Book: Глубинное течение



Глубинное течение

Барбара Картленд

Глубинное течение

1

Звонок дребезжал долго и настойчиво, звон разносился по пустому коридорчику, холлу и тесной прихожей, проникая в маленькую кухню деревенского дома. Кто-то вновь и вновь дергал ручку, стоя на крыльце.

Фенела торопливо вытерла перепачканные мукой, обнаженные по локоть руки. «Кто бы это мог быть? — подумала она. — Надо идти, открывать самой, Нэни почему-то не откликается. Не слышит, что ли?»

Фенела выскочила в маленький холл. В ту же секунду дверь на площадке второго этажа распахнулась, и на верху лестницы показалась Нэни.

— Что там такое?

— Ничего, Нэни, милая, я открою, — на ходу бросила Фенела.

Девушка отворила входную дверь, но после темноты передней глаза ее не могли ничего различить, кроме бьющего в них солнечного света.

— Простите, это дом Прентисов? — осведомился человек, стоявший на крыльце.

— Да, он самый.

— Тогда могу я увидеть хозяйку? — продолжил незнакомец.

Фенела обратила внимание, что в голосе неожиданного гостя проскальзывают холодноватые, властные нотки.

Девушка, прищурившись, рассмотрела наконец высокого мужчину в военной форме; позади него на дорожке стоял автомобиль, весь покрытый камуфляжем. Водитель — тоже в форме — возился у колеса.

— Входите, пожалуйста, — пригласила Фенела после минутного колебания.

— Благодарю.

Офицер прошел мимо нее внутрь и замер в сумраке холла, несколько нетерпеливо (как с любопытством заметила Фенела) выжидая, когда же наконец она проводит его к хозяевам. Девушка улыбнулась и по выражению лица вошедшего поняла, что тот по ошибке принимает ее за служанку.

«И неудивительно!» — промелькнуло в голове у Фенелы: все утро напролет она готовит на кухне, закатав рукава до локтей и облачившись в большой белый закрытый фартук, сейчас уже слегка испачканный и помятый.

— Вот сюда, — сдержанно пригласила она.

Фенела провела офицера в небольшую гостиную, где только что растопленный камин еще не успел разгореться в полную силу и наполнить комнату теплом и уютом.

— Я сообщу мисс Прентис о вашем приходе, — заявила Фенела голосом, каким, по ее представлениям, должны говорить благовоспитанные и преданные слуги.

С этими словами она захлопнула дверь комнаты, оставив гостя дожидаться.

«Интересно, что это ему вдруг понадобилось? — гадала Фенела. — Все равно, пусть немного потомится в ожидании, пока я приведу себя в порядок, — ничего страшного!»

В спальне Фенела припудрила носик, пригладила на висках темные кудри, расправила рукава своей желтой блузки и натянула салатовый джемпер в тон клетчатой юбке.

«Вот теперь я больше похожа на хозяйку», — рассуждала она сама с собой, медленно и не без достоинства шествуя по лестнице вниз, в гостиную.

Она отворила дверь и увидела, что гость, повернувшись к входу спиной, оперся ладонями о каминную полку и смотрит в огонь. Китель и фуражка его были аккуратно пристроены на стуле возле окна. Девушка мимоходом заметила, что офицер — в чине майора.

«А фигура статная… — оценила про себя Фенела и (когда гость обернулся) закончила, — и лицом хорош!.. Впрочем, какое жесткое выражение, жесткое и непреклонное!»

— Как поживаете? — громко произнесла она. — Я — Фенела Прентис. Кажется, вы хотели меня видеть.

Гость с минуту разглядывал ее, прежде чем улыбнуться — медленной, пленительной улыбкой, мгновенно преобразившей его лицо.

— О, приношу свои извинения! — воскликнул он, подходя ближе и протягивая ладонь для рукопожатия. — Меня совершенно сбил с толку этот ваш фартук!

— Вполне понятно, — подхватила Фенела, — что вы приняли меня за служанку, и, кстати, были правы — сегодня как раз моя очередь заниматься хозяйством.

— Надеюсь, вы простите меня? — спросил тот, выпуская пальцы девушки из своей ладони. — А теперь — позвольте представиться: меня зовут Рекс Рэнсом, и я хотел узнать, нельзя ли разместить у вас в доме нескольких моих офицеров?

Фенела в отчаянии взглянула на гостя.

— Но это невозможно! — воскликнула она. — За ними некому присмотреть, обслужить!

— Вот я и собирался попросить вас взять на себя эти обязанности, — отвечал Рэнсом. — Тем более, что я очень надеюсь — долго они тут не задержатся. Ведь вы, наверное, уже слышали, что по ту сторону деревни строится военный лагерь? Мы думали, что все будет готово уже к нашему приезду, но, к сожалению, обманулись в своих ожиданиях. Большинство людей можно разместить в деревне, в крестьянских амбарах, но для всех офицеров вряд ли найдется подходящее жилье.

— Да, домов там немного, это правда, — кивнула Фенела. — Ну, а Уетерби-Корт?

— Дом сэра Николаса Коулби? — уточнил майор Рэнсом. — Боюсь, он расположен слишком далеко отсюда. Понимаете, нам всегда надо быть наготове, под рукой; а в данный момент, как назло, еще и нехватка бензина вдобавок…

— Но я совершенно не представляю, как можно поселить здесь кого-нибудь, — сказала Фенела. — Видите ли, дом просто крохотный, да и папа довольно часто наведывается сюда в отпуск или на увольнительные, поэтому его комнату я предложить вам никак не смогу.

— Ваш отец сейчас в армии? — переспросил майор Рэнсом.

Фенела утвердительно кивнула.

— Да, в авиации, хотя и не в строевой службе: заведует маскировочной частью в министерстве.

— Прентис… — задумчиво повторил майор Рэнсом. — Послушайте, а ваш отец — это случайно не Саймон Прентис?

Фенела улыбнулась.

— Он самый.

— Потрясающе! Вы знаете, это же человек весьма и весьма знаменитый! И в голову не придет, что Саймон Прентис обитает в таком скромном уголке. Я всегда думал, что у него своя мастерская в Лондоне.

— О, он давным-давно забросил ее, уже несколько лет назад, — объяснила Фенела. — Не вынес уличного шума от расплодившихся нынче автомобилей, толпы и тесноты, — вот и купил этот домик: вначале всего лишь простой деревенский дом, а пристройку уже потом приспособил под мастерскую. Снаружи здание может показаться довольно большим — но это обманчивое впечатление, именно из-за пристройки. На самом деле жилая часть дома крайне мала. Если хотите, я вам все покажу.

— Будьте добры, если можно! — сказал майор Рэнсом. — Вы должны понять, мисс Прентис, что больше всего на свете мне претит вторгаться в дома людей против их воли. Но разве это от меня зависит?! Надо же нам где-то спать…

— Разумеется.

Фенела вывела его из гостиной в маленький холл, где под потолком тянулись дубовые балки, и открыла дверь, ведущую направо.

Строение, служившее мастерской Саймону Прентису, оказалось амбаром позапрошлого века, волшебным образом преображенным. Здесь повсюду также виднелись дубовые балки. Окна, пробитые по обеим сторонам помещения, умудрялись пропускать максимум света, а сами при этом оставались совершенно незаметными на плоскости стен. Покрытый лаком пол был устлан ковриками нежной расцветки. По соседству с широким сводом камина располагалось множество больших и уютных кресел, а на мягкие диваны так и манило прилечь… Как и следовало ожидать, здесь же находился и подиум[1] для моделей, и мольберт, но во всем остальном помещение мало напоминало мастерскую художника.

— Здесь просто отлично! — невольно вырвалось у майора Рэнсома.

— Мой папа совсем не похож на других художников, — сказала Фенела. — Он любит работать с комфортом, чтобы все было под рукой.

— Ей-Богу, удивительно приятное место! — не переставал восхищаться майор. — Надеюсь, мне посчастливится познакомиться с вашим отцом. Для меня это большая удача — ведь я его давний поклонник и горжусь, что являюсь обладателем одной из его работ.

— Которой? — с любопытством осведомилась Фенела.

— «Смеющаяся девушка». В 1936 г. считалась лучшей работой года.

— О, помню, помню, — отвечала Фенела. — Для этой картины позировала Айниз. Вскоре после этого папа женился на ней.

Фенела говорила спокойно и бесстрастно, но, прежде чем продолжить разговор, майор Рэнсом искоса смерил девушку быстрым внимательным взглядом.

— А она действительно очень красивая; мне никогда раньше не случалось видеть волосы такого удивительного цвета.

— Да, папа всегда выбирает рыжих натурщиц. Впрочем, скорее всего, вы и сами знаете.

— Да, это общеизвестно, — отвечал майор Рэнсом. — Но я думал — может, просто слухи?

— О, нет-нет, чистая правда! — заверила его Фенела. — Папу всегда восхищают именно рыжеволосые женщины. В этом отношении я и My страшно разочаровали его.

— My? — не понял майор.

— Моя сестра. Она сейчас в школе, вернется к чаю.

— Я и понятия не имел, что у Саймона Прентиса есть семья, — оттого и любопытствую.

— Да, и, в некотором смысле, немалая. Ну, а теперь вы, наверное, хотите взглянуть на спальни?

Фенела повела его наверх. Как она и говорила, дом оказался маленьким — но при этом просто очаровательным! Все спальни имели скошенные потолки, окошки с частым переплетом открывались наружу под островерхими козырьками мансард, откуда дом и получил свое прозвище — Фор-Гейбл, что значит «четыре островерхих козырька».

Спальня Саймона Прентиса находилась в передней части дома — самая большая и гораздо более роскошная по сравнению со всеми остальными комнатами, она вдобавок соседствовала с ванной. А в остальных двух спальнях, — поменьше, с недорогой мебелью, — обитали Фенела и ее сестра. В задней части дома располагались две детские комнаты и еще одна небольшая спальня, увешанная фотографиями футбольных и крикетных команд.

— Здесь живет мой брат Реймонд, — объявила Фенела. — Сейчас он в море, но если уж вы непременно хотите подселить к нам кого-нибудь, то им всем придется спать здесь.

— Интересно, а если я лично займу его комнату, Реймонд не обидится?

— Значит, вы сами собирались поселиться у нас?!

— Ну, только если вы не возражаете…

— Что ж, жизнь у нас не очень-то комфортная. Вы уже, наверное, поняли, что слуг сейчас нет, все хозяйство ведем мы с Нэни.

— Неужели некого нанять?

Фенела отрицательно покачала головой с самым суровым видом.

— Поблизости — некого. Сказать по правде, нас не очень-то жалуют в Криперс. И если уж совсем начистоту, — добавила она, — то останавливаться в нашем доме просто небезопасно для вашей репутации.

— Надеюсь, моя репутация такова, что ей ничто не повредит, — заявил в ответ на это майор, и тон его был не менее серьезен, чем тон Фенелы. — Но за заботу о ней — спасибо. Я этого не забуду.

— Всего лишь хотела заранее предупредить. Ведь вы, по-моему, здесь чужой и с местными нравами незнакомы.

— Близко — нет, но подозреваю, что они не сильно отличаются от нравов во всех остальных сельских местностях Англии: предрассудков хоть отбавляй.

Фенела засмеялась.

— О, да! Не мешало бы убавить хоть самую малость. Саймону Прентису с семейством пришлось от них порядочно натерпеться…

— А я-то думал, что художникам позволяется больше, чем остальным смертным…

— О, только не в этой деревушке Криперс!

Они пожали друг другу руки, и Рекс Рэнсом пообещал вернуться попозже.


— Бесполезно, Нэни, — устало заметила Фенела, — если военным заблагорассудится, они все равно смогут распоряжаться всем в доме, а майор Рэнсом хотя бы производит впечатление очень порядочного человека. Он будет здесь только завтракать и обедать и сказал, что пришлет своего денщика убирать его комнату.

— Когда-то мы жили в свободной стране… — буркнула Нэни.

— Во время войны свободных стран не бывает, — в ответ на это резонно заметила Фенела.

— Что верно, то верно! — пробормотала Нэни, снимая с плитки горячие тарелки и направляясь с ними в столовую.

Фенела вернулась к печи и, вытаскивая оттуда наконец-то подрумянившуюся картофельную запеканку с мясом, улыбнулась сама себе довольно невесело.

Мало кто знал, что детей у Саймона Прентиса насчитывалось целых шестеро. Однако только Кей — его старшая дочь, единственный ребенок от первого брака с некой Флавией пошла в отца: она посвятила себя ремеслу театральной, а позже — киноактрисы.

Брак с Эрлайн — Саймон женился на ней в 1920 году — был менее экзотичен, что, впрочем, и неудивительно: Эрлайн ненавидела самодовольных людей, из суетного тщеславия собирающих вырезки из газет и фоторепортажи из журналов, посвященные их выдающимся персонам.

Дочь из уважаемого и зажиточного шотландского семейства, она, тем не менее, в возрасте всего лишь девятнадцати лет открыто пренебрегла запретом родителей на брак с человеком, уже успевшим прославиться своим богемным, вызывающим образом жизни.

И, как это ни странно, — их супружество было на удивление счастливо! Эрлайн, несмотря на молодость и неискушенность в жизни, оказалась чрезвычайно здравомыслящей и самостоятельной женщиной.

Она сумела принять Саймона таким, каков он есть, не пытаясь ни переделать его, ни заставить вести образ жизни, более соответствующий общепринятому. И хотя он и бывал ей неверен за двенадцать лет супружества, она ни разу ни словом, ни жестом не дала понять, что догадывается об этом.

Эрлайн мало с кем дружила, а уж не откровенничала вообще ни с кем, однако самые проницательные из знакомых порой с изумлением догадывались, что львиной долей своего успеха Саймон обязан жене.

Ведь именно Эрлайн, обладая практическим складом ума, не забывала вовремя отсылать заказчикам законченные картины, постоянно поддерживала связи Саймона с благожелательными критиками и владельцами крупных галерей.

Однако после ее смерти праздная публика, обожавшая Саймона и с жадным восторгом смаковавшая малейшие подробности его богемной жизни, едва ли заметила исчезновение верной жены.

Эрлайн умерла после рождения My. Глупая, нелепая смерть, причиной которой послужило простое легкомыслие: настойчивое желание Саймона до последней минуты оттянуть возвращение с континента, из-за чего пришлось пересекать Ла-Манш в жесточайший шторм, а заказать каюту заранее он не удосужился.

Когда Эрлайн добралась наконец до лондонской квартиры и Саймон сдал жену с рук на руки Нэни, женщина была уже при смерти. Пневмония сделала свое дело: роды My оказались необычайно тяжелыми, с мучительными осложнениями, и Эрлайн произвела на свет слабенькую девочку, которой суждено было отныне и навсегда с усилием цепляться за жизнь.

Неясно, осознал ли Саймон сразу же размеры свалившегося на него несчастья. Казалось, он обезумел от горя, но скорбь его со стороны выглядела несколько преувеличенно-театральной.

Ведь в основе его отчаяния крылась немалая доля эгоизма, и он всех подряд донимал одним и тем же вопросом: как же теперь ему, художнику Саймону Прентису, управиться с четырьмя детьми, из которых только старшая дочь способна сама позаботиться о себе?!

В описываемое время Кей только-только заканчивала школу, причем почти все детство она провела среди родственников матери — людей довольно провинциальных, лишенных вкуса — которые не вызывали у Эрлайн особой симпатии.

Саймон всерьез никогда не опасался особых хлопот с Кей, а вот дальнейшая судьба одиннадцатилетнего Реймонда, дочери Фенелы семи лет и месячной малышки действительно повергала его в тягостное раздумье.

Спасение пришло в лице Нэни, взявшей на себя весь груз домашней ответственности. Она сразу же заявила Саймону, что Лондон — не место для «бедных осиротевших крошек», которые нуждаются «в глотке Богом благословенного свежего воздуха», чтобы расти крепкими и здоровыми.

Живя в Фор-Гейбл, дети ничего толком не знали и весьма мало что слышали о событиях, происходящих в окружающем их бурном мире. Относительно же собственного отца они прочно усвоили одну истину: папа имеет привычку появляться, как внезапно налетевший морской шквал, врываться в дом, переворачивать там все вверх дном, тормоша его обитателей и вызывая невероятный шум и оживление.

Затем он обычно исчезал столь же неожиданно и стремительно, как и появлялся, оставляя после себя покой и тишину, казавшиеся первое время даже странными, поэтому дети никак не могли понять, то ли они скучают по отцу, то ли с облегчением наслаждаются свободой и домашним уютом в его отсутствие.

И в самом деле — как составить собственное твердое мнение, если даже Нэни ничем не выдавала своего отношения к происходящему?

Однажды полушутя-полусерьезно Саймон принялся обвинять ее, что она настраивает детей против родного отца. И вдруг наткнулся на свирепую отповедь со стороны старой женщины:

— Я не допущу, чтобы хоть один из моих подопечных ангелочков погубил свою невинную душу! — заявила она.

— Ах, так вот значит как вы обо мне думаете! — вызывающе отвечал Саймон.

— Лгать не приучена, — решительно отрезала в ответ Нэни.

А Фенела с годами все сильнее напоминала свою покойную мать. Саймон часто вздрагивал, как от внезапной внутренней боли, неожиданно сталкиваясь где-нибудь с дочерью или наблюдая, как она входит в комнату.



Для полного сходства не хватало только одного — рыжей шевелюры, ибо Фенела уродилась темноволосой, а Саймон положительно был не в состоянии признать и оценить женскую красоту иначе как только в обрамлении огненных локонов.

My тоже родилась темноволосой, однако тип ее внешности разительно отличался от облика старшей сестры. С самого рождения My представляла собой именно то, что Нэни обычно называла «малышка с картинки».

Реймонд однажды высказался: «My — это настоящая коробочка с шоколадками: с большими такими, сладкими, с нежной начинкой, а коробочка еще вдобавок сверху перевязана широченными и самыми гладкими на свете атласными лентами!»

Перед очарованием My не мог устоять никто, и она счастливо упивалась всеобщим вниманием, словно ласковый котенок.

Появление Тимоти и Сьюзен после свадьбы отца с Айниз в 1936-м в сущности мало изменило жизнь семьи. Очередной брак Саймона Прентиса не имел для его детей ровным счетом никакого значения.

После смерти Эрлайн бесконечно много женщин в той или иной роли появлялись в жизни Прентиса и уходили; так что одной больше, одной меньше — какая разница? Пускай даже отцу и вздумалось надеть на ее безымянный палец золотое колечко…

Разумеется, до жителей округи доходили смутные скандальные слухи о Саймоне Прентисе, но человеку с его именем заранее прощалось все: ведь гений, не кто-нибудь!

Однако трогательному дружелюбию жителей графства пришел конец, стоило самому Саймону Прентису поселиться в Фор-Гейбл. Сразу же по его прибытии возникла масса сплетен, одна невероятнее и злее другой. Большинство из них не имело под собой ни малейших оснований, но многие, — увы! — были чистой правдой.

Одна из таких историй, от которой у каждого нового слушателя неизменно захватывало дух, произошла с местной видной церковной деятельницей, леди Коулби. Эта престарелая дама, владелица ближайшего поместья и одна из влиятельнейших персон в округе, однажды решила навестить соседа.

Ее встретила служанка и по неопытности провела прямо в мастерскую, где в это время работал Саймон.

Так уж повелось, что писал он обычно в окружении большинства своих домочадцев. В углу просторного помещения Реймонд и Фенела играли в настольный теннис, My укачивала кукол и, как могла, аккомпанировала себе на игрушечном пианино.

В момент появления гостьи Саймон как раз только что оторвался от мольберта и немного отступил назад. Служанка издала в дверях невразумительный звук, из которого никто толком ничего и не понял.

Прентис вполоборота взглянул на посетительницу и — вне всякого сомнения! — при виде такого красавца-мужчины та не могла сдержать невольного восхищения, и кто знает? — может быть, полузабытое кокетство даже заставило чаще вздыматься ее увядшую грудь.

Тем не менее вперед она шагнула уже со своей всегдашней заученной улыбкой на тонких, плотно поджатых губах. Но не успела дама протянуть вперед руку и поздороваться, как все пошло вкривь и вкось.

Саймон устремился навстречу гостье, изо всей силы вцепился ей в локоть и оттащил на несколько шагов вправо.

— Ну-ка, ну-ка! — заорал он. — Скажите, как по-вашему?! Вот та тень под левой грудью зеленая или малиновая?! Я сделал ее зеленой, но если я не прав — так прямо и скажите!

Ошеломленная дама, с трудом осознавая, что ее поспешно увлекают куда-то вбок по скользкому полу, пришла в смятение — впрочем, отчетливо при этом ощущая восхитительную близость, почти объятия этого гигантского сатира! Округлившиеся глаза гостьи были намертво прикованы к дальнему углу комнаты, где на подиуме раскинулась Айниз.

Леди Коулби не могла знать, что натурщица приходится Саймону законной супругой, хотя если бы и знала — вряд ли что-нибудь изменилось бы…

Короче, в тот потрясший почтенную даму ужасающий, убийственный момент ее глазам предстало лежащее, абсолютно голое молодое женское тело, расслабленно откинувшееся на спинку малинового плюшевого дивана, поперек сиденья которого свисала роскошная испанская шаль.

Впоследствии знатокам искусства оставалось лишь изумляться дерзости художника: немыслимому буйству красок, на которое не отважился бы ни один другой живописец, рискнувший взять рыжую модель.

Да, в будущем картине суждено было навлечь массу критических замечаний, однако отнюдь не с той точки зрения, какую имела в виду местная деревенская общественность, а с совершенно, совершенно другой! Ибо вопросы морали сводят на нет остальные проблемы, и уже становится вовсе неважно, допустимо ли сочетание малинового плюша и алых цветочных узоров с красноватыми переливами огненных женских волос.

К сожалению, вышеописанный эпизод, само собой, отбил охоту у большинства деревенских жителей навещать обитателей Фор-Гейбл, а те немногие, что время от времени все же решались наведываться туда из чистого любопытства, вскоре обнаружили, что Саймону глубоко наплевать на великодушную самоотверженность их поступка и что с этим смириться гораздо труднее, чем даже с самим фактом оскорбления общественной морали.

Но если в конечном счете население худо-бедно притерпелось к Саймону, то этого никогда, ни за что (как заметил однажды Реймонд, «ни в жизнь»!) не произошло бы по отношению к Айниз.

Конечно, глупо отрицать: Айниз — настоящая красавица, но стоило этой красавице открыть рот, как манера говорить сразу же выдавала ее далеко неблестящее происхождение, а пустая банальность суждений разочаровывала даже тех, кто заранее готов был смириться с любой забавной женской болтовней.

Причина женитьбы Саймона на подобной женщине оставалась загадкой, пока спустя пять месяцев после свадебной церемонии не родился Тимоти, в результате чего все наперебой жалели Саймона, поскольку он «поступил по совести». Брак этот с самого начала был обречен на провал: в сущности, после рождения Тимоти супруги жили врозь, и только война и возникшая следом угроза воздушных налетов заставила Айниз покинуть Лондон и вернуться на жительство в Фор-Гейбл.

Желание Саймона попасть в армию и внести свой посильный вклад в общее дело сблизило их и привело к мимолетному, довольно непрочному воссоединению.

Сьюзен родилась в 1940-ом и сразу же после ее появления на свет Айниз объявила, что получила приглашение сниматься в Голливуде.

Год спустя она письмом известила Саймона о разводе, который оформила в Рено, и о своем горячем желании за кого-то там выйти замуж. Конечно, такой развод в Англии признают недействительным, но вряд ли она когда-нибудь вернется в Великобританию…

Айниз желала ему удачи и передавала самые горячие приветы детям.


Впрочем, Фенела вовсе не думала о Саймоне, когда несла горячую картофельную запеканку из кухни в столовую.

Дети ждали, у всех вокруг шеи были подвязаны салфетки, Сьюзен восседала на своем высоком детском стульчике рядом с Нэни, которая расположилась на одном конце стола, в то время как Фенеле предназначался стул напротив.

Девушка опустила блюдо с запеканкой на стол и собралась уже занять свое место, когда раздался звон колокольчика у входной двери.

Колокольчик дребезжал громко и настойчиво, как будто кто-то с необыкновенной силой дергал за длинную цепочку, свисавшую с дверного косяка вдоль теплой старой красной кирпичной стены.

— Интересно, кто это? — заметила Фенела и взглянула на Нэни.

— Я открою, дорогая, — откликнулась Нэни, привстав со стула.

Вот тут-то Фенела и услыхала голос Саймона, выкрикивающий ее имя так, что дрожали стекла в коридоре, а эхо готово было вот-вот взорвать низкий потолок столовой.

— Фенела! Фенела!! Да где же ты?!!

Все в маленьком холле, от пола до потолка с переплетом дубовых балок, казалось карликовым по сравнению с Саймоном Прентисом.

В голубом мундире военно-воздушных сил он выглядел настоящим великаном, а яркие краски лица еще больше разгорелись от возбуждения, так что вся его фигура выступала с чисто плакатной живостью на фоне скромной домашней обстановки.

Фенела поспешно бросилась целовать отца, но, заметив, что он не один, с упавшим сердцем приняла у Саймона вещи его спутницы.

«Ничего особенного! — подумала про себя девушка, оглядывая незнакомку. — Немного постарше, чем обычно».

— Как поживаешь, моя милая? — осведомился Саймон.

Свой приветственный поцелуй дочери он сопроводил смачным шлепком чуть пониже спины, после чего стащил со своей головы фуражку и снял тяжелый китель. Бросив все на первый же попавшийся стул, громогласно вопросил:

— Ну, а как насчет ленча?!

— Но папа! — в отчаянии всплеснула руками Фенела. — Ты же никогда не предупреждаешь заранее о своем приезде!

— Не предупреждаю заранее! Как это — «не предупреждаю»?! — возразил Саймон. — Я же телеграмму послал… Во всяком случае, оставил на этот счет указания секретарше. Неужели она забыла?!

— Папа, ты как ей эти указания оставил, а? — поинтересовалась Фенела. — Может, просто подумывал это сделать…

Саймон взъерошил пальцами свои волосы.

— Черт возьми, а ведь верно! Это я забыл…

— Ты безнадежен, — заключила Фенела с видом человека, который вовсе не обвиняет, а скорее просто констатирует общеизвестный факт, и повернулась к женщине.

— Боюсь, мы не очень-то любезно вас встретили.

— Илейн, это моя дочка, Фенела, — без особых церемоний представил Саймон.

Фенела, пожимая мягкую, слегка безвольную ладонь гостьи, подумала: «Она мне совсем не нравится — интересно, с чего бы это?»

Кем бы ни была Илейн, одно бросалось в глаза сразу же — ее внешняя привлекательность. Цвет густых рыжих волос, стриженных «под пажа», резко выделялся на фоне изящного черного бархатного беретика.

Худая по нынешней моде, она еще больше подчеркивала стройную фигуру при помощи туго обтягивающих жакета и юбки. Помимо этого, лицо ее, как не преминула заметить Фенела, относилось к тому типу лиц, какими обычно восхищается большинство художников — ярко выраженные черты, выразительные глаза, слегка припухлый рот.

— Лучше приготовь-ка пока коктейль, папа, — предложила Фенела, — а я пойду, посмотрю — что там еще осталось для ленча. Дети едят запеканку, но тебе, я думаю, она не понравится.

— Упаси Бог! — с благочестивой гримасой изрек Саймон.

— Что ж, тогда я пойду в кладовую, но ничего особенного не обещаю — учти! Даже и не надейтесь.

— А я бы хотела сначала умыться, — сказала Илейн.

— Пойдемте, я покажу вам ванную, — предложила Фенела. — Наверх, пожалуйста.

Девушка пошла впереди, гостья — следом, не делая ни малейшей попытки развеять — как показалось Фенеле — гнетущую тишину…

«Интересно, кто она? — гадала девушка. — Надеюсь, Саймон будет ее писать, а то денег уже совсем нет!»

— Боюсь, ночевать вам придется в моей комнате, — произнесла она вслух при приближении к двери в спальню. — Сразу после ленча я вынесу свои вещи. Мы живем здесь довольно тесно, и хотя снаружи дом кажется большим, на самом деле он страшно мал.

Илейн с пренебрежительной гримаской шагнула к зеркалу на простом дубовом туалетном столике.

— Вы что же, здесь все время живете? — осведомилась она. — Наверное, тоска ужасная, да?

— Я привыкла, — ответила Фенела. — А вот вам, пожалуй, здесь действительно покажется слишком уж спокойно.

Девушка вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь.

«Она — одна из худших, — молча решила Фенела, спускаясь вниз по лестнице. — Надеюсь, на этот раз папа в отпуск ненадолго. Такие дамочки страшно плохо влияют на My».

Фенела поспешила в кухню к буфету и достала с верхней полки, где на случай подобных вторжений у нее хранились кое-какие запасы, заветную баночку дорогих мясных консервов из языка. Приготовление салата отняло у нее минут пять.

К счастью, Нэни уже начистила немного моркови детям, и Фенела воспользовалась ею, добавив молодой свеклы и шинкованной капусты, пока блюдо не приобрело достаточно аппетитный вид.

Весьма кстати под рукой оказались три яйца, собранные ею сегодня рано утром из-под несушек — получился прелестный омлет, к которому оставалось добавить немного сыра и зелени, причем именно так, как больше всего — уж она-то знала! — любил ее отец.

Фенела пробежала через коридор к мастерской. Саймон и Илейн потягивали коктейли перед только что разожженным камином.

— Ленч готов уж из чего получилось на скорую руку, — весело объявила девушка, — и поспешите, а не то омлет перестоится.

«Саймон в хорошем настроении», — подумала Фенела, исподтишка наблюдая, как отец направляется к столовой, мурлыча себе под нос какую-то мелодию, и в походке его чувствовался особенный, свойственный ему одному жизнерадостный ритм.

Пока вновь прибывшие ели, девушка поставила вариться кофе и унесла наверх чемоданы, оставленные в холле. Она обратила внимание на саквояж Илейн — из дорогой кожи, с золотыми тиснеными инициалами.

Когда кофе сварился, она на маленьком подносе отнесла его в мастерскую и накрыла столик возле камина. Как девушка и ожидала, после первой же выпитой чашечки ее отец объявил, что пойдет наверх переодеться.

Фенела выждала минут пять, а потом поднялась следом и постучала в его дверь.

— Войдите! — раздалось изнутри.

При появлении дочери Саймон проронил:

— Ах, это ты… — с легким разочарованием в голосе, как будто ожидал увидеть кого-то другого.

— Ты способен хоть минутку посвятить делам? — поинтересовалась Фенела.

— Нет, не способен, — категорически отрезал Саймон. — И если ты соберешься просить денег, моя девочка, то лучше не старайся понапрасну.

— Но папа, мне же нужно!

Саймон наморщил брови и смерил ее взглядом.

— Ну, что ты все заладила: «папа» да «папа»? — ни с того, ни с сего заявил он. — Сразу чувствую себя столетней развалиной, ей-Богу! Нельзя ли как-нибудь посовременнее что ли, — «Саймон», например? Это и к My относится…

— Но это так неестественно! — запротестовала Фенела. — Мы же всегда звали тебя папой…

— Да знаю я, знаю! Но при этом чувствую себя чертовски старым. Неприятно, понимаешь?

— По-моему, тебе нечего беспокоиться за свой возраст, — с улыбкой заметила Фенела. — Тем более, что для мужчины он не имеет большого значения.

— А вот и имеет! — упрямился Саймон.

— Ну ладно, пусть будет… Саймон, но если я уступаю тебе, то надеюсь на ответные уступки и с твоей стороны, а именно: прямо сейчас же выпиши мне чек.

— Но я не могу, Фенела! И не надо на меня давить…

— Но послушай, — настаивала дочь, — мы что, должны одним воздухом питаться? Ты же не посылал денег уже почти целых четыре месяца! Больше того — не ответил ни на одно мое письмо, где я просила об этом!

— Да знаю я, знаю, — раздраженно твердил, Саймон, — но денег у меня нет!

Последние слова он просто выкрикнул в лицо дочери.

Фенела прошла через комнату и выглянула в окно. Ее всегда расстраивали крики отца. Однако с ее стороны обижаться было просто глупо, потому что она прекрасно знала, что Саймон не придает своим воплям никакого значения. Вместе с тем она также знала, что обязана во что бы то ни стало настоять на своем, поэтому, когда спустя минуту девушка обернулась к отцу, решение было ясно написано на ее лице.

— Очень жаль, — спокойно произнесла она, — но тебе все-таки придется меня выслушать. Мы одолжили у соседей двести фунтов. Окрестные жители нас не любят, тебе известно об этом лучше, чем кому бы то ни было. Ты думаешь, они ни с того, ни сего так не доверяют и, наверное, никогда не станут доверять художникам? Люди считают вас транжирами, и, признаться, они недалеки от истины. В школе за My не заплачено; что касается Нэни, то она уж и не помню, когда в последний раз получала жалованье! Детям нужна новая одежда — я не могу ничего заказать в кредит, потому что у нас нет открытых счетов в лондонских магазинах. Вот так обстоят дела, Саймон, и ты обязан взглянуть правде в глаза!

Саймон посмотрел через всю комнату на дочь, уже открыл было рот, готовый разораться, но потом вдруг передумал и не сказал ничего.

Фенела, переполненная радостной благодарностью за невиданную прежде сдержанность, и понятия не имела, чем обязана таким счастьем: просто в этот миг она как две капли воды походила на свою мать, и почти невыносимая боль утраты пронзила Саймона.

Ведь в точности так говорила и Эрлайн, если всерьез хотела чего-то добиться: спокойно, доходчиво и с чисто шотландской рассудительностью, помогавшей ей непоколебимо держаться затронутой темы, как бы ее супруг ни старался уклониться или замять разговор.

— Остается одно, — решил Прентис, поднимаясь с места, — я должен немедленно взяться за работу. Богис уже давным-давно пристает ко мне с просьбой написать что-нибудь. Что ж, он получит желаемое, а мы сможем немного поправить наше финансовое положение, идет?

— Ну, раз ты готов начать хоть сейчас, — подхватила Фенела, — я позвоню в галерею мистеру Богису и получу у него аванс: он даст, можно не сомневаться.



— Он даст аванс тебе?! — вскипел Саймон. — А писать-то картину кто будет, спрашивается?!

— Ты, — спокойно парировала дочь, — и если ты не поспешишь, то семья Прентиса будет выпрашивать милостыню под дверями соседей — не думаю, чтобы это пошло на пользу твоей репутации.

— Черт бы тебя побрал, проклятая девчонка, ты хуже надсмотрщика на галере! — разорался-таки Саймон, однако при этом он сгреб свою дочь за плечи и сжал девушку в медвежьих объятиях. — Ей-Богу, я самый паршивый отец на свете! Нэни тысячу раз права, когда ругает меня, но я готов немедленно исправиться, хотя, боюсь, мое духовное преображение долго не продлится…

И, посмеявшись над своим же собственным непостоянством, он с бодрым посвистыванием отправился вниз, предоставив Фенеле собирать его одежду, небрежно разбросанную по полу и кровати, и аккуратно развешивать ее в шкафу.

А внизу Илейн капризно надула губки в ответ на заявление Саймона, что он избрал ее моделью для своей новой картины.

Вместе с тем она втайне была польщена: с самого начала короткого, но страстного романа с красавцем-художником она надеялась, что тот предложит написать ее портрет, и была слегка уязвлена, что предложение запоздало. Слава и популярность, всегда сопутствовавшие моделям Саймона, уже сами по себе были достаточной платой за скуку и тяготы позирования.

— Но я оставила лучшее свое платье наверху, — заметила Илейн. — Оно из белого шифона. Саймон, почему бы тебе не написать совсем белую картину, всю в белых тонах? Было бы страшно оригинально!

— Оригинально! — передразнил Саймон. — Вот именно этим так называемые портретисты и занимаются на втором году обучения в художественной школе! Ради Бога, женщина, не суди о том, о чем ты не имеешь ни малейшего понятия, — то есть об искусстве, а рассуждай только на близкие тебе темы! Теперь дай-ка я прикину…

Он принялся ходить взад-вперед по мастерской, потирая руки и ероша пальцами волосы.

— Ты слишком худа для обнаженной натуры, разве что я соберусь дать публике урок анатомии…

— Не говори глупостей, Саймон! — рассвирепела Илейн. — У меня великолепная фигура, все говорят!

— Дорогая, у тебя модная фигура. А это совсем другое дело. По мне, так ты можешь служить аллегорическим изображением жизни в оккупированных странах.

— Если ты будешь продолжать в том же духе, — надулась Илейн, — я вообще не стану тебе позировать.

— Станешь, станешь! — отвечал Саймон. — Куда ты денешься? Ведь это лестно, уж мне ли не знать! Говорю же тебе, далеко не каждая подружка Саймона Прентиса удостаивается чести послужить ему натурщицей.

— По-моему, ты невыносимо, до омерзения нагл и самонадеян!

— А почему бы и нет? — пожал плечами Саймон. — Кого из художников можно сейчас поставить вровень со мной? Сама знаешь — некого. И никто, моя милая глупышка, не сможет так прославить тебя, как я, и ты это сама прекрасно знаешь! Так что давай, садись вон на тот стул, и посмотрим, что из тебя получится.

Прентис усаживал Илейн то так, то эдак — все никак не находил удовлетворительного, с его точки зрения, ракурса — и в результате окончательно вывел из себя будущую модель.

— Ладно уж, иди, надевай свое белое платье! — согласился он под конец. — Чувствую, что оно премерзкое, но будь я проклят, если сумею живописать эту юбку и жакет! Всегда терпеть не мог рыжих в черном — уж больно откровенный контраст!

Илейн поднялась наверх, а Саймон начал готовить свои краски и кисти, счастливый, как ребенок, что его наконец-то принудили взяться за работу.

До возвращения Илейн прошло минут двадцать. Она изрядно потрудилась над своей внешностью, словно приготовилась идти к фотографу.

Белое платье (как и было обещано Саймону) оказалось просто восхитительным, шифон окутывал ее тело легкой дымкой, а мастерство кроя свидетельствовало о руке настоящего французского модельера!

Темно-рыжие волосы, гладко расчесанные и ровным блеском напоминающие полированную медь, оттеняли белизну обнаженных плеч; на запястьях искрились бриллиантовые браслеты.

— Ага, прямо хоть на Королевский бал, — прокомментировал Саймон, отвешивая насмешливый поклон.

— Ну, теперь ты видишь, я была права? — торжествующе спросила Илейн. — Белый фон лишь подчеркивает цвет моих волос, — о, Саймон, выйдет просто божественно!

— Ага, — угрюмо кивнул Саймон. — Авторские права обязательно купят в Вулворте, и на каждом углу станут продаваться шестипенсовые копии под названием «Белоснежка».

— Ну и скотина же ты! Никогда больше не поделюсь с тобой ни одной своей идеей!

Она изящно пересекла комнату, задержалась у маленького зеркала, висящего на стене, и уставилась в него.

— Нашел! — завопил Саймон.

— Что нашел? — не поняла Илейн.

Саймону было не до объяснений: он уже сбрасывал прочь с подиума стулья и остальные предметы, приготовленные им для постановки.

Затем подтащил стол и стул — в свое время весьма стильные вещи — и, высунувшись за дверь, принялся что было мочи звать дочь.

— Фенела! Фенела!!!

Раскаты его голоса проникали в самые потаенные уголки дома.

Фенела стремглав сбежала с лестницы. Она помогала Нэни одевать детей на прогулку и по настойчивому призыву, звучавшему в отцовском голосе, пыталась угадать, что же стряслось на этот раз.

— В чем дело, па… то есть Саймон?

— Мне нужно трехстворчатое зеркало из твоей комнаты, — заявил тот. — Ну, ты понимаешь, какое?

— Но оно как раз понадобится Илейн, — предупредила Фенела.

Девушка хорошо знала, что если уж отец решил использовать что-нибудь, то эту вещь нельзя будет трогать до самого окончания работы.

— Ну и какая, к черту, разница? — удивился Прентис. — Иди и неси, что сказано.

Она отправилась выполнять его требование, гадая, где же им с My теперь взять зеркало, если их собственные пойдут на нужды Саймона и Илейн…

Фенела спускалась по ступенькам, шатаясь под тяжестью ноши. Зеркальный трельяж, вставленный в золоченую деревянную раму, был дешевым, но милым, центральная створка увенчивалась резными фигурками двух амурчиков.

— Ага, вот оно-то мне и нужно, — удовлетворенно сказал Саймон.

Он разместил трельяж на заранее приготовленном столе, затем усадил Илейн на стул и приказал ей опереться одним локтем о столешницу и смотреться в зеркало.

— Тебе обязательно понравится, — заметил он. — Ты же готова все дни напролет разглядывать собственную физиономию.

— Вынуждена признаться, что это действительно единственное зрелище во всем твоем доме, которое раздражает меня меньше всего, — отпарировала Илейн.

Саймону потребовалось какое-то время, чтобы усадить ее; наконец он достиг желаемого эффекта и удовлетворенно взялся за мольберт.

— Не уходи, — бросил он Фенеле, наблюдавшей за действиями отца. — Мне требуется твой совет. Поняла, что я задумал?

Девушка взглянула на Илейн и Саймона и поняла, что тот идеально разместил модель.

Илейн виднелась почти анфас в центре зеркала, а в обеих боковых створках возникало ее профильное отражение.

— Не слишком ли она у тебя сутулится? — осведомилась Фенела.

— Я так и хотел, — пояснил отец. — И знаешь что? Спусти-ка у нее с левого плеча бретельку!

Фенела прошла через комнату, но почему-то по мере приближения к Илейн ей становилось все противнее прикасаться к этой женщине. Девушка не отдавала себе отчета: отчего это? — но, выполняя распоряжение отца, испытала внезапную дрожь гадливости, когда ощутила под пальцами прохладную белую плоть.

И, покидая мастерскую, она еще подумала, что постановка может показаться несколько небрежной, однако уж кому-кому, а Фенеле-то было прекрасно известно, что у Саймона были веские основания скомпоновать картину именно так, а не иначе. Он всегда выбирал для своих картин скорее сюжетную, чем чисто портретную композицию.

Фенела все еще тревожно обдумывала свое плачевное финансовое положение, когда в парадную дверь опять позвонили. Она торопливо пошла открывать.

На крыльце стоял симпатичный молодой человек лет двадцати пяти. Фенела сразу же узнала его: сэр Николас Коулби, их ближайший сосед из Уетерби-Корт.

— Простите за беспокойство, — сказал сэр Николас, — майор Рэнсом здесь?

В его речи проскальзывало легкое заикание, а в руках Фенела заметила трость: впервые за два года сэр Николас передвигался без костылей, самостоятельно.

Он был ранен в битве за Британию, и по всей округе заказывались молебны за его выздоровление. Ему вообще удалось поправиться, пожалуй, только благодаря молодости и потрясающим достижениям в области хирургии, сделанным со времен Первой мировой.

Юноша был очень бледен, под глазами залегли темные круги, но, тем не менее, он разительно отличался от той жалкой человеческой развалины, которую после шестимесячного лечения в госпитале доставила домой карета «скорой помощи».

— К сожалению, сейчас майора Рэнсома нет.

Раньше Фенеле ни разу не доводилось лично беседовать с сэром Николасом Коулби, и сейчас она обратила внимание на его низкий голос и по-мальчишески застенчивую манеру говорить, как будто ему очень неловко, что приходится беспокоить людей в чужом доме.

«Должно быть, он страшно стесняется, — подумала она, — особенно если учесть, какого мнения о нас его матушка…»

— Но мне в лагере сказали, что я смогу застать его у вас, — робко настаивал сэр Николас.

— Да, он заходил перед ленчем, — ответила Фенела, — и собирался ненадолго вернуться к самому обеду. К сожалению, больше мне о его планах ничего неизвестно.

Сэр Николас стоял в нерешительности.

— Но мне крайне важно увидеться с ним, — после минутного замешательства выдавил он из себя наконец. — Скажите, будет ли удобно, если я загляну на пару минут после обеда? Я бы позвонил, но что-то случилось с нашим телефоном — наверное, из-за вчерашней бури, — в общем, он не работает.

— Конечно же, заходите, пожалуйста, — пригласила Фенела.

— Большое спасибо.

Юноша приподнял шляпу, развернулся, захромал вниз по ступенькам к стоящему внизу автомобилю и с трудом забрался в него.

С опасливой осторожностью калеки разместившись в конце концов на сиденье водителя, он поднял глаза, посмотрел на Фенелу, все еще стоящую на пороге, и приподнял еще раз шляпу, прежде чем тронуться с места.

«А он очень даже мил, — подумала Фенела, возвращаясь в дом. — Интересно, знает ли об этом визите его мамаша? Вот уж, верно, не обрадуется! Ни для кого не секрет, что леди Коулби держала своего сына — впрочем, как и всех без исключения домашних — в ежовых рукавицах».

И раз уж она заклеймила семейство Прентисов званием аморального и непорядочного, то теперь мало кто мог отважиться нарушить ее негласный запрет и знаться с ними.

Даже простые крестьяне старались угодить леди. Фенела знала, что если в лавках Криперс с ней обращались небрежно (если не откровенно грубо), то это лишь из-за резких заявлений леди Коулби, не стеснявшейся открыто выражать свою неприязнь и недоверие к обитателям Фор-Гейбл.

2

Весь день после обеда Рекс Рэнсом не мог отделаться от навязчивых мыслей, все снова и снова упорно возвращавшихся к семье Прентиса и к Фенеле в особенности.

Ему пришлось проехать почти двадцать миль до своего подразделения, расположившегося в соседнем графстве, и все это время по дороге туда и обратно перед мысленным взором майора стояло милое маленькое личико с большими темными глазами.

«Саймон Прентис… Саймон Прентис…» — словно заклинание твердил Рэнсом это имя, пытаясь поподробнее припомнить все слухи и сплетни о художнике, ходившие до войны. В памяти сохранилась масса каких-то обрывков разговоров, случайных событий и сцен, но в целом образ Саймона Прентиса так и не прояснился.

Само собой разумеется, живопись Саймона Рэнсом помнил прекрасно — настоящие шедевры, слишком талантливые, чтобы их можно было забыть.

С точки зрения бульварной прессы, Саймон ловко состряпал себе имя на смелых и довольно откровенных портретах рыжих женщин; однако знатоки искусства считали его, что называется, художником «от Бога», способным воплотить в своих работах все стороны жизни.

Взять хоть, к примеру, рабочие натюрморты — Рэкс Рэнсом припомнил один такой: накрытый закусочный столик перед окошком в Париже, а сквозь стекло виднеется дом напротив, весь в первых бледных проблесках весеннего солнца. Эффект от игры света и теней был просто потрясающим!

А вот еще одна работа, тоже пришедшая Рэнсому на ум: ворота монастыря в полдень. Ослепительный солнечный свет на серых камнях, которые, казалось, даже купаясь в горячих лучах, сохраняют суровость и холодную неприступность уединения проходящих веков — это было очень символично!

Нет сомнений: Саймон Прентис — это выдающийся талант своего времени, и майор был рад случаю познакомиться с ним. Кроме того, Рэнсому хотелось узнать историю принадлежащего ему портрета. Что же все-таки заставило женщину на картине смеяться?

Но, как ни спешил майор покинуть лагерь и вернуться в Фор-Гейбл, ему пришлось задержаться дольше обычного. Нашлась куча дел, за всем надо было проследить лично, а вдобавок места, предназначенные для размещения его людей, оказались пока еще не готовыми для жилья.

Но вот он наконец ведет машину по длинному неухоженному проселку, ведущему в Фор-Гейбл.

Сам дом стоял на вершине холма, с которого открывался вид на всю деревню. Задняя часть постройки пряталась под сенью густых деревьев — границы обширного лесного массива, тянувшегося на целые мили и почти со всех сторон окружавшего Уетерби-Корт, усадьбу сэра Николаса Коулби.

Майор заглушил мотор и взялся за чемоданы.

Он собирался приехать вместе с денщиком, но время совпадало с солдатским ужином, поэтому пришлось договориться, чтобы тот подъехал позже на велосипеде и занялся распаковкой вещей и прочим обустройством своего начальника.

— Дел там для тебя невпроворот, — объявил Рекс денщику. — У них в доме нет прислуги, да и вообще — мое вынужденное вторжение весьма в тягость для леди.

Майору показалось, что в глазах подчиненного промелькнуло с трудом скрываемое недовольство; впрочем, судить наверняка было трудно.

«Черт ленивый! — выругался про себя майор. — Ничего с ним не станется, попашет малость сверх положенного — не надорвется! Все равно целыми днями дурака валяет…»

Рэнсом знал, что начальство ждет от него жесткой дисциплины и строгости по отношению к подчиненным, и майор был к ним требователен ровно настолько, насколько и к себе самому; в сущности, по сравнению с ними ему иногда приходилось даже покруче.

Порой товарищи-офицеры удивлялись, где же скрыт источник неутомимой активности Рекса Рэнсома: молодой майор буквально оживал в работе и весь так и сиял, если удавалось найти себе еще какое-нибудь занятие, на первый взгляд даже и не очень-то нужное.

Более того, Рекс редко брал увольнительные, причем на отпуска другим, как правило, не скупился.

«Странный парень! — таков был общий приговор среди сослуживцев. — Безусловно, отличный парень, но ни с кем близко не сходится, вот уже шесть месяцев службы позади, а он все такой же замкнутый, как и в первые шесть дней!»

Если Рэнсом и был осведомлен о том, что говорят о нем за глаза, тем не менее все равно не проявлял ни малейшего желания завести близких друзей или завоевать дешевую популярность в своем кругу.

Действительно, он вел себя крайне сдержанно и несколько отстраненно с подчиненными ему офицерами, так что они относились к нему уважительно, но с прохладцей. В присутствии майора они редко развлекались или заводили беседы на более-менее интимные темы.

Характерно, что он и сам избегал вечеринок и старался отклонять приглашения под любым предлогом.

Было общеизвестно, что если предоставлялся благовидный предлог не идти в гости, никого при этом не обидев, то майор непременно использовал его.

Войдя в холл Фор-Гейбл, Рекс с неожиданным неудовольствием услыхал шум голосов и смех, доносящийся из большого помещения, которое Фенела отрекомендовала ему как мастерскую отца.

В глубине души он надеялся застать Фенелу одну и насладиться мирной вечерней беседой вдвоем, чтобы получше познакомиться с девушкой. И пока он стоял в нерешительности в сумраке холла, дверь мастерской распахнулась и оттуда выпорхнула прелестнейшая из девочек, когда-либо виденных им. Малышка чуть не сбила майора с ног, в темноте не сразу заметив присутствия постороннего.

— Ох, Боже мой! — воскликнула она.

И тут же удивление исчезло с ее лица, она приветливо протянула ладошку.

— А вы, наверно, майор Рэнсом, верно? — прощебетала она. — Фенела предупреждала о вашем приезде. А я — My.

Улыбка ее излучала приветливость и дружелюбие, но Рекс в ответ только стоял и глядел во все глаза на девочку, машинально пожимая протянутую ему ручку.

Вот уж вовсе не ожидал он встретить здесь нечто столь исключительное и прелестное, каким было представшее перед ним личико! Конечно, она еще всего лишь ребенок, да и слишком — чисто по-детски — пухленькая: этакий сытый, пушистый котенок…

«В свое время, — подумалось ему, — эта девочка превратится в сногсшибательную красавицу, просто глаз не отвести».

— Проходите, пожалуйста, — пригласила My. — Я сейчас как раз иду за стаканами, папа делает своей коронный коктейль!

— Твой папа дома?! — переспросил Рекс.

— Да, как раз к ленчу приехал, очень неожиданно. Пойдемте, я вас познакомлю.

Она ввела его в мастерскую под очередной взрыв смеха, раскатистый, самозабвенный хохот, обрушившийся на вошедших, словно штормовая волна.

Саймон стоял пред камином, широко расставив ноги, с бутылкой джина в одной руке и ручным миксером для коктейлей в другой.

На нем был идеального покроя темно-фиолетовый смокинг, подчеркивавший и без того широкий разворот плеч, а атласные лацканы составляли приятный контраст с золотистой кожей Прентиса. Что-то развеселило его, и он, закинув голову, заливисто хохотал.

Не успел Рекс войти в комнату, как сразу же ощутил, что Фенела тоже тут. Она сидела на ручке кресла, поближе к огню, и смотрела на отца снизу вверх с непроницаемым выражением лица, которое Рекс не мог разгадать.

И только когда майор уже вплотную приблизился к Саймону Прентису, приготовившему руку для дружеского рукопожатия, то заметил женщину, все это время находившуюся спиной к двери — сидевшую и, полуоткрыв красный рот, круглыми глазами вовсю смотревшую на Саймона Прентиса. Тонкие руки женщины, словно в приступе экстаза, обхватывали колени.

— Как поживаете, майор? — приветствовал гостя Саймон. — Дочь уже успела сообщить мне, что вы сделали нам честь, удостоив своим посещением наше скромное жилище! К сожалению, мы счастливы предложить лишь то, что сами имеем — а это, увы, совсем немного!

— Рекс, вот это встреча!

Рэнсом с трудом заставил себя обернуться на знакомый, старательно растягивавший слова голос.

— Как поживаешь, Илейн?

Интересно, заметил ли кто-нибудь из присутствовавших в комнате, что он даже не подал ей руки в знак приветствия?..

— О чем разговор! Как всегда — отлично, живу себе в свое удовольствие!

В голосе женщины звучали недобрые нотки, как будто она бросала гостю вызов.

— Так вы знакомы?! — изумился Саймон.

— О, да!

Рекс ответил довольно угрюмо, а Илейн подошла к Прентису и взяла его под руку.

— Саймон, милый, — заявила она, — кто же это только додумался когда-то сказать, что наш мир на удивление тесен? Этот мудрец был тысячу раз прав! И если раньше я сомневалась в подобной истине, то сейчас мои сомнения развеялись окончательно, потому что мы с Рексом старинные друзья и — давние враги, должна признаться, поскольку во время последней нашей встречи он высказал страстное пожелание никогда больше не видеть меня!

— Что ж, видно, его молитва не была услышана, — заметил Саймон. — Хотя с другой стороны, зная тебя, я глубоко убежден, что его желание имело под собой весьма веские основания!

Илейн невесело рассмеялась.

— И он так думал, — сказала она. — Видишь ли, он просто-напросто проинформировал меня о своем намерении развестись со мной.

Если Рекс Рэнсом и почувствовал некоторую неловкость, то не подал вида.

— Не думаю, Илейн, чтобы наши личные дела представляли какой-либо интерес для окружающих, — произнес он. — Кроме того, все это давным-давно отошло в прошлое. Если вы позволите, сэр, то перед обедом я хотел бы принять ванну.

— Конечно! — откликнулся Саймон. — Дорогу знаете? Наверх подниматься не надо, сразу сбоку от входной двери есть туалетная комната.

— Спасибо.

Рэнсом удалился, ступая неторопливо и уверенно. По выходе до него донесся визгливый, с истерическими нотками смех Илейн.

— Боже правый, Илейн! — обратился к ней художник. — Неужели стоило тащиться в такую даль, чтобы нос к носу столкнуться с твоим прошлым?

— Выходит, так, — отвечала та. — Ей-Богу, Саймон, уж где-где, но в этой глухой дыре я меньше всего ожидала встретить своего муженька! Думала, он все еще за границей. У него когда-то была ферма в Кении.

— Что ж, значит, он вернулся, — подытожил Саймон, — и гостит в моем доме. Видишь, Фенела, что бывает, когда пытаешься верой и правдой служить королю и Отечеству!

— Пойду, приготовлю обед, — сказала Фенела. — Мне коктейля не надо, не хочется.

И она тоже ушла, а Илейн проводила ее долгим взглядом, после чего обернулась к Саймону с какой-то подозрительно-глумливой усмешкой.

— Кажется, твоя дочь, Саймон, не очень-то меня жалует.

— Ну и хорошо, — пожал плечами Саймон. — Я не для того тебя сюда привез, чтобы ты с ней дружбу водила.

Что-то в его голосе подсказало Илейн, что разговор лучше не продолжать.

Прентис слегка потрепал ее по щеке и отвернулся. Илейн почувствовала себя неловко в этот момент, менее чем когда-либо понимая его состояние. Но прежде чем она успела что-нибудь выяснить, в дверь вошла My со стаканами в руках, а следом показался и Рекс.

— А вот и мы, — объявила My. — Прости, что задержалась, но удалось найти всего три.

— Рэнсом, хотите коктейль? — предложил Прентис.

— Спасибо.

Майор взял протянутый Саймоном стакан и понес его к камину, где сидела Илейн.

— Разрешите угостить?.. — сказал он с оттенком насмешливой вежливости.

На миг в ее взгляде вспыхнула застарелая вражда, впрочем, тут же сменившаяся любезной улыбкой.

— Спасибо, Рекс. Как в добрые старые времена, когда ты ухаживал за мной.

— Да уж, ты любишь, чтобы за тобой ухаживали, Илейн, — сказал тот в ответ.

Она заметила, что в тоне мужа нет и следа былой горечи, только спокойное удивление, и это взбесило ее больше, чем любые злобные выпады с его стороны.

Нет, после стольких лет положительно невыносимо видеть Рекса вот таким — столь неприступным, столь уверенным в себе, столь… — ох, она никак не могла подобрать подходящего определения!

Интересно, что у него на уме?

Помнит ли он ту дикую, безумную сцену, которую закатил ей, обнаружив ее измену? Она тогда думала, что настал ее последний час: верила, что Рекс готов на убийство.

Потом, после ухода мужа, она поняла, что живет под гнетом постоянного физического страха — боязни быть убитой, убитой человеком, который слишком сильно любил ее.

Каким же странным все это представляется сейчас, и как же глупо было с ее стороны позволить ему узнать правду! Потеряв мужа, она потеряла многое, очень многое… слишком многое.

Прежде всего, Рэнсом был богат, а за годы, последовавшие после разрыва с ним, ей не раз приходилось страдать от нищеты, отчего в душе постоянно разрастался страх перед будущим, когда красота ее увянет окончательно…


— О, сэр Николас — просто прелесть, он мне так понравился!

My сидела в постели, наблюдая, как раздевается Фенела, и выглядела, словно девчушка с обложки американского журнала, рекламирующего новую модель матрасов или постельных принадлежностей.

Белые подушки служили прекрасным фоном для живых красок ее личика, а нежная голубизна ночной рубашки (пускай и старенькой, застиранной) оттеняла белизну кожи и нежные, мягкие очертания тела подростка.

— Он ведет себя очень робко, — продолжала Фенела, — но его смущение вполне понятно: еще бы, против своей воли оказаться вдруг среди такой семейки, как наша — и более тяжкого испытания для порядочного мальчика и не придумаешь!

My засмеялась.

— А мне — честное слово! — было его страшно жаль, когда майор Рэнсом сказал: «Ну разумеется, здесь все ваши хорошие знакомые», а он вынужден был признаться, что вообще никого из нас не знает!

— Бедный сэр Николас! — вздохнула Фенела. — Я уверена, что он незаслуженно обойден судьбой. Говорят, бедняга и пикнуть не смеет в присутствии своей матушки.

— Интересно, а он ей признался, что был у нас?

— Думаю, что нет.

Фенела поднялась из-за туалетного столика, выключила свет, широко распахнула окна и в темноте ощупью пробралась к своей постели.

— Ужасно поздно, — заметила она. — My, ты завтра не выспишься.

— Ерунда, — откликнулась My. — Мне давно уже не было так здорово… и вообще — ох! — я хотела о многом расспросить тебя.

— Давай отложим до завтра? — дипломатично предложила Фенела. — Я спать хочу. Спокойной ночи, моя хорошая.

— Спокойной ночи, Фенела.

My беспокойно поворочалась с боку на бок, и до Фенелы мгновенно донеслось ее ровное дыхание — сестра с ходу заснула крепким, безмятежным сном утомившегося ребенка.

Но, несмотря на благие намерения девушки, самой Фенеле не спалось. Она лежала, думала, вспоминала многочисленные события прошедшего дня.

Невольно перебирала в памяти весь разговор, слово за словом восстанавливая тот момент, когда заметила в дверях майора Рэнсома и услышала голос отца, обращающегося к постояльцу. А еще — когда она впервые увидела Илейн, такую красивую, утонченную и, тем не менее, откровенно холодную и враждебную. Просто не верится, что когда-то они с Рексом Рэнсомом могли быть мужем и женой!

И что это за странная игра случая — такая неожиданная и драматическая встреча!

Не в обиде ли Рекс Рэнсом на Саймона? Но Фенела знала ответ на этот вопрос уже прежде, чем задала его: трудно себе представить, чтобы человек вел себя более спокойно, раскованно и непринужденно-доброжелательно, чем майор Рэнсом на протяжении всего сегодняшнего вечера.

Сначала Фенела ожидала, что он будет отмалчиваться; вид у майора сначала был очень отчужденный, даже какой-то подавленный. Но за обедом майора как подменили.

Он смешил всех без передышки, даже Илейн не могла удержаться, хотя порой пыталась поддеть его кое-какими колкими замечаниями, скрытое значение которых было понятно лишь им двоим.

Но инстинктивно Фенела чувствовала, что Илейн так и не удалось уязвить человека, бывшего когда-то ее мужем.

Девушка перебирала в памяти прошлое Саймона — вереницу юных, пылких, чувственных рыжеволосых женщин, которые приходили и уходили одна за другой… «Какие же они все до смешного жалкие!» — подумалось Фенеле. Трудно было вспомнить какие-нибудь подробности, даже их имена: настоящий калейдоскоп рыжих голов, ловко подкрашенных темных теней или пунцовых губ на белой коже лиц, которые оказывались гораздо более выразительными на холсте, чем в реальной жизни.

Критики утверждали, что Саймон всегда приукрашивает свои модели, придавая им черты индивидуальности, которой на самом деле они были начисто лишены.

Но Илейн чем-то отличалась от них. Фенела инстинктивно почувствовала это даже после столь короткого знакомства. Впрочем, девушка все-таки не была уверена твердо, что выделила бы и ее из череды прочих, не окажись вдруг в доме дополнительного фактора в лице Рекса Рэнсома…

«Он мне нравится», — призналась она самой себе.

И внезапно приятная теплота разлилась по ее телу при воспоминании, как он улыбался ей, что говорил, весь вечер обращаясь, в сущности, к ней одной.

Мелочи, совсем пустяковые мелочи, настолько ничтожные, что удивительно, как это она с такой ясностью запомнила каждую из них! Каждое слово, каждую интонацию, с которой оно произносилось…

А еще она припомнила — вернее, все еще чувствовала — прикосновение его руки, уверенной, сильной, тяжелой, когда он желал ей спокойной ночи.

«И еще он добрый», — подумала Фенела.

Она вспомнила, как Рэнсом помог освоиться за столом юному сэру Николасу Коулби.

Ведь в самом деле, — вот так неожиданно очутиться в их доме, — это довольно неловкая ситуация для молодого человека.

Он пришел в точности, как и обещал, в обед, но из-за гвалта, стоявшего в мастерской, никто не услышал дверного колокольчика.

Вот и пришлось сэру Николасу дожидаться под дверью, пока Нэни, недовольная, что ее побеспокоили, медленно не спустилась из удаленных комнат вниз и не впустила гостя.

Она пригласила сэра Николаса войти и оставила стоять в холле, а сама в своей обычной резковатой манере рывком распахнула двери мастерской и отрывисто бросила: «Тут майора Рэнсома спрашивают».

Только Фенела, единственная из присутствующих, сразу же догадалась, кто пришел.

— Простите, майор, — сказала она, — я совсем забыла: сегодня днем заходил сэр Николас Коулби. Он очень хотел поговорить с вами и пообещал вернуться вечером.

— А! Я знаю, в чем дело, — сказал Рэнсом, поднимаясь с места. — Жаль, что заставил его дважды совершить нелегкую поездку.

Майор встал и подошел к двери.

— Обязательно проводите его в маленькую гостиную! — крикнула вслед Фенела.

Он ее уже не слышал и через минуту-другую ввел сэра Николаса в мастерскую.

Фенела терялась в догадках, как юноша воспримет свое появление в комнате, из которой его мать в ужасе бежала много лет назад, чтобы никогда больше сюда не возвращаться.

«Да уж… думаю, он не обманулся в своих ожиданиях!» — подумала Фенела, смерив взглядом Илейн, все еще наряженную в белое платье с глубочайшим вырезом, в котором она позировала Саймону. В ладонях Илейн сжимала, согревая, огромный фужер с бренди.

Саймон в этот момент вел спор на какую-то анатомическую тему, и несколько набросков обнаженных женщин валялись на софе рядом с ним, а он, полулежа, лениво посасывал сигару.

«Должно быть, со стороны мы кажемся страшно богемной компанией», — рассуждала Фенела, но вдруг до нее дошло, что сэр Николас действительно смотрел во все глаза… но только вовсе не на Илейн или Саймона, а на My!

«Еще бы, при первом же взгляде на нее просто дух захватывает!» — мысленно усмехнулась Фенела, хорошо зная, что сегодня My особенно принарядилась ради гостя — майора Рэнсома.

Посторонний за обедом — это же из ряда вон выходящее событие для Фор-Гейбл! По этому случаю на My красовалось модное зеленое бархатное платье; Фенела сшила его для сестры из каких-то портьер, в незапамятные времена служивших Саймону драпировками для картин.

Платье делало девочку взрослее, выше, стройнее, скрывая незрелую полноту, так что малышка My выглядела просто очаровательно.

После церемонии первого знакомства и заикающихся извинений сэра Николаса, атмосфера всеобщей неловкости постепенно развеялась и вскоре все уже дружно болтали, усевшись вокруг камина.

Саймон, у которого наступила одна из тех светлых минут, когда он был рад поразглагольствовать перед кем угодно — лишь бы слушали, ни разу не попытался спровоцировать собеседников на спор, как это обычно с ним случалось в разговорах с местными жителями.

«Ах, если бы так было всегда!» — поймала себя на заветной мысли Фенела.

Она взглянула на My, целиком увлеченную бурным разговором, и, услышав ее смех — такой звонкий и такой счастливо-заливистый, внезапно ощутила острый укол жалости и тревоги. Бедняжка My! Она всегда так не хотела смиряться с враждебным отношением окружающих…

Ах, как была бы счастлива My, родись она дочерью какого-нибудь всеми уважаемого сельского жителя! Приглашения на вечеринки, девичьи посиделки, местные соревнования по теннису!

Она бы могла копить понемногу и потом, к Охотничьему балу, сшить себе новое платье, а потом целый год томиться страстным ожиданием очередных каникул, которые можно будет провести на море или еще в каком-нибудь изумительном местечке, где всегда собирается молодежь из порядочных семей…

О, My сумела бы насладиться в полной мере каждой секундой такой жизни, не прося у судьбы большего, чем хороший юмор, доброта и внимание окружающих (ведь она так юна и отнюдь не лишена привлекательности!); а чего еще, спрашивается, желать девушке, как не прочного положения в узком дружеском кругу? В самом деле, как мало нужно для счастья, и вот именно этого-то, как назло, My никогда не видать!

Фенела невольно вздохнула в лад своим мыслям и немедленно услышала обращенный к ней вопрос Рекса Рэнсома:

— Что вас так беспокоит? Поделитесь со мной, пожалуйста. Знаете, говорят: «Ум хорошо, а два лучше…»

Фенела улыбнулась в ответ.

— Я представляла себе будущее.

— О, не слишком-то мудро, согласитесь!

— Вы и вправду так думаете? — недоверчиво переспросила Фенела. — А я-то думала, что вы чрезвычайно практичный человек, из тех, что всегда все планируют заранее и уж непременно страхуют свою жизнь.

— Неужели я действительно кажусь таким занудой? — воскликнул Рекс, заставив девушку взять свои слова обратно.

Первым засобирался домой сэр Николас Коулби, разрушив так славно засидевшуюся у огня компанию.

— Пожалуйста, прошу меня простить, — как всегда, смущенно запинаясь, проговорил он, — но, кажется, пора домой.

— О, мой мальчик, заходите еще, если будете рядом, когда заблагорассудится, — великодушно пригласил Саймон. — Мы всегда будем рады вас видеть!

— Как это любезно с вашей стороны, сэр…

— О, добро пожаловать, я очень люблю гостей. Тем более что здесь, в этой глуши, главная беда — жуткая скука.

— Рада, что ты отважился признать это, — не преминула вставить Илейн.

— Брось, тебе ли жаловаться! — оборвал ее Саймон. — Не успела приехать, как в первый же вечер в Фор-Гейбл пожаловали два чудесных молодых человека, — радуйся!

— Боюсь только, что Рекс не подходит ни под категорию «молодой», ни «чудесный», — опять не утерпела Илейн. — А вот сэр Николас, напротив — очень даже подходит.

И она протянула юноше руку, ослепив пленительной улыбкой и не менее чарующим взором.

Коулби распрощался за руку со всеми по очереди, заикаясь, пробормотал слова благодарности Фенеле, после чего Рекс Рэнсом проводил его до выходной двери.

— А теперь пора спать, — заявила Фенела, полагая, что строгость нужна ради блага самой My.

Не стоит ребенку зисиживаться допоздна… однако как тут уйдешь? Кажется, Саймон не шутил, когда протестующе завопил: «Глупости! Не так уж часто я приезжаю! К черту все правила и режим! Должны же быть исключения!»

— Ладно, если только утром ты обещаешь успокоить Нэни, — согласилась Фенела, — и не беситься, если твой завтрак будет готов не раньше полудня.

— Я сам о себе позабочусь, — пообещал Саймон, сделав вид, что обиделся на дружный хохот присутствующих.

— Ага, только дом опять не спали! — веселилась My. — Помнишь, как ты оставил на всю ночь кипятиться свои кисти, и как рассвирепела Нэни, обнаружив, что ты воспользовался ее кастрюлькой для молока?

В комнату вернулся Рекс Рэнсом и сел у огня.

— Весьма достойный молодой человек, — заметил он. — Он сделал все, что было в его силах, чтобы помочь мне, и даже больше, чем я просил.

— А я бы так хотела побывать в Уетерби-Корт! — неожиданно заявила My. — Наверно, это удивительный дом — страшно старинный!

— Разве вы никогда там не были? — удивился Рэнсом.

— Вряд ли нас когда-нибудь пригласят… — тоскливо ответила девочка.

— Но почему же? — опрометчиво вырвалось у Рекса.

Помявшись с минуту, My сказала-таки правду.

— Неужели не понятно? Здесь с нами никто не знается. Вот почему мои одноклассницы скорее умрут, чем пригласят меня в гости. Меня бы и из школы давно выгнали, да уж недолго учиться осталось. И, поверьте, для всех будет настоящий праздник, когда они наконец со мной распрощаются.

My говорила с неожиданной горечью, от которой щемило сердце. Наступило тяжелое молчание, потом Саймон, встав с софы и замерев перед огнем, сказал:

— Милое мое дитя, если ты собираешься огорчаться из-за любого слова, сказанного каждым придурком, то будешь крайне несчастна всю свою жизнь. Тебе выпала честь — да-да, именно честь! — родиться в образованной, интеллигентной семье! Чего же тебе еще?

— Много чего! — с жаром откликнулась My.

Тут Фенела подалась вперед и успокаивающе накрыла ладонью ручку My, стараясь остановить слова, готовые сорваться с губ сестры.

— Бесполезно, My, — сказала девушка. — Папа этого не выносит, только взбесишь его.

— Что ты мелешь чепуху! — сказал Саймон. — С чего это мне вдруг беситься, а? Пусть ребенок говорит, что вздумается!

Он был в самом лучшем расположении духа, но Фенела хорошо знала, как мало требуется, чтобы вывести его из себя и превратить спокойное добродушие в бешеную ярость. Фенела сплела свои пальцы с пальчиками My и многозначительно сжала их.

— Все нормально, Саймон, — сказала она. — Не обращай внимания, просто жизнь здесь у нас скучная и порой приедается. Лучше пойди скорее закончи свою новую картину. Может быть, тогда мы с My сможем прокатиться в Лондон.


Лежа в темноте, Фенела думала об Илейн. Несомненно, та была влюблена в Саймона, однако, поскольку ситуация такая случалась не впервой, то девушка очень надеялась, что Саймон не испытывает к своей подруге подлинного интереса.

Тем не менее за вечер случилось кое-что, заставившее Фенелу не на шутку задуматься.

Когда Илейн разгуливала по мастерской, один из браслетов с ее запястья упал на пол. Она подняла его, вскрикнув с досадой:

— Опять эта застежка, Саймон! Я же говорила тебе, что она слабая, а ты не захотел дожидаться, пока заменят!

Браслет был изумительный, Фенела заметила бриллианты и пару-другую маленьких, но отличных изумрудов, оправленных в платину. Некоторое время Фенела просто не находила себе места от гнева и забилась в дальний угол комнаты, чтобы унять свои чувства.

Так вот почему в последнее время Саймон прекратил посылать деньги! Вот почему они вынуждены были унижаться все больше и больше, выпрашивая кредиты в окрестных лавчонках… Вот почему Нэни сидит без жалованья и всем им приходится обходиться без приличной новой одежды, даже обувь купить они себе позволить не могут, даже чулки — а ведь это уж для них с My просто вещи первой необходимости!

Какое-то мгновение Фенела дрожала, готовая, как и My, разразиться яростной речью; но потом нечто тяжелое и решительное родилось в ее сознании и вытеснило последние крохи детского обожания и восторга перед отцом. Он перестал быть для нее чем-то вроде Бога, окруженного боязливым почитанием, а превратился в обычного человека.

«Я заставлю его закончить картину! — сказала сама себе Фенела. — И заберу все деньги для детей, все, до последнего пенни!»


— Слушай, там скандал назревает, — выпалила My, врываясь в комнату, где Фенела гладила белье.

— Скандал? — удивилась Фенела.

— Да, между Илейн и папой… Ох, прошу прощения, надо говорить «Саймон»! Правда, смешно звать его по имени? Мне все время кажется, что за такую наглость Нэни меня непременно в угол поставит или спать раньше времени отправит.

Фенела отставила утюг.

— Что значит — скандал? — переспросила она.

— Ну, только я хотела войти в мастерскую, как их услышала, — отвечала My. — Знаешь, по-моему, и тебе было слышно, как они сцепились. Ругаются, на чем свет стоит!

В голосе My звучало откровенное облегчение, но Фенела ответила как можно более укоризненно: «Надеюсь, ты ошиблась».

— Нет, нет, не ошиблась, и ты это сама знаешь! — заупрямилась My, усаживаясь на низкую скамеечку возле окна и поджимая под себя ноги. — Слушай, Фенела, что я решила!

— Ну, что?

Тон My сменился на крайне серьезный, но Фенела уже давно привыкла к внезапным переменам в настроении сестры.

— Когда я вырасту, — заявила My, — то выйду замуж за очень важного и всеми-всеми уважаемого человека: за кого-нибудь, вроде сэра Николаса Коулби. И никогда не допущу, чтобы мои дети знали в жизни подлости и унижения.

Фенела улыбнулась; она просто не смогла сдержать улыбки! У My была привычка изрекать самые избитые истины таким тоном, словно она лично только что открыла их.

— Что ж, намерения у тебя просто великолепные.

My быстро обернулась и впилась взглядом в сестру.

— Но это еще не все! — свирепо провозгласила она. — Я никогда не позову папу в гости — никогда! Я позабуду всех своих родных, кроме тебя Фенела: тебя я всегда буду любить, честное слово!

— Спасибо тебе огромное, но к тому времени ты и во мне, может быть, разочаруешься.

— Нет-нет, не разочаруюсь никогда! — с обожанием воскликнула My. — Но знаешь что, Фенела? Я боюсь…

— Чего?

— Что ты будешь смеяться надо мной.

— Не буду, обещаю, — сказала Фенела. — Истинный крест!

Это старинное словечко, когда-то впервые занесенное в дом Реймондом, прижилось и до сих пор бытовало среди них.

— Честное слово?

— Честное слово, — торжественно подтвердила Фенела.

— Ну, понимаешь… — пролепетала My, — я боюсь, что я вырасту человеком… ну-у… «дурного тона».

Только с большим трудом Фенеле удалось сдержать свое обещание и не расхохотаться. My говорила с убийственной серьезностью, но как же трудно было представить ее кем-то, кроме самой что ни на есть раскрасавицы! Однако с неожиданной болью душевной Фенела почувствовала, что именно имеет в виду My.

Многие ли женщины, из виденных ею за последние годы в их же собственном доме, были существами не «дурного тона»? А в школе девочка научилась понимать разницу между ними и матерями, и сестрами своих одноклассниц.

— Но, по-моему, тебе не о чем беспокоиться, — успокоила ее Фенела.

— Слушай, но ведь наша мама не была… — My замялась, — такой, как Илейн и все остальные, с которыми водится теперь Саймон?

— Точно знаю, что не была. Ты только взгляни на ее фотографии и на портреты, сделанные Саймоном!

С минуту сестры помолчали, вспоминая картину, которую любили больше всего, но которую Саймон просто не мог видеть.

Однажды они уже совсем было испугались, что Саймон ее продаст, да и Айниз ненавидела полотно со страшной силой, — впрочем, по совсем иной, чем их отец, причине. Вот Нэни и забрала портрет, повесила в своей собственной комнате — крохотной комнатушке наверху, в мансарде.

Она больше не спала там, проводя ночи у детей в спальне, но хранила в мансарде все свои личные вещи и «сокровища», собранные за долгие годы службы.

Дверь туда всегда была на замке, и хотя об этом вслух никогда не говорилось, но дети знали, что запирается она от их отца, на случай, если в припадке безумия он захочет забрать и уничтожить картину.

Полотно висело на единственной вертикальной стене комнатушки, отчего та казалась еще теснее, потому что по размерам картина явно не соответствовала помещению: рама всего на несколько дюймов не доставала до пола. И каждый раз, когда дети заходили в комнату, у них создавалось ощущение, что они вступают в святилище.

Саймон написал Эрлайн очень просто и — по сравнению с его обычной манерой — очень традиционно. В этой картине не было никаких тайн, никаких находок, кроме собственной души художника, ибо он писал женщину, которую любил.

Эрлайн сидела на травяной лужайке, на фоне довольно-таки символически изображенного дерева. Синева неба была едва намечена, потому что пространство картины заполнял солнечный свет, превращая все вокруг в ожившее золото.

Эрлайн слегка улыбалась, и в улыбке ее читались глубокий покой и счастье.

Детям всегда казалось, что она смотрит прямо на них, одаряя их материнской лаской и теплом, любовью и заботой, которой им всегда так не хватало за годы сиротства. Эрлайн была, несомненно, красива, но и Фенела, и My чувствовали, что дело не только в красоте — проступало в ее облике еще нечто: достоинство и благородство породы. Она в избытке обладала всеми свойствами, которые ее дети мечтали видеть в своих родителях, и которые, к их глубокому прискорбию, начисто отсутствовали в кругу, где вращался их отец.

Как будто прочитав мысли сестры, My вдруг сказала:

— Как ты думаешь, Фенела, когда кто-нибудь видит нас впервые и не знает о нас ничего — примет ли он нас за настоящих леди или нет?

— Примет, конечно — и сомневаться нечего! — уверенно ответила Фенела. Вопрос сестры ее встревожил — что за мысли побудили My задать его?

Сама Фенела тоже не раз в душе восставала против их отверженного положения среди людей, против отношения окружающих, но вслух выражать свой протест дано было только маленькой My, открыто высказывающей чувства, от которых страдала и Фенела, но о которых никогда не решалась говорить.

— Вот и хорошо! — просто отреагировала My.

— Тем более, что происхождение — это еще не все, — продолжала старшая сестра. — Очень важно, что ты сама из себя сделаешь.

— Ну да, вот Илейн, например, — проявив неожиданную догадливость, подхватила My.

— Допустим.

— Ох, я так надеюсь, что она у нас долго не задержится! — вырвалось у My.

Серьезность вдруг слетела с нее, и проказливая улыбка заплясала на губах девочки.

— А я слышала, как она ругалась на папу самыми последними словами! Кажется, она его жутко ненавидит.

— Ну, тогда остается только надеяться, что Саймон уже успел закончить свою картину, — заметила Фенела, теперь уже не на шутку обеспокоенная.


Накануне заезжал мистер Богис, трепещущий от волнения при одной мысли, что наконец-то после столь долгого и томительного перерыва в руки ему плывет картина работы самого Саймона!

— Ох, как же вы напоминаете вашу матушку! — воскликнул он, глядя на Фенелу перед тем, как поместиться у парадного крыльца в такси, которое должно было увезти его обратно на станцию.

— Вы не представляете, как я рада это слышать! Для меня ничего не может быть приятнее ваших слов, — отвечала Фенела. — Но чем же я так похожа?

— Вы унаследовали ее деловые качества, — признался мистер Богис, — она всегда брала на себя финансовую сторону… ну, скажем, деятельности вашего отца.

— Как только картина будет окончена, я вам позвоню, — пообещала Фенела.

— Не позволяйте никому прикасаться к ней или передвигать, пока не приедет мой человек и не упакует ее, — распорядился мистер Богис.

— Не волнуйтесь, глаз с нее не спущу! — заверила Фенела. — И еще одно, мистер Богис… остальную сумму вы ведь вышлете на мое имя, хорошо?

— Ну, если ваш отец будет не против… — с легким сомнением сказал мистер Богис, — хотя так не принято, честно говоря. Вот если вы сумеете получить от него письменное распоряжение на этот счет, то я был бы просто счастлив исполнить вашу просьбу!

— О, сделайте милость, мистер Богис! Вы же знаете моего отца!

— Да уж, знаю, что верно, то верно!

Фенеле почудилось, что мистер Богис бросил на нее взгляд, исполненный искренней симпатии, приподнял над седеющей головой старомодную фетровую шляпу и исчез в темной утробе не менее старомодного такси.

Девушка, все еще в душе опасавшаяся, что основную сумму за картину ей получить не удастся, тем не менее уже стала обладательницей аванса в пятьсот фунтов.

— Если только сумеем забрать и остальные деньги, — внезапно сказала Фенела, — то мы с тобой, My, съездим отдохнуть. Ну и что, что война? Какая разница!

Голос Фенелы звучал оптимистично, однако в душе ее затаился страх: а что, если картина вообще не будет завершена?


Волнение повлекло Фенелу к двери и заставило распахнуть ее. Девушка выглянула в коридор, прислушалась, но ничего не услышала.

— Сейчас они вроде успокоились, — сообщила она. — Похоже, ты все преувеличила.

— Да нет же, тебе говорю! — возмутилась My. — Илейн ругалась, как матрос! Сказать, что она говорила?

— Нет, лучше не надо, — решительно отказалась Фенела. — На твоем месте я бы немедленно забыла услышанное.

— Ничему новому для себя я от нее не научилась, не бойся! Ну не будь такой строгой, Фенела: порой слушаешь тебя — ну будто тетка престарелая какая-нибудь, лет шестидесяти трех, не меньше!

— Да откуда тебе знать, глупышка, как ведут себя престарелые тетушки?

— Как — откуда? Достаточно на других посмотреть, то есть на чужих теток! Слушай, Фенела, а ты когда-нибудь думала, как выглядят наши собственные родственники?

— Да, частенько, — чистосердечно призналась Фенела. — Но так ни до чего определенного и не додумалась.

— А я, знаешь, твердо решила — напишу им и попрошусь в гости, — заявила My.

— Ox, My, ни в коем случае! — всполошилась Фенела, цепенея от ужаса при одной мысли о подобном поступке. — Уж не говорю, что это будет страшно некрасиво по отношению к папе! Кроме того, если бы они сделали первый шаг к знакомству.

— Ага, вот потому-то я до сих пор и не писала им, — подхватила My. — По-моему, это страшное свинство с их стороны — ни разу даже не попытаться хотя бы взглянуть на нас! Они, пожалуй, хотят, чтобы мы пожинали то, что посеяла наша мамочка!

Фенела расхохоталась.

— А не кажется ли тебе, что мы сами делаем из себя посмешище?! Знаешь, мы и не заметили, как у нас с тобой развился настоящий комплекс на этой почве.

— Ну, не знаю… — пожала плечами My. — Мы же все равно не похожи на других людей. А как бы я хотела стать самой рядовой девчонкой, как все в нашей школе… Ох, видела бы ты нашу директрису, когда чьи-нибудь мамаши являются в школу! Пускай они тупые уродины, но она прямо готова наизнанку вывернуться, чтобы им угодить: особенно знатным всяким, с титулом…

— Милая моя, тебе ничего не остается, как выйти замуж за герцога, вот тогда все будут суетиться вокруг твоей особы, а ты только знай себе — командуй!

— О, как бы это было здорово! Ой, Фенела, открыть тебе один секрет?

Однако, что там собиралась поведать сестре My — навеки осталось тайной, ибо в этот момент снизу, из холла, раздался свирепый вопль Саймона:

— Фенела! Фенела!!

— Что такое? — всполошилась Фенела, сбегая к нему.

— Дай бинт, йод или что-нибудь!

Он вытянул вперед руку, и дочь увидела на запястье глубокий порез, обильно кровоточащий.

— Что ты с собой сделал?! — изумилась она. И, не дожидаясь ответа, бросилась наверх, в детскую, где, как ей было известно, в аптечке над раковиной Нэни хранила все необходимое для первой медицинской помощи.

В один миг девушка схватила йод, ножницы, бинт и вату. Саймон внизу, в холле ожидал ее возвращения.

— Пойдем лучше в туалет, — предложила дочь. — Вдруг рана грязная — я промою.

— Чистая она, не надо.

— Ну как это тебя только угораздило?!

— Это не меня. Это сволочь Илейн… Еле-еле удалось перехватить ее руку, а то всадила бы, гадина, лезвие мне в самую грудь!

— Боже мой! — закричала Фенела. — Да что с ней творится такое?! С чего бы это вдруг?!

— Так, рассердилась на меня малость… — отвечал Саймон с обезоруживающей улыбкой. — Портретик ей не понравился…

— А что там такого плохого?

— Ничего там такого плохого нет. Просто не понравился — и все. Хотела исполосовать на куски, да я не дал — вот и повернула оружие против меня.

— Картина окончена?

— Практически, да. Еще парочку часов, платье кое-где отделать — и хватит.

— Что ж, я никому не позволю испортить картину, — с мрачной решимостью объявила Фенела. — Она моя, Саймон: ведь ты же обещал, правда?

— Ну, тебе придется изрядно попотеть, чтобы заполучить ее: Илейн пойдет на все ради ее уничтожения, ни перед чем не остановится, даже если придется весь дом спалить…

— Да что ты там такое намалевал?! — не выдержала Фенела.

Она закончила бинтовать его запястье и уже собралась было отнести все вещи наверх.

— Хочу посмотреть на нее.

— Тогда пошли.

Девушка догадывалась, что отец отколол какую-то шутку, немало его позабавившую, и скорее поспешила в мастерскую. Илейн нигде не было видно, зато картина стояла на мольберте целая и невредимая. Фенела подошла к ней — и буквально остолбенела.

Чем больше она смотрела, тем яснее понимала, что Саймон придумал свою затею с самого начала; и дочь задавалась (в который уже раз!) мучительнейшим вопросом: что же за человек такой — ее отец?!

— Ну, что скажешь? — спросил через плечо дочери Саймон.

Фенела перевела дух.

— Восхитительно… но, Саймон, как только тебе пришло в голову?!

— Да так вот ни с того, ни с сего и пришло, — невозмутимо ответил художник.

Фенела вдруг заметила, что отец ее счастлив до умопомрачения и крайне доволен собой. Вылитый мальчишка, которому удалось ловко отделать кого-нибудь.

Девушка подумала, что и в самом деле — уж Илейн-то досталось не на шутку. И если Саймон хотел одержать над ней верх, то это ему, несомненно, удалось. Женщина сидела на картине почти спиной к зрителю, глядясь в створку трельяжа. Потрясающей красоты волосы рассыпались по плечам, червонное золото локонов особенно искусно перекликалось с золоченой рамой зеркал и купидонами, приподнимающими завитки резных лент над центральной частью.

Мягкий свет лился откуда-то из глубины картины, оттеняя стул и столик, высекая блики на округлостях ножек и старинной резьбе. Но что это все значило по сравнению с лицом женщины, смотрящейся в зеркальное стекло!

Она была красива, никто не стал бы отрицать, но — увядающей, обреченной красотой.

Саймону, с его удивительным чутьем художника, удалось одновременно превознести красоту Илейн — и уничтожить ее!

Прентис написал свою подругу гораздо более привлекательной, чем она была на самом деле, а потом испортил все очарование всего несколькими мазками кисти, после чего в выражении лица модели явственно проступили страх и отчаяние.

Стоило только взглянуть на картину, и вы почти физически ощущали то же самое, что приходилось переживать Илейн, наблюдая, как исчезает ее красота, как старость, подобно тяжкому недугу, посягает на прелесть ее женской плоти.

Замечалось что-то глубоко усталое, пожилое в ссутулившемся, погрузневшем теле.

Никаких слов не хватит, чтобы описать, как Саймону удалось схватить и отразить на холсте в одном-единственном портрете целую трагедию уходящей молодости, уходящей от женщины, для которой молодость и красота значили слишком много; тем не менее Саймону именно это блестяще удалось!

Казалось, еще чуть-чуть — и различишь крошечные морщинки, начинающие образовываться в уголках глаз, загрубевшую линию подбородка и шею, потерявшую свою упругую округлость.

Да, это был холст, при виде которого не одну женщину пронзит дрожь ужаса, однако в то же время это была картина, которая не могла не привлечь, не приковать внимание зрителя!

Впервые за все время пребывания Илейн в их доме Фенела испытала к ней искренний душевный порыв. Девушка жалела гостью, жалела со всей силой чувств, на какие только была способна. Она понимала, как прискорбно много значит для Илейн случившееся.

Ведь с этой минуты не только сама Илейн не сможет спокойно смотреться в зеркало, не вызывая у себя горьких воспоминаний о картине, но и друзья ее запомнят этот портрет навсегда. Такие вещи ничем не загладить, не искупить; никому не дано забыть — вот он, портрет увядающей красоты, созданный рукой Саймона Прентиса!

И не удивительно, что Илейн пыталась уничтожить вещь, ранившую ее и уязвившую больше, чем что-либо на свете.

— Где она? — спросила у отца Фенела.

— Наверху. Вещи пакует, наверное.

Фенела внимательно взглянула на него:

— И тебе все равно? — спокойным голосом осведомилась она.

Саймон пожал плечами:

— А какая мне, собственно, разница?

— По-моему, она в тебя влюблена…

— О, эта особа из того разряда людей, которые за всю жизнь были влюблены исключительно в одну персону, — ответствовал Саймон, — то есть в себя саму! Знаешь, не забивай себе голову пустяками, особенно по поводу такой женщины, как Илейн. Подобные ей всегда выходят сухими из воды, поверь!

— Но если она так мало для тебя значит, — не удержалась Фенела, — то отчего тогда?..

Она не стала продолжать, отчасти потому, что не смогла выразить в словах то, что хотелось сказать и о чем обычно не упоминается в беседах между отцом и дочерью.

Саймон на секунду смутился, и Фенела уже приготовилась: вот сейчас отец накричит на нее за дерзкие вопросы… но вдруг, к ее изумлению, совершенно не свойственным ему кротким голосом, с обезоруживающей откровенностью Саймон сказал:

— Я одинок, Фенела. Неужели не понимаешь?

— Но, по-моему, мы тут все одиноки, — отвечала дочь, — а одиночество твое отнюдь не уменьшится в обществе Илейн и ей подобных.

Саймон тяжело вздохнул.

— Вполне допускаю, что ты права. Но я тем не менее не теряю надежды, и боюсь, так будет продолжаться до тех пор, пока не почувствую себя дряхлым стариком.

Последние слова он выговорил очень медленно и отчетливо. Фенела взглянула на отца и, повинуясь внезапному порыву, бросилась к нему и взяла под руку.

— Ну, почему бы тебе не наведываться домой почаще? — с укоризной взмолилась она. — Зачем проводить увольнительные в Лондоне? Только последнего покоя себя лишаешь. Если хочешь, мы сюда друзей назовем целую кучу, тебе будет интересно и весело!

— Ну, и где же они — эти твои восхитительные, таинственные друзья? — саркастически осведомился Саймон.

Он резко выдернул свою руку из руки дочери и заметался по комнате, но через мгновение застыл, воздев ладони над головой.

— Надоело!!! — заорал он. — Все надоело, слышишь?! Свихнуться можно с тоски, да будь оно трижды все проклято! Надоело!

— Что? — озадаченно спросила Фенела.

— Жить и умирать! — вопил Саймон. — Зачем это все? К чему? Чего мы достигли?! Я спрашиваю себя, спрашиваю вновь и вновь — и не нахожу ответа!

Паника на мгновение охватила его, затем — словно подавив в себе дальнейшие вопли отчаяния — Саймон рухнул в кресло перед камином и вытянул ноги.

— Хватит, — буркнул он. — Все. Сыт. Сыт по горло!

Он принялся растирать глаза, яростно прижимая их перепачканными краской пальцами.

— У меня голова разболелась… и глаза тоже.

— Хочешь, кофе приготовлю? — предложила Фенела. — Если у тебя что-то с глазами — почему окулисту не покажешься?

— Упаси Бог! Ни за что! — Саймон дернулся в кресле, словно дочь хлестнула его плетью. — Не настолько же я еще стар! Ага, ты будешь поправлять мне на носу очки, подавать слуховой рожок, и отсюда уже рукой подать и до сидячей ванны с инвалидным креслом. Ради Бога, готовь свой кофе и прекрати городить вздор!

В голосе отца звучала неподдельная досада, так что Фенела без дальнейших разговоров отправилась на кухню.

«И какая муха его укусила? — думала она. Что же это с ним творится — никогда прежде ничего подобного не случалось…»

3

Пронизывающий насквозь внезапный водяной шквал обрушился на свертки, которые Фенеле пришлось тащить прямо в руках, и на ее тоненькое пальтишко, немедленно промокшее насквозь. Она пробиралась сквозь ливень, полуослепнув от безжалостных струй и проклиная все на свете, и в особенности — предстоящую ей долгую дорогу вверх по холму, когда рядом с ней неожиданно притормозил автомобиль.

Она обернулась с радостной улыбкой, в надежде, что это Рекс, но, к ее удивлению, в машине сидел сэр Николас Коулби. Прежде чем заговорить с девушкой, ему пришлось спустить оконное стекло, и у нее было достаточно времени, чтобы опомниться от изумления после столь неожиданного поступка сэра Николаса.

— Вас подвезти? — предложил тот.

Фенела, немного поколебавшись, согласилась:

— Огромное вам спасибо — я промокла вся до последней ниточки.

Юноша распахнул перед ней дверцу, впустил внутрь. Она разложила влажные свертки на полу салона: рыбу, запах которой уже начинал просачиваться сквозь газетную обертку, помидоры, выпиравшие из бумажного, на глазах расползающегося кулька и прочие продуктовые богатства, небрежно рассованные по пакетикам и кое-как завернутые в газеты.

— Как глупо с моей стороны — корзинку утром не захватила, — пояснила Фенела. — Так устала, прямо руки отнимаются…

— Рад наняться к вам носильщиком, — отвечал сэр Николас.

Фенела улыбнулась в ответ, толком так и не разобрав: шутит он или говорит серьезно?

Сэр Николас тронулся с места и некоторое время вел машину молча, после чего заговорил в своей обычной смущенной, запинающейся манере:

— Ваш отец был так любезен, что пригласил меня зайти как-нибудь в гости. Могу я воспользоваться его приглашением сегодня вечером? Мне нужно повидать майора Рэнсома, а застать его в лагере очень сложно.

— Ну, разумеется! — отвечала Фенела. Она почувствовала, что пожелание увидеть Рекса Рэнсома было высказано всего лишь как благовидный предлог для визита, и терялась в догадках, что же могло послужить его истинной причиной?

«Он явно не решается зайти просто так, по-дружески, — рассуждала она. — Не решается открыто идти поперек матушкиной воли».

— Как новая картина? — осведомился сэр Николас.

Было заметно, что юноша из всех сил старается казаться разговорчивым и непринужденным, но Фенела почувствовала, с каким усилием дается ему каждый вопрос, и мысленно упрекнула себя за необщительность.

На самом же деле ее просто угнетали усталость и беспокойство, трудно объяснимые для постороннего.

— Картина окончена, — ответила Фенела, — и до деревни я добралась как раз на том самом такси, на котором ее отвозили на станцию. Иначе поехала бы на своем велосипеде…

Ну разве можно объяснить сэру Николасу все обстоятельства, предшествовавшие короткой поездке на станцию с плодом последних живописных усилий Саймона на заднем сиденье?

Не объяснить ему, как она полночи не могла сомкнуть глаз и как в течение долгих часов портрет стоял в темноте, в их с сестрой спальне, отчего и она, и My ощущали себя часовыми, собственной головой отвечающими за его сохранность, так что даже и уснуть не смели: как бы какой беды не приключилось с драгоценным для них полотном.

Но какими же смешными и надуманными казались теперь, при ясном свете дня, все их страхи… Однако вчера вечером, когда Саймон наконец полностью завершил работу, которую собирался назвать «Завтра», Фенела была твердо уверена, что Илейн ни перед чем не остановится лишь бы не выпустить картину на суд публики.

Честно говоря, девушка даже сочувствовала Илейн, однако она твердо знала, что несмотря на в общем-то непростительную дерзость, допущенную Саймоном, портрет этот должен быть продан во что бы то ни стало — ради детей.

А просить Саймона переделать картину — дело абсолютно бесполезное: раз уж он задумывал что-нибудь, то никакая сила в мире не могла заставить его свернуть с намеченного пути. И уж тем более для Саймона и речи не могло идти об исправлении уже законченной работы — уж скорее он смоет всю живопись до основания! В последнем же случае — как хорошо знала Фенела — пришлось бы ждать долгие месяцы, прежде чем отец вновь соберется взяться за кисть.

В конце концов опять-таки Фенеле пришлось принимать окончательное решение: она позвонила мистеру Богису и постаралась — особо не впадая в панику, но все же весьма настойчиво — убедить его забрать картину немедленно.

К счастью, мистер Богис привык иметь дело с художниками и непостоянство их нрава было ему прекрасно известно, поэтому он сообразил наконец в чем дело, и пообещал в самое ближайшее время прислать за картиной парочку своих ребят.

— Мисс Фенела, в мирное время я сразу же прислал бы машину, — пояснил он, — но теперь — сами понимаете! — это невозможно. Моим людям придется ехать поездом до Криперс, и я очень надеюсь, что удастся поймать такси до Фор-Гейбл.

— Но вы отправите их первым же поездом?! — умоляюще воскликнула Фенела, и мистер Богис не только пообещал ей сделать это, но и сдержал свое обещание.

И все же не раньше, чем надежно упакованная картина очутилась на заднем сиденье такси, Фенела позволила себе наконец вздохнуть с облегчением.

Однако полного покоя все равно не наступило, пока девушка не проводила свой драгоценный груз на станцию и не услышала уже по дороге в деревню прощального свистка лондонского поезда, скрывшегося за поворотом. Вот только тогда она разрешила себе окончательно расслабиться и подумать об Илейн.


Разговаривала ли Илейн с Саймоном прошедшей ночью или нет — Фенела и понятия не имела. Но вечером к столу гостья так и не выходила, отчего все почувствовали себя неловко и держались за обедом немного стесненно. Рекс еще прежде всяких объяснений ощутил всеобщее замешательство и не предпринимал никаких попыток вернуть былую непринужденную атмосферу, царившую накануне.

Сама Фенела находилась в подавленном состоянии, и, по всей видимости, отец разделял ее чувства. Только для My — самой юной и впечатлительной из всех — ситуация представлялась в крайне волнующем свете.

— Слушай, как ты думаешь, когда мы уснем, она проберется сюда с коварными намерениями, да? — спросила она у Фенелы, когда сестры добрались наконец до своих постелей, втащив предварительно портрет наверх в спальню и прислонив его к стене прямо напротив кроватей лицом к ним.

— Надеюсь, нет, — отвечала Фенела. Она бросила взгляд на картину, маячившую у противоположной стены комнаты, и ощутила в душе почти такую же ненависть к портрету, как и к живому оригиналу.

«Омерзительная картина, — подумалось девушке, — написана с жестокой горечью, прежде не свойственной манере Саймона!»

Зрелище Илейн, отраженной в зеркале, могло привести в уныние — если не испугать! — любого. Мышцы лица зрителя сами собой беспомощно обвисали в предчувствии старческого бессилия, словно подражая героине картины.

— Ох, я бы и сама с удовольствием ее уничтожила! — неожиданно призналась Фенела.

My в изумлении уставилась на сестру.

— А я-то думала, ты недолюбливаешь Илейн!

— Нет, я не из-за нее лично… — пояснила Фенела.

— А-а, кажется, понимаю… — My уселась на краешек кровати, подперев руками подбородок. — То есть ты считаешь, что папа оскорбил своей картиной всех женщин вообще? Получилось, он лишает нас права обладать внутренней, душевной красотой… Разумеется, нам-то известно, что это всего лишь портрет Илейн и только Илейн, а мы — совсем другое дело, но, по-моему, большинство людей в определенной степени отождествляют себя с изображением, особенно если оно сделано достаточно искусно.

Тут настал черед Фенелы удивляться.

— Боже мой, My, ты говоришь потрясающие вещи! В твоем возрасте — и такая проницательность! И как только тебе удается?!

My, как обычно в ответ на комплимент, засияла, польщенная.

— Удается как-то… сама не знаю, как. Просто я в последнее время все старалась продумать хорошенько. Взрослею, наверное?

— Да уж это точно… — согласилась старшая сестра и тяжело вздохнула, потому что последнее замечание вернуло ее в привычное состояние тревоги за будущее My.

Это Саймону легко — писать жестокие, почти издевательские портреты Илейн и называть их «Завтра»… А вот что ожидает завтра их: ее саму и бедных My, Сьюзен и Тимоти?

А ведь это «завтра» грозит каждому из них, и самое страшное, что, каково бы ни было будущее, оно зависит исключительно от Саймона!


— Да, картина окончена, — еще раз повторила Фенела сэру Николасу, изо всех сил пытаясь вспомнить, не сказал ли тот что-нибудь в ответ на ее предыдущие слова.

Дело в том, что мысли ее все это время витали слишком далеко, и она вряд ли была в состоянии его расслышать.

— А с вас отец писал когда-нибудь портреты? — поинтересовался сэр Николас.

— В детстве — великое множество, — ответила Фенела, — но с тех пор — никогда. Если вам доведется побывать в галерее Тейт, то вы увидите там сделанный с меня набросок. Я ужасно его стесняюсь: девчушка лежит голышом и размахивает в воздухе игрушками.

— Но взрослые фотографии-то, наверное, у вас есть? — сказал сэр Николас. — Будет очень жаль, если вдруг в вашей жизни произойдет какое-нибудь знаменательное событие — богатое наследство получите или замуж выйдете — и вдруг картина из галереи Тейт окажется единственной, которую смогут напечатать газеты?

Фенела рассмеялась. Она не ожидала найти в лице сэра Николаса человека с чувством юмора.

— Слушайте, вы меня не на шутку перепугали! Я сейчас же пойду и сфотографируюсь.

Они подъехали к повороту на Фор-Гейбл.

— Если торопитесь — не сворачивайте, — предложила Фенела, — здесь недалеко, я и пешком спокойно дойду.

— Нет, я довезу вас до самых дверей. Не забывайте, что я подрядился доставить вам продукты!

— Спасибо, — поблагодарила Фенела и вдруг неожиданно для самой себя добавила: — Приходите к нам обедать?..

Не успела он выговорить слова приглашения до конца, как уже пожалела о сказанном. Она увидела выражение лица сэра Николаса и со свойственной ей болезненной чувствительностью немедленно истолковала его как осуждение своей напористости.

— Но, конечно, вам не захочется… — начала она виноватым тоном.

Но тут сэр Николас подъехал к входной двери и, нажимая на тормоз, оглянулся на девушку.

— Очень рад, мисс Прентис, — сказал он. — С удовольствием приму ваше предложение, если вы не передумаете.

Фенеле ничего иного не оставалось, как назначить точное время, после чего она поблагодарила его за помощь и быстренько выбралась из машины.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, я сама справлюсь.

Она распахнула входную дверь и занесла покупки внутрь. Обернувшись, чтобы закрыть за собой дверь, девушка вдруг заметила, что сэр Николас все еще смотрит ей вслед, словно не собираясь трогаться прочь.

В первый момент Фенела подумала, не ожидает ли он приглашения войти, но тут же оборвала себя: пустая фантазия, не более!

«Да, возможно, он и одинок, — подумала девушка, — но ведь не больше, чем все остальные…»

Она несколько смущенно помахала ему рукой на прощанье и захлопнула дверь.

Как это ни странно, но все время, пока Фенела готовила обед, мысли ее целиком занимал сэр Николас Коулби. Он вызывал какое-то странное сострадание, хотя, как казалось Фенеле, кроме полученных на войне ран, не было особых причин для жалости ни к нему, ни к кому другому в его положении.

«У меня и так забот по горло, лучше саму себя пожалей! — решила в конце концов Фенела. — Хоть бы эта Илейн поскорее убиралась отсюда подобру-поздорову — и кончено».

Когда обед был готов, Фенела поднялась наверх и постучалась в дверь к Илейн. Никакого ответа. Девушка постучалась опять.

— Это я, Фенела! — позвала она. — Обед готов — вы спуститесь?

Дверь рывком распахнулась — на пороге стояла Илейн. Фенела с облегчением отметила более-менее нормальное выражение на ее лице.

Вне всякого сомнения, Илейн все еще злилась: глаза сверкали под набрякшими веками, а плотно поджатые губы придавали ей какой-то монгольский вид. Она рванулась мимо Фенелы, не вымолвив ни слова, и стала спускаться по ступенькам. Только очутившись в холле, Илейн соизволила наконец заговорить, пренебрежительно роняя слова через плечо, словно обращалась к служанке.

— Саймон где?

— Понятия не имею. Но мы не будем ждать его к обеду, ведь дети должны питаться вовремя.

Но Саймон в конце концов явился. Когда он входил, Илейн метнула на него быстрый взгляд и поспешно отвела глаза — тем не менее Фенела успела заметить выражение ее лица.

«Она действительно его любит», — подумала девушка.

— А я гулял, — объявил Саймон.

Он словно привнес вместе с собой в небольшую столовую шумное дуновение ветра. Подойдя к раздаточному столику, Саймон изучающе обвел глазами расставленные там блюда.

— Поедем в Лондон! — просительно произнесла Илейн.

— И не подумаю, — неторопливо откликнулся Саймон.

Фенела увидела, как кровь бросилась в лицо Илейн. «Ну, что-то теперь будет?» — гадала девушка. Однако Илейн смолчала, хотя само молчание ее было более зловещим, чем бурный протест.

Радуясь, что обед наконец-то завершился, Фенела убрала со стола и помыла посуду, а потом поднялась наверх — заканчивать дела по дому, брошенные на середине из-за утренней поездки на станцию. Напоследок девушка решила помочь Нэни и занялась с детьми.

Она как раз ползала на четвереньках по комнате — игра была в самом разгаре — когда дверь внезапно распахнулась и на пороге предстал Рекс Рэнсом.

— Что-то случилось? — спросила Фенела, чувствуя, что безнадежно краснеет и что волосы ее до неприличия растрепаны.

— Нет, — отвечал Рекс, качая головой. — Я вернулся, чтобы захватить кое-какие бумаги: оставил их по ошибке. Ну, и слышу вдруг — здесь у вас царит веселье, вот и решил присоединиться. Хочешь, прокачу на спине? — предложил он Тимоти.

Но ребятишки застеснялись, смущенно попятились, и веселые голоса их замерли.

— Я тут собираю детей на улицу, — пояснила Фенела, поднимаясь на ноги и ощущая на себе очень странный взгляд Рэнсома. — Ох, я в таком виде… — пролепетала она растерянно.

— Вы прекрасно выглядите, — сказал Рекс.

Неожиданно девушка почувствовала, как краснеют ее щеки, и отвернулась в смятении, делая вид, что ищет пальто Сьюзен.

— Что вы делаете сегодня вечером? — спросил Рэнсом.

— А вечера-то, собственно, для меня и не остается — вожусь с детьми и еле успеваю все сделать по дому.

— А не хотите ли со мной проехаться?

— Куда?

— Собираюсь наведаться к себе домой.

— К вам домой! — удивленно повторила Фенела.

— Всего лишь около тридцати миль отсюда. Там у меня мебель кое-какая, да игры — пригодятся здесь, раз уж мы поселились в сарае у сэра Николаса: казарму оборудуем. Вот я и собрался сегодня съездить и привезти все вещи. У меня своя машина, вы же знаете, так что я вполне могу захватить с собой гражданское лицо.

Фенела никак не решалась. Конечно, было бы весьма заманчиво немного отвлечься от Илейн и прочих домашних проблем…

— А мы вернемся не очень поздно?

— Даю слово — нет, — пообещал Рэнсом, и она явственно различила мольбу в его голосе.

— Что ж, было бы неплохо проветриться — согласилась Фенела и побежала в свою комнату за шляпкой и пальто.

Когда несколько мгновений спустя они выруливали на шоссе, у девушки вырвался короткий счастливый смешок.

— У меня такое ощущение, как будто я прогуливаю уроки…

— Совсем напротив, вы, можно сказать, заняты благородным делом, — возразил Рекс. — Ведь я не хотел ехать один, более того, у меня была веская причина пригласить вас поехать вместе.

— Какая же?

— Хотел поговорить с вами. Вряд ли это удалось бы сделать в доме. Скажите, вы всегда так сдержанны и деловиты?

— Нам всем приходится сдерживаться, просто, когда Саймон дома, ничего другого не остается. — Фенела усмехнулась. — Он кого хочешь подавит.

— О, только не вас! Думаю, что вас никому подавить не удастся. Но я соскучился по звукам вашего голоса. Вы знаете, Фенела, у вас удивительно красивый голос.

Фенела испугалась той радостной дрожи, которая неожиданно охватила ее при этих словах. Она замерла, а потом почти с детской неловкостью сменила тему разговора.

— Ах, мне так нравится ваша машина!

Рекс расхохотался.

— Да вы сущее дитя! — нежно сказал он. — Вы всегда так пугливы? Ничего, через несколько лет будете смело рушить преграды, которые вы же сами себе и расставили. Со временем поймете, что они не так уж страшны, как вам казалось.

— Не понимаю, о чем вы! — в отчаянии воскликнула девушка.

— О вас.

— Не очень-то интересная тема для беседы. Мне немного не по себе. Видите ли, я нигде не бывала, ничего не видела — просто просидела всю жизнь дома, занимаясь хозяйством и детьми. Порой я думала, что могла бы лет в восемнадцать поступить куда-нибудь, но жизнь распорядилась иначе. Нэни стареет, и я не могу взвалить на нее одну все заботы о малышах и My.

— По-моему, вы делаете великое дело — и делаете его прекрасно! — сказал Рекс.

— Не знаю, чего уж здесь особо прекрасного, но вот везет мне — это верно. Просто я удачливее других.

— Но счастливы ли вы?

Фенела на мгновение задумалась.

— Думаю, люди не слишком задаются подобными вопросами, — выговорила она наконец. — Ну, разве что с ними случится что-нибудь из ряда вон выходящее… А когда жизнь течет, как обычно, трудно быть особо счастливым или несчастным.

— Это вы верно заметили. И возможно, вопрос этот задают, только если любят кого-нибудь… или кто-нибудь любит тебя.

Его слова словно дрожали в воздухе, в разделявшем их тесном пространстве. Оба они внезапно умолкли, и каждый напряженно уставился прямо перед собой, с мучительной остротой ощущая присутствие другого.

«А сейчас я счастлива!» — внезапно подумала Фенела.

И она знала, что это чистая правда: сердце ее буквально пело от радости, и все ее существо, казалось, только что заново возродилось к жизни.


В библиотеке было сумрачно и прохладно, витал аромат кедрового дерева, пчелиного воска и лаванды.

Фенела замешкалась на пороге, пока Рекс почти ощупью пробирался к окну. Он отдернул шторы, и солнце хлынуло в комнату, высветив стены, которые все сплошь оказались уставленными книгами, и мебель, закутанную в чехлы от пыли.

— Всегда есть что-то глубоко печальное в атмосфере нежилой комнаты, — оглядываясь по сторонам, заметила Фенела. — Хочется представить, как же она выглядела прежде — с цветами на столе и с жарким огнем, потрескивающим вот в том большом камине.

Рекс нежно улыбнулся в ответ на слова Фенелы; видимо, фантазии девушки тронули его до глубины души.

— Эту комнату я всегда любил больше всего, — признался он, — ведь она сильнее напоминает мне о матери, чем, скажем, гостиная. Мать моя была страстной читательницей, кроме того, я подозреваю, что библиотека вызывала у мамы воспоминания об отце — почти священные для нее.

Рэнсом пересек комнату и, взяв Фенелу за руку, подвел ее к камину.

— Вот портрет моей матери, написанный Сарже.

Фенела, следуя движению его руки, послушно подняла глаза на висящую над камином картину с изображением женщины замечательной красоты.

С первого же взгляда бросалось в глаза разительное сходство ее с сыном, кроме того, портрет был настоящим произведением искусства, поскольку кисти мастера удалось отобразить и личность, и характер.

У Фенелы захватило дух. Она инстинктивно почувствовала, что смогла бы искренне полюбить мать Рекса Рэнсома.

В лице этой женщины читались сострадание и нежность — свойства, по которым девушка так стосковалась за время общения с женщинами, время от времени появлявшимися в ее доме.

Помимо этого, миссис Рэнсом, несомненно, обладала характером сдержанным и решительным одновременно, и эти свойства оттеняли друг друга, подобно пурпурным складкам ее платья, на фоне которых драгоценности еще ярче сияли и переливались чудесным блеском.

— Она очень хороша собой, — сказала Фенела, чувствуя, что Рекс жаждет услышать ее мнение. — Как жаль, что я не могу с ней познакомиться.

— И мне очень жаль, — откликнулся Рэнсом; и тут, как только Фенела отвела взгляд от портрета, он неожиданно взял ее руку в свою. — Как бы я хотел вновь наполнить этот дом жизнью!

Фенела смотрела на него — смущенная и озадаченная прикосновением его ладони, — а потом, когда глаза их встретились, ее взгляд замер, и, казалось, какой-то странный, словно бы электрический ток пробежал между ними.

Она заметила, что дрожит, но взгляд отвести не в силах… и знала, что во что бы то ни стало должна стоять вот так, словно зачарованная, прислушиваясь к нарастающему властному гулу неведомого прежде чувства, волной поднимающегося в ней. И вдруг она оказалась в объятиях Рэнсома.

— Фенела! Фенела! — смятенно шептал он. — Все так быстро, так неожиданно… я знаю… но — ох, моя дорогая! — я ничего не могу с собой поделать… я слишком люблю тебя!

Всего лишь одно, едва заметное движение девушки — слабая попытка к бегству — и голова ее упала на плечо майору, а губы оказались во власти его губ.

Она была беспомощной, покорной пленницей их неистового, всепоглощающего натиска; сумасшедшее волнение, по силе граничившее со страданием, застало ее врасплох.

Она уступила — и ответила на его поцелуй, понимая, что охвачена чем-то удивительным, о чем ни думать, ни мечтать не смела…

— Фенела! О, моя радость… ты прекрасна… я не смел надеяться…

Рекс лепетал, запинаясь, а потом вновь и вновь покрывал поцелуями ее лицо; губы его скользили от ее рта — к векам, а оттуда перебирались на нежную кожу шеи.

— Рекс, пожалуйста… ну, пожалуйста!

Ее ладони протестующе уперлись Рэнсому в грудь, с трепетной неловкостью пытаясь оттолкнуть его, дыхание стало частым и прерывистым, а глаза молили о милосердии!

— О, моя милая, прости меня! Просто я не смел и мечтать о взаимности…

— Я тоже — до последней минуты…

Нежность, прозвучавшая в голосе девушки, привела его в восторг, теплая волна захлестнула от шеи до самых корней волос: он покраснел, как ребенок.

— Счастье мое, я не верю, что все это правда…

Он увлек ее через всю комнату к широкому диванчику у окна, усадил рядом с собою — и солнце позолотило их сияющим ореолом света.

Он одарил девушку долгим-долгим взглядом, потом взял ее кисти, развернул ладонями вверх и медленным-медленным, томительным поцелуем припал к каждой по очереди, словно самую душу свою отдавал в ее руки.

— Ну, скажи же, скажи, что все это мне не снится! — взмолился он наконец.

— Ах, я-то уж точно, как во сне! — откликнулась Фенела. — Но, Рекс, — этого просто не может быть!.. Сколько раз я клялась, что никого не полюблю. Поверь, я всякого насмотрелась…

Оттенок горечи, прозвучавший в этих последних словах, настолько не вязался с такой недавней безмятежностью ее тона! Пальцы Рекса с силой сжались, почти до боли стиснув ее ладони.

— Не надо! — сказал он. — Прочь эти тяжелые мысли. Какое нам дело до других? Твоя — и только твоя жизнь сейчас важна для нас… твоя — и, возможно, моя.

— Но почему — «возможно»? — встрепенулась Фенела почти испуганно.

— Что ты, милая! Просто я постеснялся выразиться более решительно, — спохватился Рекс. — Нас ничто не разлучит, ничто не нарушит нашей любви! Если только ты любишь меня, Фенела, и если доверишься моим заботам, то знай — я скорее умру, чем обижу тебя!

Фенела взглянула на него, и лицо ее было по-детски открытым и доверчивым.

— А ты точно уверен, что любишь?

— Да я с первого же взгляда тебя полюбил!

И опять между ними пробежала какая-то волшебная дрожь, от которой захватило дух, но Фенела рассмеялась — и на секунду разбила колдовские чары, сковавшие обоих.

— А вот и врешь! — шаловливо воскликнула она. — Ты же сначала принял меня за служанку!

— Ох, прошу прощения, — отвечал Рекс, — мне следовало бы сказать, «когда я впервые увидел мисс Фенелу Прентис, я сразу же полюбил ее».

— Но, Рекс, все это так странно — мы и знакомы-то совсем недавно…

— Для настоящей любви время не имеет значения, — очень серьезно сказал Рекс, словно забыв, что миллионы мужчин до него произносили эти слова. — Любовь или есть, или ее нет; сердцу не прикажешь — и Бог знает, что же это такое на самом деле!

— Может быть, это просто желание отдать себя другому человеку — полностью и до конца?

Рекс сжал ее в объятиях.

— А ты отдашь себя мне?

— Я уже твоя.

Губы их встретились, и для обоих время остановилось…

Гораздо позже они наконец выглянули в окно — но хотя их ослепленному взору и предстал прекрасный сад, сознавали оба только горячую близость друг друга и ощущали странное электричество, пронизывавшее их тела и заставлявшее трепетать в восхитительной гармонии.

— Я хочу, чтобы ты осмотрела весь дом, — попросил девушку Рекс, усилием воли возвращая себя к действительности.

Фенела прошла по коридорам, лестницам и необитаемым комнатам, ничего не воспринимая, как в чаду. Комнаты, картины, мебель и антикварные вещицы перемешивались у девушки в голове и совершенно отступали на второй план из-за постоянной близости мужчины, державшего ее за руку.

— Как только кончится война, мы с тобою славно заживем здесь — ты и я! — сказал Рекс.

Он продемонстрировал ей просторную, увешанную гобеленами парадную спальню, где все невесты дома Рэнсомов проводили свою первую брачную ночь.

Спальня была действительно великолепна, и пышность ее ошеломила Фенелу и повергла в безмолвное изумление; но тут девушку пронзила непрошеная мысль: Рекс входил сюда с Илейн!

До этого момента Фенеле и в голову не приходило вспоминать об Илейн, она совсем забыла, какое отношение имеет эта женщина к любимому ею человеку. Илейн появилась в Фор-Гейбл исключительно в качестве подруги Саймона, и только с трудом можно было представить, что между нею и Рэнсомом существовала интимная связь; еще труднее понять, как много они значили в свое время друг для друга.

Однако теперь подобные мысли буквально захлестнули Фенелу, отравляя ее сознание своей наглядностью — казалось, Илейн встала рядом с ними и смотрела своими пронзительными глазами с коварной, издевательской улыбкой.

— Мне эта комната не нравится, — резко сказала Фенела. — Пойдем отсюда, я не хочу здесь оставаться. — По-детски порывисто она метнулась к двери, и Рекс поймал ее уже только посередине коридора.

— Милая, что с тобой? — спросил он.

Не выпуская плеч девушки из своих рук, Рекс развернул ее лицом к себе, заглянул глубоко в глаза, увидел навернувшиеся горькие слезы — и обо всем догадался.

— Ох, моя радость, да забудь ты об этом! — попросил он. — Я совершил когда-то ошибку и — Господь свидетель! — сполна за нее расплатился. Неужели я наказан на всю жизнь? Это было бы слишком жестоко. Помилосердствуй, помоги же мне, Фенела! Ты должна сделать это, с самого детства никто не дарил мне такого счастья! — Голос его слегка сорвался, но тут же руки Фенелы обвились вокруг его шеи, а мягкая щека девушки прижалась к его щеке.

— Господи, какая же я глупая!

В ответ он крепче сжал ее в своих объятиях.

— Я хочу, чтобы ты поняла — это нечто совсем другое. Фенела: я люблю тебя по-настоящему!

Они на секунду прижались друг к другу, и затем в молчании начали спускаться по широкой лестнице.

Рекс собрал все нужные вещи и погрузил в машину. Войдя в сумрак холла с полузадернутыми шторами, он обернулся к девушке.

— Поцелуй меня еще раз, прежде чем мы покинем наш будущий дом, — потребовал он.

Голос его гулким эхом разнесся вдоль высоких стен, и внезапная дрожь пробежала по телу Фенелы — страх перед царившей вокруг полутьмой и неожиданным смутным ощущением собственного ничтожества. Она поцеловала Рэнсома, но губы ее оставались холодны.

— Ты устала, — заметил он. — Пойдем, вернемся домой как можно быстрее — к чаю ты не опоздаешь.

Фенела ничего не ответила. Восторженная радость первого поцелуя покинула ее. Тогда они словно перенеслись в волшебный мир, а теперь должны были возвращаться в привычную повседневность.

Рекс оставил ключи сторожу, который одновременно выполнял обязанности домоправителя, и повел машину по направлению к дому Фенелы. В пути оба хранили молчание, только однажды Рекс на миг склонился вбок и накрыл ладонью руку девушки.

— Ты счастлива? — спросил он и довольствовался ее улыбкой и мягким ответным пожатием.

Когда они приблизились к деревне. Рекс свернул в безлюдный проселок, скрытый за шеренгой деревьев, остановил машину и, повернувшись на сиденье, протянул руки к Фенеле.

— Я хочу тебя поцеловать, — сказал он. Рекс властным движением привлек ее к себе и принялся целовать со страстью, в которой теперь уже было больше требовательности, чем мольбы о покорности.

— Я люблю тебя, Фенела — и ты моя! — воскликнул он и снова повторил: — Ты моя, — как будто бросал вызов самим небесам на тот случай, если им вздумается отнять ее у него.

Фенела попыталась мягко высвободиться из объятий и пальцами коснулась его щеки.

— Пожалуйста, Рекс, выслушай меня — всего одну минуту.

Но он вовсе не собирался выпускать ее из рук и держал ее крепко и уверенно, настолько приблизив свои губы к ее губам, что говорить девушке было трудновато.

— Ну, в чем же дело?

— Давай сохраним все пока в тайне, а? — взмолилась она. — Пусть никто не знает, никто, ладно?

— Но я хочу объявить тебя своей невестой — чтобы, не дай Бог, не потерять тебя.

— Ты меня не потеряешь, — успокоила его Фенела, — но мне невыносима мысль, что кто-нибудь узнает, по крайней мере пока…

Оба знали, о чем она предпочла умолчать: «пока Илейн в доме».

— Но я хотел бы поставить в известность твоего отца, — в замешательстве произнес Рэнсом; но когда при этих словах Фенела невольно издала сдавленный возглас, он сдался.

— Хорошо, милая, пусть будет по-твоему, однако…

— Что?

— Однако я хочу жениться на тебе как можно быстрее; хочу увидеть тебя своей женой. Я хочу уверенности! — На это девушка ничего не ответила, и он продолжал: — Меня, возможно, отправят за границу, и я хотел бы знать, что ты принадлежишь мне. До отъезда мне хотелось бы испытать хоть немного подлинного счастья. Ты понимаешь?

— Да, Рекс.

— И согласна?

Фенела заколебалась. Что-то удерживало ее от окончательного и бесповоротного решения; но тут она взглянула ему в глаза, ощутила, как взволнованно напряглись обвивающие ее руки, как в его объятиях заколотилось ее сердце, и воскликнула почти невольно:

— Я выйду за тебя, Рекс, когда угодно!

— О, дорогая моя!

Они прильнули друг к другу, и ничто в мире, как показалось Фенеле, не могло сравниться с этим счастливым мгновением. Словно рухнули последние защитные укрепления, возведенные ею, последние сомнения улетучились. Господи, ну при чем здесь Илейн, разве что-нибудь имеет теперь значение, кроме их с Рексом любви — настоящей любви?!

«Как бы я хотела, чтобы этот миг длился вечно! — подумала девушка. — Ох, умереть бы прямо теперь, чтобы ничто дальнейшее никогда не заслонило эту радость, это счастье, это чудо, эту красоту, которые живут сейчас во мне; сейчас — и навеки!»

Показавшийся на дороге автомобиль заставил их отпрянуть друг от друга. Рекс выхватил сигарету, а Фенела тем временем нервно поправила волосы.

Автомобиль промчался мимо, и они вновь обернулись друг к другу, но грубое вторжение обыденных образов повседневности уже разрушило волшебный островок уединения.

— Домой пора, — сказала Фенела. — Наверное, уже страшно поздно.

Рекс зажег сигарету и тронулся с места.

— Когда у твоего отца кончается отпуск?

— Точно не знаю, но, должно быть, уже скоро. Как обычно.

— Что ж, тогда после его отъезда… — отважился предположить Рекс.

— Мы все и обдумаем! — закончила за него Фенела. Девушка положила ладонь к нему на колено. — Я так счастлива! — нежно шепнула она. — Ах, если бы поделиться этим счастьем с целым миром!

— А я, напротив, чрезвычайно рад, что это все-таки невозможно, — заметил он.

И оба расхохотались: не столько из-за сказанного, сколько просто от избытка счастья.

Не успели они свернуть к Фор-Гейбл, как Фенела испуганно охнула.

— Ах, я совсем забыла! Ведь сэр Николас Коулби собрался сегодня вечером к нам на обед! Он с тобой хотел повидаться.

— Вот только его нам еще и не хватало…

— А мне жаль беднягу…

— Господи! Да с чего бы это? — удивился Рэнсом, и тут же спохватился. — Ах, да! Его ранения… я и забыл о них совсем.

И хотя Фенела вовсе не имела в виду раны сэра Николаса, но как-то предпочла не вдаваться в утомительные объяснения. Подъезжая к парадному крыльцу, они увидели, что на ступеньках их поджидает My.

— И где это только вы пропадали?! — закричала та. — Прихожу домой — полная пустота, все куда-то подевались… С ума сойти!

— Рекс свозил меня посмотреть его дом… — объяснила Фенела.

И увидела гримасу крайнего изумления на лице сестры — Фенела назвала майора по имени!

— А где Нэни и детишки? — торопливо увела разговор в сторону Фенела, стараясь замять оговорку, невольно слетевшую с языка.

— Гуляют… где же им еще быть?

— Ну, а все остальные? — Девушка не смогла заставить себя выговорить имя Илейн.

— По-моему, они тоже отправились на прогулку, — ответила My. — Вроде в мастерской никого не видно, но я все-таки с трудом могу представить себе: Илейн — и вдруг гуляет по лесу! А ты?

Но Фенела уже поспешила на кухню готовить чай. My — следом, треща без умолку и буквально сгорая от нетерпения поскорее разузнать все подробности их с Рексом Рэнсомом неожиданной поездки.

— Что у него за дом? — поинтересовалась она.

— Отличный!

— А с чего это он вдруг повез тебя туда, а? — не унималась My.

Фенела ничего не ответила, a My внезапно застыла как вкопанная посреди комнаты с чашкой в одной руке и блюдцем — в другой.

— Фенела! — укоризненно провозгласила она. — По-моему, он в тебя влюблен!

Несмотря на отчаянные усилия воли, Фенела почувствовала, как стыдливый румянец заливает ее лицо.

— С чего ты взяла? — уклончиво пробормотала она.

— Ой, точно! — заявила My. — Ну, Фенела — уж мне-то могла бы все рассказать, слышишь?

— Не стоит делать поспешные выводы, — произнесла старшая сестра голосом, которому всячески старалась придать строгость: но разве My проведешь?

— Фенела, Фенела, ну, говори же! — нетерпеливо требовала младшая. — Ведь он влюблен, ведь правда? Да я и сама уже наполовину догадалась, когда увидела, как вы на пару подъезжаете к дому. Вы были похожи на…

— Ну-ну, так на кого же я была похожа?! — уже вконец отчаялась Фенела.

— Знаешь, вы… вы оба были, словно в свежей утренней росе.

— Что-что? Какой кошмар! — рассмеялась Фенела.

— Ну, если тебе не нравится, можно по-другому, — надулась My. — Вы выглядели… ну в точности, как два котенка, забравшиеся в миску со сливками.

— Господи, час от часу не легче! — только и воскликнула Фенела. — Ах ты, маленькая шалунья, которая вечно сует свой нос куда не следует! Ничего я тебе больше не скажу, вот так!

— Ну-у, Фенела, ну-у, пожалуйста, ну-у, скажи, скажи! — заныла My.

— Да и рассказывать-то нечего, — пожала плечами Фенела. — Ты сама уже обо всем догадалась.

— Что он в тебя влюблен, а ты — в него?! — оживилась My. — Так это правда, Фенела? О, потрясающе, просто потрясающе!

И вдруг девчушка замерла на месте, выражение ее лица резко сменилось, и она выкрикнула тоном, который — не выражай он совершенно искренне ее самые настоящие чувства — показался бы до смешного патетическим:

— Но, Фенела — этого никак нельзя!

— Нельзя — чего? — опешила от неожиданности Фенела.

— Замуж за него нельзя.

— Но почему же? — Фенела произнесла свой вопрос сухо и отрывисто.

— Я и позабыла совсем — ну, об Илейн забыла. Знаешь, Фенела, ничего не получится, нельзя!

— Не понимаю, о чем ты? — сказала Фенела. Но руки девушки уже дрожали, и блюдце выскользнуло из них, чтобы разлететься вдребезги на кухонном полу на тысячи крохотных осколков.

— Ну вот! Только взгляни, что ты натворила! Все из-за тебя… — сердито проворчала Фенела, нагибаясь за останками блюдца.

Но My не обратила ни малейшего внимания на ее упреки, а вместо этого стояла, по-прежнему уставившись на старшую сестру, как на фамильное привидение.

— Фенела, но послушай же, ты только пойми! — умоляла My. — Ведь Илейн и папа, а тут еще ты и ее муж… Ты просто не сможешь так поступить, это было бы слишком чудовищно, слишком!

— Ох, да выбрось ты из головы все эти глупости! — взвилась Фенела. — Хочешь быть умницей — подай-ка мне лучше щетку и миску. Сейчас не время для дискуссий, ясно? Особенно по личным вопросам…

My молча отвернулась, и когда она возвращалась назад от буфета с миской и щеткой в руках, у Фенелы вдруг сжалось сердце: губки девочки отчаянно дрожали, а в огромных глазах ребенка стояли слезы.

Фенела отложила в сторону собранные фарфоровые осколки и обняла сестру.

— My, маленькая моя, ну не надо, моя хорошая, — сказала она. — Ничего страшного, честное слово; разве что-нибудь решено окончательно? Вовсе нет! Да и, наверное, вообще не будет… слышишь?

My тут же всхлипнула с облегчением.

— Ой, я знала, ты так никогда не поступишь, — пролепетала она. — Кто угодно — только не ты!

Малышка чмокнула сестру в щеку, и Фенела почувствовала, что девчушка вся дрожит.

— Ну-ну, не волнуйся, милая, — успокоила ее девушка.

Фенела старалась говорить как можно увереннее, но замечала, что и ее собственный голос невольно дрожит и срывается от волнения. В мозгу ее неумолимым вопросом билась и билась одна и та же мысль:

«Как мне быть?!»

My, успокоившаяся так же быстро, как успокаивается дитя, испугавшееся вдруг темноты, вновь повеселела, и на личике ее заиграла прежняя безмятежная улыбка. Она взялась за поднос, сервированный для вечернего чая, чтобы отнести его в мастерскую, и, уже в дверях обернувшись и стыдливо потупившись, сказала:

— Я вела себя как дурочка. Просто слишком близко принимаю к сердцу все, что касается тебя, Фенела. В конце концов, ничего удивительного, что любой мужчина, стоит ему появиться у нас, сразу же влюбляется в тебя. Только маловато их тут бывает, вот беда!

— Господи, да что за чепуху ты несешь! — уже вслед ей крикнула Фенела.

Но как только девушка осталась одна, улыбка мгновенно исчезла с ее губ, и Фенела в отчаянии спрятала лицо в ладони.

— Как же мне быть?! — шептала она.

Да, такого рода осложнений она никак не ожидала: My выросла слишком ранимой в отношении амурных делишек их злополучного родителя!

Разумеется, My воспримет ее поступок не иначе, как предательство, если она, Фенела, хоть каким-либо образом впутается в омерзительные дела, запятнавшие жизнь их семейства и постоянно травмирующие сердечко бедной My.

Рекс и Илейн — между ними существовала связь, и нельзя было не посочувствовать девочке и, честно говоря, не согласиться с ее точкой зрения…

«И почему только все так получилось?» — спрашивала себя Фенела, подходя к окну.

Постояла, невидящими глазами уставившись в сад и вспоминая сцену в библиотеке, когда она, захваченная властной силой притяжения мужских глаз, впервые испытала этот дикий, непреодолимый порыв страсти.

«Я люблю его! — сказала она сама себе. — Я не в силах его бросить — не в силах!»

Фенела судорожно сцепила пальцы и твердо знала, что отныне власть Рекса над ней безгранична. Ничего она не жаждала теперь так страстно, как прикосновения его губ и сильных рук, сжимающих ее в своих объятиях; она томилась по звукам его голоса — низкого и срывающегося, когда он зовет ее по имени…

Девушка легонько вздохнула, и тут только до нее дошло, что чайник выкипает.

Пока Фенела готовила чай, она не раз ловила себя на том, что губы ее невольно шепчут вслух: «Рекс! Рекс!»

Только вчера еще она хлопотала по дому, беспокоилась о разных разностях и вряд ли сознавала, что в душе у нее подспудно творятся вещи чрезвычайной важности. Но теперь-то стало ясно, что любовь крепла и зрела в сердце все время, даже когда Фенела и не подозревала о ней.

А ведь вовсе не трудно было догадаться об истинном положении вещей: хотя бы по постоянным взглядам, которые она бросала на часы, когда дело шло к вечеру, то есть близился час возвращения Рекса Рэнсома из лагеря. И разве сложно было понять, отчего мгновенно судорожно замирает ее сердце, когда из холла доносится его голос?

И, наконец, самая верная примета — она теперь частенько убегала наверх, чтобы привести себя в порядок, чего раньше за ней никогда не замечалось.

«О, Рекс!»

Весь вечер Фенела наблюдала, как My беседует с сэром Николасом Коулби.

Девушка ощущала, что ее буквально раздирают на части два противоположных чувства: ее любовь к Рексу, вспыхнувшая нежданно-негаданно и заполонившая собою все вокруг, и любовь к младшей сестренке, укоренившаяся с годами и ставшая главным смыслом жизни для них обеих.

Фенела вздернула подбородок и расправила плечи, как будто бросала вызов целому свету, но глаза ее блуждали по комнате, все время невольно возвращаясь к My, и девушка наконец в отчаянии обратилась к Рексу.

— Скажи же мне что-нибудь!

Он полулежал, лениво раскинувшись в большом кресле и вытянув длинные ноги к огню.

— Лучше ты мне скажи, — возразил он. — Скажи, о чем ты думаешь? Весь вечер я наблюдаю за тобой страшно серьезной, почти суровой. Что тебя мучит, Фенела?

— Ничего, — ответила девушка, чувствуя, как внезапная паника охватывает ее. — Во всяком случае, ничего конкретного, о чем можно рассказать.

Рекс понизил голос.

— Неужели есть что-нибудь, о чем бы мы не смогли сказать друг другу?

Фенела затеребила в пальцах платочек.

— Я догадываюсь, что ответ должен быть «нет», — призналась она, — но на самом деле это не так. Есть еще кое-что, чем я не могу поделиться с тобой… пока.

— Ох, будь же благословенна за это последнее слово! — с нежным воодушевлением выговорил он. — Конечно, я понимаю тебя, моя любимая, и помни только, что я всегда с тобой, только позови!

Последние слова он произнес с такой пылкой страстью, что Фенела испуганно отпрянула. К счастью, Илейн в комнате не было: после обеда она поднялась к себе наверх.

Сэр Николас и My, расположившись в уголке, начали партию в греческий бильярд — Рекс нынче днем захватил игру с собой из дома, а в лагерь отвезти еще не успел.

Саймон углубился в просмотр накопившихся к тому времени писем, до которых лишь теперь дошли руки.

Никто не обращал внимания на влюбленную пару, и Фенела, протянув ладонь, на секунду с молчаливой нежностью накрыла ею руку Рэнсома, а потом сразу же поднялась и подошла к огню.

Интимное уединение с Рексом представляло слишком большую опасность: девушка боялась выдать себя, но и натягивать маску полного безразличия, пусть на секунду, казалось ей невыносимым, когда он находился здесь, рядом, в комнате.

Она опустилась на колени, чтобы подбросить дров в камин, потом присела на корточки — темный бархат вечернего платья волнами лег вокруг по полу.

— Мне хотелось бы, чтобы вы вот именно так и написали портрет Фенелы, — сказал вдруг Рекс, обращаясь к Саймону.

Саймон отложил письма и через всю комнату воззрился на собственную дочь.

— Портрет Фенелы? — переспросил он. — С чего это вдруг? Вы разве забыли — я пишу только рыжеволосых?

— Да нет, с памятью у меня все в порядке, — отвечал Рекс с оттенком легкой иронии в голосе, — но все равно, я хотел бы, чтобы вы написали Фенелу.

— Вы как, просто высказываете свои пожелания или делаете конкретный заказ? — с усмешкой осведомился Саймон.

Фенела обернулась с протестующим видом, но ответ Рекса Рэнсома уже опередил ее.

— Заказ, разумеется.

Саймон посмотрел на Рекса так, словно заподозрил какую-то странную подоплеку всего происходящего, но потом, запрокинув голову, расхохотался от души.

— Забавная история получается, — заявил он. — Не успел я закончить портрет вашей супруги, а картина — уйти за максимальную цену, как вы уже спешите заказать мне портрет моей же родной дочери. В каком странном мире мы живем, господа!

Фенела заметила, как из-под загара на лице Рекса проступили красные пятна; мгновение спустя он, подавшись вперед, чтобы выхватить новую сигарету из пачки, медленно, с расстановкой произнес:

— Конечно, если вы слишком заняты, найдутся и другие художники.

Больше он ничего сказать не успел, потому что Фенела вскочила, как ужаленная.

— Стойте! Дайте же мне кое-что объяснить! — потребовала она. — Так вот: я не собираюсь позировать ни для каких портретов! Мне некогда, это во-первых: придется ждать до конца войны, когда мы сможем нанять хоть какую-нибудь служанку в помощь по дому.

— Может, тебе лучше взять, да и сфотографироваться для молодого человека, а? — предложил Саймон. — Наверняка он останется доволен не меньше.

Саймон откровенно грубил, но Рекс сделал вид, что не замечает этого.

— Я хотел бы приобрести ваш портрет, Фенела.

— Нет, вы его не получите!

В голосе Фенелы звенели почти истерические нотки.

— Мне надоели все, все, без исключения, картины на свете, кого бы они ни изображали и кем бы ни были написаны, ясно? И никто никогда не напишет с меня еще одну! Понятно?

Не дожидаясь ответа, она бросилась вон из комнаты и взбежала наверх.

Очутившись в спальне, Фенела захлопнула за собой дверь, и, прежде чем пробежать через комнату и сесть за туалетный столик, с замиранием сердца секунду постояла на пороге, изо всех сил прижимая ладони к пылающим щекам. «Дурочка! — думала она. — Веду себя по-идиотски. Господи, если я не стану осторожней, то все сразу обо всем догадаются!»

До девушки донесся скрип закрывающейся двери — это Илейн вышла из своей комнаты; раздались шаги вниз по лестнице, и только тут до Фенелы дошло, что она тоже должна возвращаться в мастерскую, и поскорее.

Собственно говоря, что толку впадать в истерику? Фенела знала, что надо держать себя в руках и каким-то образом (каким — толком пока не понимала и она сама) попытаться самостоятельно справиться со своими собственными трудностями, без чужой помощи найти выход из создавшегося положения.

Девушка припудрила носик и стала медленно спускаться вниз. В мастерской она застала Илейн, восседавшую на подлокотнике кресла, которое занимал Саймон: рука женщины обвивала его шею.

Илейн как-то странно выговаривала слова, и в первую минуту Фенеле показалось, что та пьяна. Но стоило взглянуть на неестественно расширенные глаза женщины, как немедленно становилась ясна истинная причина: Илейн принимает какие-то наркотики. Ошибиться Фенела никак не могла — она и раньше уже достаточно насмотрелась на дамочек, подогревающих себя разными милыми средствами, и прекрасно знала симптомы: побелевшее лицо, бездонные расширенные зрачки и слегка витиеватая речь.

«Как же глупо с моей стороны, что я раньше не догадалась!» — подумала про себя Фенела.

Девушке припомнилась пара случаев, когда Илейн внезапно мрачнела или вела себя странно; теперь-то понятно, что причина перемен в ее поведении и настроении была скорее физиологического, чем психического характера.

Однако, казалось, никто из находившихся в комнате (за исключением самой Фенелы) даже не догадывается о несколько необычной ситуации, разворачивающейся в мастерской.

Через пару минут не более, Саймона начала раздражать рука Илейн, обвивающая его назойливым кольцом: он резко поднялся с кресла, отчего его подруга навзничь повалилась на сиденье, а игривые взвизги ее призваны были, по всей видимости, изображать испуг. Женщина распростерлась в кресле с развязностью, вызвавшей у Фенелы глубокое чувство гадливости.

И девушка была далеко не одинока в своей реакции на позорное зрелище. Оглянувшись по сторонам, Фенела наткнулась взглядом на лицо My и поняла, как трепещет девочка при мысли: что же подумает теперь сэр Николас о ее семье?

Повинуясь стремительному порыву, Фенела рванулась к Илейн.

— Позвольте, я помогу вам, — предложила она, буквально силой вытаскивая женщину из кресла.

Холодные пальцы Илейн вцепились в руку девушки, и Фенелу пронизала дрожь отвращения и неприязни. Илейн поправила на плечах свалившиеся бретельки вечернего платья и пригладила волосы, вяло пытаясь убедиться, что с прической все в порядке.

Затем она двинулась по направлению к Саймону, складывая свои пухлые губки в причудливую гримаску, к какой она прибегала всегда, когда особенно желала привлечь внимание окружающих.

— Саймон, лапочка, — с вкрадчивой настойчивостью заворковала она, — ты так неласков со мной… вообще, уже давно так неласков, просто ужас! Голубчик мой, ты, надеюсь, не забыл свое сегодняшнее обещание переделать портрет, а? Может, прямо сейчас и займешься?

Фенела так и застыла на месте… Девушке показалось, что отец метнул в ее сторону быстрый, умоляющий взгляд.

— Переделать портрет! — эхом откликнулся он. — Ручаюсь, ничего подобного я не говорил!

— Да нет же, ты сам обещал мне, — настаивала Илейн. — Душечка, Саймон, ну так хочется, лапушка, займись этим прямо сейчас!

Саймон просительно взглянул на свою старшую дочь, и Фенеле пришлось отвечать за него.

— Боюсь, теперь уже слишком поздно менять что-нибудь, — сказала она. — Картины уже нет в доме.

Голос Илейн почти сорвался на пронзительный вопль.

— Ка-а-ак?!! Значит, ее уже отправили в Лондон торговцам?!

— Сегодня рано утром, — подтвердила Фенела.

— Но ведь она еще не совсем высохла… ты говорил… ты обещал…

Илейн злобно шипела и брызгала в гневе слюной, ее тело с необычайной силой била дрожь, видеть которую было невыносимо тяжело.

— А теперь слушай ты, женщина! — рявкнул Саймон. — Уймись-ка, поняла? Портрет закончен, а готовые работы я никогда не правлю. Если я наговорил тебе с три короба всякой белиберды, так это чтоб ты попусту не возникала, ясно? Я и сейчас, если хочешь, могу наплести что угодно, но факт остается фактом: картина завершена и останется как есть, что бы ты там ни говорила или ни делала.

Илейн разинула рот, и Фенела уже приготовилась услышать пронзительный визг. Девушка затаила дыхание и замерла в ожидании… секунда… другая… но ничего подобного не последовало.

Вместо этого Илейн отчаянным усилием воли овладела собой и сузившимися от бешенства глазами взглянула на Саймона; безграничная злоба звучала в ее голосе, когда она произнесла:

— Ты еще горько пожалеешь об этом.

И Илейн повернулась, чтобы оказаться лицом к лицу с Фенелой.

— Что касается тебя, маленькая…

Что она там собиралась высказать дальше, было подавлено прежде, чем слова сорвались у нее с языка. Рекс с удивительным проворством преодолел расстояние, отделявшее его от бывшей жены, плотно зажал ей рот широкой ладонью и яростно поволок вон из комнаты.

Все произошло столь быстро, что никто не успел произнести ни слова, даже пошевелиться. Дверь с грохотом захлопнулась за бывшими супругами, донесся звук голоса Илейн, выкрикивавшей нечто невразумительное, после чего наступила полнейшая тишина.

Фенела почувствовала, как бешено колотится ее сердце, потом она увидела лицо My, подавленное, и выражение сострадания на лице сэра Николаса, который никак не мог опомниться от изумления. И на фоне всего этого — абсолютное безразличие ее отца по отношению ко всему вокруг происходящему… Причем он не играл, не притворялся — подобные сцены, давно привычные, его вообще никогда особо не трогали.

Вот и сейчас он лишь лениво ухмыльнулся себе под нос, как будто вся история лишь позабавила его, не более, и, вытащив из кармана портсигар, тщательно и аккуратно отщипнул кончик сигары, прежде чем хорошо рассчитанным движением сунуть ее себе в рот.

— Фенела! — В голосе My звучала мольба.

— Вечер сегодня выдался довольно теплый, — произнесла девушка голосом, в котором, несмотря на попытки придать ему беззаботность, все еще чувствовалась дрожь. — Почему бы не одеться и не прогуляться немного, а? По-моему, глоток свежего воздуха пойдет нам на пользу.

— Только без меня! — воскликнул Саймон, поудобнее усаживаясь в кресле, где только что сидел Рекс. — Сегодня я уже нагулялся по горло… С меня хватит.

— А ты что скажешь, My? — Фенела вымученно улыбнулась.

— По-моему, мысль неплохая, — поддержала ее сестренка. Голос девочки тоже дрожал, и Фенела знала, скольких усилий ей стоило говорить более-менее непринужденно.

— И наверх нам подниматься незачем, — поспешно проговорила Фенела, — в гардеробной найдутся кое-какие старые пальто.

Девушка с опаской приоткрыла дверь в холл: ни Рекса, ни Илейн не было видно. Фенела поняла, что Рэнсому каким-то образом удалось увести Илейн наверх, в ее комнату — подальше от My, — и девушка благословила в душе его расторопность и сообразительность.

«Так дальше жить нельзя», — про себя решила Фенела.

Она почувствовала ладошку My в своей и в ответ ободряюще пожала ее.

Когда с помощью сэра Николаса они оделись, вся компания зашагала по проселку.

Девушка была права — ночь стояла просто замечательная. Прошедший с утра дождь освежил землю, и та благоухала ароматами, которых ей так не хватало в течение нескольких последних недель, когда солнце иссушило все вокруг.

Народился молодой месяц, а звезды таинственно мерцали сквозь ветви деревьев, окаймлявших дорогу.

— Я люблю такие вечера, — внезапно произнес сэр Николас.

— И я, — откликнулась Фенела.

— После госпиталя, — продолжал сэр Николас, — я начал страдать бессонницей, а вдобавок мне казалось, что я задыхаюсь. Поэтому я просил сиделку загородить лампу, чтобы можно было смотреть на улицу, в ночь, и думать. За эти томительные часы мне многое пришлось передумать, много странных мыслей приходило в голову, пока все остальные спали.

В темноте голос юноши окреп, и обычная застенчивость покинула его.

Фенела шла рядом с сэром Николасом и вела под руку My. Неожиданные откровения молодого человека заинтересовали и даже заинтриговали ее, несмотря на то что ей нынче вполне хватало и собственных забот.

— Ну, и о чем же вы думали? — спросила она.

— О жизни и смерти… вообще, — ответил сэр Николас. — Оно и неудивительно: близость смерти кого угодно вышибет из привычной колеи. Ведь до ранения я особо не заботился ни о чем и предпочитал принимать жизнь такой, какая она есть, в целом находя окружающий мир довольно-таки забавным. Но мысль, что никогда больше не смогу ходить, вынудила меня пересмотреть все свои прежние взгляды и ценности, что было не так-то легко сделать по многим причинам…

На последних словах голос его неожиданно упал, и Фенела подумала, не входит ли в число этих «многих причин» и его мать, и незыблемые традиции его рода.

— Нельзя забывать, что и всем остальным тоже приходилось несладко.

Это My вмешалась в разговор, и голос ее прозвучал в ночной тишине молодо и звонко.

— Конечно, у всех свои беды, — согласился сэр Николас, — у кого-то одни, у кого-то другие, но никто еще, кажется, не избежал сужденного ему бремени проблем, и все их людям приходится так или иначе разрешать и преодолевать.

Наступило минутное молчание, после чего заговорила Фенела:

— Боюсь показаться нетактичной, но, честно говоря, я не ожидала от вас таких мыслей и речей.

— А что же вы от меня ожидали? — осведомился сэр Николас. — Непрерывную светскую болтовню молодого шалопая?

— О нет, что вы! — неискренне ответила Фенела.

— Главная беда большинства людей, — продолжал юноша, — это предвзятое мнение об окружающих.

— Ну, тут уж ничего не поделаешь, ведь правда? — вставила My.

В голосе девочки прозвучало что-то, очень напоминающее горькие всхлипывания.

— Но тем не менее мы все должны бороться с нашими предубеждениями; кроме того, я все-таки не считаю, что предрассудки играют такую уж большую роль, потому что стоит вам познакомиться с человеком поближе и понравиться друг другу, как все, кроме личных впечатлений, теряет свое значение.

«Он пытается сказать нам, что мы ему понравились», — догадалась Фенела.

Сердце девушки смягчилось, и в нем затеплилось какое-то очень хорошее чувство к юноше, который решил открыть им свою душу, пока темнота скрывала его лицо, ибо при беспощадном свете дня он едва ли отважился бы на это.

— Вы простите меня, если я осмелюсь сказать кое-что? — спросил сэр Николас.

— Как же мы можем простить, еще не зная, что вы скажете? — отвечала Фенела.

— Ну-у… с моей стороны довольно нахально, может быть, — смутился он, — но, по-моему, у вас тут нехорошие дела творятся. До меня, разумеется, доходят разные слухи — а как же иначе, когда живешь по соседству? Да и My тоже рассказала мне, каково ей выносить все эти сплетни… В общем, одно сплошное безобразие, и я просто хотел сказать: если вам когда-нибудь понадобится помощь друга, то я буду страшно рад, если вы вспомните обо мне.

Юноша говорил настолько открыто и вместе с тем настолько серьезно, что Фенела ощутила, как слезы наворачиваются ей на глаза.

Теперь уже наступил черед девушки робеть, заикаться, смущаться и не находить слов, чтобы выразить переполнявшие ее чувства. С трудом ей удалось с запинкой пробормотать несколько благодарных фраз. My выпустила локоть Фенелы и, обойдя кругом, взяла под руку сэра Николаса.

— По-моему, вы просто замечательный человек, — услышала Фенела голосок сестры. И тут в голове девушки возникла четкая мысль — как бы упростилось само собой, будь My всего лишь несколькими годами постарше! Если бы только My вдруг вышла замуж за кого-нибудь, вроде сэра Николаса, и Фенела оказалась бы избавленной от всех забот о ребенке! Однако в любом случае придется подождать не менее трех лет, прежде чем вообще можно будет строить какие-либо планы о замужестве девочки.

— Спасибо вам, сэр Николас, — еще раз поблагодарила юношу Фенела.

— Может быть, я… — начал он и замялся.

— Да-да? — подбодрила его Фенела.

— Ничего, если я попрошу вас называть меня просто Ник? Ведь никто не зовет меня сэром Николасом — кроме, правда, наших адвокатов, — и тогда я кажусь себе пугающе старым и надутым каким-то… как индюк.

— Ох, разумеется, мы с радостью!.. — отвечала Фенела. — Думаю, излишне говорить вам, как зовут нас — вы уже достаточно наслушались, как к нам обращаются по-домашнему.

— А я хочу, чтобы вы называли меня Мирандой! — заявила вдруг My. — По-моему, My — просто насмешка, а не имя, недостойное какое-то!

Фенела рассмеялась от души.

— Знаешь, от перемены имени достоинства в тебе не прибавится, а Миранда звучит даже более напыщенно, чем сэр Николас. Придется тебе еще немножечко побыть просто My… Ну, а как только подрастешь, мы во всех газетах поместим объявление: мол, «мисс My Прентис желает отныне и навсегда именоваться мисс Миранда, и вся корреспонденция, адресованная любым иным образом, действительной признаваться не будет».

Все трое еще предавались безудержному хохоту, когда к ним присоединился Рекс, тихо подошедший по проселку и темным, неожиданно высоким силуэтом отделившись от общей тени деревьев, выросший перед веселой компанией словно из-под земли.

Первая узнала его Фенела и почувствовала, как рванулось в груди сердце ему навстречу. Спустя мгновение Рекс уже шагал в ногу со всеми, взяв Фенелу под руку и нащупывая пальцы девушки в уютной теплоте ее кармана.

— Кажется, вы решили улизнуть под благовидным предлогом? — заметил он.

— Просто подумали, что обидно пропускать такую чудную ночь, — отозвалась Фенела.

— Что ж, вы совершенно правы, — поддержал он. — Что может быть прекраснее тихого английского вечера, когда луна только что взошла, блещут звездные россыпи и сочный, густой аромат поднимается от земли!

— Меня всегда интересовало, чем же все-таки пахнет земля? — сказал сэр Николас.

В его голосе вновь послышалось легкое заикание, и Фенела догадалась, что с появлением Рекса уверенность покинула юношу.

— Трудно найти точное определение действительно значимым вещам, — увлеченно ответил Рекс, — так же как, например, нет точных слов для выражения любви или ненависти, счастья или скорби. Подобные явления просто ощущаются человеком.

Фенела почувствовала, как пальцы Рэнсома сильнее стиснули ее собственные, и — она и сама толком не поняла, как это получилось, — Николас и My брели уже где-то далеко впереди, а спустя еще несколько мгновений они с Рексом оказались наедине.

— Иди сюда, — позвал он. — Я так хочу.

Он потянул ее прочь с дорожки прямо на траву и там, скрытая в тени огромного дуба, она очутилась в его объятиях.

— Это безумие! — запротестовала девушка. — Они хватятся, а нас нет…

— Какая разница? — удивился тот. — И вообще, какое нам дело до всех остальных?

Он целовал Фенелу, и она чувствовала, как постепенно ее охватывает ответное пламя. Она задрожала, потому что была не в силах противиться мужчине, сжимающему ее в своих объятиях, и лишь теснее прижималась к нему.

Он обвивал ее своими руками, стискивал все крепче и крепче, пока она не почувствовала, что последнее дыхание покидает ее тело, оставляя его безвольным, послушным безумию чувств, в полуобмороке охвативших ее.

— О, любовь моя! — шептал он, — я сгораю от желания прикоснуться к тебе! Кажется, уже столетия прошли с тех пор, пока мы были вместе и я целовал тебя в последний раз, в последний раз чувствовал тебя вот здесь, близко, рядом со мной! Я хочу прикасаться к тебе, я хочу сказать тебе, что ты моя, ты принадлежишь только мне!

И в этот момент восторга и несказанного счастья в сознании Фенелы вдруг всплыла тошнотворная мысль: ведь всего лишь несколько минут назад он трогал Илейн!

Да, для него эти прикосновения не значили ровным счетом ничего, — уж ей ли не знать! — и, тем не менее, Фенела очень живо представила себе, как эта ладонь — ладонь, обнимающая ее сейчас с такой любовью, с такой жаждой, — яростно зажимала рот его бывшей жены; девушка почти наяву представляла себе, как Рекс силой волочит Илейн к двери, обращаясь с этим тонким, извивающимся телом с грубостью, граничащей с насилием.

«Ох, нет, не думать об этом!» — твердила себе Фенела.

Однако ей все не удавалось стряхнуть навязчивые образы, они роились перед глазами, тянулись костлявыми пальцами к ее счастью, мучили и теребили его, пока оно не начало съеживаться, угасать: беспомощное, дрожащее, беззащитное.

— Рекс, мне страшно.

Девушка выдохнула эти слова почти беззвучно, но он услышал.

— Я знаю, милая, — сказал он. — Но не позволяй страху овладеть тобой. Я заберу тебя прочь от всего этого. Завтра же утром повидаюсь с твоим отцом.

Фенела издала протестующий возглас.

— Нет-нет, я решил, — настаивал он. — Я должен позаботиться о тебе прямо сейчас, ты же сама дала мне на это право, а так больше продолжаться не может. Эта жизнь не для тебя, да и мое терпение уже истощилось!

— О, дай же мне время… не предпринимай ничего, пока… ну ты же обещал!

— Твое благополучие для меня важнее, чем любые обещания, — решительно отрезал Рекс.

И он еще плотнее прижал ее к своей груди:

— До сих пор некому было о тебе позаботиться. Теперь я собираюсь этим заняться. Просто предоставь все мне, Фенела, нежная моя, и обещаю, либо я сделаю тебя счастливой, либо отдам жизнь в борьбе за твое благополучие!

Он вновь покрыл лицо девушки поцелуями, и у нее недоставало больше сил хоть как-то выразить свой протест. Ее губы, замкнутые его губами, попытались было что-то произнести, но он заглушил все попытки поцелуем.

«Ах, отчего не дать Рексу полную волю? — пронеслось в голове у Фенелы. — К чему сопротивляться?»

Течение жизни уносило ее, оно уже вышло из-под контроля. Все, чего сейчас хотелось Фенеле, это объятий Рекса, его рук, его жадных губ на своем лице!

— Я люблю тебя!

Она услышала свой собственный голос как бы со стороны, горячий, дрожащий от неведомой ей прежде страсти, ведь она сама не знала, что способна на такое безумие!

4

Фенела быстрым шагом пересекла лес, пока не вышла на маленькую полянку, где стояла старая, разломанная простая деревенская скамейка.

Молодая поросль наполовину скрывала ее, а сверху нависали огромные ветви каштанов. Когда-то это место служило излюбленным убежищем для маленьких Фенелы, Реймонда и My — чуть ли не с самого их младенчества.

Когда бывало плохо — они прятались здесь, чтобы в тайне облегчать душевные раны, поверять друг другу свои беды или вместе составить план: как им одолеть общего врага…

Сегодня Фенела пришла сюда одна, но с местом этим было связано столько воспоминаний, что само присутствие здесь уже действовало на девушку успокаивающе и хотя бы отчасти смягчало охватившую ее безысходную скорбь.

Фенела опустилась на скамью и спрятала лицо в ладони. Нет, она не плакала, слезы казались ей теперь слишком большой роскошью, как будто она уже переступила грань человеческого отчаяния и чувствовала себя совершенно потерянной, как бы уже и несуществующей, и даже не было сил позвать на помощь.

Предыдущая ночь и последовавший за ней день, похоже, лишили ее всего в жизни, оставив лишь возможность поддерживать свое физическое существование, и кровь теперь вяло, как бы по инерции, струилась в ее венах.

«Этого не может быть», — тупо думала она.

Случившееся представлялось теперь, задним числом, каким-то зловещим ночным кошмаром, от которого ей никак не удавалось пробудиться.

Она была слишком несчастна, чтобы хотя бы просто спросить себя, что же делать дальше? Оставалось лишь сидеть, тупо уставившись в пространство и вяло благодарить судьбу за царящую вокруг тишину леса, за счастье находиться вдали от людей, не слышать больше их голосов и постоянного, непрекращающегося, почти невыносимого плача My.

Бедняжка My! Фенела понимала ее состояние и сочувствовала сестре, даже несмотря на то, что ее собственное положение граничило с катастрофой. Но главные заботы о My! Девочка в полной истерике, на пороге нервного срыва.

Всю ночь Фенела буквально баюкала ее на руках, не смея заснуть из-за приступов безумного детского отчаяния, вспыхивавших с новой силой каждый раз, когда Фенела уже надеялась, что сестренка наконец-то забылась тревожным сном.

— Это невыносимо, Фенела! — твердила девочка вновь и вновь. — Я не вынесу. Я не смогу вернуться в школу, никогда, никогда — обещай, что я не пойду туда больше!

— Обещаю, — говорила Фенела и повторяла свое обещание опять и опять, терпеливо и ласково.

— Но что же со мной будет!

— Пойдешь в другую школу.

— Но меня не примут! Здесь же все всем известно! Ведь мне придется назвать свою фамилию, ведь так?! И когда они узнают, кто я, они откажутся меня брать! Вот увидишь, так и будет!

— Уверена, они не пойдут на такую несправедливость, — возражала Фенела.

— Ну, а даже если они и возьмут меня, — упорствовала My, — ты только представь себе, что начнется, когда девчонки разузнают обо всем?! Они станут перемигиваться и хихикать за моей спиной, и перешептываться друг с другом, Фенела, я не могу, я не вынесу!

Фенела и сама чувствовала, что еще немного, и она тоже не вынесет, но что же поделаешь, что? Они загнаны в узкий тоннель, и выхода нет, только вперед.

Они должны идти вперед, должны жить, молясь и надеясь, что вдалеке блеснет свет, свет спасения из кромешного мрака, окружающего их.

И даже останься Илейн в живых — ситуация не намного бы улучшилась.

В глубине сознания Фенела все время вновь и вновь возвращалась к мучившей их проблеме, гадая, не окажутся ли они все в еще худшем положении, если оправдается слабая надежда на выживание Илейн, чем в случае, если она в конце концов все-таки умрет?

Как бы то ни было, при любом исходе скандала не миновать. Никогда не забыть тот ужасный момент, когда доктор Вуд заявил, что обязан сообщить в полицию о случившемся.

До тех пор они были слишком взволнованы, чтобы беспокоиться о чем-нибудь, кроме спасения самой Илейн. Но тут Фенела поняла, что было бы разумнее уничтожить оставленную Илейн записку, где та сообщала, что приняла смертельно опасную дозу имевшегося у нее наркотика, и подробно объясняла, почему именно она это сделала.

«Ах, если бы у меня сразу хватило сообразительности, — думала теперь Фенела, — забрала бы я эту записку у Саймона и сожгла…»

Однако с обреченным чувством она тут же подумала, что ее поступок несомненно обнаружился бы рано или поздно и лишь навлек бы на них еще больше неприятностей.

Увы, если бы черным по белому не излила Илейн в этой злополучной записке свои пылкие упреки Саймону, возможно, тогда бы…

Фенела резко выпрямилась, тряхнула головой. Что толку в пустых рассуждениях?

Факт остается фактом: Илейн лежит сейчас при смерти, а в руках полиции находится письмо, где говорится, что она готова была покончить с собой из-за Саймона Прентиса.

Кровь стынет в жилах при воспоминании о зрелище, открывшемся их глазам, когда они обнаружили Илейн лежащей на полу спальни, и память об этом настолько врезалась в сознание Фенелы, что девушке казалось: это видение будет преследовать ее всегда.

Первой нашла самоубийцу My. «Ох, как назло!» — тоскливо думала Фенела; но именно так обычно и происходит в нашей жизни…

После завтрака Саймон небрежно бросил:

— Сбегай-ка, скажи Илейн — я, мол, подумываю отправиться в Лондон сегодняшним поездом. Так что, если хочет, пусть присоединяется.

— Ты сегодня уезжаешь? — осведомилась Фенела с противоположного конца стола.

Он улыбнулся дочери, однако в улыбке его проглядывало (как с любопытством заметила Фенела) нечто стыдливое и даже слегка виноватое, а в голосе прозвучали извиняющиеся нотки:

— Ну вот, больше я не буду тебе глаза мозолить… Во всяком случае, некоторое время.

— Ты же знаешь, мне не хочется, чтобы ты уезжал, — сказала Фенела, — но…

— Ну же, ну же, продолжай! — поддразнил ее отец.

— Что ж, и продолжу, — отважилась Фенела. — По моему глубокому убеждению сцены, подобные вчерашней, сказываются на My далеко не лучшим образом.

Она сама испугалась своей смелости — такая откровенность, да еще прямо в глаза отцу… Саймон не очень-то покорно сносит попреки. Вот и сейчас он резко вскочил из-за стола и отошел к окну.

— Это я для таких страстей староват становлюсь, — буркнул он. — A My что сделается? Она ребенок еще…

— Ей уже пятнадцать! — воскликнула Фенела. — И у нее обостренное восприятие подростка! Саймон, ну неужели нельзя…

Слова просьбы замерли у нее на губах, потому что в этот миг до них донесся отчаянный вопль My — она выкрикивала их имена и звала на помощь.

— Папа! Фенела!!! Скорее… ой, скорее сю-да-а!

Фенела стрелой взлетела по ступенькам и оказалась наверху несколькими секундами раньше Саймона. И она уже успела ощупать Илейн, почти убедиться, что та мертва, когда отец наконец показался в дверях спальни.

Написав в приступе бешеной ярости, в минуту отчаяния письмо, исполненное страдальческой горечи, боли и злобы, Илейн приняла огромную дозу наркотика, а потом — как заподозрила Фенела — пожалела о содеянном.

Как только сознание несчастной самоубийцы начало погружаться в пугающее забытье, Илейн с трудом сползла с кровати и с неимоверными усилиями попыталась добраться до камина, где болтался шнурок от звонка.

Бедная женщина не могла знать (вздохнула про себя Фенела), что этот звонок не работает — как, впрочем, и вообще почти все звонки в доме…

Илейн рухнула на пол, широко раскинув руки, а слегка скрюченные пальцы делали ладони похожими на хищные лапы ведьмы. Выражение лица ее было просто ужасно: выпученные глаза, оскаленные зубы… Неудивительно, что My с криками вцепилась в Фенелу и билась в приступе неописуемого страха.

Послали за доктором. По всей видимости, в личности врача в очередной раз проявился злосчастный рок, постоянно преследующий семью Прентисов. Вот когда Фенеле пришлось по-настоящему пожалеть о смерти старого доктора Хендерсона, пользовавшего их чуть ли не с самого раннего детства!

Новый доктор, по фамилии Вуд, был молод, образован и бесчеловечен. Обитателей деревни последнее обстоятельство, правда, не особенно заботило: болезнь есть болезнь, ее надо лечить, а остальное — вопрос второстепенный. Старый доктор Хендерсон говорил перед смертью: «За свою жизнь мне удалось исцелить столько же душ, сколько и тел, и, надеюсь, я немало преуспел в этом деле!»

Доктора же Вуда чужие души вообще не волновали — хуже того, с первой же секунды его появления в доме Фенела инстинктивно почувствовала, что молодой врач заранее предубежден как против самого Саймона Прентиса, так и против членов его семьи.

В самой манере говорить доктора Вуда дышала откровенная неприязнь, так что Фенела ничуть не удивилась бы, если бы он с ходу обвинил их в убийстве Илейн.

Доктор сразу же весьма недвусмысленно дал понять, что считает прямым виновником случившегося Саймона, а уверенная в себе, чопорная медсестра прибывшей за Илейн «Скорой помощи» поддакивала ему во всем.

Саймона же подобное отношение, казалось, ничуть не обескуражило: он оставался спокоен и невозмутим. Просто взял да и уселся как ни в чем не бывало в мастерской работать.

Никакое специально рассчитанное поведение не могло сильнее укрепить доктора Вуда в его мнении, что он имеет дело не с человеком, а поистине с бесчувственным чудовищем.

Ну, положим, гнев Саймона врач хоть как-то мог бы понять и даже извинить. Стыд? — о, это было бы как раз то, что ожидается от любого нормального человека в данной ситуации! Но откровенное, наглое, очевидное безразличие, проявленное Прентисом, вызвало в докторе раздражение и жажду возмездия.

И только Фенела понимала, что творится с ее отцом.

В состоянии крайнего душевного расстройства Саймон всегда прибегал к единственному в его жизни средству, где он неизменно оказывался на высоте: он начинал писать картины, как музыкант хватается за любимый инструмент, чтобы смягчить душевные муки; он писал красками, как заядлый библиофил искал бы в чтении утешения и бегства от всех житейских невзгод.

Кто-то входил и выходил из мастерской, обращался к нему, спрашивал указаний, что-то требовал, а Саймон все сидел и работал, работал…

Он лишь отступал на шаг-другой от холста, рассматривая написанное то под одним, то под другим углом, бросал через плечо невразумительные ответы донимавшим его людям и вновь продолжал писать. Похоже, он не собирался прерываться даже на обед.

В конце концов все руководство взял на себя Рекс.

Он уже успел покинуть дом к тому моменту, когда обнаружили Илейн; Фенела вспомнила, что он имеет самое непосредственное отношение к потерпевшей, и после придирчивых расспросов доктора рассудила, что в данной ситуации самое мудрое — послать за ним.

Доктор Вуд выказал явное удовлетворение, когда Фенела изъявила желание позвать майора Рэнсома.

Фенеле сразу стал ясен ход его мыслей: в первую минуту доктор понадеялся, что дела обстоят не так уж плохо. У жертвы есть муж — вот пусть он все расхлебывает, и случившееся предстанет в более-менее приличном свете…

Однако Фенела прекрасно понимала, что факт развода непременно выплывет наружу; выяснится, что Рекс квартирует в Фор-Гейбл, и скоро всем станет ясно, что он отнюдь не предполагал встретить здесь свою бывшую жену.

Девушка ощутила полную беспомощность, как будто на ее глазах курьерский поезд на полной скорости летел навстречу неизбежному крушению, и нет сил, чтобы предотвратить его. А самое страшное, что катастрофа увлечет за собой в бездну и их с My судьбы — несомненно, несомненно…

Фенела издала протяжный полувздох, полустон, шедший из самых глубин ее существа, и заключенное в нем напряжение вот-вот грозило разорвать ей грудь. Боже мой, что за отвратительная, кошмарная до омерзения история!

— Боже, Боже… — еле взмолилась Фенела, — помилуй и спаси нас от этой напасти!

Это, собственно, была уже не молитва, а мольба — жалкий лепет, окончательное признание своей полной беспомощности; и вот тут-то наконец слезы хлынули по щекам девушки, словно прорвалась последняя преграда, сдерживавшая поток ее скорби, стремительно нараставший все время, пока Фенела изо всех сил пыталась успокоить My.

Теперь вплотную подступила мысль, которую Фенела всячески старалась избегать со вчерашнего утра: Рекс и ее любовь к нему. Это чувство было теперь обречено, растоптано, убито даже более надежно и бесповоротно, чем если бы Илейн прежде собственного самоубийства отважилась бы предать смерти одного из них…

Фенела увидела ужас в глазах Рекса в ответ на известие о несчастье и сразу поняла, что в ужасе этом заключается вся безнадежность отчаяния…

Она слушала свой собственный голос — глухой, безжизненный, монотонно пересказывающий факты… Рекс ничего не ответил, у него даже не возникло ни малейшего порыва прикоснуться к ней… Он просто прошел мимо нее, как мимо пустого места, и скрылся в доме в поисках доктора, чтобы взять на себя все заботы по отправке Илейн в больницу.

В течение всего вчерашнего дня и последовавшего затем вечера им так и не удалось хотя бы на секунду остаться наедине; больше того — ни один из них и не искал уединения, они избегали друг друга, словно по какому-то обоюдному молчаливому согласию.

И вот только теперь наступил момент, когда Фенела смогла признаться самой себе, что ее все время гнетет страх, перерастающий в твердое убеждение: Рекс больше ей не принадлежит… и не будет принадлежать никогда.

«Ах, если бы мы уехали…» — жалобно простонала она про себя, уже заранее понимая абсолютную тщетность своих надежд.

Мертвая или живая, Илейн все равно теперь с позором предстанет перед всем миром как любовница ее отца.

Фенела отняла от лица мокрые ладони и так и сидела, всматриваясь невидящим взором в прохладную зеленую глубину леса.

В будущем, помимо всех прочих, бывших прежде, а также недавно свалившихся на нее бед Фенелу ожидало одиночество. Одиночество более беспощадное, более страшное и более полное, чем раньше, оттого что она уже успела вкусить любви, познала восторг первого поцелуя, всю сладость воплощенной наяву мечты.

Девушка закрыла глаза, на минуту вызывая в памяти образ Рекса — объятие его сильных рук, их сближающиеся губы… А когда открыла глаза, то из гущи деревьев за спиной донесся какой-то шорох.

В первое мгновение в ней вспыхнула надежда: «Это Рекс!» И несмотря на всю бездну отчаяния, сердце девушки радостно забилось. Но затем она увидела трость в руках приближающейся мужской фигуры и догадалась, что это сэр Николас Коулби.

Он подошел и присел рядом. Фенела молча смотрела на него, и тогда сэр Николас так же молча протянул руку, и она в ответ вложила свою ладонь в его.

— Мне очень жаль, Фенела, — мягко заговорил он, и легкое заикание выдало крайнюю степень его волнения.

Девушка вдруг сообразила, что лицо ее уродуют потоки слез. Она торопливо выхватила носовой платочек и тщательно вытерла щеки.

— Как вы меня нашли?

— Да Нэни сказала, что вы, скорее всего, здесь.

— Спасибо, что пришли, — безжизненно выговорила Фенела, а потом добавила: — Вы, конечно, уже все знаете?

Ник кивнул:

— Потому и пришел.

— Пожалуй, вам лучше держаться подальше от… всего этого. Еще не хватало впутывать в грязные истории вас! Кроме того, и матушка ваша вряд ли особо обрадуется…

— Но я пришел узнать, не смогу ли чем-нибудь помочь вам!

В голосе его прозвучал упрек, и Фенела почувствовала себя неблагодарной.

— Благодарю вас, но никто-никто не в силах помочь нам!

Минута молчания, последовавшая за этим возгласом, казалось, затянулась надолго, пока Ник не пробормотал наконец:

— Но я хочу помочь, Фенела. Неужели мне нельзя?..

Девушка обернулась, чтобы взглянуть на него, и увидела, что тот настроен крайне серьезно.

«Он желает добра, — подумала она. — Действительно, трогательно… Имей мы достаточно времени, чтобы познакомиться с ним поближе, наверняка стали бы настоящими друзьями, но теперь…»

Она пожала с сожалением плечами и заговорила уже более мягким тоном:

— Так мило с вашей стороны, Ник… Не думайте, что я не испытываю к вам благодарности, если веду себя нелюбезно, просто… Просто что уж тут поделаешь?

— Черт возьми! Я же о вас, о вас думаю!

— Но плохо нам всем и My особенно. Она так чувствительна ко всему… и вообще… — девушка слабо махнула рукой.

— Ах, не могли бы вы увезти ее прочь отсюда? Не могли бы вы уехать — обе?

— Разумеется — могли бы, но какой смысл? Это ни к чему хорошему не приведет. Кроме того, неужели вы не понимаете, какие сплетни это вызовет? Уж пренепременно, будьте спокойны… да и Саймон привык вечно создавать страшную шумиху вокруг себя… Уверяю вас, даже в военное время газеты едва ли пропустят такой соблазнительный скандальчик.

— Однако вам обязательно надо хоть что-то предпринять!

— Но что?!

— Вот-вот, Рэнсом ответил мне то же самое…

Фенела судорожно вцепилась пальцами в свои колени:

— Значит, вы с ним виделись?

— Да. Собственно говоря, он же мне все и рассказал. Конечно, из деревни до меня сразу же стали доходить кое-какие слухи, вот я и отправился к майору, чтобы все уточнить. Нашел его в лагере, выслушал всю эту печальную историю от начала и до конца… И единственное мое желание, Фенела, это помочь вам.

— Спасибо еще раз, Ник, это так хорошо с вашей стороны, но… но нам остается лишь терпеть и надеяться на лучшее, вот и все.

Ник откашлялся.

— Я тут думал кое о чем, но вы, конечно, можете счесть мое предложение за страшную наглость…

— Что вы, я с радостью приму любое предложение, если оно может хоть чем-то помочь! — устало отвечала Фенела. — Понимаете, Ник, я словно сплю и вижу кошмары: знаешь, что это всего лишь дурной сон, а проснуться никак не получается; все случившееся слишком нелепо, абсурдно, ужасно, чтобы быть правдой, но проснуться-то все равно никак не можешь!

Она уперлась локтями в колени, уткнулась подбородком в ладони и обреченно уставилась в пространство прямо перед собой.

— И еще My… — доверительно сообщила она. — Больше всего я о ней беспокоюсь. Малыши-то еще совсем глупенькие, слава Богу! А My просто с ума сходит от отчаяния. Прямо не знаю, как с ней быть… Вот сейчас она уснула наконец-то! Иначе мне не удалось бы сюда вырваться.

— А вы ведь еще и предложения-то моего толком не выслушали…

— Ох, простите, говорите, пожалуйста!

Девушка обернулась к собеседнику и, к своему великому изумлению, увидела, что тот страшно краснеет.

— Ник, что с вами?! — воскликнула она.

И тогда, волнуясь и заикаясь настолько отчаянно, что девушка с трудом смогла разобрать сказанное, он выговорил:

— Фенела, мне очень хотелось бы знать, не улучшится ли хоть ненамного положение дел, если вы согласитесь выйти за меня замуж?

На какое-то мгновение Фенела решила, что он просто шутит, и только потом ощутила, как горячая волна стыда заливает румянцем ее щеки.

— Но, Ник! — только и могла вымолвить она.

— Конечно, это страшно неуместно, я понимаю, — заторопился Ник, выпаливая слова одно за другим, словно боялся не успеть высказаться до конца, — но, Фенела… я совершенно уверен, что если стану вашим мужем, то все уладится! Ведь я смог бы тогда пустить в ход нужные связи, чтобы если и не замять скандал полностью, то хотя бы умерить страсти. Вы же знаете, что за народ обитает вокруг! У меня близкие знакомые в полиции. Сам следователь по уголовным делам, например. Он славный старик, большой приятель моего покойного отца, но пока… пока мое положение не позволяет мне принять необходимое участие в вашей судьбе! Ну что будет, если я прямо сейчас отправлюсь в полицию? Мне просто вежливо, но твердо предложат не вмешиваться. Кроме того, вы же знаете мою матушку — они послушаются скорее ее, чем меня, когда дело касается обстановки в деревне.

— Однако вы просите меня… — Девушка почувствовала, что не может выговорить нужные слова.

— …Быть моей женой, — твердо закончил за нее Ник. — Да, Фенела, я действительно прошу именно этого. И знаю, что в случае вашего согласия все сразу же изменится к лучшему.

— Но, Ник, — возразила Фенела, — я не могу выйти за вас замуж таким вот образом… просто ради собственного — или пускай даже общего — спасения! Это будет жестоко по отношению к вам. Конечно, предложение ваше необычайно великодушно и невероятно самоотверженно, но… но ведь у вас впереди целая жизнь! Вы занимаете высокое общественное положение, носите всеми уважаемое имя, вы не имеете права портить свои шансы на будущее, даже из самых что ни на есть благородных побуждений! Если вы свяжете свою судьбу с членом семейства Прентис, то потом горько пожалеете об этом. Спасибо вам огромное, Ник, я просто и не знаю, как вас благодарить! И навсегда запомню, что нашелся все-таки один-единственный друг, который пытался помочь мне.

Николас судорожно сжал рукоятку трости, и Фенела увидела, как побелели от напряжения костяшки его пальцев.

— Я кое о чем еще не договорил, — сдавленно произнес он. — Я не все еще успел сказать вам.

— Что же?

— Что я вас люблю, — выговорил Ник.

Он повернулся лицом к Фенеле, а трость его со стуком упала в траву.

— Я люблю вас, Фенела, и это настоящая и единственная причина, по которой я прошу вашей руки.


— Могу я воспользоваться случаем первым поздравить вас, леди Коулби?

Фенела автоматически пробормотала слова благодарности. Какой-то боковой частью сознания, словно со стороны наблюдающей за всей процедурой, она отметила плохо подогнанные вставные зубы регистратора и заученное безразличие как тона, каким он произносил слова поздравления, так и сопровождающей их улыбки, видимо, навык многолетней регулярной службы.

На улице стоял пасмурный серый день, собирался дождь, облака сгущались, и комната тонула в тусклых сумерках, в общем, «обстановка подходящая», как неожиданно пронеслось в голове у исполненной тревоги и отчаяния Фенелы.

Девушка услышала звон монет, увидела, как Николас взялся за свою трость и поняла — церемония окончена.

Свидетели — престарелый конторский служащий в потертом костюме и неряшливая женщина, на вид уборщица, оттарабанили им свои наилучшие пожелания с той заученной бойкостью, какой отличалась и речь регистратора. Для них все это было всего лишь повседневным приработком — и вновь деньги перешли из рук в руки.

И вот Фенела с Николасом уже за порогом: оба одновременно вздохнули с облегчением.

Снаружи их ждала машина. Они усаживались в полном молчании, и Фенела не сделала ни малейшей попытки помочь Николасу, с трудом забравшемуся на водительское место: она чувствовала, что он предпочитает со всем справляться сам.

Сразу трогаться Ник не стал, сначала порылся в карманах, нашел портсигар, открыл и предложил Фенеле. Та отрицательно качнула головой:

— Спасибо, не курю.

— Ох, мне бы следовало это знать…

Они переглянулись и неожиданно разразились дружным хохотом, причем целых несколько секунд не могли перестать.

Получилось так, что звук их смеха разрушил оковы отчуждения, пробил брешь во всеобъемлющей непроницаемой скорби, которая томила сердце Фенелы в течение последних четырех дней.

— И что нас так рассмешило? Сама не знаю! — произнесла наконец Фенела.

— Регистратор, наверное? — предположил Ник.

— Зубы его вставные, — подхватила Фенела, — И свидетели эти, жутко развязные!

— Меньше всего на свете мне хотелось бы тащить тебя в эту дыру, — сказал Ник, причем вновь со всей своей обычной серьезностью.

— Ах, что ты! Ничего страшного… — отвечала Фенела, — в конце концов нам здорово повезло: никаких репортеров нет и в помине!

— Боже мой! А я и забыл о них совсем! — всполошился Ник. — Ну-ка, давай уносить отсюда ноги, пока не поздно. Вдруг один из них шныряет где-нибудь поблизости, случайные сенсации вынюхивает?!

Он рванул автомобиль с места и помчался по ветренной улице небольшого провинциального городка, пока не достиг предместья, где притормозил перед старинной дорожной гостиницей.

— Что ты задумал? — удивленно спросила Фенела.

— Я задумал выпить за здоровье моей жены, — отвечал Ник.

При неожиданно произнесенном вслух непривычном для девушки слове горячая краска прилила к ее щекам.

Она ничего не сказала в ответ, только вышла из машины и впереди Ника вошла в дверь. Их встретило причудливое помещение в старинном вкусе, с тяжелым переплетом дубовых балок и широкими, открытыми очагами. В гостиной никого не было, и Фенела присела в низкое кресло, пока Николас отправился на поиски хозяев.

Оставшись одна, она прикрыла веки, словно хотела отгородиться не только от настоящего, но и от будущего. Внутри нее все словно оцепенело, Фенела с трудом отдавала себе отчет в происходящем вокруг.

Три дня прошло с того момента, как сэр Николас предложил выйти за него замуж, и за это время ей ни разу так и не удалось хотя бы на секунду сосредоточиться и связно о чем-нибудь подумать.

События столь быстро сменяли друг друга, что даже когда она еще произносила слова отказа от брачного предложения, то уже понимала, что с неизбежностью должна будет принять его; а что, спрашивается, лучшее можно было придумать для My, для детей, для всех вообще?

Это был выход, спасительный выход из кошмарного мрака, поглотившего Фор-Гейбл, бегство от ужасных последствий, от неуклонно ухудшающейся ситуации, на которую обрекла их Илейн своей выходкой.

Илейн, кстати, была еще жива, без сознания, в безнадежном состоянии, но все еще жива. «Все равно что висеть на краю пропасти, — так думалось Фенеле, — и ждать, ждать неминуемой смерти и заведомо неотвратимого скандала, который разразится следом над их бедными головами».

Ну, а в случае выздоровления Илейн все обернулось бы еще худшим образом, ибо полиция немедленно возбудит судебный процесс по обвинению Илейн в попытке самоубийства. В любом случае перед девушкой неизбежно вставал только один путь к хотя бы частичному спасению — выйти замуж за Ника.

И пока Фенела в скорбном одиночестве брела домой после знаменательного разговора с Ником в лесу, она уже в глубине души твердо знала, каков должен быть ее ответ.

Она пообещала дать его вечером, но еще прежде, чем добраться до дома, прежде чем сказать My о неожиданном предложении и увидеть проблеск надежды и бьющее через край радостное оживление, загоревшееся при этом известии в глазенках младшей сестренки, она уже понимала, что на самом деле иного выхода ей не дано.

Тем не менее каждая клеточка ее крови кричала, вопила, билась у нее в жилах, протестуя против непосильной жертвы. Свадьба с Николасом, в то время как любящая душа всеми силами рвется к Рексу и только к Рексу, определенно означала полный крах всех жизненных целей, всего, ради чего и стоит жить…

Она мысленно отшвыривала прочь всякую мысль о Рексе. Она боялась упоминать о нем даже втайне.

Но, к стыду своему, Фенела в то же время сознавала, что Николас ей просто необходим, потому что он единственный, кто в трудную минуту протянул спасительную соломинку и буквально вернул ее к жизни. И она обязана принимать свое замужество так, как оно сложилось, даже если все-таки и есть некая доля унижения в этой спешке, в этом желании сохранить все в тайне, ибо Николас со своей стороны весьма заботился о полной секретности предпринимаемых им шагов (как стало ясно Фенеле в первый же вечер).

— Итак, сначала мы поженимся, а потом уже обо всем и поговорим, — рассудил Ник, и Фенела поняла, что именно осталось недосказанным.

Встречу они назначили неподалеку от дома. О, как же она ненавидела себя, когда под благовидным предлогом оставляла отца с Рексом за обеденным столом, надевала поверх вечернего платья теплое пальто и, выскользнув сквозь заднюю дверь, спешила к зарослям кустарника, где, она твердо знала, уже поджидал ее Николас.

Он предусмотрительно оставил машину у самого поворота на Фор-Гейбл, а все оставшееся расстояние прошел пешком по узенькой тропинке, петлявшей между кустиков рододендронов и приведшей его прямо к старому заброшенному летнему домику, выстроенному на границе участка, прилегающего к Фор-Гейбл, и обширных владений семейства Коулби.

«Еще немного — и я не вынесу больше!» — не раз думала Фенела в течение долгих, мучительно медленно тянувшихся дневных часов. И не успела она вступить в заросли кустарника, как слова эти сами собой вырвались у нее вместо приветствия.

— Совсем немножко осталось, — откликнулся Николас. — Я уже разузнал насчет специального разрешения. Нам придется устроить все как можно осторожнее, чтобы избежать малейшей огласки. Я уверен, ты сама хочешь, чтобы все прошло незаметно.

— Ах, конечно! — вздохнула Фенела, и в ту же секунду до нее дошло, что она ведет себя так, словно для них обоих их брак — уже давно решенное дело.

Как и предполагал Николас, понадобилась немалая изворотливость, чтобы уладить формальности быстро и втайне, но в конце концов им повезло… ну, и щедрые чаевые, которые Николас совал направо и налево, разумеется, возымели нужное действие.

«Во всяком случае, пока все идет хорошо», — думала Фенела десять минут спустя после своего превращения в жену сэра Николаса и впервые с интересом вглядываясь в будущее: что-то оно ей готовит?

Она открыла глаза — Николас входил в комнату в сопровождении говорливой хозяйки гостиницы, в руках у которой поблескивал поднос со стаканами.

— Как ты думаешь, что я нашел? — торжествующе вопросил Николас с ребячливой улыбкой. — Шампанское! У них там в подвале одна бутылка завалялась, представляешь? Я готов разрыдаться, если вино испорчено — отдает на вкус пробкой или еще что-нибудь…

— Поберегите ваши слезы для более подходящего случая, молодой человек, — вмешалась хозяйка. — Вино первоклассное, вам понравится. У вас такой вид, словно вы собрались отпраздновать что-нибудь?

— Да, — удовлетворил любопытство хозяйки Николас.

— О, я сразу же догадалась! А что — помолвку или свадьбу?

— Ну разве можно задавать так много лишних вопросов? — осадил ее Ник.

— Ладно, ладно, что бы вы там ни отмечали — желаю удачи! Я сама вот уж сорок лет как замужем, и жалела-то об этом всего лишь дюжину раз, не больше. Кто может похвастаться, что прожил удачнее? И знаете что? Ежели ссориться начнете — ну, а кто из порядочных людей не скандалит порой, — то помните, что всегда стоит пойти на мировую.

Она подмигнула новобрачным, протерла стаканы краем своего передника и вскрыла бутылку.

— Ого! Видали, как закупорено?! Лучше не сыщете! — заявила она, вручая пробку Нику.

Хозяйка разлила вино и оставила их одних.

Николас протянул один стакан Фенеле и приподнял свой собственный. Он заколебался, прежде чем пригубить его, и странное смущение внезапно овладело обоими.

— Что полагается говорить в подобных случаях? — спросил Ник.

— Не знаю, — ответила Фенела, — я еще ни разу не выходила замуж.

Слова прозвучали непринужденно, но горькая мысль пронзила ее мозг: будь она с Рексом, она бы этого не сказала. Потому что Рекс и сам знал бы, что говорить и как действовать. О, вместо этой ужасной неловкости она вся лучилась бы счастьем, целиком поглощенная своей любовью, сверх всякой меры довольная тем, что принадлежит наконец милому возлюбленному и знает, что бесконечно любима.

— Но я обязательно должен кое-что сказать, — настаивал Ник. — Традиции того требуют. Хотя слова в подобных случаях абсолютно бессильны.

И он вновь приподнял стакан и протянул к ней.

— За Фенелу — мою любимую, — произнес он глубоким от смущения голосом.

Фенела почувствовала, что дрожит, и заставила себя смело взглянуть ему прямо в глаза, говоря при этом срывающимся голосом:

— Я хотела бы выпить за твое счастье, Ник.

— А я счастлив, — откликнулся он. — И хочу, чтобы ты знала, я уже и так несказанно счастлив!

Фенела поставила стакан на место.

— Как бы мне хотелось, Ник, ради тебя же самого, чтобы все было по-другому… но я уже объясняла тебе, в чем дело, и ты сказал, что понял.

— Да-да, я понял… по крайней мере, пытаюсь понять, но, Фенела, это никак не мешает мне любить тебя!

«Ох, не следовало мне так поступать с ним, — подумала Фенела. — Это ошибка, преступление, ведь он еще так молод!»


Впрочем, она с самого начала не лукавила и была с ним совершенно откровенна. Тогда вечером, во время объяснения в кустарнике, она призналась ему, что любит другого. В разговоре не упоминалось никаких конкретных имен, тем не менее Фенела считала, что Ник не мог не знать: имелся в виду Рекс Рэнсом.

До нее как бы издалека доносилась ее собственная речь, тихая, дрожащая, запинающаяся на каждом слове, и, тем не менее, все-таки упорно звучащая и высказывавшая до конца то, что высказать было труднее всего — ее чувства.

— Я люблю другого… вы должны знать об этом прежде, чем что-либо предпринимать в дальнейшем… Я люблю его очень сильно… и так сильно уже никого не смогу любить… сказать вам об этом — мой долг…

И с трудом выдавливая из себя эти слова, девушка в то же время сознавала чистое безумие своего поступка: как невыразимо глупо с ее стороны откровенничать и тем самым рисковать собственными интересами и лишать My последней надежды на простое человеческое счастье.

Тем не менее девушке казалось, что нельзя ничего таить от Ника, потому что он слишком порядочен, слишком добр и, главное, — слишком любит ее.

Эту любовь трудно было не заметить, она ощущалась во всем: даже когда Фенела целиком погружалась в свои собственные мысли, отголоски этой безграничной любви различались ею в пылкости речей, с которыми он обращался к ней, чувствовались в трепетном пожатии его ладони… Казалось, сам воздух вокруг был до предела насыщен его любовью, любовью сэра Николаса, в ответ на которую она со своей стороны могла предложить лишь благодарность и сочувствие.

Высказавшись наконец, Фенела умолкла, и ее охватило тревожное ожидание: что-то он ей ответит?

«Что сделано — то сделано, назад не воротишь, — подумала она. — Теперь он, конечно, не захочет брать меня в жены».

Тогда Николас чрезвычайно спокойно задал всего лишь один вопрос.

— Этот человек может на вас жениться?

— Нет.

— Тогда нам незачем и беспокоиться о нем. Просто я хочу всегда заботиться о вас, Фенела, если только позволите.

Заботиться о ней!

Девушку больше всего волновало, отдает ли себе Николас отчет в том, как много он берет на себя? Ведь дело не только в ней. Ах, если бы он только знал, что собирается жениться не просто на Фенеле — на всей семье Прентисов он женится, на всех бесконечных неурядицах и невзгодах, которые неизменно сопутствуют им!

Вот что взваливает на свои плечи этот юноша (да поможет ему Господь!), вряд ли полностью осознавая, какие громадные усилия потребуются с его стороны…


Фенела взглянула на своего свежеиспеченного мужа, стоявшего перед ней со стаканом шампанского в руке, страшно серьезного, почти мрачного — настолько сильны были переживания, переполнявшие его.

Повинуясь внезапному порыву, Фенела протянула руку:

— Спасибо, Ник.

Он немного неловко взял протянутую ему ладонь, как будто жест этот смутил его.

— За что?

— За твою доброту. По-моему, я в первый раз в жизни встретила доброго человека.

Он недоумевающе приподнял брови, словно не совсем понимал, что она имеет в виду, а потом вдруг неожиданно отпустил ее руку и, обойдя камин, опустился в стоящее напротив кресло.

— А теперь давай обсудим наши планы на будущее, — предложил Ник. — Куда мы сейчас отправимся?

— Еще не думала даже.

Николас бросил взгляд на каминные часы.

— Уже около одиннадцати.

— Значит, для шампанского еще слишком рано. Кто же пьет с утра? Может быть, лучше выпить чашечку чаю или кофе?

— Господи, ну и идиот же я! — спохватился Ник. — Ведь ты же еще не завтракала!

— Да мне все равно кусок в горло не полез бы! — призналась Фенела.

— Ладно, я сам голоден, сейчас мы все это устроим. То-то меня все время мучила какая-то странная слабость. Я думал, мне выпить хочется, а на самом деле, оказывается, просто-напросто поесть!

Он с трудом поднялся на ноги.

— Пойду поищу чего-нибудь.

— Может быть, помочь?

— Нет-нет, я сам.

И через двадцать минут они уже завтракали. Завтрак состоял из кофе, поджаренных хлебцев с медом и вареных яиц, пожалованных им хозяйкой в знак особого расположения, поскольку яйца были прямо из-под хозяйских несушек, обитавших в курятнике на задворках гостиницы.

Бутылка шампанского, еще на три четверти полная, была отставлена в сторону и забыта.

— Вот теперь почти как дома, — заявил Ник, переводя взгляд с бутылки на уставленный тарелками столик.

— Никогда ничего вкуснее не ела! — согласилась Фенела. — Главное, посуду мыть не придется — я просто на вершине блаженства!

Николас протянул свою чашку за добавочной порцией кофе.

— Фенела, — сказал он, — ты подумала о том, что нам теперь делать?

Фенела отрицательно покачала головой.

— Ни о чем я не думала вообще, — заявила она, а потом чистосердечно прибавила: — Впрочем, нет, пару раз все-таки задумалась.

Он взял у нее наполненную чашку и некоторое время сидел, уставясь на гладкую поверхность кофе.

— Я о тебе беспокоюсь, — произнес наконец он. — Я совершенно убежден, что мы поступили правильно, поженившись без лишнего шума и суеты, безо всякой огласки, пустопорожней болтовни и слащавых пышных речей, без которых обычно не обходится ни одна свадьба. Но теперь, Фенела, нам придется вернуться домой и отвечать за все последствия нашего шага, что вряд ли будет очень приятно.

— Я знаю.

— Моя мать, — продолжал Ник, — женщина замечательная, но неуживчивая. Она едва ли одобрит наш поступок. Тем не менее я по-прежнему считаю, что лучше поставить ее перед свершившимся фактом, что мы и сделали, чем пытаться объясниться с ней прежде, чем наш брак был бы официально зарегистрирован.

— Ну, а если она попросту откажется меня видеть? — занервничала Фенела.

— Это исключено, — решительно заявил Ник — Видишь ли, дом принадлежит мне, да и все состояние тоже. Точно не знаю, отчего вдруг мой отец составил именно такое завещание, но факт остается фактом: мать оказалась целиком на моем иждивении и в зависимости от меня, хотя я, разумеется, никогда не пользовался выгодами своего положения. Так что ничего не поделаешь, в военное время будет трудновато подыскать для моей матушки другое жилье… Но как только война закончится — даю слово, я это устрою.

— Но, Ник, я пока могла бы…

— Нет! — отрезал Ник. — Ничего такого ты не можешь! Все пройдет гладко, вот увидишь, я во что бы то ни стало решил избавить тебя от трудов и малейшего беспокойства.

— Спасибо тебе, Ник.

Фенела постаралась выдавить из себя улыбку, но попытка ее не увенчалась успехом. «Ему страшно тяжело», — подумала она.

И тем не менее каким-то непостижимым образом Фенела верила, что Ник выполнит все свои обещания, все — и касающиеся судьбы Илейн, и гарантирующие My покой и безопасность до тех пор, пока она в свою очередь тоже не выйдет замуж и не обретет нового защитника и опору в лице собственного мужа.

Фенела глубоко вздохнула.

— Не лучше ли отправиться домой? — предложила она.

Ник согласно кивнул.

Они встали из-за стола, и Фенела прошла через комнату к старинному зеркалу, висящему на стене. Она взглянула на свое отражение в стекле, поправила волосы и обернулась к Нику. Он замер посреди комнаты, не сводя с нее глаз.

— Я готова.

Он с минуту не решался, а потом все-таки положил свою ладонь ей на руку чуть повыше локтя.

— Мне хотелось бы поцеловать тебя, Фенела, можно?

Всего какая-нибудь доля секунды колебания — и она ответила:

— Конечно, да.

Она подставила ему свою щеку, Ник наклонился, чтобы коснуться ее губами, а затем медленно обвил руками плечи Фенелы и робко привлек девушку к себе. Фенела напряглась, замерла, а потом внезапно, как только почувствовала приближение его ищущих губ к своим, дернулась, в мгновенной панике рванулась прочь из его объятий… и в тот же миг оказалась на свободе.

Она отвернулась и отошла к окну.

— Фенела!

В том, как Ник произнес ее имя, звучала откровенная мольба. Она обернулась.

— Ник, мне придется тебе кое-что объяснить. Я уже говорила тебе, когда ты делал мне предложение, что люблю другого. И мне казалось, ты понял, что именно я имею в виду, то есть в настоящее время я пока еще не могу… не могу быть для тебя больше, чем… Ник, ну ты же должен понять!

Ник шагнул к ней.

— Фенела, я понял, все понял! Прости, что огорчил тебя. Я люблю тебя и, наверно, веду себя как последний дурак, когда дело касается отношений с женщинами… Увы, не могу похвастаться богатым опытом в этой области!

Фенела сдавленно вскрикнула:

— Ник, не надо, не говори так! Сразу чувствуется, какая же я эгоистка — жуткая эгоистка! Думаю только о себе… Но мне просто показалось, что ты не понимаешь: я не могу… ну, не могу позволить тебе трогать меня… пока.

— Понимаю.

— Ох, не надо было мне выходить за тебя замуж! Как же это ужасно на самом деле оказалось; какой эгоистичный, потребительский поступок с моей стороны! Но, Ник, ты же сам, несмотря ни на что, взял меня в жены…

— А разве я хоть чем-нибудь дал повод подозревать, что жалею о своем решении? — сдержанно осведомился Николас.

— Нет-нет, конечно, нет, но я только подумала…

— Забудем это, ладно? Ошибки, подобные только что допущенной мною, нередко делает человек, с утра перебравший шампанского. Как говорится, проехали. Забудем.

Ник отрывисто бросал слова. Фенела поняла, что разговор окончен. Ник направился к двери, она следом, мучась какой-то неловкостью и смутной неудовлетворенностью собственным поведением, отчего все остальные чувства отступили на второй план.

— Ник, ты не сердишься?

Фенела ощутила себя одинокой, словно брошенной им на произвол судьбы, поэтому, когда Ник обернулся, для нее огромным облегчением было видеть легкую улыбку на его губах.

— С чего бы это? — удивился он, и Фенеле пришлось удовольствоваться этим ответом.

При выходе из гостиницы их встретило бледное солнце, пробившееся сквозь пасмурные облака. Фенела запрокинула голову и посмотрела на небо.

— Проясняется… — заметила она и с детским любопытством загадала про себя, а вдруг это хорошая примета?

На обратном пути она поймала себя на том, что непрестанно крутит у себя на пальце обручальное кольцо: тоненькое, изящное платиновое колечко. И, честно говоря, была очень рада, что у Ника хватило вкуса и деликатности выбрать именно такую неброскую, но изысканную вещь.

Они ехали молча, пока вдали не замаячили дома Криперс; тогда Ник обернулся к своей молодой жене и кратко осведомился: «Все в порядке?»

Фенела знала — он имеет в виду скорее ее душевное состояние, чем какие-либо внешние неудобства.

— Да, только страшновато немного.

— Тебе нечего бояться. Я приму весь удар на себя.

— Ох, с удовольствием уступлю тебе эту привилегию! — с легким сердцем ответила она.

Однако когда машина свернула по направлению к Фор-Гейбл, Фенела поняла, что есть один удар, отвратить который никто в мире не властен, который она должна принять на себя — и одна вынести его.

Они подъехали к парадному крыльцу. Прямо перед входом стоял автомобиль. У Фенелы упало сердце, она была на грани обморока. Чего она не предвидела, так это того, что Рекс окажется дома днем.

Волна слепого ужаса захлестнула ее: еще немного, и она потеряет сознание! Но тут Фенела разглядела, что у дома припаркована вовсе не машина Рекса, а какой-то другой, незнакомый автомобиль. Волна облегчения нахлынула столь же неожиданно, как и первоначальный приступ страха.

— Интересно, кто это может быть? — вслух произнесла она и следом подумала: «Доктор, наверное. Может быть, Илейн умерла?»

Девушка ощутила холод собственных ладоней и бешеное биение пульса в висках.

Автомобиль затормозил и неподвижно замер. Фенела сомневалась, хватит ли у нее сил выбраться из машины, но тут в дверях показался мужчина и вышел на крыльцо.

Она с минуту вглядывалась в него почти невидящими глазами, а потом различила наконец морскую форму и еле слышно вскрикнула от радости и неожиданного облегчения:

— Реймонд! — и, выскочив из автомобиля, бросилась навстречу брату.

Фенела подробно рассказала Реймонду о своем решении, и тот страшно рассердился на нее за глупый, поспешный поступок.

Раскурив сигарету, брат присел на скамью под окошком.

— Фенела, я не грубый, не бесчувственный… — произнес он после минутного молчания, — я искренне желаю тебе добра, если хочешь знать! Я, черт возьми, о тебе же беспокоюсь!

— Я сама начинаю слегка о себе беспокоиться, — отвечала Фенела с дрожащей улыбкой.

— Что бы там ни было, ясно одно: с Фор-Гейбл покончено.

— Думаешь, Саймон согласится?

— Придется согласиться, ничего не поделаешь. Пойду лучше к нему прямо сейчас, посмотрим, что он на это скажет. Знаешь, у меня увольнительная всего на сорок восемь часов, так что если я хочу успеть поболтать со всеми, то мне придется не терять ни минуты.

Фенела взглянула на брата и под напускной беспечностью ясно различила, насколько его волнует и крайне беспокоит все, что касается ее благополучия. Она резко вскочила и поцеловала Реймонда.

— Как это ни смешно, — сказала она, — но теперь, когда ты здесь, с нами, все случившееся уже не кажется мне таким важным и серьезным. Думаю, ты прав, мы тут просто задавлены разными предрассудками и комплексами.

— Ну, конечно! — отвечал Реймонд. — Беда только в том, что мне следовало бы еще несколько лет назад категорически запретить отцу таскать сюда всех этих бабенок… Трусил, наверное, если честно. Сама знаешь, с отцом не очень-то разговоришься.

— Ох, уж мне ли не знать! — всплеснула руками Фенела.

Оба рассмеялись, одновременно вспомнив бесчисленные эпизоды из их детства, когда они пытались чего-либо добиться от Саймона и неизменно терпели сокрушительное поражение.

— Ладно, пора, — вздохнул Реймонд, поднимаясь на ноги. — Лучше будет, если ты пойдешь со мной, поможешь объясниться, а то я еще сгоряча наговорю чего-нибудь лишнего.

— Мне лучше с ним не ссориться, — осторожно заметила Фенела. — Боюсь, когда он узнает правду, то ужасно расстроится в глубине души…

— Вот тогда как раз и наступит подходящий момент обсудить планы на будущее! Кстати, не хотелось бы упоминать об этом, но все-таки: где я сегодня смогу переночевать?

— Знаешь, я и сама понятия не имею, где мне сегодня ночевать придется, — отвечала Фенела.

И опять они неожиданно расхохотались, только в смехе Фенелы звучали слезы.

Господи, как хорошо, что Реймонд снова дома! Только теперь девушка поняла, как скучала по нему все это время — три военных года. Брату лишь дважды удалось побывать дома — в 1939-ом и весной 1940 года, как раз перед тем, как его послали на Средиземное море.

И вот он опять здесь, вернулся, и Фенела чувствовала, что бремя, угнетавшее ее так долго, можно наконец переложить на плечи Реймонда.

Даже мучительная спешка и унизительная таинственность ее брака представлялись чем-то смешным и незначительным при мысли, что Реймонд опять с нею!

В мастерской они застали Саймона в компании с сэром Николасом.

Отец отложил кисти в сторону, но халата, заляпанного красками, не снял: казалось, палитра оставлена всего лишь на секунду ради глотка виски с содовой.

Фенела подумала, что Саймон выглядит как-то болезненно, и впервые ее поразила мысль, что отец стареет. Он не вынес напряжения последних дней, хотя раньше любил беды, трудности и душевные бури были ему нипочем. Впрочем, трудно было жалеть Саймона.

При появлении в дверях мастерской Фенелы и Реймонда художник поднял свой бокал.

— За невесту!

Фенела почувствовала, как краска заливает ее лицо, когда сэр Николас обернулся к ней.

— Не опрокинешь стаканчик, а, Реймонд, старина? — вопросил Саймон. — Надеюсь, ты наконец уделишь хоть малую толику своего драгоценного времени бедному старому папочке? Вот уже битых три часа ты слоняешься по дому, и за это время мне не перепало ничего кроме жалкого «как поживаешь?» Ну ни словечка от дорогого сыночка! Поговорил бы с папашей что ли?

— Именно это я и собираюсь сейчас сделать, — отвечал Реймонд.

Он многозначительно взглянул на сестру, и та, в свою очередь, сказала:

— Пойдем, Николас, оставим их вдвоем.

Фенела и Ник вышли в холл, Ник плотно прикрыл за собой дверь.

— Знаешь, твой отец воспринял новость с большим воодушевлением, — сообщил он. — По-моему он страшно доволен.

— Еще бы! — не без сарказма откликнулась Фенела. — Что может быть лучше — сбыть наконец-то дочку с рук!

Ник внимательно посмотрел на нее.

— Что тебя так расстроило? — спросил он очень спокойно.

— Ничего конкретно, — ответила Фенела. — Точнее — вообще ничего, это приезд Реймонда меня взволновал, вот и все.

Николас ничего не сказал на это, но Фенела почувствовала, что он погрузился в какое-то серьезное раздумье. Хотелось бы знать: то ли он вообще чрезвычайно обостренно воспринимает все, что связано с ней, то ли она слишком откровенно ведет себя, не в силах сдержать истинного состояния души?

— Пойдем наверх, к детям, — предложила Фенела наконец.

Не успели они ступить на лестницу, как из кухни выбежала My и бросилась через весь холл прямо к ним.

— Фенела, Фенела, милая! — кричала девочка, бросаясь на шею сестре и покрывая ее лицо поцелуями. — Николас уже все мне рассказал. Я искала чего-нибудь, чтобы испечь пирог. Ох, я так волнуюсь… так здорово!

И малышка вновь и вновь целовала Фенелу.

— Но я никогда, никогда не прощу вам обоим, что на свадьбу меня не взяли! Фенела, ну уж мне-то можно было поехать с вами!

— Нет, тебе лучше было остаться дома, — ответила Фенела. — Ужасно прозаическая процедура, никакой романтики… а у регистратора зубы вставные вдобавок.

— О, для меня уж точно была бы сплошная романтика! — стояла на своем My.

— Да нет же, глупышка! — рассмеялась Фенела. — Ты думаешь, что свадьба — это складки белого шелка, букетики флердоранжа и очаровательные дети, несущие шлейф от вуали невесты. На самом же деле на моей свадьбе ничего подобного не было. Правда, Ник?

Она взглянула на Николаса в надежде, что он понимает: она говорит легко и непринужденно, просто чтобы успокоить чуть не плачущую от отчаяния сестренку и смягчить детское разочарование.

— Да-да, не переживай! Мы и заглянули-то туда случайно на минутку, просто от нечего делать, в чем были… — поддакнул он с оттенком печальной иронии в голосе.

— Ну, а что дальше? — поинтересовалась My. — Что теперь будет?

— Сами не знаем, — пожала плечами Фенела.

— Как это — не знаете?! Фенела, милая, вы все от меня скрываете! — возмутилась My. — А тут еще Реймонд вдруг приехал, я его сразу и не узнала, представляешь? Честное слово! Он так вырос и возмужал… Но знаешь, Фенела, я сама не своя, ни о чем кроме тебя и твоей свадьбы и думать не могу.

My перевела дух и очень тихо и отчетливо, так что обоим ее слушателям сразу стало ясно, насколько ответ важен для девочки, спросила:

— Когда ты собираешься переезжать отсюда в Уетерби-Корт?

— Мы еще об этом вообще не думали, ничего не обсуждали даже, — призналась Фенела.

Девушка предостерегающе взглянула на Николаса незаметно для My, которая теребила за рукав новоиспеченного брата, взволнованно вопрошая:

— Николас, вы же заберете меня отсюда, правда? Не оставите? Фенела обещала, честное слово! Вы ведь сдержите свое обещание, да?

Николас опустил руку на плечо ребенка.

— Обещаю тебе, My, — спокойно произнес он, — что мы ничего не станем предпринимать, не сказав тебе и не посоветовавшись с тобой.

— Ой, спасибо!

My облегченно всхлипнула, привстала на цыпочки и чмокнула Николаса прямо в щеку.

— Я так рада, что вы с Фенелой поженились, честное слово!

— Ну и я тоже рад, что все так случилось, — ответил Николас.

My рассмеялась.

— Еще бы вам не радоваться! Но мне все равно хочется, чтобы свадьбу справили по-настоящему — ведь это будет совсем другое дело, не то, что сейчас, да и Фенела носит это голубое платье уже много лет! Разве можно в нем выходить замуж?

— Она и в нем все равно красавица.

И хотя, произнося эти слова, Николас страшно заикался, но Фенеле они все равно показались слишком смелыми, особенно в тот момент, когда глаза сэра Николаса встретились с ее глазами.

Фенела начала подниматься по лестнице.

— Пойдем позовем Нэни, а то она еще обидится, что мы ей сразу ничего не сказали, и тогда воркотни да жалоб не оберешься!

Найдя Нэни, Фенела оставила ее в обществе Николаса. Старушка страшно обрадовалась молодым и решила непременно ознакомить новобрачного с семейным альбомом.

Фенела в это время сбежала вниз на звук голосов, доносящихся из мастерской отца, волнуясь, как там Реймонд с отцом, поладили ли? Однако заглядывать к отцу времени не было, девушка прямиком пробежала в кухню и бросилась к буфету.

Со стороны черного хода донеслись чьи-то шаги. Фенела решила, что это Джордж, денщик Рэнсома, который в это время суток обычно приносил из деревни продукты и зелень к обеду.

Фенела с радостью препоручила ему эту обязанность после самоубийства Илейн, потому что у девушки недоставало мужества и душевных сил вынести любопытные взгляды обывателей в лавках.

— Это ты, Джордж? — окликнула она и обернулась на звук шагов, стихших у порога.

Нет, это не Джордж принес свертки и корзинки с продуктами… Это был Рекс. Секунду Фенела стояла, окаменев. Затем, побелевшая, но с решительным видом все же двинулась ему навстречу.

— Джордж сегодня занят, — весело заявил Рекс, — вот я и вызвался сам сегодня побыть на посылках! Думаю, наше правительство не обеднеет, если я потрачу чуть-чуть казенного бензина ради такого случая!

Фенела молча забрала у него свертки.

— Спасибо.

Она раскладывала покупки на столе, пытаясь тем временем собраться с мыслями, чтобы найти нужные слова и описать все происшедшее со времени их последнего разговора.

Пока она мешкала, Рекс спросил приглушенно-интимным тоном, глядя на ее склоненную над столом головку:

— Фенела, а ты помнишь, что должно скоро с нами случиться?

Фенела метнула на него быстрый взгляд переполненных мукой глаз.

— Уже случилось.

— То есть?..

— Мне нужно тебе кое-что сообщить! — девушка взволнованно перевела дыхание. — Рекс, сегодня утром я вышла замуж.

Словно в подтверждение сказанного она вытянула вперед ладонь, где на безымянном пальце поблескивало кольцо.

Рекс не двигался. Он стоял, не сводя глаз с ее руки.

Фенеле показалось, что еще ни разу в жизни ей не приходилось прилагать столько усилий, как сейчас, пока она выдавливала из себя каждое слово.

Повисла долгая, гнетущая тишина, такая долгая, что Фенела в испуге отошла и встала так, чтобы между нею и Рексом находился стол.

— Я не видела другого выхода, — беспомощно пролепетала она, но голос звучал слабо и неубедительно даже для нее самой.

— Как ты могла!

Слова вырвались из горла Рекса помимо его воли, хриплые и страшно глухие, словно звуки жесточайшей боли.

— Но пойми же! — взмолилась Фенела. — Ведь ты должен меня понять!

— А если я не пойму?!

Он произнес последнюю фразу грубо и отрывисто, внезапно протягивая вперед обе руки, хватая девушку за плечи и властно привлекая к себе на грудь.

— Я любил тебя! — воскликнул Рекс. — Любил тебя больше, чем когда-либо мог представить себе, больше, чем вообще можно любить женщину! И вдруг — такое… Да, ты ни в чем не виновата, как и я. Судьба просто слишком жестоко обошлась с нами. И еще говорят о зле, которое приносят мужчины!.. Вот теперь, Фенела, мы оба можем на собственной шкуре убедиться, какое зло способны причинить женщины!

— Ох, Рекс, умоляю тебя, не надо, не надо! — уже почти всхлипывала Фенела.

Казалось, безграничное отчаяние, звучавшее в его голосе, шло из самого сердца, разрывало его на куски.

— Но ведь ты по крайней мере могла бы обсудить со мной свое решение! — обреченно сказал Рекс. — Я убежден, что существовало множество иных способов выпутаться из ситуации.

Он отпустил плечи девушки и приподнял ее запястье. Постоял, глядя на тонкое обручальное кольцо. Фенела вдруг вспомнила, как целовал Рекс каждый ее пальчик на этой же самой руке в библиотеке его дома, целовал так, будто каждым своим движением целиком отдавал себя в ее власть.

— Рекс, Рекс… — прошептала Фенела. Инстинктивно она прижалась к нему, но он отстранил ее твердым движением руки и решительно направился к двери.

— Бесполезно, Фенела, — с усилием выговорил он. — Все кончено.

Девушка едва слышно вскрикнула и закрыла лицо ладонями.

До нее доносился звук удаляющихся шагов, тяжелых и медленных, словно поступь глубокого старика. Звук постепенно таял в коридоре. Хлопнула дверь. Фенела осталась одна.

5

— Мой сын сообщил мне, что сегодня утром вы вступили в брак. Не стану притворяться и делать вид, что новость эта меня обрадовала. Однако, уверяю вас, я сделаю все от меня зависящее, чтобы должным образом примириться с неизбежным. Однако вы также должны понять, что случившееся крайне шокировало меня.

Леди Коулби говорила ровным тоном, и в ее голосе не заметно было никаких иных эмоций, кроме ледяной вежливости.

Фенела почувствовала себя жалкой и ничтожной, догадываясь при этом, что Реймонд и My ощущают то же самое: невероятная пышность и великолепие дома ее молодого мужа, а особенно непомерно гордый облик самой хозяйки словно придавили их всех.

Саймон единственный из всей компании чувствовал и вел себя легко и непринужденно.

Когда они подъезжали к Корт, Прентис издал одобрительный возглас, относящийся к старинной архитектуре усадьбы, лебедям, медленно и грациозно плавающим по серебристой глади пруда, огибающего дом, и каменным геральдическим гербам, видневшимся по обеим сторонам аллеи, ведущей к входу в дом.

Фенела ничего не замечала вокруг, всецело охваченная своим страхом. Она судорожно сжимала руку Реймонда, но даже в чаду волнения продолжала беспокоиться за сидевшую рядом с ней My, маленькую, молчаливую, подавленную.

Реймонд не смущался ничуть, только злился на все происходящее.

— Что за дурацкая комедия здесь разыгрывается? — возмущенно говорил он Фенеле. — Любой мужчина, который пожелает взять тебя в жены, просто обязан гордо ввести тебя в свой дом под звуки труб и фанфар! Меня тошнит от этой мышиной возни…

Тем не менее Фенеле казалось, что просто необходимо всячески избегать огласки. После ленча Николас отправился домой сообщить матери неожиданную новость, а все остальные должны были прибыть в Уетерби-Корт примерно часом позже.

— Знаешь, в любом случае — слава Богу, что ты здесь, все-таки поддержка как-никак! — лепетала Фенела Реймонду.

Фенела украдкой нет-нет, да и поглядывала на Саймона, который находился в приподнятом настроении, и весь его вид ясно выражал откровенное превосходство над простыми смертными вроде Фенелы, которых терзают всякие мелкие, на его взгляд, страхи и опасения.

Как ни старалась Фенела таить от отца свои чувства, но все равно не смогла скрыть впечатления, какое на нее произвели размеры дома при входе.

Широкие, обшитые дубовыми панелями коридоры были сплошь увешаны масляными портретами предков, повсюду виднелось старинное оружие: от огромного банкетного зала до гостиных и кабинетов, окнами выходивших на сад, разбитый словно по линейке чертежника. Серванты ломились от фарфоровых сервизов, поблескивали зеркала в тяжелых резных рамах, а гобелены нежнейших расцветок вызвали у Саймона невольный вздох восхищения.

Фенела не ожидала ничего даже отдаленно напоминающего встретившую их пышность и роскошь, поэтому, когда перед ней наконец предстала сама леди Коулби, девушка окончательно ощутила себя самозванкой, не имеющей ни малейших прав на особняк с многовековыми традициями.

Николас сопровождал свою мать, вышедшую навстречу гостям. Он поспешил вперед, приветствуя их, и Фенела по выражению его глаз и решительно поджатым губам сразу же догадалась, что он чем-то встревожен и опечален.

Взяв Фенелу под руку, Ник повел ее вперед.

— Мама, вот моя жена, познакомься, — представил он.

Вот тогда-то леди Коулби и произнесла свой краткий монолог, абсолютно игнорируя протянутую для пожатия руку девушки.

Наступило неловкое молчание, прерванное Саймоном, который начисто забыл, что Николас собирается в свой черед представить и его: Саймон отошел в сторону и увлеченно разглядывал какую-то картину на стене.

— Неужели это подлинный Ван Фрайсон? — осведомился он.

— Да, — как ни странно, охотно откликнулась леди Коулби.

— Это, пожалуй, прекраснейшая из его работ, какую только мне доводилось видеть! — воскликнул восхищенный Саймон. — Вы только взгляните на кружева на платье! Боже мой, какое совершенство кисти! А как переданы все оттенки кожи! Это определенно шедевр. Ах, если бы сохранилось побольше работ замечательного мастера!..

— Эту картину мой муж покупал сам, когда мы были в Голландии.

— Уверен, он ни разу не раскаялся в своем приобретении, хотя какая жалость, что висит она у вас бок о бок со всяким барахлом!

И Саймон ткнул пальцем в соседнюю картину.

У Фенелы упало сердце: ее родитель определенно выбрал не лучший способ знакомства, да еще со столь важными людьми. Уж кому, как не ей, знать, каким неуправляемым становится Саймон, когда дело касается вопросов искусства! А хозяевам вряд ли понравится, когда их обожаемые сокровища назовут «барахлом».

К ее громадному удивлению, леди Коулби в ответ на замечание Прентиса лишь улыбнулась… Да-да, улыбнулась — пускай едва заметной, почти безжизненной улыбкой, но все-таки губы неприступной леди дрогнули.

— Ваше замечание неудивительно, — согласилась она. — Я сама никогда особо не дорожила этим пейзажем, но мы сохранили здесь в точности ту же обстановку, какая была при жизни моего свекра. Видите ли, среди наследственного имущества масса разрозненной мебели викторианской эпохи, но мой муж предпочитал оставить все, как есть, в память о своем отце, а я всегда с уважением относилась к желаниям мужа.

— Никогда нельзя допускать, чтобы чувства мешали хорошему вкусу, — сурово отрезал Саймон.

Он прошелся по комнате, изучая развешанные на противоположной стене картины. Леди Коулби повернулась к Реймонду.

— Думаю, будет лучше, если мы все-таки познакомимся, — сказала она, — прежде чем начинать какие-либо перестановки и переделки в доме. Я понимаю, что у супруги Николаса вполне может быть свой собственный вкус и взгляд на вещи.

В голосе леди явственно слышались нотки нескрываемой горечи, однако Реймонд предпочел сделать вид, что не замечает их.

— Поскольку мы дети своего отца, то, разумеется, у нас есть собственные взгляды и вкусы, — безмятежно заметил он, — однако в данный момент мы все переполнены одним чувством — восхищением. Не забывайте, что до сих пор нам ни разу не посчастливилось побывать в Уетерби-Корт, и все здесь для нас в новинку.

В голосе Реймонда лишь с трудом угадывался упрек. Впрочем, он тут же улыбнулся и представил My.

— А вот и моя младшая сестренка, — сказал он. — Ее зовут Миранда, но обычно все называют ее My.

— Очень приятно. Как поживаете, дорогая? Думаю, никто не откажется от чашечки чая. Николас, позвони, чтобы подали чай.

Николас выполнил просьбу матери, и наступила неловкая пауза, причем леди Коулби не сделала ни малейшей попытки нарушить ее, скорее наоборот — она позволила молчанию, гнетущему гостей, затянуться как можно дольше, так что смущение Прентисов возросло до крайней степени… после чего леди вдруг оживленно предложила:

— Не хотите ли присесть? Закуривайте, пожалуйста. Николас, сигареты вон там, в серебряной коробочке.

Но Саймон не обратил на предложение хозяйки ни малейшего внимания и продолжал разгуливать вдоль стен с самым что ни на есть скептическим видом, засунув руки в карманы.

Его чисто детская самозабвенность и непосредственность не могли не вызывать восхищения; особенного уважения заслуживала та легкость, с которой ему удалось избежать всеобщего замешательства и, как всегда, оставаться самим собой.

— Не хотите ли присесть, мистер Прентис? — повторила свое предложение леди Коулби уже для Саймона лично, напоминая при этом (как показалось Фенеле) генерала, занимающегося дислокацией своих полков.

Наконец, к громадному облегчению Фенелы, дверь отворилась и подали чай.

Старый, разбитый годами дворецкий внес гигантский поднос, уставленный богато украшенным серебряным сервизом, а тем временем горничная, не менее древняя, чем он сам, выдвинула на нужное место полированный столик и накрыла его затейливо расшитой скатертью.

— Сегодня, боюсь, ничего кроме самого скромного чая предложить вам не смогу, — пояснила леди Коулби. — В целом нам весьма посчастливилось — имеется собственная ферма и неплохая, иначе уж и не знаю, как бы мы выжили в наше тяжелое время.

При виде щедро промасленных ячменных гренок, изящных кусочков хлеба с маслом и сандвичей, нарезанных словно по линейке, Фенела с ужасом подумала, как же воспринял Николас грубую и просто приготовленную пищу, которой его угощали в Фор-Гейбл?!

«Боже, Боже, это же чистое безумие с моей стороны — выйти за него замуж!» — мысленно простонала она и почувствовала, что еще немного, и она разрыдается от отчаяния.

И смех, и слезы вскипали в ней одновременно: смех при мысли о крайней неуместности пребывания их, Прентисов, в этой роскошной гостиной под руководством леди Коулби, а слезы — при воспоминании о событиях, послуживших тому причиной, а также о ее собственной глупости, в панике подтолкнувшей ее к именно такому выходу из создавшегося положения.

— С сахаром?

Девушка услышала обращенный к ней вопрос и, подняв глаза, увидела Николаса, протягивавшего ей чашку с чаем.

Глаза их встретились, и девушка внезапно ощутила странную теплоту в груди. Не оставалось никаких сомнений — Николас полностью разделял ее чувства, происходящее было так же невыносимо для него, как и для нее самой.

— Еще чашечку чаю, Фенела? — осведомилась леди Коулби. — Нет? Ну тогда, полагаю, не мешало бы обсудить ваши планы на будущее. Я имею в виду ваши с Николасом, разумеется. Вы, конечно, уже думали на эту тему?

Леди перевела взгляд с лица Фенелы на лицо своего сына и, прочитав там ясный ответ, оживилась:

— Как?! Никаких планов? Что ж, отлично, придется мне вам помочь. Боюсь, вы оба поступили слишком импульсивно, но теперь уже ничего не поделаешь. Поэтому нам ничего не остается, как уладить все наилучшим образом, и это относится ко всем нам. Вы согласны со мной, капитан Прентис?

— Прошу прощения, — отозвался Саймон, — но я все прослушал.

Говоря это, «капитан» одарил леди Коулби безмятежнейшей из своих улыбок, и в очередной раз, к крайнему изумлению Фенелы, та ответила художнику тем же.

— Ничего страшного, — сказала леди, — в этом вопросе можете целиком положиться на меня.

— Я хочу, чтобы My и двое малышей, Сьюзен и Тимоти, перебрались к нам сразу же вместе с Нэни, — высказался наконец Николас.

— Ах да, ты уже упоминал об этом, — подхватила леди Коулби. — Что ж, думаю, мы все устроим. Насколько я понимаю, в данной ситуации вам придется покинуть Фор-Гейбл?

Последняя фраза была адресована Саймону.

— Мне? Ничего подобного! И в мыслях не было, — отвечал тот. — Кто это вам сказал?

Фенелу пронзила легкая дрожь, как всегда бывало при первых признаках недовольства со стороны отца. Но Реймонд вмешался весьма своевременно:

— Папа, завтра закончится твоя увольнительная, — решительно заявил он. — Моя тоже. Нельзя оставлять Нэни с детьми одних в Фор-Гейбл без Фенелы. Они не справятся. Николас предложил на время поселить всех здесь, и, откровенно говоря, я не вижу иного выхода.

Саймон с минуту посидел в нерешительности, а потом разразился оглушительным хохотом.

— Боже правый, Николас, ну и кутерьму же ты затеял! — выговорил наконец он. — Я-то думал, ты только на Фенеле женишься, а на деле, оказывается, заключаешь брачный договор чуть ли не с целым семейством! Что ж, с моего благословения забирай всех скопом, только потом чур меня не винить, если несладко придется с этакой оравой!

С этой минуты Фенеле стало казаться, что события последних дней — это сцены из «Алисы в стране чудес» наяву, никак не меньше.

Внушительные и властные манеры старой аристократки леди Коулби, огромная усадьба с безлюдными, богато убранными комнатами, плохо скрытое недовольство Николаса всем происходящим, самоуверенная убежденность Саймона в том, что он изрекает нечто страшно умное — все смешалось в сознании девушки и лишило ее способности воспринимать что-нибудь более-менее отчетливо до тех пор, пока она с глубочайшим облегчением не обнаружила, что они уже всей семьей едут в машине обратно домой.

Заранее было запланировано, что переезд Фенелы в дом мужа совершится в два этапа, потому что (как справедливо заметил Реймонд) не могут же они сразу заявиться со всей поклажей туда, где с ними еще даже не успели познакомиться.

— Будем ждать вас примерно за час до обеда, — любезно сообщила на прощание леди Коулби. — Тем временем я прослежу, чтобы приготовили комнаты.

Фенела поняла, что мать Николаса дает тем самым ясно понять, кто в доме хозяйка, поэтому девушка была искренне солидарна с My, когда та на обратном пути, как только автомобиль миновал ворота Уетерби-Корт, с чувством воскликнула:

— Я ни за что больше не вернусь сюда! Давайте жить дома, пожалуйста, ну давайте останемся дома!

— Поздно передумывать, все решено, — заметил Реймонд.

Он взял Фенелу под руку и многозначительно стиснул локоть сестры, словно давал понять, что знает, каково у нее сейчас на душе.

— Ка-ак?! Не хочешь сюда возвращаться? — взревел Саймон. — Да ты с ума сошла! Этот домище просто настоящая сокровищница, ей-Богу! Поздравляю, Фенела, а ты проворнее, чем я думал!

— Ах, папа, ну не надо… — взмолилась Фенела.

— Да и парень-то — малый неплохой, — гнул свое Саймон. — Разумеется, растормошить его немножко не мешало бы. Прямо скажу тебе, голубая кровушка малость застоялась в его венах, это верно… Но, в конце концов, нельзя же получить все прелести жизни сразу.

— Мне не нужны никакие прелести жизни, — сорвалось невольно у Фенелы.

— Чего ты дуешься, а? — досадливо поморщился Саймон. — Черт возьми, это ты сама его себе в мужья выбрала, не мы!

— Сегодня вечером я не хочу туда возвращаться, — заявила опять My. — Она же ненавидит нас, сами видели.

— Глупости! — оборвала младшую сестру Фенела. — Естественно, мать Николаса расстроилась, еще бы — такая новость и так неожиданно!.. Кроме того, My, ведь ты же сама твердила, не переставая, что хочешь во что бы то ни стало уехать из Фор-Гейбл.

— Ой, ну я не знаю… я сама не знаю, чего я хочу, — чуть не плача отвечала My.

— Ладно, сегодня вечером мы останемся дома, — неожиданно объявила Фенела. — Я позвоню Николасу и все объясню. А переедем мы завтра, после того как Реймонд и папа уедут. Проведем еще одну ночь вместе, всей семьей…

— Ага, давайте, давайте! — с жаром подхватила My.

— Но, Фенела, сегодня день твоей свадьбы… — мягко напомнил ей Реймонд.

— Мне все равно, — в отчаянии ответила Фенела. — Какая разница? Переночуем в Фор-Гейбл, а завтра отправимся в Уетерби-Корт, ничего страшного. В конце концов, разве я знала сегодня утром, когда подписывала брачный договор, что ты сегодня приедешь в увольнение? И вообще, если мы сейчас же переедем, то кто позаботится о вас с папой? Кто-то же должен приготовить завтрак, верно? А мы об этом совсем забыли.

— Что верно, то верно: на кой черт обо мне помнить, спрашивается? — завелся Саймон. — Я же всего лишь кормилец семьи, тот несчастный, на деньги которого вы все питаетесь!

Прентис произнес свою реплику с шутовской гримасой, но Фенеле послышались в его голосе нотки горечи.

— Мы остаемся, — твердо решила она. Войдя в дом, девушка сразу же направилась к телефону, но не успела она взять трубку, как ладонь Реймонда мягко, но настойчиво легла на ее запястье.

— Фенела, — сказал он тихо, чтобы остальные не слышали, — ты шутки шутишь со своей же собственной судьбой, опомнись! Уж поверь, я прекрасно знаю, что подумал бы на месте Николаса о женщине, которая так поступает со мной в первую же ночь после свадьбы.

— То ты, а то Николас, — возразила Фенела. — Он прекрасно знает, что я в него ничуть не влюблена.

— Но это еще не повод делать из него дурака и выставлять на посмешище своим поведением! — возмутился Реймонд.

— А разве я так себя веду?

— Так, так, и даже хуже, будь уверена! Если уж ты окончательно решила остаться сегодня на ночь здесь, то обязана позвонить ему и попросить приехать ночевать сюда, в противном случае должна немедленно отправляться к нему.

Фенела стояла, как каменная.

— Мы не можем пригласить его сюда, — прошептала она. — У нас нет свободной комнаты.

Реймонд на секунду задумался.

— Один раз My может поспать и в игровой комнате.

Фенела резко отвернулась. Она знала, на что намекает брат — Николас должен провести ночь в ее комнате вместе с ней.

— Ничего не получится, — уклонилась она от разговора, и Реймонд только молча вздохнул.

— Хорошо, поступай, как знаешь, — сказал он. — Но на месте Николаса я никогда бы тебя не простил.

Фенела подняла трубку телефона. Прошло некоторое время, прежде чем ей удалось дозвониться до Николаса.

— Это Фенела, — сказала она. — Боюсь, сегодня привезти детей не удастся. Они уже засыпают на ходу, а мы еще даже не начали упаковывать вещи.

— А как насчет завтра? — предложил Николас.

— Я как раз и хотела договориться на завтра, — обрадовалась Фенела. — Тем более, что папа и Реймонд пробудут здесь до завтрашнего утра.

— Что ж, значит, договорились, — отвечал Николас. — А я заеду за тобой через часок.

— Но я… — опешила Фенела, однако договорить ей так и не удалось: Николас положил трубку.

Секунду она стояла, прислушиваясь к своему сердцу — в нем шла отчаянная внутренняя борьба: перезвонить Николасу или нет? В конце концов, она не решилась на это.

«Я трусиха», — в отчаянии думала девушка, но все равно повторный звонок казался слишком трудным, почти невозможным делом.

Поднимаясь наверх за вещами, она столкнулась со спускавшимся вниз братом.

— Ну, договорились? — поинтересовался он.

— Николас заедет за мной, — сообщила девушка, не смея поднять на Реймонда глаза.

— Это хорошо, — ухмыльнулся тот, — я имею в виду Николаса: просто замечательно с его стороны! Он умнее, чем я думал.

Резко зазвонил телефон, Реймонд поспешил взять трубку. Фенела задержалась на верхней ступеньке, ожидая, не ее ли просят? Но нет, это был доктор, и, услышав их с Реймондом разговор, она поспешила опять спуститься вниз.

Дело в том, что за последние несколько часов все они начисто позабыли об Илейн. Но если она умерла…

— Она в том же состоянии.

Реймонд положил трубку на рычаг.

— Пришла в сознание?

— Нет, все еще в беспамятстве, но жива. Сама понимаешь, это для нее сейчас самое лучшее положение.

— Но ведь вечно так продолжаться не может…

— Пока и этого достаточно, моя дорогая сестренка.

Фенела стояла, погруженная в раздумья, а Реймонд закурил сигарету. Швырнув использованную спичку в камин, он сказал:

— Я все думал, Фенела, как тебе следует поступить.

— Сейчас… то есть в данной ситуации? — уточнила Фенела.

— Нет-нет, — нетерпеливо оборвал ее брат, — в будущем. Полагаю, тебе ясно, что в качестве жены Николаса ты теперь обязана принять участие в работе для фронта? Оставаться в стороне нельзя.

— А я еще вовсе не думала об этом, — призналась Фенела.

— Что ж, зато я думал, — отвечал Реймонд. — Более того, тебе, конечно, мои слова могут прийтись не по душе, но я все-таки выскажу свое мнение: для тебя будет полезно поработать немного, отвлечься. Сейчас настроение у тебя крайне подавленное, и чем скорее ты придешь в себя, тем лучше. Не твоя вина, что ты совсем расклеилась за последние дни, однако, если тебе не удастся самой преодолеть свою тоску и уныние, то, прости, нам придется чуть ли не насильно вытащить тебя из той прострации, в которой ты сейчас пребываешь.

— Реймонд, прекрати!

Фенела яростно выкрикнула эти слова прямо в лицо брату, в точности так, как она это обычно делала, когда оба были детьми.

— Люди не любят слушать правду о самих себе, что верно, то верно. Но тебе рано или поздно все равно пришлось бы задуматься об этом.

— Ну и чем же ты предлагаешь мне заняться? — язвительно осведомилась Фенела. — Стать национальным героем?!

— А что? Неплохо! Но прежде, по-моему, тебе следует посоветоваться с мужем. В любом случае мне хочется, чтобы ты поверила наконец, что твой удел — вовсе не бесконечное вязание носков под руководством свекрови!

— Ох, вот уж чего действительно мне хотелось бы меньше всего, — встрепенулась Фенела. — Реймонд, по-моему, она ужасная женщина!

— Возможно, но восхищаюсь я ею от этого ничуть не меньше! Готов поклясться, что в жизни она всегда добивается своего, и тебе придется держать ухо востро, если не хочешь, чтобы она добилась своего и на этот раз.

— Да-а? Ну и чего же, по-твоему, она добивается?

— Ну я, конечно, не посвящен в ее тайные планы, — заявил Реймонд, — но, по моим самым скромным наблюдениям, она явно намеревается выжить тебя из дому, вот чего!


В дверь постучали.

— Можно войти? — раздался снаружи голос Николаса.

Фенела села на постели, плотнее закутываясь в пеньюар и испытывая внезапное волнение и странную застенчивость.

Только с большим усилием ей удалось выдавить из себя:

— Да, входи.

В дверях показалась фигура Николаса. Он был одет в изрядно поношенные, мятые фланелевые брюки и твидовый пиджак — видимо, свой привычный домашний наряд.

Фенела заметила, что муж без трости и опирается вместо нее на ручку двери.

— Ну как, хорошо спалось? Я решил, что сегодня утром ты вполне заслуживаешь завтрака в постели. — Он взглянул на маленький столик у кровати и добавил: — Однако ты почти ничего не ела.

— Я не голодна, — смущенно отозвалась Фенела.

Она вдруг подумала, что глаза ее, наверное, опухли от слез, которые она отчаянно проливала, пока не забылась тревожным сном. Она чувствовала себя совсем крохотной и ничтожной, сидя на просторной кровати и отвечая Нику из глубины необъятных одеял и подушек под персикового цвета пологом, нависающим сверху над двуспальным супружеским ложем.

Накануне вечером, войдя в указанную ей леди Коулби комнату, в которой Фенеле предстояло отныне обитать, она была ошеломлена и испугана ее пустотой и громадными размерами.

Теперь, при свете дня, в лучах солнца, щедро льющихся сквозь отдернутые шторы, она казалась себе школьницей, которая играет во взрослую даму.

Нет, не может быть, чтобы ей, Фенеле Прентис, на которую никто никогда не обращал особого внимания, прислуживали теперь внимательные горничные, а дворецкий, передвигающийся неслышными, вкрадчивыми шагами, обращался к ней не иначе, как «миледи». Нет, не может быть, чтобы это она сейчас сидела в громадной постели под балдахином, а на маленьком столике ей был изящно сервирован завтрак. Неужели это она встречает поутру внимательного, тактичного супруга?

Очень трудно было избавиться от чувства вины, что проснулась так поздно и валяешься в постели, вместо того чтобы уже часа два как хлопотать на кухне. Еще труднее было не пугаться всех и всего вокруг…

Однако при взгляде на Николаса Фенеле сразу стало ясно, что уж кого-кого, а Ника ей бояться вовсе не следует. Он казался смущенным не меньше ее самой, поэтому Фенеле удалось справиться с собой, изобразить на лице подобие улыбки и даже отважиться пояснить свою предыдущую реплику:

— Я вправду не голодна, а вообще-то завтракать в постели кажется мне непростительной ленью. Все равно, как это мило с твоей стороны, что ты позаботился обо мне!

— Моя мать всегда завтракает в постели, — ответил Ник. — Кроме того, мне бы не хотелось, чтобы ты видела меня с самого утра. По-моему, за завтраком я обычно бываю не в лучшем виде.

Фенела заметила, что он говорит как-то рассеянно, словно желая дать им обоим время освоиться друг с другом и немного расслабиться. Ее охватило чувство глубокой благодарности за такую деликатность, а все прежние неприятные ощущения как-то отступили на второй план.

— Я уже встаю, — сказала она. — Ник, ты отвезешь меня домой?

— Я только что разговаривал с твоим братом, — ответил Николас. — Потому и пришел. Он должен успеть на двенадцатичасовой поезд и очень хочет повидаться с тобой до отъезда.

— Давай проводим его, — предложила Фенела, — а потом привезем сюда My с малышами. Конечно, если твоя мать уже успела приготовить для них комнаты.

— Все готово, не волнуйся. Я пойду, подгоню машину, так что ты не очень задерживайся.

— Я мигом оденусь.

Ник повернулся к выходу, потом, после минутного колебания, вновь взглянул на Фенелу.

— Ты не ответила на мой первый вопрос.

— Какой?

— Как тебе сегодня спалось?

— А на него отвечать обязательно.

— Почему бы нет?

— Ну, мне не хотелось бы показаться неблагодарной в ответ на всю твою заботу, однако, если честно, то спала я ужасно.

— Я так и думал. Мне самому долго не удавалось заснуть. Хотел уже пойти к тебе, поговорить, но потом решил, что ты не так поймешь и испугаешься.

Фенела почувствовала, что краснеет.

— Знаешь, хорошо, что ты не пришел, вчера у меня было просто отвратительное настроение.

— Да, мы все порой бываем не в духе. В следующий раз, если тебе будет плохо, не забывай, что я в соседней комнате и готов прийти по первому зову.

— Хорошо.

Фенела произнесла последнее слово почти беззвучно, но Николас расслышал его. Улыбнулся на прощание, и дверь за ним закрылась.

Фенела вскочила с кровати и бросилась к туалетному столику. Ноги ее тонули в толстом, пушистом ковре.

— Боже, как я выгляжу! — ужаснулась она своему отражению в зеркале.

Какая досада, что Николас застал ее в таком виде!.. Не успела Фенела расстроиться, как тут же с изумлением спросила себя: а с чего это вдруг она расстраивается?

— Нет уж, пусть лучше он привыкает видеть меня такой, какая я есть, — сердито решила она.

А когда Фенела плескалась в большой, роскошной ванне, смежной с ее спальней, новая мысль неожиданно поразила ее: «Господи, сколько девушек буквально умирали бы сейчас от зависти ко мне!»

Большинство женщин, не имея ни гроша за душой, но зато в избытке обладая репутацией дочери из далеко не респектабельного семейства, если бы им довелось вдруг стать леди Коулби и владелицей Уетерби-Корт, сочли бы подобный поворот своей судьбы просто сказочным, почти как у Золушки.

Все эти мысли текли в голове Фенелы, но в то же время она видела, насколько ее собственная реакция на происходящее далека от восторгов и радужных надежд… И отчего-то она вдруг ощутила смутную неудовлетворенность своим же собственным поведением.

Например, эти нелепые слезы вчера вечером, ну что за стыд! Как можно было позволить себе настолько распускаться. Рыдать и всхлипывать, лежа в постели, словно сердце ее сию минуту готово разорваться, однако при всем том не забывать, что Николас рядом, всего лишь через дверь, и старательно глушить свои рыдания в подушку…

Да, вчерашний вечер оказался для нее нелегким испытанием.


Дорога от Фор-Гейбл до Уетерби-Корт прошла в неловком молчании, которое последовало за бурной сценой, разразившейся при появлении Ника. Фенела принялась чуть ли не со слезами умолять его позволить ей все-таки остаться дома — и получила категорический отказ!

— По-моему, ты согласилась стать моей женой именно для того, чтобы избежать сплетен и пересудов, — твердо заявил Ник. — Но если первую же нашу брачную ночь мы проведем порознь, то трудно придумать более надежный способ возбудить в округе бурю слухов.

— Но ведь только твоя мать узнает… — вяло попыталась сопротивляться Фенела, уже заранее зная, что спор ею проигран.

— Ничего подобного, — холодно отрезал Николас, — завтра утром извещение о нашей свадьбе появится в «Таймс». Слуг в доме я оповестил заранее, так что к настоящему моменту, полагаю, вся деревня находится в радостном ажиотаже — или я плохо знаю Криперс!

— Ох, Николас, — только и смогла выговорить Фенела, нервно сжимая ладонями виски.

— Моя цель — совершенно определенно дать понять всякому, — заявил Ник, — что я горжусь своей женой и мне нечего скрывать. Ясно?

Он был прав, глупо спорить, но все равно что-то в душе девушки протестовало против власти, которую он приобрел над ней; впрочем, отныне от Фенелы больше ничего не зависело, и с этим следовало примириться.

Николас переговорил с My, и они решили, что My позаботится об отце и Реймонде. Нэни Ник пообещал завтра же приехать и забрать ее с детьми. Так что не успела Фенела опомниться, как уже сидела рядом со своим мужем в автомобиле, мчавшем ее к новому дому.

Предстоящий вечер обещал быть не из приятных. Леди Коулби вела себя весьма и весьма любезно — с вежливостью высокопоставленной и щедрой дамы, всегда снисходящей до окружающих ее простых смертных.

Один за другим, в чинном порядке подходили слуги и приветствовали новобрачных, не упуская при этом случая вскользь дать понять Фенеле, насколько ей повезло, что их «молодой хозяин» взял ее в жены.

Когда наконец приблизилось время сна, Фенелу окончательно истерзало чувство собственной неполноценности.

Контраст между обстановкой Фор-Гейбл и Уетерби-Корт был сам по себе пугающе разителен, однако несмотря на это и на нынешнее полновластие леди Коулби, Фенела подсознательно не могла удержаться от того, чтобы не смотреть на заведенный в доме порядок с точки зрения его будущей хозяйки.

Домашние заботы слишком долго лежали целиком на ее плечах, и теперь она почти автоматически сразу же начала беспокоиться о своем новом доме как с финансовой, так и с бытовой точки зрения. Поэтому необъятность вставших вдруг перед нею задач пугала Фенелу, она не могла избавиться от мысли, что должна взять на себя все обязанности по дому. Она просто не привыкла полагаться на слуг.

Но больше всего ее мучило ощущение, что все происходящее — это сон. Неужели еще неделю назад они с Ником были совершенно незнакомы, а сегодня уже муж и жена?

Не раз в течение этого томительного вечера она ощупывала обручальное кольцо на пальце, словно желая убедиться, что оно еще здесь и все происходящее с восьми утра сего дня ей не приснилось.

— Не знаю как вы, молодые люди, — заявила после обеда леди Коулби, — но я отправляюсь спать. Годы уже не те, что поделаешь! Тем более, что я до сих пор еще не оправилась от шока, в который поверг меня ты, Ник, своей неожиданной новостью. Это чрезвычайно утомило меня.

— Прости, мама. Обещаю — больше такого не повторится.

Леди Коулби не уловила юмора в словах сына.

— Надеюсь, что да, — серьезно сказала она. — Одного раза для меня вполне достаточно, будь уверен. Нет, я ни в чем тебя не упрекаю, но так нельзя поступать с родной матерью.

— Знаю, мама, и очень сожалею. Единственное оправдание — обстоятельства нас заставили.

— Ладно, что сделано, то сделано, — коротко вздохнула леди Коулби. — Мне остается лишь гордиться, что я принадлежу к разряду тех матерей, которые не любят вечно ворчать и придираться по каждому поводу. Цени, как тебе повезло, мой дорогой мальчик!

Тоном, каким это было сказано, леди Коулби давала понять обоим, что они должны просто поздравить себя с такой замечательной матерью.

Фенела от всей души желала бы сказать в ответ что-нибудь столь же учтивое и исполненное благодарности, чего, несомненно, ожидала от нее свекровь. Но язык девушки буквально присох к гортани, и она стояла, как вкопанная, не в силах побороть страх и смущение.

Все трое поднялись по широкой лестнице наверх.

— Надеюсь, вам здесь будет удобно, — сказала леди Коулби, показывая Фенеле ее спальню. — Это одна из любимейших моих комнат. Если понадобится что-нибудь — позвоните.

Николас вошел в спальню вслед за Фенелой и прикрыл за собой дверь. Секунду они стояли молча, в замешательстве глядя друг на друга. Потом Ник сказал:

— Моя комната — смежная. Пожалуйста, не обижайся на это непрошеное вторжение, но иначе нельзя, от нас ждут вполне определенных поступков.

— Да-да, конечно.

Фенела ответила ему в крайнем смущении, задетая странной угрюмостью и даже грубостью его тона.

— Если хочешь запереться, ключ рядом, на столике.

И вновь Фенеле показалось, что тон его обиден для нее, и она, защищаясь, постаралась придать своему голосу такое же безразличное звучание, как и он.

— Благодарю, я тебе и так доверяю.

— Что ж, тогда — спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Последние слова она почти прошептала, но Ник, не дожидаясь ответа, уже повернулся, чтобы уходить. Он проковылял через комнату и ушел: дверь с резким стуком захлопнулась за его спиной.

Фенела раздевалась медленно, едва сознавая, что делает, так сильно она была погружена в собственные мысли и чувства.

Правильно ли она поступила, выйдя замуж за Николаса, — вот какой вопрос неотступно мучил ее. И главное, если уж она вышла за него, то как вести себя в дальнейшем?

«Мы с ним совершенно чужие друг другу люди», — думала Фенела.

Она легла в постель и, закутавшись в прохладные простыни, долго разглядывала закрытую дверь, разделявшую ее спальню со спальней супруга. Еще сегодня утром, когда она скоропалительно выскочила замуж, все представлялось в несколько ином свете, чем сейчас.

О, тогда она всей душой жаждала лишь одного, защиты и покровительства, этим и только этим были захвачены все ее мысли и чувства. Ей требовалась помощь, поддержка любой ценой. Она с самого начала была уверена, что Николас будет ей надежным другом, который встанет прочной стеной между нею и окружающим ее враждебным, пугающим миром.

Однако теперь ее уверенность, что Николаса легко можно будет использовать исключительно в этой роли, несколько поколебалась. Еще утром казалось, что Ник не обладает ни самостоятельностью личности, ни независимой волей, и нужда в нем диктовалась лишь ее собственными интересами — потребностью опереться на кого-нибудь.

Сейчас же она впервые увидела в Николасе довольно яркую натуру. Он тоже способен на сильные чувства, о чем красноречиво свидетельствует перемена в его тоне. Фенела призналась самой себе, что ее первоначальное впечатление о Нике было не совсем верным, и это открытие смущало ее и сбивало с толку.

«Ох, как же я одинока!» — мысленно твердила она.

И тут внезапные слезы градом покатились по ее щекам, и Фенела дала наконец выход до сих пор тщательно сдерживаемому отчаянию.

Медленно тянулись ночные часы, образ Николаса рисовался в мрачных и грозных красках, но когда при первых лучах утреннего солнца Фенела сбегала вниз по ступенькам к ожидавшему ее в автомобиле Нику, она сама же не могла без смеха вспоминать свои глупые ночные страхи.

Муж улыбался ей чисто мальчишеской улыбкой, и в ней, как и в приветственном взмахе руки, было что-то милое и надежное.

— Отлично! Ты единственная изо всех знакомых мне женщин оказалась способной полностью одеться всего за пятнадцать минут. А я-то настроился прождать не меньше получаса!

Фенела рассмеялась.

— Наверное, у всех твоих знакомых женщин была масса проблем со своей внешностью, — заявила она, — мне же никогда особо не требовалось прихорашиваться.

— Слушай, ты явно напрашиваешься на комплимент, — усмехнулся Николас, — поэтому я сделаю вид, что намека не понял.

— Ах, нет, вовсе не напрашиваюсь, — запротестовала Фенела. — Впрочем, если не хочешь — можешь не верить.

— Я всегда тебе верил и буду верить, — сказал Николас неожиданно очень серьезно, — потому что до сих пор не раз имел случай убедиться в твоей правдивости.

— Спасибо, — только и сказала на это Фенела.

В молчании они выехали на шоссе.

День стоял теплый, солнечный, ветерок подхватил челку Фенелы и откинул ей волосы со лба. Девушке показалось, что это дуновение словно смело прочь все прежде мучившие ее беды и тревоги, все что до сих пор постоянно расстраивало ее.

«И чего это, собственно говоря, я вечно беспокоюсь? — спросила она сама себя. — Николас позаботится обо всех нас, а уж Саймон пусть сам крутится, как знает».

Она еще с легкой тревогой подумала было об их с Николасом совместном будущем, уживутся ли они, но потом и эти мысли отбросила прочь, легкомысленно решив, что и в будущем все как-нибудь само собой уладится. Забывшись, она нечаянно выговорила вслух свои мысли:

— Ах, Ник, как же ты добр ко мне, как я рада, как я благодарна тебе!

— За что же? Я сейчас, кажется, ничего еще такого не сделал.

Фенела спохватилась, что реплика ее вырвалась совсем некстати, вне всякой связи с предыдущим разговором и событиями.

— Ну-у… я это в общем сказала, — рассеянно пояснила она.

— Собственно говоря, я еще толком не успел сделать для тебя ничего особо хорошего, — продолжил Ник. — Но я действительно хочу быть очень добрым с тобой, Фенела, и ты должна помочь мне: как я уже говорил, с женщинами опыт у меня небольшой.

— Ты влюблялся когда-нибудь?

— Да, однажды. Мне было девятнадцать, а ей — двадцать восемь.

— Ну, а вдруг она вышла бы за тебя замуж?

— Она уже была замужем. Она принесла мне много счастья и бесконечно много горя. Разумеется, я приобрел весьма ценный опыт, однако ни в коем случае не хотелось бы повторить это вновь.

— Ни с кем?

— Ни с кем, — твердо ответил Николас. — Война перевернула меня и привычный мне образ жизни, сама видишь.

— Да-да, конечно, — сказала Фенела очень деликатно.

Любое напоминание о фронтовых ранах, мучавших Николаса, вызывало в ее сердце сочувственный отклик.

Николас внезапно притормозил.

— А вон едет мой управляющий, — заметил он. — Ты не против, если я переброшусь с ним парой слов?

Мужчина на большой гнедой лошади галопом приближался к ним.

— Доброе утро, Николас, — поздоровался он. — Примите мои поздравления. Рано утром по телефону ваша матушка сообщила мне радостную новость.

— Спасибо, Чарлз. Познакомься, это моя жена, — отвечал Николас. — Фенела, это Чарлз Кастайрс. Он управляет нашим имением, то есть следит, чтобы все было верхом совершенства.

— О, спасибо за комплимент, Николас.

Чарлз Кастайрс слез с лошади и обменялся рукопожатием с Фенелой. Управляющий был человеком лет пятидесяти, с обветренным лицом и манерами, которые сразу же располагали к нему людей. Фенела тоже не оказалась исключением и поздоровалась с искренней симпатией.

— Обязательно как-нибудь загляните с женой ко мне на огонек! Я приберег кое-что особенное, чтобы выпить за ваше здоровье.

— Обязательно заглянем, — пообещал Николас. — Кстати, моя мать ничего не говорила, послала ли она машину в Фор-Гейбл за вещами?

— Послала. Вещи привезут сразу после обеда.

— Отлично.

— А знаете, леди Коулби, — сказал Чарлз Кастайрс, обращаясь к Фенеле, — если хотите, я вам жильца в Фор-Гейбл подберу. Хотя, ходят слухи, вы окончательно оставить дом хотите?

— Да, думаю, так будет лучше, пока не прояснится будущее. Впрочем, я сегодня поговорю с отцом о вашем предложении.

— Говорят, майор Рэнсом нашел себе новую квартиру, в другом конце деревни у одного фермера, Скотта. Как жаль, что вам первым пришлось пустить его на постой! Я знавал Рэнсома еще в те времена, когда он был совсем мальчишкой, шалопаем и сорванцом. Таким он и остался, особенно любит озорничать с женским полом, просто беда!

Фенела вздрогнула, но прежде чем внезапный спазм в горле позволил ей издать хоть один звук, рука Николаса решительно легла ей на запястье; легким нажимом пальцев Ник дал ей понять, что отвечать не следует.

— Прости, Чарлз, нам пора, — сказал Ник. — Увидимся вечером.

— Да, я буду в Уетерби-Корт, — кивнул Чарлз Кастайрс, махнув рукой на прощанье, когда машина Николаса тронулась.

Фенела не проронила ни слова до тех пор, пока автомобиль не въехал в ворота Фор-Гейбл. И тогда у нее против воли вырвалось отчаянное:

— Почему он заговорил об этом?!

— Думаю, просто высказал расхожее мнение, вот и все, — ответил на ее невольный возглас Ник, медленно и осторожно подбирая слова.

— Боже мой, уж нам ли не знать, чего стоит это мнение? — с презрением заметила Фенела.

— Верно.

— И как только люди осмеливаются болтать всякие гадости, когда и малейшего понятия не имеют, сколько человеку пришлось выстрадать! — отчаяннее прежнего воскликнула Фенела.

На это Николас предпочел вообще ничего не отвечать, но Фенеле показалось, что он сильно помрачнел.

В последовавшие затем час или два поднялась такая суматоха сборов, что девушка начисто забыла как о словах управляющего, так и самом Рексе, просто не выдалось ни минутки свободной, чтобы подумать о чем-либо. Для начала ее ожидал небольшой сюрприз: ее милый папочка ни с того, ни с сего за ночь переменил свое мнение на совершенно противоположное. Не успела Фенела войти в дом, как Саймон заявил, что берет назад свое родительское благословение на переезд детей в Уетерби-Корт и категорически отказывается выселяться из Фор-Гейбл.

— Интересно, если здесь никого не будет, где же я остановлюсь во время отпуска и увольнительных? — капризно заявил он.

— Но послушай, если некому будет прислуживать по хозяйству, то ты все равно здесь остановиться не сможешь! — терпеливо втолковывал ему Реймонд. — До сих пор Фенела заменяла всех слуг, a My и Нэни едва ли справятся с домом без посторонней помощи.

— Что ж, обеспечь им эту помощь, — упорствовал Саймон.

— Но пока это абсолютно невозможно! — доказывал Реймонд. — Ты что, не понимаешь, слуг сейчас в нашей округе днем с огнем не сыщешь! Кто занят на военных заводах, кто — на сельхозработах.

— Мы будем рады, если вы согласитесь останавливаться у нас, — предложил Николас.

— А я не желаю ни у кого останавливаться, — грубо оборвал его Саймон. — Я хочу жить в своем собственном доме. Неужели мужчина не имеет на это права?!

— Ладно, папа, хватит морочить нам голову, — не выдержала Фенела. — Глупо спорить с объективными обстоятельствами, они сильнее нас.


На перроне Фенела обняла Реймонда.

— Ах, если бы ты не уехал! — прошептала она.

— Ну, теперь тебе больше не о чем беспокоиться, — успокоил сестру Реймонд, ласково похлопывая ее по плечу. — Кажется, дело пошло на лад: Николас — славный малый, не обижай его, слышишь? С его стороны, конечно, страшная глупость жениться на тебе, однако о вкусах не спорят, это его дело. — Реймонд с чувством сжал сестру в объятиях и добавил уже совсем другим тоном: — Если что случится, сразу же дай телеграмму, поняла? Я сделаю все, чтобы немедленно примчаться сюда.

Фенела поняла, что он намекает на Илейн, и кивнула в знак согласия, будучи не в силах сейчас обсуждать эту тему.

С затуманившимся от слез взором она наблюдала, как исчезает вдали хвост поезда, увозящего прочь Реймонда. Потом взяла My под руку и направилась к машине, где их поджидал Николас.

Вся компания в полном составе, Саймон, Нэни, малыши и My, прибыла в Уетерби-Корт как раз к ленчу. Совместными усилиями Фенеле и Николасу удалось убедить Саймона отправиться с ними, исключительно при условии, что Николас проследит, чтобы автомобиль доставил Саймона на станцию вовремя, к отходу его поезда.

— О чем ты думаешь, Фенела? — неожиданно спросил Николас.

— О том, что гениям, вроде моего папочки, следовало бы иметь лишь сыновей, — отвечала Фенела.

— Вообще-то большинство женщин в жизни только путаются под ногами и мешают мужчинам, — заметил Саймон, — и все-таки мы никак не можем обойтись без них! Они скрашивают нашу жизнь, надо признаться.

— Порой слишком активно, — едко заметила леди Коулби.

Но Саймона трудно было задеть, и он невозмутимо продолжил:

— А что поделаешь? Нам, мужчинам, или точнее мне лично, без женщин и жизнь не мила!

Когда Саймон наконец уехал, леди Коулби обратилась к Фенеле:

— На мой взгляд, ваш отец чрезвычайно интересный человек. Какая жалость, что о нем некому позаботиться!

Фенела поняла, что имеется в виду не только чисто бытовая забота.

— Да, с ним никому не удавалось ужиться с тех пор, как умерла моя мать.

— Как жаль! — вздохнула леди Коулби. — Очень жаль.

И тогда Фенела вдруг отважилась сказать:

— Как бы я желала, чтобы вы все эти годы не осуждали отца! Ведь ваше неодобрение помешало и ему, и нам познакомиться с местными жителями, завести друзей. А ведь это наполнило бы жизнь Саймона иными интересами!

Леди Коулби холодно взглянула на Фенелу.

— А я до сих пор осуждаю поведение вашего отца, моя дорогая, — заявила она, — просто больше не в моей власти отказывать ему от дома.

Фенела почувствовала, что ей недвусмысленно указали ее место, но в то же время она в глубине души прониклась твердым убеждением, что чары Саймона сильны по-прежнему, и даже леди Коулби с ее строгими принципами не удалось противостоять им.

«Да, есть в Саймоне нечто такое, — подумала Фенела, — чему ни одна из женщин противиться не в силах, как только дело доходит до личного общения».

И, усмехнувшись собственным мыслям, она пошла наверх посмотреть, как расположились малыши в своей новой детской.

— Фенела, мне надо с тобой поговорить.

Николас вошел в библиотеку, где Фенела с головой ушла в составление письма Реймонду. Она с трудом оторвалась от письменного стола, и в глазах ее еще некоторое время было отсутствующее выражение, поскольку мысленно она все еще додумывала написанное.

— Да, пожалуйста.

— Мне нужно поговорить с тобой о твоей работе для фронта.

Только когда Ник уселся в кресле рядом с Фенелой, она отложила наконец ручку в сторону и целиком сосредоточилась на муже.

— Работе для фронта? — повторила она.

— Перед отъездом Реймонда мы с ним говорили об этом.

— Да, мне он тоже сказал. Но чем же, Николас, мне заняться? Я ничего не умею.

— Я долго думал над этим вопросом, — медленно произнес Николас, — по чистой случайности, вопрос о твоей работе имеет длинную предысторию, связанную со мной лично.

— Да? Интересно! — оживилась Фенела. Она подалась вперед и приготовилась слушать, удобно пристроив подбородок на ладонях, а локтями упершись в поверхность стола.

— А история примерно следующая, — начал Николас, немного волнуясь, и в речи его опять послышалось легкое заикание, которое всегда выдавало его смущение и неуверенность. — Прямо перед войной я страстно увлекался авиацией, поэтому после изнурительных споров мне все-таки удалось добиться разрешения у моей матери построить частный аэродром примерно в миле от дома. Меня тогда целиком захватила идея создания чего-то вроде аэроклуба для друзей, чтобы мы могли летать в гости друг к другу. Мы решили организовать и мастерскую по ремонту самолетов, где можно было бы быстро и качественно чинить наши машины. Но прежде чем нам удалось развернуться в полную силу, началась война и для меня лично все было кончено… ты понимаешь, что я имею в виду. Однако министерство авиации испытывало нужду в аэродромах, поэтому они проявили интерес и к моему клочку земли, вполне подготовленному для этой цели. Пока суть, да дело, мой двоюродный брат, Дик Браун, обратился в министерство с просьбой об аренде самолетного ангара для кое-каких исследований в области самолетостроения. Короче говоря, мой домашний аэродром был значительно расширен, и Дик сейчас разрабатывает там новую модель ночного истребителя, на который министерство авиации возлагает большие надежды.

— Как, все это происходит прямо здесь, у нас под боком?! — в страшном оживлении воскликнула Фенела. — Боже мой, потрясающе! А я ничего не знала…

— Об этом очень мало кому известно, — пояснил Николас. — Разумеется, разработки идут под большим секретом, хотя наша экспериментальная мастерская насчитывает уже более сотни сотрудников, и почти половина из них — местные жители.

— Послушай, а можно мне хоть один разок побывать на аэродроме?

— Вот именно об этом я как раз и собирался с тобой поговорить. Видишь ли, Фенела, дело обстоит следующим образом. Когда я лежал, прикованный к постели, мне практически нечем было заняться и я начал разрабатывать кое-какие усовершенствования для самолета, исходя из потребностей летчика. Весьма важные усовершенствования, надо признаться. И вот, Дик теперь использовал мои открытия в конструкции своего самолета.

— Господи, Ник, это же потрясающе!

— Теперь ты представляешь, насколько я заинтересован в успехе испытаний нового истребителя. Более того, — тут Николас смутился окончательно, — Дик настолько высоко оценил мои предложения, что решил выбрать для новой модели специальное название…

— Какое?

— «Кобра». То есть по два первых слога наших имен — Коулби и Браун.

— Ну, и когда же первый пробный полет «Кобры»?

— Должен быть через несколько недель, может и раньше. Когда окончатся все наземные испытания. Но мы немного уклонились от темы нашего разговора. Сегодня утром я повидался с Диком, и он охотно согласился взять тебя, если, конечно, пожелаешь, на работу к нему в экспериментальную мастерскую.

— То есть ты хочешь сказать, что я могу работать для фронта на твоем же собственном заводе? — уточнила Фенела.

— Да, так и получается, — кивнул Ник, — но отношение к тебе будет, разумеется, точно таким же, как и к любому другому сотруднику… Кроме того, работа там не очень-то квалифицированная и вовсе не интересная.

— О, мне она обязательно понравится! Ты это просто замечательно придумал, я почувствую себя гораздо лучше, если буду трудиться наравне со всеми, а не пролезу сразу же в «шишки» безо всяких на то оснований. Я боялась, что в качестве твоей жены буду пользоваться всякими преимуществами, причем совершенно незаслуженно.

— О, только не там, где начальствует Дик! Жена ты моя или не жена, для него не имеет ни малейшего значения, — заверил ее Николас. — Дик — сама справедливость, более того, и как специалист он просто великолепен. Так что, уверен, он тебе понравится.

— А когда ты меня с ним познакомишь?

— Я договорился, что сегодня после обеда мы с тобой поедем на аэродром.

— Ах, это было бы просто чудесно! — обрадовалась Фенела. — Надеюсь, я тебя не опозорю.

— А я вполне убежден в этом, — доверительно улыбнулся Николас.

Но несколько часов спустя во время небольшой экскурсии по мастерской Фенела почувствовала, что доверие и уверенность ее мужа были несколько неоправданны.

Мужчины и женщины, трудившиеся в мастерской, работали быстро и слаженно, руки их так и порхали над станками, и наблюдавшей за ними Фенеле казалось, что этот стремительный блеск инструментов в их умелых пальцах, эта решительная сосредоточенность знающих свое дело работников абсолютно непостижимы для нее.

Однако она несколько успокоилась после знакомства с Диком Брауном, потому что вполне убедилась в справедливости слов Николаса о том, что положение его законной жены не даст ей ни малейших преимуществ на производстве, руководимом его двоюродным братом.

«Ну и отлично! — решила она. — Если я не подойду Дику, он обязательно так прямо и скажет».

Подобные мысли вселили в нее некоторое спокойствие.

Дик Браун Фенеле очень понравился, хотя и навел сначала на девушку легкий страх. Это был невысокий, плотного сложения мужчина с круглой головой и большими очками в роговой оправе, придававшими ему сходство с филином.

Речь его лилась быстро и энергично, и у любого сразу же создавалось впечатление, что перед ним человек сильный и динамичный, однако вполне способный удержаться от грубого давления на окружающих там, где затрагивались интересы других людей.

Итак, Фенеле Дик Браун понравился, более того, у нее сложилось впечатление, что и он отнесся к ней с симпатией.

Сначала девушка подозревала, что Дик вовлекал своего брата в авиационные разработки лишь из глубокого сочувствия к его фронтовым ранам. И в самом деле, что может быть гуманнее и проще, чем занять ум человека, давая ему пищу для размышлений и отвлекая от тяжелых мыслей о собственной участи?!

Однако, глядя на двоюродных братьев, деловито расхаживающих по мастерской, Фенела убедилась, что нежные родственные чувства не имеют ни малейшего отношения к их деловому сотрудничеству.

Николас занимал свое место явно не зря. Девушка впервые взглянула на своего мужа новыми глазами, потому что на рабочем месте это был уже совсем другой человек, не имеющий ничего общего с тем застенчивым, запинающимся на каждом слове юношей, которого она знала до сих пор.

Фенела наблюдала, как Николас сосредоточенно изучает чертежи, обсуждает их с Диком Брауном, как они оба разбираются в огромном авиационном моторе, как Ник разговаривает с рабочими… и видела совсем, совсем другого Николаса.

Это был спокойный и хладнокровный мужчина, привыкший руководить, готовый в любой момент дать уверенный ответ на любой вопрос; не изображающий начальника, а являющийся лидером по самой своей природе.

На летном поле им встретилось много авиаинженеров, несколько офицеров-летчиков, специально прибывших на встречу с Диком, и ни с кем, как заметила Фенела, Ник не проявлял ни малейших признаков смущения.

Большинство из людей, по-видимому, были хорошо знакомы с Николасом и любили его. Ни один из наземного обслуживающего персонала не преминул поприветствовать его с искренней радостью, а Ник в свою очередь не раз останавливался и осведомлялся о личных делах сотрудников.

«Господи, как же ему теперь тяжело быть в отставке, а не в рядах военно-воздушных сил! — подумала вдруг Фенела, наблюдая за своим мужем. — Как хорошо, если эта новая работа хоть частично восполнит потерю, хоть немного вернет ему ту полноту жизненных ощущений, которая, оказывается, столь дорога ему!»

Почти весь день они провели на аэродроме, после чего Фенеле было сказано завтра в девять часов утра выходить на работу.

— Неужели я смогу когда-нибудь работать так же, как они? — спросила она у Николаса по дороге домой.

— Разумеется, сможешь, — отвечал тот. — Не бойся! Бригадир все тебе покажет и объяснит.

— Послушай, а вдруг остальные невзлюбят меня? Вдруг они заподозрят, что я шпионю за ними для тебя или Дика?

— Вряд ли. Дика здесь все любят.

— Ну, тогда хорошо.

— Честно говоря, на мой взгляд, все это вовсе не хорошо, — неожиданно заметил Ник, сворачивая на узкую аллею, ведущую по направлению к Уетерби-Корт.

— Что?! — опешила Фенела.

— Не думаю, чтобы какому-нибудь мужу понравилось, что жена его вынуждена ходить на работу, — пояснил свою мысль Николас. — Это задевает честь мужчины. Однако еще страшнее, когда сам не можешь полноценно работать…

— Но ведь ты можешь, вполне можешь! — запротестовала Фенела. — Ты же слышал, что сегодня сказал мне Дик, и я просто в восторге, что именно ты сумел изобрести такую замечательную машину, как «Кобра»!

Речь Фенелы звучала взволнованно и прерывисто: она боялась показаться слишком экзальтированной… а кроме того, стеснялась так прямо и открыто хвалить мужа.

— Спасибо, — нежно поблагодарил ее Ник, а потом добавил: — Кстати, лучше особо об этом не распространяться, понимаешь? Даже маме лучше ничего не говорить.

— Но она-то ведь знает?

— Гораздо меньше, чем знаешь ты. Разумеется, ей известно, что я занят на аэродроме, однако она и понятия не имеет, что у меня там серьезное дело, что я — конструктор «Кобры». Если быть точным, то она вообще о «Кобре» ничего не знает.

Внезапная радость охватила Фенелу. Она понимала, что это не совсем благородно с ее стороны, однако все равно не могла сдержать ликования при мысли, что хотя бы в этой мелочи она получила некоторое преимущество перед своей властной свекровью.

— Фенела, — спросил некоторое время спустя Николас. — Как ты себя теперь чувствуешь — счастливее?

Фенела заставила себя разомкнуть внезапно отяжелевшие губы и, хотя сердце ее кричало, что это ложь, еле-еле прошептала:

— Гораздо счастливее, Ник.

— Хорошо. А довольна ли ты, что вышла за меня замуж?

Тут уже сил на ответ у нее не хватило, она не смогла заставить себя сказать то, что порадовало бы его.

Вместо этого Фенела устремила взгляд вперед, где многочисленные окна усадьбы поблескивали в лучах заходящего солнца.

— Ник, мы обязательно должны говорить на эту тему?

— А почему бы и нет? — отрывисто бросил Ник, и в его голосе Фенеле послышались сердитые нотки. — Неужели мы настолько старомодны, что не смеем откровенно говорить на волнующие нас темы? По-моему, подавлять свои чувства уже давно не принято.

Фенела попыталась издать легкий смешок, но звук получился каким-то жалким, далеким от веселья. Голос ее сорвался, и, к своему ужасу, она почувствовала, что по щекам ее заструились безудержные слезы.

Николас затормозил, заглушил мотор и обернулся к жене.

— Фенела, — сказал он. — Посмотри-ка на меня.

Она не послушалась, тогда он протянул руку, взял ее за плечо и решительно развернул девушку так, что ее лицо оказалось прямо перед ним.

— Послушай, ну что ты так ужасно упрямишься все время? — раздраженно спросил он.

— Я? Упрямлюсь? — изумленно откликнулась Фенела, и слезы ее от неожиданности высохли сами собой.

— Да, упрямишься, да еще как! — настаивал Николас. — Ведь ты же сама хочешь, чтобы я тебе нравился. Да я и так тебе уже нравлюсь, признайся! Будь же честна сама перед собой и не отрицай, что называться моей женой вовсе не так уж плохо. Есть неоспоримые преимущества, ведь верно? Но вместо того, чтобы трезво взглянуть на вещи, ты предпочитаешь оставаться в плену прежних вздорных иллюзий. Слушай, ну что ты вообще-то можешь знать о настоящей любви, ты, сущий ребенок!

Тон Ника был настолько сердитым, что Фенела не на шутку струсила, но тем не менее гордо выпрямилась:

— Моя любовь — настоящая!

— Да-а? Неужели? — саркастически протянул Николас. — А может, это просто любовная историйка со сладенькими поцелуйчиками при лунном свете, когда сердце замирает лишь от одного того, что ты до невозможности юна и до смешного наивна?

— Послушай, ты что, хочешь, чтобы я тебя возненавидела? — оскорбленно воскликнула Фенела.

— Ага! Слава Богу, наконец-то мне удалось вызвать у тебя хоть какое-то чувство! Впрочем, как хочешь.

Николас рывком тронулся с места и в полнейшем молчании продолжил путь. Фенела сидела рядом в смятении. И это говорит Николас?! Тот самый Николас, какого она знала раньше, говорит с ней таким тоном, раздраженным, обиженным, сердитым?! Не может быть!

Перед ней предстал теперь совсем другой мужчина, вовсе не тот, за кого она выходила замуж. Этот мужчина пугал и беспокоил ее, тогда как она ожидала встретить в муже лишь мальчика, робкого и нежного.

Автомобиль притормозил у парадного входа. Фенела обернулась к Нику.

— Николас! — умоляюще произнесла она.

Но тот не удостоил ее даже взглядом: он мрачно хмурился, и Фенела видела, что глаза его сильно потемнели.

— О чем еще говорить? — сердито бросил он. — Слова не помогут. Лучше выходи из машины и иди в дом.

Она покорно повернулась и пошла.

На следующий день Фенела приступила к работе. Сначала она страшно нервничала, но бригадир, симпатичный человек, который успел сообщить ей, что работать начал уже с двенадцати лет, терпеливо показывал и разъяснял ее обязанности, постоянно успокаивая девушку тем, что через день-два все у нее пойдет, как по маслу.

Поздно вечером, лежа в горячей, благоухающей душистым мылом ванне, Фенела думала о тех несчастных, кому приходится возвращаться с работы в жалкие нищие лачуги или в тесные, перенаселенные квартирки, где их ждет непочатый край домашних забот и труда.

«О, я не подведу Николаса, нет?» — думала она.

И тут же сама себе удивилась, удивилась своим мыслям, в последнее время целиком сосредоточенным на Николасе. Факт оставался фактом: на работе она все время ловила себя на том, что волнуется о судьбе его истребителя, его дорогой «Кобры».

Не раз с тех пор, как Фенела переступила порог дома Коулби, любой намек на боевые раны ее мужа или сочувствие к его инвалидности заставляли девушку невероятно стыдиться, что война так мало задела ее лично.

Сущим мучением было наблюдать, с каким трудом Николас выбирается из машины или неловко пытается подняться из-за стола, категорически отказываясь принимать чью-либо помощь.

Иногда он передвигался лучше, иногда — хуже, но порой выпадали такие черные дни, когда казалось, что ноги полностью отказываются повиноваться ему: ступни подворачивались, колени подгибались и дрожали, и Ник вынужден был хвататься за первую попавшуюся мебель, чтобы удержаться на ногах.

Фенела также знала, что временами боли мучают его настолько сильно, что он проводит без сна ночи напролет; а леди Коулби однажды вскользь упомянула о том, что, вполне вероятно, возникнет необходимость в еще одной операции, и в самом ближайшем будущем.

— Это будет уже пятая, — сообщила мать Николаса. — Он так страдает, бедняжка, но держится молодцом!

С самого детства Фенела избегала даже мысли о физической боли, но теперь муки Николаса рождали живой отклик в ее душе.

Девушке казалось, что когда леди Коулби упоминает о ранах сына своим спокойным, безликим тоном, то говорит о ком-то чужом, постороннем, вот почему Фенелу однажды повергли в ужас слова My, случайно услышанные Фенелой, когда она неожиданно вошла в гостиную. Младшая сестренка просила Николаса показать ей свои раны.

— Боже, как ты можешь просить о таких вещах! — возмутилась Фенела.

Девушка тем больше сердилась и ругала сестру, чем явственней ощущала в глубине собственного сердца вину — вину оттого, что сама она, жена Николаса, была не в силах вынести зрелище его ран.

— А что такого? Мне интересно, — удивленно отвечала девочка. — Николас рассказывал мне о том, что с ним происходило, и если война затянется, я лучше стану медсестрой. Завод — это не по мне!

— Да ты же ненавидишь медицину! — укоризненно покачала головой Фенела. — У тебя ничего не получится. — Какой-то тайный, странно злобный инстинкт заставлял девушку обращаться сейчас с сестрой жестко, почти жестоко.

— Да откуда ты знаешь! — обиделась My. — Я же еще вообще в жизни ни одной профессии не успела попробовать…

— А ведь девочка права, — вмешался Николас. — Старайся, лови свой шанс и все получится, My.

— Ах, Ники, спасибо на добром слове, ты просто чудо!

И она сжала в объятиях своего новоявленного брата. Гнев Фенелы нарастал.

— My, отправляйся наверх и позови сюда детей. Попроси, чтобы Нэни проводила их вниз.

My нехотя повиновалась.

— Ага, ты просто хочешь от меня избавиться?

— Будь добра, делай, что сказано, — приказала Фенела.

Когда за My с грохотом захлопнулась дверь, девушка обратилась к Николасу.

— По-моему, потакать любому детскому вздору — это значит развращать ребенка, — заявила она. — Или ты таким способом стремишься завоевать дешевую популярность?

Фенела говорила колко, с горечью. Николас медленно поднялся на ноги.

— В чем дело, Фенела?

— Ни в чем, — отрезала та, однако сама дорого бы дала за то, чтобы понять: в чем же, собственно, дело?

Просто войдя в комнату и видя My, сидящую бок о бок с Николасом, Фенела почувствовала, что ее охватывает приступ горького одиночества.

Казалось, этим двоим так хорошо, так уютно друг с другом, что им больше никто не нужен и Фенела здесь лишняя, посторонняя, чуждая их интересам и обречена одна влачить бремя своих несчастий и рухнувших надежд.

И вот, стыдясь себя самой, стыдясь собственных вышедших из-под контроля эмоций, девушка поспешно бросилась к выходу.

— Вернись, Фенела, — окликнул Николас, однако она просто-напросто сбежала, зная, что муж не в состоянии догнать ее.

Эта короткая сценка долго не давала Фенеле покоя, вновь и вновь всплывая в памяти. Работая, девушка воссоздавала в уме жест за жестом, подробность за подробностью. Вслед за этим эпизодом следовали другие, тревожа и смущая ее.

«Ну почему я так страшно жестока, так ужасно несправедлива?» — спрашивала она себя и не находила удовлетворительного ответа.

Угроза общественного скандала, страх за семью — все эти уважительные причины больше не существовали; какое-то странное, глубинное течение чувств увлекало ее, скрываясь за внешним беспокойством о судьбе Илейн и повседневными проблемами, и сложностями жизни в Уетерби-Корт.

С одной стороны, Рекс, с другой — Николас… Вот две стороны, враждующие в ее сознании помимо ее воли, разрывающие ее на части. Порой Фенеле чудилось, что они оба действуют независимо от нее, вопреки ее желанию найти убежище и покой хоть где-нибудь.

Однажды вечером Фенела стояла одна в своей просторной спальне. К этому моменту она успела уже проработать в мастерских примерно с неделю, и теперь впервые серьезно задалась вопросом, насколько нынешняя жизнь удовлетворяет ее.

Казалось, внутри какой-то посторонний голос упрямо твердит: «Ты одинока. Чудовищно одинока. Но кто же виноват в этом?»

6

My ворвалась в комнату Фенелы.

— Тебя к телефону!

— Кто это еще? — недовольно отозвалась та, отрываясь от зеркала над туалетным столиком, где поправляла последние пряди наконец-то отлично уложенной прически. — Ты же знаешь, я и так опаздываю!

— Звонят по поручению Саймона, — пояснила My. — Сильные помехи на линии, я разобрала только, что хотят поговорить именно с тобой, и срочно!

— Господи, только еще одной его увольнительной нам и не хватало! — в сердцах воскликнула Фенела, откладывая в сторону расческу и поднимаясь с места. — Захвати мое пальто и чистый носовой платок, пожалуйста.

Фенела поспешно вышла из комнаты и сбежала вниз, в общую гостиную. Ей и так с большим трудом удавалось каждое утро заставлять себя вовремя вставать на работу, поэтому любая дополнительная задержка сильно раздражала ее.

Она торопливо схватила телефонную трубку.

— Алло?

— Алло, это леди Коулби?

— Да, это я.

Голос в трубке был мужской, и пока Фенела вслушивалась в его спокойный, безличный тон и осознавала смысл сказанного, рука ее невольно нащупывала опору — спинку стула.

«Нет, это невозможно, этого просто не может быть!» — назойливо вертелось у Фенелы в голове, а равнодушный голос все продолжал и продолжал свою тихую речь.

Положив в конце концов трубку на рычаг, Фенела с минуту сидела совершенно неподвижно, уставившись невидящими глазами в пространство прямо перед собой. Потом поднялась, огляделась по сторонам, так, будто впервые увидела окружающее и с трудом сознает, что ей теперь следует делать, с чего начать?

— My! Николас! — позвала она снизу, подойдя к лестнице. Затем взбежала по ступенькам и, задыхаясь, бросилась к дверям своей спальни.

— Что случилось? — встретила ее недоумевающая My, испуганно глядя на изменившееся лицо сестры.

— Николас! Ник! Иди сюда, скорее!

Она перешла уже на крик, крик отчаяния, заставивший Николаса мгновенно распахнуть дверь, разделяющую их спальни. Он возник на пороге в одной нижней рубашке и с гребешком в руке.

— Что случилось?

— Саймон… — Фенела всхлипнула.

— Да что, что такое с ним стряслось, наконец? Скажешь ты или нет? — взмолилась несчастная My.

— Он… ох, Господи, и выговорить-то страшно!

Фенела застонала, всхлипнула… My обвила сестру руками и нежно прижала к себе.

— Ах, Фенела, успокойся! — лепетала девочка, пока Николас доковылял до жены, по пути опираясь на попадавшуюся под руку мебель, и заботливо положил уверенную, сильную ладонь ей на плечо.

— Фенела, не переживай так сильно, — нежно сказал он.

— Мне уже лучше, просто все это слишком неожиданно обрушилось на меня, — прошептала Фенела. — Знаешь, и в голову не приходило, что с папой может что-нибудь плохое случиться.

— Да что же случилось?! — не выдержала больше My.

Фенела подняла поникшую голову и посмотрела на сестру широко раскрытыми глазами. Потом медленно, голосом, исполненным ужаса, она произнесла:

— Саймон… ослеп.

— Осле-е-еп?! Но почему?! Несчастный случай?

Вопросы посыпались со стороны Николаса, a My была не в силах вымолвить ни слова и просто смотрела на сестру, все еще не веря сказанному.

— Нет, отравление, — объяснила Фенела. — В общем, так считают врачи. Доктор сказал, что у Саймона редкое, почти неизвестное заболевание глаз. Они не совсем уверены в причине, но им кажется, что дело в кое-каких красках, которыми он пользовался. Для молодых, здоровых и сильных глаз подобное заболевание не повлекло бы за собой серьезных осложнений, однако зрение Саймона и так уже находилось в плачевном состоянии. Сейчас и я припоминаю, что он жаловался на зрение во время увольнительной, говорил, что глаза болят, но пришел в ярость, когда я посоветовала ему обратиться к окулисту. Сказал, что если ему пропишут очки, он совсем себя стариком почувствует.

— Но когда произошло несчастье? — участливо спросил Николас.

— По-видимому, недели две он лечился, — отвечала Фенела. — Вполне в духе Саймона: ничего не сообщать близким! Но теперь уже сам врач настоял, чтобы он отдохнул несколько недель в домашней обстановке, прежде чем продолжать лечение. Вот они и едут домой.

— Домой! — эхом откликнулась My.

— Да, в Фор-Гейбл. Естественно, что в теперешнем положении он, как никогда, стремится в привычную, хорошо знакомую обстановку. И это понятно. Папа приезжает сегодня.

— Но один он там не справится…

— Конечно, нет, — согласилась Фенела. — Придется мне немедленно туда отправиться и подготовить дом к его приезду. Хорошо, если бы и ты, My, поехала со мной и помогла.

— Может быть, он приедет сюда? — предложил Николас.

Фенела отрицательно покачала головой.

— Я уже говорила с доктором об этом, но он сказал, что у Саймона сейчас просто навязчивая идея вновь оказаться в привычной обстановке. С папой, разумеется, приедет сиделка, но вряд ли она станет особо помогать по дому или я плохо знаю сиделок!

— Лучше, если ты захватишь с собой кого-нибудь из наших слуг, — опять предложил Ник.

— Правда, можно? — Фенела с благодарностью взглянула на мужа. — Да, тогда мне будет полегче. И еще, Ник, пожалуйста, объясни все в мастерских и попроси для меня отпуск за свой счет, хорошо?

— Конечно, не беспокойся, я все улажу. Насколько я понял, ты собираешься уехать в Фор-Гейбл прямо сейчас? Во сколько приезжает твой отец?

— К обеду. Господи, все никак не могу сообразить: что же может понадобиться, что взять с собой? Знаешь что, My, пойди-ка упакуй свои вещи, а потом приди мне помогать.

— Хорошо. — My направилась к двери.

Но уже у самого порога она оглянулась и спросила чуть ли не шепотом:

— Фенела, а он навсегда ослеп?

— Никто не знает, — ответила Фенела. — Остается надеяться на лучшее. Ведь Саймон вообще очень живуч, Бог даст, выкарабкается.

My все еще не решалась уйти.

— Знаешь, мне страшно увидеть его таким… Трудно представить себе, наш папа, и вдруг инвалид!

На это Фенела ничего не ответила, и My, подождав мгновение, вышла и закрыла за собой дверь.

Тут Фенела заметила, что Николас все еще здесь.

— Я понимаю My, — сказала она. — Мне тоже страшно.

— Да, ужасное несчастье, — откликнулся Ник. — Но, может быть, все еще не так плохо?

— Увы, доктор говорил очень определенно, Ник. Боже мой, и надо же, чтобы именно с Саймоном стряслась такая беда!

— Сочувствую всем сердцем, — вздохнул Ник, — и всячески готов помогать, ты же знаешь. — Немного помолчав, он добавил: — Можно, я поеду с тобой в Фор-Гейбл?

Вопрос застал Фенелу врасплох, и она смутилась на мгновение, пытаясь найти подходящие слова для ответа. Затем, не поднимая на мужа глаз и бесцельно передвигая предметы на туалетном столике, она наконец сказала:

— Тебе там будет очень неудобно. По-моему, лучше, если мы с My поедем вдвоем. Ведь ты, если захочешь, всегда сможешь навещать нас, в любой момент.

— Да, я, если захочу, всегда смогу навестить вас, в любой момент, — повторил за ней Николас.

Фенела почувствовала саркастические нотки в его голосе.

«Может, позволить ему поехать с нами? Попросить остаться в Фор-Гейбл?» — мучилась она неразрешимыми вопросами, но прежде чем удалось найти на них ответ, дверь, ведущая в спальню Николаса, тихо затворилась, и Фенела осталась в полном одиночестве.

В последующие несколько часов ей было попросту некогда размышлять ни о чувствах Николаса, ни о своих собственных. Дел было невпроворот, и хотя обе помощницы, и My, и горничная из Уетерби-Корт, с охотой взялись за работу, все равно основная масса забот выпала на долю Фенелы.

Когда приблизилось время отправляться на станцию встречать Саймона, девушка испытывала крайнюю усталость, все нервы ее были вымотаны до предела, и для предстоящей встречи в душе уже не осталось никаких сил. Когда показался поезд, она находилась почти на грани обморока.

Состав подходил все ближе и ближе, и вот ручка My нервно вцепилась в локоть Фенелы и девушка поняла, что младшая сестренка находится в панике от страха и дурных предчувствий.

Фенела ободряюще пожала пальчики My в надежде, что ее внешний вид не столь плачевен, как внутреннее состояние ее души.

«Надо держать себя в руках!» — мысленно твердила Фенела, искренне сожалея, что Николаса нет с ними.

А ведь это она сама довольно бесцеремонно распрощалась с мужем после того, как тот подбросил их в Фор-Гейбл.

«Ах, на него сейчас можно было бы положиться!» — сокрушалась Фенела.

И зачем она только изо всех сил убеждала себя и всех окружающих, что это чисто семейное дело Прентисов и остальных никак не касается! Ведь, в конце концов, официально Николас — полноправный член их семьи…

Однако сделанного не воротишь. Поезд не спеша подтянулся к перрону, Фенела с My принялись искать среди выходивших пассажиров своего отца, пока наконец не увидели его.

Саймон был одет в военную форму, на лице черные очки, а из вагона его вывела под руку молодая женщина в одежде медсестры. Дочери поспешили навстречу отцу и с громадным облегчением услышали раскаты его мощного голоса, спокойно, во всяком случае внешне, произнесшего:

— Только не надо мне указывать, на каком расстоянии ступенька! Тем более что вы никогда не отличались точным глазомером!

— Примерно полтора фута, — бесстрастно ответила сиделка. — Осторожно.

Саймон спустился на платформу, опираясь на руку медсестры, и тут же двинулся вперед, однако слишком быстро, так что чуть не налетел на носильщика.

— Ох, и народу же тут, — пробормотал Прентис себе под нос.

Фенела протянула руку и коснулась отца.

— Саймон, мы здесь.

— О, Фенела, это ты? — встрепенулся тот. — Ага, значит, ты все-таки пришла меня встречать! А с тобой есть кто-нибудь?

— Да, я — My.

— Отлично, тогда дай мне твою руку, Фенела: а то я тут, как полоумный, дороги не разбираю. Нет, я, конечно, ничего не имею против сестры Беннетт… а, кстати, где она?

— Я здесь, — подала голос сиделка. — Сбоку от вас. Присматривала за багажом.

Фенела пожала руку сиделке.

— Здравствуйте! Как поживаете? Меня зовут Фенела Коулби, а вот моя младшая сестра.

— Ну пойдем, пойдем же! Чего мы ждем? — нервно торопил Саймон. — Я домой хочу.

Женщины подвели его к такси, поджидавшему у станции. По дороге домой Саймон почти не раскрывал рта, а Фенела и My тоже подавленно молчали и не знали, как начать непринужденный разговор. Одна медсестра Беннетт чувствовала себя полностью в своей тарелке, и, по-видимому, Саймону нравилась та веселая и несколько бесцеремонная манера, которую она усвоила в обращении с ним.

«Он очень плохо выглядит, совсем больной», — подумала Фенела, глядя на бледные, покрывшиеся морщинами щеки отца.

— Ну, а муженек твой куда подевался? — неожиданно спросил Саймон, когда такси свернуло к Фор-Гейбл. — Он небось был против, чтобы ты вернулась домой поухаживать за своим бедным старым папочкой?

— Если бы он был против, я обошлась бы без его позволения, — заметила на это Фенела. — Как только мы услышали о твоем приезде, то сразу же отправились домой и гнули там спину, как ломовые лошади, чтобы все было готово в срок.

Саймон повернул лицо в сторону сестры Беннетт.

— Вам понравится мой зять, — заявил он. — Конечно, он малость испорчен всякими удовольствиями жизни, доступными богачам, однако все эти недостатки мигом превращаются в достоинство, когда речь заходит о женитьбе. Впрочем, беден он или богат, мне он все равно по душе.

— О, у него самый замечательный дом на свете! — с энтузиазмом вступила в разговор My. — Папа, мы обязательно покажем его мисс Беннетт, правда? Знаете, там полно всяких сокровищ, замечательных вещей! Старинных!

— Да, я слышала об Уетерби-Корт, — кивнула медсестра. — Говорят, прекрасное место. Разумеется, я с удовольствием побываю там.

— Вот еще! — фыркнул Саймон. — А я вас не отпущу! Интересно, что вы сделаете со мной, если вздумаете взять отпуск? Привяжете к ножке стола, как комнатную собачонку?

— Ерунда, вы вскоре вполне сможете обходиться без меня некоторое время, — твердо отрезала сестра Беннетт.

Возвращение домой прошло более гладко, чем ожидала Фенела. Но тем не менее, когда вещи были наконец распакованы и Саймона облачили в гражданское платье, Фенела поняла, как сильно изменился отец по сравнению с тем жизнерадостным, шумливым человеком, каким он был в последний свой приезд.

Как бы то ни было, долго сокрушаться о Саймоне ей не довелось, поскольку Рекс, услышав об их возвращении в Фор-Гейбл, примчался повидаться с ней и попытаться уговорить девушку бежать. Разумеется, она отказалась, ведь нельзя же было подводить семью!

Истощенная до крайней степени, Фенела чувствовала, как прежние вопросы снова начинают терзать ее, не дают спокойно вздохнуть, преследуют, и нет ни сил, ни возможности найти на них достойный ответ.

Услышав в очередной раз, как хлопнула дверь, она с ожиданием обернулась на звук, полагая, что это My или сестра Беннетт. Однако в комнату вошел, опираясь на трость, Николас.

— Привет! — сказала Фенела. — Не ожидала тебя так рано.

— Слава Богу, наверное, что я еще пораньше не заявился, — едко бросил он.

Фенела поняла, что Ник наверняка столкнулся с отъезжавшим Рексом Рэнсомом, и почувствовала, как в ней закипает гнев в ответ на резкое, язвительное замечание мужа.

— Если ты стараешься намекнуть, что встретил Рекса Рэнсома, — сказала она, — то знай, он просто пришел попрощаться. Он уезжает на Восток.

— Ну да, он мне сказал то же самое. Ну, а зачем ему с тобой видеться понадобилось?

— Я же уже объяснила, — ответила Фенела. — Чтобы попрощаться.

Николас подошел к камину, прислонил к нему трость, а сам оперся на каминную полку.

— Фенела, — обратился он к жене, — не хочу показаться глупым, но прошу, не доверяй этому молодчику. Если бы ты знала, сколько всякого о нем болтают! Масса историй, причем все — дурного толка.

— Ах, избавь меня от сомнительного удовольствия выслушивать их! — разволновалась Фенела. — Так или иначе, Рекс мне очень дорог, и как бы ты ни старался очернить его, только себе же хуже сделаешь!

Она пыталась говорить спокойно, но краска гнева уже прихлынула к ее щекам и слова вылетали из уст резкие, дрожащие, отрывистые…

— Господи, но неужели ты так слепа, что не можешь отличить порядочного человека от дурного?! — негодовал Николас. — Он же просто-напросто бабник! Волочится за каждой юбкой в округе, и не первый год! Разумеется, стоило ему встретить столь юное и свежее создание, как ты, и он тут же наговорил тебе с три короба любовного вздора: ты, мол, его единственная настоящая любовь и тому подобное, верно?! Но не на эту ли самую удочку попадается всякая деревенская простушка, а? Ответь!

— Я не хочу тебя слушать! Не хочу! — сорвалась на крик Фенела. — Вот не думала, что ты мелкий сплетник! Такой глупый, тупой ревнивец!

— Ну ладно, пускай я ревнивец, — согласился Ник. — Признаю. Однако разве у меня недостаточно поводов для ревности? С того самого дня, как ты стала моей женой, ты ходишь, словно в воду опущенная и вздыхаешь об этом проходимце Рэнсоме; мало того — стоило тебе впервые покинуть мой дом, как тут же я застаю прыткого молодца у твоих дверей!

— Он пришел просто попрощаться, понятно?! Чисто случайно, никаких свиданий мы с ним не назначали! — гордо заявила Фенела.

— Охотно верю, но тебе — не ему. И не потерплю, чтобы он ошивался поблизости!

— Ах, да он и не собирается вовсе… Мы с ним больше никогда не увидимся.

Последние слова Фенела произнесла уже без гнева, потому что внезапно почувствовала безрезультатность всех этих пререканий. Рекс навсегда исчез из ее жизни… А Николас оскорблен и ревнует.

«Господи, и за что только на меня свалились все эти несчастья, все беды?» — подумала Фенела.

Она ощутила, как внутри нарастает болезненный протест против всех и всего, против испытаний и трудностей, и казалось, чувства, боровшиеся в ее душе, вот-вот выйдут из-под контроля.

Она взглянула на Николаса и увидела, что тот тоже страдает и мучается из-за всего, что происходит. А ведь он и так уже довольно натерпелся от ран, и вот сейчас она причиняет ему душевную боль.

Саймон погрузился в вечный мрак… Илейн цепляется за жизнь с необъяснимой силой, не позволяя успокоиться своему смятенному духу… и вот, среди всех этих серьезных несчастий вдобавок еще ее собственное мелкое, незначительное горе, ее тоска по человеку, который никогда не сможет быть с ней, ее желание жить любой другой жизнью, только не той, что выпала ей на долю.

«Боже, как мы все беспомощны, — думала Фенела, — как противоречивы, как уязвимы! Неудивительно, что идет мировая война, раз люди даже у себя в душе никогда не находят покоя».

Повинуясь внезапному порыву, она обернулась к Николасу.

— Ник, прости. Я вела себя очень глупо. Давай забудем?

Он взглянул на жену, однако выражение его лица показалось Фенеле крайне безрадостным: в нем не было места надежде.

— Дело не в том, чтобы забывать что-то, — вымолвил он наконец. — Мне ведь еще толком и вспомнить-то нечего!

Фенела уже готова была ответить, но дверь неожиданно распахнулась, и вошла My. Впервые Фенеле не понравилось, что их прервали.

Обычно она радовалась любому, кто нарушал их с Николасом уединение, потому что с глазу на глаз с мужем она всегда испытывала некоторую неловкость, особенно усиливающуюся, если в разговоре приходилось затрагивать определенные темы, касающиеся глубин ее души, в которых она не чувствовала себя достаточно уверенной.

Но теперь, когда Фенела завидела младшую сестру, весело впорхнувшую в комнату и беззаботно что-то щебечущую, ей впервые пришло в голову, что дружба Николаса — это то единственное, что она должна сохранить во что бы то ни стало.

В течение последних недель Фенела упрямо лелеяла в душе страсть к Рексу. Но вот теперь он уезжает, уходит из ее жизни, поэтому придется заставить себя забыть о нем, вытравить его образ из сознания так же решительно и бесповоротно, как она позволила самому Рексу покинуть ее дом.

Да, у нее хватило сил сопротивляться его страстным желаниям, у нее также хватило сил добровольно отказаться от собственного счастья, которое можно было купить только за непомерно большую цену.

И теперь у нее обязательно должно хватить сил, чтобы сломить предательское волнение ее души, все еще безоглядно стремившейся к Рексу, ее разума, который с неодолимым упорством заставлял девушку бесконечно перебирать в памяти дорогие мгновения.

— Ох, прямо выразить не могу, как все стали милы и добры со мной, — щебетала тем временем My. — Все спрашивают о папе, и даже — ты только представь себе, Фенела! — миссис Хупер предложила нам взять у нее немного слив, если понадобится.

Не успела Фенела ответить на это, как My, переводя взгляд с Николаса на старшую сестру, осведомилась:

— Да что с вами стряслось? Вы оба так странно выглядите… Надеюсь, вы не ссорились тут, нет?

— Конечно, нет, — усмехнулась Фенела.

Однако ответ прозвучал не совсем убедительно, и My, взяв Николаса под руку, заметила:

— По-моему, вы оба ерундой занимаетесь. Два прекраснейших человека на свете, просто представить себе невозможно, что между вами могут возникать ссоры!

Николас наклонился и чмокнул девочку в щечку.

— Ах, My, — шутливо вздохнул он, — как жаль, что я не смог дождаться, пока ты вырастешь! Вот ты бы оценила меня по достоинству! К сожалению, под представления Фенелы об идеальном муже я никак не подхожу.

В голосе его звучала скрытая горечь, и девушка чувствовала, что Ник задет за живое, однако найти примиряющих слов она так и не смогла.

Фенела собрала со стола принесенные My свертки и направилась к двери.

— Пойду, отнесу их в кухню, — бросила она через плечо, но ей никто не ответил.

В кухне Фенела помогла горничной из Уетерби-Корт быстренько приготовить чай и особенно усердно сервировала поднос с горкой аккуратно нарезанных сандвичей, однако, войдя с подносом в гостиную, к своему разочарованию обнаружила там только My.

— А где Николас? — осведомилась Фенела.

— Уехал домой, — ответила сестренка.

My сидела на стуле у окна, на ее коленях покоилась раскрытая книга, но девушка сразу поняла, что My и не думала читать; она машинально встала со стула, книга с глухим стуком упала на пол.

Девочка приблизилась к Фенеле и голосом чуть громче шепота выговорила:

— Фенела, ведь он ужасно несчастен!

— Кто? — спросила Фенела, хотя прекрасно знала, кого имеет в виду My.

— Николас. Ну почему, почему ты так сурова с ним?

— Знаешь, с тобой я обсуждать подобные вопросы не намерена!

Фенела поправляла чайные ложечки в чашках и старалась не смотреть на сестру.

— Но почему же, Фенела? Почему со мной нельзя поговорить об этом? — обиженно спрашивала My. — Ведь мы всегда все обсуждали с тобой вдвоем, ты и я, а теперь ты замкнулась от меня так же, как и от него. А сама-то вовсе не счастлива, верно? Я же вижу… Я знаю это давно, с того момента, как ты вышла замуж. Но ведь он очень любит тебя, да и трудно найти человека лучше, чем Ник. Ну почему бы тебе не полюбить его?

Фенела резко выпрямилась.

— Не знаю. Сердцу не прикажешь.

— Но можно полюбить постепенно! — стояла на своем My. — И это очень просто — любить людей. Стоит только повнимательнее к ним присмотреться, узнать о них что-нибудь хорошее, и тогда сердце сразу растает, начинаешь чувствовать к ним симпатию… нежность… Ох, я не могу выразить всего словами, но ведь испытывать к кому-нибудь нежность, заботу, доверие — ведь это и значит любить! Разве не так?

— Не знаю, — устало сказала Фенела.

— Допустим, ты любила Рекса, так? — продолжала My. — Все произошло очень быстро и волнующе — встретились, понравились друг другу… и так далее. Я же не слепая! Но, Фенела, ведь ты ровным счетом ничегошеньки о нем не знала и не знаешь, вы даже не успели подружиться как следует, а с Николасом, напротив, стали настоящими друзьями. И вообще, не кажется ли тебе, что твое чувство к Рексу очень похоже на… — девочка замялась, а затем поспешно выпалила: — На отношения папы с Илейн!

— Придержи язык! — взорвалась Фенела, взирая на сестру полыхающими от гнева глазами и задыхаясь от волнения. — Да как ты только осмеливаешься говорить мне такие вещи! Что ты вообще в этом смыслишь! Ты — сущий ребенок!

Из глаз My хлынули слезы.

— Ах, прости, Фенела! Просто я хотела разобраться и понять… Ведь Николасу так плохо… а я Рекса в деревне видела…

— My, я не в состоянии сейчас говорить на эту тему, — уже более миролюбиво сказала Фенела. — Если желаешь мне добра, лучше не вмешивайся.

— Хорошо, — кивнула My. — Но Николас мне нравится. Я все равно его люблю, даже если ты не любишь… и в один прекрасный день ты об этом пожалеешь! — Слезы градом катились по щекам девочки. Всхлипывая, My направилась к двери. — Ты мучаешь его ужасно! — выкрикнула она напоследок и с грохотом захлопнула за собой дверь.

Фенела стояла неподвижно и пыталась собраться с мыслями. Она чувствовала, что щеки ее пылают, а в сердце появилась странная, ноющая пустота.

Итак, даже My теперь против нее, и не на кого больше опереться, никто не покажет ей выхода из клубка бед и осложнений, в которые она сама себя ввергла!

«Ох, сбегу-ка я с Рексом, и все!» — вяло подумала она, в то же время чувствуя, что это только слова, не подкрепленные реальной готовностью, реальным усилием воли.

Механически-бессознательно она налила себе чашку чаю, и тут из холла донеслись шаги, а через минуту на пороге показался Саймон в сопровождении сестры Беннетт. Прентис рукой нащупывал перед собой путь в пространстве.

— Не надо мне помогать! — скомандовал он. — Я знаю каждую вещь в этой комнате, если только какой-нибудь окаянный олух не передвинул ее! Ты здесь, Фенела?

— Да, я около камина, — откликнулась его дочь. — И чай тоже здесь, подан.

— На обычном месте? — предусмотрительно осведомился Саймон.

— На обычном месте, — подтвердила Фенела, поспешно убирая с пути отца подставку для пирожных.

Саймон без приключений добрался до края софы и осторожно опустился на сиденье.

— Ну как, ловко я справился? — торжествующе вопросил он, довольный как ребенок.

— Ваш отец — лучший из пациентов, каких я когда-либо знавала, — сообщила Фенеле сестра Беннетт. — Одна беда — слишком отважный, самостоятельность любит.

— Ага, это мой обычный недостаток, — миролюбиво отозвался Саймон.

Резко зазвонил телефон. Фенела взяла трубку: звонила ее свекровь. Фенела с минуту послушала, издала слегка удивленное восклицание и вернулась к чайному столику.

— Кто это был? — поинтересовался Саймон.

— Леди Коулби.

— А чего она хотела? — продолжал допытываться Саймон, правда, без особого интереса в голосе.

— Да так, ничего особенного, — отвечала Фенела. — Пойду принесу еще горячей воды.

Сестра Беннетт догадалась, что это всего лишь предлог, потому что кувшин с горячей водой был полон. Но сиделка ничего не сказала.

— My! — позвала Фенела, выйдя из гостиной.

My отозвалась с верхней площадки лестницы.

— Иду, иду. Чай готов?

— Иди сюда, скорее же!

My сбежала по ступенькам. На щеках ее все еще виднелись следы слез.

— Угадай, что случилось? — спросила Фенела. — Самое невероятное! Мать Николаса только что позвонила мне и сказала, что кто-то звонил и спрашивал меня. Звонившая женщина представилась как мисс Мак-Клеланд и назвалась нашей теткой. Леди Коулби объяснила ей, как добраться до Фор-Гейбл, и она будет здесь с минуты на минуту. Папе я ничего не сказала… просто не знаю, как преподнести ему эту новость.

— Ого, да это же тетя Джулия! — воскликнула My.

Фенела в изумлении уставилась на сестру.

— Что ты имеешь в виду… что тебе известно?!

My покраснела.

— Реймонд мне все рассказал, — призналась она. — Но по секрету от тебя. Но я не ожидала, что она появится так неожиданно.

— Что именно тебе рассказал Реймонд? — допытывалась Фенела.

— О тете Джулии. Она сестра нашей мамы, сама знаешь, и Реймонд собирался навестить ее примерно неделю назад.

— Навестить! — ошарашенно повторила Фенела. — Но зачем? Когда Реймонд рассказал тебе о своих намерениях?

— Ну, Фенела, милая, не сердись, — взмолилась My. — После твоей свадьбы, но до его отъезда, мы с Реймондом беседовали и я сказала, что это было бы просто здорово, если бы родственники нашей мамы проявили интерес к нам. Помнишь, как раз в самый разгар скандала с Илейн и папой? Ну вот, поэтому я и сказала Реймонду, что частенько подумывала о бегстве из дома. Он спрашивает: «К кому же бежать?» А я ответила: «Ну, есть же у нас родственники все-таки!» Тут Реймонд хлопнул себя по лбу и говорит: «Это мысль! Не одному же Николасу тащить вас всю жизнь на своих плечах». Примерно через десять дней Реймонд написал мне, попросил ничего тебе не говорить, а в письме сообщал, что когда его корабль курсировал у берегов Западной Шотландии, то стоянка оказалась как раз неподалеку от родового поместья нашей матушки. Он решился зайти и представиться, а тетушка Джулия оказала ему чрезвычайно радушный прием. Она сказала, что обязательно навестит нас, и предложила стать друзьями — ведь какие могут быть счеты после стольких-то лет! Ну, Фенела, не обижайся! Кроме того, Реймонд с самого начала боялся, что это будет немного нехорошо по отношению к папе… Тем более, что он тогда ничего не знал о приключившемся с Саймоном несчастье и о том, что папа приезжает домой. Ой, вот так каша заварилась!

— Да-а-а… — проговорила Фенела, сжимая ладонями лоб. — Не знаю, что и подумать! Как быть?! Она приедет с минуты на минуту. Тихо! Послушай, это не машина подъехала?..

И действительно, раздался шум мотора, и через секунду у крыльца остановился автомобиль.

— Что делать? — взволнованно спросила My.

Фенела заставила себя улыбнуться.

— Не волноваться, — ответила она.

Взяв младшую сестру за руку, девушка решительным шагом направилась к входной двери и распахнула ее как раз в тот момент, когда стоявшая на крыльце женщина взялась за ручку звонка.

Первое, что пришло в голову Фенеле — гостья не имеет ни малейшего сходства с их матерью! Разумеется, девушка совсем позабыла, что с тех пор, как Саймон написал портрет Эрлайн, прошли многие годы и оригинал успел бы сильно постареть и теперь мало напоминал бы тот образ, который намертво врезался в детскую память. Но через несколько мгновений Фенела заметила, что, хотя у стоявшей на пороге женщины волосы совсем поседели, но в глубокой синеве глаз и изгибе улыбающихся губ явно просматривается определенное сходство с их матерью.

— Здравствуйте, — смущенно приветствовала их гостья. — Надеюсь, леди Коулби успела сообщить о моем приезде? Меня зовут Джулия Мак-Клеланд.

— Да, моя свекровь действительно только что звонила, — кивнула Фенела. — Я — Фенела, а вот она — My.

— Простите, что нагрянула к вам столь неожиданно, — сказала мисс Мак-Клеланд, — но Реймонд убедил меня, что так будет лучше всего. Однако сейчас я не совсем уверена, что он был прав.

— Проходите, пожалуйста, — пригласила Фенела.

Она повела гостью в пустующую мастерскую в надежде, что пока они пересекают холл, Саймон не успеет услышать их голоса.

— Какая славная комната! — восхитилась мисс Мак-Клеланд, затем, заметив мольберт, добавила: — Здесь, наверное, работает ваш отец? Правда, леди Коулби упомянула о каком-то глазном заболевании, которым он страдает… Простите мое любопытство, это действительно серьезно?

— Боюсь, что да, — ответила Фенела. — Он полностью ослеп.

— Боже мой, какое горе! — воскликнула мисс Мак-Клеланд.

— Но мы все еще не теряем надежды на излечение.

— Да, надо испробовать все, — сочувственно кивнула мисс Мак-Клеланд.

Наступила неловкая пауза, затем, поудобнее устроившись на софе, мисс Мак-Клеланд сказала:

— Наверное, лучше начать с самого начала и объясниться до конца. Думаю, вы смущены этим визитом не меньше моего, однако только по настоянию Реймонда я не написала вам заблаговременно. Видите ли, когда он навестил нас и попросил меня приехать сюда и познакомиться с вами, то боялся, что вы можете отказаться увидеться со мной, если я извещу вас заранее.

— Что за глупости! — невольно вырвалось у Фенелы.

— Ну, откуда мне было знать наверняка? — пожала плечами мисс Мак-Клеланд. — Дело в том, что я прекрасно отдаю себе отчет, насколько мы, наша семья, виноваты перед вами. У моего отца характер был, прямо скажем, не из легких. Боюсь, он так до самой смерти и не простил вашей матери своевольного брака. Он, знаете ли, относился к разряду людей старой закалки: гордых и неуступчивых. Сейчас это, конечно же, кажется смешным…

— Так он умер? — осведомилась My.

— Да, в прошлом году, а мать наша умерла несколько лет назад. Осталась я одна — ваша единственная ближайшая родственница по материнской линии.

— А вы, наверно, страшно удивились, когда увидели Реймонда? — опять спросила My.

— О, безумно! — призналась мисс Мак-Клеланд. — Сначала я и понятия не имела, кто он, но стоило мальчику начать говорить, как я мгновенно уловила семейное сходство. Вы все очень похожи на мать. — Она подалась вперед и слегка коснулась руки Фенелы.

Девушка сказала:

— Но у меня волосы не рыжие.

— Да, но очертания лица точно такие же, и улыбаешься ты в точности, как она. Эрлайн была чудесным человеком, и просто описать невозможно, как я скучала по ней все эти долгие годы.

— Но почему же тогда вы ни разу не написали ей? — спросила Фенела.

— Стыдно признаться, но я боялась, верите ли? — отвечала тетка. — Но это чистая правда. Понимаете, хотя я и на восемь лет старше Эрлайн, но воспитание от отца получила очень строгое, даже суровое. Полагаю, отец наш был настоящим тираном. Нам не позволялось даже думать самостоятельно, без его одобрения.

Однако Эрлайн всегда отличалась независимым характером, с самого раннего детства. И скорее всего именно поэтому отец все-таки любил ее больше других детей. У нас еще было два брата, но оба погибли в предыдущей войне.

— Но если дедушка так сильно любил маму… — заикнулась было My.

— Вот почему он так возмущался ее бегством из дома! — поспешила объяснить мисс Мак-Клеланд. — Наверное, вы и сами знаете, что самые глубокие душевные раны нам наносят именно те, кого мы особенно любим, и поэтому мы особенно чувствительны к их поступкам. А отец наш страдал глубоко и гневался настолько сильно, что никак не мог простить любимую дочь. Но я подозреваю, что до самого смертного часа он не менее сильно скучал по ней.

— Ах, как жаль, что мне уже с ним не познакомиться! — вздохнула My.

— Мне тоже очень жаль, — вздохнула тетя Джулия. — Думаю, у него полегчало бы на душе, если бы он увидел своих внуков, хотя, правду сказать, в его присутствии о вас никогда не упоминалось и нам запрещались всякие контакты с вашей семьей.

— Вот странно, правда? — недоумевала My.

— Конечно. Но я слишком долго жила под гнетом отца, чтобы осмелиться ослушаться его. Вы, наверное, считаете меня глупой трусихой…

Она улыбнулась, и при виде этой улыбки такая волна воспоминаний нахлынула на Фенелу, что девушка невольно простерла руки к гостье.

— О, как же мы рады наконец познакомиться с вами!

— А как же я рада это слышать! — подхватила тетя Джулия, обеими руками сжимая ладонь Фенелы. — И описать не могу, как я была напугана, когда увидела этот ваш славный дом и стояла на пороге, гадая, какой же прием меня в нем ожидает. Ведь Реймонд очень боялся, что вы прогоните меня. Он говорил, что вы очень славная, но в то же время очень гордая и справедливая.

— Ну, наверное, я кажусь такой, — смутилась Фенела. — На самом деле все мы страстно желали познакомиться с родней мамы. Помню, еще ребенком мне все время хотелось узнать, как вы выглядите, и еще хотелось, чтобы у меня была целая куча дядюшек и тетушек, которые приглашали бы нас на Рождество и дарили подарки.

— Я все острее и острее ощущаю свою вину… — смутилась в свою очередь тетя Джулия.

— А как вы к нам добрались? — осведомилась My.

— Один из моих друзей в министерстве информации должен был поехать в командировку в Манчестер, вот и захватил меня с собой.

— О, так это всего в пяти милях отсюда! — сказала Фенела.

— Да, верно. Я взяла местное такси. Оно ждет, когда я отправлюсь обратно.

My красноречиво взглянула на старшую сестру, и Фенела поняла, что имеет в виду девочка. Фенела поколебалась немного, а потом выговорила наконец, словно в холодную воду бросилась:

— А не остаться ли вам у нас, раз уж приехали? Здесь не очень удобно, но мы постараемся устроить вас наилучшим образом.

— А можно? — обрадованно встрепенулась тетя Джулия. — Честно говоря, в глубине души я очень надеялась, что вы пригласите меня остаться. Ведь, несмотря на то, что Реймонд уже многое рассказал о вас, все равно после стольких лет нам есть чем поделиться друг с другом. Я хочу узнать все в подробностях, увидеть Тимоти и Сьюзен…

— Как, он и о них вам рассказал?! — изумилась My.

— Да, и о них тоже, — отвечала тетя Джулия. — А маленьких детишек я очень люблю.

Только теперь Фенела догадалась, сколь многое подразумевает тетя Джулия под этим. Она пыталась дать понять, что готова принять их семью такой, какая она есть — в том числе и Саймона со всеми его эксцентрическими выходками, с детьми от третьего брака, со всеми скандалами и неприятностями, связанными с именем семьи Прентисов в течение долгих, долгих лет.

Это была решительная попытка придать забвению прошлые обиды и заключить мир, и Фенела поняла: лучшее, что они могут сделать, это принять тетю Джулию с распростертыми объятиями. Вот только как быть с Саймоном…

Фенела принялась усиленно размышлять, какой подход к отцу лучше выбрать, когда, к ее крайнему ужасу, дверь распахнулась и Саймон Прентис собственной персоной вступил в комнату, поддерживаемый под руку медсестрой Беннетт.

— Вот здесь находится та самая картина, которую я хотел показать вам, — говорил он.

Все в замешательстве вскочили на ноги.

— Ах, вот вы где, — оживленно произнесла сестра Беннетт, — а мы-то гадали, куда вы подевались.

Фенела выступила вперед.

— Саймон, — решительно сказала она, — у нас гостья. Вы были знакомы с ней много-много лет назад.

— Так много, что даже стыдно напоминать об этом, — вставила тетя Джулия.

Она подошла поближе к Саймону, стоявшему в проеме двери.

Саймон резко повернул голову на звук ее голоса.

— Кто это?! — спросил он. — Кто это сказал?!

В тоне его зазвучала внезапная тревога и странное напряжение.

— Это мисс Мак-Клеланд, — сильно нервничая, ответила Фенела. — Джулия Мак-Клеланд.

Казалось, Саймон не обратил на дочь никакого внимания. Он напряженно прислушивался, вытянув голову в ту сторону, откуда донеслась до него речь тети Джулии.

— Говорите! — потребовал он. — Скажите что-нибудь еще!

— Ваша дочь уже представила меня, — спокойно произнесла тетя Джулия, но Фенела видела по разгоревшимся щекам гостьи, что та тоже нервничает. — Как справедливо было замечено, мы были знакомы много-много лет назад. Но, боюсь, вы окончательно забыли меня. Я сестра Эрлайн, Джулия.

— Я помню этот голос, — тихо сказал Саймон, и его собственный голос дрогнул.

И тогда в сознании Фенелы из мрака прошлого всплыло одно воспоминание, отчего сразу же стала ясна истинная причина сходства тети Джулии с ее матерью: у обеих были абсолютно одинаковые голоса!


— Она мне нравится, — заявила My, усаживаясь на краю кухонного столика и болтая в воздухе ногами.

— Да, она очень славная, — отозвалась Фенела, раскатывая тесто для пирога, который она собиралась испечь к обеду. — Но, надеюсь, долго у нас не задержится.

— Почему?! — изумилась My, и в голосе ее прозвучало возмущение.

— Ну, во-первых, завтра мы остаемся без служанки, а что касается меня, то работать на заводе в сто раз легче, чем в одиночку обслуживать столько ртов в доме.

— Как без служанки?! — еще больше удивилась My. — А что случилось со старой горничной, которую мы взяли с собой из Уетерби-Корт?

— Сегодня вечером она собирается вернуться туда, — пояснила Фенела. — Говорит, что работа здесь ей не по плечу, она не привыкла к таким нагрузкам. Можешь представить себе, как смешно было это выслушивать мне — мне, которая крутилась тут целые годы одна со старушкой Нэни!

— Ну, а может, кого другого вызовем вместо нее? — не сдавалась My.

— Боюсь, не удастся. Все слуги в усадьбе привыкли трудиться не спеша, с ленцой, с массой удобств. Кроме того, они служат Коулби, а не мне, и не упускают случая напомнить об этом.

— Боже милостивый! — всплеснула руками My. — А я-то думала, что если ты станешь леди, все наши беды окончатся сами собой!

— Что ж, значит, ты ошибалась. Насколько я теперь понимаю, они еще только начинаются.

— Ох, все-таки не могу с тобой согласиться! Никак! — настаивала My. — Кроме того, тетя Джулия появилась, словно фея-крестная из «Золушки». Она обещала…

— Да? И что же она успела пообещать? — заинтересовалась Фенела.

— Ну-у… пригласила меня к себе пожить столько, сколько захочу. И когда захочу. Обещала дать мне все, о чем я всегда мечтала. Разумеется, одежды сейчас без карточек не достанешь, однако она собирается отдать ювелиру матушкины украшения, чтобы он переделал их для нас с тобой. А еще хочет перешить для нас кое-что из меховых накидок бабушки… Ох, Фенела, как же это все здорово!

Фенела смотрела на восторженное лицо сестренки и изо всех сил старалась подавить ревнивую боль в сердце: она видела, что привычные восторги и обожание малышки больше не адресованы исключительно ей одной.

— Ты уже написала Реймонду, поблагодарила его за знакомство с тетей Джулией?

— Да, я написала, все рассказала, — отвечала My. — И как только он решился прямо прийти к ней, даже не зная, как она его примет! Ведь сама тетя Джулия признает, что будь жив наш дедушка, он бы и на порог Реймонда не пустил!

— По-моему, наш дед был несносным злобным старикашкой, — в сердцах произнесла Фенела. — Я всегда это знала. Иначе он не таил бы вражды к Саймону все эти годы.

— Ну, Саймон-то зато давно обо всем позабыл. Тетя Джулия ему явно понравилась. Стоит ей отлучиться, как он сразу же начинает спрашивать о ней, а вчера весь вечер напролет сидел и слушал, как она читает ему.

— А все потому, что голос у нее точно такой же, как у нашей мамы.

— Ну да! И вообще, вот было бы здорово, если бы Саймон остепенился и женился на тете Джулии!

— Ты что, женских романов начиталась? Тех, что сестра Беннетт глотает пачками? — укоризненно покачала головой Фенела. — Так в жизни не бывает.

— Почему не бывает? — упрямо стояла на своем девочка. — В конце концов с нами самими всегда происходили необычные, из ряда вон выходящие вещи! Разве не так? С Илейн например…

— Ах да, Илейн тут еще… — сокрушенно вздохнула Фенела.

— И вообще, кто знает, что нас ждет в будущем! — с энтузиазмом закончила My.

Фенела отложила скалку в сторону и внимательно посмотрела на сестренку.

— My, — серьезно спросила девушка. — Ты теперь счастлива?

— Счастлива ли я? — переспросила My. — Бесконечно счастлива! Безумно! Честно говоря, сначала, когда все это началось — я имею в виду Илейн, — мне стало страшно: что же будет со всеми нами?! Но потом, когда ты вышла замуж за Николаса, самого прекрасного человека на земле, и приехала тетя Джулия, и впереди открылось такое удивительное будущее, — о, я стала счастлива, как никогда, счастливее не бывает!

— Что ж, я рада, — сказала Фенела.

Но не смогла сдержать невольного вздоха.

— Меня лишь одно беспокоит, — продолжала My. — То, что ты сама несчастлива. Ох, Фенела, ну сколько можно страдать по этому глупому Рексу!

— Я не страдаю, — быстро ответила Фенела.

— Да страдаешь, я же вижу! — возразила My. — Я сразу замечаю, когда на тебя накатывает… На твоем лице сразу же появляется какое-то странное отсутствующее выражение, глаза задумчиво устремляются куда-то вдаль… Честно говоря, тебе это идет, но только вид уж очень печальный получается… И раздражает иногда. Во всяком случае, если бы я была твоим мужем, меня бы это очень раздражало.

— Ладно, к счастью, ты не мой муж, поэтому выбрось все эти глупости из головы, — едко парировала Фенела.

My соскользнула со стола, пробежала через кухню и неожиданно бросилась на шею сестре.

— Ох, Фенела, пожалуйста, ну будь с ним поласковей, — зашептала My. — Ну, пожалуйста! Он такой славный, ведь правда?!

— Правда, My, ну, не приставай, слышишь! — отвечала Фенела, мягко отстраняя девочку. — Дай же мне раскатать тесто, а то вы все останетесь без обеда. Скоро уже одиннадцать! Пойди лучше посмотри, может быть, Саймону или сиделке нужно чем-нибудь помочь? Тетю Джулию, ручаюсь, ты уже спрашивала…

— Да, — кивнула My. — Но она занята. Письма пишет.

— Ладно, иди, я хочу побыть одна. По-моему, время сейчас неподходящее для задушевных разговоров.

— Что ж, как хочешь, — сказала My и вяло побрела прочь, что-то напевая себе под нос.

«Да-а-а… — подумала Фенела, — еще пару месяцев назад она немедленно ударилась бы в слезы из-за того, что я осадила ее. А теперь у малышки явно прибавилось уверенности в себе».

С одной стороны, это открытие порадовало Фенелу, но с другой — вызвало смутное ощущение потери. My всегда льнула к старшей сестре — доверчиво и нервно, с нежным трепетом, который давал Фенеле ощущение собственной значительности и необходимости в семье.

И вот теперь My становится самостоятельной, и хотя таким переменам нельзя не радоваться, но в то же время это открытие лишь усугубляло — чувство одиночества, терзающее Фенелу.

Девушка аккуратно выложила плетенку поверх яблочной начинки пирога и уже начала делать на тесте насечки ножиком, как вдруг до нее из коридора донеслись шаги. По характерному неловкому, прерывающемуся и шаркающему звуку она сразу же догадалась, кто это.

— Доброе утро, Ник, — приветствовала она мужа, не успел тот показаться в проеме двери. — Ты так неожиданно…

— Да, вчера вечером не удалось вас навестить, — пояснил он. — С самого утра и до полуночи пришлось крутиться на аэродроме. Правда, около десяти я все пытался дозвониться до тебя, но безуспешно.

— А! Теперь понятно. Кто-то говорил, что ему послышался телефонный звонок, — кивнула Фенела. — Но у нас в доме теперь вечно радиоприемник надрывается, орет на полную мощность, так что тебе остается винить только себя, не надо было дарить приемник Саймону. Хотя он, честно говоря, от него просто без ума.

— О, рад слышать!

Фенела осторожно приподняла противень с пирогом, торжественно пересекла кухню и засунула его в духовку.

— Знаешь, как это ни странно, но никогда бы не подумала, — заметила она, — что Саймон будет себя вести так… как он сейчас себя ведет.

— Ты хочешь сказать — так спокойно воспринимать свою внезапную слепоту? — уточнил Николас.

— Ну «спокойно» — не совсем то слово, — сказала Фенела, с легким лязгом захлопывая дверцу духовки. — Я бы назвала это «мужественно», и даже более того… Скорее, что-то вроде этакой подсознательной молодецкой удали, которая заставляет его вести себя так, чтобы, не дай Бог, никто не вздумал жалеть его. Он даже постоянно всякие шуточки отпускает по поводу своего беспомощного положения. Порой я и не знаю: то ли смеяться вместе с ним, то ли плакать…

— Да уж, чего-чего, а удали у твоего отца хоть отбавляй…

— Точно. Но тем не менее кое-какие перемены все-таки есть. Раньше ему всегда было глубоко плевать на мнение окружающих, творил, что взбредет в голову. А теперь я вижу, он нет-нет, да и задумается, а не обуза ли он, слепец, для близких, и явно старается не быть нам в тягость.

— А у меня есть известия об еще одном члене вашего семейства, — нерешительно сказал Николас.

— О Реймонде? — встрепенулась Фенела; мысль, что ее дорогому брату угрожает опасность, болезненно пронзила ее сознание.

— Нет, новости хорошие, и вовсе не о Реймонде, — успокоил жену Николас. — Взгляни сюда. — И он извлек из кармана очередной номер «Дейли Скетч».

Крупный заголовок гласил: «Оставшиеся в живых пассажиры с торпедированного парохода благополучно высадились в одном из западных портов Англии».

Николас ткнул указательным пальцем куда-то в середину газетного столбца и прочитал вслух: «Среди тех, кто выжил во время шестидневного дрейфа в спасательной шлюпке, оказалась Кей Прентис, известная голливудская кинозвезда и дочь знаменитого художника Саймона Прентиса».

— Кей! — в изумлении воскликнула Фенела. — Значит, она вернулась домой! Как же нам с ней встретиться?

Николас перевернул газетный лист, на следующей странице было напечатано продолжение статьи.

— А вот, — сказал он, — «мисс Кей Прентис, давшая вчера вечером интервью в отеле «Савой», восхищена героизмом спасших их моряков и…»

Фенела забрала у него газету.

— Как! Кей в «Савое»! Скорей, скорей давай позвоним ей! Вот не думала, что она собирается когда-нибудь вернуться в Англию! Боже, как это ужасно, их корабль торпедировали…

— Хочешь, я закажу тебе разговор? — предложил Николас.

— Да, пожалуйста! — с энтузиазмом откликнулась Фенела. — Пойду расскажу My.

Она схватила газету и бросилась вон из комнаты, не дожидаясь, пока ее увечный муж успеет хотя бы подняться на ноги.

Оба, и Саймон, и My, при неожиданном известии страшно разволновались, Фенела прочла статью вслух, и вскоре они уже беседовали с Кей по телефону, толкаясь у аппарата и чуть ли не вырывая друг у друга трубку из рук.

— Почему ты не предупредила, что едешь домой?! — спрашивала Фенела.

— Ну, это долгая история, — отвечала Кей. — При встрече все расскажу. Можно у вас остановиться?

— Разумеется! Когда ты приедешь — сегодня?

— Завтра, — пообещала Кей. — Сначала надо восстановить гардероб, а то у меня осталась чуть ли не одна ночная рубашка, парочка спортивных брюк и шубка — все, что я успела захватить с тонущего корабля.

— Боже, Кей, как ужасно! Ты перепугалась, наверное, до смерти?

— Хуже… спасало лишь то, что все, казалось, происходило не взаправду, а словно затянувшаяся до невозможности сцена из плохого спектакля. Милая, я все-все расскажу потом подробно. Приеду завтра, встречайте на станции.

— Обязательно встретим, — пообещала Фенела.

Она опустила трубку на рычаг и обернулась к членам семьи, выжидающе застывшим рядом.

— Только представьте себе, мы не виделись с Кей целых восемь лет! Столько всего накопилось за эти годы — сразу и не расскажешь.

Тетя Джулия, присоединившаяся к семейной компании у телефона, робко заметила:

— Ну, теперь, когда должна приехать ваша сестра, мне, скорее всего, пора отправляться домой. Я же знаю, какая у вас тут теснота…

Фенела, которой подобные мысли сразу пришли на ум и показались вполне разумными, собралась было ответить тетушке вежливым согласием, как вдруг Саймон опередил дочь.

— С чего это вдруг вам уезжать еще? — фыркнул он. — Нет, вы непременно останетесь. И вообще, вам нужно познакомиться с нашей семьей в полном составе.

— Ну, что ж, если вы настаиваете, то я останусь, — отвечала тетя Джулия, явно довольная, что за нее все решили.

My подскочила к тетке и, взяв ее под руку, тесно прижалась к ней.

— Ах, мы не сможем без вас, — с подкупающей искренностью сказала девочка. — Ну, пожалуйста, не покидайте нас, тетя Джулия!

— Ну хорошо, хорошо, я определенно остаюсь, — решила мисс Мак-Клеланд.

В тоне, каким это было сказано, Фенеле послышалось не только облегчение, но и живейшая радость.

«Ладно, управимся как-нибудь, — подумала она про себя. — Слава Богу, детские стоят пустые — дети в Уетерби-Корт».

И только когда все, оживленно болтая, разошлись по комнатам и девушка осталась наедине с Николасом, домашние заботы предстали перед ней во всей своей необъятности.

— Не мог бы ты найти мне кого-нибудь в помощь по дому? — спросила Фенела у своего мужа.

— Попробую, — пообещал тот. — Мне вовсе не хочется, чтобы вся работа свалилась на твои плечи. — И потом, немного помолчав, добавил: — А я-то, честно говоря, надеялся, что ты уже вернешься домой.

— Домой? — недоуменно переспросила Фенела, начисто забыв в первый момент, что он имеет в виду Уетерби-Корт. — Ну, понимаешь… боюсь, это пока невозможно.

— А ты говорила со своим отцом, согласен ли он переехать к нам?

Фенела отрицательно покачала головой.

— Прости, Николас, я даже не решилась намекнуть. Сам видишь, отцу здесь удобно, он в знакомой обстановке. Просто удивительно, как ловко он сам перебирается из комнаты в комнату, и по лестнице передвигается совершенно самостоятельно. А в твоем огромном доме он просто заблудится…

— В нашем доме, — поправил ее Николас. — Я скучаю без тебя, Фенела.

— Правда? — улыбнулась та в ответ.

Впервые она удержалась, чтобы не поежиться от интимной интонации, прозвучавшей в его голосе.

— Да. Особенно сейчас.

— Почему?

— В конце недели состоятся испытания «Кобры».

Фенела издала легкое восклицание.

— Ох, Ник, ну что я за бессовестное создание такое! Ну совершенно позабыла об этом, веришь ли? Ведь правда, за все эти дни я так ни разу и не поинтересовалась у тебя, как идут дела.

— Ну, у тебя было достаточно забот и без «Кобры», — примиряюще сказал Ник.

Но Фенеле все равно было страшно стыдно за свою забывчивость.

— Но ты же знаешь, как мне все это интересно! Так значит вот почему ты вчера задержался на аэродроме?

Николас кивнул:

— Пара маленьких неполадок — ничего серьезного, однако пришлось повозиться. А на испытания приедет один из опытнейших летчиков, Невиль Эраз. Ты о нем слышала?

— Ну конечно! — сказала Фенела. — Большая честь, что именно он будет испытывать «Кобру»!

Глаза Николаса засияли.

— Огромная честь! Это знак того, что наши разработки имеют большое значение. И я, и Дик просто вне себя от волнения.

— Еще бы! Ой, Ник, а мне можно будет присутствовать на испытаниях?

— Я давно ждал этого вопроса, — сказал Ник. — Нет, нельзя. Я просил за тебя, тем более что смотреть-то там будет особо не на что: все главные испытания пройдут высоко в небе, под облаками. Но правила, установленные министерством авиации, очень строги и не знают исключений.

— Ну, ладно, тогда я останусь дома и буду молиться за твой успех, — смирилась Фенела. — Да-да, я буду молиться за тебя, Ник.

Николас внимательно посмотрел на жену.

— Неужели тебе действительно небезразлично, что случится со мной и моей работой?

Фенела почувствовала, что краснеет.

— Ну конечно, мне не все равно, — ответила она, прямо встречая его взгляд. И следом, неожиданно для себя самой, умоляюще протянула к мужу обе руки: — Пожалуйста, не торопи меня, ладно?

Он схватил ее ладони в свои и крепко сжал их.

— Что ты, что ты! Я ничего не хочу от тебя насильно, против твоей воли. Просто надеюсь и жду, что когда-нибудь и я буду счастлив… Может быть, когда-нибудь, а, Фенела?

Фенела потупила глаза, не выдержав его сияющего взора, кивнула и прошептала едва слышно:

— Может быть, Ник.

— О, мне большего и не надо! Пока и этого ответа более чем достаточно.

Он разжал ладони и отпустил руки Фенелы, однако та почему-то не спешила воспользоваться полученной свободой и ринуться, как обычно, прочь. Напротив, девушка вдруг неуверенно спросила:

— Ты сегодня занят? Может быть, останешься с нами, все обрадуются…

Она знала, что просьба ее будет ему приятна.

— Днем мне надо быть на аэродроме, — сказал Ник. — Но к обеду я вернусь… если только лишний едок особо не прибавит тебе работы. Кстати, хорошо, что вспомнил, обязательно постараюсь раздобыть тебе помощницу.

— О, кого угодно, лишь бы две рабочие руки были на месте! — рассмеялась Фенела.

— Обещаю, ты их получишь, — твердо заявил Ник и пошел к выходу.

Фенела проводила его долгим взглядом; она понаблюдала, как муж с превеликими трудностями садится в машину и трогается с места; затем постояла еще немного, прикрыв глаза ладонями.

«Боже мой! Дай мне силы хорошо относиться к нему! — взмолилась она. — Я должна постараться… Я должна!»

Ах, если бы только можно было твердо убедиться в том, что Рекс больше не имеет власти над ее сердцем! Но это все равно что умертвить в себе все чувства из опасения, как бы они не вспыхнули вдруг вновь бушующим пожаром.

Фенела вспоминала, как Рекс уходил от нее, но странно — страдания, вызванные его потерей, оказывались теперь равны по силе мукам, которые испытывала девушка при мысли, что не в состоянии дать Николасу то счастье, которого он так желает!

Господи, быть такой беспомощной, бессильной управлять даже своими собственными чувствами и эмоциями!

Рекс и Николас — двое дорогих ей мужчин, и теперь, кажется, придется лишиться обоих.


Кей показалась Фенеле существом фантастическим.

Она оказалась именно такой, каким, по представлениям Фенелы, может быть лишь выдуманный персонаж киносценариев и сенсационных новелл.

С той самой секунды, как Кей переступила порог Фор-Гейбл, все и вся закрутилось вокруг нее — и только нее! — словно она притягивала как магнит.

Так что к концу дня Фенела в глубине души и сама уже не понимала: рада она все-таки или нет приезду сестры? И впрямь, трудно было определить, хорошо это или плохо, когда Кей полностью забрала в свои руки все бразды правления в доме.

Казалось, все помещения, до самого дальнего закоулка, наполнились присутствием Кей. Все домашние охотно смеялись ее шуткам, выслушивали ее распоряжения и были — как мысленно отметила Фенела — не чем иным, как без передышки аплодирующей публикой.

Сестра Беннетт не могла без восторга упоминать о Кей, а тетя Джулия постоянно твердила Фенеле:

— Ах, я и не представляла совсем, что не только в книгах, но и в жизни встречаются подобные люди! Ох, милая, она удивительна, просто восхитительна!

Фенела видела, что, наперебой осыпая ее комплиментами в адрес Кей, окружающие считают, что делают девушке приятное, но, оставаясь наедине с собой, Фенела с удивлением отмечала в своем сердце неведомые доселе уколы зависти.

И в самом деле, разве легко после стольких лет неблагодарного, тяжкого труда по дому, когда она была единственной в семье Прентисов, на чьи плечи близкие перекладывали все свои трудности и к кому всегда прибегали в печали, радости или горе, — после всех этих долгих лет вдруг почувствовать себя отодвинутой на второй план?

А Кей блистала. Это была звезда как на экране, так и в жизни, искрящаяся и манящая, так что каждый, кто встречался ей на пути, с готовностью признавал ее владычество.

Николас приехал к обеду и — насколько заметила Фенела — так же попал под чары Кей, как и все остальные.

А Кей была исключительно любезна с Ником и вечером, перед отходом ко сну, заметила Фенеле:

— Ох, дорогая, и ты еще жалуешься на скуку деревенской жизни? А кто встретил здесь такого обаятельного, привлекательного соседа, что лучше и не бывает — Ника Коулби, а?!

— Он что, тебе понравился? — как бы невзначай осведомилась Фенела.

— Боже, да он просто прелесть! — всплеснула руками Кей. — Ох, если бы это уже не случилось из-за Тедди, я бы непременно потеряла голову от Ника! Бедняжка! Представить страшно, через что только ему пришлось пройти, сколько пережить потом… Но теперь-то он наконец заполучил тебя, а это неплохая награда за все муки. Кстати, а почему он здесь не ночует?

Совершенно в духе Кей, как подумалось Фенеле, спрашивать прямо в лоб именно о том, чего собеседник боится и избегает.

— Комнат не хватает, — сухо ответила Фенела. — Сама видишь, какая тут теснота.

— Ну-ну! — только и сказала на это Кей.

С понимающим видом она чмокнула сестру в щеку и пожелала ей спокойной ночи.

Фенела медленно раздевалась одна в своей комнате, перебирая в памяти события прошедшего дня. Она чувствовала, как странное недовольство жжет ей сердце, и это удивляло и немного шокировало ее.

«Нет, это хорошо, что она приехала, хорошо!» — мысленно убеждала девушка собственное отражение в зеркале, но слова получались пустыми, неискренними…

Следующий день принес Фенеле еще большие огорчения, поскольку Кей с жаром принялась всех организовывать и возбужденно строить планы на будущее для всех членов семьи.

— Она в доме словно динамо-машина заработала, — заметил как-то Саймон. Но для него это означало чистой воды комплимент, в то время как для Фенелы совсем обратное.

Кей подробно растолковала всем, что каждому надлежит делать, и у Фенелы создалось впечатление, что домашние приняли эти указания как окончательное, неподлежащее обжалованию руководство к действию.

— Как только вернусь в Лондон, сразу сниму квартиру, — заявила Кей. — Большую-пребольшую, потому что ты, Саймон, как можно скорее переедешь ко мне. И не спорь — отправим тебя к лучшему в городе окулисту. Только не надо говорить, что твои военные медики — ребята знающие и тому подобное! Хватит, наслышана уже. Перепробуем всех врачей. Я не смирюсь с твоим окончательным диагнозом, пока его не подтвердит специалист самого высочайшего класса, какой только есть! В современной медицине случаются прямо чудесные исцеления, я слышала, поэтому почему бы нам не поискать такого чудотворца? Что касается тебя, My, то тебе придется обязательно уехать со мной в Лондон, потому что я хочу, чтобы ты была подружкой невесты на моей свадьбе.

— Подружкой! — взвизгнула от восторга My.

— Да, я обязательно хочу справить свою свадьбу по всем правилам, неважно, где она будет проходить, в Отделе регистрации или еще где-нибудь… Мы подыщем тебе славное платьице для этого случая, и плевать на ограничения военного времени!

— Ох, Кей, как здорово! — буквально изнемогала от счастья My.

— А я-то полагала, ты собиралась поехать к тете Джулии, — не смогла удержаться Фенела, чтобы не вставить эту фразу, словно кольнуть иголкой радужный мыльный пузырь восторгов, который безудержно раздувался на ее глазах.

— А я и поеду, — ничуть не смутилась My. — Просто отложим мою поездку до свадьбы Кей, ведь иначе нельзя, правда?

— Конечно! — вставила Кей, прежде чем Джулия Мак-Клеланд успела раскрыть рот. — Более того, я приглашаю на свою свадьбу и тетю Джулию тоже. Вы, конечно же, не откажетесь! — закончила Кей, обращаясь к тетушке.

— О, поеду, — и с превеликим удовольствием, — откликнулась та. — А если нанятой вами квартиры окажется недостаточно, то мы с My вполне сможем остановиться в гостинице.

— А почему бы вам тоже не снять квартиру в Лондоне? — предложила Кей.

— Да как-то в голову не приходило… — пожала плечами мисс Мак-Клеланд.

— Ну, тогда послушайтесь моего совета, — сказала Кей, уже знавшая историю тети Джулии, — на время уезжайте из своего замка. Что хорошего, быть заживо похороненной в каменном склепе на севере Шотландии?! Поедете в Лондон, поступите на работу, a My пусть живет с вами и ходит в обычную дневную школу. Интернат она ненавидит, а если малышка будет день проводить на занятиях, а ночь — в домашней обстановке, то всем от этого только лучше будет, верно?

Кей удовлетворенно огляделась по сторонам.

«На самом деле ей глубоко безразлична наша жизнь, — промелькнуло в голове у Фенелы, — просто энергия из нее бьет ключом, вот она и подстегивает всех вокруг, не глядя, нужно им это или нет».

Девушка ждала, когда же и до нее дойдет очередь, и, разумеется, Кей не забыла заняться и судьбой Фенелы.

— Что касается Фенелы, — заявила она, — то потом она мне еще спасибо скажет за добрый совет. Ей надо поселиться в своем собственном, вот этом, таком славном домике вместе с очаровательным молодым мужем. Бедная Фенела! Вот уж представляю, сколько ей пришлось здесь с вами намучиться за все это время, пахала на вас, как ломовая лошадь! Как жаль, что я раньше ничего об этом не знала: уж обязательно приехала бы, навела порядок.

— Я вовсе не ломовая лошадь, и никогда ею не была. И жизнь моя мне нравится, — с жаром возразила Фенела.

Она в одну секунду забыла все свои жалобы, все долгие месяцы, когда жизнь казалась ей тягуче-долгой и непереносимой.

— Ерунда! — решительно отрезала Кей. — Ну, кому понравится вкалывать, как бесплатной служанке? А ты именно ею и была. Папа, стыдись! Фенела — красотка и должна жизнью наслаждаться, понятно?

— По-моему, ты забыла, крошка, — ухмыльнулся Саймон, — что у нас тут имеется такая пренеприятная штука, как война, и при всей восхитительности твоих планов о жизни в Лондоне не забывай, что там частенько случаются воздушные налеты. Ты, крошка, видно еще по-настоящему пороха не нюхала.

— Ну, я-то не пропаду, — беззаботно тряхнула головкой Кей, — честно говоря, пусть уж лучше меня разбомбят, чем уморят скукой!

— Слыхали мы эту песенку, — насмешливо процедил Саймон, — да напев-то фальшивит. Держу пари, ты сломя голову бросишься обратно в деревню после первой же воздушной тревоги.

— Что ж, рискнем! — азартно воскликнула My. — Ох, Кей, если бы ты знала, как я мечтаю побывать в Лондоне!

— Тогда — решено, — закончила Кей. — Все согласны, да?

Раздался дружный возглас одобрения. Одна только Фенела молча встала и среди общей болтовни незаметно выскользнула из комнаты.

Она прошла в сад и остановилась в тени каштана, залюбовавшись маленьким прудиком, выкопанным давным-давно и теперь почти заросшим, потому что за ним никто не ухаживал.

Там Николас и нашел ее, проковыляв через лужайку.

— А я-то гадал — куда ты подевалась, — сказал он. — Видел, как ты убегала, и встревожился — что случилось?

— Я собиралась вернуться через пару минут, — сказала Фенела.

Она старалась говорить как можно естественнее, но Николаса трудно было обмануть.

Он протянул руку и слегка коснулся ее плеча.

— В чем дело, Фенела? — спросил он.

Лунный свет заливал сад, отражался в просветах воды на поверхности пруда у их ног, волшебно преображал неухоженную траву на берегу, нестриженые кусты и заросшие сорняками тропинки, так что место казалось райским, романтическим уголком. Фенела медленно обернулась и посмотрела на своего мужа.

— Я плохой человек, Ник, — сказала Фенела, — потому что меня раздражает, как Кей устраивает семейные дела. До сих пор я заботилась обо всех, однако так и не смогла дать им и сотой доли той радости и ощущения полноты жизни, какие они видят от Кей. Это ужасно, но не могу же я притворяться, что все хорошо? Нет, мне кажется, что все очень плохо.

Она слегка всхлипнула и отвернулась, губы девушки дрожали. Рука Николаса соскользнула с ее плеча вниз, и Фенела почувствовала, как его теплая ладонь крепко сжала ее пальцы.

— Я понимаю тебя, — сказал он. — Со мной тоже такое бывало.

— Нет, у меня другое, — быстро ответила Фенела, почему-то чувствуя странное удовольствие от того, что ее рука находится в его. Во всяком случае это совсем не потому, что мне что-то самой нужно, нет! Я всегда больше любила отдавать, чем брать. Мне нравилось опекать всю семью, так сказать, быть им вместо матери…

Николас мгновение раздумывал, а потом сказал:

— А не кажется ли тебе, что жизнь человека идет по кругу? Вдруг кончается один оборот колеса жизни, однако следом сразу же начинается другой, новый.

Фенела затаила дыхание. Она догадалась, куда он клонит, что в ее жизни начинается новый круг, который им предстоит пройти вместе, бок о бок. И, переполненная собственной горечью, она частично решила выместить ее на муже.

— Интересно, не намекаешь ли ты, что скоро у меня появится новое семейство, для которого я опять стану матерью? — с сарказмом заметила она.

Она высвободила свою руку из его и отвернулась с видом капризного ребенка.

— Ну, я бы не решился самоуверенно употреблять слово «скоро», — спокойно отпарировал Ник.

Гнев Фенелы испарился так же быстро, как и возник.

— Прости, Ник, — извинилась она. — Я веду себя ужасно. Ты ласков со мной и терпелив, а я… не знаю, что со мной творится. Злюсь и обижаюсь. Все меня раздражает.

— Что ж, мне известно лекарство от этого недуга, однако предложить его я не осмеливаюсь, — сказал Ник. — Давай лучше вернемся в дом, а то остальные начнут беспокоиться.

Фенела повела плечами.

— Да Бог с ними со всеми! — небрежно произнесла она.

Она чувствовала, что не в силах сейчас видеть Кей.

«Я ревную, — подумала Фенела. — Ревную к Кей». И ей стало стыдно.

Кей очаровательна, потому что всегда жила в свое удовольствие, не жизнь, а сплошной праздник, никаких проблем, все происходит по расписанию, как задумано, а если и случаются срывы — они так же легко забываются. «Все у нее гладко получается, — думала Фенела, — потому что ей по большому счету все равно. Если она и увидит, что ошиблась — неважно, в выборе работы или мужа, — ей ничего не стоит все тут же бросить и начать сначала. Предположим, — мысленно продолжала она, — я попрошу у Николаса развода. Ну, а почему бы и нет. Мы же с глазу на глаз спокойно остаться не можем!»

Но идея расстаться с Николасом неожиданно испугала ее.

«Но если не Николас, тогда кто же будет моим мужем?» — спросила она сама себя и, повинуясь внезапному порыву, опять обернулась к Нику.

— Знаешь что, не обращай на меня сегодня внимания, хорошо? — робко попросила она. — Как выражается Нэни, меня сегодня какая-то муха укусила.

Николас опять было протянул к ней руку и вдруг отдернул, словно боялся, что жест его обидит Фенелу.

— Сказать, что я думаю? — спросил он.

— Да, скажи.

— Бывают люди, — начал он, — которые присутствуют в жизни других людей, словно широкая, спокойная река с глубинным течением. И есть другие, которые обрушиваются, как майский ливень. Все, конечно же, обращают внимание на ливень: он внезапен, он сразу же заметен, но… но зато река течет всегда — ровно и постоянно. Ты — как река, Фенела. Твои близкие всегда будут в тебе нуждаться, как бы часто они ни попадали под бурный ливень.

Николас лишь слегка запинался, но Фенела понимала, с каким трудом ему дается каждое из слов, идущих прямо от сердца.

Внезапная нежность охватила ее.

— Спасибо, Ник, ты так добр… — сказала девушка, — ты меня успокоил. Хотя вряд ли Кей особо обрадуется такому сравнению. Она, скорее всего, предпочла бы быть солнечным светом или чем-нибудь ярким, вроде фейерверка.

— Слушай, а ты ведь злишься! — заметил Николас, и Фенела согласно кивнула.

— Ужасно злюсь. И мне это нравится.

Оба они расхохотались.

— Надо возвращаться, — заметила в конце концов Фенела и взяла мужа под руку. — Хочешь, я скажу кое-что приятное о тебе, Ник?

— Ну, конечно! — отвечал тот. — Не так уж часто мне приходится выслушивать от тебя приятные вещи.

— Ах, Ник, не прикидывайся совсем уж несчастненьким! — в шутку нахмурилась Фенела. — Самое лучшее, что я в тебе нашла — это возможность быть с тобой такой, какая я есть. Вести себя естественно, не притворяться, не лицемерить. Люди вообще очень редко с кем могут быть вполне естественными и раскованными… но перед тобой, Ник, я вся как на ладони, не боюсь показать тебе даже худшие стороны своей натуры.

— Ну, не чаще, чем самые лучшие… — пробормотал Ник.

Когда они подошли к боковой двери дома, он внезапно остановился.

— Фенела, ты позволишь мне поцеловать тебя на ночь?

В первый момент Фенела хотела инстинктивно отпрянуть прочь от него, но потом заставила себя улыбнуться.

— Конечно, Ник. Почему бы и нет?

Она слегка задрала подбородок, подставляя ему щеку для поцелуя и прикрывая глаза от слепившего их лунного света. Но Ник не стал ее целовать. Он просто стоял и смотрел на лицо девушки, опустив руки по швам.

— Ты была откровенна со мной, — почти прошептал он, — а теперь позволь мне быть откровенным в ответ. Я хочу поцеловать тебя, хочу безумно, но не стану этого делать. Не стану до тех пор, пока ты сама меня не попросишь. Я спросил тебя сейчас об этом, только чтобы узнать, что ты ответишь… Но, Фенела, в делах, касающихся тебя, меня не проведешь! Слава Богу, я не дурак. Спокойной ночи.

Он повернулся и, вместо того чтобы войти в дом, зашагал по дорожке из гравия, ведущей к парадному крыльцу. Фенела стояла как вкопанная.

Через некоторое время до нее донесся звук заводящегося мотора и шум отъезжающей машины. Она слушала, пока звук не растаял вдалеке, поймала сквозь частокол деревьев последний отблеск фар на дороге — и все замерло. Сад лежал перед ней, купающийся в лунном свете, абсолютно пустой и неподвижный.

Неожиданно сквозь распахнутое окно гостиной раздался взрыв хохота. Фенела легонько вздохнула, повернулась и пошла в дом.

7

Фенела проснулась с дурным предчувствием. Некоторое время она находилась в каком-то дремотном состоянии, переходном между сном и явью, не понимая, отчего она так встревожена и подавлена? И тут вспомнила!

Конечно! Ведь сегодня день испытаний «Кобры»!

Она выскочила из постели и торопливо оделась. Было еще очень рано, солнце едва встало, клочья утреннего тумана окутывали сад. Одевшись, она сбежала вниз, к телефону.

Девушка не ожидала, что Ник уже на ногах, однако трубку взял именно он.

— Звоню, чтобы пожелать тебе удачи, — сказала она.

— Спасибо, Фенела.

Голос его звучал тускло и глухо.

— Ты волнуешься?

— Пытаюсь держать себя в руках. Дик абсолютно уверен в успехе, но, что касается меня, то я, похоже, чувствую себя не лучше, чем во время финального удара битой во время чемпионата на первенство Итонского колледжа, все поджилки трясутся.

— О, а я и не знала, что ты играл в крикет!

— Бывало и такое.

«Что же это мы болтаем о всяких пустяках!» — подумала про себя Фенела, понимая при этом, что им обоим сейчас трудно подобрать слова, подходящие для столь знаменательного момента в их жизни.

— Ладно, я буду все время думать о тебе, — сказала она. — Позвони, если сможешь, хорошо?

— Боюсь, не смогу, — отвечал Ник. — Эрл приезжает к полудню; перед полетом надо провести еще массу наземных испытаний. Но все равно, попробую позвонить, не беспокойся.

— Хорошо. Пока, Ник.

— Пока.

Казалось, он ждет еще какого-то продолжения. Фенела тоже подождала, потом торопливо и смущенно выпалила в трубку:

— Господь да благословит тебя и «Кобру».

И бросила трубку прежде, чем он успел ответить.

Фенела медленно поднялась наверх, чтобы успеть убрать постель и привести в порядок комнату, прежде чем настанет пора готовить завтрак для всей семьи.

«У Ника сегодня такой важный день, — думала она, — он должен быть успешным, должен!»

Девушка догадывалась, что ее муж страдает от комплекса неполноценности: всю жизнь мать подавляла его, и вот, после нескольких лет свободы в частях Военно-воздушных сил, он вновь вынужден вернуться к домашней жизни, увечный, жалкий, чтобы окончательно сникнуть перед неукротимой жизненной энергией леди Коулби и занять прежнее зависимое положение. Поэтому Фенела прекрасно отдавала себе отчет, что только успех «Кобры» принесет Нику то, чего ему всегда так не хватало: чувство собственной значимости и личного достоинства.

Где-то в глубине души Фенела также понимала, что в усугублении этого комплекса неполноценности Ника есть и ее вина. Ведь он пока терпит неудачу в попытках завоевать любовь собственной жены, осуществить свои супружеские права и почувствовать себя настоящим мужчиной и главой семьи.

«Он знал, на что шел, когда женился», — упрямо твердила себе Фенела, однако чувствовала, что это плохое оправдание. Ник был слишком деликатен и нежен с ней, чтобы добиваться своего грубой силой и ценой ее унижения. Он вел себя как настоящий джентльмен, а в награду не получил ровным счетом ничего, кроме горечи от сознания собственной слабости и бессилия перед сердцем Фенелы.

Девушка постаралась отогнать мрачные думы. Что толку винить себя понапрасну… Но мысль, что она плохо, очень плохо обращается с Ником, преследовала девушку на протяжении всего утра.

Она мысленно пыталась представить себе, каковы были бы ее ощущения, если бы Ник сейчас сам лично испытывал истребитель или отправлялся в бой с настоящим врагом, как он это делал в прошлом. Она гадала, было ли бы ей стыдно тогда провести с ним ночь накануне испытаний или боя?

Зная Ника, она была уверена, что он в эту ночь не смыкал глаз.

Фенела представляла, как он медленно вышагивает по комнате, слушая мерное тиканье прадедовских часов в холле, час за часом; как пытается уснуть, лежа в темноте и старательно закрывая глаза; как напряжен каждый его мускул, каждый нерв его тела, как каждая клеточка его мозга лихорадочно обдумывает и представляет будущий полет «Кобры», как серебряные крылья самолета прорезают голубое небо его воображения.

«В конце концов я могла хотя бы просто посидеть и поговорить с ним», — упрекнула себя девушка, чувствуя при этом, как ее сознание лукаво гонит прочь более интимные образы.

Все утро она таким образом размышляла о Нике. Наступил полдень, пробило двенадцать, минуты, как ей казалось, лениво ползли к урочному обеденному часу.

Легче становилось, когда вся семья собиралась вместе и можно было отвлечься от мыслей о, возможно, происходящем именно в эту минуту испытании, можно было, поучаствовав в общей болтовне, забыться хоть на мгновение. После обеда тетя Джулия и Фенела сидели и мирно беседовали, но девушке все никак не удавалось сосредоточиться на предмете разговора. Николас и его «Кобра» не выходили у нее из головы.

Фенела взглянула на каминные часы: время перевалило за три. Почему он до сих пор не позвонил? Неужели ему не о чем сообщить ей? А вдруг — ну, чисто теоретически — случился провал и некому ободрить и поддержать Ника в один из самых мрачных моментов его жизни?!

И, повинуясь внезапному порыву, она сказала:

— Поеду в Уетерби-Корт. Ник, может быть, заедет позвонить мне оттуда — лучше встречу его прямо там.

Даже если ее неожиданное решение и показалось тете Джулии странным, у нее хватило мудрости и такта не показать этого; наоборот, она помогла Фенеле переодеться и пообещала объяснить домашним причину ее внезапного исчезновения.

— Если ты не успеешь вернуться вовремя, то я сама позабочусь об обеде и чае, — заверила девушку тетя Джулия, — не волнуйся.

— Вообще-то я собираюсь вернуться, — отвечала Фенела, но в голосе ее не было уверенности.

Впервые в жизни интересы семьи перестали волновать девушку. «Сами справятся», — решила она.

Фенела поцеловала на прощанье тетушку и подхватила сумочку; она торопливо сбежала вниз по ступенькам крыльца, вскочила на велосипед, прислоненный к стене рядом с задней дверью, и понеслась по дороге.

Через двадцать минут она уже подъезжала к Уетерби-Корт. Честно говоря, девушка надеялась встретить в холле поджидающего ее Николаса, потому что тетя Джулия передала бы ему, если бы он за это время звонил, что Фенела едет в Уетерби-Корт. Но Николаса не было, только леди Коулби вышла из гостиной, наряженная в форму Красного Креста, положенную ей как председателю Совета графства.

— Какая неожиданность, Фенела! — воскликнула она. — Я совсем не ждала тебя сегодня сразу после обеда!

— Да и я не собиралась приезжать… — отвечала Фенела, — но захотела увидеться с Николасом. Он еще не возвращался?

— Нет, он на аэродроме, во всяком случае, туда он отправился с утра. Подождешь его? Прикажи, пусть Даусон принесет тебе чаю, а мне надо спешить, я и так опаздываю на собрание в Манчестер.

— О, не буду вас тогда задерживать, — сказала Фенела.

Она смотрела, как уезжает свекровь, важная и немного смешная в своей униформе, женщина, которая до последнего вздоха не откажется и от малой толики той власти, которую она имеет над ближними.

Оставшись одна, Фенела не стала звать Даусона, а принялась бродить по комнатам первого этажа. Особняк стоял тихий и пустой. Она ждала возвращения детей, отправившихся на прогулку в сопровождении Нэни, и наступил момент, когда Фенела почувствовала, что больше она не вынесет… Необходимо немедленно выяснить, что же случилось! Необходимо узнать хоть что-нибудь и снять эту невыносимую тяжесть, разрывающую душу на части!

Девушку переполняли дурные предчувствия, и хотя она уверяла себя, что все в порядке, сердце твердило свое.

Фенела побрела вдоль по дороге, ведущей к аэродрому, ежесекундно ожидая встретить приближающийся навстречу автомобиль Николаса, но даль оставалась пуста. Она свернула с дороги на проселок и через пять минут достигла аэродрома. Рядом с воротами размещалась небольшая автостоянка; среди полдюжины припаркованных автомобилей, Фенела узнала зеленую двухместную машину Николаса.

Она пошла к знакомой машине, так и не решив, как же ей следует поступить, и тут у нее замерло сердце — со стороны проселка донеслась сирена «скорой помощи».

Фенела стояла, как вкопанная, слушая, как приближается вой сирены, и глядя, как во сне, на въезжающий в ворота аэродрома роковой автомобиль. Итак, предчувствие не обмануло ее! Случилось нечто, подсказанное ей шестым чувством и с утра страшившее ее.

Девушка ждала. Сколько ей пришлось прождать, впоследствии вспомнить она так и не смогла. Обессилев, она уселась на подножку машины.

Должно быть, прошло не менее двух часов, прежде чем в воротах аэродрома показался Ник. За это время много людей прошли через ворота, машины въезжали и выезжали, но Фенеле не было до них никакого дела.

Она ждала одного человека — и только его одного.

И наконец она его увидела. Достаточно было взглянуть на его лицо, чтобы прочесть на нем подтверждение того, что уже знало ее сердце. Ник ковылял к машине, нащупывая в кармане ключ.

Фенела медленно привстала с подножки, едва сознавая, что делает — так она измучилась и устала; ей казалось, что она прождала Ника целую вечность, вечность, за время которой слишком много перемен произошло у нее в душе: весь внутренний мир девушки совершенно преобразился.

Она ничего не сказала мужу. Ник посмотрел на жену, но тоже ничего не сказал, и Фенела поняла, что при виде ее он не испытывает ни удивления, ни радости, потому что все чувства в нем убиты безысходным отчаянием провала.

Ник отворил дверцу автомобиля и наклонился вперед, чтобы отпереть дверь с противоположной стороны для Фенелы. Девушка села, и они в полнейшем молчании тронулись.

Безмолвно они проделали весь путь до поворота на тенистую аллею, ведущую к Уетерби-Корт. Усадьба раскинулась перед их взором, такая уютная в лучах заходящего солнца, а перед домом серебрился ровным зеркалом пруд.

Николас заехал на траву и заглушил мотор.

— Хочешь узнать, что случилось? — спросил он глухо, и такая боль звучала в его голосе, что Фенелу словно поразили в самое сердце.

На какое-то мгновение ей стало страшно — страшно заговорить, страшно ответить ему что-нибудь, и вдруг она ясно поняла, как надо действовать, как можно помочь ему, облегчить эту новую рану.

— Нет, не говори ничего, не надо, — сказала она. — Я знаю, знаю, что случилось. Ах, Николас, как же мне жаль!

Говоря так, она протянула руки и притянула к себе на грудь его голову.

Она не сознавала, что говорит, лишь бы привлечь его к себе, отдать ему часть себя, часть своей души…

Секунду Николас сопротивлялся, но потом вдруг панцирь его гордости словно распался, он повернулся к жене, голова его склонялась все ниже и ниже, пока Ник не уткнулся лицом в шею Фенелы и не прошептал тихо и невнятно, срывающимся голосом:

— Провал, Фенела, полный провал!

— Я знаю, знаю, — донеслись до Фенелы, как чужие, ее же собственные слова, — но это не так уж важно. Ты снова начнешь работать, исправишь ошибки, ведь не все так плохо — просто какой-то один маленький просчет, нельзя же все предусмотреть.

Она почувствовала, как его руки постепенно все крепче и крепче сжимают ее.

— Да, Дик сказал то же самое, — пробормотал он, — но, Фенела, я же так верил в «Кобру»! Она значила для меня слишком многое… Это был мой самолет — мой и твой.

Она почувствовала, как он перевел дух, выговорив эти слова.

— Наверное, я слишком мало принимала в нем участие, — прошептала Фенела.

Слова замерли у нее на губах, потому что она почувствовала, как что-то горячее и мокрое струится у нее по шее, и поняла, Ник плачет.

Ник плачет! Материнский инстинкт, всю жизнь заставлявший ее заботиться об окружающих, вспыхнул в ней с новой силой, отныне и навсегда сосредоточившись на муже.

Фенела крепче обняла его и прижалась щекой к его щеке.

— Ну, не надо, милый, не плачь, — уговаривала она его голосом, каким обычно обращалась к малышам. — Мы начнем снова, милый, вместе, ты и я. Просто ты и я. Ник, ты позволишь мне?

Он отодвинулся, выпрямился и посмотрел на нее, не стыдясь текущих по щекам слез.

Фенела взглянула на лицо мужа, и ее пронзила радостная дрожь — такое было выражение у него в глазах, такая неожиданная радость и возродившаяся надежда сияли в них!

«Так вот что такое настоящая любовь!» — невольно пронеслось в голове у Фенелы, и сердце ее запело от счастья.

Значит, она может вызвать в глазах Ника этот взгляд, это удивительное выражение! Это она в силах избавить его от уныния и отчаяния, превратить его горе в радость! Фенела увидела, как дрогнули губы мужа.

— Повтори, — прошептал он. — Повтори, что ты сказала.

Шепот его был чуть слышен, но ответ Фенелы прозвучал четко и ясно:

— Мы начнем вместе, милый, ты и я.


В просторной спальне Уетерби-Корт было тихо. Так тихо, что Фенела могла слышать, как бьется ее сердце.

Она ждала, затаив дыхание. Ждала, когда откроется дверь.

Ей казалось, что она шла к этому мгновению всю свою жизнь, медленно, но верно.

Николас как-то сравнил ее с рекой, широкой и глубокой. Нет, раньше она не была такой, но теперь… теперь она желала быть мужественной и сильной, чтобы хватило сил помочь Николасу.

Фенеле казалось, что все чувства, которые она ощущала когда-либо к My и малышам, к Саймону и Реймонду, — желание защитить, поддержать, вдохновить, успокоить, — все они сконцентрировались теперь в том чувстве, которое она испытывала к Николасу!

Она хотела дать ему многое, очень многое, намного больше, чем отдавала до сих пор, гораздо больше, чем она прежде вообще способна была давать людям.

И тут девушка со страхом подумала, а вдруг уже слишком поздно? Вдруг она уже ранила его душу слишком сильно, слишком глубоко, и он больше не верит ей? Но нет, это пустые страхи! Стоит только вспомнить сияние счастливой надежды в его глазах, блистающее сквозь слезы, и тихий восторг, звучавший в его голосе.

Ник любит ее по-прежнему, он не может не любить ее!

А страх все не уходит. Понимает ли Ник, что она ждет его?

Раздался звук открывающейся двери, и она увидела Николаса, идущего к ней.

Трудно было разобрать выражение его лица, потому что она оставила гореть лишь одну свечу.

Николас добрался наконец до ее кровати и присел на краешек.

— Фенела, — тихо позвал он.

Девушка знала, чего он опасается, что она по-прежнему чуждается его, что его ждет новая сердечная рана.

Фенела простерла к нему навстречу руки и почувствовала, как его пальцы почти до боли сжали ее ладонь.

— Мне нужно… кое-что… сказать тебе, — едва слышно пролепетала она.

— Да?.. — отозвался Николас.

Фенела перевела дух.

— Но ты… слишком… далеко. А это… секрет…

Она почувствовала, как он весь замер. Затем медленно-медленно, словно ожидая обычного отпора, Ник лег рядом с ней и обнял ее.

И совсем неожиданно для себя Фенела вдруг прильнула к нему всем телом, шепча:

— Ох, Николас… Ник… — срывалось с ее губ, — какая же я была дурочка… вела себя ужасно… но я просто не понимала… до сих пор… как ты дорог мне… как ты нужен мне…

Шепот ее перешел во всхлипывание.

— Люби меня, пожалуйста… пожалуйста, люби меня… помоги мне… я хочу… быть твоей… жить с тобой… работать с тобой…

Слезы заструились по ее щекам.

— Моя милая, нежная, любимая маленькая жена, — прошептал Николас голосом, никогда не слышанным ею доселе. — Я люблю тебя… безумно люблю.

Он покрыл поцелуями ее глаза, каждую слезинку на ее щеках, нежную шею… и наконец умолк и остановился. Фенела догадалась почему.

Она подняла на него глаза.

— Я люблю тебя, Николас… люблю.

И тут его губы коснулись ее губ, и она испытала восторг и наслаждение, еще не изведанные ею.

«Вот теперь это любовь… настоящая, глубокая любовь», — пронеслось у нее в голове.

И следом какая-то таинственная искра вспыхнула в ней в ответ на пламя, полыхавшее в сердце Николаса.

Это было так прекрасно, так совершенно, так невыразимо божественно, что она могла только все теснее и теснее прижиматься к нему…

Они сливались в одно, навеки нераздельное существо.

И это была — любовь!

Примечания

1

Подиум — вращающаяся площадка, приподнятая над уровнем пола, на которую ставится натурщица и т. п. (Прим. пер.)


home | my bookshelf | | Глубинное течение |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 2.5 из 5



Оцените эту книгу