Book: Очарованная вальсом



Очарованная вальсом

Барбара Картленд

Очарованная вальсом

Купить книгу "Очарованная вальсом" Картленд Барбара

Глава первая

— Хватит! Такое положение невыносимо! Терпеть это больше нельзя!

Князь Меттерних в сердцах стукнул кулаком по столу. Письменный прибор рядом с местом, по которому пришелся сей выразительный жест, жалобно звякнул в ответ золотой крышкой чернильницы.

— Но ты ведь заранее знал, что с императором Александром непременно возникнут сложности, дорогой, — негромко и вкрадчиво напомнила князю его супруга, сидя в кресле подле стола. Концы подлокотников кресла были украшены головками сфинксов — эти египетские мотивы были в то время очень модны, особенно после публикации книги барона Денона, археолога и гравера, «Путешествие по Нижнему и Верхнему Египту». Княгиня с удовольствием прочитала эти записки и каждый раз, сидя в кресле, невольно вспоминала мелочи и детали повествования. Но сейчас разговор с мужем поглотил все ее мысли и чувства.

— Да, да, знаю, знаю, все так… — мрачнея лицом, отвечал княгине супруг. — Но я не думал, что все зайдет так далеко! Этот человек… он… он… его весьма условно можно считать нормальным! Он…

Князь запнулся, подыскивая нужное слово.

— Сумасшедший? — с готовностью подсказала княгиня, подавшись вперед.

— Нет, не совсем так. — Меттерних зашагал по комнате, упрямо выставив перед собой породистую, узнаваемую в любой точке мира голову: завитки волос над открытым лбом, крупные черты лица — жестко очерченный рот, прямой нос — красив, безусловно, красив строгой мужской красотой без капли слащавости. Такая ходьба князя и этот наклон головы свидетельствовали о состоянии его глубокого, тягостного раздумья. — Мне трудно объяснить, что именно я нахожу отклонением от нормы в… этом человеке. Видишь ли, иногда мне кажется, что в нем не одна, как у всех, а сразу две личности, мало знакомых одна с другой.

— Ах, как неожиданно то, что ты говоришь, Клеменс! — с жаром откликнулась княгиня, разворачиваясь к мужу всем корпусом, насколько ей позволяла спинка кресла и подлокотники. — Видишь ли, мы только вчера обсуждали такую возможность, и княгиня Лихтенштейн, вообрази, объявила, что наши профессора медицины как раз работают над теорией раздвоения личности, когда в человеке одновременно уживаются и бог, и дьявол.

— Тогда русский царь должен стать первым из их пациентов! — не желая, как видно, сегодня стеснять себя привычными рамками дипломатической сдержанности, рубанул Меттерних. — С одной стороны, он мнит себя незыблемым повелителем мира, главной силой в Европе и в то же самое время милосердным христианином, несущим свободу и добрую волю всему человечеству.

Княгиня прерывисто вздохнула и потупила взор. В голосе ее супруга отчетливо слышалось раздражение. Она знала, что не нужна князю как собеседница в этом разговоре. Как заведено, муж будет развивать перед ней свои мысли, идеи, теории, оттачивая их в монологе — нередко бурном, в котором эмоции полностью захлестнут внешне сдержанного и обходительного дипломата. Впрочем, ей очень, очень нравилось его слушать.

Меттерних вошел в высшие слои венского общества благодаря браку с сидящей сейчас перед ним Марией Элеонорой Кауниц, внучкой и наследницей канцлера Австрии графа Венцеля фон Кауница. В октябре 1809 года он занял пост министра иностранных дел — должность, сулящую много рискованных и опасных хлопот, но Меттерних с ними успешно справлялся. Он был убежден, что Австрию может спасти лишь покорность Наполеону. Именно поэтому он устроил брак Габсбургской принцессы Марии Луизы и французского императора, ради которого тот вынужден был отдалить от себя свою ненаглядную креолку, которую он называл Жозефиной. Та в отместку обрызгала все покои своими тяжелыми экзотическими духами, которые так любила сама и которые так не любил Наполеон за их стойкость и удушливый аромат — они не выветривались: протест истинной женщины! Она, пожалуй, была музой всех его блестящих побед — умная, непостижимым женским чутьем определявшая, какой шаг должен сделать ее возлюбленный. После женитьбы на Марии Луизе удача изменила Наполеону, но, когда в 1812 году Наполеон готовил вторжение в Россию, Меттерних вел переговоры о союзе с Францией… Весной 1813 года, уже после проигранной Бонапартом войны, Меттерних предложил посредничество державам-антагонистам, однако Наполеон отверг его условия, и Австрия быстро и благоразумно присоединилась к антифранцузской коалиции. Меттерних же при этом испытывал личное удовлетворение. В юные годы он успел стать свидетелем событий Французский революции, которые оставили в его восприятии неизгладимый след. Родители немедленно отозвали его из Франции и отправили в Майнц. Но и туда пришла французская армия, а затем были конфискованы владения семьи Меттерниха, расположенные на левом берегу Рейна. Позднее французы вторглись и в Нидерланды. Тогда-то семья и перебралась в Вену, для чего отец Клеменса вынужден был оставить службу в Брюсселе. Так что присоединение Австрии к антифранцузским силам тешило в эти дни князю душу.

В целом же год назад дело кончилось тем, что союзные войска взяли Париж, а Наполеон был сослан на остров Эльбу. После этого, разумеется, наступило самое время заняться европейским переустройством! Именно об этом и болела теперь голова Меттерниха, пока крутились тайные винтики организованного им Венского конгресса, где все норовили урвать свой кусок пирога, а Меттерних зорко и пристрастно следил за тем, чтобы этот кусок не оказался самым лакомым. Самый лакомый край, по его мнению, пытался откусить русский царь Александр I.

— И это еще не все, — продолжал возмущаться князь. — Александр так настаивает на своих предложениях, что грозит тем самым вовсе сорвать конгресс! Как тебе известно, предполагалось, что государи будут развлекаться, а вся реальная работа ляжет на их полномочных представителей. Но русский царь одержим намерением сокрушить эту договоренность и требует личных переговоров со мной и с этим ирландцем, с Каслри. А несчастный граф Нессельроде при Александре даже не знает, что происходит в течение дня! Дело для министра немыслимое! То есть русский царь оттирает политическую фигуру графа и рвется сам решать все вопросы с министрами иностранных дел. А мне бы больше подошел Нессельроде для этого, как и предписано протоколом…

— Понимаю, как это раздражает тебя, мой дорогой, — осторожно подала голос княгиня, формально поддерживая диалог.

— Раздражает? — гневно вскинулся князь, и голос его наполнился отзвуком мятежа. — Это возмутительно! Надо найти на него узду! Нужно что-нибудь предпринять, немедленно, но только что?

В отчаянье он раскинул руки и прижался спиной к створке окна.

Глядя на мужа, окруженного, словно аурой, светом неяркого зимнего солнца, княгиня Меттерних подумала — как и каждый божий день после их свадьбы, — что ее супруг, вне всякого сомнения, самый красивый мужчина, какого она когда-либо встречала в жизни.

Нельзя сказать, что черты лица князя отличались классической красотой, скорее их можно было назвать аристократическими, отражающими его сильный характер и яркую индивидуальность. Добавьте сюда необыкновенный блеск больших голубых глаз, искушающий изгиб чувственных губ, и вы получите точный и характерный портрет, который останется легко узнаваемым даже на самой нелестной карикатуре.

«Перед мужчиной с таким лицом не устоит ни одна женщина… И он это отлично сознает», — неожиданно для себя подумала княгиня, и сердце ее упало.

— Что можно сделать? Что? — вопрошал князь, продолжая смотреть в одну точку перед собой. — Если ничего не предпринять, конгресс провалится. И так уже вовсю гуляет острота: «Конгресс танцует, стоя на месте», а за моей спиной, где бы я ни появился, тихонько и злобно хихикают. Злопыхатели в открытую предрекают, что конгресс станет самой сокрушительной неудачей в моей карьере, и они будут правы — да, да, правы, Элеонора, если только каким-то чудом я не смогу воспрепятствовать царю все сорвать.

— Чудом? А ты не преувеличиваешь, мой милый? О каком чуде ты говоришь? — сдержанно улыбнулась княгиня.

— Я говорю о простом чуде. Иначе… я даже не могу вообразить себе, что будет дальше, — подавленно отвечал ей супруг, машинально переведя взгляд на ее пальцы, гладящие морду сфинкса на подлокотнике кресла. Таким же сфинксом представлялась ему его задача — загадка, не имеющая подсказки, чтобы постичь ее суть.

Меттерних отошел от окна и вновь принялся за свою маршировку. Изумительной работы абиссинский ковер скрадывал звук его чеканных шагов. Все, что украшало дворец, который князь Меттерних выстроил для себя, выбрал он сам, по своему вкусу. Дворец он называл виллой на Реннвег, хотя император Франц заметил, смеясь, что охотно поменяет на эту виллу свою старинную резиденцию Габсбургов — замок Хофбург.

Князь с дотошностью наблюдал не только за строительством «виллы» в баснословно красивой Каринтии с ее озерами в окружении гор, но и за планировкой окружающего виллу парка — с редкими породами деревьев, кустарников и цветов. А в эти месяцы вилла на Реннвег была не только местом для развлечений, но и средоточием дипломатических переговоров, ради которых созывали конгресс. Осью, вокруг которой вращался весь механизм, был он, австрийский министр иностранных дел князь Меттерних.

Никто, за исключением его жены и секретарей, не знал, с каким огромным перенапряжением сил он трудился. Но это никак не отражалось на его отточенных благородных манерах, не умаляло ни его остроумия, ни той легкости, с какими он очаровывал тысячи высоких гостей, съехавшихся в Вену со всех уголков Европы.

Неоспоримым можно было считать и тот факт, что князь Меттерних затмил всех собравшихся в те сентябрьские дни в Вене, как бы пышно и театрально они ни обставляли собственное пребывание на конгрессе.

А какую огромную свиту привез с собой этот русский император Александр I, жаждавший рукоплесканий в свой адрес, убежденный в том, что каждому должно быть известно: он, и только он разгромил Наполеона… Причем в одиночку!

Что ж… Дипломат на своем посту должен быть беспристрастным перед самим собой, должен отдавать себе отчет в каждой мелочи. «У Александра I, — подумал князь, — все же есть веские основания считать свою роль на европейской арене едва ли не ключевой, настолько активной была позиция России в военно-политических перипетиях тех лет, которые предшествовали осени 1814 года».

И Меттерних, призвав на помощь все возможное для себя хладнокровие, попытался восстановить в памяти хронологию и значение для государств европейских событий, к каким имел отношение Александр I. Ведь надо же, надо найти путь к тому, чтобы одолеть царя в политических играх! И отсчет надо вести с 1805 года, когда он, Клеменс фон Меттерних, еще не сидел на этой пороховой бочке, не был министром иностранных дел Австрии.

Начать с того, что европейские политические отношения были таковы: уже в 1805 году Россия, несмотря на миролюбие своего государя, была вынуждена принять участие в борьбе европейских держав с Францией, во главе которой стоял великий завоеватель Наполеон. Начиная борьбу с ним, Александр мало того что вступил в союз с Австрией и Англией, но и сам стал руководить военными действиями. Война окончилась для союзников неудачно. Несколько раз Наполеон разбил австрийские войска, а затем и союзную русско-австрийскую армию, при которой находились оба императора, Александр и Франц. Наполеон вышел полным победителем. Австрия в этой разгромной ситуации поспешила заключить с ним мир, а русская армия вернулась домой.

Но уже в следующем году военные действия против Наполеона возобновились. На этот раз Россия была в союзе с Пруссией, которая опрометчиво поспешила начать борьбу, не подождав прихода русской армии. Наполеон разбил прусские войска, занял столицу Пруссии, Берлин, и овладел всеми землями этого государства. Русской армии пришлось действовать одной. После первой неудачи Наполеон затем разбил русских. Война окончилась свиданием Наполеона и Александра в Тильзите, на плоту посредине реки Неман. Между Францией и Россией был заключен мир, по которому Россия должна была принять придуманную Наполеоном против Англии «континентальную систему» — не допускать к себе английские товары и вообще не иметь никаких торговых отношений с Англией. За это Россия получала свободу действий в Восточной Европе.

Тильзитский мир оказался непрочным. Не прошло и двух лет, как между Россией и Францией опять начались трения. Наполеон обвинял Александра в нарушении крайне разорительной для торговли России континентальной системы и в нежелании помогать ему в борьбе с Австрией, что было вполне справедливо: по секретному велению Александра русские войска и впрямь уклонялись от совместных выступлений с французской армией. Но и сам Наполеон не соблюдал условий Тильзитского мира — увеличил герцогство Варшавское, образованное как противовес влиянию России на Западе, и лишил владений герцога Ольденбургского, близкого родственника Александра. Война в этих условиях была неизбежна.

Наполеон замыслил уничтожить Россию и подготовился к этому основательно. В 1812 году он вторгся в пределы России, для которой началась Отечественная война. Эта война и возвеличила Александра и его государство, и повлекла падение Наполеона. То есть Россия с Александром во главе не только отстояла свое существование как государства, но и освободила затем всю Европу от власти непобедимого до тех пор завоевателя.

Следующий, 1813 год начался для России с того, что русская армия под началом царя Александра I и генерала Кутузова вступила в созданное Наполеоном герцогство Варшавское и продвинулась тем самым в Европу, очистив свой путь от остатков французской армии, и двинулась в пределы Пруссии, где была встречена народным ликованием. Прусский король тотчас вступил в союз с Александром и отдал свою армию под начальство Кутузова, последний же вскоре скончался, горько оплаканный всею Россией.

Наполеон, надо отдать ему должное, не дремал. Поспешно собрав новую армию, он выиграл у союзников два сражения. Австрия тем временем присоединилась к России и Пруссии, но Наполеон победил и этот альянс. Победа же оказалась последней. Под Лейпцигом состоялась упорная битва, в которой приняло участие свыше полумиллиона человек. В этом сражении, этой «битве народов», французы были разбиты. Вот тут и последовало занятие Парижа, отречение Наполеона от престола и удаление его на остров Эльбу. Как таким образом Александр не стал бы в своем сознании вершителем судеб Европы, освободителем ее от власти Наполеона? Но не отдавать же ему все, что он захочет, называя это освобождением?..

И осенью 1814 года, в сентябре, открылся инициированный Меттернихом Венский конгресс.

На конгрессе были и прусский король Фридрих Вильгельм III, и король датский, и короли Баварии и Вюртемберга, и виконт Каслри в качестве личного представителя принца-регента Англии. Кого там только не было — и представители самых маленьких государств.

В Вене собрались сливки европейского общества — самые красивые женщины, императоры, короли, князья, государственные деятели, политики, а все же самой заметной фигурой этого грандиозного события оставался он, князь Клеменс Меттерних, — так ему говорили, и сам он не мог не чувствовать этого. Он бросил на себя взгляд в зеркало. Оно отразило пронзительный взгляд прозрачных голубых глаз, широко раскинутые брови, орлиный нос, бледную матовую кожу и едва уловимую усмешку, гуляющую на слегка полноватых губах. Все это, как он понимал чутьем опытного соблазнителя, способно воздействовать на сознание окружающих значительно больше, нежели воспоминания о балах, маскарадах, парадах и приемах.

Однако исключительно благодаря своему обаянию и, так сказать, политическому гению он снискал себе массу недоброжелателей, так и мечтавших, что в новом 1815 году они получат упоительную возможность созерцать князя Меттерниха поверженным, лишенным привычного блеска.

— Чудо, — твердо повторил князь. — Сделай так, чтобы на меня снизошло чудо, о друг мой Элеонора!

В его баритоне сквозила на низких нотах умоляющая интонация. Элеонора всегда от нее таяла. И сейчас она почувствовала знакомое ей волнение крови.

— Если бы только я могла помочь тебе! — с искренним отчаяньем вздохнула она.

Князь подошел к жене, положил на ее плечо руку, чуть стиснул пальцы.

— Ты и так мне помогаешь, — вкрадчиво и задушевно проговорил он.

От этих простых тихих слов на глаза Элеоноры навернулись слезы, и она отвернула голову, чтобы муж их не заметил.

— Спасибо тебе, милый, — одними губами прошептала она.

Князь повернулся и вновь зашагал, сдвинув брови, отрешенно уйдя мыслями в политические эмпиреи, так что не сразу заметил стоящего у двери лакея. Тот терпеливо ждал, когда ему будет дозволено заговорить.



— Да, что там? — рассеянно поинтересовался князь, наконец увидев слугу.

— Здесь одна госпожа, ваше сиятельство. Она желает встретиться с вами с глазу на глаз.

— Кто она?

— Она не назвала своего имени. Прибыла из провинции.

— Я никого не принимаю без предварительного уведомления о визите, — раздраженно напомнил князь известный порядок.

— Да, ваше сиятельство, верно. Я объяснял, но юная госпожа была столь настойчива… Она совершенно уверена в том, что вы непременно пожелаете ее видеть.

— Передайте ей, что она должна, как принято, представить свои рекомендательные письма, — распорядился князь. — В настоящий момент я занят.

— Да, ваше сиятельство.

Лакей, совершив поклон, быстро вышел из комнаты, князь же вновь принялся мерить ее шагами.

— Александр требует отдать ему за его доблесть герцогство Варшавское! Но я не могу позволить Польше стать после этого суверенным государством, подчиненным России! — произнес Меттерних достаточно громко, однако задумчиво, поскольку говорил сам с собой. — Это позволит русскому царю господствовать в Европе так, как и Наполеону не снилось! Но Александр твердо нацелен на это, а король Фридрих Вильгельм готов согласиться с ним, хотя бы для того, чтобы насолить мне и англичанам. Думаю, то, что я должен сделать, слишком… — Он оборвал себя на полуслове, увидев возвратившегося лакея. — Ну? Что еще?

— Госпожа просила меня передать вашему сиятельству это…

В руках лакей держал серебряный поднос. На подносе голубело и поблескивало бриллиантами ожерелье из бирюзы. Оно было милым, но ценою не слишком-то дорогим. Увидев его, князь не нашел, что сказать. Он молча смотрел на знакомый предмет… Ему вспомнилось белое, залитое лунным светом тело, теплота мягких губ, трепет упругой груди в своих ладонях. Вспомнилось, как стучала кровь в висках, как бешено колотились два прижавшихся одно к другому сердца.

Князь медленно протянул руку и взял ожерелье с подноса.

— Проводи сюда госпожу, — ровным голосом, не окрашенным никаким чувством, проговорил он.

Княгиня порывисто встала с кресла:

— Я пойду отдохнуть перед балом.

Она сказала это с мягкой улыбкой, и никто бы не догадался, как сжала ее сердце невидимая рука страха. Князь поспешил открыть жене дверь, а когда та покинула комнату, медленно отошел к камину, держа ожерелье на открытой ладони — от сияния обрамлявших их бриллиантов камешки бирюзы казались ярко-синими.

В последний раз он видел это ожерелье, когда застегивал его на тонкой и нежной шее. Тогда, по его понятиям, ожерелье стоило вызывающе дорого, но он никогда не жалел потраченных на него денег. Меттерних чуть прикрыл глаза. Ему до сих пор помнился аромат сирени, сопровождавший те лунные вечера, встречи в маленьком лесном охотничьем домике. Он и сейчас мог вызвать в памяти волшебство тех часов, несмотря на пролетевшие годы, несмотря на то, что позднее в его жизни было еще немало других волшебных моментов и других таких же лунных ночей. Какими юными, безрассудными, пылкими они были тогда, рискуя всем, всем ради запретных, уничтожающих благоразумие поцелуев!

Князь незаметно для себя расчувствовался. Карлотта… Сейчас ей, должно быть, около сорока. Жаль будет расстаться с воспоминаниями о жаркой юности, встретившись вновь через столько лет! «Но женщины все те же, — с легкой досадой подумал он, — никогда не желают оставить все так, как есть, и не ворошить прошлое, каким бы восхитительным оно ни было».

Дверь начала открываться. Князь Меттерних выпрямился и застыл в напряженной позе. Посетительница вошла, и вымученная улыбка на лице князя, приготовленная им для встречи, исчезла, изменилось и выражение его глаз — в них заиграло веселье. Это была не Карлотта. Это оказалась девушка, которую он видел впервые в жизни.

Она пошла к князю такой легкой походкой, что, казалось, летела над полом, не касаясь его. На девушке был дорожный зеленый бархатный плащ, накинутый поверх белого муслинового платья, а на рыже-золотистых волосах замысловато сидела маленькая, отделанная перьями шляпка. Глаза у девушки были светлые — такие же, как и у князя, и тоже в обрамлении длинных темных ресниц.

Подойдя ближе, девушка сделала глубокий реверанс.

— Благодарю, ваше сиятельство, что согласились принять меня.

Личико у нее было просто очаровательное — с маленьким, чуть вздернутым носиком, полными красными губами и невероятно голубыми глазами.

— Кто вы?

— Я — Ванда Шонборн. Моя мать мне сказала, что вы должны ее помнить. Она написала для вас письмо.

С этими словами она достала конверт, и князь сразу же, хотя столько лет прошло, вспомнил этот стремительный, с завитушками почерк. Не говоря ни слова, он взял письмо, продолжая смотреть на девушку. Его взгляд скользил по ее нежной, как персик, коже, легкому румянцу на юношеских щеках, длинной тонкой шейке, выпуклостям груди, спрятанной под тугим лифом платья.

— Да, я помню вашу матушку, — проговорил князь и сам поразился тому, каким странным, словно звучащим откуда-то издалека стал его голос.

В каком-то отрешенно-расслабленном состоянии он распечатал конверт.


«Я очень больна. Врачи говорят, мне не выжить, но, когда я умру, Ванда должна будет отправиться к сестрам моего покойного мужа в Баварию. Это пожилые суровые дамы, совершенно неспособные понимать молодых. Подарите ей немного радости, прежде чем она уедет к ним и попадет под их власть, подарите ей немного веселья, немного музыки, чтобы она это запомнила… Простите мне эту просьбу, но, я думаю, вы поймете меня, когда увидите мою дочь. Карлотта».


Прочитав написанное, Меттерних аккуратно сложил лист бумаги с такими простыми и такими трагическими словами. Посмотрел в сторону окна. Потом снова на девушку. Та теребила в волнении край плаща.

— Ваша мать… умерла? — негромко спросил Меттерних.

— Да, в начале лета, ваше сиятельство, — тоже негромко ответила девушка. — Вы… помните ее?

— Да, помню.

На ее губах расцвела улыбка — так прорывается луч солнца сквозь апрельские облака.

— Я очень рада. Хотя опасалась, что она могла ошибаться. Когда люди болеют, у них безмерно разыгрывается воображение, а моя матушка очень долго болела… — Она замолчала, ожидая, что скажет князь.

— Да, конечно же, я помню ее, — повторил князь Меттерних и, вновь задержав взгляд на голубых глазах посетительницы, на ее темных ресницах, спросил чуть охрипшим голосом: — Сколько… Сколько вам лет?

— В следующем месяце исполнится восемнадцать.

— В следующем месяце! — чуть слышно повторил князь. — И вам при крещении дали имя Ванда?

— Если быть точной, Ванда Мария Клементина, — одарили его улыбкой.

— О! — негромко воскликнул князь и неконтролируемым движением приложил пальцы ко лбу.

Если ему и требовалось доказательство, то вот оно. Он Клеменс, она Клементина. Воспоминания о вечерах в маленьком охотничьем домике нахлынули на него так живо, что на миг ему показалось, что это не Ванда стоит перед ним, а его Карлотта. Она протягивает к нему руки, ее губы жаждут его поцелуев, ее гибкое тело дрожит от страсти и счастья… Только у Карлотты глаза были серые, а у Ванды голубые — такие же, как у него!

Сделав над собой усилие, князь заставил себя вернуться к реальности. Девушка напряженно следила за ним — ждала от него каких-нибудь слов. В ее глазах застыл немой вопрос. Позволит ли он ей остаться здесь, принять участие в праздничных увеселениях?

— Итак… вы должны… ехать в Баварию и там жить, — заговорил Меттерних, выигрывая время и пытаясь собраться с мыслями.

— Так сказала моя мама. Я стараюсь не думать о том, каково это будет — жить без нее. Но только мне больше некуда податься, некуда… но, боже мой, как мне не хочется ехать в эту Баварию!

В чистом юном голосе прозвучала неожиданная нотка страсти.

— Не любите своих родственниц?

— Дело не только в них, ваше сиятельство, они, в сущности, довольно добры, но так тяжело оставлять все, что мне так знакомо, так дорого… особенно Австрию…

— Вы любите Австрию?

— Да, очень!

Верная мысль — даже, можно сказать, спасительная — пришла к нему, как всегда, спонтанно, озарила, как вспышка молнии. Свою комбинацию он увидел сразу, как видит ее опытный шахматист, только не пешки были на доске Клеменса Меттерниха, а люди. Он молил Элеонору о чуде? Так вот оно, перед ним…

Меттерних выдержал длинную паузу, в продолжение которой сохранял задумчивый и серьезный вид, потом внимательно посмотрел на просительницу, терпеливо ожидавшую его слов, и будто бросился в холодную воду бурной горной реки, не застывающей даже зимой.

— Вы сказали, что вам дорога Австрия, — тихо и полувопросительно произнес князь, следя за выражением лица очаровательной патриотки. — В таком случае… вы готовы сделать кое-что для нее?

— Конечно, все, что угодно, ваше сиятельство! — пылко ответила девушка, перестав теребить край плаща и соединив ладони в молитвенном жесте.

— Уверены в этом?

— К чему слова? — Она прижала руки к груди. Этот молитвенный девичий образ тронул Меттерниха до глубины души. — Если нужны тому доказательства, поручите мне дело, пусть сложное, трудное, и я справлюсь с ним, обещаю!

— Мне кажется, я вам поверил… — медленно проговорил князь. — Но теперь, прежде, чем мы продолжим наш разговор, прошу простить меня за то, что я забыл о своих обязанностях хозяина дома. Вы проделали долгий путь, должно быть, устали, и у вас пересохло в горле. Присаживайтесь, я налью вам вина.

— О, нет, не беспокойтесь, — быстро ответила Ванда, махнув рукой. — Я остановилась в гостинице на окраине Вены. Хотела привести себя в порядок, прежде чем явиться сюда.

Он улыбнулся. А она не простушка, как можно было бы того ожидать! Это милое, очаровательное дитя проявило завидную дальновидность. Ей предстоял непростой разговор. И она к нему подготовилась. Позаботилась о своей внешности и даже успела перекусить. Все это говорит в ее пользу… Он всегда ценил в людях такую предусмотрительность. Эта девочка унаследовала от отца не только голубые глаза!

— По крайней мере, позвольте предложить вам кресло, — продолжал князь с улыбкой, устоять перед которой, как он знал, не могла еще ни одна особа женского пола.

Ванда изящно уселась в предложенное ей кресло, и села в нем прямо, с врожденной грацией. В глазах ее читалось возбуждение и радостное предвкушение приключения — об этом говорил ее доверчивый взгляд и все ее личико, обращенное к князю.

— Перед тем как вы пришли, я молил небо послать мне чудо, которое поможет мне справиться с одной проблемой, — интригующе и негромко начал речь Меттерних. — Мне кажется, в ответ на мою мольбу судьба и послала мне вас…

— И что же… Что же я должна сделать… такое?

— Вот об этом я и собираюсь с вами поговорить. Для того, что я хотел бы вам предложить, потребуется… — Он исподлобья взглянул на Ванду. Ему было интересно следить за ней — бесхитростной и простодушной, однако при этом с живой и точной реакцией. Чего желать лучше для того дела, которое уготовано даром небес? — Потребуются храбрость и выдержка. Но прежде всего рассудок.

— Я готова, ваше сиятельство. — Взгляд Ванды и выражение ее лица стали совсем другими. Как чутко она реагирует на услышанное! Сейчас она смотрела на князя со всем вниманием, и лицо ее стало неожиданно взрослым — она сжала губы, и возле них в уголках обозначились едва заметные вертикальные складочки.

— Отлично. — Князь не давал прорваться наружу зародившейся в его сердце радости. Рано, рано еще ликовать! Не сделано ни единого шага. — Я постараюсь как можно доходчивее объяснить, чего хотел бы от вас.

— Да-да, пожалуйста, я вас слушаю…

— Превосходно. — Меттерних еще помолчал, заботясь о значительности и торжественности их диалога. — Полагаю, вам известно, что в Вене проходит конгресс европейских держав…

Ванда кивнула.

— И он созван, чтобы разработать план послевоенного устройства Европы…

Ванда снова кивнула.

— По моему личному мнению, прочный мир можно установить, только если удастся добиться приблизительно равных условий для России, Пруссии, Австрии и Франции. Иными словами, достичь равновесия сил…

Меттерних подождал реакции собеседницы.

— Думаю, я поняла, — в третий раз кивнула она.

— У меня мало времени. Я немедленно должен начать действовать и потому буду говорить с вами, если позволите, как можно более просто и кратко.

— Да, благодарю вас, ваше сиятельство.

— Так вот. Российский царь — император Александр — желает сделать Польшу независимым государством, которое будет подчинено ему, то есть России. Австрия не может согласиться с этим, так же считают Англия и Франция.

Князь драматургически точно выдержал еще одну паузу. Ванда молчала и не шевелилась, вся обратившись в слух.

— Иметь дело с русским царем сложно. — Пустив в цель этот первый серьезный шар, князь искоса бросил взгляд на Ванду. Выражение ее лица было спокойным, внимательным. И он пустил в цель второй шар: — Человек он странный, порой кажется прекраснодушным мечтателем, порой — практичным и расчетливым интриганом.

— С таким человеком должно быть непросто… — Ванда потерла пальчиком переносицу.

— Да, верно. И самая большая сложность для дипломата в моем положении — всегда оставаться на шаг впереди противников. Вы с этим согласны?

— Да.

— И потому мне необходимо знать, что они собираются заявить или сделать. Вы… меня понимаете?

— Да, вполне.

— Самый простой и надежный способ опережения — узнавать о планах противников от тех, с кем они общаются, и с незапамятных времен лучшими помощницами в этом были женщины.

— Смысл вашего предложения состоит в том, чтобы я подобным же образом помогла вам?

Меттерниху понравилось, что тон Ванды оставался уверенным, нравилось, что она не опускает ресниц перед его взглядом.

— Да, я прошу вас именно об этом. Вы новый человек в Вене, вас никто не знает, и вы… очень красивы. Эти три условия должны обеспечить вам успех в том деле, которое я вам предлагаю.

— Но царь… — Ванда трогательно развела руками. — Я же могу ему не понравиться… н-не заинтересовать его… И тогда я ничем не смогу вам помочь… — Лицо ее было таким, как если бы у нее забрали назад подарок, который она успела распаковать и которым успела полюбоваться.

Меттерних невольно улыбнулся этому детскому огорчению и с этого момента, оставив в стороне осторожность, заговорил свободно, без заминок и пауз.

— Будущее покажет… Русский царь неравнодушен к красивым женщинам, так что вам не стоит его опасаться. Простите, но я буду с вами откровенен. Лучше, чтобы вы знали о таких вещах. У него есть любовница, мадам Мария Нарышкина, с которой он близок уже много лет. Чтобы не вводить в смущение прибывшую вместе с царем императрицу Елизавету, мадам Нарышкина остановилась на окраине Вены. Она оказывает сильное влияние на императора Александра, очень сильное, и, хотя сама часто заводит от него любовные связи на стороне, требует от царя безусловной преданности и верности. Мои информаторы сообщают, что царь соблюдает это условие, по крайней мере формально. А вообще он любит женщин, чувствует к ним непреодолимое влечение — надеюсь, я выражаюсь предельно ясно?

— Да-да, вполне. Но как я смогу встретиться с русским царем? С чего я должна начать? — Ванда, поникнув было, опять ожила и преисполнилась ожидания приключения.

— Все будет устроено, — обнадеживающе отвечал князь. — Все, что от вас потребуется, — это не упустить своего шанса, когда он представится, а дальше — слушать, внимательно слушать все, о чем он станет говорить. Все мужчины одинаково болтливы, будь то император или лакей, князь или нищий. У всех у них развязываются языки, если женщина им симпатична, нужно лишь им немного польстить, придать им уверенности…

— А что… потом?

— Вы будете передавать мне то, что он скажет. Но нам обоим нужно быть осторожными, и вам, и мне. Очень осторожными.

— То есть… — озадаченно пролепетала Ванда.

— В настоящий момент Вена превратилась в шпионское гнездо — все, что происходит в одном дворце, сразу же становится известно в другом. Как говорится, у всех стен появились уши. Если вы готовы сделать то, о чем я вас прошу, необходимо, чтобы никто не узнал, даже и предположить не мог, кто вы такая!

— Да, конечно. Это мне понятно.

— Отлично. Итак, вы меня не знаете, не имеете ко мне никакого отношения, мы с вами никогда не встречались. Я устрою так, что вы остановитесь у одной весьма уважаемой особы. Она обеспечит вам присутствие на самых привилегированных приемах и вечерах. Вас представят в Вене как дочь вашей матери. Мало кому известно, что мы с Карлоттой были друзьями. Никто не должен заподозрить, что мы с вами можем быть как-то связаны.

— Но я вас еще увижу, ваше сиятельство?

Услышав этот импульсивный вопрос, Меттерних улыбнулся.



— Вы будете видеть меня очень часто, — успокоил он Ванду. — На людях и в приватной обстановке. Но мы должны вести себя крайне осмотрительно. Вы сможете сделать это для меня, моя маленькая Ванда? Я прошу вас об этом исключительно потому, что нахожусь в отчаянном положении.

Глаза Ванды потеплели, отчего стали темнее, выразительнее, взгляд глубже.

— Вы знаете — я сделаю все, о чем вы меня попросите. Матушка часто говорила о вас, рассказывала, какой вы удивительный! И от нее, и от других я слышала, скольким обязана вам Европа…

Меттерних польщенно улыбнулся, услышав в ее голосе восхищение.

— В Вене вы услышите обо мне и другое, — заметил он, посерьезнев. — Лорд Каслри, например, называет меня политическим паяцем.

— О… Как у него язык поворачивается! Он не смеет так говорить!

— Он просто выражает свое мнение обо мне, так же, как делаете это вы. Но вы не должны столь откровенно демонстрировать свою приверженность кому бы то ни было. Вы действительно уверены, что не побоитесь взяться за это дело? Если вы откажетесь, я все пойму и не затаю на вас обиды. В таком случае я помогу вам устроиться в Вене, хорошенько развлечься, а об этом нашем разговоре мы просто забудем.

Ванда встала с кресла и быстрым движением накрыла своей ладонью руку князя.

— Мне кажется, вы не совсем понимаете… — На этот раз она выдержала паузу, за время которой в голове Меттерниха пронеслось множество мыслей. — Когда я сказала вам, что люблю Австрию, я говорила совершенно искренне. Я готова умереть за свою страну, если меня об этом попросят. И если, как вы сказали, я могу хотя бы в чем-то помочь ей, я буду только горда оказанной мне честью.

Князь положил свободную ладонь поверх ее маленьких тонких пальчиков. Они были горячими, на щеках Ванды играл румянец, выдававший, насколько сильными были сейчас ее чувства.

— Я горжусь вами, — мягко ответил ей Меттерних. Тонкое лицо Ванды просветлело и сделалось невыразимо прекрасным. Завитки волос над мраморно-белым лбом смотрелись венчающим деву сиянием. — Но теперь вы должны идти… Не нужно, чтобы ваша карета так долго оставалась у моего дома. Не делайте секрета из того, что приезжали сюда. Скажите, что ожидали аудиенции, но я не смог вас принять. Если спросят, зачем вы пожаловали ко мне, ответите, что хотели засвидетельствовать мне свое почтение сразу после прибытия в столицу. Отсюда вы отправитесь в дом баронессы Валузен. Она дальняя родственница моей жены, и ей можно доверять всецело. Но благоразумнее будет, по возможности, даже ей говорить как можно меньше. О связи мы договоримся позднее, вы будете передавать свою информацию в надежные руки. Первое, что вы должны сделать, приехав к баронессе, — это как следует отдохнуть и приготовиться к балу-маскараду, который состоится сегодня вечером.

— Бал-маскарад?

— Да, балы-маскарады — одно из главных развлечений на этом конгрессе. Гости из Австрии, правители, князья, государственные мужи и известные люди из других стран свободно смешиваются с толпой. Любой может танцевать с кем захочет. Все надевают домино и маски, но, прибыв на бал, вы без труда узнаете русского царя Александра.

— И я буду танцевать с ним?

— Не сомневайтесь. Случайное знакомство всегда волнует больше, чем официальное, особенно для такого подозрительного человека, как он.

— Трудно поверить, что все это не во сне…

И Ванда заговорила горячо, взволнованно, а под конец даже то ли воскликнула, то ли всхлипнула:

— Это чудесно. Благодарю, ваше сиятельство! Благодарю вас!

Она склонилась и прижалась губами к руке Меттерниха, а когда подняла голову, он увидел, что ее глаза блестят, словно звезды.

— Я так боялась, когда шла сюда, боялась, что вы просто прогоните меня вон!.. А теперь все таким чудесным образом изменилось. Я счастлива, так счастлива, что не могу выразить этого словами.

— А слов и не нужно, — торжественно отвечал Меттерних. Он взял Ванду пальцами за подбородок, в упор заглянул ей в лицо. — А вы не очень похожи на свою мать.

— И на своего отца тоже, — смело добавила Ванда.

— Нет?

Это был вопрос, но она этого не поняла. Князь прошел к письменному столу. Присев, он написал короткую записку и понес ее к камину, возле которого, наблюдая за ним, стояла Ванда.

— Это для баронессы, — пояснил он. — Кроме того, я прошу ее купить для вас все, что необходимо из одежды. Обещаю, скучать в Вене вам не придется.

Ванда счастливо и звонко рассмеялась.

— Скучать! — воскликнула она. — Об этом я не беспокоюсь. — Она взяла письмо, повернулась к двери, однако остановилась. — Еще одна просьба. Могу я получить назад свое ожерелье? Это память о маме.

— Разумеется. — Меттерних вынул из кармана ожерелье и протянул его Ванде.

Она приняла его в обе ладони.

— Мама говорила, чтобы я всегда хранила его при себе. Его подарил ей тот, кого она очень любила.

— Она называла его имя?

— Нет, но я догадываюсь.

Голубые глаза взглянули в голубые глаза. Князь склонил голову и поцеловал маленькие пальчики, державшие ожерелье.

— Рад, что ваша матушка не забывала обо мне, — мягко проговорил он.

— О, ваше сиятельство… Будто кто-нибудь мог бы… — Сказав так, Ванда присела в реверансе.

Глава вторая

Княгиня Екатерина воздела над головой белые руки, гибко потянулась, изогнув стан, и грациозно встала с постели. Кровать была без балдахина, лишенная каких-либо дополнительных украшений, кроме лежащих на простынях из дорогой ткани двух человеческих тел — женского и мужского.

Хотя было уже за полдень, жалюзи в комнате оставались опущенными, и обитую синим шелком — весьма устаревший стиль директория — спальню во дворце Хофбург освещали свечи, зажженные в золотых подсвечниках, и маленькие фигурки купидонов, украшавшие их, ловили на себе теплые желтые отблески. На фоне синего шелка это было очень уютно.

Екатерина постояла немного посреди комнаты, получая удовольствие от самой себя. Сквозь прозрачные складки розового пеньюара просвечивали линии ее тела — изумительной красоты, как у греческой статуи.

— Прекрасный обнаженный ангел, — произнес с кровати за ее спиной низкий мужской голос.

Екатерина живо обернулась.

— Кто тебе сказал, что меня так называют?

Наблюдавший за ней мужчина рассмеялся.

— Кто? Вся Вена, разумеется! Дай мне подумать, кто был последним. Император? Кардинал? Или, быть может… сам несравненный князь Меттерних?

Она тоже рассмеялась в ответ, но глаза ее оставались серьезными.

— Нет, не он, — отвечала она. — Он, я думаю, меня уже забыл. Так это было давно…

— Разве можно тебя забыть?

— Думаешь, невозможно?

Она вернулась к кровати, присела на край. Мужчина лежал, откинувшись на подушки с кисточками по уголкам, его загорелая кожа резко контрастировала с белоснежными простынями и кружевом. Это был явно не завсегдатай салонов, но человек, привыкший подолгу находиться на свежем воздухе, привыкший к езде верхом, к физическим упражнениям.

Княгиня наклонилась, чтобы приложить ладонь к его загорелой щеке, но он перехватил ее и принялся покрывать ладонь поцелуями, жадными и страстными — бурными поцелуями, которыми никогда невозможно насытиться.

— Ты великолепна. Меттерних не солгал.

— Почему ты решил напомнить мне о временах, давно минувших?

— Я говорю то, что вижу — передо мной прекрасный обнаженный ангел.

— Я помню только, какой счастливой, какой юной тогда я была — как ты сейчас…

— Ты не могла быть такой счастливой, — ответили Екатерине в перерыве между поцелуями.

— Но была! — Она слегка откинула назад голову, прикрыла глаза и погрузилась мыслями в прошлое. — Я никогда не забуду тот день… Что-то было не так, я сердилась. Полетела к дипломатической миссии в своей карете, и, не став дожидаться, пока это сделает слуга, сама подбежала к двери и позвонила в колокольчик. Помню, как я стояла, в нетерпении постукивая туфелькой о ступеньку, мои щеки пылали от гнева. Слуга открыл дверь, но мой звонок был таким требовательным, что министр выглянул в холл посмотреть, что случилось. Потом он говорил мне, что за дверью были еще курьеры от императора. Но он увидел из темного холла одну меня, стоящую в освещенном солнцем дверном проеме… А я увидела его! Мы стояли и смотрели друг на друга. Внезапно я потеряла дар речи, не могла вспомнить, зачем пришла. Видела перед собой только мужчину, похожего на спустившегося с небес Аполлона. Клеменс мне говорил потом, что мое платье — по последнему фасону, директория, — просвечивало на солнце. «Обнаженный ангел» — так назвал он меня. Я помню его глаза, то, как он смотрел на меня, и чувствовала сердцем, что это тот самый мужчина, которого я ждала всю свою жизнь…

Голос Екатерины дрогнул.

«Ну вот… Снова она впадает в восточный мистицизм…» — подумал Ричард Мелтон. Он быстро сел в кровати, взял Екатерину за плечи и легонько тряхнул.

— Освещенная солнцем, говоришь? Потеряла дар речи? Это ты-то, которой палец в рот не клади? И что это за фасон такой — директория? — строго осведомился он. — Политический термин какой-то… при чем здесь мода?

— Вот видишь, ты не знаешь… Да, это фасон времен политического режима во Франции, называемого Директорией. Политика очень определяет моду. О, как ты молод! Но ты ведь не мог не заметить, что в моду вошла античность — очень лаконичный и сдержанный стиль, хотя и не лишенный своих украшений. — Она ласково-покровительственно провела рукой по его волосам, улыбнулась и не без удовольствия продолжала: — Женщины перестали носить корсеты. Все упростилось в их одежде — никаких излишеств и перегрузок. Свободные светлые платья, элегантные линии, легкие ткани, скрепленные камеями, булавками, пряжками… Тело отчетливо определяется под одеждой. Особый шик, если ткань свободно сползает с плеча… Если встать в таком платье против света… Представил себе?.. — она подержала паузу и закончила: — Могло показаться, что женщина в потоке света стоит обнаженная… А волосы свободно лежат по плечам. Все это так красиво и так рискованно… Но так приятно чувствовать на себе взгляды мужчин!..

— Забудь о прошлом! — медленно и властно проговорил он, закипая желанием от того, что она говорила и делала и потому что сидела, слегка прижавшись к нему, но так, чтобы он видел все ее соблазнительное неглиже. — Я здесь, и в твоей жизни и в твоей памяти не должно быть другого мужчины, это ты уяснила себе, моя дорогая весталка? Именно эти древнеримские жрицы носили на себе одно покрывало белого цвета и головную повязку — и ничего более, я не ошибся?.. Вполне в твоем духе…

Она опять рассмеялась — на этот раз над его ревностью, опустила ресницы и стала на секунду смущенной и беззащитной, проступившее в ней девичество ее очень красило. Когда она открыла глаза, потемневшие от прилива страсти, Мелтон почувствовал, что тонет в их глубоком, бездонном омуте. Он схватил ее мягким звериным движением за талию и под коленки и уложил на кровать рядом с собой. Она смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. Он провел ладонями по гладкой, шелковистой коже. Жадно прижался губами к нежной шее в том месте, где бешеными толчками бился пульс. Ее зубы начали легонько покусывать мочку его уха, и оба запылали в огне страсти…

Позже — много позже — Екатерина поднялась и подошла к туалетному столику.

— Тебе пора бы одеться… — негромко сказала она. — Так мы говорили о дне, когда я впервые встретилась с Клеменсом?

— Ты хочешь что-то добавить?

— Хочу… Помню, на нем была распахнутая на груди шелковая рубашка и пурпурный шелковый халат, отороченный соболем. Клеменс был настолько изумлен моим появлением, что даже забыл попросить разрешения выйти, чтобы переодеться в более официальный костюм.

— А спросить, зачем ты явилась, он не забыл? — поинтересовался Ричард, отбрасывая в сторону простыню.

— Говорю же тебе, я забыла все, что происходило тогда…

— А пурпурный шелковый халат помнишь? Отороченный соболем… И распахнутую на груди шелковую рубашку… Полагаю, царь Александр сможет напомнить тебе все остальное, или Волконский отыщет это в своих записях… У имперской секретной службы длинная память!

В голосе вольготно раскинувшегося на кровати мужчины звучал открытый сарказм. Екатерина повернулась и взглянула на Ричарда, задержав руку с гребнем на полпути к своим волосам — блеснули бриллианты, которыми была украшена расческа.

— Почему тебя так раздражают тайные службы? — мягко спросила она, коснувшись гребнем копны пышных волос. Ричард пристально и неотрывно, как вышедший на охоту тигр, следил за тем, что она делает. — Никогда не упускаешь случая пройтись на их счет!..

— Да, я очень не люблю всю эту систему, — отвечал Мелтон, выделив голосом последнее слово и любуясь ее волосами. — И мне противна мысль, что кто-то может шпионить, особенно ты.

— И кто же тебе сообщил, что я шпионю?

— Так уж получилось, что царь. Он с удовольствием как-то сказал вскользь, что ты его самая красивая и искусная шпионка.

Екатерина пожала плечами, тряхнув волосами.

— Напрасно беспокоишься. Как я уже говорила, те дни давно миновали.

— Но ты можешь ему вновь понадобиться.

— О, только не сейчас. Меттерних — его злейший враг. Но я сейчас ничем не могу быть полезна царю в этом смысле.

— Женщине следует подальше держаться от политики. И дипломатии тоже. Не играть в эти грязные и опасные игры.

Екатерина раскатилась смехом, и он серебряным колокольчиком прозвенел в просторной комнате.

— Эти слова я уже слышала не один раз. На самых разных языках.

Мужчина-тигр поднялся и неслышными шагами прошелся по комнате к креслу, где была брошена его одежда. Через секунду на нем был изящный темно-синий бархатный халат. Глядя в зеркало, как Ричард приближается к ней сзади, Екатерина невольно улыбнулась краями губ.

— Какой ты еще мальчишка, Ричард, — нежно сказала она.

— В канун Рождества мне исполнится двадцать пять, и я разочаровавшийся в жизни скептик, изгнанный из своей страны. Можно ли после этого считать меня слишком юным?

Екатерина вновь весело рассмеялась, откинув голову на спинку кресла, в котором она сидела у туалетного столика красного дерева. Ричард стоял сзади, положив руки ей на плечи. Чуть сжав ее шею, он приподнял душистые роскошные волосы.

— С тобой я чувствую себя юной, хотя ты моложе меня на целых шестнадцать лет, — тихо сказала она в ответ на его движения, — и этого мне достаточно… Я хочу чувствовать на себе мой любимый белый индийский муслин, такой прозрачный и невесомый, и твое тело, о, Ричард, тяжелое, мускулистое, но под которым я ощущаю себя в блаженном плену…

Ричард смотрел на ее белую шею, поддерживающую гордо посаженную голову, на отражавшееся в зеркале прекрасное обнаженное тело. Он быстро потянулся вперед, желая ухватить ее грудь, но Екатерина на этот раз кокетливо оттолкнула его.

— Нет, нет, продолжать мы сегодня не будем… — Она оглянулась, заискивающе ловя его взгляд. — Пора переодеваться к обеду. Царь будет искать тебя. Ты же знаешь, как он раздражается, когда слишком долго не знает, чем занимается каждый из нас!

— Если хочешь, я могу ему рассказать, — игриво предложил Ричард.

— Мой дорогой, он и так все узнает… Один из людей князя Волконского доложит ему, когда тебя видели входящим в мою комнату и когда ты из нее вышел…

— Чертов Волконский и его проклятая наглость! Когда-нибудь я сверну ему шею.

— И тебя в два счета выставят из России…

— Ничего, найдется еще с полдюжины стран, где я смогу найти для себя убежище. Но я не хочу расставаться с тобой, поэтому шея Волконского останется цела.

— Он будет тебе весьма благодарен за это… Кстати, ты все лучше и лучше говоришь по-русски. Очень правильно, что твоя мать выучила тебя русскому языку!

— Да, ты же прекрасно знаешь, что одна из моих бабушек — русская… Так что этот язык я унаследовал. Правда, сказать, что это наследство приносит мне деньги, я не могу, как ты видишь…

Ричард наклонился поцеловать Екатерину в обнаженное плечико.

— Я не хочу уходить, — шепотом сказал он ей в самое ухо. — Я знаю еще много русских любовных слов, которые ты всегда рада слышать, а также английских, немецких, французских… Но в коридоре сквозняк, и агент имперской секретной службы наверняка продрог до костей… Так что пусть уповает на мою заботу о нем…

Не говоря более ни слова и поплотней запахнув халат, Ричард рывком открыл дверь и громыхнул ею, переступая порог спальни.

Княгиня Екатерина негромко вздохнула. Ну что тут скажешь? Ричард — англичанин до мозга костей, привыкший жить легко и свободно, как все иностранцы. Об этом они уже говорили не раз, так же, как не раз ей приходилось сдерживать его, чтобы он не покалечил какого-нибудь слугу, которому приказали докладывать обо всех их передвижениях, или лакея, подслушивающего под дверью по приказанию Волконского.

А для Екатерины все это было привычной частью ее беспокойной жизни. В России шпионы были повсюду. Она хорошо помнила, что и ее муж, два года назад убитый в бою, князь Петр Багратион не раз негодовал по поводу соглядатаев, следивших за ним, куда бы он ни пошел.

Все то же самое и в этой Австрии…

Хорошо известно, что обо всем случившемся во дворце Хофбург, как и во всем городе, императору Францу ежедневно докладывает барон Хагер.

Да что там Австрия! В светских кругах было отлично известно, к примеру, вот такое — относительно Франции и французского писателя Бомарше, который писал веселые пьесы. Веселье в комедиях Бомарше было обманчивым. Текст его комедии «Женитьба Фигаро» был полон иносказаний, намеков и смешных ситуаций, но все догадывались, что речь в пьесе идет не о доме графа Альмавивы, а о Франции. Ядовитые намеки на веселую жизнь аристократии легко прочитывались в репликах и положениях. Бедного Бомарше даже посадили в тюрьму за эту его комедию еще до того, как комедию разыграли на сцене. И как это произошло? По доносу! Французский король Людовик XVI благодушно отдыхал за игрой в карты. И тут кто-то подсунул ему донос на Бомарше. Указ о его аресте король подписал на семерке пик… Бомарше, правда, удалось выпутаться и добиться разрешения поставить пьесу. Но вот они вам, версальские нравы!

Екатерина тоже была, можно сказать, агентом. В свое время ей довелось вскружить голову Клеменсу Меттерниху, будучи озабоченной необходимостью раздобыть у него секретные сведения, в которых нуждались рассчитывавшие на нее дипломаты. То, что она действительно влюбилась в него, делало ее задачу просто более легкой и увлекательной. И бесконечно, бесконечно приятной… И Екатерина, и Клеменс, плетя интриги, наслаждались взаимной любовью. И что с того, что про нее говорили, что она легкомысленна, безгранично чувственна, и известность ее в Европе скандальна?

Несмотря на производимое ею впечатление наивной и поверхностно-легкомысленной и беспечной — при всей ее красоте и невыразимой прелести, — Екатерина была беспримерно умна и умела с изощренным вкусом и пользой употребить ставшую известной ей одной тайную информацию. Ее ценили дипломатические круги всех европейских стран, где бы она ни появлялась. Блуждающая княгиня, Белая кошка, Обнаженный ангел… Россия, эта особенная страна, не похожая ни на какую другую, не была исключением — имя Екатерины, урожденной Скавронской, здесь знали, и оно привлекало к себе немалое пристальное внимание, поводы для которого были самые разные — от гневного осуждения до пламенного восхищения.

Однажды, вспомнила вдруг Екатерина, она вот в таком же прозрачном розовом пеньюаре, накинутом на голое тело, сидела на ручке кресла Клеменса Меттерниха, и они, легко отобедав, неспешно потягивали прозрачное золотое вино… Этот уютный небольшой кабинет Меттерниха украшала картина Тициана «Золотой дождь». По греческой мифологии, царь Аргос, узнав, что его ждет смерть от руки сына собственной дочери Данаи, чтобы избежать этого, заключил Данаю в темницу. Бог Зевс, плененный Данаей, влюбленный в нее, проник к ней в убежище в виде золотого дождя через отверстие в крыше. От него Даная родила сына Персея, которого по приказу царя Аргоса заточили вместе с матерью в ящик и бросили в море.

Картина изображала откинувшуюся на подушки Данаю — обнаженную, во всей неотразимости молодой женской прелести, блаженно принимающую на спальном ложе льющийся на нее сверху золотой дождь.

Клеменс сидел, утопив взгляд в бокале, — Екатерина понимала, что в эту минуту он, забыв о любви, думает о политике. Но затем, словно почувствовав в молчании Екатерины вопрос, он повернул к ней голову, затем перевел взгляд на Данаю.

— А ты красивее, — сказал он. — Твое тело меня возбуждает.

Екатерина смотрела на него, легко положив руку ему на плечо. Их глаза встретились. Ее зрачки начали расширяться, расти, пока не заняли собой почти всю радужку. Дрожа, она наклонилась вперед, чтобы поцеловать его в губы. Клеменс протянул руки, пересадил ее к себе на колени и принялся страстно целовать — тело Екатерины забилось в ознобе, она откинулась в его объятиях, невольно приняв позу Данаи… Забыв на время про все интриги, Россию, Австрию, про все на свете, они отдались любви. Потом, когда поток крови стал успокаиваться, Екатерина прошептала ему:

— О, мой дорогой Клеменс, как же будет ужасно, если Россия и Австрия начнут воевать между собою!.. Если мы с тобой окажемся по разные стороны, я не перенесу этого! Это будет смерти подобно! Хотя… У меня нет причин для волнения. Это попросту невозможно, чтобы какая-нибудь страна стала воевать против правительства, которое ты представляешь.

Меттерних рассмеялся, и спустя несколько минут, все еще обнимаясь, они уже беседовали о мировой политике. В отличие от других женщин, которых доводилось когда-либо знать Клеменсу, Екатерина обладала удивительной способностью моментально переходить от нежной страсти к интеллектуальным беседам, в которых проявляла проницательность и остроумие, каким мог бы позавидовать любой дипломат.

Как счастливы они были тогда! Екатерина вздохнула, вспоминая те ночи любви и дискуссий, когда страсть неуловимо перетекала в политику, и наоборот, о времени, которое летело слишком быстро, чтобы уследить за ним.

Разве мог Ричард Мелтон — да и любой другой мужчина — понять, что значит быть любимой Меттернихом и любить его? Что бы ни случилось, часть сердца Екатерины всегда будет принадлежать этому человеку. Но пока она все еще красива и желанна, в ее жизни будет немало других мужчин.

Ричард был одним из них.

В нем было нечто такое, что с неимоверной силой притягивало ее, заставляло ее сердце биться сильнее, когда он приближался к ней. Сегодня вечером она должна быть неотразимой для него — с этой мыслью Екатерина наклонилась ближе к зеркалу. О… а вот и тонкие, почти незаметные морщинки в уголках глаз — первое предупреждение, что молодость уходит, а красота вянет. Пока что эти морщинки легко скрыть, но придет день…

Екатерина вздрогнула, затем громко и требовательно позвонила в колокольчик, вызывая служанок. Ей нужен массаж, ванна, а затем лосьоны, духи, мази, пудра — все, чтобы приготовиться к сегодняшнему балу-маскараду.

А Ричард Мелтон в своей спальне медленно переоделся в сюртук и брюки, сшитые Вестоном с Бонд-стрит. Этот костюм вызывал зависть у многих знатных гостей конгресса. И было почему!

Лондон приобрел в те годы высокую репутацию столицы роскоши, а Бонд-стрит стал настоящим галантерейным раем для состоятельных и ни в чем себе не отказывающих господ. Расцвел дендизм — специфически английский феномен, изначально возникший как особая модификация английских традиций щегольства и джентльменства при сохранении исходного набора таких национальных черт, как сдержанный минималистский стиль в одежде, налет спортивности, клубная культура и соответствующее — джентльменское — поведение. Счастливо избегнув революционных и военных потрясений, Лондон уверенно оказался впереди Парижа по части моды. Именно в это время происходит расцвет портновского ремесла: непревзойденными в этом деле считаются Швейцер и Дэвидсон, а также Вестон и Мейер.

Пожалуй, для изнеженного георгианского денди, еще не испытавшего на себе влияния зарождающейся Викторианской эпохи, у Ричарда были широковатые плечи. Однако когда слуга закончил одевать его и галстук был безупречно повязан на шее, Ричард взглянул в зеркало, придал лицу модное выражение пресыщенности и скуки, положенное каждому уважающему себя денди, и остался доволен собственным безупречным по части дендизма видом.

Для довершения модного образа он взял часы, дабы уложить их в жилетный карман, и в эту секунду раздался громкий стук в дверь. Слуга Ричарда, кривоногий лондонский кокни со шрамом через всю щеку — у низших слоев населения столицы Британии увечья разной степени тяжести не были редкостью, — пошел открыть. За дверью стоял флигель-адъютант. Мундир его был ослепителен, вид — торжествен.

— Его величество император России просит к себе господина Мелтона, — церемонно провозгласил он на некоем подобии английского.

— Хорошо. Скажи, сейчас будет, — ответил ему слуга и, повернув лицо шрамом к пришельцу, оглушительно захлопнул перед его носом дверь.

— Вас желает видеть этот русский павлин, — передал слуга своему господину, хотя особенной надобности повторять то, что с усердием проговорил флигель-адъютант, блистая мундиром, совершенно не было, Ричард и сам все прекрасно слышал. — Вот черт, минутки не дадут вам посидеть спокойно.

— Верно, Гарри, однако у бродяг нет выбора.

— Это вы напрасно о бродягах, командир. Мы не нищие какие-нибудь, хвала Всевышнему.

— Да, но только пока нас держат здесь, Гарри. Так что не будем забывать, кто нам масло на хлеб мажет.

— Про масло я не забываю, командир, а вот их соус мне очень не нравится. Повсюду так и шныряют, так и подсматривают — мурашки по коже. И это называется гостеприимство! Да если бы меня кто так принимал, я бы придушил его, вот что бы я сделал.

— Верю, — сухо ответил Ричард, — но пока что уйти нам некуда. И потому лучше оставить эти чувства при себе.

— Да, командир. Не волнуйтесь, я потерплю, — ободряюще сказал Гарри и, уже тише, добавил: — А из Англии ничего нового?

— Ничего, если не считать того, что мой драгоценный кузен, маркиз, пребывает в полном здравии. На прошлой неделе обедал с принцем-регентом.

— Проклятье! Чтоб его понос прошиб после того обеда.

— Искренне присоединяюсь к твоему пожеланию, — вздохнул Ричард Мелтон, — но, к сожалению, в Библии сказано, что зло расцветает, словно зеленое древо, так что мой достопочтенный кузен, скорее всего, провел приятный вечер.

— Вам бы самому повидаться с принцем, командир, да рассказать ему всю правду.

— Хватит, Гарри, об этом уже сто раз было сказано, — ответил Ричард. — Ты прекрасно знаешь, что никто ничего не хочет слышать. Меня нашли стоящим над распростертым телом этого несчастного мистера Дэнби, который лежал в луже собственной крови, и трое свидетелей утверждают, что это было моих рук делом.

— Но, командир, вы же не ссорились с тем джентльменом.

— Они клянутся, что ссорился. Нет, Гарри, в жизни бывают времена, когда приходится смириться с неизбежным, и это как раз такой случай. Маркиз уплатил мои долги и дал пятьсот фунтов на дорогу, и на том спасибо.

— Очень благородно с его стороны, — саркастически заметил Гарри. — Индюк надутый. Ну ничего, придет день, когда он свое получит!

Хотелось бы Ричарду, чтобы Гарри оказался провидцем. Он, мягко говоря, не любил своего кузена, маркиза Гленкаррона. Каким мрачным, подозрительным было его лицо, когда Ричард вышел из-под окна библиотеки Мелтон-хауса в залитый лунным светом сад. Как проклинал себя Ричард за то, что свалял тогда дурака и сунулся за помощью к кузену, да еще в такой поздний час! Но кредиторы приставали к Ричарду с ножом к горлу, и, узнав, что кузен уже уехал из своего клуба «Уайтс», он пошел к нему в дом.

Одного взгляда на маленький сад с мощеными дорожками хватило ему, чтобы понять, что здесь произошло. Чарльз Дэнби, раскинув руки, лежал на траве, а его рубашка на груди, прямо над сердцем, почернела от крови.

По тому, с какими лицами взглянули на него кузен и стоявший рядом с ним человек, Ричард понял, что появился он тут не вовремя. Ему немедленно вспомнилось, как всего месяц тому назад принц-регент предупредил маркиза: больше никаких дуэлей.

И это было сказано блестящему фехтовальщику, человеку с бешеным темпераментом… Можно ли избежать такому дуэлей? Их в его жизни случилось множество, однако всему приходит конец. Мать одной из последних жертв явилась к принцу-регенту с жалобой, после чего маркиз был предупрежден: его следующая дуэль станет для него последней. И все-таки она случилась.

Некоторое время все стояли молча, затем маркиз что-то сказал тому человеку, и, прежде чем тот подошел к Ричарду, ему уже было понятно, о чем сейчас пойдет речь. Ричарду ничего не оставалось, как только согласиться на то, что кузен расплатится с его долгами, а Ричард с пятью сотнями фунтов в кармане отправится в добровольное изгнание и покинет Англию, не дожидаясь, пока его будут судить за дуэль, к которой он не имеет касательства.

— И нам еще повезло, что нашлось, куда уехать, — вслух произнес Ричард, завершая ход размышлений. И, отмахнувшись от невнятного ропота Гарри, он вышел из спальни и зашагал по коридору.

Лучшие комнаты в Хофбурге были поделены между пятью высокими гостями, но, поскольку русский царь привез самую многочисленную свиту, большая часть апартаментов досталась ему. Салон, который царь превратил в свою личную гостиную, был обставлен великолепной мебелью красного дерева с украшениями на египетские и античные темы и увешан старинными полотнами, стенные панели несли на себе золотые узоры из листьев, окна выходили в сад. Сейчас сад был погружен в зимний сон, но по веткам деревьев было понятно, что стоит первым весенним лучам их согреть, как он расцветет — пышно и победительно, празднуя свое ежегодное возрождение. В салоне, в массивных канделябрах, горели свечи, освещая теплым светом лицо сидящего в кресле российского самодержца.

Александру I было в ту пору тридцать семь, но выглядел он намного моложе. С тонкими, правильными чертами лица, высокий, хорошо сложенный, с золотистыми, уложенными наподобие короны волосами, он был идеальным воплощением государя. Как заметил кто-то из журналистов, в своей роли монарха Александр приблизился к совершенству.

Увидев вошедшего Ричарда, царь улыбнулся ему и сразу же воскликнул с юношеским пылом:

— Ричард, у меня есть идея!

— Идея, сир? — переспросил Ричард.

— Да, относительно сегодняшнего вечера. Вы помните, сегодня бал-маскарад, мы все должны там быть, насколько я понимаю. Так вот, я хочу, чтобы вы притворились мной!

— Вами, сир? Боюсь, что не понимаю.

— О, это так просто! Мы все будем в масках, все в домино, но все знают, что ни я, ни кто-либо из других правителей не может замаскироваться так, чтобы нас не узнали. На последнем бале-маскараде я снял с груди все свои награды, кроме ордена шведского знамени. Сегодня я сделаю так же, но мой мундир с этим орденом наденете вы, а я оденусь как обычный джентльмен.

— Понимаю, сир, но неужели вы полагаете, что этим мы обманем кого-нибудь?

— Почему нет? Вы забыли, что мы с вами родственники?

— Очень дальние, сир. Моя прабабка действительно была из семьи Багратион, но мне всегда казалось, что я выгляжу как стопроцентный англичанин.

Царь ухватил Ричарда за руку и повел его к большому каминному зеркалу в позолоченной раме. Александру помешала стоявшая у зеркала ваза севрского фарфора, и он нетерпеливо оттолкнул ее в сторону. Ричард успел подхватить вазу и поставить на полку.

— Смотрите! — приказал царь.

Ричард посмотрел в зеркало и должен был признать: они с Александром действительно похожи. Оба стройные, приблизительно одного роста и сложения, только плечи у Ричарда шире. У обоих одинаково твердый подбородок, красиво очерченные губы, тонкий прямой нос. Выражение глаз, правда, разное. У Александра взгляд проницательный, властный, у Ричарда более задумчивый и ленивый.

— Теперь понимаете? — спросил Александр. — Вы причешете волосы, как у меня. Я пришлю к вам Бутинского, моего личного парикмахера, и он все сделает. Наденете маску, и никто не поймет, что это вы, а не я. У меня кожа светлее — это можно поправить с помощью грима. Когда вы войдете в зал со шведским орденом на груди, никто не догадается, что он не ваш!

— А вы, сир? — с улыбкой спросил Ричард.

— А я сегодня буду танцевать и разговаривать с кем захочу и надеюсь услышать, что думают простые мужчины и женщины в Вене о моем плане с Польшей и о том, какую роль я сыграл в освобождении Европы от Наполеона.

— Предвижу, что это может доставить вам немало огорчений, сир, — сухо заметил Ричард, — но если вам так хочется, извольте, я поддержу вашу игру.

— Я знал, что вы меня не подведете, — сказал император, — и буду с нетерпением ожидать сегодняшнего вечера. У меня был трудный день. Меттерних был еще неуступчивее, чем обычно. Ужасно сознавать, что среди всех собравшихся здесь людей лишь я один отстаиваю идеалы и принципы христианского либерализма.

Александр говорил так искренне, что Ричарду стало понятно: император действительно верит своим словам. Однако, зная, что такое российское самодержавие, вряд ли он убедит кого-нибудь из участников конгресса в том, что подходит для роли поборника свободы и справедливости.

— Императрица знает о вашем плане? — спросил Ричард, желая увести разговор в сторону от уже навязшего у него в зубах польского вопроса.

— Конечно, нет, — нахмурился царь. — Никто об этом не знает, даже Екатерина.

— Сомневаюсь, что мне удастся хотя бы наполовину сыграть мою роль с таким же блеском, с каким вы сыграете свою, — сказал Ричард, — но я постараюсь сделать все, что в моих силах.

Царь с улыбкой посмотрел на него.

— Придется нам с вами сегодня припудриться, — сказал он. — Знаю, что в Англии пудра среди мужчин больше не в моде, но здесь все еще в ходу. Не забудьте припудрить лицо и руки. Как вы считаете, я буду лучше выглядеть, если стану слегка загорелым?

— Венские дамы уверяли меня, что вашу внешность невозможно улучшить, сир, — ответил Ричард.

Царь вновь улыбнулся:

— Ах, женщины! Всегда они льстят! Но скажите мне честно, Ричард, вам когда-нибудь доводилось видеть столько хорошеньких женщин, собранных в одном месте?

— Никогда, сир, — честно ответил Ричард.

— «Стан твой как пальма, а груди — как виноградные гроздья», — процитировал Александр «Песнь песней» из Библии. — Вот как царь Соломон обращался к своей Суламифи.

Ричард знал, что царь любит пересыпать свою речь библейскими изречениями, но сейчас он не был уверен, насколько уместно прозвучала данная фраза. Но на всякий случай ответил в тон:

— Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю от любви…

— В этом отношении конгресс уникален, — продолжал Александр, не заметив, что его высказывание вкупе с предшествовавшей ему репликой Ричарда являют собой некий в определенном смысле каламбур, — и сегодня я увидел ту, что затмевает красотой всех, кого я когда-либо встречал.

— Кто же она? — живо поинтересовался Ричард и мысленно посмеялся своему наблюдению над их диалогом.

— В мыслях я называю ее Прекрасной Селестой. А настоящее ее имя — графиня Юлия Жичи. Я должен вновь увидеть ее. Да, я уверен, что встречусь с нею опять. Напомните мне спросить у Волконского, чтобы он рассказал мне о ней. Он должен знать, нет ничего, что было бы ему неизвестно.

— Посмотрим, как скоро он разузнает о том, что случится сегодняшним вечером, — многозначительно отвечал Александру Ричард.

— Это мысль, Ричард! — хлопнул в ладоши царь. — Проверим его. Итак, когда закончится банкет, я поднимусь наверх. Вы последуете за мной. Наденете мой мундир, маску и домино, а потом выйдете так, словно вы — это я, и присоединитесь к императрице, которая будет ожидать вас внизу.

— И она распознает подмену, как только я заговорю, — предположил Ричард.

— Вам нет необходимости разговаривать с ней, — спокойно ответил царь. — Молча проведете ее в бальный зал. Вы слегка запоздаете, все уже будут сгорать от нетерпения поскорее начать танцы — а может быть, танцы к тому времени уже и начнутся. Войдете в бальный зал, оставите императрицу и смешаетесь с толпой.

— Я вижу, вы все продумали, — заметил Ричард.

— Когда готовишься к войне, важно предусмотреть каждую мелочь, — с достоинством отвечал царь.

— К войне, сир? — переспросил Ричард.

— И к миру тоже, — быстро добавил Александр. — Сегодня я даю бой скрытности и уединению, которые окружают всех, кто носит корону. Сегодня, как говорили древние пророки, я отправляюсь на поиски истины.

— А я, сир, отправляюсь с вашего благословения искать приключений, — рассмеялся Ричард.

Глава третья

К тому моменту, как Ванда прибыла в дом баронессы Валузен, приподнятое настроение и восторг, так чудесно охвативший ее при разговоре с князем Меттернихом, заметно сгладились, потускнели.

Пришел и отгорел закат, и над Веной постепенно сгущались сумерки. Фонарщики начали зажигать фонари — масляные год от года сменялись газовыми, и столица Австрии не отставала в этом от Лондона, как известно, опережавшего освещением своих улиц (не всех, разумеется) крупные города континента.

Ванде невольно вспомнилось, что, как она знала из рассказов матери, бывшей довольно осведомленной в исторической теме, древние римские, греческие и египетские столицы освещались факелами и кострами на площадях, за которыми следила городская стража. Отдельной должности осветителя тогда, в те далекие годы, не было, но ее появление вызвало резкое сопротивление церкви: христианская церковь плохо относилась к языческой, как она считала, традиции освещения городов — ведь если бог создал ночь темной, то человеку грешно нарушать установленную гармонию. Несколько веков назад многие считали фонарщиков слугами дьявола, а совсем недавно к этому добавились суждения врачей и полицейских: освещение ночных улиц неминуемо приведет к упадку нравов, дурно скажется на здоровье горожан, которые непременно будут чаще гулять по ночам, а не спать праведным сном. Освещение поможет также преступникам совершать их темные злые делишки…

Ах, преступники! А она-то вовсе о них не подумала. Они же могут напасть на нее, причинить зло, и к кому ей тогда обращаться? Это если она будет в состоянии обратиться за помощью!.. Перед мысленным взором Ванды предстала картина ночного разбоя, и она прижала пальцы к вискам. Прочь, прочь, гадкие мысли, долой!

Коляска, на сиденье которой сжалась в комочек Ванда, медленно катила по извилистым улочкам, запруженным экипажами самых разных фасонов: большими, не очень и совсем маленькими и невзрачными. От нахлынувших на нее чувств и невеселых фантазий Ванда внезапно ощутила себя ничтожной песчинкой в этом холодном и отчужденном от нее людском море — незаметной, маленькой, затерянной среди огромного мира и бесконечно, бесконечно одинокой…

«Неужели я и в самом деле так сказочно расхрабрилась, что решилась пожаловать в Вену — причем абсолютно одна? И это в город, куда со всей Европы съехались сейчас знатные и богатые люди, обладающие и властью, и положением?» — уныло, почти сокрушенно думала Ванда, вслушиваясь в звуки города, доносившиеся до нее со всех сторон. И, как это водится у особ весьма впечатлительных, к каковым принадлежала и Ванда, калейдоскоп ее переживаний состоял из многих частичек разной степени яркости. Вперемежку с картинами ночного разбоя она с тем же ужасом представляла себе свои наряды. Платья ее, уложенные в кожаные чемоданы служанкой — пожилой женщиной, слабое здоровье которой не позволило ей совершить путь в Вену для сопровождения молоденькой девушки, — наверняка покажутся здесь деревенскими, никак не отвечающими моде! Но здесь, в большом и шумном европейском городе, моде следует каждая уважающая себя дама…

Потом мысли и чувства перескакивали в недавнее прошлое. Сколько сил она потратила, собираясь в столицу! Ведь это было очень непросто — уговорить сестер отца, которые твердили ей, что ничем хорошим эта поездка не кончится! Они, наверное, и настояли бы на своем, но не могли не исполнить последней воли Карлотты Шонборн и, в конечном счете, сдались, не переставая тем не менее каркать — что те старые, взъерошенные вороны — о мрачном будущем, какое ожидает «бедную, доверчивую, несмышленую» Ванду в столице.

И вот теперь Ванда горестно сетовала: настолько ли уж ошибочными оказались эти пророчества? В Вене она не знает никого, кроме князя. Он действительно оказался к ней добр — добрее и милостивее, чем она могла надеяться. Она до сих пор была взволнована тем, что он не только хорошо ее принял, но даже попросил помочь ему ради Австрии. Однако то, что во время разговора с князем казалось ей легким или, по крайней мере, посильным, сейчас начинало внушать ей страх, гасивший ледяной хваткой вспыхнувший в ней огонек восторга.

С какой легкостью князь рассуждал о том, как она познакомится с царем Александром, будет с ним танцевать, сумеет разговорить его! Теперь, оставшись одна, Ванда начинала понимать, насколько это все нереально. Коляска везет ее к баронессе… Но как знать, какой прием ее там ожидает? Не возникнут ли какие-нибудь обстоятельства, которые не позволят ей попасть на сегодняшний бал?

А что она наденет? О, этот вопрос всегда остается важнейшим для любой женщины. Поддавшись в какой-то момент панике, Ванда собралась было приказать кучеру разворачиваться и отправляться назад, домой, туда, где она будет чувствовать себя в безопасности, в окружении знакомых вещей, где все просто и все легко. Но ей вдруг вспомнилось лицо матери — изнуренное, бледное от болезни, внезапно просветлевшее на минуту, когда она тихо проговорила ей:

— Мне хочется, чтобы ты повеселилась, родная моя. Чтобы у тебя было то же, что и у меня в юности — танцы, балы и… кавалер…

— Где я здесь все это найду? — рассмеялась в ответ Ванда.

Она любила свой дом, стоявший на высоком склоне вдали от города. Часто они с матерью месяцами не видели никого, а только работавших в их поместье крестьян.

— Да, ты права, я полагаю, это невозможно, — согласилась Карлотта Шонборн, прикрыла глаза и откинулась на подушки. Этот короткий разговор утомил ее, и она не думала больше ни о чем, желая лишь одного: уснуть.

Однако спустя несколько дней угасшая было искорка вновь вспыхнула в ней.

— Подойди, Ванда, — попросила мать как-то утром. — Закрой дверь и присядь рядом.

Ванда удивилась, но тут же послушалась, присела рядом с кроватью. Мать протянула к ней руку и сжала ее ладонь.

— Послушай, моя дорогая! — тихо проговорила она, и Ванда наклонилась поближе к ее губам. — У меня есть один замечательный план. Я тут случайно узнала — окно моей комнаты было открыто, и я слышала разговор, — что в Вене будет проходить очень важный конгресс…

— Да, об этом все говорят, — непонимающе отвечала Ванда. — На нем собираются договориться о мире… Наполеон…

— Да-да. И хотелось бы надеяться, что им это удастся, — кивнула мать, желая сказать свое. — А ты понимаешь, что это еще означает? Я имею в виду конгресс.

— Что же?

— Там соберутся люди! И значит, будут балы… Парады, маски, танцы, музыка! Я хочу, чтобы ты непременно побывала там.

— Но это же невозможно! Как я это смогу?

— Все можно! Все! — уверенно провозгласила умирающая графиня Шонборн. — Это нужно устроить!

Идея отправить дочь в Вену на праздник жизни стала у матери просто навязчивой в последние недели перед смертью — поистине бренность плоти есть ничто по сравнению с бессмертием духа! Она добилась согласия от сестер мужа, подробно объяснила Ванде, что та должна сделать, написала письмо князю Меттерниху и наконец извлекла подрагивающими от слабости пальцами из потайного ящичка большой нарядной шкатулки с женскими безделушками бирюзовое ожерелье и отдала его в руки дочери.

— Передай мое письмо самому князю, — слабым голосом, но твердо наказывала она. — Можешь доверять ему, как никому другому. Я знаю, как легко теряют письма секретари и слуги в таких больших канцеляриях, а то и просто не хотят лишний раз беспокоить хозяина. Если тебя все-таки не пустят к нему, попроси показать князю это вот ожерелье… Он узнает его!

Когда такой момент наступил и князь отказался ее принять, Ванда почувствовала священный ужас и отчаянным жестом сняла ожерелье со своей шеи. Кладя ожерелье на золотой поднос — его с надменным видом держал перед ней лакей, — Ванда испытывала то же, что переживает игрок, переворачивая карту, на которую поставил все свое состояние.

Вспоминая об этом сейчас, Ванда закрыла глаза и вновь ощутила, как подпрыгнуло ее сердце, когда лакей вернулся и объявил, что князь ждет ее, снова почувствовала прикосновение его губ к своим пальцам в момент прощания. Имеет ли она право подвести его, отступиться, когда князь Меттерних уже так много для нее сделал? Ванда крепко сцепила пальцы для уверенности и увидела, что коляска сворачивает на узкую, закругляющуюся к воротам дорожку.

В совсем уже густых сумерках огромный, серый, внушительного вида замок — шлосс — выглядел мрачным и неприветливым. Ванда с легким трепетом во всем теле увидела зубчатые стены с готическими башенками и стрельчатыми окнами, массивные въездные ворота… Не исключено, что в замке живут привидения!

Ванда поежилась. Ей захотелось присмотреться к тому, что она видит вокруг, но ее ждали слуги. Один подошел к коляске, открыл перед нею дверцу и опустил ей ступеньки. С огромным трудом она заставила себя покинуть коляску, которая по сравнению с замком показалась ей сейчас теплым уютным гнездышком, из которого ее выталкивают на бренную землю жить по новым, незнакомым ей правилам. Она вздохнула, словно принимая условия наугад, и, сопровождаемая удивленными взглядами других слуг, поднялась по мраморной лестнице в холл.

— У меня письмо для баронессы Валузен, — объяснила она встретившим ее здесь ливрейным лакеям. — Будьте любезны его передать.

Напудренный лакей почтительно взял письмо. Другой — указал Ванде на маленькую гостиную для ожидания и поспешно зажег в ней свечи. Камина в комнате не было, и Ванда почувствовала, что от холода ее движения стали скованными, неловкими. Что она будет делать, если баронесса не захочет ее принять? А если примет, но не предложит ей крова? Что тогда? Возвращаться ли к князю — или поехать в гостиницу и заночевать там? Однако Вена переполнена гостями, каждый уголок занят, и некоторым путешественникам — из тех, кто сюда не был зван, — приходится спать в своих экипажах или даже ночевать на скамейках в парке Пратер. Любой из этих вариантов приводил ее в смятение. Она снова вспомнила о преступниках…

Только сейчас Ванда почувствовала, как сильно устала, и хотя она сказала князю Меттерниху, что не голодна, на самом деле в том своем состоянии она едва могла протолкнуть в рот и проглотить кусочек. На приеме у князя она была слишком взволнована, чтобы чувствовать холод и голод, — иное дело сейчас. Затянувшееся ожидание стало невыносимым… Наконец в прихожей появился лакей.

Поклонившись и попросив ее следовать за ним, он повел Ванду через просторный холл, затем по длинному и тоже показавшемуся ей мрачным коридору, стены которого были во множестве увешаны портретами. Это владельцы замка по поколениям, то есть наследники, семейный клан — или известные произведения живописи этого жанра, спросила себя Ванда, решив, если все сложится благополучно, потом рассмотреть портреты подробнее и расспросить о них баронессу. И, без сомнения, ей надо поглубже заняться своим образованием в части искусства и особенно живописи: она успела понять, что это неисчерпаемая и интересная ей тема для разговоров, какие могут возникнуть у нее с теми, кто может оказаться ее собеседником. Если, конечно, все сложится так, как говорил ей об этом князь Меттерних… Она испустила еще один тягостный вздох. Некоторые знания у нее были — от матери, от сестер отца, которые, случалось, уезжали по разным надобностям довольно далеко от дома, многое видели, слышали и потом ей об этом рассказывали. Надо отдать им должное, они не скупились. Да и мать, пока не стала много и подолгу болеть и совсем не слегла, время от времени возила ее с собой в Вену, так что Ванде был знаком по его виду дворец Шёнбрунн, резиденция правящей династии Габсбургов, прилегающие к нему окрестности в западной части города, и начальные представления об архитектуре у нее тоже были — Вена очень красивый город, со многими изумительно прекрасными зданиями разных исторических стилей. Но и эта благодатная почва ждала новых зерен.

Как бы то ни было, вот они и пришли. В конце коридора лакей распахнул дверь, и Ванда оказалась в ярко освещенном салоне.

Это была самая необычная комната, какую Ванде когда-либо доводилось видеть.

Салон был так тесно заставлен мебелью, фарфоровыми вазами, украшениями из слоновой кости, хрусталем и серебром, что трудно было представить, как человек может передвигаться здесь, не задев что-нибудь. Вначале Ванде показалось, что в напоминающем сокровищницу салоне никого нет, но затем она рассмотрела сидящую возле камина пожилую женщину.

Лицо женщины было сплошь в морщинах, седые, совсем белые волосы уложены по моде тридцатилетней давности. Несмотря на почтенный возраст, женщина держалась в кресле прямо, как трость. В ярком свете свечей сверкали драгоценные камни на ее ожерелье, браслетах, кольцах, которыми были унизаны ее пальцы.

— Так вы дочь Карлотты Шонборн! — воскликнула женщина низким скрипучим голосом, напоминавшим звуки, какие издают некоторые экзотические птицы.

Что-то птичье было и в повороте ее головы, и в любопытном взгляде неожиданно молодых глаз.

— Да, мадам, — ответила Ванда, низко приседая в реверансе.

— Вы тоже хорошенькая. Я помню вашу мать в первом ее замужестве. А этот брак я никогда не считала счастливым — ваш отец был слишком стар для нее. Скучнейший, знаете ли, человек… на редкость…

Ванда не знала, что ответить на это, и молча стояла перед баронессой, силой заставляя себя не слишком таращиться на алмазы и сапфиры на ожерелье, на позвякивающие браслеты, на рубины и изумруды, сверкавшие в кольцах при каждом движении пальцев. Мать учила ее правилам хорошего тона, и это было одно из них: не разглядывать откровенно, выказывая свое любопытство, ни людей, ни их одежду, ни обстановку, в которую ты попадаешь впервые, и она тебя удивляет; сдержанное достоинство — вот чем должен встречать воспитанный человек любые неожиданности, которым он стал свидетелем.

— Слава богу, вы на него не похожи… А похожи вы… — Баронесса словно размышляла вслух и присутствия Ванды будто не замечала. — И эти голубые глаза… я полагаю… да, да… верно. Я не могу ошибаться…

— Что верно? Что вы полагаете, мадам? В чем вы не можете ошибаться? — осмелилась подать голос Ванда, всерьез озаботившись состоянием баронессы и тем, что она от нее слышит.

— Я опять разговаривала вслух? — озабоченно спросила баронесса. — Дурная привычка. Я слишком много времени провожу в одиночестве, вот и беседую сама с собой. Надеюсь, вы составите мне общество — как я понимаю, вы приехали, чтобы остановиться у меня и пожить здесь?

— Если мне будет позволено, мадам!

Баронесса рассмеялась, словно услышала что-то забавное. Ее смех напоминал кудахтанье.

— Так распорядился князь Меттерних, — сказала она. — Разве вам не известно, что любое его желание должно быть непременно исполнено? В Вене все ему повинуются. Вскоре вы сами в том убедитесь. А теперь вам нужно отдохнуть. Вечером мы с вами едем на бал-маскарад, я не ошиблась?

— Вы тоже, мадам? — не удержалась Ванда.

— Разумеется! — дернула птичьим плечиком баронесса, и бриллианты опять сверкнули всеми цветами радуги. — Почему я должна оставаться дома? Я, конечно, стара, увы, но не настолько, чтобы улечься спать, когда можно с удовольствием понаблюдать за тем, как развлекаются другие. А на то, чтобы отдохнуть, у меня будет достаточно времени, когда я лягу в могилу. А теперь идите, дитя мое, и поспите — если сможете, конечно. У вас не так много времени!

— Но, мадам… я вынуждена спросить и приношу мои извинения… а… что я надену? — Ванда потупила взор.

Вместо ответа баронесса взяла лежащее у нее на коленях письмо князя, поднесла к глазам украшенный бриллиантами лорнет и заглянула в послание.

— Князь пишет, что вы должны быть одеты «соответственно». Ах, уж эти мужчины! Или он полагает, что у меня есть волшебная палочка — достать для вас модное красивое платье, да еще в такой поздний час?

— Я… у меня есть два бальных платья, мадам, — робко пролепетала Ванда. — Одно из белого газа с бирюзовыми лентами… когда его сшили, оно казалось мне очень миленьким… но теперь, когда я приехала в Вену… я уже не уверена…

— Его выбирала для вас ваша мать?

— Да, мадам.

— Карлотта всегда отличалась хорошим вкусом. Думаю, для сегодняшнего вечера оно подойдет. Если нет, вы всегда можете надеть домино. Маску я для вас найду.

— О, как мне благодарить вас? — воскликнула Ванда. — Мне так много хочется вам сказать, но я просто не знаю, как это выразить.

— В словах нет нужды, дитя мое, — царственно ответила баронесса. — Князь просит меня об одолжении. И я повинуюсь ему, а если при этом получаю удовольствие, тем лучше. Более того, я благодарна ему за вас. Нет ничего хуже, чем стариться в одиночестве.

— Благодарю вас, мадам, благодарю!

После этого разговора-знакомства Ванду проводили в отведенную для нее комнату.

Спустя несколько часов, когда Ванда была уже одета для бала, она придирчиво осмотрела себя в зеркале и нашла, что в своем белом платье с бирюзовыми лентами, завязанными под ее небольшими острыми грудками, выглядит очень неплохо. Платье было простым, но, пожалуй, подходило ей даже больше, чем какое-нибудь другое, более модное и изысканное.

Ванда сама застегнула на шее материнское бирюзовое ожерелье, служанка натянула на ее руки белые лайковые перчатки по локоть — из обширного набора хозяйки, — бал требовал только таких, белых лайковых. Вот теперь можно предстать перед баронессой. Ванда шла легкой походкой, с высоко поднятой головой, ничего не страшась, и ей было удивительно после минут полного и беспросветного отчаяния испытывать такую уверенность в себе.

Ей удалось отдохнуть и немного поспать — после сна глаза ее живо блестели, уложенные служанкой локоны красиво спадали на плечи и переливались красновато-золотистыми огоньками в свете зажженных в хрустальных канделябрах свечей.

Они обе весьма впечатлились одна другой. Если баронесса при их знакомстве и выглядела, по мнению Ванды, довольно-таки фантастически, то теперь от ее вида просто захватывало дух. На ней было сшитое по последней парижской моде зеленое атласное платье с низким вырезом, обнажавшим увядшую грудь, щуплые плечики и в синих прожилках руки. Однако шею скрывало широкое ожерелье, на котором переливались редкостной красоты бриллианты. Такие же камни украшали лиф платья и сверкали в тиаре на тщательно уложенных седых волосах. Ванда была настолько поражена обилием бриллиантов, что на несколько секунд забыла, что ожидает мнения баронессы относительно того, как она выглядит.

— Вы смотритесь очень, до чрезвычайности мило, моя дорогая! — на удивление мягким тоном объявила ей баронесса и добавила, уже со знакомым Ванде кудахтающим смешком: — При виде нас с вами многим придет на ум аллегория: сошлись Весна и Зима!

— Вы тоже будете в маске? — зардевшись, спросила Ванда.

— Не думаю, что маска может скрыть то, что мне хотелось бы спрятать, — спокойно и суховато заметила баронесса, — а вам если и нужна маска, то маленькая, вам нет нужды прятать юное личико. Большие, на все лицо, маски надевают только перезрелые дамы, надеющиеся таким образом завлечь мужчин, которые, будь дама без маски, и не взглянули бы в ее сторону. Впрочем, вы это сами вскоре увидите. Вот ваша маска, держите!

И баронесса протянула Ванде маленькую бархатную полосочку — неширокую черную ленту с прорезанными в ней отверстиями для глаз. Надев ее, Ванда увидела, что черный бархат удивительным образом подчеркивает белизну ее кожи и пышность рыжевато-золотистых волос. В маске она сразу стала выглядеть соблазнительнее, загадочнее, обворожительнее.

— Вот вам еще веер… Он вам непременно понадобится! А теперь пообедаем, — скомандовала баронесса и поплыла впереди Ванды в столовую, где их ожидали слуги, одетые в ливреи — красные с золотым.

О таких обедах Ванда раньше только читала в книгах — повар у баронессы был настоящим кудесником. К каждому блюду подавались различные вина. А стол был сервирован так, что глаз привлекала любая деталь — соусницы с круглыми ручками, рисунок по краю тарелок, графинчики, вазочки, канделябры, салфетки, полоскательницы для омовения пальцев с душистой водой…

Аппетит у баронессы оказался отменный. Скорее всего, подумала Ванда, такой обед для нее готовят всегда, независимо от того, одна она в доме или принимает гостей. Изысканные кушанья, разумеется, не шли ни в какое сравнение с теми простыми блюдами, к каким Ванда привыкла в своем доме. Теперь ей нужно будет научиться разбираться не только в живописи и музыке, но и в кулинарии, решила она. И эти столовые принадлежности… Сколько их! Как бы ей в них не запутаться. Помнится, мать говорила ей: в приборе двигаться от тарелки. Но Ванда поглядывала на баронессу и следила, какой предмет из прибора она берет к каждому блюду, чтобы повторить ее действия. Баронесса, кажется, не замечала ухищрений гостьи — или делала вид, что не замечает, а сама ела неторопливо и с удовольствием, невольно (или намеренно?) преподавая Ванде урок (не просил ли князь Меттерних и об этом?).

Из-за стола они поднялись около девяти часов вечера. Слуга доложил, что карета подана, и обе дамы, вкусившие яств и приятной беседы, отправилась в замок Хофбург — бал-маскарад должен был состояться именно там.

Их карета вписалась в длинную вереницу карет и экипажей, следующих в одном направлении. Ванду переполняли восторг и предвкушение праздника. Она чувствовала себя актрисой, которой предстоит сыграть главную роль в предстоящем спектакле, и до поднятия занавеса остались секунды…

Посвящать баронессу в то, что она едет на бал не только для развлечения, Ванда не стала. Да и сама возможность попасть на столь высокое увеселение так увлекла ее, что она думала только об этом. Но, возможно, интуиция пожилой женщины сама подсказала баронессе слова ободрения, так что, когда они подъехали ко дворцу, Ванда услышала:

— Не бойся, девочка. Тот, кто боится, не принесет ни себе пользы, ни кому-то другому. Сражения выигрывает отвага и храбрость.

— Я теперь уже не боюсь, — негромко ответила Ванда. — Я боялась лишь до того, как приехала в ваш дом. Тогда мне действительно хотелось сбежать обратно домой.

— Но вы не сбежали, — с видимым одобрением кивнула баронесса, и белые букольки по сторонам ее птичьей головки повторили движение, дружно качнувшись в такт.

— Да, но у меня едва хватило на это сил… — честно призналась Ванда.

— Все правильно. Если кто-то — мужчина ли, женщина — скажет вам, что никогда ничего не боится, знайте — он лжет!

Дальше беседовать было некогда, хотя Ванде очень понравилось вникать в рассуждения баронессы, женщины много знающей, много чего повидавшей, опытной и, безусловно, мудрой — «софистикейтэд», говорят о такой англичане. Однако дежурный слуга уже сбегал вниз по ступеням крыльца и спешил распахнуть для них дверцу кареты.

И — ах!.. Хофбург сиял огнями. На Ванду лавиной обрушились яркие краски, веселый многоголосый шум, журчание речи и взрывы смеха…

Древняя резиденция австрийских королей, Габсбургов, была в ту ночь переполнена. Еще бы!.. Маскарад как нельзя лучше отвечал тому, чтобы, скрывшись под масками, скопившиеся в столице Австрии в критическом преизбытке мастера политических игр могли с обостренным коварством продолжать плести свои сети.

Ступив в сказочно освещенное просторное помещение, Ванда сделала первый шаг и задержала дыхание. Ее взгляду открылся роскошный, залитый светом, неведомый ей доселе прекрасный мир…

Гирлянды живых цветов украшали поверху галерею, ведущую в малые залы, сервированные для ужина. Вдоль стен сплошной полосой тянулись обитые красной с золотыми узорами тканью скамеечки — на них сидели, разглядывая танцующих, гости, некоторые в домино, иные в тщательно продуманных, зачастую фантастических одеяниях.

Несколько оркестров попеременно играли новомодные вальсы, один за другим, словно бросали вызов. Этот выросший из крестьянского — немецко-австрийского — танец постепенно становился салонным, правда, путь вальса в бальный зал был драматическим и тернистым — еще не все европейские придворные общества его узаконили у себя. А там, где уже согласились его принять на равных с полонезом, кадрилью, контрдансом, укрепляющейся в бальных залах мазуркой и проверенным менуэтом, еще не утихли жестокие споры, правильный ли сделан шаг. Вальс поначалу сочли почти святотатственным и, безусловно, греховным, а в Лондоне высокородные родители всерьез опасались, что «сей непристойный» танец увидят их дочери — такая близость партнеров вульгарна, такое стремительное кружение пар на паркете опасно! Танец вредит здоровью и — пуще того — угрожает нравственности! В штыки приняли вальс и учителя танцев: они почувствовали угрозу своей профессии, если вальс станет главным на всех балах — ведь основным шагам «этого бесстыдного» танца довольно легко научиться самостоятельно, это не менуэт, на освоение множества сложных фигур которого требуется немало времени, усердия и непременно нужен учитель, наставник для постоянной практики и совершенствования манеры поведения во время танца. Но вальс оказался сильнее запретов и грозного неприятия, а его музыка была столь вдохновенной, что хотелось не просто совершать па, а дать волю всем чувствам… У Ванды захватило дух — она еще в детстве научилась танцевать вальс и отлично это умела!

А из прилегающих галерей слышались мелодии нравственно незапятнанных и респектабельных менуэтов. Но все были в масках, и с первого взгляда становилось отчетливо ясно: обычные церемонии, приличествующие высокому статусу увеселения, отброшены в сторону и в огромном зале царит пьянящая атмосфера богемной свободы и упоительной вседозволенности. Женщины кокетливо хохотали — значительно громче, чем подобает согласно правилам хорошего тона, — не оставляя партнерам догадки, кто скрыт под маской: знатная аристократка или куртизанка с соседней улицы. Скрытый под домино мужчина мог оказаться и императором, и его слугой, знатным придворным и просто залетным плутом.

Доносящаяся со всех сторон музыка наполняла всех своим ритмом и не отпускала, чаруя и околдовывая, вливая в душу восторг. Впервые в жизни Ванда видела столько людей, танцующих раскованно, самозабвенно, с той первобытной свободой, с какой резвится животное, когда не чувствует рядом опасности. Сама она, того не ведая, была в этот час такой же естественной и доверчивой — детеныш тигрицы или волчицы, еще не познавший законов джунглей.

Баронесса вела Ванду по залу. Это было не так-то легко. Пробираясь между танцорами, Ванда подумала, что баронесса права — ее трудно было бы не узнать, несмотря на зеленую, в тон ее платью, маску. С баронессой то и дело здоровались — одни с подчеркнутым уважением, сдержанно и почтительно, другие более свободно, дружески, как с давней и доброй знакомой.

— Я уже говорил, — заметил какой-то мужчина, обращаясь к стоящим рядом друзьям и делая шаг к баронессе, — что Вена сейчас представляет собой панораму Европы, а какая же панорама Европы может считаться полной без вас, моя дорогая баронесса!

— Вы никогда не отличались ни деликатностью, ни подлинным остроумием, мой дорогой граф, — пригвоздила его баронесса и пошла себе дальше, оставив «остряка» обескураженно думать над тем, как бы он мог ей ответить, но отвечать было некому. Друзья графа разразились безудержным хохотом, и было неясно, смеются они над приятелем или же продолжают повышенной ажитацией выражать свое наслаждение происходящим.

Наконец баронесса и Ванда нашли на скамейке свободное место и сели разглядывать зал. Все мелькало перед глазами, пестрело нарядами, дамы и господа отдавались стихии флирта… И во все это вплеталась музыка, музыка, музыка… Ванда — скорее из детского любопытства, нежели чувствуя себя «на задании» — разлепила спекшиеся от волнения губы, чтобы задать баронессе вопрос, но он неожиданно прозвучал совсем рядом из чьих-то уст:

— Государи еще не здесь?

Ванда, чуть вздрогнув, слегка повернула голову. Вопрос задала некая женщина в желтом домино.

— Думаю, их уже можно увидеть, если хорошо поискать, — ответил женщине ее спутник, крупный рыжебородый мужчина — с такой бородой ему нечего было и пытаться маскировать внешность, но на глазах его была большая черная маска.

— Как же узнать их? — снова спросила женщина.

— Они надеются смешаться с толпой, — пояснил бородач, — но их выдает манера держаться. Вон прусский король! Понаблюдайте за ним! Видите, какой самоуверенный? Как бык среди коровьего стада…

— Тише, тише! — в испуге зашикала на него дама.

И тут чей-то голос шепнул Ванде на ухо:

— Русский царь одет в усыпанный звездами черный плащ. Под плащом — белый мундир с единственным орденом… Будьте внимательны!

Голос звучал так глухо, что вначале Ванда подумала, не почудилось ли ей все. Она оглянулась. Какой-то мужчина в маске обезьяны быстро скрывался в толпе. Это он говорил, он! Но вот его уже нет!.. Как все интересно… Баронесса ничего не услышала.

— Смотрите, герцогиня Ольденбург! — незаметным жестом указала она Ванде на проплывающую мимо них в танце даму. — Думает остаться незамеченной! Но ее жемчуг я узнаю с первого взгляда! Слишком уж он знаменит для подделки!

И в эту секунду перед нею низко склонился клоун в размалеванной маске.

— О, прелестная нимфа, окажите мне честь потанцевать с вашей очаровательной спутницей. Я умру, если вы мне откажете!

Ванда, не дослушав согласительной реплики баронессы, вскочила на ноги.

Как ей хотелось потанцевать! Звучала мазурка, главный танец на обычном бале, после которого кавалер вел даму ужинать в боковые залы и мог оказать ей особые знаки внимания и даже признаться в любви! Обычно у дам в бальной книжечке танцы были расписаны, и они заранее знали, с кем и когда танцуют. Но сейчас был не обычный бал, а бал-маскарад… И танец давал возможность оказаться в гуще танцующих. Ванда отдалась музыке и движению. А оказавшись на середине зала, она сразу заметила черный, в серебряных звездах плащ. Плащ был слегка распахнут, и под ним белел мундир со сверкающим бриллиантами орденом!

Ванда, влекомая радостью этой «находки», выскользнула из рук партнера и стала, лавируя между парами, пробираться к месту, где она заприметила звездный плащ. Его обладатель стоял в одиночестве и наблюдал за толпой.

Ричарду было неудобно в тесноватом ему мундире, и он сожалел, что согласился на весь маскарад, хотя после ужина за ним осталась возможность развлечься на свой лад в одиночестве, вкусив отменных блюд и изысканных вин.

Император Франц был баснословно щедрым хозяином. Конгресс обойдется ему в целое состояние — попробуйте-ка несколько недель содержать в своем дворце пять государей, двести шестьдесят глав самых влиятельных семейств Европы, да еще орду второстепенных князей, посланников, дипломатов со всеми их свитами. Каждый день к обеду накрывалось сорок столов.

Но в такие вечера, как сегодняшний, потчевали не только тех, кто жил во дворце, а и толпу посторонних гостей, кто был приглашен на банкет перед балом. Ричарду никогда не нравились многолюдные шумные сборища, не было исключением и сегодняшнее. Не добавило ему радости также и то, что за столом его посадили не рядом с Екатериной, как он на то рассчитывал, а между двумя дамами, ни одна из которых его не заинтересовала даже в малейшей степени.

После ужина, которому, казалось, не будет конца, Ричарду предстояло ввести в заблуждение русскую императрицу Елизавету. Он пытался пробудить в себе к ней сочувствие, зная о том, как пренебрегает ею царствующий супруг, однако вместо этого обнаружил, что внутренне симпатизирует ее неверному мужу.

Даже в юности Елизавета не была столь же обольстительной, как невероятно, ослепительно красивая дочь польского вельможи, линчеванного варшавской толпой за его желание сблизить Россию и Речь Посполитую, прекрасная до совершенства Мария Нарышкина, маленькой девочкой увезенная с матерью из Польши в Россию по приказу Екатерины II. Куда было до нее Елизавете! Теперь та стала и вовсе непривлекательной — потолстела, лицо расплылось, покрылось пятнами и бугорками. Умной она тоже не была и мало соответствовала своему высокому положению.

Она, несомненно, была одинокой — не могла таковою не быть, — но не делала никаких попыток обзавестись своим кругом и не любила появляться на людях, неохотно посещая лишь те торжества и церемонии, на которых обязана была присутствовать по протоколу.

В таком вот мрачном расположении духа, одетый в царский мундир и черный с серебром плащ, Ричард спустился по лестнице в бальный зал. Выйдя из спальни царя Александра, он с некоторым удивлением отметил, что стоявшие возле дверей охранники молча пропустили его, лишь мельком окинув «его величество» взглядом. Пока он шел по коридору, встречные низко кланялись ему или делали реверансы — похоже, действительно никто не смог догадаться, чье лицо скрыто под маской.

Ловя по пути свое отражение в зеркалах, Ричард не мог не признать: царский парикмахер сотворил чудо. В маске и звездном плаще он стал неотличим от императора Александра.

«Но интересно, как долго я все это выдержу?» — спросил себя Ричард Мелтон, входя в бальную залу. Он знал, что не сможет уйти отсюда раньше царя, и втайне надеялся, что правда, которую так стремится услышать здесь Александр, окажется не совсем такой, на какую он уповает.

Ричард решил, что танцевать он сегодня не станет. А лучше-ка пойдет и выпьет как следует. Но едва он начал пробираться в сторону вожделенной буфетной, как его остановила чья-то рука и тихий голос пролепетал:

— Стойте! Погодите! Вы придавили ногой мой веер! О! Вы стоите на нем!.. — Ванда, стараясь не помешать танцующим, случайно уронила свой веер, и это было как нельзя кстати.

Ричард действительно почувствовал что-то у себя под ногой. Посмотрев вниз, он увидел расколовшуюся пополам перламутровую ручку веера с бело-бирюзовым рисунком. Он наклонился поднять этот милый предмет, а выпрямившись, обнаружил перед собой прелестное юное личико в черной тоненькой бархатной маске, сквозь прорези которой поблескивали небесно-голубые глаза. Волосы незнакомки цветом напоминали каштан. Ричард попытался вспомнить, видел ли он эту особу раньше. Нет, сейчас он видит ее впервые…

— Боюсь, ваш веер сломался.

— Ах, как это жаль… он мне так нравился!

— Я должен починить его вам.

— Нет, его уже не починишь.

— Не торопитесь. Я знаю в городе человека, он может починить все, что угодно — кроме разве что разбитых сердец…

Она улыбнулась, и Ричард заметил маленькую ямочку у левого уголка ее губ.

— Давайте выберемся из этой толпы и обо всем договоримся, — предложил Ричард. — Или вам хочется танцевать?

— А мы… мы с вами можем потанцевать?

— Отчего же нет?

И Ричард с готовностью, какой он в себе не ожидал, предпочтя минуту назад танцам буфетную, обхватил рукой девичий стан. Какая же она легкая, эта голубоглазая незнакомка, почти буквально попавшаяся ему под ноги!

Оркестр заиграл очередной вальс. Ричарду нравился этот танец, хоть в Англии он вызывал нарекания и даже скандалы. Он легко его танцевал, и сейчас они делали круг за кругом, а он и не думал останавливаться. Девушка в маске молчала, что очень нравилось Ричарду. Не то что иные его партнерши, от чьей болтовни он безмерно устал за минувшие годы.

Последние музыкальные такты вальса заставили его и его даму остановиться перед небольшой нишей, напоминающей грот. Грот был украшен цветами и огромными стеблями папоротника. Это было похоже на благоухающий сад, в котором царил полумрак. За легким ограждением из живых цветов нашлись два предусмотрительно поставленных сюда кресла.

— Присядем, — предложил Ричард.

Ванда приняла предложение и первая села в ближайшее к ней кресло. Бросив на нее пристальный взгляд, Ричард обнаружил, что она смущена.

— Расскажите мне о себе, — мягко попросил он. — Кто вы?

— Меня зовут Ванда, — ответила та. — Но мне казалось, что спрашивать имя на маскараде не принято. — Она разговаривала с интересом, хотя и преодолевала в себе вполне понятную робость. Спасибо, помогало то, что они оба в масках, маленьких, но надежных помощниках на зыбком пути сближения…

— Да, не принято, — согласился Ричард, мгновенно припомнив, что и свое имя он должен хранить в тайне.

— Тогда расскажите, почему я не видел вас прежде.

— На этот вопрос ответить легко. — Ванда кашлянула и села поудобнее в кресле. — Я только сегодня приехала в Вену.

— Сегодня! Так, значит, вы среди нас, на конгрессе, впервые?

— Впервые.

— И каковы ваши первые впечатления?

— Не слишком ли поспешно будет делать какие-то выводы?

— Это зависит от того, как вы привыкли судить о вещах — быстро или выжидаете время. Я, к примеру, всегда считаю, что мое первое впечатление — самое верное.

— Могу лишь надеяться, что мое тоже.

— И каково же оно?

— Для меня сегодняшний вечер — как… чарующий вальс! — медленно ответила девушка, не боясь быть такой откровенной.

— Удивительно поэтичное сравнение, — улыбнулся под маской Ричард.

Ванда подняла голову, и их глаза встретились. На секунду обоим показалось, что слов больше не нужно, что между ними все сказано. Возможно, вальс и правда оказался таким, что оставил на них свои чары.

— Ванда. Мне нравится это имя, — задумчиво произнес Ричард. — Я впервые встречаю девушку с таким именем.

— Мне кажется, в именах есть какой-то особый смысл… Я не раз размышляла об этом. Вы не находите?

— Я… Мне очень хочется назвать вам свое имя, — искренне отвечал Ричард, — и я назову его, но только не сейчас, не сегодня!

— Да, не сегодня, — легко согласилась Ванда, и Ричард заметил, что она смотрит на орден, выглядывающий из-под плаща.

И тут он понял, за кого его принимают! За русского царя Александра! Какой-то бес подтолкнул его повести себя так, как того, скорее всего, ожидает от императора юная женщина. Он протянул руку, властно взял ладонь Ванды в свою.

— Вы очаровательны, маленькая Ванда! — с чувством проговорил «Александр». — Я первый в Вене, кто говорит вам об этом?

Он почувствовал, как дрожат ее пальцы.

— Да, — прошептала Ванда, и даже полумрак не мог скрыть того, как заалели ее щеки.

— А не сбежать ли нам с вами куда-нибудь и не отпраздновать ваше появление в этом городе?

— Что… что вы имеете в виду?

«До чего же она юна», — подумалось Ричарду. И неким странным образом ее облик навеял ему воспоминание о весне, нарциссах, расцветающих в парке возле его дома в Англии, птичьих трелях в ветвях рододендронов. И тут же представилось лицо Екатерины, когда та смотрела на него, лежащего в постели. А княгиня немолода… Хотя, конечно же, привлекательна, очень. Но какой контраст с Вандой!

Он немного помедлил с ответом и, побуждаемый ему самому непонятным чувством, сказал:

— Просто уйдем отсюда и поужинаем где-нибудь вдвоем.

Она заколебалась — он определил это по тому, как напряглись в его ладони ее пальцы. Он напугал ее своим предложением! Нежный цветок…

— Я верну вас назад в целости и сохранности, обещаю! — пылко пообещал он с улыбкой.

— Обещаете?

Так говорят дети, когда хотят, чтобы их убедили не бояться темноты.

— Обещаю, — твердо повторил он все с той же успокаивающей улыбкой.

Глава четвертая

Не сходя с бокового крыльца дворца, Ричард знаком подозвал экипаж, и они покатили в один из маленьких ресторанчиков в стороне от Пратера. В этом ресторанчике Ричард бывал несколько раз и находил его тихим, уютным и милым. Пожалуй, их появление там не привлечет ничьего внимания. Впрочем, в те дни трудно было чем-нибудь удивить венцев.

Однако Ричард понимал, что следует принять во внимание и кое-какие иные соображения, помимо поиска тихого и неброского места для уединенной встречи с приглянувшейся ему девушкой. Пока Ванда отлучилась за своим плащом, он решил воспользоваться представившейся ему возможностью и сменить усыпанный серебряными звездами плащ на что-то более скромное. И удача улыбнулась ему.

В коридоре, ближайшем к холлу, Ричард увидел мужчину. Разомлев от обильной еды и не менее обильно принятого спиртного, тот спал, неподобающим образом раскинувшись на одном из диванов, ровными рядами расставленных под портретами австрийских императоров. Но императоры были замкнуты на себе, им не было дела до того, что происходит на этих диванчиках. Взгляды всех выражали гордость за вклад, внесенный каждым из правителей Австрии в расширение дворца Хофбург, зимней резиденции Габсбургов, изначально облюбовавших себе средневековый замок на этом месте, который бесконечно достраивался, перестраивался, благоустраивался…

Будучи во дворце не впервые и как-то наведавшись в его библиотеку, Ричард от скуки ознакомился с документами, отражающими историю Хофбурга.

По документам, как Ричарду стало известно, уже в 1279 году австрийские правители жили именно в Хофбурге. И практически каждый из императоров династии Габсбургов продолжал расширять и перестраивать свою городскую резиденцию. При Фердинанде I появились Швейцарские ворота; при Максимилиане II — конюшни, позднее (ха-ха!) переоборудованные под художественную галерею; при Рудольфе II — крыло с покоями императрицы; при Леопольде I — винные погреба и Леопольдово крыло с парадными залами для приемов; при Карле VI — грандиозное здание манежа и императорская библиотека с пышным скульптурным оформлением; при Марии Терезии — придворный театр, при Иосифе II — Йозеф-плац с конной статуей императора. Деяния красноречиво свидетельствовали о пристрастиях и характерах владельцев Хофбурга, и это было по-своему увлекательно — не спеша обходить дворец и представлять себе исторические сцены происходящего здесь когда-то. Ричард однажды устроил себе подобное развлечение, раздосадованный тем, что Екатерина отказала ему в свидании.

Сейчас при виде мужчины, пренебрегающего почтением ко двору Габсбургов, хотя бы и представленному портретно, Ричард обрадовался. Вид сладко спящего под императорским приглядом чревоугодника заставил его весело усмехнуться.

Не мешкая и не стесняясь имперского духа в таком сгущении, Ричард быстро развязал и снял с непочтительного незнакомца его темно-синий плащ, прихватив заодно и атласную широкополую шляпу с фазаньими перьями. Сбросив с себя царское облачение, он сунул его под диванчик, на котором разлегся мужчина.

Новый плащ оказался значительно шире, чем тот, что лежал теперь под диваном, и Ричард подвязал его на талии поясом. После этого белый мундир стал полностью недоступен взгляду. С бриллиантовым орденом было проще. Ричард отцепил его и сунул в карман. И даже успел подумать, что своими действиями по преображению внешности он тоже не проявляет почтения к атрибутам монаршей власти…

Появилась Ванда, и Ричард, стирая с лица ухмылку, шагнул ей навстречу. Она слегка удивилась, увидев его в новом наряде, но понимающе улыбнулась.

— Не нужно, чтобы кто-нибудь догадался, кто именно покидает бал, — тихо пояснил Ричард со всею серьезностью, на какую в этот момент был способен. Он с удовольствием рассказал бы сейчас о только что увиденной им ироничной и курьезной сценке Ванде — ему казалось, она посмеялась бы вместе с ним. Но не сейчас. А может быть — никогда?..

— Конечно, — согласилась Ванда с выражением легкой отстраненности на лице, вызванной мыслью, что баронесса, по всей видимости, уже хватилась ее…

— Мы же ненадолго, верно? — полуутвердительно спросила она.

— Можете смело на меня положиться, — убежденно ответил Ричард, подхватил Ванду под руку и повел по коридору в большой холл, куда продолжали стекаться гости, а оттуда к боковому выходу из дворца…

Как он и предполагал, посетителей в ресторанчике оказалось немного, не более полудюжины, и им с Вандой легко было остаться незамеченными, поскольку столики здесь стояли в нишах, разделенных искусственными виноградными лозами. В каждом таком углублении можно было чувствовать себя в полном одиночестве. Оркестр из пяти-шести музыкантов в национальных костюмах звучал негромко, создавая спокойную, уютную атмосферу.

— Мне нравится эта обстановка, — сказала Ванда, занимая место за столиком. — Как называется ресторанчик?

— «Золотая лоза», — ответил Ричард. — А теперь я закажу что-нибудь из еды и вина — вы будете еще больше довольны.

Ему понравилось, как она отреагировала на его слова — без возражений и комментариев, а когда принявший заказ кельнер отошел, он попросил:

— Снимите маску, мне хочется увидеть ваше лицо.

Она отвернулась, стянула закрывающую ее глаза бархатную ленту и повернула к нему лицо. Свеча, зажженная на столе, бросала на него теплые блики.

Ричард видел, какая она хорошенькая, но не ожидал, что она так прекрасна. Глаза казались огромными на маленьком аккуратном личике и цветом напоминали летнее английское небо. Темные ресницы делали взгляд глубоким и выразительным. А рыжевато-золотистые волосы дополняли облик искренней светлой радостью. Несколько секунд он просто молчал. Юная, свежая, очаровательная — такую он встретил впервые…

Под внимательным взглядом Ричарда Ванда смутилась и прижала пальчики к вновь заалевшим щекам.

— Почему… вы так смотрите на меня? — неуверенно проговорила она.

— Думаю, как же вы не похожи на всех молодых особ, кого я когда-либо встречал.

— Это… комплимент?

— Разумеется. Вам хотелось бы думать иначе?

— М-мне… трудно ответить вам. Боюсь, я слишком мало знаю о мире и о других людях. Как они думают, чувствуют… А здесь столько нового для меня… Я уже говорила, я приехала в Вену только сегодня.

— А зачем, позвольте полюбопытствовать?

— Перед смертью моя мать пожелала, чтобы я, не откладывая, узнала, что такое балы, маскарады, приемы… Узнала, как все это красиво и упоительно… Важно, говорила она, не упустить молодых лет…

— И вот вы на одном из таких балов. Что вы о нем скажете?

— Могут ли быть все балы такими же… удивительными?

Ее простодушный ответ рассмешил Ричарда.

— Ах, как бы хотел я ответить «да»! Но не могу. Я этим солгу вам. И должен сказать: вскоре балы вам наскучат. Вы ими пресытитесь! Станете находить их однообразными, глупыми, поскольку сегодняшний бал окажется до тошноты похож на вчерашний, и завтрашний будет таким же. Печально, но все наскучивает, когда начинает повторяться изо дня в день.

— Все? — недоверчиво спросила Ванда. — Все-все-все?

— Все, — твердо ответил Ричард. — Даже люди.

— Нет, я не согласна. Люди, которых любишь, со временем становятся только ближе, дороже. И чем дальше, тем больше начинаешь ценить их. — Ее отпор показал Ричарду, что эта девушка совсем непроста.

— В таком случае вам, должно быть, очень повезло с друзьями или, если угодно… с возлюбленными! — В его голосе прозвучала невольная ответная жесткость. Он понимал, что столкнулись его опыт и ее неопытность, что спор их — неравный, но не мог заставить себя не возражать ей.

А Ванда легко рассмеялась — как расшалившееся дитя, которому только покажи палец…

— Нет у меня никаких возлюбленных! Вы первый мужчина, с кем я оказалась наедине, если не считать, конечно, моего отца и его старых друзей по армии, которые время от времени заглядывали к нам в дом.

— Вы говорите мне правду? — спросил Ричард, вспоминая тех женщин, которых он знал, юных модниц из Сент-Джеймса — казалось, они постигали науку флирта еще с колыбели и давно привыкли к тому, что ухажеры дожидаются их еще у дверей школы.

— Можете мне поверить, — кивнула Ванда. — Я всегда говорю только правду.

— Всегда?

— Всегда. А как же иначе? Врать грешно и неприятно.

— И у вас никогда ни от кого нет секретов?

Ванда смутилась, отвела глаза в сторону.

Вот оно! Оказывается, впервые в жизни у нее появилась тайна, причем такая огромная, такая пугающая — наверное, это написано у нее на лице большими огненными буквами… Как ей теперь с этим жить?

Она не успела ответить себе на этот поразивший ее вопрос: принесли еду и вино, и она отвлеклась, отдавшись происходящему между нею и только что встреченным ею мужчиной. Как же легко им беседовать! Неужели она сама когда-то верила, что императоры не похожи на обычных людей? В этом человеке ощущались сила и уверенность. Как спокойно с ним, никакой дистанции… Да царь ли это? Она не чувствовала в нем главу государства, а принимала его за мужчину, с которым ей так хорошо и так надежно… Или она так неопытна и неумна, что чего-то не видит в том, кто сидит напротив нее?..

Он не снимал своей маски, но Ванда понимала: он просто не хочет быть узнанным, и какая разница почему. Он смотрит на нее как мужчина, и Ванда впервые в жизни поняла, что значит быть женщиной.

Вино и впрямь оказалось превосходным, и хотя Ванда еще не проголодалась после ужина с баронессой, она заставила себя съесть немного еды, какую им принесли. С прибором на этот раз ей было проще, и она не испытывала робости от незнания.

— Расскажите мне еще о себе…

Когда он говорил по-немецки, в его низком баритоне чувствовался легкий акцент, который безумно нравился Ванде.

— Честно говоря, рассказывать о себе мне почти нечего, — ответила она, водя пальчиком по краю салфетки. — Мне хотелось бы больше услышать о вас. Вы спрашивали меня о моих впечатлениях, а каковы ваши? Ведь конгресс начался не сегодня и вы здесь давно…

— Разговаривать о Венском конгрессе столь же банально, как обсуждать погоду в Англии! — весело отвечал ей мужчина в маске.

— Значит, здесь все время говорят только об этом?

— Все время, — торжественно подтвердил Ричард. — Если только не обсуждают, кто чьим любовником сделался.

— Но когда же им… — она чуть запнулась, — заниматься любовью, когда все так заняты?

— А чем, по-вашему, они заняты здесь, как не любовью? — усмехнулся Ричард. — О, я не о министрах. У них действительно работы невпроворот, хотя и у них находится время как следует отдохнуть. Но все остальные — государи, их свита — приехали сюда для развлечений, а что может быть увлекательнее, чем любовь?

Его тон балансировал на грани горечи и цинизма, так что лицо Ванды отразило тревогу.

— Что с вами? — спросил он.

— Я пытаюсь понять, — ответила Ванда. — Видите ли, любовь никогда не представлялась мне тем, с чем можно играть или о чем можно думать фривольно. Она всегда казалась мне чем-то… священным.

Ричард молчал. Перед его мысленным взором вихрем пронеслись бесчисленные любовные связи, которыми, как паутиной, было опутано венское общество — толпа соблазнителей и соблазняемых, сводников и тех, кого сводят, аристократов, простых горожан, поэтов, карточных шулеров, банкиров, делегатов конгресса — всех тех, кто играет в игру под названием «любовь», играет с одинаковой жадностью и восторгом.

И сам он ничем от них не отличается. Его связь с княгиней Екатериной — всего лишь средство получить удовлетворение, ни больше ни меньше того. Сидящая перед ним девушка только что открыла ему истину, от которой ему стало не по себе. Чувство, которое он испытал, слушая Ванду, он бы назвал стыдом.

Впрочем, наверное, он становится сентиментальным, если начинает верить в то, что в жизни может быть что-нибудь, кроме наслаждений, поисками которых должен заниматься каждый. Та любовь, о какой говорит Ванда, есть только в сказках. Любовь — священное чувство? У него в жизни было немало женщин, но такого чувства он не испытывал ни к одной. Тем не менее не стоит лишать иллюзий эту совсем еще девочку.

— А не расскажете ли, как вы понимаете любовь? — попросил он. — Боюсь, я знаю о ней так же мало, как вы о нравах венского общества.

Ванда решила, что он смеется над ней, Ричард же чувствовал себя так, словно она выбила у него из-под ног точку опоры.

— Я не буду утомлять вас своей болтовней, — проговорила Ванда с достоинством, какого не ожидал обнаружить в ней Ричард. — Я уже говорила, я очень невежественна.

Ричард был обезоружен ее кротостью.

— Простите меня, — пробормотал он. — Я не смеюсь над вами. Просто я тоже весьма невежествен. Мы с вами жили в разных мирах. Возможно, ваши истины — ценнее моих.

Он заметил, как Ванда смягчилась. Но ведь она по-прежнему принимает его за императора, отрешенного от простых человеческих проблем и простых житейских вещей!

— Расскажите мне, о чем вы мечтаете, — попросил он иначе.

— Это сложно выразить словами, — медленно отвечала она, — но я всегда мечтала, что в один прекрасный день полюблю человека, мужчину, который тоже будет любить меня, и тогда я посвящу всю свою жизнь тому, чтобы сделать этого мужчину счастливым. В самом деле, если кто-то искренне любит кого-то, ему не трудно полностью забыть о себе и думать только о том, кого он любит, вы не согласны?

— А вы полагаете, любой человек достоин подобного бескорыстия?

— Человек, которого я люблю, должен быть достоин этого, иначе я его и не полюблю, — ответила Ванда и улыбнулась. Эта улыбка была прекраснее всего, на чем когда-либо останавливался его взгляд. А Ванда, потупив взгляд, вдруг добавила к сказанному: — Однажды мама мне рассказала одну легенду…

— Да? И какую же?

— Про цветок маргаритку. Но в этой легенде — ключ к тому, о чем мы сейчас говорим.

— Не сочтете ли вы меня достойным того, чтобы услышать эту легенду от вас? — Ричард посмотрел на нее исподлобья просящим взглядом.

— Ну… если вам интересно…

— Интересно! Вы даже представить себе не можете, как мне интересно все, что вы говорите.

— Ну слушайте.

И Ванда, сосредоточив взгляд на пламени свечи, заговорила:

— Давно это было, очень-очень давно. Жил в местности Фессалии один царь, звали его Адмет. Хороший был царь, любили его друзья, любили подданные, любили родители и жена. Бог Аполлон тоже любил царя Адмета и осыпал его разными благами, делал ему подарки и всячески его радовал. Но пришло время умереть Адмету — он был смертен, как все люди. Не то что бог Аполлон. Но так назначили мойры, богини судьбы — Адмету пора покидать этот свет. Но очень не захотелось Адмету расставаться с земной жизнью, и просит он Аполлона продлить ему дни. Аполлон решил сделать Адмету и этот подарок: договорился с мойрами, что если кто-нибудь согласится принять за него смерть, то Адмет проживет еще долгие-долгие годы. «Но это легко устроить, — подумал Адмет, — у меня столько друзей, которые так меня любят… Неужели никто не согласится заменить меня на смертном ложе?» Но никто не торопится, не спешит умирать за него… Просит Адмет друзей, просит родственников, просит подданных. Никто из тех, кто клялся отдать за него жизнь, не соглашается. Ибо так устроили боги, что больше друзей и родных человек все же любит себя. Всех попросил Адмет! Только от жены Алкесты скрыл эту историю — не хотел, чтобы она умирала. Но кто-то проговорился. И Алкеста сразу же молча приняла смерть вместо мужа, без лишних клятв и уверений в любви. Очень Адмет горевал о жене. Без нее жизнь не так уже его радовала, вернее, не радовала совсем. И как-то раз к нему случайно зашел Геракл. Услышав, что произошло, он поразился поступку Алкесты и решил попробовать вернуть ее из царства мертвых. И действительно — ему удалось договориться с владыкой подземного мира Аидом. Тот был согласен отпустить Алкесту снова на землю. Но только в виде цветка, маргаритки. «Маргаритка» на древнегреческом означает «жемчужина». Вот такая легенда.

Ванда откинулась на спинку стула и улыбнулась.

— Мне очень нравятся эти цветы, — доверчиво сказала она. — И я вспоминаю эту легенду всякий раз, как их вижу. Весной в полях, когда их много, они и правда очень похожи на жемчуг, если его рассыпать…

«Вот она, настоящая жемчужина, сидит передо мной и рассказывает мне свои удивительные истории…» — с умилением подумал Ричард, когда Ванда умолкла.

— Вы почти заставили меня поверить, что мечты могут стать явью, — с ответной улыбкой проговорил он.

— Поверить в это не так уж сложно, — ласково ответила Ванда.

И взглянула в глаза Ричарду. У него на секунду перехватило дыхание. Маленький зальчик наполнился звуками скрипок. Оркестр заиграл вальс, обволакивая их пленительной мелодией. Оба почувствовали себя околдованными, зачарованными… Ричарду безумно захотелось осторожно схватить этот нежный цветок и унести подальше от Вены, от всех этих нечистых помыслами людей с их пересудами, сплетнями, привычкой всех и каждого мазать грязью. Унести в такое укромное место, где они могли бы остаться вдвоем в чистоте первозданной гармонии, только вдвоем, спрятать это сокровище там, куда не долетит суета коварного, несовершенного мира…

Но музыка отзвучала, и Ричард опустился с небес на землю. Он вспомнил, кто он есть — бродяга без гроша в кармане, бежавший из своей страны, где его разыскивают как преступника. Он вспомнил, чем обязан русскому царю Александру, о роли, которую взялся сыграть нынешним вечером, а также о том, что, удрав в ресторанчик с красоткой, которую подцепил на балу, он рискует потерять расположение императора.

— Нам пора возвращаться, — совершив над собой усилие, проговорил он. Подозвал кельнера и попросил счет.

— Нам… пора уходить? — растерянно спросила Ванда, и Ричард с удовлетворением отметил, что уходить ей отнюдь не хочется.

— Да, нас могут хватиться… — мягко и нехотя отвечал он.

— О, разумеется…

Она виновато вздрогнула, словно пробуждаясь от чар, заставивших ее забыть о времени. Пока она надевала маску, Ричард коснулся ладонью ее руки.

— Позвольте мне еще раз с вами увидеться…

— Вам действительно этого хочется?

Бесхитростный вопрос опалил его сердце сильнее, чем любое кокетство.

— Хочу. Больше всего на свете! — с жаром ответил он и сам удивился искренности своих слов.

— Я остановилась у баронессы Валузен, — просто сказала Ванда. — А мое полное имя — графиня Ванда Шонборн…

— Мы должны с вами встретиться! Завтра, если это возможно!

Ричард заметил вспыхнувший в глазах Ванды радостный огонек и понял: она рада его словам, рада так же, как он. Ладонь его продолжала лежать на ее руке, и сердце его заколотилось в груди.

— Неужели кто-то из нас способен забыть сегодняшний вечер? Неужели такое возможно? — негромко спросил он.

— Я… никогда не забуду этого вечера, — так же тихо ответила Ванда.

Они помолчали. Затем Ванда опустила глаза, и Ричард поднялся на ноги.

Покинув ресторанчик, они вернулись в экипаж, ожидавший их перед входом. Когда дверь кареты за ними закрылась, оставив их в теплом ночном полумраке, Ричард медленно проговорил, словно хотел подтвердить уже сказанное:

— Я… всегда буду помнить… сегодняшний вечер.

Он услышал, как Ванда вздохнула, глубоко и прерывисто, и, не успев даже подумать о том, что он делает, не слыша ничего, кроме толчков своего сердца, он обнял ее.

Ванда удивленно вскрикнула, когда он нашел губами ее губы — нежные и упругие. Этот поцелуй был удивительным, непохожим на все поцелуи, которые Ричард когда-либо дарил женщинам или получал от них, в этом поцелуе сквозило нечто божественное. И он длился до тех пор, пока карета не остановилась перед дверями дворца — как они попали сюда, ни он, ни она даже не поняли.

Подбежавший к карете слуга открыл дверцу и помог Ванде выйти. Ричард вышел следом, расплатился с кучером, а когда оглянулся, Ванды уже не было рядом, она испарилась. Бросившись за ней, Ричард не нашел ее ни в коридоре, ни в залитом огнями бальном зале.

Сначала он хотел было пуститься на поиски прекрасной беглянки, но, вспомнив о своих обязанностях, поплелся назад, в коридор, туда, где под взглядами Габсбургов на портретах им был непочтительно спрятан под диван черный плащ в серебряных звездах… Он нашел его смятым, однако нетронутым, там, куда он его положил. Расправив плащ, Ричард со вздохом переоделся, вытащил из кармана и вернул на место бриллиантовый орден. Плащ и шляпу чревоугодника, спящего с блаженным посапыванием в той же позе, он положил рядом с ним на пол, они были ему уже не нужны.

Медленно, прикидываясь беззаботным, он вернулся в бальный зал и встал у стены так, чтобы все могли его заприметить. Потоптавшись, он встал поудобнее и слегка откинул в сторону край плаща, чтобы стало видно сверкающий орден.

В толпе смеющихся, кружащихся в танце, проносящихся мимо гостей он непроизвольно искал глазами Ванду, только ее. За время их путешествия в ресторанчик атмосфера в зале стала еще более накаленной. Прически на головах растрепались, глаза ярко блестели от выпитого вина. Какой-то одетый пиратом мужчина нес полуобнаженную маленькую Коломбину, усадив ее себе на плечи. Увидев одного из русских посланников, Ричард лениво подумал: а что может поделывать сейчас русский царь? И в этот миг почувствовал прикосновение легкой руки и услышал голос Екатерины:

— Где ты пропадал, Ричард? Царь о тебе спрашивал…

— Он еще здесь? — делано изумился Ричард.

— Он ушел, а ты должен явиться к нему. Немедленно.

— Слушаюсь и повинуюсь, — ядовито отвечал Ричард. — Могу я сопровождать вас, мадам?

И с показной учтивостью он предложил Екатерине руку.

Екатерина была очень красива сегодня в своем темно-синем облегающем платье и с алмазным полумесяцем в волосах. Плечи ее сверкали белизной, подведенные черным глаза казались огромными и загадочными, и Ричард в очередной раз за время их знакомства подумал, что в этой женщине очень много восточного.

— Я давно хватилась тебя, — с упреком посетовала Екатерина, когда они отошли достаточно далеко от места, где их могли подслушать.

— Как ты узнала, что это я?

— Разве может женщина не узнать того, кого любит? — вопросом на вопрос ответила Екатерина.

— Не верю, — возразил Ричард. — Просто кто-то сказал тебе.

Екатерина сверкнула на него из-под ресниц взглядом, который подтвердил, что Ричард попал в десятку.

— Царь ошибался, — проговорил он. — Вообразил, что сможет обмануть бдительность своих соглядатаев.

— Об этом не знает никто, кроме меня и Бутинского, — быстро ответила Екатерина.

— Бутинского? — переспросил Ричард, стараясь вспомнить, кто это.

Парикмахер Александра! Ах вот оно что… Итак, Екатерина получила возможность наблюдать за передвижениями настоящего российского императора, а Бутинский — следить за ней.

— Ты сердишься на меня? — соблазняющим тоном спросила Екатерина и, замедлив шаги на лестнице, по которой они поднимались, приложила ладони к щекам Ричарда, но тот вывернул голову.

— Ты же знаешь, как мне это все не по нраву! — с неудовольствием пробурчал он.

— Но, дорогой, в роли русского императора ты просто великолепен.

Отвечать Ричард не стал. Они дошли до царских апартаментов и остановились так, чтобы их не могла слышать охрана, стоящая у дверей.

— Придешь ко мне? — прошептала Екатерина.

— Нет, пойду к себе, я… не выспался.

Екатерина продолжала умоляюще глядеть на него.

— Да и… я могу задержаться у Александра, — твердо заявил он и шагнул в сторону охраняемой двери.


Вернувшись в бальный зал, Ванда первым делом побежала туда, где оставила баронессу. Увидев, что ее нет там, Ванда встревожилась — может быть, старая дама рассердилась на нее и в сердцах отбыла домой? Но Ванда вспомнила о залах, где стояли накрытые столы для тех, кто не танцует, и поспешила вверх по лестнице на галерею. Обойдя несколько залов, она, к своему облегчению, нашла наконец баронессу.

Сидя в компании нескольких мужчин и женщин, баронесса внимательно слушала кого-то из них. Ванда решила не обнаруживать пока своего присутствия и села с краю так, чтобы баронесса ее не сразу заметила. Ей хотелось разобраться в своих чувствах. Их было много, в душе и сердце царил сумбур, но ей хотелось понять главное — насколько реальны чувства, которые ее захватили. Ей это не кажется? Увы, чувства были реальными. Этот мужчина в маске вызвал в ней чувства, каких она прежде не знала. Она не могла обмануться. Но может ли быть такое — ведь они только что встретились?

От этих вопросов себе самой ее отвлек рассказ довольно молодой женщины, которая сидела тут же и делилась какими-то впечатлениями. Оказалось — она рассказывает о своей поездке в Россию. Она хотела пристроить поработать там гувернанткой свою бедную родственницу, племянницу, но прежде решила сама узнать обстановку. И что же? Россия показалась ей очень интересной страной. Она была в Петербурге. Увиденное там произвело на нее огромное впечатление. Конечно, ее шокировали длинные бороды русских крестьян, кусачие насекомые — мухи, клопы и «содом блох», скачущих по одеждам русских дам, — некоторые из блюд, какими ее угощали, и многое, многое другое. Но Петербург вызвал у нее настоящее восхищение. «У себя в скалистой долине Глен-Мор в Шотландии, — говорила дама, — она не видела ничего подобного!» Столько дворцов в городе по обеим сторонам дорог — и такая же стена густых зеленых лесов вдоль дороги, ведущей к самому Петербургу. Очень женщине понравились и загородные дачи русских — с садиками, с клумбами роз и гераней, выставленных на балконах. Обычные комнатные цветы можно купить у уличного торговца вразнос. А для балов и увеселений растения можно взять напрокат в оранжереях, где их специально выращивают. Но в самых богатых домах не исключен устроенный с большим вкусом зимний сад, это в России очень распространено в дворянском сословии, если семья состоятельная. Иногда цветы в доме выращивают за специальной стеклянной ширмой — для сохранения тепла — в кадках и цветочных горшках, и зима превращается в лето!

Дама, видимо, была любительницей цветов и потому запомнила все так подробно. Но слушать ее Ванде было увлекательно, как всегда, когда речь шла о местах, в которых ей не довелось побывать и вряд ли удастся.

«Места общественных гуляний в России — восхитительные», — говорила женщина. Цветочный рынок может поспорить с лондонским или с парижским, а она-то не рассчитывала найти в России ничего, кроме снегов, посмеялась над собой женщина, и все засмеялись вместе с ней. Ванда тоже залилась колокольчиком, не таясь более от баронессы. И та сразу ее заметила и завершила свой — который по счету? — ужин.

Ванда приблизилась к ней, и баронесса, бросив на нее немного насмешливый взгляд, заговорила с ней так, будто ровным счетом ничего не произошло:

— Веселишься, дитя мое?

— Да, мадам, — все еще с улыбкой на губах отвечала Ванда.

— А домой поехать готова?

— Если вы готовы, то да, мадам… — Ванда присела в легком реверансе.

— Отлично. Дай мне, пожалуйста, руку!

Ванда протянула баронессе руку, помогая ей встать. На них поглядывали с нескрываемым интересом, однако Ванда никому не была представлена, и потому никто не стал задавать никаких вопросов. Тем более что рассуждавшая о цветах женщина продолжала рассказ, и все были рады ее послушать — Россию европейские аристократы посещали не так уж часто.

Они медленно покинули столовый зал и спустились по другой лестнице в холл. Только устало откинувшись в карете на подушки, баронесса сказала:

— Я видела, ты танцевала с русским царем. Как ты нашла его общество, было ли с ним интересно?

— Да, он очень добр, — уклончиво, однако правдиво ответила Ванда. — Но… как вы узнали его?

— Я не слепая, — проворчала в ответ баронесса. — И не только я. Вся Вена его узнала.

Больше вопросов баронесса не задавала, хотя Ванда и чувствовала, что ее распирает от любопытства. Сама же она размышляла над тем, почему сегодня за такой короткий промежуток времени два раза речь шла о цветах. Сначала она рассказывала в ресторанчике про маргаритку, а потом слушала о цветах в далекой снежной России… В этом есть какое-то предзнаменование? Подобное совпадение вряд ли можно считать случайным. Но объяснения у Ванды не было, и она решила, что все навеяно цветочным изобилием в залах Хофбурга — эти гирлянды висели повсюду, повсюду…

Когда они доехали до дома и уже поднимались по ступенькам крыльца, баронесса чуть слышно промолвила:

— Ты такая юная… слишком юная для подобных игр!

Ванда не вполне поняла ее. Она как в тумане пожелала доброй ночи хозяйке и позвала служанку, чтобы та помогла ей раздеться. Оставшись в спальне одна, она прикоснулась пальцами к своим губам, пробуждая воспоминания, которые переполняли, тревожили ее память.

Он целовал ее! Ах, как он ее целовал! Ванда до сих пор ощущала на губах вкус этих поцелуев. Время тогда словно остановилось. Ванда не знала, как долго он ее обнимал, как долго лежала на его плече ее голова. Казалось, душа ее в те минуты отделилась от тела, унеслась в небеса, упиваясь счастьем, забыв обо всем на свете.

Теперь, когда Ванда осталась одна в незнакомой комнате, охвативший ее восторг постепенно стал испаряться. К ней медленно возвращалась реальность. Он император, он русский царь! Разве может она позволить себе думать о нем как о простом, обычном мужчине? У него есть жена и любовница. Нужно было сойти с ума, чтобы допустить с ним такие вольности!

Настроение Ванды резко упало. Она сердито потеребила губы, словно желая стереть с них следы поцелуя. Ей приказали танцевать с Александром! Познакомиться с ним поближе. Она согласилась на это с мыслью о том, что защищает родную Австрию. Однако никто не вызвался защитить ее сердце…

Баронесса права. Она слишком молода и неопытна для таких дел. Она дала волю чувствам, позволила им взять верх над рассудком. Она знает, чего хочет от нее князь Меттерних, и должна думать только об этом.

С сердцем задув свечу, будто поставила точку, Ванда улеглась на огромной кровати, натянув одеяло до подбородка.

В темноте она вспоминала, как обещала князю Меттерниху отдать, если будет необходимо, жизнь за свою страну… Вот о чем надо думать, в который раз сказала она себе.

Но не могла отогнать видение: глаза в прорезях маски и губы, прикосновение которых обжигало сейчас все ее тело жгучим огнем…

Глава пятая

Проснувшись с ощущением, что он все еще грезит, первое, что увидел Ричард, был веер. Откуда веер? Почему веер? Зачем? Но глаза постепенно начали узнавать предметы, и он действительно увидел лежащий на туалетном столике у кровати веер. Ванда… маргаритка… жемчужина…

Ричард мог рассмотреть только сломанную перламутровую ручку дамской безделицы, тускло поблескивающей в свете проникшего сквозь оконные занавески одинокого бледно-желтого луча декабрьского солнца. Ночью, откинув тяжелые парчовые занавески и подняв ставни, Ричард долго стоял, глядя в усыпанное звездами небо, слушая слабую, несущуюся откуда-то издалека музыку.

Ванда назвала тот их вальс чарующим. Сейчас Ричарду казался чарующим весь вчерашний вечер. Могла ли девушка, которую он случайно встретил на маскараде в Хофбурге, быть столь для него привлекательной? Почему она так захватила его чувства и мысли?

Всю жизнь Ричард гонялся за женщинами, но, добившись успеха, каждый раз испытывал разочарование. Если женщины были красивы, они оказывались невыносимо скучными. Если они были умными, то оказывались неискренними или холодными — всякий раз находилось что-то, какая-то важная мелочь, отталкивавшая его от очередной пассии.

Но с этой удивительной девушкой все было иначе. Ни одной нарушающей гармонию нотки не почувствовал Ричард за те часы, что они пробыли вместе. Какой естественной была ее радость, каким непринужденным был ее смех! А какое у нее было лицо, когда она рассказывала про маргаритку…

Среди юных лондонских модниц непременно следовало выглядеть пресыщенным жизнью, а денди, с кем Ричард был на короткой ноге, считали модным зевать во время любого зрелища и клялись, что даже самые красивые женщины наводят на них одну лишь тоску и скуку. В значительной степени это, разумеется, было притворством, но того требовала мода — а пойдешь ли против нее? — и потому Ричард, можно сказать, взрастал среди апатичных стонов и унылых физиономий.

Здесь, в Австрии, все было не так. Иностранки оказались куда как ветренее и в большинстве случаев были намного интереснее англичанок. Большую часть прожитых в Вене недель Ричард провел с нервной, капризной, экзальтированной Екатериной.

Ему было с ней хорошо — отрицать это нелепо. Но какой бы горячей и щедрой на ласки любовницей она ни была, роман их оставался очередной любовной интрижкой.

То, что пережил Ричард минувшим вечером, было настолько иным, не похожим на все предыдущее, что сейчас, в неярком утреннем свете, ему оставалось только гадать, не привиделось ли ему все: их танец, побег с маскарада, беседа, поцелуй в карете…

Он позвонил в колокольчик, однако ему пришлось подождать, пока Гарри соизволит явиться в спальню.

— Что так рано встали сегодня, а, командир? — весело спросил слуга.

— Который час? — осведомился Ричард.

— Около половины одиннадцатого, а я, когда разговаривал с горничной, я прямо так ей и сказал: вот увидишь, говорю, мой командир продерет свои зенки не раньше полудня, чтоб мне уродиться голландцем!

И Гарри принялся приводить в порядок одежду, которую Ричард ночью небрежно бросил на кресло.

— Судя по всему, вчера вы вернулись трезвым как судья, командир, — добавил он.

— Довольно, Гарри! — попросил Ричард. — Не понимаю, почему я до сих пор терплю тебя.

— Я принесу воды для бритья, — ухмыльнулся Гарри. — Их высокая светлость ожидает вас к завтраку, так что вам нужно выглядеть в лучшем виде, командир.

Гарри вышел за дверь, и Ричард услышал, как он насвистывает, идя по коридору. Ричард хотел нахмуриться, но вместо этого улыбнулся. Бороться с Гарри не имело смысла. Он был, мягко говоря, не совсем обычным слугой, и с этим ничего поделать было нельзя. Их связывали годы совместного успеха в общем и трудном деле и долгие месяцы горького разочарования.

К Ричарду он попал вначале как грум. Это случилось однажды в то недолгое время, когда у Ричарда была своя конюшня, полная лошадей, и полдюжины конюхов. Его лошади побеждали на скачках, а скачки были престижным занятием. Надо ли говорить, что оно безумно увлекало Ричарда Мелтона. Его вдохновляла мысль, что такие же состязания притягивали к себе людей еще в древности, ему нравилось быть причастным к такой давней истории. Да! Лошадиные скачки проводились еще в Древней Греции и Индии, и именно лошадиные бега были главной программой Олимпийских игр — греки соревновались на колесницах, запряженных четверкой лошадей. Победителей чествовали, как настоящих героев, и среди таковых в Древнем Риме были и императоры — Нерон, Домициан, Калигула.

В годы, когда Ричард увлекся скачками и лошадьми, владелец лошади должен был сам поучаствовать в скачках, либо, если не позволял возраст или имелись иные ограничения, пригласить вместо себя какого-нибудь молодого конюшего. Ричард принимал участие в состязаниях сам.

Много побед было на счету Ричарда Мелтона, он был известен, ему завидовали. Но кому-то его победы встали поперек горла — его оклеветали, обвинив в том, что одна из его лошадей не чистокровка, а рождена от кобылы, не учтенной ни в каких родословных, что было запрещено по правилам разведения скакунов. Мелтона перестали ставить на скачки и принимать на состязания его лошадей.

Дела Ричарда резко пошли под гору, конюшня опустела, слуги один за другим стали уходить от него, пока не остался один только Гарри. Он никогда не беспокоился о своем жалованье, каковое получал весьма нерегулярно, однако не возражал против того, чтобы быть у Ричарда и слугой, и поваром, и дворецким.

Гарри умел все держать в своих руках и отличался поразительной, трогательной преданностью хозяину — Ричард знал: такого сокровища не найти ему и за все европейское золото. Правда, Гарри всегда говорил то, что думает, и никто не мог его ни остановить, ни переубедить. Княгиню Екатерину Гарри возненавидел с первого взгляда. Впрочем, в этом не было ничего необычного — Гарри всегда ревновал хозяина к его многочисленным дамам. Правда, на сей раз его ненависть была особенно сильной, возможно, потому, что Екатерина была русской, а всех русских Гарри, к сожалению, без раздумий ставил на одну доску с их царем Александром, которого опасался и презирал и не скрывал этого.

Ричард даже побаивался, что однажды ночью найдет Гарри с располосованным от уха до уха горлом или с торчащим в спине ножом. С другой стороны, несмотря на все свои недостатки, Гарри оказался незаменимым спутником отправившемуся в изгнание Ричарду. Помимо всего прочего, Гарри оставался ниточкой, связывавшей Ричарда с родной Англией, где ему единственно хотелось бы жить, но, вероятно, навсегда теперь для него недоступной.

С внезапным отчаянием он подумал о том, что ждет его в будущем. Неужели ему всю оставшуюся жизнь придется перебираться из одной иностранной столицы в другую? Стать королевским прихлебателем, нищим придворным, который должен за свой ужин заниматься любовью с пожилыми красотками или доить карман какого-нибудь молодого, глупого, прожигающего жизнь аристократа?

Эта мысль испугала Ричарда, а накативший приступ ностальгии заставил его встать с кровати и подойти к окну. Створки окна были слегка приоткрыты, и он всей грудью вдохнул холодного воздуха.

Внизу был внутренний дворик, за которым начинался дворцовый парк с его сверкающими на солнце фонтанами, белеющими среди деревьев мраморными статуями, искусственными озерцами и стоящей среди аккуратно подстриженных кипарисов беседкой — «греческим храмом». Однако Ричарду виделись не слишком ухоженные и потому привлекающие естественным видом лужайки возле его дома в графстве Хартфордшир, неровный склон, сбегающий круто к ручью с играющей в нем форелью, а за ручьем — густой дикий лес, в котором гнездятся фазаны. Графство располагалось неподалеку от Лондона, на юго-востоке Британии, и по мере роста британской столицы Хартфордшир приблизился к Лондону, так что из-за удобного расположения графство заселяли преимущественно аристократы, что подхлестывало местную экономику. Росло и население, и промышленность графства. Иное дело, что во всем этом благополучии не было места опальному Ричарду Мелтону.

Но какое место он занимает в Вене?

Что Ричарду нужно от этих балов, маскарадов, от этой проклятой гнилой дипломатии? Ему по душе совсем другое — горьковатый ветер, проносящийся вдоль долины Леа, запах сырой земли, звук далекого охотничьего рожка, стук лошадиных копыт о землю и ржание любимой лошадки, мягкий шелк ее гривы…

За спиной Ричарда грохнула от пинка ногой дверь — вошел Гарри с кувшином горячей воды в одной руке и тазиком для бритья — в другой.

— Встретил в коридоре узкоглазых рабов ее высокой светлости, — оживленно объявил Гарри. — Говорят, чтобы вы поторапливались, командир. Злодеи не знают покоя, как говаривала моя матушка-старушка.

— Тогда поторопись побрить меня, — устало буркнул Ричард, отворачиваясь от окна. — И смотри, если руки у тебя будут дрожать, как в прошлый раз, я тебе голову оторву.

— Тогда меня русские напоили, — со вздохом ответил Гарри. — Водкой, или как там еще это у них называется. По цвету джин, по вкусу навоз. Пять минут — и ты готов, быка свалить может. Когда я очнулся наутро, думал, у меня башка лопнет. Не-е-е-т, надо пить только пиво, но разве здесь найдешь приличный эль, это тебе не Англия…

— Знаешь, Гарри! Свинья ты неблагодарная… — дружелюбно заметил Ричард.

— Неблагодарная, командир? С чего это?

— Хотя бы потому, что тысячи людей мечтают оказаться сейчас в Вене. Весь мир здесь собрался. Весь европейский бонтон рвется сюда, аристократы готовы платить любые деньги за койку в самой грязной гостинице. А мы с тобой живем во дворце австрийского императора, и ты все еще недоволен!

— Императоры, короли, князья — все они только и умеют, что надувать щеки да блеять как овцы, командир, — фыркнул Гарри. — А когда дело касается того, чтобы выпить и закусить, они ничем не отличаются от таких, как мы с вами. А проткнуть любого из них — такая же кровь потечет, как наша.

— Порежешь меня, вот из тебя кровь и потечет, — все так же дружелюбно пообещал Ричард. — А это что у меня на подбородке — порез?

— Упаси боже, ничего подобного! — клятвенно воскликнул Гарри, не веря в свое кровопролитие от руки хозяина. — А теперь сидите смирно, командир, а то ей не понравится, если у вас на физиономии будет торчать щетина, как у ежа иголки.

— Кому не понравится? — насторожился Ричард, до этого пропускавший половину высказываний Гарри мимо ушей.

— Ее высокая светлость, разумеется, я же говорил. Вы с ней завтракаете. Забыли, командир? Сосредоточьтесь… Возьмите себя в руки… — Эта бестия Гарри безошибочно угадывал любые его настроения!

— Почему это я должен с ней завтракать?

— Сама распорядилась, — с готовностью пояснил Гарри. — Сказала, чтобы никаких отговорок. И не забывайте, командир, такие красотки в сотнях стекляшек, или как там они у них называются — это у вас не будет длиться вечно.

— Чтоб черти тебя разорвали, Гарри! Хватит постоянно напоминать мне о том, что я нищ! — прикрикнул Ричард. — По-моему, это ты забываешь, что впервые за многие годы я стал платежеспособен. Портному уплачено, ты свое жалованье получаешь вовремя. Так хорошо с финансами у меня никогда еще не было.

Гарри с грохотом поставил на столик таз для бритья.

— Пусть так, командир, — тихо промолвил он, — но когда все это закончится, вся эта паутинная дипломатия, разрази ее гром, вернуться домой мы не сможем!..

— Будь ты проклят! — рявкнул с досадой Ричард.

Раньше, когда все рушилось, у него все же всегда был дом, куда можно было сбежать. Пришедший в упадок, с обвалившимися каминными трубами, с заброшенным садом, пыльными комнатами — все равно это был дом, его дом, единственное место на земле, которое Ричард мог назвать своим, и он любил его. Только дома он мог становиться самим собой, и ему это нравилось.

— Вернуться домой мы не сможем, — повторил он вслух слова Гарри. Они звучали как смертный приговор.

Повисла напряженная тишина. Как много оба сказали — и как много недоговорили! В том, что поместье пришло в упадок, вины Ричарда не было. Отец его пристрастился к картам, и хотя наследство, которое он получил, было немаленьким, денег вскоре стало катастрофически не хватать, а карты стали ему дороже семьи — если начистоту, то и дороже жизни, чем и жену свел в могилу. А потом и сам отец умер, оставив Ричарду в наследство кучу долгов. Добавьте к этому проблемы со скачками и конюшней. Не реальные ли это поводы к тому, чтобы проникнуться философией денди? Но без возможности галантерейного лоска и завидного щегольства. Только уныние — подлинное, чистой воды, как бриллианты в дамских баснословной цены украшениях…

Видение серого дома на фоне густого леса померкло и растаяло. Нужно посмотреть правде в глаза. Ричард сейчас не дома, а в замке Хофбург, и находится здесь исключительно по милости царя Александра.

С помощью Гарри Ричард медленно облачился в белую шелковую рубашку и узкие брюки, сшитые для него на заказ Вестоном, — принц-регент говорил, что ему еще никогда не доводилось видеть подобного шедевра портновского мастерства.

Набросив поверх рубашки синий бархатный халат, он сел к туалетному столику, и Гарри за несколько минут ловко причесал ему волосы — с такой прической Ричарду не стыдно было бы показаться даже в лучших клубах на Сент-Джеймс-стрит.

Когда Гарри закончил, Ричард внимательно посмотрелся в зеркало, ища сходства с царем Александром. Вчера вечером оно стало решающим в том, что с ним случилось…

— А приготовь-ка мой жокейский костюм, Гарри, — попросил напоследок Ричард, уже идя к двери. — Я собираюсь покататься верхом.

— Это если ее высокая светлость сделает вам дозволение, — ядовито ввернул Гарри. — Ничего, не теряйте надежду, командир.

Комната Екатерины была ярко освещена. Не меньше дюжины свечей горело по обеим сторонам кровати, на которой, обложившись подушками, возлежала княгиня — на обнаженных плечах бледно-розовая газовая шаль, край которой наброшен на светлые волосы.

— Ричард! Я думала, никогда тебя не дождусь!

Голос княгини звучал ласково, однако красные губы неодобрительно искривились. Едва войдя в комнату, Ричард почувствовал знакомый тяжелый аромат роз. Это были любимые цветы Екатерины, и они в огромных количествах окружали ее, где бы она ни находилась, в любое время года.

Подходя ближе, Ричард с трудом подавил в себе мысль, что денег, которые Екатерина тратит в год на цветы, ему хватило бы до конца жизни. Подойдя, он склонил голову к ее руке, она сжала его пальцы своими.

— Ты так и не пришел ко мне вчера ночью, — с мягким упреком сказала она.

— Меня допоздна задержал император, — солгал Ричард.

— Ты в этом уверен?

— И еще я подумал, что ты, должно быть, устала…

— Ты в самом деле думал обо мне?

Тон Екатерины оставался ласковым, но Ричард внимательно посмотрел на нее.

— Твой завтрак ожидает тебя. — Екатерина указала на стоящий неподалеку от кровати столик, уставленный серебряными блюдами с крышками и бутылками с несколькими сортами вина. Ричард посмотрел на столик без интереса. Пока Гарри брил его, Ричард чувствовал, что голоден, но теперь аппетит у него пропал. Выходя из своей спальни в коридор, Ричард втайне надеялся увидеть на завтраке у Екатерины еще кого-нибудь, заранее чувствуя, что их тет-а-тет получится мучительным для обоих, натянутым, хотя и не предполагал, что настолько.

Все значительные люди в Вене приглашали к завтраку своих друзей. Утро было временем, когда все спешили проявить гостеприимство, готовые пожертвовать ради этого даже несколькими драгоценными часами сна.

— Здесь жарко, — сухо заметил Ричард, — и я ненавижу завтракать при свечах.

— Прикажем открыть ставни, — улыбнулась Екатерина так, словно успокаивала маленького капризного мальчика, а не разговаривала со взрослым упрямым мужчиной.

Екатерина потянулась к лежавшему рядом с ней колокольчику.

— Я сам открою, — поспешно сказал Ричард, подошел к окну, отдернул розовые атласные занавеси, отпер ставни.

Солнце хлынуло в комнату, и Ричард отошел от окна. Как же неестественно, театрально выглядит Екатерина в своей огромной кровати под тяжелым горностаевым покрывалом!

— Дорогой, ты не в духе сегодня, — прожурчала Екатерина. — У тебя разболелась голова оттого, что ты сыграл роль императора?

— Возможно, — отвечал Ричард, — и это был последний раз, когда я согласился побывать в чьей-либо чужой шкуре.

— Надеюсь, ты не говорил царю, что его шкура для тебя тесновата? — улыбнулась Екатерина. — Он очень заботится о своей фигуре. Безумно завидует тому, что у тебя плечи шире, чем у него.

— Мои вчерашние похождения его пока не интересовали, — заметил Ричард.

— Думаю, он сам неплохо повеселился, — кивнула Екатерина и провела белой рукой по покрывалу.

— Чрезвычайно.

В этом можно было не сомневаться. Ричард знал, что царь прекрасно провел время — по мнению Александра, его инкогнито оказалось весьма успешным. Он познакомился с двумя тихими застенчивыми венскими дамами, которые отзывались о русском императоре с благоговейным страхом и восхищением.

Александр услышал множество комплиментов, от которых его сердце преисполнилось гордости, так что вечер, по его мнению, удался на славу.

— Никто не должен знать, что мы поменялись с вами местами, Ричард, — напомнил ему император, закончив рассказывать о своих приключениях. — Никто ничего не заподозрил. Я наблюдал за вами, когда вы стояли у стены бального зала, и убедился: вас было не отличить от меня.

— Премного благодарен за комплимент, сир, — поклонился Ричард.

— Наш секрет известен только Бутинскому, — продолжил Александр, — а он — сама осторожность и осмотрительность. Он скорее согласится расстаться со своей жизнью, чем предаст меня.

Зная, что Бутинский состоит на содержании у Екатерины, Ричард какое-то время поколебался: не открыть ли царю эту тайну, но решил промолчать.

Пусть шпионят друг за другом, это его не касается. Екатерина следит за царем, царь — за Екатериной, какое ему до всего дело?

Ричард слушал русского императора, заливавшегося соловьем об успехе, какой он имел на балу, будучи никем не узнанным, и посматривал в угол комнаты, где стояла выбивавшаяся из общего стиля маленькая спартанская кровать с жестким кожаным матрасом. На этой кровати спал император, и она всегда путешествовала вместе с ним. Рядом с кроватью на столике лежала Библия — книга, которой Александр зачитывался далеко за полночь. В это трудно поверить, равно как и в то, что царь — своенравный, экстравагантный тип…

Кто мог понять этого человека с его раздвоенной личностью? А кто мог понять Екатерину?

Ричард поднял на нее глаза, взглянул ей в лицо. С легкой улыбкой, блуждающей на губах, призывно раскинувшись, Екатерина продолжала лежать в той же позе.

— Тебя, наверное, очень утомляет смотреть на то, как я ем, — сухо заметил Ричард.

— Отчего же? — ответила Екатерина, и в ее голосе прозвучали глубинные нотки, свидетельствующие о затаившейся в ее теле страсти, требующей выхода. — Надеюсь, после еды ты станешь веселее и ласковее ко мне.

Ричард толчком отодвинул тарелку.

— Сегодня я хочу покататься верхом.

— О, нет, Ричард…

— Не хочешь составить мне компанию?

— Ненавижу ездить верхом. И, кроме того, я хочу… тебя. Ведь вчера ночью ты так и не пришел ко мне.

— Я уже сказал: задержался у императора.

— Неправда. Ты вышел от него в десять минут третьего.

Ричард вскочил из-за стола так стремительно, что зазвенели тарелки, а бокал и вовсе опрокинулся, залив красным вином белую скатерть.

— Будь проклята твоя вечная слежка! — крикнул он. — Я не позволю впредь подсматривать за собой ни тебе, ни кому-либо другому! Я буду делать что пожелаю и ходить куда захочу! Эта твоя привычка постоянно шпионить за всеми стала просто невыносимой!

Ричард опять подошел к окну, встал спиной к Екатерине. Он старался успокоить дыхание — гнев заставлял сердце бешено гнать по жилам раскаленную кровь. Рядом бесшумно возникла Екатерина — прижалась к нему всем телом, обвила руками его шею. На ней не было ничего, кроме прозрачной ночной сорочки. Ричард мог чувствовать живое тепло обнаженного тела соблазнительно заглядывающей ему в лицо женщины.

— Дорогой, мне очень жаль. Я не хотела тебя рассердить. Я хочу тебя… ты знаешь это… я ждала тебя всю ночь.

— Прости, я сорвался.

Ричард выговорил это с трудом, выталкивая слова сквозь стиснутые зубы. Как не похожа была эта их встреча на предыдущую! Даже висящая на стене картина Тициана «Венера и Адонис», которая в прошлые их встречи его будоражила, сейчас раздражала его. Такие картины долгое время считались неприличными, и их в присутствии дам даже завешивали специальными шторками. Здесь картина висела в спальне Екатерины открыто, да и не принято было сейчас их укрывать, но Венера с этой картины напоминала ему Екатерину — она так же, как Екатерина к нему, льнула к Адонису, прижимаясь к нему всем своим обнаженным телом, которое было видно зрителю со спины и было невероятно соблазнительно в сжигающей его страсти, которую так явственно удалось передать художнику…

— Поцелуй меня в знак того, что простил меня! — молила Екатерина, и казалось, тициановская Венера ей вторила, Адонис же куда-то стремительно уходил — и Ричарду хотелось вот так же, решительно и целеустремленно, немедленно покинуть пропахшую розами жаркую спальню.

Он покорно нагнул голову, но уклонился от подставленных губ и поцеловал Екатерину в мягкую щеку, ощутив идущий от нее тяжелый и сладкий запах разомлевших на солнце, тихо струящееся в окно, роз.

— Ричард… О, Ричард!

Он знал, чего хочет Екатерина, но его руки скользнули по ее талии, не прижимая ее так близко и крепко, как ей хотелось бы.

— Люби меня, Ричард, прошу, люби меня! Умоляю!

Убежать от этого жаркого шепота было невозможно. Опустив глаза, Ричард увидел полыхающий в зрачках огонь страсти, приоткрытые, манящие красные губы, ощутил горячее дыхание, заставлявшее часто приподниматься и опускаться груди Екатерины.

В этот момент в дверь постучали.

— Кто там? — хрипло и недовольно спросила Екатерина.

— Послание от его императорского величества, ваша светлость.

Екатерина медленно отлепилась от Ричарда, неторопливо подошла к кровати, легла на нее и позвала, подкладывая под голову подушки:

— Войдите!

Появился слуга с запиской и протянул ее на подносе Екатерине. Она приняла ее, развернула и быстро прочитала.

— Скажи его императорскому величеству, что я всегда к его услугам, — сказала она.

Слуга поклонился и покинул комнату, беззвучно закрыв за собой дверь — эта «шпионская» деталь прочему-то ужасно разозлила Ричарда, вот так же несколько минут назад бесшумно появилась подле него Екатерина. Он опять чуть не впал в бешенство, но обуздал себя.

— Император хочет, чтобы я прокатилась с ним перед ленчем по Пратеру.

Тон Екатерины был ледяным. И она, и Ричард знали, что наступил лишь перерыв в их трудном разговоре.

— Могу я сопровождать тебя?

— Нет. Ты, кажется, хотел покататься верхом.

— Легко забуду об этом, если тебе желательно мое присутствие.

— Если я еду с царем Александром, ты мне не нужен.

— Мне уйти, чтобы ты могла переодеться?

— Я прошу тебя сделать это безотлагательно. Мне нужно собраться как можно скорее.

— Очень хорошо.

Екатерина взяла колокольчик, позвонила, затем протянула эту же руку Ричарду. Он принял ее, прикоснулся губами к душистой коже, и тут Екатерина неожиданно притянула Ричарда к себе.

— Ричард, дорогой, зачем мы ссоримся? — дрожащим голосом, звонким от близких слез, спросила она.

Такого несчастного и страдающего лица Ричард не видел у нее никогда. Он потянулся руками к Екатерине, хотел заговорить с нею поласковее, но в этот момент дверь спальни отворилась.

Это были служанки, прибежавшие по зову хозяйки помогать ей одеться. Ричарду ничего не оставалось, кроме как выпрямиться и, не проронив больше ни слова, выйти из комнаты.

У себя в спальне он набросился на приготовленную по его просьбе одежду для верховой езды и молча стал одеваться. Его движения были резкими, точными, быстрыми — словно за ним гнались, а он должен был успеть скрыться. К нему вернулось мрачное расположение духа, и он грубо оборвал Гарри, когда тот попытался заговорить с ним. Ричард понимал, что дурно обошелся с Екатериной и теперь срывает злость на слуге. Однако понять истинной причины такого своего настроения он не мог.

Душевный разлад оставил Ричарда только после того, как он проскакал верхом около часа, причем с такой скоростью, что лошадь под ним покрылась потом.

Нельзя долго оставаться хмурым, когда чувствуешь ногами упругие мощные мышцы великолепного скакуна, когда твое лицо ласкают солнечные лучи, когда свежий утренний холодок играет в твоих жилах словно вино.

Конь унес Ричарда далеко за пределы Вены, и теперь, накатавшись, он возвращался обратно вдоль Пратера. Столетние царственные каштаны стояли по-зимнему голыми, а под ними вереницей мельтешили гости австрийской столицы — ежедневная прогулка по Пратеру была для гостей конгресса неотъемлемой частью какого-то их внутреннего ритуала, чем-то вроде утреннего приема. Дамы демонстрировали себя в каретах, многие мужчины — верхом. Пестрели разноцветные плащи и шарфы, звучала разноязыкая речь.

Прусский король на вороном скакуне гарцевал в сопровождении единственного адъютанта, эксцентричный английский посланник, лорд Стюарт, катил в экипаже, запряженном четверкой восхитительных белых коней, к каким не смог бы придраться и самый строгий завсегдатай Гайд-парка. Следом в коляске, запряженной парой гнедых лошадей, гривы которых поблескивали на солнце, восседал молчаливый брат посланника, виконт Каслри, со своей шикарной, падкой на бриллианты женой. Далее следовал особенно элегантный фаэтон — и Ричард распознал в нем императора Александра и горделиво сидевшую подле него Екатерину.

Екатерина заметила Ричарда в ту же секунду, как он заметил ее, и по ее лицу он мгновенно понял, что в дальнейших его извинениях нет никакой надобности. Она поняла, что он хотел ей сказать, и сердце Ричарда сжалось: как неудобно, что она оказалась такой понятливой! Видит бог, намеренно обижать ее он не хотел. Однако, увлекшись этой светской красавицей, везде появлявшейся в неизменных белых муслиновых платьях — сколько их у нее? — он отчетливо видел и то, что ей их роман очень удобен и в нем все было просчитано, начиная от первого их поцелуя, когда ее губы с такой готовностью откликнулись на жадный порыв его губ.

— Хороша ли была прогулка? — светским тоном спросила Екатерина, когда Ричард поравнялся с императорским фаэтоном.

— Да, прогулка получилась отменной! Прокатиться верхом — такая радость! Это всегда действует на меня успокаивающе и бодрит.

— Что ж, я рада.

И Екатерина протянула ему руку для поцелуя. Но Ричард не улыбнулся ей и не заметил ее руки. Наморщив лоб и задумавшись, он едва не пропустил проехавшую мимо и свернувшую в сторону от Пратера коляску, лишь в последний момент разглядев, кто в ней сидит.

Он на единственный краткий миг смог увидеть ее — сидевшую прямо и настороженно на самом краешке сиденья, с восторженно раскрытыми глазами, в маленьком зеленом бархатном капоре, завязанном под подбородком атласными лентами, отороченном лебяжьим пухом. Она была по-прежнему такой же прекрасной, какой он запомнил ее. Жемчужина…

Ванда Ричарда не заметила. Она во все глаза разглядывала цирк, разбитый напротив лужайки для фейерверков, — чтобы зазвать зрителей на вечернее представление, укротители уже прогуливали перед входом слонов и лошадей, а духовой оркестр изо всех сил дул в трубы — музыканты репетировали.

— Вчерашняя девушка!

Ричард не заметил того, что сказал это вслух. Ах, как хотелось ему повести ее в этот цирк! И смотреть на ее лицо, когда она начнет восхищаться акробатами, потешаться над клоунами, трепетать перед львами…

Вчерашняя девушка. А что мешает ему нанести ей визит? Точнее, ее хозяйке? Он может заглянуть в дом баронессы вот хоть прямо сейчас! Конечно, он не станет рассказывать Ванде лишнего, но она и так должна догадаться, что вчера он прикидывался русским царем Александром, и этого будет достаточно. В конце концов, его ли вина, что он познакомился с очаровательной девушкой в роли двойника императора, которому взбрело в голову пуститься на вечерок в свободное плавание?

Ричард почувствовал, как на сердце у него стало легко и свободно. Ему вдруг все стало ясно — нужно просто пригласить Ванду сегодня вечером в цирк. И он поскакал домой, улыбаясь и дружески раскланиваясь со знакомыми, на которых до этого не обращал никакого внимания. Он любезно поблагодарил грума, принявшего у него лошадь у дверей Хофбурга, и поднялся наверх, насвистывая мелодию, которая застряла у него в памяти еще с утра, — этот мотивчик насвистывал утром Гарри, удаляясь по коридору за бритвенными принадлежностями.

Переодеваясь, Ричард казался таким веселым, таким счастливым, что Гарри, глядя вслед своему проследовавшему в банкетный зал «командиру», лишь почесал у себя в затылке.

— Ох, уж эти женщины, — пробормотал он себе под нос. — Никогда не знаешь, чего от них ждать.

Гарри оказался проницательнее, чем сам мог предполагать. После ленча, когда Ричард надеялся покинуть дворец и навестить Ванду, он получил от царя записку — Александр желал его видеть в одной из своих гостиных. Ричард поспешил откликнуться на эту просьбу — он знал, что Александр терпеть не может, когда его заставляют ждать. Рядом с императором Ричард увидел Екатерину и вопросительно взглянул на нее, желая узнать, что все это значит. Но Екатерина отвела глаза в сторону.

— Я готов тебя порадовать, Ричард, можно сказать, очень порадовать! — объявил Александр.

— В самом деле, сир? — отвечал Ричард с вопросительной интонацией.

— Екатерина снабдила меня информацией, имеющей огромную ценность, — продолжал царь, глядя на Ричарда с искренней симпатией.

Ричард вновь попытался перехватить взгляд Екатерины, но обнаружил, что она явно старается не встречаться с ним глазами.

— Вы имеете представление о том, кто та особа, с которой вы провели минувший вечер?

Это оказалось настолько неожиданным, что Ричард мог лишь молча воззриться на того, кто задал ему такой вопрос.

— Я… насколько мне известно… это графиня Ванда Шонборн, — выдавил он наконец.

— Все правильно, — согласился с ним Александр, — но знаете ли вы, что она, помимо прочего, еще и шпионка? И ее наставник на этом поприще — князь Меттерних.

— Это ложь! Это не может быть правдой!

Ричард поверить не мог, что эти слова сорвались с его губ. Но Александр лишь с удовольствием возразил ему:

— Могу заверить, Ричард, что это правда. — Он бросил теплый взгляд в сторону Екатерины. — Екатерина, с ее блестящей интуицией, высказала догадку, что эта девушка не та, за кого себя выдает, и попросила князя Волконского все выяснить. Он узнал, что девушка, о которой идет речь, является дочерью графини Карлотты Шонборн, а та, в свою очередь, много лет назад была любовницей князя Меттерниха. Не было ни скандала, ни сплетен об их связи, но князь однажды весной провел несколько недель в замке мужа Карлотты, и мы имеем основания полагать, что она сохранила свою привязанность к Меттерниху до самой своей смерти — Карлотта умерла несколько месяцев тому назад. Перед смертью она благословила дочь поехать в Вену, а первым местом, куда та должна была прибыть, была приемная князя Меттерниха.

— Все это лишь предположения, сир! — с жаром возразил Ричард. — Графиня Ванда никогда не встречалась с князем Меттернихом!

— Так она сказала вам, я полагаю, — улыбнулся император, — именно так она и должна была сказать, только не вам, дорогой мой Ричард, а мне! Она же искала меня, а найдя вас, была в полной уверенности, что разговаривает со мной.

— У вас есть еще какие-нибудь доказательства? — отрывисто спросил Ричард.

— Их предостаточно, — невозмутимо отвечал император. — Извольте. Князь Меттерних отправил ее из своей приемной прямиком к баронессе Валузен. Баронесса никогда ее прежде не видела, не ожидала ее приезда, но приняла незнакомую девушку как желанную гостью. Можно задаться вопросом: почему? Ответ найти будет нетрудно. Баронесса получила наставления от короля интриг, то есть от самого Меттерниха. Вчера в Хофбурге должен был состояться бал-маскарад, и баронесса была обязана сопровождать свою протеже. С кем должна была познакомиться эта молодая особа? С русским императором Александром. Ведь именно его так опасается Меттерних, хочет разнюхать именно его планы, но с каждым днем ему все труднее противостоять русскому императору. И тут такая редкостная удача — очаровательная приманка!

— Никогда не слышал истории, столь надуманной и не подтвержденной сколько-нибудь разумными фактами, сир, — отстраненно проговорил в ответ Ричард. Высказывание получилось довольно смелым. Но Александр весело смотрел на него, премного довольный собой.

— Боюсь, что не могу согласиться с тобой, дорогой мой Ричард. Мне все обстоятельства этой истории кажутся полностью обоснованными, и можете быть уверены: Волконский ошибается крайне редко. Графиня Ванда — новейшее оружие Меттерниха в борьбе против меня! Но больше всего меня радует, что только мы трое, находящиеся сейчас в этой комнате, знаем, что она познакомилась не с русским царем, как ей подумалось, а с мистером Ричардом Мелтоном. Она не почувствовала подмены, Ричард?

— Нет, сир.

— Я так и думал. А теперь пора действовать.

— Что вы имеете в виду, сир?

— Я имею в виду, дорогой Ричард, что вы продолжите играть свою роль. Вы понимаете, какой это подарок свыше? Настоящее чудо. Я могу теперь стереть в пыль Меттерниха его же собственными руками, обратив против него его же оружие. Могу внушить ему что угодно, все, что он хочет услышать, и сделаю это с помощью одного из его шпионов.

— Вы желаете, чтобы я сделал это для вас, сир? — осторожно поинтересовался Ричард.

— Желаю? Нет, я приказываю! — бодро возгласил император. — Впрочем, нет, Ричард, я запамятовал, вы же не мой подданный. Я ничего не могу вам приказывать — ведь вы мой друг. Ставки на этом конгрессе необычайно велики. Вы знаете, моя заветная мечта — добиться независимости для Польши. Меттерних — мой враг, и он враг поляков, которые видят сейчас во мне своего спасителя. В знак нашей дружбы я прошу вас помочь мне и полагаю, что вы не откажете.

Умение Александра очаровывать собеседников было общеизвестно, но Ричард знал, что отнюдь не это не позволит ему отказать Александру. И желание чувствовать себя защищенно, надежно было также тут ни при чем.

Это было более глубокое чувство — ощущение долга перед тем, кто протянул тебе руку дружбы, ощущение того, что ты слишком многим обязан этому человеку, чтобы ему отказать. И Ричард принялся лавировать — отчаянно и почти безнадежно.

— Боюсь, я не гожусь для этой роли, сир… — Он вздохнул. — Не мудрее ли будет вам самому повидаться с графиней Вандой?

— Нет, нет, Ричард! Нет! Это испортит нам всю игру! — с горячностью возразил Александр. — Наша выгода именно в том, что Меттерних не знает о моем двойнике, ему и в голову не придет, что я могу одновременно появиться в двух местах. Он думает, что я здесь, а я на самом деле — там! А? Каково? Верно, забавно? — Он посмеялся. — И еще. Свободное плавание оказалось для меня куда как приятнее, чем я предполагал. И мне хотелось бы попользоваться этой возможностью! Когда вы займете мое место, я займу ваше.

— А князь Волконский? Что он скажет на это? — уныло вопросил Ричард.

— Князь ничего об этом не знает, мой друг! Он думает, что это я танцевал с графиней вчерашним вечером! Не будем его разубеждать. Екатерина оказала мне большую услугу, женским чутьем уловив, что эта пташка не столь наивна и простодушна, как хочет казаться.

— Княгиня весьма проницательна, — прохладно и сухо заметил Ричард, ощущая на себе взгляд Екатерины, но не оглядываясь на нее.

Он лихорадочно искал любую зацепку, чтобы выйти из этой сомнительного свойства игры, но ее не было. Однако он не оставлял надежды.

— Принимаете ли вы во внимание, сир, — вкрадчиво попробовал он зайти с другой стороны, — что этот обман не может продолжаться долго? Прошлым вечером я был в маске, и мне не составило труда ввести в заблуждение молодую особу, которая только что прибыла в Вену и никогда не видела ваше величество. Но неужели вы думаете, что ее так же легко будет обмануть спустя, скажем, неделю? В сопровождении баронессы она сможет побывать в Вене где угодно и увидеть русского царя на балу, на параде, приеме… Предположим, что она нынче утром была на Пратере. Да, мы с вами похожи, но не настолько… Без маски нас с вами никто не спутает, никто не примет меня за ваше императорское величество!

— Я думал об этом, — торжествующе отвечал Александр. — И выход предлагаю такой. Вы продолжите носить маску и тайно встретитесь с графиней. Эта встреча будет устроена сегодня же во дворце Разумовского.

— У русского посланника, сир? Но возможно ли это?

— Все будет устроено безупречно.

— И вы полагаете, что графиня Ванда прибудет туда одна, без сопровождения?

— Уверен в том. Она получила от князя Меттерниха приказ: установить контакт с русским императором, где и как только это будет возможно. Она не откажется увидеть меня, какими бы странными при этом ни были сопутствующие обстоятельства.

Александр немного помедлил и затем продолжил с легкой задумчивостью:

— Нам нужно передать ей послание — вот что самое трудное! Если форсировать действия, Меттерних может увидеть в этом неладное. Вы договаривались о новой встрече? С девушкой, с Вандой Шонборн…

— Нет, сир, — твердо ответил Ричард.

— В вашей спальне лежит веер, — вклинилась в разговор Екатерина. — Это ее веер?

Ричард с ненавистью взглянул на княгиню.

— Что еще вам донесли? — с затаенным гневом спросил он.

— Веер — это замечательно, — проворковал Александр, не замечая, что Ричард кипит. — Вы должны возвратить его! Вот что! Прелестно, прелестно! Ах, как прелестно… Екатерина, душа моя, да вы сущий ангел!

— Но веер сломан, сир, — чуть не скрипнув зубами, едва вымолвил Ричард, подавляя желание встать и задушить Екатерину собственноручно, немедленно, не сходя с места, на глазах русского императора.

— Заменим, что может быть проще? — беспечно пропел последний. — И приложим записку — без подписи, разумеется. В записке будет сказано, что экипаж доставит ее поужинать с человеком, который прислал ей этот веер. Весьма достоверно, изящно и мило. Вы не находите?

— Все-то вы продумали, сир, — не без ехидства отреагировал Ричард.

— Я не страдаю отсутствием воображения, Ричард, — улыбнулся ему Александр, — однако считаю, что поздравить следует все же тебя. Ты сыграл порученную тебе роль на редкость удачно. Ничто не может порадовать меня сильнее, чем мысль, что князь Меттерних угодит в ловушку, которую сам и расставил.

— Вы по-прежнему уверены, что это ловушка? — упавшим голосом спросил Ричард.

Но Екатерина опередила Александра с ответом:

— Вы должны усвоить, Ричард, что Ванда Шонборн — новейшая и с большим умом подобранная шпионка Клеменса Меттерниха. А как вы относитесь к шпионам, кем бы они ни были, вы нам уже показали!..

Глава шестая

Князь Меттерних эффектно швырнул на письменный стол пачку бумаг, которую держал в руке, и посмотрел на жену с видом человека, только что сбросившего со своих плеч тяжкий груз.

— Небольшая победа, — кратко прокомментировал он свои действия. — Совсем маленькая, но тем не менее я очень рад.

— Прекрасно, если хоть что-то удалось решить, — откликнулась Элеонора. — Я уже начала думать, что ваша затея, я имею в виду конгресс, так ничем и не кончится, кроме пустой болтовни.

— Русские, похоже, не против того, чтобы конгресс растянулся на тысячу лет, — жестко заметил князь. — То, чего мы достигли сегодня, вызывает озабоченность Франции, поэтому мне и Талейрану нужно прийти к соглашению. Завтра мы вновь начнем обсуждать вопрос относительно Польши.

— Забудь об этом хоть ненадолго, — тихо взмолилась княгиня. — Тебе необходимо немного передохнуть. Ты уезжаешь?

— Мне нужно отдать массу визитов, — устало отвечал князь. — Дела делами, но, боюсь, за последние недели я совершенно забыл о своих светских обязанностях.

— Верно. По тебе все соскучились, — поддержала его жена. — Я обещала жене Каслри, что навещу ее нынче вечером, иначе предложила бы сопровождать тебя.

— Тогда встретимся на обеде, — кивнул князь, с улыбкой поднося руку супруги к своим губам. Она улыбнулась в ответ и вышла из комнаты.

Проводив ее взглядом, Меттерних подошел к висящему в простенке между выходящими в сад окнами длинному зеркалу в позолоченной раме и осмотрел свое отражение — все то, что неоднократно превозносилось другими как «в высшей степени благородная внешность».

— Тебе уже сорок один, — напомнил он вслух сам себе. — Где твоя юность, где твоя жизнерадостность? Или все это забрала у тебя служба на благо государства?

Князь тихонько вздохнул и повернулся к окну.

— У меня есть несколько часов отдыха, — пробормотал он, — и я совершенно не представляю, чем мне заняться.

Это состояние действительно было для него необычным. Прежде всю жизнь он был вовлечен в любовные, волнующие любовные приключения, требовавшие от него дипломатического мастерства.

И он сумел развить в себе это мастерство до высшей степени, что позволяло ему любить двух или трех женщин одновременно, находя к каждой из них особый подход, убеждая каждую в искренности своих чувств.

Вряд ли кто-то поверит, но очень часто любовные романы помогали ему в его политических интригах. Любившие его женщины делились с ним всем тем, что знают, без всякого принуждения и задних мыслей на его счет. И вот сейчас, впервые в жизни, он вдруг обнаружил, что свободен от любви.

Стоя у окна, князь погрузился в мысли о женщинах. Как много значила в его жизни Констанс де ла Форш, его первая юношеская привязанность! Он вспоминал треугольную челку на мраморном лбу, миндалевидные глаза, заливистый смех… Он обожал ее со всем пылом юности, со страстью, какой не испытывал больше никогда в жизни!

Ему никогда не забыть ту первую ночь, что они провели вместе в ее доме в Страсбурге. Было совсем темно, когда их карета замедлила ход возле чугунной ограды с воротами, и на пышные, в полном цвету кусты сирени падал свет зажженных уже фонарей. Дверь дома отворилась, и князь приготовился было раскланяться и удалиться, благополучно проводив красавицу до ее дома. Но она молча взяла его за руку и повела за собой вверх по лестнице к своему будуару.

— Подожди меня, — шепнула Констанс и исчезла, оставив его наедине с его мыслями. Когда она вернулась, на ней был только белый батистовый пеньюар, отороченный мягким валансьенским кружевом. Констанс медленно подошла к нему и раздвинула пеньюар, обнажая полушария нежных грудей, выглядывавших из кружев, словно из морской пены. Его охватило чувство, сравнимое с благоговением. Он ощутил дрожь, волна ликования прокатилась по его жилам, и он со стоном припал к обнаженному сокровищу, почувствовал, как легли ему на голову легкие ладони…

Констанс де ла Форш стала матерью его ребенка. К ней и к Карлотте Шонборн он будет всегда испытывать особые чувства.

Екатерина Багратион была следующей женщиной, также занявшей заметное место в его жизни. Их роман длился не один год, и он знал, что ни в ком больше не найдет такого поразительного сочетания восточной нежности, испанской грации и парижской элегантности вкупе с быстрым, острым умом.

После Констанс и Екатерины его жизнь оказалась заполненной многими красивыми женщинами.

Среди них была изящная герцогиня д’Абрантес, жена знаменитого наполеоновского генерала Жюно, герцога д’Абрантеса, урожденная Мартен де Пермон. Пермоны были родственниками Бонапартов, в их доме умер отец Наполеона. Семья Пермон переехала в Париж, и Бонапарт посещал их дом, что не помешало впоследствии Лоре примкнуть к противникам Наполеона. Бедная маленькая Лора, известная после замужества на весь Париж своей красотой, остроумием и экстравагантностью! Вспомнив о ней, князь вздохнул с сожалением. До сих пор ему грезились ее широко поставленные янтарные глаза и нежные губы. У Лоры была высокая грудь, осиная талия, прелестные узкие бедра, неповторимый мягкий контур шеи — длинной, тонкой, дерзкой, придававшей ей томный, дразнящий вид.

Князю удалось пробудить в Лоре чувственность, чего никогда не мог ее грубоватый муж.

— Ближе, прижми меня ближе, — попросила она однажды. — Я так одинока… я хочу стать частью тебя.

Сильнее сжав ее в объятиях, князь взглянул в пылающее страстью маленькое лицо Лоры. Она в экстазе прикрыла глаза. Он прикоснулся губами к ее губам — Лора порывисто вздохнула и откинулась на мягкие, разбросанные по кровати подушки.

Но герцогиня д’Абрантес была не единственной, кого нужно было держать вдали от конгресса. Каролина Мюрат, королева-консорт Неаполя и самая младшая из сестер Наполеона, его любимица, честолюбивая и жаждавшая власти не меньше, чем ее знаменитый брат, — высокая, роскошная, остроумная, она писала князю самые яркие и умоляющие письма, выпрашивая разрешения приехать в Вену. Роман с этой женщиной был пылким и восхитительным, но только до тех пор, пока вечная, на грани душевной болезни, ревность Каролины не заставила его порвать с нею.

Каролину Мюрат лишили удовольствия блистать на конгрессе, как и еще одну красавицу — решительную, очаровательную Вильгельмину, герцогиню Саган. В Вене она держала салон, где собиралась высшая аристократия. Будучи неимоверно привлекательной, она кружила головы многим дворянам. Они написали друг другу множество писем, в которых обсуждали не только свои любовные дела, но и политические. Пожалуй, это она, Вильгельмина, ненавидевшая Наполеона, оттолкнула Меттерниха от его осторожной профранцузской политики… Но они были знакомы не один год, прежде чем у них начался роман. Она появилась в его жизни в самый критический для его карьеры момент. Смешливая, фривольная, слегка тщеславная, она оставалась его любовницей на протяжении всей кампании 1814 года, когда армии союзников двигались на Францию.

Каждый день они ехали вперед — она в своей карете, он верхом. В сером полевом плаще и высокой шляпе Меттерних чувствовал себя в гуще марширующей армии как дома, на прогулке по Пратеру. По окончании дневного марша они с Вильгельминой ужинали, а потом проводили ночь вместе.

Но если на войне Вильгельмина была незаменимой «походной женой», позже герцогине Саган было любезно, но твердо объявлено, что в следующие несколько месяцев князь будет полностью поглощен делами на Венском конгрессе.

Как много женщин! Но сейчас, в данный момент, он был один — и это в сорок один год! Меттерних вдруг почувствовал на душе гнет прожитых лет. Даже по самым оптимистическим подсчетам, половина жизни осталась позади. Что ждет его дальше? За последние несколько лет благодаря колоссальным усилиям князь Меттерних сумел превратить себя в одного из самых известных в Европе людей, стал человеком, кого боялись и уважали. Но сейчас, без любви, жизнь казалась ему пустой.

Свою жену Элеонору он никогда не любил. Это был брак по расчету, хотя он и оказался счастливее, чем на то мог рассчитывать князь. Они с женой жили как близкие друзья, их дружба оказалась намного прочнее, долговечнее и во многих отношениях ценнее, чем эфемерные любовные романы, которые начинаются и проходят так же легко, как сменяют друг друга времена года.

Но князь не мог жить без любви. Обладание женщиной было необходимо для него как воздух. Он отвернулся от окна со странным ощущением того, что вот-вот должно произойти нечто необычайное. Каждой клеточкой тела он чувствовал приближение приключения — оно, казалось, затаилось где-то совсем рядом. Неожиданное и удивительное, стоит лишь протянуть руку… Эта уверенность была настолько сильной, что на губах его заиграла улыбка, с которой он пошел вниз, где у каменных ступеней крыльца его поджидала карета.

Меттерних решил, что первый визит он нанесет графу Карлу Жичи. Граф был одним из самых известных и гостеприимных хозяев во всей Вене. Его дом был открыт для гостей конгресса, и многие восхищались приемом, какой ждал их под его крышей. «Очень жаль, что еще не довелось побывать у графа», — думал про себя Меттерних, — сотни самых разных дел почти безотлучно держали его в своей приемной.

Однако сегодня нужно отставить дела в сторону и побыть у графа чуть дольше, чем того требует обычный формальный визит. Кроме того, было еще несколько визитов, которые князь надеялся успеть отдать перед тем, как вернуться домой переодеваться к обеду.

Погруженному в мысли князю показалось, что не прошло и нескольких минут, как его карета уже остановилась перед домом графа. Перед крыльцом он увидел несколько других экипажей, одни уже начинали отъезжать, другие все еще дожидались своих хозяев. У мощеной подъездной дорожки толпились, как всегда, зеваки, вытягивавшие шеи, чтобы рассмотреть, кто приехал, гадавшие, кем из иностранных гостей был подъехавший.

Князя все узнали сразу — он был известнейшим человеком в Вене, и его появление везде встречали приветственными криками. Что бы ни думал о себе русский царь, истинным освободителем Европы от Наполеона народ считал именно Меттерниха. Вот и сейчас, стоило лишь ему шагнуть из кареты, раздались крики, в воздухе замелькали подброшенные вверх шляпы и женские платки.

Меттерних улыбнулся, и в ответ глаза всех женщин засияли, на губах появились улыбки — так всегда реагировали все женщины, и юные, и пожилые, при виде улыбающегося князя.

Дом графа был большим и роскошно обставленным, в его убранстве прослеживалась мода на Древний Восток и Рим, соседствуя с «греческой». Слуги в желтых бархатных, отороченных серебристым кружевом ливреях провели Меттерниха в большую приемную, где уже собралось немало гостей. Он медленно пошел между ними, отыскивая взглядом хозяина. Князь слегка припоздал, и граф уже успел отойти от двери, где он встречал гостей.

Князь медленно продвигался по комнате — очень многие хотели заговорить с ним, многие женщины приглашающе взмахивали руками, иностранные гости надеялись услышать от него хотя бы словечко, перехватить его взгляд, который дал бы понять, что они в настоящий момент могут быть облагодетельствованы вниманием князя.

И в этот миг он увидел ее! Она переходила от одной группы гостей к другой и была так ослепительно хороша, что у князя перехватило дыхание, и он уже не мог отвести от нее взгляда.

На ней было светло-серое платье из легкой ткани и маленький изумрудно-зеленый жакет из тонкого бархата. Со шляпки-тюрбана того же серого цвета, что и платье, свисала пара зеленых кисточек, которые задорно покачивались и, казалось, спешили известить всех о том, что вместе со шляпой прибыли из Парижа, столицы моды. Цвета туалета подчеркивали глубину серых глаз и белизну кожи молодой женщины. Она была не очень высокой, а в светло-серых кожаных туфлях-сандалиях в стиле ампир с завязками на манер античных, вокруг щиколотки, выглядела еще более миниатюрной, при всей мягкости и кошачьей грации в каждом жесте. Глядя на нее, без всяких слов становилось понятным, почему стиль ампир предполагает не просто детали одежды, а очень важны походка, движения рук, постановка корпуса, что требует специального обучения, поскольку «античная» одежда подчеркивает любые изъяны фигуры и неловкость в движениях. Дама, замеченная Меттернихом, в совершенстве владела собой и могла служить образцом для подражания. Так что не было в том случайности, что он заметил ее среди всех гостей.

Князь пристально наблюдал за каждым ее шагом. Почувствовав на себе взгляд, женщина неожиданно остановилась и оглянулась. В эту секунду для них исчезла говорливая толпа в комнате, весь окружающий мир. Остались только они двое, смотрящие друг на друга. Глаза незнакомки стали как будто шире, на лице проступила улыбка — неуловимая, одними уголками губ, а затем женщина отвернулась и пошла прочь.

На мгновение Меттерниху почудилось, что он потерял ее, и он непроизвольно качнулся вперед, словно желая успеть за этим чудным видением.

Он забыл обо всем: переговорах, этикете, даже об излюбленной своей отстраненной позе, которую также все узнавали, как и его лицо. Он испытывал страстное желание окликнуть незнакомку, попросить, чтобы она не покидала его, сказать, что он должен поговорить с нею — сейчас, не откладывая, или же он не ручается, что не сойдет с ума…

Но тут Меттерних понял — женщина пошла искать хозяина дома. Найдя его, она указала ему рукой на нового гостя, и грубоватое лицо графа Карла Жичи расплылось в улыбке. С этой улыбкой он поспешил навстречу Клеменсу Меттерниху.

— Ваше сиятельство, какая честь! Как я рад! Милости прошу в мой дом!

— Я слишком долго пренебрегал вашим гостеприимством, граф, — церемонно отвечал Меттерних, не выпуская из поля зрения женщину, боясь, что она отойдет и больше он ее не увидит. — Прошу простить меня за то, что я так долго не был у вас, и сказать вам о том, какое удовольствие мне доставляет здесь быть. — Последние слова он произнес с особым значением, переводя взгляд на незнакомку в тюрбане с зелеными кисточками.

— Могу я представить вам свою невестку, Юлию? — спросил зардевшийся от удовольствия граф Карл Жичи.

Она стояла рядом со свекром, и князь наконец-то смог взять в свои руки ее маленькую ладонь и поднести к губам. От этого прикосновения сердце его радостно подпрыгнуло, в нем запылала страсть, огонек которой загорелся еще в тот миг, как он бросил первый взгляд на эту милую даму.

— Я хотел бы переговорить с вами наедине, — такова была его первая фраза женщине, когда граф Жичи отвлекся на гостя, подошедшего для обязательного на таких встречах мимолетного светского разговора.

Ее, кажется, несколько обескуражил его требовательный тон, но без возражений и расспросов она повела Меттерниха в соседний маленький кабинет.

Как и весь дом, кабинет был обставлен с большим вкусом, мягкие бордовые портьеры и старинные зеркала в причудливых резных рамах изумительно гармонировали с внешностью Юлии. Многие светские дамы сейчас были озабочены тем, чтобы во время домашних приемов стиль их туалетов гармонировал с мебелью, коврами и безделушками — в этом случае Юлия прекрасно вписывалась в интерьер своим благородством и невозмутимым спокойствием.

— Кто вы? Почему я не встречал вас прежде? — без предисловий спросил ее Меттерних.

— Мой свекор уже сказал вам, кто я, — ответила она ровным голосом. — Мы с мужем приехали в Вену, чтобы помочь ему принимать гостей. Свекор, как вы знаете, вдовец.

Ее голос восхитил князя. Мягкий, невыразимо нежный, с пленительными нижними нотами. Голоса всегда оказывали на Меттерниха особое воздействие, многое говорили ему о собеседнике. Голос Юлии звучал успокаивающе, журчал как ручей, как каденция первой части Четвертого концерта Бетховена, он слышал этот концерт, и музыка ему запомнилась, а сейчас вспыхнувшая было в нем страсть превратилась в нечто более глубокое и упорядоченное, сообразное совершенству мелодии речи, какую он слушал, внимая прекрасной Юлии.

— Расскажите мне, что вы думаете о Вене.

Он задал первый пришедший ему на ум вопрос, на самом же деле ему хотелось лишь видеть перед собой это милое лицо с очаровательной мимикой, ловить этот спокойный взгляд серых глаз, слушать ее голос.

Она без жеманства и показного восторга принялась рассказывать ему о том, как весело в Вене. Такого яркого, карнавального города она еще не встречала. Она видела Бетховена — великий композитор, совершенно оглохший, сам, причем блистательно, дирижировал оркестром, исполнявшим его оперу «Фиделио». А впереди ее ждет посещение имперской Карусели, где рыцари будут сражаться на турнире в честь двадцати четырех красавиц, получивших титул «бель амур», «прекрасных дам». Еще, рассказала Юлия, она участвовала в «живых картинах»! С ее участием была воссоздана «Встреча» французского художника Фрагонара. Пылкий юноша, одетый в красный камзол — цвет страсти, перебирается через стену в сад, где его ожидает возлюбленная. Молодая женщина в белом воздушном платье сидит, отвернувшись от юноши, словно не замечая его, показывая ему, что ей не так уж приятно это свидание — подобная кокетливая игра была правилом для всех галантных романов. Над головами юных любовников возвышается статуя богини любви Венеры в сопровождении маленького Купидона. А все пространство картины заполнено цветами — на деревьях, кустах и в вазонах, розами — символом страстной и нежной любви… Не угадает ли князь, в чьей роли она выступала? Ах, нет, не возлюбленной… Нежный переливчатый смех. Купидона! Да-да, Купидона! Почему князь так улыбается? Купидон невысок, Венере едва по пояс…

Она говорила и говорила, и князь, слушая, чувствовал себя околдованным исходящими от нее теплом и спокойствием, каких ему еще не довелось изведать никогда в жизни. И он чувствовал в сердце живую трепетную любовь к этой открытой маленькой женщине, словно тот Купидон, которого она изображала в «живой картине», попал стрелой ему в самое сердце…

Это было неведомое прежде счастье, Меттерних был околдован и воодушевлен и поглощен этим чувством, хотя между ними еще не было сказано ни единого нежного слова.

Спустя приблизительно двадцать минут графиня, улыбаясь, отчего на ее щеках заиграли ямочки, поднялась на ноги.

— Ваша светлость, надеюсь, простит меня, — сказала Юлия, — но я должна уделить внимание остальным гостям.

Секунду князь смотрел на нее, затем повернулся и, будто сомнамбула, пошел к выходу.

Больше он никуда не поехал и вернулся домой, где возвратившаяся часом позже Элеонора нашла его сидящим перед камином в странном оцепенении.

— Уже вернулся! — воскликнула она, входя в комнату. — Ты не заболел? — тревожно спросила она мужа, это была ее первая мысль. Но когда князь повернулся и Элеонора увидела его лицо, она поняла: произошло именно то, чего она так опасалась все последние недели.

Ее муж влюбился! Опять… Кто бы знал, и в первую очередь Клеменс, как убивают ее его любовные романы! Каждый раз, как острым ножом, они кромсали ей сердце. Она вышла замуж за Меттерниха, прекрасно зная о том, что он не любит ее, что он женится на ней только потому, что она одна из самых богатых наследниц во всей Европе.

Никогда еще положение семьи Меттерних не было столь шатким, как в тот момент, когда Элеонора Кауниц дала согласие выйти замуж за молодого Клеменса Меттерниха. Победоносная французская армия овладела австрийскими Нидерландами и заняла левый берег Рейна, где находились все владения семьи Меттерних. Земли были конфискованы именем французского императора, семья отца Клеменса, графа Георга, была поставлена в отчаянное положение — он лишился поста дипломата, а заодно потерял старинные владения.

Клеменс с родителями прибыл в Вену без денег и без высокого положения в обществе, но благодаря своим связям семья начала приходить в себя. Жившая в поместье Кауницев кузина познакомила Элеонору с Клеменсом. В то время графиня Элеонора была помолвлена с графом Балфи, но… как только увидела юного красавца Клеменса, захотела расторгнуть эту помолвку и была согласна на все, чтобы знакомство с Клеменсом увенчалось браком.

Она знала, что означает этот брак для Клеменса, знала, что ее деньги интересуют его намного больше, чем она, но даже это не могло ее остановить. Она влюбилась в Клеменса точно так же, как влюблялись в него многочисленные женщины до нее и как, увы, будут влюбляться в него в будущем.

Она любила Клеменса пылко, страстно, безумно, хотя, будучи женщиной здравомыслящей, прекрасно понимала, что недостаточно хороша собой, чтобы удержать его красотой.

Она принялась воспитывать себя — яростно, с железной дисциплиной, совершая порой героические усилия над собой, приучаясь к тому, чтобы давать ему все, ничего не требуя взамен.

Постепенно, с ухищрениями, которых Клеменс так никогда и не понял, она сумела стать для него незаменимой. Он все более полагался на нее, был благодарен ей за постоянную помощь и поддержку, доверял ей, причем в делах не только дипломатических, но и — о ужас! — своих сердечных.

Представляя, как Клеменс шепчет слова любви другим женщинам, Элеонора готова была кричать, хотя никогда не подавала виду и внешне не проявляла к сердечным делам супруга ничего, кроме дружеского интереса.

«Как хорошо, что я могу говорить с тобой о таких вещах», — говорил всякий раз он, а она должна была понимающе улыбнуться в ответ и постараться помочь ему разобраться в очередной интриге, заговоре, страстном увлечении, из-за которых его жизнь превращалась в сплошной хаос, который она обращала в гармонию.

Иногда она могла не только выслушивать его. Был страшный период в Париже, когда Клеменс был влюблен сразу в двух женщин, очень не похожих одна на другую ни внешне, ни складом характера. Одной из них была Каролина Мюрат, неаполитанская королева — поразительно красивая, страстная и волевая, как и ее брат, французский император. Другую звали Лора, герцогиня д’Абрантес, одарявшая Клеменса нежной, беззаветной любовью и привязанностью, которую сохранила на всю свою жизнь.

Характер у Каролины был пылким, бурным, требовательным. Она полностью владела Клеменсом до тех пор, пока все его время и сердце не прибрала постепенно к своим рукам тихая Лора д’Абрантес. Клеменс все чаще стал появляться на людях с Лорой, и тогда властная неаполитанская королева поклялась, что любой ценой вернет своего любовника.

У Каролины был в услужении красивый лакей по имени Проспер, перепробовавший уже всех служанок в ее поместье, и она решила, что Проспер должен попытать счастья с одной из служанок д’Абрантес, Бабеттой. Дворецкий устроил им свидание, и Проспер, которому его хозяйка дала денег, в короткое время добился от Бабетты взаимности. Вскоре он принес Каролине связку перевязанных лентой писем, которые Бабетта выкрала из письменного стола хозяйки. Каролина все это время, пока Проспер обольщал Бабетту, сгорала от нетерпения поскорее их прочитать, однако ждала. Это, как она и думала, оказались любовные письма Клеменса Меттерниха.

Прочитав письма, Каролина поняла: ей в руки попало смертельное оружие.

Оружие, умело применив которое она сможет уничтожить в глазах князя Меттерниха соперницу.

Приказав подать карету, Каролина отправилась во дворец герцогини. Отбросив обычную для себя королевскую вальяжность, Каролина поспешила в дом и поведала Лоре, что в ее распоряжении оказались пикантные эпистолярные произведения одного известного им человека. И в доказательство зачитала вслух отдельные выдержки.

— Я собираюсь отдать письма в газеты, — завершила она представление. — Их публикация нанесет вред не только вам и австрийскому министру, но ударит и по вашему мужу.

Лора стремительно вскочила.

— Вы в самом деле хотите сказать, — возмутилась она, — что собираетесь устроить скандал именно в тот момент, когда Клеменс, как вам известно, ведет крайне деликатные переговоры с императором? Он же будет полностью разбит, уничтожен!

— Именно это я и имела в виду, — зло ответила Каролина.

— Значит, вы не любите его! — закричала Лора. — Вы не можете любить мужчину, если замышляете такое против него. Вы хотите уничтожить его из ревности! Я откажусь от Клеменса.

— Поздно, — ответила Каролина. — Вначале я тоже хотела только этого, но теперь, увидев эти письма, я хочу заставить его страдать. И вас заодно.

Ее темные глаза сверкали злобой, поднявшись на ноги, Каролина возвышалась над маленькой Лорой словно богиня мести, но Лора была бесстрашной женщиной.

— Вам не понятно, что означает слово «любовь», — тихо сказала она. — Вы злая женщина, Каролина Мюрат. Я люблю Клеменса всем сердцем, но если моя любовь угрожает ему, я уйду из его жизни и никогда больше не увижусь с ним. Прошу вас поверить моей клятве и возвратить письма.

Но ревность Каролины делала ее глухой к словам соперницы, и она не готова была пойти на сделку.

— Я отнесу их в газету, чтобы напечатали, — холодно ответила Каролина. Она ненавидела маленькую герцогиню, поскольку понимала, что та способна дать Клеменсу Меттерниху нечто такое, что не в силах дать ни одному мужчине она. Каролина ушла в ярости, а безутешная, искренне любящая австрийского министра Лора в отчаянии решила обратиться к его жене.

Элеонора выслушала ее спокойно, с участием, и это помогло склонной к слезам герцогине справиться с наиболее сложной частью ее рассказа.

— Благодарю за то, что выслушали меня, мадам, — сказала в конце речи Лора. — Можете не беспокоиться, я обещаю вам, что впредь все будет в рамках приличия.

Герцогиня ушла. Элеонора же отправилась с визитом к неаполитанской королеве. Она отметила про себя, как была поражена Каролина тем, что к ней явилась жена Клеменса Меттерниха, и, не теряя времени, приступила к главному — нападать надо, когда противник обескуражен и тем ослаблен.

— У вас имеются некие документы, написанные моим мужем. Они предназначались только для глаз герцогини д’Абрантес, — спокойно сказала Элеонора.

Каролина зло поджала губы, но в глазах ее застыло крайнее удивление.

— Мне все об этом известно, — невозмутимо пояснила Элеонора таким простым тоном, каким одна хозяйка объясняет другой у плиты, как она готовит свое любимое блюдо. — Между мной и мужем нет никаких секретов. У нас полное взаимопонимание в подобных вопросах.

— Вы очень необычная женщина, — едко заметила Каролина.

— Мой муж — очень необычный человек, — поправила ее Элеонора все тем же невозмутимым, «домашним» тоном. — Итак, насколько я понимаю, вы намерены опубликовать письма, которые он писал Лоре д’Абрантес. Не могу найти сколько-нибудь веской причины для этого.

— У меня есть причина! — дерзко воскликнула Каролина, возвращая себе позиции нападающей. — И очень веская, смею вас заверить!

— Сомневаюсь, — покачала головой Элеонора. — Я жена Клеменса и не стану вмешиваться в его личные дела. И другим не позволю. Меня не тревожат попавшие вам в руки «откровения» об отношениях между моим мужем и герцогиней.

Несмотря ни на что, Элеонора отчетливо видела: после первых ошеломивших ее минут визита Каролина по-прежнему намерена стоять на своем. В этот момент она ненавидела Клеменса прежде всего потому, что безнадежно, отчаянно любила его.

Элеонора понимала — что бы она ни сказала, делу это не поможет, и потому решила сменить тактику. От Каролины она прямиком отправилась в Фонтенбло и попросила аудиенции у Наполеона. Ее немедленно проводили в кабинет императора. Он что-то писал, сидя за массивным столом, заваленным рапортами, графиками, документами и большой картой России. На императоре был темно-зеленый мундир cтарой гвардии с белыми отворотами. Наполеон поднялся и приветливо встретил появление Элеоноры:

— Вы хотели видеть меня, мадам Меттерних. Чем могу быть вам полезен?

Без промедления и малейшего смущения Элеонора рассказала императору о деликатной ситуации, сложившейся между герцогиней д’Абрантес и его сестрой, Каролиной Мюрат.

— Если не принять мер, которые не позволят неаполитанской королеве исполнить ее угрозы, разразится крупный скандал, ваше величество. Этот скандал, позволю заметить, принесет вред вашему императорскому дому, сир, точно так же, как нанесет ущерб интересам австрийского министра.

Склонив голову, размышляя, император молчал. Элеонора, вздохнув, продолжила:

— Положение моего мужа в Вене в настоящий момент достаточно тревожно. Многие обвиняют его в том, что он излишне пылко защищает интересы Франции. Скандал, затеваемый неаполитанской королевой, повредит работе, которую мой муж проводит на благо не только своего, но и французского правительства, ваше величество.

Наполеон внимательно слушал Элеонору. Он был достаточно проницателен, чтобы понять, насколько умна эта женщина, и должен был согласиться с тем, что в ее словах много правды.

Убедившись, что мадам Меттерних сказала все, что хотела сказать, Наполеон поблагодарил Элеонору за то, что та набралась храбрости обратиться к нему.

— Можете положиться на меня, мадам. Я покончу с этим делом, и безотлагательно.

Элеонора искренне поблагодарила его и собралась уходить. У дверей, однако, император попросил ее задержаться еще на минуту.

— Черт бы побрал вашего мужа! — воскликнул Наполеон, и в его глазах запрыгали веселые огоньки. — Похоже, из-за него потеряли голову все мои придворные дамы! Каков, а?

Элеонора сделала легкий вздох и улыбнулась.

— И вы можете осуждать их за это, сир? — мягко спросила она. — Я еще не встречала женщины, которая могла бы устоять перед ним.

«Дело не только в том, что нет женщины, которая могла бы устоять перед ним, — подумала Элеонора. — Он сам считает их всех неотразимыми, вот в чем беда».

С того момента, как в Вене открылся конгресс, она чувствовала себя счастливой. В жизни ее мужа не было ни одной женщины! Целыми днями Меттерних был занят делами, одно труднее и заковыристее другого. Только о них он и говорил, когда они завтракали вместе, — о проблемах с русским царем, о различиях во мнениях между представителями разных стран, об интригах и сплетнях и многом другом, что сопутствует любому политическому мероприятию и более низкого статуса, а что уж говорить о Венском конгрессе, который, конечно же, войдет в историю, и имя Клеменса Меттерниха займет в этой истории не последнее место.

И вот теперь удар. От того, что он был неожиданным, он оказался чувствительнее, чем мог бы быть. Ей ли привыкать? Ее муж влюбился! Она поняла это по странному, возбужденному выражению его лица, по тонкой улыбке на губах, по выражению глаз. Клеменс был похож на человека, неожиданно узревшего Священный Грааль, после чего никак не мог настроиться на повседневный окружающий мир — мир расплывался в его глазах и обволакивал его сознание туманным облаком, лишая четких ориентиров.

Терпение, которое на протяжении многих лет вырабатывала в себе Элеонора, позволяло ей говорить с мужем естественно, спокойно, держаться так, словно ничего не случилось. Подойдя к супругу, она протянула к камину руки, все в кольцах. Руки у нее были на диво прекрасные, они были, пожалуй, самым красивым в ее внешности, и как же она сокрушалась, что судьба не одарила ее таким же красивым лицом. И не случайно она протянула руки к камину, а в бессознательном, инстинктивном порыве понравиться мужу, делая так, чтобы ему на глаза попалась крупица ее красоты, зная, что он обычно не прочь с удовольствием поразглядывать ее руки, и особенно пальцы, которыми она любила теребить его знаменитые кудри.

— Я ездила к жене Каслри, — бархатным тоном проговорила Элеонора, изящно поворачивая запястья и поигрывая длинными тонкими пальцами с прекрасной формы отполированными ногтями. — Она, как обычно, с головы до ног усыпана бриллиантами… — Он молчал, не поворачивая к ней лица. — А собак у нее в доме стало еще больше, чем прежде… — Она кашлянула. — Затем я посетила прием, который устраивала княгиня Паула Эстергази. — Князь все молчал, не обращая внимания ни на слова жены, ни тем более на ее простодушные манипуляции. А она продолжала недрогнувшим голосом, пытаясь придать ему нотки веселости: — Знаешь, там была баронесса Валузен… С какой-то юной девушкой… Девушка, представь, только-только приехала в Вену. Очаровательная малышка! В восторге от всего и от всех. Произвела на меня хорошее впечатление. Она мне кого-то напоминает, вот только не могу распознать кого…

Князь с трудом заставил себя прислушаться. О ком это щебечет Элеонора?

— Ты говоришь… девочка наслаждается жизнью? — с запинкой переспросил он.

— О да, во всех отношениях! Милое, восторженное дитя! Она находит восхитительными даже самые обычные вещи, каких никогда прежде не видела. И она очень, очень мила, Клеменс! Тебе стоит ее увидеть. Девушку зовут Ванда Шонборн.

— О, Ванда Шонборн… Я видел ее, — с равнодушием, ранящим Элеонору, отвечал князь.

— Тогда ты должен согласиться — она прелестна! — Элеонора не оставляла попыток разговорить мужа.

— Да-да, очень мила, — рассеянно отозвался тот, и Элеонора подумала, что он не вполне себе представляет, о ком идет речь.

— Огромные голубые глаза, рыжие волосы — такое красивое сочетание, — продолжала Элеонора все тем же свежим голосом, хотя сердце ее сжимала тоска. — И глаза у нее почти как у тебя, такие же голубые…

Она ждала, что муж что-нибудь ей ответит, но он не сказал ничего. Он снова перевел взгляд на огонь в камине, на секунду отвлекшись было от наблюдения за языками пламени. Элеонору тянуло спросить, о ком это он сейчас думает, но она подавила в себе это желание. Сейчас это было бы провокацией, которая вызвала бы ответное раздражение и ничего больше. В свое время он обо всем ей расскажет, она это знала. Элеонора на секунду прикрыла глаза. Комната вокруг нее плавно кружилась… Надо сделать себе что-то приятное, доставить себе какое-то удовольствие, отвлечься… Сейчас она попросит приготовить ей ванну, примет ее и успокоится… Совсем ни к чему добиваться того, чтобы услышать еще об одной женщине, а потом завидовать ей. Ах, как она завидовала тем женщинам, которых любил ее муж!

Интересно все же, какая она — высокая или нет, темноволосая или блондинка, умная или глупышка? Предугадать это было невозможно. Ее Клеменса привлекали любые женщины, и во всех было нечто такое, чего, увы, не хватало ей. Она понимала это, и это было больнее всего…

Она еще все услышит об этой женщине — о ее достоинствах, о том, как она привлекательна, очаровательна. Но не теперь. Сейчас мужу хочется остаться наедине со своими мыслями о новой звезде, которая зажглась на его горизонте. Думать о ней тайно и в тишине. Значит, пусть он получит такую возможность. Она ему дарит эту возможность, знает он о том или нет…

Подобрав свои меха, брошенные на подлокотник кресла, Элеонора неслышно прошла по комнате и, дойдя до двери, оглянулась. Муж никак не среагировал на ее уход.

— Не опоздай переодеться к обеду! — напомнила ему Элеонора. И вынуждена была констатировать, что Клеменс ее не слышит.

Глава седьмая

Ричард покидал дворец Хофбург в десять часов вечера. Александр позаботился о том, чтобы его исчезновение осталось незамеченным — над задней дверью, которую Мелтон осторожно закрыл за собой, уходя, не было света. А выйдя из царских апартаментов, он низко надвинул на лоб широкополую шляпу, приложил к глазам маску на длинной ручке и поплотнее запахнул черный плащ Александра — царь надевал его сам, когда желал остаться инкогнито.

Стоявшие возле двери охранники встали по стойке «смирно» при его появлении. Ричард поспешил мимо них вниз по узенькой лестнице. Лестница вела к потайной дверце, выходившей в пустынный внутренний дворик. Здесь его уже ожидала карета. Других экипажей поблизости не было, но это ничего не значило — завтра утром барон Хагер доложит австрийскому императору Францу обо всех передвижениях русского императора Александра.

Возница дал ход карете, но, видимо, поторопился — Ричарда резко откинуло на подушки. Дурное предзнаменование!

С того момента, как прозвучали слова о вероломстве Ванды, в его душе поселился мрак. А он-то думал о ней весь день, она всю ночь ему снилась, но теперь оказалось, что ее юность и свежесть не более чем отрава, яд для чистого сердца, с каким он воспринял их встречу. И он еще называл эту шельму жемчужиной! Мелтона захлестнула холодная ярость. Обманут! Обманут! Что может быть унизительнее и позорнее для мужчины? И кем обманут? Крошкой, птенцом, неоперившейся пташкой! Однако, видимо, ее внешний облик — лишь для отвода глаз…

Разумеется, он не настолько глуп, чтобы думать, будто интриги европейской дипломатии могут плестись без участия тайной полиции или нанятых ею агентов, но он всегда полагал, что такую работу должны выполнять только те, кто нуждается в деньгах или имеет врожденную склонность лгать и лицемерить, для кого это жизненная потребность.

И вряд ли тайная слежка — подходящее для джентльмена времяпрепровождение. Пачкать руки таким гнусным занятием никак ему не пристало, если он уважает себя и не хочет ронять своего достоинства. И, уж конечно, это занятие совершенно неприемлемо для дамы — любой. Мелтону была ненавистна мысль, что Екатерина во всем этом замешана, да еще получает от своего лицедейства нескрываемое удовольствие — вон как она радостно ткнула ему в физиономию улику: веер!

Но Екатерина — русская, с примесью, правда, дальних восточных кровей, а капелька русской крови в его собственных жилах давно привела Ричарда к пониманию, что этот народ мыслит совсем не так, как европейцы, а особенно британцы.

Ванда… Она показалась ему неземной, слетевшей с небес, почти ангелом. Что с ним случилось, если ей хватило пары мгновений, чтобы все мысли его стали о ней, только о ней одной! Ни намека на обольщение, ни даже слабой попытки понравиться… Но то, что он принял за светлую искренность, на самом деле оказалось темной личиной. Как же искусны бывают женщины по части того, чтобы сбить с толку мужчину, выбить из-под его ног почву, растоптать его! И все это делается не моргнув глазом, с видом самым невинным: сама добродетель по сравнению с ними не столь добродетельна! Не всякий мужчина может стать вровень…

Ричард сжал губы, стиснул кулаки. А ведь он готов был дать голову на отсечение, если бы вопрос встал именно так, что Ванда чиста, безыскусна, безгрешна и праведна. Хитрость. Коварство. Хладнокровная ложь. Двоедушие. Вот что теперь разрывало его, заливало его душу горечью и тоской, когда он думал о Ванде, а он о ней думал, не мог не думать после всего, что случилось между ними минувшей ночью.

Он мог честно признаться себе, что скромность и в некоторой степени застенчивость всегда привлекали его в женщинах. Рядом с хрупкой и слабой женщиной, полагал он, любой мужчина становится сильнее и мужественнее. Потому-то его с первого взгляда так покорила Екатерина, так привязала к себе. Это потом он понял, что длинными густыми ресницами она прикрывает глаза, дабы спрятать свою слишком уж легко воспламеняющуюся страсть, бросающую ее из постели в постель, — но отнюдь не из скромности или застенчивости.

Итак, Ванда оказалась мошенницей, обманщицей, лгуньей. Как же ему хотелось бросить все это в лицо бессердечной и злой маленькой интриганке — так поступать с людьми можно только со злом в душе! Интересно — опустит ли она глаза, покраснеют ли от стыда ее щеки, если он вынудит ее сказать правду?

Жаль, мешают полученные им наставления. Хорошо, если все должно свестись к поединку умов между ними, своего рода тайной дуэли. Тут он может сыграть свою роль не хуже любого другого. За свои деньги он сумеет дать Меттерниху хорошую оплеуху. Это будет потрясающе, когда один из самых блестящих и проницательных в Европе дипломатов окажется одураченным, а его планы разлетятся в пыль…

Карета ехала ко дворцу Разумовского. Ричард уже бывал там и понимал, что это не просто дворец, а одна из главных достопримечательностей Вены. На постройку сего прекрасного здания ушло два десятка лет. Граф Разумовский украсил свой дом лучшими художественными творениями — в залах дворца были представлены лучшие живописцы, скульпторы и ювелиры, чьи произведения можно приобрести с помощью денег, связей и силы влияния.

Таких роскошных приемных залов не было во всей стране, а в библиотеке дворца были собранные со всего света редчайшие книги и манускрипты. Граф Разумовский потратил на свой дворец столько денег, что, как судачили досужие языки, почти до донышка исчерпал свое состояние. Но это было не так. Наследство, которое он получил от отца, прославленного фельдмаршала русской армии, было бездонным.

Несколько раз с момента открытия конгресса царь «заимствовал» у своего посла этот дворец, устраивая в нем невиданные по размаху приемы, роскошью превосходящие приемы австрийского императора.

Но сегодня Ричард не въехал в огромный внутренний двор сквозь высокие позолоченные ворота с мраморными колоннами. Он, как приказал ему Александр, остановился у боковой калитки, ведущей в узкий темный проход, поворачивавший к железной винтовой лестнице, поднявшись по которой можно было через потайную дверь попасть в малый салон.

Эта комната была пуста. Дежуривший здесь облеченный особыми полномочиями слуга указал Ричарду путь вверх по ступеням и сразу же закрыл за ним раздвижные панели.

Наметанным взглядом Ричард отметил, что этот секретный салон был убран с тою же роскошью, что и остальные дворцовые помещения. Но убранство имело здесь некое свойство, одну особенность, не укрывшуюся от внимания Ричарда, несмотря на то, что весь его разум и все чувства были исполнены гнетущего неудовольствия. В салоне царила — если не сказать кричала о себе — любовная атрибутика.

Канделябры саксонского фарфора с мерцающими в них зажженными свечками украшали купидоны и целующиеся голубки. Узор на кораллово-красных шелковых занавесях изображал сердца, пронзенные стрелами. На развешанных по стенам картинах белели телами обнаженные Венеры и нимфы в соблазнительных позах. Многие из картин Ричард узнал — это были полотна итальянских художников. Их картины, написанные под лучами горячего солнца, на фоне пронзительно синего неба, он видел и раньше, и каждая сама по себе не производила впечатления непристойности, как это было здесь. И причиной было намеренное обращение к плотскому человеческому началу. Так случается и в обычной спальне, где предназначенность комнаты к интимному в ней пребыванию захватывает в это поле любую мелочь, самый незначительный в любовном смысле предмет — та же свеча в канделябре может светить утилитарно, лишь освещая, а может — таинственно и многообещающе пробуждать чувственность…

Угол комнаты занимала огромная кушетка с горой подушек. Вазы с экзотическими цветами наполняли салон будоражащим пряным запахом. Откуда-то поблизости слышалась сладкая тягучая музыка.

Ричард усмехнулся. Русский царь определенно знает, как следует обставлять сцену любовных утех. Так вот он каков, император Александр!.. В потайном ящике письменного стола он держит портрет мадам Нарышкиной в виде обнаженной, выходящей из пены морской Афродиты, Ричард видел это своими глазами, а тут у него свой любовный салон… Царский трон не застит ему любовного ложа!..

Эту новую сторону натуры русского императора, взявшего его под свое покровительство, так глубоко Ричард осознал для себя только сейчас. При всех он читает Библию, а сам…

С некоторым усилием Ричард вспомнил о той роли, какую отвел ему монарх и какую он должен сыграть сейчас без ошибок. Извольте. Он снял шляпу, скинул с плеч плащ, отбросил маску, которую держал в руке, и вынул из кармана другую — маленькую, из черного бархата.

Эта была та самая маска, в которой он был вчера на балу. Надев ее и бросив на себя взгляд в зеркало, Ричард убедился, что вновь стал неотличимо похож на русского императора.

Бутинский старательно уложил ему волосы, но для большей уверенности Ричард задул часть свечей. Салон погрузился в таинственный полумрак. Тени по углам сгустились, атмосфера сразу стала загадочной.

На угловом столике Ричард заметил несколько прикрытых серебряными крышками блюд и в ведерке со льдом несколько бутылок редкостного вина. Взяв первую попавшуюся, Ричард придвинул к себе бокал. Вино оказалось в меру прохладным, с тончайшим букетом. Выпив залпом половину бокала, Ричард медленными глотками просмаковал вторую, отдавая дань уважения редкостному напитку. Вино, очевидно, выбирал сам граф Разумовский, и оно тоже должно быть поставлено в ряд шедевров. Ричард мысленно похвалил его вкус — отменный.

Поставив пустой бокал на стол, Ричард услышал приближающиеся шаги, и вскоре дверь салона отворилась. Слуга не объявил имени прибывшей — просто закрыл за нею дверь, как только она вошла.

Она выглядела испуганной и очень маленькой — он и забыл, какая она хрупкая. На ней было платье из какой-то зеленой ткани, перехваченное на плечах и под маленькими грудками серебряными лентами. Она походила на случайно попавшую сюда из окрестных лесов нимфу — юное олицетворение Весны, именно такой она ему и запомнилась…

Как хитро со стороны Меттерниха иметь шпионку с подобной внешностью!

— Итак, вы пришли. Я уже начинал опасаться, что вы не оправдаете моих надежд.

Голос Ричарда звучал ровно, спокойно. Он пересек комнату, взял руку Ванды и поднес к своим губам. Ее пальцы дрожали.

— Я была… так напугана, — прерывисто пустилась она в объяснения, — когда увидела, куда меня привезли. Я думала… мы снова пойдем в тот ресторанчик…

— Вчера был бал-маскарад, — назидательно напомнил Ричард. — Все в Вене меняли внешность. Сегодня все по-другому. Вы должны понимать, что в настоящем обличье меня не должны видеть.

— Значит, вы действительно… — упавшим голосом начала она фразу, но не закончила, замолчала на полуслове.

— Что — действительно?

Этот короткий вопрос сорвался с его губ неожиданно для него самого и прозвучал слишком уж резко.

— Я… вы… вы были так не похожи на человека, каким, по моим представлениям, должен быть… император, — все тем же упавшим голосом отвечала она.

— И каким же вы ожидали его увидеть?

— О, это… трудно сказать словами. Я… вчера я просто забыла, кто вы.

Ричард поймал себя на том, что ловит каждое ее слово, вслушивается в каждую запинку. Но быстро одернул себя: все эти ее слова и запинки — тоже часть роли, какую она перед ним разыгрывает! Не покупайся, приказал он себе.

— И теперь вы разочарованы! — вызывающе бросил он.

— Нет, конечно, нет! — детски трогательно и запальчиво всполошилась она. — Просто это кажется мне таким странным… Знаете, я никогда не встречала никого… кто бы… не встречала такого, как вы!

— А не будет ли лучше, если мы забудем о том, кто я, и поговорим просто как два обычных человека, которые нравятся друг другу и хотят быть вместе? — великодушно предложил Ричард.

— А разве… не именно так все между нами? — робко отвечала она. — И ночью тоже…

— Полагаю, что да.

— Прежде всего я хочу поблагодарить вас за ваш подарок — это чудесный веер, он намного лучше того, который сломался.

— Ваш веер тоже починят.

— Благодарю. Это, наверное, жадность, но мне хочется иметь оба. Тот, что вы подарили мне, я буду беречь как сокровище, а другой мне дорог как память, я держала его в руках в нашу первую встречу, и я не хотела бы с ним расстаться.

— Веер починит человек, о котором я уже говорил вам, и возвратит его, как только все будет сделано.

— Благодарю вас. Вы так добры!

— Интересно, всегда ли вы будете так обо мне думать?.. — загадочно произнес Ричард. — Бокал вина?

— Совсем немного, если можно.

Она наблюдала за тем, как он идет к накрытому столику, затем огляделась вокруг широко раскрытыми от удивления глазами.

— Какая роскошная комната! А вход во дворец… Никогда не видела ничего величественнее. И лестницы, и коридоры!.. Чей это дворец?

— Графа Разумовского, русского посла, — ответил Ричард, прищуривая глаза. Это ей должно быть известно и без него, Меттерних не мог не сказать ей об этом!

— Постараюсь запомнить это имя, — продолжала Ванда. — Хотя у меня голова идет кругом. Весь день меня представляли разным важным людям, и теперь, боюсь, все их имена перепутались у меня в голове, и я уже не припоминаю, кто из них кто.

— Вы должны рассказать мне, чем вы занимались, — с нажимом проговорил Ричард. — Присядем?

Он указал на кушетку с подушками. Ванда с опаской сначала покосилась на нее, затем присела на самый краешек, подальше от Ричарда.

— Вы боитесь меня? — с неопределенной улыбкой спросил он.

— Нет, конечно, нет! — поспешно и нервно отвечала она.

— Тогда почему сели так далеко?

Ванда покраснела. «Она умнее, чем можно предположить», — заключил Ричард. Или это блистательная игра очень опытной женщины, или здесь какая-то невероятная, непростительная ошибка! Однако, хотя в мысли его и закралось сомнение, Ричард уверил себя, что никакой ошибки нет и быть не может. Пришла бы невинная девушка сюда одна, без сопровождения старших, покорно, не задавая вопросов, по первому требованию, изложенному в короткой записке? Нет. Не пришла бы. У Ванды Шонборн имелись основания быть сейчас здесь, и, несомненно, ее проинструктировали… И он знает кто.

— Ночью мне показалось, что вы меня не боитесь, — продолжал Ричард как ни в чем не бывало.

— Ночью все было иначе, — тихо ответила Ванда. — Сегодня в этой… роскошной комнате я действительно чувствую себя… напряженно. Возможно, мне не нужно было сюда приходить…

— Но вы пришли, — полувопросительно отозвался Ричард.

— Я… мне хотелось увидеть вас!

— И эта причина — единственная?

Он увидел, как в очередной раз покрылись краской ее нежные щеки, как опустились ресницы… Неведомая прежде Ричарду жестокость проснулась в нем и заставила продолжить этот мучительный для Ванды разговор. Он наклонился и взял ее за руку.

— Могу ли я верить, — вкрадчиво проговорил он тоном, каким, вероятно, Змей соблазнял Еву отведать плод с древа познания, — что я вам понравился просто как мужчина, как самый обычный мужчина? О, если бы я мог убедиться в этом!

Она не ответила, и, глядя на потупленные глаза Ванды Шонборн, Ричард Мелтон добавил:

— Вы дадите мне надежду на то, что это так?

— Это так.

Она неожиданно вскинула на него свои голубые глаза.

— Как мужчина, не как император? — настойчиво продолжал Ричард. — Это делает меня счастливым. — Здесь он не лгал. — А теперь расскажите мне, где вы были сегодня, с кем встречались?

— Слишком много рассказывать, боюсь утомить вас.

— Меня интересует все. Кроме лжи.

От него не укрылось, что Ванда сделала судорожное глотательное движение.

— Утром мы с баронессой поехали кататься по Пратеру, — поспешно начала она свой рассказ. — Там было так много народу, и я подумала… что смогу увидеть вас… хотя бы издалека.

— Мне тоже хотелось увидеть вас, — отвечал Ричард. — Да, я проезжал по Пратеру с княгиней Екатериной Багратион.

— И я ее видела. Она красива, намного красивее всех, кого я когда-либо встречала из женщин, — простодушно добавила Ванда.

— Очень многие считают ее красивой, — согласился с ней Ричард. — Как вам известно, я полагаю, у нее много лет был роман с князем Меттернихом.

— С князем Меттернихом! — дрогнувшим голосом повторила Ванда.

— Да, он пользуется у дам огромным успехом. Впрочем, вы об этом уже наверняка слышали.

— Я… этого не слышала.

— В самом деле? Впрочем, откуда вы могли это слышать? Вы только вчера приехали в Вену — или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаетесь, я действительно только вчера приехала в Вену.

— Значит, судьбой было предначертано, чтобы вашим первым поклонником стал император…

— Не говорите так! — с горячностью воскликнула Ванда, но остановила себя. — Простите, сир, — ведь так я должна к вам обращаться? Я забылась.

— Нам нет нужды соблюдать формальности, — искренне отвечал Ричард. — Когда мы познакомились, я был инкогнито. И разве не вы сказали, что я нравлюсь вам просто как обычный мужчина?

Он вновь потянулся, чтобы взять Ванду за руку, но она вскочила с кушетки.

— Мне… я должна идти, — пролепетала она.

— Почему же? — остановил ее Ричард. — Вы только что пришли, и нам о многом нужно поговорить. Мы должны обсудить вещи, которые вас действительно интересуют, например, дела относительно Польши. Я уверен, вам хочется услышать мое мнение по всей этой сложной проблеме…

— Разумеется, если вы захотите рассказать мне об этом, — храбро ответила Ванда.

— И что же хотелось бы вам узнать? — Ричард замер, ожидая ответа.

— Я… я даже не знаю, — снова пролепетала Ванда. — Простите, я выгляжу такой глупой… Но когда я слышу, как все говорят о Польше, я толком не понимаю, что это все значит.

Ричард почесал переносицу. А она умнее, чем можно было предполагать! Определенно умнее! Прикинуться непонимающей — прекрасная уловка, чтобы разговорить собеседника. Втянуть его в объяснения, из которых можно выудить все — все!..

— Это самый важный вопрос, можно сказать, камень преткновения для конгресса и является слишком сложным для всех, кто менее искушен в политике, чем князь Меттерних.

— Князь должен рассматривать все с точки зрения Австрии, — тихо заметила Ванда.

— А я с точки зрения Польши, — так же тихо ответил ей Ричард. — В том и различие между мною и князем. Он думает только о своей стране, ее нуждах, амбициях, выгодах. Я же бескорыстен, поскольку думаю не о России, но о Польше.

Он улыбнулся. Именно так мог бы сказать Александр. Когда эти слова передадут Меттерниху, он сразу узнает стиль своего соперника.

— Хотелось бы мне быть достаточно умной, чтобы разбираться в таких тонкостях, — вздохнула Ванда. — Мой отец ненавидел политику и никогда не говорил о ней дома. Но моя мать всегда говорила, что Меттерних — самый блестящий дипломат во всей Европе, кого она когда-либо знала. Хочу, ради блага моей страны, думать, что она была права.

— А если я скажу, что она заблуждалась?

Немного подумав, Ванда ответила:

— Мне кажется, скорее это вы ошибаетесь.

Ричард неожиданно рассмеялся. Наконец-то девочка осмелела. Он хорошо знал, сколько храбрости требуется, чтобы сказать такое русскому императору — да и не только русскому, а любому!

— Меттерних… допускает ужасную ошибку, — проговорил он. — И очень скоро в том убедится.

«И пусть сам со всем разбирается», — мысленно закончил Ричард свою фразу. А вслух предложил:

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом. О вас, например. Чему еще вы посвятили свой день?

В голосе Ванды послышалось облегчение, когда она принялась рассказывать о визитах, которые они с баронессой нанесли за день. Ричард некоторое время слушал ее, но довольно быстро прервал:

— А баронесса не находит несколько странным, что вы отправились сюда ночью одна?..

Вспыхнувшее на маленьком личике Ванды смущение было столь сильным, что Ричард на миг возненавидел себя за то, что своими словами согнал с него прежнее выражение восторга и счастья, заставил бедное дитя ответить дрожащими губами:

— Баронесса… она ничего не знает.

Это была ложь, причем неловкая, неумелая!

— Но вам, полагаю, было сложно уйти из дома без объяснений, не оставив даже записки, — настойчиво продолжал он. — А слуги не скажут баронессе о том, что вы уходили?

— Я… думаю, нет.

— А я не уверен. Венские слуги имеют неприятную привычку рассказывать обо всем, что они видели или слышали, своим хозяевам. Или тем, кто им больше заплатит.

— Вы хотите сказать, они… шпионят?

— Разумеется. Каждый следит за всеми, а больше всего известно барону Хагеру — еще не слышали о таком? Глава венской тайной полиции, правая рука императора Франца и самый необходимый человек на конгрессе.

— Но о чем таком очень уж важном могут узнавать слуги? — невинно спросила Ванда.

— Я не думаю, что вы настолько наивны, — холодно отвечал Ричард. — Подумайте, сколько неприятностей может доставить платный агент барона Хагера, если ему предоставить возможность под видом слуги заходить в мои апартаменты в Хофбурге, подслушивая приватные беседы между мною и моими министрами или друзьями. В этих разговорах могут прозвучать вещи, которые смертельно опасны для меня самого и моей страны, если только они достигнут ушей моих противников.

Он заметил, что при этих словах Ванда сцепила пальцы и отвернула лицо в сторону.

— Но не волнуйтесь, — с наигранной бодростью продолжил Ричард. — Я предпринял все необходимые меры, чтобы обезопасить себя от барона Хагера. Меня окружают только те, кому я доверяю. Я уверен в их лояльности и потому за себя спокоен.

Ванда приглушенно вздохнула. Затем импульсивно повернулась к Ричарду, взглянула ему в глаза — так, словно что-то припомнила, и вновь отвернула голову.

— Вы что-то хотели сказать? — поспешил спросить Ричард.

— Нет… ничего…

— Вы уверены? У меня такое ощущение, что вы собирались мне кое о чем поведать.

— Нет-нет, вы ошибаетесь!

— Как глупо с моей стороны. Обычно я не бываю таким бестолковым. Еще бокал вина?

— Нет, благодарю. Мне действительно нужно идти.

Ее лицо было бледным как мел, вся кровь отлила от него.

— У меня такое ощущение, что вам сегодня слегка не по себе, — негромко заметил Ричард.

— Я была очень рада снова увидеть вас.

— Я думал, наше свидание окажется более… приятным. Вы слышите музыку? Мне кажется, играют вальс. Тот самый…

— Нет, это другой вальс, — убежденно ответила Ванда.

— Мелодия другая — или вальс перестал быть… чарующим?

— Не знаю. Знаю только, что я должна идти. Благодарю вас за веер и за приглашение посетить вас, но буду рада, если вы позволите мне удалиться.

— Предположим, я откажу?

Она быстро обернулась, глаза ее слегка расширились. Как бы Ричарду ни хотелось помучить ее еще, что-то требовало от него прекратить эту жестокую игру.

— Я просто имел в виду, что сейчас нам не удалось поговорить так же искренне, как ночью.

— Это потому, что сейчас все по-другому, иначе, вы сами сказали так, когда я только пришла, — негромко напомнила Ванда.

— И мы другие? — с интересом уточнил Ричард.

— Не знаю, — грустно отвечала она. И это было пронзительно и достоверно. — Возможно, дело в этой комнате, возможно, в нас самих.

«Нет, мы не должны расставаться на такой безнадежной ноте», — внезапно подумалось Ричарду. Но разум твердил ему, что он должен думать только об Александре и его наставлениях, хотя сердцем он чувствовал, что не в силах слышать печаль в голосе Ванды, видеть смятение в ее глазах. Если Ванда и сейчас играет, то она гениальная актриса и могла бы сделать себе мировую карьеру на сцене.

— Задержитесь еще на пять минут, — от души попросил он. — Доставьте мне удовольствие. Кроме того, ваша карета еще не готова.

Он почувствовал — Ванда ему поверила, хотя любой более искушенный человек на ее месте должен был бы распознать эту явную ложь. Она села на прежнее место, Ричард вновь наклонился поближе к ней и уже совершенно другим тоном сказал:

— Я сегодня весь день не нахожу себе места. Дело в том, что я узнал нечто глубоко меня огорчившее. Один человек, которому я верил, предал меня. Простите, если из-за этого я заставил страдать и вас.

— Мне очень жаль, — ответила Ванда, тронутая. — Быть обманутым тем, в кого веришь, — что на свете может быть хуже?

— Откуда вам это известно? — живо спросил Ричард.

— Такое однажды случилось и со мной, — горестно отвечала она. — И я никогда этого не забуду.

— Вы правы, — не мог он не согласиться. — Разочаровываться ужасно. Но не будем больше о грустном.

— О чем же тогда? — растерянно уронила Ванда.

— Почему бы не о вас?

— Но мы и так все время говорим обо мне, — по-детски вспыхнула Ванда. — Это очень мелкая тема. Лучше расскажите мне о России.

— Что вас интересует? Российские намерения в отношении Польши?

В голосе Ричарда звучало явное издевательство.

Ванда тихонько вздохнула.

— О боже, отпустите меня… У меня такое ощущение, что мы ходим и ходим по кругу. Как вы думаете, моя карета готова? Может быть, позвонить и спросить?

— Да, минуту! — кивнул Ричард. — Скажите только, смогу я снова увидеть вас?

— А вы захотите видеть меня после сегодняшнего свидания?

— А что было сегодня не так?

— Не могу точно сформулировать… Все… Просто все сразу пошло не так, вкривь и вкось. Вы это почувствовали? Сегодня мы с вами словно на горячих углях. Ночью все было иначе. Я… я думала, что мы друзья. Полагаю, это было слишком самонадеянно. Особенно… с учетом того… кто вы.

— Верно, ночью вы были мне другом, — с готовностью согласился Ричард.

— А сейчас?

— Сейчас… тоже, — не слишком-то убедительно попытался заверить он Ванду.

Та всплеснула руками.

— Вы чем-то расстроены, — пробормотала она. — Но я не знаю чем. Так что, к сожалению, никак не могу вам помочь. Может быть, ко времени нашей следующей встречи все переменится…

— И когда мы увидимся? — спросил Ричард, выдержав паузу.

— Когда вы этого захотите…

— Вы соглашаетесь, потому что сами хотите того же — или же считаете нашу новую встречу нужной для вас?

Он задал этот вопрос, не имея его заранее в мыслях.

— Потому что хочу! — быстро ответила Ванда и подняла на Ричарда честные голубые глаза. — Прошу вас верить мне. Вы должны этому верить!

На мгновение они стали близки, как недавно.

— А вы захотели бы нашей встречи, если бы я оказался не тем человеком, за которого вы меня принимаете? — с надеждой спросил он.

— С еще бо́льшим удовольствием, — все еще глядя ему в глаза, ответила Ванда. Ричард едва расслышал эти слова, так тихо она их произнесла. И стремительно повернулась к нему: — Ночью мне показалось, что мы встретились не случайно, что это важно для нас обоих, очень важно… А потом я вспомнила, кто вы, и мне до смерти захотелось, чтобы вы оказались таким же обычным человеком, как я, просто мужчиной, с которым я могу свободно говорить, с которым мы можем быть друзьями.

— Будь я таким человеком, вы бы вряд ли обратили на меня внимание, — ядовито заметил Ричард.

— Я верю в судьбу, — твердо ответила Ванда, не замечая его тона. — Наша встреча была предначертана свыше. Вы в это не верите?

— Хотел бы я в это верить, — печально отвечал Ричард. — Ночью я был благодарен судьбе, что наступил на ваш веер. Но сегодня я не уверен, что испытываю благодарность фортуне…

Ванда покраснела и отвела глаза в сторону.

— В чем вы можете быть уверены полностью, — почти с отчаяньем медленно проговорила она, — так это в том, что я захочу встретиться и говорить с вами, даже если бы вы оказались никем.

Ричарда охватило дикое желание открыть Ванде всю правду, скинуть с лица прилипшую к нему маску. Но он тут же мысленно рассмеялся над собой — неужели он настолько глуп, чтобы позволить еще раз провести себя?

— Я польщен, — натянуто улыбнулся он Ванде.

Она поднялась на ноги.

— Доброй ночи, — сказала она, и Ричард не сомневался: в эту секунду она вспоминает их прощание ночью в карете. Ему захотелось поцеловать ее, но что-то остановило его. Те поцелуи были восхитительны, они были проявлением счастья, охватившего их обоих, объединившего их радостью, которой невозможно противиться. Сегодня не было ни счастья, ни радости… Одни муки.

Ричард взял ладони Ванды и поцеловал — вначале одну, потом другую.

— Доброй ночи, Ванда, — прошептал он. — И простите меня.

— За что?

— За испорченный вечер. Это я во всем виноват, я знаю. Но ничего не смог с собою поделать.

— Прошу вас, не нужно так огорчаться. Я попытаюсь понять. Больше сказать в такой ситуации нечего, вы согласны?

— Нечего, — грустно согласился он.

— В таком случае всего хорошего.

Она повернулась и пошла к двери. Уже подняла руку, чтобы повернуть ручку, как Ричард окликнул ее:

— Ванда!

Она обернулась. Ричард одним прыжком преодолел разделявшее их пространство — забыв про осторожность, про гордость, про свои подозрения… Не было больше нужды ни в словах, ни в объяснениях. Ванда упала в его объятия, их губы сами нашли друг друга, и Ричард принялся целовать ее — страстно, самозабвенно, повторяя одно лишь имя:

— Ванда! Ванда!

Шепча ее имя, он услышал, как Ванда неожиданно всхлипнула. И не успел он спросить ее ни о чем, как она вырвалась и выбежала за дверь раньше, чем он успел удержать ее. Из коридора послышались торопливые удаляющиеся шаги. Ричард не стал ее догонять.

Он долго стоял посреди опустевшей комнаты, глядя на тот угол кушетки, где сидела Ванда, продолжая ощущать оставшийся после нее аромат свежести, чувствуя, как остывает охвативший его было восторг.

И тут на него накатил приступ смеха. Он смотрел на свое отраженное в зеркале лицо в маске и хохотал… Отсмеявшись и утерев выступившие на глазах слезы, он подобрал плащ и шляпу и шагнул к раздвигающейся панели, открывшей ему выход на потайную лестницу.

Глава восьмая

Барон Хагер постучал подзорной трубой по ладони, что было признаком его крайнего раздражения.

— Сожалею, но больше донесений нет, ваше сиятельство, — угрюмо проговорил он.

Князь Меттерних швырнул на стол мелко исписанные листы бумаги.

— «Больше!» — воскликнул он. — Да здесь вообще нет ничего сколь-нибудь ценного! Не могу поверить, чтобы император был удовлетворен такой чепухой.

— Его величество не выразил мне неудовольствия, — сдержанно заметил барон.

Его усталые глубоко посаженные глаза встретились с глазами князя — оба думали сейчас об одном и том же. Император Франц отличался инфантильным, а значит, любопытным умом и потому, должно быть, с удовольствием прочитал секретные донесения, представленные ему агентами барона, однако какими же они были пустяшными и незначительными!

Секунду спустя Меттерних вновь обратился к принесенным ему бумагам.

— За всю эту чушь мы платим деньги? — И он зачитал вслух: — «Король прусский утром посетил архиепископа Шарля. Вечером он вышел в цивильном платье, надвинув на глаза поля шляпы. Не возвращался до десяти часов пополудни». Это, конечно, невероятная новость! Какая служанка или какой городской бродяжка снабжают вас этой вот ерундой? Или вы откопали сию информацию в мусорных корзинах, в которых так истово роетесь каждое утро?

Мрачный сарказм Меттерниха не произвел на барона никакого впечатления, он всего лишь пожал плечами.

— Боюсь, что новость, которую я сейчас сообщу, станет для вас тяжелым ударом, мой дорогой барон, — все тем же уничижительным тоном продолжил князь. — Мне стало известно, что лорд Каслри приказал отныне сжигать все содержимое мусорных корзин в британском посольстве.

— Вполне верю в существование такого приказа, — согласился барон. — Но в британскую миссию наняли двух новых служанок, и одна из них уже работает на нас.

— Прекрасно, прекрасно, — язвительно отозвался князь. — Следовательно, мы станем получать еще больше подобных сегодняшним восхитительных донесений о передвижении наших гостей.

Он перелистнул еще пару-тройку страниц и опять прочел вслух:

— «Русский император вышел в семь часов вечера с одним из своих адъютантов. Полагают, что он нанес визиты княгиням Турм и Таксис. Каждое утро для императора привозят большой кусок льда — льдом он умывает лицо и руки. В десять часов Александр покинул Хофбург через боковую дверь и уехал один во дворец Разумовского, куда вошел по потайной лестнице».

Князь Меттерних остановился и посмотрел на барона.

— Зачем он туда поехал? — насторожившись, тихо спросил он.

— Не имею представления, — безучастно ответил барон. — Ничего необычного — просто посетил своего посла.

— Один? Выйдя через боковую дверь? — с насмешкой спросил Меттерних.

— Я наведу справки, — невозмутимо кивнул барон.

Он все еще продолжал дуться, ему не нравилось, с каким издевательским пренебрежением отнесся князь Меттерних к свидетельствам его неустанной работы. Но вдруг глаза барона блеснули.

— Прошлой ночью дворец Разумовского посетил еще кое-кто… дайте вспомнить… да, графиня Ванда Шонборн! В Вене она недавно. Не думаю, что упоминал вам прежде о ней. Она танцевала с русским царем на давешнем маскараде. Говорят, царь одарил ее своим вниманием…

— Вот как!

На губах Меттерниха появилась улыбка.

— Где-то у меня есть донесение на этот счет, — пробормотал барон, роясь в бумагах. — Она остановилась у баронессы Валузен. Никто заранее не говорил о ее приезде, но баронесса возит ее повсюду с собой и представляет как дочь одной из своих старинных подруг…

Барон вытащил из папки исписанный лист и положил его князю на стол.

— Вот! — удовлетворенно воскликнул он. — Графиня Ванда Шонборн прибыла во дворец Разумовского вчера вечером около десяти часов… Вышла спустя приблизительно три четверти часа и была отвезена назад, в дом баронессы Валузен.

Хагер вскинул глаза и добавил:

— Время совпадает!

— Действительно, мой дорогой барон, — кивнул князь, делая вид, что и он удивлен.

— Это вам интересно?

— Не слишком…

Барон тяжко вздохнул.

— Новые донесения я принесу завтра.

— Да, если в них будет что-нибудь стоящее. Не отнимайте у меня попусту время, я, позвольте напомнить, человек весьма занятой.

Барон поклонился, с шуршанием сгреб плоды своего неблагодарного ремесла, еще раз поклонился и вышел из кабинета. Князь подошел к окну и распахнул его, словно хотел проветрить помещение после пребывания в нем доносчика. В кабинет хлынула волна холодного воздуха.

Меттерних не делал секрета из того, что он не любит барона Хагера. Да, этот человек был полезен, и князь последним стал бы отрицать это, но привычка совать нос в чужие дела столь пагубно воздействовала на барона, что даже внешне он стал неприятен.

Князь еще немного постоял у окна, вдыхая студеную свежесть, но услышал движение за спиной. Обернувшись на шорох, он увидел слугу — в руках тот держал серебряный поднос, на котором белела записка. Меттерних прикрыл створки окна и сделал слуге знак приблизиться.

В записке, когда он открыл ее, было всего несколько слов:

«Умоляю, я должна вас увидеть!»

Князь, не теряя времени, послал за одним из своих надежных помощников. Дав ему четкие распоряжения, он подошел к камину и бросил записку в огонь. Однако не отошел от камина, а стал наблюдать за тем, как клочок бумаги превращается в пепел. Он должен был убедиться, что бумага сгорела вся и не осталось ни малейшего следа от нее — даже ничтожного краешка.

Приходилось соблюдать максимальную осторожность. Предполагалось, конечно, что в своем доме Меттерних недосягаем для Хагера, однако стопроцентной уверенности в этом не было. Император вполне мог поручить барону наблюдать за ним и обо всем доносить. Да и без всякого приказа Хагер мог собирать без разбора любую информацию обо всех — машинально, просто вследствие укоренившейся привычки.

Князю доподлинно было известно: более всего барона уязвляет то обстоятельство, что с ним не обсуждают событий, происходящих на самых секретных совещаниях конгресса, так что он мог быть преисполнен своего рода жаждой мести кому угодно, и кто знает, на кого он может неожиданно донести.

Убедившись, что от записки не осталось ничего, кроме нескольких хрупких лепестков серовато-черного пепла, князь позвонил в колокольчик. Явился посыльный, и Меттерних отдал ему распоряжение привести к крыльцу свою лошадь — оседланную.

Вечер еще не вступил в свои права окончательно: солнце не клонилось за горизонт, а висело довольно высоко, однако ветер нес издали сизоватые тучи, которые грозили, возможно, дождем, возможно, снегом. Щеки женщин, спешащих по главным улицам города, были румяными, на всех лицах проглядывала оживленность и любопытство к происходящему.

Взяв с собой только грума — человека, который служил ему всю жизнь и которому можно было, как верилось Меттерниху, доверять как самому себе, — он отъехал от дома. Лошади шли крупной рысью и вскоре вынесли всадников далеко от карет и зевак, на тихие тропы, петляющие по окрестному лесу.

Опавшие листья устилали землю мягким рыжеватым ковром, голые ветки деревьев качались под порывами ветра в постепенно теряющем краски вечереющем небе.

По весне в этом лесу резвилась венская молодежь — гуляла, предавалась любви. Днем в густой тени лежали обнявшись пары, а над полянами звучали песни, звон бокалов и радостный смех. Ночью же лес наполнялся страстными стонами, вздохами, а иногда юный, ошалевший от счастья чей-нибудь голос заводил бесхитростную мелодию — без всяких слов, для того, чтобы дать выход чувствам.

Сегодня в лесу было пусто, и князь Меттерних с грумом так никого и не встретили до самого охотничьего домика — маленького, спрятанного в глубине леса. Здесь они увидели еще одного грума, державшего под уздцы двух лошадей.

При виде князя грум вежливо отсалютовал. Князь, узнав его, кивнул в ответ.

— Как поживаешь, Йозеф? — подъехав ближе, негромко спросил он.

— В полном здравии, ваша светлость!

— Перешел в дом к баронессе, как я распорядился?

— Точно так, ваша светлость. Нанят как грум. А брата моего взяли посыльным.

— Отлично! Твоя верная служба не останется без вознаграждения.

Князь спешился, отдал своему груму поводья и неторопливо пошел по усыпанной листьями дорожке к домику. Листья шуршали под его ногами, верхние легко поднимались в воздух при каждом шаге, нижние, плотно слежавшись за время дождей, создавали упругий настил.

Как Меттерних и предполагал, в домике его ждала Ванда. Одетая в зеленый бархатный костюм для верховой езды, она была очаровательна — войдя, князь залюбовался живым блеском светлых глаз на ее маленьком личике и всем ее безупречным обликом. Край широкой юбки костюма наездницы покоился у нее на коленях, шляпа-цилиндр лежала рядом возле бедра.

— Как любезно, что вы пришли, ваше сиятельство, — проговорила Ванда, вставая и совершая поклон. — Мне не хотелось вас беспокоить, но я почувствовала, что должна вас увидеть, поговорить с вами…

— Вы что-то хотите мне сообщить? — расслабленно поинтересовался князь, взглядом скользя по ладной фигурке, отмечая природную прелесть движений и вслушиваясь в милые интонации собеседницы. Непродолжительная прогулка на свежем воздухе ободрила его, немного развеяла тяжелые мысли, а вид Ванды Шонборн и вовсе добавил ему изрядную порцию приятных эмоций. — Давайте присядем.

Вдоль стен в домике стояли деревянные скамьи. Летом это прибежище было любимым местом встреч для влюбленных парочек, так что все внутренние стены здесь, словно вязью, были изрезаны инициалами. Соединенные знаком плюс, буквы часто были обведены неровным контуром в виде сердечка.

Ванда снова устроилась на скамье, расправила юбку и, едва в силах скрыть нетерпение, повернулась к князю.

— Я хотела вас видеть, ваше сиятельство, потому что встречалась с царем, — робко начала она.

— Да, я знаю, — выжидательно отвечал князь. — Вы танцевали с ним, а этой ночью посетили его во дворце Разумовского.

— Вам все это известно? — изумленно воскликнула Ванда.

— Да, мне это известно, — спокойно подтвердил Меттерних, продолжая ее разглядывать — с нескрываемым удовольствием, просто любуясь ею как ярким цветком на поляне среди зеленой травы. — И что же вам удалось выяснить?

— Я хотела вас видеть, чтобы сообщить об этих встречах, — растерянно пробормотала Ванда, но теперь отвернув голову и нахмурившись.

— Но, может быть, Александр сказал вам что-нибудь важное, — в интонации Меттерниха прозвучал легкий нажим.

— Я… нет, не думаю, — запинаясь, ответила Ванда. — Я… о другом вам хотела сказать.

— Да? Я весь внимание… — Меттерних подался вперед.

— Видите ли… — Ванда замялась. — Мне кажется, он… доверяет мне!

— Но это же хорошо?.. — Глаза Меттерниха смотрели на Ванду с одобрительным прищуром.

— Доверяет, понимаете? И если это так, то… он видит во мне… друга!

— Прекрасно! — Меттерних не скрывал радости.

— Ах, я не сумела вам объяснить! — сокрушенно пролепетала Ванда и с досадой поправила завиток, мило упавший ей на щеку. — Можете ли вы понять положение, в котором я оказалась?

— Этого положения вы достигли с большим умом, — улыбнулся ей Меттерних своей знаменитой улыбкой. — У меня просто еще не было времени, чтобы поздравить вас, душенька. Делаю это сейчас. Поздравляю!

— Прошу вас, не надо, ваше сиятельство! — почти взмолилась Ванда, и ее щеки порозовели. — Я совсем не горжусь тем, что я сделала. Всего лишь случай дал мне возможность потанцевать с императором на маскараде, как вам хотелось того, и я этой возможностью быстро воспользовалась.

— Но ведь быстро нашлись и воспользовались! Это достойно любых похвал!

Ванда молчала.

— И что было дальше? — поторопил ее Меттерних.

Ванда на секунду задумалась. Ее лицо выражало внутреннее смятение. Кажется, похвалы князя производили на нее действие, противоположное тому, какого ожидал Меттерних.

— Он… он был обаятелен. Очень. Мы… долго разговаривали с его величеством. Он обещал отдать в починку мой веер — собственно, мы познакомились благодаря этому вееру, царь наступил на него и сломал…

— Очень, очень умно! — опять опрометчиво похвалил князь бедную Ванду. — Вы очень находчивы, моя дорогая.

— Нет, пожалуйста, не хвалите меня, — она чуть не плакала. — Я уронила веер случайно.

— Но извлекли из этого неоценимую пользу… — Лучше бы князь не произносил этих слов! Ванда едва держалась. — Продолжайте рассказ!

— Вчера вечером… — Ванда поглубже вздохнула и взяла себя в руки. — Вчера вечером мне доставили в подарок новый веер… с запиской. Записка была не подписана, но там было сказано, что в десять часов вечера меня будет ждать у ворот карета. Я вышла в назначенный час. Карета приехала, забрала меня и отвезла во дворец Разумовского. Там меня ждал русский царь.

— Где вы встретились?

— В маленьком салоне на втором этаже. Я не могу вам точно сказать, ваше сиятельство, где находится этот салон. Дворец такой большой, я запуталась в нем…

— Да-да, но вернитесь к рассказу!

— На этот раз царь был каким-то… другим.

— Каким же?

— Говорил, что никому нельзя верить. У меня появилось странное ощущение, что он подозревает меня…

— Ерунда! — отмахнулся князь. — У него нет никаких оснований подозревать вас.

— Вот и я себя в том убеждала! Вспоминала о своем долге, но при этом чувствовала себя… какой-то несчастной. Мне совсем не хотелось его обманывать. — В голосе Ванды слышались нотки растерянности.

— Давайте начистоту! — Меттерних взял ее руки в свои и проницательно заглянул ей в глаза, поняв наконец состояние девочки, попавшей из тихого провинциального дома в столичную мясорубку козней, интриг и обманов. — Царь — враг Австрии. — Он выдержал вескую паузу. — Если он добьется того, чего хочет, мы получим в лице России державу, военной мощи которой позавидовал бы сам Наполеон. — Каждое слово Меттерних произносил раздельно и четко, будто вкладывал их в сознание Ванды, делая свои мысли ее мыслями.

— Я… я вполне понимаю все это. — Ванда помимо воли начала поддаваться внушению. — Надвигается нечто такое, что необходимо предотвратить вашими силами и силами других стран на конгрессе, — проговорила она в ответ. — Но в деле, к которому имею отношение я, все выглядит как-то иначе! Царь представляется мне таким одиноким… Это очень сложно передать словами… Я никогда прежде и думать не думала, что император может быть обычным мужчиной! В чем-то, может быть, даже слабым и неуверенным…

— …но при этом обладающим силой и государственной властью! — молниеносно подхватил Меттерних, натренированный в политическом фехтовании. И далее спросил без промедления: — А что он говорил вам? Он говорил о Польше? Или, может быть, обо мне?

— Мне показалось, он вас недолюбливает, — уклончиво отвечала Ванда.

— Хм… Он ненавидит меня, это я знаю. Но я бы предпочел, чтобы он боялся меня, — усмехнулся австрийский министр. — Что-то еще?

— Пожалуй, все, — искренне ответила Ванда. — Но предположим, что было бы еще кое-что…

— Что же? — Меттерних готов был схватиться за голову. Ну и ребус задала ему эта светлоглазая милая девочка!

— Так… Ничего… Но если мне случится еще раз увидеться с ним и он скажет мне что-то личное как человеку, который, как ему представляется, далек от политики и интересов участвующих в конгрессе стран, требуется ли, чтобы я пересказывала вам и это тоже? — Ванда не без труда довела до конца столь длинное высказывание и с облегчением выдохнула.

Князь с изумлением взирал на нее.

— Тре-бу-ет-ся? — по слогам переспросил он. — О чем вы пытаетесь сказать мне, дитя мое?

— Только о том, что совесть моя нечиста… — Она смотрела на него светлыми голубыми глазами, и в них Меттерних обнаружил тщательно скрываемую ею тревогу.

— Что за неуместные переживания? — бодро воскликнул князь, и дальнейшие его слова стали пламенной речью трибуна: — Австрия важнее подобных вещей. Наша родина важнее всего личного, намного важнее. И важнее наших глупых угрызений совести тоже. Когда речь идет о государственных интересах, нужно быть выше всех мелочей. Мы должны видеть перед собой главную цель. Долг каждого из нас — всеми силами служить своей стране. Мы не можем дать ей больше, чем способны, но то, что можем, — обязаны отдать. Самоотречение — вот что мы можем предложить Австрии, которую все обожаем, и это будет лишь самым скромным проявлением благодарности за то, что мы имеем счастье быть частью этой великой и очень славной страны.

Заливаясь этаким соловьем, князь не мигая смотрел в глаза Ванды, словно гипнотизируя ее, и вскоре она действительно начала забывать о своих волнениях и тревогах, ощутила теплую волну нахлынувшего патриотизма и стала той прежней восторженной Вандой, которая только что прибыла в Вену.

— Я в самом деле хочу помочь, очень хочу! — бесхитростно заверила она князя. — И когда вы рядом, все кажется мне таким простым, таким легким!

— Ничто не легко и ничто не просто, когда приходится иметь дело с людьми, особенно других национальностей, — ответил ей князь. — Император Александр — человек необыкновенный, мне нет нужды напоминать вам об этом. Моя жена говорит, что наши доктора изучают проблему раздвоения личности, обитающей в одном и том же теле. Это и есть русский царь! Помните: он демонстрирует вам одну сторону своей личности, но есть и другая, которую он скрывает от вас.

— Мне хочется, чтобы вы смогли увидеть его таким же, как я, ваше сиятельство… — тихо вздохнула Ванда.

— Боюсь, что не окажусь столь же благожелательным, — улыбнулся ей Меттерних. Он немного помедлил, прежде чем добавить к сказанному пространное рассуждение: — Позвольте мне поведать вам кое-что…

Ванда насторожилась.

— Мы зашли в тупик. Конгресс работает уже несколько месяцев, но мы топчемся на том же месте, с которого начали в сентябре. Мой ум иссяк, мне все труднее предугадать, каким окажется следующий ход моих противников. Я говорю с вами совершенно открыто, поскольку мне как воздух нужна ваша помощь, Ванда. Я должен знать о намерениях императора Александра. Я должен знать наверняка: или он невероятно блефует, или у него действительно достаточно силы и власти, чтобы настаивать на своем в отношении Польши. Так вот. Могу я в этих условиях рассчитывать на вашу помощь?

Ни одной женщине, какой бы искушенной она ни была, не удавалось еще устоять, когда в голосе Меттерниха появлялись нотки мольбы о помощи. Что уж говорить о маленькой Ванде — слова и интонация князя окончательно сломили ее внутреннее сопротивление, прогнали прочь сомнения и тревоги.

— О, конечно! — пылко воскликнула она. — Я… помогу, обещаю!

Князь с благодарностью улыбнулся:

— Тогда продолжайте поддерживать вашу дружбу с царем. Старайтесь выведать у него все, что только возможно, старайтесь развязать ему язык. Русский царь, не сомневаюсь, великолепный рассказчик, особенно если речь идет о вещах, которые его сильно интересуют.

— Я… постараюсь… ваше сиятельство… — ответила Ванда.

Князь поднялся на ноги.

— Вы уже оказались намного удачливее, чем я мог предположить. Надеюсь, вам не приходится скучать в Вене. Во всех донесениях сообщается, что вами везде восторгаются! И это неудивительно. Вы очаровательны. Думаю, эти слова вы уже успели услышать от многих мужчин. — Меттерних произносил этот хвалебный спич с легким сердцем, почувствовав, что славная девушка у него на патриотическом крючке.

— У меня нет времени слушать их… — Ванда покраснела, но было видно: ей доставляет огромное удовольствие слышать то, что говорит князь.

— Не могу в это поверить! — с деланым возмущением воскликнул Меттерних, лицом изображая крайнее удивление. — Всем женщинам нравится слышать, как ими восхищаются, и у них всегда находится время поговорить о любви. Но позвольте мне предупредить вас, — он понизил голос, добавив ему бархатной интонации, — будьте осторожны, выбирая того, кому вы решите отдать свое сердце…

Князь не ожидал, что можно так покраснеть — лицо Ванды вспыхнуло от его слов и запылало.

— Значит, у вас… кто-то есть? — подняв брови, напрямик спросил он.

— Нет, у меня никого нет… — пробормотала Ванда. — Никого, о ком можно было бы говорить сколько-нибудь всерьез…

— Рад. Рад слышать такое, — серьезно отвечал Меттерних. — Сейчас, в эти самые дни, вы настолько важны для меня, что мне не хотелось бы потерять вас! Вы даже не представляете себе, как много вы для меня значите!

— Я ни в кого не влюблюсь! — твердо сказала Ванда. Меттерних подумал: ее слова звучат некой клятвой, причем не столько ему, сколько себе. С чего бы такое? Пора у этой девчушки самая подходящая, чтобы потерять голову от любви… Да он сам в эти-то годы… И дальше, потом, во все последующие…

— Когда приходит любовь, мы перед ней бессильны, — задумчиво проговорил князь. Но думал он при этом совсем не о Ванде.

— А вот предположим, что кто-то… влюбился в того, кто ему вовсе не ровня… ну… то есть… совсем не ровня! — тоненьким и, как ему показалось, жалобным голоском пролепетала Ванда.

— Все равно это любовь, — рассеянно отвечал князь, возвращаясь с небес на грешную землю. — Уж можете мне поверить… Но вы, надеюсь, не совершите подобной глупости. Когда придет время, вы полюбите «ровню», такого мужчину, за которого сможете выйти замуж без рассуждений и которого я смогу принять от всего сердца.

— Возможно, так и случится, — негромко откликнулась Ванда.

— Так и будет, моя дорогая, я в этом уверен! — с воодушевлением подхватил Меттерних. — Однако пока ваша цель — император. К счастью, не приходится опасаться, что вы могли бы в него влюбиться. Еще лет десять назад — это я понимаю… При его легендарном шарме… Все находили его неотразимым… Но разве есть что-то вечное под луной? Теперь же он постарел, потерял изрядную часть своего обаяния, стал еще более самовлюбленным… Поклонниц у него стало меньше. Надеюсь, коли все это так, мне не придется за вас беспокоиться!

Пока Меттерних отечески наставлял ее, Ванда с грустью размышляла о том, как же князь ошибается… Ведь даже в самых смелых своих фантазиях он не может вообразить, что она влюбилась в царя. Но, поскольку говорил он об Александре не зло, скорее дружелюбно-насмешливо, даже шутил, Ванда заставила себя улыбнуться в ответ. Говорить же ей больше ничего не пришлось — князь уже выражал готовность покинуть охотничий домик.

Беседа подошла к завершению, все было сказано и им, и — как он думал — его подопечной, и Меттерниху не терпелось поскорее вернуться в Вену.

— До свидания, моя драгоценная, моя бесценная Ванда!..

Меттерних поднес к губам ее тонкие пальчики. Он был искренен. А когда Ванда поднималась после поклона, он повторил ей то, что сказал при прощании во время их первой встречи:

— Я горжусь вами.

И он быстро ушел, не обернувшись, и был в седле раньше, чем Ванда успела добежать до двери — ей хотелось сказать и спросить что-то еще, но она не успела сформулировать для себя своих чувств и мыслей, так что они сумбурно роились у нее в голове и в душе, переполняя ее, не обещая покоя и понимания всего того, что она сделала, делает или еще будет делать.

Секунда, другая — и князь в сопровождении грума скрылся в ближайшей к домику роще…

Ванда бессильно опустила руки вдоль тела, и они повисли как плети — устало, безжизненно. Она и вправду неимоверно устала за эти последние дни — столько событий и впечатлений! Она не привыкла, не имела навыка жить с такой интенсивностью и в таком темпе. Жить — это не танцевать…

Она остановила беспомощный взгляд на деревьях, словно прося у них помощи. Но голыми стволами деревья тянулись к небу, будто сами тоже застыли в мольбе, прося пощадить их, пролить на них солнечный ясный свет и согреть их теплом. Того же хотелось и Ванде. Разговор с князем не принес ей ни облегчения, ни понимания многих вещей, перед которыми она встала в тупик, не разрешил ее внутренних, терзавших ее сомнений, а только добавил новых… Груз, который она по своей воле взвалила на плечи, стал еще тяжелее…

Зато стремительно приближавшийся к городу Меттерних был очень доволен. Маленькая светлоглазая Ванда оказалась на редкость умна — что, впрочем, нельзя считать удивительным, зная, кто доводится ей отцом, — и достаточно хорошенькой, чтобы привлечь внимание любого мужчины, будь то сам император. Свежесть невинности, как хладнокровно решил для себя Меттерних, не могла не увлечь Александра. Трудно сказать, в какой степени религиозные убеждения отражаются на его взаимоотношениях с женщинами, но Александр во многих отношениях — идеалист, мечтатель, и романтическая притягательность Ванды должна увлечь его куда скорее, чем красота искушенной в любви зрелой женщины.

Князь понимал, что ловит удачу на сомнительный шанс, однако никто лучше его не знает, насколько важна роль умной женщины в дипломатии. А когда речь заходит о русском царе, здесь и вовсе нельзя упускать ни единой возможности, самой незначительной, эфемерной, случайной.

Меттерних так углубился в мысли, что почти обогнал какого-то всадника. Лишь в последний момент он с удивлением, словно со стороны, услышал собственный задыхающийся возглас:

— Графиня Юлия?!

— Добрый вечер, ваша светлость… Я думала, мне одной взбрело в голову покататься сегодня в лесу. День такой серый, без солнца… Но мне так захотелось на воздух и побыть подальше от шума!..

— Точно то же почувствовал я, — отвечал Юлии князь, жадно впитывая глазами каждую подробность ее облика. Новизна впечатлений его возбуждала, почти лишая рассудка. Всякая неуловимая деталь поведения графини на лошади, подмеченная им, казалась ему откровением…

В амазонке мягкого серого шелка графиня была пленительна. Из-под шляпы, украшенной длинным ярко-синим павлиньим пером, на плечи волной падали пышные светлые локоны. Меттерних ощутил легкое головокружение, покрепче сжал руками поводья и вдохнул, набрав полную грудь холодного воздуха…

Под седлом Юлии была черная арабская кобыла. Сопровождал ее грум на такой же великолепной лошади, одетый, как и все слуги ее свекра, графа Карла Жичи, в желтую ливрею с серебряным галуном.

— Я хотел бы… перемолвиться с вами… если позволите… — улыбнулся князь Меттерних прекрасной наезднице, любуясь как ею, так и ее лошадью — сильной, красивой, с тонкими изящными ногами, блестящей гривой и длинным хвостом.

— Отчего же нет, — полуобернувшись, тоже улыбнулась ему Юлия, пока еще не пришпоривая кобылы и двигаясь по тропинке на несколько лошадиных шагов впереди князя.

— Наедине, — настойчиво подчеркнул князь, довольно громко, чтобы она услышала. И нагнал ее.

Они скакали теперь бок о бок, и ветер свистел в ушах от быстрой езды. Их грумы держались сзади на приличествующем расстоянии.

Юлия молчала, и князь, приняв это за знак согласия, развил инициативу. Его слова перемежались со стуком лошадиных копыт по опавшей листве:

— Тут недалеко есть… одно чудесное место… Если… вот здесь свернуть влево, тропинка… приведет к небольшому озеру. Летом… оно все желтое от кувшинок! Давайте вообразим, что сейчас… лето… Пройдемся? Ненадолго…

Юлия, повернув к нему голову, опять улыбнулась:

— Почему бы и нет? Я буду рада… Если вы готовы… на несколько минут забыть про свои дела, то и я могу… забыть про свои хлопоты!

Они остановили скачку, спешились — князь первым, затем, одним прыжком приблизившись к Юлии, принял ее за талию из седла, — оставили своих лошадей на попечение грумов и пошли рука об руку по уходящей в глубь леса тропинке.

Ветер стих, и в лесу стояла полная, звенящая тишина — или это звенели утончившиеся за многие годы нервы князя, натянувшиеся незаметной струной, оттого что он мимолетно обнял графиню и теперь шел рядом с нею, остро желая снова положить руки на ее стан и прижать ее к своему телу?..

Дорога к озеру была недолгой. Вскоре они стояли на его берегу. Оно казалось отлитым из серебра, отражая водной поверхностью серое небо. Повернув голову к Юлии, Меттерних хотел видеть только ее.

Стоять было холодно, и они пошли вдоль берега озера, перебрасываясь незначащими фразами — что-то о грусти, царящей в природе, когда деревья стоят без листьев, с голыми ветками, об ожидании первой нежной весенней зелени, напоминающей полупрозрачный и призрачный дым, о вечном цветении, о неминуемой смене зимы на весну, как бы долго ни томили их холода… Меттерних присутствовал в разговоре формально, едва сдерживая себя, чтобы не обнять графиню и не впиться ртом в ее шевелящийся рот, произносящий фразу за фразой.

— А знаете, князь… Мне нравятся деревья без листьев, — серьезно сказала вдруг Юлия с подкупившей его откровенностью. — Пейзаж похож на гравюру, вы не находите?..

— Верно… — среагировал Меттерних, удивленный. И очнулся. Беседа переходила в другой регистр. — В таком случае, наверное, вы любите Дюрера? — поспешил он углубить мысль графини, чувствуя дипломатическим нюхом, что заработает этим себе победные шансы.

— Да, очень! — радостно подтвердила Юлия. — Вы… никогда не задумывались над его магическим — или волшебным — квадратом?

— Еще как задумывался! — обрадовался Меттерних. — Этот квадрат — с его гравюры «Меланхолия», самой лучшей из всех гравюр Дюрера! Столько аллегорий в ней, символов… Из четырех человеческих темпераментов меланхолики считаются самыми непредсказуемыми, но и талантливыми, они очень часто совершают открытия! Квадрат же на этой картине — такой загадочный! Что в нем заключено, какой смысл?

— Наверное, смысл не так уж и важен. Мне кажется, здесь просто гармония. Равновесие всех составляющих, равенство всех пропорций. Да-да! Вы только вдумайтесь! — Щеки Юлии раскраснелись. Было видно, что искусство Альбрехта Дюрера, величайшего из мастеров западноевропейского Ренессанса, творившего на рубеже пятнадцатого и шестнадцатого веков, она воспринимает сейчас, в начале века девятнадцатого, живо и непосредственно, словно видит в этом искусстве отражение дня сегодняшнего.

— О… — Меттерних мысленно потирал руки в предвкушении, что сейчас блеснет. И это ему удалось. — Он ведь так вписал в расчерченные им квадратики большого квадрата числа от одного до шестнадцати, что, как их ни складывай, сумма тридцать четыре получается при сложении чисел не только по вертикали, горизонтали и диагонали, но и во всех четвертях, в центральном четырехугольнике, крайних квадратах и при сложении угловых цифр… Это поистине удивительно!

— Да-да! Я пробовала сложить — все именно так! — Лицо Юлии осветилось радостью, будто ребенку подарили игрушку. — Но что интересно, магические квадраты мудрецы составляли и раньше, в Древнем Китае, но в Европе первый такой квадрат был составлен художником!

— А его гравюры карт звездного неба Северного и Южного полушарий и Восточного полушария Земли? — совсем уж возрадовавшись, напомнил недюжинной собеседнице Меттерних. Ему очень хотелось не отстать от своей дамы в культурных познаниях, и в данный момент он был на высоте, он это отлично чувствовал, и это придавало ему молодого задора. Что за женщина изображена в центре гравюры, о которой они говорят? Аллегория меланхолии? Собака, грустно свернувшаяся клубком у ее ног, символизирует печаль, это понятно. Считал ли Дюрер себя меланхоликом? И не случайно ему, Меттерниху, на ум приходил этот магический квадрат всякий раз, когда он слагал пасьянс из своих дворцовых интриг, дабы сошлись воедино все концы и начала, чтобы не осталось ничего неучтенного, что бы впоследствии ударило по нему самому. И всегда квадрат Дюрера был для него талисманом, он смотрел на него, вглядывался, изучал, заряжаясь вдохновением на поступок… Но почему Юлия о нем вспомнила? Это вдохновляющий для него, Меттерниха, знак, не так ли?..

— Дюрер единственный из немецких мастеров с одинаковым совершенством работал по меди и дереву… — проговорил он, не желая терять нить разговора и стремясь додумать ответ на вопрос об удаче.

— Да! И лучшая его гравюра по меди — «Адам и Ева»…

— Да, это шедевр… А писал он Адама и Еву, имея за образец античные статуи Аполлона и Венеры… — Хорошо, хорошо, мысленно рукоплескал себе Меттерних, словно поймал трудный мяч на спортивной площадке. И улыбнулся спутнице. Торжествующе и победно. Но внешне это выглядело так, что на его лице расцвела счастливейшая улыбка.

А глаза его жадно обшаривали лицо графини. Оно оставалось спокойным, серьезным, без тени кокетства, которого не было и в устремленных на него бездонных серых глазах, пока она говорила.

Меттерниху казалась, что с прошлой их встречи она стала еще красивее — он наслаждался каждой черточкой на ее милом лице, каждым мелким движением губ, следя за тем, как рождается на этих губах звук ее нежного голоса. Так они и продолжали ходить вдоль озера, ведя разговор, столь увлекший обоих.

Разговор с Юлией то сталкивал его в полуобморок страсти, то забрасывал на вершину душевного или умственного озарения, но в каждом случае доводил до головокружения. Сколько времени это все длилось? Меттерних затруднился бы ответить на этот вопрос, но неожиданно почувствовал на лице холодную каплю — начинался дождь. Бежать к месту, где они оставили лошадей, было глупо. К тому же расставаться им не хотелось.

— Укроемся под деревьями, — энергично скомандовал князь, беря Юлию под руку и увлекая ее за собой. Некоторое расстояние пробежать им все же пришлось. Они хохотали и веселились, забыв обо всем на свете. Холодный дождь был им в радость, быстрый бег дарил такую свободу, о которой каждый только мечтал в паутине необходимостей и того, что совершать было дулжно, без рассуждений.

На дальней стороне озера деревья росли так густо, что даже сейчас могли надежно укрыть от дождя своими пусть и безлиственными, но тесно переплетенными ветками.

Недолгое время они, тяжело дыша после бега, постояли рядом, потом он тихо обнял ее. Юлия словно ждала этого, не оказала никакого сопротивления, более того, доверчиво прильнула к нему и уткнулась лицом в плечо.

Князь долго целовал ее волосы, шептал на ухо слова любви — низким, внезапно севшим голосом.

— Я люблю вас. О, моя драгоценная госпожа, я был сражен вами с первого взгляда, как только увидел вас. Мне трудно выразить словами свои чувства, мне кажется, таких я еще не испытывал!

— Да? Это не шутка?

— Я похож на шутника? Взгляните же на меня!

Она откинула голову, и губы князя нашли ее приоткрытый рот. Целуя ее, он изумлялся. Как необычен был этот их поцелуй! Таких чувств, как Юлия, не пробуждала в нем ни одна женщина. Желание было столь сильным, что он едва стоял на ногах.

— Желанная, — хрипло вытолкнул он из себя. — Я люблю вас… Люблю!

Но так же деликатно, как и прижалась к нему, Юлия выскользнула из его объятий.

— Я… тоже вас полюбила, — мягко, ласково и одновременно с тем серьезно отвечала она. — Любовь пришла ко мне так же, как к вам — в один миг, с первого взгляда на вас… Между нами словно молния проскочила, разряд…

— Повторите, — не веря тому, что он слышит, прошептал Меттерних. — Повторите, чтоб я мог поверить. О, Юлия, скажите мне еще раз, что вы меня любите…

— Я люблю вас.

Он всем телом рванулся к ней, не в силах терять более ни мгновения на пути их стремительного сближения.

— Но подождите… — остановила она его решимость двинуться дальше. — Я должна кое-что вам сказать.

— Что такое, моя дорогая? Боже, как вы прекрасны!

Юлия прислонилась спиной к стволу дерева. Ее горячие от поцелуев губы ярким пятном выделялись на бледном лице, глаза блестели. Капли дождя серебряными искорками поблескивали на матовой коже.

— Позвольте же мне целовать вас! — взмолился князь.

— Нет, подождите. Сначала я скажу то, что должна вам сказать, — твердо ответила Юлия.

— Хорошо, я вас слушаю.

Как можно слушать, когда тело сладко ноет от близости женщины, к которой тянется, рвется все естество?

— Я люблю вас, — медленно проговорила она, — и верю, что и вы меня любите. Но любовь для меня вовсе не то, что привыкли обозначать этим словом наши друзья.

— Да можно ли сравнивать чувства, какие я испытываю к вам, с теми, что испытывал раньше? — вскинулся Меттерних, протестуя.

— Если верить тому, что о вас говорят, список женщин, кого вы любили, не будет коротким…

— Но сейчас понимаю: до этой минуты я не любил никого! Любовь моя к вам, повторяю, не сравнима ни с чем, и могу поклясться на Библии — это правда. Я никогда не говорил ни одной женщине, что она не похожа на всех других женщин, но вам я это сказал, и это правда.

— Пожалуй, я верю вам, о мой дорогой, и, если вы меня любите — любите меня так, как только что говорили, вы не откажете мне в одной просьбе?

— Чего вы хотите? — нетерпеливо и быстро спросил Меттерних, задыхаясь. — Просите о чем угодно! Для вас я сделаю все! Я хочу обладать вами, хочу, чтобы вы были моей, и хочу быть уверен в вас так, как не хотел быть уверенным ни в одной женщине.

— Я тоже хочу… — тихо ответила Юлия, — я тоже хочу быть… твоей.

— О боже!

Князь не помнил себя от восторга, который гасил самые малые проблески разума. Подхватив Юлию на руки, он принялся осыпать ее поцелуями — глаза, губы, щеки, шею в том месте, где бешено билась ниточка пульса. И снова припал к губам. Поцелуй длился столько, что оба едва не задохнулись.

Наконец она соскользнула с его рук, отрывисто и часто дыша. Щеки ее раскраснелись, грудь, туго обтянутая амазонкой, бурно вздымалась.

— Ты любишь меня! — Он исступленно твердил эти слова, как волшебное заклинание.

— Да, я люблю тебя! Но прошу, Клеменс, ты должен меня выслушать! И не целуй меня, пока не выслушаешь, что я скажу!

— Терпеть — выше моих сил!.. Это пытка! Невыносимая пытка! О, что ты со мной делаешь?

— Ну так слушай же! — улыбнулась Юлия.

— Поспеши! — отвечал он, не сводя жадных глаз с ее губ.

Графиня коротко помолчала, ладонью отирая капли с лица. И заговорила:

— Видишь ли… — Она отстранила его ладонью, когда он сделал попытку снова обнять ее, но уже не останавливалась: — Любовь для меня слишком большое и удивительное чувство, чтобы им забавляться. Я могу отдать тебе не только тело, но и все свои мысли и чувства, душу и сердце. Возможно, ты это почувствовал, когда мы рассуждали о Дюрере. Ведь мы говорили не только о нем, верно? Но и о своих пристрастиях, склонностях… Я не могу все это отдать без раздумий тому, кто это примет с пренебрежением. Мы оба связаны брачными узами — это другой разговор, здесь ничего нельзя ни отменить, ни изменить. Однако любовь — она наша, и мы вольны давать ее или же отбирать. Я могу отдать тебе мою любовь лишь при одном условии…

— Каком же, душа моя? — нежно спросил Меттерних, невольно заслушавшись.

— Что ты в ответ отдашь мне свою любовь, — просто ответила Юлия. — Я хочу быть абсолютно уверенной, что ты будешь хранить меня в своем сердце так же, как я буду хранить в своем сердце тебя. Ты оставишь всех других женщин и будешь полностью и нераздельно моим, так же, как я буду твоей.

Глава девятая

Все последующие после встречи с Меттернихом в охотничьем домике дни Ванда жила в состоянии крайнего изумления от того, что она вокруг себя наблюдает. Но сегодня она оглядывалась по сторонам, просто не веря тому, что видят ее глаза. За время, что она провела в Вене, она несколько пообвыклась и даже не удивлялась более роскоши местных приемов, однако сегодняшний праздник, устроенный русским царем в честь сестры, превосходил все, на которых ей довелось здесь побывать.

Прием проходил во дворце графа Разумовского. Огромный манеж для выездки был превращен в бальный зал, а из Императорского театра в Москве привезена балетная труппа. Правда, в 1812 году во время похода Наполеона театр сгорел в московском пожаре, но представления, как слышала Ванда, недавно возобновились в театре Апраксина на улице Знаменке, так она запомнила — почти дословно — из разговора о русском балете, который вели при ней знакомые баронессы, большие поклонницы этого молодого вида сценического искусства. В балет, рассуждали они, активно просачивается сентиментальный подход к изображаемому на сцене, постановщиков танцев стала интересовать область чувств и переживаний, ситуации обыденной жизни, и от исполнителей требовалась естественность, особая пластика мелких жестов, доверительная манера движений. А русский балет, говорили поклонницы Терпсихоры, отличается изумительным своеобразием со всеми присущими ему сентиментальными качествами благодаря участию в нем французского балетмейстера Шарля Луи Дидло, который усилил в спектакле кордебалет, связал танец и пантомиму, утвердил главенство женского танца как более тяготеющего к чувствительности, чем мужской, что обеспечило повышение зрелищности балетного представления в целом. Так что в Вене ждали русский балет с нетерпением. И Ванда, с большим интересом обогатившись недурными познаниями по этой части, тоже ждала.

Каждый из приглашенных, включая ее, ожидал впечатлиться у Разумовского чем-нибудь необычным — и не только в балете. Ожидалась и русская музыка. Поговаривали, в частности, об исполнении фортепианных опытов крепостного композитора Льва Гурилева, проживающего в имении младшего из графов Орловых, Владимира, недалеко от Москвы. Граф содержал крепостной оркестр, для которого Гурилев сочинял музыкальные опусы не только церковного, но и светского содержания, очень мелодичные, для салонного исполнения. В его обязанности входит заниматься с хористами и оркестрантами, обучать их игре на инструментах, так что хоровая капелла графа Орлова считается в России одной из лучших. Возможно, выступит на приеме у Разумовского и она. Только бы музыканты приехали…

Однако размах и роскошь, с какими был обставлен прием, превзошли любые, самые дерзкие ожидания.

А превзойти приемы, уже случившиеся за время, что длился Венский конгресс, было отнюдь не просто. Все помнили бал у Меттерниха, где гостей рассадили за столики посреди специально устроенной рощицы апельсиновых деревьев. Запомнился и прием у барона Арнштейна, где все стены и лестницы были покрыты слоем живых цветов, и большой гала-бал у лорда Каслри, на котором его светлость сами изволили танцевать рил — шотландский танец, исполняемый в мягкой обуви, очень быстрый, с четким ритмическим рисунком, выразительный в такой степени, что зрители впали в экстаз, аплодируя. Супруга же его светлости, леди Каслри, ввела присутствующих в экстаз иным способом — воткнув себе в волосы принадлежащий ее благоверному орден Подвязки, чем создала невероятнейший прецедент.

Что уж и говорить, все старались сразить наповал венское общество в поиске «гвоздя программы» приема, чтобы гости запомнили и возгордились своим присутствием на таком необычайном событии, дабы рассказывать потом о нем всем желающим послушать нечто из ряда вон выходящее.

Но граф Разумовский решительно был настроен на то, чтобы бал русского императора Александра стал событием, которое будут помнить в Вене дольше других балов и приемов. Этот бал должен был стать невиданным — непревзойденным по роскоши, фантастичности и утонченности зрелищ, фееричности и разнообразию развлечений.

Как водится, среди будущих гостей заранее поползли слухи также о том, что их ожидает во время трапезы. Так, баронессе по секрету шепнули, что за ужином каждому гостю будет подана полная тарелка вишни, доставленной из императорских оранжерей в Санкт-Петербурге — цена каждой ягодке такова, как если бы их отливали из золота. Клубника уже закуплена в английской Королевской оранжерее, виноград ожидается прямиком из Бургундии, трюфели — из Перигора, устрицы — из Остенде, апельсины — из Палермо.

О предстоящем приеме так много сплетничали, так много от него ждали, что многие распалившие свое воображение подобными фантастическими картинами рисковали быть разочарованными. На деле же все получилось совершенно иначе — весь цвет Европы был поражен тем, что увидел во дворце в этот день.

Пока не были получены приглашения для баронессы и для нее самой, Ванда не находила себе места, ее снедало волнение.

— Я боялась, что про меня забудут! — воскликнула она, когда баронесса протянула ей большое, отпечатанное на картоне безупречного качества приглашение.

— Думаю, ты могла бы не тревожиться по этому поводу, — сухо заметила ей старая дама.

— Я не была уверена, — ответила Ванда, стараясь говорить спокойно, в то время как ее бешено стучавшее сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди.

Всю прошлую неделю от Александра не было никаких известий — еще никогда дни в Вене не тянулись для Ванды так медленно и уныло. Она вновь и вновь вспоминала страстные поцелуи, которыми Александр проводил ее у дверей, а она, рыдая, помчалась потом по коридорам дворца, едва различая от слез, куда ступают ее ноги.

«Почему мы тогда поссорились?» — в тысячный раз спрашивала она себя, но никак не могла ни понять, ни объяснить того, что произошло между ними в ту ночь, последовавшую за другой памятной ночью, когда им было так хорошо и легко друг с другом.

Была ли в том доля ее вины? Она продолжала терзаться этим вопросом. Почему от восторгов Александр перешел к отстраненности, стал колючим, язвительным и холодным? Что произошло за короткий период, отделивший одну ночь от следующей?

Юная по годам, Ванда тем не менее понимала женским умом, что привлекла его так же, как привлекал ее он. Это влечение тянуло их друг к другу, словно магнит, и было настолько сильным, настолько очевидным, что даже не требовалось выражать это словами.

Ванде достаточно было просто встать рядом с ним, чтобы сердце ее начало биться в унисон с его сердцем. Но почему в таком случае он так странно повел себя во время их второй встречи? Чем она сумела настолько разочаровать и расстроить его? Почему ей то и дело казалось, что в его тоне сквозит тщательно скрываемое отвращение к ней?

А это его наступившее после той ночи молчание! Перенести это было труднее всего. Каждую ночь Ванда просыпалась и долго ворочалась без сна, мучительно ища ответ на свои вопросы, ища хоть какую-то зацепку, которая позволит ей надеяться на то, что Александр еще не полностью забыл, не вычеркнул ее из своей жизни.

До сей поры Ванда не верила, что можно так сильно страдать и что страдание может оказаться таким мучительным. Ей было трудно скрывать свои чувства и свою боль от баронессы, и порой ей думалось, что старая дама давно раскрыла ее тайну.

— Нет, про тебя не забыли, девочка, — все так же сухо продолжила баронесса. — Но не рассчитывай на то, чтобы сохранить благосклонность сильных мира сего. Они другой породы, чем мы, простые смертные, и имеют право, прикрываясь своим всемогуществом, нарушать любые принятые в цивилизованном обществе правила.

— Я уверена, что некоторые из них не такие, — ответила Ванда.

— Откуда ты можешь знать это? — Баронесса пожала плечами. — И какое дело до нас тем, кто озабочен только собой?

Баронесса пыталась предупредить ее, но Ванда не склонна была ее слушать, она продолжала верить тому, что подсказывает ей сердце.

— Есть несколько достойных молодых людей, которые тобой заинтересовались, — продолжала баронесса. — Граф де ла Гард-Шамбонэ прошлым вечером наговорил мне массу комплиментов в твой адрес, а граф де Рошуар интересовался, не поедешь ли ты с ним кататься верхом завтра утром. Он племянник герцога де Ришелье, и потому, как ты должна понимать, может составить тебе прекрасную пару.

— Он тщеславен и скучен, — негромко протянула Ванда.

Баронесса ответила, покачивая головой:

— Все мужчины таковы, когда узнаешь их поближе, но есть преимущества удачного брака, и ими нельзя пренебрегать по этой ли причине, или по какой-нибудь другой.

Ванда рассмеялась.

— Не верю, что вы хотя бы отчасти так циничны, какой хотите казаться, — мягко отвечала она.

Лицо баронессы смягчилось. Ванда была очаровательна в лучах полуденного солнца, искрами переливавшихся в ее огненно-рыжих волосах. Яркие голубые глаза полны жизни, губы чуть приоткрыты, обнажая белоснежные зубы.

— Ты следуешь зову сердца, дитя мое, я вижу это. Внимательно следи, куда оно тебя ведет.

— Вы действительно все понимаете! Я знаю, вы понимаете!.. — и Ванда прижала к груди руки, чем подкупила баронессу — та ласково ей улыбнулась.

Еще сильнее Ванда убедилась в том, что баронесса ее понимает, вечером во время бала. В тот вечер она была красивее, чем когда-либо, — в белом газовом с пышными рукавами и низким вырезом платье поверх белого атласного чехла. Баронесса позволила ей выбрать из своих зеленые, расшитые серебром перчатки и туфли в тон. Волосы Ванды, не припудренные, украшал венок из бутонов кувшинок, переплетенных листьями того же цвета, что и перчатки. В руках у нее был веер — тот самый, что подарил ей вместо сломанного Ричард.

— Ты будешь царицей бала, — убежденно проговорила баронесса, увидев ее, но Ванда только покачала головой.

— Нет, поскольку на балу будет княгиня Екатерина Багратион, — ответила она, внезапно испытав при этом укол зависти.

Она видела Екатерину в сопровождении императора Александра на каждом приеме. Два вечера она наблюдала за ними, когда они сидели рядом в Опере, и красота более взрослой женщины с ее пышными волосами и слегка раскосыми восточными глазами развеяла обретенную было Вандой уверенность в себе, как ветер гасит угольки маленького костра.

«Нет, никогда ей не стать такой изящной, такой грациозной, как эта княгиня, никогда не сравняться с ней красотой», — думала Ванда. И с тоской смотрела на царскую ложу, пытаясь представить себе, что там происходит. Она не могла рассмотреть все в деталях, но полагала, что царь восхищен, очарован Екатериной, ей было видно, как они оживленно беседуют… Может ли она соперничать с этой красавицей? Следует забыть о своих притязаниях — наивных и не имеющих под собой никаких оснований.

Той ночью Ванда до утра прорыдала в подушку. На нее снова накатила тоска, как в первый день, когда она подъезжала в карете к дому баронессы Валузен, не зная, каков будет прием и что ее ждет впереди. Как и тогда, одиночество сдавило ей грудь, она затосковала по дому… А на следующий день был военный парад. Ванда стояла в гуще толпы, а по огромной площади проезжали верхом, открывая парад, государи. При виде Александра в зеленом, усыпанном орденами военном мундире толпа разразилась приветственными криками.

Ванда почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Александр был таким красивым, величественным, казался таким недоступным… Баронесса права — он из другого мира.

Боясь, что в ее отсутствие могут принести письмо, Ванда старалась не выходить из дома. Но проходил день за днем, а никаких известий не поступало, и сердце Ванды сжималось от боли при мысли, что она никогда больше не увидит его. Но сегодня на балу она окажется рядом с ним!

Ванда почти не обратила внимания на русских балетных танцоров, открывавших бал. Не заинтересовала ее и лотерея с богатыми и загадочными призами, приводившими в восторг гостей, вытащивших счастливый билет. И она даже не услышала, что кто-то сказал: русского крепостного хора графа Орлова не будет, а музыка Льва Гурилева будет исполнена в маленьком зальчике для желающих.

Все внимание Ванды было приковано лишь к одному человеку — и она про себя молилась, чтобы среди тысяч гостей он тоже бросил на нее взгляд. Статный, высокий, в мундире с блестящими орденами, он был отовсюду заметен. Ванда видела, как он медленно перемещается — толпа была столь плотной, что ей даже не пришло в голову попытаться хоть на немного пробраться к нему поближе.

Она хотела было обратиться за помощью к баронессе — перед нею все расступались, но та в компании нескольких своих приятельниц уютно уселась в креслах. Пожилые дамы рассматривали танцующих и обменивались замечаниями по их адресу.

Теперь-то Ванда знала, как много молодых людей в Вене, жадных до приятного, ни к чему не обязывающего развлечения, — отбоя от желающих потанцевать с ней у нее не было. Но ею интересовались и многие молодые люди с серьезными намерениями, как, собственно, и говорила баронесса.

Граф Рошуар, заработавший себе репутацию избалованного светского льва, особенно усердно ее обхаживал, но Ванда почти не слушала, что он говорит, а танцуя с ним, смотрела не на него, а продолжала неотрывно следить за императором Александром.

Ей казалось, что время тянется невыносимо медленно. Появилась балетная труппа — на этот раз в цыганских костюмах — и исполнила приготовленные к выступлению танцы — экспансивные, чувственные, они были приняты собравшимися на ура. Ванда видела, как Александр аплодирует, а рядом с ним стоит Екатерина, неотразимо прекрасная в тиаре из роз в волосах — в отличие от других дам, она выбрала цветы вместо сверкающих бриллиантов, предпочитая блистать самой, и это прекрасно ей удавалось.

В эту минуту Ванда почувствовала, что не в силах более наблюдать за царем. Он не смотрел в ее сторону, и она в отчаянии отвернулась, не глядя даже на русских танцоров, разыгрывавших в танце безумную страсть. Она прошла в конец зала, где за ярко освещенным пространством начиналась анфилада маленьких затененных, прикрытых занавесями и украшенных экзотическими цветами альковов, где при желании любая пара могла бы уединиться и чувствовать себя в полной неприкосновенности.

«Нужно найти местечко, где я могу просто побыть одна», — уныло подумала Ванда. У нее болела голова, щемило сердце, она чувствовала себя одинокой, опустошенной, никчемной — хотелось забиться в темную норку и не вылезать из нее долго-долго, пока что-нибудь в ее судьбе не изменится само собой к лучшему…

Не оглядываясь, она тихонько покинула праздник. Все глаза были прикованы к кружащимся, переплетающимся телам танцоров — было ли кому-нибудь дело до нее, Ванды Шонборн?

Она замедлила шаги возле одного из альковов, взялась рукой за занавес и оглянулась: где Александр? Он куда-то переместился и сейчас не был ей виден. Собственно, какая ей разница!..

А в следующую секунду чья-то крепкая рука властно взяла ее за запястье… Ванда испуганно вскрикнула и резко отпрянула. Но плотный занавес уже опустился над входом в альков за ее спиной, и она обнаружила себя в полной темноте.

В воздухе стоял едкий запах свечей — их только что кто-то задул. Сильные пальцы показались ей очень знакомыми, и Ванда успокоилась. Она знала теперь, кто с нею, кто спрятал ее в спасительную темноту, и сердце ее наполнилось радостью.

— Тсс! — сурово прошептал голос. Его голос! — Не нужно никого звать на помощь.

— Значит, вы меня видели! — чуть слышно выдохнула Ванда.

— Я наблюдал за вами весь вечер! — ответили ей.

— Это неправда, — возразила она. — Но сейчас я рада, что вы меня не забыли.

— Вы в самом деле думали, что я мог забыть вас?

— Надеялась и молилась, чтобы услышать эти слова. О боже! Наверное, я не должна говорить так, но притворяться я не умею.

— Я тоже, — был ей ответ. — В прошлый раз мы вели себя невероятно глупо.

— Не вспоминайте об этом! — взмолилась Ванда.

Он был совсем рядом, но не касался ее, если не считать того, что втолкнул ее в этот альков. Теперь ее глаза немного привыкли к отсутствию освещения, и она стала различать его силуэт — широкие плечи, гордый поворот головы.

Ванда смотрела на него, сознавая, что их голоса — его и ее — стихли и, казалось, им больше нечего сказать друг другу, но она продолжала слушать его горячее прерывистое дыхание.

— Какая ты сегодня красивая, — с особенным выражением проговорил он.

— Мне хотелось этого…

— Ради меня?

— Да, и ты знаешь почему.

Ей показалось, что он негромко застонал.

— Моя прелесть, ты не даешь мне покоя. Знаешь ли ты, что я повсюду ищу тебя? Надеюсь увидеть твое маленькое чудесное личико с этими голубыми глазами, так напоминающими мне о небе Англии, с этими алыми губами — я их целовал в прошлый раз, ты помнишь? Почему бы нам не продолжить?

Ванда крепко стиснула его пальцы.

— Все было неправильно. Ты был сердит на меня, раздражен. Я не знала почему. Но я слышала это в твоем голосе. Не понимала, почему ты так разговариваешь со мной.

— Да-да, я знаю, — нехотя отвечал он. — Я пытался тебя ненавидеть… но не смог.

— Ненавидеть… меня? Но… за что?

— Я не могу объяснить этого сейчас — я должен идти, нам нельзя здесь оставаться.

— Ты… вы должны возвращаться к своим гостям… понимаю.

— Понимаешь? Ванда, Ванда! Как много вещей, о которых я буду рад рассказать тебе, и как много вещей, о которых мне нельзя говорить!

Она услышала в его голосе отчаяние, причины которого не понимала. Он обнял ее за талию, но не стал целовать, как ожидала Ванда, но прижался щекой к ее щеке, и от этого ее сердце растаяло, ей не нужно было никаких слов — она была в его объятиях, слышала стук его сердца и понимала, что он страдает.

— Что не так? Прошу, скажи мне! — попросила она.

— Не могу, — отвечал он. — Молчи. Если бы ты знала, какое счастье обнимать тебя вот так. Я так долго мечтал об этом, я не понимаю, что со мной происходит. Я не могу прогнать мысли о тебе. Ванда, Ванда! Моя любовь!

Он обнял ее еще сильнее, и наконец его губы принялись искать ее губы, нашли и жарко приникли к ним. Впервые за все время, что они знали друг друга, Ванда ответила на его поцелуй и поняла, какое это блаженство — дарить, а не только получать ласки любви. В эту секунду она ощутила первый прилив страсти — желание вспыхнуло где-то внутри ее тела словно маленький язычок пламени.

Его руки все сильнее сжимали ее, поцелуи становились более страстными, жаркими, более требовательными.

— Ванда, Ванда! — без конца повторял он, а страсть опаляла обоих.

Снаружи были слышны голоса, шарканье ног. Оркестр заиграл мазурку.

— Я должен идти, — наконец сказал Ричард.

Он знал, что представление балета окончено. Задерживаться здесь хотя бы на минуту — полное сумасшествие. Он в последний раз поцеловал Ванду — быстро, страстно — и приказал:

— Возвращайся в зал. Я уйду тем же путем, которым пришел.

— Я увижу тебя… еще?

— Да, скоро, — ответил он. — Очень скоро, я обещаю тебе!

Ванда на мгновение прижалась к нему, затем послушно приподняла занавес и вышла из алькова в ярко освещенный зал. Ричард остался за занавесом и в этот момент услышал голос у себя за спиной:

— Очень трогательно. Будем надеяться, что Александра не будет в бальном зале, когда она вернется туда, иначе это вызовет у нее подозрения.

— Екатерина! — выдохнул Ричард.

— Да, это я, — насмешливо отозвалась она.

— И давно ты здесь?

— Достаточно давно, мой дорогой. Я заметила, как ты заспешил куда-то, когда Александр отправился ужинать, и пошла за тобой, а ты не заметил, что я следую за тобой тенью. Видимо, совсем потерял голову…

— Надеюсь, ты все поняла.

— О, разумеется! Я была в полном восторге. А ты еще твердил мне, что тебе претят любые интриги!

— Да, особенно когда меня втягивают в них против воли.

— Хорошо, но все же теперь нам понятно, что ты участвуешь в этом маскараде не совсем… бескорыстно.

— Это, с твоего позволения, исключительно мое личное дело.

— Правда? — Ричард не мог видеть лица Екатерины, однако знал, что она сейчас улыбается. — Но мне кажется, что это дело касается и меня.

— Послушай, Екатерина, — нетерпеливо проговорил Ричард. — Все это получилось некрасиво, и я вел себя неприглядно, но это была затея не моя, Александра — он захотел подурачить всех и попросил меня помочь ему.

— Она очень хорошенькая, эта новая шпионка Меттерниха, — отвечала Екатерина как ни в чем не бывало. — Но кого она любит — тебя или императора Александра? И из кого из вас пытается выудить информацию?

— Пожалуйста, не будем обсуждать ее…

— О! Какие трогательные церемонии!..

Пока они разговаривали, Екатерина постепенно приближалась к нему, и Ричард знал, что теперь она лишь в паре шагов от него. Он ощущал запах ее духов — аромат роз, который всегда ей сопутствовал.

— Ты все еще сердит на меня, Ричард? — мягко спросила она. — Это не моя вина, что она шпионка Меттерниха. Да, я раскрыла это, но разве ты предпочел бы оставаться в неведении? И какой тебе прок на меня сердиться, если все, что я делаю, я делаю из любви к тебе?

Голос Екатерины низко вибрировал, она подошла к нему совсем близко, и Ричард чувствовал прикосновение ее тела.

— Прости, — быстро сказал он, — но ты знаешь, как я отношусь к дворцовым интригам. Они меня раздражают. Я не хочу иметь к ним никакого отношения.

— И тебя устраивает женщина, которая припасла для тебя поцелуй, будучи уверена, что ты — Александр?.. Не хочешь ли поцеловать кого-нибудь, кто любит именно тебя, Ричарда Мелтона?

Екатерина обхватила руками его шею. Руки были мягкими, теплыми, но ему они показались холодными стальными тисками.

— Нас ждет ужин, — напомнил Ричард. — Александр хватится нас.

— Это так важно?

Он почувствовал, как ее губы ищут его губы. Он отвернул голову, но она легонько укусила его за мочку уха — это всегда было частью ее любовной игры.

— Мой Ричард, — прошептала она. — Разве ты забыл, что мы с тобой значим друг для друга?

Ее тело, казалось, обвилось вокруг его тела, и он ощутил острый прилив желания — да, эта женщина умела разжечь в нем страсть. Но, к своему удивлению, он без напряжения от нее отшатнулся, и в тот же миг погасло желание. Теперь он доподлинно знал, что свободен, свободен от Екатерины, знал, что над ним не властна более ее томная восточная красота.

— Я хочу тебя, Ричард…

Даже голос, произносящий эти слова, показался ему чужим. Ричард деликатно снял женские руки со своей шеи и повторил:

— Мы должны идти. Тебе, как и мне, известно, какие будут неприятности, если нас не будет рядом с Александром во время ужина.

На секунду Ричарду показалось, что Екатерина его не послушает. Дыхание ее участилось, и Ричард знал — хотя и не видел этого, — что ее глаза потемнели от страсти.

Через пару мгновений, не говоря ни слова, она повернулась и вышла. Ричард увидел, как качнулся занавес, услышал, как застучали ее легкие каблучки по полу, и почувствовал облегчение, хотя и знал, что это еще не конец инцидента. Екатерина его не простит, в этом он может не сомневаться.

Пока в алькове развивались события, Александр не заметил отсутствия ни Екатерины, ни Ричарда, сидя за большим — королевским — столом в банкетном зале. В этот момент он целиком был занят собой и своим собеседником, точнее собеседницей. Таковой оказалась графиня Юлия Жичи.

В бледно-лиловом газовом платье с бархатными лентами, удивительно шедшем ей, она в этот вечер выглядела особенно привлекательно. В волосах ее сверкала алмазная тиара, переливались бриллианты и на ее колье.

— Вы выглядите царицей, — сказал ей Александр. — И вы в самом деле царица моего бала и моего сердца.

Она улыбнулась с притворной застенчивостью.

— Я назвал вас Прекрасной Селестой, — продолжал император, — вы о том знаете?

— То, что вы говорите, государь, на следующий день повторяет вся Вена, — смущенно ответила Юлия.

— Тогда сегодня я публично объявлю вас царицей моего бала, и завтра об этом узнает вся Вена! — Александр склонил красивую породистую голову в сторону Юлии, но она отвела глаза в сторону.

— Я не люблю, когда вы вводите меня в смущение, государь, — тихо отвечала она.

— Вас смущает то, что я восхищаюсь вами так, как ни одной женщиной, которую видел в жизни?

— Вы очень добры ко мне, ваше величество, — медленно проговорила Юлия, — но я предпочла бы, чтобы этого не услышал никто посторонний, иначе, боюсь, меня сочтут вашей фавориткой.

— Какое это имеет значение, если вы в самом деле та, к кому я испытываю расположение и у кого ищу взаимного расположения?

Юлия бросила на него быстрый взгляд и вновь отвела глаза в сторону.

Пожалуй, невозможно было ошибиться в том, что он пытался выразить, но все же она подумала, что должна уточнить это.

— Это восхитительно, государь, — сказала она, указывая на стоящее перед ней блюдо со стерлядью. — Я слышала, эту рыбу привезли с Волги…

— Будьте добры ко мне, и все сокровища России станут вашими, — ответил ей Александр.

— Добра? — переспросила Юлия, поднимая брови.

— Должен ли я выразиться яснее? — Александр помолчал, но ответа не последовало. — Я полюбил вас мгновенно и тогда же назвал вас Прекрасной Селестой — эти слова навсегда запечатлены в моем сердце.

Юлия улыбнулась и покачала головой:

— Нет, нет, государь, вы ошибаетесь. В вашем сердце могут быть запечатлены многие другие имена, но не мое. И, кроме того, признаюсь вам по секрету: я влюблена кое в кого другого.

Она почувствовала, как напрягся сидевший рядом с нею мужчина. Юлия произнесла эти слова легко, она была уверена, что на этом интерес императора к ней иссякнет. Ей было отлично известно, сколь обременительно бывает внимание властелинов, и была намерена разрушить намечающийся роман с российским государем в самом его начале.

— Влюблены в кого-то другого?

Александр повторил эти слова с удивлением, словно не мог поверить, что такое возможно, не мог поверить, что это может быть правдой.

— Да, влюблена, — повторила Юлия, и ее лицо неожиданно посветлело. — Для меня, государь, любовь — это серьезное, очень серьезное чувство.

— Кто этот счастливец? — сухо осведомился Александр.

— Этого я не могу сообщить вашему величеству по весьма веским причинам.

— Не верю, — с ноткой раздражения в голосе отвечал император.

— Но это правда, — настойчиво повторила Юлия, — и я знаю, что вы, славящийся своей щедростью государь, не пожелаете мне ничего иного, кроме счастья.

По тому, что его лицо выразило досаду, Юлия поняла, что зашла намного дальше, чем было можно. Не закончив ужина, она поднялась со стула.

— Ваше величество позволит мне удалиться? Я обещала следующий вальс прусскому королю.

Юлия присела в низком поклоне и, не мешкая, удалилась. Царь смотрел ей вслед, раздраженно барабаня пальцами по столу. Сидевшая справа от него австрийская императрица повернулась, собираясь заговорить с ним, но Александр, не заметив ее, резко поднялся из-за стола и широкими шагами направился к выходу.

Выйдя из банкетного зала, он кивком головы подозвал к себе князя Волконского и молча зашагал вперед — князь засеменил сзади. Александр нашел маленькую, никем не занятую приемную.

Когда дверь за ними закрылась, Александр повернулся к князю. Лицо его было искажено гневом.

— В кого она влюблена? — закричал император. — Почему мне ничего не сказали? Какого дьявола я плачу вам, хотелось бы знать! За то, чтобы обо всем узнавать последним? Вы что, князь, настолько слепы, настолько глухи или беспомощны, что не можете собрать информацию даже о тех, кто больше всего интересует меня?

— Смею высказать предположение, вы говорите о графине Юлии Жичи, ваше величество? — уточнил князь.

— О ком же еще, осел! — взорвался государь император.

Это был один из тех гневных припадков, которые хорошо были знакомы князю Волконскому и к которым он, в отличие от большинства придворных, относился совершенно спокойно.

— Прошу прощения, государь, но вы не поставили меня в известность, что интересуетесь этой дамой. В противном случае вам немедленно была бы предоставлена любая информация.

— Так говорите же, в кого она, как ей кажется, влюблена? Кто добился успеха там, где я потерпел поражение? Ну говорите же, говорите — разумеется, если хоть что-нибудь знаете!

— Могу заверить ваше величество, что нет ничего проще, чем ответить на этот вопрос, — с достоинством отвечал князь Волконский. — Совсем недавно графиня пробудила в сердце человека, о котором вы спрашиваете, страсть, причем эта, как следует из всех донесений, «великая страсть» не идет в сравнение ни с одним из романов, каковые имеют место в настоящее время в Вене.

— Прекратите свою болтовню и отвечайте прямо, без экивоков, в кого она влюблена!

Князь на секунду замялся, он знал, что следующими словами нанесет царю сильнейший удар, но что ему оставалось делать?

— Графиня влюблена… — он прокашлялся, — в князя Меттерниха, — тихо закончил он.

Лицо Александра побагровело.

— Лжешь!

— Это правда, о мой государь.

— Меттерних! Всегда и повсюду этот Меттерних! Бестия! Он без конца встает мне поперек дороги, и никто из вас ничего не желает с этим поделать! Вы слышите меня, князь? Никто из вас не желает даже и пальцем пошевелить!..

— Боюсь, в данном случае мы ничем не можем помочь, государь…

— Меттерних! Чертов, ненавистный мне Меттерних! Подумать только — влюблена в Меттерниха! Тьфу!..

Александр схватил со стола вазу и шваркнул нежный предмет о камин — сотни мельчайших осколков разлетелись вокруг, опылив севрским фарфором ковер…

— Дьявол его побери! — продолжал неистовствовать государь. — Он отбирает у меня все — даже женщину, которую я мечтал сделать своей!

Глава десятая

Екатерина вошла в царскую спальню и на секунду задержалась у двери. Александр отлично знал, что она здесь, но игнорировал ее присутствие и продолжал изображать погружение в Святое Писание — в Библию.

Глядя на это, Екатерина улыбнулась — неуловимо, одними краями губ. На ней было свободное, струящееся неглиже из желтовато-розовой тафты, отделанное кружевом, шуршавшим при каждом ее движении. Свет зажженных свечей красиво освещал волосы, подчеркивая византийскую красоту ее глаз, неизменно влекущих к себе государя. Всегда, но не сейчас.

Царь пребывал в ужаснейшем состоянии — об этом Екатерине поведал князь Волконский и обратился к ней с просьбой попытаться развеять дурное настроение Александра.

— Ореол славы вокруг государя поблек, — объяснил ей Волконский. — Поначалу все в Вене готовы были возносить его до небес как победителя Наполеона, славословить его милосердие, в которое тогда еще верили, как и в его стремление к миру. Но многих своих поклонников он оттолкнул непредсказуемым поведением.

— Да, с ним бывает непросто, — вздохнула Екатерина.

— Непросто? — на верхних нотах переспросил князь Волконский, явно имея в виду чувство гораздо более сильное, какое оставляет по себе император, если с ним много общаться. — Я к нему ближе, чем кто-либо. Он доверяет мне, знает, что я верой и правдой служу ему, служу, не жалея сил…

— Да, разумеется, князь, ваши усилия неоценимы, — вежливо прервала его Екатерина.

— А разве не так? — все с той же возвышенной интонацией вопросил князь. — Напомню для убедительности: царь не знает, как добыть нужную информацию, если меня нет рядом. Но даже я порой чувствую, что не могу больше терпеть все это.

— И все же он умеет быть таким обаятельным! — с улыбкой заметила Екатерина.

— И дьявольски нестерпимым! — со вздохом, почти стоном, добавил Волконский.

Екатерина рассмеялась над тем, как он произнес эту фразу, словно вынул из себя сердце.

— Хорошо, постараюсь сделать все, что смогу, — пообещала она.

Жесткие морщинки в уголках губ Волконского слегка разгладились.

— Царь очень ценит вас, — сказал он, — в самом деле очень ценит.

Екатерина повела мягкими покатыми плечами.

— Это сегодня. А завтра меня могут сослать в Сибирь. Ну так и что за дело? Итак, я постараюсь… Снова князь Меттерних?

— Да, снова князь Меттерних. И на этот раз не из-за Польши, а из-за графини Юлии Жичи.

— Этого я ожидала, — кивнула Екатерина, — едва увидела, как поспешно она покидает стол во время вчерашнего ужина.

— И как нарочно, — продолжал Волконский, — сегодня утром царь узнал, что Мария Нарышкина наставляет ему рога с одним молодым кавалерийским офицером.

— Кто же ему об этом донес? — резко спросила Екатерина.

— Не я, — ответил Волконский. — Я всегда стараюсь сообщать царю только о том, что ему хочется слышать, но у него есть и другие источники информации, о чем прекрасно известно как мне, так и вам.

— Мария Нарышкина во всем своем блеске! — воскликнула Екатерина. — Известная потаскуха! Ее новый любовник — не новость, но в данный момент эта безделица может иметь катастрофические последствия. Царь любит ее.

— Кто знает… — задумчиво протянул Волконский. — Они вместе слишком давно. Александр к ней привык, как привыкает ребенок к своей старой потрепанной кукле.

— Может ли любовь превратиться в привычку, стать скучной? — не имея уверенности, стоит ли соглашаться, спросила Екатерина.

— В темноте все кошки серы, — пошевелил бровями Волконский.

Екатерина, запрокинув голову, залилась раскатистым смехом.

— Вы в самом деле такой циник или только притворяетесь? — спросила она сквозь смех.

— Только не в том, что имеет отношение к вам, — ответил он, наклоняясь, чтобы поцеловать ей руку.

Ближе к вечеру Екатерина сумела найти возможность повидаться с царем наедине. Весь день он либо устраивал разнос своим министрам — кричал на них, обвинял, распекал, грозил прогнать вон, — либо погружался в мрачное молчание, которого приближенные опасались гораздо больше шумных разносов.

Для тех, кто предполагал сегодня до зари веселиться, было обычным делом перед обедом поспать. Правда, многие обитатели дворца использовали эти часы не только для сна, но и для любовных утех. Вспомнив об этом, Екатерина усмехнулась, проходя по коридорам и прикидывая, за сколькими из закрытых дверей сплетаются в этот момент телами любовники, забывшие о своих обязанностях ради того, чтобы выкроить несколько свободных минут для любви.

«Впрочем, долго скрывать такую связь невозможно», — подумала она обо всех, кого назвать по именам пока не могла. Но уже сегодня к вечеру князь Волконский будет знать, кто с кем спал днем — об этом ему донесут горничные и лакеи, официанты и охранники, все, кому он платит. В руки князя Волконского стекалась информация обо всем и всех, начиная от государя с императрицей и заканчивая самым незаметным секретарем посольства.

Приближаясь к спальне императора Александра, Екатерина знала, что будет точно зафиксировано время, когда она войдет туда, и Волконский получит подтверждение об этой встрече.

«Нужно постараться не подвести князя», — подумала Екатерина. Ей было важно остаться с ним в добрых отношениях.

Александр лежал на жесткой узкой кровати, правда, покрытой золотым, отороченным соболями покрывалом. На государе был зеленый парчовый халат, на пальце, которым он перелистывал страницы Библии, посверкивало кольцо с бриллиантом.

Екатерина подошла ближе, изящно присела в поклоне.

— Мне нужно поговорить с вами, ваше величество, — мягко сказала она.

— О чем?

Царь задал этот вопрос строго и резко.

— О вас. Мы все обеспокоены тем, что ваше императорское величество обеспокоены и огорчены.

Царь перевернул еще страницу и прочитал вслух:

— «Когда нечестивые умножаются и творцы порока процветают, не должно ли уничтожить их навеки?»

— Все ваши враги будут уничтожены, — уверенным тоном ответила Екатерина, — но при этом вы сами не должны уничтожать своих друзей.

— У меня есть друзья? — с иронией осведомился государь император. — Могу ли я кому-нибудь верить?

— Быть может, вы предъявляете слишком высокие требования к тем, кого любите, — негромко промолвила Екатерина. — Вы должны помнить, что лишь немногие из людей так же сильны душой и телом, как вы, государь. В первую очередь женщины вроде меня — мы такие слабые и очень, очень глупые, — вела Екатерина свою льстивую партию. — И вы не должны судить нас слишком уж строго.

— Но есть вещи, терпеть которые невыносимо, — немедленно откликнулся Александр.

«Это он о Марии Нарышкиной», — подумала Екатерина и намеренно решила сменить тему:

— Юлия Жичи, например, совершенно не заслуживает вашего внимания.

— Она прелестна! — последовало возражение. — И она влюблена в Меттерниха! Что за силой он обладает, если ни одна женщина не может устоять перед ним? Даже вы в свое время поклонялись этому… божку!

Екатерина безразлично повела плечами.

— В нем бывает определенный шарм — иногда.

— Она влюблена в него! — повторил Александр. — Она сама мне сказала об этом.

— Она не единственная женщина в Вене…

— А кто же тогда буду я, если стану подбирать то, что не представляет интереса для князя Клеменса Меттерниха? — Александр швырнул Библию на кровать и спустил ноги на пол. — Этот человек не дает мне покоя! Я не могу избавиться от его незримого присутствия, он преследует меня повсюду! Он демон, терзающий мою душу. Я хотел Юлию Жичи. Да, хотел, почему нет? Я свободный человек, свободный от клятв, которые давал Марии Нарышкиной. Она не может ожидать от меня верности, если сама меняет любовников одного за другим и каждый раз требует, чтобы я простил ее. Но теперь хватит, слишком долго это продолжалось, слишком долго. Я больше не хочу этого, вы слышите, не хочу!

Голос государя повышался и повышался, в нем зазвучало отчаяние. Александр был уже на ногах и теперь метался по комнате взад и вперед.

— Послушайте меня, государь! — успокаивающе окликнула его Екатерина. — Я научу вас, как можно отомстить сразу обоим — и Клеменсу Меттерниху, и Марии Нарышкиной.

— Отомстить? — Александр мгновенно остановился. Его лицо отразило озадаченность.

Екатерина оглянулась по сторонам.

— Не так громко, — шепнула она. — Откуда знать, кто нас может подслушать?

Екатерина подошла к камину, в котором, потрескивая, прогорало большое полено.

— Присядьте рядом, государь, — предложила она. — То, что я собираюсь сказать, предназначается только для ваших ушей.

Александр послушно сел в кресло возле камина, а Екатерина опустилась перед ним на колени.

— В Вене есть женщина, намного более красивая, чем графиня Юлия, — негромко начала Екатерина.

— Сомневаюсь, — возразил Александр. — Я сам назвал ее Прекрасной Селестой, я считаю ее, несомненно, самой красивой среди всех присутствующих на конгрессе женщин. Но что мне было толку думать о ней, мечтать? Меттерних, как всегда, обскакал меня. У-у, кудрявая бестия!

— Да-да, все так, — спокойно отвечала Екатерина. — Но Меттерних интересуется также Вандой Шонборн!

— Той девушкой, с которой встречается Ричард? Что о ней известно?

— Так вы не видели ее? — Екатерина слегка переменила позу, чтобы не затекали ноги. — Она очаровательна, и я подозреваю, что Ванда ближе Меттерниху не только чем Юлия Жичи, но чем любая женщина на свете.

— Меня не интересуют женщины Меттерниха, — отмахнулся от Екатерины император.

— А если предположить, что через одну из них вы сможете нанести ему удар, который полностью его уничтожит? — спросила Екатерина тоном, который, казалось, был напитан змеиным ядом.

— Как? Что вы имеете в виду? — забеспокоился Александр.

— Ванда Шонборн — дочь Меттерниха, — шепнула Екатерина.

— Вы уверены в этом? — Интонация, с которой задал вопрос император, свидетельствовала о том, что он потрясен.

— Абсолютно, — невозмутимо ответила Екатерина. — Князь Волконский навел о ней справки. Вчера вечером его агент вернулся, посетив ее дом в горах. Меттерних останавливался там же приблизительно девятнадцать лет назад, возвращаясь из отпуска, который провел в Париже. Если заглянуть Ванде Шонборн в глаза, можно подумать, что смотришь в глаза Меттерниха…

— Это действительно правда? — По голосу было ясно, что Александр еще не оправился от потрясения.

— Факты неопровержимы, — отвечала Екатерина. — Судите сами. Перед смертью графиня Карлотта Шонборн задумала послать свою дочь в Вену. Она рассказала окружающим о своей преданности Меттерниху, и хотя они не виделись с ним почти девятнадцать лет, была уверена, что князь поможет ее — их! — дочери. Ванда Шонборн приехала в Вену, и князь принял ее — всего один раз. С тех пор она бывает повсюду, встречается и знакомится со всеми. Что это со стороны Меттерниха — дружеский жест или нечто большее?

— Девочка знает?

— Об этом мне ничего не известно, государь, — честно ответила Екатерина, — но это не имеет ровным счетом никакого значения. Важно то, что она влюблена в ваше величество.

— В меня? — Александр снова был потрясен. — Но я ни разу не видел ее!

— Вы забываете, государь, что есть Ричард, играющий роль русского императора.

— Так она влюбилась в него?

— Только потому, что принимает Ричарда за российского государя, человека, которого вся Вена считает героем, величайшим из полководцев со времен Александра Великого, за мужчину, которого все женщины признают неотразимым.

— Она хорошенькая?

— Очаровательная, — восторженно подтвердила Екатерина, — юная и нетронутая. Девственница.

— Что конкретно вы предлагаете? — спросил Александр, проникнувшись деловым настроением.

Теперь он сидел в кресле не вяло, но подобравшись, словно кот перед прыжком на мышь, сонное кислое выражение исчезло с его лица.

— Я предлагаю, — тихо ответила Екатерина, — чтобы она заняла место графини Юлии Жичи. Оставьте ее Меттерниху и вместо нее возьмите его дочь.

— Вы полагаете, это доставит ему неприятности?

— Полагаю… — ответила Екатерина, тщательно подбирая слова, — что Меттерних убежден в вашей преданности Марии Нарышкиной. Всей Вене известно, что вы преданы клятве, которой она добилась от вас.

— Откуда Меттерних и другие могут знать о таких интимных подробностях моей жизни? — раздраженно спросил государь.

Екатерина ответила с улыбкой:

— Мария Нарышкина сама говорит об этом повсюду, причем совершенно открыто. Конечно, это большая самонадеянность с ее стороны — она просто не понимает, сколь велика ценность любви такого человека, как вы.

Александр сверкнул очами.

— Она действительно не ценит меня! — вспыхнул он. — Этот кавалерийский капитан — он… вы о нем что-нибудь слышали?

— Боюсь, государь, это не мой круг…

— Это немыслимо. Невыносимо! Позор! — Александр вновь разъярился.

— Мария Нарышкина уверена, что вы не станете поднимать шум из-за этого, — подстрекнула Екатерина царское мужское начало к действию в нужном ей направлении. — Вы всегда были столь терпеливы, столь обходительны с ней…

— Слишком обходителен! Слишком! И она утратила всякий стыд! — воскликнул царь, вскакивая с кресла. — Я покажу ей! Я не лакей, с кем можно обращаться без церемоний!

— И сможете показать Меттерниху, государь…

— И Меттерниху! — согласился Александр. — И ему тоже! Как это можно устроить?

— Я уже об этом подумала, — ласково сказала Екатерина, будто нектар пила. — Предполагалось, что сегодня мы обедаем здесь. Вместо этого вы должны известить графа Разумовского, что ваше величество удостоит его чести отобедать вместе с ним в его дворце. Напишите так, чтобы было совершенно ясно, что мы поедем к Разумовскому все, включая Ричарда.

— Так, так, продолжайте…

— В самый последний момент вы, государь, извинитесь и сообщите, что вынуждены остаться здесь. Затем прикажите не отменять визит и отправьте нас всех к Разумовскому. Отобедав в одиночестве, ваше величество почувствует себя лучше и отправится вслед за нами. Однако вы должны войти во дворец не с главного входа, а через боковую дверь и дальше по потайной лестнице подняться в салон на втором этаже, который уже был нами задействован в предыдущий раз. Заранее нужно будет послать записку Ванде Шонборн и назначить ей свидание у Разумовского.

— Но какой смысл в том, чтобы вы все тоже присутствовали во дворце? — спросил Александр.

— Для того чтобы ваши передвижения ни у кого не вызвали подозрений, — ответила Екатерина. — Шпионы барона Хагера торчат повсюду.

Объяснение было не слишком-то убедительным, но Александр, охваченный жаждой мести, того не заметил. На самом же деле Екатерине необходимо было сделать так, чтобы Ричард весь вечер оставался у нее на глазах. Она интуитивно догадывалась, что он сегодня вечером захочет увидеться с Вандой. Обедай они в Хофбурге, и Ричард отпросился бы с царского обеда, проследить за ним было бы очень сложно. Но, как гость графа Разумовского, он окажется в ловушке, из которой никуда не денется, во всяком случае, до тех пор, пока царь не закончит то, что вознамерился совершить.

— Да-да, пожалуй, вы правы, — задумчиво проговорил Александр.

— О ваших намерениях никто не должен знать, никто. Надеюсь, вы не станете говорить об этом с Ричардом, государь?

— Разумеется, нет. Вы уверены, что та девушка действительно влюблена в меня?

— Абсолютно. У нее колени подгибаются при мысли о свидании с российским императором Александром. Вы должны помнить, что она видит вас каждый день, следит за вами из толпы, когда вы присутствуете на параде или проезжаете по Пратеру. Она очень молода, неопытна и наивна. Можете представить, что значит для такой, как она, удостоиться внимания самого красивого и яркого мужчины во всем цивилизованном мире?

Александр вздрогнул и наклонился, чтобы ущипнуть Екатерину за щеку.

— Вы льстите мне, Екатерина, — заметил он, — но зато как хорошо мы понимаем друг друга, а? Вы и я!

— Вы очень добры ко мне, государь, — смиренно ответила Екатерина. — Можете быть уверены, я готова сделать для вас что угодно.

— Верю, что это правда, — царственно проговорил Александр. — Так, говорите, мы прижмем хвост Меттерниху?

— И Меттерних, и Мария Нарышкина будут вне себя от ярости.

— Как же это чудесно… — протянул Александр. — А девушка придет, если я пошлю за ней?

— Можете в этом не сомневаться, государь. Непременно явится, как только узнает, что увидится с вами.

Александр улыбнулся. Дурного настроения как не бывало. Он мельком взглянул на свое отражение в каминном зеркале.

— Я надену белый мундир, — сказал он. — Мне кажется, женщины обожают военную форму.

— Зависит от того, на ком эта форма, — тоже улыбнулась Екатерина. — Вы не забудете договориться об обеде во дворце Разумовского?

— Немедленно пошлю записку графу, — ответил царь. — А я точно должен обедать здесь один?

— Да, да, государь — сильная мигрень в самый последний момент.

— Постараюсь не забыть.

Екатерина прижалась губами к его руке и опустилась в низком поклоне.

— Этой юной женщине несказанно повезло, государь, — тихо сказала она и покинула спальню, оставив повеселевшего царя рассматривать собственное отражение в зеркале.

Царь улыбался и спустя три часа, когда прошел сквозь потайную раздвигающуюся панель в маленький салон дворца Разумовского. Пока все шло точно по плану. Свита императора отбыла во дворец графа, расстроенная поступившим в самый последний момент известием, что его величество не сможет сесть за стол вместе с ними.

Отобедав в личных апартаментах, Александр накинул поверх мундира черный плащ и вышел через боковую дверь к ожидавшей его карете.

Оказавшись в салоне, он оценивающим взглядом осмотрел его. Салон утопал в цветах. Они стояли в огромных вазах везде, где было можно. Нежный цветочный аромат витал в воздухе. В комнате было тепло, потрескивал огонь в разожженном камине. Освещение было приглушенным, но достаточным, чтобы рассмотреть приготовленные на угловом столике вино и холодные закуски.

В зеркале на стене Александр мог видеть свое отражение. Сегодня Бутинский иначе уложил ему волосы, и он подумал, что такая прическа очень ему к лицу, а самое главное, хорошо скрывает первые седые волоски на висках — предмет его беспокойства.

Интересно, как далеко мог продвинуться Ричард в отношениях с девушкой, размышлял Александр. Екатерина говорила, что Ванда в него влюблена. И это все? Но так сказала Екатерина, а ей можно верить. Про двойника необходимо молчать — Меттерних не должен узнать, что у Александра есть двойник. Ричард вполне может еще не раз потребоваться и в будущем. Неплохой парень этот Ричард. Когда конгресс закончится, можно будет взять его с собой в Россию…

Александр поправил упавший на лоб локон и в этот момент услышал, как медленно открылась потайная панель в стене. Мелькнули роскошные рыжие пряди — такие обожают рисовать венецианские художники, аккуратный овал лица, улыбающиеся губы, и глаза — такие невероятно голубые, что казались слишком большими и живыми, сияющими из-под огромных темных ресниц.

— О, ты сегодня без маски! — воскликнула девушка, подбегая ближе. — Как удивительно, как… — И она замолчала, словно споткнулась при быстром беге.

Александр протянул навстречу ей руки, и она доверчиво вложила пальцы в его ладони. Но при первом же прикосновении ее голос внезапно упал, а на лице появилось странное выражение.

— В чем дело? — спросил он.

— Ты… и… твой голос.

Она запнулась.

— Тебя что-то смущает? — спросил Александр. — Ты не рада видеть меня?

— Рада, конечно… Ждала весь день, не придет ли от тебя какого-нибудь известия, а потом принесли записку… я почувствовала такое счастье! Но все как-то странно! Ты другой. Неужели маска может настолько изменить внешность?

— Я изменился? Чего ты ожидала?

— Я ожидала увидеть тебя, — ответила ему Ванда, поднимая ладонь к глазам, — а теперь… нет, я не могу объяснить…

— Что же не так? — спросил Александр, обнимая Ванду.

Она не пыталась сопротивляться, но пристально смотрела на него встревоженным взглядом.

— Ты такая красивая, — медленно проговорил Александр, заглядывая ей в лицо. Сказал он это от чистого сердца.

Он привлек ее ближе к себе, наклонил голову и нашел своими губами ее губы. В первый момент она ответила на его поцелуй, но уже в следующую секунду неожиданно вывернулась из его объятий.

— Скажи, что ты делал весь день, — попросила она. — Я надеялась увидеть тебя на Пратере или на утреннем концерте.

Она говорила быстро, почти лихорадочно, словно пытаясь скрыть за словами истинные чувства.

— Не отворачивайся… Губы у тебя такие мягкие и теплые, словно голубиные перья.

Она быстро взглянула на произнесшего эти слова мужчину и так же быстро отвела глаза в сторону.

— Твои волосы как осенняя листва перед тем, как ветер унесет ее прочь.

Он вновь обнял Ванду и притянул к себе, но она неожиданно вырвалась и закричала:

— Нет, нет!

— Ты боишься меня? — спросил Александр.

— Нет… да… я не знаю, что думать… Все не так, все не такое!

— Посмотри на меня, — приказал он. Ванда повиновалась, и он еще сильнее обнял ее. — Мы уже видели друг друга, ты меня, я тебя. Сегодня мы здесь одни, и я снял маску. Ты испугалась просто потому, что еще не видела меня в облике императора…

— Это не так! — ответила ему Ванда.

— Так что больше не бойся, — не слушая ее, продолжал Александр, — я ведь не только император, но еще и мужчина.

Он неожиданно подхватил Ванду на руки и понес к кушетке с горой подушек. Подойдя, он бросил на них Ванду. Она пыталась сопротивляться, и он, наклонив голову, закрыл ей рот поцелуем. Ванда пыталась закричать, вырваться, но Александр был намного сильнее. Его губы становились все требовательнее, Ванда начала задыхаться от его поцелуев, чувствовала его ладони на своих обнаженных плечах, на горле.

На секунду он оторвался от ее губ, и тогда, судорожно вдохнув, Ванда крикнула:

— Дайте мне уйти!.. Прошу вас, отпустите меня!

— Почему? Я люблю вас, а вы любите меня…

— Это не так… неправда, — почти прорыдала Ванда, — прошу вас, позвольте мне уйти! Пустите!

— Но я не хочу, чтобы вы уходили…

Он посмотрел на Ванду, которую держал словно пленницу, не давая ей вырваться, и она со страхом подумала, что сейчас он, кажется, наслаждается этой ее беспомощностью. Все происходящее казалось Ванде кошмаром, который никак не кончался.

— Пожалуйста, позвольте мне встать!

Она готова была умолять его дальше, но лицо Александра не меняло своего выражения. Его глаза наблюдали за Вандой с холодным спокойствием, которое пугало гораздо больше, чем самое бурное проявление страсти. Улыбка царя казалась чувственной, но вместе с тем какой-то жестокой. Это было просто невероятно.

— Позвольте… позвольте же мне уйти… Я настаиваю! — снова крикнула Ванда.

— Каким же образом вы собираетесь это сделать? — с безразличием спросил царь и очень тихо, так, что Ванда не услышала, добавил: — Шпионка.

Александр наклонился вперед и вновь впился губами в ее шею. Его губы твердели, и Ванда чувствовала, как каждая клеточка ее тела сопротивляется их прикосновению. Девушка не понимала, что с нею творится, но она будто совсем не знала этого человека! Ей неприятно было прикосновение его рук, прежде вызывавшее в ней дрожь. Она и сейчас дрожала, но от отвращения, отвращения к человеку, которого она, как ей казалось, любила.

— Отпустите меня! Отпустите меня! Немедленно!

Ванда яростно извивалась, хотя и понимала, что это бессмысленно и она в руках этого мужчины так же беспомощна, как попавшая в силки птица.

— Я буду кричать, — прошипела она, пытаясь оттолкнуть его голову. — Сбегутся люди! Найдут вас здесь…

— Как вы собираетесь кричать, когда я закрою вам рот?.. — мягко спросил Александр. — Вот так…

Ванда пыталась вырваться. Но он прижал свои губы к ее губам, а ее прижал к кушетке руками. Она не могла ни дышать, ни пошевелиться и чувствовала себя так, словно погружается в глубокую воду — сломленная, раздавленная, погубленная — и ничего не может с этим поделать, не имея ни сил для спасения, ни надежды на чью-либо помощь…

Она чувствовала, как шарят по ее телу его руки, и из последних сил пыталась их оттолкнуть… И в следующую секунду услышала голоса.

То были крики — тревожные, нарастающие. Государь насторожился и поднял голову, все еще не выпуская жертву из плена.

— Кто-то идет! — выдохнула Ванда и взбрыкнула ногами, желая ударить мужчину как можно больнее, но удар пришелся по воздуху. — Вот видите, сейчас вас обнаружат!

Александр проворно соскочил с кушетки.

— Пожар! Пожар! — кричали за дверью.

Голоса приближались, шум усиливался.

— Пожар!

Преодолевая себя, Ванда попыталась сесть и в ту же минуту услышала за спиной звук закрывающейся стенной панели. Щелчок замка — и она осталась одна. Ванда провела рукой по губам, попыталась привести в порядок платье, подняться с кушетки, но тут же рухнула, обхватив руками голову.

Комната медленно плыла вокруг, ее мутило от пережитого, слабость не давала возможности что-то сделать, дать о себе знать…

Царь скрылся — это все, что она могла вспомнить в эту минуту, но страх и страдание, посеянные им в ее сердце, не исчезли с его уходом.

И она почувствовала, что теряет сознание. Она не сделала никакой попытки ухватиться за что-то или опереться и повалилась вперед, вниз лицом… вниз… в кромешную темноту.

Глава одиннадцатая

Весь день Ричард не находил себе места. Его смутное беспокойство не было связано с гневом или ревностью Екатерины, но было связано с какими-то иными тревожащими его предчувствиями. Он никак не мог определить своего отношения к Ванде, и это выбивало его из колеи, не давало возможности думать о чем-то другом.

Он думал только о ней — каждый час, каждую минуту, секунду. Его преследовал ее милый облик, ее лицо, пристальный взгляд голубых глаз, вспоминались ее слова, их разговоры… Жемчужиной назвал он ее, когда она рассказала ему легенду о маргаритке. И сейчас он готов был назвать ее так же — жемчужиной. Но ее не было рядом, и он не понимал, хочет ли он быть с нею — с нею, выполняющей ту работу, о которой сказала Екатерина.

Но он постоянно высматривал Ванду повсюду, куда бы ни шел или ехал, где бы ни оказался, искал ее в любой толпе — на балах среди танцующих, среди прогуливающихся верхом всадниц, в потоке людей на Пратере. Мягкий блеск рыжих волос, жесты маленьких изящных рук — он почти осязал ее! Все в ней было так живо, так близко, что казалось, стоит лишь протянуть руку — и он коснется ее.

Да, его губы готовы были прошептать Ванде: «Я люблю тебя», однако этому противилась холодная логика его разума. За свою жизнь он имел успех у многих красивых женщин, но очень скоро они его разочаровывали. А ту, которая была так не похожа на всех остальных и так глубоко вошла в его жизнь, не так-то легко забыть и выбросить из души.

Ванда… Жемчужина… Так трудно тебя любить! Ты настолько на всех не похожа!

Но все его существо начинало трепетать при одной только мысли о ней.

В ночь после бала Ричард не мог заснуть и, пролежав не один час без сна, поднялся, оделся и вышел в сад, окружавший дворец Хофбург. Сыпал мелкий снежок, и в свете восходящей луны заснеженный мир казался божественно чистым, и при виде этой картины мысли его возвратились к Ванде.

Возможно, по счастью, но она была далека от того мира, в котором жил он, а потому сохранила свою чистоту и нетронутость.

Ему представлялось, что жизнь Ванды в ее затерявшемся в горах доме была почти отшельнической и потому богатой духовно — жемчужина в раковине, она захлопывала свои створки, едва к ней приближалось что-то угрожающее ее первозданности, исключительности, нежному блеску…

Да, она казалась Ричарду существом не из этого мира, однако ее губы были живыми, горячими, тело трепетало от страсти, когда он сжимал его в объятиях.

Отличалась ли Ванда от тех женщин, с которыми он целовался до нее, и если да, то чем? Он вспомнил, как вскружила ему голову встреча с Изабель Менверс, когда он впервые приехал в Лондон. Она была душой вечеров в Сент-Джеймсе, лондонские денди называли ее несравненной, и вот однажды, в саду Девоншир-хаус, она позволила ему поцеловать себя. Ричард до сих пор помнил восторг, охвативший его в тот момент, когда ее губы прильнули к его губам. Аромат ее волос, бурно вздымающаяся грудь под платьем из серебристого газа… этот поцелуй превратил Ричарда из зеленого юнца в настоящего мужчину.

— Я схожу с ума от твоей красоты! — Он помнил, каким хриплым, чужим показался ему тогда его собственный голос.

— Завтра я еду в Гилфорд к лорду Саттону, — прошептала ему Изабель. — Приезжай тоже!

Он приехал, смущенный и благодарный за приглашение, и, только добравшись до огромного загородного дома графа Саттона, все понял. Это было нечистое приглашение. Беспутная, вульгарная вечеринка с участием старых распутников, молодых повес и женщин, которых его отец называл податливыми телочками, наверное, не слишком шокировала бы его, если бы Изабель не чувствовала себя здесь как рыба в воде.

Тот факт, что он приглашен сюда в качестве партнера Изабель, не имел особенного значения до тех пор, пока он не обнаружил, что его спальня соединяется дверью с ее спальней и Изабель уже ожидает его в ночной сорочке и простерев к нему руки.

Он получил большое удовольствие от визита, однако его юные мечты развеялись как дым. Рисовавшийся ему идеал женщины отныне был сброшен с пьедестала и втоптан в грязь. Все ли женщины таковы, как Изабель, если им представляется удобный случай? Ричард начал верить, что да, поскольку все они одинаково легко таяли в его объятиях, и пыл его поубавился. Он чувствовал себя обманутым.

«Целуй их и бросай», — так наставлял Ричарда его дед, всю жизнь следовавший этому правилу, пока не получил инсульт, погнавшись по лестнице за одной хорошенькой восемнадцатилетней танцовщицей из Оперы после плотного обеда, за которым было выпито немало вина.

А от Ванды, казалось, исходило сияние чистоты, шел из ее души волшебный свет. Ричард готов был поставить на кон свою жизнь, что был первым мужчиной, поцеловавшим ее. В Ванде чувствовалась очаровательная, не пробудившаяся еще до конца юность, хрупкая, ускользающая, как освещенная солнцем капля росы на первом весеннем цветке…

Ричард бродил по снегу до самой зари, а вернувшись к себе, проспал почти до полудня без сновидений.

Проснувшись поздно, он потерял возможность увидеть Ванду во время утренней прогулки. Подумав, он решил, что напишет ей перед ленчем и расскажет в письме всю правду о себе и своем положении. Пришло время, решил он, выйти из затеянной императором Александром игры в прятки и переодевания.

Он не был и никогда не сможет стать ни шпионом, ни интриганом. Это целиком и полностью противно его натуре, его воспитанию. Его понятие о джентльменстве было при нем, в какие бы условия и обстоятельства он ни попадал по воле фортуны. И когда в детстве и отрочестве, а потом в ранней юности ему в разное время доводилось бывать в России у русских родственников своей бабки по материнской линии, он и представить себе не мог, что когда-нибудь русские люди оплетут его такими сетями, в каких он оказался запутавшимся сейчас — на русской земле его всегда встречали сердечно, радушно, тепло: как это называют русские — хлебосольно…

Но теперь Ричард знал, что никогда больше не позволит себе быть втянутым в чьи бы то ни было интриги, а особенно в тайные замыслы царя Александра против Клеменса Меттерниха, австрийского министра, а проще говоря — политического монстра Европы: он подчинял своему обаянию и обескураживал, приближал к себе нужную ему фигуру, затем отдалял ее, обдавал лютым холодом и согревал, воодушевляя, лишал надежды и вознаграждал…

Ричард нагляделся на все это и твердо решил, что, даже рискуя потерять положение царского гостя, он должен сказать всему этому «нет». О своем решении он обязательно доложит Александру, но первой о нем должна узнать Ванда. Ведь именно ее столько времени он обманывал, так что он был перед нею в долгу, если не сказать больше.

К тому времени как Ричард оделся и был готов к выходу, ему передали, что его ожидает царь. Скрепя сердце он вынужден был сопровождать Александра, вознамерившегося нанести визиты другим государям, дабы обменяться с ними впечатлениями и комментариями по поводу вчерашнего дня, а попросту посудачить на высшем уровне, перемыть косточки видным фигурам, как знатным, так и просто знаменитым.

Ричард должен был участвовать и в назначенной на сегодня санной прогулке. Выпавший ночью снег сменился довольно крепким морозцем, но толпа на Йозефплац собралась немалая — это было еще одно прелюбопытное зрелище: ярко раскрашенные сани, покрытые позолотой, с бархатными зелеными подушками, аристократы в мехах и драгоценностях, украшенные серебряными колокольчиками лошади. Язычки колокольчиков были в виде герба австрийского императорского дома.

Едва все расселись, взыграли трубы, и процессия тронулась. Впереди следовал кавалерийский эскорт и запряженные шестеркой лошадей большие сани с трубачами и барабанщиками. Медленно проследовав по главным, запруженным зеваками улицам Вены, санный поезд выехал за город и веселым галопом понесся по дороге, ведущей к Шенбруннскому дворцу.

На передних санях сидели австрийский император Франц и русская императрица — на ней красовалась шляпа с алмазным плюмажем и зеленый бархатный плащ, подбитый горностаем.

Ричард предполагал, что окажется в одних санях с Екатериной, но обнаружил рядом с собой графиню Софию Жичи, которая, как поговаривали, страстно хотела заполучить в поклонники русского государя. Правда, последний был настолько увлечен ее золовкой, что едва обратил на Софию внимание, разве что дал ей прозвище — Блестящая Пустышка. Вряд ли это можно было счесть комплиментом, если вспомнить титул Селеста — «небесная», — которым он наградил Юлию. Хотя в список седоков санной прогулки Софию все же включили — вероятно, за ее умение поддержать оживленный разговор в любой компании. Александр напрасно будет тратить время, если продолжит обхаживать Юлию, сердце которой, как многим известно, отдано другому, подумалось Ричарду. Русскому государю лучше переключиться на Софию — очень хорошенькую, на все готовую.

Вот и Шенбрунн. Сани выстроились вокруг замерзшего озера, превращенного нынче в каток. Любители поскользить по льду на коньках с наслаждением предавались сему развлечению, облаченные в яркие национальные костюмы стран Северной Европы.

В последнее время Ричард, подсознательно ища глазами Ванду, стал даже злиться на себя за то, что эта девушка стала его навязчивой идеей. Вот и сейчас, едва они прибыли в конечный пункт санного променада, он принялся обшаривать глазами присутствующих.

Слуги принялись разносить горячие напитки тем из гостей, кто решил не присоединяться к катающимся на льду и остаться в санях. Ричард взял с подноса бокал и передал его графине.

— Выпьем за ваши мысли? — мягко спросила она.

Тут Ричард сообразил, насколько он был неучтив во время прогулки.

— Простите меня, — сокрушенно покаялся он. — Я действительно погрузился в мысли о своих заботах, вместо того чтобы развлекать вас в дороге.

— Вы, наверное, влюблены, — просто отвечала она. — Признаки этой болезни мне хорошо знакомы.

— Странно, но тот же вопрос я задаю самому себе. Я влюблен? Возможно ли такое со мной?

— Ответ вам может дать лишь ваше сердце, — молвила графиня.

— Боюсь, что не могу верить своему сердцу, — грустно отозвался Ричард.

— Тогда поверьте мне, — улыбнулась она. — Моя интуиция подсказывает мне, что вы влюблены, и, возможно, впервые в жизни.

— Почему вы так решили? — спросил Ричард, немало удивленный.

— Возможно, во мне иногда просыпается дар ясновидящей, — отвечала София. — В вашем лице есть нечто, что подсказывает мне, что вы на пороге чего-то столь удивительного, что это кажется вам не реальностью, но игрой воображения.

— А я пью за ваши прекрасные глаза, — с воодушевлением возгласил Ричард, поднимая бокал, — и думаю, лучше мне стало от ваших слов или хуже.

Во всяком случае, слова Софии оказали сильное влияние на него, и к тому времени, как санный праздник закончился и трубы вновь взревели, давая сигнал к возвращению в Вену, он страстно, как никогда в жизни, желал увидеть Ванду.

Теперь Ричард точно знал, что он должен сказать ей — или почти уверен, что знает, поскольку остававшаяся где-то в дальнем уголке сознания холодная расчетливая мысль приглушала разгоравшийся в его душе огонь влечения к этой девушке.

«Я хочу ее, я не могу жить без нее!» Тело Ричарда пылало, в то время как холодный разум продолжал насмехаться над ним.

Ему все труднее было оставаться холодным и отстраненным от всего, когда в наступающих сумерках лошади галопом понеслись назад, к городу, а их колокольчики разливались над белыми заснеженными полями. Холодный ветер пьянил и красил румянцем щеки сидевших в санях гостей.

— Я тоже влюблена, — призналась графиня София в намечающихся сумерках. Это таинственное время между светом и тьмой придавало особую значимость такой откровенности, способствовало соединению душ — дружескому, объединяющему в самых глубинных точках…

— Будьте осторожны, — предупредил ее Ричард. — Любовь может превратиться в опасное чувство, если им безрассудно одаривать, раздавать его направо и налево…

София рассмеялась в ответ:

— Любви никто не выбирает. Она просто приходит, и все. Неужели вы не знали об этом?

Ричард кивнул, вспоминая тот первый их с Вандой вальс и ту минуту, когда она сняла маску и он увидел ее лицо. Да, графиня София права, любовь просто приходит, а когда она придет, спастись от нее невозможно.

Когда они возвратились в Хофбург, было уже поздно, чтобы посетить Ванду до обеда, и, переодеваясь, Ричард решил, что увидится с нею позже, вечером. В это время принесли записку, в которой сообщалось, что Александр и его ближайшая свита будут обедать сегодня во дворце Разумовского.

— Не дают вам покоя, командир? — заметил Гарри. — А вы мечтали полежать, задрав ноги, и провести вечерок дома?

— Неплохо было бы, — согласился Ричард.

— Если вы меня спросите, то я скажу, что все эти переодевания да целование ручек не для вас, командир, — продолжил Гарри. — Вы выглядите уставшим, даже лицо осунулось. Все, что вам нужно, это хорошенько отдохнуть после того, как вы целый день охотились на фазанов или гоняли с собаками лис.

— Замолчи, чтоб тебя!

Ричард редко ругал Гарри, но сейчас сделал это чуть ли не с пеной у рта.

Слова слуги вызвали у него почти невыносимый приступ ностальгии. Его охватила тоска по пустому заколоченному дому, который он называл своим. В окрестных лесах уже вывели птенцов фазаны, бедный единственный конь застоялся в стойле, удивляясь, почему не идет хозяин, ожидая, когда же зазвучит охотничий рог и полетят по полю спущенные с поводка гончие.

На что тратит он свою жизнь? На то, чтобы волочиться за женщинами, тешить свое самолюбие, пользоваться гостеприимством малоприятных ему хозяев? Ричарду хотелось выть от тоски, от безнадежности своего положения — он стиснул зубы и молча продолжал одеваться, хмуро косясь на свое отражение в зеркале. Покончив с одеждой, он медленно побрел по коридорам в салон, где собирались все отъезжавшие во дворец Разумовского.

Узнав в последний момент, что царь с ними не едет, Ричард испытал что-то вроде облегчения. Когда Александр был в хорошем настроении, он мог заставить окружающих чувствовать себя легко и непринужденно, но когда был не в духе, находиться рядом с ним становилось тягостно. Всегда скованной и напряженной в его присутствии была и императрица — без него она преображалась, становилась совершенно иной, душой компании, старавшейся занять и развеселить всех и каждого.

Таким образом, без царя обед у Разумовского обещал стать приятным, и хандривший весь день Ричард даже слегка повеселел — блюда и вина у Разумовского всегда были отменными, а сам он был просто душка в роли гостеприимного хозяина. Все так и произошло, а после обеда все расселись в кружок для приватной беседы. Несколько раз Ричард посматривал на часы, прикидывая, успеет ли он повидаться с Вандой, но чем дальше передвигались стрелки часов, тем очевиднее становилась тщетность его надежд на это свидание. Ричард уже с трудом подавлял зевоту, когда императрица поднялась наконец-то на ноги и учтиво сказала послу:

— Мы должны поблагодарить вас за еще один изумительный вечер.

Граф Разумовский склонился над протянутой ею рукой. В тот же момент из-за двери послышались крики. Они приближались, и вот уже с грохотом распахнулась дверь…

— Пожар! Пожар! Дворец горит! — выкрикнул появившийся на пороге чумазый слуга в обшитой золотым позументом ливрее.

— Первым делом нужно вывести отсюда женщин! — быстро выкрикнул Ричард.

И протянул руку императрице — забыв обо всех условностях и приличиях, Ричард повел себя так, словно именно на него была возложена забота о безопасности самой важной гостьи.

Быстро ведя императрицу по мраморной лестнице, Ричард видел клубы дыма, поднимавшиеся из нижнего холла, слышал потрескивание пламени. Очевидно, почти весь первый этаж был охвачен огнем. Ричард вывел императрицу и ее фрейлин в сад и бросился назад во дворец, посмотреть, не нужна ли еще кому-нибудь помощь.

Секретари, слуги, гости быстро покидали здание через десяток разных дверей, сам граф Разумовский раздавал приказы прислуге, надеясь успеть спасти хотя бы часть картин и мебели, прежде чем до них доберется ненасытное пламя.

Ричард предпочел заняться спасением одушевленных объектов, которые были, по его мнению, ничуть не менее ценными, чем неодушевленные. В одной из запертых комнат он нашел трех собачек и вынес их наружу — надышавшихся дымом, с красными слезящимися глазами. Он положил собачек на траву, и в это время ему на руку легла чья-то ладонь. Подняв глаза, Ричард увидел Екатерину — она как-то очень странно смотрела на него, глаза ее округлились, губы дрожали, взгляд метался..

— Ричард, помоги мне! Пожалуйста! Очень прошу! Я только что вспомнила кое о чем, — нервно проговорила Екатерина.

— Что такое? — резко спросил Ричард.

— Царь! — взвизгнула она. — Он здесь!

И Екатерина в ужасе указала на горящее здание. Над забеленной снегом крышей поднимались густые облака дыма, одно крыло дворца полыхало, в темных окнах зловеще, словно призраки ада, плясали оранжевые отсветы огня. Пока Екатерина говорила, с треском обвалилась одна из стен — на секунду мелькнула внутренность комнаты с мебелью и висящими на оставшихся стенах картинами.

— Царь? — переспросил Ричард. — Но его же не было на обеде, он остался в Хофбурге!

— Нет, нет, — с досадой замахала руками Екатерина. — Нет! Ты просто не знаешь, и никто не знает! Он приехал сюда вслед за нами. Было устроено так, чтобы он мог пройти по потайной лестнице в тот салон — он знаком тебе… Не смотри на меня так! Помоги!

Ричарда затрясло. Опять эти интриги! Вот до чего они довели!

— Что ты сказала? — хрипло выдохнул он. — Он должен был там с кем-то встретиться? С кем?

Екатерина молчала.

— Говори!

Лицо Екатерины было ярко освещено — и Ричард прочитал на нем ответ раньше, чем она успела произнести хоть слово. Ничего не говоря, Ричард повернулся и бросился ко дворцу.

— Ричард! Ричард! Умоляю, будь осторожнее!

Он услышал этот ее отчаянный крик, но не оглянулся и не замедлил бега.

В дыму и пламени ему показалось, что он попал в преддверие ада. На секунду ослепнув и закашлявшись, он подумал было, что ему не прорваться, но затем увидел выход.

До мраморной лестницы огонь еще не добрался. Ричард бросился вверх по ступеням и дальше, вперед, по коридорам, полагаясь на свою интуицию, ища печально известный ему салон. Его спасло редкостное умение ориентироваться, и потому довольно скоро он оказался в тихой, менее роскошно обставленной части дворца, куда пожар не успел дойти.

Он бежал, пинком распахивая все попутные двери — за одной обнаружилась спальня, за другой маленькая гостиная с великолепным собранием картин Фрагонара, следом — галерея со статуями, еще несколько спален, и наконец, когда Ричард был уже близок к отчаянию, он достиг комнаты, которую узнал с первого взгляда.

Вначале ему показалось, что комната эта пуста, но тут с неведомым ему прежде ужасом он увидел распростертое на полу тело Ванды. Он подумал было, что она мертва, но, опустившись рядом с ней на колени, понял: она без сознания. Лицо было мертвенно-бледным, но тело — теплым, и сердце билось.

Ричард подхватил Ванду на руки, и в этот миг она открыла глаза. Секунду смотрела на Ричарда, затем судорожно вскрикнула:

— Ты пришел! Ты пришел! Я была уверена… что ты придешь… что спасешь меня…

Она уткнула лицо в плечо Ричарда, ее тело била крупная дрожь.

— Все хорошо, дорогая, — пробормотал он. — Я здесь, тебе больше ничто не угрожает.

— Не позволяй ему… прикасаться ко мне! Не позволяй ему… прикасаться ко мне!

В первый момент он не понял, о чем она говорит. Думал, что про пожар. Но затем заметил, что ее волосы растрепались, а одежда в беспорядке, будто Ванда с кем-то боролась… Взгляд его случайно упал на подушки — они сохраняли вмятину от лежавшего на них тела. Губы Ричарда затвердели, взгляд сделался жестоким, как у убийцы. Он привлек Ванду ближе, крепко прижал к себе:

— Тебя больше никто не тронет. Я тебе обещаю. Ты слышишь?

— Я боюсь… спаси меня!

Это был детский и вместе с тем женский крик. Очень осторожно Ричард поднялся на ноги, держа на руках Ванду, как хрупкую драгоценность.

— Нам нужно бежать отсюда, моя драгоценная, моя жемчужина! — прошептал он. — Дворец горит. Здесь опасно…

— Так вот о чем они там кричали, — прошептала в ответ Ванда. — Слава богу, что ты пришел прежде… прежде, чем…

Ее голос дрогнул, и из глаз брызнули слезы. Это были слезы облегчения, смывавшие, по крайней мере в этот момент, обуявший ее ужас.

Ванда еще несколько раз всхлипнула, а когда Ричард двинулся к двери, негромко вскрикнула:

— Опусти меня, пожалуйста, опусти!

Он опустил Ванду на пол, но не выпустил из объятий.

— Нам нужно спешить…

Она смотрела на него огромными, блестящими от слез глазами.

— Я не… понимаю, — пролепетала она. — Вначале я подумала, что это ты. Но это был… не ты. Хотя я видела тебя довольно часто и думала, что ты…

— Выброси все из головы сейчас. Сейчас не время… Я все тебе объясню, только позднее. Дворец горит, и я должен вывести тебя отсюда! Мы должны успеть, у нас мало времени! Все потом, потом, умоляю тебя!

Он хотел вновь подхватить Ванду на руки, но та попятилась от него.

— Я сама, — сказала она. — Я пойду сама, я могу идти. Так будет легче. Не нужно объяснять, как ты очутился здесь, и то, что это был… не ты… со мной… сегодня.

Ее губы задрожали, и Ричард знал, о чем она говорит. Он взял Ванду за руку и потянул за собой.

— Быстрее, — скомандовал он. — Все потом! Бежим!

Они побежали по коридору, но, достигнув парадной лестницы, увидели, что вся она окутана дымом и пламенем, и спуститься по ней невозможно.

— Здесь нам не пройти, — озадаченно буркнул Ричард.

— Может, попробуем по потайной лестнице? — предложила Ванда, но Ричард покачал головой.

— Та дверь открывается только снаружи! Вряд ли там сейчас дежурит слуга с ключом, карауля гостей!

— Но должен же быть еще какой-нибудь выход!

И они побежали по коридору в обратную стороу, ища боковую лестницу, но, когда нашли ее, обнаружилось, что она уже охвачена пламенем, которое жадно лижет ее деревянные перила…

— Придется рискнуть и попробовать выйти через главный вход, — решил Ричард. — Ты веришь мне?

Она улыбнулась, и какое-то время они стояли, глядя друг на друга так, словно им некуда было спешить, ни о чем не нужно было тревожиться — два нашедших друг друга сердца, одни в целом мире, поглощенные радостью узнавания.

— Ты знаешь, что да, — отвечала она. — Я верю тебе абсолютно…

— Я люблю тебя, — теперь он был в этом уверен. — Я люблю тебя всей душой, всем моим сердцем. До этого я никогда никого не любил.

— Я тоже люблю тебя. — Ванда подняла свои губы к его губам, а когда Ричард поцеловал ее, торжествующе засмеялась.

— Нам рано умирать, милая… Я еще не насладился тобой.

— А я тобой…

— Пойдем, я знаю, что нужно делать, — улыбнулся Ричард.

И увлек Ванду в ближайшую спальню. Здесь он сорвал с кровати одеяло и намочил его водой из кувшина для умывания — одеяло стало тяжелым и насквозь мокрым. Обмотав им свою голову, Ричард молча взял Ванду на руки и прикрыл ее другим концом одеяла. Она все поняла и закуталась поплотнее.

— Крепче держись, уткнись лицом мне в плечо и молись, молись так, как никогда еще не молилась!

Руки Ванды обвились вокруг его шеи, и Ричард почувствовал прикосновение ее губ к своей щеке. Она уткнулась лицом в его плечо, и одеяло скрыло обоих. Так Ричард двинулся вниз по лестнице — с каждым шагом дым, окутавший верхнюю площадку лестницы, постепенно начал рассеиваться. Ванда была очень легкой, почти невесомой, но Ричард шел медленно, боясь споткнуться и упасть с бесценной ношей в огонь, с треском пожиравший дорогую инкрустированную мебель и обитые гобеленом кресла.

Рассмотреть что-либо было сложно, но по тому, как колышутся языки пламени, Ричард понял, что парадные двери открыты. Нужно было лишь пройти сквозь эту огненную реку — движущуюся, сверкающую, лежащую между ним и спасением.

Итак, Ричард медленно спускался по лестнице. Он знал, что выбора у них нет — сейчас или никогда. Они наверняка были последними, кто покидал горящий дворец, так что помощи со стороны ожидать не приходилось. Им предстояло самим решить свою судьбу — спастись или погибнуть. Ричард сделал глубокий вдох, и Ванда, словно зная о том, что происходит, сильнее обхватила руками его шею.

— Господи, помоги нам! — воскликнул Ричард. Так искренне он, пожалуй, не молился еще ни разу в жизни. И окунулся в огонь. Ощутил невыносимый жар, дохнувший ему в лицо. Почувствовал острую боль в ногах, услышал, как шипит огонь, лижущий мокрое одеяло.

Дым слепил глаза, не давал дышать, но через какое-то время, борясь с удушьем, Ричард понял: они проскочили… Он ощутил прохладный ветерок, услышал хруст гравия под ногами.

Тут же его заботливо подхватили чьи-то руки, послышался многоголосый гул. Кто-то стащил с его плеч одеяло, кто-то осторожно попытался взять у него из рук Ванду, но он не выпустил ее.

— Все в порядке, — бормотал Ричард. — Я справлюсь сам.

Он отнес Ванду подальше от дома, в глубину сада, боковым зрением заметив поодаль стайку обедавших сегодня у графа гостей — они стояли на том же месте, где он их оставил, и смотрели на горящий дворец. На их бледных лицах плясали отсветы огня. Тут же теснились секретари и слуги, а еще дальше собиралась большая толпа зевак.

Желающие поглазеть на пожар ручейками подтягивались из города, привлеченные ярко озаряющим ночное небо пламенем. Но там, где спрятались Ричард и Ванда — за небольшим остроконечным кипарисом, — их не мог видеть никто, и они могли чувствовать себя в безопасности.

Ричард осторожно усадил Ванду, с непривычной для себя нежностью пригладил ладонью ее растрепавшиеся волосы. Ее руки взметнулись к разорванному, смятому лифу платья.

— Мы спасены! — торжествующе воскликнул Ричард.

— Кто ты?

Ее глаза смотрели на него строго и вопросительно.

— Я Ричард Мелтон. Я англичанин.

— Ты выдавал себя за царя?

— Да, прикидывался…

— Но почему? Зачем?

— Зачем ты работаешь на князя Клеменса Меттерниха?

Щеки Ванды вспыхнули, она прикрыла лицо ладонями.

— Ты это узнал… Значит, в этом все дело? — прошептала она. — Я такая глупая! Я должна была догадаться, что ты узнаешь!

— Любовь моя, забудь об этом. Нам есть о чем поговорить.

Она подняла на него глаза.

— Мне стыдно, — пролепетала Ванда. — Я хотела сказать тебе правду, но он не позволил мне.

— Кто не позволил — князь Меттерних?

— Да. Я обещала ему, что сделаю это для Австрии.

— Я тоже собирался рассказать тебе правду, — улыбнулся Ричард.

— Так ты не император? И не очень знатный человек?

— Ты огорчена?

— Я рада… я безумно рада!

— Любовь моя! — Ричард протянул руки, и Ванда прижалась к нему. Спрятала на секунду лицо на его груди и снова подняла, чтобы посмотреть в глаза Ричарду.

— Я люблю тебя, — прошептала она. — Это ужасно, что я говорю тебе об этом?

— Ужасно? Нет! Прекрасно! Это волшебно! Упоительно! — он засмеялся. — Повтори это еще раз, любовь моя! Моя жемчужина!

Ричард потянулся губами к губам Ванды и в этот миг заметил, что кто-то приближается к ним. Не узнать эту высокую, величественную фигуру было невозможно — так может идти только человек, привыкший носить на голове корону.

Ванда замерла в руках Ричарда, и он понял, что она тоже узнала того, кто приближался к ним. Александр подошел, остановился, и в напряженном молчании Ричард вновь ощутил прилив гнева, который охватил его при виде смятых подушек на кушетке в тайном салоне.

Он медленно сжал кулаки, посмотрел в глаза императору. После секундной паузы Александр внезапно расхохотался.

— Ричард! Мой дорогой Ричард! — воскликнул он, не имея сил сдержать смех. — Видел бы ты сейчас свою физиономию! Дружище, да она у тебя черна, как у негра!

Глава двенадцатая

Ричард почувствовал, как напряглась в его руках Ванда, с опаской глядя на приближающегося к ним царя. Теперь, когда смех императора носился эхом над пламенем, он понял, что это был у нее не страх, а гнев. Но прежде чем кто-либо из них троих успел сказать хоть слово, у Александра произошла та самая знаменитая и стремительная смена настроения. Он оборвал смех и с совершенно иным выражением лица обратился к Ванде:

— Должен принести вам свои извинения, графиня. Оставляя вас одну во дворце некоторое время назад, я и не предполагал, что это хоть в самой малой мере может оказаться для вас опасным. Я не расслышал, что кричат о пожаре, просто подумал, что все это не более чем чья-то неуместная шутка, и только возвратившись в Хофбург, узнал ужасную правду. Если бы я тогда же обнаружил, что дворец действительно охвачен огнем, я, можете не сомневаться, постарался бы спасти вас с такой же галантностью, как это сделал мой друг Ричард Мелтон.

Голос Александра звучал искренне, и Ричарду было хорошо известно, что он никогда не трусит, когда речь идет о физических действиях. Но если Ванду государь мог озадачить своими рассказами о чьих-то неуместных шутках, то Ричард прекрасно понимал, почему он не мог толком расслышать того, о чем кричали в коридоре.

Одним из тщательно охраняемых секретов при русском дворе было то, что царь Александр был совершенно глух на одно ухо. Вскоре после рождения он был отнят от своей матери императрицей Екатериной Великой, которая хотела воспитать внука в спартанском духе, дабы подготовить его к физическим нагрузкам и сделать выносливым — эти качества потребуются ему, когда он станет правителем милитаризованной империи.

В целом суровое спартанское воспитание оказало на Александра благотворное воздействие, но, желая приучить внука к грохоту орудий, Екатерина поселила его в комнате, окна которой выходили на Адмиралтейство. Так еще ребенком Александр вынужден был слушать залпы пушек Адмиралтейства, которые палили во время каждого праздника, а праздников в то время хватало с лихвой.

Хотя Александр привык к артиллерийской канонаде, мембраны его ушей оказались недостаточно прочными, чтобы постоянно выдерживать такие акустические удары, и в результате император на всю жизнь оглох на одно ухо. Но он скрывал этот физический недостаток, а при дворе, разумеется, не находилось ни одного храбреца, рискнувшего хотя бы заикнуться о глухоте государя.

— Сможете ли вы простить меня за то, что я бросил вас? — спросил Александр, обращаясь к Ванде.

Его просящая интонация, умоляющее лицо и неотразимое обаяние, неизменно действовавшее на всех окружающих, делали невозможными попытки сопротивляться, и Ванда помимо своего желания почувствовала, как начинает улетучиваться ее неприязнь к русскому государю. Ей уже представлялось невозможным, нереальным, что этот человек только что домогался ее и что спас ее от него только так своевременно начавшийся во дворце пожар.

Прежде чем Ванда успела что-то ответить, у них за спиной, со стороны дворца, раздался страшный треск — рухнула величественная галерея, украшенная статуями работы Антонио Кановы. Наблюдавшая за пожаром толпа дружно ахнула — напряженно всматривающиеся лица зевак, освещенные пламенем, делали их похожими на дикарей-людоедов.

Белый заснеженный сад, покрытые инеем голые ветки деревьев, мраморные фонтаны с замерзшей водой создавали странный, полуреальный антураж, вроде театрального задника, на фоне которого происходило действо — грандиозный пожар.

Дворец полыхал. В еще не охваченных пламенем частях здания сновали слуги, выбрасывая из окон картины и статуи. Избежав гибели в огне, многие из этих шедевров находили ее на земле — разлетались на куски упавшие на каменные плиты двора мраморные скульптуры, пропитывались грязью драгоценные полотна художников.

Несколько пехотных батальонов во главе с самим австрийским императором Францем следили за порядком и пытались сдержать распространение пламени. Но свежий ветер продолжал раздувать огонь, и уже было ясно, что один из богатейших домов в Европе обречен на полную гибель.

Не в силах более видеть эту картину, Ванда повернулась к Ричарду и снова уткнулась в его плечо.

— Графиня устала, сир, — сказал Ричард. — Вы позволите мне отвезти ее домой?

И, еще не договорив, Ричард подхватил Ванду на руки. Освещенные пламенем пожара император и Ричард пристально посмотрели друг другу в глаза. Происхождение, чины, звания — все было забыто, отброшено, остались лишь двое мужчин и разделяющая их женщина.

Лицо Александра пылало гневом, он был возмущен, он был нещадно обижен — его попытка примирения была отвергнута.

На секунду царь почувствовал злость на этого нищего англичанина, которому он помог, которого одарил своей дружбой. Но затем, словно глазами другого человека, посмотрел на себя, заглянул в свою душу. И что он там увидел? Противоречивую, полную контрастов натуру, в которой христианское смирение смешалось с гордостью, чувственность — с духовностью, доброта — с обидчивостью. Сам испугавшись того, что увидел, царь обратился к великому дару, которым, как ему хорошо было известно, он обладал, — к своей уникальной способности находить единственно правильный подход к людям, покорять сердца тех, с кем он вступал в контакт.

Губы царя изогнулись в приветливой улыбке.

— Разумеется, мой дорогой Ричард, — задушевно проговорил он. — Графиню следует увести подальше от этой ужасной разрушительной сцены. В вашем распоряжении мои личные сани, возьмите их, с моего благословения, а когда к графине возвратится способность воспринимать речь, передайте ей мои заверения в самой искренней признательности Небесам за то, что она осталась цела и невредима.

Можно ли устоять перед таким проявлением великодушия? Не обращая внимания на непреднамеренную двусмысленность, прозвучавшую из уст императора, бормоча слова благодарности, Ричард быстро вынес Ванду из сада, сквозь толпу зевак, к саням — впряженные в них встревоженные видом пожара лошади нетерпеливо ожидали своих седоков.

Осторожно уложив Ванду на удобное мягкое сиденье, Ричард сел рядом и позволил слуге накрыть их обоих тяжелым соболиным пологом — Александр привез его с собой из России.

До дома баронессы было недалеко, но ехать пришлось довольно долго — саням приходилось буквально пробираться по улицам, запруженным людьми, спешащими посмотреть на то, как горит знаменитый дворец Разумовского, где еще вчера пировали и веселились толпы гостей. К этому времени новость о пожаре уже разлетелась по всей Вене, и каждому, от самого знатного до самого незначительного горожанина, хотелось своими глазами увидеть, как превращается в прах один из красивейших домов столицы, увидеть зрелище, превосходившее в своей дикой красоте все военные парады, турниры и балы-маскарады последнего времени.

Всю дорогу Ричард прижимал к себе Ванду, но она подняла голову и заговорила только тогда, когда они оставили дворец далеко позади и углубились в паутину городских улиц, над которыми уже разгоралась бледная немощная заря.

— Ты должен покинуть меня? — прошептала она.

Ричард думал, что она спит, и потому до этого времени ехал молча. Он взял Ванду за подбородок и повернул ее лицо к себе.

— Моя дорогая, — мягко сказал он, — я буду рядом с тобой везде, где это только возможно.

— Правда?

Вопрос прозвучал так тихо, что Ричард скорее не услышал его, а прочитал по губам.

— Я люблю тебя! — сказал он. — Ты знаешь это, но тебе неизвестно мое положение. Я нищий, Ванда, я человек без родины, англичанин, который не может вернуться домой.

— Тебя изгнали?

Он кивнул, не в силах ответить на этот вопрос словами. Если ему и раньше было горько думать о том, что его объявили в Англии вне закона за преступление, которого он не совершал, то теперь вспоминать об этом было тяжко вдвойне. Ричард неожиданно представил себе Ванду в своем любимом доме, ее смех, эхом отзывающийся в пустых коридорах, топот ее маленьких ножек по широким ступеням лестницы… Сердце стеснила жалость от невозможности всего этого прямо сейчас.

Ричард немного помолчал, а затем произнес слова, которых не произносил никогда прежде в своей жизни:

— Я хочу просить тебя выйти за меня замуж. Господь знает, что я хочу этого сильнее всего, чего мог бы желать в жизни, но это невозможно…

В бледном свете зари Ричард увидел, как осветилось внутренним светом лицо Ванды, засияло… Не в силах видеть ее такой счастливой, зная, что этому нет оправдания, он отвернулся.

— У меня нет дома, — глухо проговорил он, — и потому я не имею права сделать предложение ни одной женщине.

— Но… мы же любим друг друга!

Эти слова она почти выкрикнула. Ричард резко, почти грубо повернулся к ней.

— Да, я люблю тебя, я никогда не думал, что можно так сильно любить кого-то! Когда я выносил тебя из огня, я думал, что, если мы умрем вместе, я буду рад. Намного труднее жить врозь…

— Мы не можем оставить все как есть! Нужно найти выход, мы должны его найти! — Точно такие же слова она произнесла совсем недавно, когда они искали, как им спастись из огня. Но сейчас, как оказалось, найти выход сложнее…

А ее голос был голосом юности, которая во всем мире уверена, что способна решить любую проблему, юности, которая полна надежд, которая еще не познала горечь жизни и не утратила своих иллюзий.

Ричард наклонил голову, нашел губами губы Ванды. Когда их долгий поцелуй закончился, Ванда посмотрела на него сияющими счастливыми глазами.

— Все будет хорошо, я уверена в этом! — воскликнула она с ликованием.

Ричард молча посмотрел на нее, не желая гасить ее радость.

Сани подъехали к дому баронессы. Заспанный слуга открыл дверь, и Ричард помог Ванде подняться по отдраенным песком каменным ступеням. Он собирался попрощаться с Вандой, но она крепко схватила его за руку.

— Пойдем.

Он не мог устоять перед ее умоляющим взглядом и вошел в дом вместе с нею. Слуги суетились, разжигая огонь в маленькой гостиной рядом со столовой, мажордом известил их, что через несколько минут будет готов завтрак.

— Мне нужно сообщить баронессе, что я дома, — сказала Ванда. — Можешь подождать, пока я вернусь?

И вновь Ричард подумал, что не способен отказать ее просьбе.

— Я буду ждать, — ответил он.

Ванда улыбнулась и легко, словно на крыльях, взбежала вверх по лестнице. Ричард приказал принести горячей воды, посмотрел на себя в зеркало и понял, почему Александр рассмеялся, глядя на него. Лицо было черно от сажи, волосы спутались, галстук превратился в грязную мятую тряпицу.

Слуги баронессы Валузен сегодня, пока еще не рассвело, наглядно продемонстрировали, что готовы к любым неожиданностям, поэтому, когда Ричард спустя двадцать минут возвратился в гостиную, он был побрит, умыт, в выстиранном, выглаженном, без единой морщинки галстуке, с перебинтованными ожогами на ногах.

Завтрак был готов, но Ванды не было, однако вскоре появилась и она, как раз в ту минуту, когда Ричард уже подумывал о том, чтобы в одиночку налить себе дымящегося шоколада и заглянуть в одно из покрытых серебряной крышкой блюд с горячими закусками.

Ванда успела сменить вечернее платье на белое муслиновое, вымытые расчесанные рыже-золотые волосы ее свободно падали на плечи, лицо светилось счастьем, ярко блестели на нем огромные голубые глаза.

Она была такой юной, такой свежей, такой почти неземной, что Ричард на минуту забыл обо всех проблемах, забыл обо всем, помня лишь о своей любви. Он раскинул руки, и Ванда легко впорхнула в его объятия.

— Я начал бояться, что ты испарилась, — прошептал он ей в ухо, отодвинув прядь золотых волос. — Думал, не приснилось ли мне все, что было.

— Разве сон бывает таким вкусным? — спросила Ванда, прижимаясь губами к губам Ричарда.

Ричард ощутил во время поцелуя дрожь, но не от страха, а от неожиданно охватившего их обоих, не требовавшего никаких слов восторга. Сам воздух вокруг них был, казалось, пронизан ощущением счастья, радость светилась у них в глазах.

— Скажи мне, что любишь меня! — настойчиво попросил Ричард.

— Я всегда знала, что такой и только такой должна быть любовь, — ответила Ванда.

Ричард взял ее за руки, поднял к своим губам и поцеловал каждый пальчик, а затем… а затем Ванда со смехом подтолкнула его к столу.

— Ты, наверное, проголодался, — сказала она. — Ночь была такой длинной!

Они уселись рядом, и Ричард ел левой рукой, ибо правой обнимал Ванду.

— Баронесса проснулась, — сказала Ванда, когда в столовую вошли слуги. — Я рассказала ей о том, что случилось. После завтрака она хочет видеть тебя.

Ричард попытался заставить себя вспомнить о своем унизительном положении, своей бедности, незавидной репутации, но мог думать только о Ванде, ее теплых пальчиках, сияющих глазах, нежных губах. Он слабо понимал, что именно он сейчас ест и пьет, но знал лишь, что это самый лучший завтрак в его жизни.

Позднее, поднимаясь по лестнице вместе с Вандой к комнате баронессы, он спрашивал себя, где ему найти слова, чтобы объяснить баронессе или Ванде, что любовь между ними с самого начала была предопределена свыше.

На верхней площадке лестницы Ванда приостановилась.

— Не бойся ее, — негромко сказала она. — Я тоже поначалу боялась, но теперь знаю, какая она мягкая и одинокая. Она остра на язык, но это только для того, чтобы никому не вздумалось жалеть ее. Она очень добра ко мне.

— Разве может кто-нибудь относиться к тебе иначе?

Ванда посмотрела в сторону, лицо ее помрачнело.

— Я подвела князя, — сказала она.

— Князя Меттерниха? — уточнил Ричард. — Он не имел права заставлять тебя шпионить.

— Но это на благо Австрии, — поправила его Ванда.

— Да хоть бы ради блага Небес, мне все равно, — огрызнулся Ричард. — Это было возмутительно с его стороны — требовать от тебя согласия на такую подлость.

— Князь был в отчаянии, — слабым голосом отвечала Ванда. — Так он сказал мне. Поскольку меня еще никто не знал в Вене — я только что приехала, — князь решил, что я смогу добиться успеха там, где не удалось ему самому. Это, как ты видишь, была напрасная надежда, и я не смогла помочь князю.

— Хорошенькое дело, — недовольно фыркнул Ричард. — При встрече непременно скажу князю Меттерниху, что я думаю о нем и его махинациях!

— Нет, нет! Я не хочу, чтобы ты враждовал с ним! — поспешно воскликнула Ванда.

Ричард поджал губы.

— Мы отправимся к нему вместе, — сказал он. — Я не хочу, чтобы ты боялась ни этого человека, ни кого-либо другого.

— Я не боюсь его, правда, — ответила Ванда, — но я рада была услышать от тебя, что мы отправимся к князю или еще кому-либо… вместе!

Когда она так говорила, Ричард ничего не мог поделать с собой, кроме как раскрыть ей свои объятия и начать целовать ее, беззвучно повторяя в сердце ее последнее слово: «Вместе… вместе!»

Правда, этот их план был обречен на провал. Князь Меттерних решил воспользоваться наступившим на конгрессе затишьем в переговорах, чтобы взять себе передышку. Он держал свои передвижения в тайне, зная, что известие о его отъезде вызовет бурю протеста у всех австрийцев, включая императора Франца.

Меттерних так долго находился в напряжении, что чувствовал: без этих нескольких дней отдыха он сможет потерять все те немногие преимущества, завоеванные им на конгрессе упорством, решимостью, стойкостью, умением преодолевать любые препятствия.

Впрочем, опустошил князя не только конгресс. Напряженная жизнь продолжалась у Меттерниха с самого начала кампании против Наполеона. День за днем князь проводил в седле, продвигаясь вместе с наступающей армией. Без отдыха, без передышки он включился после похода в переговоры, которые велись в Париже, Лондоне и вот теперь в Вене.

Светская жизнь с ее приемами и балами, раздражение, вызванное упрямством русского императора, интригами коварного Талейрана, борьба с оппозицией других государственных мужей — все это требовало огромных затрат нервной энергии. Кроме того, Меттерниха вновь начал беспокоить его левый, застуженный во время походов глаз. В последнее время князь даже начал сутулиться. Он знал, что если сейчас не отдохнет, то свалится, а больной человек не может ни служить своей стране, ни соответствовать личным амбициям. И даже верная Элеонора ничем не могла ему помочь в эти дни — она сохраняла тактичное невмешательство в его нынешние дела, прекрасно понимая, в чем Меттерних ни минуты не сомневался, что душа и мысли его отданы не только политике, но и новой любви. И был благодарен этой редкостной женщине, хотя, как он знал наверняка, одной благодарности ей было мало, она любила его, но он ничего не мог изменить в их отношениях, равно как и в своей натуре.

Окончательное решение ему помогла принять Юлия. Граф Сечени, отец Софии Жичи, владел поместьем возле Винер-Нойштадта — Юлия уверяла, что это идеальное место для отдыха. Граф подтвердил, что будет счастлив в любое время видеть князя, и, самое главное, Юлия была готова отправиться вместе с ним.

Когда она объявила об этом, Меттерних промолчал, но по выражению его лица, по тому, как загорелись его глаза, Юлия поняла, что он очень рад, и поняла также, чего ожидает он от их совместного путешествия — это был безмолвно заданный вопрос, и Юлия решила ответить на него вслух.

— Да, я поеду с тобой, — подтвердила она, — но как твоя нянька, помощница, может быть, секретарша. Я буду ухаживать за тобой, а ты должен обещать, что станешь меня слушаться.

— Разве я когда-нибудь вел себя иначе? — спросил князь, сжимая пальцами пальцы Юлии, и она знала, что он страдает, потому что она держит его на расстоянии вытянутой руки, ожидая его клятвы в верности, ожидая того, что она считала подходящим и наилучшим моментом для завершающего аккорда их любовных отношений.

Юлия нежно смотрела на осунувшееся лицо Меттерниха. Под его глазами залегли темные тени.

— Ты должен набраться сил, мой дорогой, — сказала Юлия, и Меттерниху оставалось лишь согласиться с ее словами.

Спустя пару дней они покинули занесенную снегом столицу и двинулись к югу. За окнами кареты проплывали деревушки, отдельно стоящие фермы, густые леса и покрытые серебряным льдом реки. Князь уже забыл о том, какой красивой и мирной может быть его родная Австрия.

Ему был необходим покой, и он с самой их первой встречи знал, чувствовал, что этот желанный покой ему может принести именно Юлия Жичи. Всего лишь несколько часов он сегодня провел рядом с Юлией, но уже чувствовал прилив сил и энергии.

Достигнув Винер-Нойштадта, они пересели в открытые сани, и кучер-венгр накрыл их теплой лисьей попоной. Солнце ласкало их лица, морозный воздух пьянил.

Лошади начали подниматься по белой дороге, ведущей в горы. Венские интриги и сплетни, вся столичная толчея остались где-то далеко, в каком-то ином мире. Здесь же царила тишина, висевшая над ближними холмами и дальними горными вершинами, сверкающими ледяными шапками в ярко-синем зимнем небе. Здесь царил покой, рождавший странное чувство, словно ты родился заново, явившись в этот чистый, нетронутый мир.

Наконец они добрались до поместья графа Сечени, расположенного возле озера Носдель, славного тем, что вода из него иногда уходит на годы и целые десятилетия, а затем удивительным образом вновь появляется и заполняет его. В последнее столетие вода исчезала на такое длительное время, что крестьяне распахали дно озера под поля и даже построили здесь дома. А потом вода вернулась.

Сейчас поверхность озера была скована сверкающим льдом, по которому неслись сани. Звенели серебряные колокольчики на конской сбруе, посвистывал в воздухе кнут кучера, и Меттерниху подумалось вдруг о том, как хорошо было бы им с Юлией исчезнуть, испариться без следа, словно вода в Носделе, не оставив после себя ничего, кроме воспоминаний об их любви.

Вдали показался охотничий домик — одноэтажный, крепкий, стоящий посередине большого двора. У крыльца их встретил граф, он провел гостей в большую уютную гостиную, где в открытом камине потрескивали поленья, а по углам виднелись изразцовые голландские печи, от которых растекались волны тепла. Занавески еще не были опущены. Меттерних подошел к окну и остановился, любуясь видом гор и долин — заснеженных, молчаливых, завораживающих дикой своей красотой…

Начинало смеркаться. Белые поля вокруг были усеяны выводками куропаток — на фоне снега птицы казались крупнее, чем были на самом деле.

— Покой, покой! Как здесь тихо, — пробормотал князь, а затем неожиданно вспомнил Вену — что-то там происходит в его отсутствие, вдруг возникла какая-нибудь критическая ситуация и некому справиться с ней?

Но эту мысль прогнала прочь Юлия — она подошла к нему, притронулась к его руке, улыбнулась. Граф отобедал вместе с ними, но потом, сообщив, что у него есть дела в другой части поместья, оставил их одних.

— Надеюсь, вы не будете чувствовать себя одиноко, — сказал он, лукаво улыбнувшись.

Когда он уехал, Меттерних и Юлия какое-то время посидели возле камина.

— Пора ложиться спать, — сказала наконец Юлия. — День у нас был долгим, и ты наверняка устал больше, чем тебе кажется. Завтра у меня будет что показать тебе. Я люблю это место и всегда чувствую себя здесь счастливой.

— А мне казалось, что до нашей встречи с тобой я забыл, что такое быть счастливым, — отозвался князь, не сводя глаз с огня.

— Ты слишком много работаешь, дорогой.

— Я люблю то, что я делаю, — отвечал Меттерних, и то было правдой. — Однако не стану притворяться, для меня быть с тобой сейчас — это быть в раю.

Он раскрыл руки, и Юлия пришла в его объятия, прижалась к груди, но, когда он хотел поцеловать ее в губы, она отвернула голову.

— Ложись спать, мой дорогой, — умоляюще сказала она. — Оставим все до завтра.

Князь подчинился, поскольку в самом деле чувствовал себя изможденным, но, оставшись в спальне один, вновь невольно вернулся мыслями к тому, что происходит сейчас на конгрессе. Незаметно для себя он принялся живо представлять себе змеиную улыбку и лукавый взгляд Талейрана, холодную отстраненность Каслри — тепла в нем было не больше, чем в глыбе льда. Мысленно Меттерних слышал истеричный голос русского императора, в тысячный раз спорившего с ним по польскому вопросу. Князь все больше раздражался, вспоминая о глупости прусского короля Фридриха и фиглярстве испанского посла, пытавшегося утвердить величие своей страны с помощью демонстративного отказа согласиться с кем— или чем-либо.

Неожиданно Меттерних вспомнил, где он сейчас. В горах, с Юлией Жичи, в заснеженном мире, затерянном вдали от всего и от всех…

Он встал с кровати, накинул тяжелый парчовый халат, вышел из комнаты и поспешил по коридору к спальне Юлии. Постучал, едва ли рассчитывая на то, что ему ответят, — он думал, что Юлия уже спит. Но он услышал из-за двери ласковый голос, приглашавший его войти, открыл дверь и увидел, что Юлия сидит в постели, обложившись кружевными подушками, освещенная светом трех свечей, зажженных в стоящем на ночном столике подсвечнике.

— Я думал, ты уже спишь…

В ответ она улыбнулась и покачала головой.

— Я устала и в то же время возбуждена нашей поездкой и решила почитать на сон грядущий.

Князь Меттерних присел на краешек ее постели.

— Я тоже не мог уснуть, — сказал он. — Мою голову заполнили мысли о мировых проблемах.

Юлия протянула руку, взяла в нее ладонь Меттерниха.

— Ты должен отбросить эти мысли, — мягко проговорила она. — Чем меньше ты станешь думать о конгрессе здесь, тем острее будет твой ум, когда ты возвратишься. Это условие — единственное, чем можно оправдать твой отъезд из Вены.

— Но это не единственная причина моего отъезда, — напомнил он.

— Есть другие?

— Одна и главная: я хотел остаться наедине с тобой, самой очаровательной женщиной, какую я когда-либо встречал, лучшей спутницей в мире.

Она улыбнулась. Их глаза встретились, и во взгляде Юлии князь прочитал любовь и нежность. Меттерних был достаточно умудренным жизнью любовником, чтобы знать: сейчас, после утомительной дороги, не тот момент, чтобы попытаться разжечь огонь страсти.

Он сидел, глядя на то, как спадают на обнаженные белоснежные плечи Юлии тяжелые локоны ее темных волос — она напоминала ему сейчас икону Мадонны, висящую в венском соборе Святого Стефана.

— О чем ты думаешь? — спросил он.

— О тебе, — ответила Юлия. — В последние дни я редко думаю о чем-то другом.

— Ты действительно любишь меня?

— Ты знаешь, что да. Люблю тебя так сильно, что, кажется, во всем мире для меня нет ничего, кроме этой любви. Я твоя — вся твоя.

Если бы князь был менее опытным или чувствительным, он после этих слов потянулся бы к Юлии, но сейчас возникшая между ними связь не требовала физического выражения, достаточно было ощущения духовной близости. Юлия была права, они принадлежали друг другу, и каждый был частью другого.

Меттерних долго сидел, наслаждаясь нежностью, которую излучала Юлия, нежностью, которая уносила прочь все его мысли и заботы, затруднения и проблемы. Спустя полчаса, погрузившись в чудесное состояние полного покоя, князь наклонился, чтобы поцеловать Юлию и пожелать ей доброй ночи.

На мгновение его губы прижались к ее мягким горячим губам.

— Спокойной ночи, мой дорогой, — прошептала она.

Секунду князь раздумывал, не раздуть ли пламя страсти из только что зароненной Юлией искры, но понял, что слишком устал и ему действительно необходимо выспаться.

— Доброй ночи, моя несравненная, моя обожаемая и любимая.

Он наклонился и поцеловал грудь Юлии, гордо поднимавшуюся под туго обтягивавшим ее мягким кружевом ночной сорочки. Вздохнув напоследок, князь встал, не оглядываясь, вышел из спальни и прикрыл за собой дверь.

В своей спальне он лег в постель и сразу начал погружаться в сон, словно в волны теплого моря. Все мысли были отброшены, дыхание стало глубоким и ровным, и Меттерних уснул, чтобы проснуться только завтра поздно утром.

Глава тринадцатая

— Ричард Мелтон! Мне кажется, я слышал это имя…

— Это не слишком удивительно. Я ожидал аудиенции вашего сиятельства целых шесть дней.

Князь Талейран пожал плечами.

— Я очень занят, молодой человек, и… весьма популярен.

Произнося последнее слово, он криво усмехнулся — его толстые губы разошлись, обнажая гнилые потемневшие зубы.

В спальне, куда провели Ричарда для беседы, Талейран был не один. Картина, открывшаяся глазам Мелтона в этой большой, красиво обставленной, залитой утренним солнцем комнате, впечатление производила по меньшей мере странное. Два парикмахера хлопотали над прической его сиятельства, слуга поливал уксусом его хромую ногу — эта детская травма колена, реальная или мнимая, не позволила ему в далекие годы юности поступить на военную службу, и родители приготовили ему стезю священнослужителя, так что в свое время он даже был рукоположён в священники. Но перевесило интриганство: он стал агентом церкви при дворе и, как лицо духовное, сильно продвинулся в делах политических и финансовых, прежде чем стал министром иностранных дел Франции, оставив в стороне клерикальные перспективы и начав получать взятки от враждебных Франции государств. Его имя стало почти нарицательным для обозначения хитрости, ловкости и беспринципности. Ричард все это знал, однако надеялся на благополучный исход того, зачем он сюда пришел.

Дворец Кауниц видал многих странных гостей, но ни один из них не мог бы сравниться с человеком по имени Шарль-Морис де Талейран-Перигор, герцог Беневентский. История его запомнила просто как Талейрана. Долгий и путаный путь, каким прошел в политике Талейран, успев по ходу дела поднатореть в вопросах недвижимости в Североамериканских Соединенных Штатах, привел его в Вену в качестве министра иностранных дел в правительстве, созданном только что занявшим престол Людовиком XVIII, в правительстве проигравшей войну страны.

На конгресс Талейран прибыл в сопровождении только личного повара, двух слуг, двух лакеев и собственного музыканта, не считая троих помощников, и с самого первого дня его салон стал центром яростной оппозиции всем принятым до того момента решениям: появление Талейрана на конгрессе не сулило покорности и смирения Франции. Первая задача герцога Беневентского, Талейрана, состояла в том, чтобы добиться от держав-победительниц равного права для Франции в решении послевоенных вопросов. А ведь Австрия, Пруссия и Россия договорились, что они сначала поделят между собой Польшу, Италию и Германию, а уж потом пустят Францию к оставшемуся европейскому пирогу собирать крошки. Но не тут-то было! Явился Талейран и уселся между Меттернихом и Каслри! И сразу отмел все предварительные решения, уверенно дезавуировав из всех готовящихся документов слово «союзник»: «Разве война еще продолжается? Тогда я здесь лишний…» Удар был нанесен точно. И страсти закипели. Сильные мира сего готовы были разорвать друг друга в клочья. Но при этом они поодиночке и сообща давили второстепенных королей, принцев, князей и герцогов, и Талейран стал их защитником. Он выступал от имени Испании, Португалии, Швеции, германских княжеств, настаивал на их непосредственном участии в работе конгресса. Активность Талейрана увенчалась тем, что он стал, по сути, руководящим центром конгресса, добившись, что «комитет четырех» (Англия, Австрия, Россия, Пруссия) стал «комитетом пяти».

Да, Талейран искусно собирал вокруг себя недовольных, потчевал их своей мудростью, демонстрировал им свое блистательное мастерство в искусстве дипломатии. Он добивался осложнения отношений, с одной стороны, между Англией и Австрией, с другой — между Россией и Пруссией.

Глядя на Ричарда маленькими, глубоко посаженными серыми невыразительными глазками, князь бесцеремонно изучал стоявшего перед ним англичанина.

— Чего вы от меня ждете? — надменно спросил он, поворачивая голову так, чтобы парикмахеру было удобнее.

— Должности в Париже, ваше сиятельство, — напрямик отвечал Ричард, не прибегая к пространным предисловиям и не имея цели суетливо добиваться расположения его сиятельства, прежде чем сформулирует просьбу. Сейчас было дорого время, да Ричард и не был мастером славословия, хоть бы и из благих побуждений.

— Почему я должен вам ее дать? — сухо осведомился Талейран, вытягивая ногу, чтобы ему ее вытерли.

— Мой отец, которого вы, возможно, припомните, лорд Джон Мелтон, много лет был английским послом в Париже. Полагаю, что вы также хотя бы раз посещали в Лондоне моего покойного дядю, третьего маркиза Гленкаррона.

— Да, да, припоминаю обоих. Ваш отец умер?

— Да, пять лет назад. — Ричард опустил на секунду глаза. — Со времени его отъезда из Парижа прошло пятнадцать лет, но, я надеюсь, многие парижские друзья все еще помнят его.

— У некоторых людей долгая память, — уклончиво констатировал князь избитую истину с видом ее первооткрывателя. — Но почему непременно Париж?

— Дело в том, ваше сиятельство, что я не могу вернуться в Англию…

Француз удивленно приподнял бровь.

— В самом деле? Вас выслали?

— Да, ваше сиятельство.

— Причина?

— Дуэль, ваше сиятельство.

Князь вытянул губы трубочкой.

— Где вы остановились в Вене?

— В Хофбурге. Я гость его императорского величества царя России.

— Так-так… — Талейран пожевал губами, прищурился. Ричард стоял перед ним, опустив руки вдоль тела, не шевелясь. — Значит… Значит, вы человек из его лагеря? — подытожил Талейран свои непродолжительные и, надо сказать, незамысловатые раздумья.

— Царь проявил ко мне доброжелательность, — натянуто признал Ричард неоспоримый факт. — Что же касается конгресса и политических интриг на нем… лично меня это все не интересует. Я просто частное лицо и должен решить свои житейские проблемы. Потому я к вам и обратился. Этим я никак не наношу урона ни своей стране, ни той, в которой желал бы жить.

— Но если царь покровительствует вам здесь, почему бы ему не предложить вам должность в Санкт-Петербурге? — усмехнулся Талейран и любовно погладил рукой колено, обтянутое полотенцем.

— Я предпочел бы Париж, ваше сиятельство.

— Хм… Париж — город не для всех, — холодно и с явным подтекстом отвечал Талейран, не снимая широкой ладони с колена. — Просто так его не возьмешь… — Эти слова он произносил словно бы для себя, в ответ на какие-то свои мысли. — Боюсь, ничем не могу быть вам полезен… — Он посмотрел на Ричарда без всякого выражения, сквозь него, будто перед ним стояла раскрашенная картонка, изображающая человеческую фигуру.

Скрипнув зубами, Ричард сдержанно поклонился. Что он еще мог сделать в ответ на отказ? Ничего другого он и не ожидал с той самой секунды, как только увидел перед собой лицо этого властелина над слабыми, простодушными и ущербными. Абсурдно было надеяться, что этот человек, предававший всех, кому когда-либо он служил, вдруг совершит добрый поступок, из которого не сможет извлечь для себя сиюминутной выгоды.

Подавив желание сказать Талейрану что-нибудь едкое, Ричард молча пошел к двери. Отец часто рассказывал ему о том, как, будучи послом в Париже, он помогал Талейрану в самые критические моменты его карьеры деньгами. Пожалуй, француз подтвердил сейчас, что на самом деле у большинства людей память короткая.

В приемной, когда Ричард вернулся туда ни с чем, аудиенции ожидала целая толпа посетителей. С утомленными лицами, они держались подчеркнуто безразлично, как держался и Ричард, дожидаясь своей очереди. Один из сидевших, когда Ричард проходил мимо, поднялся и пошел вместе с ним — вероятно, поняв, что сегодня до него очередь не дойдет.

— Удачно? — спросил он, когда они начали спускаться по широкой мраморной лестнице с позолоченными перилами.

Мужчина был средних лет, с лицом обветренным и суровым — должно быть, решил Ричард, старый вояка, побывавший в трудных походах.

— Куда там… — с горечью отвечал он. Что ему было скрывать?

— Ничего удивительного, — вздохнул его нечаянный спутник. — Талейран скорее удавится, чем поможет. Я был как-то свидетелем, как император Наполеон при всем дворе обозвал его куском дерьма в шелковой обертке… Прав был император, прав… Князь с тех пор ничуть не изменился.

Ричард рассмеялся. Однако оценка Наполеона хоть и была справедливой и хлесткой, утешением была слишком слабым. Безумием было надеяться, что Талейран проявит широту души и в связи с тем, что когда-то Мелтон-старший помог ему, предложит его сыну-изгнаннику какую-нибудь должность в Париже. Пусть незначительную, но должность — и неважно, с какими деньгами. Без должности и легализации своего положения Ричард не смел просить Ванду принять его руку и сердце. Разве может он сделать ей предложение, не имея никаких перспектив, не зная даже, куда он поедет из Вены, когда конгресс закончит работу — когда-то ведь это все же произойдет? — и покровительствующий ему Александр отбудет в Россию, засыпанную по маковки церквей снегами…

После той ночи во дворце Разумовского Ричард перебрался из Хофбурга в дом баронессы, где жила Ванда, и теперь каждый вечер они втроем предавались негромкой уютной беседе, строили планы, судили-рядили, как мысленно называл это Ричард, вспоминая еще одно бабушкино выражение, но всегда приходили к общему мнению: люди не могут жить без крыши над головой.

Тогда-то Ричарду и пришла в голову шальная мысль явиться в приемную к Талейрану и бухнуть ему с порога: возьмите меня в Париж! Приблизительно так он и сделал, поделившись перед тем с баронессой и Вандой этим намерением. И вот он исполнил его — и теперь оказался на том же месте, что и в самую первую ночь, когда он привез к баронессе спасенную из огня Ванду и рассказал им всю правду о том, кто он такой.

— Но мы любим друг друга! — выдвигала Ванда единственный аргумент во всех их разговорах.

— Одной любовью сыт не будешь, — возражала ей баронесса. — Любовь не разожжешь в камине, чтобы согреться, и на нее не купишь мужу новый костюм, когда старый истреплется.

— Так что же нам делать? — подпирала кулачками щеки Ванда, и на ее глаза наворачивались слезы.

Отчаяние, дрожащие мягкие губы, затаившийся в голубых глазах страх — все это заставляло Ричарда держаться увереннее, чем он на самом деле себя ощущал.

— Я что-нибудь придумаю, — обещал он, стараясь придать голосу твердость. — Верь мне, я клянусь, что не подведу тебя.

Так легко возвращались после этих слов краска на ее щеки, радость в ее глаза, но, оставшись один, Ричард ломал голову, размышляя: что же делать, что делать, как оправдать надежды его маленькой доверчивой девочки?.. Что же делать? Что делать? Что?

Беспечно крутясь среди прожигателей жизни, трудно поверить, что есть нищета, грязь и голод, и они могут поджидать каждого за любым углом, любым поворотом событий. Сам он подошел к этой черте так близко, что свою бездомность почти чувствовал кожей. И такой он не один на конгрессе.

Ричард слышал, что многие знатные дамы стремились попасть на это многолюдное сборище потому, что это последняя возможность для них оказаться в свете, блеснуть на банкетах и приемах взятыми напрокат у наследников фамильными бриллиантами, чтобы затем отправиться спать по своим чердакам и голодать до следующего «блистательного» выхода в общество.

Теперь, думая о собственном положении, Ричард легко мог поверить этому, как и многому другому. Он до сих пор не говорил Ванде или баронессе, почему у него нет возможности обратиться к русскому царю, который, казалось, мог стать наиболее вероятным его покровителем, но полагал, что обе они считают главной преградой для этого Екатерину.

Ее он видел издали на балу, где был с баронессой и Вандой, — княгиня улыбалась ему издали, но Ричард не мог подойти к ней, чтобы поговорить с глазу на глаз. Теперь, когда конфликт остался в не слишком отдаленном, но прошлом, он начал о нем забывать. Он надеялся, что и Ванда успела стереть из памяти ужасные воспоминания о происшедшем с нею во дворце Разумовского. Счастье, какое она испытывала теперь, обретя любовь и любимого, пересиливало все иные невзгоды, и она, ведомая интуитивной женской мудростью, отодвигала от себя омрачающие это счастье события — он это чувствовал. Поверить, что они с Ричардом могут разлучиться, она не могла. Но баронесса… Своими речами — вполне справедливыми — она добавляла ему страданий.

— Я полагаю, вы должны знать, что лишили Ванду перспектив на выгодное замужество, — с упреком сказала ему однажды баронесса. — Было как минимум двое подходящих молодых людей, которые очень интересовались Вандой, но теперь она просто не замечает их и холодно им отказывает, когда те пытаются пригласить ее на танец.

— Рад это слышать. Вы меня проклинаете? — с вежливой улыбкой спросил Ричард. Но он понял тревогу старой женщины, доживающей свой век в одиночестве. Да и Ванда стала ей почти как родная дочь.

Баронесса посмотрела на него и тоже ему улыбнулась.

— Я уже говорила вам и повторяю теперь: любовь — это своего рода безумие, но, боже, как мне хотелось бы снова стать молодой и лишенной разума… Пока не обжегся — ты свободен, ты веришь только в светлые силы, тебе незнакомы страхи о будущем… Как же это прекрасно…

Ричард искренне испытывал все большую привязанность к старой даме. Как и Ванда, он понял, что язвительный ум и острый язычок баронессы — это всего лишь оружие, помогающее ей забыть о том, что ее красота давно увяла, а те мужчины, что любили ее когда-то, либо умерли, либо сами состарились.

— Иногда я вспоминаю, что тоже когда-нибудь стану старухой, — шепнула ему как-то Ванда, — но, когда думаю о годах, что ждут меня впереди, я знаю, что, если со мной не будет тебя или хотя бы воспоминаний о тебе, я предпочла бы умереть прямо сейчас, пока я счастлива в твоих объятиях.

Он поцеловал Ванду — нежно, горячо, словно прощаясь… Но он не мыслил о расставании. Он жил с ощущением, что их любовь — вечна, нетленна, а сами они будут вместе всегда, неразлучно.

— Я люблю тебя, Ричард, — оторвавшись от его губ, прошептала Ванда. — Я мечтаю, как буду готовить тебе обед, штопать носки и, если даст Господь, рожу тебе сыновей…

Она покраснела, произнося последнюю фразу, и уткнула лицо ему в шею. А он крепче прижал ее к себе, почувствовав в сердце холодный укол. Моментами такая вот детская непосредственность Ванды разрушает его последнюю надежду на то, что они когда-нибудь смогут соединить свои судьбы! Как может он бездумно взять на себя ответственность не только за жену, но и за всю их семью? Если бы они были в Англии, он, пожалуй, мог бы рискнуть. У него были друзья, на которых всегда можно положиться, у них с Вандой была бы, по крайней мере, крыша над головой и няня, которую он мог бы на свои деньги нанять для детей.

Но здесь, в Европе, у них не было ничего — лишь несколько покровителей, число которых стремительно уменьшалось, да преданный Гарри. Несмотря на отчаяние, Ричард улыбнулся, подумав о Гарри, когда пробирался по грязным, засыпанным мокрым снегом улицам Вены, возвращаясь от Талейрана.

Гарри, который всегда недолюбливал женщин и называл любовниц Ричарда не иначе как командирскими мочалками, неожиданно и беззаветно полюбил Ванду. Она весело смеялась, слушая Гарри, растопила его сердце тем, что охотно выслушивала его бесконечные истории и, как и Ричард, находила его чувство юмора особенным и неподражаемым.

— Он прямо-таки пригвождает каждого! — не раз говорила она, вытирая выступившие от смеха слезы, пересказывая баронессе или Ричарду очередное замечание Гарри, отпущенное им в адрес кого-нибудь из их общих знакомых.

— Совершенно не умеет держать себя в рамках приличия! — сердито отвечала на то баронесса, однако в ее глазах при этом плясали веселые огоньки. — Ох, не хотела бы я иметь такого слугу… Домашний тиран без всяких ограничителей и понимания о дозволенном и недозволенном…

— Я тоже не хотел бы иметь такого слугу, — с готовностью соглашался Ричард. — Но Гарри мне не слуга, он мой лучший друг.

В любом случае сомнений не было: если бы Ричард и Ванда смогли пожениться, Гарри охотно бы взял на себя обязанности повара, домашней прислуги и, если понадобится, няньки и выполнял их с тою же преданностью, не перестав демонстрировать острый ум и остроту языка. Только зачем тебе такой вот слуга, если у тебя нет своего дома, горестно укусил себя Ричард за больное место…

И вздохнул, продолжая месить ногами снежную кашу с завистью к тем, кто пролетал мимо в каретах или санях. А мог бы и он катить сейчас в таком экипаже, если бы остался в Хофбурге в качестве одного из почетных гостей императора.

К дому баронессы Ричард добрался ближе к обеду; Ванда уже ждала его. Она сразу же догадалась по выражению его лица, что свидание с Талейраном закончилось крахом, и не стала задавать глупых вопросов, просто подошла и обвила руками его шею.

Ричард был так расстроен, что в первую секунду даже не ответил на нежность Ванды, но потом спохватился, прижал ее к себе, поцеловал.

— Найдем еще что-нибудь. Обязательно найдем, — прошептала Ванда, хотя он так и не проронил ни слова.

— Глупо было тешить тебя пустыми надеждами, — грустно ответил Ричард.

— Не стоит терять надежду из-за одной маленькой неудачи, — ответила Ванда.

В ее голосе прозвучала такая решимость, словно она повзрослела за эти несколько дней. Любовь сделала ее более зрелой, и Ричарду на секунду стало жаль, что Ванда больше не та наивная восторженная девочка, которую он встретил тогда на маскараде. Но только на секунду. Теперь он знал, что рядом с ним женщина, о какой он мечтал, женщина, на которую он может положиться, как на самого себя, не очередная любовница, но спутница на всю жизнь.

— Я люблю тебя, — прошептал он, и Ванда улыбнулась ему в ответ, и все невзгоды улетели прочь и были забыты в эти минуты.

— Мы с баронессой ездили на виллу Реннвег, — доложила Ванда. — Князь Меттерних сегодня должен вернуться, и завтра мы сможем увидеться с ним.

— Как мне к этому относиться? Радоваться? Быть в напряжении? — со вздохом спросил Ричард.

— Даже не знаю, — ответила Ванда. — Иногда мне кажется, что он поймет, когда я скажу, что мы любим друг друга, иногда думаю, что рассердится, потому что я подвела его. Я ведь давала ему обещание ни в кого не влюбляться…

Она подняла руку и прижала палец к губам Ричарда.

— Нет, не говори, что ты думаешь обо всем этом, — попросила она. — Я знаю, тебе не нравится задание, которое поручил мне князь Меттерних, но вспомни, если бы он не попросил меня помочь ему, я не попала бы на бал-маскарад, и мы с тобой могли никогда не встретиться. Это, как я уже говорила тебе, дорогой, Судьба.

— Да, это Судьба, — согласился Ричард, целуя ее пальцы. — Но теперь Судьба должна сделать следующий ход и помочь мне найти способ нас обеспечить.

— Я должна молить бога об этом, — серьезно ответила Ванда. — Надеюсь, мои мольбы не останутся неуслышанными.

Он снова крепко обнял ее, но тут их позвали обедать, и они отправились в столовую вместе, и их лица светились таким счастьем, что баронесса опять испустила томительный вздох по своей давно прошедшей юности.

Вечером баронесса взяла Ванду с собой на прием, куда не был приглашен Ричард, и, поскольку одиночество усугубляло его тяжкие думы, он решил развеять их верховой прогулкой по Пратеру, надеясь при этом встретить кого-нибудь, кто мог бы оказаться полезен в сложившейся ситуации.

Но хотя переговорил он со многими, а еще больше перецеловал ручек, раскланялся с несколькими государями, вечер оказался потраченным впустую. Вскоре он устал сыпать любезностями и свернул в сторону от запруженного людьми Пратера. Выехав за город, он пустил лошадь прямиком к лесу.

Здесь Ричард отпустил поводья, предоставив лошади самостоятельно выбирать путь, и долго скакал по заснеженным тропинкам мимо голых деревьев и возвратился домой уже в сумерках. Въезжая в город, он чувствовал себя освеженным и ободренным, предвкушая, как они с Вандой проведут остаток вечера дома, вдвоем…

Сумерки опустились над крышами домов, на небе зажглись первые вечерние звезды. Ричард поймал себя на том, что насвистывает какой-то мотив, и узнал его. Это была мелодия вальса, который они с Вандой танцевали в ту первую памятную маскарадную ночь. Этот вальс связал их волшебными нитями, которые не будут разорваны никогда. И пусть эти чувства сродни патетике, он не готов от них отказаться.

Ричард свернул на подъездную дорожку, ведущую к дому, и соскочил с седла возле крыльца. Удивленно оглянулся, не увидев поблизости Гарри — тот обычно всегда дожидался хозяина на конюшне, болтая о том о сем с грумами. Гарри всегда сам встречал Ричарда, ибо не слишком доверял грумам — они беспечны и ленивы повсюду, будь то Англия или Вена.

Привратник открыл ему, и яркий луч света, вырвавшись из передней, ударил его по глазам. Увидев Ричарда, привратник отдал приказание дежурному лакею, тот исчез, а через несколько секунд появился грум и принял поводья у Ричарда.

Ричард поднялся по ступеням в холл. В ту же секунду из внутренних помещений появился Гарри.

— Что случилось, командир? — спросил он. — Вы что, не встретили вашу даму?

— Кого не встретил? — не понял Ричард.

— Графиню, кого же еще? — вытаращился на него Гарри. — Она получила ваше сообщение и была очень рада узнать, что вы ее ожидаете.

— О чем ты толкуешь, дьявол тебя побери? — мгновенно вскипел Ричард. — Я не посылал никому никаких сообщений! Ездил кататься верхом. Ты сам видел, что я уехал после того, как Ванда и баронесса укатили в карете.

— Да, я знаю, командир, но примерно час назад они вернулись, а потом подъехал на санях какой-то косоглазый тип и сказал, что вы послали его за госпожой Вандой и ожидаете ее в Хофбурге. Она уехала с ним.

— В Хофбург?

— Да, командир.

— Ты уверен?

— Провалиться мне на этом месте! Сначала мне самому это показалось странным, но потом я подумал, что обед есть обед, и неважно, кто за него платит.

— Перестань умничать, Гарри, рассказывай, что было дальше, — резко оборвал его Ричард.

— А нечего больше рассказывать, командир. Графиня села в сани, и они укатили.

Ричард плотно сжал губы. Несомненно, это очередная проделка Екатерины, можно не сомневаться. Что ей потребовалось от Ванды?

— Приведи мою лошадь, — распорядился Ричард.

— Будет сделано, командир.

Гарри исчез и через минуту появился возле крыльца с оседланной лошадью. Ричард вскочил в седло. Несмотря на недавнюю прогулку, лошадь была еще свежей — так что путь до Хофбурга занял не более десяти минут. Кивая слугам, которые хорошо знали его в лицо, Ричард поднялся по лестнице на второй этаж, в апартаменты Александра.

Первым делом он решил спросить Александра, не посылал ли тот за Вандой, и если да, то зачем. Но, войдя в царский салон, Ричард нашел в нем лишь одного адъютанта.

— Я хочу видеть его императорское величество, — официальным тоном потребовал Ричард.

— Боюсь, что это невозможно, — отвечал адъютант.

— Почему?

— Император занят.

Тон, каким это было сказано, легкая усмешка на губах адъютанта — все это заставило Ричарда напрячься в ожидании неприятностей.

— Кто у него? — сухо осведомился он.

— Не думаю, что вправе сообщить вам это, — самодовольно ухмыльнулся адъютант.

— Говори немедленно.

Лицо Ричарда выражало такой напор, что адъютант сдался.

— Это дама.

— Об этом я и без тебя догадался, — брезгливо отвечал Ричард. — Кто именно?

Адъютант оглянулся через плечо, прежде чем ответить. Ричард с нетерпением ждал. И адъютант заговорил:

— Графиня София Жичи. Вы представить себе не можете, что здесь творится, — первый барьер был сломан, и теперь адъютант заговорил быстро, взахлеб. — Графиня дразнила императора, говорила, что он тщеславнее женщины и переодевается медленнее, чем она. Его величество возразил ей, и они поспорили, что она сумеет переодеться быстрее, чем он. Его величество принял вызов и послал в дом графини, чтобы привезли ее платья. Теперь они там, — адъютант указал рукой в сторону спальни. — Полагаю, когда они выйдут, станет известно, кто выиграл…

Адъютант хмыкнул. Ричард со вздохом от него отвернулся. Не говоря больше ни слова, он зашагал по коридору к спальне Екатерины.

Как он и ожидал, княгиня лежала в своей огромной постели. В комнате горело лишь несколько свечей, Екатерина лежала, откинувшись на подушки, с закрытыми глазами, так, словно спала. Когда Ричард захлопнул за собой дверь и подошел к кровати, Екатерина открыла глаза.

— Ричард! Какой сюрприз! Я уж и не надеялась, что ты придешь ко мне.

— Где Ванда? — не слушая ее зазывных речей, спросил Ричард.

— Ванда? Кто это? Ах, да, это та маленькая нахалка с гор, которой ты так увлечен… Мой дорогой, откуда мне знать? Я думала, она с тобой.

Ричард подошел еще ближе.

— Что ты с ней сделала? — едва сдерживая гнев, спросил он. — Только не лги. Я знаю, кто ее выманил из дому!

— Не понимаю, о чем ты, — лениво ответила Екатерина.

И посмотрела на Ричарда. Волосы ее рассыпались по подушкам, ночная сорочка съехала, обнажая роскошные белые плечи. Бросив на него томный взгляд, Екатерина прикрыла глаза тяжелыми веками, слегка разлепила губы.

— Ты вправду бросил меня, Ричард? — спросила она низким вибрирующим голосом.

— Я задал тебе вопрос, — отвечал он, — и хочу слышать ответ.

— Эта несносная девчонка! Почему она встала между нами? Она хорошенькая, я согласна, но есть же тысячи других женщин! Разве нет? Или на ней свет клином сошелся? Что она может дать тебе такого, чего не смогу я? Она страстная? Я тоже! Она разжигает в тебе желание? Я тоже это могу! Она любит тебя? Но я тоже люблю тебя, Ричард!.. О Ричард…

Она протянула к нему руки, и теперь простыни съехали, обнажая ее ничем не прикрытую грудь.

— Ричард! Ричард!

Ее голос звучал низко, чуть хрипло, Екатерина впилась ему в запястье.

— Отвечай! — приказал он. — Где Ванда? — Не дождавшись ответа, он оторвал от себя ее руки и притиснул ее к подушке. — Слушай, Екатерина. Я отчаявшийся человек. Я потерял женщину, которую люблю, и меня ничто не остановит, пока я не найду ее. Если ты не скажешь, где она или куда ее упрятали, я убью тебя, прямо сейчас. Так что не искушай судьбу…

Ричард обхватил руками ее шею и сжал — мягкую округлую шею, которую он столько раз целовал, жадно, со страстью, которая трепетала от его поцелуев, которая так величественно несла на себе красивую голову этой коварной обманщицы. Может быть, она и любила его по-настоящему, как может любить зрелая женщина — скорее всего, именно так и было, — но ему сейчас было совсем не до этого, она была для него сейчас лютым врагом, который стоит на пути к его счастью.

— Отвечай! — почти взревел он.

Екатерина сделала попытку закричать, но он еще сильнее стиснул пальцы на ее шее. Она попыталась их оторвать, стала царапаться, как взбешенная рысь, но с каждой секундой теряла силы. Ее лицо налилось кровью, она с трудом хватала ртом воздух.

— Отвечай! — Кровь стучала у него в висках, он в самом деле готов был лишить ее жизни и почти не контролировал себя.

Екатерина опять попыталась крикнуть, но не смогла.

— Отвечай! — Он выдохнул это шепотом ей в лицо, почти касаясь его губами и чувствуя, что еще секунда — и вынесенное ему в Англии наказание за убийство, которого он не совершал, сейчас обретет под собой почву…

— Я… скажу… тебе, — с трудом выдохнула наконец княгиня, и Ричард слегка ослабил хватку, давая ей возможность говорить. — Ты делаешь мне больно… о, боже… как больно…

— Отвечай же!

— Как ты груб…

— Ты меня вынудила. Не отвлекайся. Я жду.

— Волконский должен отправить ее… к графу… Аракчееву, в Россию, куда-то в Новгородскую губернию, кажется, в Грузино…

— Что-о? Аракчеев?! — с ужасом простонал Ричард. — И его не забыли втянуть? Александр без него обычно и шагу не ступит! Это он придумал? Ну и нашел царь себе дружка и поверенного в делах сердечных! Еще бы! Против Наполеона они боролись оба-два, как говаривала моя бабка! Но то против армии! А тут девчушка!.. Хороши, хороши… Ничего не скажешь… Клянусь, я убью тебя! Это ты главная подстрекательница всех этих маневров!

— Моя шея… моя шея… — хрипела Екатерина, стараясь не встречаться с ним глазами.

Губы ее опухли, лицо оставалось багровым. Голос звучал невнятно, не слушался ее, а когда она еще раз попыталась закричать, Ричард взял мягкий шарф, обмотал его вокруг мраморных плеч и завязал узлом поверх рта.

Завернув руки ей за спину, он связал их носовым платком у запястий. Екатерина извивалась — беспомощная, полуголая, несчастная, но, черт побери, какая красивая!.. Трагически красивая, обреченная… Ричард распрямил плечи:

— Если я не смогу спасти Ванду, то молись богу… Я убью тебя, даже если это будет последнее, что я успею сделать на этом свете.

И он стремительно вышел из спальни, тихо прикрыв за собою дверь. В коридоре ему сразу попалась горничная. Улыбнувшись, она присела перед ним в поклоне.

— Ее сиятельство уснули, — кратко поведал служанке Ричард. — Не нужно ее беспокоить по меньшей мере часа полтора.

— Понимаю, сударь, — улыбнулась горничная.

Она давно привыкла к подобным распоряжениям и не задавалась вопросом, почему они отдаются.

Ричард быстро пошел по коридору к апартаментам князя Волконского и без стука вошел к нему, просто толкнув дверь, игнорируя стоявшего тут же лакея. Сидевший за письменным столом князь удивленно взглянул на вошедшего, но, распознав выражение на лице Ричарда, поспешно вскочил.

— Добрый вечер, Мелтон. Что вы?.. — начал он было своим высоким приторным голосом.

Ричард с ходу ударил князя, не дав ему договорить. Князь пошатнулся и приготовился к ответному удару, но Ричард его опередил. Они были приблизительно одного роста и веса, однако Ричард обучался боксу в школе Джексона на Бонд-стрит и не раз применял сии полезные навыки. Князь не мог похвастаться ничем подобным. Он попытался закрыться, но это его не спасло. Если он был способен на драку, то скорее на шпагах или же пистолетах, никак не на кулачный бой.

Ричард наносил удар за ударом, затем провел апперкот — и князь без сознания рухнул на пол. Не теряя ни секунды, Ричард заткнул ему рот кляпом из его же галстука, связал руки и ноги оторванными от занавесок шнурами.

И поискал глазами, куда бы спрятать получившуюся куклу. Шкаф! Очень подходит! В углу комнаты стоял шкаф, в котором Волконский держал книги и справочники. Вывалив часть книг на пол, Ричард освободил место, достаточное, чтобы впихнуть туда князя. И запер дверцу, выбросив ключ в окно.

Кулаки его кровоточили. Кровь кипела в жилах, но он не чувствовал ничего, кроме ярости, и даже целый полк солдат не мог бы сейчас его остановить.

Выйдя от Волконского, он невозмутимо прошел мимо охранников к Александру. В царском салоне никого не было — очевидно, адъютант пошел вниз сопроводить графиню Софию до ее кареты.

Ричард в несколько шагов пересек промежуточный салон и распахнул дверь царской спальни, движимый желанием и здесь устроить погром. Он уже открыл рот, чтобы заговорить, но слова застыли у него на губах.

Александр… спал! Он лежал на постели в парчовом халате, ноги его были укрыты золотистым, отороченным соболиным мехом пледом. На губах играла мягкая улыбка. Во сне он казался моложе и уязвимее… Было что-то беззащитное в его облике.

Какое-то время Ричард смотрел на спящего императора, не зная, что предпринять, но, подойдя ближе, вдруг увидел, как на прикроватном столике что-то блеснуло в колеблющемся свете свечи. И в следующую секунду все его планы переменились.

Он узнал этот предмет! — кольцо, которое надевали курьеры, ездившие в Санкт-Петербург и обратно в Вену по личному приказу царя. Ричард знал, что человеку с таким кольцом будет оказана любая помощь, ибо приказы его будут исполняться как царские.

Александр повернулся и что-то пробормотал во сне.

Ричард осторожно взял со стола кольцо и вышел из спальни, неслышно притворив за собою дверь.

Глава четырнадцатая

Почти бегом пускаясь по лестнице дворца Хофбург, Ричард наткнулся на адъютанта — тот шел ему навстречу вверх по ступеням. Ричард кивнул ему, придав лицу приветливое выражение, и хотел было проскочить мимо, но молодой человек остановился, чем вынудил остановиться и Ричарда, а когда тот с неохотой задержал шаг, возбужденно поделился новостью.

— Они оставались в спальне его императорского величества почти два часа! — ликующе сообщил он.

— В самом деле? — изобразив вежливую заинтересованность, ответил Ричард, но разговора не поддержал, а поспешил дальше, надеясь на то, что его поспешность ни в ком не возбудит подозрений.

Дойдя до главного холла, он повернул к проходу, ведущему к боковой двери дворца, рядом с которой находились конюшни. Имперские конюшни были заставлены санями и каретами. Император Франц предоставил государям три сотни карет и около полутора тысяч породистых немецких лошадей, специально доставленных в Вену к началу конгресса.

По счастью, с главным конюхом Александра Ричард был на короткой ноге. Они уважали друг друга за глубокое знание конного ремесла и понимание его тонкостей, любили наскоро перекинуться приветствиями и парой лишь им двоим понятных фраз, а иногда вступали в продолжительную беседу о лошадях, их содержании, скаковых качествах, выносливости и достоинствах характера разных пород.

Ричард послал за главным конюхом, а когда тот явился, показал ему надетое на средний палец левой руки кольцо. Лицо конюха выразило сначала удивление, затем почтительность. Он вопросительно и по-новому взглянул на Ричарда.

— Тайный и срочный приказ его величества, — тихо промолвил Ричард.

Главный конюх опасливо оглянулся, словно боясь, что их подслушивают.

— Я к вашим услугам, сударь, — ответил он через секунду.

— Сегодня днем по приказу князя Волконского были отправлены сани…

— Да, верно…

— Они должны были забрать пассажирку из дома баронессы Валузен, чтобы доставить ее в поместье графа Аракчеева в Грузино.

— Точно так, сударь, сани были отправлены приблизительно полтора часа назад.

— Его императорское величество изменил намерения. Он высказал пожелание, чтобы я перехватил сани и возвратил пассажирку назад.

— Понимаю, сударь… Каковы будут указания?

— Сколько лошадей запряжено в отправленные полтора часа назад сани? — деловито спросил Ричард.

— Две, сударь. Две наши лучшие арабские кобылы! Мы с вами как-то о них говорили, вы должны помнить!..

— Да, помню отлично. Лошади великолепные… Дайте мне… четыре! — приказал Ричард.

Конюх помолчал, посмотрел на толпящихся возле конюшни слуг, которые в основном болтались без дела. Ричард понимал, что конюх прикидывает, кто из них способен управлять четырьмя лошадями, да еще ночью.

— А!.. — бросил конюх, залихватски махнул рукой, словно отрубил, и криво улыбнулся Ричарду: — Я сам! Им не справиться…

— Время поджимает, — коротко заметил Ричард.

Но конюха уже не было рядом, а слуги заметались вокруг, выполняя его распоряжения.

Он поднял глаза к окнам, откуда, как ему показалось вдруг, Александр может сейчас наблюдать за ним.

Спустя несколько минут элегантные сани ждали Ричарда во дворе.

— Мне нужен дорожный плащ, — напомнил он.

Как по волшебству, тут же появился дорожный плащ, подбитый мехом соболя. Слуга протянул Ричарду меховую соболью шапку.

— Я выбрал двух грумов, которые поедут с вами, сударь, — сказал главный конюх, когда все было готово. — Это лучшие из моих людей. Оба могут править, если захотите, и оба немного говорят по-немецки.

— Пусть садятся в сани… Да побыстрее… А я немного говорю по-русски, — ответил Ричард, чем немало удивил конюха: прежде они разговаривали исключительно по-немецки, все же немецкий Ричард знал лучше.

Ему было известно, что, как бы ни были хороши русские кучера, они побаиваются быстрой езды — если кучер опрокинул карету или сани или загнал царских лошадей, его ждало суровое наказание. Так что, несмотря на свою знаменитую удаль, царские кучера приучали себя ездить со всей осторожностью… Но сейчас им придется нестись на всех парах.

Сани были готовы, лошади били копытами — черные, с длинными гривами и хвостами, очень красивые, но Ричарду было сейчас не до того, чтобы любоваться красотой любимых животных. Каждая секунда промедления, пока экипировались грумы, казалась ему вечностью, он со страхом ждал, что вот-вот во двор выбегут слуги Волконского или Екатерины и не дадут ему уехать. И князю, и княгине мгновенно станет понятно, куда он собирается держать путь, и от обоих в будущем можно ожидать только мести, которая в данном случае будет равна смерти.

Ричард знал, что он смертельно оскорбил Екатерину — растоптал, смешал с пылью… И знал, что никому еще не удавалось нанести князю Волконскому мало-мальское оскорбление и остаться в живых. Князь обладал огромной властью, был правой рукой императора Александра, и все при русском дворе пред ним трепетали. А он, Ричард Мелтон, опальный в своей стране англичанин, обошелся с ним как с безродным пленником: избил его, скрутил, будто куклу, и запер в шкафу. Более унизительную расправу трудно вообразить…

Но был человек еще более могущественный, еще более опасный, и звали его граф Аракчеев! Правда, сейчас Ричард не думал об этом, все его мысли были только о Ванде. Держа вожжи в одной руке и кнут в другой, Ричард наконец тронулся, когда все заняли свои места, и лошади вынесли сани сквозь узкие ворота дворца Хофбург на заснеженную улицу.

Следующие несколько миль Ричард смотрел только на лошадей, присматривался к каждой, привыкал. По счастью, они были приучены бежать в одной упряжке, а он отлично владел кнутом. Даже самые злые его недоброжелатели не могли отрицать, что он редкий по искусности и чувству лошади наездник, хотя раньше управлять четверней ему доводилось не так часто. Зато все хорошо его знавшие охотно делали на него ставки, когда он принимал участие в скачках в Ньюмаркете.

Сейчас лошади шли ровной рысью. Ричард, несколько пообвыкнув в слегка позабытой им роли, принялся анализировать стратегию гонки. Эту скачку должен выиграть он, и только он — других вариантов он не мыслил себе. Главный фактор для него сейчас — время. У соперника преимущество в выходе на старт первым. Он успел покрыть немалое расстояние. Но он не знает о том, что его преследуют, а следовательно, не готов к этому. Так что надо не терять ни минуты, чтобы не дать Ванде попасть в лапы Аракчеева — и надо попасть с нею в Вену раньше, чем князь Волконский пошлет за ними в погоню.

Пока они на территории Австрии, можно было рассчитывать на то, чтобы справиться с князем, хотя нужно было ожидать, что Волконский постарается отомстить ему ударом ножа в спину под покровом ночи или каким-нибудь другим способом.

Но самое ужасное произойдет, если Ванда окажется в когтях Аракчеева. Прозванный злым гением Александра, Аракчеев был жестким, расчетливым человеком. У него не было друзей, если не считать нескольких не менее безжалостных типов — нормальный человек не мог находиться с ним рядом. Даже придворные подхалимы произносили имя Аракчеева с презрением, а более честные и могущественные не скрывали своей ненависти к царскому министру.

Но царь относился к Аракчееву с удивительной теплотой и безмерно ему доверял. При любой возможности Аракчеев показывал всем письмо, присланное ему Александром из Парижа. Письмо заканчивалось словами:

«Могу искренне сказать, что никому я не доверяю так, как вам, и ни с кем не переживаю разлуку столь болезненно, как с вами. Всегда, до конца моих дней, ваш преданный друг, Александр».

Последние семь лет граф Аракчеев занимал пост военного министра, и все это время влияние его постоянно росло. Умный, как змея, когда дело касалось интриг, он стал ментором, советником и сторожевым псом царя, и никто не осмеливался предупредить императора, открыть ему глаза на то, что есть и другая сторона натуры графа.

Александр часто останавливался в поместье Аракчеева, Грузино, из которого граф перед приездом государя выгонял своих многочисленных любовниц. Аракчеев никогда не показывал набожному Александру и свою скрытую в глубине сада «художественную галерею», наполненную уникальными картинами и рисунками эротического содержания. Царю также ничего не было известно о том, как часто в Грузино забивают до смерти кнутом провинившихся слуг и как жестоко расправляются с замужними крестьянками, неспособными или не желающими рожать детей, будущих крепостных графа.

Ужасные истории рассказывали шепотом о происходящем в Грузино. Не далее как с месяц назад Ричард услышал о том, как шестнадцатилетнюю девушку забили кнутом до смерти просто ради забавы, при этом наблюдавший за казнью Аракчеев приказал, чтобы подруги несчастной встали вокруг нее и пели по ней отходные псалмы.

Александру ничего не докладывали обо всем этом, хотя ему и было известно об эксперименте Аракчеева с так называемыми «колонистами». Тогда тысячи крестьян были согнаны в армию, поселены в бараках и должны были копать в мундирах землю — предполагалось, что это приучит их к воинской дисциплине.

Александр верил, что если крестьян поселить в крепкие дома вместе с их семьями, дать им хорошие инструменты и семена, то они станут умелыми земледельцами. Но он не знал, что граф Аракчеев заставлял своих «колонистов» работать так много, что значительная их часть умерли от перенапряжения, а других держали в такой тесноте, что мужу с женой негде было уединиться, и потому в бараках процветал свальный грех.

Надзиратели сами решали, кому быть мужем и женой, принуждали их жить друг с другом, жестоко наказывали за малейшее проявление ревности. В результате крестьяне начали сбегать от графа целыми семьями. Покинув аракчеевские поселения, они пытались укрыться в лесах и на болотах, где многие из беглых находили свою погибель.

Ричард несколько раз видел графа Аракчеева во время приемов, но старался держаться подальше от этого одиозного вельможи. Не его это дело — разбираться, что происходит в чужой стране. Да и уместно ли выражать свое отношение к придворным, пока он почетный гость русского императора?

Но теперь все, что ему доводилось слышать о графе, представало в его сознании реальными картинами, и они устрашали его, ввергая в ужас, поскольку в руках этого чудовища могла оказаться Ванда.

И еще было непостижимо: каким образом могла так далеко завести Екатерину ее ревность? Неужели до такой степени была сильна ее любовь к нему? И все же… О, теперь он по-настоящему, на самом себе, понял и оценил много раз слышанную за годы учебы в Итоне и казавшуюся ему такой банальной фразу: «Гнев брошенной женщины страшнее ада…» Эта фраза произносилась ими тогда шутя и, что называется, на публику, демонстративно — в этом была своего рода бравада, игра в сильные чувства, самих же чувств не было.

Мысль об Итоне заставила его вспомнить свое пребывание в этом частном пансионе для мальчиков, основанном еще в XV веке по приказу короля Генриха VI. Суровое спартанское воспитание, принятое в колледже, контроль королевской семьи за учебным заведением, расположенным по соседству с королевским Виндзорским замком на берегу Темзы, даваемое юношам в колледже образование с тринадцати до восемнадцати лет, — все это сформировало в нем, как думал Ричард, основу личности, вкус, понятие о чести и достоинстве, где не было места подлости и коварству, а также способность понимать прекрасное, в том числе живопись и поэзию.

Они выехали на открытую местность, и ему — кстати или некстати? — вспомнилась одна баллада знаменитого английского поэта Уильяма Вордсворта, баллада о девочке Люси Грей, которая однажды вышла зимним днем с фонарем встретить мать, но домой не вернулась, а следы ее затерялись в снегу на мосту… Он не раз читал эту балладу подростком и с тех пор помнил ее — ритм, содержание и настроение незамысловатых коротеньких строф отзывались в его душе жалостью к бедной девочке даже сейчас. Теперь, ища Ванду в холодном белом снежном пространстве, он почувствовал то же, что чувствовал прежде, читая про Люси Грей, — острую тоску и желание найти ее, спасти, согреть своим теплом, защитить…

Дорога была ровной, без ухабов и кочек, и ничто не мешало свободному бегу четырех арабских красавиц. Ричард, спрятав подальше в сознание полудетские воспоминания, принялся нахлестывать лошадей, и они полетели, почти не касаясь пушистого снега копытами.

Миля летела за милей. Полная луна висела в чистом, без единого облачка, небе, словно яркий фонарь Люси Грей, и было светло как днем.

Лошади неслись во весь опор. Да, первые сани выехали значительно раньше, но русские кучера не могли позволить себе такой скорости, какую развил сейчас Ричард, поэтому расстояние между ними неминуемо сокращается, хотя этого нельзя наблюдать, как на ипподроме. А тревога, разрывающая сердце Ричарда, казалось, опережала его стремительное движение, чтобы мостиком перелететь к сердцу Ванды и дать ей надежду, успокоить ее… Его любимую, его жемчужину…

Но почему же он, со всем своим исключительным и глубоким образованием, оказался столь беспросветно глуп, что до сих пор на ней не женился?

Только ли в деньгах дело?

И не лучше ли голодать вдвоем с любимой, чем быть разлученным с нею?

Эти нелицеприятные вопросы самому себе заставляли его терзаться жестоким раскаянием.

Ричард вспомнил ту ночь их знакомства, когда они ужинали в ресторанчике. Ванда сказала тогда: «Человек, которого ты любишь, со временем становится еще ближе и дороже».

Как она была права! Она оказалась гораздо умнее его — тем умом сердца, какой отличает редких в этом отношении женщин. И она действительно с каждой минутой становилась все ближе и дороже ему, а жизнь без нее казалась ему все более невыносимой.

«Ванда, Ванда, я люблю тебя! Я спешу к тебе!» — кричало его сердце.

Вперед, вперед…

Лошадиные бока лоснились от пота, но Ричард продолжал гнать их.

Вперед, вперед!

Вперед в призрачном свете луны, мимо темных лесов, встающих вдали, мимо укутанных белым снежным саваном полей.

Вперед! Вперед!

Наконец впереди мелькнул огонек первой почтовой станции.

Для того чтобы русский царь имел постоянную связь со своими министрами и приближенными, между Санкт-Петербургом и Веной была организована целая цепь таких станций, где можно было обогреться и сменить лошадей — это позволяло императорским курьерам ездить на перекладных из столицы в столицу с небывалой скоростью.

— Император слишком много думает о своих мундирах, — поделился с Ричардом однажды в Хофбурге расстроенный адъютант Александра. — Ради бога, не рассказывайте никому, прошу вас, но сегодня я застал его за примеркой гусарских лосин. Он перемерил их штук восемь, если не девять — и одни казались ему недостаточно облегающими, другие слишком короткими. В результате в Санкт-Петербург был отправлен курьер — за новыми. Мыслимо ли такое?.. Хорошо, что курьер сможет передохнуть в поездке на одной из станций, погода стоит ужасная, жаль отправлять человека в дальнюю дорогу из-за пустяка…

Заворачивая во двор почтовой станции, Ричард молил небеса, чтобы какой-нибудь из таких вот горе-посыльных не успел забрать у него из-под носа всех свежих лошадок. Сани, в которых везли Ванду, уже побывали здесь и отъехали, других проезжающих не было, поэтому количество свежих лошадей на станции уменьшилось лишь на две головы. Ричард потребовал четырех, самых лучших.

Как только сани остановились в свете зажженных факелов, грумы и станционные конюхи без проволочки взялись менять лошадей: одних распрягли и отвели на конюшню, других запрягли. Когда Ричард вошел в станционный дом, на столе его уже ждал горячий ужин с вином. Нужно было признать, что курьерская служба у Александра была продумана и отлажена до мелочей.

— Здесь проезжали сани, — стараясь говорить спокойно, обратился Ричард к станционному смотрителю. — В них молодая дама. Давно они отъехали?

— Те сани прибыли около получаса назад, сударь, — ответил смотритель, — но пассажира я не видел.

— Как так? — удивился Ричард.

— Эта дама — если это действительно была дама, сударь, — не покидала саней.

Ричард закусил губу. Так, значит, Ванда — пленница, которую решили держать под охраной! Это наверняка приказ Волконского — эх, мало он ему врезал! Нужно было бить посильнее. Ричард инстинктивно сжал кулаки.

— А даме давали есть или пить? — спросил он.

— Думаю, нет, сударь, но могу навести справки…

Ждать дольше Ричард не мог. Пока конюхи запрягали, он уже проглотил несколько ложек еды. Выпив залпом бокал вина после того, что услышал, он побежал к саням. Он не сомневался, что грумам не хочется покидать теплую станцию, но они были вымуштрованы и промолчали, хотя все было написано на их лицах.

И снова вперед.

Дорога стала труднее, она то взмывала по горным склонам, то круто ныряла вниз, в долину, но лошади были свежие, крепкие, бежали споро, уверенно…

Вперед, вперед!

Теперь они мчались по дикой местности без каких-либо признаков человеческого жилья. Впереди вырастала темная громада леса, надвигаясь на них, и там им пришлось сбавить скорость, ибо свет даже полной луны не проникал сквозь густо переплетенные ветки деревьев со снежными шапками.

Медленно продвигаясь по узкой и заснеженной лесной дороге, путники слышали лишь редкий хруст веток под копытами лошадей или уханье совы в отдалении…

Но вот лошади тревожно захрапели, и Ричард услышал вой…

Волки!


Этот же вой услышала и Ванда, но немного раньше, чем Ричард, когда сани, в которых ее везли, въехали в темный лес, и лошади внезапно захрапели и попятились. Только нещадно работая кнутом, кучеру удалось заставить их двигаться в нужном направлении.

Вначале Ванда не поняла, что это за звук и почему так испугались лошади, во всяком случае, волчий вой испугал ее намного меньше, чем похищение из дома баронессы, откуда ее провезли мимо Хофбурга, прочь из Вены.

Вначале она решила, что произошла какая-то ошибка. Она обернулась к человеку, сидевшему рядом с ней и правившему лошадьми.

— Вы говорили, что господин Мелтон ожидает меня во дворце Хофбург, — вежливо сказала она.

Ее спутник ничего не ответил, он, не отрываясь, смотрел вперед, на лошадей.

— Хофбург, — повторила Ванда. — Разве не вы сказали, что господин Мелтон ожидает меня в Хофбурге?

Мужчина опять ничего не ответил, и Ванда почувствовала, как сжалось ее сердце. Почти инстинктивно она приподнялась, и тут же ей на плечо легла сильная мужская рука.

В первую секунду она не поверила, что мужчина посмел тронуть ее и удерживает. Такое поведение слуги не укладывалось у нее в голове.

Но она быстро все поняла, обо всем догадалась. Это была ловушка, Ричард никого не посылал за ней. Как она могла оказаться такой глупой, наивной, чтобы сразу поверить, будто Ричард зовет ее в Хофбург? Хофбург! Наверняка это все подстроено Александром, он решил отомстить ей за то, что она отказала ему в ту памятную ночь во дворце Разумовского — посмела не подчиниться монаршей воле…

Но потом в ее памяти всплыло лицо Екатерины, и она поняла, кто во всем виноват! Екатерина следила за ней два дня назад, когда они с Ричардом отправились на балет «Зефир и Флора» в Оперу.

Они сидели с баронессой в ее ложе, когда Александр в сопровождении нескольких придворных появился в своей ложе на противоположной стороне зрительного зала. Среди тех, кто его сопровождал, была и Екатерина — Ванда посмотрела на нее, но ничего не сказала Ричарду, который сидел в глубине ложи, и она не знала, заметил он появление Александра со свитой или нет. Упомянуть о Екатерине ей не позволила неожиданно проснувшаяся в ней ревность.

Во время спектакля глаза ее вновь и вновь тянулись через зал к тому месту, где сидела Екатерина. Не без некоторой кольнувшей ей сердце зависти Ванда подумала, что Екатерина на редкость хорошо выглядит. На шее у той мерцало ожерелье из крупных изумрудов, декольте было настолько низким, что Екатерина казалась выше талии обнаженной. Изумруды сверкали в ее ушах, в волосах переливалась тиара из тех же изумрудов и бриллиантов…

Екатерина, улыбаясь царю, сказала ему, видимо, что-то забавное, и Александр весело засмеялся в ответ, а затем зашептал ей что-то на ухо. Ванда поняла, что в этот момент Екатерина заметила ее и Ричарда. Лицо ее резко изменило выражение, преобразилось от ревности, да так, что несравненная красота разом поблекла, как затмевается солнце наплывающим на него облаком.

«Она ненавидит меня… — подумала Ванда и с вызовом добавила про себя: — И я тоже ее ненавижу!»

С этого момента ей стало трудно следить за балетом, где в главной роли блистала сама синьорина Битоллини. Позднее Ванда так и не могла вспомнить ни сюжет балета, ни хотя бы одну музыкальную тему из него. В памяти осталась лишь ненависть, волнами захлестывающая ее из королевской ложи… Темно-карие глаза Екатерины неотрывно были нацелены на нее.

Невольно Ванде вспомнились слышанные еще в детстве истории про ведьм, которые могли вредить своим соперницам на расстоянии с помощью черной магии. Они наносили жертвам смертельные удары без внешних следов, не оставлявшие и шанса на то, чтобы выжить.

Ванда физически ощущала ненависть в цепком взгляде Екатерины, который словно касался ее холодным пальцем, или, как говорила ее старая няня, «пробирал до костей».

Весь обратный путь, сидя в карете, она мысленно упрекала себя. Под меховой полостью рука Ричарда сжимала ее руку — пальцы у него были сильными, надежными. Он ничего не сказал, не сделал ничего, что могло бы заставить Ванду подумать, что он заметил Екатерину в театре. Если эта женщина в прошлом и стояла между нею и Ричардом, то теперь все кончено, и просто глупо так волноваться.

Тайком, так, чтобы не увидела баронесса, Ванда прижалась щекой к плечу Ричарда. Этот жест был необходим ей для уверенности. Ричард заметил это ее движение и крепче сжал ее пальцы.

— Ты не устала?

Этот простой вопрос, в котором было столько нежности и заботы, заставил ее улыбнуться.

— Мы поедем на бал в зал Аполло?

Баронесса рассмеялась.

— У вас в последнее время было мало развлечений, что вам не хватает этого праздника для простонародья?

— А в чопорных гостиных меня клонит в сон, — весело отозвался Ричард. — К тому же в Аполло сегодня объявлены тирольские певцы. Поедемте послушаем йодли?

И Ричард пропел один, вызвав у своих дам новый приступ смеха. В поведении Ричарда было столько мальчишеского задора, что баронесса не устояла.

— Юность — болезнь заразная, — проворчала она, пряча за воркотней состояние крайнего удовольствия. — Боюсь, мне придется ответить согласием…

И предавалась веселью баронесса в Аполло не меньше Ричарда с Вандой. Устроенный здесь общественный бал не походил на помпезные развлечения, которые устраивались для высоких гостей конгресса. Здесь венцы веселили самих себя, искренне, от всего сердца. А разве найдется житель Вены, в сердце которого не живет любовь к музыке, танцу, поэзии? Пришедшие на праздник с детским восторгом и непосредственностью танцевали мазурки, полонезы, вальсы…

На собравшихся не было роскошных платьев, парадных мундиров, драгоценных украшений, но было в их дружелюбии столько искренности и теплоты, каких Ванда не встречала ни в Хофбурге, ни во дворце Разумовского, ни в каком-либо другом месте, куда стекались вельможи и сливки высшего общества.

Зал Аполло представлял собой зрелище фантастическое.

— Мы непременно должны взглянуть на турецкую беседку! — азартно воскликнула Ванда. — Я слышала, как в толпе говорили о ней.

— Можно еще посмотреть лапландскую хижину и китайскую пагоду, — отвечал Ричард, который уже бывал здесь.

— Я не хочу ничего пропустить! — в восторге крикнула Ванда. — Покажи мне все-все!

В окружавших главный зал галереях можно было найти архитектурные сооружения на любой вкус. А посреди огромного обеденного зала был водружен камень, на котором был сооружен водопад: вода лилась с покрытого цветами и папоротником уступа и растекалась по каменным бассейнам, в которых плавали изумительной красоты рыбки.

Постоянные посетители зала Аполло были всегдашним объектом язвительности и мелких насмешек баронессы, но сейчас она была немало удивлена, узнавая знатных гостей австрийского императора, снующих в толпе среди венцев отнюдь не богатых и вовсе не знаменитых. Переодетые вельможи заигрывали с хорошенькими продавщицами и искренне верили в то, что их инкогнито никем не раскрыто.

Ванда танцевала с Ричардом, и он прижимал ее к себе сильнее, чем это принято на официальных балах.

— Я счастлива, так счастлива, что хотела бы танцевать с тобой вечно, — прошептала она.

— Еще один чарующий вальс? — поддразнил он ее.

Ванда покачала головой:

— Сейчас не так, как в ту ночь. Тогда ты был для меня незнакомцем, и я побаивалась тебя, хотя и заинтересовалась тобою. Теперь я люблю тебя. Ах, Ричард! Я так счастлива, что не могу выразить этого словами. — Глаза ее сияли.

— Ты так на меня смотришь, — тихо ответил Ричард, — что я просто вынужден тебя поцеловать!

— Не думаю, что этим ты шокируешь здесь кого-то… кроме меня, — с вызовом ответила ему Ванда, бросая на него призывный взгляд из-под полуопущенных ресниц.

— Да ты флиртуешь со мной? — с изумлением вопросил Ричард.

— Надеюсь, да, — игриво отвечала Ванда. — Если это именно то, что называется флиртом…

— То, то, — самодовольно подтвердил Ричард, и лицо его расплылось в улыбке от уха до уха. — Еще какое то! И где только ты этому научилась? Впрочем, неважно… Но если ты вздумаешь повторить это с кем-то другим, предупреждаю, что нашлепаю тебя или задушу до смерти… поцелуями!

И оба залились смехом. Так легко им было смеяться тогда! Для тревожных мыслей и насущных забот просто не было места. Вокруг царил праздник. Весь мир для них был окутан волшебной дымкой, излучал восторг, счастье и радость… Лишь много позже, оставшись одна в своей спальне, Ванда вдруг вспомнила Екатерину и горевшую в ее глазах ненависть.

Теперь она знала: Екатерина ее похитила, прибегнув к злому обману. Выманила из дома и повелела ее увезти. Но куда?.. Сани были уже за пределами Вены и неслись теперь так быстро, что она не успела бы даже крикнуть, чтобы позвать на помощь кого-то из случайных прохожих, да их уже и не было рядом. «Не выпрыгнуть ли ей из саней», — подумала Ванда, но решила, что это слишком рискованно, и не только потому, что можно повредить ноги. При ударе она легко могла потерять сознание, и тогда ее просто втащили бы назад, в сани, прежде чем она успеет сделать хотя бы шаг.

Да еще меховой полог. Это почти непреодолимое препятствие для побега! Кроме того, в санях, помимо нее, сидели двое — мужчины, кучер и грум, и теперь, когда один уже посмел к ней прикоснуться, Ванда опасалась их грубости.

Русских она уважала, но почему-то боялась. Они не были похожи на других людей. Она припомнила все, что говорил о них Гарри, и ей стало еще страшнее. Спрашивать о том, куда они везут ее, было совершенно бессмысленно, но она понимала: не исключена возможность, что везут ее туда, откуда родом Екатерина, в Россию.

Ванде хотелось кричать, причем не только от страха, но в знак протеста. Похищение противоречило всем здравым европейским цивилизованным нормам. То, что произошло с нею, графиней Вандой Шонборн, было невероятно, неслыханно для девятнадцатого века!

Ванда на секунду прикрыла глаза ладонью, словно опасаясь удара. Чего можно ожидать от похитителей? Ненависть в глазах Екатерины была совершенно очевидной, неподдельной, и хотя коварная княжна осталась в Вене — в России Ванде уже не спрятаться от ее мести.

Да, это туда, в Россию, далекую и непонятную, везут ее сани, в этом у нее больше нет ни малейших сомнений.

И она принялась молиться о спасении.

Сколько может пройти времени, пока Ричард не обнаружит ее исчезновения? Как она уезжала, видел один только Гарри, он теперь единственная ее надежда!

«Помоги им найти меня, Господи! Дай им найти меня!»

Отрешенно отдавшись молитве, не открывая глаз, Ванда не видела почтовой станции до тех пор, пока сани не притормозили, а затем и совсем не остановились посреди освещенного факелами двора. Она открыла глаза и увидела конюхов — они меняли запряженных в их сани лошадей. Неожиданно в ее сердце с новой силой вспыхнула безумная надежда. Это, возможно, был шанс бежать или хотя бы позвать на помощь. Но стоило ей пошевельнуться, как на ее плечо снова легла тяжелая рука.

— Если издадите хоть звук, — грозно произнес ей на ухо грубый, охрипший на ветру голос, — я заткну вам рот.

Этого было достаточно. Ванда поняла, что имел в виду похититель и то, что он, не задумываясь, выполнит свое обещание. Широкоскулый, с узкими монгольскими глазами, ее охранник напоминал языческого божка, и Ванда сжалась в комочек и оцепенела от страха, которого она еще не знавала за свою короткую, лишенную каких бы то ни было серьезных опасностей жизнь, в которой она была защищена стенами родного дома.

В сани запрягли свежих лошадей. Кучер и охранник по очереди зашли на станцию — один при этом оставался в санях. Зачем они туда заходили, Ванда легко догадалась, увидев, как, выходя, они утирают рот тыльной стороной ладони. Да, они там пили и закусывали. Своей пленнице они не предложили ни еды, ни питья — впрочем, она и сама отказалась бы, горло ей стиснул страх.

Они поехали дальше, во тьму, и холодный ветер дул ей прямо в лицо. Спустя несколько миль упряжь сломалась, и сани надолго остановились — мужчины чинили лопнувший хомут. «Если Ричард скачет за ними следом, — подумала Ванда, — это даст ему возможность если не догнать их, то хотя бы сильно приблизиться к ним». Она то и дело посматривала назад, на дорогу. Но дорога была пуста…

«Господи, прошу Тебя, дай им найти меня… Прошу, прошу Тебя, Господи!»

Но бог, казалось, не слышал ее. Хомут починили, дорога позади оставалась пустынной, а сани… что ж, сани, поскрипывая полозьями, покатились вперед. Теперь дорога то поднималась по горным склонам, то спускалась в долину. Лошади шли медленнее, порой они с трудом могли тащить сани вверх.

Наконец они въехали в большой темный лес, и только здесь — впервые после того, как они покинули Вену, — Ванда услышала, как ее похитители заговорили между собой. Разумеется, она не понимала, о чем они говорят, она не знала русского языка, но по тону, каким велась эта беседа, она догадалась — что-то у них пошло не так, как они того ожидали.

И тут она услышала волчий вой. Лошади захрапели, попятились. Кучер принялся хлестать испуганных животных кнутом, и спустя какое-то время они покорились ему.

Вой повторился еще и еще раз. Ванда в очередной раз оглянулась и увидела, что сидевший позади нее человек вытащил пистолеты и держит их в руках на изготовку. Волки приближались. Сейчас Ванда уже их видела — серые тени слева и справа от саней, на одной линии с лошадьми. Тени мелькали между стволами деревьев, поблескивали желтыми огоньками глаз, и красивая лунная ночь от присутствия этих страшных зверей сделалась вдруг отвратительной и ужасной.

Лошади бежали теперь сами, подгонять их было не нужно — они неслись вон от смертельной опасности.

Волчья стая подбиралась все ближе. Ванда затаила дыхание. Вожак выскочил на дорогу — лошади резко стали и поднялись на дыбы.

Последовал удар. Сани, от толчка развернувшись, накренились, едва не перевернувшись, и тут резко защелкали выстрелы — один, второй, третий.

Ванда вскочила на ноги и вцепилась руками в передок саней…

Мужчины палили из пистолетов, лошади дергались при каждом выстреле, извивались, храпели и пятились, а голодные волки ждали момента, чтобы напасть.

Глава пятнадцатая

Заслышав выстрелы, Ричард неистово погнал упряжку вперед, так что сани одним лишь чудом удерживались на утрамбованном санными полозьями снегу. Не дожидаясь приказа, грумы повытаскивали пистолеты, а Ричарду оставалось лишь сожалеть о том, что он не вооружен.

Круто свернув на повороте, он с трудом сумел осадить лошадей почти на расстоянии вытянутой руки от стоявших поперек дороги в окружении стаи волков саней, в которых везли Ванду.

Деревья в этой части леса росли не так густо. Сюда проникал лунный свет, и было отчетливо видно происходящее. Неприятельские лошади жались одна к другой, а кучер и грум яростно палили наугад по кустам. Ванда стояла, вжавшись в передок саней, — на фоне темных кустов и подлеска ярким белым пятном выделялась ее горностаевая накидка.

Появление новой упряжки вспугнуло волков, и они подались назад, в безопасное место, где сгущались кусты. Однако далеко не отходили, и, присмотревшись, можно было заметить злобный блеск в их глазах и текущую из пасти слюну. Волки заняли выжидательную позицию, готовые при первой возможности возобновить нападение, однако благодаря замешательству хищников люди получили малую передышку и возможность занять оборону.

— Держите лошадей! — крикнул Ричард своим грумам, и они попрыгали из саней выполнять приказание. Удерживать лошадей было непросто, они тревожно перебирали ногами, прядая ушами и оглашая ржанием лунную ночь.

Ричард бросил вожжи и, спрыгнув на снег вслед за грумами, быстро выхватил у одного пистолет. Взяв на прицел неприятельского возницу, он подбежал к саням Ванды.

Он слышал, как она сдавленным голосом выдохнула его имя, но не стал смотреть на нее и заговорил только с русским кучером, стоявшим под укрытием саней с дымящимся пистолетом в руке.

— Согласно приказу его императорского величества следует вернуть эту даму назад, в Вену, — не терпящим возражений тоном объявил Ричард.

— Я получил приказ от его сиятельства князя Волконского, — медленно отвечал кучер на немецком.

— Его величество не интересуют приказы его сиятельства, — жестко ответил Ричард по-русски, вполне сносно, ибо кучер и грум из лагеря неприятеля переглянулись и, было неуловимо заметно, несколько помягчели.

Ричард поднял вверх левую руку. В лунном свете на ней блеснуло кольцо. Оно произвело ожидаемое впечатление, но тем не менее возница его сиятельства повторил:

— Я служу его сиятельству князю Волконскому, сударь, и эта дама, согласно его приказу, должна быть доставлена в Грузино, имение его сиятельства графа Аракчеева.

— Теперь вы получили приказ от меня, а я его отдаю от имени царя Александра, — напомнил Ричард, все так же с металлом в голосе и по-русски.

И для убедительности подбросил в руке и ловко перехватил пистолет — в качестве визуального аргумента. Его расчет оправдался. Неприятель был разоружен и принял свое подчиненное положение. И тогда Ричард наконец повернулся к Ванде.

— Могу я проводить вас в мои сани, мадам? — с салонной галантностью осведомился он, предлагая графине руку.

Ричард видел, что Ванда готова броситься ему на шею, но держится с холодным достоинством надменной аристократки, и подивился ее беспримерной выдержке — лицедейству? — под знаком смертельной опасности.

— Я готова выполнить приказ его императорского величества, — проговорила она тихим, но уверенным голосом.

Ее дрожащие пальчики доверчиво легли в ладонь Ричарда, и он повел ее по непримятому снегу к своим саням. Усадил, заботливо обернул меховой полостью и только потом обернулся к старшему из своих помощников.

— Скажите этим людям, чтобы они отвели своих лошадей на ближайший постоялый двор и ожидали там дальнейших распоряжений, — повелел он. — И кто-то из вас пусть присоединится к ним. Один будет править, а двое — отгонять волков, покуда это будет необходимо.

— Слушаюсь, сударь, — отвечал ему главный конюх. — Я сам с ними останусь. Для верности. Чтоб ничего не напутали. А вы управитесь и без меня. Работать кнутом вы мастер. Так что я спокоен и за вас, и за наших лошадок.

И он отошел передать распоряжение в неприятельский лагерь. Там ему ответили отборной бранью, но подчинились. Ричард, не сделав больше ни шагу со своего места, подтвердил приказ величественным кивком головы.

Люди князя Волконского, не выпуская из внимания рыщущих на отдаленье волков, мрачно наблюдали за тем, как Ричард развернул свои сани в обратном направлении. Оставшийся с ними конюх впрыгнул к ним, а сани с пересаженной в них дамой рванули назад по дороге, по которой приехали.

Когда они выехали из леса и небо раскинуло над ними свой темно-синий покров, усыпанный алмазами звезд, Ричард слегка придержал разогнавшихся лошадей.

— Его императорское величество отдал приказ, чтобы мы возвратились в Вену не тем путем, каким выезжали, — обратился он к грумам. — Он не желает, чтобы кто-то узнал о том, что дама вернулась. Как мы можем попасть к южным воротам города?

— Чуть дальше есть поворот налево, сударь, — ответил один из грумов.

— Ты знаешь дорогу? — спросил Ричард.

— Да, сударь. Я ездил по ней пару раз.

— Хорошо, — кивнул Ричард, останавливая лошадей. — Тогда садись на мое место и бери вожжи.

Грум, взобравшись на облучок, принял из рук Ричарда вожжи, а тот перебрался в сани. Укрывшись одним с Вандой меховым пологом, он осторожно прижал ее к себе. Дыхание ее было частым, словно она не ехала, закутанная по макушку, а бежала по снежным заносам. Она повернула к нему головку в меховом капоре с горностаевой оторочкой, и Ричард увидел ее глаза — в лунном свете они горели ярче небесных звезд.

— Ты со мной! — тихонько шепнула она. — Я молила бога, чтобы ты спас меня!

— А ты в этом могла сомневаться? — так же тихо спросил он, забыв о собственном ужасе, что может ее потерять.

— Нет, я была уверена, что ты нас догонишь, — отвечала Ванда. — Но я боялась, я ужасно боялась!

— Это я виноват. Я должен был жениться на тебе еще неделю назад, — с отчаяньем сказал Ричард. — В тот же день, когда спас тебя из огня…

Ванда молча нащупала под мехом его ладони.

— Ричард! Ты хочешь сказать… ты… на мне женишься? То есть я могу считать, что ты сделал мне предложение? Ты предлагаешь мне руку и сердце? — найдя, она изо всех сил сжала его горячие пальцы. Их руки вели между собой более взволнованный и откровенный разговор, чем они сами могли позволить себе.

— Да, я предлагаю тебе руку и сердце. И прости, что мне больше нечего тебе предложить… Сразу же, как только мы приедем в Вену, мы заключаем брак… Я должен иметь право тебя защищать!

— Ах, Ричард!

Никаких других слов ей не было нужно. Она прерывисто и глубоко вздохнула, наслаждаясь этой минутой.

— Я люблю тебя, моя драгоценная, моя жемчужина, — в самое ухо проговорил ей Ричард. — Тебе всегда этого будет достаточно?

— Всегда, — отвечала она. — Что еще может иметь значение, если мы любим друг друга?

— Если все так, как ты говоришь, остальное действительно не имеет значения. Но, боже мой, как бы хотелось мне предложить тебе что-то еще!

— У тебя есть все, чего я хочу и в чем нуждаюсь, — спокойно ответила ему Ванда. — Но как ты узнал, где надо искать меня?

— Гарри сказал, что за тобой были присланы сани от моего имени…

— Да! Кучер сказал, что ты ожидаешь меня в Хофбурге.

— Гарри так и сказал. Я полетел в Хофбург… Ну и… там все на месте и выяснил.

— Было так глупо не заподозрить ловушки, — виновато пробормотала Ванда.

Сказать ли Ричарду о подозрениях, что это подстроила княгиня Екатерина? Ванда задумалась. Нет, лучше пока промолчать. Не сейчас. Лучше не упоминать никаких имен. Хотя они разговаривают шепотом и их вряд ли кто-нибудь может подслушать, но кто знает… Лишняя предосторожность не повредит.

Ванда удовлетворенно вздохнула. Ричард был здесь, рядом с ней, все остальное неважно. Вот-вот она станет его женой. И будет всегда в безопасности! Носить имя Ричарда, принадлежать ему — боже, какое счастье!

Ванда положила голову на плечо жениха. Она думала только о своем полном и безраздельном счастье. Но Ричард думал о менее приятных — тревожных вещах.

— Как только мы поженимся, — медленно сказал он, словно размышляя вслух, — мы должны тотчас покинуть Вену. Лучше всего, я думаю, поехать в Брюссель, я немного знаком с английским послом в Бельгии и попробую уговорить его нам помочь.

— Почему мы должны будем так поспешно покинуть Вену? — удивленно спросила Ванда. — Баронесса будет огорчена. Ты заметил, как ей хорошо с нами? У нее будто появилась семья…

— Нет, мы должны уехать. Но мы не будем терять с нею связи, все как-то устроится, и мы сможем приглашать ее к нам… — Ричард скорее делился мечтой, чем говорил наверняка.

Ему не хотелось пугать Ванду, объясняя, какой опасности подвергается в Вене его жизнь — да что там, их жизни! Он не хотел, чтобы Ванда знала о том, насколько она, выйдя за него замуж, будет близка к тому, чтобы стать вдовой. Князь Волконский не простит обидчику своего бесчестия и отныне будет жить с жаждой мести. Нет сомнений и в том, что Екатерина тоже не упустит возможности отомстить ему — или им! — за свое позорное унижение.

— Нет, мы должны уехать, — твердо повторил Ричард.

В голосе его звучала такая решимость, что Ванда ничего более не спросила. Собственно, ей все равно, куда ехать. Главное — они будут вместе. Как только они поженятся, решать все вопросы их жизни она предоставит Ричарду. Сама же будет просить у него лишь позволения быть рядом с ним, куда бы он ни отправился.

— Если бы я мог увезти тебя к себе домой! — неожиданно воскликнул Ричард. Думать в эти минуты о том, что въезд в его родную, любимую страну для него закрыт, было невыносимо.

«Ох, как смеялись бы над ним его соотечественники-англичане в клубах на Сент-Джеймс, если бы он рассказал им, что человек должен трястись за свою жизнь, в случае если русская княгиня без ума от любви к тебе, а русский князь, наоборот, категорически тебя не любит…»

Ему бы ничуть не поверили, расскажи Ричард в своем клубе о заговорах и контрзаговорах, похищениях и чудесных спасениях в последнюю минуту, об отчаянных мерах, какие на континенте нужно предпринимать, чтобы избежать возмездия. Никто в Англии не поверит этим россказням, однако все это наяву случилось с ним, Ричардом Мелтоном, и его возлюбленной, австрийской графиней по имени Ванда Шонборн.

— Если бы мы могли поехать в Англию, туда, где мой дом!

Ричард повторил эти слова, следуя ходу своих мыслей, которые всегда приводили его к одному и тому же — бередили в нем жгучее желание оказаться дома, на родине…

— А есть на это надежда? — осторожно спросила Ванда.

— Никакой!

Ричард уже рассказал ей о том, что произошло той ночью, когда он бросился разыскивать своего кузена, а в результате оказался козлом отпущения: был обвинен в преступлении, которого не совершал.

— Предположим, ты пойдешь к принцу-регенту и расскажешь ему обо всем, что тогда?

— То же самое предлагает Гарри, но принц мне не поверит.

Как горько было Ричарду вспоминать, сколь дружески относился к нему принц в недавнем прошлом, когда он был у него в чести, а репутация его не была подмоченной!

— Черт бы побрал всех этих принцев, князей, королей, императоров… — с сердцем выдохнул Ричард. — Почему мы должны так зависеть от них? Пусть бы они оставили нас в покое, чтобы мы жили своей жизнью, тихо и счастливо.

— А мы с тобой счастливы, — негромко ответила Ванда. — И если у нас будет что-то еще, счастливее от этого мы не станем.

Ричард улыбнулся. Слова Ванды изгнали из его головы мрачные мысли. Он повернулся и заглянул ей в глаза.

— Ты права, моя умница, — с нежностью сказал он. — Если я буду, кроме тебя, иметь что-то еще, счастливей от этого я точно не стану.

— Обязательно произойдет что-то такое, что поможет нам, я уверена! — воскликнула Ванда. — Нам уже через столько пришлось пройти, и тем не менее мы нашли друг друга, и мы вместе.

— И будем вместе всегда, — подхватил Ричард. — Обещаешь не устать от меня?

— Обещаю. Я от тебя никогда не устану, — отвечала Ванда. — Боюсь лишь, что в роли жены ты найдешь меня глупой и неумелой, не такой привлекательной и изящной, как другие женщины, которых ты знал.

— Не сравнивай себя с ними, — строго приказал Ричард. — Ты другая, ты совсем не похожа ни на кого. Я люблю тебя и прошу судьбу только об одном — чтобы мы с тобой всегда были вместе, любили друг друга, и чтобы нам не грозила опасность.

— Разумеется, все это у нас будет, когда мы поженимся, — уверенно заявила Ванда. — Неужели ты сомневаешься в этом?

Ричард решил не огорчать ее и промолчал.

— Мы поженимся немедленно, как только окажемся в Вене, — вместо ответа сказал он, — и сразу уедем в Брюссель. Ты веришь мне?

— Ты же знаешь…

— Повтори!

— Я верю тебе — безгранично.

— Тогда не задавай лишних вопросов. Как только мы приедем в Вену, я пойду к лорду Стюарту, это английский посол. Мы можем обвенчаться прямо в посольстве.

Помолчав, Ванда спросила:

— Ты не рассердишься, если я попрошу тебя об одной вещи?

— Рассержусь? — от неожиданности переспросил Ричард. — Можешь не опасаться, дорогая моя, я, конечно же, не рассержусь и сделаю все, что ты у меня попросишь.

Ванда пошевелилась в его руках и доверчиво посмотрела ему в глаза.

— Тогда… можем мы прежде всего увидеться… с князем Меттернихом?

Ванда почувствовала, как Ричард напрягся.

— Прошу тебя! — горячо прошептала она. — И ты обещал, что не рассердишься! Видишь ли… Князь был добр ко мне. А моя мать дорожила знакомством с ним. И потому я хочу попросить, чтобы он дал благословение на наш брак. Прошу, ну прошу тебя, Ричард!

Тон ее был умоляющим, и Ричард сдался. Меттерних так Меттерних… Драки с ним не предвидится, прятать в шкаф его, связанного, не придется, душить тоже, так какие проблемы? И потом они о нем навсегда позабудут — в конце концов, кто он им?

— Мы сделаем, как ты хочешь…

Ванда открыла рот, чтобы произнести слова благодарности, но Ричард понял это и не дал ей заговорить, продолжив:

— Нет, не нужно меня благодарить за то, в чем я не вправе тебе отказать. Иначе ты избалуешь меня, и я стану деспотом. Но у меня есть причина желать жениться на тебе так скоро, как только возможно, и прошу простить меня за мое нетерпение.

— Сначала к князю, — строптиво повторила Ванда, — а оттуда в посольство.

Ричард крепче прижал ее к себе.

— Хорошо…

И, взявшись за руки, положившиеся, словно дети, на судьбу, которая свела их вместе, они проспали всю оставшуюся часть пути. Проснулись они ранним утром, когда сани приближались к южным воротам Вены.

— На виллу князя Меттерниха! — подсказал Ричард вознице, когда тот собрался было повернуть к дворцу Хофбург.

Лошади устали, но грум-возница заставил их напоследок эффектно пробежать по красивой аллее, что вела к парадному входу в здание. Возле крыльца лошади остановились, Ричард выскочил из саней, а к нему уже спешил мажордом с недоуменным вопросом в глазах: кто это пожаловал к его сиятельству ни свет ни заря?

— Прикажите накормить грумов, а лошадей отвести в конюшню и дать им отдохнуть. Я не собираюсь возвращаться на них в Хофбург в течение нескольких ближайших часов.

Мажордом невозмутимо выслушал эту странную просьбу.

— Да, сир. Вы прибыли по приглашению его сиятельства?

— Нет, — отвечал Ричард, — но он пожелает видеть графиню Ванду Шонборн. Пожалуйста, доложите его сиятельству, что она здесь и настоятельно просит принять ее по чрезвычайно важному делу.

И Ричард повернулся, чтобы помочь Ванде выбраться из саней. Она замерзла, устала и, вероятно, могла упасть, если бы Ричард не подхватил ее на руки. Однако губы Ванды улыбались, а глаза задорно блестели.

— Мои ноги не хотят меня слушаться, — жалобно простонала она с легким смехом, — но это все пустяки. Я в полном восторге от нашего путешествия. Славно мы прокатились, ты не находишь? И какие незабываемые впечатления! Что тебе больше понравилось? Стрельба из пистолетов или волки? Таких длинных и увлекательных санных прогулок еще не было в моей жизни…

Господи, ее чуть не украли, и бог весть, чем бы все это кончилось, а она еще и смеется! Непостижимая женщина! Да на такую можно положиться в самых непредвиденных случаях! И это при внешней хрупкости… Пожалуй, облик ее обманчив… Ричард хмыкнул и подавил в себе мысль, что конец этого путешествия мог оказаться совсем не таким. Не стоит думать о том, чего не случилось.

Пряча улыбку, он помог Ванде взойти на крыльцо.

Оказавшись в большом красиво убранном холле, она оглядела себя в зеркале — одежда помята, капор съехал на лоб, из-под него выбились пряди рыжих волос и торчат во все стороны…

— Могу я привести себя в порядок? — спросила она мажордома.

Спустя минуту в холле появилась экономка и, шурша черным шелковым платьем, увела Ванду с собой, а Ричард сам пошел умываться и приводить себя в порядок с дороги.

— Можете не торопиться, сир, — заметил мажордом ему вслед. — Его сиятельство завтракает около половины девятого, а сейчас всего без четверти восемь.

— Тогда найдите мне парикмахера, — бодро распорядился Ричард, — и свежий шейный платок.

— Пока вы бреетесь, можно погладить ваш костюм, сир, — любезно предложил мажордом.

Раздеваясь, Ричард улыбнулся. Кажется, он целую вечность заимствует шейные платки и бреется в чужих домах. Он вспомнил ночь после пожара, когда ему пришлось отмывать закопченное лицо в доме баронессы Валузен, а затем посылать за Гарри, чтобы он присоединился к своему хозяину.

«То-то Гарри обрадуется, — подумал Ричард, — когда узнает, что мы уезжаем из Вены. Ему жутко не нравится этот город — хотя, говорят, он самый веселый во всей Европе. Я бы сказал — веселенький…» — последнее замечание был напитано едкой иронией.

Когда Ричард был умыт и переодет во все чистое, его отвели в маленькую комнату с видом на сад.

— Его сиятельству доложили, что здесь графиня, сир. Князь спустится через несколько минут, — величественно объявил мажордом.

Оставшись один, Ричард подошел к окну и устремил взгляд на заснеженные лужайки. Кажется, он немного устал… Не каждый день выпадает таким насыщенным! Интересно, как отнесется ко всему Меттерних, когда услышит о происшествиях последней недели и узнает, что девушка, в судьбе которой он принимает участие, собралась замуж за нищего, опального англичанина?

Впрочем, много времени на эти размышления у него не ушло — открылась дверь, и в комнату впорхнула Ванда: в бледно-голубом муслиновом платье с низким вырезом, открывавшим ее любимое бирюзовое, с бриллиантами, ожерелье. Волосы ее были красиво уложены, лицо посвежело, глаза сияли — можно было подумать, что она явилась сюда, побывав в нежных руках мастериц модного салона в Париже, а не вырвалась из лап похитителей, грозивших ей гибелью под злобный рык волчьей стаи.

Она подбежала к Ричарду, и, как только лакей закрыл за нею дверь, он крепко прижал ее к себе — свою вновь обретенную драгоценность.

— Я люблю тебя, — с нажимом проговорил он. — Ты уверена, что все остальное не имеет значения?

— Абсолютно уверена, — светло улыбнулась Ванда.

Ричард еще крепче прижал ее к себе. Нашел губами ее губы и припал к ним, забыв обо всем на свете.

Ее тело затрепетало в его руках, но не от страха, а от нового, странного чувства, от которого сильнее начинало биться сердце, а веки становились теплыми и тяжелыми.

— Сегодня ты будешь моей женой, — хрипло прошептал Ричард, и вновь припал к губам Ванды.

Занятые собой, они не услышали, как дверь отворилась и кто-то вошел в комнату. Их спугнул легкий шорох, и они отпрянули друг от друга. Перед ними стоял князь Меттерних — в синем халате из бархата, свежий и улыбающийся.

— Мне сказали, что графиня Ванда Шонборн хочет видеть меня по неотложному делу, — весело приветствовал их князь. — То, что я вижу, и есть причина такой спешки?

Ванда покраснела и присела в глубоком реверансе.

— Прошу простить нас, ваше сиятельство, мы не слышали, как вы вошли, — пролепетала она.

— Пожалуй, любовь не только слепа, но и глуха, — пробормотал князь, переводя взгляд на Ричарда.

— Ричард Мелтон к вашим услугам, ваше сиятельство, — представился Ричард.

Князь поднял руку.

— Мелтон?.. Я, кажется, знал вашего отца — мы виделись несколько лет назад, когда он был в Париже, — приветливо произнес он и обернулся к Ванде. — Что вы хотели сказать мне? Или я сам догадаюсь?

— Мы пришли, потому что собираемся обвенчаться, — сказала Ванда. — Сегодня. Но я хотела, чтобы вы первым узнали об этом, и еще хотела показать вам Ричарда.

— Так вы собрались замуж?

На лбу князя появилась морщинка. Он сдвинул брови и нахмурился.

— Да-а, — быстро ответила Ванда. — Я люблю Ричарда, а он любит меня и настаивает, чтобы по каким-то важным причинам мы обвенчались непременно сегодня, сейчас же. А затем мы должны срочно уехать из Вены.

— Да, вот это новости… — протянул князь. — Одна другой сто́ит… Быть может, вы мне все объясните, молодой человек?

— Полагаю, ваше сиятельство, что мне будет намного проще сделать это с вами наедине, — начал Ричард, но Ванда перебила его.

— Нет-нет, я возражаю! — бурно запротестовала она. — Я знаю, вы хотите пощадить мои чувства, когда пойдет рассказ о том, что произошло во дворце Разумовского, но стыдиться мне нечего. Я хочу, чтобы князь знал обо всем, что случилось, и не боюсь услышать об этом.

С этими словами Ванда подошла к Ричарду и взяла его под руку — настоящая спутница жизни. Тронутый, он накрыл ее пальцы своею ладонью и улыбнулся.

— Хорошо. Тогда расскажем обо всем вместе, — согласно кивнул Ричард и перевел взгляд на князя. Тот глядел на них, и во взгляде его сквозило недоумение.

— Если история длинная, быть может, нам лучше присесть? — предложил он.

— Благодарю вас, сир, — ответил Ричард.

Они перешли к камину, где князь уселся в свое кресло-качалку с высокой спинкой, а Ванда и Ричард устроились лицом к нему на обтянутой позолоченной парчой софе.

Рассказ Ричарда обо всем, что произошло с момента их первой встречи с Вандой на балу в Хофбурге по настоящий момент, Меттерних слушал очень внимательно.

Ричард обстоятельно рассказал о том, как переоделся царем, как влюбился в Ванду и как Екатерина обнаружила, что Ванда шпионка. Рассказал о происшествии во дворце Разумовского и о том, как вовремя начавшийся пожар спас Ванду от притязаний царя, о том, как они жили у баронессы Валузен, и, наконец, о вчерашнем похищении и о том, как удалось возвратить в Вену Ванду, которую должны были отвезти в Грузино.

Ричард рассказал обо всем просто, коротко и без сантиментов, и все это время Меттерних не сводил глаз с его лица. В заключение Ричард сказал:

— Вот и все, ваше сиятельство. Я решил, что мы должны обвенчаться и немедленно уехать из Вены. Когда Ванда станет моей женой, я получу полное право защищать ее. Но я не настолько глуп, чтобы не понимать, что здесь у меня два смертельных врага. Для начала я намерен уехать с Вандой в Брюссель — сегодня же вечером — и там буду просить милости у британского посла. Может быть, он поможет мне найти какую-нибудь должность.

— Значит, вас изгнали из Англии?

— Да, изгнали, — смиренно констатировал Ричард. — За дуэль, в которой я не участвовал, за гибель человека, с которым не ссорился.

— А там что произошло? — наклонился вперед князь.

Ричард коротко объяснил.

— А! Как же, как же… Я знаю вашего кузена! — оживился князь. — Неугомонный… Он не может прожить без дуэлей, как иной человек становится рабом спиртного…

— В тот момент мне ничего не оставалось, кроме как пойти на его условия…

— Я вас понимаю, — кивнул князь. — С учетом тех обстоятельств у вас действительно не было выбора. Но позвольте задать вам один вполне уместный вопрос: на что вы предполагаете содержать жену?

— Могу ответить честно, — признался Ричард, — этого я не знаю. Надеюсь только на то, что фортуна будет ко мне благосклонна.

— А если нет? — ласково поинтересовался князь.

Поскольку Ричард молчал, Ванда вскочила на ноги и заговорила:

— Мы все уладим… как-нибудь! — Она прошла перед камином и опустилась на колени рядом с креслом, в котором, покачиваясь, сидел князь. — Я люблю Ричарда и больше всего на свете хочу стать его женой. Пожалуйста, дайте нам ваше благословение!

— А если я откажу?

— Вы не можете оказаться таким черствым или таким жестоким, — с горячностью возразила Ванда. — Теперь, когда Ричард рассказал вам все, вы должны были понять, что мы с ним значим друг для друга. Если вы не хотите, чтобы я вышла замуж за Ричарда, мне остается только пожелать себе смерти.

— Все это мило и довольно прелестно, — рассеянно молвил князь, думая, кажется, о чем-то своем, — но должны же вы где-то жить… что-то есть… во что-нибудь одеваться…

— Ричард найдет себе какое-нибудь место в Брюсселе.

— Какое-нибудь! Ричарду не хуже, чем мне, известно, что случаи, когда должность дается человеку, воспитанному лишь для того, чтобы быть джентльменом, большая редкость, — проворчал князь.

— Неважно, найду я себе место или нет, — твердо заявил Ричард, — я намерен жениться на Ванде. Сегодня же. Кстати, помимо того, что меня воспитывали как джентльмена, я понимаю кое-что в лошадях. У меня была практика и остался немалый опыт. Если что…

Мужчины посмотрели друг другу в глаза.

— Я запрещаю!

— А вы имеете на это право? — тихо спросил Ричард, исподлобья следя за князем — тот встал из кресла и отошел к окну. Им с Вандой тоже пришлось встать.

— Думаю, что да, — медленно ответил князь с расстояния. — Такое право у меня есть.

— Нет, нет, не будьте же так жестоки! — Ванда подбежала к Меттерниху и коснулась его руки. — Неужели вы не понимаете, что это для нас значит? Я создана для Ричарда, а он для меня. Мы любим друг друга! Неужели вы никогда не любили, если собираетесь лишить нас того, что нам дороже жизни?

Ее голос дрогнул, но князь стоял неподвижно, не глядя на Ванду. И она как бросилась в воду:

— Вы любили мою мать, я знаю это, и она вас любила! Я не понимала, как много или что вообще это значит, пока не приехала в Вену. Тут я услышала, что говорят люди… Увидела, как смотрит на меня баронесса. Она порой бормотала себе под нос очень странные вещи… И наконец я… все поняла!

Князь повернул к ней вопросительное лицо.

— Что же вы поняли? — спросил он.

— Я поняла… или подумала, что поняла… — Ванда запнулась, — я догадалась, что я — дитя любви! Вы любили мою мать… были близки с ней… Я ведь права?

Ванда сама была поражена своим безрассудством. Князь наклонился к ней, взял за подбородок и повернул ее лицо к себе. Голубые глаза заглянули в голубые глаза. И он сказал:

— Вы правы, душенька… вы — моя дочь.

Ванда негромко вскрикнула.

— Как я рада… как рада! Я думала, надеялась, что все так и будет, но мне казалось слишком большой самонадеянностью даже думать об этом. Но теперь, когда вы сами сказали, я горда… я ужасно горда назвать вас… своим отцом.

Князь наклонился, поцеловал Ванду в лоб. И перевел взгляд на Ричарда.

— Теперь вы убедились в моем праве?

— Целиком и полностью, — сдержанно отвечал Ричард.

— Естественно, — согласился князь. Он притянул к себе Ванду, обнял за талию. — Послушай, малышка. Эту ситуацию необходимо обдумать. Дай мне час — может быть, даже меньше — хорошенько подумать, не смогу ли я найти какое-то более подходящее решение, чем то, что предлагаете вы…

— Лучшего решения, чем наш брак, нет и быть не может, — пылко ответила Ванда.

— Погоди, не спеши. Речь о другом. Мне хочется придумать для вас что-то более приемлемое, чем без гроша в кармане искать прибежища по всей Европе. Все, что я прошу, — дайте мне время подумать, — с этими словами князь взглянул на каминные часы. — Я звал гостей к завтраку. Вот-вот они должны подъехать. Я прикажу, чтобы вам завтрак подали отдельно. Когда я вернусь, решение, возможно, уже будет найдено. Вы мне верите?

Ванда посмотрела на Ричарда и импульсивно повернулась к князю:

— Мы будем ждать! Но одно условие остается неизменным — мы должны обвенчаться, и как можно скорей.

Меттерних улыбнулся.

— Дайте мне час, — повторил он.

— При одном условии, — не сдавалась Ванда.

Князь поднял брови:

— Условии?

— Да, — храбро ответила Ванда. — Условие таково: когда этот час закончится, то, какое бы решение ни было принято после этого, вы будете присутствовать на нашей свадьбе… сегодня.

Князь запрокинул голову и расхохотался.

— Предупреждаю вас, Ричард, — прохохотал он и утер выступившую слезу, — вам придется всегда быть настороже и не терять бдительности, когда вы станете управлять своим домом. Чуть только зазеваетесь — она обведет вас вокруг пальца, как только что провела меня!

— Значит, вы согласны! — радостно захлопала в ладоши Ванда. — О, благодарю, благодарю вас! Я знала, что вы поймете!

Она хотела поцеловать князю руку, но он первым обнял ее и поцеловал в щеку.

— Ты бесстыдная интриганка, — проворчал он. — Не пойму, в кого у тебя такой талант?

Ванда рассмеялась и со вкусом ответила:

— Я унаследовала не только ваши глаза… папочка!

— Озорница!

Князь еще раз поцеловал Ванду и вышел из комнаты. Однако пошел он не в столовую, а завернул в свой кабинет, где достал из запертого ящика письменного стола пухлый конверт. В конверте лежало письмо на многих и многих страницах — его князь писал всю эту ночь, с вечера до утра.

Он долго смотрел на письмо. Оно было адресовано Юлии Жичи. Он закончил его писать сегодня под утро. Письмо писалось сумбурно, и в нем он был откровенен, как никогда. Сегодня ночью он понял, что без Юлии он дальше жить не сможет. Страсть разрывает его. Он думал о Юлии с безнадежностью, каким-то странным образом предчувствуя, что быть вместе им суждено недолго. Вопреки любой логике, любому здравому смыслу он был уверен, предугадывал, что вскоре настанет день, когда он потеряет ее, причем она не уйдет к другому мужчине, она умрет.

И тогда князь испугался своего одиночества, даже рядом с преданной ему законной женой, испугался, что у него не останется ничего, кроме воспоминаний о любви к Юлии.

Движимый этим страхом, он бросился поверять бумаге все, что чувствовал, о чем тосковал, чего страстно желал. Он говорил Юлии, что не может жить без нее, что клянется служить ей, хранить ей верность — не только телом, но и мыслями, и душой, как она того требовала от него.

В утреннем свете страх поутих, и теперь Меттерних размышлял о том, посылать ли письмо. Не пожалеет ли он о своей откровенности? Каким-то образом приезд Ванды и Ричарда подстегнул его, словно влив в его душу большей уверенности.

И он принял решение. Он позвонил в колокольчик и отдал письмо вошедшему на его зов слуге, приказав отправить его с верховым курьером в дом графини и дождаться ответа. Когда слуга вышел, князь прикрыл глаза. Он чувствовал себя игроком, поставившего на карту все… Затем, превозмогая себя, князь Меттерних возвратился в повседневный мир политических игр и понуро побрел в столовую, где его уже заждались гости.

А Ванда с Ричардом сидели лицом к лицу за столом. Проголодавшимися они себя не чувствовали, лишь с удовольствием выпили по большой чашке горячего крепкого кофе с плавающими поверху густыми сливками — подавать кофе в Вене было принято именно так.

Они бурно обсуждали события минувшей ночи, но время шло, князь не возвращался, и разговор увял. Ванда все чаще стала поглядывать на часы. Полчаса прошло… три четверти часа!..

— Не волнуйся, дорогая, — успокаивающе проговорил Ричард, уловив беспокойство в ее глазах.

— Как я могу не волноваться? — чуть не плача, отвечала Ванда. — Я слишком боюсь того, что князь найдет какую-нибудь причину, чтобы отсрочить нашу свадьбу.

— Ее ничто не сможет отсрочить. Разве я не говорил тебе этого уже тысячу раз? Ты моя, моя, и никто не отберет тебя у меня. — Ричард коснулся ее руки.

Ванда протянула к нему обе руки, и Ричард поднес их к своим губам.

— Хватит с меня заморских интриг и всякой иной ерунды с драками и погонями, — сказал он. — Сегодня вечером ты станешь моей женой и англичанкой.

Она нежно рассмеялась в ответ.

— Ты уверен, что не делаешь ошибки, женясь на иностранке?

— Я делаю только одну ошибку, а именно: слишком долго медлю с этим браком.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я люблю тебя, — ответил он ей.

Эти слова, которые они произнесли, глядя друг другу в глаза, обладали тем волшебством, что способны были все вокруг превращать в золото. В следующую секунду дверь отворилась — и вошел князь, а следом кто-то еще.

— Час еще не истек, — объявил князь, — но решение я нашел!

Ванда и Ричард вскочили на ноги.

— И какое? — первой подала голос Ванда.

— Относительно вашего будущего у меня возникло одно неплохое решение… — неторопливо отвечал князь, будто сказитель саги начал вести повествование. Он взял Ванду за руку и повернул ее лицом к Ричарду. — Ричард Мелтон, здесь присутствует джентльмен, который, как он мне сообщил, ищет вас все последние три дня. Можно сказать, сбился с ног…

— Ищет меня? — удивился Ричард.

Он всмотрелся в стоящего у двери человека. Да это английский посол, лорд Стюарт! Его невозможно было спутать ни с кем, этого любителя одеваться как можно более эксцентрично и цедить слова умирающим голосом — и то и другое было в большой моде среди лондонских денди, приближенных к принцу-регенту.

— Вы дьявольски неуловимы, Мелтон, — жеманно протянул посол, томно приближаясь к Ричарду.

— Прошу прощения за доставленное вам неудобство, милорд, — отвечал Ричард, с трудом не поддаваясь искушению подыграть послу в его манере ведения разговора, не поддразнить его. — Вы желали видеть меня?

— Мне сказали, что вы в Вене, — протянул лорд Стюарт, — но я не имел представления, где вас можно найти…

— А что случилось?

— У меня есть новость, которая вас наверняка заинтересует, — отвечал лорд Стюарт Ричарду, не понижая градуса томности и гнусавости. — Ваш кузен… маркиз Гленкаррон… мертв…

— Мертв! — вскрикнул Ричард как обожженный. — Но как это… В чем причина?

— Дуэль, дуэль! На сей раз он сам получил смертельную рану, — замогильным голосом мелодекламировал лорд Стюарт. — Но перед тем как умереть, он дал полицейским… показания… Они снимают с вас… всю вину… и возвращают вам… ваше доброе имя…

— О, Ричард! — воскликнула Ванда.

Ричард не расслышал ее. Он стоял, словно окаменев, и смотрел на посла.

— Теперь вам… ничто не мешает… вернуться в Англию, — продолжал тот гнусавить, но его голос звучал для Ричарда в эти минуты райским пением. — Более того… его королевское величество, принц-регент, требует, чтобы вы прибыли к нему… в Карлтон-хаус. От его имени мне поручили передать эту информацию вам… милорд.

В комнате воцарилось молчание.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, — с завидным самообладанием отреагировал Ричард на новый поворот в судьбе.

— Значит, ты теперь можешь вернуться в Англию! — тихо ахнула Ванда.

— Да, это то, о чем я мечтал! — Ричард улыбнулся ей и повернулся к лорду Стюарту: — Могу я просить ваше сиятельство как можно скорее устроить мое венчание с графиней Вандой Шонборн, чтобы мы могли поспешить домой?

— Одну минуту, — вмешался князь. — Вы еще не получили моего согласия и благословения!

— Неужели вы откажете нам, сир? — смешался Ричард.

— Напротив! — отвечал князь с улыбкой. — Я счастлив дать разрешение на брак находящейся под моей опекой Ванде Шонборн с Ричардом Мелтоном, маркизом Гленкарроном… Ну, разве я не говорил вам, что найду решение?

Ванда удивленно взглянула на Ричарда:

— Не понимаю… Ты в самом деле маркиз?

— Ну да… — кивнул Ричард. — А что? Это что-то меняет?

— Ну знаешь! — надула губки Ванда. — Я строю планы варить тебе обеды, штопать носки… А ты, оказывается, богат, и в этом не будет необходимости…

Ричард крепко обнял будущую жену с грузом взятых ею на себя обязательств. Присутствие князя и лорда Стюарта ему ничуть не мешало.

— Женщине не угодишь! — издал он довольный смешок. — Но теперь ты никуда от меня не сбежишь, поздно, голубушка! Сегодня я женюсь на тебе.

Ванда довольно вздохнула и приклонила голову к плечу Ричарда. Он хотел сказать что-то князю, но тот устремил взгляд куда-то мимо его головы. За спиной Ричарда открылась дверь, и вошел слуга с серебряным подносом в руках.

Дрожащими пальцами князь взял с подноса письмо и развернул его в нетерпении. На листе, прямо посередине, изящным почерком были начертаны всего два слова:

«Сегодня вечером».

И князь Меттерних, с неожиданной благодарностью словно бы озарившей его своим появлением молодой паре, ощутил, как душа его вспыхнула радостью еще одной — неизмеримо важной в его жизни — победы…


Купить книгу "Очарованная вальсом" Картленд Барбара

home | my bookshelf | | Очарованная вальсом |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 2.0 из 5



Оцените эту книгу