Book: Ангел в сетях порока



Ангел в сетях порока

Барбара Картленд

Ангел в сетях порока

Примечание автора

Я написала этот роман потому, что именно таким открыла для себя Мейфэр, впервые выходя в свет в начале двадцатых годов.

Большинство героев этой истории — реальные люди. Я пыталась передать атмосферу клубной жизни тех лет. Главная героиня наделена чертами автобиографическими, с той только разницей, что волосы у меня были белокурые, а денег не было!

* * *

Предстоящее не столько волнует, сколько пугает меня.

Я так долго ждала этого момента, что теперь, когда он вот-вот наступит, с трудом верю в реальность происходящего.

Тетушку Дороти я совсем не знаю, виделась с ней всего лишь раз, и то это было давно, еще до того, как я пошла в школу. Конечно, мне хотелось бы, чтобы в свет меня вывела мама.

По-моему, добрую половину сказок следовало бы сочинить про дурных отчимов. Нет, мой не похож на злодея — представьте себе этакую домашнюю ручную зверюшку. Все его недостатки сводятся к одному — в течение многих лет он служит губернатором в самом отдаленном уголке Англии.

Расставание с монахинями, как ни странно, оказалось нелегким. Ведь если вдуматься, они были очень добры ко мне, хотя, разумеется, два года, что я провела в их обществе, я беспрестанно жаловалась на них.

Почему человек вечно ропщет на власть, не важно, хорошую или плохую? Непонятно.

Никогда не думала, что так тяжело будет с ними прощаться. Малютка сестра Агнес призналась мне как-то, что с ужасом ждет начала учебного года, когда приезжают новые девочки. Ведь многие из них могут оказаться строптивыми и невоспитанными. Интересно, была ли я строптивой и невоспитанной? Самой о себе трудно судить.

Так или иначе, вот она — я, взволнованная, растерянная, с каким-то непередаваемым чувством тошноты.

Нечто подобное я уже испытала на пароме, но теперешнее ощущение, по-моему, еще хуже… Как будто все внутренности дрожат, копенки подгибаются и земля уходит из-под ног.

Еще пять минут, и мы прибудем в Лондон; там-то все и начнется!

* * *

Никак не могу понять, нравится мне тетушка Дороти или нет. Она совершенно не похожа на тот образ, который сложился в моем воображении.

Судя по всему, она должна со страшной силой притягивать к себе мужчин — ее дом во всякое время суток полон представителей сильной половины.

Дом восхитительный. Признаюсь, он произвел на меня исключительное впечатление. Я просто влюбилась в китайскую гостиную с лакированной красной мебелью на фоне белых стен, не говоря уж о божественной красоты вышитых занавесках.

Мне кажется, что именно этот стиль больше всего и подходит тетушке Дороти с ее темными волосами, маленьким овальным личиком и черными глазами.

Интересно, кто все те мужчины, собравшиеся в гостиной в момент моего приезда?

Никогда в жизни я так не боялась, когда, подходя к двери, услышала, как дворецкий громко провозгласил:

— Мисс Максина, миледи!

Моим глазам предстала невероятная толпа народу, все смеялись и во все горло выкрикивали разные замечания. Интересно, они вообще способны говорить тихо?

И тут я увидела тетушку Дороти, такую маленькую и ладненькую, что рядом с ней почувствовала себя неуклюжей дылдой. Я знаю, что одета не самым лучшим образом, но по сравнению с ее нарядами мои показались мне просто чудовищными.

Тетушка воскликнула:

— Максина, дорогая! Как я рада тебя видеть! Надеюсь, с нами ты хорошо и весело проведешь время.

Не успела я и рта открыть, как со всех сторон стали раздаваться сочувственные возгласы. «Подумать только! — охали гости. — Дороти выводит в свет племянницу, хотя сама еще так молода!» Я почувствовала себя неловко, буркнула нечто вроде «спасибо» и спросила, нельзя ли пройти к себе в комнату.

Спальня моя — просто прелесть, как и все прочее в доме, а окна выходят прямо в сады на Гровенор-сквер.

Моя ближайшая подруга Тельма, которая знает абсолютно обо всем, говорила мне, что Гровенор-сквер — самое модное и роскошное место в Лондоне.

Что ж, в этом нет ничего удивительного — мой дедушка был очень богат и, когда умер, завещал разделить все свое состояние между папой и тетушкой Дороти.

Мой папа тоже умер, и я, по достижении двадцати одного года, должна получить кое-что из его денег — по крайней мере так мне говорят. Пока же, надеюсь, мне выдадут хоть какую-то сумму на покупку платьев.

Интересно, я хорошенькая?

Я всегда думаю, как ужасно, когда во время танцев тебя никто не приглашает и вся надежда на заранее расписанные танцы (так случалось у нас в монастыре с толстушками-немками, чересчур скучными и неповоротливыми).

Брат Тельмы, Томми, говорит, что у меня беспокойное выражение лица. Не знаю, что он имеет в виду. Хотя догадываюсь.

Томми вообще очень часто высказывает странные вещи; впрочем, он — художник и имеет отличные от большинства людей представления.

В Париже у него прелестнейшая студия, и мы с Тельмой частенько бывали в ней во время коротких каникул. Как сейчас вижу нагромождение старинной мебели, которую он отыскивал на распродажах — в стиле Людовика XIV и Людовика XV, — несколько очаровательнейших вещичек Буля[1], вперемежку с мольбертами и другими атрибутами, обычными в студии художника.

Кроме того, у Томми мы нашли целый ворох испанских шалей и шелковых отрезов. Мы с Тельмой, бывало, заворачивались в них и упрашивали Томми написать с нас портрет, но он так и не согласился.

Он скептически относился к нашим суждениям о живописи и нередко отпускал довольно грубые шутки в наш адрес. Я, в свою очередь, не очень высокого мнения о его творчестве, правда, сказать ему об этом так и не осмелилась.

В прошлом году он выставлялся в Salon des Independants[2], его картина называлась «Лежащая фигура в жаркий день» и изображала зеленую, точно горошек, женщину под зонтом, явно пострадавшую от крапивных ожогов.

По-моему, полное безобразие, но критики расхваливали — Тельма показала мне несколько вырезок из газет.

Однажды мы разговорились о различных типах внешности, и Томми заявил, что Тельма определенно принадлежит к типу американских индейцев. Тогда я спросила, к какому типу можно отнести меня, и Томми довольно раздраженно заметил:

— Ох, Максина, в тебе нет ничего устоявшегося!

— Объясни, что это значит? — попросила я.

Томми отказался, и тогда я буквально взмолилась, словно выпрашивала у матери-настоятельницы дополнительную прогулку. Томми рассерженно отвернулся и с досадой бросил:

— Проклятие, Максина, ты надоедлива, как москит!

Потом, взяв за подбородок, откинул назад мою голову и внимательно посмотрел мне в глаза. Внезапно у меня возникло странное ощущение, что сейчас произойдет нечто потрясающее.

Выражение лица Томми было столь необычно, в его колючем взгляде промелькнуло что-то такое, что заставило мое сердце невольно дрогнуть, а предчувствие — превратиться почти в уверенность. Но Томми вдруг отдернул руку, бросился в другой конец комнаты и заиграл на пианино. Я была в полном замешательстве, не знала, что и сказать, вдобавок граммофон и пианино издавали такой невероятный шум, что мы все принялись хохотать. Так Томми больше ничего и не сказал мне.

Кажется, минула вечность с тех пор, как я его видела в последний раз, хотя в действительности прошло всего часов восемь. Они с Тельмой приехали провожать меня на Gare du Nord[3] и принесли дивные розы. (Теперь они завяли и совсем поблекли.) Я, наверно, выглядела не лучшим образом, так как ужасно плакала. До того ненавистна была мне предстоящая разлука с Тельмой, с которой мы стали почти как сестры. Она уезжает в Америку, где ей предстоит дебютировать осенью.

В момент отправления поезда я протянула Томми руку, он поцеловал ее, как настоящий француз, и сказал:

— Au revoir[4], Максина! Мы с тобой обязательно увидимся, очень скоро… как только ты вырастешь!

Не знаю, что он хотел этим сказать, — ведь я и так уже совсем взрослая. В конце концов, мне почти девятнадцать — почтенный возраст, особенно если учесть, что нынче большинство девушек выходят в свет в семнадцать.

Я упустила почти два года, однако мама проявила удивительную твердость в этом вопросе. По-моему, из-за того, что не имеет возможности сама меня вывести.

Странное дело, но мне почему-то кажется, что мама не симпатизирует тетушке Дороти. Когда мы все вместе жили в Сомерсете, между ними не было особой дружбы.

Ах, какое тогда было прекрасное время! Мы были очень счастливы — по крайней мере я, так как у меня был пони, а у мамы — сад, индюшки, цыплята, если же ей хотелось отправиться на охоту, всегда находились желающие подсадить ее в седло.

А потом в один прекрасный день она вернулась со званого обеда вся раскрасневшаяся и взволнованная. Ее сопровождал высокий, вполне симпатичный, только староватый господин. Мама сказала:

— Ральф, дорогой, это моя крошка Максина.

Я была не такой уж и крошкой, но замечала, что люди всегда говорят о своих единственных чадах в патетическом тоне.

Мама продолжала:

— Максина, милая, это мой давний друг, сэр Ральф Стрейндж. Он только что вернулся из-за границы.

— Здравствуйте, — сказала я.

— Здравствуйте, — ответил он и посмотрел на маму, и та торопливо проговорила:

— Не пойдешь ли вместо меня покормить цыплят, дорогая?

Было всего четыре часа, а цыплят раньше шести никогда не кормили. Впрочем, я догадалась, что это предлог, и ушла, оставив их наедине.

На кухне суетилась Марта. Увидев меня, она заявила:

— Цыганка нагадала скорую свадьбу в нашем доме — помяните мои слова, мисс Максина!

— Какая цыганка? — спросила я. — И какая свадьба?

— Цыганка, что заходила к нам на прошлой неделе, — отвечала Марта, — с ярмарки.

Тут я вспомнила, что действительно видела цыганку, и с некоторой тревогой спросила:

— А чья свадьба, Марта?

— Чья ж еще, как не вашей матушки, — пояснила она.

Я не поверила, но цыганка оказалась права — через месяц моя мать и сэр Ральф поженились. Меня отослали в Париж, а сами уехали в глухую провинцию, где мистер Стрейндж и по сей день служит губернатором.

Все произошло так стремительно, что я не успела оглянуться, как уже была в монастыре, среди совершенно чужих людей, безо всякой надежды увидеть в ближайшем будущем свою матушку.

Кончилось все тем, что меня пообещала «вывести» тетушка Дороти.

Ее имя не сходит со страниц лондонских газет. Ее фотографии постоянно красуются в «Татлере» под заголовками: «Прекрасная хозяйка лондонского дома» или «Красавица супруга известного политического деятеля».

Она действительно очень красива и, безусловно, обладает великолепным вкусом. Лучшее тому доказательство — ее изысканные туалеты и продуманный интерьер ее дома.

Хорошо бы немножко побольше знать о людях, с которыми мне предстоит встретиться.

Интересно, много ли я заведу друзей? Ах, как сейчас мне не хватает Тельмы! У нее острый, наблюдательный ум, и она никого не боится.

А я, если честно, умираю от страха допустить какую-нибудь ошибку. Впрочем, надеюсь на свою интуицию.

В любом случае переживать раньше времени — глупо!

* * *

Пока я еще не могу со всей определенностью сказать, нравится мне здесь или нет.

Вчерашний вечер принес столько новых впечатлений, что я не в состоянии осмыслить ни одно из них. Единственное, что я пока поняла, — мне не очень-то по душе тетушка Дороти.

Она изо всех сил хочет казаться доброй и мягкой, но я чувствую, что это маска, за которой прячется жесткая и холодная натура. Какой смысл в ее блеске и великолепии, если рядом с ней чувствуешь себя неуютно? Все равно что спать, подложив под голову бриллиант вместо подушки.

К этому вечеру она для меня заказала прелестное платье — разумеется, белое, так как я дебютантка, но расшитое зелеными листьями и с чудесной кружевной юбочкой.

Я почувствовала себя в нем настоящей леди. И действительно, еще ни одно платье так великолепно не сидело на мне, выгодно оттеняя рыжие волосы. Мейбл — горничная тетушки Дороти — уложила их на затылке волной. Результат превзошел наши ожидания.

И вот наконец я спустилась вниз. Почти все приглашенные на обед были в полном сборе, великолепно одетые, оживленные, смеющиеся. Правда, говорили они, на мой взгляд, на каком-то странном наречии.

За каждым словом следовало «дорогой», «дорогая» или «божественно», то и дело произносились фразы, в которых для меня ничего смешного не было, однако окружающие буквально покатывались со смеху.

Я отказалась от предложенного коктейля, а тетушка Дороти сказала:

— Дорогая, чем раньше привыкнешь, тем лучше, коль уж ты попала в наше общество.

Я сделала несколько глотков — не скажу, чтоб мне очень понравилось. Улучив момент, я спрятала недопитый бокал за фотографией в рамочке.

Обед был назначен на половину девятого, однако все собрались лишь после половины десятого.

В моем представлении опоздание — вещь недопустимая в приличном обществе, однако никто не возмутился, когда некий джентльмен, которого все называли Гарри, явился чуть ли не через час, небрежно бросив:

— Извините, господа! Я так наслаждался, принимая теплую ванну, что забыл обо всем на свете!

А тетушка Дороти сказала:

— Дорогой, я просто в бешенстве. — Но в глазах ее можно было прочесть совсем иные чувства.

Гарри, пожалуй, самый интересный из всех присутствующих мужчин и явно важная персона, так как вокруг него все так и суетятся, и хохочут над каждой его шуткой, и прислушиваются к каждому его слову.

Он высокий, довольно привлекательный, только держится надменно.

Правда, с дамами он предельно любезен — каждой наговорил комплиментов, особенно тетушке Дороти. Хотя меня не покидает чувство, что он говорит не то, что думает.

Как я уже заметила, дамы здесь одеваются великолепно и носят сногсшибательные драгоценности.

Я обратила внимание на одну девушку, которая, как мне показалось, была значительно старше меня. Однако вскоре выяснилось, что она только в этом году дебютировала. Ярко накрашенное лицо, массивные бриллиантовые серьги в виде капель и дорогие браслеты — все это делало ее значительно старше, так что я чуть было не записала бедняжку в ровесницы тетушки Дороти.

Когда я рассказала об этом своей тетушке, она рассмеялась и заметила:

— О, через год-другой она помолодеет. Сначала всем хочется походить на супругу Мафусаила[5].

И здесь она была абсолютно права — мне самой постоянно хочется быть старше, чем я есть на самом деле.

Все было бы даже ничего, если бы не мой постоянный страх допустить какой-нибудь промах или попасть в неловкое положение!

Очень трудно сообразить, что и когда сказать. Похоже, здесь никто не договаривает до конца ни одной фразы, и все говорят одновременно, при этом не придерживаются какой-либо конкретной темы, а просто болтают о всяких пустяках да рассказывают невероятные истории, якобы с ними случившиеся.

После обеда мы все отправились в клуб «Эмбасси» — одно из самых шикарных мест в Лондоне, где можно потанцевать. Я очень много слышала об этом клубе, но, попав туда, испытала легкое разочарование.

Это оказалось длинное, выкрашенное в желтый цвет помещение, не очень-то хорошо освещенное; здесь было многолюдно и душно. Но когда я уселась за столик и огляделась, прислушиваясь к разговорам, то сразу поняла, что все присутствующие персоны очень важные или известные.

Сначала тетушка Дороти мне рассказала про двух-трех человек, а потом я пошла танцевать с джентльменом по имени Сесил, он был знаком абсолютно со всеми.

Пока мы кружили в танце, каждый второй обращался к нему с каким-нибудь вопросом. Тот отвечал с неизменной любезностью, а потом сообщал мне, кто есть кто, при этом ужасно потешаясь над всеми.

В зале присутствовали женщины, каждая из которых считала себя одетой лучше всех в Европе, но вот две из них явились в одинаковых платьях, и разразился страшный скандал.

А в какой-то момент поднялось невероятное волнение из-за того, что один молодой человек появился в обществе не с той женщиной, которую все ожидали увидеть. В общем, нравы здесь царят самые невероятные.

Я танцевала с Гарри, который был очень мин со мной.

Неожиданно он спросил:

— Вы что, боитесь?

В его словах не было и тени той иронии, с которой обычно ко мне обращались тетушка Дороти и другие, точно я комнатная собачка или несмышленое дитя.

Интересно, почему дебютантки производят подобное впечатление?

— Да, пожалуй, боюсь, — призналась я.

— Ничего, — утешил он, — через день-другой вы привыкнете к этой жизни, и она не будет вам казаться такой загадочной и сложной.

Я поблагодарила его за добрые слова, а он покачал головой:

— Пустяки! Мне ужасно жаль видеть вас брошенной на съедение этой толпе!

Я не стала спрашивать, что он имеет в виду, но почувствовала, что в его словах заключалось нечто не слишком лестное для тетушки Дороти.

Мы танцевали тур за туром, останавливаясь лишь тогда, когда кому-то было необходимо переговорить с Гарри. Дамы глядели на меня с величайшим изумлением. Одна сказала:



— Господи помилуй, Гарри, кто это рядом с тобой?

— Позвольте представить племянницу Дороти, — ответил он.

— Ох! — вздохнула она не то с облегчением, не то с некоторым разочарованием, словно предполагала что-то совсем иное.

Но меня мало заботили незнакомые дамы, все мое внимание было сосредоточено на Гарри. Он рассказывал мне про Лондон и про множество вещей, которыми я смогу насладиться в этом городе.

Наконец я отважилась и задала ему вопрос:

— А чем вы занимаетесь?

— В данный момент ничем, — признался он, — поскольку отец мой не так давно умер, и я унаследовал полностью обустроенное поместье.

Оркестр смолк, и нам ничего не оставалось, как вернуться к столу. Мне показалось, будто тетушка Дороти вовсе не рада нас видеть. Она сказала довольно-таки едким тоном:

— Теперь мне хотелось бы потанцевать с вами, Гарри, или вы предпочитаете общество малых деток?

Он встал и, не сказав ни единого слова, направился к соседнему столику, за которым сидели, очевидно, его приятели; между ними завязалась оживленная беседа.

Тетушка Дороти с негодованием посмотрела ему вслед и нервно забарабанила по столу пальцами — было видно, что она с трудом сдерживает клокотавшую в ней злость.

Примерно в половине первого, когда я буквально валилась с ног от усталости после такого тяжелого дня (одна переправа на пароме чего стоила!), присутствующие засуетились, и я, облегченно вздохнув, решила, что мы разъезжаемся по домам.

Но не тут-то было!

Общество отправилось в забавный маленький ночной клуб, где при входе мы записались под вымышленными именами, что-то вроде «мисс Браун», «Джонс» или «Смит».

Все это выглядело довольно глупо, так как привратник точно знал, кто такая, к примеру, тетушка Дороти, и называл ее «миледи», хоть она записала в книжке «миссис Смит»!

Мы спустились вниз по длинному ряду ступеней и оказались в небольшой комнатке с очень низким потолком. В центре толпились люди, исполнявшие какой-то дикий танец под оглушающие звуки пианино и барабана.

Многих из танцующих мы видели раньше в «Эмбасси», и сейчас они нам махали и что-то кричали.

Когда мы уселись за столик, подскочил официант и спросил:

— Что будем пить?

Кто-то заказал шампанское, и его подали в большом стеклянном кувшине — из опасения оказаться застигнутыми врасплох полицией[6].

Я не увидела тут ничего забавного, впрочем, может быть, причиной тому была моя усталость. Несколько посетителей вели себя особенно шумно, швыряясь подносами официантов. Женщины после неистовых плясок имели ужасный вид: волосы растрепаны, лица красные.

Мне это показалось особенно смешным, потому что в «Эмбасси» они держались строго и даже чопорно.

Пока мы сидели за столиком, к тетушке Дороти подошел довольно пожилой мужчина и попросил, чтобы его мне представили.

Все захохотали, и кто-то сказал:

— Хьюго, вы неисправимы!

Тетушка представила нас, назвав незнакомца лордом. Его имени я не разобрала в шуме голосов. Женщина напротив меня сказала:

— Не связывайтесь с ним, Максина! Он чудовищно испорченный… правда, Хьюго?

Тогда кто-то из мужчин сказал, обращаясь к моей vis-a-vis:

— Уж вам-то как никому должно быть это известно, Ада.

В ответ дама состроила ему гримаску и ничуть не обиделась.

Лорд Хьюго — так, по-моему, его звали — обратился ко мне:

— Пойдемте потанцуем?

Я не решилась отказаться и поднялась, чувствуя немалое смущение, поскольку все захохотали и стали выкрикивать что-то.

Он, наверно, был очень красив в молодости, теперь же выглядит весьма потасканным. Кроме того, мне ужасно не понравилось, что он держал меня чересчур крепко, я просто еле дышала.

— Я нахожу вас очаровательной, — наклонившись, заметил он.

Я не нашла что сказать, кроме «спасибо», и он продолжал:

— Вы позволите мне иногда видеться с вами и окажете хоть какое-то снисхождение?

Я очень вежливо объяснила, что не могу ничего обещать, пока не узнаю о намеченных для меня тетушкой Дороти планах.

— О, тогда все в порядке, — заявил лорд Хьюго. — Я сам поговорю с Долли. Разрешите мне показать вам самые восхитительные места в Лондоне. А после этого, может быть, вы будете полюбезнее со мной?

Я сказала, что всегда и со всеми одинаково любезна, зачем же для него делать исключение?

Он усмехнулся, потом прижал меня еще крепче.

— Какая вы милочка!

Я подумала, до чего он противен, кроме того, я не выношу, когда меня тискают, так что, сославшись на утомление, пожелала вернуться за столик.

— Когда я вас снова увижу? — настаивал лорд, и я ответила, что, к сожалению, не могу ничего планировать.

— Я завтра вам позвоню, — пообещал он, и, сжав мне руку, добавил: — Не могу вас отпустить… мы должны снова потанцевать.

Но я твердо отказалась и вернулась к столику.

Он потащился следом, пытаясь выпросить еще один танец, в результате чего я довольно решительно сообщила тетушке Дороти, что ужасно измучилась и должна ехать домой.

— Господи милостивый, — посетовала она, — эти юные существа не способны даже развлечься как следует! То ли дело мы, старушки!

Тогда лорд Хьюго сказал:

— Я сам доставлю ее домой, не беспокойтесь, Долли!

Я ужаснулась перспективе остаться с ним наедине и стала уверять, что готова подождать тетушку.

— Ерунда, — сказала она. — Раз устала, лучше иди. Хьюго подвезет тебя — ему по дороге.

Больше всего на свете я не хотела возвращаться домой с этим чудовищным стариком и начала было утверждать, что действительно хочу остаться, и тут Гарри сказал:

— Я тоже устал и тоже еду домой.

— Ох, обождите еще пять минут, Гарри, — сказала тетушка Дороти, — тогда и меня захватите.

— Нет, — отказал он. — Пожалуй, поеду с Максиной и Хьюго.

Кажется, в этой компании все называют друг друга по именам.

Тетушка Дороти настаивала:

— Гарри, я действительно прошу вас подождать.

— Очень жаль, дорогая, но я умираю от усталости, — отвечал он.

Я поняла, что тетушка Дороти была вне себя от ярости. Не посмотрев даже в мою сторону, она пошла танцевать с каким-то рыжеволосым джентльменом. Лорд Хьюго, казалось, тоже не выражал особого восторга.

В полном молчании мы сели в такси и доехали до Гровенор-сквер, практически не разговаривая. Лорд Хьюго лишь сказал на прощание:

— Я позвоню вам завтра утром, милочка! — и попытался снова пожать мне руку, но я ее быстро вырвала. Гарри тем временем вылез из машины и открыл передо мной дверцу. Проводив меня до ступенек дома, он, прощаясь, сказал:

— Доброй ночи… и приятных снов, дебютантка!

— Спокойной ночи… и огромное вам спасибо. — Последние слова я проговорила шепотом, и он улыбнулся:

— Все в порядке!

Я было хотела выразить надежду, что тетушка Дороти не слишком рассердилась на него, но передумала.

Гарри приподнял шляпу и вернулся к машине прежде, чем я успела еще что-нибудь вымолвить.

* * *

Сегодня у меня состоялся разговор с тетушкой Дороти!

По монастырской привычке я проснулась рано и хотела встать, но Мейбл уговорила меня полежать еще немного: внизу и камин не горит, и к завтраку ничего не готово.

Я не спеша почитала газеты, которые она принесла вместе с завтраком. Забавно завтракать в постели после суровой монастырской жизни. До чего я ненавидела колокол в половине восьмого!

Только я поднялась, чтобы принять ванну, как за мной прислала тетушка Дороти.

Ее спальня выдержана в желтовато-зеленом тоне с оранжевыми шелковыми занавесями и золоченой кроватью, самой огромной, какую я только видела.

Простыни абрикосового цвета, а на самой тетушке Дороти — прелестнейшая пижама, отделанная страусовыми перьями.

Тетушка вовсе не так молода, как я думала: кожа без румян весьма желтая, глазки без макияжа совсем крошечные.

Когда я вошла, она отдавала секретарше приказания и жутко злилась, однако, увидев меня, улыбнулась:

— Доброе утро, Максина.

И уже совсем другим тоном обратилась к секретарше:

— Это все, мисс Робертс, и ради Бога, хотя бы на этот раз пошевелите мозгами, если они у вас, конечно, имеются.

Мисс Робертс, несчастная, измученная с виду девушка с сальными волосами и в очках, при последних словах совсем съежилась и поспешно вышла из комнаты.

— Ну, Максина, — резко проговорила тетушка Дороти, когда мы остались одни, — я хочу поговорить с тобой о тебе. Сядь, пожалуйста!

Я взяла стул и придвинула ближе к кровати.

Тетушка Дороти удобно устроилась, подложив за спину шелковую подушку с кружевной оборкой. А потом, бросив на меня пристальный взгляд, сказала:

— Ты хорошенькая малышка. Полагаю, тебе это известно?

Я вспыхнула — ее слова были для меня неожиданностью.

— Никогда не стыдись того, что имеешь, — отрывисто продолжала она. — Сама не назначишь себе цену — никто другой не оценит, и именно это я намерена тебе втолковать. Ты начинаешь выезжать в свет. Это значит, что в скором будущем ты познакомишься с очень милыми людьми и со временем найдешь себе мужа… Не спорь! — добавила она, когда я попыталась возразить. — Разумеется, ты должна выйти замуж, а в наши дни чем скорее, тем лучше, ибо достойный мужчина — большая редкость, а желающих его заполучить очень много. Надеюсь, у тебя хватит ума и обаяния, чтобы выдержать эту конкуренцию.

И вот еще что — ты сама должна о себе позаботиться. Не могу же я тратить все свое время на то, чтобы охранять твою девственность. Тебе придется приспособиться к моему образу жизни и обществу, в котором я вращаюсь.

Твоя мама, конечно, только и мечтает, чтобы ты попала в высшее общество. Но вся беда в том, что такого общества уже давно не существует.

Осталось несколько зануд, которые до сих пор устраивают танцы для девчушек в длинных перчатках — дебютанток, хихикающих по углам и пьющих лимонад, за которыми зорко наблюдают их маменьки. Но уверяю тебя, Максина, здесь ты не встретишь достойного человека — двух-трех желторотых юнцов — возможно, но не настоящего мужчину.

И чем скорее ты научишься жить независимо, тем лучше. Ты не дитя, Максина, тебе почти девятнадцать, тебя и так, на мой взгляд, слишком долго продержали взаперти.

Ты сама можешь за себя отвечать и сама можешь добиться успеха. Скоро ты станешь богатой наследницей, но, будь ты даже богаче Креза, никто не сделает тебя счастливой, если сама не постараешься.

Современное общество состоит из забавных людей. Не имеет значения, кто они и откуда явились, просто тех, с кем приятно в компании, принимают везде… ну а зануды сидят дома.

Запомни это, Максина. Я всегда рада в любой момент дать тебе совет, и ты каждый месяц будешь получать деньги на платья. На этот счет поговори с мисс Робертс. Ну, дорогая, тебе все ясно?

— Да, тетя Дороти, и спасибо, что вы меня приняли.

— Очень хорошо, — заключила она. — А теперь беги, милочка. У меня еще столько дел!

Когда я выходила из комнаты, зазвонил телефон, и я услышала за спиной:

— Ах, это ты, дорогая…

Что за странная речь, никак не могу привыкнуть к ней!

Я тоже надеюсь, что у меня есть сексапильность. Интересно, как люди это определяют? Хорошо бы, чтобы сексапильность измерялась термометром.

Вполне очевидно, что тетушке Дороти не хочется слишком долго возиться со мной. Ах, если бы только мама была рядом… И объяснила мне множество непонятных вещей.

Почему-то, несмотря на все заверения тетушки Дороти, я, кажется, никогда не отважусь задавать ей интересующие меня вопросы.

* * *

Дядюшка Лайонел — душка. Высокий, представительный, с благородной сединой на висках и тем выражением озабоченности и тревоги на лице, которое так характерно для дипломатов и политиков.

Обычно он выглядит слегка рассеянным, словно мысли его витают где-то в облаках, но при виде меня он оживляется и очень мило шутит. Он говорит, что я очень похожа на свою мать, такая же хорошенькая. Когда-то он был в нее влюблен. Он считает, что со временем из меня получится прелестная женщина.

Однажды он спросил, что я делала все это время после приезда в Лондон, и я рассказала, что тетушка Дороти, накупив мне кучу нарядов, возила меня по ночным клубам.

Он слегка поморщился:

— Не думаю, что это самые интересные места в Лондоне, Максина! Приезжай как-нибудь в Палату, и тебе откроется другая сторона жизни Лондона, более достойная твоего внимания.

Я с радостью согласилась, и он пообещал взять меня в Палату общин на ленч в следующую среду и все мне там показать, в том числе, разумеется, и Палату лордов.

Да, дядюшка невероятно мил, правда, тетушка Дороти так не считает. Она с ним бывает чрезвычайно груба и частенько говорит:

— Стоит только Лайонелу появиться, как сразу же разрушается атмосфера любви и доверия!

Днем мы почти ничем не заняты, если не считать посещений портнихи и парикмахера. До коктейлей тетушка Дороти играет в бридж или в триктрак, ну а уж потом мы погружаемся в пучину светских развлечений до самого утра.

Я часто вижу Гарри.

Оказывается, его зовут сэр Гарольд Стэндиш, и он совсем недавно стал баронетом. Гарри баснословно богат, и в компании тетушки Дороти его называют «лакомым кусочком».

Мона, та самая дебютантка, имеющая вид искушенной дамы, которую я встретила в первый после приезда вечер, сообщила, что все девушки добиваются его расположения, но он заводит affairs[7] исключительно с замужними женщинами.

Это меня еще больше утвердило в мысли, что Гарри очень нравится тетушке Дороти. Она с ним разговаривает с игривой фамильярностью и злится, если он в ее присутствии слишком большое внимание уделяет другим дамам.

Гарри же явно не оказывает ей особых знаков внимания по сравнению со всеми прочими и в общении с ней сохраняет свою обычную надменную манеру поведения, которую я отметила еще в первый вечер.

Я «выезжаю» уже почти две недели, и тетушке Дороти, похоже, весьма наскучило повсюду таскать меня за собой.

Раза два-три она перепоручала меня совсем чужим людям, и, должна сказать, они были очень любезны, опекая меня и представляя своим друзьям. Так что в отсутствие тетушки Дороти я себя чувствую прекрасно.

Но самая невероятная вещь произошла на следующий день.

Мы с Моной в сопровождении ее матери отправились на танцы, устроенные леди Брук, и, когда вечер подходил к концу, к нам подошел весьма милый молодой человек по имени Дэвид и спросил:

— Не желаете ли вы посетить по-настоящему забавное представление?

Мы, конечно, сказали «да», и он объявил:

— Так вот, мы с Джоном отправляемся на вечеринку в Челси. Если хотите, и вас возьмем.

Ну конечно же, мы загорелись этим предложением и побежали сказать матери Моны, что уходим, а Дэвид с приятелем развезут нас по домам.

Она рассеянно кивнула, и мы отправились, чувствуя себя маленькими преступницами, твердо намерившимися осуществить задуманное.

Вечеринка проходила в просторной, великолепно оформленной студии где-то рядом с Кингс-роуд. Мы появились в самый разгар веселья: оркестр гремел, заглушая громкие оживленные разговоры присутствующих, наряженных в викторианские костюмы[8]. Кругом было множество маленьких столиков, накрытых вышитыми тамбуром салфетками и украшенных вазочками с ландышами.

Дама в ярко-розовом полосатом платье и чепце с полями бросилась к нам с приветствиями, и вообразите мое изумление, когда я увидела, что это мужчина! Платье так идеально сидело на нем, что его выдавал лишь голос.

Из самой студии то и дело долетали взрывы хохота.

В конце зала располагался огромный бар, и все пили шампанское и джин, который я приняла за простую воду.

Танцевали примерно пар двадцать, все в забавных костюмах; было что-то фантастическое в этом зрелище, пока я не сообразила, что все танцующие — переодетые в женские костюмы мужчины. Больше всего меня поразил гость в образе танцорки канкана девяностых годов прошлого века, в рыжем парике с огромным цилиндром на макушке. Коротенькое платьице с блестками очень забавно смотрелось на его атлетической фигуре с обнаженными мускулистыми руками.

Никто не обращал на нас ни малейшего внимания. Вокруг то и дело раздавались голоса мужчин, говоривших соответственно обстоятельствам высоким сопрано: они кидались ко всем с одной и той же просьбой:

— Дорогая, потанцуйте со мной!

Я подумала, что играют они свои роли великолепно, одно лишь удивляло — мужчины танцевали с мужчинами, это не укладывалось в моей голове.

Тем не менее все они, казалось, были очень довольны происходящим. Нас никто не приглашал, и, почувствовав себя лишними, мы поднялись наверх — там было устроено нечто вроде галереи, откуда было прекрасно видно всю студию. Дэвид с Джоном принесли нам шампанского, мы облокотились на перила и принялись наблюдать за весельем внизу. Однако вскоре действие приняло драматический оборот. Один из гостей, одетый матросом, стал танцевать со странного вида женщиной, которая вела себя чересчур возбужденно, все время пытаясь его поцеловать. Вдруг рядом с ними возник некто, переодетый викторианской школьницей. Он схватил матроса за руку и крикнул:



— А ведь ты обещал со мной танцевать!

Дальше началось что-то невообразимое — они стали выкрикивать друг другу грубости, и дело кончилось дракой.

Но это, наверное, была просто шутка, потому что мужчина, одетый школьницей, притворно, как мне показалось, разрыдался и выбежал вон, а мы все рассмеялись, и я заметила Дэвиду:

— До чего ж он искусно играет свою роль!

А Дэвид покосился на Джона и сказал:

— По-моему, нам пора по домам.

Тот многозначительно провозгласил:

— Да, я тоже так думаю.

— Нет-нет! Мне тут так нравится! — запротестовала я, но они настояли, и мы ушли.

Выходя из студии, я увидела в крошечном вестибюльчике заснувшего на полу юношу и сказала:

— Должно быть, очень неудобно спать в таком месте!

Дэвид молча взял меня под руку и быстро повел к такси.

Вечеринка была действительно странная, и я почему-то чувствовала, что нам не следовало туда ходить — было что-то необычное в этих людях, вряд ли они принадлежали нашему обществу. Дэвид велел не рассказывать тетушке Дороти, где мы были, и я, конечно, пообещала. Правда, не думаю, что ее это может сколько-нибудь заинтересовать. А вот дядюшка Лайонел, выслушав мой рассказ, стал очень серьезным и запретил мне ходить на вечеринки, не поставив в известность тетушку Дороти.

Я очень пожалела, что не выдержала и проговорилась ему.

А прошлым вечером за обедом я познакомилась с довольно интересным человеком. Зовут его лорд Уэзерли, он прекрасный спортсмен и великолепный игрок в крикет.

Все называют его Тимми и хохочут над каждым его словом, а когда он сделал мне комплимент, тетушка Дороти сказала:

— Тимми, ведите себя прилично! Максина всего-навсего дебютантка, а вы еще в школьные годы отличались плохим поведением.

— Вы разве не знаете, что я легко поддаюсь перевоспитанию? — заметил Тимми, и все засмеялись и стали говорить, что вот уж никогда этого не замечали.

— Возможно, Максина меня переделает, — улыбнулся Тимми и посмотрел на меня. — Что вы думаете об этом, Максина?

Ненавижу, когда мне задают подобного рода вопросы, потому что все ждут остроумного ответа, а мне ничего, как назло, не приходит в этот момент в голову. Но я все же пролепетала, что тетушка Дороти с этим справилась бы гораздо лучше меня. Тимми расхохотался и сказал:

— Ох, она уже пробовала этим заняться много лет назад, но у нее ничего не получилось, правда, Долли?

Она молча подала ему коктейль. В любом случае это хоть на некоторое время отвлекло от меня всеобщее внимание.

Я до сих пор никак не привыкну к шуму, который они поднимают по любому пустяку, к бесконечным репликам, на которые никто никогда не отвечает.

Это все равно что смотреть в старомодный калейдоскоп — цветные рисунки все время меняются, и не успеешь рассмотреть один, как на его месте появляется новый.

Дядюшка Лайонел спрашивал мое мнение о друзьях тетушки Дороти, и я сказала, что из всех мне по-настоящему нравится только Гарри. Он пробурчал про себя что-то, чего я не расслышала, но вид при этом имел недовольный, из чего я заключила, что Гарри ему неприятен.

Лучшую подругу тетушки Дороти все называют Бейба.

Это миниатюрная женщина с огромными глазами. Ее золотистые волосы, гладко зачесанные назад, мелкими кудряшками спускаются по спине.

Разговаривает она самым забавным образом и всех называет «старик» или «старуха». Муж у нее совсем старый, но беззаветно ей преданный — ходит за Бейбой по пятам и глаз с нее не сводит. Правда, позже выяснилось, что он ей вовсе не муж, а просто друг — муж живет в Париже.

Я спросила у тетушки Дороти, видится ли когда-нибудь Бейба с мужем, и та ответила, что нечасто. Тогда я полюбопытствовала, почему, ведь Бейба такая хорошенькая.

— О, ему не очень-то нравятся женщины, — сказала тетушка.

Я не совсем поняла, при чем тут Бейба, но тетушка Дороти сменила тему, и мне все расспросы пришлось оставить.

На следующий день, когда мы все пили коктейли, неожиданно появился лорд Хьюго. Мы не виделись с ним с того первого вечера.

— Привет, Хьюго! Где вы пропадали? Я уже стала беспокоиться! — воскликнула тетушка Дороти.

— Беспокоиться вы могли сколько угодно, — сказал он, — но дело в том, что я получил предупреждение, — и оглянулся на Гарри.

Тетушка Дороти, заметив его взгляд, весьма холодным и недовольным тоном обратилась к Гарри:

— Это правда?

— Не знаю, о чем вы толкуете, — ответил он тоном, который не оставлял сомнений, что это правда, и, не дожидаясь ответа, погрузился в долгую беседу с Бейбой. Та нет-нет да и бросала украдкой на тетушку Дороти зоркие взгляды.

Тем временем лорд Хьюго подошел ко мне и, склонившись, спросил:

— Ну, Максина, как вам нравится в Лондоне?

— Потрясающе! — ответила я. — Наслаждаюсь каждой минутой!

— Поедете пообедать со мной завтра вечером? — продолжал он.

Я сказала, что очень жаль, но боюсь, у тетушки Дороти другие планы.

— Я ничего не планирую, — возразила тетушка Дороти. — Почему бы тебе не поехать, Максина? Получишь удовольствие.

Она произносила все это отрывисто, каким-то странным тоном. Ведь ей же прекрасно известно, до чего мне не хочется никуда идти с лордом Хьюго! В отчаянии я стала искать повод отказаться, и тут Тимми сказал:

— Поздно, Хьюго. Максина уже обещала обедать со мной… правда, Максина?

Он подмигнул мне, и я подтвердила. Лорд Хьюго, должно быть, разгадал нашу уловку, но, похоже, ничуть не обиделся и сказал:

— Ну, если не завтра, то когда же?

— Позвоните мне на днях, — ответила я, надеясь, что по телефону от него легче будет отвязаться.

Тимми выручил меня. Как это мило с его стороны! По-моему, лорд Хьюго кошмарный старик.

* * *

Меня в первый раз поцеловали, и я жутко разочарована. Я так ждала этого момента, надеясь испытать нечто восхитительное. Мой первый поцелуй обернулся мыльным пузырем! Но лучше все по порядку.

Итак, я пообещала ужин Тимми. Он позвонил около девяти; я надела одно из лучших платьев — зеленое кружевное, которое, на мой взгляд, очень выгодно оттеняет мои волосы. Мейбл тоже так думает, потому что сказала:

— Ну, если уж вы нынче вечером не добьетесь успеха, мисс Максина, я просто не знаю… Вот и все, что я могу сказать.

— Надеюсь добиться, — заявила я.

Мейбл поинтересовалась, с кем я иду, и, узнав, протянула: «А, с этим!» — самым что ни на есть разочарованным тоном.

— Почему «а, с этим», Мейбл? — спросила я. — Вам не нравится лорд Уэзерли?

Мейбл сказала, что в общем-то он ничего, только уж больно любит волочиться за дамами, но тут вошла тетушка Дороти, и мы уже не могли продолжить этот разговор.

Тимми повел меня в милое заведение на Дувр-стрит, очень тихое и уютное. За ужином он расспрашивал о моей жизни, и мне не оставалось ничего другого, как рассказать и про монастырь, и про маменьку. Он слушал с интересом.

Мне пришлось выпить немного шампанского, самую малость — я не очень люблю вино, но Тимми уверял, что оно какое-то особенное, и упросил меня попробовать. Сам он пил коньяк.

Когда наши тарелки опустели, Тимми спросил:

— Куда теперь пойдем?

Я ответила, что мне все равно — везде одинаково забавно.

Тимми возмутился и стал внушать, что мне не пристало так думать, а если уж все-таки думаю, не следует в этом признаваться.

Мы решили пойти в «Эмбасси», так как были уже знакомы с его завсегдатаями. Наше появление вызвало несомненный интерес у публики. Нас окружили, меня осыпали многочисленными комплиментами и говорили, что Тимми — счастливчик.

А женщины повторяли: «Ох, Тимми опять за свое!» Их слова казались мне очень глупыми и неуместными.

Мы потанцевали, немного поболтали, а потом Тимми сказал:

— У меня дома лежат новые очаровательные американские пластинки, и я был бы весьма рад их вам показать.

Я сказала, что, может, как-нибудь загляну послушать, но его такой ответ, казалось, не устраивал.

— Почему не сейчас?

Я ответила, что, по-моему, тетушке Дороти не понравится, если я в такой поздний час отправлюсь на квартиру к мужчине, но он сказал, что напрасно я беспокоюсь, у него в доме остановилась его сестра Китти.

В итоге я согласилась, и мы поехали к нему на квартиру, располагавшуюся, насколько я помню, на Дэвис-стрит.

Это была очаровательная квартира, обставленная дорогой мебелью; особый шик ей придавали стены, покрытые сосновыми панелями.

Прежде чем войти, я спросила, дома ли его сестра, Тимми кивнул. Но когда мы поднимались по лестнице, кругом было так тихо и темно, что я робко заметила:

— Похоже, что в доме никого нет.

— Может, сестра уже легла в постель, — предположил он. — Давайте не будем ее беспокоить.

Мы тихо вошли в гостиную, и он включил свет. Я увидела гигантские кресла, большой, широченный диван, заваленный подушками, стол, на котором красовалась бутылка шампанского, два бокала и несколько сандвичей. Все было приготовлено заранее.

Тимми настаивал, чтобы я выпила вина и съела чего-нибудь, но я отказалась.

— А как насчет пластинок? — Я хотела перевести его внимание на что-нибудь другое.

Но, к моему удивлению, Тимми сказал, что совсем забыл, пластинки ему доставят только завтра, и мне придется еще раз зайти, чтобы их послушать. С этими словами он устроился на диване, пригласив меня сесть рядом и рассказать о себе еще что-нибудь интересное.

Я объявила, что рассказывать мне больше нечего, так как моя жизнь не так уж богата событиями, особенно за последние несколько лет, которые я провела в стенах монастырской обители.

— Ерунда, еще много чего можно рассказать! — возразил он и пожелал узнать, что я о нем думаю.

Я сказала, что он, по-моему, очень добр, так как спас меня от свидания с лордом Хьюго.

Мы сидели на большом диване перед камином, и он дотронулся до моих волос:

— Я обожаю цвет ваших волос, Максина!

Я ответила, что мне приятно это слышать, но я терпеть не могу, когда трогают волосы — чувствую себя, словно кошка, которую поглаживают против шерсти.

Тимми засмеялся:

— А мне хотелось бы вас погладить, Максина. — И он посмотрел на меня таким взглядом, что сердце мое екнуло и я быстренько встала, объявив, что должна возвращаться домой.

— Нет, нет, останьтесь! — запротестовал он.

— Пора, прошу вас, я очень устала, — не сдавалась я и стала надевать плащ.

Тимми взялся помогать и вдруг обнял меня, очень крепко, и тут я догадалась, что он собирается меня поцеловать.

Мне почему-то не захотелось его останавливать. Я испытывала сильное волнение, но, когда Тимми поцеловал меня, не получила никакого удовольствия.

Жуткое разочарование. Поцелуй вышел долгий-предолгий, а когда Тимми наконец оторвался от меня, я вырвалась из его рук и заявила:

— А теперь мне надо идти.

— Дорогая, — проговорил он каким-то забавным тоненьким голоском, — не уходите, — и попытался меня удержать.

Но я сказала твердо:

— Нет… я ухожу, ухожу, — открыла дверь и выбежала на лестничную площадку.

Тимми стоял в дверях и повторял:

— Пожалуйста, Максина… еще одну минуту!

— Нет!.. — отрезала я и не без ехидства добавила: — Тише! Вы разбудите свою сестру.

— Нет, не разбужу, — буркнул он довольно-таки раздраженно, натянул пальто и пошел за мной вниз по лестнице.

Я отказалась от его предложения найти такси — во-первых, я догадывалась, что в машине он опять попробует меня поцеловать, а во-вторых, дом тетушки Дороти был всего в двух шагах. Мы пошли пешком, а у самого дома он спросил:

— Можно зайти на минутку? Мне хочется выпить.

Я сказала, что мне очень жаль, однако вряд ли в доме найдется выпивка, кроме того, не так уж далеко он ушел от своей квартиры!

— Вы весьма нелюбезны со мной, Максина, — заметил Тимми.

Почувствовав легкий укол совести — ведь он спас меня от лорда Хьюго, я поспешила заверить его:

— Нет, мне просто очень хочется спать.

— Но в другой раз вы будете полюбезнее, не правда ли? — допытывался он.

— Возможно, — сказала я и быстро вошла в дом, опасаясь, как бы он еще чего-нибудь не сказал.

Спать мне совсем не хочется, и я долго еще не засну. Как жаль, что первый поцелуй не принес мне ни радости, ни наслаждения, а одно лишь разочарование.

* * *

Ну и денек выдался сегодня!

Утром тетушка Дороти сообщила, что отправляется делать перманентную завивку, а мне предстоит весь день развлекаться самостоятельно. Мы позавтракали раньше обычного на Гровенор-сквер, и тетушка поехала к парикмахеру.

Я взяла пекинеса Лулу и пошла погулять в Гайд-парк.

Люблю лондонские парки, особенно когда они тонут в голубоватой дымке, как в пасмурный день; вдали каминные трубы и башни возвышаются над деревьями, словно восточные минареты, а цветы на зеленой траве кажутся яркими пятнами красок на палитре художника.

Я медленно брела вдоль Серпентайна[9] и бросала в озеро палки, чтоб Лулу за ними плавал, однако ленивый пес не выполнял моих команд.

Тогда мы углубились в парк и, облюбовав небольшую лужайку, я уселась на стульчик под большим деревом; Лулу играл радом с мячиком, а я наблюдала за жирными, неповоротливыми голубями и прогуливавшимися по дорожкам лондонцами.

Неожиданно до меня донесся какой-то странный звук, словно кто-то всхлипывал. Я обернулась и увидела за деревом женщину. В руках у нее был довольно-таки грязный носовой платок, она рыдала.

Пока я рассматривала поношенные платье и туфли незнакомки и гадала, стоит ли заговорить с ней и узнать, в чем дело, к нам подошел контролер.

Я заплатила свои два пенса, и он обратился к женщине:

— Прошу вас, два пенса.

Она быстро вскочила и пробормотала:

— Простите… У меня нет денег.

— В таком случае нечего сидеть на стуле, — сердито объявил он.

Тогда в разговор вмешалась я:

— Все в порядке, эта леди со мной, — и протянула еще два пенса.

Он неодобрительно посмотрел на нее, буркнул что-то себе под нос и, прокомпостировав билетик, ушел прочь.

Женщина вытерла глаза и посмотрела на меня.

— Огромное вам спасибо, — пробормотала она и снова села.

— Что случилось? — спросила я.

— Не хочу утомлять вас рассказами о своих несчастьях.

Несмотря на то, что незнакомка была одета в бедное платье, ее речь и манеры произвели на меня весьма приятное впечатление.

— Пожалуйста, расскажите, — попросила я. — Просто не выношу, когда люди горюют. — И подвинула свой стульчик чуть ближе к ней.

— Да вот, никак не могу получить работу, — призналась она. — Пытаюсь уже несколько месяцев, и все безрезультатно. А нынче утром меня прогнали с квартиры, и теперь мне идти некуда.

Я поинтересовалась, чем она занимается. Оказалось, что она служила у леди горничной, но однажды прожгла утюгом дыру в платье своей хозяйки, та разгневалась и выгнала бедняжку без рекомендаций. Сейчас все бюро по найму переполнены людьми, ищущими работу. Естественно, на человека, не способного представить ни одной рекомендации, смотрят с подозрением, и у него практически нет шансов на успех.

Я полюбопытствовала, как зовут ту леди и, к огромному своему изумлению, услышала имя леди Ярдли, то есть Бейбы.

До чего безобразно с ее стороны, подумала я, так поступить со своей горничной. По на всякий случай спросила:

— Неужели она выгнала вас только за это?!

— Уверяю вас, — подтвердила женщина.

И рассказала, что Бейба вообще отличается жестоким обращением с прислугой, и хотя она изо всех сил старалась угодить своей хозяйке, та всегда оставалась чем-то недовольна.

Мне стало очень жаль бедную Элинор Дентон — так звали эту женщину.

— Послушайте, что, если я попытаюсь куда-нибудь вас пристроить?

— Я согласна на все, лишь бы получить работу, — отвечала она, — но самое ужасное, что я осталась без крова, а квартирная хозяйка не позволяет даже забрать вещи.

И Элинор опять принялась плакать.

— Успокойтесь, — сказала я. — Я поговорю со своим дядей, он обязательно что-нибудь придумает. Дело в том, что я знаю леди Ярдли.

— О, мисс, если это возможно, я была бы вам бесконечно признательна, — воскликнула она.

Я назначила Элинор свидание в шесть часов — в это время обычно дядюшка Лайонел возвращается домой, и поспешила на Гровенор-сквер.

По дороге я встретила Гарри и с жаром выложила ему историю с Элинор.

Он сказал, что считает поведение Бейбы чудовищным, но чему еще можно выучиться в хоре?

— А кто учился в хоре? — в недоумении спросила я.

— Как, разве вы не знаете? Бейба когда-то служила хористкой, — пояснил он, — о чем очень не любит вспоминать, а если и вспоминает, то с таким видом, будто пела только ведущие партии. — Он рассмеялся. — Единственная ведущая партия, которую ей довелось исполнить в жизни, состоит в том, чтоб водить бедного старину Дерека за нос!

Потом Гарри спросил, пила ли я чай, и, когда я призналась, что не пила, предложил:

— Пошли выпьем вместе у Румпельмейера — это именно то, что требуется в столь юном возрасте, да и я уже много лет туда не заглядывал!

Я с радостью согласилась, и мы отправились в магазинчик в Сент-Джеймсском парке, про который я не раз уже слышала, и набрали целую гору пирожных, так что я чуть не объелась — такие вкусные они были.

Счет принесли колоссальный, и я поблагодарила Гарри и сказала, что мне очень неловко вводить его в такие расходы.

Он засмеялся:

— Если б расходы на вас могли бы ограничиться такой суммой, никто бы не возражал! Я, впрочем, уверен в обратном.

— Почему? — спросила я.

— Мне нет надобности это вам растолковывать, Максина, — ответил он. — Я уверен, что Хьюго с Тимоти вам уже все объяснили.

— Что объяснили? — воскликнула я довольно раздраженно.

Гарри и тетушка Дороти, да и вся их компания, вечно ведут двусмысленные разговоры, в которых я мало что понимаю, а это со временем начинает здорово надоедать.

— Ох, не притворяйтесь, Максина! — отвечал Гарри. — Вы прекрасно знаете о своей привлекательности или по крайней мере должны были к настоящему времени догадаться об этом.

Я сказала, что в самом деле догадываюсь, так как вижу, до чего тетушке Дороти надоело меня опекать.

Гарри рассмеялся:

— Да уж, совсем неподходящее для нее занятие!

Я согласилась с ним — тетушка слишком молода для такой роли. Он опять засмеялся, только уже не так мило, и сказал, что имел в виду вовсе не возраст.

Как бы там ни было, мы оставили эту тему, и я, вернувшись домой, поспешила к дядюшке Лайонелу, только что возвратившемуся из Палаты, и рассказала про Элинор.

Он предложил мне взять ее своей личной горничной. Это была великолепная идея: я не только помогу человеку в беде, но и заполучу личную горничную! В порыве благодарности я расцеловала дядюшку.

— Ну-ну, Максина. — Он ласково похлопал меня по плечу. — Если тебя волнует такая мелочь, как горничная, что с тобой станется, когда кто-нибудь преподнесет тебе жемчужное ожерелье?

Я стала его уверять, что любой драгоценности предпочту хорошую горничную.

— Дай Бог, чтоб ты подольше так думала, моя дорогая, — со вздохом произнес дядюшка.

Он вручил мне деньги для Элинор, чтобы она, расплатившись за квартиру, могла забрать свои вещи.

Элинор явилась, трепеща от волнения и страха, а потом опять разразилась слезами и поклялась, что будет служить мне верой и правдой.

Я не могу выносить чужих слез и стала просить Элинор успокоиться, если она хочет мне угодить. Моя новая горничная послушно вытерла слезы и обещала прийти нынче же вечером, а я побежала предупредить дворецкого.

Вот таким необычным образом я обзавелась собственной горничной. А что касается Гарри, то он ужасно мил. Уверена, что его поцелуй не оставил бы меня равнодушной.

* * *

Я все думаю, до чего интересно было бы поцеловаться с Гарри! Неужели мне никогда не представится такой случай? Помню, Мона говорила, что он не интересуется юными особами, и, наверное, его расположенность ко мне объясняется желанием сделать приятное тетушке Дороти. Только ей это, судя по всему, вовсе не доставляет никакого удовольствия, более того, если Гарри слишком долго со мной разговаривает, она злится.

Впрочем, может быть, она считает, что я ему докучаю, но в таком случае он не стал бы так часто приходить к нам в дом и не стал бы искать моего общества.

Нынче вечером у нас прием, и я заскочила к себе в спальню, чтобы побыть хотя бы некоторое время в тишине.

Вечер начался с многолюдного застолья, после чего гости поднялись в бальный зал, куда уже прибыл оркестр.

Мелькают танцующие пары, в баре сидят любители выпить и закусить устрицами. Все время прибывают новые компании, так что в зале уже не протолкнуться.

Очень многие, видя такую тесноту, разбредаются по всему дому. Так, поднявшись к себе в спальню час назад/ чтобы попудрить нос, я обнаружила парочку, мирно расположившуюся на моей постели.

Когда я вошла, они с недовольством посмотрели в мою сторону. На их лицах не было и тени смущения. Казалось, это я вторглась в их владения.

— Ваша кровать очень удобна, — с явной насмешкой проговорила дама, — а мы так устали!

— Почему бы вам не пойти домой в таком случае?! — спросила я.

Но они пропустили мимо ушей мою реплику и больше уже не обращали на меня никакого внимания.

Я вышла, оставив дверь открытой, и вслед мне донеслось:

— Негодная девчонка! Закройте за собой дверь!

Что за странная вечеринка?! Танцуя с Тимми, я поинтересовалась, что происходит, отчего эти люди то и дело уединяются в разных комнатах?!

— Это одна из интимных вечеринок, которые устраивает Долли, — ответил он.

Мне известно, что такое «интимная вечеринка», и я заметила Тимми, что так развлекаются только в Америке, а он засмеялся и сказал, что у всех народов очень много общего.

Ну да Бог с ними! Больше я об этом не задумывалась. Я танцевала до упаду, потому что ужасно люблю танцевать, а оркестр просто превосходный. Моим партнером был Гарри. Он страшно мил и отлично танцует. Очень высокий. Я и сама не такая уж маленькая, однако едва достаю до его плеча. А уж про тетушку Дороти и говорить нечего!

В зале было довольно душно, и, закончив танец, мы вышли на балкон.

— Блаженствуете, Максина? — спросил он.

— Еще как! — ответила я.

И пустилась в пространные объяснения, что это состояние никоим образом не связано с внешними обстоятельствами, что я счастлива просто так, без какой-либо на то причины. Неужели с ним никогда не бывало такого?

— Почему не бывало! — улыбнулся он. — Я испытывал те же самые чувства в Шотландии.

Я сказала, что мне ужасно хотелось бы побывать в этом краю.

— Как-нибудь я возьму вас с собой, — задумчиво произнес он.

— Правда?! — воскликнула я.

— Конечно, если только пожелаете ехать со мной, — ответил он. — А вы пожелаете?

— Это было бы так замечательно! — От радости я захлопала в ладони. — А когда?

Он наклонился, взял меня за руку и только собрался сказать что-то жутко интересное — как в окне появилась тетушка Дороти.

— Гарри, — раздался ее резкий, довольно скрипучий голос, — я хочу, чтобы вы помогли мне все подготовить к номеру кабаре.

— Ох, — сказал он, — нельзя ли пару минут обождать?

— Нет, это нужно сделать срочно, — отрезала она и, обратившись ко мне, добавила: — А тебя, Максина, я хочу познакомить с лордом Росдином.

На балконе появился длинный, невыразительного вида юнец, который уселся рядом со мной и понес самую дикую белиберду, какую я когда-либо слышала.

Он болтал и болтал, а я страшно скучала, и ощущение счастья вдруг странным образом улетучилось, и — не пойму, почему, — вечеринка уже не казалась такой забавной, как раньше.

Как бы там ни было, мы просидели и проговорили двадцать минут, пока снова не заиграл оркестр. Насколько интереснее я могла бы провести эти двадцать минут в обществе Гарри!

Я поискала его глазами в толпе и увидела беседующим с тетушкой Дороти. Точнее, это она с ним беседовала. Гарри стоял молча, со своим обычным выражением лица — слегка надменным и безразличным.

Я еще раз отметила про себя привлекательность Гарри. Удивляюсь только, зачем тетушка Дороти вечно заставляет его делать то, чего ему явно не хочется.

Наконец, не в силах более вынести общество лорда Росдина, я предложила пойти выпить чего-нибудь в баре. Там я встретила Бейбу с Дереком.

— О, леди Ярдли… ваша бывшая горничная теперь работает у меня!

— Кто? Элинор Дентон? — уточнила Бейба.

— Да, — подтвердила я.

— Моя дорогая, это ужасное страдание! — всплеснула руками Бейба. — Полностью погубила мне платье, и я ее выгнала. Советую вам с ней не связываться.

— Спасибо, — сказала я, — но я ее уже взяла. Вы отказали ей в рекомендации, и она не могла найти себе работу. Она была в отчаянии!

— Ах, дорогая, вы слишком сентиментальны! — провозгласила Бейба. — На мой взгляд, просто нечестно давать рекомендации прислуге, которая этого не заслуживает. Вы согласны со мной, Дерек?

Дерек пробурчал что-то невразумительное, и она продолжала:

— Дороти знает, что вы наняли эту женщину, Максина?

Я сказала, что дядюшка Лайонел дал свое согласие.

— Ну, пожалуй, мне стоит потолковать со стариком, — вставила Бейба.

— Можете не трудиться, — проговорила я, — ему уже известно все в подробностях.

— Что ж, — заключила Бейба, — держите ее на здоровье, но, когда она спалит ваши платья, пеняйте только на себя!

В этот миг заиграл оркестр, и гости направились в зал — там начиналось эстрадное представление.

На сцене некий забавный джентльмен в парике и пестрой шали распевал куплеты. Публика покатывалась со смеху, а я, признаться, не понимала их смысла и с нетерпением ждала конца представления. Исполнителя все еще вызывали на «бис», когда ко мне подошел Гарри и спросил:

— Могу я рассчитывать на следующий танец?

Я, конечно, сказала «да», но тут вмешался этот несносный норд Рос-дин:

— О, но ведь этот танец вы обещали мне!

Откуда ни возьмись появилась тетушка Дороти и тоже напустилась на меня:

— Ах, Максина, ты ведешь себя возмутительно! Отказать лорду Росдину! Это недопустимо. Гарри может потанцевать и со мной.

— Ох, не стоит так обо мне беспокоиться, — сказал Гарри. — Пойду лучше выкурю сигарету.

Тетушка Дороти сильно порозовела, но продолжала настаивать:

— Я хочу потанцевать с вами, Гарри.

— Ах вот как?! — Его рот скривился в насмешке, и он небрежно положил ей руку на талию.

Лорд Росдин повернулся ко мне с идиотской ухмылкой на лице:

— Похоже, вы вносите в лагерь раздор!

— Что вы имеете в виду? — спросила я холодным тоном. Этот юнец начинал мне действовать на нервы. Бывают же на свете такие ужасающие типы!

— Вам придется усвоить простое правило. — Его голос звучал снисходительно. — Не посягайте на чужую собственность, иначе у вас будет много неприятностей.

Я объявила, что в самом деле не понимаю, о чем он толкует, и предложила изъясниться на простом английском языке.

— Ну ладно, — сказал лорд Росдин, — если хотите. Гарри Стэндиш принадлежит Долли, так что вам не стоит вставать между ними.

Я спросила, как Гарри может принадлежать тетушке Дороти, если та замужем. Он так и покатился со смеху.

Ну что ж, теперь я разобралась во всем. Сомнений нет, тетушка Дороти влюблена в Гарри, и мне страшно жалко дядюшку Лайонела, такого душку.

Я считаю, со стороны Гарри это довольно гнусно, впрочем, надо признать, по нему не заметно, чтоб он так уж был влюблен в тетушку Дороти.

Может, действительно он в нее не влюблен? Может, только она в него влюблена, да еще будучи на много лет старше?

Так или иначе, я всех их возненавидела и пришла к выводу, что все это плохо кончится. Нет… неправда! На самом деле я не испытываю ненависти к Гарри. Он очаровательнейшая личность из всех, с кем я только встречалась в Лондоне! И вообще все складывается самым счастливым образом, так что грех жаловаться.

* * *

Я люблю Гарри… Ужасно люблю.

И мне кажется — не уверена, но кажется, — что и он меня любит!

Вечеринка все продолжалась и продолжалась. Было уже очень поздно, но домой еще никто не собирался.

Лорд Росдин буквально преследовал меня, и я никак не могла от него отвязаться. Он не отступал от меня ни на шаг, выпрашивая танец за танцем, так что я не выдержала и вспылила:

— Ох, дайте же мне потанцевать еще с кем-нибудь!

Он сильно насупился, но все же отошел от меня. Сначала он танцевал с Моной, потом еще с несколькими девицами, которые были явно польщены его вниманием.

Почувствовав себя свободной, я принялась оглядываться вокруг — скажу честно, я высматривала Гарри, — как вдруг чьи-то руки крепко обхватили меня за талию. Это был не кто иной, как лорд Хьюго.

Не говоря ни слова, он стремительно закружил меня в танце, увлекая на середину зала.

— Наконец-то мы снова вместе и танцуем, красавица! — промурлыкал он.

— Да, но сначала обычно заручаются согласием дамы, — заметила я.

— О нет, — заявил лорд Хьюго, — я уже научен горьким опытом — вы можете сказать «нет».

— Вы очень миленькая, — прошептал он через секунду. — Знаете, что мне хочется сделать?

Я довольно-таки холодно ответила «нет», всеми силами стараясь освободиться от его цепких рук. Мне были противны прикосновения лорда, кроме того, я беспокоилась за свое новое платьице из зеленого тюля — его так легко было помять!

— Мне хочется поцеловать вас!

— Этого еще не хватало! — воскликнула я.

— Не будьте такой жестокой!

— Я не хочу, чтобы меня насильно целовали — разве это жестокость? — спросила я.

Он сказал, что да, на его взгляд, жестокость.

Какое-то время мы танцевали молча, а потом он предложил:

— Пойдемте вниз ужинать.

Я обрадовалась возможности выскользнуть из его объятий, и мы спустились вниз.

В столовой было так много народу, что нам ничего не оставалось, как вернуться назад.

— Здесь так душно, дорогая, я предлагаю подышать свежим воздухом, — вкрадчиво проговорил лорд Хьюго.

Сад освещался разноцветными фонариками, кругом были расставлены маленькие скамеечки, на которых отдыхали гости в перерывах между танцами. Я подумала, ничего страшного не случится, если мы прогуляемся немного.

В конце сада возле огромного боскета нашлась незанятая скамейка, на которую и уселся лорд Хьюго, сказав:

— Отдохнем немного, а потом вернемся в дом.

Я села рядом. У нас завязалась беседа, поначалу довольно милая, если не считать, что он то и дело отвешивал мне дурацкие комплименты. Постепенно разговор с ним меня увлек, и я не заметила, как сидевшие в саду люди один за другим разошлись, и мы остались совсем одни.

Вдруг лорд Хьюго обнял меня одной рукой за талию и со словами: «Ну а теперь будьте ко мне хоть немножко добры» — прижал к себе покрепче.

— Нет… прошу вас не делать этого, — запротестовала я, уперлась руками ему в плечи и попробовала вырваться. Но это оказалось не так-то просто сделать.

Глаза Хьюго горели, он сжимал меня все сильнее и сильнее. Страх и отвращение овладели мной.

— Если вы сию же минуту не отпустите меня, я закричу, — пригрозила я.

Вместо ответа он быстро наклонил голову и попытался поцеловать меня. Я отпрянула вовремя — поцелуй пришелся за ухом.

О, как я взбесилась! Этот омерзительный старик, неприязнь к которому я не пыталась скрыть, посмел прикоснуться ко мне!

Ярость придала мне сил, я вырвалась и побежала в дом. Там, в курительной, в одиночестве сидел с сигаретой в руке Гарри.

Не знаю почему, но, увидев его, я почувствовала себя такой несчастной и кинулась к нему, как к единственному спасителю.

— Уведите меня… Гарри, пожалуйста, уведите меня отсюда!

— В чем дело, детка? — спросил он.

— Этот жуткий старик! — выдавила я.

Он вдруг страшно нахмурился и сказал:

— Что эта свинья вам сделала?

— Пойдемте… пойдемте, — упрашивала я. — Сейчас я ничего не могу вам сказать!

Я видела, что лорд Хьюго выходит из сада и направляется к нам. В мгновение ока мы выскочили в парадную дверь, прыгнули в автомобиль Гарри, стоявший у подъезда и помчались через площадь. Ветер развевал мои волосы, я ощущала себя в полной безопасности и была невероятно счастлива.

Мы ехали прямо в Хемпстед, к заросшим вереском пустошам. Там стояла полнейшая тишина — вокруг не было ни души. Небо сияло множеством звезд, отражавшихся в неподвижной глади небольшого озера, окруженного редким кустарником. Похоже, мы увлеклись, забравшись так далеко от Лондона.

Гарри остановился и заявил:

— Пожалуй, выкурю сигарету. Вы не против?

— Нет-нет, курите, — разрешила я.

— Вы ведь не курите, нет? — спросил он.

Я покачала головой.

— Очень рад, — сказал он.

— Почему? Вы не любите курящих женщин? — удивилась я.

— Вообще-то мне все равно, — пожал он плечами, — но вам курение не пошло бы на пользу.

— В таком случае ни за что не начну курить.

— Это правда, Максина? Мое мнение для вас что-то значит? — Гарри внимательно заглянул мне в глаза.

Я ответила, что мне хочется, чтобы он считал меня хорошей.

— А почему вам этого хочется? — не отставал он.

Я ответила, что сама не знаю, только считаю его невероятно милым.

Услышав это, он воскликнул: «О Боже!» — и, отшвырнув сигарету, хоть сделал всего несколько затяжек, включил мотор автомобиля. На кошмарной скорости мы понеслись домой.

Гарри не вымолвил ни единого слова, и я тоже не могла найти, что сказать. Уж не рассердился ли он? Но в душе я была уверена, что это не так.

Когда мы вернулись на Гровенор-сквер, еще слышались звуки оркестра, а в открытых окнах мелькали силуэты танцующих.

Он остановился, припарковал машину на другой стороне улицы. Потом повернулся ко мне и сказал:

— Теперь вам получше?

— Да, намного, спасибо.

Тогда он издал нечто вроде стона и, обняв меня за плечи, поцеловал.

Это было великолепно! И совсем не похоже на тот поцелуй, которым меня наградил Тимми.

Прежде чем я смогла вымолвить слово или даже сообразить, что происходит, он открыл дверцу машины, и оба мы оказались на тротуаре. Он взял меня под руку и повел в дом. Все происходило словно в тумане, и я не заметила, как оказалась среди танцующих в паре с лордом Росдином.

Не помню, о чем он болтал, что отвечала я и вообще отвечала ли что-нибудь. Но при первой же возможности пробралась к себе в спальню — к счастью, она была пуста, — заперла дверь на ключ и бросилась в постель.

И вот я лежу и думаю про Гарри, про его великолепный, изумительный поцелуй!

* * *

Гарри нет со мной рядом! Целый день я провела в ожидании его звонка.

Каждый раз, как звонил телефон, я прислушивалась, но звонили не мне, а тетушке Дороти. Наконец долгожданный момент наступил, и Ньюмен, дворецкий, провозгласил:

— Вас к телефону, мисс.

Я не успела даже спросить, кто звонит, только выдохнула: «Ох!» — и вылетела в будуар — там можно поговорить спокойно.

Захлопнув за собой дверь, я повернулась к письменному столу и выждала одну чудеснейшую минуту, прежде чем снять трубку.

До чего дивное ощущение возникает за миг до того, как собираешься услышать нечто абсолютно потрясающее!

— Алло… Это вы, Максина?

Тимми. Я чуть не заплакала от огорчения:

— А-а-а, это вы!

— Такое впечатление, будто вы разочарованы, — заметил он. — Это правда?

Мне, конечно, пришлось сказать, что, напротив, я очень рада слышать его голос, хотя на самом деле это было не так: мне безумно хотелось, чтобы позвонил Гарри!

— Сможете сегодня пообедать со мной? — спросил он.

Я согласилась — похоже, Гарри не собирается звонить мне.

Пробило семь. Скорей бы кончался этот кошмарный день! Напрасные ожидания звонка, бесконечные сетования тетушки Дороти на беспорядок после вчерашней вечеринки, злые слуги, уже второй день не имеющие ни минуты отдыха, и в довершение всего дядюшка Лайонел, вообще не явившийся домой.

В итоге я сказала Тимми «да», и он пообещал заехать за мной через час.

— Оденьтесь получше, — велел он, — и мы попытаемся произвести фурор!

Я сказала: «Хорошо», пошла наверх одеваться, но и оттуда прислушивалась к телефону, который трещит так громко, что даже до моей спальни доносится глухое жужжание.

Но телефон весь вечер молчал, а тетушка Дороти, почувствовав усталость, легла в постель.

Элинор помогла мне одеться, и я не смогла удержаться, чтоб не спросить у нее:

— Вы не знаете, сэр Гарри Стэндиш не звонил нынче?

— Нет, мисс, не звонил, — отвечала она.

Пребывая в самом мрачном расположении духа, я надела самое невзрачное платье, которое только нашлось в моем гардеробе, но даже самый плохой наряд до того хорошо сидит на мне, что это наблюдение слегка развеселило меня.

Тимми заехал за мной в прекрасном расположении духа и доложил, что собрал замечательную компанию и что мы побываем в самых разных местах.

Компания действительно оказалась весьма забавной, и если бы я была в настроении, получила бы большое удовольствие от этого вечера.

Однако я продолжала мучиться догадками, почему Гарри не позвонил.

Никак не могу поверить, что он обо мне совершенно забыл. Но, может быть, мой поцелуй означает для него так же мало, как для меня — поцелуй Тимми, и тогда в его молчании нет ничего удивительного.

Тимми решил во что бы то ни стало развеселить меня и настоял, чтобы я выпила два коктейля, а потом еще шампанского, после чего я действительно перестала переживать.

Мы побывали в нескольких клубах, прежде чем отправиться в один из самых что ни на есть экстравагантных, под названием «Синяя лампа», где все сплошь отделано красным, а вдоль белых бетонных стен расставлены железные стулья.

Единственным украшением на стенах оказалась гигантская фреска с изображением голых мужчины и женщины, и присутствующие вполголоса говорили друг другу, до чего тут жутко и что им не следовало сюда приходить.

Я не разделяла их чувств — мне вообще все казалось ужасно скучным.

Оркестр посредственный, женщины без макияжа, в простых твидовых костюмах и беретах на прямых, как солома, волосах.

Их, похоже, нисколько не интересовали окружавшие их мужчины, забавные и разодетые самым невероятным образом — в красных или черных рубашках и желтых галстуках в крапинку. Среди них был джентльмен в вечернем костюме, в его петлице красовалась огромнейшая орхидея, а на пальце — очаровательнейшее драгоценное кольцо. Правда, мне показалось, что все они выглядели немножко грустными и довольно вялыми — тут не было и половины того веселья, которое я могла наблюдать в других местах Лондона, которые посещала.

Что касается нашей компании, мы все танцевали, мало обращая внимания на то, что творится вокруг. В какой-то момент к нам подошел эксцентричного вида господин с моноклем и в зеленой рубашке с красными полосами. Он обратился с каким-то вопросом к Тимми, и все сказани:

— Тимми заводит знакомство!

По-моему, незнакомец спросил Тимми, нельзя ни представить его одной из тех женщин в твидовых костюмах.

Тимми отказался и пошел танцевать со мной. Однако я чувствовала себя не очень уютно в этом месте и спросила у Тимми, нельзя ни нам уйти отсюда.

— Конечно, — подхватил он. — Пошли к Джону на вечеринку!

— А разве он устраивает сегодня вечеринку? — спросила я.

— Каждый вечер по средам, — закричали все, — только нам надо захватить кое-что из спиртного!

Мы купили в баре три бутылки виски и поймали такси — в одну машину набилось восемь человек — ну и теснота! — и поехали домой к Джону.

Живет он на чердаке, но жилище его мне очень понравилось — ярко-красные стены, черные блестящие жалюзи. Более эффектного зрелища я не видела!

Мы все расселись на полу и принялись пить — сначала это были какие-то своеобразные напитки, а затем приготовили горячий пунш, на который, видно, ушло все до последней капельки принесенное нами спиртное.

Из граммофона вырывалась дикая музыка, и все говорили о самых невероятных вещах — по крайней мере мне они казались невероятными, так что я не вполне понимала, о чем идет речь.

Когда все темы для интеллектуальных бесед были исчерпаны, несколько человек устроили импровизированное эстрадное представление.

Один из них, с банджо, был чертовски хорош собой, остальные, на мой взгляд, смотрелись скорее глуповато. Постепенно мое сознание стало затуманиваться — Тимми все время подливал мне в стакан горячий пунш. Я почувствована головокружение, затем меня жутко поклонило в сон. Заметив мое состояние, Тимми сказал:

— Ладно… поехали домой, Максина.

Мы сели в такси, и я почувствовала, как Тимми прижал меня к себе, а потом стал целовать. Я его не останавливала — у меня просто не было сил для этого.

Неожиданно такси затормозило, я выглянула и увидела, что мы на Дэвис-стрит.

— Нет, Тимми… я хочу домой, — запротестовала я.

— На одну минутку, Максина, зайдите, — взмолился он.

Он опять принялся меня целовать, а я подумала, до чего все ужасно, до чего мне ненавистны его поцелуи и горячая ладонь на моем голом плече. Я еще раз попыталась его оттолкнуть, но он только крепче обнял меня и сказал:

— Не будь дурочкой.

Тут я не выдержала и заплакана.

— Пожалуйста, доставьте меня домой, прошу вас! — сквозь рыдания проговорила я.

Тогда Тимми опомнился:

— Бедняжка Максина! Простите меня, я просто скотина! — воскликнул он и стал объяснять таксисту, куда ехать.

— Простите, Максина. Не плачьте, пожалуйста, — повторял он до тех пор, пока мы не прибыли на Гровенор-сквер.

Я вылезла из машины и, попрощавшись с Тимми, направилась к дому. Открыв дверь ключом, я вошла. Кругом все было тихо. Я не стала подниматься в лифте, а пошла вверх по лестнице. Поднявшись на второй этаж, я услышана, как кто-то открыл дверь, и подумала: «Это тетушка Дороти, какой ужас! Что делать?! Она заметит, что я плакала, и замучает бесконечными расспросами!»

Я прижалась к стене, и в свете, проникавшем из открытой двери, разглядела стоявшую на пороге тетушку Дороти в бархатном белом халате, отделанном соболем. Она разговаривала с кем-то — лица ее собеседника я не видена, оно оставалось в тени. До моего слуха долетели слова, сказанные почти шепотом:

— Дорогой… вам нет надобности уходить! Ведь совсем рано.

— Нет, я должен идти. Осторожно, вас могут услышать.

С этими словами незнакомец повернулся и быстро направился к лестнице. Когда он проходил мимо меня, я узнала Гарри.

* * *

Не могу передать, что происходит в моей душе! Я просто ошеломлена. Разумеется, теперь я все понимаю. До чего я была глупа все это время, и какой дурочкой должны были считать меня все прочие! Безусловно, всем, кроме меня, было известно, что Гарри — любовник тетушки Дороти.

Очень забавное слово «любовник»! Впервые я его услышала еще в школе, от девчонок-француженок, которые надеялись завести любовника сразу же после выхода из школы. А еще слово «любовник» в моем сознании почему-то ассоциируется с первым актом «Кавалера роз»[10]. Как только подумаю о любовнике, сразу воображаю субъекта в панталонах до колен и с заплетенными в косичку волосами.

А теперь выясняется, что «любовник» означает Гарри! Выглядит это все просто чудовищно, однако я тем не менее стараюсь не впадать в истерику из-за всякой ерунды.

Я очень много читала о нравах высшего общества и знаю, что великосветские женщины, как правило, имеют любовников. Однако к этому трудно отнестись спокойно, если речь идет о знакомых.

Поскольку тетушка Дороти моя тетка, я не ожидала от нее ничего, кроме верности дядюшке Лайонелу. Знаю, что это звучит по-детски наивно, а я выхожу полной идиоткой. Наверное, у меня старомодные представления о человеческих отношениях. Помню, как была изумлена, узнав, что маменька собирается замуж.

Да, она была очень хорошенькая, и многие добивались ее благосклонности, но представить маменьку в роли влюбленной и живущей с мужчиной женщины было выше моих сил.

Все это невероятно трудно осмыслить. Что мне делать? У меня перед глазами стоит лицо Гарри в момент нашего поцелуя. Как я смогу теперь с ним снова встретиться, зная то, что знаю?

Естественно, тот поцелуй ничего для него не значил. Да и может ли сравниться наивная провинциалка с такой светской львицей, как тетушка Дороти?

Только пусть он больше меня не целует, и я по-прежнему буду думать, что все поцелуи такие же скучные и противные, как поцелуй Тимми.

А вместо этого…

Не стану я больше об этом раздумывать. Надо лечь в постель и постараться заснуть.

* * *

День у меня был из ряда вон выходящий.

Произошло много всяких событий, и мне хочется мысленно расставить их по порядку.

Во-первых, я так и не смогла заснуть прошлой ночью, а просто лежала и думала о жизни, и чем больше я о ней думала, тем сложнее она мне казалась.

Сначала человек воображает, будто все знает, но вот происходит какое-то событие — и он начинает понимать, до чего его знание смутно или ошибочно…

В восемь я поднялась и, когда Элинор в половине девятого пришла меня будить, уже приняла ванну и оделась. Она удивилась столь раннему моему пробуждению, но я объявила, что ухожу на весь день и прошу передать извинения тетушке Дороти.

Элинор решила, будто у меня свидание с молодым человеком, и тут же выразила готовность помочь в случае надобности. Отказавшись от ее услуг, я стрелой слетела вниз по лестнице и исчезла из дома незаметно для всех.

Никогда прежде мне не приходилось гулять по Лондону в такое раннее время. Улицы казались совсем пустыми, воздух намного свежее и прозрачнее.

Я долго бродила по Гайд-парку, наблюдая за всадниками на Роу[11], а потом мне показалось, будто вдали промелькнул кто-то из приятелей тетушки Дороти, так что я поспешила покинуть это место и побрела через Беркли-сквер на Бонд-стрит.

Только когда по Лондону ходишь пешком, понимаешь, до чего он великолепен — дома самых разнообразных форм, среди них попадаются такие странные и загадочные, словно там хранятся всевозможные древние тайны.

Я шла куда глаза глядят, покуда не очутилась на крошечной улочке, сплошь заставленной лавками, — нечто вроде рынка.

Торговцы во все горло расхваливали свой товар и уговаривали меня купить что-нибудь.

— Идите-ка, погладите… всего шесть пенсов, милочка… прямо для вас!

И все были жутко любезны и не обижались, когда я отвечала «нет».

Внезапно я почувствовала сильный голод и взглянула на часы — оказалось половина второго! Я стала оглядываться вокруг, ища, где бы поесть. О, сколько раз я завтракала в Лондоне с тетушкой Дороти и ее приятелями, только всегда в таких местах, как «Ритц» или «Карлтон»[12], а туда, разумеется, одной заходить не принято.

И я пошла дальше по тесным маленьким улочкам, догадываясь, что, должно быть, забрела в Сохо, так как все магазинчики здесь были итальянскими или французскими.

Заглянула в несколько крохотных ресторанчиков, но в одном было слишком много народу, в другом стоял ужасный запах горелого жира. Наконец на углу одной из улиц я заприметила небольшой тихий ресторан.

Официант-итальянец указал мне на столик в углу, за которым сидел одинокий мужчина и читал газету под названием «Эдванс».

На другом конце зала за длинным столом сидели две женщины, довольно вульгарные на вид. Одна страшно размалеванная, с синими веками и непомерно нарумяненными щеками, ее волосы были неестественно белого цвета, очевидно, вытравлены перекисью. На другой красовалась нелепая шляпка сине-красного цвета.

Когда я вошла, они оборвали беседу и уставились на меня, отчего я совсем смутилась.

Вскоре прибежал официант с меню, и я заказала себе омлет и небольшой бифштекс. Я так проголодалась, что, казалось, готова была съесть целого барана!

Он спросил, чего я желаю выпить, и я подумала, а не попробовать ли мне какого-нибудь итальянского вина, самого дешевого — за несколько шиллингов.

Приняв мой заказ, официант объявил, что платить надо сразу. Я открыла сумочку и, обнаружив банкноту в пять фунтов, подала ее официанту. Тот весьма изумился, а женщины, наблюдавшие за мной, принялись перешептываться.

Официант понес бумажку хозяину — толстому, неопрятному мужчине у кассы, — и тот стал пристально ее рассматривать (я не могла удержаться от мысли, какой был бы ужас, покажись она им фальшивой).

Впрочем, вскоре они удостоверились, что с банкнотой все в полном порядке, и, зажав ее в кулаке, официант поспешил через улицу в продуктовую лавочку.

Омлет, к моей большой радости, поспел довольно быстро.

Я его уже почти доела, когда женщина, крашенная перекисью, подошла к моему столику и села рядом со мной.

— Извините, что пристаю с разговорами, но не найдется у вас такой ерунды, как почтовая марка?

Я отвечала, что нет, боюсь, не найдется и что ей лучше обратиться к официанту — он наверняка поможет.

Но женщина продолжала сидеть и рассказывать, что хотела черкнуть сестре, которая очень больна — умирает от воспаления легких. Я пробормотала, что мне очень жаль, а она подтвердила, что и ей тоже. Но вся беда в том, что она просто не в силах помогать бедняжке, так как у нее самой пятеро детей и они все голодают.

Помолчав, она доверительно дотронулась до моей руки:

— Не слишком ли дерзко с моей стороны попросить вас одолжить мне немного денег, чтобы я могла о них позаботиться?

Прежде чем я смогла что-то вымолвить, мужчина, сидевший напротив, опустил газету и строго произнес:

— Немедленно прекрати эту чушь, или я тебя вышвырну вон!

Я совсем забыла о его присутствии и очень удивилась, когда он заговорил. Женщина сразу встала и изрекла самым что ни на есть саркастическим тоном:

— Ах, так ты подслушиваешь? Ну, мистер Длинный Нос, я тебе вот что скажу…

— Заткнись! — перебил он. — Ты слышала, что я сказал? Повторять не буду.

К моему изумлению, прихватив со своего стола сумочки и перчатки, обе подружки в одно мгновение исчезли из ресторана. Правда, вид у них был прямо-таки взбешенный.

Мужчина повернулся ко мне и сказал:

— Вам не следует выслушивать подобные сказки!

— Значит, это неправда… про ее сестру? — поинтересовалась я.

— Конечно! — подтвердил он. — Она увидела у вас кое-какие деньги и решила любым способом залезть к вам в кошелек.

— О! — воскликнула я в изумлении и затем поблагодарила незнакомца за помощь.

Выглядит он довольно необычно — молодой, смуглый, с выражением какой-то мрачной решимости на лице… Глядя на него, возникает впечатление, будто он вот-вот ринется в бой с какими-то темными силами.

Терпеливо выслушав мои благодарности, он спросил:

— Что вы тут делаете? Работу ищете?

— Нет, — призналась я. — Просто на целый день убежала из дома.

Он засмеялся и сообщил, что поступил точно так же шесть лет назад и с тех пор все никак не вернется.

Я поинтересовалась, почему он так поступил, и он сказал:

— Я осмелился иметь собственные убеждения.

На вопрос, как отнеслись к его побегу родственники, молодой человек ответил, что его отрезали, как ломоть, оставив с пресловутым шиллингом в кармане.

После этого мы принялись разговаривать на самые разные темы, и он мне показался невероятно интересным человеком.

Зовут его Айвор Верген, дед у него был русский. Родители Айвора — люди весьма респектабельные — считают своего сына большевиком. Он написал книжку «Прогрессивная мысль», которая подверглась резкой критике в его семье и послужила причиной раскола.

В разговоре со мной Айвор не скрывал своего отвращения к образу жизни тетушки Дороти и ее друзей. Когда он говорил о великосветских развлечениях, его глаза сверкали гневом, а сам он походил в эти минуты на вдохновенного пророка.

— Возьмите молодых людей из высшего общества, — рассуждал Айвор, — во что они превращают свою жизнь? В сплошной мираж! Спросите, чего они больше всего хотят, и они ответят: быть счастливыми и иметь приличный капитал. Но что они делают, чтобы добиться этого? Ничего! Это попросту паразиты, существующие на деньги, заработанные их отцами. У них нет ни цели, ни идеалов; они помышляют только о еде, выпивке, женщинах!

Поразмыслив как следует над его словами, я почувствовала, что он говорит правду — все мы должны что-то в жизни делать и к чему-то стремиться.

Потом Айвор коснулся государственной политики — и здесь картина была такой же мрачной.

Я старалась запомнить все им сказанное, чтобы попросить дядюшку Лайонела произнести речь в парламенте и убедить властей предержащих, что страна давно нуждается в лидере.

Время за разговором пролетело незаметно, мне жаль было расставаться с Айвором, и, словно угадав мои мысли, он вдруг предложил:

— Я собираюсь сегодня в Челси, хотите пойти со мной? Там я вас познакомлю с серьезными, мыслящими людьми. Не думаю, что вы много таких встречали на Гровенор-сквер.

Я с радостью согласилась и достала деньги, чтобы расплатиться по счету. Увидев, что я собираюсь дать официанту на чай два шиллинга, Айвор запротестовал и велел оставить всего шесть пенсов, объявив, что я собью рыночные расценки, да и в любом случае чаевые — пережиток позорной классовой системы.

Мы вышли, и я спросила, не взять ли такси, а Айвор схватился за голову:

— Силы небесные, конечно, нет! Поедем в автобусе.

Так что мы добирались до Челси в общественном транспорте.

Я никогда раньше не ездила в автобусах и должна сказать, это мне очень понравилось: забавно, хоть и медленно.

Проезжая вниз по Пиккадилли, никак не могла удержаться, чтобы не поглядеть, не выходит ли кто знакомый из «Ритца», и подумала: вот было б здорово, если бы меня увидела тетушка Дороти!

Но, к сожалению, так никто и не увидел меня сидящей в автобусе.

Мы проехали несколько миль по Кингс-роуд, потом вышли из автобуса и свернули в маленький переулок, вдоль которого тянулся ряд невзрачных грязных домиков.

Зайдя в один из них, мы стали взбираться на самый верхний этаж.

Лестница совсем покосилась, я без конца спотыкалась о дырявый линолеум, так что Айвор засмеялся и заметил:

— Сразу видно, кто из нас привык к мраморным дворцам!

Наконец мы остановились перед дверью, Айвор постучал, и в ответ раздался громкий голос: «Входите!». Мы оказались в просторном помещении с огромным окном в потолке, отчего все кругом было залито светом. Первым, кого мы увидели, был плотный бородатый мужчина, стоявший с кистью в руке за мольбертом. Он смотрел на нас с улыбкой.

— Привет, Айвор, заходи! Кто это с тобой?

Айвор представил меня, и бородач, кивнув, предложил:

— Садитесь и чувствуйте себя как дома. Там, возле камина, найдете кофе.

У камина расположились еще один мужчина и девушка по имени Поппи, ее смуглое лицо обрамляли блестящие черные локоны.

Айвор подвел меня к ним:

— Это Максина, моя приятельница. Дайте ей кофе.

Поппи налила мне кофе из большого глиняного кувшина. И пока я ждала, чтобы он остыл, за столом завязалась оживленная беседа, даже бородач бросил кисти и уселся рядом с нами.

Я не совсем понимала, в чем суть разговора. Ясно было одно: ужасно ругали опубликованную кем-то книжку про Россию.

Меня удивило, что эти люди так близко к сердцу принимали проблемы чужой страны, с яростью нападая на автора книги. Насколько я поняла, этот человек либо нарушил данное обещание, либо изменил своим убеждениям, либо еще чем-то вызвал на себя их гнев.

Наконец Поппи не выдержала накала страстей и сказала:

— О черт, давайте лучше выпьем!

А бородатый покачал головой:

— Не получится, Поппи. У меня до среды ни шиша.

— У меня есть шесть пенсов, — заявила девушка. — У кого-нибудь еще найдется?

Я полезла было в кошелек, но Айвор остановил меня:

— Нет-нет, вы гостья, вам платить не полагается!

— Нет, конечно, — подхватили остальные, — тем более в первый раз!

Я в смущении спрятала кошелек. Присутствующие скинулись, вышло два шиллинга и три пенса, и Джордж, тот, что сидел у камина, отправился за выпивкой. Вскоре он вернулся с бутылкой джина, который тут же был разлит по стаканам с точностью до миллиметра.

Я не люблю джин и вместо него пила кофе.

Спустя некоторое время в студии появилась еще одна девушка, очень хорошенькая, стройная и высокая. Едва переступив порог, она воскликнула:

— Ну и денек! Я чуть было не отдала концы! Пришлось просидеть пять часов, и даже после этого он заплатил мне всего шесть пенсов — у него, видите ли, больше нет денег!

— Какой негодяй! — в один голос подхватила вся компания.

Я догадалась, что девушка натурщица. В разговоре она употребляла такие словечки, каких я никогда прежде не слышала.

Наконец я сказала, что мне уже пора домой.

Поппи спросила, где я живу, и я ответила, что на Гровенор-сквер.

— Ну что ж, счастливого пути, моя дорогая, — заключила она.

Все дружно заговорили про лодырей-богачей, и мне по-настоящему стало стыдно, что я принадлежу к их числу.

Я попрощалась, и Айвор вышел со мной. Он хотел, чтобы я возвращалась на автобусе, но я не решилась ехать одна в общественном транспорте.

В итоге он отыскал мне такси, назвал свою фамилию и адрес на случай, если мне захочется повидаться с ним еще — а мне, конечно, захочется, потому что, по-моему, он очень милый и интересный.

— До свидания, Максина, — сказан он, — смотрите, как бы богатство не погубило вашу душу!

Я сказала, что не допущу этого, и пригласила его к нам на ленч.

Он заявил, что ничто его заманит его в сети дьявола, но, если мне захочется увидеть его, он с радостью пообедает со мной где-нибудь в Сохо.

На этом мы с ним и расстались. Вернувшись домой, я обнаружила, что никто и не заметил моего отсутствия. Тетушка Дороти тоже не скучала без меня, отправившись в клуб обедать.

Я попросила принести мне еду наверх — мысль, что придется сидеть в полном одиночестве в огромной столовой, где меня будут обслуживать дворецкий с лакеем, показалась мне чудовищной.

Меня тянуло в общество Айвора и его друзей. Это были интересные люди, с определенными взглядами на жизнь в отличие от всех тех фигляров и зубоскалов, которые окружают тетушку Дороти.

Скорее всего тетушка Дороти уехала в компании Гарри. Целый день я старалась о нем не думать, но боюсь, не смогу удержаться теперь, когда снова осталась одна.

* * *

Сегодня я встретилась с Гарри и умудрилась как ни в чем не бывало поздороваться с ним.

Несколько дней мне удавалось избегать его общества. В этом мне помогала Элинор. Она всякий раз выясняла, кто ожидается к обеду, и, если среди приглашенных был Гарри, я находила любой предлог, чтобы выйти из дому и не появляться до конца обеда.

Сегодня гостей было немного — шесть очень скучных джентльменов. Я беседовала с ними в гостиной, а потом, как раз перед объявлением Ньюмена, что обед подан, дверь распахнулась и появился Гарри. Увидев его, я невольно покраснела, сердце подпрыгнуло и бешено заколотилось в груди.

Он обратился к тетушке Дороти:

— Позвольте пообедать с вами, Долли, хоть я и не приглашен?

— Разумеется! Дорогой, я так рада вашему приходу — какой прелестный сюрприз! — замурлыкала тетушка — она всегда разговаривала с ним в этой манере.

Гарри со всеми поздоровался, а когда дошла очередь до меня, со словами: «Привет, Максина!» — протянул мне руку. Я сделала вид, что не замечаю его руки и, небрежно ответив на его приветствие, принялась предлагать окружающим сигареты, хотя почти все уже курили.

Думаю, Гарри догадался, что его приход выбил меня из колеи, и хотя больше он не сказал мне ни слова, я то и дело ловила на себе его вопрошающий взгляд.

Опасаясь столкнуться с ним после обеда, я поспешно поднялась наверх, надела шляпу и плащ и вышла из дома.

Да, конечно, бегство — это проявление трусости, но что делать, если я не в состоянии ни разговаривать с ним, ни шутить, ни смеяться. Нечаянное открытие произвело на меня слишком сильное впечатление.

В романах героини влюбляются в мужчин, которые, в свою очередь, тоже в кого-то влюблены, но это совсем другое. Если вы увлечены мужчиной, который состоит в любовной связи с вашей собственной теткой, то вы не станете отрицать, что в этом есть что-то непристойное.

Было бы поистине странно, если бы я не переживала по этому поводу.

* * *

Я пришла к выводу, что от тех или иных событий в жизни убегать бесполезно. Рано или поздно они все равно произойдут, как бы упорно ты ни пытался от них увильнуть.

Когда я вернулась с прогулки, в доме было совсем тихо, я решила, что все разошлись, и направилась в будуар написать несколько писем.

Открыв дверь, я замерла на пороге — передо мной в полном одиночестве сидел Гарри.

— Ох! — сказала я. — А где тетушка Дороти?

— Ушла на какое-то заседание комитета, — сказал он, — и вернется лишь после шести.

Я собралась было выйти из комнаты, но он меня остановил:

— Не уходите, Максина. Я хочу с вами поговорить.

— О чем? — спросила я. — Нам, по-моему, говорить больше не о чем!

— Нет, есть, — сказан Гарри. — Что с вами стряслось?

— Ничего, — сказана я с вызовом, даже немного грубо.

Не выношу людей, которые говорят «ничего» убитым тоном, который свидетельствует как раз об обратном.

Но Гарри ничуть не обиделся. Он только мягко проговорил:

— Скажите, Максина, вы сердитесь на меня за поцелуй?

Я сказана «нет», но почему-то — то ни из-за того, как он это проговорил, то ни из-за упоминания о поцелуе — почувствована себя очень странно и задрожала, совсем как в тот вечер.

— Тогда в чем дело, Максина? — повторил он и подошел ко мне совсем близко.

Я испугалась, как бы он снова не попытался поцеловать меня, — не уверена, что смогла бы ему воспрепятствовать, хоть и знаю, что его поцелуй принадлежат другой женщине!

— Расскажите, Максина, — не отступал Гарри, и в его голосе слышалось столько искренней тревоги.

Мне хотелось заплакать, прижаться к его груди и забыть обо всем на свете, ведь Гарри со мной, рядом…

Но, конечно, я этого не сделала, а внутри у меня что-то вдруг будто щелкнуло, и я ответила с холодной злостью:

— Если хотите знать, это все потому, что я видена, как вы выходили ночью из спальни тетушки Дороти! Я вас видена и больше не хочу говорить об этом, да и вообще прошу вас оставить меня в покое!

Гарри совсем побелел, но не произнес ни снова, и я вышла из комнаты, хлопнув дверью. Поднимаясь по лестнице, я чувствовала, что слезы заливают мое лицо. Запершись у себя в спальне, я проплакала несколько часов, пока, обессиленная, не заснула.

Полагаю, теперь Гарри никогда со мной больше не заговорит, и хоть знаю, что поступила правильно, чувствую себя крайне несчастной.

* * *

Я снова виделась с Айвором, и он наговорил мне столько ужасных вещей о людях, которые меня окружают, не конкретно о каждом, а о сословии в целом. Из его слов следовало, что высшее общество нашей страны способно погубить весь мир. Не могу толком понять почему, но Айвор так утверждает, а со стороны виднее. Я спросила, чем я могу помочь, и тогда он сказал, что необходимо переделать мир и уничтожить классовый строй, но, похоже, начинать с этого очень сложно.

Не совсем понимаю, как человек может выбирать, где ему родиться — в Мейфэре или в Уайтчепле[13].

Я спросила у дядюшки Лайонела о международном положении, и он подтвердил, что обстановка очень сложная. На мой вопрос, что в этой ситуации собирается предпринять парламент, он не нашелся что ответить.

Получается, что все знают, до чего плохи дела, но никто не способен найти средство исправить положение, за исключением Айвора, идея которого, насколько я поняла, заключается в уничтожении аристократии.

Полагаю, что, будучи сама аристократкой, я не понимаю, почему ходить по ночным клубам и тратить там деньги такое уж большое преступление — ведь люди, которые туда ходят, в большинстве своем занимаются благотворительностью и не мучают бедных, как в России. Но Айвор говорит, будто мучают и что Англия — единственная страна, где не было кровавой революции, — скоро получит ее, и поделом.

Все эти разговоры произвели на меня удручающее впечатление. Однажды я спросила Дерека, что делать, если начнется революция. Не успел он и рта открыть, как в разговор вмешалась Бейба:

— Я-то знаю, что мне делать.

Все стали спрашивать, что, и она сообщила:

— Стать любовницей вождя!

— Прекрасно, — заметила тетушка Дороти, — только смотри не ошибись в выборе.

— О, уж тут-то меня не проведешь! — заверила Бейба и приторно улыбнулась Дереку.

Гарри теперь со мной совсем не разговаривает, отчего я чувствую себя несчастной и одинокой, так как он единственный, кто был ко мне добр в этом доме. Разумеется, не считая дядюшки Лайонела, но он целыми днями пропадает в Палате — по крайней мере я предполагаю, что в Палате. Однажды я слышала, как Бейба сказала тетушке Дороти:

— Новая рыбка клюнула на Лайонела.

— Вот и прекрасно, — отвечала тетушка Дороти. — Когда между поклевками случается перерыв, он становится совершенно невыносимым.

Я уже знаю, что «рыбка» означает подружку, и должна сказать, очень рада, если у бедного дядюшки Лайонела есть друзья на стороне, поскольку здесь ему никто не уделяет ни малейшего внимания.

Тем не менее очень трудно понять, кому в этом мире верить, а кому нет, кого считать искренним, а кого лицемерным.

Вчера я ходила с Моной на очередной прием для дебютанток.

Меня поразило, как рассуждали о жизни девушки моего возраста и даже моложе. В их речах было столько здравого смысла, практицизма и расчетливости, что я почувствовала себя наивной дурочкой. Похоже, они знают о жизни и людях гораздо больше, чем я.

Оказывается, им давно известно о романе тетушки Дороти с Гарри. Но было очень тяжело обсуждать с ними это, так что Мона, заметив мои переживания, сменила тему. Не могу сказать, что очень удачно. Она спросила, часто ли я вижусь с Тимми, я ответила, что за последнюю неделю-другую не часто.

— Он, конечно, пытался тебя поцеловать, — заявила она.

Я хотела отделаться шуткой, но она продолжала:

— Могу поспорить, он привозил тебя к себе на квартиру!

Я призналась, что привозил, а она изрекла:

— Старые методы! Он на всех нас их опробовал.

— Что опробовал? — удивилась я.

— Ну, уговаривал поехать к нему на квартиру, — пояснила она, — говорил, что там сейчас его сестра. Говорил про сестру?

— Да, — подтвердила я.

— Даже история та же самая, — презрительно фыркнула Мона. — У Тимми отсутствует воображение.

— А на самом деле она с ним не живет? — спросила я.

Девушки засмеялись над моим вопросом, и одна из них снисходительно ответила:

— Нет, конечно! Она никогда не покидает Шотландию! Тимми всем подряд рассказывает одну и ту же историю в расчете на девочку, которая ему поверит.

Я, конечно, почувствовала, что оказалась в глупом положении, но, с другой стороны, нельзя же жить в мире, не веря ни единому сказанному тебе слову!

Девушки продолжили свой разговор — они то посмеивались над знакомыми мужчинами, то хвастались своими победами над ними, Мона доложила, будто бы в этом месяце получила четыре предложения. Другая девушка заявила, что это все ерунда, а вот она получает любовные письма от артиста — она назвала имя, мне оно было неизвестно, зато на остальных произвело сильное впечатление.

Она принялась читать выдержки из этих писем. Мне они показались очень скучными, кроме того, я считаю, что нельзя читать вслух чужие письма да еще весьма интимного содержания, однако девушки слушали с жадностью и пришли в страшное возбуждение. Наконец наступила моя очередь рассказывать, и меня буквально засыпали вопросами о Росдине.

Я сказала, что он, на мой взгляд, чудовищен и кошмарно туп.

— Не будь дурочкой, — посоветовали они, — ты добилась невероятной победы! Он говорит только о тебе! Зита давно за ним бегает, и все безуспешно.

Я спросила, кто такая Зита. Оказалось, очень красивая девушка, но без денег и положения в обществе, так что все ее надежды только на замужество.

Тогда я сказала, что с радостью уступаю его ей.

— Какой абсурд! — возмутились все. — Росси от тебя без ума!

Я гордо объявила, что важно не то, как ко мне относится Росси, а то, как я отношусь к нему. После этого я стала собираться домой. Не нахожу общество девушек очень для себя интересным, по крайней мере компанию Моны.

А вернувшись домой, обнаружила Росдина за коктейлем в обществе тетушки Дороти.

Легок на помине!..

После недавнего разговора я держалась с Росдином холодно и отчужденно, но это, кажется, не произвело на него должного впечатления.

Он по-прежнему нес всякую чепуху, и все мои попытки осадить его успехом не увенчались. Разумеется, тетушка Дороти пригласила его обедать.

Судя по всему, она думает, будто он мне нравится, а это, с ее точки зрения, значит, что мы должны как можно больше времени проводить вместе. Боже, я уже сыта всем этим по горло!

* * *

Этот глупец Росси сделал мне предложение!

Вот уж действительно в высшей степени смехотворно!

Я опять разочарована: вместо радостного волнения судьба преподнесла мне горькую усмешку.

Я представляла себе, как буду сидеть в консерватории, под мелодию «Голубого Дуная», и кто-то прекрасный и благородный попросит меня стать его женой.

И что из этого вышло?!

Мы обедали дома, и, конечно, явились Бейба с Дереком — похоже, они и дня не могут прожить без тетушки Дороти, — а за ними еще несколько человек, не очень-то выразительных. Последним пришел Гарри.

Все эти дни он выглядит не слишком веселым. Я не обольщаюсь надеждой, что это как-то связано со мной. Скорее, думаю, потому, что тетушка Дороти на него за что-то злится.

Она то пристает к нему с кокетливыми вопросами, то отпускает в его адрес язвительные колкости. Ей словно хочется вывести его из себя. Не могу понять почему, но только Гарри явно расстроен и непривычно молчалив.

На меня он вообще не обращает внимания, разве что случайно бросит взгляд и тут же быстро его отведет.

На вечерние туалеты тетушка Дороти тратит уйму времени, так что до ее появления мне приходится занимать гостей. Так было и в этот раз.

Когда доложили о Гарри и он вошел в гостиную, мы обменялись краткими приветствиями, после чего он прошел в другой конец комнаты налить себе коктейль.

Росси тут же заметил натянутость в наших отношениях:

— Вы с Гарри поссорились?

— Нет конечно, — сказала я. — Из-за чего бы нам ссориться?

— Ох, — усмехнулся он, — стало быть, Гарри получил предупреждение не топтать чужой газон?

— Не понимаю, о чем вы толкуете, — сказала я и расплескала коктейль, который протягивала ему в тот момент.

Росси жутко трясется над своими нарядами и, увидев, что брюки его пострадали, поднял такой шум, что Ньюмен был вынужден принести горячей воды и полотенце, чтобы смыть пятна.

Очень рада, что отплатила ему! Хорошо бы эти пятна оказались несмываемыми.

После обеда мы все отправились в «Кафе де Пари» — довольно милое местечко, с балконом, где могут сидеть люди, не одетые в вечерние костюмы.

Мне показалось, будто в толпе промелькнула Поппи, но с точностью не могу утверждать. В любом случае это заведение не того сорта, куда ей захотелось бы заглянуть.

Я танцевала весь вечер, но только не с Гарри. Он ни разу меня не пригласил, и мне становится невероятно грустно при мысли, что нам уже никогда не суждено закружиться под звуки музыки.

Он прекрасный танцор, и я охотнее всего танцевала бы именно с ним.

Может быть, Айвор прав, утверждая, что танцы — всего-навсего один из способов для удовлетворения сексуальных влечений. Он всегда изрекает подобные вещи, и я не обращаю на них особого внимания.

Однако, возможно, в данном случае он прав — не то чтобы я чувствовала сексуальное влечение к Гарри (хотя, конечно, он единственный, с кем мне было приятно целоваться), но я испытываю рядом с ним некую радость и удовольствие.

С ним я не чувствую себя бездушной куклой, запущенной вертеться по залу, или соблазнительной приманкой для таких, как лорд Хьюго или Тимми.

Когда тетушка Дороти объявила, что пора домой, все высыпали на тротуар. Бейба с Дереком сели в свой автомобиль, тетушке Дороти подали ее «испано»[14]. Слегка поколебавшись, Гарри сказал:

— Я пройдусь, Долли. Хочу подышать ночным воздухом. Не ждите меня.

— Но, Гарри, — в голосе тетушки послышалась обида, — я так хотела с вами поговорить.

В ответ последовало решительное «нет».

— Я настаиваю! — Тетушка топнула ногой.

Пока они препирались, Росси схватил меня за руку и втащил в такси и, прежде чем я успела слово вымолвить, дал шоферу адрес и захлопнул дверцу.

— Слушайте, — возмутилась я, — что вы делаете?

— Успокойтесь, — отвечал он. — Неужели вы не видите, что Долли хочет побыть наедине с Гарри?

— Однако не похоже, что Гарри хочет того же! — заметила я и, по-моему, весьма остроумно.

— Ох, замолчите, Максина. — Росси с досадой махнул рукой: — Вы иногда бываете на редкость тупы! Конечно, им хочется ехать домой вместе, точно так же, как мне — ехать с вами.

— Ах вот оно что! — протянула я. — Оказывается, я поступаю бестактно.

Росси засмеялся своим идиотским смехом и сказал:

— С тех пор, как вы появились на Гровенор-сквер, вы только и делаете, что поступаете бестактно! Самая что ни на есть строптивая молодая особа, вот вы кто!

Я вспомнила, что именно это слово употребил Томми, давая оценку моей внешности. Неужели действительно все мои поступки раздражают и выводят людей из равновесия?!

Но у меня не осталось времени как следует поразмыслить об этом, так как Росси попытался меня поцеловать.

— Нет! Не надо… Не хочу никаких поцелуев, — твердо объявила я.

— Слушайте, Максина, — сказал он, — вы должны выйти за меня замуж.

Я обомлела от неожиданности и выпалила:

— Боже милостивый, нет!

— Вы должны, — повторил он. — Не будьте такой упрямой. Вы же знаете, я вас сделаю счастливой! Вы самая хорошенькая девушка, какую я когда-либо встречал.

— Я никогда не выйду за вас замуж, — торжественно провозгласила я.

Вдруг до меня дошел весь комизм ситуации — в жутком старом такси мне впервые делают предложение, а я даже не имею возможности с изяществом отвергнуть его — слишком трясет машину. Вот тебе и «Голубой Дунай»!

Не успев даже подумать, я призналась:

— Знаете, у меня это первое предложение!

— И хорошо, — сказал Росси. — Что может быть лучше? Всегда говорят, le premiere fois[15] — самый лучший.

— Ну, — заметила я, — для меня он не лучший, так как я вас не люблю.

— Вы любите другого? — спросил он.

— Нет, — ответила я.

Это правда. Я уже не люблю Гарри. После всего, что я о нем узнала.

— Тогда все в порядке, — заключил Росси. — Говорят, что девушки не могут испытать сильных чувств. Ничего, со временем испытаете — я вас научу!

Тут он опять расхохотался глупейшим образом и поцеловал мне руку. Я попыталась ее выдернуть, но он еще крепче сжал мои пальцы. Наконец мы приехали на Гровенор-сквер.

— Доброй ночи, Максина. Увидимся завтра, — сказал на прощание Росси.

Я махнула ему рукой и с чувством радостного облегчения побежала к дому.

Уже лежа в постели, я невольно прислушивалась, не вернулся ли автомобиль тетушки Дороти. И когда я услышала звук тормозящих колес, я стала гадать, одна вернулась тетушка Дороти или с ней Гарри.

Я представила, как они поднимаются вверх по лестнице, как он переступает порог ее спальни… Нет! Только не это! Я затыкаю уши пальцами и натягиваю одеяло прямо на голову.

* * *

Произошла самая что ни на есть жуткая вещь!

Не знаю, что мне теперь делать?!

Я в полном отчаянии!

Если бы мама была рядом, я могла бы обратиться к ней за советом!

Тетушка Дороти настаивает на моем браке с Росси.

Все это настолько глупо и нереально, но чем больше я протестую, тем меньше ко мне прислушиваются.

На следующее утро после разговора с Росси я уже не вспоминала о его вчерашнем предложении — я была уверена, он понял, что получил отказ. Я приготовилась к утренней прогулке верхом на Роу — вот уже несколько дней подряд я с разрешения дядюшки Лайонела выезжаю на лошади. Верховой езде я научилась еще в детстве, в Сомерсете, и в Париже на летних каникулах обычно скакала прямиком до Сен-Клу.

Утро выдалось прелестное. Народу поблизости было совсем мало, и я пустила лошадь галопом. Свежий ветер разогнал все мои горести, и я почувствовала себя почти счастливой.

Приехав домой, я приняла ванну, однако провозилась дольше, чем думала, и чуть было не опоздала к завтраку.

В столовой было человек двенадцать гостей, включая Гарри и Росси.

— Доброе утро, тетушка Дороти, — сказала я. — Прошу прощения за опоздание.

И тут произошло неожиданное. Тетушка поднялась и торжественно провозгласила:

— О, дорогое мое дитя… я так рада… тысяча поздравлений!

— Поздравляем, Максина! Мы так рады слышать, — подхватили все прочие.

— С чем вы меня поздравляете? — в изумлении спросила я.

Однако вопрос мой остался без ответа, а поздравления продолжались, пока тетушка Дороти не сказала:

— Не делай из этого тайны, дорогая. Росси мне все рассказал. Я так счастлива за тебя! Свадьбу сыграем здесь.

— Свадьбу? — в замешательстве воскликнула я. — О какой свадьбе вы говорите?!

Но тут из-за стола поднялся Росси и торжественно объявил:

— Я сообщил им о нашей помолвке, Максина, надеюсь, вы не возражаете.

— Не было никакой помолвки, — твердила я.

— Успокойся, Максина, — сказала тетушка Дороти, — теперь тебе скрывать нечего. Знаю, ты не хочешь огласки до приезда твоей мамы, но все это останется исключительно между нами.

— Мама вовсе не собирается приезжать, — сказала я, — так как никакой помолвки не существует!

Тетушка Дороти пронзила меня взглядом, словно кинжалом, и сказала:

— Поговорим после, Максина, и не при слугах, пожалуйста.

Что мне оставалось делать? Я села и принялась за завтрак, погрузившись в самые мрачные раздумья. Все продолжали беседу как ни в чем не бывало, а Росси прошептал мне на ухо:

— Не упрямьтесь, Максина, и выходите за меня замуж.

— Нет! — бешено прошипела я, но он даже внимания не обратил на мой протест.

Я посмотрела на Гарри — он был занят разговором с Бейбой. Ах, если бы это он выразил желание на мне жениться, все было бы совсем иначе. Я была бы счастлива. Вернее, только я и была бы счастлива. Вряд ли тетушка Дороти разделила бы мои чувства в этом случае!

Однако надо серьезно поговорить с Росси! Я должна образумить его. Я стала обдумывать в деталях наш будущий разговор. Как он посмел сказать тетушке Дороти, будто я дала согласие выйти за него замуж!

Когда завтрак закончился, тетушка Дороти взяла меня под руку.

— Пойдем в маленький будуар, Максина. Я хочу поговорить с тобой… Я ненадолго, — обратилась она к остальным, — покажу только Максине одно письмецо.

Мы поднялись наверх, и она, войдя в комнату, захлопнула дверь. Конечно, никакого письма не оказалось — это был предлог, чтоб меня увести.

— Послушай, Максина, — сказала тетушка, — к чему поднимать весь этот дурацкий шум?

— Я не собираюсь выходить замуж за Росдина, — сказала я, — Я ему сообщила об этом вчера вечером и не понимаю, откуда возникло подобное недоразумение. Он отвратительный молодой человек, и ничего, кроме неприязни, я к нему не питаю.

— Чепуха, Максина, — сказала тетушка Дороти, — разумеется, ты должна за него выйти. Это блестящая партия. Известно ли тебе, что его отец — граф Баксмутский, личность в высшей степени влиятельная?

Я сказала, что мне дела нет до его отца, я не собираюсь за Росси замуж.

Тут она страшно разозлилась и сказала, что не позволит мне разыгрывать людей и что я наверняка обещала выйти за Росси, иначе он не объявил бы ей об этом.

Флиртовать с мужчиной, а потом грубо, да к тому же публично отказать ему — о! такой поступок недопустим в высшем обществе. Дебютантку он не украшает!

Тетушка так увлеклась своей гневной речью, что даже пригрозила мне, что, если я не буду вести себя прилично, она немедленно напишет маме и сообщит о моем недостойнейшем поведении, о том, как я дурачила Росси, пока он не поверил, будто помолвлен со мной.

— Он даже рассказал своей матери, — добавила она, — и леди Баксмут в восторге. Ей всегда хотелось, чтобы Росси остепенился, женившись на такой славной девушке, да еще с деньгами.

Я опять пыталась было что-то сказать, но тетушка Дороти не слушала, отмахнувшись от всех моих доводов.

— Я прошу тебя, Максина, не закатывай никаких истерик по этому поводу. Ты очень умная и везучая девочка, и я уверена, мама твоя будет рада.

Я сказала, что напишу и все объясню маме, как все случилось и почему вышла ошибка.

— Я телеграфировала твоей маме сегодня утром, — сказала тетушка Дороти.

В тот момент я ей поверила, а теперь, поразмыслив, понимаю, что она «брала меня на мушку», желая еще больше запугать.

Я весьма горячо заявила, что пошлю другую телеграмму с опровержением.

— Если ты это сделаешь, — тетушка побелела от злости, — то сама отправишься следом за своей телеграммой!

Я сказала, что мама наверняка меня с радостью примет.

— Ты в этом уверена? — язвительно усмехнулась тетушка.

Ее слова отозвались болью в моем сердце — ведь я знаю, что мама не очень-то хочет, чтобы я к ней приезжала.

Она говорит, что там, где служит губернатором мой отчим, неблагоприятный климат. Но я думаю, что климат здесь ни при чем. Мое присутствие будет мешать их счастью — вот что главное!

Заметив мою нерешительность, тетушка Дороти вновь пошла в наступление:

— Ну, Максина, не будь глупой маленькой девочкой! Все уже решено, кроме того, тебе же не обязательно выходить замуж сию минуту!

Вопрос, кажется, был исчерпан, сказать мне больше было нечего. К тому же я была так расстроена и выбита из колеи, что позволила ей привести меня обратно в гостиную и в дальнейшем согласиться со всем, что они говорили.

Я слышала, как тетушка Дороти докладывает Бейбе и Гарри, будто я разволновалась из-за того, что считала помолвку секретом.

— Ведь вы же знаете, — игриво добавила она, — до чего эти дети обожают таинственные романы!

С Росси я не разговаривала, и ему хватило ума не приставать ко мне со своей болтовней. Он сказал лишь, что позвонит мне вечером и поведет пообедать. Когда гости разошлись, ко мне подошел Гарри:

— Надеюсь, вы будете очень счастливы, Максина!

Он проговорил это таким странным тоном, что мне вдруг захотелось рассказать ему все и попросить его помощи. Кто-кто, а уж он-то мне бы помог, как уже было не раз! Но, разумеется, ничего этого я не сказала, а молча продолжала стоять перед ним. Гарри подумал, будто я все еще на него сержусь, пожал плечами и ушел прочь.

Что мне делать?

Теперь я сижу в постели и стараюсь придумать хоть какой-нибудь выход из этой чудовищной ситуации.

Я в полном отчаянии. Что же мне делать?

* * *

По-моему, телефон изобрели исключительно как средство спасения, это нечто вроде соломинки для утопающих.

Я сидела в постели, чувствуя себя крайне несчастной, когда раздался звонок. Я сняла трубку и услышала голос Айвора. Сама судьба посылала мне его в эту минуту. Кому, как не ему, избавить меня от всех бед!

— Айвор, послушайте, — торопливо проговорила я, — мне нужна ваша помощь!.. Я в отчаянном положении, но не могу сейчас говорить слишком долго, нас могут подслушивать. Я хочу убежать из этого дома. Вы поможете?

Он уточнил:

— Вы хотите убежать одна или с кем-нибудь?

— Разумеется, одна, — отвечала я.

— Бедная крошка Максина. — В голосе Айвора слышалось сочувствие, — Так вот до чего дошло?

— Да… и это надо сделать немедленно, — продолжала я.

Он спросил, есть ли у меня деньги, и, услышав утвердительный ответ, приказал:

— Берите все, что у вас имеется!

Я спросила, может ли он подыскать мне комнату на первое время. Айвор засмеялся:

— Таким образом я буду замешан в похищении несовершеннолетних! А если меня арестуют?

Я сказала, что он может не беспокоиться — меня никто не найдет…

— Ладно, Максина, — сказал Айвор. — Прихватите-ка с собой одежду, раз действительно задумали побег. Остаться совсем без вещей — жуткое дело. Знаю по собственному опыту. Ждите меня на улице возле станции подземки «Марбл Арч» через двадцать минут. Он повесил трубку.

Я засунула несколько платьев в пакет, не осмелившись попросить чемодан. Вызвав Элинор, я сказала, что собираюсь за покупками, и попросила ее взять у мисс Робертс денег. Вскоре Элинор вернулась с десятью фунтами.

Я написала две записки. Одну — тетушке Дороти:


«Дорогая тетушка Дороти, я благодарна вам за все, что вы для меня сделали, но я не могу и не хочу выходить замуж за Росси и поэтому решила покинуть ваш дом. Я буду в полной безопасности, так что, пожалуйста, не пытайтесь меня искать. Через пару недель я дам знать, где нахожусь, а тем временем вы должны разорвать мою помолвку.

Ваша Максина».


Другая записка была адресована Росси:


«Дорогой Росси, я действительно не желаю выходить за вас замуж. Я исчезаю и прошу вас не считать меня своей невестой.

Ваша Максина».


Я прокралась вниз по черной лестнице, пересекла холл, где, по счастью, никого не было, и, выйдя из дому, побежала к станции подземки.

Сначала я никак не могла обнаружить Айвора в толпе на Оксфорд-стрит и пришла в ужас, как бы он меня не подвел. Но страхи мои были напрасны: Айвор стоял на условленном месте. Несмотря на потрепанную одежду, выглядел он весьма импозантно. Мы прыгнули в автобус и покатили в Челси. Через полчаса мы уже сидели в студии бородача, Айвор рассказывал, что мне пришлось убежать из дому. Поппи, с выражением горячего сочувствия на лице, предложила мне на первых порах пожить в ее комнате. А там еще что-нибудь подыщется.

В обществе Айвора и его друзей я почувствовала себя невероятно счастливой. Их доброта и участие вывели меня из состояния глубокого отчаяния, в котором я пребывала весь день. Иногда мне кажется, что я с превеликим удовольствием навсегда покинула бы Гровенор-сквер. Меня там ничего не держит. А Гарри… чем быстрее я его позабуду, тем лучше.

* * *

Поппи — личность незаурядная.

Смеется она по-детски заразительно, однако рассуждает, как очень опытная и взрослая. Она сирота и, сколько помнит себя, самостоятельно зарабатывает на жизнь.

Она делает небольшие рисунки для каких-то газет и вообще берется за любую работу, способную принести деньги. Она перепробовала самые разные профессии, была даже официанткой в ресторане и говорит, что это одна из самых тяжелых работ — все время на ногах.

Поппи живет прямо за Флод-стрит, в маленькой комнатке, где едва помещается раскладная кровать.

Как все здесь не похоже на то, к чему я привыкла! На весь дом, в котором сдаются все комнаты, одна ванна, и принимать ее можно лишь дважды в неделю, когда из подвала подают горячую воду.

Тогда мы платим шесть пенсов и записываемся на определенное время.

Живут в доме люди самого разного сорта. Поппи знакома со всеми из них и, встречаясь на лестнице, всегда вступает в разговор с ними. В большинстве своем комнаты снимают женщины, правда, есть несколько мужчин, которые живут в самой верхней мансарде. Возвращаясь домой поздно ночью, они топают на весь дом.

У нас в комнате газовая конфорка со счетчиком, куда надо опускать шиллинг, и газ, как назло, выключается именно в тот момент, когда должен закипеть чайник. Да и шиллинг не всегда оказывается в кармане!

Я выплачиваю Поппи три шиллинга в неделю за ночевку в ее комнате. Сначала она отказывалась брать деньги, но я настояла. Поппи так бедна, что, по-моему, ей не всегда хватает на еду. Девушка выглядит очень худой и бледной, а однажды, вернувшись с Флит-стрит, где пыталась пристроить рисунки, она чуть не упала в обморок.

Выяснилось, что целый день у нее во рту не было ни крошки, если не считать кофе, который мы приготовили к завтраку.

Теперь я сама хожу покупать продукты. Счастье, что у меня пока есть деньги.

Я подыскиваю себе работу, и Айвор с Поппи помогают мне. Но пока ничего подходящего не подвернулось.

Разумеется, я не получаю никаких вестей от тетушки Дороти и ее компании. Им неизвестно мое местонахождение, а давать объявления в газеты или обращаться в полицию они вряд ли решатся — побоятся огласки.

Жаль, что я не оставила записки для дядюшки Лайонела — он всегда был так добр ко мне!

Я частенько встречаюсь с друзьями Айвора в студии у бородача, которая, кажется, служит чем-то вроде штаб-квартиры. Однажды кто-то сказал:

— Почему бы Максине, — они все называют меня Максиной, — не поработать натурщицей? У нее чудная фигурка.

Мне понравилась эта идея, я вспомнила, что еще в Париже хотела позировать Томми.

— Ох, уверяю тебя, это совсем нелегко и не так уж забавно, — сказала одна из присутствующих девушек. — Я как-то позировала одному художнику. Он работал над академическим сюжетом — нимфа, сидящая у ручья, или что-то в этом духе. Так он упорно меня поливал водой, чтобы уловить оттенок влажной кожи. И, дорогая моя, абсолютно закоченев, я на всю жизнь заработала себе насморк.

— Ты хочешь сказать, что была совсем голой? — спросила я.

— Разумеется! — отвечала она и добавила: — Ты думаешь, кому-нибудь надо, чтоб ты стояла одетая? Тогда можно писать с манекена. Они платят только за обнаженную натуру, уверяю тебя.

После чего я, конечно же, заявила, что о профессии натурщицы не может быть и речи. Однако все стали меня уверять, что художник видит в обнаженной натуре не голую женщину, а нечто совсем иное.

А Поппи засмеялась и посоветовала:

— Не слушай их, Максина… Помните старика Акерса? — обратилась она к остальным.

— Ну и гнусный старик! — воскликнул кто-то и принялся рассказывать жуткие истории о его обращении с моделями.

Это окончательно решило вопрос.

Я скорее вернусь на Гровенор-сквер, чем стану позировать перед таким чудовищем, как этот старик. И я невольно вспомнила лорда Хьюго — вот уж действительно отвратительная личность!

На помощь мне пришел Айвор.

— Разумеется, Максине не подходит эта работа, — сказал он. — Придумай еще что-нибудь, Поппи.

Разговор о натурщицах напомнил мне про Томми, и я дала себе слово написать ему длинное письмо с подробным описанием всего, что произошло со мной за это время.

Мне почему-то кажется, Томми все поймет.

Может, они с Тельмой предложат мне приехать в Париж и пожить с ними какое-то время, пока тетушка Дороти не опомнится.

* * *

Я схватила сильную простуду и чувствую себя очень плохо.

Два дня назад Айвор пригласил меня на совершенно необычную вечеринку. Проходила она в просторной студии.

Люди, собравшиеся там, были одеты весьма грязно и неопрятно, кое-кто из них выглядел так, словно забыл, что такое ванная, но, если они сталкиваются с теми же трудностями, что и мы в своем доме, не могу их винить. Кроме того, я подозреваю, что многие из них стоят перед выбором — шесть пенсов за ванну или за кусок хлеба.

Студия принадлежит двум девушкам, которые делают рекламные плакаты для фирмы, производящей сгущенное молоко. Они очень хорошенькие и веселые и как магнит притягивают к себе толпы народу.

Мы сидели и разговаривали, слушали довольно-таки громогласный граммофон, пили виски из разнокалиберных стаканов, разбавляя простой водой. Впрочем, я заметила, что многие предпочитают не разбавлять. Позже появились кофе, какао и внушительных размеров сандвичи, доставленные из ресторана через дорогу — по крайней мере так кто-то сказал. В какой-то момент ко мне подошла незнакомая женщина с весьма экзотической внешностью, по-моему, русская. Мы с ней долго болтали о самых разных предметах. Под конец она мне наговорила множество комплиментов и пригласила к себе в гости. Я сказала, что с удовольствием, но тут подскочил Айвор и объявил:

— Можешь не беспокоиться, Рене, за этим младенцем присматриваю я.

— О, прости, Айвор, я и не знала, что посягаю на твою собственность, — сказала она.

— Ох, все не так, как ты думаешь, — сказал он, — только она, на мой взгляд, чересчур для тебя молода.

Женщина неожиданно рассмеялась и сказала:

— Все о'кей!

А когда я спросила у Айвора, что он имел в виду, он ответил:

— Ничего. Сама скоро поймешь.

— Что пойму? — не отставала я.

— До чего же ты любишь задавать вопросы, Максина, — с досадой посмотрел на меня Айвор.

Я напомнила ему, что он вечно толкует о поисках истины и о необходимости со всеми быть прямым и честным, а сам не хочет объяснить то, чего я не понимаю. Айвор буркнул, что он не нянька. На том наш разговор и закончился. Я попробовала обратиться с тем же вопросом к Поппи и пересказала ей свой разговор с Рене, а потом с Айвором.

— Ох, Рене — личность известная, — сказала Поппи и, подумав, добавила: — Но боюсь, Айвор прав, и от меня ты тоже ничего не добьешься.

Я страшно разозлилась и сказала, что, на мой взгляд, это свинство с их стороны — иметь от меня секреты.

— Никакие это не секреты, — воскликнула Поппи, — в противном случае ты их уже знала бы. Но для тебя лучше, если ты как можно дольше будешь оставаться невинной крошкой, ведь именно поэтому ты пользуешься таким успехом, Максина!

Я заметила, что не думаю, будто пользуюсь таким уж успехом у Айвора, который в моем обществе рассуждает лишь о мировой несправедливости или классовой ненависти.

А Поппи сказала:

— Не думай, что Айвор лишен сексуальности. Это не так! Но не жди полнокровной страсти от человека, который за весь день выпивает лишь чашку какао и закусывает половинкой сардинки.

Я удивилась: неужели чувства человека зависят от пищи, которую он принимает?! И Поппи подтвердила, что да, зависят, во всяком случае, голод приводит в раздраженное и сварливое расположение духа, далекое от состояния влюбленности.

Поппи говорила с таким волнением, что я поинтересовалась, откуда ей это известно, и она рассказала, что когда-то была сильно влюблена в одного человека, а он — в нее. Но им вечно не хватало денег, они не могли ни поесть досыта, ни помыться, ни заплатить вовремя за квартиру. В конце концов они стали ссориться, словно кошка с собакой, и разошлись.

После этой грустной истории мне стало так жаль бедняжку Поппи.

— А не лучше ли было тебе выйти за него замуж? — робко спросила я.

Но оказалось, что он уже был женат. Чтобы отвлечь Поппи от печальных воспоминаний, я рассказала ей про Гарри и спросила, как бы она поступила на моем месте.

— Если бы я решила добиться любви какого-нибудь мужчины, — сказала она, — я нисколько не беспокоилась бы, с кем он там живет. Пусть хоть с моей собственной бабушкой? Если он нужен тебе по-настоящему, нечего переживать из-за прошлого, ибо прошлое человека не имеет к настоящему ни малейшего отношения. Кроме того, разве ты вправе судить, если еще сама не подвергалась никаким искушениям?

Эта точка зрения показалась мне вполне резонной. Тетушка Дороти подвергала Гарри самым сильным искушениям. Она очень привлекательная, роскошная женщина, особенно когда разоденется.

— Люди только и заняты своими сексуальными делами, — сказала Поппи. — Не думай, будто я не придаю им большого значения, нет, они очень важны в жизни человека, и любой, кто будет утверждать обратное, просто врун. Хотя, конечно, есть и исключения — для некоторых эти проблемы несущественны.

Может, твой Гарри с теткой просто приятно проводят время и оба знают, до какого предела могут дойти, никому не причиняя вреда. Если бы он крутился возле молоденькой девочки, было б гораздо хуже, а она, в конце концов, замужняя женщина и должна сама за себя отвечать.

Я напомнила, что тетушка, будучи замужем за дядюшкой Лайонелом, влюблена в Гарри.

— Влюблена! Черт меня побери! — воскликнула Поппи. — Не уверена, что она до того влюблена, чтобы ради него отказаться от своего дома и положения. Люди, болтающие о любви, как правило, не понимают значения этого слова. Любовь в реальной жизни, Максина, вовсе не сказка про Золушку. Прекрасные принцы не выскакивают из-под каждого куста крыжовника. А когда они вдруг появятся в твоей жизни, будь уверена, у них уже есть жены или любовницы. Тебе еще повезло, что твой не женат, как мой.

Думаю, Поппи права. Многие мои представления почерпнуты из книжек и очень наивны. Я постоянно мечтала встретить идеального мужчину, который непременно захочет на мне жениться, а я захочу выйти за него замуж, и все очень легко устроится.

Но, наверное, в жизни так никогда не бывает. Кто из известных мне людей сочетался браком с прекрасным принцем? Никто. Однако все живут счастливо.

Так что, по-моему, не стоит слишком многого ждать от жизни.

— Мы все чересчур жадные, — продолжала Поппи. — Хотим много получать, а отдавать много не желаем. Живя с Джеком, я постоянно чего-то от него ждала, требовала, вместо того чтобы задуматься, сколько сама ему отдаю. Это жадность, Максина, и она в конечном счете вредит человеку. Если бы я снова встретилась с Джеком, у меня была бы только одна забота — сделать его счастливым, не думая при этом о себе. Я была страшно молода, вроде тебя, и считала, что делаю великое одолжение, живя с ним, женатым, столь юная, привлекательная и невинная. Я никогда не пыталась положить на другую чашу весов его опыт, и ум, и обаяние, которые я не всегда могла оценить в свои девятнадцать лет. Неудивительно, что он устал от меня и мы стали ссориться. Порой я была просто невыносима…

Тут голос Поппи дрогнул, и я поняла, что она плачет. Мы разговаривали, лежа в постелях. Услышав ее рыдания, я поднялась, в темноте подошла к ее кровати и обняла девушку. Она прижалась ко мне и вымолвила сквозь слезы:

— Ох, Максина, я была такой глупой… а теперь так одинока!

Я не могла найти подходящих слов для утешения и только обнимала ее крепко. Вскоре Поппи успокоилась и проговорила уже обычным тоном:

— Милое дитя, ты совсем продрогла! Прыгай скорее в постель и забудь обо всем, что я наговорила.

Я поцеловала ее, пожелала доброй ночи и, последовав совету, легла в постель. Только вот разговор наш постараюсь запомнить как следует!

А теперь вот подхватила простуду. На вечеринке мы пробыли почти до четырех утра, а когда вышли на улицу, пошел проливной дождь. Никто из нас не мог позволить себе взять такси, так что мы возвращались домой пешком под эскортом Айвора.

Подойдя к дому, мы обнаружили, что домохозяйка — исчадие ада — закрыла дверь на цепочку. Она боится грабителей, хотя какие грабители в районе, где грабить абсолютно нечего?!

Тем не менее миссис Хопкинс — так ее зовут — запрещает нам возвращаться после полуночи. Сегодня мы, разумеется, нарушили дисциплину и принялись изо всех сил колотить в дверь, но никто не вышел на наш стук.

Дождь хлестал не переставая, мы промокли до нитки.

Наконец Поппи сказала:

— Бесполезно, она либо мертва, либо пьяна. Пошли лучше к тебе, Айвор.

Айвор согласился, и мы еще минут пять брели под дождем до его жилища.

Открыв дверь ключом, Айвор спустился вниз по небольшой лестнице. Мы последовали за ним. Он живет в крохотной комнатке в подвале. Но какой оригинальный интерьер у этого жилища! Поппи сказала, что все это придумал сам Айвор. Стены сплошь разрисованы фантастическими картинами, там и сям развешаны забавные футуристические плакаты. Но эффектнее всего смотрятся американские ситцевые занавески, очень яркие. Они закрывают единственное в комнате оконце. В одном углу — кровать, в другом — диван, комод с выдвижными ящиками, над ним — большое зеркало.

Самое очаровательное — большой ковер в темных тонах на полу, единственная роскошь, которую позволил себе хозяин, и то лишь потому, что когда-то этот ковер принадлежал Бернарду Шоу.

Мы разожгли газовую горелку и попытались просушить одежду, потом мы с Поппи улеглись в кровать, а Айвор устроился на диване.

Я прижалась покрепче к Поппи, чтобы согреться, но волосы у меня, разумеется, были все еще влажные.

Утром я проснулась с ужасной простудой и до сих пор чувствую себя отвратительно — тело ломит, меня бросает то в жар, то в холод.

* * *

Утром Айвор привел ко мне врача. Это был очаровательный молодой человек, очень подвижный и совсем не похожий на докторов с Гровенор-сквер с величественными манерами и в цилиндрах.

Он буквально влетел в комнату, пощупал мне лоб, определяя температуру, тут же задал несколько вопросов, на которые обстоятельно отвечал Айвор, с невиданной быстротой нацарапал рецепт и, велев соблюдать постельный режим, так же стремительно исчез, словно и не приходил!

Ничего серьезного — просто сильная простуда. Айвор целый день за мной присматривает. До чего были б шокированы монахини, увидев мужчину, дежурящего возле моей постели, — но тут никто не обращает на это внимания.

В компании тетушки Дороти спальня тоже не считалась чем-то святым.

Когда тетушка уставала и ложилась в постель отдохнуть, посетителей проводили к ней в спальню, где гости пили коктейли.

Я как-то рассказала в присутствии тетушки и ее гостей, какой шум обычно поднимали монахини при каждом визите доктора к занемогшей воспитаннице. Тетушка Дороти, выслушав, заявила:

— Один только средний класс видит в спальне нечто аморальное. Однако аморальность следует связывать не с тем, где ты находишься, а с тем, как ты себя ведешь.

Я, конечно, с ней полностью согласилась, хотя Бейба вставила:

— Неоригинальная мысль, Долли, я читала об этом на прошлой неделе в газете.

Поппи очень заботлива и готовит для меня чудесный лимонад — из-за высокой температуры мне постоянно хочется пить.

Знаю, она потратила на лимоны последние деньги, сама оставшись без ужина. Мне пришлось прибегнуть к небольшой хитрости — я объявила, будто хочу колбасы, а когда ее принесли и поджарили, призналась, что не могу проглотить ни кусочка.

В итоге Поппи пришлось плотно поужинать, а я выпила немножко «Боврила»[16].

Хочу поскорее поправиться, иначе, боюсь, деньги кончатся прежде, чем я найду работу. У меня еще остается около шести фунтов, но это не так уж много, если часть из них пойдет на оплату счета от врача.

* * *

Сегодня опять приходил врач и сказал, что я выгляжу намного лучше.

Температуры у меня уже нет, но чувствуется легкая слабость. Завтра мне разрешено встать.

Я рада, поскольку мне уже страшно надоело торчать в этой комнате. Никогда раньше не замечала, до какой степени она ветхая, как сильно нуждается в побелке ее потолок с отвратительными пятнами просочившейся с верхнего этажа воды.

Если когда-нибудь вернусь на Гровенор-сквер и у меня будут деньги, заставлю Поппи отыскать где-нибудь небольшую квартирку и буду платить за нее.

Я сказала «заставлю», но Поппи не относится к тем людям, которых легко заставить что-либо сделать. Она слишком независима и горда, чтобы принять просто так от кого-нибудь деньги. Лучше сказать «попробую убедить». А еще мне хочется «попробовать ее убедить» снова встретиться с тем молодым человеком. Быть может, они заживут вместе и будут счастливы. Очень хотелось бы этого!

Перед завтраком забегал Айвор, потом зашел еще раз во второй половине дня. Поппи сказала:

— Не посидишь ли тут, Айвор, пока я съезжу в редакцию?

Она сделала несколько прекрасных рисунков: дети, весело играющие в парке, и в противоположность им — чопорная толпа роскошно одетых людей. Поппи считает, что одна из вечерних газет должна взять их в качестве иллюстрации к полосе светской хроники.

Когда она ушла, Айвор спокойно уселся и спросил:

— Ну, чем тебя позабавить?

— Поговори со мной, — попросила я.

— О чем? — спросил он.

— О чем хочешь, — предложила я, — лишь бы не обо мне. Скучнее предмета нельзя придумать!

— Я не разделяю твоего мнения, Максина, — заявил он и улыбнулся.

Вышел прелестнейший комплимент из всех, когда-либо мне сказанных, в результате я тоже улыбнулась, а он вдруг наклонился, взял меня за руку и сказал:

— Я тебя очень люблю, Максина. Ты это знаешь?

Я покачала головой, поскольку действительно не знала, а он продолжал:

— Да, люблю, только все это безнадежно. Вот такие дела!

Я вдруг поняла, что действительно безнадежно, потому что даже если б любила Айвора — но я его не люблю, — он ни за что не разрешил бы мне пользоваться собственными деньгами, а прожить на один его заработок мы скорее всего не смогли бы.

К тому же Айвор амбициозен, и я уверена, что когда-нибудь он преуспеет и станет великим человеком, но едва ли решится обременить себя женой. Ему нужна нянька, чтобы присматривать, накормлен ли он досыта, прибрано ли в комнате.

— Бедный мой, — сказала я. — Как жаль, что все так складывается!

— Черт побери твою жалость, Максина! — грубо бросил Айвор.

Неожиданно он опустился на колени возле постели и обнял меня. Я почувствовала на своих губах его поцелуй, страстный, даже грубый, совсем не такой, как у Гарри или Тимми. Айвор тяжело дышал, глаза его горели странным огнем.

Я же ничего не испытывала, кроме нежного, почти материнского чувства. С каким бы удовольствием я присматривала за Айвором, стараясь ограждать его от бесчисленных забот и волнений!

Почему он так беспокоится о положении дел в мире? В конце концов, он не в силах остановить ход истории.

Я испытывала к нему такую жалость, что позволяла себя целовать, а он все повторял: «Максина! Максина!» — и так сильно сжимал мои плечи, что я не выдержала:

— Пожалуйста, Айвор, не надо… Мне больно!

Он в тот же момент отпрянул, уронил голову на руки и на какое-то время замер в неподвижности. Я гадала, о чем он думает и что чувствует.

Наконец Айвор поднял голову, и я увидела его бледное лицо. Он отошел к окну и проговорил каким-то сдавленным голосом:

— Прости, Максина.

— Не извиняйся, Айвор, тебе не за что просить прощения, — заверила я.

Тут он издал смешок: «Какое ты еще дитя!» — вернулся, взял меня за подбородок и поцеловал очень нежно, совсем не так, как раньше.

— Забудь, — сказал он. — Забудь все, что я говорил.

— И то, что ты любишь меня? — уточнила я.

— Да! И не относись к моим словам слишком серьезно. — Айвор присел на кровать. — В этом мире все неоднозначно. Если хочешь, Максина, могу рассказать тебе кое-что.

— Пожалуйста, расскажи, — оживилась я.

— Это тайна, которую я никогда никому не рассказывал. Даже Поппи не знает.

— Ну так мне расскажи!

— Дело в том, что я женат, — объявил он.

Вот так сюрприз! Я полюбопытствовала, на ком же?

И он ответил:

— Когда я сбежал из дому, я поселился сначала в северной части Лондона и жил там, как отшельник, — никого не видел, ни с кем не разговаривал. Я усердно работал над своей первой книгой. И тут появилась Морин.

Эта женщина, чилийка, была красива какой-то мрачной, загадочной красотой. Мы часто встречались и подолгу разговаривали о самых разных вещах, и в конце концов я попросил ее выйти за меня замуж. Она согласилась.

Я в то время был очень молод и самоуверен, весь мир лежал у моих ног. В одно прекрасное весеннее утро мы сочетались браком в бюро регистрации и уехали на медовый месяц длиной в одну ночь.

Первое время мы были счастливы, а потом я обнаружил, что прошлое моей жены имеет над нею гораздо большую власть, чем я представлял.

У нее оказались друзья, о существовании которых раньше, во время наших кратких свиданий, я и не догадывался.

Это были художники, а также люди, не имеющие определенных занятий в жизни. Большей частью иностранцы. И весьма скоро я начал догадываться, что моя жена в то или иное время почти с каждым из них состояла в близких отношениях.

Меня это не слишком беспокоило, если не считать тех случаев, когда она открыто позволяла себе крайнюю фамильярность в отношениях с ними.

По этому поводу у нас произошли две-три стычки, а потом разразился грандиозный скандал из-за женщины по имени Фрэнсес.

Мне не следовало бы посвящать тебя в эту историю, скажу лишь, что моя жена была ее самой близкой подругой и не хотела отказываться от этой дружбы даже после своего замужества.

Она рассчитывала, что Фрэнсес станет жить вместе с нами, а она будет поровну делить между нами свою любовь.

Я терпел это около месяца, потом ушел и перебрался сюда, где никто меня не знает и я могу заново начать свою жизнь.

Сначала я очень страдал, жена была мне чертовски нужна. Я до сих пор тоскую по ней, но понимаю, что бесполезно пытаться склеить то, что разбилось вдребезги. Я не могу сказать, что моя жена была аморальна — она просто не знала о существовании моральных принципов и каких-либо жизненных норм. Она не признавала никаких ограничений, особенно когда речь шла о ее увлечениях. А это могло завести чересчур далеко, о чем мне слишком хорошо известно.

Вот… такова моя история, — заключил Айвор. — Не очень-то оригинальная, скорее банальная. Так что, видишь, Максина, как обстоят дела.

Я не могла найти нужных слов, чтобы выразить свое сочувствие, и просто крепко стиснула его руку.

Он понял и тихо сказал:

— Спасибо тебе, Максина, — а потом встал и в задумчивости прошелся по комнате.

После этого разговора между нами снова установились прежние дружеские отношения. Перед самым уходом он заглянул ко мне пожелать спокойной ночи и в присутствии Поппи наклонился и по-братски поцеловал меня.

Должна признаться, я жутко привязалась к Айвору, и если судьба разлучит меня с ним, я буду очень скучать.

Не много найдется людей, по которым я стала бы скучать. Кстати, как отнесся Гарри к моему исчезновению? Скорее всего он и не заметил его. А если и заметил, то подумал: «Слава Богу, избавились!»

* * *

Мне гораздо лучше, я почти совсем выздоровела, а Поппи нашла для меня работу.

Я очень этому рада, пусть даже жалованье совсем маленькое.

В верхнем конце улицы стоит забавная маленькая антикварная лавка, куда художники приносят на продажу картины и где можно купить кисти и краски, а также настоящие антикварные предметы.

Лавка крошечная, с небольшим старомодным окном, по середине ее тянется старый дубовый прилавок. Ее хозяин — художник, и ему требуется человек, чтобы присматривать за магазинчиком, пока он работает в соседней комнате с встроенным световым люком.

Платить он готов всего пятнадцать шиллингов в неделю, впрочем, это лучше, чем ничего.

Он довольно стар — около шестидесяти. Зарабатывает, похоже, немало, копируя натюрморты с цветами и прочие декоративные панно. В лавке на редкость грязно, много всякого хлама, среди которого попадаются и весьма ценные вещи.

Но когда я предложила сделать уборку, он отказался:

— Не надо. Эта обстановка играет мне на руку. Люди думают, что за небольшие деньги покупают шедевры, которым я не знаю цены. Пускай остается как есть.

Посетителей бывает не так уж много, впрочем, в горячий сезон сюда протаптывают дорожку толпы американцев, знакомящиеся в Челси с богемной жизнью.

Айвор говорит, что та богемная жизнь, с которой они знакомятся, — фикция чистой воды, пропаганда в интересах «Кука»[17].

Помимо пятнадцати шиллингов в неделю я получаю десять процентов комиссионных за любую проданную вещь, так что надеюсь продать много-много всякой всячины, и тогда, может быть, заработаю достаточно денег, чтобы содержать себя целиком и полностью.

Теперь, имея постоянный заработок, я оплачиваю половину стоимости комнаты Поппи, поскольку мы решили и в дальнейшем жить вместе.

Выходит в неделю шесть шиллингов, так что у меня еще остается девять на еду, хотя, конечно, есть и дополнительные расходы, такие, как газ и ванна.

Мистер Филд, хозяин лавки, удивленно вытаращился на меня, когда я пришла нынче утром:

— Боже милостивый! Так вы же совсем еще ребенок!

Я заявила, что в состоянии выполнять самую различную работу и надеюсь продать для него кучу всяких вещей.

— С таким личиком — вполне возможно, — сказал он, и я решила принять его слова за комплимент.

Вскоре он удалился к себе в студию, но то и дело выскакивал поглядеть, как я управляюсь. Жаль, что докладывать пока особо не о чем, кроме продажи двух кистей и тюбика синего кобальта.

Правда, днем заглянули мужчина с женщиной и купили расписную лаковую шкатулку с изображением сцен из венецианской жизни. Мистер Филд был ужасно доволен и сказал, что я великолепно сделала дело.

Я обрадовалась, доставив хозяину удовольствие, так как ему наверняка стоило больших усилий выражать энтузиазм по поводу семи шиллингов и шести пенсов.

Проводить целый день в магазине в ожидании покупателей довольно скучно, мало кто заходит, и я спросила мистера Филда, не возражает ли он, если завтра я захвачу с собой книжку.

Он подумал и предложил:

— А может быть, поможете мне в студии? Звонок вы всегда услышите, если кто-то войдет.

Я согласилась, и он повел меня вниз, в студию. Мне показалось, работы там не так уж много, разве что готовить ему чай и тосты.

Когда я уходила, он снова меня поблагодарил и пообещал выдать авансом недельное жалованье.

Я рассказала об этом Поппи, и она предупредила меня:

— Будь осторожна! Не позволяй ему чересчур вольничать.

— Ты хочешь сказать, будто он пробовал со мной флиртовать? — спросила я.

— Я думаю, что большинству мужчин хочется с тобой пофлиртовать, — сказала она.

В самом деле, подумала я, многие уже пытались это сделать. Значит, у меня есть сексапильность, даже сомневаться нечего!

Никак не могу выбросить из головы тетушку Дороти и Росси. Прошло уже больше недели с тех пор, как я покинула Гровенор-сквер.

Интересно, беспокоятся ли они обо мне? Скучает ли без меня Гарри?

В конце концов, он ведь поцеловал меня… один раз.

* * *

Мистер Филд нынче целое утро крутится вокруг меня.

Боюсь, Поппи права, он начнет приставать, а в таком случае мне, наверно, придется оставить работу. Все выходит, как в одном рассказе, который я когда-то читала в дешевом журнале: там героиню постоянно атакует работодатель.

Как досадно порой быть девушкой, да еще привлекательной! Хотя быть настоящей дурнушкой вовсе ужасно!

Сегодняшним утром я продала блокнот для рисования, пакетик булавок для холста и три карандаша. По-моему, торговля весьма оживилась.

Мистер Филд только что заглянул ко мне — уже в который раз! — и спросил, все ли в порядке, хотя это и так видно: сижу за прилавком, выгляжу весело и, надеюсь, по-деловому.

Он пригласил меня к себе в студию погреться, я вежливо отказалась, сославшись на то, что утром обычно дел очень много, так что лучше уж мне сидеть в лавке — так спокойнее.

Он помялся с ноги на ногу, затем выглянул в окно и сказал:

— Дождь идет.

Поразительно — люди вечно заводят речь о погоде, когда думают совсем о другом.

Наконец, не найдя что еще сказать, он вышел из лавки.

Был еще один странный эпизод. В лавку пришел покупатель, маленький, черненький, одетый довольно бедно, но аккуратно. Прежде чем зайти, он долго стоял перед витриной, только разглядывал не вещи, разложенные за стеклом, а меня. Потом он исчез, но через какое-то время опять появился и стал заглядывать в витрину.

Я смутилась и ушла в дальний угол лавки, где он не мог меня видеть. Но тут открылась дверь, и он перешагнул через порог лавки.

— Будьте добры, мне нужна кисть, — обратился ко мне странный покупатель.

Я вытащила коробку с кистями, однако он не стал особенно разглядывать их, все его внимание было сосредоточено на мне.

— Давно вы тут? — спросил он, не спуская с меня глаз.

Не знаю почему, только его любопытство вызвало у меня раздражение, и я сказала:

— Вам требуются именно такие кисти?

— Нет-нет, — сказал он, — намного длиннее.

— Щетина длиннее, — уточнила я, — или ручка?

Он, похоже, не знал. Поколебавшись с минуту, он опять обратился ко мне:

— Не будет ли с моей стороны невежливым узнать ваше имя?

— Да, это очень невежливо, — говорю я. — Если кисть вас не интересует, то, по-моему, вам лучше уйти отсюда!

Он вышел весьма растерянный и уже на улице вынул что-то из кармана и посмотрел. Затем обернулся и бросил в мою сторону довольно пристальный взгляд. К счастью, окно до того грязное, что через него трудно что-нибудь разглядеть.

Интересно, кто он такой и почему так себя вел. Это кажется мне очень странным.

* * *

Боже мой, случилось столько всего, что голова идет кругом!

Во-первых, сижу нынче днем в магазине, входит мистер Филд и говорит:

— Не спуститесь ли вниз? Я хочу, чтобы вы для меня кое-что сделали.

Проговорил он все это довольно отрывисто, точно отдал приказ, а я, разумеется, не могла ослушаться своего работодателя. Когда я вошла в студию, он сказал:

— Не разберете ли для меня вон те бумаги?

И указал на небольшую стопку счетов среди обрывков бечевки, старых этикеток, карандашей, в беспорядке валявшихся на диване — этакое скопище мусора, словно кто-то вывалил все содержимое из ящика старого письменного стола, куда давным-давно никто не заглядывал.

Я принялась за работу, время от времени поглядывая на мистера Филда и гадая, с чего он так суетится.

А он вдруг спрашивает:

— Чем вы вообще занимаетесь в этом мире?

— Пытаюсь заработать на жизнь, — отвечала я.

— А почему ушли с последнего места работы, если таковое имелось?

Я ответила с самым невинным видом, что по личным причинам, которые обсуждать не желаю.

— Хотите вернуться? — продолжал он.

— Нет, — ответила я, — но вернусь, если захочу.

Мистер Филд подошел к дивану, где я раскладывала бумаги, и, пристально посмотрев на меня, объявил:

— В таком случае ведите себя благоразумно, иначе будете вынуждены вернуться.

Я очень удивилась и сказала:

— Что значит «буду вынуждена»?

— Мне известно о вас больше, чем вы думаете!

Он произнес это таким гадким тоном, что я разозлилась и весьма холодно отвечала, что он может интересоваться, хорошо ли я выполняю свою работу, но остальное его не должно касаться.

— Но меня интересует все, что связано с вами. — Мистер Филд улыбнулся и сел рядом со мной.

Я вскочила:

— Боюсь, мы толкуем о разных вещах. По-моему, мне лучше всего вернуться в лавку, за которой я должна присматривать.

— Вовсе нет, — возразил он. — Бас наняли делать не то, что хочется вам, а то, что хочется мне!

Я не ответила и направилась к двери, но мистер Филд преградил мне дорогу.

— Ну-ну! — сказал он. — Успокойтесь! Я не хочу с вами ссориться… мне этого хочется меньше всего на свете. Однако и вы не хотите снова вернуться домой? Ведь я вас обязан доставить обратно как несовершеннолетнюю.

Я изумилась, услышав все это, и в то же время в мою душу закралось сильное подозрение, что ему не так уж много известно, он лишь хочет меня напугать.

— Я сказала уже, мистер Филд, — повторила я, — что обсуждать с вами свои дела не желаю. Будьте добры, позвольте пройти.

Он засмеялся:

— Ладно, давайте договоримся так: вы заплатите за мое молчание.

И мистер Филд открыл мне свои объятия. Я поняла, какая ему нужна плата.

Не знаю, что могло бы произойти в следующий момент, если бы в магазине не зазвонил колокольчик. Мистер Филд остановился в нерешительности, а я стрелой прошмыгнула мимо и побежала наверх открывать дверь.

На пороге стоял дядюшка Лайонел, а за ним выглядывал забавный маленький человечек, пытавшийся нынче утром завязать со мной разговор.

О, как я была рада этой встрече! Я бросилась обнимать дядюшку Лайонела, который тоже не мог скрыть своей радости и только повторял:

— С тобой все в порядке, Максина? Ты вполне уверена, что с тобой все в порядке? — хоть я и выглядела абсолютно целой и невредимой.

Наконец я схватила шляпу и плащ:

— Дядюшка, давайте уйдем отсюда поскорее.

— Ты здесь живешь? — спросил он.

— Нет, дядюшка, я здесь работаю и только что поскандалила со своим хозяином. Пойдемте!

И мы вышли, так что я даже не попрощалась с мистером Филдом — вот так завершилась моя карьера продавщицы!

Странный маленький человечек, который приходил ко мне утром, оказался детективом, которого дядюшка Лайонел нанял для розыска.

Мы вернулись в крошечную комнатушку Поппи, и дядюшку Лайонела чуть удар не хватил, когда он узнал, что я живу здесь. Да уж, это вам не особняк на Гровенор-сквер! Однако возвращаться домой, если меня там по-прежнему ждет свадьба с Росси, мне не хотелось. Я так и сказала дядюшке. Он принялся меня успокаивать, уверяя, что все поняли — произошла ошибка. Тетушка Дороти очень переживает, она и предположить не могла, что я так болезненно к этому отнесусь. Разумеется, я не обязана ни за кого выходить замуж. Он уверен, у меня все еще впереди и я сделаю свой выбор и буду счастлива. Если я вернусь домой, никаких разговоров о Росси не будет, мне даже видеться с ним не придется.

Дядюшка был так трогательно добр со мной, что, подумав, я решила вернуться, но все же не удержалась и спросила, сильно ли сердится на меня тетушка Дороти. Дядюшка Лайонел отвечал, что она очень расстроена.

— И я тоже, Максина, — добавил он. — Ты никогда не должна больше так поступать. Мы чуть с ума не сошли от волнений.

Конечно, не хотелось, чтобы эта история попала на страницы газет, и я надеялся, ты найдешь в себе достаточно сострадания, чтобы дать нам знать, где находишься, или вернуться. Повторяю, Максина, ты нам причинила немалую боль и огорчение.

Я почувствовала себя страшно виноватой и сказала, что причиной всему было мое отчаяние при мысли, что придется выйти замуж за Росси, которого я ненавидела.

— Эх, Максина, — покачал головой дядюшка Лайонел, — если бы ты пришла ко мне, я не допустил бы этого гнусного фарса!

Он произнес это очень сурово, и я догадалась, что нечто в этом же роде он заявил тетушке Дороти.

Пока мы разговаривали, сидя на постели Поппи — это единственное сиденье в комнате, — влетела она сама, и я представила ее дядюшке Лайонелу.

Должна сказать, что он был очень мил и любезен с Поппи, так что, уверена, понравился ей.

Он долго благодарил ее за заботу обо мне, особенно во время моей болезни.

— Я сейчас забираю Максину с собой, — сказал дядюшка Лайонел, — но надеюсь, вы будете часто ее навещать, и знаю, что ей захочется приходить к вам.

Он сказал все это очень искренне, и Поппи пообещала, что придет обязательно, так как будет ужасно скучать без меня.

Я спросила у девушки, дома ли Айвор, — мне хотелось попрощаться с ним.

— Он должен появиться здесь с минуты на минуту, — отвечала она.

Мы решили подождать, и дядюшка принялся развлекать нас разговорами. Вот уж никогда не предполагала, каким забавным он может быть! Я его никогда не видела таким на Гровенор-сквер в кругу друзей тетушки Дороти. Поппи хохотала от души, и в заключение дядюшка сказал:

— Мы должны с вами снова встретиться, независимо от Максины. Я прошу вас пообедать со мной как-нибудь вечером.

— С удовольствием, — отвечала Поппи, — но только не в слишком роскошном месте!

Он рассмеялся и отвесил ей несколько комплиментов, явно пришедшихся девушке по вкусу.

В этот момент раздался стук в дверь, и вошел Айвор.

Он, конечно, опешил, увидев дядюшку Лайонела, и, судя по внезапной перемене в настроении последнего, не понравился ему.

Дядюшка Лайонел стал очень суровым и отчужденным, перейдя на тот холодно-вежливый тон, который я называю «политическим».

Айвор же, весьма чуткий к настроению других людей, в тот же миг превратился в задиристого и дерзкого типа, всем своим видом показывая, что ни с кем не побоится сразиться.

Дядюшка Лайонел весьма сухо поблагодарил Айвора за все, что тот сделал для меня. Айвор ответил в том же тоне.

Я пыталась всех примирить, рассказывая, до чего Айвор добр, но становилось, кажется, еще хуже, и мы все окончательно заледенели и обменивались лишь формальными фразами.

Чувствуя, что беседа не клеится, я стала складывать свои немногочисленные вещи в пакет.

На улице нас поджидал дядюшкин «роллс».

Детектив сидел на переднем сиденье, рядом с шофером, и самодовольно улыбался.

Домохозяйка вышла проститься со мной. Дядюшкин автомобиль произвел на нее такое сильное впечатление, что она принялась с удвоенной силой выражать свое сожаление по поводу моего отъезда.

Когда очередь дошла до Поппи и Айвора, я почувствовала, что слезы выступили на глазах.

Я никак не могла отделаться от ощущения некой фатальности своего ухода, словно наша дружба никогда уже не будет прежней.

Я поцеловала Поппи и посмотрела на Айвора. Он был тоже взволнован моим отъездом, но, не имея привычки открыто выражать свои чувства, коротко проговорил:

— До свидания… я позвоню как-нибудь. — И, прежде чем я успела ответить, повернулся и пошел прочь.

Я села в машину с дядюшкой Лайонелом. На углу улицы я обернулась: старая домохозяйка, которую я никогда не любила, продолжала махать рукой. Поппи с Айвором исчезли.

Итак, я вернулась на Гровенор-сквер. Тетушка Дороти приветствовала меня самым пылким образом.

— До чего же ты глупая девочка, — говорила она, — взяла и убежала! Ну ладно, я обещала Лайонелу не обсуждать с тобой это, так что тема исчерпана целиком и полностью… О, дорогая, тебе необходимо срочно пойти к парикмахеру, а ногти — я просто в шоке!

Я не смогла удержаться от смеха — как все это похоже на тетушку Дороти. Я уверена; по ее убеждению, самое важное в жизни — ухоженные ногти и завитые волосы. Я пообещала как можно скорее поправить дело.

Но вот что интересно: после моего отсутствия, пусть и очень короткого (хотя мне кажется, будто прошли годы!), я себя чувствую гораздо более независимой и не боюсь больше тетушки Дороти.

Раньше я не смогла бы так посмеяться над ней. Если я и дальше буду продолжать в том же духе, воспринимая тетушку и ее друзей как забавную шутку, жить мне станет намного легче.

Элинор искренне рада меня видеть.

Мейбл рассказала, что девушка все глаза выплакала после моего исчезновения, так как ужасно обо мне беспокоилась.

По-моему, с ее стороны очень мило так ко мне привязаться, и я рада, что кто-то скучал обо мне до такой степени.

Никогда раньше не знала, что можно так наслаждаться горячей ванной, с таким удовольствием вдыхать дивный запах соли для ванны и знать, что меня ждет по-настоящему хороший обед. Наверное, я ничтожная личность, раз получаю от всех этих вещей подобное удовольствие.

Интересно, увижу ли нынче вечером Гарри и услышу ли еще когда-нибудь про Росси? Надеюсь, Гарри не считает, что мой побег каким-то образом связан с ним, он наверняка читал мою записку тетушке Дороти. Хотелось бы знать, что он обо мне думает и думает ли вообще.

Интересно, вспоминают ли обо мне сейчас Айвор и Поппи?

Надо вылезать… но до чего я люблю горячую ванну!

* * *

Все совершенно изменилось. Теперь со мной обращаются именно как с дебютанткой.

Дядюшка Лайонел после моего исчезновения несомненно имел серьезный разговор с тетушкой Дороти, и я догадалась, что он завершился грандиозным скандалом. Все делают какие-то намеки с многозначительными паузами, но прямо никто не говорит. Однако я надеюсь в скором времени узнать, что же произошло.

Дядюшка Лайонел целиком и полностью возложил вину на тетушку Дороти и сказал, что раз она обещала вывести меня в свет, то и должна сделать это подобающим образом. Он не позволит мне находиться в сомнительном обществе или шляться по ночным клубам. Я должна посещать приличные балы для дебютанток и до окончания сезона делать все, что полагается дебютанткам.

Тетушка Дороти, разумеется, очень сопротивлялась, но, как ни злилась, была вынуждена уступить дядюшке Лайонелу. Он редко вмешивается в семейные дела, но уж если это происходит, то каждый, в том числе и тетушка Дороти, повинуется ему.

Так что теперь я выезжаю по вечерам на настоящие балы в подобающем сопровождении, в белых девичьих перчатках и с программкой, в которой расписаны танцы!

Однако надо признаться, что все это на меня наводит страшную скуку. «Все это» — означает балы, дебютанток, сопровождающих и молодых людей.

Если бы я вела эту жизнь с самого начала моего приезда в Лондон, то, может быть, она бы мне и нравилась. А теперь, проведя целый месяц в компании тетушки Дороти и в обществе Поппи и Айвора, я не чувствую себя достаточно уютно на домашних балах.

Но самое интересное, что тетушка Дороти великолепно вошла в свою роль, и порой мне кажется, что она даже испытывает нечто вроде удовольствия, и неудивительно: каждый появляющийся на бале мужчина или милый «молодой старичок», завидев среди хихикающих девчонок поистине роскошную женщину с прекрасной внешностью, сразу обращает на нее внимание. Так что тетушка Дороти пользуется колоссальным успехом.

Я пришла к заключению, что девушки en masse[18] ужасны. Будь я мужчиной, женилась бы на вдове или даме старше тридцати пяти.

Сегодня я встретилась с Гарри. Он окинул меня беглым взглядом и сказал:

— Если вы попали в беду, почему не обратились ко мне за помощью?

Я до того удивилась, что не нашлась что ответить, и он продолжал:

— Я всегда готов помочь вам, Максина, вы же знаете!

— В-вы… никогда этого… не говорили, — пролепетала я.

— А вам не пришло в голову, — сердито сказал он, — что я буквально с ума сходил, не зная, где вы и что с вами.

— Я думала… вы, может быть… обрадуетесь… что избавились от меня, — пробормотала я.

— Неужели вы так ничего и не поняли, Максина? — совсем рассерженно воскликнул он.

Я была в полном замешательстве и не знала, что отвечать. Тут меня позвала тетушка Дороти, и мы расстались.

Еще одно любопытное наблюдение: Гарри с тетушкой Дороти, по всей видимости, окончательно разошлись. Во всяком случае, так я предполагаю, основываясь на кое-каких замечаниях Бейбы. Тетушка Дороти, похоже, очень переживает, по-моему, она действительно любит Гарри.

Он держится с ней довольно-таки отчужденно, а она по-прежнему старается проявлять чрезмерную любезность. Результат получается весьма жалкий. Он является к чаю, и она произносит примерно следующее:

«Я специально припасла ваш любимый pâté[19], Гарри», — или: «Я заказала вот эти бисквиты, зная, как вы их любите».

Тетушка старается улестить его, точно мамаша капризного ребенка, не желающего кушать. Это выглядит по-настоящему ужасно. Бедная тетушка Дороти!

Весь ужас в том, что, по-моему, произошло это все опять по моей вине — видимо, дядюшка Лайонел после скандала из-за моего побега заодно устроил тетушке сцену ревности. Конечно, Поппи совершенно права — тетушка Дороти недостаточно любит Гарри, чтоб бежать с ним, пожертвовав своим очаровательным домом и положением в высшем обществе. В итоге, как я полагаю, она решила с честью выйти из положения и уступить требованиям дядюшки Лайонела.

Сегодня вечером я собираюсь на бал, обещающий превзойти блеском все прочие, на которых я побывала в последнее время. Его называют «балом новобрачных» и дают в доме на Парк-лейн, принадлежащем самой роскошной и вызывающей больше всего толков в Лондоне невесте, чьи родители близки к королевской фамилии и очень влиятельны. По этому случаю тетушка Дороти заказала мне новое платье.

Предчувствую, что со мной нынче вечером произойдет нечто необычное, и с нетерпением жду этого. Согласитесь, что после всего пережитого в первые недели пребывания в Лондоне довольствоваться балами для дебютанток, где подают хлеб с маслом, довольно-таки скучно. Никто мне даже комплиментов не говорит, за исключением стариков отцов дебютанток, и из всего услышанного за последнее время самым оригинальным было:

— Ну и здорово вы танцуете, я вам скажу!

Все это так убого после любовных приключений с Тимми, Айвором и, конечно же… Гарри.

* * *

Вчерашний вечер превзошел все мои ожидания.

Во-первых, дом просто очарователен, а съехавшиеся гости напоминали завсегдатаев «Эмбасси», которых я достаточно повидала до своего второго посвящения в дебютантки.

Все женщины невероятно худы, в изумительных платьях, так плотно облегающих фигуры, что, кажется, будто их туда залили в жидком виде. Драгоценности великолепны.

При каждом движении эти красавицы колышутся, точно тростинки, и при встрече со знакомыми говорят: «Дорогая, это божественно!»

Кругом царило веселье, атмосфера была самая непринужденная, тогда как на балах дебютанток она какая-то вязкая, словно пудинг. Бывает такое тягучее, тяжелое ощущение, напоминающее именно непропеченный пудинг, а на вчерашнем приеме все, похоже, решили блистать, быть веселыми, яркими и забавными.

Возможно, какую-то роль тут сыграло присутствие принца Уэльского, впрочем, с ним обращались без церемоний, как с простым смертным, и, кажется, он был этим доволен.

Я надеялась втайне, что принц по какой-то счастливой случайности пригласит меня на танец.

Но он выбрал лишь нескольких знакомых ему дам и, разумеется, нашу хозяйку, которая выглядела особенно прелестно. Как же я ей завидовала!

Впрочем, тетушка Дороти кое с кем познакомила меня, так что в партнерах недостатка не было, включая, естественно, членов нашей компании.

Здесь я столкнулась с Моной, как всегда роскошно разодетой и казавшейся намного старше своих лет. Этакая многоопытная светская львица.

Она обратилась ко мне в том несколько напыщенном тоне, в каком здесь все разговаривали:

— Максина, дорогая… Хочу познакомить тебя с Алеком Биттоком. Он просто божествен, и я уверена, вы будете без ума друг от друга!

Я обменялась рукопожатием с высоким, весьма симпатичным молодым человеком со светлыми волосами и на редкость яркими синими глазами.

Он действительно невероятно хорош, прекрасный танцор и остроумный собеседник. Меня уже давно никто так не смешил!

Причем важно не только то, что он говорит — хотя все его высказывания отличаются острым умом, — но и то, как он это говорит. Его манера выражаться необычайно интеллигентна.

Неудивительно, что Алек пользуется большой популярностью в обществе — пока мы танцевали, кто только не заговаривал с ним, и для каждого у него нашлось словечко или шутка.

Кстати, Алек тоже все время вставляет «дорогая» или «божественно», но у него это получается так естественно, что не вызывает никакого чувства протеста.

Сначала мы танцевали, а потом, усевшись, завели долгий разговор. Каких только тем мы не коснулись! И странное дело, в разговоре с ним я почувствовала себя умной и образованной. Есть же люди, которые умеют поднять собеседника до своего уровня!

Я попросила Алека рассказать о себе. Оказывается, он старинного, но обедневшего рода и сменил множество профессий в поисках заработка. Даже на поприще журналистики пробовал свои силы и имел большой успех. Его остроумные статьи сделали его известным, так что он теперь не испытывает недостатка в приглашениях на обеды и вечеринки.

Отец его живет в Ирландии в старом родовом замке среди болот, который пришел в такой упадок, что настоятельно нуждается в реставрации. Однако деньги уходят главным образом на содержание лошадей — все члены семьи страстные охотники.

Алек сумел рассказать эту весьма прозаичную историю так, что она прозвучала как таинственная романтическая повесть.

— А теперь расскажите мне о себе, — попросил он. — Вы ведь новая маленькая наследница из Мейфэра, правда? Забавно, так как вам с вашей внешностью никакого наследства не требуется!

Я сказала, что действительно надеюсь в один прекрасный день получить в наследство кое-какие деньги, но какие именно — не знаю.

Он засмеялся и сказал:

— И правильно. О деньгах надо думать тогда, когда их нет, а как только они появятся — лучше всего забыть о них.

Самые обычные фразы, произнесенные Алеком, звучат как-то особенно, только он умеет скорчить такую смешную гримаску или так комично приподнять бровь, что вы начинаете невольно смеяться вместе с ним.

Неожиданно наш разговор был прерван появлением очаровательной особы, которая грозно заявила:

— Какая же вы свинья, Алек! Забыли про мой танец.

— Дорогая, — он театрально всплеснул руками, — я совершенно выдохся, извините меня. Я в самом деле ужасно рассеян, бывает; что сам о себе забываю и не могу вспомнить в течение нескольких недель!

Разумеется, после этих слов красотка рассмеялась и великодушно простила Алека.

— Прекрасно, тогда станцуем последний танец, — сказал Алек и добавил, обращаясь ко мне: — Я завтра вам позвоню, Максина. Не забудьте.

Я не без удовольствия подумала, что он забыл про танец с этой девушкой из-за беседы со мной.

Поскольку было уже очень поздно, я поехала домой с тетушкой Дороти, которая была в восторге от вечеринки. Всю дорогу она рассказывала мне, что была окружена самыми блестящими молодыми людьми, а ее темно-синее платье и ожерелье с сапфирами и бриллиантами делали ее неотразимой. Я покосилась на тетушку и вынуждена была признать, что она действительно выглядит великолепно.

Когда мы вышли из автомобиля, обе еле держались на ногах от усталости, но блаженные улыбки не сходили с наших лиц — до того мы хорошо провели время! Поднявшись в спальню, я буквально упала на постель, и последняя моя мысль была об Алеке.

Разбудил телефон, трещавший прямо над ухом: было одиннадцать, и со мной хотел поговорить Алек.

— Доброе утро, рыжеволосая сирена, — сказал он. — Долго ж вы спите! Я уже десять минут как проснулся.

Я моментально оживилась при мысли, что ему захотелось мне позвонить сразу, как только он проснулся, и спросила:

— Правда, вчера было забавно?

— Со мной приключилось событие прямо-таки божественное! — ответил он.

— А именно? — поинтересовалась я.

— Встреча с вами. — Я почувствовала, что он улыбнулся. — Чудовищное же вы создание! Всю ночь мне снились!

— Потрясающе! — сказала я. — И что вам снилось?

— Ай-ай-ай, — сказал он. — А я-то считал вас дебютанткой!

Мы еще долго несли всякую милую чушь, а потом он спросил, может ли он прийти к обеду.

Я сказала, конечно, может, а если вдруг тетушка Дороти наметит что-то другое, я ему перезвоню.

Он положил трубку, а я послала Элинор вниз спросить у тетушки Дороти в отношении обеда. И вот получила известие, что все в полном порядке.

Я страшно волнуюсь перед встречей с ним.

Надеюсь, сегодня днем он будет столь же мил и остроумен, как вчера вечером.

Никак не могу решить, какое надеть платье: зеленое — его я еще ни разу не надевала — или белое крепдешиновое с черным поясом.

Сколько проблем с нарядами! Мужчинам везет — им не приходится особенно беспокоиться на этот счет. Интересно, в каком я ему больше понравлюсь? Наверное, в зеленом — я знаю, зеленое очень идет к моим волосам.

Позвонил Айвор, но у меня сегодня нет времени, чтобы встретиться с ним.

Может быть, во второй половине дня я буду свободна, но пока сказать трудно. У тетушки Дороти всегда найдется для меня какое-нибудь занятие! Впрочем, сейчас это уже не имеет никакого значения.

…Итак, решено, надеваю зеленое!

* * *

Я только что прогуливалась по парку с Алеком. Погода стояла чудесная.

Никогда еще парк не выглядел столь прелестным, утопая в нежном аромате распускающихся пышных роз. Какие счастливые и веселые лица у гуляющих парочек!

Алек мне нравится.

Он обаятелен, внимателен к собеседнику в отличие от большинства мужчин, которым интересно только то, что говорят они сами.

И, конечно, он невероятно красив. Про таких говорят: «точно греческий бог».

Мы проделали длинный путь вниз вдоль Серпентайна. Алек пытался столкнуть в воду жирного, перекормленного Лулу. Один раз ему это удалось.

Лулу пришел в бешенство, и я была вынуждена отнести его наверх к Мейбл, чтобы та высушила собаку, пока тетушка Дороти ее не хватилась. Она просто помешана на своем любимце.

Если бы я заводила собаку, никогда бы не выбрала пекинеса. Предпочитаю более крупные породы вроде охотничьих.

Мы присели на стульчики, продолжая милую болтовню. Все было прекрасно до тех пор, пока мы не увидели приближавшегося контролера. Алек вскочил и схватил меня за руку.

— Бежим! Мы не можем позволить себе тратить четыре пенса.

Я сказала, что у меня есть деньги, но он не слушал меня.

— Чепуха! Я ирландец, всегда смываюсь и никогда не плачу. Ирландцы бегают быстрей всех, так что их никому никогда не поймать!

Сейчас этот эпизод кажется мне довольно глупым, но тогда мы рассмеялись и побежали прямо на холм, в уютный маленький садик, где стояла одинокая статуя.

Алек совсем расшалился, подскочил к весьма важному господину, разглядывавшему ваяние неизвестного художника, и полюбопытствовал:

— Простите, сэр, не скажете ли, это святая земля?

— Разумеется, нет, сэр! — с удивлением отвечал тот.

Но, услышав мой смех, понял, что Алек шутит.

Мы повернули туда, где сидели няньки с младенцами, и Алек стал совать нос в каждую коляску и восклицать:

— Какое прелестное дитя! Точь-в-точь моя девятая внучка.

А няньки не знали, сердиться или смеяться, кроме одной, которая предупредила:

— Тише! Она спит!

Тогда Алек с преувеличенной осторожностью отошел на цыпочках, другим ничего не оставалось, как расхохотаться. В целом мы очень весело провели время.

Когда мы вернулись домой, ко мне подошел дядюшка Лайонел, который только что приехал из Палаты, и сказал:

— Максина, я хотел бы с тобой поговорить.

— Пойду в гостиную, — проговорил Алек. — Надеюсь найти там вашу тетушку.

Я зашла в комнату дядюшки Лайонела, и он объявил:

— Я все обдумал, Максина, и пришел в выводу, что хорошо бы тебе завести собственный банковский счет. Ты достаточно взрослая, чтобы знать настоящую цену деньгам. Я недавно беседовал с мисс Робертс, которая весьма обеспокоена твоими крупными тратами за последний месяц.

— Какой ужас! — воскликнула я. — Я потратила все, что имела?

Дядюшка улыбнулся:

— Не совсем. У тебя есть хоть какое-то представление о сумме, которую ты получишь?

У меня не было никакого представления. Однажды мама сказала, что в один прекрасный день у меня в руках окажется немного собственных денег.

— Полагаю, ты должна знать, — заявил дядюшка, — что когда тебе исполнится двадцать один, — а этот день не за горами, — ты станешь обладательницей очень крупной суммы, оставленной твоим отцом.

Разумеется, после смерти матери ты получишь еще больше, но, естественно, мы надеемся, что это произойдет очень нескоро! Впрочем, и через два года ты станешь очень богатой девушкой, и мне хотелось бы, чтобы ты уже сейчас начала задумываться о той ответственности, которую накладывают на человека деньги, и поняла, что иметь крупный доход — не шутка.

Распоряжаясь своими деньгами, ты несешь ответственность не только перед собой и своими опекунами, одним из которых, как тебе известно, являюсь я, но также и перед обществом.

Не сочти меня за демагога, однако, на мой взгляд, в наше время деньги можно использовать не только во благо, но и решительно во вред.

Поэтому я хочу, Максина, чтобы в оставшееся у тебя время ты хорошенько обдумала, как собираешься тратить свои деньги.

Как только ты выйдешь замуж, капитал сразу же перейдет к тебе. Я надеюсь, ты выберешь человека, который поможет тебе тратить деньги мудро и с пользой.

Раз мы заговорили о браке, я хочу предупредить тебя — есть очень много мужчин, готовых хоть сейчас жениться на девушке с собственным капиталом, особенно столь привлекательной, как ты.

Я хочу, чтобы ты выбирала друзей весьма тщательно и лишь после того, как полностью удостоверишься в искренности их отношения к тебе.

Я очень серьезно ответила «да», пообещала быть крайне осторожной, обдумать все, что сказал дядюшка Лайонел, и добавила:

— Скажите, дядюшка Лайонел, сколько я получу? Мне хотелось бы знать.

— Если правительство в ближайшее время не повысит подоходный налог, — сказал он, — ты по достижении двадцати одного года будешь иметь около двенадцати тысяч фунтов в год. А пока я намерен выделять тебе по четыре тысячи в год на туалеты и развлечения.

Мне, разумеется, эти суммы показались астрономическими. Я была потрясена. Кто бы мог подумать, что я стану такой богатой.

Я взволнована и в то же время немножко напугана: как бы в самом деле не натворить зла, как предупреждал дядюшка Лайонел.

Я вернулась в гостиную, растерянная и подавленная, но Алек скоро опять меня рассмешил.

Пришли один-два гостя, и Алек их тоже весьма позабавил и, по-моему, понравился тетушке Дороти.

Я очень рада, если это действительно так, потому что тогда он сможет часто бывать у нас. А общаться с Алеком одно удовольствие!

* * *

Не пойму, что со мной происходит. Я сердита и всем недовольна.

Вместо того чтобы радоваться жизни, я пребываю в каком-то унынии. Погода дивная, я бываю в приятных компаниях, жду поездки в Аскот[20], тетушка Дороти накупила мне изумительнейших нарядов. Чего еще? А я все хандрю.

Жутко глупо!

Может быть, переутомилась? Но чувствую себя превосходно, если поздно ложусь, сплю почти до второго завтрака, так что причина вовсе не в моем здоровье.

Хотелось бы знать, что в действительности думает обо мне Алек. Он жутко мил, сыплет комплиментами, но мне хочется более глубоких отношений.

Похоже, мне никогда с ним не сблизиться — нет, это не то слово, — никогда не проникнуть в его внутренний мир.

Мы хохочем и болтаем, точно так же, как в первый вечер нашего знакомства. Он врывается в дом и заявляет:

— Дорогая, какое счастье лицезреть вас!

Потом начинает рассказывать что-то совершенно фантастическое, я слушаю его и думаю, до чего он мил и как мне нравится с ним дружить.

Но все этим и ограничивается, а мне хочется большего, я хочу, чтобы Алек влюбился в меня и проявил эту любовь.

Иногда мне кажется, что ему тоже этого хочется.

Тем более что у нас столько теперь возможностей для этого — мы вместе ездим в автомобиле, вместе сидим на балконе на танцах и даже гуляем в саду при лунном свете.

Алек всегда называет меня «дорогая» и держит за руку, но он не сделал ни одной попытки поцеловать меня или вложить в слово «дорогая» его истинный смысл.

В конце концов, важны не сами слова, а то, что человек хочет ими выразить. «Дорогая» в устах Алека не имеет фактически никакого смысла.

В компании старших все называют друг друга «дорогая» или «дорогой», но за этим ничего не стоит…

Не знаю… Хорошо бы не переживать так по каждому поводу.

Вчера вечером я была в доме у Моны. Тетушка Дороти не поехала, так как сочла присутствие матери Моны вполне достаточным, а отправилась в «Эмбасси», где ее ждало свидание с молодым человеком.

В итоге у Моны я появилась одна и обнаружила всех знакомых, в том числе, разумеется, и Алека, которого, уверена, Мона позвала специально для меня.

За столом мы сидели рядом, а потом начались импровизированные танцы под электрический граммофон — последняя новинка на сегодняшний день.

Присутствовали пар двадцать пять, однако ужина как такового не предполагалось, одни сандвичи да яичница с беконом.

Я прекрасно провела время и где-то около трех стана собираться домой.

Меня ждал автомобиль, и Алек сказал:

— Я поеду с вами, Максина. Ваш шофер сможет потом подбросить меня до дому? Живу я неподалеку.

Я сказала, конечно, подбросит, и мы оказались наедине в большом «роллсе» дядюшки Лайонела.

Ночь была тиха, улицы пустынны, и, укутав колени большим меховым покрывалом, я почувствована себя почти счастливой.

Алек взял меня под руку, и я прижалась к нему как можно ближе.

— Устали, дорогая? — спросил он.

— Немножко, — ответила я, — но мне так хорошо!

Он сжал мои пальцы, и я незаметно бросила на него взгляд: он не смотрел на меня, а глядел прямо перед собой, так что на фоне бокового стекла четко вырисовывался его профиль.

Да, он действительно чертовски красив, и я не удержалась — теперь ненавижу себя за это! — и, чуть склонив голову, положила ее ему на плечо.

Алеку ничего не стоило наклониться и поцеловать меня, но почему-то он этого не сделал.

Я почувствовала холод разочарования, и что-то теплое, доверчивое, возникшее в моей душе, незаметно исчезло.

И прежде чем я поняла, что произошло, машина затормозила и мы вышли. Я услышала веселый голос Алека:

— Доброй ночи и приятных снов, красавица! Утром я вам позвоню.

Я легла в постель, испытывая самые противоречивые чувства. Почему же он меня не поцеловал? Ведь он должен был знать, что я очень хочу этого!

* * *

Гарри привел меня в бешенство. Не понимаю, как я раньше могла считать его милым. По-моему, он назойлив, нахален и вообще скотина.

Все это началось со вчерашнего дня.

Мы приятнейшим образом позавтракали в «Ритце» с Моной, которая мне действительно очень нравится. Она необыкновенно красива, особенно когда не пытается одеваться на манер своей матери.

Там был Алек и друг Моны, симпатичный морской офицер. Алек обращался со мной очень нежно, и я опять почувствовала в себе готовность быть счастливой.

После завтрака мы какое-то время сидели в холле, а потом Мона с приятелем пошли в кино.

Алек обнаружил прелестное местечко в углу, под финиковой пальмой, где стояли два массивных кресла. Вот где можно было спрятаться от посторонних глаз. Мы уселись и заговорили. Сначала это была обычная светская болтовня. Но вдруг Алек стал очень серьезным и рассказал мне, до чего его угнетает безденежье.

Отец его заявил, что, если он не получит в ближайшее время работу, ему придется отказаться от квартиры — совсем крошечной — и вернуться в Ирландию — там хоть жилье бесплатное.

— Мне очень жаль, Алек! — воскликнула я. — Не уезжайте в Ирландию!

— Вам этого в самом деле не хочется, Максина? — сказал он и поймал меня за руку.

Интуиция подсказывала мне, что именно сейчас я услышу то, что уже давно хочу услышать, и я невольно затаила дыхание, как вдруг позади раздались шаги. Мы обернулись — это был Гарри.

Алек первым нарушил молчание.

— Привет, Гарри! — сказал он не самым, на мой взгляд, сердечным тоном. Я повторила, как эхо: «Привет!»

Алек отпустил мою руку. Или, может быть, я ее выдернула сама, чувствуя себя довольно глупо. Гарри наверняка отметил интимность окружавшей нас обстановки и то, как Алек сжимал мою руку. Мы-то были уверены, что поблизости никого нет.

Гарри, так же сухо ответив на приветствие Алека, обратился ко мне:

— Вы нужны вашей тетушке, Максина, она просила меня доставить вас на Гровенор-сквер. Мой автомобиль на улице.

Я распрощалась с Алеком.

В любом случае ненадолго — нынче вечером он придет обедать.

Я вышла на улицу, села в автомобиль. Должна сказать, этот «бентли» один из самых прелестных у Гарри, но за рулем сидел шофер, и мы устроились позади.

— Слушайте, Максина, — сказал Гарри, — никакая тетушка вас не разыскивает, просто мне надо вам кое-что сообщить.

— Что это значит? — воскликнула я в изумлении. — Зачем же вы так поступили?

— Я какое-то время следил за вами и Биттоком, — объявил он, — и подумал, что, прежде чем сблизиться с этим молодым человеком, вам следует о нем кое-что узнать.

Я спросила, что он имеет в виду, говоря о «сближении», и заявила, что достаточно много знаю об Алеке.

Гарри выглядел очень мрачно, говорил медленно и серьезно, и я, несмотря на нарастающее раздражение, не могла не заметить, до чего он привлекателен.

— Я не считаю юного Биттока подходящей для вас компанией, — говорил Гарри. — Не думаю, что Долли придет в восторг, узнав о нем всю правду!

Я возразила, что Алек очень нравится тетушке Дороти, что обвинения, не подкрепленные фактами, выглядят как клевета.

Гарри фыркнул, а потом сказал, что Алек — известнейший шалопай, сидящий по уши в долгах.

Я ответила, что мне хорошо известно о денежных проблемах Алека, но только все равно не понимаю, что из этого следует? Почему Гарри решил вмешаться в нашу дружбу?

— Черт побери, Максина, — воскликнул Гарри, — мне очень трудно вам объяснить, но знайте, ничего хорошего в Алеке нет, уж поверьте мне на слово! Я намного старше и опытнее вас и утверждаю, что Алек Битток — неподходящий для вас молодой человек. И вполне возможно, что для решения своих финансовых проблем он задумает жениться.

— А почему бы ему и не жениться? — спросила я.

— Во всяком случае, не на вас, — отрезал Гарри.

Тут я по-настоящему разозлилась и заявила, что выйду замуж за того, кто мне нравится, а что касается Алека, то уверена, что он обойдется без постороннего вмешательства.

— Говорю вам, он просто маленький извращенец, — сказал Гарри. — Не могу сильней выразиться!

— Вот уж не знала, что вы такой сэр Галахад[21]! — заявила я с презрением, на какое только была способна.

Гарри побелел от злости:

— Вы, Максина, упрямая маленькая дурочка, но я вас не виню. Вашу проклятую невинность ничем не прошибешь.

Я сказала, что, вместо того чтобы проклинать мою невинность, лучше бы он сказал прямо, что ему так не нравится в Алеке, почему он считает, что тот охотится за моими деньгами. В конце концов, мне лучше судить, кто меня любит за деньги, а кто нет!

— Вы ошибаетесь, Максина, — покачал головой Гарри. — Впрочем, поскольку с вами беседовать бесполезно, я поговорю с вашим дядей.

Тут я не на шутку испугалась — снова втягивать в неприятности дядюшку Лайонела мне не хотелось. В любом случае Гарри не должно волновать, с кем я общаюсь. На это у меня есть тетушка Дороти.

Я все это выложила Гарри, сообщив заодно, что не вижу, о чем тут беседовать с дядюшкой Лайонелом, — с Алеком я не помолвлена, и, если Гарри так хочется знать, он мне не делал предложения.

— Но собирается, — заметил Гарри. — Я вижу, к чему депо клонится, и не допущу этого — слышите, Максина?

Тем временем мы приехали на Гровенор-сквер.

Дома, похоже, никого не было, и мы пошли в гостиную, по дороге продолжая разговор, начатый в машине. Гарри упорно не говорил, что имеет против Алека.

Наконец, потеряв терпение, я сказала:

— Я попрошу Алека прийти в наш дом, и мы будем вести разговор в его присутствии!

— Поступайте, как хотите, — пожал плечами Гарри, — но прежде я намерен поговорить с вашим дядей — ведь вы именно этого опасаетесь, не правда ли?

Эти слова окончательно вывели меня из себя, и я, топнув ногой, крикнула:

— Да, я буду поступать так, как захочу! А теперь уходите и занимайтесь, пожалуйста, собственными делами!

От досады я чуть было не расплакалась.

Гарри хотел что-то сказать, но в этот момент дверь распахнулась, и вошел дядюшка Лайонел.

— Что тут происходит? — удивился он.

Я была так расстроена, что не могла и слова вымолвить. Проскользнув мимо дядюшки, я побежала наверх в свою комнату и там дала полную волю слезам. Немного успокоившись, я позвонила Алеку и сказала:

— Я ненавижу Гарри! Он поступил со мной просто по-свински!

Алек поинтересовался, в чем дело, и тут я поняла, что не могу объяснить ему причину нашей ссоры.

— Дорогая, не позволяйте никому себя расстраивать! Ну хотите, я сейчас приеду и развеселю вас?!

Я сказала, что лучше подождать до обеда, тогда и встретимся.

— Мне очень многое вам надо сказать, Максина, — проговорил он.

Последовала пауза, а потом он добавил спокойным тоном:

— Полагаю, вы догадываетесь, что именно?

Я сказала, что нет, не догадываюсь, но он, не обратив внимания на мой ответ, продолжал:

— Так «да» или «нет», Максина?

А потом рассмеялся и заметил:

— Женитьба, на мой взгляд, очень забавная вещь, как по-вашему?

— Вы в самом деле имеете это в виду, Алек? — Я замерла в ожидании ответа.

— Конечно, — подтвердил он.

— Ну… тогда «да».

И подумала про себя: «В любом случае, так Гарри и надо!» А Алек сказал:

— Чудно, чудно! Очень забавно! Я поговорю с вами об этом нынче же вечером, а покуда давайте никому об этом не сообщать.

— Нет, конечно, — подхватила я.

Мы попрощались, я повесила трубку и подумала, как мило получить предложение по телефону! Я чувствовала себя современной девушкой в духе двадцатого века.

Как все удачно складывается! От радости я запрыгала по комнате.

В этот момент раздался стук в дверь, и явилась Элинор с просьбой дядюшки Лайонела спуститься вниз для разговора с ним.

У меня возникло недоброе предчувствие, и я нехотя поплелась в библиотеку, где в это время дня обычно находился дядюшка.

Он был один, видимо, разговор с Гарри был непродолжителен.

— Надеюсь, Максина, — начал он, — тебе известно, почему я послал за тобой.

— Еще бы! — отвечала я. — Гарри наговорил вам кучу гадостей, каждая из которых — абсолютная ложь.

— Ну, хотелось бы мне считать все это ложью, — продолжал дядюшка Лайонел, — только не думаю, чтобы Гарри доставляло большое удовольствие сочинять истории о твоих друзьях.

— Так что он сообщил? — решительнейшим тоном спросила я. — Что Алек хочет жениться на мне ради денег?! И что еще?

Дядюшка Лайонел казался весьма смущенным от волнения, он взял нож для разрезания бумаги и принялся вертеть в руках.

— Ты не дитя, Максина, — сказал он, — однако есть такие вещи, о которых тебе знать не следует. Вещи, которые… — как бы это сказать? — вопиют против нравственности и которые люди нередко замалчивают, не желая устраивать скандалов.

— Не понимаю, о чем идет речь, — пожала я плечами. — Какое отношение это имеет к Алеку? Может ли быть безнравственным человек, который пользуется такой популярностью в обществе? Да ведь его все знают!

Дядюшка Лайонел взял меня за руку и сказал:

— Послушай, Максина, тебе известно, что я тебя очень люблю и сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе в беде. Но прошу тебя, не выпытывай у меня ничего, а просто поверь моему опыту. Я проверю все факты, которые сообщил мне Гарри Стэндиш, и если они не подтвердятся, я буду всеми силами защищать твоего друга. Но пока я не сделаю этого, дай мне честное слово не соглашаться на помолвку.

— Я уже помолвлена, дядюшка Лайонел.

— В таком случае я должен встретиться с этим молодым человеком, — заключил он.

— Скажите мне, в чем дело! — взмолилась я. — Объясните!

— Я не могу этого сделать, Максина. — Голос дядюшки звучал твердо. — Раз уж дело зашло так далеко, то мне необходимо сначала поговорить с молодым человеком, а потом уже постараюсь все тебе объяснить. Но не раньше! Прошу дать мне номер его телефона.

Я дала номер Алека, и дядюшка Лайонел принялся ему звонить, а я сижу у себя в комнате, убитая горем, и гадаю, что там происходит внизу.

О Боже! Ведь совсем недавно я была так счастлива! И Гарри все испортил. Как же я его ненавижу!

Да, я ненавижу его, и если когда-нибудь мне представится возможность сделать ему такую же гадость, какую он сделал мне, я воспользуюсь ею без малейшего колебания!

* * *

Ничего не понимаю, что происходит в этом мире! Одно знаю — если такова взрослая жизнь, молю Бога снова отправить меня в монастырь.

Там по крайней мере понятно, что происходит, жизнь расписана по часам и, несмотря на всю свою монотонность, она имеет смысл. А этот мир мне кажется безумным, в нем все перепутано, нарушена логическая связь событий, слова не соответствуют поступкам.

Не знаю, что произошло между Алеком и дядюшкой Лайонелом и вряд ли когда-нибудь узнаю.

Я сидела у себя в спальне. Было темно, но я не зажигала свет. Бремя тянулось бесконечно медленно. Наконец пришла Элинор и позвала меня вниз. Дядюшка Лайонел был ужасно серьезен и, казалось, чем-то подавлен. Увидев меня, он сказал:

— Я уверен, ты очень расстроишься, Максина, когда узнаешь, что твоей дружбе с Алеком Биттоком пришел конец.

— Конец?! — воскликнула я. — Но почему? Я хочу увидеть Алека и сама с ним поговорить.

— Боюсь, ты не сможешь этого сделать, Максина, — ответил дядюшка Лайонел. — У меня состоялась беседа с молодым человеком и…

Тут он секунду поколебался, после чего решительно продолжал:

— Думаю, нет необходимости вдаваться в дальнейшие подробности. Он просил передать тебе, что ему очень жаль, но обстоятельства вынуждают его надолго покинуть Лондон — он уезжает к отцу в Ирландию.

— А обстоятельства, полагаю, это вы с Гарри, — усмехнулась я. — В чем дело?! Вы, наверно, шантажировали его или еще что-нибудь.

Дядюшка Лайонел сурово посмотрел на меня:

— Подобный шантаж, как ты выражаешься, я считаю полностью оправданным. Мне очень жаль говорить тебе это, Максина, но сей юноша, с виду весьма обаятельный, абсолютно для тебя бесполезен.

Если б его отец не был моим старинным приятелем, я считал бы себя обязанным принять более суровые меры, чем те, что уже принял и намереваюсь принять. А так могу лишь посочувствовать старому другу за то, что у него уродился такой сын.

— Но что он сделал? — с нетерпением воскликнула я.

— Тебе, Максина, достаточно знать, что Алек — дитя порока в эпоху упадка, — торжественно вынес свой вердикт дядюшка Лайонел. — И пока ты находишься на моем попечении и под моей крышей, я не позволю тебе общаться с людьми, которые могут оказать на тебя самое губительное действие!

Помолчав немного, он добавил уже более мягким тоном:

— Веселей, Максина, ты еще совсем молода! Все это скоро забудется. В конце концов, ваш флирт, как легко предположить, не мог далеко зайти, правда?

Я, конечно, не могла утверждать обратного, так как Алек меня даже ни разу не поцеловал. Только что же такое он сделал, что так встревожило дядюшку Лайонела?

Дядюшка просто отказывается больше говорить на эту тему, и я знаю, просить его бесполезно, но загадка Алека не дает мне покоя.

Если он карточный шулер или подделывает чеки, или еще что-нибудь в этом роде, дядюшка Лайонел, безусловно, не стал бы рассуждать об эпохе упадка.

Единственный выход — спросить у самого Алека. Но дядюшка упомянул о его отъезде. Что же могло заставить Алека уехать из Лондона в разгар сезона? Должно быть, нечто поистине ужасающее, если этот любитель веселых вечеринок отправился в захолустье, о котором не мог говорить без содрогания. Одно слово дядюшки Лайонела — и он отправляется в Ирландию! Невероятно. Ничего не понимаю. Ясно одно: мне не везет. Я буду ужасно скучать без Алека. И во всех моих бедах виноват Гарри. Если бы он не доложил дядюшке Лайонелу, тот не поднял бы такого шуму.

О, как же Гарри мне досадил!

Был момент, когда я хотела в отместку выложить дядюшке Лайонелу про самого Гарри! Мне просто жаль тетушку Дороти, да и не способна я на подобные вещи, я считаю это подлостью. И тем не менее Гарри это вполне заслужил. Однако, кажется, он полностью мне доверяет, иначе побоялся бы огласки.

Интересно, почему он так забеспокоился и что ему до того, с кем я дружу? Зачем он устроил этот скандал, доставив прежде всего себе множество хлопот и неприятностей?

Боже, голова идет кругом от всего, я чувствую страшную усталость. Забавно, но я не пролила ни единой слезинки с той самой минуты, как дядюшка Лайонел объявил, что я больше не увижу Алека.

* * *

Ах, Аскот — сплошное очарование, я просто в восторге! Мои наряды произвели в обществе фурор, меня фотографировали и напечатали снимки во всех газетах под заголовком: «Прелестная дебютантка».

Я была так взволнована!

Я сделала газетные вырезки и послала их маме. Надеюсь, она будет довольна.

По-моему, даже самые скромные достижения детей должны доставлять немалое удовольствие их родителям. Я чувствую, что имела большой успех в Аскоте, и все поздравляли меня с ним.

На скачках мы были всего два дня, так как тетушка Дороти сказала, что все четыре дня ездить не принято. Лично я с удовольствием бы поехала, но она сказала «нет», так что мы там были в среду и в четверг.

В среду я надевала зеленое платье, а в день розыгрыша Кубка — прелестнейшее белое шифоновое.

Ничто не произвело на меня такое сильное впечатление, как королевская процессия. Все было как в волшебной сказке. Я запомнила пеструю толпу народа на зеленом скаковом круге.

Хорошо бы все подробно описать в письме маме. Тем более что письменное изложение того или иного события помогает лучше его запомнить, а мне хочется навеки сохранить в памяти свое первое посещение Аскота!

Неужели от такого великолепия человек может почувствовать своего рода blase[22].

Одна молодая замужняя дама мне говорила:

— Не возьму в толк, почему вам так хочется ехать. Терпеть не могу Аскот — обычный пикник, да еще с запахом конюшен!

А я наслаждалась каждой минутой пребывания в Аскоте, жаждала снова поехать в пятницу, да тетушка Дороти не позволила.

В среду я встретила там Росси. Он очень робко подошел ко мне и сказал:

— Не обижайтесь на меня, Максина, позвольте хоть иногда видеться с вами.

Я разрешила ему приходить к нам, и, смею заметить, он гораздо приятнее, чем я думала. Вообще я чувствую себя теперь намного умнее и старше, и, наверно, с моей стороны было весьма глупо и взбалмошно убегать из дому.

* * *

Айвор ужасно болен. Я только что вернулась из Челси в самых расстроенных чувствах.

Часа два назад позвонила Поппи и сказала:

— Максина, у Айвора двустороннее воспаление легких. Можешь зайти навестить его? Он про тебя спрашивал.

— Ой, Поппи, какой ужас! — охнула я. — Конечно, сейчас же приду.

Я бросилась вниз по лестнице и хорошо сделала, что поторопилась — дядюшкин шофер как раз собирался ехать в гараж. Я назвала адрес Айвора и велела ему мчаться на полной скорости, точно за ним черти гонятся.

Поппи встретила меня у входа. Говорит, Айвор заболел два дня назад и не вызывал врача до вчерашнего вечера, когда ему стало совсем плохо.

Доктор велел ехать в больницу, однако Айвор поднял такой шум, что они не посмели настаивать — любое волнение способно было причинить ему вред.

— Мы не знаем, что делать, как заставить его лечь в больницу, — пожаловалась Поппи. — Здесь сиделка, мы с ней по очереди за ним ухаживаем. Она сейчас прилегла перед ночным дежурством.

Я вошла в комнату Айвора, он лежал неподвижно, сильно осунувшийся и бледный.

Он и так худой, а болезнь еще больше его иссушила. Несмотря на волнение, я вспомнила, как Айвор сравнивал современных худых эмансипе с голодающими из России — сам он сейчас выглядел не лучше. Глядя на него, я готова была расплакаться.

Я села рядом и коснулась его руки. Айвор открыл глаза и попытался мне улыбнуться, что стоило ему страшных усилий.

— Поскорей выздоравливай, Айвор, — сказала я. — Это нехорошо с твоей стороны.

Он опять улыбнулся, и меня поразило, как тяжело он дышал.

— Поедешь в больницу? Пожалуйста!.. — с мольбой обратилась я к Айвору.

Он покачал головой и пробормотал что-то насчет «богачей».

— Ох, не валяй дурака, Айвор, гораздо важнее, чтоб ты поправился.

Но, заметив, что мои слова начали его раздражать, я замолчала и решила больше ничего не говорить, просто сидела молча и держала его за руку.

В комнате было тихо, слабый свет едва освещал постель больного. Мне показалось, что Айвор задремал. В дверь заглянула Поппи и поманила меня. Я на цыпочках вышла из комнаты.

— Я уверена, с тобой ему лучше, — заметила Поппи. — Он выглядит поспокойнее, а всю прошлую ночь метался в жару.

— Послушай, Поппи, неужели он может умереть? — спросила я.

— Нет, — ответила она, — но он очень слаб и настолько упрям, что доктор едва справляется с ним. Сестра, впрочем, ужасно мила и дежурит возле него всю ночь.

Я дала Поппи пять фунтов и объявила:

— Ты просто обязана взять для Айвора и не смей ему говорить, что я даю деньги, поскольку отлично знаешь, как он относится к этому. Покупай все, что он пожелает, а счета от врача посылай мне.

— Ты очень добра, Максина, — сказала Поппи.

Она поцеловала меня на прощание. Я обратила внимание, как расстроена была Поппи, и подумала, не влюблена ли она в Айвора?

Но тут я вспомнила, что Айвор говорил мне однажды, что женщины типа Поппи его не вдохновляют.

Надеюсь, она в него не влюблена, а просто по-дружески привязана к нему.

По дороге домой я решила рассказать обо всем дядюшке Лайонелу. Уверена, что он поможет, хотя по-прежнему думаю, что Айвор ему не совсем нравится.

Дядюшка Лайонел позвонил доктору — я, к счастью, запомнила его имя, ибо это тот самый, что приходил ко мне во время простуды, — и сказал, чтобы тот при необходимости пригласил специалиста, а счет прислал ему, дядюшке Лайонелу.

Я очень ему благодарна и теперь могу не волноваться за жизнь Айвора.

В конце концов, он был со мной всегда добр и ласков и во время моего пребывания в Челси присматривал за мной, хотя вовсе не обязан был делать это.

Я уверена, он поправится! Было бы ужасно, если бы он умер.

Нет, я не думаю, что Айвор боится смерти. У него весьма определенные представления на этот счет.

Это, пожалуй, единственный человек, который имеет серьезные взгляды на мир, и мне хотелось бы в будущем продолжить общение с ним.

Когда я погружаюсь в жизнь на Гровенор-сквер, я уже ни о чем не думаю, кроме приятного времяпрепровождения, забав и красивой одежды.

Айвор заставил меня на многое взглянуть по-новому.

Я поняла, что каждый человек обязан думать о мире, в котором живет, и стремиться к его усовершенствованию.

Даже когда Айвор говорит об отдельной личности, он исходит из интересов всего общества. Па Гровенор-сквер совсем наоборот: тут все думают только о себе и ни о чем другом.

Я так хочу, чтобы Айвор выздоровел. Пожалуйста, Боже, не дай ему умереть!

* * *

Я на экстраординарной вечеринке.

Гости в данный момент распевают — и довольно фальшиво — под укулеле[23] и ведут себя весьма странно — я думаю, из-за изрядного количества водки.

Сомневаюсь, чтобы дядюшка Лайонел одобрил все это, но тетушка Дороти тут ни при чем.

В конце концов, это Тимми позвонил мне нынче утром и предложил устроить для всех обед в «Эмбасси», после чего мы отправились на вечеринку к Джеки Дентону.

Дентон — владелец первоклассных скаковых лошадей, его все знают и зовут просто Джеки.

Он, по-моему, довольно мил, чего нельзя сказать о некоторых его друзьях.

Тетушка Дороти долго колебалась, прежде чем дать согласие. По поскольку в компании предполагалось присутствие трех замужних женщин, решила, что для сопровождения этого вполне достаточно и мне можно пойти.

Пообедали мы очень забавно.

Мужчины в компании далеко не молоды, за исключением Росси, непонятно каким образом оказавшегося на вечеринке.

Разговор за столом напоминал замысловатую шараду. Я не сумела понять ни единого слова. То ли они все пьяны, то ли прикидываются.

Весь фокус вроде бы и состоит в полной путанице; девушки, переодетые в чужие плащи и шляпы, без конца с кем-то целуются. Все это считается очень забавным. А по-моему, ничего забавного в этом нет — одно свинство!

Разумеется, я притворяюсь, будто смеюсь, только все эти бесконечные поцелуи, и шум, и гвалт начинают выводить меня из себя.

Я хочу пойти домой… правда, Тимми наверняка обидится на меня.

Где-то зазвонил телефон, но никто, кажется, не собирается подходить.

Забавно — телефонный звонок всегда слышно сквозь любой шум. По-моему, оттого, что он такой резкий.

* * *

Неужели мы не успеем? Не могу даже мысли такой допустить!

Айвор умирает! Нет, это неправда!

Господи Боже мой, почему шофер не может ехать быстрее, он еле плетется.

Айвор умирает… Не может быть, чтобы Поппи сказала именно так… Она была очень взволнованна, да к тому же я ее едва слышала сквозь жуткий шум, доносившийся из зала.

Ох… скорее… скорее! Почему на улицах в такой час столько машин?

О… пожалуйста, пусть Айвор не умирает! Прошу Тебя, Боже, не дай ему умереть, пока я не приеду!..

Вот так всегда бывает — человек не понимает, что любит другого, пока не возникнет угроза его потерять. Никогда не думала, что так сильно люблю Айвора… Милый Айвор! Вечный борец, озабоченный мировыми проблемами!

Мне намного спокойнее, когда я держу Росси за руку, наверное, мне сейчас необходимо хоть за что-нибудь уцепиться.

Я не плачу… Я впала в какое-то отупение, только внутри все дрожит, потому что мне хочется подтолкнуть машину, быстрее… быстрее… О, если бы я могла летать…

Боже, не дай ему умереть… Не может он умереть, пока я не приехала!

Росси не вымолвил ни единого слова с той минуты, как мы сели в машину. По-моему, это знак понимания с его стороны. Я не могу ни с кем сейчас разговаривать… Я не вынесу, если кто-нибудь произнесет слова сожаления.

Вот и Слоун-сквер… Слава Богу, теперь недалеко.

Скорей, скорей… я должна добраться!

Пожалуйста, Боже, не дай ему умереть… не дай ему умереть! Он должен жить… он так молод… зачем ему умирать?

До чего же несправедливо… Он никому в мире не причинил зла, так отчего же его жизнь должна так скоро кончиться?!

Скорей, скорей… Почти доехали… Вот наконец эта улица…

О Боже, дай мне увидеть его живым!..

* * *

Прошло уже больше недели после смерти Айвора, но я по-прежнему пребываю в состоянии полной апатии.

Не могу сказать, что я с ним так уж часто виделась, но тем не менее я чувствую, что после его смерти в моей жизни образовалась какая-то лакуна.

Он был таким живым, отзывчивым, впечатлительным… Кажется невероятным, что я никогда больше его не увижу.

Очень глупо, но всякий раз, когда я выхожу на улицу, среди встречных прохожих мужчин я ищу глазами Айвора. Мне кажется, что я вот-вот увижу его… Вполне понимаю людей, которые носят траур по тем, кого любили. Я чувствую, что не могу надеть светлое, яркое платье.

Хотя я знаю, что Айвору не понравилось бы, если бы я стала носить по нему траур. Он считал это предрассудком и лицемерием, ничего общего не имеющими с подлинными чувствами.

Поппи здесь, вместе со мной.

Дядюшка Лайонел был очень мил. Он приехал на следующее после той ужасной ночи утро. Я еще не могла без содрогания думать об умирающем Айворе, до того жутко было на это смотреть.

Не думаю, что он меня узнал, но я рада, что успела.

Никогда не забуду, как доктор, уже после кончины Айвора, отдернул занавески и в окно засветило раннее утреннее солнце. Его лучи показались мне почти богохульством перед лицом смерти.

Бедная Поппи! Теперь я знаю, что была права — она любила Айвора.

Дядюшка Лайонел проявил себя истинным христианином и устроил похороны. Родители Айвора — я их мельком видела — искренне горевали, и я подумала, что Айвор был к ним довольно жесток.

Однако больше всего приходилось заботиться о Поппи, и дядюшка Лайонел со свойственной ему чуткостью предложил ей пожить у нас какое-то время.

Я столько плакала в эту последнюю неделю, что глаза мои, кажется, так на всю жизнь и останутся распухшими от слез.

Пойду прилягу хоть ненадолго.

…Да, наверное, завтра надену белое кружевное.

* * *

Потрясающая вещь — я получила телеграмму от Томми! Он приезжает завтра, и я сгораю от нетерпения поскорее увидеть его!

Давно, еще во время моего пребывания в Челси, я написала Томми о своем бегстве из дома, а вернувшись на Гровенор-сквер, отправила коротенькое послание о том, что снова в родном гнезде.

На первое мое письмо он так и не ответил, и я решила, что оно просто не дошло до него. Так оно и оказалось — Томми был в отъезде.

И вот я держу в руках телеграмму:


«Нашел в студии оба твои письма. Только что вернулся из Марокко. Завтра приезжаю в Лондон. Остановлюсь в «Кларидже». Целую. Томми».


Как я рада предстоящей встрече! Томми так мил и привлекателен. Надеюсь, он заметит, что и я похорошела!

Он хотел уехать на год, однако, как видно, трех месяцев оказалось вполне достаточно.

Я просто жажду снова его увидеть! Интересно, приехала с ним Тельма?

Не могу отказаться от тайной надежды, что Томми в меня влюбится. А может, и я в него влюблюсь? Признаться, я не переставала думать о нем все это время.

Было бы просто чудесно, если бы мы полюбили друг друга! Мы даже могли бы пожениться! Как романтично выйти замуж за человека, который любит тебя со школьных лет.

Если уж я тогда ему нравилась, в бытность гадким утенком, то что он скажет теперь, когда я расцвела и похорошела — это отмечают все, да и я сама вижу. Прежде я была страшно глупой, ни о чем не могла толком поговорить, а теперь меня считают интересной собеседницей. Уверена, Томми оценит это.

Надеюсь, он не полюбил никого другого с тех пор, как я в последний раз его видела.

Конечно, покидая Париж, я не задумывалась над тем, любит он меня или нет. Теперь, оглядываясь назад, мне кажется, что да. Во всяком случае, ему явно хотелось меня поцеловать, и он обещал через год приехать. Между прочим, он так и не сказал мне, к какому типу относится моя внешность!

На этот раз я потребую немедленных объяснений, да и он сам едва ли захочет ждать целый год.

Да, это будет настоящая оплеуха для Алека, Росси и всех остальных, если я выйду замуж за Томми. Я им всем объявлю, что все время любила только его и что ни один из них не заставил меня забыть о Томми.

По-прежнему меня беспокоит Гарри. Он вмешивается в мои дела всякий раз, когда я начинаю обращать на кого-нибудь чуть больше внимания. Впрочем, я думаю, им движет вполне определенное желание — отплатить мне за то, что я стала невольной свидетельницей его любовной связи с тетушкой Дороти.

Новый молодой человек тетушки Дороти действительно очень мил. Предложил мне брать на верховые прогулки двух его пони для поло, когда пожелаю, и старается, чтобы тетушка Дороти всегда была в превосходнейшем настроении, так что в последнее время атмосфера в доме райская.

Благодаря дядюшке Лайонелу Поппи наконец получила работу секретаря у одного из членов Парламента, дядюшкиного знакомого. Поппи сияет от счастья. Она сняла крошечную квартирку в Вестминстере. Дядюшка Лайонел выразил желание полностью обставить ее. Поппи сначала отказывалась, но он настоял.

Девушка очень счастлива. Мы частенько с ней видимся: после работы она забегает ко мне поболтать, пока я одеваюсь к обеду.

Я хочу все рассказать Томми про Айвора и Поппи. Он, разумеется, страшно заинтересуется, тем более что я писала ему о них из Челси. Как жаль, что Айвора нет в живых. Я уверена, что Томми пришелся бы ему по душе, как никто из моих прочих приятелей.

Томми во многом напоминает мне Айвора — он так же ценит в людях откровенность и не признает никакого притворства. Только Айвор, пожалуй, был более суров и сдержан. Томми же натура артистическая.

Может, мне встретить его в «Кларидже» или подождать, пока он придет сюда? Думаю, встречу в «Кларидже».

Я хочу, чтобы первый раз он увидел меня не в моем новом окружении. Конечно, он удивится, до чего я изменилась.

Надену синее крепдешиновое платье — в нем я выгляжу очень изысканно. Хочу предстать перед ним взрослой, шикарной женщиной, а не школьницей.

Я ужасно взволнована и думаю, до чего будет мило выйти замуж за Томми и жить то в Париже, то в Лондоне. И мы сможем ездить в Нью-Йорк навещать его отца.

Сезон мы всегда будем проводить в Лондоне, а зимой совершать путешествие на юг — в Марокко или любое другое место, которое предпочтет Томми.

Никто не скажет, будто Томми женился на мне ради денег, потому что когда-нибудь он, как я полагаю, унаследует отцовский бизнес в Америке.

Господи, поскорее бы наступал завтрашний день!

Может, телеграфировать, что я его встречу? Нет, пожалуй, просто буду ждать в вестибюле. Вот будет здорово, если он меня не узнает!

Буду себе прохаживаться в роскошном и модном наряде, и если он меня не заметит, я подойду к нему сама.

— Знаете ли вы, кто я такая?

И он воскликнет:

— Боже милостивый, да ведь это Максина! Ты так прелестна, что я тебя не узнал!

Прекрасное начало! Именно так я и должна сделать!

Скорее бы наступало завтра! Вряд ли удастся заснуть нынче ночью…

* * *

По-моему, очень жалко, что люди не носят ярлычки, удостоверяющие их личность.

Вроде билетика на королевскую трибуну в Аскоте, только добавив побольше информации.

Я прекрасно знаю, что Томми очень известный художник, он сделал себе имя в Париже, но попробуй кому-нибудь в Лондоне объяснить этим его странную манеру одеваться!

Томми очень высокий и симпатичный, на американский манер, только, по-моему, все равно очень неприятно, когда в обществе на тебя глазеют.

Конечно, на это не стоит обращать внимание, тем более что большинство из окружающих нас людей ничем не примечательны. Однако они-то и составляют общество, в котором мы живем, а я, возможно, весьма малодушна, болезненно реагируя на критику со стороны своих друзей.

Хотелось бы мне принадлежать к числу тех, кто способен равнодушно воспринимать замечания в свой адрес и в адрес тех, кто мне нравится.

А Томми вызывал столько разговоров по поводу своих необычных галстуков и таких же экстравагантных костюмов. К тому же, как выяснилось, у него такой чудовищный американский акцент.

Увидев Томми, я первым делом подумала: до чего же не по-английски он выглядит! А он вопреки всем моим ожиданиям узнал меня с первого взгляда.

— Привет, Максина! Ты все такая же, ни чуточки не изменилась, — сказал он.

Какое разочарование! Я так старалась: все было продумано в деталях, я тщательно оделась, покрасила ресницы и губы — и все оказалось напрасным.

На Томми были непомерно широкий дорожный плащ и черная шляпа с гигантскими полями. Ни Гарри, ни Алек, ни любой другой известный мне мужчина так никогда бы не оделись. Если бы в тот миг кто-нибудь из знакомых зашел в «Кларидж», обязательно бы сказал:

— Что это за странный тип разговаривает с Максиной?

Знаю, конечно, все это ужасно глупо, и, когда речь идет о дружбе, стиль одежды не принимается в расчет.

И тем не менее у меня возникло чувство неловкости за Томми, хотя я была безумно рада видеть его и чуть было не бросилась ему на шею. Но не сделала этого, поскольку решила выглядеть взрослой и изысканной дамой.

Он крепко пожал мне руку, и мы отправились выпить коктейль. По дороге мы разговорились. Я только теперь понимаю, до чего мало знаю о жизни Томми — только что он художник и что Тельма — его сестра.

Хотя я и собиралась рассказать Томми обо всем, что происходило в моей жизни, и сделать его чем-то вроде отца-исповедника, теперь, встретившись, почему-то не захотела.

Смешно, но с самого начала нашей встречи я поняла, что Томми вовсе не влюблен в меня. И это меня нисколько не расстроило! Он наговорил мне кучу комплиментов, а я спросила, как насчет типа моей внешности?

Он усмехнулся и сказал:

— Я подумаю и сообщу тебе через день-другой.

Я вижу, что он искренне считает, что я совсем не изменилась, разве что стала пользоваться косметикой. Да и мне он кажется все таким же скрытным и немногословным, как тогда, в Париже. И хотя мы последние несколько дней провели вместе, не скажу, что сумела узнать его хоть чуточку лучше.

Большинство моих друзей произвели на него самое ужасное впечатление, и это очень печально. Мона тоже не понравилась. Я-то думала, они прекрасно поладят. Полюбопытствовав, почему она не пришлась ему по душе, я услышала:

— Когда я хочу, чтобы передо мной кто-то позировал, то плачу за это деньги.

Тетушка Дороти невысокого о нем мнения — могу с уверенностью утверждать. Внешне это никак не выражается — она одинаково любезна со всеми молодыми людьми. Но я знаю — ее ошеломляют его одежда и американское произношение. В Париже я вообще не замечала акцента Томми, а теперь мне он кажется просто вопиющим. Наверно, из-за того, что я постоянно нахожусь в исключительно английской среде.

Томми обедал у нас вчера вечером, после чего мы отправились на вечеринку. Нас, конечно, взяла тетушка Дороти. В самый разгар веселья он шепнул мне на ухо:

— Я не в силах все это терпеть, Максина. Позвоню тебе утром.

И ушел, прежде чем я успела возразить что-нибудь.

По-моему, это не очень вежливо с его стороны, ведь я так старалась развлечь его и познакомить со всеми своими друзьями. В итоге получилось, что в нашей компании недостает мужчины, а это уже непростительно.

Впрочем, нет худа без добра, и теперь я знаю, что ошиблась, думая, будто в один прекрасный день смогу выйти за Томми замуж.

* * *

Вчера утром я довольно поздно вернулась с верховой прогулки.

День выдался чудесный, и я не торопилась вернуться домой, хоть и помнила о назначенной встрече с Томми. Думаю, с ним ничего не случится, если он немного подождет.

Не хочу показаться чересчур самолюбивой, но мне кажется, что Томми обращается со мной весьма небрежно, учитывая, до чего милы и внимательны ко мне окружающие.

Он привык все делать по-своему, исходя из собственных интересов; ему ничего не стоит не выполнить обещанного. Как-то раз я целый день прождала его телефонного звонка. Он позвонил лишь к вечеру.

— Где ты пропадал? — спросила я.

— А, городом любовался, — говорит он. — Утром встал, пошел в доки и целый день проторчал там, делая наброски.

Я пришла в бешенство: ведь ему ничего не стоило позвонить. Должен же где-нибудь в доках быть телефон.

Итак, не спеша я ехала на лошади, нежась в солнечных лучах. И спутник мне подвернулся очаровательный, что само по себе уже может быть оправданием позднему возвращению.

Он служит в конногвардейской бригаде, очень любезен, наговорил мне множество комплиментов по поводу моего стиля верховой езды и твердой руки.

Вернулась я уже почти в четверть первого и обнаружила в холле шляпу Томми.

Ну почему бы ему не носить шляпу с нормальными полями?! Впрочем, спорить с ним бесполезно. Он с тупым упрямством будет повторять, что так удобней и он всегда такие носит.

Я влетела в будуар — Томми беседовал с Поппи, которая пришла из Вестминстера с какими-то бумагами для дядюшки Лайонела.

Оба сказали: «Привет!» — но, похоже, особой радости при виде меня не испытали и даже не спросили, почему я опоздала. Мне ничего не оставалось, как подняться наверх. Переодевшись, я спустилась в будуар, но их и след простыл! Ну это уж ни на что не похоже! Томми должен был со мной завтракать в «Ритце».

Я позвонила Поппи в офис спросить, что стряслось, однако она, как мне сказали, еще не вернулась. Через час явился Томми и довольно небрежно, без каких-либо извинений, сообщил, что он ходил с Поппи в Вестминстер. На вопрос, почему они не подождали и не предупредили меня, Томми пожал плечами:

— Я думал, ты несколько часов будешь переодеваться.

Тут я действительно страшно разозлилась на Томми — подобное отношение к девушке со стороны мужчины — хамство.

В течение всего завтрака я держалась довольно холодно, но он даже не обратил на это внимания, а все рассказывал про наброски, которые сделал сегодня, и о том, что Лондон — один из самых интересных городов Европы.

Говорит, что намерен пробыть тут целую вечность и продолжить работу над набросками к картинам, которые выставит, возвратившись в Париж.

Если он действительно хочет пробыть здесь так долго, мне можно не суетиться вокруг него — пусть сам о себе заботится и заводит собственных друзей.

Разумеется, я всегда буду рада его видеть, так как очень привязана и к нему, и к Тельме, но не могу выносить подобного обращения от мужчины, каким бы при этом гениальным художником он ни был.

А то, что он гений, стало скоро известно и в Лондоне. Первые два-три дня после приезда Томми все изумленно поднимали брови, увидев меня в обществе странного молодого человека, и самым снисходительным тоном спрашивали, кто он такой.

А потом вышли газеты светской хроники, посвятившие ему и его работам целые страницы и назвавшие его выдающимся художником наших дней, основателем новой школы живописи.

Тут все страшно заинтересовались его персоной и один за другим стали мне звонить с просьбой привести к ним Томми.

Сначала я находила все это довольно забавным, но, когда Томми начал отказываться и мне пришлось изобретать вежливые извинения, стало не до шуток.

Леди Ардник, приятельница тетушки Дороти, звонила как минимум раз десять.

Томми сказал, что ничто не заставит его пойти к ней в компанию: она собирает у себя только «львов», так что простому смертному у нее просто делать нечего — кругом одни «львы», и до того блестящие, что и поговорить не с кем. Они никогда друг друга не слушают и говорят одновременно — каждый свое. В результате всем скучно и все злятся. И Томми добавил:

— Раз уж ты лев, надо рычать в одиночку, а не в унисон.

Я ему посоветовала объяснить это леди Ардник, сама я устала выдумывать извинения по телефону. Если она опять позвонит, я отошлю ее прямо к Томми.

Meжду тем выяснилась одна очень странная на первый взгляд вещь — Томми и Гарри друзья. Невероятно!

Мы завтракали у «Квальино» — тетушка Дороти с Рональдом, мы с Томми и Бейба с Дереком, которые только что возвратились после уикэнда в деревне.

За соседним столиком сидел Гарри с двумя джентльменами и, увидев тетушку Дороти, подошел к нашему столику и заговорил с ней.

— Привет! — сказал он Томми.

Они обменялись рукопожатиями, и было видно, что они искренне рады видеть друг друга.

Оказывается, они много раз встречались в Париже, и, судя по их разговору и шуткам, я догадалась, что они неплохо проводили там время, посещая самые злачные места.

Удивительно, как это Томми, который считает себя умнее других, мог принимать участие в таких развлечениях. Неужели только лишь потому, что Гарри находит их забавными?!

С Гарри я, естественно, не разговаривала, даже старалась не смотреть в его сторону и беседовала главным образом с Рональдом.

Когда мы уходили, Томми сказал, что на моем месте он бы дружил с Гарри, а не с теми болтунами, в обществе которых он меня видит каждый день.

Я возразила, что, может быть, Томми знает Гарри не так хорошо, как я.

— Чушь, Максина, я знаю его больше пяти лет. Это одна из самых ярких личностей!

Вот уж никогда бы не подумала, что Гарри способен понравиться Томми, и, наоборот, что Томми придется по душе Гарри. Это лишний раз говорит о том, что в этом мире ничего нельзя заранее предугадать. Взять хотя бы меня: я так надеялась, что мы с Томми будем самым приятнейшим образом проводить вместе время. Но все оказалось по-другому.

И еще одна вещь сильно меня разочаровала — я очень хотела рассказать Томми историю с Алеком, о странном отношении к нему Гарри и дядюшки и попросить его как друга объяснить, почему Алек мне не пара.

Но когда я изложила всю историю, Томми вовсе не изумился и не ужаснулся, как я ожидала. Он расхохотался до слез.

Меня такая реакция просто взбесила, а Томми, успокоившись, снисходительно сказал:

— Ах вы, бедные богатые девочки! Скажите спасибо, что вы еще не так часто попадаете впросак таким вот образом! Конечно, лучше было б сказать тебе правду, а не разводить такую таинственность, тогда ты научилась бы держаться подальше от «миленьких мальчиков».

На «миленьких мальчиках» он сделал особое ударение.

Я не вполне поняла, что имел в виду Томми, потому что он говорил так же туманно, как Гарри и дядюшка Лайонел.

Одно лишь мне стало ясно — Гарри был совершенно прав, побеседовав с дядюшкой Лайонелом, так что, может, с моей стороны глупо злиться на него.

Пожалуй, я даже рада, что он оказался прав и что им руководило желание сделать мне добро. Но только почему в такой ужасной форме? Если б он проявил больше чуткости и попробовал объяснить мне, что Алек принадлежит к некой секте — скажем, религиозной или что-нибудь в этом роде, — я, разумеется, поняла бы!

А вместо этого он бесцеремонно вмешался в мои отношения с Алеком, закатил сцену — естественно, я пришла в ярость.

По-моему, ничто так не осложняет нашу жизнь, как отказ называть вещи своими именами. Когда вещь названа, ее можно легко узнать и тем самым избежать возможной ошибки.

* * *

Потрясающая новость! Томми с Поппи женятся! Я так этому рада!

Они похожи на героев романтичной сказки, а я — на волшебницу-фею, которая познакомила их.

Произошло это в том очаровательном маленьком домике на берегу реки, который тетушка Дороти обычно открывает на лето, чтобы выезжать из Лондона на уик-энды.

В этом сезоне мы там еще не бывали — то нельзя отказаться от приглашения в другое место, то погода неблагоприятна. Но прошлая суббота выдалась просто великолепной, и мы решили поехать. Дядюшка Лайонел предложил взять с собой Поппи — хороший отдых после рабочей недели ей не помешает, да и после смерти Айвора она еще не совсем оправилась. Дядюшка так добр к Поппи!

Тетушка Дороти сказала, что я могу пригласить кого-нибудь из мужчин, и я подумала, что, разумеется, надо позвать Томми, а если он откажется, предложу Росси.

Томми согласился; тетушка Дороти пригласила Мону и ее милого молодого человека, и, разумеется, Рональда — приятеля самой тетушки Дороти.

Была еще одна замужняя дама, которую, как я понимаю, позвали развлекать дядюшку Лайонела, впрочем, не думаю, чтобы ему нравились такие капризные особы.

До обеда она валяется в постели, а затем требует, чтобы всю ночь с ней играли в триктрак, а я терпеть не могу эту игру — вечно проигрываю!

Мы прекрасно провели время, гуляя по саду и катаясь на плоскодонной лодке. Я заметила, что Томми не отходит от Поппи.

Они то уединялись в саду, то садились в лодку и плыли вверх по реке — Томми говорил, что хочет делать наброски, однако, заглянув к нему в блокнот, я не обнаружила ни штриха, за исключением беглого наброска головы Поппи. Я подумала, что за целый день наработано маловато, если он трудится так усердно, как утверждает, но я проявила максимум такта и ничего не сказала.

Это одно из моих правил, усвоенных за последний месяц, — не делать никаких замечаний о поступках других людей. Впервые выходя в общество, я наивно высказывала вслух все свои замечания, чем приводила в бешенство не только тетушку Дороти, но и тех, кого эти замечания касались. А теперь, попадись мне на глаза голый джентльмен, шныряющий туда-сюда по переулку, даже внимания не обращу, скажу «извините» и пройду мимо.

После обеда в субботу вечером мы танцевали, а Томми с Поппи скрылись в саду. Ночь стояла очень темная, звездная, но безлунная. Я сидела на веранде одна, а потом ко мне присоединился дядюшка Лайонел.

— Что, Максина, дезертировал твой кавалер? — спросил он.

Я засмеялась:

— Кажется, он уже не мой кавалер. А вы как думаете, дядюшка Лайонел?

— По-моему, они неплохо подходят друг другу, — сказал он. — Мне нравится твоя маленькая подружка Поппи, она хорошо знает жизнь и разбирается в мужчинах, а тебе это еще только предстоит. Запомни, Максина, женщина с артистическими наклонностями создает достаточно много трудностей, но мужчина подобного типа — сущий дьявол!

Я взяла дядюшку под руку, и мы спустились в сад.

Дядюшка Лайонел действительно очень мил. У него богатый жизненный опыт, и беседы с ним могут быть очень полезны для меня.

— Сколько раз вы влюблялись, дядюшка Лайонел? — спросила я.

— Тысячи, дорогая, я уж со счету сбился.

— А случалась у вас когда-нибудь огромная, всепоглощающая любовь, — допытывалась я, — которая затмила бы все остальное в вашей жизни и которую вы никогда не смогли бы забыть?

— Любовь только такая и есть, Максина, а иначе это не любовь. Но когда она уходит, человек не помнит своих ощущений, пока не придет другая.

— Знаю, — продолжал он, — ты начиталась романов, где пишут о людях, жертвующих ради одной-единственной любви всей своей жизнью. Полная чепуха, уверяю тебя. Люди влюбляются много раз в жизни, и каждая следующая любовь может быть столь же сильной, как и все предыдущие. Бывает, конечно, что любимый умирает или уходит прежде, чем любовь перегорит сама собой. Тогда человек воображает, будто это была единственная в его жизни любовь, и идеализирует ее.

Но в действительности любовь, слава Богу, является вновь и вновь.

Я решила, что беседы подобного рода с дядюшкой для меня очень полезны и интересны, он способен растолковать мне многое из того, о чем я не имею ни малейшего понятия.

— Никто не учится на чужом опыте, Максина, — грустно усмехнулся дядюшка. — Я могу проговорить с тобой до завтрашнего утра, но уверяю тебя, что пятиминутная беседа с человеком, которого ты любишь, даст тебе неизмеримо больше.

Вскоре мы вернулись домой. Тетушка Дороти танцевала под граммофон с Рональдом, а Мона — со своим молодым человеком.

Не понимаю, почему тетушка Дороти до такой степени любит танцевать. Это даже смешно в ее возрасте. Она просто приклеивается к молодым людям и бесится, если они танцуют не так, как ей хочется.

Приглашенная дама требовала, чтобы кто-нибудь сыграл с ней в триктрак.

Мы с дядюшкой Лайонелом стали спорить, кому играть с этой жуткой женщиной. Тайком бросили жребий, играть вышло мне, и, разумеется, я проиграла и была вынуждена заплатить ей десять шиллингов.

Время близилось к часу, и тетушка Дороти дала команду расходиться. В этот момент явились Томми с Поппи, и я сразу поняла, что между ними что-то произошло — Поппи прямо-таки сияла и выглядела очень хорошенькой.

Вообще-то ее хорошенькой не назовешь, скорее оригинальной, но в тот вечер она была просто очаровательна.

Томми шествовал следом и выглядел более обыкновенным, только немного торжественным, словно выходил на сцену. Он налил себе выпить.

Тетушка Дороти полюбопытствовала:

— Ну как, дети, хорошо провели время?

— Да, в верховьях реки очень красиво, — небрежным тоном ответил Томми.

А когда все поднялись наверх, Поппи зашла ко мне в комнату, и я спросила:

— Что случилось?

— Мы обручились, — сказала она, — только никому пока не говори.

Поппи рассказала Томми про своего прежнего дружка, и я рада, что она сделала это, иначе ей пришлось бы жить в вечном страхе, что ее прошлое будет раскрыто. И очень храбро с ее стороны рассказать обо всем Томми — ведь он мог прийти в ужас и отказаться от нее.

По ничего этого не произошло, и они собираются как можно скорей пожениться и уехать в Париж в студию Томми.

Единственное, о чем я сожалею, это то, что они не будут венчаться в церкви, а оформят брак в бюро регистрации.

Я уверяла Поппи, что нет ничего прекраснее белого атласного подвенечного платья и свадебного венка — ведь только раз в жизни девушка надевает этот наряд!

— Ни Томми, ни я во все это не верим, — сказала она.

Ну что ж, надеюсь, они будут счастливы. Тем более что Поппи очень спокойно относится к сумасбродным выходкам Томми: если он опоздает на свидание, она не будет переживать подобно мне — она обрадуется ему, когда бы он ни явился.

Поппи страшно довольна, что теперь может оставить работу. Говорит, что не выносит однообразия: каждый день в определенное время находиться в определенном месте.

Она собирается продолжить в Париже занятия рисованием, но боится, что все время уйдет на присмотр за Томми.

И скорее всего именно так и будет.

* * *

Поппи с Томми поженились вчера утром в регистрационном бюро в Челси.

Более унылого места я никогда не видала, но они были жутко счастливы и, похоже, ничего не имели против. Свидетелями были мы с Гарри.

Регистрация должна была состояться часов в двенадцать, не так уж рано, и я настояла, чтобы Поппи позволила мне подарить ей свадебное платье. Мы отправились в магазин и купили очень хорошенькое, из ярко-красного блестящего жоржета, с накидкой в тон, отороченной серебристой лисой.

Томми преподнес ей ветку орхидей, белых в красную крапинку, весьма оригинальных.

Приехав, мы целую вечность просидели на жестких стульях в безликой комнате, выкрашенной в цвет зеленого горошка.

Потом пришел регистратор, разумеется, простуженный и постоянно сморкавшийся; Томми и Поппи повторили за ним все слова, которые полагается произнести, и через две секунды оказались женатыми.

Они выглядели необыкновенно счастливыми и в то же время смешными: молча глядели друг на друга и только улыбались.

Тетушка Дороти, воспользовавшись счастливым случаем, закатила для них грандиозный обед на Гровенор-сквер, и Поппи пригласила всех своих старых друзей.

Выглядели они весьма странно на фоне общества тетушки Дороти. Однако все было весело, забавно и неофициально, поскольку за столом никого должным образом не рассаживали.

В столовой расставили множество маленьких столиков, за которыми можно сидеть вчетвером или вшестером, так что каждый сидел где хотел, разговаривал и смеялся с кем хотел; шампанского было очень много.

Обедали мы рано: молодожены должны были успеть на парижский поезд, отправлявшийся в час пятьдесят.

По обычаю мы осыпали молодую пару полными пригоршнями риса, а фотографы сделали множество снимков, которые появились во всех вечерних газетах с сообщениями о «романе в артистических кругах».

И меня тоже фотографировали, и тетушку Дороти с дядюшкой Лайонелом, и Гарри как шафера — хотя всем им, похоже, не очень хотелось украшать собой страницу светской хроники.

Я еще никогда не видела Поппи такой очаровательной.

Похоже, любовь делает красавцами даже малопривлекательных людей, а уж если ты и без того хороша, то и говорить не приходится!

Я подарила Поппи прелестную брошку с сапфиром и бриллиантом, а дядюшка Лайонел — такие же серьги, что, с его стороны, ужасно мило.

Томми не стал покупать обыкновенного обручального кольца, а подарил ей огромнейший изумруд-кабошон, резной, довольно оригинальной формы. Он как нельзя лучше соответствовал необычной внешности Поппи.

Я накупила ей множество платьев и шляпок, хотя Поппи всячески сопротивлялась и не позволила мне сделать и половины того, что я хотела. По нельзя же, в самом деле, выходить замуж, не имея полного гардероба!

В конце концов она сдалась, но поклялась, что будет высылать мне деньги с каждого своего проданного рисунка.

Наконец они отправились на вокзал Виктории и сели в поезд. Когда тот, дымя, тронулся, мы стали махать им вслед. Но вот поезд скрылся из виду, провожавшие сели в машины, чтобы возвращаться домой. Я не заметила, как оказалась в одном автомобиле с Гарри.

Пока мы отъезжали от вокзала Виктории, я мучительно старалась найти подходящие слова, чтобы принести Гарри извинения.

Впрочем, это оказалось лишним, так как он сам протянул мне руку и сказал:

— Ну так как, мир, Максина? Я вложила руку в его ладонь, мы улыбнулись друг другу, и все стало на свои места. Теперь мы снова друзья! Не люблю ссориться с людьми, особенно с теми, которые мне симпатичны.

А мне очень нравится Гарри, и он может быть великолепен, когда захочет.

Слава Богу, все уладилось. Надеюсь, Томми с Поппи очень счастливы. Интересно, что испытываешь, когда остаешься наедине с тем, за кого только что вышла замуж? Мне кажется, тут даже и не найдешь что сказать, а, впрочем, возможно, я ошибаюсь и на самом деле находится множество тем для разговора. Только, наверное, весьма странно думать: «Теперь я принадлежу этому мужчине, а он, разумеется, принадлежит мне». Мне кажется, что я в такой ситуации до смерти перепугаюсь и захочу убежать прочь, однако это, конечно, зависит от того, кто стал твоим мужем и хорошо ли ты его знаешь; не думаю, что Поппи когда-нибудь захочется убежать от Томми.

Замечательно, что Томми обожает Поппи и собирается писать ее портрет. Должно быть, ужасно, если твой муж тебя очень любит, но при этом не считает самой хорошенькой женщиной на свете. А ведь замуж выходят и совсем дурнушки, и тем не менее кажутся очень счастливыми. Естественно, дело не только во внешности, но мне хотелось бы, чтобы мой муж мною восхищался.

Интересно, считает ли Гарри меня хорошенькой? Надеюсь, что да, но, конечно, я совершенно иного типа, нежели тетушка Дороти.

Мона говорит, что обычно мужчины предпочитают какой-то тип женщины, и если женятся во второй раз, то, как правило, новая жена как две капли воды похожа на предыдущую.

В таком случае Гарри не считает меня хорошенькой, во всяком случае, искренне, поскольку тетушка Дороти миниатюрная и смуглая, а я ее полная противоположность.

Только я все равно рада, что кожа у меня белая, даже по утрам, а некоторым даже очень нравятся рыжие волосы.

Интересно, они потемнеют, когда я стану старше?

* * *

Мне с трудом верится, что Мона влюблена в Гарри!

Я была потрясена, узнав об этом. В самом деле, это уж слишком — за ним бегают не только замужние дамы, но и молоденькие девочки!

Насколько мне известно, он не очень-то интересуется юными особами, но, разумеется, Мона смотрится куда старше своих лет, и вдобавок она очень изысканно одевается. Так что все может быть.

Правда, есть одно маленькое «но» — несмотря на все перечисленные достоинства, умом она явно не блещет, а Гарри, я уверена, нравятся умные женщины.

Когда Мона поведала мне, что ужасно влюблена в Гарри, я чуть не сказала: «Ну, тебе, дорогая, надеяться почти не на что!»

И хорошо, что не сказала, так как она добавила, что в последнее время Гарри часто водит ее в самые разные места. Тут я удивилась еще больше прежнего, до того это не похоже на Гарри. Однако подумала, что вряд ли Мона стала бы врать, во всяком случае, в данной истории должна быть какая-то доля правды.

Может быть, он действительно к ней привязан?! В конце концов, он так долго вертелся возле тетушки Дороти, что теперь должен чувствовать острую необходимость заполнить кем-то образовавшуюся лакуну. Такие, как Гарри, не выносят одиночества.

Мона говорит, будто нынче, когда сезон близится к завершению, они все строят планы поехать на юг Франции, и, по ее мнению, Гарри собирается присоединиться к их компании. Неужели это правда? Что он нашел в Моне?

Да, конечно, она очень хорошенькая, но, признаюсь, мне такой тип не нравится, кроме того, она так манерна и жеманна, что над ней частенько подсмеиваются. Хотя все газеты пишут о ней как о «роскошнейшей и прекраснейшей дебютантке года». Но и газеты иногда ошибаются.

Да, хотелось бы снова встретиться с Гарри, с ним всегда интересно поболтать.

Однако если он задумал жениться — а Мона по первому же зову выскочит за него замуж, — какой смысл опять завязывать с ним дружбу?

Хорошо бы как-нибудь случайно столкнуться с ним и завести ни к чему не обязывающий разговор. Что может быть проще?

Кажется, на следующей неделе особо волнующих вечеринок не намечается: два бала для дебютанток, один небольшой ужин с танцами все в той же компании хихикающих недоумков и один обед в первый вечер.

Ни на одном из этих мероприятий его не будет.

Конечно, он мог бы явиться на какое-нибудь мероприятие с Моной, но, по ее словам, они всюду ходят одни.

И о чем только думает ее мать?! Впрочем, уверена, она лишь обрадуется, если Мона выйдет замуж за Гарри — ведь это «лакомый кусочек», как о нем говорят!

Я и не знала, что он принадлежит к старинному роду, что он хозяин знаменитого замка в Уорикшире, а фамильные драгоценности Стэндишей часто выставляются, поскольку они уникальны.

Ну что ж, Мона будет носить их с огромной радостью. Она обожает украшения и, наверное, наденет изумрудную тиару, когда будет представляться при дворе.

Интересно, Гарри действительно собирается на ней жениться? Поскорей бы с ним увидеться!

Конечно, он очень красив, но не броской, а сдержанной красотой истинного англичанина. То, что называется истая порода.

Может, он будет сегодня играть в поло? Надо спросить тетушку Дороти, нельзя ли мне взять автомобиль и поехать в Ранела. Я наверняка смогу взять с собой кого-нибудь из приятельниц.

Пойду спрошу тетушку Дороти.

* * *

Тетушка Дороти, кое-кто из ее друзей и мы с Росси отправились вчера вечером на прием в Речном зале «Савоя», а уходя, в вестибюле столкнулись с Гарри и Моной.

Мы поздоровались и, поболтав немного, все вместе двинулись к выходу.

Я, должно быть, совсем потеряла голову или, может быть, Мона выглядела чересчур самодовольной в обществе Гарри, только, немного отстав от остальных, ловким маневром я очутилась рядом с Гарри.

— Я хочу увидеться с вами — это очень важно.

— Конечно, Максина, — сказал он и с тревогой добавил: — Стряслось что-нибудь?

— Сейчас объяснить не могу, — сказала я, — но, пожалуйста, позвоните мне завтра.

— Обязательно позвоню, — сказал он. — Спокойной ночи, дорогая, и не тревожьтесь.

А теперь я ломаю голову над тем, что сказать Гарри, когда он позвонит! Я так разволновалась, что плохо спала ночь и проснулась очень рано, еще не было семи. Хотя вряд ли Гарри позвонит раньше десяти, так как знает, что у нас в доме встают поздно.

Силы небесные, что сказать, когда он позвонит?!

Да, конечно, я поступила опрометчиво, мне абсолютно не о чем с ним говорить, но я так взбесилась, увидев Мону, такую счастливую рядом с Гарри. По-моему, это дурной тон для девушки ее лет носить платья с таким вырезом на спине и краситься так, как она. Любой мужчина должен счесть это смехотворным, но Гарри явно другого мнения.

Но что же сказать ему? Как глупо я буду выглядеть — умоляла его позвонить, уверяла, что очень важно, а выясняется, что все пустое! Надо что-то придумать.

Боже мой! Телефон…

* * *

Какой чудесный день я провела с… Гарри!

Он вообще не стал требовать от меня никаких объяснений, а предложил поехать за город в его автомобиле и позавтракать в каком-нибудь маленьком ресторанчике.

Я, разумеется, разволновалась, кинулась одеваться и через десять минут уже была готова. Он обещал заехать через час.

Гарри приехал на своем очаровательном «бентли», машину вел он сам; я оставила тетушке Дороти сообщение, что отправилась завтракать, и села рядом с ним.

Я не стала упоминать, с кем именно я еду, — неизвестно, как тетушка отнесется к этому, хотя во всех случаях она будет удивлена и недовольна, так как сегодня к завтраку собирается куча моих друзей!

Сначала мы ехали молча. День был солнечный, что-то неуловимо прелестное сквозило во всем, и я вдруг почувствовала себя очень счастливой.

Гарри жутко мил, и если Мона выйдет за него замуж, она будет счастливейшей девушкой в целом мире. Только в душе у меня почему-то возникло странное ощущение, что не выйдет.

Мы остановились в одной из живописнейших деревушек в Суррее, и Гарри повел меня завтракать в маленький придорожный ресторан.

В небольшом зале мы были совсем одни и ели что-то очень вкусное — не могу вспомнить, что именно, помню только, что наслаждалась чрезвычайно.

Мы говорили обо всем на свете.

— Знаете, — сказала я, — я наделала столько ошибок с тех пор, как выхожу в свет!

Гарри понял, что я, говоря об ошибках, имела в виду Алека.

— Мы все совершаем ошибки, Максина, — очень серьезно проговорил он, — и порой чертовски глупые. По я уверен, их всегда можно исправить, если постараться. А вы как думаете?

Я сказала, что тоже уверена в этом. По-моему, лучше уж сразу совершить все ошибки, чтобы потом к ним не возвращаться. Что может быть ужаснее, когда человек полжизни совершает ошибки, а оставшееся время тратит на их исправление. Но самое главное, добавила я, уметь правильно выбирать себе друзей. Мы чересчур склонны оценивать людей по их внешнему виду. Но как часто за привлекательной оболочкой скрывается отталкивающая сущность! Я произнесла эти слова очень многозначительно, намекая на то, что, прежде чем жениться на Моне, Гарри следует хорошенько подумать.

Мне известна одна вещь, которая, я уверена, ужаснет его: Мона не хочет иметь детей. Что касается меня, я об этом особенно не задумывалась, но знаю, что с удовольствием имела бы детей — обожаю младенцев!

А если они у меня будут, хотелось бы, чтоб их отцом был настоящий англичанин, красивый, серьезный, а не какой-нибудь вертопрах.

Нельзя производить на свет детей, если их отец думает только о ночных клубах и развлечениях, вроде Росси или Тимми.

Полагаю, если Гарри остепенится, из него выйдет идеальный отец, и можно только гордиться, если твои дети окажутся на него похожими.

Допускаю, что Мона уже рассказала ему о своем отношении к детям и он согласился с ней, но, будь у меня великолепный старинный замок, мне захотелось бы иметь наследника в нем.

После завтрака мы опять сели в автомобиль и доехали до чудесной рощи. Мы расположились под деревьями немного отдохнуть, и Гарри закурил сигарету. Я без умолку болтала о самых разных вещах, то и дело спрашивая Гарри, что он думает по тому или иному поводу. У него обо всем свои представления.

Наконец-то я поняла, что люблю Гарри больше всех на свете. И не думаю, чтобы когда-нибудь переставала любить. Он всегда жил в моем сердце, и как я ни старалась его забыть, у меня это не получилось. Жаль, конечно, что между нами произошла та глупая ссора, как бы мне хотелось вернуться в тот вечер, когда он меня впервые поцеловал!

Однако, подумала я, не похоже, что он хочет повторить свой поцелуй сейчас, даже не сделал мне за весь день ни одного комплимента.

И все же я видела, что ему со мной хорошо. Да что хорошо — мы оба были счастливы!

Вернулись мы перед самым обедом, и я подумала, что это был самый лучший день в моей жизни.

Ужасно, что сезон подходит к концу и все разъезжаются. Если Гарри уедет на юг Франции, я не увижу его несколько месяцев.

У нас с тетушкой самые невероятные планы — где мы только не собираемся побывать! Однако она ни словечка не обронила насчет поездки на юг, хотя, может быть, мы ненадолго поедем в Париж.

Гарри не должен обручиться с Моной до возвращения в Лондон.

Впрочем, чего беспокоиться, завтра я снова увижу его — он хотел встретиться со мной на Роу утром, когда я выезжаю верхом.

Я люблю Гарри… Люблю больше всех на свете!

Это чувство совершенно не похоже на то, что мне уже приходилось переживать по отношению к другим людям; оно, как бутон, постепенно раскрывается в моей душе, растет помимо моей воли, даже вопреки ей.

Я злилась на Гарри, хотела вычеркнуть его имя из своей памяти навсегда, а оказалось, что только крепче привязалась к нему.

Это совсем не то, что я чувствовала к Алеку или Томми.

Интересно, как Гарри ко мне относится?

* * *

Я до того разозлилась, что едва соображаю, и все из-за этой бестии Моны.

Условившись встретиться с Гарри нынче утром, я с нетерпением ждала этой минуты и точно в назначенное время была на Роу, но кроме грума, который держал мою лошадь, там никого не было. Я решила немного подождать, подтянула подпругу, побеседовала с грумом и вскоре увидела приближающийся «бентли». За рулем сидел Гарри. Но что это?! Я едва верила своим глазам — рядом с ним сидела Мона! Это было тем более удивительно, что она под большим секретом призналась мне в своей нелюбви к верховой езде (подниматься до завтрака весьма утомительно, а днем, разумеется, никто верхом не выезжает). Конечно, она приехала только ради Гарри. Интересно, ожидала ли она встретить меня здесь или это для нее полная неожиданность?! Должна признать — хотя в тот момент ненавидела Мону больше всех на свете, — в костюме для верховой езды она смотрится очень неплохо. Экипировка у нее превосходная, и, конечно, ее стройная фигурка только выигрывает. Хотя я тоже довольно худая, рядом с Моной смахиваю чуть ли не на немецкую фрау.

У нее великолепно стачанные джодпуры[24] — такие редко встречаются, замечательно сшитая блуза и белая льняная курточка без рукавов, какие носят американские девушки.

Увидев меня, Мона как ни в чем не бывало воскликнула:

— Привет, Максина, дорогая! Гарри настоял, чтобы я немножко поупражнялась. Ты удивлена нашей встречей?

— Не очень, — ответила я. — Знаю, до чего ты настойчива, когда тебе чего-нибудь хочется.

Она, разумеется, поняла, что я имею в виду Гарри, и бросила на меня странный взгляд. Да, сомнений нет, Мона одержима идеей выйти замуж за Гарри и решилась заполучить его любым способом.

Они сели на лошадей, и мы с довольно угрюмыми лицами поехали вперед, не произнося ни единого слова.

Неожиданно я почувствовала весь комизм ситуации: едет господин, по обе стороны от него скачут влюбленные в него по уши дамы, каждая старается завладеть вниманием всадника, а тот, кажется, влюблен лишь в облачко на небе и ни одной из дам не оказывает каких-либо знаков внимания. Тут я припомнила старое правило — никогда не бегай за мужчиной, пусть он за тобой бегает.

— Ну, может быть, я поступаю не лучшим образом по отношению к вам, молодые люди, — сказала я, — однако собираюсь пуститься в галоп.

Я заметила, что на лице Гарри появилось обеспокоенное выражение, и он воскликнул:

— Не делайте глупостей, Максина, не уезжайте!

И тут я передразнила голос и манеру говорить Моны:

— Дорогой, я терпеть не могу кислятины вроде крыжовника.

И полетела галопом.

До меня донесся крик Гарри:

— Максина, не будьте такой дурочкой!

Мона тоже что-то прокричала, но я уже не слышала.

Я мчалась во весь дух и хохотала, чувствуя в себе какие-то дикие порывы бешенства, усиленные быстрой ездой. Я неслась вперед не оглядываясь.

Обскакав вокруг парка, остановилась, спешилась и неторопливо пошла домой. Я чувствовала себя совершенно несчастной: теперь Гарри считает меня упрямой грубиянкой, и я нравлюсь ему все меньше и меньше. А Мона наверняка наговорила про меня всяких гадостей, и ему теперь известно, какой я бываю противной. Ах, зачем только я поддалась этому порыву!

Единственное, что утешает, — его попытка остановить меня, когда я пустила лошадь в галоп. Со мной тоже такое бывает: когда человек рядом, я его не замечаю, но как только он делает попытку покинуть меня, тут я на все готова, лишь бы удержать его.

Принесли письмо от Алека — вот сюрприз! Но, Боже мой, я на нем не в силах сосредоточиться… Гарри с Моной… Мона с Гарри… Ну, это уж чересчур!

Алек собирается жениться на юной богатой американке! На следующей неделе он отплывает в Нью-Йорк, и они там поженятся. Значит, в конце концов он заполучил свою наследницу и, надеюсь, доставит ей удовольствие при всех своих странностях. Наверно, ей требуется муж-англичанин с титулом, а обо всем прочем она не особенно беспокоится.

Это дает мне повод для разговора с Гарри, так что появился предлог снова с ним встретиться.

Интересно, что они обо мне говорили, когда я уехала, и зачем Гарри привез нынче Мону? Может быть, он скучает в ее отсутствие? Может, он в самом деле в нее влюблен? В таком случае самое разумное — забыть его. Вся беда в том, что я никогда не смогу сделать этого.

Гарри буквально поселился в моих мыслях, он везде со мной, подобно тени, преследует меня на протяжении трех последних месяцев, и я испытываю к нему то безумную любовь, то безумную ненависть. Единственное, чего я не могу, — это относиться к Гарри с полным безразличием.

По-моему, все мои мечты безнадежны. Вряд ли после всех наших ссор он сохранит хоть какой-нибудь интерес ко мне. Да он никогда и не говорил, будто интересуется мной! Однажды он меня поцеловал. Когда я стану старой-престарой леди и выйду замуж за почтенного господина, я буду вспоминать этот поцелуй, как самое счастливое мгновение моей жизни. Как правы те, кто говорит, будто каждому приходится терпеть разочарования и нести свой крест!

Гарри, наверное, мой крест на всю жизнь, и это ужасно меня угнетает, ибо я чувствую, что никогда не смогу целовать кого-то другого, не думая при этом о Гарри. Впрочем, может, все-таки наступит такой момент и я освобожусь от этого наваждения. Но только не сейчас, ибо сейчас мне очень нужен Гарри.

* * *

За мной прислала тетушка Дороти.

— Мы уезжаем в Шотландию через неделю, Максина, — сказала она. — Я намерена отвезти тебя погостить к твоим кузенам, а потом по дороге на юг сделаем несколько визитов. В начале сентября мы попадем в Лидо, уверена, тебе там понравится.

Разумеется, мне пришлось изобразить радостное волнение, но на самом деле я просто в ужасе!

Мы покидаем Лондон на десять дней раньше, чем я думала, и я вообще не хочу ехать в Лидо — я хочу на юг Франции, но как об этом заговорить, чтобы тетушка Дороти не догадалась, почему у меня возникло такое желание?

Неужели мне придется отправиться с тетушкой, потеряв всякую надежду видеться с Гарри? Не знаю, что со всем этим делать. Ох, я бесконечно несчастна!

* * *

Я помолвлена… помолвлена! Мы помолвлены!

Я не еду в Шотландию, потому что мы помолвлены!

Все это не укладывается у меня в голове, я так взволнована, так счастлива, что не могу поверить в реальность происходящего!

Я хочу вспомнить в подробностях все последние события и страшно боюсь упустить какую-нибудь важную деталь. Ведь это величайшие мгновения моей жизни!

После разговора с тетушкой я была в отчаянии и пыталась сообразить, что мне делать, когда зазвонил телефон и я услышала голос Гарри:

— Вы одна, Максина? Могу я зайти и поговорить с вами?

Сердце мое дрогнуло от волнения.

— Конечно… приходите сейчас же.

Я пошла наверх в свою комнату и сменила три платья, прежде чем решить, в каком выгляжу по-настоящему мило.

К счастью, в доме никого не было, кроме тетушки Дороти, да и ее нечего опасаться, так как она удалилась в спальню.

Я пошла вниз и стала ждать в маленьком будуаре.

Гарри приехал, и сначала мы оба были слегка смущены. Он расхаживал по комнате, куря сигарету, а потом вдруг сказал:

— Вы рассердились сегодня утром, Максина?

— Конечно нет, Гарри, — отвечала я. — С чего бы?

Это прозвучало не совсем искренне, и он сказал:

— Мона настаивала, желая поехать, но это совершенно ничего не значит… и я молю Бога, чтобы вы ничего не подумали!

У меня перехватило дыхание, и я спросила дрожащим голосом: «Почему?»

Он резко загасил сигарету, сел возле меня на диван и сжал мои руки.

— Потому что я люблю вас, Максина. С первого дня нашей встречи отношения между нами так запутались, и нам надо так много объяснить друг другу, что почти невозможно сообразить, с чего начать.

Возможно, я ошибаюсь и нисколько, черт побери, вас не интересую, но я не могу жить без вас, Максина!

Я пробовал заглушить в себе эту страсть, ведь вы очень молоды, а я считал себя слишком старым для дебютанток и все же не смог с собой справиться. С момента нашей первой встречи я ни разу не посмотрел на другую женщину. Это правда, хоть вы, возможно, не верите, так как обстоятельства против меня.

Он встал, прошелся по комнате и продолжал:

— В ту ночь, когда вы меня видели, все было не так, как вы думаете, Максина… Я не хочу сейчас касаться этой темы, когда-нибудь я вам все расскажу.

Я сидела молча, неотрывно глядя на него, сердце мое бешено колотилось, и я не могла поверить, что Гарри говорит правду.

А потом он подошел ко мне и сказал:

— Я люблю вас, Максина, и хочу, чтобы вы вышли за меня замуж. Прошу вас, будьте моей женой, дорогая, и давайте уедем от всего этого и навсегда забудем, как ссорились друг с другом! Вы сводите меня с ума, Максина! Ваши великолепные волосы, ваши взгляды на жизнь — все притягивает меня. Вы такая отважная, Максина, так храбро вели себя в этом Содоме и Гоморре. Но, дорогая, я не могу вам позволить и дальше пребывать в этом обществе, общаться с людьми такого сорта. Я хочу, чтобы вы принадлежали мне, хочу иметь возможность присматривать за вами. — И добавил почти умоляющим тоном: — Вы хоть немножко меня любите, Максина?

Я не смогла ответить ему, так как он прижался губами к моим губам, и я почувствовала, что взлетаю к звездам!

Весь мир растворился в одном поцелуе Гарри.

— Я люблю вас, — вымолвил он хриплым голосом. — Господи, как я вас люблю!

Потом он опять целовал меня, мы о чем-то говорили, но все происходило как в тумане. К нам зашли сказать, что чай подан, но мы продолжали говорить, забыв обо всем на свете.

Потом я наконец сообразила, что уже почти семь, и воскликнула:

— Ой, Гарри… а что скажет тетушка Дороти?

— А что она может сказать? — удивился он.

Я подумала, что она действительно ничего не сможет сказать, не выдав себя. А дядюшка Лайонел будет очень доволен, узнав, как сильно мы с Гарри любим друг друга.

Что касается Моны, то Гарри считает ее довольно милой, но он и не думал на ней жениться. Тетушка Дороти ему нравилась, но они оба знали, что это не более чем игра, и, выйдя из нее, Гарри не нарушил никаких правил — между ними был договор расстаться без каких-либо упреков с той и другой стороны. Это не любовь, а способ passer le temps[25].

Я совсем успокоилась, выслушав объяснения Гарри. Я так счастлива, что не хочу, чтобы из-за меня у кого-то возникали неприятности.

Даже у Моны… Впрочем, уверена, что такая хорошенькая девушка быстро найдет себе достойную замену.

Гарри все время меня целовал. И с каждым разом это становилось все восхитительнее.

— Настанет день, — взволнованно проговорил Гарри, — и я покрою поцелуями тебя всю, начиная от этих царственных волос до ступней твоих крошечных ножек.

Я затрепетала, так как его слова и ласки пробуждали во мне неизвестные доселе чувства.

— Пожалуйста, Гарри, дорогой… давай поженимся как можно скорее!

Сейчас Гарри ушел переодеваться и вернется к обеду, а потом собирается поговорить с дядюшкой Лайонелом. Я хочу, чтобы дядюшка Лайонел сам сообщил новость тетушке Дороти.

Это трусость, однако я в самом деле чувствую, что не смогу выдержать этого разговора.

Я так жутко взволнована и ошеломлена, забыла даже, что надо раздеться и принять приготовленную ванну, а стою и смотрю на себя в зеркало.

Мне хочется выглядеть как можно прекраснее для Гарри и хочется поскорее выйти замуж… поскорее, чтоб всегда быть с ним рядом.

Все до того изумительно, что даже не верится?

По-моему, надо себя ущипнуть, чтобы убедиться в реальности происходящего.

Я люблю его!

Даже когда говорю это, дух захватывает…

Я люблю его!

* * *

Все в порядке. Я телеграфировала маме.

Дядюшка Лайонел согласен, равно как и тетушка Дороти.

Тетушка Дороти поцеловала меня и сказала, что надеется, что я стану счастливой, но таким тоном, словно она в этом сильно сомневалась. Тем не менее она, кажется, довольна, дядюшка Лайонел тоже рад. По-моему, Гарри ему очень даже нравится.

Сделав это важное сообщение, мы с Гарри отправились танцевать. Я опасалась, что завсегдатаи «Эмбасси» догадаются о происшедшем по нашим сияющим физиономиям. Действительно, некоторые уставились на нас и заулыбались, будто знали о нашей любви. Ну что ж, пусть все видят, как я счастлива и что Гарри принадлежит мне, а я, естественно, принадлежу ему.

Замечательно, что ему хочется жить именно так, как я представляла себе это в мечтах: большую часть времени будем проводить в Уорикшире или в его доме в Шотландии и наезжать в Лондон только время от времени или в разгар сезона.

Ему очень хочется, чтобы сначала мы попутешествовали — он говорит, что, прежде чем устраиваться, надо как следует посмотреть мир. Возможно, потом у нас не окажется времени, мы будем обременены другими обязанностями. Он имеет в виду, что у нас могут появиться дети, которых нам не захочется оставлять. Глупо, но я покраснела, когда он завел об этом разговор. И это несмотря на то, что я привыкла обсуждать с Гарри абсолютно все! Вообще в вопросе о детях есть нечто очень интимное, и, как бы сильно вы ни любили друг друга, вы будете неминуемо смущены, коснувшись его.

Но не выдержав, я все же спросила у Гарри о том, что меня занимало последнее время:

— А как вообще… заводят детей? Мне никто никогда не рассказывал.

Он в изумлении взглянул на меня, словно не мог поверить, что я говорю правду. А потом тихо засмеялся и добавил, нежно коснувшись рукой моей щеки:

— Ты в самом деле не знаешь! О, мой дорогой идеал, до чего же ты чистая, невинная и неиспорченная! Таких, как ты, больше нет!

И схватил меня в объятия, прижал очень крепко, но не поцеловал.

А я через минуту спросила:

— Ты не ответил на мой вопрос. Это… как-нибудь связано… с поцелуями?

Он помолчал, словно раздумывая. А потом сказал:

— Да, моя драгоценная, этим заканчивается долгий поцелуй, подробности я объясню тебе после того, как мы поженимся.

— Мне бы хотелось, чтобы ты это сделал, — сказала я.

Тогда он поцеловал меня медленно и властно, мне показалось, будто я с ним сливаюсь, и это было совершенно великолепное ощущение!

Пока мы оставили эту тему, но как только объедем вокруг света, я потребую, чтобы у нас был ребенок, так как знаю, что Гарри мечтает о наследнике.

У него очень серьезное отношение к деньгам, такое же, как у дядюшки Лайонела.

Судя по всему, мы будем очень богаты, и у Гарри есть кое-какие идеи насчет благотворительной деятельности.

По-моему, настоящая жизнь должна состоять не только из попыток обрести собственное счастье, но и из стремления сделать что-то полезное для окружающего мира.

Я уверена, что, если бы Айвор был жив, он одобрил бы наши планы.

Когда человек влюблен и счастлив, он начинает верить во всякие вещи, которые другой счел бы наивными. Поскольку я очень счастлива в данный момент, мне хочется верить и в Бога, и в рай, и в ангелов, и во всякую прелесть. На мой взгляд, человек не может существовать без религии, потому что в минуту высшего счастья или, наоборот, глубокой скорби он всегда к ней обращается. Только когда пребываешь в состоянии холодного безразличия, когда душа безмолвствует, принимаешься критиковать и анализировать свои ощущения. Я все время благодарю Бога, что Он подарил мне Гарри, и хочу попросить Его, чтобы мы всегда были так счастливы, как сейчас. Счастливее мы не станем — это невозможно.

Я выйду замуж осенью. У меня будет восемь подружек и четыре пажа, венчание, разумеется, состоится в Вестминстере у Святой Маргариты, а потом мы устроим очень милый прием, после чего отправимся куда-нибудь в тихое, уединенное место и пробудем там несколько дней, прежде чем пуститься в свадебное путешествие вокруг света.

Не могу вообразить ничего более потрясающего, чем посмотреть мир вместе с Гарри и, конечно, побыть в одиночестве… вместе с ним.

Он очень много читал и имеет самые обширные познания в различных областях. Но главное, его не раздражают мое невежество и бесконечные вопросы, которыми я его буквально засыпаю.

Более того, у меня даже создалось впечатление, будто ему нравится, когда я выступаю в роли ученицы. Это лишний раз доказывает, что умные женщины не всегда пользуются успехом у умных мужчин.

Я собираюсь приобрести самое великолепное приданое и хочу, чтобы все в моей жизни было прекрасным и идеальным, хоть и подозреваю, что подобного рода желания несколько легкомысленны. И все же уверена в важности этого, поскольку в конце концов первая любовь Поппи погибла именно из-за отсутствия прекрасного в их жизни; убогий уродливый быт — это кладбище для самых возвышенных чувств.

Я телеграфировала Поппи и Томми и знаю, что они будут очень взволнованы этой вестью, и хочу позвонить им завтра вечером и рассказать обо всем подробнее.

О помолвке будет официально объявлено дня через три-четыре, как только тетушка Дороти и Гарри известят об этом событии всех родственников — они должны узнать эту новость в первую очередь, иначе обидятся.

Я невероятно счастлива и чувствую, что не засну сегодня; меня постоянно охватывает трепет волнения, щеки мои горят. До сих пор чувствую поцелуи Гарри, и одного этого вполне достаточно, чтобы лишить меня сна. Я люблю его… я люблю его… я люблю его! Мне хочется, чтобы он держал меня в объятиях и целовал, целовал… Я счастлива, фантастически, потрясающе счастлива. О, Гарри, до чего сильно я тебя люблю!

Воображаю, будто он здесь, совсем рядом со мной… и это очень скоро случится на самом деле… При мысли об этом я вся дрожу и внутри словно вспыхивает бешеное пламя. Оно несет и боль, и наслаждение… Любовь гораздо сильнее, чем я думала, ничто не сравнится с ее ослепительным великолепием!

Я люблю Гарри… Люблю навсегда…

Господи, сделай так, чтобы и он любил меня вечно!

1

Буль Андре-Шарль (1642–1732) — французский мастер художественной мебели. — Здесь и далее примеч. перев.

2

«Салон Независимых» (фр.).

3

Северный вокзал (фр.).

4

До свидания (фр.).

5

Мафусаил — библейский персонаж, проживший 969 лет.

6

В описываемое время в Великобритании действовал закон о продаже спиртных напитков в строго определенное время.

7

Здесь: интрижки (фр.).

8

Одежда времен королевы Виктории, правившей в Великобритании с 1837 по 1901 год.

9

Серпентайн — узкое искусственное озеро в Гайд-парке.

10

«Кавалер роз» (1911) — опера Рихарда Штрауса.

11

Роу (Роттен-Роу) — аллея для верховой езды в лондонском Гайд-парке.

12

Фешенебельные лондонские отели.

13

Уайтчепл — один из беднейших районов Лондона.

14

Автомашина марки «испано-сюиза».

15

первый раз (фр.).

16

«Боврил» — фирменное название пасты-экстракта из говядины для приготовления бульона.

17

«Кук» — бюро путешествий в Лондоне.

18

в целом (фр.).

19

паштет (фр.).

20

Аскот — ипподром близ Виндзора, где проходят ежегодные скачки — важное событие в жизни английской аристократии.

21

Галахад — персонаж цикла легенд о короле Артуре, рыцарь, воплощение отваги и благородства.

22

пресыщение (фр.).

23

Укулеле — гавайская гитара.

24

Джодпуры — сапожки для верховой езды, высотой до щиколотки.

25

времяпрепровождение (фр.).


home | my bookshelf | | Ангел в сетях порока |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 6
Средний рейтинг 3.2 из 5



Оцените эту книгу