станком лежала прялка, вдоль стен стояли сундуки, окованные проржавевшим уже железом, короба. Рядом с очагом лежали несколько вязанок хвороста. Напротив двери был всход на второй этаж.

– Светлена! – позвала старуха, проковыляв к столу.

Наверху послышался топоток, и в комнату сбежала девушка лет восемнадцати, стройная, светловолосая, в старом платье, перешитом с чужого (может быть, материнского) плеча. Она не ожидала увидеть кого-то кроме бабушки, и остановилась, недоверчиво и внимательно глядя на гостя.

– Накрывай на стол, – велела старуха, – ужинать будем.

Девушка ничего не стала спрашивать, проскользнула к очагу, раздула огонь. Чувствуя себя неуютно, Дана сняла кожух и шапку, поискала глазами, куда бы присесть, и примостилась на лавочке возле станка. «Странно, как всё кажется сложным в жизни, – размышляла Дана, – события, проходящие мимо нас, похожи на звенья цепи: они хватаются одно за другое, и вот уже не видать, какое было первым, какое повлекло за собой остальные… да и надо ли знать? Не всё ли равно, где было начало, не важнее ли, где свершится конец?.. – Дана усмехнулась. – Я слишком устала, оттого и думаю так: цепи, судьбы…».

Светлена тем временем поставила на стол горшок с похлёбкой, положила ложки, по-прежнему ни о чём не спрашивая. Словно немая.

– Садись с нами, милая, – позвала старуха.

Дана встала с лавки, очнувшись от оцепенения, и только тут поняла, как к ней обращается хозяйка. Та улыбнулась, заметив растерянность женщины.

– Я достаточно прожила на этом свете, – произнесла старуха. – И уж женщину от мужчины как-нибудь отличу. Садись с нами, не бойся, мы не станем тебя ни о чём расспрашивать.

Дана села за стол напротив Светлены. Девушка ободряюще улыбнулась ей и кивнула, предлагая приступать к трапезе. «Действительно немая, – ужаснулась Дана. – Но, кажется, не глухая. Странно: немота редко случается сама по себе».

– В последнее время мы многих хороним, – заговорила старуха. – Смерть гостит в нашем посёлке с самой весны, никак не хочет оставить.

– Мор? – с тревогой спросила Дана.

– Нет, – покачала головой старуха. – Люди гибнут, словно мы прокляты, словно кто-то решил извести всех нас, чтобы не осталось никого.

– Прежде я бы сказала, что так не бывает, – произнесла Дана, глядя в свою тарелку.

– Но не теперь?

– Не теперь. Может, вас и вправду прокляли. Не случилось ли вам обидеть какого-нибудь странного человека, всё равно –– мужчину или женщину?

– Если и так, то мне не известно, – подумав немного, ответила старуха. – Да, может, и вздор всё, бредни старой бабки! – она усмехнулась безгубым ртом. – В самом деле — к ночи и о мертвецах! Лучше уж помолчим, чем пугать другу друга.

Дана охотно согласилась. Она ела и думала о том, что в детстве бабушка часто рассказывала ей сказки, но почему-то теперь она не могла вспомнить ни одной, осталось только светлое, тёплое чувство. И песни: она готова была поклясться, что знала сотню весёлых песен, но теперь не помнила ни слова. И вся её жизнь после смерти родителей, в замужестве, казалась одним тёмным пятном, полосой сырого тумана, в котором все дни сливались в один долгий-долгий, без начала и конца. А в этом доме, со старухой, с её историями о смерти вместо сказок, с немой девушкой, всё выглядело точно её собственное прошлое, только вывернутое наизнанку, и это пугало.


Старуха и внучка спали в одной комнате на верхнем этаже, и там же постелили и Дане. Когда она стала раздеваться, чтобы омыться перед сном, Светлена в ужасе прижала руки ко рту.

– Тебя точно углями горящими посыпали, – заметила старуха.

Дана отвернулась, чтобы побыстрее закончить и лечь в постель. Пусть бы оставили её в покое, ей не хотелось что-то объяснять.

– Кто тебя так, дочка? – спросила старуха, глядя с состраданием и жалостью.

Подобные взгляды Дана не выносила.

– Почему же сразу «кто»? – ворчливо спросила она в ответ.

– Одни шрамы старые, другие не так давно зажили, – объяснила старуха. – Да и, упади ты в огонь, совсем не так бы выглядела.

– Может быть, – ответила Дана и отвернулась к стене, чтобы не продолжать разговор.

«…Зачем я тебе? – думала она, засыпая, – Зачем ты преследуешь меня? Сколько раз ты называл меня бесполезной, ненужной, сколько ругался, что кормишь меня задаром, так почему же, когда я ушла, ты пошёл за мной, и не отстаёшь и не отступаешь? Неужели всю жизнь ты станешь преследовать меня? Что за извращённое тщеславие не позволяет тебе отступить?»



***

Дану разбудил солнечный луч, пробравшийся через щель в ставне и бесцеремонно вторгшийся в пространство полутёмной комнаты. Во сне она сразу же очутилась на золотом ржаном поле, ей казалось, что колосья горят ярче золота, но, как она ни отворачивалась, как ни закрывалась, свет продолжал слепить глаза. Потом она почувствовала движение своих рук и проснулась. Сев на постели, она потёрла глаза, припухшие со сна, встала и отодвинула ставенку прямоугольного окошка. День давно начался. Несколько минут Дана стояла, сощурившись и разглядывая дрожавшую на ресницах радугу, на какой-то ми ей показалось, что она опять задремала, потому что не заметила, как в комнату вошла Светлена. Девушка кашлянула, привлекая внимание. Дана вздрогнула и открыла глаза.

– Доброе утро, – пробормотала она.

Светлена улыбнулась и показала рукой на окно.

– Да, заспалась я что-то, – смущённо признала Дана. – Спасибо, что пришла разбудить.

Девушка кивнула, принимая благодарность, и вышла из комнаты, а Дана поспешила одеться, мучимая угрызениями совести: Буян уже пол дня стоял голодный.

Внизу она столкнулась со старухой, которая сидела на низкой лавочке возле очага и плела из прутьев корзину.

– Всё на свете уже проспала, теперь-то куда спешишь? – по-доброму пожурила она.

– Я… – качала Дана, но старуха перебила:

– Коню твоему Светлена ещё с утра овса задала. Пришлось в твоём мешке поискать, – она кивнула на сумки, сложенные у входа, – ты-то спала как убитая.

– Спасибо, – поблагодарила Дана.

– Садись к столу, обедать как раз скоро будем.

С улицы вернулась Светлена, и вся «семья» расселась за столом.

– Может, я могу как-то помочь? – предложила Дана

Она чувствовала, что должна отблагодарить за гостеприимство. Старуха и девушка бедствовали, это заметил бы и незрячий, но кормили совершенно незнакомого человека и о плате даже не заикались.

– Может, в доме что-то надо сделать?

– Полно, девочка, ты же гостья наша, – замахала руками старуха, но женщина заметила, как Светлена быстро взглянула на неё и опустила глаза.

– Мне бы хотелось отплатить добром за добро, – твёрдо произнесла Дана. – Не можете же вы мне в этом отказать.

– Да вот… – Старуха задумалась. – Осенью и весной крыша протекает, да и в хлеву тоже, на сеновале подпорки совсем прогнили… Но работа вся мужская, потому и не делается.

– Я сделаю, – кивнула Дана.

Она наловчилась выполнять и мужскую работу, и справлялась не хуже, давно уже убедившись, что сила, которой те так похваляются, бывает просто незаменима, однако редко, зачастую же со многой работой женщина может справиться и сама, в особенности, если иного выхода нет.


Весь день Дана лазала по крыше с молотком, зато к вечеру залатала все бреши и к столу села с чистой совестью. Ещё она дала Светлене несколько серебряных монет, из тех, что нашла в кошеле разбойников, и та купила в городе свежий хлеб и молоко. Старуха с внучкой жили впроголодь: бабка плела корзины, которые потом продавала на рынке, а Светлена стирала бельё, но обе получали за свои труды крохи. Ещё они держали кур, взращивали маленький огород, несколько яблонь. Из яблок делали сидр и тоже продавали, но пять деревьев давали не богатый урожай, а огород кормил только осенью. Замужество Светлены могло бы помочь, но, кроме того, что у девушки не было за душой ни гроша, она ещё и не говорила, а кому нужна немая жена? Люди суеверны: одни считали девушку дурочкой, потому что она могла только улыбаться в ответ, другие, что она одержима или проклята. Надо ли говорить, что молчаливую девушку и её сумасшедшую бабку горожане избегали, и они не могли надеяться помощь?..

Когда стемнело, Дана вернулась в нижнюю комнату с очагом и в ожидании ужина принялась выпиливать новую ножку для лавки, взамен прогнившей. На улице снова пошёл снег, снежинки падали, сцепившись в плотные комки, похожие на пух. Мама называла такой снегопад «лебяжьим». Может быть, к ночи небо расчистится и станет видно звёзды, может, начнётся метель: когда идёт такой снег, погода непредсказуема.

Дана уже закончила выстругивать болванку, когда Светлена ворвалась в дом бледная, с округлившимися глазами, страшно перепугав её. Девушка скинула полушубок и на нетвёрдых ногах подошла к печи, да так и села прямо на пол.

– Оставь, не пугайся, – окликнула старуха подорвавшуюся Дану. – Видно, снова кто-то умер, она всегда себя так ведёт, когда узнаёт.

Дана остановилась посреди комнаты, неуверенно глянула на съёжившуюся бедняжку.

– Почему? – спросила она всё-таки.

– Уж и не знаю, – развела руками старуха. – Когда умерла её сестра, она с точно таким же лицом прибежала ко мне. С тех пор и не говорит. Валеса, кстати, умерла первой, ещё в начале весны. Потом их старший брат, а там уже и в городе тоже начали умирать.

– Вот так просто? Погибают один за другим?

– Сначала человек пропадает, – ответила старуха, – а потом кто-нибудь находит его тело: некоторых в реке, но не похоже, чтобы они утонули, других — в лесу, или даже в собственных домах. Мужчин находят почти сразу, а женщин иногда и вовсе не находят. Люди толкуют о звере, который подкарауливает и утаскивает тех, кто остаётся один. Слишком много смертей для такого маленького места.

Дана снова посмотрела на раскачивающуюся девушку. Больше она ничего не спрашивала.



***

Люди много рассуждают о судьбе, но подчас бывает сложно разобраться, где судьба, а где — слепой случай.

Дана проснулась и сама не поняла, от чего. Несколько минут она лежала, глядя в потолок, пока не почувствовала, что ей хочется пить, тогда она встала с постели, оделась и спустилась вниз. Ещё на лестнице она почувствовала сквозняк, дверь во двор оказалась распахнута настежь, и ветер заметал снег внутрь. Первую мысль, что кто-то пробрался в дом, она отмела сразу: грабители притворили бы дверь, кроме того, дверь закрывалась изнутри на засов, который сейчас был снят. Тогда Дана подумала о старухе: она и прежде вела себя странновато, и вполне могла «забыться» и уйти посреди ночи.

Женщина выбежала наружу и увидела, что через двор тянется до калитки цепочка следов, оставленных узкой девичьей ножкой. Ушла не старуха, а Светлена, причём она была в беспамятстве, раз ушла босая. Если судить по тому, сколько в комнату намело снега, ушла она уже довольно давно, и за это время могла насмерть замёрзнуть, свалившись в какой-нибудь овраг.

Путаясь в рукавах кожуха и не попадая ногой в сапог, Дана оделась, зажгла фонарь и выбежала на улицу. Следы чётко отпечатывались на свежем снегу, они ровной линией тянулись вдоль улицы и уводили в сторону погоста. Дана бросилась бежать.


Даже у самого скептичного человека ночной погост вряд ли вызовет добрые чувства. Человек суеверен, притом же в мире происходит столько пугающих и необъяснимых вещей, что суеверия, подчас, оправданы.

Дана уже была здесь, всего пару дней назад, но то было днём, теперь же под светом полной луны снег отливал нереальным светом, вокруг простиралось мёртвое царство, и единственным намёком на живого человека были следы, и те ставившие под сомнение реальность происходящего.

На сколько можно было судить по следам, Светлена шла, не сбиваясь и не плутая, она шла к одной ей ведомой цели, или, что вернее, ведомой её подсознанию, уверенно и кратчайшим путём. Через несколько минут Дана увидела среди деревьев очертания храма Горюн12. Следы вели к лестнице и обрывались возле двери. Прежде чем пересечь открытый пятачок земли, Дана огляделась и прислушалась, затаив дыхание, но вокруг никого не было, во всяком случае, она никого не заметила. Дверь храма открылась от одного толчка, женщина сделала несколько шагов.

– Есть кто живой? – негромко окликнула Дана, приподняв фонарь.

– Живых нет, зато мёртвых хоть отбавляй! – ответили ей из темноты.

Свет фонаря попал на человека, лежавшего в центре храма раскинув руки. Второй, склонившийся над ним, смотрела на женщину.

– Ты?.. – попятилась Дана.

Немёртвый оторвался от тела, взглянув на того, кто так бесцеремонно его прервал. Его глаза сверкнули как жидкая ртуть, отразив свет фонаря. Он склонил голову на бок и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Может, назовёшься, прежде чем бежать? – предложил немёртвый, как-то странно улыбнувшись. – Есть шанс, что к знакомому я отнесусь иначе, чем к случайному свидетелю.

– Я… Мы встречались не так давно... в заброшенном доме…

– Ах да, точно! – воскликнул немёртвый таким тоном, словно они случайно столкнулись где-нибудь на рынке, а не посреди ночи над растерзанным трупом. – Ты постриглась, – заметил он.

– Э… да, – ответила Дана, пытаясь отвести взгляд от трупа.

Немёртвый проследил за её взглядом и сконфуженно потёр пальцем висок, оставив красную полосу на коже.

– Может, подождёшь снаружи? Я быстро доем и выйду.

– Да, ладно…

Дана вылетела на улицу.

Через несколько минут двери скрипнули, и немёртвый вышел следом. Лицо и руки он вытер, так что никаких следов крови не осталось, но Дана всё равно старалась держаться подальше. Впрочем, приблизиться немёртвый не пытался: сел на ступеньки, свесив руки между коленей, мечтательным взором окинул рощу.

Снова пошёл снег, быстро скрывший окрестности.

– Странная встреча, – произнёс он наконец. – Неожиданная, – он снизу вверх глянул на женщину и покачал головой. – Я ведь даже имени твоего не знаю, а ты первый человек, с которым я сталкиваюсь во второй раз: обычно все мои знакомства ограничиваются одной встречей.

– Дана, меня зовут Даной, – ответила женщина, решив не придавать значения зловещему подтексту последней фразы.

– А меня не зовут, – сокрушённо признался немёртвый. – Но можешь обращаться ко мне «Маргл». Знаю, имя диковатое, – с ухмылкой кивнул он, – но уж какое есть. Так что ты здесь делаешь? В прошлый раз мне показалось, ты от кого-то или чего-то спасалась.

– Проездом, – лаконично ответила Дана. – Я сейчас ищу девушку, она ушла из дома примерно полчаса назад.

– На меня не смотри! – поднял руки Маргл. – Тут развлекается кое-кто с аппетитом побольше, а я как падальщик, привлечённый запахом крови –– за компанию, так сказать.

– Я не понимаю, о ком ты?

– Тут в окрестностях уже несколько месяцев, с начала весны, промышляет колдун.

– Колдун? – переспросила Дана. – Самый настоящий?

Немёртвый кивнул.

– В последнее время воздух в деревне чуть не искрит от его чародейства. Уж не знаю, чем он там занят, но сил на колдовство расходует много, а восполняет за счёт местных. Думаю, он нарочно переехал сюда, поближе к людям. Колдуны не бывают такими сильными, всё их волшебство завязано на предметах и ритуалах.

– Он не остановится, пока весь посёлок не вымрет?!

– Наверняка, – спокойно кивнул немёртвый. – Я бы тоже от такой кормушки просто так не отвалится.

– Мне про него никто даже словом не обмолвился.

– Чары. Он столько жизней взял, что ему сейчас сил хватит, чтобы и целому городу глаза отвести. Люди сперва приняли его за управителя13, а потом и вовсе забыли о его существовании.

– Я должна найти Светлену, – пробормотала Дана. – Если она у колдуна, то…

– То ты ничего сделать не сможешь.

– Я пришлая, значит, меня его колдовство пока не обманывает. Если рассказать всем…

– Они не поверят, они одурманены, – снова перебил немёртвый. – Ты ничего не сможешь сделать. К тому же, колдун не единственная твоя беда: лично отлавливать людей ему недосуг, так что наш лентяй поймал одного из местных, превратил в чудище, и теперь отправляет его охотиться. Колдун насылает на жертву морок и выводит из дома, а чудовище её ловит. Между прочим, зверь и сегодня где-то разгуливает, а ты, умница, вышла на улицу, да ещё и на погост потащилась.

Он рывком поднялся на ноги, заставив женщину попятиться, хмыкнул:

– Просто уходи отсюда сразу, как рассветёт, ясно?

– Ясно.

– Тогда бывай.

– Прощай, – отозвалась Дана.

Немёртвый махнул рукой и быстрым шагом удалился по дорожке мимо могил. Дана постояла ещё с минуту, потом провела рукой по волосам, стряхнув налипшие снежинки, и в последний раз оглянулась на храм. Уголком глаза она заметила стремительное движение, в нос ударил запах псины, она увидела прямо перед собой серый загривок животного. Жёсткая шерсть царапнула по лицу, и клыки зверя сомкнулись на лодыжке. Женщина закричала от боли и почти сразу потеряла сознание.



***

Дана проснулась от того, что рядом кто-то плакал. Это был даже не плачь, а хныканье: так бывает, когда уже не остаётся ни сил, ни слёз для плача. Всхлипывания неизвестной девушки очень раздражали. Дана пошевелилась, попытавшись приподняться, но потревоженная движением, боль в ноге вернулась, и женщина упала назад, скорчившись и стискивая зубы, чтобы не заорать. Всхлипы стихли, зашуршала солома.

– Ты очнулся.

Рядом с ней сидела девушка с очень светлыми, почти белыми волосами, грязными нечёсаными сосульками свисавшими вокруг лица. Она сидела, обняв колени руками и тихонько раскачивалась взад-вперёд. Дана не ответила. Превозмогая боль, она всё-таки выпрямилась и обвела глазами помещение, в котором оказалась. Это был подвал: вдоль стен рядами стояли ящики, бочки и короба, но всё выглядело так, словно к ним не прикасались несколько лет. В одной из стен имелась дверца с пандусом, по которому предполагалось закатывать в подвал бочки. Этот люк вёл на улицу, и нужен был для того, чтобы заносить в подвал продукты снаружи, не беспокоя обитателей дома. Люк был заперт на замок. Из узкого окошка на уровне земли струился лунный свет, значит, ночь ещё не закончилась, и она пробыла без сознания не больше часа (иначе луна успела бы зайти, а Дана –– закоченеть сильнее).

– Когда тебя принесли, я решила, что ты мёртвая, – вновь заговорила девушка, – но они бы не стали приковывать мёртвого, верно?

– Они? – переспросила Дана, потянувшись к ноге.

Ощупав лодыжку, женщина обнаружила металлический браслет: длинная цепь, прикреплённая к вбитому в стену штырю, была протянута через «ушко» на её браслете, и через такие же «ушки» на кандалах ещё десяти девушек. Дана была последней в цепочке.

– На самом деле, мы не знаем, сколько их, – вмешалась черноволосая женщина с очень тёмными глазами и строгим лицом, по виду, не на много старше Даны. Она протянула кувшин с водой, и Дана с жадностью принялась пить.

– Новых узниц приводит мужчина. Высокий такой, статный, и, когда он появляется, то никто из нас даже мизинцем шевельнуть не может. Мы не знаем, как сюда попали: я вот помню, что была дома, а очнулась уже здесь, а на некоторых, как и на тебя, нападало страшилище, похожее на волка, только не волк. Мы даже не знаем, где мы.

– Это дом колдуна, – сказала Дана, возвращая кувшин. – Поселился он здесь весной, и с тех пор ворует людей.

– Какой ещё колдун? – удивилась хныкавшая девушка (она сидела прямо перед Даной, видимо, попала сюда недавно, потому ещё и не свыклась).

– И откуда тебе это известно? – подозрительно спросила черноволосая. – Ещё минуту назад без сознания лежала, а теперь, выходит, больше нашего знаешь!

– Какая разница? – пожала плечами Дана. – Лучше скажите, здесь была немая девушка?

– Светлена, что ли? – подала голос другая узница. – Мы её не видели.

– Значит, кроме нас есть ещё пленники, – кивнула сама себе Дана.

«Женщин он держит отдельно и убивает не сразу, раз их тела находят позже, чем мужчин. Если я здесь, то он знает, что я не мужчина. Думаю, что кричала я совсем не по мужицки, когда тот зверь отгрызал мне ногу…»

Расспрашивая девушек, она осматривала кандалы, но все звенья цепи выглядели очень прочно, да даже если бы они и проржавели, всё равно голыми руками такое разогнуть не под силу и более сильному человеку. Дана стала озираться в поисках какого-нибудь инструмента, и вдруг заметила у дальней стены подвала какой-то силуэт. Там, на полу лежал зверь. Обликом он походил на собаку или волка, вот только ни один, даже самый крупный, волк не мог быть размером с медведя! Лунные глаза зверя, не мигая, смотрели на женщин, сбившихся в углу, с каким-то жадным выражением. От его шеи к стене тянулась цепь раза в два толще той, которой были скованы пленницы. Зверь не шевелился и почти не мигал.

«Это он напал на меня, – подумала Дана, – наверное, это тот бедняга, о котором говорил Маргл». Она снова попробовала пошевелиться, чтобы занять более удобное положение для ноги. Кто-то заботливо перемотал её рану платком, остановив кровотечение, но ткань пропиталась кровью и заледенела, тяжестью повиснув на лодыжке. Дану тошнило, ей было холодно, и нога болела нестерпимо. Думать не хотелось, хотелось закрыть глаза и так лежать бесконечно.

«Сперва нужно избавиться от цепи, – рассуждала она. – Но, даже если бы у меня был нож или хоть что-то вроде отмычки, я не смогла бы вскрыть замок, да и никто из нас, я думаю. Распилить цепь тоже нечем, и, возьмись мы пилить, то и за неделю не управились бы».

Так она сидела не меньше часа, мысленно ощупывая цепь и стараясь придумать способ выбраться. Скоро у неё заболела голова, и её начало сильно знобить. Всхлипывавшую девушку больше никто не утешал, время от времени она снова принималась плакать. Остальные выглядели не лучше, уже давно отчаявшись, разве что черноволосая ещё как-то держалась и пыталась говорить с остальными, чтобы расшевелить их, приободрить. Из того, что у неё единственной голова была не покрыта, Дана догадалась, что платок на перевязку «пожертвовала» она.

– Послушай, – окликнула её Дана, – когда управитель приходил в последний раз? Я имею ввиду, когда он кого-то забирал, а не приводил.

Черноволосая задумалась. Сидя взаперти в подвале, под неусыпным наблюдением зверя, узницы почти потеряли счёт времени.

– Пару дней назад он забрал Милану, – ответила она.

– А зверь как часто покидает подвал?

– Почти каждую ночь, – сказала женщина быстро.

В вопросах, которые задавала эта незнакомка, ей вдруг померещился намёк на спасение. Дана же смотрела на вбитый в стену железный штырь, к которому крепилась их цепь, и думала.

К утру она забылась сном. От холода тело занемело, так что Дана чувствовала только прокушенную ногу, и ей мерещилось, что боль медленно взбирается вверх, словно живое существо. Когда вечером она проснулась, стряхнув болезненную дрёму, ей показалось, что прошло уже несколько дней. Зверь всё так же лежал на своём месте, только теперь он не смотрел на женщин, а прикрыл глаза, и, кажется, спал.

С последним лучом заходящего солнца в замке двери заскрежетал ключ, и в подвал спустился человек. Женщины сбились в кучу возле стены, со страхом следя за движениями колдуна. Дана ощутила внезапную слабость, точно кто-то шепнул ей: «Ничто не имеет значения! Потому что вершина всего — прах!». Ей захотелось лечь и не шевелиться, медленно погружаясь во тьму небытия. Хотя, как бы ни были глубоки вялость и отчаяние, она сообразила, что они навеяны колдуном, и всё-таки сумела заставить себя повернуть голову: все остальные женщины также сидели не двигаясь, словно в полуобморочном состоянии.

– Ты интересная личность, – услышала Дана голос склонившегося над ней колдуна. – В мужском платье посреди ночи гуляла по погосту! Я было даже решил, что ты ведьма, – тут он позволил себе рассмеяться коротким смешком. – Мы ещё поговорим, – пообещал колдун.

Звякнул ключ, потом снова щёлкнул замок, и колдун вышел из подвала, уводя с собой черноволосую женщину, имени которой Дана так и не спросила. Едва закрылась дверь, наваждение спало, и пленницы снова задышали свободно. Дана в каком-то отупении смотрела на лестницу, где скрылся с узницей колдун, но сознание бунтовало и отказывалось верить, что человек, с которым она только что говорила, который дышал, надеялся, горевал, что человек этот обречён умереть и ни что не изменит этого. Не разверзнутся небеса, и земля не поднимется. Хорошие люди умираю также, как и плохие, хотя и заметнее. Все люди смертны в равной степени, и в этом высшая справедливость, как говорила старуха. Справедливость, которую принимать не хотелось. «И я умру, и никто мне не поможет», – думала женщина, а взгляд её скользил по тёмным силуэтам. Она не хотела умереть вот так, она мечтала умереть уже древней бабушкой, в постели, в окружении детей и внуков. Не смотря ни на что, ей всегда казалось, что она ещё сможет прожить долгую и счастливую жизнь, что у неё будет семья, и она ещё будет ходить свободно, хозяйкой, по чистому, светлому дому, не боясь ни бранного слова, ни удара.

«С кем угодно, – мысленно повторяла Дана, глядя в темноту, – такое может произойти с кем угодно, только не со мной…»

В унисон её мыслям снова запричитала-заплакала светловолосая девушка. Дана зажала уши руками и так и сидела долгое время.

В середине ночи колдун пришёл снова, но на сей раз он не собирался никого с собой забирать, и даже не взглянул в сторону пленниц, а подошёл прямо к зверю, который при его приближении поднялся как верный пёс, хотя его низко опущенная голова и вздыбленная на загривке шерсть вряд ли могли свидетельствовать о дружеском настроении.

– Ну-ну, мой дорогой! – произнёс колдун, без всякого страха приблизившись к зверю. – Я знаю, что ты готов разорвать мне глотку, но тебе придётся вымещать зло на ком-нибудь другом. Только не перестарайся и принеси мне живого человека.

Он отомкнул замок и раскрыл люк. Зверь легко выпрыгнул в темноту и сразу пропал в лунном свете. Колдун затворил люк снова, но запирать не стал, чтобы чудовище могло вернуться. У Даны загорелись глаза. Она поняла, что, раз колдун послал своего охотника за новой добычей, их черноволосая сокамерница рассталась с жизнью на жертвенном алтаре, продлив жизнь колдуну, или отдав силы для какого-нибудь страшного заклинания, а раз так, то на следующий день он опять заберёт кого-нибудь из них. Со всей возможной ясностью Дана поняла, что не хочет умирать, и дело было не в месте и не в способе, она вообще не хотела умирать, она словно заглянула смерти в глаза, только сейчас по-настоящему осознав, что не вечна, что ей отпущено ещё, быть может, сорок-пятьдесят лет, а потом её не станет, и радужнокрылая Горюн унесёт её в Тёмный мир, к подножию Синего дерева. Но здесь и сейчас она хотела жить! И, что самое главное, им выпал шанс: чудовища нет, а путь свободен.

– Мы должны выбраться отсюда!

Дана вскочила на ноги, но от слишком резкого движения у неё закружилась голова, а раненная нога непримянула воспользоваться моментом и напомнить о себе; женщина вскрикнула и прислонилась к стене. Через несколько секунд она заставила себя выпрямиться.

– Подвал открыт, нам нужно только избавиться от цепи, – сказала она, обращаясь к пленницам.

– И что ты предлагаешь? – со справедливой злостью воскликнула одна. – Перегрызть её?

– Можно попытаться выдернуть железный штырь из стены: здесь всё старое, а в подвале стены от сырости расползаются как песок!

– Камень замёрз от холода, и мы тоже, – парировала узница. – И мы не ели почти ничего уже несколько дней! Да ты сама едва на ногах стоишь, а туда же!

– Можете сидеть, – презрительно бросила Дана. – А я попытаюсь.

И она принялась дёргать цепь, перехватив поближе к стене. Приходилось часто останавливаться, чтобы переждать головокружение, но сдаваться она пока что была не готова. Спустя минуту остальные присоединились к ней, а через пятнадцать штырь понемногу стал расшатываться. Но, обессиленные от голода, холода и отчаяния, они провозились больше часа, прежде чем, наконец, штырь вылетел из стены. Тогда женщины торопливо, обдирая пальцы о холодные звенья, вытянули цепь из «ушек», и друг за дружкой выбрались из подвала наружу. Где-то поблизости должен был бродить спущенный с поводка оборотень, и несколько слабых женщин ничего не могли ему противопоставить, однако же и оставаться возле поместья управителя не имело смысла.

– В какой стороне посёлок? – спросила Дана. Несколько женщин указали направление. – Придётся идти через лес.

– Нам не пройти по такому снегу…

– По дороге идти слишком опасно, – возразила Дана.

Она подумала о Светлене, потом о своей раненной ноге. Каждый шаг давался ей слишком тяжело, но не могла же она остаться. Две женщины взяли её под руки, и вся компания побрела к лесу, стараясь как можно скорее преодолеть открытое пространство, чтобы их случайно не заметили из окон дома. Путь оказался даже труднее, чем Дана представляла: беглянкам приходилось делать частые остановки, чтобы передохнуть, а помощницы Даны помогали лишь немного, ведь они и сами были почти без сил. Так что, пройдя несколько сотен метров, Дана поняла, что дальше идти не сможет. На следующем привале она осталась: остальные должны были как можно быстрее добраться до посёлка, они не могли задерживаться из-за одного человека, да Дана и не просила. Она осталась сидеть под деревом, получив заверения, что помощь за ней пришлют как только смогут. Женщины ушли, Дане оставалось только молиться, чтобы они не заблудились в лесу.

Немного погодя она побрела по оставленным следам, при этом стараясь не терять выбранного в самом начале направления, ориентируясь по блестящей бляшке луны, светившей сквозь решётку голых ветвей. Несколько раз Дана слышала вдалеке вой, но он звучал в стороне, и принадлежал обычным волкам (так, по крайней мере, она надеялась). Ей удалось пройти ещё совсем немного, потом боль стала совсем уже невыносимой, и Дана снова опустилась на землю, а позже вовсе начала забываься.


Её разбудил шёпот. Дана почувствовала, что кто-то трогает ледяными пальцами её лицо, дёрнулась, попытавшись отпрянуть, и открыла глаза.

– Живая? – спросил Маргл.

– Будешь меня есть? – спросила Дана.

Немёртвый расхохотался.

– Не буду. Я, знаешь ли, и так в собеседниках ограничен.

Он помог Дане сесть, потом дал в руки стакан горячей воды и какое-то время молчал, позволяя женщине прийти в себя. В шаге от них весело потрескивал костерок, в лесу всё ещё стояла ночь. Еды у немёртвого, конечно же, не нашлось, зато он успел обмыть её рану подогретой водой и перевязать куском материи, оторванной, судя по всему, от подола её же рубашки. Болеть меньше не стало, но зато нога понемногу «оживала» (что, впрочем, оказалось едва ли не хуже). Маргл сел напротив, подтянув одно колено к подбородку и внимательно разглядывая Дану.

– Откуда ты появился? – спросила она, не выдержав.

– Прогуливался поблизости и встретил толпу девиц, которые сперва меня испугались, но потом рассказали, что бегут из дома управителя, а одну из подружек, одетую в мужское платье, оставили в лесу. Я решил, что знаю не так уж много женщин, разгуливающих в мужских портах.

– Ты их…

– За кого ты меня принимаешь? – неискренне возмутился немёртвый. – Показал дорогу и пошёл искать тебя.

– Спасибо, – с чувством поблагодарила Дана, не отрываясь о кружки.

– И как тебя угораздило? – со вздохом поинтересовался немёртвый.

Дана смолчала: всё равно немёртвый и не ждал ответа. Она думала о Светлене, и мысли её были не утешительными.

– Нужно бы тебе вернуться в посёлок, и уезжать как можно скорее, – сказал Маргл. – Я ведь уже говорил, что оставаться под боком у колдуна глупо и опасно.

– Я бы уехала, – заверила Дана, – просто не успела. А теперь, с такой раной, путешествие всё равно придётся отложить, – она кивнула на покалеченную ногу. – И я так и не нашла Светлену.

Немёртвый вопросительно приподнял одну бровь, и женщина неохотно пояснила:

– Девушку, которую я искала на погосте. Так мы и встретились, помнишь?

– Ах, ну да, ну да… – покивал Маргл. – Но твоя подруга уже мертва, это я могу сказать наверняка.

– Ты видел её?

– Нет, но раз её не было среди тех, кто куковал в подвале, то и среди живых её тоже нет.

– Может быть, он держит её в другом месте… – Дана замолчала, сама понимая, как неубедительно звучит объяснение.

– Всё равно ты не сможешь вернуться за ней, – развёл руками Маргл. – Угомонись и подумай о себе. Что тебе до этой девушки?

– Она и её бабушка отнеслись ко мне по-доброму, совершенно меня не зная. Кто-то должен попытаться им помочь, а кроме меня больше некому.

– Потому что никому нет дела до них, – сказал немёртвый. – А ты рвёшься помогать из-за каких-то собственных глупых предубеждений. Мой тебе совет: если уж совсем никак не можешь оставить всё, как есть, возвращайся в посёлок и пытайся убедить людей пойти против управителя. Для начала хотя бы убеди их в его существовании. У тебя теперь, кстати, и свидетели есть, может, и поверят.

Их разговор был прерван воем, разнёсшимся по лесу эхом, от чего показалось, что он прозвучал сразу с нескольких сторон. Этот вой вовсе не походил на волчий, который женщина слышала раньше: он пробирал до позвоночника, до слабости в коленях, вызывая ужас. Дана замерла, не смея шевельнуться и прислушиваясь к тишине леса.

– Зверь… – прошептала она так тихо, что едва услышала собственный голос. Немёртвый поднял голову вверх и стола принюхиваться, высовывая язык, по-змеиному пробуя воздух на вкус.

– Взял след, – сообщил он, ощерившись в хищном оскале. – Твой, так что можешь не волноваться о своих приятельницах.

Немёртвый насмехался, но Дане было не до того: сейчас она почти готова была пожелать, чтобы зверь пошёл по следам девушек и не тронул её. Даже мимолётной встречи с этой тварью ей хватило, чтобы обеспечить себя кошмарами на всю оставшуюся жизнь.

Вой послышался снова, на сей раз гораздо ближе. Маргл оглядел ближайшие деревья, но вокруг стояли только сосны, у которых ветви начинались в паре метров над землёй, так что и здоровый человек вряд ли сумел бы вскарабкаться на них.

– Запугивает, – прошипел немёртвый. – Знает, что я здесь, – он с ухмылкой покосился на женщину. – Пытается сказать, что ты его добыча, и здесь его земля, а я незваный гость, – он снова улыбнулся. – Сейчас посмотрим, кто тут гость, а кто — шавка зарвавшаяся…

Уходить немёртвый не собирался. Сомнительно, чтобы он настолько привязался к случайной знакомой, чтобы рисковать ради неё: здесь вступали в силу древний инстинкт вражды хищников, азарт и гордость.

Дана подобралась поближе к костру и вглядывалась в темноту за пределами света; Маргл стоял рядом, чутко прислушиваясь и время от времени пробуя воздух языком. Первым заметил зверя, конечно же, он. Дана услышала тихое шипение: немёртвый скалился в темноту. Проследив за его взглядом, она различила очертания зверя за пределами светового круга. Оборотень буравил немёртвого взглядом маленьких глазок, шерсть у него на загривке встала дыбом, а короткие острые уши были прижаты к голове. Может быть, зверь задумывался как волк, но в настоящий момент у него было очень мало общего со своим серым собратом. Если бы такие создания свободно расселялись по лесам, людям пришлось бы с ними считаться, и, надо думать, ежегодная охота князя Власта приобрела бы вид военных походов.

Зверь не спешил нападать. Он медленно обходил вокруг костра, а Маргл поворачивался за ним, не отводя взгляда. Игра в гляделки продолжалась не долго, потом зверь заворчал, пригнулся и стремительно прыгнул. Дана закрыла ладонями рот, чтобы не голосить. Она упала ничком на землю и услышала страшный рёв: немёртвый выхватил из костра горящую ветку и встретил ею зверя, «приласкав» того прямо по морде. Оборотень откатился прочь, скуля и рыча и рассыпая искры, но уже через несколько секунд он набросился снова, пытаясь зацепить немёртвого лапой. Маргл легко, как белка, подпрыгнул в воздух, пропустив когти прямо под собой, и снова ударил зверя горящей веткой по голове, опалив уши и загривок. Оборотень яростно заревел и клацнул челюстями, мало не оттяпав немёртвому руку, однако тот только со смехом отскочил в сторону, потом вспрыгнул на спину зверя и снова ударил, пройдясь огнём по спине оборотня. Зверь завертелся на снегу. На несколько секунд всё смешалось, потом оба противника отпрянули в разные стороны и застыли, следя за каждым движением друг друга. Шерсть оборотня была сильно опалена, на морде вздувались волдыри, но этого было мало, чтобы свалить его. Тут оборотень, видимо, вспомнил о своём поручении и повернулся к сжавшейся от ужаса женщине. Он прыгнул к ней через костёр. Нечто промелькнул между ними, и оборотень приземлился перед пустым местом — Маргл подхватил женщину на руки и отбежал на несколько шагов в сторону, напряжённо замерев и готовясь действовать. Он не слишком церемонился, спасая ей жизнь, но, не смотря на дикую боль в ноге, Дана не смела и пикнуть.

– Приготовься, – шепнул Маргл.

Дана хотела спросить «К чему?», но зверь бросился на них с яростным рыком, Маргл же не двинулся, пока оборотень не оказался прямо пред ним. Тогда он подпрыгнул, потом оттолкнулся от головы зверя, скакнул вверх и забросил женщину на ветку дерева. Она вцепилась в неё всеми конечностями и всё-таки удержалась, а немёртвый скатился по спине зверя и сиганул через костерок, снова увернувшись от клыков. Теперь добыча оказалась слишком высоко, чтобы добраться так просто, и оборотень сосредоточил всё внимание на противнике. Дана смотрела вниз, обняв ветку и боясь пошевелиться (даже если она ничего не сломает, свалившись на снег, закидывать обратно её уже никто не станет).

Два хищника снова сцепились: Маргл уворачивался от клыков и когтей, однако оборотень двигался очень быстро, несколько раз уже едва не зацепил его, и, если бы достал, ему хватило бы одного удара, чтобы немёртвый лишился руки или ноги, а то и головы. Он однозначно превосходил противника в силе, а у Маргла не было никакого оружия, чтобы уровнять шансы. «Он бы не выступил, если бы не знал, что победит!» – думала Дана, пытаясь убедить саму себя. Она помнила, какой силой обладал немёртвый, с какой лёгкостью он отрывал людям руки, но до сих пор он не нанёс ещё ни одного удара, только дразнил и издевался, раззадоривая противника всё больше, так что оборотень уже ревел почти не замолкая, а из пасти его вместе со слюной брызгала пена. Зверя охватило бешенство, он метался из стороны в сторону за юрким врагом и промахивался всё чаще. Почему-то в голове у Даны всё вертелось сравнение, которое так любят сказочники «бой был подобен смертельному танцу», но она не видела ничего похожего. Никакой грации, ничего завораживающего, только два существа, рычащих, озверевших от ярости. Ей было страшно, он боялась за Маргла, боялась, что если он проиграет, оборотень доберётся до неё, но ещё больше она боялась, что победив, немёртвый убьёт её: тот, кто ещё минуту назад болтал и шутил с ней, открыл своё истинное лицо, совсем как тогда, в доме, только страшнее. И это существо не имело ничего общего с человеком.

Весь снег под деревьями был взрыт, костёр разметало, и угли быстро остывали в подтаивающих лужицах. Лес притих, волчья стая оставила охоту этой ночью и уходила глубже в чащу. Шум драки достиг и поместья, и там в окнах загорался свет.

Всё закончилось в одно мгновение: Дана увидела, что немёртвый остановился возле дерева тяжело дыша и слегка шатаясь, оборотень кинулся вперёд, пользуясь замешательством противника, и, когда его клыки готовы были сомкнуться, немёртвый вдруг увильнул, шагнув в сторону. Не успев затормозить, оборотень врезался головой в ствол, с веток вниз осыпался целый сугроб снега. Маргл ударил его сбоку в грудь, и сразу выдернул руку и отступил. Оборотень коротко взвыл, дёрнулся, но, не сделав и шага, рухнул под ноги противнику. Немёртвый разжал кулак и бросил на снег какой-то красновато-чёрный ком. Это было сердце зверя.

Постояв над трупом пару секунд, немёртвый пошёл к дереву, на котором Дана приросла к ветке. Если бы мимо проходил какой-нибудь прохожий, он бы и не заметил женщину.

Остановившись под деревом, Маргл запрокинул голову. Под его взглядом Дана крепче вцепилась в ветку.

– Прыгай, – немёртвый поднял руки, – я поймаю.

Дана не пошевелилась и не ответила.

– Не веришь, – с досадой констатировал Маргл.

Она не верила. И меньше всего хотела умереть, пытаясь научиться доверять, но разжала пальцы и соскользнула с ветки. Немёртвый поймал её на вытянутые руки, и на несколько секунд Дана уткнулась лицом ему в плечо. Её удивило, что она не ощутила никакого запаха, словно он не носился сейчас как оглашённый минут десять, играя в догонялки с оборотнем. От немёртвого лишь слабо пахло кожаной одеждой и кровью убитого зверя. «Всё-таки не человек», – подумала женщина. Маргл спустил её на землю, продолжая поддерживать под руку.

– Я, конечно, чудовище, но не до такой же степени! – проворчал он. – Не убью я тебя: а то, выходит, зря возился, что ли? Идём, пока управитель не объявился.

Дана кивнула, и тут её глаза округлились, и она тихонько вскрикнула. Маргл оглянулся — над трупом оборотня стоял человек в чёрном зимнем плаще, без шляпы, со свободно распущенными по плечам чёрными волосами, стоял, скрестив руки на груди и бесстрастно разглядывая их. Немёртвый нахмурился: колдун подкрался слишком тихо.

– Разве так ведут себя в гостях? – спросил колдун звучным голосом. – Убил моего слугу, украл собственность… – Он покачал головой и поцокал языком. – Ай-ай-ай, как глупо!

Маргл отстранился от женщины. Дана едва не упала, успев, правда, прислониться к дереву.

– Кто же ты такой? – обращаясь как бы к самому себе, произнёс колдун. – Убить оборотня — не шутка.

Он наклонился над зверем, брезгливо приподнял носком сапога лапу и присвистнул:

– Сердце вырвал? Интересно. Я уже давно живу на свете, но такого ещё не видел, – колдун сощурился. – Я предложил бы тебе службу, но таких опасных слуг держать при себе опрометчиво.

– Да я бы и не согласился, – развёл руками немёртвый. – Я лучше убью тебя. Так веселее.

– Веселее? – переспросил колдун. Ни в его движениях, ни в интонациях не чувствовалось страха, он был уверен в своей силе, и не безосновательно, надо думать, поэтому и продолжал пока говорить. – Тебе действительно кажется это весёлым?

– Забавным, – кивнул немёртвый. – Убивать по-разному можно: когда люди дёргаются, пригвождённые к земле, это может быть смешным, а когда убиваешь такого самоуверенного типа, как ты, смешнее вдвойне. С колдунами забавнее всего: они самые наивные и самоуверенные. А уж ты… ты только взгляни на себя: этот чёрный плащ, эта твоя манерность!.. Убить такого, как ты, будет сплошным удовольствием!

– Ну что же… Посмотрим, будет ли тебе смешно, когда твоё сердце вдруг решит перестать биться!

Колдун оттолкнулся от земли и взлетел в воздух, из его рук разлилось ослепительное сияние, устремившееся к немёртвому и охватившее его коконом. Сотня голосов на поляне зашептали, забормотали «Стой, сердце, ты устало… стой, отдохни…» Маргл стал опускаться на колени. Колдун приблизился, с сардонической улыбкой глядя на врага… Немёртвый мгновенно метнулся к нему, и колдун упал на снег. Он не сразу понял, что произошло. Немёртый встал над ним и помахал в воздухе рукой. Не своей рукой. Колдун перевёл взгляд на плечо, обрывавшееся на сгибе локтя, и заорал.

– Чародеи такие смешные! Всегда так свято верят в свою силу, – рассмеялся Маргл. Он склонился к самому уху колдуна и прошептал: – Моё сердце уже не бьётся. Так уже вышло.

Он размахнулся и ударил колдуна в грудь, кончиками пальцев пробив грудную клетку и оборвав жизнь. Встал, зачерпнул горстью снега, стёр кровь. Повертел в руках оторванную конечность и равнодушно отбросил в сторону. Вспомнив о женщине, оглянулся: Дана лежала на снегу без сознания.

– Ах, люди… – растроганно улыбнувшись, прошептал немёртвый.



***

Дана ещё месяц жила в селе, пока заживала нога, да и старуху оставить так сразу она не решилась.

Светлену нашли, также как и черноволосую женщину со строгим лицом, и ещё нескольких девушек, но уже мёртвыми и обескровленными. Спаслись лишь те девять, которые бежали в ночь вместе со Даной. Начиная с весны, в посёлке умерло больше половины жителей, почти не осталось девушек и женщин в возрасте от пятнадцати до тридцати, и ни одного ребёнка.

Труп колдуна люди забили камнями до такого состояния, что остатки пришлось собирать в мешок, который потом и сожгли на центральной площади, пепел же засмолили в бочку с камнями и сбросили на дно пруда где-то в лесу. Поместье тоже сожгли. Люди были так озлоблены, что даже не стали грабить его и спалили вместе со всем добром.

Маргл исчез сразу после того, как привёл Дану в город, он вовсе не жаждал общаться с людьми. Как и Дана, впрочем: она мало показывалась из дома, да и всё время её занимали заботы о старухе. Лишившись всей семьи, та окончательно сошла с ума, и попеременно называла Дану то Светленой, то Валесой, то именами других родственников, но подсознание её знало об утрате, и старуха быстро угасала. Когда она умерла, Дана похоронила её рядом со свежей могилой её внучки, потом заперла дом и покинула страшное место. Она спешила пересечь перевал, потому что со дня на день в горах должны были начаться сильные метели и снегопады, которые перекроют дороги до самой весны.




Глава 4 Дикая охота.



На седьмой день пути, проснувшись утром, Дана вдруг вспомнила, что до Солнцеворота остался всего месяц. И сразу же снег в лесу показался ей более искристым, чем накануне, и небесная синева ярче. «Как же давно я не радовалась праздникам! – думала она, пока сворачивала полог навеса и забрасывала снегом кострище. – Как же давно я не радовалась...».

Свернув ткань полога, она закинула палки далеко в сторону от стоянки, закрепила перемётные сумки и оглядела полянку: достаточно одного снегопада, чтобы совсем скрыть следы, а в грядущие дни недостатка в снеге не будет.

Она давно уже не встречала человеческого жилья и ночевала в лесу: спала в палатке, свернувшись калачиком под тёплым одеялом, а Буян коротал ночь под навесом из холстины, укрытый попоной. Всякий раз она старалась устраивать ночлег подальше от дороги, но всё равно этих мер предосторожности ей казалось мало. Глупая! Ведь она была уверена, что освободилась, откуда же ей было предвидеть, что он догадается искать её в Хотуле?! Но, если так, то он мог пойти и дальше, мог узнать, куда уехала Вестина. Оставалось лишь надеяться, что, не найдя её в Войславе, он вернётся восвояси.

В предгорьях дорога становилась хуже по мере приближения к перевалу, но Буяну, кажется, всё было нипочём: там, где сугробы доходили коню до брюха, он продолжал идти, широкой грудью расчищая дорогу. На исходе дня Дана обогнула небольшое озеро, заросшее по берегам можжевельником, и остановилась у входа в ущелье: горы вздымались над ней подобно шапкам зарывшихся в землю великанов (если верить сказкам, то так оно и было), воздух был чист и прозрачен. Вдоль тропы вверх по склону стояли сосны, но лес уже давно остался позади. Погода пока ещё радовала, и Дана надеялась, что удастся попасть в долину по другую сторону гор до того, как начнутся снегопады.

Заночевав на берегу озера, рано утром следующего дня она въехала в ущелье. Холодные светлые горы были не приветливее леса, и, конечно, таили в себе не меньше опасностей. Зато они сулили окончание долгого пути, а это вселяло уверенность. Дана снова путешествовала в мужском наряде, теперь она уже так сроднилась со своей маской, что научилась врать легко и не стыдясь. Она надеялась, что её преследователь потерял след в Хотуле, и потому даже опасный переход через горы не страшил её.

Меж покрытых обледенелой коркой валунов петляла, постепенно поднимаясь вверх, тропа, и в особенно трудных местах Дана спешивалась и вела Буяна в поводу. К середине дня погода всё-таки начала портиться, а в полдень небо совсем затянули мрачные снеговые тучи, и ветер как остервенелый стал кидаться на коня и всадника. Стало ясно, что грядёт сильный буран. Следовало поискать укрытие. Ветер поднимал вокруг тучи снега, в белых сумерках чёрный конь и его маленький наездник почти потерялись. Тогда Дана выпустила повод, позволив умному животному самому искать дорогу, и вскоре слева от них из снежной круговерти возникли тёмные очертания пещеры, в глубине которой мерцал свет. Буян почуял дым костра и вышел прямо к нему.

Женщина спешилась, откинула капюшон, стряхивая налипший снег, и не без опаски вошла внутрь, на всякий случай готовясь сразу же бежать, если только обитатели пещеры окажутся не такими дружелюбными, как хотелось бы. Однако её опасения на сей раз не подтвердились: в глубине пещеры вокруг костерка сидели шестеро, совершенно далёких и от разбойников, и от чудовищ людей, среди них даже были две женщины и двое детей –– мальчик лет десяти и девочка-подросток. Возле стены стоял покрытый цветной материей фургон, борта которого неумелая рука разрисовала цветами, масками и дудочками; печальная гнедая лошадь жевала овёс из мешка, привязанного к морде. При появлении маленького незнакомца, который вёл за уздечку гигантского коня, люди заволновались, и мужчины быстро поднялись на ноги, со страхом взирая на пришельца.

– Кто ты — человек, или горный дух? – громко спросил бородатый мужчина, самый старый из всех.

– Человек. – с улыбой ответила Дана. – Как и вы, ищу убежища от непогоды.

– В таком случае, присаживайтесь к огню. – предложила женщина, сидевшая по правую руку от бородача. В её волосах индевела седина, она отжила уже полсотни лет, но сохранила и гибкий стан, и ясный голос певуньи и танцовщицы.

Дана отвела Буяна в сторону, сняла седло и уздечку, вычистила щёткой подтаявший снег и дала овса, и только потом подсела к костру. За неспешным ужином началась неспешная беседа. Собравшиеся под сводами пещеры оказались бродячим басниками, лицедеями, которые шли в Войслав на праздники. Все они приходились друг другу родичами.

– Я Гудиму, это моя жена Ружена. – пожилая танцовщица качнула головой. – Улада, моя дочь, её муж, Милан. – Молодая женщина и мужчина с кучерявой бородкой одновременно улыбнулись. – И мои внуки: Искрен и Искрена.

Дана представилась в ответ, пересказав уже выдуманную раньше легенду, и постаралась перевести разговор на тему готовящегося в Войславе торжества, что басники охотно поддержали: им предстояло выступать при дворе самого князя, что, разумеется, являлось огромной честью.

– Мы уже проводили одну зиму в Войславе, – рассказывал Гудим. – Князь Драгомир большой любитель устраивать праздники, поэтому лицедеи, басники, бранды там всегда желанные гости. Не то, что при князе Неклюде... – Он покачал седой головой. – Вот уж тяжёлый человек был, даже страшный, и жизнь свою окончил страшно.

– Всё из-за гордости своей. – вставила Ружена. – Известно, что есть в мире силы, с которыми лучше и сильнейшим не связываться, такая вот сила много поколений обитала в лесу рядом с Войславом, и знающие люди без нужды туда не совались.

– Сила? – переспросила Дана.

– Несколько поколений ведьм. – объяснила Ружена. – Они мало вмешивались в дела людей, даже когда кто-то отваживался просить. Хозяйки и хранительницы леса. Ну, да Гудим ту историю лучше знает, он как раз жил тогда в Войславе. – Она кивнула на мужа.

– Я тогда молод был, – начал старый басник, – почти ровесник его старшему сыну Милонегу...


Волчья свадьба.


Ясыньское княжество появилось тогда, когда безземельный князь Стах явился в долину с той стороны гор вместе со своими славными воями и заложил на большом холме недалеко от озера крепость — Войслав. Местные деревеньки, жившие обособленно, малыми общинами, быстро подчинились новой власти: кто добровольно с поклоном пришёл, кого и заставили, но, как бы там ни было, появление надёжной силы, готовой защитить мирных людей, пошло долине на пользу. Войслав быстро разросся, вокруг крепости поднялся посад. Из-за гор через долину стали ездить купцы, направлявшиеся на восток, князь с них брал пошлину за проезд и защиту в своих землях, принимал и подарки. Так и повелось.

Лет тридцать назад княжеством правил князь Неклюд. Его жена умерла ещё при родах, оставив князю двух наследников. В те времена, о которых пойдёт речь, старшему, Милонегу, было двадцать зим от роду, и младшему, Драгомиру, — пятнадцать. От тоски по жене, или же просто к старости у князя разум повредился, и стал он вовсе не защитником народу своему: появилась у Неклюда любимая забава — охота, только вот охотился он не на животных, а на людей. Как бы в насмешку надевал маску оленя, обряжался в плащ из шкуры, и друзей всех своих также наряжаться заставлял, и устраивал в лесу облаву. И если уж кого находил, то либо загонял до смерти, либо собаками затравливал. Кое-кто даже покинул долину, но не все: если бежать, то ведь хозяйство, дом с собой не возьмёшь, а кто же захочет по миру пойти? Да и тех беглецов, которых ловили, князь жестоко наказывал.

И вот как-то раз во время охоты Неклюд натолкнулся на странную старуху. Князь хотел сшибить её конём, а та вдруг точно под землю провалилась и снова возникла недалеко от тропинки, да так страшно вся затряслась, захохотала и пальцем на всю его ватагу указывает. Они сперва ничего и не поняли, а потом с коней попадали, на четвереньки опустились, заорали от боли, когда все кости затрещали! Через минуту меж шарахающихся коней вместо людей стая оленей стояла, а ведьма вдруг как засвистит, и из-за деревьев волки появились и оленей погнали! Друг мой всё своими глазами видел: он на дереве от княжеской охоты прятался.

Народ мести искать не стал, да и вои князя (те, что на охоту не ездили) тоже –– рассудили, что права была ведьма. После того, как сгинул в дремучих лесах Неклюд, остались люди без властной руки, и нужно было думать им о грядущем, о престоле побеспокоиться, пока весть о том, что княжество осталось беззащитно, не улетела за горы. Собрались на совет волхвы, старые вои и старшины посадские, и стали решать, как дальше быть: Милонег был сильным и смелым юношей, но к воинскому делу мало тяги имел, больше любил развлечения и пирушки. Хотя с отцом и не охотился, но и собственные грехи за ним водились, особенно же был он падок на женщин, а от такого князя беспутного можно ли чего дельного ждать? И вот в самый разгар споров в престольный зал вошли оба княжича. Милонег встал перед собранием, гордо выпрямился, а брат за правым его плечом остановился.

– Почему за спинами нашими отцовский престол делите? – прямо спросил Милонег. – Или сам я ребёнок или калека, за которым ходить нужно? Или брат мой безглас стал и возразить ничего не может?

Вои и старосты смутились: в первый раз княжич характер показал, а тот продолжил:

– Если я сделал что-то постыдное, такое, что не достойно князя, то и спорить не стану — отступлю, но только пусть и мне в лицо скажут, в чём мой проступок, почему я не достоин наследовать отцу нашему.

Было видно, что и Драгомир брата поддерживает, и сам он настроен решительно, и собрание, к такому повороту не готовое, разом пошло на попятную: Милонега князем провозгласили, в верности ему поклялись.

Князь собрал новую дружину. Первое, что сделал, когда закончился положенный траур по отцу, устроил пир для всех своих друзей. Праздник продолжался несколько дней, да так и не завершился: молодой князь стал проводить время в развлечениях и всевозможных увеселениях, часто уезжал на охоту, с друзьями или один, по-вечерам устраивал пиры, тратил золото на ловчих птиц, коней, дорогие вина и наряды. Хотя не творил он таких страшных вещей, как его отец, но под его рукой долина постепенно приходила в упадок.

Как-то раз он встретил в лесу девушку. Она была самой прекрасной из всех женщин, каких он видел прежде: чёрные как смоль волосы свободно спускались по точёным плечикам, белые руки с тонкими пальчиками, алые губы умели улыбаться на разный лад, то капризно вздёргивая уголки, то обнажая жемчужные зубки. Милонег позабыл обо всех своих прошлых забавах и всякий день приходил в лес, где встречался со своей красавицей Азовой. Прошла весна, минуло лето, наступило время осени, и Милонег задумал жениться. Но он и не думал брать в жёны безродную лесную девушку, а выбрал в супруги красавицу из знатного рода, которая могла стать достойной женой князю. Назначили день свадьбы. До крепости князя свадебный поезд должен был проезжать краем леса. Милонег ехал впереди верхом на коне, и его молодая жена сидела перед ним, а весь остальной поезд растянулся далеко вдоль леса. Вдруг дорогу им заступила женщина. Чёрные волосы рассыпаны по плечам, сама закутана в чёрную шаль, которая, однако же, не скрывала того, что женщина была беременна.

– Ну здравствуй, друг любезный. – произнесла она звонким голосом. – Вижу, что я здесь ко двору да незваная. Как же ты забыл свои прежние клятвы? Теперь новые обеты даёшь, будешь ли так же их исполнять?

Азова стояла, уперев руки в бока, и никто не осмеливался подойти и прогнать дерзкую оборванку, словно нечто сковало их тела, и женщина продолжала говорить, улыбаясь:

– Кого предпочёл ты мне? Неужто, я больше не хороша для тебя, неужто потускнели мои волосы, потемнела белая кожа? Чем же я хуже нынешней твоей избранницы? Даже волки в лесу не оставляют своих подруг, неужто ты хуже волка? О да! Я вижу, что все люди таковы, и звери лесные лучше вас! Так, может, хоть в шкурах звериных вы станете лучше?

Страшно сверкнули глаза ведьмы, она подняла руки, и ветер ударил в лица людей, попятились кони, поднялись с земли листья и закружились вихрем. Князь упал на траву, и кости его затрещали как сухие прутья.

– Прости! – выкрикнул Милонег, снизу вверх глядя на ведьму. Но Азова только расхохоталась.

Люди падали на землю, корчась и крича, а поднимались, скидывая наряды, серые волки, которые в страхе и ужасе бежали прочь, в лес, чтобы уже не вернуться назад.



– Теперь княжит в Войславе Драгомир. Ему лет двадцать было, когда брат его сгинул, и престол в Войславе опустел. Он-то ни чем не похож ни на брата, ни, тем более, на отца, но по всему видать, что ему судьба платить за их грехи. – заключил Гудим.

Они замолчали, и в этой тишине услышали вой ветра, до дрожи похожий на завывания волчьей стаи. Люди бессознательно придвинулись ближе к огню, а Дана покосилась на Буяна, но конь был спокоен, и женщина тоже успокоилась — она уже давно привыкла доверять его чутью.

– В долине теперь хозяйничают волки. – подал голос Милан. – Они умнее и проворнее обычных волков, поговаривают, что это оборотни, те, кого заколдовала Азова, и эти оборотни повелевают простыми волками. От хищников житья нет, они осмелели, и не боятся ни огня, ни оружия, ловушки обходят, облава их спугнуть не может.

– Ещё говорят... – прошептала Улада, боязливо оглянувшись на вход в пещеру. – Что их водит сын ведьмы.

– Выдумки! – перебил Гудим, снисходительно глянув на дочь. – Всякому же известно, что у ведьм только дочери рождаются, и дар их от женщины к женщине передаётся.

– Но люди говорят, что в старом доме Азовы видели молодого мужчину. – попыталась возразить Улада. – После того, как весь свадебный поезд князя в волков превратился, Азова из долины пропала: так может, в горы ушла, сына растить? А мальчик подрос, вернулся и стал мстить.

– Да кто же его там видеть мог? Кто туда сунулся бы, да за какой надобностью?

– Не скажи. – покачала головой Ружена. – Есть много легенд о том, что в домах ведьм богатств больше, чем в казне князя: они тайные приметы и знаки знают, умеют клады отыскивать. Вот, видать, когда Азова умерла, кто-нибудь и решил наведаться в старый дом. Может быть, один вор видел другого вора.

– Не сходится. – покачала головой Дана.

Все посмотрели на неё, ожидая объяснений.

– Я о сыне ведьмы: у мальчика не было причин для мести, его мать отомстила сполна всем обидчикам, а люди долины ни в чём виноваты не были.

– Но если так, то почему он не остановит волков? – спросила Улада.

– А зачем ему? – спросила в ответ Дана. – Если поколения ведьм жили, как вы говорите, обособленно, и не вникали в дела людей, почему потомок ведьмы (всё равно, сын или дочь) должен вести себя иначе?

– Может, и нет никакого сына ведьмы. – заметил Милан. – Азова родила дочь в горах, и та не стала возвращаться в долину, а мужчина, которого в доме видели, действительно просто вор.

– Да всё одно! – махнул рукой Гудим. – Даже и без ведьм в долине не добро. Хорошо, если нам удастся спокойно добраться до крепости.

Они ещё поговорили, но разговор больше не складывался, все прислушивались к завываниям ветра и поёживались, но не от холода. Потом Улада решительно погнала детей спать в фургончик:

– К ночи только о волках и говорить! – проворчала она. – Не уснут ведь теперь.

Остальные тоже не стали засиживаться: мужчины разместились возле костра, женщины ушли в фургон. Дана ещё посидела немного, потом сняла с морды Буяна опустевший мешок, дала коню напиться подогретой на костре воды, расстелила себе постель и уснула как всегда быстро.


Утром она проснулась первой. Пока Ружена и Улада готовили еду, вышла наружу. В горах снова светило солнце, от вчерашней бури не осталось и следа, небо было ярко-синим, холодным, но ясным. Дана немного постояла, любуясь, потом вернулась назад. Несмотря на вчерашний рассказ, почему-то она испытывала приподнятое настроение, словно кто-то шепнул ей во сне, что всё будет хорошо. Гудим уверял, что ещё до заката они увидят Войслав, но, даже если и задержатся, то всегда можно переночевать в фургоне.

После завтрака они двинулись в дорогу: впереди верхом на Буяне, выбирая дорогу, ехала Дана, позади переваливался фургон. Дети, тоже позабыв все ночные страхи, сидели рядом с отцом и весело болтали, особенно радуясь, когда узнавали места, где они проезжали в прошлом году. Постепенно дорога начала спускаться вниз, потом справа и слева поднялись сосны, а горы остались позади. В полдень они сделали последнюю остановку, распрягли лошадей и даже развели костёр. Отдохнув, путешественники рассчитывали сделать последний переход за несколько часов и добраться до крепости ещё затемно. Они оставили лес по левую руку, справа же от дороги началась равнина, усеянная валунами, которые оставил древний ледник. Погода продолжала радовать, и всё как-будто действительно шло хорошо. Дана уже даже начала подумывать, что истории про волков преувеличены, но, как оказалось, обрадовалась она рано.

Сперва они услышали долгий, протяжный вой, донёсшийся со стороны равнины, прозвучавший как призыв. Лошади откликнулись беспокойным ржанием, а люди боязливо втянули головы в плечи.

– Гоните! – крикнула Дана, обернувшись в седле.

– Да, может... – начал было Милан, но Дана нетерпеливо махнула рукой: так мог выть лишь охотящейся зверь.

Только в самые лютые зимы волки отваживаются нападать днём, а эта стая действует разумно, пугая коней и стараясь загнать жертву в сторону от дороги. И, если уж волки решились напасть на повозку и всадника, их должно быть очень много.

– Давайте вперёд, может, ещё успеем прорваться. – велела Дана.

Вой прозвучал снова. Загонщики намеревались вынудить добычу выйти на стаю, значит, сперва нападут справа, чтобы погнать в чащу, но, если успеть проскочить, то можно вырваться до того, как капкан замкнётся.

Свистнул кнут, и гнедая лошадка, всхрапнув, взяла с места в галоп. Дана пропустила фургон вперёд и поскакала рядом, то и дело оглядываясь. Она увидела серую цепь впереди, и поняла, что их берут в клещи, но волки не ожидали от добычи такой прыти, и были ещё слишком далеко. Повозка и всадник успели проскочить. Через две минуты у них за спинами волчья стая, никак не меньше тридцати волков, слилась в единую массу и побежала по дороге сплошной серой лавиной. Упорства им было не занимать.

Буян теперь скакал позади фургона. Ему вполне было по силам обогнать повозку, но женщина намеренно держалась позади.

Лошади почти летели по дороге, с каждой сотней метров волки оказывались немного ближе. Это были огромные звери, совсем не похожие на оборотня, таскавшего людей в Новице. Эти были волками, но какими! Крупнее любого волка, с косматыми загривками, с мощными лапами. Они бежали вперёд так целеустремлённо, что можно было не сомневаться, что они не отстанут. Дана прижалась к холке коня. Она не молилась только потому, что все молитвы вылетели у неё из головы вместе со всеми мыслями.

– Сколько до крепости?! – крикнула она, привстав в седле.

Из-за занавески показалась голова Гудима. Рядом с ним сидела, прижимая к себе детей, Улада.

– Ещё версты три!

Дана бросила взгляд на красный шар закатного солнца, потом обернулась назад. «Не успеем. – подумала она. – Одна ещё ушла бы, но фургон слишком медлителен.»

Лес закончился, и дорога впереди расходилась: одна сворачивала в поле, к крепости, вторая шла в лес. Дана чуть придержала коня, оглянулась, чтобы убедиться, что внимание волков сосредоточенно на последнем из удирающей добычи (то есть на ней), потом пошарила в седельной сумке и достала котелок. Размахнувшись, она прицелилась и запустила им в первого волка, матёрого вожака, чуть не вывалившись при этом из седла. Попала. Волк яростно рявкнул и ускорил бег, а Дана свернула на дорогу к лесу. Вся стая устремилась за обозлённым вожаком, который, разумеется, повернул за обидчицей. Дана успела увидеть Гудима, провожавшего её изумлёнными глазами, потом кусты и деревья скрыли от неё фургончик.

– Прости меня... – прошептала Дана, прижавшись к шее коня; пальцы свело на уздечке. – Постарайся, милый, мы должны уйти!

Лесная дорога становилась всё ухабистее и труднее, конь стал спотыкаться, а вот волки бежали легче, мощными скачками вырывая свои тела из снега, и нагоняя, нагоняя... Дана зажмурилась и выпустила уздечку, уже в который раз вверяя свою судьбу Буяну. Через несколько сотен метров тропа оборвалась, конь вылетел на широкую поляну и сразу попятился, встав от неожиданности на дыбы — впереди ему преградили дорогу сразу несколько хищников. Дана только чудом удержалась в седле, а Буян дико заржал и загарцевал на месте. Стая взяла его в кольцо.

Первый же волк, отважившийся напасть на могучего коня, был отброшен ударом переднего копыта, да так и не поднялся. Двое других бросились сзади, но отлетели под деревья, коротко взвизгнув. Следующие уже не стали действовать так опрометчиво. Сразу пятеро начали обходить добычу по кругу, низко опустив головы к земле и угрожающе скаля зубы. Буян вертелся на месте, злобно всхрапывая и прижимая к голове уши. Дана крепче вцепилась в луку седла, понимая, что это её единственный, ничтожный, но всё же шанс: стоит её оказаться на земле, и волки разорвут её в клочья раньше, чем она успеет вскрикнуть. Она пыталась найти просвет, но удрать с поляны можно было разве что по головам хищников, которые, конечно же, не станут стоять и смотреть.

И в этот момент, как-будто было мало одних волков, лес огласился низким рёвом. Вся стая замерла, навострив уши, Буян оцепенел и застыл, да и сама наездница окаменела от страха. А лес трещал под напором какого-то существа, мчавшегося сквозь чащу, ломая деревья и поднимая огромные веера снега. Существо вырвалось на поляну и тёмной громадой нависло над волчьей стаей. Сложно было сказать, на что оно было похоже: шерсть свисала с боков грязно-белыми свалявшимися паклями, маленькие, глубоко посаженные глазки злобно глядели из под тяжёлых век, вытянутая морда походила на морду росомахи или медведя, мощные лапы заканчивались длинными когтями. Он был больше любого животного, какие бродили по лесам по эту и по другую сторону гор — даже очень высокий человек едва ли смог достать макушкой до его груди. Зверь оглядел поляну с видом хозяина, вернувшегося домой и заставшего там шайку воришек, поднялся на задние лапы и заревел. От этого рёва у Даны заложило уши. Серый вожак ощерил клыки и рявкнул в ответ, волки бросились врассыпную, но только для того, чтобы атаковать чудовище с флангов. Сразу несколько вцепились в бока и задние лапы зверя, но густая шерсть забила им глотки, не позволяя причинить серьёзный вред чудовищу. Зверь с размаху ударил волка, метившего вцепиться зубами в его морду, и тот пролетел через всю поляну, со смачным хрустом впечатавшись в дерево. Чудовище вертелось на месте и ревело, страшные удары сыпались на волков с силой таранных брёвен. Он был менее проворен, чем волки, но, если уж его когти задевали волчью шкуру, второго удара не требовалось.

Из оцепенения первым вышел Буян, он взвился на дыбы и кинулся в лес, прочь от страшного места. Дана едва успела поймать уздечку, хотя сейчас конь был так напуган, что не стоило и пытаться его удержать. За спиной у них ещё долгое время слышался шум сражения, исход которого был предрешён. Занятые друг другом, враги и думать забыли об ускользнувшей жертве.

К счастью, Дана помнила, в какой стороне находится крепость. Когда Буян успокоился, она немного поплутала по лесу, в поисках ориентиров, чтобы определить стороны света, и уверенно направила коня в нужном направлении. Всю дорогу она молилась только о том, чтобы не встретить снова чудовище. Скорости зверю было не занимать, да и выносливости тоже, и он играючи нагнал бы их в лесу, тем более, что измученный конь едва ли мог соперничать с ним.

Уже совсем стемнело, когда всадница выехала из леса. С наступлением ночи ощутимо похолодало. Им пришлось ещё около получаса пробираться по полю до дороги, и это препятствие отняло у Буяна последние силы. Один раз они едва не провалились под лёд, не заметив, что вышли к заметённому снегом озеру. Вода не успела промёрзнуть глубоко из-за поздно пришедших в этом году морозов, и стоило коню сделать несколько шагов, как лёд предупреждающе затрещал. К счастью, обошлось.

Небо было чистым, звёздным и высоким, снег искрился под призрачным лунным светом, пар вырывался изо рта коня и женщины, и тяжело стелился книзу в морозном воздухе. Буян медленно брёл по дороге, по которой несколькими часами ранее проехал фургончик. Чувствуя, что начинает засыпать, Дана заставляла себя выпрямляться в седле и не терять из виду тёмные стены Восйслава.

Крепость стояла на вершине холма, который строители искусственно увеличили, обсыпав землёй. Огорожен был только детинец, а маленький посад, раскинувшийся внизу холма, не обнесли даже простеньким тыном. Детинец укрывался за деревянной высокой стеной, сложенной из брёвен на манер того, как строят избы, по верху шла крытая галерея с прорубленными бойницами. По четырём углам стены возвышались четырёхугольные башни, и ещё одна, «проезжая», со смотрильней наверху, стояла, обращённая воротами к посаду. Над воротами выступал балкон с проделанными в полу отверстиями, чтобы можно было лить кипяток на врагов, подобравшихся к воротам.

Подъехав ближе, Дана поняла, что сам посад пуст, причём оставлен довольно давно. Такое могло случиться только в случае нападения врага, тогда либо все жители погибли, либо укрылись внутри детинца. Второе вполне вероятно: крепость была довольно большой и могла вместить немало народа.

Дана почти не чувствовала ног, когда Буян остановился перед воротами. Слабый голосок женщины не был услышан. Тогда она достала свой трофейный нож и что есть сил заколотила рукояткой в створки. На стене замелькал свет, послышалось бряцанье оружия, потом громкий голос потребовал её назваться.

– Бус, сын Дивогоста! – крикнула женщина. – Сегодня днём я спустился с гор вместе с Гудимом и Руженой, странствующими басниками.

Судя по тому, как заволновались огоньки, её ответ произвёл впечатление. Ворота открылись, и Дана оказалась внутри. Навстречу ей вышли несколько воинов в кольчугах и с копьями — не иначе, в крепости готовились к рати. К женщине подошёл седоусый мужчина, видимо, бративой14, и по голосу она узнала того, кто окликал её со стены.

– Гудим рассказал, что по дороге на них напала стая оборотней, и храбрый юноша, их попутчик, увёл стаю в лес. – Вой замолчал, разглядывая худощавого паренька с лицом слишком нежным для воина, отнюдь не производившего впечатление «храбреца».

Дана только теперь заметила, что сгрудившиеся у ворот воины смотрят хмуро, и копья самым недвусмысленным образом направлены в её сторону.

– Мне удалось ускользнуть. – сказала Дана. – Эту историю не пересказать в двух словах, а я слишком устал, чтобы отвечать внятно на расспросы.

– Но от твоих ответов зависит, как к тебе отнесутся в этих стенах. – заметил вой. – Слишком невероятным кажется твоё чудесное спасение, и объяснения были бы очень кстати. Ведь могло случиться так, что тот юноша не спасся от волков, и я думаю, что так оно и было.

– Что же я тогда здесь делаю? – устало спросила Дана.

– Может быть, ты стал случайным свидетелем того, что случилось на дороге, а затем подобрал вещи погибшего, чтобы получить еду и кров. Или ты тварь из леса, похитившая облик растерзанного волками человека. Не суди нас строго, путник, – прибавил он извиняющимся тоном, – но в последние годы лес не больно-то жалует людей, всякое уже случалось, и даже волки, нападающие на путешественников — не самое страшное.

– Я понимаю. – наклонила голову Дана, впервые подумав о том, что, если вскроется её обман, и кто-то узнает, что она женщина, здесь люди не ограничатся только лишь осуждением.

– Если не верите, можете запереть меня до утра, только дайте поесть и выспаться, и позаботьтесь о коне. – сказала Дана. – Утром я расскажу, как спасся. Может быть, при свете дня моя история покажется менее вероятной, но сейчас я не в силах говорить. У меня также есть вверительная грамота, но, боюсь, даже она не убедит вас, и вы скажете, что я взял её с тела убитого вместе с вещами.

Дана достала из сумки грамоту и вручила вою. Тот изучал её какое-то время, и, наконец, кивнул.

– Хорошо, до утра ты побудешь в караулке, а конь твой постоит в сарае: он не похож на обычного коня, и я не рискну ставить его в стойло с другими животными. Завтра я расскажу о тебе князю и разыщу Гудима, чтобы он смог подтвердить, что ты тот, кто пришёл с ними из-за гор. Однако этого всё равно маловато.

Дана колебалась, но всё же решила рискнуть.

– В крепости живёт моя тётка, Вестина. Передайте ей, что её племянник, Бус, здесь. Она сможет подтвердить, что я — это я.

Вой оглянулся на подчинённых, один из них кивнул:

– Я знаю Вестину, она пользует народ травами.

– Утром позовите знахарку сюда. – распорядился вой. – А этого отведите в караулку, и накормите нашей едой: говорят, что нечисть меняется, попробовав человеческой пищи — вдруг правда?

Дана погладила Буяна на прощание и ушла следом за воинами. Ей оставалось лишь надеяться, что Вестина всё поймёт и поведёт себя правильно.

Караулка стояла сразу рядом с воротами, сруб был врыт в яму, наподобие землянки. Пол внутри действительно оказался земляной, только устланный соломой. Кроме грубо сработанного деревянного стола другой мебели в клетушке не наблюдалось. Дане вручили одеяло, а также миску остывшей каши, после чего воины ушли, оставив её одну. Женщина уснула сразу, едва успела свернуться на сене, и во сне ей снился лес, бескрайний, тёмный, по которому она бежала, преследуемая не то волками, не то чудовищем. Она никак не могла найти дорогу, по глазам её всё время хлестали ветки, но, наконец, она выбежала-таки на опушку и оглянулась на преследователя. Среди деревьев стоял Маргл и улыбался ей своей жуткой улыбкой.

Дана проснулась. В землянку, наклонившись в дверях, чтобы не задеть притолоку, вошёл бративой.

– Вставай, нелюдь. – велел он, но с улыбкой, давая понять, что шутит.

Дана слегка удивилась, что не испытывает особой радости, хотя было очевидно, что её не подозревают, или, по крайней мере, подозревают меньше, и не станут топить в реке или жечь. Сейчас ей хотелось только одного: забраться в какую-нибудь безопасную норку, где бы её ни кто не трогал, и провести там остаток своих дней.

– Твоя тётушка приходила, пока ты спал, и не стала будить. – объяснил капитан, пока Дана выбиралась из под одеяла и натягивала кожух. – Не сразу тебя узнала.

Дана кивнула.

– Гудим снаружи ждёт, а князю о тебе уже доложили и грамоту показали, он сказал, что князь Власт кому попало такие грамоты не раздаёт, и, если тебя Гудим узнает, можешь оставаться.

Вой вернул ей грамоту.

– Спасибо. – бесцветно поблагодарила Дана.

Она вышла на залитый солнцем двор. Возле ворот её поджидали Гудим, его жена и зять. Увидев Дану, Ружена всплеснула руками и бросилась обнимать.

– Мальчик ты мой! – причитала она. – От смерти нас спас! Мы уж думали, что и тела твоего не найдём.

Дана смущённо отстранилась.

– Я ведь живой, и со мной всё в порядке. – пробормотала она.

– Будет тебе, жена. – Гудим мягко отвёл Ружену и серьёзно глянул на Дану. – Мы у тебя в долгу неоплатном, если нужно что — говори.

«Да что вы мне дать-то можете?» – подумала Дана, но всё-таки ей было приятно. Распрощавшись с басниками, она подошла к бративою и с осторожностью завела разговор о вчерашних событиях.

– Мы зовём его Индра. – сказал вой, выслушав рассказ о чудовище. – Он пришёл из чащи в прошлое новолуние, и стал разорять посёлки и деревни в округе. Многие люди тогда перебрались поближе к крепости.

Мужчина сокрушённо покачал головой. Лицо его было хмурым, между бровей пролегла глубокая вертикальная морщина.

– Прежде он не подходил так близко, мы лишь издалека видели его несколько раз. – сказал капитан. – Но и то, что он творил в окрестностях... В деревнях, где он побывал, кровь и части тел находили даже на крышах домов. Воевода наш ходил с воинами, их было двадцать сильнейших, и ни один так и не вернулся из леса. В крепости теперь много народа, но настоящих воинов не больше десятка. Ты, видно, в рубашке родился, да не в одной, раз повидал его так близко и живым ушёл.

– Кто он? – спросила Дана.

– Кто говорит, что наказание леса, а кто, что колдун, сын Азовы, который мстит за обиду матери.

Дана задумчиво кивнула. Она скорее склонна была поверить в проклятие леса: в чудовище, раскидавшем волчью стаю как молочных щенков, не было ничего от человека, даже в волках она заметила больше разума. Индрой же руководило лишь лютое бешенство. Он без разбора нападал на людей и животных и не останавливался, пока вокруг него трепыхалась хотя бы одна жизнь. Но, всё же, что-то должно было породить его, и, если создателем был колдун, Ясынскому княжеству пришёл конец: в Новице обращённый колдуном оборотень меньше чем за год извёл почти всё население, а в сравнение с Индрой он не более, чем жалкий щенок, к тому же, подчинялся своему хозяину. Какой же силой должен обладать колдун сотворивший такое чудовище?..

Однако высказывать свои соображения Дана пока не решилась. Поблагодарив, она попрощалась, уточнив только, куда определили её коня, и как разыскать Вестину. Вой охотно объяснил и пожелал удачи, напоследок посоветовав подыскать коня попроще: такой только витязю впору, любого другого хозяина недолго и в колдовстве заподозрить.


Из затхлого сарая Буян вышел с готовностью, даже краюхой выманивать не пришлось. Дана не стала садиться верхом, ей хотелось пройтись, да и идти, по совести сказать, было не далеко. Княжеские палаты возвышались над всеми постройками, частично сложенные из камня, частично — из дубовых брёвен. Над подклетом располагался деревянный терем с большими окнами, а к основному зданию примыкали постройки различного назначения, соединявшиеся сенями. Княжеский дом не производил такое сильное впечатление, как крепость Холморечьского господаря. Войславу не приходилось ещё держать обороны против армии, так что и надобности в каменных стенах до сих пор не возникало: от мира Ясынское княжество отделяли Вьюжные горы, через которые вела лишь одна дорога — Медвежий перевал. А на востоке были лишь леса, и там жили дикие племена охотников и рыболовов, не строившие городов и не знавшие власти господарей.


Вестина жила в подклети рядом с конюшней, вместе с другими слугами. Воспользовавшись совпадением, Дана сперва разыскала конюшего, перепоручив его заботам Буяна в обмен за серебряную монетку, и только потом отправилась искать тётку. Все обитатели дома уже давно ушли на дневные работы, остались лишь несколько старух, валявших шерсть возле жарко натопленного очага, да дети. С солнца попав в полумрак Дана не сразу смогла разглядеть убранство дома, она постояла немного, позволяя глазам привыкнуть, потом вошла и громко поздоровалась. Старухи ответили её кивками и любопытными взглядами, а сидевшая в дальнем углу женщина отложила вязание и несколько мгновений смотрела, и только потом поспешно поднялась на встречу.

– Мила..ый мой! – исправившись в последний момент, воскликнула Вестина.

Они обнялись, и Дана почувствовала горький аромат трав, уткнувшись в седые волосы пожилой знахарки.

– Бабушка умерла. – негромко сказала Дана вместо приветствия.

Вестина отстранилась, вздохнула горестно и снова прижала племянницу к себе.

– Почему ты не приехала раньше? – спросила Вестина, когда они сели в уголке, подальше от старушек. – Когда ты написала, что Руслан и Сватава умерли, я думала, вы с бабушкой переберётесь ко мне. Конечно, путь не близкий, и добро бросать...

– Какое там добро. – махнула рукой Дана. – Бабушка сильно занемогла, когда мамы не стало, она не перенесла бы дороги, она так часто болела! Мы ведь вдвоём остались, и умерли бы, если бы не Жадан. Он взял меня, сироту с хворой старушкой на попечении. Теперь-то я знаю: ему нужна была жена, за которую не вступятся родичи, жалобы которой не станут слушать. Поначалу я вправду пыталась жаловаться, но люди так и говорили мне, что я молиться всю жизнь должна на мужа, что он меня пожалел... Молиться! – Дана яростно сжала кулаки. – Да он единственный, кому я смерти желаю! Я каждый день благодарила Матру, что она не послал нам детей. А он злился: в деревне над ним смеялись, ведь и с прежней женой он прожил бездетным. Я так боялась его... – с сожалением и горечью прибавила Дана.

– Милая...

– Что? – насторожилась Дана, заметив, как страдальчески изломились брови знахарки.

– Он ведь искал тебя.

– Когда?

– Месяц назад. Расспрашивал, но я сказала, что не видела тебя.

Дана сгорбилась и прижала ладони к щекам.

– Я знала, что он отправится в Войслав, когда услышала о нём в Хотуле.

– Он ушёл, и в крепости его больше не видели! – поспешила заверить Вестина. – Может, вернулся домой...

– Жадан не отстал бы так просто. – возразила Дана.

– Ох, девочка... – покачала головой знахарка. – Одно несчастье за собой другое тянет, совсем не в доброе время ты пришла. Кошмар на эту землю явился: говорят, что сын ведьмы хочет престол отвоевать у дядьки и насылает на нас разные ужасы, чтобы люди сами к нему с поклоном пошли.

– Если бы так, то давно уж должен был потребовать княжий престол. Чего же он медлит?

– Да кто его знает? Может, и болтают люди пустое, а, может, выжидает, хочет до отчаяния народ довести. Не будь дорога такой опасной, давно бы уж уехала. Сто раз пожалела, что Хотуль покинула. Если убьют, всёж-таки, охотники зверя, вернёмся вместе. В Войслав-то ты как парнем приехала, так теперь оставаться и придётся. Даже не знаю, куда тебя пристроить: со мной на женской половине тебе нельзя, а на мужскую если и пустят, всё равно нельзя тебе, ещё ведь догадаются.

– Басенники меня к себе возьмут. – сказала Дана. – Мне ведь нужно чем-то заниматься в крепости, и, боюсь, умею я не так много, но хотя бы пою хорошо.

Вестина кивала, но смотрела на племянницу с состраданием.

– Что же ты, так и будешь — неприкаянной?

– Это не так плохо. – Дана впервые за всё время разговора улыбнулась, но Вестина от её улыбки вздохнула ещё горше:

– Мне больно видеть, что с тобой сотворилось. – прошептала она.

– А я не жалею. – задумчиво произнесла Дана. – Я теперь верю в случай: слепой случай убил отца, и его смерть, в конечном счёте, свела в могилу и маму, а когда их не стало, под откос покатились и наши с бабушкой жизни. Случай изувечил мою жизнь, но он же несколько раз эту самую жизнь сохранял. Я видела, как одних он губит, а других спасает. Я теперь знаю, что вся наша жизнь — лишь цепь случайных событий, а значит, и жалеть не о чем.




Глава 5 Сын матери.



Несмотря на осадное положение, Войслав всё равно готовился к празднику. А может быть, как раз сейчас, когда страх пробрался в каждый дом, овладел каждым сердцем, людям и не хватало веселья, повода, чтобы поздравлять друг друга, петь песни, накрывать праздничный стол и просто радоваться. Однако ни о волках, ни об Индре в крепости не забывали, и все разговоры, даже самые безобидные, неизбежно возвращались к ним. Из окрестных деревень известия приходили не утешительные: люди находили следы зверя слишком близко от троп. Но больше всего в Войславе боялись, что вести перестанут поступать вовсе.

Басники готовили несколько представлений: днём во время праздника они хотели выступить перед обитателями крепости, а вечером им предстояло развлекать песнями князя и его гостей. Дана разучивала песни вместе с Гудимом или Уладой и заодно вспоминала все «зимние» сказки, которые рассказывала ей в детстве бабушка.

Самого князя, для которого, собственно, и готовилось представление, Дана так и не видела, хотя, после всего двух дней пребывания в Войславе, у женщины сложилось стойкое впечатление, что Драгомир вездесущ. Заходил ли спор о том, сколько раз можно прерываться на отдых работникам, укреплявшим стены, или о том, где именно расчищать место для большого праздничного костра, или решали, какого бычка нужно будет забить для пира — стоило одному из спорщиков сослаться на слово князя, и спор мгновенно прекращался. Драгомир отдавал множество распоряжений, он, казалось, заранее предугадывал, где могут возникнуть трудности, и давал приказания нужным людям, но сам из терема не выходил, и даже в престольном зале не появлялся (хотя там всё равно собирались только во время праздников или решения важных вопросов, требовавших сбора старейшин и дружины). Дана лишь однажды видела его мельком. Судя по рассказам, шёпотом передаваемым слугами, князь был далеко не добряк, скорее наоборот. Характером он во многом пошёл в деда: был гневлив и даже жесток, никогда не прощал... но обладал железной силой воли и редко, что называется, рубил с плеча, предпочитая сперва разобраться. Он умел сдерживаться, не давать волю гневу и не идти на поводу у своей ярости, а делать то, что необходимо. Вместе с недюжинным умом и воинской сноровкой Драгомир был лучшим князем, какого могли пожелать люди.

После гибели лучших воинов и своего воеводы, князь взялся спешно готовить бойцов из крестьян: он подбирал молодых парней и отдавал в обучение Мироте, старому витязю, ставшему воеводой после смерти прежнего.

Дана сама не знала, зачем в первый раз пошла на стрельбища. Она не имела к жителям Войслава никакого отношения, и никто и не думал заставлять её, или кого-либо из басников готовиться к обороне крепости. Правда, что касается Милана и Гудима, здесь причина была не столько в том, что в крепости они считались гостями, сколько в их профессии: как лицедеи, они не имели права прикасаться к благородному оружию (меч и копьё), также не поощрялось владение любыми другими видами холодного оружия. Это, конечно же, не означало, что басники ездили безо всякой защиты, им вполне дозволялось пользоваться ножами, и самострелами (последнее только гипотетически: лицедеи не часто могли позволить себе подобную роскошь). Между прочим, это не свидетельствовало о каком-то особо пренебрежительном отношении к басникам, настоящих песенников и рассказчиков уважали, среди них часто появлялись предсказатели. Если говорить точно, то они были как бы вне любых рангов. На Дану этот негласный закон об оружии не распространялся, поскольку её статус пока оставался неясным. Она очень боялась, что её прогонят, но пожилой вой, руководивший тренировками, только кивнул и выдал ей лук и колчан.

В Вятице почти все были охотниками: люди кормились тем, что давал лес, а сеяли и сажали гораздо меньше равнинных жителей, так что ничего необычного в том, что даже девочки учились стрелять из лука, не было. Для Даны разница заключалась в том, что отец сам учил её, и наука вовсе не была для неё баловством, забавой. Она была единственной у родителей, поздним ребёнком, и потому, как часто водится в таких случаях, матери была дочерью, а отцу — сыном. Родись она мальчиком, может, она и стала бы великолепным охотником и следопытом, а так... Она умела разбирать следы и стрелять, могла выполнять кое-какую мужскую работу, но не более.

После смерти родителей и замужества Дана не практиковалась в стрельбе, а сейчас надеялась, что руки сами вспомнят прежние навыки. Мироте приходилось едва ли не разъяснять ученикам, как правильно держать лук: в лесных посёлках люди жили также, как и в Вятице, но в Войславе больше полагались на то, что приносила земля. Крестьяне возделывали поля вокруг крепости, поэтому среди тех, кого учил Мирота, почти все были землепашцами, не державшими в руках оружия отродясь. Старому вою оставалось лишь запастись терпением.


В крепости тем временем ходили самые разные слухи, и люди всё больше склонялись к мысли, что Индра — принявший облик зверя сын ведьмы, повелевающий волчьей стаей. Дана не знала, что думать, но в то, что Индра повелевает волками, не верила: в противном случае тогда, на поляне, он не стал бы нападать на стаю. Да и поведение зверя не отличались разумностью, в сравнении с ним волки действовали гораздо продуманнее (иной раз умнее людей), что заставляло сомневаться и в наличие у него человеческого разума. И, всё-таки, ребёнок Азовы наверняка был как-то замешан. Или хотя бы мог разъяснить происходящее, если вообще существовал, конечно.

Чтобы выяснить всё до конца, как считала Дана, следовало начать с дома ведьмы в лесу. Кого бы не заметили там случайные свидетели — вора, или кого ещё, проверить не мешало. В конце концов, слух о сыне ведьмы пока оставался единственной зацепкой. Князь, по видимому, рассуждал примерно так же, как и она: ещё тогда, когда волки стали нападать в открытую на людей, к домику в лесу были посланы несколько воев. Они караулили пару ночей, но возле избушки так никто и не появился. А когда объявился зверь, и большая часть дружины сгинула, рисковать людьми князь больше не решался.

«Даже если сын Азовы жил в доме, он наверняка не счёл нужным показываться перед посланниками, – рассуждала Дана, – если хочешь получить ответы, нужно отправлять таких людей, которых он не посчитает угрозой, и при том не больше одного-двух».

Вечерами, когда все слуги, работавшие в крепости, собирались в общинном доме (простые люди ели отдельно от воев и приближённых князя), они неизменно заводили разговоры о волках и звере — ни о чём ином люди просто не могли говорить. Дана не стала исключением, и все её размышления выливались, как правило, в спор, когда она принималась доказывать непричастность ребёнка Азовы, и даже необходимость искать у него совета. Впоследствии она пришла к заключению, что её слова каким-то образом дошли до князюя, иначе как объяснить, что на очередном сборе стрельцов её подозвал к себе Мирота? Он начал разговор издалека: стал расспрашивать о том, как её преследовала стая, как появился зверь, но Дана сразу интуитивно поняла, куда клонит старый вой, и мысленно прокляла свой болтливый язык.

– Почему я? – перебила она витязя, забыв о почтении.

Мирота нахмурился, однако браниться не стал, а ответил спокойно:

– У тебя конь один из самых быстрых в крепости, и сам ты свою отвагу уже доказал... К тому же ты не здешний, а почти у всех местных кого-то из близких волки задрали — они на сына ведьмы злобу держат. Ты же сможешь с ним говорить спокойно. Если же он и вправду сам волков на нас насылает, то тебе, чужаку, ему мстить не за что, так что, опять же, тебя он, может, и послушает.

«Да и случись что с чужаком, горевать не станут.» – мысленно прибавила Дана.

– Князь сказал, если ты побоишься ехать, то можешь отказаться, но с тобой или без тебя всё равно поедет Славер.

– Кто?

– Пасынок князя. – объяснил вой. – Он и говорить с ведьмёнышем станет. Если вы его найдёте, конечно.

– Кстати говоря, а дорогу-то кто показывать будет?

Мирота поскрёб в затылке и ответил как-то неуверенно:

– Ну, каждому встречному, Азова, понятно, путь к дому не показывала, но из дальних посёлков к ней иногда за помощью ходили, в прошлый раз дорогу они указали, так что, если там кто остался...

– Если кто остался... – машинально повторила Дана.

Она всё больше убеждалась, что затея эта гиблая, и отряжать на неё своих воев, в то время, как каждый человек в крепости на счету, князь не стал бы, так что её не удивляло, почему он выбрал приблудного охотника, но чем же ему пасынок так не угодил?..

«Разумнее всего будет отказаться.» – решила Дана.

– Если найдёте сына ведьмы и от разговоров будет какая-нибудь польза, то князь обещал награду. – прибавил вой, хитро усмехнувшись.

«Скажи –– «нет»», – приказала себе Дана.

– Если же откажешься, то в крепости дольше, чем на час, не задержишься.

«Вот, значит, как! Рисковать своими воями князь не хочет».

– Хорошо. – покорилась Дана, про себя подумав, что ничего хорошего во всём этом уж точно нет.



***

Рано утром Дана седлала в конюшне Буяна и не могла отделаться от мысли, что испытывать свою удачу — занятие как раз для тех, кому наскучило жить, себя же она к подобным людям ни в коем случае не причисляла. С самого начала ей везло невероятно, везло так, что она почти поверила в Судьбу, но везение имеет неприятное свойство заканчиваться, причём как раз тогда, когда ты начинаешь на него полагаться.

Мирота сказал, что им придётся ехать в Борщевицу, находившуюся в трёх днях пути от Войслава. Тамошние жители (как и многие другие) не захотели бросать дома, чтобы прятаться за стенами крепости, и остались на свой страх, да крепость и не вместила бы всех. Последний раз вести из посёлка приходили пару недель назад назад, и старый вой рассчитывал, что зверь туда ещё не добрался: до сих пор он появлялся не дальше, чем в двух днях пути от крепости.

Они брали в дорогу лепёшки и вяленое мясо, чтобы не тратить время на приготовление еды и не рисковать, приманивая дымом волков; днём рассчитывалось делать лишь краткие остановки, по крайней мере, пока не преодолеют наиболее опасный отрезок в два дня. Из вещей Дана взяла лишь сшитые из меха мешок для сна и тёплую попону для Буяна, да кое-какие мелочи, уместившиеся в сумку. Конь как жеребёнок радовался возможности выйти из конюшни и погулять на свежем воздухе, и от нетерпения переступал копытами, пока женщина надевала сбрую.

– Дурашка, – упрекнула его Дана, – ты ещё не знаешь, что нас ждёт. Я, правда, тоже, но зато могу представить...

Она угостила коня заранее припасённой солёной горбушкой и вывела во двор. В караулке возле ворот всегда дежурили несколько воев, сменявших друг друга на смотровом посту, и сейчас все они стояли возле ворот вместе с Миротой, нарочно пришедшем проводить уезжавших. В стороне ото всех ждали Вестина и басники, и, при виде обречённых выражений на их лицах, Дана почувствовала невыразимую благодарность. Она молча и торопливо со всеми обнялась и взобралась на коня. Славер уже ждал за воротами. Его конь, тонконогий серый скакун не местной породы, нетерпеливо переступал на хрустком снегу. Рядом с Буяном короткогривый жеребец выглядел чуть ли не игрушечным, но по свежему насту он, верно, обогнал бы тяжеловоза в два счёта. Удивляло, что княжич не счёл нужным накануне разыскать того, с кем ему предстояло отправиться буквально в пасть ко всем местным чудищам, да и сейчас он выглядел весьма недовольным, только Дана не понимала, связано ли это с самим предприятием, или же с сопровождающим (то бишь с ней).

– Береги себя... – напутствовала Вестина, удержавшись, чтобы не пойти следом: долгие проводы — дурная примета, хуже нет для уходящего чувствовать на спине горестные взгляды родных и уносить с собой их страхи. На дорогу человек должен вступать один и с лёгким сердцем.

Ворота тяжело закрылись у них за спиной, и два всадника тронули поводья, направив коней к лесу.


За несколько часов дороги они не обмолвились ни словом, да и о чём было говорить? Дана старалась сохранять бдительность, но она не была ни воином, ни охотником, и ей оставалось только полагаться на своего спутника и гадать, почему князь отправил наследника, можно сказать, на смерть. Князь не имел детей, и не был женат, что само по себе странно для человека его лет и положения. Славер, как говорили, был сыном его погибшего побратима: князь взял мальчика к себе ещё совсем ребёнком, воспитывал как родного. Мальчик жил в крепости вместе с прочими отроками, обучавшимися воинскому делу, но он стоял позади престола, когда Драгомир принимал послов, отчитывался за любые проступки лишь перед ним и приказы принимал лишь от него... проще говоря, князь готовил из юноши наследника. Княжич мог и сам вызваться ехать, это не удивляло. Удивляло то, что князь его отпустил.

Дана украдкой бросила взгляд на своего спутника: он был также не похож на князя, как ветер на камень. Он был высок, выше Драгомира на голову, острый подбородок, широкий лоб и выступающие скулы делали его похожим на степняка. Откуда у князя, правящего в горной долине, мог взяться побратим из степного народа? Впрочем, это было уже совсем не её дело.

Дорогой, по которой они ехали, давно не пользовались, и кони шли по колено в снегу. Дана старалась не представлять, с какой лёгкостью здесь хищники смогли бы догнать всадников.

До посёлка они добрались только утром четвёртого дня. Тропинка постепенно превратилась в дорогу, которая выделялась из пейзажа только немного более низким уровнем снега, потом лес резко оборвался, и они поехали краем поля, на другой стороне которого поднималась не то стена, не то вал, судя по всему, метра в два высотой.

– Что это? – спросила Дана, привстав в седле.

Славер сощурился и удивлённо присвистнул.

– Это стена...

– Да я и сам вижу. – откликнулась Дана.

– ...изо льда. – закончил княжич.


Селяне обнесли весь посёлок сложенным из снежных кирпичей валом, а затем облили его водой. Заледенев на морозе, она превратила маленькие Борщевицы в неприступную крепость (неприступную для волков, конечно, люди решили бы проблему скольжения приставными лестницами).

Дана непроизвольно выдохнула: всю дорогу она ждала, что, добравшись до места, они найдут только мёртвых, но из печных труб поднимались струйки дыма –– посёлок выглядел вполне мирно.

Дорога упиралась в часть стены, с двух сторон отделённую от других щелями, шириной примерно в пол пальца. Наверху в обнимку с копьём сидел закутанный в тёплый тулуп дозорный.

– Кто идёт? – строго окликнул он, но больше для порядка: людей селяне сейчас опасались гораздо меньше.

– Не узнаёшь меня, Мичура? – Славер придержал пританцовывавшего от нетерпения коня, и чуть привстал в седле, позволяя себя рассмотреть. – Осенью я был у вас с князем.

– Славер Драгомирыч! – воскликнул мужик, хлопнув себя по бокам. – А ведь и правда, не признал! – Он махнул рукавицей. – Сейчас, обождите маленько!

Дозорный исчез со стены. Пока он звал людей, пока они запрягали лошадей и оттаскивали поставленный на полозья кусок стены, Славер и Дана терпеливо дожидались снаружи, на всякий случай поглядывая в сторону леса. Когда их пропустили внутрь, оказалось, что ледяная стена была возведена вокруг деревянного частокола. Такие всегда ограждают посёлки, как раз, чтобы защититься от диких зверей, но для Индры подобная преграда была просто смехотворна. «Что же они станут делать весной, – невольно подумала Дана, – если так и не смогут совладать со зверем?»


Если не считать ледяной стены, посёлок вёл свою обычную жизнь. Появление княжича всколыхнуло этот размеренный ритм, и, глядя на лица людей, озарившиеся отблеском надежды, Дана испытывала чувство неловкости, точно они в чём-то их обманывали. Про себя она тихо порадовалась, что объясняться предстоит княжичу, а не ей.

Староста, встречавший «высоких» гостей, без лишних слов проводил их в свой дом. Стоило взглянуть на то, как строили здесь, в горной долине, чтобы понять, что здешний народ сильно отличался от своих соседей, живших по другую сторону хребта. Дом был так велик, что мог вместить в себя несколько семей: первый этаж, по местной традиции, почти полностью скрывался под землёй; фасад облицован толстыми дубовыми брёвнами и обнесён крытой галереей. Каждая стена «смотрела» на мир маленьким квадратным окошком, крестом рассечённым на четыре равные доли, высокую крышу венчал конёк. К дому примыкало несколько хозяйственных построек, внутри крытого двора угадывалась конюшня, там же стоял курятник, заботливо огороженный плетёной оградкой, и сеновал.

Гостей проводили в дом, на «светлый», наземный этаж, в главную комнату. Ясынцы не довольствовались открытыми очагами: клали аккуратные каменки, а здесь была печь, какую не стыдно было бы назвать роскошной: большая, покрытая голубой глазурью и расписанная белыми, словно морозными, узорами. Посреди комнаты стоял стол, вытесанный из светлого дерева, который по случаю сразу же накрыли выбеленной льняной скатертью. Вдоль стола с двух сторон стояли широкие лавки, а во главе — стул с прямой спинкой, предназначавшийся главе семейства. В комнате пахло свежим хлебом и смолянистым ароматом древесины, какой обычно стоит в новых домах. Всё здесь буквально светилось чистотой и достатком.

Две девицы, дочери старосты, уже собирали на стол, накрывали на всю семью, и, похоже, семья у старосты была вовсе не маленькая. Младшие дети любопытничали, выглядывали из соседних комнат и из-за необъятной печи, а старшие сёстры шикали на них, чтобы не путались под ногами. Хозяйка появилась позже, поставила на стол оплетёную бутыль вина. Платье её казалось тяжёлым из-за обилия вышивки, а накинутая сверху длинная безрукавка оторочена мехом. Волосы, по обычаю, убраны под праздничную расшитую шапку, напоминавшую коровьи рога. Потом убежали принаряжаться и девушки: времена-то, конечно, не радостные, и гости приехали вовсе не веселья ради, но и о будущем забывать совсем не годилось. Уже сидя за столом, Дана с удивлением отметила, что дочери старосты засматриваются не только на княжича, но потом догадалась, как рассуждали девушки: Славер жених на загляденье, но птица слишком уж высокого полёта, а вот спутник его молод, не дурён собой, одет не бедно, да и не поехал бы с княжичем простой людин.

Староста до того переволновался, что вознамерился усадить княжича во главе стола, но Славер твёрдо отказался. Наконец, тот уселся на своё место и разломил хлеб. Получив свою горбушку, Дана по привычке принялась разламывать её на кусочки, потом случайно поймала на себе удивлённый и слегка обиженный взгляд хозяйки и прекратила: такое «неуважительное» обращение с хлебом у добропорядочных крестьян вызывало возмущение. Где-нибудь в Хотуле, в каком-нибудь трактире, на неё бы и не взглянули, а здесь люди традиции соблюдали свято и ревностно. К счастью для Даны заговорил староста, избавив её от гневных взглядов хозяйки.

– Как здоровье светлого князя? – спросил он учтиво, обращаясь к княжичу. – Как нынче в Войславе?

– Спасибо за беспокойство, Года Давилыч, – кивнул Славер, – князь в добром здравии, чего не скажешь о людях в шести посёлках, разорённых Индрой или волками, поэтому отвечайте на мои вопросы сразу и без глупых «зачем» и «почему», хорошо? Скажите, остались ли в Борщевицах ещё люди, знающие дорогу к дому ведьмы?

– А... – начал, было, староста, оторопев от такого напора, но глянул в лицо княжича и кивнул: – Остались: мать Гаяна. Только она стара, из ума уже выжила. Вся семья её почти сгинула — волки задрали. И то сказать, меньше с нечистью водиться надо было...

– Можно за ней послать? – опять перебил Славер, но тут же поправился: – Хотя нет, лучше мы сами сходим, быстрее выйдет. А пока распорядитесь, чтобы наши припасы пополнили. – Он подумал и прибавил: – И баню пусть затопят.

– Баньку-то уже топят! – покивал Года Давилыч. – Первое дело! Сейчас быстро протопится, после обеда как раз...

– Пусть сперва кто-нибудь проводит нас к Гаяне.

Староста заметно растерялся и приуныл: он, небось, думал расспросить гостей обо всём обстоятельно, разузнать, что творится теперь в Войславе, а княжич вопросов даже и не избегал — пресекал сразу на корню. Дана не стала бы говорить этого вслух, но она всё больше беспокоилась за княжьего пасынка: с того момента, как они покинули крепость, он не проронил ни единого лишнего слова, казалось, что его ни на минуту не покидают мысли о деле, что, конечно, было очень хорошо, но, откровенно говоря, пугало. Вероятно, он всё же вызвался сам, и, возможно, хотел ехать один. У подобной одержимости должны были быть причины помимо благородного желания спасти долину от разорения, одержимость всегда имеет некие личные предпосылки, и она ещё никогда не приводила ни к чему хорошему.

К удивлению и огорчению добрых хозяев, гости быстро закончили трапезу, не дав возможности порасспросить о новостях, так что Годе пришлось отложить ложку, подав этим знак к окончанию обеда. Он поманил к себе одного из младших сыновей и велел проводить княжича и его спутника к матери Гаяне.


Женщина жила почти в двух шагах от дома старосты, правда, её дом был поменьше, но ведь и семья в нём жила не такая многочисленная. Прежде жила.

Во дворе дома они столкнулись с молодым мужчиной, который расчищал дорожку перед крыльцом. Он сразу же оставил своё занятие, едва заметил незваных гостей, встал, оперевшись о лопату, недружелюбно и настороженно наблюдая за их приближением.

– День добрый. – поздоровался Славер, остановившись рядом.

– Добрый, коль не шутишь. – осторожно ответил мужчина.

Он был выше Славера больше чем на голову, да ещё и сутулился. Повстречай Дана этакого великана в горах, приняла бы за горного духа: в пышной бороде его мерцали льдинки, глаза были бледно-голубого цвета, а кожа усеяна родинками и веснушками, и сильно напоминала шероховатую поверхность камня.

– Дома ли хозяйка? Мы ищем мать Гаяну. – спросил княжич.

Мужчина смерил обоих хмурым взглядом и спросил:

– А кто сами-то? И зачем вам видеть мать?

– Я Славер Войславский, сын князя Драгомира, – назвался княжич, – а это Бус Дивогостич. Мы приехали с поручением от князя, и нам нужно расспросить мать Гаяну о том, что ей известно о ведьме Азове.

Мужчина засопел, помрачнел ещё сильнее, но вряд ли кто на его месте осмелился бы прогнать княжеских послов, так что он воткнул лопату в снег и сделал приглашающий жест рукой.

– Меня зовут Любша, – сказал он, – а Гаяна моя мать. Проходите, раз уж такое дело...

Они шагнули в тёмные сени за хозяином, тот, прежде чем войти в дом, принялся топать валенками, стряхивая снег, и поднял такой грохот, что Дана всерьёз заволновалась, как бы не проломился пол.

– Тут разувайтесь. – велел Любша, кивнув на угол возле порога.

Дана послушно стащила сапоги и покосилась на княжича, но тот колебался лишь секунду и тоже разулся: ему не хотелось сердить хозяев, чтобы потом не пришлось вытягивать нужные сведения силой.

Они вошли в чистую светлую комнату, так сильно натопленную, что в верхней одежде им сразу сделалось жарко. Убранство не сильно отличалась от дома старосты, только, разумеется, попроще. В глаза сразу бросались детали, говорившие, что ещё недавно здесь жило куда больше народа: например, игрушка, маленькая деревянная лошадка, но не на полу или под лавкой, а заботливо поставленная в красный угол, или женские лапти, сплетённый на маленькую ножку...

– Матушка! – позвал Любша. – К тебе пришли.

На его оклик из задней комнаты выглянула старушка. Сухонькая, маленькая, с реденькими волосиками и выцветшими глазами, так что при первом впечатлении даже казалось, что старушка слепа.

– Вы мать Гаяна? – без обиняков спросил Славер.

– Кому-то и мать, – кивнула старушка, – да что-то не припомню, чтобы у меня такой сын был. – Она окинула княжича насмешливым взглядом.

Славер слегка опешил от бойкости старушки, и Дана поспешила вмешаться:

– Нас послал князь. Люди сказали, вы знаете дорогу к старому дому Азовы.

Взгляд Гаяны стрельнул по сторонам, выдав волнение и совершенно очевидное желание соврать.

– Нам нет дела до того, какие у вас были дела с ведьмой. – быстро прибавила Дана. – Наверняка не только вы за советом к ней ходили, и, что бы вы у неё не попросили, сейчас, за давностью лет, не имеет значения. – Дана доверительно понизила голос. – Вы неприветливы к чужакам. – заметила она, взглянув на Любшу. – А в посёлке к вашей семье относятся не слишком дружелюбно, но нам до этого нет дела, мы хотим лишь попытаться узнать, стоит ли кто-то за нападениями волков.

Гаяна исподлобья посмотрела на гостей. Они застыли рядом, сын и мать, оба с одинаковым выражением глядя на пришельцев, точно желая сказать: «Зачем пришли? И без вас жилось не сладко!» Но старушка ничего подобного не сказала, присела на лавку, стала смотреть в чисто выскобленный пол.

– Не любят нас, это правда. – произнесла она. – К ясынским ведьмам во все времена обращались только в случае совсем уж крайней нужды, и такому человеку следовало скрываться, что угодно напридумывать, только не говорить, кто помог. Потому как они были истинно ведьмами, не какими-то там знахарками или ворожеями! Они творили дела часто вредные людям, их ненавидели и боялись. И, уж конечно, совсем не всякий дорогу к их дому знал. – Старушка помолчала, а потом вдруг спросила: – Думаете, что сын Азовы во всём виноват? Что он волков напускает?

– Так говорят. – сказал Славер. – Это не правда?

– Да кто же знает? – пожала костлявыми плечами Гаяна. – Я-то Азову всегда почитала –– она моего мальчика вылечила. – Старуха ласково взглянула на сына. – Один он у меня, да и то дурачком уродился, до тринадцати лет часами целыми просиживал, в стену глядя, каракули на песке рисовал, не говорил... Азова его сразу исцелила. По селу-то его до сих пор так дурачком и кличут... люди злы. Но ведь и женился, и сынишка у них родился, внучек мой... – Старуха горестно замолчала, но и так было ясно, что староста о них и говорил, что и невестку, и внука Гаяны задрали волки.

– Азова сама была гневлива: уж что она с князем тогда сотворила!.. Но, если сын у неё и вправду родился, ему-то с чего мстить? Азова уже отомстила.

– Не важно, – нетерпеливо перебил Славер, – просто укажите дорогу к дому, а мы уже на месте разбираться станем, кто там кому мстил.

– Вы пытаетесь оградить ребёнка Азовы? – догадалась Дана, пытливо посмотрев на Гаяну. Та отвела взгляд.

– Она моего сына спасла. – пробормотала старуха.

– Послушайте, – Дана постаралась вложить в свой тон всю силу убеждения, на какую была способна. – Люди умирают, и в первую очередь самые слабые: женщины, старики, дети. И, даже если виноват ребёнок Азовы, обиды его матери не дают ему права отыгрываться на невинных, среди которых, зачастую, есть те, кто даже и не родился ещё, когда эта обида была нанесена.

– Я покажу дорогу. – не поднимая головы, ответила Гаяна. – Если мы станем отпираться, нас и вовсе заклеймят приспешниками нечисти, и тогда точно житья не дадут. Но, говорю вам, – при этих словах старуха подняла лицо и горящими глаза уставилась на Дану, – ребёнок Азовы не мог сотворить такого, мы всегда жили в мире с ведьмами.

– Мир не бывает вечен. – покачал головой Славер. – Ведьмы ли, колдуны, воины или людины — все мы люди, и это никогда не позволит нам жить в согласии друг с другом.



***

Выходить решили на рассвете, хотя Года Давилыч (надо полагать, не от большого ума) и упрашивал князя задержаться, погостить. В баню Дана сразу не пошла, отговорившись тем, что носит на теле отметены страшных ожогов и не хочет показывать их кому бы то ни было. Отговорка прозвучала не слишком мужественно, но ничего лучше она не придумала, тем более, что сказанное хоть отчасти являлось правдой. В ожидании своей очереди Дана сидела на лавке возле тёплой печки и, пытаясь убить время, точила нож. То и дело через комнату проходила одна из дочерей старосты, а ещё заглядывали младшие дети. Эти вообще не старались делать вид, что чем-то заняты и откровенно глазели. В конце-концов они по одному пробрались в комнату и расселись полукругом на полу.

– Ты видел Гаяну? – спросил мальчишка, который провожал их к дому старухи. – Она редко показывается. Говорят, она тоже ведьма. Правда, что Азова учила её?

– Не правда. – покачала головой Дана, не прерывая своего занятия. – У страха глаза велики.

– Как это — велики? – спросила девочка.

– Так, что вы обычную старуху принимаете за ведьму. – улыбнувшись, объяснила Дана. – Плохие люди не всегда злые с виду, а те, кто с виду страшен, не обязательно злы. Я как-то встретил колдуна, уничтожившего почти целое село, но он был управителем и выглядел так благородно, что, наверно, даже князь Драгомир принял бы его в крепости со всем почётом и уважением!

– Ты встречал колдуна?!

Глаза детишек загорелись таким живым огнём, что Дана немедленно пожалела о сказанном.

– Расскажи! Расскажи! – загомонили дети.

Женщина беспомощно оглядела восторженные лица. Спасение пришло неожиданно.

– Незачем приставать к людям, не хорошо. – строго произнесла девушка, остановившись в дверях. Это была старшая дочь Годы, кажется, её звали Полеля, но Дана не смогла бы сказать с уверенностью.

– Да и к ночи о колдунах говорить тоже не годится, когда под боком волки бродят, или ещё кто похуже.

Услышав намёк на зверя, дети притихли.

– Идите спать. – велела Полеля.

Дана ожидала ворчания и споров, но дети, как ни странно, послушались, в комнате остались только они вдвоём.

– Вы и вправду встречались с настоящим колдуном?

Дана представила широко раскрытые, мёртвые глаза Светлены и кивнула.

– Правда.

– И вы его убили?

– Что? Нет! – Дана нервно рассмеялась. – Не представляю даже, чтобы человек мог одолеть колдуна в честном сражении, разве что из-за угла напасть, или яду подсыпать — может, и повезёт... Нет, того колдуна убил... убило другое чудовище. – Дана взглянула на вытянувшееся лицо девушки и неловко кашлянула. – Долгая история, да и не к ночи рассказывать.

– С вами и вправду всё это случалось? – недоверчиво уточнила Полеля.

– Басники рассказывают разные истории, – пожала плечами Дана, – кто станет утверждать, что все они правдивы или же ложны? Правдоподобие не обязательно показатель истинности, и вера — личное дело каждого.

– А вы, стало быть, басник? Вы больше похожи на охотника.

– И то и другое. – уклончиво ответила Дана. – Зависит от случая. Как бы там ни было, моя личность вряд ли добавила бы рассказу больше истинности, чем в нём есть, а вот правдоподобия поубавила бы.

– Вы сложно говорите. – заметила Полеля после короткой паузы. – Это чтобы наверняка не быть понятым? – шутливо уточнила она.

– Как-то не задумывался. – призналась Дана. – Но учту на будущее.

– Шутите... – вздохнула девушка. Она поднялась с лавки, отошла, перебирая пальцами хвостик длинной косы, и спросила, не оборачиваясь: – Правда, что все говорят –– волков на нас наслал ребёнок Азовы, как вы думаете?

– Думаю, что нет.

– Но все так говорят. – сказала Полеля.

– Идеальное сочетание правдоподобного и невероятного. Но, может быть, я и ошибаюсь. Завтра нам как раз и предстоит узнать.

– И тогда всё прекратится?

– Сильно сомневаюсь. – покачала головой Дана.



***

Путь к дому Азовы был не близок: два дня и одну ночь, если верхом, и если они не собьются с дороги. На прощание Года Давилыч заверил их, что волков вблизи деревни не видели уже очень давно, видимо, перебравшись ближе к тракту и крепости, волки на время оставили в покое окрестные деревеньки. Индра так далеко вовсе не забирался, по необъяснимой причине предпочитая держаться ближе к Войславу и перевалу.

И Славер, и Дана одинаково не полагались на слова старосты, но по дороге им действительно так никто и не встретился, и на второй день, ближе к вечеру, они выехали на полянку перед занесённой снегом избушкой. Домик был таким крошечным, словно в нём обитала не ведьма, а какой-нибудь леший. Высокую крышу, нависавшую над окошками, покрывал толстый слой снега, из под которого выглядывали тоненькие прутики проросших кустов, крыльцо совсем покосилось, сам дом сильно просел, а окружавший его забор завалился. Окинув двор беглым взглядом, Дана разочарованно вздохнула: здесь не было ни одного человеческого следа, только следы животных, причём больше всего — козлиных, что несколько озадачивало. Однако дом был явно обитаем: на трубе снег заледенел, значит, печь по крайней мере какое-то время топили, а крыльцо кто-то расчищал от снега.

Всё же что-то настораживало в следах. Дана присела возле нескольких отпечатков, довольно свежих, двух-трёхчасовой давности. «Откуда в такой глуши взяться козам, и что им здесь, мёдом намазано, что они табунами ходят?»

Женщина прошлась по двору, внимательно изучая следы, и тут заметила ещё одну странность:

– Это следы одного и того же животного... – сказала она, обращаясь к самой себе.

– И что с того? – спросил Славер, который уже поднялся на крыльцо, собираясь войти в дом.

– А тебе разве не кажется удивительным, что оно приходит сюда ежедневно, да, к тому же не слоняется бесцельно по двору, а ведёт себя будто осмысленно? Погляди: оно подходило к колодцу и даже заходило в дом!

– У нас нет времени на всякие придумки. – проворчал Славер. – Идём, нужно проверить, что внутри. Заодно и на козлика своего «странного» посмотришь.

Славер на всякий случай вынул меч из ножен и осторожно приоткрыл дверь избушки. Дана, поразмыслив секунду, тоже достала нож и последовала за ним. Собственно, внутри избушка выглядела точно так же, как и снаружи, в том смысле, что так же убого. Самая заурядная лачуга: маленькая печка, широкая лавка вдоль стены, застеленная лоскутными покрывалами, грубо сколоченный стол и самодельная глиняная посуда на полках.

– Если дом и покинут хозяевами, то совсем недавно. – произнёс княжич, осматриваясь по сторонам. Дана не ответила но мысленно согласилась — в доме определённо жили люди.

– Мы можем подождать. – предложила она. – Наверняка жильцы ушли ненадолго и скоро вернутся.

– Во дворе остались наши следы. – покачал головой Славер. – Засаду устроить уже не получится, так что лучше ждать снаружи: так хоть увидим, если кто-то к дому подойдёт.

Во дворе их уже поджидали. Человек стоял в нескольких шагах от крыльца, опираясь на копье. По середине копьё было обмотано красным шнурком, а на тупом конце болтались какие-то ленточки и перья. У человека были длинные белые волосы до плеч, перехваченные кожаным ремешком, он был одет несколько непривычно: в короткую свитку с капюшоном, отороченным мехом (в долине капюшоны пришивали только к плащам), и в штаны мехом наружу, будто он собирался распугивать нечисть. Ах, да! Ещё у него были копыта и хвост, который Славер и Дана заметили, прежде чем человек повернулся к ним лицом.

Но даже не этот факт оказался самым странным: если не считать белых волос, копыт и хвоста, человек был как две капли воды похож на княжича.

– Ведьмак! – выдохнула Дана со смесью ужаса, восхищения и недоверия в голосе.

Даже в легендах об этих существах говорилось лишь намёками: они обучали молодых ведьм, но при этом следили, чтобы те не слишком сильно пакостили людям, они никогда не вредили людям сами, но никогда и не помогали. Как долго ведьмаки могли жить, было неизвестно, но на свет они появлялись редко, и при этом в легендах даже не упоминалось, были ли они подобны оборотням, которые брали начало от людей, или каким-нибудь духам, которые не имели никакого отношения к миру людей вовсе. Также неизвестны были предел и природа их сил. Зато легенды объясняли, почему ведьмаки сохраняли нейтралитет: по преданию, они рождались с двумя душами, человеческой и демонической, и потому равно не принимались ни то, ни другой стороной.

– Что за мракобесие?

Славер с недоверием вгляделся в лицо ведьмака. Его беспокоила практическая сторона вопроса гораздо больше, чем всякие там легенды. А, может быть, он и не слышал о ведьмаках никогда.

– Я мог бы спросить то же самое, но в моих устах эта фраза прозвучит нелепо. – Ведьмак выразительно шаркнул копытом. – Впрочем, я как раз догадываюсь, в чём дело. Но, может, для начала вы представитесь? Имея возможность обращаться к собеседнику по имени, удобнее вести беседу. Я начну. – Ведьмак заложил одну руку за спину, а вторую приложил к поясу и слегка поклонился. – Позвольте представиться, Кудеяр.

– Бус. – сказала Дана, покосившись на княжича, всё ещё потрясённого таращившегося в лицо ведьмака.

– Стой! – очнулся Славер. – Нельзя говорить нечисти своё имя!

– Да полно тебе, княжич! – Ведьмак закатил глаза. – Можно подумать, я без знания имён не смогу ничего вам сделать! И потом, он всё равно солгал. Весьма осмотрительно, кстати говоря. – похвалил Кудеяр, с одобрением глянув на Дану, потом снова перевёл взгляд на княжича. – А твоё имя мне и так известно, Славер, спрашивал я просто из вежливости. Ну да ладно. – Он улыбнулся, изобразив на лице внимание, и потёр руки. – Давайте перейдём к делу. С чем пожаловали?

– Сперва объясни, откуда знаешь меня, и почему мы так похожи! – потребовал Славер.

Ведьмак вздохнул, но, видя, что княжич настроен решительно, развёл руками.

– Хорошо, в конце концов, никакой тайны здесь нет. Если коротко, то мы с тобой братья. Родные, близнецы. И не делай такие страшные глаза! Редко, но случается, что ведьма рождает на свет не дочь, а сына, а в нашем с тобой варианте случай и вовсе невероятный. Вот только ты не унаследовал никаких способностей Азовы, а родился простым смертным. В лесу, среди ведьм и прочей «нечисти», как ты изволил выразиться, тебе нечего было делать, и мать отдала тебя твоему дяде, чтобы ты рос среди людей. Что, несомненно, пошло на пользу твоему воспитанию.

Последняя фраза определённо прозвучала намсешкой. Славер молчал. У Даны даже мелькнула мысль, что уместнее всего было бы сравнение «как громом поражённый». Его можно было понять –– не каждый день узнаёшь о существовании неучтённых родственников, да ещё и таких вот...

– Знал же, что объяснения лучше оставить на потом. – сокрушённо пробормотал ведьмак, закатив глаза к небу. – Если вы не против, может, всё-таки поговорим по-существу? Меня свои дела ждут, знаете ли.

– Мы искали тебя... – начала Дана. Она покосилась на Славера, но тот всё также молчал, стиснув зубы и почти свирепо глядя на ведьмака, – искали, чтобы расспросить о нападениях волков и о звере.

– Считаете меня виноватым. – кивнул Кудеяр.

– Нет. – качнула головой Дана.

– Да неужели? – удивился ведьмак. – Странно. Можно узнать, откуда такое доверие?

– Ни что не указывает на тебя, – объяснила Дана, – но, даже если не принимать в расчёт очевидное, ты ведьмак, а не колдун. – Она снова глянула на княжича и продолжила мысль уже для него: – Ведьмак стоит между миром людей и миром колдовства. Ведьмак бы не начал войну с людьми.

– Всё так, – кивнул Кудеяр, – вот только наше пограничное состояние связано с двойственностью души. Что, если человеческая душа досталась одному из близнецов, а демоническая — другому? Рождение близнецов само по себе необычное явление, а уж у ведьмы и подавно не может оказаться простым совпадением.

– Ты словно нарочно пытаешься себя очернить. – заметила Дана. – Для чего? Просто скажи, кто натравливает волков на людей. Стая слишком велика, в ней не только оборотни, проклятые твоей матерью, но и обычные волки. Сила, которая направляет их, исходит из леса, может говорить с ними на их языке, и сила эта зла на людей. У тебя же повода злиться нет.

– Он сам почти признался, а ты его оправдываешь! – воскликнул Славер, не выдержав.

– Смотрите, кто очнулся. – усмехнулся Кудеяр, погрозив княжичу пальцем. – Чего же ждать? Нападай, избавь мир от зла! Нет, не станешь. – прибавил он, немного выждав. – Ты, кстати, не думал, почему князь позволил тебе ехать? О, по лицу вижу, что теперь точно подумал!

– Всё равно у меня нет с тобой ничего общего. – процедил княжич.

– Кроме общих родителей. – подмигнул ведьмак.

– Так ты знаешь, кто руководит оборотнями? – вмешалась Дана.

– Ах, да, прости, семейные сцены никому не нравятся. – повинился Кудеяр. – Но дело в том, что стаю собрал наш отец, так что виной всему, как ты видишь, всё те же семейные неурядицы. Странно, что вы не догадались сами.

– Тебе кажется это забавным? – враждебно спросил Славер.

– Не то, чтобы очень, – признался Кудеяр, – но всё-таки есть нечто ироничное в этой истории. Так уж, видно, заведено в нашей семье, что за провинности одного человека мы наказываем всех, кто подвернулся под руку: с лёгкой руки Азовы в долине появилась целая стая оборотней, со временем подчинившая себе всех серых хищников в окрестностях, а теперь Милонег готов вырезать всю долину лишь бы добраться до сына. – Он кивнула на Славера. – То есть тебя.

После этих слов на несколько секунд повисла тишина. Ведьмак стоял, оперевшись о черенок копья и выжидающе глядя на княжича. Немая сцена наскучила ему первому.

– Вот что, просто прими всё сказанное мной к сведению, считай, что я тебе так помог, по-братски...

– А почему оборотни не трогают тебя? – спросила Дана.

– Потому что они не знают о моём существовании. – развёл руками ведьмак. – Я могу выдвинуть предположение, как так получилось: Милонег следил за Азовой. Думаю, связываться с ведьмой он опасался, а вот отомстить ей, убив ребёнка, вполне мог. Азова предполагала это, потому, разрешившись от беременности, она вынесла из дома одного из сыновей (менее ценного, надо полагать), и доставила в крепость. Второго ребёнка, то бишь меня, оборотень не видел, потому, спустя какое-то время Азова спокойно покинула долину. Думаю, поначалу Милонег пытался тебя выслеживать, но вряд ли Драгомир позволял оставлять племянника без присмотра, а у оборотня на тот момент в подчинении находились лишь те, кого обратила Азова, над простыми волками власти он пока ещё не имел. А потом уже момент, как говорится, был уже упущен.

– Пусть так. – согласился Славер, никак не показав, что слова ведьмака его задели. – Но твой рассказ не объясняет, почему оборотни режут людей. Впечатление такое, будто они решили не мелочиться.

– Именно так, – кивнул ведьмак, – к настоящему времени Милонег уже сошёл с ума. Наш облик определяет нашу сущность, также как и сущность определяет наш облик. Проще говоря, пробыв в шкуре зверя так долго, Милонег потерял то немногое человеческое, что имел, и теперь ощущает себя зверем, а не человеком, но при этом наделён человеческой разумностью. Сочетание просто гремучее. – прибавил Кудеяр с неподдельным восхищением в голосе. – Думаю, сейчас он пытается извести в долине всех людей и создать нечто вроде волчьего княжества.

– Бред какой-то! – пренебрежительно хмыкнул Славер.

– Можно подумать, я на чём-то настаиваю! – воскликнул Кудеяр, демонстративно всплеснув руками. – Мне даже не обязательно доказывать свою непричастность, я и так могу вас убить не сходя с места. Скажите спасибо, что вообще с вами разговариваю.

– А он в чём-то прав. – кивнула Дана. – Послушай, княжич, ты с самого начала был уверен в его виновности, да и рассказ о семье любви, как видно, не прибавил, но попробуй рассуждать здраво. Лично я ему верю.

Славер глянул на своего спутника, потом перевёл взгляд на глумливо скалящегося ведьмака и коротко выдохнул.

– Я просто передам всё князю, решать не мне.

Дана несколько мгновений смотрела на княжича, стараясь угадать, о чём он в действительности думает, но, кажется, он и вправду готов был отступиться на этот раз.

Девушка вновь повернулась к ведьмаку.

– Хотелось бы узнать ещё кое-что.

– Я весь внимание.

– Что такое этот Индра?

Этот вопрос, кажется, поставил ведьмака в тупик, во всяком случае, ответил он не сразу.

– Если говорить начистоту, то — не знаю. Однако ваше чудовище определённо не обычный зверь, и появилось не само по себе.

– Его заколдовали?

Ведьмак задумчиво кивнул.

– Определённо, без колдовства не обошлось, но зверь появился всего лишь месяц назад, а в долине со времён Азовы не было ни ведьм, ни колдунов, кроме, разумеется, меня. Да и колдовство подобной силы подвластно только самым могущественным чародеям: даже чтобы обратить одного человека, нужны недюжинные силы. Мне, к примеру, при желании подвластно превратить целую деревню в стаю ворон, но то — я...

– То есть, создать зверя мог только ты? – подытожил княжич.

– Уж наверное я бы запомнил такое! – раздражённо фыркнул ведьмак. – Всех собак на меня вешаешь, братец. Последний раз предупреждаю: или ты угомонишься, или разбирайтесь как хотите.

– Прости его, – вмешалась Дана, – но княжич прав: если кроме тебя заколдовать зверя было некому, а ты этого не делал, то закономерен вопрос –– кто?

– Есть ещё один, не требующий личного присутствия колдуна, способ, но он доступен только единицам. Кроме Азовы я не знал ни одного человека, способного на подобное колдовство: колдун может проклясть источник, заворожить его так, чтобы, например, первый испивший из него, обернулся зелёной квакушкой.

– Сейчас зима, все источники позамерзали. – проворчал Славер.

– Может, не источник, может, проклятое место. – пожал плечами ведьмак. – Например то, где Азова обратила свадебный поезд в волчью стаю. Ярость, боль и страх людей переплелись с волшбой, и место стало проклятым. Чем не вариант?

– Но Азова заколдовала Милонега и его свиту недалеко от крепости, прямо на дороге. Почему за столько лет никто из проезжающих не попал под действие проклятья?

– Опять же, не могу сказать наверняка, но, видимо, наш бедолага каким-то образом вызвал на себя проклятие сам. Может быть, он испытывал сильный гнев, а может, он был в чём-то похож на Милонега. Как бы там ни было, всё это лишь догадки.

– Очень похоже на сказку, только слишком уж страшную. – пробормотала Дана. – И как же превратить зверя обратно в человека?

– Отличный вопрос. В вашем случае — никак.

– Что значит?..

– Я поясню. – кивнул Кудеяр. – Существует неписаное правило, призванное дать человеку шанс перед колдовством: заклятие можно снять самому, надо лишь знать условие. Не обделённые чувством юмора колдуны накладывают заклинание таким образом, что условия, обычно, заведомо невыполнимы. Например, нужно чтобы кто-то согласился взять заколдованного в мужья, в жёны, или чтобы другой человек прошёл некие испытания, или чтобы кто-то полюбил превращённого, а потом отрубил голову... да мало ли можно измыслить! Вся соль в том, что превращённому нельзя раскрывать условия, или он не в состоянии, потому что нем или потерял разум. В любом случае, условия эти могут быть какие угодно, просто так не угадаешь.

– Зачем расколдовывать чудовище? – спросил вдруг Славер, повернувшись к Дане. – Он убил столько народа, что оборотни лапы от зависти кусают! Не слишком ли ты милосерден к нему?

– Я не воин, – вздохнув, ответила Дана. – Глупо обвинять меня в мягкосердечии, но если уж так... то я вовсе не о спасении бедняги пекусь. Я видел Индру, и понимаю, что убить его с теми силами, которые остались в Войславе, невозможно. Расколдовать чудовище было нашей единственной надеждой.

– Он живой, значит, его можно убить. – твёрдо возразил Славер. – Ты действительно не воин, иначе страх не помешал бы тебе думать.

Дана пожала плечами и не ответила: в конце-концов, княжич был прав, она до дрожи в коленях боялась снова встретиться со зверем.

– Что ж! – ведьмак хлопнул в ладоши. – Если я больше ни чем не могу вам помочь, то рад был встрече. – Он кивнул княжичу. – Передавай привет дяде.

– И что, мы вот так просто уйдём? – Славер оглянулся на Дану.

Женщина пожала плечами.

– Почему бы и нет? Хотя, если хочешь попытаться убить брата — пожалуйста, но меня не впутывай, меня убивать ведьмаков не нанимали. И я ещё хочу жить, только-только во вкус вошёл.

– Не убивать, но...

Славер продолжал стоять, переминаясь на месте. Он явно хотел что-то сказать, но то ли не мог подобрать слов, то ли не мог заставить себя произнести их вслух.

– Обниматься не обязательно, всё же взрослые люди. – лучезарно улыбнулся Кудеяр. – Заглядывай в гости. – Он помахал ладонью. – Пока-пока!

– Почему ты не хочешь помочь? – выпалил Славер. – Раз такой сильный...

– Да чем же ты слушал, драгоценный мой? – удивился Кудеяр. – «Ведьмак стоит между миром людей и миром колдовства. Ведьмак бы не начал войну с людьми.» – процитировал он. – А равно и с нечистью. Таков порядок, и не в моих правилах вмешиваться и изображать героя. Вы сами справитесь, я в вас верю.

– Всё равно спасибо. – сказала Дана. – Теперь, по крайней мере, ясно, как справиться со стаей.

Славер непонимающе уставился на Дану.

– Вожак. – коротко ответила женщина, но, не увидев реакции, всё-таки пояснила: – Раз уж стаей управляет Милонег, достаточно будет избавиться от него, и, может быть, от его свиты, на всякий случай. Без вожака волки перестанут нападать на людей.

– Мыслишь в верном направлении. – похвалил ведьмак. – Вполне может сработать.

– Поэтому спасибо. – снова поблагодарила Дана. – Нам пора, наверное. – повернулась она к княжичу.

Славер кивнул, хотя на скулах у него играли желваки. Они вышли со двора, отвязали коней и уехали, не оглядываясь, поэтому не видели, смотрел ли ведьмак им вслед.




Глава 6 Тени мёртвого солнца.




Известие о возвращении Славера и Даны мгновенно облетело Войслав. Княжич сразу же отправился в терем, а Дана пошла искать Вестину: её к князю не приглашали, да она и не напрашивалась, что же до обещанной награды... если заплатят, то хорошо, а обманут, так ведь не тот расклад сил, чтобы иметь наглость настаивать.

Вестину она отыскала там же, где и обычно. Едва завидев племянницу, знахарка без слов бросилась к ней на шею.

– Всё хорошо, я жива-здорова и собираюсь здравствовать и дальше.

– Я так волновалась!

– Я знаю. – Дана мягко отстранилась. – Я привезла новости, и ты наравне с князем станешь первой, кто их услышит.

– Они хотя бы утешительные?

– Как посмотреть.

Дана коротко пересказала всё, что они узнали от ведьмака.

– Не знаю, что можно предпринять, – сказала она в заключении, – князь уже пытался извести оборотней, и потерял своих лучших воев. Расклад таков, что у нас только отряд плохо обученных крестьян, а у волков — окрепшая и возросшая в поголовье стая. И это не считая зверя, которому люди ничего противопоставить не могут.

– Князю не обязательно отправлять против зверя людей, – заметила Вестина, – достаточно вырыть яму-ловушку...

– Не сработает. – покачала головой Дана. – Земля слишком промёрзла, потребуется много времени, чтобы вырыть яму достаточной глубины, потом ещё установить колья, и работать придётся под угрозой нападения волков или самого зверя. Не говоря уже о том, как сложно предугадать, где зверь появится в следующий раз, и где, соответственно, строить ловушку.

– Хорошо было бы стравить волков со зверем.

– Они и без нашей помощи грызутся постоянно, на сколько я заметила. – Дана безнадёжно махнула рукой. – Но, раз волков не стало меньше, значит, вожак старается держать подданных подальше от Индры. Знаешь, мне кажется, с одной из бед долина бы ещё справилась, но сразу с двумя...

– Ни к чему беспокоиться, – заключила Вестина, – мы ничего поделать не сможем, не нашего ума дело, пусть решает князь, а мы постараемся помочь по мере своих сил.

– Терпеть не могу чувствовать себя беспомощной! – простонала Дана. – Хватит с меня. Уж если я что и усвоила за свою жизнь, так это то, что у подвижной мишени шансов выжить гораздо больше, чем у стоящей. Я хочу сказать, – прибавила она в ответ на недоумённый взгляд знахарки, – что, либо человек сам творит своё будущее, либо становится частью чужого плана. И в последнем случае вряд ли его мнение принимают в расчёт.

– Хорошо. – Вестина сложила руки на коленях, изображая внимание. – Что ты предлагаешь?

Дана прикусила нижнюю губу и пару секунд задумчиво молчала, потом подалась вперёд.

– Я вот всё думаю о звере: он ведь, в сущности, не виноват, что стал чудовищем. Может быть, всё-таки есть способ расколдовать его?

– И ты спрашиваешь меня? – удивилась Вестина. – Я не слишком хорошо разбираюсь в волшбе, но уверяю, что ведьмак не солгал: снять проклятие Индры невозможно, не зная условий.

– Но можно хотя бы попробовать. – возразила Дана.

Теперь задумалась Вестина.

– Если допустить, что проклятие настигло его случайно, то шансов снять его не остаётся вовсе. – сказала она, наконец. – В легендах обычно описываются только случаи, когда существует условие снять заклятие... Надо подумать. И так, предположим, что некий человек действительно случайно оказался как раз на том самом месте, где Азова заколдовала свадебный поезд, и каким-то образом навлёк на себя проклятие. Но в волка он не превратился, а стал чудовищем... Как именно звучали слова проклятия Азовы, ты не знаешь?

– Кажется, Гудим рассказывал, что Азова сравнила Милонега с лесным зверем, сказала, что даже волки милосерднее, и что, побывав в шкуре волка, он, быть может, научится быть человеком.

– Азова дала князю шанс обратить заклинание, вот только он принял её слова за простую насмешку! – просияла Вестина. – Хотя теперь, я думаю, для них уже поздно. Однако в условии кроется ключ к появлению Индры: Азова превратила людей в волков, решив, что шкуры лесных хищников придутся как нельзя кстати, стало быть, Индра сотворил нечто такое, что облик чудовища оказался под стать его душе.

– Азова сказала князю, что он не сможет заслужить прощение! – воскликнула Дана. – В этих словах наверняка кроется ключ!

– Индра обидел кого-то, – кивнула Вестина, – сотворил нечто ужасное, но, если сможет заслужить прощение, то заклинание наверняка спадёт! Но ты же понимаешь, что мы лишь строем догадки?

– Нужно как-то узнать, кем был Индра. – сказала Дана, будто не слыша. – Тогда мы выясним, кого он обидел, найдём его и...

– Убедим простить? – закончила Вестина. – Он не просто так стал чудовищем.

– Не важно, – тряхнула волосами Дана, – я уверена, что его простят, когда поймут, что от этого зависят жизни стольких людей. Что такого мог он сотворить? Не детоубийца же, наверное...



***


Прошло несколько дней с возвращения «послов» от ведьмака, а что же решил делать князь по-прежнему оставалось неясным. Крепость жила прежней жизнью, Мирота каждый день учил своё маленькое войско, лелея надежду сделать из них настоящих воев.

В один из таких дней Дана вывела Буяна за ворота: несчастный конь, не привыкший к безделью, совсем заскучал в конюшне, и, почуяв возможность погулять, нетерпеливо переступал на месте и всё поворачивал к женщине голову и фыркал в лицо, пока она надевала седло и затягивала ремни. Погода выдалась в этот день замечательно ясная: небо сияло почти весенней синевой, ветра не было. Снаружи несколько человек обливали водой стены, вдохновившись идеей, возникшей в Борщевицах.

Дана вскочила в седло, и вдруг, неожиданно для себя, свистнула, хлопнула коня ладонью по шее, и конь сорвался в галоп. Дана привстала в стременах и прокричала: «эге-ге-геййй!», и Буян, закусив удила, рванулся быстрее. От ударившего в лицо ветра заслезились глаза, а сердце готово было вылететь из груди и раствориться в ветре.


Разыскать поляну оказалось сложнее, чем она думала: удирая, Дана ведь не собиралась возвращаться. С того дня, когда они пересекли горы и вошли в долину, прошло много времени, и снегопады засыпали все следы развернувшегося здесь сражения, но Дана знала, что искать. Пробравшись через сугробы, она принялась осматривать кусты и скоро нашла то, что ожидала — несколько клоков грязно-белой шерсти, вырванной волками из шкуры зверя.

– Ну вот... – Дана тщательно запрятала шерсть в карман и забралась на коня. – Кажется, этого хватит, можем возвращаться.

Она торопилась покинуть лес, но не могла заставлять коня скакать через сугробы, пришлось шагом добираться до дороги. Как раз здесь, на развилке она свернула, уводя за собой оборотней. От воспоминания ей стало не по себе, Дана толкнула коня коленями, заставляя ускорить шаг. Лес хранил тишину. Дана успела отъехать довольно далеко, но всё равно продолжала время от времени беспокойно оглядываться. Бросив очередной взгляд в сторону леса, она заметила тёмную точку, возникшую на опушке среди деревьев. Женщина резко натянула поводья и едва не перелетела через голову коня, когда Буян встал. Приложив руку «козырьком», Дана несколько секунд смотрела как чёрное пятно двигалось среди деревьев, потом к нему присоединилось ещё одно, и ещё... Из-за большого расстояния она не сразу поняла, что чёрные точки движутся не так уж и медленно, а между тем их становилось всё больше.

По полю шла Стая.

– Буян... – прошептала она, от страха подавившись словами, – Ска... Скачи!

Конь и сам увидел хищников, или почуял страх всадницы: он заржал, поднялся на дыбы, чуть не скинув женщину, и помчался назад к крепости. Дана улучила момент и оглянулась через плечо: от леса следом за ней шла сплошным потоком серая живая масса. Это выглядело на столько неправдоподобно, что Дана ни на секунду не усомнилась, что видение реально.

Она ударила коня пятками, ей казалось, что такой бешеной скачки не было даже тогда, когда волки гнали их от предгорий. И всё равно слишком медленно.

Крепость была уже близко, но её догоняли, а люди и не думали поднимать тревогу: дозорные на башне то ли уснули, то ли не в ту сторону смотрели, но крепость пребывала в ещё не нарушенном спокойствии.

Дана ухватилась за луку седла одной рукой, а второй нащупала охотничий рог. Порадовалась, что так и не сняла его с седла, вздохнула и дунула, оживляя протяжный голос рога. Люди подняли головы, оглядываясь на лес и дорогу: сперва они разглядели всадника, мчавшегося во весь опор, а потом и тех, кто его преследовал... Дана протрубила снова, боясь, что в самой крепости могли не услышать первый сигнал, и только тут до её сознания дошло, что люди добегут до ворот раньше, чем туда доберётся она, и захлопнут ворота, потому что волки были слишком близко, и стража не станет рисковать. Она так ясно увидела эту картину, как звери разорвут её под самыми стенами крепости, как будто это уже произошло. «Пожалуйста...» – мысленно прошептала Дана, сама толком не зная, к кому обращена эта мольба-молитва. Она обернулась. От ворот её отделяло шагов сто, от первых, вырвавшихся вперёд зверей, — не многим больше, и она уже слышала, как шуршит снег под их лапами, и могла разглядеть клыки в ощеренных пастях. Последний человек скрылся внутри, створки начали закрываться, но вдруг остановились, Дана влетела в ворота, захлопнувшиеся сразу за её спиной. Краем глаза она заметила седого мужчину в алом плаще подбитом куницей, и сразу определила — князь. Она проскакала во двор, только там разгорячённый конь остановился. Дана оглянулась, и как раз в этот момент на ворота обрушился страшной силы удар.

– Держать! – рявкнул князь.

Несколько воев бросились к воротам, навалились, стали вгонять сваи, а створки тряслись так, точно с той стороны их раскачивал великан.

– Стрелки к бойницам! – кричал князь, сам уже взбегая по лестнице на стену. Стражники на башне, наконец-то, затрубили тревогу, и крепость враз стала похожа на растревоженный муравейник.

Буян рвался с уздечки и пятился от ворот, и Дана отпустила его, решив, что из крепости он всё равно никуда не денется. Несколько мгновений она стояла, пытаясь отдышаться, потом повернулась и побежала на стену следом за остальными. Здесь она столкнулась с Миротой, который сунул ей в руки тяжёлый самострел и колчан и подпихнул к узкой бойнице прямо над воротами. Дана упала на колени перед ближайшим окошком, взвела тетиву, приложила стрелу и только потом подняла глаза: волчья стая, словно бурный поток, натолкнувшийся на валун, распадалась и обтекала крепостную стену, волков было так много, что за косматыми спинами скрылась земля. Они скалили клыки и бросались на ворота, они подпрыгивали вверх, в тщетной попытке перескочить стену.

– Сохрани нас Твастер.15 – прошептал рядом с Даной какой-то парень, беспомощным жестом опустив руки. Дана не помнила его имени, но он был одним из тех, кого учил Мирота. Она снова перевела взгляд на бесновавшихся под стенами крепости волков и закусила губу.

Защитники выстраивались возле бойниц по двое, некоторые из них были вооружены луками, но большинство самострелами. В Болотье самострелов никто не держал, уж слишком дорого, да и не удобно. Самострел имел существенный недостаток –– слишком долгая перезарядка, но зато сила выстрела не зависела от личных качеств стрелка, как при стрельбе из лука. Пусть стреляла Дана не так хорошо, как должно уметь охотнику, но уж с такого расстояния, да по стольким мишеням грех промахнуться! Она прищурилась, целя в спины животных.

– Целься! – скомандовал Драгомир. – Давай!

Под градом стрел волчья стая откатилась от ворот, оставив два десятка мёртвых тел на снегу. Снег быстро терял свою белизну, окрашиваясь в маковый цвет. Но стая и не подумала отступать, через миг «волна» нахлынула снова. Дана быстро отпрянула вправо, лихорадочно перезаряжая самострел, её напарник припал к проёму, выстрелил и в свою очередь уступил ей место. Стрельба не прекращалась ни на миг, волки кидались на стену с яростным рычанием, падали, сражённые, и перед воротами быстро росла гора тел, и те, что шли следом, карабкались по ещё дёргавшимся в агонии, падали, а за ними шли новые...

– Не стрелять! – закричал князь, первый заметивший опасность, но несколько волков уже прыгнули верх, использовав павших собратьев как лестницу, и оказались на балконе в галереи. Дана в ужасе шарахнулась от бойницы. Волк напал сразу и не издав ни звука, набросившись на парня, который ещё минуту назад молился рядом с Даной. Ещё несколько зверей перемахнуло на балкон. Они не медлили и не размышляли, как люди, а сразу же вцеплялись в глотки, и убили прямо на месте не меньше восьми, прежде чем бойцы смогли оказать сопротивление. Началась самая настоящая резня: самострелы в ближнем бою защита неважная.

У Даны не оказалось даже топора, она не причислялась к воям и по прежнему не носила при себе ничего опаснее ножа. Рассудив, что против матёрого хищника её нож всё равно, что щепка, женщина круто развернулась и бросилась бежать. Возле лестницы, перегородив проход, лежал человек с разодранным горлом, его глаза были широко раскрыты, словно готовились вылезти из орбит. В руке он сжимал заряженный самострел. Дана упала рядом с ним на колени и принялась разжимать сведённые предсмертной судорогой пальцы.

В галерее оказались шестеро огромных, крупнее любого виденного Даной прежде, волков. Они не могли быть обычными зверями, в этом уже не оставалось никаких сомнений: ни один волк не мог драться так изобретательно, пользуясь всеми преимуществами над мягким, лишённым клыков и когтей, человеком. Они убивали не воев, а крестьян, многие из которых не были даже охотниками, а всю жизнь трудились на поле и прикоснулись к оружию только несколько недель назад. Убивали с ужасающей лёгкостью.

Княжеских воев отрезали от остальных, вынудив перейти в глухую оборону, они не могли помочь.

Каким образом волк оказался перед ней, Дана не успела заметить. Оборотень оскалился, как показалось обомлевшей от страха женщине, с радостно-злорадным выражением, и прыгнул. Вскрикнув, Дана закрылась руками в последней беспомощной попытке защититься, но у матери судеб16, похоже, ещё оставались на неё какие-то планы: не долетев пол метра волк дёрнулся и упал перед женщиной. Стрела убила его не сразу, от боли волк завизжал и заелозил по доскам, в исступлении кусая собственные лапы. Дана отползла спиной назад, перебирая руками и ногами, не отводя глаз от бившегося в конвульсиях волка.

– Вставай! – велел князь, быстро подойдя к ним и несколькими ударами топорика добил зверя. – Где твоё оружие?

Дана поискала глазами свой самострел, но он был слишком тяжёл, и она бросила его возле бойницы, когда побежала, поэтому она достала нож и продемонстрировала князю. Драгомир негромко помянул лешего и кинул ей топорик, впившийся в доски рядом с рукой женщины. Князь ринулся туда, где волки метались среди охваченных почти священным ужасом людей. Запрыгнуть на стену сумели лишь оборотни, волкам, которых в стае было большинство, трюк оказался не под силу, так что оставшись без поддержки, оборотни были обречены, хотя перед тем успели вырезать почти половину сформированного Миротой отряда и даже двоих воев.

Кое-как расшатав, Дана выдернула из досок топор, но возвращаться в гущу сражения она не спешила: единственное, что она могла сделать, столкнувшись в ближнем бою с оборотнями (да и с обычным волком тоже), это героически погибнуть. Поэтому, дождавшись, когда ещё остававшихся в живых зверей оттеснили дальше по стене, она вернулась к бойнице. На парня, истекавшего кровью в паре шагов от неё, женщина старалась не смотреть — он был уже мёртв, но глаза его, расширившиеся от ужаса, казалось, продолжали видеть.

Последний оборотень упал под ударами мечей княжьих витязей, а под стенами крепости всё стихло. Завывавшие волки замолчали разом, как один, и внезапная тишина зазвучала словно громовой раскат — эффект, во всяком случае, был такой же. Волки расселись на снегу, как псы перед хозяином и не шевелясь смотрят на стену. Молчание длилось достаточно долго, чтобы заставить занервничать даже витязей. Волки будто ждали чего-то. Неожиданно один из зверей в дальних рядах поднялся и медленно двинулся к воротам. Он был стар, и шкура его давно уже стала седой, хотя в каждом движении старого вожака по-прежнему чувствовалась сила, и власть его оставалась неоспорима: прочие волки опускали головы, когда он проходил мимо. Семеро оборотней шли, окружив его, прикрывая собой. Он остановился метрах в пятидесяти от ворот и уселся, подвернув хвост.

От вожака исходили волны страха, страх проникал через мельчайшие щели в стене, он поднимался как ядовитые испарения болот и леденил сердца. Тишина быстро распространилась по всей крепости, люди замирали там, где их настиг страх, невольно оборачиваясь в сторону ворот, и оставались недвижимы.

Вожак приоткрыл пасть и над полем разлетелись звуки жуткого голоса:

– Kнjаs...

Дана с трудом заставила себя отвести взгляд от оборотня и посмотрела на князя, стоявшего неподалёку. Все, кто находился на стене, также обернулись на него, но князь молчал.

– Кнjаs! – громче и настойчивее повторил оборотень.

– Что ты хочешь, тварь? – прокричал Драгомир, и его голос рассеял странную магию волчьей речи, стряхнул оцепенение.

– Раsъф'э так доул'ъшноу оубраczатьсjа к старш'эмоу братоу?

– Ты чудовище, и я стану так тебя называть. – ответил Драгомир. – Так что тебе нужно в долине людей?

– Этоу моуjа доул'ина! Jа гоуспоудин и хоуsjаин! Тьi мл'адшиj поусл'э м'энjа!

– Ты умер для людей и не можешь править ими.

– Да. Соул'нтс'э сфъ'этит н'э нам. Мьi шъифъ'ом при сфъ'эт'э хл'адноугоу троупа егоу. Ноу раsфъ'э наша фъина?..

– Ты творил зверства, недостойные даже диких зверей. Если ты хотел добиться власти, то знай, что получил лишь страх и ненависть. Уходи из долины и не возвращайся.

– Этоу моуjа s'эмлjа! – прорычал волк, вскочив на лапы. – Как см'э'эшь тъi?!

Вслед за его словами над полем поднялся жуткий вой: волки один за другим вставали и выли, запрокидывая морды к небу, но через несколько мгновений вой оборвался также внезапно, как поднялся, и волки снова спокойно уселись на свои места.

– Фъ'эдьма, фъ'эдьма! – пролаял оборотень. – Дрjань! Jа дашъ'э фъiсл'эдил и поурфъал Н'эклоуда, а оуна н'э фъ'эрноула м'энjа!

Волк сорвался на рык, и какое-то время только злобно рычал, не произнося никаких членораздельных звуков. Дождавшись, пока он успокоится, Драгомир прокричал в ответ:

– Уходи, говорю тебе снова! Здесь ты не получишь и пяди земли. По твоим нынешним делам ты достоин своей участи. И отцеубийством ты не исправишь своей судьбы.

– Оутдаj мн'э съiна.

– Нет. – не раздумывая, ответил Драгомир.

– Jа моугоу снjать проуклjать'э, оутдаj мн'э 'эгоу с'эрдтс'э! Съ'эм 'эгоу. Станоу z'элоуфъ'экоум!

– Не станешь, проклятье не снять. – покачал головой Драгомир. – Ты убил нашего отца, ты убил многих и уже не сможешь стать человеком.

– Jа станоу! Фър'ошь! – оборотень с бешенством в глазах уставился на князя. – Оутдаj. Лоуzш'э оутдаj, или jа sафъ'эроу н'э тоулькоу 'эгоу!

– Уходи. – мгновение помолчав, ответил князь. – Сегодня тебе уже не победить: прежде чем ты построишь свою лестницу — положишь оставшуюся половину своего войска.

Оборотень долго смотрел на князя, потом медленно встал и пошёл обратно к лесу, волки поднимались следом, когда он проходил мимо. Но люди не думали праздновать победу, они провожали стаю молчанием.


До поздней ночи воины не покидали стен крепости, только когда стало очевидно, что уход волков не уловка, и они не вернутся, князь позволил людям разойтись, оставив только дозорных. Дана надеялась сразу ускользнуть спать, но внизу возле лестницы её поджидал Мирота.

– Князь желает видеть тебя. – без предисловий сообщил он.

Женщина подавила усталый вздох и последовала за воеводой через двор к терему, гадая, чего ожидать от грядущей встречи. Она уже успела наслушаться о том, что привела волков в крепость, и все попытки объяснить смехотворность предположения, будто стая могла прятаться в кустах на опушке по чистой случайности, и предприняла организованное нападение на Войслав только потому, что погналась за одиноким всадником, не увенчались успехом. Вряд ли князь также недалёк, как некоторые его подданные, но всё-таки Дана не слишком обольщалась.


Князь поджидал их в трапезной, во главе длинного стола. Остановившись перед ним, Дана поклонилась в пояс, и Драгомир жестом пригласил её присесть на скамью.

– Здравствуй, Бус сын Дивогоста.

– И ты будь здрав, князь.

– Мне следовало поговорить с тобой сразу, как вы вернулись, но я удовольствовался рассказом Славера. К слову: вот твоя награда, ты её заслужил.

Князь положил на стол зазывно звякнувший мешочек.

– Благодарю за щедрость. – склонила голову Дана.

– Теперь поговорим. То, что рассказал ведьмак, действительно правда? Заклятие не снять?

– Мне бы не хотелось ручаться ни за чьи слова. – медленно ответила Дана. – Но по возвращении я разговаривала с Вестиной, а она кое-что смыслит в колдовстве: будучи знахарем, она сталкивается с болезнями, имеющими не только естественное происхождение, поэтому кое-что знает и о всякого рода порче или проклятиях. Вестина считает, что Азова дала вашему брату подсказку, он смог бы снять проклятие сам, если бы, пребывая в шкуре волка, изменился в лучшую сторону, но он принялся убивать и тем лишил себя всякого шанса. Сердце сына ему точно не поможет.

– Если бы существовала возможность превратить Милонега обратно в человека, то, лишившись направляющей силы, стая распалась бы, а мы судили бы его за те убийства, что он совершил.

– Он уже не владеет своим разумом, – осторожно заметила Дана, – он винит в своих несчастьях ребёнка, воспринимая Славера как сына Азовы, но не своего сына, потому желает его смерти.

– Я понял — сердце не поможет. – раздражённо перебил князь. – Приносить Славера в жертву я вовсе не собирался. Хочу спросить кое-что ещё: ведьмак сумел бы одолеть оборотня?

– Думаю, что да. Вот только помогать он не станет.

– Славер уже говорил, что он отказался. – кивнул князь. – Но ведь вы ничего не предлагали ему взамен.

– Нет. – Дана покачала головой. – Он не согласится, даже если пообещать золота на вес оборотня. Для ведьмака убийства, которые творит стая, не являются таким ужасом, как для нас. Он наполовину нечисть, и, значит, ценность человеческой жизни для него снижена вдвое, так что воевать за людей он не станет. Как и за оборотней, кстати.

– Я уже отправлял людей в лес и потерял почти всех. Что нам с того, что достаточно убить одного вожака, если к нему не подобраться, не убив всех его прихвостней?

Последние слова князь произнёс, обращаясь, похоже, к самому себе.

– Да, чуть не забыл: конечно, очень удачно вышло, что ты оказался в поле, когда стая напала и успел заметить их вовремя, но всё-таки, что ты там делал?

– Я... ничего, просто решил проехаться туда и обратно, а то конь мой совсем в конюшне застоялся.

– Ясно.

Сказано это было таким тоном, что равно могло означать и «ясно, я тебе верю», и «ясно, я тебе не верю, но меня устраивает ответ». Разъяснений Дана не получила: князь отпустил её, махнув рукой, а задерживаться и выяснять она не стала.


Прежде всего Дана заглянула в конюшню удостовериться, что Буян на месте (умный конь вернулся сам), и только потом пошла в общинный дом к Вестине. Не смотря на позднее время люди ещё не спали, что не удивительно. Вестина отвела племянницу в угол и заговорщицким шёпотом поинтересовалась:

– Достала?

– Да.

Дана вынула мешочек с шерстью.

– Ты уверена, что получится? Он изменился, в нём не остались ничего от человека.

– Не важно, внутри он тот же, на свете нет такой волшбы, чтобы скрыть истинную личину. Однако нам придётся быть осторожными, ведь я призываю к нам не того, кто заколдован, а тень, которая примет его обличие, поэтому, как только разглядишь лицо, сразу же переверни зеркало стеклом вниз.

Знахарка поставила перед собой чашу с водой, свечу и зеркало таким образом, что оно отражало чашу и свечу, затем подожгла кусочек еловой коры и несколько раз пронесла над чашей.

– Послушай... – осторожно прошептала Дана. – Прости, что спрашиваю, но ведь то, что ты делаешь — подлинная волшба. Разве ты изучала чародейство?

– Изучала. – не стала отнекиваться Вестина. – Не долго и только то, что могло пригодиться в моей работе. Конечно, ведьм и колдунов совсем не так много, но зато людей с дурным газом — пруд пруди, а ещё частенько приходилось лечить тех, кто по глупости или незнанию вызвал гнев кикиморы или овинника. Всякое бывает, так что и не знаешь заранее, что пригодится.

Вестина погасила курение и прямо взглянула на племянницу.

– Ты, кажется, недолюбливаешь чародеев.

– Нет-нет, я понимаю, разницу. – поспешно заверила Дана.

– Я начинаю. – предупредила Вестина.

Знахарка подпалила клочок шерсти, дала ему разгореться, а затем бросила в чашу, шепча слова наговора. Поверхность зеркала затуманилась как от дыма, и сквозь этот дым начал медленно проступать человеческий образ. Всё ближе и ближе подходил он, а Дана не могла поверить: вот белые волосы, крупный нос, тонкие губы, глаза под нахмуренными бровями...

– Жадан...– прошептала женщина.

– Не называй имени! – воскликнула Вестина, резко опустила зеркало и обернулась, чтобы удостовериться, что никто в доме не заметил, что они делают.

– Это он.– повторила Дана тише. – Чудовище — он. Как такое возможно?

– Жадан приходил в долину, я рассказывала, что он искал тебя...

– И что с того? – перебила Дана. – Из всех людей за столько лет именно он должен был прийти на заколдованное место, впасть в гнев и вызвать на себя проклятие? Чьи это шутки? Кто-то точно издевается надо мною!

Дана замолчала и отвернулась.

– Послушай, милая, он, конечно, сильно тебя обидел, но ты должна постараться простить его...

– Чего ради? – вскинула брови Дана.

– Тебе станет легче...

Дана расхохоталась, заставив тех, кто находился в комнате, оглянуться.

– Я лучше убью его. – сказала она, резко оборвав смех.

– Вот так запросто?

– Придумаю что-нибудь. – сквозь зубы процедила Дана. – Мне не нужно, чтобы он мучился, я не жажду, чтобы он осознал, какое зло мне причинил, я просто хочу, чтобы его не было. Никогда больше.



***

На другой день Дана покинула крепость, никому ничего не сказав. После вчерашних событий стражники даже не сразу согласились выпустить её, но в конце-концов сдались.

Она вернулась через неделю, и на все вопросы снова принялась отмалчиваться. Дана надеялась успеть всё закончить раньше, чем кто-нибудь донесёт о подозрительно поведение чужестранца князю. Выбрав день, рано утром она оседлала Буяна и выехала из крепости. На пол пути к лесу женщина услышала, как кто-то окликает её по имени и придержала коня, подождав всадника на уже знакомом ей тонконогом скакуне.

В двух шагах от неё Славер осадил коня, подняв в воздух снежное облачко.

– Что ты хочешь, княжич? – спросила Дана.

– Знать, что ты затеваешь.

– Для чего? – удивилась Дана.

Во взгляде Славера скользнуло подозрение.

– Куда ты отлучался в эти семь дней? Куда едешь теперь? Ты что-то замыслил. Ты не так прост, как кажешься, в Войславе до сих пор никто не знает, откуда ты. Ведьмак тебя не удивил, волков ты не боишься...

– Не правда. – отреклась Дана, не уточняя, впрочем, что именно.

– Во всяком случае, ни один из воев князя не решился бы уехать в лес в одиночку.

– Думаешь, я могу причинить какой-то вред крепости?

Княжич покачал головой.

– Нет, конечно нет. – Славер вздохнул и оглянулся на крепость. – Я не знаю, кто ты, но мне кажется, что, всё же, не обычный человек.

– Ваши вои проверили меня, когда впускали в крепость, – с усмешкой сказала Дана, – я самый что ни на есть всамделишный человек, из плоти и крови, не дух и не колдун.

– Может быть. – не стал спорить княжич, хотя по его лицу Дана поняла, что он думает иначе. – Я думал о том, что говорил тот ведьмак. Ему можно верить? Я имею ввиду, ему ведь незачем было лгать, что мы братья, что моя мать — ведьма, что мой отец?..

– Не думаю, что он лгал. – ответила Дана, внимательно посмотрев на парня. – Мне жаль, если тебя это так задевает, но родителей себе не выбирают.

– Я думаю, что должен убить его. – произнёс Славер.

– Ведьмака?

– Нет же, – нетерпеливо ответил княжич, – оборотня. Он не оставит людей в покое, пока не доберётся до меня. Может, мне удастся заманить его, может быть, получится убедить князя устроить ловушку. Но, если нет, то мне может понадобиться твоя помощь.

– Почему вдруг я?

– Ты единственный в крепости решишься пойти против прямого запрета князя, а он действительно может побояться потерять последних своих воинов и не захочет отправлять их в лес.

– Вдвоём там тем более делать нечего. – возразила Дана.

– Волков всё равно больше, так что не важно, сколько людей будет.

Дана тяжело взглянула на княжича.

– Я человек, не более того, хотя и не менее. – произнесла она. – Но, если бы было иначе, кто позволил бы мне остаться в крепости? И кто позволил бы мне уйти живым?

Княжич молча слушал.

– Убеди князя устроить засаду. – сказала Дана. – Будь приманкой. Придётся рискнуть, чтобы оборотень поверил, что ему ничего не грозит, и ты в его власти. Придумай такой план, чтобы князь согласился послать воев. А я тебе не помощник.

– Ты в крепости лишь княжьей милостью, ты не можешь отказаться!

– Только что это сделал. – мягко возразила Дана. – Не гневайся, княжич, но я ведь не вой, толку от меня всё одно не будет. У тебя свой долг, а у меня свой. Удачи!

Дана толкнула коня пятками. Буян рванулся к лесу, оставив княжича на дороге. Он не погнался за ней.


Дана остановилась на той самой поляне, где её обложила стая, и где она встретила зверя. Сейчас вокруг стояла тишина, только слышно было, как иногда падал ком снега, сорвавшись с ветки, потревоженный белкой или куницей. Облокотившись о луку седла, Дана стала ждать.

Она уже начала замерзать, когда на ветку ближайшего дерева тяжело опустился белоснежный ворон. Красные глаза внимательно посмотрели на Дану, затем птица спрыгнула вниз, в падении кувыркнувшись через голову, а на снег приземлился ведьмак.

– Как близко? – спросила Дана.

– В одной версте. Я позаботился, чтобы он не свернул с дорожки. У тебя не так много времени.

– Спасибо. – искренне поблагодарила Дана.

Она спрыгнула на землю и стала быстро раздеваться.

– Конечно, ты пробудешь в волчьей шкуре не долго, но всё-таки помни, что в это время нельзя есть животной пищи, – наставлял Кудеяр, – одной капли крови хватит, чтобы навсегда оставить тебя в шкуре волка. Чтобы вернуться в человеческий облик, перекинься назад через голову, сделать это нужно до заката, иначе не сможешь вернуться.

– Я поняла.

Дана нашарила в седельной сумке заветную склянку, внутри которой плескался настой.

– Ещё раз спасибо.

– Не благодари, – притворно поморщился Кудеяр, – я не должен вмешиваться в дела людей, но твой зверь появился из-за ошибки ведьмы, а мне вроде как полагается исправлять такие вещи. Если не справишься, я не стану помогать.

– Он не мой зверь. И я справлюсь. – уверенно ответила Дана.

Откупорив склянку, она одним махом вылила её содержимое в рот. По телу прошла судорога. Дана упала на колени. Все кости в её теле начали ломаться, перестраивая его в новую форму. Несколько мгновений она держалась, до скрипа стискивая зубы, но боль почти сразу взяла верх, и женщина упала на бок, крича и корчась в снегу. Превращение длилось не больше минуты, но ей показалось, что целую вечность. Когда всё закончилось, Дана поднялась на четыре ноги...лапы... принюхалась. Мир вокруг был полон новых ароматов, вовсе не обязательно приятных, но разнообразных, как оттенки цвета.

Сделав несколько кругов вокруг насторожившегося Буяна, она снова села на снег.

– Совсем неплохо. – похвалил Кудеяр. – Думаю, пора уводить твоего коня, а то ещё отвлечёт нашего хищника.

Ведьмак сел верхом на коня и развернулся в сторону крепости.

– Он может дождаться тебя на дороге, или же я отправлю его в крепость. – предложил ведьмак.

Дана попыталась ответить, но у неё, конечно же, не вышло.

– В крепость? – спросил Кудеяр.

Дана кивнула, и ведьмак что-то шепнул, наклонившись к уху коня. Буян фыркнул и потрусил прочь, на поляне осталась только серая волчица, которая нервно дёргала ушами в строну малейшего звука, доносившегося из леса.

Она ждала не долго: когда вдалеке послышался треск ломающихся сучьев, и раздался рёв, волчица вскочила на ноги и приготовилась. Зверь должен увидеть её, а в том, что он последует за ней, она не сомневалась.

Несколько долгих, неизмеримо долгих минут она ждала, потом Индра выскочил на поляну и затормозил, подняв тучу снега. Его ноздри гневно раздувались, на шерсти вокруг пасти застыли сосульки замёрзшей слюны. Он оглядывал поляну налитыми кровью глазами.

Дана подняла морду к макушкам деревьев и издала долгий вой. Зверь заметил её. В горле страшно заклокотало, он рванулся вперёд, и Дана бросилась прочь.

Она неслась через лес, стараясь не думать, чтобы не запутаться в собственных лапах и не полететь кубарем. Зверь бежал в каком-то десятке шагов позади и ревел, но в лесу преимущество было на стороне волка, более лёгкого и проворного: зверь увязал в рыхлом снегу и не мог так ловко петлять среди деревьев, перепрыгивать через валежник. Ярость скорее мешала ему, он то и дело натыкался на стволы и зверел ещё больше, однако та же самая ярость заставляла его бежать. Остановить его теперь могла лишь смерть.

Постепенно лес поредел, на опушке Дана почти скатилась вниз по склону и из последних сил понеслась по равнине. Зверь с каждым скачком сокращал расстояние. Десять шагов. Восемь. Она слышала его дыхание, её чудилось, что огромные клыки готовы сомкнуться, перекусить пополам её тело. Шесть шагов. Пять...

Когти царапнули по чему-то жёсткому, она вылетела на лёд, даже не заметив, как достигла озера, и, не сбавляя темп, продолжила бег. Дальше, дальше от берега, туда, к центру! С тех пор, как она была здесь в первый раз, лёд успел окрепнуть, но только у берега, только у берега...

Треск! Она почувствовала, как лёд раскалывается под тонким снежным покровом. Теперь останавливаться нельзя ни в коем случае, нужно обогнать раскол, оставить позади.

Лёд трещит и ломается у неё за спиной, рёв зверя далеко разносится по округе.

Она остановилась, затормозив сразу всеми четырьмя лапами и развернулась одним прыжком как раз чтобы увидеть, как лёд расходится под Индрой, и он уходит под воду. Чудовищная сила не могла здесь помочь. Куски льда раскалываются под его лапами, снова и снова сбрасывая назад, в ледяную воду.

Через минуту всё было кончено. Дана смотрела, как постепенно успокаивается в полынье вода. Её трясло, вода быстро леденела на морозе, смерзаясь на шерсти, она тяжело дышала, вывалив меж зубов красный язык. Постояв ещё немного, она захромала к берегу. Нужно было возвращаться на поляну, где она оставила свою одежду, успеть туда до темноты, но сил хватило только на то, чтобы добраться до безопасной земли.

«Сейчас. – подумала Дана. – Сейчас, вот только отдышусь...»

Странно, но она не испытывала ни радости, ни сожаления, одну лишь усталость. Говорят, что месть не приносит успокоения, но она не мстила, а словно бы выполнила некую трудную, не интересную, но необходимую работу. Она должна была сделать это, чтобы больше уже никогда не бояться, но правда состояла в том, что она давно уже перестала бояться его. Она не утратила страх совсем, и тогда, и теперь она испытывала страх, но что-то изменилось. Может быть, это произошло на поляне, в ночь нападения разбойников на отряд господаря, или позже, в подвале замка колдуна? Или когда она пересекала горы, и впервые встретилась со стаей? Когда стояла на стенах Войслава?.. Нет, всё произошло там, в заметённом вьюгой заброшенном доме, когда она увидела воплощение ужаса в восставшем мертвеце и заговорила с ним. С того момента страх не обладал той всепоглощающей властью, какую имел над ней прежде, она не утратила его вовсе, но более не боялась самого страха.

Никогда после она не искала сочувствия — жалости просили у неё; никогда более не просила заступничества — теперь защиты ждали от неё; никогда более она не будет жертвой — отныне она сама стала охотницей.


Дана повернулась, чтобы идти, и услышала топот копыт: от крепости к озеру скакал отряд всадников, и за плечами первого из них как знамя развевался красный княжеский плащ.

Волчица сделала три поспешных шага... и остановилась. Она сидела неподвижно, пока всадники не оказались в нескольких шагах от неё, тогда она подпрыгнула и кувыркнулась в воздухе. Всадники так резко осадили коней, что те встали на дыбы. Женщина встала, гордо вздёрнув подбородок. Снег быстро таял под её голыми ступнями, её снова начало трясти от холода, но Дана продолжала стоять выпрямившись и глядя прямо на князя. Она первой нарушила молчание: вои были слишком изумлены.

– Зверя больше нет, – сказала Дана, – но вы и сами всё видели, потому и примчались так скоро, верно?

– Ты оборотень? – спросил князь.

– Нет, ведьмак дал мне чародейский напиток, чтобы я смогла превратиться в волка: в облике человека мне было бы не убежать от зверя.

– Ты притворялась мужчиной. – сказал князь. Выражение его лица не сулило ничего доброго. – Ты сделала это с каким-то умыслом?

– Нет, я...

– Ты сговорилась с ведьмаком, хотя и утверждала, что он не станет помогать нам, ходила в мужском платье!

– Ведьмак не стал бы помогать избавиться от оборотней, но зверь — совсем другое дело!

– Молчи. – велел Драгомир. – Думаю, и письмо господаря Власта Валигорыча ты заполучила обманом, мы не можем тебе верить. За ложь ты должна понести наказание.

Дана перевела взгляд на Славера, стоявшего по правую руку от князя.

– Думаете, я замышляла зло против ваших людей? – спросила она прямо.

Княжич отвёл взгляд, потом наклонился и что-то зашептал на ухо князю.

– Нет! – рявкнул Драгомир гневно. – Она, может статься, и не человек даже!

Княжич снова что-то горячо зашептал. Постепенно лицо князя становилось спокойнее, наконец, он поджал губы и кивнул.

– Хорошо. Ты убила Индру, и, кем бы ты ни была, мы обязаны тебе. Ты вернёшься с нами в крепость, возьмёшь всё, что принадлежит тебе, и сегодня же покинешь Войслав. Ты поняла?

– Да, князь. – Дана улыбнулась одними уголками губ. – Твоё милосердие не знает границ.

Если князь и понял иронию, то не подал вида. Развернув коня, он поскакал назад к крепости, и вои последовали за ним.

– Возьми.

Славер снял свой плащ и бросил женщине. Дана завернулась в него, и княжич помог ей забраться на лошадь позади себя.

– Благодарю, что вступился за меня.

– Ты и в самом деле не человек. – произнёс княжич, не обратив внимания на её слова.

– Нет, я... – Дана замолчала на полуслове, решив, что спорить бесполезно.

– Я вступился, потому что так было правильно. – сказал Славер. – Но, случись иначе, я убил бы тебя. Нечисть остаётся нечистью, вы губите людей по собственной прихоти. Моя мать... – он запнулся, – то, что она отомстила отцу, я могу понять, но она заворожила и всех других людей, которые вовсе не были виноваты в том, что делал Милонег. А спустя годы посмотри, к чему привела её ярость, сколько безвинных людей погибло ради прихоти мстительной, злобной ведьмы. Вы не знаете меры, вы творите, что пожелаете, без удержу, потому что некому помешать вам.

«Может быть, так и есть, – подумала Дана, вспомнив колдуна в Новице. – Но люди все таковы, они делают, что пожелают, если могут не бояться возмездия.»

– Ты говорила, что ведьмак не может вмешиваться в дела людей, – продолжил княжич, – но разве не состоит его долг, как сына, исправить ошибку матери? Кто накажет его за вмешательство? Никто! Он сам себе хозяин, выдумал собственные законы и думает, что может не нести ответственность.

– Ведьмак действительно может остановить твоего отца, Славер. – негромко ответила Дана. – Кудеяр могущественнее, чем ты можешь вообразить, на свете вряд ли найдётся ведьма или колдун, способные помериться с ним силами. Потому ведьмаки и не вмешиваются ни в дела колдунов, ни в дела людей. Как они могут предпочесть тех или других, если в равной мере принадлежат и тому, и другому миру, а, значит, враги и тем и другим?.. Ты хотел бы, чтобы ведьмак помогал людям бороться с нечистью, нечисть желает, чтобы ведьмак помогал им извести людей. В тот день, когда какой-нибудь ведьмак примет чью-либо сторону, начнётся война, страшнее которой мир ещё не видел. Но, пока они выполняют свою роль беспристрастных судей, нечисть остаётся в тени и не покушается на свет. День принадлежит людям, ночь — им, и пусть же так и остаётся.

– Ты не видела, что творили волки в деревнях, иначе не говорила бы так.

– Быть может... – не стала спорить Дана. – Только помни, княжич: если ты откроешь охоту на ведьм, твой брат встанет у тебя на пути.



Эпилог.


Шёл снег: редкие снежинки медленно-медленно кружились над дорогой, то взлетая, то спускаясь по спирали вниз, мягко ложась на чёрную гриву коня. Солнце как бледный призрак белым пятном пряталось в побелевшем небе. Оно светило всаднице в спину, склоняясь к закату и завершению очередного дня.

Сейчас перед ней была лишь одна дорога, которая тянулась через лес, под покровом мрачных, тёмно-зелёных елей, но где-то впереди она наверняка разойдётся, и можно будет выбрать другой путь. Где-то там, впереди, край света обрывается в море, и среди холодных скал носятся белые крикливые чайки, и серые волны разбиваются о высокие скалы.

Дана нашарила у пояса кошель, туго набитый золотом. Часть награды за встречу с ведьмаком она оставила Вестине, но даже после того оставалось ещё более чем достаточно.

Вспоминая свой путь, Дана дивилась, как далеко она зашла от дома, но ещё больше удивляло то, что её путешествие и путешествием-то назвать было нельзя: она и малой доли не видела, а сколько ещё всего на свете есть!

Замечтавшись, женщина не сразу заметила, что из леса вышел человек. Он остановился на краю дороги и поджидал, пока всадница поравняется с ним. Дана потянулась к ножу, но, не доезжая с десяток шагов, узнала человека.

– Какая встреча! – восхитился Маргл.

Дана спрыгнула на снег. Дальше немёртвый и женщина пошли рядом.

– Не думала, что увидимся снова, – сказала Дана.

– Мир тесен, каким бы большим он не казался.

Маргл испытующе взглянул на женщину.

– Кажется, ты больше не бежишь.

– Нет, – Дана улыбнулась. – Похоже, что бы там ни говорили, от себя всё-таки можно сбежать.

Марлг улыбнулся, оценив сказанное, и поинтересовался:

– Что станешь делать теперь?

– Для начала хочу выяснить, куда ведёт эта дорога.


home | my bookshelf | | Я пою тебе песнь печали (Хоргарские сказки) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу