Book: Влюбленный дьявол



Влюбленный дьявол

Барбара Картланд

Влюбленный дьявол

От автора

Считается, что изобретение шампанского — дело всей жизни монаха-бенедектинца преподобного Периньона. Действительно, он первым изготовил это игристое вино во Франции. Но, как доказывает Патрик Форбе в своем исследовании «Шампанское», вполне вероятно, что англичане стали делать его на столетие раньше.

Во французской литературе не обнаруживается упоминаний о шампанском до 1700 года, в поэме же Батлина «Hudibras», впервые изданной в 1666 году, говорится о «сверкающем» шампанском:


      Когда вино и муст в бутылях заперты бывают,

      То, выбродив, они шампейн[1] сверкающий рождают.


В пьесе Джорджа Этериджа «Человек и мода», премьера которой состоялась в 1676 году, есть такие строки:


      Шампейн пьянит, и разум притупляет,

      И с ног валит, и память отнимает.

      Но лучше, чем сей огонь, трепещущий в бокалах,

      Ничто не будит сил любовников усталых.


По мнению Патрика Форбе, это английское шампанское XVII века должно было быть крайне примитивным. Но факт остается фактом: основной принцип изготовления шампанского, который преподобный Периньон открыл самостоятельно, в монастыре Отвиль, использовался значительно ранее англичанами.

Глава 1

— Принесли! Принесли!

Лариса вбежала в классную комнату, размахивая письмом: все повернулись к ней.

Стороннему наблюдателю семьи Стантон могло показаться, что он по ошибке попал на чествование Венеры обитателями Олимпа. Леди Стантон в молодости была удивительно хороша собой, однако с годами ее красота начала несколько увядать. Но ее четыре дочери выглядели точно так, как должны выглядеть греческие богини. Покойный сэр Джордж Боугрейв Стантон объяснял совершенство их внешности своим страстным увлечением античной Грецией, которой он занимался всю жизнь. Густыми и пышными волосами девушки были обязаны скандинавским предкам леди Стантон, а классические черты лица и безукоризненное сложение унаследовали от отца.

Благодаря отцовскому увлечению, все его дочери при крещении получили греческие имена. Ларису назвали в честь города, в котором сэр Стантон жил во время своей первой поездки в Грецию. Синтия, Афина и Делия — эти имена он дал девочкам, работая над научным трудом. Единственный сын сэра Боугрейва, теперь унаследовавший титул баронета, был наречен Никусом. Имя смущало мальчика, и как-то само собой, еще в школе, божественный Никус превратился в более земного Ники.

Письмо, принесенное Ларисой, интересовало Ники не менее чем сестер. Девушка протянула конверт матери:

— Вот оно, мама.

В голубых глазах Ларисы угадывалось беспокойство. Мать взяла письмо и не спеша распечатала конверт. Семья, собравшаяся в классной комнате, замерла в ожидании решения судьбы Ларисы и, следовательно, судьбы Ники. Лариса была самой практичной из сестер, хотя и не самой старшей. Она вывела семью из глубокой депрессии, охватившей всех, когда после смерти сэра Боугрейва стало ясно, что им угрожает полная нищета. Деньгами сэр Боугрейв всегда распоряжался сам. Несмотря на то, что он проповедовал бережливость и осмотрительность, никто не воспринимал его речи достаточно серьезно, до тех пор, пока все воочию не убедились, что их положение весьма скверное.

— Понимаешь ли ты, мама, что папа растратил весь свой капитал? — потерянно спросил Ники.

— Я всегда предоставляла решение таких дел ему самому, — оправдываясь, пробормотала леди Стантон.

— Ну, ты же знала, как беспомощен он был в денежных вопросах, — продолжал Ники уже обвиняющим тоном, — да и жил он в своем собственном мире, где представления о финансах были на уровне древних греков!

— Да, я знаю, знаю, — удрученно отвечала леди Стантон, — разговоры о деньгах всегда утомляли твоего отца. Как бы то ни было, но мы всегда находили деньги на жизнь и содержание слуг.

— Только благодаря ежедневному расточению капитала, — резко сказал Ники. — И теперь нет ни гроша. Ты понимаешь? Ни гроша!

Оглушенные известием, они не сразу осознали, что в действительности это означает для них. Всю жизнь они провели в достаточно просторном Редмарли-хаусе в Глостершире — в фамильном гнезде, дававшем приют Стантонам вот уже триста лет. Их прадедушка перестроил дом в середине XVIII века, добавив к нему, в духе архитектуры того времени, портик, украшенный выразительными колоннами ионического ордера. Последние всегда восхищали отца. Дом стоял высоко на холме, окруженный парком, который простирался до самой долины. В ближайшей округе единственным селением была маленькая деревушка, в ней едва насчитывалась дюжина домиков, располагавшихся вокруг старой церкви норманнского стиля.

Однако сестры Стантон не чувствовали себя одинокими. У них были лошади для верховой езды, им было очень хорошо вместе, так что отсутствие компании друзей и соседей, не сильно их огорчало. Все знакомые жили слишком далеко и редко навещали Стантонов, гости бывали у них не более десяти раз за год. Когда Ники вырос, то стал жаловаться на недостаток развлечений. По этой причине ему, как, впрочем, и его сверстникам, Оксфорд казался необыкновенно привлекательным. Тем не менее, он упорно занимался, потому что еще во времена его детства в семье решили, что Ники пойдет по дипломатической линии.

После смерти отца Ники понял, что если ничего не изменится, то Оксфорд придется покинуть, так и не получив степень первого класса, необходимую для избранной профессии.

— Если не станешь дипломатом, то что ты будешь делать? — спросила его Лариса.

— Я не могу быть чернорабочим на ферме, если мы не продадим землю, — с горечью в голосе ответил Ники.

— Не думаю, чтобы кто-нибудь стал покупать землю в таком захолустье, — сказала леди Стантон. — К тому же Стантоны всегда жили здесь.

— Тогда я буду первым баронетом, который уехал отсюда.

— Мы должны сделать все для того, чтобы Ники смог получить степень в Оксфорде, — решительно заявила Лариса.

Мать недоверчиво посмотрела на дочь.

— Что же мы можем сделать? — спросила Афина, которой было семнадцать, на год меньше, чем Ларисе.

— Вот об этом и нужно подумать.

Многие дни прошли в спорах, прежде чем им удалось достигнуть согласия. Когда доводы сторон становились особенно резкими, Лариса всегда вмешивалась, напоминая:

— Мы обязаны заплатить за образование брата. Наконец они решили, что леди Стантон, Афина и Делия, которой всего пятнадцать, переедут из большого дома в коттедж, расположенный в их владениях. Слуг придется распустить, за исключением старой няни, а дом закрыть. Землю следует отдать внаем местным фермерам. Это принесет какие-то средства, явно недостаточные.

Девятнадцатилетняя Синтия помолвлена с сыном местного сквайра. Тот располагает лишь небольшим содержанием, предоставляемым ему отцом, так что на их участие в обеспечении Ники полагаться не приходится. Но и Синтия внесет свой вклад: во-первых, за ней не требуют приданого, а во-вторых, не нужно будет тратиться на ее содержание.

Пока они спорили, Афина преподнесла сюрприз: однажды утром она ушла из дома и вернулась с известием о том, что нашла себе работу.

— Да что ты говоришь! — вскричала Синтия, а леди Стантон нервно спросила:

— Что же это за работа, Афина?

— Помните старую миссис Брайбрук, которая живет в Тауэрсе?

— Ну, конечно же. Хотя твой отец и запретил мне приглашать ее к себе в дом из-за того, что ее семья занималась торгашеством, время от времени мы раскланивались с ней при выходе из церкви, — ответила леди Стантон.

— Она очень богата, — сказала Афина. — Я случайно услышала, как мясник говорил няне, что этой миссис нужна помощница писать письма, что-то вроде секретаря-компаньонки.

Никто не произнес ни звука, и девушка продолжала:

— Я позвонила ей и предложила свои услуги. Меня взяли с радостью!

— Почему же ты не спросила моего позволения? — сказала леди Стантон.

— Мне показалось, что ты не разрешишь мне, — ответила Афина. — Ты же помнишь, как папа был строг с ней, и все потому, что ее муж занимался изготовлением ковров в Киддерминстере!

— Он, в самом деле, занимался этим? — с интересом спросил Ники.

— Мне кажется, что она симпатичная старушка, — сказала Афина, — мне ее жаль: она одинокая вдова, ее редко навещают родные.

— А как у нее дома? — спросила любопытная Делия.

— Великолепное и богатое убранство, — отвечала Афина, — нога утопает в ворсе ковров. Новые портьеры с бахромой и кистями.

— И сколько же тебе будут платить? — спросила Лариса.

— Ты будешь удивлена, когда я скажу, — отвечала Афина, — смотри не упади!

Все замерли в ожидании.

— Сто фунтов в год! Как вам это понравится? При том, что мне нужно бывать в Тауэрсе всего три или четыре часа в день, — разумеется, если не возникнет дополнительной работы.

— Но это слишком много! — быстро сказала леди Стантон. — Ты не можешь согласиться.

— Я согласилась, мама, — ответила Афина, — ты же должна понять, что мне не нужно ни пенни, — все пойдет Ники!

— Как это трогательно с твоей стороны, Афина, — сказал Ники, — ко всему прочему ты сможешь жить вместе с мамой.

Ники говорил это, неотрывно глядя на мать, и леди Стантон поняла, что он подразумевает.

Афина отличалась порывистым, импульсивным характером. Леди Стантон уже не раз говорила сыну, что будет волноваться за нее, если та куда-нибудь уедет. Она была очень хороша собой: пышные волосы, большие голубые глаза, в которых, тем не менее, плясали черти. Любая мать встревожилась бы за будущее такой дочери. Конечно, леди Стантон переживала за всех четверых. Она надеялась, что ее девочки получат возможность наслаждаться светским обществом и всевозможными развлечениями, то есть всем тем, что составляло ее мир в девичестве. Но когда подросла старшая, Синтия, леди Стантон обнаружила, что на развлечения денег не остается.

Деньги шли на новейшую литературу, посвященную Греции. Помимо этого, дважды за время супружеской жизни сэр Боугрейв ездил в страну своих мечтаний. Жену с собой он не брал, ссылаясь на то, что следует экономить средства. Тем не менее, путешествия основательно подточили его капитал, а текущие расходы поглотили остаток.

— И как только папа мог год за годом тратить и тратить, и тратить, не понимая того, что придет день, когда тратить станет нечего? — нервно спросил Ники.

— Боюсь, что твоей отец никогда не заглядывал вперед, — ответила леди Стантон, — он целиком жил в прошлом.

— Это простительно человеку, живущему в одиночестве, но нам-то нужно на что-то существовать, а одами в честь островов Греции не заплатишь за обучение в Оксфорде!

Всем было понятно негодование Ники по поводу их теперешнего нищенского состояния. Он пострадал более других. Положение усугублялось еще и тем, что недавно руководитель его студенческой группы написал блестящий отзыв о его успехах. Все в семье были очень этим горды.

Синтия выйдет замуж и не будет обузой. Афина сама станет зарабатывать деньги. Лариса с замиранием сердца слушала, как ее мать читает только что пришедшее из Лондона письмо. Это она уговорила маму написать своей крестной, леди Луддингтон, и попросить составить протекцию в получении места гувернантки. Когда леди Стантон села за стол и принялась читать письмо, написанное красивым почерком, в глубине души она надеялась, что ее старая подруга будет так щедра, что пусть ненадолго, но пригласит Ларису погостить в Лондоне. Лариса не питала подобных надежд. Она однажды видела леди Луддингтон, на свое пятнадцатилетие. Той встречи было достаточно, чтобы отчетливо, гораздо лучше, чем родители, понять, что эта красивая и холодная светская дама не станет связываться с очаровательными Стантонами в силу их общественной незначительности. Лариса была самой умной из дочерей Боугрейва.

Сестры были прекрасно, хотя и несколько бессистемно, образованны. Учил их отец, и в части познаний девушки значительно опережали сверстниц. И так как сэр Боугрейв хотел, чтобы дочери помогали ему в работе, которую он называл «исследованиями» греческой истории, то они свободно могли читать и писать по-гречески. Глава семейства французским владел так же хорошо, как и родным языком: его бабушка была родом из Франции. Иногда за едой он переходил на французский и негодовал, если ему не отвечали на том же языке. При этом требовал, чтобы собеседники говорили столь же хорошо, как и он сам.

История и география составляли неотъемлемую часть его исследований, поэтому познания детей в данных дисциплинах были весьма обширными. Математику же он не любил, находя ее скучной, и дочери разбирались в ней слабо. Лариса как-то сказала сокрушенно:

— Мне необходимо пройти начальный курс арифметики или купить учебник. Как я смогу учить детей считать, если сама складываю на пальцах!

— Ничего, ты выдолбишь эту премудрость, — развязным тоном сказала Афина только для того, чтобы получить порицание от леди Стантон за употребление вульгарных слов.

— А что, Ники так говорит, — оправдывалась она.

— Что дозволено Ники, то не дозволено тебе! — заметила леди Стантон. — Несмотря на то, что мы теперь бедны, мы должны вести себя как приличные и культурные люди.

— Сомневаюсь, чтобы те, на кого мы будем работать, сумели это оценить, — дерзко ответила Афина.

Уже потом, оставшись наедине с Ларисой, она сказала:

— Я ни капельки не завидую тому, что ты будешь гувернанткой. Жуткая должность: выше людской, но ниже гостиной.

— А что мне еще делать? — спросила сестра, — В конце концов, у меня будет содержание, как и у Синтии, а каждый пенс, который заработаю, смогу отдавать Ники.

Последнее не оставляло сомнений. В то же время Лариса, в отличие от Афины, ясно видела, как много препятствий лежит на избранном пути. Первое, и самое главное, — она слишком молода. Кроме того, Лариса смутно догадывалась, что женщины наподобие ее крестной, леди Луддингтон, не сильно жаждут принять в дом красивую девушку, которая затмевала бы их собственные достоинства. Нужно было быть полной дурой, чтобы не заметить, какой фурор вызывало каждое появление их семьи на людях. К сожалению, это не давало никаких преимуществ, даже наоборот. Соседи, у которых были собственные дочери на выданье, всячески старались избежать появления сестер Стантон на приемах, где должны были блистать их невесты.

Теперь, после десятидневного молчания, леди Луддингтон наконец-то ответила. Леди Стантон, прочитав письмо, вздохнула и положила его на колени.

— Что она пишет, мама? — нетерпеливо спросила Афина. — Предлагает что-нибудь стоящее?

— Не знаю уж, что и думать, — пробормотала леди Стантон и вновь поднесла письмо к глазам.

— Я прочту его вам, — сказала она своим мягким музыкальным голосом, который всегда пленял ее мужа.


«Милая Маргарет!

Твое письмо явилось для меня полной неожиданностью: я поняла, что пропустила извещение о смерти твоего мужа в «Морнинг пост»! Единственное, что я могу теперь сделать, так это принести свои запоздалые соболезнования и выражения добрых чувств вашей семье. Я прекрасно понимаю, кем вы были друг для друга и какая это потеря.

Сильно меня расстроило и известие о ваших материальных затруднениях, о том, что моя крестница теперь вынуждена искать место. Ты спрашиваешь, нет ли у меня хороших знакомых, которым нужна гувернантка и куда можно было бы пристроить Ларису, несмотря на ее крайнюю молодость. Я перебрала в памяти массу людей, которым могли бы понадобиться учителя к детям. К сожалению, в Англии не нашлось тех, кто бы принял гувернанткой восемнадцатилетнюю девушку и предпочел ее более взрослым и опытным дамам, их, в общем-то, можно понять.

Однако совершенно случайно меня навестила моя старая, добрая подруга, графиня де Шалон, оказавшаяся проездом в Лондоне. За обедом она сказала, что ее брату, графу де Вальмону, нужна гувернантка из Англии для любимого внука.

Это означает, что Ларисе придется ехать во Францию и жить в Вальмоне-на-Сене. Ты же знаешь, милая Маргарет, сколь небезразлична мне твоя семья, потому-то я и постаралась навести справки о будущем окружении твоей дочери, хотя обычно на такие вопросы достаточно трудно получить ответ: с гувернантками редко считаются. Графиня сказала, что со старым графом живет его овдовевшая сестра, мадам Савини. Жизнь в замке, да и во всем имении, тиха и спокойна. Уверена, что ты для своей дочери предпочтешь именно такую атмосферу сумасшедшим соблазнам Парижа, за которым стоит слава «самого распутного города мира» и который совсем неподходящее место для юной особы.

Помимо этого, графиня сказала, что старому графу далеко за шестьдесят, он, несмотря на полную благосостоятельность, отличается аскетизмом и чувством долга по отношению к тем, кого нанимает. Думаю, моя дорогая подруга, что в данном случае за Ларису можно не беспокоиться. Я попросила графиню написать своему брату рекомендательное письмо, в котором она рассказала об образованности твоей дочери, о том, что она может с успехом обучать его внука. Остается только надеяться на то, что Лариса поймет, какая честь выпала на ее долю, и станет вести себя так, как подобает твоей дочери, — в лучших традициях английской леди.



В эти горькие дни постоянно о тебе, думаю и молюсь за тебя, милая Маргарет.

С любовью, Хелен».


Леди Стантон окончила чтение. Некоторое время стояла полная тишина, затем Афина с жаром вскричала:

— Франция! Ты едешь во Францию! Боже мой, до чего же счастливая ты, богиня. Как я тебе завидую!

— Я не уверена, что смогу принять данное предложение, — тревожно оглянувшись вокруг, сказала леди Стантон.

— А почему бы и нет, мама? — воскликнула Синтия.

— Но это же так далеко! — пробормотала леди Стантон. — Кроме того, что бы там ни писала Хелен Луддингтон, Вальмон-на-Сене совсем рядом с Парижем.

— У Ларисы и денег-то не будет шляться по этому испорченному городу, — вставил Ники. — Но, сказать честно, я тоже ей завидую.

— Крестная пишет, — медленно начала Лариса, — что мне придется вести очень спокойную жизнь в сельской местности, поэтому поддаться соблазнам Парижа у меня будет не больше возможностей, чем сейчас, здесь.

— Надеюсь! — быстро сказала леди Стантон. — Ото всех только и слышишь, что этот город переполнен развратом.

— Но как изысканно там одеваются! — озорно парировала Афина. — Все лучшие модели платьев в «Журнале для леди» — парижские.

— Ну, это меня не касается, я не смогу позволить себе ни одной из них, — улыбнулась Лариса.

— Тем не менее, тебе нужно несколько новых платьев, — настаивала Синтия. — Не можешь же ты ехать во Францию в тех обносках, в которых ты ходишь сейчас!

Лариса оглядела свое платье, когда-то принадлежавшее Синтии и которое в будущем суждено носить Афине.

— Скоро лето, — сказала она. — Я сама смогу сшить себе несколько дешевых муслиновых платьев. Да и кто станет обращать внимание, хорошо ли одета гувернантка.

— Все бы отнеслись с подозрением к роскошно одетой гувернантке! — сказал Ники.

— С подозрением — в чем? — спросила Делия.

— В расточительности, — быстро ответила леди Стантон.

— Как же она может быть расточительной, если у нее нет денег? — поинтересовалась Делия.

— Нечего забивать себе голову глупыми вопросами, — сказала леди Стантон. — У Ларисы будут платья, чтобы ехать во Францию, мы все ей поможем шить.

— Все зависит от того, получу ли я место, мама, — произнесла Лариса. — Теперь мы должны ждать письма от графа.

— Конечно, — согласилась леди Стантон. — Может быть, никуда и не придется ехать.

Казалось, ей нравилась сама мысль об этом. Лариса понимала: если граф ее не возьмет, то тогда придется обратиться в одно из местных бюро, занимающихся устройством гувернанток, ищущих места. Охотников нанять восемнадцатилетнюю гувернантку сыщется немного, несмотря на ее принадлежность к благородной фамилии. Все гувернантки, которые служили в их доме, пока сестры не подросли, были женщинами лет сорока. Как правило, они происходили из семей священнослужителей или врачей, и, казалось, были обречены всю жизнь влачить серое существование. Они не задерживались в доме надолго: сэр Боугрейв находил их присутствие неприятным.

«Они знают меньше десятилетнего ребенка! — возмущался он. — И не желают знать более того, что написано в их учебниках!»

«Чего же ты хочешь, дорогой мой, за пятьдесят-то фунтов в год?» — бывало, спрашивала леди Стантон.

«Чего-нибудь человеческого!» — огрызался сэр Боугрейв.

Гувернантки сменяли одна другую, пока, наконец, глава семьи не отказался от попыток найти подходящую женщину и не взялся самостоятельно учить своих дочерей.

Ники, разумеется, отдали в школу, а затем он уехал в Оксфорд. Несмотря на то, что Лариса немного завидовала брату, его возможностям, тем не менее в целом она была совершенно счастлива. Теперь ее неотступно мучила мысль о том, что им грозит не только бедность, но и полный распад семьи. Когда состоялась помолвка Синтии, она представила себе, как рано или поздно влюбится и будет любима. Тогда ей предстоит покинуть родных и оказаться во внешнем, столь незнакомом мире. Однако, несмотря на романтические любовные грезы, Лариса оставалась самым практичным членом семьи. В ней было гораздо больше здравого смысла, чем в мягкой, женственной, беспомощной их матери, которая всегда и всецело зависела от мужа.

— Не представляю, как я буду управляться в маленьком домишке без повара и слуг? — сокрушалась леди Стантон.

— Но у тебя же будет Нана, — отвечала Лариса, — кроме того, Делия обожает готовить. Да и едите вы мало, не нужно будет готовить так много, как при папе.

— Ну как я отсюда уеду, когда живу здесь с того самого времени, как вышла замуж, — сквозь слезы говорила мать, оглядывая гостиную с высокими потолками, красивым карнизом восемнадцатого века и удлиненными окнами, выходящими на террасу.

— Конечно, тяжело, мама. Но в любом случае пришлось бы съезжать, как только женится Ники. Дом слишком велик для тебя с двумя девочками. Но, может быть, мы когда-нибудь вернемся сюда.

— А я люблю большие дома, — обиделась леди Стантон и быстро добавила: — однако же, я постараюсь, чтобы коттедж, в котором нам предстоит жить, был уютным. Ведь никто из нас не выносит неустроенности, правда?

— Ну конечно, мама, — отвечала Лариса. — Помнишь, как папа старался воспитать в нас истинный вкус, какие страшные слова обрушивались по поводу обилия занавесочек, салфеточек, оборочек?

Леди Стантон рассмеялась, несмотря на то, что в ее глазах стояли слезы. Действительно, сэр Боугрейв научил их всех ценить изысканность античных пропорций. Ему претила безвкусица нагромождений, столь любимых королевой Викторией. Редмарли-хаус, построенный по канонам архитектуры конца восемнадцатого века, отличался простотой линий и меблировки. Он казался просторным, даже несколько пустоватым по сравнению с домами их друзей. Все в семье понимали, что их дом построен с безупречным, не подверженным влиянию времени вкусом. Шитые бисером подушечки, пыльные бумажные цветы, салфеточки и манера вычурно причесываться — все эти излишества, столь распространенные среди современников, были не более чем прихотью моды, рассчитанной на непосвященных.

Через четыре дня принесли письмо от графа де Вальмона. До этого леди Стантон одолевало такое количество сомнений и страхов, что Лариса начала опасаться, что ей запретят ехать, даже если придет приглашение. Письмо графа подействовало на мать успокоительно. В кратких выражениях граф писал, что из слов его сестры, графини де Шалон, он узнал, что мисс Стантон согласна предложить свои услуги по обучению восьмилетнего мальчика английскому языку и началам других предметов. Граф сообщал, что с нетерпением ждет приезда мисс Стантон во Францию. Он готов платить три тысячи пятьсот франков годового содержания.

К письму прилагался билет второго класса от Лондона до Парижа с оплаченной переправой через Ла-Манш.

Если леди Стантон, продолжал граф, милостиво даст ему знать, когда прибудет ее дочь, то он распорядится встретить ее на Северном вокзале в Париже. Карета отвезет мисс Стантон в замок Вальмон, где граф даст ей соответствующие наставления.

Послание было деловым и холодным, что обрадовало леди Стантон пуще всех комплиментов и изысканных оборотов.

— Второй класс! — воскликнула Афина. — Тебя ставят на место. Ты ведь теперь гувернантка!

— Собственно, я и не ожидала от графа билета первого класса, — ответила Лариса.

— Папа всегда говорил, — продолжала Афина, — что в первом классе ездят джентльмены, во втором — деловые люди, а в третьем — простонародье. Теперь ты будешь в компании бизнесменов, Лариса!

— Лариса сядет в вагон с надписью «Только для дам», — сказала леди Стантон. — Надеюсь, что у них во Франции есть такие вагоны. Тогда не придется беседовать ни с каким-нибудь бизнесменом, ни с прочими мужчинами. — Леди Стантон глубоко вздохнула: — Ах, Лариса, как же далеко ты едешь одна!

— Я буду осторожна, мама, — ответила девушка. Письмо от графа принесли в тот момент, когда вся семья собралась к ленчу. Ники, узнав о его содержании, воскликнул:

— О Боже!

— Ты что? — встревожилась Лариса.

— Ты понимаешь, сколько тебе будет платить граф? Сто пятьдесят фунтов в год!

Все присутствующие ахнули.

— Ты в этом уверен? — спросила леди Стантон. — Боюсь, что я не знаю, каков нынче обменный курс.

— Что-то около двадцати пяти франков за фунт, — ответил Ники.

— И что же, он действительно мне столько заплатит? — поинтересовалась Лариса.

— Он же письменно поручился за это, — сказал Ники.

— Такая плата слишком щедра! — воскликнула леди Стантон.

— Вместе с Афиной вы будете зарабатывать двести пятьдесят фунтов в год! Денег хватит, чтобы Ники мог учиться вплоть до выпускных экзаменов.

— Конечно, хватит, — сказал Ники. — Но и Ларисе нужно что-то оставлять себе. Не может же она жить без пенса в кармане в чужой стране.

— Действительно, ей кое-что понадобится. Но вряд ли речь идет о крупной сумме, — сказала леди Стантон.

— Да мне и надо-то совсем чуть-чуть, — вставила Лариса. — В конце концов, жилье и стол будут бесплатными, а без остального можно и обойтись!

— Если ты поедешь в Париж, то как же можно будет пройти мимо витрин? — спросила Афина.

Леди Стантон даже слегка вздрогнула при упоминании названия этого города.

— Ты должна пообещать мне, Лариса, — сказала она, — что никогда не поедешь в Париж одна.

— Я уверена, что ее одну и не отпустят, мама, — сказала Синтия. — Никто из нас даже по Лондону никогда не гулял в одиночестве, неужели ты думаешь, что Лариса одна станет ходить по Парижу?

— Да нет, я так не думаю. Вполне вероятно, Ларисе придется посещать Париж, чтобы делать покупки для ребенка. Но в этом случае ее, наверное, будет сопровождать горничная.

— Не волнуйся, мама, — сказала Лариса успокоительным тоном, — воспринимай все происходящее как небольшое приключение. Обещаю тебе, что, если там будет что-нибудь не так, я немедленно вернусь домой.

Она улыбнулась:

— Надеюсь, ты приютишь меня в коттедже. Нана решила завести кур, поэтому, в крайнем случае, я смогу питаться одними только яйцами, не требуя ничего более!

Ники встал из-за стола.

— Послушайте меня, — произнес он. — Я крайне признателен вам за все, что вы для меня делаете, но хотелось бы кое-что уточнить. И мама и девочки должны иметь достаточно денег и на одежду, и на питание, и на карманные расходы. — Он сделал паузу. — Я распорядился, чтобы вся рента за аренду земель шла именно на эти нужды. Если Афина с Ларисой будут так добры и снабдят меня деньгами, если к тому же продать кое-что из вещей, мы получим более чем необходимую сумму.

— Продать? Что ты собираешься продавать? — вскричала леди Стантон.

— Ничего из картин и мебели, — успокоил ее Ники. — Они, как известно, являются фамильными реликвиями, которые переходят от отца к сыну. Что же касается некоторых редких папиных книг, дедушкиного столового серебра, то, как мне кажется, эти предметы не представляют интереса для будущих поколений.

Леди Стантон вздохнула:

— Я не могу думать о том, что нам придется что-то продавать.

— Лучше уж так, чем ходить голодными, — ответил Ники. — К тому же Ларисе нужно несколько новых платьев: не могу же я позволить, чтобы моя сестра ехала во Францию словно нищенка!

— Да, да, конечно, — согласилась леди Стантон.

— Как только я получу степень, то стану зарабатывать достаточно, чтобы содержать всех вас, — сказал Ники.

Мать смотрела на сына обожающим взглядом. Ларисе же было хорошо известно, что первые годы своей деятельности на дипломатическом поприще Ники придется с трудом сводить концы с концами. Она видела, что молодые люди в начале карьеры вынуждены прирабатывать на стороне. Однако затевать разговор на данную тему в эту минуту не стоило. Все-таки с ее и Афины помощью, а также за счет проданных вещей можно позволить брату завершить образование в Оксфорде. Кстати, ее, в отличие от прочих членов семьи, совсем не шокировала мысль о необходимости избавиться от некоторых ненужных предметов. Они с Ники все уже обговорили и отобрали те книги, за которые можно выручить немного денег, а может быть, и целиком вернуть их первоначальную стоимость. Многие издания были достаточно дорогими.

Они отобрали также несколько чаш и других гончарных изделий, которые сэр Боугрейв привез из Греции. Несомненно, их купит Музей. Положение, в общем-то, было не столь безысходно, как показалось сразу после смерти отца. Но все же тоскливо покидать родной дом. Они знали, как леди Стантон возненавидит маленький, тесный коттедж, в котором не будет места ее прежним заботам.

Когда они с Ники разбирали в библиотеке книги, откладывая те, что предстояло продать в Лондоне, Ларисе пришла в голову мысль, которой она поделилась с братом:

— Мне кажется, мама возражает против нашей с Афиной работы, потому что сама она в этой ситуации остается как бы в стороне от зарабатывания денег. Вслух она, конечно, не признается. — Лариса помолчала и добавила с улыбкой: — Ты знаешь, она тебя любит больше, чем всех нас, вместе взятых.

— Неправда, — вяло откликнулся Ники.

— Правда, более того, ты сам знаешь, что это так! Матери всегда любят сыновей больше, чем дочерей. А папа больше любил нас.

— О, его «четыре Венеры»! — улыбнулся Ники. — Он никак не мог решить, кто же из вас прекраснее.

— Мне всегда казалось, что он считает самой красивой Синтию. Но та думала, что на первом месте Афина, пока не родилась Делия.

— Вы все восхитительно хороши, — сказал Ники. — Кстати, Лариса, ты уж будь поосторожней во Франции. Французы славятся своим вниманием к женскому полу.

— Чем славятся?

— Тем, что сбивают женщин с истинного пути! — ответил Ники. — Все эти штучки в духе Ромео и Джульетты! Все эти поцелуи ручек, томные, выразительные взгляды. Будь тверже, не то быстренько угодишь в скверную историю.

— Что за историю? — Ники смутился:

— Если ты спрашиваешь, значит, мама с тобой еще не говорила. Но она еще поговорит. Должна, по крайней мере.

— Не понимаю, отчего ты так нервничаешь.

Когда вечером она легла, то перед сном долго размышляла над словами Ники. «Интересно, а как себя ведут французы в любовных делах?» Иногда ей казалось, что было бы замечательно влюбиться в мужчину и чтобы он ответил взаимностью. «Я люблю вас!» Она почти физически слышала глубокий мужской голос, произносящий эти слова. Он обнимет ее, прижмет к себе и станет губами искать ее губы. Что она будет чувствовать? Интересно, на что похож поцелуй? Она не находила ответа на эти вопросы.

Очевидно, Ники переговорил с матерью на эту тему, потому что через день или два леди Стантон попросила Ларису зайти к себе в спальню.

— Мне бы хотелось побеседовать с тобой, Лариса… — начала она.

— Мне тоже хочется поговорить с тобой, мама, — отвечала Лариса. — У меня есть гениальная идея! Она пришла мне в голову, когда мы с Ники были в библиотеке, но я не хотела говорить тебе до тех пор, пока не найду практического решения.

— Решения чего? — спросила леди Стантон.

— Вчера я ездила в Глостер покупать себе материал на платья. На Хай-стрит мы с Наной зашли в магазин игрушек.

Леди Стантон выглядела сбитой с толку.

— Зачем вам это понадобилось?

— Я вспомнила, каких замечательных кукол вы мне там покупали, когда я была маленькой. Некоторые из них, я помню, продавались вместе с нарядами, но ты всегда шила им обновки. Что за удовольствие было одевать и раздевать куклу по имени Масера! — Лариса засмеялась: — Имя, конечно же, выбирал папа! Она, правда, выглядела совсем не как гречанка, но одета была всегда модно и со вкусом: на ней был кринолин, а в руках зонтик, который мы сделали по картинке из «Журнала для леди».

— Я, помнится, с удовольствием шила для ваших кукол, — призналась леди Стантон и улыбнулась.

— Отлично, мама, — продолжала Лариса, затаив дыхание. — А ведь можно неплохо заработать шитьем кукольных платьев.

— Что ты имеешь в виду?

— В магазине игрушек я поинтересовалась, хорошо ли продаются красиво одетые куклы. Они сказали, что в предрождественские дни расходится весь запас. Я переговорила с управляющим, и он объяснил, как по невысокой цене приобрести партию кукол. Когда покупаешь сразу много, это, оказывается, называется «оптом». Управляющий может назначить цену, по которой магазин будет покупать готовые куклы, когда ты сделаешь пробный образец.

— Лариса! — воскликнула леди Стантон. — Что бы сказал твой отец?

— Я думаю, что папа отнесся бы к этому как к лояльной коммерции, — ответила Лариса. — Особенно если учесть, что деньги идут на обучение Ники.

— Вообще-то идея неплохая, — медленно сказала леди Стантон, — мне кажется, что я справлюсь.

— Ну конечно, мама, — отозвалась Лариса. — Ты же знаешь, как скверно сшита одежда на большинстве кукол. Изготовленные тобою платья будут самыми изысканными! Ты ведь умеешь делать различные национальные костюмы: испанские, датские, восточные. Что это будет за прелесть!



— В самом деле, я попробую, а Нана пусть отнесет их в магазин. Не могу же я идти сама. Неудобно как-то продавать что-то магазину, в котором столько лет сама покупала.

— Разумеется, тебе необязательно идти. С Наной может сходить Афина. Она более остра на язык, нежели мы все, она не позволит управляющему занизить цену.

— Как все это… мерзко… по-торгашески… звучит, — поморщилась леди Стантон, — но, с другой стороны… Ники.

— Ни о ком не беспокойся, кроме него, мама, — попросила Лариса. — Помни о Ники, а я научу Афину, что надо делать.

Леди Стантон, помолчав некоторое время, сказала:

— Ты сбила меня с мысли, Лариса. Я хотела поговорить о тебе.

— И что же ты хотела сказать, мама?

— Если ты поедешь во Францию, дорогая моя, то мы с Ники хотели бы тебе кое-что посоветовать, пока ты не начала собираться в это опасное путешествие.

— Мне оно не кажется опасным, мама, ничуточки! — Лариса сделала паузу и добавила: — Я, конечно, опасаюсь некоторых вещей, например того, что меня уволят из-за неопытности, или того, что вообще придусь им не ко двору.

— Я боюсь не этого.

— Так о чем же ты беспокоишься, мама?

Прежде чем начать говорить, леди Стантон, похоже, тщательно подбирала слова.

— Видишь ли, дорогая, французы — это совсем не то, что англичане.

Лариса улыбнулась:

— Ну да, они говорят на другом языке.

— Я не собираюсь шутить, — наставительным тоном произнесла леди Стантон.

— Извини меня, мама, продолжай, пожалуйста.

— Их мужчины имеют репутацию людей, крайне неравнодушных к женщинам.

— Ты предостерегаешь меня, мама, от того, чтобы я влюбилась во француза?

— Да, Лариса. И послушай меня крайне внимательно, ибо это очень важно.

— Я слушаю, мама.

Лариса была весьма обескуражена серьезностью голоса матери.

— Видишь ли, Лариса, англичанин, если он джентльмен, станет ухаживать за молодой девушкой только тогда, когда его намерения честны и он собирается сделать ей предложение. — Леди Стантон вздохнула: — Правда, гувернантки принадлежат к благородному классу. Они — леди, поэтому к ним не разрешается относиться с чрезмерной легкостью.

— А что ты имеешь в виду, говоря «ухаживать», мама?

После длительной паузы леди Стантон произнесла:

— Мужчина будет стараться вступить в любовные отношения с женщиной.

— Например, целовать ее?

— Да…

— Но гувернантка может отказаться.

— Что ты, без сомнения, и сделаешь, — быстро сказала леди Стантон. — И еще. Хотя ты и знаешь по английским имениям, что представляет собою прислуга, но все же хочу попросить тебя держаться подальше от слуг-мужчин.

После паузы она продолжала с большим воодушевлением:

— Впрочем, если судить по Англии, то я не в состоянии представить, чтобы в каком-нибудь доме, наподобие того, где ты будешь служить, кто-либо мог непорядочно обойтись с молодой беззащитной женщиной.

Лариса пристально смотрела в глаза матери.

— Не скрою от тебя, Лариса, что я надеюсь, возможно и безосновательно, на то, что в доме одного из друзей твоей крестной ты можешь встретить человека, который тебя полюбит и захочет на тебе жениться. — Она глубоко вздохнула: — Здесь такая глушь. Мы видим так мало молодых людей. Но мне хочется надеяться, дорогая, что у тебя будет счастливое замужество, как у меня с твоим папой.

Ларисе хотелось сказать, что ей тоже этого хочется, но не стала перебивать.

— Однако во Франции все не так.

— В каком смысле?

— Французские браки устраиваются весьма определенным образом, как ты уже, я надеюсь, знаешь. Француз берет в жены женщину, выбираемую, как правило, его отцом, и она приносит в семью приданое и земельные угодья. Разумеется, и приданое, и размеры угодий зависят от будущего общественного положения невесты.

— Ты имеешь в виду, мама, что когда француженка выходит замуж за маркиза, то ее приданое должно быть больше, чем нужно, для того чтобы выйти за графа?

— Опять-таки все зависит от знатности фамилии. Знатность же не исчерпывается титулом. Во Франции происхождение и кровная принадлежность стоят превыше всего.

— Это значит, мама, что если высокородный француз влюбится в меня, ему нельзя будет и думать о женитьбе.

— Для него практически невозможно поступить подобным образом. Глава семейства, как правило, всемогущ: у него сосредоточены все средства, которыми он распоряжается по своему усмотрению. — Леди Стантон улыбнулась. — Поэтому в их домах, помимо родителей с детьми, всегда живут бабушки с дедушками, тети, дяди, кузины с кузенами. Гораздо дешевле содержать их под одной крышей, чем выделять деньги каждому на отдельное жилище.

Лариса рассмеялась:

— Всегда знала, что французы — практичные люди!

— Куда уж практичнее. Всегда об этом помни, Лариса! В то же самое время французы умеют ценить женщин, а ты очень красива.

Лариса с изумлением посмотрела на мать. Редко случалось, чтобы леди Стантон награждала своих дочерей комплиментами.

— Я не выдумываю. Ты сама прекрасно знаешь, почему отец почитал вас всех греческими богинями.

— Четыре Венеры! — улыбнулась Лариса. — А Ники, должно быть, Аполлон!

— А разве нет? — с нежностью в голосе сказала леди Стантон. — Не могу представить, что найдется молодой человек более красивый, чем он.

Усилием воли она заставила себя думать не о сыне, а о дочерях.

— Поезжай во Францию, Лариса. Но пусть твоя распрекрасная голова твердо сидит на плечах. Не слушай ничего, что станут говорить тебе сладкоголосые французы. Не верь ни единому их слову о том, что они якобы влюблены в тебя, — сказала леди Стантон и с еще большим выражением добавила: — У тебя нет приданого, и хотя мы можем гордиться нашими предками, во Франции это ничего не значит, несмотря на то что ты будешь занимать весьма высокое место.

— Мои уши не будут ничего слышать, мама. Я ни в кого не влюблюсь! — пообещала Лариса.

— Помни, что такой шаг может обернуться катастрофой, насколько тебе известно. Мужчина, в которого ты влюбишься, чтобы заслужить одобрение всемогущей родни, женится на другой, которая принесет в его семью деньги и землю, а твое сердце будет разбито.

Лариса засмеялась:

— У тебя представление о французах как о каких-то мерзавцах! Но обещаю тебе, мама, я не допущу ни единого, даже малейшего комплимента.

— Я серьезно с тобой разговариваю, Лариса.

— Я знаю, мама!

Лариса наклонилась и поцеловала мать в щеку.

— Не беспокойся так! — попросила она. — Уверяю тебя, что никто из твоих птенцов не может постоять за себя лучше, чем я!

Глава 2

Лариса смотрела на удаляющиеся белые утесы Дувра. Дул сильный ветер.

Несколькими часами ранее она заняла свое место в салоне парома и принялась разглядывать попутчиков. Никто не привлек ее внимания, и девушка погрузилась в размышления о предстоящем. Несомненно, это приключение. Еще месяц назад нечто подобное и в голову не могло прийти. Когда она прощалась с Ники, на мгновение ее охватил ужас. Она с трудом удержалась от того, чтобы не начать умолять брата забрать ее домой, потому что страшно одной окунаться в неизвестность. Но природные жизненные силы и мужество, в которых Лариса никогда не испытывала недостатка, удержали ее от того, чтобы расплакаться на прощание.

До этого момента события мелькали с головокружительной быстротой: возникла куча дел перед отъездом, она лихорадочно готовила к путешествию свою одежду и не успела ничего даже обдумать. Помимо этого приходилось подбирать и запаковывать бесчисленное количество предметов домашнего обихода для переезда семьи в коттедж, где предстояло жить леди Стантон с Афиной и Делией. До свадьбы Синтия тоже должна была быть с ними. Леди Стантон была очень расстроена и не могла ничем помочь, поэтому решать и делать за нее пришлось Ларисе с Синтией.

Обсудить наряды Ларисы собрался семейный «военный совет», но наилучшее решение опять-таки предложила Лариса:

— Я еду за границу, где меня никто не знает, поэтому мне нет необходимости носить траур. Мама должна в течение года ходить в черном и еще год носить полутраур, остальным же из нас нужно просто одеваться в платья темных тонов в течение примерно двенадцати месяцев.

Все удивленно посмотрели на нее.

— Поэтому там, где мне предстоит жить, я могу носить любой цвет.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, дорогая? — смущенно спросила леди Стантон.

— Я говорю, мама, что раз мы все носим примерно один размер, то я возьму твою одежду, в первую очередь дорожные платья и плащ, что позволит сберечь массу денег и времени на шитье.

Прежде чем леди Стантон успела открыть рот, Лариса добавила:

— Я стану очень осторожно носить их и верну, когда тебе можно будет надевать цветное.

— Действительно, неплохая мысль, — медленно произнесла леди Стантон, — но надо заметить, мои дорожные вещи — голубого цвета. Что подумают люди?

— Во-первых, гувернантка никому не интересна, а во-вторых, графиня ничего не написала брату о том, что у нас недавно умер отец.

Она посмотрела на удивленных домочадцев и добавила:

— Если вас это сделает счастливее, то я могу носить черную повязку на рукаве.

— Нет, не надо, это ужасно выглядит! — быстро сказала Синтия. — Мне кажется, что Лариса подала хорошую идею, мама, она может взять с собой мое розовое платье. Оно самое лучшее, но выйдет из моды еще задолго до того, как я опять смогу его надеть. — Она сделала паузу и продолжала: — Тем более для приданого нужны совершенно новые вещи.

— Да, дорогая моя, конечно, — согласилась леди Стантон. — Я думаю, мы найдем возможность сшить тебе несколько хороших платьев. Тебе идет лиловое и сиреневое, тем более оба этих цвета считаются полутрауром.

Лариса отобрала несколько цветных вещей из материнского гардероба, которые при помощи умелых пальцев нетрудно было ушить по фигуре и придать им вид соответствующий возрасту. Однако вечерние платья леди Стантон явно не были рассчитаны на Ларису.

— Есть идея! — воскликнула леди Стантон.

— Какая, мама? — спросила Лариса.

— Попроси Ники помочь тебе принести сундучок из мансарды. Такой большой, кожаный, с закругленной крышкой.

Просьба леди Стантон несла в себе некоторую таинственность. И когда сундучок принесли и открыли, все были заинтригованы и пытались заглянуть внутрь.

Леди Стантон, единственное дитя богатого отца, в свое время блистательно дебютировала на балах. Отец не скупился для своей дочери. Когда пришло время вывезти ее в свет, она получила приглашения на все гранд-балы открывающегося сезона. И, как потом любила вспоминать, была «королевой» почти на всех!

К сожалению, ее отцу почему-то показалось, что финансовое будущее всего мира принадлежит Австралии. Почти все свои деньги, включая ее приданое, составлявшее довольно значительную сумму, он вложил в золотые прииски на этом континенте. Через пять лет прииски закрылись, еще через несколько лет умер отец, к тому времени деньги их растаяли вместе с блистательными неосуществленными прожектами австралийских компаний.

— Здесь у меня мои лучшие платья, — объяснила леди Стантон. — Воспоминания о моем счастливом девичестве.

С этими словами она извлекла из сундучка кринолин с ребрами китового уса. Его вид заставил сестер смеяться до слез.

— Ты его и вправду носила, мама? — спросила Афина. — Какой же он, наверное, был неудобный.

— Ужасно, — призналась леди Стантон. — Более всего неудобно было в нем входить и выходить из вагона! — Она рассмеялась вслед за дочерьми: — Когда в нем приходилось садиться, никогда нельзя было быть уверенной, что он в любой момент не лопнет спереди и не откроет все то, что под ним!

На свет появлялись все новые и новые платья. Сестрам подумалось, что, наверное, эти кринолины считались красивыми, когда были в моде.

— А вот мое «выходное» платье, — пояснила леди Стантон.

Она держала в руках туалет белого атласа, с шелковой отделкой по корсажу и наружной юбке.

— Прекрасный материал, — сказала Афина.

— Очень дорогой, — добавила леди Стантон.

— Сможем ли мы его перешить? — усомнилась Лариса.

— Примерь-ка, — попросила леди Стантон.

Лариса так и сделала. Лиф подчеркивал совершенство линий ее небольшой груди. Платье ей очень шло. Девушка взглянула вниз и с огорчением обнаружила, что атласная юбка свисает, волочась по полу, так как не было поддерживающего ее каркаса. Леди Стантон подоткнула концы юбки внутрь:

— Спереди мы подгоним платье по фигуре, а сзади сделаем небольшой шлейф.

Лариса вскрикнула от восторга:

— Конечно же, мы так и сделаем! Как это здорово ты придумала, мама!

В сундучке нашлось еще одно платье. Оно было креповое, небесно-голубого цвета, с тюлевой отделкой. Его можно было переделать таким же образом, как и атласное. Там лежало еще несколько пар лайковых перчаток, застегивающихся на запястьях, несколько прелестных, очень понравившихся Ларисе цветочных венков и веер, которые Делия решила взять себе.

— Помнится, у меня были и другие туалеты, — с сожалением сказала леди Стантон. — Правда, из одного я сделала покров Афине на крестины, несколько ушло на ваши детские выходные наряды, которые я сшила, когда не хотела просить у отца деньги на новые.

— В этих двух платьях я буду выглядеть замечательно, — сказала Лариса. — Единственное, мне кажется, что уж больно они роскошны для гувернантки!

Она не переставала повторять это, даже когда все уже было готово. И сестры и мать помогали ей шить, кроить, гладить и подгонять, пока, наконец, платья не приняли окончательный вид, и Лариса примерила первое, белого цвета. Синтия позавидовала сестре:

— Лучше бы оно пошло в мое приданое. У меня не будет ничего, хотя бы отдаленно похожего!

— Не могу отделаться от ощущения, — сказала Лариса, глядя в зеркало, — что мне никогда не придется его надевать. Поэтому платье лучше всего аккуратно завернуть в бумагу, и после свадьбы ты возьмешь его и станешь носить!

— Как это мило с твоей стороны, Лариса! — сказала Синтия и поцеловала сестру.

Голубое платье не удалось подогнать так же удачно, как белое, тем не менее, примерив его, Лариса выглядела ослепительно.

— Ты как будто явилась с пронизанного солнцем неба, — поэтично выразилась Синтия.

— Я думаю, что это платье тоже придется носить тебе! — ответила Лариса. — А я в это время буду вкушать скромную трапезу гувернантки, которую мне принесут в классную комнату.

— Разве ты не будешь есть вместе с хозяевами в столовой? — удивленно спросила леди Стантон.

— Я думаю, что вряд ли, мама. Ты же помнишь, папа никогда не приглашал к обеду в столовую ни мисс Гримсоу, ни мисс Джонсон. Они бывали там к ленчу, и то только потому, что мы, дети, сидели за общим столом.

— Да, я забыла, — сказала леди Стантон. — Это было так давно. Ах, Лариса, я не смогу вынести, чтобы с тобой обходились подобным образом! Что бы подумал папа?

— Папе следовало думать, когда он покупал все эти дорогие книги, — твердо ответила Лариса. — Остается только надеяться, что Ники, продав их, выручит хотя бы часть денег. Но теперь это — всего лишь подержанные вещи, возможно, никто и не польстится на них.

Она была поражена расточительностью отца, когда вместе с братом разбирала тома в библиотеке. Там она увидела, куда ушла большая часть отцовского капитала, таявшего из года в год.

— Не понимаю, почему он так любил Грецию? — заметила она.

— Ни о чем больше и думать не хотел, — сказал Ники. — Если бы и дальше все шло в том же направлении, то он бы бросил нас всех и уехал жить в эту страну.

— Наверное, был греком в предыдущей жизни, — мечтательно предположила сестра.

— Ты что же, веришь в подобные вещи? — поинтересовался Ники.

— Я много об этом думала. Это трудно понять, не веря в перевоплощение. Но почему один ребенок с рождения обнаруживает поразительную склонность к музыке, а другой, вроде Делии, начинает говорить по-французски, толком еще не выучившись родному языку!

— Не более чем наследство прадеда.

— Так ли это? А может быть, есть и другое объяснение? Брат улыбнулся:

— Наверное, в предыдущей жизни я был послом. Поэтому мне так хочется попасть на дипломатическую службу!

— Ты вновь станешь послом, уверена в этом! — улыбнулась в ответ Лариса. — Представь, как тебе пойдет золотое шитье на мундире.

Ники рассмеялся, и они вернулись к отбору книг на продажу. Но с каждым днем, пока они разбирались в доме, прежде чем покинуть его, Ларисе становилось все труднее и труднее объяснить столь поразительную опрометчивость отца.

Теперь, за пределами родины, Лариса поняла, что, не будь этого увлечения отца Грецией, не было бы и теперешнего приключения, о котором она так долго мечтала.

«Я увижу Францию, — говорила она себе. — Я узнаю французов, и, если с ними будет слишком трудно или неприятно общаться, я всегда смогу вернуться домой».

Ее охватило теплое, уютное ощущение того, что всегда есть возможность вернуться к маме и Афине с Делией. Тем не менее, она сделает все, чтобы не потерять место до тех пор, пока, по крайней мере, Ники не завершит образования. Они с братом вынуждены были остановиться на ночь в Дувре, поэтому Лариса могла сесть на утренний паром, идущий в Кале.

Ночевали в дешевой и неудобной гостинице. Единственной радостью было то, что они вдвоем. Брат с сестрой не могли понять, что заставляет других искать пристанища в этом не самом уютном уголке вселенной, здешние постояльцы явно не представляют собою ничего особенного. Ужин был малосъедобным, но Лариса получила от него огромное удовольствие, потому что представилась прекрасная возможность всласть поговорить с Ники.

— Ты уж смотри, будь осторожна, — сказал брат, закончив трапезу.

— Ты же знаешь, я буду осторожна. Потом, мне кажется, что из всех сестер именно я наилучшим образом подхожу на данное место.

— Почему?

— Синтия — чересчур рассеянна. Она может за чтением книги или мечтаниями отвлечься от наблюдения за ребенком. Афина — слишком импульсивна, а Делия — не в меру романтична.

Ники рассмеялся:

— За тобою, стало быть, не водится таких грехов?

— Я воплощение здравого смысла. По крайней мере, хотелось бы в это верить!

— Не могу полностью с тобой согласиться, скажу лишь, что из всех сестер ты наиболее умная и, наверное, отважная!

Лариса одарила брата взглядом, преисполненным любви:

— Ты в самом деле так считаешь?

— Да, конечно. Но все равно я стану о тебе беспокоиться, Лариса. Ты слишком хороша, чтобы оставлять тебя одну. Уверен, что сыщется немало французов, которые станут говорить тебе о твоей очаровательной внешности.

— Я обещала маме не слушать ни одного комплимента! Ники рассмеялся вторично:

— О, бедная мама. Она понятия не имеет, чего стоят слова за стенами Редмарли-хауса. Откровенно говоря, Лариса, тебе почти невозможно будет сдержать свое обещание.

— Я знаю, — вполне серьезно ответила сестра, — но, на худой конец, до вас не так уж далеко — стоит лишь пересечь пролив. Если дела пойдут совсем скверно, я вернусь домой.

Помолчав, он добавил:

— Дьявольски сложно найти слова, чтобы выразить тебе свою благодарность за то, что ты для меня делаешь.

— Ты ставишь меня в неловкое положение, — запротестовала Лариса. — Мы же любим тебя, Ники. Мы уверены, что и ты нам поможешь, если потребуется.

— Разумеется, помогу.

«Сто пятьдесят фунтов в год!» — думала Лариса, рассматривая спокойную поверхность моря из иллюминатора парома, который неторопливо попыхивал, совершая свой обычный рейс. Эта сумма казалась слишком большой платой за обучение маленького мальчика английскому языку. Она тревожилась за то, что может произойти, если ребенок сделает успехи не так быстро, как того ждет его дедушка. Однако была уверена, что французские дети обладают острым умом и для французского ребенка не так сложно выучить английский, как для его английского сверстника овладеть французским языком.

Паром прибыл в Кале точно по расписанию. На перроне уже стоял поезд до Парижа. Портовый носильщик доставил дорожный кофр Ларисы в багажный вагон, а потом понес ее ручную кладь вдоль поезда, разыскивая вагон второго класса с надписью «Только для дам». Отыскав нужный вагон, носильщик помог Ларисе подняться в купе. Девушка села у окна, чтобы хорошенько рассмотреть местность, по которой предстояло путешествовать. Вагон был почти пуст. Однако спустя несколько минут дверь отворилась и в купе вошла женщина. Ее одежда, отменно сшитая, по покрою очень напоминала ту, которую женская половина семейства Стантонов знала по «Журналу для леди». Более того, в ее туалете было нечто нарочитое.

Женщина распространяла вокруг себя аромат каких-то экзотических духов. Она заняла место как раз напротив Ларисы. Носильщик принес вслед за ней огромное количество пакетов, которые сложил в багажную сетку купе. Дама дала ему на чай, а после того как тот произнес: «Merci beaucoup, Madame!»[2] — Лариса поняла, что он получил щедрые чаевые.

Попутчица устраивалась, громко шурша юбками. Ее жакет был оторочен мехом, судя по виду собольим. Лариса также заметила у нее на груди бриллиантовую брошь.

Здесь было гораздо теплее, чем на море, и некоторое время спустя дама сняла жакет. Лариса увидела, что платье дамы украшено сверху шелковой вставкой, столь сложной по конструкции, что девушка едва ли отважилась бы пытаться повторить ее.

После многочисленных свистков поезд тронулся. Постукивание колес и бренчание буферов заглушили все остальные звуки. За окнами, по счастью закрытыми, потянулся густой шлейф черного паровозного дыма. Лариса неотрывно глядела из окна сперва на уродливые строения, окружавшие порт, затем на пригородные дома. Наконец поезд выехал на открытое пространство. Этого и хотела Лариса — увидеть просторные поля Франции, дороги, обсаженные тополями, работающих крестьян.

Поезд набрал скорость, вагон стал раскачиваться сильнее. Один из свертков выпал из багажной сетки. Дама испуганно вскрикнула, увидев, что остальные пакеты сейчас свалятся.

— Разрешите помочь вам, мадам, — воскликнула по-французски Лариса.

— Merci bien![3] — ответила дама.

Лариса встала на сиденье и, одной рукой держась за багажную сетку, уложила свертки таким образом, чтобы они больше не падали на голову хозяйке.

— Этот носильщик полный идиот! Он так небрежно уложил мои вещи, — возмущенно сказала дама.

— Теперь они будут в сохранности, — сказала в ответ Лариса, спускаясь с сиденья и занимая свое место.

— Я очень тронута вашей помощью, мадемуазель, — сказала дама, взглянув на руки Ларисы и не обнаружив на них колец.

— Не стоит благодарности, мадам, — вежливо ответила девушка.

— Вы англичанка?

— Да, я только что пересекла Ла-Манш.

— Я так и подумала. Это ваш первый визит во Францию?

— Первый.

— Вам, я надеюсь, понравится, — улыбнулась попутчица. — Понравится, вне всякого сомнения: вы так очаровательны, мадемуазель.

— Спасибо.

— Ваше платье идет вам. Где его шили?

Лариса была так удивлена вопросом, что не могла открыть рот. Дама быстро добавила:

— Простите меня! Вы, наверное, думаете, что с моей стороны это нескромно, но я должна объяснить вам. Меня зовут мадам Мадлен.

Лариса хотела что-то сказать в ответ, но попутчица опередила ее:

— Я понимаю, мое имя вам ничего не говорит. В Париже оно, правда, имеет некоторую известность. Я, конечно, не мосье Борт, сами понимаете, но, тем не менее, я модистка и работаю по haute coutur.[4]

— Модистка! — воскликнула Лариса и невольно посмотрела на свертки, которые только что приводила в порядок.

— Именно так! — с улыбкой сказала дама. — Я была в Лондоне, а до этого в Северной Франции, где мне пришлось закупить шелк для платьев, которые я шью.

Увидев, что Лариса заинтересованно слушает, попутчица продолжила:

— Нет лучше мастеров, чем в Нормандии и Бретани. Как правило, они работают на дому, большая их часть неграмотна, поэтому они не в состоянии послать в Париж образцы своих изделий.

Сделав выразительный жест рукой, мадам Мадлен продолжала:

— Вот мне и приходится, voyons[5], ездить к ним самой, объясняя свои требования к качеству на следующий год.

— Понимаю вас. А простая ли это работа — прясть шелк? — Лариса захотела узнать, нельзя ли научиться этому ремеслу.

— Это не работа, а искусство, которое передается из поколения в поколение, — ответила мадам Мадлен. — Многие семьи имеют свои собственные секреты, которые ревностно оберегают.

— Поразительно! — воскликнула девушка.

— Шелк очень красив. Если я использую шелк ручной работы для отделки моих туалетов, то беру очень дорого. — Она улыбнулась и продолжала: — Теперь-то вы понимаете, почему я спрашиваю, где было сшито ваше платье.

— Это платье моей мамы, — чистосердечно ответила Лариса, — оно было куплено несколько лет назад в Лондоне.

— Его цвет удивительно гармонирует с оттенком вашей кожи. Впрочем, вам почти все пойдет, мадемуазель, что бы вы ни надели. Надеюсь, в один прекрасный день я буду шить вам.

Лариса рассмеялась:

— Боюсь, этот день никогда не наступит, мадам! Хотя, честно говоря, приятно было бы в это поверить!

— Отчего вы так категоричны? С вашей внешностью довольно просто получить дорогие платья!

— Гувернантке? Что вы, я лучше сама сошью себе что-нибудь, когда смогу купить подходящий материал.

— Вы гувернантка? — воскликнула мадам Мадлен.

— Поэтому-то я и приехала во Францию — учить маленького мальчика английскому.

— Но место гувернантки для вас — непростительное расточительство природной красоты!

— Я очень счастлива была найти это место, — серьезно сказала Лариса. — Обычно люди берут гувернанток гораздо более старшего возраста.

— И не таких очаровательных! — сказала мадам Мадлен и, помолчав, добавила: — Я вас понимаю, но все равно жаль, что ваша красота будет сокрыта от глаз людей.

— Сокрыта? — переспросила Лариса, предполагая, что неправильно расслышала слово.

— С вашими данными вы бы стали звездой сцены или любого другого места, где бы вас могли увидеть парижские мужчины благородного происхождения.

Лариса рассмеялась и этим словам.

— Послушала бы вас моя мама, она бы упала в обморок. Да она скорее умрет, чем разрешит мне ступить на сцену! Кроме того, не думаю, чтобы у меня обнаружился актерский талант.

Мадам Мадлен пристально посмотрела на девушку, пытаясь понять, нет ли в ее голосе сарказма, и спросила:

— Извините, пожалуйста, не сочтите мой вопрос бестактным, но сколько вам лет, мадемуазель?

— Восемнадцать. Но я стараюсь выглядеть старше, чтобы люди не подумали, что я слишком молода для преподавания.

— Не думаю, чтобы ваших хозяев обеспокоил ваш возраст, — сказала мадам Мадлен, умолчав о золотых волосах Ларисы, ее больших голубых глазах и классических чертах лица. Потом она решила сменить тему разговора: — Вы будете жить в Париже?

— Нет. Я направляюсь в Вальмон-на-Сене. — Мадам Мадлен молчала, и Лариса добавила:

— Я собираюсь учить внука графа Вальмона!

Мадам Мадлен даже привстала и пронзительно посмотрела на Ларису:

— Графа Вальмона? C’est impossible![6]

— Почему невозможно?

— Ехать в замок Вальмон? Нет, мадемуазель! Нет! Нет! Нет!

— Почему вы так говорите? Что, в этом худого?

— Смотря, что вы называете худым, но если вы встретите графа Рауля де Вальмона, то произойдет катастрофа!

Лариса недоуменно смотрела на свою спутницу:

— Кто это, граф Рауль?

— Вы ничего не слышали о нем?

— Нет, никогда. Граф де Вальмон написал письмо моей маме, но его зовут Франсуа.

— Это глава семьи. Знатный аристократ. Де Вальмоны занимают в истории Франции заметное место.

— Но почему же тогда вы так говорите о графе Рауле, кем бы он ни был?

— Вы, возможно, никогда его и не увидите, — сказала мадам Мадлен как бы самой себе. — Обычно он в Париже. По слухам, он не в ладах с отцом, но что в этом удивительного?

— О чем это вы? Объясните, пожалуйста. Вы же понимаете, насколько все это для меня важно!

— Если бы вы были моей дочерью, то я посадила бы вас на первое же судно, направляющееся из Кале в Дувр, и отправила бы домой.

— Но почему? Почему? — настаивала Лариса.

— А потому, ma pauvre petite[7], что граф Рауль неподходящее лицо для общения с такими девушками, как вы!

— Не понимаю, что он такого натворил.

— Несомненно, он отец того ребенка, которого вам предстоит воспитывать.

— Я даже и не знала, что у Жан-Пьера есть отец! — воскликнула Лариса. — По письму его деда мама, да и мы все решили, что он сирота.

— У него есть отец. Уж такой отец, смею вас уверить, мадемуазель, мимо которого никто не сможет пройти мимо. Но вы, наверное, не увидите его. Люди много сплетничают о нем, и, если верить слухам, они с отцом друг у друга как кость в горле!

— А почему о нем так много разговоров?

— А потому, мадемуазель, что он главный предмет женских вздохов, самый обаятельный и самый чувственный молодой человек во всем Париже! — Мадам Мадлен перевела дыхание. — Все о нем только и говорят. Женщины просто бегают за ним! Они называют его «мосье Дьявол», и, уверяю вас, это имя ему как нельзя лучше подходит.

— Почему? Что он сделал, чтобы заслужить такое прозвище?

— Каждая женщина, с которой он знакомится, совершенно теряет голову. Ах, мадемуазель, если бы вы знали, с какой легкостью они уступают ему. — Мадам Мадлен сделала выразительный жест: — «Vite! Vite! Madame[8], — говорят они мне. — Самое лучшее платье, самое красивое, самое изысканное! Сегодня вечером я должна быть привлекательной, очаровательной, необычной. Я должна затмить всех».

Мадам Мадлен хихикнула:

— Я даже и не спрашиваю почему. Я знаю, что граф Рауль пригласил ее на ужин!

— Чем же он столь привлекателен? — заинтересовалась Лариса.

— Кто может ответить на вопрос, почему каждая встреченная им женщина без памяти влюбляется? Она может быть герцогиней, гранд-дамой, вращающейся в избранных кругах, может быть звездой «Фоли Бержера» или «Мулен Ружа», театральных подмостков, кафешантана. Но как только граф Рауль встречает красивую женщину, — и уоуопз! — она погибла.

Лариса, не отрываясь, смотрела в глаза мадам Мадлен.

— А сам граф влюбляется в них? — спросила она. Попутчица пожала плечами:

— Что такое любовь? Нектар, который мужчина пьет из каждого приглянувшегося цветка? Или самодовольство уверенности, знающей, что достаточно щелкнуть пальцами и женщина тотчас же примчится?

— А граф Рауль женат?

— Нет, нет. Она умерла. Она умерла от родов того самого мальчика, которого вам предстоит учить.

— Должно быть, он очень опечален.

Мадам Мадлен вновь пожала плечами:

— Если он и несчастен, то весьма умело это скрывает. Он устраивает шикарные приемы! Весь Париж только и знает, что обсуждать их, и каждый из кожи вон лезет, чтобы попасть в число приглашенных. Я, разумеется, хотела сказать «каждая».

— Мужчины, должно быть, плохо относятся к этому безнравственному человеку?

— Интересный вопрос, мадемуазель. Честно говоря, если бы любой другой мужчина вел себя столь скандальным образом, то окружающие либо подвергли бы его остракизму, либо этот герой не вылезал бы из дуэльных историй. Однако, как ни странно, граф популярен среди мужчин.

— Они не завидуют ему?

— Завидуют в том смысле, что не прочь оказаться на его месте! Пожилые восхищаются его победами на скачках, успехами в спорте и на танцах. Все это напоминает им собственную молодость, — улыбнулась мадам Мадлен. — Для сверстников граф, конечно, — источник зависти, но одновременно и образец для подражания, и достойный соперник.

Лариса немного помолчала, а потом спросила:

— Вы сказали, граф поссорился со своим отцом. Значит, он не приедет в замок и я его не увижу.

— Будем надеяться, что так оно и случится, мадемуазель. Как я уже говорила, если граф заинтересуется вами, то быть беде!

— Почему?

— Взгляните в зеркало, мадемуазель.

Лариса рассмеялась:

— Вы переоцениваете меня. Если за графом бегают лучшие женщины Парижа, то уж он не станет обращать внимание на какую-то гувернантку.

Мадам Мадлен вздохнула:

— Дай-то Бог, чтобы так и было. Просто, ma petite[9], я беспокоюсь за ваше будущее.

— Вы так добры, мадам. Уверяю вас, я буду очень осторожна. Мама уже предупредила меня, что если французы расточают комплименты, то это ничего не значит. Я обещала не слушать их.

Мадам Мадлен кивнула:

— О, молодость! О, самонадеянность! Когда я была в вашем возрасте, то точно так же смотрела на мир. Хотя меня и отделяет от этого времени так много лет, что я уже сбилась со счета.

— Но вам сопутствует огромный успех, мадам!

— С некоторой помощью… друзей. — Мадам Мадлен сделала паузу, прежде чем произнести последнее слово. — А также ценою многих страданий.

— Вы были несчастны? — с сочувствием в голосе спросила Лариса.

— Я полагаю, что женщина для того и является в мир, чтобы страдать. Если вы хороши собою, то вас подстерегает множество ловушек, если же некрасивы, то ловушек нет, но ждет горькое разочарование в жизни!

Не в силах сдержаться, Лариса рассмеялась:

— О, мадам, как мрачно вы смотрите на мир. Мне всегда казалось, что Париж веселый город.

— Веселый, но этого Парижа вы не увидите.

— Расскажите мне о приемах графа Рауля, — попросила Лариса.

— Вот вам уже и интересно, мадемуазель. Это ошибка! — воскликнула мадам Мадлен.

Но так как последняя была заядлой сплетницей, то Ларисе не составило труда узнать все, что хотелось.

— Как-то раз граф сказал одному прожигателю жизни, что готов заплатить пятьдесят тысяч франков, если на обеде, где главным блюдом будет самое изысканное и вкусное мясо в Париже, тот не пожелает его есть.

— И что же, этот эпикуреец принял условия пари?

— Принял и проиграл!

— Как?

— Рыбная закуска была отменной. Потом на огромном серебряном блюде внесли мясную закуску. — Мадам Мадлен сделала паузу. — На нем сидела Фифи де Флер, звезда «Фоли Бержера», абсолютно голая!

Лариса была потрясена, но, тем не менее, рассмеялась.

— В другой раз одна гостья графа танцевала фанданго на столе в «Максиме», это самый лучший ресторан, который посещает как beau mond[10], так и demi-monde[11]. Была сенсация!

— Все это выглядит весьма и весьма весело, — воскликнула Лариса, пытаясь догадаться, кого имеет в виду мадам Мадлен, говоря demi-monde.

— Веселье бывает разное, — сказала мадам Мадлен. — И вам, мадемуазель, следует быть осторожной, чтобы не столкнуться с плохим весельем.

— А как узнать, где плохое, а где хорошее?

— Избегайте искушений дьявола! — с особенным выражением сказала мадам Мадлен. — А дьявол — это граф Рауль!

Карета, ожидавшая Ларису на Северном вокзале, была запряжена парой прекрасных лошадей. Пожилой лакей в черной с золотом ливрее, украшенной фигурными пуговицами, встретил ее на платформе. Он сказал, что, к сожалению, граф не прислал за ней провожатых:

— Господин граф огорчен, мадемуазель, тем, что родственница, много раз выручавшая его в подобных ситуациях, нездорова. В карете вас ждет горничная.

— Благодарю вас, — ответила Лариса.

Когда девушка заглянула в экипаж, то увидела там опрятно одетую женщину в черном, сидящую спиной к ходу кареты.

— Bonjour, M’mselle[12].

— Bonjour! — ответила Лариса.

Погрузили багаж, лакей уселся позади кучера, экипаж тронулся. Смеркалось, зажигались газовые фонари. Лариса наклонилась вперед, внимательно рассматривая высокие серые дома с деревянными ставнями; магазины были освещены, торговля не прекращалась; посетители быстро пили вино за мраморными столиками, стоявшими прямо на тротуарах.

— Как я хотела увидеть Париж, — сказала Лариса горничной.

— Здесь очень многолюдно и шумно, мадемуазель.

— Вам больше по душе сельская местность?

— Я всю жизнь прожила в Вальмоне-на-Сене.

— И вам не скучно?

— Нет, мадемуазель, я счастлива, что могу работать в столь приятном окружении.

Лариса поняла, что от разговоров с горничной толку не будет, и принялась молча смотреть в окно. Еще дома она постаралась узнать о Париже как можно больше. Она знала, что прошлогодняя, 1889 года, всемирная выставка произвела впечатление на весь мир.

— Не всем пришлось по вкусу, что выставку устроили как раз в год столетнего юбилея Революции, — сказал ей Ники. Он всегда был в курсе дел, имеющих отношение к дипломатии. — Ни один из послов королевских дворов Европы, кроме бельгийского, не принял участия в церемонии открытия.

— А английский посол?

— Королева Виктория отозвала посла, лорда Литтона, в Лондон.

— Выставка пользовалась успехом?

— Зарегистрировано более тридцати двух миллионов посетителей. Принц Уэльский, будучи в Париже, поднялся на самый верх Эйфелевой башни.

— Я тоже хочу! — воскликнула Лариса.

— Многие говорят, что она скоро рухнет!

— Я рискну, — засмеялась она.

Из книг Лариса знала, что размеры города удвоились с начала столетия. Реконструкцией города занимались Наполеон III и барон Гуссман. Новые улицы, аллеи и просторные бульвары пронизали многовековой лабиринт старых зданий.

— Мне хочется увидеть улицу Риволи и Елисейские поля, — сказала Лариса брату.

— Я бы лучше сходил в «Фоли Бержер» или в «Максим», — усмехнулся Ники.

— Расскажи мне об этих местах.

— Они не для молоденьких леди, — дразнящим тоном сказал брат, — в особенности не для аккуратных, чопорных, правильных молодых гувернанток.

Тогда Лариса запустила в брата подушкой. Теперь она знала о «Максиме» и «Фоли Бержере» немного больше, но брат был прав: она вряд ли когда-нибудь попадет туда. Лариса была заинтригована и даже несколько потрясена рассказами мадам Мадлен о графе Рауле. Тем не менее, она была уверена, что эта словоохотливая женщина наверняка многое преувеличила. Она чувствовала, что если бы граф Рауль был столь карикатурно плох, как его изобразили, то леди Луддингтон не стала бы рекомендовать ее на это место.

С другой стороны, графиня де Шалон, возможно, не сообразила, что простая гувернантка может заинтересовать ее племянника, в то время как у его ног прекраснейшие женщины Парижа. «Интересно, какой он на самом деле?» — подумала девушка. Немногочисленный круг мужчин, с которыми ей приходилось когда-либо сталкиваться, исчерпывался посетителями Редмарли-хауса или партнерами по танцам на тех немногих балах, куда ее приглашали. Про этих мужчин нельзя было сказать, что они ведут себя подобно дьяволам. В то же время они были настолько невзрачными, что Лариса потом ни разу не вспоминала о них.

Она принялась думать о том, что может быть в мужчине наиболее притягательным или каким должен быть идеальный мужчина, за которого она могла бы выйти замуж. Выразить это словами оказалось непросто. Конечно, он не будет похож на того человека, которого выбрала Синтия. Она никогда не говорила сестрам, но Джон Пирбанк казался ей нестерпимо скучным. Казалось, у него решительно не было недостатков. Он был прекрасно воспитан, скромен и недурен собой. Он прилично держался в седле и обладал сильно развитым чувством долга, что, разумеется, достойно всяческой похвалы. Так как его отец не хотел, чтобы сын слишком рано женился, Джон уговорил Синтию подождать год с оглашением помолвки.

Лариса часто думала, что была бы задета за живое, если бы человек, который ее любил, так покорно и безропотно принял условия своего отца, распоряжающегося сроком их свадьбы по своему усмотрению. «Синтия счастлива! — сказала Лариса самой себе. — Но мне нужен более сильный, более одухотворенный мужчина, который был бы самостоятельнее в своих решениях!»

Сидя на мягких подушках кареты, Лариса подумала, подходит ли ей такой мужчина, как граф Рауль, и решила, что нет. Огромное количество конкуренток может вызвать те самые сердечные боли, о которых говорила мадам Мадлен. Потом в голову пришел каверзный вопрос: что лучше — сражаться с такими увлечениями мужа, как, например, увлечение ее отца Грецией, или с его интересом к другим женщинам? «Не знаю, кого папа больше любил, Грецию или маму?» Через некоторое время вопрос показался ей глупым: ее родители были счастливы, в этом нет никакого сомнения.

Леди Стантон восхищалась мужем, хотя иногда и казалось, что сэр Боугрейв пребывает в совершенно другом мире, а семья существует сама по себе. Отец очень любил их всех. «Интересно, почему я думаю о графе Рауле?» — упрекнула себя Лариса. Темнота за окнами экипажа сгустилась еще больше. Ей захотелось разузнать побольше о предстоящей жизни в замке.

— Скажите, а мальчика уже начинал кто-нибудь учить? — спросила она у горничной.

— Да, у него уже было несколько гувернанток, мадемуазель.

— Несколько? — удивилась Лариса.

— Да, мадемуазель.

— А почему они ушли? — задала вопрос девушка, прежде чем успела оценить его уместность: могли подумать, что она сплетничает со слугами. Тем не менее, ответ не заставил себя ждать:

— Господин граф не был доволен тем, как они учили Жан-Пьера.

«Так вот оно что!» — подумала Лариса. Если она не угодит графу, то, очевидно, весьма скоро придется возвращаться на Северный вокзал и оттуда обратно в Англию. Она почувствовала, что волнуется: как, наверное, унизительно быть выгнанной за неумение. Кем были прежние гувернантки Жан-Пьера? Почему они не преуспели? Эти и многие другие вопросы рвались наружу, но Лариса знала, что в высшей степени неблагоразумно задавать их. Леди не должна так поступать. Нужно подождать и посмотреть, как там будет дальше. Нужно быть уверенной в своих силах. Но об одном она могла спросить:

— A le petit Monsieur[13] — послушный ребенок?

— Очень послушный, мадемуазель. С ним никаких беспокойств.

Если так, то в чем же дело? Почему прежние гувернантки не понравились графу? Она вновь вспомнила предостережения мадам Мадлен. Лариса никогда ясно не представляла, чем на самом деле является замок Вальмон. Судя по всему, он совсем не похож на то, что она ожидала увидеть. Ее работа здесь, очевидно, будет совсем не похожа на ту, которую пришлось бы делать, получи она место гувернантки в Англии. На родине ей не грозила бы встреча с пользующимся дурной славой мосье Дьяволом!

Глава 3

Когда они подъехали к замку, уже совсем стемнело, и, пока карета катилась по длинной липовой аллее, Ларисе удалось рассмотреть очертания громадного строения. Оказавшись ближе, она поняла, что замок окружен широким рвом, через который переброшен мост. Последний был украшен статуями великолепной работы. Больше ей ничего не удалось разглядеть.

Экипаж прогромыхал по мосту, въехал во внутренний двор и, развернувшись, замер у лестницы, ведущей наверх, к освещенному проему открытой двери.

— Вот мы и приехали, мадемуазель, — сообщила горничная.

Лакей распахнул дверцу, Лариса выбралась из кареты и поднялась по ступенькам. Перешагнув порог, она оказалась в огромном круглом зале, где вдоль стен стояли колонны, чередующиеся с нишами. В нишах помещались бюсты. Лариса почувствовала себя потерянной и маленькой.

Дворецкий поклонился ей и проводил к деревянной лестнице. Один из лакеев прошел вперед, показывая дорогу, Лариса последовала за ним. На первой же площадке их ждала пожилая женщина в черном платье и шелковом белом фартуке, — судя по виду, экономка. У нее было довольно строгое выражение лица.

— Добрый вечер, мадемуазель. Я провожу вас к мадам Савини, — сказала она.

Лариса вспомнила, что так звали овдовевшую сестру графа, которая, как упоминала графиня де Шалон, также жила в замке. Девушка пошла вслед за экономкой по длинному коридору, увешанному портретами мужчин неприятной наружности, очевидно предков графа Вальмона. Экономка постучала в дверь, и когда тихий голос ответил «entrez»[14], громко сказала:

— Прибыла мадемуазель Стантон, мадам.

Лариса вошла в небольшую гостиную, заполненную предметами, которые обычно окружают пожилых дам. Здесь были попугай в клетке, открытая шкатулка с наборной крышкой, лежащая рядом с креслом, бесчисленное количество художественных безделушек, совершенно бесполезных, но хранимых, вероятно, как память, а также множество акварелей. Последние висели повсюду в маленьких рамках, и взгляд постоянно натыкался на них.

В кресле сидела пожилая женщина. Взглянув на нее, Лариса решила, что так и должна выглядеть французская аристократка. У нее был большой, изогнутый дугой нос, длинная шея, седые волосы, зачесанные назад, под кружевной чепец. Ворот ее черного платья украшала камея, а дрожащие руки, испещренные вздувшимися голубыми венами, — несколько бриллиантовых колец.

Лариса представилась, но выражение глаз мадам Савини осталось равнодушным, улыбка не тронула ее губ. Подождав, пока девушка сделает реверанс, она произнесла:

— Вы опоздали, мисс Стантон!

— Паром пришел в Кале вовремя, мадам. Боюсь, что поезд прибыл на Северный вокзал не по расписанию.

Мадам Савини наклонила голову, как бы принимая объяснение:

— Вы недурно говорите по-французски.

— Благодарю вас, мадам.

Она не предложила Ларисе сесть, и та стояла, чувствуя себя несколько растрепанной и усталой после долгой дороги.

— Граф поговорит с вами, после того как вы переоденетесь. Вам подадут ужин в классную комнату, экономка проводит вас.

— Благодарю вас, мадам.

Лариса подумала, что ее наверняка уволят. Она вновь сделала реверанс и пошла к двери, где ее ожидала экономка. Они опять пошли по нескончаемым коридорам, а потом поднялись по черной лестнице на второй этаж. Здесь они встретили еще одну женщину, еще более пожилую, чем экономка и мадам Савини.

— А это, мадемуазель, няня le petit Monsieur, — сказала экономка.

— Bonsoir[15]! — сказала Лариса, протягивая руку. После некоторого колебания няня пожала девушке руку, но, как опять отметила про себя Лариса, не ответила на приветствие ни улыбкой, ни доброжелательным взглядом.

— Прошу вас сюда, — сказала няня. Лариса повернулась к экономке:

— Огромное спасибо за то, что вы обо мне беспокоились. Ей показалось, что женщина удивлена ее вежливостью.

Лариса последовала за няней и оказалась в классной комнате. Раньше, очевидно, она служила детской. Камин с высоким ограждением, экран, письменный стол в середине и лошадь из папье-маше, которая делала эту детскую похожей на все детские комнаты мира. Как свидетельство того, что Жан-Пьер уже подрос, здесь же стояли грифельная доска и маленькая детская парта, на стене висела карта Европы.

— Мальчик, наверное, уже спит в столь поздний час, — сказала Лариса.

— Он ложится в шесть часов, — ответила няня.

— Мне тоже приходилось ложиться в это время в его возрасте! Летом мне всегда казалось, что это слишком рано.

Ларисе почудилось, что подобие улыбки промелькнуло на лице няни.

— Ему необходим достаточный сон.

— Разумеется, — согласилась Лариса.

Няня показала на одну из двух дверей классной комнаты:

— Там спальня Жан-Пьера, а моя в следующей комнате. Я к ней привыкла и не собираюсь переезжать в другую, — сказала она с вызовом. По ее тону Лариса догадалась, что вопрос о спальне был, очевидно, предметом борьбы с прежними гувернантками.

— Я и не хочу никаких перемен спальных мест, ни вашего, ни Жан-Пьера, — быстро сказала Лариса. — Я его буду только учить и думаю, что лучше вам быть возле него ночью.

— Пойдемте, я покажу вам вашу комнату, мадемуазель.

Дверь комнаты Ларисы была напротив входа в классную. Она оказалась небольшой и уютной, из окна был виден главный фасад замка. Лариса подумала, что вид, вероятно, должен быть величественным, но сейчас слишком темно, чтобы разглядеть что-либо. Пока они с няней беседовали в классной, лакеи принесли багаж Ларисы.

— Сюзанна поможет вам разобрать вещи, — сказала няня.

— Если она сейчас занята, я справлюсь сама. А кто это Сюзанна?

— Горничная классной комнаты. Она сейчас подаст вам туда ужин. Она позовет вас.

— Спасибо большое. — Лариса секунду помолчала и добавила: — Я надеюсь, няня, что вы поможете мне. Это мое первое место работы. Мне хочется все сделать как надо, но я ужасно боюсь ошибиться.

Няня пристально посмотрела на Ларису. Прежняя ее воинственность исчезла:

— Вы очень молоды, мадемуазель. Мы думали, что вы старше.

— Так посоветуйте, что мне делать, — попросила Лариса.

— Об этом позаботится сам граф, — уже совсем иным голосом сказала няня. — Но вы не бойтесь его, мадемуазель. Он просто хочет добра своему внуку.

— Он любит его?

— Души не чает. Но он хочет слишком многого от маленького мальчика. Я говорила ему, да он и слушать не захотел. Он чересчур многого требует!

С этими словами няня открыла дорожный кофр Ларисы. Лакеи уже расстегнули ремни, и няня принялась вынимать платья девушки и развешивать их в гардеробе.

— Что мне лучше надеть для встречи с графом? — спросила Лариса. Вопрос польстил няне.

— Что-нибудь без излишеств, чем строже, тем лучше. Я думаю, граф тоже считает, что вы старше.

— Думаю, я должна убедить его светлость в том, что я неплохой преподаватель. Ведь главное это, а не возраст?

— Прежние гувернантки были пожилыми, но проку от них не было никакого! — довольно ядовито заметила няня. — Приедут, надают распоряжений, заставят всех плясать вокруг себя! И никто из них надолго не задерживался! Чего же потом удивляться, что ребенок ничего не знает!

— О Господи! Смогу ли я сделать то, что у них не получилось!

— Не мучьте себя, мадемуазель, — материнским тоном сказала няня. — Приведите себя в порядок, наденьте одно из этих прелестных платьев, а когда вы закончите ужин, я скажу Сюзанне, чтобы она доложила графу, что вы готовы.

Лариса послушно, как ребенок, исполнила все сказанное. Няня так была похожа на Нани, их собственную няню, которая воспитывала всех, начиная с Ники, и девушка, не испытывая стеснения от непривычной обстановки, дружески беседовала с пожилой женщиной. Она рассказала, что классная в замке очень похожа на ту, которая у них дома, рассказала, как их няня до сих пор беспокоится за своих питомцев и считает их все такими же беспомощными.

— Сколько лет вы живете в замке?

— Сорок! Я приехала сюда в качестве служанки совсем молоденькой девушкой. Потом, когда графине понадобилась дополнительная женская прислуга, я ухаживала за ней. Она привязалась ко мне, и когда родился мосье Рауль, я помогала ее совсем уже старой няне ходить за ребенком. — Няня вздохнула: — Каким он был очаровательным младенцем. Когда старая няня умерла, он был целиком на мне.

— Он был хорош в детстве?

— Да, но вырос и стал озорничать! Он вертел мною как хотел: я ни в чем не могла ему отказать.

«А потом он понял, что и другие женщины такие же!» — подумала Лариса. Она очень заинтересовалась при упоминании имени графа Рауля, но решила, что неосмотрительно задавать лишние вопросы. Лед между ней и няней растаял, и теперь она может все разузнать, не создавая о себе впечатления излишне любопытствующей особы.

В классной на изящной серебряной посуде ее ожидал очень вкусный ужин.

— Завтра утром скажите шеф-повару, что вы любите. Он очень исполнителен, но прежние гувернантки чуть было не довели беднягу! Одна не могла есть сыр, другая не выносила грибы, третья — ничего, куда добавляют яйца, — ни одной невозможно было угодить!

— Я все ем! — сказала Лариса. — Если и дальше так вкусно будут кормить, то я страшно растолстею, и тогда придется распроститься со всеми моими туалетами!

Няне, похоже, понравилось ее признание. Она хотела было вежливо оставить Ларису наедине с трапезой, но та пододвинула еще один стул и попросила:

— Пожалуйста, присядьте, поговорите со мной. Мне так много хочется узнать.

Няня слегка удивилась. Лариса быстро добавила:

— Если, конечно, я не отрываю вас от вашего ужина?

— Нет, что вы. Мы будем ужинать позже, после того как поедят в столовой.

— А там сейчас ужинают? Няня кивнула.

— В таком случае граф не пошлет за мной, пока они не закончат. Побудьте со мной, пожалуйста.

Лариса видела, что няне понравилось приглашение, — очевидно, прежние гувернантки пытались с первой минуты утвердить свое превосходство. Она хорошо помнила свою няню и знала, как легко новый в доме человек может обидеть ее, покусившись на уже ставшие традицией привилегии. Она вспомнила гувернанток, которые служили у них до тех пор, пока отец не выгнал всех окончательно. Между детской и классной постоянно шла война. Ларисе подумалось, что няня, возможно, будет ее единственным союзником во всем замке.

В то же время ее не покидало удручающее впечатление от встречи с мадам Савини и от того, что она узнала о своих предшественницах. Теперь нужно держаться за няню не только во имя хороших отношений, но и ради реальной помощи, если таковая понадобится.

— Расскажите мне о Жан-Пьере, — попросила она, закончив трапезу.

В этот момент Сюзанна принесла кофейник и, взяв поднос с посудой, удалилась.

— Он счастливый ребенок, — ответила няня.

— Наверное, ему здесь одиноко, или, может быть, в замке есть другие дети, с которыми он играет?

— Он вполне доволен жизнью, — быстро сказала няня. Лариса про себя отметила, что вопрос о друзьях, видимо, относится к скользким темам, и осторожно спросила:

— Он испытывает недостаток материнской ласки. Наверное, он много общается с отцом?

Вопрос нельзя было назвать неуместным, но Лариса не удивилась, что няня несколько помедлила с ответом:

— Жан-Пьер получает все, что нужно ребенку! Он отлично себя чувствует, если окружающие не пытаются заставить его делать вещи, с которыми он не в состоянии справиться.

Няня ответила довольно резким тоном, и Лариса поняла, что ее вопрос об отце Жан-Пьера остался без ответа. Она хотела расспросить еще очень о многом, но тут пришли от графа, который хотел побеседовать с гувернанткой. Лакей передал Ларисе записку:

«Граф просит мадемуазель немедленно спуститься в гостиную».

Приказ внушал благоговейный ужас, и, поднимаясь из-за стола, Лариса взглянула на няню.

— Не бойтесь, — тихо сказала няня так, чтобы это могла слышать только Лариса. — Помните, он очень любит ребенка.

Тем не менее, Лариса сильно волновалась, следуя за лакеем вниз, на первый этаж. Они миновали широкий коридор и подошли к большой двустворчатой двери, изысканно расписанной и позолоченной по моде восемнадцатого столетия. Лакей отворил ее, и Лариса оказалась в одной из самых впечатляющих гостиных, которые когда-либо ей приходилось видеть. Она была почти квадратной, портьеры с ручной вышивкой скрывали высокие окна. Стены были облицованы резными позолоченными панелями, по потолку шла великолепная роспись: богини и купидоны. Пол был укрыт обюссонским ковром. Диван и стулья, деревянные резные части которых были позолочены, несомненно, относились ко времени правления Людовика XIV. Мебель была обита камкой. Любой знаток пришел бы в восторг от этой коллекции. Раньше Ларисе приходилось видеть такие старинные комоды с мраморным верхом и витыми ручками только на иллюстрациях.

Однако, несмотря на всю роскошь, отнюдь не интерьер гостиной приковывал ее внимание, а человек, сидевший за письменным столом палисандрового дерева. Резная высокая спинка кресла служила отличным фоном, подчеркивающим значительность этого пожилого мужчины. Его вид внушал страх, благоговение, преклонение перед его могуществом, но в то же время им невозможно было не восхититься. Чувствуя себя школьницей, которой грозит выговор, Лариса медленно двинулась к столу. Он неотрывно следил за ней. Лариса сделала реверанс и взглянула на графа.

— Вы мисс Лариса Стантон? — Граф почти без акцента говорил по-английски.

— Да, граф.

— Я уже кое-что слышал о вас от мадам Савини. Однако вы гораздо моложе, чем мы думали.

— Мне жаль, что я разочаровала вас, граф.

— Я не сказал, что разочарован, я всего лишь констатировал факт. Гувернантки обычно бывают средних лет, по крайней мере, им за тридцать!

Лариса не нашлась что на это ответить.

— Пожалуйста, присядьте. Мне нужно с вами поговорить, — продолжал граф.

— Благодарю вас, мосье.

Лариса опустилась на краешек стоявшего возле стола стула с жесткой спинкой. Она опустила глаза, зная, что граф ее рассматривает.

— Вы хороший преподаватель?

— Надеюсь доказать это на деле.

— Это ваш первый опыт?

— Да, мосье. Наверное, моя крестная, леди Луддингтон, объяснила графине де Шалон, почему я была вынуждена пойти работать.

— Да, мне говорили, что вы вполне подходите, чтобы служить в моем доме, и что ваш английский совершенно безупречен.

— Надеюсь, это так. Мой отец, написавший несколько книг о греческих древностях, требовал, чтобы мы говорили правильно и выразительно.

— Это как раз то, что необходимо моему внуку, — одобрительно заметил граф. — Он сделал паузу и произнес: — Теперь, когда я вас увидел, я понял, что вы совсем не такая, как я ожидал, но это, может быть, и к лучшему. Лариса неотрывно смотрела ему в глаза.

— Женщины, которые были здесь и называли себя гувернантками, представления не имели о преподавании. Жан-Пьер — исключительный ребенок. Он способен научиться чему-либо только у того, кто завоюет его доверие. Поэтому важно в самом начале не совершить ошибку. Ему просто необходимо приличное образование, чтобы со временем он мог занять мое место, место главы семейства.

Лариса чуть было не заметила, что до той поры очень далеко, но сдержалась.

— В один прекрасный день он будет сидеть на моем месте. Он будет управлять этим имением, которое принадлежит моей семье вот уже семь столетий! Он добудет новую славу нашей прославленной фамилии, а как личность — будет предметом восхищения и уважения окружающих.

Ларисе показалось, что интонация графа выдает его слепую веру во внука, — очевидно, именно это няня и подразумевала, говоря, что граф безумно любит ребенка. В монологе графа возникла пауза, и Лариса почувствовала необходимость что-нибудь сказать:

— Я сделаю все, что от меня зависит, для того, чтобы Жан-Пьер смог достойно исполнить все предначертанное вами. Но пока он еще ребенок.

— Мальчик вырастает в мужчину! Знаете, как говорят иезуиты: «Дайте мне ребенка до семи лет, и я вылеплю его характер, который останется на всю жизнь!»

Лариса не знала, что и ответить. И граф сурово произнес:

— Будем надеяться, что это не так. Дуры, идиотки, которые пытались учить его до настоящего момента, все делали неправильно. Они с самого начала настраивали его против себя, а следовательно, против учебы. В мозгу ребенка всегда есть потайная дверь, которую он в любой момент может захлопнуть, если сам не пожелает учиться.

— Уверена, что это правда. Я думаю, что не следует перегружать сознание ребенка фактами, пока он не в состоянии понять их смысла.

— В этом вы правы, — сказал он таким тоном, как будто был удивлен наблюдением гувернантки.

— Я постараюсь пробудить у Жан-Пьера интерес к познанию нового. Это, насколько мне кажется, первый шаг к успешному обучению.

— Вы, несомненно, умны, мисс Стантон! Однако помните, что Жан-Пьер не простой ребенок. Он совершенно исключительный! И это мне нравится. Исключительный во всех отношениях! Надежда дома Вальмонов!

И вновь нотки фанатизма зазвучали в его голосе.

— Можете ли вы вообразить, мисс Стантон, что это означает, когда продолжение рода зависит от одного ребенка, одного мальчика? Каково мне знать, что история моего рода, неотделимая от истории Франции, это великое наследие, которое вдохновляло меня и давало мне силы на протяжении всей жизни, может вдруг окончиться в момент моей смерти?

Лариса поймала себя на желании задать вопрос, почему все замыкается на Жан-Пьере. А как же граф Рауль? Наверное, он станет наследником после смерти старого графа? Кроме того, граф Рауль молод, почему он не может жениться повторно и иметь другого ребенка, другого мальчика? Ларисе показалось, что граф игнорирует само существование собственного сына. Разумеется, задавать такие вопросы не представлялось возможным.

— Я надеюсь, мосье, — сказала она, — что вы не ждете немедленных результатов. Во-первых, мне нужно как следует познакомиться с Жан-Пьером, а ему со мной. Если в прошлом его дурно учили, то было бы ошибкой с самой первой встречи мучить его уроками. — Подумав секунду, она добавила: — Сначала, естественно, я стану разговаривать с ним на его родном языке, а потом постепенно постараюсь пробудить в нем интерес к изучению английского. В таком доме, как этот, уроки истории могут быть удивительно увлекательными и наглядными.

Граф, похоже, остался доволен тем, что сказала девушка. Выражение суровости постепенно сошло с его лица.

— Я предоставляю вам свободу применять свои методы на практике, мисс Стантон. Но я желал бы, чтобы мне регулярно сообщали об успехах Жан-Пьера. Мне не хотелось бы оставаться в неведении, а также быть обманутым. Вы меня поняли? Я не хочу слышать никакой неправды о нем.

Он говорил очень агрессивным тоном, и если все это время он продолжал сохранять неподвижность, то сейчас по окончании каждой фразы тяжело пристукивал кулаком по столу так, что дребезжала золотая чернильница.

— Не вижу причин говорить вам неправду, мосье, — ответила Лариса с достоинством. — В то же время, надеюсь, вы не станете запугивать меня.

— Запугивать вас? — удивился граф.

— Я вам честно сказала, что это мой первый опыт как гувернантки. Я хочу чувствовать доверие к себе, а страх — большая помеха этому.

— Мне кажется, мисс Стантон, что вы необычная гувернантка.

— Мой отец не любил всех на свете гувернанток. И я не очень бы хотела быть походить на тех, кого он величал «идиотками»!

— Ну да, конечно, — сказал граф.

Ларисе показалось, что впервые в его лице и голосе отразились простые человеческие чувства.

— На этом и закончим, мисс Стантон. Надеюсь увидеть вас утром вместе с Жан-Пьером к dejeuner[16]. Так как гостей не будет, то приходите вместе с ним в столовую.

— Благодарю вас, мосье, — сказала Лариса, вставая со стула.

Она сделала реверанс.

— Bonsoir, Mademoiselle.

— Bonsoir, Monsieur.

Она направилась к двери. Уже оказавшись в коридоре, Лариса почувствовала, что дыхание у нее перехватило словно в порыве сильного ветра или во время морской качки. Граф ее не на шутку напугал!

На следующий день с раннего утра Лариса уже была на ногах. Она вышла в классную еще до того, как няня привела туда Жан-Пьера. Она не представляла, каков ее воспитанник. Лариса попыталась вспомнить французских ребятишек, черноволосых, со сверкающими глазами, которых видела на причале в Кале и на Северном вокзале в Париже. Они хватали за руки своих родителей, путались под ногами пассажиров и носильщиков, мешая им катить багажные тележки.

Мальчик, который вошел в детскую, был невелик ростом для своих лет. У него были мягкие черты лица, большие карие глаза, темно-каштановые волосы, на губах его, казалось, непрестанно играет улыбка. Он был прекрасно сложен.

— Скажи мадемуазель «здравствуйте», — попросила его няня. Он послушно подошел к Ларисе и протянул ей руку.

— Здравствуй, Жан-Пьер! Я рада, что попала в твой прекрасный замок. Надеюсь, ты мне покажешь все самое интересное, что здесь есть.

Жан-Пьер исподлобья взглянул на Ларису и с улыбкой повернулся к няне:

— Я хочу на завтрак яичко. Маленькое коричневое яичко!

— Ты его непременно получишь, моя радость, — ответила няня. Увидев, что Лариса не понимает, о чем они говорят, она объяснила: — Он очень любит яйца бентамов и сам ходит на ферму их искать.

— Это так естественно. Помню себя ребенком: что за радость была отыскать только что снесенное яйцо.

— Я хочу два коричневых яичка, — не прекращал просить Жан-Пьер.

Явились двое лакеев, неся завтрак. Лариса, про себя улыбаясь, отметила, что присутствие Жан-Пьера заставляет оказывать ей знаки уважения, тогда как ужин может подать и Сюзанна. Завтрак был отменным. Лакеи меняли тарелки и со всех ног бросались исполнять малейшую прихоть Жан-Пьера. Когда Лариса со своим воспитанником покончили с едой и Сюзанна увела мальчика мыть руки, девушка сказала няне:

— Неплохо было бы пойти погулять на свежем воздухе.

— Уроков не будет?

— Уроки будут, но не в виде сидения за партой. Я хочу получше узнать его и, если удастся, понравиться.

— Дайте ему время.

— Это я и намерена сделать.

Жан-Пьер был готов идти на прогулку. Он определенно знал, чего хочет, поэтому был неразговорчив и на вопросы отвечал неохотно. Он повел Ларису на ферму неподалеку от замка. Там, среди копен, стоящих неподалеку от птичьего двора, он принялся следить за бентамовскими курочками, примечая, где они несут яйца. Трофеи он складывал в маленькое лукошко, которое лакей специально приготовил для него.

Как и предполагала Лариса, при дневном свете замок выглядел впечатляюще. Он был сооружен в начале XVIII века и воплощал в себе всю красоту, элегантность и величие этого периода. Позади замка располагался регулярный парк с аккуратными цветочными клумбами, водоемами и фонтанами. С другой стороны к нему примыкал лес, через него была проложена просека, которая вела к возвышающемуся на холме великолепному храму, окруженному каменными изваяниями. Лариса не смогла не вспомнить отца: он бы сейчас восхитился замком, несмотря на то, что архитектура XVIII века не была предметом его увлечения.

Жан-Пьер немногое знал о своем доме, поэтому Лариса решила рассказать ребенку историю замка, историю Вальмонов и тем самым заинтересовать наследника. За то время пока они бродили по парку и беседовали, Лариса успела понять, что мальчик крайне неразвит. Его было легко увлечь чем-либо новым; он с азартом бежал за птицей или бабочкой, но в следующую секунду другой предмет попадался ему на глаза, и внимание моментально переключалось. Жан-Пьер не тяготился присутствием Ларисы, даже, казалось, внимательно слушал то, что ему рассказывает девушка, но сомнительно, чтобы услышанное могло удержаться в его памяти. Лариса рассказывала ему истории о цветах, пытаясь заставить ребенка повторить их английские названия, но тот больше интересовался золотыми рыбками в фонтане и, повторив два или три английских слова, не пытался сказать ничего более. «Всему свое время, — убеждала себя Лариса. — Нажим здесь не поможет. И чем только занимались предыдущие гувернантки?» Они повернули домой, чтобы ребенок успел привести себя в порядок перед ленчем, на котором будет присутствовать его дедушка.

Было жарко, и к ленчу Лариса надела платье зеленого оттенка, с белыми муслиновыми манжетами и воротничком, которые леди Стантон сшила собственноручно. Девушка сочла наряд достаточно скромным, в то же время это платье подчеркивало золотой цвет ее волос и чистоту ее бело-розовой кожи. «Хотя кто обратит на это внимание», — подумала она про себя, скорчив гримаску своему отражению в зеркале. «Глаза графа видят только собственного внука». И это в действительности было так. Она получила еще одно подтверждение этому, сидя за ленчем в огромной Баронской столовой, где прислуживал сам дворецкий и несколько лакеев. Граф ел очень мало и не сводил глаз с Жан-Пьера.

— Чем ты занимался сегодня утром, Жан-Пьер? — спросил он.

После некоторой паузы, в течение которой мальчик как будто что-то вспоминал, последовал ответ:

— Я нашел много яичек, много-много!

Лариса знала, что это неправда, но благоразумно решила не вмешиваться.

— А что ты еще делал? — настаивал граф.

И снова наступила долгая пауза, прежде чем внук ответил:

— Там была рыбка, маленькая золотая рыбка в фонтане.

Мадам Савини, сидящая в конце стола, повернулась к Ларисе:

— Какие были сегодня уроки?

— Я пыталась научить Жан-Пьера нескольким английским названиям цветов. Он неплохо повторял их.

Лариса умолчала, что мальчик повторил только три слова из всех названий. Ей показалось, что граф бросил на нее короткий одобрительный взгляд.

— Когда Жан-Пьер будет отдыхать после ленча, зайдите ко мне, пожалуйста, мисс Стантон. Мы так и не смогли поговорить вчера вечером, после вашего прибытия. Я бы хотела о многом вас расспросить, — сказала мадам Савини.

— Да, конечно, мадам. Я буду очень рада, — ответила Лариса в ожидании новой пытки. Девушка очень обрадовалась, когда ленч подошел к концу. Ларисе показалось, что блюд было слишком много. Жан-Пьер насытился и к концу ленча сделался беспокойным: ерзал на стуле, играл ножами и вилками. Ларисе захотелось сделать ему замечание, но было как-то неудобно в присутствии его деда.

Наконец граф сказал:

— Жан-Пьер уже поел. Можете отвести его наверх, мисс Стантон.

— Спасибо, мосье.

Мальчик спрыгнул со стула, а граф резко сказал:

— Ваша светлость Жан-Пьер! Вы забыли о собственной светлости!

Мальчик закрыл лицо руками, что-то неразборчиво пробормотал и выбежал из комнаты. Ларисе удалось его поймать только на середине лестничного марша.

Разговор с мадам Савини не был столь мучительным, как того ожидала Лариса. Пожилая женщина немного оттаяла после ее рассказа о своей семье, о том, как умер отец, не оставив им денег, и как важно для них, чтобы Ники закончил университет.

— Как вы счастливы, у вас так много сестер, — сказала мадам Савини.

— А у вас только одна?

Мадам Савини кивнула.

— Я ее не вижу. Она не навещает родной дом, живет в Париже. Там много развлечений.

— Да, наверное, в Париже весело.

— Только не для представителей lancien regime[17], — ответила мадам Савини и, увидев, что ее собеседница удивлена, с горечью добавила: — Последние уцелевшие отпрыски некогда знаменитых династий принцев и герцогов никогда не снизойдут до того, чтобы быть на равных с буржуазией, которая все больше набирает силу, но которая не может быть представлена в свете. Настоящие парижане живут в пригороде Сен-Жермен и мечтают о реставрации королевской власти.

— Им не нравится новый Париж?

— Они его ненавидят! Для них это Париж вульгарного сброда и выскочек, от которых нужно держаться подальше, тщательно оберегая свой замкнутый круг. — Мадам Савини презрительно засмеялась: — Даже электричество они считают неуместным новшеством. Некоторые знатные дома продолжают использовать для освещения масляные лампы, отказавшись от новой системы освещения, вокруг которой так много шума.

— А в этом замке тоже все остается как прежде? — рискнула спросить Лариса.

— Так хочет брат. Все неизменно в замке де Вальмон, ловушке, из которой никому из нас не выбраться.

Лариса удивленно посмотрела на мадам Савини. Старая дама взяла девушку за руку и сказала:

— Вы молоды, мадемуазель. Наслаждайтесь жизнью, пока это возможно! Старость подкрадется быстро и незаметно, и тогда ничего, ничего не останется, кроме ожидания смерти!

Лариса смущенно посмотрела на собеседницу. Мадам Савини продолжала:

— Когда-то и я была молода. Не так хороша собою, как вы, но все-таки довольно хороша. Мир представлялся прекрасным, казалось, я смогу отыскать в нем свое счастье. Но я ошиблась.

— Вы говорите так, мадам, как будто были несчастны, — тихо произнесла Лариса.

— Несчастна? С тех пор как мне минуло двадцать, я ничего не видела, кроме страданий, уродств и отчаяния!

— Но почему? Почему?

— Мне не следовало бы вам это рассказывать, но вы так мне напоминаете меня саму в молодости, что я расскажу. Свидетелей нет. Они уже все умерли, несмотря на то, что продолжают жить. Они не против существующего положения вещей, но когда я оглядываюсь назад, в прошлое, то вижу, что все могло быть по-другому.

— Что же с вами случилось? — спросила Лариса, затаив дыхание. Она думала, что не получит ответа, но мадам Савини заговорила приглушенным голосом, как бы обращаясь сама к себе:

— Мне ничего не оставалось делать, как расстаться с ним. Не могли же мы бежать вдвоем совсем без денег? У нас ничего не было за душой, кроме нашей любви друг к другу.

— Что вас заставило расстаться? — Лариса с трудом отважилась задать этот вопрос: он мог разрушить возникшую доверительную атмосферу.

— Мой будущий муж был очень богат. Семья пребывала в восторге, когда он попросил моей руки. Все устроили еще до того момента, когда я его впервые увидела.

Девушка почувствовала, что ей не хватает воздуха. То, о чем рассказывала мама, оказалось правдой: такие вещи действительно случаются во Франции.

— А тот, кого вы любили?

— Он женился несколькими годами позже. У его жены огромное состояние. Они счастливо живут в пригороде Сен-Жермен.

— Как жаль.

— Временами мне кажется, что лучше было бы умереть! Вскоре после свадьбы я наскучила своему мужу. Все еще усугублялось тем, что мне нельзя было иметь детей, а он хотел их иметь. А когда он умер, то наказал меня так же, как наказывал черствостью и равнодушием на протяжении всей жизни.

— Что же он сделал?

— Он оставил все свои деньги в наследство племяннику. Я же получила жалкое содержание и была вынуждена вернуться обратно в Вальмон. Отсюда мне уже не выбраться!

В усталом старческом голосе мадам Савини было так много подлинного человеческого горя, что слезы навернулись на глаза Ларисы:

— Мне жаль… Как мне жаль! — проговорила она. Но утешить мадам Савини не смог бы никто на свете.

Глава 4

— Une fleur pour Mademoiselle[18]? — сказал Жан-Пьер, протягивая Ларисе стебелек первоцвета, который он отыскал в лесу.

— Спасибо, Жан-Пьер! А теперь назови его по-английски. Ну-ка, скажи, пожалуйста.

Ребенок посмотрел на нее, склонив голову, и медленно произнес:

— Buter-fly[19].

— Нет, нет, Жан-Пьер. Попробуй еще.

Ларисе показалось, что в глазах мальчика промелькнула искорка озорства, когда он ответил:

— Good-morn-ing! Good-morn-ing![20] — и с этими словами был таков.

Лариса тяжело вздохнула. Она уже целых две недели в замке Вальмон, а смогла научить ребенка только двум английским словам. Мальчик называл английским словом «бабочка» все движущиеся предметы. Она научила его говорить «доброе утро», чем Жан-Пьер привел в восторг своего деда через два дня после приезда Ларисы. Более ничему научить его не удалось, несмотря на все старания. Лариса с ужасом поняла, что ребенок умственно отсталый.

Это был милый маленький мальчик, не доставлявший хлопот, который выражал ей свою привязанность, делая маленькие подарки.

Цветы, камень, палка! Он приносил их, как молодой щенок приносит хозяину всякую понравившуюся вещь. Когда дело доходило до занятий, то Лариса ни приказами, ни уговорами не могла заставить Жан-Пьера хоть что-нибудь выучить. Она пыталась рассказывать ему истории, но через несколько минут внимание ребенка рассеивалось, он отвлекался и более не слушал. Она старалась научить его основам счета, используя для этого кирпичи:

— Вот один кирпич, вот два кирпича, Жан-Пьер, — говорила она по-французски, потому что заставить понимать его по-английски представлялось немыслимым. — Повторяй за мной: один… два.

— Один, два, — покорно повторял Жан-Пьер.

— А вот это три, — говорила Лариса, пододвигая еще один кирпич.

— Один-два, один-два, — нараспев отвечал мальчик. Лариса проводила без сна целые ночи, ломая голову над методикой, при помощи которой можно было бы удерживать его внимание. Постепенно она начала понимать, что прежние гувернантки также пришли к выводу, что мальчик не поддается обучению. Из глубины ее памяти всплыл один юноша из соседней деревушки Редмарли, хотя Лариса и гнала от себя прочь это воспоминание.

У него что-то повредилось в голове, но внешне он был довольно приятен, физически крепок. Он бродил по дорогам, распевая сам себе песенки и будучи совершенно счастливым: обычный деревенский идиот; все относились к нему снисходительно, так как он был абсолютно безобиден. В один прекрасный день он без видимых причин задушил трехлетнего ребенка. После этого случая его забрали, и никто больше о нем не слышал.

«Жан-Пьер не такой!» — уговаривала себя Лариса. И это не было бегством от истины: у мальчика налицо были умственные способности, но на уровне четырех-пяти лет. Долго она пыталась убедить себя, что все ей только кажется, но теперь с каждым днем становилась все более ясной необходимость рано или поздно принять решение.

Она должна сказать графу правду, но тогда он ее наверняка уволит, как уволил прежних гувернанток. Можно, конечно, притворяться, будто бы она занята обучением Жан-Пьера, в то время как все усилия будут бесполезными. А мальчик был очень мил, его манеры хороши, и он так любил свою гувернантку. Жан-Пьер часто садился рядом с Ларисой и клал свою голову ей на плечо, целовал ее на прощание перед сном, как она его научила, он был в целом послушным ребенком. Он редко плакал, Ларисе не приходилось видеть его рассерженным или в каком-либо состоянии, которое могло показаться неестественным. Граф с няней не могли на него нарадоваться. Что же касается мадам Савини, то, как казалось Ларисе, та была более проницательна. «Что же мне делать?» — думала девушка.

Ей нравилось в замке: она без устали любовалась великолепной живописью и резьбой по дереву, произведениями искусства, наслаждалась прогулками по парку, созерцанием радуги, стоявшей в солнечные дни в струях фонтанов, величественных лебедей, плавающих во рву, наполненном водой. Здешняя жизнь напоминала волшебную сказку, но постепенно Лариса обнаруживала скрытые течения и замаскированные страсти, злые и уродливые, так не похожие на сияющий фасад. От няни она узнала о ссоре между старым графом и его сыном, графом Раулем.

— Почему они поссорились? — напрямую спросила девушка, рискуя не получить ответа на поставленный вопрос и почувствовать себя пристыженной за излишнее любопытство.

— Старый граф заставил своего сына жениться, когда тому было всего двадцать лет! Граф Рауль был недоволен выбором невесты, в котором он не принимал никакого участия, но ничего не мог поделать. — Няня выразительно простерла свои старые руки. — Сколько раз он мне говорил: «Я хочу немного посмотреть на мир, прежде чем зарыться в тину семейной жизни, ma Bonne[21]. А он силой заставляет меня. Я хочу увидеть хоть немного радости!»

— Я думаю, что это желание так естественно для всех молодых людей, — с сочувствием сказала Лариса.

— Старый граф и слышать ничего не хотел. Он поставил сына в безвыходное положение, но с точки зрения увеличения состояния женитьба была очень выгодным делом.

Няня заметила вопросительное выражение в глазах девушки и сказала:

— Приданое невесты составило семь тысяч акров земли и целую улицу зданий в Париже.

— Так вот что прельстило графа!

— Его стремление умножить состояние не знает границ. Но рано или поздно Вальмон будет принадлежать Жан-Пьеру!

— Да, вы что-то рассказывали о ссоре?

— Так вот: жена мосье Рауля умерла от родов. Чуть ли не на следующий день, после того как мы сняли траур, старый граф опять затеял женить мосье Рауля.

— Ему хотелось новых земель?

— Хотелось новых детей! Ну как вы не понимаете, мадемуазель? У графа единственный сын. После рождения Рауля доктора сказали, что графиня не сможет больше никого родить.

— Поэтому он хочет иметь много внуков!

— Да, много. Чтобы быть уверенным, что наследство перейдет в руки родных людей. А мосье Рауль отказался. Они крепко сцепились. В конце концов старый граф пригрозил сыну, что тот не получит более ни франка, если не поступит, как ему велят.

— И как же он поступил?

— Он бросил отца и уехал в Париж.

Лариса пребывала в молчании. Она не понимала, как граф Рауль может устраивать свои фантастические приемы, о которых рассказывала мадам Мадлен, не имея денег. На что он вообще живет, коль скоро отец не дает ему средств? У нее возникла кое-какая догадка, но Лариса не стала расспрашивать няню, потому что та наверняка не знала ответа на возникший вопрос.

Разговор с мадам Савини подтвердил желание графа иметь много внуков. Последняя, так же как и няня, с удовольствием беседовала с Ларисой, тем более что мадам Савини годами была лишена возможности говорить. Ларисе иногда казалось, что мадам Савини в беседах с ней забывает о значительном различии в их возрасте, рассказывая без утайки решительно обо всем, включая сугубо семейные проблемы. По-английски сдержанной Ларисе все это было непривычно. Впрочем, мадам Савини сама объяснила свою разговорчивость:

— Я была так одинока последние годы, со слугами ведь не поговоришь, а соседи давно уже не приглашают в гости.

— Но почему вы живете так уединенно? Я слышала, что во Франции родственники обычно живут под одной крышей.

— Это так. При жизни отца дом всегда был полон народа. Здесь жили и бабушка, и кузены с кузинами, и три пожилых тети, и священник, и гувернер брата, и также множество друзей и знакомых, подолгу останавливавшихся у нас.

— Так отчего же у графа все не так?

— Ему жалко денег. Он не устает повторять, что не в состоянии позволить себе гостеприимство. Несколько лет назад здесь еще жили кузены с кузинами, но им было так плохо, что они наскребли денег и в складчину купили небольшой домик в Пиренеях. Кузен Франсуа, говорили они незадолго до отъезда, попрекает нас каждой крошкой. Мы не можем более жить с ним!

— Неужели граф настолько скуп? — спросила Лариса, вспомнив бесчисленных слуг, огромную армию садовников, батраков, лесничих.

— По крайней мере, в некоторых вопросах. Однажды я попросила у него несколько франков на новое платье, так он ответил, что если мне оно действительно нужно, то следует продать одно из моих колец!

Лариса понимала, что такая атмосфера в замке не могла не сказываться на Жан-Пьере. Если мальчик чего-нибудь хотел, все бросались выполнять его желание. Великолепие в имении поддерживалось не ради удовольствия старого графа, а потому что наследство следовало хранить в должном порядке.

Лариса долго не решалась задать няне очень интересовавший ее вопрос и наконец набралась смелости:

— Скажите, а граф Рауль когда-нибудь приезжает домой?

— Иногда. Обычно это радостный для меня день: я снова вижу моего мальчика. Он не приезжал вот уже два года, но кто его может упрекнуть? Старый граф дал ясно понять, что он здесь не ко двору.

— Но когда-нибудь он примет все это в наследство. Ведь прежде, чем перейти к Жан-Пьеру, имение будет принадлежать ему?

— Конечно, но старый граф постоянно твердит, что у него нет сына. Он старается вычеркнуть мосье Рауля из памяти.

Ларисе показалось весьма печальным то, что люди в таком великолепном замке не могут быть счастливы. Она стала думать, как бы потактичнее сказать правду о Жан-Пьере. Ей казалось, что граф будет сражен наповал, когда, наконец, осознает неспособность своего единственного внука занять его место и стать главой семейства.

«Нужно попытаться! Может быть, удастся подобрать ключик к Жан-Пьеру: тогда еще не все потеряно!»

Пока она предавалась размышлениям, ребенок, петляя между деревьями, успел отбежать на приличное расстояние. Подобрав юбки, Лариса пустилась бежать по мшистой тропинке:

— Жан-Пьер! Подожди меня!

Мальчик оглянулся назад, увидел бегущую гувернантку и озорно улыбнулся:

— Ловите меня, мадемуазель! Ловите! — И припустил с такой скоростью, что, казалось, вот-вот скроется из виду. Единственное, что ей оставалось делать, — бежать быстрее и попытаться догнать его. Постепенно разрыв между ними стал сокращаться, она уже почти догнала его, когда оба выбежали к покрытой травой дороге для конных прогулок. Мальчик все еще не расстался с намерением избежать поимки и бросился вперед, не заметив несущегося наперерез всадника. Внезапно выбежавший на дорогу ребенок испугал животное: огромный вороной жеребец встал на дыбы. Наездник натянул поводья так, что конь почти сел на круп. С нечеловеческим проворством Лариса метнулась вперед, схватила Жан-Пьера и оттащила назад за долю мгновения перед тем, как стальные подковы тяжело ударили в то место, где только что был ребенок.

Лариса никак не могла отдышаться, и от быстрого бега и от страха за мальчика она прижимала Жан-Пьера к себе, ее глаза были широко открыты от пережитого ужаса. Всадник тем временем сумел успокоить коня. Он повернулся к Ларисе и раздраженно сказал:

— Какого черта вы отпускаете ребенка под копыта лошади? Хотите, чтобы его убило?

Лариса хотела ответить на обвинение, но в течение секунды не могла вымолвить ни слова, затем она заглянула в лицо всаднику и узнала говорившего. Она никогда не думала, что мужчина может быть внешне так красив и притягателен и в то же время так походить на дьявола. Перед ней был граф Рауль, в этом не оставалось никаких сомнений! Ну, кто бы еще смог, несмотря на гневное и хмурое выражение лица, быть столь привлекательным и неотразимым?

В нем не было красоты Ники. Никто на свете не назвал бы его богом: ни греческим, ни каким иным. Но что-то необъяснимое и неуловимое — то ли то, как надета шляпа, то ли красная гвоздика в петлице, то ли манера сидеть в седле — красноречиво свидетельствовало: он пришел со страниц сказки. Он был неотъемлемой частицей странной, колдовской и непредсказуемой ауры замка Вальмон. Лариса молчала, граф выпрыгнул из седла и, потрепав холку своего скакуна, сказал:

— Так и знал, что это ты, Жан-Пьер! А я был уверен, что в это время дня ты не носишься галопом по парку.

Мальчик не обращал внимания на отца.

— Лошадь! — сказал он с радостью в голосе. — Прекрасная лошадь!

Он безо всякого страха подошел к коню, который, повинуясь движению графа, склонил голову пониже, так, чтобы ребенок смог погладить его морду.

Граф повернулся к Ларисе:

— Нам следует представиться друг другу. Меня зовут Рауль де Вальмон.

— Я новая английская гувернантка Жан-Пьера, мосье, — ответила девушка и вспомнила, что от быстрого бега ее соломенная шляпка соскочила с головы и теперь болтается за спиной на лентах, завязанных у подбородка. Значит, солнце играет в ее роскошных волосах и ничто не мешает графу Раулю увидеть ее огромные голубые глаза.

— Гувернантка! — воскликнул граф. — Как только моему отцу удалось разыскать столь замечательную девушку? Вы совсем не похожи на своих предшественниц, мадемуазель!

— Да, мосье, — потупив глаза, ответила Лариса.

— Расскажите мне, как Жан-Пьер справляется с уроками. Я должен знать это как родитель.

— Да, мосье.

— Вы уже долго здесь?

— Две недели, мосье.

— Уже две недели, — сказал он с напускным удивлением. — И что же, душная пыль веков еще не наскучила вам за этот срок?

— Я полагаю, что замок — прекраснейшее место из всех, виденных мной, мосье.

— А как вам его обитатели?

Лариса про себя отметила, что во всем облике графа Рауля наиболее притягательны глаза: темные и поблескивающие, они говорили гораздо больше того, что произносили губы, и кого угодно могли привести в смущение. Лариса никогда не подозревала, что у мужчины может быть столь живое и выразительное лицо. Она очень стеснялась взглянуть графу в лицо, поэтому опустила взгляд и принялась распутывать узел на лентах шляпки. К тому времени Жан-Пьеру надоело уже возиться с конем, и он бегал вокруг по траве.

— Ты любишь ездить верхом на лошади, Жан-Пьер? — поинтересовался граф.

Глаза мальчика загорелись:

— Верхом?

Граф Рауль поднял сына в седло.

— Он уже научился ездить? — спросил он у Ларисы.

— Нет еще. По крайней мере, он не ездил в течение моего пребывания в замке.

— Наверняка отец опасается, как бы он не сломал себе шею! Если ребенку не давать заниматься каким-нибудь спортом из боязни, что он покалечится, то из него может выйти только недоумок!

Лариса подумала, что замечание графа очень похоже на правду, а вслух сказала:

— Жан-Пьер очень любит животных. Наверное, стоит попросить вашего отца завести для него пони.

— Это идея! Раз он, как вы утверждаете, любит животных, то у меня есть для него подарок, который непременно придется ему по душе.

Жан-Пьер сидел в седле, очень радуясь возможности проехаться на большом коне. Граф намотал на руку повод, и они двинулись вниз по аллее к видневшемуся впереди замку.

— А что у вас за подарок, мосье? Или это секрет?

— Когда мы придем домой, его уже доставят. Он у моего конюха в фаэтоне, вместе с багажом.

— Вы надолго сюда? — спросила девушка, прежде чем сообразила: вопрос вышел несколько неуместным.

— Вы, похоже, удивлены моему приезду, — сказал он с некоторой укоризной. — И отец удивится. Мне нужно с ним кое-что обсудить.

— Да… конечно, — сказала Лариса, смутившись своим излишним любопытством.

— Вовремя я приехал домой. Я и не знал, что здесь появилась новая жительница с поры моего последнего визита, да еще такая очаровательная!

Высказывания графа достигли цели, Лариса почувствовала, как у нее запылали щеки. Она про себя отметила, что это как раз те самые комплименты, от которых ее предостерегала мама. Она взглянула вперед, где в конце аллеи виднелся большой купол, венчающий центральную часть здания. Она кожей чувствовала, как граф разглядывает ее. Вдруг он сказал:

— Вы так прелестны! Невыразимо прелестны! Наверное, многие мужчины говорят вам об этом.

— Нет, не говорят! — твердо ответила девушка. — У них, как правило, хорошие манеры, мосье!

Она полагала, что данным замечанием ей удалось поставить графа на место. Но он улыбнулся, глаза его сверкнули:

— Стало быть, говорить правду — плохая манера? А мне казалось, что вам, как и всем людям, нравится честность и искренность.

— Моя няня говорила, что неприлично делать личные выпады против кого бы то ни было.

— Моя говорила то же самое! Но, посудите сами, разве не странно, что вы с вашей внешностью не нашли ничего лучшего, чем поселиться в месте, которое по ряду причин невозможно аттестовать иначе, как кладбище!

— Мне здесь очень хорошо, мосье. А теперь снимите, пожалуйста, Жан-Пьера, нам надо спешить домой: скоро ленч.

— Я провожу вас: вы, наверное, еще не успели изучить все кратчайшие пути. С моей помощью получится скорее.

Ларисе не оставалось ничего другого, как согласиться. Она выше подняла голову и пошла быстрее; граф, очевидно, был благодарен ей за это: теперь он мог перейти на удобный ему широкий шаг.

— Мне всегда говорили, что англичанки придерживаются весьма пуританских взглядов. Но поскольку вам приходится самой себе зарабатывать на жизнь, то, естественно, вы не так молоды и неопытны, как может показаться с первого взгляда. Вы приехали во Францию одна?

— Не испытав при этом никаких затруднений, мосье.

— И никаких романтических встреч? Или они все-таки были? Молодые люди, вероятно, толпами бросались помочь вам с багажом?

— Мне помогали только носильщики, чей интерес ограничивался чаевыми.

— Как это все прозаично. А не было ли у вас приключений?

Лариса с трудом сдержалась, чтобы не рассказать о своей встрече в вагоне поезда. Не следовало давать ему лишнюю пищу для разговора. Слишком уж раскованно вел себя граф, слишком он был уверен, что девушке интересно и радостно выслушивать каждое произнесенное им слово. Лариса чувствовала себя очень неловко от слишком близкого присутствия мужчины, идущего рядом. «Дьявол» — так назвала его мадам Мадлен, поэтому Лариса не собиралась позволить ему подтолкнуть себя к какому-либо неблагоразумному поступку.

— Расскажите мне о себе, — скучающим голосом попросил граф.

— Вам будет неинтересно, мосье.

— Но мне очень интересно. Чем дольше гляжу на вас, тем сильнее восхищаюсь, тем интереснее знать, что же вас привело в Вальмон.

— Мне нужно было место гувернантки.

— Зачем? Существует же множество иных возможностей. — Граф говорил так мирно и спокойно, что Лариса вынуждена была сказать правду:

— Других возможностей у меня не было!

— Не поверю! Что у вас там, в Англии, все мужчины разом ослепли? А может быть, вы спустились с Олимпа, чтобы ошеломлять и сводить с ума простых смертных, которые смотрят на вас как на недостижимый идеал?

Упоминание Олимпа рассмешило Ларису. Никто из Стантонов не мог избавиться от греческого античного образца, соответственно которому они, по мнению сэра Боугрейва, и должны были выглядеть.

— Отчего вы улыбаетесь? — быстро спросил граф.

— Семейная шутка, мосье. Вам не понять. Граф секунду подумал и сказал:

— Это, наверное, благодаря тому, что я сказал что-то об Олимпе? У вас внешность греческой богини. И не надо меня уверять, что вы не знали. Вы слишком образованны для этого!

Лариса ничего не ответила. Через некоторое время граф спросил:

— Как вас зовут?

— Стантон. Лариса Стантон.

— Я, как всегда, прав! Я бывал в Ларисе: очаровательный уголок Греции.

— Мой отец считал точно так же.

— Поэтому он вас так и назвал.

— Да, мосье.

— Ну, хорошо. Расскажите мне что-нибудь еще о себе. Зачем ваш отец ездил в Грецию и почему?.. — Он замолк на полуслове. — Mon Dieu![22] Отчего вы так скованны? Наверное, дурная слава в позднем возрасте повсюду опережает меня, даже когда я еду в замок Вальмон? — сказал он.

Озабоченность, звучавшая в его голосе, была настолько притворной, что Лариса не смогла не улыбнуться, как ни старалась.

— Вам следовало бы знать, — строго сказал граф, — что гувернантки никогда не должны доверять сплетням. Они должны верить только своему чутью, чувствам, глазам.

— Именно так я и поступаю, мосье!

— Нет, вы действительно поразительно не похожи на остальных. Я даже думаю, что не следовало бы вам доверять воспитание ребенка: Жан-Пьер около вас будет учиться только прекрасному. А неизбежное столкновение с более омерзительным будет для него слишком тяжелым испытанием.

Ларисе послышались горькие нотки в голосе графа.

— Я действительно намерена обучать мальчика прекрасному. С годами мы становимся мудрее и можем при помощи разума ограждать себя от всего уродливого.

— Вы действительно верите в это? — цинично полюбопытствовал граф.

— Да, я в это верю. От нас самих зависит, позволим мы или нет посторонним испортить все лучшее, что есть у нас в душах, и тем самым разрушить нас изнутри.

Лариса вспомнила, как ее семья столкнулась с невзгодами после смерти отца. Все были расстроены и несчастны, но никто не предался ни озлоблению, ни цинизму.

— Вы так говорите, будто бы вам удалось без внутреннего для себя ущерба перенести жизненную драму.

Лариса обратила внимание на проницательность графа.

— Да, — сказала она. — Но это не так тяжело отразилось на мне, потому что я была не одна.

— Вы были с мужчиной? — нескромно спросил граф.

— Со своей семьей.

— Вам повезло. Моя семья никогда не станет меня поддерживать. — В голосе графа опять прозвучал цинизм.

— Но ссора возникает из-за обоюдной неуступчивости, — не подумав, сказала девушка.

— Раз вы так говорите, значит, не знаете моего отца.

— Не сказала бы, что у него очень легкий нрав. Однако в его жизни есть две большие привязанности: замок Вальмон и Жан-Пьер.

— И одна неутоленная ненависть: я!

Ларисе нечего было сказать, она промолчала.

— Молчите? Где же ваше волшебное средство, при помощи которого можно было бы устранить или укротить эту страшную злобу? Богини, наверное, знают?

— А вы поищите его сами. Поищите, для блага вас обоих.

Лариса удивилась себе: что за чудной разговор она ведет с едва знакомым человеком! Причем это человек, против которого ее предостерегали и который для многих олицетворяет саму необузданность. Еще более странным было то, что Лариса жалела его. Пусть весь Париж лежит у его ног, но вот он приехал к себе домой и знает, что здесь ему не будут рады, встретят враждебно.

Они были уже у самого замка. Когда подошли к мосту через ров, Лариса заметила стоящий у ворот роскошный фаэтон, запряженный парой великолепных лошадей. Кучер был одет в черную с желтым ливрею — такого же цвета, что носили слуги старого графа, однако эта ливрея была добротнее и скроена несколько иначе. У фаэтона стоял еще один человек, судя по виду, личный камердинер графа Рауля. Последний, когда они поравнялись с фаэтоном, нагнулся и взял на руки маленького, белого с коричневым, спаниеля.

— А вот и твой подарок, Жан-Пьер, — сказал граф Рауль сыну.

— Собака! Маленькая собачка!

Мальчик поспешно стал спускаться, граф перехватил его на лету и поставил на землю. Жан-Пьер со всех ног ринулся к камердинеру, который держал спаниеля на поводке.

— Собака! Собака! — вскричал Жан-Пьер и бросился обнимать своего нового друга.

— Он очень любит животных. Как хорошо, что вы купили мальчику этого щенка.

Граф с улыбкой посмотрел на девушку:

— Сказать по правде, его мне самому подарили. Я счел неудобным держать его у себя и привез в Вальмон.

— Он принесет много радости ребенку, если только ему будет позволено держать собаку, — сказала Лариса.

Несмотря на сказанное, Лариса была уверена, что дедушка Жан-Пьера не будет против того, что хочется внуку. Она повернулась к мальчику и склонилась, чтобы погладить пса.

— Un chien, mademoiselle, un petit chien![23] — произнес Жан-Пьер захлебывающимся от радости голосом.

— Давай-ка отведем его в классную и покажем няне. А теперь поблагодари папу за подарок и спроси, как его зовут?

— Я его еще никак не назвал, — ответил граф. — Но поскольку мне его подарили в «Максиме», то кличка «Макс» будет весьма подходящей, да и запомнить легко.

Лариса поняла, что граф хочет разжечь ее любопытство относительно того, кто мог ему в «Максиме» подарить собаку. Не поднимая глаз, Лариса взяла Жан-Пьера за руку и сказала:

— Спасибо твоему папе, большое ему спасибо.

— Merci! Merci![24] — автоматически повторил мальчик.

— А почему бы не сказать это по-английски? — спросил граф.

— Скажи «спасибо» по-английски, — повернулась к ребенку Лариса.

— Good-morn-ing! — ответил Жан-Пьер и, натянув поводок, побежал по ступеням в дом.

— Потрясающие успехи, мисс Стантон! — съязвил граф. Лариса заметила, что его глаза горели и он изо всех сил пытался раздразнить ее.

Лариса была почти уверена, что граф Рауль с отцом сядут к ленчу отдельно, а им с Жан-Пьером накроют в классной. Известие о прибытии графа Рауля привело няню в страшное волнение. Что же касается места ленча, то она сказала девушке, чтобы та с ребенком спускалась вниз:

— Если бы старый граф не желал вашего присутствия, он бы так и сказал. В любом случае вам лучше пойти туда.

— Лучше? — спросила Лариса, хотя и была уверена в ответе.

В гостиной уже сидели мадам Савини вместе со старым графом и графом Раулем. Лариса обратила внимание, что лицо старого графа было холодным, презрительным, до тех пор, пока он не увидел внука. Взгляд его смягчился, он протянул руку, и Жан-Пьер побежал к дедушке через всю комнату:

— Собака! У меня теперь есть собака!

— Да, я слышал об этом, — сказал старый граф, губы его сжались, и он добавил: — Твоему отцу прекрасно известно, что я никогда не позволял заводить в замке собак: от них сплошные неприятности!

— Я полагаю, что мы без труда могли бы держать Макса в детской, — спокойно произнесла Лариса. Граф бросил на нее быстрый взгляд, красноречиво указавший на неуместность ее вмешательства в разговор, и хотел было что-то сказать, но в этот момент объявили о начале ленча.

Стол был накрыт в большой Баронской столовой. Жан-Пьер, по обыкновению, был целиком занят едой и ни на что более не обращал внимания.

Чувствовалось, что отношения между отцом и сыном натянуты, хотя граф Рауль держался очень свободно. Не вызывало сомнений и то, что мадам Савини рада обществу молодого графа.

— Как долго мы тебя не видели, Рауль, — сказала она. — Здесь, в Вальмоне, мы как будто отделены от Парижа тысячами миль. Никто не сообщает нам, как там дела. Ты все развлекаешься?

— Конечно же, тетя Эмилия, в Париже очень весело. В городе много гостей, и все они ждут чисто парижских развлечений.

— А это, насколько я догадываюсь, связано с тратой денег? — сказал старый граф.

— Естественно, отец, — ответил граф Рауль, — театры, рестораны, кафешантаны, «Фоли Бержер» — все очень дорого!

Лариса увидела, что гримаса омерзения исказила лицо старого графа. Это заметил и граф Рауль, потому что он быстро сказал уже совсем другим тоном:

— Однако, отец, я приехал не для того, чтобы говорить о Париже, который, как известно, всегда раздражал тебя. Я здесь также не для того, чтобы поражать тебя рассказами о своих выходках. Я приехал с тем, чтобы рассказать тебе, как можно получить много денег.

— Получить много денег?! — воскликнул старый граф.

— Да, у меня есть предложение, которое, я думаю, заинтересует тебя.

На лице сына было очень серьезное выражение. Ларисе показалось, что граф Рауль начнет рассказывать о деле сейчас, за столом, потому что это был верный способ заставить отца выслушать его. Судя по всему, дело было серьезным, и граф Рауль хотел, чтобы тетка поддержала его.

— И в чем же оно состоит? Что ты предлагаешь? — спросил старый граф.

— Из поколения в поколение мы здесь делаем вино. Когда-то мы производили в имении и небольшие количества шампанского. Но последние пятьдесят лет изготавливают только обычные вина.

— Отличные вина, отборные! — агрессивно заметил старый граф.

— Да, это так, отец. Но, насколько тебе известно, с каждым годом шампанское становится все более и более популярным. Сейчас у меня есть возможность приобрести винный завод по изготовлению шампанского. — Граф Рауль не отрываясь смотрел отцу в глаза. — Это неподалеку от Эперне, который известен как «край шампанского». Раньше там делали шампанское лучшего качества. Но заводом управляли неразумно, владелец умер, а его семья не хочет более вести дело. В течение недели за мной закреплено исключительное право приобретения участка в пятьсот акров!

После некоторого молчания старый граф сказал:

— Никак не возьму в толк, что ты с ним намерен делать?

— Я думаю, что мы кое-что сможем там сделать, отец. Я думаю, что это блестящее помещение средств, которые очень быстро окупятся. Мои друзья хотят оказать мне услугу, они помогут купить завод за разумную цену, урожай уже этого года покроет львиную долю первоначальных издержек.

Старый граф молчал. Граф Рауль заговорил вновь:

— Я привез с собой чертежи, бухгалтерские отчеты и экспертные оценки потенциала винного завода на ближайшие пять лет.

Старый граф не проронил ни слова, его лицо ничего не выражало. Граф Рауль продолжал:

— Спрос на шампанское на мировых рынках возрастает. В прошлом году было продано около двадцати пяти миллионов бутылок. Сейчас на экспорт уходит только двадцать процентов продукта. Крупнейший импортер шампанского — Великобритания, за ней идет Россия!

— А кто его пьет? — неожиданно спросил старый граф. — Безумцы и расточители вроде тебя! Прожигатели жизни, моты, картежники! Мне, как и всякому приличному французу, вполне достаточно обычного вина. Я буду пить то, что пил мой дед и дед моего деда.

— Ты можешь пить все, что тебе нравится, но отчего бы не поправить семейные финансы, которые, как ты сам всегда говорил, пошатнулись? У нас есть шанс приобрести завод в самом центре региона, производящего шампанское, с полной гарантией реализации продукта, предоставленной еще до сбора урожая?

— Нет! — холодно ответил старый граф. Его лицо утратило прежнюю безучастность. — Неужели ты думаешь, что я последую твоим обезьяньим прожектам? Что я допущу, чтобы меня ассоциировали с людьми, которых ты называешь своими друзьями? Что я доверю тебе деньги Вальмонов, сбереженные мною от того, чтобы они утекли сквозь твои пальцы и были выброшены в парижские клоаки?

Старый граф откинулся на спинку кресла.

— Больше мне нечего сказать, — закончил он ледяным голосом.

— В этом случае, отец, мне придется купить завод самому!

Эти слова как будто парализовали старого графа. Взгляды отца и сына встретились, старый граф через силу спросил:

— Как это тебе удастся?

— Я займу деньги под обеспечение моим будущим наследством. Ты не сможешь помешать мне!

Судорога гнева искривила лицо старого графа. Ларисе показалось, что он скажет сейчас что-нибудь резкое или даже ударит сына. Но старый граф промолчал. Так же молча он встал и вышел.

Позже, после того как Лариса отвела Жан-Пьера в классную, она отправилась, по обыкновению, в гостиную мадам Савини. У нее теперь установилась привычка: поговорить часок с пожилой женщиной, пока мальчик спит. Мадам Савини ожидала ее, сидя на своем обычном месте и вытирая глаза маленьким муслиновым платочком.

— Не расстраивайтесь, мадам, — сочувственно произнесла девушка.

— Всегда одно и то же, — убитым голосом сказала мадам Савини. — Как только Рауль приезжает домой — а мне его так хочется видеть, — они с отцом устраивают эти жуткие ссоры, которые я не в состоянии выносить.

— Не убивайтесь так, — сказала Лариса и села рядом с мадам Савини.

— Глупо с моей стороны плакать, но я не переношу злых голосов и жестоких слов. Мой брат всегда был таким, если ему кто-нибудь перечил.

— Хорошо, что мы живем не в старину, когда бы он, будучи королем, мог сказать: «Отрубите ему голову!»

Мадам Савини попыталась улыбнуться:

— Вы правы! Именно так бы он и поступил с бедным Раулем.

— Кто это говорит обо мне? — раздался голос из-за двери, и в комнату вошел граф Рауль. — Вы напоминаете заговорщиц, — сказал он, подходя ближе. К ленчу граф сменил дорожный костюм и сейчас выглядел необычайно элегантно. Дело было даже не в костюме, который ничем особенным не отличался, а в манере носить его, да и сам он был настолько переполнен жизненной энергией, что, казалось, предметы, которых он касался, тоже оживали.

Лариса встала.

— Я покидаю вас, — мягко сказала она мадам Савини.

— О нет, дорогая моя, не уходите, — попросила пожилая женщина.

— Если это из-за меня, мисс Стантон, то я стану чувствовать себя виноватым, — сказал граф и, сев в кресло, наклонился к своей тете: — Не могли бы вы повлиять на отца, тетя Эмилия? Представился на самом деле грандиозный шанс. Я рассчитывал, что это предприятие примирит нас. Он постоянно жалуется на нищету, а завод принес бы действительно большие деньги.

— Если бы идею предложил не ты, то он бы еще подумал. Но ты же знаешь, как он относится ко всему, что от тебя исходит.

— Я его давно не видел и успел забыть, каким он может быть злым, — вздохнул граф Рауль. — Но так же невозможно, чтобы в наше время у отца с сыном не прекращалась средневековая междоусобица.

— Твой отец с годами не меняется.

— Не вижу в этом ничего утешительного. Я желаю купить винный завод и куплю его!

— Но как? — спросила мадам Савини.

— Я раздобуду денег: выпрошу, займу, украду, как это мне приходилось делать в прошлом.

— Вы абсолютно уверены в успехе? — спросила Лариса.

— Я многое знаю о шампанском, — ответил граф Рауль. — И не только потому, что я его пью!

— Когда впервые открыли способ его приготовления?

— Шампанское вино, известное под названием «витисвинифера», изготавливалось на территории Европы еще во времена финикийцев. — Граф улыбнулся и добавил: — Вам никто не говорил, что начало изготовления этого вина, неразрывно связанного с развлечениями, фривольностями и прекрасными женщинами, было положено монахом?

— Монахом? — удивленно воскликнула Лариса.

— Он был бенедиктинцем, и звали его преподобный отец Периньон. В тысяча шестьсот шестьдесят восьмом году он был назначен главным келарем монастыря Отвиль, на горе Реймс.

— Как удивительно!

— Ему пришло в голову, что можно заставить вино играть, и он начал эксперименты, продолжавшиеся двадцать лет.

— И преуспел?

— В тысяча шестьсот девяностом году он добился своего, получив первую бутылку игристого шампанского.

— Должно быть, ему были благодарны многие люди.

— Еще как благодарны! Шампанское получило стремительное распространение при регенте Филиппе, герцоге Орлеанском! Оргии в Пале-Рояле пользовались не менее дурной славой, чем мои приемы! — Граф Рауль обезоруживающе улыбнулся и продолжал: — На празднике, устроенном неподалеку от Парижа герцогом де Вандомом, двенадцать девушек, наряженных вакханками, то есть едва одетых, поднесли каждому гостю по бутылке шампанского, сделанной в виде груши!

— Им понравилось? — спросила Лариса.

— К концу праздника можно было объявить о триумфе шампанского во Франции! Аббат де Шалью писал: «Какой дивный огонь! Он непосредственно изо рта проливается прямо в сердце!».

Лариса захлопала в ладоши:

— Какой успех! Шампанское не только согревало грудь, но и наполняло карманы.

— Если бы у меня были собственные деньги, я помогла бы тебе купить завод, Рауль, — сказала мадам Савини.

— Я знаю, тетушка Эмилия. Вы всегда любили меня и находили оправдания самым омерзительным моим поступкам!

— Я не верю этим россказням о тебе, — сказала она нежно.

— Можно спокойно верить большинству из них! Но я взрослею, меня интересуют теперь не только пустопорожние развлечения Парижа. Да, глупо было надеяться, что отец купит мне завод и даст возможность управлять им.

— Что же теперь?

— Куплю его сам. Куплю, хотя это и не так просто. Правда, он не станет сразу, как я хотел, частью имения Вальмон.

После недолгой паузы мадам Савини спросила дрожащим голосом:

— Тебе до сих пор небезразличен Вальмон?

— Безразличен? Но он мой и часть меня самого. Это совершенно определенно, тетя Эмилия. Что бы там ни говорил отец, но когда-нибудь я буду здесь жить. Когда-нибудь он вновь станет мне родным домом.

Глава 5

Переодевшись к обеду, Лариса зашла в классную комнату. Там она встретила няню. Женщины обменялись понимающим взглядом.

— Они разговаривали в течение всего этого времени, начиная с полудня, — тихим голосом сказала няня.

Было совершенно ясно, кого она имеет в виду. Так как Лариса вопросительно смотрела на собеседницу, та продолжала:

— Я думаю, положение слегка улучшилось. Бернард только что сказал мне, что граф Рауль попросил у отца ящик вина из погребов замка. Старый граф подарил ему вино урожая тысяча восемьсот семьдесят четвертого года, которое у нас пьют по торжественным случаям.

Ларисе уже было известно, что Бернардом звали личного камердинера старого графа, пользующегося у своего хозяина особым доверием. Он сообщал графу обо всем происходящем в имении, отмечая все улучшения в ведении хозяйства.

— Хотелось бы надеяться, что вы правы, — сказала Лариса.

Девушка пыталась догадаться, согласится ли старый граф на покупку винного завода. Судя по тому, как он вел себя за ленчем, трудно было предположить благоприятный исход дела. В то же время она была уверена, что граф Рауль может быть весьма настойчивым.

— Если бы только в доме был мир! — Няня говорила полушепотом. Вытерев глаза, она добавила: — Когда сегодня меня навестил граф Рауль, он сказал: «Мне хочется, няня, снова вернуться в детство, чтобы мне было столько лет, сколько сейчас Жан-Пьеру. Вы бы за меня принимали все решения. Как было бы легко!»

Каждое воспоминание о графе Рауле было очень дорого старой няне, она поспешно вышла из классной, чтобы скрыть нечаянные слезы.

Из вкусных блюд, поданных к ужину, Лариса съела совсем немного. Она не была голодна и к тому же переживала из-за драмы, разыгравшейся в имении. Она пыталась убедить себя в том, что все происходящее ее не касается, но не сопереживать не могла. Лариса гнала от себя эти мысли, отчетливо осознавала необходимость рассказать старому графу правду о Жан-Пьере. И здесь непременно возникал вопрос: сделает ли данное откровение графа мягче или, напротив, еще более ожесточит его по отношению к сыну.

Закончив ужинать и закрыв дверь за Сюзанной, унесшей посуду, Лариса взяла книгу и принялась за чтение. Но она не могла сконцентрировать свое внимание на написанном. Не вставая с места, девушка долго сидела над раскрытым томом в раздумьях.

В дверь постучали.

— Войдите!

На пороге возник лакей:

— Мосье желает переговорить с вами в Голубом кабинете, мадемуазель!

— Сейчас спущусь, — ответила Лариса.

Она отправилась к себе в спальню, чтобы поправить прическу и взять носовой платок. На ней было тонкое муслиновое платье, которое она сама сшила. По белому полю были рассыпаны маленькие голубые цветочки, талию перетягивал голубой пояс, платье удивительно подчеркивало цвет ее глаз. Лариса быстро взглянула на свое отражение в высоком зеркале и заспешила вниз по лестнице, заметив, что со стороны старого графа довольно странно было вызвать ее в Голубой кабинет, тогда как он привык сидеть в гостиной. Голубой кабинет представлял собою небольшую комнату, великолепно отделанную и выдержанную в голубых с золотом тонах. Преобладание этих цветов в убранстве было не случайным, а имело своей целью создать фон для коллекции севрского фарфора, расставленной по столам с эмалевыми инкрустациями. Лариса вспомнила, что лакей не назвал имени желавшего ее видеть. Следовательно, может быть, ее ждет граф Рауль. Лариса вошла в кабинет и увидела, что находящийся в нем мужчина повернулся в ее сторону, оторвавшись от окна. Девушка не ошиблась.

Она стояла у двери, почти на пороге. В этот момент она не думала о том, насколько молодо, свежо и привлекательно она выглядит. Голубизна стен оттеняла золото ее пышных волос, глаза девушки, взволнованные и немного тревожные, встретились с глазами графа Рауля. Он на мгновение задержал на них взгляд, а затем произнес:

— Мне бы хотелось поговорить с вами. Не станете возражать, если мы выйдем на воздух? Сегодня теплый вечер.

Тон графа был неожиданно серьезным, и она, не пророни ни слова, медленно и неохотно двинулась к высокому окну, которое он распахнул, чтобы можно было выйти на террасу. Отсюда по маленькому пешеходному мостику они перебрались через ров и пошли вниз по тропинке, ведущей в сторону регулярного парка. Двигаясь в тени деревьев, они удалялись от дома в направлении, как догадалась Лариса, греческого храма, располагавшегося в конце длинной аллеи, за фонтанами.

Идя рядом с графом, Лариса почему-то не испытывала неловкости от молчания. Никто не проронил ни звука с того момента, как замок остался позади. Наконец они подошли к скамейке возле живой изгороди из тиса, неподалеку от которой помещалась белая статуя; сверху возвышался храм.

Граф остановился и жестом пригласил девушку сесть. Затем опустился на скамью рядом с ней. Оба посмотрели вниз, где в золотых отблесках солнца, только что закатившегося за горизонт, виден был замок. Он был похож на драгоценное украшение тонкой работы. Казалось, все эти совершенные пропорции, купола, резьба по камню, переливчатые окна, отражающиеся в пруду, — нереальны, что это сказочный мираж. Граф сидел молча, до тех пор пока Лариса робко не произнесла:

— Почему бы вам… не согласиться с отцом?

— Жениться вторично?

— Карл Второй сказал: «Англия стоит мессы». Может быть, Вальмон стоит женитьбы?

— Только не по его выбору! Нет, никогда, никогда больше! — нервно сказал граф, и Лариса поняла, что первая женитьба не только обернулась несчастьем, но воспоминания о ней мучают его до сих пор.

— Мне… жаль, — пробормотала девушка.

— Меня? Я не нуждаюсь в вашей жалости!

— Не только вас, но и Вальмон в целом. Он так прекрасен! Этот дом построен для счастья, которое остается найти.

После недолгого молчания граф сказал:

— Мне страшно!

— Почему?

— Происходит что-то странное и непонятное. События развиваются неожиданно и непредсказуемо.

Лариса подождала, не скажет ли он что-нибудь еще, и спросила:

— Скажите, что же страшит вас?

— Когда мы встретились сегодня утром и я обругал вас за то, что Жан-Пьер испугал мою лошадь, что вы обо мне подумали?

Девушка улыбнулась:

— Я подумала, что вы такой… как я предполагала.

— Вы знали, кто я?

— Да, конечно. Кто бы мог еще так выглядеть!

— «Так» — это как?

Лариса почувствовала, что ответить на вопрос графа весьма затруднительно. Она подумала о его красивой внешности. Но в то же время это была внешность дьявола! Девушка ничего не сказала.

— В общем-то я и сам могу представить, чем показалось вам мое появление. И все же вы меня узнали?

— Да.

— И я вас узнал.

Лариса удивленно взглянула на него:

— Как вам это удалось? Вы же ничего не знали о моем существовании. Вам и в голову не могло прийти, что я здесь.

— Тем не менее, я узнал вас. Я всегда знал, что в этом мире живет одна девушка и она выглядит именно так!

— Боюсь, что не понимаю вас, мосье.

— Я сам себя недостаточно хорошо понимаю. Тем более трудно все это выразить словами. Я всегда знал, что вы где-то есть, и когда я увидел вас, то понял, что это вы!

Лариса смотрела на него в изумлении, граф повернул голову и заглянул ей в глаза:

— Когда я увидел вас, прижавшую к себе Жан-Пьера, то понял: нашел то, что так долго искал.

Звук его голоса произвел на Ларису гипнотизирующее действие: она не могла двинуться с места.

— Искал, может быть, не совсем осознанно, искал, неизменно встречая на пути одни разочарования, искал, сам отчетливо не представляя кого. Искал вас!

У Ларисы перехватило дыхание, усилием воли она оторвала взгляд от его лица и посмотрела вниз, на замок.

— Мне кажется, — рассеянно проговорила она, — вам всего лишь показалось, вы находитесь во власти собственного воображения.

— Именно таким образом я пытался убедить самого себя, но в действительности все по-другому. — Он помолчал и добавил: — Возможно, мы встречались в предыдущей жизни. Возможно, вы каким-то тайным образом поселились в самом сокровенном уголке моего сердца. Я не знаю. Не понимаю. Я хочу, чтобы вы мне объяснили.

Лариса вспомнила свой разговор с Ники о перевоплощении. И вот вновь она столкнулась с этой идеей. Теперь она показалась нереальной: так, всего лишь недосказанная теория.

— Я не в состоянии… вам объяснить.

— Интересно, что вам рассказывали обо мне?

— В поезде я встретила женщину, модистку по имени мадам Мадлен, которая рассказала мне о… ваших приемах.

— Предостерегла вас от меня?

— Д-да.

— Могу себе представить, что она вам наговорила. Но теперь, когда вы видите меня в собственном доме, что вы теперь обо мне думаете?

— Мне… жаль вас. В то же время у вашего отца, наверное, есть некоторые основания осуждать… тот образ жизни, который вы ведете.

— У него есть все основания, но он сам меня вынудил, — с горечью в голосе произнес граф. — Вы не понимаете: у меня не было выбора, я должен был слепо подчиняться.

Лариса вспомнила рассказ няни о том, как графа в двадцатилетнем возрасте загнали в угол, заставив против собственной воли жениться. Она захотела как-то помочь этому человеку, который сидел рядом на скамейке:

— Неужели вы не можете убедить своего отца забыть старое и начать все сызнова? Ссора мучает не только вас, она мучает всех в замке.

— Я знаю. Это мои близкие люди. Мои, потому что большинство слуг замка живут здесь из поколения в поколение. Они такие же члены семьи, как и те, в чьих жилах течет кровь Вальмонов.

— Могу вас понять.

— Но мой отец скуп абсолютно во всем. Недавно я тайно посетил наши винные заводы и фермы. Производства безнадежно устарели. Он не покупает современного оборудования. У нас неэкономичные способы хранения. Все имение нуждается в реконструкции. Нужны новые здания, большее число рабочих.

Граф говорил с воодушевлением, но внезапно умолк.

— Что проку в рассуждениях? Отец стар, он не станет меня слушать, — сказал граф.

— Няня считает, что вроде бы сегодня все пошло на поправку. Говорят, отец подарил вам ящик лучшего вина.

— Это я сам попросил, но не для того, чтобы его порадовать, а потому, что хочу пить вино своей земли.

— Отец был доволен?

— К моему удивлению, он подарил мне «74» — наше лучшее, запас его совсем мал. Это выдержанное вино может удовлетворить вкус самого придирчивого знатока.

— Наверное, это хороший знак? Может быть, он и согласится теперь купить вам винный завод.

— Завтра мне нужно ехать в Париж, но послезавтра вернусь. У меня в запасе пять дней, в течение которых нужно раздобыть деньги на покупку, если отец их все-таки не даст.

— Может быть, у него на самом деле нет денег?

— Ему ничего не стоит занять их в банке.

Граф оторвался от созерцания замка и повернулся к девушке.

— Давайте поговорим теперь о вас, — сказал он уже совсем другим тоном.

— Боюсь, мне пора возвращаться, — быстро ответила Лариса.

— Убегаете? Боитесь меня?

— Не знаю… Пожалуйста, не пугайте меня.

— У меня нет желания пугать вас. Просто я хочу сказать вам, что вы невероятно хороши и не похожи на всех остальных женщин, с которыми мне приходилось быть знакомым.

Он смотрел ей в глаза, она не в силах была отвернуться.

— Знаю, что звучит банально, но это правда. Вы — необыкновенная, и наша встреча — нечто необыкновенное.

— Отчего вы так уверены? Здесь в парке… все кажется нереальным. Потому что вечер и потому что…

— …мы вместе! — тихо закончил за нее граф. — Вы знаете, где мы сидим, Лариса?

Он в первый раз назвал ее по имени. Ей почему-то не захотелось возражать.

— Храм, возвышающийся перед нами, — это святилище Венеры, а статуи вокруг — ее изображения в различных обличьях, в которых она известна людям. Там, позади нас, — Афродита. Это моя любимая скульптура с детства. Поэтому я и привел вас сюда, чтобы мы могли говорить под сенью Афродиты, греческой богини любви.

Его голос замедлился. Ларисе сделалось жутко. Она испытала ощущение, как будто разряд электричества пробежал по телу.

— Мне не следует… слушать вас.

— Почему?

— Я обещала маме не слушать комплиментов и не верить ничему, что мне будут говорить французы.

— Дельный совет! Но к нам он не относится.

— Почему?

— Потому что, как я только что сказал, это особый случай!

Глубина и тепло его голоса заставили девушку дрожью откликаться на каждое слово. У нее возникло ощущение, будто граф прикасается к ней, хотя он сидел не двигаясь.

— Лариса, вас кто-нибудь целовал?

— Нет… конечно, нет!

— Значит, я буду первым. Нам было предопределено свыше встретиться и принадлежать друг другу. — Его голос стал еще более тихим. — Но поскольку то, что между нами происходит, так не похоже ни на что случавшееся прежде со мной или вами, моя прекрасная маленькая Афродита, я не стану сегодня целовать вас.

Граф смотрел на ее губы. Лариса испытывала странное, незнакомое доселе ощущение, от которого она вся дрожала. Оно было так сильно, что граничило с чувством боли. Граф неожиданно встал:

— Пойдемте, я провожу вас назад.

Лариса автоматически последовала за ним. Обратный путь они проделали в таком же молчании, в котором поднялись сюда, к статуе Афродиты. Лариса чувствовала, что в отношении к ней графа есть нечто необъяснимое, но сильное, заставляющее девушку следовать его воле. Если бы граф сейчас обнял ее, Лариса, вероятно, и не противилась бы, но он был сдержан.

Они подошли к пешеходному мостику. Окно в Голубом кабинете по-прежнему распахнуто. Дневной свет померк, наступили сумерки. В темном небе зажигались первые звезды. Граф остановился и посмотрел на Ларису. Она глядела на него широко раскрытыми глазами, в которых угадывалась легкая тревога.

— В вас есть все, о чем может мечтать и чему может поклоняться любой мужчина.

Лариса ощутила трепет во всем теле.

— Я погуляю по лесу и буду думать о вас, — сказал ей на прощание граф. — Мне кажется, что и вы будете обо мне думать. Это все, чего я хочу от вас в эту минуту, — чтобы вы обо мне думали. Обещаете?

— Трудно было бы поступить иначе, — прошептала она.

— Только этого и прошу. Спокойной ночи, моя маленькая богиня. Мы встретились, это первый шаг.

С этими словами он взял ее руку и поднес к губам, девушка ощутила его горячий и жадный поцелуй. Прежде чем она успела испугаться, он повернулся и зашагал через лужайку, в лесную тень. Когда граф скрылся из виду, Лариса перешла через мостик, вбежала в замок и поспешила к себе.

В ее голове все перемешалось. Она не могла ни о чем думать. Она даже не могла толком понять, что случилось. Это было так неожиданно. Лариса даже вообразить себе такого не могла, это было, по словам графа, нечто особенное, ни на что не похожее, невообразимое.

Как ему удается быть столь серьезным и в то же время тем, кого называют «мосье Дьявол»? Последнее, впрочем, не имеет значения, если он говорит правду. Но можно ли ему верить? Она вспомнила, как ее предостерегала мама, вспомнила разговор с Ники, вспомнила пророчество мадам Мадлен о том, что случится катастрофа, если Лариса встретится с графом Раулем.

Она пришла в свою спальню и села, чтобы обдумать происшедшее, попытаться разобраться в нем. Допустим, с его стороны это любовь. Но разве она такая? Лариса представляла все иначе. Он говорил ей комплименты, но они не пугали и не смущали ее. От его слов по телу пробегала дрожь. Не потому, что слова сами по себе много значили, а потому, что за ними скрывалось нечто глубокое и страстное, невыразимое никакими словами.

Лариса внезапно почувствовала себя очень юной, неопытной, лишенной жизненной мудрости. Ну что она знала о любви, если это и в самом деле любовь? Откуда она могла знать, что обычно говорит человек наподобие графа Рауля, когда встречает понравившуюся ему женщину? Наверное, в беседе с ней он применил самые замысловатые приемы, которые заинтриговали ее и привели в волнение. Он, несомненно, и раньше успешно их использовал.

Но потом она решила, что это не так. Не похоже на увертюру очередного флирта, исполненную опытным сердцеедом. Не вызывало сомнений, что он говорил искренне. В его голосе отчетливо слышалась боль, причины которой она не могла объяснить. Лариса закрыла лицо руками. Щеки пылали. Сердце с момента разговора с графом продолжало сильно биться. Ничего подобного раньше ей не приходилось испытывать. «Что со мной?» — спрашивала она себя и не находила ответа.

Лариса легла в постель, но не могла заснуть и все думала о графе Рауле. Зная, что и он думает о ней, девушка не могла отделаться от воспоминаний о его облике. «Мне нужно быть разумной!» — решила Лариса.

Но она знала, что в чувствах, пульсировавших в ней, в хаосе, объявшем сознание, не может быть ни капли рассудка. В смятении она протомилась без сна до утра, быстро поднялась и вышла из спальни в надежде увидеть его еще раз.

Лариса вывела Жан-Пьера на прогулку ранее обычного. Она пыталась убедить себя в том, что сделано это было, потому что день стоял солнечный и ребенку полезно в такую погоду подышать свежим воздухом. Но в глубине сердца она знала, что хочет встретить графа Рауля. Когда они с Жан-Пьером, ведущим на поводке Макса, вышли на главную лестницу, то увидели старого графа, принимающего трость из рук лакея. Он посмотрел на них и слегка улыбнулся внуку.

— Макс идет на прогулку, дедушка.

— Вижу, вижу. Хорошо ли ведет себя этот пес? — Граф посмотрел на Ларису.

— Очень хорошо, мосье, — ответила она. — Жан-Пьер очень его любит.

— Тогда присматривайте, чтобы он ненароком не испортил что-нибудь в моем доме, — наставительно, но дружелюбно заметил граф.

— Мы нигде не спускаем его с поводка, только в классной, мосье, — быстро ответила Лариса.

Граф взял внука за руку, они вместе вышли наружу и стали спускаться по внешней лестнице.

— Это Вальмон, твой дом, Жан-Пьер, — сказал он взволнованно. — Парки — твои, земля — твоя, все здесь принадлежит тебе!

— Максу хочется побегать, мадемуазель, — сказал мальчик, явно не слушая деда.

— Ему можно будет побегать, когда мы придем в лес, — сказала Лариса. — А ты послушай, что говорит дедушка.

— Он еще слишком мал, чтобы понять, — сказал граф. — Но в один прекрасный день он поймет.

Граф выпустил руку Жан-Пьера и пошел прочь, медленно, сохраняя безукоризненную осанку.

«Как он похож на солдата, идущего в бой», — подумала Лариса.

Жан-Пьер с Максом убежал куда-то в другую сторону, и она быстро последовала за ним. Время тянулось медленно. Трудно было сосредоточиться на Жан-Пьере, рассказывать ему истории, стараться, чтобы он запомнил хоть что-нибудь из услышанного. Лариса поймала себя на том, что представляет графа Рауля так ясно, как будто тот находится вот здесь, рядом с ней. Девушка вспомнила их вчерашний разговор и с ужасом поняла: ей хотелось, чтобы граф ее поцеловал. «Как я могу предаваться столь возмутительным желаниям?» — спросила она себя. Рассудок, казалось, покинул ее, Лариса не могла думать ни о чем, кроме выражения его глаз и голоса, пробудивших в ней странные ощущения.

В конце концов, когда Жан-Пьер поужинал и Сюзанна повела его в спальню, Лариса отправилась к себе. Она решила переодеться, сменив дневное платье на одно из тех, муслиновых, которые шила сама. Она разложила его на постели и собиралась умыться, когда в дверь внезапно постучали и, прежде чем девушка успела ответить, в комнату вошла няня.

— В чем дело? Что случилось? — воскликнула Лариса. В ответ няня захлопнула за собой дверь и разразилась глубокими, удушающими, старческими рыданиями.

— Да в чем же дело? Кто вас расстроил? — Она подхватила няню под руки и усадила в кресло. Опустившись рядом на колени, она попросила: — Расскажите. Пожалуйста, расскажите мне. Я не могу вас видеть такой несчастной.

— Мой мальчик! Мой бедный мальчик! — рыдала няня.

— Произошло… несчастье?

Лариса знала, кого няня называет обычно «своим мальчиком», и почувствовала, как ледяная рука как бы сжала ее сердце. Стало трудно говорить.

— Ну, кто бы мог подумать… поверить, что отец сможет задумать такую жестокость?

Лариса внезапно успокоилась.

— Что же сделал старый граф?

— Я не могу вам… сказать, — продолжала рыдать няня. — Этого никто не должен знать… но мой мальчик! Мой бедный мальчик!

Лариса набрала воздуха, взяла няню за руки и опустила их, открыв ее лицо.

— Говорите, — сказала она почти грубо. — Расскажите, что случилось! Я должна знать!

Слезы катились по щекам няни, губы ее дрожали:

— Бернард… похвалялся. Я слышала, но он меня не видел.

— Что сказал Бернард?

— Я не могу… вам сказать, — прошептала няня. — Может быть, это и неправда. Мой мальчик! Мой мальчик! Я его так люблю!

— Скажите мне, что вы услышали! — сказала Лариса голосом, которым отдают приказ.

Няня пыталась было высвободить руки, но не смогла. Ларисе уже показалось, что ничего не удастся добиться, но внезапно няня сдалась. Новый поток слез хлынул из ее глаз.

— Вино! — простонала она. — Вино отравлено!

Лариса отпустила нянины руки и изменившимся голосом спросила:

— Старый граф хочет его убить?

— Он всегда его ненавидел! — пробормотала няня. — Но я никогда не думала, что человек может убить… своего сына!

Лариса встала. Сперва она не могла поверить, что услышала это не во сне. Неслыханно! Невозможно! В голове не укладывалось, чтобы такой человек, как старый граф Вальмон задумал убийство собственного сына. Потом она вспомнила фанатические нотки его голоса: «Жан-Пьер займет мое место. Вальмон будет принадлежать ему!». Он просто сошел с ума! Но это не спасет графа Рауля! Она поняла, что нужно делать, и повернулась к рыдающей женщине:

— Послушайте, няня. Я хочу спасти графа Рауля, и вы мне в этом поможете!

Няня перестала плакать и взглянула на Ларису.

— Что я… могу сделать, мадемуазель?

— Я еду в Париж. Я предупрежу его. Никто не должен знать об этом. Если я возьму из конюшни лошадь, об этом доложат старому графу?

Няня еще судорожно всхлипывала, но уже почти что успокоилась:

— Спросите на конюшне Леона. Ему можно доверять. Не говорите, куда едете. Главный конюх уже ушел домой, присматривать остался один Леон с мальчиками-помощниками. Скажите ему, что хотите покататься.

— Так и сделаю, а вы скажите Сюзанне и горничной которая прибирается в моей спальне, что у меня разболелась голова и я просила меня не тревожить.

С этими словами Лариса подошла к гардеробу и вынула платье для верховой езды. Свое собственное она оставила дома, передав его Синтии: оно было уж слишком старым и изношенным. Это же, скроенное по новому фасону, принадлежало матери, ему не было и четырех лет. Оно вполне годилось для лета. Платье было черного цвета, с белым воротничком. Широкая юбка, ниспадающая с луки седла до самого стремени, очень элегантна. Платье сидело на ней прекрасно. Шляпа с высоким верхом, в которой матушка ездила на охоту, тоже выглядела весьма прилично.

Лариса зачесала волосы назад и заколола их в тугой пучок, чтобы они не растрепались от быстрой езды. Затем вытащила из выдвижного ящика кошелек, взяла перчатки и подаренный отцом на день рождения стек с серебряным наконечником.

Няня застегнула ей на спине лиф и теперь стояла, разглядывая девушку. Слезы вновь потекли по ее щекам.

— Теперь нужно уехать из замка незамеченной.

— Я покажу вам дорогу.

Они крадучись вышли из спальни, убедившись, что снаружи никого нет. Няня заперла дверь и положила ключ себе в карман. Стараясь неслышно ступать, женщины двинулись по коридору. Лариса поняла, что няня ведет ее в нежилую часть замка. После долгого, как показалось, пути они достигли северного крыла здания, где няня выпустила Ларису через дверь, от которой было совсем недалеко до конюшен.

— Спросите Леона, — прошептала няня. — И пусть le Bon Dieu[25] благословит и хранит вас.

— Молитесь за то, чтобы мне удалось разыскать графа Рауля вовремя, — также шепотом ответила девушка. Затем повернулась и бегом пустилась к конюшням.

Через четверть часа она мчалась полями по направлению к Парижу. Все вышло на удивление просто. Леон не удивился ее желанию покататься. Он оседлал для Ларисы резвого скакуна, и она сразу поняла, что конь сможет легко идти под ней и в то же время ей не составит труда управлять им.

Лариса неплохо ездила верхом. Лошади старого графа были более породистыми, чем те, которых мог позволить себе ее отец даже в дни относительного благополучия. Если бы она не была так обеспокоена неизвестностью предстоящего и судьбой графа Рауля, то непременно получила бы удовольствие от езды на таком прекрасном животном, отлично объезженном и послушном. В этот момент для нее важно было только одно — добраться до Парижа и найти там графа. И при этом желательно не опоздать! Она не могла даже подумать о нем как о мертвом! Он был таким необыкновенно живым. Она вспомнила его проникновенный голос, обращенный к ней прошлым вечером, ощущение его поцелуя на руке!

Она ничего больше не видела перед собой, кроме его выразительного лица, радостного и оживленного, ниспадающих на лоб темных волос, легкой улыбки, играющей на его губах. Она познакомилась с ним только вчера, но сегодня казалось, что граф всегда был в ее мечтах, в ее жизни. Он прав: им было уготовано свыше встретить друг друга! Это судьба, и, возможно, судьбе угодно, чтобы Лариса его спасла!

Девушка пришпорила коня: нужно спешить! Она должна успеть!

Ей был известен адрес графа Рауля. Мадам Савини, рассказывая о различных районах Парижа, заметила, что Елисейские поля являются наиболее модным местом жительства.

— Нет необходимости говорить, что Рауль живет именно там, — не без гордости сказала тогда мадам Савини. — В доме номер двадцать четыре, сразу за фантастически роскошным особняком, построенным для маркизы де Права.

Лариса никогда не слышала о самой развратной, изощренной знаменитой куртизанке времен Второй империи, гремевшей на весь Париж своими скандалами до немецкой оккупации 1871 года. Но она твердо запомнила номер дома графа. Девушка была уверена, что ей не составит особенного труда разыскать Елисейские поля, когда она приедет в город. Но в предместьях оказалось больше улиц и перекрестков, нежели могла себе представить Лариса, поэтому ей часто приходилось спрашивать дорогу. Наконец она выехала к Елисейским полям, увидев перед собой залитый светом проспект, убегавший вниз, к площади Согласия.

Теперь уже несложно было отыскать требуемый номер. Она оставила коня на попечение первого же оборванного мальчишки, который вызвался его подержать. Девушка позвонила в железный колокольчик, висевший возле внушительной двери, и нетерпеливо потянулась за дверным молотком. Дверь отворил слуга в ливрее Вальмонов.

— Я хочу видеть графа Рауля.

— Его нет дома, мадам.

— Нет дома? — Хотя Лариса и предполагала такой поворот в развитии событий, но все же это было ударом. — Где же он?

Она знала, что он устраивает прием, он говорил ей об этом, но Ларисе показалось, что этот вечер будет проходить дома.

— Точно не знаю, мадам, где в настоящее время может находиться мосье. Однако я полагаю, что он сперва направился в «Фоли Бержер», а оттуда поедет в «Максим».

— Вы уверены, что я его там найду?

— Почти что полностью, мадам.

— Камердинер графа здесь? — спросила Лариса, вспомнив человека, приезжавшего вместе с ним в замок и приглядывавшего в фаэтоне за Максом.

— Нет, мадам, Анри сейчас нет.

Лариса в нерешительности стояла на пороге. Что делать? Ждать графа Рауля? Но если у него прием, он может выпить подаренное вино.

— Когда граф вернулся сегодня утром из имения, — сказала она слуге, — он привез с собою ящик вина. Вы не знаете, что он с ним сделал?

— Нет, мадам, меня не было, когда вернулся мосье. — Слуга наморщил лоб, вспоминая: — Я что-то слышал, он говорил о каком-то особенном вине для сегодняшнего приема. По-моему, он заказывал меню.

У Ларисы упало сердце.

— Я должна его найти! — воскликнула она. — Как вы думаете, сейчас он еще в «Фоли Бержере»?

Она представления не имела, сколько сейчас времени, должно было быть около одиннадцати.

— О да, мадам. «Фоли Бержер» не закрывается до полуночи.

— Мне нужно попасть туда. Не могли бы вы позаботиться о моей лошади, поставить ее в конюшню и подать мне voiture[26]?

Слуга был несколько озадачен, но Лариса чувствовала, что ему не раз приходилось заниматься чем-либо необычным на службе у графа Рауля. Позвали конюха из конюшни, расположенной за домом. Вскоре voiture стоял у ворот. Лариса села в него и сказала:

— Попросите кучера ехать к «Фоли Бержеру» как можно быстрее!

Девушка была рада, что догадалась взять с собой кошелек. Если графа уже нет в «Фоли Бержере», то придется ехать в ресторан, где он должен ужинать. Они мчались вниз по Елисейским полям. Лариса уже не смотрела с любопытством по сторонам, как в первый раз, когда она прибыла на Северный вокзал. Она поправила прическу, убрав волосы под шляпу, и пыталась представить, что скажет граф в ответ на ее внезапное появление, да еще в платье для верховой езды среди публики, разодетой в вечерние туалеты. Впрочем, это не важно, что он подумает. Важно, чтобы она успела, пока он не попробовал вина, отравленного его отцом.

Лариса и по пути в Париж, и сейчас не могла понять, каким образом такой человек, как граф де Вальмон, в ненависти к своему сыну мог опуститься до столь подлого дела, до убийства. В то же время она была уверена, что подслушанное няней — правда. Бернард был мрачным человеком зловещей наружности. Лариса несколько раз сталкивалась с ним в коридорах. Его, казалось, коробило от необходимости отвечать на вежливые приветствия девушки. Как она теперь понимала, его характеру была присуща не только угрюмость, но и скрытность. Он напоминал ей средневекового серфа, готового выполнить любое распоряжение сеньора.

Voiture свернул с широкого бульвара и загромыхал по мостовым маленьких грязных улочек. Лариса с тревогой вглядывалась во тьму, пока слева не показались огни. Экипаж остановился. На тротуаре перед входом стояло множество людей. Подъезд был ярко освещен электрическими плафонами, повсюду висели плакаты, на которых женщины в танце высоко выбрасывали ноги. Лариса сочла данные изображения непристойными. Внезапно она почувствовала смущение, поняла, что стесняется. Как она может одна пойти в подобное заведение?

Потом девушка решила, что страхом можно пренебречь. Она должна найти графа. Если он уехал из «Фоли Бержера», то она его может уже никогда не увидеть. Она вышла из voiture, заплатила coucher[27] и стала пробираться через толпу. На нее с любопытством смотрели. Один из мужчин сказал что-то развязным голосом, что именно — Лариса не разобрала, но стоявшие рядом с ним ответили взрывом хохота.

Entresol[28] была отделена от театра стеклянными дверями.

Здесь находилась высокая стойка, за которой сидели два человека. Лариса подошла к одному из них:

— Простите, мосье. Мне необходимо переговорить с графом Раулем де Вальмоном. Я знаю, он здесь. У меня есть для него послание крайней важности.

— Послание, мадам?

Ларисе показалось, что человек недоверчиво посмотрел на нее, брови его приподнялись, и весь вид этого господина вопрошал о причинах, по которым этой женщине нужно видеть графа.

— Вопрос жизни и смерти! — сказала Лариса. Она держалась столь уверенно, что произвела впечатление на человека за стойкой. Он подозвал лакея в униформе с серебряными пуговицами:

— Проводите леди к графу Раулю де Вальмону, — распорядился он. — Мосье в своей ложе.

— Прошу вас сюда, мадам, — сказал лакей. Лариса последовала за ним по широкому проходу — знаменитому променаду «Фоли Бержера». Зал был огромен, по одной из стен шла длинная стойка бара, стояло огромное количество столиков, за которыми сидели роскошно одетые женщины. На всех были огромные шляпы, чаще всего украшенные разноцветными перьями. Боа из перьев лежали у многих из них на плечах, в вырезах глубоких декольте поблескивали драгоценности. Было немало и мужчин, в вечерних костюмах и цилиндрах. Некоторые, правда, приехали сюда, не переодевшись в вечернее платье, но все они были в головных уборах.

Лариса шла за лакеем через нарядную толпу. Ей показалось, что многие женщины находились здесь одни, с густо накрашенными ресницами и губами, они бросали на мужчин беззастенчивые, приглашающие взгляды. В конце променада располагалась сцена; шло представление. Музыка, с трудом перекрывающая разговоры и смех публики, звучала очень весело. Женщины, танцующие на сцене, выбрасывали перед собой ноги точно так же, как было изображено на плакатах перед входом, демонстрируя перед зрителями свои шелковые нижние юбки. Впрочем, у Ларисы не было времени как следует осмотреться, она быстро шла вслед за лакеем мимо толпы мужчин, перегнувшихся через ограждение, чтобы получше рассмотреть происходящее на сцене. Они прошли еще немного и подошли к ложам, устроенным на некотором возвышении. Ложи были отделены одна от другой невысокими барьерами и совсем не походили на задрапированные портьерами ложи в обычных театрах. Лакей остановился, и Лариса с содроганием сердца увидела того, кого искала.

«Он жив! Он здесь!»

Граф сидел впереди в обществе двух брюнеток. Более красивых женщин Ларисе никогда не приходилось видеть. Одна была в красном платье и шляпе со страусовыми перьями. На другой был туалет желтого цвета, а на шляпе устроились две великолепные райские птицы, склонявшиеся с полей к се обнаженным плечам.

— Подождите здесь, мадам, — сказал лакей.

Он стал пробираться между людьми, стоящими в ложе. Наконец он достиг цели и, наклонившись, что-то зашептал графу на ухо. Ларисе показалось, что на лице графа возникло выражение неудовольствия оттого, что кто-то его беспокоит. Он неохотно поднялся и извинился перед окружающими. Дама в красном платье сделала удерживающий жест. Лариса не видела полностью ее лица, обращенного к графу, только недовольный изгиб ярко накрашенных губ и темные, подведенные глаза. Граф Рауль сказал что-то, та засмеялась, и граф пошел за лакеем, по дороге успев перекинуться парой слов с друзьями. Он увидел Ларису, только когда вышел из низкой двери.

В изумлении он уставился на девушку.

— Что вы здесь делаете? Что случилось? — спросил он, видя, что Лариса совсем растерялась.

Прежде чем она смогла что-либо произнести, граф заметил, что лакей все еще ждет. Он вынул из кармана монету и протянул ему. Затем он взял девушку под руку и отвел к противоположной стене.

— Как вы сюда попали?

— Верхом.

— Одна?

— Мне нужно было… видеть вас! Мне нужно вам кое-что сообщить?

Он оглядел ее дорожный наряд, затем взглянул в бледное, встревоженное лицо:

— Не могу поверить. Что вас привело сюда?

— Вино, которое вы привезли сегодня утром из Вальмона… отравлено!

Мгновение граф смотрел на нее как на сумасшедшую.

— И вы прискакали сюда из Вальмона, чтобы предостеречь меня? — медленно произнес он.

— Я так боялась, что вы выпьете это вино и… умрете!

— Значит, вы приехали спасти меня?

— Да.

Она посмотрела в его глаза и почувствовала, что переполненный театр, шум, музыка — все вокруг исчезло. Они были наедине, эти два человека, нашедшие друг друга во всей вселенной.

— Подождите здесь.

Он пошел в ложу. Какой-то господин, сидевший позади, заговорил с ним. Несколько секунд они обменивались фразами, затем незнакомый господин понимающе кивнул. Граф вернулся к Ларисе:

— Расскажите мне все, что вам известно, затем я отвезу вас домой.

Глава 6

Граф Рауль быстро вел Ларису по променаду «Фоли Бержера» прочь от сцены. Мимо женщин в их немыслимых шляпах, мимо мужчин, стоявших у стойки бара, потягивающих вино и весело балагурящих с пышноволосой барменшей, чей образ несколько лет назад обрел бессмертие на полотне Мане. При выходе граф кивнул одному из лакеев, и тот, вернувшись через минуту, доложил:

— Карета подана, мосье.

Граф дал ему на чай и провел Ларису к очень удобному закрытому экипажу. Дверцу распахнул лакей, на козлах сидел кучер, оба были одеты в ливреи, цвета которых свидетельствовали о том, что они служат в замке Вальмонов. Граф помог девушке занять место в коляске. Потом он что-то долго объяснял лакею, Лариса не слышала, что именно, наконец, сел рядом с ней и захлопнул дверцу. Первый раз за это время Лариса почувствовала смущение от содеянного. Когда в замке она поняла, что граф Рауль может умереть, выпив отравленного вина, то ее намерение ехать в Париж и спасти его от гибели не вызывало никаких сомнений. Теперь он был вне опасности, и Ларисе ее поступок показался весьма бесцеремонным, тем более что пришлось потревожить графа в достаточно неподходящий момент. Она чувствовала себя очень неудобно.

«Сильно ли я его раздосадовала? — думала про себя девушка. — Удастся ли мне как-нибудь загладить свою вину?»

— Вы что-нибудь ели с тех пор, как выехали из имения? — спросил граф. Он чувствовал ее волнение, поэтому старался говорить как можно мягче.

— Нет. Я как раз переодевалась, когда няня пришла ко мне в спальню.

— Так я и думал. Поэтому, прежде чем я отвезу вас домой, мы вместе поужинаем.

— Вам не нужно… провожать меня, — тихо сказала Лариса. — Моя лошадь стоит у вас в конюшне на Елисейских полях. Я найду дорогу домой.

В отблесках уличных фонарей она сумела разглядеть улыбку на его лице.

— Неужели вы всерьез думаете, что я отпущу вас одну? Вы поступили невероятно мужественно и благородно, предприняв такое путешествие без провожатых. Между прочим, как вам удалось разыскать мой дом?

— Это оказалось труднее, чем я думала. Париж так огромен, здесь великое множество маленьких улочек в предместьях, я долго плутала.

— Спасибо вам за самоотверженность. Но прежде нам нужно перекусить и что-нибудь выпить. Вы, верно, устали.

В его голосе звучала забота, и Лариса почувствовала себя, как никогда прежде, спокойно. Ей захотелось положить ему голову на плечо и рассказать, как она боялась, что не успеет. Нервное напряжение спало, Лариса почувствовала себя усталой, слабой и беззащитной.

Пара лошадей, запряженная в карету, шла довольно резво, и вскоре они оказались на красивой площади — где росло множество деревьев и кустарников, стоявших теперь в цвету — перед дверями небольшого ресторанчика. Над входом висел полосатый тент, свет из окон падал на мостовую.

— Очень симпатичный ресторан, правда? — несколько нервно спросила Лариса, увидев, что лакей распахнул дверцу экипажа. — Я неподходяще одета, на мне платье для верховых прогулок, мне бы не хотелось, чтобы вы стеснялись меня.

— Я не буду стесняться вас, куда бы мы ни пришли, — уверенно заявил граф. — А здесь очень тихое, уютное место, я хочу, чтобы вы мне все спокойно рассказали.

Лариса вышла из кареты, все еще испуганно озираясь. Потом они вошли в ресторан, и девушка увидела, что место действительно очень тихое. Маленькое помещение состояло из двух комнат, столы и небольшие диванчики располагались у стен, места оставалось ровно столько, сколько нужно, чтобы официанты могли прислуживать. Повсюду стояли цветы, а на стенах висели странные полотна, как догадалась Лариса, принадлежащие кисти импрессионистов, о которых много спорили и которых много ругали.

Появилась пожилая дама, встретившая графа сияющим взглядом:

— Как мы рады вас видеть, мосье! Это такая честь! Вы уже давно к нам не заглядывали.

— Да, мадам, это так. Но сегодня я хочу, чтобы подали самый изысканный ужин для одной не на шутку проголодавшейся особы.

— С огромным удовольствием, мосье! С этими словами дама повела их в угол, к столу, отгороженному от остальных невысокой стойкой с цветами. Лариса уже намеревалась сесть, когда граф спросил:

— А отчего бы вам не снять свою шляпу? Так будет гораздо удобнее.

— Здесь это можно?

— Почему нет?

— Пожалуйста, пройдите сюда, мадемуазель, — пригласила пожилая дама и отвела Ларису к вешалке.

Ей очень хотелось посмотреться в зеркало и увидеть себя в нем одетой в белое вечернее платье, на которое они с мамой затратили так много сил и фантазии. Плотно прилегающий лиф и мягкий шелк вокруг плеч ей очень шли. Вместо этого приходилось довольствоваться строгим платьем для верховой езды. «Мне хочется быть рядом с ним красивой», — подумала она. Потом вдруг вспомнила женщину, сидевшую рядом с ним в ложе «Фоли Бержера», и поняла, что сравнивать себя с ней смешно. Как, должно быть, граф Рауль сердит, что его оторвали от таких прелестных собеседниц и вынудили тратить время на невзрачную, унылую гувернантку, которая и в ресторане-то никогда не была! Чем она его может порадовать? О чем следует говорить? Лариса почувствовала себя страшно неопытной!

Она вернулась к графу. Девушка не подозревала, как ее платье подчеркивает чистоту как бы светящейся изнутри кожи и великолепие ее волос. Она смущенно смотрела на графа умоляющими глазами. Граф был неотразим в своем вечернем костюме. Лариса встретилась с ним взглядом и испытала тот же трепет, что и вчера вечером. У девушки перехватило дыхание.

— Я сейчас… быстро поем, и вы сможете вернуться на свой праздник.

— Я не собираюсь туда, я хочу отвезти вас в Вальмон, где и сам заночую.

— Но ваш отец… — начала она неуверенно.

— Расскажите по порядку, что же, наконец, произошло. Но прежде мне бы хотелось, чтобы вы поели и, самое главное, выпили немного вина.

В этот момент sommelier[29] принес бутылку шампанского.

— Вот, мосье, ваш всегдашний «Преподобный Периньон», — сказал он. — А мадам, наверное, придется по вкусу «74» — у нас его осталось совсем немного.

При упоминании года Лариса вздрогнула.

— В семьдесят четвертом году повсюду уродилось отличное вино, особенно шампанское! — объяснил граф.

Sommelier налил немного золотистой жидкости в бокал. Граф пригубил ее.

— Прекрасно! — сказал он. — И температура та, что нужно! Бокал Ларисы был наполнен наполовину. Граф, улыбаясь, ждал, когда она попробует.

— Как вкусно! — воскликнула девушка.

— Королевское шампанское! Выпейте еще!

Лариса так и сделала и почувствовала приятную расслабленность, решив, что это последствие перенапряжения нервов. Страх, который преследовал ее по дороге в Париж, оказался в своей сущности коварным ядом, теперь же, когда его действие прекратилось, она поняла, насколько сильно перепугалась.

— Я думаю, вам известно, что приехать одной в «Фоли Бержер» — для женщины дело неслыханное?

— Мне ничего не оставалось делать. Сперва я поехала к вам домой, там слуга сказал, что точно не знает, где вы ужинаете, но скорее всего вас можно найти в «Фоли Бержере». — Она помолчала и добавила тихо: — Я так боялась не найти вас… боялась опоздать.

— Вы думали, что отравленное вино подадут на приеме?

— Слуга сказал, что он слышал, как вы говорили о вине, обсуждая меню, но он не был уверен, о каком именно вине шла речь.

— Я не собирался подавать лучшее вино Вальмонов сегодняшним гостям.

По лицу Ларисы граф понял, что девушка могла расценить его слова как упрек в бессмысленности ее сегодняшнего путешествия.

— Но я вполне мог выпить стаканчик перед сном. Лариса вздохнула.

— Я уже собирался откупорить бутылку, когда переодевался к обеду. Не знаю, почему не сделал этого. — Он улыбнулся: — Должно быть, это было именно в тот момент, когда вы узнали, что моя жизнь в опасности. Возможно, ваши мысли или молитвы спасли меня!

— Надеюсь, что так. Мы с няней вместе молились за вас.

Подали закуску. Пока она ела и официанты прислуживали, граф, чтобы развлечь собеседницу, сменил тему:

— Вы не знаете, почему знаменитый театр получил название «Фоли Бержер»?

— И почему же?

— Это название он унаследовал от улицы Бержер, а та, в свою очередь, была названа по имени известного красильщика, державшего там свое предприятие.

— Как, оказывается, прозаично! Граф улыбнулся и продолжал:

— Название Фоли[30] он получил за то, что когда-то здесь была уютная поляна, с мягкой травой и благоухающими кустами. Излюбленное место парочек!

Он заметил, что Лариса внимательно слушает.

— Позднее, в восемнадцатом веке, это название употребляли для обозначения общественного места, где парижане пили вино, танцевали и развлекались под открытым небом.

— Такие места в Англии и теперь называют «Фоли Бержер».

— Не только в Англии, но и по всему миру. Самый первый мюзик-холл открылся в Париже. Среди прочих диковин там показывали женщину с двумя головами, фокусника, разрезавшего себе живот, вытаскивавшего оттуда жемчужную нить и дарившего бусинки зрительницам.

Лариса рассмеялась:

— Сегодня многие из присутствующих не обращали никакого внимания на сцену, а многие женщины были одни.

Граф некоторое время не отвечал, затем произнес:

— Как я уже говорил, «Фоли Бержер» — это не то место, которое может посещать настоящая леди как одна, так и с кем-либо!

Лариса удивленно посмотрела на него:

— Но вы же там устроили праздник!

— Мои гости — это совсем не то, что вы.

Она снова вспомнила роскошных женщин, сидевших рядом с графом. Та, в красном платье, которая положила руку на плечо графа, была столь ослепительна, что Ларисе стало ясно, почему он был так недоволен, когда его отвлекли. Граф увидел, что девушке не все понятно:

— У меня мною знакомых, которых, как вы понимаете, я не стану приглашать в Вальмон и которых тетушка Эмилия никогда не примет!

Лариса после минутного колебания спросила:

— Мадам Мадлен говорила о demi-monde. Это и есть ваши сегодняшние гости?

Граф улыбнулся:

— Неплохое определение для них!

— Но они так красивы и привлекательны, — едва слышно сказала Лариса. — По сравнению с ними я чувствую себя серой и невзрачной.

— Вы это серьезно? Хотите я расскажу вам, как вы выглядели, после того как вернулись к столу, оставив в гардеробе шляпу?

Лариса не ответила, а только подняла глаза.

— Так выглядит заря, рассеивающая мглу, когда уже зажглось золото солнца, но еще не исчезли поблекшие звезды.

Лариса затаила дыхание. Его голос был таким искренним, слова исходили, казалось, из самой глубины сердца. Девушка потупила взгляд.

— Спасибо… — пробормотала она. — Вы заставляете меня чувствовать себя неловко.

— Я восхищен вашим умением смущаться, — сказал граф. — Я, кажется, уже забыл, что женщины могут краснеть, а их глаза могут быть такими по-детски невинными. О, дорогая моя, не приведи Господь вам узнать ночной Париж! — добавил он после паузы.

— Но почему? — испуганно спросила Лариса.

— Потому что я не хочу, чтобы вы видели грязь и уродства. Я хочу, чтобы вы оставались сами собой, подобной Афродите, просыпающейся для радостей любви, свободной от грязных чувств, порочащих божество.

Лариса удивленно посмотрела на графа. Она не совсем поняла сказанное, но чувствовала, что каждое произнесенное им слово как бы создает вокруг нее светящееся облако. Ну как она могла подумать, в самых своих дерзких мечтаниях, что граф де Вальмон, сам «мосье Дьявол», станет говорить ей такие вещи? Как хорошо было быть с ним наедине. Ей никогда не приходилось беседовать в такой обстановке с мужчиной. Слова, которые он произносил, и то, как это он делал, казались обращенными не только к ее сердцу, но и к ее душе. Она всегда знала, что любовь — настоящая любовь — явится как божественное начало. Но об этом ему нельзя рассказывать, хотя, кажется, он сам понимает это.

Официанты подали следующее блюдо. Граф попросил:

— Расскажите мне о вашей семье.

Лариса начала с описания увлечения своего отца Грецией.

— Поэтому я и улыбнулась, когда вы сравнили меня с обитательницей Олимпа. Нам с сестрами никогда не избавиться от греческого наследия.

— У вас есть сестры?

— Трое.

— Такие же прекрасные, как и вы?

— Папа называл нас «четыре Венеры».

— Мне очень интересно увидеть их. Лариса замолчала, потом тихо произнесла:

— Если вы увидите Афину и Делию, то после не станете и смотреть в мою сторону.

Граф пристально посмотрел на нее.

— Взгляните на меня, Лариса, — попросил он ее.

Она послушно подняла голову и встретилась с ним взглядом.

— Неужели вы действительно думаете, что мои чувства к вам зависят от того, как вы выглядите, хотя вы и выглядите так, что дух захватывает?

Лариса не нашлась что ответить.

— Нам обоим известно, что наши чувства гораздо глубже, чем кажется.

Лариса слушала, едва дыша.

— Я восхищен вашим лицом, вашими голубыми глазами, маленьким прямым носиком, изгибом ваших губ. Но мое сердце стремится к вашему сердцу, моя душа — к вашей душе. Я чувствую притягательную силу вашей души, вашего характера — все это и составляет мое к вам чувство.

Ларису бросило в дрожь от сказанного. Ей даже не важны были сами по себе слова. Главное было — невысказанное, незримо существующее между ними; казалось, с каждой минутой они становятся все ближе и ближе друг к другу. Она рассказывала графу о своем доме, о том, как искала работу, чтобы Ники мог учиться в Оксфорде. Она знала, что граф все поймет.

В конце ужина на столе появились две чашки кофе. Граф держал в руках стаканчик бренди. Докучливые официанты более не мешали говорить.

— Теперь расскажите, что произошло в Вальмоне, — попросил он.

Тихим голосом Лариса поведала, как в ее спальню пришла заплаканная няня, которая подслушала похвальбу Бернарда, что он отравил по распоряжению старого графа вино.

— Няня считает это правдой?

— Она уверена в этом.

— А вы не усомнились в том, что мой отец способен на такое?

Лариса ответила после некоторой паузы:

— Когда я в первый раз встретилась с вашим отцом и он сказал, что Вальмон принадлежит "Жан-Пьеру и что будущее всего рода зависит только от мальчика… — Лариса понимала, что делает графу больно, но продолжала: — Мне показалось, что ему безразлично ваше существование. В то же время я понимала, что прежде чем имение перейдет к Жан-Пьеру, оно должно принадлежать вам.

Девушка смолкла. Потом еще добавила:

— Потом я спросила у мадам Савици, может ли наследство после смерти вашего отца… сразу перейти к вашему сыну.

— Стало быть, вы считаете, что он решил навсегда отделаться от меня?

— Это кажется невероятным! Неслыханным! Но он питает интерес только к Жан-Пьеру!

— Я знаю это. Но не думал, что он решится на убийство!

— Поскольку ему не удалось это сейчас, — произнесла Лариса шепотом, — то он попытается сделать это в другой раз!

— Вполне вероятно, — сказал граф.

Лариса быстро повернулась к нему:

— Поэтому вам не стоит ехать в Вальмон. Это опасно, Вам следует остаться в Париже!

Лицо графа Рауля сделалось каменным, губы вытянулись в прямую линию. Он тихо сказал:

— Это не выход. Таким вещам нужно смотреть в лицо. Нужно довести наше с отцом противостояние до какого-нибудь конца.

— Но это может быть опасным для вас.

— Уже опасно. Но вы спасли меня. Неужели я смогу когда-нибудь забыть, как вы одна поехали в Париж защитить меня?

По телу Ларисы вновь пробежала дрожь.

— А теперь я вас доставлю назад. Кто-нибудь знает, что вы уехали из замка?

— Няня говорит, что Леону можно доверять. Я сказала ему, что собираюсь покататься.

— Он удивился?

— Нет. Я сказала, что мне нужно немного поупражняться и что я не спросила у старого графа позволения взять одну из его лошадей. У меня такое чувство — хотя, может быть, я и ошибаюсь, — что он меня не выдаст.

— Будем надеяться, что это так. Мне бы не хотелось, чтобы еще и вы были вовлечены в эту историю. Если отцу станет известно, что вы добры ко мне и тем более предупредили меня, то он вас в два счета выгонит!

Лариса знала, что это правда. Но было бы ужасно вернуться в Англию и ничего не узнать о развязке драмы, в которой она невольно стала действующим лицом.

Граф заплатил по счету и встал. Внезапно из смежной комнаты вышла очень красивая женщина. Ее темные глаза поблескивали, губы и ресницы были ярко накрашены. Голову украшала маленькая шляпка с перьями цапли. Вечерний туалет имел глубокое декольте. Шею обвивало изумрудное ожерелье, судя по всему фантастически дорогое. Она уже хотела выйти через услужливо открытую перед ней дверь, когда вдруг заметила графа. Издав короткий возглас восторга, она протянула руки ему навстречу:

— Рауль! Как я счастлива, что встретила вас!

Граф поцеловал одну из протянутых ему рук:

— Я тоже очень рад!

— Мы с вами не виделись несколько недель, если не месяцев?

— При первой же возможности исправлю это упущение.

— Пожалуйста, приходите! — сказала женщина тихо. — Я хочу вас видеть.

Прежде чем граф успел что-либо сказать, к ним подошел сопровождавший даму мужчина средних лет.

— Я жду, Одетта, — сказал он.

— Иду! — ответила она несколько раздраженно. — Ваша светлость знакомы с графом де Вальмоном?

— Мы встречались, — холодно ответил тот.

— Мы и вправду встречались, ваша светлость, — сказал граф.

— Не забудьте, Рауль, что я жду вас, — тихо произнесла Одетта и, взяв под руку своего спутника, удалилась.

В течение их разговора Лариса, не двигаясь, сидела за столом. Она была поражена красотой и очарованием этой женщины, в которой угадывался огромный опыт общения с мужчинами. От Ларисы не ускользнуло и выражение глаз этой женщины во время разговора с графом. «Она его любит!» — подумала девушка, ощутив неприятный холодок в груди. Граф стоял к Ларисе спиной, и она не могла видеть его лица, но знала, что граф не преминет откликнуться на женские чары. Ларисе внезапно показалось, что свет померк, вся радость пропала, на душе сделалось пусто и тоскливо.

«И как я только могла поверить ему даже на мгновение? Он наверняка каждой говорит то же самое!» — подумала она. Ларисе, несмотря на уверения графа, вновь показалось, что она выглядит тускло и убого. И конечно, ее бледные губы не идут ни в какое сравнение с теплым пурпуром губ Одетты и других женщин, тех, из «Фоли Бержера». Совершенно непонятно, зачем он променял компанию парижских красавиц на скучное общество заурядной гувернантки в дорожном платье, закрывающем шею и плечи.

Граф вернулся к столику. Лариса надела свою шляпу. Первый в ее жизни ужин в компании мужчины завершился. Это был целый час истинного счастья, когда она слушала, рассказывала, испытывала смущение от нахлынувших прежде незнакомых переживаний. Впереди был долгий путь в замок, наедине с мыслями о том, что она отвлекла графа от наслаждения компанией влюбленных в него женщин.

— Мосье понравился ужин? — спросила пожилая дама, которая встречала их у входа. На ее зов из кухни вышел шеф-повар в белоснежном колпаке.

— Доволен ли мосье? — также осведомился он.

— Как всегда, все было прекрасно, вино тоже превосходное! — ответил граф Рауль.

— А что скажет мадемуазель? — спросил повар.

— Лучший ужин в моей жизни! — тихо сказала Лариса. Дама радостно воскликнула:

— Как мы рады все это слышать.

— Пожалуйста, мосье, приходите к нам еще с вашей спутницей.

— Непременно, — сказал граф.

Ларисе хотелось мрачно добавить, что этого уже никогда не случится. Но она заставила себя улыбнуться и даме и повару, и вышла вслед за графом. Вместо маленькой коляски, которую она ожидала увидеть, их ждал фаэтон графа, запряженный парой резвых коней, тот самый, что стоял вчера у ворот замка. Кучер спрыгнул с козел, граф принял вожжи и занял его место. Лариса устроилась рядом.

— Захвати мою одежду, сразу как вернешься домой, — сказал он кучеру.

— Будет исполнено, мосье. — Кучер помахал им на прощание, и экипаж тронулся.

— А что с моим конем? Мы заедем за ним к вам домой?

— Нет, не будем. Ваш конь уже на пути в Вальмон. Вы пересядете на него, перед тем как ехать на конюшню.

— А почему нам нельзя было заехать к вам? — с любопытством спросила Лариса.

— Ответ прост: мой дом — жилище холостяка.

— Это значит, что женщинам не дозволено в нем появляться?

Он улыбнулся в ответ:

— Не совсем так, там нельзя появляться женщинам из beau monde.

Лариса ничего не ответила, обдумывая услышанное. Ей понравилось, что ее относят к beau monde. В то же время demi-monde имел ряд неоспоримых преимуществ, которые, как выяснилось, недоступны ей. Она вспомнила женщину, с которой сегодня любезничал граф, и решила, что та, скорее всего, принадлежит к demi-monde. Наверное, совсем не просто устоять перед очарованием и красотой таких женщин, и как скучны те, кого мадам Савини называла представителями ancien Regime[31], которые не посещают ни «Фоли Бержер», ни другие ночные увеселительные заведения, а сидят по домам, ворча на всех и вся.

Граф Рауль находил яркие огни нового Парижа гораздо более привлекательными, чем атмосферу, в которой он вырос. Вальмон, конечно, хорош, но для него он «кладбище». Он молод, жизнерадостен, красив, энергичен и склонен искать приключения! Разве он будет тратить свою жизнь на размышления об экономии, брюзжание по поводу каждого истраченного пенни, разговоры о горстке высокородных семей наподобие его собственной? Всех остальных эти господа относят к простолюдинам и парвеню.

— Я хотела бы быть мужчиной! — сказала вслух Лариса.

— А я очень рад, что вы женщина! — улыбнулся граф. — Но отчего вы так внезапно захотели изменить свой пол?

— Я подумала о том, насколько весела ваша жизнь, хотя некоторые и находят ее предосудительной. — Лариса немного помолчала и добавила: — Мадам Савини рассказывала, что многие ваши родственники и их друзья принципиально не приемлют новшеств, даже электрического освещения!

— И вы полагаете, что моему образу жизни можно позавидовать? — В его голосе зазвучала ирония.

— Естественно, я не знаю, чем вы таким занимаетесь, что многие люди считают предосудительным. Но я думаю, все мужчины хотят весело проводить время, и вы не можете устоять перед женщинами наподобие тех, которых я видела сегодня вечером.

— Вы говорите так, как будто ревнуете к ним.

— Я не ревную, а, скорее, завидую им. Всем женщинам хочется быть красивыми и хорошо одеваться, иметь дорогие украшения и слышать восхищенные возгласы молодых людей наподобие вас.

— Я ими когда-нибудь восхищался?

— А разве нет? Вы пригласили двух дам в ложу на свой праздник, женщина, которая только что с вами говорила, была очень рада видеть вас вновь.

Граф Рауль ничего не ответил. Через несколько минут они выехали за черту города. Лариса удивлялась сама себе. Она не думала ни о чем на свете, кроме как об удовольствии сидеть рядом с ним, наблюдая, как он блестяще правит лошадьми, и зная, что это не только самый привлекательный мужчина во всем Париже. Сейчас рядом не было ни одной посторонней женщины, которая бы стала искушать графа, отвлекая на себя его внимание. Лариса была наедине с ним. Девушка знала, что запомнит эти мгновения на всю жизнь.

«О чем бы с ним поговорить, — спрашивала она себя. — Так много неясного, я никогда не пойму его жизнь. Единственное, что мне остается, — благодарить его за доброту по отношению ко мне, благодарить за время, которое он мне уделяет».

Еще позавчера она и мечтать не могла о том, что такой мужчина, как граф Рауль, будет говорить ей о любви и пригласит на ужин. Даже если ей не суждено более когда-либо еще увидеть его, то все равно она до конца своих дней будет помнить их разговор у статуи Афродиты и беседу в ресторане. Этого у нее не сможет отнять никто, что бы ни случилось! Даже если она его больше не увидит, ей будет что вспомнить, что хранить в себе, как сокровище, — это непостижимое нечто, ставшее частичкой ее существа.

Фаэтон катился по дороге. Ларисе показалось, что граф слегка погоняет лошадей, как бы желая поскорее добраться до замка. Лариса старалась не думать о том, как тяжело будет расстаться с ним, войти одной в дом, не зная, что ждет графа Рауля, не зная, как отец воспримет неожиданный приезд своего сына.

Лариса пыталась убедить себя, что это ее не касается. Но она прекрасно знала, что уже сделалась прямой участницей страшных событий в семье Вальмонов. Невозможно более себя обманывать и изображать стороннего наблюдателя.

Они подъехали к лесу, окружавшему замок, к высоким воротам литого чугуна, увенчанным фамильным гербом, высеченным из камня. Карета ехала по длинной липовой аллее. К удивлению Ларисы, граф свернул с дороги, покрытой гравием, на травянистую обочину и остановил лошадей.

— Почему мы стали? — спросила она. — Конюх, который приехал на моей лошади, должен ожидать нас здесь?

— Нет. Я приказал ему ждать в конце аллеи. Оттуда вы поедете обратно на конюшню, где скажете, что заблудились, поэтому и отсутствовали так долго.

С этими словами он привязал концы вожжей к переднему щитку экипажа и обнял девушку.

— Прежде чем расстаться, мне хотелось бы поблагодарить вас за то, что вы спасли мне жизнь, — тихо сказал он.

На протяжении всего пути из Парижа их сопровождал прерывистый лунный свет. Но теперь небо внезапно очистилось от низких облаков, и ночное светило ярко засияло над лесом. Лунный блеск, пробивавшийся сквозь кроны деревьев, озарил обращенное к графу лицо Ларисы. Она чувствовала, что в таких ситуациях следует сопротивляться, не давать ему обнимать себя. В то же время Лариса вдруг поняла что происходящее неизбежно, как сама судьба.

— Вы так прелестны, моя маленькая Афродита! Перед вами все остальные женщины кажутся такой неестественной мишурой!

Он поколебался, а потом наклонил голову, ища ее губы. В первый момент его губы едва касались ее губ, потом он прижался к ним сильнее, и Лариса испытала новое и невероятно сильное ощущение, сравнимое только с электрическим разрядом. Все ее существо охватил неизъяснимый чувственный восторг. Она никогда не могла себе представить такого. Казалось, это ощущение приходит вместе с лунными лучами и одновременно оно разливалось пламенем по всему телу. Все ее мысли и чувства слились в одном ощущении принадлежности ему. Более никого не существовало в этом мире. Они были одни под ясным небом, в царстве божественной красоты и невыразимого совершенства.

Лариса не знала, сколько длился поцелуй, знала лишь, что с каждым мгновением это сладостное новое чувство становилось все сильнее и сильнее. Наконец он оторвался от ее губ и поднял голову. Лариса едва дыша смотрела на графа.

— Le premier fois[32], моя любимая! — произнес он нетвердым голосом. — Впервые в вашей жизни и, клянусь, впервые в моей. Никогда не знал, что поцелуй может быть таким, что он может вызвать к жизни несметное множество совершенно новых для меня переживаний!

От нахлынувших чувств Лариса уткнулась головой ему в плечо. Он прижал ее к себе и сказал слегка хриплым голосом:

— Я же говорил вам, что мы особенные. Теперь-то вы мне верите?

Лариса не в состоянии была отвечать. Граф очень мягко взял ее пальцами за подбородок и повернул ее лицо к своему.

— Я люблю вас! Я не знал, что любовь может настолько поглотить меня, когда больше нет других мыслей, кроме как о вас!

— Но как же вы можете… любить меня? — сказала девушка с легким сомнением в голосе.

— Я и сам не знаю. Я вижу огромное число причин, по которым это невозможно: мы только что познакомились, мы не знаем друг друга, мы принадлежим различным общественным кругам, но, тем не менее, я люблю вас! И мне кажется, что и вы уже немного меня любите.

Лариса в смущении снова захотела спрятать свое лицо, но граф не позволил.

— Скажите мне правду, моя дорогая. Хотя ваши губы мне уже сказали, что вы чувствуете, но теперь мне хочется это услышать.

— Я… люблю… вас! — прошептала она. — Но…

— Здесь не может быть никаких «но». Ну, хоть на мгновение забудьте обо всем, кроме нашей любви. — Граф глубоко вздохнул. — Трудности и проблемы, которые лежат впереди, ничего не значат по сравнению с нашими чувствами. Скажите, ведь вы думаете только о том, что я люблю вас и вы любите меня, так?

— Я люблю вас, — вновь прошептала Лариса.

И он снова поцеловал ее. На этот раз еще более чувственно, нетерпеливо и настойчиво. И снова экстатическое ощущение охватило Ларису.

— Вам нужно возвращаться, — наконец сказал граф.

Девушка не ответила. Каждый нерв ее тела радостно трепетал. Граф отвязал вожжи, и карета тронулась. Лариса надела шляпу: в течение всего пути из Парижа она держала ее в руках. Они подъехали к концу аллеи. В тени деревьев девушка различила конюха, поджидавшего их.

— Поезжайте домой, моя дорогая, — тихо сказал граф, так чтобы было слышно только ей. — Поезжайте и сразу ложитесь спать, пусть вас ничто не беспокоит.

— А вы когда поедете?

— Немного погодя. Чтобы никому не пришло в голову, что мы были вместе.

Ларисе хотелось многое спросить у графа Рауля. Что он скажет отцу? Будет ли он теперь мстить, зная, что вино было отравлено? Потребует ли он у старого графа объяснений?

Конюх ждал, держа в поводу коня. Лариса вышла из фаэтона, граф проводил ее и помог сесть в седло. Конюх взял под уздцы лошадей, запряженных в экипаж, и отвел их в сторону. Он не мог услышать их разговор.

— Вы будете осторожны? Обещаете? — тихо спросила Лариса.

— Я навсегда запомню, что вы спасли меня.

Граф поправил ее юбку. От этого движения Ларису бросило в трепет. Как он заботлив, как притягателен. И, наверное, любая парижанка многое бы отдала, чтобы сейчас оказаться на ее месте. Граф взял ее руку, отогнул край перчатки и поцеловал тыльную сторону ее ладони, в том месте, где встречались две маленькие голубые вены.

— Спокойной ночи, моя единственная! — нежно сказал он. — До завтра.

Он отпустил ее руку. Лариса тронула коня и поехала, не оборачиваясь, по направлению к замку. Пока она ехала, ее не оставляло ощущение поцелуя на губах и на запястье. «Я люблю его! — сказала она себе. — Господи, как же я люблю его!»

Глава 7

Лариса с Жан-Пьером шагнули на первую ступеньку лестницы, собираясь спуститься, как вдруг внизу, в зале, появился граф Рауль. Девушку охватило волнение. За окнами стоял солнечный день. Лариса решила пойти погулять с ребенком и взять с собой Макса. За завтраком она очень торопилась, честно говоря, потому, что ей страшно хотелось видеть графа Рауля.

Вчера она оставила лошадь на конюшне на попечение Леона и прокралась в дом. Она думала, что все уже спят. У себя в комнате обнаружила задремавшую в кресле няню. Лариса тихонько прошептала ее имя, и пожилая женщина сразу же проснулась.

— Все в порядке! — сказала Лариса успокоительно. — Я успела вовремя, он еще не откупорил вино.

Няня прослезилась. Лариса поняла, как сильно та переживала все это время.

— Я постоянно думала о вас, мадемуазель. Мне не следовало просить вас, но доверить это больше было некому.

— Он сказал, что хотел выпить стаканчик вина перед сном. Что было бы, не успей я его предупредить?

— Le Bon Dieu! Как он милостив к нам! — воскликнула няня надтреснутым голосом. — Он услышал мои молитвы, а я молилась и за вас, и за моего мальчика.

— С нами обоими все хорошо!

Ларису мучил вопрос о том, надолго ли граф Рауль пребудет теперь в безопасности. Но девушка чувствовала себя очень усталой, и, кроме того, она решила не тревожить пожилую женщину подобными вопросами. Няня помогла ей снять платье. Лариса легла и моментально уснула от переутомления. Утром она открыла глаза с тяжелым чувством сознания того, что граф Рауль по-прежнему в опасности. Воспоминания об объятиях и поцелуях графа, его признания в любви безраздельно занимали ее. Но старый граф кружил над ними, как коршун над своей жертвой. Она спускалась с Жан-Пьером по лестнице, стараясь догадаться, виделся ли граф Рауль с отцом за завтраком и о чем они говорили. Когда она с Жан-Пьером была уже на середине марша, сзади раздался голос, заставивший ее вздрогнуть:

— Доброе утро, Рауль! Я слышал, ты приехал вчера поздно вечером.

Сзади за ними шел старый граф. Это означало, что он завтракал у себя в спальне и не виделся еще с сыном.

— Доброе утро, отец! Я ждал тебя.

— Да, мне доложили.

Все трое ступили на мраморный пол зала.

— Мне хотелось бы поговорить с тобой, отец, — серьезным тоном произнес граф Рауль.

— Я очень рад буду выслушать тебя. Но прежде мне хотелось бы попросить об одной важной и неотложной услуге.

— О чем же?

— Мне сказали, что лиса утащила еще двух ягнят. За неделю мы уже потеряли пятерых! Так не может продолжаться дальше!

— Конечно, не может! — сказал граф Рауль. — Надеюсь, Гастон что-нибудь предпринял?

— К сожалению, Гастон повредил руку, а ты знаешь, что он здесь единственный человек, которому я могу доверить ружье. И я хочу, Рауль, чтобы ты застрелил лису, пока она не натворила еще чего-нибудь. Пастух считает, что это самка, у которой есть детеныши. Значит, ее надо искать в песчаном карьере за лесом — лисы там каждый год устраивают логовища.

— Да, я это знаю, — ответил граф Рауль. — Непонятно, куда Гастон смотрел раньше.

— Да он просто растяпа, а лисы наносят нам урон. Они не только воруют ягнят, но и пугают овцематок.

— Я все сделаю, отец, — пообещал граф Рауль.

— Очень хотелось бы. Если ты не пойдешь, то я займусь этим сам.

— Нет, отец, туда слишком далеко идти, тебе будет тяжело.

— Я попросил Бернарда приготовить тебе ружье. Вот оно, здесь на скамье.

Граф Рауль отправился на другой конец зала, взял ружье и перекинул патронташ через плечо.

— У меня это не займет много времени, отец. Мы поговорим, когда я вернусь.

— Я буду ждать тебя.

Граф Рауль двинулся к двери. Ларисе показалось, что когда граф Рауль проходил мимо, взгляд его задержался на ее лице. Она видела выражение его глаз, и ей показалось, что он словно прикоснулся к ней.

Граф Рауль ушел. Старый граф обратился к Жан-Пьеру.

— Что ты собираешься делать сегодня? — спросил он нежным голосом, которым всегда говорил с внуком.

Тот играл с Максом и ничего не ответил. Лариса сказала:

— Мы идем на прогулку, мосье.

После минутного колебания старый граф проговорил:

— Лучше бы вы сегодня не делали этого. Мой сын собирается стрелять, к тому же Бернард расставляет ружейные самострелы. Вам лучше остаться дома. А после полудня мы с Жан-Пьером поедем кататься.

— Ему это очень понравится, мосье.

— Обговорим дальнейшие планы за ленчем, — сказал граф и, погладив внука по голове, направился в гостиную.

— Возьмем Макса на прогулку? — спросил Жан-Пьер.

— Мы не пойдем гулять сейчас. Дедушка хочет, чтобы мы побыли дома.

— А Макс хочет гулять! — упрямо сказал Жан-Пьер.

Лариса выглянула наружу через дверной проем. Во дворе светило солнце. Ей и самой не хотелось сидеть дома в такую погоду. Внезапно ее осенила мысль.

— Послушай, Жан-Пьер. Знаешь что мы сделаем? Пойдем заберемся на крышу. Ты мне никогда не показывал, какой вид открывается оттуда. Наверное, видно все те места, по которым мы гуляли, и в парке, и в лесу. Пойдем, ты их мне покажешь.

Мальчик с восторгом повел гувернантку на самый верх. Они поднялись по винтовой лестнице, устроенной внутри одной из башенок, и вышли на ровную площадку на крыше дома, расположенную чуть правее купола. По краю шло надежное металлическое ограждение, поэтому можно было не опасаться случайного падения. Няня не раз предлагала Ларисе подняться сюда, чтобы осмотреть окрестности. Вид действительно открывался впечатляющий: все было видно как на ладони. Лариса посмотрела в сторону храма Венеры, расположенного за регулярным парком, и увидела статую Афродиты, под которой они сидели с графом Раулем. Затем она посмотрела на широкую дорогу, ведущую в Париж, и вспомнила, как она вчера мчалась верхом на лошади по полям и парку в поисках этой дороги. Лариса не могла удержаться от того, чтобы не поискать глазами тропинку, по которой на покрытый лесом холм должен подниматься граф Рауль. Она отчетливо различила его фигуру.

Вот он миновал огороженный забором регулярный парк, вот пересек лужайку, где в загоне паслись овцы. В одном месте изгородь подходила совсем близко к сосняку. Лариса подумала, что оттуда, вероятнее всего, и приходит лиса. Граф Рауль взбирался прямо по лесной тропе на вершину холма.

Внезапно она обернулась на какой-то странный звук. Жан-Пьеру надоело рассматривать округу, и он решил поиграть с собакой. Он схватил щенка за шею и сжал руки. Очевидно, это причинило животному боль, и Макс отчаянно забился, пытаясь высвободиться.

— Жан-Пьер! Прекрати немедленно! — закричала на него Лариса. — Я уже говорила, что когда ты берешь собаку за горло, то делаешь ей больно.

Мальчик неохотно, как показалось Ларисе, выпустил щенка. В глазах Жан-Пьера стояло нехорошее выражение. Вот уже во второй раз она застает его за попыткой задушить Макса. С тяжелым чувством Лариса подумала о неизбежном, но нужном разговоре со старым графом о его внуке. Просто необходимо, чтобы ребенка посмотрел врач! Она никак не могла отогнать от себя воспоминание о деревенском сумасшедшем в Редмарли, задушившем трехгодовалую девочку.

Максу не было причинено никакого вреда, и он снова радостно играл со своим маленьким хозяином, помахивая при этом хвостом. Но Лариса никак не могла забыть выражения глаз Жан-Пьера, «Может быть, я преувеличиваю, — думала она. — Может быть, это обыкновенная детская шалость?» Тем не менее, нужно поговорить с кем-нибудь о Жан-Пьере. Невозможно было и дальше делать вид, будто бы он нормален.

Одолеваемая тяжелыми мыслями, она взглянула в сторону холма. Лариса захотела увидеть графа Рауля, в надежде почувствовать себя увереннее. Но графа не было видно, зато на лужайке, где паслись овцы, появилась еще одна фигура. Это был мужчина, почти наверняка можно было сказать, что Бернард. Последний не интересовал Ларису. Она еще раз поискала взглядом графа и вдруг заметила, что Бернард пересек лужайку, перегнулся через изгородь, взял ягненка и, отнеся его поближе к деревьям, опустил на землю. Внезапно Бернард исчез! Лариса удивилась, но потом поняла, что тот мог спуститься в яму и скрыться из виду. Лариса думала о графе и только из любопытства не спускала глаз со слуги. Тот появился снова, положил какой-то темный предмет в траву и тщательно замаскировал его. И тут она поняла! Это же ружейный самострел, о котором предупреждал старый граф!

Лариса знала об этих приспособлениях, хотя никогда их не видела вблизи. Наверное, они есть и в Англии, но чаще самострелы используются за границей как средство охраны детей от диких животных. Было видно, что Бернард закончил работу. Он повернулся и заспешил в парк, у входной калитки он остановился и обернулся назад. Но посмотрел не на самострел, а на тропу, по которой должен был идти граф Рауль. Затем он закрыл за собой калитку и побежал к дому. Ларисе показалась странной такая спешка. Может быть, его позвал хозяин? Внезапно ее осенило: Бернард поставил самострел не на лисицу, а на графа Рауля!

Лисица бы никогда не пошла по человеческой тропе на открытом месте, расположенном на большом расстоянии от деревьев. А граф Рауль будет по ней возвращаться. Там он услышит жалобное блеяние ягненка и пойдет посмотреть, что случилось. Лариса была уверена, что ружье установлено не на уровне роста лисы, а на уровне человеческого сердца. Страшная догадка о коварном замысле старого графа потрясла девушку. Она стояла, облокотившись о перила, чувствуя себя беспомощной, не в силах сообразить, что же теперь делать.

Она должна предупредить графа Рауля. Она должна еще раз спасти его.

— Пойдем-ка, Жан-Пьер, — сказала она твердо. — Пойдем-ка поищем твоего отца.

— Возьмем с собой Макса, чтобы он побегал?

— Да, конечно возьмем.

Можно было отвести ребенка с собакой в классную. Но это вызвало бы вопросы. Как она может бросить воспитанника, оставленного на ее попечение, а сама отправиться в лес? Нет, она возьмет его с собой. А если старый граф спросит, почему она ослушалась, то придется выдумать какой-нибудь предлог. Сейчас важно только одно — спасти графа Рауля. И они с Жан-Пьером заспешили вниз по черной лестнице, расположенной в крыле замка, которое было ближе всего к дорожке в парк. Дверь внизу оказалась незапертой, они побежали к калитке, за которой начиналась лужайка. Путь занял больше времени, чем предполагала Лариса. Когда они достигли калитки, оба едва переводили дыхание. Лариса распахнула калитку и услышала блеяние ягненка, зовущего мать.

— Пойдем, Жан-Пьер, разыщем твоего папу.

Ягненок блеял, как показалось Ларисе, невероятно жалобно. Жан-Пьер не обратил на это никакого внимания. Они прошли вдоль лужайки и оказались в лесу. Лариса внимательно вглядывалась вперед. «А станет ли граф Рауль возвращаться этой дорогой? — подумала она. — А вдруг он пойдет другим путем?» Она в нерешительности остановилась. Макс, которому не терпелось побегать, натягивал поводок. Жан-Пьер тянул за руку Ларису:

— Пойдемте, мадемуазель.

Единственное, что оставалось сделать, подумала девушка, — внимательно следить за опушкой в надежде увидеть графа Рауля, выходящего из леса. Лариса стояла, не зная, что предпринять, и внезапно услышала шаги. К ее радости, навстречу им шел граф Рауль.

— Вот он! — воскликнула она веселым голосом. — Вот твой отец, Жан-Пьер!

Ее состояние передалось мальчику, и тот, высвободив руку, радостно побежал к отцу, петляя между деревьев. Граф нес на плече ружье. Увидев Жан-Пьера, он улыбнулся:

— Привет! Что ты здесь делаешь?

Затем он посмотрел на Ларису, и та прочитала радость в его взгляде.

— Мы пришли, чтобы предостеречь вас, — сказала она, подходя ближе.

— Предостеречь меня?

— Там на лужайке самострел, — сказала она не в силах отдышаться. — Его поставил Бернард после того, как вы ушли в лес. Я боялась, что вы можете попасть под огонь: там ягненок, и вы могли подойти посмотреть, что произошло.

— Как вы об этом узнали?

— Старый граф запретил нам покидать дом сегодня утром, потому что расставлены самострелы на лис. Поэтому мы пошли на крышу.

— И увидели, что Бернард ставит самострел после того, как прошел?

Лариса кивнула. Граф помолчал секунду, затем произнес:

— Я, несомненно, подошел бы посмотреть, почему блеет ягненок. Опять я у вас в долгу, Лариса.

В мозгу Ларисы пронесся весь дьявольский замысел хозяина замка, и она вспомнила лицо графа Рауля, произносящего: «Я боюсь!»

— Все будет хорошо! — сказал граф Рауль. — Я поговорю с отцом. У меня такое впечатление, что никакой лисы и не было, и вся эта история — всего лишь уловка, чтобы заставить меня выйти из дому.

— Если бы мы не пошли на крышу, — тихо сказала Лариса, — вы могли бы погибнуть!

В ее голосе было столько чувства, что граф взял ее за руку. Помолчав, он сказал полушепотом:

— Так больше жить нельзя! Невозможно!

Заметив, что девушка взволнована и бледна, он добавил:

— Но в данный момент все прекрасно. Я цел и невредим. Мы вместе вернемся домой.

Лариса взяла Жан-Пьера за руку:

— Пойдем, Жан-Пьер, проводим твоего папу до дому. Мальчик натянул поводок, оторвав Макса от обследования зарослей кустарника.

— Держи собаку покрепче, Жан-Пьер. Может быть, я поведу его?

— Нет, я сам.

Он вновь дернул поводок, сделав это почти грубо, и все трое зашагали по тропе, ведущей в парк.

— Что вы собираетесь сказать отцу? — немного погодя спросила Лариса.

— Не знаю, с чего и начать, — со вздохом ответил граф. — Даже теперь не могу поверить, что все это правда; неужели он ненавидит меня до такой степени, что готов на все, лишь бы от меня избавиться.

— Бернард тоже замешан.

Особенно отвратительным в этой истории было то, что старый граф, забыв о собственном достоинстве, знатности и величии, выбрал себе в подельники для убийства сына какого-то слугу. Бернард отравил вино, Бернард поставил самострел. Лариса не могла отделаться от мысли, что старый граф заплатил подручному. Если бы задуманное удалось и граф Рауль погиб, Бернард получил бы возможность шантажировать хозяина до самой смерти. Или, может быть, старый граф хотел впоследствии устранить опасного свидетеля. Это напоминало кошмарный сон, хотелось проснуться и стряхнуть с себя наваждение.

Но все происходило наяву. Если бы граф Рауль выпил вчера вечером подаренного отцом вина, то не шел бы сейчас рядом с ней, — к сожалению, это не сон, и не во сне поставили самострел на его пути. Они подошли к месту, где была устроена западня. Лариса отчетливо различала блеяние ягненка. Услышал его и граф, он повернул голову в сторону доносящихся звуков, стараясь определить, где установлено ружье. Он крепко сжал губы, в его глазах девушка увидела боль. «Мысль о том, что отец желает его смерти, причиняет ему страдание. Может быть, старый граф — скверный отец, но он отец, родная кровь», — подумала Лариса. Чувство принадлежности к знатному роду, очевидно, всегда служило графу Раулю источником уверенности и безопасности, такой же поворот событий, который имел место в последние несколько дней, способен был любого привести в отчаяние.

Особенно такого ранимого, как граф Рауль. Это не укладывалось в голове: несмотря на свою репутацию, ужасающую и шокирующую общественное мнение, он был одним из самых душевно беззащитных людей, которых Лариса когда-либо встречала. Ко всему прочему он был очень чувствителен и обидчив, хотя многие стали бы отрицать это.

Впереди показалась калитка, ведущая в сад. Внезапно из кустов выскочил маленький кролик и со всех ног бросился через лужайку в лес. Макс залился лаем и бросился следом, выдернув поводок из рук Жан-Пьера.

— Стой, Макс! Стой! — закричал мальчик и кинулся вслед за собакой.

Все произошло так быстро, что Лариса не успела ничего понять. Макс гнался за кроликом, сзади бежал Жан-Пьер.

— Самострел! Самострел! — закричала девушка и ринулась догонять ребенка. Когда шедший впереди граф обернулся и понял, что происходит, то тоже поспешил на помощь. Ружье мешало ему бежать, а Жан-Пьер был уже достаточно далеко. Лариса неслась со всех ног вне себя от волнения.

Внезапно раздался выстрел. Он оглушил ее, больно отозвавшись в ушах. Лариса увидела, что Жан-Пьер упал. Она хотела подбежать к ребенку, но ее опередил граф. Он склонился над сыном, а когда Лариса хотела приблизиться, встал и повернулся к ней.

— Не смотрите! — резко сказал он, как бы отдавая команду. — Идите в замок, зовите на помощь.

Сперва она пыталась не послушаться, но граф обнял ее за плечи и развернул в противоположную сторону, чтобы Лариса не могла увидеть Жан-Пьера:

— Делайте, как я сказал! Пусть двое лакеев придут сюда немедленно!

Она не в состоянии была говорить, только судорожно ловила ртом воздух. Исполняя распоряжение графа, она бросилась бегом к калитке. Миновав ее, девушка бежала до самых дверей замка. Рыдания толчками вырывались из ее груди. Она шла по прохладному коридору, не зная точно, куда нужно идти. Вдруг впереди она различила мрачное и зловещее лицо Бернарда. От волнения она с трудом узнала его.

— В чем дело, мадемуазель? — осведомился тот.

— Сейчас же спешите на помощь… возьмите кого-нибудь с собой… Самострел…

— Кто-нибудь ранен?

— Le petit Monsieur! Жан-Пьер!

— Мосье Жан-Пьер? — переспросил он скрипучим, неприятным голосом.

— Найдите кого-нибудь и немедленно отправляйтесь к графу Раулю! — повторила она.

Лариса оперлась о стену, стараясь справиться с удушьем. Бернард повернулся на каблуках и пошел обратно. Лариса была не в состоянии двигаться. Она стояла, прислонившись к стене, испытывая слабость во всем теле и пытаясь собраться, сообразить, что же произошло. Она поняла, что Жан-Пьер мертв. Он убит из самострела, поставленного на его отца. Мимо бежали двое лакеев. Заметив ее, они остановились.

— Нам сказали, произошел несчастный случай, мадемуазель. Где это? Куда нам идти?

— На лужайке, за парком, — выдохнула она. — Спешите, там граф Рауль. Он вам скажет, что нужно делать.

Лакеи скрылись за дверью. Лариса медленно, словно старуха, едва держащаяся на ногах, поплелась к лестнице. Опираясь на перила, она вскарабкалась на второй этаж, передохнув, отправилась дальше. Она хотела найти няню и рассказать ей о происшедшем. Та должна приготовиться к тому, что граф с лакеями принесут тело ребенка. Няня сидела в классной и штопала маленькие белые носки Жан-Пьера. Увидев выражение лица Ларисы, она встала:

— Что случилось?

— Он… умер! — прошептала девушка.

Заметив, как изменилось нянино лицо, быстро добавила:

— Нет, не граф Рауль… Жан-Пьер!

— Жан-Пьер? — воскликнула недоверчиво няня.

— Он попал под огонь самострела, который Бернард поставил на графа Рауля. Я не видела, но знаю: он мертв! — сказала Лариса, закрыв лицо руками и опустившись на стул. — Я не должна была выходить с ним, старый граф запретил мне это, — прошептала она. — Но я должна была спасти графа Рауля.

Няня положила ей руку на плечо. Лариса не открывала лица, стараясь справиться со слабостью и собраться с мыслями. Она почувствовала, что няня вложила ей в руку стакан.

— Выпейте это, мадемуазель, — сказала она тихо. — А я пойду приготовлю вам чай.

Лариса подняла голову, и слезы брызнули из ее глаз.

— Как это ужасно! Как дико! Как бессмысленно!

Няня ничего не ответила, но, как ни странно, не заплакала. Она кипятила чай на каминной решетке. Несмотря на теплую погоду, в камине пылал огонь.

— Старый граф хотел убить графа Рауля, — сказала Лариса как бы сама себе.

— Я была уверена, что он не остановится после того, как вы вчера спасли молодого графа. Он не в своем уме! Мы должны ясно понять это: он сумасшедший!

— Как мы ему скажем, что Жан-Пьер… умер?

— Кто об этом знает?

— Я повстречала в коридоре Бернарда. Он надеялся, что его самострел убьет графа Рауля.

— Вы ему сказали, что Жан-Пьер убит?

— Я попросила его пойти и помочь графу Раулю. Он послал двоих лакеев.

— Бернард сам расскажет своему хозяину о том, что случилось. Вам не нужно являться к нему с этой новостью.

— Как он переживет это? Он так любил… внука.

— Но ненавидел сына, — сурово сказала няня.

— Это я виновата. Если бы я его не взяла с собой, он был бы жив. Старый граф ведь приказал нам не покидать пределов замка.

— Это был несчастный случай?

— Макс погнался за кроликом, а Жан-Пьер побежал за собакой. Вряд ли что-нибудь случилось бы с Максом, но ребенок выбежал прямо на выстрел.

Лариса всхлипнула. Ей было тяжело говорить. Даже сейчас она еще как следует не осознала ужас случившегося. Все произошло так быстро. Вот они шли все вместе, и мальчик держал ее за руку. В следующую минуту они с графом бежали через лужайку, тщетно пытаясь догнать Жан-Пьера и спасти его от дьявольского орудия убийства, установленного Бернардом. И как только мог старый граф задумать столь жестокое дело? Лариса беспрестанно терзалась этим вопросом. Если бы погиб граф Рауль, то невозможно было бы доказать, что это не несчастный случай. Здесь все было продумано: и дорога, по которой следовало направить графа Рауля, и ее, Ларису, не забыли предупредить, чтобы они с Жан-Пьером не ходили в парк!

И кто потом посмел бы сказать, что граф не предупредил своего сына о расставленных самострелах? Никто бы не усомнился в словах старого графа. Тело графа Рауля принесли бы в замок, и Жан-Пьер сделался бы наследником Вальмона, как того хотел его дед!

В этой трагедии совершенно очевидно чувствовалась рука Судьбы: старый граф в стремлении совершить убийство невинного человека убил того, кого любил более всех на свете.

Лариса думала о ребенке. Он, конечно, был умственно отсталым, признаки заболевания проявлялись все очевиднее и очевиднее, хотя Лариса с трудом признавалась в этом самой себе. Но она бы никогда не пожелала мальчику смерти. Так или иначе, она его очень любила. Только когда Лариса задумывалась над его будущим, ей становилось тревожно и даже страшно.

Няня поставила перед ней чашку горячего крепкого чая. Девушка выпила его, зная, что тем самым доставит удовольствие пожилой женщине. Напиток придал ей бодрости, слабость исчезла. Лариса вытерла слезы. Надо быть мудрой. Нужно думать не о себе, а о графе Рауле. Что же он теперь скажет отцу? Что тот два раза пытался убить сына, но убил внука? Ей хотелось помочь молодому графу, но она не знала как.

— Что там творится в доме? — тихо спросила она.

— Сейчас пойду и узнаю. Оставайтесь здесь, мадемуазель. Вы все равно ничего уже не измените. Я помогу им, если будет нужно.

— Наверное, мне нужно идти с вами?

В ответ няня только покачала головой:

— Нет. Граф Рауль был бы против этого, я уверена! Оставайтесь здесь! — С этими словами она вышла из детской, закрыв за собой дверь.

Лариса осталась сидеть за столом. Она положила раскалывающуюся от боли голову на руки. Няня была права в том, что граф Рауль не хотел бы делать ее свидетельницей неприятного зрелища. Он не хотел, чтобы девушка видела своего воспитанника, маленького Жан-Пьера, мертвым. Он хотел защитить ее от всего уродливого и грубого, но в то же время это свидетельствовало о том, что он не воспринимает ее в качестве близкого человека, как всех остальных членов семьи. Она чужая. А вот няня — своя, она всю жизнь прожила здесь, и ей позволено разделить общее горе. Сидеть в неведении было сущей пыткой.

Должно быть, они уже принесли тело Жан-Пьера домой. Наверное, мальчика отнесут в его спальню. Ей хотелось, чтобы няня посидела с ней. А может быть, найти мадам Савини и рассказать ей о случившемся?

Впрочем, ей не хочется ни с кем говорить. Будет слишком много вопросов, на которые она, оправдываясь, должна отвечать. Лариса не могла сидеть, она встала и прошлась по комнате. Из-за пылавшего камина было жарко. Лариса распахнула окно. Из окон детской видны парки, раскинувшиеся к юго-востоку от замка. Окрестности пустынны, спокойны, зелены. Трудно поверить в то, что здесь только что разыгралась трагедия.

«Сейчас они его принесут», — думала она.

Что же происходит? Почему никто не пришел к ней? Она почувствовала, что больше не в силах выносить эту молчаливую безвестность. Ей было страшно, что граф Рауль станет обвинять ее в случившемся. Почему она не смогла удержать ребенка? Можно ведь было держать его крепче. Ей и в голову не приходило, что он внезапно вырвется. И все из-за злосчастного кролика, выпрыгнувшего из кустов. Такая, казалось бы, мелочь! Все это могло произойти в любой момент и не вызвать трагических последствий. Гибель Жан-Пьера не укладывалась в сознании.

— Я не вынесу этого! Не вынесу! — вслух, не обращаясь ни к кому, сказала Лариса и двинулась к двери.

Она сейчас спустится вниз и обнаружит, что Жан-Пьер каким-то чудом жив. В этот момент дверь открылась, на пороге стояла няня.

— Где он? Куда они его отнесли? Он в самом деле… мертв?

— Жан-Пьер умер, — тихо ответила няня. — А старый граф застрелился!

Глава 8

Няня вошла в классную. Лариса нетерпеливо посмотрела на нее, она провела все утро в ожидании известий. Девушка затаила дыхание.

— Мадам хочет поговорить с вами, — сказала няня. Лариса не ожидала этого. В то же время все лучше, чем сидеть и безнадежно ждать, пока за ней пришлют от графа Рауля. Она узнала от няни о событиях вчерашнего дня. Женская прислуга обрядила Жан-Пьера и старого графа. Их тела до похорон оставили в часовне.

Няня рассказала, что вчера граф Рауль послал за местным врачом. Он рассказал доктору, что произошел несчастный случай от неосторожного обращения с оружием, в результате которого погибли Жан-Пьер и старый граф. Врач подписал свидетельства о смерти. Теперь нужно было начать готовиться к церемонии похорон, на которую должна съехаться вся многочисленная родня. Няня не упустила ничего из происходившего в доме. Лариса беспрестанно плакала, и та уложила ее в постель.

Нервы девушки были истощены. Смерть Жан-Пьера вызвала у нее шок. За день до этого она испытала еще один шок, по дороге в Париж, когда она не знала, успеет ли спасти графа Рауля от смерти, уготованной ему собственным отцом. Кроме того, она физически устала от верховой поездки. Давно не тренированное тело ныло. В Англии, до смерти отца, она ездила каждый день. Потом все погрузились в дела, заботы и приготовления: стало не до прогулок.

Лариса чувствовала себя ужасно. Она постоянно корила себя, обвиняя в смерти ребенка, подсознательно испытывая страх перед будущими упреками графа Рауля. Все ее мысли были так или иначе связаны с ним.

— Ну, как он там? — спросила она у няни, как только проснулась.

— Граф встал очень рано. Он бледен, похоже, не спал всю ночь. Но справляется с делами. Нужно очень многое устроить.

— А Бернард? Что теперь с Бернардом?

— Он исчез! Вполне вероятно, что старый граф покончил с собой после того, как именно Бернард ему рассказал о случившемся. Один из лакеев слышал, что Бернард устроил ему истерику. — Няня помолчала и добавила: — Он, наверное, насмерть перепугался, зная, как дед любил своего внука.

Лариса содрогнулась:

— Он бежал! Нет худа без добра! Графу Раулю пришлось бы выгнать его!

— Или отдать в руки правосудия. — Няня взглянула на девушку: — Граф Рауль дал всем ясно понять, что произошел несчастный случай. Старый граф осматривал ружье, и оно выстрелило!

«Выглядит довольно неправдоподобно», — подумала Лариса. Тем не менее, граф убедит в этом своих родственников. Вряд ли возникнут вопросы.

По дороге к мадам Савини девушка пыталась угадать, знает ли та об истинном положении вещей. В комнате стоял полумрак, так как ставни не открывали. На мадам Савини было черное платье. Она сидела на своем обычном месте. Увидев Ларису, улыбнулась:

— Я послала за вами, моя дорогая, потому что няня говорит, что вы очень расстроены.

— Как же мне не быть расстроенной, мадам, — сказала девушка, подходя ближе.

Лариса села рядом с ней на низенький стул. Мадам Савини положила на плечо Ларисы свою испещренную голубыми венами руку:

— На все воля Господня. Может быть, оно и к лучшему. Лариса поняла, что речь идет о Жан-Пьере, но не решилась спросить об этом.

— Я полагаю, нам обеим известно, что у Жан-Пьера совсем не было нужных способностей к учению.

— Я бы… так не сказала.

— Если бы вы сказали, то брат тотчас выгнал бы вас!

Лариса ничего не ответила на это. Мадам Савини продолжала:

— Но рано или поздно он и сам бы понял. Всемилостивому Богу лучше известно, что для нас хорошо, а что плохо.

— Будем надеяться на это, — согласно пробормотала девушка.

— Рауль теперь в состоянии предпринять ряд шагов, чтобы поправить дела в имении. Я знаю, как его раздражало неприятие моим братом любых нововведений и усовершенствований. Рауль молод и полон сил, он сделает Вальмон тем, чем он был во времена моего отца, — образцом для всех соседей.

Мадам Савини говорила так воодушевленно, что у Ларисы несколько поднялось настроение.

— Потом Рауль женится по собственному выбору, что также поможет ведению дел.

У Ларисы на сердце заскребли кошки.

— Вы имеете в виду?.. — робко начала она.

— Я имею в виду, что он сможет найти нужную партию из высших кругов парижского общества, в результате которой можно получить хорошее приданое. — Мадам Савини рассмеялась: — Быть наследником крупного состояния — это совсем не то, что быть его владельцем. Нет ни одного человека во всей Франции, который не был бы горд, что его дочь замужем за графом де Вальмоном.

Лариса не могла вымолвить ни слова. Зная, что мадам Савини ждет от нее ответной реплики, она издала какой-то сдавленный звук.

— Я уже начала составлять список подходящих невест, родители которых примут Рауля с распростертыми объятиями. Их уже набралось солидное число.

— Может быть, у графа уже кто-нибудь… есть… в Париже? — Лариса успела придумать хитрый вопрос.

Мадам Савини в ответ только пожала плечами:

— Я определенно знаю, что у него несколько любовниц, — без всякого стеснения сказала она. — Но для француза chere amie[33] — это одно, а жена — совсем иное!

— Вы считаете, что как бы ни был граф Рауль в кого-нибудь… влюблен, то, если у нее нет денег, он на ней никогда не женится?

— Ну конечно нет! — подтвердила мадам Савини. — Мне кажется, англичане не понимают, что французы никогда не женятся на своих любовницах, все браки среди представителей ancien regime — это mariages de convenance[34].

После долгой паузы Лариса произнесла:

— Вы знаете, мадам, кажется, что пора мне возвращаться… домой. От меня здесь больше нет проку, после того как умер Жан-Пьер. Няня говорит, что похороны послезавтра. На церемонии должны присутствовать только родные…

— А вы правы, моя дорогая. Замок будет переполнен родственниками. Некоторые приедут уже сегодня днем.

— Да, я знаю. — Девушка встала и после некоторого колебания произнесла: — Простите, мадам. Не могли бы вы попросить, чтобы мне… заплатили за время, проведенное здесь. Видите ли, без этого мне не хватит денег на обратный билет.

— Да, разумеется. Однако не стоит данным вопросом беспокоить племянника, тем более в такое время. Я переговорю с его секретарем. Он принесет деньги вам в комнату. Вы же будете там укладывать вещи?

— Да, я буду там. А теперь позвольте попрощаться с вами, мадам, и поблагодарить вас за вашу доброту.

— Мы расстаемся, моя дорогая. Но теперь, после смерти брата, я чувствую, что моя жизнь переменится. Мой племянник Рауль будет обо мне заботиться, и я больше не стану чувствовать себя в западне.

— Все так и будет, — ответила Лариса.

Затем она сделала реверанс и вышла. Девушка была вполне уверена, что теперь потеряла для мадам Савини, всецело поглощенной собственным будущим, всяческий интерес. Лариса поднялась к себе в комнату, попросила, чтобы принесли ее кофры, и принялась укладываться. Две горничные помогали ей. Когда почти все было готово, она послала одну из них спросить, можно ли воспользоваться каретой, чтобы доехать до Парижа. В ответ сказали, что через четверть часа экипаж будет подан к боковому выходу. Лариса почувствовала, что челядь уже определила ей место в табели о рангах. Она не принадлежит к людям знатного происхождения, следовательно, для нее подходит и боковой выход.

Когда она уже почти закончила одеваться, в комнату пришла няня. На Ларисе было дорожное платье ее мамы, девушка завязывала голубые ленты шляпки под подбородком.

— Вы хотите попрощаться с графом Раулем? — спросила няня.

— Нет. И, пожалуйста, обещайте мне, что не расскажете о моем отъезде до тех пор, пока он сам не спросит обо мне.

— Вы не хотите, чтобы он знал? — удивилась няня. Лариса немного поколебалась и сказала правду:

— Я не хочу, чтобы он чувствовал себя чем-то мне обязанным из-за того, что я съездила в Париж и спасла его от смерти. Теперь у него есть все в жизни, и… моя помощь не требуется.

В ее голосе прозвучали нотки, заставившие няню пристально посмотреть на девушку. Потом, очевидно, она решила не впутываться не в свое дело и сказала:

— Наверное, вы правы, мадемуазель.

— Не сомневаюсь. Поэтому не говорите, пожалуйста, никому о моем отъезде. Я думаю, что смогу добраться до Кале одним из вечерних поездов. Даже если я и опоздаю сегодня на паром, то смогу переночевать в пансионе.

— У вас хватит денег?

— Да, спасибо. Мадам Савини устроила так, что мне заплатили за те несколько недель, которые я провела в замке.

— Ну, тогда благослови вас Господь. Когда приедете домой, мадемуазель, не терзайтесь тем, что здесь произошло.

— Постараюсь, — ответила Лариса, зная, что невозможно себя заставить не помнить, не думать и не чувствовать! Но об этом не стоило никому говорить. Она наклонилась и поцеловала няню.

— Спасибо вам! — нежно сказала девушка. — Я всегда вас буду помнить, всегда буду помнить… Вальмон.

Высоко подняв голову, она зашагала вниз по лестнице, ведущей к боковому выходу, где ее ждал экипаж. Только когда карета уже тронулась, она оглянулась назад. Вальмон, освещенный ярким солнечным светом, был невыразимо прекрасен. Слезы навернулись ей на глаза. Она никогда не подозревала, что дом может быть столь великолепен, но испытывала горечь расставания не столько с замком, сколько с его хозяином.

Почти нечеловеческим усилием Лариса удержала себя от того, чтобы расплакаться, сосредоточившись на мыслях о будущем. В Англии нужно постараться разыскать другое место гувернантки, чтобы помогать Ники. Вряд ли удастся найти столь высокое жалованье. Девушка с неприятным чувством вспомнила о необходимости обращаться в местное бюро. Повезет ли ей в другой раз? А в первый раз — повезло?

Она без памяти влюбилась в мужчину, который никогда на ней не женится. Теперь ее сердце разбито. Она подумала, что по-другому и не могло получиться. Ну как было сопротивляться притягательности графа Рауля? Как было устоять перед его обаянием, остаться равнодушной к тому, что он говорил? Его слова заставляли сердце Ларисы трепетать, его поцелуи подарили ей ни с чем не сравнимое блаженство. Покидая Вальмон, Лариса знала, что оставляет там все — и прошлое и будущее. И не стоит себя обманывать.

К ней пришло самое значительное, большое, всеохватывающее чувство в ее жизни. Если быть честной, то больше ни один мужчина в мире не будет значить для нее столько, сколько значил граф. Его любовь и огонь, который он в ней пробудил, вознесли ее к звездам. Они в ту ночь слились с лунным светом, с самими небесами. Все остальное в сравнении с этим было приземленным и скучным. «Я буду любить его всю жизнь!» — сказала себе Лариса, чувствуя, что одна мысль о нем повергает ее в дрожь и губы жаждут его поцелуя.

Она вспомнила, как он поцеловал ей руку в тот вечер, когда они сидели у статуи Афродиты, вспомнила, как он назвал «особенными» их чувства друг к другу. Наверное, он будет вспоминать эти минуты, проведенные вместе с ней. Может быть, он вспомнит о ней, когда найдет себе супругу, которая увеличит состояние Вальмонов и уж наверняка купит ему вожделенный винный завод в провинции, производящий шампанское. Лариса не чувствовала сожаления оттого, что она не в состоянии сделать это для него. Граф Рауль, несомненно, любил ее, но любил по-своему, в то же время у него в крови было чувство долга перед Вальмоном и многочисленными родственниками.

А ведь мама предупреждала, но она не послушалась. Теперь на собственном опыте смогла убедиться, что для француза долг превыше всего. Только вот цена этого опыта — разбитое сердце.

Экипаж ехал уже по окраинам Парижа. Лариса вспомнила, как она отчаянно металась здесь, ища дорогу к Елисейским полям. Интересно, знают ли его друзья из «Фоли Бержер» или прелестная Одетта, что он теперь глава семьи, полноправный хозяин имения, граф де Вальмон? Если и не знают сейчас, то наверняка прочтут в газетах. Будут ли они бояться, что, поднявшись еще на одну ступень в иерархии высшего света, граф перестанет с ними знаться?

Впрочем, мадам Савини говорила, что эти два мира не пересекаются. Между beau monde и demi-monde лежит незримый барьер, непреодолимая с одной стороны пропасть.

Правда, с другой стороны, со стороны высшего света, мужчины перешагивают ее с величайшей легкостью. Девушка вновь себя почувствовала несведущей и неопытной. Она решила, что одна из тех очаровательных женщин, сидевших в компании графа в «Фоли Бержер», была его любовницей. Наверное, та, в красном, которая сделала удерживающий жест и недовольно надула губы, увидев, что граф ее покидает. Одетта тоже, скорее всего, принадлежит к demi-monde, подумала Лариса.

Очевидно, она не была женой своего спутника, кем бы он ни был. Тот относился к ней как к вещи. Почему же Одетта смотрела на графа глазами, полными любви? Все это было слишком запутанно и тяжело для понимания. Лица этих женщин стояли перед глазами Ларисы и казались все более и более красивыми по сравнению с ее собственным.

Карета подъехала к Северному вокзалу. Путешествие заняло менее часа. Лакей вышел, чтобы передать ее багаж носильщику. Девушка дала ему на чай, хотя тот, наверное, и не ожидал этого, и пошла в билетную кассу. Служащий сказал, что поезд отправляется через сорок пять минут. Это не экспресс, который уже отбыл, поэтому в Кале он будет поздно вечером.

Лариса купила билет второго класса и, пересчитав оставшиеся деньги, поняла, что ей хватит на ночлег в приличной гостинице или в пансионе. Правда, еще нужно заплатить за паромную переправу и за билет до Лондона, но денег хватит и на это. В тоже время не следовало тратиться на пустяки, покупая еду, также необходимо было проявлять осмотрительность и экономить.

Она положила билет в сумочку и пошла вслед за носильщиком, сложившим ее багаж на тележку, чтобы отвезти на перрон. Состав еще не подали, поэтому она осторожно, стараясь не помять платья, присела на один из кофров. Атмосфера вокзала была наполнена шипением пара, паровозными гудками, гомоном толпы. Прибытие каждого поезда сопровождалось криками: «Porteur! Porteur!»[35].

Темноволосые носильщики в голубых блузах и черных беретах откликались на зов. В иной ситуации Лариса с любопытством стала бы разглядывать французских ребятишек, разносчиков газет и пассажиров. Сейчас она могла думать только о том, что оставляла. Время тянулось медленно. Наконец подошел носильщик:

— Подходит поезд, мадемуазель.

Показался паровоз, окутанный клубами пара и дыма. Словно ниоткуда возникла шумная толпа пассажиров, кричащих, пробирающихся к вагонам.

— Я займу вам место, мадемуазель, а потом доставлю вашу поклажу в багажное отделение.

— Merci bien!

Он тронул тележку, Лариса заспешила за ним, не спуская глаз с его высокой фигуры. Потом она непроизвольно обернулась и застыла словно пораженная громом. Перед ней стоял граф Рауль. У Ларисы упало сердце, однако она заметила, что граф зол не меньше, чем во время первой их встречи. У него было лицо сущего дьявола!

— Куда это вы собрались? — спросил он голосом, напоминающим хлопанье кнута.

— До… домой!

— Вижу! А почему?

— Я должна… ехать. Я больше не нужна в Вальмоне.

— Кто вам это сказал?

— Мне больше… там нечего делать.

— Это мне решать, что вам делать!

С трудом она отвернулась от его сердитого лица.

— Мне нужно идти.

— Никуда вы не пойдете, пока мы не переговорим.

— Нам не о чем говорить, — быстро ответила она. — Я должна ехать, я должна…

— Это не последний поезд.

Граф повернулся к носильщику, который вернулся и доложил:

— Я занял вам место, мадемуазель.

— Доставьте багаж к выходу. Мадемуазель не поедет на этом поезде, — отрывисто приказал граф.

Носильщик, услышав командные нотки, повиновался и пошел за тележкой с Ларисиными вещами.

Девушка хотела протестовать, сказать, что поедет именно на этом поезде, как она и решила, но никак не могла найти нужные слова. Она шла рядом с графом, чувствуя себя пойманной ученицей, прогулявшей занятия. Ей казалось, она знает, что предложит ей граф. Об этом не следовало даже думать, не то, что соглашаться. «Я должна быть стойкой», — сказала она себе. Одновременно, оттого что он был рядом, все ее существо как бы лишилось воли, ее охватила та слабость, которая всегда приходила вместе с ожиданием чего-то необыкновенного каждый раз, когда они оставались наедине.

У вокзала она увидела его фаэтон, запряженный взмыленными лошадьми. Лариса представила, как он спешил. Конюх протянул графу вожжи, тот забрался на козлы. Лариса покорно устроилась рядом.

— Отвези багаж домой, Жак, — приказал граф и тронул поводья.

Она догадалась, куда они едут. Это только укрепило ее в уверенности относительно того, что скажет граф. Раньше он говорил, что ей, как представительнице beau monde, нельзя входить в дом холостяка. Теперь, очевидно, он переменил первоначальное мнение и открыл перед нею входную дверь. Теперь она принадлежит уже к другой категории. Лариса подумала о маме, но семья, оставшаяся в Англии, показалась очень далекой. Здесь был только граф! А она думала, что больше никогда его не увидит. От него исходила почти что осязаемая энергия. Лариса украдкой взглянула на него. Граф до сих пор казался рассерженным.

В шляпе, сдвинутой набок, в высоком воротнике, темноволосый и широкоплечий он был удивительно притягателен. Он сидел рядом. Сердце девушки колотилось в груди. «Я люблю его, — подумала она с отчаянием. — Но я должна быть сильной. Я должна сказать нет».

Они миновали площадь Согласия и подъехали к Елисейским полям. Белые и розовые свечи цветущих каштанов виднелись сквозь темную листву. В толпах гуляющих ярко выделялись продавцы воздушных шаров. Карета выехала на проспект и вскоре замерла у дома графа. Конюх взял лошадей под уздцы. Граф соскочил на землю. Он помог сойти девушке, та замерла от его прикосновения, несмотря на то, что запретила себе реагировать на это.

Они вошли в холл, где не так давно она разговаривала со слугой, пытаясь разыскать его хозяина. Войдя, граф отдал шляпу и перчатки лакею и направился к открытой двери, пропустив Ларису вперед. Они оказались в очень уютной гостиной, отделанной с отменным вкусом, столь характерным для замка Вальмон. Окна выходили в небольшой мраморный дворик, усыпанный цветами. Лариса смотрела только на графа. Дверь за ними закрылась, они остались одни. Прежде чем девушка успела открыть рот, граф сказал:

— Я жду объяснений!

— Я сделала то, что считаю нужным для себя и… полезным для вас, — сказала она, уверенная в собственной правоте.

Она любила его всем сердцем, всем телом, всей душой, но знала, что бы он сейчас ни сказал, она не будет его любовницей. Это опорочит и унизит их любовь. Это разрушило бы ореол красоты и чуда, окутывавший их, беседующих наедине у статуи Афродиты или в тот момент, когда он поцеловал ее по дороге в Вальмон. Это было так прекрасно, это было частицей ее веры в Бога. Она не могла осквернить чуда.

— Я, наверное, глуповат, — сказал граф. — Но не понял последнюю вашу мысль.

Лариса пошевелила пальцами. До этого она зачем-то сняла перчатки, и они упали на пол. Граф не сделал ни малейшей попытки поднять их.

— Вы должны… жениться, — тихо сказала Лариса. — Вы теперь вольны сами выбрать себе невесту. Как вам хорошо известно, она должна быть… такой, которую примет ваша семья и которая принесет большое приданое. Без этого Вальмон не сможет существовать!

— Кто вам это сказал?

— Я знала это еще со времени нашего разговора в парке. А сегодня ваша тетушка поведала мне, что все только этого и ждут от вас.

— А вы не находите, что разумно было бы обсудить это со мной, прежде чем бежать из дому, не попрощавшись?

— Я не могла всего этого… выносить, — прошептала Лариса.

Граф отошел в сторону и посмотрел в окно.

— Я хотел вам многое рассказать, но надеялся, что вы поймете: прежде я должен организовать похороны отца и Жан-Пьера.

— Я понимала, но боялась, вы станете сердиться за то, что я недоглядела за Жан-Пьером. Моя вина в том, что я не удержала его.

— Здесь нет ничьей вины, — уверенно сказал граф. — Кроме того, мы должны быть откровенны друг с другом, Лариса. Мы же оба знали, что у Жан-Пьера не было будущего.

— И вы знали это? — тихо спросила она.

— Одна из многочисленных гувернанток, уволенных отцом за то, что они говорили ему правду, приехала ко мне и, прежде чем покинуть Париж, все рассказала.

— И вы ничего не предприняли?

— А что я мог сделать? Вы не хуже меня знаете, что мой отец был уверен в необыкновенных умственных способностях ребенка. Он бы не послушал мнения целой медицинской комиссии, вздумавшей перечить ему. Что же мог я один?

— Мне очень жаль. Наверное, вам было очень тяжело сознавать, что у вас такой сын?

После паузы граф сказал:

— Жан-Пьер не был моим сыном!

Граф стоял к ней спиной, поэтому Ларисе показалось, что она неправильно расслышала. Затем он повернулся:

— Об этом я тоже хотел вам рассказать, если бы вы были готовы выслушать меня.

— Но… каким образом? Я… не понимаю, — заикаясь, произнесла девушка.

Граф подошел к Ларисе:

— Отец вынудил меня жениться, потому что этот союз был весьма выгодным. У девушки, ставшей моей невестой, тоже не было выбора. В первую брачную ночь она мне сказала, что я ей противен. У нее был любимый человек, и она уже была беременна.

Граф нервной походкой отошел к окну и опять взглянул во двор:

— Я никогда не прикасался к ней!

— Почему же вы не рассказали об этом отцу?

— Вы полагаете, он поверил бы мне? У него был внук, которого он так хотел иметь. Больше его ничто не занимало.

Лариса опустила голову:

— Все это так плохо укладывается в голове.

Граф повернулся к ней:

— Вы еще не оправились после вчерашних событий. Я думал, что вы отдыхаете. Когда я узнал, что вы уехали из замка, то чуть не сошел с ума!

Их взгляды встретились, у обоих перехватило дыхание, стало очевидно, что не нужно ни слов, ни объяснений. Лариса с трудом отвела взгляд и опустилась на стул. Машинально она развязала ленты и сняла шляпу. Граф стоял и любовался игрой света в ее золотых волосах. Затем он тихо спросил:

— Вы до сих пор не сказали мне, зачем вам понадобилось уезжать?

— Мне кажется, я знаю, какого рода предложение вы хотите мне сделать, — отвечала Лариса. — Это может осквернить чистоту тех чувств, которые мы испытываем по отношению друг к другу. Я понимаю, что вам необходимо жениться… по расчету. Наверное, оттого, что я англичанка и у меня несколько иные взгляды, я не в состоянии более находиться рядом с вами или занять в вашем окружении… единственное свободное место.

Девушка говорила, запинаясь, едва слыша собственный голос. Когда она закончила и взглянула на графа, то увидела, что в его взгляде полыхнул недобрый огонь, а вид стал еще более устрашающим, чем был до этого.

— Как вы только могли! — воскликнул он. — Как вы могли даже подумать, объясните мне, что я предложу вам стать моей любовницей! Разве я не говорил, что мое чувство к вам — нечто совершенно особенное? Неужели вы до сих пор не поняли, что я люблю вас так, как не любил ни одну женщину прежде?

Голос его был исполнен гнева. Ларису бросило в дрожь, все ее существо охватило какое-то странное волнение.

— Но французы ведь… не женятся по любви!

И здесь граф впервые за все последнее время улыбнулся:

— У вас готов ответ на все вопросы. — Его голос более не был злым, в нем послышались нотки иронии. — О, моя смешная, маленькая Афродита! Неужели мне нужно объяснять вам, по слогам произнося слова, что французы бывают разные?

Он обнял ее и приподнял со стула.

— Я прошу вас выйти за меня замуж, моя любимая! — произнес он очень тихо.

Ларису била дрожь оттого, что она чувствовала его тело, оттого, что вся комната, как ей показалось, вдруг наполнилась ярким сиянием дня. Внезапно она произнесла:

— Но вы же должны жениться на… деньгах!

— Вы боитесь оказаться замужем за нищим?

— Конечно, нет!

— И вы согласны жить в Вальмоне без умопомрачительных приемов, роскошных туалетов и баснословно дорогих украшений?

— Все это нужно только для того, чтобы нравиться вам. Я не знаю ничего прекраснее на свете, чем жить вместе с вами в Вальмоне!

Наклонив голову, он нашел ее губы. Лариса хотела было отстранить его, как вдруг комната закружилась и поплыла, она вновь испытала невероятное блаженство поцелуя, уже знакомое ей по первому опыту, тогда, по дороге в Вальмон. Теперь они уносились не в звездное небо, но к самому солнцу. Она хотела только одного: теснее, как можно теснее прижаться к нему. Наконец он поднял голову и посмотрел ей в лицо, в ее сияющие глаза, на ее влажные, подрагивающие губы.

— Я люблю вас! — сказал он. — Я люблю вас, и все остальное для меня ничего не значит!

— Вам не следовало ехать сюда за мной. У вас так много дел в замке, съезжается родня.

— Разве это что-нибудь значит по сравнению с тем, что я мог потерять вас? Вы знаете, моя любимая, что я вас больше никогда и никуда не отпущу?

Он увидел радость в ее глазах. Лариса спрятала лицо у него на плече.

— А как же винный завод, новое оборудование для ферм? Вы про это забыли? — пробормотала она.

— Я уже купил завод! А новое оборудование вы поможете мне заказать на следующей неделе.

Лариса подняла голову и изумленно посмотрела на него.

— Я очень богатый человек, дорогая моя. Но если бы я был беден, вы все равно были бы со мной.

— Но… как? — спросила Лариса.

— Отец экономил каждый франк, вот деньги и скопились. Не понимаю, почему он постоянно жаловался на финансовые затруднения. Дед оставил весьма солидный капитал, который невозможно было так быстро истратить. Теперь хватит для осуществления всего, что я задумал. У вас будут и прекрасные туалеты, и достойные драгоценности.

Лариса, затаив дыхание, спросила:

— Вы уверены? Вы действительно уверены, что хотите жениться на мне? Что скажут ваши родственники? Для них я всего лишь… гувернантка.

Граф засмеялся и еще крепче прижал к себе девушку:

— Ваше общественное положение не ниже, чем у коммивояжера по распространению шампанского.

Лариса посмотрела на него:

— Я не понимаю.

— А на что, вы думаете, я гулял все эти годы, не имея ни франка от своего отца и ровным счетом ничего не зарабатывая сам?

— Приданое вашей жены? — неуверенно предположила Лариса.

— Я вернул его! После смерти жены я вернул и приданое, и земли, отошедшие за ней. Это сильно рассердило моего отца. Но я не мог наживаться за счет фиктивной женитьбы, за счет дешевого фарса!

Он взглянул на Ларису и продолжал:

— Но мне нужно было на что-то жить! В Париже мне за короткое время удалось завоевать репутацию блестящего и расточительного повесы. — Он улыбнулся:

— Благодаря моей дурной славе знаменитая фирма по производству шампанского «Муа и Шандон» обратилась ко мне с деловым предложением.

— И что же они хотели от вас?

— Всего-навсего рекламировать их продукцию, особенно сорт «Преподобный Периньон», путем ее усиленного потребления. Все очень просто, не правда ли?

— И они оплачивали ваши вечера?

— Мои вечера, моих лошадей, мой дом, мою одежду — все! — Граф вздохнул: — Они были очень щедры. Но в то же время я не могу вам передать, насколько устал от этих приемов, от выдумывания каких-либо экстраординарностей для поддержания своего реноме, от того, чтобы пить один лишь превосходный и несравненный «Преподобный Периньон» и ничего более.

— И поэтому вы попросили у отца ящик собственного вина?

— Только для себя. И если бы вы не предупредили меня, то и стакана хватило бы, чтобы отправиться на тот свет!

Лариса что-то пробормотала, прижавшись к его груди.

— Но я жив, моя любимая! И как только родственники разъедутся по домам после похорон, мы спокойно обвенчаемся, где вам будет угодно: хотите в Вальмоне, хотите в Англии. Выбор за вами.

— Правда? Как мне хотелось бы, чтобы мама и сестры увидели Вальмон, а Ники был бы посаженым отцом у нас на свадьбе. — Внезапно она вспомнила: — Ники! Вы же знаете, я обещала… я и работать пошла, чтобы…

— …он мог получить образование в Оксфорде, — закончил за нее граф. — Я уж как-нибудь наскребу денег, чтобы позволить своей жене не работать! — Он немного подумал и добавил: — Кроме как на меня, разумеется!

— Вы же знаете, я сделаю все, что бы вы ни попросили, — прошептала Лариса.

— Вы пообещали очень многое! Я буду теперь настаивать на выполнении!

Он крепче обнял ее, его губы приблизились к ней вплотную.

— У меня уйдет вся жизнь на то, чтобы рассказать вам, как много вы для меня значите.

Лариса подумала, что он ее сейчас поцелует, ее губы ждали графа. Он сказал:

— Но я до сих пор сердит на вас за то, что вы не верили мне, подумали, что я способен причинить вам боль.

— Вы же привезли меня… сюда.

Граф засмеялся:

— Вы, оказывается, все помните, не так ли? Позвольте вас успокоить. В данный момент в доме находится моя бабушка с материнской стороны. Она остановилась здесь на ночь, потому что возраст не позволяет ей совершать большие переезды. Она будет в Вальмоне завтра. Так что у вас есть надежная компаньонка, дорогая моя!

— Вы все предусмотрели! — тихо сказала Лариса.

— Всегда готов вам служить, однако предупреждаю… — он приподнял ее голову за подбородок и посмотрел прямо в глаза: —…если вы задумаете еще раз убежать от меня, то я вам приведу весьма веские доказательства того, что недаром ношу свое прозвище. Вы моя, Лариса, моя теперь и навеки, и я вас никуда не отпущу!

По телу Ларисы побежали мурашки — так искренне произнес граф последние слова. Затем он ее так сильно прижал к себе, что стало трудно дышать. Его губы слились с ее губами. Он целовал ее неистово, страстно, пламенно. Его губы не были деликатными, в них поселилась жажда торжествующего победителя. Лариса почувствовала, что его огонь воспламеняет и ее. Она ничего не боялась. Она принадлежала ему, зная, что он принадлежит ей. Они были одним целым, уносящимся в огненное сияние солнечного света.

Примечания

1

В оригинале поэмы употребляется слово champaiqn, которое здесь и далее представлено в русской транскрипции. Это слово обозначает равнину, открытое место и читается практически так же, как champaqne — шампанское. Очевидно, Б. Картленд считает, что и авторство названия данного вина принадлежит англичанам. (Здесь и далее прим. пер.).

2

Большое спасибо, мадам! (фр.).

3

Большое спасибо! (фр.).

4

Высшему разряду (фр.).

5

Извольте видеть (фр.).

6

Это невозможно! (фр.).

7

Бедная крошка (фр.).

8

Быстро! Быстро! Мадам (фр.).

9

Моя крошка (фр.).

10

Высший свет (фр.).

11

Полусвет (фр.).

12

Добрый день, мадемуазель (фр.).

13

Маленький мосье (фр.).

14

Войдите (фр.).

15

Французское вечернее приветствие, произносимое как при встрече, так и при прощании.

16

Завтрак (фр.).

17

Старого режима (фр.).

18

Цветок для мадемуазель (фр.).

19

Бабочка (англ.).

20

Доб-рое ут-ро! Доб-рое ут-ро! (англ.).

21

Моя няня (фр.).

22

Боже мой! (фр.).

23

Собака, мадемуазель, маленькая собака! (фр.).

24

Спасибо! Спасибо! (фр.).

25

Господь (фр.).

26

Наемный экипаж (фр.).

27

Кучеру (фр.).

28

Антресоль (фр.).

29

Служащий ресторана, ведающий спиртными напитками (фр.).

30

Folie (фр.) — страсть.

31

Старого режима (фр.).

32

В первый раз (фр.).

33

Сердечный друг (фр.).

34

Браки по расчету (фр.).

35

Носильщик! Носильщик! (фр.).


home | my bookshelf | | Влюбленный дьявол |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу