Book: Святая и грешник



Святая и грешник

Барбара Картленд

Святая и грешник

Купить книгу "Святая и грешник" Картленд Барбара

© Павлова М., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

От автора

Джон Мильтон, занимающий второе место среди английских поэтов после Шекспира, в 1667 году опубликовал эпическую поэму «Потерянный Рай». Первое издание, кстати, вышло в количестве всего десяти экземпляров. Автор с блестящей изобразительной силой представил там борьбу между Добром и Злом, Небом и Адом, Светом и Тьмой, Порядком и Хаосом. Следующее произведение Мильтона, «Возвращенный Рай», вышедшее в 1671 году, явилось логическим продолжением первого, так как его тема – возвращение Христом, словно вторым Адамом, того, что было утрачено Адамом Первым. Мильтон оказался способен одержать верх над собственным отчаянием: его последующие поэмы – воплощение просветленной веры в Бога и в возможность возрождения человеческой Души.

В 1820 году г-жа Вестрис выступила в опереточном варианте моцартовского «Дон Жуана» в театре Друри-Лэйн в роли Повесы, для чего облачилась в мужской костюм. Она чрезвычайно шокировала такой дерзостью многих, однако театр стали осаждать толпы любопытных, желавших узреть ее в этой роли. То же самое повторилось, когда она с фантастическим успехом выступила в «Опере Нищих», сыграв роль капитана Макхита.

Глава 1

1819

Пандора пришивала верх к диванной подушке, предварительно выстирав его и прогладив и при этом думая, что все равно более отвратительные цвет и узор трудно подобрать: все какого-то «печеночного», коричневого и тошнотворно-зеленого колеров. Отец, кстати, нередко повторял, что людей можно ассоциировать с цветом, который они выбирают, и он был прав: цвета подушки очень подходят для тети Софии.

Пандора тихонько вздохнула: она чувствовала себя несчастной оттого, что теперь приходится жить в епископском дворце в Линдчестере. Огромное, угрюмое, холодное и, по мнению Пандоры, отталкивающее на вид здание и ее жизнь сделало такой же безрадостной и мрачной.

Как же она была счастлива, когда жила с родителями в маленьком церковном приходе в Чарте: прекрасный розарий и конюшня, где отец держал своих любимых лошадей. Мама, посмеиваясь, говорила даже, что лошади и есть самые важные члены их семейства.

Отец никогда не стремился к духовному поприщу, но, будучи третьим, и младшим сыном в аристократическом семействе, должен был, по традиции, посвятить жизнь служению церкви: другого выбора для него не существовало. Однако папа был достаточно умен и находчив: он смог все устроить так, чтобы служебные обязанности не отнимали слишком много времени, отвлекая его от любимых занятий – верховой езды и охоты.

«Наш охотник-пастор», – называли его прихожане, забывая, что по воскресеньям он читал душеспасительные проповеди. Отца воспринимали прежде всего как добродушного весельчака, который поддерживал дружеские отношения со множеством охотников да и вообще со всеми окрестными жителями.

«В его обществе всегда было так легко и весело», – подумала Пандора, стараясь не расплакаться, но слезы уже застилали глаза. Как отчаянно и горестно рыдала она, узнав об ужасающей трагедии, которая сразу лишила ее и отца, и матери. Ей тогда казалось, что она выплакала все слезы, но вот, прожив больше года в доме дяди-епископа, Пандора поняла, что слезы никуда не делись: действительность удручала ее, и с каждым днем девушка чувствовала себя все более одинокой и несчастной.

Вот и сейчас, в эту самую минуту, ей по-прежнему невыносимо было думать о трагическом событии, отнявшем родителей.

У отца не было средств, чтобы приглашать для объездки лошадей опытных жокеев, поэтому он сам занимался этим трудным и опасным делом. В тот роковой день отец выбрал для развлекательной поездки двух, еще не очень привычных к узде жеребцов и отправился вместе с матерью Пандоры на охоту в отдаленную и малознакомую часть графства. Чета Стрэттон уже возвращалась домой, когда внезапно на дорогу выскочил олень и помчался перед лошадьми. В испуге они припустились бешеным галопом и свернули к реке.

Пандоре подробно описали все, что потом произошло: старая двуколка с размаху ударилась о мост, мать и отца выбросило на берег, и они скатились в реку. Отец при падении сломал шею, а мать, потеряв сознание, упала в воду лицом вниз и захлебнулась.

Пандора часто жалела, что не погибла вместе с родителями. После трагедии дядя-епископ с явной неохотой и напускным великодушием приютил Пандору у себя во дворце. Однако дядя и тетя так тяготились ее присутствием, что все поступки племянницы воспринимали с явным неодобрением. Угодить тете Софии было невозможно, как бы Пандора ни старалась, и вскоре она поняла, в чем тут причина: тетю больше всего раздражали красота и молодость племянницы. Пандора была очень похожа на погибшую мать: такое же милое овальное личико, прекрасные глаза цвета темных фиалок, а стройная фигурка разительно контрастировала с расплывшимися телесами тети. Но, главное, лицо Пандоры было безупречно свежим и гладким, а тетино уже избороздили глубокие морщины.

Поняв, в чем коренится истинная причина тетушкиной неприязни и почему у нее столь неистощимый запас придирок и требований, Пандора, тем не менее, всегда беспрекословно, с готовностью выполняла все повеления. Вот и сейчас она знала, что ее вышивка обязательно вызовет только нарекания: зачем швы так «затянуты» (или, наоборот, слишком «свободны») и почему верх скверно проглажен, необходимо все проутюжить опять. Пандора с облегчением вздохнула, подумав, что дядя и тетя вот-вот отбудут в Лондон на праздник, который состоится в Ламбетском епископском дворце. Это торжественное ежегодное событие тетя всегда предвкушала с большим волнением. Еще недели за три до него Пандоре пришлось переделывать парадное тетино одеяние, обшивать его новыми кружевами, а также обновить ленты капора и украсить множеством побрякушек зонтик. Хотя, что бы тетя София ни надела, она все равно выглядела непривлекательно. Вот почему, еще завтракая, тетя София с явной враждебностью поглядывала на тоненькую фигурку Пандоры, изящество которой не могло скрыть и очень простое, пуритански-скромное платье.

Завтрак проходил в молчании: епископ не любил разговоров за едой, особенно ранним утром, когда читал «Таймс». Слуга всегда предусмотрительно прикреплял газету к серебряной, до блеска начищенной подставке. Два лакея разносили на больших серебряных блюдах обильную снедь, которой Огастес Стрэттон и его супруга старательно воздавали должное, подкрепляя силы перед поездкой.

Пандора ела очень мало и с готовностью приняла из рук тети три мелко исписанные страницы.

– Вот дела, Пандора, которые ты должна сделать во время моего отсутствия, – резко и повелительно объявила тетя. – Не следует лениться, пока мы с дядей будем в Лондоне. Я желаю, чтобы к моему возвращению, в пятницу, все было бы исполнено.

– Постараюсь изо всех сил, тетя София.

– Позволь надеяться, что твое «изо всех сил» означает бо́льшую старательность, чем ты проявляешь обычно, – язвительно отрезала тетя.

Пандора взяла список, присела в поклоне и вышла. Затворив за собой дверь, она стремительно бросилась по коридору в маленькую гостиную. Однако вместо того, чтобы немедленно погрузиться в чтение списка неотложных дел, она подошла к окну и посмотрела на лучезарное солнце. Ее охватило радостное волнение: она свободна! Она будет свободна целых три дня от упреков, ворчания, суждений о том, какой образ жизни вели родители Пандоры, и критических замечаний относительно поведения и внешности племянницы.

«Но чем же мне заняться? Как провести свободное время?» – мысленно спросила она себя, хотя уже знала ответ: как только дядя и тетя уедут в Лондон, она сразу же отправится в Чарт – поговорить, пообщаться с деревенскими жителями, которые знали и любили ее родителей. Нет, она не заедет в свой бывший дом в пасторате: ей невыносимо грустно видеть чужих людей, живущих в доме, который она по-прежнему считала своим. Однако в Чарте есть и другие дома, и люди, которые будут рады с ней повидаться по той именно причине, что она – дочь своего отца.

В этот самый момент дверь соседней комнаты – кабинета дяди – отворилась, и кто-то вошел, а затем Пандора услышала голос тети Софии:

– Но прежде чем мы уедем, Огастес, ты должен приказать Пандоре не ездить в Чарт!

– А я как раз сейчас подумал о ней. Я не успел тебе сказать, но вчера, уезжая к своему отцу, Проспер Уизеридж просил меня передать Пандоре свой «особый», почтительный привет.

– Ты хочешь сказать, что у него появилось намерение просить ее руки? – недоверчиво переспросила миссис Стрэттон, словно услышала самую невероятную новость.

– Да, он сказал, что питает к Пандоре чрезвычайное расположение, но решил вначале сообщить об этом мне, чтобы заручиться согласием на брак, прежде чем известить о своих чувствах саму Пандору.

– Ну что же тут можно сказать! – саркастически заметила миссис Стрэттон. – Разве то, что ему бы следовало быть поумнее! Твоя племянница должна быть благодарна судьбе, раз такой порядочный человек желает вступить с ней в брак!

– Но Пандора еще очень молода, – задумчиво возразил епископ, – и надо бы ей еще подождать, прежде чем возлагать на себя бремя супружеских обязательств.

– Ей никогда не сделают лучшего предложения, – убежденно заявила миссис Стрэттон. – Конечно, у лорда Уитшоу, например, есть два неженатых старших сына, но ведь и Проспер Уизеридж носит сан «Достопочтенного», что имеет в данном случае немалое значение!

– Ну, я не хотел бы рассматривать этот вопрос только с точки зрения престижа!

– Почему же? – поспешно переспросила миссис Стрэттон и, помолчав, добавила: – Ну как можно тут колебаться?

– Я сказал, что обдумаю его просьбу и дам знать о своем решении, когда мы вернемся из Лондона.

– Ты должен сказать «да», Огастес, самое положительное и несомненное «да»! А для меня будет огромным облегчением сбыть Пандору с наших рук! Надеюсь только, что Проспер Уизеридж окажется достаточно решительным человеком, чтобы сломить ее врожденное упрямство и склонность к опрометчивым поступкам, которую она унаследовала от родственников по материнской линии. Нет-нет, Огастес, именно по материнской, а не по твоей!

Опять наступило молчание, а потом миссис Стрэттон вдруг встрепенулась:

– Да, вот еще что: я вспомнила, почему ты должен запретить Пандоре посещать Чарт, и особенно Чартхолл! Кажется, туда вернулся тот самый человек!

– Граф?

– Ну а кто же еще? Мне говорили, что Его Лордство явился в свое имение уже два дня назад, а тебе известно не меньше, чем мне, что это может означать!

– Да уж, действительно, мне это известно, – неохотно признал епископ.

– Он позорит и свою семью, и все общество! Да уже весь Линдчестер шокирован тем, что происходит в Чартхолле, и какие люди там бывают, и чем они занимаются! – В ее голосе прозвучали гнев и отвращение. – Мне об этом рассказала леди Хендерсон, – и миссис Стрэттон заговорила тише: – Например, о женщинах, которых граф приглашает, это проститутки и актрисы, и ни один порядочный мужчина не пожелает, чтобы его видели в обществе подобных созданий.

– Ну, леди Хендерсон, – возразил епископ, – не следовало бы пачкать свой язык даже упоминанием об этих отбросах общества и обитателях лондонской общественной клоаки! Надеюсь, Софи, ты не станешь поощрять тех, кто распространяет россказни о том, что делается в Чартхолле! Ты же знаешь, что такие слухи часто плод преувеличения и что они дурно влияют на тех, кто им внимает!

– Трудно преувеличить то, что говорят о графе! Ты просто обязан запретить Пандоре даже приближаться к его усадьбе.

– Я поговорю с ней, – обещал епископ, – и с Проспером Уизериджем тоже, когда он вернется из поездки, а это будет уже сегодня вечером. Не сомневаюсь, что он сумеет проследить за поведением Пандоры.

– Но чем меньше ему будет известно об ее родственниках, тем лучше! Ведь он может и передумать насчет брака с твоей племянницей, – пренебрежительно отозвалась миссис Стрэттон.

Весь этот разговор Пандора выслушала не шелохнувшись, затаив дыхание. Потом раздались тяжелые шаги дяди: наверное, он собирал деловые бумаги, после чего дверь кабинета отворилась и захлопнулась. У Пандоры появилось ощущение, что она вот-вот задохнется.

Проспер Уизеридж! Да можно ли вообще, хоть одно мгновение, желать подобного брака? Всего три месяца он служит при дяде, но то, какими глазами смотрит на нее, заставляет подумать: а смеет ли так смотреть на женщину тот, кто посвятил себя служению Богу?!

Пандора не сомневалась: тетя сумеет настоять на своем, и дядя даст согласие на это замужество! Ведь ей всего восемнадцать лет, она подопечная епископа, и по закону он распоряжается ее судьбой. Ее брак неминуем. Брак с отвратительным Проспером Уизериджем, о котором даже и думать противно!

– Но я не хочу выходить за него! – громко сказала Пандора. – Я просто не могу! Я ненавижу его! Есть в нем что-то противное, тошнотворное, и никогда прежде ни один мужчина не вызывал у меня такого отвращения!

– Я ненавижу этого Проспера Уизериджа, – повторила Пандора и опять вздрогнула, вспомнив его взгляд и противное, липкое прикосновение руки. Епископский дворец казался ей настоящей тюрьмой, но если она покинет его и выйдет замуж за Проспера Уизериджа, то лишь поменяет бо́льшую тюрьму на меньшую, еще более скверную, из которой никогда-никогда не вырваться!

«Я этого не вынесу!» – прошептала Пандора и услышала, как ее зовет тетя София.

Пандора выбежала в коридор. Дядя и тетя были готовы к отъезду, слуги грузили в карету багаж.

– Где ты пропадаешь, несносная девчонка? – набросилась на нее миссис Стрэттон. – Никогда тебя не дозовешься, когда ты нужна. Ведь прекрасно знаешь, что в половине одиннадцатого мы должны выехать!

– Простите, тетя София, я совсем об этом позабыла и не представляла, сколько сейчас времени, – кротко отвечала Пандора.

– Забыла! Она забыла! Ты постоянно обо всем забываешь, голова твоя дырявая! Сделай одолжение, не забывай, что во время нашего отсутствия ты должна вести себя очень осмотрительно и осторожно. Сегодня во дворец приедет миссис Норрис, она будет с тобой ночевать, но приедет она только к шести вечера, так что до этого времени ты будешь одна.

– Да, тетя София.

– Твой дядя тоже хочет кое-что сказать на прощание, – и миссис Стрэттон устремила на супруга многозначительный взгляд.

– Да, разумеется, – нерешительно произнес епископ. – Тебе, Пандора, не следует даже приближаться во время верховых прогулок к Чартхоллу, пока мы не вернемся из Лондона. Ты поняла?

– Поняла, дядя Огастес.

– И, пожалуйста, не забывай, о чем тебе сейчас сказал дядя! – жестко подтвердила миссис Стрэттон, – а если ты ослушаешься, то приготовься к суровому наказанию, когда мы вернемся.

– Да, тетя София.

И миссис Стрэттон торжественно проследовала к двери и стала спускаться по лестнице к подъезду, где уже стояла дорожная карета с внушительными гербами на каждой дверце, а также кучером и лакеем, облаченными в ливреи, соответствующие высокому епископскому сану дяди. Сопровождать экипаж должны были четыре всадника.

Прощаясь с Пандорой, епископ тихо сказал:

– Постарайся, дитя мое, не сердить тетю и вести себя осмотрительно во время нашего отсутствия.

– Я постараюсь, дядя Огастес.

На мгновение взгляд епископа остановился на лице племянницы и выразил почти одобрение: приятно было видеть, как солнце золотит ее светлые волосы, как блестят фиалковые глаза, но послышался властный голос:

– Огастес, нам нужно спешить!

– Да, конечно, дорогая!

Епископ поднялся в экипаж, лакей захлопнул дверцу, и они царственно тронулись в путь. Пандора посмотрела, как дядя и тетя выезжают со двора на дорогу, ведущую к перекрестку, а потом снова поднялась во дворец.

Уехали! Они уехали! Она свободна! Однако радость освобождения была несколько омрачена прощанием с дядей, и, поддавшись безотчетному стремлению, Пандора прошла в его кабинет. Это было внушительное помещение, вполне приятное, если бы тетя не «украсила» его занавесями горчичного цвета и ковром под стать им. Кабинет выглядел довольно аскетично: ничего яркого и радостного, смягчающего общий унылый колорит! Однако заново обитые кресла были удобными и мягкими – епископ любил физический комфорт. На большом столе высился аккуратный ряд папок с бумагами. Наверное, подумала Пандора, здесь есть папка, посвященная ей и с надписью: «Пандора Стрэттон, племянница. Объект благотворительности».

«Если бы только у меня были свои деньги, – вздохнула она, – я тоже уехала бы в Лондон, нашла бы себе занятие и стала независимой от всех!»

Однако эта идея была настолько смелой и несбыточной, как если бы Пандора вздумала слетать на Луну или опуститься на дно морское. Очень небольшие деньги, оставшиеся после смерти отца, теперь были в полном распоряжении дяди. Наверное, они будут возвращены ей в качестве приданого и пойдут на свадебные расходы.



«Свадебные!» Это слово резануло сердце, как нож.

«Но что же я могу? Что мне предпринять?»

– О папа, что мне делать? – вслух проговорила Пандора.

Она не сомневалась, что родители ни за что бы не стали выдавать дочь замуж за человека ей неприятного. Они ведь сами поженились по любви, вопреки воле всего семейного клана, который ужасался при одной только мысли, что кто-то из представителей столь богатого и знатного семейства может сочетаться брачными узами с бедным и совершенно непримечательным человеком вроде деревенского пастора. Правда, стоило им познакомиться с Чарльзом Стрэттоном, как некоторые меняли к нему свое отношение. Однажды леди Эвелина, мать Пандоры, рассказала дочери:

«Твой отец был так красив и обаятелен, у него был такой хороший, мягкий характер, что, наверное, мои тетушки, кузины и даже строгая бабушка, одним словом, все, кто сначала наш брак не одобрял, сами едва не влюбились в него». Конечно, это не значило, что родственники мамы – и Пандоре это было хорошо известно – тоже пожертвовали бы своим важным общественным положением, как сделала ее мать, и променяли его на скромное житье-бытье в захолустном церковном приходе. Вряд ли, располагая очень скромными средствами, они чувствовали бы себя при этом баловнями судьбы!

– А ты никогда не жалела, что вышла замуж за папу? – спросила Пандора у матери, но та лишь рассмеялась в ответ:

– Неужели можно жалеть о том, что стала счастливейшей женщиной на свете? Я обожаю твоего отца, он обожает меня, и, что самое главное, у нас с ним есть обожаемая дочка! Да разве может женщина мечтать о большем?

По-видимому, маму вообще не волновало и не огорчало то, что она лишилась многого, чем располагала прежде. Конечно, ей пришлось забыть о лондонских светских приемах или о том, чтобы время от времени получать приглашения в Карлтон-Хауз от самого принца-регента, но ей это и не было нужно. Она была счастлива, что смогла устроить удобный и привлекательный дом для своего мужа, что их с супругом чувства глубоки и взаимны. Пандоре даже иногда казалось, что и трагическая смерть родителей была предопределена и явилась закономерным завершением всей их жизни: родители сами, очевидно, выбрали бы такой конец – умереть одновременно и вместе, так как были не способны существовать врозь.

Вот такого союза сердец она желала и для себя. Совершенно невозможно было и думать о замужестве с кем-то вроде Проспера Уизериджа. Ей претила мысль о физической близости с ним. К тому же он был таким напыщенным, самовлюбленным, таким святошей и ханжой, всегда всех осуждал, замечая в других лишь пороки и недостатки, точь-в-точь как тетя София.

Пандора помнила, как, напротив, был терпим и снисходителен к слабостям и недостаткам окружающих ее отец. «Да ведь они изо всех сил стараются быть лучше, – рассуждал он, – и надо дать им для этого шанс. Люди могут отдать только то, что имеют, а мы часто требуем от них невозможного».

Проспер Уизеридж был не способен так рассуждать и поступать, и Пандора не сомневалась, что он скверно относится к своим ближним и, конечно, уже выразил недовольство по поводу предстоящего праздника в Чартхолле.

Между прочим, никто в епископском дворце понятия не имел, как сильно задевают Пандору презрительные отзывы о новом кузене-графе, которого она никогда не видела. Да, может быть, он действительно таков, каким его считают родственники, но все равно им следует отзываться о нем с бо́льшим тактом и уважением.

Она никогда не встречалась с ним: их общий дедушка, четвертый граф Чартвудский, умер через два месяца после смерти родителей Пандоры. Дедушка-граф был стар и болен. Он яростно ненавидел своего внезапно возникшего наследника и ни разу не пригласил его в Чартхолл. И это, конечно, можно понять и простить: два сына дедушки, родные братья ее матери, наследники и титула, и поместья, погибли на войне. Младший, моряк, пал смертью храбрых в битве на Ниле, сражаясь под знаменами адмирала Нельсона в его победоносной битве с французским флотом. А старший кузен, которого Пандора помнила и очень любила, погиб при Ватерлоо. Удивительно ли, что его несчастный отец, а ее дед, был так удручен, и не только гибелью сыновей, но и тем, что теперь, после его собственной смерти, графский титул и поместье перейдут по наследству какому-то неизвестному родственнику, сыну актерки? А ведь совсем недавно перспектива наследования казалась старику такой прочной и незыблемой, как вдруг, внезапно, прямых наследников сметает с лица земли Судьба, а их сестра, его дочь, трагически погибает вместе с мужем. Тогда, кстати, один из деревенских жителей и сказал Пандоре: «Когда ваша матушка тоже ушла из жизни, Его Лордство словно уперся лицом в стену и сам окаменел!»

Пандора деда понимала: после смерти родителей она испытала такое же леденящее чувство крушения мира.

Пятый граф Чартвудский слыл совсем другим человеком, чем его погибшие в войнах родственники. К тому же до нее стали доходить слухи о его более чем экстравагантном поведении – попойках, огромных карточных ставках, безумных пари и оскорбительном для «всех порядочных людей» поведении, настолько оскорбительном, что в присутствии Пандоры мужчины упоминали обо всем происходящем только шепотом. Став наследником и владельцем титула и поместья, новый граф поселился в Чартхолле, и Пандора иногда надеялась, хотя и с некоторым опасением, что кузен-граф пригласит в гости и ее, еще незнакомую родственницу. Было достаточно тех, кто мог бы рассказать ему, где теперь, после смерти родителей, обитает кузина Пандора. Но все, казалось, были заняты только распространением слухов об оргиях, которые происходят в Чартхолле, словно это были самые интересные рождественские сказки. Жители кафедрального Линдчестера болтали обо всем как заведенные, хотя граф вскоре вдруг покинул усадьбу. Но ненадолго. Через два месяца он снова прибыл в Чартхолл, хотя окрестные привилегированные семейства, которые раньше стремились познакомиться с графом, теперь сторонились его. Когда Пандора расспрашивала о нем у деревенских жителей, они отзывались о происходящем в Чартхолле и о самом графе с неохотой и даже страхом, а тетя отвергала всякую возможность познакомиться с ним в весьма недвусмысленных выражениях. Дядя-епископ, вернувшись домой после встречи с новым родственником, был тоже сердит и неприязненно настроен.

– Давно меня так не оскорбляли! – заявил он, однако подробностей не сообщил, и у Пандоры возникло впечатление, что граф осмеял все, что дядя уважал и почитал.

Однако, сколь бы шокирующими ни были россказни про графа, он все равно оставался ее троюродным кузеном по материнской линии.

В течение нескольких веков Чартовский семейный клан играл заметную роль в истории Англии. Были среди них, во времена короля Карла I, и роялисты, и сторонники герцога Мальборо, сражавшиеся при Бленхейме[1] и одержавшие победы над французами и немцами, и те, что сыграли важную роль в Индии и в других частях мира. Пандоре казалось, что у нее кровь закипает в жилах при мысли о том, какие ядовитые стрелы мечут в графа «мелкие, ничтожные людишки в Линдчестере» и получают удовольствие от попыток его обесславить.

«Интересно, что он за человек на самом деле?» – подумала Пандора, и ей вдруг явственно послышался голос тети, которая недавно, в этой же самой комнате, утверждала: «Граф развлекается с проститутками и актрисами, ни один порядочный мужчина не должен водить с ними компанию – и с графом, и, конечно, с теми падшими созданиями».

«Ни один порядочный мужчина!..» Эти слова будто пылали в ее мозгу, когда внезапно она поняла, что из создавшегося положения, угрожающего ей ненавистным замужеством, все же есть выход.

Она подошла к окну, немного постояла, глядя ничего не видящими глазами на ухоженный парк с аккуратными клумбами и заботливо подстриженными тисами. И вдруг, словно воочию, увидела зеленые лужайки Чарта, сад лекарственных трав, окруженный старинной, еще елизаветинских времен, стеной, ощутила аромат цветущего розария возле солнечных часов и почувствовала почти физическую боль в сердце – так она соскучилась по родным местам. И опять Пандора подумала о том, что занимало ее мысли уже некоторое время. Мысль эта была такой ясной, настоятельной, непреложной, что казалась самым естественным ответом на главный вопрос.

Пандора села за дядин стол, на что прежде не осмеливалась, взяла плотный лист веленевой бумаги, которой всегда пользовался епископ, и перо.

Спустя пару минут она запечатала письмо воском и поднялась на второй этаж в маленькую комнату, отведенную ей в этом доме, и позвонила в колокольчик. Вызвав горничную, она, к собственному удивлению, твердым тоном отдала приказание.

* * *

Через час Пандора уже выезжала со двора в легкой коляске, которой они с тетей пользовались, отправляясь с визитами к линдчестерским знакомым. Старый кучер удивился, услышав, куда она желает ехать, но он слишком давно состоял на службе у епископа, чтобы сомневаться в правомерности любых указаний господ. Пандора устроилась на заднем сиденье, к которому прикрепила свой небольшой сундучок, и вскоре они уже переправились на другой берег реки по мосту, который построили еще норманны, а затем очутились в сельской местности. За полями теснились густые леса – надежный зимний приют для охотников. После переезда к дяде Пандора не охотилась – таково было пожелание епископа. В ее распоряжении оставили только одну из отцовских лошадей, остальных продали, но Пандора понимала, что эта единственная лошадь – большая уступка, и тетя, когда была особенно не в духе, угрожала, что отнимет у Пандоры и эту радость – верховые прогулки. И вдруг Пандора невольно улыбнулась: ее позабавило, что в Чарт она отправилась не верхом, а в коляске, то есть неукоснительно последовав буквальным указаниям дяди. И еще она подумала, что если поездка окажется неудачной и придется вернуться, ничего не достигнув, то об этом, кроме слуг, никто не узнает: ей слуги симпатизировали, а хозяйку недолюбливали и вряд ли кто-нибудь из них станет доносить.

Коляска уже отъехала от городка мили на три с небольшим, и теперь вокруг расстилался знакомый с детства сельский пейзаж. Залюбовавшись лесом, Пандора вспомнила, как ей нравилось гулять здесь по тропинкам, а когда она подросла – совершать верховые прогулки. По лугам протекали полноводные речушки, прихотливо извиваясь между берегами, и однажды они поймали здесь большую жирную рыбу, а потом у них был очень вкусный завтрак. Каждый дюйм дороги пробуждал воспоминания. Наконец Пандора въехала в деревню с черно-белыми домиками под камышовыми крышами. В садах пестрели цветы, и ей вспомнилось, как мать каждый год присуждала награду лучшему садовнику, в результате чего все местные жители старались перещеголять друг друга, и очень скоро деревня стала самой живописной во всем графстве.

Пандора была знакома со всеми обитателями деревни, но в это время дня мужчины работали в поле, а большинство женщин трудились в Замке. Когда была жива бабушка, они работали и на кухне, и в прачечной, и на маслодельне. Интересно, существуют ли по-прежнему большие, широкие крынки для густой сметаны, в которых она превращалась в большие комки золотистого масла? Потом его ровные, одинаковые плитки, на которые ставился герб Чарта, продавали. Пандоре нравилось наблюдать, как работают женщины-молочницы, и она даже спросила однажды, нельзя ли и ей помочь сбивать масло, но вскоре узнала на собственном опыте, что это очень тяжелая работа.

Наконец показался Замок. В любое время года он выглядел величественно, а летом еще и особенно привлекательно, когда его, словно драгоценный камень, окружала зеленая лиственная «оправа». На сером фоне камня листва казалась особенно живой и свежей, а каминные трубы, декоративные вазоны на крыше и узорчатые водостоки ласкали взгляд, безмолвно свидетельствуя о величии и славе тех, кто владел Замком. Каждое поколение старалось приумножить его удобства и подчеркнуть красоту, обогатив внешний вид здания, построенного еще при королеве Елизавете, каким-нибудь архитектурным новшеством. Второй граф Чартвуд даже пригласил Иниго Джонса[2], чтобы тот усовершенствовал Чартхолл. Архитектор пристроил к основному зданию два крыла и очень существенно обновил фасад, придав всему зданию величественный вид и в то же время превратив его в одно из самых красивых сооружений.

– Ах, как я люблю тебя, Чарт! – воскликнула при виде усадьбы Пандора. Он был частью ее жизни! Как озеро, по которому они с отцом плавали, пробираясь на лодке между зарослями прекрасных белых лилий; как лужайки среди невысоких холмов, по которым она с восторженным визгом скатывалась вниз! А позади дома рос кустарник, где так замечательно было играть в прятки, и стояли теплицы, в которых старый садовник одарял ее грушами, такими большими, что она еле-еле могла удержать их в ручонках! «О, если бы дядя Джордж не погиб при Ватерлоо», – печально подумала она. Он был так похож на свою сестру, мать Пандоры! И он ни за что бы не позволил ей жить у родственников отца, которые ее не любили.

Коляска подъехала к длинной лестнице, ведущей к парадному входу, и Пандора спустилась на землю. Это как возвращение домой – подумала она и вошла в огромный прохладный холл, где в стенных нишах стояли изваяния греческих богинь, а поражающий яркостью красок потолок был расписан итальянским живописцем.

Незнакомый Пандоре дворецкий несколько надменного вида неподвижно ожидал, пока она заговорит.

– Я желаю видеть графа Чартвуда, – пролепетала Пандора. Ей стало как-то не по себе: слуги в доме оказались незнакомыми, а она ожидала снова увидеть старика Бэрроуза и лакеев, некогда деревенских мальчишек, певших в церковном хоре.

Дворецкий не спросил, как о ней доложить, но окинул ее, показалось Пандоре, почти презрительным взглядом. Затем, пройдя по коридору, он открыл дверь Утренней комнаты. Дедушка предпочитал ее всем остальным, потому что из окна открывался вид на сады и еще потому, что здесь было теплее, чем в огромных парадных покоях.

Пандора ожидала, что дворецкий распахнет перед ней дверь, но он вошел один, оставив ее снаружи:

– К вам тут леди пришла, м’лорд!

– Еще одна? – отвечал голос изнутри. – Боже правый! Кто еще явился, Дэлтон?

– Понятия не имею, м’лорд!

– Ну, значит, еще одна пчелка на запах меда прилетела. Они сразу могут его учуять, Дэлтон, даже на большом расстоянии.

– Это вы точно сказали, м’лорд.

– Ну, что ж, пригласи ее войти, но бог свидетель, я лично ее к себе не приглашал.

Дворецкий повернулся к Пандоре, удивленной и немного шокированной таким приемом. Она даже пожалела, что приехала, но отступать было поздно. Оставалось только подчиниться почти повелительному жесту дворецкого, указавшему на дверь гостиной: мол, можно войти.

Инстинктивно выпрямившись и немного приподняв подбородок, Пандора вошла. Быстрый взгляд подсказал ей, что в комнате после смерти дедушки ничего не изменилось. В три длинных, почти до полу, окна вливался солнечный свет, такой яркий, что на мгновение она почти ослепла и с трудом смогла различить фигуру присутствовавшего мужчины. Наконец Пандора его разглядела: мужчина удобно устроился в дедушкином кресле с высокой спинкой, небрежно перекинув одну ногу через ручку кресла, а другую вытянув вперед. В руке у него был стакан, но лицо Пандора разглядела не сразу, а когда всмотрелась, то убедилась, что перед ней несомненный представитель Чартвудского клана и что глаза у него того же фиалкового цвета, что у нее самой, только, пожалуй, еще темнее, а взгляд – пристальный и довольно жесткий. Брови у мужчины – почти черные и сейчас тесно сдвинутые к переносице: он недовольно хмурился.

Существовали Чартвуды двух разновидностей – блондины и темноволосые. Брюнеты были людьми опасными и склонными к приключениям.

– Не пойму я тебя, волосы у тебя светлые, а ведешь себя как-то неправильно, – говаривала няня, когда Пандора шалила или не слушалась. – Если ты светлая, то и вести должна себя примерно, не забывай!

У новоявленного кузена-графа волосы были очень темные, а вся шевелюра напоминала байроновскую. Это впечатление подчеркивал и небрежно повязанный галстук, обнажавший шею. Граф недавно вернулся с верховой прогулки – Пандора обратила внимание на то, что он все еще был в бриджах, а сапоги забрызганы дорожной грязью.

Так, широко открыв глаза, Пандора и стояла, разглядывая графа, пока он весьма насмешливо не спросил:

– И что же? Кто вы есть и что вам угодно?

Несколько запоздало, так как все увиденное ее в высшей степени заинтриговало, она присела в реверансе:

– Я ваша кузина Пандора Стрэттон и приехала, чтобы просить вас о помощи.

Теперь и он посмотрел на нее с удивлением, но не встал.

– Пандора Стрэттон, – повторил граф, – и, по вашим словам, вы приходитесь мне кузиной?



– Не очень близкой, но старый граф приходился мне дедушкой.

При этих словах кузен откинул голову назад и рассмеялся:

– Он ваш дедушка? Слава богу, что вы на него не похожи, однако я действительно удивлен, что вижу вас перед собой, кузина Пандора. Раньше я полагал, что все мои родственники предали меня остракизму!

– Разве? Мне об этом ничего не известно.

– Тогда, наверное, вы очень нелюдимы! – с усмешкой парировал граф, но потом добавил: – Нет, конечно, я кое-что знаю о Стрэттонах. Вы ведь имеете какое-то отношение к тому самому ханже и любителю псалмов, к епископу, который в прошлое мое здесь пребывание нагрянул ко мне?

– Да, это мой дядя!

– В таком случае мне только остается вас пожалеть!

– Да, я тоже себя жалею.

И впервые за все время разговора он улыбнулся, отчего его лицо сразу преобразилось.

– Полагаю, вы желаете мне об этом рассказать? Но если вы хотите заодно получить некоторую сумму на бедных, больных, увечных или безработных, то лучше поберегите горло.

– Но я обращаюсь за помощью не для них, хотя все перечисленные вами нуждающиеся высоко бы оценили вашу доброту. Нет, я прошу вас помочь… мне.

И Пандора опустилась в кресло напротив графа, а он удивленно воззрился на нее, пристально разглядывая, как показалось Пандоре, ее скромное, без всяких украшений, платье и капор, подвязанный одной-единственной лентой.

– А знаете, вы чем-то похожи на всех этих высокомерных предков, портреты которых украшают все стены в моем доме.

– Надеюсь, вам известно, что есть Чарты-блондины и Чарты-брюнеты? Вы – представитель вторых, я отношусь к первым.

– А какая разница, кроме цвета волос?

– Одни – хорошие, другие – плохие!

– Что ж, во всяком случае, – рассмеялся граф, – это упрощает взаимные отношения, и я приложу все усилия, чтобы соответствовать житейским принципам, которые мне приписываются в соответствии с цветом волос. Ну а теперь о вас: вы сказали, что нуждаетесь в моей помощи? Тогда объясните, что именно заставило Святую вроде вас обратиться за помощью ко мне, Грешнику?

Это было забавно, и Пандора слегка улыбнулась, а потом сказала, и очень серьезно:

– Кузен Норвин, я приехала к вам потому, что вы единственный, как мне представляется, можете меня спасти!

– Надеюсь, вы имеете в виду не свою душу, – вставил граф.

– Я имею в виду свою жизнь, или, точнее, все мое дальнейшее существование. Понимаете, мой дядя, епископ, намерен выдать меня замуж за своего капеллана.

– Но какую же помощь в данном случае могу вам оказать я? – резко осведомился граф.

Пандора смутилась и едва слышно, потупясь, пояснила:

– Я подумала, может, вы пригласите меня провести в вашем доме ночь или две?

Наступило молчание, а потом граф спросил:

– Я правильно вас понял? Вы хотите, чтобы я пригласил вас погостить в моем доме потому, что это каким-то непонятным мне пока образом поможет вам избежать предстоящего брака? – И, помолчав, граф прибавил: – Я, наверное, очень туп, но никак не могу уразуметь, в чем истинный смысл вашей просьбы!

– Надеюсь, моя просьба вас не рассердила, – ответила Пандора едва слышно.

– А какая вам разница, даже если это и так?

– Но если вы рассердитесь, то не захотите мне посочувствовать и помочь!

– И это как раз те добродетели, которые, к сожалению, отсутствуют в списке моих достоинств, но все же попрошу вас пояснить точнее, в чем смысл вашей просьбы?

– Мои дядя и тетя уехали в Лондон на праздник «Лучший сад», который состоится в Ламбетском дворце.

– Сочувствую им, – криво усмехнулся граф, – по-моему, достаточно и одного пастора, но когда их целый конклав, то этого и святая, наверное, не выдержит!

Слегка усмехнувшись, Пандора продолжила:

– Но перед их отъездом я случайно услышала, как мой дядя сказал, что его капеллан желает ко мне посвататься, и тетя стала настаивать, чтобы он дал согласие на этот брак. Мне придется выйти замуж за мистера Уизериджа.

– А у вас такого желания нет?

– Он мне очень не нравится, он просто отвратителен! Я на все готова, лишь бы не стать его женой!

– И поэтому вы решились просить помощи даже у меня? – насмешливо поинтересовался граф.

– Я была готова поехать куда угодно, чтобы встретиться с вами, тем более что вы живете в Чарте, который мне знаком с детства. Я люблю Замок, люблю деревню, ведь я здесь выросла! – И голос ее дрогнул от наплыва чувств, что не ускользнуло от внимания графа.

– Продолжайте, я вас слушаю, хотя все еще не понимаю, какую роль в этом действе предназначено сыграть мне.

Пандора опять смутилась, покраснела, но все же нашлась с ответом:

– Моя тетя сказала, что женщины, которые здесь бывают, считаются потом падшими, то есть «проститутками». Не совсем понимаю, что значит это слово. И актрисы тоже сюда приезжают, и еще она сказала, что ни один порядочный мужчина не должен поддерживать знакомство с такими женщинами. – Не смея при этом взглянуть на графа, Пандора все-таки договорила: – И я подумала, что если останусь здесь, то мистер Уизеридж тоже не захочет продолжать со мной знакомство.

Наступило недолгое молчание, а потом граф так расхохотался, что даже закашлялся, и затем в первый раз после появления Пандоры выпрямился и сел как полагается:

– Пытаюсь уяснить логику ваших рассуждений, но, видит бог, просто не в силах: вы, случайно, не шутите? Ничего забавнее я никогда не слышал: вы приехали ко мне, именно ко мне, а не к кому-либо еще, чтобы я вас спас от похотливых поползновений этого пастора?

Он встал, подошел к столику, на котором стоял поднос с бутылками, и наполнил стакан.

– Боюсь, что кажусь вам очень негостеприимным, так как до сих пор не предложил подкрепиться. Желаете чего-нибудь?

– Нет, благодарю!

Пандора вдруг побледнела, и лицо ее выразило тревогу.

– Неужели вы действительно способны на такой сокрушительный для вашей репутации шаг? – И граф встал перед камином с полным стаканом в руке.

– Но ведь другого выхода у меня нет, – убежденно возразила она. – Поймите же, я оказалась в ловушке. Дядя Огастес – мой опекун. Когда папа и мама погибли, больше никто из родственников не пожелал меня приютить.

– Ну а если вы честно заявите, что не желаете выходить замуж за человека, внушающего вам сильнейшее отвращение? – спросил граф серьезно и на этот раз без тени сарказма.

– Они меня заставят, – тихо ответила Пандора, – и я не смогу найти никакой законной защиты. Моя тетя меня не любит и очень хочет отделаться от меня. Она уже стара, но, хотя это, наверное, звучит самонадеянно с моей стороны, она меня немного ревнует.

– Что неудивительно! – И граф отпил глоток. – Но ведь должен же найтись какой-то другой выход из создавшегося положения? Вы, наверное, понимаете, что станут о вас говорить, если вы поселитесь у меня в доме?

– Понимаю, но, пожалуйста, позвольте мне остаться. Всего на два дня! Уверена, что после этого мистер Уизеридж на мне жениться не захочет. Он очень заботится о своей репутации и утверждает, что ваш дом – вертеп разврата и греха.

– Черт его побери! Какая наглость! И, между прочим, может быть, человек вроде него судит о грехе, основываясь на собственном опыте? Кто он есть в таком случае, чтобы осуждать меня?

– Но вы действительно приводите в ужас своей скандальной репутацией все здешнее общество.

– Именно этого я и добиваюсь!

Граф зло сощурился, и у его рта залегли две жесткие складки.

– Я хотел шокировать всех родственников, и вас в том числе!

Теперь он был почти груб, а в глазах его загорелся недобрый огонек.

– Впрочем, вы, конечно, можете остаться, если того желаете! Да-да, оставайтесь, малышка Пандора! Располагайтесь со всеми удобствами в этом вместилище греха и порока. Придите – так сказать – в мои объятия!

– Вы это серьезно говорите?

– Да разве я неясно выразился? Я готов оказать вам гостеприимство! И вы можете им пользоваться сколько душа пожелает! Мой дом к вашим услугам!

– О благодарю вас, кузен Норвин! Благодарю! – вскричала Пандора. – Но тогда, может быть, ваш слуга передаст кучеру эту записку и скажет, чтобы он возвращался в Линдчестер без меня?

– А что в записке?

– Она адресована мистеру Уизериджу. Я сообщаю, где нахожусь.

– А вы все как следует продумали!

– Я старалась. Сегодня вечером мистер Уизеридж возвращается из поездки к своему отцу, и когда узнает, где я нахожусь, он придет в ужас и станет меня презирать!

– Да уж наверное, – граф самодовольно усмехнулся.

– Я привезла все свои вещи в надежде, что вы позволите мне остаться!

Граф потянул шнурок от звонка, и дверь почти сразу отворилась.

– Отнесите кучеру эту записку и скажите, что он может отправляться обратно. Мисс Стрэттон остается здесь, так что принесите ее вещи.

– Да, м’лорд!

Лицо дворецкого выразило некоторое удивление, что не ускользнуло от внимания Пандоры.

– А я думала, что снова встречу здесь Бэрроуза. Вы существенно изменили штат прислуги!

– Понятия об этом не имею. Всем занимается агент, в обязанности которого входят подобные дела.

«Вот почему у окрестных жителей такие огорченные лица и смотрят они так, словно чего-то опасаются», – подумала Пандора и еще хотела о чем-то спросить, но дверь открылась, и в комнату вошла женщина, красивее которой ей еще никогда не приходилось видеть: волосы огненно-рыжие, а кожа белоснежная! Пандора не сразу поняла, что подобный цвет – дань косметическим ухищрениям. Губы у женщины были алыми, шею украшало неимоверное количество драгоценностей, а низкий вырез платья позволял видеть бо́льшую часть пышной груди.

Женщина горделиво вплыла в комнату и вопросительно посмотрела сначала на Пандору, а потом – на графа, и взгляд выразил неприязнь и даже враждебность.

– До меня дошло, что приехала некая дама, и я удивилась, кто бы это мог быть, ведь наши гости явятся гораздо позже!

– У тебя нет никаких причин возмущаться, – отвечал граф, – это моя кузина, Пандора Стрэттон, с которой прежде мы никогда не встречались.

– И ты полагаешь, что я тебе поверю?

Вошедшая окинула Пандору недоверчивым взглядом.

– Я живу в Линдчестере и приехала к моему кузену просить о помощи, – подала голос Пандора, чувствуя, что надо разрядить возникшее напряжение.

– Но у графа нет денег на благотворительность, – грубо оборвала ее женщина, – и я изо всех сил стараюсь, чтобы их не было вообще!

– Заглохни, Китти, и веди себя прилично! Моя кузина имеет все права рассчитывать на необходимую ей помощь, и, кстати, речь в данном случае идет не о деньгах.

– Но тогда что же ей требуется?

– Только приглашение погостить здесь день-другой, потому что это несколько остудит пыл одного пастора, желающего на ней жениться.

Рыжеволосая женщина, с подозрением посмотрев на графа, вдруг рассмеялась:

– Боже милосердный! До чего же мы дожили! Но в этой драме для тебя, Норвин, роли нет, и ты это должен очень хорошо понять!

– Совсем напротив! Я готов сыграть роль режиссера и даже – главного злодея, но, полагаю, сначала надо тебя представить, – и он взмахнул рукой, – Пандора, это Китти Кинг, но так как, по-моему, вы не имеете никакого понятия о лондонских театрах, то позвольте доложить: Китти занимает видное положение в театре Друри-Лэйн, а также является последовательницей знаменитой мадам Вестрис и постигает ее уроки с большим рвением!

Объяснение ничего не говорило Пандоре, но Китти его выслушала с явным удовольствием.

– «Рвение»! Это самое подходящее слово! – заявила она. – Видели бы вы меня, когда я быстро шагаю по сцене в брюках и сапогах! Публика просто с ума сходит, правда, Норвин?

– Да уж, при виде тебя она испытывает истинное наслаждение, – подтвердил граф, – а посмотреть им есть на что! Впрочем, тебе надо похудеть для твоей следующей роли!

– Но здесь у тебя столько выпивки и закуски, что похудеть невозможно, тем более что я прямо сейчас хочу опрокинуть бокальчик!

– Ах, извини меня, я недостаточно внимателен к твоим нуждам, но кузина задала мне такую задачу, что есть над чем подумать!

– Ну и держи эту задачу у себя в голове, а руки пусть действуют! – назидательно заметила Китти, и граф снова дернул за шнурок.

– Шампанского! – приказал он, когда дверь отворилась.

– А я как раз и шел о нем доложить, м’лорд!

Из-за спины Пандоры выдвинулись два лакея: они принесли большое серебряное ведерко с двумя бутылками.

– Не знаю, что здесь происходит, – Китти села на диван, откинувшись на спинку, вытянула ноги, скрестив их так, что стали видны щиколотки, – но сама я еще никогда не бросала друга в беде.

– Тогда ты можешь понять, о чем сейчас просит моя кузина.

Китти уже благосклоннее посмотрела на Пандору:

– Ну а почему вам не подходит этот пастор? У меня такое впечатление, что вы с ним парочка!

– Но это совершенно не так! И если говорить откровенно, то я скорее умру, чем выйду за него!

– Не верю! – рассмеялась Китти. – Не бывает на свете мужчин, из-за которых надо помирать. Нет, вы попробуйте-ка жить с ними! Вот это гораздо труднее! – Она снова засмеялась и, взяв бокал шампанского, который лакей подал ей на серебряном подносе, приветственным жестом подняла его в честь графа:

– За жизнь, пусть короткую, но веселую! Это мой девиз!

Лакей предложил бокал и Пандоре. С минуту она колебалась, но граф посоветовал:

– Выпейте! Уверен, что вам сейчас вино не повредит. Вы потратили много душевных сил и мужества, чтобы приехать сюда.

– И я вам очень благодарна, – тихо ответила Пандора.

– А вот благодарить не надо, – парировал граф, – тем более что у меня есть предчувствие: вы, скорее всего, пожалеете о своем опрометчивом поступке. Впрочем, какое мне дело до ваших поступков? Мне все это совершенно безразлично, – он сказал это так зло, что Пандора удивленно посмотрела на графа, а потом подумала: нет, как бы граф или кто-либо из присутствующих ни повел себя, пусть и невежливо, она не имеет права никого осуждать. Она ведь обратилась к графу за помощью, попав в отчаянное положение и надеясь, что он бросит ей спасательный круг. И он бросил его! За это она вечно будет ему благодарна!

Глава 2

Граф и Китти еще наслаждались вкусом шампанского, когда прибыли гости: трое молодых людей – Фредди, Клайв и Ричард. Так как к ним обращались по имени, то Пандора не сразу поняла, что все трое – титулованные аристократы. Они приехали из Лондона в собственных фаэтонах и в сопровождении трех женщин, не менее, чем Китти, роскошно одетых и ослепительно красивых. Их фамилий никто не назвал, отзывались дамы на такие ласковые обращения, как «уточка» и «детка». Молодые люди сразу пожаловались, что от дорожной пыли у них «страшно пересохло в глотках» и что они «совершенно выбились из сил». Слуги поспешно внесли еще несколько бутылок шампанского, и вновь прибывшие стали пить за здоровье графа и Китти, сопровождая тосты прозрачными намеками такого свойства, что Пандору это несколько смутило. Все они, однако, так веселились, так искренно радовались приезду в Чартхолл, а одеты были столь элегантно, что на них было приятно посмотреть.

А затем открылась дверь, и появился еще один джентльмен, и на этот раз дворецкий громогласно объявил о его прибытии:

– Сэр Гилберт Лонгридж, м’лорд!

Красивый, одетый щеголеватее остальных, сэр Гилберт оказался старше присутствующих мужчин. Глядя, как он направляется прямо к графу, Пандора вдруг почувствовала, что в новом госте есть нечто отталкивающее. Откуда явилось такое ощущение, она и сама не поняла, однако отец всегда отмечал, что она очень чутка ко всему, касающемуся людей и лошадей, и редко ошибается насчет их достоинств или, напротив, недостатков.

– Ты один, Гилберт? – удивился граф.

– Да, Фанни получила у меня отставку, – высокомерно ответил сэр Гилберт, – больше никогда в жизни не стану тратить время и деньги на женщину, которая опаздывает на свидания: можешь считать ее своей, мне это совершенно безразлично!

– Зато герцог будет в восторге, – заметил Фредди, – хотя, говоря между нами, я бы дважды подумал, прежде чем сближаться с женщиной, которую ты отставил. Кстати, Гилберт, ты так на них тратишься, что рыночные цены лезут вверх.

– Но, дорогой мой юноша, деньги для того и существуют, чтобы их тратить на удовольствия, не так ли? – небрежно отозвался сэр Гилберт.

Он оглянулся, увидел Пандору и с минуту молча ее разглядывал, а потом вдруг спросил:

– А я правильно подсчитал, сколько нас здесь присутствует? В таком случае, дорогой Норвин, ты просто ясновидец, если заранее учел, что я появлюсь с пустыми руками!

– Это моя кузина, Пандора Стрэттон, – пояснил граф, – я не знал, что она присоединится к нашему обществу; кузина явилась неожиданно.

– Но что может быть лучше вот таких неожиданных появлений? – галантно спросил сэр Гилберт и, подойдя к Пандоре, взял ее за руку и объявил:

– Очевидно, нас сводит сама судьба, моя красавица, а с ней я еще никогда не осмеливался спорить!

Достаточно было одного лишь его прикосновения, чтобы Пандора ощутила, насколько ей неприятен этот человек, и она попыталась освободить руку, но тут послышался голос графа:

– Не хочу вас, господа, торопить, однако обед начинается в половине восьмого, а так как я привез сюда своего повара Альфонса, то не хотелось бы его сердить тем, что блюда остынут. Вы же знаете, как возбудимы эти французы!

– Очень рад, что у тебя здесь кухней заправляет Альфонс, – вставил Клайв. – И знаешь, милочка, – обратился он к своей спутнице, – для моего положительного самочувствия Альфонс полезнее даже, чем ты! – Отвесив «комплимент», он запечатлел небрежный поцелуй на щеке стоящей рядом женщины с пышными черными локонами и сверкающими очами. Пандоре она показалась, пожалуй, самой привлекательной из приехавших женщин, хотя, конечно, белил и румян на лицах всех трех прелестниц было многовато, и это создавало несколько обманчивое представление об их внешности. Очевидно, они все очень нуждаются в блеске сценических огней – иначе как скрыть морщинки у глаз и отечность кожи, которые на первый взгляд незаметны?

Тем не менее в своих капорах, украшенных страусовыми перьями, шелковых плащах и туалетах, отделанных кружевами и лентами, они сейчас напоминали стайку весело щебечущих райских птичек.

– Нам надо переодеться к обеду, – сказала одна из них, Хетти. – Мы привезли свои лучшие туалеты, чтобы воздать честь и владельцу этого старинного обиталища, и всем его предкам! – несколько насмешливо воскликнула она.

– И вы, разумеется, оживите своим присутствием этот мавзолей, в чем, видит бог, он так нуждается! – согласился граф.

Тут Пандора удивленно на него посмотрела: она-то очень любила этот огромный дом, всегда восхищалась его благородными пропорциями и теми сокровищами искусства, которые он хранил, причем восхищалась от всего сердца! Ей показалось просто невероятным, что кто-то может уничижительно отзываться об усадьбе предков, и граф, словно поняв, что она сейчас чувствует, пристально посмотрел на Пандору и заметил:

– Если вам не нравится то, что здесь происходит, то вам самое время вернуться домой, пока здешняя ядовитая атмосфера вас не отравила.

Никто не слышал этих слов, кроме Пандоры, и, взглянув на графа, она подумала, что он понимает, как она и смущена, и отчасти шокирована всем происходящим, но, тем не менее, поспешно ответила:

– Нет, я не хочу уезжать! Вы очень добры, что предложили мне остаться. Я уверена, это произведет на мистера Уизериджа должное впечатление.

– Для вас это сейчас важнее всего?

Пандора кивнула и устремилась за выходившими из комнаты женщинами, но уже в дверях обернулась и увидела, что граф весело разговаривает с кем-то из друзей, а вслед ей неотрывно глядит сэр Гилберт. Этот взгляд ее обеспокоил.

Когда они спускались по большой парадной лестнице, которой пользовались столько знаменитых прежних владельцев Чарта, Пандора поняла, что прежде здесь бывала только Китти.

– Господи помилуй, да в этом доме может квартировать целый полк! – удивленно воскликнула одна из актрис.

– А почему бы, Китти, тебе не пригласить сюда всю нашу труппу? – осведомилась другая.

– Недалеко отсюда расположен дом сэра Эдварда Трентама. Там у него гостит Габриэль и целая толпа наших общих знакомых. Они все приедут к обеду!

Тут послышались одобрительные возгласы: сэр Эдвард, поняла Пандора, пользуется особой благосклонностью дам.

– А вы слышали, что он на прошлой неделе подарил Габриэль? – спросил кто-то, когда все поднялись наверх.

– Наверное, еще одно бриллиантовое ожерелье?

– Нет! Он подарил ей дом в Челси и все оформил по закону!

– Видит бог, ей здорово повезло! – воскликнула Хетти. – Мне мой Ричард ничего подобного не дарит!

– А ты не позволяй ему играть в карты, – посоветовала Китти, – он слишком их любит, и меня всегда ужасно злит, когда мужчина проигрывает то, что мог бы потратить на меня!

– Согласна! – отозвалась Хетти.

Ее волосы были ослепительно золотистыми, а накрашенные ресницы торчали точно пики, охраняющие голубизну глаз.

На лестничной площадке их ожидала экономка, Пандоре незнакомая, и она удивилась отсутствию старой миссис Мэдоуфилд, которую знала, будучи еще ребенком. Новая была моложе и своей высокомерной, нагловатой манерой держаться напоминала нового дворецкого.

– Добрый вечер, дамы, – приветствовала она гостей, и последнее слово прозвучало у нее несколько иронично: – Позвольте мне показать вам ваши апартаменты!

Все остановились, а Китти предупредила:

– Положитесь на миссис Дженкинс! И не опоздайте к обеду! Его Лордство рассердится, если суфле осядет, потеряв присущую ему пышность, чего не желаю сегодня никому из вас!

И Китти направилась по коридору к покоям, которые всегда занимал дедушка Пандоры, а миссис Дженкинс повела остальных женщин к спальням, состоящим из двух смежных комнат. Все происходящее очень удивило Пандору: она вспомнила, что когда мать исполняла обязанности хозяйки Чартхолла, то всегда предоставляла одиноким мужчинам и женщинам помещения в разных крыльях дома.

Сама Пандора в последнюю очередь удостоилась внимания экономки, объявившей несколько фамильярным тоном:

– А вас, мисс Стрэттон, я устрою в Розовой комнате.

– Очень рада! – воскликнула Пандора. – Я всегда ее любила! Мне так нравится вид из ее окон на здешний сад!

– А вы действительно приходитесь кузиной Его Лордству? – полюбопытствовала миссис Дженкинс.

– Действительно! Моя мать до замужества звалась леди Эвелина Чарт, и старый граф приходился ей дедушкой.

– Ну, с тех пор здесь кое-что переменилось!

Пандора не нашлась, что ответить, и поспешно вошла в Розовую комнату, где знакомая ей горничная уже распаковывала сундучок.

– Добрый вечер, Мэри, – поздоровалась Пандора. – Как приятно увидеть тебя снова. А я и не знала, что ты работаешь в Холле.

– Она у нас новенькая, – вмешалась в разговор миссис Дженкинс, прежде чем Мэри успела что-либо ответить, – и надеюсь, мисс, если она будет плохо исполнять свои обязанности, вы мне об этом скажете, и я пришлю вам кого-нибудь взамен.

– Но я уверена, что Мэри обслужит меня превосходно!

– Ну, по-моему, эти деревенские девушки такие невежественные, – презрительно фыркнула миссис Дженкинс и ушла.

– Как же я рада видеть вас, мисс Пандора, – вырвалось у молчавшей до сих пор Мэри, – я честно говорю! Теперь здесь все по-другому устроено, не так, как прежде, когда старый лорд веселился, а я приходила помочь маме со столом.

– А тебя сейчас наняли на постоянную работу?

– Надеюсь, что да, мисс, но столько прежних слуг отсюда уволили и столько наняли новых, что мы, прежние-то, не знаем, и никто из деревенских тоже понятия не имеет, что будет потом.

– А чем теперь занимается твоя матушка?

– Она помогает на кухне и говорит, что главный повар такой сердитый, ну просто ужас!

– Я слышала, что он француз, так что скажи матушке, пусть не волнуется, – улыбнулась Пандора. – А вы, наверное, рады, что обе сейчас на жалованье?

– Да, мисс, мы очень рады!

Тут Пандора вспомнила, что у Мэри могут быть неприятности из-за того, что она ведет столь долгие разговоры с одной леди, когда ее услуги требуются и другим.

– Приходи потом, поможешь мне привести в порядок вечернее платье, а я пока обойдусь своими силами.

– А когда я узнала, мисс, что вы тоже приехали в гости, то у меня ноги подкосились от радости! Вот уж не думала, что мы опять увидимся здесь, в Чартхолле: мы ведь наслышаны, что здесь происходит, и вообще.

Наверное, будет очень невежливо по отношению к графу, если она станет поощрять готовность Мэри посудачить, хотя горничную просто распирало желание поболтать – подумала Пандора и приказала:

– Ты сейчас оставь меня, Мэри, и приходи примерно минут через пятнадцать.

– Очень хорошо, мисс! – и Мэри пододвинула сундучок к стене. – Я потом кончу разбирать вещи, когда вы будете обедать, – и, подойдя к двери, повторила: – Ну как же я рада, мисс, что вы тоже здесь, просто выразить не могу!

Мэри ушла, и Пандора, слегка нахмурившись, стала переодеваться. Мэри чего-то опасается, в голосе ее звучал страх. В Чартхолле явно происходит нечто неблаговидное, и это настораживает. Пандоре не понравились и новые слуги, и не только потому, что прежний штат был так внезапно уволен. Интересно, что бы подумали о графе ее родители? Он, несомненно, очень странный человек. Его можно даже назвать эксцентричным, а все же нельзя сказать, что он ей не нравится, как сразу не понравился сэр Гилберт Лонгридж. «Но к чему все эти домыслы, каков он, и фантастические предположения о том, что здесь творится? – тут же упрекнула она себя. – Я приехала сюда, попав в отчаянное положение, в страхе за свою судьбу, и должна постараться наладить с новыми людьми приемлемые отношения, независимо от того, что эти люди собой представляют».

Лишь в одном она была уверена: Просперу Уизериджу очень не понравились бы Китти, Хетти, Лотти и Кэро, как звали актрис. Он ведь, помнится, говорил, что театр – это ловушка дьявола для невинных душ и рассадник греховных помыслов.

– Надеюсь, что после моего пребывания здесь, – вслух произнесла Пандора, – он больше не захочет на мне жениться! Я в этом уверена!

Однако что подумают о ней тетя и дядя, когда узнают, где она сейчас находится?

– Если граф позволит мне остаться, я пробуду здесь до утра пятницы, – проговорила Пандора, – потому что если я возвращусь в епископский дворец раньше, то Просперу Уизериджу опять захочется на мне жениться.

И каким же он будет при этом лицемером и ханжой, как станет важничать! Но тут, словно одна только мысль о Достопочтенном Уизеридже могла его воплотить, открылась дверь и опять показалась Мэри:

– Меня просили передать, мисс, что внизу вас ожидает джентльмен!

– Какой джентльмен? – удивилась Пандора.

– Лакей сказал, что это пастор, мисс!

Сердце Пандоры испуганно сжалось! Сомневаться, кто этот посетитель, не приходилось, но она не ожидала, что мистер Уизеридж появится так скоро: ведь уже семь вечера и, значит, он вернулся в Линдчестер раньше, чем предполагалось, и, прочитав ее записку, сумел сегодня же добраться до Чартхолла!

«Ах, надо было предупредить, чтобы записку доставили только завтра утром», – упрекнула она себя, но – дело сделано и упреки напрасны!

Мэри торопливо привела в порядок вечернее платье Пандоры, которая, предусмотрительно переделав его из парадного туалета матери, взяла с собой как самое нарядное, а кроме того, было нечто закономерное и справедливое в том, чтобы появиться в этом платье именно в Чартхолле! Она хорошо понимала, что ее туалет может показаться слишком простым и старомодным по сравнению с пышными и колоритными нарядами актрис. Тем не менее сама эта яркая пышность была криклива и вульгарна и не понравилась бы родителям Пандоры. А на себя она даже не взглянула в зеркало – так неприятно была поражена известием, что внизу, около лестницы, ее ожидает Проспер Уизеридж.

Пандора застегнула на длинной шейке бархотку того же синего цвета, что и ленты на платье.

– Я должна спуститься в холл. Там еще кто-нибудь есть, кроме мистера Уизериджа?

– Вряд ли, мисс! Горничные жалуются, что дамы никогда не готовы вовремя со своими туалетами, а еще опаздывают потому, что очень долго красятся!

Пандора в нерешительности помедлила:

– Как ты думаешь, Мэри, можно попросить кого-нибудь из лакеев доложить Его Лордству о том, кто ко мне приехал?

– Да, конечно, мисс, лакей сообщит это камердинеру Его Лордства!

– И пусть он обязательно скажет, что приехал тот самый джентльмен, которому я послала записку.

– Доложу, мисс!

Но Пандора все еще колебалась: а вдруг граф, узнав о появлении мистера Уизериджа, тоже захочет спуститься в холл вместе с ней? Нет, нельзя быть такой трусихой, она ничего не боится, а кроме того, не стоит человека, пусть он даже кузен, но с которым она только что познакомилась, вовлекать в свои личные дела!

Высоко подняв голову, с тревожно бьющимся сердцем, Пандора медленно спустилась по главной лестнице, а со всех стен, с портретов на нее смотрели предки, словно хотели вселить в нее мужество.

«Да, помогите мне! – мысленно воззвала к ним Пандора. – Хотя и непонятно, почему я должна бояться человека вроде Проспера Уизериджа?»

Тем не менее она его боялась, и руки у нее похолодели.

– Я проводил вашего посетителя, мисс, в Малый салон. – Тон, которым дворецкий это сказал, свидетельствовал, что он учуял некоторые драматические обстоятельства и это его забавляет, почему Пандора с ледяным достоинством отвечала:

– Благодарю вас! Полагаю, что перед обедом гости соберутся в Серебряном салоне?

– Совершенно точно, мисс, – ответил дворецкий, и ей показалось, что он посмотрел на нее с бо́льшим уважением: оказывается, мисс знакома с порядками, принятыми в этом доме!

Он распахнул перед нею дверь Малого салона, той самой комнаты, которую всегда любила ее мать и где она часто принимала посетителей, когда дедушка был нездоров и не мог сам встречать гостей.

Проспер Уизеридж стоял, повернувшись спиной к мраморному камину, и вид у него был чрезвычайно раздраженный и воинственный. Да, он был так разгневан, что между выпученными, чересчур близко поставленными глазами залегла глубокая складка, а губы сжались в одну тонкую линию.

Пандора услышала, как за ней затворилась дверь, и усилием воли заставила себя медленно и с достоинством подойти к мистеру Уизериджу. Он остался неподвижен, ожидая, когда она к нему приблизится, а затем спросил, едва контролируя ярость:

– Вы что, сошли с ума? Зачем вы сюда явились?

– Как вам известно, я приехала в гости к своему кузену.

– Тогда быстро укладывайте вещи! Я немедленно отвезу вас обратно, – отрывисто заявил мистер Уизеридж.

– Мой кузен просил меня остаться и погостить два дня, что я и собираюсь сделать!

– Вы, насколько я понимаю, совсем потеряли способность здраво мыслить! Вы же прекрасно знаете, что дядя и тетя никогда бы не одобрили вашего поступка! Да и собственное чувство приличия должно подсказать, что это не тот дом, в котором вам можно остановиться!

– Этот дом когда-то принадлежал моему деду!

– Однако теперь его хозяином стал распутный повеса, и я не позволю вам пребывать в его обществе ни одной секунды!

– Но у вас нет никакого права препятствовать мне!

– Как ваш будущий муж, – начал было Проспер Уизеридж.

– Я никогда в жизни за вас не выйду! Позвольте мне заявить об этом самым категорическим образом здесь и сейчас, – перебила его Пандора. – Я не вышла бы за вас, даже если вы бы оказались единственным мужчиной в целом мире!

С минуту Достопочтенный Проспер Уизеридж молчал как громом пораженный. Он был человеком очень самовлюбленным и тщеславным. Столько женщин льстили и лебезили перед ним, поэтому он даже вообразить не мог, что Пандора, услышав брачное предложение, не упадет в его объятия благодарно и радостно!

– Вы отдаете себе отчет в том, что говорите?

Он так удивился, что в другой обстановке это лишь позабавило бы Пандору, но отнюдь не сейчас, когда ее сердце так отчаянно, так болезненно стучало в груди.

– Я за вас никогда не выйду! – решительно заявила она снова.

– Но если вы останетесь в этом доме, то вряд ли кто-нибудь опять предложит вам узы брака!

– Да, я это хорошо понимаю и понимала уже тогда, когда сюда ехала!

– Однако вы еще слишком молоды и невинны, чтобы понимать суть своих слов и поступков! – произнес Проспер Уизеридж так, будто и сам не мог уразуметь, что они означают.

– Я приехала сюда сознательно и по своей воле. И что бы об этом ни думали дядя и тетя, я никогда не соглашусь выйти за вас замуж.

– Какая несусветная чушь! То, что вы сейчас говорите! – Проспер Уизеридж очень и очень разозлился. – Я вас отсюда забираю, а когда мы вернемся в епископский дворец, то собственноручно запру в вашей спальне, и вы останетесь там до возвращения вашего дяди из Лондона!

– А я вам не позволю ничего подобного! – гневно вскричала Пандора.

– У вас нет выбора, – с угрожающей нотой в голосе ответил Проспер Уизеридж и схватил Пандору за руку.

От неожиданности она растерялась. Она и представить не могла, что он может так поступить; более того, он уж тащил ее к двери, а так как Пандора сопротивлялась изо всех сил, его ногти больно впивались в ее нежную кожу.

– Да как вы смеете ко мне прикасаться! Отпустите сейчас же!

– Нет, вы пойдете со мной! И надеюсь, когда вернется ваш дядя, он сурово накажет вас, как вы того заслужили всем вашим постыдным поведением!

Говоря так, он тащил ее к выходу, несмотря на отчаянное сопротивление Пандоры. По сравнению с ним, высоким и сильным, она была такой маленькой, что вскоре поняла: сопротивление, очевидно, бесполезно.

– Отпустите меня! – опять отчаянно вскрикнула Пандора. Но когда он почти подтащил ее к двери, та внезапно распахнулась. На пороге стоял граф. На нем был вечерний парадный сюртук, и выглядел граф не просто хорошо, но изысканно одетым: тщательно завязанный пышный белый галстук, прекрасно сидящий вечерний сюртук и только что вошедшие в моду брюки – очень узкие и обтягивающие ноги. Граф стоял неподвижно, загораживая выход, и Просперу Уизериджу тоже пришлось остановиться.

– Могу я узнать, что такое здесь происходит? – осведомился граф ледяным тоном.

– Вы граф Чартвудский? – спросил пастор, не отпуская руку Пандоры.

– Это моя привилегия задавать здесь вопросы, – отвечал граф, – тем более что вы явились в мой дом без приглашения!

– Я сюда явился за этой молодой девицей, не имеющей никакого права навязывать свое присутствие Вашему Лордству, и явился, чтобы отвезти ее туда, откуда она к вам прибыла!

– А кто вам дал право распоряжаться ее поступками?

– Я личный капеллан ее дяди, Высокочтимого Епископа Линдчестерского!

– Какое счастье для вас! – саркастически отозвался граф. – И что же? Ваша должность позволяет вам похищать молодых девиц прямо из дома их родственников?

– Я не похищаю мисс Стрэттон! Ее дядя, епископ, поручил мне взять его племянницу под свою защиту и ответственность, но когда, совсем недавно, я вернулся в Линдчестер, то узнал, что она предприняла в высшей степени прискорбную и неожиданную поездку, которая очень огорчит ее почтенных родственников, приютивших мисс Стрэттон в своем добропорядочном доме! Из христианского человеколюбия!

– Тем самым вы косвенно даете понять, что мой дом не является добропорядочным?

Теперь в голосе графа зазвучала стальная нота, хотя по выражению его лица Пандора поняла, что разговор доставляет графу почти удовольствие, а его противник сейчас слишком зол, чтобы соблюдать осторожность.

– Вашему Лордству хорошо известно, – возгласил Уизеридж, – что Чартхолл – неподходящее место для пребывания в нем молодой, неопытной девушки!

– Это ваше личное мнение? – осведомился граф. – Но, если так, мне интересно узнать, на чем основано подобное умозаключение?

Судя по выражению лица Проспера Уизериджа, ему стало не по себе.

– Нам незачем устраивать с вами словопрения, Ваше Лордство, и я, с вашего позволения, сейчас отвезу мисс Стрэттон домой, а завтра утром пришлю за ее вещами.

– А я своего разрешения на это не даю! Кузина является моей гостьей и может оставаться у меня, сколько пожелает!

– Но вы не отдаете себе отчета в том, что говорите, – выдавил из себя Проспер Уизеридж.

– Полагаю, что, будучи человеком образованным, вы понимаете смысл простых английских слов? – поинтересовался граф.

И впервые за все время Проспер Уизеридж освободил руку Пандоры из своей цепкой хватки.

– Наш разговор бессмыслен, – резко заявил он, – ваша личная жизнь – ваше личное дело, но мисс Стрэттон еще слишком молода и неопытна, дабы понимать суть своих поступков!

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду жизнь, которую ведете вы, Ваше Лордство, и ваши друзья, которые тоже отвергают те правила, в которых она была воспитана!

– Но что вам известно о моих друзьях и об их стиле жизни? – миролюбиво и почти любезно осведомился граф.

– Мне известно, – громогласно объявил Уизеридж, – что образ вашей жизни отвращает всех богобоязненных и порядочных людей! А тому, что происходит в этом доме, потворствует сам дьявол!

Последние слова он буквально прорычал, но граф лишь весело расхохотался:

– Звучит очень эффектно! Сколько же линдчестерских старых дев возликовало бы, узрев, как грешники вроде меня горят в аду! Ладно, господин пастор, позвольте мне со всей откровенностью заявить вам следующее: на меня ваши дурацкие угрозы не производят ни малейшего впечатления, а так как в данную минуту я собираюсь сопроводить свою кузину в столовую, то предлагаю вам вернуться к тем, кто ценит ваше красноречие!

Все это граф проговорил негромко, но весьма язвительно.

– Я уеду только вместе с мисс Стрэттон!

Граф хотел что-то ответить, но за его спиной послышались шаги: появились Китти и Кэро.

– А я думала, что ты нас поджидаешь в Са… – начала было Китти, но тут же увидела Проспера Уизериджа. – А это кто такой? – воскликнула она.

– Этот джентльмен – посланец Неба, который должен возвестить нам, что мы все будем гореть в аду, а он сам, если мог бы при этом присутствовать, не пожелает смягчить наши муки даже каплей холодной воды!

– Холодной воды? – воскликнула Кэро. – Но кому нужна холодная вода, тем более что я, например, умираю от жажды и мечтаю о бокале шампанского! – и она взяла графа под руку, словно хотела увести его на поиски спасительного напитка, а Пандора, взглянув на лицо Достопочтенного, едва удержалась от смеха – так он был шокирован появлением Китти и Кэро, хотя, по правде говоря, в их появлении не было ничего неожиданного.

Пандоре тоже никогда не приходилось видеть женщин в платьях с таким низким вырезом, демонстрирующим не только ожерелья из драгоценных камней, но заодно и глубокие ложбинки между пышными персями, которые, казалось, вот-вот вырвутся на свободу из утеснительных уз. Все дамы были в ярких платьях с высокой модной талией. Лица их напоминали снежно-белые маски, а ресницы и веки, чрезмерно подчеркнутые черной тушью, свидетельствовали о сценической профессии прибывших див. В их прическах тоже блестели драгоценности, а на обнаженных руках красовались дорогие браслеты. Даже отцу – невольно подумала Пандора – вид этих женщин показался бы чересчур раскованным и вольным, но в глазах Проспера Уизериджа они явно олицетворяли все то, что он так яростно отвергал.

– Наши гости могут прибыть в любой момент, так, может, ты попросишь этого человека возглавить шествие в столовую? – осведомилась Китти у графа. – По крайней мере, позабавимся от души!

– Идея бесподобная! – подхватил граф. – И в самом деле, Уизеридж, оставайтесь на обед и позвольте всем нам насладиться вашим близким знакомством с хитроумными происками и уловками Сатаны. Уверен, что даже такие его верные последователи, как все мы, узнаем от вас кое-что новенькое!

При этих словах побледневший от гнева и возмущения Проспер Уизеридж выпрямился, однако промолчал, понимая, что если станет отвечать, как это подобает священнослужителю, то неминуемо станет всеобщим посмешищем.

– Больше мне, увы, сказать нечего, милорд! Оставляю сей дом и эту несчастную девицу, которая даже не подозревает, в какую смрадную пропасть греховности она сейчас низвергается!

Достопочтенный направился к выходу, и граф посторонился:

– Не смеем вас удерживать, мистер Уизеридж, – но тот вдруг повернулся к Пандоре:

– А вы, вы еще пожалеете о том, что случилось сегодня, – громовым голосом возопил он. – Отныне и до конца своих дней вы будете сожалеть, что избрали сей путь, ведущий не к вратам рая, но в преисподнюю, к Сатане, который увлек вас на путь греховных соблазнов!

Голос его звучно отозвался во всех закоулках холла, а сам Проспер Уизеридж, очевидно ощутив себя в роли рыцаря-крестоносца, временно потерпевшего поражение от дьявольских сил, величественно зашагал к дверям, выхватил из рук лакея свою черную шляпу, спустился с крыльца и сел в ожидавший экипаж.

– Ликуй, Ад! – весело воскликнула Китти. – Но, господа, если вас не мучает жажда после подобного действа, то лично я сейчас с удовольствием бы опрокинула бокал вина!

– Какой же он злой – просто мурашки по телу бегают! – поразилась Кэро.

– Он проклял всех нас, но больше всего досталось Пандоре, – посочувствовал граф.

Она, однако, с большим облегчением воскликнула:

– Теперь он уже ни за что не захочет на мне жениться!

– Да, он сейчас хочет, чтобы вас обнаженной провели по улицам Линдчестера и при этом секли розгами, как падшую женщину, – подтвердил граф.

– А так действительно поступали в прежние ужасные времена? – полюбопытствовала Китти.

– Иногда такое происходит и сейчас, – предупредил граф, – так что будь осторожна!

– Ты хочешь меня напугать? Но если не считать брюк, в которых я появляюсь на сцене, и нашего с тобой знакомства, то я почти респектабельная особа!

– И слово «почти» в данном случае очень уместно, но Кэро права: всем нам надо выпить! Такие драматические сцены, да еще перед обедом, очень подрывают жизненные силы, – и граф направился в салон, а за ним последовала Пандора. Все, что произошло, ее несколько потрясло, в особенности, ярость и презрение, прозвучавшие в словах Проспера Уизериджа, и в данную минуту она старалась взять себя в руки, однако самое главное сейчас – это ее освобождение из-под власти пастора.

Оставалась, правда, еще одна причина для беспокойства: как отнесутся к ее демаршу дядя-епископ и тетя? Что они скажут, как себя поведут? Тем не менее, главное в том, что Проспер Уизеридж ни за что ее не простит и речи теперь быть не может о браке с ней: он слишком для этого амбициозен и мечтает когда-нибудь стать епископом! Однако эта мечта никогда не осуществится, если он женится на девице со скандальной репутацией, а именно таковой она теперь будет в глазах жителей Линдчестера.

«Но мне все равно!» – отважно решила Пандора.

Когда все собрались в столовой, приехал сэр Эдвард Трентам со своими приятельницами, и Пандора вспомнила, что он приобрел в графстве поместье совсем незадолго до того, как она покинула Чарт. Прежний владелец, друг ее отца, проиграл свое состояние в карты. По той неудержимой радости, с которой сэра Эдварда приветствовали актрисы, было нетрудно догадаться, что он не только богат, но и щедр. Это был человек лет сорока, одетый ярче и легкомысленнее, чем подобало его возрасту.

– Норвин, я в восторге, что справедливость восторжествовала и ты вернулся в родные палестины! – приветствовал он графа. – А я здесь никогда еще не бывал! Чертовски внушительная усадьба! И как ты собираешься с ней поступить?

– Разделаться как следует, конечно! – И ответ графа вызвал восторженный смех дам.

– Ну, это не очень трудная задача! Я не прочь сыграть с тобой в карты, чтобы ею завладеть!

– К сожалению, эта усадьба – майорат и может передаваться только по наследству, но, уверяю тебя, мой собственный наследник получит от меня только голые стены!

«Как он может говорить такое, – изумилась Пандора и даже решила, что, наверное, ослышалась. – Как может граф в такой уничижительной манере отзываться об этом чудесном доме, который сам по себе уже страница истории!» – И ей очень захотелось узнать о причинах подобного отношения графа к унаследованной им собственности, но тут к ней подошел сэр Гилберт:

– Знаете, сегодня вечером я намерен позаботиться о вас, малютка Пандора! Я просто выразить не могу, какое предвкушаю удовольствие!

С этими словами он поднес ее руку к своим губам, и Пандора вздрогнула от их прикосновения. Вот то же самое она чувствовала и в обществе Проспера Уизериджа! Интересно, почему она имеет несчастье привлекать внимание таких неприятных, отталкивающих людей?

– Я предполагал, что проведу сегодняшний вечер в скуке, одиночестве, никому не нужный! – продолжил сэр Гилберт. – И вдруг я уже увлечен, побежден и очарован, да так, что просто выразить не могу!

С этими словами он столь близко наклонился к ней, что Пандора отступила на шаг. Она понадеялась было, что за обедом сэр Гилберт не усядется рядом с ней, но он занял место по ее левую руку. Правда, справа, во главе стола, сидел граф, но Китти, расположившаяся по другую сторону, завладела его вниманием: она что-то нашептывала ему в такой манере, которую мать Пандоры сочла бы неприемлемой. Граф смеялся и уделял внимание исключительно Китти, а Пандоре пришлось поддерживать разговор с одним лишь сэром Гилбертом, и тот рьяно пользовался этой возможностью.

– Вы очень красивы! – бесцеремонно заявил он. – И глаза у вас составляют такой изумительный контраст с волосами, которые при свечном освещении кажутся не просто рыжими, но пламенеющими! – И, помолчав, он вкрадчиво спросил: – А я смогу заставить их пламенеть еще и от страсти?

– Ваш вопрос словно вычитан из романов, которым не место в здешней библиотеке! – холодно ответила Пандора.

– Вы меня хотите заинтриговать или так недобры от природы?

– Подобные вопросы вызывают лишь недоумение!

Она твердила себе, что нисколько его не боится, что он просто надоедливый пожилой человек, но ей вдруг захотелось очутиться от него подальше. Например, в той огромной столовой, где, когда она была еще маленькой девочкой, бабушка и дедушка принимали гостей. Однако с тех пор, когда дядя Джордж погиб при Ватерлоо, гости в доме появлялись очень редко, а когда бабушка умерла, то дед одиноко восседал там, где сейчас сидит граф, а старик Бэрроуз когда-то раскладывал у тарелок старинные серебряные приборы и часто полировал серебро своими старческими, ревматическими руками.

– Вас многие имели удовольствие любить? – прошептал сэр Гилберт над ухом Пандоры.

– Давайте лучше поговорим о лошадях. У вас их много, сэр Гилберт?

Он рассмеялся: так была забавна ее попытка перевести разговор на другую тему!

– В данный момент меня интересует только одна, очень привлекательная молодая кобылка, которая еще совсем необъезжена и не знает, что такое узда, и не могу выразить, с каким удовольствием я сам занялся бы этим приятным делом!

– Не понимаю, о чем вы! – Пандора очень обрадовалась, когда разговор был прерван появлением лакея: он стал подавать кушанья, не только вкусные, но и очень изысканные – таких Пандора прежде не пробовала. Мать научила ее готовить, и теперь Пандора старалась угадать, из каких ингредиентов состоит соус, который подали к нежному «седлу» теленка. Интересно, удастся ли до отъезда из Чартхолла поговорить с шеф-поваром и попросить его поделиться с ней некоторыми рецептами? Конечно, и думать нечего о том, чтобы разнообразить скучное, тяжелое для желудка меню обедов в епископском дворце, но, может быть, и она со временем научится как следует принимать таких гостей, которые ценят кулинарное искусство, как ценил его отец.

– Признаюсь, – промурлыкал сэр Гилберт, – что жажду вас целовать и поучить, моя неопытная девочка, тому, что называется искусством любви!

Да, этот господин становился все назойливее, и вдобавок он слишком много выпил, но когда обед подошел к концу и Пандора оглянулась по сторонам, то большинство джентльменов были тоже, как называл это отец, в «безмозглом состоянии»: лица у всех красные, глаза осоловелые или масленые. Высокие пышные галстуки джентльменов были распущены, жилеты – расстегнуты, а это уж совсем непозволительное нарушение правил хорошего тона, подумала Пандора. Женщины, впрочем, также вели себя не лучшим образом: говорили громко, а к началу десерта, когда подали огромные груши, памятные ей с детства, и янтарные гроздья винограда «Мускат», декольте у актрис стали еще откровеннее, чем тогда, когда они своим поведением так шокировали Проспера Уизериджа. Когда дамы низко наклонялись над столом, Пандора даже краснела при виде того, что открывалось общим взорам, и мысленно благодарила Небо, что у ее собственного платья с короткими рукавами вырез умеренный и не оскорбляет приличий.

В то же время, однако, она не могла не подумать, какой она сама, в кругу этих дам, кажется некрасивой и непривлекательной. «Я как деревенский воробышек, – подумала она, – в кругу райских птиц».

Наверное, она улыбнулась при этой мысли, потому что граф, взглянувший на нее чуть ли не в первый раз за все это время, вдруг спросил:

– Что это вас позабавило?

– Я как раз подумала, что мне, очевидно, совсем не место в обществе таких блистательных особ, хотя подобная мысль вряд ли, вообще-то говоря, может позабавить.

– Но вы сами захотели здесь остаться! – довольно резко ответил граф.

– И я не жалею об этом! – поспешила объяснить Пандора. – Не думайте так! Напротив, вы были очень добры, позволив мне остаться у вас в гостях: просто все происходящее столь отличается от обедов в епископском дворце.

– Очень на это надеюсь!

– Когда мы жили в церковном приходе моего отца, то у нас тоже иногда бывали гости. Папа всегда умел их развлечь, а мама, когда у нас на то хватало средств, хорошо угостить тем, что она любила.

– Вы были очень бедны?

– Да, приходилось беречь каждый пенни, чтобы у родителей были свои выездные лошади. – Но, сказав это, Пандора не могла не вспомнить, что именно эти самые лошади стали причиной гибели ее родителей, и глаза у нее затуманились. Почувствовав, однако, что граф к ней внимательно приглядывается, она взяла себя в руки.

– А у меня много родственников вроде вас? – спросил он.

– Нет, большинство из них уже немолоды и довольно старомодны. Среди них мало интересных людей, которые когда-либо появлялись на приемах, что устраивал мой дедушка, но и такие приемы вскоре прекратились!

– А когда это случилось?

– После Ватерлоо, когда был убит дядя Джордж.

– Это событие для меня оказалось весьма благоприятным!

– Да, трудно представить себе случай более выгодный, если он позволил унаследовать такой прекрасный дом, – тихо ответила Пандора, – и при этом вы должны, наверное, осознавать, что стали главой семейства, существующего уже несколько столетий в истории всей страны!

– И вы, разумеется, ожидаете от меня, что я сделаюсь почтенным главой семьи и украшу фамильную родословную замечательными свершениями? – насмешливо, даже, пожалуй, издевательским тоном поинтересовался граф.

– Но почему бы вам тоже не постараться возвеличить нашу фамильную славу, если судьба вдруг подарила вам такую честь – стать во главе рода?

Граф посмотрел на нее, как показалось Пандоре, с некоторым удивлением, но в этот самый момент раздался крик: джентльмен, сидевший рядом с Хетти за другим концом стола, совсем опьянев, нечаянно опрокинул ей на колени бокал с вином.

– Скотина полоумная! – крикнула в гневе Хетти и, схватив десертную тарелку тончайшего севрского фарфора, разбила ее о голову пьяного джентльмена.

Раздались оглушительный взрыв смеха и одобрительные восклицания: «Так ему и надо, Хетти!» и «Научи его хорошим манерам, Хетти», а у Пандоры перехватило горло.

– Ведь это из коллекции «Розовый Севр», – тихо сказала она, – мама всегда предупреждала, чтобы мы соблюдали особенную осторожность с этим видом фарфора!

Сказала она это очень тихо, но граф все расслышал и, наклонившись к ней, сказал:

– Идите спать, Пандора, и не надо желать присутствующим спокойной ночи. Просто встаньте и удалитесь, не привлекая ничьего внимания.

Широко раскрыв глаза от удивления, она уже готова была возразить, что предпочитает остаться, но вид у графа был такой повелительный, какого прежде она за ним не замечала.

– Спокойной ночи, кузен Норвин, – тихо ответила она, – и еще раз благодарю за ваше доброе ко мне отношение.

Глава 3

– А я не желаю! Я не устала!

Китти ухватилась за перила, но граф отцепил от них ее пальцы и снес, вернее, стащил ее вниз: она уже совсем опьянела, подобно другим гостям, которые оглушительными криками провожали сэра Эдварда и его женскую свиту, отчего в мраморном холле звучало такое гулкое и громкое эхо, что ему в такт затрепетали стоявшие у стен старые знамена, свидетели славных боевых подвигов прошлого.

Проводив сэра Эдварда, оставшиеся начали карабкаться вверх по главной парадной лестнице, а усталые слуги заперли входную дверь на засов, мечтая поскорее добраться до постелей. Джентльменам все же лучше удавалось сохранять равновесие, чем дамам, а те уж совсем валились с ног. Ричард, хотя и сильно пошатываясь, понес Кэро в спальню на руках, и только Хетти, еще сохранив способность связно изъясняться, настаивала, что спать не хочет, но желает еще выпить.

Граф почти довел, а вернее, дотащил Китти до лестничной площадки, когда дама вдруг вырвалась у него из рук, одновременно свалив со старинного и очень дорогого столика вазу с цветами.

– Я желаю танцевать! Пойдем потанцуем! – завопила она.

– Тебе лучше лечь в постель, Китти! – возразил граф.

– А я не желаю! Не желаю, и все! – воинственно вскричала она и тут же споткнулась, едва не упав, так что графу пришлось обхватить ее обеими руками.

– Я помогу вам, м’лорд! – подала голос миссис Дженкинс и тоже обхватила Китти. Совместными усилиями они протащили ее по коридору в прекрасные, величественные покои, которые раньше всегда занимали графини Чартвудские.

Когда Китти подвели к роскошной кровати, она совсем обмякла и не сопротивлялась.

– Похоже, что уже отключилась! – развязно объявила миссис Дженкинс. – Теперь я сама с ней управлюсь, – но сказала она это весьма неразборчиво, и граф с подозрением на нее покосился: лицо экономки побагровело, а волосы растрепались. Стало ясно, что миссис Дженкинс тоже воздала немалую дань напиткам, хотя при этом не утратила привычных ей высокомерия и недоброжелательности. Схватив Китти за щиколотки, она довольно небрежно и неуважительно подняла ее ноги на матрас.

– Думаю, м’лорд, она вас больше не потревожит, – развязно констатировала экономка, – и сегодня вам придется спать в одиночестве.

Граф нахмурился, но промолчал, однако миссис Дженкинс продолжала в том же духе:

– Значит, все дамы у нас уже устроены на покой, но один джентльмен, сэр Гилберт, дал мне гинею, чтобы я сказала, где спит ваша кузина.

От неожиданности граф сначала оцепенел, потом хотел ей ответить, но, очевидно, поняв, в каком состоянии находится сама миссис Дженкинс, вышел из спальни и направился к Розовой комнате, вспомнив, как за обедом Пандора порадовалась, что будет ночевать там же, где иногда спала в детстве.

– А вы здесь часто ночевали? – полюбопытствовал тогда граф.

– Нет, только если мама и папа уезжали в свой «очередной медовый месяц», как они это называли. Они всегда очень ценили возможность побыть вдвоем, но им было не по средствам устраивать себе такие каникулы столь часто, как бы хотелось!

И граф уже собирался расспросить Пандору о ее прежнем житье-бытье, но Китти потребовала его исключительного внимания к своей особе: она, впрочем, ревновала графа ко всем знакомым женщинам.

Граф шагал по коридору туда, где главная часть дворца соединялась с его западным крылом. Вот и дверь, но он постучал не сразу: все было тихо, не доносилось ни звука, хотя из-под двери сочился свет. Значит, Пандора еще не спит – удивился граф и деликатно тронул дверную ручку. Она подалась, и он вошел.

На прикроватном столике неярко горели две свечи. Тяжелые складки балдахина, ниспадая вниз с потолка, с двух сторон осеняли кровать, на которой, прислонившись к груде подушек, крепко спала Пандора. По плечам ее струились светлые волосы, а в руке темнела книга. Граф подошел ближе и остановился, глядя на безмятежное лицо, очертаниями напоминавшее сердце, на длинные, темные от природы ресницы, оттенявшие бледную, почти прозрачную кожу. Свет свечей ложился на волосы золотистыми пятнами, но это золото было не поддельное, как, например, у Хетти, и напоминало о первых лучах восходящего солнца. И словно ощутив его неотрывный взгляд, Пандора подняла веки. С минуту она сонно взирала на графа, очевидно, не узнавая, а потом села и воскликнула:

– О я заснула, не погасив свечи! – и в голосе ее прозвучал неподдельный ужас. – Недаром мама всегда просила меня быть с огнем очень осторожной, чтобы не устроить пожар! Простите меня, пожалуйста, за небрежность!

Она была так смущена и напугана, так искренне раскаивалась, что граф улыбнулся:

– Видно, вы очень вчера устали. В мире нет ничего более изматывающего, чем беспокойство и страх.

– К своему стыду, я действительно испугалась угроз Проспера Уизериджа.

«Она, кажется, совсем не сознает, что в ее спальне вдруг оказался, пусть и родственник, но мужчина, – подумал граф, – а на ней лишь одна рубашка…»

На Пандоре действительно была только ночная сорочка, у горла застегнутая на пуговицы, с небольшими рюшами на воротнике и длинных рукавах, и в этом одеянии она казалась такой юной и невинной, что граф почувствовал необходимость объясниться:

– Я увидел полоску света у вас под дверью и подумал, что вы еще не легли спать.

– Поднимаясь по лестнице, я зашла в библиотеку и взяла книгу, которую мне очень захотелось перечитать, это одна из моих любимых.

– А как называется?

– «Возвращенный Рай»! Вам не кажется, что Мильтон очень правдиво передает в ней свои чувства и ощущения?

– Я давно Мильтона не перечитывал, – дипломатично отвечал граф, – но, помнится, его «Потерянный Рай» мне когда-то нравился больше.

– А я эту поэму просто ненавижу! Она действует на меня так угнетающе и так пугает, будто я слушаю в церкви проповеди Проспера Уизериджа!

– Ну, вряд ли теперь вам угрожает эта опасность.

– Но он сделает все, чтобы уронить меня в глазах дяди и тети и станет проклинать еще яростнее, чем тогда, внизу у лестницы!

– Во всяком случае, незачем вам, да еще на ночь, вспоминать о нем, – посоветовал граф, – а раз вам так нравится «Рай», то позвольте мне его вам подарить!

Пандора вспыхнула от радости, но, поблагодарив, взяла себя в руки:

– Это был бы очень добрый поступок с вашей стороны, но книга эта очень дорогая, она составляет немалую часть всех здешних ценностей.

– Да какая мне разница? – удивился граф. – Тем более что вы, я уверен, сможете оценить ее достоинства гораздо выше, чем другие, – и он насмешливо улыбнулся, вспомнив, что Китти, сейчас пребывающая в пьяном самозабвении, едва может нацарапать коротенькое письмецо, а что касается чтения, то ей всего интереснее «считывать» цифры с банкнот.

– Если кто-нибудь возьмет у вас эту книгу почитать и вдруг не вернет, – с жаром продолжала Пандора, – то это будет означать, что вас лишили законного наследства, и не только вас, но и вашего сына, и всех будущих внуков и правнуков!

– Моего сына? – удивленно воскликнул граф.

– Папа мне рассказывал, когда я была еще маленькой девочкой, что Чартвуды не являются владельцами здешнего имущества в прямом смысле слова, а только его хранителями, так сказать, «опекунами» всех тех сокровищ, что сохраняются во дворце. А долг хранителя – передавать потомкам имущество в полной целости и неприкосновенности!

И с беспокойством – а вдруг граф рассердится – пояснила:

– Наверное, за обедом вы подумали, что с моей стороны неуместно так сожалеть о разбившейся тарелке, но ведь этот севрский фарфор был подарен одному из наших общих предков маркизой де Помпадур, которая очень хорошо разбиралась в производстве фарфора. Моя мама всегда говорила, что сервиз слишком хорош для ежедневного использования и что его надо хранить для особых случаев, для праздничных застолий!

– Ну вот, сегодня как раз, насколько я понимаю, такой случай и представился!

Сказал он это как бы машинально, однако у Пандоры появилось ощущение, будто граф намеренно ей противоречит.

– А вам понравился сегодняшний вечер? – помолчав, спросила она.

– Ну, еще бы! – ответил он с вызовом.

– А что вы делали потом, после того как я ушла?

Голос ее звучал почти грустно, словно она сожалела, что пропустила самое интересное.

Граф задумался в поисках ответа, но тут дверь отворилась, и показался сэр Гилберт. Он уже сменил вечернюю одежду на длинный красный вышитый халат, не скрывавший пышное жабо белой ночной рубашки. При виде графа он остановился на пороге, а Пандора воззрилась на сэра Гилберта с большим удивлением.

Граф, сидевший на самом дальнем от Пандоры месте кровати, встал:

– Боюсь, ты заблудился, Гилберт, – сказал он очень искренно, – хотя это немудрено, в таком-то огромном доме!

– Не ожидал, Норвин, увидеть тебя здесь! – ответил сэр Гилберт.

– А я как раз зашел пожелать кузине спокойной ночи! Она пораньше ушла к себе, легла спать и уснула, не погасив свечку.

Однако сэра Гилберта это объяснение, по-видимому, не заинтересовало: он насупился и, когда граф подошел поближе, выпалил:

– У тебя же есть Китти! Не понимаю, почему я должен оставаться в одиночестве!

– Завтра подумаю, как тебе помочь в этом отношении, но Пандора желает спать, и я тоже.

И проговорил он это в том повелительном тоне, какой Пандора уже слышала.

С минуту сэр Гилберт оставался неподвижен, а затем, пробурчав под нос что-то нечленораздельное, повернулся и ушел.

А граф взглянул на Пандору: ее глаза казались огромными на маленьком лице.

– Я ухожу к себе, но как только уйду, сразу же заприте дверь! Вы меня поняли? Сразу же встаньте с постели и заприте дверь на ключ! И не открывайте, пока утром к вам не постучат!

– А вы считаете, что сэр Гилберт может вернуться? – спросила она еле слышно.

– Да, в этих огромных коридорах очень легко заблудиться, – уклончиво ответил граф и уже у порога повторил: – Заприте дверь, Пандора, и никому не открывайте до самого утра! Вам ясно?

– Да, кузен Норвин, и простите, что я не погасила свечи и уснула!

– На этот раз прощаю. Спите спокойно.

Он вышел, а Пандора послушно откинула простыню и подошла к двери. Повернув ключ в замке, она с дрожью подумала, чем бы все могло закончиться, если бы графа не было в комнате, когда так внезапно появился сэр Гилберт. Он бы, конечно, снова попытался ее поцеловать – наверняка после всего того, что наговорил ей за обедом, и она очень бы испугалась, а ее криков никто бы не услышал!

«Это мама послала ко мне кузена Норвина, – подумала Пандора. – И какой бы это был ужас, если бы нечаянно я подожгла дом. Хотя еще ужаснее, если бы сэр Гилберт застал меня одну».

Пандора снова легла, но на этот раз сон не приходил. Она вспомнила обо всех событиях дня. И подумала, что хорошо бы, если б удалось уговорить дворецкого убрать севрский фарфор, заменив бесценный севр тоже очень привлекательной, но не такой дорогой посудой. А потом она сказала себе, что не имеет ни малейшего права давать подобные советы. Было бы крайне самонадеянно с ее стороны вмешиваться в здешние порядки и ведение домашнего хозяйства. У нее здесь нет прочного, законного положения, и надо быть благодарной судьбе, что троюродный брат оказался так добр по отношению к незнакомой кузине Пандоре! «А вообще-то он, я уверена, не так испорчен, как все говорят или каким сам желает казаться», – решила Пандора. У нее даже возникло странное ощущение, что граф притворяется очень скверным человеком, а это не так. Но вот вопрос: зачем он это делает? Что им движет? И ей на память пришли вдруг мильтоновские строки:

«…Мы знаем, что мудрейшие мужи / Грешили, став добычей падших женщин!»

Размышляя над этой загадкой, девушка наконец уснула.

* * *

Ее разбудил, заставив испуганно подскочить на постели, стук в дверь, однако, взглянув на занавески, которые позолотило солнце, она успокоилась, поняв, что уже наступило утро. Спрыгнув с кровати, Пандора подбежала к двери, отперла ее и увидела служанку Мэри с подносом в руках.

– Я буду завтракать в постели? – воскликнула Пандора. – Чудесно! Не имела этого удовольствия уже несколько лет! – и, не дожидаясь ответа, снова подбежала к своему роскошному ложу, легла, подложив под спину несколько подушек и разгладив складки на простыне, а Мэри поставила перед ней поднос. На нем стояли не только серебряное блюдо под крышкой, но и подставка для тостов, тоже серебряная, здесь были также золотистое масло, мед и – огромная груша! Все это напоминало о тех временах, когда, еще до смерти матери, у Пандоры порой бывал ларингит и доктор назначал постельный режим, и мама готовила разные вкусности, так что Пандора всегда с нетерпением ожидала очередной трапезы. Она уже приготовилась поделиться своими воспоминаниями с Мэри, когда вдруг заметила, что у девушки совсем красные и распухшие от слез глаза.

– В чем дело, Мэри? – спросила она.

– Мне вам рассказывать об этом, мисс, негоже!

– О чем – об этом?

Мэри начала в смущении теребить завязки от фартука, а глаза ее снова наполнились слезами. Ее, несомненно, мучило то, о чем она не смела рассказать, и поэтому она разрыдалась:

– Это так нехорошо, мисс! Просто гадко! Никогда бы не подумала, что такое возможно.

Пандора отодвинула подальше поднос с едой:

– Но ты обязательно должна мне все рассказать, Мэри! Ты же знаешь, что, если это в моих силах, я тебе обязательно помогу!

– Это все миссис Дженкинс! Она плохая женщина, очень, очень плохая!

– Да что она сделала?

Когда Мэри входила с подносом в спальню, то неплотно притворила за собой дверь и теперь подбежала и захлопнула ее, а вернувшись, снова залилась слезами:

– Я даже матери о том не смею сказать, мисс, что мне приказывает миссис Дженкинс! – воскликнула она.

– Но мне ты можешь и должна рассказать все! – потребовала Пандора.

– Я, мисс, здесь работаю два дня, помогаю с уборкой и на кухне. Мы с матерью рады хоть немного заработать, ведь отца-то теперешний управляющий уволил!

– Уволил твоего отца! Но ведь он здесь всегда работал, насколько я помню, садовником?

– Да, мисс, а этот новый управляющий, мистер Энсти, привез сюда своих дружков и отдал им под жилье все коттеджи, где жили прежние слуги!

– Что значит «отдал»?

– Он прогнал всех прежних, и мою бабушку тоже.

– Миссис Клэй? Ты хочешь сказать, что миссис Клэй прогнали из домика, где она прожила всю жизнь?

– Да, мисс, и теперь ей некуда идти, разве что в работный дом, если отец не найдет нового места!

– Но это же подло! – возмутилась Пандора. – И миссис Клэй, и твой дедушка проработали в усадьбе всю жизнь!

– Точно, мисс, всю свою жизнь, но теперь с этим никто не считается!

– Но хозяин с этим считаться обязан! – отрезала Пандора. – А что еще тебя расстраивает?

– Мисс, я не смею рассказать об этом такой леди, как вы!

– Нет, расскажи все!

– Вчера, мисс, когда я узнала, что здесь творится, то, когда спать пошла, я дверь заперла на ключ!

– И очень разумно сделала, – одобрила Пандора, вспомнив о вчерашнем визите сэра Гилберта.

– Уже поздно было, и я спала, но в дверь постучала миссис Дженкинс и спрашивает: «Ты здесь, Мэри?» И я уже по голосу поняла, что она сильно выпивши. И ничего не ответила, испугалась, то есть: а вдруг она прикажет что-нибудь… этакое!

– Что ты имеешь в виду под словом «этакое»? – с любопытством осведомилась Пандора.

– Я, мисс, наверняка знать не могу, – и Мэри снова затеребила фартук, – но если слуги правду говорят, значит, так оно теперь и есть это самое!

– Ничего не поняла! Ты о чем?

– Сегодня утром, еще рано было, миссис Дженкинс послала за мной и сказала, что, мол, один джентльмен желал вчера, чтобы я зашла к нему в комнату. «Но я порядочная девушка, мэм», – так я сказала, а она рассердилась и крикнула, что или я сделаю, как она приказывает, или могу паковать свои вещи, – и Мэри разрыдалась, а потом еле слышно выговорила: – А еще миссис Дженкинс сказала: «А если тебя уволят, то и всю твою семью выставят из коттеджа, он пригодится тем, кто мои приказания исполняет, так что поимей это в виду!»

Пандора даже рот разинула от возмущения!

– Так что же мне теперь делать, мисс, – жалобно спросила Мэри, – где нам всем голову приклонить?

Чувствуя, как в груди закипает гнев, сильнее которого она никогда не испытывала, Пандора все еще молчала: вот теперь она поняла, почему, когда в последний раз приезжала в Чарт, деревенские жители чего-то опасались и не рассказывали, как живут, хотя некоторые, подобно Просперу Уизериджу, проклинали нового владельца Чартхолла!

Отбросив простыни, она соскочила с постели:

– А теперь, Мэри, послушай меня! Ничего не отвечай и ничего сама не говори миссис Дженкинс, пока я не расскажу обо всем, что здесь происходит, Его Лордству! Не могу поверить, что он знает о делах, которые творятся в его усадьбе!

– Да ему, видать, все равно, мисс! Он ведь уже уволил старого мистера Фэрроу и взял на его место мистера Энсти!

– А как так получилось? С мистером Фэрроу?

– Он, наверно, сам подумывал, что пора на покой, мисс, но надеялся, что на его место заступит сын.

– Ну, конечно же, Майкл Фэрроу! – воскликнула Пандора.

– А он – хороший джентльмен, мисс! Со всеми по-доброму обходится, кто бы о чем ни попросил, или вдруг беда какая у кого приключится, то завсегда поможет, не то что мистер Энсти!

– А что еще скверного сделал мистер Энсти? – отрывисто спросила Пандора.

– Он арендную плату повысил, мисс, аж в два раза! И если кто не может уплатить, то разговор короткий – через пару дней всех выгоняет с надела.

Мэри торопливо взглянула на дверь, потом на Пандору и почти шепотом продолжала:

– У него жена есть, но он любезничает с миссис Дженкинс, и она вертит им как хочет, а он все делает, как она пожелает!

Пандора молча подошла к умывальнику.

– Но если вы совсем встали, – встрепенулась Мэри, вспомнив о своих обязанностях, – то я сию минуту принесу горячей воды, если не желаете ванну принять!

– Нет времени, чтобы ждать горячей воды или принимать ванну!

Пандора вылила из фарфорового кувшина холодную воду в раковину и, не слушая возражений Мэри, стала мыться.

– А ты продолжай, рассказывай! Мне нужно знать все!

– Ладно, мисс! Матушка моя всегда говорит, что дела в усадьбе давно плохи, а сейчас хуже некуда! Мистер Энсти уволил мистера Бэрроуза, а новый дворецкий, мистер Дэлтон, он, знаете, пьет самое лучшее вино Его Лордства и ведет себя как хозяин, когда Его Лордство куда-нибудь уезжает, а слуги и пикнуть не смеют. И еще говорят, – сказала Мэри почти шепотом, – что он даже продал несколько табакерок Его Лордства, которые с бриллиантами!

Пандора слушала молча, плотно сжав губы из опасения, как бы не сказать чего-нибудь такого, о чем впоследствии придется пожалеть, поэтому и одевалась, не проронив почти ни слова, однако всем своим видом поощряя Мэри к откровенности, а потом приказала:

– Никому не говори о том, что сейчас рассказала мне! Ничего не отвечай миссис Дженкинс, просто исполняй ее приказания, пока я за тобой не пошлю. Обещаешь?

– Обещаю, мисс Пандора, но, видит бог, не хотела я причинять вам столько беспокойства!

– У меня и без тебя его достаточно, так что одной неприятностью больше или меньше – не важно!

Но впервые за это время Пандора подумала о себе: что, если граф, узнав правду, все равно рассердится на нее, бедную, однако настырную родственницу и она сама попадет в такое же положение, как Мэри и ее родные? Тогда и ей придется отсюда уехать! Она, так сказать, сама сожжет за собой все мосты! И что с ней будет, если дядя и тетя не простят ей самовольной поездки в Чартхолл? Куда ей тогда податься? Что она будет делать?

Правда, ей как-то не верится во все плохое, что рассказывают о графе. Вряд ли это соответствует действительности! Однако именно так думают дядя и тетя и именно такие слухи злорадно распространяют линдчестерские дамы! И что, если все-таки, подумала Пандора, сбегая по главной лестнице, эти слухи имеют под собой некоторое основание?

Дворецкого внизу не было, но в холле на своих постах дежурили лакеи.

– Его Лордство внизу? – спросила она.

– Он в салоне, мисс!

– А там есть кто-нибудь еще?

– Два джентльмена, мисс!

– Тогда попросите Его Лордство выйти сюда, мне необходимо с ним поговорить!

Лакей явно был удивлен ее решительным тоном, но проследовал по коридору в салон.

«А что, если он не выйдет? Что мне тогда делать?» – засомневалась Пандора, но через несколько минут показался граф: он был в костюме для верховой езды.

– Вы сегодня ранняя пташка, – начал он и замолчал, увидев выражение ее лица. – Что-нибудь случилось?

– Мне надо сообщить вам кое-что очень-очень важное. Мы можем пройти в библиотеку? Там никто нам не помешает, – она сказала это так, словно была уверена, что он не сможет ей отказать, и сразу направилась вверх по лестнице прежде, чем граф успел вымолвить хоть слово. Они вошли в огромное помещение, где все стены были заняты книжными полками и некоторые из книг действительно стоили целого состояния. Уникальное собрание раритетов, создававшееся в течение нескольких столетий. Сквозь продолговатые, большие, почти до полу, окна вливались потоки солнечного света, и графу показалось, что золотистые волосы Пандоры окружают ее голову лучезарным нимбом, но глаза такого же темно-фиолетового оттенка, что у него, метали молнии.

– Что случилось? Почему вы так раздражены?

– Вам известно, что творится в вашем доме? – запальчиво спросила Пандора.

– Да, мне это хорошо известно, – и губы графа дрогнули в саркастической усмешке, и, словно читая его мысли, Пандора воскликнула:

– Нет, я имею в виду не ваших друзей, их поведение меня не касается, но известно ли вам, что горничную Мэри, шестнадцатилетнюю девушку, ваша экономка заставляла вчера ночью пойти в комнату сэра Гилберта, очевидно, по его требованию?

– О чем вы толкуете?

– Я хочу вам сообщить, что Мэри Клэй, чью семью я знаю всю свою жизнь, два дня назад была принята сюда на работу горничной. Она порядочная девушка и знает, что здесь происходит, но ее семья остро нуждается в деньгах после того, как ваш новый управляющий уволил ее отца!

– Ну, это все такая скучная материя!

– Вот именно скучная, но только для вас! – отрезала Пандора. – Однако, если вы соблаговолите выслушать меня до конца, то узнаете кое-что интересное!

Пандору сотрясала дрожь – не страха, нет, но яростного негодования, и граф, сев в кресло, обитое красной кожей, и, скрестив ноги, удивленно вздернул брови:

– Ну так объясните мне, в чем дело?

– Вот именно это я и собираюсь сделать! Бабушку Мэри уже выгнали из ее домика, чтобы вселить туда какого-то протеже мистера Энсти. Семье Клэй больше неоткуда ждать денег, и все они теперь будут жить только на то, что заработают Мэри и ее мать, а в семье еще четверо детей, – и Пандора с трудом перевела дыхание. – Так вот, ваша экономка приказала ей пойти в спальню одного вам известного джентльмена, а если она не пойдет, то всю ее семью выгонят на улицу, всех до единого, с малыми детьми!

И голос Пандоры зазвенел от гнева!

– Но правда ли это? – усомнился граф.

– Разумеется, правда! Но если мне до ваших друзей нет никакого дела, поступайте с ними, как вам угодно, то семья Клэй – мои друзья, их любил, о них заботился мой отец, и они всегда обращались к моей матери за помощью, если возникали трудности.

При воспоминании об этом у нее на глазах выступили слезы, но в голосе по-прежнему звучал гнев:

– Еще уволили миссис Мэдоуфилд, которая следила за работающими здесь девушками и заботилась о них, а на ее место взяли невежественную, злобную фурию, и я помню, как вы сказали, что вам нет до всего этого дела, например до увольнения Бэрроуза, прежнего дворецкого, – и она поглядела на графа выжидательно: может быть, он опровергнет ее слова, но граф молчал.

– А ведь Бэрроуз возражал против всего, что здесь стало твориться, он чувствовал себя членом нашей семьи! Вы сосчитайте-ка свои коллекционные табакерки и убедитесь, как много всего пропало ценного! А деньги прикарманил ваш новый дворецкий, точно так же как сейчас лучшие вина вашего дедушки услаждают глотку этого самого дворецкого!

И, немного помолчав, она заговорила снова:

– Я никогда не верила и до сих пор не могу поверить в распускаемые о вас слухи. Однако получается, что они соответствуют действительности, а все это происходит не где-нибудь, а в Чартхолле, который есть неотъемлемая часть вас самого, признаёте вы это или нет! Ну как вы можете так поступать! – И голос ее дрогнул от подступающих слез. – Как вы можете так бесчувственно, так жестоко предавать свое фамильное достояние, которое ваши предки защищали иногда до последней капли крови, только бы все сохранить в целости, и, между прочим, для вас тоже!

По щекам Пандоры текли слезы, и она уже не пыталась их скрыть или остановить, но все так же не сводила с него взгляда, и в ее глазах, столь похожих на его собственные, по-прежнему сверкал гнев.

Какое-то время он молчал, а потом столь же резко ответил:

– Вы откровенно высказались, Пандора, и – весьма грубо! Я выслушал ваши обвинения, но, может быть, и вы соблаговолите послушать то, как я понимаю все происходящее, и узнать о мотивах моего отношения ко всему этому. С того самого часа, как я унаследовал усадьбу, я решил пустить по ветру все, что здесь хранилось, точно так же как начал расточать фамильные ценности лондонского дома!

– Но зачем? Почему? – вскричала Пандора.

– Вот об этом я вам сейчас и расскажу!

Граф встал, словно так ему было удобнее и легче противостоять ее обвинениям, и глухо продолжил:

– Мой отец, как вам известно, вашему деду приходился дальним родственником. В молодости он влюбился в очень красивую женщину, которую все члены Чартовского клана подвергли остракизму за то, что она была, по их выражению, «актеркой»!

Лицо Пандоры выразило удивление, а граф продолжал:

– Ничего этого не было и в помине. Она обладала большим музыкальным талантом, но так как ее родители очень бедствовали, ей пришлось использовать свой талант, свое единственное достояние, чтобы сводить концы с концами.

Он немного помолчал, потом с ожесточением продолжил:

– Да, она выступала на сцене, и люди платили за возможность услышать ее игру, но это окончательно погубило ее репутацию в глазах высокомерных родственников-аристократов! – И граф нервно заходил взад-вперед по библиотеке, а потом, так как Пандора все еще молчала, снова заговорил: – Мой отец, которого из-за «мезальянса» отвергла родня, заводил дружеские отношения с кем придется. Это были не слишком желательные знакомства, но они, во всяком случае, доставляли отцу развлечение – конечно, пока у него водились деньги, а их было не так много, – и в голосе графа прозвучали горечь и сарказм. – А когда моя мать умерла, он заболел и стал никому не нужен, и прежде всего тогдашнему графу Чартвудскому, который, в соответствии с вашими высокими принципами, должен был опекать более слабых и бедных членов семьи!

– И что случилось потом? – тихо спросила Пандора.

– Потом отец мой умер: я не смог собрать достаточно денег на операцию, которая была жизненно необходима!

– А вы просили дедушку помочь вам?

– Ну, разумеется, я воззвал ко Всемогущему Графу Чартвудскому, главе нашего семейного клана, великому радетелю сирых и убогих, который, как Господь Бог, должен был – так обычно думают – помогать всем остальным родным, быть им опорой и защитой, но и графу Чартвудскому, и самому Господу Богу было на нас наплевать!

Пандора хотела было возразить, но промолчала.

– Мой отец умер мучительной смертью от болезни, которая, однако, поддавалась лечению. Он был еще молодым человеком, и операция требовалась не самая сложная, однако неотложная для того, чтобы он остался жить.

– А вы уверены, что дедушка действительно не захотел вам помочь?

– Он прислал нам очаровательное письмецо, – язвительно возразил граф, – и приложил к нему десятифунтовую бумажку, тем самым дав понять, что большего ни при каких обстоятельствах я не получу!

И граф рухнул в кресло, словно страстное негодование, с которым он все это выкрикнул, истощило его силы.

– Мне очень жаль, – начала было Пандора, но вдруг воскликнула: – А когда именно умер ваш отец?

– В тысяча восемьсот пятнадцатом году!

– После Ватерлоо?

– Помнится, это великое событие происходило в год смерти моего отца, – саркастически отозвался граф.

– О я помню! Теперь я точно вспомнила, что и когда это произошло, но тогда я, конечно, не знала, что речь шла о вашем отце!

– О чем это вы?

– Я вернулась домой после верховой прогулки, а мама как раз о чем-то говорила с отцом и казалась очень расстроенной!

– Мама, что случилось? – спросила я.

– Дорогая, это все наши заботы, но твой дедушка пребывает сейчас в самом мрачном настроении. Он очень переменился с тех пор, как на войне убили бедного Джорджа.

– Да, я помню, что дядю Джорджа убили под Ватерлоо!

– А знаешь, Чарльз, – и мама обратилась к отцу, – я совершила ужасный поступок.

– Что такое? – спросил отец.

– Я украла десять фунтов!

– Украла? – Папа был чрезвычайно поражен.

– Сегодня отец получил письмо от одного из наших чартвудских кузенов. Я никогда с ним не встречалась, но вот он пишет, что отец его очень-очень болен и ему необходима операция, а денег не хватает.

И мама печально замолчала, а папа участливо сказал:

– Успокойся, дорогая, очень мне хотелось бы, чтобы ты не воспринимала так остро подобные вещи.

– Но ведь уже не осталось никого, кроме нас и папы, кто опечалился бы при этом известии. Я предложила отцу, чтобы он послал кузену необходимые деньги, но он и слышать об этом не захотел и только крикнул: «Отправь ему пять фунтов и пошли его к черту!»

И мама вздохнула, добавив:

– Нет, отец прежде никогда такого бы не сказал, а сейчас и слушать меня не захотел.

– И значит, поэтому ты украла мои деньги? – шутливо спросил папа.

– И ты, наверное, сочтешь это очень предосудительным поступком с моей стороны, но я, так сказать, позаимствовала эти деньги из нашего бюджета. Отец мне всегда выдает некоторую сумму на жалованье слугам и оплату счетов и потом не очень интересуется, на что и сколько я истратила!

– Так ты, дорогая, послала кузену десять фунтов из выданных тебе на хозяйство?

– Но этого, конечно, мало, – опять вздохнула мама. – О Чарльз, если бы мы были состоятельны! Так много на свете людей, которым я бы с радостью помогла!

– Но ты и так много делаешь для бедняков, – и папа поцеловал маму.

– Но я очень беспокоюсь сейчас, – грустно ответила мама, – очень беспокоюсь о кузене!

– Я что-нибудь придумаю, как помочь. Узнай адрес твоего кузена, и я к нему съезжу.

– О Чарльз, правда? Ты сам к нему поедешь? Это будет такой добрый поступок с твоей стороны! Ведь так больно думать, что человек страдает и никто из нас не способен ему помочь.

– Достань его адрес и дай мне, – повторил папа.

Тут Пандора взглянула на графа: он слушал ее очень и очень внимательно.

– Если бы папа нашел вас тогда – я уверена, просто уверена, что он нашел бы и средства, и возможность помочь вашему отцу, но на следующий день дедушка в гневе бросил письмо вашего отца в горящий камин. И сделал он это потому, что дядя Джордж был убит и, таким образом, ваш отец стал наследником и титула, и поместья, – немного помолчав, добавила Пандора. – После такого поворота событий мама все же надеялась, что вы проживаете где-то в Айлингтоне, и папа провел там целый день в поисках, однако там никто не слышал о домовладельце по фамилии Чарт.

– Что и неудивительно, раз мы жили в самых дешевых меблирашках, – с горечью возразил граф.

Он встал, подошел к окну и, глядя в сад, признался:

– Я вашего деда ненавидел так же сильно, как он моего отца, и эта ненависть отравила мое отношение к жизни. Я лишь через три месяца осознал, что отец мой умер наследником Чартхолла!

– И тогда вы поняли, что теперь получили все права на усадьбу и все остальное?

– На основании моего изменившегося положения в обществе я занял деньги, – продолжил свое повествование граф, – немного занял, потому что те, кто одалживает, не очень-то щедры по отношению к свежеиспеченным и самонадеянным выскочкам-наследникам, но все-таки достаточно, чтобы почувствовать вкус безбедной жизни, которую мне предстояло начать после утверждения в правах наследования, когда я получу титул пятого графа Чартвуда, а вместе с графской короной и наследственное богатство.

Пандора опять промолчала. Она вдруг почувствовала, что гнев ее исчез, и ощущала только печаль и усталость.

– Извините, мне жаль, что я была с вами груба и вышла из себя. Я теперь понимаю, что дедушка вел себя неправильно. Могу лишь сказать, что это было на него совсем не похоже.

– Мы с вами, конечно, понимаем, – заметил граф, – что он ненавидел меня так же сильно, как я его.

– Да, он обожал своих сыновей, погибших на войне, и очень страдал. Ведь каждый мужчина желает иметь наследника, что продолжит род и передаст фамильное имя потомкам. Папа меня, конечно же, любил, однако очень хотел иметь сына, но врачи объявили, что будет просто чудом, если у мамы родится еще ребенок, – грустно заметила Пандора. – Но вы обязаны иметь много детей! Когда я приезжала сюда в детстве, то постоянно думала, как бы здесь было весело играть с другими детьми, скользить, например, на перилах вниз, в Большую галерею, или играть в оранжерее в прятки!

– Ну а я принял решение нашу родословную не продолжать, – перебил ее граф.

– Как же вы можете говорить такое! Как это неразумно! – снова отрывисто и резко воскликнула Пандора. – Я уже говорила, как вам повезло в жизни, но вместо того, чтобы возблагодарить судьбу за такой подарок, вы позволяете прошлым обидам разрушать ваше настоящее! Вы губите свою жизнь!

– Вы действительно думаете, что я встал на путь саморазрушения?

– Не можете же вы всю жизнь только развлекаться с… – и Пандора замолчала, опасаясь уязвить графа.

– Нет, продолжайте, – сказал он, – мне хотелось бы знать, что вы думаете о моих друзьях, между прочим – единственных!

– Я спрашиваю себя, как долго они оставались бы вашими друзьями, – отрезала Пандора, – не имей вы денег!

С минуту граф пристально смотрел на нее, а потом рассмеялся:

– Да вы и вправду очень откровенны, моя безупречная кузиночка, но предоставьте мне коснеть в моей греховности – я ее предпочитаю вашей праведности!

– Грешите сами, сколько вам угодно, я не сделаю и малейшей попытки вам помешать, но вы не имеете права допустить, чтобы юную девушку вроде Мэри развратил ужасный, отвратительный, хищный человек, который приходил вчера ночью ко мне в спальню! – и она едва заметно вздрогнула. – И знаете, когда он ушел, я подумала, вот счастье, что внезапно появились вы и спасли меня и какой вы добрый человек! – Голос ее заметно смягчился. – И я заснула, думая, что вы совсем не такой плохой, каким притворяетесь! Сейчас, правда, я не так в этом уверена.

– Но вы, таким образом, вынуждаете меня признаться, что я гораздо, гораздо хуже, чем вы обо мне думаете!

– А вы, значит, чувствуете удовлетворение при мысли, что ваше присутствие многих здесь живущих заставляет лить слезы, страдать и голодать? Вы хотите всех уверить, что способны быть жестоким, неумолимым и владеете правом вести себя безнравственно? Что ж, должна в этом случае напомнить, что наша Чартовская семья и прежде умела преодолевать последствия поведения людей, подобных вам! Один из Чартов присоединился к «Круглоголовым»[3] и предательски выдал, где скрывается от преследования его брат-роялист. Был, однако, и такой среди Чартов, который, наделав массу долгов, застрелился. Он мог бы погасить эти долги, распродав все фамильные ценности. Однако они ему были дороже собственной жизни, и, смею сказать, знакомясь с нашей родословной, вы найдете еще с дюжину примеров самопожертвования. И еще одно: настоящая доброта свойственна и тем, кого вы презрительно именуете святошами.

Пандора уже коснулась дверной ручки, когда граф воскликнул:

– Да вернитесь, вы, огнедышащий вулкан в женском обличье!

Она не послушалась, однако остановилась.

– Наверное, кто-нибудь, наблюдая за нами со стороны, догадался бы, что мы родня: оба, закусив удила, летим вперед, не разбирая дороги!

– Вы спасете Мэри Клэй? – и Пандора шагнула к нему.

– Полагаю, нет никаких причин, чтобы за грехи моих отцов платили здешние пенсионеры! – И Пандора бросилась к нему:

– Повторите, что вы сказали! Объясните мне простыми словами!

Граф посмотрел на Пандору с высоты своего роста и встретил ее умоляющий взгляд.

– Вам известно, где сейчас прежняя экономка, как ее зовут, миссис Мэдоуфилд?

– О конечно, – почти шепотом подтвердила Пандора.

– И этот, как его, Бэрроуз, прежний дворецкий? Я его запомнил еще с первого своего приезда.

– Сейчас он живет в деревне!

– Вы готовы сами поехать за ними и привезти их обратно?

– О кузен Норвин! Я не ослышалась, нет? Вы действительно этого хотите?

И слезы опять навернулись на глаза Пандоры, которые сейчас сверкали, как звезды.

– Вы помните, что я хотел подарить вам «Возвращенный Рай»?

– Но именно это вы сейчас и делаете. А что насчет мистера Энсти?

– А что может быть насчет него? – сурово осведомился граф.

– Старый мистер Фэрроу, которого все здесь так любили, очень бы обрадовался, если место управляющего занял теперь его сын, Майкл Фэрроу, который знает все досконально, как вести здешнее хозяйство и управлять всей усадьбой. Он несколько лет проработал вместе с отцом и сумеет все привести в порядок, и вам это не причинит ни малейшего беспокойства, но все опять будет так, как было, когда я, еще девочкой, впервые сюда приехала! Мне тогда усадьба показалась королевским дворцом из волшебной сказки!

– Ну, что ж, очень хорошо! Вы твердо гнете свою линию! Передайте Фэрроу, чтобы он явился ко мне через два часа и… – Граф улыбнулся. – И поспешите, а то вдруг я передумаю! Так или иначе, но здесь поднимется скандал, и если вы не желаете стать его участницей, то уходите пока из дома.

– Я ушам своим не верю! Это все так замечательно! О кузен Норвин, я же знала, что вы только притворяетесь плохим!

– Вы меня стараетесь обелить, но белила на мне не держатся.

– Нет, я просто окружаю вашу голову героическим ореолом, и не дайте ему потускнеть!

Она побежала к выходу, но у двери остановилась и взглянула на графа:

– А вы, пожалуйста, пересчитайте свои табакерки, они ведь такие дорогие! – и когда уже припустилась бегом по коридору, то услышала, как граф громко рассмеялся.

Ворвавшись бегом к себе в комнату, она сразу же позвонила в колокольчик, вызывая Мэри, но, еще прежде чем горничная появилась, Пандора надела капор и уже искала в комоде перчатки.

– Да, мисс? – спросила Мэри с порога.

– Все в порядке! Все-все теперь в порядке, Мэри! – крикнула ей Пандора. – Но никому пока об этом ни слова! Просто жди! Все будет здесь так же, как при дедушке, и все снова заживут хорошо и спокойно.

– Вы вправду так думаете? Не может этого быть!

Пандора нашла наконец перчатки.

– Но никому ни единого звука об этом, даже своей матери! Просто веди себя как обычно и дождись моего возвращения.

Мэри вышла и сбежала вниз с просветлевшим от надежды лицом. Нигде не видно было Дэлтона, но Пандора только обрадовалась этому и приказала одному из лакеев:

– Я еду в деревню, но день такой прекрасный, что пойду туда пешком по проезжей дороге, а вы скажите кучеру, чтобы он как можно быстрее меня нагнал!

– Очень хорошо, мисс!

Пандора вышла из главного подъезда на яркий солнечный свет. Граф советовал ей поторопиться, и она тоже этого хотела и надеялась на перемены. Сердце пело в груди, и ей хотелось танцевать, а не размеренно вышагивать по дороге, однако Пандора заставила себя спокойно и неторопливо идти по направлению к озеру, а потом пройти по каменному, видавшему виды мосту через реку. Затем дорога пролегла через парк, где паслись пятнистые олени, которых она уже угощала хлебом, отчего они совсем ее не опасались. Росли здесь и дубы, ветви которых смыкались в вышине, образуя зеленую арку. Пройдя немного, она обернулась и посмотрела назад. Весь в солнечном блеске старинный Замок-дворец выглядел особенно величественно, и Пандоре показалось, что от солнечных лучей его окна словно улыбаются и вселяют надежду на лучшее. И еще ей вдруг показалось, что истинным победителем в битве за жизнь и счастье всегда был именно Чартхолл: да, это он выиграл сражение, а вовсе не она. Это он, переживший за несколько веков столько взлетов и времен упадка, одержал победу. Здесь бушевали и религиозные, и гражданские войны, среди Чартов были и расточители, и скупцы, но Замок все это пережил. Может быть, он владычествует над жизнью каждого члена семейного клана, независимо от того, мужчина это или женщина, и всегда одерживает верх – и над графом Чартхолл тоже одержал победу! Он оказался графу не по силам! Даже если бы ее вмешательство в здешние дела не ускорило ход событий, то все равно рано или поздно Чартхолл воззвал бы к сердцу графа и взял бы его под защиту даже против него самого.

– Ты нам дан навсегда, ты от нас неотъемлем, – вслух сказала Пандора и увидела приближающийся экипаж.

* * *

Сначала она зашла к Майклу Фэрроу. Она знала, что у его отца где-то на краю деревни есть дом, и, когда экипаж остановился у ворот, слишком узких, чтобы он мог проехать во двор, она увидела, что Майкл, которого она тоже знала с детства, копает землю в саду. Пандора махнула ему рукой, он положил лопату и, не скрывая удивления, направился к воротам.

– А я подумал при виде экипажа, кто же это может быть, мисс Пандора, ведь он по виду графский!

– Я приехала повидаться с вами и вашим отцом!

– И он будет вам очень рад! Он часто вспоминает вашу матушку и всегда говорит, что красивее ее никого в жизни не видел.

– И я тоже всегда так считала, – улыбнулась Пандора.

– Если вы хотите поговорить, то, может, немного подождете? Я руки вымою. Нам теперь не по средствам держать садовника, так что самому приходится работать землекопом.

«Значит, Майкла Фэрроу уволили без соответствующей его нуждам пенсии, – подумала Пандора, – впрочем, теперь это уже не имеет значения. Но после стольких лет работы в усадьбе это большая несправедливость!»

Отец Майкла, старый мистер Фэрроу, который на вид сильно сдал, сидел в гостиной и читал газету, но, увидев Пандору, удивился и с усилием поднялся, хотя та и попросила его не вставать.

– Да, с ногами у меня нынче не все в порядке, – заговорил он, – наверное, потому, что я теперь мало двигаюсь. Когда в усадьбе работал, то ведь из седла не слезал, а вот теперь со своего трона не схожу, – и он попытался улыбнуться, но взгляд у него был очень печальный.

– Приятно снова с вами повидаться, – приветствовала его Пандора.

– А я так скучаю по вашим отцу и матери, что и сказать не могу, – вздохнул мистер Фэрроу, – и в деревне по ним скучают! Да, дела теперь пошли совсем другие, чем раньше.

– Вот я и приехала поговорить об этом. – Старик Фэрроу вопросительно посмотрел на нее, но тут вошел его сын Майкл. Пандора вкратце поведала им, что граф недоволен мистером Энсти и поэтому прислал узнать ее, не хочет ли мистер Майкл Фэрроу вернуться к обязанностям управляющего, и выразила уверенность, что его отец поможет Майклу в работе, если ноги позволят.

Какое-то время и старый Фэрроу, и Майкл молча взирали на Пандору, будто она не в своем уме, а потом мистер Фэрроу очень тихо спросил:

– Не хотите ли вы сказать, что Его Лордство желает отказаться от услуг мистера Энсти?

– Я надеюсь на это и молю Бога о том, чтобы мистер Энсти покинул пределы усадьбы к тому времени, когда ваш сын туда приедет, – уточнила Пандора. – Его Лордство сказал, что ожидает Майкла Фэрроу через два часа, а уже прошло полтора!

Пандора не стала задерживаться, чтобы выслушать все благодарственные слова отца и сына, и отправилась к домику, где, как она знала, нашла приют миссис Мэдоуфилд. Это был дом ее сестры, деревенской учительницы. Миссис Мэдоуфилд, седовласая, но еще очень энергичная пожилая женщина, радостно приветствовала Пандору:

– Ваше появление, как глоток свежего воздуха, мисс Пандора, и я только вчера вспоминала с местными жителями ваших дорогих родителей. И знаете, во всей деревне не нашлось человека, кто бы не прослезился при этом.

– А вот теперь и я приехала к вам, миссис Мэдоуфилд, чтобы просить вас прямо сейчас вернуться со мной в Чартхолл.

– Опять в Холл? – поразилась миссис Мэдоуфилд. – Но зачем?

– Вас не хватает всему домашнему хозяйству – очень и очень! Не стану сейчас рассказывать, что теперь творится в усадьбе, но там многие могут вам об этом порассказать.

– Значит ли это, что сам Его Лордство мне это предлагает? Чтобы я вернулась на свое прежнее место? Но после того, как со мной обращались последнее время, я, мисс Пандора…

Но Пандора ласково коснулась ее руки:

– Пожалуйста, миссис Мэдоуфилд, – прервала она ее, – поедемте со мной! Вы единственный человек, который сможет навести в усадьбе порядок. А это необходимо сделать – и немедленно!

И слова оскорбленного чувства собственного достоинства замерли на устах миссис Мэдоуфилд:

– Вы совсем как ваша матушка, мисс Пандора, а я никогда не могла ни в чем ей отказать! – Пандора подождала несколько минут, чтобы миссис Мэдоуфилд успела надеть шляпку и накинуть плащ, и заверила, что сегодня же пошлют за остальными вещами к ее сестре-учительнице.

До места жительства мистера Бэрроуза было рукой подать. Он жил недалеко от пасторского дома, под крышей которого так счастливо прошли годы детства и юности Пандоры, и, проезжая мимо, она подумала, что это родители помогают ей наводить порядок в усадьбе. Их бы оскорбило все то, что там теперь происходит. Их бы уязвило в самое сердце несправедливое отношение к деревенским друзьям, не говоря уж о том, что они ужаснулись бы, узнав, какому развращающему и губительному влиянию подвергаются в усадьбе девушки вроде Мэри.

«А если бы с ней случилось все самое дурное, – подумала Пандора, – Проспер Уизеридж был бы полностью оправдан в своих проклятиях графу».

И только сейчас, когда они возвращались в Чартхолл и миссис Мэдоуфилд сидела рядом с ней, а старик Бэрроуз напротив, оба онемевшие от столь внезапной перемены жизни, Пандора вспомнила, что в усадьбе еще продолжают веселиться гости графа и надо сразу что-то предпринять, иначе миссис Мэдоуфилд будет шокирована до глубины души поведением актрис, а Бэрроуз – потрясен, если разобьют что-нибудь из драгоценного фарфора или кто-нибудь из гостей попробует на зуб старинное столовое серебро! И разумеется, старик не позволит использовать для подобных гостей все самое лучшее и ценное из посуды и столовых принадлежностей. Он гораздо лучше, чем теперешний владелец Чартхолла, знает им цену, и ей самой не надо будет заботиться об их целости и сохранности и опасаться, как бы снова кто-нибудь не употребил старинную севрскую тарелку в виде средства нападения, как вчера.

Пандора знала, что миссис Мэдоуфилд и старик Бэрроуз по давней традиции, да и привычке, воспользуются черным ходом для слуг, и попросила кучера остановиться сначала там, а потом подъехала к главному подъезду. По выражению на лицах лакеев она сразу поняла, что перемены идут полным ходом. Занятая всеми неожиданными сегодняшними делами, она отсутствовала дольше, чем предполагала, а уже наступило время ланча, и Пандора вдруг поняла, что очень проголодалась. Из-за откровенного разговора с Мэри она лишилась завтрака, и, таким образом, у нее и маковой росинки не было во рту после вчерашнего обеда, который она покинула по настоянию графа. Войдя в холл, она увидела на стуле шляпу Майкла Фэрроу: значит, он уже здесь и разговаривает с графом.

Пандора поднялась к себе в комнату, чтобы снять капор, и тут сразу же появилась Мэри:

– О мисс Пандора, о, если бы вы знали, что у нас тут делается! Такого вы еще никогда не видели! – воскликнула она.

– А что случилось? – улыбнулась Пандора.

– Как вы уехали, Его Лордство послал за миссис Дженкинс и мистером Энсти и уволил их совсем! И один лакей мне говорил, что они очень ругались, миссис Дженкинс и мистер Энсти вели себя очень нахально и грубили графу! А Его Лордство просто почернел, как туча, при виде мистера Энсти!

– И что потом?

– Ой, вы не поверите, мисс, но мистер Энсти, когда уходил, то погрозил Его Лордству кулаком и как закричит: «Вы еще вспомните про этот день и пожалеете, что так поступили!»

Значит, граф сдержал данное слово! Пандора с облегчением вздохнула. Значит, мистер Энсти отбыл навсегда, и теперь, надо надеяться, его примеру последуют его присные, те, кого он поселил в коттеджах, где раньше жили старые слуги.

А Мэри просто себя не помнила от восторга, рассказывая о том, что произошло, хотя, по сути дела, мало что могла прибавить к тому, о чем Пандоре уже и так было известно.

Делая вид, что ни о чем не подозревает, она тихо и скромно вошла в салон. Там были только Хетти, Фредди и Клайв. Глаза у Хетти ввалились и вид был очень утомленный.

– Сейчас как будто уже время ланча, – приветствовала Пандора молодых джентльменов, вставших при ее появлении. – А где же все остальные?

– Дамы всю ночь промучились и теперь еще в постели, и Кэро, и Лотти, а у Китти так голова разболелась, что она даже глаза открыть не может!

– А это все из-за тех вин, которые держит Норвин, – объявил Фредди. – Они у него очень дорогие и крепкие. Вот если бы дамы последовали моему примеру и пили только шампанское, то все сейчас было бы в порядке!

– Да, с тебя все как с гуся вода! – заметила Хетти.

– Но где же наш хозяин? Я его не видел сегодня утром, – вставил Клайв, – а я-то надеялся, что он отправится с нами на верховую прогулку!

– Ну, полагаю, ему с утра было чем заняться, – заметила Пандора.

– А если он этими делами занимался вдвоем с тобой, – заметила Хетти, – то Китти тебе глаза выцарапает! Учти, она очень ревнива и действует без всякого предупреждения!

– Но у Китти нет никаких оснований, чтобы ревновать ко мне, – возразила Пандора, – я всего лишь бедная родственница, а насчет них никогда не беспокоятся.

Мужчины рассмеялись, но Хетти стояла на своем:

– Ладно, однако потом не говори, что я тебя не предупреждала!

Появился граф, и по его виду Пандора поняла, что все происходящее доставляет ему истинное удовольствие. Видно, ему понравилось, что на его пути возникли препятствия, а такое отношение к ним характерно для многих представителей Чартовского клана. И причина еще, наверное, в том, решила Пандора, что, унаследовав огромное состояние, он не знает, как заняться чем-то более трудоемким, нежели одни лишь развлечения. А мама, между прочим, всегда говорила, что мужчины проявляют себя с лучшей стороны, когда у них есть дело: в этом они похожи на детей. Когда ребенок спрашивает: «Что мне делать?», надо занять его чем-то полезным, иначе ему станет скучно и он начнет озорничать и совсем избалуется, а это ни к чему хорошему в дальнейшем не приведет!

– Ну, где же ты все утро пропадал? – упрекнул Фредди графа, когда тот наконец появился. – А мы с Клайвом замечательно погалопировали на твоих прекрасных скакунах и так хорошо освежились! А ты все утро сидел за рабочим столом?

– Я был довольно плотно занят делами, связанными с усадьбой, – граф посмотрел на Пандору, и во взгляде его промелькнул озорной огонек, а она встала и, повинуясь безотчетному порыву, вложила свою маленькую руку в его ладонь.

– И все это кончилось так замечательно! – тихо сказала она, и граф сжал в руке ее пальцы, а Пандора, заметив, что Хетти смотрит на нее с подозрением, спохватилась: неужели она ведет себя нескромно?

Глава 4

Ланч закончился, и граф встал из-за стола:

– Я отправляюсь на прогулку, верхом, – объявил он. Ел граф очень мало, и Пандора не сомневалась, что мысли его далеко. Он невнимательно слушал Хетти и рассеянно отвечал на вопросы друзей. А еще она с облегчением заметила, что за ланчем нет сэра Гилберта. Она о нем и не стала бы спрашивать, ведь Ричард сказал все, что ей хотелось узнать. Вчера вечером сэр Гилберт договорился о сегодняшней встрече с приятелем, сэром Эдвардом Трентамом, и теперь Клайв и Ричард с надеждой смотрели на графа: может быть, он пригласит их на прогулку? Однако граф, предваряя возможные вопросы и предложения, обратился к Пандоре:

– Если вы не очень устали, кузина, я бы хотел предложить вам проехаться со мной. Здесь есть такие достопримечательности, о которых можете знать только вы.

– Я согласна, кузен Норвин, с удовольствием!

И, волнуясь, Пандора поспешила к себе, чтобы переодеться. Она предусмотрительно захватила среди прочих вещей и костюм для верховой езды, не слишком, правда, надеясь, что представится случай снова побывать в тех местах, которые ей были дороги с детства.

Пандора знала, что мужчины очень не любят, когда их заставляют ждать, и, торопливо стащив через голову платье, надела свою зеленую амазонку, сшитую несколько лет назад, но та все еще хорошо на ней сидела. Зачесав волосы в шиньон, Пандора надела цилиндр с газовой зеленой вуалью под цвет амазонки и поспешила в холл, где ее поджидал граф, а снаружи уже стояли два великолепно вышколенных жеребца, породистее которых Пандоре еще никогда не приходилось видеть. У ее отца не было денег на таких прекрасных лошадей. Граф подсадил ее в седло, и, ощутив его руки на своей тонкой талии, она почувствовала, как же он силен! Взглянув вниз и встретив взгляд графа, она вдруг растерялась и позабыла, о чем хотела спросить, а он улыбнулся, и складки около рта разгладились. Взгляд его показался Пандоре долгим, хотя, в сущности, продолжался лишь несколько секунд, прежде чем он сам тоже вскочил в седло. Почему-то у Пандоры вдруг сильно забилось сердце. «Это, наверное, от радостного предвкушения, ведь скоро я опять увижу Чарт», – решила Пандора. Но сердце билось как-то странно, по-новому, ей даже трудно стало дышать, и лишь когда они достигли моста через реку, она, запинаясь, спросила:

– Куда мы едем?

– Я решил, что вам приятно будет показать мне те мои владения, которых я еще не видал.

– А где вы уже побывали и что видели?

– Очень мало где, и повидал немного. На Рождество была плохая погода, и мы все упились, а кроме того, когда я приезжал в усадьбу впоследствии, я был в компании с обворожительной прелестницей, которая не любит верховой езды.

«Наверное, – вдруг пришло в голову Пандоре, – он намеренно рассказывает о таких вещах, чтобы меня уязвить». Да, они будто ведут некий словесный поединок, как двое фехтовальщиков – каждый рассчитывает малейшее движение шпаги и каждый свой шаг!

– Ну, тогда я вам покажу какие-нибудь деревенские фермы и немного расскажу о людях, которые там живут и работают – на вас! Наверное, вы знаете, что в вашей личной собственности в этих местах находятся две тысячи акров земли? Остальные ваши владения арендуют фермеры.

Сказав это, она вдруг остро осознала, что и себя отождествляет с Чартом. А почему бы и нет? Ведь она такая же неотъемлемая часть усадьбы Чартхолл, как он, с той лишь разницей, что он владеет этими землями официально и ему здесь принадлежат, как говорится, «вся власть и слава»!

Они подъехали к самой большой ферме, которую арендовала семья, знакомая Пандоре с раннего детства. Глава семьи уже стал стар для работ в поле, и теперь там трудились четверо его сыновей, а сам отец сейчас ухаживал за новорожденными ягнятами, в то время как мать семейства давала корм гусям и собирала яйца из гнезд в амбаре.

Увидев Пандору, фермер с женой радостно ее приветствовали, но когда она сказала, кто ее спутник, наступило холодное, напряженное молчание, и они поглядели на графа недоверчиво и с опаской.

– Если вы явились сюда, м’лорд, чтобы турнуть меня отсюда, – сказал фермер, – то это последнее, что с нами еще может приключиться. За эти полгода вы уже все соки из нас выжали, но я смогу с вами сполна расплатиться, только если продам всю мою живность, больше у нас ничего не осталось, и тогда нам совсем каюк!

– Вы имеете в виду арендную плату? – спросил граф.

– А что же еще? – хмуро огрызнулся фермер.

– А вы насколько больше стали платить за землю с тех пор, как я унаследовал Чарт?

Фермер подозрительно взглянул на графа:

– Да вы же сами все знаете, м’лорд, раз приказали повысить арендную плату!

– Вы ошибаетесь! – резко возразил граф.

– Так скажите же Его Лордству, насколько больше вы стали платить за аренду, – тихо посоветовала Пандора.

– Больше чем в два раза, м’лорд, и еще нам велено отдавать вам десять процентов с каждой продажи на рынке!

Пандора едва не задохнулась от изумления и гнева: ведь это совершенно непосильная плата, но понимает ли это граф, знает ли, что ни один фермер не в состоянии честным трудом заработать на такую арендную «дань»!

Наступило долгое, как показалось Пандоре, молчание, а потом граф возразил:

– Тут кроется какая-то ошибка: надо платить за аренду земли, как вы платили всегда, а ваша торговля продуктами на рынке меня не касается, это ваша награда себе за собственный труд!

Недоверие на лице фермера огорчило Пандору едва не до слез, а фермер с трудом пробормотал:

– Вы правду говорите, м’лорд?

– Мой новый управляющий мистер Майкл Фэрроу объяснит вам, надеюсь, что все, ранее здесь происходившее, творилось без моего ведома.

– Просто не верится! – опять пробормотал фермер. – Но если оно так, то спасибо вам, м’лорд, спасибо большущее! Вы сняли такую тяжесть с моего горба, и жена моя по ночам будет теперь спать спокойно!

Фермер с женой настояли, чтобы Пандора и граф зашли к ним выпить по стакану домашнего сидра и закусить ветчиной собственного копчения, и Пандоре очень понравилось, как граф держался с этими людьми: просто и доброжелательно. Правда, сначала женщина расплакалась, услышав хорошие новости, но эти счастливые слезы быстро высохли, а когда Пандора и граф стали наконец прощаться, то фермерша уже просто светилась от радости.

– Господь да благословит вас, мисс Пандора, – воскликнула она, кланяясь на прощание, – какой же нынче счастливый день! И как бы ваш отец, да упокоит Господь его душу, порадовался вместе с нами! Наверное, и дела в Холле теперь пойдут на лад, как раньше!

– Да, он бы этому очень порадовался, – тихо подтвердила Пандора. А потом они поехали дальше, и на следующей ферме повторилось почти то же самое, что и на первой, и Пандоре стало казаться, будто графу все происходящее доставляет настоящее удовольствие. Вероятно, после многих лет безвестности и нищеты ему очень приятно сознавать себя источником силы и могущества, настоящим сувереном, на которого зависящие от него люди могут всецело положиться. Да, именно сувереном, вот точное слово, решила Пандора. Теперь она имела все основания, чтобы спросить:

– Вы поняли, какую власть и могущество олицетворяет граф Чартвудский, и не только при дворе, на службе короля, но здесь, где вы являетесь такой же высшей властью?

– Если вы будете говорить со мной в таком торжественном тоне, я стану очень напыщенным и самоуверенным и раздуюсь от сознания собственной важности!

– Но то, что я говорю, – правда!

Однажды отец обмолвился, что Чарт – это государство в государстве, и то же самое она теперь повторила графу:

– Вы же видите, что мы, по сути дела, самодостаточны, здесь живут не только фермеры, но и каменщики, дровосеки, плотники, кузнецы, слесари, и к ним надо прибавить весь персонал, обслуживающий усадьбу.

– А я совсем незнаком с окрестностями и теми, кто здесь живет и работает, – вы ведь это хотите сказать? Уверен, что у вас на языке так и вертится парочка колкостей по поводу моего небрежного отношения к местным жителям.

– Я вполне готова отнести ваше поведение на счет вашего неведения, – поддразнила графа Пандора.

– Ладно, мисс Всезнайка! Но имейте в виду – для вас настал самый ответственный час в жизни. Разрешаю вам всячески изничтожать мою репутацию владельца имения, пользуйтесь моментом. Но так как я всегда считал себя человеком с большими организаторскими способностями, то в дальнейшем мне вашего вмешательства в дела не потребуется!

Он, конечно, шутил, и Пандора это понимала, он ведь тоже ее поддразнивал, но, когда они повернули к дому, Пандора невольно подумала, что в его шутке немало и правды.

Они успели осмотреть только десятую часть того, что стоило увидеть и составить свое мнение об этом, но граф, схватывая все на лету, и сам обладал достаточными умом и способностями, которых она в нем раньше не подозревала. Граф уже многое знал и быстро принимал решения. Он задавал чрезвычайно уместные, точные и дельные вопросы, и не только ей, но и фермерам, и другим знающим людям.

– Хотелось бы мне, Пандора, чтобы ваш отец прожил подольше. Он смог бы многое, наверное, порассказать о том, что мне хотелось бы знать, – заметил граф, когда они снова проезжали мимо церкви.

– О чем же именно?

– Ну, о человеческой природе вообще и о самих деревенских жителях в частности, об их жизни и как они проводят время, когда не работают. Как вы думаете, здесь не покажется странным, если я загляну в гостиницу и в тамошний буфет и закажу стаканчик спиртного?

– Думаю, что мистер Табб, – улыбнулась Пандора, – был бы в восторге от вашего посещения. Он владеет гостиницей четверть века, а до того ею владел его отец.

– Ну и прекрасно, завтра же туда наведаюсь, но, к сожалению, гостиница – не то место, которое вы тоже могли бы посетить.

– Мы же не в Лондоне! Уверяю вас, что «Собака и Лисица» – заведение очень респектабельное.

Граф удивился, и Пандора объяснила:

– Разумеется, мне никто бы не позволил зайти в гостиницу, или, как называют ее в Линдчестере, «Дом для публики». Да у дяди Огастеса удар бы случился при одной только мысли об этом! – и она звонко рассмеялась. – Но у миссис Табб всегда находился стакан яблочного сока для меня, когда я была еще девочкой, а мистер Табб никогда бы в жизни не стал обслуживать тех, кто не стоек по части спиртного, так что пьянство здесь очень-очень редкое явление!

– В отличие от Чартхолла, например, – сухо заметил граф.

– Вы, наверное, сочтете это проявлением невежества с моей стороны, – немного помолчав, отвечала Пандора, – но не могу понять, почему кто-то желает сегодня вечером, например, так напиться, чтобы назавтра заболеть? Какая это неразумная трата жизни, а она и так ведь очень коротка!

– Вы рассуждаете, словно вам уже восемьдесят лет, но перед вами, Пандора, еще долгая-долгая жизнь!

– Не настолько уж долгая, чтобы успеть осуществить все задуманное, – тут Пандора вздохнула, – ну, если, конечно, у меня была бы такая возможность!

– А на что бы вам хотелось ее употребить?

– Во-первых – на чтение, а во-вторых – на путешествия. И еще мне хотелось бы увидеть Чартхолл таким, каким он был когда-то, во всем его блеске и величии!

– А сейчас для вас он недостаточно славен и велик?

– По правде говоря – нет! Понимаете, люди, которые обслуживают эту усадьбу, нуждаются в одобрении больше, чем может нуждаться сам владелец имения! Что пользы, если садовники выращивают прекрасные цветы, но ими никто не любуется? Или – экзотические фрукты, но они никому не нужны? Если никто не одобряет их усилий? – И она взглянула на графа из-под почти опущенных ресниц, а потом опять заговорила: – И если, например, лошади в стойлах толстеют и становятся ленивыми, потому что никто не желает использовать их в полную, свойственную им силу? Если они не нужны всадникам, которые могут по достоинству и сполна оценить их возможности, их сноровку и как они выезжены?

– Вы действительно считаете, что поэтому и я должен все время проводить в Чарте?

– А почему бы нет? Дедушка, например, в молодости жил здесь по девять месяцев в году, а в Лондоне проводил только зимний сезон. А как здесь прекрасно летом! А осенью какая замечательная здесь охота! Если не приключилась бы та война, как-то сказал дедушка, то можно было бы и на континент съездить, в Рим, например, или на юг Франции!

Граф молчал, словно ожидая, что Пандора скажет еще что-нибудь во славу усадьбы, и она снова заговорила:

– Лондонский дом Чартов всегда был открыт для гостей только зимой, зато какие там устраивались замечательные приемы! А балы, например, в тот год, когда мама стала выезжать! Она мне часто об этом рассказывала!

– И вы, наверное, и для себя хотели бы той же судьбы? – заключил граф.

– Рассказать ли вам, как я провела свой восемнадцатый день рождения?

– Расскажите!

– Все утро я раздавала религиозные трактаты старухам из богадельни, которые совсем не желали их читать, но были очень рады возможности поболтать со мной о том о сем. – Тут граф рассмеялся, но она продолжала: – А во второй половине дня моя тетя очень на меня рассердилась за то, что я не так хорошо, как ей бы хотелось, отстирала скатерти, и она в наказание еще дважды заставила меня их перестирывать, а сначала нарочно испачкала их сажей, уже после того, как я целый час гладила их очень горячим утюгом.

И Пандора на мгновение замолчала, словно задохнувшись от наплыва чувств.

– И знаете, это было совсем не похоже на праздник в честь восемнадцатилетия с бальными танцами, как в Чартхолле!

Тут голос ее дрогнул, и, пришпорив коня, она вырвалась вперед, чтобы граф не заметил слез, выступивших у нее на глазах. Правда, спустя мгновение она уже раскаялась: не надо было жаловаться графу, но ведь она не собиралась этого делать, совсем не собиралась, однако иногда так трудно, как вот сейчас, будучи в Чарте, не вспоминать с горечью о том, как плохо ей живется теперь у дяди и тети.

Потом они побывали на мельнице, где мололи выращенное на полях зерно, и затем граф нехотя сказал:

– Нам, наверное, пора возвращаться!

– Сколько сейчас времени? – удивилась Пандора, потерявшая счет часам и минутам.

– Уже почти четверть шестого!

– Так поздно! А я ведь еще не показала вам и половины того, что хотела!

– Но ведь на свете существует «завтра»!

– Да, конечно! – и в голосе Пандоры прозвучала надежда: у нее впереди еще два дня до возвращения тети и дяди в Линдчестер.

– А я и понятия не имел, – признался граф, когда они повернули к большому усадебному дому, – сколько народу служит у меня, пока мне об этом не сказал Фэрроу, – и проговорил он это раздумчиво и тихо, словно наедине с самим собой.

– Но это же так очевидно!

– Вы наверняка думаете, что я здесь чужой, так как раньше не проявлял особенного интереса ко всему здесь происходящему!

– Но я вовсе так не считаю! – воскликнула Пандора.

– Тогда скажите, о чем вы подумали?

– Вы хотите слышать правду?

– Да!

– Я подумала, что вы напрасно сопротивлялись влиянию Чарта; он все равно подчинит вас себе, он захватит вас целиком и зачарует, и не только потому, что так прекрасен, но и по той причине, что здесь очень многое нужно переделать!

– Что именно?

– Надо построить новые дома для фермеров, разработать новые каменоломни, окультивировать пустующие угодья. Папа часто говорил, что после смерти дяди Джорджа дедушка запустил все дела, а за четыре года все может и захиреть, и устареть, и выйти из строя вместо того, чтобы совершенствоваться и процветать!

– Да, я понимаю, что вы хотите сказать, но каков будет ваш ответ, если я признаюсь, что всему этому предпочитаю мою бурную, распутную, праздную жизнь в омуте лондонских развлечений?

Он говорил сердито и даже вызывающе, однако Пандора понимала, что это его очередной выпад в их словесной баталии, а взглянув на графа, она невольно отметила, какой он великолепный наездник! Просто кентавр, одно целое с лошадью!

– Между прочим, – продолжила она разговор, – существует библейская притча о Блудном сыне!

– Он, однако, вернулся в свои пенаты лишь потому, что все прокутил и ему пришлось есть отбросы и спать со свиньями!

– Ну, значит, вы понимаете, что за жизнь он вел до этого и как докатился до подобного положения.

– Если вы имеете в виду моих друзей, то я вам сейчас настоящую взбучку задам, и вы ее, безусловно, заслужили!

Пандора предвидела такую реакцию и рассмеялась, а потом, легонько хлестнув лошадь, сорвалась с места в галоп и помчалась вперед. Так они проскочили через парк, причем граф безуспешно пытался ее нагнать, и, только домчавшись до каменного моста через реку, Пандора, натянув поводья, остановилась и позволила ему снова с ней поравняться.

– Я выиграла скачки! – воскликнула она, немного запыхавшись. – Так что вы должны проявить великодушие и простить меня!

– На этот раз наказание отменяется, но, Пандора, советую вам быть со мной поосторожнее и не забывать, что я отношусь к темноволосым Чартам, а значит, я человек непредсказуемый!

Пандора снова рассмеялась, и они проехали через мост бок о бок и мирно.

– Вы любите рыбу ловить? – спросила она, глядя на серебристые волны.

– Когда-то я рыбачил и считал, что довольно удачно!

– Тогда, если вы хорошо будете себя вести, я покажу вам место, где ловил рыбу папа, и ему обычно удавалось поймать замечательную коричневую щуку.

– Тогда можно будет устроить и пикник, а чтобы доказать вам, какой я удачливый рыбак, мы не возьмем ничего из съестного!

– А если ничего не поймаем? Возвращаться придется голодными!

– Уверяю вас, если щука здесь еще водится, то голодными мы не останемся!

У подъезда их уже ожидали грумы, и, спешившись, Пандора подумала, что совместная рыбная ловля будет чудесным развлечением, но тут же ей пришло в голову, что граф может пригласить порыбачить и Китти, а также и всех остальных гостей, а она уже почти забыла об их присутствии в Чартхолле и по-настоящему это осознала, только услышав громкие голоса, когда поднималась к себе, чтобы переодеться.

Она выбрала одно из самых простых послеобеденных платьев и, войдя в салон, нашла там все общество в сборе, уже воздающее дань шампанскому, и среди прочих – Китти и Кэро. Все актрисы разоделись в яркие шелковые платья с накидками из тончайшего газа, на шеях и на груди у них сверкали бриллианты, а на лица был наложен значительный слой белил и румян, чтобы скрыть последствия излишеств прошлой ночи. В салоне стоял шум и гам, но, когда вошла Пандора, все замолчали, а Китти весьма воинственно спросила:

– Где, черт возьми, ты пропадала так долго? Мне сказали, что ты уехала кататься на лошадях с моим молодым человеком!

– Я показывала кузену окрестности. И мы совсем забыли о времени. Ему надо было повидаться со многими людьми!

– А тебе, конечно, хотелось о многом ему порассказать, – кисло заключила Китти.

За Пандорой в салон проследовал Бэрроуз:

– Вам подать чай, мисс Пандора?

– О я бы очень хотела, и спасибо, Бэрроуз, что вы уже позаботились об этом. – За ним стояли два лакея с большим серебряным подносом, на котором возвышался прекрасный чайник времен королевы Анны, стояли кувшин с молоком и сахарница – та посуда, которой пользовались при жизни матери Пандоры, а также – тарелки с бутербродами, сэндвичами, пирожными и прочими деликатесами, которые здесь всегда подавались к ланчу. Лакеи поставили поднос перед Пандорой.

– Кто-нибудь еще из присутствующих хочет чаю? – спросила она, взглянув на Хетти и Кэро.

– Ну кто же может хотеть чай, когда есть шампанское? – пренебрежительно отозвалась Кэро.

– Я, например, – ответил сэр Гилберт, поставив бокал на стол и подходя к Пандоре.

– Вам с молоком и сахаром? – вежливо осведомилась она, чувствуя, что он рассматривает ее в той же бесцеремонной манере, которая ее так отталкивала.

– Я опасался, что вы уже уехали, – довольно тихо произнес сэр Гилберт и уселся рядом с Пандорой, – но меня заверили, что вы отправились на верховую прогулку!

– Не понимаю, почему это может вас интересовать! – и этот ответ был неудачным.

– А я вам объясню, – воодушевился сэр Гилберт, – но это будет удобнее сделать, когда мы останемся с вами наедине.

Пандора ничего не ответила и стала наливать себе чай, потом взяла сэндвич и отодвинулась от сэра Гилберта как можно дальше.

– Вы очень сегодня хороши! Хотел бы я увидеть вас в амазонке и на лошади. Если бы я знал заранее, что вы умеете ездить верхом, отказался бы от приглашения Трентама и остался дома!

– У нас с моим кузеном было важное дело, – холодно возразила Пандора.

– Ну, ладно, однако сейчас-то вы свободны и можете уделить внимание и мне.

– Скоро надо будет переодеваться к обеду.

– Лучше покажите мне галерею – я никогда не видел здешних картин.

– На это не хватает времени.

– Ах как вы уклончивы, но, уверяю, я очень настойчивый и очень удачливый охотник!

«Нельзя позволять ему вовлекать меня в дальнейший разговор, – подумала Пандора, – тем более что все его речи имеют некий двойной смысл». Все так же молча она доела сэндвич, выпила чай, все время остро ощущая неприятное присутствие этого мужчины, а затем, к большому ее облегчению, в салон вошел граф, и все женщины радостно его приветствовали, но граф, не обращая на это внимания, прямо направился к Пандоре, и она увидела, что́ он держит в руке. Узелок, сделанный из большого шелкового носового платка, с чем-то довольно весомым. Граф подошел к Пандоре и положил свою ношу ей на колени, а увидев ее удивленный взгляд, пояснил:

– Вы были совершенно правы. Их нашел Фэрроу. Он настоял на том, чтобы обыскать багаж Дэлтона, прежде чем тот покинет усадьбу.

Пандора развязала узел: в нем были четыре табакерки.

– Ой, как я рада! – восхищенно воскликнула она, взяв в руки одну из них. – А вы знаете, откуда она? Сам Петр Великий подарил ее нашему предку, когда тот был английским послом в Санкт-Петербурге, и утрата такой ценной и памятной вещи была бы настоящим несчастьем для нас.

Граф хотел было что-то ответить, но тут на него набросилась Китти:

– Какого черта ты даришь ей такие ценные вещи? Да еще с брильянтами? Все, что ты имеешь, нужнее мне самой, не сомневайся. – И Китти, конечно, удалось бы выхватить у Пандоры табакерку, но граф помешал:

– Это не подарок, – холодно объяснил он, – это достояние всего нашего рода, но один из слуг ее украл.

– И ты думаешь, что я поверю в подобную чепуху? Но даже если так, то все равно ты можешь подарить табакерку мне!

– Она тебе без надобности, – добродушно возразил граф, – нельзя же повесить ее на шею или на уши!

– Но на ней столько брильянтов! Их можно все повыковыривать и вставить в кольца! – завопила Китти.

Пандора, снова положив табакерку в платок и завязав его, встала:

– Пойду поставлю табакерки туда, где они раньше стояли, на их законные места!

– Нет, не поставишь! – и Китти, набросившись на Пандору, попыталась выхватить у нее узелок, так что Пандора споткнулась и упала бы, если бы ее не удержал, обняв, сэр Гилберт, что ей совсем не понравилось.

– Хватит, Китти, – рассердился граф, – веди себя прилично. Повторяю: эти табакерки – неотъемлемое достояние усадьбы и всего нашего рода, и никто не имеет права лишить нас того, что принадлежит всем нам.

Он сказал это так непреклонно, что и Китти, и Пандора даже удивились, а потом Пандора попыталась освободиться из чересчур покровительственных объятий сэра Гилберта:

– Спасибо! Со мной все в порядке!

– Но я готов обнимать вас сколько потребуется!

– В этом нет никакой необходимости.

Граф, который до этого удерживал в руках разбушевавшуюся Китти, вдруг понял, что происходит:

– Отпусти Пандору, Гилберт! Чем скорее табакерки займут свое надлежащее место, тем лучше!

Сэр Гилберт неохотно разжал объятия:

– А вы такая пухленькая, – прошептал он на ухо Пандоре.

Освободившись, она подошла к столику эпохи Людовика XIV и поставила на него две табакерки, а потом, не оглядываясь, вышла и плотно закрыла за собой дверь.

Остальные две всегда находились в библиотеке, но, ставя табакерки на место, Пандора обнаружила, что еще три, украшенные эмалью и драгоценными камнями, исчезли.

«Придется нам здесь опять держать хранителя», – подумала она. Предыдущий хранитель умер три года назад, и его место с тех пор оставалось вакантным. Пандора знала, в каком ящике письменного стола находится каталог всех ценностей, и завтра, решила она, надо будет узнать у Майкла Фэрроу, нет ли у него на примете человека, достаточно образованного и опытного, который смог бы заменить умершего специалиста. Однако потом решила, что самой ей ничего не надо предпринимать и вмешиваться во все усадебные дела. Как бы на ее месте поступила мама? Очень просто: надо внушить графу, что новый хранитель необходим, но предложение найти такового должно исходить не от нее, сам владелец имения должен так решить.

«Если я собираюсь ему помогать, то надо делать это умно и ненавязчиво. Мужчины очень не любят, когда верховодят женщины, а раз граф собирается все дела в усадьбе вести самостоятельно, то ему, конечно, придется не по вкусу постороннее вмешательство – ни мое, ни чье-нибудь еще».

Хорошо, когда можно логически и спокойно все обдумать на досуге, как, например, сейчас, но ведь ее свободное время скоро закончится и настанет час расплаты за своевольный побег из Линдчестера, и этот роковой час уже нависает над ее головой, как Дамоклов меч, а в пятницу, когда вернутся дядя и тетя, меч упадет!

«Но ведь еще остается целых два дня», – напомнил ей внутренний голос, – и Пандора ощутила радостное волнение: «Надо только будет как следует использовать каждую минуту пребывания в усадьбе», – и она быстро взбежала наверх, где увидела Мэри, а та пребывала в эйфорическом состоянии от внезапно привалившего счастья.

– О мисс! Все у нас так переменилось, как только приехала миссис Мэдоуфилд!

– Я тоже так думаю, – улыбнулась Пандора.

– Ушла миссис Дженкинс, и с ней те две горничные, которых она сама наняла, и работы, конечно, прибавилось, но мы, которые остались, пальцы в кровь сотрем, честное слово, мисс, но наведем полный порядок, будет все как надо!

Когда Пандора уже переодевалась, пришла и сама миссис Мэдоуфилд:

– Теперь у нас все так, как вы хотели, мисс Пандора?

– Да, благодарю, миссис Мэдоуфилд, и это просто замечательно, что вы снова здесь!

Миссис Мэдоуфилд благодарно улыбнулась. Выглядела она так же внушительно, как прежде: черное платье, черный шелковый передник, а у пояса – серебряное кольцо со связкой ключей. Миссис Мэдоуфилд отослала Мэри, дав ей какое-то поручение, и заговорила откровенно:

– Еще никогда и нигде не видала я такого беспорядка, мисс Пандора, когда сюда возвратилась. Честное слово, не знаю, что бы сказала на это ваша матушка! Все белье в беспорядке, чистое с грязным, в комнатах с весны не было генеральной уборки, много что сломано или испорчено, а кое-что и вовсе исчезло!

– Я уверена, миссис Мэдоуфилд, что вы скоро во всем наведете должный порядок!

– Надеюсь, мисс! И надеюсь также, что Его Лордство не станет больше предоставлять парадные спальни этим… – Она осеклась, но Пандора, конечно, поняла, кого имеет в виду экономка.

– Миссис Мэдоуфилд, сейчас мы во всем должны помочь Его Лордству: пройдет немало времени, прежде чем Чарт снова станет таким, каким его знали мы с вами! И конечно, Его Лордство сам хочет во всем разобраться, но ведь он мужчина, и не надо слишком усердно им руководить и наставлять его!

– Да, мисс Пандора, поняла. Надо вам сказать, вы так же умны и осмотрительны, как ваша покойная матушка! Как часто она твердила, вспоминая о вашем дедушке: «Пусть Его Лордство полагает, что это он сам придумал, как все сделать получше, миссис Мэдоуфилд». И я старалась исполнять все в точности, как она говорила.

– То же самое придется делать вам и теперь, миссис Мэдоуфилд!

Экономка огляделась, словно желая удостовериться, что, во всяком случае, здесь, в комнате Пандоры, полный порядок, а потом торжественно заявила:

– Вы, мисс Пандора, здешняя, это факт! Я сестре своей много раз говорила, что вам не надо жить в Линдчестере и что ваш дом здесь, в усадьбе!

– Да, это именно так: Чартхолл, деревня Чарт и вы сами, миссис Мэдоуфилд, все вместе и есть мои пенаты, – и Пандора поцеловала экономку в щеку.

А потом она спустилась вниз и увидела, что почти все общество уже в сборе. Граф, правда, хмуро посматривал то и дело на часы, но вот в гостиную вошла Китти в роскошном, еще более откровенном, чем прежний, туалете, а на шее и в волосах у нее сверкали изумруды. Подойдя к графу, она, словно собственница, взяла его под руку.

– Ты опаздываешь! – заметил он довольно резко.

– Ты не так должен говорить! Ты должен был сказать, что я заслуживаю столь долгого ожидания!

От Китти почти одурманивающе пахло духами, и это так контрастировало с нежным ароматом свежих цветов и традиционным для Чартхолла запахом лаванды и мебельного воска!

Все проследовали в том же порядке, что накануне, в столовую, и Пандора снова оказалась рядом с очень надоевшим ей сэром Гилбертом, но если вчера она еще опасалась его, то сегодня чувствовала себя гораздо увереннее и решила, что больше не позволит ему надоедать ей пошлыми комплиментами. Гостей в Чартхолле было уже меньше, и стол был не так роскошно сервирован, зато на нем стояли прекрасные цветы, очевидно, присланные садовниками в знак того, что они тоже радуются наступившим переменам. А кроме того, было похоже, что Майкл Фэрроу снова наймет на работу отца Мэри, и Пандора очень этому радовалась и даже предположила: а вдруг Майкл уже успел это сделать и цветы присланы его отцом в знак благодарности?

– Вы сегодня хороши, как этот букет, – начал сэр Гилберт, проследив за взглядом Пандоры.

– Мне кажется, что люди скорее похожи на животных, чем на цветы, – отрезала Пандора.

– Если это так, то вы, значит, маленький неуловимый фавн, как тот, которого я недавно видел в парке. Это очень милое существо, но, конечно, требующее, чтобы его приручили!

Пандора притворилась, что не расслышала слов сэра Гилберта, однако уже поняла: обед будет настоящим испытанием для ее настроения и нервов. Она не ошиблась. Сэр Гилберт был твердо намерен так или иначе поймать ее в свои любовные сети, и все, что бы она ни сказала, даже самые обыденные ее замечания он каким-то непостижимым образом пытался перетолковать в любезность с ее стороны. Пандора уже понимала, что это очень изощренный и опасный волокита, и старалась дать ему понять, как он надоедлив и смешон. Она даже пыталась уязвить его самолюбие насмешливо-резкими репликами, которые обычного мужчину заставили бы прекратить осаду, но не таков был сэр Гилберт! Он с упорством продолжал донимать Пандору двусмысленными и пошлыми комплиментами, и она с облегчением вздохнула, когда обед подошел к концу.

– А теперь, Пандора, вы, наверное, пригласите всех дам проследовать в салон? – предложил граф, и Пандора встала из-за стола, но тут вскочила Китти:

– Нет, мы не собираемся оставлять тебя наедине с портвейном, пока ты не упьешься и не угодишь под стол! Или ты пойдешь с нами, или мы останемся с тобой!

– Ну, хватит, Китти! Будь посговорчивее! – вмешался Фредди. – Нам стаканчик портвейна не повредит, а вот тебе, после его вчерашнего воздействия, лучше бы, конечно, удалиться!

– Но я пью только шампанское, – взбунтовалась Китти, – и что бы ты ни говорил, я Норвина от себя не отпущу и никому не советую здесь командовать, особенно тем, кто на это не имеет никакого права, – и Китти враждебно покосилась на Пандору.

– Ладно, тогда я сейчас попрошу Бэрроуза принести в салон бренди! – предложил граф. – Китти права, нам сегодня лучше обойтись без портвейна.

– Да, вчера он испортил мне весь вечер, – воскликнул Фредди, – надеюсь, что смогу наверстать упущенное завтра!

– И смею сказать, тебе это хорошо удается, – вставил Клайв, – ведь ты у нас «трехбутылочный», а может, и «пятибутылочный» чемпион!

– Ну, погреба Норвина мой натиск выдержат, – хвастливо поддакнул Фредди.

И все присутствующие гуськом направились в салон, где, к удивлению Пандоры, были уже расставлены карточные столы.

– Так мы еще и в карты сыграем? Вот чудесно! – воскликнула Хетти.

– Надеюсь, Клайв сумеет возместить твой вчерашний проигрыш, – злорадно заметила Китти, – ведь ему это уже стоило целого состояния!

– Но я потом кусочек отыграла! – огрызнулась Хетти.

Тут Пандора с облегчением услышала, как сэр Гилберт ввязался в спор с Фредди насчет того, кто пойдет с туза, а так как у нее не было ни желания, ни денег, чтобы играть в карты, а главное, она не хотела ни у кого одалживаться, то проскользнула через длинное, до пола, окно на террасу.

Вечер был теплый, тихий, без малейшего дуновения ветерка, а небо окрасилось в прозрачный розовый цвет, который появляется непосредственно перед закатом. Спускаясь по ступенькам в парк, Пандора подумала, что нигде в мире нет места такого же прекрасного, как Чарт. Озеро, словно серебряное зеркало, отражало золотистые кувшинки и белые водяные лилии, будто плывущие по волнам на своих плоских зеленых листьях. В воздухе стоял усиливающийся к ночи запах листвы, роз и жимолости: ей даже показалось, что еще никогда они так не благоухали. Пандора медленно прошла к озеру и постояла там, прислушиваясь к кваканью лягушек и стрекотанию сверчков. Над головой захлопала крыльями первая летучая мышь, и все эти звуки отдались не только в ушах, но в ее сердце, и она почувствовала себя неотъемлемой частью всего окружающего.

«Да, миссис Мэдоуфилд была права, – решила Пандора, – когда сказала, что я принадлежу Чарту, и, куда бы я ни направила свой жизненный путь, даже если никогда больше не увижу Чартхолл или деревню снова, то часть моего существа, мои мысли все равно останутся здесь, и я никогда-никогда всего этого не забуду».

Она так глубоко погрузилась в свои размышления, что не услышала приближающихся к ней шагов. Раздался противно галантный голос:

– А я вас все-таки нашел, моя уклончивая дама! У меня было предчувствие, что я вас отыщу.

Сэр Гилберт прогнал очарование, и она рассердилась:

– Я ушла, чтобы побыть в одиночестве.

– А я пришел сюда потому, что захотел побыть с вами!

– Если я, как вы сказали, уклончива – это значит, что я не желаю вас слушать, о чем бы вы ни говорили. Вы можете считать меня грубой, но я говорю правду.

– Да, вы очень отличаетесь от всех женщин, которых я когда-либо знал, и это просто очаровательно. Вы меня влечете к себе, малютка Пандора, и я не желаю оставлять вас здесь одну.

Сэр Гилберт подошел ближе, и у Пандоры появилось опасение, что он собирается ее обнять, она отшатнулась, собираясь бежать, но было поздно: его руки сомкнулись вокруг ее талии и он прижал ее к себе. Пандора сделала отчаянное усилие, чтобы вырваться, и сразу же поняла, что она слишком слаба и не сможет устоять на ногах перед его натиском. А он все сильнее и сильнее прижимал ее к себе и, наклонившись, старался поцеловать.

Пандора слабо вскрикнула от ужаса и отвращения и попыталась уклониться от его поцелуев. Тогда он поднял ее на руки.

– Сейчас мы найдем местечко поукромнее, – сказал он, – и я научу вас, как быть поуступчивее.

Проговорил он это самодовольно и даже хвастливо, и Пандора почувствовала, что очень его возбуждает. Одной рукой он крепко прижимал ее к груди, другая скользнула вниз.

– Отпустите меня! Как вы смеете вести себя таким образом! – закричала она. – Да я вас ненавижу, слышите? Я ненавижу вас!

– А я вас научу меня любить, – последовал ответ, – и позвольте доложить вам, Пандора, что я очень опытный учитель!

– Отпустите! Куда вы меня несете? Отпустите сейчас же! – закричала она, уже понимая, что у него нет ни малейшего намерения ее отпускать и он быстро несет ее в кусты около озера. Он положил ее на землю, а когда она попыталась откатиться прочь, придавил ее к земле всей своей тяжестью. Пандора в ужасе закричала, изо всей силы упираясь ему в грудь обеими руками. Он приподнял пальцами ее лицо за подбородок, и она поняла, что уже ничего ей не поможет и спасения нет. Она снова вскрикнула, увидев его горящий взгляд: сэр Гилберт предвкушал минуту, когда заставит ее замолчать.

Но тут в кустах зашумело, кто-то продирался через них, и в следующее мгновение – она даже не успела еще сообразить, что происходит, – чья-то сильная рука схватила сэра Гилберта за воротник вечернего сюртука и оторвала от Пандоры. Это был граф, и он снова ее спас!

– Ты что делаешь, черт тебя побери? – услышала она гневный возглас. Рука графа разжалась, сэр Гилберт встал, пошатнувшись, а граф воскликнул:

– Я думал, что ты в достаточной степени джентльмен и оставишь в покое мою кузину после нашего вчерашнего разговора!

– А почему я должен оставлять ее в покое? – в бешенстве выкрикнул сэр Гилберт. – Ты ведь забавляешься с женщинами, и я тоже хочу поразвлечься!

– Но не с моей кузиной!

– Ты не смеешь мне приказывать! – прорычал сэр Гилберт и внезапно накинулся с кулаками на графа, и если бы тот за какую-то долю секунды не увернулся, то получил бы сильный удар в скулу, а так удар пришелся в плечо, и граф слегка пошатнулся, но в то же мгновение нанес ответный удар сэру Гилберту. И это был такой удар, поняла Пандора, которого можно ожидать только от опытного боксера.

Сэр Гилберт оказался тоже не новичком в этом виде борьбы, и через минуту они уже продолжили раунд, выскочив из кустов на большую лужайку. Дрались они яростно, но ловко при этом увертывались от ударов противника, пока внезапно граф не обманул ловким маневром бдительность сэра Гилберта и не ударил его в подбородок. Сэр Гилберт отступил, а так как они сражались уже на самом берегу, то поскользнулся и упал в воду. И вот когда и Пандора, и граф, словно зачарованные, застыли на берегу, раздались аплодисменты, и, удивленно обернувшись, они увидели Фредди, Клайва и Ричарда, которые стали свидетелями поединка.

– Чертовски хороший удар, Норвин! – еле выдавил из себя ошеломленный Фредди. – А я и понятия не имел, что ты так здорово дерешься!

– Я прошел хорошую школу! – отрывисто заявил граф и с этими словами подошел к кромке воды и вытащил на берег едва не захлебнувшегося сэра Гилберта.

С минуту тот вроде не сознавал, что произошло, потом встряхнул головой, что-то бессвязно пробормотал и стал отплевываться. Фредди, Клайв и Ричард помогли ему встать.

– Да, чертовски хороший матч получился, – воскликнул Клайв, – ну а теперь, когда вы рассчитались друг с другом сполна, хорошо бы нам это дело вспрыснуть!

И граф протянул руку противнику:

– Не держи на меня зла, Гилберт, и будь уверен, я вовсе не хотел, чтобы ты утонул!

Сэр Гилберт откинул волосы со лба и сделал вид, что не замечает протянутой руки, взгляд его был полон ненависти.

– Я требую сатисфакции, Чартвуд! – заявил он. – И видит бог, я намерен ее получить!

Наступило неловкое молчание.

– Успокойся, Гилберт, – наконец сказал Фредди, – не воспринимай это как обиду, бой был по всем правилам, и Норвин победил честно!

– Завтра утром мы деремся на дуэли!

– Ты в самом деле предлагаешь дуэль? – удивился граф. – Господь Всемогущий! Ведь инцидент исчерпан, и я готов извиниться за то, что обошелся с тобой не очень вежливо!

– Значит, ты трус, если ведешь себя не как джентльмен!

– Нет, я никому не позволю называть меня трусом! – запальчиво отрезал граф.

– Прекрасно! Тогда завтра в шесть утра! Клайв, прошу быть одним из моих секундантов, а так как я больше не намерен ночевать под кровлей этого дома, то, полагаю, Трентам согласится стать вторым!

– Но ты не можешь все это говорить всерьез! – воскликнул Фредди.

Однако сэр Гилберт с достоинством, вполне в данном случае похвальным, так как он весь промок и претерпел унижение, отвернулся и зашагал к усадьбе, а все присутствующие молча смотрели ему вслед, и Фредди воскликнул:

– Черт побери, а я и понятия не имел, что он за человек!

И тут напомнила о себе Пандора.

– Но вы не должны драться на дуэли! – обратилась она к графу. – Это все очень несправедливо и может быть опасно!

– Это всегда опасно, когда дело касается Гилберта. У него дрянная репутация по части дуэлей, и он всегда выбирает неопытных молодых противников! – заметил Клайв.

– Ну, меня неопытным назвать нельзя, – вспыхнул граф. – Фредди и Ричард! Надеюсь, вы согласитесь быть моими секундантами!

– А я не желаю быть секундантом Гилберта, – объявил Клайв.

– У тебя нет выбора, – отрезал граф, – и мы все встречаемся в шесть утра. Лучше, чтобы все это происходило в парке, нам не нужны садовники в качестве свидетелей!

– Неужели никто не может все это остановить? – взмолилась Пандора.

С минуту царило молчание, а потом Клайв, очевидно поняв, что она чувствует, тихо ответил:

– Это дело чести. И я бы не стал рассказывать о дуэли другим женщинам. Они только устроят никчемный переполох.

– Да, конечно, не надо, – согласилась Пандора и посмотрела на графа. Ей очень хотелось высказать ему благодарность за то, что он ее спас! Ей и сейчас с трудом верилось, что завтра он будет сражаться на дуэли из-за нее.

«Мне так жаль! Я очень-очень расстроена из-за того, что произошло», – захотелось ей сказать, но граф уже повернулся, чтобы уйти, и они все поняли, что он хочет остаться сейчас в одиночестве. Граф не пошел к дому, а устремился в сад. И, чувствуя себя покинутой и очень несчастной, она молча, вместе с другими, столь же опечаленными друзьями графа, направилась к Чартхоллу, сиявшему ярко освещенными окнами.

Глава 5

Не успели Пандора и трое мужчин войти в салон, как раздался гневный крик Китти:

– Где, черт возьми, вы пропадали? И где Норвин? Я же говорила, чтобы вы возвратились вместе с ним!

– Мы не смогли его отыскать, – сказал Фредди, – но, думаю, он тоже явится через минуту-две.

– Нет, тут что-то не так, и мне это не нравится.

У Пандоры не было сил слушать перепалку и, молча пройдя через салон, она вышла и плотно затворила за собой дверь. Все три женщины снова напились, а Кэро уже распростерлась на диване, и по-видимому, успела заснуть.

«Как джентльменам могут нравиться такие женщины, как они могут находить их общество привлекательным?» – подумала Пандора. Еще за обедом она обратила внимание на то, что дамы много пьют и с каждым бокалом становятся все развязнее, все громче говорят и ведут себя вульгарнее, чем обычно. Интересно, что думает старик Бэрроуз, глядя на этих дам, хотя он слишком хорошо вышколен и умеет сохранять невозмутимый вид. Вот и сейчас он лишь пронзил своим стальным взглядом ухмыльнувшегося лакея.

– О если бы Чартхолл мог стать прежним! – со вздохом громко сказала она.

А затем все эти мысли исчезли. Сейчас она могла думать только о том, что утром из-за нее графу придется драться на дуэли. Пандора была уверена, что в боевом искусстве фехтования он ничем не уступает сэру Гилберту, и в то же время понимала, насколько дуэль может быть опасна. И хотя Пандора была совершенно уверена, что графу ничто роковое не угрожает, она, тем не менее, не могла побороть страх. Но, главное, во всем случившемся виновата она. Ну как она могла быть так глупа, чтобы выйти одной в сад? Могла бы и догадаться, что сэр Гилберт последует за ней, хотя ей и казалось, что он в тот момент был больше заинтересован картами.

«Нет, все окончится хорошо. Я просто уверена в этом!» – пыталась она себя успокоить, однако страх не уходил.

Пришла Мэри, чтобы помочь ей раздеться, но сейчас Пандоре было не до рассказов служанки о том, что происходит в доме. Оставшись одна, Пандора легла. Тщетно пыталась она заснуть и долго лежала, вперив взгляд в ночную темноту, а потом стала молиться, чтобы все завтра прошло благополучно и граф не пострадал. Даже если он отделается царапиной, то все равно может рассердиться и возложить на нее всю вину за случившееся – и эта мысль до того ее расстроила, что сон стал совершенно недосягаем. Часа через полтора она услышала, как вся остальная компания поднимается в спальни и при этом беззастенчиво шумит. Значит, они снова пьяны и могут нанести значительный ущерб убранству отведенных им прекрасных парадных спален. Однако граф неслучайно распорядился предоставить эти комнаты гостям, наверное желая этим еще раз нанести оскорбление своим чартовским предкам, которые, конечно бы, почувствовали презрение к столь пьяным и потерявшим всякое представление о приличиях актрисам. И еще ее ужасно шокирует то, что́ они говорят и как ведут себя: вот Кэро, например, у всех на глазах стала страстно целовать Ричарда, и Пандора смотрела на все это и не могла отвести от них взгляд! А Хетти обняла Ричарда за шею, а другую руку сунула ему под рубашку и стала упрашивать его подарить ей какое-то украшение с драгоценными камнями, которое усмотрела на Бонд-стрит!

Как бы ко всему этому отнеслась мама – снова подумала Пандора. А потом опять упрекнула себя: она не имеет никакого права все критиковать. Она сама навязала графу свое присутствие в Чартхолле, и если даже его гости ведут себя оскорбительно и нарушают все правила приличия, то ведь ей было заранее известно, с чем здесь придется столкнуться.

«Уверена, что Норвин все же прозреет и начнет понимать, как ужасны и эти женщины, и их поведение», – решила Пандора. А затем она подумала, что невозможно не заметить контраста: между величием и красотой Чартхолла и поведением гостей графа. И незачем ей что-либо ему говорить, даже если такая возможность и появится: Чарт сам преподнесет ему урок, а граф достаточно тонко чувствующий человек, чтобы не замечать вопиющего контраста между Кэро, валяющейся на диване в пьяном полузабытьи, и прекрасной графиней Чартвудской, изображенной самим сэром Джошуа Рейнолдсом на портрете, висящем непосредственно над диваном. Графиня так хороша и грациозна, и в то же время так полна чувства собственного достоинства, она – настоящий образец благородства и хорошего воспитания, от ее портрета почти невозможно отвести восхищенного взгляда.

«Должен же он наконец прозреть и увидеть разницу, он должен!» – И Пандора прошептала запомнившиеся ей строки из «Потерянного Рая»:

И в замешательстве стоял там Сатана,

Понявший власть Добра и

Чистоты Небесной.

«Он тоже увидит. Я уверена, он тоже, рано или поздно, увидит разницу», – стараясь утешиться этой мыслью, прошептала Пандора, но сон все равно не шел.

Часы, что над конюшней, пробили два, потом полтретьего ночи. Стояла абсолютная тишина. Широко раскрыв глаза, Пандора смотрела в темноту, а мысли стремительно сменяли одна другую. Пандора встала и подошла к окну. Раздвинув шелковые занавеси, она загляделась: прекрасный пейзаж! Звезды сверкали словно алмазы, над высокими деревьями парка в небе сиял полумесяц. Пандора подумала о том, что́ будет завтра, и снова начала молиться: лишь бы все кончилось хорошо и граф не был бы ранен!

«Не может он, не должен потерять всю эту красоту навсегда», – прошептала Пандора. Лунный свет особенно ярко озарил ближайшее к ней левое, западное крыло дома, а восточное еще покрывала тень. Он посеребрил длинные окна – творение знаменитого архитектора Иниго Джонса – торжество удивительной симметрии. Вглядевшись, Пандора вдруг заметила, что одно из окон на первом этаже открыто.

«Наверное, слуги забыли его закрыть», – подумала она и вспомнила, как дедушка заботился, чтобы окна нижних этажей всегда были надежно заперты на ночь. «Так легко проникнуть через них в дом, – часто напоминал он, – и сомневаюсь, что ночные сторожа всегда смогут это услышать», – почему в Чартхолле служили два сторожа, постоянно дежурившие по ночам, Андервуд и Колби; их еще не сменили, хотя оба были уже пожилыми людьми и слух у них стал заметно слабее.

«Пойду поищу хоть одного из них и велю закрыть окно», – решила Пандора.

Довольствуясь лишь лунным светом, она быстро накинула бледно-голубой шелковый халат, когда-то принадлежавший матери, отделанный кружевами вдоль застежки и на широких рукавах. Застегнув его и туго завязав пояс на тонкой талии, она сунула ноги в голубые же домашние шлепанцы и, открыв дверь, вышла в коридор. Большая часть свечей в канделябрах уже погасла, но от еще горевших света было вполне достаточно, хотя она могла бы пройти по этому коридору и с завязанными глазами. Сначала она думала, что Андервуд и Колби находятся в холле, где обычно завершали обход, но там никого не было. Посмотрев в сторону библиотеки, на всякий случай, Пандора пошла в противоположном направлении, мимо комнат, что были расположены между салоном и столовой. Здесь тоже никого из мужчин не было видно, и Пандора решила, что, может, они уже в кухне – зашли выпить по бокалу пива или поесть. «Они уже не так активны, как раньше, заметно расслабились в том, что касается их обязанностей, по сравнению с тем временем, когда дедушка был жив», – пожалела она и открыла дверь, обитую зеленой байкой и отделявшую главную часть дома от кухни, кладовой, ледника, помещений для прислуги и других служб, но, прежде чем попасть туда, надо было пройти еще мимо кладовой. Тут Пандора вспомнила, что даже если она не найдет сейчас ночных сторожей, то ведь в кладовке всегда ночует лакей, охраняющий сейф со столовым серебром.

Пандора почти уже дошла до кладовой, бесшумно шагая в мягких шлепанцах, когда услышала голоса.

«Так вот они где! – подумала она, улыбнувшись. – Судачат и сплетничают о том о сем». Она еще немного прошла вперед и внезапно увидела нечто, лежащее у стены на полу, и остановилась, недоумевая, что бы это могло быть, так как света было недостаточно. С удивлением всмотревшись, она вдруг поняла, что, вытянувшись на полу, лежит Андервуд. Сначала она решила, что он спит, но затем в голову пришла другая, ужаснувшая ее мысль. Не сознавая, что делает, растерявшись, она побежала опять в сторону кладовки, чтобы позвать на помощь, и на пороге окаменела от страха. С кляпом во рту, связанный, у стены стоял лакей, дверца сейфа была распахнута, а перед ним с каким-то золотым предметом в руке возвышался Дэлтон. Рядом, раскрыв мешок, был еще кто-то, и по тому, как слуги описывали его наружность, Пандора узнала мистера Энсти и в ужасе вскрикнула. Дэлтон обернулся.

– А это еще кто? – спросил мистер Энсти.

– Кузина Его Лордства, – ответил Дэлтон, – подозреваю, что меня уволили из-за ее вмешательства.

Он направился к Пандоре, и только сейчас, с опозданием, она поняла, в какой опасной ситуации оказалась. Она рванулась прочь, но он действовал гораздо быстрее и через мгновение заломил ей руки за спину и связал запястья.

– Отпустите! Как вы смеете! – вскрикнула было Пандора, но мистер Энсти заглушил крик, заткнув ей рот кляпом. Она пыталась воспротивиться, но силы были слишком неравны.

Но когда она в отчаянии уже решила, что ей ничто не поможет, с порога раздался гневный окрик:

– Что тут происходит?

И сердце у нее подпрыгнуло от радости. Это был голос графа, и в руке он держал дуэльный пистолет.

– Немедленно освободи леди, – потребовал граф, – или я застрелю тебя на этом самом месте!

Он прицелился в Дэлтона, но мистер Энсти, схватив Пандору и закрываясь ею, как щитом, прислонился к дверце сейфа.

– Не торопитесь, – сказал он, и Пандора с ужасом почувствовала у горла острое лезвие ножа.

– Вы можете убить Дэлтона, м’лорд, – сказал он, – однако тогда умрет и ваша кузина. А потом, если на то будет ваше желание, мы сможем вступить в поединок, один на один, как это полагается мужчинам.

Пандоре хотелось закричать от охватившего ее ужаса, но она знала также, что в дуэльном пистолете графа всего одна пуля, а острый кончик ножа уже чувствительно покалывал ей горло. Хозяином положения был Энсти.

– Подними с пола мешок, – приказал он Дэлтону и продолжал: – Значит, так, м’лорд, вы дадите нам возможность уйти или узнаете, что я своих слов на ветер не бросаю и не шучу с вами, когда говорю, что эта хорошенькая юная леди будет мертвой лежать у ваших ног.

Слышалось что-то не только злое, но и подлое в том, как он это сказал: видимо, ситуация доставляла ему некое самоудовлетворение.

– Вам не удастся избежать расплаты за все это! – воскликнул граф.

– Да нет, вы скоро убедитесь, что я более опытный и удачливый вор, чем вы джентльмен, – усмехнулся мистер Энсти.

По взгляду графа было видно, как он взбешен, и Пандора подумала, что, невзирая на последствия, он сейчас выстрелит или в Энсти, или в Дэлтона. Что ж, если она и умрет, то ее смерть будет оправдана благородной целью. Для нее невыносима была мысль, что бесчестные люди завладели драгоценным историческим достоянием – золотыми и серебряными украшениями, которые принадлежали ее предкам.

– Шагай вперед, – приказал Дэлтону мистер Энсти. – Его Лордство сейчас бессилен, он не сможет выстрелить!

Все еще держа нож у горла Пандоры и прижимая ее к себе что есть силы, Энсти медленно двинулся вперед, не отводя взгляда от графа.

– А вообще-то люди умирают почти сразу, когда им перерезают глотку, – сказал он с издевательской злобной усмешкой, – одно легкое движение руки, и хлынет кровь, много-много крови!

Очень медленно, словно каждый шаг был для него мучителен, граф посторонился и дал ему выйти, и Пандора всем существом ощущала его ужасную душевную борьбу – выстрелить в голову мистера Энсти или нет. Ей захотелось крикнуть, чтобы он рискнул и что смерть ее мало что значит, но человек, который использовал ее как щит, быстро вытащил Пандору в коридор и попятился по выложенному каменной плиткой полу мимо кухни, а граф мог только стоять и смотреть, как они все удаляются от него, но когда они дошли до двери, ведущей во двор, граф повернулся и опрометью бросился в ту сторону, откуда пришел, – несомненно, к конюшне, за помощью. И в тот же миг, как граф исчез, человек, который ее держал, резко дернулся, словно под влиянием гальванического тока, и начал действовать. Обхватив ее за талию, он протащил Пандору в огород, а потом к служебному входу во двор, где стояла двуколка, а Дэлтон уже бросал в нее мешки с награбленным. Такой легкий экипаж – и Пандоре это было хорошо известно – может двигаться с очень большой скоростью, однако времени на размышления, в частности, о том, как ей сейчас больно и неудобно со связанными за спиной руками, практически не было, потому что Энсти поднял ее и швырнул на мешки с добычей. Затем неимоверно быстро оба вора влезли на передние места, и лошади через несколько минут скрылись из виду. Двуколка была очень легкой, а лошади рванулись вперед так неудержимо, что сомнений быть не могло: они домчатся до большой дороги гораздо раньше, чем граф успеет разбудить конюхов, а те – оседлать лошадей и начать погоню. То, как грубо с ней обошлись, швырнув на мешки, причиняло теперь Пандоре не только большое неудобство, но и острую боль.

Лошади промчались галопом через ворота усадьбы, и ее стало швырять из стороны в сторону так сильно, что впору было опасаться не только ушибов, но и перелома костей.

– Ну вот, мы ускользнули от погони, и это хорошее начало, – долетели до ее слуха, невзирая на грохот колес, слова Дэлтона.

– Интересно, почему он ночью расхаживал по дому с пистолетом в руке? – полюбопытствовал мистер Энсти.

– Понятия не имею! – прокричал в ответ Дэлтон.

Упершись ногами в стенки повозки, Пандора ухитрилась соскользнуть с мешков и устроиться поудобнее, но кляп по-прежнему затыкал ей рот, а так как руки были связаны за спиной, она не могла предохранить лицо от болезненных толчков и ушибов.

«Господи, – взмолилась она, – помоги Норвину перехватить повозку и спасти меня». – Пандора внезапно поняла, что если их не настигнет погоня, то похитителям незачем будет везти ее с собой дальше. Они убьют ее и выбросят тело в придорожную канаву, ведь им ни к чему оставлять ее в живых, им все равно угрожает виселица за вооруженный грабеж, поэтому воры не пощадят ее!

«Помоги мне, пожалуйста, помоги!» – вскричала она беззвучно и вдруг вспомнила об отце: если он там, где находится сейчас, знает об угрожающей ей опасности, то, наверное, сумеет как-то помочь графу спасти ее. Ведь больше нет никого, кто это способен сделать: только граф знает о случившемся и той опасности, которая ей угрожает. И она попыталась сообразить, сколько времени потребуется графу, чтобы их догнать. А потом услышала, как мистер Энсти крикнул:

– Обернись и погляди, если он нас преследует, стреляй! Пистолет в моем левом кармане!

– Так какого же черта ты сам его прежде не застрелил? – сердито ответил Дэлтон.

– Он слишком внезапно появился. У тебя в руке был нож, мог бы пустить его в ход, так что нечего упрекать меня.

– Да я не упрекаю, просто лучше, если бы он был уже мертв.

– Если он вдруг появится, стреляй сразу же, – скомандовал мистер Энсти.

Дэлтон обернулся посмотреть, не скачет ли кто за ними, и Пандора едва не вскрикнула, почувствовав новый прилив смертельного ужаса: она была совершенно уверена, что граф и не подозревает о наличии у воров огнестрельного оружия, раз они не пустили его в ход в Чартхолле. Он просто так и будет мчаться за ними, и они его застрелят, а потом настанет и ее очередь умереть. Все, что ей теперь остается, – молиться: отчаянно, всем сердцем, всей душой. Мысли ее опять вернулись к Чартхолу:

«Если я умру, то ладно, пусть будет так. Но повели, Господи, чтобы граф остался жив. Теперь, когда Чарт начал ему нравиться и он захотел сохранить его во всем блеске и величии…»

И она даже зажмурилась, так сильна, жертвенна и страстна была ее молитва!

А затем послышался звук, словно что-то взорвалось, и окружающий мир будто перевернулся: раздались стоны, крики и отчаянное ржание лошадей. Она стукнулась головой обо что-то так, что искры посыпались из глаз и на несколько секунд потеряла сознание. Пришла в себя она, только когда почувствовала, что кто-то вынимает ее из двуколки и крепко прижимает к груди.

«Норвин», – хотела она воскликнуть, но не смогла: ведь кляп был еще во рту. Но вот кто-то вытащил его, развязал ей руки, а потом прижал ее голову к своему плечу.

– Все в порядке, – сказал граф, – вы не очень от всего этого пострадали. Я рискнул использовать единственный шанс, решив, что они положат вас сзади, на груду награбленного.

Пандора никак не могла понять, о чем он толкует. Поддерживая ее одной рукой, граф стал развязывать веревку на ее запястьях, и, взглянув вдаль, она увидела нечто невероятное, жуткий хаос: лошади стояли на коленях, двуколка, у которой отлетело одно колесо, валялась на дороге, изогнувшись под странным углом, а рядом лежали два тела, очевидно упавшие с высоких сидений во время крушения. Не понимая, почему так случилось, Пандора смотрела во все глаза, а граф стал объяснять:

– Да, это было жестоко по отношению к лошадям, бедняги они, но веревка, протянутая через дорогу и остановившая их на ходу, оставляла им больше шансов на жизнь, чем перестрелка, которая могла начаться, когда вы были еще в руках этих дьяволов!

– Веревка, протянутая через дорогу? – пробормотала Пандора.

– Ну, это несложно, когда по обе ее стороны растут деревья, – сказал граф, и ей показалось, что он удовлетворенно улыбнулся.

– Но как вам удалось так быстро нас догнать?

– Конюхи знали прямой путь через поля – и я его как следует на всякий случай изучу.

Граф все еще обнимал ее, и Пандора прислонилась к нему.

– Вы меня спасли! – тихо сказала она. – И я все время молилась, чтобы вам это удалось!

– Я знал, что вы молитесь. Молитвы святых всегда бывают услышаны!

Пандора старалась рассмеяться – ему бы это понравилось, но едва удержалась от слез: ей было все еще страшно! Однако она могла бы догадаться – мелькнуло в голове неожиданно, – что, будучи Чартом, граф способен найти выход из любой ситуации, как бы она ни была трудна.

А между тем Энсти и Дэлтона, которые еще не очнулись, конюхи связывали по рукам и ногам, а потом один из них спросил:

– Что теперь делать с ними, м’лорд?

– Оставьте сбоку на дороге, мы за ними пришлем попозже и доставим в суд, а лошадей распрягите и пустите на пастбище.

– Очень хорошо, м’лорд, – и конюх заулыбался, а потом вопросительно посмотрел на Пандору.

– Мисс Стрэттон я посажу впереди себя, – пояснил граф. И другой конюх привел лошадь графа, которую он прятал за деревьями. Граф выпустил кузину из объятий очень бережно, словно опасался, удержится ли Пандора на ногах. Убедившись, что она вполне может стоять, он снял сюртук и положил его перед седлом.

– Сначала сяду я, – сказал он конюху, – а потом поднимите ко мне мисс Стрэттон.

– Очень хорошо, м’лорд!

Граф быстрым движением вскочил в седло и нагнулся, а конюх поднял Пандору, и граф усадил ее боком впереди себя так, что левой рукой мог ее придерживать для безопасности.

– Ну а теперь мы успокоимся и поедем шагом, нам ведь незачем больше спешить!

При этих его словах Пандора прижалась к его плечу лицом, чтобы граф не видел ее слез.

– Я думала, они меня убьют! – прошептала она.

– Теперь все страшное уже позади, и вы будете в старости вспоминать об этом, как о забавном приключении, а я стану о нем рассказывать своим внукам и правнукам, о которых, по вашему мнению, мне следовало бы позаботиться!

Пандора невольно, хотя и с трудом, рассмеялась, но потом, покаянно вздохнув, сказала:

– А ведь все это из-за меня. Я могла бы и догадаться, увидев открытое окно, что виной этому Дэлтон, задумавший вас ограбить!

– Да, с вашей стороны было бы разумнее рассказать мне об открытом окне, а не пытаться справиться с негодяями самостоятельно!

Но, когда они медленно приближались к дому, Пандора попыталась оправдаться:

– Дело в том, что я стала искать ночных дежурных сторожей, но Дэлтон и мистер Энсти так сильно ударили Андервуда по голове, что он потерял сознание.

– Я, кстати, уезжая, попросил одного из конюхов позаботиться и о нем, и о несчастном лакее.

– Вы обо всех подумали! – восхищенно воскликнула Пандора.

– Я не очень знаком с подобного рода приключениями, но вы должны отдать мне должное: я проявил себя не самым худшим образом. Но и вы, конечно, стали причиной неимоверно драматических событий. А я-то всегда считал деревню самым тихим и мирным местом, где никогда ничего не происходит и потому там нечего делать!

Пандоре послышался в словах графа намек на неизбежную дуэль.

– А вы обязаны с ним сражаться? – очень тихо спросила она.

– Да, и я сделаю это с чрезвычайным удовольствием: этот человек вел себя по-свински и заслужил, чтобы его как следует проучили!

– Но он опасный человек и много-много раз участвовал в дуэлях!

– Я тоже немало и постараюсь не посрамить имя предков в данном случае, как бы я ни вел себя в других ситуациях.

– Мне эта мысль сама по себе невыносима, – начала было Пандора, но он ее перебил:

– Мысль о чем?

– Что вы можете пострадать по моей вине. Ведь это было так глупо, одной пойти в сад!

– Да, очень-очень глупо, но, с другой стороны, откуда вам было знать, что в обществе существуют подобные мерзавцы?

– Во всяком случае, то, что могло со мной тогда произойти, гораздо страшнее смерти!

Сказала она это так, будто размышляла вслух, и граф еще крепче прижал ее к себе, однако заметил:

– Все это такие события и переживания, которые никогда не должны были выпасть на вашу долю!

Пандора вдруг остро почувствовала его физическую близость. На нем была только белая полотняная рубашка, и Пандора ощутила тепло его тела и силу обнимающей ее руки. Это было удивительное ощущение, которого она не испытывала еще ни разу в жизни. Ее очень взволновали мужское соседство и прежде незнакомое чувство совершенной безопасности. Они мчались галопом вперед, как вдруг граф сказал:

– У вас волосы пахнут фиалками!

– Я их мою травяным настоем, который еще мама готовила. В саду около пасторского дома, в котором мы жили, росла масса фиалок, и мама их всегда настаивала на дистиллированной воде и спирте, чтобы сохранить аромат. – И тут Пандора вдруг вспомнила о сильном экзотическом запахе духов Китти! «Интересно, – подумала она, – какой из двух этих запахов графу нравится больше!»

На протяжении всего дальнейшего пути граф хранил молчание. Они уже свернули с большой проезжей дороги и мчались через поля, окаймлявшие усадебный парк.

– Мы почти уже дома, – заметила Пандора, – и ваши серебро и золото остались в сохранности, а вот если бы мы проснулись только утром, то они бы исчезли и я бы все глаза выплакала.

Но граф опять не проронил ни слова.

– А вы бы пожалели о такой пропаже? – нерешительно спросила Пандора, и его губы тронула усмешка:

– Я понимаю, что вы хотите всем этим сказать, и в обычных обстоятельствах я бы черта с два позволил вам меня задирать, но, учитывая чрезвычайное и даже мучительное положение, в которое вы попали ночью, я в угоду вам признаюсь: да, я бы очень о них пожалел!

– Я так и думала, – и Пандора слегка вздохнула.

– Знаете, чего я очень не люблю в женщинах? Это когда они говорят вот это самое: «Я так и думала!» – однако произнес граф это вполне миролюбиво.

– Но я совсем не хотела сколько-нибудь вас задеть. Мне только хочется, чтобы вы полюбили Чарт всей душой!

Внизу, в долине, уже виднелась усадьба. Залитая лунным светом, она была ослепительно прекрасна и, казалось, будто тоже вылита из чистого серебра.

– Ведь Чарт ваш, ваш целиком, вы его владелец! – негромко воскликнула Пандора и почувствовала, как рука графа напряглась: это был инстинктивный, неудержимый, невольный ответ на ее слова, а так как он при этом еще крепче прижал ее к себе, то Пандора ощутила странный трепет, которого еще никогда в жизни не испытывала, и он был таким внезапным, пронзительным и нежным, словно она сама растворилась в окутавшем ее лунном сиянии.

Граф пришпорил коня, и они прямиком помчались к Чартхоллу.

* * *

Когда Пандора вошла в спальню, ей показалось, что она грезит наяву, вернее, видит долгий и удивительный сон: ведь это невероятно – сколько с ней всего случилось в такой недолгий промежуток времени после того, как прошлой ночью она встала, подошла к окну и посмотрела в сад.

Граф предложил для подкрепления сил выпить по бокалу вина, но она отказалась.

– Тогда ложитесь спать, вы, наверное, очень устали после всего, что пришлось пережить.

– Но вы тоже ложитесь, – откликнулась Пандора.

– Я привык подолгу обходиться без сна!

Они стояли в холле, но вряд ли граф думал о том, что говорит, его мысли заняты были чем-то другим, и он странно – так показалось Пандоре – смотрел на нее, а потом появился старик Бэрроуз: его поднял на ноги конюх, который освобождал от веревочных пут связанного лакея, и теперь старый слуга в своей привычной ненавязчивой манере напомнил:

– В Утренней комнате, м’лорд, есть вино и чем закусить.

– Спасибо! А ночной сторож в каком состоянии?

– Они сильно ударили его по голове, м’лорд, он долго был без сознания, и голова у него сейчас очень сильно болит, но все кости целы!

– Рад это слышать! – с облегчением воскликнул граф.

Пандора уже поднялась на три ступеньки большой лестницы, но остановилась, чтобы выслушать ответ Бэрроуза, а граф все еще стоял внизу и не сводил с нее взгляда.

– Наверное, я должен вас поблагодарить, – наконец сказал он, – если бы вы не вмешались тогда во все происходящее и не рисковали жизнью, воры не только бы забрали из сейфа все золотые и серебряные украшения, но и многое другое из ценных вещей.

– Если вы опять станете меня благодарить, то и я тоже начну снова и снова выражать благодарность вам за то, что вы спасли мне жизнь!

– Ну, тогда пожелаю вам спокойной ночи – и постарайтесь поскорее забыть обо всем, что произошло, – улыбнулся граф, – и помните, что подобные события очень редко повторяются.

– Надеюсь, – отвечала она и тут же вспомнила о том, что графу предстоит дуэль.

– Пообещайте мне, что будете очень осторожны!

Поняв, что именно она имеет в виду, граф ответил не без цинизма:

– Интересно, конечно, было бы узнать, как много людей обрадуется, если сэр Гилберт меня подстрелит.

– Не говорите так! – вскричала Пандора в испуге. – Это может накликать беду!

– Но я уже сказал вам, что не боюсь сэра Гилберта.

– Пожалуйста, не надо недооценивать врага!

– Да, вы, конечно, правы, и я, во исполнение вашей просьбы, стану соблюдать осторожность!

– Пожалуйста, о пожалуйста!

Их взгляды встретились, и оба словно застыли на месте и стояли тихо-тихо несколько мгновений, а затем, смутившись при мысли, что на ней лишь легкий пеньюар и волосы в таком беспорядке, Пандора быстро взбежала по лестнице в свою комнату.

* * *

Удивительно, однако она заснула сразу, едва голова коснулась подушки, хотя предполагала, что не сможет уснуть – если не по вине пережитого ужаса, то уж, наверное, из-за разбитости во всем теле и ушибов, причиненных во время бешеной скачки на двуколке. Однако проснулась Пандора все-таки из-за боли, возникшей, когда она повернулась во сне. Особенно болела рука.

«У миссис Мэдоуфилд найдется какая-нибудь мазь», – успокоила себя Пандора.

А затем вдруг вспомнила главное: уже наступило утро, и значит, граф должен сражаться на дуэли. Она быстро села: светло было не только в спальне, но и за шелковыми занавесями. «Рассветает», – подумала Пандора и встала, чувствуя боль во всем теле, подошла к окну и откинула одну из занавесей. На востоке золотились первые лучи солнца, хотя небо над головой еще оставалось пурпурным, и кое-где мигали угасавшие звезды.

«Наверное, уже пять утра», – подумала она и взглянула на каминные часы. Было, однако, уже половина шестого, но, выглянув из окна, она никого не увидела. Пандора была убеждена, что женщины никогда не присутствуют на дуэлях, однако сегодня случай особый: ведь она сама является причиной поединка. «Я сделаю так, что никто меня не увидит, – решила Пандора, – но присутствовать и видеть, что происходит, я должна».

Она быстро оделась. Наверное, ее трудно будет заметить среди кустов, если накинуть поверх светлого летнего платья зеленую пелерину, в которой она приехала в Чартхолл, решила Пандора и в накидке снова подошла к окну. Через десять минут из двери, расположенной рядом с библиотекой, показался граф в сопровождении Фредди и Ричарда. Парадной дверью они не воспользовались, догадалась Пандора, чтобы не дать дежурному лакею возможность знать об их отсутствии. Все трое прошли через двор под окном, у которого она стояла, и ей бросилось в глаза, как элегантно они были одеты, а граф, шедший посередине между секундантами, снова показался ей ни на кого не похожим и самым выдающимся из всех людей. «Это потому, что он один из Чартов», – подумала она с ликованием, хотя была убеждена, что граф рассмеялся бы, узнав о таких ее мыслях. Когда троица подошла к мосту, она увидела подъезжающий фаэтон и с мучительным предчувствием, которое вытесняло все остальные мысли, поняла, что прибыл и сэр Гилберт.

Да, дуэль состоится, и состоится из-за нее, и эта мысль пронзила ее словно молния.

Пандора рванулась из комнаты, сбежала по лестнице вниз и незаметно вышла из дома. Стало ясно, что дуэлянты направляются к поляне, расположенной с левой стороны от моста, которую в прежние времена использовали как площадку для игры в шары. Сейчас она вышла из употребления, хотя садовники, по давней традиции, все еще привычно косили на ней траву. Со всех сторон окруженная кустарником и таким образом укрытая от любопытных глаз, поляна являлась идеальным местом для поединков. При этом не было также никакой возможности для тех, кто мог бы выйти из дома, или для сэра Гилберта, шедшего позади всех, увидеть, как Пандора перешла через мост. А потом, зная дорогу и держась в тени кустов, она подошла к лужайке поближе, так что уже слышала голоса. Этого ей было недостаточно, и она осторожно пробралась через кусты на такое место, откуда могла видеть и секундантов графа, и еще двоих, стоявших на лужайке. Одним из них был сэр Эдвард Трентам, а второго она не знала: наверное, в качестве третейского судьи сэр Гилберт привез кого-то из друзей. Пандора не ошиблась: как только она приблизилась на необходимое расстояние, она услышала, как незнакомец отсчитывает: «Пять… шесть… семь…» А потом, немного раздвинув листья, она увидела, что граф пошел от нее направо, а сэр Гилберт налево.

«Восемь… девять… десять!»

И граф, и сэр Гилберт повернулись и выстрелили одновременно, во всяком случае, невозможно было бы определить, кто первым нажал на курок.

На какое-то мгновение Пандора ослепла от вспышки. А затем увидела, как граф поднес к голове руку и упал на землю. Пандора негромко вскрикнула и бросилась через кусты к графу вдвоем с Фредди. Граф лежал на земле, из виска у него текла кровь, и Пандору охватил ужас: ей показалось, что граф мертв!

– Нет, пуля его только задела, – с облегчением вздохнул Фредди, и от сердца у нее отлегло. Но в то страшное мгновение, когда сэр Гилберт сразил графа, Пандора поняла, как сильно его любит. Впрочем, все чувства в ее груди смешались: любовь, страх и невообразимая радость, когда наконец до нее дошел смысл слов Фредди.

К ним подбежал Ричард:

– Норвин тоже ранил Гилберта, в руку. Надо было, конечно, захватить с собой врача!

– Нам необходимо как можно скорее доставить Норвина домой! – сказала Пандора.

– Ты права! Мы его понесем на руках!

– Нет, будет лучше, если положить его на калитку, – и Пандора посмотрела на графа, который все еще не открывал глаза. Она вспомнила, что именно так поступал отец, когда на охоте кто-нибудь бывал ранен: его обязательно несли на чем-то плоском и удобном.

– Да, так будет лучше, – согласился и Ричард, – но где же мы возьмем калитку?

– Вон там, за кустами, – указала Пандора на дальний конец лужайки, – вход в оранжерею, там надо снять с петель дверь!

Фредди и Ричард бегом устремились в указанном направлении, а Пандора попыталась носовым платком остановить кровь, все еще текущую по лицу графа. На его рубашке уже краснело пятно, и Пандору снова пронзил страх: а вдруг рана все же смертельная! Пулю, например, из руки извлечь легко, но рана в голову может оказаться смертельно опасной, тем более что, как было хорошо известно Пандоре, врачи мало или почти ничего не знают, как лечить подобные ранения, возможно, задевающие мозг. Все же, вытирая кровь с лица графа, она попыталась подбодрить себя, мысленно твердя, что пуля могла пройти по касательной, только скользнуть по виску и оцарапать его.

«Но сэр Гилберт намеренно целился графу прямо в голову – с желанием его убить! Он слишком опытный стрелок, чтобы промахнуться! Он мог бы целиться, например, в левую руку, если бы не желал этого и если хотел бы, чтобы пуля пролетела над головой!»

Она подняла глаза и увидела, как шаткой походкой сэр Гилберт направляется прямо к ней, обхватив за плечи здоровой рукой сэра Эдварда Трентама, а на раненной, поспешно перевязанной носовым платком, проступила красная полоса.

– Надеюсь, с Норвином все в порядке? – спросил он и поймал гневный взгляд Пандоры.

– Вы хотели его убить! Вы слишком хороший стрелок, чтобы не попасть в голову, если бы вы этого не хотели! – закричала она, и по его взгляду поняла, что не ошиблась.

– Какая ерунда, даже смешно, – усмехнулся он.

– Пандора права! – вскричал Клайв, внимательно слушавший разговор. – И клянусь богом, если Норвин умрет, я сделаю все, чтобы ты закачался в петле!

– Не устраивай истерику! – хмуро заявил сэр Гилберт. – А ты, Эдвард, проводи меня домой! Не желаю выслушивать такие абсурдные обвинения!

– Но абсурдные ли они? – усомнился и сэр Эдвард.

– Будь он проклят! – воскликнул Клайв. – Мне говорили, что Гилберт – прирожденный убийца, и так оно и есть! – и Клайв опустился на колени рядом с графом. – Но ведь Норвин не очень серьезно ранен? – обратился он к Пандоре.

– Надеюсь, что не очень! – ответ ее прозвучал не слишком убедительно. Она все еще поддерживала голову графа, в то же время пытаясь другой рукой вытереть кровь с его лица носовым платком Клайва, потому что ее собственный уже промок насквозь.

К этому моменту подоспели Фредди и Ричард с решетчатой калиткой, уложили на нее графа и очень бережно понесли к дому, а Пандора ринулась вперед, сказав на бегу:

– Поднесите его к парадному входу, тогда будет легче подняться по главной лестнице, а я побегу вперед, чтобы подготовить спальню и послать за доктором!

Дверь была открыта, потому что две служанки мыли в это время ступеньки, и Пандора очень обрадовалась, увидев миссис Мэдоуфилд, следившую за их работой.

– Его Лордство ранен! – запыхавшись выкрикнула Пандора.

– Да что вы! Недаром, значит, мистер Бэрроуз твердит, что дела неладны! А куда Его Лордство ранили?

– В голову! На дуэли! Пошлите немедленно за доктором Грэмом.

– Да, конечно, мисс! – вскрикнула миссис Мэдоуфилд. – Он-то всегда знает, что и как нужно сделать!

И когда через полчаса приехал врач, Пандора с облегчением вздохнула. Она все еще не переоделась, и на полотняном ее платье виднелись пятна крови: до появления доктора она не могла думать ни о чем, кроме случившегося, и теперь с мучительным нетерпением ожидала, что скажет доктор Грэм. Время тянулось бесконечно: ей казалось, что она ждет уже сто лет, а прошло всего полчаса.

Ожидая врача, Пандора подумала о том, как много в ее жизни теперь значит граф! Такого она прежде и вообразить не могла. И еще она поняла, что ее любовь к нему была неизбежна и предопределена свыше: он ведь так не похож на всех остальных, он такой особенный! Но при этом граф ее родственник! Он неотъемлем часть того, что имеет для нее столь важное значение. Не удивительно, что она в него влюбилась, и влюбилась самозабвенно, словно школьница!

«Нет, я дурочка, – твердила она мысленно. – У него ведь есть Китти и все другие очаровательные женщины, с которыми он так весело проводит время в сплошных удовольствиях и так всем этим наслаждается! Невозможно, чтобы ему нравился кто-нибудь вроде меня!»

Стоя в коридоре, Пандора думала еще и о том, что Китти сейчас спит по соседству с его спальней, и чувствовала ревность и горечь: ну как можно быть настолько глупой, чтобы влюбиться без памяти в графа, ведь завтра она должна возвратиться в Линдчестер и уже, может быть, никогда не встретится с ним, потому что он, очень может быть, больше не захочет с ней общаться!

Эта мысль была настолько мучительной, что Пандора с трудом взяла себя в руки: ее чувства не имеют в данном случае никакого значения, лишь бы граф выздоровел, лишь бы последствия раны, предательски нанесенной сэром Гилбертом, не оказались необратимыми!

Но вот доктор Грэм вышел из спальни графа, и Пандора бросилась к нему:

– Что вы скажете? О ране? Она очень опасна? Он выздоровеет? – срывающимся голосом спросила она, и доктор Грэм обнял ее за плечи:

– Ну-ну, Пандора! Как же ты волнуешься! Совсем на тебя это не похоже! Ты же такая у нас храбрая и разумная!

– Да, но эта рана?

– Рана неприятная, но думаю, что при тщательном, заботливом уходе осложнений быть не должно и вскоре Его Лордство снова встанет на ноги.

– Вы и вправду так думаете? – задыхаясь от волнения, пролепетала Пандора.

– А ведь раньше ты всегда мне верила на слово!

– И я по-прежнему верю вам! Я так рада, что именно вы его лечите!

– Его Лордство, повторяю, нуждается в тщательном уходе в течение двух суток. У него может подняться температура и, скорее всего, будет бред, а в этом случае надо следить, чтобы ничего неожиданного не произошло. Я снова приеду примерно через час его проведать!

– Я сама буду за ним ухаживать, – заверила Пандора.

– Я так и подумал, – улыбнулся доктор Грэм, – и ведь у вас это семейная традиция, вы очень хорошо умеете ухаживать за ранеными! Убедился в этом, когда отец твой пострадал на охоте, а еще помню, как вы с твоей матушкой всегда помогали деревенским жителям! Больше, чем кто-либо еще!

– Вы объясните, что мне надо делать?

– Обо всем этом я уже сообщил миссис Мэдоуфилд: вы должны поочередно дежурить у постели графа, ну и лакей его может оказаться полезен как неплохой помощник.

– Как вы полагаете, рана в голову может как-то повлиять на его умственные способности?

– Нет, думаю, такой опасности не существует, так что не стоит беспокоиться на этот счет.

И, помолчав, доктор заметил:

– А тот, кто в него стрелял, либо неопытный стрелок, либо очень хотел его убить!

– И я так же думаю!

– И зачем только молодые люди рискуют жизнью! – удивился доктор Грэм. – Да, дуэль – честный путь разрешения некоторых конфликтов, но я, как представитель моей профессии, часто сожалею, что прогресс заставил человечество, так сказать, прогрессировать от луков и стрел к огнестрельному оружию!

И Пандора, знакомая со своеобразным юмором доктора, попыталась улыбнуться, а доктор потрепал ее по плечу.

– А теперь ступай переоденься и отдохни: ты спокойно можешь на пару часов доверить здоровье графа миссис Мэдоуфилд, – с этими словами он взглянул на старинные часы в холле. – Я снова приеду в полдень или около того, и, думаю, что до тех пор положение его не изменится: граф будет выглядеть не лучше, чем сейчас, но не огорчайся по этому поводу!

– Постараюсь!

Доктор улыбнулся:

– Вот сейчас ты отвечаешь так, как ответила бы твоя матушка! – Он начал спускаться к выходу, а Пандора поспешила к раненому. Миссис Мэдоуфилд тихо и старательно прибирала в спальне.

Врач заново перевязал голову графа, и сейчас раненый лежал на спине, по-прежнему закрыв глаза. Внешне он не изменился, разве что стал бледнее. Пандора безмолвно взмолилась: «О, пусть доктор окажется прав в своем прогнозе».

«Я люблю тебя, – прошептала она, глядя на графа, – я тебя люблю, и, пожалуйста, выздоравливай поскорее: ты это должен сделать, потому что тебе предстоит столько всего исправить и наладить!»

Глава 6

Пандора переоделась, но отдыхать вопреки совету доктора не стала, а спустилась вниз, в столовую, где, как она знала, должны были завтракать джентльмены. Когда она вошла, все встали, а Бэрроуз, поспешив к ней, предложил несколько блюд на завтрак. Хотя она была не голодна, Пандора немного поела, ожидая, когда слуги покинут столовую.

– Что сказал врач? – сразу же спросил Фредди, словно уже не мог пребывать в неведении.

– Он сказал, – тщательно выбирая слова, отвечала Пандора, – что за Норвином должен быть установлен тщательный уход. и ему нужен абсолютный покой в течение нескольких ближайших дней.

Говоря это, она посмотрела прямо в глаза Фредди, и, поняв ею недосказанное, он пообещал:

– Мы уедем сразу же после завтрака.

– То есть ты хочешь сказать, что мы уедем сразу, как только вытащим женщин из постели и упакуем вещи, – уточнил Ричард.

Фредди опять взглянул на Пандору:

– А кто заберет с собой Китти?

– А разве она тоже собирается уезжать? – удивился Ричард.

– Ей, так или иначе, надо возвращаться в Лондон, на репетиции, – уточнил Фредди, – ведь не захочет же она потерять роль в «Опере нищих»![4]

– Тогда постарайся ее убедить, чтобы она так и поступила, – сухо ответил Ричард.

– Неужели театр снова обратился к этому старому спектаклю? – поинтересовался Клайв.

– Эта пьеса всегда идет с успехом, – пояснил Фредди, – и если в роли капитана Макхита выступает мадам Вестрис, то разве может быть иначе?

Слушая этот разговор, Пандора удивлялась, как может женщина – любая женщина – так рисковать своей репутацией, появляясь на сцене в мужском костюме! И возмущение, выразившееся на лице Пандоры, заставило Фредди улыбнуться:

– Это шокирует не вас одну, некоторые зрительницы даже в обморок падают, увидев, как, например, мадам Вестрис или Китти горделиво расхаживают по сцене в брюках!

– Да, я, наверное, тоже старомодна, – и, встав из-за стола, Пандора направилась к выходу, но, дойдя до двери, остановилась: – Может быть, кто-нибудь скажет мисс Кинг о том, что случилось с Норвином?

По лицу Фредди Пандора догадалась, что это предложение не слишком его обрадовало:

– Хорошо, я ей об этом скажу, но почему, если надо сделать что-нибудь неприятное, это всегда выпадает на мою долю?

Пандора, торопливо поднимаясь по лестнице, еще слышала, как мужчины дружно стали вышучивать беднягу Фредди.

Войдя в спальню графа, она сделала знак миссис Мэдоуфилд, и они вышли в коридор, чтобы можно было поговорить, не понижая голос до шепота.

– Гости отбудут, как только упакуют свои вещи!

– Хорошая новость, мисс Пандора. Незачем, чтобы кто-нибудь из них беспокоил графа!

– Ну, конечно же, незачем, и мне кажется, миссис Мэдоуфилд, никто из них не сможет заинтересоваться табакерками, если вы станете наводить там порядок.

Больше ничего не потребовалось объяснять. По лицу миссис Мэдоуфилд можно было догадаться, что она все поняла и поэтому быстро зашагала по коридору, а Пандора вошла в спальню. Раненый лежал все в той же позе, что и раньше, но ей показалось, что он побледнел, а кровь начинает проникать через ранее белоснежный бинт. Она села возле постели. Как же это и почему так случилось, подумала Пандора, что она без памяти полюбила человека с понятиями, которые ее дядя-епископ считает порочными и греховными? Да, можно представить, что граф испытал, когда его родственники Чарты, по сути дела, обрекли на смерть его отца, отказав ему в помощи. Она могла также понять, почему ее дед горько возненавидел всех, кто мог унаследовать титул и владения его погибшего на войне любимого сына Джорджа! Она попыталась вообразить, как повел себя граф в Лондоне, когда унаследовал огромное фамильное богатство, а также и то, почему он вступил в отношения с Китти: да потому, что его инстинктивно потянуло к женщинам, которых общество отвергает как аморальных и падших и с которыми, по мнению тети, не должен знаться ни один уважаемый представитель мужского пола. Вот именно поэтому граф и решил тоже отвергнуть приличия и в этом преуспел. Но ведь все же не из-за Китти состоялась дуэль, на которой его ранили, а из-за нее, Пандоры!

И, словно мысль о Китти воплотила ту в реальность, Пандора услышала сердитый голос актрисы, и в следующую минуту раздался громкий стук в дверь. Пандора поспешила ее открыть: в коридоре Китти спорила с Фредди, который пытался помешать ей войти в спальню графа.

– Тебе не удастся меня остановить! – яростно воскликнула Китти, а увидев Пандору, добавила: – И тебе тоже, так называемая кузина с непорочным личиком!

Пандора плотно закрыла за собой дверь. На плечи Китти поверх ночной рубашки была накинута лишь кружевная пелерина очень тонкой работы. Ее рыжие волосы в беспорядке рассыпались по плечам, на лице не было ни белил, ни румян, а губы не накрашены, но, впрочем, они в этом и не нуждались – такими алыми они были от природы, поэтому Китти выглядела очень соблазнительно. Да, лицо ее припухло, где-то выступили прыщи, а глаза были в темных кругах от бессонных ночей и чрезмерного винопития, но даже сейчас она казалась ослепительно красивой, и Пандора понимала, почему Китти так нравится мужчинам. Пандора сказала – и очень спокойно:

– Вам, наверное, уже известно, что мой кузен был ранен на дуэли? Сэр Гилберт выстрелил ему в голову, и доктор говорит, что Норвину необходим полный покой.

– А я тебе не верю! – гневно крикнула Китти. – Ты желаешь его отбить у меня!

– Вы можете сами посмотреть и убедиться, что я говорю правду, но умоляю, если только в вашем сердце есть хоть капля доброты, молчите и не шумите!

Китти уже приготовилась ответить какой-нибудь грубостью, но Пандора быстро открыла дверь в затемненную комнату и отступила в сторону, пропуская ее, так что Китти не оставалось ничего, кроме как проследовать туда и подойти к огромной кровати с балдахином на четырех столбиках, на которой когда-то почивали все главы Чартовского клана со времен Карла II. Кровать была так высока, что страусовые перья, которые венчали балдахин, почти упирались в потолок, расписанный искусными итальянскими художниками, а на бархате стены, над кроватью, красовался фамильный герб Чартов, словно ощетинившийся многочисленными видами оружия, тоже изображенными с большим мастерством.

Китти подошла к постели, и, видимо, печальное зрелище произвело на нее должное впечатление: она умолкла, а потом, простояв несколько минут, все так же молча направилась к выходу в коридор, где ее ожидал Фредди.

– Он умрет? – спросила она.

– Мы надеемся, что этого не случится!

– А выглядит он так, словно долго болел.

– Опасность, конечно, все еще существует, – поддакнул Фредди.

– Ты бы захватил и меня в Лондон! – попросила она.

– Да, это было бы самое лучшее: как я уже не раз напоминал тебе, ведь пора думать и о репетициях.

Помолчав еще немного, Китти приняла решение и взглянула на Пандору:

– Ладно, ты выиграла, но я отсюда не уеду без денег: одному богу известно, как я смогу прожить, пока он не выздоровеет!

Пандора озадаченно посмотрела на Фредди, но он так выразительно вздернул брови, что стало ясно: иначе от Китти отделаться будет невозможно.

– А сколько вам нужно?

– Как можно больше! По крайней мере – не меньше сотни фунтов!

– Сотни фунтов!

Сумма Пандоре показалась огромной, и она запаниковала: столько денег ей не собрать при всем желании, но тут, по счастью, она вспомнила про Майкла Фэрроу. Теперь он управляющий всем имением и может занять деньги под банковскую гарантию. Но, может, все-таки стоит поговорить с Китти, убедить ее, что эта сумма слишком велика? Да нет, тут же поняла Пандора, Китти на уступки не пойдет.

– Хорошо, я узнаю о возможности получить эту сумму, а вы поручите горничной упаковать свои вещи, – коротко и не слишком учтиво ответила она.

– Ведешь себя, будто хозяйка поместья! – зло усмехнулась Китти. – Что ж, пользуйся моментом, пока граф слишком слаб, чтобы заявить о своих предпочтениях. Как только он встанет с постели, так сразу же вернется ко мне, можешь не сомневаться!

И Китти быстро прошла к себе в комнату, изо всех сил хлопнув дверью.

– А вы сумеете получить сотню фунтов? – поинтересовался Фредди. – Вопрос звучит как-то странно в таком роскошном дворце, но будьте уверены, она без денег не тронется с места.

– Так или иначе, деньги я раздобуду!

И с этими словами Пандора опять вошла в спальню графа, позвонила в колокольчик, и сразу появился лакей, на вид вполне разумный и надежный человек, каким его и охарактеризовал доктор.

– Вы можете срочно отыскать мистера Майкла Фэрроу? Он, наверное, в конторе, а если его там нет, то пусть его разыщет конюх, мне очень нужно поговорить с управляющим! И немедленно!

– Слушаю, мисс! – И лакей взглянул на кровать: – А как чувствует себя Его Лордство? Он в порядке?

– Полагаю, что так, но мы сейчас ничем ему не можем помочь до приезда врача, а он появится лишь в полдень!

– Понятно, мисс, а вам самой ничего не требуется? Я мог бы принести.

– Сейчас ничего, спасибо.

Лакей ушел, и Пандора заняла свое место у постели. В ее ушах все еще звучали слова Китти, и в глубине души она не сомневалась, что будет все так, как та предрекает. Выздоровев, граф или отправится к ней в Лондон, или опять привезет Китти в усадьбу.

«Она очень хороша, – подумала Пандора и слегка вздохнула, – за исключением того времени, когда пьяна, она – олицетворение радости жизни, а это всегда пленяет мужчин. Но неужели и я не могу быть такой же привлекательной?»

Тут она, однако, вспомнила, как мало знает о мужчинах, а также – о прелестях лондонской жизни, что их притягивают, и о развлечениях, которые не сравнить с теми, что может предложить Чарт людям вроде графа.

Да, признаваться самой себе, что так оно и есть в действительности, – нелегко, но правде надо смотреть в глаза! Ей лишь на один день удалось заинтересовать графа делами его огромного имения, и так ей памятно удивление, с которым граф спросил: неужели она в самом деле считает, что можно постоянно жить в сельской усадьбе? Как могла она даже помыслить, что для графа Чарт значит то же и столько же, сколько для нее самой? Или подумать, что он удовольствуется, как ее отец, прогулками на лошади по окрестностям и охотой?

Пандора взглянула на графа. Он все еще находился в бессознательном состоянии, и ей захотелось упасть на колени и умолять его полюбить и понять Чарт так же, как его любит и понимает она сама. Наверняка он станет скучать в Чарте, если с ним не будет человека, с которым можно разделить такую привязанность, однако вместо друга с ним рядом окажется или Китти, или подобная ей женщина.

В дверь негромко постучали:

– Мистер Фэрроу, мисс, ожидает вас в Утренней комнате, – доложил лакей.

– А вы не побудете с Его Лордством, пока я не вернусь? Я недолго!

– Не беспокойтесь, мисс, будет полный порядок, сколько бы вы ни задержались!

– Уверена, что так! – И Пандора выбежала в коридор и быстро спустилась по главной лестнице.

Высокий, солидный, внушающий доверие Майкл Фэрроу стоял у камина.

– Прискорбно, мисс Пандора, услышать о том, что случилось! Как себя чувствует Его Лордство?

– Доктор Грэм говорит, что через несколько дней он поправится, но сейчас страшно видеть его таким тихим и в беспамятстве!

– Да, понимаю, – сочувственно отозвался Майкл.

– Я хочу посоветоваться с вами. Во-первых, мне срочно потребовалась сотня фунтов!

– Срочно? – явно удивился Фэрроу, но, сознавая всю сложность ситуации, предложил: – Я могу их раздобыть, но для этого надо ехать в Линдчестерский банк.

– Тогда займите у кого-нибудь, кто может одолжить, а когда раздобудете деньги, передайте их мисс Кинг.

– Сделаю, мисс Пандора.

– А вторая моя просьба такая: не согласится ли ваш отец поехать в Лондон и закрыть Чартовский особняк?

Майкл Фэрроу снова удивился, и Пандора откровенно объяснила, в чем дело:

– Знаете, за некоторыми вещами нужен постоянный присмотр, чтобы их не украли или они не исчезли еще каким-нибудь таинственным образом и неизвестно куда! Граф болен и сам не может туда съездить, да и сезон кончается, – и, немного помолчав, Пандора продолжила: – И еще я беру на себя смелость предложить, чтобы ваш отец расплатился с теми слугами, которые не работали в Чартхолле при моем дедушке и вы бы их уволили, но прежде чем они уедут, надо бы проверить, все ли ценности на месте.

Пандора не стала откровенно объяснять Майклу Фэрроу, что опасается, как бы Китти тайком не присвоила кое-что из драгоценностей, но не сомневалась, что, уезжая из Чартхолла, та попытается завладеть табакерками.

Майкл ответил не сразу, но, подумав, предложил:

– Может быть, мисс Пандора, вы сочтете удобным, если мой отец возьмет с собой и мистера Уинслоу, чтобы проверить, все ли ценные вещи на месте?

– Мистера Уинслоу? – переспросила Пандора, а потом вспомнила, что до ухода на пенсию тот ведал делами одного учебного заведения в Линдчестере, а потом переселился в деревню, и ее родители считали его очень умным и знающим человеком.

– Он часто говорил моему отцу, что его очень интересует история Чартхолла, – пояснил Майкл.

Глаза Пандоры просияли: наверное, мистера Уинслоу можно будет пригласить на должность куратора здешних предметов искусства, которая до сих пор остается вакантной! Она выразила Майклу полнейшее одобрение и с чувством исполненного долга вернулась в спальню.

В полдень приехал доктор Грэм и не нашел никаких перемен в состоянии пациента. Пандора проводила его до выхода и увидела, что в холле собрались все гости, готовые пуститься в обратный путь, а снаружи их ожидали фаэтоны с багажом. Актрисы выглядели так же, как в день приезда: все в ярких и довольно безвкусных накидках и шляпах со страусовыми перьями. Пестрый калейдоскоп кричащих красок резко контрастировал с величавым достоинством, присущим Чартхоллу!

Пандора инстинктивно остановилась, увидев, кто ожидает внизу, и не стала бы спускаться, если бы доктор тоже замедлил шаг, но он не остановился, и она решила проводить его до самого выхода.

– Мы хотим попрощаться с вами, Пандора, – сказал Фредди, отходя от группы актрис, – и еще нам сказали, что здесь доктор.

– Он уже уезжает. – Пандора представила Фредди доктора Грэма.

– Надеюсь, Его Лордству скоро станет лучше, но два ума лучше одного, и я на вашем месте обязательно бы вызвал врача из Лондона, – посоветовал Фредди.

– Я уже подумал об этом и как раз собираюсь обсудить это с мисс Стрэттон!

– Ну, значит, можно быть спокойным за здоровье моего друга: оно в надежных руках.

Двое других друзей графа, Клайв и Ричард, тоже подошли попрощаться с Пандорой, а также – Кэро, но Хетти и Китти, которые о чем-то шептались, посмотрели на нее с откровенной неприязнью. Наверное, из-за того, подумала Пандора, что они подозревают ее в желании всецело завладеть вниманием графа.

– Как только к Норвину вернется сознание, передайте ему, что я жду его к себе, но если он не поторопится, ждать слишком долго не стану!

– Ну, знаешь, для больного человека это не очень вдохновляющее напоминание, – заметила Хетти, но Китти в ответ лишь высокомерно вскинула голову:

– Норвину хорошо известно, что на пляже полно камешков!

– Но не все «камешки» так щедры, как он, – заметила Хетти довольно тихо, однако Пандора ее услышала.

Китти опять вздернула голову, так что перья на шляпе сильно качнулись.

– Я не гожусь на роль безутешной вдовы ни для кого на свете, втемяшь, будь добра, это в голову Его Лордства, – выпалила она и, не ожидая ответа, прошествовала через холл и села в фаэтон, достаточно вместительный для троих седоков.

– А что, если устроить скачки?! – крикнула Кэро. – Ставлю на кон три гинеи: Ричард быстрее доедет, с моей помощью до Тайберн-Хилл, чем вы!

– Решено! – крикнула в ответ Китти. – Но я ставлю десять гиней и ужин с шампанским! И столько же ставьте вы!

– Так вперед! Нечего тратить время зазря! – воскликнула Кэро.

И они помчались и, смеясь и вопя, пронеслись по мосту, и Пандора радостно, от всего сердца, вздохнула.

Она думала, что и доктор сейчас уедет, но он снова подошел к ней:

– Хочу еще кое-что сказать тебе, Пандора! – И она повела его в гостиную, где впервые встретилась с графом, и на секунду ей почудилось: вот он снова бросился в кресло дедушки и уселся, перекинув через бархатную ручку ногу, а вторую вытянув вперед. Разве могла она тогда даже помыслить, что влюбится в этого человека?

– Итак, Пандора, – начал доктор Грэм, – мне кажется, ты должна поделиться со мной своими планами на будущее.

Его слова удивили Пандору, но она довольно твердо заявила:

– Я бы хотела остаться здесь, чтобы ухаживать за кузеном, пока он болен.

– Одна? Без какой-нибудь солидной помощницы?

– Но вы взгляните на здешних дам! Вряд ли хоть кто-то из них годится на роль сиделки!

– Интересно, что сказала бы твоя матушка, узнав о твоем пребывании в доме графа?

– Больше я ничем не могу помочь ему, – тихо ответила Пандора, – а дядя Огастес ждет моего возвращения, чтобы выдать замуж за одного из своих капелланов.

– Проспера Уизериджа?

– Вы с ним когда-нибудь встречались?

– Да, раз или два, на собраниях в Линдчестере.

– Ну, тогда вы знаете, что он собой представляет. Это ужасный человек, и я его ненавижу! Как вообще можно было предположить, что я соглашусь выйти за такого, как он!

– И поэтому ты попросила своего кузена спасти тебя от этого брачного союза?

– Я была уверена, что если проведу здесь несколько дней, то Проспер Уизеридж будет очень шокирован и уже не станет предлагать мне замужество. Так оно и получилось!

– Что ж, сильные средства иногда лучшее лекарство от сильных болезней, но как отнесется епископ к твоему побегу в Чарт? Что скажет он?

– Да, дядя Огастес уже скоро возвращается из Лондона, – уныло подтвердила Пандора, но доктор молчал, и она продолжала: – Думаю, что он пожелает со мной увидеться и посоветует вернуться. И если он так сделает, можете сказать ему, что во мне здесь больше нуждаются, чем в Линдчестере.

Доктор беспокойно пошевелился в кресле:

– По правде говоря, не знаю, что и ответить на твой вопрос: мне ведь хорошо известно, как в Линдчестере и, разумеется, в Чарте относятся к Его Лордству.

– Но теперь, наверное, кое-что изменилось в лучшую сторону!

– Да, я слышал, – улыбнулся доктор Грэм, – что ты уговорила графа уволить негодяя Энсти и снова восстановить в должности Фэрроу. Когда я об этом узнал, а также о том, что тебе удалось убедить графа поехать к арендаторам, то сразу же подумал: вот именно так поступила бы и твоя матушка!

– И наверное, это она помогает мне делать то, что нужно, – очень искренно и простодушно ответила Пандора.

– Ты считаешь, что мама посоветовала бы тебе остаться здесь?

– Есть ли у меня какой-нибудь иной выход? – всплеснула руками Пандора. – Возвратиться в Линдчестер? Но если мистер Уизеридж опять не пожелает на мне жениться, то тетя сделает мою жизнь невыносимой! – На глазах Пандоры блеснули слезы. – О доктор Грэм! Я была там так несчастна! И не только потому, что нет больше мамы и папы, хотя уже это одно – большое горе, но жить в доме женщины, которая тебя ненавидит и все время шпыняет за все, что бы ты ни сделала, это хуже, чем терпеть адские муки, о которых так любит вещать прихожанам мистер Уизеридж!

Пандора выкрикнула это с такой страстной убежденностью, с таким отчаянием, что доктор был тронут.

– Я всегда любил тебя, Пандора, – сказал он, обняв ее за плечи, – еще когда ты была маленькой девочкой. И всегда гордился тем, что твои родители – мои друзья, а поэтому, что бы ни случилось, ты можешь рассчитывать на мою поддержку!

– Я вам очень, очень благодарна!

– Трудно, конечно, сразу сказать, чем я смогу тебе помочь, но я обязательно что-нибудь придумаю! – торжественно пообещал доктор.

– Я не могу вернуться в Линдчестерский дворец!

– Подождем, пока твой дядя выскажет свое отношение ко всему, что произошло. Но нет ли у тебя еще каких-нибудь родственников, которые могли бы о тебе позаботиться?

– Есть, но после смерти мамы и папы никто из них не высказал подобного желания, все повели себя так, будто меня не существует на свете! Вот если можно было бы найти какую-нибудь работу, например, сиделки у старой леди или присматривать за маленькими детьми, – вздохнула Пандора.

– Я поразмыслю о подходящем для тебя деле, – и доктор по-дружески снова обнял Пандору, – ну а теперь мне надо спешить, у меня сегодня с полдюжины пациентов, жаждущих встречи, и вряд ли даже удастся поесть, но около пяти вечера я снова зайду.

– Спасибо, доктор Грэм, за вашу доброту. Я знала, что вы меня поймете!

– Во всяком случае, больше, чем все остальные! – грустно заметил врач. – Ну, что ж! Даже самые отъявленные сплетницы понимают, что мужчина, находящийся в бессознательном состоянии, вряд ли представляет какую бы то ни было опасность для молодой девицы вроде тебя!

– Со стороны кузена Норвина мне никогда никакая опасность и не угрожала! – воскликнула Пандора, а мысленно добавила: «К сожалению!».

Она проводила доктора до главного подъезда, а когда он уехал, то, взбежав по лестнице, вдруг почувствовала огромную радость: актрис в доме уже нет, а значит, нет врагов и соперниц, с которыми надо состязаться за благосклонность графа, и, как бы то ни было, на несколько часов он принадлежит только ей!

Пандора провела эти часы в затемненной спальне, но так как она порядком устала, то невольно заснула, а проснувшись, устыдилась: плохо же она исполняет обязанности сиделки!

Взглянув на часы, она прикинула в уме: примерно сейчас дядя и тетя должны возвратиться из Лондона. Их, конечно, встретит Проспер Уизеридж и злорадно начнет разглагольствовать о ее «скверном поведении». Пастор никогда не простит ей откровенного признания в ненависти и категорического отказа выйти за него замуж. А так как он мстителен, то изобразит все, что произошло, в самом черном цвете, а уж актрисам от него достанется и подавно!

«Наверное, его повествование займет не меньше часа. Потом дядя Огастес пожелает переодеться, а затем и подкрепиться, так что вряд ли он прибудет сюда до половины седьмого, а то и вовсе появится к семи».

Посмотрев на графа, пребывающего в глубоком сне, она воскликнула:

– Ты нужен мне! Очень нужен! Ты должен отвоевать меня у них! Ты обязан меня защитить!

Граф наверняка сумел бы одержать победу над епископом, как это удалось ему в словесной схватке с Проспером Уизериджем.

Но с епископом положение совсем иное, вдруг осенило Пандору. Ведь он ее опекун! Что бы в данном случае граф ни сказал, как бы себя ни повел, дядя имеет больше прав решать судьбу племянницы, чем троюродный брат.

«Я принадлежу к семейству Чартов! – размышляла Пандора. – А Стрэттоны мне чужды, они совсем по-другому живут и чувствуют, нежели я! Даже снисходительный, добрый папа тяготился своими скучными родственниками по отцовской линии и всегда их избегал, так почему же я должна повиноваться их воле?»

Эта мысль настолько ее взволновала, что она соскочила с большого спального кресла и подошла к одному из трех высоких окон.

Занавеси были задернуты, но она проскользнула за них, так что могла смотреть из окна. И сад, и парк купались в сиянии солнца, позолотившего озеро, а цветы под его лучами выглядели ослепительно прекрасно.

– Это моя земля, здесь мои корни, – громко сказала Пандора и поняла, отныне и навсегда: лучше умереть, чем вернуться в Линдчестер. Если она даже утопится в пруду, если бросится вниз с крыши дома, то это все равно будет означать, что она остается здесь навеки, как бы кто-то не стремился оторвать ее от корней. Но она не имеет права умереть! Она и не хочет умирать, но хочет жить, жить вечно, жить всегда, для графа, даже если он будет только иногда обращать на нее внимание, как это было до сих пор. Он поддразнивал ее, спорил с ней, сражался с ней, и, тем не менее, каждая минута, даже секунда общения с ним – ни с чем не сравнимое и невыразимое счастье.

«Может быть, если бы я высказала желание работать в кладовой или помогать садовникам, он позволил бы мне остаться, и нам вовсе не надо видеться, если только он сам этого не захочет: главное, я буду здесь, с ним, а это так чудесно – быть поблизости от него!»

Она выбралась из-за тяжких занавесей в комнату и подошла к массивной кровати, но после яркого солнечного света в сумерках, царивших в спальне, она графа почти не видела.

«А что, если, – подумала Пандора, – воззвать к его подсознанию и таким образом сообщить ему о своей вечной любви?»

Она опустилась перед ним на колени.

«Я люблю тебя! И я хочу, чтобы ты полюбил Чарт. Для себя я не прошу у тебя ничего, кроме разрешения остаться здесь потому, что эта земля – часть меня самой, и еще потому, что я уверена: придет день, и Чарт тебе тоже принесет радость и счастье, если ты только примешь его в сердце своем».

И сказала она это с такой страстной убежденностью, что на глазах выступили слезы.

Граф, однако, даже не пошевельнулся, и Пандора с отчаянием вдруг поняла, что он ее по-прежнему не слышит, а время бежит, и скоро приедет дядя и увезет ее с собой. Пандора знала, что, если он будет настаивать на ее возвращении в Линдчестер, она в конце концов подчинится его воле, так как вряд ли он согласится выслушать доводы в ее пользу от такой «мелкой сошки», как деревенский врач.

«Как только я возвращусь во дворец, Норвин сразу же забудет обо мне, а потом вернется в Лондон, где его ожидает Китти».

И Пандоре почудилось, будто ей вонзили в сердце нож и дважды там повернули! Да, незачем обманывать себя несбыточными надеждами! Китти его будет ждать, и пусть она пьет, пусть она вульгарна, но с ней ему все равно весело и приятно, она его забавляет, она относится к тому типу женщин, которых граф, Фредди, Ричард и Клайв предпочитают всем остальным!

Пандора едва успела подняться с колен, как дверь открылась и вошла миссис Мэдоуфилд.

– Я уже хорошо отдохнула, мисс Пандора, – прошептала она, – пойдите прогуляйтесь в саду и подышите свежим воздухом. Нехорошо это – почти целый день просидеть будто в заточении, да еще в такую прекрасную погоду! Бэрроуз уже накрыл для вас чай, так что выпейте чашечку. Это пойдет вам только на пользу!

Пандору трогало доброе отношение слуг, но, увы, она сразу же вспомнила, что тетя, с ее вечными придирками, тоже изготовилась к встрече с племянницей в епископском дворце, – и содрогнулась! И все же как хорошо, что здесь, на террасе, во всей своей сверкающей красе ее ожидал прекрасно сервированный стол. Солнечный свет заливал террасу, Пандора медленно пила душистый китайский чай и вспоминала, что именно этот сорт всем остальным предпочитала и мама.

Она съела сэндвич: ломтики были такие тонкие, что казались почти прозрачными, и какой восхитительный у него вкус! Пандора взяла с блюда еще два сэндвича, в дорогу, и через длинное, до пола, французское окно вышла в сад.

Вот то же самое – вспомнила Пандора – она сделала вчера вечером: вышла прогуляться, но как драматически все закончилось! Сэр Гилберт вызвал графа на дуэль, и ее любимый был ранен и теперь страдает!

«Как же много всего случилось со мной со дня приезда в Чарт!» – вздохнула Пандора.

Через зеленую, словно покрытую бархатом лужайку она дошла до розария и старинных солнечных часов и прильнула к ним, невольно подумав, что много представителей Чартовского клана до нее вот так же к ним приникали и, наверное, тоже вопрошали судьбу о том, что она им сулит. Однако, что бы ни случалось, когда они умирали, Чарт все равно оставался жить!

Пандора попыталась уверить себя, что, в сущности, не важно, как сложится ее судьба, но ей так вдруг захотелось испытать все, что уготовано человеку, и в первую очередь – любовь, поэтому ее мысли постоянно возвращались к графу. И особенно к тем ощущениям, которые она испытала, когда они ехали вдвоем на лошади и он ее обнимал, а она так тесно прижалась лицом к его груди, что слышала биение его сердца. Однако, по мнению дяди и тети, ничего не могло быть предосудительнее, чем вот так ехать с мужчиной, когда на тебе только ночная рубашка и тонкий пеньюар. Как бы они ужаснулись, узнав, что племянница сидела на лошади, тесно прижавшись лицом к плечу графа!

Но что же здесь предосудительного? Ведь в тех обстоятельствах это было так естественно, оправдано и прекрасно! Однако при всей своей добродетельности Проспер Уизеридж, тетя София и дядя Огастес этого никогда не поймут, хотя граф тогда был похож на рыцаря, спасающего невинное существо от страшной и гибельной участи. Те, кто графа бранит и осуждает, настолько убеждены в его греховности, что не могут и представить его человеком, способным на добрый поступок. И еще Пандора вспомнила, как он спас ее от вожделений сэра Гилберта. Тогда, впервые в жизни, она вдруг поняла, как на графа ополчился бы весь свет за то, что он вошел к ней в спальню, а ее осудили бы потому, что она не закричала и не позвала на помощь, как полагается невинной девице. Но она тогда совсем не думала о нем как о мужчине. А вот теперь он стал для нее самым благородным и любимым человеком на свете!

И еще необходимо знать, что надо всем властвует умение мыслить, и она вспомнила строки из знаменитой поэмы Мильтона, и ей очень захотелось процитировать их кузену Норвину:

Мой Разум всемогущ!

Он может одним взглядом

Ад в Небо превратить,

А Небо сделать Адом![5]

– Да, главное в человеке – Ум и Душа! – сказала она вслух. – Во всяком случае – не только поведение.

Однако логику ее рассуждений мог бы сейчас понять только граф, и ей очень-очень захотелось поделиться с ним своими мыслями:

«Надо ему внушить как истину: то, что было Адом, может стать для него Небом, и он увидит это Небо в Чарте, который прежде ненавидел и считал преисподней!»

Пройдя в холл, Пандора уже собиралась подняться по лестнице, но вдруг остановилась как вкопанная: входная дверь была распахнута и был виден хорошо знакомый ей экипаж. Значит, дядя Огастес сам приехал за ней, чтобы увезти в Линдчестер! Она похолодела от страха так, что руки стали как лед. Пандора замерла в ожидании. Однако, к ее удивлению, по ступеням поднялся не высокий, сухопарый епископ, но Бэрроуз, который держал что-то в руке.

Взяв серебряный поднос со столика у входной двери, он положил на него конверт и направился к Пандоре:

– Вам письмо, мисс!

На мгновение Пандора оцепенела и не могла протянуть руку, но потом все-таки взяла письмо с подноса и прошла в салон, чувствуя огромное облегчение: как же хорошо, что дядя, вопреки ее страхам, не приехал сам, и сейчас это главное!

Некоторое время Пандора молча разглядывала властный, прямой почерк, которым на конверте было начертано ее имя, и чувствовала себя преступницей, осужденной на казнь, но внезапно, в самый последний момент, помилованной.

Она распечатала конверт и сначала не могла прочитать ни слова – строчки так и прыгали в глазах, но взяла себя в руки:

«Дорогая племянница!

Мы, твоя тетя и я, вернулись из Лондона и узнали от мистера Проспера Уизериджа о том, что, стоило нам лишь повернуться спиной к нашему дому, как ты повела себя самым возмутительным и непростительным образом.

Не верится, что девушка, воспитанная в строгих правилах благочестия, обманным путем, нарушая все приличия, могла поступить таким образом, который заслуживает самого сурового воздаяния.

Обсудив твое поведение, мы, твоя тетя и я, с глубоким прискорбием решили, что в сложившихся обстоятельствах больше не сможем пригласить тебя во дворец. Мой капеллан известил меня также, что твой поступок стал притчей во языцех во всем Линдчестере. Твое поведение бросает тень и на меня, а также на репутацию твоей тети и ставит нас в чрезвычайно неприятное положение.

Итак, с чувством горечи от сознания, что лично я потерпел поражение на стезе воспитания, оставляю тебя наедине с твоей совестью, уповая, что Господь все же не лишит тебя своей милости окончательно».

От удивления тараща глаза, Пандора прочла письмо один раз, затем, будто не доверяя зрению, перечитала.

Она свободна! Дядя отказался от своих опекунских прав и обязанностей и оставил ее на произвол судьбы! Ее желание исполнилось, все получилось так, как она мечтала! И все же одновременно Пандора почувствовала страх, страх перед неизвестностью. Теперь она осталась на свете одна, совсем одна, а такого одиночества она еще никогда не знала.

И тут Пандора заметила, что в конверте, кроме письма, есть еще кое-что и вынула денежный чек на сорок два фунта. Надо полагать, это все, что осталось от денежных средств отца и матери. Епископ вычел из наследства то, что потратил на похороны ее родителей, и, конечно, некую сумму, которая пошла на ее проживание и содержание во дворце. Ну что ж! Во всяком случае, он не оставил ее совсем без гроша!

С письмом и чеком в руках Пандора медленно поднялась по лестнице, и как только вошла в спальню графа, сразу же миссис Мэдоуфилд доложила:

– Мне кажется, мисс, вы должны узнать, что дамы, гостившие здесь, просили горничных упаковать вместе с их вещами кое-что, этим дамам не принадлежащее!

– Да, я ожидала чего-то вроде этого, миссис Мэдоуфилд, – таков был довольно скупой ответ Пандоры.

– Ну совсем как сороки-воровки, – язвительно вставила миссис Мэдоуфилд, – похватали то, что блестит или что поярче: вышитые накидки на стулья, личные полотенца с кружевами, фарфоровые статуэтки с туалетных столиков – все, что бросилось им в глаза, – помолчав, добавила экономка. – А эта мисс Кинг туда же: спрятала к себе в сумочку три миниатюры из бывшей спальни старой графини.

– Надо было ей сказать, миссис Мэдоуфилд, что этого делать нельзя! – огорченно воскликнула Пандора.

– Нет-нет, мисс! Все обошлось! По счастью, она тогда оставила сумочку на столе и прошла в комнату к другой даме, а я опять миниатюры повесила на прежнее место!

– О спасибо, спасибо вам, миссис Мэдоуфилд! Я знала, что вы меня поймете, как в случае с табакерками!

– А когда мисс Кинг поинтересовалась, где миниатюры, я сказала, что отдала их на реставрацию. И ей, конечно, нечего было сказать!

– Да и в самом деле: что она могла ответить в таком случае! – Подумав, Пандора решила: «Пусть граф считает, что такие дела меня совсем не касаются. Я счастлива, что спасла драгоценное достояние Чартов!»

Не сомневалась Пандора и в том, что старый мистер Фэрроу предотвратит любые хищения из Чартовского особняка в Лондоне.

«Увы, эти актрисы так же вороваты и лишены совести, как Дэлтон и мистер Энсти!» – вынесла она свой приговор и направилась в спальню графа.

О, как хочется обо всем ему рассказать! Но нет, лучше ничего не говорить. Возможно, ее вмешательство в его дела ему не понравится и он ответит, что сам все это хотел подарить Китти и что другие женщины тоже могут взять любую понравившуюся им вещь. Она ведь слышала, как однажды он сказал, что все готов развеять по ветру и оставить наследникам голые стены. Однако, может быть, его ненависть к Чартовскому клану тоже развеялась после ее рассказа, как мама хотела помочь будущему графу? Возможно ли это? Можно ли считать, что его ненависть исчезла? И надеяться, что граф теперь в какой-то мере неравнодушен и к ней? К Пандоре?

И она снова опустилась на колени около его постели. Увы, он по-прежнему был недвижим, все так же хранил молчание, и ее вдруг охватил панический страх: а жив ли он? И она просунула под его рубашку ладонь и потрогала грудь: бьется ли сердце?

Да, оно билось, и это биение отдалось радостью и трепетом в ее собственном сердце и во всем теле, и гораздо настойчивее и сильнее, чем раньше!

– Я люблю тебя, я принадлежу тебе, я твоя, – прошептала Пандора. – Я твоя, независимо от того, желаешь ли ты этого сам или нет. Я никого и никогда не буду любить, только тебя! Ты вся моя жизнь, отныне и навсегда!

Ее слова прозвучали как клятва. Это была клятва не только в любви, но и в верности. Она сложила к его ногам всю себя, целиком и навечно, и каков бы ни был его ответ, как бы граф ни поступил – она будет любить его всегда!

Глава 7

– Спасибо, Фэрроу, увидимся завтра, – сказал граф, – надеюсь к тому времени уже встать на ноги.

– Я тоже надеюсь на это, м’лорд, – ответил Майкл Фэрроу. Он собрал с постели все бумаги – предмет обсуждения, – поклонился и ушел.

Лишь только за Фэрроу затворилась дверь, граф щелкнул пальцами, взглянув на дальний угол спальни, и молниеносно маленькое, проворное, быстроногое создание вскочило на постель, улеглось рядом и лизнуло руку графа, всеми движениями тела выражая безмерную благодарность и любовь. Граф ласково потрепал уши спаниеля:

– Ты, наверное, понимаешь, что наживешь кучу неприятностей, так вольно обращаясь с шелковым одеялом?

Но звук голоса, казалось, только поощрял существо к дальнейшим проявлениям любовного экстаза, с которым оно лизало руки хозяина. Это ощущение стало первым, что почувствовал граф, когда после трех суток горячечного бреда он наконец пришел в себя и никак не мог понять, что происходит. Вот тогда в первый раз он и встретил взгляд карих глаз маленького черно-белого создания.

– Его зовут Джуно[6], – пояснил тихий голос, и Пандора встала со своего кресла у окна.

– А кто вам сказал, что я хочу завести собаку? – сонным голосом спросил граф, но, уже задавая вопрос, знал ответ: это было еще одно звено в цепи, которая должна была соединить его с Чартом.

Пандора ничего не ответила, но стояла и смотрела на него с тем же самым выражением в глазах, что он заметил у Джуно. Между прочим, она объездила всех владельцев собак в окрестностях, прежде чем нашла то, что, по ее мнению, обязательно должно было понравиться графу. И в ту же минуту, когда Пандора впервые внесла Джуно в спальню графа, она убедилась в правильности своего выбора. Эта маленькая собачка, казалось, совершенно ясно, точно и сразу поняла, что от нее требуется, и, подойдя к постели, устремила на господина немигающий взгляд, от которого он и проснулся. И вот граф уже пару дней не способен устоять перед ее мягкой, вкрадчивой настойчивостью, и, вопреки запретам Пандоры, Джуно вскакивал к нему на постель, когда он оставался один в комнате. Обладая более острым слухом, чем граф, Джуно быстро соскользнул на пол и мгновенно устроился в своем углу за секунду до того, как дверь снова открылась.

Это вошла Пандора, держа в руках высокую вазу с белыми лилиями.

– Еле дождалась, когда уйдет Майкл Фэрроу, чтобы принести вам цветы. Они так прекрасны и пахнут божественно!

– И поэтому они подходят меньше всех других цветов для грешника вроде меня, – поддразнил ее граф. – Нет, Пандора, вам бы надо было оставить их у себя. Мне всегда говорили, что такие лилии – символ святости!

Как только немного окреп, граф снова стал ее дразнить, и между ними опять завязалась прежняя словесная дуэль. А когда Пандора поставила лилии на комод, он добавил:

– Фэрроу рассказывал, как вы неустанно трудились с той самой минуты, как меня подстрелили.

Пандора занервничала и несколько напряглась. Она не рассказывала ему ничего о том, как вела себя после дуэли, на том основании, что, по ее мнению, это может заставить графа волноваться. Однако, если говорить совершенно честно, она беспокоилась, как бы он не решил, что она чересчур вмешивается в его дела.

– Вы послали старика Фэрроу закрыть мой лондонский дом, – и Пандоре показалось, что он ее упрекнул.

– Но ведь был уже конец сезона, – тихо возразила Пандора, – и поэтому я подумала, что вам необязательно содержать столько слуг.

– Но в Лондоне еще работают театры.

Граф явно что-то имел в виду и следил за выражением ее лица.

Она покраснела и отвернулась, так что теперь он мог видеть лишь ее затылок, а потом подошла к окну.

– Опять открыть дом не составит никакого труда.

– И еще вы поручили некоему Уинслоу подготовить какой-то инвентарный список – как сообщил мне Фэрроу, и в этом списке отмечены отсутствующие вещи. Мне кажется, вам это должно быть интересно.

– Это меня не касается.

– Неужели? А я полагал, что, напротив, вам бы хотелось его посмотреть.

Она промолчала, а граф продолжал:

– Фэрроу также рассказал, сколько трудов вы потратили на то, чтобы собрать для Китти деньги, которые она потребовала у вас, прежде чем уехать. Ему пришлось даже занять десять фунтов у викария, – и граф засмеялся. – Вот уж действительно тот случай, когда Церковь уделяет нечестивцу не только каплю воды, но нечто побольше.

И тут Пандора снова к нему повернулась:

– Пожалуйста, не говорите обо всем этом в таком духе, – взмолилась она. – Вы можете считать, что я повела себя неправильно, но иначе она отказалась бы уехать, а покой был жизненно необходим для вашего выздоровления.

– И разумеется, вы правильно рассудили, что она – источник большого для меня беспокойства, – опять насмешливо заметил граф.

– Мне жаль, если я поступила неправильно, – пробормотала Пандора, – я знаю, что вмешалась не в свое дело, но тогда я считала, что поступаю правильно.

– Правильно, с вашей точки зрения или с моей? – поинтересовался граф.

– Разумеется, с вашей. Ко мне все это не имеет никакого отношения.

– Чарт не имеет никакого отношения к вам? Вот уж действительно праведница Пандора: то, что вы сейчас говорите, близко соседствует с грехом лжи.

– Я люблю Чарт, и вам это очень хорошо известно! Но это ваше имение, ваш дом, ваше поместье, ваше собственное царство.

– То, что вы сказали, заставляет меня вспомнить строчки из Мильтона – моего Мильтона: «Я искал пепелище, / а обрел королевство!»

– Означает ли это, что и вы его обрели? – Она спросила это с такой страстью, что удивилась сама, но ведь именно об этом она и хотела знать, именно этот вопрос жаждала задать графу с тех самых пор, как он начал проявлять интерес к происходящему и захотел повидаться с Фэрроу, чтобы отдать свои первые приказы, связанные с положением дел в усадьбе.

Граф протянул ей руку:

– Подойдите ко мне поближе, Пандора, я хочу серьезно поговорить с вами.

Словно нехотя, но сильно волнуясь, она сделала к нему несколько шагов:

– Если вы достаточно окрепли, я бы тоже хотела с вами поговорить.

– Я чувствую себя для этого вполне хорошо, – подтвердил граф, – так что можете начинать разговор, почему бы и нет? А так как у нас у обоих есть что сказать друг другу, то я должен разыграть роль джентльмена и пропустить даму вперед!

Пандора села на стул возле кровати, поставленный для тех, у кого могло возникнуть желание поговорить с графом. Глядела она не на него, а на свои нервно сплетенные пальцы, и глядела так, словно еще никогда их до этого не видела.

– Возможно, вас удивит, почему дядя Огастес, – тихо и нерешительно начала она, – разрешил мне остаться здесь после того, как сам он вернулся в Лондон.

– Да, мне это приходило в голову, но он, наверное, решил, что, простертый на ложе страдания и в бессознательном состоянии, я вряд ли представляю угрозу вашей беззащитной юности и целомудрию.

– Дядя Огастес сам сюда не приезжал, чтобы повидаться со мной, как я того ожидала, а вместо этого прислал письмо.

Граф ничего не ответил, и она продолжила повествование:

– В письме он сообщил, что я стала причиной скандальных слухов в Линдчестере и что ни он, ни моя тетя не хотят больше видеть меня в своем доме.

Граф удивленно поднял брови, но потом заметил:

– Вы должны были предвидеть такой поворот в ваших с ним отношениях, и фактически вы его предвидели уже тогда, когда бежали сюда от вулканической страсти капеллана, – он чуть-чуть насмешливо улыбнулся. – Вспомните, что вы мне сами сказали относительно моего окружения, состоящего из шлюх и актрис, с которыми ни один порядочный человек не пожелает знаться, то есть повторили то, что говорил капеллан.

Пандора хотела возразить, но оборвала себя на полуслове, а граф продолжал:

– Вы сами выбрали сошествие в Ад и поэтому вряд ли имеете право осуждать богобоязненного епископа за то, что уронили себя и свою дотоле незапятнанную репутацию в его глазах.

– Я не жалуюсь, однако мне теперь надо самой думать об устройстве моего будущего, вот поэтому я и хотела бы попросить вас кое о чем.

– О чем же?

– Я подумала, может, вы позволите мне остаться здесь, в вашем доме? – И на мгновение Пандора смолкла, а потом быстро-быстро продолжила: – Не как ваша гостья, нет! Я не хочу ни в коем случае стать для вас обузой, но я могла бы помогать на кухне или вместе с миссис Мэдоуфилд заботиться о постельном белье. Да я могла бы много в чем помочь, а вы бы даже и не подозревали о моем присутствии в доме.

– И вы полагаете, что такая жизнь сделала бы вас довольной своим жребием?

– Быть в Чартхолле уже само по себе небесное счастье! – воскликнула Пандора, и ее лицо просияло. – Честью своей клянусь, я не сделаю ничего такого, что сможет вас рассердить, покажется навязчивым. Главное, чтобы я могла жить здесь и время от времени видеть…

И она внезапно осеклась. Она так высоко воспарила в своих надеждах, что все последующие слова прозвучали бы слишком искренно и выявили их сокровенную суть.

Однако граф, как она уже догадалась, тоже понял, что осталось нечто главное, недосказанное ею.

– Видеть, – повторил он, – что? Или – кого?

– Деревенских жителей, которых я очень люблю, – нерешительно закончила она.

– Да, разумеется, – согласился с ней граф, – и вы, конечно, не думаете о том, как вам будет трудно удержаться от упреков и выражений неудовольствия, когда я в очередной раз приглашу сюда своих беспутных лондонских друзей, которые бьют посуду, воруют или накладывают руки на вещи, которые вы считаете священными, так как здешние хозяева владели ими столько времени!

– Да, правда, мне это обязательно будет небезразлично, – откровенно ответила Пандора, – но вы о моих чувствах не узнаете!

– Только потому, что вы их не проявите? А вы не думаете, что я почувствую ваше глубочайшее осуждение происходящего, вибрирующее во всей атмосфере дворца, и это осуждение будет звучать у меня в ушах как голос совести, твердящей о моей крайней греховности?

– Но я постаралась бы не вызывать у вас подобных мыслей.

– А что, если, несмотря на все ваши старания, я все равно пойму, что вы думаете, чувствуете и как при этом страдаете?

– Знаете, смысл ваших речений, – еле слышно отвечала Пандора, – в следующем: вы не желаете моего здесь присутствия.

– Я этого не говорил.

– Но вы этого хотите, – твердо заявила она, – и я это понимаю.

Она вздохнула, нервно переплетя дрожащие пальцы, но голос был тверд и мужествен:

– Доктор Грэм сказал, что постарается найти мне какую-нибудь работу. Хотя для меня, наверное, лучше насовсем покинуть Чарт.

– Это было бы с вашей стороны очень и очень эгоистично.

– Эгоистично?

– А кто же станет давать мне уроки по истории моего клана, если вы уедете? Кто будет рассказывать, как поступали все графы Чартвудские – и мой предшественник, и предшественники моего деда, прадеда и прапрадеда?

– Я не понимаю, что вы хотите всем этим сказать. Вы не желаете, чтобы я здесь оставалась и в то же время говорите…

– Но я не говорил, что не желаю вашего здесь присутствия. Я лишь сказал, что, как бы искусно вы ни пытались скрыть факт вашего пребывания в усадьбе, я все равно буду его ощущать.

Пандора беспомощно развела руками и жалобно взглянула на графа:

– Ну тогда скажите, что мне делать дальше?

Они смотрели друг на друга, не в состоянии отвести глаза в сторону, а затем после паузы, которая ей показалась вечностью, Пандора, решив, что ошиблась, хотя взгляд графа был очень красноречив, почти прошептала:

– Я не понимаю.

А граф протянул руку, и, словно повинуясь магнетизму его взгляда, она вложила в нее свою, а потом он крепко прижал Пандору к себе, и вдруг оказалось, что она уже сидит рядом с ним на постели, лицом почти касаясь его лица.

– Вот что я хочу сказать, Пандора, – тоже тихо ответил граф, – если я должен жить в Чарте, а вы на этом настаиваете, тогда и вы должны оставаться со мной.

В глазах ее блеснул луч надежды, а он продолжал:

– И не трудясь, невидимо где-то: в кладовой или еще в каком-нибудь отдаленном углу дома, но рядом со мной.

Ее пальцы вздрогнули, и она прислонилась к нему в поисках опоры и в страхе, что прозвучавшие сейчас слова ей почудились или что она поняла их превратно.

– А если мы собираемся жить в этом доме вместе, то тем самым зададим чересчур много работы линдчестерским языкам, если вы не пожелаете придать Чартхоллу атмосферу респектабельности.

– Но каким образом я могу это сделать?

– Мне надо произнести ответ по буквам, чтобы вы его уразумели? Впрочем, любая женщина имеет право услышать сделанное ей брачное предложение.

Пандора вздрогнула и удивленно посмотрела на графа, а он очень тихо повторил:

– Так ты выйдешь за меня, моя прекрасная? Это будет странный союз – Святой и Грешника, но, может быть, мы сумеем найти середину между этими двумя крайностями.

Он сказал это так, словно был намерен сохранить привычный насмешливый и легкомысленный тон, однако взгляд его выразил совсем иные чувства, и Пандора затаила дыхание, но потом осмелела:

– Вы действительно этого хотите? – начала она, однако руки графа обвились вокруг ее талии, и он изо всех сил прижал ее к себе.

– Да, я этого хочу, – и он приник к ее губам.

Все было как во сне, и сначала Пандоре показалось, что она грезит, и лишь с трудом осознала, что все это происходит на самом деле, и происходит именно то, чего она так страстно желала, о чем молилась и что ей казалось совершенно невозможным и недостижимым.

Ее губы, очень мягкие, юные и невинные, заставили графа инстинктивно умерить пыл. Он начал целовать ее очень бережно и нежно и наконец почувствовал, что она отвечает его желанию и душой, и телом, затрепетавшим в его объятиях. Чудо его поцелуя пробудило у нее массу ощущений, которые она уже испытала, положив свою руку ему на грудь, под рубашку, когда он лежал без сознания.

Граф прижал ее к себе еще крепче, поцеловал снова, и с этим поцелуем – поняла Пандора – он отдавался ей целиком, отдавал ей Чарт и все то, что с ним нерасторжимо связано, всю его красоту, его сокровища, которые она почитала и ценила. Вся она, показалось Пандоре, тоже стала неотъемлемой частью того целого, чем являлся граф, и она трепетала от чудесной новизны и совершенства их единства. А когда граф приподнял голову и посмотрел прямо ей в глаза, у нее возникло ощущение, что он вознес ее на небо любви, с которого она уже никогда не вернется вниз, на землю.

– Я люблю тебя, – прошептала Пандора. Эти слова она много раз твердила мысленно, однако никогда не верила, что сможет когда-нибудь повторить их вслух.

– Что ты сотворила со мной, любимая? – спросил граф тихо и прочувствованно. – Наверное, я мог бы предвидеть это, когда ты впервые переступила порог Утренней комнаты и вид у тебя был такой испуганный, но ты была так невероятно прекрасна в своем скромном пуританском платьице.

– Ты меня вправду любишь?

– Я пытался тебя возненавидеть, ведь ты была одной из Чартов, то есть принадлежала к семейству, которое я проклинал. Я хотел тебя шокировать тем, какие у меня друзья, их поведением. И что же! Вместо всего этого я не видел ничего, кроме твоего лица и того, какие у тебя глаза. Они взяли меня в плен до конца моих дней, я уверен в этом.

– Это же не может быть правдой. Не может быть, чтобы ты желал меня, – пробормотала Пандора.

И слезы хлынули у нее из глаз – так была полна счастьем любви ее душа, но граф поцелуями осушил их, а потом снова нашел ее губы, и теперь поцелуи его стали страстнее и требовательнее, как будто он желал овладеть каждой частицей ее существа, сделать ее навсегда, безраздельно своей.

– Я тебя люблю! Я люблю тебя бесконечно, всезахватывающе и, подобно тебе, не в состоянии поверить, что это все происходит со мной наяву, мое сокровище, и, наверное, ты сейчас скажешь, будто это Чартхолл испытал на нас свою волшебную власть.

– Да, может быть, это его обаяние, может, память о тех, кто жил здесь до нас, а может быть, это собственное наше к нему отношение. Но когда я в тебя влюбилась, я и помыслить не смела о том, что ты тоже полюбишь меня.

– А теперь ты понимаешь, что я тебя действительно люблю?

Она прижалась лицом к его груди, но ответить была не в силах: тело опять охватил могучий трепет, а сердце пело.

Граф поцеловал ее волосы:

– Вот так же, фиалками, пахли твои волосы, когда я посадил тебя на лошадь впереди себя, после того как те свиньи похитили тебя, и тогда же я понял: вот аромат, который должен царить в моем доме, как он уже царит в моем сердце.

– О Норвин, – прошептала Пандора, вспомнив об одуряющем запахе духов, которыми так изобильно пользовалась Китти, а также другие актрисы.

И, словно угадав как всегда, о чем она только что подумала, он прибавил:

– Да забудь ты о них! Они сыграли свою главную роль в жизни: свели нас с тобой вместе. Поистине, судьба движется только ей одной известными путями!

– Однако если это правда, то я вечно буду им благодарна, глубоко благодарна за нашу встречу. Но Норвин?

– Что тебя тревожит?

– Ведь они такие все красивые, интересные, забавные. С ними всегда весело, и я боюсь, что покажусь тебе скучной.

Сказала она это, не глядя на него, а поэтому и не видела, как он улыбнулся, и улыбка эта была прощальная: он расставался с прошлым, он закрыл книгу былого навсегда.

– Да, свет рампы не подчеркивает ослепительно твою красоту, моя любимая, ты не носишь брюки, не упиваешься до рассвета шампанским. Но, знаешь, у меня такое ощущение, что драма и романтика, окутывающие существование Чарта, более интересны и захватывающи, чем «Опера нищих» или другая какая-нибудь пьеса, – и он обнял ее еще крепче. – А главное, обещаю тебе, что ни одна ведущая актриса никогда не покажется мне прекраснее и соблазнительнее тебя.

И, просияв улыбкой счастья, Пандора взглянула на графа, и он снова прижался поцелуем к ее губам, и теперь он целовал ее так настойчиво, что она ощутила во всем существе своем тот же огонь желания, что горел в его пламенном взгляде.

С усилием оттолкнув его от себя, Пандора встала с кровати.

– Ты же ведь, как все мы считаем, сейчас инвалид, – задыхаясь, проговорила она. – Ты не должен перевозбуждаться.

– Но я уже перевозбудился!

– И этому виной я?

– Да, я желаю тебя безумно! Мне хочется доказать тебе всю силу моей любви!

Он сказал это с такой страстью, что румянец окрасил ее щеки, и граф негромко рассмеялся:

– Моя ненаглядная, сокровище мое, невинная маленькая моя Святая, я не должен был, конечно, шокировать тебя необузданностью своих страстей, – и он опять попытался обнять ее, но она увернулась и отошла за пределы досягаемости, хотя взгляд ее был полон любви.

Сейчас, с щеками, покрытыми густым румянцем, с припухшими от его поцелуев губами, с прядками волос, выбившимися из аккуратной прически, она выглядела невероятно красивой: таких прекрасных женщин, привлекательных и соблазнительных, он еще никогда не встречал и умоляюще протянул к ней руки:

– Иди ко мне! Я хочу тебя!

– Пожалуйста, будь разумен, побереги себя, – и тут, словно какая-то невидимая сила толкнула ее вперед, и она упала – нет, не в его объятия, но на колени перед графом. – Ты действительно хочешь, чтобы я стала твоей женой? Именно этого и я жажду, именно этого пожелала бы мне мама: чтобы я опять стала жить в ее доме! Но это так чудесно и прекрасно, что кажется сном, и мне страшно, что я скоро проснусь.

– Да, все это правда, любимая, но ты должна мне помочь. Я жил беспорядочной, нехорошей жизнью до встречи с тобой, и ты сейчас мне очень, очень нужна. Один Бог знает, до какой степени ты мне необходима!

Пандора прижалась щекой к его руке.

– Наверное, то, что я сказал, мужчина всегда говорит женщине, когда желает обладать ее телом, завоевать ее любовь, но я от тебя хочу много больше.

Пандора сияющими глазами посмотрела на графа.

– Я так долго жил в ненависти, – продолжил граф, – что она пустила в душе моей глубокие корни. Эта ненависть окрашивала все мои поступки, слова и мысли.

Он помолчал, и внезапно голос его стал хриплым и резким:

– Называя себя грешником, я ничего не преувеличиваю, Пандора. Я совершал такие поступки, которых стыжусь и о которых, надеюсь, ты никогда не узнаешь, но ведь, как бы то ни было, я их не могу отменить и сделать вид, что ничего такого не было, и когда-либо совершенно освободить свою совесть или то, что ты называешь душой, от бремени подобных поступков.

– Но ты уже прощен! – тихо отозвалась Пандора.

– Ты сейчас помышляешь о той радости, которая царит на небесах, когда какой-нибудь грешник чистосердечно раскаивается, – слегка улыбнувшись, возразил граф, – но, Пандора, я беспокоюсь не о небесах, а о тебе, – и он крепко сжал ее пальцы: – Ты так добродетельна, так добра и чиста, что это меня пугает.

– Чего же ты боишься?

– Что рано или поздно ты с отвращением от меня отвернешься и оставишь меня, потому что, как бы я ни старался – «Так труден путь, что нас ведет из Тьмы ко Свету!».

Тут голос его замер, и она поняла, что он ожидает ее ответа, словно уже предстал на Страшный Суд, избежать которого не властен.

Пандора поднялась с колен и села, обняв его, рядом на постели.

– Ты кое о чем забыл, – прошептала она.

– О чем же?

– О том, что́ есть главное в жизни! О том, что дороже всего на свете! И это есть единственное, что побеждает Тьму, греховность и даже смягчает расплату за прошлое!

Граф придвинулся к ней поближе:

– Неужели наша любовь может все искупить?

– А ты в этом еще сомневаешься? Истинная любовь просвещала и освящала жизни тех, кто шел этим путем – путем любви, – с первых дней сотворения мира.

– И это любовь, что связывает нас с тобой?

– Да, я люблю тебя именно такой любовью. Для меня ты всегда был человеком добрым и великодушным. Меня не касается то, как ты жил до нашей встречи: я могу думать сейчас только о том, что мы можем быть вместе в будущем.

Граф сжал ее так крепко в своих объятиях, что ей стало трудно дышать.

– Да, мы будем вместе, сокровище мое, чудо мое, хотя, конечно, любовь твоя мне дана не потому, что я ее заслужил, но потому, что сам тебя люблю.

– А тебе этого будет достаточно, чтобы чувствовать себя счастливым?

– Да разве можно желать кого-нибудь, кроме тебя? Ну и, конечно, будущего графа Чартвудского, наследника.

Вот именно такого ответа она жаждала больше всего и поэтому подняла личико и поцеловала Норвина.

В то же мгновение их охватило пламя любви, и, крепко обняв Пандору, граф стал ее целовать, и целовать, и целовать, пока спальня не поплыла, словно в тумане, у нее в глазах.

– Я люблю тебя! О Норвин, как же я тебя люблю, – едва слышно прошептала Пандора, – но тебе нельзя, ты должен отдохнуть!

И, сделав над собой сверхъестественное усилие, Пандора снова вырвалась из спасительного убежища обнимающих ее рук и укоризненно сказала:

– Вот посмотри на Джуно! Сколько раз я ему твердила, что прыгать на кровать нельзя и миссис Мэдоуфилд придет от этого в ярость!

Граф рассмеялся и взглянул на собачку, а она, возревновав, потому что он не уделяет ей своего внимания безраздельно, уже уютно устраивалась рядом с ним.

– О чем ты больше всего сейчас беспокоишься, так это о том, как бы Джуно не поцарапал покрывало, которое было вышито в незапамятном году некоей владелицей Чартхолла, не нашедшей себе лучшего занятия!

– А это было в 1706 году – вот когда она трудилась над покрывалом, – уточнила Пандора, – и это была супруга второго графа Чартвудского, в то самое время сражавшегося под знаменами Мальборо.

Пандора произнесла это совершенно автоматически, и они внезапно расхохотались.

– Да, наверное, когда я буду тебя обнимать, – воскликнул граф, – ты будешь вести себя как нечто среднее между историческим справочником и путеводителем! – И Пандора несколько обеспокоенно взглянула на него: шутит ли он или все же несколько уязвлен в своих чувствах, но он взял ее руку и поцеловал. – Но я буду твоим очень послушным и старательным учеником, моя обожаемая маленькая Святая, а ты разрешишь мне научить тебя тому, что гораздо важнее даже истории всех добродетельных и респектабельных представителей Чартовского клана.

– А что же это?

– Я тебя научу любить меня: как бы ты ни была сведуща во многих других делах, полагаю, что в том предмете, который я тебе стану преподавать, ты будешь моей ученицей.

– Очень старательной и послушной, – прошептала Пандора. И не в силах больше противиться нахлынувшим чувствам, она позволила ему снова обнять ее и отдалась его безудержным, страстным, требовательным поцелуям.

А снаружи солнце красило волны озера в золотой цвет и ослепительно сверкало на окнах огромного дома, который несколько столетий охранял, защищал, вдохновлял и возвышал души своих обитателей.

Примечания

1

Битва при Бленхейме (1704), в которой герцог Мальборо одержал победу над французами и немцами, была воспета в поэме Аддисона «Кампания» (1705). – Прим. перев.

2

Д ж о н с, И н и г о (1573–1652) – архитектор, театральный дизайнер, живописец, литератор, знаток древнеримского и итальянского искусства, оказавший огромное влияние на развитие этих видов мастерства в Англии. Особенно знаменит выстроенный по его плану Уайтхолл (1610–1622). – Прим. перев.

3

Так называли во время английской буржуазной революции XVII в. сторонников парламентаризма. – Прим. перев.

4

Комическая опера Джона Гэя (1685–1732), т.  н. «ньюгейтская пастораль» (Ньюгейт – старинная английская тюрьма), мысль о создании которой подал Свифт. Ее главные действующие лица: Пичем, скупщик краденого и одновременно осведомитель, его жена и дочь Полли, которая влюбляется в «капитана» Макхита, галантного бродягу. Одно время была запрещена (1728). – Прим. перев.

5

Перевод с англ. М. Тугушевой.

6

Юнона. – Прим. перев.


Купить книгу "Святая и грешник" Картленд Барбара

home | my bookshelf | | Святая и грешник |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу