Book: Нежеланная женитьба



Нежеланная женитьба

Барбара Картленд

Нежеланная женитьба

Глава 1

1845 год


Мерцание свечей в гостиной Букингемского дворца казалось тусклым по сравнению с ослепительным блеском бриллиантов танцующих дам. Тиары, ожерелья, браслеты и серьги так и сверкали, когда те кружились под чарующие звуки венского вальса.

Королева — мать уже троих детей — с упоением отдавалась танцу. Глаза ее при этом так и искрились счастьем. С тех пор как она вышла замуж за степенного, серьезного и медлительного принца Альберта, который без труда завоевал ее сердце, ей еще ни разу не удавалось потанцевать всласть.

Но сегодня, похоже, и принца не оставила равнодушным пленительная музыка, заглушаемая, впрочем, время от времени оживленным гомоном гостей.

Только один человек, казалось, скучал на этом празднике жизни, и тем не менее почти каждая из присутствующих на балу дам неизменно обращала к нему свой взор.

Этим человеком был герцог Тайнмаут, высокий — настолько, что не заметить его в толпе было невозможно, — темноволосый красавец, неотразимо обаятельный. Где бы он ни появлялся, за ним тут же начинал тянуться длинный шлейф разбитых сердец.

Сегодня герцог стоял за троном его королевского величества. С голубым орденом Подвязки на груди и другими наградами, многие из которых вручаются за непревзойденную храбрость, он выглядел настолько импозантно, что его можно было принять если не за самого короля, то за принца уж точно.

Ни для кого не было секретом, что королева благосклонно относилась к интересным мужчинам.

Поговаривали, что незадолго до своего вступления на престол она была увлечена обаятельным лордом Мельбурном. Ходили также слухи, что, несмотря на искреннюю привязанность к принцу Альберту, ей доставляло удовольствие видеть герцога в числе сопровождавших ее лиц.

Сегодня на балу она даже соблаговолила подарить ему танец — честь, не оставшаяся незамеченной другими придворными, хотя большинство из них отнесли бы вальсирование с герцогом в разряд сомнительных удовольствий.

Танцевать он не любил, и дамы, которым посчастливилось очаровать его — герцог был из тех мужчин, что быстро воспламеняются и быстро остывают, — с трудом могли уговорить его пригласить их на тур вальса.

После того, как окончился танец, он отошел в угол танцевальной залы. Здесь его атаковал один из генералов, который по обыкновению принялся обстоятельно разглагольствовать на излюбленную тему — о сокращении расходов на нужды армии.

Герцог вздохнул с облегчением, когда увидел, что К ним приближается графиня Лэнгстоун.

Одна из красивейших женщин Англии, она сегодня, по мнению герцога, превзошла саму себя, поскольку выглядела еще очаровательнее, чем обычно.

Пышная юбка подчеркивала ее осиную талию, а смелый глубокий вырез, украшенный кружевным воротником с крошечными бриллиантиками, открывал взору точеные белоснежные плечи. Ожерелье из огромных изумрудов, не заметить которые было просто невозможно, сверкало так же таинственно и заманчиво, как и ее глаза.

Она остановилась рядом, и герцог вспомнил, как несколько дней назад он назвал ее «тигрицей ночи», и теперь отметил, насколько точным оказалось это сравнение. Графиня была безудержна в любви и охотилась за ним без устали, с поистине тигриной неукротимостью.

Некоторое время он намеренно избегал ее, но не потому что не замечал ее привлекательности — этого невозможно было не заметить, — просто герцог решил не вступать в близкие отношения с женой человека, с которым в последнее время почти ежедневно сталкивался нос к носу в Букингемском дворце.

Граф Лэнгстоун, лорд Стюард, казался герцогу таким же нудным и властным, как принц Альберт, и ему не хотелось настраивать его против себя.

Но графиня оказалась женщиной упрямой. Если уж она «положила глаз» на мужчину, то тому оставалось лишь одно — сдаться на милость победителя, что в конце концов пришлось сделать и герцогу.

Естественно, жалеть о содеянном ему пока что не пришлось, но он постоянно внушал Элин Лэнгстоун, что они должны быть предельно осторожны: с его репутацией и ее красотой невозможно избежать сплетен.

— Ради Бога, Элин, — предупреждал он ее на прошлой неделе, — не заговаривай со мной в обществе. А если тебе все-таки необходимо обратиться ко мне, придерживайся строго официального тона. Эти сплетницы ничего не пропускают.

— Да знаю я! — раздраженно бросила Элин Лэнгстоун. — Они меня терпеть не могут, но если и заподозрят, что мы значим друг для друга, то не по моей вине.

— По чьей бы то ни было, — заметил герцог, — результат будет один: они не преминут просветить королеву, а уж что она думает по этому поводу, не мне тебе рассказывать.

— Я и сама это прекрасно знаю, — отрезала Элин. — Да и на Джорджа временами находят приступы ревности.

У герцога промелькнула мысль — как, впрочем, неоднократно мелькала и раньше, — что он совершил большую ошибку, связавшись с графиней Лэнгстоун. Однако было уже слишком поздно. Назад повернуть он не мог и, если уж быть откровенным с собой, не хотел.

У него еще никогда не было женщины, настолько ненасытной и изобретательной в любовных утехах.

Эта новая Цирцея сначала лишь забавляла его, но потом по-настоящему увлекла, хотя до знакомства с Элин герцог был глубоко убежден в том, что все женщины одинаковы.

Однако если его новой пассии удалось лишь увлечь герцога, то сама она, к своему ужасу, влюбилась в него без памяти.

Никогда еще ей не встречался столь страстный любовник, а поскольку Элин Лэнгстоун обладала довольно солидным опытом в амурных делах, герцог мог бы считать ее мнение несомненным комплиментом.

Впрочем, оно не было бы для него полным откровением. Он и сам считал себя большим знатоком в вопросах любви. Ему частенько приходилось отмечать, что другие мужчины или совсем бесчувственны, или чересчур эгоистичны, когда оказывалось, что их жены до своего знакомства с герцогом и не подозревали о том, что любовь — настоящее искусство.

Он не любил заниматься самоанализом, но, когда все же ему нужно было разобраться с собой, приходил к выводу, что прослыл страстным любовником по одной простой причине — он прекрасно умел обращаться с женщинами, равно как и с лошадьми.

Герцог никогда не садился на лошадь, не узнав всей ее подноготной: каких она кровей, что ей нравится, а что нет и какие она может выкинуть штучки.

С женщинами он поступал точно так же. Каждая была особенной, необыкновенной, неповторимой, и он никогда не ленился в поисках пути, способного разбудить ее чувственность, сделать ее счастливой и доставить ей наивысшее наслаждение.

— Я люблю тебя! Я люблю тебя! — миллион раз говорили ему женщины.

И он знал, что если бы не слышал этих слов признания, то чувствовал бы себя обделенным.

Сейчас он нахмурился, так как Элин неосмотрительно собиралась заговорить с ним на виду у всех в танцевальной зале.

Она делала вид, что внимательно слушает взволнованную речь генерала, но герцог понимал — графиня всем своим существом ощущает его присутствие, равно как он ее.

Наконец к ним подошла пожилая дама и, сама того не подозревая, выступила в роли ангела-избавителя, переключив внимание генерала на себя.

— Сэр Александр, я вас повсюду ищу, — укоризненно произнесла она. — Вы обещали сопровождать меня вниз, к ужину, и если мы не отправимся тотчас же, нам наверняка не хватит места за столом.

— Приношу свои извинения, моя дорогая, что заставил вас так долго ждать, — галантно отозвался генерал.

Он предложил даме руку, и как только они отошли, графиня поспешно сказала герцогу:

— Ульрих, нам необходимо встретиться.

Он собрался было выговорить ей за то, что она обратилась к нему на виду у всех, но что-то в ее голосе остановило его.

— Что случилось?

— Я не могу сказать тебе этого здесь. Приходи ко мне завтра к пяти часам. Поверь, это очень важно.

Герцог сурово сдвинул брови.

Он взял себе за правило не переступать порога дома графа в Лондоне, впрочем, это правило распространялось на всех его любовниц.

Это избавляло от всяческих неприятностей, поскольку слуги имели обыкновение шпионить в пользу своего хозяина.

— По-моему, это неразумно, — тихо заметил он.

— Это единственный способ, а дело очень срочное! Мне необходимо сказать тебе кое-что, касающееся только тебя.

Герцог с удивлением воззрился на нее.

Графиня, приняв его молчание за знак согласия, отошла поздороваться со своими подругами, которые только что вошли в танцевальную залу.

Некоторое время герцог с недоумением размышлял, о чем она собирается ему сообщить и почему ее голос звучал так драматично.

Но потом решил, что лучше не ходить в дом Лэнгстоунов на Гросвенор-сквер, а подождать; то важное, что собиралась сказать ему графиня, можно узнать как-нибудь в другой раз.

Он отлично помнил — впрочем, как и графиня, — что они увидятся вскоре в загородном доме, куда обоих пригласили на субботу и воскресенье. Проявив некоторую ловкость, они смогут улучить там минутку, чтобы побыть наедине, пошептаться друг с другом и поцеловаться.

Герцог привык, что женщины и дня не мыслят прожить без его общества. Им постоянно нужно было видеть его рядом.

— Как смогу я прожить без тебя целую неделю? — обычно жалобно вопрошали они, и герцогу нечего было им ответить.

Но Элин вплоть до сегодняшнего дня вела себя более или менее разумно и осмотрительно. Должно быть, сведения, которые она собралась ему сообщить, и впрямь важного свойства, решил герцог, направляясь на другой конец танцевальной залы.

Однако он тут же цинично усмехнулся, вспомнив, сколько раз эти «важные» сведения оборачивались не чем иным, как желанием женщины ощутить себя в его объятиях.

Он, конечно, отдает должное красоте графини Лэнгстоун, но у него нет ни малейшего желания быть замешанным в скандале.

Королева требует от своих придворных соблюдения высоких моральных норм.

Герцог частенько с усмешкой думал, что родился не в ту эпоху — гораздо приятнее было бы жить при дворе его величества короля Георга IV.

В то время во дворце царили вольные нравы, и те, кто вел себя прилично, вызывали всеобщее недоумение.

Нынешняя же королева, взойдя на престол молоденькой, невинной девушкой, строго следила за тем, чтобы придворные вели себя достойно.

Да и ярый лютеранин принц Альберт, неукоснительно следовавший церковным догмам, делал жизнь таким красавцам, как герцог Тайнмаут и ему подобным, и вовсе невыносимой.

— Черт подери! — горячился недавно один из друзей герцога. — Лучше уж прямиком отправляться в монастырь, чем терпеть такое!

— Не думаю, что это решит твои проблемы, Чарльз, — насмешливо ответил ему герцог.

— По крайней мере тогда мне не придется выслушивать разглагольствования принца Чарльза на тему морали в этой стране и о недостойном поведении ее граждан, а если точнее, меня.

— Может, ты преувеличиваешь? — усомнился Ульрих.

— Чепуха! — отрезал друг. — Ты не хуже меня знаешь, насколько эти немцы нетерпимы к морально неустойчивым гражданам, и принц не является исключением.

Герцог понимал, что приятель его более или менее прав.

Принц был в глубине души истинным немецким бюргером. Независимо от того, бывал ли он сдержанным или раскованным, он неизменно держался с исключительным достоинством.

Все его прекрасные качества перечеркивались одним недостатком — отсутствием чувства юмора. И именно из-за этой исключительной серьезности и респектабельности беспечные аристократы не любили принца Альберта и считали, что при дворе царит скука смертная.

Герцог оглядел собравшихся — красивых женщин в шикарных туалетах и элегантных мужчин при орденах. Пожалуй, здесь собрались самые сливки английского общества.

Понятно, почему принц постоянно чувствовал себя здесь в напряжении — это он выглядел посторонним в своем собственном дворце, а не гости, которых он развлекал.

Однако пора отправляться домой, хорошего понемножку, подумал герцог. Хотя временами он находил общение с коронованной особой вполне приемлемым и даже приятным, но всегда помнил, что смех принца, каким бы веселым он ни был, может в любую минуту оборваться.

Пожалуй, сегодня не тот вечер, который хотелось бы повторить, решил про себя герцог.

Мимо проплыла в танце Элин Лэнгстоун, одарив его из-под длинных ресниц взглядом, значение которого невозможно было не понять.

Ему даже показалось, что графиня смотрит на него уж чересчур откровенно. Но когда она повернула смеющееся лицо к партнеру, герцог понял, что никто, кроме него, ничего не заметил, а если и заметил, то вряд ли о чем-нибудь догадался.

Графиня была необыкновенно привлекательна, и герцог, как и незадолго до этого, подумал, что скорее бы уж наступили суббота с воскресеньем, когда они останутся наконец вдвоем.

Он не сомневался, что хозяйка загородного дома придумает что-нибудь, чтобы они могли побыть наедине как можно дольше.

Но внезапно герцог вернулся к мысли, что можно и не дожидаться конца недели, ведь Элин Лэнгстоун недвусмысленно дала понять, что желает видеть его завтра.

Конечно, не следует приходить к ним в дом, когда граф находится в Лондоне, однако графиня приглашала так настойчиво, что ему было бы любопытно послушать, что она собирается сказать.

Кроме того, взгляд, которым она только что одарила его, явственно дал понять, как страстно она его желает и что огонь, который ему удалось в ней зажечь, не только не потух, но и разгорелся с новой силой.

«Сделаю, как она просит», — решил герцог.

Он вышел из танцевальной залы с улыбкой на губах.


На следующий день Элин дожидалась герцога в просторной гостиной Лэнгстоун-Хауса, расположенного на Гросвенор-сквер.

Здание это не отличалось особой привлекательностью — на протяжении почти пятидесяти лет никто из обитателей не удосужился перестроить его на современный лад.

Однако апартаменты для приемов отличались изысканностью и были со вкусом украшены цветами.

Графиня прекрасно сознавала, что высокие окна, задрапированные бархатными шторами с кистями, и мебель французской работы с позолоченной отделкой великолепно подчеркивают ее красоту.

Ее облик был запечатлен на нескольких портретах, выполненных кистью выдающихся художников. Портреты эти висели и в лондонском доме ее мужа, и в его загородном особняке, а один украшал его спальню. Но живопись не могла в полной мере воздать должное ее красоте.

Художники очень точно передали белизну ее кожи, безупречные черты лица, темные, как вороново крыло, волосы, отливающие голубизной. Однако ни одному из них не удалось изобразить неповторимое очарование ее губ, непреодолимый зов ее глаз.

Сейчас графиня прохаживалась по гостиной, отражаясь то в одном, то в другом зеркале с позолоченными рамками. И одного взгляда на свое отражение ей было достаточно, чтобы успокоиться — все ее движения отличались изысканной грацией.

Длинная шея, тонкая талия, точеная фигура в те времена считались у представительниц слабого пола эталоном красоты. Королева не обладала ни одним из этих достоинств, а графиня была наделена всеми. Во всяком случае, герцог неоднократно уверял ее в этом.

— Неужели я его потеряю? — спрашивала себя Элин Лэнгстоун, дожидаясь его прихода.

С тех пор как она впервые появилась в светском обществе под руку с графом Лэнгстоуном, который был заметной фигурой при дворе, ею не переставали восхищаться, воздавая должное ее красоте. От подобного | обожания у любой молоденькой девушки голова пошла бы кругом.

И Элин не составила исключения.

Она, конечно, флиртовала с мужчинами, которые без устали расточали ей витиеватые комплименты, но была верна своему мужу — до тех пор, пока не осчастливила его двумя сыновьями.

Потом она, посчитав свою миссию выполненной, принялась переходить из рук в руки, умудряясь оставлять графа в заблуждении, что его жена — холодная женщина.

Ему было не под силу разжечь в ней огонь, который без труда разжигали ее многочисленные любовники и который вспыхнул особенно ярким пламенем после знакомства с герцогом.

С самой первой минуты, когда, она увидела его, красивого, элегантного, выделяющегося даже среди других таких же импозантных мужчин, графиня преисполнилась решимости завладеть им.

Она, правда, не ожидала, что эта задача будет настолько трудной, однако не сомневалась, что в конце концов добьется своего.

Когда герцог наконец оказался в ее сетях, графиня поняла, что предчувствия не обманули ее — он и в самом деле был не таким, как другие.

Многие женщины до нее считали точно так же, но для Элин подобная острота чувств оказалась настоящим откровением.

Только огромным усилием воли ей удалось не влюбиться в герцога без памяти и не отдаться своему чувству целиком, наплевав на мужа и детей.

— Ах, Ульрих, — грустно сказала она ему во время последнего свидания. — Ну почему мы не встретились, когда я была еще молода, до того, как вышла замуж за Джорджа?



— Если бы это случилось, я бы наверняка не обратил на тебя ни малейшего внимания, — ответил герцог. — Молоденькие девушки нагоняют на меня тоску, и я предпочитаю не иметь с ними дела.

— Ну как ты можешь такое говорить! — запричитала Элин. — Я, конечно, не была настолько хороша собой, как сейчас, и тем не менее Джордж до сих пор уверяет, что в ту минуту, как он увидел меня, он поклялся, что я стану его женой.

Герцог не стал спорить. Как и сотни раз до того, он подумал, что никогда не станет связывать себя женитьбой, если можно обойтись без нее.

Правда, увлекшись очередной замужней женщиной, он чувствовал легкие угрызения совести из-за того, что наставлял рога ее мужу, однако знал, что будет поступать так и впредь.

Знал он также и то, что, если бы оказался на месте такого мужа, никогда бы не простил и, без сомнения, защищал бы свою честь и свое имя, вызвав опозорившего его соперника на дуэль, хотя дуэли были строжайше запрещены королевой и законом. Те, кто считал себя не вправе нарушать их и стреляться на рассвете в Гайд-парке, спокойно переплывали пролив и отстаивали свою честь где-нибудь в Кале или Булони.

Но как бы там ни было, герцог не приветствовал дуэли, считая их грязным делом, и полагал, что наипростейший способ избежать их — это не жениться.

Он был отличным стрелком, пистолетом владел отменно и знал, что любой муж, заподозривший его в совращении своей жены, десять раз подумает, прежде чем вызвать его на дуэль. Если бы это случилось, он, ни секунды не колеблясь, принял бы вызов и наверняка вышел бы победителем. И все же жаль бедняг мужей!

— Я никогда не женюсь, — частенько говорил он своим друзьям.

— Да брось ты! — обычно следовал ответ. — Ты ведь знаешь, что должен произвести на свет наследника.

— Ну это еще успеется, — отвечал герцог.

Сейчас, в тридцать три года, ему все еще удавалось оставаться холостяком, хотя некоторые тщеславные родители, имевшие дочерей на выданье, прямо-таки забрасывали его приглашениями.

Сами девушки не сводили с него обожающего взгляда, отдавая, впрочем, себе отчет в том, что герцог их и не замечает.

Женщины, с которыми он любил проводить время и которым удавалось вызвать в нем ответный интерес, были умудренные опытом, остроумные и в то же время необычайно женственные.

Герцог любил женщин с вкрадчивым голосом и роскошным телом и оставался совершенно равнодушен к особам острым на язычок. А поскольку являл собой средоточие мужественности и силы, то отдавал предпочтение маленьким, хрупким женщинам.

— Наверное, с такими ты ощущаешь себя настоящим мужчиной, всегда готовым их защитить, — сказал ему как-то раз его приятель.

Герцог лишь насмешливо улыбнулся. Он отлично знал, что большинству из тех женщин, с которыми он имел дело, никакая защита не требовалась, они вполне были в состоянии позаботиться о себе сами.

И все же им было приятно постоянно ощущать его власть над собой.


На следующее утро после бала в Букингемском дворце герцог поднялся по обыкновению рано и отправился на конную прогулку в парк.

Там уже было довольно много наездников и несколько наездниц. Герцог подумал, что было бы лучше, если бы Элин здесь поделилась с ним своим секретом, если таковой, конечно, имеется. Правда, появляться в парке одной, без сопровождения мужа или конюха, ей было бы неприлично.

Герцог позавтракал у себя дома на Парк-лейн, а затем просмотрел целую кипу бумаг, которые ему принес на подпись секретарь.

Потом он посетил собрание владельцев английских гончих, которое проходило в доме герцога Бьюфорта.

Так прошло время до обеда. Герцог не стал возвращаться домой, а пообедал в Уайтс-клубе, выслушав заодно последние сплетни, которыми только рады были поделиться с ним члены клуба. Здесь он получил также несколько приглашений, но поскольку знал, что в половине пятого должен быть в Лэнгстоун-Хаусе, отмел их все и поехал скоротать время в павильон, где светские щеголи играли в крикет. Понаблюдав немного за игрой, герцог наконец отправился на Гросвенор-сквер.

Прибыл он в Лэнгстоун-Хаус с опозданием.

Десять минут после назначенного срока графиня металась по гостиной из угла в угол вне себя от ярости. Она никак не могла понять — то ли приехать к ней домой герцогу не позволяют какие-то принципы, ей неведомые, то ли он ее уже бросил.

У герцога была одна особенность, неизменно выводившая его любовниц из себя, — они никогда не были уверены в том, что он поступит именно так, как они от него ждут.

Когда дело касалось его интересов, он обычно руководствовался только ими.

Элин Лэнгстоун отлично знала — если ему взбредет в голову, что ей не следовало приглашать его к себе домой на чашку чая, он, не колеблясь ни минуты, займется другими делами и без всякого угрызения совести оставит ее тщетно дожидаться своей особы.

Она ненавидела эту его черту, ведь другие мужчины из кожи вон лезли, чтобы обратить на себя хоть мимолетное ее внимание.

Ненавидела, однако, несмотря на это, любила его, к сожалению, еще сильнее.

Как бы она на него ни сердилась, стоило ему лишь прикоснуться к ней, как ее сердце начинало биться с удесятеренной силой, и через секунду она уже горела огнем желания и мечтала лишь об одном: чтобы он поскорее заключил ее в свои объятия.

— Ну почему он не такой, как все остальные, хотела бы я знать! — в сердцах воскликнула графиня, останавливаясь перед зеркалом.

Взглянув на свое отражение, она с облегчением вздохнула — беспокоиться нечего, она, несомненно, самая красивая женщина в Лондоне.

Ее внешность была даром Божьим, и Элин всегда была благодарна Господу. Красота вселяла в нее уверенность в том, что она сможет удержать любого мужчину столько, сколько ей заблагорассудится.

За исключением, естественно, герцога.

Когда он уходил от нее после нескольких часов страстных любовных утех, у графини возникало недоброе чувство, что, возможно, она никогда больше его не увидит.

Ей хотелось вцепиться в него и заставить поклясться, что он любит ее горячо, пылко и что любовь эта никогда не угаснет. Но она тут же одумывалась, понимая, что этим герцога не удержишь. Наоборот, она сможет привязать его к себе, только если он будет считать себя свободным и вольным уйти, когда заблагорассудится.

Длительный опыт общения с мужчинами правильно подсказывал ей линию поведения с герцогом. По крайней мере так она считала. Однако герцог разительно отличался от остальных любовников, которые у нее когда-либо имелись, и графиня понимала — стоит ему захотеть бросить ее, как он это сделает, и никакие слезы и мольбы его не удержат.

— Но ведь он любит меня, конечно, любит, — проговорила графиня, глядя в зеркало.

В своих глазах она увидела вопрос, на который не знала ответа.

Внезапно за спиной у нее распахнулась дверь, и послышался голос дворецкого:

— Его сиятельство герцог Тайнмаут, миледи.

— Какой приятный сюрприз! — обернувшись, воскликнула графиня деланным тоном и устремилась навстречу герцогу, протягивая руку.

— Мы не будем дожидаться остальных гостей, Дэльтон, — сказала она дворецкому. — Они что-то запаздывают. Несите чай.

— Слушаюсь, миледи.

Как только за дворецким закрылась дверь, герцог, поднеся к губам руку графини, спросил:

— Ты еще кого-то ждешь?

В глазах его появились веселые искорки.

— Да так, должны еще подойти гости, — беспечно отозвалась она.

— Ах ты моя очаровательная лгунья, — улыбнулся герцог. — Однако жду от тебя объяснений. Почему ты решила, что мне так необходимо прийти сегодня к тебе?

— Прошу тебя, садись.

Элин уселась на обитую парчой софу, позади которой стояли букеты живых цветов, выгодно оттенявшие ее ослепительную красоту. Герцог расположился напротив.

Они подождали, пока слуги накроют на стол, и как только за ними закрылась дверь, Элин, не дотронувшись до своей чашки, наклонилась к герцогу и тихим голосом сказала:

— Мне необходимо было с тобой встретиться, а другого способа я не знаю.

— К чему такая спешка? Мы ведь собирались увидеться в конце недели.

— Я помню, — ответила Элин, — и ты не представляешь, как я жду этой встречи. Но, любимый мой, случилось нечто ужасное, и ты должен узнать об этом как можно скорее!

Голос ее звучал настолько взволнованно, что герцог насторожился:

— Так говори же!

Графиня, на секунду задержав дыхание, выпалила:

— Королева вбила себе в голову женить тебя на Софи, принцессе Саксонской и Готской.

Герцог похолодел.

Он во все глаза смотрел на графиню, не веря своим ушам.

— Откуда тебе это известно? — наконец спросил он.

— Принц сказал об этом Джорджу вчера утром и добавил, что он не возражает, поскольку девица его кузина.

— Ты уверена?

— Ты же знаешь, Джордж никогда ничего не придумывает, да к тому же он просто счастлив от этого. Как я тебе уже говорила, он считает, что мы с тобой слишком много времени проводим друг с другом.

Герцог поднялся и, опершись рукой о каминную плиту, взглянул на огонь. Но не трепещущие язычки пламени стояли у него перед глазами, а круглое, ничем не примечательное лицо принцессы Софи, с которой он познакомился месяц назад в Букингемском дворце.

Она приехала в Англию по приглашению принца, и королева в угоду своему обожаемому супругу принялась кудахтать над ней, как наседка.

Герцог встречался с принцессой несколько раз и составил о ней невысокое мнение — типичная нудная, безвкусно одетая фрейлейн, которая со временем превратится в еще более нудную и уродливую фрау.

Она уже сейчас была слишком толстой, цвет ее лица оставлял желать много лучшего. Одевалась она так, что одежда не подчеркивала достоинств ее фигуры, а наоборот, скрывала их, а прическу носила такую, которая ей абсолютно не шла.

Худшего, чем быть женатым на принцессе, герцог представить себе не мог. Немецкие семьи цепко, как пиявки, держались друг друга, его ждала невеселая перспектива время от времени развлекать своих скучных и не блещущих красотой иноземных родственников.

Он так долго молчал, что Элин наконец решилась прервать его мысли и шепотом спросила:

— Что ты будешь делать?

Герцог обернулся.

— Как раз об этом я и размышляю. Что, черт подери, мне еще остается, как не решительно отказаться от жизни, которая обещает быть не хуже ада кромешного?

— Я не сомневалась, что ты так к этому отнесешься. Понимаю, каково тебе сейчас, но, Ульрих, нужно вести себя по-умному.

Секунду помолчав, она добавила:

— Вот почему я и решила, что ты должен узнать обо всем до того, как принц или королева скажут тебе, что у них на уме.

— Но как им вообще пришла в голову эта бредовая мысль?

— По словам Джорджа, — ответила графиня, — после своего визита в Англию принцесса — или ее отец — написала письмо принцу Альберту, в котором сообщалось, как ей понравилось в Англии, и намекалось, что принцесса не прочь выйти замуж за англичанина.

Графиня внимательно взглянула на хмурое лицо герцога и добавила:

— А еще принц Альберт сказал, что в качестве мужа она предпочла бы видеть тебя. Во всяком случае, Джордж так его понял.

— Она может сколько угодно хотеть выйти за меня замуж! — с негодованием воскликнул герцог. — Но будь я проклят, если женюсь на ней!

— Дорогой, если королева прикажет, ты обязан будешь это сделать.

— А я-то считал, что мы живем в свободной демократической стране.

— Только тогда, когда это не затрагивает интересов королевы. Да и принц, если что-то вобьет себе в голову, может быть упрямым, как осел. Не забывай, что он немец.

Герцог знал, что это правда.

К тому же королева при желании умела настоять на своем и заставить мужа, которого обожала, сделать так, как она того хочет.

Она всегда поступала по-своему. Поговаривали, что, когда принц Альберт стал ее мужем, он не сомневался в том, что сам, в соответствии со своим желанием и вкусом, составит свое окружение.

Но не тут-то было!

Королева выбрала принцу приближенных по своему усмотрению, а когда он возжелал, чтобы его личным секретарем стал немец, королева решительно воспротивилась. Дело кончилось тем, что она назначила на этот пост некоего мистера Энсона, а то, что вскоре они с принцем стали близкими друзьями, можно отнести в разряд удачного стечения обстоятельств.

Ни для кого в Букингемском дворце не было секретом, что королева, взойдя на престол, готова была не просто править страной, но править жестко, а время от времени и деспотично.

У герцога, несмотря на то, что в некоторых кругах он пользовался безраздельным влиянием, было нехорошее чувство, что если он попытается противиться королеве, то неминуемо проиграет.

Но перспектива женитьбы на принцессе Софи казалась настолько невероятной, что герцог даже решил, что Элин все это придумала. Однако, немного поразмыслив, он пришел к неутешительному выводу — хотя к подобному развитию событий он готов не был, матримониальные притязания принцессы имеют под собой почву.

Начать с того, что он был единственным сыном своего отца, а значит, считался одним из наиболее влиятельных и могущественных герцогов Соединенного Королевства. Кроме того, его бабушка по материнской линии состояла в родстве с королевской фамилией. Таким образом, он является вполне подходящей партией для принцессы, в которой течет королевская кровь и которая является родственницей мужа самой королевы Англии.

Герцог, в очередной раз представив себе тусклое лицо принцессы и вспомнив ее жалкий лепет в ответ на его учтивые речи, бессильно опустился на стул и в отчаянии проговорил:

— Есть ли у тебя какие-нибудь соображения, как мне избежать ужасы, которые ты мне тут только что изобразила?

И, не дожидаясь ответа, добавил:

— Кроме бегства за границу?

Графиня жалобно вскрикнула:

— Нет, Ульрих, ты не сделаешь этого! Я не хочу тебя терять! Кажется, есть только один выход из создавшейся ситуации.

— Жажду о нем услышать.

— Может, тебе он покажется диким, — продолжала она, — но я столько передумала. И единственный способ избежать ужасной женитьбы на принцессе Софи, это жениться на ком-нибудь другом.

Герцог одарил графиню таким взглядом, словно она внезапно потеряла рассудок.

— Ты говоришь «жениться»?

— Да, любимый, и, как я уже сказала, тебе это может показаться более чем странным. Но подумай сам, жениться на простой молоденькой глупенькой англичанке, готовой выполнить любое твое желание, это лучше, чем связывать себя с коронованными особами, от которых не знаешь, чего и ждать.

— У меня нет никакого желания жениться ни на принцессе Софи, ни на ком-нибудь еще.

— Знаю, — продолжала уговаривать Элин. — Только представь, что будет, если тебя все-таки женят на принцессе и принц Альберт начнет с утра до ночи читать тебе нотации. А так ты выберешь жену по своему усмотрению.

Герцог решил, что в ее словах есть определенная логика, но тем не менее проворчал:

— По-моему, достаточно помолвки, чтобы избавить меня от брака с принцессой.

— Вот именно! — воскликнула Элин. — Кроме того, надо же тебе когда-нибудь жениться, хотя мне ненавистна даже мысль об этом.

— Но не так же сразу!

— Уверяю тебя, королева позаботится о том, чтобы это произошло как можно скорее.

В размышлениях прошли минуты, пока герцог недовольным тоном не проговорил:

— Ну и на ком же мне жениться? Ни с какими молоденькими девушками я, признаться, не знаком.

— Я это прекрасно знаю, — заметила Элин. — Да и времени у нас нет кого-то искать. Чтобы избежать женитьбы на принцессе, нужно объявить о помолвке немедленно.

— А может, придумать какую-нибудь несуществующую девицу? — с надеждой в голосе спросил герцог.

— Да что ты! — воскликнула Элин. — И думать не смей! У меня есть кое-кто на примете, так что назначить твою помолвку, скажем, на послезавтра, не составит никакого труда.

После минутной паузы герцог заметил:

— Не сочти меня глупцом, Элин, но я никак не пойму, чем ты мне можешь помочь и какие сама преследуешь интересы.

— Как ты можешь такое говорить! — обиделась графиня. — Я люблю тебя, Ульрих, ты ведь знаешь, и сделаю все, чтобы мы не потеряли друг друга и сохранили наше счастье.

И резким голосом закончила:

— Ты так же хорошо, как и я, знаешь, что, если женишься на принцессе, у нас никогда больше не будет возможности побыть наедине.

Издав глубокий вздох, она добавила:

— Ты не новичок в Букингемском дворце и должен понимать, что королева осведомлена обо всем, что происходит между придворными. Думаю, как ни осмотрительно мы себя ведем, она все про нас знает. И когда ты женишься на принцессе, она завалит тебя самыми разнообразными Делами, успевай только поворачиваться.

Герцог догадывался, что так оно и будет.

— Как только Джордж сообщил мне, что тебя ждет, — продолжала графиня, — я тут же подумала, что, если ты женишься не на родственнице королевы, а на ком-нибудь другом, она не сможет встрять между нами. Более того, если ты возьмешь в жены ту девушку, которую я подыскала, нам будет даже легче встречаться друг с другом, чем теперь.



— Ту девушку, которую ты подыскала? — резко переспросил герцог. — Это кого же? Кто она такая?

— Как раз о ней-то я и хотела тебе рассказать. Да не будь таким сердитым! Ведь только так я могу тебя спасти.

С последними словами графиня встала с софы и подошла к герцогу.

Опустившись перед ним на колени, она подняла к нему свое прекрасное лицо и воскликнула:

— Я люблю тебя! Люблю! Ах, Ульрих, я не знаю, что со мной будет, если я тебя потеряю. А это непременно произойдет, если выйдет так, как задумали королева с принцем…

Договорить она не смогла. Герцог, наклонившись, обнял ее, и через секунду губы их слились в поцелуе, сначала нежном, а потом все более страстном и наконец, поскольку герцог был выбит из колеи неприятной новостью, почти грубом.

Огонь, который никогда не затухал ни в нем, ни в ней, вспыхнул яростным пламенем. Поцелуи становились все жарче, все неистовее. Герцог поднял графиню, крепко прижал к себе, и она почувствовала, что сердце его бьется так же исступленно, как и ее собственное.

Полено, упавшее в камине, вернуло обоих к действительности — они поняли, что подвергают себя страшному риску.

Все еще прерывисто дыша, Элин с трудом проговорила:

— Нам следует быть осмотрительными… но это очень… трудно, когда ты… меня так… целуешь.

— Я хочу тебя! — воскликнул герцог. — Черт подери, почему мы должны ждать конца недели!

— Да, это и в самом деле ужасно, но… нам до того… предстоит еще… масса дел.

Она все еще никак не могла отдышаться, однако, высвободившись из его объятий, заставила себя подойти к софе.

Усевшись, Элин потерла пальцами виски, зная, что жест, которым она это проделала, полон изящества, а поскольку герцог не сводил с нее глаз, она с готовностью его ему продемонстрировала.

— Дорогой, прошу тебя, не отвлекай меня, — проговорила она, — иначе я никогда не смогу рассказать тебе все до конца. Когда ты целуешь меня, я могу думать лишь о тебе одном и больше ни о чем.

— Но я хочу тебя целовать! — упрямо возразил герцог.

Ему опять представилось плоское, как блин, лишенное каких бы то ни было эмоций лицо принцессы Софи, и он решил, что пойдет на что угодно, лишь бы избежать женитьбы на ней.

— Сама судьба, похоже, за нас, — говорила между тем Элин, — потому что завтра из Флоренции приезжает племянница Джорджа, хотя, признаться, у меня нет ни малейшего желания ее видеть.

— Его племянница? — машинально переспросил герцог, думая вовсе не о ней, а о женщине, сидевшей напротив.

Как же его тянуло к ней! Она, как и всегда, довела его до такого состояния, когда важным казалось лишь одно — заняться с ней любовью.

— Ее зовут Онора, — продолжала графиня. — Не знаю, был ли ты знаком с братом Джорджа. Думаю, что нет, хотя его знали все и вся. У него было очень много друзей, он отличался необыкновенной экстравагантностью. К сожалению, он погиб на охоте в результате несчастного случая.

— Помнится, я что-то слышал об этом, — небрежно бросил герцог.

— Жена его умерла еще раньше, — продолжала свое повествование графиня, — а поскольку бедняга Гарри оставил вместо денег кучу долгов, Джорджу пришлось их все оплатить да еще взять на себя заботу о его дочери. В то время ей было шестнадцать, и, насколько я помню, она представляла собой довольно милое создание.

— И что с ней произошло потом? — безразличным голосом поинтересовался герцог.

— У меня не было ни времени, ни желания нянчиться с шестнадцатилетней девчонкой, — сказала Элин с раздражением в голосе, — и я уговорила Джорджа отослать ее во Флоренцию в школу для благородных девиц при монастыре.

Герцог на это никак не отреагировал, и она продолжала:

— Сейчас ей пошел девятнадцатый год. И поскольку в школе ее уже отказываются держать, она завтра приезжает сюда.

Воцарилось молчание. Герцог первым нарушил его:

— И ты всерьез предлагаешь мне жениться на этой девчонке?

— Я считаю это самым разумным.

— Разумным?

— Но, любимый, какие у тебя варианты? Или принцесса, или племянница Джорджа. Если ты согласишься жениться на Оноре, ни я, ни Джордж не будем возражать, и помолвку можно будет объявить немедленно.

— Как я могу жениться на какой-то девчонке, только-только сошедшей со школьной скамьи? Которая понятия не имеет ни о жизни, которую я веду, ни о том, чего я жду от своей будущей жены?

Графиня улыбнулась:

— Ну и что в этом плохого? Пораскинь мозгами, Ульрих. Неужели ты не понимаешь?! Она ровным счетом ничего не знает ни о жизни в обществе, ни о наших с тобой отношениях, и мы можем продолжать без помех встречаться и впредь. Когда ты женишься на ней, то поселишь ее в своем загородном доме, пусть воспитывает детей. И уж позаботься о том, чтобы их у нее было не меньше полудюжины! А ты останешься таким же свободным, как и сейчас.

Герцог с недоумением воззрился на нее.

— Как тебе только могла прийти в голову такая нелепая идея?

Беспомощно взмахнув руками — жестом, не лишенным очарования, — Элин жалобно проговорила:

— Я только хотела тебе помочь. Но может быть, ты считаешь, что предложение королевы для тебя предпочтительнее?

Герцог обреченно застонал:

— Ты же знаешь, что нет!

— Когда тебе нужно идти на службу в Букингемский дворец?

— В четверг.

— Что, если ее величеству придет в голову с тобой поговорить? Как ты сможешь отказаться, если она и в самом деле даст свое королевское благословение на твой брак с очаровательной, обворожительной кузиной принца Альберта, принцессой Софи?

Герцог молчал, понимая — злись не злись, а Элин права.

Приближенные королевы не могли и помыслить отказаться от милости, благосклонно оказываемой ею и принцем Альбертом. А если такая сумасшедшая идея вдруг приходила бы им в голову, тут же следовала суровая кара — отлучение от королевского двора.

Герцогу было отлично известно, что за малейшую провинность королева могла на полгода запретить своим придворным появляться при дворе, а если проступок, по ее мнению, оказывался более тяжелым, то виновным вообще не разрешалось когда-либо показываться ей на глаза.

— Должен же быть какой-то другой выход, — вслух подумал герцог.

— Если и есть, то мне о нем неведомо.

Герцог сидел в глубокой задумчивости. Наконец он сказал:

— Ты говоришь, что девчонка приезжает завтра утром. Что, если она откажется выйти за меня замуж?

Элин расхохоталась:

— Да о чем ты говоришь! Во-первых, нам с Джорджем не составит труда убедить ее, как ей повезло заполучить тебя в мужья. А во-вторых, поскольку она бедна, ей ничего не остается, как выполнить наши требования, иначе мы просто не станем ее кормить.

— По-моему, ты не хуже королевы умеешь настоять на своем.

— И теперь ты должен решить, кого из нас ты предпочитаешь иметь в близких родственниках, — сказала Элин, выделив слово «близких».

Они посмотрели друг другу в глаза, и им сразу стало ясно, какие чувства испытывает каждый из них.

— Ты ведь понимаешь, любимый, — прошептала графиня, — что, если женишься на этой девушке, нам будет так легко встречаться друг с другом, и даже Джордж не сможет нам помешать. Мы могли бы по выходным приезжать друг к другу в гости. У Оноры в Лондоне нет никаких подруг, и она наверняка будет рада видеть своих родственников в Тайнмаут-Хаусе.

— Это, пожалуй, единственный приятный момент во всей этой дурацкой истории, — суровым тоном произнес герцог.

— И очень важный, — вкрадчивым голосом добавила Элин.

Герцог поднялся, и графиня решила, что он сейчас уйдет. Но он, подойдя к двери, запер ее и, вернувшись к софе, заключил Элин в свои объятия.

Он целовал ее сначала нежно, потом все более страстно, пока наконец огонь, снедавший их обоих, не разгорелся жарким пламенем.

И только тогда у герцога мелькнула смутная мысль, что он платит за свою свободу слишком высокую цену.

Глава 2

Онора приехала в Лондон с тремя девушками, с которыми вместе закончила школу, в сопровождении монахини. У нее были самые дурные предчувствия.

Она прожила во Флоренции больше двух лет, почти не общаясь с дядей и тетей, и поскольку была девушкой неглупой, то прекрасно понимала, что они вовсе не горят желанием видеть ее в Англии.

В прошлом году она написала им письмо, в котором сообщила, что скоро ей исполняется восемнадцать и больше в монастыре ее держать не будут.

Ответом на него было официальное послание от секретаря дяди. В нем он извещал ее, что дядя просил мать-настоятельницу оставить его племянницу еще на два семестра и та дала разрешение.

Итак, она оказалась в монастыре и самой старшей по возрасту, и самой умной, что отнюдь не прибавило ей уверенности в себе, а наоборот, повергло в смущение.

Онора даже пошла к матери-настоятельнице и попросила ее не назначать ей стипендию за учебу, поскольку она гораздо старше остальных девушек.

— Хотя это очень благородно с вашей стороны, Онора, — ответила мать-настоятельница, — но мы не можем изменить правила, существующие в школе, ради одного человека, который, откровенно говоря, уже давно должен был покинуть наше заведение.

— Вы совершенно правы, преподобная матушка, — ответила Онора. — Но что я могу поделать? Моя тетушка очень хороша собой и еще довольно молода и не имеет ни малейшего желания мною заниматься, а других родственников, с кем я могла бы жить, у меня нет.

Монахиня ласково взглянула на девушку. Она прекрасно понимала, почему графиня Лэнгстоун, признанная великосветская красавица, не горит желанием видеть свою племянницу подле себя. Другая женщина, будь она даже чуточку недурна собой, могла представляться графине конкуренткой. А Онора за последние два года, по мнению матери-настоятельницы, превратилась в настоящую красавицу. Да и характер у нее был золотой — это была кроткая, покладистая девушка.

Все в монастыре восхищались Онорой, а младшим она служила примером для подражания.

Мать-настоятельница считала — будь Онора ее родной дочерью, она не хотела бы, чтобы та после тихой монастырской жизни окунулась в круговорот жизни светской, в котором вращалась ее тетя. Хотя эта жизнь проходила при дворе, а всем известно, что королева Англии и ее муж, принц Альберт, составляют идеальную пару, воплотившую все самое лучшее, что может быть в семейной жизни.

Мать-настоятельница могла лишь молиться, чтобы Онора, которую она полюбила всей душой, вышла замуж за достойного человека, а не за такого, как дядя королевы, шокировавший своим поведением всю Европу.

Вслух же она сказала:

— Я знаю, Онора, что, где бы вы ни были, чем бы ни занимались, вы всегда будете помнить то, чему вас научили в монастыре, и жить, руководствуясь высокими нравственными принципами.

— Я буду стараться, матушка, — ответила Онора.

Другие девушки на каникулы ездили домой в Париж, Рим, Мадрид, в города, где жизнь била ключом, и по возвращении только и говорили что о балах, приемах и вечерах, которые давали их родители.

А еще они шептались друг с другом о юношах, молодых и красивых, которые одаривали их своим вниманием, хотя они пока что были школьницами.

«А я об этом ничегошеньки не знаю», — печально думала Онора.

Она надеялась, хотя это и казалось ей маловероятным, что тетя поможет ей освоиться в незнакомом мире, как это сделала бы мама.

«Если бы был жив папа», — тоскливо думала она, пока ехала по Франции, вспоминая, какой он был живой и энергичный и как смеялся над всем на свете, даже над своими долгами.

— Ничего, как-нибудь переживем, — беспечно говорил он, когда его одолевали кредиторы, а он понятия не имел, откуда взять деньги.

— Ты говоришь, как самый настоящий картежник, — упрекнула его как-то Онора.

На что Гарри Лэнг лишь рассмеялся и сказал:

— Жизнь вообще игра. То выигрываешь, то проигрываешь, так что нужно смотреть на вещи философски и, как бы ни были плохи твои дела, верить, что в конечном счете ты обязательно выиграешь.

Он проговорил это настолько беспечным тоном, что Онора поняла — спорить с ним бесполезно. Легче посмеяться вместе с ним, когда дела никуда не годятся, надеясь, что в следующий раз, быть может, повезет больше.

Но когда он был убит на охоте — как заметил его друг, лучшей в этом сезоне, — Оноре показалось, что удача отвернулась от нее.

Выяснилось, что отец оставил массу долгов, которые оплатил дядя, а уж тетя Элин позаботилась, чтобы она об этом не забыла.

— Надеюсь, ты нам благодарна, — холодно бросила она, сообщив Оноре, что ей предстоит отправиться во Флоренцию.

— Большое спасибо, тетя Элин, — пробормотала девушка.

— Твоему дяде придется потратить кучу денег, чтобы послать тебя учиться в самую шикарную и, естественно, дорогую школу в Европе, созданную при монастыре. Надеюсь, ты слышала о существовании таких школ?

Онора была начитанной девушкой — об этом позаботилась ее мама. Она знала, что девушек из аристократических семей Франции и Италии в течение многих поколений посылали учиться в школы при монастырях. Там их обучали не только грамоте, но и тем наукам, овладев которыми, они смогли бы стать настоящими светскими женщинами.

Девушки занимались рисованием, французским, немецким и итальянским языками, игрой на фортепьяно, учились ездить верхом, а самое главное — танцевать.

Эти школы обычно располагались на территории монастырей и находились в ведении монахинь, но большинство учителей были людьми светскими и высокообразованными.

Когда боль от потери отца немного притупилась и Онора мало-помалу перестала скучать по дому, уроки заполнили всю ее жизнь, и она с упоением погрузилась в мир науки, понимая, что все, чему ее обучают, пойдет ей лишь на пользу.

Она хорошо запомнила слова отца, который неустанно повторял ей:

— Ради Бога, моя девочка, учись находить другие темы для беседы, помимо своей особы. Хорошенькое личико иметь, конечно, неплохо, но помни, что мужчине быстро надоедают губки, способные молоть лишь чепуху, какими бы прелестными они ни были.

Онора тогда рассмеялась, чего отец от нее и ждал, но в глубине души чувствовала, что он говорит серьезно.

После смерти мамы многие красивые женщины мечтали доставить отцу утешение, и Онора с интересом приглядывалась к ним. Она нисколько не ревновала отца, как сделала бы на ее месте любая другая девчонка. Ей было известно, что она занимает в его сердце особое место и никому не удастся его у нее отнять.

— Побыстрее подрастай, малышка, — говорил отец, — и мы с тобой отлично повеселимся, когда я стану вывозить тебя в свет. Только имей в виду, я буду следить за тобой в оба глаза. И не допущу, чтобы за тобой волочился какой-нибудь разгильдяй.

— А кого ты считаешь разгильдяем, папа?

Секунду подумав, Гарри Лэнг ответил:

— Думаю, если бы я не был твоим отцом, это определение можно было бы применить и ко мне.

— Ну что ты, папа!

— Но это действительно так. Ты должна держаться подальше от мужчин, которые хотят с тобой лишь поразвлечься, а также от тех, кому нужны лишь твои деньги и твое высокое положение в обществе.

— Ну ни того, ни другого у меня нет, значит, мне нечего бояться, — проговорила Онора.

— Верно, крошка. Но когда мужчины начнут увиваться вокруг тебя, привлеченные твоим хорошеньким личиком, помни, что эффектная внешность — это еще не все.

Видя на лице Оноры недоумение, отец пояснил:

— Мужчина должен любить тебя не за твою красоту, а за твой внутренний мир, как я любил твою маму. Она была для меня не только самой красивой женщиной, но и самой дорогой, родной и желанной.

В голосе отца прозвучали печальные нотки, и Онора поняла — он очень тоскует по маме.

— Я любил ее, — продолжал отец, — и нам никогда не было скучно друг с другом. Мы смеялись над одним и тем же и понимали друг друга с полуслова. А это, малышка, в семейной жизни очень важно.

— А что, если человек, которого я полюблю, не захочет жениться на мне? — спросила Онора.

— Захочет, — ответил отец. — Только не падай в его руки слишком быстро, подобно перезрелому персику. Пускай подольше поухаживает за тобой, тогда станет ценить тебя больше.

Онора запомнила эти слова отца.

Когда она смотрела, как увиваются вокруг него красивые женщины — отец был интересным мужчиной, — пытаясь заманить его в свои сети с помощью незамысловатых уловок, выдававших их намерения, хотя они этого и не замечали, Онора чувствовала, что они сами себя выставляют на посмешище.

Она понимала, почему он смеется над ними, а если какой-нибудь особе и удавалось увлечь его, то ненадолго.

— Тебе уже наскучила леди Стадли? — спросила она как-то отца, когда ей было всего тринадцать лет.

Секунду поколебавшись, он ответил:

— Ты задала прямой вопрос, моя хорошая, и я дам тебе прямой ответ. Да! Она просто зануда, и у меня больше нет ни малейшего желания общаться с ней.

Слуги любили обмениваться сплетнями о своих хозяевах, и от них Онора знала, что конюх леди Стадли почти каждый день привозил отцу благоухающие духами записочки, которые тот даже не удосуживался читать.

Однажды, когда отца не было дома, леди Стадли заявилась к ним в усадьбу и прошла в гостиную, где в это время Онора читала книгу.

— Где твой отец? — суровым тоном осведомилась дама.

Онора была настолько увлечена книгой, что ничего не слышала. Она поспешно вскочила, сделала реверанс и пробормотала:

— Извините, леди Стадли, я не слышала, как вы вошли.

— Я спросила тебя, где отец. Я хочу его видеть.

Леди Стадли, без сомнения, можно было назвать красавицей. И туалеты она носила такие, которые подчеркивали ее привлекательность. Модная шляпка, из-под которой поблескивали рыжевато-каштановые волосы, длинная мантилья из зеленого шелка, сшитая по последней моде, — все это ей очень шло.

У нее были белоснежная кожа и зеленоватые глаза. И Онора, глядя на нее, никак не могла понять, почему эта прелестная особа так быстро наскучила отцу.

Но вслух сказала:

— К сожалению, папы нет дома.

— Его никогда нет дома, когда я хочу его видеть! — раздраженно бросила леди Стадли. — Когда он вернется?

— Не знаю, — ответила Онора. — По-моему, он поехал в усадьбу Рейнлахов.

— Неужели он отправился туда один? — недовольным тоном воскликнула леди Стадли.

Внезапно, словно силы оставили ее, она опустилась на стул и дрогнувшим голосом проговорила:

— Что же мне теперь делать? О Господи, что же мне делать?

Онора, чувствуя неловкость, не нашлась, что сказать. Она лишь молча смотрела, как прекрасные глаза леди Стадли наполняются слезами. Однако, взяв себя в руки, та вытерла слезы кружевным носовым платочком и, поднявшись, направилась к двери.

Дойдя до нее, она обернулась и жалобным голосом проговорила:

— Скажи своему отцу, когда он вернется, что, если в его сердце осталась хоть капля жалости, а в душе — сострадания и если он считает себя порядочным мужчиной, он должен приехать ко мне. Мне необходимо его видеть, понимаешь?

— Да, конечно, — ответила Онора. — Я скажу отцу.

Леди Стадли, не проронив больше ни слова, вышла из комнаты. Оноре стало ее искренне жаль.

Она знала, что у отца сейчас новое увлечение. Когда он вернулся домой, с сияющими глазами, красивый, помолодевший, чрезвычайно довольный собой, Онора рассказала ему, что произошло.

— Нерин Стадли не имела никакого права приезжать сюда и тревожить тебя! — отрезал отец. — И как только женщины не могут понять, что, когда игра окончена, возврата к прошлому больше не будет.

— Ты называешь это игрой, папа?

— Конечно, — отозвался отец. — Игрой, где два человека наслаждаются обществом друг друга до тех пор, пока оно доставляет им удовольствие. А когда перестает доставлять, расстаются без сожаления и без тени упрека.

— Но леди Стадли плакала, папа!

— Женщинам ничего не стоит пустить слезу, когда они чувствуют, что не могут добиться своего другим способом, — заметил отец. — Может быть, ты сочтешь меня жестоким, Онора, но, к сожалению, я ничем не могу помочь леди Стадли.

— Если бы ты видел ее, папа, ты бы так не говорил!

— Я сказал бы то же самое! — отрезал отец. — Леди Стадли хочет того, чего я ей дать не в состоянии.

Несколько секунд Онора молчала, пытаясь сообразить, о чем говорит отец, потом спросила:

— Она ждет от тебя любви, да, папа?

— Можно и так сказать, — ответил отец. — Но любовь, малышка, такое чувство, которое еще никому не удавалось вызвать слезами, словами или мольбой. Она или есть, или ее нет.

Оставшись одна, Онора долго размышляла над словами отца и пришла к выводу, что он прав.

«Нельзя воздействовать на наши чувства, — решила она. — А любовь — это чувство, и ее невозможно никому навязать силой. Как говорится, насильно мил не будешь».

Сейчас, направляясь в карете к Гросвенор-сквер, Онора думала о том, что ей будет трудновато полюбить тетю Элин.

«И все-таки я должна попытаться, — уговаривала она себя. — Ведь тетя Элин и дядя Джордж единственные близкие родственники, которые остались у меня после смерти папы».

Попрощавшись с монахиней и другими девушками, которые тут же разъехались по домам, Онора почувствовала себя так, словно рассталась со всем, что ей близко и дорого, и стоит на пороге новой жизни, от которой неизвестно, чего ждать.

Когда она вошла в дом графа и графини, к ней направился дворецкий, Дэльтон.

— Рад видеть вас дома, мисс Онора, — приветствовал он ее. — Надеюсь, путешествие было не слишком утомительным?

— Нет, спасибо, — ответила Онора. — Дядя дома?

— Он скоро должен быть, мисс, а ее светлость ожидает вас в гостиной.

Дэльтон проводил Онору наверх по великолепной резной лестнице и, распахнув двойные двери, ведущие в гостиную, торжественно объявил:

— Мисс Онора, миледи!

В комнате витал аромат живых цветов, а в камине полыхал огонь, хотя стоял теплый весенний день.

Тетя сидела в самом дальнем углу и была ослепительно хороша в своем темно-красном платье. Глаза ее холодно смотрели на племянницу, и чем ближе та подходила, тем крепче сжимала губы графиня.

Девушка оказалась намного привлекательнее, чем она ожидала, хотя сама Онора об этом и не догадывалась.

— Итак, ты приехала, — недовольным тоном произнесла графиня.

Онора присела в реверансе.

— Извините, что немного опоздала, тетя Элин, но путешествие оказалось таким долгим, а когда мы пересекали пролив, поднялся сильный шторм.

Оглядев ее с головы до ног, графиня произнесла:

— Полагаю, ты хочешь переодеться, но мне нужно уезжать, и я должна поговорить с тобой сейчас. Так что сядь и выслушай меня.

— Да, конечно, тетя Элин, — послушно сказала Онора и уселась на стул напротив.

Глаза ее с восхищением остановились на портрете. На нем художник изобразил графиню в высоком кресле. Он сидела в изящной позе, небрежно откинувшись на спинку. За ее спиной стояла огромная ваза с белыми лилиями, на фоне которой прелестная головка Элин выглядела особенно изысканно.

— Какая же вы здесь красивая, тетя Элин! — восторженно проговорила Онора. — Этот портрет заслуживает того, чтобы висеть в картинной галерее.

От этих искренних слов жесткий взгляд графини на секунду смягчился.

Бросив взгляд на часы, она заметила:

— Через пять минут я должна уехать. Впрочем, то, что я собираюсь тебе сказать, не займет много времени.

— Я вас внимательно слушаю, тетя Элин, — сказала Онора.

У нее было такое чувство, что тетя собирается сообщить ей нечто важное, но не особенно приятное. Скорее всего, подумала Онора, ее опять собираются куда-то отослать. И эта мысль была ей невыносима. Она так хотела остаться жить с дядей и тетей.

Некоторое время графиня молчала, как бы не зная, с чего начать, потом холодным тоном проговорила:

— Считай, что тебе несказанно повезло. Откровенно говоря, я не знаю ни одной девушки, только что сошедшей со школьной скамьи, на долю которой выпало бы такое счастье, какое предстоит испытать тебе.

Онора, заинтригованная, смотрела на тетю во все глаза.

Она была умной, к тому же с хорошей интуицией, и чувствовала, что таким же ликующим тоном тетя может сообщить ей самую ужасную новость. Поэтому ничего не стала говорить, а молча сидела и ждала, что будет дальше.

В этот момент она была необыкновенно хороша собой. Ее светло-серые глаза были такими блестящими, будто вобрали в себя яркий солнечный свет. В дороге золотистые локоны выбились из-под шляпки и теперь в беспорядке падали на ее чистый лоб, придавая нежному личику девушки неповторимое очарование.

Помолчав, Элин Лэнгстоун проговорила суровым тоном, почти не размыкая губ:

— Полагаю, то, что я тебе скажу, будет для тебя откровением. Я собираюсь выдать тебя замуж за герцога Тайнмаута!

Секунду Оноре казалось, что она либо ослышалась, либо неверно истолковала тетины слова. Не может быть, чтобы графиня и в самом деле это сказала!

Но тетя молчала, и Онора решилась переспросить:

— Вы хотите сказать… что я должна выйти за кого-то замуж?

— Да. За герцога Тайнмаута, самого красивого и состоятельного холостяка во всей Англии, которого любая девушка рада была бы заполучить в мужья. Так что для тебя, ничем не примечательной девчонки, это огромная честь.

— Но… но… я с ним не знакома!

— Какое это имеет значение? — отрезала тетя. — Он приедет сюда через два часа, когда я вернусь, а завтра будет объявлено о вашей помолвке.

Онора беспомощно всплеснула руками.

— Я никак не могу поверить… в то, что вы мне говорите… Конечно, я понимаю… что когда-нибудь выйду замуж, но я не могу… стать женой человека… которого никогда… не видела и о ком… ничего не знаю.

— Так я и думала, что ты ляпнешь что-нибудь в этом роде! — фыркнула графиня. — Постарайся понять своим убогим умишком, что герцог считается самым завидным женихом во всей стране. Родители, имеющие дочерей на выданье, на коленях готовы умолять его стать их зятем, а честь быть его женой выпала на твою долю.

И, переведя дух, Элин Лэнгстоун добавила:

— Благодари Бога за то, что он подарил тебе такое счастье! Надеюсь, в монастыре вам объясняли, что это полагается делать, когда Господь внял твоим молитвам?

Онора, порывисто вздохнув, проговорила:

— Понимаете, тетя Элин, я, конечно, не раз мечтала о том дне, когда буду выходить замуж. Но я всегда считала, что моим мужем станет тот, кого я полюблю, как мама любила папу.

— Думаю, ты уже достаточно взрослая, чтобы понять, — раздраженно заметила графиня, — что твой отец никогда, ни при каких обстоятельствах не должен был жениться на твоей матери.

— Но почему?

— Потому что, дурочка ты эдакая, твой отец, будучи мужчиной красивым и знатным, мог бы найти себе жену с приличным состоянием. Твоя мать была женщиной, не лишенной привлекательности, я этого не отрицаю, но, помимо красоты, она не обладала больше никакими достоинствами. Поэтому, как ты и сама могла заметить, твои родители вели нищенский образ жизни и твой отец умер, задолжав кредиторам тысячи фунтов, которые выплатил твой дядя.

— Я очень хотела бы, — тихо проговорила Онора, — сама… заплатить кредиторам. В свое время… я уже поблагодарила дядю Джорджа и поблагодарю его еще раз… Кроме того, я очень признательна ему за то, что он оплатил мое обучение в школе.

— Ты сможешь выразить свою благодарность не на словах, а тысячами разных способов, когда выйдешь замуж за герцога.

Побледнев, Онора сдавленным голосом произнесла:

— Но… как… я могу… выйти за него… замуж?

— Не беспокойся, я все устрою, — ответила тетя. — Положись на меня. А если тебя все еще гложут сомнения, надеюсь, у тебя хватит ума оставить их при себе, а не доводить до сведения твоего дяди.

Онора не отвечала, а лишь во все глаза смотрела на графиню, а та продолжала:

— От тебя требуется только одно — делать то, что я тебе скажу. Сейчас первым делом ступай наверх, сними вещи, в которых ехала сюда, и переоденься во что-нибудь более приемлемое. Надеюсь, у тебя найдется хоть какое-нибудь приличное платье?

Она помолчала и, словно ей трудно было сказать что-нибудь нормальным тоном, ворчливо добавила:

— Как только объявим о твоей помолвке, тут же займемся приданым. Прежде чем ты покажешься на людях, нужно тебя хоть немного приодеть.

И, опять взглянув на часы, графиня поднялась.

— Это все, что я тебе хотела сказать. Могу только еще раз повторить, что тебе очень повезло. Но не советую тебе проводить параллель между твоей жизнью и жизнью твоих родителей, поскольку ни сейчас, ни в будущем никакого сходства не будет.

С этими словами графиня выплыла из комнаты, шелестя своими шелковыми юбками, как корабль под парусами.

Дворецкий, должно быть, стоял у дверей, так как Онора сразу услышала голос графини:

— Проследи за тем, чтобы мисс Онору проводили в ее комнату, Дэльтон. Надеюсь, карета готова?

— Да, миледи.

— Я вернусь через час. В шесть часов должен приехать его сиятельство герцог Тайнмаут.

— Хорошо, миледи.

Больше Онора ничего не услышала — вероятно, тетя спустилась вниз. Сама же она продолжала стоять, как изваяние.

Она чувствовала себя так, словно ее стукнули чем-то по голове — не было ни единой мысли. Все кружилось перед глазами, как будто она плыла на корабле по бурному морю, а не стояла в гостиной.

— Господи! Меня выдают замуж…

Ей казалось, что она произнесла эти слова вслух, хотя на самом деле ее губы даже не шевельнулись.

В этот момент в гостиную вошла женщина, лицо которой показалось Оноре знакомым. Это была миссис Мортон, экономка, которую она знала раньше.

— Добрый день, мисс Онора, — поздоровалась миссис Мортон. — Очень рада вас видеть. Как же вы выросли!

— Думаю, что сильно, — улыбнулась Онора. — И я рада, что вы все еще здесь.

— Ну конечно, где же мне еще быть! — воскликнула миссис Мортон. — Тридцать один год я уже живу в доме его светлости и смею надеяться, что ему без меня пришлось бы трудновато.

— Я в этом просто уверена, — ответила Онора.

— Позвольте я провожу вас наверх, мисс Онора. Ее светлость желает, чтобы вы успели переодеться до того, как она вернется. Лакеи сейчас доставят ваш багаж.

Миссис Мортон вышла из гостиной и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Когда они дошли, Онора поняла, что ее поселили не в маленькой комнатке, которую она занимала раньше, до отъезда в школу, а в одной из лучших комнат для гостей, окна которой выходили на сквер.

— Вам здесь будет удобно, мисс, — заметила миссис Мортон, ласково улыбаясь.

Лакеи принесли и открыли два маленьких сундучка Оноры, а две служанки принялись вытаскивать из них одежду, которую она привезла с собой из Флоренции.

Платья у нее были простенькие, лишь одно отличалось необыкновенным изяществом. Онора купила его у подруги, когда та из него выросла, а подруга шила его в Париже у очень дорогой портнихи. Платье это было задумано специально для молоденькой девушки. Из бледно-голубого шелка, с пышной юбкой, отделанной тончайшим кружевом, и плотно облегающим лифом, оно очень шло Оноре.

Когда она надела его, миссис Мортон взглянула на нее с восхищением.

— Какая же вы красивая, мисс! Прямо как ваша мама! Когда я впервые увидела ее, а это было после того как они с вашим папой поженились, я подумала, что такой красавицы мне еще не приходилось встречать.

— Это верно, — согласилась Онора. — И если я хоть чуть-чуть на нее похожа, то я очень рада.

— Вы, без сомнения, очень на нее похожи, — заметила миссис Мортон. — Только волосы у вас чуть светлее.

— Может, со временем потемнеют, — предположила Онора.

Миссис Мортон рассмеялась.

— Думаю, что это маловероятно. Да все молодые леди были бы только рады иметь такие волосы, блестящие, как солнечный луч, и красивые, как весенние цветы. Дайте-ка Эмили сделает вам прическу, мисс Онора. Она на это мастерица.

Когда Эмили завила чудесные волосы Оноры и искусно уложила их, обе служанки с восхищением замерли.

— Вы ну точь-в-точь статуэтка из дрезденского фарфора, мисс Онора! Истинная правда! — воскликнула Эмили.

Онора посмотрела на другую служанку и по ее глазам поняла, о чем они обе думают — ее светлости красота девушки вряд ли придется по душе.

Когда служанки вынесли пустые сундуки за дверь, миссис Мортон подошла к сидящей перед зеркалом Оноре И проговорила:

— У вас обеспокоенный вид, мисс Онора. Вас что-то тревожит?

— Просто я вернулась наконец в Англию, а папы уже нет и никогда больше не будет… — печально прошептала Онора.

— Ну что вы, не нужно грустить, мисс, — ласково проговорила миссис Мортон. — У ее светлости относительно вас грандиозные планы, и я уверена, вы будете иметь огромный успех, потому что вы такая красивая, что на вас не налюбуешься.

По ее тону Онора поняла — миссис Мортон известно, что ее собираются выдать замуж за герцога. Если бы слугам даже ничего и не говорили, они все равно, подслушивая у дверей или прислушиваясь к разговорам хозяев за столом, были бы в курсе всех событий, происходящих в доме.

Может быть, Онора почувствовала бы себя еще хуже, чем теперь, если бы узнала, какая бурная ссора вспыхнула вчера вечером после ухода герцога между тетей и дядей.

— Так на что он согласился? — воскликнул граф таким громким голосом, что стоявшему у дверей лакею отлично было слышно каждое слово.

— Не кричи на меня, Джордж! — в тон ему ответила графиня. — Я тебе ясно сказала, что Ульрих Тайнмаут согласился жениться на Оноре.

— Но ведь он ее никогда не видел!

— Ну и что! Зато он видел принцессу, и этого ему достаточно.

— Ты хочешь сказать, что устроила все это так ловко только для того, чтобы он не женился на кузине принца Альберта?

— Это-то я и пытаюсь втолковать тебе, Джордж, вот уже полчаса, — заметила его жена. — Какой бы Онора ни была после двух лет, проведенных во Флоренции, все же она не такая уродина и зануда, как эта принцесса Софи.

— Ты не должна была говорить Тайнмауту того, что я сказал тебе по секрету, — строго заметил граф. — И вообще я никогда в жизни не слышал о такой нелепой затее и, уж конечно, не подумаю принять в ней участие.

— И что, позволь тебя спросить, ты намерен сделать?

— Что я намерен сделать? — повторил граф. — Я твердо и категорично заявлю Тайнмауту, что не дам разрешения на брак с Онорой. А если ему нужен объект для женитьбы, пусть поищет себе каких-нибудь других племянниц.

Графиня рассмеялась, однако ее смех звучал не весело, а скорее зло.

— Право, Джордж, неужели ты и впрямь собираешься сделать такую глупость? Ты ведь прекрасно знаешь, что все наши знакомые на коленях готовы умолять герцога стать их зятем!

И намеренно печальным голосом она закончила:

— К сожалению, у нас нет дочери, которую мы могли бы выдать за него замуж, но он согласился, понимаешь, согласился жениться на Оноре! Надеюсь, ты представляешь себе, что это значит!

Помолчав, граф медленно произнес:

— Полагаю, что с твоей точки зрения это означает, что ты будешь встречаться с Тайнмаутом еще чаще, чем теперь, хотя, по-моему, ты и сейчас проделываешь это слишком часто.

Графиня поняла — нужно действовать иначе. Она прекрасно знала, как обращаться со своим мужем, впрочем, как и со всеми остальными мужчинами.

Весело рассмеявшись, она подошла к нему вплотную.

— Джордж, дорогой, да ты просто ревнуешь! Как это мило с твоей стороны! Я, признаться, просто польщена.

Обвив мужа руками за шею, Элин повернула к нему свое прекрасное лицо и проговорила:

— Ведь тебе лучше, чем другим, известно, что я флиртую с герцогом лишь забавы ради. А то, что он поддается на мои уловки, делает мне честь, только и всего. Я ведь женщина холодная, ты это и сам прекрасно знаешь.

И, придвинувшись к мужу еще ближе, она страстно прошептала:

— Ты ведь постоянно упрекаешь меня в этом, хотя знаешь, как я тебя люблю.

Элин потянула к себе его голову. Все ее тело стало мягким, податливым… Граф не спеша обнял ее.

Запах экзотических французских духов, которыми всегда пользовалась графиня, казалось, лишил его способности соображать.

— Все это очень хорошо, Элин… — начал он.

Но тут губы жены коснулись его губ, не давая ему возможности продолжить свою мысль.

Когда она отпустила его, он смог только пробормотать:

— Ну мы еще об этом поговорим.

— О чем тут разговаривать, милый Джордж, — заметила графиня. — Герцог обещал жениться на Оноре, а поскольку он не хочет дожидаться, когда королева навяжет ему принцессу Софи, то о помолвке будет объявлено завтра. А мы с тобой скажем всем, что они обручились еще год назад, но тогда Онора была еще слишком молода, чтобы выходить замуж.

— Сомневаюсь, что кто-нибудь в это поверит, — ворчливым тоном проговорил граф.

Но графиня, понимая, что победа осталась за ней, не обратила на его тон ни малейшего внимания.

— Пусть все те, кто пытался заманить герцога в свои сети для своих дочерей или для самих себя, скрежещут зубами от зависти. Предоставь все мне, Джордж. Единственное, что тебе нужно сделать, это купить Оноре приданое, которое потребует немалых расходов. Впрочем, не сомневаюсь, ты в состоянии их выдержать.

— Что-то ты чересчур спешишь, Элин, — заметил Джордж. — Я еще не дал согласия на этот нелепый план, и я не собираюсь…

Он замолчал на полуслове, видя, что жена, вместо того чтобы слушать, направляется к двери.

— Нам нужно еще переодеться к ужину, Джордж, — бросила она. — Разве ты забыл, что мы ужинаем с Девонширами? Только не вздумай никому говорить о помолвке, пока Онора не приедет домой.

Графу еще многое хотелось сказать жене, но ее в комнате уже не было.

И только когда он неторопливой походкой следовал в свою туалетную комнату, ему внезапно пришло в голову, что, когда герцог Тайнмаут женится, он не будет представлять такой угрозы, какую являет собой на данном этапе.


Онора остановилась наверху лестницы, ведущей в гостиную.

В тот же миг внизу, в холле, хлопнула входная дверь. Очевидно, кто-то пришел.

В Лэнгстоун-Хаусе лестница между вторым и третьим этажами делала значительный крюк, а потолок над ней был куполообразным. Это позволяло слышать совершенно отчетливо каждое слово, произнесенное внизу. Бременами этот эффект причинял даже некоторое неудобство.

Однако такая лестница имела и явное достоинство — она позволяла видеть все, что творится в холле. Держась рукой за перила, Онора смотрела, как дворецкий принимает шляпу, трость и перчатки у только что вошедшего человека, и с замиранием сердца догадалась, что этот человек — герцог.

Не в силах двинуться с места, она лишь смотрела, как он поднимается по лестнице — высокий, широкоплечий. Лица его Онора не могла разглядеть отчетливо, однако то, что у него красивая и в то же время внушительная фигура, явно говорившая о его значимости, видно было невооруженным глазом.

И впервые Онора поняла, что если она выйдет за него замуж, как велит тетя, то станет герцогиней. От этой мысли ей стало не по себе, да и человек, которого ей прочили в мужья, признаться, ее изрядно пугал.

«Нет, это невозможно… Я никогда не смогу это сделать», — печально подумала она.

Она никак не могла придумать, что ей предпринять, чтобы избежать брака с этим незнакомым и совершенно чужим ей человеком. Тетя нанесла ей своим сообщением о предстоящем замужестве такой сильный удар, что Онора утратила способность здраво мыслить.

«Мама была бы просто шокирована, а папа, я уверена, не дал бы согласия на этот брак», — решила она.

Но хорошенько подумав, она уже не была в этом так уверена. В конце концов, папу постоянно приглашали к себе в гости люди, имевшие значительный вес в светском обществе, и он с радостью принимал эти приглашения. Иногда он даже смеялся по этому поводу.

— В среду мне предстоит нанести визит герцогу Мальборо, — говорил он Оноре за месяц до трагической смерти, — а это означает, что я буду ездить на лучших лошадях, пить лучшие вина и наслаждаться обществом самых выдающихся людей Англии. Что ты думаешь по этому поводу?

— Звучит заманчиво, папа.

И, секунду помедлив, она озорно сверкнула глазами и спросила:

— А почему они тебя приглашают?

— Я скажу тебе совершенно искренне, почему, — ответил отец. — Потому что со мной им весело. Я умею смешить людей. Мужчины считают меня хорошим спортсменом, а женщины…

Он помолчал и добавил:

— Ну о женщинах не будем!

— Но ведь ты не такой богатый и знатный, как все эти люди, с которыми ты проводишь столько времени, — заметила Онора.

— Знаю, потому-то это еще приятнее, — ответил отец. — Когда ты подрастешь, моя хорошая, ты узнаешь, что богатым частенько бывает скучно в обществе друг друга. Почти всем им подавай этакого шута горохового, которому заодно можно поплакаться в жилетку на свои беды. И уж поверь мне на слово, и у богатых их предостаточно.

Он рассмеялся, а Онора восторженно воскликнула:

— Все эти герцоги, принцы и маркизы с тобой и сравниться не могут! Ты у меня такой красивый и такой веселый.

— Это уж точно. Во всяком случае, стараюсь, чтобы обо мне сложилось именно такое мнение, — улыбнулся отец.

С этими словами он уехал куда-то развлекаться, а когда вернулся, его уже ждала куча приглашений к очередным важным особам, где он мог приятно провести время. Тогда Онора с нетерпением ждала того дня, когда вырастет и отец станет брать ее с собой.

Сейчас же она решила, что, хотя герцог, несомненно, произвел бы на отца благоприятное впечатление, он вряд ли захотел бы, чтобы его дочь вышла замуж за нелюбимого человека, который к тому же и сам ее не любит.

— Почему он хочет жениться на мне? — спросила она себя.

Но ответа на этот вопрос у нее не нашлось. Единственное, в чем она была абсолютно уверена, так это в том, что у герцога должна быть какая-то веская причина, причем наверняка неприятного свойства.

Она знала, что ее ждут в гостиной, и направилась туда.

Когда Дэльтон распахнул перед ней двойные двери, Онору охватило такое чувство, будто она попала в пьесу. А вот какого та содержания — трагического или комического, — она узнает довольно скоро.

Девушка вошла в комнату. Тетя была в самом дальнем конце, у камина, и смотрела на герцога, стоявшего рядом. Они казались очень красивой парой, и Онора с первого взгляда поняла, что между ними весьма близкие отношения.

Как она об этом догадалась, Онора и сама не знала, просто атмосфера в комнате, казалось, была насыщена любовными парами, уж в этом можно было не сомневаться.

Она дошла уже до середины комнаты, когда герцог обернулся и заметил ее.

— Ну наконец-то, Онора! — воскликнула тетя.

Глаза ее при этом блеснули, и взгляд, которым она одарила племянницу, стал Жестким.

Онора подошла поближе, и графиня, едва разжимая губы, холодным тоном произнесла:

— Позволь представить тебе, дорогая, герцога Тайнмаута. Ульрих, это Онора.

Онора смутилась. Только большим усилием воли, понимая, что иначе присутствующие сочтут ее дурно воспитанной, она заставила себя взглянуть герцогу в лицо и присесть в почтительном реверансе.

Герцог поклонился и тоже посмотрел на нее. Онору охватило неприятное чувство, будто он не просто разглядывает ее, а пытается найти в ней какие-то изъяны.

Уж чего-чего, а этого она от него абсолютно не ожидала. Оказывается, не только она не хочет выходить замуж за герцога, но и он не горит желанием взять ее в жены.

Тогда почему? Почему? Почему?!

Вопрос этот, казалось, витал в воздухе, кружился над благоухающими цветами. Даже дрова в камине, потрескивая, спрашивали: «Почему?»

— Счастлив с вами познакомиться, мисс Лэнг, — проговорил герцог своим низким голосом.

И как только он это произнес, Онора совершенно ясно поняла, что ничуть он не счастлив. Тогда почему, почему он делает ей предложение?

Глава 3

Несколько минут они вели учтивую беседу. Герцог совершенно равнодушным тоном поинтересовался, как Онора добралась из Франции до родных берегов. Она хотела было ответить, что во время переправы их застал сильный шторм, но не успела — тетя ее опередила.

После этого несколько напыщенным тоном и с пошловатым выражением темных глаз графиня проговорила:

— Ну оставлю вас на несколько минут наедине. Однако учтите, я скоро вернусь.

Она многозначительно взглянула на герцога и, высоко вскинув голову и шурша юбками — проделав и то, и другое с неповторимым изяществом, — направилась к двери. Дойдя до нее, Элин бросила еще один взгляд, но не на племянницу, а на герцога.

Когда за графиней закрылась дверь, установилась неловкая тишина. Первым ее нарушил герцог.

— Надеюсь, тетя сообщила вам, что мы должны пожениться? — спросил он.

Онора, глубоко вздохнув, ответила:

— Да, тетя Элин сказала мне об этом, однако я не понимаю, ваше сиятельство, отчего у вас возникло желание взять меня в жены, ведь до сегодняшнего дня мы с вами не были даже знакомы.

Ей показалось, что во взгляде герцога мелькнуло недоумение. Смутившись, Онора перевела взгляд на пламя в камине. Она вся дрожала от страха.

После паузы, которая, как ей показалось, тянулась невыносимо долго, герцог проговорил:

— Я полагал, вы должны были быть осведомлены о том, что браки в таких семьях, как моя и вашего дяди, заключаются по взаимной договоренности.

То, каким нерешительным голосом он это произнес, навело Онору на мысль, что это не является истинной причиной.

— А я думала… — робко произнесла она, — что даже если это и так… обычно… жених с невестой… должны хотя бы познакомиться… прежде чем… договариваться о свадьбе.

Герцог нетерпеливо махнул рукой и наконец, решившись, произнес:

— Ну что ж, поскольку нам с вами все равно предстоит пожениться, думаю, следует быть друг с другом предельно откровенными.

Онора взглянула на него и проговорила:

— Вот этого мне и хочется… поэтому я была бы вам чрезвычайно признательна… ваше сиятельство… если бы вы назвали мне… истинную причину… по которой сообщение о нашей женитьбе должно появиться в завтрашних газетах.

— Разве тетя вам не сказала?

— Нет. Единственное, что она мне сообщила, когда я приехала сюда с час назад, это то, что мы должны пожениться.

— Хорошо, я скажу вам правду, — проговорил герцог. — Я всегда знал, что рано или поздно мне придется обзавестись семьей, но особой спешки в этом не было.

Онора внимательно слушала, не отрывая взгляда от его лица, а герцог между тем продолжал:

— И вдруг я узнаю, вернее, ваша тетя сообщила мне, что ее величество королева собирается женить меня на племяннице принца Альбер та, принцессе Софи.

Герцог проговорил это мрачным и возмущенным тоном. Немного помолчав, Онора спросила:

— А вы этого… не хотите?

— Конечно, нет! — отрезал герцог. — Я знаком с принцессой, и уверяю вас, это последняя женщина, которую я взял бы в жены при любых обстоятельствах.

— А меня, значит, вы готовы взять. Почему?

Оноре показалось, что вопрос этот удивил герцога. Немного подумав, он ответил:

— Вы англичанка и принадлежите к семье, которую я очень уважаю.

— Однако, — заметила Онора, — в Лондоне наверняка есть… другие семьи… отвечающие этим требованиям… таким образом, в выборе вы не ограничены. Так почему все-таки я?

Герцог оперся рукой о каминную плиту, словно ища поддержку. Глянув на огонь, он ответил:

— Как я понял со слов вашей тетушки, вы не станете возражать против нашей женитьбы, кроме того…

Он замолчал, и Онора торопливо проговорила:

— Да? Какая другая причина?

— Откровенно говоря, я должен действовать быстро. Думаю, что завтра, когда я прибуду на службу в Букингемский дворец, ее величество доведет до моего сведения, что мы с принцессой составили бы неплохую пару.

И снова в голосе герцога прозвучали суровые нотки, ясно говорящие о том, какие чувства его обуревают.

— Следовательно, из двух зол вы выбрали меньшее, то есть меня, — заметила Онора.

Герцог с недоумением посмотрел на нее и сказал:

— У меня такое чувство, мисс Лэнг, что нам не следовало бы заводить этот разговор, еще более усложняя и без того сложное положение вещей.

— Единственная сложность, ваше сиятельство, заключается в том, что у вас нет никакого желания жениться на мне, равно как и у меня нет ни малейшего желания выходить замуж за человека, которого я… не люблю.

Если бы у ног герцога разверзлась земля, он не был бы так поражен.

Он привык к тому, что незамужние девицы и женщины толпами преследуют его, чуть ли не вешаясь на шею, и откровенно предлагают себя в жены. Герцог и представить себе не мог, что какая-то девчонка, которой он сделал предложение, будет раздумывать, принимать его или нет.

Глядя на Онору удивленным взглядом, словно видя ее впервые, герцог спросил:

— Следует ли понимать, мисс Лэнг, что вы мне отказываете?

— Полагаю, тетя Элин будет очень мною недовольна, — проговорила Онора. — Однако, принимая во внимание ваши истинные чувства, а именно то, что я являюсь для вас лишь удобным средством, чтобы избежать нежеланной женитьбы, мой ответ будет прост и категоричен — нет!

И, решив, что говорить больше не о чем, Онора встала и направилась к выходу. В этот момент та распахнулась и в гостиную вошла графиня.

Она прекрасно понимала, что оставила герцога с Онорой наедине на слишком короткое время. Однако девчонка нежданно-негаданно показалась Элин Лэнгстоун такой очаровательной и элегантной, что она, движимая непреодолимой ревностью, не смогла высидеть в другой комнате дольше.

Когда она вошла в гостиную, первое, что ей бросилось в глаза, это недоуменное выражение на лице герцога. Потом она заметила, что Онора направляется к двери, и резким голосом спросила:

— Что происходит? Куда это ты собралась?

Онора остановилась как вкопанная, не проронив ни слова. Герцог ответил за нее:

— Мисс Лэнг мне отказала!

В его голосе звучало не столько удивление, сколько вызов. Словно он хотел сказать Элин: «Вот видишь! Я же тебе говорил, что ничего не получится!»

— Отказала?! — пронзительно воскликнула графиня.

— Простите, что поступаю наперекор вашей воле, тетя Элин, — проговорила Онора, — но… его сиятельство был со мной вполне откровенным и сообщил мне причину… столь скоропалительной помолвки… Уверена, он без труда найдет… более подходящий объект… для женитьбы, чем я.

Она пыталась говорить твердо и с достоинством, но голос ее предательски дрогнул, и присутствующим сразу стало ясно, что она боится.

Тетя взглянула на Онору полыхающим яростью взглядом и проговорила:

— Пойдем со мной, Онора. Я хочу поговорить с тобой наедине.

Повернувшись к двери, она бросила через плечо:

— В ведерке бутылка шампанского, Ульрих. Надеюсь, она поможет скрасить ваше одиночество.

Она не стала дожидаться ответа и пошла к двери. Оноре ничего не оставалось, как следовать за ней. Выйдя в коридор, тетя направилась к своей спальне, которая располагалась неподалеку — всего через две двери от гостиной.

В будуаре графини Онора ощутила аромат гвоздики и лилий, смешанный с запахом французских духов, которыми постоянно пользовалась тетя.

Закрыв за собой дверь, графиня дошла до середины комнаты и обернулась — лицо ее пылало такой яростью, что Оноре стало страшно.

— Могу я узнать, — голосом, не предвещавшим ничего хорошего, произнесла она, — чего ты добиваешься?

— Прошу вас, тетя Элин… — пролепетала Онора, — постарайтесь меня понять… Герцог не горит желанием жениться на мне, как и я не хочу быть его женой!

— Неужели ты и вправду считаешь, дурочка, — насмешливо проговорила графиня, — что можешь расстроить мои планы, поступая по собственному усмотрению?

— Вы… не имеете права… навязывать мне замужество… которое принесет… одно несчастье!

— Если бы твой нищий отец был жив, — бросила графиня, — он был бы вне себя от радости, что ты нашла себе такого богатого и знатного мужа! Он мог бы тянуть денежки из своего зятя, вместо того чтобы клянчить их у каждого встречного-поперечного.

— Это неправда! — воскликнула Онора.

И тем не менее ее неприятно поразило то, что доля правды в тетиных словах есть — отец и в самом деле был бы счастлив выдать ее замуж за герцога Тайнмаута.

— И как, позволь тебя спросить, — продолжала графиня, — ты собираешься, не имея ничего за душой, кроме знатной фамилии, найти себе другого мужа, обладающего хотя бы десятой долей достоинств герцога?

— Мне хочется… выйти замуж… по любви, — возразила Онора.

— О какой любви ты говоришь! — фыркнула графиня. — Если эти бредовые мысли вбили тебе в голову в школе, то выходит, твой дядя только зря потратил на тебя деньги!

Онора промолчала, и графиня, прищурившись, сказала:

— Поскольку ты, очевидно, настолько глупа, что не понимаешь своего собственного счастья, я предоставляю тебе право выбора.

— Выбора?

— Да, выбора, — повторила тетя. — Он очень прост. Либо ты выйдешь замуж за герцога, как я планировала, либо пострижешься в монахини!

Онора ошарашенно смотрела на тетю, а та между тем продолжала:

— Но имей в виду, это будет не тот богатый, респектабельный монастырь, из которого ты только что вышла! Твой дядя оказывает особенно щедрое покровительство некоему монастырю, носящему название «Сестры бедняков». Так вот, эти сестры посвятили свою жизнь заботе о больных и немощных бедняках, живущих в трущобах, а оставшееся от этих забот время проводят в бесконечных молитвах.

Помолчав, она злорадно добавила:

— А еще у них есть принцип отдавать все свое имущество в пользу бедных. Впрочем, тебя он вряд ли коснется — у тебя-то ведь за душой абсолютно ничего нет!

— Вы и в самом деле… предлагаете мне, — срывающимся голосом пролепетала Онора, — постричься… в монахини?

— Тебе придется это сделать, — ответила тетя, — если, конечно, ты не хочешь умереть с голоду где-нибудь на обочине дороги.

— Нет… только не это… — проговорила Онора. — Но, пожалуйста… дайте мне время… подумать…

— У меня нет времени! — рявкнула графиня. — Ты должна решить здесь и тотчас же, выйдешь ты за герцога или нет. Если нет, то завтра же утром я отправлю тебя в монастырь.

Она издала какое-то дьявольское хихиканье и добавила:

— Тебе наверняка должно быть известно, что дядя, являясь твоим опекуном, имеет над тобой неограниченную власть, и если он надумает отправить тебя в монастырь, никто ему не в силах будет помешать.

Элин взглянула на Онору — лицо девушки было белым как мел, она вся дрожала.

— Итак, решай. Других возможностей у тебя нет. И хотя, похоже, умом тебя Господь обделил, думаю, ты все-таки сделаешь правильный выбор.

Онора поняла — она потерпела поражение.

— У меня… нет желания… стать монахиней, — пролепетала она. — Если вы… так уж настаиваете… я согласна выйти замуж за герцога.

— Хорошо, — быстро проговорила тетя. — Пойду и объясню ему, что тебя смутило то высокое положение, которое он занимает. А пока прочь с моих глаз! Иди в свою спальню и оставайся там! Видеть тебя не могу!

Выговорившись, графиня открыла дверь будуара и быстрым шагом пошла по коридору в гостиную.

Онора несколько секунд стояла, не в силах пошевелиться. Потом в отчаянии закрыла лицо руками. Она никак не могла понять, как такое могло с ней случиться. Знала лишь одно — повлиять на ход событий не в ее власти.


Графиня, войдя в гостиную, тихонько прикрыла за собой дверь и поспешно направилась к герцогу, который стоял у камина все в той же позе.

Заметив Элин, он бросил:

— Ничего себе положеньице!

— Успокойся, дорогой, — сказала графиня, — все в полном порядке. Девочка просто переволновалась, увидев тебя. Разве можно винить ее за это? Сейчас она согласилась сделать так, как мы хотим, так что завтра прикажу лакею развезти сообщения о помолвке во все газеты.

— Значит, — не спеша проговорил герцог, — ты сумела запугать девчонку настолько, что она согласилась выйти за меня замуж?

— Ну что ты! Просто на нее так подействовала мысль о том, что она станет герцогиней, — заметила Элин. — Ах, мой дорогой, если бы я была на ее месте!

Герцог улыбнулся, и хмурое лицо его просветлело.

— Не уверен, — уже совсем другим тоном проговорил он, — что из тебя вышла бы хорошая герцогиня.

— Это меня не волнует! — пылко воскликнула Элин. — Главное, я была бы твоей женой.

Она подняла к нему свое лицо, и герцог, не в силах сдержаться, обнял ее и поцеловал в губы.

Однако, опасаясь, что кто-то может войти, он поспешно разжал свои объятия и проговорил:

— Ты уверена, что все пройдет, как мы задумали? Я, признаться, не ожидал, что твоя племянница мне откажет.

— Но ведь ты объяснил, почему собираешься жениться на ней.

— Она попросила сказать ей правду, и я посчитал, что уж лучше пусть узнает от меня, чем от кого-то другого.

Элин пожала плечами:

— По-моему, ты поступил глупо. В конце концов, молодым девушкам свойственно предаваться мечтам и придумывать себе всякие романтические бредни. Пусть бы думала себе, что никакой ты не герцог, а рыцарь на белом коне.

— Странно было бы, если бы Онора, наоборот, не задавала вопросов. Ведь она меня раньше никогда не видела.

— Если бы ты попросил меня выйти за тебя замуж, — проговорила Элин, — я задала бы единственный вопрос — когда.

Она подошла к нему еще ближе. Глаза ее при этом полыхали таким страстным огнем, что у герцога перехватило дыхание.

В Элин Лэнгстоун было нечто такое, что вызывало в нем безудержное желание. Это, насколько он помнил, удавалось всего нескольким женщинам.

И тем не менее в глубине души он понимал, что не очень-то приветствовал бы подобную чувственность в своей жене. Более того, если уж быть честным с собой до конца, герцогу следовало бы признать, что такое поведение и острота чувств, как у Элин, в молоденькой девушке вызвали бы у него порицание.

— Сейчас речь идет не о тебе, Элин, а о твоей племяннице, — заметил он. — А ее отношение ко мне меня, признаться, беспокоит.

— Предоставь Онору мне, — сказала Элин Лэнгстоун. — Все девушки одинаковы. Вечно они воспринимают в штыки все, что им говоришь, а подумав, соглашаются с тобой.

Но видя, что герцог никак не может успокоиться, она добавила:

— Если хочешь знать, когда мы были с ней одни, она мне сказала, что ты ей очень понравился и она с удовольствием выйдет за тебя замуж, если ты этого и в самом деле желаешь.

— Она действительно это сказала? — спросил герцог.

Элин расхохоталась.

— Неужели ты думаешь, что существует женщина, способная устоять перед тобой и тем более отказаться от чести стать твоей женой?

Ее голос звучал вполне убедительно, но графине этого показалось мало, и, чтобы у герцога больше не возникало никаких сомнений в том, что он поступает правильно, она добавила:

— Дорогой, будь же благоразумен. Понимаю, на тебя столько всего свалилось за такой короткий срок, но, подумай сам, лучше пойти на что угодно, чем до конца своей жизни видеть перед собой лицо принцессы Софи.

При упоминании о принцессе герцога даже передернуло.

— Естественно! О чем разговор!

— Я думаю, ты забыл, — тихим голосом продолжала Элин, — что мы сможем встречаться друг с другом еще чаще, чем теперь. И как это будет замечательно! — Ее глаза радостно заблестели. — В конце недели мы, как и собирались, отправимся к Долишезам, а на следующей неделе, думаю, мы все будем гостить у тебя в замке.

— А мне кажется, — подумав, сказал герцог, — что лучше отказаться от поездки к Долишезам. Как только завтра в газетах появятся сообщения о помолвке, все мои родственники захотят познакомиться с моей будущей женой. И чтобы избежать скучных обедов и ужинов, может, лучше отделаться одним приглашением в замок на ближайшие выходные?

Элин радостно захлопала в ладоши.

— Ну конечно! Как я сама не догадалась! Молодец! Только подумай, как нам будет хорошо вместе в твоем замке! Кроме того, как мне кажется, в следующие выходные нам с Джорджем тоже следует позвать гостей — пора уже готовиться к свадьбе.

— К свадьбе? — подозрительно переспросил герцог.

— Ну какой толк в продолжительной помолвке! — воскликнула Элин. — Чем скорее у нас будет благовидный предлог регулярно бывать вместе в замке, тем скорее Джордж поймет, что нет никаких причин отказываться от твоих приглашений.

— Признаться, я был удивлен, когда узнал, что он согласился на такую скоропалительную помолвку.

Элин улыбнулась:

— Ну, не сразу. Вчера вечером он очень рассердился на меня за то, что я рассказала тебе о принцессе Софи. Но мне удалось убедить его, ведь Оноре представляется великолепная возможность заполучить тебя в мужья. — Она рассмеялась и добавила: — А еще я очень ловко усыпила его бдительность, заметив, что между мной и тобой и быть ничего не может, поскольку я очень холодная женщина, в чем он и сам не единожды упрекал меня.

Продолжая тихонько смеяться, она потянулась к герцогу и страстным шепотом, от которого, казалось, раскалился воздух, проговорила:

— А ты считаешь меня холодной, Ульрих?

Не успела она договорить, как герцог схватил ее, и их уста слились в поцелуе. Через несколько секунд они оба уже полыхали таким яростным огнем желания, что позабыли обо всем на свете…


На следующее утро, когда Онора позвонила Эмили, служанка явилась к ней в спальню с двумя газетами в руках и положила их на кровать.

— Вы только почитайте колонку «Дворцовые новости», мисс, — сказала она. — Я принесла вам газету, пока его светлость еще не спустился к завтраку. Думала, вам непременно захочется ее увидеть.

Оноре не было необходимости спрашивать, о чем говорит горничная. Вчера вечером, когда она ужинала вместе с дядей и тетей, те рассуждали исключительно о помолвке.

— Я полагал, ты дашь мне просмотреть объявление, прежде чем пошлешь его в газеты, — недовольным тоном заявил граф жене, входя в гостиную перед ужином.

— Прости, дорогой, я не думала, что тебя это заинтересует, — ответила Элин. — Но не беспокойся, я все написала правильно.

— Надеюсь.

Увидев, что в гостиную входит Онора, граф улыбнулся и, протягивая руки, произнес:

— Ну как поживаешь, моя дорогая? Счастлив видеть тебя после столь долгой разлуки.

Его голос звучал настолько тепло, а сам он был так похож на папу, что Онора со всех ног бросилась к нему.

— Как я рада вас видеть, дядя Джордж! — воскликнула она, целуя его в щеку.

— Ну-ка покажись, какая ты стала! — проговорил граф, оглядывая ее с головы до ног. — О, да ты превратилась в хорошенькую юную леди! Твой отец, будь он жив, гордился бы тобой.

— Надеюсь, дядя Джордж. Вы ведь знаете, как он не любил некрасивых женщин.

Дядя расхохотался:

— Что верно, то верно! Я всегда считал, что мы с братом умудрились жениться на двух самых красивых и очаровательных женщинах в мире.

Онора была согласна, что в отношении мамы все это верно, а вот тетю если и можно назвать красивой, то уж никак не очаровательной. А если быть откровенной до конца, ей она очень не нравилась.

— Надеюсь, Джордж, — прервала мужа графиня, — что твои учтивые речи означают, что ты дашь Оноре щедрое приданое.

Онора сжалась — тетя в очередной раз намекала на то, что она должна быть благодарна дяде за траты, на которые он идет ради нее, поскольку ее родной отец не удосужился оставить ни пенса.

— Я… я постараюсь… не вводить вас… в большие расходы, дядя Джордж, — пробормотала она.

— О чем ты говоришь! Ты должна быть одета так, как подобает будущей герцогине Тайнмаут! — возразил дядя.

Дядя произнес фамилию герцога так, что Онора — хотя у нее не было никакой конкретной причины так думать — поняла, что он не любит герцога. Она тут же попыталась уверить себя, что ошибается — ведь герцог близкий друг и дяди, и тети.

— Ну перестань пугать Онору! — вмешалась Элин, словно боясь, что граф ляпнет что-то такое, что говорить не следует. — Она и сама испугается, когда узнает, сколько дел еще предстоит до субботы, когда мы отправимся в замок.

— А разве мы туда поедем? — удивился граф.

— Я знаю, как ты ненавидишь шумные сборища, дорогой, — ответила графиня, — но родственники герцога, а их у него целая куча, наверняка захотят встретиться с его невестой. Он решил познакомить ее со всеми за один раз.

— Это он правильно решил, — согласился граф. — А ты, надеюсь, не станешь таскать меня на всякие приемы. Ты же знаешь, я их терпеть не могу. Кроме того, на следующей неделе мне нужно быть во дворце.

— Ну, от большинства из них я тебя, надеюсь, избавлю, — беззаботно сказала его жена. — Однако Оноре потребуется твоя помощь. Ты ведь гораздо лучше, чем я, сможешь посоветовать, как ей следует поступать в тех или иных случаях.

Говоря это, Элин преследовала лишь одну цель — чем больше времени ее муж сможет уделить Оноре, тем дольше она сама сможет побыть с герцогом.

С улыбкой, показавшейся всем почти естественной, она обратилась к племяннице:

— Я советую тебе, Онора, без колебания обращаться со всеми волнующими тебя проблемами к своему дяде.

— Я не хочу… быть ему… в тягость.

— Ну что ты, моя дорогая, — добродушно заверил ее граф. — Ты мне ничуть не будешь в тягость. Я же знаю, как ты тоскуешь по отцу. Я по нему тоже скучаю. Какой же это был веселый и жизнерадостный человек!

— Он всегда… смеялся, — тихо проговорила Онора. — Больше всего я скучаю… по его смеху.

Дворецкий объявил, что кушать подано, и они заняли свои места за столом в просторной, великолепно обставленной столовой. Во время ужина графиня продолжала твердить графу о том, что Оноре просто необходима его помощь. Ведь она такая молоденькая и неопытная, того и гляди наделает ошибок.

— Ты ведь не хуже меня знаешь, Джордж, — говорила она, — как все эти клуши, которые собирались выдать за Ульриха своих дочерей-дурнушек, будут ждать от бедняжки Оноры малейшего промаха.

— Уверен, им придется долго этого дожидаться, — галантно, чего Онора от него не ожидала, ответил граф.

— Только если ты возьмешь ее под свою опеку и научишь, что следует говорить в обществе, а чего нет, — заметила графиня и, помолчав, добавила: — Как мне хочется увидеть их кислые физиономии, когда я наряжу Онору со вкусом, который у них напрочь отсутствует, и в такие туалеты, которые они себе купить не в состоянии.

Голос тети прозвучал настолько злобно, что Онора изумилась — чем могли досадить ей великосветские дамы. Ей, конечно, и в голову не могло прийти, что графиня ненавидела их за то, что они преследовали герцога.

К тому же графине было мучительно больно одевать Онору у самых лучших и дорогих портних с Бонд-стрит, поскольку она понимала — облаченная в шикарные туалеты, девушка будет выглядеть еще красивее, чем теперь.

Однако попытайся Элин Лэнгстоун одеть племянницу так, чтобы ее красота не была заметна — что и само по себе было затруднительно, — ее недоброжелательницы тут же заподозрят, что это сделано неспроста.

Конечно, они с герцогом вели себя так осторожно, насколько это было возможно. Но Элин прекрасно отдавала себе отчет в том, что их чувства друг к другу вряд ли остались незамеченными среди так называемых друзей, которые следили за ними зорким взглядом стервятников.

Благодаря своим многочисленным любовным похождениям герцог служил им неиссякаемым источником для сплетен. Чего они не знали, они выдумывали, а уж Элин они возненавидели еще с того момента, когда она впервые появилась в светском обществе и произвела там настоящий фурор.

Она происходила из старого дворянского рода, который от поколения к поколению становился все беднее и беднее. Но у Элин было собственное богатство — потрясающая красота, и родители надеялись подыскать ей хорошую партию. Пойдя на огромные расходы, они повезли ее в Лондон, чтобы представить ко двору короля Уильяма IV и королевы Аделаиды.

Когда Элин появилась в танцевальной зале Букингемского дворца, она мигом затмила других дебютанток, притягивая к себе взгляды всех находящихся там мужчин. В этот момент стало ясно, что она произвела сенсацию.

В дом, который ее родителям удалось снять по дешевке на три месяца и из которого ее впоследствии повезли под венец, как из рога изобилия посыпались приглашения.

Размышляя об этих давно минувших днях, Элин пришла к выводу, что ей несказанно повезло, поскольку в тот вечер, когда ее представляли королю, граф Лэнгстоун стоял на карауле за его троном.

Уильям IV славился тем, что любил отпускать замечания, как ему казалось, вполголоса, которые на самом деле могли слышать все, кому не лень.

Когда Элин грациозно присела перед ним в реверансе, он, чуть слышно, по его мнению, проговорил:

— Мила… Очень мила!

На что граф несколько высокопарно ответил:

— Ваше величество всегда отличались безупречным вкусом.

Элин услышала слова обоих и, выпрямившись, одарила высоких особ ослепительной улыбкой, сделавшей ее лицо еще краше. Так было завоевано сердце графа Лэнгстоуна.

Он потребовал, чтобы его представили ее отцу, и на следующий день прислал Элин и ее родителям приглашение на ужин в Лэнгстоун-Хаус, расположенный на Гросвенор-сквер. Оно вызвало самый настоящий переполох.

Когда приглашение было принято родителями, Элин поняла, что это тот шанс, которого она ждала всю свою жизнь.

Через три недели граф сделал ей предложение, и она приняла его. С этой минуты для нее открылось такое блестящее будущее, о котором она не смела и мечтать.

Элин была девушкой умной и расчетливой и уже с пятнадцатилетнего возраста понимала, что она необыкновенно хороша собой и что из своей красоты она может извлечь немалую выгоду.

Она обнаружила, что мужчин всех возрастов как магнитом притягивает к ней. Стоило ей улыбнуться друзьям отца, и глаза их тут же становились масляными и они взволнованными голосами начинали просить Элин позволить им поцеловать ее по-отечески. Но очень скоро она узнала, что слово «по-отечески» отец и его друзья понимали по-разному.

Общение с умудренными опытом мужчинами пошло ей на пользу. Оно придало Элин уверенности в себе. Поэтому в день представления королю в Букингемском дворце не было более искушенной в жизненных делах дебютантки.

Граф был просто очарован ею, и что бы она ни делала, вызывало лишь его восхищение. А уж когда она подарила ему двоих сыновей, при дворе не было человека более гордого, чем ее муж.

Правда, временами на него находили приступы бешеной ревности. Но Элин в интимные минуты не выказывала пылкой страсти, свойственной его бывшим любовницам, и он решил, что, как этого и следует ожидать от настоящей леди, она женщина холодная.

Еще до знакомства Элин с герцогом графу однажды показалось, что один или два поклонника жены ведут себя с ней чересчур вольно, и он даже подумывал о том, чтобы вызвать обидчиков на дуэль. Но Элин подняла его на смех.

— Как ты только мог подумать, дорогой, — упрекнула она его, — что я способна восхищаться кем-то, кроме тебя! Лорд Тревор такой зануда — никогда не оставляет меня в покое! — И, обняв мужа руками за шею, продолжала: — Но он дает мне почувствовать, что я еще хороша собой, что ты не променяешь меня на каких-нибудь соблазнительных жриц любви, на которых ты тратил кучу денег, до того как познакомился со мной.

— А тебе откуда это известно? — резко спросил граф.

Элин рассмеялась:

— Думаю, для тебя не будет большим откровением, если я скажу, что у меня нет недостатка в завистницах, которые только рады довести до моего сведения пикантные моменты твоей холостяцкой жизни. Знаешь, дорогой, я так боюсь, что тебе со мной станет скучно и ты снова, как и прежде, начнешь совершать набеги на Челси или Сент-Джонс-Вуд.

На лице графа появилось виноватое выражение, и он поспешно проговорил:

— С тех пор как я женился на тебе, я ни разу не взглянул ни на одну женщину.

— Хочется верить, — вздохнула Элин. — Но иногда, поскольку ты такой красивый и богатый, мне становится страшно, что я могу тебя потерять.

Граф пришел в восторг от ее слов. Он и думать забыл о том, что разговор начался с обвинений в адрес жены по поводу ее недостойного поведения и заигрывания с лордом Тревором.

Элин всегда находила способ усмирить мужа, это не составляло для нее никакого труда — до того момента, когда в ее жизнь вошел герцог.

Теперь ей стало намного труднее скрывать свое равнодушие к поцелуям мужа и свой гнев, когда он принимался обвинять ее в том, что она якобы «слишком много времени проводит с Тайнмаутом». Она чувствовала к герцогу такую страсть, какой ей еще не доводилось испытывать ни к одному мужчине.

После женитьбы герцога на Оноре у ее мужа вряд ли появятся основания для подозрений, когда герцог будет приходить в те же дома, куда пригласили и их, и когда графиня сядет рядом с ним за столом и они будут болтать весь вечер напролет.

Элин с удовлетворением отметила, что, как ни хороша собой Онора — а этого нельзя было не признать, — она слишком молода и простодушна, чтобы вызвать у Ульриха хоть какой-то интерес.

Никто лучше Элин не умел вести остроумную беседу, где каждое слово произносилось с подтекстом, неизменно вызывавшим у герцога веселый смех.

Кроме того, она была на сто процентов уверена, что ни одна женщина не в состоянии вызвать в нем такое желание и дать ему такое удовлетворение, как она.

«Он мой», — подумала графиня, а вслух сказала:

— Завтра мы с Онорой будем весь день ходить по магазинам, а вечером пригласим гостей. Ты должен помочь мне, дорогой Джордж, а то без тебя я не знаю, кого из твоих родственников приглашать.

Граф обреченно застонал, но графиня, не обращая внимания на его стоны, продолжала:

— Думаю, тридцати человек будет достаточно. Но не более. И ради Бога, не забудь позвать побольше молодежи, а то с этими тетушками и великовозрастными кузинами со скуки помрешь!

И муж с женой наперебой начали называть какие-то фамилии, ничего не говорящие Оноре. Правда, она заметила, что большинство названных людей были особами титулованными.

Оноре очень хотелось бы знать, о чем в эту минуту думает герцог. Считает ли до сих пор, что она меньшее из двух зол? По-прежнему ли не желает жениться на ней?

Но о чем бы он ни думал, ей самой он внушал только одно чувство — страх. Кроме того, Онора понимала, что тетя и в самом деле отправила бы ее в монастырь, если бы она осмелилась ее ослушаться. Угрозы ее вряд ли были пустыми.

Онора два года прожила в богатом монастыре во Флоренции, но знала и о существовании других монастырей, где монахини ведут затворническую жизнь или посвящают все свое время заботам о бедных и немощных.

Школа, где училась Онора, стояла недалеко от здания, в котором жили монахини. Некоторые из них не принимали никакого участия в обучении и вообще старались держаться от учениц подальше. Они были полностью изолированы от жизни за стенами монастыря.

Часть окон школы выходила в сад где монахини занимались какими-то своими делами. Онора часто наблюдала за ними из окна, пытаясь понять, жалеют ли они когда-нибудь о том, что приняли постриг.

Она считала, хотя, вполне вероятно, и ошибалась, что монашеская жизнь — это пустая трата времени, ведь Господь повелел нам наслаждаться жизнью. Когда Онора была еще маленькой, она завела на эту тему разговор с мамой.

— Почему некоторые женщины становятся монахинями, мамочка? — спросила она.

Вопрос этот возник у нее при виде двух монахинь, собиравших деньги на нужды церкви, которые остановили их с мамой на дороге.

— Я уверена, что это хорошие и благочестивые женщины, — ответила мама, — но мне их жаль.

— Почему?

— Я считаю, что Господь создал нас, как это рассказано в Библии, чтобы мы использовали наши таланты во благо, а не скрывали их, — ответила мама.

Онора внимательно слушала, а она продолжала:

— Христос вел обыкновенную, ничем не примечательную жизнь, помогая Иосифу выполнять плотницкие работы, пока не начал проповедовать слово Божие, посланное ему Господом, Его отцом. Мне кажется, мы должны жить обыкновенной жизнью и стараться делать добро своими поступками, а не только молитвами.

— Наверное, они чувствуют себя ужасно одинокими, мамочка, — заметила Онора.

— Может быть, я плохо объясняю, — продолжала мама. — На самом деле я восхищаюсь монахинями. Конечно, молитвы их имеют большое значение не только для них самих, но и для всех нас, но я бы хотела, моя хорошая, чтобы ты жила полноценной жизнью. — Она рассмеялась и добавила: — А ни один человек не делает этого лучше, чем твой отец.

Сейчас Онора понимала, что папа и в самом деле наслаждался каждым прожитым днем и всегда жил так, как считал нужным. Конечно, ему досаждали его долги, но в своих поступках он никогда не раскаивался. Он всегда готов был прийти на помощь тем, кто еще беднее и неудачливее его, забывая, что Оноре и маме придется в очередной раз в чем-то себе отказать.

«Нет, — подумала Онора, — мама с папой не захотели бы, чтобы я ушла в монастырь. Так что мне ничего не остается, как выйти замуж за герцога, и я должна постараться сделать его… счастливым».

Онора догадывалась, что это будет нелегко. Интересно, какая жизнь ее ожидает с человеком, которому не только претит сама мысль о женитьбе, но у которого и она, Онора, наверняка не вызывает никаких положительных эмоций.

«Скорее всего трудная», — подумала она, отправляясь в постель.

Девушка принялась пылко молиться, чтобы мама и папа помогли ей.

— Мне так страшно, — шептала она. — Ну пожалуйста… подскажите мне… что мне сделать… чтобы герцог… не сердился на меня так, как тетя Элин.

Ей показалось, что сейчас она услышит ответ на свою молитву, но вокруг царила тишина, и Онора почувствовала себя совсем маленькой, несчастной и одинокой.

— Прошу вас, папочка и мамочка… выслушайте меня… — вновь обратилась она к ним.

И снова не получила ответа.

Глава 4

Онора и представить себе не могла, что покупка туалетов столь утомительное занятие.

На следующее утро ей сообщили, что ее светлость будет ждать ее через час, и когда Онора спустилась вниз, началась бесконечная гонка.

Первым делом графиня повела ее к самым лучшим и дорогим портнихам на Бонд-стрит. Они просмотрели кучу выкроек и заказали дюжину платьев, которые надлежало сшить в рекордно короткий срок.

Потом Элин обнаружила еще два платья, уже почти готовые, однако предназначенные для другой клиентки, и методом кнута и пряника добилась, чтобы они перешли к Оноре.

Все это время тетя не уставала повторять вновь и вновь, как Оноре повезло в жизни и что она должна испытывать безграничную признательность за то, что с ней так носятся.

Однако тон, которым графиня разговаривала и с Онорой, и с портнихами, был настолько оскорбительным, что несчастная девушка чувствовала себя очень неловко.

Ее мама никогда себе такого не позволяла — со всеми слугами она была неизменно вежлива и благожелательна. А ведь Онора уже видела, что со своими гостями и людьми, которых она уважает, графиня вела себя совершенно по-другому.

«Надеюсь, я никогда не стану похожей на тетю», — думала Онора.

Девушка была уверена, что, независимо от того, будет ли она герцогиней или останется обыкновенной, ничем не примечательной англичанкой, она постарается относиться к людям доброжелательно и с уважением, как учила ее мама.

На портниху же слова графини произвели нужное впечатление, поскольку уже в этот день, ближе к вечеру, она умудрилась сшить для Оноры несколько платьев. Мало того, она доставила в дом графа несколько восхитительных ночных сорочек, краше которых Онора в жизни ничего не видела.

Когда она сказала об этом тете, та лишь недовольным тоном бросила в ответ:

— Не хватало еще, чтобы горничные в доме твоего будущего мужа увидели тебя в тех тряпках, которые ты носила в школе! Не собираешься же ты идти в них под венец!

Кажется, мысль о том, что племяннице предстоит сделать это в самом ближайшем будущем, привела графиню в плохое расположение духа, поэтому Онора предпочла больше ничего не говорить.

Однако она была восхищена и великолепными тканями и выкройками, которые доставлялись в дом для одобрения тети, и платьями, которые теперь подгонялись по фигуре.

Она вспомнила, как приходилось экономить маме, чтобы купить себе хотя бы одно новое платье. А ночные сорочки крошечными стежками, которые освоила, еще будучи девчонкой, она шила себе сама. Позже Онора обнаружила, что точно так же шили в монастыре монахини.

Когда Онора жила во Флоренции, то тоже экономила на всем, поскольку ей неудобно было транжирить дядины деньги.

Другие девочки тратились на книги и различные школьные принадлежности да еще регулярно получали от родителей щедрые суммы на одежду и всевозможные мелочи.

Теперь же, когда тетя высказала такое презрение по поводу ее одежды, Онора поняла, как глупо было отказывать себе во всем. Нужно было покупать что хочется, как делали другие девушки, и пускай бы мать-настоятельница отсылала дяде счета.

Сейчас об этом жалеть было поздно, к тому же Онора была благодарна дяде и тете за то, что те для нее делают.

Правда, тетя не обсуждала с Онорой, что покупать. Но сама она одевалась изысканно, и у нее был великолепный вкус, так что платья, доставляемые в дом, были сшиты по самой последней моде. Кроме того, многие были привезены из Парижа.

Помимо платьев, как заметила тетя, Оноре необходимо было купить самые разнообразные вещицы — шляпки, шали, туфельки, перчатки, митенки и прочее, прочее. Все это сначала отбиралось в магазинах, потом привозилось домой и примерялось.

При этом, что бы Онора ни делала, это вызывало в графине лишь раздражение. Девушка вздохнула с облегчением, когда перед ленчем узнала, что тетя собирается вскоре куда-то уехать.

— За тобой присмотрит миссис Мортон, — объявила она. — Я вернусь после чая, и чтобы к этому времени со всеми примерками было покончено!

— Может, не стоит беспокоить миссис Мортон? — робко предложила Онора.

Лучше бы она этого не говорила!

— Миссис Мортон платят за то, чтобы она делала, что я ей скажу! — рявкнула графиня. — А ты заруби себе на носу: когда в дом приходят всякие торговцы, ты не должна встречать их одна!

Онора тихонько вздохнула, а тетя, не обращая внимания на ее вздохи, а может, и не слыша их, удалилась, как всегда, потрясающе красивая. Однако ее гнев витал в доме еще долго.

До ужина Онора уже настолько устала, что потеряла всякий аппетит. Кроме того, при одной мысли о том, что она снова увидит герцога, ей становилось не по себе.

Однако вскоре ее настроение несколько улучшилось, и вот отчего. Словно по мановению волшебной палочки за полчаса до приезда гостей доставили платье. О таком прекрасном наряде Онора никогда не смела даже мечтать.

Оно было белое, но не того скучного, неинтересного оттенка, который обычно носят молоденькие девушки, а скорее цвета теплых сливок. Платье шло Оноре необыкновенно. Оно было сплошь расшито крошечными серебряными листочками, а кружевной воротничок, помимо этого, еще и жемчужинками.

Облачившись в столь роскошный наряд, Онора взглянула на себя в зеркало — принцесса из сказки, да и только!

Но вдруг словно зловещая тень упала на ее отражение. Она вспомнила, что прекрасный принц не горит желанием взять ее в жены. Он просто вынужден жениться на ней, и это его глубоко возмущает. Хотя герцог и был неизменно вежлив с ее родственниками, Онора совершенно явственно ощущала его возмущение — от герцога исходили некие флюиды, позволявшие ей совершенно точно определить его настроение.

С самого раннего возраста она всегда знала, что чувствуют другие люди, а иногда и о чем они думают, словно существуют какие-то лучи, которые она способна улавливать.

— Почему папа не любит ту даму, которая приходила сегодня на ленч? — спросила она однажды, когда была еще маленькой девочкой.

Мать с ужасом посмотрела на нее.

— Это тебе папа сказал?

Онора покачала головой:

— Нет. Я просто чувствовала, когда мы сидели за столом, что он ненавидит ее, хотя, думаю, она об этом не догадывается.

— Очень надеюсь! — воскликнула мама. — Потому что, дорогая, ты ошибаешься.

Но она знала, что Онора права, и, когда осталась с мужем наедине, сказала ему:

— Нужно вести себя поосторожнее в присутствии Оноры и не говорить лишнего. У девочки какая-то сверхъестественная интуиция.

Гарри Лэнг рассмеялся.

— Когда она подрастет, то поймет, что эта способность может сослужить ей хорошую службу, — заметил он. — Но ты, моя радость, и без всякой интуиции должна видеть, как я к тебе отношусь.

Он поцеловал жену, и та на какое-то время забыла о необыкновенных способностях своей дочери. Но когда Онора подросла, мама иногда спрашивала ее мнение по тому или иному поводу.

— Тебе понравилась гувернантка, которая приходила к нам сегодня, дорогая? Мы хотели нанять ее, чтобы она обучала тебя французскому, — как-то спросила она дочку.

Онора покачала головой:

— Нет, мама, и она сказала неправду, будто умеет говорить по-французски, как француженка.

— Откуда ты знаешь? — удивилась мама.

— Чувствую.

И миссис Лэнг наняла другую гувернантку, а позже узнала, что поступила правильно.

Сейчас Онора изо всех сил старалась не обращать внимания на герцога, который принимал поздравления и выслушивал добрые пожелания по случаю своей помолвки. Однако это ей плохо удавалось.

Герцог умудрялся ловко увиливать от вопросов, когда и как он познакомился с Онорой, хотя всем гостям без исключения, похоже, не терпелось это узнать.

Графиня была очаровательна, остроумна и потрясающе грациозна.

Наблюдая за ней, Онора пришла к выводу, что никому из гостей, которых она так мило развлекала, и в голову бы не пришло, что она весь день только и делала, что брюзжала по любому поводу.

С гостями и с герцогом она разговаривала совершенно по-другому, и Онору испугала неприятная мысль, что в светском обществе вообще принято так себя вести. Неужели всю свою жизнь ей придется прожить среди людей двуличных, таких, как ее тетя?

«Я этого не вынесу!» — подумала она.

И, не отдавая себе отчета в том, что делает, Онора принялась пристально разглядывать своих родственников, терзаясь вопросом, все пи они двуличные. Сейчас они буквально рассыпались перед ней в любезностях, но ей очень хотелось бы знать, не станут ли они в будущем вести себя совершенно по-другому.

На всякий случай она решила не принимать все, что ей говорят, за чистую монету. Только один-единственный раз, когда к ней обратилась ее старая двоюродная бабушка, Онора почувствовала, что с ней говорят искренним тоном.

— Я знаю, моя девочка, твои родители были бы очень рады, что ты выходишь замуж за такого знатного человека. Но важно даже не это, а то, что Ульрих, которого я знаю с самого его рождения, очень умный и всегда прекрасно относится к тем, кто на него работает.

Онора вопросительно взглянула на старую даму, и та пояснила:

— Я живу всего в десяти милях от его замка, и, как ты легко можешь себе представить, у меня в доме только и разговоры среди слуг, что о красавце герцоге и о том, когда он наконец женится и кого этим осчастливит. — Она хмыкнула и добавила: — И поскольку ты моя внучатая племянница, полагаю, и я смогу немного понежиться в лучах твоей славы.

Оноре так понравилась старушка, что она порывисто воскликнула:

— Надеюсь, бабушка Луиза, когда я буду жить в замке, вы разрешите мне вас навестить?

Накрыв ее руку своей, старушка ласково проговорила:

— Как только тебе захочется меня видеть, приезжай не мешкая. Твой отец был моим самым любимым племянником. Может, во многих отношениях его и нельзя было назвать верхом совершенства, но он умел дарить людям радость, умел вызывать у них веселый смех. Мне его очень не хватает. Думаю, и тебе тоже.

— С тех пор, как папа умер… мир словно переменился, — грустно сказала Онора.

— Я слышала, тебя отсылали во Флоренцию, — переменила бабушка тему разговора. — Но ничего, с Ульрихом ты будешь наслаждаться жизнью, как делал это твой отец.

Позже, лежа в постели, Онора припомнила этот разговор. И печально подумала, что, если бы герцог обращал на нее чуть больше внимания, чем делал это до сих пор, может быть, жизнь с ним и показалась бы легкой и приятной.

А пока… Пока он и двух слов ей за весь вечер не сказал. Впрочем, Оноре никогда бы и в голову не пришло, что в этом повинна тетя — это она с успехом отвлекала внимание герцога на себя.

Когда герцог прощался с Онорой после ухода гостей, она ясно видела, что в его глазах нет и тени восхищения. Зато на протяжении всего вечера от него исходили волны возмущения.

Они только усилились, когда из-за стола поднялся один из двоюродных дедушек и произнес тост в честь жениха и невесты, на который герцогу надлежало ответить.

Его речь была короткой, но довольно остроумной — он сказал, что, хотя и своих родственников у него вполне достаточно, он готов присоединить к ним еще и родню будущей жены.

Всем понравилось, что герцог был так любезен с родней Оноры, сама же она прекрасно видела, что подобная любезность давалась ему с большим трудом.

Да, вечер выдался для нее не из приятных.

Единственным утешением можно было бы считать слова дяди, который, поцеловав ее на ночь, сказал:

— Я очень гордился тобой сегодня, дорогая. Тебя, без сомнения, можно отнести к когорте красавиц, которыми славится наша семья. Думаю, ни одной из герцогинь рода Тайнмаутов не удастся составить тебе конкуренцию.

— Спасибо, дядя Джордж, — просто ответила Онора.

Испугавшись, что от нее потребуют поцеловать тетю, она быстро ускользнула наверх. В тиши своей спальни Онора почувствовала себя защищенной от бесконечных нападок графини и от ее явной неприязни, которую та даже и не пыталась скрыть.


На следующий день предстояло купить еще кое-что из одежды и принять очередную партию родственников.

Тех, кто не имел значительного веса в обществе, пригласили к чаю, а на ужин никаких гостей приглашать не стали, поскольку и графу, и герцогу предстояло вечером быть на службе в Букингемском дворце.

Онора боялась, что ей придется сидеть за столом с одной тетей — обстоятельство, прямо скажем, малоприятное, — однако, к ее радости, графиня пожелала ужинать в постели.

Оноре подобного никто не предложил, и ей пришлось ужинать внизу, в столовой. Она чувствовала бы себя глубоко несчастной и одинокой, если бы Дэльтон, прислуживая ей, не завел разговора о ее отце.

«Как странно, — подумала Онора, — о папе все говорят только хорошее».

Ей вдруг стало интересно, так ли тепло относятся к герцогу его слуги и родственники. Поразмыслив, она пришла к выводу, что это весьма сомнительно. Наверное, они боятся его точно так же, как она. От одной мысли, что ей предстоит поехать к нему в замок и там снова с ним встретиться, девушке становилось не по себе.

В мыслях замок Тайнмаутов всегда представлялся Оноре эдаким мрачным сооружением с башней. Она не знала, что он считается одним из красивейших старинных замков Англии и служит родовым поместьем Тайнмаутов со времен норманнского нашествия.

В каждом столетии здание, естественно, совершенствовалось и достраивалось, а третий герцог, живший во времена одного из Георгов, вложил целое состояние в интерьер.

Он нанял самых искусных архитекторов и не только перестроил комнаты и изменил внутреннюю отделку, но и заказал мебель для парадных залов. По словам графини, даже великолепнейшие королевские покои в Виндзоре не идут с ними ни в какое сравнение.

Оноре всегда казалось, что тетя говорит о замке таким тоном, словно он принадлежит ей. Элин доставляло удовольствие подчеркивать, что ни единой женщине в мире еще не посчастливилось стать обладательницей этого великолепного сооружения. Как обычно, она не прочь была лишний раз убедиться, что Онора ценит то, что они с дядей для нее сделали.

— Вижу, тебя поселили в королевских покоях, — заметила она, когда они с Онорой приехали в замок. — Надеюсь, ты имеешь представление об истории и знаешь, что королева Елизавета занимала их первый раз, когда была еще маленькой, а второй — когда уже взошла на престол.

Онора не смогла скрыть, что не имеет об этом никакого понятия, и графиня презрительно фыркнула:

— И чему вас только учили в этой дорогостоящей школе! Хотя чего ждать от этих иностранцев! Наверняка из зависти ругают все английское и превозносят свое.

Онора могла бы сказать, что им преподавали историю всех крупнейших государств Европы, но решила, что лучше этого не делать.

А графиня продолжала:

— Постарайся тем не менее сказать о замке хоть что-то умное. Не для герцога, конечно, он и слушать тебя не будет, а для его родственников, чтобы не говорили потом, что он женился на какой-то необразованной дурехе.

Не дожидаясь ответа Оноры, она вышла из спальни, всем своим видом показывая презрение к племяннице.

Онора так и не поняла, как жестоко страдает графиня из-за того, что другая женщина займет в жизни герцога то место, которое мечтала получить она. Девушка была молода и наивна, ей это, по счастью, и в голову не пришло.

А графиня была слишком умна, чтобы выставлять свои чувства напоказ в присутствии родственников. Наоборот, она только и делала, что на людях превозносила Онору до небес и уверяла всех, что она для герцога самая подходящая невеста. В общем, графиня являла собой само очарование.

Одна лишь Онора видела неискренность тетки и от этого чувствовала себя крайне неуютно. Она была рада, что дядя не оставляет ее одну.

— Помогите мне, дядя Джордж, — попросила она в первый вечер, спускаясь к ужину. — Я так боюсь всех этих незнакомых людей, которые разглядывают меня, будто я какой-то уродец в цирке.

Граф расхохотался:

— Ну какой же ты уродец, моя милая!

— Может быть, и нет, но я теперь точно знаю, какие чувства испытывают «бородатая женщина» и теленок о шести ногах.

Граф опять рассмеялся:

— Откуда тебе вообще о них известно?

— Когда я жила во Флоренции, я читала книгу, в которой описывалась коронация короля Георга IV, которая проходила в Гайд-парке. Туда приезжал цирк и показывал всякие необыкновенные номера.

— Ну если ты собираешься разговаривать со своими будущими родственниками в таком духе, — заметил граф, — не сомневаюсь, что они придут в ужас.

— Я стараюсь делать вид, что мне все нипочем, — призналась Онора, — но на самом деле дрожу от страха как осиновый лист.

— Тогда держись ко мне поближе, а родственников герцога предоставь своей тете. Она с ними получше нас с тобой разберется.

Когда граф говорил с ней вот так, по-дружески, Оноре казалось, будто это папа, живой и здоровый, стоит рядом.

Несмотря на свои страхи, она вошла в гостиную с улыбкой на губах, и гостям показалось, что к ним ворвалась сама весна.

И снова жениху с невестой пришлось выслушивать многочисленные поздравления, снова в их честь звучали тосты, а герцог произнес ответную речь.

Когда ужин закончился, гости перешли за карточные столики. Оноре показалось, что герцог направляется в ее сторону, но тетя была начеку.

— Надеюсь, ты умеешь играть на рояле? — недовольным тоном спросила она.

— Да, тетя Элин.

— Тогда пойди и что-нибудь сыграй. Все лучше, чем сидеть без дела. Только не барабань слишком сильно по клавишам, а то, чего доброго, помешаешь игрокам в бридж.

Онора послушно подошла к роялю, стоявшему в алькове комнаты, в которой гости собрались после ужина.

Эта комната примыкала к роскошной гостиной, где они ужинали, и — как позже узнала Онора — всегда использовалась для игры в карты.

На стенах висели прекрасные картины, однако Онора решила рассмотреть их попозже. Она уселась на стул, стоявший перед роялем. От ее внимания не ускользнуло, что герцог и ее тетя оказались единственными незанятыми людьми во всей компании. Они о чем-то тихонько шептались, и Онора могла лишь надеяться, что не о ней. Отогнав эти неприятные мысли, она послушно начала играть и в ту же секунду забыла обо всем на свете.

Музыка была ее страстью. Каждый год Онора занимала первое место на представлениях в школе, хотя в доме тети никто не удосужился спросить ее об этом.

В игре на пианино Онора делала поразительные успехи, и мать-настоятельница предложила ей брать дополнительные уроки музыки вместо того, чтобы зря тратить время на рисование, в котором Онора была не особенно сильна.

Онора была этому только рада. Музыка, которую ее учитель-итальянец считал самым важным в жизни — важнее, чем хлеб насущный, — приносила ей истинную радость.

«Музыка призвана не только услаждать твое сердце, — любил говорить учитель, — но и сердца тех, кто тебя слушает. Поэтому старайся вкладывать в нее всю свою душу».

Он говорил это настолько вдохновенно, что Онора запомнила его слова и, играя, всегда пыталась выразить с помощью музыки свои мысли и чувства, а за полгода до отъезда из Флоренции даже сама начала сочинять.

Девочкам она ничего говорить об этом не стала, боясь, что те поднимут ее на смех, но одну мелодию сыграла учителю. Тот, внимательно выслушав, сказал:

— Это только начало. Туман рассеивается, и если ты продолжишь сочинять, ты обретешь дорогу в рай, которая ждет всех настоящих музыкантов. Именно там они соединяются душой с самим Господом.

Сейчас, когда Онора сидела за инструментом, ей вспомнились эти слова. Сначала она сыграла что-то из классики, а потом, уверенная, что ее никто не слушает, — свое последнее сочинение.

Сама того не осознавая, она выразила в нем то, что ее волновало в настоящий момент — свой страх перед будущим, жажду любви, которая, как ей казалось, от нее ускользает, любви, которую она надеялась обрести с человеком, за которого выходит замуж.

Она настолько ушла в себя, что, только доиграв последнюю ноту мелодии, идущей из глубины сердца, почувствовала, что рядом с ней кто-то стоит.

Вскинув голову, Онора увидела герцога и вздрогнула от неожиданности.

Он молча смотрел на нее, потом спросил:

— Где вы научились так играть?

— Во… Флоренции.

— Ах, да! Я и забыл, что вы там учились в школе. Это ваше собственное произведение?

Онора была крайне удивлена этим вопросом — как это ему могла прийти в голову мысль, что она способна что-то сочинить!

— Мое, — машинально ответила она. — Но я понятия не имела… что кто-то слушает.

Улыбнувшись, герцог сказал:

— Не бойтесь, я вас не выдам.

С этими словами он отошел, а Онора с удивлением все смотрела ему вслед. Вот к герцогу подошла тетя — минуту назад она прощалась у дверей с одним из гостей, который собрался уходить. Она тронула герцога за плечо и обратилась к нему с какими-то словами. В другой руке тетя держала свечу, отбрасывающую свет на огромную тиару — та переливалась на ее темноволосой голове всеми цветами радуги. Графиня показалась Оноре поразительно красивой.

Онора продолжала наблюдать за ними и вдруг увидела, что герцог бесцеремонно отвернулся от тети, продолжавшей с ним говорить, и, отойдя в дальний угол комнаты, уселся за игорный столик.

Лицо графини исказилось от злости.

«Интересно, что у них там произошло», — подумала Онора.

Ну что бы ни случилось, она от всей души надеялась, что к ней это не имеет никакого отношения, иначе тетка, которая и так готова ее со свету сжить, теперь уж непременно это сделает.


Онора провела в замке уже несколько дней, но ей так и не удалось улучить момент, чтобы поговорить с герцогом наедине. Не то чтобы она этого очень хотела, однако ей казалось странным, что он не предпринимает никаких попыток подойти к ней.

В первое утро своего пребывания здесь, когда она отправилась кататься верхом, с ней был дядя. Герцог подъехал лишь потом, и не успели они двинуться в путь, как к ним присоединились два кузена. И хотя Оноре льстило, что она среди них единственная женщина, у нее было такое чувство, что герцог специально приотстал и занялся разговором с кузенами, чтобы, она ехала рядом с графом.

В последний вечер их пребывания в замке, когда большинство гостей уже разъехались, графиня, сидя за столом, в очередной раз решила поговорить на излюбленную тему.

— Мне кажется, Ульрих, — обратилась она к герцогу, — вам следует пожениться в первую неделю следующего месяца.

— Почему вы так считаете? — резко бросил герцог.

— Думаю, вам с Онорой лучше сыграть свадьбу, чем устраивать бесконечные сборища, как, например, на этой неделе, — пояснила графиня.

Онора с удивлением воззрилась на нее. Она-то была абсолютно уверена, что всем присутствующим эти званые обеды и ужины не доставляют ничего, кроме наслаждения.

Герцог, как она и ожидала, оказался великолепным хозяином. Для тех, кто предпочитал активный образ жизни, у него было все необходимое. А для любителей предаваться праздному времяпрепровождению в распоряжении был весь замок, который можно было осматривать бесконечно. Кроме того, к обеду и ужину в замок приглашались соседи, люди, приятные во всех отношениях, призванные скрасить монотонную жизнь гостей, если бы те вдруг сочли ее таковой.

Мама часто рассказывала Оноре, как ведется хозяйство в благородных домах, и в замке девушку привела в восхищение целая армия великолепно вымуштрованных слуг, сновавших абсолютно бесшумно. Стоило хоть намеком выразить какое-то пожелание, как оно, словно по мановению волшебной палочки, тут же исполнялось.

Сейчас Онора ожидала, что герцог заявит графине, что она чересчур требовательна, если недовольна тем, как ее здесь принимают, но, к ее несказанному удивлению, он лишь проговорил:

— Я считал, что никакой спешки нет, но если вы этого хотите…

— Я думаю только о вас, — тихо сказала графиня. — До сего времени я и не представляла, сколько у нас обоих родственников, которые все как один, так сказать, жаждут крови.

— Что верно, то верно, — согласился герцог. — Я уже получил с дюжину писем от каких-то кузенов, о существовании которых я и не подозревал и которые явно стремятся быть приглашенными в замок.

— Вот видите! — воскликнула графиня. — Мы с Джорджем пережили то же самое, когда были помолвлены. Мне тогда однажды даже показалось, что, если еще кто-нибудь спросит меня, чувствую ли я, что мы будем счастливы, я закричу в голос.

Граф оторвался от газеты.

— Интересно, что рассчитывали они услышать?

Всего через секунду после вопроса тетя воскликнула фальшивым тоном, который Онора уже слышала неоднократно и прекрасно умела распознавать:

— Не знаю, дорогой! Но я им ответила, что мы с тобой будем, несомненно, безумно счастливы!

Онора не в силах была это выдержать — интуиция подсказывала девушке, что тетя таким образом пытается намекнуть ей, что ее предстоящее замужество обещает выдаться далеко не счастливым. Слушать это оказалось очень неприятно. Она встала и, не проронив ни слова, вышла в соседнюю комнату, оставив дверь открытой.

Если бы она ушла к себе, дядя с тетей могли бы посчитать ее поведение невежливым, поэтому она поступила так, как и все гости — они, когда им надоедало сидеть за столом, бродили по замку, знакомились с его достопримечательностями, в общем, вели себя так, как им хотелось.

Онора подошла к роялю. Она чувствовала, что только музыка поможет ей уйти от вопросов, постоянно возникавших у нее в голове, и избежать неприятного ощущения, словно ее уносит куда-то в лодке по течению, а она ничего не может с этим поделать.

Она играла уже несколько минут, когда послышались шаги, и даже не видя, кто к ней направляется, Онора поняла — герцог.

В отличие от нее он закрыл за собой дверь.

Герцог подошел к роялю, но Онора не прекратила игры, лишь стала играть чуть тише.

— Я хотел вам кое-что сказать, Онора, — проговорил герцог. — Вероятно, вы считаете меня дурно воспитанным, поскольку я до сих пор не подарил вам обручального кольца, и мне хотелось бы исправить это упущение.

Мысль об обручальном кольце как-то никогда не приходила Оноре в голову, и она, сразу перестав играть, удивленно взглянула на герцога.

— Обручальное кольцо?

— Ну да, — сухо подтвердил герцог. — Как того требует обычай. Это кольцо переходило в нашей семье из поколения в поколение. Ваша тетя дала мне ваш размер, и я подогнал кольцо, чтобы оно вам подошло.

Онора, не проронив ни слова, смотрела на маленькую бархатную коробочку, которую герцог держал в руке.

Он положил ее на крышку рояля и открыл — восхищенному взору Оноры предстало бриллиантовое кольцо изумительной красоты.

В центре располагался крупный бриллиант, а вокруг него — маленькие бриллиантики. Кольцо казалось довольно солидным на вид. Сначала Оноре даже показалось, что оно такое большое, что наверняка будет соскакивать с пальца.

— Это кольцо, — произнес герцог, не отрывая от него взгляда, — имеет свою историю. Я уверен, хранитель замка с удовольствием вам ее поведает. Впрочем, она отражена в нескольких книгах, повествующих о нашем роде.

— Спасибо большое, — машинально отозвалась Онора.

— Обычай требует, — продолжал герцог, — чтобы я сам надел его вам на палец.

Онора протянула руку.

В этот момент ей вспомнилось, как мама однажды рассказывала ей:

— Твой отец подарил мне довольно скромное обручальное кольцо, поскольку он в то время сильно нуждался, но мне оно показалось самым прекрасным украшением в мире. Впрочем, и до сих пор кажется. — Она улыбнулась, словно заглядывая в прошлое, и продолжала: — Но еще дороже, чем кольцо, было то, что папа много-много раз поцеловал мне палец, потом кольцо и, прежде чем надеть его, сказал: «Вот звено той цепи, с помощью которой я собираюсь приковать тебя к себе на всю жизнь».

Онора вспомнила, как она тогда восторженно вскрикнула:

— Ой, мамочка, как романтично! Только папа мог такое сказать!

— Он всегда говорил мне то, что приятно было слушать, — тихо заметила мама.

— Надеюсь, оно вам как раз, — послышался голос герцога, вернувший Онору к действительности.

— Да, вполне. Благодарю вас.

— Рад, что оно вам понравилось, — поспешно проговорил он. — Последней его носила моя мама, которая всегда считала, что это кольцо приносит счастье.

— Надеюсь, так оно и будет, — отозвалась Онора, глядя на свою руку.

Однако герцог не слышал ее последних слов — он уже переступил порог гостиной, где, как Оноре показалось, его ждала тетя.


В последующие три недели все были заняты исключительно подготовкой к свадьбе. Вокруг говорили только об этом, и Оноре иногда казалось, что других тем для беседы вообще не существует.

Каждый вечер многочисленные гости, приглашенные на ужин, обсуждали предстоящее грандиозное событие, а днем Онора была занята примерками и закупкой приданого.

Лишь иногда дядя устраивал ей небольшие развлечения — катал в карете или, когда она уж очень его просила, ездил с ней верхом в Гайд-парке, когда они жили в Лондоне, или в Лэнгстоун-Холле, когда они проводили время за городом.

В замке они больше не устраивали никаких развлечений по той простой причине — хотя Онора об этом и не догадывалась, — что графине была ненавистна даже мысль о том, что родственники и друзья герцога будут виться вокруг племянницы, будущей хозяйки замка, расточая ей похвалы. В прошлый визит графиня была неприятно поражена в первый же день приезда в замок, когда поняла, что в ее сторону никто и смотреть не желает, считая ее особой незначительной. Онора же, напротив, представляла для гостей интерес как будущая герцогиня, от которой впоследствии будет зависеть, пригласят их в замок или нет, поэтому они изо всех сил старались выказать ей свое расположение.

Графиня тогда готова была кричать от ярости, однако она давно уже научилась не только рассчитывать каждый свой шаг, но и искусно прятать свои чувства.

— В нашем графстве так много желающих познакомиться с женихом и невестой, — заявила она своему мужу, — что у меня нет ни малейшего желания их всех лицезреть. Вот сыграем свадьбу, тогда и приеду в замок.

Граф с удивлением взглянул на жену.

— Но ведь ты всегда восторгалась замком герцога, — проговорил он. — Даже, помнится, постоянно сравнивала его с нашим домом, и сравнение всегда оказывалось не в пользу последнего.

— А сейчас нахожу, что он не очень-то удобен, — бросила графиня.

Однако, испугавшись, что граф ей не поверит, она проговорила любящим тоном, который обычно действовал на мужа безотказно:

— Я не имею привычки завидовать кому бы то ни было, дорогой. Ты дал мне все, о чем можно только мечтать. Лэнгстоун-Хаус мой дом, и мне хочется быть именно здесь.

Граф был тронут до глубины души.

После этого разговора гостей стали приглашать в Букингемшир, однако для Оноры это место практически не отличалось от замка.

Все те же люди, валом валившие в дом, разнообразные родственники и прочее, прочее… И что самое грустное — ей никак не удавалось поговорить с герцогом наедине, хотя ей уже начало казаться, что это следовало бы сделать.


«Наверняка нам найдется, что обсудить, — все чаще думала она по мере того, как приближался день свадьбы. — И вообще нужно же мне узнать его поближе».

Но как это сделать, ведь за столом не поговоришь. Когда они вставали из-за стола, тетя сразу оказывалась начеку и под разными предлогами уводила от нее герцога.

Когда они проводили время в Букингемшире, он частенько ездил с Онорой верхом, однако их всегда сопровождал дядя. Кроме того, ее будущий муж всегда норовил вырваться вперед или перепрыгнуть через высокие препятствия, к которым дядя и близко запрещал подъезжать племяннице.

— Но я люблю брать барьеры! — попыталась возразить Онора.

— Вот выйдешь замуж за герцога, пусть он прикажет установить их для тебя пониже, тогда и прыгай сколько угодно, — проворчал граф. — А сейчас они высоки для любой женщины.

Онора могла бы ответить, что, если бы ей дали возможность, она бы и эти взяла без труда, однако спорить с дядей не стала. Она ездила верхом с отцом, едва научившись ходить. Их лошади, конечно, не были такими дорогими и породистыми, как у графа или герцога, однако практики у Оноры оказалось предостаточно. Она была совершенно уверена, что возьмет любое препятствие и, уж конечно, не испугается его.

Тетя по-прежнему встречала в штыки каждое сказанное племянницей слово, а то и откровенно подкалывала ее, и Онора приучилась говорить как можно меньше.

Частенько она размышляла о том, что неплохо было бы побеседовать с герцогом и выяснить, в какой области лежат его интересы. Она не забыла, как он спрашивал ее, сама ли она сочинила произведение, которое играла на рояле в его замке.

«Может быть, он интересуется музыкой, — думала Онора. — Если это так, то уже одна положительная черта у него имеется».

Об остальных она понятия не имела, однако ее не покидало нехорошее предчувствие, что таковых у будущего мужа не так уж много.

В замке у герцога Онора обнаружила огромную библиотеку. Похоже, книги собирались в течение многих столетий, однако она не осмелилась спросить, любит ли герцог читать.

А еще ей хотелось узнать, интересуется ли он политикой, внутренней и внешней. Она тщательно изучала газетную полосу, посвященную дебатам в палате лордов, пытаясь выяснить, произнес ли герцог хотя бы одну речь, однако ничего не обнаружила — возможно, герцогу, занятому хлопотами о предстоящей женитьбе, было не до речей.

С тех пор как Онора вернулась в Англию, она каждый день самым внимательным образом читала газеты. Ее родители, хотя и жили в небольшом захолустном городке, всегда следили за событиями в политической жизни страны. Особенно их интересовали дискуссии вокруг реформ, которые затрагивали жизнь небольших городов и поместий.

Онора была уверена, что герцогу об этом известно немало, поскольку он был владельцем многих поместий. Но и об этом она не могла его расспросить, так как они никогда не оставались наедине.

С каждым днем приданого становилось все больше. Оноре уже начинало казаться, что ей до конца жизни не сносить того, что напокупала ей тетя. Похоже, той просто доставляло удовольствие сорить деньгами, а почему, Онора никак не могла понять.

Ей не раз казалось, что, если бы герцог знал, сколько сундуков она собирается взять с собой из Лэнгстоун-Хауса, он пришел бы в ужас и посчитал бы свою будущую жену невероятной модницей.

«Ну к чему мне столько нарядов, — грустно думала Онора, — если я не нравлюсь ему ни в одном».


На балу, который устроила герцогиня Ричмонд, герцог Тайнмаут и графиня Лэнгстоун не спеша вышли из танцевальной залы и направились в сад.

Они молча брели в тени деревьев, украшенных китайскими фонариками, стараясь уйти подальше от шумного сборища.

— Как мне все это осточертело! — воскликнул герцог, нарушив молчание.

— Я знаю, — ласковым голосом отозвалась графиня. — Мне тоже. Но мы ничего не можем с этим поделать.

— Вся эта история действует мне на нервы!

— Я понимаю тебя, как никто другой, но после свадьбы все будет гораздо лучше.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что, любимый, больше не придется устраивать этих никому не нужных сборищ, а когда кончится твой медовый месяц, мы сможем беспрепятственно видеться друг с другом.

Наступила тишина. Герцог о чем-то напряженно размышлял. Впрочем, о чем, догадаться было нетрудно, во всяком случае, для Элин. Она поспешила разрядить обстановку:

— Не нужно беспокоиться об Оноре. Ты можешь поселить ее в своем загородном доме или в Лондоне, в общем, где тебе будет угодно, а мы будем устраивать тихие уютные вечера для небольшого круга настоящих друзей. Мы будем вместе, чего лишены в настоящий момент.

— Если меня вынудят произнести еще хоть один тост или какую-нибудь дурацкую речь, я все брошу и уеду за границу, — заявил герцог.

Помолчав немного, Элин проговорила дрогнувшим голосом:

— Как ты можешь быть таким жестоким, когда я думаю только о тебе? Представь себе, ведь в эту минуту ты мог бы быть уже в Германии со своей принцессой Софи.

— Да знаю я! — отмахнулся герцог. — Но в последнее время я чувствую себя, как в какой-то идиотской пьесе, которая никак не кончится, и у меня нет никакого желания ее продолжать.

— Ради нас с тобой тебе придется это сделать, — тихо проговорила Элин.

Герцог и не догадывался, что во время этой беседы графиня направляла его в сторону одной из увитых зеленью беседок, которых по всему саду стояло великое множество. Эта находилась в тени, и когда они вошли в нее, графиня, вместо того чтобы усесться на мягкие подушки, прильнула к герцогу и обняла его за шею.

Он поцеловал ее грубо, зло, словно вымещая на ней свою досаду, а не наслаждаясь тем, что делает.

Элин прижалась к нему еще теснее, поцелуи стали жарче, страсть захватила обоих в свои цепкие объятия. Графине опять удалось развеять его дурное настроение, подавить недовольство, в последние дни зревшее внутри и уже вот-вот готовое выплеснуться наружу.

Прошло довольно много времени, прежде чем они вышли из беседки и, присоединившись к толпе прогуливающихся под деревьями гостей, вернулись в танцевальную комнату.

Войдя в нее, графиня испытала чувство настоящего триумфа — она безраздельно завладела герцогом, и никто, даже его будущая жена, не в силах отнять его у нее.

Глава 5

Онора выглянула в окно — день выдался чудесный. Как раз такой, какой и требуется для свадьбы.

Светило яркое солнце, цветы в саду поражали взор буйством красок, флаги на верхушках деревьев, под которыми были накрыты столы Для крестьян и работников поместья, чуть заметно трепетали под легким дуновением ветерка.

«Хорошо, что дует ветерок, — подумала Онора. — Не будет слишком жарко в танцевальной комнате, если там открыть окна».

Уже несколько дней она чувствовала себя, как во сне, и теперь, когда день свадьбы действительно наступил, она никак не могла в это поверить.

Эти дни перед свадьбой превратились для нее в настоящую пытку.

Тетя день ото дня становилась все более ворчливой и постоянно осыпала ее язвительными замечаниями. Онора могла отрешиться от окружавшей ее действительности и не думать о будущем, неумолимо приближавшемся с каждой минутой, только погрузившись в мир грез.

Когда она все-таки вспоминала о том, что ее ждет, ей становилось не по себе. К счастью, вечером, когда Онора добиралась до постели, она чувствовала себя настолько уставшей, что, едва закрыв глаза, тут же засыпала.

Теперь, в день свадьбы, ей вдруг пришла в голову мысль, что хорошо бы в последний момент сбежать. Она понимала, какой это вызовет переполох и скандал, зато она была бы свободна и могла бы остаться сама собой, а не быть какой-то там герцогиней.

Свою замужнюю жизнь Онора никак не могла себе представить. Ей казалось, что, выйдя замуж за герцога, она станет его собственностью, впрочем, совсем не интересующей его, как, например, ступ или стоп.

«Вот если бы я была лошадью, он бы, конечно, обратил на меня внимание», — неоднократно приходило ей в голову.

Заговорить с герцогом она так ни разу и не попыталась — в его присутствии ее почему-то охватывала робость. Впрочем, даже пожелай она обратиться к нему, ей это вряд ли удалось бы — как только герцог появлялся у них в доме, тетя тут же находила для Оноры кучу дел: то посылала ее зачем-то наверх, то в сад, то на конюшню.

По своей наивности Онора решила, что тетя боится, как бы она опять не брякнула герцогу, что не желает выходить за него замуж. «Чего она боится? — печально думала Онора. — Ведь выбора у меня все равно никакого нет».

И теперь, когда наступил день свадьбы, ей очень хотелось убежать куда глаза глядят. Однако хорошенько поразмыслив, Онора пришла к неутешительному выводу, что идти ей некуда, а если бы и было куда, тетя обязательно бы ее разыскала и привезла обратно.

Может, притвориться, что ей внезапно стало плохо? Да нет, бесполезно — свадьбу просто перенесут на другой день.

«Нет, ничегошеньки не могу я поделать», — с отчаянием думала Онора.

Единственное, что ей оставалось, это молить о помощи маму и папу.

Что она и делала всю дорогу, пока ехала с дядей в церковь. По тому огромному количеству приглашений, которые разослала тетя, Онора догадалась, что в церкви будет негде яблоку упасть. Но вот чего она не ожидала, так это огромной толпы зевак, съехавшихся из деревни и пришедших из поместья, чтобы поглазеть на молодых.

Онора приехала в закрытом экипаже. «Лошади были украшены цветами, в их гривы вплетены белые ленты, и появление невесты вызвало целую бурю восторга.

Каждой женщине хотелось дотронуться до нее, поскольку существовало поверье, что это приносит счастье. Отовсюду доносились громкие крики: «Да храни вас Господь, дорогая!» либо «Будьте счастливы с самым красивым мужчиной на свете!»

Но не только простые крестьянки восторгались герцогом. Ее родственники не отставали от них. Они расточали ему комплименты и неустанно повторяли Оноре, как ей повезло, что она выходит за него замуж. В их голосе слышалось искреннее восхищение, а глаза так и сияли от восторга.

«Ну почему он не женился на той, кто от него и в самом деле без ума!» — в сотый раз повторяла она.

Конечно, Онора не могла не отрицать, что герцог очень интересный мужчина, что он великолепно держится в седле и — если верить тому, что о нем говорят, — умен. И все же ей ни разу не представился случай узнать, есть ли у него еще какие-то достоинства.

Онора боялась, что и у герцога сложилось о ней невысокое мнение, ведь тетя то и дело повторяла ей, какая она тупица, и придиралась ко всему, что бы она ни сделала.

«Если я хочу быть хоть чуточку счастлива, — думала Онора, — я должна поговорить с ним о чем-нибудь, кроме нашей свадьбы. Мне необходимо знать, какие у него есть еще интересы в жизни, помимо лошадей».

До свадьбы она взяла на себя труд каждый день читать газетные полосы, посвященные спорту, и выучила фамилии всех владельцев скаковых лошадей. Она попыталась расспросить о женихе и своего дядю, но очень скоро поняла, что тому не доставляет удовольствия говорить о герцоге. Онора лишний раз удостоверилась, что он вообще его не любит. Ей это показалось странным, ведь герцог считался близким другом и дяди, и тети. Однако спросить графа прямо, в чем тут дело, она так и не решилась.

С дядей они вообще никогда не говорили о герцоге. Их разговор постоянно вертелся вокруг ее отца, чему Онора была только рада.

При тете ни об отце, ни о матери она старалась даже не упоминать. Ей было неприятно, что графиня при каждой возможности выражает свое презрение к отцу, который умудрился наделать кучу долгов и не удосужился найти себе богатую невесту.

— Ну как бы то ни было, — однажды заявила тетка примирительным тоном, — ты эти недостатки исправишь. И не забывай, когда станешь герцогиней, что тебе нужно уделять внимание больным и немощным в поместье своего мужа, а также ездить по больницам, сиротским приютам и школам и проверять, в каком состоянии находятся там дела.

Подобные слова Оноре приходилось выслушивать от тети неоднократно. Она могла лишь надеяться, что, когда выйдет замуж, графиня не станет лезть в ее жизнь так, как делает это сейчас.

«Мне нужно время, чтобы почитать, подумать и… поговорить с герцогом», — сказала она себе.

Она и сама не понимала, почему ей казалось таким важным, чтобы они общались друг с другом. Но ее приводила в ужас одна мысль о том, что ей придется всю жизнь проводить в сплошных развлечениях среди людей, которым она чужая, потому что не понимает их.

— Я убегу! — громко сказала Онора.

Ей пришло в голову, что теперь королева не станет настаивать, чтобы герцог женился на принцессе Софи. А выждав немного, он мог бы обручиться с кем-нибудь во второй раз.

Однако мечты эти так и остались мечтами. Сейчас, сопровождаемая восторженными криками толпы, Онора вошла под своды древней церкви, в которой царили прохлада и полумрак.

Церковь эта была расширена в то самое время, когда дедушка Оноры обновлял внутреннюю отделку дома. Почти всем гостям каким-то непостижимым образом удалось найти сидячие места. Исключение составляли лишь несколько высоких красивых шаферов, которые показывали гостям их места.

Один из них улыбнулся Оноре, когда она вошла в церковь. В его глазах читалось неподдельное восхищение, и она немного успокоилась и почувствовала себя чуть увереннее. Но тем не менее пока она шла по проходу к алтарю, где ее уже поджидал герцог, Онора не выпускала из своей руки руку дяди.

Стоя рядом с женихом и рассеянно слушая слова священника, Онора в очередной раз явственно ощутила, как герцог презирает ее и как ему ненавистна роль, которую он вынужден играть.

Онора попыталась молиться, однако никак не могла сосредоточиться. Недовольство, исходившее от стоявшего рядом человека, заглушало все ее мысли и чувства.

Когда он надевал ей на палец обручальное кольцо, Оноре даже показалось, что герцог вот-вот крикнет, чтобы церемонию прекратили. Он точно так же, как и она сама, рад был бы убежать. Онора пожалела, что до свадьбы не предложила ему обсудить, как это сделать.

А теперь было слишком поздно — епископ дал им свое благословение, и они с герцогом направились в ризницу, где им надлежало поставить свои подписи.

«Вот я и замужем», — подумала Онора, и ей показалось, что герцог повторяет про себя эти же слова. Она почувствовала, что он возмущен этим фактом до глубины души.

Кто-то — Онора так и не поняла кто — поднял ей фату и накинул ее на тиару, усыпанную бриллиантами, которую одолжила ей тетя.

— Наверняка у Тайнмаутов найдется, из чего выбрать, — проворчала графиня, протягивая украшение. — Уж чего-чего, а тиар у них предостаточно. Но если ты наденешь их тиару, ты тем самым нанесешь оскорбление нашей родне.

Онора считала, что ни о каких обидах вообще не может быть и речи, однако мнение свое оставила при себе. Облачившись в свадебный наряд девушка подумала, что, какие бы чувства ее ни обуревали, выглядит она точь-в-точь, как всякая невеста. Разве что такое платье да тиару с ожерельем, бриллианты в которых блестят, как звездная россыпь, может себе позволить не каждая.

Теперь, когда обряд венчания закончился, Онора молча шла рядом с герцогом к дверям церкви.

Как только они вышли на паперть, из толпы послышались приветственные возгласы, и в них полетели тысячи лепестков роз, которые падали на дорожку, по которой они ступали.

По обычаю, домой они ехали в открытом экипаже.

Деревенские детишки бежали за коляской, неспешно катившей по дубовой аллее, с обеих сторон которой крестьяне махали вслед новобрачным.

До дома они добрались всего за несколько минут. Слуги помогли Оноре выйти, и они с герцогом пошли по коридору, ведущему в танцевальный зал.

Так как у Оноры в Англии не было подруг, тетя решила обойтись без подружек невесты, которые обычно приподнимают шлейф платья, чтобы ей было легче идти. Теперь эти обязанности выполнял один из лакеев. В его присутствии нечего было и думать, чтобы заговорить с герцогом, а когда они дошли наконец до танцевального зала, там уже находились дядя с тетей, которые приехали вслед за молодыми. Они вошли в дом через боковую дверь и теперь стояли в ожидании гостей.

Час спустя Оноре уже начало казаться, что ее рука вот-вот отвалится от бесконечных рукопожатий, а на щеке появится синяк от бесчисленных поцелуев. Ее постоянно целовали какие-то незнакомые люди, чему она была немало удивлена.

Вообще в этот день она ощущала повышенное внимание к своей особе. Все высказывали ей свою любовь и самое теплое отношение. Впрочем, на долю герцога любви и внимания пришлось в десять раз больше. Все считали своим долгом сообщить ему, как его любят.

Когда Оноре показалось, что она вот-вот упадет от усталости, ее спас дядя. Он подошел к ней с бокалом шампанского в руке и, вручив ей его, тихонько проговорил:

— Ты, должно быть, очень устала, моя дорогая, а ведь тебе еще предстоит разрезать свадебный торт.

Онора взглянула на герцога и по выражению его лица поняла — единственное, чего ему хочется, это убраться отсюда куда-нибудь подальше.

В этот момент тетя резким, не терпящим возражений тоном, которым имела обыкновение разговаривать с Онорой, сообщила ей, что сразу же после того, как она разрежет торт, ей нужно будет переодеться.

— Я не спросила герцога, куда мы поедем отсюда, — заметила Онора.

Это высказывание почему-то привело тетю в еще большее негодование.

— Сегодня вечером вы отправитесь в Лондон, и там Ульрих, без сомнения, сообщит тебе о своих дальнейших планах.

Онора удивилась, что тете о них ничего не известно, однако вслух ничего высказывать не стала — она уже научилась не задавать много вопросов.

Хорошо уже то, что не придется слишком долго ехать — от Лэнгстоун-Холла до Лондона было всего два часа езды.

После того, как торт — настоящее произведение искусства, созданное поваром герцога, — был разрезан шпагой, гости подняли бокалы за здоровье новобрачных, а герцог сказал ответную речь.

Как только он замолчал, графиня потащила Онору наверх, где их уже поджидала Эмили, которая удостоилась чести прислуживать новоиспеченной герцогине во время ее медового месяца.

— Пошевеливайся! Мужчину, да будет тебе известно, не следует заставлять ждать! — рявкнула графиня и вышла из спальни.

— Какая вы хорошенькая, мисс… то есть ваше сиятельство! — воскликнула Эмили. — Все говорят, что в жизни не видели такой красивой невесты!

— Я рада, что они так считают, — ответила Онора.

И тут же подумала, что единственный человек, которому в общем-то наплевать, как она выглядит, это ее собственный муж. При мысли о нем в ее груди стал нарастать комок, который, пока она переодевалась, становился все больше и больше.

Вот и настало время, когда она останется с герцогом один на один… Один на один с его презрением и безразличием…

— Помоги мне, папочка, — тихонько прошептала она.

— Вы что-то сказали, ваше сиятельство? — спросила Эмили.

— Нет, ничего, — ответила Онора. — Подай мне шляпку, Эмили. Мы не должны заставлять лошадей ждать.

— Ну вы-то будете в Лондоне намного раньше меня, ваше сиятельство. С такими-то лошадьми…

Онора с удивлением смотрела на нее, и служанка пояснила:

— Разве вы не знали, что его сиятельство повезет вас в своем фаэтоне?

— Понятия не имела, однако я этому очень рада, — ответила Онора. — Гораздо приятнее проехаться в открытой коляске, чем сидеть, закупорившись, в карете.

Она с облегчением подумала, что в путешествии в фаэтоне есть и еще один плюс — отпадает необходимость разговаривать с герцогом. Ей казалось, что в настоящий момент она этого хочет меньше всего, а ведь совсем недавно только об этом и мечтала.

Онора догадывалась, что герцог придет в еще худшее расположение духа, чем раньше, потому что вынужден уезжать от друзей и близких с какой-то незнакомой женщиной, на которой женился лишь затем, чтобы спастись от немецкой принцессы.

«Может, когда мы останемся одни, нам будет проще узнать друг друга», — подумала Онора.

Но эта мысль не придала ей уверенности, наоборот, в груди продолжал нарастать тяжелый ком.

Только она успела завязать под подбородком ленты, как в комнату вошла тетя.

— Ну что, готова? — проскрипела она. — Сколько можно копаться?

— Я готова, тетя Элин, — пролепетала Онора.

— Можешь идти, Эмили, — разрешила графиня. — Экипаж тебя уже дожидается, и я шкуру с тебя спущу, если ты что-нибудь забыла.

— Я уверена, миледи, что упаковала все, — ответила Эмили.

— Тогда чего ты ждешь?

Горничная пулей вылетела из комнаты, а графиня направилась к Оноре, которая сидела за туалетным столиком.

Когда тетя подошла к ней вплотную, Онора молча встала и вопросительно глянула на нее, ожидая, что та сейчас выскажется по поводу ее наряда. Однако слова графини вызвали у нее полнейшее недоумение.

— Итак, ты замужем, — с ненавистью в голосе произнесла Элин. — Теперь заруби себе на носу — герцог ненавидит, когда ему вешаются на шею и надоедают бесконечными заверениями в любви.

Онора так удивилась, что слова вымолвить не могла, однако, понимая, что тетя ждет от нее ответа, пробормотала:

— Ну что вы… Я вовсе не собираюсь… этого делать.

— И чем скорее ты родишь ему ребенка, тем лучше, — продолжала графиня. — Ему нужен наследник, имей это в виду!

Даже не взглянув на полное ужаса лицо Оноры и слезы на ее глазах, она вышла из комнаты, очевидно, решив, что больше говорить не о чем.

* * *

Когда они выехали из Лэнгстоун-Холла и на бешеной скорости мчались в фаэтоне, запряженном четверкой великолепных лошадей, Онора вспомнила слова тети.

Из-за предсвадебной суеты и спешки, а также из-за того, что она ни разу не оставалась с герцогом наедине, ей никогда и в голову не приходило, что от нее требуется рожать ему детей.

«Но как я могу это сделать, когда мы друг друга совсем не знаем?» — сокрушалась Онора.

Она понятия не имела, откуда берутся дети. В школе об этом как-то не принято было разговаривать, а мама умерла, когда она была еще мала и подобные проблемы ее не волновали.

Они ехали все дальше и дальше. Герцог молча правил лошадьми, а Онора, глядя на проносившиеся мимо пейзажи, размышляла над словами тети. Вероятно, та имела в виду, что ребенок у нее должен появиться через много месяцев, а то и лет.

«В конце концов, герцог ведь даже ни разу не поцеловал меня, — думала она. — И уж конечно, он и не собирается прикасаться ко мне до тех пор, пока не перестанет меня ненавидеть и мы не станем друзьями».

Эта мысль показалась ей не лишенной логики, и мало-помалу Онора успокоилась. Когда спустя час герцог поинтересовался, все ли с ней в порядке, она самым естественным тоном ответила:

— Да, конечно, и я рада, что мы едем в открытом фаэтоне, а не в закрытом экипаже.

— Я ненавижу закрытые кареты, — заметил герцог. — Однако хорошо, что не льет дождь. Это единственное, что помешало бы нам мчаться в Лондон так быстро, как сейчас.

— Тогда я просто счастлива, что сегодня такой чудесный день, — сказала Онора. — А ваши лошади вообще выше всяких похвал.

— Я их купил полгода назад, — объяснил герцог. — Выложил довольно кругленькую сумму, но они того стоят.

— Не сомневаюсь.

Дальше они ехали в молчании, и Онора, совершенно успокоившись, решила, что страхи ее абсолютно беспочвенны. Герцог по-прежнему обращался с ней небрежно, а не так, как положено обращаться со своей невестой.

Когда они наконец приехали в Тайнмаут-Хаус, что на Парк-лейн, у дверей их встретила прислуга, начиная с дворецкого и кончая мальчишкой, приставленным к кухне. Онора поздоровалась за руку со всеми без исключения, после чего герцог спросил ее:

— Выпьете бокал шампанского или сразу пройдете в свою комнату?

— Я бы хотела подняться в свою комнату, — ответила Онора и заметила, что герцог вздохнул с облегчением.

Она поднялась по лестнице вслед за экономкой в шуршащем черном шелковом платье. Женщина показалась ей удивительно похожей на миссис Мортон.

Комната, в которую та привела ее, оказалась внушительных размеров. Посреди нее стояла огромная резная кровать, украшенная позолотой, с пологом из голубого шелка на четырех столбиках.

— В этой комнате всегда спала герцогиня, — пояснила экономка.

— Как здесь красиво! — восхитилась Онора и, обращаясь к женщине, спросила: — Скажите, пожалуйста, как вас зовут?

— Миссис Барнс. Пока не подъедет служанка вашего сиятельства, за вами будет ухаживать Беатрис, это одна из горничных.

— Боюсь, моя служанка прибудет еще не скоро, поскольку ни одна лошадь не в состоянии сравниться с лошадьми его сиятельства.

— Вы абсолютно правы, ваше сиятельство. Однако вам не следует беспокоиться о гардеробе. В шкафу достаточно туалетов, доставленных сюда прямо с Бонд-стрит.

Миссис Барнс распахнула створки шкафа, и взору Оноры предстали дюжины платьев, которые тетя заказала для нее и распорядилась отправить прямо в Тайнмаут-Хаус.

Онора приняла ванну и надела элегантное платье, похожее на то, в котором венчалась в церкви. Это было платье белого цвета, как того пожелала миссис Барнс. По ее мнению, новобрачной положено быть в белом. Онора не стала с ней спорить, а послушно надела платье из кружев, отделанное крохотными букетиками белых роз.

— Полагаю, ваше сиятельство, ваша горничная знает, какие платья ей следует уложить завтра для вашего медового месяца?

— Разве мы уезжаем уже завтра? — удивилась Онора.

— Насколько мне известно, таково было намерение его сиятельства. Он собирался провести медовый месяц в своем охотничьем доме в Лестершире. — И, улыбнувшись, миссис Барнс добавила: — Это очень красивый дом, ваше сиятельство, и вам там будет очень удобно. А сады вокруг такие же восхитительные, как и в замке.

— С нетерпением буду ждать, когда их увижу, — ответила Онора. — Думаю, что Эмили знает, какие туалеты мне там понадобятся.

Приведя себя в порядок, Онора медленно спустилась по ступенькам вниз. В ее душе снова поселился страх.

«Я должна вести себя естественно, — убеждала она себя. — Мама всегда говорила мне это. И вообще, не будем же мы с герцогом всю жизнь презирать и ненавидеть друг друга только потому, что нам в силу обстоятельств пришлось пожениться!»

Однако легче подумать, чем сделать. Когда Онора вошла в комнату, где ее уже дожидался герцог, она не могла сдержать нервную дрожь.

Она уже бывала в Тайнмаут-Хаусе на званых обедах и помнила и большую гостиную, и эту маленькую уютную комнатку, вдоль стен которой стояло множество книжных шкафов.

Тут же забыв про свои страхи, Онора воскликнула:

— Сколько же у вас здесь книг! Как здорово! А я боялась, что они у вас только в замке!

— Эти книги я купил для себя, — заметил герцог.

— Значит, вы все-таки любите читать! — простодушно сболтнула Онора.

В глазах герцога появился вопрос, и ей пришлось пояснить:

— Может быть, то, что я вам скажу, покажется грубым, но я думала, что все книги, которые есть у вас в замке, были собраны вашими предшественниками, а сами вы не очень любите читать.

— И ошиблись. Я читаю очень много, — заметил герцог, — и, судя по тому, что вы мне сейчас сказали, вы тоже.

— Ну конечно! Книги всегда значили для меня очень много, особенно когда я была в школе! Когда другие девочки разъезжались по домам на каникулы, я оставалась в школе, а поскольку монахини большую часть времени проводили в молитвах, это давало мне возможность читать. — Она улыбнулась и добавила: — Боюсь, что я потратила бы на книги гораздо больше денег, чем могла себе позволить, но, по счастью, во Флоренции была библиотека, хотя и не очень большая.

Герцог, налив ей бокал шампанского, спросил:

— А какого рода литература вам больше всего по душе?

— Самая разнообразная, — ответила Онора. — От поэтов времен королевы Елизаветы до французских романистов.

Герцог расхохотался:

— Ну тогда мне придется распорядиться, чтобы в этой комнате поставили еще несколько книжных шкафов, да и в вашем будуаре тоже.

— Это было бы совсем неплохо. Дома у нас книги вечно лежали на полу. Папа с мамой читали очень много, и все книги не помещались в книжный шкаф.

— Вот уж никогда не думал, что ваш отец был большим книголюбом, — заметил герцог.

— Папа всегда все делал с удовольствием, хотя читать его обычно заставляла мама, сам он не очень любил это занятие. А если и читал, то предпочитал книги о лошадях, хотя мы часто вели беседы на самые разнообразные темы, когда он бывал… дома.

Перед последним словом Онора запнулась, и герцог спросил:

— А ваша мама всегда ездила с ним к его друзьям?

Онора сразу поняла, что он задал этот вопрос неспроста, а с дальним прицелом, однако кривить душой не стала, а ответила так, как это было на самом деле:

— Мама была бы рада ездить с папой повсюду. Она не любила, когда он уезжал один, но иногда отец посещал такие места, куда дамы не приглашались, например, на охоту или на скачки. — Ее голос стал совсем тихим. — Тогда ей приходилось оставаться дома. Она очень скучала по папе, и книги во время его отсутствия служили ей единственным утешением.

Герцог хотел что-то сказать, но тут дворецкий объявил, что кушать подано, и они прошли в просторную столовую, где Онора уже бывала раньше.

Стол был украшен белыми цветами и заставлен множеством тарелок с самыми разнообразными кушаньями, которые шеф-повар счел нужным приготовить для столь выдающегося события, как свадьба.

Когда слуги на секунду отошли от стола, Онора прошептала заговорщическим тоном:

— Я не смогу всего этого съесть!

— Я тоже, — признался герцог, — но нужно попробовать хотя бы понемножку всех блюд.

— Конечно, иначе шеф-повар обидится.

Взглянув в меню, стоявшее на золотой подставке с монограммой герцога, она заметила:

— И здесь торт!

Герцог обреченно застонал, но, словно спохватившись, облегченно проговорил:

— Ну по крайней мере не придется произносить речь, после того как мы его разрежем.

Онора улыбнулась:

— По-моему, сегодня вы произнесли самую короткую и самую лучшую.

— Потому что она самая короткая?

— Нет, потому что я была просто восхищена, когда вы смогли в нескольких коротких фразах выразить свою мысль так живо и остроумно.

Герцог взглянул на нее, как ей показалось, смеющимися глазами.

— Я очень рад, Онора, что моя речь вам понравилась.

Онора смутилась и, покраснев, проговорила:

— Может быть… вы считаете… мои слова… невежливыми, но я сказала то, что думаю…

— Полагаю, поскольку вы учились в школе при монастыре, вы всегда говорите правду, — небрежно заметил герцог.

— Я говорю правду потому, что так меня воспитали мама с папой, — возразила Онора. — Они ненавидели лгунов и всегда знали, когда человек говорит правду, а когда нет. И я тоже это знаю.

Ей показалось, что герцог слегка нахмурился, и она испугалась, не сболтнула ли чего-нибудь лишнего.

В этот момент в столовую вошли слуги с очередной партией блюд, и Онора с герцогом принялись говорить на другие темы.

Когда все блюда были наконец испробованы, они вздохнули с облегчением и отправились в комнату, в которой встретились перед ужином.

Онора тут же бросилась к книжным полкам, внимательно рассматривая книги. Многие она уже читала, а многие с удовольствием прочла бы в будущем.

Она переходила от шкафа к шкафу, пока наконец не сообразила, что поступает невежливо по отношению к герцогу — наверное, он ждал, что она начнет с ним непринужденную беседу.

Она обернулась — герцог сидел в глубоком кресле со стаканом коньяка в руке.

Онора подошла к нему и виновато проговорила:

— Извините, я веду себя, как эгоистка, думаю только о книгах, хотя на самом деле мне следовало бы вас развлекать.

— Вам кто-то сказал, что вы должны так поступать, или вам самой этого хочется?

— Мама меня всегда учила, что с гостями полагается разговаривать, — ответила Онора и, немного помолчав, добавила: — Но ведь вас нельзя назвать моим гостем, правда? Скорее это я у вас в гостях.

— Не думаю, — возразил герцог. — В конце концов, я отчетливо помню слова клятвы, которую мы дали перед алтарем. Так что получается, этот дом наш с вами общий. Во всяком случае, вы должны считать его своим домом.

— Да, конечно, — согласилась Онора. — Только пока это кажется несколько странным…

— Ничего, привыкнете, — беззаботно проговорил герцог. — Скоро уже будете просить меня переделать то то, то это.

Онора покачала головой:

— Не думаю. Замок мне кажется великолепным во всех отношениях. Он подобен пьесе, в которой каждый актер знает свою роль безукоризненно.

— А какую роль играете вы? Первой дамы?

Голос его прозвучал насмешливо, и это не укрылось от Оноры.

— Если говорить обо мне… — ответила она. — Меня, пожалуй, скорее всего можно отнести к зрителям, которые… наблюдают за происходящим со стороны.

— Если вы действительно так считаете, то прошу меня простить.

— Ну что вы! — воскликнула Онора. — Я сказала только то, что думала. Да вы и сами должны понять, что после тихой жизни за городом и двух лет пребывания в школе все здесь для меня так странно и необычно. — Она вздохнула и добавила:

— Наверняка я наделаю кучу ошибок, так что заранее прошу, постарайтесь не очень на меня сердиться.

Герцог взглянул на нее, и Оноре показалось, что он собирается ей что-то сказать. Однако он не стал этого делать, а, бросив взгляд на часы, заметил:

— Уже довольно поздно, и у вас был тяжелый день. Думаю, Онора, вам пора ложиться.

Словно эти слова послужили ей приказом, Онора поднялась, а герцог добавил:

— Я скоро к вам присоединюсь.

Оноре показалось, что она ослышалась. Но когда он распахнул для нее дверь и она вышла в холл, ей живо припомнились слова тети.

Она с ужасом поняла, что герцог намеревается прийти к ней в комнату и сделать ей ребенка. Правда, она понятия не имела, что под этим подразумевается.

«Он не должен этого делать!» — возмущенно подумала она и даже собралась вернуться в гостиную и сказать ему об этом. И вдруг ее как громом поразило — ведь она теперь его жена! Значит, обязана вести себя так, как он ей скажет, делать то, что ей прикажут.

Никто не в силах ей помочь и не в состоянии что-либо изменить.

«Он не должен этого делать, не должен!» — билась в голове единственная мысль.

Онора вновь почувствовала, как в груди у нее нарастает тяжелый ком, который не давал ей сосредоточиться.

Ноги почему-то понесли ее к лестнице. Онора увидела, что здесь на стуле лежит ее плащ. Она брала его на всякий случай с собой в фаэтон, однако он ей не пригодился — на улице было тепло. Видимо, горничная не стала убирать его, предполагая, что Онора все равно наденет его утром, когда отправится с герцогом в Лестершир.

Внезапно в голову ей пришла одна мысль. Она должна хорошенько обдумать, что ей сказать герцогу. Но в доме она задыхалась. Казалось, стены давят на нее со всех четырех сторон, и она сидит, словно в темнице — не в состоянии вырваться на волю.

«Я должна все обдумать, я должна все обдумать», — в отчаянии повторяла про себя Онора.

Она накинула плащ на плечи и направилась к входной двери, у которой стоял лакей. Он с удивлением посмотрел на свою хозяйку.

— Пожалуйста, откройте дверь, — быстро проговорила Онора.

— Вам подать карету, ваше сиятельство?

— Нет, спасибо.

Дверь распахнулась, и Онора спустилась по ступенькам на тротуар.

Через дорогу находился парк, и она решила пойти туда, посидеть под деревьями и обдумать, как ей действовать дальше.

Ей казалось, что на воздухе это будет гораздо легче, чем дома, где в любую минуту к ней в спальню может войти герцог, которому наплевать на все ее доводы.

В этот поздний час дорога была абсолютно пуста, и Онора беспрепятственно перешла на другую сторону. Отсюда она увидела, что парк окружает железная ограда.

Онора подумала, что где-то должна быть калитка, но где именно, она понятия не имела, как и то, запирается она на ночь или нет. Ничего не оставалось делать, как найти ее.

Она все шла и шла по тротуару, а в голове вихрем кружились слова тети и последние слова герцога, высказанные сухим, безразличным тоном: «Я скоро к вам присоединюсь».

Внезапно рядом с ней послышался грубый женский голос:

— Куда это ты направляешься, моя милая? Это мое место, так что давай-ка дуй отсюда, да поскорее!

Онора застыла как вкопанная.

Она во все глаза смотрела на взявшуюся невесть откуда странную женщину и никак не могла понять, что же в ней такого странного, пока не сообразила — да ведь она накрашена! На щеках яркие румяна, ресницы густо намазаны черной тушью, а рот — алой помадой.

Она была так не похожа на дам, которых привыкла видеть Онора до сих пор, что несколько секунд она и шагу ступить не могла — все стояла, уставившись чудной женщине прямо в лицо.

Наконец, скользнув взглядом по безвкусной шляпке с пером, красному плащу, отделанному дешевым мехом, Онора, запинаясь, пробормотала:

— Простите… пожалуйста… но я не понимаю… о чем вы говорите.

— Как же, не понимаешь! — сердито бросила женщина хриплым голосом с акцентом простолюдинки. — Здесь я работаю, так что выметайся отсюда! Ну, пошевеливайся!

— Я просто хотела погулять в парке, — попробовала объяснить Онора.

— Как будто ты не знаешь, что парк по ночам закрыт! — фыркнула женщина. — Нечего мне мозги пудрить!

Онора подумала, что женщина, должно быть, сумасшедшая, и решила, что самое лучшее — перейти на другую сторону. Но только она собралась это сделать, как к ним подошли двое мужчин.

— Какие проблемы, Молли? — спросил один из них.

— Да вот, эта дрянь притащилась на мою территорию, — ответила женщина. — Я ей об этом толкую, только она, похоже, не понимает простых слов.

Мужчины с грозным видом повернулись к Оноре, и она поспешно проговорила:

— Извините, если я сделала… что-то не так. Я не собиралась… никому мешать. Я… пожалуй, пойду.

Она хотела перейти дорогу, но в этот момент на ней показалась карета, и Оноре пришлось ждать, пока она проедет.

Мужчины понимающе переглянулись — хотя она этого не заметила, — и один из них сказал:

— Не беспокойся, дорогая, мы за тобой присмотрим. Зачем тебе потребовалось расстраивать Молли? В городе полно мест ничуть не хуже, чем это.

С этими словами они схватили Онору за руки. Девушка очень испугалась.

— Ну что вы, спасибо, — проговорила она. — Я, пожалуй… пойду домой.

— Ну уж нет, милочка, мы тебя никуда не отпустим, — сказал один из мужчин.

— Вот, вот! — подхватил другой. — Пойдешь с нами.

— Нет, нет! — воскликнула Онора. — Я не хочу!

Она попыталась вырваться, но к своему ужасу поняла, что ей это не удается — мужчины стояли по обе стороны от нее и цепко держали ее за руки.

В этот момент на дороге показался наемный экипаж. Один из мужчин мигом остановил его.

— Нет… пожалуйста, не нужно… Я должна вернуться… домой, — задыхаясь, проговорила Онора.

Но мужчины, казалось, не слышали ее, и прежде чем она поняла, что происходит, затолкали внутрь кареты. Убежать Онора не могла, поскольку была зажата между своими насильниками.

Как только карета тронулась с места, Онора быстро проговорила:

— Прошу вас… отпустите меня… Я живу прямо через дорогу… меня там ждут…

— Это ты Кейт расскажешь, — бросил один из мужчин. — Она знает, что делать с такими пташками, как ты!

— Я ничего не понимаю, — жалобно пробормотала Онора. — Я вышла из дома, потому что хотела немного посидеть в парке и подумать. Если я не вернусь, будут волноваться.

Онора подумала, что, когда герцог поднимется к ней в спальню, он будет неприятно удивлен. Интересно, скажет ли ему лакей, что она вышла из дома, и как на это отреагирует герцог?

Она понятия не имела, что с ней собираются сделать, но была так напугана, что ничего не могла сказать, лишь молча сидела, зажатая между мужчинами.

Она была совершенно уверена — кричи не кричи, возница экипажа ей помогать не станет.

«Что же мне делать? Что делать?» — лихорадочно думала она.

Внезапно в голову ей пришла, как она думала, неплохая идея.

— Если вам нужны деньги, — проговорила Онора, — отвезите меня домой, и я заплачу вам, сколько скажете.

— Мы отвезем тебя к Кейт, и делу конец, — пробурчал мужчина, словно других слов и не знал.

— А кто эта Кейт?

— Когда приедем, сама увидишь. Только сиди смирно и не трепыхайся.

Онора судорожно думала, что же ей предпринять. С этими двумя разговаривать было бесполезно — умом они явно не отличались, это она понимала.

Возможно, хоть Кейт сообразит, что Онора не может просто так взять и исчезнуть из Тайнмаут-Хауса, ее непременно хватятся.

Теперь они ехали по оживленным улицам, освещенным яркими фонарями, где прогуливалось довольно много людей. Пока Онора размышляла, стоит ли ей еще раз попробовать воззвать к жалости мужчин, которые фактически захватили ее в плен, экипаж остановился.

Выглянув в окошко, она увидела какой-то высокий дом, перед которым стояло два фонаря. К входной двери вели щербатые ступеньки, и над ней висел еще один фонарь.

Мужчины вышли из кареты, один из них расплатился с кебменом, и, ни на шаг не отпуская Онору от себя — видимо, боясь, что она сбежит, — они поднялись по ступенькам.

Входная дверь была приоткрыта. Они распахнули ее и вошли.

Дом оказался больше, чем Онора ожидала. Они очутились в просторном холле со множеством дверей. На второй этаж вела лестница, прислонившись к перилам которой, стояли две девушки. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять — они такие же накрашенные, как и Молли.

— Что тебе здесь понадобилось, Джим? — спросила одна.

— Нам нужна Кейт. Приведи-ка ее. Какая комната свободна?

— Первая слева, — ответила девушка.

Войдя в комнату, Онора с удивлением обнаружила, что это спальня, хотя такой странной спальни ей еще ни разу в жизни не доводилось видеть.

Стены ее были выкрашены ярко-розовой краской. Повсюду висели большие зеркала — и перед глазами изумленной Оноры замелькало собственное отражение.

Кровать украшал розовый, в тон стенам, полог, одного взгляда на который было достаточно, чтобы понять — сшит он из очень дешевого материала. Полог висел на крючке, прикрытом огромным атласным бантом.

Онора стояла, озираясь по сторонам, мужчины же нетерпеливо дожидались своей Кейт. Наконец из коридора донесся женский голос, явно приказывающий кому-то что-то сделать, и через секунду в спальню вошла женщина.

При виде ее Онора разинула рот от удивления. И немудрено. Эта особа средних лет, мощного телосложения, с ярко накрашенным лицом, как у Молли и девушек, которых Онора видела в холле у лестницы, могла поразить чье угодно воображение.

На ней было ярко-красное вечернее платье, лиф которого украшал огромный искусственный бриллиант, а юбка, вся в бесчисленных оборочках, оказалась сплошь покрыта букетиками дешевеньких розочек.

На шее у дамы красовалось ожерелье из искусственных бриллиантов. Серьги были такими длинными, что почти касались толстых плеч.

Завитые волосы, выкрашенные хной, были уложены в чересчур замысловатую прическу, которую женщина, обладавшая хоть маломальским вкусом, никогда бы себе не позволила.

— Ну какого черта вам от меня понадобилось? — громогласно воскликнула она, и голос ее эхом пронесся по комнате.

— Вот! Эта девчонка не давала Молли работать. Притащилась на ее территорию и начала к ней приставать. Вот мы и подумали, что лучше уж привести ее к тебе. Она вроде ничего, симпатичная.

Кейт окинула Онору с ног до головы таким взглядом, что той стало не по себе.

— Позвольте… я вам все… объясню, — запинаясь, проговорила она.

— Кто ты такая? Как тебя зовут? — прервала ее Кейт.

— Герцогиня Тайнмаут.

Кейт, стремительно вскинув руку, со всей силы ударила Онору по щеке.

— С самого начала врешь! — завопила она. — Мне нужна правда!

У Оноры перехватило дыхание, и она инстинктивно приложила руку к щеке. Боли она не чувствовала, однако все ее естество восставало против того, что ее посмела ударить какая-то простолюдинка.

Плащ распахнулся, и взору Кейт и мужчин предстало изящное платье, стоившее целое состояние, и жемчужное ожерелье изумительной работы — свадебный подарок герцога.

Секунду все молчали. Первой обрела голос Кейт.

— Говори, кто ты такая! Только не вздумай врать!

— Но это правда, — проговорила Онора дрожащим голосом. — Я… вышла замуж… сегодня утром.

— А вечером пошла бродить по Парк-лейн? Думаешь, я этому поверю?

Внезапно вмешался тот, кого звали Джим.

— Подожди-ка, Кейт! — воскликнул он.

Сунув руку в карман, мужчина вытащил торчавшую оттуда газету, развернул ее и подал Кейт.

Та, бросив на нее беглый взгляд, резко спросила:

— Значит, как, говоришь, тебя зовут?

— Герцогиня… Тайнмаут, — запинаясь, проговорила Онора, боясь, что ее опять будут бить.

— И ты вышла замуж сегодня утром?

— Да.

— Где?

— В Лэнгстоун-Хаусе, в Беркшире. Там живут мои… дядя и тетя.

Кейт недоверчиво уставилась на нее и, еще раз заглянув в газету, спросила:

— Кто вас венчал?

— Епископ… Оксфордский.

Кейт снова ощупала ее глазами — жемчужное ожерелье, изысканное платье — и отрывисто бросила:

— Подожди здесь!

Она вышла из комнаты, приказав мужчинам следовать за ней, и захлопнула за собой дверь. Онора, чувствуя, что ноги не держат ее, присела на краешек кровати.

Как же глупо она поступила, что вышла ночью из дома и попала в такую дурацкую историю!

Но ей никогда и в голову не приходило, что гулять в парке по ночам опасно или что кому-то это может не понравиться. Во Флоренции ей не разрешалось бродить по городу в одиночестве, но тогда она была еще школьницей, не то что теперь.

Когда она жила с дядей и тетей на Гросвенор-сквер, она частенько приходила в сад, расположенный неподалеку от дома, где могла хоть недолго побыть одна.

Только сейчас ей припомнилось, что Гайд-парк является частным владением и что только у служителей парка есть ключи от калитки.

«Какая же я дурочка», — со вздохом подумала Онора. Интересно, позволит ли ей Кейт написать герцогу и попросить его прийти за ней и забрать ее домой.

Несколько минут спустя Кейт в сопровождении все тех же мужчин вернулась. Онора встала, испуганно глядя на нее.

— Ну если ты и впрямь герцогиня Тайнмаут, как говоришь, — заявила Кейт, — думаю, твой муж захочет получить тебя обратно, особенно в первую брачную ночь.

Мужчины дружно хмыкнули.

Онора вспомнила, от чего, собственно, она пыталась убежать, и почувствовала, как румянец заливает ее щеки. А Кейт между тем продолжала:

— Так что давай-ка напиши ему, пусть приезжает за тобой и забирает тебя отсюда.

— А можно? — спросила Онора. — Я знаю, он тотчас же приедет. Теперь-то я понимаю… как глупо поступила, что… ушла из дома.

— Что думает по этому поводу твой муж, меня мало волнует, — бросила Кейт. — Но я уверена, он будет нам признателен, что мы тут за тобой присмотрели.

Онора с недоумением взглянула ей в лицо, а потом спросила:

— Вы хотите… получить за меня… выкуп?

— А она умнее, чем мы думали, хотя и заливала нам, что не понимает, о чем говорит Молли! — расхохотался Джим.

— Ну-ка ты, заткнись! — рявкнула на него Кейт. — Да, моя милая, именно это мы и хотим получить. Так что моли Бога, чтобы твой муженек притащил денежки, иначе останешься здесь, у меня.

Джим снова хихикнул, но на сей раз Кейт не обратила на него внимания. Только сейчас Онора заметила, что она держит в руке поднос с листком бумаги, ручкой и чернильницей.

Поставив поднос на столик в дальнем углу комнаты, который был накрыт розовой скатертью с круглыми следами от стаканов, Кейт приказала:

— Ну-ка садись и пиши своему благоверному, чтобы побыстрее приезжал и забирал тебя. Да объясни, что за все беспокойство, которое ты нам причинила, мы хотим получить триста фунтов стерлингов.

— Триста фунтов?! — ахнула Онора.

— А почему не пятьсот? — вмешался Джим. — В конце концов, это ведь первая брачная ночь!

— Верно! — воскликнула Кейт. — Уж конечно, не обеднеет, если даст нам пятьсот, а то и тысячу.

— Ну пожалуйста! — взмолилась Онора. — Не просите так много! У него при себе может не оказаться такой суммы.

Она очень боялась, что ей придется провести в этом ужасном месте всю ночь.

— А девчонка дело говорит, — поразмыслив, отозвалась Кейт. — Пиши пятьсот. У любого джентльмена такая сумма в доме найдется!

Онора печально подумала, что дальше спорить не имеет смысла. Кроме того, у нее было единственное желание — убраться отсюда подобру-поздорову.

Ее пугали и допрос, который устроила Кейт, и она сама, и Джим со своим дружком-приятелем, и странные размалеванные девицы. Они то и дело приоткрывали дверь и заглядывали в комнату, когда думали, что Кейт их не видит.

Чернила оказались бледненькими, а перо у ручки скрипучее и царапающее бумагу, но наконец Оноре удалось написать на листе следующее:


«Простите меня за то, что я поступила так глупо. Меня схватили двое мужчин и привезли сюда. Они говорят, что, если вы заплатите им пятьсот фунтов стерлингов за беспокойство, которое я им причинила, они меня отпустят.

Пожалуйста, приезжайте как можно быстрее.

И простите меня, если можете.

Онора».


Не успела она поставить под письмом свою подпись, как Кейт выхватила его у нее из рук и начала медленно читать.

— Ну даже если у этого герцога каменное сердце, он клюнет на это послание! — расхохоталась она.

Кейт отдала письмо Оноре и приказала:

— Пиши адрес и кому.

Поскольку конверта ей не предложили, Онора свернула листок вчетверо и написала:


«Его сиятельству герцогу Тайнмауту,

Тайнмаут-Хаус,

Парк-лейн».


Она вручила письмо Кейт, которая направилась к двери, на ходу что-то шепотом обсуждая с мужчинами.

Но не успела за ней закрыться дверь, как Кейт, спохватившись, вернулась обратно и прихватила поднос с письменными принадлежностями. Онора догадалась, что она тоже собралась писать герцогу, а вот о чем, было бы интересно узнать.

Опершись лбом о скрещенные руки, она с печалью представляла себе, как герцог рассердится, когда получит ее письмо.

Дверь отворилась, и в спальню заглянула одна из девушек, которую Онора видела у лестницы. На ней была прозрачная ночная сорочка, поверх которой девушка накинула шаль довольно сомнительной чистоты.

— Так ты и в самом деле герцогиня? — спросила она. — Герцогов-то я повидала, а вот герцогинь еще не доводилось. А какая ты молоденькая!

— Да я ею и стала-то только сегодня утром, — улыбнулась Онора.

— Вот если бы я была герцогиней, — продолжала девушка, — уж я бы не стала разгуливать по ночам да связываться с такой особой, как Молли! Если ее разозлить, она такого может наговорить, только держись!

— Не понимаю, почему она так рассердилась на меня, — проговорила Онора.

— Сейчас я тебе расскажу… — начала девушка.

Но в этот момент из холла донесся какой-то шум, потом чей-то громкий голос, и девушка, вздрогнув, проговорила:

— Это лорд Рокстон! Так я и думала, что он сегодня придет.

Не сказав больше ни слова, она захлопнула дверь. Онора с недоумением посмотрела ей вслед.

Снова послышались голоса. Кто-то прошел мимо ее двери. Онора вдруг испугалась, что лорд Рокстон, кем бы он ни был, зайдет в эту комнату и обнаружит ее здесь. Она была абсолютно уверена, что герцогу меньше всего хотелось бы, чтобы его друзья или вообще кто бы то ни было узнали, что она ночью сбежала из дома и связалась с людьми, которые требуют за нее выкуп.

Через некоторое время голоса стихли, и в холле снова наступила тишина.

«И как меня угораздило попасть в эту историю?» — в очередной раз задала себе вопрос Онора и опять не нашла на него ответа.

Наконец, когда ей уже стало казаться, что она сидит тут всю жизнь, дверь спальни отворилась.

Глава 6

Когда Онора вышла из гостиной, герцог еще раз налил себе коньяку. Он потягивал его, ощущая, как постепенно улетучиваются недовольство и раздражение, которые не покидали его весь день.

Ужин с новоиспеченной женой, от которого он не ждал ничего хорошего, вопреки ожиданию оказался вовсе не скучным, да и сама она была, несомненно, хороша собой.

Сначала он этого как-то не заметил, однако все вокруг только и делали, что превозносили красоту Оноры до небес, и герцог, подавив досаду, вызванную предстоящей женитьбой, волей-неволей вынужден был с ними согласиться.

Теперь он пришел к выводу — независимо от того, хотел он жениться или нет, — Онора как раз такая жена, какая ему нужна. Красива, женственна, изящна и к тому же, как он только что обнаружил, умна.

И все равно мысль о том, что он теперь женатый человек, приводила герцога в негодование. Это чувство посетило его еще утром, когда он ехал в церковь со своим шафером и с неприязнью думал о предстоящей свадебной церемонии.

Ночью его мучила бессонница. Когда забрезжил рассвет, он подошел к окну — деревья в парке были еще окутаны ночным туманом, а на небе исчезали последние звезды, уступая место первым солнечным лучам.

Внезапно у герцога — как и у Оноры — возникло непреодолимое желание убежать, скрыться, оставив свадьбу без жениха.

Но разве убежишь… Какие бы чувства герцог ни испытывал, он обязан вести себя, как джентльмен, в соответствии со своим высоким положением при дворе. Но как настоящий мужчина он презирал себя за эту авантюру с женитьбой и за то, что не попытался отстоять свою независимость.

«Да, дорого мне приходится платить за свой титул», — горько подумал он.

Для него все в день его свадьбы было окрашено горечью. Что бы герцог ни делал, все вызывало в нем внутренний протест. Когда он надел Оноре на палец обручальное кольцо, ему показалось, что это не кольцо, а цепь, которой он приковывает себя к ней на всю жизнь.

Так размышляя над своей незадачливой судьбой, герцог и не заметил, как допил коньяк и уже подумывал налить себе еще, но потом отказался от этой мысли. Особого пристрастия к алкоголю он никогда не питал, не стоит его приобретать и сейчас.

Придворная жизнь выработала у него одно хорошее качество — самообладание. И теперь, действуя как солдат на поле боя, он поставил свой пустой стакан, встал и, расправив плечи, направился к двери.

Сегодня у него первая брачная ночь, и какое бы будущее ни было уготовано ему судьбой, он обязан начать совместную жизнь так, чтобы не дать жене повода на него жаловаться.

Герцог открыл дверь и вышел в холл.

К своему удивлению, он увидел, что входная дверь открыта. «Странно, — подумал герцог. — Кто это заявился в гости на ночь глядя?»

Однако никакой кареты перед фасадом не было видно. Лишь лакей, стоя на пороге, вглядывался в ночную мглу. Он был так поглощен этим занятием, что, казалось, не замечал ничего вокруг. Очевидно, ему было не до герцога.

— Что ты там высматриваешь, Джеймс? — спросил герцог, подходя к лестнице.

Лакей вздрогнул и виновато взглянул на своего хозяина.

— Я жду, когда вернется миледи, ваше сиятельство.

Герцог в недоумении уставился на него. Он всегда считал, что Джеймс немного глуповат, и теперь решил, что тот по своему обыкновению что-то напутал.

— О чем ты говоришь? Ее сиятельство наверху.

Джеймс покачал головой:

— Нет, ваше сиятельство. Она вышла минут десять назад.

Герцог недоверчиво взглянул на него.

— Ты хочешь сказать, — медленно произнес он, выделяя голосом каждое слово, — что ее сиятельство вышла из дома?

— Да, ваше сиятельство.

— Одна?

— Да, ваше сиятельство.

— Быть этого не может! — чуть слышно воскликнул герцог.

Он шагнул к двери.

— Ее сиятельство сказала, куда идет?

— Нет, милорд.

Герцог призадумался. Голос Джеймса вернул его к действительности. Парень, видимо, испугался, что сделал что-то не так, и решил внести кое-какую ясность.

— Ее сиятельство надела накидку, которая лежала вот тут, на стуле, и попросила меня открыть ей дверь. А я спросил миледи, подать ли ей карету.

— И она отказалась?

— Да, милорд.

Герцог ничего не мог понять. Куда Онора могла отправиться в это время суток и зачем ей это понадобилось?

Говоря все так же неторопливо, чтобы Джеймсу было ясно каждое слово, герцог спросил:

— Когда ее сиятельство вышла из дома, ты видел, в какую сторону она направилась?

— Да, ваше сиятельство.

— Расскажи мне точнее, что произошло.

— Мне показалось странным, что ее сиятельство собирается идти куда-то на ночь глядя, и я стал следить за ней. Она сошла на тротуар, постояла минутку и перешла дорогу. Будто надумала пойти в парк.

Лакей взглянул на герцога — тот внимательно слушал — и продолжал:

— Ее сиятельство немного постояла, глядя сквозь ограду, а потом пошла вдоль нее. Похоже, собиралась найти калитку.

— Но ведь парк по ночам закрыт, — резко проговорил герцог.

— Знаю, ваше сиятельство, но мне кажется, хотя, возможно, я и ошибаюсь, что миледи могла этого не знать.

Герцогу такое объяснение показалось вполне вероятным. Но он никак не мог понять, зачем Оноре понадобилось идти в парк. Да еще ночью! Да еще одной!

— Уверен, далеко она не ушла, — сказал он, убеждая самого себя.

И вышел из дома на улицу.

В этот поздний час там никого не было. Какая-то карета подкатила к соседнему дому. Вглядевшись, герцог узнал ее — эта карета принадлежала его друзьям.

Ему внезапно пришло в голову, что если они видели, как Онора глубокой ночью разгуливает по улице, то наверняка сочли это более чем странным, да и он, стоящий на тротуаре в первую брачную ночь, ничего, кроме крайнего удивления, у них не вызовет.

Герцог поспешно встал в тени своего дома, чтобы его не заметили. Когда карета друзей проехала, он снова вышел на улицу искать Онору. Вокруг не было ни души. Герцог постоял несколько минут — улица по-прежнему оставалась тихой и пустынной. Обуреваемый желанием хоть что-то предпринять, он пошел по Парк-лейн в надежде увидеть Онору.

По пути он было решил, что она надумала сбежать от него и наверняка отправилась к дяде на Гросвенор-сквер. Но в таком случае она должна была пойти вверх по улице, а не вниз.

Он понятия не имел, есть ли у нее в Лондоне близкие подруги, и мог только надеяться, что, если таковые найдутся, они окажутся не из болтливых.

В одном он мог не сомневаться — новость о том, что в первую брачную ночь от него сбежала жена, мигом станет известна всему светскому обществу. Теперь при дворе до конца его жизни будет обсуждаться, как самый завидный жених Англии, преследуемый всеми без исключения мамашами, имеющими дочерей на выданье, лишился жены в первый же день женитьбы.

Да, такого еще в светском обществе не бывало! Герцог почти явственно слышал смешки и шуточки мнимых друзей. А уж если они узнают, что он в ночи бегал по улицам в поисках своей строптивой нареченной, он будет выглядеть в их глазах абсолютным идиотом.

«И как она только посмела так со мной поступить!» — мрачно размышлял он.

Круто развернувшись, герцог отправился домой.

Джеймс по-прежнему стоял на своем посту, и, проходя мимо него, герцог бросил:

— Думаю, ее сиятельство скоро вернется. Как только она придет, сразу же мне сообщи. Я буду в гостиной.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Герцог вернулся в комнату, где совсем недавно сидел, рассуждая о превратностях судьбы, и машинально подошел к столику, на котором стояли графины.

Однако никакого желания выпить у него не обнаружилось. Он подошел к окну, откинул шторы и взглянул на сад, расположенный за домом.

Светила полная луна, ярко сияли звезды, освещая могучие деревья, посаженные еще при жизни дедушки, и клумбы, которые днем радовали глаз разнообразием красок.

Однако герцогу было не до красот природы — думы об Оноре не давали ему покоя. Только сейчас ему пришло в голову, что она еще совсем молоденькая и неискушенная в житейских делах. Ведь она сама рассказывала ему сегодня, что последние два года провела во Флоренции, и ей, наверное, даже в голову не могло прийти, что бродить одной по Лондону, особенно в ночное время, очень опасно.

Герцог попытался сообразить, были ли на Оноре драгоценности, и, вспомнив, что были, пришел в еще большее волнение — ведь она может стать легкой добычей для воров. Мысль об этом неприятно поразила его, и он, не в силах усидеть на месте, подошел к двери и открыл ее, чтобы было слышно, что происходит в холле. При открытой двери он наверняка услышит, когда вернется Онора.

«Нужно будет строго-настрого предупредить ее, чтобы подобного больше не повторилось», — решил герцог.

Внезапно он ощутил страх — ведь помимо воров, Оноре могут грозить и другие опасности. Она, бесспорно, хороша собой и, как подозревал герцог, очень наивна. Что она станет делать, если к ней вдруг пристанет какой-нибудь мужчина?

Мысль эта настолько взвинтила его, что он решил послать за полицией, но вовремя одумался — лучшего способа предать случившееся огласке и не придумаешь. Как бы он ни уговаривал полицейских держать язык за зубами, они не станут этого делать.

«Как же мне поступить? — мучился герцог. — Должен же быть хоть какой-нибудь выход!»

Еще ни разу в жизни ему не доводилось ощущать себя таким беспомощным. Единственное, что оставалось — это сидеть и ждать, надеясь, что Онора вернется целой и невредимой, не ведая о том, какую сумятицу внесла в его душу.

Однако бездействие угнетало его. Герцог опять пошел к входной двери. Посмотрев направо и налево, он прошелся немного вниз по Парк-лейн. Невдалеке маячила фигура какой-то женщины, похоже, проститутки. Когда это жалкое создание направилось к нему, герцог, круто развернувшись, пошел обратно, сердито думая о том, что только проститутки ему сегодня и недоставало.

Не сказав ни слова Джеймсу, он снова вернулся в гостиную. Его охватило отчаяние при мысли, что еще немного — и ждать Онору уже не будет никакого смысла.

Оставалось только надеяться, что, где бы она ни провела ночь, утром вернется домой.

Он опять попытался убедить себя, что жена ушла к каким-то знакомым, а скорее всего к графу. Может быть, она пошла на Гросвенор-сквер не по Парк-лейн, а по какой-то другой улице и сейчас преспокойненько сидит у своего дяди. Было бы неплохо проверить это. Однако ничего более унизительного, чем будить чужую прислугу, которая уже давно спит, и спрашивать, здесь ли его жена, герцог и придумать не мог.

«Нет, не стану я этого делать! Но как же тогда мне поступить?» — терзался герцог, но ничего путного не приходило ему в голову.

В этот момент, когда, отчаявшись, он уже решил лечь в постель и попытаться заснуть, у входной двери послышались чьи-то голоса.

Он быстро вышел в холл — Джеймс разговаривал с каким-то мужчиной, а тот совал ему какие-то бумаги.

Герцог поспешно подошел к ним.

— В чем дело? Что вам угодно? — спросил он.

Услышав властный голос, мужчина взглянул на герцога затравленным взглядом, но, быстро взяв себя в руки, небрежно проговорил:

— Если это вы герцог Тайнмаут, то я привез вам два письма.

Герцог сразу понял, что эти письма каким-то образом связаны с Онорой. Не сказав ни слова, он взял их у Джеймса из рук и подошел к ближайшему канделябру, чтобы рассмотреть, что там написано.

Еще не вскрыв их, он увидел, что одно от Оноры, и резко бросил лакею:

— Скажи этому человеку, чтобы подождал.

— Зайдите в дом, — предложил Джеймс мужчине.

Но тот, попятившись, поспешно проговорил:

— Нет уж, я лучше тут постою, а если он не согласится, сразу уйду.

Не слушая, что он там бормочет, герцог принялся внимательно читать письмо от Оноры и, дойдя до конца, сурово сжал губы.

Второе послание было написано другим почерком, но на такой же дешевенькой бумаге, что и письмо Оноры. Однако человек, писавший его, с грамотой был явно не в ладах, да и аккуратностью тоже не отличался — на бумаге то тут, то там расплылись чернильные пятна.

«Поежжайте с этим челавеком, — нацарапал этот корреспондент. — И ни вздумайти итти в палицию, иначи ни видать вам жены».

Подняв голову, герцог бросил Джеймсу:

— Подать карету, да поживее! А человек, доставивший письма, пускай подождет.

Джеймс изумленно посмотрел на хозяина и помчался со всех ног выполнять приказание.

Герцог не стал дожидаться, когда он вернется, а бросился в комнату секретаря, которая располагалась в другой части дома. Он знал, что в доме имеется определенная сумма денег, однако опасался, что 500 фунтов стерлингов может и не набраться.

Когда герцог наконец добрался до комнаты и зажег на столе свечу, он вспомнил, что завтра пятница, а это означает, что из банка уже привезли деньги, чтобы расплатиться со слугами. Горничным и лакеям жалованье платили ежемесячно, а вот конюхи и кучеры получали его раз в неделю.

Отыскав ключ, герцог открыл сейф и обнаружил, как и ожидал, некоторую сумму денег в крупных банкнотах, которая всегда была приготовлена там для его нужд. Рядом с этой суммой аккуратными стопками в ожидании завтрашнего дня лежали деньги для тех, кто работал на конюшне. Герцог быстренько пересчитал их и сунул в большой конверт.

Вместе с теми банкнотами, которые он постоянно носил в кармане, а камердинер четко следил за тем, чтобы они у него были, какой бы костюм он ни надевал, сумма составила чуть больше 500 фунтов стерлингов.

Закрыв сейф и задув свечу, герцог вернулся в холл. Там он увидел посыльного. Очевидно, Джеймс-таки уговорил его войти, и теперь мужчина стоял, прислонившись к двери.

«Интересно, воспользовался ли он подходящим моментом, чтобы что-нибудь стащить?» — подумал герцог и тут же решил, что это маловероятно, поскольку сумма, которую он со своими соучастниками рассчитывает получить, и без того довольно высока.

— Кто вы? — грозным голосом осведомился у него герцог.

— А вам какое дело! — огрызнулся мужчина.

— Надеюсь, вы отдаете себе отчет, что за дела подобного рода вам придется отвечать! — не отставал от него герцог.

На эту реплику жулик никак не отреагировал, и герцог понял, что этот тип просто мелкая сошка, которая находится на побегушках у тех, кто осмелился требовать с такой важной особы, как он, герцог Тайнмаут, кругленькую сумму в 500 фунтов стерлингов.

Он посчитал дальнейшие переговоры бесполезными и стал молча ждать, чувствуя, как его раздражение перерастает в ярость от того, что он вынужден выполнять требования шантажистов.

Через пять минут с улицы донесся стук копыт, и Джеймс, опрометью бросившись к входной двери, распахнул ее.

Герцогу эти пять минут показались пятью часами. Садясь в карету, он весь кипел от ярости. Ему еще хуже стало от того, что он был вынужден сидеть в непосредственной близости от человека, доставившего письма.

Тот между тем сказал кучеру, куда ехать, но так тихо, что герцог не расслышал. Когда карета тронулась с места, он спросил:

— Полагаю, теперь вы мне соблаговолите сказать, куда мы направляемся?

— Приедем, сами увидите, — ответил тот.

В его голосе прозвучали торжествующие нотки, и герцога охватило непреодолимое желание ткнуть мужичонку кулаком в лицо или, схватив за плечи, вытрясти из него ответ. Огромным усилием воли он заставил себя сдержаться, прекрасно понимая: самое лучшее в этой ситуации — вести себя с достоинством.

Ему оставалось только надеяться, что его не заманивают в какую-то ловушку, где он окажется таким же пленником, как и Онора. Однако немного поразмыслив, герцог пришел к выводу, что это маловероятно. В конце концов, Онора стала жертвой собственного неразумного поведения. И как только вымогатели, кем бы они ни были, получат желанные пятьсот фунтов стерлингов, они тут же отпустят ее.

Однако малая толика сомнений у герцога все-таки оставалась.

Наконец карета остановилась у дома, одного взгляда на который герцогу было достаточно, чтобы понять, в какого рода заведение угораздило попасть его жену. Долго сдерживаемый гнев заклокотал в нем с новой силой, грозя вырваться наружу.

Но когда к нему подошла Кейт, герцог сумел обуздать свои чувства. Он отдал ей деньги, которые та жадно пересчитала, и резко бросил:

— А теперь отведите меня к жене, да побыстрее. И не вздумайте болтать о случившемся, иначе я живо прикрою ваше заведение!

— О чем вы говорите, герцог! — наглым голосом воскликнула Кейт. — Это ведь в наших интересах, да и в ваших тоже. Так что давайте-ка расстанемся по-хорошему.

Слова ее были не лишены смысла, и герцогу ничего не оставалось, как промолчать. Он только крепче стиснул зубы.

Кейт, не теряя даром времени, повела его через холл к двери, за которой дожидалась Онора.

— Вот она! Цела и невредима! — воскликнула Кейт, распахнув дверь.

Герцог вошел в комнату, и Онора с трудом поднялась.

— Вы… пришли! — вырвалось у нее.

Впрочем, она не была уверена, что произнесла эти слова вслух. Вполне вероятно, они прозвучали в глубине ее сердца.

Герцог не ответил, лишь подал ей руку.

Дрожащей рукой Онора ухватилась за его пальцы и крепко сжала их, чтобы убедиться, что он здесь, с ней рядом, и никуда не собирается исчезать.

Герцог вывел ее из комнаты. Молча прошли они мимо Кейт и спустились по ступенькам к поджидавшей их карете. Герцог помог жене сесть в нее и уселся рядом. И только тогда Кейт, стоявшая на пороге своего заведения и освещенная ярким фонарем, прокричала:

— Заходи, герцог, когда соскучишься! Всегда рады видеть тебя!

Она громко расхохоталась, разорвав своим нахальным смехом благопристойную тишину погруженной во мрак улицы.

Когда герцог оказался рядом, Онора тут же почувствовала, как он взбешен. Что ж, того и следовало ожидать…

— Простите… меня, — пролепетала она.

— Как вы могли так поступить! Надо же додуматься, бродить ночью по улице одной?! — воскликнул герцог вне себя от ярости.

Его разъяренный тон и пережитое ею волнение сделали свое дело — на глаза Оноры навернулись слезы, в горле застрял комок, и если бы она сейчас попыталась ему ответить, то не смогла бы. Чувствуя, что ее слезы приведут герцога в еще большее негодование, Онора мужественно пыталась их сдержать.

Несколько минут спустя герцог, подавив раздражение и вспомнив, что его жена пережила сильное потрясение, обратился к ней уже совершенно другим тоном:

— Они не обижали вас?

Когда герцог вошел в безвкусную розовую спальню, его поразили не только выражение полнейшего смятения чувств на лице Оноры и не только ее огромные, полные боли глаза, но также и ярко-красная полоса на щеке.

Онора молчала, и он спросил:

— Что у вас с лицом?

— Эта… женщина… ударила меня, — удалось выдавить ей из себя. — Она… спросила, как… меня зовут, а когда я… сказала ей… она ударила меня, потому что не поверила… что я… герцогиня.

Герцог похолодел — эта дрянь Кейт посмела ударить его жену!

— Но вы все-таки сумели убедить их, — тем не менее сухо проговорил он.

— У одного из… мужчин была… газета, в которой… описывалась наша… свадьба.

— Слава Богу!

Только сейчас герцогу в голову пришла мысль, что могло бы произойти, если бы Оноре не удалось убедить Кейт в том, что ее муж богатый человек. Ему было известно, куда бесследно исчезают хорошенькие молоденькие девушки, приезжающие в Лондон из деревни, надеясь получить место гувернантки или горничной.

Хитростью и ложью их обычно заманивают в публичные дома, из которых им уже никогда не выбраться.

— А вы знаете, куда вас привезли? — спросил герцог.

Секунду помолчав, Онора неуверенно проговорила:

— Мне показалось… что это… какой-то театр.

— Почему вы так решили? — поразился герцог.

— Там я увидела… двух девушек… и они были… накрашены… будто собирались… выйти на сцену… и…

Она запнулась.

— Ну же, продолжайте.

— И когда одна из них со мной разговаривала, ее окликнул лорд Рокстон.

— Рокстон? — резко переспросил герцог. — Он вас видел?

— Нет.

Вздохнув с облегчением, герцог спросил:

— И вы подумали, что он пришел посмотреть спектакль?

— Я услышала, как он крикнул: «Я хочу Эльзи! Она умеет дать такое представление, что вам всем и не снилось!»

Герцог, потрясенный, молчал. Он никак не мог поверить в то, что, побывав в борделе, а именно там он обнаружил Онору, можно не догадаться, что это за заведение и почему эти женщины размалеваны и разодеты так безвкусно-кричаще, как Кейт.

Но абсурдная мысль, что жена его попала в руки таких людишек, а его самого заставили заплатить им огромную сумму, чтобы получить ее обратно, вновь вызвала в нем такую безудержную ярость, что он в сердцах бросил:

— Ума не приложу, как можно быть такой идиоткой!

В этот момент карета остановилась у дверей его дома. Лакей спрыгнул с козел, распахнул дверцу, и герцог увидел Джеймса, по-прежнему стоящего у входной двери.

Герцог вышел из кареты и, вспомнив про Онору, спохватился и подал ей руку. Но как только они дошли до ступенек лестницы, ведущей на второй этаж, он выпустил ее руку, предоставив подниматься самой.

Но глаза Оноре застилали слезы, и она не различала, куда идет. Последняя фраза герцога переполнила чашу ее страданий, и, не в силах больше сдерживаться, она заплакала еще в карете.

Когда она вошла в холл, ей показалось, что лестница и канделябры поплыли у нее перед глазами. Она нерешительно остановилась и, вытянув вперед руку, как слепая, принялась шарить перед собой, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры.

Ей послышалось, что Джеймс обеспокоенно спросил:

— Миледи, с вами все в порядке?

Внезапно Оноре Показалось, что пол стремительно приближается, но чьи-то сильные руки подхватили ее, не дав упасть.

И она погрузилась в непроницаемую мглу…

* * *

Герцог понес Онору наверх. Какая же она легонькая, как пушинка, маленькая и беззащитная! Он взглянул на ее головку, лежащую на ее плече, на закрытые глаза, на яркое пятно, оставленное тяжелой рукой Кейт.

Плащ слетел при падении, и сейчас, в своем нарядном платье, она показалась герцогу похожей на хрупкий цветок, сломленной жестокой бурей, обтрепавшей его нежные лепестки.

Герцог и сам не знал, почему в его голову сейчас пришли подобные поэтические сравнения. Он нес Онору по лестнице, потом по коридору в ее спальню и ругал себя последними словами за то, что осмелился кричать на нее, такую маленькую, хрупкую, юную и наивную.

«Сам во всем виноват! — клял он себя. — Нужно было вести себя с ней как-то по-другому».

Добравшись до спальни, он увидел, что дверь слегка приоткрыта, и, толкнув ее ногой, внес Онору в комнату.

Эмили, сидевшая на стуле, дожидаясь хозяйки, мигом вскочила.

— Что случилось с ее сиятельством?

— Упала в обморок, — отозвался герцог, бережно кладя Онору на кровать.

— О Господи! — запричитала служанка. — Как же это могло произойти?

Герцог не ответил, лишь вздохнул с облегчением — Джеймс, по всей видимости, не побежал рассказывать слугам о случившемся, а после отъезда герцога остался на своем посту у входной двери.

Спустившись вниз, герцог подошел к нему и сказал:

— Полагаю, Джеймс, вы никому не сказали о случившемся?

— Да, ваше сиятельство.

— Рад, что вам хватило на это благоразумия, — заметил герцог. — Надеюсь, и впредь оно вас не оставит.

Вспыхнув от похвалы хозяина, Джеймс смущенно проговорил:

— Если таково желание вашего сиятельства, я никому ничего не скажу.

— Оно именно таково, — подтвердил герцог. — Так что очень на вас надеюсь.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — ответил Джеймс.

Герцог направился в гостиную. Там он подошел к столику, на котором стояли графины с разнообразными напитками, и несколько секунд раздумывал, чего налить Оноре — шампанского или коньяку. Кажется, коньяк как раз то, что нужно.

Герцог добавил немного воды и медленно понес напиток наверх, давая возможность Эмили раздеть Онору и уложить ее в постель.

Когда он вошел в спальню, платье Оноры лежало на стуле. Сама она уже была в кровати, но глаза по-прежнему закрыты.

— Ее сиятельство разговаривала со мной, — доложила ему Эмили, как только герцог приблизился к постели, — но я уверена, чувствует она себя еще не очень хорошо.

— Не сомневаюсь, — согласился с ней герцог.

Он осторожно приподнял Оноре голову и тихо проговорил:

— Вам нужно это выпить. Если не все, то хотя бы несколько глотков. Вы сразу почувствуете себя лучше.

Ее ресницы дрогнули, и, боясь ослушаться мужа, Онора сделала из стакана крохотный глоточек. Огненная жидкость тут же обожгла ей горло, она тихонько вскрикнула и попыталась оттолкнуть стакан.

— Выпейте еще, — настойчиво сказал герцог, понимая, что она слишком слаба, чтобы сопротивляться.

Он заставил ее сделать еще несколько глотков, и когда увидел, что щеки Оноры покрылись румянцем, отнял стакан от ее губ и бережно опустил голову жены обратно на подушку.

Онора взглянула на него затуманенным взором, и герцогу показалось, что она не помнит о том, что случилось. Но тут он услышал тихий шепот:

— Простите меня… пожалуйста…

Герцог поставил стакан на столик, стоявший у кровати, и сказал:

— Сейчас я пойду переоденусь, а когда вернусь, мы с вами немного поговорим перед сном.

Не дожидаясь ее ответа, он обратился к Эмили:

— Когда будете уходить, не тушите свечи. Я сам это сделаю позже.

Эмили присела перед ним в реверансе, и герцог прошел к себе через дверь, соединяющую его спальню со спальней жены.

Очень скоро коньяк начал оказывать на Онору благотворное воздействие. Ей стало легче, и она даже, запинаясь, смогла проговорить:

— Что… со мной случилось? Как… я сюда попала?

— Вы упали в обморок, миледи, — ответила Эмили, — и его сиятельство перенес вас в комнату.

— Ему, наверное, надоело со мной возиться!

— Ну что вы, миледи! Мне показалось, что он очень обеспокоен. Он приказал мне раздеть вас, а сам спустился вниз за коньяком.

Онора тяжело вздохнула.

Как, должно быть, сердится на нее герцог за то, что она так по-дурацки себя вела, да еще по возвращении умудрилась свалиться в обморок! Вряд ли ему доставило удовольствие тащить ее на руках наверх. Отец неоднократно говорил ей, что мужчины ненавидят всякие сцены.

«Нужно будет еще раз извиниться перед ним, — подумала Онора. — Никудышная из меня получается герцогиня!»

Онора и представить себе не могла, какая она сейчас хорошенькая. Эмили вытащила из ее прически шпильки, и волосы рассыпались по плечам крутыми локонами. На ней была красивая батистовая ночная сорочка, украшенная кружевами, которую купила ей тетя. Когда Онора в первый раз увидела эту прелестную вещицу, краска смущения залила ей лицо — сорочка едва прикрывала грудь. Тогда она успокоила себя, подумав, что вряд ли кто-то увидит ее в таком одеянии. Теперь же ей пришлось натянуть кружевную простыню почти до подбородка.

Эмили быстренько привела в порядок комнату и направилась к двери, прихватив с собой платье Оноры.

— Спокойной ночи, миледи. Приятных сновидений, — проговорила она. — Завтра я не стану вас рано будить. Только спрошу его сиятельство, когда он собирается отправиться в свадебное путешествие.

— Спасибо… Эмили, — с трудом выговорила Онора.

Ею вдруг овладела какая-то слабость. Захотелось остаться одной и поскорее заснуть.

Но едва она успела об этом подумать, как распахнулась дверь и в спальню вошел герцог.

На нем был длинный темный халат, который делал его еще более внушительным, чем обычно. Онора инстинктивно вжалась в подушку, словно пытаясь защититься.

Несколько секунд он молча смотрел на жену, потом уселся на краешек кровати и проговорил:

— Я не собираюсь мучить вас долгими разговорами, Онора. Вы наверняка страшно устали после сегодняшних переживаний.

Онора была настолько напугана произошедшими событиями, что никак не могла сосредоточиться на том, о чем он говорит. Она лишь, запинаясь, в очередной раз попыталась извиниться перед ним:

— Простите… меня… за то… что доставила вам… столько хлопот.

— Похоже, вам никто никогда не говорил, что бродить ночью по улицам Лондона, да еще в одиночестве, крайне опасно.

— Я… теперь понимаю… как это было… глупо… с моей стороны, но мне… хотелось подумать.

— О чем вам хотелось подумать? — Герцог увидел, что Онора залилась краской. — Полагаю, что обо мне?

Онора кивнула.

— А не лучше ли было поговорить со мной о том, что вас беспокоит, а не выдумывать что-то самой, а тем более убегать из дома и бродить по темным улицам?

Онора отвернулась и едва слышно прошептала:

— Мне кажется… это невозможно.

— Но почему? — воскликнул герцог. — В конце концов, Онора, мы же муж и жена, и между нами не должно быть никаких секретов.

Герцог тут же вспомнил, что сам-то собирался втайне от жены вести другую жизнь, о которой Онора не должна была догадываться. Поспешно отбросив неприятные мысли, он сказал:

— Доверьтесь мне. Обещаю, что постараюсь вас понять.

Его голос звучал как никогда ласково, и Онора решилась:

— Мне сегодня тетя Элин… кое-что сказала… но я считаю… этого не должно произойти.

— Я вас не понимаю.

— Тетя Элин сказала… что чем скорее у меня будет… ребенок… тем лучше… а вы сказали, когда я собралась… идти к себе… что скоро… ко мне… присоединитесь.

Несмотря на ее бессвязную речь, герцог все понял.

— И вас это напугало? — спросил он.

— Я никогда не думала… даже представить себе не могла, потому что… мы так… странно поженились… что у нас может быть… ребенок. Ведь мы даже толком… не поговорили друг с другом.

Герцог ненадолго задумался, а потом сказал:

— Я должен извиниться перед вами, Онора, за то, что был не очень к вам внимателен. Теперь я понимаю, какие чувства вы должны были испытывать.

— Вы и в самом деле понимаете? И не… сердитесь на меня? — спросила Онора, и герцогу показалось, что глаза у нее радостно засияли. — Я знаю, как вы меня… ненавидите. Я чувствовала это во время свадебной церемонии… и поэтому… не представляла… как у нас с вами может быть… ребенок.

Герцог не знал, как ему на это реагировать, и попытался объясниться:

— Я хочу, Онора, чтобы вы мне поверили. Это не вас я ненавижу, а то ужасное положение вещей, при котором я вынужден был так скоропалительно жениться, чтобы избежать брака с принцессой Софи.

— Я помню… как вы сердились, — заметила Онора, — когда я попыталась… вам отказать. Но… тетя Элин заставила меня… выйти за вас замуж.

Герцог нахмурился:

— И как же она вас заставила?

— Она предоставила мне выбор. Либо я выхожу за вас замуж… либо становлюсь… монахиней, — откровенно сказала Онора.

— Не может быть! — воскликнул герцог.

— Это правда, — кивнула Онора. — Она сказала, что… на следующий же день… отправит меня в самый бедный монастырь. А я… не могу… принять постриг, потому что не чувствую в себе призвания… стать монахиней.

— Да как такое ей вообще могло в голову прийти! — поразился герцог. — Вы имели полное право отказаться.

— Я не могла, — покачала головой Онора. — Так что… хотя и не было у меня… желания выходить за вас замуж… деваться мне было некуда. Никто из нас… не хотел… этого брака… и я знаю… насколько вам была ненавистна… сама мысль о… женитьбе, поэтому я уверена… нам нельзя… иметь ребенка. Он бы появился на свет… нежеланный и никому не нужный.

Герцог не нашелся, что на это возразить, а Онора продолжала:

— Когда я была маленькой, помню, какой-то знакомый сказал моей маме: «Какая красивая у вас девочка! Наверное, поэтому вы назвали ее Онорой». А мама улыбнулась и ответила: «Вижу, вы знаете, что Онора означает «красавица». Мы с мужем были уверены, что наша дочка ею станет, потому что она дитя любви». А этот знакомый рассмеялся и заметил: «Что верно, то верно. Никогда не видел, чтобы двое так любили друг друга, как вы с вашим мужем. Мы все вам просто завидуем».

Поведав эту историю, Онора вздохнула и тихонько проговорила:

— И мне кажется… если наш ребенок родится… в ненависти, он будет некрасивый, а возможно… и уродливый.

У герцога от ее слов перехватило дыхание.

Он протянул руку и накрыл маленькую ручку Оноры своей ладонью.

— Думаю, последние ваши слова совершенно беспочвенны. Но мне кажется, Онора, что нам нужно начать все сначала и узнать друг друга немного получше, прежде чем строить семью.

Он почувствовал, что рука Оноры дрогнула.

— А если… мы никогда не… полюбим друг друга… и вы по-прежнему будете… меня ненавидеть?

— Я ведь уже сказал вам, что не питаю к вам лично никакой ненависти, — объяснил герцог. — Что, если мы постараемся забыть о причине, вызвавшей нашу свадьбу, и сделаем вид, что мы только что познакомились и теперь собираемся узнать друг друга поближе?

Онора робко улыбнулась.

— По-моему… это неплохая идея.

— Очень хорошо. Тогда так и поступим, — обрадовался герцог. — Только вы должны пообещать мне три вещи.

— Какие же?

— Что больше не будете убегать от меня, что не станете подвергать себя опасности, как это сделали сегодня ночью, и что впредь будете доверять мне и не будете скрывать от меня свои мысли и чувства.

Рука ее замерла, словно эти слова привели Онору в изумление.

— А что, если… узнав их, вы рассердитесь?

— Не вижу причины, по которой это может произойти, — заметил герцог. — Так что давайте рискнем.

Онора улыбнулась уже смелее.

— Если бы я смогла беседовать с вами так, как я прежде беседовала с папой, было бы просто замечательно. С тех пор как он умер… мне было не с кем поговорить… о том, что меня действительно волнует… и я чувствовала себя такой одинокой.

Ее голос прозвучал так трогательно, что герцог ласково сжал ей руку и проговорил:

— Я с нетерпением буду ждать наших задушевных бесед. А сейчас вам пора спать. Спите спокойно и ничего не бойтесь.

— Я… больше не боюсь вас, — проговорила Онора. — По крайней мере… сейчас.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно, и я ощущаю, что и ваши чувства по отношению ко мне изменились.

— Теперь, когда вы заговорили об этом, — подхватил герцог, — мне тоже кажется, что я начинаю вас чувствовать. И знайте, Онора, я всегда приду к вам на помощь в трудную минуту, как сделал это сегодня, и никогда не оставлю вас в беде.

— Вы… правда так поступите? — радостно воскликнула Онора. — Даже если это потребует каких-то затрат?

— Взгляните на меня, Онора! — неожиданно попросил ее герцог.

Онора послушно подняла голову, и герцогу показалось, что никогда прежде он не видел таких глаз — чистых, простодушных и невинных.

— Я хочу, чтобы вы поверили, — тихо сказал он, — когда дело касается нас с вами, деньги не играют никакой роли. Важно лишь одно — чтобы мы оба постарались понять друг друга и сделать нашу совместную жизнь счастливой. Это может быть нелегко, но если мы оба постараемся, если будем доверять друг другу, я уверен, мы сумеем преодолеть все трудности.

Герцог замолчал. Онора по-прежнему не сводила с него глаз, да и ему, признаться, трудно было отвести взгляд в сторону. На секунду мелькнула мысль — а что, если поцеловать ее, как он поступил бы при подобных обстоятельствах с любой другой женщиной. Но герцог тут же от нее отказался — Онора испугается, и тонкая ниточка взаимопонимания, зародившегося между ними, может оборваться.

Улыбнувшись своей знаменитой улыбкой, которую большинство женщин считало неотразимой, герцог поднялся с постели.

— Спокойной ночи, Онора, — проговорил он. — Завтра мы не будем уезжать рано. А если хотите, можем вообще никуда не ехать, а остаться дома. Но учтите, мне не терпится показать вам своих лошадей.

— Мне тоже очень хочется их увидеть! — воскликнула Онора.

Герцог открыл дверь в свою спальню и задул свечи на столике.

— Спокойной ночи, Онора, — сказал он. — Побыстрее засыпайте.

— Постараюсь, — тихо ответила Онора. — И спасибо вам за то, что были так добры ко мне.

Герцог замер у двери и обернулся.

— Так добры… и так хорошо меня поняли, — добавила она.

Не ответив, он вышел, оставив ее в темноте.

Глава 7

Топот копыт участился, и лошади ноздря в ноздрю домчались до конца аллеи.

— Если вы и выиграли, то совсем на чуть-чуть. На какой-то малюсенький носик! — воскликнула Онора, пришпоривая своего коня.

Герцог расхохотался.

— Вы кого хотите оскорбить, меня или мою лошадь?

— Ну что вы, разве я могу обидеть Бойца! — возразила Онора. — У него такой маленький-маленький носик. А вот у герцогов обычно длинные и противные. Так и кажется, что они выражают презрение ко всем на свете.

— С чего это вы взяли? — не на шутку рассердился герцог.

— Да ведь всем известно, какие это самонадеянные, высокомерные, циничные и нудные особы! Значит, и носы у них должны быть соответствующие.

Герцог не выдержал и громко расхохотался.

— А как вы думаете, Онора, разрешается ли этим мерзким особам шлепать своих жен по попке, если те слишком распускают язычок?

— Конечно, если они сумеют их поймать, — улыбнувшись, ответила Онора.

Пришпорив своего коня, она вихрем понеслась по парку в направлении дома. Когда герцог, на секунду замешкавшись, развернулся и бросился за ней вдогонку, она, показав высочайший класс верховой езды, уже успела доехать до ворот сада.

Увидев, что герцог поравнялся с ней, Онора, задыхаясь, проговорила:

— Сдаюсь, сдаюсь! И если хотите, готова признать, что я имела в виду нос Бойца, а не ваш.

— Ну что ж, на сей раз прощаю, — полушутя-полусерьезно заметил герцог. — Но помните, у герцогов есть еще одна отвратительная черта, которую вы забыли назвать. Они очень мстительные.

— Ну к вам-то это не относится, — улыбнулась Онора.

— Почему? — изумился герцог.

— Потому что вы не из тех, кто любит мстить. Я знаю, вы можете разозлиться на кого-то, и очень сильно, но не станете не спать ночей, вынашивая планы мести.

Герцог улыбнулся.

— Откуда вам это известно, Онора? Вы что, чувствуете?

— Конечно, — ответила она. — А как же иначе?

Она улыбнулась, и герцог подумал, что никогда еще ему не доводилось видеть женщину столь прямолинейную, которая живет, наслаждаясь не только каждым прожитым днем, но и каждой его минутой.

Когда они приехали в его охотничий дом в Лестершире, чтобы провести там медовый месяц, герцог очень скоро понял, что Онора совсем не такая, какой он ожидал ее увидеть.

Он и представить себе не мог, что можно смеяться так заразительно и находить забавными вещи, которые на первый взгляд таковыми вовсе не являются. Искренний смех Оноры разительно отличался от деланного смеха светских красавиц, с которыми он привык развлекаться. Те ни на секунду не позволяли себе забыть, что их смех должен звучать, как звон колокольчиков, а Онора смеялась всегда от всей души.

С удивлением герцог обнаружил, что всего лишь четыре дня их медового месяца не шли ни в какое сравнение со всей его прошлой жизнью. Никогда еще жизнь не казалась ему такой прекрасной и удивительной! Никогда еще он так весело и помногу не смеялся, как с Онорой. Каждая их беседа была преисполнена какого-то нового смысла. В общем, с Онорой жизнь била ключом.

Каждое утро герцог просыпался с радостной мыслью, что сегодня ему предстоит показать Оноре еще один, оставшийся доселе неизведанным, уголок поместья, обсудить, на каких лошадях они будут кататься, и отвечать на ее бесчисленные вопросы на темы, которые он еще никогда и ни с кем не обсуждал.

Более того, Онора научила его обращать внимание на деревья, холмы, пруды и восхищаться им.

Она прожила во Флоренции два года и только теперь переживала возвращение на родину.

— Взгляните только на эти зеленые поля! — совершенно неожиданно восклицала она. — Может ли быть на свете что-либо прекраснее? Как бы я хотела уметь рисовать, чтобы запечатлеть всю эту красоту на холсте!

— Вы можете выразить ее в музыке, — заметил герцог.

— Иногда мне становится интересно, что важнее, слышать или видеть, — задумчиво произнесла Онора. — Если бы у вас был выбор, что бы вы предпочли, оглохнуть или ослепнуть?

На такие вопросы герцогу не доводилось отвечать еще ни разу в жизни. Он старался выполнить их уговор быть друг с другом предельно искренними, но вопросы Оноры частенько ставили его в тупик, и ему приходилось подолгу размышлять, прежде чем ей ответить.

Сейчас они скакали бок о бок к воротам в сад в глубине которого располагался дом герцога.

— Такого счастливого дня у меня еще не было ни разу в жизни! — воскликнула Онора.

От герцога не укрылись восторженные нотки, прозвучавшие в ее голосе.

— Мне он тоже доставил истинное наслаждение, — тихо заметил он.

Сегодня они встали рано и сразу после завтрака отправились в один из отдаленных уголков поместья. Там находилась ферма, которую герцогу хотелось осмотреть.

Обратно они ехали вдоль ручья через луг, сплошь усеянный желтыми лютиками, пока не добрались до ослепительно-белого под черной крышей постоялого двора, стоящего на окраине деревни.

Они пообедали, а потом сидели на солнышке, потягивая домашний сидр. Герцог предупредил Онору о коварных свойствах этого напитка — опьянение всегда наступает незаметно.

— Ну ничего, — добавил он. — Если вы вдруг свалитесь с лошади, я довезу вас на своей.

— Позору тогда не оберешься, — подхватила Онора. — Разве настоящие герцогини могут себе позволить напиться?

— Конечно, нет! — воскликнул герцог, и Онора расхохоталась: так серьезно отреагировал он на ее шутливый вопрос.

Она бросила на мужа лукавый взгляд из-под ресниц.

— Вы боитесь, что я способна вас скомпрометировать? — не подумав, спросила она и осеклась.

Ей вспомнилось, как ее схватили на улице и отвезли к Кейт. Герцог, видимо, испугался тогда, что все станут болтать о похищении герцогини или что лорд Рокстон мог ее видеть с этими людьми.

Герцог, догадавшись, о чем она думает, поспешил ее успокоить:

— Все это давно прошло и быльем поросло. А на ваш вопрос отвечаю, что теперь, когда мы с вами познакомились поближе, уверен, из вас выйдет образцовая герцогиня.

Онора вздохнула.

— Мне не составило бы никакого труда ею стать, если бы была жива мама, да и папа следил бы за мной, чтобы я не наделала никаких ошибок.

— Теперь это буду делать я, — пообещал герцог.

— Но когда мы… вернемся в Лондон, вам очень скоро может наскучить жена, которая постоянно задает… вопросы.

Герцогу показалось, что Онору эта проблема волнует уже давно, и он поспешил ее успокоить:

— Поверьте, ваши вопросы доставляют мне огромное удовольствие. Единственное, что меня беспокоит, это что я не смогу ответить на все.

— Ну что вы! — возразила Онора. — Не думаю, что это доставит вам какие-то трудности. А еще мне очень хотелось вам сказать… Я очень рада, что у меня теперь будет своя личная библиотека.

Герцог рассмеялся.

— Что ж, если вдуматься, то более щедрого комплимента я еще никогда не получал, — заметил он.

— А я-то была уверена, что вы их столько получали, что вас уже ничем не удивить.

— Что-то никак я не пойму, Онора, вы меня дразните или подкалываете?

Онора, рассмеявшись своим звонким смехом, который так нравился герцогу, ответила:

— Ну что вы! Дразнить такую важную особу, как вы, у меня и в мыслях не было, а уж подкалывать вас я бы никогда не осмелилась.

Ответ герцога оказался для Оноры неожиданным:

— Когда вы молчите, Онора, то похожи на крохотного ангелочка, но когда вступаете в разговор, у вас на щеках появляются озорные ямочки, а в глазах выражение, которое не встретишь у святых.

— Если вы пытаетесь втолковать мне, что я похожа на дьяволенка, я расценю ваши слова как оскорбление, — заметила Онора. — Хотя, по-моему, лучше быть похожей на дьявола, чем на какого-то чуть не лопающегося от чувства собственного достоинства ангела из компании тех, что вечно сидят вокруг синего моря и играют на арфе.

— Так я и думал, что это сравнение придет вам в голову, — поспешно проговорил герцог. — Ведь у вас такая музыкальная натура.

Онора расхохоталась.

— На все-то у вас найдется ответ. Поэтому с вами так весело разговаривать. Впрочем, не сомневаюсь, что до меня вам об этом говорили многие прекрасные дамы.

Герцогу хотелось сказать, что, хоть он и был знаком со многими, как она выразилась, прекрасными дамами, занимался он с ними отнюдь не веселыми разговорами. Это удовольствие он смог позволить себе только с Онорой.

Они тронулись в обратный путь. Вскоре вдали показалась знакомая усадьба. Около нее уже суетились конюхи, выбежавшие навстречу хозяевам, чтобы взять под уздцы их лошадей.

— Поскольку мы встали рано и вы, без сомнения, устали, советую вам отдохнуть перед ужином, а я тем временем попробую отшлифовать свой жалкий умишко, чтобы потом встретиться с вами во всеоружии.

— Так нечестно! — воскликнула Онора. — Вы хотите поработать над собой, а мне, бедной, несчастной, малообразованной девушке, не даете такой возможности!

— Не очень точные характеристики, — намеренно сухо заметил герцог. — К ужину я вам придумаю что-нибудь получше.

Онора улыбнулась, отчего на щеке у нее тут же появилась очаровательная ямочка, и ангельским голоском проговорила:

— А я, в свою очередь, не сомкну глаз. Все буду лежать и думать, как бы получше развлечь моего господина и повелителя.

Герцог ответить не успел — в этот момент конюхи бросились к лошадям, и он, спешившись, помог жене выбраться из седла. Подхватив ее, чтобы поставить на землю, герцог в очередной раз подумал, какая она легкая. Но при всей своей хрупкости Онора, словно играючи, неоднократно укрощала самую норовистую лошадь, приводя мужа в восхищение.

Они поднялись рядышком по ступенькам, и, когда уже дошли до входной двери, Онора сказала:

— Еще раз большое спасибо за чудесный день.

Она взглянула на герцога, и ему пришло в голову, что глаза ее вобрали в себя весь солнечный свет этого дня и что счастливее женщины он никогда не видел.

Когда они вошли в дом, Онора стала подниматься по лестнице, а герцог, отдав шляпу, перчатки и кнут лакею, прошел в библиотеку.

Это была уютная комната, вдоль стен которой располагались книжные шкафы, а между ними кое-где висели великолепные рисунки лошадей, выполненные рукой Стаббса.

Как он и ожидал, на столе уже лежало изрядное количество писем — видимо, почта поступила утром после того, как они с Онорой уехали. На стуле у камина аккуратной стопкой были сложены газеты.

Герцог взглянул на письма и, так как ничего интересного он в них обнаружить не надеялся, решил заняться ими позже.

Он взял газету, отметив про себя, что в последние несколько дней ни политические, ни великосветские новости его уже не привлекали так, как прежде. В это время открылась дверь, и дворецкий, возникший на пороге, доложил ему:

— Графиня Лэнгстоун, ваше сиятельство!

На мгновение герцог словно окаменел. Потом положил газету и обернулся.

В розовом шелковом платье и мантилье в тон ему, как всегда, сногсшибательная, в комнату вплыла Элин Лэнгстоун.

Как только за дворецким закрылась дверь, она, протянув руки, устремилась к герцогу.

— Ульрих, дорогой, я просто должна была тебя увидеть! — проворковала она нежным голоском, который всегда позволяла себе с ним наедине.

Герцог, проигнорировав протянутые руки, сухо спросил ее:

— Как ты здесь очутилась, Элин?

— Я еду к Стиллингтонам, — ответила графиня, — и поскольку проезжала мимо, то решила воспользоваться возможностью, чтобы сказать тебе, дорогой, как я по тебе соскучилась.

На самом же деле ей пришлось проехать по крайней мере лишних пятнадцать миль, и герцогу это было отлично известно. Холодно глядя на нее, чего графиня, впрочем, не заметила, он проговорил:

— По-моему, Элин, тебе не следовало поступать так неосмотрительно. Если кому-то станет известно, что ты сюда приезжала, разговоров, как ты понимаешь, не оберешься.

Графиня беззаботно пожала плечами:

— Если вдруг кто-то и узнает об этом, что маловероятно, я объясню, что привозила тебе свадебные подарки от неких важных особ, которые ты и в самом деле найдешь в холле. А Джордж приедет к Стиллингтонам только завтра.

— У меня медовый месяц, Элин, — напомнил герцог, — и я считаю, что ты совершила большую ошибку, заехав сюда.

— Да будет тебе, дорогой, ворчать! — ласково упрекнула его Элин, придвигаясь к нему чуть ближе. — Я здесь и жду не дождусь, когда ты скажешь, что рад меня видеть и все еще любишь меня.

Она запрокинула голову, томно глядя герцогу в глаза и ожидая, что он коснется губами ее губ.

Герцог, однако, не пошевелился, продолжая смотреть на графиню с тем же непонятным ей выражением на лице. Откуда ей было знать, что в этот момент он внезапно понял, что его, как это ни парадоксально, больше не влечет к Элин Лэнгстоун.

У герцога было множество любовных интрижек, которые медленно, но неизбежно заканчивались. Но никогда еще печальный конец не наступал так внезапно, как это произошло сейчас. Можно сказать — упал занавес и представление окончилось.

Совсем недавно графиня способна была вызвать в нем непреодолимое желание. Герцог даже считал, что красивее любовницы у него еще не было. Ему даже не верилось, что сейчас он испытывает к ней лишь одно чувство: раздражение.

Он был взбешен тем, что она осмелилась приехать за город и ворваться к нему в первые же дни его медового месяца. Ведь если об этом узнают, всем станет ясно, зачем он женился на Оноре.

Элин, однако, и не догадывалась о его переживаниях и, наивно полагая, что знает, как вернуть своему любовнику хорошее расположение духа, положила руку ему на плечо и, запрокинув голову, одарила его томным взглядом.

Раньше эта уловка действовала безотказно. Стоило герцогу увидеть глаза, полные огня, слегка приоткрытые алые губки, как его охватывало страстное желание, какого он не испытывал ни к одной женщине.

Но сейчас, глядя на графиню, герцог не испытывал былых чувств, зато осознал свое намерение — выпроводить ее из дома, пока Онора не узнала о ее приезде. Ему живо припомнилось, что она поставила бедную девушку перед ужасным выбором — либо замужество, либо монастырь. Он и представить себе не мог, что женщина способна на такую жестокость, особенно та, которая что-то значила в его жизни.

До сих пор в ушах у него звучал вопрос, который Онора задала ему совсем недавно: «А тетя хорошая или плохая женщина?» Теперь-то он со всей уверенностью мог ей ответить, что тетя ее человек мерзкий и отвратительный. Впрочем, он это и раньше понимал умом, а теперь понял и сердцем.

Отступив на шаг, герцог произнес ледяным тоном, который, когда он этого желал, действовал на собеседника как ушат холодной воды:

— Полагаю, ты очень спешишь, Элин, посему не приглашаю тебя остаться с нами отужинать.

Графиня уставилась на герцога в полном недоумении, ее руки все еще были протянуты к нему, так как она не ожидала, что он внезапно отпрянет от нее.

— Следует ли понимать, Ульрих, что твои чувства ко мне переменились? — наконец недоверчиво спросила она.

— К чему обсуждать прошлое, моя дорогая Элин? — бросил герцог. — Ты прекрасно знаешь, я теперь человек женатый, и было бы крупной ошибкой портить дружеские отношения между мной и родственниками моей жены.

— Да о чем ты говоришь?! — голос Элин поднялся до визга. — Тебя что, околдовали? Что могло случиться за какие-то несколько дней, чтобы ты забыл о чувствах, которые мы испытывали, и о счастье, которое друг другу дарили?

— Помнится, я уже благодарил тебя за это, как ты его называешь, «счастье», — медленно проговорил герцог. — А теперь, Элин, позволь проводить тебя к карете. До Стиллингтонов еще долгий путь.

Обойдя ее, герцог направился к двери.

Некоторое время графиня стояла, застыв словно каменное изваяние, потом, опомнившись, протянула руку и умоляющим голосом позвала:

— Ульрих! Ульрих!

Ее голос эхом пронесся по комнате, и герцог даже испугался, что ее могут услышать, хотя это и было маловероятно.

Он обернулся и, холодно глядя на нее, бросил:

— Возьми себя в руки, Элин. Мы оба прекрасно знаем, что слуги любят так же болтать, как и те, кто находится на службе ее величества.

Когда смысл его слов дошел до графини, краска бросилась ей в лицо, глаза заметали громы и молнии, и, едва разжимая губы, она выдохнула:

— Я тебя прекрасно поняла, Ульрих. Так знай же, что я тебя ненавижу! Слышишь? Ненавижу!

Но, видимо, помня о том, что он ей только что сказал, она проговорила это почти шепотом.

Герцог молча распахнул дверь и вышел в холл.

Графине ничего не оставалось, как последовать за ним. Обернувшись, герцог учтиво и громко, чтобы услышали стоящие у входной двери слуги, проговорил:

— С вашей стороны было чрезвычайно любезно привезти эти свадебные подарки. Для нас с Онорой они представляют огромную ценность, и я тотчас же отправлю джентльмену, приславшему их, благодарственное письмо.

В это время графиня подошла к нему, и дальше они уже пошли рядом.

— Единственное, о чем я весьма сожалею, — продолжал герцог, — что у вас нет времени увидеться с Онорой. Мы только что вернулись с прогулки верхом, и она отдыхает. Боюсь, моя жена будет крайне огорчена, что вы не смогли ее дождаться.

Они вышли из дома и стали спускаться по ступенькам.

— Прошу передать мои наилучшие пожелания вашему мужу, — не умолкал герцог. — Мы с Онорой непременно письменно поблагодарим его и вас за тот великолепный прием, который вы устроили в честь нашей свадьбы.

Закончив свою речь, герцог небрежно поднес к губам руку графини и отошел в сторону, предоставив лакею помочь ей сесть в карету.

Дверца захлопнулась, кучер вскочил на козлы, и лошади тронулись.

Герцог не стал дожидаться, пока бывшая любовница уедет, быстро поднялся по ступенькам и исчез в доме.

На пути в библиотеку он понял, что выиграл тяжелую битву, понеся лишь незначительные потери.


После ужина герцог вместе с Онорой перешел в гостиную. Дворецкий налил в широкий стакан немного коньяку и подал его герцогу на серебряном подносике.

Герцог подождал, пока слуга выйдет из комнаты, и, поставив поднос на маленький столик, обратился к жене:

— Я хочу вам кое-что предложить, Онора.

Онора как раз подошла к роялю, собираясь, как и вчера вечером, что-нибудь сыграть мужу.

Вчера ее выбор пал на Шопена и Шуберта. Герцог внимательно слушал и, когда она закончила, попросил:

— А теперь сыграйте мне что-нибудь свое.

— Мне… мне как-то неловко играть после композиторов-классиков свои сочинения. Боюсь, они покажутся вам… дилетантскими.

— А по-моему, они расскажут мне о вас то, что вы стесняетесь рассказать сами, — неожиданно сказал герцог.

Онора с удивлением взглянула на него.

— Тогда этого тем более не стоит делать.

— Но почему? Я считал, что между нами не должно быть тайн.

— Есть вещи, которые… не следует знать никому.

— А вот я бы о них с удовольствием узнал.

— Почему?

Секунду поколебавшись, герцог ответил:

— Сыграйте мне, потом скажу.

— Ну теперь придется играть как можно осторожнее, чтобы своей игрой не сказать вам ничего лишнего, — улыбнулась Онора.

Герцог сидел и внимательно слушал, но Онора не стала играть долго.

— Я сегодня немного устала. Пожалуй, пойду спать.

— Да, конечно, — проговорил герцог каким-то отрешенным голосом.

Оноре показалось, что он думает о чем-то другом. Она постеснялась спросить, о чем именно, но мысли об этом не давали ей покоя еще вчера вечером.

Сегодня, услышав, что герцог собирается ей что-то предложить, Онора встала из-за рояля и, направившись к нему, сказала:

— Вы сегодня что-то очень серьезны.

— Так оно и есть, — отозвался герцог, глядя на жену.

Она была необыкновенно хороша собой, хотя и не осознавала этого. Платье из нежно-голубого шелка — цвета весеннего неба — было украшено не обычными розовыми розочками, а маленькими бутончиками белых полураспустившихся роз.

Герцогу пришло в голову, что и саму Онору можно сравнить с девственно-белой розой.

За эти несколько дней, проведенных вместе, герцог удостоверился в том, что понял еще в ночь после свадьбы — Онора не только юна и абсолютно неопытна, но и не умеет распознавать зло, хотя инстинктивно чувствует его.

Именно эта трогательная наивность вызывала в нем желание защитить ее от таких женщин, как Элин Лэнгстоун. Герцог хотел как можно осторожнее приоткрыть ей завесу над темными сторонами жизни, с которыми ей рано или поздно придется столкнуться.

Молчание затянулось, и Онора робким голоском переспросила:

— Так почему… вы так серьезны? Я что-нибудь не так… сделала?

— Ну что вы, конечно, нет, — ответил герцог и, взяв ее за руку, усадил рядом с собой на софу.

Почувствовав, как дрожь пробежала по ее телу, он еще крепче сжал ее пальцы.

— Мы были так счастливы, Онора, с тех пор, как приехали сюда, — заметил он. — И поэтому я предлагаю, если вы, конечно, не против, поехать куда-нибудь, где нас никто не смог бы побеспокоить.

Заметив на ее лице недоуменное выражение, он добавил:

— Боюсь, что, пока мы будем здесь, к нам то и дело будут наезжать с визитами.

Щеки Оноры окрасил слабый румянец, и, отвернувшись от герцога, она проговорила:

— Я слышала… сегодня вечером сюда приезжала тетя Элин, но… быстро уехала.

— Она привезла кое-какие свадебные подарки, и нам необходимо как можно скорее написать благодарственные письма дарителям, — бесстрастно проговорил герцог.

— А почему она… не захотела встретиться со мной?

— У нее не было времени.

— Как… я рада! — вырвалось у Оноры. Она немного помолчала и добавила: — Может быть, вы считаете, что мне не следовало этого говорить, но… я так счастлива здесь… что побоялась… как бы тетя не омрачила этого счастья.

— Поскольку и у меня нет никакого желания, чтобы она или кто-то другой это делал, — заметил герцог, — может быть, мы с вами, Онора, поедем в Шотландию?

На лице Оноры появилось неподдельное удивление.

— У меня есть дом на севере Сазерленда, где я обычно провожу август или сентябрь, — продолжал герцог. — Он очень уютный, хотя небольшой, и расположен в укромном уголке. В это время года река там кишмя кишит лососем и только-только начинает распускаться вереск.

Выражение удивления сменилось на лице Оноры полным восторгом.

— Больше всего на свете мне хотелось бы поехать с вами в Шотландию и увидеть все эти красоты! — воскликнула она. — Папа часто рассказывал мне, как ему там понравилось. Было бы просто замечательно поехать туда… вместе с вами.

— Тогда не будем откладывать нашу поездку, — сказал герцог. — Удобнее и быстрее всего туда можно добраться по морю.

— Это было бы великолепно, — согласилась Онора. — Не знаю, как мне благодарить вас за такой щедрый подарок!

Герцог, не выпуская ее руки из своей, взял ее за другую руку.

— Скажите мне, Онора, вы и вправду хотели бы поехать в Шотландию именно со мной? Значит, и я являюсь причиной вашего счастья?

— Ну конечно! — воскликнула Онора. — Вы были так добры ко мне… в эти… последние несколько дней, что я чувствую…

Она замолчала, словно боясь сказать лишнего, и герцог тихонько сказал:

— Прошу вас, договаривайте.

Онора покачала головой. Тогда он, по-прежнему не повышая голоса, попросил:

— Взгляните на меня, Онора.

Секунду поколебавшись, она послушно подняла к нему лицо.

Одного взгляда на нее герцогу было достаточно, чтобы понять — Онора явно смущена. Но в этот момент легкая дрожь прошла по ее телу, и герцог почувствовал, что небезразличен ей.

— Хотите я кое-что вам скажу? — спросил он проникновенным голосом.

Она молча смотрела на него, не отводя взгляда, а он между тем продолжал:

— Вы только что сказали мне, что в эти несколько дней были как никогда счастливы. У меня точно такое же чувство. Мне кажется, то, что мы оба ощущаем, есть не что иное, как начало любви.

Онора по-прежнему не отрывала от него взгляда, только на щеках у нее мало-помалу появлялся румянец — так рассвет окрашивает краешек неба в розовый цвет. Герцогу показалось, что краше своей жены он никого никогда в жизни не видел.

Пальцы ее дрожали, грудь порывисто вздымалась. Ласково глядя на нее, герцог проговорил:

— Я люблю вас, дорогая, но я боялся признаться вам в этом, чтобы не напугать.

— Я… я не боюсь, — прошептала Онора. — Но… вы и вправду уверены… что любите меня?

— А какие чувства вы сами ко мне испытываете?

Онора, потупив взор, проговорила дрожащим голоском:

— Все, что… мы делаем… так замечательно… так чудесно… Мне кажется… такого со мной еще никогда не было.

— А почему вам так кажется?

Секунду ему казалось, что она никогда не осмелится признаться.

— Потому что… вы рядом, — наконец тихонько прошептала она.

— Моя радость, то же самое и я чувствую по отношению к вам.

Герцог осторожно обнял ее и притянул к себе.

Почувствовав, как трепещет ее тело, он понял, что такого с ним еще никогда не бывало. Ни разу в жизни ни одна женщина не была ему настолько дорога, что хотелось защищать ее и беречь.

Прижав ее к себе еще крепче, герцог проговорил:

— А вы и вправду уверены, абсолютно уверены, что больше не боитесь меня?

— Я люблю вас, — сказала Онора. — Но я… не знала, что любовь может быть… такой.

— Какой же? — спросил герцог, чуть ли не касаясь губами ее губ.

— Как солнце и музыка… цветы и небо… — прошептала Онора.

Последние слова она произнесла невнятно, и герцог понял — она ждет, когда он ее поцелует. Его губы коснулись ее мягких и нежных губ, и герцога пронзило острое ощущение счастья. Такого с ним еще никогда не бывало, да он и не представлял себе, что можно испытывать подобное.

Он целовал ее со всей нежностью, на какую только был способен, словно она была какое-то бесценное сокровище.

Онора доверчиво прильнула к нему, и герцог понял, что она испытывает те же чувства, что и он. Он принялся целовать ее еще более страстно.

Наконец оторвавшись от ее губ, он тихо проговорил:

— Я люблю, я обожаю тебя, моя родная, желанная. А ты меня любишь?

— Я люблю… тебя, — ответила Онора. — Мне кажется… на свете есть… только ты.

Герцог снова поцеловал ее.

— А когда ты… впервые понял… что любишь меня? — спросила Онора, когда вновь обрела способность говорить.

— Когда я нес тебя наверх, после того как ты упала в обморок, я уже знал, что всегда буду защищать тебя и больше не позволю, чтобы ты подвергалась опасности.

— И ты был тогда… так добр ко мне… и так хорошо меня понимал.

— Я думал, что ты во мне нуждаешься, моя радость.

— Так… оно и было.

— А потом, — продолжал герцог, — с каждой минутой я влюблялся в тебя все сильнее и сильнее, пока уже не смог этого скрывать.

— Неужели ты и вправду меня любишь? Прошу тебя, скажи мне об этом еще раз.

Герцог вновь прильнул к ее губам и, немного погодя отстранившись, потянул ее за руку.

— Может быть, поднимемся наверх, моя хорошая?

Она затаила дыхание, и он быстро прибавил:

— Обещаю, я не сделаю ничего против твоей воли. Но, моя радость, хотя целовать тебя доставляет мне несказанное наслаждение, поцелуи — это лишь начало любви, и мне еще многому нужно будет тебя научить.

Спрятав лицо у него на груди, Онора прошептала:

— Я хочу… чтобы ты научил меня… И теперь, когда я знаю… что ты меня любишь… я хочу… чтобы у нас с тобой… был ребенок.

— Ну, с этим еще успеется, — улыбнулся герцог. — И тем не менее, моя любовь, мне кажется, что это будет красивый ребенок, поскольку дети любви не могут быть иными.

— Очень, очень красивый! — воскликнула Онора. — Ведь все, что я чувствую и что чувствуешь ты, так чудесно, словно сам Господь благословил нас.

Герцог понимал, что Онора права, и, не в силах больше сдерживать переполнявшую его радость, закрыл ей рот поцелуем.

Он и раньше испытывал безудержное желание, которое охватило его сейчас. Но где-то в глубине души чувствовал, что это еще не настоящая любовь, в честь которой поэты слагают стихи, а композиторы пишут песни.

И вот теперь наконец-то и ему довелось обрести свою любовь. И как это ни странно, она предстала ему в образе хрупкой молоденькой девушки, почти ребенка, которой были пока неведомы чувства зрелой женщины. Герцог был уверен — превратить нежный бутон в пышный цветок будет самым увлекательным занятием, которым ему когда-либо приходилось заниматься.

Сейчас ему казалось, что иметь такую жену — юную, нежную, не испорченную ни мужчинами, ни женщинами — счел бы за счастье любой мужчина.

Она принадлежала ему, ему одному, чистая, словно нетронутый лист бумаги, который ему предстоит заполнить. И от того, чем он заполнит его, зависит вся дальнейшая жизнь Оноры — хорошей она будет или плохой.

Осознав это, герцог на секунду почувствовал нечто вроде страха.

Перед его мысленным взором промелькнула вся его прошлая жизнь, и герцог внезапно устыдился многих своих поступков — они были недостойны его и несовместимы с его собственными идеалами. Он решил, что Онора никогда не должна узнать о его былых заблуждениях.

Целуя ее сейчас, герцог поклялся, как не клялся еще никогда в жизни, что будет достоин своей чистой, нежной жены.

— Я люблю тебя! — воскликнула Онора, когда он наконец оторвался от ее губ. — Люблю тебя! Люблю! Ты для меня все, о чем я мечтала и думала, что потеряла навсегда… когда мне пришлось выйти за тебя… замуж.

— Ты рада или огорчена? — шутливо спросил герцог.

Онора рассмеялась звонким смехом, который он так любил.

— Как ты можешь задавать такой… нелепый вопрос! Очень, очень рада!

И вдруг испуганно вскрикнула:

— Что было бы, если бы я отказалась стать твоей женой и приняла бы… постриг?

Герцог не ответил, лишь крепче поцеловал ее — ему страшно было вспоминать, что он мог ее потерять.

Рука об руку они направились к двери и поднялись по лестнице — им не было нужды выяснять, что им предстоит делать дальше, они и так без слов поняли друг друга.

У дверей спальни Оноры они с улыбкой глянули друг другу в глаза — и им опять все стало ясно.

Герцог пошел в свою комнату, где его уже ждал камердинер, а Онора в свою. Эмили, решив, что хозяйка устала и потому не хочет разговаривать, проворно и молча раздела ее.

Когда горничная вышла, Онора откинулась на подушки и стала ждать, когда откроется смежная дверь.

Ею овладело странное, но приятное возбуждение — тело налилось блаженным теплом, вокруг чудились чарующие звуки музыки. Это была та самая музыка, которую она уже сочинила, но сейчас в ней появился новый лейтмотив, пронизанный счастьем и радостью.

Дверь отворилась, и вошел герцог. Онора сразу почувствовала, как страстно он ее желает, как сильно любит, но и боится напугать.

Ей захотелось его успокоить, приободрить, и, протянув к нему руки, она проговорила:

— Я… ждала… тебя.

Герцог закрыл дверь и подошел к постели.

— Я так надеялся, что ты это скажешь, моя дорогая. Вчера вечером, после того как ты сыграла мне на рояле, я так страдал, что не могу войти в эту дверь и сказать тебе, как я тебя хочу.

— Но почему… ты этого… не сделал?

— Мне показалось, что еще рано. Ты могла бы посчитать, что мы чересчур быстро перешли от ненависти к этому восхитительному чувству — любви.

— Да… для меня оно и вправду… восхитительное.

Присев на краешек кровати, герцог взглянул на жену.

— О чем ты… сейчас думаешь? — застенчиво спросила Онора.

— Все ломаю себе голову, почему ты так не похожа на тех женщин, которых я знал раньше, — ответил герцог. — Ты красива, удивительно красива, но дело не только в этом.

— А в чем же?

— Ты очень чистая и добрая. Таких, как ты, я еще не встречал.

Онора взволнованно прошептала:

— Я очень рада, что ты обо мне такого мнения. Обещаю, я буду стараться… очень стараться… остаться такой же, чтобы тебе… не пришлось меня стыдиться.

Герцог обнял ее, но не стал целовать, как она ожидала, а просто прижался щекой к ее щеке.

— Если ты хочешь сделать это ради меня, то и мне нужно вести себя так, чтобы ты мной гордилась. Но тебе придется мне в этом помочь.

— Ну это будет нетрудно, — заметила Онора. — Ведь любовь дается самим Господом.

— Да, — согласился герцог. — Однако мы живем на земле, моя бесценная, и всегда есть соблазн совершить какой-нибудь неблаговидный поступок.

Проговорив эти слова, герцог удивился, почему раньше эта мысль, такая очевидная, никогда не приходила ему в голову. Видимо, он слишком много времени проводил с женщинами, порочными до глубины души. Теперь, когда, словно дар небес, в его жизнь вошла Онора, такая чистая и невинная, герцог испугался, что прошлое может каким-то образом повлиять на их счастливую совместную жизнь.

Онора, словно прочитав его мысли, обняла его за шею и прошептала:

— Я люблю тебя и знаю… о чем ты сейчас думаешь… Но ведь… ты мне кажешься… самым лучшим человеком на свете.

У герцога перехватило дыхание. Наклонившись, он коснулся губами ее губ.

Он целовал ее бережно и нежно, пока не почувствовал, что желание, уже бушевавшее в нем, охватило и Онору. Тогда он скинул халат и лег в постель рядом с ней. Онора доверчиво скользнула в его объятия, герцог крепко прижал ее к себе и в тот же момент понял — их любовь настолько сильна, что преодолеет все трудности и очистит их самих, смыв все плохое, мелочное и злое. Потому что эта любовь, которую Онора считает даром Божиим, и в самом деле является таковой и останется с ними навсегда.

— Я люблю тебя, моя драгоценная, ненаглядная, единственная, — прошептал он срывающимся голосом.

Сердца их сладостно замерли в груди, мир вокруг окутал яркий свет, зазвучала нежная музыка, и любовь, заключив герцога с Онорой в свои трепетные объятия, понесла их высоко в небеса.


home | my bookshelf | | Нежеланная женитьба |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу