Book: Проданная невеста



Проданная невеста

Барбара Картленд

Проданная невеста

Примечание автора

Молодые щеголи эпохи Регентства[1] не были заняты делом и потому тратили время на игру в карты, попойки и ухаживание за хорошенькими куртизанками.

В Лондоне существовало множество игорных домов, в каждом клубе были особые «карточные комнаты», где игра шла по самым высоким ставкам.

Лондон был полон соблазнов для любого молодого человека, когда он после окончания войны и нелегкой службы в армии Веллингтона возвращался к гражданской жизни.

Многие аристократы проигрывали не только фамильные драгоценности, на которые не распространялось право майората, но и недвижимость — даже целые улицы и площади Лондона, цена на которые в наше время достигает астрономических цифр.

Трудно не пожалеть этих юнцов, которые хоть и были неразумны и безрассудны, но обладали гордостью, сохранявшейся в любых обстоятельствах, — даже при полном разорении.

Показанное в книге благоговейное отношение китайцев к своим древним реликвиям сохраняется и доныне, и священные резные изображения, передаваемые от отца к сыну, служат объектами поклонения для всех членов семьи.

Глава 1

1818 год

Члены клуба «Уайтс»[2], мирно восседавшие с утра в буфетной, в изумлении воззрились на графа Блэйкни, бурно ворвавшегося в комнату.

— Ради Бога, дайте мне чего-нибудь выпить! — обратился граф к одному из лакеев клуба.

Заметив в другом конце комнаты лорда Фулборна, граф подошел к нему и бросился в кожаное кресло.

— Со мной все кончено, Чарлз! — заявил он. — Целиком и полностью!

— Полагаю, — сказал Чарлз Фулборн, — что ты потерял свои деньги.

— Я потерял все, что имел, и даже больше того, черт побери! — ответил граф. — Если никто за меня не поручится, то в следующий раз ты увидишь меня уже во «Флите»[3].

Лорд Фулборн взглянул на графа с удивлением и убедился, что, упоминая о «Флите», его друг вовсе не шутит.

— Как мог ты быть таким дураком, — заговорил лорд понизив голос, так как видел, что все присутствующие навострили уши, — чтобы играть, не имея на то никаких возможностей?

— Это был мой единственный шанс раздобыть денег для кредиторов, и вот теперь Кэйтон требует с меня свой выигрыш. А Кэйтона не разжалобишь!

В эту самую минуту лорд Энтони Кэйтон, высокий, красивый молодой человек, вошел в буфетную, словно само упоминание его имени вызвало его сюда.

Он огляделся, увидел графа и направился к нему.

— Если вы, Блэйкни, воображаете, что вам удастся избежать уплаты долга, — зло проговорил он, — то вы ошибаетесь. В прошлый раз вы не заплатили проигрыш, но теперь я добьюсь, чтобы вас выгнали из клуба!

— Я и сам из него уйду! — отрезал граф.

Он поднялся с кресла и встал прямо перед лордом Энтони. Молодые люди смотрели друг на друга, точно разъяренные звери.

На физиономиях некоторых наблюдателей этой сцены появились легкие улыбки. Было известно, что две недели назад граф и лорд Энтони поссорились из-за одной очаровательной куртизанки.

Победа досталась Графу; лорд Энтони был взбешен и поклялся отомстить.

Куртизанка, обнаружив, что у графа в карманах гуляет ветер, предпочла ему буквально через неделю какого-то богатого содержателя, но это отнюдь не умиротворило лорда Энтони.

— Я собираюсь послать вам вызов! — громогласно объявил лорд Энтони.

— Можете заниматься этим, пока не посинеете, — парировал граф. — Я уезжаю в деревню и посмотрю, что там еще можно продать. Но тем, что останется после того, как на имущество наложат лапу кредиторы, даю вам слово, не накормишь и цыпленка!

— Если вы будете продолжать в том же духе, я вас ударю! — выкрикнул лорд Энтони.

Лорд Фулборн, поняв, что Кэйтон вполне готов осуществить свое намерение, поспешно вскочил и встал между противниками.

— Немедленно прекратите это, вы оба! Энтони, ты не хуже меня знаешь, что у Дэвида ни гроша за душой. — Он повернулся к графу и продолжил: — А ты, Дэвид, не имеешь права играть, понимая, что состояние твое рушится и тем, кто от тебя зависит, нечего есть.

Его слова пристыдили графа.

Лорд Энтони круто повернулся и, бормоча себе под нос какие-то угрозы, вышел из буфетной.

Лорд Фулборн положил руку графу на плечо.

— Отправляйся-ка домой, Дэвид, — негромко предложил он. — У меня такое чувство, что дела еще хуже, чем ты себе представляешь.

— Я знаю, насколько они скверны, — ответил граф. — Лучшее, что я могу сделать, это пустить себе пулю в лоб.

С этими словами он удалился, а в комнате сразу после его ухода началось как бы некое жужжание голосов: застывшие в молчании при виде развернувшейся у них на глазах драматической сцены члены клуба принялись обсуждать происшедшее.

Лорд Фулборн уселся на свое место, и почти тотчас какой-то джентльмен поднялся с кресла в углу, где он сидел и читал «Таймс», подошел к лорду Фулборну и, подсев к нему поближе, заговорил:

— Мое имя Уинтон. Я был знаком с вашим отцом. Я лишь недавно вернулся в Англию, и мне любопытно узнать, из-за чего поднялся весь этот шум.

Лорд Фулборн взглянул на него и решил, что никогда и в глаза не видел этого человека.

На вид ему года тридцать четыре, наружность примечательная, на лице печать властности. Пожалуй, даже красив, только взгляд жестковатый и очень уж твердая складка губ.

Что и говорить, лицо привлекает внимание. Интересно, кто он такой и каким образом стал членом клуба?..

Клуба привилегированного, одного из старейших в Лондоне и известного тем, что членами его становились только отпрыски наиболее знатных фамилий. Попасть в него было труднее, чем в любой другой аристократический клуб.

Но незнакомец ждал ответа на свой вопрос, и лорд Фулборн сказал:

— Вы же слышали, что граф Блэйкни попал в беду, и, к несчастью, это правда. Он унаследовал кучу долгов после смерти отца и вынужден был существовать, продавая из дома предков все, что имело хоть какую-то ценность.

Мистер Уинтон — если это было его настоящее имя — слушал с напряженным вниманием, и лорд Фулборн добавил:

— Я полагаю, что долги достигли огромных размеров и кредиторы добьются распродажи всего оставшегося имущества.

— А если это их не удовлетворит? — задал вопрос человек по имени Уинтон. — Тогда граф и в самом деле окажется в долговой тюрьме?

— Это вполне реальная возможность, — отвечал Чарлз Фулборн. — Поставщики устали от джентльменов, живущих в долг, и граф неделю назад получил уведомление о возбуждении против него судебного преследования. На его примере будет, так сказать, преподан урок другим безответственным молодым людям.

Мистер Уинтон минуту помолчал, потом заметил:

— Думается, я помню покойного графа.

— Его все любили, — сказал лорд Фулборн, — однако он был игроком, и вот теперь его дети страдают от последствий.

— Дети? — переспросил Уинтон.

— У Дэвида есть сестра, — ответил Фулборн, — и если бы у нее была возможность провести сезон в Лондоне, она, несомненно, заслужила бы титул Несравненной. — Он сделал паузу, как бы выбирая соответствующие слова. — Она очень хороша собой, а правильнее было бы сказать — прекрасна, но в отличие от брата слишком горда, чтобы брать то, за что не в состоянии заплатить. Поэтому она живет в деревне.

— Печальная история, — сказал Уинтон. — Если я не ошибаюсь, дом графа Блэйкни находится в Хартфордшире?

— Блэйк-холл всего в пятнадцати или двадцати милях отсюда, — сообщил Фулборн, — именно там кредиторы и собираются предъявить графу все счета. — И добавил со вздохом: — Я считаю, что те из нас, кто может себе это позволить, должны купить там хотя бы что-то ненужное — во имя дружбы.

Его нежелание сделать что-либо подобное было вполне очевидно, и мистер Уинтон смерил Фулборна проницательным взглядом, прежде чем произнести не без иронии:

— В подобных обстоятельствах человеку всегда любопытно узнать, — сколько у него истинных друзей.

Он встал и направился в тот самый угол, который недавно покинул ради этого разговора.


Время уже близилось к вечеру, когда граф Блэйкни в фаэтоне, за который он не заплатил, запряженном лошадьми, которых он одолжил у приятеля, приехал в Блэйк-холл.

Пока он, въехав в давно не крашенные ворота, двигался мимо пустых домиков с заколоченными окнами, на лице у него было выражение отчаяния.

В конце аллеи показался дом; выстроенный в свое время из темного кирпича, за долгие годы приобретшего светло-розовый цвет, издали он выглядел прекрасно.

Но когда граф подъехал ближе, стали видны разбитые и не вставленные вновь стекла в окнах; во многих местах на крыше не хватало плиток черепицы.

Трава и мох проросли сквозь трещины в ступеньках, ведущих ко входу в здание.

Граф остановил лошадей и закричал очень громко, призывая кого-то.

Звук его голоса облетел вокруг дома и донесся до конюшни.

Седовласый старик медленно вышел из-за угла, и графу показалось, что старику понадобилось ужасно много времени, чтобы подойти к лошадям.

— Мы не ждали вас, м'лорд, — хриплым, каркающим голосом проговорил старик.

— А я и сам не думая, что приеду! — резко ответил граф, выбираясь из фаэтона. — Отведи лошадей в конюшню, Гловер. Завтра они понадобятся.

— Очень хорошо, м'лорд.

И Гловер, что-то бормоча себе под нос, повел лошадей к конюшне.

Граф вошел в дом через парадную дверь, которая была открыта.

Холл, обшитый темными дубовыми панелями, был слишком хорошо ему знаком, чтобы обращать внимание на пыль на полу или на то, что ромбовидные стекла с геральдическими изображениями были грязными и потрескались.

Граф бросил цилиндр на столик, который не мешало бы отполировать, и снова позвал как можно громче:

— Эйлида! Эйлида!

Ответа не последовало, и он уже собирался крикнуть еще раз, но тут послышались шаги.

Минуту спустя в холл вбежала сестра Дэвида.

— Дэвид! — воскликнула она. — Я тебя не ждала.

Брат не ответил ни слова; остановившись перед ним, девушка взглянула графу в лицо и быстро проговорила:

— Что случилось? Чем ты так встревожен?

— Всем! — коротко ответил он. — В этом мусорном ящике найдется что-нибудь выпить?

— Есть вода. Возможно, осталось немного кофе.

Граф недовольно хмыкнул, пересек холл и открыл дверь в гостиную.

То была комната великолепных пропорций; окна выходили в ту сторону, где когда-то располагался розарий.

Мебели в гостиной осталось немного.

Темные прямоугольники на стенах обозначали места, где прежде висели картины, над камином сохранились следы от снятого зеркала. Исчезли дрезденские фарфоровые статуэтки и севрские часы, которые граф помнил с детских, лет.

Дэвид повернулся спиной к пустому очагу; медный каминный прибор давно не чистили, а решетка потемнела.

Сестра пришла в гостиную следом за братом и обеспокоенно попросила:

— Будет лучше, если ты расскажешь мне худшее, Дэвид.

— Хорошо, — отвечал тот, — я расскажу. Кредиторы явятся сюда завтра и потребуют, чтобы мы продали все, что осталось в доме. Они полагают также, что найдут дурака, который купит и дом.

Эйлида вскрикнула в полном ужасе:

— Этого не может быть!

Брат промолчал, и, справившись с волнением, сестра продолжала:

— Я всегда считала, что дом перешел по наследству без права отчуждения и поэтому его нельзя продать.

— Так считал отец, — сказал граф, — но в действительности это самое «без права отчуждения», иначе говоря майорат, утратило силу после смерти седьмого графа, у которого не было сына. Наследовал двоюродный брат, но это не прямой потомок по мужской линии. Майорат перестал существовать.

— Я не имела представления об этом, — тихо произнесла Эйлида.

— Если бы папа об этом узнал, он бы продал дом со всем хозяйством! — сказал граф. — А мне теперь придется это сделать поневоле. — В голосе у него появилась горечь, когда он продолжил: — Правда, я не могу себе представить, что мы получим что-то за эту развалину, тем более что после войны ни у кого нет больших денег.

— Но, Дэвид, что же ты собираешься предпринять? — со страхом спросила Эйлида.

— Если кредиторы добьются своего, я попаду в тюрьму!

— О Боже! Нет! Ни за что!

— Они намерены таким образом дать урок тем, кто, как они полагают, собирается уклониться от платежей.

— Что же нам делать?

— Не имею ни малейшего представления. И ты, Эйлида, не хуже моего знаешь, что в доме нет ничего ценой хотя бы в шесть пенсов, иначе я это давно бы продал.

— Но должны же мы иметь хотя бы крышу над головой!

— У нас где-то есть небольшой домик в деревне, — задумчиво проговорил граф, — но ты, конечно, понимаешь, что он находится в еще более плачевном состоянии, чем этот дом.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

— Когда я попаду в тюрьму, — сказал Дэвид, — тебе придется жить здесь одной, без всяких удобств.

— А я так и живу, — ответила Эйлида. — Со мной только старая Бетси, которой просто некуда деваться, и еще Гловер… Он безумно боится угодить в работный дом.

Граф бросился на диван, не проданный до сих пор потому, что одна ножка у него была отломана и ее заменяли два подложенных кирпича.

Снова наступило молчание, потом Дэвид, обратив наконец внимание на выражение лица сестры, заговорил другим тоном:

— Прости, Эйлида. Я знаю, что вел себя как полный глупец, но теперь об этом поздно жалеть.

Сестра села радом с ним и накрыла ладонью его руку.

— Я понимаю, дорогой мой, что после войны тебе хотелось повеселиться.

— Не думаю, чтобы мои штучки особенно повлияли на то положение, в котором мы оказались, — Сказал граф. — Просто именно сейчас нам приходится взглянуть в лицо фактам. Если я попаду в тюрьму, ты будешь голодать, ведь никто о тебе не позаботится.

— Только один человек хотел бы этого.

— Ты имеешь в виду Шаттла?

— Он заезжал вчера сюда, предложил мне дом в Лондоне, бриллианты и собственный выезд.

— Черт бы побрал его наглость! — выругался граф. — Как он смеет оскорблять тебя?

— Это вряд ли следует называть оскорблением, — возразила Эйлида. — Ведь он понял, что я голодна. Кроме того, я его не ждала и на мне было не платье, а какое-то отрепье.

Граф поглядел на нее возмущенно.

— Ты собираешься принять его предложение?

— Я бы предпочла умереть, чем принять его! У него жена и дети. Меня просто тошнит от всего, что он говорит и делает.

Эйлида встала с дивана и подошла к окну.

— Я его ненавижу! — почти выкрикнула она. — Я ненавижу всех мужчин. И мне так… страшно.

— Мне тоже, — сказал граф.

Эйлида все смотрела в окно; при ясном солнечном свете растущие как попало цветы, вьющиеся растения и даже сорняки казались такими красивыми…

— Я подумала нынче утром, — заговорила Эйлида, — что у нас с тобой осталось лишь одно.

— И что же это? — поинтересовался брат.

— Наша гордость, — ответила Эйлида. — Что бы с нами ни случилось, мы — Блэйкни! Наши предки сражались в битве при Азенкуре[4]. Они были верными сторонниками королевской власти, их казнили по приказу Оливера Кромвеля. Наш дедушка был одним из лучших генералов армии герцога Мальборо.

— Можно подумать, что нам от этого какая-то польза! — пренебрежительно заметил граф.

— Они сражались за свою жизнь, а мы должны бороться за свою, — сказала Эйлида. — С какой стати нам отступать перед нашими долгами?

Она помолчала, как бы ожидая, что ответит брат, но он не произнес ни слова, и Эйлида продолжала:

— Каким бы скверным все ни выглядело, у меня такое чувство, словно призраки тех, кто раньше жил в этом доме, борются вместе с нами. Они умерли, но семья выжила… Нужно выжить и нам.

Едва она договорила, граф поднялся с дивана и подошел к ней. Он обнял сестру за талию, Эйлида придвинулась к брату поближе, и тот сказал:

— Посоветуй, что нам делать, Эйлида.

Слова его прозвучали словно жалоба перепуганного маленького мальчика, и Эйлида ответила:

— Как бы то ни было, мы должны встретить этих людей с высоко поднятыми головами и даже вызывающе, если хочешь. Пусть они заберут все, чем мы владеем, но мы останемся живы!

Она говорила так, а думала, что уже очень скоро их ожидает голод.

В течение последнего месяца, пока брат находился в Лондоне, у тех, кто оставался в доме, была еда лишь благодаря тому, что Гловер ловил силками кроликов. Случалось ему подстрелить голубя, дикую утку или другую пернатую дичь, пока еще был порох. Но порох кончился, а купить его было не на что. В качестве гарнира использовали овощи с огорода.

— Ты очень храбрая, Эйлида, — сказал граф, — и мне остается лишь надеяться, что я оправдаю твои ожидания.

— Ты только помни, что ты — Блэйкни, — посоветовала ему сестра. — Когда эти люди явятся, они сами увидят, в каком мы положении.

Граф ничего не ответил, но Эйлида понимала, о чем он думает: кредиторы не уедут отсюда с пустыми руками. Они заберут его с собой.

Ему придется гнить во «Флите», пока не свершится чудо: кто-нибудь купит дом и землю за такую сумму, которая окажется достаточной, чтобы графа освободили из тюрьмы.



— Лучшее, что я мог бы сделать, — проговорил Дэвид, — это пустить себе пулю в лоб.

— Это было бы трусостью, — с гневом ответила Эйлида, но в голосе ее послышались слезы, когда она продолжила: — Из всей семьи ты остался у меня один. Наши родственники никогда не одобряли папу, не одобряют они и тебя. Мы должны поддерживать друг друга, Дэвид, и я не могу… остаться в одиночестве.

— Найдется же кто-то, кроме этой свиньи Шаттла!

Эйлида рассмеялась.

— Ты всерьез считаешь, что здесь у меня есть возможность встретить мужчину? Я никого не могу пригласить в дом, потому что мы не в состоянии оказать хоть какое-то гостеприимство.

— Ты пристыдила меня, — смутился граф. — Я понимаю, что вел себя неблагодарно и эгоистично. Я должен был думать о тебе, а не развлекаться в Лондоне.

— Я все поняла, — возразила Эйлида. — Ведь когда ты вернулся с войны, мне было всего семнадцать лет»

— Теперь тебе почти девятнадцать, и ты хороша собой, Эйлида! Если бы я мог отвезти тебя в Лондон, я уверен, что ты получила бы дюжину предложений вступить в брак.

— Мне это совершенно не нужно, — возразила Эйлида. — Я тебе уже сказала, что ненавижу мужчин. Если бы у нас было хоть немного денег, я была бы вполне счастлива здесь… со своими лошадьми и собаками.

— Ты так говоришь только из-за грязных предложений Шаттла, сердито заметил Дэвид. — Как он вообще с тобой познакомился?

Эйлида рассмеялась.

— Он охотился, и лошадь потеряла подкову. Увидев издали, как солидно выгладит Блэйк-холл, он решил, что мы держим кузнеца.

Граф тоже не удержался от смеха.

— То-то он, должно быть, удивился, разглядев, что конюшни развалились!

— Он разглядел меня! — поправила брата Эйлида. — И этого оказалось достаточно! С тех пор он не оставляет меня в покое, и я вынуждена прятаться каждый раз, как завижу его на дороге к дому.

— К дьяволу его! Мне следовало давно уже вышвырнуть его отсюда!

— А между тем ты принимал, и даже с удовольствием, вино, которое он присылал.

— Но я понятия не имел, что он предлагает тебе стать его содержанкой!

— Ничего другого он и не имеет возможности предложить. Но если бы он овдовел, я не приняла бы ни его денег, ни его самого. Я его ненавижу! Меня от него просто в дрожь бросает. Последний его подарок я швырнула в экипаж, когда он отсюда уезжал.

— А что это было? — спросил Дэвид.

— Браслет с бриллиантами, как он утверждал, но я даже футляр не открывала.

Ей и без слов стало ясно, о чем подумал брат: этими бриллиантами можно было бы расплатиться хотя бы с частью долгов.

— Помни, что ты Блэйкни, — сказала она строго. — Если нам суждено пойти ко дну, потонем с развевающимися флагами и высоко поднятой головой!


Поздним вечером, после того как они скромно поужинали кроликом и овощами, Эйлида предложила графу открыть банкетный зал.

Они расставили немногие сохранившиеся стулья в конце зала, под балконом для менестрелей.

— Примем своих гостей здесь, сказала Эйлида, — и ты расскажешь им о нашем положении. Она видела, что граф собирается отказаться, и предупредила его отказ словами: — Тебе не нужно прибедняться, просто говори откровенно и честно.

— А почему именно так? — мрачно спросил граф.

— Потому что нет смысла быть грубым и скрытным. Будь откровенным и к тому же вырази сожаление, что так много им задолжал. Держись любезно, и тогда они, возможно, не поведут себя настолько мстительно, чтобы упрятать тебя в тюрьму.

Графа явно не убедили ее слова, и Эйлида продолжала:

— Проявляя вежливость, мы ничего не теряем, а угодив за решетку, ты уж, конечно, не найдешь себе работу.

— Работу?! — воскликнул граф. — Что ты имеешь в виду?

— Но ведь есть же что-то, чем ты в состоянии заниматься… Ты когда-нибудь пытался подвести счет своим дарованиям?

— У меня их нет.

— Чепуха! Мы все имеем какие-то дарования, определенные способности. Я вот думала, какие из моих нашли бы спрос.

— Нашли бы спрос? — спросил граф подозрительно.

— Разумеется, не у мужчины, который пожелал бы меня из-за хорошенького личика! — отрезала Эйлида. — Я думала о том, чему я могла бы обучать. Ведь я получила неплохое образование, умею играть на фортепиано, рисовать акварелью и, конечно же, ездить верхом.

И вдруг она вскрикнула:

— Именно это можешь делать ты, Дэвид!

— Ездить верхом? Само собой, я это умею. А что?

— Я помню, как ты рассказывал, что герцог Веллингтон был просто поражен, когда ты выиграл скачки с препятствиями, которые он велел устроить для офицеров оккупационной армии.

— Это правда, — согласился граф, — но я не понимаю, как я могу этим зарабатывать.

— Предположим, мы уговорим одного из твоих друзей помочь тебе… Ты бы объезжал лошадей, купленных по дешевке, а потом продавал бы их по дорогой цене.

На секунду лицо брата Эйлиды просветлело, потом он сказал:

— На деньги, вырученные от продажи одной или даже полудюжины лошадей, мы самое большее могли бы обеспечить себе пропитание. Это капля в море по сравнению с моими долгами.

Эйлида удержалась от слов, которые готовы были сорваться у нее с языка, и произнесла спокойно и мягко:

— Мы должны показать людям, преследующим тебя, что ты готов потрудиться ради выплаты долгов.

— Отлично, вот и держись своей линии! А я рассчитываю только на какой-нибудь немыслимо удачный поворот судьбы!

Это прозвучало не слишком обнадеживающе.

Ночью, лежа на своей постели в полной темноте, Эйлида призналась себе, что вряд ли удастся поладить с кредиторами и вряд ли кто-то снабдит графа лошадьми, которых он стал бы объезжать.

Ей было ясно, что в Лондоне он успел назанимать денег у своих друзей. Он проводил с ними время, гостил у них, ездил верхом на их лошадях, правил их фаэтонами. И, разумеется, брал у них деньги в долг и тратил каждый пенни на то, что Эйлида называла про себя разгульной жизнью.

Она не знала, что это в точности означает, но была уверена, что Дэвид пьет больше, чем следовало бы. И, наверное, немало времени проводит с женщинами, которых никак не одобрила бы покойная мать.

Но, говоря по правде, именно мать и отец портили Дэвида с самого его рождения.

По непонятным причинам, которых не могли объяснить врачи, девятый граф Блэйкни и его супруга только на пятнадцатом году совместной жизни, к великому своему удивлению и радости, произвели на свет сына.

Дэвид был красивым ребенком, родители его обожали, и он, можно сказать, с колыбели заправлял всем в доме. В результате он, понятно, считал, что весь мир вертится ради него.

Граф и графиня снова были в восторге, когда четыре года спустя у них родилась дочь.

Эйлида очень рано начала понимать, что Дэвид для родителей — свет их существования. Они, конечно, любили дочь, но далеко не так сильно, как ее брата.

Она тоже любила Дэвида — его нельзя было не любить. Вспыльчивый и эгоистичный, он тем не менее был смелым, добросердечным и далеко не глупым.

Сразу после окончания Итона, где он получал образование, Дэвид попал в армию. За храбрость он был дважды удостоен похвалы герцога Веллингтона, а после войны его наградили медалью.

Великий герцог захотел, чтобы Дэвид находился при нем в числе других офицеров в оккупационной армии.

Закончив службу и уйдя в отставку, Дэвид вернулся в Англию и очень скоро понял, что для графа Блэйкни Лондон — весьма приятное место.

Он попал в высший свет, и многие товарищи по военной службе ему завидовали.

Все это вскружило ему голову, и Дэвид совершенно забыл о том, что имение его полностью разорено вопреки усилиям отца поправить дела.

Сестра Дэвида превратилась почти что в прислугу, пытаясь поддерживать в доме хоть какой-то порядок.

Теперь граф столкнулся с реальностью, и Эйлида считала, что обязана успокоить и поддержать его, как поступила бы мать, если бы была жива.

— Дела очень плохи, мама, — произнесла она, все еще лежа в темноте без сна, — но я стану горячо молиться, чтобы Дэвид не попал в тюрьму. Пожалуйста, помоги мне… помоги нам обойм. Я не верю, что ты и папа не беспокоитесь о нас.

Девушка наконец уснула, убежденная, что мать услышала ее.


Наутро Эйлида спустилась вниз очень рано.

Она поискала в траве на заросшем сорняками бывшем птичьем дворе и нашла яйцо, снесенное старой курицей. Яйцо это она с осторожностью отнесла домой и подала его Дэвиду на завтрак.

Невзирая на все их тревоги, Дэвид сегодня выглядел намного лучше и веселее, чем вчера. Сказать по правде, Эйлида приписывала это тому, что ему ничего не пришлось выпить за их скромной трапезой. Большое количество кларета и бренди, которое он выпивал в Лондоне, явно шло ему во вред.

К завтраку приготовили и тосты из хлеба, полученного от булочника в обмен на пойманного Гловером кролика.

Масла не было, но владелец одного из коттеджей, знавший, как, впрочем, и все остальные обитатели деревни, в какой нужде живет Эйлида, прислал сотового меда со своей пасеки. Она расходовала этот мед бережливо, и сегодня хватило и Дэвиду, и ей самой.

Эйлида сидела за столом и размышляла, чем им придется пробавляться завтра, а Дэвид вдруг заявил:

— Должен сказать, что я не наелся.

— Может, кто-то из твоих друзей, которые собираются приехать из Лондона на распродажу, захватит с собой что-нибудь посущественнее, — предположила Эйлида, потом рассмеялась и добавила: — Баранья нога или кабанья голова будут приняты с гораздо большим удовольствием, чем ящик вина.

— Я бы хотел и того, и другого! — сказал Дэвид.

— В таком случае, как говорила мама, желание — твой хозяин.

— И если бы ты меня спросила, я бы тебе ответил, что оно весьма строгий хозяин и не слишком щедрый.

Оба расхохотались. Потом Дэвид вдруг воскликнул, словно только теперь разглядел сестру:

— Ты прекрасно выглядишь, такая нарядная!

— Это самое новое из оставшихся после мамы платьев, — объяснила Эйлида. — Я их носила очень аккуратно, но ведь надо же что-то на себя надевать. А это берегла для особых случаев.

— И сегодняшнее событие — именно такой случай? — не без горечи заметил Дэвид.

— Для меня да, — ответила Эйлида. — А ты пойди надень свой лучший сюртук и завяжи галстук в «математическом» стиле, я слышала, что он в моде в Сент-Джеймсском дворце[5].

— Кто тебе об этом сказал? — удивился Дэвид.

— Гловер. На прошлой неделе к нему приезжал сын, который служит лакеем у герцога Нортумберлендского, а уж герцог, я уверена, знает толк в моде.

— Тебе не стоило бы пускаться в разговоры со слугами, — сказал граф.

— А с кем же еще мне разговаривать? Только и слушать что кваканье лягушек да карканье грачей?

И Дэвид снова почувствовал себя пристыженным.

— Клянусь тебе, если удастся уберечь от этих жадных волков хоть какие-то деньги, я истрачу их на тебя до последнего пенни, — выспренне пообещал он, и Эйлида встала, чтобы сделать ему реверанс.

— Сердечно вам благодарна, сэр, — проговорила она, — но лично я не привыкла считать пенсы, пока не услышу их звона!

Граф не удержался от смеха.

Однако время шло, и поскольку оба они не знали, когда же в точности явятся кредиторы, то решили заранее подняться наверх.

Эйлида начистила ботфорты Дэвида накануне вечером перед сном. Приготовила она и несколько белых галстуков на случай, если Дэвиду понадобится сменить чем-то испачканный.

В комнате у Эйлиды лежала шляпа, подходящая к платью. К счастью, за пять лет, прошедших после смерти графини, фасон ее не устарел.

Платье с высокой талией и пышными рукавами, отделанное оборочками и рюшами, сшито было из голубого газа, под цвет глаз покойной графини и самой Эйлиды. У матери и дочери и фигуры были похожи.

В этом платье кожа девушки казалась особенно белой, а волосы отливали светлым золотом утренней зари.

Истинному ценителю внешность Эйлиды напомнила бы мадонн Боттичелли. В ее красоте было нечто глубоко человечное и вместе с тем одухотворенно-прекрасное; подобное лицо вряд ли можно было найти у одной из тех светских красавиц, которым законодатели бонтона присваивали титул «Несравненная».

Эйлида примерила шляпу; она оказалась мала. Девушка пошла в спальню матери и в гардеробной нашла еще две шляпы. Одна из них была отделана цветами, другая — страусовыми перьями. Эйлида выбрала вторую и нашла, что выгладит в ней весьма эффектно.

Она вышла из своей спальни в ту самую минуту, как ее брат вышел из своей.

Несколько секунд он молча смотрел на нее, потом воскликнул со смехом:

— Да ты просто сразишь их наповал!

— Именно этого мне бы и хотелось, — ответила Эйлида, — а ты, Дэвид, настоящая модная картинка!

— Ну, знаешь, такое определение меня задевает! — Дэвид сделал вид что обиделся. — Лучше уж я встречу кредиторов в рубашке, без сюртука. И рубашку выберу подырявее.

Он явно поддразнивал сестру, а она посоветовала:

— Ты бы лучше обдумал свою речь, это очень важно для нас обоих, помни!

— А я и не забывал.

Они вместе стали подниматься по лестнице.

Дверь банкетного зала Эйлида оставила открытой. Она также вытерла пыль и поставила на столик у камина розы в вазе.

Ей было ужасно жаль, что уже нет больших дедушкиных напольных часов, которые она очень любила.

Жалела она и барометр — старинный, ему было сто лет.

Исчезли большие кресла с выгнутыми спинками, персидский ковер, украшавший пол перед камином.

«Продавать тут нечего, — со страхом подумала Эйлида, — разве что лестницу и панели».

Потом, когда она вместе с Дэвидом спустилась вниз, то увидела через распахнутую дверь подъезжающую к дому большую карету.

Глава 2

Приехавшие в первом экипаже поднимались по ступенькам ко входу.

Эйлиде было совершенно ясно, что они обмениваются ироническими замечаниями и пересмеиваются по поводу убогого состояния дома.

Но она заметила, что в холле они осматривались по сторонам с почтительным удивлением: видно, никому из них не доводилось бывать в таком старинном доме. К тому же они явно не ожидали, что их встретят сам граф и его сестра.

Эйлида, стоя рядом с Дэвидом у мраморного камина, надеялась, что оба они выглядят достаточно импозантно.

— Как поживаете, Картер? — обратился граф к своему каретнику, который подошел к нему ближе остальных.

Дэвид протянул руку, и каретник, смутившись, не сразу решился пожать ее. Еще больше его привела в замешательство необходимость обменяться рукопожатием с Эйлидой.

— Пройдите прямо по коридору, — сказала она. — Для вас все подготовлено в банкетном зале.

Эту фразу ей пришлось повторить много раз, прежде чем наступила пауза; Эйлида подумала, что, вероятно, больше уже никто не явится.

Однако, выглянув в открытую дверь, она увидела, как у крыльца остановился очень красивый фаэтон.

По выражению лица Дэвида Эйлида поняла, что приехали его друзья из Лондона.

Дэвиду, разумеется, очень неприятно, что друзья станут свидетелями его унижения, и Эйлида поспешила сказать:

— Как они добры, что приехали! Я уверена, они купят что-нибудь. Не забывай — нам очень нужны деньги.

Дэвид ответил только еле заметной улыбкой.

Тем временем лорд Фулборн и два других члена клуба «Уайтс» вошли в дверь. Поздоровались они очень сердечно:

— Здравствуйте, Блэйкни! Мы решили, что нам следует приехать и поддержать вас. Не сегодня завтра может наступить очередь любого из нас.

— Это славно, благодарю вас, — ответил граф. — Позвольте представить вас моей сестре.

Эйлида заметила, что лорд Фулборн смотрит на нее с восхищением, как, впрочем, и оба его спутника.

Она попросила их пройти в банкетный зал, а когда сама чуть позже вошла туда, то не удивилась, что они как бы по праву заняли стулья впереди. Поставщики-кредиторы уселись подальше от них.

Эйлида и Дэвид собрали все стулья, какие нашлись в доме: пускай уж те, кто приехал их терзать, лучше сидят, чем стоят.

Экипажи приезжали один за другим, но наконец дорога опустела; Эйлида прикинула, что в банкетном зале собралось по меньшей мере человек пятьдесят.

— Больше уже никто не приедет, — сказала Эйлида брату.

— Надеюсь, что ты права, — ответил тот. — Из всех этих людей я не знаю и половины.

— Я считаю, тут есть просто зеваки, — успокоила брата Эйлида. — Всегда найдутся любители поприсутствовать при таком событии, чтобы вволю посплетничать потом.

— Ты могла бы сказать «поприсутствовать при убийстве»! — мрачно отозвался Дэвид.

Эйлида взяла его под руку.

— Выше голову, дорогой! Невыносимо видеть, как ты пал духом.

— Да будь я проклят, если позволю себе это!

Эйлида увидела, что ей удалось вернуть ему присутствие духа, и они рука об руку быстрым шагом направились в банкетный зал.

Они почти дошли до двери, как вдруг Эйлида заметила, что за ними следует еще кто-то. Должно быть, подъехал какой-то запоздалый экипаж.

Однако она тут же решила, что ждать дольше было бы ошибкой, и первая вошла в зал.

Они с братом остановились возле маленького столика, на котором Эйлида без всякой необходимости заранее разложила какие-то бумаги. Ей казалось, это выглядит по-деловому.



Она окинула взглядом собравшихся и убедилась, что все, кроме троих друзей Дэвида в первом ряду, смотрят на них с братом враждебно. Шайка разбойников, которые собираются напасть на ее брата. Нет, они не захотят возвращаться в Лондон с пустыми руками, потерпев поражение.

«Господи, помоги нам!» — произнесла она мысленно, понимая, что это поистине глас вопиющего в пустыне.

Граф встал перед столиком с достойным похвалы самообладанием; Эйлида опустилась на стул.

— Я хотел бы, — заговорил граф, — приветствовать ваше появление в моем доме, но вместо этого мне приходится приносить вам извинения, так как вы были вынуждены явиться сюда, чтобы напомнить о моих обязательствах; которые я, впрочем, помню и сам. Вы увидели, в каком состоянии находится дом, и ваши глаза убедительнее моих слов дадут вам понять, что здесь мало что можно продать. Я могу лишь надеяться, что кто-то из джентльменов купит все имение, и тогда вы разделите деньги между собой.

Среди кредиторов поднялся негромкий гул голосов.

Дэвид был так красив и говорил так ясно и откровенно… Эйлида надеялась, что ему удалось произвести нужное впечатление.

— Прежде всего я хотел бы рассказать вам о том, чем владею, то есть о земельных угодьях, постройках и, конечно, о самом доме.

Он достал из кармана исписанный лист бумаги, над которым трудился в надежде изобразить то, чем владеет, в более привлекательном виде, нежели оно есть на самом деле.

Тысячу акров земли вряд пи можно было назвать находящимися «в хорошем состоянии», поскольку земля не обрабатывалась вот уже несколько лет.

Фермы являли собой жалкое зрелище и пустовали, за исключением двух.

Не было домашнего скота, а дома в деревне развалились бы, если бы их обитатели сами не старались сохранить хоть какую-то крышу над головой.

Граф, описывая дом, отмечал, что он выстроен в тюдоровском стиле и представляет огромный интерес с архитектурной точки зрения.

Он не добавил при этом, что верхний этаж не пригоден для жилья, а потолки в некоторых парадных спальнях обвалились.

Говоря по совести, ни об одном из двадцати перечисленных им объектов владения он не мог сказать, что тот находится в хорошем состоянии.

Опять-таки, говоря по совести, каждый дюйм в имении Блэйкни нуждался в затратах, которые сделали бы его пригодным для использования.

— Таков перечень моего имущества, — закончил граф, — и вы, разумеется, вольны осмотреть и проверить все, о чем я упомянул.

Наступило недолгое молчание. Потом один из кредиторов встал и спросил:

— А что у вашего лордства имеется в Лондоне? Где вы там проживаете, когда сорите деньгами напропалую?

Он говорил грубо и с нескрываемой подозрительностью, но граф ответил вежливо:

— Если вы подразумеваете, что у меня есть дом или квартира, то смею вас уверить, я не оплачиваю жилье. Я проживаю, как вы это назвали, у своих друзей.

— И я полагаю, ваши друзья снабжают вас едой, вином и женщинами! — продолжал тот же человек.

Раздался взрыв хохота, который прозвучал для Эйлиды словно рычание голодных волков.

— Совершенно верно, — быстро ответил граф и, не желая больше слушать подобные замечания, предложил: — Ладно, давайте перейдем к делу. Есть ли среди вас такой, кто желал бы приобрести Блэйк-хаус и тысячу акров земли, его окружающей?

В зале стало тихо; Эйлида увидела, как переглянулись лорд Фулборн и его приятели.

Конечно же, ни одному из них не нужен еще один дом, поскольку у каждого есть свой особняк… либо будет после смерти отца.

— Ведь кто-то явно может предложить свою цену? — нарушил молчание граф.

Из дальнего угла зала поднялся еще один человек и произнес премерзким голосом:

— Если вы хотите знать мое мнение, то мы напрасно теряем время. Вся эта груда хлама не покрывает ваших долгов, и чем скорее мы поставим ваше лордство перед членами магистрата, тем скорее вы попадете во «Флит».

Он говорил до такой степени злобно, что Эйлида только невероятным усилием воли удержалась от восклицания ужаса.

Но ее брат смело смотрел тому человеку в лицо, и Эйлида почувствовала прилив гордости.

— И что вы этим выиграете? — медленно выговаривая слова, задал вопрос граф. — Моя сестра предложила, а я согласился с ее предложением, чтобы мы оба нашли работу и передавали бы заработанные деньги лицу, которое определите вы сами, для оплаты долгов.

Двое или трое вскочили на ноги.

— Работу? — выкрикнул один из них. — Чем же вы Намерены заняться? Мостовые подметать?

Со всех сторон посыпались глумливые замечания и непристойные предложения, которых Эйлида, к счастью, не понимала.

Лорд Фулборн повернулся к своим спутникам, как бы спрашивая, не следует ли вмешаться. Оскорбления не прекращались; лорд Фулборн встал и спросил:

— В самом деле, Блэйкни, есть ли в доме что-нибудь на продажу?

Эйлида сообразила, что он купил бы любую, вовсе не нужную ему вещь.

Чей-то голос перекрыл общий шум:

— Покажите нам что-нибудь, стоящее тех пятнадцати тысяч фунтов, которые он нам задолжал!

Эйлида стиснула руки так, что побелели костяшки пальцев.

Казалось, каждый из собравшихся выкрикивает бранные слова в адрес графа. Невозможно было отличить одно слово от другого, но звучали они все более злобно.

Графу только и оставалось, что стоять перед распоясавшимися лавочниками и смотреть на них с саркастической усмешкой, выражая таким образом свое презрение.

Тем временем какой-то мужчина направился с дальнего конца зала к тому месту, где стоял Дэвид. Он подошел совсем близко, но граф его не замечая. Первым обратил на него внимание лорд Фулборн и сказал соседу:

— Да это же Уинтон! Что он здесь делает?

Эйлида смотрела на незнакомца с удивлением. Он не обменялся рукопожатием ни с ней, ни с Дэвидом; видимо, этот человек приехал позже и незамеченным вошел в зал.

С минуту он постоял, гладя на орущую толпу, потом поднял руку, и вид у него был настолько уверенный и властный, что крики вдруг смолкли и настала тишина.

— Я хочу вам кое-что предложить, джентльмены, — произнес он глубоким и низким голосом, который, казалось, обладал почти гипнотическим воздействием, — и хотел бы, чтобы вы меня выслушали. Собственно, мое предложение относится к его лордству, однако я полагаю, оно заинтересует и всех вас. Но поскольку граф не имеет пока представления о нем, мне нужно переговорить с ним наедине.

Помолчав, Уинтон продолжал:

— В то время как мы с его лордством уединимся для переговоров, вы могли бы перекусить тем, что я привез с собой. Мой грум получил приказание предоставить угощение вместе со стаканом вина всякому, кто к нему обратится.

Он достал из жилетного кармана золотые часы, взглянул, на них и сказал:

— Предлагаю вам пользоваться моим гостеприимством ближайшие четверть часа, затем прошу вас вернуться сюда и узнать, чем кончились мои переговоры с графом Блэйкни. Ваша милость, — повернулся он к Эйлиде, — укажите, пожалуйста, место, где я мог бы побеседовать с вами и вашим братом.

Эйлида встала.

Она сразу обратила внимание на то, что люди в зале переговариваются друг с другом совершенно иным тоном, чем несколько минут назад.

Эйлида молча поспешила к выходу из зала, чтобы опередить кредиторов; она заметила, что брат и незнакомец следуют за ней.

Все втроем они вышли в холл.

Эйлида подумала, что кто-нибудь из наиболее любопытных кредиторов, направляющихся за обещанной выпивкой, может затянуть в гостиную.

Поэтому она направилась по коридору в библиотеку.

Это была большая и когда-то очень красивая комната. Но теперь стекла в высоких окнах треснули или были разбиты. Бархатные шторы выцвели, подкладка на них изорвалась. Всю хорошую мебель продали.

Из книг на полках выбрали все, которые удалось продать. Выручили за них немного, и надежды Эйлиды на то, что среди них вдруг обнаружится первое издание Шекспира или ранняя публикация Чосера, не оправдались.

В комнате остались два кресла с изорванной кожаной обивкой, табурет со сломанной ножкой и протертый до дыр ковер.

Эйлида первой вошла в библиотеку, лихорадочно гадая, что же такое собирается им предложить незнакомец.

Выглядел он вполне благопристойно, но одет далеко не так изысканно, как Дэвид, и, по всей вероятности, не слишком богат.

Однако галстук у него был повязан прекрасно, но вот обут он вовсе не в наимоднейшие ботфорты, а в достаточно поношенные, как определила Эйлида, башмаки: значит, не может себе позволить большее.

«Он просто решил подбодрить нас», — сказала она себе. И рассердилась, так как знала, что брат с излишним оптимизмом надеялся на спасение в последний миг.

Мужчины явно ждали, пока она усядется, и Эйлида опустилась в одно из кресел.

Незнакомец жестом предложил Давиду занять второе кресло.

Сам он остановился у камина, все еще полного золы, оставшейся с прошлой зимы. Взглянул вначале на графа, потом на его сестру.

Эйлиде показалось, что при виде перьев и цветов у нее на шляпе в глазах незнакомца вспыхнула искорка. Девушка сочла это за дерзость.

— Я полагаю, что первым долгом обязан представиться, — заговорил он наконец. — Мое имя Доран Уинтон.

Эйлида повернулась к брату, но тот явно не знал этого человека. Мистер Уинтон продолжал:

— Сюда я позволил себе явиться в связи с тем, что услышал в клубе «Уайтс», как вы объявили о нынешней встрече.

— Вы член клуба «Уайтс»? — с удивлением спросил Дэвид. — Но я вас там никогда не видел.

— Я лишь недавно приехал из-за границы, — отвечал мистер Уинтон. — И должен сказать, хоть, возможно, это и покажется странным, что весьма вам сочувствую.

Граф промолчал, но был явно возмущен непрошеным сочувствием незнакомого человека.

— Именно поэтому, — продолжал Уинтон, — я и задумался над решением ваших проблем. Над тем, чтобы найти выход.

— Единственный приемлемый выход — заговорил граф, — заключается в том, чтобы кто-нибудь приобрел дом и все имение.

При этих словах графа Эйлида вдруг ощутила слабость в сердце. Она была уверена, что мистер Уинтон вовсе не намерен приобретать имение и его вмешательство только продлевает агонию.

— Я не имел возможности обсудить ваше положение, — снова заговорил Уинтон, — но слышал, как один из ваших кредиторов упомянул сумму в пятнадцать тысяч фунтов.

— Это примерно соответствует действительности, — сказал граф.

Он произнес эти слова с явным насилием над собой. Эйлида полагала, что брат тоже считает этот разговор пустой тратой времени, а вмешательство Уинтона — ненужной назойливостью.

— Пятнадцать тысяч фунтов, — раздумчиво повторил Уинтон. — Но я, однако, думаю, что это имение, будь оно в хорошем состоянии, а дом реставрирован, стоило бы гораздо больше.

— Разумеется, больше! — сердито отозвался Дэвид. — Но вы сами могли убедиться, что произошло за те годы, пока я находился во Франции, в армии Веллингтона. Отец изо всех сил старался выпутаться, но это ему не удалось. — Голос его звучал резко; он положил руки на подлокотники кресла, собираясь встать, и продолжил: — Какой смысл зря тратить время? Они хотят поставить меня перед жюри магистрата — так пусть сделают это!

Эйлида невольно вскрикнула, а мистер Уинтон произнес спокойно:

— Сядьте!

Это прозвучало как команда, и граф подчинился, словно ему отдал приказ главнокомандующий.

— Во-первых, выслушайте меня, — сказал Уинтон. — А во-вторых, теперь не время для пустого геройства.

Граф весь так и напрягся, но ничего не успел ответить, так как мистер Уинтон продолжал:

— Я заплачу ваши долги кредиторам и возьму себе имение. Я хочу предложить вам работу, не только очень интересную, но и выгодную. К тому же я женюсь на вашей сестре.

Несколько секунд граф и Эйлида глядели на него едва ли не с разинутыми ртами, после чего граф проговорил не своим голосом:

— Вы это… всерьез?

— Совершенно! — ответил Уинтон. — Понимаю, что мое предложение не совсем обычно, однако я его сделал и не намерен вступать в дискуссию. Вы можете ответить либо «да», либо «нет»!

— Но ведь мы… ничего не знаем… о вас, — запинаясь, проговорил граф.

— Уверяю вас, что мои рекомендации в полном порядке, и Английский банк оплачивает мои чеки.

Граф прижал ладонь ко лбу.

— Мне трудно поверить тому, что вы сказали!

— Я полагаю, что выразил свою мысль вполне ясно.

— Вы и в самом деле думаете?.. — начал граф, в глазах у которого вспыхнул свет.

Но в эту секунду Эйлида встала с кресла и заявила:

— Я могу лишь поблагодарить вас за щедрость и великодушие по отношению к моему брату, но вы, разумеется, понимаете, что для меня совершенно невозможно выйти за вас замуж!

Мистер Уинтон повернулся и посмотрел на нее — впервые с того момента, как заговорил.

У Эйлиды возникло странное чувство, что он пытается оценить ее, но вовсе не с физической стороны. Он словно бы заглядывал в глубины ее души, и Эйлиде почему-то сделалось страшно. Тем не менее она воинственно вздернула подбородок, а Уинтон спросил:

— Это ваше последнее слово, леди Эйлида?

— Разумеется! — ответила она — Вы вряд ли вправе ожидать, чтобы я приняла такое нелепое предложение.

И посмотрела ему прямо в глаза.

Серые как сталь, они отчего-то напомнили ей о морозах и о холодных ветрах марта.

Эйлида подняла голову еще выше, а Уинтон повернулся и пошел к двери.

Он почти дошел до нее, когда граф его окликнул:

— Куда же вы?

— Я уезжаю, — отвечал Уинтон. — Мое предложение отклонено, и мне больше незачем здесь оставаться.

— Но вы не можете уехать! — отчаянно вскрикнул граф.

— Прошу прощения, — сказал Уинтон, — но либо мое предложение принимается целиком, либо я снимаю его.

Граф подошел к нему.

— Пожалуйста, — попросил он, — пожалуйста, позвольте мне поговорить с сестрой.

Мистер Уинтон вынул из жилетного кармана часы и посмотрел на них.

— У вас есть четыре минуты до того, как те, кто охотится за вами, вернутся в банкетный зал.

Он отошел в дальний конец комнаты. Книжные шкафы скрыли его из виду, и граф направился к сестре.

— Ради Бога, Эйлида! — негромко заговорил он. — Этот человек мог бы спасти меня!

— Но как я могу выйти замуж за человека, которого впервые увидела только сегодня? — в полном замешательстве пробормотала Эйлида.

— Но он по крайней мере предложил тебе замужество.

Слова Дэвида заключали в себе намек на сэра Мортимера Шаттла, и оба знали это. Эйлида вздрогнула.

— Но если я выйду за него, то мне придется быть… его женой!

— Или останешься голодать здесь, пока я буду за решеткой!

Эйлида глубоко вздохнула. Не было никакого сомнения в намерениях кредиторов, и она поняла, что не может отдать единственного человека, которого любит, в жертву тюремному аду.

Но замужество… брак с человеком, которого она никогда прежде не видела и с которым не говорила до сих пор! Могла ли она ожидать чего-то столь ужасного, противоестественного, противоречащего всему, во что она верила?

Дэвид положил руку ей на плечо и произнес голосом, в котором звучала не только мольба — в нем был страх:

— Пожалуйста, Эйлида, помоги мне! Каково мне попасть в тюрьму безо всякой надежды когда-нибудь выйти оттуда?

Дэвид забыл о том, что он лихой граф Блэйкни.

Теперь это снова был ребенок, когда-то давно рассказавший Эйлиде о призраках, обитающих в Длинной галерее. Тогда они вместе тряслись от страха, если няня запаздывала зажечь свечи, — а вдруг явятся гости из потустороннего мира?

Вспомнила Эйлида и то, как однажды на охоте Дэвид сломал ногу. Он плакал, когда врач вправлял ему перелом, и чтобы никто не видел его слез, уткнулся лицом Эйлиде в плечо.

Разве могла она сейчас обмануть его ожидания?

Ей только и остается что принять чудовищное, немыслимое предложение от совершенно чужого человека.

Мистер Уинтон уже приближался к ним с другого конца комнаты; шаги его звучали необычайно громко, потому что ковров на деревянном полу не было — их продали.

Дэвид смотрел на Эйлиду, и она чувствовала, что он молча молит ее о спасении.

— Я согласна! — проговорила она.

Слова с трудом сорвались со стиснутых губ.

Дэвид выпрямился и, когда мистер Уинтон подошел к ним, сказал:

— Мы с сестрой решили принять ваше предложение, сэр, и признательны вам за него.

— Отлично, — ответил мистер Уинтон. — Давайте же вернемся в зал, вы и я. Вашей сестре незачем присутствовать при том, как мы заключим соглашение с малоприятными джентльменами, жаждущими вас наказать.

— Да, так будет лучше, — согласился граф и повернулся к Эйлиде: — Ты подожди здесь, а мы вернемся, как только кредиторы уберутся прочь.

Они вышли из библиотеки и закрыли дверь.

Эйлида упала в кресло, словно ноги отказывались ее держать.

Может, она спит? Спит и видит во сне, что приняла самое невероятное предложение, какое когда-либо делали женщине?

Она развязала ленты шляпы и сбросила ее прямо на пол. Откинула голову на спинку кресла и постаралась обдумать происшедшее.

Неужели этот загадочный человек захотел не только купить имение, все в сплошных долгах, но и жениться на ней? Зачем ему это? Зачем?

И тут Эйлиде пришло в голову, что Уинтону, недавно, по его словам, вернувшемуся из-за границы, именно таким способом легче всего попасть в высшее общество. Скорее всего у него мало друзей.

У него, вероятно, много денег, но деньги не откроют ему двери в дома самых влиятельных в обществе знатных дам. И вряд ли он попадет в кружок принца-регента.

В голове у Эйлиды все встало на свои места: если Уинтон, так сказать, светский честолюбец, он все просчитал с математической точностью. Сообразил, что ему нужен дом, которым можно гордиться, и жена со светскими качествами, которыми он сам не обладает.

Она леди Эйлида Блэйкни. Если у нее появится возможность переехать в Лондон, она проведет там сезон, как этого всегда хотела мать.

Ее станут приглашать на балы, приемы и вечера — ведь это привилегия каждой дебютантки. Во всяком случае, каждая добивается такой привилегии.

Итак, объяснение найдено, и Эйлида радовалась, что решила трудную задачу.

Но ведь она должна стать женой незнакомого человека, выбравшего ее хладнокровно, из соображений практической пользы.

Эйлида, тесно сцепив пальцы рук, твердила себе, что ненавидит его. И возненавидит еще больше, когда станет носить его имя.

Во время разговора с братом о сэре Мортимере Шаттле она сказала Дэвиду, что ненавидит всех мужчин и потому никогда не выйдет замуж. Теперь она поняла, что будет ненавидеть своего мужа… и презирать его…

Издали до Эйлиды донеслись голоса — значит, кредиторы уезжают.

Голоса звучали весело, но Эйлида живо помнила, как эти люди кричали на Дэвида и набрасывались на него, словно дикие звери на добычу.

И все же она избавила брата от тюрьмы, и сознание, что он свободен, станет ее утешением на всю оставшуюся жизнь.

Любопытно, какие виды на Дэвида у мистера Уинтона? Трудно представить работу, которую брат не считал бы чересчур трудной, если не невозможной.

— Как случилось, что мы угодили во всю эту кашу? — вслух спросила она себя. — Почему наша жизнь, такая счастливая и спокойная в прошлом, теперь довела нас до того, что мы принимаем милости от постороннего человека?

И подумала, что человек этот в возмещение денежных затрат потребует ужасную цену.

Ничто не может быть унизительнее мысли, что мистер Уинтон попросту использует ее, что ее брак не более чем торговая сделка.

«Он ничем не лучше лавочников, которые хотели уничтожить Дэвида! — подумала Эйлида. — Он мне отвратителен!»

Беспокойные и тягостные размышления вынудили ее подняться с кресла. Стоя и с гордо поднятой головой должна она встречать происходящее.

Она повернулась спиной к камину, как стоял Уинтон, и стала смотреть на книжные полки.

Солнце наполняло комнату золотистой дымкой, скрывшей запустение и превратившей библиотеку в волшебный чертог.

Из коридора донеслись шаги.

— Я его ненавижу! — громко произнесла она. — Ненавижу!

Голос ее звенел от напряжения, но оставался мягким и музыкальным.

Дверь отворилась.

Глава 3

Мистер Уинтон и граф вошли в библиотеку. Следом за ними грум внес поднос, на котором стояла бутылка шампанского.

Эйлида почти машинально отметила про себя, что три бокала на подносе неодинаковые, а у одного слегка надбит край.

Грум поставил поднос на столик, и мистер Уинтон сказал:

— Я разолью шампанское сам, Джед, а ты займись завтраком.

— Слушаю, сэр.

Слуга вышел, а мистер Уинтон пояснил:

— На всякий случаи я захватил с собой все необходимое для завтрака, а поскольку ваша прислуга занята, я надеюсь, что вы присоединитесь ко мне.

Это звучало любезно, однако Эйлида подумала, что он опять навязывает свое милосердие: ведь, кроме нее, в доме готовить еду некому, и Уинтон, конечно, об этом знает.

Она промолчала, а Дэвид сказал:

— Огромное спасибо! Боюсь, нам сегодня было бы затруднительно пригласить вас к столу.

Мистер Уинтон не ответил: он разливал шампанское в три бокала.

Один он вручил Эйлиде и, глядя на нее очень пристально (что ей не понравилось), произнес:

— Надеюсь, вы выпьете за наше счастье.

Эйлиде показалось, что он иронизирует. Хотелось резко оборвать его, сказать, что для себя она не ждет ничего, кроме несчастья. Но, пожалуй, было бы ошибкой обострять с ним отношения, поэтому Эйлида только молча наклонила голову, принимая вино.

— А теперь, — заговорил Уинтон, — я полагаю, что вам, Блэйкни, еще до завтрака любопытно было бы узнать, какие планы я строю насчет вас.

— Очень любопытно, — согласился граф. — Я просто не представляю, что за работу, да к тому же выгодную, я мог бы делать.

Эйлида нервничала и потому отошла от камина к окну. Она стояла и смотрела в окно, ничего не видя. Возможно, все это лишь ночной кошмар, который скоро кончится…

— Вернувшись в Англию, — говорил между тем у нее за спиной мистер Уинтон, — я решил непременно построить скаковую конюшню. Судя по моим собственным наблюдениям и по разговорам с некоторыми владельцами таких конюшен, лучше всего покупать лошадей в Ирландии.

Граф пробормотал что-то нечленораздельное, но перебивать не стал, и Уинтон продолжил:

— И я предложил бы, Блэйкни, чтобы вы по моему поручению поехали в Ирландию вместе с человеком, которого я назначил управляющим моей конюшней. Он весьма опытен, а вы, как я слышал, отличный наездник. Кстати, между нами говоря, вы могли бы выбрать лошадь, которая способна выиграть классические скачки[6].

— Вы в самом деле так считаете? — спросил граф. — Мне это кажется невероятным, и этим я хотел бы заниматься больше всего.

— Я так и полагал, — заметил Уинтон, — и буду не только платить вам за услуги, и платить, как я считаю, хорошо, но предоставлю вам и своему управляющему тратить любые деньги на покупку лошадей, которых вы оба сочтете стоящими.

Эйлида услышала, как брат с облегчением вздохнул. Ясное дело, услышанное обрадовало его, но сама она радовалась тому, что он уедет подальше от Лондона. В Ирландии он не будет пить так много и не сможет тратить не принадлежащие ему деньги с беспутными приятелями.

— Значит, депо решено, — сказал мистер Уинтон. — Вы уезжаете в конце этой недели.

— В конце недели? — переспросил граф. Потом, сообразив, что в Англии его, собственно, больше ничто не удерживает, спохватился: — Что касается меня, то все в порядке, но как быть с сестрой?

— Я не забыл о ней, — ответил мистер Уинтон. — Я уверен, вы хотели бы, чтобы она уехала отсюда. Мы обвенчаемся послезавтра, то есть в четверг, а в церковь поедем из дома, который я нанял в Лондоне.

Эйлида с трудом сдержала крик ужаса. Хотела заявить, что это невозможно, что она неспособна выходить замуж столь поспешно. Но тут же спросила себя: а чего ждать?

Этот дом принадлежит теперь мистеру Уинтону, и он может в любую минуту выставить ее отсюда, а деваться ей некуда.

Если хорошенько подумать, то слава Богу, что им не придется венчаться в здешней церкви, где ее крестили. Это же невыносимо, если все вокруг узнают, что она вышла замуж за человека, который приобрел имение. Люди решат, будто она продала себя тому, кто предложил наивысшую цену… как на торгах!

И Дэвид, и мистер Уинтон, видимо, ждали ее согласия.

Пока она размышляла, в какую словесную форму его облечь, дверь распахнулась и грум, приносивший шампанское, объявил:

— Завтрак готов, сэр!

— Я считаю, что нам следует поесть как можно скорее, — обратился мистер Уинтон к Дэвиду. — У меня есть еще два дела, только после этого я уеду в Лондон.

— Что же это? — поинтересовался Дэвид.

— Я хочу, чтобы ваша сестра показала мне дом, а после этого, если вы не против, пройдемся вдвоем по имению, и вы мне все объясните. Может, посчастливится потолковать с кем-то из фермеров или жителей деревни.

— Да, конечно, — согласился граф.

— Тогда идемте завтракать.

Уинтон взглянул на Эйлиду, и она, словно подчиняясь повелению, молча направилась к двери; мужчины последовали за ней.

Эйлида была ошеломлена планами Уинтона, чувствовала себя напуганной и злой, однако была вынуждена признать, что завтрак восхитителен.

Она съела утром только ломтик тоста с медом, а вчера вечером — маленький кусочек крольчатины.

Когда они уселись за стол в малой столовой, где накрыли к завтраку, Эйлида почувствовала, что зверски голодна.

То же самое испытывал и Дэвид, и оба они не без труда удержались от того, чтобы не наброситься с жадностью на прекрасный паштет, подданный в самом начале завтрака.

За паштетом последовала лососина, выловленная накануне, потом заливной цыпленок, обложенный устрицами.

Если бы за столом вместе с ними не сидел мистер Уинтон, думалось Эйлиде, они с Давидом не просто радовались бы вкусным блюдам, но громко смеялись бы от восторга: все это напоминало о трапезах богов на Олимпе.

Мистер Уинтон, поняв, насколько они голодны, некоторое время почти не разговаривал. Но как только были утолены первые муки голода, он завел разговор о доме. Он очень тщательно расспрашивал о его истории сначала Дэвида, потом Эйлиду.

— Блэйкни были государственными деятелями и военачальниками в течение веков, — говорил граф. — Как вы, вероятно, уже знаете, они упомянуты во многих исторических сочинениях, которые есть у нас в библиотеке, вы их легко найдете.

— Я предпочел бы послушать вас, — заметал Уинтон.

Обращался он к Дэвиду, но смотрел при этом на Эйлиду, а та огорченно думала о том, как он использует генеалогическое древо Блэйкни для придания себе веса в высшем свете. Что ж, он получит возмещение своих расходов!

И она нарочно заговорила о влиянии своих предков при дворах королевы Елизаветы и Карла Второго. Рассказала и о том, что они были крупными государственными деятелями в правление королевы Анны, и многословно поведала, как герцог Мальборо хвалил — много раз! — одного из генералов Блэйкни в своих донесениях.

Только во время паузы в этих панегириках успехам и значительности предков заметила Эйлида, как поблескивают глаза у мистера Уинтона: он явно разгадал причину ее красноречия.

«Я его ненавижу!» — в который уже раз подумала она.

Ее одолевало почти неукротимое желание встать из-за стола и указать Уинтону на дверь.

О, если бы они с братом обнаружили сокровище, спрятанное в дымоходе или в потайной комнате, о которой они раньше не ведали!

Она придумывала множество подобных историй во время бессонницы. Ей частенько не спалось из-за голода или оттого, что она со страхом размышляла о будущем.

А теперь приходилось осознать, что единственное найденное ею с братом сокровище находится в кармане у мистера Уинтона.

Мысли беспорядочно теснились у Эйлиды в голове, и тут она заметила, что Уинтон наблюдает за ней, и тотчас испугалась: а вдруг он догадался, о чем она думает?!

После еды принесли кофе, приготовленный из замечательно ароматных кофейных зерен, смолотых очень мелко; Эйлида давным-давно не могла себе позволить такой кофе.

— Если вы закончили, — сказал мистер Уинтон, — то давайте начнем наш обход. Я велю своим слугам отнести все, что осталось, в вашу кладовую, там уже находится несколько блюд, привезенных мной из Лондона. Уверен, что вечером они порадуют вас.

И снова Эйлиде захотелось сказать, что они обойдутся без его помощи, но она знала, что это неправда. Нынче у Гловера столько хлопот в конюшне, что он вряд ли найдет время поймать кролика. И они с братом остались бы голодными, не будь припасов мистера Уинтона.

Вслух Эйлида произнесла:

— Вы уже видели библиотеку и банкетный зал. Из более или менее интересных комнат на этом этаже осталась только гостиная.

Она открыла дверь, Уинтон заглянул в гостиную и не сказал ни слова; тогда Эйлида пошла вперед к лестнице. Поднимаясь по ступенькам, она живо представляла, как он, следуя за ней, сверлит ей спину своими стальными глазами.

Одну за другой открывала Эйлида двери парадных спален.

В первых двух все выглядело ужасно из-за обвалившегося потолка. Штукатурка валялась кусками по полу и по кроватям.

В следующей комнате Эйлида раздвинула занавески, чтобы показать роспись на потолке и резьбу на дверях.

Мебели в комнате не осталось, если не считать кровати, которую никто не пожелал купить, — слишком уж она была велика.

Они переходили из одной комнаты в другую; все они были почти пустые, разве что стоял где-нибудь в углу сломанный стул или висело на стене треснувшее зеркало в позолоченной раме.

Наконец они добрались до комнаты, где спала Эйлида. Она собрала сюда все, что не удалось продать, задрапировала кровать муслиновым пологом.

В комнате стоял аромат цветов, расставленных в вазах на туалетном столике и на комодике с другой стороны кровати.

Эйлида заметила, что мистер Уинтон смотрит на цветы.

Понял ли он, что их свежесть и красота — нечто вроде компенсации за грязь и запустение в других комнатах дома?

— Это моя комната, — холодно и даже надменно произнесла Эйлида. — А следующая дверь ведет в покои хозяев. Они состоят из спальни графа, которой теперь пользуется Дэвид, спальни моей матери и ее будуара.

Она показала мистеру Уинтону и эти комнаты; по ее мнению, на него сильное впечатление произвела огромная резная кровать графа. Четыре столба поддерживали балдахин; шелковые красные занавеси выцвели чуть ли не добела. Однако искусно вышитый герб над изголовьем сохранил яркость красок, словно его изготовили совсем недавно.

Ковров на полу не было, а сам пол следовало бы вымыть и натереть.

Из мебели в спальне, кроме кровати, стояли еще комод попавший сюда из комнат для прислуги, и стулья, в которых, как полагали, завелись жучки-древоточцы, и потому на продажу стулья не годились.

Над камином висел портрет деда Эйлиды и Дэвида; художник изобразил его в одеянии пэра. Портрет, давно не протиравшийся, покрытый пылью и копотью, очень потемнел, рама была повреждена.

Эйлиде почудилось, что дед взирает на незнакомца со всей силой аристократического неприятия по отношению к выскочке, вознамерившемуся завладеть фамильным домом с целью поднять собственный престиж.

«Ты прав, дедушка, он самый настоящий выскочка», — мысленно согласилась Эйлида с дедом.

И, словно бы он ее понял, девушка почувствовала прилив гордости и приободрилась.

Выходя из комнаты, она обратилась к Уинтону:

— На втором этаже расположены обычные комнаты для гостей, все они, в общем, пусты, во всяком случае, там не осталось ничего пригодного на продажу. А третий этаж полностью необитаем.

Мистер Уинтон ни слова не сказал в ответ и не попросил ее продолжить обход; они спустились по лестнице в холл, где их дожидался граф.

— Я велел подать двух лошадей, — сообщил Дэвид мистеру Уинтону. — Одна из той пары, которой был запряжен экипаж, доставивший меня из Лондона, а вторая ваша, так как я решил, что вы предпочтете ехать верхом на собственной лошади.

— Спасибо, я именно на это и рассчитывал, — поблагодарил Дэвида Уинтон и обратился к Эйлиде: — Благодарю, что вы показали мне дом, мисс Блэйкни… впрочем, при данных обстоятельствах мне следовало бы обращаться к вам просто по имени.

Эйлида промолчала, и он добавил:

— На тот случай, если вы запамятовали, меня зовут Дораном.

И снова Эйлида не ответила; Уинтон повернулся и пошел к выходу вместе с графом. Сама не зная почему, Эйлида вышла на крыльцо и стала наблюдать за их отъездом. Потом она поняла, что ей просто хотелось увидеть, как мистер Уинтон держится в седле.

Мужчины пустили лошадей рысью к мосту через ручей, за которым начинался парк, и Эйлида вынуждена была признать, что держится Уинтон не хуже Дэвида. Ей хотелось найти недостаток в его езде, но не удалось.

Отец девушки был исключительно хорошим наездником, а ее саму посадили в седло, можно сказать, еще до того, как она научилась ходить. Она-то уж понимала, что конь и всадник должны составлять одно целое. Ей бы очень хотелось сказать, что ненавистный мистер Уинтон неуклюж и тяжело сидит в седле.

Она все стояла и глядела, как он едет по парку мимо высоких дубов; после ее отца и брата он оказался одним из лучших наездников, каких ей довелось видеть.

«Ну что ж, — подумала она, возвращаясь в дом, — по крайней мере в одном отношении наши интересы совпадают».

И вздрогнула, представив Уинтона в качестве своего мужа.

Эйлида зашла в малую столовую и обнаружила, что чашки, тарелки и блюда уже убраны слугами мистера Уинтона. Общаться с ними у Эйлиды не было желания, и она поспешила уйти в банкетный зал.

После отъезда кредиторов там все оставалось в полном беспорядке: стулья стоят где и как попало, на полу клочки бумаги и прочий мусор. Слава Богу, ей теперь не надо все это убирать.

Она ушла в гостиную: в этой комнате все напоминало о матери, и Эйлиде именно здесь хотелось обдумать происшедшее.

Очевидно, мистер Уинтон намерен восстановить дом в его прежнем великолепии.

Вкусов этого человека она, естественно, не знала. Обретет ли дом облик, который помнился ей с детства, когда она считала его волшебным дворцом?

Закрыв глаза, Эйлида как будто видела развешанные по стенам картины, видела и зеркала, в которых отражались хрустальные люстры.

Обюссонский ковер на полу, розарий за окнами — яркие, сияющие краски…

Когда у отца не стало денег, он начал продавать сокровища, собиравшиеся веками. Эйлида поняла тогда, что дела плохи, и была очень обеспокоена.

Война ухудшила положение, а пока Дэвид находился во Франции, отец умер.

И Эйлида внезапно обнаружила, что нечем платить слугам, что нет денег даже на еду.

И вот теперь она потеряла свой дом и все дорогое сердцу. Дом принадлежит человеку, который станет ее мужем.

— Я этому не верю… Это не может быть правдой! — задыхаясь от горя, проговорила она.

В эту минуту дверь открылась и кто-то вошел в гостиную.

Она решила, что это мистер Уинтон; значит, надо повернуться к нему и изобразить приветливость.

Но она стояла, слушая шаги, и только когда они совсем приблизились, обернулась… и замерла на месте.

Это был вовсе не мистер Уинтон, как она ожидала, а сэр Мортимер Шаттл.

Выглядел он еще противнее, чем обычно. Ему было уже за сорок, волосы на висках начали седеть, лицо красное и отнюдь не привлекательное.

Одет по последней моде, но одежда не прибавляет ему изящества. Узкие панталоны цвета шампанского только подчеркивали выступающий живот. Шея слишком толстая для высоко завязанного галстука, а концы воротничка торчат выше подбородка.

— Добрый день, моя прекрасная Эйлида! — поздоровался сэр Мортимер жирным, сладким голосом, который Эйлида терпеть не могла. — Как мне повезло, что я застал вас в одиночестве.

— Сию минуту должен вернуться мой брат, сэр Мортимер.

— Надеюсь, он задержится, — сказал сэр Мортимер, — потому что мне нужно поговорить с вами.

— Нам с вами не о чем разговаривать, — холодно возразила Эйлида. — Я вам уже сказала об этом, когда вы заезжали в прошлый раз.

— Вы были очень недобры ко мне, — пожаловался сэр Мортимер. — Но я прослышал о несчастных обстоятельствах, в которые попал ваш брат, и, естественно, счел долгом явиться и выразить свое сочувствие.

Эйлиде стало ясно, почему он не приехал во время торгов, как это сделали лорд Фулборн и еще двое друзей Дэвида.

Шаттл явился, когда уже поздно было что-либо покупать, в надежде, что катастрофа вынудит Эйлиду изменить отношение к нему и она пример его условия.

Шаттл, несомненно, ожидал, что Дэвид увезен кредиторами и либо уже сегодня предстанет перед судом магистрата, либо это произойдет завтра-послезавтра. Значит, Эйлида в полном отчаянии и будет склонна обратиться к Шаттлу за помощью.

Именно на это сэр Мортимер сделал ставку и, конечно, рассчитывал прибыть в самый подходящий момент — когда Эйлида будет, чувствовать себя особенно слабой и одинокой. Теперь он выжидательно уставился на нее налитыми кровью глазами, и это невероятно раздражало Эйлиду.

Очевидно, любопытствуя выяснить, что же произошло в конечном итоге, сэр Мортимер спросил:

— Вы сказали, что ваш брат вышел, но скоро вернется. Так он еще здесь?

— Да, он еще здесь, — ответила Эйлида.

Наступило молчание.

Потом сэр Мортимер задал новый вопрос:

— Как я слышал, кредиторы предъявили ему претензии сегодня. Так ли это?

— Да, это так.

Новое молчание, и опять заговорил сэр Мортимер:

— Я чрезвычайно сожалею, что граф попал в столь скверное положение, но я уверен, у него гора спадет с плеч, когда он узнает, что я возьму на себя заботу о вас.

Эйлида рассмеялась.

— Неужели я должна еще раз выслушивать ваши прежние доводы? Позвольте довести до вашего сведения, сэр Мортимер, что я не нуждаюсь в вашей помощи и не попросила бы вас спасти меня, даже если бы я тонула.

Сэр Мортимер подошел к ней ближе.

— Не смешите меня, дорогая, — сказал он. — Вы не можете оставаться здесь без слуг, без пищи и без всяких надежд на будущее.

Эйлида собиралась ответить, но он поспешил продолжить:

— Вы знаете, я готов предложить вам все, что вы пожелаете. Я уже присмотрел небольшой домик в Челси, где вы будете жить совершенно счастливо. У вас будут двое слуг, собственный выезд и лошади для верховой езды. С вашим умением вы произведете сенсацию на Роттен-Роу[7].

— Все это я уже слышала, — Сказала Эйлида. — Прошу вас, сэр Мортимер, уходите и прекратите меня оскорблять!

— Но я вовсе не оскорбляю вас, — сердито возразил сэр Мортимер. — Я готов поклясться, что после смерти моей жены вступлю с вами в брак.

— Насколько мне известно, — с едкой насмешкой заговорила Эйлида, — у леди Шаттл великолепное здоровье, так же как и у ваших детей.

— Черт побери! — выругался сэр Мортимер, подступая к ней еще ближе. — Вы даже святого выведете из терпения! Я хочу вас, Эйлида! Неужели вы предпочитаете голодную смерть в этом вашем кроличьем садке всем удобствам, какие я могу вам предоставить?

— К несчастью, «все удобства» включают и вас! — отрезала Эйлида и тотчас поняла, что зашла слишком далеко.

Она терпеть его не могла, ее оскорбляли навязчивые предложения покровительства, и вот она умышленно нанесла ему грубую обиду. Вместо этого следовало убежать отсюда и укрыться где-нибудь в доме так, чтобы он ее не нашел.

Шаттл был крупный и сильный мужчина и, прежде чем она двинулась с мест, он обхватил ее обеими руками и удержал.

— Я люблю вас! — заявил он. — И добьюсь, чтобы вы любили меня, а все остальное — чепуха! Вы моя, Эйлида, моя! Я всегда считал вас своей, с первого момента, как увидел.

Он прижал ее к груди; Эйлида начала сопротивляться. Это было все равно, что пытаться сломать стальную решетку. Все усилия девушки не имели успеха, тем более что она была слабой и хрупкой.

Шаттл сжимал ее все крепче и тянулся губами к ее губам. Эйлида вертела головой из стороны в сторону, но чувствовала себя совершенно беспомощной.

Он впился ей в щеку губами, горячими и жадными, губами не человека, а хищного животного, готового укусить жертву.

И тогда Эйлида начала кричать.

Было ясно, что сэр Мортимер полностью потерял власть над собой, воспламененный страстью. Он продолжал тянуться губами к ее губам, и Эйлида снова закричала.

Открылась дверь.

Одержимый желанием сэр Мортимер оставался глух и слеп по отношению ко всему прочему и не сразу заметил, как в комнату вошли граф и мистер Уинтон.

На мгновение оба замерли в изумлении перед открывшейся им картиной.

— Какого дьявола вы себе здесь позволяете?! — взорвался граф.

Мистер Уинтон тем временем выступил вперед.

Сэр Мортимер увидел его, руки у него разжались, и Эйлида высвободилась.

Она побежала через комнату, чтобы найти защиту у брата, однако Уинтон стоял перед ним. Эйлида в страхе не замечала, куда бежит, и, наткнувшись на Уинтона, инстинктивно прижалась к нему.

— Спасите меня! Спасите! — выкрикнула она.

Уинтон почувствовал, что Эйлида дрожит всем телом.

Граф первым подступил к Шаттлу.

— Вон из моего дома! — в бешенстве выкрикнул он. — Руки прочь от моей сестры! Оставьте ее в покое!

— Послушайте, молодой человек… — заговорил сэр Мортимер.

— Я не намерен слушать вас! Делайте, что вам говорят, иначе я вышвырну вас отсюда силой!

— Я считал, что вы уже во «Флите». — Сэр Мортимер пытался быть язвительным. — Прикажете подождать, пока ваша сестра останется в полном одиночестве?

От этих слов граф окончательно взбеленился, он сжал кулаки и явно собирался кинуться на Шаттла, но тем временем мистер Уинтон успел усадить Эйлиду на диван и тоже подошел к сэру Мортимеру.

— Блэйкни велел вам убираться из его дома, который теперь перешел в мои руки, — заговорил он. — К вашему сведению, леди Эйлида Блэйкни дала согласие стать моей женой. Если я когда-нибудь увижу, что вы посмели заговорить с ней, то вызову вас, а это отнюдь не пустая угроза.

Сэр Мортимер был настолько потрясен словами Уинтона, что только молча смотрел на него, багровея все больше с каждой секундой.

Обретя дар речи и кое-как собравшись с мыслями, он спросил:

— Вы сказали, что… леди Эйлида… станет вашей женой?

— Вы слышали, что я сказал, и я накажу вас, если посмеете к ней приблизиться! — ответил мистер Уинтон. — А теперь убирайтесь, пока я не спустил вас с лестницы.

Он говорил, не повышая голоса, но каждое слово звучало как удар хлыста.

Казалось, сэр Мортимер все еще не верил своим ушам, но когда мистер Уинтон угрожающе навис над ним. Шаттл понял, что осторожность паче доблести.

Собрав остатки собственного достоинства, он направился к двери. Только дойдя до нее, он обернулся и посмотрел в ту сторону, где сидела на диване Эйлида.

Заметив, что граф и мистер Уинтон наблюдают за ним, Шаттл вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Дэвид подошел к сестре.

— Мне следовало вздуть его! — заявил он. — Ия бы сделал это, если бы не вмешался Уинтон.

Эйлида вытерла платком глаза.

— Он явился сюда, — заговорила она, запинаясь чуть ли не на каждом слове, — только потому, что рассчитывал на твое отсутствие… Думал, тебя… увезли кредиторы… и я… совершенно беззащитна.

— Презренный подонок! — воскликнул Дэвид.

— Могу только благодарить Бога, что вы… вовремя вернулись, — продолжала говорить Эйлида, все еще запинаясь. — Я ненавижу его! Я ненавижу всех мужчин! Они безнравственны… и отвратительны…

Она так волновалась, что не сразу вспомнила о присутствии Уинтона, который вправе был принять ее слова и на свой счет. Попытка объясняться по этому поводу скорее всего только испортила бы дело, но ей в дальнейшем следует лучше владеть собой. Эйлида быстро встала с дивана и выбежала из комнаты.

Она пересекла холл и поднялась по лестнице. Добравшись до своей комнаты, девушка бросилась на постель и зарылась лицом в подушки. Только теперь она дала полную волю слезам. Она плакала, как плачет ребенок о своей матери, плакала о доме, о счастье, которое у нее когда-то было, а теперь покинуло навсегда.

Внизу мистер Уинтон подождал, пока стихнут в холле шаги Эйлиды, потом жестко спросил:

— Кто этот человек и какое отношение он имеет к вашей сестре?

— Это сэр Мортимер Шаттл, — ответил граф. — Он заехал в имение случайно. На охоте его лошадь потеряла подкову, и он надеялся, что у нас есть кузнец.

— Когда это произошло?

— Думаю, примерно месяц назад. И Эйлида сказала мне, что он неоднократно предлагал ей свое покровительство.

— В жизни не слыхал ни о чем более оскорбительном! — воскликнул Уинтон.

— Я тоже так считаю, — согласился с ним граф. — Но Шаттл — женатый человек и ничего другого не мог придумать.

— Надо было позволить вам отделать его как следует, — пожалел Уинтон. — Но я уж позабочусь, чтобы он не смел даже заговорить с ней!

— Вы должны понять, что, поскольку Эйлиде приходилось встречать только мужчин подобного сорта, она несколько предубеждена против сильного пола, — с некоторым беспокойством и смущением произнес граф.

Он опасался, как бы Уинтон, узнав об истинных чувствах Эйлиды, не отказался от своих планов. К его немалому облегчению, мистер Уинтон заговорил о другом:

— Я полагаю, у вас где-то есть карта имения. Пожалуйста, отыщите ее и отметьте места, где находятся фермы. Хорошо бы также узнать границы.

— Да, разумеется, — сказал Дэвид.

Он был так рад, что Уинтон не обиделся на Эйлиду, что сразу поспешил к выходу со словами:

— Карты находятся в конторе имения, как это называли во времена моего деда. Пойдемте и посмотрим их, а пока мы будем этим заниматься, я бы не прочь выпить бокал вашего превосходного шампанского, если оно еще осталось.

— Я бы и сам с удовольствием выпил бокал перед возвращением в Лондон, — ответил мистер Уинтон.

Глава 4

Когда граф вез Эйлиду в Лондон в своем фаэтоне, она чувствовала себя так, словно ее везут на гильотину. Ей было по-настоящему страшно и чудилось, что в груди как будто трепещет крылышками дюжина бабочек.

Утром, когда она спустилась к завтраку, то первым делом спросила брата:

— Как нам быть с Бетси и Гловером?

— Забыл сказать тебе, — ответил граф. — Уинтон до отъезда все с ними уладил.

Эйлида, которая думала о стариках ночью, пожалела, что брат не сказал об этом раньше, но упрекать его не стала, а лишь спросила, как поступил со стариками Уинтон.

— Бетси он обещал первый же дом, который будет выстроен в деревне, а пока выплатил ей деньги за прошедшие три месяца.

Эйлида даже вскрикнула от радости, а Дэвид продолжал:

— То же самое он сделал и для Гловера и обоим сказал, что продовольствие, какое им нужно, они могут покупать за его счет. Он все оплатит.

Хоть Эйлида и ненавидела мистера Уинтона, но вынуждена была признать, что он щедр.

К тому же она понимала: ей это не по душе потому, что позаботиться о стариках должен был Дэвид, я вовсе не чужой человек, который распорядился ими словно неодушевленными предметами.

Она и себя ощущала как бы тенью собственной личности, послушно подчиняющейся воле Уинтона.

Когда она об этом думала, ей делалось еще страшнее, чем прежде.

И все же она решила, что не позволит себя запугивать или подавлять силой богатства.

Она еще докажет Уинтону, что голубая кровь важнее материальных преимуществ.

У себя в комнате, принявшись за укладку вещей, Эйлида подумала, что все это напоминает историю о короле Кофетуа и нищей девушке.

Все, что она доставала из гардероба, было изношено и почти превратилось в лохмотья.

Более или менее прилично выглядели платье матери и ее же шляпа, украшенная цветами и страусовыми перьями.

Эйлида решила убрать со шляпы и то и другое, предназначавшееся для того, чтобы произвести впечатление на кредиторов. Должна же она была хоть как-то поддержать собственную храбрость, и хоть выглядело это фантастично, однако отчасти помогло.

В единственный маленький чемодан уложила она те свои вещи, которыми еще можно было пользоваться, кое-что из вещей матери и наконец подготовилась к отъезду в Лондон вместе с Дэвидом.

По любому другому поводу Эйлида рада была бы проехаться в удобном экипаже, запряженном отличными лошадьми.

Но она прощалась с прошлым и уезжала в неизвестное и мрачное будущее, совершенно непредсказуемое, — во всяком случае, она так считала.

Она только и твердила себе снова и снова, что ненавидит человека, за которого выходит замуж.

Казалось бы, она должна испытывать к нему благодарность — ведь он избавил Дэвида от тюрьмы… и тем не менее душа Эйлиды не принимала Уинтона.

Что касается Дэвида, то он неудержимо радовался предстоящей поездке в Ирландию.

— Мне и раньше говорили, что там можно найти самых лучших лошадей, — сказал он сестре. — Если бы ты сосчитала, сколько раз за последнее время лошади, выращенные в Ирландии, выигрывали классические скачки, ты признала бы, что я прав.

Всю дорогу Дэвид вел беседу о лошадях, и только когда они почти добрались до Беркли-сквер, где, как было известно Эйлиде, мистер Уинтон нанял дом, Дэвид обратился к сестре:

— Не унывай, старушка! В конце концов Уинтон — красивый малый и отличный наездник!

— Пытаюсь припомнить все свои молитвы, — еле слышно ответила ему Эйлида.

— Ну так подумай, когда выпьешь сегодня вечером шампанского, а потом уляжешься в удобную постель, что в противном случае я валялся бы на сыром и грязном тюремном полу и по мне бегали бы крысы.

— Пожалуйста, не надо так говорить! — попросила Эйлида. — Это невыносимо!

— Согласен с тобой, я бы тоже этого не вынес, — сказал Дэвид, — и, по правде говоря, мы оба в большом Долгу перед Уинтоном… долгу благодарности.

Эйлида поняла, что брат в иносказательной форме дает ей совет, как вести себя с будущим мужем. Она достаточно хорошо знала Дэвида, чтобы понять его опасения: как бы мистер Уинтон не переменил свои планы, если она сделает что-то не так. Тогда они с братом пострадают оба.

— Я благодарна, Дэвид, — очень тихо заговорила она. — Вся беда в том, что я ни за кого не хочу выходить замуж.

— Ты несешь чепуху! — возразил Дэвид. — Разумеется, ты должна выйти замуж. Если бы мама была жива, а папа не потерял все свои деньги, ты начала бы выезжать как дебютантка и, несомненно, вышла бы замуж к этому времени.

Дэвиду, вероятно, хотелось по возможности изобразить происшедшее в лучшем свете, потому что он продолжал:

— Теперь тебя как замужнюю женщину станут приглашать на все балы и приемы. Ты очень хорошенько и будешь иметь огромный успех, десятки поклонников, домогающихся твоей благосклонности.

Эйлида подумала, что если эти поклонники будут похожи на сэра Мортимера Шаттла, то они ей ни к чему.

Дэвид догадался, о чем она думает, и добавил:

— Забудь о Шаттле! Он хам и выскочка! Найдется немало порядочных мужчин, достойных любить тебя, и это доставит тебе радость.

Но Эйлида про себя решила, что вряд пи можно считать порядочным мужчину, который любит чужую жену. Впрочем, она, видно, рассуждает по старинке.

Судя по рассказам Дэвида, его приятели по клубу «Уайтс» ухаживали не только за актрисами и куртизанками, но и за красивыми, утонченными замужними леди. Подобный стиль был принят при дворе принца-регента.

Даже в деревне поблизости от Блэйк-холла шептались о женитьбе принца на миссис Фицгерберт и о том, что он снова влюбился — на этот раз в леди Гертфорд.

Эйлида, правда, не особенно прислушивалась к таким разговорам, ее это не занимало. А теперь, после слов Дэвида, у нее отпало всякое желание, чтобы за ней самой кто-то ухаживал.

Брат, наверное, посмеялся бы над ней, но она считала падением неверность человеку, с которым состоишь в браке.

Дэвид остановил лошадей возле пышно разросшегося сада перед домом, весьма импозантным на вид. Но Эйлида прежде всего залюбовалась деревьями и цветами в саду. Ей подумалось, что по крайней мере утешительно обнаружить маленький островок сельской природы в самом центре Лондона.

Лакеи в белых париках расстелили красную ковровую дорожку по ступенькам крыльца и по мостовой.

Дэвид бросил поводья груму и первым вышел из экипажа, чтобы помочь спуститься сестре.

— Не унывай, старушка! — повторил он, и Эйлида улыбнулась, припомнив, как сама подбадривала его перед встречей с кредиторами.

Она постаралась неторопливо и с достоинством подняться по ступенькам в холл.

Седовласый дворецкий проводил их, как вначале полагала Эйлида, в гостиную.

На самом деле они оказались в уставленной книгами библиотеке, открытые окна которой выходили в маленький садик позади дома.

Доран Уинтон встал из-за письменного стола и с улыбкой подошел к ним.

— Очень рад видеть вас обоих, — сказал он. — Надеюсь, поездка была не слишком утомительной?

— Ничуть, — отвечал граф. — Скажите, мог ли бы один из ваших грумов доставить фаэтон и лошадей в конюшни лорда Персиваля на Хилл-стрит?

— Конечно, — ответил Уинтон.

Он отдал распоряжение дворецкому, а потом, как только Эйлида уселась в Кресло, подошел к подносу для напитков на угловом столике и предложил:

— Я полагаю, вам стоит освежиться после вашего путешествия, а потом, я думаю, Эйлида поднимется наверх.

Он налил шампанское в три бокала.

Эйлида вдруг почувствовала себя ослабевшей и решилась выпить глоток-другой, в то время как Дэвид беседовал с Уинтоном о приготовлениях к поездке в Ирландию.

Она не прислушивалась к их беседе, просто сидела и думала о том, как было бы чудесно, если бы библиотека в Блэйк-холле выглядела так же, как эта. Она с первого взгляда заметила, что здесь много совершенно новых книг, и понадеялась, что у нее найдется возможность почитать их.

Годы прошли, казалось ей, с тех пор, как она держала в руках только что изданную книгу. Если ей придется, как полагает Дэвид, бывать в свете, она, пожалуй, произведет впечатление женщины необразованной и глуповатой.

Дома она не могла себе позволить выписывать газету и не покупала ни одной после смерти отца. Жена викария давала ей почитать газеты и журналы, в которых писали о лондонских приемах и помещали заметки о некоторых известных красавицах.

Эйлида читала все это, читала она и книги в библиотеке, потому что жила одна и поговорить ей было не с кем. Теперь она должна читать много и быстро, если хочет участвовать в разговорах с приятелями мужа. Достаточно неприятно сознавать, что ты невежественна, но еще неприятнее, если те, с кем ты общаешься, сочтут тебя не только невежественной, но и неумной.

К ней подошел мистер Уинтон.

— Я полагаю, Эйлида, — сказал он, — что вы подниметесь к Себе и отдохнете перед тем, как переодеться к обеду. Мы обедаем рано, так как утром состоится венчание, после которого предстоит длинный день.

Эйлида вздохнула.

Она встала с кресла и вместе с Уинтоном вышла в холл, оставив Дэвида допивать второй бокал шампанского.

Пока они поднимались по изогнутой лестнице, мистер Уинтон говорил ей:

— Я выбрал для вас платье на сегодняшний вечер и, разумеется, еще одно, в котором вы будете венчаться. Надеюсь, они вам подойдут по размеру, но если что-то не так, то имейте в виду, что моя экономка наняла опытную горничную, которая сделает все, что понадобится.

Эйлида, которая шла, держась за перила, остановилась, остановился и мистер Уинтон.

— Я считаю некорректным, — негромко заговорила Эйлида, — чтобы вы платили за мои туалеты до того, как мы станем мужем и женой. Поэтому я надену то платье, которое на мне, и сегодня на обед, и завтра на свадьбу.

Она говорила сдержанно и не вызывающе, но надеялась, что твердо. И тотчас по выражению его глаз поняла, что он намерен настоять на своем.

— Я считал, — сказал он, — что наша свадьба станет для нас памятным событием, и хотел бы, чтобы моя жена выглядела как новобрачная.

— Новобрачная, которая выходит замуж при необычных обстоятельствах, — возразила Эйлида.

— Тем не менее вы будете моей женой, и я выбрал платье, которое вы наденете.

Ей не понравился властный тон Уинтона, и, глядя на него с нескрываемой ненавистью, Эйлида спросила:

— А если я не выполню ваше августейшее повеление?

Мистер Уинтон слегка передернул губами, прежде чем ответить:

— В этом случае вам придется узнать, что я очень опытная горничная!

В первую секунду Эйлида не поверила ушам своим. Она еще секунду или две мерила Уинтона негодующим взглядом, пока не почувствовала, что краска заливает ей лицо.

Не говоря ни слова больше, она снова стала подниматься по ступенькам, а на площадке возле двери в спальню ее дожидалась экономка в черном шелковом платье.

— Это миссис Роббинс, — сказал Уинтон, — она поухаживает за вами и доставит вам все, что вы потребуете.

Экономка сделала реверанс.

— Постараюсь сделать все, что от меня зависит, миледи.

— Благодарю вас, — сказала Эйлида и вошла в спальню, не оглянувшись на Уинтона.

Когда дверь закрылась, Эйлида в неистовстве призналась себе, что он снова одержал победу. Добился своего, а она была вынуждена подчиниться.

Она надела к обеду платье, которое он выбрал для нее, и совершенно по-детски, только из ненависти к Уинтону, отказалась взглянуть на себя в зеркало. И потому не отдавала себе отчета, что модное платье, доставленное из самого дорогого магазина на Бонд-стрит, придало ей новую красоту, так что даже Дэвид смотрел на нее с восхищением.

Обед, как и следовало ожидать, оказался отменным, и Эйлида, презирая себя за это, тем не менее наслаждалась каждым блюдом.

Она говорила очень мало хотя бы потому, что Дэвид, возбужденный вкусной едой и хорошим вином, а также перспективой поездки в Ирландию, болтал без умолку.

Когда обед был кончен, Эйлида. оставила мужчин за портвейном.

Направляясь из столовой в гостиную, находившуюся, как она узнала, на первом этаже, Эйлида чувствовала, что больше не вытерпела бы.

Мистер Уинтон сообщил, что они венчаются в десять утра в церкви Святого Георгия на Гановер-сквер.

— Поскольку я решил, что это соответствует нашим, с вами желаниям, — сказал он спокойно перед тем, как объявили; что кушать подано, — в церкви не будет никого, кроме моего шафера, старого друга, а сообщение о нашем бракосочетании появится не раньше чем через неделю после начала медового месяца.

— Думаю, что это вполне разумно, — поддержал Уинтона Дэвид. — Крайне нежелательно, чтобы пресса начала связывать каким бы то ни было образом ваш брак с продажей Блэйк-холла.

— Я так и предполагал, что вы это одобрите, — заметил Уинтон. — И думаю, было бы ошибкой с вашей стороны отправиться в клуб сегодня вечером.

— Я охотно посидел бы здесь и поболтал с вами, — заявил Дэвид.

— Завтра, когда мы уедем, — продолжал мистер Уинтон, — я распорядился, чтобы здесь подали обед вам и управляющему моими скаковыми конюшнями, а так как вам с ним придется покинуть Лондон почти на рассвете, то вам лучше всего пораньше лечь спать.

Надо же все так предусмотреть, слушая Уинтона, думала Эйлида.

Конечно, это разумно; было бы большой ошибкой со стороны Дэвида слишком много рассказывать лорду Фулборну или другим приятелям, приезжавшим на распродажу.

И все же Эйлиде было обидно, что Уинтон не позволяет ни ей, ни Дэвиду самим позаботиться о себе.

«Меня даже не спрашивают, мне не дозволено иметь собственное мнение!» — негодовала она про себя.

Сидя в столовой, она не высказывала возражений, однако теперь чувствовала, что должна сопротивляться хотя бы для того, чтобы утвердить себя.

Она отправилась к себе в спальню и звонком вызвала горничную, которая помогала ей одеваться перед обедом.

Это была славная молодая женщина родом из сельской местности, но она уже успела поработать в услужении у одной из самых модных дам. Уволилась она потому, что хозяйка уехала за границу вместе с мужем-дипломатом.

Помогая Эйлиде раздеться, горничная сказала:

— Вашу одежду доставили, миледи, но я ничего не распаковывала, потому что мы завтра уезжаем.

— Моя… одежда? — спросила Эйлида.

— Так много платьев, миледи, а портной, который все это привез, говорит, что это еще не все, так что у вас будет большой выбор. — Горничная улыбнулась и добавила: — Во время медового месяца вам захочется выглядеть как можно лучше, миледи!

Эйлида с трудом удержалась, чтобы не сказать, насколько ей все это не нужно. Она понимала, конечно, что с одним платьем уезжать немыслимо, но ей очень не нравилось, что мистер Уинтон буквально все взял в свои руки. Он управлял ею точно так же, как будет управлять, к примеру, восстановлением Блэйк-холла.

Эйлида легла в постель и, хотя очень устала, лежала без сна и думала о том, как неприятно терять независимость. Всеми ее поступками и даже тем, как она оденется, распоряжался человек, с которым она впервые встретилась всего два дня назад.

— Как можно это вынести, папа? — вопрошала она темноту.

И потом поняла ответ, как если бы он прозвучал, облеченный в слова и звуки.

Мистер Уинтон спас Дэвида, предотвратил несчастье, которое нанесло бы урон доброму имени семьи, и наконец, он спас ее самое, Эйлиду.

Каково бы, ей было умирать в муках голода?

Каково было бы, откажись она от его предложения, обречь Бетси, Гловера и других людей в имении на те же муки?

«Я должна была бы благодарить его, стоя на коленях», — подумала Эйлида.

Но она понимала, что это для нее невозможно.


Наутро завтрак, ей подали в постель, а потом она искупалась в воде, благоухающей жасмином.

Она старалась не думать о мистере Уинтоне, пока горничная помогала ей облачиться в изысканное подвенечное платье.

Платье было прекраснее всех, какие Эйлиде доводилось видеть даже на картинках в журналах. Сшитое из белого газа, оно было отделано кружевами ручной работы с вышивкой жемчугом.

Раз мистер Уинтон покупал его в большой спешке, значит, оно вначале предназначалось для другой невесты. Интересно бы узнать, чувствовала ли бы себя та, другая, невеста такой же несчастной, как Эйлида?

— Выглядите вы просто чудесно, миледи, — сказала горничная, и вошедшая при этих словах в комнату миссис Роббинс согласилась с ней.

И Эйлида впервые посмотрелась в зеркало. Она увидела, что платье сидит на ней прекрасно, а кружевная вуаль точно такая же, как кружево на отделке платья.

Веночек из флердоранжа выглядел вполне традиционно, но придавал Эйлиде вид очень юный и привлекательный.

Ей подумалось, однако, что лицо у девушки в зеркале чересчур бледное, а большим глазам не хватает радостного блеска, естественного для счастливой невесты в самый торжественный день ее жизни.

— Мы все желаем вашей милости полного счастья, — говорила миссис Роббинс, — и уж одно-то бесспорно: ни у одного мужчины нет такой красивой невесты, а у вашей милости жених — настоящий красавец!

Было ясно, что миссис Роббинс восхищается мистером Уинтоном и желала бы, чтобы им восхищалась и его невеста. Но сама мысль о нем пробуждала ненависть в сердце Эйлиды.

Спускаясь по лестнице в холл, где ее ожидал Дэвид, Эйлида мечтала о волшебном ковре-самолете, который унес бы ее далеко-далеко в недосягаемые пределы.

— Ты выглядишь потрясающе! — встретил ее Дэвид. — И знаешь что? Уинтон говорит, что я могу купить себе новый костюм для верховой езды, сапоги и все прочее, потому что мне это понадобится в Ирландии.

Он так ликовал, что Эйлида не могла бы никоим образом испортить ему настроение.

Она взяла свой букет, и они с братом отправились в закрытой карете к церкви Святого Георгия.

Эйлида знала, что по обычаю жених должен встречать невесту в церкви, однако их свадьба с Уинтоном была настолько необычной! Эйлида до самой последней минуты побаивалась, что ей придется ехать вместе с женихом.

Сидя с братом в карете, она взяла его руку в свою и попросила:

— Обещай думать обо мне, когда будешь в Ирландии, и пиши мне, хорошо?

— Ну разумеется! — ответил Дэвид — Боюсь только, что времени у меня будет мало.

— Я должна получать весточки от тебя! — настойчиво повторила Эйлида. — Пойми, Дэвид, я остаюсь одна с человеком, которого я лишь недавно встретила.

— У тебя с Дораном все будет хорошо, — сказал Дэвид. — Он просто невероятно щедр. Ты только подумай, что он сделал для нас!

Эйлида промолчала, и немного погодя Дэвид заговорил снова:

— Если уж мне пришлось продать Блэйк-холл, мой дом, мое родовое наследие, лучше будет, чтобы в нем жила ты, а не кто-то чужой.

И снова Эйлида подумала, что Дэвид, словно маленький мальчик, цепляется за любое утешение. Невольно поддаваясь его настроению, она сказала:

— Я постараюсь убедить мистера Уинтона восстановить дом таким, каким он был в наши детские годы… такие счастливые.

— По-моему, у Дорана именно такие намерения, — ответил Дэвид, — и, ради всего святого, называй ты его христианским именем! Мне кажется, Эйлида, что после всего, что он сделал для нас, ты не слишком мила с ним. — Он посмотрел на сестру так, будто увидел ее впервые, и добавил: — А ведь ты, сестричка, просто чудо как хороша, и, если хочешь знать мое мнение, Доран заключил выгодную сделку.

— Весьма сомневаюсь, что он сам так считает, — саркастически заметила Эйлида.

Дэвид не успел ей ответить — карета остановилась возле церкви.

Пока Эйлида поднималась по ступенькам и проходила через двери с высоким портиком, сердце у нее тревожно билось.

Она лихорадочно, дико хотела лишь одного — бежать отсюда.

Не могла она, не хотела выходить замуж за человека, о котором ничего не знала и который приобрел ее, как вещь, в обмен на выплату долгов Дэвида. Но услышав звуки органа, Эйлида упрекнула себя за трусость.

Дэвид повел сестру по проходу к тому месту, где ее ждали Доран Уинтон и его шафер; Эйлида подняла голову и взглянула на них. Она знала; что невеста должна выглядеть скромной и смущенной, но ей незачем было изображать смирение.

Алтарь был убран белыми лилиями; немолодой священник с глубоким чувством вел церемонию бракосочетания.

Когда Эйлида давала обет любить, почитать и повиноваться, слова застревали у нее в горле.

Доран Уинтон со своей стороны говорил четко и в той властной манере, которая была уже знакома Эйлиде.

Он медленно выговаривал своим глубоким голосом:

— Я венчаюсь с тобой этим кольцом, отдаю тебе свое тело и обеспечиваю тебя всем своим достоянием…

На короткий миг он почти внушил Эйлиде веру в свои слова, но она тут же напомнила себе, что он женится на ней из-за ее титула.

Они оба опустились на колени, чтобы принять благословение, и священник осенил их крестом.

После этого Доран Уинтон под руку провел ее по проходу; Дэвид и шафер следовали за ними. На улице их ждали две кареты.

Эйлида и Доран Уинтон сели в одну из них, и по дороге Эйлида думала, насколько символично, что она наедине с человеком, незнакомым ей ни физически, ни нравственно, ни в умственном отношении.

Они молчали до той самой минуты, пока не увидели деревья на Беркли-сквер, и тогда Доран Уинтон произнес:

— Вы держались замечательно и выглядели прекрасно.

— Но ведь именно этого вы и хотели, — ответила Эйлида.

— Конечно, — согласился Уинтон, — и я всегда получаю то, чего хочу… с течением времени.

Он сделал небольшую паузу перед последними словами, и Эйлида задумалась, что бы они значили. Решила про себя, что Уинтон — совершенно безжалостный человек, и начала дрожать.


Чету новобрачных приветствовали Дэвид и шафер Дорана Уинтона Джимми Хэррингтон.

Хэррингтон был недурен собой и, как можно было сразу заметить, чрезвычайно предан своему другу.

Что касается Дэвида, то он смотрел на Дорана с выражением, которое Эйлида могла бы определить только словом «обожание», и, вероятно, поэтому она почувствовала себя особенно неуютно и одиноко.

Совершенно ясно, с горечью отметила она про себя, что деньги купили дом брата, его уважение, а теперь еще и привязанность.

С облегчением приняла она обращенные к ней слова Дорана:

— Я полагаю, вам пора переодеться. Нам предстоит долгий путь, я не хотел бы, чтобы вы чересчур переутомились.

— А куда вы едете? — поинтересовался граф.

— Это пока секрет, — ответил Доран Уинтон, — но я напишу вам в Ирландию, чтобы в ответном письме вы могли сообщить, каких лошадей вам удалось приобрести.

— Вы удачливый малый! — воскликнул, обращаясь к Дэвиду, Джимми Хэррингтон. — Если бы я мог себе это позволить, то отправился бы вместе с вами.

— Дэвид уезжает с особым поручением, — заметил Доран Уинтон, — мне бы не хотелось, чтобы он отвлекался и заглядывался на что-либо, кроме лошадей.

Мужчины расхохотались, а Эйлида вышла из комнаты.

Поднимаясь к себе, она думала о том, как бы ей самой хорошо было уехать с Дэвидом.

Она ездила верхом не хуже брата. Что могло быть восхитительнее, чем проводить время вместе и впервые в жизни иметь достаточно денег на расходы!

Впрочем, она тут же спохватилась, что деньги-то в этом случае давал бы ее муж.


Отправляясь в путь в самой изящной и новомодной дорожной карете, какую только можно себе представить, Эйлида махала брату до тех пор, пока он не скрылся из виду.

Четверка лошадей сразу словно бы прибавила ходу, и для Эйлиды настала минута, когда у нее уже больше не было ничего близкого.

Она замужем за человеком, сидящим рядом с ней, окружена неведомой до сих пор роскошью, но так чудовищно одинока.

На ней чрезвычайно элегантное дорожное платье, рядом лежит прекрасно сшитое манто. И как будто этого еще недостаточно, тут же находится соболья пелерина — на случай, если ей станет прохладно, несмотря на солнечную погоду.

— Это мне не понадобится, — сказала она миссис Роббинс, собираясь выходить, из спальни.

— Ехать будете очень быстро, миледи, — отвечала экономка, — а кроме того, это ведь свадебный подарок вашего мужа.

Только тогда Эйлида оценила по достоинству пелерину, которую держала в руках миссис Роббинс, и неохотно взяла ее.

Она совсем уже собралась уходить, как вдруг горничная обратилась к ней с вопросом:

— Скажите, миледи, мне взять шкатулку с драгоценностями с собой или вы побережете ее сами?

— Шкатулку… с драгоценностями? — переспросила Эйлида.

— Это драгоценности, которые купил вам в подарок хозяин, — объяснила горничная. — Его слуга вручил их мне, пока вы были в церкви.

— Поберегите их вы» — сказала Эйлида.

У нее не возникло желания взглянуть на драгоценности, но она, пусть и без особого удовольствия, вынуждена была признать, что Доран Уинтон искусно правил лошадьми.

И разбирался он в лошадях не хуже, чем ее отец, — такой превосходной упряжки — Эйлида никогда не видела в конюшнях Блэйк-холла.

Дорожная карета была изысканна, но не менее изысканно выглядел и грум, восседавший позади на специальном маленьком сиденье; в случае дождя верх кареты мог быть поднят.

В данный момент верх был опущен, и Эйлида, считая, что грум может услышать их с Уинтоном разговоры, предпочитала молчать.

Внимание ее мужа было сосредоточено на упряжке, и Эйлида занималась тем, что наблюдала за ним краешком глаза.

Ему явно нравилось править лошадьми, и при всем нежелании Эйлиды признать это, был он изящен и красив.

«Заурядный выскочка, которому захотелось попасть в высшее общество!» — твердила она себе.

И тем не менее ей очень любопытно было узнать, как это ему удалось так разбогатеть да еще при этом обладать наружностью истинного джентльмена.

Через два часа они остановились у постоялого двора, где, как с удивлением узнала Эйлида, им предстояло сменить лошадей.

— Вы держите здесь еще одну упряжку? — не удержалась она от вопроса.

— Ну конечно же! — отвечал Уинтон. — К тому же я захватил с собой наш второй завтрак и вино, качеству которого, я надеюсь, вы отдадите должное.

Они поднялись наверх, чтобы умыться, а завтрак для них был подан в особой гостиной.

Эйлида взяла из рук мужа бокал с шампанским и подумала, что Дэвид обрадовался бы всей этой роскоши куда больше, чем она.

Уже далеко за полдень прибыли они к очаровательному дому, расположенному, как поняла Эйлида, в Лестершире.

Дом был не слишком велик и построен, вероятно, лет сто назад — одно из совершеннейших созданий Иниго Джонса[8]. Когда они подъехали, Эйлида спросила:

— Это еще один дом, который вы арендуете?

— Нет, я его купил, — ответил ее муж.

— Купили? — воскликнула она. — Но зачем?

Она не могла понять, зачем ему этот дом, если он приобрел Блэйк-холл.

Доран взглянул на жену с легкой улыбкой.

— Пожалуй, точнее было бы считать его моим охотничьим домиком, так как я намерен охотиться в этих местах зимой. Надеюсь, и вам это придется по вкусу.

Эйлида не стала возражать; она давно знала, что в Лестершире можно найти самых лучших гончих.

После смерти отца ей не приходилось принимать участия в охоте и не хватало того особого возбуждения, которое испытываешь во время долгой погони по свежему следу.

Она не слишком удивилась, обнаружив в доме настоящую роскошь. Как рассказал ей Доран Уинтон, дом был куплен вместе с мебелью, но потом в нем произвели значительные изменения и улучшения.

Особенно хороша была предназначенная для Эйлиды спальня с кроватью под балдахином и великолепным видом на окрестности.

Она увидела из окна невысокие препятствия для прыжков на лошади и большой участок необрабатываемой земли, предназначенной для скачки в галоп.

«Дэвиду бы это понравилось», — подумала она.

Эйлида отдыхала, пока в комнату не принесли ванну. Она попросила горничную выбрать одно из многих платьев, уже распакованных и развешанных в большом гардеробе.

Обнаружив, что платье белое, как и подобает новобрачной, Эйлида хотела было поменять цвет, однако было уже поздно.

Горничная принесла большую шкатулку с драгоценностями и, открыв ее, посоветовала:

— Мне кажется, к этому платью больше всего подойдут бриллианты, миледи.

Недоверчиво смотрела Эйлида на бриллиантовое ожерелье, бриллиантовый браслет и серьги, уложенные на черном бархате, которым был выстлан футляр. Потом она увидела нитку жемчуга и еще ожерелье из бриллиантов и бирюзы, так подходящей к цвету ее глаз.

Слишком щедрые дары от человека, который хоть стал ее мужем, но не питал к ней никаких чувств. Эйлида встала из-за туалетного столика.

— Я не надену драгоценности, — сказала она и вышла из комнаты, не слушая протестов горничной.

Она спустилась в очень уютную и красивую гостиную, напомнившую ей гостиную в Блэйк-холле в те времена, когда жива была мать.

Доран Уинтон был уже там и, очевидно, дожидался Эйлиду.

Ему очень шла украшенная оборками рубашка с высоким галстуком, даже более высоким и модным, чем у Дэвида. Вместо панталон до колена он надел узкие брюки, введенные в моду принцем-регентом, и оттого казался выше ростом.

Эйлида вдруг сообразила, что в полном соответствии с модой платье у нее почти прозрачное, а узкий нижний чехол обрисовывает каждый изгиб тела.

Доран молча смотрел на нее своими серыми глазами, а когда она подошла к нему ближе, спросил:

— Никаких драгоценностей? Я-то надеялся, что они порадуют вас.

— Я просто ошеломлена вашей щедростью, — сказала Эйлида.

Голос ее против воли прозвучал резковато.

Он промолчал и по-прежнему разглядывал ее. Вероятно, пытается оценить, какое впечатление она может произвести в светском обществе.

Немного погодя Доран заговорил негромко:

— Возможно, вы правы. Вы, Эйлида, очень молоды, неиспорченны, нетронуты и невинны. Драгоценности скорее ухудшили бы, чем улучшили картину.

Она взглянула на него с удивлением, потом, сообразив, на что он намекает, отвернулась с внезапным чувством страха. Завтра если она верно поняла его слова, она больше уже не будет чистой, нетронутой и невинной. Ей захотелось расплакаться и убежать от него. Но через минуту объявили, что обед подан, и это избавило Эйлиду от любых неожиданных действий или слов.

Они вошли в красивую столовую с колоннами в одном конце и прекрасным мраморным камином. Картин на стенах почти не было; Эйлида недоумевала, почему это так, пока Доран не объяснил:

— Я приобрел вместе с домом большую часть мебели, которая находилась здесь со времени его постройки, но позволил владельцу забрать отсюда фамильные портреты. Надеюсь в будущем разместить здесь те, что принадлежат мне. — Помолчал и добавил: — Нам нужно решить, кто из художников удачно изобразит вас. Если бы Рейнольдс[9] был жив, я предпочел бы его.

Эйлида много слышала от матери и отца о картинах и художниках, поэтому они с Дораном немного поговорили о портретистах прошлого.

Этой темы, к радости Эйлиды, не имевшей отношения к личным проблемам, им хватило на большую часть обеда.

Столовую они покинули вместе, так как Доран отказался от портвейна, и тут Эйлида вновь ощутила прежний страх, и ей снова захотелось убежать. К тому же она очень устала.

Прошлую ночь она не спала из-за волнения по поводу предстоящей свадьбы; в последнее время она вообще очень ослабела. Главным образом из-за постоянного недоедания.

Едва они подошли к гостиной, Доран Уинтон вдруг сказал:

— Я думаю, что вы устали, и вам лучше всего лечь в постель.

— Мне и самой бы этого хотелось, — пролепетала Эйлида.

— Тогда поднимайтесь к себе.

Это прозвучало почти как приказание, и Эйлида послушно направилась к лестнице.

Она заметила, что Уинтон повернулся и пошел к столовой, словно забыл сделать какие-то указания.

Горничная помогла Эйлиде раздеться и подала ей полупрозрачную ночную рубашку, красиво отделанную кружевами; такие рубашки были присланы вместе с другой одеждой.

Надев рубашку, Эйлида с новой остротой ощутила, что это ее первая брачная ночь: то ли из-за какого-то особого выражения на лице у горничной, то ли потому, что Доран Уинтон не пожелал ей спокойной ночи, когда они расставались. И тотчас, как морской прилив, нахлынули на нее все прежние страхи.

— Спокойной ночи, миледи, благослови вас Бог! — неожиданно произнесла горничная.

Когда она закрыла за собой дверь, Эйлида поняла, что горничная имела в виду, благословляя хозяйку.

Эйлида отбросила в сторону простыни и выскочила из постели. Теперь, когда настал ее час, она поняла, что не готова к нему. Она не позволит человеку, который стал ее мужем, дотронуться до себя.

Вспомнив сэра Мортимера, она затряслась при одной мысли, что ее станут целовать, что мужчина дотронется до нее руками. Она не слишком хорошо знала, что происходит, когда мужчина обладает женщиной. Разумеется, все это очень интимно и раньше или позже кончается рождением ребенка.

Эйлида почувствовала отвращение, еще более сильное, чем испытанное прежде. Разве она может произвести на свет ребенка, зачатого от человека, которого она ненавидит и презирает?

Эйлида верила: ее брат Дэвид красив, а она сама хорошенькая только потому, что их отец и мать любили друг друга и дети их родились в любви.

«А я могу родить сумасшедшего или урода», — в ужасе думала она.

Эйлида подошла к креслу, на котором горничная оставила ее неглиже. Надела на себя и застегнула от ворота до подола; лучше было бы вообще не раздеваться.

Против этого она должна бороться, это она должна совершенно четко объяснить человеку, который стал ее мужем. На людях она будет веста себя так, как он хочет, станет помогать ему в обществе, как он только пожелает, но женой его она останется лишь номинально, не более.

«Мне незачем себя обманывать, — рассуждала она. — Он ни разу не дал понять, что наше соглашение носит не только деловой характер. Он купил долги Дэвида, он купил меня, и ему нужен только мой титул».

Именно это она и заявит ему, когда он к ней придет. Она должна с самого начала дать ему это понять. Она будет уважать их соглашение, но не более того… не более того.

Внезапно ей пришло в голову, что она может попросту запереть дверь, а объяснится с ним завтра.

Хорошенько взвесив эту идею, она подошла к двери и, к своему удивлению, обнаружила, что замка нет. Имелась дверная ручка изящной работы, как и все прочее в доме, но ни ключа, ни щеколды, которую она могла бы задвинуть, не было. Значит, ей остается только ждать.

Эйлида прошла через комнату к креслу с высокой спинкой, обтянутому таким же шелком, из которого были сшиты занавеси на кровати.

Она сядет в кресло совершенно прямо и, как она надеялась, с достоинством и будет так сидеть, пока не придет Доран Уинтон.

Но с волосами, распущенными по плечам, она, пожалуй, выгладит чересчур молодой… какой-то не слишком строгой.

Эйлида поспешила к туалетному столику, быстро заплела волосы, пригладила их со лба и ушей назад и заколола на затылке шпильками. Причесанная таким образом она выгладит старше и менее привлекательна.

Во всяком случае, решила она, вид у нее более полон достоинства, и, возможно, она убедит Уинтона выслушать ее.

Опасаясь, что он может явиться в любую минуту, Эйлида быстро вернулась в кресло.

Сидела, выпрямившись, подложив под спину подушку, и ждала, не сводя глаз с двери, а сердце в груди колотилось как бешеное, потому что ей было очень страшно.

Эйлида сложила руки и помолилась, чтобы она сумела заставить Уинтона выслушать ее.

Молиться было так же трудно, как ровно дышать.

Она только и могла что смотреть на дверь и ждать, когда она откроется.

Глава 5

Эйлида проснулась и почувствовала, что ей очень холодно. Огляделась и увидела, что свечи возле кровати почти догорели. Должно быть, уже очень поздно.

И вдруг молнией пронеслась в голове мысль: Доран Уинтон не приходил!

Она все еще сидит в кресле, только свесилась на одну сторону и уснула, опустив голову на вытянутую руку. Все тело затекло. Эйлида встала и посмотрела на часы.

Четыре часа утра!

Уинтон к ней не приходил, да, как видно, и не собирался. Она не стала раздумывать почему, а сбросила с себя неглиже и юркнула в постель. И заснула, едва коснувшись подушки головой.

Снова она проснулась, потому что горничная раздвинула шторы и солнечный свет ворвался в комнату. Эйлида чувствовала себя усталой и все еще хотела спать.

Горничная поставила рядом с постелью поднос, и Эйлида увидела, что ей принесли завтрак.

Она уселась, опершись на подушки, и обратилась к горничной, которая начала убирать комнату:

— Который час?

— Примерно половина одиннадцатого, миледи, и я решила к вам зайти, потому что второй завтрак у нас нынче ранний.

— Половина одиннадцатого? — повторила Эйлида, словно ей трудно было этому поверить.

Дома она просыпалась очень рано — во-первых, потому, что много было дел, а во-вторых, потому, что испытывала голод.

Сейчас она поглощала восхитительный завтрак с подноса, уставленного дорогим фарфором краун-дерби[10], и думала о том, как все переменилось.

Только закончив есть, она спросила у горничной, принесшей ванну:

— А почему второй завтрак ранний?

— Хозяин думает, что ваша милость захочет поехать с ним на верховую прогулку, и предлагает вам спуститься в амазонке.

Так, снова все спланировано независимо от ее желаний.

С другой стороны, ее сейчас мало что так обрадовало бы, как возможность проехаться верхом.

Правда, потом у нее скорее всего разболятся мышцы, ведь она уже полгода не ездила верхом — с тех пор, как в Блэйк-холле продали лошадей.

Она могла рассчитывать только на редкую и случайную поездку на одной из лошадей, на которых приезжал из Лондона Дэвид.

А теперь, с восторгом подумалось ей, она может скакать хоть целыми днями. Но она тут же спохватилась: «Если мой супруг это позволит! У него могут быть другие планы».

— Все равно что в школе! — воскликнула она вслух, озадачив горничную, которая спросила:

— Вы что-то сказали, миледи?

— Это я про себя, — ответила Эйлида, которой такие высказывания вслух в полном одиночестве были не в диковинку.

Она нередко разговаривала сама с собой, находясь одна в Блэйк-холле: от мертвой тишины в пустых комнатах порой бросало в дрожь.

Теперь, как она ни ненавидит его, можно побеседовать с Дораном Уинтоном. Если так интересно, причем безлично, как вчера вечером, то это не слишком тяжело.

Только кончив одеваться, задалась она вопросом, почему же он все-таки не пришел к ней в спальню, как она ожидала.

Может быть, потому, что они слишком мало знали друг о друге?

Или же — это даже больше похоже на правду — потому, что она его не привлекала?

Поскольку он всего лишь хочет укрепить свое положение в обществе, чего ради он станет относиться к ней иначе, нежели к чему-то всего лишь полезному.

«Может быть, он собирается подновить и усовершенствовать меня так же, как, например, Блэйк-холл?» — с внезапно вспыхнувшим чувством юмора подумала Эйлида.

Посмотрев на себя в зеркало, она решила, что купленный ей Уинтоном костюм для верховой езды весьма хорош.

Темно-синий материал, матовый, совершенно без блеска, выглядел изысканно. Жакет облегал фигуру, подчеркивая тоненькую талию, а белая муслиновая блузка — как раз то, что подходит молодой девушке. На высокой шляпе — газовая вуаль чуть более светлого оттенка, чем сама шляпа. Эта вуаль очень красиво ниспадает на спину.

Сравнивая свое теперешнее одеяние с изношенным костюмом, каким она была вынуждена пользоваться дома, Эйлида невольно радовалась тому, что ее внешний вид — если уж ничто другое! — стоит лошадей Дорана Уинтона. Но все же, спускаясь по лестнице, она чувствовала себя несколько смущенной.

Это был первый день ее замужней жизни, а она все еще оставалась совершенно чужой тому, с кем обвенчалась.

Дворецкий сообщил, что муж ожидает ее в библиотеке, прошествовал впереди нее по коридору и отворил дверь.

Эйлида вошла и остановилась, очарованная.

Она не ожидала увидеть так много книг в комнате, столь же впечатляющей, как библиотека в Блэйк-холле, с той разницей, что здесь все выглядело превосходно, в том числе и сами книги.

Она стояла и любовалась ими, размышляя, с чего бы начать чтение.

И тут она услышала голос Дорана Уинтона:

— Доброе утро, Эйлида! Надеюсь, вы спали хорошо.

Он стоял спиной к камину, слева от Эйлиды, и потому она его не заметила.

Одет он был в костюм для верховой езды и казался крупнее и мужественнее, чем вчера.

— Какая чудесная библиотека! — воскликнула Эйлида.

— Я так и думал, что вам она понравится, — сказал Уинтон. — Некоторые книги достались мне вместе с домом, но я пополнил библиотеку большим количеством томов, подбирая книги на самые разные темы.

— Тогда я должна поскорее приняться за чтение, — оживленно произнесла Эйлида, — иначе разговоры у нас с вами будут односторонними, ведь вы знаете гораздо больше, чем я.

— Должно ли это быть соперничеством? — поинтересовался Доран.

Эйлида оценила уместность вопроса, слегка покраснела и отвернулась.

После короткой паузы Уинтон сказал:

— Думаю, сейчас вам захочется поговорить о лошадях, причем о моих. Хочу показать вам нескольких из моей конюшни.

— Это было бы замечательно! — откликнулась Эйлида. — Не могу передать, как мне хочется проехаться верхом.

— Мне кажется, вы обладаете не меньшим умением, чем ваш брат.

Эйлида улыбнулась.

Они съели легкий завтрак, потом ко входу в дом привели лошадей.

Едва они отъехали от крыльца, Эйлида почувствовала себя счастливой — впервые с того часа, как Дэвид явился в Блэйк-холл с новостью о грядущем приезде кредиторов, намеревающихся преследовать его по суду.

Конь под ней оказался умным и чутким животным арабских кровей, равным по своим статям вороному жеребцу, на котором сидел Доран Уинтон.

Они проехали по ровной луговине вдоль хорошо ухоженной живой изгороди, потом проскакали галопом около двух миль и только тогда придержали лошадей.

— Это было чудесно! — слегка задыхаясь, проговорила Эйлида.

— А я не ошибся, — заметил Доран, — вы ездите не хуже брата, если не лучше.

Эйлида рассмеялась.

— Дэвид не обрадовался бы вашим словам! Но я благодарю вас за комплимент.

Они поехали дальше, и только после поворота к дому Эйлида призналась:

— Уверена, что сегодня ночью у меня все тело будет ныть, но каждая секунда нашей прогулки того стоила.

— Я велю кое-что добавить в вашу ванну, — пообещал Доран, — однако советую вам не слишком увлекаться, пока вы не окрепнете в достаточной мере.

— Для верховой езды я достаточно сильна, — поспешила с ответом Эйлида. Она боялась, как бы Уинтон не лишил ее радости и удовольствия, каких она и не ожидала от своего медового месяца. Он промолчал, и Эйлида добавила: — Я ведь и в самом деле очень сильная, и мне не нравится, когда меня слишком опекают.

— Всем нам это не нравится, — ответил Доран, — и в то же время следует быть благоразумным во имя собственной пользы.

— Вы говорите точь-в-точь как моя няня. Она вечно твердила, что это для моей же пользы, если приходилось есть что-нибудь невкусное или глотать противное лекарство.

— Постараюсь не подвергать вас ни тому, ни другому, — со смехом произнес Доран. — Но вы должны понимать, что я за вас в ответе.

«С какой стати?» — хотела было возразить Эйлида, но удержалась, хоть и с трудом.

Все понятно, в его глазах она представляет определенную ценность: должна обеспечить ему проникновение в высшее общество, в круг людей «хорошего тона»!

Не так уж трудно ему будет получить все, чего он добивается, — с его-то деньгами!

Он мог бы приглашать, гостей и в лондонский дом, и в этот вот, как он говорит, охотничий домик, а потом и в Блэйк-холл после ремонта. Не многие откажутся от таких приглашений.

И она сказала:

— Я полагаю, когда мы вернемся в Лондон в самый разгар сезона, вам захочется дать бал.

— Я подумывал об этом, — ответил Доран. — Вам, наверное, это было бы приятно, ведь вы не имели возможности провести сезон как дебютантка.

— Так вы думали… обо мне? — недоверчиво спросила Эйлида.

— О ком же еще? Сам я балов не люблю и вообще нахожу светские обязанности до крайности скучными.

Эйлида до того удивилась, что не нашла слов для ответа. Правду он говорит или только прикидывается? Недоумение не оставляло ее всю дорогу до дома.

Чай подавали в гостиной, а после чая Доран все с тем же видом повелителя, который раздражал Эйлиду, отправил ее наверх прилечь.

Впрочем, она рада была снять амазонку и забраться в постель. Отрицать-то она это отрицала, но про себя знала, что далеко не так сильна сейчас, как два года назад. Уснула она почти мгновенно.


Пробудившись, Эйлида с удивлением обнаружила, что уже ночь, а у постели горит всего одна свеча.

Занавески задернуты, значит, она проспала долго.

Эйлида заставила себя встать с постели и посмотрела на часы. Глазам своим не поверила — было уже за полночь!

Ее даже не стали будить к обеду, разумеется, по распоряжению мужа.

Она снова легла в постель и закрыла глаза.

По крайней мере ей не надо беспокоиться нынче ночью, придет ли Доран к ней.

Скучно ли ему было обедать одному, или он, наоборот, радовался своей правоте, поскольку Эйлида оказалась не такой сильной, как следовало бы?

Наутро Эйлида рано позвонила горничной и была уже в малой столовой, когда Доран вернулся из конюшни. Видимо, ходил взглянуть на лошадей, решила Эйлида; она была тоже не прочь там побывать.

Увидев, что она ждет его, Доран сказал:

— Не браните меня за то, что я не велел вас будить. Я счел, что вы это заработали.

— А как вы догадались, что я собираюсь вас бранить?

— Прочел обвинение в ваших глазах и сообразил, в чем дело.

— Но я лишь могу поблагодарить вас за верное предположение, — сказала Эйлида. — Я устала больше, чем думала.

— Но, надеюсь, не настолько, чтобы отказаться сегодня утром проехаться со мной в коляске?

— В коляске… а не верхом?

— Верхом поедем во второй половине дня, если вы чувствуете себя в силах. Утром я хочу показать вам имение и рассказать об усовершенствованиях, какие я намерен произвести.

Пока они переезжали от фермы к ферме мимо полей, обработанных в полном соответствии с требованиями современного сельского хозяйства, Эйлида твердила себе, что все это просто для такого богача, как Доран. И все же вынуждена была признать, что дело не только в деньгах.

У Дорана были новые идеи, и он внедрял их в практику, хорошо зная, что большинство фермеров избавлялись от наемных работников, поскольку война кончилась и, значит, цены на зерно упали.

Доран же, наоборот, нанимал новых людей и находил рынки сбыта для произведенного ими продукта; он не только валил деревья, но и сажал новые.

Эйлида, которой все это было любопытно, не удержалась и спросила:

— Откуда вы так хорошо знаете английское сельское хозяйство, ведь вы говорили, что долго пробыли за границей?

— Я вырос в Англии, — отвечал он, — и поскольку мне пришлось зарабатывать деньги на самой разной продукции, я хорошо понимаю, на что есть спрос, и продаю это в точно выбранное время и по должной цене.

С некоторым огорчением Эйлида подумала, что рассуждает он как истинный торговец. В то же время она понимала, что его хозяйство дает доход и, несомненно, служит образцом для других землевладельцев.

Заметила она, что фермеры рады его видеть; когда он вступает в разговор с мужчинами на полях или в лесу, те смотрят на него чуть ли не с восторгом. То же выражение было и на лицах его слуг.

«Деньги! Всего лишь деньги! Деньги! Деньги!» — говорила она себе, однако поняла, что судит, несправедливо: прежде всего нужны разум и проницательность.

Верхом они в этот день ездили недолго: Доран считал, что Эйлида переутомится; таким образом, у нее появилась возможность зайти в библиотеку.

Она еще раз подивилась разнообразию книг.

Эйлида взяла с собой две, надеясь, что они откроют ей новые горизонты. Впрочем, она должна была признать, что разговоры с Дораном для нее интереснее и содержательнее.

Он рано отослал ее спать, и она почти рассердилась, что лишена таким образом случая поговорить с ним.

Доран проявил настойчивость, и Эйлида сказала почти с обидой:

— Вы обращаетесь со мной, как с ребенком!

— Наоборот, — возразил Доран, — я обращаюсь с вами как с женщиной, которая станет еще прекраснее» если не будет такой худой, а глаза у нее заблестят, что пока случается нечасто, к сожалению.

Некоторое время Эйлида только молча смотрела на него, пораженная услышанным.

«Неужели я и в самом деле такая худая?» — спрашивала она себя, стоя уже раздетой перед зеркалом.

Отражение сказало ей, что это правда.

Даже самые изысканные платья, которые она носила, не могли скрыть от Дорана, что она попросту тощая.

Не понравилось ей и выражение собственных глаз: Доран с его проницательностью мог понять, что она его ненавидит. Что ей противно его богатство, тогда как они с братом невероятно бедны.

«В одном можно быть совершенно уверенной, — признала она с довольно кислой миной, — что я его не привлекаю… Ну что ж, это лучше, чем можно было ожидать».

Но Эйлида была женщиной, и ее злило, что Доран находит в ней недостатки и не считает ее хорошенькой, а ведь она очень Мило выглядит в своих новых платьях.

Следующие два дня они вместе ездили верхом, катались в коляске и спорили о множестве самых разнообразных предметов, пока Эйлида не убедилась, что они занимаются словесной дуэлью.

Она возражала на все, что он говорил.

И было просто восхитительно почувствовать свою победу в споре, о чем бы ни шла речь — о политике, о вере или о чужих, нецивилизованных странах.

Очень скоро Эйлида поняла, что Доран испытывает то же самое. Искры вспыхивали у него в глазах, которые Эйлида не могла не признать красивыми, когда он бросал ей вызов в споре; их препирательства чем-то напоминали стычку двух адвокатов, каждый из которых старался доказать в суде свою правоту.

Эйлида поглощала большое количество очень вкусной еды и мирно засыпала, как только ложилась в постель.

На пятый день медового месяца она была вынуждена честно признаться себе, что все это очень приятно.

Она ведь так страшилась, что Доран против ее воли осуществит свое право мужа. Вместо этого он держался по отношению к ней совершенно нейтрально. Они ездили верхом и подолгу разговаривали друг с другом, и в этом заключалось нечто неведомое ей до сих пор и очень возбуждающее.

На шестой день горничная зашла к ней в комнату в восемь часов и сказала:

— Простите, миледи, но вы должны поторопиться. Хозяин говорит, что вы с ним уезжаете в Лондон сразу после девяти.

Эйлида села на постели.

— Уезжаем в Лондон? — спросила она. — Но зачем?

— Не имею представления, миледи, так велит хозяин.

Эйлида с трудом поверила горничной. Она-то считала, что они с Дораном пробудут здесь не меньше трех недель, а может, и больше. А они уезжают на шестой день…

Почему Доран переменил свои намерения? Что, если ему просто наскучило?

Она надела на себя платье и манто, в которых приехала сюда, в Лестершир. Спустилась вниз незадолго до девяти часов и увидела, как к крыльцу заворачивает дорожная карета.

Доран находился в малой столовой и встал при появлении Эйлиды.

— Благодарю вас за пунктуальность! — с улыбкой сказал он. — Я должен извиниться за такую спешку.

— Но почему мы должны уезжать? — спросила Эйлида. — Я и думать не думала, что вы собираетесь возвращаться в Лондон.

— Я и не собирался, — ответил Доран, — но пришло сообщение, что мне необходимо быть завтра в Лондоне.

Эйлида ждала продолжения, но он не добавил к сказанному ни слова.

Что ж, если он хочет держать это в секрете, она не доставит ему удовольствия непрошеным любопытством.

Эйлида села завтракать.

К тому времени, как она покончила с едой, ее горничная и слуга Дорана успели уехать в большой карете, запряженной шестеркой лошадей, чтобы попасть в лондонский дом до приезда Эйлиды и Дорана.

Верх дорожной кареты был опущен, солнце сияло. Они тронулись в путь, и Эйлида пожалела, что уезжает. Она была такой скованной и напуганной, когда только приехала сюда, но все обернулось не так, как она ожидала. И теперь она боялась, что, когда они вернутся в Лондон, она утратит обретенное, пусть и кратковременное, счастье.

— Чем вы так обеспокоены? — спросил Доран, который со своим обычным искусством правил лошадьми, пока они продвигались по узким проселкам к большой дороге.

— Откуда вы узнали, что я обеспокоена? — вопросом на вопрос отозвалась Эйлида. Ей казалось, что после отъезда Доран ни разу не взглянул на нее, сосредоточившись на управлении лошадьми.

— А я ведь знаю все ваши мысли, — прямо ответил он.

— Как же… вы можете? — удивилась она.

— Я это могу с той самой минуты, как впервые увидел вас.

Эйлида отвернулась. Помолчав, сказала:

— Если вы и вправду читаете мои мысли, вам не следует это делать.

— Почему же?

— Потому что мне от этого неловко, и вообще мысли каждого человека — это его тайна.

— Только в том случае, если они недобрые и неприятные, — возразил Доран.

Эйлида виновато подумала, что ее-то мысли о Доране, вплоть до последних трех дней, носили исключительно неприятный характер.

Зато теперь ей нравилось быть вместе с ним и, не говоря уж о прогулках верхом, просто хорошо было с ним разговаривать.

— Этим мы можем заниматься где угодно, — произнес вдруг Доран.

Эйлида уставилась на него, приоткрыв рот.

— Вы действительно читаете мои мысли! — воскликнула она. — Я больше не смогу чувствовать себя с вами непринужденно.

— Ну так я больше не стану читать ваши мысли, — пообещал он. — Рассказывайте мне сами, о чем вы думаете и чего хотите. Для меня это было бы лучше всего.

Он воистину не переставал удивлять Эйлиду; она умолкла, не зная, что сказать. Но к этому времени они уже выехали на большую дорогу, лошади понеслись во всю прыть, и разговаривать стало невозможно.

Поездка была подготовлена так же хорошо, как и их путешествие в Лестершир; на постоялых дворах еду для них готовил повар Дорана из собственных припасов.

И лошади их ждали чистокровные и быстрые, как и те, которые доставили их неделю назад в охотничий домик.

В Лондон они прибыли в рекордный срок, вскоре после трех.

— Как только будем дома, идите отдыхать, — предложил Доран. — Но обед предстоит поздний, так как мне необходимо кое с кем повидаться.

Эйлиде ужасно хотелось спросить, с кем именно, но потом она подумала, что Доран, видимо, предпочтет оставить ее в неведении. Да и какое ей, собственно, до этого депо?

Только у себя в спальне, уже раздевшись, она вдруг сказала сама себе, что ей есть, дело, что ей это интересно и нехорошо со стороны Дорана быть таким скрытным.

Уже засыпая, она сообразила, что теперь относится к нему совершенно иначе, чем в ту ночь, когда спала в этой комнате прошлый раз.


Спустившись к обеду, Эйлида увидела Дорана, который уже успел переодеться и ждал ее с бокалом шампанского в руке.

— Вы спали? — спросил он.

— Не хочется подтверждать, что вы были правы и я в самом деле устала.

Доран рассмеялся.

— Наконец-то вы поняли, что я всегда прав, когда дело касается вас.

— Весьма самоуверенное утверждение и к тому же, позвольте вам с удовольствием сообщить, неверное.

— Я вам докажу.

— Каким образом?

— Посмотрите в зеркало.

Эйлида не поняла, но машинально взглянула в зеркало в позолоченной раме, укрепленное над камином, и неожиданно для себя убедилась, что вид у нее совсем другой, чем в вечер накануне свадьбы.

Тогда она выглядела напряженной и изможденной от страха и беспокойства за преследуемого кредиторами Дэвида, из-за того, что Доран Уинтон купил их дом, купил и ее самое, и она безумно боялась оставаться с ним наедине.

Теперь к ней вернулся нормальный цвет лица, и оно уже не было таким худым и маленьким, хотя глаза по-прежнему казались очень большими. Кроме того, как ни мало времени прошло, она не была столь неестественно щуплой, как раньше. Даже волосы приобрели новый блеск, словно ожили.

— Через два месяца, — сказал Доран, — вы станете такой красивой, как должны быть.

— Через два месяца?! — запротестовала Эйлида. — Как это жестоко с вашей стороны заставлять меня ждать так долго!

— Обещаю подумать о способах ускорить трансформацию, — сказал он, — но давайте поговорим об этом в другой раз.

Эйлиду снедало любопытство, но обед был уже подан, и они пошли в столовую.

За обедом говорили о многом, но Доран так и не рассказал, зачем он вернулся в Лондон.

Поднимаясь к себе в спальню, Эйлида сердилась на него за умолчание.

— Он не доверяет мне в своих делах, — проговорила она, — зато обо мне знает очень много, потому что читает мои мысли.

Лежа в постели, она некоторое время размышляла, как это странно — думать о собственном муже.


Наутро Эйлида узнала, что Доран уже уехал куда-то и не вернется ко второму завтраку. Ей захотелось чем-нибудь занять себя, и она решила пойти за покупками.

Она была уверена, что, несмотря на обилие платьев, купленных для нее Дораном, есть еще немало вещей, которые ей стоило бы приобрести.

Собственно говоря, почему бы и нет?

Эйлида совсем уж было собралась выйти из дома, но зачиталась интересной книгой в библиотеке и отменила приказание подать карету.

Она так давно не покупала себе одежду, что вдруг засомневалась, стоит ли идти в магазин. Вдруг она купит себе — чисто по незнанию — что-то совсем неподходящее и тогда будет выглядеть в глазах Дорана полной дурочкой.

Он, разумеется, не преминет заявить, как уже сделал однажды в одном из их споров, что совершенно правильно выбрал для нее все вещи.

Эйлида читала еще некоторое время, потом решила, что не мешало бы хоть выйти на свежий воздух и погреться на солнышке. Она попросила одного из лакеев перевести ее через дорогу.

Лакей отпер калитку в садик, расположенный в центре площади. Им пользовались только те наниматели квартир, у кого были ключи от калитки. Когда Эйлида вошла туда, в садике никого не было, кроме двух детей с няней.

Эйлида пересекла лужайку, радуясь солнцу, которое, впрочем, здесь сияло куда слабее, чем в Лестершире, да и пейзаж был лишь слабым подобием того, каким она любовалась из окон охотничьего домика.

Она дважды обошла садик и решила, что пора возвращаться. Дошла до калитки и увидела лакея, дожидавшегося ее с ключом на ступеньках крыльца по ту сторону улицы.

Лакей не сразу перешел улицу — дорогу преградил чей-то изящный фаэтон. Проехал какой-то мальчуган верхом на пони; несколько прохожих оглянулись на Эйлиду. Среди прохожих оказалась парочка иностранцев, и, поскольку они оба посмотрели на нее, Эйлида невольно обратила на них внимание.

Вскоре она уже входила в дом; ей хотелось вернуться в библиотеку к оставленной книге.

Доран возвратился часам к пяти. Едва заслышав его шаги в холле, Эйлида вскочила и стоя ждала, когда он войдет в библиотеку.

— Вы вернулись! — весело воскликнула она.

— Прощу прощения, что так надолго оставил вас одну, — извинился он.

— Я была вполне счастлива, — заявила Эйлида. — Читала интересную книгу, ходила гулять в садик на площади.

— Настоящий вихрь развлечений! — улыбнулся Доран.

— И что бы вы думали? — добавила Эйлида. — Когда я собиралась перейти дорогу, то увидела двоих китайцев. У одного из них даже была коса. В жизни не видала ничего подобного.

Она полагала, что Дорана ее слова позабавят, но, к ее удивлению, он нахмурился.

— Китайцы? — спросил он. — Вы уверены?

— Я не слышала, чтобы люди какой-нибудь другой нации носили косы.

— А что они делали?

— Просто шли по улице.

Она собиралась сказать что-то еще, но вошел дворецкий, а за ним лакей с подносом, на котором стоял чайник. Были там также кексы и сандвичи в огромном количестве; Эйлида взглянула на Дорана и усмехнулась.

— Подозреваю, что это ваш способ заставить меня растолстеть, — сказала она. — Вы бы поосторожней, не то я сделаюсь чересчур тяжелой для ваших лошадей.

— Рискну! — со смехом ответил он.

Эйлида надеялась, что за чаем Доран расскажет ей, где он был, но, поскольку он этого не сделал, она воздержалась от вопросов.

— Чтобы загладить свою вину, — сказал он, — я пригласил сегодня на обед гостя. Надеюсь, вам приятно будет повидаться с ним еще раз.

Нетрудно было догадаться, что речь идет о Джимми Хэррингтоне, шафере Дорана на свадьбе, и Эйлида обнаружила, что гость он симпатичный и занимательный собеседник: благодаря ему за столом царило непринужденное веселье.

Они проговорили до одиннадцати часов, и тут Доран сказал:

— У нас с Эйлидой был нелегкий день, Джимми, и поэтому я намерен выпроводить тебя домой.

— Намекаешь на то, что гость чересчур засиделся?

— Раз так, сиди сколько хочешь, но мы с Эйлидой привыкли к деревенскому распорядку.

— Смотрите, как бы вам окончательно не превратиться в деревенщину! — со смехом пригрозил Джимми и тотчас, словно Доран дал ему команду, встал и начал прощаться.

Эйлида услышала, как Джимми, проходя вместе с Дораном, через холл к выходу, проговорил:

— Собираюсь перед сном заехать в «Уайтс». Там пока еще не стоит объявлять о твоей женитьбе?

— Поскольку мне пришлось вернуться в Лондон, — с некоторым оттенком сожаления в голосе отвечал Доран, — я бы предпочел сначала поместить сообщение в «Газетт».

— Не можешь же ты вечно прятать от глаз людских такую прелесть, как Эйлида, — продолжал Джимми. — Ты просто счастливчик! Думаю, все твои друзья, познакомившись с ней, согласятся с моим мнением.

От его слов у Эйлиды потеплело на сердце.

Тем временем мужчины, очевидно, вышли на крыльцо, потому что ответа Дорана Эйлида уже не услышала.

Хорошо бы спросить его, что он о ней думает, но, пожалуй, попадешь в неловкое положение, если он отделается какими-нибудь лестными словами, чтобы ублаготворить ее.

Легкое чувство неудовлетворенности осталось у нее после этого, казалось бы, блестящего вечера; с этим чувством она и направилась к лестнице наверх.

Она почти дошла до площадки, когда с улицы вошел Доран. Он взглянул на Эйлиду, вроде бы собираясь пожелать ей спокойной ночи, но, видимо, вспомнил, что при слугах этого делать не следует: ведь он и Эйлида — чета новобрачных.

Эйлида только улыбнулась ему, но не заметила, улыбнулся ли он в ответ, стоя внизу и гладя на нее. Она поспешила к себе в спальню, где ее уже дожидалась горничная.

Эйлида разделась, горничная ушла, а Эйлида медлила ложиться. Она устала, но была неспокойна, сама не зная почему. Повинуясь необъяснимому импульсу, подошла к окну, раздвинула занавески и стала смотреть, на деревья.

Звезды высыпали в небе, и полумесяц сеял свой свет сквозь листву на землю. Неровные пятна этого света лежали там и сям на траве под деревьями. Светились и окна в домах вокруг площади, и все было так красиво.

Эйлида смотрела на звезды, смотрела на сад при лунном свете и думала, что даже здесь, в городе, всегда найдется такое, что оживит в сердце память о милой деревне.

И вдруг она заметила на улице перед домом двоих мужчин, которых мельком уже видела сегодня днем.

Да ведь это же китайцы! Она была права. Одеты они по-европейски, но у одного из них коса и у обоих узкие глаза.

Надо бы сообщить об этом Дорану. Сбегать за ним в его комнату и привести сюда, чтобы он сам посмотрел.

Но едва она собралась сделать это, как мужчины повернулись, быстро зашагали по площади и скоро скрылись из глаз. Теперь она уже не сможет доказать Дорану, что была права.

Эйлида еще разок взглянула на звезды, задернула занавески и легла спать.

Глава 6

Когда Эйлиде принесли утром завтрак, на подносе лежала еще и записка.

Она развернула записку — от Дорана, очень короткая, даже без обращения:

«К сожалению, сегодня я должен присутствовать на похоронах и не смогу пригласить вас проехаться верхом по Роттен-Роу, как предполагал. Мне придется ехать за город, и боюсь, что вернусь я только к вечеру. Все это огорчительно, однако надеюсь увидеться с вами за обедом. Доран».

Эйлида дважды прочитала записку. Снова ей предстоит долгий день, когда особенно нечем себя занять. Будь она в Лестершире, поехала бы верхом; в Блэйк-холле нашлась бы куча дел, требующих ее участия. Здесь же остается только чтение либо еще одна прогулка по садику на площади.

Впрочем, с какой стати она рассуждает прямо-таки по-детски?

Она молода, в ее распоряжении целая конюшня лошадей и экипажи. Вполне можно найти более интересное занятие, чем сидеть и киснуть в доме.

Эйлида в конце концов решила проехаться по магазинам и велела подать карету к половине одиннадцатого.

Она надела одно из самых нарядных платьев, купленных для нее Дораном; в магазинах она явно обратит на себя внимание, поскольку у нее вид богатой женщины.

«За деньги купишь все, что угодно!» — подумала она с отчаянным цинизмом, но в ту же секунду внутренний голос очень четко произнес: «Кроме любви!»

Но об этом-то думать как раз не хотелось: невыносимо было возвращаться к девичьим мечтам, от которых ее так грубо излечил сэр Мортимер Шаттл.

Эйлида грезила о Прекрасном Принце, ласковом и нежном. О Принце, который никогда не оскорбил бы ее скверными и безнравственными предложениями. Принце, не похожем и на Дорана, которого занимают только собственные интересы.

Для Дорана она невеста, купленная вместе с домом и имением, просто часть приобретенного имущества. Но какой он там ни есть, Эйлиде хотелось, чтобы сегодня он был с ней.

Они могли бы поспорить о том, что она только что прочитала, или же Доран рассказал бы о каких-нибудь неведомых ей вещах.

О чем они никогда не говорили, так это о его жизни до того, как он появился в Блэйк-холле, словно джинн из бутылки.

Ее снедало любопытство, однако расспрашивать она не решалась, чтобы не получить резкий и неприятный отпор. Если бы он хотел поведать ей историю своей жизни, то, несомненно, сделал бы это по своей воле.

Однако, спрашивается, чего ради он такой загадочный?

Эйлида представила себе, как он великолепно скачет верхом в Лестершире или правит с привычным искусством четверкой лошадей. Все это говорит о нем как об опытном и отличном спортсмене, хочет он того или нет.

Но, право, хватит ей думать о нем, пора спускаться вниз.

Эйлида не спеша выбрала в библиотеке несколько книг, которые собиралась прочесть в ближайшее время. Если честно признаться, то выбирала она такие книги, о которых можно потом потолковать с Дораном.

Вскоре подали экипаж — открытый, так что Эйлида могла порадоваться солнечным лучам. Она сказала лакею, что собирается поехать на Бонд-стрит, и только тут задалась вопросом, нужно ли брать с собой горничную, и рассудила, что это было бы необходимо для молодой девушки или дебютантки, но для замужней женщины вовсе не обязательно.

«Замужней только по названию», — не без ехидства поправил ее все тот же внутренний голос, но Эйлида постаралась выбросить это из головы.

Ей было известно название магазина, в котором Доран покупал для нее большинство платьев, а когда она к магазину подъехала, выяснилось, что владелица его француженка.

Эйлида смутно помнила, что мать упоминала о мадам Бертен как о модной портнихе, одевающей самых изысканных дам высшего света.

Девушка назвала себя, и мадам явилась к ней собственной персоной и приветствовала с наивозможной любезностью.

— О, теперь я понимаю, — говорила мадам, мешая французские слова с английскими, которые она порядком коверкала, — почему мсье так настаивал, чтобы платья для вашей милости были выбраны самые лучшие! Вы очень красивы… и вам подобает носить все самое элегантное!

Эйлида улыбнулась в ответ на комплимент и объяснила:

— Мой муж заказывал платья в большой спешке. Я хотела бы посмотреть, что еще есть у вас, и выбрать сама.

Мадам Бертен пришла в восторг и, когда принесли платья и материй всех видов и оттенков, не уставала повторять:

— Вот это понравится мсье! Эт-то платье сделает вас неотразимой для мсье!

Эйлида выбрала было ярко-зеленое платье, но мадам Бертен всплеснула руками в полном ужасе.

— О нет, нет! — твердила она. — Эт-то не для вас! Мсье не одобрит! Он поссорится со мной, если я позволю вам купить это!

«Вечно этот Доран!» — с досадой подумала девушка, но при этом убедилась, что трудно найти платье, которое бы совсем не походило на уже купленные для нее «вечно этим Дораном».

Наконец уже в отчаянии, она заказала платье, еще не вполне дошитое. Мадам Бертен заверила ее, что к вечеру все будет сделано.

Платье оказалось немного более изысканным и нарядным, чем те, которые у Эйлиды уже были.

А что, если Доран его не одобрит?

Но в конце концов, не станет она делать все только по его указке! Почему бы ей не одеваться так, как она сама желает?

Эйлида заглянула еще в два или три модных магазина и не могла удержаться, чтобы не зайти в книжную лавку.

Она обнаружила книгу в необычайно красивом переплете, в которой были описаны самые замечательные в архитектурном отношении здания Англии, в том числе, разумеется, и Блэйк-холл.

Ей пришло в голову, что Дорану понравился бы такой подарок. Заплатить за книгу придется, увы, его собственными деньгами, но надо надеяться, он не посетует на такую вольность.

Книга была очень дорогая; Эйлида попросила ее завернуть и взяла с собой.

Пусть это хоть отчасти смягчит то обстоятельство, что до сих пор она была только «берущей», но не «отдающей».

Доран, вероятно, поймет, что ей станет легче, если она сделает ему подарок. Когда-нибудь — к сожалению, неизвестно когда — она вдруг да вернет ему эти деньги.

Эйлида вернулась на Беркли-сквер и в одиночестве съела второй завтрак.

Ее заинтересовала купленная книга, и она решила ее почитать. Но сначала, наверное, стоит сделать дарственную надпись; девушка села за письменный стол и написала на титульном листе:

«Дорану — первый подарок от Эйлиды».

Ожидая, пока высохнут чернила, она вдруг подумала: а что, если написать иначе — «С любовью от Эйлиды»?

Но это было бы неправдой, само слово «любовь» никогда не было сказано между ними.

До знакомства с мадам Бертен Эйлиде никогда не приходило в голову, что раз Доран так хорошо разбирается в дамских туалетах — о чем мадам твердила неустанно, — значит, в его жизни было немало женщин.

Теперь она вдруг подумала об этом, и была буквально потрясена.

Впрочем, до чего же она глупа!

Само собой понятно, что английский джентльмен, привлекательный внешне, отличный наездник да к тому же очень богатый, должен иметь успех у женщин.

Дэвид, например, с невероятной выразительностью живописал, как его обольщали в Лондоне. Но Дэвид еще очень молод, а у Дорана за те десять лет, что разделяли его и Дэвида, ясное дело, было немало романов.

Соображения такого рода раньше просто не приходили в голову Эйлиде, но теперь невероятно взбудоражили.

Что, если Доран, безразлично относится к ней просто потому, что она менее привлекательна, чем другие его женщины? А может, он и сейчас любит другую?

Может, именно у этой другой он был вчера и вообще ради нее; вернулся в Лондон?

Если все это не связано с другой женщиной, почему он так скрытен?

Проще простого было бы сказать, что он должен уехать из Лестершира в связи с неотложным делом. Она бы это поняла, ведь он говорил, что нажил состояние благодаря торговым операциям.

Если он вернулся ради женщины, он не сказал бы правды, не захотел бы, чтобы Эйлида узнала, кто эта женщина.

Эйлида ходила взад и вперед по библиотеке, гадая, как выгладит эта неведомая женщина и настолько ли она хороша, чтобы Доран никогда не мог ее забыть.

Эйлида находилась в полном одиночестве, и воображение ее разыгралось не на шутку — она словно грезила наяву.

Она придумывала множество историй, в которых Доран был увлечен, очарован и покорен прекрасными женщинами, нисколько не похожими на нее самое.

Брюнетки или рыжеволосые, они, как на подбор, были остроумны, занимательны и умны. Каждая обладала чувственным, гибким изяществом, змеиной грацией движений.

В конце концов, измученная до изнеможения подобными мыслями о Доране, Эйлида присела на стул возле открытого французского окна и заставила себя заняться чтением книги, которую собиралась подарить ему. Иллюстрации в книге были чудесные, каждый дом художник изобразил с большим мастерством. Блэйк-холл выглядел на картинке внушительно и очень красиво.

Чувство тоски по родному дому внезапно овладело Эйлидой. Ей не просто хотелось туда вернуться, ей хотелось, чтобы там она оказалась вместе с матерью и отцом.

Почему, ну почему они ее покинули?

Слезы затуманили глаза, но в то же время отчего-то померк солнечный свет. С удивлением Эйлида сообразила, что через французское окно кто-то вошел в комнату. Сначала она не разглядела, кто это. Она вытерла слезы, глянула — и ахнула.

Китайцы, которых она уже видела дважды, находились в комнате и стояли по обе стороны от Эйлиды.

Она смотрела на них в оцепенении, пока человек с косой не поднес палец к губам и не произнес шепотом:

— Никакой… шум!

Он говорил так странно, что Эйлида решила немедленно закричать — только бы лакей в холле услышал этот ее крик!

Китаец, видимо, догадался о ее намерении. Он вытянул руку, в которой блеснул острый нож, и кончиком этого ножа коснулся шеи Эйлиды.

— Вы… идти! — все так же отрывисто прошептал он. — Леди… Идти… быстро!

Конец ножа по-прежнему касался кожи Эйлиды, она не могла удержать дрожь.

С ужасом она подумала, что, если издаст хоть звук, ее полоснут ножом, и никто даже не услышит ее крика.

— Леди… идти! — еще раз повторил китаец.

Не смея сопротивляться, Эйлида встала и последовала за китайцами в маленький садик. Там было полно цветов; высокая стена отгораживала садик от улицы, и никто не мог увидеть, что там происходит.

Выбора не было, и Эйлида продолжала идти следом за китайцем с ножом в конец сада, где находился вход в конюшню. Второй китаец шел позади нее. Видеть этого она не могла, но предполагала, что и он вооружен ножом и в любую минуту может всадить этот нож ей в спину.

Сад кончился, все трое вступили в узкий проход, ведущий к конюшне.

Если грумы находятся в конюшне, они могут спасти Эйлиду.

Запахло сеном и кожей; Эйлида слышала, как лошади топчутся в стойлах. Ни одного из грумов она не видела, пока не дошла вместе со своими страшными спутниками до конца конюшни. Здесь до нее донеслись голоса и мужской смех.

Три грума увлеченно глазели на китайца, который показывал им фокусы с колодой карт.

Эйлида открыла рот, чтобы крикнуть, но кончик ножа снова коснулся ее шеи, и она промолчала.

Китаец отворил дверь конюшни.

Снаружи, очень близко, так что Эйлиде пришлось сделать всего два или три шага по открытому пространству, стояла закрытая карета.

Это средство передвижения выглядело очень необычно и ничуть не напоминало экипажи, принадлежащие Дорану.

Эйлида вынуждена была сесть в карету.

Сиденье было твердое, без подушки. Китаец с косой уселся рядом с Эйлидой, а его спутник — напротив.

Они двинулись с места немедленно. Эйлида была в отчаянии: ее похитили, и Доран никогда не узнает, куда она делась.

Хотя нет, если ее похитили, то, конечно, потребуют выкуп.

Надо молить Бога, чтобы Доран как можно скорее заплатил им и спас ее.

— Куда вы меня везете? — решилась она спросить.

Китаец, сидевший напротив, явно не понял ее. Китаец с косой — он по-прежнему держал в руке нож — в ответ еще раз прижал палец к губам.

Эйлида была напугана, очень напугана. Но все-таки сообразила, что если бы они хотели зарезать ее, то уже сделали бы это.

Только бы Доран пришел на помощь, только бы спас ее!..

Она пыталась угадать, где они проезжают, но оба окна кареты были затемнены снизу больше чем до половины и пропускали мало света. Невозможно было увидеть никого из прохожих, а значит, и прохожие не разглядели бы того, что происходит в карете.

Ехали они долго, и Эйлида начала опасаться, что ее увозят из Лондона. Ее успокаивало лишь то, что по обеим сторонам видны были стены домов. Постепенно стены эти как бы приближались к карете — явно оттого, что улицы делались уже и уже. Видимо, они проезжали по бедным районам Лондона.

Эйлида еще раз убедилась в верности своего предположения, когда лошадь сильно замедлила ход: как видно, мостовую заполняла толпа, сквозь которую приходилось пробираться с трудом.

Все дальше и дальше увозят ее от Дорана, со страхом думала Эйлида, но вдруг карета остановилась.

Один из китайцев вытащил у себя из-за спины что-то вроде свертка материи. Вытащил, развернул — и Эйлида увидела плащ.

Китаец с косой приказал:

— Леди… надеть!

Возражать было бессмысленно. Эйлида поспешила сама накинуть плащ на себя, чтобы китайцы до нее не дотрагивались. Она затянула шнурок на шее и, обнаружив, что плащ с капюшоном, надела капюшон на голову.

Китаец открыл дверь и вышел из кареты; Эйлида поняла, что должна тоже выйти.

Она очутилась на короткой, узкой, грязной улице в толпе мужчин самых разных национальностей и общественного положения.

Мужчины разговаривали между собой, кричали друг на друга, некоторые были сильно пьяны, а двое затеяли драку.

Китайцы шли по обе стороны от Эйлиды, направляясь через мостовую к открытой двери.

Насколько Эйлида могла судить по одежде, мужчины, которых она видела на улице, были сплошь моряки.

Значит, ее привезли куда-то в район порта.

Времени для дальнейших наблюдений у нее не оказалось, так как ее ввели в комнату, где за столом сидел еще один китаец и принимал деньги от входящих.

Он поднял глаза на китайца с косой, тот заговорил с ним по-китайски, и человек за столом ткнул в сторону большим пальцем, указывая направление.

Они втроем прошли за занавеску: китаец с косой первым, за ним Эйлида, а позади китаец, не понимавший по-английски.

Едва они вступили в какую-то комнату, Эйлида ощутила странный незнакомый запах и увидела, что комната освещена только двумя тоненькими свечками. Но комната не пустовала: по обеим сторонам ее на чем-то вроде деревянных полок Эйлида, к своему ужасу, разглядела лежащих мужчин.

Потом в глаза ей бросился огромный матрос-индиец, держащий во рту странного вида трубку, и Эйлида догадалась, что она в притоне для курильщиков, опиума.

Она читала о таких притонах в книгах и однажды даже говорила об этом с отцом. Она решила, что китайцы, хотят силой одурманить ее опиумом; и остановилась. Может, каким-нибудь чудом ей удастся выбежать на улицу и упросить моряков помочь ей?..

Китаец с косой, как видно, догадался, о чем она думает, и повторил:

— Идти! Леди… идти!

Второй китаец подтолкнул ее чем-то в спину, наверное, ножом.

Они прошли в следующее помещение, где несколько мужчин — китайцы, англичане и один африканский негр — курили опиум либо лежали одурманенные на нарах.

Эйлиде стало легче, когда они покинули и эту комнату, миновали короткий коридор и китаец с косой отворил какую-то дверь.

В комнате было окно, расположенное очень высоко, но оно по крайней мере пропускало некоторое количество света и воздуха.

Эйлида увидела, что здесь в отличие от опиекурильни дверь и стены сравнительно чистые, есть кровать и на ней свернутое одеяло.

Китаец оглядел эту очень маленькую комнату, потом жестом велел Эйлиде снять плащ.

Она повиновалась, потом, не в силах больше молчать, сказала:

— Пожалуйста, объясните, зачем вы привезли меня сюда?

Китаец сделал неопределенный жест и, направляясь к двери, произнес:

— Тихо! Нет шум!

Снова он произносил с акцентом, но Эйлида поняла смысл.

Оба китайца удалились, закрыв и заперев дверь.

Эйлида села на кровать и в полном отчаянии думала о том, сколько же времени пройдет, прежде чем Доран обнаружит, что ее похитили.

Если он не заплатит выкуп, китайцы станут ее пытать. Она была очень напугана, однако понимала, что кричать бессмысленно, ее попросту одурманят опиумом.

Эйлида закрыла лицо руками и начала молиться не только Богу, чтобы он дал ей мужество, но и Дорану, в помощи которого так отчаянно нуждалась.


Доран Уинтон вернулся с похорон немного позже, чем предполагал. Он добрался до Лондона около шести часов и думал, что ему снова придется приносить извинения Эйлиде.

Чем она занималась целый день? Нет, чем скорее она обзаведется приятельницами, с которыми станет проводить время в его отсутствие, тем лучше.

Думал Доран по дороге и о том, как скоро могли бы они вернуться в деревню.

Он ехал в своем фаэтоне по многолюдным улицам, и солнце казалось ему слишком жарким, а дышать было почти нечем. Тем не менее он был чрезвычайно доволен тем, что его гнедые побили все рекорды и достигли Лондона быстрее, чем когда бы то ни было.

И все же он запоздал, и как только грум поспешно принял у него поводья, Доран бегом взбежал по ступенькам и отдал шляпу и перчатки лакею.

— Где ее милость? — спросил он у дворецкого.

— Ее милость была в библиотеке, — ответил дворецкий, сделав ударение на слове «была», — но когда я, сэр, заглянул туда совсем недавно спросить, не нужно ли чего, ее милости там не оказалось. Насколько я понимаю, нет ее и наверху.

Тон голоса дворецкого насторожил Дорана.

— О чем вы толкуете? — спросил он достаточно резко. — Она должна быть где-то в доме!

— Я посмотрю еще раз, сэр. Подать вам что-нибудь?

— Да, стакан вина, — ответил Уинтон и направился в библиотеку.

Он почувствовал, что горло у него пересохло. Где же Эйлида и что она делает?

Он вошел в библиотеку, увидел, что на стуле у открытого окна лежит книга, которую Эйлида, вероятно, читала, и подошел к нему.

Поскольку окно оставалось открытым, Доран, усмехнувшись, подумал, что Эйлида вышла в сад, а бестолковые слуги не догадались поискать ее там.

Он прошел мимо стула с лежащей на нем раскрытой книгой и заметил на странице какой-то листок бумаги.

Вначале он не придал этому значения, но вдруг, уже собираясь переступить порог, остановился, повернул обратно и взял листок. Прочитал написанное и сразу понял, что произошло.

«Я взял жену. Верните мое сокровище, иначе она умрет».

Губы Дорана Уинтона сжались в одну твердую линию, а на лице появилось выражение, от которого вздрогнул бы самый крепкий духом человек. Он покинул библиотеку и почти бегом поднялся по лестнице. Приказал лакею:

— Немедленно позовите Чанга!

В голосе хозяина прозвучало такое яростное нетерпение, что лакей стремглав понесся в сторону кухни.

К тому времени как Чанг, полукитаец-полумалаец, явился к нему в спальню, Доран успел снять выходной костюм и рылся в гардеробе.

Чанг служил у Дорана много лет и, казалось, не имел возраста. Он быстро соображал, обладал немалым умом и во многих отношениях был незаменим для Дорана.

Повернувшись к Чангу, Уинтон быстро проговорил:

— Лэун Шан похитил ее милость! Прикажи подать карету и принеси мне изумрудного Будду.

— Вы вернете Лэуну Будду, хозяин?

— Именно этого они хотят, а я должен был предвидеть, что может случиться.

— Вы хотите, хозяин, чтобы я поехал с вами? — спросил Чанг.

— Конечно! — бросил Уинтон.

Чанг вышел.

У него было очень длинное имя, совершенно непроизносимое в Англии, и потому все его называли просто Чангом.

Доран тем временем занялся своей одеждой; видимо, ему не привыкать было к острым ситуациям и быстрым переодеваниям, потому что в самый короткий срок он был готов.

Десятью минутами позже, когда он вместе с Чангом шел к ожидающей их карете, слуга в холле уставился на них в изумлении.

На Доране Уинтоне был мундир офицера торгового флота, а поверх мундира потрепанный плащ; на ногах — поношенные сапоги.

Чанг тоже оделся, как моряк: он, легко мог сойти за члена команды любого судна в порту.

Запряженная парой лошадей карета Уинтона доставила его и Чанга в район порта куда быстрее, чем туда довезли Эйлиду.

Доран знал, что искать ее надо на так называемой Радклифф-хайвэй, самой опасной припортовой улице.

Там на каждом шагу попадались таверны, питейные заведения с танцами и, само собой понятно, опиекурильни и публичные дома.

На некотором расстоянии от хайвэй Уинтон остановил карету, и они с Чангом вышли.

Доран велел кучеру дожидаться их и быстро стал пробираться грязными переулками вместе со своим спутником по направлению к хайвэй.

Добравшись туда, они, как и Эйлида, увидели множество моряков из всех стран света, в большинстве Своем пьяных и готовых к Драке.

Никто не обращал внимания на пробирающегося сквозь толпу Уинтона. Здесь звучала испанская, итальянская, немецкая, африканская, китайская речь.

Были тут и женщины; они старались затащить моряков в таверны или публичные дома, шарили по карманам у мертвецки пьяных.

Всячески избегая тех, кто мог стать для них опасен, Уинтон и Чанг добрались наконец до притона-опиекурильни и вошли внутрь.

Китаец за столиком, не глядя на них, произнес:

— Три шиллинга шесть пенсов за трубку.

— Проводи меня к Лэун Шану! — рявкнул на него Уинтон.

Китаец поднял глаза и уже явно собирался ответить отказом, но Чанг подошел к нему и объяснил на китайском языке, что им требуется.

Китаец позвонил в колокольчик, потом встал и отодвинул в сторону рваную занавеску.

Доран Уинтон, пригнув голову, шагнул в полутемный коридор и пошел по нему следом за китайцем.

В конце коридора находилась дверь, а за дверью, как оказалось, небольшой дворик, в одном конце которого стоял отдельный домик.

Китаец продолжал указывать им путь, и, миновав третью дверь, Доран обнаружил, что находится в комнате, где на плоских подушках восседают на полу еще трое китайцев.

Все они подняли головы при виде Уинтона. Двое встали, а третий, пожилой, почтенного вида мужчина, остался сидеть.

Пожилой китаец прямо посмотрел на Дорана Уинтона, и глаза их встретились.

— Ладно, Лэун, ты выиграл! — сказал Уинтон. — Вот уж не ожидал встретить тебя в Англии.

— Я приехал, мистер Уинтон, — ответил китаец, — за тем, что принадлежит мне.

— Это вопрос спорный, — заметил Уинтон, — но ты сделал умный ход, похитив мою жену. Ты не причинил ей зла?

В последних словах прозвучала угроза, и Лэун ее услышал.

— Она в безопасности, мистер Уинтон, — отвечал китаец. — Цело пи то, что ценнее одной или даже дюжины жен?

— Я понял, что тебе надо, — сказал Уинтон, — и принес это с собой, но сначала я должен увидеть свою жену и убедиться, что она жива и здорова.

— Я глубоко унижен недоверием вашей чести ко мне, — прошипел китаец с почти издевательской любезностью, и в глазах у Дорана вспыхнули искры гнева.

— Ты никогда не давал мне оснований доверять тебе, — сказал он, — и отлично понимаешь, почему я не доверяю тебе сейчас.

Он взглянул на Чанга, который стоял, прислонившись спиной к стене, и держал какой-то довольно большой сверток. В правой руке у него был пистолет, направленный на Лэуна.

На мгновение настала тишина. Двое китайцев встали радом друг с другом и смотрели на Лэуна, ожидая указаний.

Лэун неожиданно рассмеялся.

— Всегда у вас козырь в рукаве, мистер Уинтон!

— Возвращаю комплимент, — сухо проговорил Уинтон. — Ну, так где же моя жена?

Лэун кивнул, и один из его телохранителей отодвинул бисерную занавеску.

Уинтон направился туда. Остановился возле занавески и сказал:

— Я уверен, что Чанг справится, но на всякий случай имейте в виду, что если его здесь не окажется, когда я. вернусь, то у меня тоже есть пистолет.

Не дожидаясь ответа, он последовал за китайцем по длинному проходу. Шел и молил небеса, чтобы риск не оказался напрасным.

Единственное, что имело значение, это спасение Эйлиды.

Глава 7

Эйлида испытывала все более сильный страх.

Время явно шло к вечеру, солнечный свет слабел. Очень мало воздуха проникало в комнату через окно. Эйлиду мучила жажда, но никто не заходил к ней с тех пор, как ее заперли здесь.

Она присела на низкую кровать; напряжение не отпускало ее, и Эйлида только и могла, что слушать и молиться, чтобы Доран чудом спас ее.

Издали доносились какие-то голоса, должно быть, из опиекурильни; Эйлида была уверена, что и тошнотворно-сладкий запах проникает к ней в комнату оттуда же. От этого запаха становилось все труднее дышать, и Эйлида молилась все жарче, чтобы ее освободили до наступления темноты.

«Спаси меня, Доран… спаси!» — без устали повторяла она про себя.

Потом она вдруг испугалась, что он вообще не намерен ее спасать… или не захочет платить назначенный выкуп.

Где-то в глубине сознания сохранились слова отца: «Никогда не следует платить похитителям или шантажистам — это лишь побуждает других преступников подражать им».

Что, если Доран придерживается таких же принципов и, станет грозить китайцам возбудить против них дело в суде? Ведь на это уйдет немало времени.

К тому же она была убеждена, что ему неизвестно, где ее прячут. Китайцы предложат Дорану оставить выкуп в условленном месте или назначат ему тайную встречу. Возьмут у него деньги, а ее не освободят.

Что же ей делать? Господи, что ей делать?

Она была достаточно разумна, чтобы не кричать и не биться о стены, — никто на это не отзовется, меньше всего те, кто дурманит себя в опиекурильне. А китаец с косой или его товарищ силой заставят ее молчать.

Надо только молиться и ждать.

Эйлида закрыла лицо руками и подумала, какое счастье было скакать вместе с Дораном на его великолепных лошадях.

Как замечательно было спорить с ним за обедом о вещах, которые ей раньше ни с кем не доводилось обсуждать, разве что иногда с отцом.

Доран очень начитан и при этом опирается на свой большой жизненный опыт.

«Ну почему я не попросила его рассказать мне о себе?» — сожалела Эйлида.

Думал ли он о ней, возвращаясь сегодня в Лондон? Скорее всего нет, ведь ему нужно было править лошадьми и сосредоточиться на этом. И вдруг каким-то незаметным, коварным образом к Эйлиде вновь подкралась мысль о любви Дорана к некой неведомой красавице.

Мысль об этой другой, не похожей на нее женщине причинила ей почти физическую боль в сердце.

Эйлида не спрашивала себя, почему у нее болит сердце, оно просто болело, и все. Болело и делало ее еще несчастней.

Потом она вдруг начала вспоминать вычитанные в одной из отцовских книг рассказы о пытках, которые китайцы в прошлом применяли к заключенным.

Например, ужасная «Смерть от тысячи ран», когда человека, совершенно обнаженного, подвешивали в рыболовной сети, и острыми ножами вырезали куски мяса из его тела.

Такими же ножами, какой прикладывал ей к горлу китаец с косой.

Вспомнила Эйлида и о том, что если с выкупом медлят, китайцы посылают каждый день то ухо, то палец жертвы ее мужу, отцу или опекуну до тех пор, пока не получат деньги полностью.

Все это было так страшно, что Эйлида вскочила и попыталась открыть дверь, хоть и знала, что усилия ее бесполезны.

Дверь была крепко заперта; Эйлида присмотрелась к окну — нельзя ли до него добраться, а потом вылезти из комнаты.

Она подняла руки, но окно находилось слишком высоко и к тому же было очень маленьким, не протиснешься.

«Что же делать? Что делать?» — снова и снова повторяла Эйлида.

В двери повернули ключ.

На мгновение она оцепенела от ужаса, решив, что китайцы пришли ее пытать.

Потом дверь распахнулась, и на пороге появился Доран.

Эйлида не поверила своим глазам.

Однако он вошел в комнату и, казалось, заполнил ее собой — и Эйлида поняла, что это правда. Он здесь, ее молитвы услышаны!

Она громко вскрикнула и бросилась к нему.

— Ты пришел… Ты пришел… пришел! — кричала она.

Он обнял Эйлиду, рывком притянул к себе и прижался губами к ее губам.

Ни о чем не думая, она прильнула к нему всем телом. Доран с ней, она в безопасности, он услышал ее призыв.

Прошло несколько секунд — или целое столетие! — прежде чем Доран поднял голову.

— С тобой все в порядке, дорогая моя? — спросил он. — Они не причинили тебе вреда?

— Ты здесь… Л молилась, чтобы ты спас меня… Мне было так страшно!

— Тебе больше не будет страшно, — сказал он. — Идем, я отвезу тебя домой.

Эйлида с трудом понимала, что он говорит, но глаза, устремленные на него, сияли как звезды, а губы трепетали от его поцелуя.

Доран глянул поверх ее головы и увидел на кровати сложенное одеяло. Взял его и накинул Эйлиде на плечи. Потом провел ее по коридору в комнату, где ждали китайцы. Почувствовал, как она крепко прижалась к нему, и понял, что она боится.

Доран остановился перед Лэуном и сказал:

— Моей жене не причинили боли. Теперь я верну тебе то, за чем ты приехал в такую даль.

Пока он говорил, Чанг спрятал пистолет в карман и развернул сверток.

В руках у него оказался красивый деревянный ларец с инкрустацией.

Чанг вручил ларец Дорану, тот открыл его, и Эйлида, к своему удивлению, увидела золотую статуэтку Будды, по-видимому, очень старинную.

Доран смотрел на статуэтку; Эйлида поняла, что он хочет, чтобы она получше разглядела изображение. Она увидела, что сделанный из золота Будда восседает на подставке, которая вначале показалась ей большим куском нефрита.

Но вот подставка сверкнула, и Эйлида поняла, что это огромный изумруд.

Доран торжественно передал Будду Лэуну.

Лицо китайца оставалось по-восточному неподвижным и лишенным выражения, но руки, потянувшиеся к ларцу, выдавали его волнение.

Другие три китайца вначале упали на колени, а потом простерлись ниц и коснулись лбами пола.

— Как видишь, — заговорил Доран, — твое сокровище было у меня в полной сохранности. Советую тебе впредь следовать учению Будды, тогда ты не потеряешь его изображение вновь.

Лэун, казалось, не слышал слов Уинтона. Он смотрел и смотрел на статуэтку, как бы желая окончательно убедиться, что она в самом деле перед ним.

Потом Лэун закрыл глаза и произнес:

— Идите с миром, мистер Уинтон! Война между нами окончена.

— Как ты говоришь, — ответил ему Доран, — больше нет места вражде.

Он повернулся к Эйлиде, накинул край одеяла ей на голову и поднял жену на руки.

— Я требую, чтобы твой слуги, — повелительно обратился он к Лэуну, — проводили нас до того места, где стоит наша карета.

— Мои люди к вашим услугам, — ответил Лэун.

Доран наклонил голову, а китаец поклонился самым почтительным образом.

Первым вышел китаец с косой, за ним Доран с Эйлидой на руках, замыкали шествие оба телохранителя и Чанг.

Эйлида ощущала силу рук Дорана. Ее пугала толпа на улице, пугали пьяные матросы, которых она видела по пути в курильню, и она спрятала лицо на плече у Дорана.

Когда они вышли на улицу, шум сделался оглушительным. Но Эйлида не видела буйной драки между двумя матросами — чернокожим и белым. Вокруг этой парочки теснились зрители, и каждый подбадривал своего фаворита.

Китаец с косой прокладывал дорогу в толпе, телохранители и Чанг оберегали Дорана с его ношей сзади, защищая от приставаний уличных красоток, прельщенных мундиром Уинтона, и от возможных нападений пьяных матросов, которые, еле держась на ногах, пытались начать разговор заплетающимся языком.

Карманных воров, рассчитывающих на поживу при виде человека более высокого, с их точки зрения, общественного статуса, просто отшвыривали в сторону.

Доран шел быстро и почувствовал облегчение, увидев карету на том же месте, где ее оставил. Бережно усадив Эйлиду в экипаж, он дал китайцам три золотых соверена; Чанг вскочил на козлы, и карета двинулась с места.

Доран сел радом с Эйлидой, обнял ее, сдвинул одеяло у нее с головы.

— Это никогда не повторится! — поклялся он.

Теперь, когда она была вместе с ним, Эйлида почувствовала, что не в силах удержать слезы, и заплакала.

— Все хорошо, моя любимая, — успокаивал ее Доран, — ты в безопасности, ты должна была знать, что я разыщу тебя.

— Мне было так страшно! — всхлипывала Эйлида. — Я боялась, что ты не знаешь, где я.

— Этого просто не могло быть, — заверил он ее. — Когда мы приедем домой, я все тебе расскажу, но сейчас я хочу только смотреть на тебя.

Одним пальцем он приподнял ей подбородок и ласково повернул к себе ее лицо.

Слезы ручьями текли у нее по щекам, но ни одна женщина в мире не могла быть красивей, ни одна так не нуждалась в его защите.

Он начал целовать ее, целовать жадно, властно и жарко — после того, что так боялся ее потерять.

Его поцелуй словно возносили Эйлиду к небесам; она поняла, что, сама того не зная, именно, этого ждала и хотела.

Он целовал ее, пока она не перестала плакать, и теперь ее губы отвечали ему, она отдавала ему себя, а он так этого хотел!

Он вытер ей слезы своим платком и снова целовал ее, и слова казались лишними и ненужными сейчас между ними.

Он целовал ее, пока она еще теснее не прижалась к нему, почувствовав, как неистово бьется его сердце.


Лошади бежали быстро, и Эйлида с трудом поверила, что они уже приехали, когда карета остановилась возле дома на Беркли-сквер.

— Мы дома, — негромко проговорил Доран, — и я хочу, чтобы ты немедленно легла в постель.

Эйлида не сразу разобрала его слова, потом легонько вскрикнула и прошептала:

— Я не хочу… расставаться с тобой!

— Ты и не расстанешься, — сказал он. — Я приму ванну, а после мы пообедаем у тебя в комнате.

— Ты придешь и поговоришь со мной?

— Будь уверена!

Лакей открыл дверцу кареты, Доран вышел первым, потом помог Эйлиде. Он обнял ее одной рукой и так провел по мостовой и по ступеням крыльца.

Когда они были уже в доме, он тихонько спросил:

— Отнести тебя наверх?

— Не надо… я сама могу идти.

Было ясно, что она немного сомневается в своих силах после пережитого, и Доран, не говоря больше ни слова, взял ее на руки»

Он нес ее по лестнице, и она снова подумала, какой он сильный, как спокойно ей у него на руках и как не хочется расставаться с этим спокойствием.

Доран внес Эйлиду в спальню, где уже дожидалась горничная.

— Обещаю тебе, что не задержусь, — сказал он.

Эйлида хотела удержать его, но он уже ушел. Однако он непременно вернется, если обещал.

Ванна для Эйлиды была приготовлена; вытираясь после купания, она подумала, не стоит, ли надеть вечернее платье.

— Обед подадут вам сюда, миледи, — сообщила ей горничная, как бы отвечая не невысказанный вопрос. — И хозяин будет обедать с вами.

Глаза Эйлиды засияли на бледном лице.

Горничная помогла ей надеть одну из нарядных, отделанных кружевом ночных рубашек и накинуть на плечи шаль, обшитую таким же кружевом.

Эйлида села перед зеркалом у туалетного столика, и горничная причесала ее, прежде чем она легла в постель.

Сразу после этого лакей внес стол, поставил его возле кровати, и Эйлида с радостью увидела, что стол накрыт на двоих.

На столе стоял золотой канделябр, украшенный белыми орхидеями.

Доран пришел очень скоро. Вместо вечернего костюма на нем был длинный темный халат, отделанный спереди шнуром более светлого оттенка. Это одеяние чем-то напоминало военную форму.

Едва он появился, им подали шампанское, а Эйлиду все еще мучила жажда.

Как ни странно, она к тому же была голодна и охотно выпила чашку бульона.

— Теперь мне гораздо лучше, — сказала она, — и я хочу, чтобы ты рассказал мне, чем ты был занят.

— Я это сделаю позже, — ответил Доран. — Лучше ты сначала расскажи, что ты делала днем.

Она смотрела на него, пока он говорил, и все, что она могла бы ему поведать, вылетело у нее из головы, и думала она сейчас лишь о том, как сильно его любит.

— Я чувствую то же самое, — вдруг проговорил он с нежностью, — давай покончим с едой, и тогда мы останемся одни.


После Эйлида часто вспоминала, какой это был странный обед: они с Дораном все глядели друг на друга и не замечали, что кладут в рот.

Наконец лакей убрал со стола и унес его, оставив Дорана сидеть со стаканчиком бренди в руке.

Эйлида тихонько вздохнула и откинулась на подушки.

— Теперь мы можем поговорить, — сказала она.

Доран поднялся и поставил стаканчик бренди на столик. Потом присел к Эйлиде на постель и спросил:

— Ты именно этого хочешь?

Она взглянула на него, и глаза были красноречивее слов.

— Ответь мне, — настаивал Доран.

— Хочу, чтобы ты… поцеловал меня, — прошептала она.

— Я тоже этого хочу, любимая.

Она думала, что он наклонится к ней, но, к ее удивлению, он встал, запер дверь и обошел вокруг кровати. Сбросил халат и прилег на подушки рядом с Эйлидой. Она этого не ждала и немного испугалась.

Доран обнял ее и шепнул:

— Так мне удобнее целовать тебя!

Он целовал ее глаза, маленький носик, а когда она запрокинула голову, целовал шею.

Эйлида испытывала необычные, незнакомые ощущения, такие дивные и возбуждающие… они казались ей воплощением того, что она искала в своих мечтах.

Потом его сердце билось над ее сердцем, его руки касались ее тела, и было так, словно он уносил ее к солнечному небу, где нет ни страха, ни зла, а только он, только он один…

Она поняла, что это и есть любовь — такая, какую она не ожидала найти никогда.


Прошло много времени, за окном стало совсем темно. Занавески не были задернуты, и Эйлида увидела первые вечерние звезды, сияющие на деревьями Беркли-сквер.

Она тихонько спросила:

— Ты и вправду любишь меня?

— Я полюбил тебя сразу как увидел, — ответил Доран.

— Это правда?

При свете свечей, горящих возле кровати, он заметил в ее глазах удивленное недоверие и сказал:

— Правда! Но я был вынужден очень долго ждать, прежде чем открыть тебе это.

Эйлида засмеялась.

— Не так уж и долго на самом деле. Мы женаты всего неделю!

— Это был миллион лет! — заявил он. — Но я приготовился ждать, пока ты перестанешь ненавидеть мужчин и меня в особенности.

— Как я могла быть такой глупой?

— Это было объяснимо.

— Я потеряла столько времени… А ты ведь мог целовать меня!

— Я постараюсь наверстать упущенное, — пообещал он и поцеловал ее в лоб, а Эйлида с любопытством спросила:

— Ты в самом деле полюбил меня, когда увидел в первый раз в банкетном зале?

— Я понял, что никто не может быть прекраснее… несмотря на смешную сверхразукрашенную шляпу, твой боевой флаг!

— Ты это понял?

— Я понял, когда увидел, как ты стоишь, такая гордая, перед этими лавочниками, что именно тебя я искал во многих странах мира, но никак не мог найти.

— Ох, дорогой Доран… какая романтика!

— Для меня это было как откровение, — серьезно проговорил он. — Мне думалось, что от тебя исходит божественный свет… я не рискнул потерять тебя.

— Потому ты и женился на мне таким странным образом?

— Я ужасно боялся, что кто-нибудь отнимет тебя у меня.

Эйлида поняла, что он имеет в виду приятелей Дэвида, членов клуба «Уайтс».

Она придвинулась к нему поближе и попросила:

— Расскажи, как ты был в клубе первый раз и узнал… о нас.

— Я действительно был в клубе впервые, — начал объяснять Доран, — и услышал, как Дэвид говорил, что его травят кредиторы. Понял, в каком он отчаянии.

— Тебе стало жаль его?

— Очень жаль, тем более что я в свое время пережил примерно то же. Мне захотелось ему помочь.

— Это было великодушно.

— Вероятно, это было нечто большее. То, что руководит всеми нами… и оно привело меня к тебе.

— О, Доран, я убеждена, что ты прав, но продолжай!

— Я приехал в Блэйк-холл, еще толком не зная, как мне поступить в связи с долгами твоего брата, но тут я увидел тебя, и все стало на свои места.

— И тогда ты купил дом… имение… и меня.

— Я купил бы солнце, луну и звезды, если бы все это включало тебя!

Эйлида вздохнула.

— Как я могла быть такой глупой, чтобы ненавидеть тебя? Я должна была сразу почувствовать то же, что и ты.

— Ты была сильно напугана этим отвратительным человеком, которого я убью, если он только посмеет к тебе приблизиться. Он внушил тебе предубеждение против всех мужчин, в том числе и против меня.

— Ты понимаешь, что теперь я люблю тебя?

— Повторяй мне это как можно чаще! Я опасался, что пройдут годы, пока ты переменишь свое мнение.

— Мне кажется, — тихо-тихо заговорила Эйлида, — я в тебя влюбилась, когда увидела, Как хорошо ты ездишь верхом. И должна признаться, что влюбилась и в твоих лошадей.

— Если ты любишь их больше, чем меня, распродам всю конюшню!

Эйлида рассмеялась, а Доран продолжал:

— Предупреждаю, что я буду очень ревнивым мужем. Пожалуй, самое лучшее увезти тебя на Восток, где ни один англичанин тебя не увидит.

Эйлида протянула руку и погладила Дорана по щеке.

— Пока ты любишь меня, я согласна быть с тобой где хочешь.

— Ты можешь быть уверена в моей любви навсегда. Понадобилась бы не одна жизнь, а несколько, чтобы выразить, как я люблю и боготворю тебя!

— Когда нас венчали, ты с такой искренностью произносил свои обеты!

— Но я и был искренен! — сказал Доран. — И молился, как никогда еще в жизни не молился, чтобы, настал день, когда ты будешь мне настоящей женой.

— Я ею стала… теперь.

— Я не причинил тебе боль? Не вызвал страх?

— Ты унес меня с собой в прекрасный рай. Я не знала, что он существует, я не знала, что любовь может быть такой прекрасной, такой… божественной.

Эйлида ощутила, что губы Дорана коснулись ее кожи, и сказала:

— Мне очень многое хотелось бы узнать о тебе… кроме того, что ты для меня самый удивительный человек на свете!

— Берегись, ты сделаешь меня тщеславным, — ответил Доран. — Но мне и в самом деле нужно о многом тебе рассказать, только не знаю, с чего начать.

— Тогда расскажи прежде всего, почему ты должен был так спешно вернуться в Лондон. Мне очень хотелось побыть еще в деревне и поездить на твоих лошадях.

— Мы поедем туда завтра же, — пообещал Доран.

Эйлида вскрикнула от радости, а он продолжал:

— А что ты подумала о причине нашего возвращения?

Молчание.

Доран смотрел на Эйлиду вопрошающе, а она вдруг спрятала лицо у него на груди.

— Я думала, — еле слышно заговорила она, — что ты хотел повидать ту, которую любишь…

На секунду Доран онемел от изумления. Потом расхохотался.

— Моя дорогая, любовь моя, неужели ты и в самом деле считала, что у меня есть другая женщина?

— Боялась, что это так, потому что я тебя не привлекала.

Он так крепко прижал ее к себе, что стало трудно дышать.

— Если бы ты только могла себе представить, какие муки я терпел каждую ночь, страстно желая целовать тебя, обладать тобой, но опасаясь, что ненависть твоя ко мне возрастет и ты от меня сбежишь!

— Прости меня…

— Прошу, если ты пообещаешь любить меня и позволишь мне любить тебя.

— Я этого хочу! — воскликнула Эйлида, и Доран уловил в ее голосе первую нотку страсти.

Он хотел поцеловать ее, но она напомнила:

— Ты мне так и не ответил, почему торопился в Лондон.

— Первый министр, лорд Ливерпул, вызвал меня, чтобы предложить высокое назначение.

Такого ответа Эйлида никак не ожидала и взирала на Дорана в изумлении, пока не сообразила спросить:

— Какое назначение?

— Он предложил, чтобы я работал с министром иностранных дел виконтом Каслри в качестве его заместителя.

— Просто трудно поверить! — воскликнула Эйлида. — И ты… дал согласие?

— Более или менее позволил себя уговорить, — ответил Доран, но мне хотелось бы вообще не заниматься делами, а только любить тебя.

— Тебе оказали высокую честь, — сказала Эйлида. — Вероятно, потому, что ты долго работал на Востоке и отлично знаешь его.

— Вероятно, — согласился Доран. — Но в то же время я никак не ожидал, что моя деятельность на Востоке приведет к похищению моей бесценной маленькой женушки.

— А я никогда бы не поверила, что такое может произойти в Англии, — сказала Эйлида. — Это было невероятно страшно!

— Я знаю, родная, — ответил Доран, — но теперь все улажено и, уверяю тебя, больше не повторится.

— Тебе пришлось отдать ему за меня очень много денег?

Доран улыбнулся.

— Не денег, любовь моя, а то, что для него дороже денег.

— Ты имеешь в виду статуэтку Будды?

— Да, и особенно ценную.

— Почему? Потому что Будда восседает на изумруде? Во всяком случае, мне так показалось.

— Ты рассудила умно. Этот золотой Будда принадлежал правителям династии Вэй, он изваян в триста пятьдесят шестом году нашей эры. Это самое ценное, чем владеет Лэун.

— Ты считаешь, он обожествляет эту статуэтку?

— Не только он, но и вся его семья.

— Как же тебе удалось заполучить этого Будду?

— Мне пришлось проучить Лэуна, — ответил Доран. — Он пытался обмануть меня на очень крупную сумму денег. Я не только разоблачил обман и подучил с него должное, но и, чтобы впредь ему было неповадно мошенничать со мной, забрал то, что он ценил больше денег.

Голос Дорана звучал жестко, и Эйлида поняла, что между этими двумя людьми происходила жаркая битва.

Доран вздохнул.

— Лэун, однако, взял реванш. Обнаружив в библиотеке оставленную мне записку, я ужаснулся, как никогда в жизни, при мысли о том, что они могут причинить тебе страдания.

— В записке они требовали выкуп? — спросила Эйлида.

— Да, а записка лежала на Книге, которую ты читала.

— Ой, да ведь эта книга — мой подарок тебе! Я ее купила днем и думала, что она тебя обрадует.

— Дворецкий принес ее мне наверх, когда я принимал ванну, — сказал Доран. — Я найду возможность поблагодарить тебя за подарок.

Эйлида решила, что способ выражения благодарности ей известен, И протянула Дорану губы. Но он не поцеловал ее, а продолжал:

— Мне — нужно еще кое о чем рассказать тебе.

— О чем же?

Вопрос Эйлиды прозвучал немного испуганно: Доран говорил очень серьезно, и она страшилась за обретенное ими обоими счастье.

— Ты не волнуйся, — успокоил ее Доран. — Я хочу тебе сказать, что был сегодня на похоронах своего дяди.

— А я все гадала, чьи же это Похороны. Тебя очень огорчила смерть дяди?

— Есть быть честным, я этому рад и чрезвычайно благодарен судьбе за то, что больше никогда не увижу этого человека и не услышу о нем!

Жестокие нотки в голосе Дорана удивили Эйлиду.

— Почему это так? — спросила она.

— Это долгая история, но рано или поздно ты должна ее узнать, — ответил Доран. — Мои родители погибли в результате несчастного случая, когда мне было двенадцать лет.

Теперь в его словах слышалась боль, и Эйлида инстинктивно придвинулась к нему ближе.

— Мне пришлось перебраться в дом старшего брата отца, и с того самого дня жизнь моя превратилась в ад.

— Как это ужасно… Но почему?

— Дядя ненавидел меня, потому что у него не было собственного сына. Кроме того, он всегда завидовал отцу, которого все любили, а дядю терпеть не могли. Всему завидовал, даже тому, что отец спортсмен, а он нет.

— И он вымещал это на тебе?

— Он под любым самым ничтожным предлогом избивал меня. Он угнетал меня морально, и я только в школе чувствовал себя счастливым.

— Невыносимо думать о таких вещах! — воскликнула Эйлида.

— Когда мне исполнилось восемнадцать, я уехал в Лондон и так же, как твой брат, нашел его приятным и веселым местом. Женщины говорили мне лестные слова, и вообще любое удовольствие в Лондоне доступно, пока у тебя есть деньги. — Доран сделал паузу и заговорил другим тоном: — Ты легко можешь представить, что произошло. За два года я спустил не такие уж большие! деньги, оставленные мне отцом, и наделал множество долгов.

— И как же ты поступил? — спросила Эйлида, полагая, что знает ответ.

— Мне было ясно, что дядя только этого и ждал, чтобы забрать меня снова в свои лапы и заставить пресмыкаться перед ним, унижать, как в детские годы. Поэтому я бежал.

— На Восток?

— Ты угадала, на Восток. Один мой друг направлялся в свой полк, и я последовал за ним.

— И сделался торговцем, как ты уже говорил мне.

— Я очень много работал в самых разных областях, но мне необычайно повезло, когда меня практически усыновил один очень проницательный и умный купец.

— Расскажи мне об этом, — попросила Эйлида, так как Доран вдруг надолго замолк.

— Я это хочу сделать, но только не теперь. Достаточно сказать, что я не только сам заработал большие деньги, но после смерти моего друга, относившегося ко мне как к сыну, унаследовал его огромное богатство.

— Тебе и в самом деле повезло, но почему ты вернулся в Англию?

— Я не собирался этого делать, но адвокаты дяди известили меня, что он при смерти.

— И он хотел, чтобы ты простил ему жестокое обращение с тобой?

— Ничего подобного! — сказал Доран. — Но его состояние, должно было перейти по наследству ко мне. А также и его титул.

— Его титул? — воскликнула Эйлида.

— Ну да. Я теперь маркиз Уинтерингэм.

Некоторое время Эйлида ошеломленно молчала. Потом произнесла:

— Откуда мне было знать?.. Как я могла предположить? Я считала, что ты женился на мне для того, чтобы я помогла тебе попасть в высшее общество.

Последовала еще одна пауза, потом Доран расхохотался.

— Любимая моя, глупенькая! Надо же было выдумать такое! Смешное до последней крайности!

— Не могла представить себе иную причину, по которой ты захотел бы меня купить.

Он засмеялся снова.

— Значит, ты никогда не смотрелась в зеркало, радость моя! Но мне и в голову не приходил подобный абсурд.

— Значит, ты очень важная персона, — сказала Эйлида задумчиво. — Поэтому первый министр и назначает тебя заместителем министра иностранных дел.

— Я предпочитаю думать, что обязан этим назначением собственным заслугам, — возразил Доран.

Эйлида, смущенная своей не слишком, удачной фразой, зашептала:

— Я хочу быть с тобой… Не хочу потерять тебя, когда ты станешь очень важным и будешь все время занят.

— Не потеряешь ни в коем случае, — сказал Доран. — Как государственный деятель, я буду очень нуждаться в жене-помощнице, милой и красивой жене, которая станет ухаживать за мной.

— Постараюсь быть такой…

Эйлида вдруг спохватилась:

— Слушай, но если теперь у тебя есть дом твоего дяди, то есть будет у тебя, то зачем же тебе Блэйк-холл?

— Я купил ваш дом, дорогая, не только потому, что он самый красивый из всех, какие мне довелось видеть, но еще и потому, что никогда не стану жить в бывшем дядином доме. Если получится, то ноги моей там не будет. Сама мысль о нем наводит на воспоминания о пережитых мучениях. К тому же дом этот невероятно уродлив и находится во владении семьи не так уж давно.

— Так ты хочешь жить в Блэйк-холле?

— Мы с тобой восстановим его в первоначальном виде, а имение сделаем образцовым. Ты поможешь мне, любимая, сделать, мое родовое имя уважаемым и чтимым.

— Ты знаешь, что я сделаю все, о чем ты меня попросишь, но, пожалуйста, дорогой, люби меня, люби! Я только теперь понимаю, какой одинокой была после смерти папы. Мне оставалось одно: бороться за жизнь… без денег и даже без надежды.

— Все это позади, — сказал Доран. — Мы с тобой создадим новую жизнь для себя, и она будет иной, чем та, которой жил прежде каждый из нас.

— Это звучит восхитительно!

— Оно и будет восхитительным. Я уверен, что мы устроим собственное счастье и счастье наших детей.

Он подчеркнул последнее слово, и Эйлида покраснела. Она собиралась снова спрятать лицо у него на груди, но он удержал ее и сказал:

— Я люблю тебя! Боже, как я люблю тебя и хочу сейчас поблагодарить за твой первый подарок.

Он крепко обнял ее и начал целовать долгими, властными поцелуями.

Это продолжалось много времени, и когда Доран перевел дыхание, Эйлида проговорила:

— О Доран… я люблю, люблю, люблю тебя!

Он гладил ее грудь и бедра, она задрожала от его ласки, и он сказал:

— Я поблагодарил тебя за первый подарок, а теперь хочу получить второй.

— Какой? — шепнула она.

— Хочу, чтобы ты подарила мне свое сердце.

— Оно твое!

— И душу…

— Она тоже твоя!

Эйлида почувствовала, как сильно бьется сердце Дорана, когда он произнес:

— Остается еще только одно…

Эйлида ждала, и он продолжил:

— …твое обожаемое, прекрасное, желанное тело!

— Оно принадлежит тебе! — отозвалась Эйлида. — Люби меня… прошу тебя, мой чудесный, мой обожаемый муж… люби меня!

И Доран взлетел с нею к небу, и солнечный свет зажег в ней пламя, и божественное сияние озарило обоих.

Они вместе вошли в тот рай, который создан Богом только для любящих.

Примечания

1

Регентство — время с 1811 по 1820 г., когда Англией правил в связи с недееспособностью отца, короля Георга III, принц Уэльский Георг, носивший титул принца-регента (с 1820 по 1830 г. он правил страной уже как король Георг IV). — Здесь и далее примеч. перев.

2

«Уайтс» — один из старейших аристократических клубов Лондона (основан в 1693 г.).

3

«Флит» — долговая тюрьма в Лондоне (существовала до 1842 г.).

4

Азенкур — деревня в Северной Франции, возле которой английская армия короля Генриха V разгромила в 1415 г. войско французов.

5

Сент-Джеймсский дворец — королевская резиденция в Лондоне.

6

Классическими скачками называют в Англии пять главных скачек года, в том числе знаменитые дерби, впервые проведенные в 1780 г.

7

Роттен-Роу — аллея для верховой езды в лондонском Гайд-Парке.

8

Иниго Джонс (1573–1652) — английский архитектор, утверждавший принципы классического стиля; автор допускает анахронизм, определяя «возраст" дома сроком всего в сто лет.

9

Джошуа Рейнольдс (1723–1792) — английский художник, мастер портрета.

10

Краун-дерби, то есть «королевский дерби», — фарфор, производившийся в Англии в г. Дерби в XV11I веке.


home | my bookshelf | | Проданная невеста |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу